Империя Грифона - 3

Глава 1

Вечер опускался на «Лазурный утёс» медленно, как выдыхающийся зверь. Серое небо, затянутое тучами, темнело, наливаясь свинцом. Солнце давно село, и только багровые отблески на краю горизонта напоминали о том, что день всё-таки был. Ветра не было — только пар от горячих источников поднимался к небу, смешиваясь с вечерней прохладой и оседая инеем на камнях.

Огонёк сидел на краю бассейна, свесив ноги в обжигающую воду. Он не чувствовал жара. Тело, израненное, иссечённое, покрытое синяками и ожогами, казалось чужим. Каждая мышца ныла после сегодняшней битвы — после того, как его били, швыряли, топили — что, впрочем, было для воина вполне привычно. Рядом на камне валялась помятая кираса — ещё час назад защищавшая его, а сейчас просто груда металла, которую нужно будет чинить, править, или, скорее всего, выбросить.

Но он смотрел не на кирасу. В руках он держал фламберг. Трофейный меч, доставшийся в тяжёлом бою — бывшего владельца пришлось забить лопатой, освящённый ритуалом, верой, кровью. Клинок, что нёс чёрное пламя Владыки Цепей, одного из ликов Двуликого бога, и не раз спасал жизнь ему и его спутникам. Клинок, который сегодня, в этой битве, стал решающим — именно его чёрное пламя прервало демоническое нечестивое исцеление и проделало дыру в его рёбрах, ставшую брешью в его защите.

Сейчас меч медленно осыпался чёрными хлопьями.

Огонёк смотрел на это с каменным лицом. Ржавчина, если это можно было так назвать, ползла по клинку от рукояти к острию, оставляя после себя только труху, что вечерний ветерок тут же сдувал в пар. Фламберг умирал. Владыка забрал плату.

«Слово Владыки: Пламя» — цена оказалась высокой, как и всегда. Но разве бывает иначе? За всё в этом мире нужно платить. За силу, за верность, за право идти своим путём.

Воин подумал, что точно так же, как оружие в его руках служит для исполнения его воли, а затем рассыпается в прах, так и его душа распадётся пеплом после того, как он выполнит свою миссию и предстанет пред судом Слепого Судьи, второй ипостаси Двуликого. И поделом.

Воин вздохнул, перевёл взгляд на заснеженный склон, где ещё несколько часов назад они сражались с демоном, где драконий скелет рухнул, разбросав кости, где Мираж вырвала сердце, а он сам чуть не утоп в ледяной воде, придавленный собственной тяжестью. Теперь там только пар, иней и чёрная лужа, что медленно впитывалась в лёд. В голове ворочались тяжёлые мысли, как жернова на мельнице.

Правильно ли он поступил?

Если бы он вмешался раньше. Если бы раскрыл себя, сбросил маску никчёмного наёмника и остановил Эрхарда ещё тогда, когда гонец прибежал с известием о бунте. Если бы — сколько же можно начинать с этого слова.

Он мог бы предотвратить расстрел шахтёров. Спасти тех людей, что замертво падали в снег с дырами от арбалетных болтов. Спасти гостей приюта, превратившихся в тварей. Спасти ту старуху, чья гибель так терзала Мираж. Спасти распорядителя, который всего лишь делал свою работу и искренне заботился о приюте.

Но это бы означало провал его миссии.

Огонёк — нет, сейчас, наедине с собой, он снова становился Ке-Ахи Тарешем, агентом Инквизиции, человеком, чья задача была важнее жизней десятков. Сотен. Возможно, сотен тысяч. Наблюдать. Направлять. Защищать цель любой ценой. Даже ценой чужих жизней. Даже ценой собственной души.

Он провёл пальцем по осыпающемуся клинку. Чёрные хлопья падали в горячую воду, шипели, исчезали.

Что сделано, то сделано.

Но впереди его ждало то, от чего даже у него, прошедшего огонь и воду, начинало сосать под ложечкой. Отчёты. Бумаги. Бюрократия. В трёх экземплярах. С копиями в архив.

Огонёк поморщился, представив, как будет сидеть в душном кабинете мастера долины Петуха и объяснять, почему демон вырвался, почему погибли люди, почему миссия вышла из-под контроля, хотя, по сути, завершилась успехом. Амберто жив, его дар становится сильнее, воля Самого исполняется. Но сколько смертей, сколько разрушений, сколько вопросов, на которые нет простых ответов.

— Всё же зря я не утонул в том источнике, — пробормотал он вслух и даже улыбнулся собственной мрачной шутке.

Он посидел ещё немного, глядя, как последний кусок клинка рассыпается в прах. В руке осталась только голая рукоять, обмотанная кожей, с остатками сургучовых печатей. Огонёк взвесил её на ладони, потом с размаху швырнул в воду. Рукоять булькнула и исчезла в темноте.

Пора было вставать.

Он поднялся, заскрипев суставами. Тело ныло, но это была привычная боль. Он набросил на плечи полотенце, которое захватил из комнаты, насухо вытерся, стараясь не касаться особо чувствительных мест. Потом натянул штаны и рубаху — кирасу он пока решил оставить лежать на камне. Завтра разберётся, что с ней делать.

Босиком, шлёпая по мокрому камню, он направился в приют. Надо было найти замену мечу. Фламберг — потеря серьёзная, но не смертельная. Главное, чтобы в руке было что-то увесистое и острое. Ну или хотя бы просто увесистое. Тяжесть — это хорошо, это надёжно. А завтра... завтра будет новый день.

В коридорах было пусто и тихо. Только где-то вдалеке слышались голоса выживших — они собирались в общем зале, переговаривались шёпотом, боялись. Служанки убирали разрушения, мужчины заколачивали разбитые окна. Жизнь потихоньку возвращалась в нормальное русло.

Огонёк обошёл почти все подсобки и кладовки, пока не наткнулся на сарай с инструментами во дворе. Там, в углу, среди ржавых лопат и грабель, стоял колун. Тяжёлый, основательный, явно предназначенный для колки дров, но для первого времени — сойдёт. Огонёк взвесил его в руке, покрутил, привыкая к центру тяжести. Не меч, конечно, но руку оттягивает приятно. А главное — топор всегда был надёжным другом для тех, кто умеет с ним обращаться.

— Сойдёт, — повторил он вслух, закидывая колун на плечо.

В коридоре послышались шаги. Кто-то шёл по делам, не подозревая, что мимо проходит воин с топором для колки дров наперевес. Огонёк усмехнулся, но быстро спрятал колун за спину. Не хватало ещё пугать выживших. И без того сегодня натерпелись.

***

Хельм сидел на краю кровати в своей комнате и смотрел на то, что ещё недавно было его походной сумкой. Вернее, на то, что от неё осталось.

Когда балка рухнула, придавив его к земле, он думал только о том, как выбраться, как не дать демону высосать последние силы. На сумку он даже не взглянул. А зря.

Теперь, при свете одинокой свечи, перед ним лежало месиво из стеклянных осколков, размокших трав и разноцветных жидкостей, которые, смешавшись, превратились в бурую, дурно пахнущую жижу. Флаконы, что он собирал годами, бережно наполнял настоями и экстрактами, — всё погибло. Кровохлёбка, тысячелистник, звездчатка, корень мандрагоры, настойка жизнецвета... Даже большая часть сухих трав, которые он нёс в отдельном мешочке, пропиталась какой-то едкой дрянью и теперь годилась разве что на растопку.

Хельм вздохнул, аккуратно, стараясь не порезаться, собрал самые крупные осколки в кучу и сгрёб их в пустое ведро, стоявшее в углу. Остальное придётся просто выбросить. Жаль. Очень жаль.

Мысли его обратились к Надире. Старуха-знахарка, что помогала Мираж, у которой он вчера проверял сердце. Она должна была поправиться, лекарства он оставил достаточно. Но в этом хаосе, когда демон рыскал по коридорам, когда люди превращались в тварей... Хельм не знал, что с ней.

Он поднялся и вышел в коридор. В приюте было тихо, только где-то далеко слышались приглушённые голоса и редкие шаги — выжившие постепенно приходили в себя, начинали убирать разрушения, но делали это шёпотом, будто боясь разбудить новую беду.

Комната Надиры находилась в конце того же коридора, где они с Амберто останавливались. Дверь была приоткрыта. Хельм толкнул её и замер.

Старуха лежала на кровати. Спокойно, ровно, будто просто спала. Руки сложены на груди, лицо безмятежное, даже какая-то тень улыбки застыла в уголках губ. Ни следов борьбы, ни крови, ни укусов. Просто... ушла.

Хельм подошёл ближе, приложил пальцы к её шее — пульса не было. Тело уже начало холодеть, но окоченения ещё не наступило. Смерть пришла несколько часов назад, скорее всего, ещё до того, как демон начал свою охоту. Сердце не выдержало.

Друид постоял над ней, глядя на это спокойное, умиротворённое лицо. Он не знал, что чувствовать. Сожалеть ли, что она не дожила до утра? Или порадоваться, что ей не пришлось видеть того кошмара, что творился в коридорах, что она не превратилась в одну из тех тварей, которых они убивали сегодня ночью? Наверное, второе. Смерть во сне — это милость, которую не каждому дано получить.

— Покойся с миром, Надира, — тихо сказал он и перекрестил её по обычаю друидов — коснулся лба, губ и груди, шепча слова, что провожают душу к звёздам.

Потом оглядел комнату. На полках, на столе — банки, склянки, пучки сушёных трав. Её запасы. Всё это теперь никому не нужно. Хельм решил, что не даст добру пропадать. Он аккуратно, стараясь не шуметь, собрал всё, что могло пригодиться: несколько пустых стеклянных флаконов, запечатанные банки с травами, кусок чистой ткани, которую можно будет использовать для бинтов. Всё это он сложил в старую холщовую сумку, нашедшуюся здесь же.

Потом, уже выходя, остановился. В приюте теперь много вещей, оставшихся без хозяев. Кто-то погиб, кто-то в панике бежал, побросав всё. Если группа собирается уходить, им понадобятся припасы. Еда, соль, крупы — то, что можно взять с собой в дорогу. И стеклянная тара, чтобы Хельм мог заново создать свои зелья.

Он спустился в подвал — туда же, где недавно Мираж встречалась со старухами. Теперь здесь было пусто и тихо, только пахло сыростью и пылью. Хельм зажёг магический огонёк на кончике пальца и начал осматривать запасы.

Склады оказались богатыми. Дом Змеи, хоть и скупился на зарплаты шахтёрам, приют снабжал исправно — видимо, для поддержания репутации. Мешки с крупой, связки сушёного мяса, соль в больших деревянных кадках, масло в запечатанных горшках. Хельм нашёл несколько пустых стеклянных бутылей — то, что нужно. И большой рюкзак, чтобы всё это унести.

Он уже собрал приличную кучу провизии, когда взгляд его упал на старый деревянный короб, стоявший в углу, почти заваленный каким-то тряпьём. Что-то знакомое мелькнуло в свете огонька.

Хельм подошёл, откинул верхнюю тряпку и замер.

Камзол Амберто. Тот самый, в котором чародей приехал в приют. Помятый, пропахший дымом и кровью, с обгоревшим рукавом — Мираж тогда сказала, что он ни на что не годен, разве что на тряпки, и унесла куда-то, пообещав выбросить.

Но камзол лежал здесь. Чистый. Выглаженный. Свежий, будто только что с иголочки. Ни дыма, ни гари, ни крови. Даже обгоревший рукав — Хельм специально проверил — был аккуратно заштопан, и шва почти не видно.

— Хороши же у них «тряпки», — пробормотал друид, вспоминая слова Мираж.

Он покачал головой. Кошка, видимо, преувеличила, а старухи, что помогали ей с одеждой, успели привести вещь в порядок. Или, может, просто пожалели выбрасывать добро. Хельм решил, что камзол надо забрать. Амберто он пригодится, своя одежда у чародея тоже не в лучшем состоянии.

Он аккуратно сложил камзол и положил сверху на свои припасы.

И не заметил, как по ткани пробежал лёгкий, едва уловимый всполох магии. Одна из ниток, что топорщилась на вороте, вдруг сама собой встала на место, аккуратно вплелась в общую ткань и замерла.

Хельм уже поднимался по лестнице, нагруженный провизией и не глядя на свёрток.

А камзол тихо лежал на самом верху, чистый, выглаженный и уже совсем целый.

***

Мираж сидела в тени огромной вазы с засохшим цветком — там же, где час назад пряталась от всех. Только теперь здесь было темно, свечи в коридоре почти догорели, и тени сгустились, заполняя углы. Она обхватила колени руками, уткнулась в них лицом и пыталась дышать ровно.

Не получалось.

В груди скреблись родственницы — так её мать говорила о чувстве вины. «Когда совесть проснётся, милая, в груди будто кошки скребутся. Только у нас, дочка, это не кошки, а все тётки и кузины разом». Сейчас там собрался, кажется, весь женский род фелисийцев.

Ощущение чужой воли никуда не делось. Оно не диктовало, не приказывало, не толкало под руку. Оно просто... ждало. Сидело где-то на задворках сознания и терпеливо ждало, когда она сама ошибётся, сама споткнётся, чтобы мягко, почти незаметно подтолкнуть в нужную сторону.

Мираж прекрасно понимала, что происходит. Она не избавилась от одного ошейника — она нацепила на себя второй. Только первый был железным, холодным, давящим на шею. А этот... этот тёплый, пульсирующий где-то внутри, и от этого ещё страшнее.

Признаться?

Мысль мелькнула и погасла, едва успев оформиться. Страшно. Очень страшно.

Она ведь не просто солгала. Снова. Она предала. Хуже того — она предала тех, кто принял её, несмотря на всё враньё, несмотря на шпионское прошлое, несмотря на яд и когти. Хельм лечил её. Огонёк прикрывал спину. Амберто... Амберто пытался извиниться, а она его отшила, наговорила гадостей, выплеснула всю свою боль и злость, и только сейчас поняла, что злилась-то не на него.

А вдруг они выгонят?

Логичный исход. Предательница, сожравшая сердце демона, — кому такое нужно? А вдруг решат, что это слишком опасно? Что древний демон, даже мёртвый, даже в виде сердца, съеденного полоумной кошкой, — это угроза, которую нельзя оставлять без присмотра?

Отдадут инквизиции.

Перед глазами встал костёр. Чёрные рясы, безликие маски, дым, удушливый запах собственной горящей шерсти. Нет, даже думать об этом не хотелось.

Нет, они поступят проще. Милосерднее.

У них есть Огонёк. И Огонёк будет даже рад. Он всегда не прочь отрубить лишнюю голову, особенно если эта голова может стать проблемой. Чем он её отрубит? Его меч наверняка рассыпался. Мираж видела, как он смотрел на осыпающийся клинок. Тот самый меч, что нёс чёрное пламя Владыки. Без него Огонёк уже не так страшен, но...

Перед глазами встала ужасная, тошнотворная картина.

Огонёк с лопатой. Той самой, которой он забивал наёмника на перевале. Наверняка нашёл уже себе что-то тяжёлый, увесистое — лопату, кочергу или колун для дров. И он будет забивать её. Методично и спокойно. А остальные... они не будут смотреть. Отвернутся для приличия. Может, даже уйдут. А потом этой же лопатой выкопают ей могилу.

Не впервой.

Мираж зажмурилась, прогоняя видение. Нет. Ни за что. Она не признается. Будет молчать. Будет делать вид, что всё в порядке, что ничего не случилось, что сердце и правда рассыпалось. А если оно начнёт проявлять себя... она справится. Она сильная. Она фелисийка, у неё девять жизней, и семь из них она уже потратила, но две ещё остались.

Злость поднялась изнутри — чёрная, липкая, горячая. Ей нужно было выпустить её, выплеснуть на кого-то, иначе она сожжёт её саму.

Кто-то сегодня за всё заплатит.

Дом Змеи. Эрхард. Да, точно. Это он во всём виноват. Это он нанял профессора, это он полез в проклятую шахту, это он притащил сюда демона. Если бы не его жадность, ничего бы не случилось. Зухра была бы жива. Распорядитель встречал бы гостей с искренней улыбкой.

Но Эрхард... Эрхард мёртв. Его тело нашли в шахте, изуродованное, иссохшее. Кому теперь мстить? Его вещам? Его бумагам?

А почему бы и нет?

Мираж встала, отряхнула колени. Решение пришло само собой, тёплой волной, почти приятной после ледяного ужаса. Она пойдёт в кабинет Эрхарда. Посмотрит, что там осталось. Может, найдёт что-то важное. Может, просто порвёт его бумаги, сломает его стол, разобьёт его чернильницу. Главное — сделать хоть что-то. Выпустить пар. Доказать себе, что она ещё что-то контролирует.

Коридоры были пусты. Выжившие заперлись в комнатах, служанки разбрелись кто куда, мужчины заколачивали окна в другом крыле. Никто не обратил внимания на тень, скользнувшую к двери кабинета управляющего.

Замок щёлкнул под отмычкой почти мгновенно — для Мираж это была работа, от которой пальцы не отвыкли, даже после всего, что случилось. Дверь приоткрылась, и она скользнула внутрь.

Кабинет оказался небольшим, но добротно обставленным. Тяжёлый дубовый стол, кресло с высокой спинкой, стеллажи с папками и свитками. На стене — карта окрестностей, с пометками, сделанными рукой Эрхарда. Мираж подошла к столу, выдвинула ящики.

Бумаги. Много бумаг. Отчёты, распоряжения, письма. Глаза выхватили несколько знакомых гербов — переписка с Домом Змеи. Казначейские документы. Списки расходов. Список имён — тех самых шахтёров, что пытались бежать.

Злость вскипела с новой силой.

Мираж схватила первую пачку и швырнула в камин. Бумаги вспыхнули весело, жадно, будто только и ждали этого. Она подкидывала снова и снова, глядя, как корчатся листы, как чернеют буквы, как исчезают имена. Пусть горят. Пусть всё горит.

Когда камин прогорел, а от стопки бумаг остался только пепел, Мираж почувствовала небольшое облегчение. Но мало. Этого было мало.

Взгляд упал на сейф в углу, прикрытый ковром. Тяжёлый, чугунный, с хитрым замком. Сердце кошки забилось чаще — не от страха, от азарта. В сейфах всегда что-то ценное. Деньги, драгоценности, секретные документы. То, что можно забрать. То, что будет её трофеем. Компенсацией за все страхи, за всю боль, за ложь и предательство.

Она подошла, присела на корточки, приложила ухо к холодному металлу. Пальцы сами нащупали отмычки, привычно заскользили по механизму.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Третий штифт поддался легко, четвёртый чуть заскрипел, пятый... и вдруг что-то щёлкнуло не так. Не механизм замка — что-то другое. Тонкое, почти незаметное, но Мираж, прожившая всю жизнь на грани, уловила это за долю секунды.

Поздно.

Тонкая игла выскользнула из незаметной щели и вонзилась в палец. Всего лишь укол. Меньше, чем комар кусает. Но палец тут же онемел, и онемение поползло вверх, к запястью, к локтю. Мираж дёрнулась, попыталась встать, но ноги подкосились — антидот в крови не справлялся. Она рухнула на колени, потом на бок, ударившись головой об угол сейфа. Перед глазами поплыло.

Желудок скрутило спазмом. Её вырвало прямо на ковёр — желчью, слизью и чем-то чёрным, густым, что никак не хотело выходить. Тело сотрясали судороги, в ушах зазвенело, и сквозь этот звон пробился голос.

Тихий. Вкрадчивый. До боли знакомый.

«Какая славная кошечка... А ведь могла бы просто попросить».

Мираж захрипела, пытаясь отползти, но тело не слушалось.

«Не дёргайся, яд быстрый. Но я могу помочь. Мы можем помочь друг другу».

— Нет... — прошептала она, чувствуя, как язык немеет.

«Обещаю не захватывать ни твоё тело, ни душу. Всего лишь... наблюдать. Иногда подсказывать. Иногда подталкивать. Ты даже не заметишь. А я — подожду. Я ждал сотни лет, кошечка. Подожду ещё немного. Ты просто скажи „да"».

Сознание угасало. Мираж видела, как темнеет в глазах, как комната расплывается в чёрное пятно. Она представила, как Огонёк закапывает её труп той самой лопатой. Как Хельм отворачивается. Как Амберто даже не приходит попрощаться.

— Да... — выдохнула она. — Да, чтоб тебя...

Судороги прекратились. Тошнота отступила. Яд ушёл так же быстро, как и пришёл, оставив после себя только слабость и противный металлический привкус во рту.

Мираж лежала на полу, глядя в потолок, и пыталась отдышаться. Голос молчал, но она чувствовала его присутствие — где-то на грани сознания, тёплое, довольное, ждущее.

«Умница», — шепнуло внутри, и от этого шёпота по спине пробежал холодок.

Дрожащими руками, всё ещё плохо слушаясь, она подползла к сейфу. Теперь замок щёлкнул сразу — отмычки послушно провернулись, и тяжёлая дверца открылась.

Внутри, на полках, аккуратными стопками лежало золото. Монеты, слитки, какие-то украшения. Целое состояние.

Мираж тупо смотрела на это богатство, пытаясь понять, что чувствует. С одной стороны, если бы не злость, если бы не обида, если бы не эта дурацкая жажда мести, что распалил демон, теперь сидящий в её душе, она бы не полезла в сейф, не вскрывала бы его в таком состоянии, не попалась бы на ловушку. Она была бы осторожнее, хладнокровнее. Может, даже вообще не пошла бы сюда сегодня.

С другой стороны... если бы не он, она бы сейчас умирала на этом полу. Истекала бы ядом, глядя, как темнеет потолок.

Он спас мне жизнь.

И это было самое страшное.

Мираж сгребла золото в мешок, который нашла тут же, в сейфе — видимо, Эрхард держал его для особых случаев. Мешок оказался тяжёлым, приятно оттягивал руку. Она поднялась, пошатываясь, вытерла рот тыльной стороной ладони и, не оглядываясь, вышла из кабинета.

В коридоре было тихо. Никто не видел, как из двери управляющего выскользнула кошка с набитым золотом мешком.

Она шла и пыталась понять, что теперь чувствует. Золото грело душу. Голос молчал. Злость ушла, оставив после себя только усталость и странное, почти болезненное удовлетворение. Она жива. Она богата. Она... предательница. И с этим предстояло жить дальше.

Ладно, — подумала она, входя в свою комнату и задвигая мешок под кровать. — Разберёмся.

Голос внутри довольно промурлыкал что-то неразборчивое и затих.

***

Амберто лежал кровати в своей комнате и смотрел в одну точку на стене. Свеча давно догорела, но он не замечал темноты. Перед глазами всё ещё стояла Мираж — её жёлтые глаза с багровыми искрами, её злые, жестокие слова, её уход в темноту коридора.

И чем дольше он сидел, тем больше понимал: она права. Почти во всём.

Стыд поднимался изнутри тяжёлой, липкой волной. Он, Амберто де Соммерсет, наследник Серебряного дома, носился со своими детскими обидами как с писаной торбой. Отец мало внимания уделял? Мать не понимала? Наставники в Академии смотрели косо? Дар не слушался?

Да многие бы душу отдали, чтобы оказаться на его месте.

Огонёк. Ке-Ахи Тареш. Человек, чьи родители, как теперь понял Амберто, были не просто убийцами — они были безумными культистами, приносившими жертвы Владыке Цепей. И этот человек выковал себя сам. Закалил характер в армии Империи, дослужился бы до медного кольца, а то и до серебряного, случись пограничная война. Он бы смог. Но прошлое настигло его, сломало привычную жизнь, заставило начать заново — и он не сломался. Выжил. Стал тем, кто есть.

Хельм. Брат, которого он считал погибшим. Хельм не жаловался на судьбу. Он принял решение и следовал ему. Шёл за своими идеалами. А шрамы на его спине — Амберто видел их однажды мельком — говорили громче любых слов. Дорога друида была не из лёгких.

Мираж...

Амберто закрыл глаза. Воровка, шпионка, фелисийка, привыкшая никому не доверять, впервые за долгое время — может быть, впервые в жизни — кому-то поверила. Ей, наверное, стоило огромных усилий открыться, рассказать правду, признаться в своём прошлом. А он, когда кричал на неё там, на заснеженном каменном плато, даже не подумал о её чувствах. Не подумал, что её миссия, провал которой мог означать для неё смерть, — это не просто работа. Это её жизнь. Её борьба.

А он орал про доверие. Сам при этом доверившись ей ровно настолько, насколько ему было удобно.

— Идиот, — прошептал он в пустоту. — Какой же я идиот.

Он решил, что позже, когда горячка боя окончательно уляжется, когда все немного придут в себя, он поговорит с ней ещё раз. Не будет давить, не будет оправдываться. Просто скажет, что понимает. Что ему жаль. Что он был неправ.

А пока... пока нужно было хотя бы попытаться уснуть.

Он уже собрался лечь, когда в дверь тихо постучали.

— Господин? — голос был тонким, испуганным, но вежливым. Одна из выживших служанок, кажется, та самая, что помогала им с одеждой. — Господин де Соммерсет, простите за беспокойство... К вам пришли.

— Кто? — Амберто поднялся, на ходу натягивая рубаху.

— Шахтёры, господин. Несколько бригадиров. Они... они у входа стоят, мятутся, не знают, что делать.

Амберто вздохнул. Шахтёры. Конечно. Эрхард мёртв, Дом Змеи далеко, а им нужно как-то жить дальше. Кто-то должен сказать им, что делать.

Он спустился в вестибюль. У входа, переминаясь с ноги на ногу и нервно теребя шапки, стояли четверо мужчин. Те самые, что давали им респираторы, что рассказывали о летучих тварях и тяжёлой работе. Теперь они смотрели на него с надеждой и страхом.

Амберто хотел было пригласить их в обеденный зал, предложить чаю, но служанка, та самая, что его разбудила, уже обо всём позаботилась. На столе стоял горячий чайник, чашки, даже нашлась краюха хлеба.

Бригадиры переглянулись — похоже, они не ожидали такого приёма от «господина».

— Садитесь, — Амберто махнул рукой на лавки. — Рассказывайте.

Рассказ был сбивчивым, но суть ясна: Эрхард погиб, начальник шахты — тоже, половина рабочих убита или пропала без вести. Оставшиеся не знают, что делать. Работать? Кому теперь нужна руда? Расходиться по домам? Но у многих домов нет — они приехали сюда издалека, надеясь заработать.

Амберто слушал, и где-то внутри, глубоко, просыпалось что-то новое. Не страх, не злость — ответственность. То самое чувство, о котором ему столько твердил отец.

Он потёр устало лицо руками, прогоняя остатки сна, и поднялся.

— Ждите здесь. Я скоро вернусь.

Он поднялся в кабинет Эрхарда. Дверь была приоткрыта — кто-то уже побывал здесь. Амберто вошёл и осмотрелся. Документы, которые он видел в ящиках стола, исчезли. В камине — свежий пепел. Кто-то всё сжёг. Сейф в углу был распахнут, внутри пусто.

Амберто помрачнел. Эрхард, даже мёртвый, умудрился насолить. Предусмотрел любой исход, уничтожил улики, спрятал золото.

Он вернулся к бригадирам, сел, выпил чаю, чтобы собраться с мыслями, и начал делать то, чего так хотел от него отец. Быть аристократом. Принимать ответственность. Командовать.

— Служанки, — позвал он ту, что помогала. — Сколько у нас запасов еды? На сколько дней хватит, если разместить здесь всех?

Девушка растерялась, но быстро нашла какие-то записи, и вместе они прикинули расклады. Провизии было достаточно — распорядитель, да будет милостив Слепец к его грехам, заботился о запасах. Если урезать пайки, продержаться можно недели две-три.

— Значит, так, — Амберто повернулся к бригадирам. — Временное решение: разместите людей в приюте. Комнат много, свободных мест хватит. Служанки помогут с организацией. Завтра наша группа выходит в долину Петуха. Я доберусь до инквизиции и расскажу всё как было. Дом Змеи должен ответить за то, что здесь произошло.

Бригадиры закивали, на лицах появилось облегчение. Кто-то даже попытался возразить, что, мол, инквизиция им не поможет, но Амберто только рукой махнул.

— Поможет не поможет, а знать должны. Пусть потом сами решают, что с этим делать. Ваша задача — дождаться. Поддерживать порядок. Выбрать главного, который будет следить за порядком.

Бригадиры переглянулись, пошептались и ткнули пальцем в самого старшего, седого, с глубокими морщинами на лице. Тот вздохнул, но кивнул — согласен.

— Договорились. Ждите. Я не могу обещать, что вернусь лично, но помощь я пришлю..

Он попрощался с ними, пожал руки — бригадиры снова удивились, явно не привыкшие к такому обращению, — и, наконец, отпустил всех.

Когда последний вышел, Амберто постоял ещё минуту в пустом обеденном зале, глядя на остывший чай. Потом медленно, тяжело, будто ноги налились свинцом, поднялся в свою комнату.

Коснулся подушки головой и вырубился мгновенно, даже не успев подумать, что завтра предстоит долгая дорога.

Во сне ему ничего не снилось. Впервые за долгое время.

Глава 2

Мираж сидела на кровати, тупо глядя на мешок с золотом, задвинутый подальше под кровать. Нога нервно отбивала дробь по полу. В голове метались мысли, одна другой тревожнее, и ни одна не желала выстраиваться в стройную цепочку.

Итак, у неё было золото. Много золота. Эрхард, видимо, копил его годами — на чёрный день, на взятки, на побег, если дела пойдут совсем плохо. Теперь это золото лежало под её кроватью. И что с ним делать?

Первая мысль — забрать всё себе. Огонёк и Хельм даже не знают, что она ходила в кабинет. Амберто вообще в отключке после разговора с шахтёрами. Никто не хватится, никто не спросит. А до долины Петуха ещё топать и топать, деньги пригодятся. И организации, на которую она работает, тоже пригодятся. Она ведь не просто так здесь, у неё миссия, обязанности, в конце концов.

Вторая мысль — оставить половину группе. Всё-таки йети они убивали вместе. Рисковали вместе. В этом золоте есть и их доля — оплата за ту кровавую работу, за ночь в горах, за страх, когда она смотрела, как егеря расстреливают безоружных. Если бы не группа, она бы уже разлагалась где-нибудь в болоте или лежала окаменевшая в пещере.

Третья мысль — спрятать часть, а часть оставить. На всякий случай. Мало ли как повернётся.

Мираж зарычала от бессилия, зарылась лицом в подушку и пару раз стукнула кулаком по матрасу. Подушка только жалобно пискнула перьями.

— Да чтоб тебя, — прошипела она в темноту. — Чтоб тебя, Эрхард, чтоб тебя, золото, чтоб вас всех...

Золото молчало. Оно вообще было неразговорчивым.

Она встала, прошлась по комнате, потом снова села. Решение пришло само собой, как часто бывает, когда устаёшь метаться. Компромисс. Самый дурацкий, самый ненадёжный, самый кошачий компромисс.

Половину — группе. Половину — спрятать.

Мираж вздохнула, достала мешок, вытряхнула содержимое на кровать и принялась делить. Золото приятно звенело, перекатывалось под пальцами, тёплое, тяжёлое, успокаивающее. Она быстро отсчитала примерно половину в другой мешок — поменьше, который нашла тут же в комнате. Этот мешок она задвинула обратно под кровать. Большой мешок остался лежать рядом — его она отдаст группе. Завтра. Или послезавтра. Когда придумает, как объяснить, откуда он взялся.

А маленький мешок... маленький мешок надо спрятать. Подальше. Чтобы никто не нашёл. Надёжно.

Она выглянула в коридор. Тишина. Только где-то вдалеке мерцали свечи, да слышался приглушённый голос Хельма — он, кажется, разговаривал с кем-то на крыльце. Мираж скользнула тенью, бесшумно пронеслась по коридору, выскользнула в чёрный ход и оказалась на заднем дворе.

Ночь была холодной, но безветренной. Звёзды, редкие и блёклые, всё же проглядывали сквозь тучи, и этого света хватало кошачьим глазам. Мираж огляделась, прикидывая, куда бы спрятать клад. Нужно место, которое она сможет найти потом, но которое не будет бросаться в глаза. Камень. Большой, приметный камень где-нибудь на склоне, подальше от троп.

Она двинулась вверх, цепляясь за выступы, оставляя когтями едва заметные метки на камнях — для себя, чтобы потом не искать вслепую. Метров через сто нашла подходящий валун, огромный, с плоским верхом и глубокой расщелиной у основания. Идеально.

Мираж присела на корточки, засунула мешок в расщелину, присыпала снегом, сверху набросала камней помельче. Получилось некрасиво, но надёжно. Если не знать, что здесь что-то есть, ни за что не догадаешься.

Она постояла ещё минуту, глядя на свою работу, и вдруг почувствовала что-то странное. Не сожаление — скорее лёгкий укол совести. «Ты обокрала группу, — шепнул внутренний голос. — Они тебе доверяют, а ты...»

— Заткнись, — прошептала она в ответ и быстро зашагала обратно.

Спускалась она быстрее, чем поднималась, и через несколько минут уже была у чёрного хода. Проскользнула внутрь, прикрыла дверь и только тогда перевела дух.

И тут же нос к носу столкнулась с Хельмом.

Друид сидел на крыльце, прислонившись к косяку, и курил трубку. Ароматный дымок вился в воздухе, смешиваясь с ночным холодом. Он даже не обернулся, когда Мираж замерла, но по лёгкому движению уха поняла — он её заметил.

— Не спится, кошка? — лениво спросил он, выпуская клуб дыма. Голос звучал устало, но иронично.

Мираж выдохнула, постаралась унять бешено колотящееся сердце.

— А ты?

— Я друид. Мне звёзды компанию составляют.

— Звёзд почти не видно.

— Значит, просто курю.

Мираж присела рядом, на холодные ступени, и тоже уставилась в серое небо. Молчание тянулось долго, но оно не было тяжёлым — скорее уютным, каким-то почти домашним.

— После сегодняшнего не уснуть, — наконец сказала она, и это была чистая правда, хоть и не вся.

Хельм кивнул.

— Понимаю. После такого редко кто спит спокойно.

Он затянулся, помолчал, потом заговорил снова — медленно, словно размышляя вслух:

— Знаешь, жизнь и смерть — они всегда рядом. Сегодня мы видели смерть. Много смерти. Но мы живы. И это важно.

Мираж молчала, боясь спугнуть его откровенность.

— Амберто, — продолжил Хельм, и сердце кошки ёкнуло, — он переживает. Тяжело переживает. То, что случилось на перевале, то, что случилось сегодня... Он не железный.

— Я знаю, — тихо сказала Мираж.

— Он признал, что сглупил. С тобой. — Хельм повернул голову и посмотрел на неё — в темноте его глаза светились тусклым зелёным светом. — Ты уж не будь к нему строга. Пока у нас общая цель, мы держимся вместе. А он был уставший, выбитый из колеи. Со всеми бывает.

Мираж почувствовала, как внутри всё сжалось. Стыд, острый и липкий, поднялся из груди и застрял в горле. Она только что обокрала группу. Спрятала половину золота, которое по праву принадлежало всем. А они... они думали о ней. Амберто переживал. Хельм просил не быть строгой.

Идиотка, — подумала она. — Какая же ты идиотка.

— Я... я поговорю с ним, — выдохнула она. — Завтра.

— Поговори, — кивнул Хельм. — Ему это нужно. И тебе, кажется, тоже.

Он снова отвернулся, уставился в небо, и Мираж вдруг поняла, что хочет провалиться сквозь землю. Золото жгло карман — даже то, что осталось под кроватью, казалось, весило тонну. Она обвела взглядом двор, пытаясь успокоиться, и тут...

Из-за угла вышел Огонёк.

С колуном на плече.

Тяжёлым, увесистым колуном для колки дров, который в полумраке выглядел точь-в-точь как орудие палача. Воин шёл медленно, устало, даже не глядя по сторонам, но для Мираж это зрелище стало ударом под дых. Перед глазами мгновенно всплыла та самая картина, которую она рисовала себе в страхе: Огонёк с топором, занесённым над её головой, Хельм, отвернувшийся к стене, Амберто, ушедший прочь.

Она икнула.

Громко, отчётливо, совершенно не по-кошачьи.

Огонёк вздрогнул, обернулся, уставился на неё круглыми глазами.

— Ты чего? — спросил он подозрительно.

— Ничего, — выдохнула Мираж, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Просто... просто икнулось. С холода.

Огонёк посмотрел на неё, потом на Хельма, потом снова на неё, пожал плечами и пошёл дальше, в темноту, к своей комнате.

Колун мерно покачивался на его плече.

Мираж проводила его взглядом и почувствовала, что ещё немного — и она точно свихнётся.

— Спокойной ночи, — сказал Хельм, поднимаясь и отряхивая штаны. — И помни: мы не враги.

Он ушёл, оставив её одну на крыльце, смотреть в ночное небо и думать о том, что страхи иногда становятся реальностью. И что завтра придётся поговорить с Амберто. И что золото под кроватью всё ещё жжёт. И что жизнь, как ни крути, продолжается. Даже после такого дня.

***

Мираж смотрела вслед удаляющемуся Огоньку с колуном на плече, и в голове что-то щёлкнуло. Решительно. Бесповоротно.

Хватит.

Хватит секретов. Хватит лжи. Хватит прятаться по углам и дрожать, что её разоблачат. Она только что спрятала половину золота, которое по праву принадлежало всей группе, и чувствовала себя последней предательницей. А ведь Амберто, оказывается, переживал. Хельм просил не быть к нему строгой. Огонёк... Огонёк с колуном просто шёл по своим делам, но в её больном воображении уже превратился в палача.

— Спокойной ночи, — сказал Хельм, поднимаясь и отряхивая штаны. — И помни: мы не враги.

Он ушёл, оставив её одну на крыльце. Мираж посидела ещё минуту, глядя в серое небо, собираясь с мыслями. Потом резко встала и направилась к себе.

В комнате она вытащила из-под кровати тяжёлый мешок. Тот самый, что предназначался для группы. Тот, с которым она собиралась утром поставить всех перед фактом. Но теперь, после разговора с Хельмом, после всего... она поняла, что так нельзя. Нельзя снова врать. Нельзя снова прятаться. Надо с кем-то разделить эту ношу. И лучшей кандидатуры, чем Амберто, у неё не было.

Она взвесила мешок на руке — хорошая ноша. Тяжёлая. И, не раздумывая больше ни секунды, двинулась к его комнате.

Дверь была не заперта. Мираж скользнула внутрь и замерла.

Амберто лежал на кровати пластом, раскинув руки и ноги, и тихо посапывал. На столе громоздились какие-то бумаги — видимо, результаты его «административной работы» с шахтёрами. Выглядел чародей так, будто его переехало стадо мамонтов.

Мираж подошла, присела на край кровати и легонько толкнула его в плечо.

— Амберто. Проснись.

— М-м-м... — чародей попытался отмахнуться, но рука безвольно упала обратно.

— Амберто, вставай. Это важно.

— Уйди... я только уснул...

— Вставай, говорю!

Она толкнула сильнее. Амберто замычал, перевернулся на другой бок и натянул одеяло на голову. Мираж вздохнула, огляделась и, не найдя ничего лучше, с размаху опустила мешок с золотом ему на живот.

— Ох! — чародей взлетел на кровати, как ужаленный, выпучив глаза. — Ты что творишь?! — заорал он, хватаясь за ушибленное место. — С ума сошла?! Живот мне решила отбить?!

— Тихо ты, — зашипела Мираж, зажимая ему рот ладонью. — Разбудишь всех.

Амберто дёрнулся, сбросил её руку и уже открыл рот, чтобы выдать полноценную выволочку, как взгляд его упал на мешок. Мешок лежал на кровати, из его горлышка соблазнительно поблёскивало золото.

Чародей замер. Глаза его расширились, потом сузились. Он перевёл взгляд на Мираж, потом снова на золото.

— Это... — начал он хрипло.

— Это наше, — твёрдо сказала Мираж. — Дом Змеи нам должен. За йети. За всё. А Эрхард конкретную сумму не называл, так что...

— Откуда? — перебил Амберто, и в голосе его зазвенела сталь.

Мираж открыла рот, чтобы выдать заранее заготовленную историю про тайник в кабинете, но Амберто вдруг откинулся на подушку и закрыл лицо руками.

— Не говори, — глухо сказал он. — Я сам догадался.

— ...да, — только и выдохнула кошка.

Тишина повисла тяжёлая, как тот самый мешок с золотом. Амберто сидел, потирая переносицу, и Мираж видела, как на его лице сменяются эмоции: гнев, растерянность, усталость, снова гнев.

— Только два дня назад, — наконец произнёс он глухо, — вы все втроём предостерегали меня от проблем. Убеждали не лезть, не геройствовать, не создавать себе врагов. А теперь? — он ткнул пальцем в мешок. — Это что, по-вашему?

— Это компенсация, — упрямо сказала Мираж. — Мы рисковали. Мы могли погибнуть. Мы...

— Я знаю! — перебил Амберто. — Я всё знаю. Но если мы завтра идём в инквизицию, нас обыщут. Возникнут вопросы. Откуда золото? Почему не сдали? Что мы там вообще делали?

Мираж молчала. Она об этом как-то не подумала.

Амберто встал, прошёлся по комнате, потом снова сел. Глаза его лихорадочно блестели — видимо, внутри шла отчаянная борьба. Вернуть? Оставить? Сдать инквизиции?

— Эрхард, — вдруг сказал он. — Это всё из-за него. Если бы не его жадность, ничего бы не случилось. Шахтёры были бы живы. Гости приюта. Распорядитель...

Мираж кивнула, чувствуя, как внутри закипает старая злость.

— Дом Змеи должен понести убытки, — продолжил Амберто, и голос его стал твёрже. — Чтобы было им уроком.

— Согласна, — выдохнула Мираж.

— Значит, так. — Амберто посмотрел на мешок, прикидывая на глаз. — Золото делим. Одну часть оставляем себе — это плата за йети, за риск, за всё. Вторую... — он задумался, — вторую раздадим шахтёрам. Им сейчас тяжелее всех.

Мираж почувствовала, как её лицо вытягивается. Она хотела возразить, но Амберто уже продолжил:

— Третью спрячем. На всякий случай. Чтобы было, если что.

— Погоди-погоди, — перебила Мираж, поднимая лапу. — Ты хочешь раздать золото шахтёрам? Ты представляешь, что с ними сделает инквизиция, когда узнает, откуда у них деньги? Их же на дыбу вздёрнут! Или просто перережут, чтобы не болтали!

Амберто замер. В его глазах мелькнуло понимание.

— Чёрт, — выдохнул он. — Ты права.

В голове Мираж отчётливо прозвучал ехидный смешок. Тот самый голос, который уже успел стать почти родным в своей жутковатости.

«Какая предусмотрительная кошечка. А твой чародей учится. Медленно, но учится».

— Заткнись, — мысленно шикнула она на демона, но вслух, конечно, ничего не сказала.

Амберто потёр лицо руками, прогоняя остатки сна. Усталость навалилась на него с новой силой, но в глазах уже горел азарт — тот самый, что появлялся у него в критические моменты.

— Ладно. Тогда проще. Дом Змеи нам должен. За всё. — Он посмотрел на мешок. — Это золото останется у нас. Как компенсация. А инквизиции скажем... скажем, что ничего не нашли. Эрхард уничтожил все документы, сейф был пуст.

Мираж кивнула, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Амберто не просто согласился — он принял её игру. Он стал соучастником.

— Только давай без лишних ушей, — добавил чародей, понизив голос. — Ни Хельму, ни Огоньку ни слова. Пока. Сами разберёмся.

— Договорились.

Они переглянулись, и Мираж вдруг почувствовала, что между ними возникло что-то новое. Не доверие даже — сообщничество. Тайна, которую они будут хранить вдвоём.

— Значит, надо спрятать, — деловито сказала она. — И надёжно. Я знаю одно место...

Амберто вздохнул, натянул сапоги и, стараясь не шуметь, они выскользнули в коридор.

Ночь встретила их ледяным дыханием. Мираж повела чародея знакомым маршрутом — через чёрный ход, мимо поленницы, вверх по едва заметной тропе. Она старательно обходила стороной тот камень, где уже лежал её собственный тайник, и вела Амберто дальше, к другому валуну — чуть выше, чуть левее, ещё более неприметному.

— Здесь, — прошептала она, указывая на расщелину.

Амберто присел, заглянул внутрь, одобрительно хмыкнул и достал из-за пазухи мешок с золотом. Вдвоём они засунули его вглубь, присыпали снегом, набросали камней. Мираж даже пару раз царапнула когтями по валуну — для памяти.

— Чтобы потом найти, — пояснила она.

Амберто кивнул, и они двинулись обратно.

Спускались молча, каждый думал о своём. Мираж поймала себя на мысли, что ситуация до абсурда комичная: она, опытная воровка, и наследник Серебряного дома крадутся по ночным горам, пряча награбленное золото. И самое смешное — ей это нравилось.

«Только бы он не выбрал тот же камень», — мелькнуло в голове, и она мысленно фыркнула. — Хотя нет, там же мой клад. Ладно, потом как-нибудь разберусь».

Они уже подходили к приюту, когда на крыльце снова замаячила знакомая фигура.

Хельм сидел на том же месте, курил ту же трубку и, кажется, даже не менял позы. При виде двух теней, вынырнувших из темноты, он чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Только дымок от трубки вился в воздухе, издевательски медленный.

Мираж закатила глаза. Ну конечно. Курильщик-философ собственной персоной.

— Знаешь, — сказала она, проходя мимо, — много курить — вредно.

Друид открыл рот, явно собираясь выдать очередную пространную реплику, но Мираж его опередила:

— И не начинай. Я спать хочу.

Хельм закрыл рот. В глазах его заплясали такие весёлые искорки, что Мираж на мгновение стало не по себе. Он перевёл взгляд с неё на Амберто, потом обратно, чуть заметно усмехнулся и снова затянулся трубкой.

— Спокойной ночи, — сказал он с какой-то странной, почти понимающей интонацией.

Мираж прошла в приют, чувствуя спиной его взгляд. И только когда скрылась в коридоре, до неё дошло.

— О Слепец всемогущий... — прошептала она, прижимая лапы к щекам. — Он же подумал... он решил, что мы...

Картина маслом: ночь, двое молодых людей уходят вдвоём в темноту, возвращаются раскрасневшиеся, запыхавшиеся, с мешком... Хельм, конечно, человек и мыслит человеческими категориями. А люди вечно всё переводят в эту плоскость.

Мираж передёрнуло.

Она прекрасно знала, что думают о фелисийках. «Кошечки» — ласково-пренебрежительное прозвище, за которым всегда стоит одно: доступные, ветреные, падки на человеческое внимание. Сколько раз ей приходилось уворачиваться от липких рук в тавернах, сколько раз слышать скабрезные намёки только потому, что она — фелисийка. Будто шерсть и хвост автоматически означают согласие на что угодно.

И теперь Хельм, кажется, решил, что она и Амберто... ну да. Конечно. Куда же без этого.

— Фу, — выдохнула она, отгоняя наваждение. — Он же человек. И вообще... они все... люди... — она не нашла подходящего слова, но интонация сказала всё.

Абсурдность ситуации заключалась в том, что Амберто — единственный человек, с которым ей... нормально. Не противно. Он не лезет, не намекает, не смотрит как на кусок экзотического мяса. Друг. Почти брат. И она действительно дорожит этим.

А Хельм теперь, наверное, думает, что они там...

— Вот же... — прошипела Мираж. — Лысые извращенцы, все вы одинаковые.

Она поймала себя на мысли, что Амберто... ну, если отвлечься от того, что он человек... в общем, глаза у него действительно красивые. И волосы. И вообще...

— СТОП! — мысленно рявкнула она на себя. — Немедленно прекрати!

Но мысль уже скользнула, оставив после себя смутное, раздражающее послевкусие. Вот был бы он фелисийцем... Хотя нет. Даже думать об этом не хочется. Она ценит его как друга. Точка.

«А что такого?» — раздался в голове знакомый вкрадчивый голос. Мираж вздрогнула и остановилась посреди коридора. — «Если тебе нужен чародей, используй все методы. Дружба, доверие, тайны, постель... всё это инструменты. Даже ты сама — инструмент. Неужели ты думаешь, что твои предрассудки стоят дороже, чем возможность завладеть им полностью?»

— Ты... ты вообще молчал бы, — огрызнулась Мираж, но голос прозвучал неуверенно. — Он мой друг. Я не собираюсь его... использовать вот так.

«Друг, — эхом отозвался демон. — Как удобно. Ну-ну. Посмотрим, как долго продержатся твои принципы, когда на кону будет жизнь. Или смерть».

Голос стих, оставив после себя только лёгкое головокружение и противный металлический привкус во рту.

Мираж влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, тяжело дыша. Мысли путались.

— Ненавижу эту ночь, — прошептала она, сползая по двери на пол.

Мираж закрыла глаза и постаралась ни о чём не думать. Получалось плохо.

***

Когда Амберто и Хельм остались на крыльце вдвоём, братья некоторое время молчали, глядя, как тает в темноте силуэт кошки.

— Не хочу тебя расстраивать, брат, но, по моему опыту, шансы у тебя... Нулевые. — внезапно начал Хельм.

— Ты о чём? — Амберто почему-то решил, что брат знает об их небольшом заговоре с кошкой, и намекает на вероятность утаить золото от Инквизиции.

— Я про Мираж. Про фелисиек разное говорят, но поверь, про лысых крысёнышей она не шутила.

— Да я как-то...

— Не начинай. Часто люди, когда что-то теряют, когда им тяжело, ищут тепло. Ласку. Ну ты понял...

Амберто задумался. Кто ему Мираж? Друг? Случайный попутчик? Что-то большее? А кто была ему Элира? Искал ли он в ней то самое тепло, когда ночью страсть и усталое опустошение лучше бесконечных мыслей без сна? И кем он видел Лору?

— Завтра рано вставать, — наконец сказал Амберто, пряча глаза. — Дорога будет долгая.

— Будет, — согласился Хельм.

Он не спросил, куда они ходили. Не спросил, что за мешок нёс брат. Только выпустил клуб дыма и добавил:

— Отдыхай. Я ещё посижу.

Чародей кивнул и скрылся в приюте.

***

Утро встретило «Лазурный утёс» привычным серым полумраком. Тучи по-прежнему затягивали небо плотной пеленой, но где-то за ними уже угадывался рассвет — свет стал чуть ярче, тени чуть мягче. Метель окончательно стихла, и только редкие снежинки лениво кружились в воздухе, оседая на карнизах и перилах.

Амберто сидел на кровати, растирая затёкшую шею. Ночь выдалась короткой и тревожной, но хотя бы без кошмаров. Он уже натянул штаны и рубаху, когда в дверь постучали.

— Войдите.

На пороге стоял Хельм. В руках он держал аккуратно сложенный камзол — тот самый, в котором Амберто приехал в приют. Помятый, пропахший дымом и кровью, с обгоревшим рукавом... но сейчас перед ним лежала вещь, выглядящая как новая.

— Нашёл в подвале, — коротко сказал Хельм, протягивая брату одежду. — Похоже, старухи постарались. Привели в порядок.

Амберто взял камзол, провёл пальцами по ткани. Чистая, выглаженная, даже обгоревший рукав аккуратно заштопан — шва почти не видно. На мгновение перед глазами встали лица: Зухра, Надира, та третья, со шрамом, что сидела в углу и слушала флейту Мираж. Все они остались в этом приюте. Навсегда.

— Спасибо, — тихо сказал он, принимая вещь. — Хорошие были женщины. Жаль, что...

Он не договорил. Хельм понимающе кивнул и вышел, оставив брата одеваться.

Чародей натянул камзол — тот сидел идеально, будто и не было всех этих месяцев скитаний. И вдруг рука сама собой, по давней привычке, скользнула по ткани. Короткий жест, лёгкий всполох розового света — и по камзолу пробежала едва заметная волна, смахивающая последние пылинки.

Амберто замер.

Он делал это каждое утро. С того самого дня, как впервые освоил это простейшее заклинание — на уровне светлячка, даже проще. Очистка. Убирает грязь, пыль, мелкие соринки. Отец, паладин, приучил его к строгости и бережливости. Другие наследники серебряных домов меняли одежду по несколько раз на дню — на завтрак один камзол, на обед другой, на ужин третий. А Николас Соммерсет искренне не понимал: зачем новые вещи, если старые ещё служат? Не нищета, нет — просто разумная экономия и уважение к труду тех, кто эту одежду создал.

Вот эта привычка и въелась в плоть и кровь. Каждое утро — очистка камзола. Ритуал, который он даже не замечал, пока сегодня вдруг не осознал.

Амберто усмехнулся своим мыслям, подхватил сумку с «оплатой за йети» и вышел в коридор.

На крыльце уже собрались остальные. Хельм раздавал припасы — мешки с крупой, связки сушёного мяса, фляги. Мираж, закутанная в плащ, зевала, прикрывая рот лапой, и явно мечтала только об одном — чтобы этот день поскорее закончился.

И Огонёк.

Воин стоял, опершись на колун. Тяжёлый, увесистый, явно предназначенный для колки дров, но сейчас — единственное оружие, что у него осталось. Амберто посмотрел на эту картину и невольно усмехнулся про себя.

«Отец бы оценил, — подумал он. — Филигрань на клинке — ничто, главное, чтобы оружие служило своей цели. Интересно, как бы они поладили? Паладин и еретик... хотя, может быть, лучше, что они никогда не встретятся».

— Ждали только тебя, — проворчала Мираж, заметив чародея. — Собрались уже.

Хельм протянул брату увесистый мешок с припасами:

— Это тебе. Донесёшь?

Амберто взвесил ношу на руке — тяжёлая. А ещё оставалось золото, забранное в «уплату» у дома Змеи.

Он подошёл к Огоньку и, не говоря ни слова, протянул ему сумку. Воин хмыкнул, заинтересовавшись тяжестью. Одним движением распахнул мешок, заглянул внутрь — и глаза его на миг округлились.

Здоровяк перевёл взгляд на Амберто, потом на Мираж, потом снова на содержимое. Ничего не спросил. Только молча затянул ремни покрепче и взвалил ношу поудобнее.

— Пошли, — коротко бросил он.

Группа надела лыжи, застегнула пряжки маскировочных плащей. Мираж зевнула в последний раз и привычно скользнула вперёд, прокладывая путь. Огонёк двинулся за ней, нагруженный золотом, но шагающий так же уверенно, как всегда. Хельм замыкал шествие, поправив за спиной мешок с припасами.

Амберто задержался на мгновение.

Он обернулся и посмотрел на приют. На крыльце, у дверей, в окнах — везде стояли люди. Персонал в форменных платьях, несколько выживших гостей, шахтёры в своих грубых куртках. Они смотрели вслед уходящей группе. Кто-то махал рукой, кто-то просто стоял, провожая взглядом тех, кто принёс им спасение ценой невероятных усилий.

Амберто поймал себя на мысли, что впервые в жизни его провожают вот так. Не как наследника Серебряного дома, которому обязаны кланяться. Не как ходячую катастрофу, от которой неизвестно чего ожидать. А как человека, который сделал то, что должен был сделать.

Он отвернулся и, не оглядываясь больше, зашагал вслед за остальными.

***

Спуск оказался тем ещё испытанием. Лыжи, которые вчера так бодро скользили по насту, сегодня, под тяжестью груза, норовили уйти в сторону при каждом неосторожном движении. Огонёк, нагруженный мешком с золотом, шёл первым, методично протаптывая лыжню. За ним, тяжело дыша, тащились остальные.

— Обычно тут дорога накатана, — проворчал воин, останавливаясь перевести дух. — Телеги, сани... А мы, как дураки, первыми в этом году.

— Зато свежий снег, — философски заметил Хельм. — Красиво.

— Красиво, — огрызнулся Огонёк. — У меня спина сейчас отвалится.

Мираж фыркнула, ловко объезжая торос. Она, как самая лёгкая, проваливалась меньше всех, и это её явно забавляло.

— Меньше жрать надо было за завтраком, здоровяк.

— Я тащу наше золото! Хочешь, выкину в пропасть?

— Нет, не смей! Полезешь за ним сам!

Перепалка помогла скоротать время, и через пару часов они добрались до места, где снег кончился. Дальше начиналась ровная дорога, местами обледенелая, но вполне пригодная для пешего хода. Лыжи сняли, приторочили к рюкзакам и двинулись дальше пешком.

Воздух заметно потеплел. Не настолько, чтобы снять плащи, но достаточно, чтобы распахнуть их и скинуть надоевшие капюшоны. Амберто с наслаждением подставил лицо ветру — уже не ледяному, а почти ласковому.

— Оттепель, — заметил Хельм, принюхиваясь. — Долина Петуха близко. Там климат мягче.

Амберто шёл за ним и вдруг замер.

— Хельм... — позвал он неуверенно. — А у тебя волосы...

— Что? — друид обернулся.

— Они... другого цвета.

Все остановились. Мираж подошла ближе, вгляделась, и вдруг её лицо вытянулось, а потом расплылось в такой улыбке, что уши заложило.

— Ой, не могу! — выдохнула она и зашлась смехом. — Ой, Слепец всемогущий! Ты посмотри на него!

Огонёк, подошедший следом, сначала просто смотрел, потом тоже начал ржать — громко, басовито, утирая выступившие слёзы.

— Хельм, ты... ты как павлин! — выдавил он сквозь смех.

Друид, ничего не понимая, ощупал свою голову. Пробивающаяся щетина и молодые волосы, которые он так старательно отращивал после злополучного ритуала, сейчас переливались всеми цветами радуги. От корней шёл каштановый, его родной, но дальше пряди сменялись рыжим, пепельным, даже зеленоватым и синим, плавно переходящим друг в друга.

— Что за... — пробормотал Хельм, пытаясь разглядеть своё отражение.

Мираж, давясь смехом, протянула ему маленькое зеркальце — своё, кошачье, всегда носила с собой. Хельм глянул и помрачнел ещё больше.

— Это магия, — буркнул он. — Последствия... всего этого. Пройдёт.

— А если не пройдёт? — не унималась Мираж. — Будешь ходить радужный? Это ж красота! За версту видно!

— Заткнись, кошка.

— А что? Клиенты в таверне будут узнавать издалека! «Вон идёт тот самый разноцветный друид!»

— Я сказал — заткнись.

Огонёк хлопнул его по плечу так, что друид едва не упал:

— Не переживай, лысый. То есть... радужный. Волосы — дело наживное. Хуже, когда меч рассыпается.

— Ты со своим колуном вообще молчи, — огрызнулся Хельм.

Амберто смотрел на эту перепалку и чувствовал, как внутри отпускает. Долина Змеи осталась за горами, перевал пройден. Здесь, в предгорьях, власть Дома Змеи уже не действовала. Можно было выдохнуть.

— Идёмте, — сказал он, улыбаясь. — До долины Петуха ещё топать и топать.

Группа двинулась дальше. Хельм шёл мрачнее тучи, то и дело поднося к голове зеркальце и снова пряча его, натыкаясь на понимающие ухмылки спутников. Мираж иногда всхлипывала, вспоминая, и заходилась новым приступом смеха. Огонёк только довольно хмыкал, перекидывая колун с плеча на плечо.

Скалы постепенно сменялись редколесьем, а потом лес сгустился. Дорога вилась между стволов, зажатая с одной стороны обрывом, с другой — стеной деревьев.

И тут, как по классике, впереди с оглушительным треском рухнуло дерево.

Амберто дёрнулся, но быстро взял себя в руки. Он даже успел подумать: «Нафига? Мы же пешком, без лошадей и телег. Кого они так останавливают?»

Из-за деревьев вышли люди. Пятеро. У двоих короткие мечи, у одного дубина, у двоих копья. Вожак — щеголеватый тип с ухоженными усиками — поигрывал клинком, явно наслаждаясь моментом. Рядом с ним возвышался здоровяк с дубиной, чуть ли не выше Огонька, с лицом, выражающим глубокую задумчивость.

— Стоять! — рявкнул вожак, выходя вперёд. — В кустах мои люди, десять арбалетов держат вас на прицеле. Советую сдаться по-хорошему.

Группа переглянулась. Амберто уже прикидывал, успеет ли сотворить щит до того, как болты полетят, но вожак продолжил:

— Девушка с пепельной косой про вас говорила. Особо интересовалась неким Амберто Соммерсетом. Очень хотела бы с ним поболтать.

Амберто похолодел. Лора. Опять.

Тишину нарушил Огонёк. Он задумчиво почесал затылок колуном и спросил:

— Слышь, начальник. А нафига вы дерево уронили?

Вожак опешил. Он явно готовился к угрозам, мольбам, попыткам торга, но не к такому вопросу.

— Что? — переспросил он растерянно.

— Дерево, говорю, зачем уронили? — терпеливо повторил Огонёк. — Мы пешком. Без телег, без лошадей. Оно нам мешало, что ли? Теперь обходить придётся.

Вожак открыл рот, закрыл, снова открыл. Помощник-здоровяк, видя замешательство шефа, выступил вперёд и глухим басом изрёк:

— Так принято.

Повисла пауза.

Мираж закусила губу, сдерживая смех. Хельм, несмотря на всю серьёзность момента, едва заметно дёрнул уголком рта. Амберто смотрел на бандитов и думал, что в этой жизни всё идёт не по плану.

— Принято, — повторил Огонёк, кивая с таким видом, будто услышал глубокую философскую истину. — Ну, если принято... — воин внезапно с места рванул в атаку.

Глава 3

Колун Огонька взлетел в воздух, описав короткую дугу, и с глухим стуком встретился с дубиной здоровяка. Звук удара раскатился эхом по заснеженному ущелью, вспугнув стайку снегирей, укрывшихся в ветвях старой сосны. Птицы с алым оперением взметнулись в серое небо, на миг оживив его яркими пятнами, и снова исчезли в чаще. Тот, вопреки ожиданиям, не покачнулся — только перехватил оружие поудобнее и сам рванул в атаку.

— Ого! — выдохнул Огонёк, уходя от сокрушительного удара. Дубина просвистела в волосах, и воин почувствовал, как от напряжения лопнула кожа на костяшках, сжимающих топорище колуна. Под ногами хрустел наст — тонкая ледяная корка, проваливающаяся под тяжестью сапог, обнажала рыхлый, искрящийся снег.

Здоровяк молча наступал, его дубина со свистом рассекала воздух. Огонёк, непривычный к новому оружию — колун оказался тяжелее фламберга и смещённый центр тяжести то и дело норовил увести руку в сторону, — едва успевал уворачиваться, отвечая редкими тычками. Двое кружили по утоптанному снегу, вздымая тучи ледяной пыли, и никто не мог взять верх — слишком равны были силы, слишком похожи характеры. Дубина против колуна, бык против быка. Вокруг них, на почерневших от времени пнях, сидели вороны — наблюдали, склонив головы набок, и изредка каркали, словно подбадривая бойцов.

***

Амберто вскинул руки, готовя привычный разряд, но в последний момент что-то изменилось. Магия, обычно бурлившая в нём дикой, необузданной рекой, вдруг потекла иначе — послушно, точно, будто признала в нём хозяина. Розовый свет выплеснулся не слепящей всесокрушающей молнией, а тонким, бледно-розовым разрядом, отдающим холодом, ударившим ближайшего копейщика. Тот дёрнулся, выронил копьё и рухнул на землю, сотрясаясь в мелкой дрожи, но явно живой. Воздух вокруг на миг наполнился запахом озона — свежим, резким, как после грозы. Чародей удивлённо посмотрел на свои руки: ладони покалывало, но не жгло, как раньше.

Второй копейщик, не теряя времени, рванул к нему, целя остриём в живот. Амберто едва успел отпрыгнуть, длинное древко просвистело в сантиметре от его лица, и он почувствовал, как ледяной ветерок от копья холодит щёку. Чародей выхватил рапиру и начал танец, которому когда-то учил его старый фехтовальщик в академии. Копьё против шпаги — не лучший расклад, но выбора не было. Снег под ногами превратился в скользкое месиво, мешая двигаться, и каждый шаг приходилось делать с удвоенной осторожностью.

***

Хельм шагнул вперёд, призывая корни. Он чувствовал под ногами живительную силу леса, готовую откликнуться на зов друида. Ещё мгновение — и земля вздыбится, спеленав врагов...

Но вместо этого посох в его руках вдруг обжёг ладони острой, кислотной болью. Друид вскрикнул, выронил оружие и отшатнулся, глядя на свои руки. Лес не просто не помог — он атаковал его в ответ. Из кончиков пальцев, там, где кожа соприкоснулась с древком, поднимался лёгкий дымок, пахнущий палёной древесиной и чем-то ещё — горечью, похожей на полынь.

— Что за... — прошептал Хельм, разглядывая багровые следы на ладонях.

Второй мечник, оставшийся без пары, уже был рядом. Клинок сверкнул в воздухе, и друиду пришлось резко бросаться в сторону, пригибаясь к земле за оброненным посохом. Жгучая боль обожгла бок — меч бандита окрасился красным, и Хельм поморщился, чувствуя, как тёплая кровь пропитывает рубаху и холодит кожу на морозе. Теперь мечнику достаточно дождаться, пока друид сам упадёт без сил от кровопотери.

***

— Залп! Только не подстрелите мальчишку, он нам нужен! — главарь отдал приказ, но ни один лист в лесу не пошевелился. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко стучит дятел, методично долбящий кору.

— Вы что там, уснули?

— Не утруждай себя спектаклем. Мы раскусили твой блеф про арбалетчиков, — фелисийка довольно прищурилась. Её кошачьи глаза, расширенные зрачки, ловили каждое движение противника. Бандит на миг опешил, но взял себя в руки и ринулся в атаку.

Мираж встретила главаря с хищной улыбкой. Кинжалы в её руках мелькали быстрее, чем он успевал моргнуть, но меч бандита двигался с неожиданной ловкостью. Этот явно не новичок — чувствовалась школа, может, даже наёмническое прошлое. Подошвы сапог скользили по утрамбованному снегу, и каждый выпад приходилось делать с поправкой на гололёд.

— А ты шустрая, кошка, — процедил он, отбивая очередной выпад. — Но я таких видал.

— Видал он, — фыркнула Мираж, уходя от ответного удара перекатом. Снег набился за шиворот, холодными иголками заскользил по спине. — В зеркало, что ли?

— В одном столичном борделе. Она тоже вначале шипела, потом орала как кошка по весне.

Хвост Мираж яростно дёрнулся, а главарь едва заметно усмехнулся — взбешённый враг уже наполовину повержен. Он оскалился, пряча эмоции за гримасой, и удвоил натиск, заставляя фелисийку отступать в сторону леса.

Ветви кленов, тронутые осенней желтизной, хлестнули по лицу, когда Мираж, пятясь, влетела в подлесок. С веток срывались редкие сухие листья, кружась в медленном танце и падая на снег — странное, почти нереальное зрелище: зелень и золото на белом. Кора деревьев была влажной, покрытой изморозью, тающей от дыхания. Воздух здесь, под сенью леса, казался тяжелее, пропитанный запахом прелой листвы и грибов, а где-то далеко, за стволами, всё так же глухо рокотала горная река.

Главарь наседал, его клинок со свистом рассекал воздух, и Мираж приходилось уворачиваться, цепляясь за шершавые стволы, чтобы не поскользнуться на влажной земле, ещё не везде покрытой снегом. Хвост нервно подёргивался, задевая кусты, и с веток срывались капли талой воды, холодными уколами впиваясь в разгорячённую кожу.

***

Огонёк и здоровяк снова сошлись в центре горной дороги. На этот раз воин решил сменить тактику — он перестал просто отмахиваться и начал теснить противника, заставляя того пятиться к обрыву. Удары колуна сыпались градом, и здоровяк, несмотря на свою мощь, начал уставать. Его дыхание стало тяжёлым, хриплым, изо рта вырывались клубы пара, таявшие в морозном воздухе. На виске выступила испарина, замерзающая на коже мелкими льдинками.

— Что, тяжело? — усмехнулся Огонёк, вкладывая в очередной замах всю силу. Колун просвистел, разрубая воздух, и здоровяк с трудом отбил его дубиной. От столкновения оружия брызнули искры, на миг осветив искажённое усилием лицо бандита.

Но здоровяк вдруг разорвал дистанцию, отпрыгнув назад, почти к самому краю обрыва. Из-под его сапог посыпались мелкие камни, с сухим стуком уходя в пропасть. Воин рванул следом, но здоровяк неожиданно низко пригнулся и перекатился под его замахом. Дубина со свистом прошла в сантиметре от ног Огонька, едва не сбив его с ног. Теперь уже за спиной воина грохотала горная река, и её рёв, многократно усиленный эхом скал, казался оглушительным. В лицо ударили ледяные брызги, и Огонёк на миг ослеп, инстинктивно зажмурившись.

— Ах ты ж... — выдохнул он, восстанавливая равновесие и раздирая веки. Край обрыва был в шаге, под ногами — осыпающийся щебень.

Здоровяк уже поднимался, и в его глазах горел азарт настоящего бойца. На его куртке, там, где Огонёк задел его колуном, расползалось тёмное пятно крови, но он, казалось, не замечал боли.

***

Копейщик наседал на Амберто, пользуясь преимуществом дистанции. Длинное древко не давало чародею приблизиться, каждый его выпад заканчивался тем, что приходилось отскакивать, уворачиваясь от острия. Остриё копья, тускло блестевшее в сером свете, то и дело оказывалось в опасной близости от горла, от глаз. Рапира против копья — оружие слишком короткое, чтобы достать врага, не подставившись под удар. Амберто лихорадочно соображал. Магия... На заклинание нужно время и обе руки, стоит ему выпустить оружие, как противник намотает его кишки на копьё.

Копейщик, видя его колебания, оскалился и перешёл в решительное наступление. Град ударов обрушился на чародея, заставляя уйти в глухую оборону. Тычок, ещё один, длинный выпад, заставивший Амберто отпрыгнуть, режущий удар сбоку — и чародей не заметил финта противника. Древко копья подсекло ногу, Амберто споткнулся, потерял равновесие и рухнул на камни. Воздух покинул лёгкие, а в глазах потемнело. Он ударился затылком о замшелый валун, и мир на миг превратился в разноцветные круги. Сквозь звон в ушах он слышал тяжёлое дыхание копейщика и хруст снега под его сапогами, приближающийся с каждым мгновением.

***

Хельм отбивался от мечника, используя посох как дубину. Клинок снимал стружку с древка посоха, и щепки, пахнущие смолой, разлетались в стороны, падая в снег. Друид кое-как держался, парируя удары и уходя в сторону. Мечник наседал, тесня его к деревьям, и Хельм чувствовал, как силы покидают его. Кровь из раны на боку пропитала рубаху, намокшая ткань противно холодила кожу, прилипая к телу. Каждый вдох давался с трудом, перед глазами плыли тёмные пятна.

— Да что ж ты за... — прохрипел он, когда очередной удар чуть не рассёк ему плечо. Лезвие скользнуло по куртке, распоров рукав, и Хельм почувствовал, как холодный воздух коснулся обнажённой кожи.

Мечник довольно усмехнулся:

— Долго ты протянешь, бритый. Сдавайся, пока не истёк кровью. Нам не нужны лишние смерти.

Хельм сплюнул кровь — во рту был привкус меди и соли — и перехватил посох поудобнее, насколько позволяли обожжённые ладони. Боль от ожогов смешивалась с болью от раны, и руки предательски дрожали. Нужно только продержаться, пока остальные справятся со своими противниками. Они же справятся? Где-то за спиной, за деревьями, слышался звон клинков и тяжёлое дыхание Огонька, и от этого звука на душе становилось чуть спокойнее.

***

Мираж и главарь кружили по лесной поляне, обмениваясь быстрыми ударами. Кошка пыталась зайти со спины, поднырнув под выпад, но бандит каждый раз разворачивался или разрывал дистанцию, встречая её клинком. Он был хорош — слишком хорош для простого разбойника, несколько раз чуть не подловив фелисийку. Всего сантиметр или два отделяли её от участи бабочки, наколотой на булавку в коллекции мизантропа. Потому что только мизантропы прокалывают несчастных насекомых острыми предметами, пока обычные разумные пьют вино и веселятся с друзьями. Кошка тряхнула головой — что за глупые мысли в неё лезут? Наверное, от усталости.

— Кто тебя учил? — спросила Мираж, отбивая очередной выпад. Лезвия скрежетали, высекая искры, и в морозном воздухе запахло раскалённым металлом.

— Жизнь, — оскалился главарь. — А тебя, кошка? По движениям видно — не улица точно. Есть школа. И неплохая.

— Долгая история, — фыркнула она, уходя в перекат. Снег набился за шиворот, холодной змейкой скользнул по спине. — И не для чужих ушей.

— Тут все почти свои. Слушай, если этот мальчишка тебе платит, я готов дать больше. Мне в команду нужны такие как ты — ловкие и дерзкие. Не чета этим деревенщинам.

— Прости, но это уже личное, — заявила кошка и, во время очередного переката, зачерпнула полную горсть мокрого снега, смешанного с песком и мелкой галькой.

***

Огонёк, видя, что здоровяк начинает уставать, решил рискнуть. Он бросил колун в грудь здоровяка — и пока тот отбивал его дубиной — сократил дистанцию и изо всех сил заключил того в крепкие объятия, будто встретил дорогого друга, которого не видел долгие годы. Воин чувствовал, как под курткой противника тяжело бьётся сердце, как пахнет от него потом, табаком и чем-то кислым — страхом, смешанным с азартом.

Здоровяк опешил и попробовал достать воина дубиной, но та была слишком массивной и неповоротливой, а Огонёк держал крепко, вцепившись мёртвой хваткой.

— Ты... — начал он, пытаясь вырваться.

— Это была и правда хорошая драка... — прохрипел Огонёк ему в самое ухо. — Так что мне даже жаль...

Огонёк начал падать на спину, из всех сил потянув здоровяка на себя, и, используя ноги для толчка, швырнул его в сторону обрыва. Рывок — и здоровяк, потеряв равновесие, полетел вниз. В его глазах мелькнуло непонимание, сменившееся диким ужасом.

— А-а-а! — заорал он, пытаясь ухватиться за воздух. Пальцы бешено заскребли по камням, срывая ногти, но хвататься было не за что. Однако в последний момент, в отчаянной попытке спастись, его рука зацепилась за что-то. За лямку мешка с золотом, висящего на плече у Огонька.

***

В момент удара о землю что-то щёлкнуло в голове чародея. С чего он решил, что ему нужны руки, чтобы использовать магию? Так учили в Академии? Так его оттуда выгнали. Его дар там не подчинялся правилам, с чего он должен подчиняться сейчас? Лёжа на холодных камнях, чувствуя, как затылок пульсирует болью, а в глазах всё ещё плавают цветные круги, Амберто вдруг отчётливо осознал: магия — это не внешняя сила, которую нужно направлять руками. Это часть его самого. Она течёт по венам, по нервам, по самой его сути.

Копейщик уже заносил оружие для решающего удара, целя в горло. В его глазах горела тупая решимость.

Амберто, собрав последние силы, ткнул клинком вверх — не столько атакуя, сколько открывая путь — и почувствовал, как магия устремилась из его ядра по энергоканалам руки, прошла через запястье, через пальцы, сжимающие рукоять, и дальше — через металл оружия. Тонкий, бледно-розовый разряд с холодным потрескиванием ударил в грудь разбойника. Большая часть силы была поглощена эффектом руды Пустоты, вплавленной в клинок, но даже остатков хватило, чтобы руки противника свело судорогой. Копьё выскользнуло из разжавшихся пальцев и с глухим стуком упало на снег. Копейщик замер, глядя на пустые ладони с выражением абсолютного неверия.

— Что за... — прошептал он, пытаясь пошевелить онемевшими пальцами.

Амберто не стал ждать. Заминки противника ему хватило, чтобы подняться, пошатываясь, и пойти в атаку. Безоружный бандит не смог продержаться долго — рапира свистнула в воздухе и плашмя ударила его по голове. Тот рухнул как подкошенный, лицом в снег, даже не вскрикнув.

Чародей стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Ладони дрожали, но не от слабости — от изумления. Дар слушался. Впервые в жизни — слушался. Не рвался наружу диким зверем, не сжигал всё вокруг, а покорно тёк туда, куда он его направлял. Амберто перевёл взгляд на рапиру. Оружие, выкованное из руды Пустоты, слабо светилось в сумерках, впитав остатки магии.

***

Мечник, видя, что Хельм едва держится на ногах, решил вырубить его быстрым ударом. Клинок плашмя метил прямо в голову, но друид, собрав остатки сил, вместо того чтобы парировать, шагнул вперёд, пропуская удар. Лезвие скользнуло по его плечу, распоров куртку и оставив глубокую царапину, но в тот же миг лоб Хельма со всей силы встретился с переносицей мечника. Хруст ломаемого хряща прозвучал неожиданно громко в морозном воздухе. Бандит поплыл буквально на миг, из глаз брызнули слёзы, но этого хватило. Посох, сжатый в обожжённых руках, со свистом врезался мечнику в солнечное сплетение. Тот охнул, согнулся, и друид, не теряя времени, добавил ему древком по голове. Мечник рухнул на снег, даже не вскрикнув.

Хельм постоял секунду, тяжело дыша, чувствуя, как кровь из раны на боку пропитывает одежду и капает в снег, оставляя алые пятна. Потом опустил посох и посмотрел на свои обожжённые ладони. Кожа на них была багровой, вздувшейся пузырями, и каждое движение отдавалось острой болью.

— Бил бы на смерть — не проиграл бы, — прошептал он лежавшему без сознания противнику, и в голосе его не было торжества — только усталость и горечь.

***

Мираж и главарь замерли друг напротив друга. Кошка тяжело дышала, её грудь вздымалась под намокшей от пота курткой, но в глазах горел азарт. Бандит, напротив, был спокоен. Слишком спокоен. Он стоял, чуть согнув ноги, готовый к любой атаке, и на его губах играла лёгкая, почти издевательская усмешка.

— Сдавайся, — предложила Мираж, чувствуя, как пересохло в горле. — Не хочу тебя убивать.

— Ты и не сможешь, — огрызнулся главарь. — Я таких кошек на завтрак ел.

Он рванул в атаку, но кошка была готова. Она ушла в сторону, пропуская удар, и в тот же миг грязь и снег полетели ему в лицо. Однако бандит был готов к этому трюку.

— Я этот фокус знал, когда ты ещё не родилась, — процедил он, прикрыв глаза рукой и ловко уклоняясь от основной массы.

Ловко уклонившись, он подсёк ногу Мираж, та рухнула в грязь и пыль, больно ударившись копчиком. Лезвие прижалось к шее фелисийки, холодное, острое, заставляющее замереть.

Главарь устало выдохнул — бой дался ему гораздо тяжелее, чем он хотел показать, ну или годы брали своё. Из носа у него текла кровь, смешанная с грязью, дыхание было тяжёлым, хриплым.

— Бросайте оружие или я... — он не успел закончить, рукоять рапиры, описав короткую дугу, с глухим стуком встретилась с его затылком. Главарь дёрнулся, глаза его закатились, и он мешком рухнул на землю, рядом с Мираж.

Амберто сам не ожидал, что сможет подкрасться так бесшумно. Он стоял над поверженным бандитом, тяжело дыша, и смотрел на рапиру в своей руке, будто видел её впервые.

Глаза фелисийки распахнулись, в них мелькнуло удивление, сменившееся благодарностью.

— Спасибо, — прошептала Мираж. — Наверное.

***

Огонёк почувствовал рывок — здоровяк, падая, вцепился мёртвой хваткой в лямку мешка с золотом. Воин дёрнулся, пытаясь освободиться, но сила падения уже тянула его к краю. Ноги скользнули по мокрому снегу, и он рухнул на колени, в последний момент вцепившись свободной рукой в корень, торчащий из земли. Корень был старым, узловатым, поросшим мхом, и пах сырой землёй и прелью.

— Отпусти! — заорал он, лупя здоровяка кулаком по лицу. Удары приходились по скуле, по носу, разбивая губы, но здоровяк, казалось, не чувствовал боли.

— Я что, дурак? Тяни давай! — прохрипел бандит, и в его словах, как ни странно, была своя железная логика. Его пальцы, окровавленные, с обломанными ногтями, всё ещё сжимали лямку.

Корень затрещал, и Огонёк почувствовал, как земля под ним начинает осыпаться. Мелкие камни и комья мёрзлой грязи посыпались в пропасть, исчезая в клубах пара, поднимающегося от реки. Воин висел над обрывом, чувствуя, как пальцы медленно соскальзывают с влажного корня. Внизу, метрах в пятнадцати, бешено неслась горная река, разбиваясь о камни в белую пену. Грохот воды был оглушительным, ледяные брызги долетали до лица. Даже если пережить падение, течение перемелет как на тёрке.

Выбор был простой: лететь вниз вместе с золотом или расстегнуть ремень.

— Кошка будет в бешенстве, — выдохнул Огонёк и, перехватив пряжку здоровой рукой, рванул застёжку.

Лямка соскользнула с плеча. Здоровяк, всё ещё сжимающий ремень, рухнул вниз. В его глазах, на миг встретившихся с глазами Огонька, застыла обида — обида человека, которого предали в последний момент. Воин успел увидеть, как тело ударилось о камни, перевернулось в воздухе и исчезло в бурлящем потоке. Сумка, вырвавшись из ослабевших пальцев, упала в воду, на миг мелькнув тёмным пятном на фоне белой пены, и через секунду скрылась в глубине.

Огонёк перекатился от края, отполз подальше и рухнул на спину, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, в глазах темнело. Он смотрел в серое, затянутое тучами небо и пытался осознать, что только что произошло. Над головой проплывали редкие снежинки, и одна упала ему прямо на лоб, холодной каплей скатившись к виску.

***

— Огонёк! — Мираж подбежала первой, её кошачьи глаза расширились от ужаса. Шерсть на ней стояла дыбом, хвост нервно подёргивался. — Ты цел?

— Цел, — прохрипел он, садясь и ощупывая себя. Вроде все кости целы, только ломит всё от перенапряжения. — А вот золото... того.

— Что?!

— Золото утонуло. Вместе с тем бугаём.

Мираж замерла. Её лицо медленно вытягивалось, а потом по нему поползла такая гримаса, что Огонёк невольно отодвинулся. В глазах фелисийки полыхнуло что-то тёмное, почти безумное.

— Ты... ты хочешь сказать... — голос её дрожал, срываясь на визг, — что всё золото, всё, что мы... что я... — она задохнулась от ярости. — Ты его упустил?!

— Я выбирал: либо я, либо оно, — огрызнулся воин, поднимаясь и отряхивая снег с куртки. Руки всё ещё дрожали. — Мне жизнь дороже.

— Жизнь?! — Мираж взвилась, как ужаленная, едва не вцепившись ему в лицо. — Ты хоть представляешь, сколько там было?! Сколько мы рисковали?! Я из-за этого золота чуть не сдохла! — выпалила она и осеклась, поняв, что сказала лишнее.

Амберто, подошедший к ним, нахмурился. Не от того, что она была в кабинете — он знал. А от того, что она смолчала об опасности.

— В сейфе была ловушка. Я не заметила. Но... Всё обошлось, меня отравило, но я успела... Антидот... — Мираж замолчала под тяжёлым взглядом чародея.

— Ты не сказала, — тихо произнёс он. — Про ловушку. Про яд. Ты сказала, что нашла золото, и всё.

— А что я должна была сказать? — огрызнулась Мираж, но в голосе уже не было прежней уверенности. — «Прости, я чуть не сдохла, но золото вот оно»? Чтобы ты опять начал читать мне морали?

— Я бы начал читать тебе морали, — жёстко ответил Амберто, и в его голосе зазвенела сталь, — если бы знал, что ты одна, без прикрытия, полезла в ловушку. А если бы ты не успела? Любой из нас мог бы подстраховать, влить антидот, если что-то пошло не так. А если бы там была кислота? Огонь? И ты бы лежала там и умирала?

— Я справилась! — выкрикнула Мираж, но в её глазах мелькнула тень сомнения.

— Справилась? Или тебе просто повезло?

Она открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент из-за деревьев вышел Хельм. Друид, закончивший с мечником и прижимавший руку к кровоточащему боку, услышал обрывки разговора и нахмурился. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался твёрдым.

— О каком золоте вы говорите? — спросил он, переводя взгляд с одного на другого.

Амберто посмотрел на него, потом на Мираж, и коротко ответил:

— О золоте из сейфа Эрхарда. Которое мы с Мираж нашли в его кабинете и решили... оставить себе. Для группы.

Хельм медленно повернул голову к Мираж. В его глазах читалось что-то среднее между удивлением и укором, но он промолчал. Только сильнее прижал ладонь к ране.

— Да какая разница! — на Мираж снова накатила тёмная ярость. Это она, именно она, рискуя жизнью, добыла это золото, а её сейчас отчитывают как слепого котёнка. Без неё они были бы оборванные, голодные, ходили и побирались, как последние нищие. А этот идиот выкинул её добычу в пропасть, хотя мог бы вытянуть сумку. Ну или что-то придумать. Но нет, он не захотел, а обвиняют сейчас её.

«Глупцы... Они не понимают, насколько это сложно. Думают, что вскрыть сейф — как махать здоровенной железякой. На это нужны годы обучения и практики, опыт, мозги... Тебя тут не ценят...» — Мираж мысленно кивала голосу в голове, не сразу спохватившись, что это были не её мысли. Голос звучал тихо, вкрадчиво, но в нём чувствовалась такая убеждённость, что она почти поверила.

— Главное, что этот... — она ткнула пальцем в Огонька, — этот идиот упустил всё! Всё наше золото! Всё, что мы могли бы...

— Хватит! — от голоса Амберто, казалось, ветер стих на мгновение. Все замерли, словно вернулись на тот заснеженный перевал, где он убивал стражников. — Он поступил правильно. Лучше сохранить жизнь, чем в приступе жадности потерять всё. Ты бы предпочла, чтобы он сиганул в пропасть следом за золотом?

Мираж замерла. Слова Амберто хлестнули её больнее, чем любое оскорбление. «В приступе жадности потерять всё». Она ведь именно это и сделала. Спрятала половину золота, едва не погибла в ловушке, а теперь ещё и набросилась на Огонька, который просто хотел выжить.

— Деньги есть, — вдруг сказал Амберто. — Надо только вернуться.

Все уставились на него.

— В смысле — есть? — не понял Огонёк, всё ещё потирая ушибленные рёбра.

— Тайник, — коротко пояснил чародей. — Мы с Мираж спрятали половину золота в горах, пока вы не видели. На чёрный день. Так что не всё потеряно.

Мираж дёрнулась, как от удара. Её глаза расширились, шерсть встала дыбом.

— Ты... ты зачем сказал?! — выпалила она. — Это была наша тайна!

— Какая ещё тайна? — Амберто повернулся к ней. — Деньги принадлежат группе, Мираж. Не нам двоим. Мы все рисковали, все теряли, все убивали. Или ты забыла?

— Я не забыла! — огрызнулась она, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Просто... просто я думала...

Что она думала? Что этот тайник останется только их секретом? Что-то, что будет связывать только их двоих? Глупо, конечно. По-детски. Но в этой дурацкой тайне было что-то тёплое, что-то, что согревало после всего кошмара последних дней.

— Думала, что мы сможем сохранить хоть что-то только для нас, — тихо закончила она, отводя взгляд.

Амберто посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то... понимание? Или сожаление? Ветер шевелил его волосы, бросая в лицо пряди, и он не отводил взгляда.

И тут Огонёк расхохотался.

Громко, басовито, заливисто. Он схватился за живот и согнулся пополам, утирая выступившие слёзы. Смех его, гулкий и заразительный, разнёсся эхом по лесу, вспугнув ещё одну стайку птиц.

— Ох, не могу! — выдохнул он сквозь смех. — Малыш-то наш растёт! Свои интриги плетёт, тайны от группы хранит! Ну надо же! А я-то думал, он только кашей давится и дуется на отца!

Амберто вспыхнул. Краска залила его щёки, и он дёрнулся, как от пощёчины.

— Я не... — начал он, но Огонёк перебил его новым приступом хохота.

— Да ладно тебе, пепельный принц! — воин вытер глаза, оставляя на лице грязные разводы. — Это ж похвала! Растёшь!

— Заткнись, — буркнул Амберто, отворачиваясь и пряча лицо.

— А что? — не унимался Огонёк. — Хельм, ты видел? Он уже и клады прячет, и секреты хранит, и с кошкой заодно! Настоящий аристократ!

— Я сказал — заткнись! — рявкнул чародей, и в его голосе послышались нотки, не предвещавшие ничего хорошего.

Мираж смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Злость, стыд, обида — всё смешалось в какой-то липкий ком, который застрял в горле. Она не знала, плакать ей или смеяться.

— Ладно, — Хельм поднял руку, останавливая перепалку. Голос его звучал устало, но твёрдо. — Хватит. Золото мы вернём, когда решим все дела. Сейчас надо идти, чтобы успеть в город до закрытия ворот.

***

— Я бы на вашем месте туда не ходила, — из кустов раздался голосок, похожий на звон колокольчика.

Все разом обернулись. Из зарослей орешника, ещё хранивших кое-где жёлтые листья, на дорогу выпорхнуло крошечное существо. Оно было не больше ладони, с прозрачными, как стрекозиные, крыльями, переливающимися на свету всеми цветами радуги. Огненно-рыжие волосы, собранные в замысловатый пучок на макушке, торчали во все стороны, напоминая всполох лесного пожара. Тёмно-зелёный костюмчик, сшитый из листьев и лепестков, едва прикрывал то, что полагалось скрывать, а на ногах были крошечные башмачки из бересты. Грудь — нулевого размера, что только добавляло ей сходства с лесным духом, а не с человеком. Это была определённо фейри, и, судя по отсутствию бородавок на носу, отвисших до пупа грудей или одежды из человеческой кожи, явно из Летнего Двора. Что не делало её менее опасной или более адекватной.

— Там, дальше по дороге, ещё несколько отрядов. А этот умник решил забрать награду себе и сам вас схватить, — голос феи лился лесным ручьём, журчал и переливался, но в нём чувствовалась насмешка.

— Откуда знаешь? — подозрительно поинтересовался Хельм, сжимая посох.

— Подслушивала. И немного подсматривала, — в голосе фейри звучала явная гордость. Она сделала пируэт в воздухе, и с её крыльев посыпалась лёгкая, светящаяся пыльца, оседающая на снегу мелкими искорками. — Я вообще много чего знаю. Например, что тот, с дубиной, был лучшим в своей банде, а этот, — она кивнула на оглушённого главаря, — просто хвастливый дурак.

— И вообще, не стойте соснами, сейчас остальные проснутся, — загадочно бросила фея и устремилась в кусты, видимо, предлагая остальным отправиться за ней. Ветки орешника сомкнулись за ней, но через мгновение из зарослей донеслось нетерпеливое: — Ну, чего ждёте?

Огонёк посмотрел на оглушённого главаря, вздохнул, но, перехватив поудобнее колун, пошёл за фейри, решив, что та, определённо, знает больше. Остальные, переглянувшись, потянулись за ним.

Продираясь через кусты, они нашли ещё десятерых, в полном снаряжении, с арбалетами в руках. Мирно спящих. Кто-то привалился к дереву, кто-то просто лежал на земле, свернувшись калачиком. На лицах — блаженные улыбки, будто им снились самые сладкие сны. Арбалеты были аккуратно сложены в пирамиду, рядом — мешки с припасами. Один из бандитов, здоровенный детина с рыжей бородой, посапывал, причмокивая губами и бормоча во сне что-то про пироги.

— Вот только фейри нам ещё и не хватало... — протянул Огонёк, обводя взглядом эту идиллическую картину.

Когда группа выбралась на поляну, оставив за спиной лесные заросли, фея появилась вновь. Она вспорхнула на ветку ближайшего дуба и уселась там, болтая ножками в берестяных башмачках.

— Меня зовут Аэуэ, — представилась она, делая изящный пируэт в воздухе и рассыпая вокруг себя светящуюся пыльцу. — А вы, должно быть, те самые спутники Избранного, про которых столько говорят?

— Кто говорит? — недоуменно спросил Амберто, подозревая, что скоро каждая собака в Империи начнёт узнавать его в лицо. Он машинально провёл рукой по камзолу — чистому, выглаженному, но уже успевшему покрыться пылью и мелкими каплями крови после боя.

— Ну все наши. Что старые пеньки, считающие себя хранителями Баланса, — это слово фея произнесла с явным сарказмом, скривив крошечный носик, — решили в кои-то веки сделать хоть что-то, вместо того чтобы резать оленей, и затеяли свою игру, — лицо Хельма вытянулось от такой интерпретации событий. Он открыл рот, чтобы возразить, но Аэуэ уже продолжала:

— И теперь каждый Конклав — Болот, Леса, Степей, Пустыни — выдвинул кого-то своего, чтобы исполнить какое-то там мутное пророчество. И вот я ждала тебя и дождалась, Избранный круга Леса, — фея уставилась на Хельма, отчего тот поперхнулся и закашлялся, прижимая руку к раненому боку.

— А Горы? — спросила Мираж, которая с интересом разглядывала фейри. В её кошачьих глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Что — Горы? — удивилась фея.

— Ну ты упомянула четыре ваших ковена.

— Конклава, — поправила Аэуэ с важным видом.

— Да какая разница. Болота, леса, степи, родная пустыня. А разве нет конклава гор? К востоку от нас — одни горы.

— Конклав Гор идёт на хер, — сказали фейри и друид синхронно, а потом удивлённо переглянулись.

— Его у нас, мягко говоря, не любят, — хмуро сказал Хельм, потирая обожжённую ладонь. — Но не будем об этом, — от этого объяснения всем стало ещё любопытнее, но Хельм не захотел продолжать. Мираж мысленно сделала зарубку: попробовать напоить друида и хорошенько расспросить.

— И раз я — избранный, ты пришла мне помочь? — спросил Хельм, с сомнением глядя на хрупкое создание.

— Конечно. Аж лечу, роняя пыльцу, — фея фыркнула и сделала ещё один пируэт, от которого у Огонька зарябило в глазах. — Из-за того, что кто-то теперь не делает свою работу, всё пошло по корням. Энергия Леса бунтует, он нападает на всё и вся, деревья-хранители стали агрессивными, про Лесную тропу даже упоминать не хочу.

Она подлетела к Хельму, ткнула его пальчиком в грудь и заявила угрожающе:

— Делай. Свою. Работу.

Друид опешил и начал лихорадочно вспоминать, что ему говорил наставник про столь тонкие материи. Могла ли череда ритуалов по передаче энергии вызвать каскадное изменение энергопотоков? Да всё может быть.

— Нужно взглянуть на местный Круг. Отведёшь нас? — спросил Хельм, обращаясь к фее.

— Постой, брат. Не ты ли говорил недавно, что нам не стоит отвлекаться на сторонние задачи? Во-первых, у нас пророчество, во-вторых, полный отель людей, которых нужно пристроить, и которые ждут, — вмешался Амберто, хмуро глядя на Хельма. На его лице читалась усталость и раздражение.

Огонёк добавил, почесывая колуном затылок:

— Я не большой специалист по инквизиции, но насколько я знаю, обычно кто не успел первым пожаловаться — тот первым висит на дыбе. Нужно рассказать свою версию событий, прежде чем Змеи расскажут свою.

— Но... Мы как минимум обязаны Ауэу жизнью, — ответил друид, понимая, что слова феи напрямую связаны с реакцией Леса.

— Аэуэ, избранная бестолочь. И да, если бы не моя пыльца, вы бы сейчас изображали ёжиков, — фея пожала крошечными плечиками, и с них посыпались искорки.

— Спасибо, — выдохнул чародей, чувствуя, что спорить с этим существом бесполезно.

— Ну нет, так не пойдёт. В отряде может быть только один разумный, шантажирующий других спасением их жизни, — фелисийка, уже оправившаяся от недавней вспышки, приступила к торгам. Её хвост нервно подёргивался, выдавая азарт. — Спасение всего Леса, ну или, как минимум, местного круга, стоит явно дороже горстки волшебной пыли.

— ЪУЪ! — фейри явно была не особо довольна таким поворотом. Она надула щёки и скрестила руки на груди. Хельм попробовал возразить, что спасение жизней чего-то да стоит, а ему нужно вернуть свои силы, но брат положил руку ему на плечо, и друид, вздохнув, смолчал.

— Хорошо! Я расплачусь! Сполна!

— И чем? Что-то я не вижу у тебя золота или драгоценностей. Тебя одной монетой пришибить можно. Или ты нас на клад выведешь? — усмехнулся воин, поигрывая колуном.

— Нету у меня золота. И кладов нету. Расплачусь собой, — фея буркнула и залилась краской, сравнявшись по цвету с волосами.

— В смысле собой?! — от синхронного вопроса, прозвучавшего сразу из четырёх глоток, с ближайшего дерева с шумом взлетела стая ворон.

— Ну я слышала, что у всех могучих волшебников должен быть спутник-фамильяр, тапочки принести, зелье помешать. А я могу не только тапочки... — фея продолжала краснеть, и её щёки теперь пылали ярче волос.

Амберто перевёл взгляд на брата и с удивлением увидел, что вечно невозмутимый друид краснеет не меньше. И это тот человек, что накануне читал ему лекции про отношения? Стоит и теребит край рубахи, как первокурсник академии, не решающийся пригласить девчонку на танец на балу в честь окончания первого семестра. Чародей заметил, что и фея бросает весьма неоднозначные взгляды на брата. Да её же к нему тянет! Как пчелу на мёд, волшебное создание тянет на его фонтанирующую силу.

— Хорошо, мы поможем, — спокойно заявил Амберто, прежде чем ситуация стала ещё более неловкой. — Но сначала закончим с делами в городе.

Аэуэ вздохнула, сделала ещё один пируэт и заявила, что она проведёт их в город в обход всех засад. С её крыльев посыпалась пыльца, и на мгновение в воздухе запахло лесными травами и мёдом.

— Но Хельм же... А она... А как... Владыка меня побери, я хотел бы на это взглянуть! — Огонёк получил чувствительный тычок от фелисийки и заткнулся, но в его глазах плясали чертики.

Группа, ведомая порхающей впереди Аэуэ, уходила в чащу, удаляясь всё дальше и дальше от тракта. Лес вокруг становился гуще, деревья выше, а воздух — влажнее и тяжелее. Где-то в глубине заухала сова, и эхо разнесло её крик далеко окрест.

Глава 4

Лес встретил их тишиной. Не той зловещей тишиной, что предвещает засаду, и не той спокойной, что бывает в летний полдень, — это была тишина неправильная, вывернутая наизнанку. Здесь не пели птицы, но не потому, что затаились, — просто некому было петь. Здесь не стрекотали кузнечики, и от этого безмолвие казалось не пустым, а наполненным чем-то иным, чему нет названия. Воздух, густой и влажный, пах не привычной лесной прелью, а чем-то сладковато-едким, от чего першило в горле.

Аэуэ порхала впереди, её стрекозиные крылья мерцали в полумраке, оставляя за собой светящийся шлейф пыльцы, которая медленно оседала на мху и листьях, заставляя их на миг вспыхивать бледным серебром. Фея то и дело оглядывалась на плетущихся следом людей и нетерпеливо махала рукой:

— Быстрее, быстрее! Ну чего вы копаетесь, как улитки после дождя? Вы сами хотели успеть в город, а теперь еле ноги переставляете!

— Мы не все умеем летать, — проворчал Огонёк, перекидывая колун с одного плеча на другое. Лезвие тускло блеснуло, поймав отблеск фейской пыльцы. — И вообще, кто-то тут обещал безопасную дорогу в обход засад. А пока мы только по лесу петляем.

— Это и есть безопасная дорога! — фея возмущённо всплеснула руками, и с её пальцев сорвались несколько светящихся искр. — Если, конечно, не считать того, что лес теперь... ну, сам на себя не похож.

— Что значит «не похож»? — насторожился Хельм, замедляя шаг. Его посох глухо стукнул о корень, и звук этот показался неестественно громким в давящей тишине.

— То и значит, — Аэуэ неопределённо повела плечиком. — Вы же сами видели, что творится там, у тракта. А здесь, в глубине... здесь всё то же самое, только пока не так заметно.

Они как раз выходили на небольшую поляну, и Хельм понял, что имела в виду фея.

Трава здесь была обычной, зелёной, но почему-то казалась чуть выше, чем должна. Листья на деревьях — те же, что и везде, но их форма... уловить разницу глазом было почти невозможно, но подсознание цеплялось за что-то неправильное. Будто каждый лист вырезал безумный мастер, копирующий природу, но не понимающий её законов. Хельм провёл ладонью по ближайшему стволу — кора была тёплой, слишком тёплой для вечернего леса.

— Ничего необычного, — пожал плечами Огонёк. — Лес как лес.

— Ты просто не чувствуешь, — тихо ответил Хельм. — Смотри.

Он указал на молодой дубок у края поляны. Дерево выглядело здоровым, крепким, но листва на двух нижних ветвях... она была неправильной. Не больной, не пожухлой — просто иной. Листья скрутились в тугие спирали, слишком ровные, слишком симметричные для живой природы. Будто кто-то взял нормальный лист и вывернул его наизнанку, оставив форму, но забрав суть.

Амберто подошёл ближе, вглядываясь в странные листья. Что-то в них притягивало взгляд, заставляло всматриваться, искать подвох. В груди шевельнулось знакомое чувство — его дар, обычно дремавший глубоко внутри, вдруг встрепенулся, будто почуяв собрата.

— Можно? — спросил он, протягивая руку.

— Не трог...

Хельм не успел договорить. Пальцы Амберто коснулись коры — и в тот же миг по руке чародея пробежала дрожь. Не боль, не жжение — что-то другое. Словно далёкий, едва слышный отклик, эхо его собственной силы, только искажённое, вывернутое наизнанку, как эти листья. Розовый свет под кожей запульсировал в странном, незнакомом ритме.

— Оно... оно чувствует меня, — прошептал Амберто, глядя на разгорающееся свечение.

— Убери руку! — резко крикнула Аэуэ, и в её голосе впервые прозвучал настоящий страх.

Но было поздно.

Из коры, там, где пальцы Амберто касались дерева, выстрелили тонкие, как волос, побеги. Они рванули к ладони, впиваясь в кожу тысячами мелких, почти незаметных шипов. Чародей дёрнулся, пытаясь отдёрнуть руку, но корни держали крепко, прорастая глубже, раздвигая ткани, ввинчиваясь между костями.

— Оно... оно растёт во мне! — закричал Амберто, чувствуя, как под кожей что-то шевелится, пульсирует, делает его плоть своей. Боль была чудовищной — не ожог, не порез, а именно прорастание, когда чужое, живое вклинивается в тебя и начинает меняться, приспосабливая тело под свои нужды.

— Не дёргайся! — Хельм рванул к брату, но Аэуэ вцепилась ему в плечо с неожиданной для такой крохи силой.

— Не подходи! Если оно захватило его, ты тоже...

— Заткнись!

Огонь вспыхнул на ладони Амберто ослепительной вспышкой. Пламя, дикое, неконтролируемое, вырвалось наружу, сжигая корни, побеги, кору — всё, к чему прикасалось. Дерево взвизгнуло — не скрипом, а именно визгом, похожим на предсмертный крик живого существа. Нити дёрнулись, обуглились, разжались, отпуская добычу.

Амберто отшатнулся, зажимая правую руку левой. Ладонь его была страшным зрелищем: кожа слезла лоскутами, обнажая мясо, кое-где виднелась белая кость. Кровь хлестала ручьём, заливая камзол, траву, сапоги, и пар поднимался от горячей раны в прохладном воздухе.

— А-а-а! — заорал он, падая на колени.

— Дурак! — Огонёк уже был рядом, сдирая с себя куртку и пытаясь перетянуть рану выше локтя, чтобы хоть немного остановить кровь. — Хельм, делай что-нибудь!

Друид опустился на колени рядом с братом, прикладывая ладонь к окровавленной культе. Руны на его руках вспыхнули слабым, болезненно-зелёным светом — и тут же погасли, словно их задул невидимый ветер.

— Не могу, — выдохнул он. — Лес молчит, во мне нет силы.

Он дёрнул застёжку сумки и начал лихорадочно рыться в травах, когда-то собранных Надирой. Обычно трепетно относящийся к своему гербарию, Хельм сейчас безжалостно отбрасывал ненужные стебли в лесную грязь.

— Кровохлёбка, кровохлёбка, да где же она, ведь была, не могла не быть... Нашёл!

Он отчаянно прижал листья к ране, и те начали набухать, жадно впитывая кровь, закрывая собой повреждённые сосуды. Красное проступило сквозь зелень, но поток остановился — хотя бы на время.

— Бездна и все её демоны, — выругался обычно спокойный друид. — Это обычные травы. Собраны вне мест силы. Ушло слишком много крови, может начаться заражение и некроз. Если ничего не предпринять, ты потеряешь руку.

И так бледный от боли и кровопотери Амберто побледнел ещё больше.

Мираж, до этого молча наблюдавшая за сценой со стороны, вдруг шагнула вперёд. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, когти впились в ладони.

«Какие же вы слабые создания, — шепнул голос внутри. — А этот вообще ничего не может без своих вонючих корешков... Я могу поделиться силой... Через тебя... Подумай, насколько он будет тебе благодарен...»

— Заткнись, — прошипела она сквозь зубы.

— Что? — не понял Огонёк, обернувшись.

— Хватит причитать, нужно спасать Амберто, — Мираж прикусила язык и выкрутилась, как могла, но в глазах её плескалась такая смесь страха и злости, что воин предпочёл не уточнять.

Аэуэ, всё это время кружившая над поляной, вдруг решительно махнула рукой:

— Есть место. Недалеко. Заповедная поляна с источником. Там травы растут — мать-земля их лелеяла веками. Если вашего избранного-недотёпу туда отвести, он сможет исцелиться и брата подлатать. Только...

— Что «только»? — рявкнул Огонёк, уже подхватывающий бледного, зажимающего руку Амберто.

— Только там сейчас кое-кто живёт, — Аэуэ замялась, теребя край своего лиственного платьица. — Не знаю, пустит ли.

— Кто? — в голосе Огонька зазвенели стальные нотки.

— Лесной кабан.

— Серьёзно? — брови Мираж взлетели вверх. — Мы только недавно убили демона, которого боялись сами древние, а ты пугаешь нас кабаном?

«Если бы за годы заточения я не потратил всю силу на ослабление печатей...» — шёпот не смог промолчать, но, поняв, что выходит из образа доброго и мудрого советчика, умолк, не договорив.

Фея посмотрела на кошку с крайним выражением скепсиса на лице, ничего не сказала и полетела в направлении поляны. Но даже в стрекотании её крыльев слышалось: «Я вас предупреждала».

Они двинулись дальше, теперь уже быстрее. Хельм, сам едва державшийся на ногах, поддерживал брата, Огонёк нёс основную тяжесть, Мираж прикрывала тыл, то и дело оглядываясь на подозрительно замершие кусты. Аэуэ порхала впереди, то и дело подгоняя отстающих.

Лес вокруг менялся неуловимо. Всё те же деревья, та же трава, те же мхи — но что-то было не так. Ветви тянулись к небу под чуть более острыми углами, чем положено. Листва имела оттенок, которого не встретишь в палитре обычного леса — не больной, не жухлый, просто иной. Пятна такой растительности встречались всё чаще, разрастаясь, как плесень на хлебе, захватывая новые участки.

— Зимний двор? — спросил Хельм, с трудом ворочая языком. — Это их рук дело?

Аэуэ помотала головой так яростно, что рыжие волосы встали дыбом:

— Нет. Совсем нет. Зимний двор — он антипод красоте. Всё, что кажется нам уродливым и отвратительным — отрада для их взоров. А это... это другое. Это не уродство, это... чужое. Понимаешь?

Хельм понимал. Он чувствовал это каждой клеткой своего израненного тела — лес не болел. Он становился другим. Чуждым этому миру. Словно кто-то взял знакомую с детства картину и по капле, незаметно, заменял краски на те, что не должны здесь существовать.

— Оно пахнет Бездной, — тихо сказал он, и Аэуэ, вздрогнув, кивнула.

— Ближе к Кругу будет хуже. Но там же и источник, он ещё держится чистым. Надеюсь...

— А если не чистым? — подал голос Амберто сквозь стиснутые зубы.

— Тогда выпьешь и станешь таким же, как эти деревья, — фыркнула фея, но в глазах её плескалась тревога. — Шучу. Наверное.

***

Они вышли на поляну внезапно — лес просто расступился, открывая круглое пространство, залитое мягким, зеленоватым светом. Здесь было... правильно. Впервые за последний час Хельм вздохнул полной грудью. Трава была обычной, зелёной, пахло мятой и чабрецом, а воздух казался почти осязаемо чистым после спёртой, чужой атмосферы леса. В центре бил родник — вода в нём светилась, переливалась, как жидкий алмаз, но свет этот был тёплым, живым, не имеющим ничего общего с холодным свечением искажённых деревьев. Вокруг росли травы, таких Хельм не видел даже в заповедных рощах: высокие, сочные, с листьями, покрытыми светящимися прожилками, с едва уловимым ароматом, от которого кружилась голова.

— Красота-то какая, — выдохнул Огонёк.

Но смотрел друид не на травы.

У источника, развернувшись мордой к воде, стоял вепрь.

Он был огромен — ростом с доброго пони, а в длину — все три метра. Обычный кабан, каких Хельм видывал сотни раз, если не считать одной маленькой детали: шкура его, вместо привычной щетины, покрылась крупными чешуйчатыми пластинами, переливающимися маслянистой плёнкой. Вдоль хребта торчали костяные шипы, острые, как наконечники копий. Из пасти, раздвигая клыки, торчали бивни — не свиные, а настоящие, мамонтовы, с которых капала густая, жёлтая жидкость. Капли падали на землю, шипели, оставляя дымящиеся язвы, и в воздухе разносился кислый, тошнотворный запах.

Глаза вепря горели багровым огнём. В них не было ни злости, ни страха — только тупая, всепожирающая ярость существа, которое уже не принадлежит этому миру.

— Матерь Леса... — прошептал Хельм.

— Я же говорила — не простой, — пискнула Аэуэ и спряталась за спину Огонька, только крылья предательски подрагивали над его плечом.

Вепрь сделал резкий рывок вперёд, острые зубы щёлкнули, поймав лягушку, замешкавшуюся у воды. Зверь проглотил добычу не жуя, из ноздрей вырвались струйки пара, смешанного с чёрным дымом.

— Красивый, — неожиданно сказала Мираж, и в голосе её послышались странные, чуждые нотки. — Сильный. Свободный...

Она не договорила, но внутри неё согласно шевельнулось что-то тёплое и довольно замурлыкало.

«Родственная душа, — прошелестел голос. — Только слабая. Совсем слабая. Но упрямая. Мне нравится».

— Он страдает, — тихо сказал Хельм. — Это не его вина. Скверна пожирает его изнутри.

— И что ты предлагаешь? — Огонёк перехватил колун поудобнее и продолжил шёпотом. — Поговорить с ним? Спеть колыбельную?

— Я хочу попробовать его очистить, — Хельм шагнул вперёд, загораживая брата.

— И оставить брата без руки? Или всем остаться здесь? Будешь с ним играть, он нас всех тут положит, — закончил Огонёк. — Ты хоть понимаешь, как это опасно? Ты еле на ногах стоишь!

— Понимаю, — кивнул Хельм. — Но это шанс понять, как спасти Лес, вернуть мою силу. Огонёк, я знаю, у нас сложные отношения. По крайней мере, были вначале. Но я обещаю, клянусь Лесом, если тебе понадобится что-то, чем я смогу помочь — я помогу.

Дрожащая ладонь Амберто, перепачканная кровью, легла на плечо воина. Тот вздохнул, посмотрел на бледное, искажённое болью лицо чародея, и нехотя кивнул.

— Хорошо. Давай достанем тебе твоего поросёнка. Как назовёшь его, Борькой или Фросей? Под хвостом не видно, — Огонёк сжал древко топора и решительно шагнул на поляну.

Под ногой хрустнула затерявшаяся в траве сухая ветка. Звук, такой обычный и нестрашный, в этой тишине прозвучал как выстрел. Кабан резко развернулся к группе, злобно уставился на нарушителей единственным здоровым глазом, и из его пасти вырвался низкий, вибрирующий рык, от которого задрожали листья на деревьях и заложило уши.

— Я сам, — бросил друид, останавливая воина и выходя первым на поляну. — Если мы не остановим это здесь, оно пойдёт дальше. К другим полянам. К другим зверям. К людям. — Он сделал ещё один шаг к вепрю, протягивая пустую ладонь. — Тише, тише, я не причиню тебе вреда...

— Зато он сейчас причинит, — буркнул Огонёк, но колун опустил.

Вепрь замер. Его багровые глаза уставились на Хельма, и в них мелькнуло что-то, похожее на... узнавание? Или просто любопытство сытого хищника, раздумывающего, стоит ли нападать?

— Ты чувствуешь, да? — тихо спросил друид. — Ты помнишь, каково это — быть собой?

Зверь дёрнул головой, и с бивней сорвалось несколько капель яда. Одна упала рядом с ногой Хельма, прожигая мох до чёрной, дымящейся земли.

— Близко не подходи, — одними губами прошептал Огонёк, но Хельм его не слушал.

— Я помогу, — сказал друид, и в голосе его зазвучала та сила, что когда-то заставляла корни расти по его воле. — Только позволь.

Вепрь смотрел на него долго. Очень долго. Тишина тянулась, как резиновая, и каждый миг мог стать последним. А потом... вепрь опустил голову. Не в угрозе, не для атаки — просто опустил, уронив тяжёлые бивни на землю. Из его глотки вырвался звук, похожий на всхлип.

— Мать твою, — выдохнул Огонёк. — Он реально с ним разговаривает.

— Он друид, — пожала плечами Мираж, но в глазах её читалось уважение. — Для них это нормально.

— Нормально — это когда белочка с руки орешки берёт. А это... это монстр размером с дом!

— Тише, — шикнула Аэуэ. — Дайте ему работать.

Хельм шагнул к вепрю и положил ладонь ему на морду, между глаз, туда, где чешуя была тоньше всего. Зверь вздрогнул, но не двинулся с места. Мышцы под его шкурой перекатывались валами, но он стоял, позволяя прикасаться к себе.

— Ну, — прошептал Амберто, затаив дыхание. — Давай, брат.

— Тише, тише... — шептал Хельм, и голос его лился ровно, как журчание того самого источника. — Я знаю, ты там. Я знаю, ты слышишь...

Вепрь вздрогнул. Из его глотки вырвался низкий, вибрирующий звук — не рык, не всхлип, а что-то среднее, похожее на стон раненого зверя, который ещё помнит, каково это — быть здоровым.

— Ты хочешь вернуться, — продолжал Хельм. — Я чувствую. Ты борешься. Дай мне помочь...

И в этот миг всё пошло не так.

Вепрь дёрнулся — резко, неожиданно, будто что-то щёлкнуло в его искажённом сознании. Голова метнулась в сторону, и чудовищные бивни, покрытые ядовитой слизью, вонзились Хельму в живот. Друид даже не успел вскрикнуть — только выдохнул, вытаращив глаза, и рухнул на траву, зажимая руками страшную рану. Кровь хлестала фонтаном, смешиваясь с грязью, и Хельм захрипел, забился в агонии...

— НЕТ!

Крик Мираж разорвал тишину. Она даже не поняла, когда в руках оказался арбалет — пальцы сжали ложе сами, инстинктивно, уже натренировано. Болт сорвался с тетивы и вонзился точно в багровый глаз вепря.

И только тогда, в короткий миг между выстрелом и ответной реакцией зверя, Мираж поняла: Хельм всё ещё стоит на поляне. Живой. Целый. Он не падал, не хрипел — он замер в шаге от монстра, глядя на неё с непониманием и ужасом.

Но было поздно. Болт уже вошёл в цель.

Зверь взревел — так, что с деревьев посыпалась листва, а у Мираж заложило уши. Чёрная кровь хлынула из глазницы, смешиваясь с ядовитой слюной. Вепрь дёрнулся назад, разбрызгивая вокруг себя дымящиеся капли, но боль только разъярила его. Ослеплённый, обезумевший, он уже не видел, кто перед ним, но чувствовал запах — запах той самой жертвы, что стояла в двух шагах.

Он мотнул головой, наугад, и бивень, скользнув по касательной, не вспорол Хельму живот, но с чудовищной силой ударил в плечо. Друид отлетел в сторону, перевернулся в воздухе и рухнул на землю. Зверь навалился сверху, копыта застучали по телу, по голове, вбивая друида в грязь. Хельм даже не кричал — только хрипел, пытаясь прикрыть голову руками, пока мир вокруг него не погас.

А потом вепрь, потеряв цель, замер, принюхиваясь. Его единственный уцелевший глаз, налитый кровью, заметался по поляне в поисках нового врага.

Мираж смотрела на всё это, не в силах пошевелиться. Хельм лежал неподвижно. Жив? Мёртв? Она не знала.

«Что ты творишь, мать твою?!» — мысленно закричала она.

«Даю советы, как и обещал, — довольно промурлыкал голос внутри. — Я лишь показал тебе один из вариантов. Самый вероятный, надо сказать. Демонический зверь готовился к атаке, поверь мне. Твой выстрел его спас. Если бы ты промедлила ещё секунду, бивни вошли бы точно. А теперь он просто... оглушён. Пока».

— Ты... Ты обманул меня? — прошептала Мираж, сжимая бесполезный арбалет.

«Я показал правду. Будущее — оно не высечено в камне. Я показал, что будет, если ты не вмешаешься. А ты вмешалась. И теперь этот друид жив, хотя и помят. Так кто кого обманул, кошечка?»

Мираж не знала, что думать. Гнев душил её, смешиваясь с облегчением и липким, тошнотворным страхом. Она спасла Хельма? Или это демон заставил её выстрелить, чтобы... чтобы что? Чтобы она чувствовала себя виноватой? Чтобы проверить, как далеко готова зайти?

— Хватит, — прошипела она сквозь зубы, отгоняя наваждение.

Вепрь, потеряв Хельма из виду, уже разворачивался. Его уцелевший глаз нашёл новую цель. Огонька.

— Эй, хряк! — заорал воин, привлекая внимание. — Иди сюда, кому говорю! Я накануне твоего братца сожрал на ужин! Хотя, судя по жесткости мяса, это был твой дед!

Вепрь ринулся на него. Земля задрожала под тяжёлыми копытами, и Огонёк, несмотря на весь свой боевой опыт, почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Аэуэ, воспользовавшись моментом, взлетела над поляной и щедрой рукой рассыпала над зверем светящуюся пыльцу. Пыльца оседала на чешуе, на шипах, на окровавленной морде... и стекала вниз, не оказывая ровным счётом никакого эффекта.

— Не работает! — пискнула фея. — Он слишком... слишком пропитан! Моя магия не берёт!

— Я заметил! — рявкнул Огонёк, уворачиваясь от первого выпада.

Бивни прошли в сантиметре от его бока, вспарывая воздух с таким звуком, будто рвали толстое полотно. Воин рубанул колуном по черепу — и едва не выронил оружие. Удар пришёлся в костяной нарост, колун отскочил, высек искры, но даже царапины не оставил. Руки загудели от отдачи, пальцы разжались, и колун, описав в воздухе дугу, улетел в кусты.

— Вот же... — выдохнул Огонёк, глядя на пустые ладони.

Вепрь, оглушённый ударом, мотнул головой, приходя в себя. Его единственный глаз нашёл обидчика. И в этом глазу не было ничего, кроме жажды убивать.

— Беги! — заорала Мираж, но Огонёк уже и так бежал. Вернее, удирал со всех ног, петляя между деревьями, а разъярённый кабан нёсся за ним, взрывая копытами дёрн.

Болт просвистел над ухом кабана и ушёл в кусты. Второй — ещё дальше. Третий чиркнул по чешуе на загривке и отскочил, даже не оцарапав. Бегущая мишень оказалась не такой уж лёгкой.

— Да чтоб тебя! — выругалась кошка, понимая, что болты только раззадоривают зверя.

— На дерево! Дурак, лезь на дерево! — крикнула Мираж

— И закончить как Амберто? Ну уж нет, — хоть ноги у воина были длиннее, но у кабана их было на две больше, и он был явно более замотивирован. Возможно, и правда любил дедушку.

Однако, почувствовав жаркое дыхание в спину, Огонёк решил не дожидаться непоправимого и всё же рванул к ближайшему дубу. Забыв о возрасте и весе, он вскарабкался по стволу с такой прытью, что позавидовала бы и белка.

Вепрь ударился мордой о кору, взревел, поднял на Огонька полный злобы взгляд и принялся деловито рыть корни...

***

Дуб под Огоньком жалобно скрипнул, накренился, и воин, вцепившийся в ветки побелевшими пальцами, понял: ещё минута — и дерево рухнет, придавив его вместе с этим долбанным кабаном.

— Да чтоб тебя! — выругался Огонёк, глядя, как земля под ним оседает.

Мираж металась по поляне, лихорадочно перезаряжая арбалет. Болты кончились. Все до одного.

«Ну же, кошечка, — промурлыкал голос внутри. — Позволь помочь... Ты же сама хотела стать сильнее...»

— Заткнись! — рявкнула она вслух, отбрасывая бесполезное оружие. И тут взгляд её упал на опушку.

Там, в тени огромного вяза, стояло оно. Такое же, как то, что чуть не сожрало Амберто. Та же гнилая, шевелящаяся кора, те же спиральные листья, та же аура чужеродной, голодной силы.

— Ах ты ж... — выдохнула Мираж.

Решение пришло мгновенно. Она рванула к дереву, на бегу выхватывая кинжал.

«Кошечка, ты с ума сошла? — удивился голос внутри. — Там же...»

— Заткнись и смотри.

Подлетев к вязу, Мираж протянула ладонь к коре — не касаясь, но достаточно близко, чтобы дерево отреагировало. Из ствола немедленно выстрелили тонкие, как волос, побеги, потянулись к живой плоти. Кошка отдёрнула руку в последний момент, когда жгутики уже почти коснулись кожи.

— Сработало.

Она резко свистнула — пронзительно, на одной высокой ноте, перекрывая шум леса.

Кабан, только что яростно терзавший корни дуба, замер. Его уцелевший глаз нашёл источник звука. Увидел Мираж.

И ринулся.

Тяжёлые копыта взрывали землю, чудовищная туша неслась прямо на неё, и Мираж, заставив себя не думать, рванула навстречу. В последнюю секунду она прыгнула — не в сторону, а вверх, оттолкнувшись ногой от его головы, перекувырнулась в воздухе и рухнула в траву за его спиной.

А кабан, потеряв цель, по инерции врезался мордой прямо в вяз.

Дерево взвизгнуло — но не от боли, от восторга. Из ствола хлынули сотни, тысячи нитей, обвивая зверя, впиваясь в чешую, в глаза, в ноздри. Кабан взревел, попытался вырваться, но силы были неравны. Чем сильнее он дёргался, тем глубже проникали жгутики, тем быстрее его тело...

...исчезало.

Мираж смотрела, заворожённая ужасом. Плоть кабана буквально таяла, впитываясь в дерево. Чешуя осыпалась серым пеплом, кости хрустели, ломаясь, и через минуту на поляне остался только голый, почерневший остов, который тоже медленно погружался в разбухший ствол.

«Сильный пожирает слабого, — прошептал голос внутри. — Это и есть эволюция.»

— Это кошмар, — выдохнула Мираж, пятясь от дерева.

«Для слабых — кошмар. Для сильных — ужин.»

— Заткнись.

Но голос уже молчал, довольно урча где-то на задворках сознания.

Аэуэ тем временем кружила над неподвижным телом Хельма. Друид лежал ничком, и только слабое подрагивание пальцев говорило о том, что он ещё жив.

— Его нужно в источник! — пискнула фея, подлетая к остальным. — Скорее!

— Так неси, — огрызнулся Огонёк, спрыгивая с дерева и морщась от боли в коленях.

— Да ты охренел, боров! Я не донесу, он тяжёлый! — Аэуэ заметалась. — Тащите его сами! Прямо в воду!

— Но это же заповедное место... — удивилась Мираж, но фея оборвала:

— К чёрту лысому заповедное! Если он умрёт — лес вообще не спасти! Живее!

Кошка вместе с Огоньком подхватили Хельма под мышки и поволокли к источнику. Тело друида безвольно моталось, голова свесилась, но когда его погрузили в светящуюся воду, по поляне разнёсся тихий, едва слышный вздох.

Вода вокруг Хельма запузырилась, засветилась ярче, и зелёные руны на его теле вспыхнули одна за другой. Он дёрнулся, открыл глаза, судорожно вдохнул — и закашлялся, выплёвывая воду.

— Живой, — выдохнул Огонёк, отступая на шаг.

Хельм выбрался из источника сам, пошатываясь. Его раны на глазах затягивались, багровые следы на ладонях бледнели. Не говоря ни слова, он подошёл к брату, опустился рядом на колени и приложил ладони к его обожжённой культе.

Амберто застонал сквозь зубы, но Хельм держал крепко. Руны на его руках пульсировали ровным, сильным светом — не то болезненное мерцание, что было раньше, а настоящее, живое сияние. Кожа на руке чародея начала розоветь, нарастать прямо на глазах.

Когда всё закончилось, Хельм обессиленно откинулся назад и уставился на Мираж.

— А теперь объясни мне, — голос его звучал глухо, без привычной мягкости. — Зачем ты выстрелила?

Мираж вздрогнула, но взгляда не отвела.

— Я видела в его глазах... Голод. Он смотрел на тебя как Огонёк на стейк, и разделался бы ещё быстрее.

— Не шути со мной, — покачал головой Хельм. — Я видел иное.

— Видел или хотел видеть? — неожиданно подал голос Огонёк.

Все обернулись к нему. Воин стоял, опершись на ствол дерева, и хмуро смотрел на место, где исчез кабан.

— Я видел его глаза перед тем, как он на меня попёр, — продолжил Огонёк. — Он не просто бежал. Он хотел убить. Не отогнать, не защититься — именно убить. И сожрать. А кости растоптать в пыль. Это был уже не зверь... — он замолчал, не договорив.

Хельм долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на Мираж. В его глазах читалась сложная смесь чувств: гнев, непонимание и... тень сомнения.

— Ладно, — наконец сказал он. — Разберёмся потом. Со мной и так всё ясно, а вот что с лесом — непонятно.

Он тяжело поднялся, прошёлся по поляне, разминая затёкшие мышцы. Амберто, всё ещё бледный, сел, прижимая к груди заново отросшую руку. Кожа на ней была розовой, как у младенца, и он то сжимал, то разжимал пальцы, проверяя, слушаются ли.

— Ну как? — спросил Огонёк.

— Работает, — удивлённо ответил Амберто. — Даже лучше, чем раньше. Словно и не было ничего.

— Магия источника, — Хельм махнул рукой в сторону светящейся воды, изрядно поблекшей после исцеления друида. — Жаль, что мы не можем забрать её с собой.

— Жаль, что кабанчик... того... — с тоской вздохнул Огонёк, косясь на то место, где только что переварился кабан. — А то он был жирненький.

— Жирненький у нас тут только ты, — поморщилась Мираж. — Ты видел, что с ним стало? И после этого ты стал бы его съесть?

— Ну, если хорошо прожарить...

— Огонёк, — Хельм устало потёр переносицу, — даже если скверна не передаётся через мясо — а я сильно в этом сомневаюсь — ты действительно стал бы есть монстра, покрытого чешуей, иглами и сочащегося ядом?

— Ну едят же в столице устриц там, лобстеров? Я слышал, кто-то с запада моду на лягушек завёз.

Друид вздохнул, но не стал спорить с человеком, хваставшемся, что как-то ел подошвы от сапог.

Огонёк уже хозяйским взором оглядел поляну:

— Ладно, ночевать здесь будем? Амберто еле на ногах стоит, ты сам только что из гроба встал, я вообще без колуна, одна кошка ещё держится. До города нам сейчас не дойти.

— Разумно, — кивнул Хельм. — Тем более что источник даёт силы, а мы все... мягко говоря, потрёпаны.

Аэуэ, услышав это, вспорхнула повыше и оглядела окрестности.

— Место хорошее, — сказала она. — Чистое пока. Я посторожу, если что.

— А пожрать? — не унимался Огонёк. — Сухари у нас есть, но это же не еда. Не приманишь нам сюда нормального кабанчика? Или оленёнка?

— Есть стая волков, могу тебя с ними познакомить. Лично, — фыркнула фея. — Но вообще, в лесу полно еды, если глаза на лице, а не на попе.

Она порхнула в кусты и через минуту вернулась с пригоршней тёмно-синих ягод.

— Черника. Местная. Съедобная, проверено.

— Ягоды, — скептически протянул Огонёк. — Ягодами сыт не будешь.

— А ты не ворчи, — Аэуэ сунула ему горсть прямо в ладонь. — Попробуй сначала, потом говори.

Огонёк с сомнением закинул несколько ягод в рот, прожевал. Лицо его медленно вытянулось, потом расплылось в довольной улыбке.

— А ничего так, — признал он. — Только вкус какой-то странный.

— Это от яда, — Аэуэ уже порхала над поляной, срывая листья и ягоды. — Да не делай такое лицо, здоровяк, ты что, шуток не понимаешь? Просто капелька особой лесной магии, чтобы вы, дылды, наелись и не пошли пугать бедных олешек.

— А ты, избранный недотёпа, не стой столбом. Тут и грибы есть, и корешки, не одной же мне собирать, я вам фея, а не девочка на побегушках.

Хельм усмехнулся, но послушно опустился на колени и начал методично обходить поляну. Он срезал стебли, осторожно выкапывал корни, принюхивался к каждому растению. Обычно трепетно относящийся к своему гербарию, сейчас он работал быстро, но аккуратно, то и дело поясняя:

— Вот это — звездчатка. Противовоспалительное. Это — кислица, от лихорадки поможет. А это... — он покосился на Аэуэ. — Ты уверена, что это можно есть?

— Ещё как можно! — фея уже тащила в охапке целый куст с красноватыми листьями. — Мои любимые! Сладкие, как мёд, только чуть кислят.

Огонёк тем временем развёл костёр — дело привычное, руки помнили, даже когда голова была занята другим. Мираж, наконец оправившись от пережитого, принесла воды из источника в котелке, и вскоре над огнём уже булькало варево из лесных трав, кореньев и тех самых ягод, которые набрала фея.

Запах стоял такой, что у Огонька свело скулы.

— И всё-таки мяса бы... — вздохнул он, помешивая похлёбку.

— Оно там, — Мираж кивнула в сторону вяза. — Где-то внутри. Можешь сходить, попросить у дерева поделиться.

— Иди ты.

Стемнело быстро. Лес за пределами поляны сгустился в непроглядную черноту, и только свет костра да мягкое сияние источника разгоняли тьму. Группа устроилась вокруг огня — кто на траве, кто на валунах. Амберто, укутанный в чей-то плащ, грел руки у пламени. Хельм сидел, прислонившись спиной к дереву, и смотрел на звёзды, что редко проглядывали сквозь тучи. Огонёк ворошил угли, изредка подкидывая сухие ветки. Мираж, отмывшаяся от крови кабана в источнике, свернулась клубочком на расстеленном плаще.

Аэуэ примостилась на ветке прямо над костром, болтая ногами в берестяных башмачках.

— Знаете, — начала она негромко, глядя куда-то в темноту, — это всё не просто так началось. Лес меняется уже давно. С середины весны, может, чуть раньше.

— Что именно меняется? — спросил Хельм, поворачиваясь к ней.

— Сначала незаметно было. Трава чуть зеленее, листья чуть ярче. Думаешь — ну, сезон такой, бывает. Потом пошли эти... проплешины. Места, где природа будто сходит с ума. Листья скручиваются, деревья тянутся не туда. А потом — вот такие твари, как этот кабан. — Она кивнула в сторону вяза. — Раньше такого не было. Никогда.

— И что, по-твоему, это значит? — нахмурился Огонёк.

— Не знаю, — честно призналась Аэуэ. — Но если так пойдёт дальше, через год здесь будет не лес. Что-то другое. Чужое. И оно нас всех сожрёт.

— Бездна, — тихо сказал Хельм.

— Бездна, — эхом отозвалась фея. — Она просачивается. Медленно, но верно.

Амберто, молчавший до этого, вдруг подал голос:

— Весной, шесть месяцев назад... А тот безумец, из долины Змеи? Когда он там свой проклятый дом купил?

— Уже не его дом. Но да, совпадает, — кивнул Хельм. — И его уже не расспросить, — друид несколько осуждающе посмотрел на Огонька.

— А я что? Амберто его вообще чуть на месте не испепелил. Как на... — Мираж быстро ткнула здоровяка, и тот замолчал, но все поняли, что он имел ввиду.

— И вообще, можно поднять записи в ратуше, узнать, кто продавец... — возвращаться за этим в Офидос явно никто не хотел.

Разговор смолк сам собой. Треск костра, плеск источника, далёкий крик ночной птицы — вот и все звуки. Каждый думал о своём, и мысли эти были невесёлыми.

— Ладно, — Огонёк подбросил ещё веток. — Завтра будем решать. А сейчас — спать. Кто первый на страже?

— Я, — вызвалась Мираж. — Мне всё равно не спится.

— Как скажешь. Буди меня через пару часов.

Группа начала устраиваться на ночлег. Костёр тихо потрескивал, отбрасывая на спящих тёплые блики. А лес вокруг стоял тихий, тёмный и чужой, и только источник светился в ночи, напоминая, что где-то ещё есть место, где мир не сошёл с ума.

***

Когда все наконец устроились, костёр догорал до ровных углей, отбрасывая на спящих тёплые рыжие блики. Амберто свернулся калачиком, прижимая к груди заново отросшую руку — во сне он всё ещё вздрагивал. Огонёк растянулся на траве, раскинув руки, и храпел так, что листья на ближайших кустах подрагивали. Мираж сидела поодаль, прислонившись к валуну, и делала вид, что бдит, но её кошачьи глаза то и дело слипались. После третьего раза, когда она чуть не упала в костёр, друид сжалился, махнул рукой, фелисийка буркнула «спасибо» и тут же провалилась в сон.

Хельму всё равно не спалось. Он сидел у самого костра, подбросив пару веток, и задумчиво попыхивал трубкой. Табак смешивался с дымом костра, поднимаясь в чёрное небо. Друид смотрел на угли и думал о лесе, о кабане, о том, что происходит с миром. Руны на его руках слабо мерцали, успокаиваясь после сегодняшней встряски.

— Курить — здоровью вредить, — раздалось над самым ухом.

Хельм вздрогнул и чуть не выронил трубку. Аэуэ материализовалась из темноты буквально у его плеча, подлетев бесшумно, как и положено фее. Сейчас она сидела на его колене, сложив руки на груди, и смотрела на него с выражением крайней укоризны, словно на подвыпившего мужа.

— Ты чего пугаешь? — выдохнул Хельм, прижимая ладонь к сердцу.

— Я не пугаю, я воспитываю. — Аэуэ ткнула его пальчиком в грудь. — Мало того что ты, избранный леса, позволил какому-то кабану себя отлупить, так ещё и травишь себя этой дрянью! Что за привычка — дым в себя загонять? Ты же друид, ты должен травы нюхать, а не сжигать!

Хельм поперхнулся, слушая эту тираду. Его лицо медленно вытягивалось. Он перевёл взгляд с феи на трубку, потом обратно.

— Ты... это... — Он замялся, подбирая слова. — Ты сейчас ведёшь себя как...

— Как кто?

— Ну... как жена, которая пилит мужа.

Аэуэ на секунду замерла, потом её щёки вспыхнули ярче её волос.

— Дурак! — выпалила она и, прежде чем Хельм успел что-то сказать, взмыла в воздух и скрылась в темноте леса.

Хельм проводил её взглядом и вздохнул. Ну вот, обиделась. Он уже хотел пойти за ней, но через минуту фея вернулась так же бесшумно, как исчезла. В руках она держала пригоршню странных ягод — крупных, тёмно-фиолетовых, с едва заметным светящимся налётом.

— На, ешь, — сказала она, усаживаясь обратно ему на колено.

— Что это? — Хельм с сомнением покосился на ягоды.

— Ешь, говорю. Полезно.

— Для чего полезно? Они вообще съедобные?

— Для тебя полезно. А съедобные или нет — сейчас узнаем.

Аэуэ ловко зажала одну ягоду в кулачке, а другой рукой взяла Хельма за подбородок.

— Закрой глаза и открой рот.

— Ты меня собралась кормить как младенца? — Хельм попытался возмутиться, но фея уже ловко забросила горсть ягод прямо ему в рот.

Он невольно сглотнул. Ягоды оказались сладкими, с лёгкой кислинкой, но главное — по телу тут же разлилось приятное тепло. А потом мир слегка покачнулся.

Хельм моргнул. Костёр вдруг стал ярче, тени заплясали веселее. Он перевёл взгляд на Аэуэ — и та показалась ему... какой-то особенно симпатичной, что ли.

— Ты меня... отравила? — с трудом выговорил он, чувствуя, что язык заплетается.

— Глупенький, — хихикнула фея. — Это же брага-ягода! Ты просто пьян.

— Я... пьян? — Хельм попытался осмыслить это слово. Оно казалось знакомым, но сейчас ускользало. — Я не пьянею. Я друид. Я прошёл испытание корнями. Или травами? — мысли путались.

— От бражной ягоды все пьянеют, — Аэуэ тоже захихикала, явно подкрепившись её же. Она вскочила на его колене и принялась выделывать замысловатые пируэты прямо в воздухе. — Смотри, я летаю! Ой, то есть я всегда летаю, но сейчас я летаю особенно красиво!

Хельм смотрел на неё и чувствовал, как губы сами расползаются в глупейшую улыбку. В голове было легко и пусто, а все тревоги куда-то улетучились.

— Просто ты... сама красивая, — вдруг ляпнул он и сам удивился своим словам.

Аэуэ замерла, зависнув напротив его лица. Её глаза расширились, потом хитро прищурились.

— Ой ли? — пропела она. — А ну-ка повтори.

— Что повторить?

— Ну и ладно. — Фея вдруг стала серьёзной. Она опустилась обратно к нему на колено и положила крошечную ладошку ему на руку. — Спасибо тебе.

— За что? — удивился Хельм.

— За то, что попытался. С кабаном. Ты хотел дать ему шанс. Даже такому... чужому, искалеченному. — Аэуэ подняла на него глаза. — Это редкость, знаешь ли. Обычно люди и нелюди сразу убивают, если страшно. А ты подошёл. Протянул руку. Это... это чего-то да стоит.

Хельм хотел ответить, но слова куда-то пропали. Он просто смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло — уже не от ягод, а от чего-то другого.

— Ну всё, — Аэуэ тряхнула головой и резво вскочила. — Аванс! — И прежде чем Хельм понял, что происходит, она чмокнула его прямо в кончик носа.

Друид замер, чувствуя, как краска заливает щёки. А фея, уже слегка покачиваясь в воздухе, важно заявила:

— Я посторожу. Обещаю. Только дай мне пять минуточек... ну, может, десять...

Она зевнула, прикрыв рот ладошкой, и тут же, не долетев до ветки, рухнула вниз. Хельм едва успел подхватить её. Аэуэ уже посапывала у него на ладони, свернувшись крошечным клубочком.

— Пять минуточек, — прошептал Хельм, глядя на спящую фею. — Конечно.

Он аккуратно переложил её на мох, прикрыл краем своего плаща и снова уставился в огонь. Улыбка всё никак не желала сходить с лица. А трубка, между прочим, давно погасла.

Глава 5

Солнце только начинало пробиваться сквозь густую листву, когда поляна наполнилась привычными утренними звуками: потрескивание догорающих углей, птичий гомон где-то вдалеке и... чей-то сдавленный стон.

— О-о-о-о... — простонал Хельм, приподнимаясь на локте и тут же хватаясь за голову. — Что это было?

— Доброе утро, избранный, — раздался ехидный голосок сверху. Аэуэ сидела на ветке прямо над ним, болтая ногами, и вид у неё был до невозможности довольный. — Как спалось?

— Я... — Хельм проморгался, пытаясь сфокусировать взгляд. — Я не пьянею. Я друид.

— Ну да, ну да, — хихикнула фея. — А ещё у друидов волосы не становятся длиннее после купания в источнике.

Все разом уставились на Хельма.

Амберто, уже успевший сесть и размять заново отросшую руку, присвистнул:

— Брат... ты бы себя видел.

— Что? — Хельм поднёс руку к голове, ощупал отросшие за ночь волосы. Короткий ёжик, который ещё вчера торчал разноцветной щёткой, сегодня превратился в мягкие пряди длиной в пару сантиметров. Они по-прежнему переливались всеми цветами радуги — каштановые у корней, дальше рыжие, пепельные, зеленоватые, синие — но теперь это было не просто «странно», а «заметно издалека».

— Ой, не могу! — Мираж, до этого мирно потягивавшаяся у валуна, вдруг зашлась смехом. — Ты... ты как попугай! Нахохлился весь!

Хельм действительно выглядел комично: бледный после похмелья, с красными глазами и взъерошенными разноцветными патлами, он напоминал нашкодившего воробья, которого застали врасплох.

— Это... это магия источника, — пробормотал Хельм, пытаясь пригладить непослушные пряди. — Пройдёт.

— Пройдёт? — Огонёк, до этого молча наблюдавший сцену, вдруг расхохотался басовито, заливисто. — Хельм, ты себя в зеркало видел? Ты теперь на весь лес светишься! За версту видно!

— Заткнись.

— Да ты посмотри на себя! — воин уже утирал слёзы. — Радужный друид! Это ж красотища!

Аэуэ, наблюдавшая за этим с ветки, сначала пыталась сохранять серьёзное лицо.

— Ну что вы, — сказала она с показной важностью, — ему даже идёт. Правда, Хельм, тебе очень... очень... — она не выдержала и зашлась таким заливистым смехом, что едва не свалилась с ветки. — Ой, прости... прости, не могу... ты как... как мой дедушка после светящихся грибов! Хи-хи-хи-ха-ха-ха!

— Твой дедушка ел светящиеся грибы? — удивился Огонёк сквозь смех.

— Я ела, — Аэуэ уже каталась по ветке, держась за животик. — Мы феи! Мы всё едим! — она захихикала, но вдруг замерла, вспомнив что-то, и её лицо приобрело задумчиво-отстранённое выражение. — Хотя те, грибы... не понравились. Голова болела. И двоилось в глазах. Целый день потом бабочек ловила, а они, оказывается...

— Что они? — Огонёк был крайне заинтересован.

— Неважно, — отмахнулась Аэуэ и снова залилась смехом, глядя на Хельма. — Ой, не могу... Хельм, ты прелесть!

— Да тише вы, — Амберто пытался сохранять серьёзность, но губы его предательски подрагивали. — Неудобно же... — он посмотрел на брата и всё-таки фыркнул.

Накопившийся стресс прорвался наружу. Даже Хельм, глядя на их лица, не сдержал кривой усмешки.

— Радуйтесь, пока можете, — проворчал он. — Только потом не жалуйтесь, когда меня примут за...

— За кого? — уточнила Мираж, всё ещё всхлипывая.

— За бродячего комедианта, — мрачно ответил Хельм. — Или за экстравагантного барда. А в Империи это, знаете ли, синоним мошенника.

— О-о-о, — протянул Огонёк, понимающе кивая. — А могут и за любителя западной культуры принять.

— А это уже хуже, — Амберто нахмурился. — Потенциальный предатель... и всё такое.

— Как там на Западе говорят... «мискузи»? — Мираж многозначительно поиграла бровями, но Хельм оборвал её взглядом, от которого даже у кошки пробежали мурашки.

— Давайте просто доберёмся до города, — устало сказал друид, натягивая капюшон до бровей. — А там... придумаем что-нибудь.

***

До опушки добрались быстро — Аэуэ вела их какой-то только ей известной тропой, и через час лес расступился, открывая вид на городские стены. Вдалеке виднелись башни, над которыми вился лёгкий дымок, а к главным воротам тянулась вереница повозок.

— Ну всё, — Аэуэ остановилась, поправила своё лиственное платьице и повернулась к группе. — Дальше вы сами. Мне в город нельзя — люди начинают чесаться, когда фейри видят.

— То-то я всё время чешусь, — задумчиво пробасил здоровяк.

— Боюсь, проблема не в этом, — сарказм кошки буквально шипел от концентрированности.

— А в чём? — по Огоньку, как всегда, было непонятно, он серьёзен или просто валяет дурака.

Группа собиралась смолчать, понимая, что некоторые шутки здоровяка проще игнорировать, чем вступать в перепалку, которая его только забавляет, но фейри приняла всё за чистую монету.

— Да от тебя разит сильнее, чем от медведя, обделавшегося во сне и проспавшего всю зиму! — фея решила поведать миру правду.

— Медведи не могут обделаться в сне, — тихо заметил Хельм.

— Это почему? — группа ответила хором, включая фею.

— Они... Замазывают глиной, — друид сам пожалел, что поднял эту тему.

— Что замазывают?

— То самое.

— Зачем?!

— Чтобы во сне не заползло. Всякое, — друид почти шептал.

— А почему вы на меня смотрите?! — фейри была уже красной как рак.

— Ну ты как бы фея, вы должны знать... Ну, природу? — заметила Мираж, давясь смехом.

— Вот делать мне нечего, как заглядывать медведям в... И вообще, это глупая шутка, ничего они себе не замазывают!

— То есть всё же заглядывала? — Мираж, похоже, начинала понимать суть фейри гораздо лучше.

— Ой, всё! — Аэуэ была готова снова исчезнуть, как друид внезапно перестал улыбаться.

— Спасибо тебе, — сказал Хельм, глядя на неё с неожиданной теплотой и серьёзностью.

Фея резко смутилась, вспорхнула, подлетела к его лицу и быстро чмокнула в щёку.

— Я вернусь, не пропадай и не дай себя убить, — шепнула она и, прежде чем Хельм успел ответить, исчезла в листве.

Группа проводила её взглядом, потом медленно перевела глаза на Хельма.

— И что у нас такое интересное случилось за ночь, «избранная бестолочь», — передразнила Мираж голос Аэуэ.

Хельм долго молчал, глядя на то место, где скрылась фея. Потом неожиданно серьёзно ответил:

— В ней меня подкупила искренность. Она — не человек. Она говорит то, что думает. И делает то, о чём говорила. Если бы она была нашим врагом... она бы сказала об этом вслух.

Мираж почувствовала, как внутри что-то кольнуло. Стыд. Острый, липкий стыд за все свои тайны, за ложь, за недомолвки. Она опустила глаза и ничего не сказала.

***

У ворот толпился народ. Вереница повозок тянулась от самого тракта, и каждый хотел попасть внутрь первым. Стража у ворот работала слаженно, но медленно — досмотр был тщательным, и очередь продвигалась шаг за шагом.

Амберто огляделся. Городские стены были высокими, сложенными из тёмного камня, с башнями через каждые сто шагов. Над воротами висел герб — петух, выбитый в камне и раскрашенный золотом.

— Три входа, — заметил Огонёк, кивая в сторону стен. — Центральные — для торговцев. Там досмотр, но пропускают быстро, если товар не вызывает подозрений. Правые — для простых жителей. Там очереди, зато меньше вопросов. А вот левые...

— Для аристократов, — закончил Амберто, разглядывая пустующий проход, у которого стояли двое стражников в парадной форме.

— Именно, — кивнул воин. — С почестями и без очереди. Только кольцо показал — и ты уже в городе.

— И что предлагаешь? — Хельм нахлобучил капюшон поглубже, пряча разноцветные волосы. — Светиться или не светиться?

— Мы всё равно идём в инквизицию, — Огонёк пожал плечами. — Нет смысла таиться. Амберто покажет кольцо, пройдём по-быстрому, и дело с концом.

— А потом каждая собака будет знать, в какой компании в долину прибыл наследник Сокола, — возразила Мираж. — Ты этого хочешь?

— А ты хочешь торчать в очереди полдня? Не думала, что явный аристократ, стоящий в общей очереди, как раз и будет подозрителен? — парировал Огонёк.

Хельм вздохнул. Спор затягивался.

— Давайте разделимся, — предложил Амберто неожиданно. — Я с Огоньком пройдем через парадные ворота. Мы идём в инквизицию, там всё равно нужно будет объясняться. А вы с Мираж — через простые. Встретимся...

— «У сломанной бочки», — подсказал Огонёк. — Таверна в ремесленном квартале. Там хозяин свой, вопросов задавать не будет.

— Свой — в смысле, из ваших? — уточнил чародей.

— Нет, из бывших наёмников. Там ни явной швали обычно нет, ни зазнавшихся дворянчиков.

— Договорились, — кивнул Хельм.

Они разошлись, не оглядываясь. Амберто с Огоньком направились к левому входу, где стражники уже провожали их настороженными взглядами. Хельм и Мираж затерялись в толпе простолюдинов, терпеливо ждущих своей очереди.

***

Амберто глубоко вздохнул и достал из кармана серебряное кольцо с соколом. Металл приятно холодил палец, когда он надевал его — привычное ощущение, от которого за последние месяцы успел отвыкнуть.

— Наследник Серебряного дома Сокола, — объявил он стражнику, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Стражник, немолодой уже мужчина с глубокими морщинами у глаз, окинул их цепким взглядом. Оценил потрёпанные дорожные плащи, задержался на колуне Огонька, потом перевёл взгляд на перстень.

— Прошу прощения, ваша милость, — сказал он без подобострастия, но уважительно. — Формальность. Приложите к камню.

Он указал на массивную тумбу у ворот, на которой лежал тёмный, отполированный до блеска камень размером с человеческую голову. Внутри него клубилась едва заметная дымка — сырая магическая энергия, готовая откликнуться на любой артефакт.

— Источник, — пояснил Амберто, заметив любопытный взгляд Огонька. — Заряжает родовые перстни, заодно проверяет, не притащился ли в город кто-то в чужой личине.

— Бывает такое?

— Ещё как, — вместо Амберто ответил стражник. — В прошлом году одного доппельгангера поймали — месяц в обличье купца прожил, пока его собутыльники не заметили, что он начал имена путать. Камень его с порога спалил.

Огонёк понимающе хмыкнул.

Амберто приложил перстень к поверхности. На миг ничего не произошло, а потом кольцо откликнулось — слабое серебристое сияние разлилось по камню, подтверждая подлинность.

— Благодарю, ваша милость, — стражник коротко кивнул и махнул рукой своим людям, чтобы те отодвинули рогатку. — Проходите. Добро пожаловать в Ветроград.

— А ничего так камушек, — заметил Огонёк, когда они отошли на безопасное расстояние. — Удобно.

— Обычный накопитель, — пожал плечами Амберто. — Сырая энергия, залитая в кристаллическую решётку. Такие на всех воротах стоят. Родовые артефакты рядом с ним начинают светиться, а иллюзии — рассыпаться.

— А-а-а, — протянул воин с самым невинным видом. — То-то я смотрю, у тебя шпага слегка светилась, когда ты мимо проходил. И камзол тоже.

— Что? — Амберто резко остановился и уставился на свои руки. Шпага висела спокойно, никакого свечения. — Камзол?

— Ну да, — Огонёк почесал затылок колуном. — Прямо засветился весь, когда ты к камню приложился. А потом погас. Ты что, не заметил?

Амберто растерянно провёл ладонью по груди. Обычная ткань, обычное тепло тела. Никаких признаков магии.

— Странно, — пробормотал он. — Наверное, показалось. Или просто пыльца фейри ещё осталась.

— Ага, пыльца, — хмыкнул Огонёк, но развивать тему не стал. — Ладно, пошли. Инквизиция тут недалеко, я дорогу знаю.

Они двинулись по мощёной улице, лавируя между повозками и прохожими.

Они миновали ворота, и Галлиполь — Петушиный город, если переводить с языка Древней Империи — распахнулся перед ними во всей своей пёстрой, шумной красе.

Амберто остановился, пропуская вперёд Огонька, и невольно замер. Город шумел, гудел, пах свежим хлебом и чем-то сладковатым, что чародей не мог опознать, и был украшен так, словно готовился к самому большому празднику в году — что, в общем-то, так и было. Чародей вспомнил, что в этом месяце наследнику дома Петуха исполнится двадцать один год — возраст полного совершеннолетия.

Над улицами тянулись разноцветные ленты, переплетаясь с гирляндами из живых цветов. Из каждого окна свешивались флаги с золотым петухом на алом поле — гербом правящего дома. В воздухе висела сладкая смесь запахов: жареного мяса, свежей выпечки, пряностей и ещё чего-то неуловимо праздничного.

Мимо с криками пробежала ватага детей, размахивая бумажными вертушками на палочках. Где-то впереди играла музыка — весёлая, залихватская, под которую сами собой начинали пританцовывать ноги. Толпа гудела, переговаривалась, смеялась. Торговцы выкрикивали цены, зазывалы у шатров обещали невиданные развлечения.

Амберто смотрел на всё это и вдруг поймал себя на странном чувстве.

Он видел не просто праздник. Он видел, сколько ткани ушло на эти ленты — и прикинул, какой заказ получили местные ткачи. Он видел цветы — и понял, что крестьяне из окрестных деревень свезли их сюда телегами, получив за это живые деньги. Он слышал музыку — и оценил, сколько могли заработать музыканты за такой день.

Год назад он бы просто радовался. Ввязался бы в какую-нибудь игру, полез на столб за окороком, попробовал местное пиво и хохотал бы до упаду над неуклюжими борцами в мешках. Он был бы частью этого праздника, частью этой толпы.

А теперь он стоял в стороне и считал. Прикидывал. Думал.

— Красиво, — выдохнул Огонёк, довольно оглядываясь. — Вот это я понимаю — праздник!

— Ага, — рассеянно отозвался Амберто. — Интересно, сколько народу приезжего. Постоялые дворы, должно быть, забиты под завязку.

— Ты чего такой серьёзный? — удивился воин. — Смотри, как люди веселятся!

— Я и смотрю, — улыбнулся Амберто, но улыбка вышла немного другой, чем была бы год назад. Не хуже — просто другой.

Они прошли дальше, к центральной площади, где Дом Петуха развернул главное действо. Весь пустырь, специально огороженный для праздника, был заполнен народом. Вдоль забора стояли длинные столы, за которыми выстроились очереди — там наливали бесплатное пиво. Чуть поодаль шли состязания: силачи поднимали гири, лучники стреляли по мишеням, а вокруг скользкого столба, на верхушке которого висел окорок, толпились желающие проверить свою ловкость.

— Бесплатное пиво, — кивнул Огонёк довольно. — Вот это по-нашему!

— Хитро, — заметил Амберто, разглядывая толпу. — Бесплатное пиво привлекает людей, а за участие в состязаниях — плата. За право сидеть ближе к сцене — тоже плата. И налог со всего этого идёт Дому Петуха.

— Ты сейчас считаешь? — Огонёк приподнял бровь.

— Просто отмечаю, — пожал плечами Амберто. — Это же торговый город. Здесь так и должно работать.

Они обогнули площадь и направились дальше, к инквизиции. Но праздник преследовал их повсюду. Каждая улица, каждый переулок дышали весельем.

Амберто шёл и думал о том, как странно устроен человек. Год назад он был студентом, который знать не знал, сколько стоит хлеб и откуда берутся деньги на содержание академии. Теперь он смотрел на праздник и видел не только ленты и музыку, но и работу — сотни людей, которые всё это организовали, построили, привезли. И деньги, которые через них прошли. И налоги, которые с этого получит казна.

Он не осуждал. Не завидовал. Он просто... понимал. И это понимание делало его чужим в собственной голове.

— Эй, — Огонёк тронул его за плечо. — Ты где летаешь? Идём, нам туда.

Амберто моргнул, прогоняя наваждение, и зашагал следом. Праздник гудел вокруг, но внутри него самого было тихо и спокойно. И только где-то глубоко, на самом дне, шевелилось странное чувство — будто он простился с кем-то, кого уже никогда не встретит. С тем мальчишкой, который год назад полез бы на этот столб.

***

Здание инквизиции оказалось массивным, сложенным из тёмно-серого камня, с узкими окнами-бойницами и тяжёлыми дубовыми дверями. У входа скучали двое стражников в знакомых чёрных плащах.

— Нам к местному начальству, — Огонёк кивнул на Амберто. — Наследник Сокола с важными вестями.

— Покажите перстень, — равнодушно сказал один из стражников.

Амберто протянул руку. Стражник глянул, коротко кивнул и распахнул дверь.

Внутри было прохладно и тихо. Пахло бумагой, воском и застарелой скукой. В приёмной за высоким столом сидел тощий человек в очках, с лицом, выражающим глубочайшее равнодушие ко всем проблемам мира.

— Мы к магистру, — начал Амберто, стараясь говорить уверенно. — Наследник Серебряного дома Сокола. У меня важные сведения о...

— Документы есть? — перебил клерк, даже не поднимая глаз.

— Что? — опешил Амберто.

— Документы, подтверждающие вашу личность и цель визита, — монотонно пояснил тот, продолжая что-то писать. — Запрос из канцелярии, официальное обращение от вашего дома, или хотя бы письменное свидетельство о том, что вы...

— У меня есть перстень, — Амберто протянул руку с кольцом.

Клерк мельком глянул, пожал плечами:

— Перстень подтверждает, что вы — это вы. Но не объясняет, зачем вы здесь и почему магистр должен тратить на вас время. У него, знаете ли, график.

Огонёк за спиной Амберто хрюкнул — то ли от смеха, то ли от возмущения. Амберто почувствовал, как внутри закипает раздражение. В Тихих Мхах инквизиторы ехали несколько дней, а здесь, в столице долины, они застряли в приёмной перед каким-то писарем.

— Слушай, любезный, — Огонёк шагнул вперёд, нависая над столом, — у нас тут демоны, культисты и вообще...

— Исключения делаются по письменному запросу в двух экземплярах с визой непосредственного начальника отделения, — отчеканил клерк, даже не моргнув.

Амберто открыл рот, чтобы сказать что-то... он и сам не знал что. Но в этот момент дверь за спиной клерка распахнулась так резко, что бедняга едва не выронил перо.

В приёмную влетел человек.

Он был молод, пожалуй, чуть за тридцать, одет с иголочки — чёрный инквизиторский плащ сидел на нём как влитой, серебряные пуговицы блестели, а сапоги были начищены до такого зеркального блеска, что в них можно было бриться. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, на губах играла лёгкая, чуть насмешливая улыбка, а в глазах горел тот особый огонь, который бывает у людей, уверенных в своём превосходстве настолько, что им даже не нужно это доказывать.

— Что здесь происходит? — спросил он тоном, не терпящим возражений.

— Господин Иван, — клерк мгновенно изменился в лице, из сонной мухи превратившись в подобострастного мотылька, — тут посетители без записи, без документов, только с перстнем, а у меня инструкция...

— Инструкция, — перебил Иван тоном, которым объясняют очевидное ребёнку. — Инструкция — это то, что умные люди пишут, чтобы дуракам было чем заняться. А ты, я смотрю, занят именно этим.

Клерк открыл рот, закрыл, снова открыл. Иван уже потерял к нему всякий интерес и повернулся к Амберто.

— Наследник Сокола? — Взгляд скользнул по перстню, по лицу, по потрёпанному дорожному плащу. — Слухи о вас интересные ходят. Проходите. А ты, — он махнул рукой в сторону клерка, — подготовь бумаги для допуска. Все, какие надо. И кофе мне сделай. Настоящего, не эту бурду, что ты вчера подал.

— Но, господин Иван, у меня же очередь...

— У тебя? — Иван приподнял бровь. — Милый мой, у тебя нет очереди. У тебя есть стопка бумаг, которую ты будешь разбирать до утра. А у меня — разговор с наследником Серебряного дома. Чувствуешь разницу?

Клерк сник и молча закивал.

Иван жестом пригласил Амберто следовать за собой и, лишь когда они отошли на достаточное расстояние, негромко заметил:

— Вы не представляете, каких трудов стоит найти в этой дыре хотя бы одного человека, способного отличить левую руку от правой без письменного разрешения. Идёмте, у меня есть немного приличного вина, а вы мне расскажете, какого демона вы там у себя в Змеиной долине устроили.

Амберто переглянулся с Огоньком. Тот едва заметно пожал плечами — мол, твоя очередь, я подожду.

Иван обернулся уже в дверях:

— А вы, — он указал на Огонька, — присаживайтесь, чувствуйте себя как дома. Вас позже позовут. Допросит... — он задумался на секунду, — наверное, старик Клаус. Он у нас любитель поболтать с интересными людьми. Не скучайте.

Дверь за ними закрылась, оставив Огонька в приёмной наедине с клерком, который уже строчил какие-то бумаги с удвоенной скоростью. Воин хмыкнул, уселся на лавку у стены и приготовился ждать. Судя по всему, ждать придётся долго.

***

— Присаживайтесь, — Иван махнул рукой в сторону кресла, обито тёмно-зелёным бархатом, а сам устроился напротив, закинув ногу на ногу. — Вина, чаю, чего покрепче? По лицу вижу — от бокала вина вы не откажетесь. Будет через минуту. А пока... дайте угадаю.

Амберто замер, не понимая, что происходит.

— Вы идёте издалека, — Иван прищурился, разглядывая его с головы до ног. — Плащ грязный, но не в придорожной пыли — в чём-то другом. Мох? Болотный мох. И сапоги мокрые, но не от дождя. Вы через перевал шли, верно? А через перевал сейчас только из долины Змеи.

— Откуда вы...

— Угадал! — Иван просиял, как ребёнок, получивший подарок. — Я редко ошибаюсь. Значит, вы из Офидоса. Или, по крайней мере, были там. — Он подался вперёд. — Ну расскажите, там всё так же серо и уныло? Патрули через каждые сто шагов, а в тавернах вино разбавляют так, что им можно свечи гасить?

Амберто открыл рот, но Иван уже нёсся дальше:

— Я же говорил! У них архитектура — инструмент психологического воздействия. Серые стены, узкие улицы, чтобы человек сразу понял: веселье кончилось. Вы замечали? Наверняка замечали. А патрули! Они же там просто так стоят, для количества. Толку от них ноль, зато создают видимость порядка. Кстати, — он переключился мгновенно, — вы через перевал шли пешком? Но там же снег уже неделю. А, ну да, санный тракт они не проложили. Конечно не проложили, им кроме своих опытов да лекарств ни до кого дела нет. А тут люди стоят и товары гниют. Сплошные убытки Империи.

— Мы срезали через лес, в обход, — успел вставить Амберто.

— Через лес! — Иван восхищённо хлопнул в ладоши. — И не побоялись. А ведь там сейчас... — он сделал многозначительную паузу, — всякое водится. Но вы справились, я же вижу. Вы справились. А знаете, что я ещё вижу? — он наклонился ближе. — Вы с Ренаром встречались. Точно. У вас на лице это написано. Такое выражение бывает у людей, которые с ним беседовали дольше пяти минут. Ну как он? Всё такой же ледяной? Всё читает лекции о долге, а сам пьёт вино за сотню золотых?

Амберто моргнул, не зная, что сказать.

— Молчите, и так понятно, — отмахнулся Иван. — Я его знаю. Он же считает, что инквизитор должен быть безупречен. А безупречность, по его мнению, — это когда ты выше народа. Вот из-за таких, как он, нас и не любят. А мы, — он ткнул себя пальцем в грудь, — мы из народа вышли, с народом работаем. Мы должны быть своими.

Амберто уже вспоминал мастера Ренара и застенки Офидоса с ностальгией, задумавшись, а не начались ли уже пытки — ещё минуту этой болтовни, и он сознается во всех грехах, включая покушение на Императора.

— Вы мне лучше скажите: вас там, в долине Змеи, хоть кормили нормально? А то у них, говорят, в Офидосе с едой беда. Сплошные разносолы для богатых и баланда для остальных. Вы же, судя по всему, не в разносолах купались.

— Нас... кормили, — Амберто начал терять нить разговора. — Может быть, всё же... поговорим о демоне? — осторожно напомнил он цель их визита.

Иван замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением хищной сосредоточенности. Он подался вперёд, и в глазах его зажглось что-то такое, от чего Амберто на миг стало не по себе.

— Демон? — переспросил Иван, и голос его потерял всю прежнюю игривость. — Рассказывайте. С самого начала. Как выглядел, что делал, какие способности проявил. Не упускайте деталей.

Амберто моргнул, не ожидая такой резкой перемены.

— Я... мы были в горном приюте...

— Приют подождёт, — отрезал Иван, уже достав откуда-то чистый лист и перо. — Внешность. Размер. Цвет. Были ли рога, копыта, крылья? Глаза светились? Каким было его присутствие — жар, холод, давление?

— Холод, — ответил Амберто, чувствуя, как его самого затягивает в этот стремительный допрос. — Его заточили в какой-то клетке, в ней было холодно. И перед тем, как он появился, накатила волна страха. Беспричинного, животного.

— Волна страха, — Иван быстро записал, кивая сам себе. — Это хорошо. Это важный признак. Дальше.

— Он... он мог менять облик. Сначала был похож на человека, на Эрхарда, представителя Дома Змеи. А потом... превратился в тварь. Жаба с человеческими чертами.

— Облик-паразит, — пробормотал Иван. — Вселяется, изучает, потом показывает истинное лицо. Классика. Что ещё? Магия? Способности?

— Он... он высасывал жизнь. Прикосновением. И ещё — его кровь, попав в воду, создавала чёрный туман с призраками убитых. И он оживил драконий скелет. Целый скелет, он висел над источником...

Иван присвистнул, но не от удивления — от восхищения.

— Некромантия высокого уровня, иллюзии, подчинение мёртвой плоти... Это не просто демон. Это демон-лорд, пусть и ослабленный. Вы понимаете, что вы убили? Вы, группа наёмников, без специальной подготовки, без ритуалов, без армии — убили тварь, с которой справился бы не каждый магистр боевой магии.

— Нам помогли, — повторил Амберто.

— Конечно помогли, — отмахнулся Иван, но в его глазах горел такой азарт, что Амберто стало не по себе. — Но главное — вы это сделали. И выжили. — Он отложил перо и посмотрел на Амберто долгим, изучающим взглядом. — Знаешь, Амберто — я же могу перейти на «ты»? — Амберто понял, что его мнение не спрашивают, а ставят перед фактом. — Так вот, ты мне нравишься. Пойдём, пообедаем? Я угощаю. И, если не торопишься, расскажешь ещё много всего интересного.

«Лучше бы тот демон меня сожрал», — мысленно простонал чародей.

Однако Амберто осознал, что перед ним сидит не просто эксцентричный болтун, а человек, который знает о демонах столько, сколько не знает никто из его знакомых. И который, кажется, только что решил, что они теперь друзья.

— Я... не уверен, что мы можем задерживаться, — осторожно сказал он.

— Глупости, — отрезал Иван. — Я здесь главный по демонам. Если я скажу, что ты остаёшься, значит, остаёшься. А уж обед — это святое. — Он подмигнул и снова стал тем расслабленным повесой, который вошёл в приёмную двадцать минут назад.

***

— Ну здравствуй, бездарь, — раздалось из-за стола, когда Огонёк переступил порог кабинета.

Мастер Клаус сидел в кресле, закинув ноги на стол, и с ленцой потягивал что-то из пузатой кружки. Старый, седой, с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, что в них можно было прятать монеты. Но глаза — живые, цепкие, с хитринкой — смотрели на воина с весёлым прищуром.

— Здравствуй, старый ты хрыч, — Огонёк плюхнулся на стул напротив, не спрашивая разрешения. — Всё живой?

— А ты надеялся? — Клаус хмыкнул и подвинул ему кружку. — Пей. Не отравлено. Пока.

Огонёк сделал глоток, поморщился — пойло было крепким, дешёвым, но бодрило.

— Помнишь, как ты меня в первый раз пытал? — спросил он без перехода.

— А то! — Клаус аж просиял. — Ты орал как визгливая собачонка, которой хвост прищемили. Я тогда чуть не оглох.

— Ну да, — Огонёк усмехнулся, — а ты жёг железом и проповеди читал.

— Для тебя же старался, — Клаус поднял кружку в шутливом тосте. — И ведь не зря, смотри ты. Бездарем был — бездарем и остался, но хоть пользу Империи приносишь.

— А вот придёт время, старик, — Огонёк подался вперёд, — и мы с тобой местами поменяемся. Тогда посмотрим, как ты запоёшь.

Клаус расхохотался — гулко, заливисто, от души.

— Ох, люблю я тебя, островитянин хренов! — выдохнул он, вытирая слезу. — За это и держу. Ладно, рассказывай, с чем припёрся. И без соплей, по делу.

Огонёк коротко, по-военному обрисовал ситуацию. Перевал, приют, демон, Эрхард, дом Змеи. Клаус слушал, не перебивая, только изредка кивал.

— Значит, Эрхард сам всё устроил, — подытожил он. — Без ведома главы?

— Похоже на то, — Огонёк пожал плечами.

— Но Дом Змеи всё равно зарвался. Надо проучить, чтобы лучше следили за своими змеёнышами. Отобрать приют и шахту — будет им наука. — Клаус задумчиво почесал подбородок.

— Шахта... это ж какие доходы. А приют — курорт, туристы, денежки. Если мы их отожмём, кому отдавать? Не нам же, инквизиция не торгует, — Огонёк включился в обсуждение.

— А твоему сопляку, — Клаус хитро прищурился. — Наследничку Сокола. Если выживет, конечно. Пусть учится хозяйством управлять.

Огонёк удивлённо поднял бровь, но спорить не стал.

— Ещё профессор там один, — продолжил он. — Вальтер. Маг-артефактор, умный, зараза. Его бы попугать да завербовать. У него сын болеет, на крючке будет.

— Лечить до конца? — уточнил Клаус. — Или как обычно?

— До конца. Он умный, может понять.

— Добрый ты стал, — Клаус покачал головой. — Раньше бы сказал: пытать и в ошейник.

— Молодой был, горячий, — парировал Огонёк. — А теперь вижу, что и другие методы есть.

Клаус хмыкнул, но возражать не стал.

— Ладно, уговорил. Присмотрим за твоим профессором. — Он отхлебнул из кружки и добавил уже другим тоном:

— А что за щёголь был в приемной? Больно дерзкий, — теперь Огонёк перешел к расспросам.

— Мастер Иван. Болтлив, самоуверен, но в деле хорош. На него уже папочку собирают. Когда надо будет — прижмём. А если что сам узнаешь — пиши.

— Договорились, — Огонёк поднялся, протягивая руку.

Клаус пожал её с неожиданной для старика силой.

— Смотри там, бездарь. Чтоб я тебя ещё лет двадцать мурыжил.

— А ты доживи сначала, старый.

— Двуликий рассудит, — Клаус хмыкнул. — Мою душу — в клочья, твою — туда же. Все там будем.

— К слову, о пытках, — Огонёк поморщился. — Как всегда, в трёх экземплярах?

— А то ты не знаешь.

Глава 6

Очередь у простых ворот оказалась именно такой, как и ожидалось — медленной, унылой и полной людей, у которых всегда находилось сто причин задержаться лишнюю минуту. Перед ними кряхтел толстый торговец с тележкой, доверху гружённой какими-то тюками, и каждые пять минут принимался пересчитывать свои бумаги, заставляя стражников ждать. Сзади переругивались две бабы с корзинами, не поделившие место. Где-то в середине очереди надрывно орал ребёнок, и его мать никак не могла его успокоить.

Мираж вздохнула, переступила с ноги на ногу и покосилась на Хельма. Друид стоял молча, надвинув капюшон так низко, что наружу торчал только кончик носа. Разноцветные волосы были тщательно запрятаны, но кошка подозревала, что любой, кто окажется рядом в ветреный день, увидит достаточно, чтобы удивиться.

— Ну и почему мы опять в хвосте? — проворчала она, скорее чтобы нарушить тишину. — Я могла бы уже три кармана обчистить, пока эта очередь доползёт.

— Ты бы и так обчистила, если бы захотела, — спокойно ответил друид. — Но сейчас не до этого.

— Знаю, знаю, — Мираж вздохнула. — Просто... бесит.

Она помолчала, потом добавила уже другим тоном:

— И всё из-за этих проклятых денег. Вернее, из-за их отсутствия.

Хельм повернул голову, насколько позволял капюшон.

— Мы совсем без денег?

— Считай, что да, — Мираж начала загибать пальцы, прищурившись. — Давай прикинем. Были деньги за дом в Офидосе. Были деньги из сундука казначея в Чёрной Пасти. Была выплата от Торрина за руду. Это плюс. А теперь минус: пребывание в Офидосе, где мне пришлось закладывать свои инструменты, а потом выкупать их, снаряжение и припасы на дорогу до приюта, оплата самого приюта...

— Приют, кажется, недешёвый, — вставил Хельм.

— Ещё бы! — фыркнула кошка. — И эти деньги, которые мы заплатили за постой, ушли прямиком в сейф Эрхарда, а из сейфа — в реку. Хорошо хоть после приюта удалось сэкономить на тёплой одежде и припасах.

Хельм удивлённо приподнял бровь (насколько это было видно из-под капюшона):

— Неужели в Офидосе цены на постой настолько кусались?

— Не совсем, — Мираж вздохнула. — Часть ушла на... всякое.

— На всякое? — переспросил Хельм. — Это на купание в термах и прочие излишества?

— Излишества?! — Мираж аж подпрыгнула, забыв, где находится. — Вы так и будете чесаться как мартышки, считая термы излишествами! Нет, приходится носить с собой много разного, на всякий случай. Зелья ночного зрения, горючие смеси — помнишь, бой с гоблинами? Это тебе не травки с корешками, где нужно только место найти и нагнуться. Хорошая алхимия стоит золота. И немало. Болты улетают в пропасть, отмычки ломаются, не жизнь, а сплошные траты.

Хельм молча кивнул, признавая её правоту.

— В общем, — подытожила Мираж, — денег у нас либо хватит впритык на дорогу до Долины Быка, если экономить на всём, либо дней на пять постоя в таверне и починку доспехов Огонька. Но не то и другое сразу.

— А в городе праздник, — мрачно добавил Хельм. — Цены взлетят. И воину понадобится сменить колун на что-то нормальное. Был бы у него меч — мы бы гораздо легче одолели тех бандитов, и золото бы уцелело.

Мираж только вздохнула. Очередь продвинулась на три шага. Толстый торговец наконец-то закончил пересчитывать бумаги и теперь пытался втолковать стражнику, что его товар — не контрабанда, а редкие специи для местного купца.

— Слушай, — вдруг сказал Хельм, глядя на неё в упор. — Раз уж Амберто решил отложить часть золота, ты, зная цену деньгам... неужели поступила иначе?

Мираж замерла. Сердце на миг пропустило удар. Она открыла рот, закрыла, снова открыла. И внезапно для самой себя выпалила:

— Да. Отложила. Часть. На всякий случай. Если наш путь поведёт назад, в Офидос, например.

Она уже приготовилась к упрёкам, к тому, что сейчас ей начнут выговаривать, напоминать о доверии, о том, что деньги общие. Но Хельм лишь поднял руку, останавливая её.

— Не важно, — сказал он спокойно. — Золото приходит и уходит. А ты, Мираж, в нужный момент убила демона. Ты вполне заслуживаешь этой доли. Тем более в твоём положении.

Кошка озадаченно уставилась на него. В его голосе не было ни тени осуждения, только какая-то странная, тёплая уверенность.

— В моём положении? — переспросила она. — Ты это о чём? Я не считаю своё положение сильно хуже других. Или ты меня жалеешь, друид?

Хельм покачал головой.

— Не жалею. Просто... понимаю. Ты носишь в себе то, что может тебя уничтожить. И ты знаешь цену каждой монете, потому что знаешь цену своей жизни. Это не жалость, Мираж. Это уважение.

Она открыла рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент очередь сдвинулась, и толстый торговец наконец-то исчез в воротах, освобождая проход. Пришлось двигаться дальше.

Мираж шла и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Она не привыкла к таким словам. Не привыкла, чтобы её принимали такой, какая она есть — со всеми тайнами, страхами и маленькими грехами.

— Спасибо, — прошептала она едва слышно.

***

Очередь наконец доползла до ворот. Перед ними стояли двое стражников — один молодой, с нахальным прищуром, второй постарше, с лицом, выражающим глубочайшую скуку и желание поскорее закончить смену.

— Документы? — лениво протянул старший, даже не глядя на них.

— Мы... — начал Хельм, но его перебил молодой, который с интересом уставился на Мираж.

— Ого, фелисийка! — присвистнул он, окидывая кошку откровенно оценивающим взглядом. — И хвост, и ушки... всё при деле. Слушай, красавица, а чем сегодня вечером занимаешься? Или может, ночью? — он подмигнул, сально усмехнувшись. — Говорят, вы, фелисийки, на такие дела мастерицы.

Мираж даже бровью не повела — она слышала это сотни раз. Только хвост чуть дёрнулся, выдавая раздражение.

— А ты, видать, эксперт по фелисийкам? — лениво спросила она. — По книгам изучал?

Старший стражник хмыкнул, но вмешиваться не стал — его больше заинтересовал Хельм.

— Это что за чучело с тобой? — он ткнул пальцем в друида. — Извини, уважаемый, но у тебя волосы... того... крашеные, что ли?

— Это мода такая, — буркнул Хельм, надвигая капюшон глубже.

— А, ну да, — старший зевнул. — Сейчас этих артистов понаехало — жонглёры, фокусники, барды... каждый второй с каким-нибудь выпендрёжем. Ладно, проходите. Только без глупостей, поняли? Праздник праздником, а порядок есть порядок.

— А ты, кошечка, если надумаешь развлечься — ищи меня, — крикнул вдогонку молодой. — Я сегодня до полуночи здесь!

Мираж не обернулась, только хвост дёрнулся ещё раз.

— Терпи, — тихо сказал Хельм, когда они отошли. — Это здесь будет часто.

— Знаю, — огрызнулась кошка. — Не в первый раз.

Они прошли ещё немного по главной улице, но Хельм явно чувствовал себя неуютно среди толпы, выкриков торговцев и грохота колёс по мостовой. Мираж, хоть и привыкла к таким взглядам, тоже не любила открытые пространства, где сложно уследить за всеми сразу.

— Давай свернём куда-нибудь, — предложила она. — Найдём путь потише. И подальше от... всяких.

***

Они свернули в узкий переулок между двумя высокими домами. Здесь было грязно, пахло кошками и прокисшим пивом, зато хотя бы не людно. Стены по бокам поднимались высоко, почти не пропуская солнечный свет, и в сырой полумрак неохотно пробивались лишь отдельные лучи, рисуя на булыжнике бледные пятна. Где-то в глубине переулка громыхнула крышка мусорного бака, и следом раздалась отборная ругань — видимо, местные коты делили территорию.

— Уютненько, — прокомментировала Мираж, перешагивая через лужу сомнительного содержимого. — Прямо как дома.

Хельм только хмыкнул, но в этот момент из-за угла выскочила девочка.

Она была маленькая, лет десяти, в оборванном платьице, с чумазым лицом и огромными испуганными глазами. Увидев их, она бросилась прямо к Хельму и вцепилась в его плащ с такой силой, будто от этого зависела её жизнь.

— Дяденька, помогите! — затараторила она, всхлипывая и шмыгая носом. — Там мама, ей плохо, она упала, не встаёт! Пойдёмте скорее, пойдёмте! — Она дёрнула его за рукав, пытаясь увлечь за собой.

Хельм замер, глядя на неё. В его глазах мелькнуло что-то — то ли жалость, то ли тревога. Он уже шагнул вперёд.

— Где? — спросил он коротко. — Показывай.

— Хельм, — тихо сказала Мираж, но он уже не слышал. Или не хотел слышать.

Кошка вздохнула, закатила глаза и поплелась следом, на всякий случай проверив, легко ли вынимаются кинжалы. Девочка петляла по переулкам с такой ловкостью, будто родилась и выросла в этих трущобах. Хельм едва поспевал за ней, Мираж держалась чуть позади, внимательно оглядываясь по сторонам.

— Сюда, сюда! — кричала девочка, сворачивая в очередной проход между домами. — Тут уже близко!

Они выскочили в небольшой тупик, заваленный ящиками и мусором. Вместо больной матери их встретили пятеро мужчин самого бандитского вида.

В центре стоял главарь — коренастый, с наглой рожей и золотой серьгой в ухе, поигрывающий дубинкой. Слева от него переминался с ноги на ногу тощий тип с ножом, справа — двое коренастых парней с явно недобрыми намерениями. Пятый, самый молодой, нервно оглядывался, будто не был до конца уверен, хочет ли он здесь находиться.

Девочка мгновенно отпустила Хельма и шмыгнула за спины бандитов, где моментально исчезла где-то в щелях между ящиками.

— Ну здравствуйте, путнички, — осклабился главарь. — Вы уж не обессудьте, но сегодня такой день, праздник. Город гуляет. А мы тут, понимаешь, как бы тоже решили развлечься. — Он обвёл рукой тупик. — Аттракцион для доверчивых туристов. Бесплатный вход, платный выход.

Он хохотнул, явно довольный своей шуткой. Остальные поддержали — кто-то заржал в голос, кто-то просто ухмыльнулся.

— Короче, — продолжил главарь, поигрывая дубинкой, — предлагаю без глупостей. Снимайте всё ценное — деньги, побрякушки, оружие — и валите своей дорогой. Не хотите по-хорошему — можем и по-плохому. Но тогда праздник для вас может затянуться, и не факт, что вы его переживёте.

Хельм замер, оценивая ситуацию. Пятеро против двоих, место узкое, не развернуться. Мираж же, вопреки ожиданиям, не выглядела ни испуганной, ни даже раздражённой. Наоборот, её губы растянулись в лёгкую, почти хищную улыбку.

— Аттракцион, говорите? — переспросила она, выходя вперёд. — Это мы любим. Значит, так: зря вы, ребята, связались с Хелумоном Великим и Ужасным!

— С кем? — опешил тощий.

— С ним самым! — Мираж картинно повела рукой в сторону ошарашенного Хельма. — А я — его прелестная помощница. И сейчас я покажу вам фокус. Самый лучший фокус в вашей жалкой жизни.

Бандиты переглянулись. Главарь нахмурился, явно пытаясь понять, не разводят ли его самого.

— Слышь, красавица, ты это... того... — начал он, но договорить не успел.

Рука Мираж метнулась под плащ и вынырнула обратно с арбалетом. Коротким, компактным, но абсолютно реальным. Она сделала шаг вперёд и приставила оружие прямо к промежности главаря, почти вплотную. Арбалетный болт упёрся в штаны так выразительно, что у бандита мгновенно пропало желание шутить.

— А вот и фокус, — промурлыкала Мираж. — Один — и ты станешь главной звездой женского хора при местном храме. Будешь петь дискантом до самой старости. Хочешь?

Главарь побледнел. Дубинка выпала из ослабевших пальцев и с глухим стуком покатилась по булыжникам.

— Ты... это... не надо... — залепетал он, косясь на арбалет. — Мы же пошутили, да, пацаны? Пошутили просто!

— Бросайте оружие, — спокойно сказал Хельм, выходя вперёд. — Все. И деньги отдавайте.

Бандиты замялись. Тощий с ножом явно колебался, прикидывая, успеет ли он метнуть клинок, пока Мираж занята главарём. Но Хельм перехватил его взгляд и чуть качнул головой. Тощий сглотнул и разжал пальцы. Нож звякнул о камни.

— Вы чё, пацаны?! — возмутился самый молодой, тот, что нервничал. — Они же нас грабят! Это мы их должны!

— Заткнись, дебил! — рявкнул главарь, косясь на арбалет. — Делайте, что говорят!

Двое коренастых нехотя побросали дубинки. Молодой, поворчав, вытащил из кармана какой-то кисет и тоже кинул в общую кучу.

Мираж, не убирая арбалета, ловко подцепила ногой ближайший кошель и подбросила его Хельму. Друид поймал, развязал, заглянул внутрь.

— Медяки в основном, — констатировал он. — Пара серебряных.

— Нищеброды, — фыркнула кошка. — Ладно, хоть что-то.

Она убрала арбалет так же быстро, как достала, и отступила на шаг. Главарь выдохнул так, будто с него сняли груз весом в тонну.

— Валите, — сказал Хельм. — И запомните: если ещё раз попадётесь, разговор будет другим.

Бандиты не заставили себя упрашивать. Тощий подхватил главаря под руку, и вся компания, спотыкаясь и толкаясь, рванула в противоположный конец тупика, где в стене обнаружилась узкая щель. Они исчезли в ней с такой скоростью, будто за ними гнались все демоны Бездны.

Мираж пересчитала добычу и удовлетворённо хмыкнула.

— Пара серебряных на ужин, мелочь на хлеб. Не густо, но на постой хватит, если добавить к остаткам. — Она подбросила монетку, поймала и спрятала в кошель. — А вообще, знаешь, этот праздник мне начинает нравиться. Весело тут у них.

Хельм покачал головой, но в уголках его губ пряталась тень улыбки.

— Ты ненормальная.

— Я фелисийка, — поправила Мираж. — Это разные вещи. Пошли, пока они не очухались и не привели подмогу.

***

— И всё-таки, — Мираж повернулась к Хельму, когда они отошли от тупика на безопасное расстояние, — зачем ты полез в эту ловушку? Это же было очевидно. Ребёнок в подворотне, мольбы о помощи, мама в беспамятстве... классика.

Хельм шёл молча, глядя прямо перед собой. Потом ответил тихо, но твёрдо:

— Я знал, что почти наверняка это засада.

— И всё равно пошёл? — удивилась кошка.

— Был шанс, что девочка говорит правду, — пояснил друид. — Пусть один из ста, один из тысячи. Если бы она не врала, а мы прошли мимо... я бы себе этого не простил.

Мираж хотела съязвить, но вместо этого вздохнула и покачала головой. Она вдруг отчётливо представила, откуда у этого вечно серьёзного человека столько шрамов на спине. Не все раны оставляют клинки и когти — некоторые оставляют решения, принятые вопреки здравому смыслу.

— Ладно, — буркнула она. — Твоё счастье, что в этот раз всё обошлось.

Они уже собрались выходить из переулка, когда Хельм вдруг остановился и прижал палец к губам. Мираж проследила за его взглядом и увидела её.

Девочка сидела в щели между ящиками, вжавшись спиной в стену, и мелко дрожала. Та самая, что завела их в ловушку. Теперь она смотрела на них огромными испуганными глазами, и в них читался такой животный ужас, что у Мираж на мгновение перехватило дыхание.

— Не бейте, — прошептала девочка, зажмурившись. — Пожалуйста, не бейте. Дуг заставил... он сказал, поможет, если я приведу кого-нибудь...

Хельм медленно, очень медленно опустился на корточки, стараясь не делать резких движений.

— Тише, — сказал он мягко. — Мы не тронем тебя. Как тебя зовут?

Девочка приоткрыла один глаз, не веря.

— Адель, — едва слышно выдохнула она. Имя, по которому друид так тосковал. Имя его матери.

Хельм вздрогнул. Всего на миг, но Мираж заметила. Она удивлённо посмотрела на друида, но тот уже взял себя в руки.

— Послушай, Адель, — продолжил он всё так же мягко, но в голосе появилась грусть. — Ты понимаешь, что это плохо? Заманивать людей, которые могли бы помочь...

— А кто поможет? — вдруг выкрикнула девочка, и слёзы брызнули у неё из глаз. — Маме плохо, у неё кровью идёт, лекарь дорого, а Дуг сказал: приведи чужих, снимешь с них — и будет на лечение. Он просто придумал, как заработать на празднике, на тех, кто город не знает! Обычно он с нас требует только... ну, маминым ремеслом платить за защиту... — Она запнулась, покраснела, но продолжила: — А тут клиент один маму избил, кто-то из пришлых, Дуг искал — не нашёл. Мерзавец, обещал защищать, а теперь... Теперь мама лежит, а он вместо помощи — грабить чужих послал!

Мираж нахмурилась, быстро складывая картинку. Проститутка, местный авторитет, побои, отчаяние. Дуг не справился с главной работой — не защитил ту, кто ему платит. И теперь, вместо того чтобы признать вину и помочь за свой счёт, решил заработать на чужих. Дешёвка.

— Отведёшь нас к маме, — сказала Мираж. — Сейчас.

Адель уставилась на неё с недоверием.

— Вы... вы не убьёте меня? Не сдадите страже?

— Отведёшь — и поговорим, — отрезала кошка. — Время идёт, твоей маме, может, правда плохо.

Девочка вскочила и, не веря своему счастью, побежала вперёд, то и дело оглядываясь — не передумали ли.

Хельм посмотрел на Мираж с удивлением.

— Ты... сама? — спросил он тихо.

— Заткнись, — буркнула кошка. — Просто не люблю, когда детей в такие дела впутывают. Идём уже.

Они двинулись за Аделью, и чем дальше, тем сильнее менялся город. Праздничные ленты и флаги остались на центральных улицах, а здесь, в глубине квартала, царила обычная жизнь — грязная, бедная, но какая-то по-своему живая. Стены домов были обшарпаны, кое-где треснули, на верёвках сушилось бельё, в лужах возились куры. Пахло жареным луком, углями и ещё чем-то кислым. Люди смотрели на них настороженно, но не враждебно — скорее с любопытством.

Адель привела их к трёхэтажному каменному дому, ничем не примечательному, с облупившейся краской на двери. Внутри пахло сыростью и старыми тряпками, но лестница была чисто выметена, а на подоконниках стояли горшки с чахлыми цветами. Не трущоба, не халупа — обычный дом простых горожан, которые держатся за свою жизнь из последних сил.

— Сюда, — Адель распахнула дверь на втором этаже.

В комнате было чисто и опрятно — старая, но аккуратная мебель, вышитые занавески на окнах, икона в углу. На кровати, укрытая рваным, но чистым одеялом, лежала женщина. Бледная, с провалившимися глазами, она тяжело дышала. Простынь под ней была в бурых пятнах — кровотечение не останавливалось.

— Адель? — слабым голосом позвала женщина, увидев вошедших. — Ты кого привела? Я же просила... не надо чужих... это опасно...

— Мамочка, они хотят помочь! — Адель бросилась к кровати, схватила мать за руку.

Женщина попыталась приподняться, но бессильно упала обратно на подушку.

— Не надо... — прошептала она. — Дуг узнает, он рассердится... он нас защищает, а мы ему должны, и за комнату... я не отработала этот месяц... если хозяин выгонит, куда мы пойдём? Адель одна...

— Дуг? — переспросил Хельм, подходя ближе. — Это тот, с серьгой и дубинкой?

Женщина слабо кивнула.

— Он... он не злой, просто у нас так заведено. Платишь — и ты под крышей. Я платила... чем могла. А теперь этот пришлый... избил меня, а Дуг его не нашёл. Обещал защиту, а не уберёг... — Она зашлась кашлем. — Теперь вот Адель... он сказал, поможет, если она приведёт кого-то... я не знала, не знала, что он задумал...

— Адель, — сказала Мираж, не оборачиваясь, — принеси воды и чистых тряпок. Быстро.

Девочка вылетела из комнаты. Хельм опустился на колени у кровати, приложил ладонь ко лбу женщины. Руны на его руках слабо засветились.

— Кровопотеря сильная, — тихо сказал он. — Но жить будет. Если успеем остановить кровь.

Мираж присела на край стула, глядя на женщину. Та смотрела на них с надеждой и страхом одновременно.

— Тот клиент, что тебя избил, — спросила Мираж, — чужак, говоришь?

Женщина кивнула.

— Дуг искал его. Не нашёл. А мне от этого не легче. — Слёзы покатились по её щекам. — Я думала, Адель поможет, а она ещё дитя... что она может?

Мираж сжала зубы. Внутри неё закипала злость — на Дуга, на этого урода, что избил женщину и сбежал, на весь мир, где дети вынуждены рисковать, чтобы спасти матерей.

— Не плачь, — буркнула она. — Сейчас главное — тебя поднять. А с Дугом мы уже... поговорили. По-своему.

Она переглянулась с Хельмом. Тот едва заметно кивнул — кровь останавливалась, травы делали своё дело.

— Отдыхай, — сказал он женщине. — Мы оставим немного лекарств. Адель знает, как их применять.

— А Дуг? — прошептала женщина. — Если он узнает, что вы здесь были...

— Пусть узнает, — усмехнулась Мираж. — Ему же хуже будет.

Она поднялась и направилась к двери. У порога обернулась, посмотрела на Адель, которая уже вернулась с водой и тряпками.

— Ты молодец, — коротко сказала кошка. — Держись.

И вышла в коридор, оставляя Хельма заканчивать лечение.

***

Когда Хельм закончил и вышел на улицу, Мираж задержалась в дверях комнаты, бросив последний взгляд на женщину и девочку. Потом решительно шагнула обратно, вытащила из-за пояса кошель и, не глядя, высыпала на тумбочку почти всё содержимое — горсть серебра и меди, что они с Хельмом собрали с бандитов, и остатки своих собственных сбережений.

— Это вам, — сказала она коротко. — Спрячьте и не светите лишний раз. Купите лекарств, еды, чего надо. И чтоб никто не видел.

Женщина уставилась на деньги расширенными глазами. Адель замерла с мокрой тряпкой в руках, не веря.

— Вы... вы зачем? — прошептала женщина. — Мы же чужие... вы нас не знаете...

— Знаю достаточно, — отрезала Мираж. — Если Дуг или его ребята будут спрашивать, откуда деньги... скажите, что нашли. Врать умеешь?

Женщина слабо кивнула.

— Мы остановимся в таверне, — добавила Мираж. — Если будут проблемы, ищите там.

— В какой? — спросила женщина, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.

— «Разбитая бочка», кажется? — Мираж наморщила лоб, вспоминая название.

— «У сломанной бочки», — поправила женщина с лёгкой, едва заметной усмешкой. — В ремесленном квартале. Я знаю. Там хозяин... свой.

Мираж хмыкнула. Женщина знала город — это было видно.

— Вот и хорошо. Выздоравливай.

Она вышла, не оглядываясь.

Хельм ждал её на улице, прислонившись к стене дома. Вид у него был задумчивый, даже немного отстранённый. Увидев Мираж, он кивнул в сторону центральных улиц.

— Пошли, — сказал он просто. — Надо найти наших.

Мираж шла молча, но Хельм чувствовал, что внутри неё всё кипит. Она дёргала хвостом, сжимала и разжимала кулаки, но молчала.

— Ходить Огоньку пока без доспехов, — вдруг сказал Хельм, нарушая тишину. — С колуном он, конечно, справляется, но без брони даже в городе опасно. Здесь всякое может случиться.

— Перебьётся, — огрызнулась Мираж.

Они прошли ещё немного. Узкие улочки постепенно расширялись, грязь под ногами сменялась булыжником, а вдалеке снова показались разноцветные ленты и флаги. Праздник жил своей жизнью, равнодушный к чужим бедам.

— Думаешь, Адель повторит судьбу матери? — вдруг спросил Хельм. Негромко, скорее размышляя вслух.

Мираж взвилась, будто он ударил её.

— Ты что, с ума сошёл?! — заорала она, резко разворачиваясь и впечатывая кулак ему в грудь. Удар вышел не сильным, но выразительным. — Зачем ты так?! Зачем?!

Хельм даже не пошевелился. Он смотрел на неё своими грустными, всё понимающими глазами, и от этого взгляда Мираж хотелось кричать ещё громче.

— А что ты предлагаешь? — спросил он тихо. — Удочерить её? Собрать караван из всех обездоленных, что встретились на нашем пути?

— Не смей! — выкрикнула Мираж, и в голосе её зазвенели слёзы. — Не смей говорить так, будто это нормально! Будто так и должно быть!

— Я не говорю, что должно, — Хельм оставался спокоен, но в его голосе появилась горечь. — Я говорю, что есть.

— А ты! — Мираж ткнула пальцем ему в грудь. — Ты! Родился наследником Серебряного дома, в одной из богатейших долин Империи! У тебя был выбор! У тебя были деньги, связи, возможность! И что ты сделал?

Хельм молчал.

— Ты сбежал! — выкрикнула кошка. — Сбежал в лес, чтобы ныть про плохие города и жестоких людей! Чтобы любоваться на цветочки и слушать пение птичек! А что бы Адель с мамой делали в твоём лесу? Глодали кору?

Каждое слово било наотмашь. Хельм стоял, не шевелясь, и на его лице медленно проступало выражение, которого Мираж никогда раньше не видела — растерянность пополам с потрясением.

— Я... я пытался делать мир лучше, — тихо сказал он. — Служить балансу, защищать природу...

— Природа! — фыркнула Мираж. — Твоя природа сожрёт Адель, даже не поморщившись. Ей плевать на людей, Хельм. Ей плевать на детей, на больных, на слабых. В природе выживают сильнейшие. А здесь, в городе, — она обвела рукой вокруг, — здесь выживают хитрейшие. И те, кому хоть немного повезло родиться в правильном месте.

Она замолчала, тяжело дыша. Хельм смотрел на неё и, кажется, впервые в жизни не находил слов.

— Я... я никогда не думал об этом так, — признался он наконец.

— Конечно не думал! — огрызнулась Мираж. — Потому что у тебя была возможность не думать. У тебя был дом, семья, еда, защита. А у таких, как Адель, этой роскоши нет. И твой баланс, и твоя природа... им глубоко плевать, выживет она или сдохнет в канаве.

Она отвернулась и зашагала прочь, не разбирая дороги. Хельм смотрел ей вслед, и внутри него что-то надламывалось. То хрупкое единство, которое возникло у них сегодня утром, дало трещину.

Мираж остановилась в двадцати шагах, постояла, глядя куда-то в стену, потом резко развернулась и пошла обратно.

— Идём уже, — буркнула она, проходя мимо. — Надо найти этих идиотов, пока они не вляпались в ещё большие неприятности.

Хельм молча двинулся следом. Они шли рядом, но каждый думал о своём.

***

«У сломанного бочонка» оказалась именно такой таверной, как и обещал Огонёк — не слишком чистой, не слишком шумной, но с устойчивым запахом хорошего эля и жареного мяса. За стойкой лениво протирал кружки здоровенный мужик с разбитым носом и взглядом бывалого наёмника — сразу видно, что лишних вопросов здесь не задают.

Амберто и Огонёк уже сидели за дальним столом, и по их виду было ясно: время они провели не в пример веселее, чем Хельм с Мираж. Воин что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, а чародей слушал его с блаженной улыбкой и периодически икал.

— А, вот и вы! — заорал Огонёк, едва завидев их в дверях. — А мы уже думали, вы заблудились! Или того хуже — в какую-нибудь историю вляпались!

— Вляпались, — буркнула Мираж, плюхаясь на свободную лавку. — Но не в ту, о которой ты думаешь.

Амберто попытался сфокусировать на ней взгляд, получилось не очень.

— Мираж! — обрадовался он, будто не видел её минимум год. — Ты не представляешь, как мы... мы... — он икнул. — Мы гениально всё решили! Мест в городе вообще нет, праздник, всё забито, а мы — раз! — и с комнатами!

— И с обедом! — подхватил Огонёк, поднимая кружку. — За знакомство с полезными людьми!

— Иван, — мечтательно протянул Амберто. — Замечательный человек. Немного болтливый, но замечательный. У него и вино хорошее, и...

— Ты пьян, — констатировала Мираж, глядя на него с растущим раздражением.

— Я? — Амберто попытался изобразить оскорблённую невинность. — Ни в одном глазу! Ну, может, в обоих... но это не считается!

Огонёк заржал, довольный своей компанией.

— А вы чего такие кислые? — спросил он, наконец обратив внимание на их спутников. — Случилось что?

Хельм молча сел за стол, даже не взглянув на воина. Мираж сверлила обоих таким взглядом, что любой нормальный человек уже бы полез под лавку, но Амберто с Огоньком были слишком заняты своим благодушием.

— Да ничего особенного, — процедила Мираж сквозь зубы. — Просто познакомились с местным колоритом. Знаете, есть такие районы, где дети заманивают прохожих в ловушки, чтобы их ограбили? А потом выясняется, что мать этой девочки истекает кровью, потому что её избил клиент, а местный авторитет вместо защиты предлагает ребёнку стать наводчицей.

Она выпалила это на одном дыхании и уставилась на них, ожидая реакции.

Амберто моргнул, переваривая информацию.

— Ого, — выдал он наконец. — А у нас... у нас Иван рассказал, как в прошлом году одного доппельгангера поймали. Тот месяц в обличье купца прожил!

— Иван! — подхватил Огонёк. — Кстати, надо будет его как-нибудь пригласить... ну, по-дружески. Полезный человек.

— Вы что, не слышали, что я сказала?! — Мираж повысила голос.

— Слышали, слышали, — примирительно поднял руки Амберто, но улыбка с его лица не сходила. — Жуть, конечно. Но вы же справились? Справились. И маму спасли, и бандитов разогнали, и вообще молодцы. А мы тут... ну, выпили немного. За успех!

Он поднял кружку и попытался чокнуться с Мираж. Та отдёрнула руку, будто он предлагал ей яд.

— Ты не понимаешь, — тихо, но с нажимом сказала она. — Там девочка. Её мать проститутка. Они должны местному бандиту за «защиту». И когда эту женщину избили, этот бандит просто... не стал вмешиваться. Потому что обидчик — свой, тоже ему платит. И тогда он предложил ребёнку заработать — заманивать таких дураков, как мы.

Она перевела дух, но Амберто, кажется, всё ещё не понимал.

— Но вы же... ну, решили проблему, да? — спросил он неуверенно.

— Решили, — вмешался Хельм, впервые подавая голос. Голос его звучал глухо, как из колодца. — Для одной ночи. А завтра этот Дуг придёт и спросит, почему план провалился. И добрая фея, которая оставила им деньги, ему об этом не расскажет.

— Деньги? — Огонёк навострил уши. — Какие деньги?

— Наши деньги, — отрезала Мираж. — Те, что мы отбили у бандитов, и ещё сверху. Так что теперь у нас не пять дней постоя, а два. Если повезёт.

Повисла пауза. Амберто пытался осознать услышанное, но алкоголь явно мешал этому процессу.

— Ничего не понимаю, — признался он наконец. — Вы отдали деньги каким-то... вы их спасли, да? Значит, правильно. Мы же не звери. А с деньгами... ну, заработаем ещё.

— Заработаем, — эхом отозвалась Мираж, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты прав. Заработаем. Только знаешь что? Когда ты сидел в уютном кабинете и пил дорогое вино с местным шутом, мы с Хельмом вытаскивали с того света женщину, которая уже одной ногой в могиле. И её дочь, которой через пару лет светит то же самое. Или ещё хуже.

Она схватила кружку, сделала глоток и с размаху грохнула ею о стол так, что деревянная посудина треснула. Эль растёкся по столешнице.

— А вы тут сидите, довольные, как два борова, и рассказываете про какого-то идиота-доппельгангера!

— Мираж... — начал Амберто, протягивая руку.

— Не трогай меня!

Она вскочила, опрокинув лавку, и, не глядя на ошарашенных спутников, рванула к лестнице. Через мгновение наверху хлопнула дверь.

Амберто замер с поднятой рукой, так и не поняв, что произошло.

— Это чего это с ней? — спросил он у Огонька, икая.

Воин пожал плечами:

— Видать, кто-то наступил на хвост. С фелисийками всегда так: то ластятся, то царапаются. Перебесится — придёт.

— Заткнись, — раздалось с другого конца стола.

Огонёк и Амберто удивлённо обернулись на Хельма. Друид поднялся, и в его глазах горело что-то такое, от чего воин мгновенно перестал улыбаться.

— Ты... это... чего? — осторожно спросил он.

— Вы хоть понимаете, что она сейчас переживает? — тихо, но с такой силой, что слова врезались в тишину, спросил Хельм. — Вы хоть на минуту задумались, почему она так реагирует? Или вы слишком заняты своим благодушным весельем?

— Да мы... мы просто... — начал было Амберто.

— Вы просто ничего не знаете, — оборвал его Хельм. — И, судя по всему, знать не хотите.

Он развернулся и, не прощаясь, зашагал к лестнице. Его шаги гулко отдавались по деревянным ступеням, и каждый шаг звучал приговором.

Амберто и Огонёк остались сидеть за столом, глядя друг на друга с одинаковым выражением полного непонимания.

— И что это сейчас было? — спросил Амберто.

— Понятия не имею, — честно признался Огонёк. — Но, кажется, мы что-то пропустили.

— Я заметил.

Они помолчали, переваривая случившееся. Где-то в глубине таверны зазвенела посуда, кто-то заказал ещё эля. Жизнь шла своим чередом, но за их столом воцарилась та особенная тишина, которая бывает, когда понимаешь: что-то важное прошло мимо, и теперь это уже не исправить.

— Может, сходим, поговорим? — неуверенно предложил Амберто.

— Сходи, — буркнул Огонёк, наливая себе ещё эля. — Я лучше здесь посижу. Подальше от бабских истерик.

— Она не истеричка, — вдруг твёрдо сказал Амберто. — И если даже Хельм нас отчитал, похоже, мы крупно обосрались.

Огонёк хотел что-то возразить, но передумал. Вместо этого он просто кивнул и уставился в свою кружку.

Амберто с трудом поднялся, пошатываясь, и побрёл к лестнице. Идти мириться с фелисийкой в таком состоянии было, мягко говоря, не лучшей идеей, но он чувствовал: если не сейчас, потом будет поздно.

Глава 7

Лестница скрипела под ногами так, будто здесь каждый шаг считался отдельным видом налога. Амберто держался за перила — не потому что боялся упасть, а потому что они казались единственной реальной вещью в этом покачивающемся мире. Где-то внизу всё ещё гомонила таверна, но здесь, на втором этаже, было тихо. Только где-то за стеной храпел толстый купец, да половицы жаловались на жизнь.

Он остановился перед дверью, посмотрел на неё долгим, мутным взглядом, и постучал.

— Мираж.

Тишина. Потом глухо, сквозь дерево:

— Убирайся.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Вали к своему Ивану.

Амберто попробовал ручку — заперто. Он вздохнул, сполз спиной по косяку и сел прямо на пол, вытянув ноги. Пол был холодный, грязный, где-то под досками скреблась мышь — обычная таверная романтика.

— Тут такие двери и стены, — сказал он громко, обращаясь к потолку, — что мне ничто не мешает говорить. А я хочу говорить.

— А я не хочу слушать.

— Тем хуже для тебя. Потому что я всё равно буду.

В комнате что-то грохнуло — то ли стул, то ли сама Мираж от возмущения.

— Ты пьян! — рявкнула она.

— В самую точку. — Амберто икнул и прикрыл глаза. — Но знаешь, что самое смешное? Я сейчас гораздо трезвее, чем час назад. Во-первых, свежий воздух и лестница. Во-вторых, разговор с Хельмом. И в-третьих... — он запнулся, подбирая слова. — В-третьих, до меня наконец дошло, что я повёл себя как последний идиот.

— Это не новость.

— Ты права. Но я хотя бы признаю. — Он помолчал. — Расскажи мне. С самого начала. Что там случилось, с этой девочкой, с её матерью, с Дугом? Я хочу услышать. По-настоящему.

Тишина за дверью затянулась. Амберто уже подумал, что Мираж просто молчит в ответ, но потом раздался её голос — усталый, без прежней злобы:

— С чего бы мне тебе в третий раз пересказывать? Ты даже не слушал.

— С того, — ответил Амберто, чувствуя, как слова складываются в голове сами собой, без привычного внутреннего цензора, — что я тогда не слышал. А теперь хочу услышать. Потому что мне не всё равно.

Дверь дёрнулась. Амберто почувствовал, как что-то упёрлось ему в спину — видимо, Мираж пыталась открыть.

— Ты что, там сидишь? — донеслось изнутри.

— Ага.

— Дверь подпёр?

— Спиной.

— Дубина! — рявкнула кошка, и дверь резко распахнулась, заставив Амберто завалиться на бок, вытирая пол камзолом. Изящная, но сильная лапка схватила его за шкирку как котёнка и затащила в комнату, вытирая им пол второй раз.

Мираж стояла над ним, подбоченившись, с таким выражением лица, будто решала, то ли убить его прямо сейчас, то ли оставить на завтрак.

— Вы, Соммерсеты, пить вообще не умеете, — процедила она. — Хельм вон с горсти ягод наклюкался, ты с какого-то там вина...

— Оно было хорошее, — жалобно сказал Амберто с пола.

— Вижу. Настолько хорошее, что ты теперь тут валяешься.

Она схватила его за шиворот и, с неожиданной для такой комплекции силой, вздёрнула на ноги. Амберто покачнулся, но устоял.

— Спасибо, — выдохнул он.

— Не за что.

Мираж отошла, села на кровать, поджав под себя ноги. Хвост нервно ходил из стороны в сторону. Амберто остался стоять посреди комнаты, не зная, куда себя деть.

— Садись уже, — буркнула кошка, кивнув на табурет.

Он сел. И Мираж рассказала. Снова. Про Адель, про мать, про Дуга, про его «помощь», про тупик, где они чуть не стали жертвами. Про то, как Хельм просто пошёл, зная, что это ловушка, потому что «вдруг девочка не врёт». Про грязь, кровь, иконы на стене и чахлые цветы на подоконнике. Про деньги, которые она оставила.

Амберто слушал. Не перебивал, не икал, не пытался вставить свои пять медяков. Просто сидел и слушал, чувствуя, как хмель потихоньку отпускает, оставляя лишь тяжёлую пульсацию в висках. Мираж только что закончила рассказ, и в её голосе всё ещё звучала та смесь гнева и бессилия, от которой у самого сердце сжималось. Но вдруг, глядя на неё, он поймал себя на мысли, что видит что-то ещё — не просто злость, а какую-то странную обречённость, словно она уже похоронила эту девочку.

— И вот теперь я сижу здесь, — подытожила Мираж, — а завтра этот Дуг может прийти к ним и спросить, почему план провалился. А они там вдвоём, без защиты, без денег, без надежды. И я ничего не могу сделать.

— Скажи мне, — начал он тихо, — почему ты так оскорбляешь Адель?

Мираж дёрнулась, будто он ударил её.

— Что? Я её не оскорбляю. Я говорю правду: они беззащитны, без денег, без надежды...

— Ты говоришь о них как о жертвах, — перебил Амберто. — Как о людях, которые уже сдались. Но Адель не сдалась. Она пошла к опасному бандиту и заставила его пообещать помощь. Когда тот не справился, она нашла вас. Она привела вас к матери. Она борется. — Он сделал паузу, встречая её взгляд. — Ты сама, наверное, была такой же в детстве. Потому что иначе не выжила бы.

Мираж открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли. Она смотрела на Амберто с таким выражением, будто он вдруг заговорил на неизвестном языке.

— С чего ты взял, что у меня было трудное детство? — спросила она наконец с вызовом.

— А разве нет? — пожал плечами чародей. — Ты знаешь цену деньгам, ты умеешь вскрывать замки, ты всегда настороже. Такие навыки не приходят с рождением в богатой семье.

Мираж молчала долго. Потом отвернулась, уставилась в стену.

— Ладно, — сказала она глухо. — Ты хочешь знать? Хорошо.

Она начала говорить, и слова лились, как песок сквозь пальцы. Сначала медленно, потом всё быстрее, будто прорвало какую-то внутреннюю плотину.

— Ты думаешь, я родилась в канаве? — голос Мираж звучал глухо, но в нём прорезалась странная, гордая нотка. — Нет. Я родилась в пустыне. Там, где жизнь возможна только рядом с оазисами. Маленькие зелёные пятна среди бесконечного жёлтого моря. Финиковые пальмы, мутная вода, запах ила и надежды. Мой отец был охотником.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Амберто не торопил, только смотрел на неё внимательно, забыв про остатки хмеля.

— Охотники в пустыне — это не те, кто гоняется за сайгаками, — продолжила Мираж. — Они уходят в пески за тварями. За редкими и опасными. Из их желёз и костей делают алхимию, которая стоит бешеных денег. Из их шкур — доспехи, легче и прочнее стали. Из их крови — зелья, за которые купцы платят золотом. Мой отец охотился на скорпионов размером с лошадь. Охотники возвращались не всегда. Иногда не возвращался никто из отряда. А мы, дети, ждали у оазиса и смотрели на горизонт. Ждали, не появится ли там фигурка. Или не поднимется ли столб песка — значит, песчаная буря, и ждать уже некого.

Она провела рукой по лицу, словно смахивая невидимую пыль.

— Пустыня отнюдь не пуста. В ней живут не только бедуины и опасные твари. Ещё есть пустынные духи. Малые элементали, их называют джиннами, хотя они совсем не те, что в сказках. Их можно пленить, заставить служить. Но для этого нужно знать их имена. Настоящие имена, на языке, которого никто уже не помнит. Мой дед знал. Он умел. Он говорил, что пустыня — живая, что она дышит и помнит. Иногда, когда ветер завывает особенно тоскливо, я думаю, что он был прав.

Амберто сидел, не шевелясь, словно боялся спугнуть эту неожиданную откровенность.

— Есть древние руины... — голос Мираж стал ещё тише. — Барханы кочуют. Сегодня здесь ровный песок, а завтра ветер сдует его и откроет город, которому тысяча лет. Целые улицы, дома, храмы. С сокровищами. И с проклятиями. Люди сходят туда за золотом, но возвращаются не все. А те, кто возвращаются, иногда приносят с собой не только золото. — Она поёжилась. — Я видела одного. Он вышел из руин с мешком, полным монет. А через месяц у него из глаз пошёл песок. Серый, мелкий, он сыпался и сыпался, пока тот не ослеп. А потом умер. Дед сказал — духи наказали. Не уважал он их.

Она помолчала, собираясь с духом.

— Торговые города на тракте... — продолжила Мираж, и голос её стал ровным, почти отстранённым, словно она читала лекцию чужой рукой. — Там роскошь соседствует с нищетой так тесно, что грань стирается. В одном доме купец ест и пьёт с золота, а в соседнем подворье дети грызут сухие лепёшки и мечтают о воде. Правят только деньги. Они там всё. За золото можно купить жизнь, смерть, любовь, предательство. Караваны выгодны, но опасны. Песчаные бури налетают внезапно и могут похоронить караван заживо. Грозы в пустыне — это не просто гром и молнии. Это когда небо разверзается и песок начинает светиться. Статическое электричество такое, что волосы дыбом встают, и если ударит — сгоришь дотла, даже костей не останется.

Она запнулась, и в голосе её появился тот самый страх, который не стыдно признавать.

— И Олгой-Хорхой, — выдохнула она. — Титанический червь. Он живёт глубоко под песками, но иногда просыпается. Говорят, он может проглотить целый караван целиком. Вместе с верблюдами, товарами и людьми. Не жуёт, просто глотает. Проходит сквозь песок, как рыба сквозь воду, и когда он движется, песок начинает кипеть. Из-за него все города в пустыне строят только на каменном основании. На скалах, на остатках древних строений, на чём угодно, лишь бы не на песке. Потому что песок он жрёт как воду. И всё, что на песке стоит, тоже.

Мираж замолчала. В комнате стало тихо — только свеча потрескивала, догорая.

— Твой дед... — тихо спросил Амберто. — Он научил тебя всему этому?

— Дед научил меня выживать, — поправила Мираж. — Он говорил: «Пустыня не злая, она просто есть. Ветер, небо и песок. И если ты научишься слушать песок, он станет твоим домом». Я научилась. Но теперь у меня нет дома.

— Но ты умеешь слушать песок, — сказал чародей.

— Это мало помогает в Империи, — усмехнулась она. — Здесь песок только на стройках.

Наступила тишина, Амберто чувствовал, что фелисийка ещё не закончила, ей просто нужно время.

— Оказалось, что и правда, пустыня — не злая , — повторила Мираж слова деда, усмехнувшись. — Злые люди.

Она замолчала, глядя куда-то в стену. Амберто ждал, чувствуя, что самое важное ещё впереди.

— Моё племя жило у источника, — продолжила Мираж глухо. — Небольшого, но постоянного. Вода не иссякала круглый год, и это было наше богатство. Отец уходил на охоту, возвращался, мы жили. Не роскошно, но никто не голодал. Дед учил меня читать следы на песке, различать духов, плести заклинания от песчаных бурь. Я думала, так будет всегда.

Она сжала кулаки.

— А потом пришли другие. Не чудовища, не демоны — люди. Такие же, как те рыжие псы, что были на перевале. Только у них в деревне иссяк источник. По капле, по капле, а потом совсем. И они пошли искать новый. Нашли наш.

— И что? — тихо спросил Амберто, хотя уже догадывался.

— А то, — Мираж усмехнулась горько. — Нашего источника не хватило бы на два племени. Никто не виноват — такова пустыня. Но они пришли не просить. Они пришли забирать. Мужчины дрались, женщины прятали детей, старики... мой дед вышел к ним с открытыми руками, пытался договориться. Его убили первым. Отец погиб, прикрывая отход. Я видела всё это. Мне было девять.

Амберто молчал, боясь спугнуть.

— Те, кто выжил, разбежались. Я оказалась в торговом городе. Сама. Научилась воровать, выживать, ненавидеть. — Она подняла глаза. — И знаешь, что самое страшное? Те, кто напал на нас — они просто хотели жить. Как и мы. Пустыня не оставляет выбора.

Амберто нахмурился:

— Но тогда... почему ты защищала тех кочевников на перевале? Они ведь...

— Они такие же, — перебила Мираж. — Их толкает нужда. Империя выжимает их земли, платит медяки, а они идут в солдаты, потому что дома жрать нечего. Я ненавижу не их. Я ненавижу Империю.

— Но почему Империю? — искренне удивился чародей. — Она же не приказывала тому племени нападать...

— Она сделала хуже, — жёстко ответила Мираж. — Любой маг, закончивший академию, мог бы восстановить тот источник. Вернуть воду. Таких магов в Империи сотни. Они могли бы обойти пустыню, отыскать пересохшие оазисы и вернуть их к жизни. Это не сложнее, чем зажечь светлячок.

Амберто молчал, переваривая.

— Не делают, — продолжила Мираж. — Не потому, что денег нет. В пустыне денег полно — торговые города, караваны, алхимия. Дело в политике. Пустыня не должна быть сильной. Она должна поставлять добровольцев в армию, рабочих на рудники, охрану на перевалы — всех, кто готов работать за медяки, потому что выбора нет. Если появится сильный правитель, который объединит племена и восстановит оазисы, его купят. А если он неподкупен или захочет слишком много — уберут. Я узнала об этом позже. После того, как меня подобрали на улице и научили быть той, кто я сейчас.

Она замолчала, тяжело дыша.

— Империи выгодно, чтобы мы грызлись за воду. Чтобы дети умирали в песках. Чтобы выжившие шли в солдаты и гибли на северных границах. Это не жестокость — это расчёт.

Амберто смотрел на неё и видел не привычную уже спутницу, а ту, кто слишком рано узнала цену жизни. Острая на язык фелисийка, любящая шутить о золоте и долгах, куда-то исчезла — на её месте проявилась истинная Мираж, та, что раскрыла перед ним душу. Маски были сброшены.

— Я не знал, — тихо сказал он.

— Откуда? — усмехнулась Мираж. — Ты вырос в другом мире, Соммерсет. В мире, где вода течёт из источника, чтобы поить птичек, а маги учатся зажигать огоньки, чтобы удивить девушек. Ты не виноват. Но теперь знаешь.

Амберто смотрел на неё долгим взглядом. В голове, несмотря на остатки хмеля, вдруг стало кристально ясно. Слова Мираж о политике Империи, о детях Пустыни, умирающих в песках, об имперских детях, продающих себя — всё это сложилось в одну простую, страшную картину.

— Этой Адель повезло найти нас. А скольким не повезёт завтра? — прошептал Амберто, и в его глазах мелькнуло что-то новое. — Мы не сможем ходить по городам и помогать каждому по-отдельности. Надо менять систему.

Мираж фыркнула:

— Один наследник Серебряного дома против всей Империи? Смело.

— Не один, — ответил Амберто, и в его голосе появилась та самая упрямая нотка, которую Мираж уже научилась распознавать. — Но начать можно с малого.

Он встал, покачнулся, но удержался на ногах. Подошёл к столу, где валялись какие-то бумаги, чернильница и огрызок пера.

— У тебя есть чистый лист?

— В ящике, кажется, — Мираж с любопытством наблюдала за ним.

Амберто вытащил пожелтевшие листы, сел и, макнув перо, замер на мгновение. Потом начал писать.

Первое письмо выходило тяжёлым. Он морщился, зачёркивал, снова писал. Слова давались с трудом — просить отца, признавать свою слабость, но при этом предлагать дело, которое казалось ему важным. Сухо, по-деловому он излагал: видел бедственное положение простых людей, хочет учредить приют дома Сокола, просит выделить средства — продать что-то из его имущества, если надо. Жрецы Слепца смогут искать таких, как Адель, и давать им шанс.

Второе письмо матери полилось легче. Здесь он не просил — он рассказывал, что возвращается домой, что соскучился, что у него есть важное дело и он надеется на её поддержку. Мягче, теплее, но с той же просьбой — повлиять на отца.

Мираж подошла ближе, заглянула через плечо. Читала молча, и с каждым словом её лицо вытягивалось всё больше.

— Ты серьёзно? — выдохнула она, когда он закончил.

— Абсолютно, — Амберто капнул сургучом, прижал печатку с соколом. — Завтра отправлю с утренней почтой.

Мираж смотрела на него, и в груди разливалось что-то тёплое, давно забытое. Этот человек — пьяный, нелепый, только что вытиравший пол своим камзолом — писал письма, способные изменить чью-то жизнь. Не одним героическим поступком, а скучной, нудной бюрократией. Самым сложным из того, что можно сделать.

— Амберто... — начала она, но слова застряли.

Он повернулся к ней, устало улыбнулся:

— Что?

И тогда она шагнула вперёд, схватила его за воротник и поцеловала.

В этом поцелуе не было расчёта, не было желания соблазнить или привязать. Был только порыв — тёплый, благодарный, отчаянный. На миг она забыла, кто она, кто он, какие между ними стены.

Амберто замер, не ожидая. Но уже через секунду почувствовал острую боль — её клык, острый как бритва, проткнул ему губу. Во рту появился привкус крови, смешанный с... шерстью? Пухлая, невесть откуда взявшаяся шерстинка прилипла к языку.

— М-м-м... — мыкнул он, отстраняясь.

Мираж отпрянула, глядя на его окровавленную губу, и до неё дошло. Клык. Шерсть. Фелисийка, целующая человека.

— Ой, — выдохнула она, краснея так, что даже уши, казалось, вспыхнули. — Я... я не хотела... я забыла...

Амберто попытался улыбнуться, но шерсть во рту и тошнота, подкатившая от резкого движения, смешались в один сплошной ком. Его лицо вытянулось, он закашлялся, потом его передёрнуло.

— Я... сейчас... — выдавил он, резко отвернувшись.

Его вывернуло прямо под стол. К счастью, не на неё, но звук был такой, что даже мыши за стеной притихли.

— О Слепец всемогущий... — простонал Амберто, утирая рот рукавом. Лицо его пылало — от стыда, от неловкости, от всего сразу. — Я... я пойду... позову уборщицу...

Он вскочил, опрокинув стул, и, не глядя на Мираж, пулей вылетел в коридор. Дверь с грохотом захлопнулась.

Мираж осталась одна. Стояла посреди комнаты, глядя на дверь, и чувствовала, как краска заливает щёки. Она его поцеловала. Он сбежал. Её поцелуй вызвал у него рвоту.

— Всё понятно, — прошептала она, чувствуя, как внутри закипает знакомая, горькая обида. — Конечно. Если что-то идёт не так, братья Соммерсеты бегут...

И тут в голове раздался тихий, едва слышный смех.

«Ой, не могу, — промурлыкал голос. — Какая драма! Кошечка, он пьян, у него стресс, ты его клыком проткнула, шерстью накормила, да ещё и напугала до смерти. Он не от тебя сбежал — он от стыда сбежал. Ему сейчас хуже, чем тебе».

Мираж замерла. Потом до неё дошло. Шерсть. Клык. Алкоголь. Дурацкое стечение обстоятельств.

— Это ты виноват! — рявкнула она в пустоту. — Это ты меня толкнул!

«Я? — голос изобразил оскорблённую невинность. — Дорогая моя, я всего лишь наблюдаю. Это ты сама решила его поцеловать. И, между прочим, я тобой горжусь. Смелый шаг. Жаль, реализация подкачала».

— Заткнись! — Мираж схватила подушку и со всей силы врезала ею по кровати. — Заткнись, заткнись, заткнись!

«Как скажешь» — довольно мурлыкнул голос и затих. Но Мираж чувствовала — он улыбается. Где-то там, в глубине, улыбается и ждёт продолжения.

Она опустилась на кровать, обхватила голову руками. В комнате пахло свечами, сургучом и немного — последствиями амбертовского конфуза. Где-то за стеной уже слышались шаги — видимо, он всё-таки пошёл искать уборщицу.

***

Она лежала в темноте, глядя в потолок, и пыталась понять, что теперь будет. Сможет ли он смотреть на неё как на друга? Сможет ли она сама видеть в нём просто друга, а не источник этой липкой, унизительной неловкости? Или теперь между ними навсегда останется эта сцена — кровь, шерсть, рвота и её порыв, разбившийся о физиологию?

И тут, сквозь обиду и злость на себя, пробилась холодная, расчётливая мысль: «Часть этого — не ты. Это сердце демона».

Она замерла, прислушиваясь к себе. Да, голос внутри стал громче, навязчивее. Да, эмоции теперь хлестали через край, как вода из прорванной плотины. Но сколько в этом её настоящей — той Мираж, что выживала на улицах торговых городов? И сколько — чужеродной примеси, что шепчет, подталкивает, разжигает?

Она не знала. И это было страшнее всего.

А ведь раньше, до всего этого, она была одна. Всегда одна. С тех пор, как пустыня забрала семью, она никого не подпускала близко. На улице — выживание, в организации — задания, в переулках — одиночество. Зачем сближаться, если не знаешь, кто вернётся с миссии, а кто останется лежать в придорожной канаве с перерезанным горлом? Зачем привязываться, если завтра тебя могут отправить на другой конец континента, и вы больше никогда не увидитесь?

Она думала, что контролирует ситуацию. Когда её послали следить за группой Амберто, она держалась на дистанции, наблюдала, изучала. А когда Лориан сбежал от остальных, решила, что это шанс — взять его по-тихому, допросить, получить информацию. Думала, они даже не хватятся.

Первая ошибка.

Они хватились. Они пришли. Она их недооценила, попалась, пришлось импровизировать, вживаться в роль, врать на ходу. Вторая ошибка.

А потом случилось то, чего она не планировала. Она почувствовала себя... кем-то. Не инструментом, не клинком, смазанным ядом, не тенью, скользящей по стенам. Человеком. Другом. Членом семьи.

И сейчас она сделала третью ошибку. Самую глупую, самую непростительную.

Если бы в организации узнали, что она, Мираж, один из лучших агентов, позволила себе такое — размякла, расклеилась, впустила в душу посторонних, да ещё и поцеловала объект слежки... её бы отправили в расход. Без суда, без разбирательств. Просто списали бы, как пришедший в негодность инструмент.

«Инструмент, — горько усмехнулась она про себя. — Вот кем я была. И кем снова стану, если не возьму себя в руки».

— Дура, — прошептала она вслух. — Какая же ты дура.

Хвост безвольно свесился с кровати, уши прижались к голове. В ней боролись уязвлённая гордость, обида и злость на саму себя. Она вспомнила его лицо — перекошенное, бледное, с кровью на губе. В его глазах не было ответного огня. Только шок, стыд и желание провалиться сквозь землю.

Он не ответил. И никогда не ответит.

Для него она — напарница, почти брат по оружию, существо другого вида. А теперь ещё и источник неловкости, от которой хочется сбежать. Теперь при каждой встрече он будет вспоминать эту сцену: как она набросилась на него, как он сбежал, как его вывернуло. И никакая дружба этого не перекроет. Или перекроет, но с привкусом горечи и неловкости, которая будет висеть между ними всегда.

— И что теперь? — прошептала она в пустоту. — Как смотреть ему в глаза? Как делать вид, что ничего не было?

Ответа не было. Только тишина и далёкие шаги за стеной.

Впервые за долгое время она почувствовала себя не шпионкой, не хищницей, не той, кто всегда держит ситуацию под контролем. Она была просто девчонкой, которую отвергли. Обида жгла изнутри, смешиваясь с уязвлённой гордостью и злостью на саму себя.

«Молодец, Мираж. Теперь он будет бегать от тебя как от чумы. А если не убежит — будет каждый раз краснеть и отводить глаза. Идеальный результат для шпионки».

Она зарылась лицом в подушку, чтобы не закричать. В голове снова зазвучал тихий, довольный смех демона.

«Какая чувствительная кошечка, — промурлыкал голос. — Любовь — это всегда больно. Но интересно же, правда? Наблюдать, как ты теряешь контроль над собой, — это лучшее развлечение за последние столетия».

— Заткнись, — прошипела она, сжимая подушку так, что когти проткнули ткань. — Просто... заткнись.

Демон замолчал, но она знала: он улыбается там, внутри. Довольный, сытый, наблюдающий за её падением. И от этого становилось ещё хуже.

***

Амберто ввалился в комнату брата без стука, даже не подумав, что Хельм может спать. К счастью, друид не спал — сидел на кровати, перебирая остатки трав, и при виде ворвавшегося брата его лицо вытянулось.

— Ты чего... — начал Хельм, но тут же замер, разглядев Амберто. Разбитая губа, ниточка рвоты на камзоле, ошарашенный, потерянный взгляд.

Хельм мгновенно схватил посох и вскочил, готовый к бою.

— Где? Сколько их? — рявкнул он, уже прикидывая, успеет ли добежать до комнаты Мираж.

— Что? — не понял Амберто. — Да нет, никаких врагов... Я... я к тебе за помощью.

— За помощью? — Хельм уставился на его губу, на камзол, на трясущиеся руки. — А это тогда что? Кто тебя?

— Никто не бил, — Амберто рухнул на стул, закрыл лицо руками. — Это... это я сам. То есть не сам... Мираж.

Хельм замер с посохом наизготовку, переваривая информацию.

— Мираж тебя побила? — уточнил он на всякий случай.

— Нет! — простонал Амберто. — Она... я... мы... о, Слепец...

— Ты можешь говорить членораздельно? — Хельм опустил посох, но напряжение не прошло. — Сядь. Выдохни. Рассказывай.

Амберто судорожно вздохнул и выпалил всё на одном дыхании. Как сидел под дверью, как она его затащила, как они говорили, как она рассказывала о пустыне, как он написал письма отцу и матери, а потом... потом она его поцеловала.

— И? — Хельм нахмурился. — И что дальше?

— А дальше она проколола мне губу клыком, я подавился шерстью, и меня вырвало, — убито закончил Амберто. — Прямо там. При ней. А потом я сбежал.

Хельм молчал долго. Очень долго. Потом медленно опустился на кровать и уставился на брата с выражением, которое невозможно было прочитать.

— Ты сбежал, — повторил он.

— Да.

— После того, как она тебя поцеловала.

— Да.

— И её вырвало? То есть тебя вырвало?

— Меня.

Хельм потёр переносицу.

— Брат, ты, конечно, идиот. Но в этот раз ты превзошёл сам себя.

— Я знаю, — простонал Амберто. — Но что мне теперь делать? Как смотреть ей в глаза?

— Для начала — не сбегать, когда она рядом, — сухо заметил Хельм. — Сбежать — это был худший вариант. Ну, не самый худший, но весьма паршивый.

— А что могло быть хуже? — уныло спросил Амберто.

Хельм посмотрел на него с каменным лицом:

— Ну, мог бы переспать с ней и сбежать.

Амберто поднял голову, вгляделся в лицо брата и вдруг понял, что тот его подкалывает.

— Ты издеваешься?

— Немного.

— А сам-то! — Амберто ткнул в него пальцем. — У тебя много женщин было?

Хельм поперхнулся и закашлялся.

— Я... это... не в этом дело.

— То есть никого, — Амберто неожиданно для себя самого уловил момент и вцепился в него как клещ. — Ах ты ж, романтик недоделанный! Сам мне советы даёшь, а сам...

— В лесу не особо-то и много женщин, знаешь ли. По крайней мере, моложе шестидесяти. Но не обязательно болеть чумкой, чтобы лечить от неё, — огрызнулся Хельм, краснея до кончиков ушей.

— Чумкой?! — Амберто даже забыл про свои страдания. — Ты сравниваешь отношения с заразной болезнью? Ну ты даёшь! Надо будет Аэуэ рассказать.

— Ничего не надо рассказывать! — Хельм аж подскочил. — Фея — чисто друг и фамильяр. Временный. По необходимости.

— Ага, — Амберто скептически приподнял бровь. — По необходимости она тебя в нос целует и спит у тебя на ладони.

— Это не считается!

Братья уставились друг на друга. Амберто вдруг понял, что толку с Хельма в любовных делах как с козла молока. Хельм, судя по лицу, осознал то же самое.

— Ладно, — вздохнул Амберто. — С тобой бесполезно. Может, у Огонька спросить?

— У Огонька? — друид скривился. — И что он посоветует?

— Ну... — Амберто задумался. — Сходить в бордель и забыть?

— Ты представляешь, что сделает Мираж, если ты после её поцелуя пойдёшь в бордель?

Амберто представил. Картина вырисовывалась настолько яркая и пугающая, что он поёжился.

— Либо зарежет меня, либо сожжёт заведение. Или и то, и другое. Так что ты предлагаешь?

Хельм задумался. Потом пожал плечами:

— Поговори с ней завтра. Скажи, что дело не в ней, а в тебе... Что тебя не шерсть смущает и не клыки, а просто... обстоятельства. И что она для тебя важна как друг и член команды. А отношения... ну, у нас и так проблем выше крыши. Успеется.

Амберто слушал и вдруг понял, что не испытывал к Мираж ни отвращения, ни брезгливости. Если подумать... если бы не неудачное стечение обстоятельств... он, возможно, даже был бы не против некоторых экспериментов. Но сейчас, после всего, что случилось, сейчас, когда у них на носу столько проблем... она была в первую очередь другом. Членом команды. Тем, кому он доверял спину.

А всё остальное — потом. Если вообще будет.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Пойду, лягу. Завтра разберёмся.

— Иди, — кивнул Хельм. — И... Амберто?

— Что?

— Ты молодец. Письма — правильная мысль. И про Адель — тоже.

Амберто улыбнулся — впервые за вечер.

— Спасибо, брат.

— Иди уже. Спать.

— Чумка... Хех. Да ты романтик.

— Заткнись.

Глава 8

Гулкий стук топора ворвался в сон, разбивая его на куски. Амберто сел на кровати, растирая затекшую шею, и несколько секунд пытался понять, где находится и почему голова раскалывается даже сильнее, чем вчера. Стук повторился — ритмичный, тяжелый, с хрустом раскалываемых поленьев.

Чародей подошел к окну, отодвинул занавеску и замер.

Во дворе таверны, обнаженный по пояс, стоял Огонёк. Пот блестел на его широких плечах, мышцы перекатывались под кожей с каждым ударом топора. Поленница рядом росла буквально на глазах — уже целая гора аккуратно наколотых дров. Воин работал с какой-то злой, методичной сосредоточенностью, и Амберто вдруг заметил то, чего раньше не видел: среди рыжих волос на груди и в короткой щетине на лице явственно пробивалась седина. Несколько седых прядей, упрямо выделяющихся на фоне огненной шевелюры.

«Редкие наёмники доживают до седин, — подумал чародей. — Обычно или умирают молодыми, или уходят в стражу, в гвардию... А он всё ещё в пути».

Он оделся и вышел в коридор, намереваясь спуститься вниз, но наткнулся на Мираж. Кошка стояла у двери своей комнаты, явно тоже только что проснувшаяся, с взлохмаченной шерстью и сонными глазами. Увидев Амберто, она напряглась, уши прижались к голове.

— Мираж, — начал он, чувствуя, как слова застревают в горле. — Нам надо поговорить.

— Надо, — согласилась она неожиданно быстро. И прежде чем он успел что-то добавить, схватила его за рукав и втащила обратно в свою комнату, захлопнув дверь. — Не хватало ещё, чтобы вся таверна слушала.

Амберто оказался в уже знакомой обстановке. В комнате пахло свечами и почему-то сургучом — вчерашние письма всё ещё лежали на столе. Мираж скрестила руки на груди, хвост нервно ходил из стороны в сторону, но в глазах читалась не злость, а какая-то усталая решимость.

— Ну? — спросила она. — Давай. Только сразу предупреждаю: если ты сейчас скажешь, что дело не во мне, а в тебе, — её голос стал тише, но от этого не менее угрожающим, — я тебе яйца отрежу. Если найду, конечно.

Амберто открыл рот и закрыл. Потом открыл снова. Мираж ждала, и в её взгляде мелькнуло что-то горькое.

— Я же всё поняла ещё вчера, — продолжила она, не дожидаясь ответа. — Ты не ответил на поцелуй. Сбежал. Тебя вырвало. — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Дальше можно не продолжать, Соммерсет. Я фелисийка. Ты человек. Для тебя это... ну, понятно.

— Ты не поняла, — выдохнул Амберто, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего Мираж замерла. — Совсем не поняла.

Она смотрела на него, и он вдруг почувствовал, что должен сказать это правильно, иначе всё рухнет.

— Ты красивая, — выпалил он. — Грациозная. Обаятельная. Только полный дурак мог бы от тебя отказаться.

Мираж приподняла бровь, но промолчала.

— Я не отказываюсь, — продолжил Амберто, чувствуя, как щёки заливает краска. — Просто... сейчас всё так сложно. У нас столько проблем, столько всего висит над головой. Империя, демоны, деньги, пророчества... Я не хочу всё усложнять. Не сейчас. Не так.

Он замолчал, переводя дух. Мираж смотрела на него долгим, немигающим взглядом, и невозможно было понять, о чём она думает.

— То есть, — медленно произнесла она, — если я правильно поняла... ты только что назвал себя полным дураком?

Амберто вздохнул с таким облегчением, что даже плечи опустились.

— Похоже на то.

Мираж молчала. Внутри неё боролись сожаление и странное, тёплое чувство, которое она никак не могла определить. С одной стороны, он не ответил на поцелуй, и это было обидно. С другой... он только что сказал, что она красивая. Что она грациозная и обаятельная. Что дело не в ней.

— Ладно, — сказала она наконец. — Допустим, я тебе верю. Но если ты ещё раз заставишь меня чувствовать себя идиоткой...

— Не заставлю, — пообещал Амберто. — Мы команда. И... спасибо, что не отрезала.

— Ещё не вечер, — фыркнула Мираж, но в её голосе уже не было прежней горечи.

Они вышли в коридор уже почти нормально. Почти.

***

Внизу, в общем зале, их ждали Огонёк и Хельм. Воин сидел за столом, на котором дымилась огромная кружка с травяным настоем, и довольно потягивался. Рядом сиротливо лежал колун — судя по всему, орудие труда уже отслужило свою службу.

— О, явились! — прогудел он, завидев их. — А я уж думал, вы до обеда прохлаждаться будете. Хельм вон тоже только спустился.

Друид сидел с каменным лицом, надвинув капюшон до бровей, но несколько разноцветных прядей всё же выбивались наружу. Он молча кивнул.

— Ты чего дрова колол? — спросила Мираж, усаживаясь за стол. — Мы вроде не настолько обнищали.

— А насколько? — хмыкнул Огонёк. — Вы вчера последние монеты какой-то девчонке отдали. Я, конечно, понимаю, благотворительность — дело благородное, но жрать-то что-то надо.

Амберто открыл рот, чтобы возразить, но воин махнул рукой:

— Да ладно, не парьтесь. Мне размяться полезно. А то сидишь, как мешок с картошкой, потом в бой идти — и хрипишь на первой минуте. — Он подмигнул. — К тому же дрова — это вам не мечом махать, тут другой ритм. Зато поленница во-он какая.

Он указал на окно, за которым действительно виднелась гора аккуратно наколотых дров. Амберто невольно присмотрелся к воину повнимательнее. Пот на груди уже высох, мышцы расслабились, но среди рыжей поросли отчётливо виднелись седые волоски. На висках, в бороде — редкие, но неоспоримые свидетельства прожитых лет.

«Сколько же ему на самом деле? — подумал чародей. — И почему он до сих пор здесь, с нами, а не где-нибудь в почётной страже?»

— Чего уставился? — Огонёк перехватил его взгляд. — Седина? Бывает. Не бери в голову. Это не возраст, это мудрость.

— Мудрость, — эхом отозвалась Мираж, и в её голосе послышались знакомые саркастические нотки.

— Именно. — Огонёк ничуть не смутился. — Ладно, вы как хотите, а я закажу завтрак. Хозяин сказал, за дрова нам сегодня еда полагается. Так что хоть на этом сэкономим.

Он уже собрался крикнуть трактирщику, но в этот момент дверь таверны со скрипом отворилась.

На пороге стояли двое. Дуг — тот самый главарь с золотой серьгой, с помятым, но решительным лицом — и Адель. Девочка вчерашняя, чумазая, но сегодня уже не такая испуганная, скорее настороженная.

Мираж мгновенно вскочила, выхватывая кинжал. Её хвост вздыбился, шерсть на загривке встала дыбом.

— Дуг, — процедила она, — если ты настолько глуп, что решил снова угрожать нам, прикрываясь девчонкой, ты очень серьёзно пожалеешь.

— Спокойно, — Адель шагнула вперёд, загораживая Дуга. — Он не за тем пришёл.

— Адель, отойди, — рыкнула Мираж, не убирая оружия.

— Нет. — Девочка стояла твёрдо, и в её глазах мелькнуло что-то такое, от чего даже Мираж на миг заколебалась. — Он... он объяснить хочет. Правда.

Дуг переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Под взглядами четверых наёмников, одна из которых вчера угрожала его мужскому достоинству арбалетом, он смотрелся откровенно жалко.

— Слушайте, — начал он, — я... э... спасибо за деньги. Мира рассказала. — Он кивнул на Адель. — Её мать. Я не просил, но вы помогли.

— И что? — жёстко спросила Мираж.

— А то. — Дуг вздохнул и развёл руками. — Я, может, и не ангел. Подрезать кошелёк у пришлых зевак — это в порядке вещей, особенно если без трупов. Но на моей территории случился косяк, который я должен был разрулить, а разрулили вы. За мной, выходит, должок.

— Мы не просили должков, — вмешался Амберто.

— Знаю. — Дуг кивнул. — Но я так не могу. Я на мели сейчас, сами видели. Но я выяснил кое-что. Про того урода, что Миру избил.

Мираж опустила кинжал, но не убрала. В её глазах зажёгся опасный огонёк.

— Говори.

— Это не простой забулдыга, — Дуг понизил голос. — Он наёмник. Крутой, из тех, что за золото мать родную продадут. Прибыл в город с караваном одного купца, служит в его личной охране. Я навёл справки: купец этот — толстосум из долины Лошади, везёт товар на праздник. Охрана у него человек десять, но этот — главный.

Он помолчал, давая информацию перевариться, и продолжил:

— Я предлагаю дело. Не просто избить этого гада, а обнести купца. Вы и деньги поднимете, и наёмника подставите. Он за охрану отвечает — случись кража, с него спросят по полной. Может, даже шею свернут.

Огонёк присвистнул. Хельм нахмурился. Амберто открыл было рот, чтобы возмутиться, но Мираж положила руку ему на плечо — предупреждающе, но не больно.

— Мы подумаем, — сказал Огонёк неожиданно. Он встал, подошёл к Дугу и, нависая над ним, добавил: — Ты своё предложение озвучил. Теперь вали. Если что, мы тебя сами найдём.

Дуг кивнул, бросил последний взгляд на Адель и вышел. Девочка задержалась на пороге, посмотрела на Мираж:

— Я... спасибо вам. Правда.

И выскользнула за дверь.

В таверне повисла тишина. Огонёк вернулся за стол, взял кружку, отхлебнул и крякнул.

— Ну что, — сказал он, обводя взглядом спутников. — Будем думать?

***

Только группа успела закончить с завтраком, как дверь таверны снова скрипнула, и на пороге возник мастер Иван — безупречный, как всегда. Чёрный плащ сиял свежевыглаженностью, сапоги блестели, а на губах играла та самая самодовольная улыбка, от которой у Амберто вчера разболелась голова, а сегодня почему-то заныло под ложечкой.

— О, — выдохнул чародей, глядя на входящего инквизитора. — Мы сегодня просто нарасхват.

— Амберто! — Иван распахнул руки в приветственном жесте, игнорируя тот факт, что они виделись меньше суток назад. — Друг мой! Какая встреча! А я как раз проходил мимо, дай, думаю, загляну, проведаю, как вы устроились.

Его взгляд скользнул по столу, задержался на Огоньке, который всё ещё хлебал травяной настой, на Хельме, спрятавшемся в капюшоне, и наконец остановился на Мираж. Глаза Ивана округлились, и он замер с выражением лица, которое бывает у человека, только что увидевшего чудо.

— О, звёзды пустыни! — выдохнул он, прижимая руку к сердцу. — Как же благодатны были небеса, когда ниспослали мне эту встречу! Увидеть столь прекрасную дочь песков в этой серой, унылой дыре... — он обвёл рукой таверну, — ...это знак судьбы! Теперь я обречён до конца своих дней влачить одинокое существование, ибо ни одна спутница не затмит вашей красоты, а вы, разумеется, не снизойдёте до такого скромного смертного, как я.

Мираж фыркнула, но кончик её хвоста дёрнулся совсем не агрессивно. В глазах мелькнуло что-то среднее между раздражением и удовольствием.

— Льстец, — бросила она, но в голосе не было злости.

Амберто поймал себя на том, что внутри зашевелилось какое-то странное, липкое чувство. Ему не понравилось, как Иван смотрит на Мираж. Не понравилось, что она не оборвала его сразу. Не понравилось вообще всё.

Иван перехватил его взгляд и хитро прищурился.

— О-о-о, — протянул он, переводя взгляд с Амберто на Мираж и обратно. — Кажется, кто-то вознамерился украсть бриллиант пустыни раньше меня. Что ж, конкуренция — двигатель прогресса.

Амберто густо покраснел до корней волос. Мираж вдруг издала тихое, мурлыкающее «м-р-р-р», но тут же спохватилась, кашлянула и приняла невозмутимый вид.

— Ты по делу или так, языком почесать? — спросила она, старательно избегая смотреть на Амберто.

— И по делу, и почесать, — легко согласился Иван. — Но с твоего позволения, красавица, я украду у тебя собеседника на пару минут. Дело сугубо скучное, денежное.

Он подмигнул и жестом поманил Амберто за отдельный столик в углу. Чародей вздохнул, поднялся и поплёлся следом, чувствуя спиной сразу три взгляда — любопытный Мираж, насмешливый Огонька и равнодушно-наблюдательный Хельма.

— Слушай, друг, — начал Иван, едва они уселись, и сразу перешёл на доверительный шёпот. — У меня к тебе дело щекотливое. Я, знаешь ли, человек деятельный. А деятельный человек деятелен во всём. — Он развёл руками. — Инквизиция платит неплохо, но сидеть на жалованье и не приумножать — это не про меня.

Амберто нахмурился:

— Ты ссужаешь деньги купцам? Под проценты?

— Именно! — Иван просиял. — Умный мальчик, схватываешь на лету. Только вот незадача: мне срочно понадобились эти деньги. Все сразу. Ну или хотя бы большая часть. Я готов отказаться от процентов, даже отдать десятую часть в пользу заёмщиков, лишь бы вернуть основную сумму.

— А в чём проблема? — искренне удивился Амберто. — Ты же инквизитор. Кто посмеет не отдать долг инквизитору?

— О, друг мой, — Иван театрально вздохнул, — ты мыслишь как человек прямой, но недальновидный. Если я начну трясти должников с позиции силы, во-первых, это ударит по моей репутации. Во-вторых, купцы народ обидчивый, разнесут слухи по всей долине — и прощай доверие. А в-третьих... — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, — ...кое-кто из них может и стукнуть куда надо. Не хочу проблем.

Он вытащил из-за пазухи сложенный в несколько раз лист и пачку бумаг, перетянутых бечёвкой.

— Вот список должников. И копии расписок. Тут недалеко, все в городе. Ты с ребятами сегодня здесь, завтра уже уедете — идеальные курьеры. Никто не заподозрит, что вы связаны со мной. Просто вежливо напомните людям об их обязательствах. За каждый успешный возврат — щедрое вознаграждение. Сам понимаешь, вы на мели, а я в долгу не останусь.

Амберто взял бумаги, пробежал глазами по списку. Три имени, три адреса, все в купеческом квартале.

— И что им говорить? — спросил он.

— Правду, — пожал плечами Иван. — Скажите, что мастер Иван просит вернуть долг досрочно, отказывается от процентов и даже готов уступить десятую часть. Это честное предложение. Кто согласится — молодцы. Кто заартачится... — он развёл руками, — ...ну, вы же умные люди, что-нибудь придумаете. Но без насилия, пожалуйста! Я человек мирный.

Амберто с сомнением посмотрел на бумаги, потом на Ивана.

— Ты уверен, что это правильно?

— Друг мой, — Иван положил руку ему на плечо, — если не получится — ничего страшного. Это просто дружеская просьба. Но я почему-то уверен, что у тебя получится.

Он поднялся, поправил плащ и уже на выходе обернулся:

— И передай той очаровательной кошечке, что если она передумает насчёт скромного инквизитора — я всегда к её услугам!

Дверь за ним закрылась. Амберто остался сидеть с бумагами в руках, чувствуя, как внутри закручивается тугой узел. С одной стороны, Иван не угрожал, не давил, даже обещал оплату. С другой — от этого «дружеского одолжения» почему-то было ещё более не по себе, чем от прямого приказа.

— Ну что, — раздался над ухом голос Огонька, — наш друг-инквизитор подкинул работёнку?

Амберто обернулся. Мираж, Хельм и Огонёк смотрели на него с разной степенью любопытства.

— Похоже на то, — вздохнул он. — Похоже на то.

***

— Ну что, — Огонёк тяжело опустился на лавку, пододвигая к себе остывшую кружку, — будем думать? Два предложения, и оба так себе.

Хельм поднял голову, и из-под капюшона блеснул его холодный, усталый взгляд.

— Наша задача — лес. Искать Круг, восстанавливать баланс, а не ввязываться в разборки местных бандитов и не бегать на побегушках у инквизиторов.

— Лесом сыт не будешь, — парировал Огонёк, постучав пальцем по столу. — Я, конечно, могу ещё дровишек нарубить, но надолго ли нас хватит? Доспехов у меня нет. Меча нет. Один колун, которым я вчера даже кабана не зарубил. А если завтра встретится что-то посерьёзнее?

Он обвёл взглядом спутников:

— Мы вчера с одним кабаном едва справились. А в лесу, куда мы идём, таких, как он, может быть целое стадо. Или хуже.

Мираж, до этого молча перебиравшая когтями край стола, подняла глаза. В них читалось что-то среднее между согласием и раздражением.

— Здоровяк прав, — нехотя признала она. — Мне не нравится этот Дуг, и его затея с кражей попахивает дешёвой авантюрой. Но деньги нам нужны. И если этот инквизитор готов платить просто за то, чтобы мы просто поговорили... — она пожала плечами.

— Инквизитор, — Хельм скривился так, будто слово было ругательством. — Ты ему веришь?

— Я не верю никому, — огрызнулась Мираж. — Но он заплатит. Потому что ему это выгодно. А выгода — единственное, чему можно доверять в этом мире.

Амберто слушал их перепалку и чувствовал, как внутри закипает что-то новое. Что-то, чему он даже не мог подобрать названия. Он здесь главный? Формально да. Наследник Серебряного дома, тот, кто принимает решения. Но сейчас всё решили без него. Вернее, не без него — он просто промолчал, позволив событиям течь своим чередом.

Ещё несколько месяцев назад он был бы только рад. Свалить ответственность на кого-то другого, спрятаться за спинами тех, кто знает лучше, кто опытнее. Тогда он ещё был «пепельным принцем», мальчишкой, который только учится выживать.

Но сейчас... Сейчас это уязвляло. Неужели он ошибся? Неужели группа больше не доверяет его решениям? Или это нормально — когда решения принимаются вот так, в споре, в переглядываниях, в молчаливом согласии большинства? Как вообще должен вести себя тот, кого называют лидером?

Амберто смотрел на Огонька, который с жаром доказывал необходимость денег, на Мираж, которая с циничной усмешкой поддерживала воина, на Хельма, который молчаливо согласился, уступив под напором аргументов. И вдруг понял: они не перестали ему доверять. Они просто... живые. У каждого своя правда, свой страх, своя надежда. И лидер — это не тот, кто тащит всех на буксире, игнорируя чужие голоса. И не тот, кто устраивает из каждого шага часовые обсуждения, пытаясь угодить каждому.

Лидер — это, наверное, тот, кто умеет слышать, но потом брать ответственность на себя. Даже если решение принято не им одним.

— Значит, идём к Дугу, — сказал он вслух, и голос его прозвучал тверже, чем он ожидал. — Но сначала — по списку Ивана. Деньги нам нужны, а влезать в авантюру с кражей, не имея ни гроша за душой — верный способ сдохнуть в канаве.

Огонёк одобрительно хмыкнул. Мираж кивнула. Хельм промолчал, но не возразил.

Амберто поймал себя на мысли, что внутри ворочается тяжёлый ком. Правильное ли решение? Он не знал. Но, кажется, лидерство — это и есть умение принимать решения в условиях, когда правильного ответа нет. И нести за них ответственность, даже если потом придётся пожалеть.

— Идём, — повторил он и первым направился к выходу.

***

Хотя день только начинался, улицы Галлиполя уже представляли собой единый живой организм — шумный, пёстрый, пропахший жареным мясом, дешёвыми духами и потом. Флаги Дома Петуха трепетали на каждом углу, воздух звенел от музыки и выкриков зазывал. Праздник не думал затихать.

Первым в списке значился некто Бертран, владелец колбасной лавки в мясном ряду. Адрес привёл их к небольшому прилавку, за которым кипела настоящая битва за еду. Очередь из желающих перекусить свежей, только что снятой с огня колбаской извивалась чуть ли не до соседнего квартала. Над толпой витал такой умопомрачительный аромат жареного лука, чеснока и копчёностей, что у Амберто свело скулы, несмотря на недавний завтрак.

— Ничего себе, — присвистнул Огонёк. — И этому человеку нужны деньги?

— Похоже, бизнес идёт в гору, — заметил Хельм, брезгливо оглядывая толпу. — Как мы к нему проберёмся?

Мираж уже скользнула вперёд, ловко огибая локти и сумки, просачиваясь между людьми с грацией, доступной только фелисийке. Через минуту она была уже у прилавка, и Амберто видел, как она наклонилась к толстому краснолицему мужчине в заляпанном жиром фартуке, что-то шепнула ему на ухо.

Толстяк дёрнулся, бросил быстрый взгляд в их сторону, кивнул и крикнул помощнику — тощему пареньку, который едва успевал переворачивать колбаски на решётке:

— Присмотри! Я мигом!

Они встретились в узком проулке между двумя торговыми рядами, где запах свежего мяса смешивался с вонью гниющих отходов. Бертран вытирал потные руки о фартук и смотрел на них с плохо скрываемой тревогой.

— Вы от... от него? — прошептал он, хотя вокруг никого не было.

— От мастера Ивана, — подтвердил чародей, стараясь говорить как можно увереннее.

Бертран побледнел, и Амберто уже приготовился к долгим уговорам или отказу. Но толстяк вдруг выдохнул и спросил совсем другим тоном:

— И что он хочет? Всё сразу? Я же не могу... У меня оборот, товар, люди...

— Он предлагает сделку, — перебил Амберто, вспоминая слова Ивана. — Вы возвращаете основную сумму. Проценты он прощает. И десятую часть можете оставить себе.

Бертран замер. Его маленькие глазки забегали по лицам наёмников, оценивая, не обман ли это.

— Десятую часть? — переспросил он. — То есть... я отдаю меньше, чем брал?

— Именно, — кивнул Амберто. — И никому не нужно знать, что мы приходили. Просто завтра деньги появятся у мастера Ивана. А вы продолжаете жарить свои колбаски.

Толстяк вдруг расплылся в улыбке, обнажив щербатые зубы.

— Ну, ёлы-палы! — выдохнул он, хлопнув себя по ляжкам. — А я-то думал, всё, приплыли! Думал, сейчас начнут вытрясать душу. А он... — Бертран покачал головой. — Ладно. Скажите своему... мастеру... что завтра деньги будут. И спасибо ему. Честно.

Он протянул руку, и Амберто, поколебавшись, пожал её — жирную, горячую, но пожатие оказалось крепким и честным.

— Удачи, — сказал чародей.

— И вам не хворать! — крикнул Бертран уже на бегу, спеша обратно к своему прилавку, где парень отчаянно отбивался от наседающих покупателей.

Группа вышла из проулка на солнечный свет.

— Один — ноль в нашу пользу, — прокомментировал Огонёк. — Кто следующий?

***

Лавка следующей цели располагалась в самом сердце купеческого квартала, на улице, вымощенной гладким камнем и уставленной добротными домами с остеклёнными витринами. Соседями были ювелирная мастерская, где за стеклом поблёскивали серебряные украшения, и лавка дорогих тканей, где на манекенах красовались парчовые камзолы. Сама лавка занимала первый этаж трёхэтажного каменного здания с коваными решётками на окнах и массивной дубовой дверью, обитой бронзой.

Вывеска над входом была выполнена со вкусом — кованый щит, на котором искусный мастер выгравировал арбалет, а вокруг него — лавровые ветви. Под щитом висела доска с выжженными буквами: «Оружейная мастерская Бэннона. Арбалеты всех видов. Гарантия качества». Даже в предпраздничной суете прохожие то и дело останавливались, чтобы разглядеть выставленные в витрине образцы — тяжёлый охотничий арбалет с костяными накладками, лёгкий дамский арбалет, инкрустированный перламутром, и станковый, способный пробить любой доспех.

Огонёк, войдя внутрь, на миг замер, и его лицо осветилось предвкушением. Вдоль стен, на специальных дубовых стойках, покоились десятки арбалетов — от простых солдатских до настоящих произведений искусства. Резные ложи, инкрустация серебром, тонкая гравировка на стальных дугах. Здесь пахло дорогим деревом, льняным маслом и кожей — запахом мастерской, где каждая вещь сделана с душой.

Огонёк провёл пальцем по полированному прикладу ближайшего арбалета, взял один — лёгкий, изящный, с узором из переплетённых листьев. Взвесил на руке. Игрушка. Для его рук, привыкших к тяжести боевого топора, это было всё равно что держать детскую погремушку. Он поставил арбалет на место, взял другой, потяжелее. Тот же результат.

— Красиво, — буркнул он, возвращая на стойку арбалет. — Только как-то... хрупко.

— А ты не трогай, если брать не собираешься! — раздалось из глубины лавки.

Из-за тяжёлой бархатной портьеры, отделяющей торговый зал от мастерской, выскочил тощий, нервный мужчина лет пятидесяти. Его редкие волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб с залысинами, а глаза, глубоко посаженные, бегали по лицам вошедших с подозрением. Одет он был в добротный, но заляпанный маслом камзол, и руки его, испачканные воронением, нервно теребили край фартука.

Он оглядел группу — Огонька с его колуном, Мираж с её кошачьей грацией, Амберто в потрёпанном дорожном плаще и Хельма, спрятавшего лицо под капюшоном. Взгляд его задержался на колуне, и он скривился.

— У меня тут лавка, а не балаган, — процедил он. — Смотреть можно, но руками не трогать. Особенно таким... — он не договорил, но пренебрежение в голосе было очевидным.

Амберто шагнул вперёд, стараясь выглядеть как можно более дипломатично. Он достал из-за пазухи список и протянул его Бэннону.

— Вы Бэннон? Мы от мастера Ивана. По поводу долга.

Мужчина побледнел так, что веснушки на его носу, обычно почти незаметные, проступили отчётливо, будто пороховая россыпь. Он дёрнулся, словно получил удар под дых, и затараторил, переходя на визг:

— Ах, вот оно что! Подстава! Я так и знал! Сначала эти новые порядки, теперь вы! Инквизиция с Домом Петуха одним миром мазаны, решили меня совсем додавить! А ну вон из моей лавки!

— Подождите, — Амберто поднял руки, пытаясь успокоить. — Мы просто хотим поговорить. Мастер Иван готов простить проценты и отдать десятую часть. Только основную сумму.

— Проценты? Десятую часть? — голос Бэннона сорвался на фальцет. — Да вы издеваетесь! Вы думаете, меня это спасёт? Через месяц я вообще без лавки останусь! Без лицензии! Без всего!

Он заметался между прилавками, хватая арбалеты и швыряя их обратно с такой яростью, что деревянные ложы жалобно поскрипывали.

— Вы хоть понимаете, что эти уроды из Дома Петуха сделали? Они продавили закон, и со следующего месяца любой арбалет — только по лицензии! А лицензию получить — это столько бумажек, столько взяток, что проще удавиться! И ваши проценты мне не помогут! — Он ткнул пальцем в сторону окна. — Теперь любой фермер, любой охотник будет вынужден либо покупать контрабанду, либо сидеть без оружия! А если явятся разбойники или стая волков — что, писать прошения в администрацию?!

Амберто вспомнил тех арбалетчиков на перевале, которых Аэуэ усыпила. Те явно не походили на охотников или фермеров. Видимо, не они одни столкнулись с «горячей встречей» на узкой лесной дорожке, раз Дом Петуха решился на столь крутые меры. Правда, поможет ли это — чародей сильно сомневался.

— Полегче, — Огонёк шагнул вперёд, нависая над тщедушным торговцем. — Мы тут вообще ни при чём. Наше дело — передать предложение.

— Предложение? — Бэннон вдруг остановился и уставился на воина с такой ненавистью, что даже Огонёк на миг опешил. — Да пошли вы со своими предложениями! — Он выставил вперёд руку, на пальце которой блеснуло медное кольцо. — Я член гильдии! Понял? Одно моё слово — и вашу лицензию на наёмничество прикроют так быстро, что вы не успеете глазом моргнуть!

— Лицензию? — Огонёк хрипло рассмеялся. — Да я тебя сейчас...

Он не договорил. Бэннон вдруг плюнул — метко, прямо в лицо воину. Тягучая слюна повисла на щетине Огонька.

— Ах ты ж мразь! — взревел воин, хватая торговца за грудки и приподнимая над полом. Ноги Бэннона беспомощно задергались в воздухе.

— Стража! — заорал торговец, брызгая слюной. — Стража, сюда! Убивают!

Дверь распахнулась, и в лавку ворвались двое — те самые стражники, что стояли на воротах. Молодой с любопытством уставился на открывшуюся картину: Огонёк, держащий тщедушного Бэннона, как нашкодившего котёнка. Старший тяжело вздохнул так, будто это был уже десятый вызов за смену.

— Опять вы, — констатировал он. — Я уж надеялся, что сегодня обойдётся.

— В городе только двое стражников? — язвительно спросила Мираж, не опуская кинжалы, но и не обнажая их.

— У нас смена в торговом районе, — огрызнулся старший. — А вы, ребята, явно ищете приключений. Что на этот раз?

— Этот... этот громила! — Бэннон тыкал пальцем в Огонька, трясясь от ярости, но вырваться не пытался. — Напал на меня! Угрожал! Я требую ареста!

— Он первый плюнул, — процедил Огонёк, но пальцы разжал. Бэннон шлёпнулся на пол, но тут же вскочил, отбегая к прилавку.

— Арестуйте их! — заорал он. — Они вымогатели! Они...

Амберто похолодел. Сейчас Бэннон выложит всё — про долг, про Ивана, про то, что они пришли по поручению инквизитора. И тогда... тогда их свяжут с Иваном, и тот, возможно, не сможет их отмазать, а может и не захочет.

Амберто шагнул вперёд, и в голове вдруг стало кристально ясно. Он вытащил из кармана серебряный перстень с соколом и надел его на палец. Металл привычно холодил кожу, но сейчас это было не напоминание о доме — это было оружие.

— Господин Бэннон, — сказал он спокойно, и в его голосе появилась та сталь, которую он сам в себе не знал. — Вы только что оскорбили Дом Петуха.

Бэннон замер с открытым ртом. Стражники переглянулись. Огонёк удивлённо уставился на Амберто.

— Что? — переспросил торговец. — Я не... я ничего такого...

— Вы сказали, что Дом Петуха «уроды» и «одним миром мазан» с Инквизицией, — продолжил Амберто, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Я свидетель. За оскорбление Золотого дома я вызываю вас на дуэль.

В комнате повисла мёртвая тишина. Молодой стражник присвистнул. Старший присвистнул тоже, но как-то более осмысленно, с уважением.

— Господин... — начал он, обращаясь к Бэннону. — Слово представителя Серебряного дома против вашего. Вы, конечно, можете обратиться в Арбитраж, но...

— Я... я не то имел в виду! — залепетал торговец, пятясь к прилавку. — Я просто... это фигурально...

— У вас есть медное кольцо, — Амберто покачал головой. — Оно не только наделяет правами, но возлагает ответственность. Назвались аристократом — соответствуйте. Вы можете отказаться, но тогда ваше имя будет опозорено, гильдия лишится доверия, а лицензию вы не получите никогда.

Бэннон смотрел на него с такой ненавистью, смешанной с ужасом, что Амберто на миг показалось — сейчас тот кинется драться голыми руками. Но вместо этого торговец вдруг дёрнул уголком рта и... усмехнулся. Зло, отчаянно.

— Впервые вижу, как Петух топчет Сокола, — прошипел он, но оскорбление прозвучало весьма явственно. — Я принимаю вызов, — выдохнул Бэннон, и в его глазах зажглось безумное веселье человека, которому нечего терять. — Шпаги?

— Шпаги, — кивнул Амберто, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Старший стражник вздохнул, но спорить не стал. Только буркнул:

— Ладно. Раз уж так вышло... мы будем секундантами. Правила знаете? До первой крови. Или до смерти. Как пойдёт.

Амберто кивнул. Он знал правила. Он знал, что сейчас может произойти. И от этого знания внутри было пусто и холодно.

***

Бэннон атаковал первым. Его шпага мелькнула в воздухе тонкой молнией, и Амберто едва успел отбить удар, сделав шаг назад. Торговец двигался не как простой лавочник — он двигался как человек, который когда-то знал толк в фехтовании. Возможно, в молодости он был неплохим дуэлянтом, а годы за прилавком не стёрли мышечную память полностью.

— Не ожидал? — прошипел он, делая выпад. — Думал, раз я арбалетами торгую, то и шпагу в руках не держал?

Амберто парировал, чувствуя, как рапира поёт в руке. Клинок, выкованный из руды Пустоты, слушался его как продолжение тела. Но противник был быстр, опытен и зол. А ещё чародей понимал, что не может использовать магию — это будет убийство, а не дуэль. Только сталь. Только мастерство.

— Ты носишь кольцо, — сказал Амберто, уходя от очередного выпада. — Ты забыл, что это значит.

— Не учи меня! — Бэннон сделал обманное движение и полоснул по воздуху в сантиметре от плеча чародея. — Это кольцо мне крови стоило! Я его честно заслужил!

— Тогда веди себя соответственно!

Они схлестнулись прямо на улице, и Амберто вдруг понял, что бой идёт не на жизнь, а на смерть. В глазах Бэннона не было страха — только отчаяние человека, которому нечего терять.

Удар, ещё удар, выпад. Амберто отбивал, уходил, контратаковал, но противник не сдавался. Рапиры пели, высекая искры, и в какой-то момент чародей перестал думать — тело действовало само, ведомое годами тренировок, забытыми уроками фехтования, инстинктами.

Бэннон сделал ложный выпад, открылся, и Амберто, не думая, рванул вперёд.

Рапира вошла точно под рёбра. Мягко. Почти не встретив сопротивления.

Торговец замер. Посмотрел на рукоять, торчащую из его бока, потом на Амберто. В его глазах мелькнуло удивление — такое искреннее, детское, будто он никак не ожидал, что всё закончится именно так.

— Ах ты ж... — выдохнул он и осел на пол.

Амберто отшатнулся, выпуская рукоять. Кровь растекалась по брусчатке тёмной лужей, впитываясь в зазоры между булыжниками. Бэннон лежал, глядя в серое небо, и его губы ещё шевелились, пытаясь что-то сказать.

— Я... я просто... хотел... — прошептал он и затих.

Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Мираж застыла с расширенными глазами. Огонёк, только что скалившийся в предвкушении, побелел. Хельм закрыл лицо руками.

Старший стражник подошёл к телу, наклонился, проверил пульс. Выпрямился и посмотрел на Амберто с выражением, в котором смешались усталость и странное уважение.

— Чистая работа, — сказал он. — Один удар. Без магии. Свидетели есть. Дуэль была честной.

— Он... он мёртв? — голос Амберто прозвучал чужим, надтреснутым.

— Мёртв, — подтвердил стражник. — Бывает. На дуэлях умирают. Вы в рамках закона, господин.

— В рамках закона, — эхом отозвался Амберто.

Он смотрел на свои руки. На них не было крови — рапира вошла чисто, почти без брызг. Но он чувствовал, что эта смерть останется с ним навсегда. Бэннон не был злодеем. Он был просто человеком, которого додавила система. Который сорвался. Который хотел только одного — чтобы его оставили в покое.

— Идём, — Мираж взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми, живыми, и это немного возвращало к реальности. — Нам надо идти.

— Да, — кивнул стражник. — Идите. Мы тут сами разберёмся. Похороны там, бумаги... Стандартная процедура.

***

— Третья цель, — Амберто остановился перед вывеской, на которой масляной краской был нарисован пышный букет. — Цветочный магазин. Должник — некая госпожа Виржиния. Сумма небольшая, сотня золотых.

Он обернулся к спутникам и замер.

Хельм стоял, прислонившись плечом к стене соседнего дома, и смотрел на вывеску с таким выражением, будто перед ним был не цветочный магазин, а вход в преисподнюю. Его разноцветные волосы выбились из-под капюшона, но он даже не пытался их поправить.

— Ну что, брат? — спросил он, и в его голосе зазвенела такая горечь, что Амберто похолодел. — Пойдём разорим старушку?

— Что? — Амберто не поверил своим ушам.

— Цветочный магазин, — друид кивнул на вывеску. — Бабушка, наверное, всю жизнь цветы выращивает. Покупателям радуется, лепестки считает. А мы сейчас войдём и потребуем деньги. А если нет — что? Угрозы? Сломаем ей руку? Сразу убьём? — Он усмехнулся, но усмешка вышла страшной.

Амберто смотрел на брата и не узнавал его. Хельм — спокойный, рассудительный, всегда ищущий баланс — сейчас излучал такую ярость, что воздух вокруг, казалось, звенел.

— Хельм... — начал он.

— Это ведь то, чем мы теперь занимаемся, да? — перебил друид. — Ходим по городу и ломаем чужие судьбы. Одного запугали. Второго убили. А теперь пойдём к старушке. Зачем? Чтобы инквизитор, с которым ты вчера пил вино, получил свои денежки обратно.

— Ты не понимаешь...

— Я всё понимаю, — отрезал Хельм. — Я понимаю, что пять минут назад ты убил человека. Не монстра, не демона — человека, который просто не смог прогнуться. И что теперь? Мы погрустим и пойдём дальше?

Мираж молчала, вжав уши в голову. Огонёк смотрел куда-то в сторону, стиснув зубы.

Амберто чувствовал, как внутри всё переворачивается. Хельм был прав. Абсолютно прав. И от этого становилось только хуже.

Друид резко развернулся и зашагал прочь, врезавшись плечом в какого-то прохожего. Тот что-то крикнул вслед, но Хельм даже не обернулся.

Амберто смотрел ему вслед и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он перевёл взгляд на вывеску с букетом, нарисованным так старательно, с любовью. Где-то там, за этой дверью, сидела старушка, которая понятия не имела, что сейчас решается её судьба.

— Что будем делать? — тихо спросила Мираж.

Амберто не знал. Впервые за долгое время он действительно не знал, как поступить правильно.

***

Амберто толкнул дверь, и крошечный колокольчик над входом жалобно звякнул.

Внутри пахло так, как пахнет только в цветочных лавках на праздниках — свежесрезанными стеблями, влажной землёй, сладковатой пыльцой и ещё чем-то неуловимо радостным. Лавка была полна народу. Какие-то девушки хихикали, выбирая букетики, парень в праздничном камзоле торговался за охапку алых роз, а у прилавка стояла небольшая очередь из желающих купить хоть что-нибудь — праздник же, без цветов нельзя.

За прилавком суетилась старушка. Маленькая, шустрая, в цветастом переднике и с седыми волосами, убранными в пучок. Она ловко перевязывала букеты, отсчитывала сдачу, успевала перешучиваться с покупателями и при этом ещё командовала помощницей — толстой девахой, которая едва успевала подносить товар.

— Держи, милок! — крикнула она очередному покупателю, протягивая пышный букет полевых ромашек. — Чтоб твоя завтра нарадоваться не могла!

Амберто замер в дверях, пропуская выходящих. Он оглядел лавку, прикинул оборот, посмотрел на очередь. Деньги здесь водились. Хорошие деньги. Но вот прямо сейчас, в первый день праздника, когда всё только начинается, когда товар надо закупить, а продажи ещё не отбили затраты... Сотня золотых могла быть проблемой. Не смертельной, но неприятной.

Он обернулся. В дверях, не решаясь войти, стояла Мираж. Её кошачьи глаза смотрели на него с такой мольбой, с такой надеждой, что у Амберто сжалось сердце. Она не говорила ни слова — просто смотрела.

— Подождите здесь, — тихо сказал он остальным и шагнул внутрь.

Очередь двигалась быстро. Минут через десять Амберто оказался перед прилавком. Старушка взглянула на него, оценила потрёпанный дорожный плащ, но ничего не сказала — привыкла ко всяким.

— Что желаете, молодой человек? Для девушки? Для матушки?

— Для девушки, — ответил Амберто, и сам удивился тому, как легко это прозвучало.

Он покопался в кармане, выудил последние медяки — те самые, что они насобирали с бандитов. Монет хватило ровно на один цветок. Самый скромный, самый невзрачный, с бледно-голубыми лепестками и тонким, едва уловимым ароматом.

— Вот этот, — сказал он, указав на скромный василёк в углу.

Старушка всплеснула руками:

— Ой, василёк! Хороший выбор, сынок. Васильки — они к нежности, к верности. Сама в молодости такие любила. — Она ловко завернула цветок в бумагу, перевязала бечёвкой и протянула Амберто. — Дарю, кстати. Праздник же.

— Что? — не понял Амберто.

— Бесплатно, — улыбнулась старушка. — Вижу, что не ради баловства пришёл. Иди уже, не задерживай очередь.

Амберто взял цветок, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он хотел что-то сказать, но слова застряли. Просто кивнул и вышел.

На улице, не глядя на спутников, он протянул василёк Мираж.

— Это... — начал он, но осекся.

Мираж взяла цветок так, будто он был сделан из тончайшего стекла. Посмотрела на него, потом на Амберто. В её глазах плескалось такое сложное выражение, что чародей не мог его прочитать.

— Ты... — выдохнула она. — Ты зачем?

— Не знаю, — честно признался Амберто. — Наверное, чтобы хоть что-то хорошее сегодня случилось. — Он помолчал. — Про долг я не сказал. И не скажу.

Мираж долго молчала. Потом, не говоря ни слова, прижала цветок к груди и пошла прочь по улице, туда, где в толпе затерялась фигура Хельма.

Огонёк хлопнул чародея по плечу:

— А ты, пепельный принц, оказывается, романтик. Кто бы мог подумать.

— Заткнись, — устало сказал Амберто.

***

Хельм ждал их на углу, прислонившись плечом к фонарному столбу. Руки скрещены на груди, капюшон надвинут так низко, что виден только кончик носа, но даже сквозь ткань чувствовалось, какое у него сейчас лицо. Мираж с зажатым в руке васильком замедлила шаг, но Огонёк, наоборот, прибавил.

— Ну что, философ, нагулялся? — рявкнул он, нависая над друидом. — Стоишь тут, осуждаешь, а сам что предлагаешь? — Он скривился в непристойной усмешке. — Нам что, нужно было ему в подсобке передёрнуть, чтобы сговорчивее был?

— Огонёк! — одёрнула Мираж, но воин только отмахнулся.

— А что? Он у нас такой правильный, чистенький. А то, что мы без денег, без оружия, без доспехов — это ничего?

Хельм молчал, но под капюшоном желваки ходили ходуном.

Мираж шагнула вперёд, загораживая Амберто:

— Тот торговец сам напросился. Ты слышал, что он говорил? Про Дом Петуха, про то, как он «топчет Сокола»? За такие слова в Инквизиции не то что денег — языка лишиться можно. Амберто ему ещё милость оказал, что быстро убил. Мог бы и по-другому.

— С каких это пор ты защищаешь Инквизицию? — Хельм сбросил капюшон, и в свете фонаря его разноцветные волосы вспыхнули зловещим ореолом. — С каких пор ты печёшься о чести Империи, кошка?

— Я пекусь о вашей чести! — выкрикнула Мираж и тут же осеклась, поняв, что сказала.

Хельм криво усмехнулся:

— А, вот оно что. Серебряный дом Сокола. Ты теперь за него горой, да? Когда своё — то немножко можно, ведь Амберто... — он не договорил, но все поняли.

Мираж побелела так, что даже сквозь шерсть стало видно. Её хвост вздыбился, когти впились в бумажную обёртку василька, но она промолчала. Только глаза наполнились чем-то, похожим на слёзы.

Амберто шагнул вперёд, вставая между ними.

— Хельм, хватит.

— Хватит? — брат повернулся к нему. — Ты убил человека, Амберто. Не в бою, не защищаясь — на дуэли, которую сам же и спровоцировал. Ради чёртовой чести чёртового серебряного дома.

— Этот дом, — тихо сказал чародей, и в его голосе вдруг появилась та сталь, которую все успели забыть, — дал жизнь не только мне. Но и тебе, Хельм.

Друид замер.

— Ты тоже Соммерсет. Ты тоже носил это имя. И если я сейчас защищаю честь дома, то защищаю и твою честь. Нравится тебе это или нет.

Хельм долго смотрел на него. Потом усмехнулся — горько, устало.

— Этот дом отказался от меня. Давно. — Он развернулся и зашагал прочь, бросив через плечо: — Ищите меня в таверне. Если ещё считаете своим.

Он скрылся в толпе. Мираж стояла, прижимая к груди полураздавленный василёк, и смотрела ему вслед. Огонёк почесал затылок и вздохнул:

— Ну и семейка у вас, Соммерсет. Ладно, пошли. Надо еще к Адель зайти, потолковать с этим вашим Дугом.

Глава 9

Путь к дому Адель пролегал через те же кривые переулки, о которых вчера рассказывала Мираж. Но одно дело — слушать, и совсем другое — видеть своими глазами.

Амберто шёл и чувствовал, как город давит на плечи. Здесь не было праздничных флагов, не играла музыка, не пахло жареным мясом. Здесь пахло сыростью, гнилью и безысходностью. Стены домов, ещё недавно казавшиеся ему просто старыми, теперь выглядели облезлыми, больными, с тёмными подтёками от протекающих крыш. Из подворотен тянуло кислым запахом помоек, и где-то в глубине переулков слышался надрывный детский плач — не тот, что бывает от капризов, а тот, что от голода.

Он поймал себя на том, что невольно прижимается к стене, стараясь ступать тише, хотя здесь, в этих трущобах, его шаги тонули в хлюпанье грязи и шебуршении крыс.

— Это... — начал он, но осекся.

— Это Галлиполь, — тихо ответила Мираж, не оборачиваясь. — Та его часть, которую не показывают гостям.

Огонёк шёл молча, только желваки ходили на скулах. Он видел такое не раз и не два.

Амберто вдруг остро почувствовал, как мало он знает о мире, в котором живёт. Академия, уютные залы, споры о теории магии — всё это было где-то там, в другой вселенной. А здесь, в грязи под ногами, копошилась настоящая жизнь. И она была страшной.

— Ты как? — спросила Мираж, заметив его состояние.

— Думаю, — ответил он. — Думаю, почему Хельм так легко всё это бросил. Ушёл в лес, к своим цветочкам.

— Он не бросил, — покачала головой Мираж. — Он просто не знает, что с этим делать. И злится, что ты знаешь.

— Я? — Амберто усмехнулся. — Я ничего не знаю. Я только начал понимать.

Они прошли ещё немного, и Амберто вдруг остановился. В голове, словно молния, вспышка — осознание того, что они сейчас делают. Задание Ивана они почти провалили. Деньги, которые могли бы получить, ушли в никуда. А без денег — без оружия, без доспехов, без нормального снаряжения — их путь в лес становился самоубийством. Ягоды и корешки, о которых говорил Хельм, хороши для поддержания духа, но не для битвы с тем, что ждало их впереди.

И в этом осознании, в этой злости на брата, вдруг проступило что-то ещё. Что-то, от чего стало по-настоящему страшно.

Он увидел отца.

Хельм сейчас — с его стальным взглядом, с его уверенностью в своей правоте, с его бескомпромиссностью — был копией Николаса Соммерсета. Того самого человека, который выгнал сына из дома, потому что тот не вписывался в его картину мира.

— Ты чего? — осторожно спросил Огонёк.

— Вспомнил кое-что, — тихо ответил Амберто. — Почему они поссорились. Отец и Хельм.

— И почему?

— Потому что они одинаковые. Оба видят мир в чёрном и белом. Для них нет полутонов. Либо ты прав, либо ты враг. Либо ты с нами, либо против нас. — Он покачал головой. — И если Хельм так же говорил с отцом, как сейчас со мной... я понимаю, почему тот выгнал его.

— Но ты-то здесь, — заметила Мираж. — Ты не ушёл.

— Потому что я, в отличие от них, не уверен в своей правоте, — усмехнулся Амберто. — Может, это и есть моя главная проблема.

Они дошли до того самого дома, где вчера Мираж и Хельм спасали мать Адель. Амберто посмотрел на облупившуюся краску, на грязные окна, на чахлые цветы в горшках на подоконнике — те самые, о которых рассказывала Мираж. Они выглядели такими неуместными в этом царстве грязи и убожества.

— Идём, — сказала Мираж и толкнула дверь.

***

Они поднялись по скрипучей лестнице, и из-за двери уже доносились голоса. Не те, вчерашние — с бахвальством и угрозами, — а обычные, будничные, с ворчливыми нотками усталых людей.

— ...а я говорю, это ж сколько можно?! — гудел бас, принадлежавший, судя по звуку, одному из коренастых. — С утра до ночи эти ящики ворочай! А тут ещё праздник, работы — выше крыши. У меня уже мозоли на мозолях.

— В этом году ещё терпимо, — отозвался второй, потоньше. — Вот в прошлом было ещё веселее — спина до сих пор тянет, как на меня эти ящики упали.

— Ящики хотя бы на вас не блюют, — вмешался третий, самый молодой. — Я сегодня утром полы в «Весёлом кабане» драил, так какой-то гуляка мне прямо под ноги... ну, вы поняли. И ведь даже не извинился! Сказал, что я для того и нужен, чтоб за ними убирать.

— А ты что? — хохотнул бас.

— А что я? Я молча убрал и пошёл дальше. Работа у меня такая.

— Работа у него, — передразнил тощий. — Вот у меня работа — это работа. Вчера два покойника было, оба приезжие, оба с ножевыми. Так их родственники ещё и торговались, чтоб я подешевле гробы сколотил. Всю плешь проели.

— А ты?

— А я сколотил, какие заказали. Мне какая разница? Мой клиент всё равно не жалуется.

Дверь приоткрылась, и голоса стихли. Амберто переглянулся с Мираж. Та только ухом дёрнула — мол, слышу, не глухая.

Фелисийка переступила порог комнаты и замерла.

Вчерашние бандиты сидели вокруг стола, и при дневном свете они выглядели... иначе. Нет, не жалко — скорее, по-другому. Коренастые крепыши, ещё вчера размахивавшие дубинками, сейчас сидели с независимым видом, поигрывая бицепсами, но без прежней агрессии. Тощий с ножом нервно крутил в пальцах самокрутку, но смотрел с вызовом, мол, мы тут не просить пришли. Самый молодой, вчерашний крикун, ёрзал на табурете, пытаясь сохранить на лице выражение бывалого бандита, но то и дело срывался на любопытство.

Дуг, главарь с золотой серьгой, сидел во главе стола, скрестив руки на груди. Вид у него был такой, будто он не вчерашнюю трёпку от Мираж получил, а как минимум совет директоров собрал. Серьга поблёскивала, взгляд — ну, почти уверенный.

— Явились, — кивнул он, будто это они тут главные, а не наоборот. — Присаживайтесь. Разговор есть.

Амберто переглянулся с Огоньком. Тот только плечами пожал: мол, твоя очередь, пепельный принц. Мираж уже устроилась на табурете, подобрав хвост, и с интересом разглядывала компанию.

— Ну, выкладывайте, — сказал Амберто, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Дуг кивнул на коренастого, что сидел ближе всех. Тот развернул на столе какую-то бумажку — судя по всему, наспех нарисованный план.

— Значит, так, — начал он густым басом, и в этом басе уже не было вчерашней истерики. Только деловая хрипотца. — Купец этот, Гарстон, из долины Лошади. Оружие везёт — мечи, копья, пара арбалетов для местных богатеев. Охрана — человек десять, но главный у них — Косой. Тот самый, что Миру избил.

— И что вы предлагаете? — Огонёк подался вперёд.

— А то, — вступил тощий, и в его голосе прорезались нотки, от которых любой бы насторожился, но сейчас они звучали почти как азарт. — Мы знаем, где они стоят, когда сменяются, кто пьёт, а кто при бабе. Можем подстраховать, отвлечь, если надо.

— Зачем вам это? — прямо спросила Мираж.

Дуг посмотрел на неё долгим взглядом, потом усмехнулся:

— А ты как думаешь, красавица? Тот урод на нашей территории беспредел устроил. Мы, может, и не ангелы, но свои понятия имеем. Он Миру избил — он против нас пошёл. А вы его... ну, в общем, вы нам помогли. Теперь мы в расчёте будем. Ну деньги, куда без них.

— Долги надо платить, — добавил молодой, и в его голосе вдруг прорезалась такая серьёзность, что даже Огонёк перестал скалиться.

Амберто смотрел на них и видел не вчерашних бандитов, а обычных людей. Грузчиков, гробовщика, полотёра — и одного безработного авантюриста, который вечно ищет лёгких денег и вечно прогорает. Они хорохорились, пытались держать марку, но за этим уже не чувствовалось угрозы — только желание сохранить лицо.

— Ладно, — сказал он, принимая решение. — Рассказывайте подробно.

***

Ночь опустилась на Галлиполь тяжёлым влажным одеялом. Праздничные огни в центре уже догорали, но здесь, в складском квартале, было темно и тихо — только редкие фонари на углах да лай собак где-то вдалеке.

Группа замерла у глухой стены, вглядываясь в очертания склада. Массивное здание из тёмного камня, с узкими окнами под самой крышей и единственной дверью, обитой железом. Обычно тут хватало охраны, но сегодня... сегодня всё складывалось как нельзя лучше.

— Косой ушёл полчаса назад, — шепнул Дуг, довольно скалясь в темноте. Серьга его блеснула, поймав отблеск далёкого фонаря. — Я сам видел. У него там баба в портовом квартале, он каждую ночь к ней шляется. Вернётся только под утро.

— А остальные? — Огонёк уже натягивал перчатки, сжимая в руке свой неизменный колун.

— Четверо внутри, — ответил тощий — гробовщик, как его все звали. — Двое у ворот, двое обходят. Меняются через час.

— Откуда знаешь? — прищурилась Мираж.

— Даже у стен есть уши, особенно в трактире, — гробовщик усмехнулся в темноте.

Коренастые грузчики — их звали Кряж и Молот, как с усмешкой представил их Дуг — уже прикидывали, как подступиться к двери. Кряж, старший, молча показал на петли. Молот кивнул.

— Там засов изнутри, — тихо сказал Дуг. — Но сбоку есть оконце для товара. Узкое, конечно...

— Я пролезу, — вызвался молодой, тот самый полотёр, что утром жаловался на пьяных гуляк. — Я тощий, как твоя совесть, Дуг.

— Совесть у меня толстая, — огрызнулся Дуг. — Давай, малой. Только тихо.

Амберто напряг зрение — за годы учёбы он научился различать даже слабые магические следы. И сейчас, над дверью, он увидел едва заметное пульсирующее свечение.

Чародей нахмурился и поднял руку. Все настороженно замерли, а Дуг остановил мальчишку-полотёра.

— А это ещё что? — нахмурился Амберто, подходя ближе.

— Должно быть, охранный амулет, — вдруг побледнел гробовщик. — Ничего себе, купчина перестраховался! Вовремя ты это...

— Обезвредишь? — быстро спросил Огонёк.

— Не знаю, — ответил Амберто, вглядываясь в камень. — Он настроен на вход. Если кто-то чужой проникает без ключа... — он прищурился. — Если его не отключить...

— Стража будет тут через минуты... Это им не на пьяную драку прибегать, за такое Гильдия купцов доплачивает, — Дуг забеспокоился.

Амберто не ответил. Он протянул руку к камню, чувствуя, как магия пульсирует под пальцами. Не смертельная ловушка, скорее «маячок». Простейший артефакт. Он мысленно потянулся к своему дару, направляя его тонкой, аккуратной струйкой. Не разрушить, а усыпить. Заставить камень замереть на несколько часов.

Розовый свет едва заметно коснулся амулета. Тот мигнул, дёрнулся и погас.

— Готово, — выдохнул чародей. — До утра он не проснётся.

— А ты крут, — уважительно кивнул Молот.

— Чему-то да учился, — коротко ответил Амберто, но в голосе его не было гордости.

Дуг дал отмашку и мальчишка-полотёр — лет семнадцати, не больше — ловко вскарабкался по стене, цепляясь за выступы, которые никто, кроме него, и не заметил. Через минуту изнутри лязгнул засов, и дверь приоткрылась.

— Красота, — выдохнул Огонёк, скользя внутрь.

Склад пах деревом, маслом и железом. Вдоль стен высились штабеля ящиков — мечи, копья, пара арбалетов в отдельных футлярах. В углу, на топчане, двое охранников досматривали десятый сон. Третий, тот, что должен был обходить, сидел тут же, привалившись к стене — видимо, решил, что один круг — и хватит.

Гробовщик подошёл к нему бесшумно, достал из кармана тряпку, пропитанную чем-то пахучим, и ловко приложил к лицу спящего. Тот даже не дёрнулся — только всхрапнул погромче.

— Что это? — удивился Огонёк.

— Нашатырь с дурман-травой, — пожал плечами гробовщик. — Бывает, на похоронах клиенты закатывают истерику. Ну не покойники, знамо дело, вдовы там, матушки. В могилу бросаются. Проще успокоить.

Он покосился на двух других охранников, но те спали крепко — их час ещё не подошёл.

— А с этими что? — кивнул Огонёк на топчан.

— Пусть пока поспят, — отмахнулся гробовщик. — Мы тихо, они и не услышат.

Он ошибся.

Кряж и Молот уже взялись за ящики. Работали они с той особенной, неброской эффективностью, которая бывает только у людей, привыкших таскать тяжести с утра до ночи. Двое коренастых, почти не разгибаясь, перетаскивали ящики с оружием к выходу, составляя их аккуратными стопками. Молот, несмотря на прозвище, двигался тихо, только половицы поскрипывали под его весом. Но один ящик, видимо, стоял неудачно — Молот задел угол, и тяжёлый деревянный край с глухим стуком ударился о каменный пол.

Звук разнёсся под сводами склада неожиданно громко. Один из охранников на топчане заворочался, что-то неразборчиво буркнул во сне.

Все замерли.

— Чёрт, — выдохнул Молот.

Охранник приподнял голову, мутным взглядом обводя помещение. Его рука потянулась к висевшему на поясе рожку — сигнальному.

Мираж метнулась быстрее, чем Амберто успел моргнуть. Кошка бесшумно скользнула к топчану, и через мгновение её рука с коротким, точным движением нажала охраннику на какую-то точку за ухом. Тот обмяк, не успев даже пискнуть.

— Проспит до утра, — прошептала Мираж, довольно сверкнув глазами.

— А второй? — спросил Дуг, кивая на его напарника, который даже не проснулся.

— Храпит, как сурок, — фыркнула Мираж. — Но на всякий случай... — фелисийка повторила трюк со спящим и аккуратно связала охранников, предварительно обшарив карманы.

— А где четвёртый? — обеспокоенно вспомнил чародей, но тут Огонёк вышел из тени, неся на плече оглушенное тело. Без лязгающей брони здоровяк мог ходить столь же бесшумно, как и кошка. Когда хотел.

Все охранники были стащены в угол, обезврежены, связаны друг с другом и ещё раз обысканы Мираж — на всякий случай, а Кряж и Молот снова взялись за погрузку.

— Двадцать ящиков, — шепнул Кряж, останавливаясь перевести дух. — Там дальше мелочь, кинжалы всякие. Но эти — самое ценное.

Дуг тем временем обшаривал стол, где валялись бумаги и кисет с табаком. Он быстро пробежал глазами какие-то записи, хмыкнул, сунул одну бумажку за пазуху.

— Что там? — спросил Амберто.

— Да так, — Дуг ухмыльнулся. — Имена тех, кому товар предназначен. Может пригодиться. Шантаж — тоже бизнес.

Амберто стоял у входа, прислушиваясь к ночной тишине. Всё шло слишком гладко. Слишком хорошо. Где-то внутри зашевелилось знакомое чувство тревоги, но он отогнал его. В конце концов, они заслужили хоть одну лёгкую победу.

— Готово, — Молот выпрямился, вытирая пот со лба. — Два десятка. Там ещё столько же, но телега не выдержит.

— И не надо, — Дуг оглядел добычу довольно. — Этого хватит, чтобы Косой сел в лужу по уши.

— Ладно, — Огонёк перекинул колун на плечо. — Ходу, пока какой гуляка сюда случайно не забрёл, — он кивнул в сторону спящего города.

***

Они вышли во двор, и Амберто вдохнул полной грудью. Получилось. У них получилось.

— Двадцать ящиков, — Дуг довольно потёр руки, оглядывая аккуратно сложенные у выхода трофеи. — Косой завтра сам удавится.

— Хорошая работа, — Огонёк хлопнул по плечу Молота. Тот даже не покачнулся, только усмехнулся в густые усы.

— Для нас это разминка, — прогудел Кряж. — Мы такие ящики таскаем с утра до ночи. Только нам за это платят, а тут... — он подмигнул.

— Бесплатно, — закончил за него молодой полотёр, и в его голосе звучала такая гордость, будто он только что подвиг совершил. — Я, между прочим, в окно первый полез.

— Ты молодец, — Мираж потрепала его по лохматой голове. Парень зарделся даже в темноте.

Гробовщик уже деловито перевязывал ящики верёвкой, прикидывая, сколько заходов понадобится. Дуг снова копался в бумагах, найденных на столе, и довольно хмыкал — его план обретал всё более чёткие очертания.

Амберто смотрел на эту картину и чувствовал странное, почти забытое тепло. Они сделали это. Все вместе. Несмотря на вчерашние ссоры, несмотря на риск, несмотря на всё. Где-то в глубине души он даже поймал себя на мысли, что гордится этой разношёрстной компанией — бывшими бандитами, грузчиками, гробовщиком и уборщиком, которые вдруг стали почти командой.

— Надо быстрее, — сказал он, но в голосе не было тревоги. Скорее деловая озабоченность. — Рассвет через пару часов.

— Успеем, — отмахнулся Дуг. — Там, в старом городе, уже склад подготовлен, и никто вопросов не задаст, только плати, — он прямо светился от гордости. — На три дня арендовал. Я теперь, блин, сам почти купец.

— Ты арендовал склад под украденное оружие? — уточнила Мираж. — Купец хренов.

— Ну да, — Дуг ничуть не смутился. — А что, не похож? Многие так и начинают.

Все тихо засмеялись, приглушённо, чтобы не привлекать внимания. Амберто вдруг подумал, что никогда не чувствовал себя таким... живым. Даже в Академии, даже в родном доме. Здесь, в грязи, с этими неудачниками и ворами, он был настоящим.

И в этот момент из темноты, со всех сторон, шагнули фигуры.

Их было много. Очень много. Фонари вспыхнули разом, ослепляя, и в их свете Амберто увидел десятки арбалетов, нацеленных прямо в грудь. Стражники в полном вооружении окружали их плотным кольцом, и с каждой секундой кольцо сжималось.

— Стоять! — рявкнул суровый голос. Седой стражник вышел вперёд, поигрывая дубинкой. — Всем на колени, руки за голову!

Амберто замер. В голове билась одна мысль: откуда? Как?

Дуг побелел. Кряж и Молот застыли с поднятыми руками, не делая резких движений. Мираж медленно, очень медленно положила кинжалы на землю.

Молодой полотёр дёрнулся. В его глазах плеснулся такой ужас, что Амберто понял — сейчас что-то случится.

— Стоять! — снова крикнул стражник, но парень уже рванул в проулок, единственную тёмную щель между факелами.

Он успел сделать три шага.

Арбалетный болт вошел ему в спину. Прямо между лопаток. Мальчишка дёрнулся, выгнулся дугой и рухнул лицом в грязь.

Тишина стала абсолютной.

Амберто смотрел на неподвижное тело, и в голове не укладывалось. Ещё минуту назад он краснел от смущения, когда Мираж хвалила его. Ещё минуту назад он был живой.

— Я сказал — на колени, — голос стражника прозвучал устало, почти буднично. — Следующий выстрел — без предупреждения.

Кряж и Молот рухнули на колени первыми. За ними, тяжело и зло, опустился Огонёк. Гробовщик осел, глядя в землю. Дуг стоял, открывая и закрывая рот, пока Кряж не дёрнул его за штанину.

— Сядь, идиот, — прошипел он.

Мираж опустилась на колени, не сводя глаз с тела молодого. Её лицо было белым даже под шерстью.

Амберто остался стоять. Он смотрел на стражника, на арбалеты, на упавшего мальчишку, и внутри него что-то ломалось.

— А ты, парень, или сядешь, или ляжешь, — равнодушно сказал стражник. — Мне без разницы.

Огонёк дёрнул Амберто за плащ, и чародей наконец опустился на колени. Грязь была холодной, мокрой, липкой. Как кровь.

— Обыскать, — скомандовал стражник. — И в кандалы. До утра в подвал, а там разберёмся.

Загремели цепи, защёлкали замки. Амберто чувствовал, как холодный металл сжимает запястья, но это было неважно. Он смотрел туда, где в грязи лежал тот, кто ещё час назад жаловался на пьяных гуляк и мечтал заработать на приличную жизнь.

— Пошли, — стражник ткнул его дубинкой в спину.

Амберто пошёл. Ноги двигались сами. В голове было пусто. Только одна мысль билась где-то на краю сознания, как мотылёк о стекло:

«Мы убили его. Мы его убили».

***

После того как стражники ушли, оставляя группу наедине с собственными мыслями, в камере повисла тишина. Амберто тёр затёкшие запястья, Мираж зализывала порез на лапе — когда стража их вязала, она где-то порезалась, но заметила лишь сейчас, Огонёк хмуро смотрел на дверь.

Кряж и Молот сидели тихо, будто уже смирились с судьбой, гробовщик был бледен как полотно, а Дуг метался загнанным зверем.

— А где ваш четвёртый? — вдруг подал голос бандит. В его тоне был не вопрос, а нарастающая истерика. — Тот, что с крашенными волосами. Знал, когда соскочить. А мы тут... — он кивнул на решётку. — Удобно получилось. Слишком удобно.

Мираж дёрнула ухом:

— Ты чего несёшь? Хельм не при делах.

— А кто знает? — Огонёк встал, подошёл к решётке. — Он был против. Ушёл демонстративно. А мы влетели как куропатки. Может, он стражу навёл?

— Заткнись, — голос Амберто прозвучал устало, но твёрдо. — Хельм не такой.

— Откуда ты знаешь, какой он? — огрызнулся Огонёк. — Ты его, считай, не знаешь вообще. Мы все друг друга не знаем. — Он выразительно посмотрел на Мираж.

— Я знаю, — прошептала Мираж. И в этом коротком «я знаю» прозвучало столько всего: её собственное прошлое, её ошибки, её путь к доверию. — Он не предатель. Он просто... другой.

Спор погас, не успев разгореться.

***

Под утро, когда небо за зарешётчатыми окнами только начинало серет, дверь в камеру распахнулась.

— Вы трое — блондин, рыжий здоровяк, фелисийка — на выход.

Дуг попытался тоже дёрнуться, но получил удар древком в живот и осел.

Троицу отвели в какую-то каморку, где их уже ждали.

— Ну что, герои, отдохнули? — мастер Иван не скрывал усмешки. — Хорошо посидели? Стража, кстати, просила передать, что вы тут самые вежливые арестанты за эту неделю.

— Иван... — начал чародей.

— Всё, всё, молчите, — инквизитор махнул в сторону выхода. — Можете идти. Я договорился. Ждите меня в таверне, мне нужно еще кучу бумаг заполнить.

— И на будущее, мой друг Амберто, если захочешь обнести еще пару имперских складов, учти — охранные артефакты бывают парные. Один — приманка. А вот второй...

***

Они ввалились в таверну разбитые. Грязные, мокрые, с красными глазами и тяжёлым грузом на плечах, который тяжелее любых кандалов.

Огонёк первым делом рухнул на лавку и уставился в стол невидящим взглядом. Мираж села рядом, подобрав под себя ноги, и принялась выковыривать грязь из-под когтей — машинально, не глядя. Амберто просто стоял у входа, глядя в пустоту, пока трактирщик не кашлянул, намекая, что нечего проход загораживать.

Хельм сидел за дальним столом. Один. Перед ним стояла кружка с остывшим чаем, которую он даже не пригубил. При виде группы он не сказал ни слова, только поднял глаза и посмотрел на брата долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде не было торжества, не было злорадства — только усталая горечь человека, который оказался прав и теперь не знает, радоваться этому или плакать.

Амберто встретил его взгляд и не выдержал — отвернулся.

Дверь снова распахнулась, и в таверну влетел Иван. Безупречный, свежий, будто не посреди ночи, а с утренней прогулки. Плащ развевается, сапоги блестят, на губах привычная полуулыбка. Только легкие круги под глазами выдавали, что этой ночью инквизитор почти не спал.

— Ну что, друзья мои, — он плюхнулся за стол к Огоньку, жестом подзывая трактирщика. — Вина всем! И завтрак! Я угощаю.

— Иван, — начал Амберто, но инквизитор поднял руку.

— Всё, всё, без соплей. Я вас вытащил. Оформил как своих агентов под прикрытием. — Он довольно улыбнулся. — Теперь Дуг и его компания будут думать, что это вы их сдали. Так что вам лучше не попадаться на каторгу, там вас могут ждать. — Иван хохотнул своей шутке.

— Иван, — Амберто было тошно от происходящего. — Что с ними будет?

— С ними? — Иван даже не поморщился. — Рудники Дома Крысы всегда нуждаются в рабочих руках. Думаю, им там понравится. Только холод и кайло, никаких забот.

— Но... они же...

— Они же что? — Иван посмотрел ему прямо в глаза. — Они взрослые люди. Сами выбрали этот путь. Сами и ответят.

Амберто сглатывает.

— Иван, прошу тебя...

— Амберто, — Иван положил руку ему на плечо. Голос его звучал почти ласково, но глаза оставались холодными. — Ты мне друг. Но не злоупотребляй этим. Я и так рисковал, вытаскивая вас. Остальные — не моя забота. И не твоя.

— Кстати, — Иван уже деловито наколол на вилку поданную яичницу, — спасибо за колбасника. Деньги пришли. А с Бэнноном вышло неловко, но... — он пожимает плечами. — У меня есть расписка. Продам её тому, кто хочет заполучить его лавку. Думаю, с наценкой уйдёт.

Амберто замер.

— Что?

— А что? — Иван удивился так искренне, будто речь идёт о погоде. — Долг есть долг. Кто-то его заплатит. Рано или поздно. Твоя старушка, кстати, тоже не обидится — я её долг переуступлю одним хорошим людям. Они мягкие, вежливые. Давить не будут.

Амберто смотрел на него и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он убил человека. Он пожалел старушку. А Иван просто... перепродал их судьбы, как товар.

Иван заметил его взгляд и вздохнул:

— Амберто, не смотри на меня так. Я не злодей. Я просто играю по правилам этого мира. Если ты хочешь их менять — меняй. Но сначала научись в них выживать, — он покровительственно хлопнул его по плеч.

«Я убил человека зря», — металось в голове чародея.

— Но вообще, — продолжил Иван, отхлебнув вина, — пока бумаги не оформят, вам лучше из города не высовываться. Денёк-другой посидите тихо, а там я что-нибудь придумаю.

— Нам нужно идти в лес, — вдруг подал голос Хельм.

Иван замер с кружкой у губ.

— Что?

— В лес, — повторил Хельм, глядя куда-то в сторону. — К центру порчи. Демонической порчи. Нужно разобраться, пока хуже не стало.

Иван поставил кружку на стол. Очень медленно. Очень аккуратно. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением, которое чародей уже видел однажды — когда речь зашла о демоне в приюте.

— Центр порчи? — переспросил Иван, и голос его потерял всю игривость. — Демонической? Вы знаете, где он? И молчали?

— Мы не знали точно, — вмешался Амберто. — Только предполагали. Хельм должен был проверить...

— Хельм? — Иван перевёл взгляд на друида, прищурился. — А ты, я смотрю, не простой путник. — Он вдруг усмехнулся. — Друид, да?

Хельм промолчал, но руны на его руках едва заметно вспыхнули — не от магии, от напряжения.

— Мне плевать, — Иван отмахнулся. — Хоть друид, хоть демон. Вы меня проведёте туда. К центру порчи.

— Нам же запрещено покидать город, — напомнил Амберто.

Иван посмотрел на него так, будто ребёнок сказал глупость.

— Милый мой, я здесь — закон. — Он полез за пазуху и вытащил увесистый кошель. Бросил на стол, и золото глухо звякнуло. — Здесь на броню, на оружие, на припасы. И на ваши услуги как проводников. Вопросы?

— Иван, — Огонёк поморщился, но промолчал, только сильнее сжал кружку.

Амберто смотрел на кошель, на Ивана, на брата, и чувствовал, как внутри закручивается тугой узел. Они только что вышли из тюрьмы, у них на руках смерть мальчишки, а Иван уже строит новые планы.

— А если мы откажемся? — тихо спросил он.

— Не откажетесь, — Иван допил вино и поднялся. — Вам же самим это нужно. А я помогу. По-дружески.

Он кивнул и направился к выходу, бросив на прощание:

— Завтра выдвигаетесь. С рассветом. Не опаздывайте.

***

— Иван, — Амберто шагнул вперёд, когда инквизитор уже взялся за дверную ручку. — Подожди.

Иван обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — нетерпение? любопытство? — но он остановился.

— Ты знаешь, что там? В центре порчи? — Амберто старался, чтобы голос звучал твёрдо. — Это не просто какие-то демоны. Это...

— Я знаю, — перебил Иван. Голос его вдруг стал тише, серьёзнее. Он отошёл от двери, приблизился к столу и опустился на лавку рядом с Огоньком. — Я знаю про культистов, Амберто. Я ищу их уже полгода.

Мираж дёрнула ухом, хвост напрягся. Хельм поднял голову.

— Ищешь? — переспросил Огонёк с подозрением. — Не особо и похоже.

— Моя работа — следить за порядком, — Иван пожал плечами, но в его жесте не было обычной небрежности. — А культисты — это не просто беспорядок. Это угроза пострашнее любой войны. Я вышел на их след ещё в долине Змеи.

Амберто вздрогнул. Долина Змеи. Подвал. Демон.

— Мы... мы там были, — осторожно сказал он. — Там, в той развалюхе, мы убили демона.

— Значит, брешь только расширилась. Придурки змеиные, им только крестьян гонять, — Иван усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — И знаешь, что самое смешное? Я их там почти взял. Ещё до вас. Вышел на гнездо, начал разрабатывать операцию... и спугнул. Они ушли раньше, чем я успел нанести удар.

— Так это... — начал Огонёк.

— Это они, — кивнул Иван. — Я уверен. И теперь они снова здесь, где-то рядом, готовят что-то новое. — Он посмотрел на Хельма. — Ты говоришь, центр порчи. Значит, нужно идти.

— И ты хочешь пойти с нами? — Мираж прищурилась. — Просто так? Из благородства?

— Из благородства? — Иван рассмеялся. — Кошка, я инквизитор. Благородство — не моя профессия. Но я хочу понять, что они задумали. И если получится — остановить. А если нет... — он развёл руками, — ...хотя бы знать, с чем мы столкнёмся завтра.

Он поднялся, одёрнул плащ.

— Так что, друзья мои, давайте без лишних вопросов. Завтра на рассвете я жду вас у восточных ворот. Снаряжение купите на те деньги, что я дал. И не вздумайте сбежать — я всё равно вас найду. — Он подмигнул, но в этом подмигивании не было веселья. — Договорились?

И, не дожидаясь ответа, вышел.

В таверне повисла тишина. Огонёк смотрел на дверь, Мираж перебирала когтями край стола, Хельм сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Амберто чувствовал, как в голове ворочаются тяжёлые мысли.

— Он что-то недоговаривает, — тихо сказала Мираж. — У него это... Личное.

— Похоже на то, — отозвался чародей. — Но у нас нет выбора.

— Выбор есть всегда, — подал голос Хельм. — Мы можем просто уйти в лес. Без него.

— А потом он найдёт нас и пришьёт побег от правосудия, — Огонёк хмыкнул. — Нет уж, я лучше с демонами, чем с инквизицией в бегах.

Мираж вздохнула, пододвинула к себе кошель с золотом.

— Ладно. Значит, завтра идём. А сейчас — спать. В камере как-то не спалось. Как проснёмся, надо будет купить тебе нормальный меч, здоровяк.

— И доспехи, — добавил Огонёк. — А то я как голый.

Они поднялись, разбредаясь по комнатам. Амберто задержался у лестницы, глядя на дверь таверны, за которой скрылся Иван.

«Кто ты, Иван? — подумал он. — Мститель? Ищейка? Учёный? Безумец, одержимый секретами Бездны?»

Ответа не было. Только тишина и усталость, навалившаяся тяжёлым грузом.

Глава 10

Комната Мираж находилась на втором этаже, окно выходило во двор. Внизу, под карнизом, лепились старые липы, и их ветви, ещё не тронутые весенней листвой, царапали стёкла при каждом порыве ветра. Сквозняк тянул из щелей, и Мираж, закутавшись в плащ, свернулась клубком на узкой кровати, поджав под себя хвост.

Сон не шёл. Она проваливалась в тяжёлую, липкую дремоту, где тюремная камера смешивалась с грязными переулками, а лицо убитого мальчишки возникало перед глазами каждый раз, когда она почти забывала о нём. Она лежала на боку и слушала, как за стеной храпит Огонёк, как где-то внизу скрипит половица под ногами трактирщика.

А потом она услышала шорох.

Лёгкий, почти неразличимый — царапанье когтей по деревянной раме. Мираж открыла глаза, не шевелясь, только уши дёрнулись, ловя звук. Окно было приоткрыто — она сама оставила щель, чтобы в душной комнате был хоть какой-то воздух.

На подоконнике сидел кот.

Не тот пёстрый, что приносил ей послания в Офидосе и на перевале. Этот был другой — чёрный, с белым пятном на груди, как снежный комочек на ночном небе. Шерсть у него была гладкая, короткая, лоснилась в свете луны. А глаза — янтарные, с вертикальными зрачками — смотрели на неё с каким-то древним, неторопливым знанием.

Мираж не шелохнулась. Она знала эту игру. Кот сам решит, когда показаться. Сама она никогда не могла их найти — они приходили, когда нужно.

Кот смотрел долго. Потом моргнул, медленно, по-кошачьи, и прыгнул на пол. Тихо, как пух. Подошёл к кровати, коснулся лапой края одеяла и замер.

Мираж протянула руку. Пальцы дрожали, но она заставила себя успокоиться. Погладила кота за ухом — шерсть была тёплой, живой. Он замурлыкал, громко, довольно, и потёрся головой о её запястье. На шее, на тонком кожаном шнурке, болтался маленький мешочек — выцветший, затёртый, с вышитым узором, который она узнала бы из тысячи. Символ бесконечности. Символ организации.

— Ну давай, — прошептала Мираж, развязывая тесёмки.

Внутри оказалось два предмета. Первый она узнала сразу — стеклянная склянка с мутноватой жидкостью, тяжёлая, с оплавленным горлышком. Антидот. Без него она не проживёт и месяца. Она спрятала склянку в карман куртки, даже не глядя.

Второй предмет был странным. Маленькая пилюля, тёмно-фиолетовая, почти чёрная, покрытая бледным голубоватым налётом. Она светилась — едва заметно, но в полумраке комнаты это свечение казалось неестественным, чужим. Мираж повертела пилюлю в пальцах, поднесла к носу. Пахло песком и сушёными листьями.

Она знала, что это. Пилюля свободы духа. Техника, пришедшая из Империи Журавля, переработанная организацией для своих нужд. В Империи Грифона о таких вещах почти не слышали — здесь предпочитали более грубые методы связи, с кристаллами и магическими каналами, которые можно было запеленговать. А это… это было тихо. Почти незаметно. Дух, отделившийся от тела, бродит по астральным тропам, и никто не узнает, где он был и с кем говорил.

Мираж видела такие пилюли раньше. Пользовалась ими. Знала, что сейчас будет. Знала, что потом будет чувствовать. Но выбора не было.

Кот замурлыкал громче, потёрся о её руку и прыгнул обратно на подоконник. Замер, глядя на неё. Ждал.

Мираж сунула пилюлю в рот, проглотила, не запивая. Та оказалась горькой, противной, и комком провалилась куда-то в грудь. На мгновение показалось, что сейчас вырвет, но она зажмурилась, сжала зубы и переждала.

Кот моргнул, спрыгнул с подоконника и исчез в темноте.

А Мираж закрыла глаза и рухнула во тьму.

***

Ей снилась пустыня.

Бескрайняя, золотая, под неестественно яркими звёздами, которые висели так низко, что казалось — протяни руку, и достанешь. Песок под ногами был тёплым, мягким, он струился сквозь пальцы, как вода. Где-то вдалеке чернели силуэты барханов, и ветер тянул с запахом сухой травы и далёкой воды.

Мираж стояла посреди этого великолепия, и ветер трепал её шерсть, пригибал уши, слепил. Она ждала.

Из песка, из самого воздуха, из звёздного света начала складываться фигура. Сначала тень, потом очертания, потом плоть — неторопливо, величественно, как поднимается солнце над горизонтом.

Он сидел на подушках. Множество подушек — шёлковых, бархатных, с длинной бахромой и золотыми кистями — громоздились вокруг него, образуя нечто вроде трона. В руках он держал кальян — высокий, с изогнутым мундштуком, и дым от него вился тонкими кольцами, пахнущими мятой и яблоневым цветом.

Сам Мудрейший был величественен, как старый бархан, который видел приход и уход сотен караванов. Он был похож на персидского длинношёрстного кота — массивный, вальяжный, с густой серебристо-серой шерстью, спадающей на плечи, и тяжёлыми веками, прикрывающими янтарные глаза. На шее у него висело ожерелье из золотых монет и бирюзовых камней, пальцы унизаны перстнями, а на груди — символ бесконечности, вышитый серебром по чёрному бархату.

— Садись, дитя, — голос его звучал низко, раскатисто, как шорох песка, пересыпаемого ветром. — Порадуй старика добрыми вестями.

Мираж опустилась на колени, поджав под себя ноги. Песок был тёплым, приятным. Она опустила голову, но не низко, не в поклоне — так, как делала всегда, чтобы показать уважение, но не смирение.

Мудрейший поправил ожерелье, неторопливо затянулся из кальяна, выпустил клуб дыма. Тот повис в воздухе, не рассеиваясь, и медленно поплыл куда-то вверх, к звёздам.

— Ну, рассказывай, — сказал он. — Как идёт охота на нашу беглянку?

— Лора ушла из долины Петуха, — ответила Мираж, глядя на песок. — Её след потерялся. Возможно, двинулась на север. Возможно, затаилась в городе. Я… мы ищем.

— Мы, — Мудрейший повторил слово с лёгкой усмешкой. — Это о тех, с кем ты путешествуешь?

— Да.

— И как они? Помогают?

— Помогают, — Мираж подняла глаза. — Но они не знают, кто я на самом деле. Думают, что я просто наёмница. Что ищу Лору по своим причинам.

Мудрейший кивнул, не выказывая ни одобрения, ни осуждения.

— А сам наследник? Амберто де Соммерсет?

Мираж почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она отвела взгляд.

— Контакт установлен. Он… доверяет мне.

— Доверяет, — снова повторил Мудрейший, и в его голосе послышались нотки, которые Мираж не могла разобрать. — Это хорошо. Доверие — лучший инструмент. Хрупкий, но лучший.

Он замолчал, выпуская новые кольца дыма. Мираж ждала.

— Ты выглядишь уставшей, — наконец сказал он. — Империя высасывает силы?

— Да, — ответила Мираж, и это была правда. Только не вся.

Мудрейший долго смотрел на неё, прищурившись, и Мираж показалось, что сейчас он спросит про что-то ещё, про то, что она скрывает. Но он только покачал головой и сказал:

— Потерпи немного. Скоро отзовём. Как только закончишь с Лорой — сразу. Вернёшься в пустыню, отдохнёшь, залечишь раны. А там, глядишь, и новое задание подоспеет.

Он говорил это так, будто делал ей подарок. Будто возвращение домой — это то, чего она должна ждать с нетерпением. И Мираж вдруг остро, до боли поняла: он прав. Она должна ждать. Она хотела ждать. Но не сейчас. Не тогда, когда…

— Что-то не так? — спросил Мудрейший, и его голос стал жёстче.

— Всё так, — быстро ответила Мираж. — Просто устала. Долго в дороге. Много всего случилось.

Мудрейший кивнул, но взгляд его остался цепким.

— Береги себя, дитя. Ты нам нужна целой. Не только мне, всей организации. И помни: скоро ты вернёшься.

Мираж опустила голову, скрывая глаза. Потерпи немного. Скоро. Она слышала эти слова, и они падали на сердце тяжелыми камнями. Скоро она уйдёт. Скоро всё это останется в прошлом. Амберто, его улыбка, цветок василька.

— Ты слышишь меня? — голос Мудрейшего вернул её в пустыню.

— Да, Мудрейший, — ответила Мираж. — Я поняла.

— Хорошо. Тогда иди. И помни: время — песок. Не трать его зря.

Мир вокруг начал таять. Бархан осыпался из-под ног, звёзды гасли, а Мудрейший и его подушки, и кальян с клубами дыма превращались в тени, в дымку, в ничто. И только его последние слова ещё звучали в голове, когда Мираж открыла глаза.

***

Она лежала в своей комнате, на узкой кровати, и смотрела в потолок. За окном уже темнело — не сумерки, а то странное, предвечернее время, когда солнце клонится к закату, но ещё не ушло. Она проспала весь день.

Тело было чужим, тяжёлым, будто после долгой болезни. Голова гудела, и во рту стоял противный привкус горечи. Мираж медленно села, свесила ноги с кровати, упёрлась ладонями в край. Пальцы дрожали.

На тумбочке стояла кружка с водой, оставленная ещё с вечера. Она сделала глоток, потом другой, третий. Вода была тёплой, но противный привкус отступил.

Она сидела так, слушая, как за стеной сопит Огонёк, как где-то внизу переговариваются Хельм и трактирщик. Где-то далеко, может, на кухне, звякнула посуда. Обычные, мирные звуки. А ей казалось, что время утекает сквозь пальцы, как тот песок из сна.

Она посмотрела на свои руки. На когти, на шерсть, на старые шрамы от слишком упрямых замков. На левую руку, где когда-то, ещё в детстве, занозой вошёл осколок разбитого горшка, и дед вытаскивал его долго, ругаясь и приговаривая: «Сиди смирно, кошка, не дёргайся, время — песок, уйдёт — не вернёшь». Она тогда не понимала. А теперь понимала слишком хорошо.

Мираж встала, подошла к окну. Во дворе, у поленницы, возился кот — тот самый, чёрный, с белым пятном. Он поднял голову, посмотрел на неё немигающим взглядом, потом отвернулся и скрылся за углом.

Мираж повернулась к двери. За ней был коридор, а за коридором — комната Амберто. И она поняла, что хочет его видеть. Не завтра, не потом, когда соберутся все вместе. Сейчас. Потому что времени осталось мало, а она так и не сказала ему самого главного. Или уже не скажет никогда.

Она вышла в коридор. У двери Амберто замерла, прислушиваясь. Тишина. Она постучала — тихо, едва слышно.

— Амберто. Вставай. Хватит спать.

За дверью заворочались, послышался сдавленный стон.

— Который час? — голос у него был хриплый, сонный.

— Почти закат. Проспали весь день. Вставай, я через стену слышала, как твой желудок бурчит.

Амберто заворочался, потом сонно буркнул: — Просто признай наконец, что тебе нравится меня будить.

Мираж услышала, как он встал, как зашаркал босыми ногами по полу. Через минуту дверь приоткрылась. Амберто стоял на пороге, взлохмаченный, с красными глазами, но уже улыбался — сонно, неуверенно, но тепло.

— Что-то случилось?

— Нет, — сказала Мираж. — Просто… не хочу больше спать. И не хочу, чтобы ты спал. Пошли вниз. Кажется, там уже Хельм ждёт. Надо обсудить, что делаем дальше.

Она не сказала ему про время, которое уходит. Не сказала, что скоро её отзовут. Не сказала, что эти дни, может быть, последние.

— Идём, — ответил Амберто, и она шагнула вперёд.

***

В общем зале было пусто. Только Хельм сидел за дальним столом, перед ним дымилась кружка с травяным отваром, и на лице его было написано такое же измождённое терпение, как у всех, кто ждёт, когда же жизнь снова станет хоть немного понятнее.

Огонёк спустился последним, когда они уже заказали то ли поздний обед, то ли ранний ужин. Он был в приподнятом настроении, улыбался, потирал руки и сразу же заявил:

— Как перекусим, пойду за доспехами. И подберу что-то из оружия. С колуном, конечно, можно, но не серьёзно. А вы как? Составите компанию, — он кивнул на Амберто и Хельма, — или собираетесь сидеть сложа руки?

— Мне нужно на рынок, — сказал Хельм. — Травы остались с поляны, но нужны припасы. Если мы не планируем и дальше питаться одними ягодами.

Лицо Огонька выражало крайнюю степень одобрения намерений друида.

— А ты, пепельный принц? — Огонёк повернулся к Амберто. — С нами?

Амберто открыл рот, но Мираж опередила:

— Он со мной. Я хочу посмотреть фестиваль. По-настоящему. А вы, — она посмотрела на Огонька и Хельма, — справитесь без нас?

Огонёк хмыкнул, переглянулся с Хельмом. Тот только бровь приподнял, но промолчал.

— Справимся, конечно, — сказал воин. — Только смотри, не потеряй нашего наследника. А то мы его потом ищи-свищи по всему городу.

— Не потеряю, — ответила Мираж, и Амберто показалось, что в её голосе прозвучало что-то такое, от чего он снова не понял, шутит она или говорит правду.

Они поужинали вчетвером, почти как раньше, с шутками и ворчанием Огонька, с молчаливым кивками Хельма, с редкими репликами Мираж, которые она бросала в сторону Амберто, словно проверяя, слушает ли он.

***

Улицы Галлиполя гудели. Праздник, который ещё вчера казался декорацией, сегодня обрёл настоящую плоть и кровь — он дышал, кричал, смеялся, обдавал жаром с пылающих вертелов и звоном монет, падающих в шляпы уличных музыкантов. Огонёк шёл неторопливо, неся за плечами мешок, в котором жалобно бряцали покорёженные пластины кирасы. Когда-то она была хороша, эта кираса. Защищала от мечей, от стрел, от когтей троглодитов. Теперь висела бесполезным грузом.

Он не торопился. Праздник был вокруг, и Огонёк позволил себе им насладиться — той особенной радостью, которая приходит с годами, когда уже не нужно доказывать, что ты молодой и горячий. Он смотрел на мальчишек, сшибающих палками подвешенные призы, и улыбался. На девчонок, которые кружились в хороводе, и тоже улыбался. На пару, которая целовалась, прижавшись к стене, и улыбнулся ещё шире. Остановившись на минуту у палатки с бесплатным пивом, воин с удовольствием выпил за дом Петуха и здоровье наследника.

— Эй, здоровяк! — крикнула ему какая-то девица в пёстром платье, пытаясь увлечь в круг. — Давай с нами! Разомнёшь кости!

— Спасибо, красавица, — Огонёк поднял руку с пенным напитком. — Я лучше вот этим займусь. А танцы — для молодых.

Он отсалютовал ей кружкой и сделал большой глоток. Пиво было тёплым, жидковатым — явно разбавленным, но бесплатным. Владелец палатки, где его наливали, под взглядом воина покосился на знак, говорящий, что золотой дом оплачивает лишь первую кружку. Хочешь больше — плати. Огонёк не обижался. Он вообще сегодня был в том настроении, когда обижаться глупо.

До оружейного квартала он добрался, когда солнце уже закатилось, окрашивая небо в тёплые медовые тона. На центральной улице зажигались магические фонари — Галлиполь был воистину богатым городом. Лавка, которую ему посоветовал трактирщик, стояла в самом конце узкого переулка, где праздничный шум стихал, уступая место запахам масла и раскалённого металла. Вывеска над дверью гласила: «Бронник Гуннар. Ремонт и продажа.».

Огонёк толкнул дверь, и та отворилась с неожиданной лёгкостью, зазвенев колокольчиком. Внутри было тесно, но уютно. Вдоль стен висели доспехи — кожаные, кольчужные, пластинчатые. На стойке, сколоченной из толстых досок, покоились несколько шлемов и связка метательных ножей. За стеной гудел горн, Огонёк не сдержал любопытства, заглянул в дверной проем и в отсветах углей разглядел широкую, приземистую фигуру, что как раз заканчивала с работой, чтобы встретить гостя.

Это был дварф — невысокий, но в плечах такой ширины, что Огонёк невольно прикинул, пролезет ли тот в дверь. Борода заплетена в десятки тугих косичек, в руках — молот, которым он только что правил какой-то доспех. Бронник отложил заготовку, стянул фартук и уставился на Огонька слегка насмешливо.

— За мечом? Доспехом? Или просто поглядеть? — голос у него оказался низким, рокочущим, как камнепад в дальней шахте.

— За доспехом, — Огонёк сбросил мешок на прилавок, и тот глухо ухнул. — Кираса нужна. Старая никуда не годна. Новую подберёшь, старую заберёшь.

Дварф развязал мешок, вытащил покорёженные пластины, повертел в руках, поцокал языком.

— Да, погуляли. Это кто ж тебя так? Йети?

— Да жаба одна. С когтями.

Дварф обиженно буркнул:

— Не хочешь говорить, так не мели чушь.

— Прости, не мой секрет.

Дварф понимающе и уважительно кивнул. Сложно не уважить человека, выжившего в бою с противником, раздирающим металл как бумагу.

— Ну жаба так жаба, — бронник хмыкнул, но больше спорить не стал. — Ладно. Из этого добра только на переплавку. Может, пару пластин выкроить, и то если повезёт. Монетой возьмёшь? Или обмен?

— Обмен, — Огонёк кивнул на стойку с доспехами. — Что посоветуешь? Я человек простой, мне можно без вензелей или позолоты.

Дварф усмехнулся, подошёл к стойке и, не глядя, снял с крюка чешуйчатый доспех. Тяжёлый, из добротной кожи, обшитый металлическими пластинами, которые налезали друг на друга, как рыбья чешуя. Огонёк провёл пальцем по краю — пластины сидели плотно, но не жёстко.

— Это тебе, — сказал бронник. — Чешуйчатый доспех. Гибкий, надёжный, и закрывает больше. Не то что твоя кираса. А тут и запястья защищены, и жопа.

— Ты на что намекаешь? С чего это мне жопой к врагу поворачиваться?!

— В бою всякое бывает.

Огонёк глубоко задумался, затем кивнул, соглашаясь.

— На вид тяжеловат, — воин уже приступил к торгу.

— Весит не больше, чем твоя кираса.

— Не больше? Ты ври да не завирайся. Если весы есть, давай на них кинем и сравним — Огонёк взял доспех в руки, взвесил. — Точно тяжелее.

— Ну кто ж виноват, что вы, люди, такие немощные. Я вот разницы вообще не чувствую. — дварф демонстративно покачал доспех в руке.

— Ладно, тяжесть — не проблема. Тяжесть, это хорошо, это надежно. Вот только звенеть будет так, что за милю слышно.

— Хочешь тишины — бери кожу, — дварф хмыкнул. — Только кожа от удара не спасёт. А чешуя спасёт. Или ты собрался обокрасть кого, если побренчать боишься?

— Собрался я живым остаться, — Огонёк усмехнулся. — Ладно, давай. Сколько с меня?

Дварф назвал цену. Огонёк присвистнул.

— Ты что, золотом его вышивал?

— Работа, мастер. Пластины кованые, подгонка, кожа дублёная. Сама сбруя на ремнях с заклёпками — не порвётся. И потом, — бронник прищурился, — я ж тебе кирасу засчитываю. И скидку делаю. Праздник же.

— Ага. Скидку. На медяк. — Огонёк покачал головой, но полез за деньгами. — Ладно, твоя взяла. Только смотри, если через месяц развалится — вернусь, разбираться.

— Не развалится, — дварф принял монеты, довольно звякнул ими. — Это тебе не ваша людская поделка. Видишь клеймо? Наша работа. Сделано на века. Носи на здоровье.

Огонёк надел доспех, присел, повернулся, поднял руки. Звенело, но терпимо. К пластинам придётся привыкать, но в целом сидело хорошо, хоть и тяжелее старой кирасы. Он расправил плечи, чувствуя, как чужой, но надёжный металл ложится по телу.

— Ну как? — спросил бронник, наблюдая.

— Сойдёт, — ответил Огонёк, но в голосе было довольство. — Для начала сойдёт.

Он подхватил мешок, ставший легче на одну кирасу, и вышел на улицу. Закат догорал, небо багровело. Он шёл медленно, прислушиваясь к новому звону доспеха, и думал о том, что, может быть, всё не зря. Праздник продолжался,люди веселились, пели, пили, танцевали, не задумываясь о тех, кто отделял их мирную жизнь от существ, рвущих металл как бумагу.

***

Рынок к вечеру не думал затихать. Наоборот, казалось, что с заходом солнца здесь становилось даже людно — видимо, те, кто весь день работал, наконец выбрались за покупками. Торговцы выкрикивали цены, зазывалы хватали прохожих за рукава, где-то в глубине рядов ругались две бабы, не поделившие место. Воздух пах специями, жареным луком и ещё чем-то сладковатым, от чего у Хельма свело скулы.

Он шёл, надвинув капюшон до самых бровей, и чувствовал себя неуютно. Слишком много людей, слишком много звуков, слишком много всего. В лесу тишина была плотной, как одеяло, а здесь тишины не было вовсе. Даже когда все замолкали, где-то всё равно скрипело, стучало, звенело.

Он миновал ряды с тканями, прошёл мимо лавок с посудой, остановился у прилавка, где продавали сухофрукты и орехи. Продавщица — пожилая женщина с лицом, изрезанным морщинами — окинула его цепким взглядом.

— Чего прячешься, милок? — спросила она, не здороваясь. — А ну покажись. Может, ты вор? Или злодей какой? Вон их сколько нынче развелось, лицо прячут, а потом у людей добро пропадает.

Хельм открыл рот, чтобы ответить, но с соседнего лотка подхватили:

— Истинно! Вчера у Петровны кошель стянули, так тот тоже в капюшоне был. А может, и не в капюшоне, а просто так. Но всё одно — прятаться нечего, если не крадёшь.

— Я не вор, — сказал Хельм, чувствуя, как закипает раздражение. — И не злодей.

— А чего ж тогда морду прячешь? — не унималась первая. — Покажись, покажись, не стесняйся. Мы люди простые, нам всё равно, кто там под капюшоном. Но уважение иметь надо.

Хельм вздохнул. Спорить с ними было бесполезно — он знал этот тип людей. Им было не столько важно, кто он на самом деле, сколько хотелось поболтать, почесать язык, обсудить очередного чудака. И если сейчас он уйдёт, не показав лица, они ещё полдня будут судачить о подозрительном типе, который шастает по рынку и прячет лицо. А потом, глядишь, и стража заинтересуется.

Он сбросил капюшон.

Разноцветные волосы вспыхнули в свете масляных ламп. Каштановые у корней переходили в рыжие, потом в пепельные, зеленоватые и синие, и всё это великолепие, ещё недавно бывшее коротким ёжиком, отросло после купания в источнике и теперь торчало в разные стороны, непослушное, яркое, невозможное.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Потом старушка с сухофруктами охнула.

— Господи, — выдохнула она. — И что ж это такое? Крашеный, что ли?

— А может, и не крашеный, — подала голос соседка, торгующая вяленым мясом. — Вон, сказывали, в столице теперь мода такая. Молодёжь всякую дрянь на голову мажет, чтоб как павлины ходить.

— Павлины-то хоть сами по себе, от природы, — парировала первая. — А это ж... Это ж ни в какие ворота! Ты, милок, из каких будешь? Артист, что ли? Бард?

— Я... — начал Хельм, но его перебили.

— Бард, ясное дело, бард! — уверенно заявила третья, которая до этого молчала. — Они все такие. Вон в прошлом году один приезжал, так у него волосья аж до пояса были, и все в лентах. Пел про любовь, а сам на парней заглядывался. Безобразие!

— А этот вон молчит, может, не бард вовсе, — усомнилась вторая. — Может, он вообще колдун. Или того хуже, друид. Вон, глазищами сверкает злобно. Надо стражу позвать.

Хельм почувствовал, как поднимается злость. Он хотел сказать, что волосы у него такие от магии, что он хоть и друид, но не обидит и мухи — если та не полезет первой — что он вообще не из этих мест и не обязан отчитываться перед каждой бабкой на рынке. Но слова застряли в горле.

Потому что он вдруг понял: они правы. Для них он чужой. Непонятный. Неправильный. И чем больше он будет объяснять, тем хуже станет. Они не поймут, не захотят понять. Им просто нужно было кого-то обсудить.

— Мне нужны орехи, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И сухофрукты. И соль. И крупы.

— Так с этого и надо было начинать, — заметила первая старушка, смягчаясь на глазах. — Только вот что, милок: ты бы волосья свои прикрыл как-нибудь. Не ровен час, стража увидит — придерётся. Они этих... артистов не любят.

— И вообще, — добавила соседка, — нечего народ смущать. У нас тут детишки бегают. Увидят такое — того и глядишь, сами чего эдакого захотят. А то и того хуже, — старуха никак не могла сформулировать, чего же захотят дети, но явно боялась, как бы чего не случилось.

Хельм молча отсчитал монеты, сложил покупки в мешок и натянул капюшон обратно. Всё, что хотел сказать, он оставил при себе. Только когда отошёл на безопасное расстояние, позволил себе выдохнуть.

Он шёл по вечернему городу, и люди расступались перед ним, не замечая, не вглядываясь. А он думал о том, как, должно быть, тяжело Мираж. Каждый день. Каждый час. Когда на тебя смотрят как на диковинку, как на чудо или как на угрозу. Когда любое твоё движение вызывает шёпот за спиной, а любое слово перевирают и обсуждают.

Глава 11

Человек и фелисийка вышли из таверны, и город сразу же обрушился на них всеми своими праздничными звуками. Музыка, крики зазывал, топот танцующих, звон монет — всё смешалось в единый, радостный гул. Амберто невольно улыбнулся. После всего, что случилось, этот вечер казался подарком. Рядом шла Мираж, и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя почти спокойно.

Но для Мираж время утекало песком сквозь когти с того самого момента, как кот спрыгнул с подоконника, а пилюля растаяла на языке. Время уходило, и она не хотела тратить его впустую. Поэтому она ловила каждую минуту, каждый взгляд, каждую случайную улыбку. Она не спешила, но и не медлила. Она просто была рядом, стараясь запомнить всё.

Они брели по улицам, останавливаясь у лотков, разглядывая безделушки, перебрасываясь короткими фразами. Амберто купил две лепёшки с мёдом, и они ели их, глядя, как уличный акробат ходит по канату, натянутому над брусчаткой на высоте третьего этажа.

— Страшно, — сказал Амберто, когда тот пошатнулся.

— Он знает, что делает, — ответила Мираж. — Это его жизнь.

— Ты бы так смогла?

— Я и так так живу, — она усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то, чего Амберто не сумел прочитать.

Они пошли дальше. Впереди показался тир — стойка с арбалетами, мишени с нарисованными яблоками и призы на полках. Мираж остановилась, прищурилась.

— Давно не стреляла, — сказала она. — Давай посмотрим, как ты, господин маг, обращаешься с оружием.

— Я учился в академии, — напомнил Амберто, беря в руки арбалет. — У нас были занятия по стрельбе.

— Теория — это одно, — усмехнулась Мираж.

Амберто прицелился, выдохнул и нажал на спуск. Болт ушёл в сторону, даже не задев мишень. Мираж прыснула.

— Я не ожидал, что он такой… чувствительный, — пробормотал Амберто.

— Конечно, он же не ты, — фыркнула Мираж. Намёк, как и болты, прошёл мимо цели.

Он попробовал. И ещё раз. И ещё. Болты ложились всё ближе к цели, но ни один не попал в яблочко. Зато азарт, с которым Мираж следила за его промахами, стоил дорогого.

— Всё, — сказал Амберто, опуская арбалет. — Показывай, как надо.

Мираж взяла оружие, и в её руках оно вдруг перестало быть непослушным. Она прицелилась — быстро, почти не глядя, — выстрелила. Болт вошёл точно в центр мишени.

— Ай да кошка! — восхитился хозяин тира, толстый мужик с красным лицом и маслеными глазками. — Смотрю, ты, красавица, не первый раз за стойкой?

— Не первый, — холодно ответила Мираж, опуская арбалет.

— А ну-ка, ещё разок! — хозяин подскочил, подставляя новую мишень. — Если выбьешь десятку — получишь приз! Вон того единорога! — он указал на пушистую игрушку, что красовалась на верхней полке.

Мираж не глядя выстрелила. Болт снова попал в яблочко.

— Старый трюк, — вдруг сказала она, отставляя арбалет. — Ложе чуть кривое. Тот, кто не знает, целится прямо, а болт уходит в сторону. Хороший способ экономить призы.

Хозяин побледнел. Амберто открыл рот, но Мираж уже потянула его к полке, снимая единорога.

— Но это же… — начал хозяин.

— Это наш приз, — отрезала Мираж, сунула игрушку в руки Амберто и потащила его прочь.

— Как ты заметила? — спросил он, когда они отошли.

— Почти сразу, как ты начал стрелять. — Она усмехнулась. — Но ты так забавно злился, когда мазал.

Амберто посмотрел на единорога в своих руках. Тот был нелепый, с розовой гривой и глупой мордочкой.

— Зачем он нам?

— Подарок, — просто сказала Мираж. — На память.

Она двинулась дальше, а Амберто, помедлив, сунул игрушку в заплечный мешок. На память так на память.

Они прошли ещё немного, когда впереди показался аттракцион — гладкий столб, вымазанный маслом, на верхушке которого висел здоровенный окорок. Вокруг толпились зеваки, парни один за другим пытались взобраться, но сползали вниз, вызывая смех и свист.

Амберто остановился, разглядывая сооружение.

— Хочешь попробовать? — спросила Мираж.

— Огонёк будет счастлив такому подарку.

— Да, друг из тебя заботливый, — в интонации фелисийки снова что-то скрывалось. — Но ты еле-еле с арбалетом управился, а туда же, на столб лезть.

— Тот просто кривым был, ты же сама сказала, — Амберто было несколько обидно, весь вечер фелисийка вела себя странно, но он никак не мог понять, почему. Чародей решил не забивать себе голову и порадовать здоровяка окороком, подходя к столбу и прикидывая, с какой стороны лучше начинать.

Владелец аттракциона, коренастый мужик с бычьей шеей, заметил его, перевёл взгляд на Мираж — и лицо его скривилось.

— Э, нет! — рявкнул он. — Кошек не пускаем! Знаем мы вас, кошек. Все вы жулики, когтями уцепиться норовите.

Мираж дёрнула ухом, но промолчала. Амберто почувствовал, как внутри закипает злость.

— Она со мной, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А мне плевать! — хозяин даже не посмотрел в его сторону. — Порядок есть порядок. Без когтей, без магии. Честно.

— Я полезу сам, — Амберто шагнул к столбу. — И честно.

Он схватился за гладкое дерево, подтянулся, попытался зацепиться ногами. Масло было повсюду, оно просачивалось сквозь пальцы, делало руки скользкими, не слушающимися. Он прополз вверх едва ли на локоть — и съехал вниз, едва удержавшись на ногах.

Из толпы донеслись смешки. Амберто, не глядя, рванул снова. На этот раз удалось подняться чуть выше, но масло победило — и он снова сполз, оставляя на столбе мокрые следы. Плащ, камзол, штаны — всё было в жирных пятнах. Он даже не заметил, как измазался с ног до головы.

Мираж не смеялась. Она стояла в стороне, скрестив руки на груди, и смотрела на него. В её глазах не было насмешки — только какое-то странное выражение смеси печали и благодарности.

Амберто, тяжело дыша, отошёл от столба. Плащ был безнадёжно испорчен, камзол тоже, но он почти не обращал на это внимания. Он злился, но больше на себя.

— Ничего, — сказал он, стараясь не смотреть на Мираж. — Просто…

— Ты бился как лев, — тихо сказала она. — Но окорок оказался сильнее.

Амберто поднял глаза и увидел, как она улыбается. Тихо, почти неслышно, но в этой улыбке было что-то такое, отчего злость вдруг ушла. Он провёл рукой по лицу, оставляя на щеке масляную полосу.

— Я сейчас, — он щёлкнул пальцами, и розовый свет пробежал по одежде, счищая грязь. Плащ снова стал чистым, камзол — как новый. Окружающие охнули, кто-то осенил себя кругом, кто-то восхищённо зацокал.

Владелец аттракциона подскочил к нему, вдруг сделавшись почтительным.

— Ваша милость! Простите, не признал! Если бы знал, что вы маг… может, вам помочь? Лестницу подставить? А то окорок, он тяжёлый, самому не справиться.

— Не надо, — Амберто отвернулся, чувствуя, как лицо заливает краска.

Мираж уже тащила его прочь, ловко обходя толпу.

— Ты видел его лицо? — спросила она, когда они отошли на безопасное расстояние. — Когда ты засветился — он чуть в штаны не напрудил от страха.

— Видел, — буркнул Амберто. — Мерзко.

— Пусть окорок ты и не снял... — Мираж вдруг остановилась, посмотрела на него в упор. — Ты за меня вступился. Спасибо.

Амберто открыл рот, хотел сказать, что она не должна благодарить, что это ерунда, что он просто… но слова застряли. В её глазах было что-то такое, от чего стало трудно дышать. Он просто кивнул, и они пошли дальше. Молча. Но теперь это молчание было другим.

Они брели по улицам, и Амберто вдруг заметил, что они всё время держатся рядом, почти касаясь плечами. Он не знал, когда это началось, но теперь не хотел, чтобы это заканчивалось. Город шумел, музыка гремела, но всё это было где-то далеко, а здесь, в маленьком пространстве между ними, царила своя, особая тишина.

***

Огонёк прошёл мимо трёх лавок, прежде чем решился заглянуть в первую. Вывеска гласила: «Клинки высшего качества». Внутри пахло полированным деревом и дорогим маслом. На стенах, на специальных подставках, покоились мечи — одни легче, другие тяжелее, но все одинаково блестящие, с изящными гардами и рукоятями, обмотанными цветной проволокой.

— Что желает господин? — хозяин, тощий, с длинными усами, вышел из-за прилавка, потирая руки. — Для парада? Для дуэли? Могу предложить отличный эсток, работы самого мастера…

— Для боя, — буркнул Огонёк. — Честного. И без излишеств.

Хозяин на мгновение растерялся, но тут же взял себя в руки.

— Понимаю, понимаю. Для настоящего мужчины нужно настоящее оружие. Вот, взгляните.

Он снял со стены тяжёлый палаш, протянул Огоньку. Тот взял, взвесил в руке. Лезвие было широким, добротным, но рукоять оказалась коротковата, а центр тяжести смещён слишком близко к острию.

— Не то, — сказал Огонёк, возвращая палаш. — Что-то помассивней. И с длинной рукоятью.

— Есть, есть! — хозяин подскочил к другому стеллажу, снял двуручный меч, украшенный гравировкой на гарде. — Альтандский клинок, работа старых мастеров. Весит под стать богатырю.

Огонёк взял, попробовал сделать выпад. Меч был тяжёл, но неудобен — рукоять скользила, баланс сбивал с толку.

— Не подходит, — сказал он. — Что ещё?

Хозяин выложил ещё три клинка, но все они были либо слишком лёгкими, либо неудобными, либо — как тот, с позолоченным эфесом — откровенно парадными.

— Дороговато, — заметил Огонёк, разглядывая ценник. — И красивый. Только в бою от него толку, как от трещотки скомороха.

— Ну что вы, что вы! — хозяин обиженно заморгал. — Это же работа самого…

— Ладно, — Огонёк развернулся к выходу. — Пойду поищу, где работают, а не красуются.

Вторая лавка оказалась ещё хуже. Там торговали в основном лёгкими рапирами и шпагами — изящными, дорогими, явно рассчитанными на щеголей, а не на рубку. Хозяин, низенький толстяк с масленой улыбкой, пытался всучить ему эсток с богатой инкрустацией, уверяя, что «такой клинок заказывал сам наследник дома Петуха».

— Он, может, и заказывал, — усмехнулся Огонёк, возвращая клинок. — Но я-то — не он.

В третьей лавке его встретил молодой парень, который явно только начал работать и ещё не научился врать. Он показал Огоньку несколько мечей, честно перечислил их недостатки, но ни один не подошёл.

— А топоры есть? — спросил Огонёк.

— Нет, — парень виновато опустил глаза. — У нас только клинки.

Огонёк вышел на улицу, перевёл дух. Уже стемнело, фонари зажглись, но он не спешил. Где-то там, в глубине квартала, маячила ещё одна вывеска — старая, потускневшая, с едва различимым изображением топора и молота.

— Ладно, — сказал он себе. — Зайдём и сюда. Авось повезёт.

Он толкнул дверь. Внутри было тесно и темно, пахло железом и горелым маслом. Хозяин, коренастый мужик с обрубком пальца, поднял голову от наковальни.

— За мечом?

— За топором, — ответил Огонёк. — Или за чем-то, что может пробить кабаний череп.

Хозяин удивился, но вытер руки и полез под прилавок. Через минуту перед Огоньком лежало несколько топоров — от лёгких, одноручных, до тяжёлых, двуручных, с широкими лезвиями и длинными топорищами.

— Выбирай, — сказал кузнец.

Огонёк взял первый. Лезвие было широким, но рукоять коротковата. Второй оказался тяжелее, но неудобным. Третий…

Он вздохнул и положил третий на место.

— Чего-то не хватает, — признался он. — Может, что-то ещё?

Хозяин помолчал, потом достал из дальнего угла, прикрытый тряпкой, клевец. Длинное древко, мощный набалдашник с прямым острым шипом на обухе и увесистым противовесом.

— Для брони, — сказал он. — Для черепа — тем более.

Огонёк взял оружие в руку, взвесил. Древко легло в ладонь удобно, словно всю жизнь там и лежало. Он сделал пробный выпад — клевец слушался, не тянул, не кренился.

— А потяжелее есть? — спросил он, вспомнив, как колун отскочил от кабаньего черепа.

Кузнец усмехнулся, достал второй клевец — покороче, но массивнее.

— Этот я для себя ковал, — сказал он. — Да рука уже не та.

Огонёк взял. Оружие оказалось тяжелее, но в его руках замерло как влитое. Он представил удар сверху, как трёхгранный клюв входит в череп, пробивает, ломает там, где колун отскочил, не оставив царапины. И понял: вот оно.

— Беру, — сказал он.

Кузнец назвал цену. Огонёк не стал торговаться — клевец того стоил. Он отсчитал монеты, перекинул оружие с руки на руку и вышел на улицу. Праздник гудел, но Огонёк уже не замечал его. Он шёл, ощущая в руке приятную тяжесть, и думал о том, что, может быть, теперь они смогут дать настоящий бой. А не бегать от кабанов.

***

Хельм свернул с главной улицы, едва толпа стала слишком плотной. Он не любил, когда его толкали, не любил чужие голоса, не любил запахи жареного мяса и дешёвых духов. Всё это было чужим, неправильным, слишком громким. Он надвинул капюшон глубже и пошёл по узкому переулку, надеясь, что здесь, в тени домов, его оставят в покое.

Но покоя не нашлось.

Из-за поворота вывалилась компания. Четверо, все в грубой, пропахшей потом и углём одежде, с красными лицами и мутными глазами. Рабочие, решил Хельм. Может, грузчики, может, с кожевенного завода. Сейчас они были не в себе — праздник, дешёвое пойло, усталость, которая не проходит даже после кружки.

Один из них, самый рослый, с распухшим носом и выпученными глазами, заметил Хельма и заступил дорогу.

— Эй, ты! — голос его был хриплым, злым. — А ну покажись!

Хельм шагнул в сторону, пытаясь обойти, но второй, коренастый, с бычьей шеей, перекрыл путь.

— Куда прёшь, крашеный? — он ткнул пальцем в капюшон. — Лицо прячешь, а? Думаешь, мы не видим?

— Я не ищу проблем, — ровно сказал Хельм. — Пропустите.

— О-о-о, — протянул третий, тощий, с длинными руками, которые, казалось, были на шарнирах. — Слышь, ребята, он не ищет проблем. А мы? Мы ищем?

— Мы ищем, — подтвердил первый. — Мы всегда ищем. Потому что такие, как ты, — он шагнул ближе, дохнув перегаром, — нам жизнь портят. Приезжают, трахают наших баб, а потом в кусты.

Хельм попробовал отступить, но они сомкнулись полукругом.

— Я не из столицы, — сказал он, надеясь, что это поможет.

— А хоть бы и не из, — огрызнулся тощий. — Всё вы одинаковые. Расфуфыренные, пупы земли, вашу мать, с такими же патлами, — он кивнул на волосы Хельма, которые уже начали выбиваться из-под капюшона. — Барды, чтоб их.

— Я не бард.

— А кто? — коренастый упёр руки в боки. — Кто ты такой, чтоб тут ходить, рожу прятать? Ты, может, тот самый, что сеструху мою обрюхатил? Приехал, наобещал, а потом — свалил в туман?

— Я никого не…

— Заткнись! — рявкнул первый. — Знаем мы вас, столичных. Всю жизнь на нас ездите, а потом — в кусты.

— Повторяю, не из столицы я, — сказал Хельм. — И не…

— А волосья у тебя откуда? — перебил тощий, кивая на выбившиеся пряди. — Мода столичная, западную дрянь перенимать. Слушают там бардов ихних, молятся богам чужим, одеваются как павлины. Альтандцы, говорят, нас всех перебить хотят, а столичные у них моду тащат и нам в глаза тычут. И ты такой же — пришёл, рожу прячешь, нос воротишь.

— Я не ворочу, — Хельм почувствовал, как внутри закипает злость. — Я просто иду мимо.

— Так вот, ты уже пришёл, — коренастый шагнул вплотную. — Мы тут таких не любим вдвойне.

— Втройне, — вдруг сказал Хельм.

— Чего? — не понял тот.

— Вы сказали, что не любите таких, как я, вдвойне. На самом деле — втройне. Если считать бардов, столичных и западников.

Рабочий на мгновение опешил. Потом его лицо налилось кровью.

— Ты чё, самый умный?! — заорал он. — Или ты думаешь, я тупой?!

— Я ничего не…

— Сейчас мы тебе личико-то подразукрасим! — первый уже замахивался.

Хельм отшатнулся, но в спину упёрся стеной. Посох вылетел из рук, упал на булыжник, звякнул. Удар пришёлся в плечо, потом в грудь. Кто-то схватил его за капюшон, дёрнул. Ткань затрещала, и Хельм почувствовал, как волосы рассыпались по плечам.

— Глядите! — захохотал коренастый. — Глядите, какой павлин!

— Павлин хренов, — прошипел тощий, и его кулак впечатался в живот.

Хельм согнулся, но не упал. Внутри что-то щёлкнуло. Там, глубоко, где он годами прятал злость, обиду, боль, — всё это разом вырвалось наружу. Он забыл о посохе, забыл о магии, забыл, что он друид, что должен искать баланс, что мир можно изменить терпением. Он просто взбесился.

Он поднял голову. Глаза его горели, на губах выступила кровь от разбитой губы.

— Ненавижу, — прохрипел он и бросился вперёд.

Кулак его врезался в челюсть первого. Тот охнул, отшатнулся, но двое других уже налетели со спины. Хельм бил, не разбирая куда, не защищаясь. Он хотел только одного — чтобы они замолчали. Чтобы ушли. Чтобы оставили его в покое.

Но их было четверо. И они были злее.

Удар под дых, потом в лицо. Кто-то подставил подножку, и Хельм рухнул на колени. Сапог впечатался в рёбра, потом ещё один, ещё.

— Хватит с него, — сказал кто-то. — А то ещё сдохнет, я на рудники не хочу.

— Смотри, чтоб мы тебя больше не видели, павлин! — крикнул первый, сплёвывая кровь.

Хельм лежал на боку, сжимаясь в комок, и чувствовал, как боль пульсирует в каждом сантиметре тела. Где-то за поворотом смеялись, праздновали, пели. А он лежал в грязи, и его разноцветные волосы, которые он так старательно прятал, были перепачканы, слиплись, потеряли цвет.

Он поднялся, пошатываясь, подобрал посох. Пошёл, не разбирая дороги. Не туда, где было весело, не к свету, а в темноту, к таверне.

***

В пустой комнате Хельм достал опасную бритву. Он купил её на рынке, когда запасался припасами, — торговец уверял, что лучшей в городе не найти. Теперь бритва лежала на ладони, холодная, тяжелая, острая.

Он подошёл к мутному зеркалу, висевшему над рукомойником. Разноцветные пряди торчали во все стороны, перепачканные грязью, кое-где слипшиеся от крови. Он смотрел на своё отражение и не узнавал себя. Чужой. Чуждый. Неправильный.

Хельм поднёс бритву к виску и провёл. Прядь упала на плечо, потом на пол. Он снова провёл — глубже, сильнее. Лезвие полоснуло кожу, выступила кровь, но он не остановился. Стриг, сбривал, сдирал, не глядя, не жалея. Разноцветные волосы падали на пол, на плечи, на руки. Он был похож на линяющего зверя, который сдирает с себя старую шкуру.

Порезов становилось всё больше. Кровь смешивалась с грязью, с потом, с тем, что осталось от его гордости.

Он уже почти закончил, когда дверь скрипнула. На пороге стоял Огонёк. Он посмотрел на Хельма, на разбросанные по полу пряди, на порезы, на бритву в руке. Сказал тихо:

— Дай сюда.

Хельм не двинулся. Огонёк шагнул, осторожно забрал бритву.

— Садись.

Хельм сел. Огонёк встал за спиной, провёл ладонью по его голове, ощупывая неровные срезы, проплешины, порезы.

— Ну и наломал ты дров, — сказал он без укора. Просто констатировал.

Хельм молчал.

Огонёк вздохнул, взял бритву и начал выбривать остатки. Аккуратно, не торопясь, счищая то, что Хельм не смог. Без слов. Без вопросов. Просто делал, что нужно.

Когда он закончил, провёл ладонью по гладкой голове и сказал:

— Готово.

Хельм поднялся, подошёл к зеркалу. На него смотрел чужой человек — с жёстким лицом, с выбритым черепом, с порезами, которые уже перестали кровоточить. Тот, кого не за что зацепиться. Тот, кого не за что удержать.

— Город, — сказал он, и голос его был пуст. — Ненавижу города.

Огонёк молчал. Потом протянул ему кружку.

— Выпей. Станет легче.

— Я друид, мы не пьянеем.

Хельм впервые жалел об этом. Он смотрел на свои волосы, разбросанные по полу, и думал о том, что они ему больше не нужны. И что, может быть, он сам себе больше не нужен. Таким, как есть.

***

Мираж и Амберто вышли на небольшую площадь, запруженную народом. В центре, под навесом из пёстрых лент, играли уличные музыканты — две скрипки, флейта и бубен. Играли они задорно, с огоньком, и вокруг уже образовался хоровод — девушки в пёстрых платьях кружились, парни хлопали в ладоши, кто-то подпевал.

Мираж остановилась. Её уши дёрнулись, хвост замер, а потом вдруг начал отбивать ритм.

— О-о-о, — выдохнула она, и в глазах зажёгся тот самый огонь, который Амберто видел только в бою. Только теперь это был не бой.

Она рванула вперёд, в самую гущу. Расталкивая локтями подвыпивших горожан, она влетела в круг и... пустилась в пляс.

Амберто замер с открытым ртом.

Она танцевала так, как танцуют в пустыне — не сдерживаясь, отдаваясь ритму целиком. Движения её были то плавными, как текучий песок, то резкими, как бросок змеи. Хвост описывал замысловатые петли, когти сверкали в свете факелов, но никто не пугался — все смотрели заворожённо.

— Иди сюда! — крикнула она, протягивая руку.

Амберто, сам не понимая как, оказался в кругу. Мираж схватила его за запястье, закружила, заставила притоптывать в такт. Он двигался неуклюже, как медведь на ярмарке, но она смеялась — звонко, искренне, и этот смех был лучше любой музыки.

Потом она вдруг выпустила его, подскочила к флейтисту, что-то шепнула ему на ухо. Тот удивлённо поднял брови, но кивнул и протянул инструмент.

Мираж поднесла флейту к губам.

И заиграла.

Сначала музыканты попытались подыграть, но через несколько тактов сбились и опустили инструменты. Скрипки замолкли, бубен замер. Осталась только она.

Мелодия была весёлой, озорной, под стать её танцу. Пальцы порхали по отверстиям, и казалось, что сама флейта смеётся. Люди, только что танцевавшие, замерли, но не от грусти — от восхищения. Кто-то начал притоптывать в такт, кто-то захлопал. Атмосфера праздника, которая чуть было не угасла, вспыхнула с новой силой.

А потом Мираж закрыла глаза.

И мелодия переменилась.

Это был тот самый «Плач по высохшему оазису» — только сейчас, под открытым небом, для сотни незнакомых людей. Грустная, тягучая, бесконечно красивая. В ней слышался ветер, бескрайние дюны, шорох пальм, детский плач и материнская колыбельная.

На площади стало тихо. Совсем тихо.

Амберто смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Она стояла в центре, освещённая факелами, и играла так, будто отдавала этой музыке всю себя. Без остатка.

Когда последняя нота растаяла в воздухе, никто не шелохнулся. А потом какая-то женщина в толпе всхлипнула. За ней — ещё одна. Кто-то вытирал слёзы рукавом, кто-то улыбался сквозь слёзы, но это были не слёзы горя. Это было облегчение. Очищение.

Мираж открыла глаза, опустила флейту и вдруг смутилась. Так явно, так по-детски, что у Амберто сжалось сердце.

— Я... простите, — пробормотала она, протягивая инструмент остолбеневшему флейтисту. — Не хотела портить праздник.

— Портить?! — старик-скрипач подошёл к ней, и в его глазах блестели слёзы. — Деточка, я сорок лет играю на свадьбах и похоронах. Но такое... такое слышу впервые. Спасибо тебе.

Он поклонился. За ним — флейтист. За ним — девушка с бубном. А потом зааплодировала толпа. Громко, долго, от души.

Мираж растерянно оглядывалась, не зная, куда деваться. Амберто подошёл и взял её за руку.

— Идём, — сказал он тихо. — А то сейчас на бис попросят.

Она благодарно кивнула, и они нырнули в толпу, оставляя позади шум и аплодисменты.

Они брели по пустеющим улицам. Праздник постепенно затихал, фонари гасли, люди расходились по домам. Где-то вдалеке ещё слышалась музыка, но здесь было тихо и пустынно.

Возле тёплой пекарни, из поддувала которой тянуло жаром и сдобой, сидел кот. Обычный, драный, с облезлым ухом, но с таким независимым видом, будто это он владел всей улицей.

Мираж остановилась. Кот посмотрел на неё, склонил голову набок и... мурлыкнул.

— Смотри, — она улыбнулась. — Свой.

Амберто порылся в кармане, нашёл остатки вчерашней лепёшки, разломил пополам. Половину протянул Мираж, половину — коту. Тот принял угощение с царственным достоинством, но в глазах мелькнуло довольство.

Они сидели на тёплых камнях у пекарни, кормили бродячего кота и молчали. Молчание было не тяжёлым — уютным, почти домашним. Амберто смотрел на Мираж, на её профиль, освещённый последними огнями, и вдруг понял, что этот момент он запомнит навсегда.

— Знаешь, — тихо сказала она, не глядя на него, — я никогда не играла для людей. Только для себя. Для духов пустыни. А сегодня... не знаю, что на меня нашло.

— Это было прекрасно, — ответил он. — Ты была прекрасна.

Она резко повернулась к нему. В глазах плеснуло что-то, чему Амберто не сразу нашёл названия. Не нежность. Не грусть. Злость.

— Ты... — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Ты вообще понимаешь, что творишь, Соммерсет?

— Что? — опешил он.

— Вчера ты сказал, что всё слишком сложно. Что не хочешь усложнять. А сегодня? — она ткнула пальцем ему в грудь. — Цветы. Ревность к этому напыщенному инквизитору. Дурацкий грифон со столба. А теперь «ты прекрасна»? — Она усмехнулась, но усмешка вышла злой. — Ты что, решил меня добить? Это жестоко, Амберто. Просто жестоко.

— Я... я не хотел...

— Ты не хотел, — перебила она. — А делаешь. И мне от этого больно. Потому что я... — она осеклась, закусила губу.

Кот, почувствовав напряжение, шмыгнул в подворотню.

Амберто смотрел на неё и вдруг понял: она права. Абсолютно права. Он вёл себя как мальчишка, который сам не знает, чего хочет. А она страдала.

И тогда он сделал то, чего не планировал. То, что было сильнее его.

Он шагнул вперёд, схватил её за плечи и поцеловал.

Не нежно, не осторожно — отчаянно, зло, требовательно. Вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами.

Мираж замерла на мгновение, а потом ответила. Так же отчаянно, так же зло.

И в этот момент мир взорвался.

Розовая вспышка ударила из Амберто, ослепив их обоих.

Мираж вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Жар пробежал по телу, сконцентрировался где-то на боку, и в тот же миг мир словно схлопнулся.

Они отшатнулись друг от друга, тяжело дыша.

Амберто смотрел на свои руки. Они дрожали. Дар снова вырвался наружу — без спроса, без контроля.

А потом он поднял глаза и увидел.

Кожаная куртка Мираж на боку... расползалась. Прямо на глазах. Не рвалась — именно расползалась, лоскутами, будто кто-то невидимый резал её тонкими лезвиями. Края дымились, чернели, осыпались пеплом.

Под курткой рубаха истлевала. Ткань превращалась в труху, обнажая кожу. И на этой коже, на шерсти, там, где только что был жар, расплывалось белое пятно. Идеально белое, словно кто-то пролил молоко на чёрный бархат.

Но самое страшное — оно не было ожогом. Не было раной. Шерсть просто... стала другой. Мёртво-белой. Чужой.

Мираж медленно, очень медленно опустила взгляд. Посмотрела на то, что осталось от её куртки. На тлеющие лоскуты. На белую шерсть, проступившую сквозь пепел.

Она не закричала. Не отшатнулась. Просто смотрела.

Амберто смотрел на свои руки. На пальцы, с которых всё ещё срывались редкие розовые искры. Он только что касался ею. Только что чувствовал тепло её тела. А теперь на этом теле — его метка. Его проклятие.

Она подняла глаза.

Их взгляды встретились.

В её глазах не было злости. Не было обиды. Только понимание. То самое, от чего у Амберто оборвалось сердце.

Она поняла.

Она увидела этот ужас в его глазах — и поняла всё. Что он никогда больше к ней не прикоснётся. Не потому, что не хочет. А потому, что боится. Боится себя. Боится того, что может сделать с ней. С той, кто стал для него по-настоящему важным.

Мираж смотрела на него долго. Целую вечность.

Потом опустила глаза и пошла дальше. Не оборачиваясь.

А Амберто остался стоять с руками, на которых всё ещё тлел проклятый свет, глядя на тёмную фигуру, уходящую в ночь. И на её боку, там, куда он прикасался, белело пятно — как клеймо, как напоминание, как приговор.

Глава 12

Утро в таверне «У сломанной бочки» было серым и неуютным. За окнами ещё блуждали сумерки, но в общем зале уже горели масляные лампы, отбрасывая на стены жёлтые, дрожащие блики. Пахло вчерашним элем, прогорклым маслом и почему-то луком — трактирщик, видимо, готовил завтрак, но до подачи было ещё далеко.

Амберто сидел за дальним столом, у самого окна, и смотрел в мутное стекло. Он не спал почти всю ночь — ложился, вставал, снова ложился, но сон не шёл. Перед глазами всё ещё стояло белое пятно на чёрной шерсти, её взгляд — без злости, без обиды, только понимание. И это было хуже всего.

Он машинально провёл рукой по лицу. Пальцы наткнулись на щетину — он даже не побрился. Под глазами залегли тёмные круги, и в зеркале, висевшем над рукомойником, он выглядел так, будто его переехала телега. Но сейчас ему было всё равно.

На лестнице заскрипели ступени. Амберто не обернулся — только вжал голову в плечи, надеясь, что его не заметят.

Не вышло.

Огонёк спустился в зал с таким грохотом, будто решил разбудить всю улицу. Его новый чешуйчатый доспех звенел при каждом шаге, металлические пластины налезали друг на друга, как рыбья чешуя, и блестели в свете ламп так, что глазам было больно. Воин был при полном параде — доспех начищен, сапоги надраены до зеркального блеска, а за спиной, на широкой перевязи, покоился новенький клевец. Длинное древко, увенчанное массивным набалдашником с прямым острым шипом, торчало над плечом, и при каждом движении тяжёлое оружие глухо постукивало о пластины доспеха. Огонёк сиял и сверкал, как новый самовар на ярмарке.

— О, а ты уже встал! — рявкнул он, заметив Амберто. — А я думал, ты до обеда проспишь. Ну как? Выспался?

Амберто только мотнул головой.

— Плохо выглядишь, — констатировал Огонёк, плюхаясь на лавку напротив. Доспех звякнул, заскрипела древесина. — Ничего, отоспишься в лесу. Там тихо, спокойно. Не то что в этом городе.

Он говорил бодро, даже весело, и Амберто вдруг остро почувствовал, насколько они все разные. Огонёк — как всегда, с его несокрушимым оптимизмом и новой игрушкой за плечами. Хельм — с его мрачным смирением и жертвенностью — чародей уже был в курсе вчерашней драки и знал, что брат предпочёл быть избитым, но не призвать звёздное оружие. Ведь тогда пришлось бы убивать. А Мираж... о Мираж он старался не думать.

— А где остальные? — спросил он, чтобы что-то сказать.

— Хельм ещё не спускался. А Мираж... — Огонёк покосился на лестницу и понизил голос: — Слышал, как она возилась. Кажется, новую куртку примеряла. Вчерашнюю-то пришлось выкинуть.

Амберто дёрнулся, будто его ударили.

— Я... — начал он.

— Не начинай, — перебил Огонёк, и в его голосе не было ни насмешки, ни злости. — Всё, что мог, ты уже сказал. А если не сказал — потом как-нибудь. Не сейчас.

Он замолчал, и в тишине стало слышно, как на втором этаже скрипнула дверь, потом другая.

Хельм спустился бесшумно, как тень. Сапоги он нёс в руке, ступая босиком по холодным половицам. На голове не было ни волос, ни капюшона — только гладкая, выбритая кожа, покрытая сетью свежих порезов. Кое-где ещё виднелись запёкшиеся корочки, но кровь уже не сочилась. Лицо его было бледным, под глазами залегли синие тени, но взгляд — спокойный, ровный, почти отстранённый.

Огонёк присвистнул.

— Ну ты и дал вчера, друид. Как уши себе не отрезал, не понимаю.

Хельм не ответил. Он молча сел за стол, поставил сапоги рядом, посох прислонил к стене. На его лице не было ни стыда, ни злости — только глубокая, выветренная усталость.

— Заживёт, — сказал он коротко, поймав взгляд Амберто.

Тот хотел спросить, как он, хотел сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле. Что он мог сказать? Что понимает? Он не понимал. Что всё будет хорошо? Не будет.

Вместо этого он просто кивнул.

Сверху донеслись лёгкие, почти неслышные шаги. Амберто замер. Он узнал бы эту поступь из тысячи — Мираж всегда двигалась бесшумно, но сейчас её шаги были тяжелее, медленнее, будто она несла что-то тяжёлое. Или, наоборот, боялась споткнуться.

Она спустилась в зал, и Амберто невольно выдохнул. Новая куртка сидела на ней хорошо — чёрная, из тонкой кожи, с аккуратными швами и глухим воротом. Она закрывала то место на боку, где вчера... он не стал додумывать. Мираж шла прямо, держалась ровно, но он заметил, как левая рука чуть прижата к телу, как при каждом шаге уголок рта чуть напрягается.

— Доброе утро, — сказала она, садясь за стол.

Голос был ровным, спокойным. Она не смотрела на Амберто. Он не смотрел на неё.

Огонёк, почувствовав напряжение, крякнул и полез заказывать завтрак, оставив их сидеть втроём за столом в тяжёлом молчании.

***

Мираж сидела, положив руки на стол, и чувствовала, как под новой курткой, на левом боку, туго стянута повязка. Белое пятно на шерсти не болело — оно вообще ничего не чувствовало, и это было, пожалуй, страшнее всего. Шерсть вокруг осталась чёрной, живой, а там, где его пальцы коснулись её... мёртвая белизна.

Она сделала глубокий вдох и мысленно позвала:

«Эй. Ты здесь?»

Тишина. Мираж уже подумала, что демон затаился, обиделся или просто выжидает, но через мгновение в голове раздался знакомый, вкрадчивый голос:

«Здесь, кошечка. Куда ж я денусь».

«Почему молчал?» — спросила она, стараясь, чтобы мысль звучала ровно.

«А что мне было говорить? Если бы я что-то посоветовал, ты бы обвинила меня в том, что это я всё подстроил. А ты, смотрю, и без моих советов успешно разрушаешь свою жизнь».

Мираж сжала зубы, но промолчала.

«Так что выбор за тобой, — продолжил демон, и в его голосе послышалась усмешка. — Можешь продолжать в том же духе. А можешь начать слушать».

Она хотела огрызнуться, но голос зазвучал снова, уже серьёзнее:

«Вон твой инквизитор. Красивый, умный, вежливый. Слишком вежливый. Ты не находишь?»

Мираж перевела взгляд на дверь, где Иван, как всегда безупречный, раскланивался с трактирщиком, что-то весело ему рассказывал, жестикулировал. Всё в нём было правильно, выверено, приятно. Слишком правильно.

«Я и так знаю, что он что-то скрывает», — мысленно фыркнула она.

«Конечно, знаешь. Ты же у нас умная. А вот что именно скрывает — это вопрос».

Демон замолчал, и Мираж вдруг поймала себя на странной мысли.

«А ты... ты что, боишься его?»

В голове повисла пауза. Потом голос зазвучал с лёгкой обидой:

«Я? Бояться? Кошечка, я демон. Я не боюсь ничего».

«Врёшь, — подумала Мираж. — Боишься».

«Не боюсь. Демоны бессмертны вне Бездны, самое страшное, что вы сможете со мной сделать — снова запечатать.» — буркнул демон, и в его голосе проскользнули нотки, которых она раньше не слышала. — «Но если мы решили чуть чаще слушать мои советы... скажи своему чародею, чтобы держался от инквизитора подальше. Или сама присмотрись. У него руки, кошечка. Посмотри на его руки».

Мираж опустила взгляд на руки Ивана. Тот как раз отдавал распоряжения трактирщику, жестикулировал, но она успела заметить край манжеты, из-под которой виднелись... татуировки? Или шрамы? Она не успела разглядеть — Иван спрятал руки в карманы и направился к их столу.

«Вот-вот, — прошептал демон. — Смотри, не зевай».

«А если ты будешь плохо себя вести, — мысленно парировала Мираж, чувствуя, как внутри разливается злость, — я тебя ему отдам. Пусть разбирается».

В голове повисла тишина. Потом демон расхохотался — тихо, с каким-то надтреснутым, каркающим звуком.

«О, кошечка. Ты, видимо, забыла, как инквизиция поступает в таких случаях».

Мираж вспомнила костры, ошейники, подвалы Офидоса — и ей стало не по себе. Но она не подала виду.

«Из Ивана инквизитор, как из меня монашка», — отрезала она.

«Вот именно, — голос демона стал серьёзным, почти зловещим. — Поэтому я и говорю: смотри на него. Такой, как он, если уж собирается добраться до сердца порчи, то не для того, чтобы его закрыть».

Мираж хотела спросить, что он имеет в виду, но в этот момент Иван подошёл к их столу, и пришлось делать вид, что она просто разглядывает свои когти.

— Ну что, герои? — инквизитор улыбнулся, окидывая их взглядом. — Готовы к приключениям?

Огонёк, уже вернувшийся с заказом, довольно кивнул. Хельм молча надел сапоги и поднялся, опираясь на посох. Амберто встал последним, чувствуя, как дрожат колени.

— Ты как? — спросил Иван, глядя на его тёмные круги. — Не спал?

— Всё в порядке, — буркнул Амберто.

Иван хмыкнул, но допытываться не стал. Только бросил быстрый взгляд на Мираж, потом на чародея, потом снова фелисийку. Ничего не сказал.

— Тогда идём. Нужно успеть до смены стражи, уставшие стражники задают меньше вопросов.

Он развернулся и зашагал к выходу, жестом приглашая следовать за собой. Огонёк, звени доспехом, двинулся первым. За ним Хельм, бесшумный и сосредоточенный. Амберто задержался на мгновение, пропуская Мираж вперёд.

Она прошла мимо, не глядя. Но на пороге, когда он уже почти догнал её, обернулась. Взгляд скользнул по его лицу, по тёмным кругам, по небритой щеке, и в её глазах мелькнуло что-то — не жалость, не злость, а что-то другое, чему он не сразу нашёл название.

— Идём, — сказала она, и в этом слове не было ни намёка, ни подтекста. Только усталая решимость.

Амберто кивнул и шагнул за порог.

Серое утро обрушилось на них прохладой и запахом дождя. Город просыпался — где-то хлопали ставни, перекликались торговцы, вдалеке заржала лошадь. А они шли к воротам, оставляя позади таверну, вчерашний вечер и всё, что в нём случилось.

И только мысленный голос Мираж всё ещё звучал в голове, не давая покоя:

«Смотри на него, кошечка. Смотри».

***

Западные ворота Галлиполя встретили их привычной утренней суетой. Стража сменялась — усталые ночные караульные отдавали ключи бодрым, выспавшимся сменщикам, и в этой кутерьме Иван чувствовал себя как рыба в воде. Он перекинулся парой слов с дежурным офицером, сунул ему какую-то бумагу, тот глянул, кивнул, махнул рукой — и путь был открыт.

— Мастер Иван, — почтительно сказал стражник, возвращая пропуск. — Всего хорошего.

— И вам не хворать, — отозвался инквизитор, пряча бумагу в карман.

Огонёк, шедший следом, покосился на него с уважением:

— А ты ловко управляешься. Прямо как свои.

— Свои, — усмехнулся Иван. — Я здесь уже пол года. Тут каждая собака меня знает. К счастью, не все — в лицо.

Он двинулся дальше, и группа потянулась за ним. Городские стены остались позади, потом огороды, потом пустыри. Дорога сузилась, превратилась в тропу, уводящую к лесу. Воздух стал свежее, пахло хвоей и прошлогодней листвой.

Хельм шёл молча, надвинув капюшон до бровей. На голове — снова ткань, скрывающая выбритую кожу и порезы. Сапоги он надел ещё в таверне, и теперь шагал уверенно, только иногда, когда ветер трепал плащ, замирал на мгновение, прислушиваясь к чему-то, не слышному остальным.

До опушки добрались быстро. Здесь, где лес подступал к самым полям, тропа раздваивалась — одна вела в глубину чащи, другая огибала её по краю. Иван остановился, огляделся.

— Нас должны ждать? — спросил он. — Или я ошибся?

В ответ с ветки, нависавшей над тропой, раздался звонкий, недовольный голосок:

— Ещё как! Вас ждали ещё вчера! Я тут замёрзла, проголодалась, чуть ворон не начала считать от скуки, а вы только утром припёрлись!

Аэуэ уже открыла рот, чтобы выдать очередную колкость, но вдруг замерла. Её взгляд упал на голову Хельма — туда, где ещё вчера торчали разноцветные, непослушные пряди, а сегодня красовалась гладкая, выбритая кожа, покрытая сетью свежих порезов.

Она медленно, очень медленно опустилась с ветки, подлетела ближе, зависла прямо перед его лицом. Глаза её расширились, губы дрогнули.

— Ты... — голос её, обычно звонкий и насмешливый, вдруг стал тихим, почти испуганным. — Ты что... ты что с собой сделал?

Хельм не ответил. Только отвёл взгляд.

Аэуэ замерла, глядя на порезы, на свежие шрамы, на то, как он прячет глаза. Потом, очень осторожно, протянула руку и коснулась его виска — там, где лезвие прошло особенно глубоко. Пальцы её дрожали.

— Они... они обидели тебя? — спросила она, и в её голосе не было прежней насмешки. Только боль. Только вопрос, на который она боялась услышать ответ.

— Нет, — сказал Хельм. — Я сам.

Аэуэ смотрела на него долго. Потом медленно кивнула, убрала руку и, не говоря ни слова, устроилась у него на плече, прижавшись к шее. Крылья её больше не трепетали — они лежали тихо, прижатые к спине.

— Я помогу, — тихо сказала она. — Чем смогу. Чтобы... чтобы больше не понадобилось.

Хельм вздохнул, коснулся пальцами её головы.

— Всё в порядке, — сказал он, и в его голосе впервые за утро прозвучало что-то тёплое. — Просто города — не моё. В Офидосе рёбра ломали, здесь... обошлось.

— В Офидосе? — Аэуэ подняла голову, и в её глазах мелькнула такая ярость, что Огонёк невольно отступил на шаг. — Кто?

— Инквизиция, — усмехнулся Хельм. — Но это было давно.

Аэуэ хотела что-то сказать, но передумала. Только сжала кулачки и прошептала:

— Я запомню.

Огонёк, наблюдавший эту сцену, хмыкнул, но ничего не сказал. Только покосился на Ивана — тот стоял поодаль, делая вид, что не слышит. Но его плечи были напряжены.

Аэуэ сорвалась с плеча Хельма и зависла прямо перед остальными, сверкая глазами и обличительно наставив на них палец. Её лиственное платьице было растрёпано, в волосах запутались сухие листья, но в целом вид у феи был боевой.

— Если я узнаю, что кто-либо из вас! Мог вмешаться! И не стал! Нашлю чесотку! И сотню лет поноса!

Амберто потупил взгляд. Он вчера танцевал и развлекался, а где-то рядом, возможно, на соседней улице избивали до полусмерти его брата.

Иван, не ожидавший такого, сделал шаг назад и чуть не споткнулся о корень.

— А это... — начал он.

— Это Аэуэ, — представил Хельм, и в его голосе послышались нотки, которых Амберто не мог разобрать. — Фейри. Наша проводница.

— Проводница? — Иван прищурился, разглядывая крошечное существо. — Фейри? Никогда не видел их так близко. Говорят, они...

— Мы умеем говорить, — перебила Аэуэ. — И слышать. И видеть. И даже читать мысли, если захотим. Так что осторожнее.

Она сделала круг над его головой, изучая его с ног до головы, и вдруг замерла.

— А это кто? — спросила она, указывая на Ивана. — Зачем он с вами?

— Инквизитор, — ответил Огонёк. — Помогает.

— Помогает? — Аэуэ склонила голову набок, и в её голосе зазвучало сомнение. — В отряде уже есть воин, лекарь, маг и плут. Для шута места нет. Или ты умеешь что-то ещё?

Иван, оправившись от первого удивления, усмехнулся.

— Неужели фея боится конкуренции? — спросил он, и в его голосе зазвенели знакомые, насмешливые нотки. — Боишься, что займу твоё место?

Аэуэ замерла. Её лицо вытянулось, потом налилось краской. Она открыла рот, закрыла, снова открыла — и выпалила:

— Ты не настоящий инквизитор! Где ты купил лицензию? На рынке? В подворотне? А ещё есть?

Иван рассмеялся — искренне, заливисто, откинув голову назад.

— О-о-о, — протянул он, — а она мне нравится. С характером.

— Не смей мне льстить! — Аэуэ взвилась, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Я серьёзно! У настоящих инквизиторов есть... ну... Постные рожи! И печати! И... и...

— И что? — спросил Иван, всё ещё улыбаясь.

— И... и... — Аэуэ запнулась, покосилась на Хельма, ища поддержки. Тот только покачал головой — мол, не лезь.

— Ладно, — буркнула она, отворачиваясь. — Но я за тобой слежу.

— Договорились, — кивнул Иван. — Мне льстит твоё внимание.

Хельм теперь понял, что чувствовал Амберто накануне, когда мастер Иван представлялся Мираж.

Инквизитор сделал шаг к лесу, и группа двинулась за ним, словно он тут был проводником. Аэуэ, поколебавшись, вспорхнула на плечо Хельма и затихла, только крылья её ещё подрагивали.

Амберто, шедший последним, заметил, как Иван бросил быстрый взгляд на Хельма, потом на фею, потом снова отвернулся. В его глазах мелькнуло что-то — любопытство? Или расчёт?

Они вошли под сень деревьев, и лес сомкнулся за их спиной.

***

Огонёк шёл вторым, сразу за Иваном, и то и дело оглядывался на Хельма. Друид ступал молча, сосредоточенно, и только иногда, когда тропа становилась совсем узкой, поднимал руку, придерживая Аэуэ, чтобы та не свалилась.

— А ты чего на меня так смотришь? — спросила она наконец, заметив его взгляд.

— Ничего, — буркнул воин. — Просто думаю: как это ты, такая маленькая, а не боишься никого и ничего. Обычно у людей от вида чёрных плащей поджилки трясутся. Или ты не веришь,что достаточно одного его слова, и местные леса заполыхают?

— Он не настоящий инквизитор, — твёрдо сказала Аэуэ.

— А ты в них так хорошо разбираешься?

— Ну... У них лица всегда такие.... — фея замялась, подбирая слова. — Серьёзные. У этого — весёлые. А весёлые инквизиторы — это ненастоящие инквизиторы.

Огонёк хмыкнул, но спорить не стал.

Хельм шёл молча, и только когда тропа выровнялась, подал голос:

— Ты права. Он не такой, как другие. Но это не значит, что он не опасен.

Аэуэ посмотрела на него, хотела что-то сказать, но передумала. Только прижалась к его шее и затихла.

***

Лес сомкнулся над ними плотным, почти непроницаемым шатром. Здесь, под сенью вековых дубов и грабов, даже утренний свет казался сумеречным. Воздух, ещё недавно пахнувший хвоей и прошлогодней листвой, теперь отдавал сыростью и чем-то сладковато-приторным — запахом гниющих грибов или, может, слишком долго стоявшей воды. Тропа, по которой вела фейри, восседая с комфортом на плече друида, петляла между корнями, уходила в овраги, снова взбиралась на холмы, и с каждым шагом лес становился гуще, тише, непроходимее.

Аэуэ невозмутимо сидела на плече Хельма, вцепившись пальцами в ворот его плаща, и лишь лениво указывала рукой направление, если группа сбивалась с пути. Крылья её были сложены, и она то и дело принюхивалась, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону.

— Сворачиваем, — сказала она вдруг, когда тропа выровнялась на небольшой поляне. — Туда. — Она махнула рукой влево, туда, где между стволами виднелся едва заметный просвет.

— А там разве есть дорога? — удивился Огонёк, вглядываясь в чащу. — Я ничего не вижу.

— Не для тебя, — отрезала Аэуэ, спрыгивая с плеча и зависая в воздухе. — Идём быстрее. Мы и так потеряли время.

Иван, шедший первым, остановился, оглянулся на Хельма.

— Ты тоже видишь?

— Чувствую, — ответил друид, опускаясь на корточки и касаясь ладонью земли. Пальцы его замерли, руны на запястье слабо вспыхнули — и погасли. — Здесь проходят линии. Не такие сильные, как в заповедных рощах, но… есть.

— Линии? — Амберто нахмурился, пытаясь понять.

— Магические реки, — пояснил Хельм, поднимаясь. — Энергия мира не везде одинакова. Где-то её больше, где-то меньше. Она течёт, как вода, собирается в ручьи, в реки, разливается озёрами. В местах, где её особенно много, растут особые травы, меняются свойства камней, а иногда… — он запнулся, бросив взгляд на Аэуэ, — иногда реальность становится тоньше.

— Лесные тропы, — подхватила фея, делая в воздухе изящный пируэт. — Там, где энергия течёт сильнее, наш мир соприкасается с… другим. С магией. С нами. По таким тропам можно пройти быстрее, но не все их видят. И не все должны.

Иван, который всё это время слушал с неподдельным интересом, шагнул вперёд.

— А как же Круги? Те самые, куда мы идём? Это тоже такие места?

— Круги — это узлы, — ответил Хельм, раздвигая ветви и пропуская остальных. — Пересечения магических рек. Там, где сходятся три, пять, семь потоков, образуются места силы. Природа сама их отмечает — кругами грибов, камней, иногда деревьев. Друиды издревле ставили на таких местах мегалиты, чтобы усилить энергию, чтобы…

— Чтобы пользоваться ею? — перебил Иван, и в его голосе послышалось любопытство.

— Чтобы сохранять равновесие, — поправил Хельм. — Магия — это изменение. Если её слишком мало, мир умирает, сохнет, становится плоским, безжизненным. Если слишком много — он расползается на лоскуты, реальность начинает трещать по швам, и тогда появляются такие, как… — он осекся, бросив быстрый взгляд на Амберто.

Чародей шёл чуть позади, опустив голову. Розовый свет под его кожей пульсировал слабо, едва заметно, и он то и дело сжимал кулаки, словно пытаясь удержать его внутри.

— Такие, как я, — закончил он за брата. Голос был глухим, безжизненным.

Повисла неловкая тишина. Огонёк, чтобы её нарушить, крякнул:

— А грибы-то при чём? Круги из грибов — это же…

— Это слабые места, — объяснила Аэуэ, усаживаясь на ветку и болтая ногами. — Там, где поток только начинает пробиваться. А где сходятся несколько — там уже камни или деревья. Самые сильные — это круги из мегалитов. Их ставили ещё древние зеленокожие, задолго до того, как люди пришли в этот мир.

— И почему же их нет на картах? — спросил Иван, оглядываясь. — Такие места должны быть известны.

— Потому что они скрыты, — фыркнула фея. — От людей. Для вас там — просто лес. Грибы, камни, деревья. Ничего особенного. А для нас… для нас там — врата.

Она вдруг встрепенулась, перелетела на плечо Хельма и добавила тише:

— Но у таких мест есть стражи. Иногда старые деревья, которые помнят, как ходили здесь первые друиды. Иногда звери, впитавшие силу. Иногда...

— Кровавые стражи... — пробурчал Огонёк раздражённо.

— Иногда до пробуждения дереву не хватает сил. А защитить что-то нужно уже сейчас, — в голосе друида звучала лишь усталость. — Тогда подтолкнуть пробуждение разума может жертва.

— Вы, люди, как всегда всё извратили! — крылья феи недовольно застрекотали. — Изначально не было никаких жертв. Была только память.

— Увы, ты права. Зеленокожие использовали такие деревья как кладбища. Дерево поглощало тела умерших, вместе с ним — и часть его памяти. Считалось, что можно придти, задать вопрос и услышать совет предков в шелесте листьев, — голос друида был полон грусти. — Гоблины до сих пор считают такие деревья священными. А люди их вырубают.

Огонгёк расхохотался:

— И вы, хранители Баланса, превратили могильные памятники в оружие?

— Потому что люди вечно лезут туда, куда их не просят! — в голосе Хельма прорезался непривычный ему гнев. — То раскопают что-то не то, то разбудят то, чего не следовало. Лучше пусть погибнет один лесоруб, игнорирующий знаки, чем случится ещё одно Великое Безумие!

Аэуэ примиряюще погладила друида по щеке и тот успокоился, словно устыдившись вспышки гнева.

— Пробуждённое дерево не ведает добра или зла. Разуму нужно время, — тихо сказал Хельм. — Человеческие дети тоже могут ломать игрушки или рисовать на стенах.

— Ребёнок, — буркнул воин, — не может разорвать лесоруба пополам. А дерево — может.

Глава 13

Они шли дальше, и лес вокруг становился всё гуще, темнее. Где-то в ветвях заухала сова, и эхо разнесло её крик далеко-далеко. Амберто, бредший последним, вдруг остановился, прислушиваясь. В груди что-то заныло — не боль, скорее отзвук боли, чужой, далёкой, но знакомой.

— Близко, — сказал Хельм, тоже замедляя шаг. — Я чувствую. Порча… она здесь. Свежая.

— Откуда ты знаешь? — спросил Иван, и в его голосе впервые за всё время не было игривости.

— Потому что лес молчит, — ответил друид, и от этих слов стало не по себе. — Даже когда я потерял связь с ним, я слышал. А теперь… ничего.

Аэуэ вздрогнула, прижалась к его шее.

— Скоро будет, — прошептала она. — Сердце порчи — в круге Петуха. Там, где линии сходятся, где древние поставили свои камни. Но туда надо пройти через… через то, что там живёт.

— Через хранителей? — спросил Огонёк, перехватывая клевец поудобнее.

— Через то, во что они превратились, — поправила фея.

Они вышли на поляну, и лес расступился, открывая небо — серое, низкое, набухшее влагой. Где-то вдалеке, за кромкой деревьев, угадывались очертания камней. Мегалиты. Старые, поросшие мхом, с выбитыми на них знаками, которых Амберто никогда раньше не видел.

— А это… — начал Иван.

— Это вход, — сказала Аэуэ. — Дальше — только пешком. И будьте готовы. Оно уже знает, что мы идём.

Она сорвалась с плеча Хельма и полетела вперёд, к камням, оставляя за собой шлейф светящейся пыльцы.

Группа двинулась за ней, и лес снова сомкнулся за их спинами, глухой, чужой, полный древней, голодной силы.

***

Лесные кроны смыкались над головой, а редкий, размытый свет, что пробивался сквозь переплетение ветвей, казался здесь чужим, ненастоящим. Воздух отдавал сыростью и чем-то сладковато-приторным — запахом гниющих грибов или, может, слишком долго стоявшей воды. Под ногами хлюпала земля, превратившаяся в рыхлую, податливую кашу, и каждый шаг оставлял глубокий след, который тут же наполнялся мутной, ржавой влагой.

Аэуэ сидела на плече Хельма, вцепившись пальцами в ворот его плаща. Крылья её были сложены, и она то и дело принюхивалась, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Пыльца с её крыльев почти не сыпалась, и лицо феи стало бледным, осунувшимся.

— Ты выдыхаешься, — тихо сказал Хельм.

— Не выдыхаюсь, — огрызнулась Аэуэ, но голос её дрогнула. — Просто… сил уходит больше, чем я думала. Лесная тропа требует платы. А я ещё и отвожу от вас взгляд, чтобы местные твари не чуяли.

— Насколько нас хватит? — спросил Иван.

— Не знаю, — честно ответила фея. — Может, до вечера. Может, до завтра. А потом… потом мы будем видны всем.

Они замолчали. Где-то в глубине леса треснула ветка, и все замерли, но из чащи никто не вышел. Только ветер, казалось, стал тяжелее, и в нём, помимо запаха гнили, чувствовалось что-то ещё — кислое, металлическое, живое.

Тропа вывела их на небольшую поляну, заросшую высоким, уже увядающим папоротником. Слева, за стеной чахлого кустарника, угадывалось болото — чёрная, маслянистая гладь, на которой плавали пузыри газа, лопающиеся с тихим, тошнотворным чавканьем. Справа поднималась стена колючего терновника, такого густого, что даже свет не проходил сквозь него. Только узкий проход впереди, между двумя древними, покрытыми мхом валунами, вёл дальше.

А в центре поляны, уткнувшись рылом в землю, стоял кабан.

Он был огромен — в полтора раза больше обычного, шкура его лоснилась, покрытая чёрной, маслянистой коркой, из пасти, когда он поворачивал голову, капала густая, дымящаяся слизь. Иглы на загривке стояли дыбом, превратившись в частокол костяных шипов, а из ноздрей, когда зверь выдыхал, вырывались струйки пара, смешанного с чёрным дымом. Он стоял неподвижно, тяжело дыша, и казалось, что он спит стоя, погружённый в какое-то тяжёлое, больное забытьё.

Группа замерла. Огонёк медленно, очень медленно положил руку на клевец. Мираж замерла с арбалетом, не решаясь вскинуть. Амберто чувствовал, как розовый свет в груди пульсирует в такт его сердцу — и, кажется, в такт дыханию зверя.

— Обойти? — одними губами спросил Хельм, оглядываясь.

Слева болото, справа терновник. Единственный путь — через поляну. Мимо кабана.

— Не пройдём, — прошептал Огонёк. — Он встанет, как только мы приблизимся.

— Убить? — спросил Иван, и в его голосе не было сомнений.

— Шумно, — ответил Хельм. — И долго. Он сильный. Пока мы с ним возимся, сбегутся другие.

— Я попробую, — сказала Аэуэ, и голос её, слабый, но твёрдый, заставил всех обернуться.

Она поднялась с плеча Хельма, повисла в воздухе. Крылья её, бледные, почти прозрачные, расправились, и на мгновение показалось, что она растворилась в сером свете — только лёгкое мерцание, только дрожание воздуха, только едва уловимый запах лесных трав и мёда.

Она двинулась к кабану. Бесшумно. Медленно. С каждым её движением в воздухе появлялась тусклая, почти невидимая пыльца — она оседала на шкуре зверя, на его иглах, на закрытых веках. Кабан вздохнул глубже, и его дыхание стало ровнее, тяжесть в теле отпустила, голова начала клониться к земле.

— Идите, — прошептал голос Аэуэ откуда-то сверху. — Тихо. Не дышите.

Они двинулись. Амберто шёл первым, стараясь ступать туда, где папоротник был выше, чтобы заглушить шаги. За ним — Мираж, потом Хельм, потом Иван. Огонёк замыкал, и каждый его шаг, даже самый осторожный, казался оглушительным в этой тишине.

Кабан вздохнул. Глубже. Веки его дрогнули.

— Не просыпайся, — прошептала Аэуэ, и в её голосе послышалось напряжение. — Спи.

Пыльца посыпалась гуще, оседая на морде зверя, на его глазах, на ноздрях. Кабан мотнул головой, фыркнул — и вдруг замер. Веки его смежились, дыхание стало глубже, ровнее, и он, покачнувшись, медленно осел на землю, вытянув ноги и положив тяжёлую голову на передние лапы. Из пасти вырвался тихий, довольный хрюкающий звук.

Группа замерла. Аэуэ опустилась на плечо Хельма, и он почувствовал, как она дрожит. Лицо её было белым, как полотно, губы сжаты в тонкую линию, а на щеках, там, где она закусила их, выступила кровь.

— Идём, — прошептала она, и голос её был едва слышен. — Быстрее. Он скоро проснётся.

Они двинулись дальше, обходя кабана по широкой дуге. Амберто старался не смотреть на него — на его раздувающиеся бока, на чёрную слизь, что сочилась из-под игл, на спокойное, почти детское выражение морды. Когда они миновали последний валун и тропа снова нырнула в чащу, Аэуэ выдохнула — долго, тяжело, будто несла на себе весь этот лес.

— Я не смогу больше, — сказала она, и в её голосе не было стыда, только усталость. — Ещё один такой, и я упаду. И вы будете видны всем.

Она замолчала. И в наступившей тишине было слышно, как за спиной, на поляне, кабан вздохнул во сне, перевернулся на бок и захрапел — громко, надсадно, будто лес стонал.

Хельм коснулся её головы, и она прижалась к его шее, закрыв глаза.

***

К полудню они вышли на широкую, затянутую мхом прогалину, где старые ели расступались, образуя подобие естественного зала. Сводом служили переплетённые ветви, с которых свисали космы седого лишайника, и в этом зеленоватом полумраке даже собственные руки казались чужими, вымазанными чем-то болотным. Воздух здесь был тяжелее, спёртее, и пахло уже не просто гнилью, а чем-то сладковато-кислым, напоминающим запах прокисшего молока, смешанный с прелью.

Амберто остановился, отирая пот со лба. Горло саднило, но это была ещё не жажда — скорее напоминание о том, что вода в бурдюках на исходе. Он откинул крышку фляги, сделал маленький, экономный глоток, прополоскал пересохший рот и проглотил, чувствуя, как влага разливается по языку, по нёбу, по горлу. Рядом Огонёк проделал то же самое — отпил ровно столько, чтобы смочить губы, и снова затянул ремешок.

— Надо искать воду, — сказал воин, пряча бурдюк. — У нас ещё есть, но надолго не хватит.

— Здесь был источник, — тихо сказала Аэуэ, не открывая глаз. Она всё так же сидела на плече Хельма, вцепившись в ворот его плаща, и голос её звучал слабо, будто она говорила сквозь сон. — Я помню. Недалеко.

Она указала рукой в сторону, где между стволов угадывался едва заметный просвет. Хельм пошёл туда, и остальные двинулись за ним, стараясь ступать как можно тише — лес здесь, казалось, прислушивался к каждому звуку, и даже хруст ветки под ногой отдавался многократным эхом, уходящим куда-то вглубь чащи.

Источник нашёлся быстро. Он бил из-под корней старой липы, ствол которой раскололся пополам, но всё ещё держался, пустив новые побеги прямо из расщелины. Вода в небольшом, вымытом корнями углублении казалась чистой, прозрачной, и только если присмотреться, на поверхности можно было заметить едва уловимую маслянистую плёнку, переливающуюся в тусклом свете тусклыми, грязными цветами.

Огонёк уже шагнул вперёд, наклонился, но Хельм, опустившийся на корточки у самой воды, вдруг резко выпрямился и перехватил его за руку.

— Стой.

Он указал на берег. Там, у самой воды, наполовину скрытые папоротником, лежали тела. Несколько зайцев, лиса, кто-то ещё, кого уже нельзя было узнать. Они не разлагались — они просто… высохли, превратившись в серые, потрескавшиеся мумии. Шерсть на них облезла, обнажая кости, и в пустых глазницах ещё теплился тусклый, багровый отблеск. Один заяц, самый маленький, лежал, вытянув лапы к воде, будто пытался доползти, но не успел.

— Если бы не они, — тихо сказал Хельм, — мы бы напились и лежали тут же.

— Вода отравлена? — спросил Амберто, чувствуя, как пересохшее горло сжимается спазмом.

— Не совсем, — ответил друид, осторожно касаясь пальцем поверхности. Там, где он коснулся, вода на мгновение стала прозрачной, а потом снова помутнела, и по пальцу поползла тонкая, едва заметная чёрная нить. Хельм отдёрнул руку, вытер её о траву. — Порча въелась в сам источник. Её мало, она ещё не убивает сразу, но с каждым глотком будет оседать в теле. День, два, неделя — и мы станем такими же, как эти.

— Очистить можно? — спросил Иван, и в его голосе не было надежды, только холодный расчёт.

— Можно, — ответил Хельм. — Но это потребует времени. И сил. Много сил. Тех, что могут понадобиться в бою.

Он опустился на колени, положил ладони на влажную землю у самого края. Руны на его руках вспыхнули слабым, зелёным светом, и вода в источнике дрогнула, пошла рябью, на миг стала чистой — а потом снова помутнела, и Хельм, охнув, отшатнулся. Из носа у него потекла тонкая струйка крови.

— Не могу, — выдохнул он, вытирая лицо рукавом. — Здесь слишком много порчи. Нужно время. А у нас его нет.

Они стояли над отравленным источником, и время тянулось медленно, тяжело. Амберто смотрел на воду, на мёртвых зверей, на лица спутников. В бурдюке ещё плескалась вода — на день, на два, если экономить. Но что, если все источники в этом лесу такие? Что, если дальше будет только хуже?

— Может, попробуем ещё раз? — спросила Мираж, глядя на Хельма.

— Не сейчас, — ответил он, и в его голосе прозвучала горечь. — Если я потрачу силы здесь, у нас не останется их на то, ради чего мы пришли.

— А если мы не найдём другой воды? — спросил Амберто.

— Найдём, — сказал Хельм, но в его голосе не было уверенности. — Или не найдём.

— Идём, — сказал Иван, и в его голосе не было сомнений. — Дальше будет вода. Или не будет. Но здесь мы только потратим силы.

Аэуэ, всё это время молчавшая, открыла глаза.

— Есть ещё один источник, — прошептала она. — Дальше. Я помню. Там, где лес чище. Но туда надо идти.

— Идём, — сказал Хельм, поднимаясь.

Он взял Аэуэ на руки — она была лёгкой, почти невесомой, и спрятал её за пазуху, под плащ. Фея вздохнула, свернулась клубком и затихла, только крылья её, сложенные, вздрагивали иногда, как у спящей птицы.

Они двинулись дальше. Амберто оглянулся на источник, на мёртвого зайца, на чёрную, маслянистую воду, и в голове билась одна мысль: если мы не можем очистить один источник, зачем нам идти к сердцу порчи? Но он промолчал.

В бурдюке ещё плескалась вода. На день, на два. Если экономить.

***

Еще через пару часов пути лес стал реже, светлее, и это было неправильно. Здесь, в глубине, куда не доходили даже редкие лучи, пробивающиеся сквозь вечную хмарь, тьма должна была сгущаться, а она, наоборот, расступалась, будто что-то выжигало её изнутри. Деревья стояли реже, между ними появились прогалины, заросшие высокой, пожухлой травой, и в этой траве, когда ветер шевелил её, угадывались чьи-то быстрые, бесшумные движения.

Амберто шёл, почти не глядя под ноги. Ноги сами несли его, и он только иногда, когда тропа становилась совсем узкой, поднимал голову, чтобы не врезаться в ветку. В бурдюке ещё была вода, но он не пил — берег. Все берегли. Губы потрескались, язык стал шершавым, и каждое движение давалось с трудом, но это была ещё не жажда, только её предвестие.

Огонёк шёл первым, прокладывая путь, и его новая броня, ещё вчера сиявшая, как новый самовар, теперь потускнела, покрылась слоем грязи и чёрной, въедливой пылью. Клевец он нёс в руке, не убирая за спину, и лезвие его, ещё недавно острое, теперь покрылось мелкими зазубринами.

Тропа вывела их на поляну, где трава была выше человеческого роста, и в этой траве, шевелящейся от каждого дуновения, угадывалось что-то живое, но невидимое. Амберто остановился, прислушиваясь, и в тишине, нарушаемой только шелестом листьев, вдруг отчётливо услышал хриплое, надсадное дыхание, перемежаемое глухим стуком копыт.

Они раздвинули траву и увидели.

В центре поляны, прижатый спиной к старому, расколотому молнией дубу, стоял олень. Его бока тяжело вздымались, шерсть свалялась, покрылась чёрными подтёками крови. Он бил копытами, разворачивался, пытаясь достать рогами, но каждый его выпад был всё слабее, всё медленнее.

А перед ним, смыкая кольцо, стояли волки. Их было трое и от их вида у чародея к горлу подступила тошнота. Они были чёрным. Не серыми, не бурыми — именно чёрными, как смоль, как сажа, как провал в бездну. Их шерсть стояла дыбом, превратившись в частокол игл, с которых капала густая, маслянистая слизь. Глаза горели багровым, и в них не было ни злости, ни страха — только голод. Тот самый, древний, всепожирающий голод существа, которое уже не помнит, что такое быть живым.

Они не торопились, не бросались — они ждали. Ждали, когда олень обессилеет окончательно, когда упадёт сам, когда можно будет подойти и взять своё. Их багровые глаза горели терпением, из пастей капала густая, дымящаяся слизь, и каждая капля, падая на землю, прожигала траву до чёрной, спекшейся корки.

— Не дайте ему умереть, — прошептала Аэуэ, выглядывая из-за пазухи Хельма.

Группа замерла в тени деревьев. Волки их не видели — Аэуэ, даже обессиленная, всё ещё держала маскировку, отводила взгляд, приглушала запахи. Но оленя они видели. И времени у него оставалось мало.

Олень бился из последних сил, и его рога, огромные, ветвистые, с глухим стуком ударялись о ствол дуба, и каждый удар был слабее, тише. Один волк, самый крупный, шагнул вперёд, примеряясь, и олень, собрав последние силы, ударил копытами, заставив того отпрянуть. Но это был уже не бой — агония.

— Надо идти, — сказал Иван, и в его голосе не было жестокости, только усталость. — Мы не можем помочь всем.

— Если мы пройдём мимо, — сказал Амберто, чувствуя, как слова даются тяжело, — какой смысл в том, ради чего мы идём?

— Смысл в том, чтобы дойти, — ответил Иван. — А не сложить головы здесь.

— Он прав, — тихо сказала Мираж. Она смотрела на оленя, и в её глазах стояли слёзы, но голос был твёрдым. — Мы не можем… не сейчас.

Хельм молчал. Его пальцы сжимали посох, и Амберто видел, как дрожат его руки. Он хотел броситься вперёд, он готов был — но что-то держало его. Миссия. Брат. Цена, которую они уже заплатили и которую ещё предстояло заплатить.

— Если я потрачу силы здесь, — сказал Хельм, и голос его был глухим, — их может не хватить там. У круга.

— Значит, не хватит, — ответил Иван.

Они стояли, и время тянулось медленно, тяжело. Олень ударил ещё раз, и волк, тот, самый крупный, оскалился, готовясь к прыжку.

И тогда Огонёк шагнул вперёд.

Он не сказал ни слова. Не посмотрел на остальных. Он просто перехватил клевец обеими руками, шагнул из-за деревьев на поляну и пошёл к волкам. Тяжело, неотвратимо, как идёт лавина, как идёт старый, усталый, но всё ещё смертоносный зверь.

— Огонёк! — крикнул Амберто, но воин даже не обернулся.

— Я не бегал от драки, — сказал он, не повышая голоса. — И не собираюсь.

Волки заметили его. Они развернулись, зарычали, и в их багровых глазах вспыхнула ярость, смешанная с голодом. Но Огонёк уже был среди них.

Первого он встретил ударом клевца — не сверху, не сбоку, а прямым, как копьё, вонзив навершие в раскрытую пасть. Хрустнули зубы, чёрная кровь брызнула на броню, и волк рухнул, дёргаясь. Второй прыгнул со спины, но воин, не оборачиваясь, подставил левую руку, прикрытую чешуйчатым наручем. Зубы лязгнули о металл, заскрежетали, обламываясь, и Огонёк, развернувшись, ударил тварь набалдашником в висок. Та отлетела, сбив с ног третьего.

— Огонёк, назад! — крикнул Хельм, но воин не слышал. Он стоял над поверженными волками, тяжело дыша, и клевец в его руках, покрытый чёрной кровью, казался продолжением его самого.

— Беги, — сказал он, глядя на оленя.

Зверь смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом, собрав последние силы, поднялся, шатнулся, упал, поднялся снова — и, хромая, побрёл в чащу, туда, где деревья смыкались, где можно было укрыться, зализать раны, умереть или выжить.

Огонёк стоял, глядя ему вслед, и его броня, покрытая кровью и слизью, блестела в тусклом свете, как старая, прожжённая броня, которая видела слишком много боёв.

— Идиот, — сказал Иван, и в его голосе не было злости.

— Идиот, — повторил Хельм, и в его голосе было облегчение.

Аэуэ, выглянувшая из-за пазухи, смотрела на поляну, где лежали волки, и на тропу, где скрылся олень. Слёзы текли по её щекам, но она улыбалась.

— Спасибо, — прошептала она, и никто не понял, кому это было сказано — Огоньку, оленю или лесу, который, казалось, на мгновение выдохнул, стал чуть тише, чуть спокойнее.

Они двинулись дальше. Амберто шёл последним, и долго ещё слышал за спиной тишину, которая была тяжелее любого крика.

Аэуэ, спрятавшаяся за пазухой Хельма, вдруг сказала тихо, едва слышно:

— Ты звенел на весь лес. Ещё одна стычка… и я не смогу вас скрывать. Вы будете видны всем.

— Учту, — ответил Огонёк, и в его голосе не было сомнений. — Я больше не буду.

— Не будешь? — спросила Мираж, и в её голосе послышалась усмешка.

— Не буду обещать, — поправился воин. — Но постараюсь.

Они шли дальше. Лес вокруг становился гуще, темнее, и только иногда, когда ветер стихал, они слышали за спиной тихий, едва уловимый шорох — может, ветер, может, звери, а может, сам лес провожал их, уставший, больной, но всё ещё живой.

***

После того как олень скрылся в чаще, они шли молча. Аэуэ, обессиленная, спала за пазухой Хельма, и только её крылья, сложенные, иногда вздрагивали, когда ветер приносил запах порчи. Огонёк уже с трудом переставлял ноги, а его клевец, ещё утром такой чистый и гладкий, теперь украшали плохо оттёртые волчьи мозги. Остальные в группе выглядели не лучше — грязные, измотанные, мечтающие найти хоть один чистый ручей, припасть и пить, пить, пить, а потом упасть рядом и просто смотреть на затянутое тучами небо.

К вечеру, когда ноги уже не слушались, они наткнулись на болотце. Вода в нём была мутной, с ржавым налётом, но Хельм, опустившись на колени и понюхав, кивнул:

— Живая. Грязная, но не отравленная.

Они разбили лагерь в небольшой низине, где старые корни сплетались в плотный, почти непроницаемый навес. Место было тесным, но защищённым — с трёх сторон поднимались склоны, поросшие чахлым кустарником, и только узкий проход вёл наружу. Огонёк наломал сухих веток, вырыл в земле неглубокую ямку, сложил в неё хворост и поджёг. Пламя занялось быстро, но Огонёк сразу же прикрыл его котелком, оставив лишь узкую щель для воздуха — свет почти не бил вверх, только угли тускло отсвечивали снизу, разгоняя тьму на полшага вокруг.

Пока вода закипала, они сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и слушали. Где-то в глубине леса ухала сова, и эхо разносило её крик далеко-далеко. А иногда, когда ветер стихал, они слышали другой звук — тяжёлый, хриплый, похожий на дыхание огромного, очень голодного зверя.

Когда вода вскипела, костёр затушили сразу, оставив только тлеющие угли, присыпанные землёй. Пили зачерпывая кружками прямо из котелка, дуя на кипяток, обжигаясь, но горячий чай с травами, что Хельм сорвал по пути, заставлял почувствовать себя живыми.

— Надо выставить дозорного, — сказал Иван, когда котелок опустел.

— Я первый, — ответил Огонёк, поднимаясь.

— Нет, — остановила его Мираж. — Ты сегодня больше всех работал. Я посторожу.

Она говорила тихо, но твёрдо, и воин, поколебавшись, кивнул.

Ночь была холодной. Холод поднимался от земли, пробирал сквозь одежду, заставлял зябко ёжиться, прижиматься друг к другу. Амберто полулежал, прислонив рюкзак к склону и разглядывая переплетение корней над головой в попытке гадать, где в темноте заканчивается корень и начинается ночное небо. Он чувствовал, как усталость тяжелым грузом давит на всё тело. Рядом, укрывшись плащом, на спине спал Хельм, а Аэуэ залезла к нему за пазуху и прижалась к теплой груди. Огонёк, разметавшись, храпел так, что, казалось, стены низины вибрировали. Чародей задумался, был ли смысл от всех их ухищрений с костром, если храп здоровяка слышен из Галлиполя, но затем выкинул тревоги из головы. Любой хищник, пришедший на храп, просто решит, что берлога занята кем-то другим, более могучим и опасным. И будет не так уж далёк от истины.

Мираж сидела у входа, вглядываясь в темноту, и её кошачьи глаза светились тусклым жёлтым светом. Она не шевелилась, только уши двигались, ловя каждый звук.

— Иди сюда, — сказал Амберто, и голос его, хриплый от усталости, прозвучал глухо. — Там холодно.

— Я не замёрзну, — ответила она, но всё же подвинулась ближе, села рядом, прислонившись спиной к его плечу.

Он чувствовал, как она дрожит. Не от холода — от напряжения.

— Ложись, — сказал он, и она, не споря, примостилась ему под бок, свернувшись калачиком.

Её дыхание было ровным, но он знал — она не спит. Он тоже не спал. Они лежали в темноте, и только ветер шумел в кронах. Где-то за стеной корней снова заухала сова и эхо разнесло её крик далеко-далеко. А потом всё стихло, и только дыхание Мираж, тёплое, ровное, напоминало ему, что он всё ещё жив.

Он закрыл глаза и позволил себе забыться. Ненадолго. До рассвета.

***

Утро выдалось хмурым и холодным. Туман, густой, как молоко, стлался по земле, и в нём деревья казались призраками, застывшими в вечном ожидании. Аэуэ проснулась первой, выглянула из-за пазухи Хельма, огляделась.

— Надо идти, — сказала она, и голос её, слабый, но твёрдый, заставил всех подняться.

Они быстро позавтракали, заново раздув угли, наполнили бурдюки еще горячим чаем, свернули лагерь и двинулись дальше. К полудню лес стал редеть, и в просветах между стволами начали угадываться очертания камней. Но сначала они наткнулись на стойбище.

Оно было не маленьким. Частокол, сложенный из заострённых брёвен, когда-то окружал посёлок, но теперь большая его часть лежала на земле, сломанная, вывороченная с корнем. Внутри теснились шатры — десятка два, может, больше, сшитые из шкур, покрытые инеем и чёрной, спекшейся слизью. Некоторые были разорваны, другие стояли ещё крепко, но пологи были сорваны, и из темноты тянуло запахом тухлятины.

Амберто шагнул внутрь. Земля под ногами была взрыта, усеяна обломками сломанных копий и стрел, перемежаясь с костями. На останках частокола еще сохраниоись охарнные обереги — костяные подвески, ловцы снов, деревянные тотемные фигурки. Владельцам они явно не помогли. В воздухе висела тяжёлая, сладковатая вонь, и он не сразу понял, что это запах крови, смешанный с чем-то кислым, металлическим.

В центре стойбища, на небольшом возвышении, стоял шатёр больше остальных — шаманский. Перед ним был сложен алтарь из плоских камней, на котором лежал олень. Его шея была перерезана, грудь вспорота, сердце вырвано и брошено тут же, на камни, и всё это — кровь, сердце, внутренности — было залито чем-то чёрным, въевшимся в плоть, в камень, в землю. Рога оленя, когда-то ветвистые, гордые, были сломаны и лежали рядом, обугленные.

— Они пытались договориться, — тихо сказал Хельм, опускаясь на корточки. — Приносили жертву. Самую сильную, самую ценную.

— Не помогло, — заметил Иван.

— С Бездной не договариваются, — сказал Хельм, и в его голосе прозвучала горечь.

В голове Мираж раздался тихий, насмешливый шёпот:

«Слышишь, кошечка? Он говорит «с Бездной не договариваются». Как будто Бездна — это что-то одно. Один цвет, один запах, одна воля. Глупый друид. Бездна бывает разной. И те, кто живёт в ней, — тоже. Но эти… эти выбрали не ту Бездну. Или не ту жертву».

Мираж промолчала, но когти впились в ладонь.

***

Когда стойбище гоблинов уже скрылось за деревьями, Аэуэ, сидевшая на плече Хельма, вдруг замерла, вытянулась, и голос её, обычно звонкий, стал чужим, далёким.

— Стойте, — прошептала она. — Не ходите туда.

— Что там? — спросил Огонёк, уже взявшийся за клевец.

— Следы, — ответила фея. — Большие. Очень большие.

Они вышли на поляну, и Амберто увидел их сразу. Следы — огромные, размером с тарелку, с глубокими бороздами от когтей. Они тянулись через всю поляну, уходили в чащу, и каждый след был выжжен, прожжён до чёрной, спекшейся земли. Трава вокруг, ещё живая, скручивалась, желтела, умирала.

— Медведь, — тихо сказал Огонёк, разглядывая отпечатки. — Старый. Огромный.

— Был медведем, — поправил Хельм. — Теперь… не знаю.

— Он близко, — прошептала Аэуэ, вцепившись в ворот его плаща. — Очень близко.

— Обойдём, — сказал Иван, и в его голосе не было сомнений. — Сделаем крюк. Но обойдём.

Аэуэ кивнула, и они двинулись в обход, оставляя за спиной поляну со следами, ведущими к сердцу порчи.

***

Через пол часа, когда они уже думали, что опасность миновала, лес наполнился воем. Много голосов, слившихся в один, торжествующий, голодный. И этот вой шёл оттуда, куда они направлялись — к кругу, к камням, к сердцу порчи.

— Они нашли его, — сказал Хельм, и в его голосе было что-то, похожее на уважение. — Волки.

— Или он нашёл их, — ответил Иван.

Никому не хотелось идти на звук, но направление до сердца не оставляло выбора. Группа медленно, крадучись направилась вперёд, даже Огонёк перестал бренчать доспехами, чтобы наконец выйти на укрытую туманом поляну.

Она была вытоптана, земля взрыта, деревья повалены, и в центре, на груде сломанных ветвей, лежал медведь. Он был огромен — в два, в три раза больше обычного, с чёрной, дымящейся шкурой, на которой не было шерсти, а была какая-то корка, похожая на спекшуюся смолу. Когти его, длинные, как кинжалы, были обломаны, в боку зияла рваная рана, из которой всё ещё сочилась чёрная, густая кровь, и вокруг неё, пируя, сидели волки.

Их было отнюдь не трое, как вчера, а больше, гораздо больше. Восемь. Десять. Двенадцать. Амберто сбился со счёта. Они не обратили внимания на людей — они ели. Рвали плоть, глотали, не жуя, и их багровые глаза горели сытым, довольным огнём.

— Они убили его, — прошептал Амберто, чувствуя, как розовый свет в груди пульсирует в такт его сердцу. — Самого сильного.

— И стали сильнее, — закончил Хельм тихо.

— Бездна пожирает своих, — сказал Иван, и в его голосе не было удивления. — Выживает сильнейший.

Аэуэ, выглянувшая из-за пазухи, смотрела на это, и лицо её было белым, как полотно.

— Если бы мы встретили его, — прошептала она, — мы бы не справились.

— Сейчас есть шанс обойти, — остановил Огонёк, когда Мираж потянулась к арбалету. — Пока они сыты...

И тут один из волков поднял голову и уставился прямо на группу, издав глухое рычание.

— Твою ж мать, — выдохнул Огонёк, перехватывая клевец обеими руками.

И рванул вперёд.

Глава 14

Огонёк не ждал приказа. Он вообще никогда не ждал. Он просто делал то, что умел лучше всего — ломился туда, где страшнее всего, принимая удар на себя.

Волк метнулся молча, без рыка — лишь клацанье челюстей, как захлопнувшийся капкан. Огонёк выставил наруч, и в предплечье ударила тупая, вибрирующая боль, словно по руке со всего маху врезали дубиной. В лицо пахнуло гнилостным жаром из пасти. Зубы с мерзким хрустом заскрежетали по стали, крошась, и воин, пересилив дрожь в онемевшей руке, с разворота впечатал кулак в висок монстра, целя не в кость, а в мягкое место под ухом. Тот разжал зубы и воин обрушил клевец ему на череп.

Клюв оружия вошёл в голову волка с влажным хрустом. Кровь — чёрная, густая — брызнула во все стороны, зашипела на доспехе. Волк рухнул, дёргаясь в конвульсиях, но Огонёк уже разворачивался к следующему.

— Иди сюда, падаль! — рявкнул он, встречая второго тварь ударом плашмя. Набалдашник клевца впечатался в бок, рёбра хрустнули, волк отлетел, сбив с ног двух сородичей.

Но их было слишком много.

***

Хельм не стал призывать корни. Здесь, в лесу, где даже воздух был пропитан порчей, земля молчала. Она не отзывалась на его зов, не слушалась. Но у него было другое оружие.

Он поднял посох, и руны на древке вспыхнули не привычным зелёным, а холодным, синим, как зимнее небо. Звёздный шрам на ладони отозвался болью, и эта боль была знаком — звезда в его руке жила.

Первого волка, налетевшего на него, встретил посох, пылающий студёным огнём. Дерево врезалось в морду твари, и та взвизгнула — не от удара, от ожога. Шерсть вспыхнула синим, волк заметался, катаясь по земле, пытаясь сбить пламя, но огонь не гас. Он жёг, пожирал, превращал плоть в пепел.

— Не подходите близко! — крикнул Хельм, отбиваясь от второго волка. Посох в его руках вращался, как мельничное колесо, и каждый удар оставлял на шкуре твари дымящийся след.

Волки пятились, скулили, но не отступали.

***

Мираж вскинула арбалет, целясь в того, что пытался зайти со спины Хельму. Болт вошёл точно в глаз — тварь рухнула, дёргаясь. Она перезарядила, выстрелила снова, и снова, и снова. Каждый выстрел находил цель.

Но болты кончались. А волки — нет.

Тогда фелисийка выхватила из карманов на поясе два флакона, выдернула зубами пробки и содержимое зашипело. Мираж швырнула оба флакона и те вспыхнули, создав на земле стену пламени, что должна была отпугнуть волков. Но то, что сработало бы с обычными зверьми, не пугало порождения бездны. Волки, игнорируя страх огня, просто перепрыгнули преграду.

— Чтоб вас! — выругалась фелисийка, обнажая кинжалы.

Огонёк, отбивавшийся от трёх сразу, заметил её движение и рявкнул:

— Прикрой Хельма! Я сам!

— Сам справишься? — огрызнулась Мираж, но послушно скользнула к друиду, прикрывая его спину.

***

Амберто стоял чуть позади, сжимая и разжимая кулаки. Розовый свет под кожей пульсировал, требовал выхода, но он боялся. Боялся, что снова потеряет контроль. Боялся, что его дар ударит по своим.

«Ты мне должен, — мысленно сказал он дару. — После всего, что случилось... ты мне должен».

Свет под кожей вспыхнул ярче, заметался, будто прислушиваясь. И вдруг... успокоился. Стал ровным, послушным.

Амберто вытянул руку, и с его пальцев сорвался маленький сгусток. Розовато-серебристый, пульсирующий, он летел медленно, почти нехотя, и врезался в бок волку, готовившемуся прыгнуть на Огонька.

Тварь дёрнулась, забилась в конвульсиях и рухнула, парализованная.

Амберто выдохнул. Получилось. Он целился в голову — попал в бок. Но получилось.

Он выстрелил снова. И снова. Сгустки ложились всё ближе к цели, но точности всё ещё не хватало. Зато каждый удар парализовал волка, давая остальным добить его без риска.

***

Иван сражался странно.

Он не обнажал меча, не колдовал, не призывал небесные силы. Он просто... стоял. Смотрел. Ждал.

А когда один из волков, обойдя Огонька, рванул к нему, Иван, не торопясь, закатал рукав.

На его предплечье, от запястья до локтя, тянулись татуировки. Три. Сложные, замысловатые, похожие на руны, но не те, что видел Амберто в книгах. Они пульсировали, словно живые.

Иван щёлкнул пальцами. Раз.

Первая татуировка налилась кровью — будто кто-то невидимый провёл по ней лезвием. Из неё вылетел светлячок — маленький, золотисто-багряный, почти невесомый. Он метнулся к волку, вонзился ему в шею, проник под кожу.

Тварь взвыла — не злобно, а жалобно, по-щенячьи. Из её глаз, из пасти, из ноздрей повалил дым. Волк забился, закрутился на месте, и через секунду рухнул, дымясь.

Иван щёлкнул пальцами. Два.

Вторая татуировка вспыхнула, и новый светлячок нашёл цель.

Третий щелчок — третья татуировка.

Три волка лежали на земле, дымясь, и их тела медленно сжимались, съедаемые изнутри.

***

Бой стих так же внезапно, как начался. Двенадцать тварей лежали на поляне, и только одна, последняя, ещё дышала. Она стояла на подгибающихся лапах, глядя на Ивана, и в её багровых глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Не убивайте! — крикнул Иван, выбрасывая руку вперёд. — Мне нужен этот.

Из сумки он извлёк тонкую, длинную цепь — серебристую, с мелкими звеньями, на концах которой висели тяжёлые шарики. Цепь взлетела в воздух, обвила волка, приковала к земле. Тварь забилась, завыла, но Иван уже читал заклинание — длинное, тягучее, на языке, которого Амберто не знал.

Цепь накалилась добела. Волк взвыл, начал кататься по земле в попытках сбросить ненавистный груз, и вдруг... затих. Глаза его потускнели, шерсть обмякла, и он лёг, положив морду на лапы, как послушная собака.

Иван опустился на колени, тяжело дыша. Татуировки на его руке, только что пульсировавшие кровью, снова стали просто узорами. Три светлячка, кружившие над полем боя, влетели обратно в руку, и раны покрылись кровавой коркой. Лицо инквизитора было бледным, как будто он только что потерял пол-литра крови.

— Что это было? — спросил Огонёк, опуская клевец.

— Подчинение демонической сущности, — коротко ответил Иван, поднимаясь. — Теперь это существо будет служить нам. Пока его тело не распадётся.

Он повернулся к волку. Тот лежал смирно, только дышал тяжело, и из его пасти всё ещё сочился дым.

— Сколько у нас времени? — спросил Хельм.

— День. — Иван вытер пот со лба. — Хватит, чтобы дойти до круга.

Мираж отошла в сторону, туда, где дымились тела убитых. В голове, на задворках сознания, заворочался демон.

«Три, — прошептал он. — У инквизитора было три слуги. А теперь он подчинил себе четвёртого. На ваших глазах».

Мираж молчала, глядя, как Иван проверяет цепь, приковывающую волка к земле.

«Ты уверена, что он идёт к сердцу порчи, чтобы уничтожить его? — спросил демон, и в его голосе не было насмешки — только холодный, спокойный расчёт. — Или у него иная цель?»

Мираж перевела взгляд на Ивана. Тот стоял, опираясь на колено, и улыбался — устало, но довольно.

«Слежу», — мысленно ответила она.

И пошла к остальным, оставляя позади дымящиеся тела и тихий, повизгивающий звук — волк, скованный цепью, скулил, как побитый пёс.

***

Мегалиты встали перед ними внезапно, как кости древнего зверя, проросшие сквозь землю. Лес, ещё минуту назад глухой и чужой, расступился, открывая огромную выжженную проплешину, и в этом безлесье камни казались не частью мира, а чем-то пришедшим извне — чужим и холодным.

Их было семь. Семь серых глыб высотой в два человеческих роста, поставленных почти правильным кругом. Время сгладило их грани, покрыло мхом и лишайником, но глубокие, выбитые на поверхности знаки сохранились — руны, которых Амберто никогда не видел в академических фолиантах. Они не были похожи ни на один известный язык, но в них чувствовалась сила — древняя, тяжёлая, уставшая. Вокруг камней, по самому краю круга, росли грибы — бледные, с сизыми шляпками, собранные в почти правильное кольцо. Когда-то это была граница, знак для посвящённых: «дальше — священная земля». Теперь грибы были чахлыми, некоторые сломаны, другие покрыты чёрной слизью.

А в центре круга росло дерево.

Когда-то это был дуб. Амберто видел такие в старых рощах Долины Быка — могучие, раскидистые, с корой, изрезанной глубокими морщинами, с ветвями, которые помнили сотни зим. Но этот дуб был болен. Кора его, вместо привычной серо-коричневой, стала чёрной, маслянистой, и с неё свисали космы лишайника, похожие на спутанные волосы утопленницы. Ветви, вместо того чтобы тянуться к небу, скрючились, сломались, обуглились, и только на самой верхушке ещё теплилась жалкая зелень — несколько листьев, неестественно ярких, ядовито-зелёных, светящихся в сумерках, как гнилушки.

Но самое страшное было не в этом. Самое страшное было в том, что дерево дышало.

Амберто слышал это дыхание — низкий, вибрирующий звук, похожий на стон, на всхлип, на что-то среднее между рыком и мольбой. Оно пульсировало в такт его собственному сердцу, и чародей почувствовал, как розовый свет в груди дёрнулся, отозвался.

— Оно… живое, — прошептал он, и голос его дрогнул.

— Было живым, — поправил Хельм, и в голосе друида звучала такая боль, что Амберто невольно посмотрел на брата. — Теперь это… вместилище. Порча въелась в корни, в ствол, в каждую клетку. Оно уже забыло, каково это — тянуться к солнцу.

Аэуэ, сидевшая на плече Хельма, вцепилась в ворот его плаща так, что побелели пальцы. Крылья её дрожали.

— Я чувствую его, — прошептала она. — Оно… кричит. Тихо. Очень тихо. Но кричит. И ему больно. Ему так больно, что хочется умереть, но оно не может.

Иван, стоявший чуть впереди, оглядел поляну. В его глазах не было ни жалости, ни страха — только холодное, профессиональное любопытство коллекционера, дорвавшегося до редкого экспоната.

— Надо проверить, — сказал он и щёлкнул пальцами.

Волк, всё это время сидевший смирно, поднялся. В его глазах мелькнуло что-то — страх, отвращение, покорность. Он шагнул вперёд, на поляну, и тут же замер. Дерево застонало громче, и из-под земли, из-под корней, вылетели жгуты. Они двигались быстрее, чем казалось возможным, и волк даже не успел взвизгнуть. Корни обвили его, сжали, и хребет твари хрустнул так, что эхо разнеслось по лесу. Волк рухнул, дёргаясь в конвульсиях, и через секунду затих, втянутый в чёрную землю.

Иван даже не поморщился.

— Разведка удалась, — сказал он спокойно, как учитель, объясняющий прописные истины. — Подходить близко нельзя. К счастью, нам и не нужно.

Он щёлкнул пальцами снова, и татуировки на его руке вспыхнули. Три светлячка вылетели из-под кожи — золотисто-багряные, пульсирующие — и метнулись к дереву. Они кружили вокруг ствола, вонзались в кору, проникали внутрь, и там, в глубине, начиналось тление. Кора дымилась, чернела, осыпалась хлопьями, обнажая древесину, насквозь пропитанную чёрной слизью.

Хельм поднял руку. Звезда, спящая в кисти, вспыхнула холодным синим, и в его руках засиял звездный лук — призрачный, сотканный из света и печали. Стрела сорвалась с тетивы, ударила в ствол, и дерево вздрогнуло, издав низкий, протяжный стон. Вторая, третья — каждая оставляла на коре дымящуюся рану, из которой сочилась чёрная, кипящая смола.

Дерево застонало громче. Звук этот, казалось, шёл не из ствола, а из-под земли, из самой глубины корней, из того места, где порча въелась в камень, в память о том, чем это дерево было когда-то.

Амберто вытянул руку, пытаясь помочь. Розовый сгусток сорвался с пальцев, ударил в кору… и растаял, не причинив вреда. Чародей попробовал снова — тот же результат. Молнии растекались по чёрной коре, впитывались в неё, не оставляя следов, будто дерево было не твёрдым, а жидким, вязким, пропитанным чем-то, что не пропускало его магию.

— Не трать силы, — бросил Иван, не оборачиваясь. — Твоя магия здесь не работает.

— Почему? — спросил Амберто, чувствуя, как внутри закипает бессильная злоба.

— Бесполезно тушить пожар дровами. Я наблюдал за тобой и могу смело заявить, что твоя магия черпает силы из Бездны, уж я-то в этом разбираюсь. А это существо, что твой брат называет хранителем. Оно… заражено этим же недугом. Болезнью, которую принесли по энергетическим рекам, текущим под землёй.

Амберто, услышав это, опустил руки.

— Что значит «принесли по рекам»?

— Не думаю, что источник порчи тут, — Иван даже не обернулся, продолжая следить за светлячками. — Культисты, которых мы ищем, не выходят из города. Они работают в подвалах, в старых склепах, в забытых всеми домах. Их ритуалы питают порчу, а та, в свою очередь, течёт по магическим линиям, как вода по трубам. Полгода — и весь поток, питающий эту долину, стал мутным. Лес заболел. Дерево — только самый сильный, самый чувствительный узел, поэтому оно пострадало первым.

Он говорил буднично, словно объяснял, откуда берутся наледи на крышах после оттепели.

Амберто смотрел на дерево, на его чёрные, обугленные ветви, и вдруг понял. Оно не было злым. Оно не выбирало эту участь. Оно просто стояло здесь, на пересечении магических рек, впитывая всё, что текло по ним, и захлебнулось.

— И что, если мы убьём его? — спросил он. — Порча уйдёт?

— Нет, — ответил Иван. — Но очаг, который притягивает всех этих тварей, погаснет. И тогда я смогу искать источник. Там, где линии начинают мутнеть.

Он замолчал. Дерево стонало.

И тут Огонёк, стоявший чуть позади и прикрывавший их со спины, вдруг замер. Весь его огромный корпус напрягся, плечи расправились, и он медленно, очень медленно перехватил клевец обеими руками.

— Не хочу вас расстраивать,, — сказал он, и в его голосе не было шутки. — Но у нас гости.

Амберто обернулся.

Из леса, из-за деревьев, из оврагов выползали тени. Они не бежали, не спешили — они текли, как чёрная, густая смола, растекаясь по поляне, заполняя пространство между стволами. Волки, лисы, кабаны, мелкие грызуны — все они были изменены, искажены, покрыты игольчатой шерстью и ядовитой слизью. Они выходили молча, без рыка, без воя, и их багровые глаза были устремлены на дерево. На зов.

— Твою ж… — выдохнул Огонёк, и его голос потонул в нарастающем гуле.

Их было много. Слишком много. Десятки, а может, и сотни тварей стекались к поляне, и с каждой секундой их становилось всё больше. Они не нападали — ждали. Ждали, когда дерево прикажет.

— Если навалятся разом, нам конец, — сказал Иван, и в его голосе впервые послышалось напряжение. — Нужно покончить с деревом. Быстро.

— Легко сказать! — огрызнулся воин, заслоняя собой Хельма. — Может, у тебя есть план получше, чем «быстро»?

В ответ из леса, ломая кусты и мелкие деревца, выбежал лось.

Он был огромен — в два раза больше обычного, с чёрной, дымящейся шкурой, на которой не было шерсти, а была какая-то корка, похожая на спекшуюся смолу. Глаза его горели багровым огнём, а из пасти, вместо слюны, капала чёрная, шипящая жижа. Рога, неестественно разросшиеся, покрытые костяными наростами, напоминали сплетение корней, вывернутых наизнанку. Он взревел — низко, гулко, и этот рёв перекрыл даже гул дерева.

— Началось! — рявкнул Огонёк, принимая удар на себя.

Лось ударил рогами, и клевец встретил их с лязгом, высекая сноп искр. Огонёк отступил на шаг, сапоги прочертили в земле глубокие борозды, но он устоял. Он кружил вокруг зверя, нанося удары, уворачиваясь от копыт, и каждый удар оставлял на шкуре лося дымящуюся рану. Клевец, благословлённый Двуликим, жёг плоть, разрывал её, но лось, казалось, не чувствовал боли. Он бил снова и снова, и каждый раз воин едва успевал подставить оружие.

Мираж, воспользовавшись моментом, рванула к дереву.

Корни взметнулись навстречу, как щупальца спрута, но фелисийка двигалась быстрее. Она прыгала, перекатывалась, скользила между смертоносными жгутами, и каждый раз они смыкались там, где её уже не было. Когти впивались в землю, хвост балансировал, уши ловили каждый шорох. Она влетела на менгир, стоявший ближе всех к стволу, и, не медля ни секунды, выхватила из карманов два флакона. Зубами выдернула пробки, швырнула.

Огонь расплёснулся по коре, потёк, лизнул чёрные ветви, и дерево издало утробный гул, от которого заложило уши. Пламя вспыхнуло, начало разгораться, и на миг показалось, что вот-вот, ещё немного — и ствол займётся.

— Да сгоришь ты или нет?! — воскликнула фелисийка.

Но корни уже тянулись к менгиру, и камень, подмытый снизу, начал крениться.

Внизу Огонёк, тяжело дыша, нанёс последний удар. Клевец вошёл лосю в череп, прямо между глаз, и тварь рухнула, подняв тучу пепла и чёрной пыли. Но на поляну уже выбегали новые тени.

Зайцы. Десятки зайцев, покрытых игольчатой шерстью, с оскаленными, неестественно длинными зубами, которые щёлкали, как капканы. Они бросались на Хельма, на Амберто, на всех, кто был в пределах досягаемости. Они были быстры, вертлявы, и каждый укус оставлял на коже жгучую, дымящуюся рану.

— Это что, шутка? — выдохнул Амберто, накалывая одного из них на рапиру.

Зайчишка дёргался, щёлкал зубами, пытался дотянуться до пальцев, и в этой бессмыслице было что-то кошмарное. Смесь фарса и ужаса. Он отшвырнул тварь, вытер лицо — на рукаве осталась чёрная слизь, и кожа под ней горела.

Хельм, оставив лук, схватил посох и отбивался от наседающих тварей. Они лезли со всех сторон, кусали, царапали, и даже раздавленные продолжали шевелиться, пытаясь вцепиться в сапоги. Звездный свет на посохе жёг их, отбрасывал, но их было слишком много.

А потом менгир, на котором сидела Мираж, вздрогнул.

Корни, пробившиеся под землёй, обвили его основание, и камень медленно, неохотно начал крениться. Мираж вскочила, но было поздно — менгир падал. Она прыгнула на соседний, не долетела, повисла на краю, пальцы соскользнули, и она уже летела вниз, когда когти в последний миг впились в камень. Она подтянулась, перекатилась наверх, и в тот же миг корень ударил в то место, где она только что висела.

— Амберто! — заорал Огонёк, отбиваясь от очередной волны тварей.

Чародей всё понял без слов.

Он бросился к упавшему менгиру, перекатился под корнем, взлетел на наклонный камень и побежал. Земля уходила из-под ног, корни щёлкали, как кнуты, обжигая воздух, но он не останавливался. Он видел только дерево — чёрное, дымящееся, пульсирующее.

Волна пламени вырвалась из его ладоней, когда он был уже в шаге от ствола. Не розовый сгусток, не молния — настоящая, дикая, всепожирающая волна, от которой воздух зазвенел, а камни вокруг покрылись трещинами.

Корень, обвивший его ногу, сжался, и Амберто услышал хруст — собственной кости. Боль пронзила тело, но он не упал. Он стоял, вцепившись в кору, и жёг, жёг, жёг.

Розовый свет смешивался с багровым пламенем, и дерево кричало. Не стонало, не гудело — кричало, как живое существо, которого убивают. Кора лопалась, смола кипела, ветви, ещё минуту назад тянувшиеся к небу, рушились вниз, поднимая тучи пепла.

Амберто жёг, пока не кончились силы. Пока дерево не треснуло пополам, не застыло, не превратилось в чёрный, обугленный остов. И только тогда он позволил себе упасть.

***

Хельм опустился на колени рядом с братом. Лицо Амберто было белым, под глазами залегли тени, но он дышал. Дышал тяжело, с хрипом, но дышал.

— Тише, тише, — прошептал друид, нашаривая в сумке пузырёк с обезболивающим. — Сейчас полегчает.

Он влил зелье в рот чародею, и тот закашлялся, но боль в его глазах начала отступать.

Аэуэ, вынырнувшая из-за его плеча, вспорхнула над лицом чародея, рассыпая светящуюся пыльцу. Глаза Амберто затянуло дымкой, веки отяжелели, и он провалился в сон, даже не успев сказать, что боль ушла.

Хельм поднялся, чувствуя, как дрожат руки. На поляне, где ещё недавно кипел бой, стало тихо. Звери, потерявшие связь с деревом, заметались, а потом, подчиняясь какому-то древнему инстинкту, разбежались. Последний волк, тот, что был прикован цепью, попытался встать, но не смог — хребет зверя был раздроблен. Тогда он лишь поднял голову, посмотрел на Ивана жалобным взглядом и, не дождавшись приказа, снова опустил морду на лапы.

— Мне нужно восстановить круг, — сказал Хельм, обращаясь к Ивану. — Один. Вы отойдите за камни.

Иван, успевший перевязать ссадину на руке, приподнял бровь, но спорить не стал. Он кивнул Огоньку, и тот, подхватив спящего Амберто на плечо, отошёл к краю поляны, за ближайший мегалит. Мираж последовала за ним, но на полпути обернулась.

— Это надолго?

— Не знаю, — честно ответил Хельм. — Но лучше не подходить, пока не позову.

Она кивнула и скрылась за камнем.

Аэуэ осталась. Она сидела на плече Хельма, вцепившись в ворот его плаща, и молчала. Крылья её не дрожали.

— Ты тоже иди, — тихо сказал он.

— Нет, — так же тихо ответила фея. — Я нужна тебе.

Он не стал спорить.

Хельм шагнул в центр круга. Мегалиты, ещё недавно казавшиеся чужими и холодными, сейчас, в сумерках, отбрасывали длинные, дрожащие тени, и в этом причудливом танце света и тьмы он вдруг почувствовал то, что искал. Земля под ногами дышала. Слабо, едва заметно, но дышала.

Он опустился на колени, коснулся ладонями мха, и мир перевернулся.

***

Земля была больна. Хельм чувствовал это каждой клеткой, каждой частицей своего тела, когда сознание его провалилось в неё, как камень в воду. Он чувствовал это — чужое, холодное, голодное. Оно вползло сюда не из леса, не из древних курганов, не из глубин, где спят старые боги. Оно пришло по рекам, которые питали долину, и текло оттуда, где жили люди. Из города. Из подвалов, где шептали заклинания, из склепов, где кровь смешивалась с вином, из тех мест, куда не заглядывает солнце.

Он видел, как порча текла по линиям — мутная, маслянистая, она разливалась, оседала на корнях, въедалась в камни, душила лес. Она не была голодной, как демон в подвале. Она была… равнодушной. Как вода, которая застаивается и гниёт, потому что ей некуда течь.

— Это не нападение, — прошептал Хельм. — Это… отравление.

Аэуэ, сидевшая у него на плече, вдруг вспорхнула, закружилась над его головой, рассыпая светящуюся пыльцу. Она ложилась на землю, на камни, на корни, и там, где она касалась земли, линии начинали светиться. Слабо, едва заметно, но они отзывались.

— Давай, — прошептала фея. — Я помогу.

Хельм закрыл глаза.

Он потянулся к кругу, и мегалиты отозвались. Семь камней, семь древних стражей, вспыхнули тусклым, зеленоватым светом. Это было не то сияние, что он помнил по старым святилищам — не яркое, не живое, а скорее умирающее, последнее. Круг догорал, истекал силой, и если бы не сегодняшний бой, если бы не жертва дерева, он бы погас совсем.

— Ещё, — прошептал Хельм, чувствуя, как силы покидают его.

Круг отозвался. Семь лучей, семь нитей потянулись к центру, к нему, и он принял их, пропустил через себя. Боль обожгла руки, грудь, горло, но он не отпускал. Он стоял на коленях в центре круга, и энергия текла сквозь него, очищая, выжигая то, что въелось в камни.

***

Иван, стоявший за мегалитом, смотрел на это с холодным интересом. Огонёк, привалившись спиной к камню, пытался разглядеть, что происходит, но свет был слишком ярким, а тени слишком густыми.

— Видишь что-нибудь? — спросил он у Мираж.

Та, стоявшая чуть ближе к кругу, покачала головой.

— Только свет. И… — она замолчала, прислушиваясь к себе, к тому, что шевелилось на задворках сознания.

«Сильный, — прошептал демон. — Сильнее, чем я думал. Не удивительно, что всё так получилось. Жаль, что он не на нашей стороне. Пока».

Мираж промолчала, но внутри всё сжалось. Она не знала, что ответить этому голосу, но сейчас, глядя, как Хельм, обессиленный, истекающий кровью из разбитых губ, продолжает стоять, она надеялась, что тот так и останется верен своим идеалам. В отличие от неё.

***

Хельм видел линии.

Они тянулись под землёй, сплетаясь в узлы, расходясь веером, уходя вдаль, к городу, к горам, к далёким, забытым местам. Он видел их такими, какими они были когда-то — чистыми, прозрачными, быстрыми. И такими, какими они стали сейчас — мутными, вязкими, больными.

Порча въелась в них, как ржавчина в железо, и теперь, чтобы очистить, нужно было не просто выжечь — нужно было промыть, пропустить через себя, переплавить.

Хельм потянулся к первой линии.

Она билась под землёй, как живое существо, пульсировала, дёргалась, и он чувствовал её боль, её страх, её отчаяние. Она помнила, каково это — быть чистой. Она помнила весенние паводки, когда вода, талая, ледяная, неслась по руслу, смывая всё на своём пути, обновляя, очищая.

— Будет тебе паводок, — прошептал Хельм и направил в неё силу круга.

Энергия хлынула, как вода, прорвавшая плотину. Она неслась по линиям, смывая заторы, разбивая комья застывшей порчи, унося с собой мусор, старые ветви, всё, что мешало течь. Линии светились, пульсировали, и там, где они проходили, земля вздыхала.

Одна линия очистилась. Вторая. Третья.

Хельм шёл дальше, чувствуя, как силы тают, как тело становится чужим, непослушным. Он видел себя со стороны — маленькую фигуру в центре круга, стоящую на коленях, и над ней — светящуюся пыльцу, что сыпалась с крыльев Аэуэ, ложилась на землю, на корни, на обгоревший ствол.

А потом он увидел дерево.

Оно было старым. Очень старым. Оно помнило первых диких орков, что пришли в этот лес, помнило их шаманов, что ставили камни, помнило жертвы, которые приносили у подножия, чтобы лес был сыт, а охота — удачной. Оно помнило всё. И оно умирало.

— Не умирай, — прошептал Хельм, касаясь его корней. — Ещё рано. Порча уйдёт. Я промою линии. Ты выживешь.

Дерево отозвалось. Слабо, едва заметно, но отозвалось. В его чёрном, обугленном стволе, там, где ещё недавно не было ничего, пробилась тонкая, бледная нить. Росток. Маленький, хрупкий, почти невесомый, но живой.

Хельм направил в него последнюю силу. Росток потянулся к свету, и ствол, ещё минуту назад мёртвый, начал оживать. Кора, чёрная и обугленная, трескалась, осыпалась, обнажая молодую, бледно-зелёную древесину. Ветви, сломанные и скрюченные, распрямлялись, тянулись к небу, и на них, одна за другой, распускались почки.

***

Огонёк, выглянувший из-за камня, присвистнул.

— Ты это видишь? — спросил он у Мираж.

Та молчала, глядя, как сгоревшее дерево, чёрное и страшное, прямо на глазах покрывается зеленью. Листья, маленькие, бледные, трепетали на ветру, и в этом трепете было что-то до боли правильное, до слёз живое.

— Вижу, — прошептала она.

Иван стоял чуть поодаль, прислонившись к менгиру, и на его лице не было удивления. Только холодное, профессиональное любопытство.

— Круг восстановлен, — сказал он негромко, скорее себе, чем остальным. — Лес очищен. По крайней мере, здесь.

***

Хельм открыл глаза.

Он лежал на земле, и над ним, закрывая полнеба, висела Аэуэ. Лицо её было бледным, крылья дрожали, но в глазах горел такой свет, что он невольно улыбнулся.

— Получилось? — спросила она.

— Получилось, — ответил он, и голос его, хриплый и слабый, звучал почти счастливо.

Она коснулась его щеки, и тепло разлилось по телу, залечивая усталость, смывая боль.

— Я вижу их, — сказал Хельм, когда смог подняться. — Источник порчи. Он не здесь. Он там, — он махнул рукой в сторону города. — В Галлиполе. Там, где линии начинают мутнеть. Я чувствую это. Как… как если бы в реку сливали отходы. Медленно, но верно.

Иван, услышав это, подошёл ближе.

— Я знал, — сказал он, и в голосе его не было удивления. — Это только очаг. А источник — в городе. Культисты не будут сидеть по лесам. Они прячутся там, где легче всего затеряться.

Хельм посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты знал? — переспросил он.

— Догадывался, — поправил Иван. — Но мне нужно было убедиться. И, как видишь, я не ошибся. Теперь, когда этот очаг погас, фон от прорыва не забивает поиск. Я смогу найти их. Настоящих.

Он говорил это так, будто речь шла о коллекции, о редком экспонате, который наконец удалось заполучить. Как маньяк, который коллекционирует бабочек и не видит в них живых существ, только красоту смерти.

— Ты псих, — выдохнул Огонёк, опуская клевец.

— Я инквизитор, — поправил Иван, и улыбка его стала шире.

***

К вечеру, когда костёр уже разгорелся и запах жареного мяса смешался с запахом хвои, Амберто наконец очнулся. Он лежал на спине, глядя в серое небо, и чувствовал, что нога совсем не болит, а тело наполнено странной, непривычной лёгкостью.

— Долго я спал? — спросил он, садясь.

— Весь день, — ответил Хельм, сидевший рядом. — Нога срастётся. Здесь, в круге, я могу… почти всё.

Амберто посмотрел на дерево. Оно больше не было чёрным и страшным. На его ветвях, ещё недавно голых, теперь зеленели молодые листья, и в этом свете даже обгоревший ствол казался просто старым, уставшим, но живым.

— Красиво, — сказал он.

— Да, — кивнул Хельм. — Теперь здесь всё будет хорошо. По крайней мере, пока. Пока они не начнут снова.

***

Позже, когда костёр прогорел до углей, а тени от мегалитов вытянулись до самых краёв поляны, группа сидела в круге, и каждый думал о своём.

Огонёк проверял доспех, считал зазубрины на клевце, ворчал, что доспех тяжелее старой кирасы, но надёжнее. Вспоминал свой старый меч, который рассыпался в руках после битвы с демоном. Вздыхал.

Амберто смотрел на свои руки. Розовый свет под кожей был ровным, спокойным, послушным. Впервые за долгое время он не боялся, что дар вырвется без спроса. Он сжёг дерево — и это было правильно. Или нет? Он не знал. Но дерево ожило. Может, Хельм прав: иногда, чтобы спасти, нужно сначала разрушить.

Хельм сидел чуть поодаль, перебирая травы, восстанавливая запасы. Аэуэ примостилась у него на плече, и они переговаривались тихо, почти неслышно, но Мираж, сидевшая ближе всех, уловила обрывки.

— …ты видел, откуда оно пришло? — спрашивала фея.

— Видел, — отвечал Хельм. — Из города. Они не приходили сюда. Никогда. Они просто… лезли туда, куда не нужно лезть. В очередной раз.

— Как люди могут быть такими глупыми?

— Они не глупы, — Хельм помолчал. — Они просто не видят. Не хотят видеть.

Аэуэ вздохнула, прижалась к его шее.

— А теперь они увидят?

— Не знаю, — тихо ответил он. — Может быть.

Мираж смотрела на них и чувствовала, как в груди закипает что-то тёплое, почти весёлое. И тут Аэуэ, заметив её взгляд, вдруг встрепенулась.

— Слушай, — сказала фея, перелетая на её плечо. — Мы тут две девушки в отряде…

Мираж, чистившая кинжал, подняла бровь.

— С каких пор ты в отряде?

— С сегодняшних, — отрезала Аэуэ. — Не перебивай. Так вот. Мы, девушки, должны держаться вместе. Помогать друг другу. Делиться… опытом.

— Каким опытом? — насторожилась Мираж.

— Ну… — фея замялась, покраснела, но нашла в себе силы продолжить: — Вы, люди, живёте так… сложно. Всё у вас через не могу, через нельзя. А мне вот интересно. Как там у вас, с… отношениями? Ну, про пестики и тычинки я знаю, — добавила она поспешно. — Но есть же детали. Какие-то… приёмы.

Мираж смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает что-то тёплое, почти весёлое. Она вспомнила все дамские романы, которые читала в свободные минуты, все сплетни, все байки. И решила, что если уж разыгрывать фею, то по-крупному.

— О, — сказала она, откладывая кинжал и принимая вид знатока. — Это сложная тема. Тут всё зависит от… ну, от традиций.

— Каких традиций? — Аэуэ подалась вперёд.

— У нас, в пустыне, например, считается, что для первого раза обязательно нужны… ленточки, — Мираж изо всех сил старалась не рассмеяться. — И колокольчики. Чтобы, ну, чтобы духи не сглазили.

— Ленточки? Колокольчики? — фея была в восторге. — А ещё? Что ещё нужно?

— Фрукты, — выпалила Мираж, уже не помня, откуда это взялось. — Обязательно. Свежие, сочные. Чтобы… чтобы энергию давали.

— Какие фрукты? — Аэуэ уже записывала в уме.

— Ну… клубника, вишня… — Мираж запнулась, но не удержалась: — Ананас.

Фея замерла. Глаза её расширились.

— Ананас? — прошептала она. — Тот самый, колючий?

— Самый, — кивнула Мираж, уже чувствуя, что заходит слишком далеко, но остановиться не могла. — Считается, что… ну, что он особенно полезен.

Аэуэ смотрела на неё с таким благоговением, с такой жаждой знаний, что Мираж на миг стало совестно. Но фея уже сорвалась с её плеча и полетела к Хельму, оставляя за собой шлейф светящейся пыльцы.

— Что это с ней? — спросил Огонёк, наблюдая за этим полётом.

— Просвещается, — уклончиво ответила Мираж.

***

Хельм, закончивший с травами, поднял голову и увидел Аэуэ, зависшую прямо перед его лицом.

— Нам надо... поговорить, — сказала она тоном, не терпящим возражений.

— О чём? — удивился он.

Аэуэ глубоко вздохнула, и её щёки стали пунцовыми.

— Все вон из круга! — объявила она и повернулась к остальным. — Немедленно! Иначе ослепнете!

Огонёк, который как раз собирался подбросить дров в костёр, замер с открытым ртом.

— Это чего это она? — спросил он у Мираж.

— Понятия не имею, — честно ответила та, но в её глазах уже заплясали чёртики.

— Не хотите ослепнуть — уходите! — Аэуэ уже разгоняла их, хлопая крыльями.

Огонёк медленно поднялся, покосился на Хельма, потом на фею.

— Знаешь, — сказал он, — я, конечно, готов пожертвовать глазом, чтобы увидеть, как вы это собираетесь делать, но…

Он не договорил. Пыльца Аэуэ окутала его, Мираж, Амберто и даже Ивана, и все они, не успев ничего понять, провалились в глубокий, беспробудный сон.

Хельм остался один. Он смотрел на спящих, на фею, которая вдруг стала серьёзной. Волна пыльцы накрыла друида и он почувствовал, как мир вокруг закружился и поплыл. Хельм понял, что он становится всё меньше и меньше с каждой секундой, проваливаясь в одежду, а Аэуэ, сияя от восторга, пикирует на него.

— Пришла пора расплаты! — с этими словами фейри сбила друида с ног.

***

Утро встретило их тишиной.

Амберто проснулся первым. Он лежал на спине, глядя в серое небо, и чувствовал, что нога совсем не болит, а тело наполнено странной, непривычной лёгкостью. Он сел. Рядом, закутавшись в плащ, спала Мираж. Чуть поодаль, разметавшись, храпел Огонёк. Иван сидел, прислонившись к менгиру, и его лицо, бледное ещё вчера, сейчас было спокойным, почти умиротворённым.

Хельм стоял у костра, раздувая угли. Он был бос, волосы ещё не отросли, но порезы на голове затянулись, и он выглядел так, будто спал не меньше суток. Аэуэ сидела у него на плече, прихорашиваясь.

— Доброе утро, — сказал друид, заметив, что брат проснулся.

— Доброе, — хрипло ответил Амберто. — Что вчера было?

— Ритуал, — уклончиво ответил Хельм. — Аэуэ помогла восстановить силы круга.

— И всё? — не поверил чародей.

— И всё, — ответил брат, и в его голосе послышалось что-то, чего Амберто не смог разобрать.

Мираж, проснувшаяся от их голосов, села, потянулась и вдруг заметила, как Хельм переглянулся с феей. В его глазах мелькнули весёлые искорки, а Аэуэ, заметив её взгляд, спрятала улыбку.

— Спасибо за совет, — вдруг сказал Хельм, поворачиваясь к ней. — Про ананас. Я, признаться, был скептичен к традициям пустыни, но… потом мне даже понравилось.

Мираж замерла.

— Что? — переспросила она, чувствуя, как её лицо заливает краска. — Как можно использовать ананас в… в…

Она запнулась, вспомнила всё, что вчера наговорила фее, и поняла.

— Вы… вы меня разыграли? — выдохнула она, глядя, как Аэуэ, не выдержав, заливается смехом.

— Ты сама начала, — хохотала фея, кувыркаясь в воздухе. — Ленточки, колокольчики! Ананас! Это же было гениально!

— Я тебя убью, — прошипела Мираж, но в её голосе не было злости. Только облегчение, только смех, который она сдерживала весь вчерашний вечер.

— Не убьёшь, — отмахнулась Аэуэ. — Я тебе нужна. Иначе как ты узнаешь, как в итоге мы использовали ананас?

Хельм, глядя на эту перепалку, покачал головой. Лес вокруг шумел — тихо, мирно, по-настоящему. Круг был восстановлен, дерево давало новые почки, и силы возвращались к нему, капля за каплей.

Он подошёл к Ивану, который уже собрал свои вещи и смотрел на восток, где за лесом угадывался Галлиполь.

— Ты знаешь, где они? — спросил Хельм.

— Знаю, — ответил Иван, и в его голосе не было прежней игривости. — Теперь знаю.

— И что ты сделаешь?

Иван обернулся, и на его губах заиграла та самая, холодная, профессиональная улыбка.

— То, что должен, — сказал он. — Найду. Поймаю. Закрою. Эти знания... Нельзя научиться призывать демонов, купив книжку в лавке старьёвщика. Ниточка точно пойдёт дальше.

Он помолчал, потом добавил тише:

— А вы… вы будете рядом. На всякий случай.

Хельм кивнул, не спрашивая, что значит «на всякий случай». Он знал. Все знали.

***

Через час, когда солнце поднялось выше и туман над поляной рассеялся, группа двинулась в обратный путь. Амберто шёл, опираясь на посох, который ему одолжил брат, но нога почти не болела. Хельм шёл за братом, готовый помочь, если нога всё же подведёт, а на его плече, подставив лицо столь редким в Империи солнечным лучам, сидела Аэуэ. Огонёк, звеня доспехом, шагал впереди, прокладывая путь. Иван замыкал шествие, то и дело поглядывая на карту, которую достал из внутреннего кармана. Магическая география никак не хотела сходиться с реальной.

Мираж поравнялась с Амберто, и они некоторое время шли молча.

— Слушай, — сказала она вдруг, не глядя на него. — Ты не виноват. Ты же не хотел...

— Да, не хотел, — ответил чародей, и в его голосе послышалась усталость. — Но уже не важно, кто из нас чего хотел. Ты же понимаешь, что я не могу рисковать тобой?

— А моё мнение ничего не значит? — буркнула Мираж, но в её голосе не было злости, лишь сожаление о несбывшемся.

Амберто на минуту умолк.

— Даже если ты мне это не простишь, — сказал он наконец, глядя прямо перед собой, — я предпочту тебя живую и ненавидящую любящей, но мёртвой.

Мираж не ответила. Только хвост её дёрнулся раз, другой, и она, не оглядываясь, ускорила шаг, оставляя его позади.

Глава 15

Лесная тропа, которая вела их к кругу почти полтора дня, назад отпустила за считанные часы. Аэуэ сидела на плече Хельма, и её крылья, ещё вчера бледные и тусклые, снова светились — не ярко, но ровно, как лампада в сумерках. Пыльца сыпалась с них редко, но каждый раз, когда она касалась земли, трава под ногами распрямлялась, будто вздыхая.

— Ты специально нас так быстро ведёшь? — спросил Огонёк, который шёл первым, и его броня, вычищенная наскоро, всё ещё поблёскивала кое-где вкраплениями чёрной крови.

— Тропа слушается, — ответила фея, не открывая глаз. — Лес... помогает.

Амберто шёл последним, поглядывая на небо. Оно было серым, как всегда, но здесь, в лесу, даже этот свет казался живым. Он думал о дереве, которое осталось за спиной. О том, как оно дышало — сначала тяжело, больно, а потом, когда Хельм опустился на колени в центр круга, когда светлые линии потянулись к нему из-под земли, а чёрные, отравленные, с шипением уходили в никуда… потом оно выдохнуло. И замолчало.

— Оживёт, — сказал Хельм, будто услышал его мысли. — Через год. Или через десять. Но оживёт.

— Откуда ты знаешь?

— Смерть — часть баланса. — Друид помолчал, потом добавил тише: — Его время ещё не пришло.

Чародей внезапно подумал, что будет с ним, если брат решит, что время Амберто как раз подходит к концу. Как там выразился брат: «Здесь, в круге, я могу… почти всё»? Что-то подсказывало чародею, что если придётся сражаться с братом в месте силы, то дар поможет слабо. Да и захочет ли он сражаться или просто понадеется, что брат сделает всё быстро и безболезненно?

Аэуэ приоткрыла один глаз, посмотрела на Амберто, но ничего не сказала. Только прижалась щекой к шее Хельма.

***

Опушка вынырнула из-за деревьев внезапно, как всегда. Лес расступился, открывая поля, а за ними — серые стены Галлиполя, дымок над трубами, крики торговцев, запах жареного лука и лошадиного навоза.

Аэуэ сползла с плеча, повисла в воздухе, разминая крылья.

— Ну, всё, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Дальше вы сами. Мне туда не надо.

— Почему? — спросил Хельм, и в его голосе, помимо вопроса, было что-то ещё.

— Там воняет, — фея сморщила нос. — Там люди. Там моя магия не работает. А я без магии — как… — она запнулась, подбирая слово.

— Как кошка без когтей? — подсказала Мираж.

— Как ты без хвоста, — парировала Аэуэ, но беззлобно.

Она снова посмотрела на Хельма, и в её глазах мелькнуло что-то, чему Амберто не сразу нашёл название.

— Мне не хочется тебя оставлять, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он. — Но мне страшно.

Она покраснела. Цвет её лица поменялся за считанные секунды— от бледного, почти прозрачного, до густого, вишнёвого.

— Там, в круге… — она прошептала на ухо Хельма очень быстро, будто боялась не успеть. — Та магия, с уменьшением… она работает только в местах силы. Так что… так что повторения не будет. Скоро. Точно не в городе.

Хельм молчал. Его лицо было спокойным, но Амберто заметил тень печали.

Иван, стоявший чуть поодаль, вдруг шагнул вперёд.

— А если я могу помочь? — спросил он, и в его голосе не было насмешки — только деловая, спокойная уверенность.

Он расстегнул манжету, обнажив предплечье. Татуировки — три завитка, три спирали — лежали на коже бледными, почти незаметными рубцами.

— Ловушки для энергетических сущностей, — пояснил он. — Голодные духи, что сидят в моей руке, питаются от моей жизненной силы. Но тебе, друид, не нужно кормить их — твоей силы хватит, чтобы просто… держать.

Он достал из кармана небольшой металлический амулет — круглый, с завитком посередине, похожим на те, что на его руке. Амберто показалось, что металл дышит: тусклый свет то разгорался внутри, то гас, будто сердце билось.

— Фея войдёт туда, как в норку. Спать будет, — Иван усмехнулся. — Или не спать, как захочет. Но главное — она будет с тобой. И магия её не пропадёт, просто… затаится.

— Я не хочу её заточать, — сказал Хельм, и голос его был жёстким.

— Не заточать, — поправил Иван. — Укрыть. От города, от людей, от всего, что забирает её силы.

Аэуэ подлетела ближе, зависла перед амулетом, принюхалась.

— Там… тепло, — сказала она удивлённо. — Как в гнезде.

Она посмотрела на Хельма, потом на Ивана, потом снова на Хельма.

— Я хочу попробовать, — сказала она, и в её голосе зазвенело любопытство. — Хотя бы из любопытства.

— Аэуэ…

— Ты же не бросишь меня там? — перебила она. — Ты же будешь носить эту штуку?

Хельм молчал долго. Потом, не говоря ни слова, протянул руку.

Иван показал, как держать амулет, как направить в него силу — не ту, что берёт из земли, а ту, что течёт в нём самом, в его крови, в его дыхании. Хельм слушал, хмурился, но делал.

Аэуэ сидела у него на ладони, и когда амулет начал светиться — ровно, спокойно, — она вдруг зевнула, потянулась и… втянулась внутрь. Медленно, будто опускаясь в тёплую воду. Крылья сложились, глаза закрылись, и через секунду на ладони Хельма лежал только амулет, тихо пульсирующий в такт его сердцу.

— Всё, — сказал Иван, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Теперь она с тобой.

Хельм смотрел на амулет, не в силах отвести взгляд.

— Как её выпустить? — спросил он, и голос его был глухим.

Иван усмехнулся — хитро, по-лисьи.

— Научу. За услугу.

Все замерли. Огонёк положил руку на клевец, Мираж прищурилась, Амберто шагнул вперёд.

— Шучу, — сказал Иван, и его лицо расплылось в улыбке. — Научу бесплатно. В честь знакомства.

Он показал обратное движение — короткое, почти незаметное касание, и амулет дрогнул. Из него, потягиваясь и щурясь от света, выплыла Аэуэ.

— Как спала, — сказала она удивлённо. — И даже время не почувствовала.

— Конечно, — кивнул Иван. — Слуги должны дремать, а не сходить с ума, размышляя о побеге или убийстве хозяина.

Фея посмотрела на него долгим, немигающим взглядом. Потом повернулась к Хельму, к амулету, к лесу за спиной.

— Спокойной ночи, — сказала она, зевнула и, не дожидаясь ответа, нырнула обратно в амулет.

Иван замер с открытым ртом.

— Она… она что, сама?

— Сама, — ответил Хельм, и в его голосе впервые за день прозвучало что-то, похожее на улыбку.

— Я не знал, что так можно, — сказал Иван, и в его голосе было изумление. — Я думал, их надо… принуждать.

— Её не надо, — сказал Хельм и спрятал амулет за пазуху, туда, где раньше спала Аэуэ. — Она сама знает, что ей нужно.

***

Ворота Галлиполя встретили их привычной суетой. Стражники сменялись, подводы с товаром тянулись к досмотру, и только один из караульных, заметив Ивана, подошёл ближе.

— Мастер Иван, — сказал он, понижая голос. — Мастер Клаус велел передать: зайдите, как будете в городе. Он недоволен. Сильно.

Иван вздохнул — тяжело, будто нёс на плечах невидимый груз.

— Недоволен, значит, — пробормотал он. — Ну что ж, придётся идти.

Он повернулся к группе.

— У меня дела. А вы… вы найдите таверну «Рыжий лис». На улице Кожевников, за площадью. Я там остановился, приду, как освобожусь. Скажете хозяину: «Иван прислал передать, что пора собирать камни». Он поймёт.

— И что, так просто? — спросил Огонёк.

— Не просто, — Иван усмехнулся. — Но сработает. Он у меня в должниках. Давно.

Он уже сделал шаг к городу, но задержался, обернулся.

— Теперь, когда сердце порчи уничтожено, культисты, если они здесь, начнут нервничать. А нервные культисты — это плохо. Для всех. Нужно держаться вместе.

И он ушёл, растворившись в толпе, оставив после себя только запах дорогого табака и смутное чувство, что всё только начинается.

***

Таверна «Рыжий лис» стояла в конце узкого переулка, прижавшись к стене кожевенной мастерской так тесно, что казалось — они росли из одного корня. Вывеска, изображавшая лиса с горящим хвостом, была старая, потускневшая, но дверь — добротная, дубовая, с медной ручкой в виде лисьей морды.

Внутри пахло тушёной капустой, дешёвым элем и чем-то ещё — кислым, пряным, напоминающим о дальних странах. За стойкой, протирая кружки, стоял высокий, сутулый мужчина с лицом, изрезанным морщинами, и руками, покрытыми старыми шрамами.

— Чем могу? — спросил он, не поднимая головы.

Амберто шагнул вперёд.

— Иван прислал спросить... Что-то про камни? — трактирщик недоуменно поднял бровь.

Хельм вздохнул:

— Мастер Иван просит передать, что пора собирать камни.

Мужчина замер. Кружка выпала из рук, покатилась по стойке, но он даже не заметил.

— Иван? — переспросил он, и в его голосе было что-то, похожее на страх и надежду одновременно. — Иван вернулся? Так быстро?

— Вернулся, — ответил Амберто. — Просил помочь.

Трактирщик выдохнул — не совсем понятно, чего было больше в этом жесте — облегчения или сожаления.

— Меня зовут Бронис. Бронислав Войтек. Сейчас будут комнаты, — сказал он. — Для вас. Две. Лучшие. Бесплатно.

Он провёл их на второй этаж, где было чисто, тихо, и пахло не кожей и капустой, а сушёной лавандой и воском. Две комнаты — одна большая, с двумя кроватями и широким подоконником, другая поменьше, с одной кроватью, но с окном во двор.

— Увы, всё, что есть. Праздник же. Сейчас принесу ещё один матрас, кому-то придётся лечь на полу, — сказал трактирщик, протягивая ключи. — Ужин будет через час.

— Скажите, господин Войтек. Нам бы после леса помыться, одежду постирать, да и вообще... — чародей удивился, как с таким запахом из вообще пустили в город. Демоническая кровь и слизь воняла так, что резало глаза.

— Конечно, господа. Сейчас распоряжусь натопить баньку и пришлю слуг за одеждой.

Он ушёл, оставив группу в коридоре.

— Я беру маленькую, — сказала Мираж, и, не глядя на Амберто, скользнула в дверь.

Огонёк хмыкнул, закинул мешок на плечо и двинулся в большую.

— Идём, Соммерсет. Кого уложим на пол? Мои кости староваты для такого.

— Позавчера ты спал на камнях как младенец, — ответил Амберто. — Но если ты хочешь занять кровать, я лягу на пол.

Воин посмотрел на чародея с удивлением, явно рассчитывая развлечь себя спором и не ожидая столь лёгкой победы, затем пожал плечами и шагнул в комнату и начал разбирать вещи.

Амберто стоял в коридоре, глядя на закрытую дверь Мираж, и думал о том, что они вернулись. Что Иван ушёл к Клаусу, что где-то в городе, возможно, уже зашевелились те, кто ждал этого момента. Что амулет на груди Хельма пульсирует в такт чужому сердцу.

Внизу звякнула кружка, кто-то засмеялся — громко, пьяно, по-праздничному. Город жил своей жизнью, не зная, что на его окраине, в лесу, старое дерево, ещё недавно чёрное и мёртвое, пустило новые почки.

***

Баня оказалась небольшой, сложенной из тёмного, пропахшего смолой бруса, с низким потолком и крошечным окошком под самой крышей. Пар валил из-под двери густыми, тяжёлыми клубами, и когда Огонёк толкнул её, наружу вырвалось облако горячего, влажного воздуха, пахнущего берёзовым веником и можжевельником.

— О-о-о, — протянул воин, втягивая носом этот запах с таким наслаждением, будто перед ним был не пар, а кубок выдержанного вина. — Вот это я понимаю. Хозяин знает толк.

Он первым шагнул внутрь, скидывая на лавку чистую одежду, которую предусмотрительно захватил с собой. Амберто и Хельм вошли следом, и жар ударил в лицо, заставив на мгновение зажмуриться. Пар клубился, скрывая стены, и только красноватые отсветы каменки, сложенной из грубых валунов, разгоняли тьму.

— Раздевайтесь, господа хорошие, — сказал Огонёк, уже стягивая через голову рубаху. — Чего стесняться? Не в столичном театре.

Амберто помедлил, но подумал, что после всего, что они пережили, стесняться действительно глупо. Он снял куртку, рубаху, и воздух обжёг кожу, заставив выдохнуть с облегчением. Рядом Хельм, морщась, отдирал от тела грязные, пропитанные потом и кровью лохмотья, которые ещё утром были его одеждой.

Огонёк, раздевшись до гола, подошёл к каменке, ловко подхватил ковш с водой и плеснул на раскалённые камни. Пар взметнулся с шипением, разошёлся волной, и Амберто почувствовал, как жар проникает в самую глубину мышц, расслабляя то, что он даже не замечал напряжённым.

— А ты, смотрю, мастер по этой части, — заметил чародей, глядя, как Огонёк, прикрыв глаза, подставляет лицо пару.

— Жизнь научила, — усмехнулся Огонёк, возвращаясь к прерванному разговору, отходя от каменки и взбираясь на верхнюю полку. — В армии бани — святое. А когда наёмничал… иногда за баню и кров два разных отряда готовы были и на кулаках сойтись.

Амберто устроился пониже, стараясь держаться подальше от жара, что валил с верхних полок. В столице, в доме отца, были термы — с мозаичным полом, подогреваемым снизу, с бассейнами, где вода пахла травами, и прохладными комнатами, где можно было отдохнуть после. Здесь всё было иначе — грубо, просто, но как-то по-настоящему.

— Привык к другому? — спросил Хельм, заметив его взгляд.

— Дома была плитка, мозаика, — ответил Амберто, пожав плечами. — И бассейны. Три. Забыл уже?

— Да как-то уже привык в реке мыться. Или в ручье, если реки не было. Бывало, и снегом растирался, когда вода замерзала.

— Тоже мне, закалка, — буркнул Огонёк, но беззлобно. — Я сам в ручьях мылся. Лес — он и есть лес. Там не до изысков.

— А сейчас? — спросил Амберто.

— А сейчас я просто рад, что есть где голову помыть и кости попарить, — ответил Огонёк, и в его голосе прозвучала такая искренность, что Амберто вдруг почувствовал, как напряжение, которое он носил в себе все эти дни, начинает отпускать.

Хельм устроился напротив, сложив руки на коленях. Пар обволакивал его, делая руны на теле почти невидимыми, но Амберто знал — они там. Он видел, как брат смотрит на свои ладони, на шрамы, что когда-то были просто бледными линиями, а теперь пульсировали слабым, зелёным светом, даже здесь, вдали от леса.

— Что-то не так? — спросил Амберто, видя странное выражение на лице брата.

— Думаю, — ответил Хельм. — О лесе. О том, сколько дров сожгли, чтобы нагреть эту воду. Сколько деревьев ушло на эту таверну, на этот город, на все эти дома.

Огонёк, который уже расслабился, прикрыв глаза, хмыкнул:

— Опять ты за своё, друид. Людям нужно тепло, нужны дома, нужна мебель. Что ты предлагаешь? В шкурах ходить и в землянках жить?

— Я предлагаю думать, — ответил Хельм, и голос его был спокойным, но в нём чувствовалась та же глубокая, давняя боль, что Амберто слышал в лесу. — Люди плодятся, не глядя. Рубят лес, не думая о будущем. Не завтра, так через век ресурсы кончатся. Придёт пустыня. Реки пересохнут. И тогда придётся мыться песком… если останутся те, кому нужно будет мыться.

— Люди что-нибудь придумают, — уверенно сказал Огонёк, и в его голосе не было сомнений. — У них есть магия. Есть разум. Если захотят, и пустыню озеленят.

— Захотят ли? — Хельм посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Сейчас не больно-то хотят. А у древних была магия. И разум. И где они сейчас?

Огонёк не ответил. Только подбросил ещё одно полено в каменку.

Амберто смотрел на брата, на его лицо, освещённое красноватым отсветом, и думал о том, что Хельм прав. И не прав одновременно. Но спорить не хотелось.

Пар понемногу оседал, и в полумраке стали видны тела — у каждого своя история, своя правда.

Огонёк сидел, откинувшись на стену, и Амберто впервые разглядел его по-настоящему. Могучая, тяжелая фигура — широкая грудь, мощные руки, всё ещё способные переломить древко копья одним усилием. Но там, где доспех закрывал тело, кожа была бледной, почти белой, а на открытых местах — покрытой глубоким загаром линиями, границами, которые он носил с собой годами — и это не смотря на столь слабое в Империи солнце. Шрамы пересекали его грудь и руки — одни старые, побелевшие, другие ещё розовые, недавние. На спине, там, где Амберто не видел раньше, тянулись рубцы — ровные, правильные, явно оставленные не клинком и не когтями. Пытки. Он догадался об этом, но спросить не решился.

— Жизнь штука сложная, — сказал Огонёк, перехватив его взгляд. — И иногда долгая.

Он усмехнулся, похлопал себя по животу, где явно намечалось брюшко, не уходившее даже после всех переходов и боёв — то ли проступала любовь здоровяка к пиву, то ли просто возраст брал своё.

— Дряхлею, Соммерсет. Раньше такого не было. А теперь — вот.

Амберто заметил и седину в его рыжих волосах, на висках, в бороде — не первую, но заметную. Огонёк был всё ещё могуч, но время, которое он отрицал годами, начинало одолевать.

Хельм сидел напротив, подобрав ноги, и его тело было совсем другим — жилистым, бледным, с тугими узлами мышц, которые не бросались в глаза, но чувствовались в каждом движении. Он всегда кутался в балахон, скрывая то, что не хотел показывать. И сейчас, когда одежды не было, Амберто увидел.

Шрамы. Много шрамов на спине — старые, белые, давно зажившие, но оставившие глубокие следы. Татуировки, которые раньше казались просто рисунками, сейчас пульсировали слабым, живым светом. Руны. Амберто видел их в лесу, когда Хельм поднимал посох, когда звёздный свет струился по его рукам, но сейчас, в полумраке бани, они казались не магией, а частью его самого, второй кожей.

— Тебя что, каждый год инквизиция ловит? — спросил Огонёк, кивнув на шрамы.

— Не только они умеют пытать, — спокойно ответил Хельм.

Амберто смотрел на своё тело. Некогда атлетичное, вылепленное наставниками, нанятыми отцом, оно растеряло часть формы за годы в академии, где главным оружием была голова, а не мышцы. Но месяцы скитаний сделали своё дело — плечи стали шире, руки крепче, на животе проступили жёсткие линии. Шрам на предплечье от копья гоблина, бледная кожа, не видевшая солнца, — вот и всё его богатство.

Хельм посмотрел на него, потом на свои руки, на шрамы, на рубцы, и усмехнулся — невесело, но без злости.

— Хорошо быть наследником Серебряного дома, — сказал он.

Огонёк хмыкнул, похлопал себя по груди, где тянулись те самые ровные, страшные рубцы.

— Это ты к чему, друид? Неужели жалеешь, что не на его месте?

Хельм посмотрел на него долго, очень долго. Потом покачал головой.

— Нет, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Точно не жалею.

Амберто опустил глаза. Пар снова поднялся к потолку, скрывая лица, шрамы, татуировки. Где-то за стеной плескалась вода, кто-то смеялся, внизу звякала посуда. Обычный вечер в обычной таверне. А он сидел между двумя людьми, которые выбрали свою судьбу — и не жалели. И думал о том, что его собственная судьба, может быть, ещё не выбрана. Или выбрана за него. Или он сам выбирает её сейчас, в этой бане, в этом городе, в этой стране, где всё сложно, неправильно, но по-своему правильно.

— Ладно, — сказал Огонёк, поднимаясь и хлопая себя по коленям. — Хватит философствовать. Идём, Соммерсет, пора париться по настоящему.

Здоровяк взял в руки дубовый веник и сделал несколько пробных взмахов, будто примеряясь к нему как к новому мечу. Раздался свист воздуха и Амберто побледнел.

— Может быть, не надо? — неуверенно пробормотал он.

— Надо, малец, надо, — ответил Огонёк, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то, похожее на злорадство.

***

Спустя час они сидели в общем зале, и это было странное, почти забытое ощущение — чистое тело в чистой одежде, никакой брони, никакого оружия под рукой, только лёгкость в мышцах и тяжесть в веках. Огонёк развалился на лавке, положив руки на стол, и его новая рубаха, пахнущая свежестью и можжевельником, свободно висела на широких плечах, скрывая мощный торс — на неё, должно быть, ушло столько ткани, что хватило бы на парус для рыбацкой лодки. Воин то и дело поводил плечами, чуть ли не жмурясь от удовольствия, когда ничто не жмёт и не давит, хотя чувствовал себя несколько странно без привычной защиты. Хельм сидел напротив, скерстив ноги, и казался почти невесомым в своей простой, мешковатой одежде, скрывавшей руны. Амберто примостился рядом, привалившись спиной к стене, и чувствовал, как усталость, копившаяся днями, наконец отпускает, оставляя после себя приятную, тягучую пустоту.

На столе стояли три кружки: у Огонька — пиво, тёмное, с густой шапкой пены, у Амберто и Хельма — квас, душистый, с привкусом мяты и ржаного хлеба.

— Может, хлебнёшь настоящего? — спросил Огонёк, кивая на свою кружку. — Расслабиться надо. Иван же сказал — держаться вместе, а не в оба глаза смотреть.

— Иван сказал быть настороже, — ответил Амберто, но голос его звучал сонно, без обычной твёрдости.

— Ну и как, получается? — усмехнулся воин.

Амберто хотел ответить, но понял, что не может. Он сидел, откинувшись на стену, и всё его тело, каждая мышца, каждый сустав, требовали только одного — покоя. Он смотрел на зал, но взгляд скользил по лицам, не задерживаясь, не анализируя. Где-то в глубине сознания теплилась мысль, что нужно быть внимательным, но она тонула в тёплой, уютной истоме, разливавшейся по телу.

Огонёк, заметив его состояние, довольно хмыкнул и сделал большой глоток пива.

В зале было людно, но не шумно. У дальней стены, за маленьким столиком, сидел купец — дородный, с красным, обветренным лицом и руками, унизанными дешёвыми перстнями. Перед ним громоздились тарелки: жареная рыба, тушёная капуста с мясом, соленья, свежий хлеб, и ко всему этому он придирался с таким усердием, будто от качества еды зависела его жизнь.

— Рыба пересолена, — громко сказал он, отодвигая тарелку. — Капуста кислая, мясо жёсткое. Как тут можно кормить людей?

Рядом с ним, прислонившись к стене, стоял его охранник — тощий, жилистый, с лицом, выражавшим глубочайшее равнодушие ко всему происходящему, включая хозяина. Он не ел, не пил, только наблюдал, и в уголках его губ застыла еле заметная насмешливая улыбка.

В углу, у окна, сидела девушка. Молодая, в круглых очках с тонкой оправой, с собранными в узел тёмными волосами, в строгом, дорожном платье. Она читала книгу, время от времени поднося к губам чашку с чаем и бросая недовольный взгляд на слишком громкого купца. На её лице застыло выражение сосредоточенности, но Амберто заметил, как она иногда отрывается от чтения, печально смотрит на дверь и снова возвращается к страницам.

Хозяин заведения, Бронислав посмотрел на часы и недовольно крикнул в сторону кухни:

—Эй, Палец! Где тебя Владыка носит? Я за что вашей братии плачу?

После гневного окрика из проема показался... гоблин. Амберто сперва не поверил своим глазам. Но нет, это был именно гоблин, как две капли воды похожий на тех, что чуть не отправили группу на дно болота рядом с Тихими Мхами. Но в отличие от них, этот гоблин был одет отнюдь не в шкуры или тканевые набедренные повязки. На нем был строгий сюртук, а шею украшала ярко-красная бабочка, диссонирующая с болезненно-зелёным цветом кожи.

Гоблин с выражением собственного достоинства подошёл к пианино, притулившемуся в углу заведения, сел на табуретку, поднял крышку и заиграл.

Амберто замер. Он смотрел, как зелёные, длинные пальцы порхают по клавишам, извлекая из инструмента мягкую, тягучую мелодию, как его голова, покрытая редкими, жёсткими волосами, слегка покачивается в такт, как его глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — прикрыты в удовольствии.

— Это… гоблин, — сказал Амберто, не веря своим глазам.

— Палец, — ответил Огонёк, не поворачивая головы. — Местная достопримечательность.

Амберто посмотрел на Хельма. Тот сидел неподвижно, но его лицо, обычно спокойное, сейчас выражало удивление, смешанное с чем-то ещё, чему Амберто не сразу нашёл название.

— Я думал… — начал чародей.

— Что гоблины только по болотам бегают да на караваны нападают? — закончил за него Огонёк. — Это в долине Змеи. А здесь, в Петухах, если есть, чем торговать, на твою морду смотрят сквозь пальцы.

Амберто поднялся, подошёл к стойке, где Бронис Войтек, хозяин таверны, лениво протирал кружки.

— Скажите, господин Войтек, — спросил он, кивая в сторону пианино. — Как этот… гоблин здесь оказался?

Бронис бросил быстрый взгляд на гоблина, потом на Амберто, и его лицо, обычно напряжённое, чуть расслабилось.

— Вы же из Столицы? У нас, в долине Петуха, нравы, скажем так, помягче. А Палец? Давно здесь. Лет пять, может, больше. Его анклав недалеко, за восточными холмами. Многие из их племени к нам едут, кто на заработки, кто чего продать везёт.

— Анклав? — переспросил Амберто.

— Ну да, — Бронис пожал плечами. — Место, где свои живут. Торгуют, ремёслами занимаются. Инквизиция на это смотрит… как бы сказать… — он подбирал слово.

— Сквозь пальцы? — подсказал чародей.

— Именно. — трактирщик усмехнулся. — Если есть, чем торговать, и не лезешь, куда не надо, в долине Петуха тебе всегда рады. А Палец… он талантливый. Играет так, что заслушаешься. Это сейчас, когда фестиваль идёт, куча развлечений, а в межсезонье в городе скука смертная. Вот и доплачиваю. Не ему лично, всему анклаву. Гоблины — странный народ, у них плохо с собственностью, всё общее, кому что положено — решает шаман. Вот поэтому мы, люди, тут главные, и они к нам едут, а не мы.

Амберто вернулся за стол, но сел не сразу. Он стоял, глядя на гоблина, и думал о Граке, о его брате, о стойбище в лесу, где они пытались договориться с Бездной, и о тех, кто, как Палец, нашли другой способ выживать. Что куда более слабые гоблины, чей воин в честном бою уступит и подростку, выжили, забились в глухие места и анклавы, но всё ещё до конца не отдали свою землю, а могучие орки были выбиты с плодородных земель в суровые степи и горы.

— Садись, — сказал Огонёк, толкая его локтем. — А то стоишь, как памятник.

Амберто сел, но взгляд его всё ещё был прикован к гоблину.

— Удивлён? — спросил Хельм, и в его голосе послышалась усмешка.

— Да, — признался чародей. — Я думал, гоблины…

— Гоблины везде, — перебил Хельм. — Просто одни воюют, а другие… играют.

В этот момент к их столу подошёл человек. Низкий, щуплый, с острым, лисьим лицом и руками, унизанными кольцами, которые при каждом движении позвякивали. Одет он был пёстро, но с претензией: камзол из дорогой, но заношенной ткани, платок на шее, когда-то яркий, а теперь выцветший, сапоги с потёртыми носами.

— Добрый вечер, господа! — сказал он, и голос его был сладким, как патока. — Позвольте представиться: Филипп Корвин, торговец редкостями. Вижу, вы люди новые, может, интересуетесь чем-то особенным?

Он говорил быстро, жестикулируя, и его пальцы, унизанные кольцами, мелькали перед лицом Амберто, отвлекая.

— У меня есть всё — от амулетов, приносящих удачу, до зелий, возвращающих молодость. Вот, взгляните, — он вытащил из кармана небольшой, потускневший камень на цепочке. — Оберег от сглаза. Работа старых мастеров. Всего за пятьдесят золотых.

Амберто взял камень, повертел в руках. Он был тёплым, но магии в нём не чувствовалось.

— Не убедительно, — сказал он, возвращая безделушку.

— А вы знаток? — Корвин прищурился, но улыбка не сходила с его лица. — Может, вас интересует что-то более… серьёзное? У меня есть книги, с далёкого Юга, из раскопок в Пустыне, правда, на неизвестном языке. Говорят, они были написаны самим…

— Постой, как ты смог понять, кто её написал, раз язык неизвестен? — в голосе Огонька скользила усмешка.

— Не интересует, — перебил Хельм, и голос его был холодным.

Корвин посмотрел на друида, на его спокойное, непроницаемое лицо, и, видимо, решил не настаивать.

— Ну, как хотите, — сказал он, пряча камень. — Если передумаете, я в комнате три. Всегда рад полезным знакомствам.

Он отошёл, но Амберто заметил, как его взгляд скользнул по их столу, задержался на кружках, на одежде, на лицах, и только потом он отвернулся.

— Мусор, — сказал Хельм, когда Корвин отошёл. — Всё, что он продаёт — мусор.

— Я понял, — ответил Амберто.

В этот момент купец, который всё это время придирался к еде, наконец отодвинул тарелки и, вытирая губы салфеткой, поднялся. Он подошёл к их столу, и его лицо, ещё недавно красное от недовольства, расплылось в улыбке.

— Добрый вечер, господа, — сказал он, и голос его был громким, раскатистым. — Позвольте представиться: Сергей Лещинский. Лесоторговец. Слышал, вы недавно из лесу?

Амберто насторожился, но кивнул.

— Да, были в предгорьях.

— Опасное нынче место, — Лещинский вздохнул, и в его голосе послышалась наигранная печаль. — Мои лесорубы жалуются. То волки кого задерут, то ветки падают. А тут ещё эти… — он понизил голос, — …странные звери появились. Вы, может, встречали?

— Довелось, — хмуро ответил Амберто.

— И выжили! А то я вначале сам не верил, думал, лесорубы плату денег больше хотят, вот и привирают. Но потом инквизиторы одного поймали, жуть, просто жуть... — купец помолчал, потом спросил: — А вы, господа, случаем, не ищете работу? Охрана нужна, лесорубы боятся одни ходить. Плачу хорошо. Артефакты всегда в цене.

— Вы хотите заплатить нам артефактами? — не понял сразу Амберто.

— Ну если хотите, то можно и так. Заплачу материалом. Я специализируюсь на особых деревьях. Кровавых, тех что проклятые друиды выращивают. И людям польза, и жезлы их них хорошие выходят, посохи магические, амулеты.

Амберто почувствовал, как Хельм, сидевший рядом, напрягся. Его пальцы, лежавшие на столе, сжались, и на миг Амберто показалось, что сейчас он скажет что-то резкое или набросится на купца.

— Спасибо за предложение, — сказал Амберто, стараясь, чтобы голос звучал вежливо, но твёрдо. — Но мы не нанимаемся.

— Жаль, жаль, — Лещинский покачал головой. — Ну, если передумаете, обращайтесь. Я здесь до конца праздника.

Он отошёл, и Амберто перевёл дыхание.

— Подонки, — тихо сказал Хельм, и в его голосе слышалась та же глухая, давняя боль, что Амберто слышал в лесу. — Разумные деревья, они же как дети. А из них — посохи...

— Я знаю, — ответил чародей. — Но сейчас не время.

— А когда?

Амберто не успел ответить. Дверь таверны распахнулась, и в зал вошёл Иван.

Он был не один. За его спиной, в тени, маячила фигура, но Амберто не успел её разглядеть, потому что из-за столика в углу, отложив книгу, сорвалась девушка.

— Иван! — крикнула она, бросаясь к нему.

Она обвила его шею руками, прижалась и впилась в губы. Амберто увидел, как её лицо, ещё минуту назад спокойное, сосредоточенное, вдруг засияло. Иван обнял её в ответ, поцеловал, но сразу отстранился. Чародей заметил, как его взгляд скользнул по залу, оценивая, кто и где сидит.

— Я так скучала, — сказала девушка, отстраняясь, но не отпуская его руки. — Ты надолго?

— Ненадолго, — ответил Иван, и его голос звучал устало, без обычной игривости. — Дела.

— Какие дела? — девушка нахмурилась. — Ты же только пришёл!

— Эми, — сказал Иван, и в его голосе послышались нотки, которых Амберто раньше не слышал, — не сейчас.

Он осторожно, но твёрдо отстранил её и направился к их столу. Эмилия осталась стоять, и её лицо, ещё минуту назад сияющее, стало обиженным, замкнутым.

— Я присяду? — спросил Иван, и, не дожидаясь ответа, опустился на лавку рядом с Огоньком.

Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, лицо было бледным, а в глазах, обычно блестящих, сейчас горел тусклый, усталый огонь.

— Мастер Клаус, — сказал он, и в его голосе послышалась усмешка, — дал мне знатную выволочку.

— Выволочку? — переспросил Амберто. — Я думал, ты здесь главный.

— Я? — Иван усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Я здесь единственный, кто что-то делает. А главный — тот, кто пишет отчёты в трёх экземплярах и ждёт одобрения из столицы на каждый чих.

Он взял кружку Огонька, отпил глоток, поморщился.

— Если бы я, как Клаус, требовал бумажку, подписи, визы… мы бы до сих пор сидели в городе и гадали, что там, в лесу. А потом пошли бы к сердцу порчи с толпой охраны, факелами и барабанами. Если бы дошли, — он поставил кружку, помолчал, потом добавил тише:

— Я устал. Завтра важный день. Пойду мыться и спать.

Он поднялся и устало пошёл на выход, но Лещинский требовательно перехватил его за рукав, не замечая, как от этого фамильярного жеста на лице Ивана на долю секунды промелькнула жажда убийства.

— Мастер Иван, вы обещали помочь! Как...

— Сергей. Не забывайтесь. Всё уже сделано, — Иван вырвал руку из цепкой хватки и удалился. Лицо Лещинского, еще секунды назад бывшее просящим, сейчас стало хмурым и недовольным.

— Иван, — окликнула его Эмилия вслед, но он уже скрылся в коридоре, ведущем в баню.

Девушка осталась стоять, и Амберто заметил, как её лицо, ещё минуту назад обиженное, стало холодным, чужим. Она бросила быстрый взгляд на их стол, потом на купца, потом на торговца редкостями, который сидел в углу, делая вид, что рассматривает свои кольца, и, не говоря ни слова, вышла вон.

— Ну и дела, — сказал Огонёк, допивая пиво.

Амберто смотрел на дверь, за которой скрылся Иван, и думал о том, что завтра, возможно, всё изменится. Что этот вечер — тихий, спокойный, почти домашний — может быть последним таким вечером. Что где-то в городе, возможно, уже зашевелились те, кто ждал этого момента.

— Идём спать, — сказал он, поднимаясь.

— На пол? — спросил Огонёк, и в его голосе послышалась усмешка.

— На пол, — ответил Амберто.

Он поднялся к себе, в большую комнату, где уже разложили матрас, и, не раздеваясь, рухнул на него, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым, тёплым одеялом. Где-то на улицах города шёл праздник, лилась музыка, звучал смех.

А он лежал на полу, смотрел в потолок и думал о том, что завтра всё может измениться. Что покой — это всего лишь передышка перед новой бурей.

За стеной затихли шаги. Скрипнула дверь. Иван, наверное, вернулся в свою комнату.

Амберто закрыл глаза и позволил себе забыться. Ненадолго. До утра.

Глава 16

Утро в «Рыжем лисе» было серым и хмурым, как и все утра в Галлиполе, но что-то в этом утре было неправильным. Амберто понял это ещё во сне — какое-то смутное, липкое беспокойство, от которого он никак не мог проснуться. А когда наконец открыл глаза, первое, что увидел, — серый, мутный свет, пробивающийся сквозь неплотно задвинутые ставни, и собственное дыхание, ещё тёплое, ещё живое.

Рядом, на кровати, разметавшись, храпел Огонёк. Его рубаха задралась, обнажая широкий, покрытый шрамами живот, и воин казался сейчас не смертоносным бойцом, а просто уставшим, стареющим человеком, которому снятся, наверное, поля, таверны и кружки с пивом.

Хельм спал на полу, на матрасе, который Бронис принёс вчера. Он свернулся калачиком, поджав колени к груди, и в этой позе было что-то беззащитное, почти детское. Амулет на его груди пульсировал ровно, спокойно, и Амберто подумал, что, может быть, Аэуэ сейчас видит сны, которые никогда не расскажет.

К своему стыду, Амберто так и не смог уснуть на жёстком полу, хотя ещё недавно спал чуть ли не на голой земле. Но тогда рядом была Мираж, а нынешней ночью — только тревожные мысли. Так что когда он в очередной раз перевернулся с боку на бок и вздохнул, брат согнал его с матраса, уступив кровать, упал и мгновенно уснул. Амберто не стал его будить, а перебрался на кровать, хотя помогло слабо. Сон чародея был тревожным.

Нет, ему не снилась Академия или родное поместье. Даже Элира давно не приходила во снах. Только липкий ужас, приходящий на грани бодрствования и сна. Чародею снилось, что он лежит в кровати, в таверне «Рыжий лис», а его дар живёт собственной жизнью. Вначале белое пятно тлена расползается по простыне, обращая её в прах. Затем оно ползёт дальше, по кровати, полу, окнам, стенам. Всё дальше и дальше. И вот весь мир застыл в бесконечной белизне, и стоит Амберто пошевелиться или сделать глубокий вдох — и он разлетится подобно тополиному пуху или перезрелому одуванчику, а сам чародей начнёт бесконечное падение в центр ничего.

Он сел, потёр лицо. В голове было пусто и тяжело одновременно.

И в этот момент в дверь постучали.

Стук был настойчивым, быстрым, далеко не тем вежливым постукиванием, с которым вчера Бронис приносил полотенца. Амберто вскочил, разбудив Огонька, и тот, ещё не проснувшись, уже потянулся за клевцом, который вчера оставил у кровати.

— Кто? — спросил Амберто, подходя к двери.

— Я, — раздался приглушённый, встревоженный голос. — Бронис. Спускайтесь. Все. Быстро.

Амберто отворил дверь. Трактирщик стоял на пороге, и его лицо, ещё вчера спокойное, даже скучающее, сейчас было бледным, как полотно. Глаза бегали, руки дрожали, и он то и дело оглядывался на коридор, будто ожидая, что из-за угла выскочит кто-то страшный.

— Что случилось? — спросил Хельм, уже стоявший на ногах.

— Дело жизни и смерти, — ответил Бронис, и голос его дрогнул. — Спускайтесь. Все. Сейчас.

Он развернулся и быстро пошёл к лестнице, не дожидаясь ответа.

— Умер что ли кто-то? — мрачно пошутил Огонёк, натягивая штаны.

Бронис обернулся. Его взгляд — испуганный, потерянный — на секунду встретился с глазами воина, и он, не говоря ни слова, скрылся за поворотом.

— Ну и дела, — сказал Огонёк, натягивая рубаху. — Пошли, Соммерсет. Похоже, завтрак откладывается.

***

В общем зале было людно, но тихо. У дальней стены, прижавшись к пианино, стоял Палец. Его сюртук был застёгнут на все пуговицы, а бабочка сидела криво, будто он надевал её в спешке. Глаза его, жёлтые, с вертикальными зрачками, бегали по лицам, и в них читался тот же страх, что и у Брониса.

Корвин, торговец редкостями, сидел за столиком, на котором ещё стояла вчерашняя недопитая кружка. Он был бледен, его пальцы, унизанные кольцами, нервно перебирали край скатерти, и он то и дело поглядывал на дверь, потом на окна, потом снова на дверь.

Лещинский стоял посреди зала, уперев руки в бока, и его лицо, ещё вчера красное, недовольное, сейчас было бледным, с каким-то серым оттенком.

— Что значит — всех? — громко спросил он, и голос его дрожал от злости и страха. — Какое вы имеете право?

— Сергей, помолчите, — сказал Корвин, и в его голосе, обычно сладком, сейчас звучали стальные нотки.

Эмилия сидела в углу, вчерашнем, у окна. Она была бледна, под глазами залегли тени, и она сжимала руки так, что костяшки побелели. На её лице застыло выражение, которое Амберто не мог прочитать — не страх, не горе, а что-то другое, чему он не сразу нашёл название.

Амберто оглядел зал. Все были здесь. Все, кроме Ивана.

— Где мастер Иван? — спросил он, и его голос прозвучал громко, резко в этой тишине.

Бронис, стоявший за стойкой, не ответил. Он медленно, очень медленно достал из-под стойки тяжёлый арбалет, взвёл его, и Амберто услышал, как щёлкнул механизм, заглушая даже дыхание.

— Никаких резких движений, — сказал Бронис, и голос его был пустым, чужим. — Никто не выйдет, пока не найдётся убийца.

— Убийца? — переспросил Лещинский, и его голос сорвался на фальцет. — Какой убийца? Кто? Где?

— Сегодня ночью, — сказал Бронис, и каждое слово давалось ему с трудом, — мастер Иван был убит. Я нашёл его тело в его комнате, когда пошёл будить, как он просил.

Эмилия всхлипнула. Это был сдавленный, короткий звук, который она тут же подавила, прижав ладонь ко рту. Но её глаза — огромные, тёмные — смотрели на Брониса с ужасом.

— Что значит — убит? — спросил Корвин, и его голос, обычно сладкий, стал хриплым. — Кто? Как?

— Не знаю, — ответил Бронис, и арбалет в его руках дрогнул. — Я не трогал тело. Ничего не трогал. Я сразу пошёл за вами.

Лещинский, оправившись от первого шока, шагнул вперёд, и его лицо, ещё минуту назад бледное, налилось кровью.

— Выпустите меня! — закричал он. — Нужно идти в Инквизицию! Немедленно! Они должны знать! Они разберутся!

— Стойте! — Корвин поднялся, и его голос, обычно тихий, прозвучал резко, властно. — Бронис прав. Инквизиция не будет слушать. Сначала будут пытать, потом задавать вопросы, потом снова пытать. Вы этого хотите?

Лещинский замер. Его лицо, ещё минуту назад красное, стало серым.

— Но… мы же не… — начал он.

— Мы — те, кто был в таверне, — перебил Корвин. — Для Инквизиции этого достаточно.

Амберто смотрел на Брониса, на арбалет в его руках, на закрытые ставни, на дверь, запертую на засов, на котором висел тяжёлый амбарный замок. В голове билась одна мысль: Иван мёртв. Тот, кто вёл их, кто знал, что делать, кто обещал, что всё будет хорошо, — мёртв.

— Как вы узнали, что убийца в таверне? — спросил он, и его голос прозвучал ровно, спокойно, хотя внутри всё сжималось.

Бронис посмотрел на него. В его глазах, испуганных, потерянных, мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Амулет, — сказал он. — На ночь я активирую охранный амулет, сторожащий дверь и окна. За это мою таверну и любят. В том числе мастер Иван. Любил.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Амулет не был потревожен. Никто не входил и не выходил. Значит, убийца здесь. Среди нас.

Тишина стала такой плотной, что Амберто слышал, как бьётся его собственное сердце. Он перевёл взгляд на лица — на бледного, потерянного Лещинского, на Корвина, который смотрел куда-то в сторону, на Эмилию, которая замерла, прижав руки к лицу, на Палец, который стоял у пианино, не двигаясь.

Все они были здесь. Все, кроме Ивана.

— Что будем делать? — спросил Огонёк, и в его голосе не было страха, только злость и какая-то глухая, давняя усталость.

Бронис опустил арбалет, но не убрал. Его руки дрожали.

— Никто не выйдет, — повторил он, и голос его, пустой, чужой, прозвучал как приговор. — Пока не найдётся убийца.

Он помолчал, потом добавил тише:

— А вы… вы поможете. Вы же с Иваном. Вы знаете, как… как искать.

Лещинский гневно воскликнул:

— Почему это им такое доверие? Вот мой охранник подтвердит, что я всю ночь был у себя.

— Твой охранник скажет всё, что тебе угодно, пока ты ему платишь, — устало возразил Бронис. — А эти люди недавно работали на мастера Ивана проводниками, он об этом вчера обмолвился. Хотели бы убить — убили бы ещё в лесу, и там же и закопали.

Амберто посмотрел на Хельма. Тот стоял неподвижно, и на его лице не было ничего, только усталость. Потом перевёл взгляд на Мираж. Она сидела за столом, сложив руки, и её лицо было спокойным, но Амберто видел, как её хвост нервно подрагивает, и как когти впиваются в ладони.

— Вот, — сказал трактирщик, протягивая Амберто связку. — Ключи от всех комнат. От комнаты Ивана тоже.

Бронис помолчал, потом, словно вспомнив что-то, достал из-под стойки небольшой глиняный кувшин и несколько кружек. Разлил тёмный, пахнущий травами отвар. Пар поднимался к потолку, и в этом запахе, резком, горьковатом, чувствовалась какая-то древняя, лесная сила.

— Выпейте, — сказал он, протягивая кружки. — Чтобы проснуться. Чтобы мысли были ясными. Вы же почти не спали.

Амберто взял свою, сделал глоток. Отвар обжёг горло, разлился по телу теплом, и на миг показалось, что туман, застилавший мысли, рассеялся. Голова стала лёгкой, ясной, но тяжесть, давившая на плечи, никуда не ушла.

— Спасибо, — сказал он, возвращая кружку. — Мне нужно было.

Огонёк допил свой залпом, поморщился, но ничего не сказал. Хельм пил маленькими глотками, и на его лице, обычно спокойном, мелькнуло что-то, похожее на узнавание.

— Хороший сбор, — сказал он, возвращая кружку. — Мята, зверобой, корень девясила. И ещё что-то… горькое.

— Полынь, — ответил Бронис, пряча кувшин. — Для ясности.

Амберто повернулся к лестнице. Ключи в руке были тяжёлыми, холодными, и каждый шаг, который он делал, отдавался в голове глухим, тяжёлым стуком.

— Идём, — сказал он, и Хельм, и Огонёк, и Мираж поднялись следом.

Эмилия осталась сидеть, уткнувшись лицом в ладони. Лещинский опустился на лавку, и его лицо было серым, как пепел. Корвин стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то в потолок.

А Палец, гоблин, которого все звали Пальцем, медленно подошёл к пианино, сел и, не спрашивая разрешения, тихо заиграл. Просто потому, что не знал, что ещё делать.

***

Коридор второго этажа был узким, но ухоженным — полы начищены, стены выкрашены в тёплый, охристый цвет, и только редкие масляные лампы у дверей бросали дрожащий, неровный свет. Амберто шёл первым, сжимая в руке связку ключей, и каждый шаг отдавался в голове глухим, тяжёлым стуком. За ним — Хельм, потом Мираж, потом Огонёк, и в этой тишине даже его дыхание, казалось, звучало слишком громко.

Дверь в комнату Ивана была ничем не примечательна — такая же, как все, с медной ручкой и табличкой с номером. Амберто вставил ключ, повернул, и замок щёлкнул с сухим, отчётливым звуком.

— Входим, — тихо сказала Мираж. — Ничего не трогаем. Сначала осматриваем.

Амберто толкнул дверь, и она медленно, с лёгким скрипом, отворилась.

Комната была просторной, с высоким окном, выходящим во двор. Ставни были плотно закрыты, и в полумраке, прорезаемом только утренним светом, пробивающимся сквозь щели, всё казалось чужим, неправильным. Кровать была аккуратно застелена, на стуле висел сюртук Ивана, на столе — вчерашняя недопитая кружка, графин с водой, книга, заложенная тонкой кожаной закладкой. Всё выглядело так, будто хозяин просто вышел и скоро вернётся.

Но Иван не вышел. Он лежал на полу, у самой кровати, на спине, раскинув руки, и его лицо, ещё вчера живое, насмешливое, сейчас было бледным, почти белым, с неестественным, восковым отливом. Глаза закрыты, губы плотно сжаты, и только тёмное, запёкшееся пятно на виске, там, где волосы слиплись от крови, говорило о том, что произошло на самом деле.

— Владыка, — выдохнул Огонёк, останавливаясь на пороге.

— Не заходите все сразу, — сказала Мираж, первой шагнув внутрь. — Топчите меньше. Амберто, ты со мной. Хельм, посмотри тело. Огонёк, стой у двери, смотри, чтобы никто не лез.

Она говорила тихо, спокойно, и в её голосе не было страха — только холодная, деловая собранность. Чародей шагнул следом, стараясь ступать туда, где уже прошла она, и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Хельм опустился на колени рядом с телом, осторожно, стараясь ничего не трогать, наклонился к лицу Ивана.

— Смерть наступила от удара тупым предметом, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, но Амберто заметил, как дрожат его руки. — Висок. Один удар. Сильный. Смерть была мгновенной.

— Может, его сначала парализовали? — спросил Огонёк с порога. — Ядом каким? Или магией? Ты же друид, проверь.

Хельм посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Я не некромант, — сказал он. — И не алхимик. Я вижу только то, что есть. Кровь запеклась, кожа вокруг раны не повреждена, нет следов ожогов, нет синевы. Просто удар. Тяжёлый, точный. Кто-то очень сильный или очень умелый.

— Или просто удачливый, — буркнул Огонёк, но в его голосе не было насмешки.

Амберто смотрел на руки Ивана. Они лежали на полу, безжизненные, и одна из них, левая, дымилась. Тонкий, едва заметный дымок поднимался от запястья, там, где вчера ещё виднелись татуировки — три завитка, три спирали. Теперь кожа на этом месте чернела, съёживалась, и запах, который чародей не заметил сразу, вдруг ударил в нос — сладковатый, приторный, запах горелой плоти.

— Духи, — сказал он, и голос его дрогнул. — Те, что были в его руке. Они пожирают его.

— Они не могут без хозяина, — тихо сказал Хельм. — Или он кормит их, или они кормятся им. Теперь, когда он мёртв, они жрут то, что осталось.

— Значит, убийца не боялся духов, — сказала Мираж, поднимаясь. — Если бы Иван успел щёлкнуть пальцами, они бы вырвались. А он не успел.

— Или не хотел, — добавил Амберто, и сам не понял, зачем это сказал.

Огонёк хмыкнул с порога:

— Не хотел? Он что, сам себя убил, что ли?

— Нет, — ответил Амберто, глядя на дымящуюся руку. — Но он знал того, кто это сделал. И не ждал удара.

Он шагнул к телу, стараясь не смотреть на лицо, и оглядел комнату. Взгляд его упал на тумбочку у кровати — массивную, резную, с выдвижным ящиком. На ней стояла большая, окованная медью шкатулка, и крышка её была открыта. Чародей подошёл ближе и замер.

Внутри, на тёмном бархате, лежали амулеты. Несколько штук — круглые, с завитками, похожие на тот, что Иван дал Хельму. Но не это привлекло его внимание. Угол шкатулки, массивный, тяжёлый, был испачкан кровью. Тёмной, запёкшейся, въевшейся в медь.

— Вот чем его ударили, — сказал он, и голос его был глухим.

Мираж подошла, присела, рассматривая шкатулку.

— Тяжёлая, — сказала она. — Угол острый. Одного удара хватило.

Она обвела взглядом пол, тумбочку, кровать.

— Крови почти нет, — заметила она. — Только на шкатулке и на его виске. Значит, убийца вытер руки.

Она указала на угол кровати, где на полу, скомканный, лежал платок. Когда-то белоснежный, с вышитым вензелем — «М.И.», — теперь он был в тёмных, расплывшихся пятнах.

— Вытерся и бросил, — сказала Мираж. — Или специально, чтобы отвести подозрения, или в спешке.

— Или просто не хотел пачкаться, — добавил Огонёк, всё ещё стоявший на пороге.

Он шагнул в комнату, осторожно обходя тело, и остановился у тумбочки.

— Слушайте, — сказал он, разглядывая шкатулку и тело. — Чтобы так ударить, нужно быть не ниже Ивана. Или выше. Снизу вверх шкатулкой бить неудобно.

— С чего ты взял? — спросила Мираж.

— Попробуй сама, — ответил Огонёк. — Если ты ниже, ты замахиваешься сверху или сбоку. А здесь удар пришёлся в висок, под углом. Значит, били примерно с одной высоты. Или чуть выше.

Он помолчал, потом добавил:

— Или тот, кто бил, был очень сильным. Тогда рост не важен.

Амберто отошёл от тела, стараясь не смотреть на лицо, и подошёл к платяному шкафу, стоявшему у стены. Дверца была приоткрыта, и он, стараясь не касаться ничего лишнего, распахнул её.

Внутри висела одежда — несколько сюртуков, дорожный плащ, запасные рубахи. На полке — шляпа, перчатки, какие-то коробки. Чародей повёл рукой, и розовый свет, едва заметный, пульсирующий, пробежал по вещам, задерживаясь на каждой детали.

И нащупал что-то.

За задней стенкой, между досками, скрытая от посторонних глаз, лежала небольшая шкатулка. Амберто потянулся, достал её. Она была лёгкой, деревянной, без всяких украшений, и от неё, в магическом зрении, тянулось что-то грязное, липкое, тошнотворное.

— Смотрите, — сказал он, протягивая находку.

Мираж взяла шкатулку, открыла. Внутри, на чёрной, выцветшей ткани, лежал амулет. Тот же завиток, что на руке Ивана, но грубее, тяжелее, обвязанный конским волосом — туго, в несколько оборотов. Волос был чёрным, длинным, и он, казалось, шевелился, когда Мираж подносила амулет к свету.

— Что это? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Амберто. — Но оно… дышит. И пахнет… как там, в лесу.

Хельм, закончивший с телом, подошёл, взял амулет, повертел в руках. Его лицо, обычно спокойное, стало напряжённым.

— Это ловушка, — сказал он. — Такая же, как у Ивана на руке. Только… сырая. Недостроенная. Её не кормили.

— Или кормили, но не так, — добавила Мираж. — Зачем она ему?

— Не ему, — ответил Хельм. — Тем, кто её спрятал. Если Иван хотел иметь больше духов, зачем прятать?

Амберто уже собирался что-то сказать, когда Мираж, обыскивавшая кровать, вдруг фыркнула. Она выпрямилась, держа в руках что-то маленькое, кружевное, совершенно неподходящее для этой комнаты.

— И это, — сказала она, и в её голосе послышалась усмешка, — тоже улика.

Огонёк подошёл, глянул и хмыкнул.

— Если это носил мастер Иван, — сказал он, — я буду не удивлён. Но сильно разочарован.

Мираж повертела в руках кружевные трусики, такие тонкие, что они казались почти прозрачными.

— Это женские, — сказала она. — И довольно дорогие. Такие в лавках не валяются.

— Значит, у Ивана была гостья, — сказал Амберто, и в голове у него что-то щёлкнуло.

Он посмотрел на шкатулку в руках Хельма, на платок, на трусики, на дымящуюся руку мёртвого инквизитора.

— Или не гостья, — сказал он. — Или не только гостья.

Он перевёл взгляд на Мираж. Та смотрела на него долго, пристально, и в её глазах, жёлтых, кошачьих, горел тот же холодный, спокойный огонь.

— Надо спросить у тех, кто был внизу, — сказала она. — Кто из них мог быть здесь ночью. Кто из них мог знать Ивана настолько, чтобы он открыл дверь. И кто из них мог спрятать это в его шкафу.

Амберто кивнул. В голове, наконец, перестало биться, и мысль, холодная, ясная, вынырнула на поверхность.

— Идём, — сказал он. — Надо поговорить. Со всеми.

***

Когда они спустились в общий зал, там уже всё шло кувырком.

Наёмник, которого вчера никто не замечал, а сегодня даже не сразу вспомнили по имени, стоял посреди комнаты, вцепившись в горлышко бутылки, и пил — жадно, торопливо, будто боялся, что кто-то отнимет. Пара капель скатилась по подбородку, затерялась в небритой щетине, но он не вытирался. Его лицо, ещё вчера равнодушное, насмешливое, сейчас было красным, взмокшим, с глазами, в которых плескалось что-то безумное, дикое.

— Стоять! — крикнул Бронис, вскидывая арбалет. — Стоять, я сказал! Не смей!

Драган даже не обернулся. Он допил, отшвырнул пустую бутылку, и та разлетелась вдребезги, звякнув о каменный пол.

— Стреляй, — сказал он, и голос его был хриплым, но в нём не было страха. — Всё равно всем хана. Зато никто, никто, мать вашу, потом не скажет, что Драган Буйный сидел и ждал смерти как баран на заклание.

Бронис растерянно переводил взгляд с него на группу, спускавшуюся по лестнице. Арбалет в его руках дрожал.

— Бутылка полсотни золотых стоила! — крикнул он, но голос его сорвался.

— Зачем тебе золото на том свете? — усмехнулся Драган, хватая со стойки новую бутылку. — Если выберемся живыми — сочтёмся.

Он зубами выдернул пробку, отпил, выдохнул.

— Я не собираюсь сидеть, опустив руки, и ждать, пока меня прирежут, как того инквизитора. Если помирать — так с музыкой!

Он глянул на Пальца, который замер у пианино, не зная, продолжать играть или убираться подальше.

— Играй, зелёный! Жизнь коротка!

Палец не двинулся. Драган пожал плечами, снова отпил и вдруг повернулся к Мираж.

— А ты, кошечка, — сказал он, и в его глазах, мутных, безумных, мелькнуло что-то, от чего Амберто похолодел, — раз уж мы всё равно все покойники, может, развлечёмся напоследок? Вдвоём. Как следует.

Мираж не двинулась с места. Её хвост, обычно спокойный, напрягся, уши прижались к голове, но голос, когда она заговорила, был ровным, почти игривым.

— С чего ты взял, что я пойду с таким как ты?

— Моё дело — предложить, — Драган усмехнулся. — Не строй из себя монашку, про вас, фелисиек, много чего интересного говорят.

Амберто шагнул вперёд, и в груди у него, там, где обычно пульсировал розовый свет, вдруг зажглось что-то горячее, тяжёлое. Но Мираж, не глядя, положила руку ему на плечо — спокойно, твёрдо, и он замер.

— Знаешь, — сказала она, глядя на Драгана, и в её голосе появилась та самая, кошачья, опасная мягкость, — а ведь ты прав. Жизнь коротка. И если это конец — так пусть он будет весёлым.

Драган осклабился, обнажив жёлтые, кривые зубы.

— Вот это правильно! Идём, кошечка, я покажу, как мы в Вольных Баронствах…

— А тебя одного-то хватит? — перебила Мираж, и её голос стал сладким, как патока. — Гулять так гулять. Ты же не против компании?

Драган замер. Его глаза, мутные, безумные, скользнули с Мираж на Амберто, потом на Огонька, который стоял чуть позади, скрестив руки на груди, и на его лице застыло выражение, которое Амберто не сразу смог прочитать.

— Ого! — спросил Драган, и в его голосе послышалось изумление.

— А почему нет? — Мираж повела плечом, и её хвост, до этого напряжённый, расслабленно качнулся из стороны в сторону. — Или ты боишься конкуренции?

— Драган ничего не боится! Но чур выбираю я! — наёмник усмехнулся, и его взгляд, масляный, пьяный, скользнул по фигуре Огонька. — А здоровяк ничего так...

Огонёк, который всё это время стоял молча, вдруг дёрнулся, и его лицо, обычно спокойное, стало красным, как кирпич.

— Хто? Я? — переспросил он, и голос его сорвался на хрип. — Ты это… ты… того…

— Идём, красавчик, — сказал Драган, и его ухмылка стала шире. — Не стесняйся. В жизни надо всё попробовать.

Огонёк открыл рот, закрыл, потом глянул на Мираж. Та смотрела на него спокойно, выжидающе, и в её глазах, жёлтых, кошачьих, не было ни сомнения, ни насмешки — только холодный, твёрдый расчёт.

— Идём, — сказала Мираж, и Огонёк, поколебавшись, кивнул.

— Ладно, — буркнул он еле слышно. — Но клянусь Двуликим, если это не какой-то хитрый план....

Драган довольно осклабился, бросил пустую бутылку на пол и, пошатываясь, направился к лестнице.

— За мной, красавчики, — сказал он, и голос его был пьяным, счастливым, безумным. — У меня там и выпить есть, и… всё остальное.

Он скрылся в коридоре, и Мираж, бросив быстрый взгляд на Амберто, пошла следом. Огонёк задержался на секунду, и на его лице, красном, растерянном, мелькнуло что-то, похожее на отчаяние.

— Если я это переживу, — прошептал он, — вы мне должны будете. Всем.

— Переживёшь, — ответил Амберто, и голос его был твёрже, чем он чувствовал.

Огонёк вздохнул и шагнул на лестницу.

***

Комната Драгана была такой же, как у всех, но внутри царил хаос. Пустые бутылки валялись на полу, на столе, на кровати. В воздухе, смешиваясь с запахом перегара, витал ещё один, сладковатый, приторный, от которого у Амберто закружилась голова. На тумбочке, рядом с опрокинутой кружкой, лежали какие-то порошки, рассыпанные по зеркальцу, и маленькая, почерневшая трубка.

Драган, не обращая внимания на беспорядок, уже скидывал штаны, когда Мираж, подойдя сзади, накинула ему на глаза платок.

— Это зачем? — спросил он, и в его голосе, пьяном, счастливом, мелькнуло удивление.

— Сюрприз, — ответила Мираж, и её голос был мягким, вкрадчивым. — Мне тут недавно рассказали про одну интересную штуку. Ты знал, как можно использовать ананас?

— Не-е-ет. Чёрт, знал бы, что так пойдет, точно бы сам грохнул того «ворона».

Драган довольно засопел, потянулся к ней — судя по тому, что оказалось под сброшенными штанами, уже вполне готовый — но Огонёк, подкравшийся сзади, размахнулся и со всей силы ударил его по голове рукоятью ножа. Наёмник рухнул как подкошенный, даже не вскрикнув, и только тяжёлый, глухой стук тела о пол нарушил тишину.

— Фух, — выдохнул Огонёк, потирая ушибленную руку. — Тебе повезло, что мне не пришлось смотреть на его меч…

— Пф, скорее, кинжал — перебила Мираж, уже стаскивая с Драгана рубаху, чтобы связать её узлами. — Эй, ты же недавно в баню с остальными ходил? Все наёмники такие скромники?

— Как видишь, не все.

Они быстро, ловко связали наёмника, обыскали карманы, но нашли только горсть медяков, кисет с табаком и смятый, пропотевший платок. В комнате тоже не было ничего подозрительного — только пустые бутылки, дешёвое пойло, да эти странные, сладковатые порошки, которые Мираж, поморщившись, ссыпала обратно в кружку.

— Наркоман, — сказала она, брезгливо вытирая руки о его же рубаху. — Давно и плотно.

— Такие — самые опасные. Они непредсказуемы и за дозу убьют родную бабку — нахмурился Огонёк.

— Да, но сомневаюсь, что иван бы открыл дверь наркоману под ломкой, — ответила Мираж.

Огонёк хотел что-то сказать, но только махнул рукой и вышел в коридор, чтобы позвать остальных. Мираж, глядя ему вслед, покачала головой и, бросив последний взгляд на связанного, храпящего Драгана, выскользнула следом.

— Ничего, — сказала она, поравнявшись с Амберто, который ждал у лестницы. — Зато мы знаем, что он не убийца. Просто… неудачник.

— А если он притворяется? — спросил Амберто, и в его голосе послышалось сомнение.

— Не притворяется, — ответила Мираж. — Так не притворяют. Иди, посмотри сам.

Амберто шагнул в комнату, посмотрел на Драгана, на его лицо, красное, опухшее, на пустые бутылки, на порошки, на эту грязь, которая была его жизнью, и вдруг понял: она права. Этот человек ничего не планировал и не хотел от жизни. Он просто доживал. По-своему.

— Надо бы допросить... — предложил Огонёк, заглядывая через плечо Мираж.

— Да, но ты ему хорошо врезал, — ответила фелисийка, присаживаясь на корточки. — Ну-ка, помоги.

Огонёк подошёл, перевернул наёмника на спину, и тот замычал, пытаясь повернуть голову, но веки его дрожали, не открываясь. Мираж оглядела комнату, нашла на полу кувшин из-под воды и вылила Драгану в лицо. Сладковатый запах порошков, казалось, въелся в ноздри, и только когда мутная жидкость с отвратительным запахом окатила лицо наёмника, до Мираж дошло, что было в кувшине.

— А-а-а! — Драган дёрнулся, закашлялся, открыл мутные, ничего не понимающие глаза. — Что… где… — Он попытался сесть, но руки, примотанные к ножке кровати, не дали. — А, чёрт… Опять.

Он опустил голову, оглядел свои связанные запястья, потом перевёл взгляд на Амберто, на Мираж, на Огонька, и на его лице, красном, опухшем, медленно проступило понимание.

— Ты… это… — Мираж брезгливо отстранилась. — Ты что, в кувшин мочился?!

— А где, по-твоему, я должен был это делать? — Драган скосил глаза на всё ещё дымящиеся порошки. — У меня ночь была… бурная. Я еле до кровати дополз, а уж до нужника… сами б спустились.

Огонёк за спиной Мираж издал странный, сдавленный звук — то ли смешок, то ли рвотный позыв. Амберто брезгливо сморщился, но промолчал.

— Вечно со мной так, — продолжал Драган, не замечая или не желая замечать их реакции. — Только начну развлекаться по-настоящему, меня вырубают, связывают и ещё и… — он втянул носом воздух, поморщился. — Мочой обливают.

— Мы не хотели... мочой, — сказал Амберто, будто извиняясь. — Так, стоп. Не пудри нам мозги. Рассказывай, зачем ты убил Ивана?

Драган уставился на него так, будто он сказал что-то невероятно глупое.

— Зачем? — переспросил он. — Да незачем. Я его и не убивал.

— А кто? — спросила Мираж, стоявшая у окна.

— Понятия не имею, — Драган дёрнул плечом. — Но точно не я. Мне смысла нет. Убить инквизитора — это обречь себя на очень неприятную смерть. Долгую и мучительную. А я, знаете ли, жизнь люблю. Даже такую.

Он кивнул на свои связанные руки, на пустые бутылки, на этот бардак, в котором прошла его ночь, и в его глазах, пьяных, безумных, вдруг блеснуло что-то почти человеческое.

— Деньги, — сказал Огонёк, стоявший у двери. — Вдруг тебе на дозу понадобилось? А Иван был богат.

Драган фыркнул. Громко, презрительно, так, что слюна брызнула на пол.

— На дозу? — переспросил он. — Я что, совсем идиот?

Он помолчал, потом добавил уже спокойнее:

— Лещинский хоть и жмот, но платит исправно. Я его не раз спасал — от разбойников, от бунта лесорубов. Пришлось, правда, новых нанимать, но не суть. Если бы мне деньги понадобились, я бы Лещинского грохнул. Проще. И безопаснее.

— И что, у тебя есть алиби? — спросил Амберто, чувствуя, как внутри, там, где ещё недавно клокотала злость, разливается холодная, спокойная пустота.

— Есть, — Драган кивнул в сторону двери. — Бронис меня видел. Я ещё вечером начал бухать, когда Иван даже из бани не вернулся. Лещинский спать ушёл, я и спустился. За добавкой. Пару раз потом догонялся, пока уж совсем не вырубился.

Огонёк задумчиво протянул:

— Пьяный человек такой удар не нанесёт. Вы видели, что с Иваном сделали. А у этого руки ходуном ходят. Ну или он его убил, а уж потом нажрался с испуга.

— Да, прямо в бане оприходовал. А потом труп оттащил в номер, на глазах у всех, — фыркнул наёмник.

— Ты мог притворяться пьяным вечером, — воин был дотошен.

— Да идите в жопу. Хотите на меня всех собак повесить — валяйте. Один чёрт выхода нет. Ни у кого. Я бы сам с радостью грохнул того дебила, который завалил вашего чёртового Ивана!

Амберто поднялся, чувствуя, что больше здесь делать нечего. Драган не убивал. Он просто жил. По-своему.

— Пусть сидит тут, — сказал он, выходя в коридор. — До конца расследования. И дверь заприте.

— Может, развяжем? — спросила Мираж, выходя следом.

— Тебе что, его жалко? — удивился Амберто.

Огонёк, оставшийся в комнате, бросил последний взгляд на связанного наёмника, покачал головой и, достав нож, перерезал верёвки.

— Сиди, — сказал он. — Не рыпайся.

— А выпить можно? — спросил Драган, потирая запястья.

— Нет, — ответил Огонёк и вышел, закрыв за собой дверь на ключ.

— Хотя бы пару бутылок подкинули! — раздалось им вслед.

***

В коридоре их ждал Хельм. Он стоял у окна, глядя на серое, затянутое тучами небо, и когда Амберто подошёл, обернулся.

— Драган не убийца, — сказал чародей. — Нет мотива и какое-никакое алиби. Да и не стал бы Иван связываться с наркоманом-неудачником.

— А ты так хорошо знал Ивана? — возразил Хельм. Амберто было нечего на это ответить.

— Осталось трое, — сказала Мираж, подходя к ним. — Купец, торговец, студентка. И гоблин, но он…

— Были бы мы в книге, — вздохнул Огонёк. — Я бы сказал, что убийца — трактирщик. Или дворецкий.

— Сразу видно, что ты никогда не жил в доме с дворецким. Наш Говард был добрейшей души человек. — возразил Амберто, и даже Хельм, как ни странно улыбнулся приятным воспоминаниям.

— Идём, — сказал он, спускаясь по лестнице. — Надо поговорить с остальными.

Огонёк, который всё это время стоял у стены, глядя в одну точку, вдруг поднял голову.

— Слушайте, — сказал он, и в его голосе, обычно насмешливом, сейчас звучало что-то другое. — А если убийца — не тот, кто пьёт, и не тот, кто боится, и не тот, кто плачет? Если это кто-то, кто вообще не должен здесь быть?

— В смысле? — спросила Мираж.

— Не знаю, — ответил Огонёк. — Но если он так хорошо спрятался, что даже мы его не видим… значит, он очень хорош. Или очень близок.

— Ну твои слова прямо всё проясняют, Мистер Хоппс! — сыронизировала фелисийка.

— Кто? — воин определённо был сбит с толку.

— Книжки читать надо. Это такой западный сыщик, раскрывает преступления логическими допущениями, — кошка определённо читала не только романы про фрукты.

— Что, прямо так? Без улик, допросов, пыток? — Огонёк всё ещё думал, что его разыгрывают.

— Ну народу нравится, — вот теперь и сама фелисийка усомнилась в надёжность метода, описанного автором известных детективов.

Они спустились в зал, где все, кроме Драгана, ждали их возвращения. В носу до сих пор стоял сладкий запах странных порошков, которыми травил себя наёмник, и Амберто почувствовал подступающую тошноту и слабость. Ему резко захотелось на свежий воздух, но двери и окна были закрыты. Они были в осаде, осаде собственной глупости, а убийца, возможно, выжидал и готовился сделать следующий шаг.

Глава 17

Они стояли у лестницы, и тишина, наступившая после разговора о книжных сыщиках, была тяжёлой, липкой. Амберто всё ещё чувствовал слабость в ногах, и запах порошков, казалось, въелся в ноздри, смешиваясь с горьковатым послевкусием бронисова отвара. В голове было пусто и вместе с тем слишком много мыслей.

— Трое, — сказала Мираж, нарушая тишину. — Купец, торговец, студентка. С кого начнём?

Огонёк молчал. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то в угол зала, туда, где у пианино, опустив руки на колени, сидел Палец. Гоблин не играл. Он просто сидел, глядя перед собой, и его жёлтые глаза, обычно бегающие, сейчас были спокойны, почти пусты.

— А если не они? — сказал вдруг Огонёк, и голос его, обычно насмешливый, звучал глухо.

— Кто? — спросил Хельм.

— Гоблин.

Все посмотрели на него. Мираж приподняла бровь, Амберто нахмурился.

— Палец? — переспросил он. — С чего ты взял?

— А с того, — Огонёк говорил медленно, словно сам ещё не до конца верил в свои слова, — что гоблины — они другие. У них племя, клан, анклав — это не просто слова. Они ставят своих выше всего. Если шаман скажет «надо», они пойдут и сделают. Даже если потом самим подыхать.

— Ты хочешь сказать, что Палец мог убить Ивана по приказу своего анклава? — спросила Мираж, и в её голосе послышалось сомнение.

— А почему нет? — Огонёк пожал плечами. — Иван был в каждой бочке затычка. За пол года перезнакомился со всем в городе, каждый торговец был у него или в должниках, или в партнёрах. Возможно, и с гоблинами какие-то дела вёл. И шаман решил, что так безопаснее. Концы в воду. А Палец — он свой. Он сделает. А потом умрёт под пытками, но не сдаст.

— Но он… — начал Амберто и запнулся. Вспомнил Пальца, сидящего у пианино, его длинные пальцы, его бабочку, его испуганные глаза утром. Вспомнил Грака, который тоже был готов умереть за своих. И вдруг понял, что это возможно. И это было страшно.

— А рост? — спросил Хельм, и голос его был спокоен, но Амберто заметил, как побелели его пальцы, сжимающие посох. — Чтобы так ударить, нужно быть не ниже Ивана. Или…

— Или бить дважды, — перебил Огонёк, и в его голосе появилась та самая, холодная уверенность, которая бывает у людей, уже принявших решение. — Сначала в пах, или в живот, или куда ещё, чтобы жертва согнулась. А потом — в висок. Шкатулка массивная, а кость у виска хрупкая, много сил не нужно.

Тишина стала такой плотной, что Амберто слышал, как стучит его собственное сердце. Он посмотрел на Пальца. Гоблин сидел неподвижно, и в его позе, в его глазах, в том, как он ждал, было что-то, чего Амберто не мог понять.

— Я проверю, — сказал Огонёк, и, не дожидаясь ответа, двинулся к пианино.

***

Огонёк шёл медленно, тяжело, и его шаги, обычно громкие, сейчас были почти неслышны. Амберто видел, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. И вдруг остро, до боли понял: Огонёк боится. Не того, что гоблин окажется убийцей, а того, что хрупкий налёт цивилизации слетит как с людей, так и с гоблинов. Запылают факела, поднимутся вилы, выжившие гоблины уйдут в леса, и вместо мирного сосуществования выйдет еще одна долина Змеи.

Огонёк остановился рядом с пианино, наклонился так низко, что его лицо оказалось почти у самого уха Пальца. Амберто не слышал, что он сказал. Только видел, как Палец поднял голову, посмотрел на воина долгим, немигающим взглядом, и его губы шевельнулись. Одна фраза. Короткая, спокойная, но такая, от которого Огонёк замер, будто его ударили.

— Привет от мастера Клауса, — прошептал гоблин, и в его голосе, обычно покорном, вдруг прорезалось что-то, чему Амберто не сразу нашёл название. Не вызов, не гордость — скорее, спокойная, твёрдая уверенность. — Слава Двуликому.

Огонёк открыл рот. Хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он смотрел на гоблина, на его жёлтые, спокойные глаза, на бабочку, которая сидела криво, будто он надевал её в спешке, и вдруг понял: вот он. Не убийца. Не жертва. Шпион. Тот, кого мастер Клаус, старый инквизитор с лицом, изрезанным морщинами, посадил здесь, чтобы следить за Иваном. Чтобы знать, что тот делает, с кем встречается, какие планы строит.

Огонёк закрыл рот. Кивнул. Выпрямился и, не оглядываясь, пошёл обратно.

— Ну что? — спросила Мираж, когда он подошёл.

— Гоблин не убийца, — сказал Огонёк, и в его голосе не было сомнений.

— Почему ты так уверен? — спросил Хельм.

Огонёк посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Он свой, — сказал он, и в этом коротком слове было всё: и знание, и доверие, и какая-то странная, невысказанная боль.

Амберто шагнул ближе, понизил голос до шёпота:

— Свой? В смысле?

Огонёк не ответил. Только посмотрел на него, и в его глазах, обычно насмешливых, сейчас было что-то, чему Амберто не сразу нашёл название. Усталость? Понимание? Или просто желание, чтобы этот разговор закончился.

— Значит, трое, — сказала Мираж, и в её голосе не было вопроса, только констатация. — Купец, торговец, студентка.

— С купца, — предложил Огонёк, но Амберто покачал головой.

Чародей смотрел на Эмилию. Она сидела всё в том же углу, у окна, и её лицо, ещё минуту назад бледное, сейчас было спокойным, почти безжизненным. Она не плакала, не кричала, не требовала выпустить её. Она просто сидела, сложив руки на коленях, и смотрела куда-то в стену.

— С неё, — сказал Амберто, и сам не понял, почему выбрал девушку Может быть, потому, что она была слишком тихой. Слишком спокойной. Слишком… правильной.

— У неё был мотив, — тихо сказала Мираж, когда они двинулись к её столу. — Обиженная женщина страшна в гневе.

— Ты думаешь, она могла?

— Я думаю, она могла. Если он сделал ей больно, если обманул, если обещал и не сдержал… она могла.

Они подошли к столику, и Эмилия подняла голову. Её глаза — тёмные, глубокие — смотрели на них спокойно, без страха, без вызова. Она ждала.

— Госпожа Эмилия, — сказал Амберто, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нам нужно поговорить.

— Я знаю, — ответила она, и в её голосе не было удивления.

***

Допрос Эмилии проходил на втором этаже, в её комнате. Она была такой же, как у других, но в ней пахло духами — сладкими, цветочными, и чем-то ещё, неуловимо чужим. На столе лежала раскрытая книга на альтандском, заложенная тонкой кожаной закладкой, на подоконнике стояла чашка с недопитым чаем, и только закрытые ставни давали понять, что здесь, как и во всей таверне, царил тот же серый, давящий полумрак.

Эмилия сидела на стуле у окна, сложив руки на коленях, и её лицо, ещё внизу казавшееся спокойным, здесь, в полумраке, было бледным, почти прозрачным. Она не смотрела на вошедших — только в окно, на плотно задвинутые ставни, будто надеялась увидеть за ними что-то, чего не видела раньше.

— Госпожа Эмилия, — сказал Амберто, присаживаясь на край кровати. — Прошу, расскажите нам всё.

— Я понимаю, — ответила она, не поворачиваясь. — Вы думаете, я убила его.

— Мы никого не обвиняем, — сказал Хельм, и голос его был мягче, чем обычно. — Мы просто хотим понять, что случилось.

— Что случилось? — Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то горькое, надтреснутое. — Я скажу вам, что случилось. Я любила его. А он… он любил меня. По-своему. Как умел.

— Вы были у него вчера? — спросила Мираж, стоявшая у двери.

— Была, — Эмилия повернулась, и её глаза, огромные, тёмные, смотрели на них без страха, без вызова. — Мы говорили. О нас. О будущем. О том, что он обещал и не сдержал.

— О чём именно? — спросил Амберто.

— О том, что мы уедем, — сказала она, и её голос стал тише, будто она боялась, что стены услышат. — Что больше не будет тайн, не будет лжи. Что я не буду ждать, пока он закончит свои дела, а он не будет скрывать от меня, где он был и с кем. Я даже готова была принять других женщин. И простить. Как всегда.

— И что потом? — спросила Мираж.

— А потом он сказал, что нужно подождать. Ещё немного. Что он почти закончил. Что скоро всё будет хорошо. — Эмилия усмехнулась, и в этой усмешке, горькой, надтреснутой, было что-то такое, от чего у Амберто сжалось сердце. — Он всегда говорил «скоро». И я всегда верила. А вчера… Всё оборвалось. Вчера я поняла, что не верю больше. Хватит.

— Вы поссорились? — спросил Хельм.

— Мы поругались, — ответила она. — Я сказала, что не хочу его больше видеть. Что устала ждать. Что он не изменится. И ушла.

Она замолчала, и в тишине, наступившей после её слов, Амберто вдруг заметил, как Мираж, стоявшая чуть позади, пристально смотрит на руки Эмилии. Он перевёл взгляд и увидел то, что не заметил сразу: край рукава, сбившийся, открывающий запястье, и на нём — тёмный, багровый след. Синяк. Свежий, ещё не успевший пожелтеть.

— Что это? — спросила Мираж, и голос её был спокойным, но Амберто услышал в нём сталь.

Эмилия проследила за её взглядом, и её лицо, ещё минуту назад бледное, стало розоветь. Она отдёрнула руку, но было поздно.

— Это… мы поссорились, — сказала она, и в её голосе послышалось смущение, смешанное с вызовом. — Он схватил меня за руку, а я… я ударила его. В ответ. Это было глупо, но…

— Ударили? — перебила Мираж, и в её голосе появилась та самая, кошачья, опасная мягкость. — Вы сказали, что ушли. А теперь говорите, что ударили. Что же произошло на самом деле?

— Я сказала правду! — Эмилия вскочила, и её лицо, ещё минуту назад спокойное, исказилось. — Мы поругались, я ударила его, и ушла. Всё!

— А синяки? — Мираж шагнула ближе. — Их много. И на руках, и… — она перевела взгляд на ворот платья, где, чуть выше кружевной отделки, виднелось тёмное, лиловое пятно. — На шее.

Эмилия замерла. Её лицо, красное от гнева, вдруг стало белым, а потом, медленно, начало наливаться краской. Она смотрела на Мираж, на её жёлтые, кошачьи глаза, и в её взгляде, испуганном, растерянном, вдруг блеснуло что-то, чему Амберто не сразу нашёл название.

— Вы не понимаете… — начала она, и её голос дрогнул. — Всё не так...

— Я думаю, что вы скрываете насилие, — ответила Мираж, и в её голосе не было жестокости, только спокойная, холодная правда. — Если он вас бил и вы лишь защищались, это может быть смягчающим...

Эмилия смотрела на неё долго, очень долго. Потом её губы дрогнули, и она рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, и в этом смехе, истеричном, надтреснутом, было что-то такое, от чего Амберто стало не по себе.

— Насилие? — выдохнула она, вытирая слёзы, которые текли по её щекам, смешиваясь со смехом. — Глупая фелисийка. Это любовь.

Она закатала рукава, и Амберто увидел то, что не хотел видеть. Следы. Глубокие, багровые, на запястьях, на предплечьях — следы пальцев, верёвок, каких-то застёжек. А потом она расстегнула ворот, и на её шее, на груди, на плечах, были такие же следы — тёмные, лиловые, въевшиеся в кожу.

— Это любовь, — повторила она, и в её голосе, хриплом, надтреснутом, звучала такая гордость, такая боль, что Амберто не знал, куда смотреть. — Он любил меня. Я любила его. И мы… мы любили друг друга так, как умели.

Огонёк, стоявший у двери, шагнул в комнату, подошёл к шкафу и, не спрашивая разрешения, распахнул дверцу.

— Не смейте! — закричала Эмилия, бросаясь к нему, но Мираж перехватила её за плечи. — Это личное!

Огонёк молча вытащил из шкафа вещи. Бельё — кружевное, тонкое, такое же, как то, что нашли в комнате Ивана. Тонкая, шёлковая верёвка, сложенная аккуратными кольцами. Наручники, обитые бархатом, с короткой цепочкой.

— Вот, значит, как, — сказал он, и в его голосе не было осуждения, только усталость. — Любовь, значит.

Эмилия вырвалась из рук Мираж, подбежала к Огоньку, схватила вещи, прижала к груди.

— Да, любовь! — закричала она, и её голос, истеричный, надтреснутый, звенел в тишине. — Она принимает разные формы! И мы любили друг друга! Вчера! Как в последний раз! И это оказался последний раз! Я любила его! И больше всех скорблю о его смерти! Больше всех!

Она рухнула на кровать, сжимая в руках кружево, верёвку, наручники, и её плечи вздрагивали. Амберто уже собрался уходить, но Эмилия заговорила снова — тихо, почти шёпотом, и в её голосе, только что надтреснутом от рыданий, вдруг прорезалось что-то холодное, твёрдое.

— Но если вы ищете убийцу, — сказала она, и её глаза, мокрые, покрасневшие, смотрели куда-то в стену, — спросите у Филиппа. Это он во всём виноват. Он.

— Корвин? — переспросил Хельм, и в его голосе послышалось напряжение.

— Филипп, — повторила Эмилия, и её губы, ещё минуту назад дрожащие, сжались в тонкую, бледную линию. — Торговец редкостями. Он познакомил меня с Иваном. Полгода назад. Я переводила для него книги — древние, с неизвестных языков. Он платил, я работала. А потом пришёл Иван. Поймал его на торговле запрещёнными артефактами. И заключил сделку.

— Какую сделку? — спросила Мираж.

— Не знаю, — Эмилия покачала головой. — Но Филипп стал его… не знаю, как сказать. Не рабом, но и не партнёром. Он делал то, что скажет Иван. Привозил, продавал, покупал. А Иван смотрел сквозь пальцы. И Филипп ненавидел его за это. Ненавидел, но молчал. Потому что боялся.

Она помолчала, потом добавила тише:

— И ещё. Он смотрел на меня. Всегда смотрел. С обожанием… и трусостью. Если ты любишь, то тебя не волнуют обстоятельства, а он… ходил со взглядом побитой собаки. Пустое место. Слизняк.

— Вы думаете, он мог убить Ивана? — спросил Амберто.

— Я думаю, он мог, — ответила Эмилия, и в её голосе не было сомнений. — Он завидовал ему. Боялся его. Хотел быть на его месте. А теперь, когда Ивана нет…

Она не договорила. Её лицо, ещё минуту назад искажённое гневом, вдруг стало спокойным, почти безжизненным. Она отвернулась к стене, сжимая в руках вещи, которые ещё вчера были частью их любви, и её плечи вздрагивали, но она не плакала.

— Оставьте меня, — сказала она, и голос её был тихим, чужим. — Я не убивала. Я просто любила. И этого достаточно, чтобы страдать.

Амберто поднялся. Хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он посмотрел на Мираж, на Хельма, на Огонька, который, отвернувшись, смотрел куда-то в угол, и вдруг понял: они ничего не могут сделать. Не могут вернуть мёртвого. Не могут облегчить боль живой. Не могут даже понять, была ли эта боль — любовью или чем-то другим, чему нет названия.

— Идём, — сказал он, выходя в коридор. — Надо поговорить с Филиппом.

В голове Амберто крутился один и тот же вопрос, на который уже не найти ответа: работа инквизитором сделала Ивана таким, что он разучился выражать чувства иначе, кроме как через боль, или он всегда был таким — и потому выбрал путь инквизитора?

***

Филипп Корвин сидел за своим столиком в общем зале, всё так же перебирая пальцами край скатерти. При виде группы, направляющейся к нему, он вздрогнул, но быстро взял себя в руки, поправил выцветший платок на шее и даже попытался изобразить улыбку.

— Господа, — сказал он, и голос его, обычно сладкий, сейчас звучал с хрипотцой. — Я надеялся, вы уже нашли…

— Пройдёмте, — перебил Огонёк, и в его голосе не было просьбы.

— Куда? — Корвин побледнел. — Я… я здесь подожду. Я всё расскажу, что знаю, только…

— В вашу комнату, — сказал Амберто, и Корвин, поняв, что спорить бесполезно, поднялся. Его руки дрожали, и он то и дело оглядывался на стойку, где Бронис, опустив арбалет, смотрел на него с каким-то странным, почти сочувственным выражением.

***

Комната Корвина была тесной, заставленной сундуками и коробками. Пахло здесь не духами, как у Эмилии, а старым деревом, ладаном и ещё чем-то едким, химическим. На столе, заваленном бумагами и какими-то инструментами, стояла лупа, а на стенах висели странные вещи — высушенные растения, заспиртованные ящерицы, старые карты.

— Садитесь, — сказал Амберто, указывая на стул. Корвин сел, и его лицо, ещё минуту назад бледное, теперь было серым, с каплями пота на лбу.

— Я не убивал, — сказал он, и голос его сорвался на фальцет. — Я вообще не знаю, о чём вы! Я Ивана… я его почти не знал! Так, шапочно! У нас были общие знакомые, он иногда заходил, мы…

— Не надо, — перебила Мираж, и в её голосе, спокойном, ровном, было что-то такое, от чего Корвин замолчал. — Мы знаем. Вы знакомы давно. Он поймал вас на торговле запрещёнными артефактами. И заключил сделку.

Корвин открыл рот, закрыл, потом его лицо, серое, обмякшее, вдруг стало красным, налилось кровью.

— Это она сказала, — прошипел он. — Эта… она всегда была его…

— Не надо, — повторил Амберто. — Мы не за этим.

— А за чем? — Корвин вдруг выпрямился, и в его глазах, испуганных, бегающих, мелькнуло что-то, похожее на вызов. — Вы думаете, я убил его? Зачем? Чтобы Инквизиция забрала меня? Чтобы все его бумаги, все его дела, все его… — он запнулся, сглотнул, — компромат, что у него был на всех, ушёл в Инквизицию? Вы думаете, я дурак?

— Какой компромат? — спросил Хельм.

— А вы не знали? — Корвин усмехнулся, и в его усмешке, кривой, нервной, было что-то, от чего Амберто стало не по себе. — Иван был не просто инквизитор. Он был… коллекционер. Собирал сведения на всех. На каждого, кто с ним сталкивался. На меня, на Лещинского, на Войтека… не удивлюсь, что и на Эмилию. На всех. Если бы он пропал или его убили, его папки ушли бы в Инквизицию. И тогда… — он передёрнул плечами, — тогда мы все были бы там. На дыбе. А потом на костре. Вы этого хотите?

— Мы хотим найти убийцу, — сказал Амберто. — Не искать виноватых.

— Тогда ищите, — Корвин откинулся на спинку стула, и его лицо, ещё минуту назад искажённое страхом, стало спокойным, почти равнодушным. — Я вам не нужен. Я ничего не делал. Сейчас моя намерение — выбраться отсюда и бежать. Бежать со всех ног, в пустыню, в Альтандию, на Запад — всё равно. Пока компромат не достиг адресата. Но знаете что? Я даже рад, что он умер. Но я не убивал.

— Можно осмотреть ваши вещи? — спросила Мираж, и в её голосе не было вопроса.

— У меня лицензия, — сказал Корвин, и его лицо снова стало бледным. — Всё, что у меня есть, законно. Я…

— Можно? — повторила Мираж, и Корвин, поняв, что спорить бесполезно, только махнул рукой.

— Смотрите. Только осторожно, там вещи ценные. Редкие.

Осмотр занял не больше четверти часа. Огонёк, Мираж и Амберто перебирали сундуки, коробки, свёртки, а Хельм, прикрыв глаза, стоял посреди комнаты, и его руны, едва заметные, пульсировали в такт чему-то, что видел только он.

— Здесь фон, — сказал он, открывая глаза. — Слабый, но есть. Несколько вещей.

Он опустился на коробки, провёл рукой по полу, и пальцы его замерли у половицы, которая, казалось, ничем не отличалась от других. Но когда он нажал, она приподнялась, открывая небольшую нишу.

— Вот, — сказал он, доставая шкатулку.

Внутри, на чёрном бархате, лежали амулеты. Несколько штук — одни больше, другие меньше, но все они, когда Амберто поднёс их к свету, казалось, дышали. Магия текла по ним, пульсировала, переливалась, и от этого зрелища, красивого и страшного одновременно, у Амберто закружилась голова.

— Что это? — спросил он.

— Амулеты, — ответил Корвин, и его голос, испуганный, дрожащий, вдруг стал гордым. — Редкие. Ценные. Я собирал их годами.

— Для чего? — спросила Мираж, рассматривая один из них — тонкий, изящный, с каким-то странным, пульсирующим камнем в центре.

— Для продажи, — ответил Корвин. — Всё, что у меня есть, законно. У меня лицензия.

— А это? — спросил Хельм, беря в руки другой амулет — грубый, тяжёлый, с тёмным, почти чёрным камнем. — Тоже для продажи?

— Это… — Корвин запнулся. — Это для защиты. От сглаза.

— От сглаза? — переспросил Хельм, и в его голосе, обычно спокойном, послышалось что-то, от чего Корвин побледнел. — Этот амулет подавляет волю. Если надеть его на женщину, через месяц она будет делать всё, что скажут.

Корвин открыл рот, закрыл. Его лицо, серое, обмякшее, вдруг стало красным, налилось кровью.

— Это не правда! — закричал он. — Это просто… это…

— А это? — Амберто взял третий амулет — маленький, почти незаметный, с крошечным, вращающимся внутри глазком. — Для чего это?

— Для слежки, — ответил Хельм, и в его голосе не было сомнений. — Кто носит этот амулет, тот становится глазом того, кто его сделал.

— А это? — Мираж подняла ещё один — странный, с какими-то бугорками, похожими на насекомых.

— Блохи, — сказал Хельм. — Клопы, тараканы. Если его активировать, в доме, где он находится, начнётся нашествие.

— А это? — спросил Огонёк, указывая на последний — тяжёлый, с чёрным, маслянистым камнем.

— Порча посевов, — ответил Хельм, и голос его был холодным. — С ним можно уничтожить урожай на многие мили.

Корвин молчал. Его лицо, красное, взмокшее, теперь было бледным, почти белым.

— И это, — сказал Амберто, доставая из шкатулки свёрток. Бумаги — старые, пожелтевшие, исписанные мелким, нервным почерком. — Что это?

Корвин молчал. Амберто развернул бумаги, и его глаза, привыкшие к древним рукописям, быстро пробежали по строкам.

— Страницы из книги, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным. — Книги по демонологии. Интересная находка. Из Пустыни?

— Это копия, — выдохнул Корвин, и в его голосе, испуганном, дрожащем, вдруг прорезалось что-то, похожее на гордость. — Я успел сделать копию, пока Иван не забрал оригинал. Я хотел… я хотел понять, что там. Изучить. Я же не…

— Вы хотели, чтобы он страдал, — перебил Амберто, и в его голосе не было вопроса.

Корвин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом его лицо, искажённое страхом, вдруг стало спокойным, почти умиротворённым.

— Да, — сказал он, и в его голосе, тихом, ровном, была такая ненависть, что Амберто отшатнулся. — Я хотел, чтобы он страдал. Чтобы он терял силы. Жизненные. Мужские. Чтобы он не мог… — он запнулся, сжал кулаки. — Чтобы он не мог делать то, что делал с ней. Каждую ночь. Я слышал. Я лежал и слышал. Её сдавленные крики. Боль и наслаждение. Вместе. И я чуть не сточил зубы от ярости.

Он замолчал, и в тишине, наступившей после его слов, Амберто вдруг понял, что это правда. Корвин ненавидел Ивана. Хотел, чтобы он мучился. Но не убивал.

— А это? — спросил Огонёк, доставая из кармана амулет, который они нашли в комнате Ивана. — Вы это сделали?

Корвин посмотрел на амулет, и его лицо, ещё минуту назад спокойное, снова стало бледным.

— Да, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я хотел его смерти. Но я не убивал. Не посмел бы. Я трус, — он усмехнулся, и в этой усмешке, горькой, надтреснутой, было что-то, от чего Амберто стало не по себе. — Я действую медленно, подло, как отравитель. Но открыто… я не смог бы. Я не такой.

— А Лещинский? — спросил Амберто. — Что за дела у них были с Иваном?

Корвин пожал плечами.

— Они были в доле. Или не в доле. Я не знаю. Но знаю, что Лещинский был должен Ивану. Деньги, услуги, не знаю. Дела у него шли всё хуже, и он обвинял во всём Инквизицию. Ивана в том числе. Они часто ссорились. Вчера, перед тем, как Иван ушёл спать, я слышал, как они снова ругались. Громко. Лещинский кричал, что Иван всех обманывает, что он не собирается больше терпеть, что он...

— Что он? — спросила Мираж.

— Не знаю, — Корвин покачал головой. — Иван его заткнул. Взглядом, как он обычно умеет. Но Лещинский… он был зол. Очень зол. И он не трус. Он может.

Амберто посмотрел на Хельма, на Мираж, на Огонька. В голове, наконец, перестало биться, и мысль, холодная, ясная, вынырнула на поверхность.

— Идём, — сказал он. — Надо поговорить с Лещинским.

***

Они вышли в коридор, и Амберто прислонился к стене, чувствуя, как слабость, которую он списывал на духоту и запах порошков, вдруг стала почти невыносимой. Ноги дрожали, в висках стучало, и перед глазами иногда плыли тёмные пятна.

— Ты как? — спросил Хельм, и в его голосе, обычно спокойном, послышалось беспокойство.

— Всё в порядке, — ответил Амберто, но голос его прозвучал глухо, чуждо. — Душно. И этот запах… от порошков Драгана, наверное. Сейчас пройдёт.

Он выпрямился, сделал шаг, и мир качнулся. Мираж, стоявшая рядом, поддержала его за локоть.

— Попросить у Брониса ещё отвара? — сказала она, и в её голосе, обычно насмешливом, сейчас слышалась тревога. — Утром ведь помогло. Может, ещё…

— Не надо, — перебил Амберто. — Я в порядке. Просто… устал.

Он посмотрел на Хельма, на Огонька, который, прислонившись к стене, мрачно смотрел в пол, и вдруг понял: они тоже чувствуют слабость. Хельм был бледен, его руны, обычно пульсирующие ровно, сейчас мерцали тускло, с перебоями. Огонёк, обычно бодрый, стоял, опираясь на стену, и его лицо, красное от усталости, казалось серым.

— Ты тоже? — спросил Амберто.

— Нервы. Духота, — буркнул Огонёк, и в его голосе не было обычной бодрости. — Может, я просто устал. Может, это всё вместе. Но…

Он замолчал, и в тишине, наступившей после его слов, Амберто вдруг остро почувствовал, что время уходит. Что они должны найти убийцу, пока не стало слишком поздно. Пока они не рухнули все вместе.

— Идём, — сказал он, отталкиваясь от стены. — Надо кончать с этим.

— А если Лещинский не сознается? — спросила Мираж. — Если он не убивал?

— Тогда мы что-то упустили, — ответил Амберто. — Но Корвин сказал, они ссорились. Громко. И Лещинский не трус.

— Трус не трус, — сказал Огонёк, и в его голосе послышалась привычная насмешка, — а убивать инквизитора… это не лес рубить. Это петля. Или дыба. Или костёр. Или всё сразу. Надо быть очень отчаянным, чтобы на такое пойти.

— Или очень злым, — добавил Хельм.

— Или очень глупым, — закончила Мираж.

Глава 18

В общем зале было тихо. Слишком тихо. Масляные лампы на стенах горели тускло, отбрасывая на лица сидящих неровные, дрожащие тени, а свет, пробивающийся сквозь неплотно задвинутые ставни, казался не живым, а выцветшим, чужим. Пахло здесь не едой, не элем — застоявшимся воздухом, страхом и ещё чем-то кислым, едва уловимым, въевшимся в одежду, в кожу, в самое нутро.

Амберто, спустившийся последним, чувствовал, как слабость, которую он всё утро списывал на духоту и запах порошков, вдруг стала почти невыносимой. Ноги дрожали, в висках стучало, и перед глазами иногда плыли тёмные пятна. Чародей присел на лавку, чтобы немного перевести дух; Огонёк упал рядом, тяжело, будто мешок с песком, и даже не попытался поднять клевец, выпавший из ослабевших пальцев. Хельм прислонился к стене, бледный как мел, и руны на его руках, ещё утром пульсирующие ровным зелёным светом, теперь мерцали тускло, с перебоями, готовые вот-вот погаснуть.

Одна Мираж с изумлением смотрела то на них, то на Лещинского, стоявшего посреди зала с видом победителя. Её хвост напрягся, уши прижались, но она не шевелилась, только пальцы сами собой легли на рукояти кинжалов.

Лещинский стоял посреди комнаты, уперев руки в боки, и с вызовом смотрел на чародея. Эмилия уже спустилась и сидела на своём привычном месте, выбивая пальцами барабанную дробь о край стола — быстро, нервно, будто отсчитывая последние секунды. Бронислав нервно протирал одну и ту же кружку снова и снова, водя по ней тряпкой, и его руки дрожали. Палец забился в угол, прижавшись спиной к пианино, и его жёлтые глаза метались по залу, как у затравленного зверька.

— Господин Лещинский, позвольте... — начал Амберто, стараясь изо всех сил, чтобы голос звучал твёрдо, хотя каждое слово давалось с трудом.

— Не позволю. Хватит, — сказал Лещинский, и голос его звучал устало, но твёрдо. — Я не собираюсь участвовать в этом балагане.

— Как это понимать? — спросила Мираж, и в её голосе зазвенела сталь.

— Я не собираюсь распинаться перед мертвецами, — Лещинский усмехнулся, и в этой усмешке, кривой, нервной, было что-то, от чего у Амберто сжалось сердце.

Эмилия, сидевшая у окна, подалась вперёд. Её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, исказилось, и в голосе, тихом, дрожащем, зазвенела ненависть.

— С каких пор ты тут самый главный? — выпалила она, и её голос сорвался на хрип. — Придерживайся плана, мешок с жиром! Это из-за тебя всё полетело к чертям!

Лещинский дёрнулся, будто его ударили.

— Заткнись, дура!

— Не затыкай мне рот! — Эмилия шагнула к нему, и её лицо, ещё минуту назад бледное, налилось краской. — Это ты виноват! — Она запнулась, сжала кулаки, и её голос, дрогнув, стал громче, почти криком. — Я раскрыла перед ними душу! А ты...

— Я не хотел, — сказал Лещинский, и его лицо, ещё минуту назад спокойное, стало серым.

— Не хотел? — Эмилия усмехнулась, и в этой усмешке, горькой, надтреснутой, было что-то, от чего Амберто стало не по себе. — Лжец!

— Умолкни! — Лещинский вдруг повернулся к стойке, где замер Бронис, и его голос сорвался на крик: — Бронис, какого чёрта? Почему они ещё на ногах?!

Картина сошлась в голове Амберто, уже изрядно затуманенной ядом. Он рванулся вперёд, не думая, не пытаясь понять, что собирается делать, — просто вскочил с лавки, шагнул к Лещинскому, и в тот же миг ноги подкосились, мир качнулся, и он рухнул на пол, больно ударившись коленями и ладонями. Розовый свет, который всегда был с ним, молчал. Не откликался. Не помогал.

Он попытался подняться, но тело не слушалось. Рядом, с глухим стуком, рухнул Огонёк, пытавшийся замахнуться клевцом. Хельм осел на колени, и его руны, яркие, пульсирующие, погасли одна за другой. Мираж встала в защитную стойку, выхватив кинжалы, и зашипела.

— Где вас черти носят?! — заорал Лещинский, но Драган уже спускался с лестницы, поигрывая мечом. За ним шёл Филипп, держа в руке связку ключей. Он был обвешан с ног до головы амулетами, светящимися гнилостно-зелёным.

— Кошку брать живьём! — отдал приказ купец.

Драган начал медленно обходить Мираж, зажимая её вместе с Филиппом в клещи, попутно пнув в висок воина, что упрямо пробовал ползти вперёд. Пальцы Филиппа засветились таким же отталкивающе болезненным светом, он попробовал коснуться фелисийки, но та в последний момент изогнулась, и кинжал вошёл неудачливому коммивояжёру в горло. На лице у Филиппа замерло выражение неверия и обиды, и он упал на пол таверны, заливая его кровью. Драган, воспользовавшись тем, что кошка отвлеклась на его товарища, огрел её плашмя по голове. Мираж упала как подкошенная.

Бронис достал из-под стойки верёвки и на пару с наёмником начал вязать пленников.

— Ловко мы вас, а? — Лещинский не мог не поглумиться над лежащим Амберто. — Иван сам виноват! Не надо было от меня бегать! Уговор есть уговор.

— Виноват? Ты первым начал распускать свои руки! — Эмилия никак не унималась.

— Кто же знал, что он так неудачно упадёт? Об тумбочку да прямо виском. Хорошо, что я додумался поверх табакеркой приложить, вы бы ещё полдня виновного искали.

— Это была не табакерка! Это артефактный изолятор! Как ты собираешься сам призывать демона, если ты ни черта в этом не смыслишь?!

— Да что там смыслить? Круг готов, жертвы есть, только проблемка, Филипп-то сдох. Неудачник, — Лещинский задумался. — Эми, придётся тебе загадывать желание, чтобы мы отсюда куда подальше убрались. Куда ты хотела бы, в Альтандию или сразу на Запад?

— Ну уж нет. Ты всё испоганил, ты и загадывай! Я лично загадаю, чтобы демон воскресил Ивана! — кулаки Эмилии были плотно сжаты, а в голосе звенел металл.

— Мне надоело слушать эту чушь! Или ты делаешь как я скажу, или Драган сделает так, что всё, чем вы там занимались с Иваном, покажется тебе верхом нежности!

— Не забывайся, торгаш, я ведь могу загадать, чтобы демон откусил тебе голову, раз ты ей всё равно не пользуешься!

Лещинский покраснел, побледнел, а затем кивнул Драгану. В глазах того на миг мелькнуло сочувствие, Эмилия отшатнулась, только сейчас поняв, что она сказала.

— Пожалуйста, не надо! — но клинок наёмника уже вошёл ей в грудину, милосердно пронзив сердце.

— Так, кто-то ещё хочет поспорить? — Лещинский с вызовом посмотрел на Брониса. Трактирщик покачал головой.

Внезапно Палец, про которого все забыли, попытался скинуть засов. Амбарный замок с грохотом упал на пол, а рядом зазвенела отмычка. Арбалет в руках Брониса взлетел раньше, и арбалетный болт пригвоздил гоблина к деревянной двери.

Лещинский поморщился:

— Просил же — живьём. Иван говорил, от живых сил больше. Интересно, сколько сил будет от колдунов? — купец махнул головой в сторону Амберто. — А то мы одних бандитов да бездомных хватали. Вечно Иван осторожничал.

— Я думаю, он нас хотел кинуть, — хмуро произнёс наёмник.

— Уже не важно. Тащите тела в подвал. Бронис, так уж и быть, с тебя желание открытого на минуту портала, с меня — гора золота, поделим потом. По справедливости, — в голосе Лещинского угадывалось, что его представление о справедливости далеко от равенства.

— А как ты золото за минуту перетащишь? — удивился Драган.

— А сколько портал держать? Чтобы инквизиция в последнюю минуту за нами прыгнула? Ну ладно, загадывай полчаса, — Лещинский был явно недоволен, что его подчинённый указывает ему на ошибки. — Кстати, Драган, а на что ты желание хочешь потратить? Горы порошка? Бесконечная выпивка? Молодость и здоровье?

— Хочу стать драконом.

— Чего? — торговец явно опешил.

— Они свободны. Сила, чешуя, крылья. Всегда можно улететь от проблем.

Бронис и Драган подхватили Амберто за руки и за ноги. Пол под ним качнулся, и потолок таверны, с его тёмными балками и тусклыми лампами, поплыл куда-то в сторону, сменившись сырой, давящей тьмой подвала. До отвращения похожего на тот, что был в долине Змеи. Ступени лестницы больно ударяли по спине, и где-то на третьей или четвёртой сознание на миг помутилось, а когда вернулось — он уже лежал на холодном, скользком камне, и запах плесени и застарелой крови заполнил лёгкие.

И в этой тишине, липкой и тяжёлой, обрывки вдруг сложились в картину. Коммивояжёр, нашедший древнюю книгу по демонологии. Студентка, способная переводить с умерших языков. Денежный мешок, готовый оплачивать эксперименты. Беспринципный наёмник, ищущий жертвы в тёмных закоулках города. Безмолвный трактирщик, предоставляющий укрытие и подливающий вино путникам, которых никогда не хватятся. И мастер инквизитор, у которого фанатично загораются глаза при слове «Бездна».

А Иван… что им двигало? Желание силы? Жажда понять Бездну, коснуться её с безопасного расстояния? Или он действительно верил, что сможет всё остановить в последний момент? И зачем позвал их — как жертв, как союзников, как пешки?

Вопросы, на которые уже не найти ответов.

***

— Швыряйте тела в круг! — Лещинский явно торопился, поглядывая то на мерцающие слабым розовым цветом заклинательные руны на полу, то на дверь подвала, будто опасаясь, что вот-вот ворвутся фигуры в чёрном с символом серебряных весов.

Драган, не дожидаясь повторения приказа, схватил тело Эмилии за лодыжки. Бронис, помедлив, взял её за руки. Они раскачали безвольное тело и швырнули в центр начертанных линий.

Тело упало на чёрные, испещрённые рунами камни — и начало таять. Не гореть, не разлагаться — именно таять, как воск на свече. Плоть оплывала, стекала в щели между камнями, оставляя после себя только тёмный, маслянистый след. Круг полыхнул багровым, и руны, до этого тусклые, едва различимые, вспыхнули, заливая подвал мертвенным, пульсирующим светом.

— Следующего! — скомандовал Лещинский, и голос его, визгливый, торжествующий, казалось, принадлежал не человеку, а кому-то, кто уже наполовину переступил черту.

Драган, не глядя, подхватил тело Филиппа. Коммивояжёр, ещё не успевший остыть, смотрел в потолок пустыми, застывшими глазами, и его лицо, ещё недавно искажённое неверием, сейчас было спокойным, почти умиротворённым. Тело упало на камни, и та же чёрная, маслянистая плоть потекла по рунам, питая круг.

Потом пришла очередь Ивана. Бронис, волочивший его за руки, отвернулся, когда тело перешагнуло невидимую границу. Драган, напротив, смотрел. Смотрел, как лицо инквизитора, ещё недавно живое, насмешливое, оплывает, съедаемое неведомым огнём. И в его глазах, пьяных, безумных, мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— И гоблина! — рявкнул Лещинский, указывая на дверь, где, пригвождённый арбалетным болтом, замер Палец.

Драган выдернул болт, и тело, дёрнувшись, рухнуло на пол. Бронис, не глядя, подхватил его под мышки, и они вдвоём швырнули гоблина в круг. Он пролетел по воздуху, кувыркнулся и упал на камни. Его бабочка, яркая, красная, сбилась набок, и в последний миг, когда плоть начала таять, Амберто показалось, что Палец улыбается.

Круг полыхнул. Руны, до этого мерцавшие по отдельности, слились в единое, пульсирующее сияние, и в центре, там, где ещё минуту назад лежали тела, начала сгущаться тьма.

Амберто, лежавший на холодном полу, почувствовал, как яд, сковывавший тело, чуть отпустил. Не настолько, чтобы встать или позвать свой дар, но достаточно, чтобы пошевелить пальцами, повернуть голову. Он осторожно, стараясь не привлекать внимания, толкнул Хельма локтем. Брат лежал рядом, и его лицо, бледное, с закрытыми глазами, казалось мёртвым. Но когда Амберто толкнул его снова, веки дрогнули.

Хельм открыл глаза. Мутные, ничего не понимающие. Амберто кивнул в сторону амулета, что висел у него на груди, — туда, где спала Аэуэ.

Друид понял без слов. Его пальцы, дрожащие, непослушные, потянулись к амулету, и губы зашевелились в беззвучной молитве. Но он не успел.

— Это что? — голос Драгана прозвучал совсем рядом.

Сильная рука вцепилась Хельму в ворот, приподняла, и на свет, в багровое сияние круга, выпал амулет — маленький, металлический, пульсирующий слабым, тёплым светом.

— Отдай! — крикнул Хельм, но голос его, ослабленный ядом, прозвучал едва слышно.

Драган рванул цепочку. Та жалобно звякнула, звенья разлетелись, и амулет, вырванный с мясом, полетел в сторону. Он покатился по каменному полу, подпрыгивая, звеня, и Амберто, глядя на него, чувствовал, как сердце уходит в пятки.

Амулет катился прямо к кругу.

Хельм, собрав последние силы, рванулся вперёд, но верёвки, стягивающие запястья, не пустили. Он только выдохнул — сдавленно, надрывно — и замер, глядя, как амулет, описав последний полукруг, замирает у самой границы багрового сияния, в каких-то двух дюймах от рун. Не закатился. Остановился. И только слабый, пульсирующий свет внутри говорил о том, что Аэуэ ещё жива.

Хельм уронил голову на пол, и плечи его вздрогнули.

— Хватит возни! — рявкнул Лещинский, поворачиваясь к пленникам. Его лицо, освещённое багровым светом, казалось маской, вырезанной из раскалённого металла. — Этого, — он указал на Хельма, — в круг! Сразу видно — заклинатель! Иван говорил, от таких силы больше.

Драган уже шагнул к Хельму, но в этот миг круг дрогнул.

Сияние, пульсировавшее ровно, вдруг схлынуло, сжалось к центру, и в этой тьме, сгустившейся до черноты, начало проступать нечто. Сначала очертания — тощие, угловатые, неестественно вытянутые. Потом плоть — серая, покрытая струпьями, с налипшими комьями грязи и пепла. Козлиная морда с желтыми, горящими фосфором глазами, длинные, закрученные рога, копыта, которыми существо упиралось в камни, и хвост — длинный, шипастый, с ядовитой каплей на конце.

Демон поднялся из круга, как из воды, и его голова, поворачиваясь на тонкой, жилистой шее, обвела подвал. Жёлтые глаза скользнули по Драгану, замершему с мечом наизготовку, по Бронису, прижавшемуся к стене, по пленникам, сваленным в кучу у лестницы. Остановились на Лещинском.

— Я... я призываю тебя! — голос купца сорвался на фальцет. Он трясущимися руками развернул бумажку, исписанную мелким, нервным почерком Корвина, и забормотал, спотыкаясь: — Именем... именем, что скрыто за гранью... я, Сергей Лещинский, повелеваю...

Он не договорил.

Демон, не двигаясь с места, вытянул шею. Длинная, неестественно длинная, она потянулась через весь круг, и голова, козлиная, с оскаленной пастью, оказалась прямо перед лицом Лещинского.

— Ты? — спросил демон, и голос его был низким, вибрирующим, похожим на гул горного обвала. — Повелеваешь?

Он раскрыл пасть. Широко. Так широко, что стало видно, как челюсти расходятся, обнажая ряды зубов — не клыков, а именно зубов, человеческих, только мелких и острых, как у акулы.

Лещинский попытался отшатнуться, но ноги не слушались. Бумажка выпала из пальцев, и он, глядя в жёлтые, немигающие глаза, прошептал:

— Я... повелеваю...

Демон не стал слушать. Голова метнулась вперёд, и челюсти сомкнулись на шее купца. Хрустнули позвонки, и Лещинский, дёрнувшись, замер. Голова его, отделённая от тела, исчезла в пасти, и только ноги, ещё стоящие, ещё живые, подкосились, и тело рухнуло на пол, заливая камни тёмной, густой кровью.

Демон, пережёвывая, повернулся к Бронису.

Трактирщик, стоявший у стены, побелел. Его руки, сжимавшие арбалет, безвольно опустились, оружие покатилось по камням, чудом не разрядившись, и сам он, пятясь, двинулся к лестнице.

— Нет... нет, я не... я просто...

Трактирщик рванул вверх, перепрыгивая через ступени, но демон даже не сдвинулся с места. Только хвост его, длинный, шипастый, взметнулся в воздух, как бич, и ударил. Удар пришёлся в спину, когда Бронис был уже на середине лестницы. Шипы, разрывая кожу, прошли насквозь, и трактирщик, выгнувшись, повис на хвосте, как кукла на верёвке. Хвост дёрнулся, отбрасывая тело в сторону, и Бронис, пролетев через весь подвал, с глухим стуком рухнул в угол, замер, раскинув руки.

Тишина.

Демон стоял в центре круга, пережёвывая, и его жёлтые глаза, сытые, равнодушные, скользили по подвалу.

Драган, замерший с мечом в руке, медленно, очень медленно опустил оружие. Он смотрел на то, что осталось от Лещинского, на Брониса, распятого в углу, на тела, что ещё дымились на камнях. И в его глазах, пьяных, безумных, мелькнуло что-то, чему Амберто не сразу нашёл название.

— Ну и дела, — сказал Драган, и голос его был спокоен, почти будничен.

Он подошёл к пленникам, присел на корточки рядом с Амберто, и нож, короткий, широкий, блеснул в его руке.

— Не дёргайся, — сказал он, разрезая верёвки.

Руки, освобождённые, упали на пол, и Амберто почувствовал, как кровь, хлынувшая к онемевшим пальцам, обжигает, как огнём. Перерезав верёвки Амберто, Драган перешёл к Огоньку. Короткое движение ножа — и воин, застонав, развёл руки.

— Оружие? — спросил Огонёк, разминая запястья.

— Держи, — наёмник кинул ему нож. — Что есть.

Короткий, широкий нож Драгана блеснул в воздухе. Огонёк, освобождённый, перехватил его и, не глядя, полоснул по верёвкам Хельма.

— Ничего, бывало и хуже, — Огонёк усмехнулся, и в этой усмешке, кривой, нервной, было что-то, от чего Амберто стало не по себе.

Друид, пошатываясь, поднялся, опираясь на стену. Его пальцы, всё ещё дрожащие, потянулись к амулету, что лежал у самого круга, но Драган уже рванул вперёд.

— Убирайся в Бездну! — рявкнул наёмник, и меч его, широкий, тяжёлый, описал дугу, целя демону в грудь.

Лезвие вошло в серую, струпьевую плоть, но неглубоко. Демон даже не шевельнулся. Только повернул голову, провожая взглядом клинок, и из раны, вместо крови, потянулась тонкая, маслянистая нить, которая, свернувшись, затянула порез, как зашивает рану невидимая игла.

— Сталь, — голос демона, низкий, вибрирующий, прокатился по подвалу, и в нём, помимо угрозы, слышалось что-то, похожее на разочарование. — Жалкая, смертная сталь.

Огонёк, подобравшийся с другой стороны, рубанул ножом по сухожилию, что тянулось от колена к копыту. Нож вошёл, заскрежетал о кость — и застрял. Демон дёрнул ногой, и Огонёк, не удержав равновесия, отлетел к стене, выронив оружие.

Мираж, уже подобравшая арбалет Брониса, вскинула его к плечу. Механизм щёлкнул, болт сорвался с тетивы и вошёл демону в горло — точно, глубоко, по самое оперенье. Чёрная, густая кровь брызнула на камни, и на миг показалось, что вот-вот, ещё немного...

Демон, даже не поморщившись, выдернул болт. Рана затянулась, оставив на серой коже только бледный, быстро бледнеющий рубец. Кровь, пролившаяся на пол, зашипела, впиталась в руны, и круг, почти погасший, полыхнул с новой силой.

«Слабо, кошечка, — раздалось в голове Мираж. — Эти жалкие черви призвали воина. Рядового, тупого, но для вас — достаточно. Без магии вы его даже не поцарапаете».

— Сама знаю! — огрызнулась она вслух и, бросив бесполезный арбалет, рванула к лестнице.

Дверь была заперта. Тяжёлый амбарный замок, тот самый, что впустил их в этот ад, висел на ржавой петле, издевательски поблёскивая. Мираж выхватила из потайного кармана на поясе отмычку — тонкую, изогнутую, ту, что носила с собой на всякий случай, — и пальцы её, привычные к такой работе, заскользили по механизму.

Первый штифт. Второй.

Сзади, совсем близко, свистнул хвост.

Кошка, не оборачиваясь, упала на пол, перекатилась, и шипастый бич, описав дугу, вонзился в деревянную дверь, выбив щепки. Мираж вскочила, отступая, и в её глазах, жёлтых, кошачьих, мелькнуло понимание: не выпустит. Будет бить, пока не собьёт с ног, пока не убьёт.

— Отойди! — крикнул Амберто, и голос его, слабый, хриплый, прозвучал неожиданно твёрдо.

Он тянулся к своему дару, туда, где всегда, в самой глубине, пульсировал розовый свет. Но дар молчал. Только слабый, едва заметный огонёк вспыхнул на кончиках пальцев — и тут же погас, оставив после себя запах озона и горькое чувство бессилия.

Хельм, стоявший на коленях у стены, прижал ладони к каменному полу. Руны на его руках, тусклые, едва теплящиеся, дрогнули, и из трещин в камне потянулись тонкие, хрупкие корни. Они обвили ноги демона, дёрнулись, пытаясь удержать, — и рассыпались в труху, едва тварь пошевелилась.

— Не могу, — выдохнул друид, и голос его был полон такой безнадёжности, что у Амберто сжалось сердце.

Он огляделся. Бронис, распятый в углу, замер, и его рука, безжизненная, всё ещё сжимала связку ключей. Тех самых, что открывали все двери в этой проклятой таверне.

Амберто рванул к нему. Ноги не слушались, пол уходил из-под ног, но он упал на колени, схватил ключи, вырвал их из мёртвых пальцев. И, не глядя, швырнул Мираж.

Кошка поймала связку на лету. Пальцы её, всё ещё дрожащие, забегали по ключам, выбирая нужный, и она, присев у двери, вставила первый, второй, третий...

Демон, наконец заметивший возню у выхода, дёрнулся, разворачиваясь. Хвост его, шипастый, описал дугу, но Драган бросился наперерез, рубанув по костяным пластинам. Лезвие встретило шипы, высекло искры — и переломилось. Обломок рукояти остался зажат в руке, и наёмник, сжимая его подобно кинжалу, шагнул вперёд, заслоняя собой дверь.

— Давай, кошка! — рявкнул Драган, и голос его, хриплый, надорванный, прозвучал почти весело. — Открой эту чёртову дверь!

Демон ударил. Не хвостом — копытом. Тяжёлым, острым, как лезвие. Огонёк, уйдя в сторону, пропустил удар, и копыто, врезавшись в каменный пол, выбило сноп искр. Воин, воспользовавшись моментом, вцепился в ногу твари, отбросив нож, и попытался свалить того с ног, но демон, дёрнувшись, стряхнул его, как муху.

— Жалкие, — повторил он, и в голосе его, низком, вибрирующем, слышалась скука.

Он схватил Огонька и Драгана за шиворот, приподнял и столкнул вместе. Что воин, что наёмник повисли в его руках тряпичными куклами. Демон размахнулся — и швырнул одного за другим.

Тело Огонька, тяжёлое, грузное, пролетело через весь подвал и с глухим, сокрушительным ударом врезалось в дверь, как раз в то место, где Мираж, подобрав последний ключ, уже поворачивала его в замке.

Дверь, не выдержав, жалобно скрипнула. Огонёк, безвольно сползая, замер, привалившись плечом к косяку, и его тело, тяжёлое, неподвижное, намертво заклинило выход. Тело Драгана, упавшее сверху, завершило картину.

— Огонёк! — крикнул Амберто, бросаясь к нему, но ноги не слушались, и он, споткнувшись, рухнул на колени.

Демон, не торопясь, развернулся к оставшимся. Его жёлтые глаза, равнодушные, сытые, скользнули по Амберто, по Хельму, по телам у входа. И остановились на Мираж.

— Ты, — сказал он, и в голосе его, низком, вибрирующем, впервые прозвучало что-то, похожее на интерес. — Чувствую... в тебе есть... что-то знакомое...

***

Мираж стояла у двери, вжавшись спиной в деревянную створку, и смотрела, как демон, отшвырнув тела, не торопясь разворачивается к ней. Хвост его, шипастый, лениво скользил по камням, оставляя в пыли глубокие, дымящиеся борозды.

Огонёк, придавленный телом Драгана, не двигался. Драган, упавший сверху, замер, и только слабое, прерывистое дыхание говорило о том, что он ещё жив. Хельм, стоявший на коленях у стены, бессильно сжимал пальцы, и руны на его руках, тусклые, почти погасшие, не отзывались. Амберто, опираясь на стену, пытался подняться, но ноги не слушались.

Демон сделал шаг к ней.

Мираж почувствовала, как внутри, на самой границе сознания, шевельнулось что-то тёплое, знакомое. Демон, тот, что поселился в ней там, в горах, проснулся.

«Ну и положеньице, кошечка», — голос его, ленивый, насмешливый, прозвучал так отчётливо, будто он стоял рядом. «Рядовой воин. Тупая тварь, созданная только убивать. И ты сейчас умрёшь от его когтей. Какая скука. Какое унижение».

— Заткнись, — прошептала Мираж, чувствуя, как губы пересохли.

«Я предлагаю сделку», — голос стал серьёзнее. «Я дам тебе силу. Достаточно, чтобы разобраться с этим... недоразумением. А ты потом, когда-нибудь, окажешь мне услугу».

— Какую? — спросила она, и в голосе её, хриплом, надорванном, прозвучало что-то, похожее на надежду.

«Небольшую. С твоими-то талантами. Когда придёт время — я скажу. И ты сделаешь».

— Душу? — переспросила Мираж, и пальцы её, сжимавшие отмычку, задрожали. — Ты хочешь мою душу?

Демон засмеялся. Тихо, вкрадчиво, и в этом смехе, сухом, каркающем, было что-то, от чего Мираж стало холодно, несмотря на жар, пышущий от круга.

«Душу? Кошечка, твоя душа и так уже принадлежит Бездне. Раз коготок увяз — всей птичке пропасть. Ты съела сердце демона-лорда. Теперь никакой бог — ни светлый, ни тёмный — не примет её в своём царстве. Она запятнана. Навсегда».

Мираж замерла. Слова падали в сознание, тяжёлые, неумолимые, и она не могла, не хотела в них верить.

— Великие звёзды, — прошептала она, и голос её дрогнул.

«Великие звёзды, — эхом отозвался демон, и в голосе его послышалась насмешка. — Поразительно, как вы, люди, молитесь на куски плазмы. Но сейчас не время для теологии, кошечка. Решай. Сейчас или никогда».

Мираж подняла голову. Демон, тот, что шёл к ней, уже поднял когтистую лапу, готовясь ударить. Времени не было.

— Да, — выдохнула она. — Давай.

«Но учти, следующая порция обойдётся куда дороже...».

И мир взорвался.

Боль пришла не сразу. Сначала — жар, сухой, всепожирающий, разлился по телу, выжигая всё на своём пути. Потом — холод, ледяной, колючий, сковал мышцы, заставил замереть. А потом — тьма, густая, липкая, хлынула изнутри, заливая глаза, рот, каждую клетку.

Мираж вскрикнула — и голос её, человеческий, утонул в рыке, низком, вибрирующем, похожем на звериный.

Шерсть на её теле, чёрная, густая, начала меняться. Она вздыбилась, превращаясь в частокол игл, жёстких, острых, и каждая игла, наливаясь чернотой, начинала сочиться дёгтем. Тёмным, маслянистым, как тот, что покрывал шкуры зверей в проклятом лесу. Когти на руках вытянулись, почернели, и на них, не согревая, не обжигая, вспыхнул огонь — чёрный, беззвучный, жадно лижущий воздух.

Демон, замерший в шаге от неё, дёрнулся. В его жёлтых глазах, равнодушных, сытых, мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Что... — начал он, но не договорил.

Мираж бросилась вперёд. Когти, покрытые чёрным пламенем, вонзились ему в грудь, разрывая серую, струпьевую плоть, и демон взвыл — не от боли, от непонимания. Она рвала, крушила, не давая опомниться, и каждое движение, раньше такое точное, выверенное, теперь было звериным, диким, нечеловеческим. Чёрное пламя жгло, и раны, которые ещё минуту назад затягивались сами собой, теперь дымились, кровоточили, не желая заживать.

Хвост демона взметнулся, целя в спину, но Мираж, не оборачиваясь, поймала его, сжала, и шипы, ломаясь, впились в её ладони, не причиняя боли. Она рванула, и хвост, не выдержав, оторвался от тела. Демон зашатался, и в этот миг она вонзила когти ему в грудь, разорвала рёбра, как гнилые доски, и рука, по локоть в чёрной, дымящейся крови, нащупала то, что искала.

Сердце.

Она вырвала его, сжала, и чёрное пламя, вспыхнув, охватило его целиком. Демон, рухнув на колени, смотрел на неё, и в его глазах, умирающих, было что-то, похожее на уважение.

— Славно... — прохрипел он и рассыпался в прах.

Мираж стояла над тем, что осталось от него, сжимая в ладони дымящееся сердце. Чёрный огонь на когтях угасал, иглы на шерсти опадали, и дёготь, стекая, оставлял на коже тёмные, въевшиеся пятна. Она поднесла сердце к губам, и зубы, острые, хищные, сомкнулись на горячей плоти.

Вкус был горьким, солёным, чужим.

Но она ела. Жадно, торопливо, не чувствуя ни стыда, ни отвращения. Только голод. Тот самый, древний, всепожирающий, что жил в ней с того самого дня, в горах.

Когда сердце исчезло, она подняла голову.

В подвале было тихо. Огонёк, приходя в себя, с трудом отодвигал тело Драгана, пытаясь встать. Драган, застонав, перекатился на бок, прижимая руку к груди. Хельм, всё ещё стоявший на коленях, смотрел на неё, и в его глазах, обычно спокойных, было что-то, чему Мираж не сразу нашла название.

— Так вот куда делось то сердце, — сказал он, и голос его, слабый, хриплый, прозвучал почти шёпотом.

— Да, — ответила Мираж, и голос её был чужим, низким, с хрипотцой. — Сожрала. В горах. Вам же сказала, что рассыпалось.

Хельм молчал. Руны на его руках, тусклые, едва теплящиеся, вспыхнули на миг — и погасли.

— А теперь, — Мираж шагнула к нему, и в её глазах, жёлтых, кошачьих, полыхнуло что-то, от чего Хельм невольно отшатнулся, — я вас спасла. Вся ваша правильность, весь ваш баланс... — Она ткнула когтем в его сторону, и Хельм увидел, как на пальце, там, где кончался коготь, всё ещё тлеет чёрный, едва заметный огонёк. — Друид, который плачет по деревьям, но носит нож, предназначенный для брата. Спутница которого спит в артефакте демонолога, подаренном инквизитором, который сам же культистов и прикрывал!

Хельм открыл рот, но Мираж уже повернулась к Огоньку.

— Воин, который молится палачу. Ке-Ахи Тареш, слуга Двуликого! Владыка Цепей, надо полагать, одобрит любой способ, лишь бы жертва была принесена! Даже если жертва — ты сам!

Огонёк, поднявшийся на ноги, замер.

— А ты! — Мираж повернулась к Амберто, и в её голосе, хриплом, надорванном, звенела такая боль, что у него перехватило дыхание. — Ты, наследник Серебряного дома, который вот-вот разрушит этот мир! Трещина в мироздании! Пустота, пожирающая всё вокруг! — Она шагнула к нему, и он, не в силах отступить, смотрел в её глаза, полные слёз и ярости. — Не вам судить! Не вам! Я сделала это, чтобы спасти вас! И не смейте! Не смейте...

Голос её сорвался, и она, отвернувшись, уткнулась лбом в холодную, окровавленную стену.

Тишина стала тяжёлой, липкой. Хельм, медленно, опираясь на стену, поднялся.

— Ты права, — сказал он, и голос его, тихий, спокойный, прозвучал в этой тишине, как приговор. — Не нам судить.

Мираж дёрнулась, но не обернулась.

— Бездна коварна, — продолжил Хельм, и в его голосе, слабом, хриплом, не было ни осуждения, ни жалости. — Если я пойму, что ты теряешь контроль... — он помолчал, потом добавил тише: — Не обижайся. Мне придётся тебя остановить.

Мираж медленно повернулась. В её глазах, ещё недавно полных ярости, сейчас было что-то, чему Амберто не сразу нашёл название. Усталость. Пустота. Согласие.

— Договорились, — сказала она, и голос её, хриплый, надорванный, звучал ровно.

Она перевела взгляд на Амберто. Тот стоял, опираясь на стену, и смотрел на неё.

— Я думал, — сказал он, и голос его, слабый, хриплый, дрогнул, — мы решили обходиться без секретов.

Мираж молчала. Только хвост её, всё ещё покрытый иглами, дёрнулся, и капли дёгтя, сорвавшись, упали на пол.

— Я... — начала она, но не договорила.

Стук в дверь разнёсся по подвалу, громкий, настойчивый, и в тишине, наступившей после него, голос, усиленный металлом, прозвучал, как приговор:

— Инквизиция! Откройте!