Империя Грифона - 2

Глава 1

Повозка въехала в Офидос под аккомпанемент, достойный скорее похоронной процессии, чем прибытия в столицу долины Змеи. Гул толпы, лязг опускающихся решёток, скрежет колёс о булыжник — всё смешивалось в какофонию, сверлящую слух. Город вздымался ввысь чёрными башнями — клыками древнего зверя, пронзившего небо. Оно, как обычно, затянулось тучами, моросил мелкий дождь, и чудилось, будто сами небеса не в силах взирать на творящиеся внизу грехи.

Узкие проулки петляли меж зданий с зарешеченными окнами. Архитектура, не оставлявшая сомнений: отходя ко сну, здесь трижды проверяют засовы и кладут клинок под подушку — на всякий случай. Каменные глыбы, покрытые копотью и влажными разводами, казалось, вобрали в себя ужас и безысходность поколений.

— Уютненько, — прокомментировал Огонёк, разглядывая проплывающие мимо зубцы и бойницы. Он втянул воздух глубоко, с наслаждением, будто пробовал аромат свежеиспечённого хлеба. — Пахнет цивилизацией. — Гарью, нечистотами и ужасом, — поморщился Хельм. — Не люблю города.

При виде повозки торговцы торопливо сворачивали лотки, шлюхи прятались в подворотни, а какой-то пьяный, заметив зарешёченную карету, икнул и торопливо осенил себя кругом. — Слава Слепцу, пронесло! — пробормотал он и нырнул в ближайший проём, даже не обернувшись.

Стражники, не обращая внимания на перешёптывания, провели группу через потайной ход в здание Инквизиции. Здесь даже свет факелов казался поглощённым стылой мглой — языки пламени лизали воздух, не источая ни тепла, ни иллюзии уюта. Тени на стенах извивались пойманными душами. Воздух стоял плотный, густой от запаха ладана и застарелой крови, и каждый шаг отдавался эхом — само здание предупреждало: обратной дороги нет.

— Обстановка так себе, зато бесплатно, — пробормотал Огонёк, когда его втолкнули в узкий коридор. — Заткнись, — рявкнул конвоир и для убедительности ткнул воина древком копья в спину. — С таким отношением на чаевые не рассчитывайте, — Огонёк даже не охнул, только хмыкнул.

Подвалы встретили их сыростью, пронимающей до костей. Стены, покрытые плесенью, хранили следы когтей и запёкшейся крови — явно здесь не ограничивались допросами с глазу на глаз. Амберто, Хельма и Огонька раскидали по отдельным камерам с дверями из кованого железа, выдержавшего бы и осаду, и попытку побега, и даже, возможно, плохую шутку Огонька. Хотя последнее — под вопросом. — Приятных снов, — бросил стражник, захлопывая дверь перед носом у Амберто.

Лязг засова прозвучал последним словом приговора. Амберто огляделся: каменный мешок, солома на полу, ржавая цепь на стене — и ни единого оконца. Только высоко под потолком чернела узкая отдушина, слишком тесная даже для крысы.

***

Ошейник на шее Амберто студил огнём, но боль меркла перед унижением. Он сидел на холодной скамье, вглядываясь в густеющую тьму, и думал о том, что где-то наверху люди пьют вино, торгуют, ссорятся и мирятся. Спорят о ценах на зерно, жалуются на непогоду, строят планы на будущее. А здесь само время текло иначе — тягучее, словно патока, и такое же липкое. Каждая минута растягивалась бесконечной вереницей капель, срывающихся с потолка.

Кап. Кап. Кап. — Добро пожаловать в сердце порядка, — раздался голос из полумрака.

Амберто даже не дрогнул. Он уже привык, что здесь все появляются бесшумно.

Рейнар вошёл в камеру, как всегда, безупречный: чёрный плащ струился, сливаясь с тенями, серебряные весы на груди поблёскивали в свете факела. Не будь этого блеска, Амберто мог бы поклясться, что видит перед собой сгусток тьмы, принявший человеческое обличье. От инквизитора пахло дорогим вином и старой кожей — запах того, кто привык к власти и не стесняется её выказывать.

— Не нравится? — инквизитор обвёл рукой убожество камеры: плесень на стенах, солома на полу, ржавая цепь, вмурованная в кладку. — Зато здесь честно. Никто не строит из себя святошу. Никто не сулит того, чего не в силах дать. — Вы зовёте это порядком? — Амберто стиснул кулаки. Розовый свет под кожей попытался пробиться сквозь блокировку, но ошейник душил его удавкой. — Устрашение, пытки, сделки с предателями... — С предателями? — Рейнар усмехнулся, проводя пальцем по стене. Камень под его рукой зашелестел, откликаясь на касание. — Хельга не предательница. Она мать, пытавшаяся спасти своё дитя. И она сделала выбор. Как и вы. Как и все мы.

Он шагнул ближе, и в его глазах заплясали отблески факела — два крошечных костра. Теперь Амберто мог разглядеть тонкую сетку морщин, единственное, что выдавало возраст и усталость инквизитора.

— Ты считаешь Инквизицию злом? Зло — это хаос. А мы — те, кто выпалывает сорняки, чтобы сад не погиб. Мы — садовники, Амберто. Только наш сад — Империя. А сорняки бывают разные.

Он говорил спокойно, почти утомлённо — так читают лекцию нерадивому студенту, заранее уверенному в неспособности слушателя что-либо уразуметь.

— Управление — это искусство распределять ресурсы, когда их не хватает. В каждой долине сотни деревень. В каждой деревне — эпидемии, неурожай, старосты, ворующие зерно. А ещё орки, режущие скот, гоблины, крадущие детей, огры, требующие дани. Монстры древних времён, выползающие из курганов. Нежить, встающая из болот. Соседи, мечтающие отхватить кусок Империи. Колдуны, разрывающие реальность ради могущества. Неофиты, сгорающие от собственного дара. Демоны, шепчущие из бездны. Бандиты на дорогах. Революционеры на площадях. — Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине. — И это — лишь один день. Обычный вторник.

Рейнар наклонился, и теперь их лица оказались на одном уровне. От него пахло дорогим вином, старой кожей и чем-то неуловимо опасным — так пахнет свежезаточенная сталь.

— Мы не можем спасти всех. Но мы выбираем: пожертвовать деревней, чтобы остановить заразу, или позволить чуме выжечь долину. Задушить бунт сегодня или дать ему перерасти в резню завтра. Ты зовёшь это злом? Тогда предложи другой путь.

Амберто молчал. Городской шум за стенами слышался далёким, точно эхо прибоя в раковине. Где-то в недрах подвала заскрипела дверь, и чей-то сдавленный стон смешался с мерным капаньем воды.

— Я навёл справки. Даже подёргал за некоторые ниточки. — Рейнар выдержал паузу. — И узнал о тебе много любопытного.

Он коснулся ошейника, и тот на миг ослабел. Розовое сияние рванулось вверх, озарив камеру, разогнав тени по углам, но тут же угасло — инквизитор отдёрнул руку.

— Твой дар мог бы тушить пожары, а не разжигать их. Представь: вместо бегства — защита. Вместо боязни — порядок. Вместо того чтобы прятаться по болотам от собственной тени — встать и сказать: «Я здесь. Я тот, кто я есть. И я буду делать то, что должно». — Порядок, замешанный на ужасе? — заклинатель отстранился, насколько позволяла стена. Ледяной холод кладки просачивался сквозь рубаху, но это было лучше, чем стынь в глазах собеседника. — Страх — лишь инструмент. Как молоток: можно возвести дом, можно проломить череп. — Рейнар выпрямился, поправил плащ. — Выбор за тем, кто держит рукоять. Инквизиция предлагает тебе стать плотником, а не гвоздём. Подумай об этом.

За дверью послышалась приглушённая ругань. Огонёк, судя по звукам, уже успел довести конвоиров до белого каления. — Эй, философ! — рявкнул он из коридора. — Когда закончите болтать, напомни ему, что мы тут в наручниках гнием! У меня уже седалище затекло! Или пытайте, или несите пожрать!

Рейнар даже не обернулся. — Подумай, Амберто. Даже звёзды гаснут. А ты — отнюдь не светило. Подобные тебе рождаются ежедневно. Не согласишься ты — найдём другого.

Он вышел, оставив камеру в полумраке. Амберто прижался спиной к холодному камню, чувствуя, как сырость просачивается в кости. Где-то в глубине подвала снова заскрипела дверь, и голос Рейнара, лишённый философского пафоса, отдавал короткие распоряжения: — Приготовьте комнату для вербовки. И выбросьте труп из третьей камеры — запах мешает думать. И принесите вина. Настоящего, а не той кислятины, что в прошлый раз. И проверьте поставщика, он начал забываться.

Офидос жил своей жизнью, перемалывая судьбы жерновами, чтобы испечь насущный хлеб для Империи. Пусть грубый, чёрствый, иногда — с душком плесени. Но когда выбор стоит между ним и голодной смертью — не до привередливости.

А в подвалах, среди теней и отголосков истязаний, Амберто впервые засомневался: что если инквизитор прав? Что если хаос — единственный настоящий враг? Но где заканчивается справедливость и начинается тирания — на это ответ пока не находился.

***

Подвал Инквизиции дышал сыростью и ужасом. Капли, падающие с потолка, звенели погребальным звоном по железной решётке — методично, неумолимо, будто само время здесь измеряли не минутами, а стонами. В углах камеры клубился непроглядный мрак, и в нём чудились силуэты тех, кому уже никогда не увидеть света.

Хельм, прикованный к стулу с вырезанными рунами подавления, чувствовал, как ледяные манжеты вгрызаются в запястья. Его руки дрожали, но не от слабости — от ярости, которую он с трудом сдерживал. Каждая клетка кричала: он — дитя леса, его место среди корней и листвы, а не в этой каменной утробе, где даже воздух отравлен ложью.

Палач, мужчина с лицом, будто вырубленным из гранита, поправил кожаные перчатки. На столе перед ним лежали приспособления — зрелище, способное выбить опору из-под ног кого угодно, но не Хельма. Щипцы с зазубренными краями, иглы, пропитанные желтоватым раствором, клинок, тускло блестевший в свете факела, и ещё десяток предметов, названий которым узник даже не знал. Воздух здесь пропитался запахом старой крови и ржавого металла.

— Мне приказали «не переусердствовать», — проворчал палач, вращая в руках щипцы. — А то бы я показал, как надо разговаривать с друидами. В прошлый раз один такой до самого вечера пел — соловьём заливался. Правда, потом всё равно сдох, но концерт удался на славу. Твердил, что родня из леса его выручит. Не выручила.

Хельм безмолвствовал. Его взгляд скользнул по стенам, где корчились тени, беснуясь в предвкушении зрелища. Палач надавил щипцами на плечо. Боль, острая, жгучая, пронзила насквозь, но друид лишь стиснул зубы.

— Где ваш Круг Силы? — спросил палач, поднося лезвие к груди Хельма. Остриё холодило кожу мертвенным холодом. — Сколько вас ещё прячется в чащах? — Я... не друид, — выдохнул Хельм, чувствуя, как кровь леденеет в жилах. — Просто люблю... деревья. Читал фолианты.

Палач фыркнул, проводя клинком по рёбрам. Кровь выступила тонкой нитью, и Хельм ощутил, как она стекает по коже — тёплая, липкая, родная.

— А посох? Тот, что светился рунами? — Купил... у торговца... в долине Кролика. — Хельм закашлялся, силясь вдохнуть глубже. — Сказал, волшебный... для отпугивания крыс. В деревнях спасу от них нет — лезут в каждую нору своими наглыми мордами, всё портят.

Палач замер, переваривая услышанное. Крысы явно не входили в перечень допустимых угроз. Затем до него начал доходить скрытый смысл, и лицо палача медленно налилось багровым.

— Лезут в каждую нору, значит? — переспросил он с нехорошим прищуром. — А ты подал мне сейчас знатную идею.

Здоровяк потянулся за щипцами, но в этот момент дверь скрипнула.

В камеру вошёл Рейнар, его чёрный плащ сливался с густеющим сумраком. Палач отступил псом, уступая место хозяину, но инструмент из рук не выпустил — на всякий случай.

— Любитель природы, — протянул мастер-инквизитор, подбирая слова, как ножницы подбирают нить. — Читал книги. Купил артефакт у странника. Очень удобная сказка. Особенно после того, как при мне ты повелевал корнями. Прямо на моих глазах, между прочим. Невежливо.

Он склонился к Хельму, и в его глазах вспыхнул морозный огонь — не тот, что греет, а тот, что испепеляет.

— Знаешь, что происходит с лжецами здесь? Их правду вырезают по кусочкам. Но я верю в милосердие. Скажи, где ваш Круг, и я отправлю тебя в рудники, а не на костёр. Там, между прочим, свежий воздух, виды... правда, кайло в руки дадут. И кормят три раза в день. Горячим.

Хельм поднял голову. Губы подрагивали, но голос звучал твёрдо, как кора векового дуба:

— Нет Ордена. Нет Кругов. Я... собирал травы для чая. Мятно-ромашковый сбор. Хотите рецепт? Отлично помогает при бессоннице. И при паранойе. А что до корней — может, вы просто Лесу не нравитесь. Пойдёте по грибы в следующий раз — почаще оглядывайтесь.

Рейнар вздохнул, словно разочарованный наставник, чей ученик снова не выучил урок. Он провёл пальцем по лезвию на столе, оставив на кончике каплю крови — не своей, чужой, засохшей.

— Твой посох был вырезан из Дуба-хранителя. Такие не продают на базарах. Их передают из поколения в поколение, от наставника к ученику. Ты думаешь, мне не знаком почерк друидов? Я знаю о вас больше, чем вы сами. Где ваш Круг? Где святилища? Где вы прячете старейшин?

Хельм закрыл глаза. Перед внутренним взором встал наставник — старый, мудрый, с глазами, полными знания, с руками, покрытыми шрамами от ритуалов. «Слова земли нельзя доверить бумаге», — говорил он, водя рукой по коре священного дуба. «Они живут в нас. В крови. В памяти». Теперь эти слова стали удавкой на его горле.

— Посох нашёл... в пещере, — солгал Хельм, надеясь, что голос звучит достаточно убедительно. — Там ещё валялись кости... Может, тот торговец мёртв. А может, крысы отомстили. Они, знаете, крайне настойчивые.

Рейнар выпрямился, его тень накрыла друида, как крылья хищной птицы, готовой к броску.

— Жаль. Ты мог бы стать полезным. А теперь будешь гнить здесь, пока твой брат не решит за тебя. Или пока крысы не обглодают твои останки — но вдруг посох и правда поможет? — Он усмехнулся собственной иронии. — Впрочем, у тебя будет довольно времени поразмыслить о своём поведении. Месяц, другой, третий — время здесь течёт незаметно.

Он кивнул палачу, и тот снова взял щипцы. Но инструмент замер в воздухе — инквизитор поднял руку.

— Оставь. Он упёртый, как старый пень. Ломать — только время терять. Пусть посидит, подумает о вечности.

Когда дверь захлопнулась, Хельм остался один с тишиной и болью. Его пальцы сжали край стула, будто пытаясь вцепиться в память о лесе, о ветре в кронах, о голосах, которые теперь молчали. Капли продолжали отчитывать время, и каждая звенела насмешкой.

— Не Орден... — прошептал он в пустоту. — Просто... люблю деревья.

Но даже стены, пропитанные ложью и чужой мукой, не поверили ему. Где-то в углу зашуршало — то ли крыса, то ли метнувшаяся тень. Хельм не стал проверять.

***

Огонёк висел в цепях, и каждое звено, казалось, впивалось в плоть с особым, изощрённым наслаждением. Мускулы, напряжённые до предела, подрагивали мелкой дрожью — точь-в-точь натянутая до звона тетива. Капли пота срывались со лба, скользили по глубоким шрамам на груди, смешиваясь с кровью из свежих царапин, и разбивались о каменный пол.

Дверь камеры скрипнула — протяжно, жалобно, словно её вынудили совершить нечто противное самой её сути. В проёме возник Рейнар. В руке он держал пачку пожелтевших пергаментов, перевязанных бечёвкой. От инквизитора разило вином и самодовольством — гремучая смесь, от которой у Огонька немедленно свело скулы.

— Знаешь, что страшнее дыбы, раскалённых щипцов и даже самых изощрённых игл? — Рейнар небрежно бросил бумаги на стол, и те разлетелись веером, стаей испуганных птиц. — Бюрократия. Тебя ждёт написание отчётов. В трёх экземплярах. С копиями в архив.

Цепи с лязгом расстегнулись, и Огонёк, не удержав равновесия, рухнул на колени. Каменный пол встретил его с привычной безжалостностью — боль отозвалась где-то в глубине скелета. Рейнар протянул руку, помогая подняться, но этот жест был лишён даже тени сочувствия. Формальность. Признание равного.

— Идём. Обсудим детали за бокалом вина. У меня как раз припасена бутылочка из личных запасов. — Инквизитор усмехнулся. — Не каждый день такие гости. И не каждый день гости так шумят. В соседней камере убийца сидел, третьи сутки молчал рыбой. Так он ещё утром чистосердечное накатал. Не выдержал, бедолага, твоих воплей. Или храпа.

Кабинет Рейнара походил на логово учёного-алхимика, скрещённое с кунсткамерой маньяка-собирателя. Полки ломились от фолиантов в кожаных переплётах — корешки потрескались, названия выцвели, но ощущалось: каждый том здесь не пылится без дела. Стены украшали карты Империи, густо испещрённые пометками, — хирургические шрамы на теле державы. В углах притаились диковинные приборы из меди и стекла, о назначении которых лучше было не задумываться. На столе, среди вороха бумаг, возвышалась голова какого-то чучела — не то волка, не то пса, не то создания, которое природа не планировала, но кто-то всё же рискнул. В воздухе витал сложный букет — старые книги, чернила, дорогой табак и едва уловимый аромат ладана.

Инквизитор разлил по бокалам тёмно-рубиновую жидкость, один протянул собеседнику.

— За здоровье Империи, — произнёс Рейнар, поднимая бокал. В голосе его не осталось привычной театральности — только усталая твёрдость того, кто давно смирился: чистота рук и порядок редко идут рука об руку.

Огонёк — уже не Огонёк, а мастер Ке-Ахи — кивнул. Они говорили на одном языке. Наречии тех, кто взял на себя ответственность, чтобы прочие жили в мире, не задумываясь о цене.

Воин сделал глоток. Вино обожгло горло — терпкое, выдержанное, с привкусом спелых ягод и чего-то неуловимо чужеродного. Но вместе с теплом по телу разлилось иное: напряжение, державшее его в узде последние дни, вдруг схлынуло разом, как вода из прорванной плотины. Плечи расправились сами собой, взгляд из затравленного сделался тяжёлым — свинцовым, как груз прожитых лет и совершённых когда-то выборов. Даже шрамы на лице утратили налёт бродяжничества: теперь они виделись знаками отличия, боевыми наградами, о которых не расскажешь в приличном обществе. Впрочем, Огонёк и не собирался.

— Доволен спектаклем, мастер Ке-Ахи? — Рейнар откинулся в кресле, наблюдая, как с лица визави сползает маска наёмника. — Ваш «сын Леса» уже вынудил нас потратить ресурсы на три полноценных допроса. Палач жалуется на переутомление. Говорит, конечности отваливаются.

Огонёк — нет, теперь уже определённо Ке-Ахи — поставил бокал на стол. Голос зазвучал глухо, будто из-под земли, и не имел ничего общего с привычной хрипотцой, к которой все успели привыкнуть.

— Чем меньше ты осведомлён, тем крепче спишь. Но скажу так: младший Соммерсет не просто очередная оплошность природы, которой прямая дорога на костёр. Начальство желает наблюдать. Контролировать. И... направлять.

Рейнар приподнял бровь — в этом движении читался неподдельный интерес, щедро сдобренный осторожностью.

— Направлять? Ты ведёшь его по канату над бездной хаоса. Сорвётся — ухнешь следом. Страховка не предусмотрена. — Таков путь. Хаос — лучшая лаборатория. — Ке-Ахи провёл пальцем по краю бокала, оставляя в пыли чёткий след. — Стерильные условия дают стерильный итог. — И что же конкретно в этом магическом уродце столь исключительного, что даже Он заинтересовался? — Рейнар понизил голос почти до шёпота. — Только не тверди о даре, идущем вразнос, — это мы оба уже наблюдали. — Я могу тебе ответить. — Ке-Ахи посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд стоял ледяной, как наст на горных вершинах. — Но после этого мне придётся тебя убить, брат-инквизитор.

Мастер Рейнар от души расхохотался — искренне, заливисто, запрокинув голову, хотя в тоне Ке-Ахи не прозвучало и намёка на шутку. Смех отразился от стены, заметался между фолиантами и диковинными устройствами.

— Ладно уж, храни свои секреты, островитянин. — Он вытер выступившие слёзы. — Чем ещё твой скромный брат сумеет помочь в нелёгкой миссии? — Теперь твоя очередь, — Ке-Ахи подался вперёд. — Попугай братьев как следует, но без увечий. И пусть палач потрудится надо мной. По-настоящему. Пары синяков недостаточно, придётся что-то сломать. Для убедительности.

Инквизитор усмехнулся — уголки губ дрогнули, но глаза остались холодными, как зимнее небо над Офидосом.

— Чтобы они не заподозрили, что их спаситель — наш человек? Сурово. В твоём духе. Прямо скажем, жестоко даже по твоим меркам. — Доверие дороже крови. — Ке-Ахи встал, и его тень накрыла карту Долины Змеи, где метка «Тихие мхи» уже оказалась перечёркнута жирным крестом. — И ещё: Мираж. Это она обчистила Дом Змеи. Попытается сбежать — ловите. Вернётся к группе — закрывайте дело. Дому выплатите компенсацию из фондов. Они ценят деньги превыше справедливости.

Рейнар кивнул, делая пометку в блокноте. Затем достал из ящика тяжёлую печать и протянул перо:

— Отчёты, увы, не ждут. Канцелярщина, как я и говорил. В трёх экземплярах.

Ке-Ахи вздохнул — так вздыхает человек, возвращающийся к ненавистной, но неизбежной рутине. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча и крушить чужие кости, неуклюже обхватили перо. Строки лгали так же искусно, как он сам: «Группа нейтрализована... Угроза василиска устранена... Деревня „Тихие мхи“ под контролем... Виновные понесут наказание...»

— Любопытно, — Рейнар наблюдал, как заполняется пергамент, — они когда-нибудь осознают, что их «проблемы» — часть твоего плана? Что каждый их шаг был кем-то предрешён? — Надеюсь, нет. — Ке-Ахи поставил подпись — каллиграфически точную, почти изящную. — Иначе придётся искать иной подход. И чародею он понравится куда меньше. Мне, кстати, тоже.

За окном завыл ветер, и пламя свечи дрогнуло, заметалось, отбрасывая на стены причудливые, почти живые тени. Мастер Ке-Ахи снова стал Огоньком — плечи ссутулились, в уголках губ проступила привычная кривая усмешка, взгляд потускнел, сделался затравленным.

— Время возвращаться в клетку, — пробормотал он, снимая с перевязи платок с запёкшейся кровью. — Не забудьте: после меня палач должен валиться с ног от изнеможения. Чтобы поверили.

Когда дверь кабинета закрылась, Рейнар поднёс бокал к губам. Вино показалось горьким — с металлическим привкусом, как и всё в этом городе. Он перевёл взгляд на карту, где метка «Тихие мхи» чернела на пергаменте, на только что подписанные отчёты, на оплывающую свечу.

— Игра в кошки-мышки, — тихо произнёс он в пустоту. — Где мышь может оказаться саблезубой кошкой. Или драконом. Или чем-то похуже. И никто не знает правил. — Он допил вино и поставил бокал. — Всё, как мы любим.

***

Камера пахла сыростью и дымом гаснущих факелов — запах, въедающийся в одежду быстрее, чем в память. Амберто сидел на каменной скамье, пальцы машинально ощупывали то место, где ещё недавно давил ошейник. Холод металла будто пророс в кожу, в кости, в самую душу, хотя обруч сняли три дня назад. Розовый свет под кожей пульсировал слабо, подобно подбитому зверю, и это страшило больше любых истязаний. Зверь, который не мог ни бежать, ни рычать, ни даже скулить — только ждать. Ждать, когда его отпустят или прикончат. А ещё ждать, когда принесут баланду. С этим тут, кстати, обстояло не так уж плохо — кормили дважды в день, и даже ложку давали.

Дверь скрипнула — протяжно, будто извиняясь за бесцеремонность. В проёме стоял мастер Рейнар, его чёрный плащ был частью тени, а глаза — двумя щелями в маске безликого порядка. В руках он держал потрёпанный рюкзак Амберто и посох Хельма, обёрнутый в холстину. Сверху на рюкзаке лежала краюха, заткнутая за лямку.

— Завтрак, — Рейнар кивнул на хлеб. — Не скажу, что наш кухарь — светило гастрономии, но отраву туда не подсыпают. Бюджет не предполагает средств — дрова дешевле.

Амберто не шелохнулся. Рейнар вздохнул, поставил вещи на пол и прислонил посох к стене. Голос звучал устало, без привычной театральности и пафоса — так говорят с теми, кого уже не требуется запугивать.

— Каждый вправе ошибиться. Но признавать свои просчёты — обязанность сильных.

Глаза инквизитора скользнули по лицу Амберто, будто выискивая трещины в броне безразличия, слабые места, за которые можно зацепиться. Не нашёл — или сделал вид, что не нашёл.

— Ваш брат свободен. — Рейнар достал из складок плаща конверт с восковой печатью. — И вы тоже. Инквизиция... признаёт свою излишнюю ретивость.

Слова прозвучали заученной формулой, но Амберто всё же взял рюкзак, машинально проверяя содержимое: засохшие травы, потрёпанный дневник, медальон с созвездием Сокола — всё на месте. Кроме магии. Она всё ещё дремала, придушенная остатками блокировки.

— Почему? — спросил он наконец, не поднимая глаз. Голос сел, пришлось прочистить горло.

Рейнар усмехнулся — будто ждал именно этого вопроса.

— Порядок требует гибкости. Вы искоренили постыдное наследие Дома Змеи. Так что методы... сочли целесообразными. К тому же, за вас просили. Весьма влиятельные лица. Весьма.

Он протянул конверт. Воск треснул под пальцами Амберто, высвобождая лист пергамента. Почерк был знакомым — угловатый, с резкими росчерками, как удары меча, как рубцы на коре старого дуба.

«Сын, Слухи разносятся быстрее ветра. Знаю об Академии. Знаю, что бежишь. Но бегство — тоже путь, если ведёт к цели. Не ищи оправданий. Ищи себя. А когда найдёшь — возвращайся. Долина Быка помнит твои шаги. Мать повесила новые шторы в твоей комнате. Говорит, цвета твоих глаз. Не бойся гнева. Бойся стать тем, кого презираешь. Отец.»

Воздух в камере загустел смолой. Амберто сжал письмо, чувствуя, как буквы прожигают ладонь, как чернила впитываются в кожу, оставляя невидимые рубцы. Отец. Тот, чей голос раньше хлестал стылым ветром, чьи приказы были законом, чьё молчание — приговором. Теперь он писал о шторах. О матери. О страхе стать кем-то чужим.

— Вам повезло, — голос Рейнара вернул его в явь. — Не каждый удостаивается второго шанса. И уж тем более третьего.

Инквизитор развернулся к выходу, но замер, бросив последнюю фразу через плечо:

— Долина Быка... любопытное место. Северный форпост на границах со Степью. Говорят, несметные орды орков полегли там намертво. Не посрамите своих пращуров — защитников Империи. И берегите письмо. Такие вещи не бросают.

Дверь захлопнулась. Амберто остался один, но одиночество сделалось иным — тяжёлым, как дар, который несёшь, не зная содержимого. Свиток или бомба. Снадобье или отрава.

Он отломил кусок хлеба, прожевал. Рейнар не солгал — ядом не отдавало.

***

Тюремные ворота скрипнули, выпуская троих под хмурое небо. Амберто шагал первым, сгорбившись, будто письмо в его руках было не бумагой, а гирей. За ним плёлся Хельм, опираясь на треснувший посох — каждый шаг давался с натугой, точно земля тянула его вниз, напоминая о каждом совершённом промахе, каждой жертве, каждой ошибке. Огонёк тащился последним, прижимая к груди перебинтованную руку. Его лицо, изрезанное синяками и ссадинами, напоминало карту разбитых дорог, по которым он брёл, но которые никуда не привели.

Амберто скомкал пергамент, сунув его в карман. Каждое слово обжигало сильнее инквизиторских ошейников. Он обернулся к Хельму, ища хоть каплю гнева в его потухших глазах, но брат безмолвствовал. Его руки дрожали — не от физической муки, а от стыда. Истязания переломили не тело, а веру. Веру в то, что мир возможно изменить, не сломав самого себя.

— Эй, призраки, — раздался голос из тумана.

Мираж выступила из-за валуна, её чёрный хвост подёргивался в раздражении. Полушубок был в пыли, в ухе не хватало серьги, а на щеке алела свежая царапина. Она проявилась из мглы порождением самой ночи, и от неё пахло дождём и угрозой.

— Выглядите, как три трупа на празднике урожая. — Она окинула их оценивающим взглядом, задержавшись на Огоньке. — Думала, сдохнете по-тихому, а мне не придётся возвращать долги. — Мираж бросила Амберто мешочек с травами. — Жуй. Чтобы не помер по дороге. Это безвозмездно, в честь нашей трогательной встречи. В честь того, что вы ещё дышите.

Огонёк хрипло рассмеялся, сполз по камню наземь:

— А ты... как всегда, вовремя. Прямо... ангел-хранитель. Только с когтями и скверным характером. И хвостом. И без крыльев.

Мираж фыркнула, разглядывая его раны:

— Тебя били не только по лицу, но и по мозгам? Или ты всегда был таким идиотом?

Огонёк хотел огрызнуться, но зашёлся кашлем. Кровь проступила на бинтах, и он поморщился — не столько от рези, сколько от досады.

— Ладно, не растрачивай силы на колкости. — Мираж присела на корточки, осмотрела повязки. — Хельм, ты как? Выживешь?

Друид кивнул, но в его глазах не было убеждённости. Только звенящая пустота и тишина.

Дорога расходилась на две колеи, две линии, две судьбы. На юг — через всю долину — и дальше, в пустыню, за рубежи Империи, где кончались законы и начинались угодья кочевников, где песок хоронит следы быстрее, чем инквизиторы строчат отчёты. На север — к перевалу, в долину Петуха, перекрёсток всех троп, где пути дробились на десятки судеб, где можно было затеряться среди таких же беглецов и горемык.

— Юг — свобода, — прошелестел Хельм, впервые подав голос. Голос этот звучал скрежетом ржавых петель, шорохом осенних листьев под ногами. — Но свобода от чего? — От всего, — отозвалась Мираж. — От Империи, от долгов, от прошлого, от себя. — А север? — спросил Амберто, глядя на карту. — Север, — кошка пнула камень в сторону долины Петуха, и тот запрыгал по кочкам, — там можно исчезнуть. Среди таких же неудачников, беглецов и тех, кто ищет, но не знает, что. И да, там зябко. И пиво разбавляют. И женщины злы до крайности.

Амберто достал из недр заплечного мешка шкатулку, которую чаял никогда больше не раскрывать. Серебряное кольцо с символом Сокола блеснуло, впервые за долгие месяцы узрев дневной свет, отразив свинцовое небо. «Долина Быка» звала голосом отца — не приказом, а насмешкой. «Ты всё ещё моя кровь».

Он перевёл взгляд на Огонька, пытавшегося встать, опираясь на Мираж, на Хельма, который уже не верил в дороги, на свои руки, всё ещё помнившие розовое сияние.

— На север, — произнёс Амберто, не узнавая собственного голоса. — Если уж быть марионеткой... пусть дёргают за все нити разом. Пусть знают, что я здесь.

Кольцо заняло своё законное место на пальце, ясно показывая встречным, кем он был — или кем пытался казаться.

Мираж усмехнулась, доставая из складок плаща карту с отметкой долины Петуха — потрёпанную, с пятнами и пометками на полях.

— Тогда запомните: там вас ждут не героические саги, а грязь, подслушивающие стены и выбор... который придётся делать ежедневно. И пиво там, говорят, разбавляют. — Ты повторяешься. А пиво разбавляют повсюду, — буркнул Огонёк, сплёвывая кровь. — Ты права, — Амберто спрятал кольцо в карман, словно боялся, что его сияние притянет лишние взоры. — Но инквизиция — не единственная наша беда.

Огонёк хмыкнул, сползая по камню ещё ниже:

— Дом Змеи. Я помню. Мы им нагрубили, обокрали, убили любимую зверушку прадедушки и сдали инквизиции... Я ничего не забыл? — Ещё махинации с вырубками, — подсказал Хельм без тени усмешки. — Но там вроде все уже в доле. — А, ну это мелочи. В империи даже на взятку не тянет. — Огонёк задумчиво поскрёб затылок здоровой рукой. — В общем, перечень внушительный. — Смешно, — Мираж скрестила руки на груди. — Только золотые дома шуток не понимают. У них чувство юмора отсутствует начисто — вырезано при рождении вместе с совестью.

Тишина повисла тяжёлая, как намокший плащ. Где-то в тумане каркнула ворона — не то подтверждая, не то насмехаясь.

— Значит, так, — кошка деловито отряхнула пыль с полушубка. — Если уж собрались рвать когти на север, потребуются средства. Много. На перевале без взятки начнутся вопросы, в долине Петуха за постой платить надо, да и вообще — империя на доверии не работает, только на звонкой монете. — А как же трофеи со змеек? — Огонёк приподнял бровь. — То, что мы подняли в деревне, осталось в застенках. Видимо, вычли за питание и массаж. — Поиздержалась я, — Мираж развела руками. — Информация денег стоит. Взятки — тем паче. Пока вы там в камерах храпели так, что с улицы доносилось, да ели за казённый кошт, я по городу металась, ниточки тянула, языки развязывала. Между прочим, ваш выход на свободу — не бесплатный. — Мы не бежали, нас выпустили, — уточнил Амберто. — Ну, деньги мне уже не вернут. — Мираж прищурилась. — Так что, господа хорошие, теперь вы у меня в долгу по гроб жизни. Или до первого серьёзного заказа. Что наступит раньше.

Она хотела прибавить что-то ещё, но в этот момент тишину разрезал отчётливый, низкий звук — урчание, донёсшееся сразу из трёх животов. Огоньковский — басовитый, требовательный. Хельмов — сдержанный, будто извиняющийся. Амбертов — истинно аристократический, с достоинством, подобающим наследнику дома Сокола.

Мираж замерла, медленно обвела их взглядом и тяжко вздохнула. Так вздыхает тот, кто только что подсчитал бюджет и осознал: львиная доля уйдёт на пропитание.

— Серьёзные дела нужно обсуждать не на пустой желудок, — изрекла она тоном, не терпящим возражений. — Так уж и быть. Сегодня я угощаю. Пойдём, я знаю неплохое заведение — там и подзаработать можно.

Глава 2

Пахло в «Фениксе» сложно и густо: жареным мясом — в основном бараниной, дешёвой и жёсткой, кислым элем, потом, дешёвыми свечами из прогорклого сала и — от входящих — уличной грязью и сыростью. Но был в этом запахе и оттенок чего-то почти уютного: так пахнут места, где люди чувствуют себя в безопасности хотя бы на одну ночь.

Амберто сидел в самом дальнем углу, откуда был виден и вход, и чёрный ход на кухню, — привычка, которую он перенял у Огонька и которая теперь въелась в кровь. Скамья под ним была вытерта до блеска множеством спин, а на столешнице темнели круги от бесчисленных кружек. Рядом, сгорбившись и укутавшись в плащ, Хельм всем своим видом пытался раствориться в тени — получалось плохо, потому что стул под ним жалобно скрипел при каждом движении. Казалось, даже мебель здесь не желала мириться с его присутствием.

Огонёк, замотанный в свежие бинты так, что напоминал неудачную мумию, сидел напротив и методично тыкал ножом в столешницу, выводя замысловатый узор, который с равным успехом мог быть и проклятиями в адрес Дома Змеи, и просто абстракцией от хронического недовольства жизнью. Лезвие оставляло в дереве неглубокие, но заметные царапины — трактирщик, если заметит, точно припомнит.

— Если ты продолбишь стол насквозь, с нас потребуют ещё и за ремонт, — лениво заметил Хельм, не поднимая глаз. Голос его звучал так, будто он уже смирился с неизбежным.

— Пусть попробуют, — буркнул Огонёк, но нож убрал, с неохотой сунув его в ножны.

Мираж возникла у столика бесшумно, как и полагается кошке, — только хвост мелькнул в воздухе, разрезая спёртый воздух таверны, — и с грохотом, явно рассчитанным на публику, опустила на стол большой поднос. На нём дымилась глубокая миска с кашей — в ней, если присмотреться, даже угадывалось нечто, отдалённо напоминающее мясо. Рядом примостилась краюха хлеба, ломтик сыра и чайник с травяным настоем. Хвост фелисийки нервно подёргивался из стороны в сторону, выдавая крайнюю степень раздражения.

— Уж извините, пива, а тем паче — вина, сегодня не будет, — объявила она, ловко отрезая кусок сыра и хлеба. Движения её были точными, почти механическими — она явно пыталась занять руки, чтобы не сорваться. — Наш бюджет сейчас размером с дыру в кармане Огонька. То есть дыра большая, а бюджета нет.

— Эй! — возмутился воин, забыв про нож. — Откуда ты знаешь, что у меня в карманах? Ты что, туда лазила?

— Вы есть-то будете, пока не остыло? — Мираж увела разговор в сторону, даже не взглянув на него.

Огонёк, не мешкая, цапнул ложку и запустил её в миску с кашей. По лицу его пробежала тень сомнения, но голод пересилил.

— Надеюсь, ты всё это не стащила с кухни? Будет забавно — обокрасть сами знаете кого, выбраться и угодить назад из-за миски каши.

— Я — сама честность, — фелисийка картинно прижала лапу к груди. — Просто пообещала хозяйке, что мы не устроим здесь мордобой, и получила скидку. Ну и заложила кое-что из инструментов.

— Каких?

— Тех самых.

— Серьёзно? В трактире принимают в залог воровские принадлежности? — шёпотом удивился Амберто, оторвавшись от созерцания зала.

— Оглянись, красавчик. — Мираж обвела рукой зал, где за столиками сидели люди с лицами, не обещавшими ничего хорошего. — Тут на них полно желающих найдётся. Не вернусь с деньгами за сутки — устроят аукцион. Цените мою доброту. И да, с вас по пять золотых.

Она многозначительно посмотрела на Огонька. Тот сделал вид, что очень занят изучением содержимого миски, хотя каша явно не стоила такого пристального внимания.

Амберто отломил кусок хлеба, оглядывая зал. Таверна гудела тем особенным гулом, который бывает в местах, где собрались люди, знающие цену и деньгам, и тишине. За соседним столом трое возчиков, только что сгрузивших товар на городском складе, обсуждали цены на северном перевале. Их голоса то взлетали до крика, то падали до заговорщицкого шёпота.

— ...а я говорю: либо вы скидываете по медяку со шкуры, либо ищите других дураков. Там на подъёме такие ветра, что у меня чуть меха не улетели обратно в долину Петуха, — жаловался один, лысоватый, с обветренным лицом, на котором каждая морщина была пропитана дорожной пылью.

— И как там, на севере? Я думал, уже всё замело, — удивился его собеседник, судя по одежде — торговец с юга. — Я с юга ехал, так там сейчас перед перевалом очереди — аж до самого сердца Пустыни. Все хотят проскочить, пока погода держится.

Огонёк, жуя, кивнул в их сторону:

— Слышите? Люди делом заняты, делают деньги. А мы тут последние штаны закладываем.

— Люди делают деньги, потому что у них есть чем платить за проезд, — парировала Мираж, и в её голосе прорезались знакомые, наставительные нотки. — А у нас — нет. И те, кто не смог проплатить на юге, скоро тоже заложат последнее.

— Вот именно, — глубокомысленно заметил Огонёк. — Если денег нет — их нет. И никуда от этого не денешься.

Хельм молча жевал хлеб, не поднимая глаз. Руны на его посохе, прислонённом к столу, не светились — только тускло поблёскивали в свете очага, словно угольки, которые никак не разгораются. Казалось, даже его магия разделяла общее уныние.

Амберто поймал на себе любопытный взгляд тощего парня за соседним столиком. Тот явно прислушивался к их разговору — из тех, кто ищет случая прибиться к каравану за пару медяков или просто за возможность поесть тёплого. У входа как раз толклись несколько таких же — с затравленными глазами и тощими котомками, надеявшихся, что какой-нибудь купец возьмёт их в охрану или хотя бы позволит ехать на телеге за «помощь по хозяйству».

— Смотри, — Огонёк ткнул ложкой в сторону двери. — Конкуренты. Тоже работу ищут.

— Они ищут, чтобы их накормили и довезли до места, — отрезала Мираж. — А нам надо заработать на дорогу. Чувствуешь разницу?

— Если честно — не особо, — фелисийка вздохнула, и в этом вздохе было больше усталости, чем раздражения.

В углу у камина четверо наёмников резались в кости. Судя по тому, как один из них, здоровенный детина со шрамом через всю щёку, периодически хватался за кошель и бледнел, удача была не на его стороне. Стук костей о стол перемежался сдавленной руганью.

— ...да ты жульничаешь! — взревел он, вскакивая. Лавка под ним жалобно скрипнула.

— Сядь, — лениво осадил его сосед, невысокий, но жилистый, с цепким взглядом. — Или хочешь, чтобы нас отсюда выставили, а завтра никто в караван не взял? Думаешь, купцы любят скандалистов?

Детина рухнул обратно на лавку, но продолжил сверлить соперника взглядом, полным убийственной ненависти. Кулаки его сжимались и разжимались, но он держался.

— Романтика наёмничьей жизни, — прокомментировал Огонёк, не скрывая иронии. — Вечером режешься в кости, утром режешь разбойников. Иногда — наоборот.

— Что, утром в кости, вечером — разбойников? — попытался пошутить Амберто, но шутка вышла плоской.

— Если бы разбойникам всегда не везло, они бы уже давно перевелись. А раз они есть — значит, иногда не везёт и караванщикам.

— Ты тоже так жил? — спросил Амберто, кивая в сторону наёмников. В его голосе проскользнуло искреннее любопытство, смешанное с осторожностью.

— Я жил... по-разному, — буркнул воин и уткнулся в миску, давая понять, что тема закрыта.

Мираж тем временем достала из-за пояса потрёпанный лист — список заказов, сорванный с доски у входа. Бумага была мятой, в пятнах, но, судя по тому, как бережно она её разгладила, — ценной.

— Ладно, к делу. Пока вы тут прохлаждались, я разведала обстановку. — Она разгладила бумагу на столе, придавив угол кружкой. — Работы в городе, как всегда, полно. Но нам нужно то, что можно сделать быстро и свалить.

— И желательно без риска окаменеть, — добавил Хельм, впервые подавая голос.

— Именно. — Мираж ткнула когтем в первую строчку. — Вариант первый: рейд на болота. Дом Змеи собирает отряд для зачистки гоблинских поселений. Платят прилично, но там надолго, да и с гоблинами мы уже... — она покосилась на Амберто, — ...имели дело.

— Мимо, — отрезал чародей. — Долго, далеко, слишком близко к дому Змеи.

— Согласна. — Она переместила палец ниже. — Вариант второй: какому-то кузнецу нужна редкая руда. Где-то в старых шахтах. Никто не знает, что там водится, но платят хорошо. Есть вариант, что там просто темно и сыро.

— А есть вариант, что там давно поселилось всякое, — заметил Огонёк, потирая заживающую руку.

— Есть, — легко согласилась Мираж. — Поэтому вариант третий. — Она усмехнулась, сверкнув клыком. — Крысы в подвале. Классика.

— Крысы? — Огонёк аж ложку выронил. Она звякнула о край миски. — Мы похожи на тех, кто работает за медяки?

— Платят, да, мало, зато гарантированно не убьют, — отрезала Мираж.

— Если какая заразная цапнет, я ещё пожалею, что не окаменел, — проворчал здоровяк, но вставать не спешил. Видимо, перспектива быть покусанным крысами его не прельщала.

Амберто молчал, глядя на список. Рядом, за соседним столом, двое купцов о чём-то спорили. Один, круглолицый и лысоватый, помечал что-то углём в засаленной книжечке, водя пальцем по строчкам:

— ...я тебе говорю, сейчас самое время везти специи на север. В долине Петуха цены взлетят, как только перевал занесёт.

— А если занесёт раньше, чем мы проскочим? — возражал второй, сухой и жилистый, с лицом человека, привыкшего считать каждый медяк. — Зимовать в Офидосе? Тут постоялые дворы дерут три шкуры.

— Значит, надо искать попутчиков. Чем больше караван, тем меньше шансов, что нападут. Я уже троих наёмников нанял, ищу ещё.

Амберто перехватил взгляд купца, скользнувший по их столу. Тот увидел фелисийку и скривился, будто укусил лимон.

— На нас смотрят, — тихо сказал он.

— И пусть, — отмахнулась Мираж. — Фелисийцев всё равно никто из купцов нанимать не будет.

— Так проблема в тебе, пушистая? — ляпнул Огонёк, не подумав. — Ну тогда было приятно иметь с тобой дело, мы — в долину Петуха.

Мираж зашипела, шерсть на загривке встала дыбом. В её глазах вспыхнул опасный огонь. Амберто положил руку ей на плечо, жестом прося успокоиться. Та удивлённо посмотрела на него, но села обратно, хотя хвост всё ещё подрагивал.

Глаза чародея стали жёсткими, голос — холодным, как лёд:

— Извинись.

Короткое слово, казалось, пригвоздило к месту не только Огонька, но и всех за соседними столами. Воин замер, потом виновато почесал затылок, пряча глаза:

— Ну, я это... пошутил же, пушистая. Ты же знаешь, я когда нервничаю, шучу по-дурацки. И когда выпью. И когда не в духе...

— Идиот, — слова Мираж припечатали его, как пощёчина. Но в голосе уже не было злости — только усталость. И, может быть, капля обиды.

Внезапно у их стола, словно из-под земли, материализовался человек в потёртом камзоле. Лицо серое, руки дрожат, глаза бегают. От него пахло страхом и давно не стиранной одеждой.

— Господа, умоляю... — начал он и тут же закашлялся, прижимая руку к груди. — Я слышал, вы говорили про крыс...

— Мы говорили про работу вообще, — насторожился Огонёк, инстинктивно потянувшись к ножу.

— Но крыс вы упомянули! — Человек вцепился в край стола так, будто боялся упасть. Костяшки его пальцев побелели. — В моём доме! Подвал! Они там, с пса размером! Все авантюристы смеются, городская управа сказала — ждите, обращение на рассмотрении! А я не могу ждать! Они скоро на меня охотиться начнут!

Огонёк открыл рот, чтобы ответить, но Амберто под столом чувствительно ткнул его локтем в бок. Воин осёкся, бросив на чародея недоумённый взгляд.

— Это твой заказ? — Амберто ткнул пальцем в строчку про крыс на мятом листке.

— Да, да, добрые господа! Терпеть мочи нет — я заплачу больше, только помогите!

— Мы возьмёмся, — сказал чародей, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Где дом?

— В переулке Трёх Колодцев! Синий ставень, третий от моста! — выпалил человек и, не веря своему счастью, рванул к выходу, пока не передумали.

— Ты серьёзно? — Огонёк уставился на Амберто, когда заказчик скрылся за дверью. — Всё же крысы? Мы теперь на самом дне. Там уже ил и рыбы с фонарями.

— У нас нет денег, нет лицензии и нет времени выбирать, — отрезал Амберто, сжимая кулак. — Дом Змеи уже мог пустить по следу ищеек. Чем быстрее заработаем на дорогу, тем дальше уйдём.

Внезапно лицо воина озарилось идеей. Он хлопнул себя по лбу здоровой рукой:

— А чего мы паримся? У нас же друид! Хельм скажет им пару ласковых — глядишь, сами уползут.

Мираж зашикала на него, отчаянно жестикулируя — в таверне полно лишних ушей, а слово «друид» здесь произносят разве что в доносах. Огонёк спохватился и виновато прикусил язык.

Хельм, до этого молчавший, медленно поднялся, опираясь на посох. Руны на древке не светились — только глухо звенели, словно цепь, которую давно не смазывали. Казалось, сама магия покинула его, оставив лишь пустую оболочку.

Огонёк сочувствующе похлопал его по здоровому плечу:

— Это... ну ты не переживай. С каждым может такое случиться. Отдохнёшь, выспишься — и снова зажгутся.

Хельм только укоризненно покачал головой и, не удостоив воина ответом, направился к выходу. Его спина, сгорбленная и беззащитная, говорила больше любых слов.

— Не думала, что чувство юмора можно отрезать, — едко прокомментировала Мираж, глядя ему вслед. — Или отрезали что-то ещё, и ты теперь компенсируешь?

Огонёк вздохнул, развёл руками и молча признал: сегодня он точно не в ударе.

У выхода Амберто задержался, глядя на список заказов, прибитый к стене. Между строк «убить», «украсть», «найти и уничтожить» он разглядел единственную строчку, не вызывающую отвращения:

«Требуются рудокопы. Оплата по результату».

— После крыс... — сказал он, оборачиваясь к остальным, — ...попробуем тот, с рудой. Хватит с нас смертей.

***

Они вышли из «Пьяного феникса» под привычное имперское небо — тяжёлое, серое, затянутое тучами так плотно, что казалось, будто город накрыли старым вытертым одеялом. Солнце если и существовало где-то там, наверху, то напоминало о себе лишь бледным пятном, которое изредка проглядывало сквозь облака и тут же исчезало — словно испугавшись того, что увидело внизу.

Улица, на которую выходила таверна, оказалась узкой и кривой, как большинство старых улочек этого района. Мостовая из булыжника была скользкой от сырости, а в выбоинах стояла мутная вода. Но здесь, в отличие от парадных кварталов у центральной площади, жизнь текла своим чередом — шумная, неприглядная, но самая что ни на есть настоящая.

Из распахнутого окна второго этажа донеслась отборная брань, следом вылетело полено и с глухим стуком приземлилось в грязь прямо перед Огоньком. Воин проводил его взглядом и одобрительно хмыкнул:

— Семейные разборки. Хороший признак — значит, люди живут, а не существуют.

— Скорее выживают, — буркнул Хельм, брезгливо огибая лужу, в которой плавало нечто, отдалённо напоминающее содержимое ночного горшка. — И, кажется, не слишком успешно.

— Когда выживаешь, не до разборок, — возразил Огонёк. — Дотянуть до кровати, рухнуть, отрубиться часа на четыре, кое-как встать, краюху хлеба в зубы — и назад, к тому же выживанию. И так по кругу.

— Люди странные, — Мираж пожала плечами, с интересом оглядываясь по сторонам. Её кошачьи глаза цеплялись за каждую мелочь: развешанное на верёвках бельё, обшарпанные вывески, мальчишку, который ловко стащил яблоко с лотка и был таков. — Зато весело.

Амберто шёл молча, впитывая атмосферу. После душной таверны, пропахшей кислым пивом, даже этот сырой воздух казался свежим. Где-то за углом перекликались торговки, из харчевни на противоположной стороне тянуло жареным луком — дешёвым, но от этого не менее аппетитным.

На небольшой площади, куда вывела их улица, было особенно людно. Торговцы с лотками зазывали покупателей, женщины тащили корзины с провизией, двое подвыпивших мастеровых, обнявшись, горланили песню. А в углу, у покосившейся стены, пятеро мальчишек самозабвенно мутузили друг друга палками.

— Смотрите, — Амберто невольно улыбнулся. — Играют.

— В солдат Империи и орков, — определил Огонёк, прислушавшись к выкрикам. — Мы так же в детстве играли.

— Вон тот, рыжий, похоже, за орков, — добавила Мираж. — Раз его двое других мутузят. Типичная имперская тактика.

— А с орками по-другому никак, — усмехнулся Огонёк. — Один отвлекает, второй бьёт со спины. Честно сражаться с махиной, что тебя на голову выше и шире вдвое, дураков нет.

— Всё, мне надоело! Почему я вечно за орков?! — заорал рыжий, вытирая рукавом юшку из разбитого носа.

— Потому что ты рычишь громче всех! — крикнул мелкий, явный заводила. — Ладно, давай тогда в инквизитора и еретиков играть. Чур я инквизитор! Считаю до десяти!

Он отвернулся к стене, закрыл глаза ладошками и начал громко отсчитывать. Остальные четверо, включая рыжего, мгновенно забыли про обиды и рванули врассыпную, прячась за углы, бочки и ящики. «Инквизитор» чуть повернул голову и разжал пальцы, подглядывая в щёлку.

— Эй, Петер, подсматривать нечестно! — заорал один из мальчишек, высунувшись из-за ящиков.

— Я же инквизитор! — важно заявил водящий, даже не думая смущаться. — Инквизиция всё видит!

— Логично, — хмыкнул Огонёк. — Парень далеко пойдёт.

Мираж фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Ладно, идём, — сказал Амберто, трогаясь дальше. — Крысы сами себя не передушат.

— А жаль, — вздохнул Огонёк, но послушно поплёлся следом.

***

Амберто шёл и слушал вполуха перепалку Огонька с Мираж, но мысли его унеслись далеко — туда, где воздух пах не городом, а сосновой смолой и дымом пожара. Туда, где в детстве он впервые понял, что такое страх.

В усадьбе Соколов стоял крик. Не тот, что от ссоры или шалости, — тот, от которого у пятилетнего ребёнка холодеет внутри и хочется забиться под кровать.

Амберто сидел на лестнице, ведущей на второй этаж, вцепившись пальцами в деревянные балясины. Внизу слуги метались с узлами: кто-то тащил сундук, кто-то снимал со стены тяжёлый меч — не украшение, настоящий, с потёртой рукоятью. Женщины всхлипывали, мужчины перекрикивались, и все эти звуки сливались в один сплошной гул, от которого закладывало уши.

— Северный Бастион пал! — донеслось откуда-то из толпы. — Орки прорвались!

— Тихо! — рявкнул кто-то, но паника уже поползла, как огонь по сухой траве.

Амберто сжался в комок. Что такое Бастион, он не знал. Но слово «орки» слышал часто — в сказках няньки, в разговорах взрослых. Орки были страшными. Орки убивали. Орки ели детей.

— Мама... — прошептал он, но голос потонул в шуме.

И тут она появилась. Адель Соммерсет спускалась по лестнице, и при виде неё суета в холле словно наткнулась на невидимую стену. Высокая, светловолосая, в простом домашнем платье — но с таким спокойным лицом, что даже самые перепуганные служанки на миг замерли.

— Прекратить, — сказала она негромко, но каждое слово упало в тишину, как камень в воду. — Никто никуда не бежит. Мы не бросим дом.

— Госпожа, но орки... — начал было старый управляющий.

— Я сказала — прекратить. — Адель шагнула вниз, и взгляд её скользнул по толпе, выискивая тех, кто сеял панику. — Бастион не пал. Если бы пал, мы бы уже знали точно, а не по слухам. А теперь все по местам. Вещи соберёте, если понадобится. Но без истерик.

Гул стих, сменившись напряжённым бормотанием. Адель поднялась обратно, подошла к Амберто и присела рядом, погладив его по голове.

— Не бойся, маленький, — тихо сказала она. — Никто не войдёт в наш дом. Твой отец там, на стенах. Он не пропустит врага.

— А если... если орки сильнее? — выдавил Амберто, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Сильнее? — Адель улыбнулась, но в глазах её была сталь. — Твой отец — паладин Слепого Судьи. Он сильнее любого орка. И он обещал мне вернуться.

Стук двери заставил их обернуться. В холл влетел Хельм — тринадцатилетний, долговязый, с отцовским кинжалом на поясе, который болтался как чужая игрушка. Лицо его горело решимостью.

— Я иду к отцу! — выпалил он, не глядя на мать. — Мне уже тринадцать, я умею держать меч! Орков надо остановить!

— Хельм, стой! — Адель вскочила, преграждая ему путь. — Ты никуда не пойдёшь.

— Но отец там!

— Отец там, чтобы мы были здесь в безопасности. Ты хочешь, чтобы он отвлекался на тебя? Чтобы думал не о битве, а о том, не убили ли его сына?

Хельм замер, стиснув зубы. В глазах его плескалась обида пополам с пониманием.

— Я не маленький... — буркнул он.

— Ты мой сын, — отрезала Адель. — И останешься здесь. Поможешь мне следить за братом. Это твой долг, Хельм.

Он хотел возразить, но в этот момент дверь снова распахнулась.

В холл вошёл Николас Соммерсет.

Доспехи его, когда-то сиявшие серебром, теперь были покрыты грязью и кровью. Плащ висел клочьями, на лице запеклась чужая кровь — или своя, не разобрать. В руке он сжимал меч, лезвие которого зазубрилось до неузнаваемости.

На миг в холле стало так тихо, что Амберто услышал, как стучит его собственное сердце.

Адель рванулась к мужу, не обращая внимания ни на грязь, ни на кровь. Она повисла у него на шее, уткнувшись лицом в окровавленный наплечник.

— Живой... живой...

Николас на мгновение прикрыл глаза, прижимая жену к себе. Потом осторожно отстранился и шагнул в центр холла, где замерли слуги и домочадцы.

— Бастион устоял, — сказал он, и голос его, хриплый от усталости, прозвучал как приговор и как милость одновременно. — Орки прорвались было через восточную стену, но подоспело подкрепление из долины Пса. Псы... — он усмехнулся, — ...оказались злее орков. А отряд дома Кабана ударил варварам в тыл. Мы разбили их. Остатки уходят в степи.

Холл взорвался криками — на этот раз радостными. Слуги обнимались, женщины плакали, мужчины хлопали друг друга по плечам. А Хельм подбежал к отцу и замер, не зная, что сказать.

Николас положил руку ему на голову, чуть растрепав волосы.

— Рано тебе ещё воевать, сын. — В голосе его не было насмешки, только усталая ласка. — Научись сначала дом защищать. Мать и брата. Это тоже дело.

Хельм шмыгнул носом и кивнул. А Амберто, всё ещё сидевший на лестнице, вдруг понял: мир снова стал целым. Отец вернулся. Значит, можно не бояться.

***

— ...и тогда я как вмажу ему, девки — в крик, мужики — за мечи, а я понимаю — свой-то я наверху забыл... — донёсся до Амберто голос Огонька, вырывая из воспоминаний.

Он моргнул, возвращаясь в реальность. Улица вокруг была всё та же — серая, кривая, с лужами и облезлыми стенами.

— Ты чего задумался? — покосился на него Огонёк. — Смотри под ноги, а то вступишь во всякое, а нам потом ночевать в одной комнате.

— Вспомнил кое-что, — тихо ответил Амберто и, повернувшись к брату, добавил: — Помнишь тот день, когда Бастион чуть не пал? Ты ещё рвался к отцу, а мать тебя остановила.

Хельм на мгновение замер, и в глазах его мелькнуло что-то давнее, полузабытое. Потом он кивнул.

— Помню. Я тогда злился на неё. Думал, что она меня за ребёнка держит.

— А сейчас?

— А сейчас понимаю, что была права. — Хельм усмехнулся, но как-то невесело. — Война — не место для детей. Да и для взрослых — не лучшее место.

— Но орки-то воюют, — встрял Огонёк. — И детей своих, небось, с малолетства учат топоры кидать.

— Учатся, — согласился Хельм. — Потому что иначе не выживут.

— А чего им не выживать? — удивилась Мираж, которая до этого молча прислушивалась к разговору. — Жили бы себе в степях, пасли скот...

— Не могут, — покачал головой Хельм. — Их слишком много рождается, а земли мало. Клановые войны запрещены — перебьют друг друга. Остаются набеги. Раз в восемь-десять лет они вынуждены идти на Империю, чтобы сбросить лишнее население, захватить рабов, пограбить... Иначе они просто уничтожат свои пастбища и вымрут.

— То есть они воюют не потому, что злые, а потому, что так природа устроена? — Амберто нахмурился. — Ты их оправдываешь?

— Не оправдываю, — устало ответил Хельм. — Просто пытаюсь понять. Они — часть баланса. Как волки, которые режут оленей, чтобы те не вытоптали всю траву. Только волки не строят планов и не мечтают о грабеже. А орки — люди, почти. Им больно, страшно, они любят своих детёнышей. Но они вынуждены убивать чужих.

— Баланс, значит, — хмыкнул Огонёк. — А я вот что скажу. Если они не могут сдерживать свою природу — пусть её отрежут. Или пусть дохнут в своих степях. Мне плевать на их баланс, когда они лезут через перевал и режут моих.

Амберто молчал, но внутри что-то ёкнуло. Слова Огонька были простыми и жестокими, но в них чувствовалась правда — та самая, которую он в детстве впитал с молоком матери. Орки — враги. И неважно, почему они воюют. Важно, что они убивают.

— Жалеть тех, кто хотел нашей смерти? — тихо сказал он, глядя на брата. — Мне их не жаль. Ни капли.

Хельм посмотрел на него долгим взглядом, в котором смешались усталость и горечь.

— Я и не просил жалеть, — ответил он. — Просто хотел, чтобы ты понял: мир сложнее, чем «свои — чужие». Но, видимо, не время.

Он отвернулся и зашагал быстрее, давая понять, что разговор окончен.

— Чего это он? — шепнула Мираж, поравнявшись с остальными.

— Пытается быть мудрым, — усмехнулся Огонёк. — Вот только мудрость — она для тех, у кого враги не режут близких.

***

Они уже дошли до моста, когда из подворотни, словно из ниоткуда, вынырнула фигура. Старик в таких лохмотьях, что даже Огонёк поморщился, заступил им дорогу, протянув трясущуюся руку с грязными ногтями. От него разило дешёвым вином и отчаянием.

— Подайте, добрые господа, увечному ветерану! — затянул он тонким, дребезжащим голосом. — Хлебушка ради Слепца! Памяти павших!

Огонёк машинально потянулся к карману, но старик, заметив движение, тут же встрепенулся и переменил тон:

— А-а, вижу, вижу, не простые вы люди! Ох не простые! — Он вытащил из-за пазухи потрёпанную колоду карт, засаленную до того, что рисунок угадывался с трудом. — Дай-ка погадаю, всю правду расскажу! Вижу на вас печать судьбы!

— Судьбу мы и сами видали, — отмахнулся Огонёк. — Не надо.

Но старик уже вцепился в рукав Амберто, и чародей от неожиданности не успел отдёрнуть руку. Нищий ловко раскинул карты веером, уставившись на них выцветшими глазами.

— О-о-о, — закатил он глаза, начиная раскачиваться. — Вижу... вижу тьму вокруг тебя, юноша! Тьму, что пожирает свет! Демоны пляшут на твоей дороге, смерть идёт за тобой по пятам! Но есть надежда... если заплатишь... если задобришь духов...

— Хватит, — резко оборвал его Хельм, шагнув вперёд. — Глаза ты закатываешь лучше, чем актёры в столичном театре. Но для прорицаний этого мало.

Старик замер, моргнул, и его «пророческий» взгляд мгновенно сменился наглым прищуром.

— А ты почём знаешь, лысый? — огрызнулся он. — Может, я настоящий провидец!

— Сейчас как дам по башке — сразу звёзды увидишь, — пригрозил Огонёк, сжимая кулак.

Нищий сплюнул, сунул карты обратно и, бормоча что-то про «ненормальных», исчез в той же подворотне, откуда появился.

— Вот и весь пророк, — усмехнулась Мираж. — А я уж думала, сейчас про конец света узнаем.

— Узнаем ещё, — пообещал Огонёк, трогаясь дальше. — Не сегодня, так завтра.

Тут из окна второго этажа раздался крик: «Поберегись!» — и содержимое ночного горшка выплеснулось прямо на мостовую, едва не окатив Амберто. Хельм брезгливо поджал губы, Мираж проводила взглядом крысу, в испуге шмыгнувшую в щель между камнями, а Огонёк только хмыкнул:

— Вот она, месть духов!

— Люди решили жить как свиньи и сами построили себе загоны, — прокомментировал друид, не скрывая отвращения.

— Люди как люди, живут как могут, — парировал воин. — Не ждут, пока кто-то решит их проблемы. Сами крутятся, сами выживают, сами радуются, когда получается. Это, знаете ли, дорогого стоит.

— Даже если они выливают нечистоты на головы прохожим?

— Это издержки, — философски заметил Огонёк.

Амберто слушал их перепалку краем уха, но думал о другом. Где-то там, на севере, его ждала Долина Быка. Отец, мать, новые шторы... И кольцо на пальце, которое вдруг снова показалось тяжёлым.

***

Дом в переулке Трёх Колодцев походил на гниющую кость, застрявшую в горле города. Даже воздух здесь казался другим — спёртым, тяжёлым, будто сама улица не хотела дышать этим местом. Первый этаж тонул в пыли и обломках мебели: сломанные стулья, порванные шторы, покрытые паутиной, словно саваном. На стенах — тёмные разводы плесени, слишком ровные и зловещие, чтобы быть просто сыростью.

— Типичная холостяцкая берлога, — хмыкнул Огонёк, оглядывая бардак.

— Даже не сомневалась, — фыркнула Мираж. В её голосе чувствовалась настороженность.

Взгляд упёрся в два проёма в дальнем конце зала. Один — вниз, в подвал, тёмный и грязный, с истёртыми ступенями. Второй — наверх, но вместо нормальной лестницы там зиял пролом, а к нему была приставлена кривая деревянная конструкция, больше похожая на виселицу, чем на лестницу. Пеньки изрубленных ступеней торчали из стены как последние зубы изо рта нищего — кто-то хорошенько поработал топором, то ли в ярости, то ли в диком испуге.

— Это что за архитектурное решение? — Огонёк кивнул на приставную лестницу.

Хозяин, мелко дрожащий человечек в засаленном халате, засуетился:

— Это... это для безопасности! Чтобы они не поднялись!

— «Они» — это крысы? — уточнила Мираж.

— Крысы... но большие. Очень.

— Слушай, — Огонёк прищурился, разглядывая клиента. — А у тебя вообще деньги-то есть? А то видок у твоего жилья... сомнительный.

— Есть, есть! — зачастил хозяин. — Поднимемся наверх, я всё покажу! Там... там безопасно!

Он ловко, почти по-обезьяньи, взобрался по шаткой лестнице и замер наверху, жестом приглашая следовать за ним.

— Ну, пошли, — вздохнул Амберто. — Раз уж мы тут.

Группа гуськом поднялась по скрипучим перекладинам. Хозяин тут же втянул лестницу за собой, оставив внизу только тёмный провал подвала.

Комната на втором этаже оказалась крошечной, заставленной свечами — десятками свечей, оплывших, догоревших почти до основания. В углу громоздились пустые бутылки, на подоконнике — крошки и объедки. Кровать была придвинута к дальней стене, максимально далеко от пролома вниз. Воздух здесь был ещё более спёртым, пропитанным запахом страха и одиночества.

— Мужик, если это какая-то шутка, — угрюмо протянул Огонёк, — то я тебе быстро объясню, что тебе не крыс надо было бояться.

Хозяин тем временем подошёл к сундуку, долго возился с замком, наконец извлёк на свет грязную тряпицу и развернул её прямо на кровати. Внутри обнаружись несколько золотых монет, позолоченная пряжка с выцветшим камнем и... золотой зуб.

— Это всё, что у меня есть, — выдохнул он. — Берите. Только помогите!

— Золотой зуб? — Мираж приподняла бровь. — Слушай, а это случайно не от прежних охотников на крыс осталось?

Хозяин заметно смутился, заёрзал:

— Что вы, что вы! На помойке нашёл! Честно! Там много всего валяется...

— На помойке, значит, — Огонёк сгрёб тряпицу вместе с содержимым. — И чего только люди не выбрасывают.

Хозяин даже не попытался возразить. Только облегчённо выдохнул. Фелисийка стояла с крайне кислым выражением на кошачьей мордочке, Хельм был угрюм, а Огонёк — торжествовал. Само его лицо говорило без слов: «Ну я же говорил. Я предупреждал!»

— Ладно, пошли работать, — Амберто направился к пролому, хотя его так и подмывало бросить всё и бежать подальше от этого сумасшедшего мужика и его помойки, которую тот называл домом. Но это означало бы правоту воина, а чародей обещал себе больше не бежать. Впрочем, в прошлый раз это окончилось застенками инквизиции.

Они спустились обратно. Хозяин засеменил следом, но когда группа приблизилась к входу в подвал, он вдруг засуетился, отпер замок и широко распахнул тяжёлую дубовую дверь.

— Вот... вот там они. Я... я вас здесь подожду, — пробормотал он и, как только группа зашла внутрь, захлопнул за ними единственный выход. Лязгнул засов.

— Эй! — Огонёк рванул ручку — бесполезно. — Ты чего творишь, придурок?!

Тишина. Только приглушённые шаги хозяина, улепётывающего наверх.

— Отлично, — Мираж обернулась к выходу и замерла. — Ребята... вы это видите?

Внутренняя сторона двери оказалась исполосована глубокими царапинами и бурыми разводами. Кто-то пытался выцарапать себе путь наружу, сдирая ногти до мяса.

— Эх, и где сейчас мои отмычки, — вздохнула фелисийка.

— Поздравляю, — хмыкнул Огонёк. — Теперь мы точно в заднице.

В углу подвала что-то зашевелилось. Тяжело, с влажным чавканьем, словно переворачивалась огромная туша. Факел Мираж выхватил из темноты чудовище, висящее на потолке в паутине из слизи. Существо было размером с лошадь, но слепленное из того, чему не место в этом мире. Десятки человеческих глаз на пульсирующем брюшке смотрели в разные стороны — но все до единого были устремлены на вошедших.

Голова на тонкой шее повернулась, рот раскрылся, обнажив ряды мелких острых зубов.

— Папочка? — раздался тонкий, детский голосок. — Ты покушать привёл?

Огонёк медленно, очень медленно потянулся к мечу, забыв, что тот не пережил разделки базилиска.

— Знаете, — сказал он шёпотом, не сводя глаз с твари, — похоже, я обосрался.

Глава 3

Свет факела дрожал, выхватывая из мрака жуткие детали. Чудовище висело на потолке вниз головой — мягкое, пульсирующее брюхо было плотно прижато к каменной кладке, словно монстр прятал самое уязвимое место. Наружу торчали лишь бронированные спина и хитиновый человеческий торс, неестественно вывернутый, будто кости собрали заново, уже без прежнего смысла. Над этой массой, на тонкой шее, покачивалась голова — белое кукольное лицо со стеклянными, абсолютно чёрными глазами. Когда рот-прорезь дёрнулся, кожа рассеклась, обнажив хелицеры — острые, как бритвы, с каплями желтоватой слюны на концах.

— Папочка? — голосок прозвучал тонко, по-детски, словно у пятилетней девочки. — Это гости?

Конечности — гибрид паучьих ног и сегментов гигантской сороконожки — застучали по потолку, перебирая, удерживая грузное тело. Амберто смотрел на это и не мог понять: «Как оно не падает? Так ведь не бывает...» Мысль билась в голове назойливо, как муха о стекло таверны. «О чём я вообще думаю?»

Огонёк выхватил из сапога широкий охотничий нож и хрипло рассмеялся. В подвале стоял запах сырости и тлена, и от этого смеха, надсадного и злого, стало ещё тоскливее.

— Вот блин... Совершать идиотские поступки безоружным становится дурной привычкой. От такого умирают.

Чародей попятился к двери, но споткнулся и рухнул на пятую точку. Рука нащупала под ногами что-то скользкое — обглоданную берцовую кость, затерявшуюся в мусоре. Розовый свет в груди клокотал, но наружу не прорывался. «Не сейчас... не сейчас...»

— Ломайте дверь... — прошептал Хельм, поднимая посох. Руны на древке вспыхнули тускло-зелёным, но свет тут же погас — словно нечто под полом выпило магию.

— Спасибо, папочка! — монстр дёрнулся вперёд, щёлкая хелицерами. — Я так голодна!

Мираж метнула факел в тварь, осветив её целиком. Сквозь полупрозрачную кожу на боках угадывались очертания непереваренных останков — комки кишок, обломки костей.

— Отвлекай, увалень! — крикнула она здоровяку. — Целься в торс, там хитин тоньше!

— Увалень?! — воин прыгнул в сторону, уворачиваясь от когтистой лапы. — Я тебе покажу увальня, кошка драная!

Он рубанул по тому месту, где человеческая плоть переходила в хитиновый панцирь. Нож скользнул по броне, оставив лишь неглубокую царапину. Слизь, покрывавшая тело монстра, зашипела, вступая в реакцию с металлом, а чудовище взвизгнуло — пронзительно, мерзко, будто в детском плаче смешались злоба и голод насекомого.

Мираж метнула нож — лезвие со свистом нашло прореху в хитине, когда тварь снова изогнулась, пытаясь достать Огонька когтями. Клинок вошёл в белесый бок по самую рукоять. Слизь брызнула во все стороны, зашипела на полу, а монстр взвизгнул, дёрнувшись всем телом. Массивная туша рухнула с потолка, но в последний момент существо извернулось, приземлившись на сегментированные лапы с грацией хищника.

— Ну конечно, — процедил Огонёк, вытирая слизь с лица здоровой рукой. Вторая, всё ещё замотанная в бинты после встречи с инквизиторским палачом, слушалась с трудом. — Оно ещё и ловкое.

Амберто рванул вперёд, пальцы сжаты в жесте, которому когда-то учили в Академии.

— Разряд!

Молния, тонкая как нить, ударила в хитиновый панцирь. Искры поползли по телу монстра, осветив на мгновение то, что скрывалось под бронёй, — что-то пульсирующее, чёрное, словно сгусток ночи. Но тварь лишь дёрнулась, будто её щекотали.

— Какой смысл... — заклинатель отпрыгнул, едва избежав удара когтя. — ...если всё живое игнорирует мою магию?!

Хелицеры щёлкнули в сантиметре от его лица, но он успел выдохнуть:

— Щит!

Призрачный барьер вспыхнул розовым светом. Когти твари врезались в него с такой силой, что чародея отбросило к стене. Щит треснул, но выдержал.

— Может, ты просто плохо учился? — крикнула Мираж, выхватывая из-за пояса сразу два ножа. Лезвия блеснули в дрожащем свете факела, отражая десятки глаз чудовища.

Огонёк, пригнувшись, метнулся под брюхо монстра. Здоровой рукой он ухватился за рукоять ножа, который всё ещё торчал из бока твари после броска фелисийки.

— Эй, тварь! — рявкнул он, изо всех сил потянув клинок вниз и вбок. — Ты хотела кушать? Смотри, не подавись!

Клинок послушно пошёл вдоль пластины, вспарывая бок, будто гнилой плод. Чёрная кровь хлынула потоком, задымилась на полу, разъедая камень. Монстр взревел, и его кукольное лицо исказилось — прорезь рта разорвалась до самых ушей, обнажив ряды острых зубов. Когтистая лапа со свистом рассекла воздух, целя в Огонька.

— Чёрт! — Воин попытался уйти в сторону, но раненое тело подвело — движение вышло смазанным, запаздывающим. Когти задели плечо, отбросив его к стене. Здоровяк рухнул на пол, выронив нож, и на бинтах проступила свежая кровь.

— Папочка... — монстр повернул голову на сто восемьдесят градусов, глаза-бусины сверкали яростью. — Ты привёл... ПЛОХИХ ГОСТЕЙ!

Пользуясь тем, что монстр скован ближним боем, друид попытался собрать остатки сил и сотворить звёздное оружие. Закусив губу до крови, он сантиметр за сантиметром воплощал призрачный лук. Слабый огонёк наконечника стрелы на фоне тьмы подвала зажёгся сигнальным огнём надежды. Звёздная стрела вонзилась в хитин, ослепительно вспыхнув, и монстр вздрогнул, будто ужаленный. Панцирь пошёл трещинами, а из раны засочилась чёрная жижа, зашипев на полу.

Мираж метнула нож в кукольную голову, но лезвие отрикошетило с лязгом, оставив лишь царапину на белой глазури лица.

— Бесполезно! — воскликнула фелисийка, отступая к груде костей.

Амберто, стиснув зубы, вытянул руки. Розовый свет в груди вздыбился, вырываясь наружу алым пламенем.

— Поток пламени!

Река огня хлынула из его ладоней, поглощая тварь. Хитин затрещал, слизь на теле монстра вспыхнула синим пламенем. Сильнее, ещё сильнее — огонь полился неудержимым потоком, и чародей почувствовал, как его дар, словно норовистый скакун, норовит оборвать узду и испепелить всё и вся.

— Ты спалишь нас заживо, идиот! — закричала Мираж, закрывая лицо рукавом.

Заклинатель, закусив губу, оборвал заклинание, чувствуя, как обожжённая кожа на руках покрывается волдырями. Но было уже поздно — языки пламени, словно живые, перекинулись на груду мусора в углу: старые доски, тряпки, кости. Чёрный дым заполнил подвал, едкий и слепящий.

Монстр, объятый огнём, метнулся в сторону, ослеплённый яростью. Его лапы ударили в стену, обрушив часть кладки. В дыму мелькнул силуэт — тварь прыгнула на Хельма.

Друид рассеял лук, схватив посох двумя руками. Лапы монстра били со свистом, но дерево стоически принимало удары.

— Отвлеките её! — крикнул Хельм, отскакивая; лицо его покрылось каплями пота. — Мне нужно время!

Мираж сорвала плащ и швырнула его в лицо твари, закрывая обзор. В то же мгновение, одним текучим движением, она скользнула за спину монстра — словно тень, невесомая и бесшумная. Два изогнутых клинка блеснули в её руках, отражая дрожащий свет факелов.

Она не сражалась — она танцевала.

Стремясь выиграть друиду время, Мираж наносила короткие, жалящие удары, чередуя их с обманными выпадами. Она не пыталась пробить хитиновую броню — только раззадорить тварь, вызвать её ярость на себя. Каждое движение было безупречно: плавные изгибы, внезапные рывки, невозможные для человеческого тела. Клинки царапали хитин в сочленениях, будто она играла на скрипке из стали и боли.

— Не нравится? — прошептала она, скользнув под ударом когтистой лапы и оставляя на ней кровавую борозду. — Привыкла, что жертвы просто дрожат?

Тварь взвизгнула, пытаясь поймать её, но фелисийка уже была в другом месте. Хвост балансировал, как руль, уши прижимались к голове, ловя каждый шорох.

Огонёк, шатаясь, поднялся у стены, подхватил нож и рванул в атаку.

— Эй, личинка! — он всадил клинок в уже израненный бок монстра. — Я ещё не...

Лапа метнулась вверх и с хрустом впечаталась ему в грудь. Воин взлетел, ударился о потолок и рухнул на пол, выронив оружие.

— Ску-у-учно... — протянул монстр, выпрямившись во весь рост, как гигантская кобра, и доставая головой до потолка.

Пластины на кукольном лице разошлись. Рот раскрылся шире, чем казалось возможным, обнажив спираль зубов. Почти неуловимый рывок — и хелицеры впились в плечо Мираж. Она вскрикнула, клинки выпали из рук, тело обмякло и повисло, пронзённое, как бабочка на булавке.

— Мираж! — Амберто рванулся к ней, но монстр уже отшвырнул её в угол. Тело фелисийки глухо ударилось о стену и замерло.

Тварь выпрямилась, узкий змеиный язык слизнул каплю крови с хелицер, смакуя вкус. Голова повернулась к чародею, прорезь рта дрожала — то ли от боли, то ли от смеха.

— Папочка... научил... как ловить кошек...

Амберто стоял между монстром и телами друзей. Розовый свет в груди полыхал, но пальцы дрожали. «Слишком слаб... Слишком поздно...»

— Ты... — он поднял руки, и пламя вспыхнуло в ладонях. — ...сгоришь!

Огонёк, лёжа в луже собственной крови, хрипло рассмеялся:

— Сожги её... вместе с этим чёртовым подвалом...

Но монстр лишь растянул пасть в мерзкой улыбке.

В этот момент Хельм рухнул на колени посреди залитого кровью и слизью подвала. Пальцы, дрожащие, но решительные, рванули завязки рюкзака и нырнули в его чрево. Обсидиановый нож блеснул в свете умирающего факела — чёрный, как сама бездна. Один точный разрез вспорол подкладку, и на свет явилось то, что было спрятано от чужих глаз, от Инквизиции, от самой судьбы.

Плетёный ловец снов. Трофей из запретного стойбища гоблинов, реликвия, пропитанная древним ужасом болот.

Хельм полоснул по собственной ладони — глубоко, не жалея. Кровь, тёмная и густая, как смола вековых деревьев, хлынула на плетение. И в тот же миг символы, вплетённые в паутину, вспыхнули — не просто засветились, а взорвались кроваво-красным пламенем, будто сам амулет впитывал жертву, пробуждаясь от векового сна.

А затем из него хлынули тени.

Полупрозрачные, бесформенные, они вырывались наружу, словно голодные псы, спущенные с цепи. Духи древнего болота, те, что помнили ещё тех, кто впервые ступил на эти земли — и окончил свой путь в бездонной трясине. Алчные, злые, ненасытные. Они закружились в диком хороводе вокруг монстра, и воздух наполнился ледяным холодом и запахом гнили, от которого сводило зубы.

Мгновение — и тени впились в тварь.

Хитин трещал, пробиваемый невидимыми клыками. Чёрная кровь хлестала фонтанами, разъедая стены, пол, всё, чего касалась. Кукольное лицо монстра исказилось в последнем, истинно человеческом крике — детский плач смешался с предсмертным хрипом, и этот звук, казалось, разорвал саму реальность.

Существо дёрнулось, выгнулось, и рухнуло, разрываемое на части теми, кто был ровесником этого мира.

А тени всё кружили, насыщаясь, пируя на останках того, что ещё минуту назад было чудовищем.

— Сияющая Госпожа... — прошептал кто-то. Кажется, Амберто. А может, и сам Хельм.

Это было чудо. Жуткое, кровавое, невозможное — но чудо.

Мёртвую тишину нарушал только треск горящих обломков. Духи, насытившись, растворились в воздухе, оставив после себя запах гнили и ряски.

— Надеюсь... она была тут одна... — Огонёк, прислонившись к стене, попытался подняться, но рука соскользнула с мокрого камня.

Друид, бледный как мел, поковылял к нему, опираясь на стену и оставляя за собой кровавый след на каменной кладке. Пальцы дрожали, ощупывая рваную рану на плече воина.

— Жить будешь.

— А эта тварь — уже нет, — здоровяк хрипло засмеялся, вытирая кровь с губ рукавом. — Как ты там кричал? «Ломайте дверь»?

Подвал наполнялся едким дымом. Горящие обломки сыпались с потолка, выхватывая из темноты кровавые следы на полу. Амберто стоял над телом монстра, взгляд метался между Хельмом и Огоньком. Друид, превозмогая дрожь, уже закончил с воином — остановил кровь, заклеил рану травяной пастой и наложил тугую повязку. Теперь он склонился над Мираж, пальцы мягко нащупывали пульс на её запястье.

— Что это было, Хельм? — Амберто шагнул к нему, всё ещё сжимая клинок Мираж. — Этот амулет... эти тени... ты знал, что они проснутся?

Друид не отрывал взгляда от тела фелисийки. Голос звучал глухо, будто из-под земли:

— Позаимствовал у гоблинов. Думал... изучить позже. — Он приложил окровавленную ладонь к её груди, оставляя на ткани тёмный отпечаток. — Инквизиция не нашла — и слава Сияющей Госпоже.

— Изучить? — заклинатель схватил друида за плечо. — Ты видел, что они сделали! Это не магия — это кошмар! Почему не использовал амулет раньше? Когда нас схватили? Когда...

— Потому что цена была бы выше! — Хельм резко обернулся, глаза впервые вспыхнули гневом. — Эти духи... они не служат. Они берут. Одно дело — мёртвый монстр, другое — инквизитор.

Огонёк, прислонившись к стене, хрипло рассмеялся. Лицо его было серым от боли, но усмешка не сходила с губ:

— Всего лишь духи. А я-то думал, это были милые феечки, дорвавшиеся до тортика после диеты...

Амберто проигнорировал шутку. Он наклонился к Мираж, всё ещё надеясь увидеть, как вздрогнет её грудь.

— Через сколько она очнётся? Надо как-то открыть дверь...

— Она не очнётся. — Хельм опустил голову. Пальцы всё ещё лежали на её запястье, но теперь он медленно убрал руку. — Она мертва.

Слова повисли в тяжёлой, удушливой тишине. Амберто отшатнулся, будто его ударили. Глаза Мираж, всегда такие живые, смотрели в пустоту.

— Это... из-за меня, — прошептал он. — Элира, Лориан, Грак... теперь она. Все, кто рядом...

— Заткнись, — Огонёк вытер кровь с подбородка. — Она сама полезла в драку. Как и я. Как и ты. — Он попытался встать, но рука снова соскользнула, и он рухнул обратно. — Мы не святые. И ты не центр вселенной. Сначала нужно выбраться, отомстить, а потом оплакивать мёртвых.

Хельм поднялся, шатаясь. Посох, лежавший рядом, был покрыт трещинами.

— Нужно найти то, чем можно выбить или сломать дверь... Пока мы здесь не задохнулись окончательно. — Его взгляд уже обшаривал мусор в поисках хоть чего-то полезного.

Амберто не слушал. Он сжал клинки Мираж, вынув их из её рук. Металл был холодным.

— А как же Мираж... Не оставлять же её здесь...

Но живые сейчас думали не о мёртвых. Их беспокоило только одно: как остаться живыми.

В подвале заканчивался воздух, и Огонёк уже собирался ломать дверь, гадая, что быстрее треснет — дубовое полотно или его многострадальные кости, — как она сама с грохотом распахнулась. В проём ворвался слепящий свет факелов.

На пороге стоял их наниматель. Лицо его, исцарапанное и бледное, было искажено рыданиями.

— Простите... Простите! — он зашатался, протягивая дрожащие руки. — Вы не представляете... Я не виноват... Не виноват!

Огонёк, опираясь на стену, метнулся вперёд, как раненый зверь. Окровавленная рука вцепилась в воротник мужчины и швырнула его в каменную кладку. Наниматель вскрикнул, ударившись затылком, но воин уже прижал его к стене, занеся кулак для удара.

— Шесть секунд, — прошипел здоровяк, глаза сузились до щелей. — Или твой череп треснет как переспелая тыква.

Амберто, не обращая внимания на эту сцену, опустился на колени рядом с Мираж. Он попытался приподнять её, но в ушах раздался звон, и его резко повело в сторону.

— Хельм... помоги, — голос чародея звучал глухо, будто из другого мира.

Друид кивнул, перевязав последнюю рану на своей руке. Он подошёл, осторожно взял Мираж за плечи, а Амберто обхватил её ноги. Тело оказалось легче, чем они ожидали — словно жизнь унесла с собой всю её ярость и вес.

— Огонёк, хватит! — крикнул Хельм, направляясь к выходу. — Туши огонь, пока не поздно!

Воин фыркнул, но отпустил нанимателя. Тот сполз по стене, всхлипывая, пока здоровяк шагал к колодцу во дворе. Ведро, заскрипев, поднялось из глубины, и ледяная вода хлынула на тлеющие обломки. Дым зашипел, заполняя подвал едкой пеленой.

— Говори, — Огонёк вернулся, капли воды стекали с его плаща. — Кто ты? Почему эта тварь называла тебя «папочкой»?

Наниматель, прижимаясь к стене, забормотал:

— Я... не понимал... Она пришла полгода назад. Спал, а тут этот... этот голосок: «Папочка, я голодна». Думал, кошмар... Но она была реальной. — Он сглотнул, глядя на обугленные останки монстра. — Не нападала... просто стояла и смотрела. Говорила, что хочет кушать...

Огонёк пнул его сапогом:

— Короче.

— Я обратился в Инквизицию! — мужчина закричал, закрывая лицо руками. — Они пришли, обыскали дом... Ничего не нашли. Сказали, что я сумасшедший. Стражи тоже плевали... Тогда я стал искать наёмников. Слабых, новичков... тех, кого не будут искать.

Хельм скрестил руки, изучая лицо мужчины.

— Почему?

— Она обещала... оставить меня в покое, если буду кормить её «гостями». — Он разрыдался. — Но денег не хватало... Искал тех, кто дешевле. Вроде вас... Платил аванс, потом... возвращал.

Огонёк рассмеялся — звук был похож на скрежет камней.

— Значит, ты заманивал людей в ловушку, но говоришь, что невиновен? Мило. — Он наклонился, впиваясь взглядом в нанимателя. — Почему не сбежал?

— Она... она сказала, что найдёт. Да и куда?!

Амберто вздрогнул. В памяти всплыли лица погибших: Элира, Лориан, теперь Мираж...

— Ты продал нас, как скот, чтобы продлить свою никчёмную жизнь в этой помойке, терзаемый бесконечным страхом. И что — жизнь нашей подруги того стоила?!

Ярость клокотала в его голосе, а по рукам пробегали розовые молнии, оставляя на полу чёрные следы подпалин.

Чародей издал яростный вопль, и толстая молния пронзила комнату. Кровать разлетелась в щепы, осколки разбитых бутылок впились в стены. Один из них рассек заклинателю мочку уха — ещё один шрам в коллекцию. Но Амберто не обращал внимания на капающую кровь.

Он хрипло дышал, словно загнанный зверь, и смотрел на то место, где только что была стена. Под ударом его магии старая кирпичная кладка оплавилась и преобразовалась — теперь там переливался разноцветный слюдяной кварц, проступивший причудливыми концентрическими кругами. Камень словно рос изнутри, кристаллизуясь на глазах, и в его глубине мерцали бледные искры, будто сама стихия застыла в неожиданной красоте.

Хозяин дома с грохотом рухнул на колени — ноги отказались его держать. Руки тряслись, он ощупывал себя, будто не веря, что остался жив. Тёмная лужица медленно расползлась у его ног, добавив резкий запах мочи к озону, наполнившему комнату.

— Владыка тебя побери... — прошептал Амберто и устало растёр лицо ладонями.

— А что, это мысль, — Огонёк порылся в сумке и извлёк пергамент с чернильницей.

В другое время это могло бы вызвать вопросы, но сейчас всем было всё равно.

— Давай, пиши под диктовку: «Я, такой-то такой-то, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, без давления со стороны, передаю свой дом по адресу... в безвозмездное владение — тут оставь пустое место. Дата, подпись».

Воин диктовал перепуганному хозяину — уже бывшему хозяину — уверенно и чётко, будто заполнял подобные формы не в первый раз.

— И что со мной будет? Куда мне идти? — пролепетал тот, ставя закорючку в конце документа.

— А нас это не волнует. Скажу только, куда тебе соваться не стоит. Пойдёшь к страже или, тем паче, в Инквизицию — и всё, все узнают, чем ты тут промышлял. Стража, инквизиторы, горожане... каждому станет интересно, откуда у тебя такие деньги и куда девались прежние наёмники. Последствия понятны?

Раздавленный мужчина мелко закивал.

— А теперь сыграем в игру. «Инквизитор и еретики», играл в такую в детстве? Я считаю до десяти, а ты бежишь. И если я тебя ещё хоть где-нибудь увижу — хоть на центральной площади, хоть на приёме у самого Императора — я оторву тебе голову. Клянусь Слепцом.

— Но мне некуда...

— Десять. Девять...

Бывший хозяин кубарем скатился с лестницы, чудом ничего себе не сломав, выскочил на улицу и припустил прочь.

— Надо было его убить, — вздохнул Огонёк. — Но тогда возникнут вопросы к сделке.

— И зачем тебе эта халупа? — безразлично спросил Амберто.

— Мне казалось, нам нужны деньги. Не одна кошка умеет дёргать за ниточки... умела дёргать.

Тяжёлое молчание вернулось.

Хельм, стоя у окна, вглядывался в тени двора. Стены дома, покрытые плесенью, казалось, дышали — каждый треск балок, каждый скрип половиц напоминал шёпот забытых жертв.

— Здесь что-то глубже, — сказал он, не оборачиваясь. — Место пропитано болью. Ритуалы... или убийства. Завеса между мирами здесь тоньше паутины.

Амберто, сидя на ступенях лестницы, сжимал в руках клинок Мираж. Её амулет, сорванный с шеи, лежал у его ног, будто обугленный кусок ночи. Он не слышал слов брата — только насмешливое шипение проклятой твари: «Ску-у-учно...»

Она до последнего играла с ними, наслаждалась болью и беспомощностью. Они все чудом не стали очередным кормом — кровавым, злым чудом, которое едва не сожрало их самих в качестве платы.

— Инквизиция слепа, — Огонёк, дав чернилам просохнуть, свернул документ в трубочку. — Они искали здесь и ничего не нашли. Зато моим... друзьям это место пригодится.

Хельм резко обернулся:

— Культисты Двуликого. Ты хочешь отдать им дом?

— А тебе есть дело? — Огонёк поднял бровь.

Друид промолчал. Его взгляд скользнул по стенам, где трещины складывались в руны, которых не было в его книгах. Здесь когда-то лилась кровь — не случайных наёмников, а нечто древнее.

— Как он спал? — тихо спросил Амберто. — Он же не мог не слышать криков?

— Хех, а ведь ему достаточно было не отпирать дверь, — Огонёк издал слабый смешок. — Лежали бы сейчас все там, рядком.

Хельм провёл рукой по стене, и руны на миг вспыхнули кровавым светом.

— Здесь был проход, — пробормотал он. — Куда-то вовне. В мир, гораздо хуже нашего.

— Видишь, и такие бывают, — подхватил Огонёк с горькой усмешкой. — А потом кто-то неплотно закрыл дверь, и мелкий таракашка просочился на огонёк.

— Тогда надо сжечь всё здесь к Владыке! — на руках Амберто вспыхнуло магическое пламя.

— Пусть мои братья разбираются, — Огонёк покачал головой. — Поверь, они умеют работать с такими вещами. Распахнутые настежь двери — буквально насмешка над догмами Владыки Цепей.

***

Луна то пряталась за вечными густыми облаками, то выглядывала на мгновение, словно подглядывала — хватит ли у них смелости сделать то, что надо. Городская стена осталась позади, и вместе с ней стихли последние звуки человеческой жизни: лай собак, перекличка стражи, пьяные песни из кабаков. Здесь, за околицей, правили бал сверчки, сырая земля и тишина, густая, как парное молоко.

Тело Мираж, завёрнутое в грубую мешковину, мерно покачивалось на плечах Хельма. Друид нёс её бережно, словно она могла проснуться от неловкого движения. Амберто тащил лопаты — одну свою, вторую Огонька, — и железо при каждом шаге отзывалось глухим лязгом, разрывающим ночь.

— Тише ты, — шикнул Огонёк, оборачиваясь. — Хочешь всю стражу на поминки созвать?

— Хочешь сам тащить? — огрызнулся Амберто, но шаг замедлил, и лязг стих.

Огонёк ковылял впереди, с трудом держась на ногах, но упорно раздвигал заросли чертополоха голыми руками — от перчаток остались лишь воспоминания ещё с подвала. Его тень на земле, вытянутая и острая, напоминала клинок, занесённый для удара.

— Здесь, — бросил он, останавливаясь у поляны. — Земля мягкая, корней мало. Ворон многовато — дерево вон какое высокое, но закопаем поглубже — ни одна сволочь не достанет.

Старый вяз возвышался над поляной чёрным исполином. Его корни, узловатые и толстые, выползали из земли, точно змеи, застывшие в вечном движении. Где-то в ветвях ухнула сова — и тут же стихла, будто поперхнулась.

Хельм осторожно опустил свёрток на траву. Мешковина скользнула, обнажив безжизненную кошачью мордочку. Уши Мираж, обычно подрагивающие при каждом звуке, теперь лежали неподвижно, прижатые к голове — не от страха, а от вечного покоя.

Амберто отвернулся, сжав рукоять лопаты так, что дерево жалобно скрипнуло.

— Давайте закончим это, — пробормотал он, скорее себе, чем остальным.

Лезвия вонзились в землю. Хельм копал молча, методично, словно совершал привычный ритуал. Огонёк всаживал лопату с яростью, будто пытался зарыть вместе с телом и собственную злость — на монстра, на свою беспомощность, на весь белый свет. Амберто двигался медленнее всех, то и дело поглядывая на белое пятно мешковины.

Комья глины с глухим стуком падали в сторону. Где-то в траве застрекотал кузнечик — и тут же умолк, будто понял неуместность своего концерта.

— Она... выглядит такой спокойной, — сказал Амберто, когда яма углубилась по колено.

— Все мёртвые выглядят спокойными, — огрызнулся Огонёк, вытирая пот со лба рукавом. — Это их единственный плюс. Не ноют, не просят добавки, не лезут в карман за монетой.

Хельм метнул на воина предостерегающий взгляд, но промолчал.

Яма росла. К тому моменту, как она достигла двух метров, Огонёк уже тяжело дышал, а Амберто пару раз поскользнулся на влажной глине и теперь был перепачкан с ног до головы. Хельм, закончив свой участок, подал знак остановиться.

— Достаточно, — выдохнул он, опираясь на лопату.

Они спустились к телу. Хельм взял Мираж под плечи, Амберто — под ноги. Шерсть её, обычно чёрная и лоснящаяся, была покрыта пылью и запёкшейся кровью, но в бледном лунном свете отливала серебром, словно иней на утренней траве.

— Прости, — прошептал Амберто, опуская её в яму. Тело легло на дно мягко, почти беззвучно.

Огонёк швырнул первую горсть земли. Комья глухо застучали по мешковине.

— Жаль, не успела украсть мои монеты в последний раз, — буркнул он. — Было бы что вспомнить.

Хельм нахмурился, но промолчал. Он уже занёс лопату, когда Амберто вдруг рухнул на колени на краю ямы.

— Подождите! — чародей протянул руку к телу, словно пытаясь удержать уходящую. — Может... может, мы ошиблись? Может, она...

— Пульса нет, — холодно оборвал Хельм. — Сердце не бьётся. Дыхания нет. Даже для фелисийки это конец.

— Но они же живучие! У них девять жизней! — в голосе Амберто прорезалась отчаянная надежда.

— Ты не в таверне, — устало ответил друид. — Сказки про девять жизней — это сказки. Чтобы их рассказывать, надо быть живым.

Амберто сжал край мешковины, торчащий из-под земли. Розовый свет в его груди дрогнул, но он не решился прикоснуться к магии — боялся, что пламя поглотит и её.

— Элира... Лориан... Грак... — перечислил он тихо. — Теперь она. Мы просто... бросаем их всех?

Огонёк пнул лопату, вгоняя её в землю по самую рукоять.

— Мы живём, — сказал он жёстко. — Они нет. Таков закон. И не смотри на меня так, будто я каменную плиту родил. Я тоже хотел бы, чтобы было иначе. Но нет.

Хельм начал засыпать яму. Земля с шорохом ложилась на мешковину, скрывая от глаз сначала ноги, потом туловище, потом...

Тишину разорвал приглушённый стон. Он донёсся оттуда. Из-под земли.

Все замерли.

Лопата выпала из рук друида, глухо стукнувшись о край ямы. Огонёк выхватил нож, прижавшись спиной к стволу вяза. Амберто застыл с открытым ртом.

— Вы... серьёзно?! — голос Мираж, хриплый, яростный и совершенно живой, прорвался сквозь толщу грунта. — Вы все тут охренели?! Живьём закопать решили?!

Амберто рванул вперёд, упал на колени и принялся раскидывать землю голыми руками. Огонёк, опомнившись, присоединился, матерясь сквозь зубы так, что даже видавший виды Хельм слегка покраснел.

Мешковина дёрнулась. Из-под неё вырвалась рука с когтями, вцепилась в край ямы, и следом показалась перепачканная грязью голова Мираж. Глаза её горели жёлтым огнём, шерсть стояла дыбом, а изо рта вылетали такие выражения, что цензоры Инквизиции хватались бы за сердце.

— Ты... Ты жива?! — Амберто, не помня себя, бросился обнимать её.

— Не смей трогать! — рявкнула фелисийка, отшвыривая его руку. Она выкарабкалась из ямы, отряхиваясь с таким негодованием, будто её не закапывали, а облили помоями. — Я теперь всю ночь шерсть от глины чистить буду! Вы хоть понимаете, сколько это займёт времени?! А запах?! Я неделю буду землёй пахнуть!

Хельм, обычно невозмутимый, стоял с таким видом, будто его ударили обухом по голове.

— Но у тебя не было пульса... — пробормотал он. — Сердце не билось... Я проверял.

— Значит, ты не только туп как пень, но и глух как тетерев! — Мираж ткнула когтем ему в грудь. — Или ты думал, фелисийки умирают как люди? Раз — и готово? У нас другой метаболизм, вообще-то, куда совершеннее вашего, лысые крысёныши.

— Яд, — вдруг сообразил Хельм, приседая на корточки. — Той твари... его яд замедляет жизненные процессы до состояния, неотличимого от смерти. Так он создаёт себе... запасы.

— Именно, — Мираж поёжилась, потирая шею. — Я слышала каждое ваше слово. И когда вы меня в яму опустили, и когда Огонёк про монеты шутил. Кстати, спасибо за тёплые слова, мешок с дерьмом.

Огонёк рассмеялся — хрипло, с облегчением, и убрал нож.

— Драная кошка. Надо было знать, что тебя так просто не прикончишь.

— Ты следующий в яме окажешься, если ещё раз назовёшь меня кошкой, — огрызнулась Мираж, но уголок её рта дрогнул.

Амберто стоял, не в силах оторвать от неё взгляд. Её грудь вздымалась, на шерсти виднелись свежие царапины, но чернота вокруг раны от укуса демона... исчезла.

— Хорошо, что ты очнулась до того, как мы успели закопать тебя до конца, — Хельм осмотрел плечо фелисийки, проверяя, нет ли заражения.

— Хорошо?! — взвилась Мираж. — Да вы меня почти похоронили! Я чувствовала, как земля сыплется сверху!

— Ну извини, — развёл руками Огонёк. — Мы ж не знали, что ты у нас такая живучая. В следующий раз подождём часик-другой, прежде чем закапывать.

— В следующий раз я тебя самого закопаю. И прослежу, чтобы ты оттуда не вылез.

Огонёк только хмыкнул и подобрал брошенную лопату.

— Ладно, философы, — сказал он, кидая инструмент в сторону леса. — Раз наша покойница воскресла, может, вернёмся в город? А то я продрог, как собака, и жрать хочу.

— А как же яма? — спросил Амберто.

— А что яма? Пусть торчит. Мало ли, ещё пригодится.

— Да иди ты к Владыке!

Мираж фыркнула, но ничего не сказала. Хельм молча подобрал лопату Огонька, и они двинулись обратно, оставив поляну с разрытой могилой и лунный свет, заливающий старый вяз.

Ветер донёс запах дыма из города. Впереди, за полем, уже виднелись огни — живые, тёплые, манящие. А позади осталась разрытая могила, в которую так никто и не лёг.

***

Дом в переулке Трёх Колодцев встретил их скрипом половиц и запахом затхлости, который, казалось, въелся в стены за те полгода, что здесь орудовала тварь. Подвал, словно зев чудовища, зиял темнотой, но никто не горел желанием лезть туда ночью. Огонёк захлопнул дубовую дверь, набросил засов и для верности притащил старый комод, подпёр им вход — просто на всякий случай, чтобы тот не стал выходом.

Ночевали прямо на полу, по-походному расстелив спальники. Мираж поворчала, но, подстелив под себя пару старых половиков и чей-то драный плащ, успокоилась. Хельм долго ворочался, проклиная торчащие из половиц шляпки гвоздей, Огонёк храпел так, что, казалось, стены вибрировали, а Амберто никак не мог согреться и под утро подкатился под бок к тёплой кошке. Мираж, которая наконец-то отогрелась после своей «смерти», проспала всю ночь без снов — и даже не заметила. Или заметила, но промолчала.

Утром в окна просочился бледный свет, и дом предстал перед ними во всей своей убогой красе. Обои кое-где отклеились и свисали лохмотьями, на потолке чернело пятно от давней протечки, а в углах копилась пыль такой древности, что её можно было продавать как артефакт. Но главное — их ждали трофеи.

Бывший хозяин, сбежавший накануне, успел стащить всё мало-мальски ценное в дальнюю комнату на первом этаже и для пущей сохранности забросал мусором. Видимо, надеялся когда-нибудь продать. Не судьба.

— Лучше бы на помойке ночевали, — проворчала Мираж, перебирая груду тряпья в углу. — Там и пахнет свежее, и вещи попадаются приличнее.

Огонёк, отодвинув сломанный шкаф с одной уцелевшей дверцей, вытащил из-под него двуручный молот. Навершие покрывала рыжая корка ржавчины, но местами проглядывала тёмная, почти чёрная сталь. Рукоять, обмотанная потёртой кожей, всё ещё хранила отпечатки пальцев прежнего владельца. Воин взвесил оружие в руке, удовлетворённо хмыкнул:

— Вот это удача. Видал и лучше, конечно, но для начала сойдёт. Потом приведу в порядок.

Хельм, листая чей-то найденный дневник — страницы слиплись от сырости, а чернила расплылись в нечитаемые пятна, — поднял глаза:

— Зачем тебе это? Твои клинки ломаются после каждого ритуала. Проще закупить дешёвых мечей, благо в городе кузниц хватает.

— Дешёвые — для дешёвых богов, — Огонёк провёл пальцем по иссечённому навершию, и ржавчина осыпалась мелкой трухой. — Двуликий любит истории. Каждая царапина здесь — чья-то молитва. А ржавчина — слёзы тех, кто не выдержал Его испытаний. Новый клинок — чистый лист. А тут уже целый роман.

Амберто, роясь в сундуке, вытащил потёртый плащ с чьей-то нашивкой — то ли суслика, то ли удода, явно чей-то герб, — и горсть медяков, рассыпанных по дну. Монеты звякнули, покатились по полу, одна закатилась под плинтус.

— Здесь ничего, кроме воспоминаний, — пробормотал он, подбирая монету с профилем грустного Слепца. — И тех, кто их оставил, уже не спросишь.

Мираж, достав из-под кровати кожаный пояс с тайником, встряхнула его. На пол упало несколько золотых — тусклых, но вполне настоящих.

— Хоть что-то, — она подобрала монеты, бросила в общую кучу, которую они решили делить позже. — Но на новую броню не хватит. Даже на приличные сапоги не хватит. А у меня, между прочим, подмётки прохудились.

Огонёк, не отрываясь от молота, кивнул на дверь:

— Я вернусь к вечеру. Не сожгите дом, пока меня нет. — Он сунул документы на владение за пазуху и исчез.

***

Солнце уже клонилось к закату, когда воин вернулся. Вид у него был усталый, но довольный.

— Быстро ты, — Мираж, сидя на подоконнике, лениво перебирала монеты. — И сколько выручил?

Огонёк кинул ей кошель. Фелисийка вытряхнула содержимое на ладонь и опешила.

— А чего так мало?

— А сколько ты хотела за проклятую развалюху, полученную весьма спорным методом? — Огонёк тяжело опустился на пол, прислонившись к стене. — Поверь, это гораздо лучше, чем могло бы быть.

Мираж ещё раз пересчитала монеты и скривилась:

— На эти деньги даже тёплые вещи не купишь. А я не собираюсь отправляться через перевал с голым задом. Придётся задержаться здесь.

— Так и планировалось, — Амберто поднял с пола объявление из таверны, разглаживая помятый лист. — Завтра идём к кузнецу. Тот самый заказ на редкую руду. Где-то в старых шахтах.

Хельм, разбиравший травы на полке — часть рассыпалась в труху, часть ещё можно было спасти, — обернулся:

— Шахты? Там могут быть обвалы. И не только.

— Тем веселее, — Огонёк уже сидел в углу, готовя молот к ритуалу. Он достал кусочек сургуча, спичку и принялся шептать слова посвящения, растапливая сургуч над огоньком. Металл замерцал тусклым багрянцем, будто впитывал клятвы.

Мираж, заявив, что она так жить не может, сграбастала несколько золотых и отправилась в местные термы — оттирать шерсть от вчерашней глины и грязи.

— Если ещё раз закопаете меня живьём, вымоюсь в вашей крови, — бросила она напоследок в сторону Хельма. Друид лишь пожал плечами и продолжил сортировать травы.

Амберто сидел у окна, глядя, как закатное солнце окрашивает крыши соседних домов в рыжий цвет. Монетка в его пальцах подпрыгивала и крутилась, розовый свет пульсировал в ладони, направляя падение. Грифон... Слепец... грифон... С каждым разом контроль становился чуть точнее, но цена — головная боль и мелкая дрожь в пальцах — напоминала: дар не прощает ошибок. И не терпит спешки.

— Получается? — Хельм сел рядом, наблюдая за танцующей в воздухе монетой.

— Иногда, — Амберто поймал её, показал герб. — Но это... как удержать реку в кулаке.

— Со временем научишься, — Хельм хлопнул его по плечу и устало побрёл к своему углу.

За окном сгущались сумерки. Огонёк закончил ритуал — молот с покрытой сургучовыми печатями рукоятью лежал у его ног, тускло поблёскивая в полумраке. Мираж вернулась чистенькая, благоухающая травами и мылом, и, не говоря ни слова, завернулась в плащ, прикрыв глаза. Дом, наполненный шепотками прошлого, готовился встретить новую ночь. Где-то за стеной скрипнула половица — то ли дом оседал, то ли призраки напоминали о себе. Но никому уже не было до них дела.

Глава 4

Ночь опустилась на Офидос тяжёлым, влажным одеялом. В переулке Трёх Колодцев стояла та особенная, звенящая тишина, какая бывает лишь в самых глухих закоулках трущоб — ни лая собак, ни пьяных песен, только далёкий, едва уловимый скрип флюгера на покосившейся башне да шорох крыс в сточной канаве. Дом, до недавнего времени пропитанный плесенью, страхом и едким запахом чужой крови, впервые за долгие месяцы мог спать спокойно. Он больше не содрогался от криков, молитв или глухих ударов падающих тел. Но Хельму было не до сна.

Он сидел у окна, вглядываясь в чернильную тьму за мутным, засиженным мухами стеклом. На душе было муторно и гадко, будто он наелся сырого мяса. Тишина давила на уши, и в этой вязкой тишине крик ворона прозвучал особенно резко и требовательно. Птица прокричала трижды — не так, как кричат обычные падальщики, а с той властной хрипотцой, которую невозможно спутать ни с чем.

Хельм вздрогнул и резко повернул голову. На подоконнике, в обрамлении облупившейся краски и паутины, сидел ворон. Верный посланник и всевидящее око Наставника. На его чешуйчатой лапе болталась записка, перевязанная корневым волокном — знаком Ордена, который невозможно подделать.

Сердце друида сжалось в тугой, болезненный узел. Он осторожно, стараясь не шуметь, снял послание и развернул клочок пергамента. Пальцы дрожали, выдавая волнение, которое он тщетно пытался подавить. Киноварь, которой были начертаны слова, казалась кровью, ещё не успевшей засохнуть и свернуться: «Немедленно. Дуб за городской стеной. Последний шанс».

«Как не вовремя...» — мелькнула горькая мысль.

Он оглянулся на своих спутников. В камине едва теплились умирающие угли, отбрасывая на стены багровые, дрожащие блики. Огонёк сидел на низкой скамеечке, методично полируя свой молот и едва слышно бормоча молитвы своему суровому богу. Его лицо в отсветах пламени казалось вырезанным из старого, потрескавшегося дуба — непроницаемое, грубое, но по-своему надёжное. Мираж, чистая после терм и уставшая, свернулась калачиком в старом продавленном кресле, укрывшись плащом до самого подбородка; её дыхание было ровным и глубоким, без снов. Амберто дремал в углу, и розовый свет его дара едва заметно пульсировал под кожей, словно он учился контролировать его даже во сне.

Воин проводил уходящего друида долгим, тяжёлым взглядом, но не сказал ни слова, признавая за каждым право на свои тайны и своих призраков. Хельм же бесшумно подхватил посох, накинул плащ и, стараясь не дышать, выскользнул в ночь, в липкую, промозглую тьму Офидоса.

***

Улицы в этот час были пустынны и смертельно опасны. Масляные фонари горели редко, их свет тонул в густом, как простокваша, тумане, поднимавшемся от каналов. Луна пряталась за тяжёлыми, рваными облаками, и только опытный, привычный к лесной тьме глаз мог различить дорогу в этой вязкой мгле. Хельм двигался тенями — короткими, рваными перебежками от одной стены к другой, стараясь ступать бесшумно, как хищник на охоте. Из подворотни донёсся пьяный, надсадный храп — какой-то бедолага дрых прямо в зловонной луже, обнимая пустую бутылку, словно любимую женщину. Из окна над головой раздался приглушённый женский смех и звон посуды — там всё ещё гуляли, не желая расходиться. Хельм скользнул дальше, к городской стене, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

Ворота, вопреки кажущейся беспечности ночной стражи, оказались заперты наглухо. Массивные створки из дуба и железа не поддались бы и тарану. Возле них, привалившись к столбу и уронив голову на грудь, дремал стражник в помятой кирасе. Из караулки же доносились пьяные выкрики и звон кружек — остальные стражники были заняты чем угодно, но только не службой.

Хельм прикинул свои шансы стащить ключи и бесшумно отпереть калитку, но тут же отринул эту мысль — слишком рискованно, слишком много шума. Он двинулся вдоль стены, вглядываясь в темноту и шаря руками по холодным, замшелым камням. Где-то здесь, он помнил, должна быть старая каменная лестница для подъёма на стену. Он приметил её ещё днём, когда они проходили мимо.

Лестница оказалась именно там, где он запомнил: старая, стёртая тысячами ног, кое-где выщербленная и поросшая скользким мхом. Ступени держали крепко, но выглядели так, будто могут рассыпаться в труху от одного неверного шага. Хельм замер в тени, прислушиваясь. Сверху, по стене, размеренно стучали сапоги — патрульный. Мерный шаг, позвякивание снаряжения, тихое, едва слышное насвистывание. Стражник был спокоен и явно не ожидал неприятностей.

Друид прижался к стене, стараясь слиться с камнем, стать его частью. Патрульный прошёл мимо, даже не взглянув вниз. Шаги стихли вдали, растворились в вязкой тишине.

Тогда Хельм рванул вверх. Ступени скользили под ногами, крошились, но, к его удаче, выдерживали вес. Наверху он на мгновение замер, оглядывая пустую стену. Патрульный ушёл далеко, а следующий появится не скоро. Хельм достал из сумки верёвку, ловко накинул петлю на ближайший зубец и с силой дёрнул — держало крепко. Он перекинул ногу через край, ухватился за верёвку и начал спускаться, чувствуя, как грубое волокно обжигает ладони.

Ноги коснулись земли. Он сдёрнул верёвку, смотал её на бегу и нырнул в тень густых кустов, разросшихся у подножия стены. Стража давно махнула рукой на расчистку — кому придёт в голову штурмовать столицу в одиночку?

Город остался позади.

Хельм шёл быстро, почти бежал, ориентируясь по тусклым звёздам, едва пробивавшимся сквозь пелену облаков, и по внутреннему, почти звериному чутью. За спиной расстилалось пустое, продуваемое всеми ветрами поле, а впереди чернела стена леса — манящая, родная и пугающая одновременно. Где-то там, у старого дуба, его ждал Наставник.

Ночь была тиха, только ветер шумел в кронах да где-то далеко, в глубине чащи, ухала сова. Хельм перешёл на шаг, восстанавливая дыхание и пытаясь унять бешеный стук сердца. В мыслях было пусто — только одна цель: дойти.

Старый дуб возвышался над опушкой, как древний часовой, помнящий ещё те времена, когда люди не знали железа. Его корни, узловатые и толстые, словно змеи, впивались в землю, а ветви тянулись к небу в немой, застывшей молитве. У подножия, прислонившись к шершавому стволу, стояла фигура в бесформенном балахоне, покрытом мхом и ветками — одеяние, способное скрыть обладателя даже от самого опытного глаза.

Наставник ждал.

***

Старый друид встретил его там, где у корней дуба начинался вход на Тропу — путь, доступный только посвящённым, избранным лесом. Он стоял неподвижно, словно сам был частью дерева, лицо скрывал глубокий капюшон, сплетённый из живого мха и гибкой коры, из-под которого не было видно даже глаз. Только очертания фигуры, худой и высокой, выдавали присутствие человека.

— Опоздал, — голос Наставника прозвучал как скрип старых ветвей под порывами зимнего ветра, сухой и неумолимый. — Орден не терпит небрежности. Ты стал слишком вольным, Хельм.

— Что случилось? — выдохнул друид, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а липкий страх сковывает внутренности. — Почему такая спешка? Почему «последний шанс»?

— Идём. Всё узнаешь на месте. Здесь не место для долгих разговоров.

Старец не стал ждать новых вопросов. Он развернулся и шагнул в туман, сгустившийся у корней дуба, и Хельму ничего не оставалось, как последовать за ним, ныряя в холодное, влажное марево.

Тропинка под ногами мгновенно изменилась. Она больше не походила на обычную лесную нить, усыпанную хвоей и прелыми листьями. Земля стала мягкой, как болотная тина, она пружинила и чавкала при каждом шаге, хотя вокруг не было ни капли воды. Воздух загустел, превратился в кисель, который приходилось проталкивать в лёгкие с усилием, и каждый вдох давался с трудом. Деревья по краям пути расплывались, теряли очертания, превращаясь в зелёные и серые пятна, словно сама реальность теряла форму, подчиняясь древней, первобытной магии.

Шаги отдавались глухим эхом, хотя Хельм знал, что они двигаются быстрее, чем позволяет время и пространство. Мимо проплывали знакомые, но до неузнаваемости искажённые пейзажи. Вот холм, где он этим летом собирал целебные травы, — сейчас он казался выше, круче, поросший чёрным, мертвенным мхом. Вот ручей, в котором они с бывшим отрядом когда-то ловили рыбу, — теперь вода в нём стала чёрной, как дёготь, и не отражала ни луны, ни звёзд, словно это была не вода, а жидкое стекло.

Хельм с грустью вспомнил тех парней — грубых, неотёсанных, вечно пахнущих потом и железом, но прямых и честных. Они поднялись с самых низов и знали цену труду и пролитой крови. Друид поймал себя на мысли, что впервые позволил себе не просто вспомнить, а почувствовать эту потерю, эту тупую, ноющую боль. Если бы он, по приказу Ордена, не примкнул к ним тогда, они, возможно, до сих пор были бы живы. Эта мысль ударила под дых, заставив споткнуться на ровном месте. Несколько хороших по своей сути людей отдали жизнь, чтобы исполнилось некое туманное пророчество, в которое они даже не были посвящены. Они стали пешками в чужой игре, даже не зная правил. А скольким ещё это только предстоит?

Хельм вдруг с острой, почти физической болью осознал, что методы Ордена — те же манипуляции, та же холодная расчётливость, что и у ненавистной Инквизиции. Только цели разные, да слова красивее. «Баланс», «служение», «высшее благо» — как легко прикрываться ими, когда жертвуешь чужими жизнями. Орден должен был стоять в стороне от мирской суеты, наблюдать, направлять, но не вмешиваться. А вместо этого... люди остаются людьми, даже в масках из древесной коры. Те же страсти, та же жажда власти, то же пренебрежение к тем, кого считают ниже себя.

Он вспомнил Наставника, его холодные, непроницаемые глаза, его непререкаемый тон. Все эти годы Хельм верил, что служит чему-то большему, чистой силе природы. А теперь, глядя на искажённый магией лес, он задавал себе вопрос, от которого холодело внутри: а не был ли он сам всё это время просто удобным инструментом? Не тем ли самым «слабым побегом», который корни пожирают без сожаления?

Старый друид шёл впереди молча, его фигура в капюшоне казалась призрачной, почти нереальной. Хельм пытался заговорить, но слова застревали в горле — воздух здесь стал слишком плотным, слишком чужим, он не пропускал звуки, давил на грудь.

Через четверть часа — или, быть может, через целую вечность, ибо время здесь потеряло всякий смысл — перед ними возник Круг Змеи.

Гигантские камни, покрытые древними, пульсирующими рунами, стояли по кругу, словно скрюченные пальцы мертвеца, тянущиеся к небу. В центре возвышался алтарь из чёрного базальта, отполированный до зеркального, неестественного блеска. Пять фигур в плащах из сплетённых живых лиан уже ждали. Их лица скрывали маски из древесной коры — прорези для глаз были пусты и темны, но от этого взгляд, казалось, становился ещё более пронзительным, видящим насквозь саму душу.

— Подойди, — голос старца прозвучал глухо, как удар в пустую грудь, и эхом разнёсся по кругу.

Хельм сделал шаг вперёд, и в тот же миг что-то тяжёлое, невидимое, словно сама земная твердь, навалилось на плечи. Он едва устоял на ногах, но колени предательски подкосились.

— На колени, — приказал тот, чьё слово раньше было для друида нерушимым законом.

Впервые в жизни Хельм позволил себе ослушаться. Удар в основание шеи — точный, холодный, профессиональный — парализовал тело прежде, чем он успел осознать, что произошло. Он рухнул на холодные каменные плиты, дыхание спёрло, перед глазами поплыли цветные круги. Корни, словно голодные змеи, выползли из земли и туго, до боли в костях, стянули запястья и лодыжки.

— Слишком слаб, — провозгласил старый друид, и в его голосе не было ни сожаления, ни гнева, лишь ледяная констатация факта. — Ты растратил свою силу на мирские привязанности. Лес ропщет. Звёзды молчат. Если трещина в небе снова откроется, как ты закроешь её?

Хельма подхватили и бросили на алтарь. Холод базальта проник сквозь одежду, обжёг спину, а запах полыни и старой, свернувшейся крови ударил в ноздри. Над ним склонились маски друидов, их голоса слились в монотонный, вибрирующий гул, похожий на жужжание диких пчёл:

— Ты наблюдал. Ты должен был направлять.

— Звёздный договор потускнел и истончился.

— Слабые питают сильных. Таков закон.

В голове Хельма всплыли слова устава Ордена, вбитые в память с самого детства: «Корни пожирают слабые побеги. Так лес остаётся сильным». Он всегда верил в это. Всегда принимал как данность. Пока не встретил тех, кто слабостью называл милосердие, а силой — умение прощать.

Наставник провёл кинжалом по его груди, рассекая ткань рубахи. Лезвие, выточенное из клыка древнего волка, было холодным, как лёд, и острым, как бритва. Оно коснулось кожи, оставляя тонкую, жгучую красную линию. Капля крови скатилась по ребру и застыла на холодном камне.

— Ты позволил чародею жить, — голос звучал теперь прямо над ухом, и в нём слышалось с трудом сдерживаемое презрение, — хотя должен был убить при первой же угрозе. Ты связал свою судьбу с трещиной в мироздании.

Хельм попытался дёрнуться, но корни впились глубже, до хруста в костях, причиняя невыносимую боль.

— Он не... монстр... — выдохнул он, с трудом ворочая непослушным языком. — Он просто... другой. Он мой брат.

— Он — пустота, — старик прижал лезвие к горлу, и Хельм почувствовал, как тонкая сталь разрезает кожу, выпуская первую, горячую каплю крови. — Ты сделал свой выбор. Теперь Орден сделает свой.

Друиды запели, и голоса их, низкие и монотонные, слились в единый гул, от которого завибрировал воздух и мелко задрожала земля под ногами. Руны на древних камнях вспыхнули одна за другой — не огнём, а густым, ядовито-изумрудным свечением, наполненным древней, нечеловеческой силой. Алтарь под спиной Хельма затрясся, заходил ходуном, будто каменное изваяние пробуждалось от тысячелетнего сна, и вместе с этой дрожью он почувствовал, как его собственная сила — та, что копилась годами, что была частью его самого — начала уходить. Она вытягивалась из него медленно и неумолимо, словно сок из перерезанной лозы, словно последнее тепло из тела умирающего зверя, оставляя взамен лишь холод и гулкую, звенящую пустоту.

Звёздный шрам, до этого мирно пульсировавший на ладони, вдруг дёрнулся и начал смещаться — не по коже, а где-то глубже, под рёбра, в самое солнечное сплетение. Он двигался как живой, как раскалённый уголь, прожигающий себе путь сквозь плоть, и там, в центре груди, замер, превратившись в тугой, огненный ком боли. А затем невидимые когти начали рвать его изнутри — медленно, со знанием дела, заставляя каждую клетку тела кричать в унисон с угасающим сознанием. Боль была всепоглощающей, она затапливала разум, выжигала мысли, оставляя лишь одну, последнюю: они не просто забирают его силу. Они стирают его самого — его суть, его память, его имя. И когда от него не останется ничего, кроме пустой оболочки, они вольют в неё что-то новое, послушное, лишённое воли.

«Слабые должны быть пищей» — эхо устава звучало в голове, заглушая боль. Но теперь эти слова вызывали не покорность, не смирение, а ярость. Глухую, тёмную, первобытную ярость, которая поднималась из самой глубины его существа, из тех уголков души, где ещё теплилось что-то настоящее, не тронутое ложью и догмами.

Он не слабый. Он не пища. Он — Хельм де Соммерсет, брат, друг, тот, кто выбрал свой путь сам, а не по указке старцев в масках.

Камень под спиной Хельма пылал, будто раскалённая наковальня. Паралич сковал мышцы, но боль — острая, всепроникающая — пронизывала каждую клетку, каждую кость, каждую мысль. Наставник склонился над ним, его дыхание пахло гниющими листьями и ржавым железом — запах осени, запах смерти.

— Орден важен, — голос его звучал как скрип корней под тяжестью веков. — Но мир важнее. Четверо избранных... ты, Хельм, среди них. — Он провёл лезвием по запястью друида, и кровь, тёплая и густая, заструилась по руке, стекая на чёрный алтарь. — Вы не союзники. Вы — соперники. И лишь один поднимется из пепла, чтобы возродить нас... исполнив пророчество с ним.

Хельм попытался закричать, но горло сжал спазм, пропуская только сдавленный, полный боли хрип. Амберто. Имя брата вспыхнуло в сознании, выжигая всё остальное. Мысли метались, как пойманные птицы: брат, которого он должен был убить, но вместо этого защищал. Брат, ради которого он пошёл против Ордена. Предательство, которое совершил не он, а те, кому он верил всю жизнь. Предательство себя.

Друиды в деревянных масках выстроились вокруг камня. Их кинжалы блеснули в призрачном лунном свете — не оружие, а инструменты судьбы, холодные и неумолимые. Первый удар — лезвие вошло в горло друида слева, точно и без колебаний. Кровь брызнула на Хельма, обжигая кожу, заливая глаза. Второй, третий... Тела падали одно за другим, словно срубленные деревья, с глухим, тяжёлым стуком ударяясь о камень. Каждый предсмертный вздох угасал тихим, едва слышным шёпотом: «Во имя Леса».

Хельм смотрел и не мог ни отвернуться, ни закрыть глаза. Они убивали себя. Добровольно. Зачем? Ради чего?

Наставник поднял кинжал над своим сердцем. Его глаза, тусклые, как потухшие угли, встретились с взглядом Хельма — и в них не было страха. Только бесконечная усталость и твёрдая, непоколебимая решимость.

— Мы становимся жертвой... чтобы ты стал оружием.

Лезвие вошло в плоть с глухим, влажным хлюпаньем. Старик не дрогнул, не вскрикнул — только выдохнул, словно сбрасывая с плеч неподъёмный груз прожитых лет. Кровь хлынула ручьём, горячая, густая, смешиваясь с тем, что уже покрывало алтарь, образуя на чёрном камне причудливые багровые разводы.

Волна накатила на Хельма, заливая глаза, рот, проникая под кожу, впитываясь в каждую пору. Она была не просто тёплой — она горела, обжигала, вплавлялась в него, становясь частью его плоти. Каждый удар сердца разгонял её по жилам, превращая кровь в жидкий огонь, текущий по венам вместо обычной, человеческой.

Татуировки на его руках вспыхнули. Руны, некогда тусклые и почти незаметные, полыхнули ядовито-зелёным светом, проступая на коже, словно их выжгли заново. Боль стала невыносимой — будто кто-то раскалённой иглой выводил древние узоры, вплавляя в плоть силу и проклятие одновременно. Он заорал, но звук потерялся в хрипе умирающих, растворился в шуме ветра, в гуле леса, в вибрациях самой земли.

Сознание не отпускало. Сила, вплетённая в кровь пятерых друидов, цеплялась за его разум, вгрызалась в него, не давая уйти в спасительное забытьё. Он чувствовал всё: как каждая травинка в долине дрожит от его боли, как корни древних деревьев сжимаются в сочувствии, как камни под ногами вибрируют в такт его сердцу, как даже звёзды на небе меркнут, не в силах выдержать этот всплеск магии. Круг Змеи открыл ему Долину, показал её истинную суть, но цена была чудовищна — ад, горящий в каждой клетке тела.

Кровь на его коже загустевала, превращаясь в корку, которая трескалась при малейшем движении, обнажая свежие, ещё не зажившие руны. Верёвки, сплетённые из болотных лиан, впились в запястья до кости, но свет рун прожигал их, как огонь сухую солому. Запах горелой плоти смешался с запахом озона и крови.

— Довольно! — рёв Хельма разорвал тишину, заглушил шум леса, заглушил боль.

Верёвки сгорели, рассыпались пеплом. Он поднялся, сбрасывая с себя пелену запёкшейся крови, вставая на ноги, которые, казалось, должны были принадлежать кому-то другому — более сильному, более древнему. Тела друидов лежали вокруг, их маски расколоты, обнажая лица, застывшие в мрачной решимости — и в смерти они не сожалели. Руны на его коже пылали, отбрасывая на каменные колонны танцующие, живые тени.

Он шагнул с алтаря. Земля дрогнула, и Лесная Тропа возникла сама — путь, который он раньше не мог вызвать, теперь расстилался перед ним, послушный его воле. Шаги уносили его вперёд, сквозь размытые краски леса, сквозь время, сквозь саму реальность. Долина сокращалась, подчиняясь его ярости и боли. Деревья склоняли ветви, тропинки расступались, звери замирали в почтительном страхе. Он не шёл — мир бежал ему навстречу.

Граница города возникла внезапно, вынырнув из темноты. Факелы на стенах мигали, как далёкие светлячки, а воздух пах дымом, жареным мясом и человеческой суетой — обыденной, тёплой, живой. Хельм остановился, тяжело дыша. Руны на коже потускнели, оставив после себя лишь жгучие шрамы, которые ещё долго будут напоминать об этой ночи. В груди пульсировало новое, незнакомое знание — сила Круга, тяжесть пророчества, всепоглощающий страх за того, кто теперь был его единственной нитью к человечности.

Он посмотрел на свои руки, всё ещё покрытые кровью и пеплом. «Четверо избранных...» — эхо слов учителя жгло сильнее огня, сильнее рун. Кто они, эти четверо? Теперь Хельм — один из них? Но почему? Чтобы сдержать брата? Зачем тогда ещё трое? На случай, если он дрогнет?

Ветер донёс запах дыма из таверны — обыденный, успокаивающий, такой человеческий. Хельм сжал кулаки, чувствуя, как свежие шрамы натягивают кожу. Ему не нужен Орден. Ему не нужны их пророчества и жертвы. Есть только одно, что имеет значение — долг перед тем, кто называет его братом. Защитить Амберто от мира... и мир от Амберто, если придётся.

Он шагнул вперёд, к городу, где в дешёвой таверне его ждали те, кто верил в него вопреки всему. А позади, в Круге Змеи, руины кровавого ритуала уже покрывались первой утренней плесенью. Скоро здесь вырастут грибы-трупоеды, и никто не вспомнит о тех, кто отдал жизнь, чтобы создать оружие.

***

Луна, словно вырезанная из мёртвого серебра, пряталась за рваными облаками, когда Хельм приблизился к городской стене. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках — кровь, смешанная с пеплом ритуала, застыла на нём коркой, трескаясь на сгибах локтей и коленей, осыпаясь мелкими хлопьями. Плащ превратился в лоскутья, обнажая кожу, испещрённую рунами, которые пульсировали ядовито-зелёным светом — будто под ней копошились светлячки из преисподней, прогрызая себе путь наружу. Даже дыхание вырывалось хриплым шёпотом, словно лёгкие наполнились болотной тиной, и каждый вздох приходилось продавливать через силу.

Он остановился у подножия стены, глядя вверх. Обычно здесь требовалась верёвка, крюк, долгие минуты напряжённого карабканья. Но сейчас Хельм чувствовал иную силу, текущую в жилах, чужеродную и пугающую. Он протянул руку к пучку сорной травы, пробившейся между камней. Мысленный приказ — и стебель рванул вверх, стремительно, как сказочный побег из детских сказок. Он рос на глазах, утолщался, сплетался сам с собой в прочный канат, достигая вершины стены.

Хельм дёрнул — держало крепко. Он полез, чувствуя, как грубая растительная плоть врезается в ладони, смешивая свежую боль с уже привычной, фантомной. Когда он перемахнул через зубец, стебель под ним послушно рассыпался в труху, разлетаясь лёгкими хлопьями, словно его и не было.

***

Друид крался вдоль гнилых заборов трущоб, прижимаясь к теням. Запах гнили и мочи перебивал железный привкус крови на губах, но даже эта привычная вонь городского дна казалась почти родной после смрада ритуала. Под ногами хлюпала грязь, где-то рядом скулила собака, чуя неладное. Впереди маячила узкая аллея — кратчайший путь к дому.

Но из темноты выступили три фигуры.

Они выросли словно из самой грязи: лица, перекошенные в привычных ухмылках, глаза, блестящие тупой, неприкрытой алчностью. Ночные хищники, замершие в ожидании добычи, которая сама шла в руки.

— Эй, бродяга! — крикнул самый крупный, вращая в руке зазубренный кинжал. Лезвие тускло блеснуло в скудном свете звёзд. — Видок у тебя тот ещё, но может, завалялось чего? Давай проверим!

Хельм остановился. Лунный свет на мгновение выглянул из-за туч и упал на его лицо.

Сначала бандиты не разглядели деталей. Лишь силуэт в лохмотьях. Но потом — луна не спряталась, и они увидели.

Кровь. Её было так много, что казалось — он вылез из самой гущи бойни, из груды трупов, из братской могилы. Запёкшиеся потоки стекали с волос, слипая пряди в багровые сосульки. Лицо, покрытое сетью глубоких трещин от засохшей слизи, напоминало маску из разбитого фарфора, стянутую на живом мясе. Но хуже всего были глаза — зрачки светились тусклым, больным зелёным, как гниющий фосфор на болотных топях, а в глубине мерцали отражения рун, которые всё ещё ползли по его коже, извиваясь в такт сердцебиению.

— Владыка, защити... — прошептал второй бандит, пятясь и натыкаясь спиной на стену. Но бог убийц, воров и палачей был глух к мольбам слабых. — Это не человек... Это не человек!

Первый, главарь, всё ещё пытался храбриться. Инстинкт выживания боролся с жадностью и привычкой к насилию. Он шагнул вперёд, сжав кинжал покрепче, но фонарь на столбе вдруг выхватил новую подробность:

— Руки... Вы только посмотрите на его руки!

Пальцы Хельма — обычные человеческие пальцы, но сейчас искривлённые от напряжения, покрытые бурой коркой запёкшейся крови и мелкими трещинами, из которых сочилась свежая сукровица, — медленно сжимались в кулаки. Под ногтями чернела всё та же засохшая кровь, и в неверном свете фонаря казалось, будто она сочится из-под них, хотя на самом деле это была лишь грязь, въевшаяся в кожу. Руны на его запястьях, однако, жили своей жизнью: они пульсировали под кожей, меняя цвет от багрового до ядовито-жёлтого, извиваясь, словно змеи, и именно этот потусторонний, нечеловеческий свет, пробивавшийся сквозь слой чужой крови, заставил бандитов замереть от ужаса.

— М-м-монстр! — взвизгнул третий, самый молодой. Нож выпал из его рук, звякнул о булыжник.

Хельм сделал шаг вперёд. Сгнившая доска под ногой треснула с грохотом, который в тишине ночи прозвучал выстрелом баллисты. В этот момент ветер донёс до бандитов запах — не просто крови или гнили, а чего-то древнего, затхлого, как открытая могила в глубине болота, как склеп, вскрытый через столетия. Сладковатый и тошнотворный одновременно.

Лица грабителей исказились от ужаса, ставшего почти осязаемым. Главарь попятился, споткнулся о собственную тень, растянувшуюся по земле, и заорал:

— Беги! Беги, пока он не... пока не поздно!

Они рванули прочь, даже не оборачиваясь. Один из них врезался в бочку с отходами, упал, перепачкался в грязи и объедках, но продолжал ползти на четвереньках, бормоча молитвы Слепцу, перемежая их сдавленными всхлипами.

Хельм стоял неподвижно, наблюдая, как их страх растворяется в темноте переулков. Руны на его коже медленно угасали, оставляя после себя лишь жгучие шрамы, пульсирующие тупой болью. Даже ворона, дремавшая на коньке крыши, каркнула встревоженно и взмыла в ночное небо, словно и она почуяла опасность, приблизившуюся к её убежищу.

Он двинулся дальше, обходя патруль на перекрёстке. Городские стены, покрытые плесенью и копотью, давили теперь сильнее, чем прежде — они не защищали, они сжимались вокруг него. В окнах домов мелькали лица — любопытные, испуганные. Женщина, собиравшаяся вылить помои, завизжала и захлопнула ставни, едва завидев его приближение. Ребёнок, выглянувший из-за двери сарая, распахнул рот в беззвучном крике и заплакал, уткнувшись в подол матери, не в силах оторвать взгляд от светящихся следов, которые Хельм оставлял на земле.

«Так и до облавы недалеко», — мелькнула ледяная мысль. Он пригнулся, нырнув в подворотню, и замер, услышав за спиной тяжёлые шаги ночного патруля. Факелы мелькнули в переулке, осветив груду мусора, но не свернули за ним.

Когда он наконец добрался до дома, Огонёк, сидевший на крыльце с кувшином мутного вина, поднял бровь, окидывая его оценивающим взглядом:

— Похоже, ты разобрался с городской стражей... или это они сбежали от твоей вони? Я склоняюсь ко второму.

Мираж, высунув голову из окна второго этажа, фыркнула и тут же сморщила нос:

— Ты похож на вывалявшегося в кишках демона. Даже гоблины, которых мы встречали на болотах, выглядят опрятнее. И пахнут приятнее.

Хельм проигнорировал их, шагнув внутрь. Амберто, дремавший в углу с книгой на коленях, вскочил, роняя фолиант на пол с глухим стуком:

— Боги... Хельм, что они с тобой сделали? Кто? Инквизиция? Дом Змеи?

Но друид уже закрылся в дальней комнате, захлопнув дверь перед носом у брата. Он скинул остатки одежды, превратившейся в лохмотья, и зачерпнул воду из приготовленного таза. Прозрачная жидкость мгновенно стала красной, густой, как молодое вино. Стирая с себя запёкшуюся кровь и пепел, он чувствовал, как руны под кожей шевелятся, пульсируют, напоминая о пророчестве, что висело над ним теперь не просто как угроза, а как тяжёлый, холодный топор.

Но худшее было даже не в этом. Старцы, те, кого он знал десятилетиями, его наставники, — они предпочли умереть, принести себя в жертву, лишь бы не видеть того, что должно было случиться. Лишь бы не отвечать за то, что грядёт. Это знание жгло сильнее любых рун.

За дверью послышались осторожные шаги. Амберто приоткрыл её, держа в руках чашу со свежей водой и чистое полотенце.

— Хельм... — голос брата звучал тихо, почти робко. — Ты можешь рассказать. Если захочешь. Мы... мы рядом.

Друид вздохнул, чувствуя, как боль в груди смешивается с чем-то тёплым и почти забытым. Глаза брата, полные тревоги и сочувствия, были сейчас тяжелее любых цепей и оков.

— Они... испугались, — начал он хрипло, глядя на свои руки, всё ещё покрытые багровыми разводами. — Не меня. Не смерти. Будущего. Того, что должно случиться с миром... или с тобой.

Амберто сел рядом на пол, поставив чашу между ними. Розовый свет в его груди мерцал тревожно, реагируя на напряжение в комнате, на чужую боль, на страх, который он чувствовал, но не мог объяснить.

— И что мы будем делать? — спросил он тихо.

— Бороться, — Хельм закрыл глаза, чувствуя, как шрамы на коже пульсируют в такт его словам.

Глава 5

Солнце пробилось сквозь мутное окно дома в переулке Трёх Колодцев робкими серыми лучами, раскрашивая пыльные половицы в бледные тона. Дом, ещё вчера пропахший страхом и смертью, сегодня казался почти мирным — если не считать лёгкого запаха гари, всё ещё витавшего в воздухе, да кровавых разводов на полу в подвале, которые никто не удосужился отмыть.

Амберто проснулся первым. Он сидел на полу, прислонившись к стене, и тупо смотрел на розовые искры, всё ещё пульсирующие под кожей на тыльной стороне ладони. Контроль понемногу возвращался, но сны оставили тяжёлый осадок. Рядом, на куче тряпья, посапывал Огонёк, его молот сиротливо лежал у изголовья. В углу, свернувшись клубком в старом кресле, дремала Мираж — после вчерашних банных процедур её шерсть блестела, и даже сквозь сон она довольно подёргивала хвостом.

Амберто перевёл взгляд на окно. Хельм сидел на подоконнике, поджав одну ногу, и смотрел на улицу. Он был уже одет в свежую рубаху, но края рукавов не скрывали багровых шрамов, проступивших на запястьях. Руны на его коже — новые, пульсирующие слабым зеленоватым светом — виднелись даже сквозь ткань.

— Ты не спал? — тихо спросил Амберто.

Хельм повернул голову. Глаза его были красными, но взгляд — ясным, почти спокойным.

— Спал. Немного.

— Выглядишь… иначе.

— Я и чувствую себя иначе, — Хельм усмехнулся уголком губ. — Но об этом позже.

В комнате зашевелились. Огонёк кряхтя сел, потянулся, хрустнув шеей, и уставился на Хельма с характерным выражением лица — смесь любопытства и готовности к подколам.

— Ну что, ночной гуляка, — начал он, зевая, — поведаешь нам, где тебя носило? А то вернулся ты… скажем так, ещё более колоритным, чем был.

Мираж приоткрыла один глаз, лениво потянулась и мгновенно оказалась в полной готовности — сказывалась кошачья природа.

— Да, кстати. От тебя пахнет лесом и кровью. И ещё чем-то… древним. Мне это не нравится.

Хельм спрыгнул с подоконника и сел на пол, скрестив ноги. Руны на его руках на мгновение вспыхнули ярче и погасли.

— Мой круг решил мне помочь, — сказал он ровно. — Передали часть силы.

— Помочь? — Мираж приподняла бровь. — Судя по тому, как ты выглядишь, если это помощь, то мне страшно представить их гнев.

Хельм помолчал, потом тихо добавил:

— Возможно, придётся. Они решили не класть все яйца в одну корзину и отправили ещё троих следить за Амберто.

В комнате повисла тишина. Амберто, до этого рассматривавший свои руки, резко поднял голову.

— Что?

— Троих друидов. Они будут наблюдать, — Хельм избегал смотреть брату в глаза. — На случай, если я не справлюсь. Или если… если ты сорвёшься.

Огонёк присвистнул.

— Ну и дела. Значит, теперь у нас целая делегация лесных сторожей? — Он потянулся к молоту, погладил рукоять. — Слушай, друид, а они не обидятся, если число следящих немного подсократится? Раз ваш Орден считает, что выжить должен сильнейший, я готов устроить им естественный отбор прямо в городских трущобах.

— Без убийств, — твёрдо сказал Хельм. — Они не враги. Пока. Но я действительно лучше знаю брата, чем они. Поэтому я сам должен справиться. Сам остановить, если понадобится.

— Подожди-подожди, — Мираж села, свесив хвост с кресла. — Я что-то пропустила? Какие ещё друиды? Какой отбор? При чём тут Амберто?

Амберто вздохнул и потёр переносицу.

— Я расскажу по дороге, — сказал он устало. — Дорога будет долгая, времени хватит. Кстати… — он перевёл взгляд на Огонька, — наниматель-то наш из дварфов.

Огонёк замер с открытым ртом. Мираж скривилась, будто съела лимон. Даже Хельм нахмурился.

— Дварфы, — протянул Огонёк с непередаваемой интонацией. — Эти бородатые кроты, которые ради лишней монеты родную мать продадут, да ещё и скидку предложат?

— Тише ты, — осадила его Мираж, но в её голосе тоже слышалась неприязнь. — Они хоть заплатят? А то у меня после вчерашнего кошель совсем худой.

— Заплатят, — Амберто поднялся, отряхивая штаны. — Но для начала давайте хотя бы дойдём до их квартала. И желательно без драк.

— Без драк не обещаю, — буркнул Огонёк, но тоже встал. — Ладно, пошли, пока я не передумал. Где там этот… кузнец.

Группа засобиралась. Мираж лениво спрыгнула с кресла, Огонёк приторочил молот к поясу, Хельм молча подхватил посох. Амберто задержался у выхода, бросив взгляд на запертую дверь подвала, подпёртую комодом. Возможно, там тоже могло оказаться что-то ценное, что предыдущий хозяин или пропустил, или побоялся забрать, пока тварь была жива. Но отпирать подвал вчера желающих так и не нашлось.

— Как думаете, одного комода хватит? — пробормотал он.

— Если оттуда снова что-то полезет и выбьет и дубовую дверь, и нашу баррикаду, то тут и каменной кладки не хватит, — отозвался Хельм. — Такие места закрываются замками из чар и молитв, а не из стали.

***

Они вышли из дома под серое офидосское утро. Небо, как всегда, было затянуто плотными тучами, но даже этот тусклый свет заставил их зажмуриться после полумрака трущобной развалюхи. Воздух после вчерашней гари казался почти свежим — по крайней мере, здесь, на улице, не пахло смертью.

Амберто остановился, достал из кармана мятый лист с заказом и ещё раз пробежал глазами строчки.

— Кузнечный квартал, — произнёс он вслух. — Надо бы спросить у местных, как туда пройти. А то забредём не туда — и вместо руды найдём неприятности.

Мираж фыркнула, поправляя перевязь с ножами. Её хвост лениво качнулся из стороны в сторону.

— Спрашивать? Серьёзно? — Она прищурилась, втянула носом воздух, словно пробуя его на вкус. — Просто пойдём на запах дыма и кислого пива. И на звук — когда начнут долбить молотами по наковальням, мимо не пройдёшь.

Огонёк хмыкнул, поправил молот за спиной.

— Поисковая кошка в отряде — штука полезная. Веди, пушистая.

Мираж оскалилась, но беззлобно, и зашагала вперёд, петляя между редкими прохожими.

Они миновали торговую площадь, где уже вовсю кипела утренняя жизнь, пересекли мост через узкий, затянутый зелёной ряской канал, и чем дальше они уходили от центра, тем сильнее менялся город. Дома становились ниже, массивнее, воздух — тяжелее. Запах дыма, который Мираж учуяла ещё издалека, теперь набивался в ноздри, смешиваясь с чем-то едким, металлическим, от чего першило в горле.

— Ну и вонь, — кашлянул Амберто, прикрывая нос рукавом.

— Это называется работа, — наставительно заметил Огонёк. — Люди куют железо, делают полезные вещи. А ты нос воротишь.

— Я не ворочу. Я задыхаюсь.

— Привыкнешь.

Граница квартала дварфов была чётко очерчена — полосой пустырей и очередным каналом, словно город боялся подхватить некую заразу. Квартал возвышался глухой каменной стеной, сложенной из тёмных, почти чёрных блоков. Дома здесь стояли так плотно, что казались единым монолитом, из которого прорези окон и дверей вырубили уже потом, походя. Низкие, двух-трёхэтажные, они давили своей основательностью — казалось, просто так их не возьмёшь ни тараном, ни временем.

У входа в квартал, прямо после моста через канал, сейчас казавшийся крепостным рвом, замерли двое.

Стража.

Амберто невольно замедлил шаг, разглядывая их. Дварфы были на голову ниже его, но Огоньку доставали едва по грудь — зато в ширину могли бы поспорить с ним. Закованные в тяжёлые пластинчатые доспехи, они казались живыми кусками скалы, обтёсанными до состояния воинов. Короткие тяжёлые мечи на поясах — будто созданные не для фехтования, а для того, чтобы пластать плоть вместе с костями. Клевцы, больше похожие на горные кирки, висели с другой стороны — страшное оружие против тяжелобронированных целей. Щиты, чуть ли не в рост человека, были прислонены к стене рядом, но до них легко было дотянуться. А за спиной у каждого — огромный арбалет с мощным рычагом взведения. Такой могли натянуть только дварфы.

— Ничего себе игрушки, — присвистнул Огонёк. — Я б такой не прочь пощупать.

— Они тебя скорее пощупают, — буркнула Мираж, но в её голосе слышалось уважение.

Сами дварфы выглядели… странно. Кожа у них была очень бледной, почти белой, как у существ, не знающих солнца. Глаза — белесые, с крошечными зрачками, похожие на глаза глубоководных рыб. Волосы и бороды, заплетённые в тугие косы, скреплённые металлическими кольцами, свисали ниже пояса. На носах у обоих сидели чёрные круглые очки с закопчёнными стёклами, но даже сквозь них было видно, как они щурятся, стараясь не смотреть в сторону неба.

— Словно из подземелья вылезли, — тихо сказал Амберто.

— Так они и вылезли, — отозвался Хельм, впервые подавая голос. — Дварфы не любят солнца. Для них свет — это боль.

Один из стражников шагнул вперёд, преграждая путь. Голос у него оказался низким, рокочущим, как камнепад в шахте:

— Стоять. Квартал закрыт для посторонних без дела. Что надо?

Амберто протянул мятый лист с заказом. Дварф взял его, поднёс близко к глазам — видимо, без очков видел плохо — и долго изучал, шевеля губами.

— Кузнец Торрин? — переспросил он наконец. — Знаем такого. Проходите. Но без глупостей. — Он вернул бумагу и посторонился, пропуская группу. — И не задерживайтесь. Чужакам здесь делать нечего.

Они шагнули внутрь квартала — и мир изменился.

Полумрак сомкнулся вокруг них, как только они миновали арку в стене. Узкие улицы, зажатые между высокими, почти отвесными стенами домов, напоминали горные ущелья. Наверху, между крышами, были натянуты плотные тенты, кое-где лежали доски — всё для того, чтобы солнце не проникало вниз. Здесь царил вечный сумрак, и группа невольно почувствовала себя внутри огромной пещеры.

Мостовая была выложена тяжёлой брусчаткой, а по центру улицы пролегали узкие металлические рельсы — для вагонеток, догадался Амберто. Вдалеке глухо ухали молоты, где-то звенел металл, воздух дрожал от несмолкаемого грохота.

— Ну и местечко, — прокомментировал Огонёк, озираясь. — Прямо как в утробе великана. Того и гляди, переварит.

— Не каркай, — огрызнулась Мираж, но голос у неё был напряжённый. Здесь даже её кошачья грация казалась неуместной.

Они прошли ещё немного, когда из-за поворота, громыхая колёсами по рельсам, вылетела вагонетка. Дварф, толкавший её перед собой, явно торопился и не смотрел по сторонам. Он влетел прямо в Огонька, едва не сбив того с ног, и вагонетка с грохотом врезалась в стену, рассыпав часть груза — какие-то железные болванки.

— Ах ты, бородатый крот! — взревел Огонёк, хватаясь за молот. — Глаза разуй, куда прёшь?!

Дварф выпрямился, окинул воина взглядом с ног до головы и скривился.

— Сам разуй, длинный. Тут дорога для работы, а не для ротозеев.

— Для работы? Да ты чуть меня не угробил!

— Не угробил же. Отойди, дай собрать.

Они стояли друг напротив друга, как два разъярённых быка. Из окон и дверей начали высовываться дварфы — сначала пара, потом десяток. Они молча наблюдали, и в этом молчании чувствовалась угроза.

— Вшивый гном! — выпалил Огонёк, не подбирая выражений. — Научился бы сначала вагонеткой править, а потом уж…

Он не договорил. В воздухе повисла мёртвая тишина. Даже молоты перестали стучать.

Дварфы смотрели на Огонька с таким выражением, будто он плюнул им в душу. Тот, с вагонеткой, медленно выпрямился, и лицо его пошло красными пятнами.

— Что ты сказал? — прошипел он. — Повтори.

Лицо Амберто встретилось с ладонью, в который раз за последние полгода, и опять же, по вине Огонька. Любой мальчишка, выросший в Империи, знал, что на языке дварфов слово «гном» означает безбородого криворукого слабака, изгнанного из клана.

— Ох, — только и выдохнула Мираж, закатывая глаза.

Амберто шагнул вперёд, пытаясь разрядить обстановку, но было поздно. Дварф с вагонеткой уже замахивался, и Огонёк с готовностью вскинул молот.

— Стоять! — рявкнул Амберто, но его никто не слушал.

Чародей попытался растащить разъярённых дварфов и собственного воина, когда чей-то кулак въехал ему в ухо.

Жадные. Склочные. Упрямые. И всё же — свои. Почти свои. Но вина за гибель Древней Империи лежит на них. Если бы они не копали там, где не надо, если бы не разбудили то, что спало в глубине…

Мысли мелькали обрывками, пока он вклинивался между дерущимися. Удар — и чья-то борода оказалась у него в руке. Чей-то кулак просвистел мимо уха. Огонёк матерился, дварфы улюлюкали, Мираж ловко уворачивалась от летящих болванок, а Хельм стоял в стороне, наблюдая с каменным лицом.

— Прекратите! — заорал Амберто, теряя терпение.

Розовый свет на миг вспыхнул под его кожей, и драка на секунду замерла.

— Мы по делу пришли! К кузнецу Торрину! А вы тут… — Он перевёл дыхание. — Если мы не выполним заказ, он свою руду не увидит. Меньше работы всему клану. Меньше работы – меньше денег. Всем понятно? Так что давайте успокоимся и разойдёмся, пока я не начал злиться по-настоящему.

Тишина. Дварфы переглянулись. Тот, с вагонеткой, сплюнул и отступил.

— Ладно, — буркнул он. — Проходите. К Торрину — прямо, потом налево, большой дом с вывеской. Но если ещё раз назовёшь меня гномом… — он ткнул пальцем в Огонька, — …пеняй на себя.

— Договорились, — процедил Огонёк, потирая ушибленное плечо. — Гномом не назову. Придумаю что-нибудь другое.

— Огонёк! — рявкнули Мираж и Амберто хором.

Воин поднял руки в примирительном жесте и молча зашагал в указанном направлении. Группа двинулась за ним, оставляя за спиной недовольное бормотание дварфов.

— Ну и нравы у них, — прошептала Мираж. — Я думала, мы только с людьми так ссоримся.

— Народы везде одинаковые, — философски заметил Хельм. — Только у некоторых бороды длиннее.

***

Амберто плёлся в конце процессии, массируя ушибленную руку и пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Розовый свет под кожей всё ещё тлел, напоминая о вспышке гнева. Перед глазами до сих пор стояла картина: перекошенные лица дварфов, занесённый кулак Огонька, мелькающие бороды и металлический лязг.

Слова всплыли из памяти сами собой — голос профессора Исторической академии, сухой, как пергамент, и такой же пыльный.

— Запишите, господа студенты. Это важно. — Профессор Валарис, сухонький старичок с бородкой клинышком и вечно прищуренными глазами, постучал указкой по доске. — Тема сегодняшней лекции: «Эпоха Великого Исхода и становление Древней Империи».

Амберто, тогда ещё семнадцатилетний студент в свежевыглаженной форме Серебряного дома, сидел за второй партой и старательно выводил буквы в конспекте. Рядом, как обычно, ёрзал Людвиг, троюродный племянник главы Дома Обезьяны, умудряясь одновременно рисовать карикатуру на профессора и записывать лекцию.

— Итак, освежим знания. Наша славная Империя Грифона — это третья великое государство, созданное на этом континенте. Первой была Древняя Империя, основанная светлыми расами.

— Светлые расы, — профессор сделал паузу, обводя взглядом аудиторию, — это мы. Люди, эльфы, дварфы. Те, кто пришёл в этот мир из иного, покинутого нами навсегда.

— А почему ушли? — раздался голос с задней парты. Кто-то из старшекурсников, вечно задававший неудобные вопросы.

Валарис поморщился, но ответил:

— Науке это неизвестно. Были ли мы исследователями, беглецами или изгнанниками — история умалчивает. Важно другое: местное население, так называемые «зеленокожие» — орки, гоблины, огры — встретило нас отнюдь не с распростёртыми объятиями.

— Ещё бы, — фыркнул кто-то из угла. — Пришли, начали землю отбирать.

Профессор строго глянул в ту сторону.

— Это был вопрос выживания, господин... э... напомните вашу фамилию? Так вот. Древняя Империя строилась на крови. Наши предки сталью и магией отвоевали себе место под солнцем. И, надо сказать, преуспели. Светлые расы поделили западную часть континента, вытеснив коренных жителе в гораздо более суровые восточные земли: люди взяли равнины, эльфы — леса, дварфы — горы. И всё шло относительно мирно... пока дварфы не начали копать.

По аудитории пробежал смешок. Дварфов в Академии не было — они предпочитали обучать своих детей в гильдейских школах, но стереотипы о них знали все.

— Я серьёзно, господа. Дварфы копали. И копали глубже, чем следовало. Их неуёмная страсть к рытью, к извлечению руды и драгоценных камней привела к катастрофе. Они откопали то, что следовало оставить в покое.

Валарис понизил голос, и в аудитории стало тихо.

— Глубоко под Великой Горой, в бесконечных туннелях Подземья, они наткнулись на нечто. Плесень. Не простую, а уникальную, росшую только в тех глубинах. И эта плесень... она сводила с ума.

— Как? — спросил Людвиг, даже перестав рисовать.

— Она поражала разум. Носитель терял себя, превращался в обезумевшую тварь, жаждущую только одного — убивать и распространять заразу дальше. Эпидемия расползалась стремительно. Дварфы гибли тысячами, но хуже того — заражённые вырывались на поверхность.

— Великое Безумие, — тихо произнёс кто-то из студентов.

— Именно, — кивнул профессор. — Великое Безумие. Эльфы, жившие ближе всех к горам, пострадали первыми. Они замкнулись в своих лесах и убивали всякого, кто приближался — здорового или заражённого, своих или чужих. До сих пор в эльфийские леса лучше не соваться. Часть людей бежала на восток, спасаясь от эпидемии. Часть осталась и дала отпор.

— А дварфы?

Валарис вздохнул.

— Дварфы лишились всего. Великая Гора стала огромной братской могилой, гробницей, набитой неисчислимыми богатствами и неисчислимыми ордами нежити. Выжили только те кланы, которые в момент катастрофы находились вне гор — в основном торговые. Они потеряли родину, потеряли большую часть своего народа. И теперь... — профессор развёл руками, — ...вынуждены существовать в симбиозе с нами. На положении полурабов, если хотите.

— Их не любят, — констатировал Людвиг.

— Не любят, — согласился Валарис. — Их используют. Им припоминают старые обиды, хотя кто из ныне живущих видел ту катастрофу своими глазами? Но людям нужны виноватые. Началась эпидемия — жадные дварфы откопали что-то плохое. Выросли цены на хлеб — жадные дварфы скупили всё зерно. Пропал ребёнок — дварфы украли, чтобы закалить топор в его крови.

— А про хлеб это часто правда, — хмыкнул кто-то с задней парты.

Валарис не стал отрицать.

— Дварфы не утратили навыков торговли и ростовщичества. Это правда. Они умеют делать деньги из воздуха и никогда не упустят своей выгоды. Но справедливо ли вешать на них всех собак? Решать вам, господа студенты. История — наука сложная. И, как любая наука, она требует не запоминания фактов, а умения мыслить.

Профессор постучал указкой по кафедре.

— Запишите: бежавшие на восток люди основали Старую Империю магов. Ту самую, что рухнула от гражданской войны восемь веков назад. Но это тема следующей лекции. А пока... — он обвёл взглядом аудиторию, — ...задумайтесь. Дварфы — такие же светлые, как мы. Но стали изгоями. Почему? Потому что откопали то, что не следовало? Или потому, что люди всегда ищут, на кого свалить вину? А теперь закрыли учебники, достали двойные листочки, проверим, как вы запомнили прошлую лекцию.

Аудитория издала дружный вздох.

***

— Эй, чародей! Ты с нами или где?

Голос Огонька вырвал Амберто из воспоминаний. Он моргнул и понял, что они уже стоят перед массивной дубовой дверью с выкованной из железа вывеской: перекрещенные молот и кирка.

— Задумался, — буркнул Амберто, прогоняя образы лекционного зала.

— О чём? — спросил Хельм, внимательно глядя на брата.

— О дварфах. И о том, как легко люди находят виноватых.

Огонёк фыркнул и толкнул дверь.

— Виноватых всегда найти легко. Сложнее — признать, что ты сам дурак. Ладно, пошли, разбираться с вашим кузнецом. Надеюсь, он не такой буйный, как его сородичи на улице.

***

Кузнечный квартал встречал пришельцев неласково. Узкий переулок, куда свернула группа, оказался завален обломками кристаллического шлака — отходы местного производства здесь никто не утруждался убирать. Острые осколки хрустели под ногами, норовя пропороть подошвы, а в воздухе висела такая плотная взвесь из угольной пыли и металлической окалины, что даже Мираж, принюхивавшаяся к запахам за версту, чихнула пару раз.

Дом, который они искали, нашёлся в самом конце тупика, там, где переулок упирался в глухую стену соседнего здания. Вывеска над дверью, изъеденная ржавчиной так, что буквы читались с трудом, гласила: «Громовержец. Ковка и ремонт». Вокруг валялись ржавые обручи от бочек, битые поддоны и ещё какой-то хлам, назначения которого лучше было не знать.

— Уютненько, — прокомментировал Огонёк, перешагивая через груду какого-то тряпья.

Внутри кузница оказалась именно такой, какой и должна быть — жаркой, душной, пропахшей потом и раскалённым металлом до такой степени, что эти запахи, казалось, въелись в стены намертво. В горне яростно пылал огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные инструментами. Здесь были молоты всех размеров — от крошечных, для тонкой работы, до таких, что и двумя руками не поднять. Клещи, зубила, напильники, какие-то приспособления, назначения которых Амберто даже не представлял. В углу громоздилась груда готовых изделий — подковы, гвозди, дверные петли, пара мечей без рукоятей и что-то, отдалённо напоминающее детали плуга.

У наковальни стоял дварф.

Он был невысок — едва доставал Амберто до плеча, — но шириной плеч обгонял Огонька. Грубый кожаный фартук, прожжённый во множестве мест, закрывал его от горла до колен. Руки, покрытые старыми шрамами и свежими ожогами, толщиной напоминали черенки лопаты. Но главное, что привлекало внимание — борода. Заплетённая в десятки тугих косичек, каждая из которых была перехвачена стальными колечками, она спускалась ниже пояса и при каждом ударе молота подпрыгивала, словно живая.

— Чёрта ли надо? — проворчал дварф, даже не обернувшись. Молот опустился на заготовку, высекая сноп искр, и те разлетелись по кузнице, заставляя Мираж шарахнуться в сторону.

Огонёк, не обращая внимания на искры, шагнул к столу и швырнул на него смятое объявление.

— Работа. Говорят, у вас есть задание для тех, кто не боится глубины.

Дварф наконец обернулся. Глаза его, похожие на куски антрацита, внимательно ощупали каждого из группы. Потрёпанные, видавшие виды доспехи Огонька. Потёртую куртку Мираж — сама фелисийка после вчерашних терм выглядела чистой, но одежду это не спасло. Хельма, чьё лицо было скрыто грубым капюшоном. И Амберто с его нервными, тонкими пальцами, совсем не похожими на руки работяги.

— Лицензия есть? — рявкнул он, ткнув толстым, как сосиска, пальцем в объявление.

— Лицензия? — Мираж скрестила руки на груди. — Мы думали, тут нужны руки, а не бумажки.

Дварф фыркнул так, что его борода колыхнулась.

— Без бумажек вы для меня — мусор. — Он подхватил клещами раскалённый клинок, повертел его перед глазами и с размаху опустил в бочку с водой. Пар с шипением взметнулся к потолку, заставив Амберто отшатнуться. — Вы же совсем зелёные юнцы. — Дварф кивнул на Амберто. — Под землёй и десяти минут не продержитесь. Смотришь в потолок, а под ногами — пропасть. Или хуже.

Огонёк наклонился, упёршись ладонями прямо в стол, заваленный железным хламом.

— Мы не просим няньку. Назови цену.

— Цену? — Дварф выпрямился во весь свой невеликий рост. — Ваша жизнь ничего не стоит. Даже медяка не дам. Потому что вы её гарантированно потеряете, а виноватым, как всегда, окажется клан.

Амберто шагнул вперёд, пытаясь изобразить уверенность, которой не чувствовал:

— Мы можем договориться…

— Вон! — рявкнул дварф так, что с полки над головой Амберто свалился какой-то молоток и с грохотом покатился по полу. — Вон из моей кузницы, пока я вас не вышвырнул! Не засоряйте воздух!

Он схватил молот и замахнулся — вполне серьёзно, так что Огоньку пришлось отступить на шаг. Группа вывалилась на улицу под аккомпанемент отборной брани, доносившейся из-за захлопнувшейся двери.

— Ну и ну, — выдохнула Мираж, оглядываясь на дверь так, будто та могла вновь открыться и выпустить нового демона. — Милый приём.

Она пнула камень, валявшийся под ногами, и отправила его в стену с глухим стуком. Камень отскочил и упал в лужу, подняв фонтанчик грязной воды.

— И что теперь? Возвращаться в трущобы с пустыми руками?

Огонёк достал из кармана сухарь, заботливо припрятанный с утра, откусил половину и бросил остаток собаке, рывшейся в мусоре на той стороне переулка. Пёс ловко поймал угощение и довольно завилял хвостом.

— Найдём другого дурака, — философски заметил воин, пережёвывая яблоко. — Или подделаем лицензию.

— Подделывать документы — это по моей части, — оживилась Мираж, но тут же сникла, вспомнив обстоятельства. — Только на это нужно время и деньги.

— Может, попробуем ещё раз, но вежливее? — предложил Амберто без особой надежды в голосе. — Ну, скажем, что мы ошиблись, что мы не те…

— Этот бородатый пень уже составил о нас мнение, — отрезал Огонёк. — Вежливость тут не поможет. Тут надо было с порога ему в бороду вцепиться, тогда бы он зауважал.

— И мы бы сейчас сидели в кутузке, — вздохнула Мираж.

Хельм, молчавший всю сцену, вдруг поднял голову и посмотрел куда-то поверх плеча Амберто. Тот обернулся, но ничего не увидел — только узкий проулок, заваленный тем же мусором, что и везде.

— Кажется, у нас есть другой вариант, — тихо сказал Хельм.

***

Из-за угла кузницы, там, где переулок уходил в ещё более узкую щель между домами, показалась коренастая фигура. Сначала группа увидела только тень, потом — очертания.

Дварфийка. Ниже Торрина, но в плечах шире — настоящий шкаф на коротких ножках. Рыжая щетина на месте бороды, копна волос, заплетённых в десятки мелких косичек и торчащих во все стороны, создавая впечатление, что голова объята пламенем. Одетa она была почти как брат — в такой же прожжённый фартук поверх грубой рубахи, но на поясе у неё болтался не молоток, а самый настоящий боевой молот, вполне способный проломить череп. В руках она сжимала свёрток с какими-то железками, которые позвякивали при каждом шаге.

Заметив группу, она замерла, настороженно оглядела каждого по очереди — и вдруг расплылась в улыбке. На удивление доброй, даже дружелюбной.

— Вы те самые, кто к Торрину ломился? — спросила она зычным, но не грубым голосом — скорее тёплым, с хрипотцой. — Слышала я ваш разговор. Сквозь стену слышно было, как он вас гнал.

— Тебе-то что? — буркнул Огонёк, всё ещё злой после отповеди.

Дварфийка ничуть не обиделась. Наоборот, подошла ближе, бесцеремонно, но без враждебности разглядывая их.

— А то, — сказала она, — что работа у него действительно есть. Опасная, как сама Бездна. Но вы вроде не из пугливых.

— С чего ты взяла? — прищурилась Мираж.

— С того, что до сих пор стоите здесь и не сбежали после такого приёма. — Дварфийка усмехнулась, сверкнув ровными, крепкими зубами. — Меня зовут Брунгильда. Я сестра этого старого ворчуна. И у меня есть к вам предложение, от которого вы, возможно, не откажетесь.

Она перехватила свёрток поудобнее и кивнула в сторону кузницы, из трубы которой всё так же валил густой чёрный дым.

— Мой брат… Торрин… он не хотел вас обидеть. Просто… — её пальцы сжали край фартука, оставляя на грубой ткани тёмные сажевые отпечатки. — Из гильдии Горняков все отказались от этого задания. А он упрямый, как сто баранов. Гордость не позволяет ему признать, что он зашёл в тупик.

Мираж прищурилась. Хвост её нервно подрагивал, будто чуя подвох.

— И вы решили попытать удачу с наёмниками? Мило. А если мы сдохнем в этой вашей шахте?

— Значит, сдохнете, — спокойно ответила Брунгильда. — Таков риск. Но если справитесь — заплачу щедро. Месяц сможете не просыхать.

Она выпрямилась, и Амберто вдруг понял, что эта невысокая коренастая женщина сейчас напоминает стальной стержень, готовый выдержать любой удар. В её карих глазах, глубоких, как шахтные штольни, горел огонь, который не часто встретишь.

— Через семь дней юбилей главы Дома Змеи, — сказала она. — Все кузнецы долины соревнуются, кто создаст лучшее оружие для него. Мой брат… — она достала из складок плаща сложенный в несколько раз чертёж. — Он мастер боевых топоров. Секир, бердышей, всего, что рубит и дробит. А тут нужна шпага. Щегольская зубочистка, чтоб её… — Она развернула чертёж, и все увидели изящный клинок с гардой в виде змеи, обвивающей рукоять. — Но наш клан решил использовать руду Пустоты. Слышали о такой?

Хельм, до этого молча стоявший в стороне, приподнял капюшон, и Брунгильда на миг замерла, заметив зеленоватый отсвет на его лице. Однако вопросов задавать не стала — то ли была слишком хорошо воспитана, то ли слишком хотела получить руду.

— Легенды говорят, — продолжила она, — что раны, оставленные оружием из этой руды, невозможно исцелить. Ни магией, ни зельями, ни молитвами. Брат считает: клинок из неё превзойдёт все остальные подарки. Император, говорят, любит всё необычное. Но руду добывали только в одном месте… — Она протянула карту — та заметно дрожала в её мозолистых пальцах.

Огонёк, разломив последний сухарь и бросив половину собаке, которая уже сидела рядом в ожидании, усмехнулся:

— Добывали? А сейчас, значит, всё? Пахнет смертельной авантюрой. И куда нам отправляться?

— Шахта «Чёрная Пасть», — дварфийка указала на запад, за черту города, где за крышами домов угадывались тёмные силуэты предгорий. — День пути отсюда. Когда-то это была знатная жила. Но три года назад… — её голос дрогнул, словно эхо далёкого обвала. — Прогремел взрыв. Сто двадцать семь человек замуровало заживо.

Амберто почувствовал, как холодная волна пробежала по спине. Пальцы непроизвольно сжали край плаща. Сто двадцать семь…

— Когда через неделю пробили завал, — продолжала Брунгильда, не замечая его реакции, — первая команда спасателей нашла… нечто. Мертвецы. Не скелеты, не разложившиеся трупы, а… — она сглотнула. — Тела, будто высушенные изнутри. Кожа серая, глаза пустые. Они нападали, как звери. Рвали всех, кто попадался. Последние выжившие успели запечатать вход. Церковники Слепца попытались очистить шахту, но священники так и не вернулись. Тогда решили просто ждать.

Фелисийка скривилась так, будто съела лимон целиком.

— И вы решили, что мы — идеальные кандидаты для прогулки по кладбищу? Спасибо, конечно, но мы не наёмники-смертники. Мы наёмники, которые хотят получить деньги и потратить их.

— Даже мертвецы истлевают без подпитки. Шахта стоит особняком, — Брунгильда потёрла рукой рыжую щетину на подбородке — жест, выдававший в ней дворфа, привыкшего к долгим размышлениям. — Не связана с другими штреками. Нужна лишь одна жила руды — вот здесь. — Она ткнула пальцем в карту, где среди предгорий был отмечен одинокий квадрат с крестом. — Я лично заплачу золотом. И если будут вопросы к лицензии — они будут ко мне, а не к клану. Всё будет хорошо, — она понизила голос, — пока вы будете держать язык за зубами.

Хельм взял карту. Его пальцы медленно провели по контурам шахты, по отмеченным входам, по кресту у основания горы. Он прикрыл глаза.

Перед внутренним взором друида предстали массивные каменные ворота, запертые тяжёлыми цепями, на которых висели потускневшие печати. Вокруг — ни души, лишь ветер гудит в расщелинах, завывая тоскливо, как тысяча голосов. Каменные глыбы, полузасыпанные щебнем, чёрный провал входа, уходящий в никуда. И тишина. Мёртвая, тяжёлая тишина, от которой звенит в ушах.

Птица, чьими глазами он смотрел на этот пейзаж, встревоженно вскрикнула и поспешила убраться подальше, обрывая связь.

Хельм открыл глаза.

— Земля там стонет, — тихо сказал он. — Печати Слепца треснули. Что внутри — не могу прозреть. Там… пустота. И голод.

— Но печати не сломлены, — поспешно добавила Брунгильда, но в её голосе уже не было прежней уверенности. Она достала из кармана небольшой мешочек и вытряхнула на ладонь плоский камень с выгравированными рунами. — Это рунный камень из глубин «Чёрной Пасти». Если руда близко — символ на нём вспыхнет синим. Забирайте. Он покажет путь.

Огонёк отправил в рот последний кусок сухаря и прожевал, задумчиво глядя на камень.

— А если мертвецы всё ещё гуляют там? В смысле — не истлели?

Дварфийка натянуто улыбнулась. Улыбка вышла не очень.

— Вы же наёмники. Так ли важно — убивать живых или мёртвых? Те и другие дохнут примерно одинаково. Если, конечно, бить по голове.

Она исчезла за поворотом так же быстро, как и появилась — только тяжёлые шаги прогрохотали по булыжнику и стихли.

Группа осталась стоять посреди переулка, глядя то друг на друга, то на карту в руках Мираж.

— День пути, — фелисийка свернула карту и сунула за пояс. — Надеюсь, там есть чем поживиться, кроме трупов.

Амберто молчал. Розовый свет в его груди клокотал, будто предчувствуя встречу с чем-то, что жаждало вырваться наружу. Чем-то тёмным, древним и голодным. Он сжал кулаки до хруста в костяшках. Бежать было некуда. Оставалось только идти вперёд.

— Придётся ломать печати, — Хельм натянул капюшон глубже, скрывая всё ещё пульсирующие руны. — Церкви это не понравится.

— А мне не нравится, когда мертвецы кусаются, — парировал Огонёк. — Но проблемы как-то решаем.

— Если мертвецы восстали…

— Значит, уложим их понадёжнее, — воин сделал несколько пробных замахов новым молотом, и сталь зловеще блеснула в свете кузнечных горнов. — Второй раз уже не встанут.

Глава 6

Городская суета осталась позади, словно затянутая занавесом из пыли и криков погонщиков мулов. Группа вышла за западные ворота Офидоса, и мир сразу изменился — здесь, у подножия предгорий, даже воздух был другим: суше, холоднее, с примесью металлической пыли, от которой першило в горле.

Тракт, по которому они двинулись, не походил на оживлённые южные дороги, где с утра до ночи тянулись караваны с пряностями, шёлком и диковинками из-за Великой пустыни. Здесь жизнь текла иначе — грубее, тяжелее, но не менее насыщенно. Бесконечной вереницей ползли телеги, гружённые доверху: руда, тускло поблёскивающая на солнце, брёвна для крепления штолен, связки инструментов, ящики с готовыми изделиями. Возницы в пыльных балахонах перекрикивались, погоняя волов и мулов, а в промежутках между повозками семенили рабочие — кто возвращался с вахты, кто, наоборот, спешил заступить.

— Держитесь края! — крикнул Огонёк, едва увернувшись от телеги, запряжённой парой взмыленных волов. Возница, чьё лицо скрывала широченная шляпа, что-то рявкнул в ответ, но слова потонули в грохоте колёс и скрипе несмазанных осей.

— Весело тут, — прокомментировала Мираж, ловко перепрыгивая через лужу ржавой воды, оставленную предыдущей повозкой. — Прямо как на ярмарке, только товар пожиже и пахнет хуже.

— Зато кормят, — философски заметил Огонёк. — Рабочих всегда кормить надо. А где кормят, там и деньги водятся.

— И где эти деньги? — фыркнула кошка. — Я что-то ни одного золотого на дороге не валялось.

— Плохо ищешь.

***

Амберто шёл молча, прижимаясь к каменной ограде, за которой крутились жернова какой-то мельницы — не водяной, а ветряной, приспособленной к здешним постоянным ветрам. Лопасти со свистом рассекали воздух, и чародей невольно поёжился — слишком уж они напоминали крылья хищных птиц. Плащ то и дело цеплялся за острые выступы скал, а под ногами хрустели осколки кварца и сланца — вечные спутники горных дорог.

Мираж, шедшая впереди, вдруг остановилась у развилки, где старая тропа, густо заросшая репейником и диким терновником, уходила в сторону от основного тракта.

— Здесь что-то есть, — она всматривалась в чащу, будто различая что-то невидимое людскому глазу.

Хельм подошёл, его пальцы коснулись ствола древней ели. Кора под рукой друида заструилась слабым изумрудным светом, обнажив руны, вырезанные предками.

— Не думал, что ты почуешь, пушистая. Здесь начинается Лесная тропа. Она проведёт нас через чащобу, минуя горные петли. — Он обернулся к группе, и в его глазах мелькнуло что-то древнее, как сами корни. — Но держитесь близко. Тропа… капризна.

Они вошли в лес, и мир изменился. Воздух, пропитанный запахом хвои и гниющих пней, обволок их, словно плащ. Свет пробивался сквозь кроны редкими лучами, рисуя на земле узоры, похожие на спящих змей. Хельм шёл впереди, его посох оставлял на мягкой подстилке из мха мерцающие следы. Ветви расступались перед ним, словно по мановению невидимой руки, а корни уползали в стороны, освобождая путь.

— Как он это делает? — прошептал Амберто, наблюдая, как ствол векового дуба скрипяще изогнулся, образуя арку.

— Лес говорит с ним, — ответила Мираж, перепрыгивая через ручей, чьи воды блестели, как ртуть. — Но не спрашивай, на каком языке.

Час за часом они углублялись в зелёный полумрак. Тропа вилась, то поднимаясь на холмы, покрытые папоротниками, то спускаясь в овраги, где тишину нарушал лишь шелест крыльев совы. Но чем дальше на запад, тем реже становились деревья. Сосны сменились низкорослыми можжевельниками, цепляющимися за трещины в камнях, а затем и те исчезли, уступив место голым скалам.

Хельм замедлил шаг. Его ладони, прежде уверенно лежавшие на посохе, дрожали.

— Лес отступает… — пробормотал он, глядя на серые утёсы, встающие перед ними, как стена. — Моя связь с ним… как нить, натянутая до предела.

— А что потом? — спросила Мираж.

— Потом упаду на опушке без сил...или затеряюсь во времени и пространстве, — Хельм усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Никогда не слышала сказок, как кто-то уходил на день в Земли Фей, а возвращался через год.

— Так мы шли через Земли Волшебного Народца?! — фелисийка поёжилась. — Вы, друиды, точно отмороженные. Только встречи с Зимним Двором мне в жизни не хватало.

— Зимний Двор не любит лес. Эстетически. Вот на болотах я бы не рискнул вставать на Тропу....

— Тогда, может, привал? — перебил Амберто, теряющий нить разговора. — Ты трав пособираешь, заодно и отдохнём. А то Огонёк уже на язык наступает.

— Ну прости, что из меня сделали отбивную, а не из тебя! — возмутился воин. — И вообще, я героически молчал последние полчаса.

— Молчал, но очень громко думал, — парировала Мираж. — Было слышно, как кирпичи в голове ворочаются.

— Эфо не ф фолофе, эфо фифот бурчал, — воин уже откусил половину лепёшки и пытался продолжать спор и жевать одновременно, воспользовавшись передышкой.

Хельм кивнул и свернул с тропы на небольшую поляну, со всех сторон защищённую скальными выступами. Здесь ветер почти не чувствовался, а в центре даже журчал ручеёк — тонкий, как нитка, но с чистой, ледяной водой.

— Привал, — объявил друид и, не дожидаясь остальных, опустился на колени, запуская пальцы в мох.

***

Следующий час группа занималась кто чем. Хельм методично обшаривал поляну и окрестности, срезая пучки трав, которые Амберто даже не знал как назвать. Что-то похожее на ромашку, что-то на зверобой, но с синими прожилками, что-то вообще неопознанное, пахнущее мятой и полынью одновременно. Он раскладывал добытое на плоском камне, сортировал, перебирал, откладывал повреждённое и довольно хмыкал, когда попадалось что-то особенно ценное.

— Подорожник, — бормотал он себе под нос. — Тысячелистник. Кровохлёбка. А это… надо же, звездчатка. Думал, она только в низинах растёт.

Мираж, наскоро перекусив вяленым мясом, забралась на ближайший утёс и оттуда обозревала окрестности, изредка докладывая: «Справа козы пасутся. Красивые. С рогами». Огонёк, утомлённый бездельем, точил ножи и меч, а Амберто просто сидел, прислонившись к скале, и смотрел на брата.

— Ты как? — спросил он, когда Хельм закончил с сортировкой и принялся завязывать пучки в аккуратные вязанки.

— Лучше, — друид поднял глаза. — Лес даёт силу. Но здесь её мало. Приходится брать тем, что есть.

— Руны… они теперь всегда будут светиться?

Хельм посмотрел на свои руки. Зеленоватый свет под кожей действительно пульсировал, но слабее, чем прошлой ночью.

— Не знаю. Наверное, это теперь часть меня. Как шрамы.

— Красивые шрамы, — внезапно подала голос Мираж со скалы. — Огоньку бы такие. А то его рожа и так страшная, а с рунами была бы вообще загляденье.

— Иди ты, — беззлобно огрызнулся воин. — Моя рожа ещё не одного врага в обморок отправила.

— В обморок от страха или от отвращения?

— Выбирай сама. Главное — результат.

***

К середине дня они вышли к старой заброшенной дороге. Когда-то здесь ходили гружёные телеги — колея, пробитая в камне, тянулась далеко вперёд, уходя к тёмному провалу в горах. Но теперь дорога заросла, кое-где её перегораживали осыпи, а на обочинах торчали кривые, выбеленные солнцем и ветром столбы — остатки изгороди.

— Красиво, — неожиданно сказала Мираж, оглядываясь по сторонам. И правда, горы здесь были величественны: острые пики, уходящие в самое небо, тёмные ущелья, где даже днём царил сумрак, и далёкие снежные шапки на самых высоких вершинах. Облака цеплялись за скалы, и казалось, что горы дымятся.

— Смотреть красиво, — поправил Огонёк. — А лезть туда — не очень.

Они двинулись по дороге. Вскоре за очередным поворотом открылось стадо горных коз — десятка два грациозных животных, балансирующих на почти отвесных склонах. Козёл-вожак, огромный, с винтообразными рогами, уставился на путников с явным неодобрением.

— Ужин, — сглотнул Огонёк, вынимая засапожный нож.

— Эх, жаль их, — осадила его Мираж. — Они красивые, свободные. Да и лука у нас нет ни у кого, кроме Хельма. А он стрелять не будет.

— Это почему?

— Ну он же друид, защитник природы.

С гулким звоном звёздная стрела сорвалась с тетивы и молодая козочка упала замертво. Встревоженное стадо рвануло вверх по склону, а защитник природы уже вскрывал горло той, кого он якобы должен был охранять.

— Здоровяк, ты хотел ужин? Тебе его и тащить. — Огонёк вздохнул, но не нашёл, что возразить — аргументация была железной.

***

Дальше дорога пошла вдоль глубокого ущелья, на дне которого шумела невидимая река. Временами попадались птичьи гнёзда — пернатые вили их прямо на скальных выступах, и птенцы с любопытством таращились на проходящих внизу людей. Один раз Мираж заметила горную лисицу — рыжую, с пушистым хвостом, которая мгновенно скрылась в расщелине.

— Звери тут непуганые, — заметил Амберто.

— Потому что людей мало, — отозвался Хельм. — А те, кто приходят, обычно не возвращаются. Звери чувствуют такие вещи.

К вечеру небо, и без того хмурое, затянуло совсем плотно. Начал накрапывать мелкий, противный дождик — из тех, что пробирают до костей, даже если ты в плаще. Дорога стала скользкой, камни превратились в ловушку, и Амберто уже дважды едва не растянулся.

— Осторожнее! — крикнула Мираж, когда впереди, метрах в пятидесяти, с оглушительным грохотом рухнула часть склона. Камни, мелкие и не очень, покатились вниз, перегородив дорогу грудой щебня.

— Обвал, — констатировал Огонёк, ничуть не испугавшись. — Бывает. Обойдём?

Пришлось обходить — карабкаться по осыпи, рискуя снова вызвать камнепад. Мираж, лёгкая и гибкая, проскочила первой, за ней Хельм, ступавший осторожно, как по минному полю. Огонёк, матерясь сквозь зубы, полез следом, и когда уже почти добрался до верха, нога его соскользнула, и он рухнул на колено, подмяв под себя кучу щебня.

— Ай! Чёрт! — взвыл он, хватаясь за ногу.

— Что там? — Амберто бросился к нему.

— Нога… кажется, подвернул. Или сломал. Не пойму.

Хельм мгновенно оказался рядом. Руки его, уже привычно, ощупали лодыжку, колено, голень. Воин шипел и матерился, но терпел.

— Не сломано, — вынес вердикт друид. — Но растяжение знатное. Сейчас я… — Он порылся в своей сумке, извлёк свежесобранные травы, быстро размял их в ладонях, и зелёная кашица легла на распухший сустав. — Должно помочь. К утру пройдёт.

— Помочь? — простонал Огонёк. — Да мне сейчас идти надо!

— Придётся потерпеть. Или посидеть здесь до утра.

— А шахта?

— Шахта никуда не денется. А если ты сломаешь ногу окончательно, тащить тебя на себе придётся нам. Я, между прочим, не носильщик.

— Я тоже, — поддержала Мираж. — Так что сиди и не рыпайся.

Огонёк, поняв, что спорить бесполезно, только вздохнул и покорно заковылял дальше, опираясь на плечо Амберто.

К сумеркам они добрались до цели.

***

Шахта «Чёрная Пасть» зияла в склоне горы чёрным провалом, обрамлённым массивными каменными воротами. Когда-то здесь была крепкая деревянная дверь — теперь от неё остались лишь гнилые обломки, заколоченные досками в несколько рядов. Сургучовые печати Слепца были криво налеплены, но еще держались, прикреплённые молитвы потускнели от дождя и ветра, но сила, исходящая от них, пробирала.

Над входом, высоко, виднелась выбитая в скале надпись — буквы почти стёрлись, но Амберто разобрал: «Клан Чёрной Руды. Да пребудет с нами удача».

— Не помогло, — прокомментировал он.

— Жутковато, — поёжилась Мираж. — Прямо как в тот подвал, только больше.

— Не каркай, — огрызнулся Огонёк, но беззлобно. Нога его уже почти не болела, и он даже смог опираться на неё в полную силу.

Хельм, не теряя времени, развёл небольшой костёр прямо у входа, в защищённом от ветра месте. Пока остальные разбирали вещи, он колдовал над своими травами — теперь уже не наспех, а тщательно, отмеряя пропорции, смешивая, перетирая. Вскоре от его котелка пошёл густой, пряный пар, и Амберто с удивлением заметил, как розовый свет в его груди успокаивается, будто чужая магия действовала и на него.

— Силы прибавилось, — тихо сказал Хельм, поймав его взгляд. — Здесь, на границе леса и гор, ещё есть жизнь. Она питает.

— А раньше?

— Раньше я брал из себя. Теперь… теперь могу брать из земли. Это легче.

— Ты стал сильнее, — утвердительно сказал Амберто.

— Да. Но цена… — Хельм замолчал, не договорив. Перед глазами стояло каменно-серьёзное лицо наставника — даже перед тем, как обречь на смерть себя и остальных учеников, старик не удержался, чтобы не сыграть с ним последнюю шутку. И на миг Хельм даже поверил, что сейчас его выпотрошат на камне как жертвенного оленя.

«Хотел преподать последний урок? — подумал он. — Что ж, спасибо. Я запомню, каково это — лежать на камне и ждать смерти».

— Ладно, давайте ужинать. Завтра тяжёлый день, — голос брата прервал тяжелые мысли.

Мираж, уже успевшая разложить припасы, бросила каждому по лепёшке и щедрому куску сыра. Огонёк разделал козу и сгрёб горящие дрова в сторону. Воин приспособил тушу над углями и сейчас медленно проворачивал, одаривая шкворчащее мясо почти что влюбленным взглядом. Костерок весело потрескивал, отгоняя ночную сырость, а над головами медленно загорались редкие, блёклые звёзды — единственное, что можно было разглядеть сквозь вечную хмарь имперского неба.

— Интересно, что там внутри? — спросила Мираж, глядя на чёрный провал шахты.

— Ничего хорошего, — буркнул Огонёк.

— Узнаем завтра, — философски заметил Хельм. — А пока — спать. Кто первый на страже?

— Я, — вызвался Амберто. — Мне всё равно не спится.

Он остался у костра, когда остальные устроились на ночлег, закутавшись в плащи. Розовый свет под кожей пульсировал ровно, спокойно, в такт далёким, едва слышным ударам, доносившимся из глубины шахты. Будто огромное сердце билось там, в темноте, отсчитывая часы до их встречи.

Костерок догорал, звёзды гасли, и ночь медленно уползала в ущелья, уступая место серому, хмурому рассвету.

***

Группа двинулась в штрек. Рельсы, некогда ровные, теперь змеились под ногами искорёженными лентами, покрытыми рыжей коркой ржавчины. Воздух с каждым шагом становился тяжелее, пропитанный сыростью и сладковатым запахом гниения. Факел Мираж выхватывал из темноты грубые каменные стены, иссечённые следами кирок, а кое-где — длинными глубокими бороздами, будто оставленными гигантскими когтями.

— Идём тихо, — предупредил Хельм, его голос звучал приглушённо, словно сама тьма поглощала звуки. — Они могут быть близко.

— Кто «они»? — уточнил Амберто, но ответа не последовало.

Минут через десять хода штрек начал расширяться. Ещё немного — и они вышли в пещеру. Не огромный природный зал, а скорее тесное каменное горло, которое дварфы расширили и приспособили под свои нужды. Стены здесь были сглажены, кое-где виднелись следы инструментов, а в них, словно ласточкины гнёзда, были вырублены низкие постройки — жилые ячейки, склады, мастерские. Крыши им заменяли естественные каменные козырьки, а кое-где над ними чернели узкие отверстия пробуренных вентиляционных штреков — слишком маленьких, чтобы пролез человеку, но достаточных для того, чтобы в пещере не застаивался воздух.

— Хитро, — заметил Огонёк, оглядываясь. — Дварфы всегда умели обживать подземелья.

В центре пещеры рельсы, по которым они шли, разбегались в разные стороны — три колеи уходили в тёмные зевы штреков, ведущих дальше вглубь горы. Рядом с развилкой темнела гора каменного угля, рассыпанного прямо на полу, а чуть поодаль высились штабеля руды, прикрытые истлевшей парусиной. Хельм подошёл, отдёрнул край ткани, провёл рукой по камню.

— Обычная руда, — сказал он разочарованно. — Медь, железо. Ни капли магии.

— Значит, та, что нам нужна, глубже, — вздохнул Амберто.

— Или не валяется на полу, — добавила Мираж, выуживая из кучи угля какой-то блестящий осколок. Но и он, после беглого осмотра, оказался простым пиритом — «золотом дураков».

С противоположной стороны от развилки виднелся небольшой парк вагонеток. Несколько тележек стояли, задранные вверх колёсами, другие — гружёные породой, так и застыли с тех пор, как здесь остановилась жизнь. Кое-где из-под руды торчали обломки кирок и лопат, брошенных в спешке.

Над шахтëрским городком возвышалась массивная домна — сложенная из огнеупорного кирпича, высотой в три человеческих роста, с широким поддувалом и закопчённым сводом. Внутри ещё виднелись остатки углей, а вытяжка уходила куда-то вверх, в естественную расщелину, откуда тянуло слабым, но ощутимым сквозняком.

— Вентиляция работает, — заметил Хельм. — Значит, где-то есть выход на поверхность. Но не для нас — узко.

— Смотрите, — тихо сказал он, указывая посохом в дальний угол пещеры, туда, где от основного зала ответвлялся один из штреков.

Там, у самого входа в боковой ход, лежали тела. Три фигуры в когда-то белых, а теперь бурых от грязи и крови облачениях — священники Слепого Судьи. Их сутаны, расшитые золотыми весами, превратились в лохмотья, а лица застыли в гримасах ужаса. Рядом с ними, опираясь спиной на стену, застыл паладин в тяжёлых доспехах, проржавевших насквозь. В правой руке он всё ещё сжимал меч, направленный остриём в сторону штрека, левая, в которой когда-то был щит, безжизненно висела вдоль тела. Видно было, что они отступали с боем, пытаясь прикрыть друг друга, но что-то настигло их у самого выхода.

— Держались до последнего, — произнёс Огонёк с неожиданной серьёзностью. — Молодцы. Жаль, не помогло.

Амберто подошёл ближе, вглядываясь в лица мёртвых. Они были иссушены, кожа обтягивала черепа, но не так, как у обычных трупов — будто из них высосали не только кровь, но и саму жизнь, оставив лишь пустые оболочки. Розовый свет в груди чародея дрогнул, отозвавшись на чужую смерть.

— Что их убило? — спросил он.

— То же, что и шахтёров, — ответил Хельм, разглядывая рваные раны на доспехах паладина. — Только эти… они были сильнее духом. Держались дольше. Священники пытались их сдерживать молитвами, паладин — мечом. Но…

— Ш-ш-ш, — вдруг прошипела Мираж, замирая на полушаге. Уши её прижались к голове, хвост вытянулся струной, глаза расширились, вбирая в себя каждую тень. — Там… шелест. И шорох. Мы здесь не одни.

Все замерли. Тишину нарушало лишь потрескивание факела да далёкое, едва уловимое движение где-то в глубине штрека, откуда пришли священники. Звук напоминал то ли пересыпание песка, то ли шаги множества мелких лапок, то ли шуршание чего-то большого и голодного, что ворочалось во тьме.

— Готовьтесь, — тихо сказал Огонёк, перехватывая молот поудобнее. — Идут.

И тут из тьмы бросились тени.

***

Мертвецы рванули из темноты бесшумно — ни стона, ни боевого клича, только сухой, лавинообразный шорох множества ног, скребущих по камню, да надсадный, вырывавшийся из пересохших глоток хрип, в котором не осталось ничего человеческого. Их было много, десятка два, не меньше, и двигались они не как люди, а как стая диких зверей: некогда бывшие людьми, теперь — лишь оболочки, скрюченные и изломанные, движимые одним лишь голодом и древней, необъяснимой злобой. В их поступи не было стройности — одни сутуло горбились, размахивая длинными, неестественно вывернутыми руками, другие и вовсе припадали к земле, мчась на всех четырех конечностях с пугающей, паучьей скоростью. Кожа их, серая и потрескавшаяся, словно старая штукатурка на заброшенном склепе, висела лохмотьями, обнажая почерневшие, блестящие от влажной гнили кости, на которых ещё держались ошметки плоти. В провалах глазниц горел тусклый, болезненный фосфор — не свет разума, а отражение голодного безумия, а скрюченные пальцы с длинными, черными, ороговевшими когтями тянулись вперед, к живому, к вожделенному теплу чужой крови, к тому, что ещё дышало и чье сердце еще билось в груди.

— В круг! — рявкнул Огонёк, и группа мгновенно сгруппировалась, прикрывая спины друг другу.

Первый мертвец налетел на воина, целясь когтями в лицо. Огонёк встретил его ударом молота — тяжёлое навершие с хрустом вмялось в грудину, и тварь отлетела назад, сбив двух своих. Она врезалась в стену ближайшего строения, переломав позвоночник, но уже через пару секунд зашевелилась, поползла, волоча перебитые ноги и оставляя на камнях тёмный след.

— Чтоб тебя! — выдохнул воин, перехватывая молот поудобнее. — Они даже сломанные лезут!

Мираж, пригнувшись, ушла в сторону от двух тварей сразу. Её клинки мелькали с невероятной скоростью — она не рубила, а танцевала, уворачиваясь от когтей и нанося точные, быстрые удары. Лезвия срезали головы, отсекали конечности, но даже отрубленная рука продолжала шевелиться, ползти, пытаясь вцепиться в сапог или плащ.

— Бесполезно! — крикнула она, отпрыгивая от того, что осталось от очередного мертвеца.

Амберто выбросил руку, и разряд молнии ударил в ближайшего врага. Тело забилось в конвульсиях, изо рта повалил чёрный дым, тварь рухнула, но как только чародей отпустил заклинание, она снова зашевелилась, пытаясь подняться на обожжённые ноги. Воздух наполнился тошнотворным запахом палёной плоти.

— Чёртовы дварфы, после смерти упрямее живых! — в отчаянии крикнул Амберто, отступая под натиском сразу троих.

— Бей в голову или в грудь! — раздался спокойный голос Хельма. Друид стоял чуть поодаль, призвав звездный лук. Серебристая стрела сорвалась с тетивы и вонзилась точно в глазницу ближайшей твари. Та дёрнулась, вспыхнула изнутри бледным светом и рассыпалась в прах.

— Видишь? — крикнул Хельм, уже целясь в следующую. — Звёздный свет очищает!

— Легко тебе говорить! — огрызнулся чародей, уворачиваясь от когтей. — У меня только молнии и огонь!

— Давайте я их просто поджарю?! — рявкнул он, чувствуя, как розовый свет в груди начинает закипать.

— Нет! — раздался тройной крик.

Огонёк, только что размозживший голову очередному мертвецу, рявкнул:

— Воздуха и так мало! Этим-то тварям он явно не нужен, в отличие от нас!

Амберто скрипнул зубами, подавляя вспышку. Пришлось отступить, прижаться к стене, отбиваясь от наседающих врагов чисто физически — плащом, факелом, всем, что попадало под руку.

Тем временем Мираж, улучив момент, подсекла под колени сразу двоих, и пока они падали, Хельм добил их двумя точными выстрелами. Огонёк, разогнавшись, врезался в толпу, как таран, сбивая с ног сразу четверых. Его молот взлетал и опускался с методичностью кузнечного молота, круша черепа и грудные клетки. Но даже раздавленные твари всё ещё шевелились, пытаясь вцепиться в сапоги, в штаны, в голенища.

— Да чтоб вас! — взревел воин, отшвыривая ногой полураздавленную тварь. — Они как тараканы!

Амберто, отчаявшись, схватил обломок доски и, когда очередной мертвец приблизился, со всей силы вогнал острый край ему в глазницу. Тварь замерла, дёрнулась и обмякла.

— Работает! — выдохнул он, чувствуя, как адреналин зашкаливает.

— Ага! — крикнул Огонёк, перехватывая молот поудобнее. — Просто бей по-сильнее!

— Какая тонкая тактика, — прокомментировала Мираж, одним слитным движением всаживая кинжалы сразу с двух рук в виски твари. Та замерла и рухнула как подкошенная.

***

Бой длился, казалось, целую вечность. Пот заливал глаза, руки дрожали от напряжения, а мертвецы всё лезли и лезли из темноты. Но постепенно их стало меньше. Один за другим они падали под ударами молота, клинков, стрел и импровизированных кольев. Когда последний, с размозжённой головой, рухнул под ноги Огоньку, воин, не скрывая удовольствия, со всей силы вдавил сапог в его череп, раздавив окончательно.

— Фу-у-ух, — выдохнул он, опираясь на молот. — У них уже все кости в труху, а они всё лезут и лезут.

Мираж, тяжело дыша, опустилась на груду камней. Её клинки были покрыты чёрной слизью, шерсть взлохмачена, но глаза горели всё тем же жёлтым огнём.

— Ну и вонь. Теперь точно отмываться неделю, — проворчала кошка.

— А впереди их ещё больше, — произнёс Хельм, рассеивая лук. Руны на его руках пульсировали, но уже не так ярко — он явно устал. — Цельтесь в голову или грудь. Только так их можно упокоить.

— Легко тебе говорить с твоим небесным оружием, — огрызнулся Амберто, глядя на свои руки, всё ещё дрожащие от перенапряжения. — А мне что прикажешь делать? Палкой тыкать?

— А почему нет? — усмехнулся Огонёк. — Главное — результат. И вообще, ты молодец. Прямо в глаз тому засадил.

— Спасибо, — буркнул чародей, но в голосе его послышалась тень благодарности.

Тишина, наступившая после боя, давила на уши. Где-то в глубине штрека снова послышался тот же звук — тук-тук-тук, будто невидимое кайло продолжало свою вечную работу.

— Это ещё не конец, — тихо сказал Хельм, глядя в темноту. — Там, дальше, их больше.

— Знаю, — вздохнул Огонёк. — Но сначала дайте мне пять минут. И воды. Много воды.

Мираж фыркнула, но полезла в сумку за флягой. Амберто прислонился к стене, чувствуя, как розовый свет в груди постепенно успокаивается.

— Могли бы и раньше напасть, — проворчал воин, вытирая со лба пот, смешанный с чёрной жижей. — Чего ждали?

— Хотели подпустить поближе и окружить, — отозвалась Мираж, прислушиваясь к наступившей тишине. — Это – не безмозглые зомби. Но, кажется, пока всё.

— Обыщем посёлок, — решил Хельм. — Быстро, но осторожно.

***

В здании администрации, стоявшем чуть на отшибе, уцелело больше, чем в жилых бараках. Тяжёлая дубовая дверь, обитая железными полосами, ещё держалась на петлях, а внутри даже сохранилась мебель — массивные столы, стулья, стеллажи с папками и свитками. Мираж, действуя быстро и профессионально, обшарила кабинет начальника шахты.

— Есть! — воскликнула она, вытаскивая из-под стола окованный железом сундук. — Тяжёлый, черт…

Замок поддался не сразу — даже кошачьи отмычки справились не с первой попытки. Но когда крышка с противным скрипом откинулась, в свете факела блеснуло золото. Сундук был полон монет — серебряных и золотых, аккуратно сложенных в стопки и мешочки, перетянутые бечёвкой.

— Зарплата шахтёров, — присвистнул Огонёк, заглядывая внутрь.

Мираж запустила руки в сокровище, перебирая монеты, звонко перекатывая их между пальцев. Глаза её горели жёлтым огнём, шерсть на загривке встала дыбом от возбуждения.

— Слушайте, — сказала она, оборачиваясь к остальным. — А может, ну её, эту руду? Мы уже не зря сходили. Золота тут… на полгода безбедной жизни хватит, если не дольше. Скажем, что руды не нашли, — она кивнула на груду обычной породы у входа, — и дело с концом. Кузнец не узнает, а мы при деньгах.

Амберто покачал головой. Лицо его в свете факела казалось высеченным из камня.

— Нет. Мы пришли за рудой. И без неё не уйдём.

— Упрямый, как баран, — фыркнула кошка, но спорить не стала. Только предупредила, ссыпая часть золотых в мешочек и пряча его за пазуху: — Запомни мои слова, Соммерсет. Ты ещё пожалеешь об этом выборе. Мы все пожалеем.

— Может быть, — согласился чародей. — Но сначала давай сделаем то, зачем пришли.

Мираж вздохнула, поправила перевязь с ножами и кивнула.

— Ладно. Тогда идём дальше. Но если сдохнем — я вам всем это припомню.

— Договорились, — усмехнулся Огонёк.

***

Она уже направилась к выходу, но Хельм вдруг замер, глядя себе под ноги. Посох упёрся в доски пола, и друид нахмурился, прислушиваясь к чему-то, невидимому для остальных.

— Стойте, — тихо сказал он. — Здесь что-то не так.

Все замерли. Хельм присел на корточки, провёл пальцами по стыку между половицами. Щель была почти незаметной — ровной, аккуратной, явно не случайной. В отличие от остального пола, истёртого и скрипучего, этот участок выглядел так, будто доски подгоняли специально.

— Мираж, посмотри-ка, — кивнул он.

Фелисийка мгновенно оказалась рядом, её кошачьи глаза сузились, изучая подозрительное место. Когти скользнули в щель, нащупали едва заметный выступ, и с тихим, едва слышным щелчком половица приподнялась.

Под ней оказался тайник — небольшое углубление, выдолбленное в камне и прикрытое доской. Внутри, заботливо обмотанный промасленной тряпицей, лежал арбалет.

Мираж извлекла его на свет с благоговением, будто прикасалась не к оружию, а к священной реликвии. Это было не просто изделие кузнеца — настоящее произведение искусства. Стальные дуги, покрытые замысловатым геометрическим узором, напоминали морозные узоры на зимнем стекле — переплетённые линии складывались в руны, которые ни чародей, ни друид никогда ранее не встречали. Тетива, сплетённая из тончайших стальных нитей, туго звенела при малейшем прикосновении, обещая смертоносную силу. Ложе из морёного дуба, тёмного и гладкого, как полированная сталь, идеально ложилось в руку — будто его делали специально для неё. А сложный рычажный механизм, с миниатюрными шестерёнками и пружинами, позволял взвести арбалет одной рукой, даже не прикладывая особых усилий.

Рядом, в отдельном кожаном колчане, тускло поблёскивали стальные болты — десятка два, тонких, острых, с оперением из твёрдой кожи. На каждом — едва заметные зазубрины, делающие рану особенно неприятной.

— Это… это же просто чудо, — выдохнула Мираж, и в голосе её впервые за всё время прозвучали нотки, похожие на восторг ребёнка, нашедшего под кроватью в День Слепца самый желанный подарок. Глаза её горели жёлтым огнём, пальцы бережно, почти ласково гладили узор на дугах, гладкое ложе, рычажок механизма. — Такое оружие — искусство. Настоящее искусство. Я даже не знала, что так можно…

— Не всё гладко шло в этом клане, раз казначей держал у себя такую игрушку, — мрачно заметил Хельм, разглядывая находку. — Видимо, платили тут не всегда вовремя.

— Или он просто боялся, что шахтёры потребуют надбавки, — хмыкнул Огонёк, потирая ушибленное плечо. — С таким арбалетом любые переговоры пройдут убедительно.

Мираж уже прилаживала колчан к поясу, явно не собираясь расставаться с находкой. Она покрутила арбалет в руках, прицелилась в стену, довольно щёлкнула языком.

— Моё, — коротко сказала она, и спорить никто не стал.

Огонёк только вздохнул, бросив взгляд на оружие:

— Повезло тебе, пушистая. Теперь тебе есть чем сверкать, кроме пары ножиков.

— Мои ножи тоже хороши, но вот арбалет... — парировала довольная как кошка, дорвавшаяся до сметаны, Мираж, пряча находку под плащ.

Они вышли из администрации и направились к тому самому штреку, откуда пришла нежить. Тьма впереди сгущалась, и в её глубине снова послышался тот же звук — тук-тук-тук, будто невидимое кайло продолжало свою вечную работу, вгрызаясь в каменную плоть горы.

***

Они двинулись в темноту, и вскоре первоначальный план рассыпался в прах, как истлевший пергамент.

Штреки ветвились, уходили в стороны, петляли и возвращались обратно, будто сама гора насмехалась над ними, играя в лабиринт. Карта, которую дала Брунгильда, оказалась бесполезной — слишком многое изменилось за годы запустения. Одни проходы были завалены доверху, другие обрушились частично, оставив лишь узкие щели, в которые мог протиснуться разве что ребёнок — или нежить.

— Да чтоб тебя! — рычал Огонёк, упираясь в очередной завал. — Тут только тараканам и лазать!

— Тут завелось что похуже, — мрачно отозвался Хельм, указывая посохом в сторону, где в темноте мелькнула быстрая тень. — И они повсюду. Идут за нами.

Рунный камень, который друид достал из сумки, пульсировал слабым голубым светом — то затухал почти до черноты, то разгорался ярче, указывая направление к руде. Но его свечение мерцало, сбивал с толку, заставлял поворачивать то в один тупик, то в другой.

— Может, он сломался? — предположил Амберто, вытирая пот со лба.

— Нет, — покачал головой Хельм. — Это руда так действует. Она здесь повсюду, но основная жила где-то глубже. Камень чувствует её, но скалы заслоняют магию.

Мираж, шедшая чуть в стороне, вдруг замерла, прислушиваясь. Её уши дёрнулись, хвост вытянулся струной.

— Они рядом, — прошептала она. — Десятка три. Может, больше. Идут за нами, но не приближаются.

— Поняли, твари, что к нам лучше не лезть. Жаркий приём, что мы им устроили, даже мертвецам мозги прочистил, — усмехнулся воин.

— Нет, это другое, они выжидают, — напряженно произнёс друид.

— Чего? — спросил Амберто, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Может, просто ждут, пока устанем. Или пока сами себя в ловушку не загоним, — ответила кошка.

— Умные твари, — процедил Огонёк, поправляя молот. — Скучаю по безмозглым зомби.

— Зомби, обычно, быстро упокаивают, — отозвался Хельм. — А эти успели напитаться магией от руды. Вернуть зачатки сознания. Теперь не лезут на рожон.

Группа двинулась дальше, но теперь каждый шаг давался с трудом. Воздух становился тяжелее, факелы горели тускло, и даже зелья ночного зрения, которые Мираж раздала всем, не спасали от давящей тьмы. За ними неотступно следовал шорох — сухой, шелестящий, будто тысячи мелких лапок скребли по камню. Иногда в отблесках света мелькали силуэты — сгорбленные, быстрые, они тут же исчезали в щелях, слишком узких для живых, но не для тех, кто уже не дышит.

— Бесят, — скрипнул зубами Огонёк. — Бегают как тараканы, в каждую дыру лезут. Вот бы их всех разом — молотом по головам!

— Разом, говоришь? Этого-то я и боюсь, — предостерёг Хельм. — Они копят силы. Когда поймут, что мы выдохлись — навалятся разом. Я чувствую их голод. Это не люди, не звери. Это… что-то другое. Им не нужна еда, им нужно наше тепло. Наша жизнь. И они готовы ждать.

Амберто вздрогнул, вспомнив пустые глаза мертвецов, тянущих к нему руки. Розовый свет в груди дрогнул, но он заставил себя успокоиться.

— Сколько ещё? — спросил он, глядя на рунный камень.

— Не знаю, — ответил Хельм. — Но близко. Я чувствую.

Они свернули в очередной штрек — и упёрлись в стену.

Тупик.

Глухая каменная стена, испещрённая следами кирок, но так и не пробитая до конца. Рельсы обрывались, уходя в груду щебня. Сзади, в темноте, послышался нарастающий шорох. Множество голодных шёпотов, лязг челюстей, скрежет когтей по камню.

— Приплыли, — констатировал Огонёк, разворачиваясь.

Из темноты на них надвигалась стена смерти.

Глава 7

Мертвецы рванули вперёд, и их движения — сперва обманчиво плавные, почти сонные — вдруг обрели хищную, неестественную скорость. Один из них вцепился когтями в плащ Огонька, рванул край ткани, едва не сбив воина с ног.

— Сдохни! — Мираж метнулась за спины соратников, вскидывая новенький арбалет. Механизм щёлкнул с сухим, маслянистым звуком, и болт со свистом вонзился в грудь ближайшего мертвеца. Тот дёрнулся, выгнулся и опал кучей тряпья. Кошка рванула рычаг взведения — одно плавное движение — и следующий болт уже летел в новую цель.

— Чёрт, они слишком быстрые! — выкрикнула она, но один из мертвецов, взбежав по стене, цепляясь когтями за выбоины, оставленные кирками, прыгнул прямо на неё. Мираж едва успела швырнуть арбалет в оскаленную морду, а в следующее мгновение кинжал уже вошёл в глазницу. Тварь захрипела, обмякла, но в последней судороге схватила клинок рукой, зажав лезвие в мёртвой хватке.

Огонёк, размахнувшись двуручным молотом, с хрустом вогнал очередного мертвеца в стену. Череп лопнул, брызнув чёрной жижей, но тело всё ещё дёргалось, пока воин не наступил сапогом на голову, превратив её в осколки.

— Меня на всех хватит! — проревел он, но новые мертвецы уже бежали из боковых штреков. Ловушка захлопнулась.

Хельм, заслонив спиной брата, крутил посохом, отбивая когтистые лапы. Зелёные руны на древке мерцали тревожным светом, заставляя нежить болезненно щуриться и шипеть, отшатываясь назад.

— Амберто, помоги!

Чародей вытянул руки, и его дар взорвался ветвистым разрядом молнии. Поток электричества ударил в ближайшего врага, заставив того дёргаться в конвульсиях. Мертвец рухнул, но почти сразу же забился в попытках подняться. Амберто с тоской подумал, что зря не прихватил какую-нибудь дубину — или хотя бы доску.

— Не получается! — крикнул он, отпрыгивая, но коготь всё же достал его, впившись в бедро. Чародей рухнул на колени, и тут же из темноты вынырнул ещё один мертвец, его заскорузлые пальцы вцепились в лодыжку.

Острая боль пронзила тело, Амберто закричал. Существо тянуло его вглубь штрека, где тьма сгущалась в почти осязаемую массу. Он ударил мертвеца молнией в упор — тварь лишь зарычала, обнажив сломанные зубы.

Огонёк, размахивая молотом, попытался пробиться к чародею сквозь толпу. Каждый удар сопровождался хрустом костей, но на смену раздавленным уже лезли новые — бросались воину под ноги, висли на плаще, вцеплялись в руки, пытаясь опрокинуть, сбить с ног и задавить массой.

— Держись! — Мираж бросилась к заклинателю, клинок рассёк воздух, отрубив мертвецу руку. Но другая лапа вцепилась в её плащ, с силой швырнув фелисийку в стену.

Амберто, кое-как вырвавшись, пополз назад, но железная хватка очередной твари снова сомкнулась на ноге. Мертвец, оскалив рот в безумной ухмылке, тащил его в темноту, где уже проглядывала новая волна тварей.

— Нет! — Чародей вцепился пальцами левой руки в рельсы, чувствуя, как розовый свет в груди пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу. Перед ним встал жуткий выбор: быть растерзанным заживо сейчас или задохнуться, но позже. Инстинкт самосохранения выбрал второе. Правая рука вспыхнула алым. Широкий конус пламени вырвался наружу, с гулом спалив мертвеца в мгновение, уничтожая на своём пути всё — нежить, драгоценный воздух, деревянные перекрытия. Раздался слитный вой сгорающих тварей и опасный треск свода шахты. Дышать сразу стало гораздо сложнее — дым, гарь и вонь горелой плоти забивали лёгкие.

***

Амберто лежал, задыхаясь, глядя на дымящиеся останки. Рукав его плаща тлел, а ладони горели огнём.

— Да пофиг уже! — Огонёк вырвал из петли на поясе флягу с маслом и швырнул её в проход. Бутылка разбилась, масло разлилось по полу, но не загорелось.

— Отступаем! — друид, мгновенно поняв замысел воина, швырнул в лужу масла горсть искр из посоха. Пламя взметнулось вверх, охватив подбегающих тварей. Вопли наполнили шахту, и мертвецы замерли перед пылающей преградой.

Огонёк подхватил обессиленного Амберто как мешок с картошкой, закинул на плечо и рванул в соседний проход, увлекая за собой остальных.

Воздух в шахте стал густым от воя нежити, заполнявшей штреки, как рой саранчи. Группа металась в паутине коридоров, пока Мираж не втянула всех в узкий тупик — расщелину, заваленную обломками вагонеток.

— Здесь! — крикнула она, цепляясь за выступ скалы. — Перекрыть проход!

Огонёк рванул за собой ржавую тележку, перегородив вход. Мертвецы уже ломились в щель, но могли просачиваться только по одному. После того как воин размолотил в труху пару особо ретивых, те отступили назад, в темноту, и затихли.

Амберто прислонился к стене, лицо его побелело от боли. Тёмные прожилки, словно корни ядовитого плюща, расползались от раны на лодыжке вверх по ноге.

— Держись, — Хельм опустился на колени, разрывая окровавленную ткань штанины. Кожа вокруг укуса почернела, пульсируя зловещим фиолетовым свечением. — Яд руды… Он въедается в кровь.

— Если я превращусь… — Амберто сглотнул, чувствуя, как холод ползёт по жилам. — Не дай мне стать одним из них.

— Заткнись, — огрызнулся друид, но в его глазах мелькнула тень страха.

Огонёк, прижав плечом тележку, обернулся к Мираж:

— Кошка, готовься, сейчас будет весело!

***

Но прошла минута, другая — и группа поняла, что нежить не собирается штурмовать импровизированную баррикаду. Их взяли в осаду.

Тем временем Хельм держал ладонь прижатой к ране брата. На ладони друида зажглась звезда, разлетаясь огоньками созвездий. Наконец нити света сплелись в призрачную Чашу, полную звёздного сияния. Свет полился на рану, оставленную когтями нежити, и жилы под кожей чародея начали светиться, вытесняя тьму.

— Ты тратишь свою жизнь! Снова! — заклинатель попытался оттолкнуть брата, но сил не хватило.

— Не мою, — сквозь зубы процедил Хельм. Руны на его руках светились ядовито-зелёным — сила, полученная в Круге, пульсировала, как второе сердце. — Они дали мне больше, чем нужно. Держись.

Амберто вскрикнул, когда свет пронзил тело, выжигая яд. Прожилки почернели, рассыпались в пыль, а рана закрылась, оставив лишь розовый шрам.

— Готов! — Друид вскочил, подхватывая посох. Его лицо покрылось каплями пота, но руки не дрожали.

Мираж, выпустив в щель между вагонетками арбалетный болт, выругалась:

— Бесполезно. Только все болты потрачу!

— Значит, надо собрать их в одном месте и прихлопнуть, как тараканов тапком. Ну, я пошёл! — Огонёк протиснулся в щель между вагонеткой и стеной шахты и направился во тьму.

— Стой! Оно тебя сожрёт! — закричал чародей, но воин уже никого не слушал.

Обрадованные тем, что строптивый ужин сам вылез из своей раковины, мертвецы с урчанием бросились на него со всех сторон — стелясь по земле, по стенам, по потолку, голодным сметающим всё приливом. Воин расхохотался и перехватил молот в предвкушении.

— «Слово Слепца: Свет!» — Огонёк сорвал сургучовую печать с молота, и на металле вспыхнули золотые линии, складываясь в символ весов — знак Двуликого.

Когда первый мертвец почти дотянулся до него когтями, воин встретил его ударом, от которого кости разлетелись искрами. Молот пылал ослепительным светом, как кузнечный горн. Каждое прикосновение к нежити прожигало плоть, обращая тела в пепел.

— Отродья Тьмы! — Огонёк оскалился, широким ударом испепеляя сразу. — Жрите!

Мираж взметнулась по вагонетке к потолку шахты, вскинула арбалет и начала меткими выстрелами сбивать тех, кто пытался подкрасться к воину со спины. Хельм встал в проходе и присоединился к отстрелу нежити.

— Надеюсь, этот раз обойдёмся без подсчёта? — бросил он, натягивая тетиву.

— Семь — пять, в мою пользу, — фелисийка расхохоталась.

Амберто стоял и чувствовал себя измотанным и на удивление бесполезным. Нога всё ещё саднила, а дар требовал испепелить всё и вся, чародей сдерживал его из последних сил.

***

Но нежить всё прибывала и прибывала. Вот одна тварь всё же дотянулась до Огонька и бритвенно-острые когти прочертили на боку воина кровавую полосу. Вот следующая ударила по кирасе со спины, оставив вмятину, и воин покачнулся вперёд. Воспользовавшись заминкой, третья едва не выцарапала ему глаза — в последний момент здоровяк дёрнулся, и когти разодрали бровь. Кровь хлынула из раны, заливая обзор.

— Пора заткнуть эту шахту! — воин воздел молот над головой, а затем ударил изо всех сил в пол. Гулкий удар разнёсся, по ощущениям, аж до самого входа, тучи пыли взметнулись по всей шахте. Молот начал мерцать всё сильнее и чаще, а затем исторг волну всесокрушающего света. Поток тёплого воздуха обдал лица, кровь и грязь мгновенно высохли и отвалились корками, а кожу обожгло, как будто они провели день под палящими солнечными лучами.

Во всех проходах не осталось ничего, кроме пыли и медленно оседающих хлопьев праха. Молот, вошедший в горную породу на треть, будто она состояла из глины, а не из камня, медленно рассыпался песком. Огонёк торжествующе огляделся и внезапно осел без сил.

И в этот момент из глубины шахты раздался новый вой. Волна отчаяния накатила на чародея — всё было напрасно. Последние отродья, опалённые светом, покрытые волдырями и ожогами, медленно ковыляли в их сторону.

Амберто огляделся: Огонёк лежал без сознания, Хельм с трудом удерживал лук, его руки дрожали, а из иссечённых пальцев капала кровь, Мираж отбросила арбалет, в котором кончились болты, достала кинжалы и как будто разрывалась между желанием продать жизнь подороже и рвануть на прорыв, попытаться добраться до выхода одной.

— Беги, кошка, — тихо произнёс друид. — Забирай золото, найди нашу мать в долине Быка, отдашь половину.

Фелисийка фыркнула, будто устыдившись.

Чародей встал, сжимая кулаки. Розовый свет в груди бушевал, но уже без боли — чистый, яростный. Он шагнул вперёд, отодвигая брата, и встал между ними и надвигающейся нежитью.

— Сгорите! — Амберто вытянул руки. Поток огня ударил вперёд, сметая мертвецов, но причудливо изгибаясь и огибая воина, как ураган сметает всё, сохраняя тишину в своём центре.

***

Когда волна пламени иссякла, наступила оглушительная тишина. Хельм рванул к Огоньку и начал сдирать с него горящий плащ. Кираса воина раскалилась до красна, и друид, шипя от боли, начал срывать подпаленные завязки. Мираж бросилась на помощь.

— Неплохо, — воин, лишившись брони, прислонился к стене, переводя дух, пока Хельм исцелял его раны. — Чувствую себя той козой, что мы зажарили вчера.

Мираж, собирая раскалённые, но ещё целые болты, подошла к воину:

— А сразу ты молот не мог подорвать? Или просто кинуть его в толпу?

Тот закашлялся и ответил:

— Было бы не так эффектно.

Фелисийка изо всех сил стиснула зубы, чтобы не заорать или не пнуть этого идиота.

***

Короткая передышка окончилась внезапно. Мираж вдруг замерла, уши прижались к голове, хвост вытянулся струной. Она резко обернулась в сторону свода, откуда всё ещё доносился гул и треск.

— Слышите? — прошептала она.

— Что? — не понял Огонёк, но в следующую секунду услышал сам.

Кто знает, что было причиной — огонь, подпаливший балки, резкий перепад температур или удар молотом, заставивший содрогнуться всю шахту. Но раздался треск. Сухой, нарастающий. Будто тысячи тонн камня решали, что им надоело висеть над головами непрошеных гостей.

— Бежим! — заорал воин, хватая бесполезный теперь молот и рванув подальше от опасных звуков.

Группа метнулась следом, пересиливая усталость. Свод затрещал громче, и первые камни посыпались вниз, разбивая вагонетки в щепки, поднимая тучи пыли.

— Сюда! — крикнула Мираж, указывая на боковой проход, но было поздно.

Грохот обрушился на них всей своей многотонной мощью. Амберто, бежавший последним, почувствовал, как земля уходит из-под ног, как что-то тяжёлое ударило в спину, швырнув вперёд. Он пролетел несколько метров, врезался во что-то острое, и мир погас.

Когда он открыл глаза, вокруг была тьма. Густая, непроглядная, давящая. Где-то далеко, сквозь толщу камня, пробивался слабый, едва заметный свет — то ли факел, то ли звёздное сияние Хельма.

— Хельм! — закричал он. — Огонёк! Мираж!

Ответа не было. Только шорох осыпающейся породы да далёкое, насмешливое эхо его собственного голоса.

Он попытался встать, но ноги подкосились. Розовый свет в груди пульсировал, но слабо, будто тоже контуженный. Амберто нащупал стену, опёрся на неё и, превозмогая боль, поднялся.

— Хельм! — крикнул он снова. Тишина.

Чародей потянулся к магии, но дар отозвался вяло, нехотя. Розовый свет лишь слабо тлел на кончиках пальцев, отбрасывая жалкие тени на стены.

***

А с другой стороны завала, в облаке пыли и каменной крошки, Хельм, Огонёк и Мираж выбирались из-под обломков, кашляя и матерясь.

— Амберто! — заорал Огонёк, пытаясь сдвинуть огромный валун, загородивший проход. — Амберто, твою мать, ты там?!

— Не кричи, — остановил его Хельм, прижимая ухо к камню. — Он жив. Я слышу.

— Что? — Мираж подползла ближе, вглядываясь в лицо друида.

— Он жив, — повторил Хельм. — Но он не один. С той стороны… мы перебили не всех.

— Мы должны пробиться! — рявкнул Огонёк, хватаясь за молот.

— Этим не пробьёшься, — Хельм указал на завал. — Тонны породы. Нам нужен другой путь. И быстро.

Мираж уже шарила по стенам в поисках обходного хода, её кошачьи глаза сверкали в темноте.

— Держись, Соммерсет, — шептала она. — Мы идём.

***

Каждая мышца ныла, но страшнее боли была тишина. Абсолютная, гробовая, нарушаемая лишь стуком собственного сердца, отдававшимся в висках.

«Я один. Они остались по ту сторону завала. Или…» Амберто отогнал мысль, не дав ей оформиться.

Первым делом он попытался зажечь свет. Розовый огонёк вспыхнул на ладони, разгоняя тьму на несколько шагов. Стены штрека оказались близко, грубые, иссечённые кирками. Где-то впереди зиял провал — ответвление, уходящее в темноту. Но едва свет окреп, как из глубины донеслось шарканье — сухое, быстрое, многократное.

Чародей замер. Шарканье стихло, но он знал: там, во мраке, кто-то есть. Кто-то, кого привлёк свет.

Он сжал кулак, гася огонь. Тьма сомкнулась мгновенно, и сердце пропустило удар — теперь он был слеп. Амберто мысленно поблагодарил Мираж — ещё перед спуском она раздала всем зелье ночного видения, просто на всякий случай. Он сделал глоток, жидкость обожгла горло, разливаясь огнём, и медленно начали проступать слабые контуры стены, пол, далёкие изгибы штрека. Всё в зеленоватых, призрачных тонах.

«Хорошо. Главное — не шуметь».

Амберто сделал шаг, и сапог гулко стукнул о камень. Звук разнёсся эхом, многократно усиленный, и в ответ из темноты снова донёсся шорох — ближе, чем прежде.

— Проклятье, — прошептал он.

Сбросив сапоги, он остался в одних портянках. Каменный пол оказался ледяным и острым — крошка кварца впивалась в ступни, заставляя шипеть сквозь зубы. Но шаги стали почти бесшумными.

Он двинулся вперёд, стараясь ступать осторожно, нащупывая дорогу. Воображение рисовало чудовищ за каждым поворотом. Тени на стенах шевелились, принимали жуткие очертания, и пару раз Амберто замирал, сжигая себя изнутри страхом, но из мрака никто не выступал.

«Только бы не пораниться», — думал он, чувствуя, как под портянками набухают ссадины. «Если кровь запахнет…»

Он не знал, чует ли нежить запах крови, но проверять не хотелось. Молитва Слепому Судье, которой его в детстве научила мать, всплыла из памяти сама собой. Он беззвучно шептал её, переставляя ноги, и в этом бормотании было что-то успокаивающее.

Час или вечность спустя — время в темноте текло иначе — он вышел в небольшой грот. Здесь было чуть просторнее, и сквозь щель в своде пробивался слабый, едва уловимый свет — то ли отблеск далёкого факела, то ли гнилушки. В центре грота стояла фигура.

Амберто замер, вглядываясь. Полупрозрачный дварф, сгорбленный, с руками, сжимающими кирку. Сквозь него просвечивала стена.

Призрак.

Тот не двигался, не нападал. Просто стоял, уставившись пустыми глазницами в пустоту. Амберто попятившись, нащупал за спиной стену и замер, боясь дышать.

Но призрак заговорил. Голос его был тихим, шуршащим, как осыпающийся песок.

— Ты… живой…

— Я… — Амберто сглотнул. Голос дрожал, но он заставил себя говорить. — Ты… ты местный? Ты знаешь выход? Мне нужно выбраться, там мои друзья…

— Выход… — призрак горько усмехнулся. — Здесь нет выхода. Я ищу его уже… не помню сколько. Только стены. Камень. И тишина.

— Должен быть! — в голосе Амберто прорезалось отчаяние. — Мы шли по штреку, потом обвал… Я не мог уйти далеко. Если пойти в ту сторону, откуда я пришёл…

— Туда, откуда ты пришёл, идти некуда, — перебил дварф. — Я чувствую завал. Тонны породы. Твои друзья либо погибли, либо по ту сторону. И если они живы, им сейчас не до тебя — они будут искать обход.

Амберто покачнулся, прижимаясь к стене. Холод камня проникал сквозь одежду, но страшнее был холод внутри.

— Ты не понимаешь… я не могу здесь остаться. Я должен…

— Должен? — призрак вдруг шагнул ближе, и Амберто инстинктивно вжался в стену. — Все мы чего-то должны. Я должен был предупредить клан, что крепления гнилые. Начальник должен был не экономить на балках. Инженер должен был настоять на своём. Но мы не сделали. И вот результат.

Он обвёл рукой грот, и Амберто вдруг увидел то, чего не замечал раньше: в углах лежали кости, ржавые инструменты, обрывки одежды. Здесь была смерть. Много смерти.

— Что здесь случилось? — спросил он, чувствуя, что история важнее страха.

Призрак молчал долго. Когда он заговорил, слова лились тяжело, как камни, падающие в пропасть.

— Всё шло к этому. Годами. Клан раздирали склоки, начальник экономил на всём, на чём можно. Крепления ставили из гнилого дерева, балки не меняли годами. Мы говорили — обвалится. Нас не слушали. Золото было важнее.

— Когда рухнуло, мы не сразу поняли. Воздух ещё был, вода нашлась в расщелине, еды — на месяц. Мы начали разбирать завал, надеялись выбраться. А потом… тела зашевелились. Те, кто погиб при обвале, встали и пошли на нас.

Амберто слушал, затаив дыхание. Ужас переплетался с жалостью.

— Мы убивали их, но убитые вставали снова. И каждый убитый становился таким же. Паника… мы бежали, но они загоняли нас в ловушку. Я понял: если они доберутся до меня, я стану одним из них. Я перерезал себе горло. Думал, что дух освободится. Но… — он обвёл рукой себя, прозрачного, — ошибся. Я здесь. Навсегда.

— Мне жаль, — прошептал Амберто.

— Жаль? — голос призрака вдруг изменился, налился яростью. — ВАМ ЖАЛЬ?!

Фигура дварфа выпрямилась, глаза вспыхнули зелёным. Он шагнул к Амберто, и воздух вокруг похолодел.

— Это вы, люди, виноваты! Вы держите нас в чёрном теле, выжимаете все соки, а когда случается беда — вините нас! Ваша жадность привела к этому! Клан экономил, потому что вы платили гроши! Теперь вы ответите!

Он рванул вперёд, и Амберто не успел отшатнуться. Холод пронзил тело, разум затопила чужеродная воля. Перед глазами поплыли обрывки воспоминаний — не его, чужие: тесные штреки, звон кирок, страх, боль, последний удар ножом…

— НЕТ! — Амберто попытался вытолкнуть призрака, но силы были неравны. Чужое сознание впивалось в его разум, как корни в землю, вытесняя, занимая место. Чародей чувствовал, как немеют пальцы, как взгляд застилает зелёная пелена.

— Тело… моё… — шипел призрак. — Я снова буду жить! А ты сгинешь!

Амберто захрипел, падая на колени. Сознание меркло, но в последний миг, когда тьма уже почти сомкнулась, что-то внутри него проснулось.

Розовый свет, дремавший в груди, вдруг взорвался ослепительной вспышкой. Не тот слабый огонёк, что он зажигал для освещения, — нет, это была сама суть его дара, дикая, необузданная, голодная.

Призрак взвыл.

— ЧТО ТЫ?! ТЫ НЕ ЧЕЛОВЕК! ТЫ — МОНСТР!

Свет впился в призрачную плоть, разрывая её на клочья. Тот пытался вырваться, но розовое сияние держало мёртвой хваткой, втягивая в себя, переваривая. Вопль длился одно мгновение — и стих.

Амберто рухнул лицом в каменную крошку, тяжело дыша. Тело дрожало, в висках стучало, но сознание вернулось. Он был один.

«Что… что случилось?»

Призрак исчез. Совсем. Не осталось даже намёка на его присутствие. Только лёгкое жжение в груди и странное чувство сытости, от которого мурашки бежали по коже.

Он попытался встать, но ноги не слушались. Тогда он просто перевернулся на спину и уставился в черноту свода, силясь понять, что произошло.

Вдалеке послышались голоса. Настоящие, живые, с руганью и лязгом.

— …куда он мог деться?! Амберто! Твою мать, отзовись!

— Тише, Огонёк, тут ответвление. Мираж, свети!

— Да вижу я, вижу… Амберто?!

Факельный свет ударил в глаза, и Амберто зажмурился. Когда он снова открыл их, над ним склонились трое: перепачканный, злой, но живой Огонёк, бледный Хельм с дрожащим посохом и встревоженная Мираж, сжимавшая арбалет.

— Живой, — выдохнул Хельм, опускаясь рядом.

— Чего разлёгся? — проворчал Огонёк, но в голосе слышалось облегчение. — Решил тут поспать?

— Я… — Амберто сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. — Там был призрак… дварфа. Он пытался вселиться в меня, а потом… — он замолчал, не зная, как объяснить.

— Что потом? — насторожилась Мираж.

— Мой дар… он просто… сожрал его. Призрак кричал, что я монстр.

Повисла тишина. Хельм и Огонёк переглянулись.

— Монстр — не монстр, а живы мы, а не он, — сказал наконец воин. — Вставай давай. Потом разберёмся, что ты там сожрал.

Мираж фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство.

***

— Всё понятно, — Мираж скрестила руки на груди, выслушав до конца сбивчивый рассказ Амберто о его скитаниях во тьме. Глаза её сузились, став похожими на щёлки опытного следователя, а хвост нервно дёрнулся. — Проблема в тебе, увалень.

Огонёк, до этого молча перевязывавший свежие царапины, резко обернулся:

— Я недавно выжег полсотни мертвецов, между прочим! А ты...

— А они слепы, как новорождённые кроты, — перебила его плутовка, бесцеремонно тыча когтем в его закопчённую кирасу. — Но слышат, как ты гремишь, будто кузнец на деревенской свадьбе. Твои доспехи — целый оркестр для их ушей.

Хельм, прислонившийся к стене и пытавшийся отдышаться после ледяной купели, устало кивнул:

— Она права. Амберто выяснил это на своей шкуре — в темноте они полагаются на звук. Свет их привлекает, но шум для них как сигнальный колокол.

Воин замер, обдумывая услышанное, затем медленно, с подчёркнутой торжественностью, снял шлем.

— Ладно. Что дальше? Мне ещё и сплясать для них?

— Раздевайся, — коротко приказала Мираж, доставая из своего бездонного мешка рулон плотной, промасленной ткани.

— Ох, знал я, что этим всё кончится, — Огонёк картинно вздохнул, но принялся расстёгивать опалённые, кое-где ещё тлеющие ремни кирасы. — Только не смотрите, а то застесняюсь.

Кошка закатила глаза так выразительно, что это было видно даже в полумраке, и бросила ему тряпки:

— Обмотай всё, что может бренчать. Ножны, пряжки, подковы на сапогах — всё. И чтоб ни одного лишнего звука.

Пока здоровяк кряхтел и ворчал, оборачивая тканью каждую металлическую деталь, Мираж обошла остальных. Ловкими движениями она разорвала запасной плащ на длинные полосы и заставила всех обмотать подошвы, чтобы заглушить шаги.

— И никаких огней, — продолжила она инструктировать. — Ни вспышек магии, ни свечения. Даже твои руны, друид, — она кивнула на Хельма, — придётся погасить. И посох твой пусть молчит.

Хельм нахмурился, но руны на его посохе послушно потускнели, погружая древко в безжизненную темноту. Плутовка тем временем извлекла из сумки три небольших пузырька с мутноватой жидкостью, в которой плавали светящиеся бледно-зелёным частицы — будто кусочки ночного неба заперли в стекле.

— Пейте. Эффект старых зелий должен был уже закончиться. Это последние.

Амберто проглотил содержимое, чувствуя знакомый холодок на языке. Мир вокруг него преобразился: стены вспыхнули изумрудными контурами, тени обрели чёткость, а воздух наполнился едва заметными серебристыми нитями — потоками воздуха, движениями, звуками. Даже дыхание товарищей отбрасывало слабые световые волны, расходящиеся в стороны.

— За мной, — Мираж бесшумно скользнула вперёд, её шаги не издавали ни звука. — След в след. Один лишний шорох — и вы всех нас похороните.

Они двинулись, как призраки, обходя застывших в темноте мертвецов. Те стояли неподвижно, склонив головы набок, будто прислушивались к чему-то, что давно уже стихло. Некоторые поднимали пустые глазницы, когда группа проходила мимо, но не двигались — только поворачивали головы, провожая их слепым вниманием.

Один раз Амберто, несмотря на все предосторожности, задел плечом шаткий выступ. Небольшой камень с грохотом покатился вниз, и звук этот показался оглушительным в мёртвой тишине. Нежить мгновенно зашевелилась, головы повернулись в их сторону, несколько фигур сделали шаг вперёд.

Но Мираж не растерялась. Мгновенно оценив ситуацию, она подхватила другой камень и со всей силы швырнула его в противоположный конец штрека. Грохот повторился, но уже далеко от них. Мертвецы рванули на звук, словно стая рыб на брошенный в воду хлеб, но ничего не нашли, замешкались, а затем замерли, окончательно сбитые с толку.

— Осторожнее, красавчик, — прошипела кошка, легонько толкая Амберто в спину. — Ещё один такой фокус, и будешь сам с ними объясняться.

***

Через час, показавшийся вечностью, они вышли к широкой расщелине, пересекавшей штрек. Мост, перекинутый через пропасть, выглядел древним, как сама гора. Деревянные доски, когда-то плотно пригнанные друг к другу, теперь прогнили и зияли дырами. Каменные сваи, на которых держалась конструкция, покосились, будто не выдерживали тяжести веков. Где-то далеко внизу, в непроглядной темноте, с рёвом неслась подземная река, и даже на такой высоте чувствовались брызги ледяной воды. Пена на её поверхности светилась ядовито-зелёным — руда, растворённая в воде, отравляла всё вокруг.

— Просто идём по одному, — Огонёк ткнул пальцем в шаткую конструкцию, пытаясь казаться уверенным. — Я первый. Если выдержит меня — выдержит всех.

Мираж, прищурившись, шагнула к самому краю. Её зрачки, расширенные действием зелья, лихорадочно изучали каждую трещину, каждое гнилое место.

— Идиотизм. Я легче и быстрее. Перейду первой, закреплю верёвку — тогда и будем тащить твою тушу. Если, конечно, от тебя что-то останется после этого моста.

Хельм, бледный даже в зеленоватом свете зелья, провёл дрожащей рукой по мокрой, скользкой стене. Его пальцы нащупывали что-то, невидимое остальным.

— Есть другой путь, — тихо сказал он. — Брод. Река где-то должна мелеть... Если пройти вдоль берега, можно найти место, где вода по колено.

— Брод? — Огонёк фыркнул так, что эхо заметалось под сводами. — Если бы здесь был брод, стали бы дварфы строить мост? Или ты, о великий друид, вдруг струсил?

Хельм сжал посох так, что костяшки побелели, и руны на мгновение вспыхнули.

— Это не страх, Огонёк. Просто разумная осторожность. И предчувствие у меня... дурное. Очень дурное.

— Ладно, философы, — перебила Мираж, уже привязывая верёвку к массивному выступу скалы. — Я иду. Готовьтесь вытягивать меня, если этот хлам развалится.

Но Огонёк, не слушая, уже шагнул на мост. Доски прогнулись под его весом, жалобно заскрипели, но выдержали. Воин довольно усмехнулся:

— Видите? Дварфы строили на века!

Он топнул по доске, доказывая правоту своих слов, и в этот момент деревянный настил под ним, подточенный влагой и временем, жалобно хрустнул, перед тем как с оглушительным грохотом рухнуть в пропасть.

— Чёрт! — Огонёк успел прыгнуть вперёд, вцепившись в уцелевшие перекрытия. Один из кинжалов, плохо закреплённый, выпал из ножен и, сверкнув на прощание, исчез в зелёной пене далеко внизу.

Грохот падения многократным эхом прокатился по всем штрекам, проникая в самые дальние закоулки шахты. Из темноты тут же донеслось знакомое, леденящее душу скрежетание — когтей по камню. Множества когтей, идущих со всех сторон.

— Поздравляю, гений! — Мираж выхватила клинки, занимая оборонительную позицию. — Доказал свою правоту?!

Амберто схватил Хельма за руку, чувствуя, как розовый свет в груди начинает пульсировать в такт бешено колотящемуся сердцу.

— Надо бежать! Вперёд, по уцелевшим доскам, пока они не отрезали нас от выхода!

Мертвецы высыпали из боковых туннелей десятками. Их пустые глазницы сверкали голодной яростью, рты, полные сломанных зубов, скалились в беззвучном вое. Мираж, проклиная Огонька на чём свет стоит, первой рванула по уцелевшим опорам. Её гибкое тело извивалось, как лоза на ветру, безошибочно выбирая целые доски и перепрыгивая через провалы.

— За мной! — крикнула она, перемахнув через особо опасный участок.

Чародей толкнул Хельма вперёд:

— Бежим! Если не хочешь стать обедом!

Друид, стиснув зубы, шагнул на мост. Каждая доска под ним жалобно скрипела, прогибалась, но он двигался, подгоняемый нарастающим рёвом нежити. Твари уже достигли противоположного берега, но, приблизившись к воде, замерли в нерешительности. Чёрная, густая смола сочилась из их ран, с шипением падая в воду и растворяясь в ней.

— Они боятся воды! — крикнул Амберто, перепрыгивая через очередной провал вслед за Мираж.

Хельм, почти добравшийся до середины моста, вдруг оступился. Прогнившая доска под его ногой с треском провалилась, и он рухнул вниз, по пояс уйдя в пустоту. Пальцы судорожно вцепились в соседние доски, но те, не выдержав веса, вырвались из проржавевших креплений. Друид, не успев даже вскрикнуть, полетел вниз, в ядовитое зелёное месиво реки.

Посох выскользнул из ослабевших рук, и тело Хельма исчезло в кипящей пене.

— Хельм! — закричал Амберто, бросаясь к краю обрыва, но Мираж молниеносным движением вцепилась в его плащ и дёрнула назад.

— Не дури! — рявкнула она, уже разматывая верёвку с тяжёлым крюком на конце. — Только людей угробишь!

Огонёк, не тратя времени на препирательства, пристегнул крюк к своему поясу и швырнул другой конец верёвки Мираж.

— Держи, кошка! Если выпустишь — полетишь за ним, клянусь Двуликим!

Он прыгнул в пропасть, даже не дожидаясь, поймала она или нет. Ледяная вода сомкнулась над ним, обжигая холодом, выбивая последний воздух из лёгких. Бешеное течение схватило его, как огромная клешня, потащило, закрутило, ударило о подводный камень. Воин успел разглядеть в зеленоватом полумраке мелькающий силуэт — Хельм бился в воде, отчаянно пытаясь ухватиться за скользкие камни.

Огонёк рванулся вперёд, перебирая руками в ледяной воде, и вцепился в намокший плащ друга. Верёвка натянулась до предела, больно впиваясь в пояс, грозя перерезать пополам.

Наверху Мираж и Амберто, упёршись ногами в трещины скал, изо всех сил тянули верёвку. Руки фелисийки дрожали от напряжения, зубы сжались так, что, казалось, сейчас треснут.

— Тяни, красавчик! — прошипела она сквозь зубы, чувствуя, как верёвка предательски скользит в руках.

Чародей молча вцепился в верёвку, чувствуя, как розовый свет в груди разгорается ярче, придавая сил. Но вода, словно живая тварь, не желала отпускать свою добычу, тянула их обратно в ледяную бездну.

Огонёк, обхватив обмякшего Хельма одной рукой, другой из последних сил цеплялся за мокрый, скользкий выступ. Вода хлестала в лицо, слепила, душила.

— Очнись, друид! — крикнул он, тряся потерявшего сознание Хельма. — Тебе еще брата убивать, забыл?!

Тот, полуживой, закашлялся, выплёвывая воду. Руны на его коже мерцали слабым, умирающим светом.

Сверху донёсся отчаянный крик Мираж:

— Держитесь там! Соммерсет, не стой столбом, тяни!

Воин почувствовал, как верёвка дёрнулась — Амберто, рыча от натуги, рывками тащил их вверх. Дюйм за дюймом, сантиметр за сантиметром они поднимались, пока наконец пальцы Огонька не ухватились за мокрый, скользкий край скалы. Ещё рывок, и воин оказался на уступе, таща за собой друида. Он попробовал отпустить пояс Хельма, но рука была сведена в судороге.

Все четверо рухнули на камни, тяжело дыша, откашливая воду и проклиная всё на свете.

— Идиот... — выдохнула Мираж и беззлобно пнула Огонька сапогом в бок. — Хотел героем стать?

Огонёк, всё ещё не в силах отдышаться, криво усмехнулся:

— Герой? Я просто не хотел тащить его труп обратно.

Хельм лежал на спине, сотрясаясь в приступах кашля. Руны на его теле почти потухли, на лбу красовалась глубокая кровоточащая ссадина. Амберто, дрожа всем телом, прижал ладонь к ране брата.

— Ты как? Жить будешь?

— Жив... — прохрипел Хельм. — Спасибо... вам всем...

— Не благодари, — Огонёк с трудом сел. — Теперь я всю жизнь буду вспоминать, как ты летел вниз, как мешок с дерьмом.

Мираж, раздавая сухие тряпки из своего бездонного мешка, бросила на воина уничтожающий взгляд:

— Заткнись и грейся.

Амберто посмотрел вниз, в кипящую зелёную бездну. Зелье ночного видения всё ещё действовало, и вода светилась ядовито-зелёными спиралями, в которых кружились тысячи светящихся частиц — словно светлячки, сошедшие с ума.

— Твой посох... мне так жаль, — пробормотал он.

— Зато мы живы, — Хельм с трудом сел, опираясь на стену. Голос его дрожал, но в глазах уже загоралась привычная решимость. — Руда близко. Дальше будем осторожнее.

Огонёк кивнул в сторону тёмного зева тоннеля:

— Тогда вперёд. Чем быстрее сделаем дело и уберёмся отсюда, тем раньше разведём костёр и согреемся.

Мираж, уже поднявшаяся и отряхнувшаяся, бросила ему свой сухой плащ:

— Надень, а то на стук твоих зубов сейчас вся нежить сбежится.

Глава 8

После обрушения моста группа пробиралась вдоль покорёженных рельсов, что вились среди обломков породы, словно змеи, раздавленные тяжестью веков. Воздух здесь, в глубине, казался менее спёртым, но был пропитан густым запахом плесени и тления — так пахнут забытые склепы и места, где смерть давно стала хозяйкой. Стены, освещённые бледным, призрачным светом зелий ночного зрения, открывали следы давней борьбы: глубокие царапины от кирок, обрывки истлевших роб, пятна засохшей смолы от факелов, оставленные теми, кто пытался здесь выжить.

Мираж первой заметила вход в убежище — грубо вырубленную нишу, прикрытую ржавой металлической решёткой. На полу у входа валялись пустые бочонки, а на стене кто-то нацарапал неровные руны на дварфийском. Хельм медленно прочёл, морща лоб: «Всеотец, защити». Ниже было добавлено уже на общем: «Слепец, если ты слышишь, спаси наши души».

— Здесь, — прошептала она, осторожно отодвигая решётку. Скрип проржавевшего железа резанул по ушам, заставив всех вздрогнуть, но из темноты не донеслось ни звука — только тишина, густая, как смола.

Внутри обнаружилось жильё, устроенное с отчаянием обречённых. Это была не просто пещера, а целый маленький мирок, вырубленный в скале. Вдоль стен тянулись грубо сколоченные нары, застеленные истлевшими одеялами, в которых ещё угадывались когда-то яркие дварфийские мотивы — теперь они превратились в серые, покрытые плесенью лохмотья. В углах громоздились кучи предметов: ржавые кайла, сломанные кирки, пустые фляги, обрывки верёвок. В центре пещеры стоял грубо обтёсанный каменный стол, на котором валялись остатки посуды. Миски, кружки, ложки — всё было заботливо вырезано из камня и украшено геометрическими узорами.

Огонёк, осматривавший ржавые инструменты, подцепил носком сапога какую-то тряпку. Из-под неё высыпалась горка мелких костей — рыбьих, судя по тонким позвонкам.

— Рыбу ловили, — прокомментировал он. — Вон, даже кости остались. Только ели её сырой — костра тут давно не жгли.

Мираж, перебирая пустые фляги у потухшего костра, бросила взгляд на Хельма:

— Они пытались выжить. Как мы сейчас.

Амберто подошёл к столу. Кроме посуды, здесь лежали странные предметы: несколько плоских камней с выдолбленными углублениями, наполненных мутной водой. На дне каждого осел тонкий слой песка и ржавого осадка.

— Воду отстаивали, — тихо сказал Хельм, заглядывая через плечо брата. — В горной реке полно взвеси, песка, частиц руды. Её нельзя пить сразу — нужно ждать, пока осядет. Они ставили такие чаши и ждали. Часами.

— Долгая песня, — хмыкнул Огонёк, но в голосе его не было привычной насмешки.

В дальнем углу, в тени, виднелись примитивные полки, вырубленные прямо в скале. На них лежали пучки сухих грибов и серо-зелёные лишайники, похожие на мох.

— Грибы и лишайники собирали, — крикнула Мираж остальным. — Тут целые запасы. Видимо, это было их основное пропитание.

Огонёк, который до этого осматривал груду ржавого инструментария у входа, вдруг издал довольный возглас:

— Ого! А это уже интересно.

Он вытащил из кучи хлама тяжёлую дварфийскую лопату. Штык, когда-то острый, теперь покрылся рыжими пятнами ржавчины, но в целом выглядел вполне крепким. Черенок из дуба, хоть и потрескался от времени, но не рассохся — дварфы умели выбирать дерево.

— И зачем тебе это? — поинтересовалась Мираж, косясь на находку. — Не спеши нас хоронить.

— А ты посмотри, какая вещь! — Огонёк с любовью провёл пальцем по лезвию, чуть не порезавшись об зазубрину. — Это ж не какая-то там человеческая поделка. Дварфы своё железо с душой делают. Видишь клеймо? Это ж клановая работа, не иначе.

— И что ты с ней делать собрался? — Амберто отвлёкся от дневника.

— Ну, молот я свой угробил, а это, считай, почти то же самое. И вообще, лопата — она и есть лопата. Можно копать, можно не копать, можно дать по башке.

— Да ну? — усмехнулась Мираж.

— Как говорил мой сержант, отряд пехоты с лопатами заменяет требушет! — наставительно поднял палец Огонёк.

Он пару раз взмахнул лопатой, привыкая к весу, и довольно хмыкнул. Инструмент лёг в руку почти так же удобно, как прежний молот.

***

Амберто взял в руки потрёпанный журнал, лежавший на краю стола. Страницы слиплись от времени и сырости, но чернила ещё хранили следы чужого горя. Он осторожно раскрыл первую страницу и начал читать вслух, с трудом разбирая кривые, торопливые буквы:

— «День первый. Три дня назад обвал отрезал нас от выхода. Погибшие начали вставать. Пришлось бежать и укрыться за рекой. Они почему-то боятся воды. Воздух есть, вода в реке есть. Еды… еды почти нет. Только то, что осталось в карманах да пара заплесневелых лепёшек в общей кладовке. Решили экономить».

Он перевернул страницу:

— «День двенадцатый. Еда кончилась. Кто-то нашёл в боковом штреке грибы. Жесткие, горькие, но есть можно. Собираем всё, что растёт на камнях. Лишайник тоже варим — он даёт хоть какую-то сытость».

— Варили, значит, — протянул Огонёк, разглядывая чугунный котелок, подвешенный над остатками костра. — Но костёр жгли нечасто. Дым, наверное, привлекал тварей.

— Или просто берегли дрова, — отозвался Хельм. — Дерева здесь нет, только то, что принесли с собой. А это немного.

Амберто перевернул ещё несколько страниц. Буквы становились всё более нервными, строчки прыгали.

— «День девятнадцатый. Спустились к реке. Там, в затоне, вода стоит тихо, и видно — рыба есть. Мелкая, юркая, но попробовали ловить самодельной острогой. Удача — поймали трёх. Съели сырыми. Никогда не думал, что буду есть сырую рыбу, но когда живот сводит от голода, любые правила летят в пропасть».

— Сырая рыба в шахте, — Мираж поморщилась, но в её голосе чувствовалось уважение. — На такое не каждый пойдёт.

— «День двадцать третий. Рыба ловится плохо, вода слишком быстрая. Пробовали ставить сети из обрывков верёвок, но их сносит течением. Снова едим грибы. У Гимли живот пучит, он еле ходит».

Огонёк, слушая, подошёл к стене, где виднелись грубые рисунки, выцарапанные на камне. Кто-то чертил схему — ответвления штреков, место, где они находились, и крестики возле реки.

— Они карту рисовали, — сказал он. — Искали выход.

Амберто кивнул и продолжил:

— «День тридцать пятый. Решили плыть по реке. Связали плот из остатков досок, надеялись, что течение вынесет куда-нибудь. Трое вызвались. Мы ждали день, два, три… Они не вернулись. Наверное, разбились о скалы. Или утонули. Или… не знаю».

Тишина в пещере стала ещё тяжелее. Даже Огонёк перестал бренчать инструментами.

— «День сорок седьмой. Воздух становится тяжелее. Сегодня умер Далгар. Кашлял кровью… Говорил, будто в лёгких оседает сажа. Мы похоронили его у реки, но ночью… он вернулся. Пришлось сжечь…» — голос чародея дрогнул, и он поднял глаза на товарищей.

— Значит, рудная пыль, — тихо сказал Хельм. — Она оседает в лёгких, если долго дышать этим воздухом. Они отравились, а потом их тела восстали. Как и те шахтёры, что погибли при обвале.

— «День пятьдесят второй. Кончились дрова. Жжём только в крайней необходимости. Спросонья мне показалось, что в глубине штрека кто-то шевелится. Наверное, просто тени».

— Они пытались выжить. Как мы сейчас.

— «День сто двенадцатый, — продолжил Амберто, переворачивая страницу. — Толек хотел спуститься вниз по реке, но не справился с течением. Я слышал его крики о помощи, но никто не рискнул пойти за ним следом…»

Огонёк, осматривавший ржавые инструменты в углу, хмыкнул:

— Видишь, как тебе повезло, Хельм. Мог бы сейчас лежать где-нибудь на дне, рыбы б тебя обгладывали.

— Очень смешно, — беззлобно огрызнулся друид, но в его голосе слышалась усталость. Он выбрался наружу и присел у расщелины, откуда слабо тянуло свежим ветерком. Пальцы коснулись камней, и на миг земля под ними застонала, словно живая. — Землетрясение раскололо скалу на части. Воздух идёт с поверхности. Они пытались копать здесь… — Хельм указал на груду обломков. — Но обрушили свод. Там ещё несколько таких ходов, но все слишком узкие — разве что Мираж пролезет.

— Я не крот, — фыркнула кошка. — И вообще, моя шерсть не для того, чтобы по щелям лазать.

— «День двухсотый», — снова заговорил Амберто, и в голосе его появилась тревога. — «Паутина. Всё больше паутины в новом штреке. Она блестит, как сталь… Там, где руда. Марк говорит, что магия тянет к себе монстров».

Мираж вздрогнула, и её хвост нервно дёрнулся:

— Пауки. Ненавижу пауков. Терпеть не могу эту мерзость с кучей лап и липкими сетями.

— «День двести двадцатый», — Амберто перевернул последнюю страницу. — «Марк пропал. Пошёл за водой и… Я слышал, как он кричал. Иду за ним. Если не вернусь — пусть этот дневник расскажет…»

Запись обрывалась жирной кляксой, похожей на засохшую кровь.

Долгую минуту никто не произносил ни слова.

— Они продержались двести двадцать три дня, — наконец сказал Хельм, и голос его звучал глухо. — Больше полугода. В темноте, без еды, без надежды. И всё равно не сдавались до конца.

— А потом пришли пауки, — мрачно добавила Мираж.

— Не просто пауки, — Хельм поднялся, глаза его сузились. — То, что проникло через трещины… оно питается магией. Руда привлекла их, как мёд — ос.

— И как нам это поможет? — поинтересовалась Мираж.

— Если мы найдём гнездо, найдём и руду, — ответил друид, указывая на едва заметные серебристые нити, блестевшие на стенах. — Эти нити — дорога. Паутина тянется к руде, потому что она пропитана магией. Значит, надо идти туда, где её больше всего.

Амберто закрыл дневник и спрятал его в мешок — сам не зная зачем, просто показалось неправильным оставлять здесь чужую боль.

— Мы должны найти и сжечь гнездо, — сказал он твёрдо. — Иначе эти твари рано или поздно выберутся наружу.

— Или не выберутся, — философски заметил Огонёк. — Но спорить не буду. Веди, друид.

Мираж достала из-за пояса заветный рунный камень. Он пылал ярко-голубым огнём — гораздо сильнее, чем на входе.

— Жила где-то совсем рядом, — сказала она, и в её голосе послышалось предвкушение. — Чувствуете? Камень аж сияет.

— Тогда чего ждём? — воин поднялся и первым шагнул в темноту, туда, где на стенах поблёскивали призрачные нити паутины, уходящие в самое сердце горы.

***

Паутина, словно серебристое проклятие, окутывала стены штрека, переливаясь в свете рунного камня призрачным, нездоровым блеском. Она свисала с потолка длинными космами, сплеталась в причудливые узоры на стенах, устилала пол клочьями, похожими на истлевший саван. Голубой свет камня сиял всё ярче, прожигая тусклый сумрак, но с каждым шагом дышать становилось труднее — воздух здесь был густым, спёртым, пропитанным сладковатым запахом разложения и чем-то ещё, кислым и едким, от чего першило в горле.

Амберто морщился, чувствуя, как зелье ночного зрения превращает мир вокруг в кислотную гравюру. Каждый блик, каждый отблеск паутины резал глаза, заставляя слезиться, но закрыть их было нельзя — тьма здесь была абсолютной, живой, дышащей.

— Тут… слишком ярко… — прошипел Хельм, прикрывая глаза рукой. Пальцы его дрожали, а руны на запястьях мерцали тревожно, будто предупреждая об опасности. Он споткнулся о камень, едва не упав, и Огонёк подхватил его за плечо.

— Заткнись и иди, — буркнул воин, но в голосе его не было обычной грубости — только усталость и напряжение. — Пока не…

Он не договорил.

Резкий шелест разрезал тишину — сухой, угрожающий, похожий на шорох тысяч мелких лапок, бегущих по камню. С потолка, словно капли чёрной смолы, сорвались тени. Пауки — огромные, размером с крупную собаку, с блестящими, маслянисто-чёрными брюхами и глазами, горящими в темноте красным, как угольки только что потухшего костра. Их лапы, покрытые жёсткими щетинками, цокали по камню, а из раскрытых хелицер сочилась мутная, желтоватая жидкость, капающая на пол с тихим шипением.

— Сзади! — крикнула Мираж, мгновенно разворачиваясь. Её кинжал со свистом рассёк воздух, отрубив переднюю лапу первому чудовищу. Та брызнула липкой сукровицей, и паук взвизгнул — пронзительно, мерзко, как стекло, царапающее металл. — Не стойте как идиоты, мать вашу!

Огонёк, рыча, врезал плашмя лопатой ближайшего паука. Хитиновый панцирь с хрустом треснул, и из раны хлынул фонтан зловонной зелёной жижи, забрызгавшей всех с ног до головы.

— Нашёл чем воевать! — крикнул чародей, вытирая мерзкую жижу с лица. — Лучше бы кирку взял! Или факел! Они же огня боятся, твари!

— Если подожжём паутину, сгорим сами! — рявкнула Мираж, уворачиваясь от броска сразу двух тварей. Её клинок мелькал с невероятной скоростью, но пауки лезли со всех сторон и их становилось всё больше.

Хельм, отступая, натянул тетиву призрачного лука. Светящаяся стрела дрожала, целясь в клубок переплетённых лап, но тварь метнулась в сторону, и выстрел ушёл в пустоту. Внезапно один из пауков прыгнул сбоку, впившись клыками друиду в плечо. Хельм вскрикнул, лук рассыпался звёздной пылью, а яд, словно жидкий огонь, растёкся по венам, выжигая всё на своём пути. Лицо его мгновенно побледнело, на лбу выступил холодный пот.

— Хельм! — Амберто рванулся к брату, но пауки уже окружили их плотным кольцом. Тени смыкались, как петля на шее приговорённого. Чародей чувствовал, как розовый свет в груди начинает закипать, требуя выхода, но рядом были свои, и он боялся задеть их.

— Зажмуриться! ВСЕ! — заорал он, вскинув руки.

Розовый свет взорвался вулканом, выжигая паутину, стены, саму тьму. Пламя лизало потолок, превращая паучьи сети в пепельные хлопья, осыпающиеся на голову дождём. Пауки завизжали — сотни голосов слились в один протяжный, леденящий душу вой. Их тела корчились в огне, лопались, разбрызгивая вокруг кипящую жижу.

Мираж, успевшая закрыть лицо плащом, заорала, перекрывая шум:

— Ты кретин! Мы сейчас ослепнем! И задохнёмся!

Амберто открыл глаза — и мир исчез. Зелье ночного зрения, смешавшись с ослепительной вспышкой, превратило реальность в белое, слепящее месиво. Боль врезалась в мозг, слёзы текли ручьями, но вокруг уже полыхало. Пауки, объятые пламенем, метались по стенам, поджигая сородичей, и воздух гудел от их предсмертного визга.

— К стене! — крикнул Огонёк, на ощупь таща за собой Хельма. Друид хрипел, лицо его приобрело землистый оттенок, а руны на шее пульсировали, пытаясь выжечь яд, но тщетно — тот расползался дальше, к сердцу.

Мираж, зажмурившись и прикрывая лицо рукавом, тыкала кинжалом в ближайшие тени, ориентируясь только на звук. Каждый удар сопровождался хрустом хитина и новым взрывом визга.

— Сомерсет, если выживем — убью тебя сама! Своими руками! — проорала она, проваливаясь ногой в груду обгоревших останков.

Амберто, спотыкаясь, шёл на голоса. Руки нащупали холодную, шершавую скалу, и он прижался к ней, пытаясь отдышаться и унять бешеное сердцебиение. В носу стоял запах горелой плоти, палёной шерсти и смолы — тошнотворный, удушливый, въедающийся в лёгкие. Где-то рядом Огонёк ругался, разбивая лопатой что-то мягкое, чавкающее.

***

Паутина пылала, превращая штрек в самый настоящий ад. Голубое сияние путеводного камня смешалось с розовыми всполохами магии, выжигая сетчатку, и даже сквозь зажмуренные веки пробивалась слепящая боль. Амберто, стиснув зубы до скрежета, швырял Разряды наугад, туда, где слышался визг и шелест.

— За спину! И не лезьте под руку! — орал Огонёк. Ослепший, обезумевший от боли и ярости, он лупил лопатой по воздуху, по стенам, по всему, что попадалось, пока лезвие не вонзилось во что-то мягкое, податливое. Хлюпающий звук, визг, и на воина обрушился фонтан липкой, вонючей жижи. — Хельм! Где ты, друид?! Отзовись, мать твою!

Хельм не отвечал. Он лежал у стены, скорчившись, лицо его было белым, как мел, а руны на шее пульсировали ядовито-зелёным, затухая с каждым ударом сердца. Яд полз по венам, выжигая дыхание, превращая кровь в кипяток. Веки дрожали, но глаза не открывались — он был в глубоком обмороке, на грани жизни и смерти.

— Мираж, прикрой! — Амберто рванулся к брату, споткнулся о чьё-то тело, растянулся на полу, вскочил и снова побежал.

— Красавчик… — голос Мираж вдруг дрогнул, стал тихим, почти детским. Она стояла, прислонившись спиной к камню, и кинжал в её руке дрожал, выписывая неровные круги. — Меня… укусили.

Она осела на пол, хвост её судорожно дёрнулся, вытянулся и замер. Глаза закатились, изо рта потекла тонкая струйка пенящейся слюны.

— Чёрт! — заорал Огонёк, рванувшись к ней, но в этот момент чьи-то клыки впились ему в голень, прокусив кожу и мясо до кости. Он взвыл, замахнулся лопатой, раздавив паука в лепёшку, но второй прыгнул сбоку, вцепившись в бедро. — Чёрт! Чёрт! Чёрт!..

Инструмент выскользнул из ослабевших пальцев. Воин осел на колени, лицо его исказила гримаса боли, смешанная с бессильной яростью.

— Амберто… — прохрипел он, пытаясь встать, но тело не слушалось. — Вали их… всех вали…

Чародей, задыхаясь в дыму и вони, выпустил последний Разряд. Электричество пронзило тушку огромного паука, забившегося в углу, и тот, заверещав, рухнул, дёргаясь всем телом, пока не замер.

И тогда паутина прогорела окончательно.

Свет путеводного камня погас — артефакт то ли разбился, то ли просто истратил себя. Тьма вернулась на своё законное место, и на этот раз она была абсолютной, непроглядной, давящей. Глаза Амберто, всё ещё слезящиеся от боли, начали привыкать, и призрачное зрение, подпитываемое остатками зелья, постепенно возвращалось, выхватывая из мрака жуткую картину.

Хельм — бездыханный у стены, руны потухли, лицо белое, как известняк. Мираж — лицом вниз, кинжал всё ещё зажата в окоченевшей руке, хвост неподвижен. Огонёк — на боку, глаза закрыты, пальцы впились в землю, вокруг головы расползается тёмная лужа.

И последний паук.

Чудовище размером с небольшого телёнка, с обгоревшими, почерневшими лапами и дымящимся, треснувшим в нескольких местах брюхом. Оно шипело, пятясь к широкой трещине в скале, откуда сочился слабый, зеленоватый свет. Свет руды.

Магия иссякла. В груди Амберто зияла пустота — холодная, вымороженная, как зимнее небо. Дар молчал, уйдя вглубь, чтобы зализать раны.

— Иди… Иди ко мне! — зашатался он, поднимая с пола тяжёлый, острый камень. — Я тебя… я тебя сейчас…

Паук замер, его фасеточные глаза отразили человека — окровавленного, перепачканного сажей, с безумным, горячечным блеском в глазах. В них плескалась такая ненависть, что даже тварь, созданная убивать, на мгновение замешкалась.

— Да ты тоже боишься! — истерично рассмеялся Амберто и швырнул в паука камень, но тот лишь скользнул по хитину, отскочив в сторону. — Трус! Тварь! Иди сюда!

Паук сжался, втягивая лапы, и юркнул в расщелину, исчезая в зелёном свечении. Чародей подбежал к щели, плюнул в неё, крикнул вдогонку:

— Вот тебе, тварь!

Ответом стал плевок яда. Густая, жёлтая жидкость ударила ему в грудь, прожигая ткань, шипя, как кислота, впиваясь в кожу невыносимой, жгучей болью. Амберто рухнул, скрючившись, чувствуя, как паралич растекается по телу, сковывая мышцы, останавливая дыхание.

«Вот и всё», — подумал он, глядя в потолок, теряющийся в темноте. «Какая глупая смерть.».

Паук медленно выполз из трещины, его фасеточные глаза мерцали в тусклом свете догорающей паутины. Он чувствовал — добыча ещё жива, но уже не опасна. Яд делал своё дело, сковывая мышцы, останавливая дыхание, превращая жертву в беспомощный кусок мяса.

***

Амберто лежал парализованный, не в силах пошевелить даже пальцем. Яд сжимал тело ледяными тисками, но сознание оставалось мучительно ясным. Он чувствовал, как холодные, шершавые лапы ощупывают его лицо, как хитиновые щетинки царапают кожу, как капает слюна, прожигающая ткань камзола. Чудовище, убедившись в полной беспомощности добычи, выпустило клейкую нить, начиная методично опутывать ноги.

«Вот оно что», — подумал Амберто, глядя в пустые фасетки, в которых отражалось его собственное искажённое лицо. «Не жрут сразу. Запасают. Как мы — вяленое мясо».

Дар метался, не желая умирать, шептал: «Только попроси. Давай же, вычеркни опасность, прогни мир под себя. Сломай его...снова».

Мысли метались, цепляясь за обрывки знаний, вычитанных когда-то в академии. Пауки — хищники, но они же и санитары, сдерживающие орды насекомых. Без них мир захлебнётся в гнусе, болезни опустошат города, деревни, целые долины. Профессор когда-то говорил об этом на лекции, и Амберто тогда слушал вполуха, думая о своём.

«А если я не первый, кто ломает реальность своей магией?» — пришла вдруг страшная мысль. «Может, мир уже искажён? Лишён чего-то важного, необходимого для равновесия? И моя магия… она не лечит, не защищает — она только разрушает то, что ещё осталось».

Паук перешёл к рукам, опутывая грудь. Амберто задыхался — липкие нити сжимали рёбра, мешая дышать. Лёгкие горели, в глазах темнело.

«Сдаться… Перестать бороться… Так легко», — голос отчаяния шептал сладко, обволакивая, как паутина. «Просто закрыть глаза и провалиться в темноту. Без боли. Без страха. Навсегда».

Но где-то в глубине, за слоями усталости и отчаяния, теплился слабый огонёк. Образы всплывали перед внутренним взором: Хельм, бледный, бездыханный у стены; Мираж, скорчившаяся на полу с зажатым в руке кинжалом; Огонёк, лежащий в луже собственной крови.

«Но если я умру, кто спасёт их?»

Ответ пришёл мгновенно, отрезав все пути к отступлению.

«Никто. Они останутся здесь. Навсегда. Как те дварфы из дневника».

— НЕТ! — мысленный крик, не имеющий голоса, разорвал пелену отчаяния.

Внезапно тень метнулась из темноты, быстрая, как молния. Лезвие кинжала Мираж сверкнуло в тусклом свете тлеющей паутины, со свистом рассекло воздух и с хрустом вонзилось в тело паука, пронзив хитин. Чудовище взвизгнуло и забилось в агонии.

— Да ты… гроза пауков, — прошептала Мираж, шатаясь, но удерживаясь на ногах. Её плащ был пропитан ядом, шерсть местами выгорела, на боку зияла рваная рана, но глаза горели всё тем же жёлтым, кошачьим огнём.

Она вытащила из-за пояса крошечную склянку с мутной жидкостью. Пальцы дрожали, срывались, но движения оставались точными, отточенными годами. Первая капля — в рот Хельму. Друид закашлялся, выгибаясь дугой, руны на его теле вспыхнули и снова погасли. Вторая — Огоньку. Воин дёрнулся, застонал, но глаз не открыл. Третья — Амберто.

Горечь растеклась по языку, обожгла горло, провалилась внутрь, и вслед за ней пришло тепло. Оно разливалось по телу, вытесняя холод паралича, смывая боль ледяной волной. Мышцы отпустило, дыхание восстановилось. Амберто с хрипом втянул воздух, чувствуя, как возвращается жизнь.

— Как… — Огонёк сел, потирая виски, и уставился на Мираж круглыми глазами. — Ты же была… я видел… ты лежала…

— В двух шагах от смерти? — Мираж усмехнулась, прислонившись к стене и сползая по ней на пол. Голос её звучал насмешливо, но в нём чувствовалась смертельная усталость. — Противоядие. Всегда держу при себе… для особых случаев. Срабатывает, только если сердце ещё бьётся.

— Откуда? — Хельм приподнялся, его руны мерцали слабо, едва заметно, но жизнь в них теплилась. — Такой антидот не купишь на рынке.

Плутовка отвела взгляд, пряча пустую склянку в складках одежды.

— Не все фелисийцы рождаются ворами, — сказала она тихо. — Некоторые… обучаются иным ремёслам. Там, откуда я родом, яд — это лекарство. И оружие. И поводок.

Огонёк встал, пошатываясь, подобрал с пола лопату и уставился на Мираж тяжёлым, немигающим взглядом. Его глаза скользнули по тонкому шраму на её запястье — белёсому, ровному, как след от хорошо наточенного лезвия.

— Шпионы? — спросил он прямо, без обиняков. — Убийцы? Гильдия теней?

— Поговорим позже, — голос Мираж стал резким, стальным. — Если выживем.

Амберто встал, чувствуя, как ноги дрожат, но держат. Он подошёл к пауку, всё ещё корчащемуся в агонии, и выдернул клинок из раны. Тварь рухнула на пол, дёрнулась в последний раз и замерла.

— Ты спасла нас, — сказал он, глядя на Мираж. — Но почему скрывала? Мы имеем право знать.

— Имеете? — фелисийка вдруг рассмеялась — невесело, горько. — Вы имеете право знать, что я ношу в кармане? Что умею делать? Что у меня внутри? Секреты, Соммерсет, — единственная валюта, которая ценится в Империи. А ещё… — она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, — мне нравится смотреть, как вы пытаетесь угадать, кто я на самом деле.

— Спасибо, — просто сказал Амберто, протягивая ей кинжал.

Мираж взяла оружие, хвост её дёрнулся — то ли от удовольствия, то ли от усталости.

— Не благодарите, — буркнула она, кивая на слабое зелёное свечение, пробивающееся сквозь груду камней и щебня. — Кажется, мы на месте. И давайте договоримся: проболтаетесь о склянке — задушу во сне. Честное кошачье.

Здоровяк, опиравшийся на стену и пытавшийся отдышаться, повертел в руках лопату.

— А ничего так инструмент, — хмыкнул он, разглядывая зазубрины на лезвии.

— Ты собрался воевать лопатой до самой долины Петуха? — Мираж приподняла бровь, разглядывая его с непередаваемым выражением.

— А что такого? — воин даже обиделся.

— Лопата — это для дерьма, — фыркнула кошка.

— Вот именно! — Огонёк поднял палец, наставительно глядя на неё. — Не мы такие, жизнь такая.

Хельм, несмотря на усталость, невольно усмехнулся. Амберто почувствовал, как напряжение, сжимавшее грудь последние часы, слегка отпускает.

— Я этой штукой таких дел наворочу, ух! — пообещал Огонёк. — Пауки ещё три раза перевернутся в своих... хотя где у них эти… ну, в общем, перевернутся.

Амберто покачал головой и повернулся к Хельму:

— Ты как? Готов закончить?

***

Зеленоватое свечение пробивалось сквозь груду камней, словно ядовитый светлячок, запертый в каменной могиле. Хельм, всё ещё пошатываясь после действия яда, присел на корточки и провёл пальцем по трещине в породе. Руны на его руках, едва теплившиеся, откликнулись слабой пульсацией — сил почти не осталось, но земля всё ещё слушалась.

— Здесь, — он откинул обломок сланца, обнажив руду. Камень был чёрным, как ночное небо без единой звезды, но внутри него пульсировали изумрудные прожилки, переливающиеся в такт чьему-то невидимому сердцебиению. — Достаточно куска размером с кулак. Нет нужды лезть в самое гнездо.

Амберто, всё ещё чувствуя жжение в груди от яда, шагнул вперёд, но смотрел не на руду — на брата.

— Но если оставить гнездо так, они расползутся, — сказал он тихо. — Эти твари уже убивали. Кто следующий? Деревня у подножия гор? Караваны на тракте?

Друид молчал, уйдя глубоко в собственные мысли. Он смотрел на руду, на пульсирующие зелёные прожилки, и в глазах его читалась какая-то древняя, тяжёлая мысль.

— Мы не боги, чтобы решать, что должно жить, а что — исчезнуть, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо. — Мир… — он запнулся, бросив быстрый взгляд на Амберто, — уже слишком сломан, чтобы добавлять свои ошибки.

Чародей отвернулся, ощущая укол обиды. Снова эти намёки, снова невысказанные обвинения. Хельм, заметив это, вздохнул и положил руку ему на плечо:

— Прости. Я не это имел в виду. Просто… иногда мне кажется, что любое наше решение здесь — не наше. Что за нас уже всё решили.

— Зато я кое-что решил, — вмешался Огонёк, всаживая лопату в трещину и выворачивая кусок руды размером с голову дварфа. Чёрный камень, испещрённый змеящимися зелёными нитями, упал к его ногам. — Вот ваш «кулак». Хватит на десяток клинков, как думаете?

Мираж подошла ближе, разглядывая руду. Её кошачьи глаза отражали зелёное свечение.

— Красиво, — сказала она тихо. — И страшно одновременно. Чувствуется в ней что-то… живое.

— Живое? — Хельм покачал головой. — Скорее, мёртвое. Очень старое и очень мёртвое. Но магия в ней ещё теплится.

— Теперь вопрос: как выбраться? — Мираж обвела взглядом пещеру. — Через трещины, где нас раздавит, как тараканов? Вниз по реке, где течение сломает кости? Или назад, через орды нежити, которые, возможно, теперь ещё злее после того, как мы поджарили их сородичей?

— Нежить, — Амберто ткнул пальцем в темноту штрека. — Если руда подавляет магию, может, они её боятся.

Хельм покачал головой:

— Или наоборот — притягиваются, как мотыльки к огню. Слишком много неизвестных.

— Проверим, — Огонёк завернул руду в обрывок плаща и сунул в мешок. — Если не выйдет — отступим к реке.

Они двинулись обратно, крадучись, будто сама тьма преследовала их.

***

Когда группа достигла развилки, ведущей к залу с нежитью, Огонёк придержал остальных, выставив лопату вперёд, словно это было самое надёжное оружие в мире.

— Ждите здесь. Я разведаю.

— Один? — Амберто схватил его за рукав, но сил в пальцах почти не было — они скользнули по ткани, не удержав. — Если там что-то...

— Если там что-то, — перебил воин, — то лучше потерять одного меня, чем всех сразу. Ты еле стоишь, Соммерсет. Сиди тихо.

Он исчез в темноте, ступая на удивление бесшумно для человека его комплекции. Лопата в его руках не бренчала, не цеплялась за стены — Огонёк прижимал её к себе, как ребёнка, стараясь не издавать ни звука.

Минуты тянулись бесконечно. Амберто прислонился к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются. Каждая мышца вопила от усталости, розовый свет в груди едва теплился, не в силах даже согреть. Хельм замер у стены, прикрыв глаза и, кажется, даже не дышал — только руны на его руках слабо пульсировали, выдавая присутствие жизни. Мираж бесшумно перебирала кинжалы, проверяя каждый клинок, и то и дело поглядывала на арбалет, висевший на поясе.

— Долго он, — прошептала кошка.

— Тише, — шикнул Хельм, не открывая глаз.

Наконец в темноте замаячил силуэт. Огонёк вышел из штрека так же бесшумно, как и исчез, но лицо его заставило Амберто похолодеть. Даже в тусклом свете руды было видно, что воин побледнел под слоем копоти и грязи.

— Там их... много, — выдохнул он, переводя дух. — С полсотни, может, чуть больше. Стоят вдоль стен. Как статуи. Даже не шевелятся. Но глаз с прохода не сводят. Смотрят прямо на вход и не моргают. У них там… — он сглотнул, — …у некоторых глазниц вообще нет, а всё равно смотрят.

— Полсотни, — тихо повторил Хельм, открывая глаза. — Значит, те, кого мы не добили. И кого не сожрали пауки.

— Мне от этого легче? — огрызнулся Огонёк.

— Другого пути нет, — Хельм поднялся, опираясь на посох. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, но голос звучал твёрдо. — Идём. Тихо, как мыши. Если они проснутся — мы покойники. Все сразу.

— Может, мне первой? — предложила Мираж. — Я легче, бесшумнее. Если что — успею предупредить.

— Нет, — отрезал Огонёк. — Вместе идём. Я впереди. Ты, кошка, прикрываешь спину. Соммерсет — в середине, мешок с рудой прижми к себе покрепче. Хельм замыкает. Если кто дёрнется — бьём быстро и молча. А потом бежим.

Они построились и шагнули в зал.

***

Воздух здесь был другим — густым, тяжёлым, пропитанным сладковатым запахом тления и чем-то ещё, кислым и металлическим одновременно. Стены зала терялись в темноте где-то высоко, но свет руды, которую Амберто прижимал к груди, выхватывал из мрака первые ряды мертвецов.

Они стояли вдоль стен плотными рядами, словно армия, застывшая в ожидании приказа. Дварфы и люди — всех их объединяло одно: смерть, что уже давно забрала их души, но оставила тела бродить по миру. Кожа, серая и потрескавшаяся, обтягивала черепа, местами прорванная и обнажающая почерневшие кости. Глазницы зияли пустотой, но в них, казалось, теплился тусклый, неживой свет. Рты, раскрытые в беззвучном крике, скалились рядами сломанных зубов. Руки, скрюченные, с длинными чёрными когтями, безвольно свисали вдоль тел.

Группа двигалась медленно, стараясь ступать бесшумно, но каждый шаг, каждый шорох казался оглушительным в этой мёртвой тишине. Амберто чувствовал, как розовый свет в груди пульсирует всё слабее — сил не осталось даже на страх. Ноги подкашивались, и он то и дело опирался на Хельма, который сам едва держался на ногах. Огонёк шёл впереди, широкой спиной заслоняя их от первых рядов мертвецов. Мираж замыкала шествие, то и дело оглядываясь, готовая в любой момент вскинуть арбалет.

Они почти достигли противоположного выхода — спасительного зева штрека, уходящего в темноту, до которого оставалось шагов двадцать, когда один из мертвецов дёрнулся.

Это был дварф в остатках шахтёрской робы, стоявший ближе всех к проходу. Его голова медленно повернулась, пустые глазницы уставились прямо на Амберто. Из пересохшей глотки вырвался сухой, надсадный хрип, похожий на скрежет ржавых петель.

— Бежим! — рявкнул Огонёк, толкая Амберто в спину.

За спиной раздался рёв — низкий, вибрирующий, от которого закладывало уши и дрожь пробирала до костей. Мертвецы ожили разом, словно по команде. Сотни конечностей застучали по камню, полсотни глоток издали жуткий, многоголосый вой.

Амберто бежал, спотыкаясь, падая, снова вставая. Ноги не слушались, перед глазами всё плыло. Он чувствовал только руку Хельма, вцепившуюся в его плечо, и слышал тяжёлое дыхание Огонька за спиной.

— Быстрее! — крикнула Мираж, обернувшись на бегу.

Один из мертвецов — самый быстрый, длинноногий, с неестественно вывернутыми суставами — почти настиг их. Его когтистая рука уже тянулась к спине Амберто, когда Огонёк резко развернулся и со всей силы врезал лопатой ему в грудь. Удар пришёлся с хрустом, тварь отлетела назад, сбивая с ног двух своих сородичей.

— Бегите, я сказал! — заорал воин, снова разворачиваясь и догоняя остальных.

Мираж, заметив впереди брошенную вагонетку, стоявшую на тормозе, рванула к ней, ухватилась за рычаг и, используя инерцию бега, провернула его. Вагонетка медленно, со скрипом начала своё движение, с каждой секундой разгоняясь всё больше и больше, чтобы затем с грохотом врезаться в первые ряды, сбивая и калеча тварей, но на место упавших уже лезли новые.

— Огонёк, смотри! — крикнул Хельм, заметив слева подпирающую свод балку — старую, прогнившую, но всё ещё державшую немалый вес.

Огонёк, поняв замысел, на бегу врезался в неё плечом. Балка жалобно хрустнула, затрещала, но не поддалась. Воин ударил ещё раз, и на этот раз дерево не выдержало. С оглушительным треском балка переломилась, и свод над головами преследователей начал медленно оседать.

— Бегом! — заорал Огонёк, хватая Амберто за шиворот и буквально волоча его вперёд.

За спиной грохотал обвал — камни, пыль, обломки. Вой нежити стал глуше, прерывистее, но они всё ещё рвались вперёд, раздирая глотки в бессильной ярости.

Группа вырвалась из штрека, и серый, сумеречный свет ударил в глаза, заставив зажмуриться после многочасового пребывания во тьме. Небо над горами было затянуто плотными тучами, сквозь которые едва пробивался тусклый, рассеянный свет угасающего дня. Но даже этого слабого свечения хватило, чтобы почувствовать — они снова на поверхности, они выбрались.

И в этот момент из темноты шахты донёсся вой. Не тот, что они слышали раньше — полный голода и ярости. Это был вой разочарования, боли, бессильной злобы существ, которые почти настигли добычу, но в последний миг потеряли её. Вой, от которого кровь стыла в жилах даже под открытым небом.

Мертвецы высыпали к самому выходу, но у самого порога замерли. Первые ряды, оказавшись под открытым небом, зашипели — их кожа начала дымиться, но не так яростно, как от прямых солнечных лучей, а медленно, словно нехотя. Этого хватило, чтобы остановить погоню. Твари скалились, тянули когтистые лапы к живым, но переступить невидимую грань не могли — слишком сильна была многовековая боязнь света, даже такого тусклого, почти призрачного.

— Свет... — прошептал Амберто, оседая на колени. — Даже такой слабый... они его боятся.

Огонёк, тяжело дыша, опёрся на лопату и сплюнул кровь.

— Хорошо, что он есть. Даже такой.

Хельм опустил мешок с рудой на землю и наблюдал, как нежить корчится у входа в шахту. Их вопли стихли, сменившись шипением, а затем и вовсе исчезли, поглощённые наступающей тишиной. Твари отступили в темноту, откуда ещё долго доносился их глухой, разочарованный ропот.

— Они не уйдут, — тихо сказал Хельм. — Будут ждать. Но теперь мы знаем, где грань.

— Главное, что мы по эту сторону, — Мираж опустилась на камень, переводя дух. Её кошачьи глаза всё ещё были расширены, шерсть стояла дыбом, но в голосе слышалось облегчение. — И что солнце... ну, или что там у нас вместо него... всё ещё работает.

— Повезло, — выдохнул Огонёк, вытирая лоб рукавом. — Ещё минута — и нас бы разорвали на лоскуты.

Мираж, прислонившись к валуну, посмотрела на заходящее солнце.

— Закат. Самое время выбираться из этой дыры, пока совсем не стемнело.

— Подожди, — Амберто перевёл дух и посмотрел на брата. — Ты как?

Руны на коже Хельма всё ещё светились тревожным зелёным, но в глазах читалось облегчение — и какая-то новая, глубокая усталость, не телесная, а душевная.

— Прости за те слова, — тихо сказал Хельм, встречая взгляд брата. — Я не хотел…

— Забудь, — Амберто махнул рукой. — Ты был прав. Мы не боги. Мы просто пытаемся выжить. Как и те дварфы. Как и все.

Огонёк фыркнул, поднимая лопату и любовно поглаживая облезлое древко:

— Боги бы не полезли в эту дыру. Слишком воняет. Идём. Надо заколотить вход получше, пока темнота не вернула им аппетит.

Он первым направился к груде досок и обломков, оставшихся от когда-то крепких ворот. Мираж, поколебавшись, последовала за ним. Хельм задержался на мгновение, глядя на заходящее солнце, пробивающееся сквозь тучи — такое редкое, такое драгоценное.

— Ты идёшь? — окликнул его Амберто.

— Да, — ответил друид и, подхватив мешок с рудой, зашагал к остальным.

Закат догорал, окрашивая камни в багровые тона, и где-то в глубине шахты, в непроглядной тьме, снова раздался тот же звук — тук-тук-тук, будто невидимое кайло продолжало свою вечную работу, вгрызаясь в каменную плоть горы. Но они уже не слышали его. Они были снаружи. Они были живы.

Глава 9

Закат почти погас, и небо над горами затягивало плотной серой пеленой — ни звёзд, ни просвета, только тяжёлые тучи, набухшие влагой, давили на плечи, обещая скорый дождь. Ветер, гулявший по ущельям, стих, и в наступившей тишине каждый звук отдавался гулким эхом: стук камня о камень, лязг цепей, тяжёлое дыхание людей, только что выбравшихся из самой глубины ада. Нежить отступила, но где-то в глубине шахты слышались шаркающие шаги и шорох осыпающихся камней.

Группа собралась у входа. Огонёк, уперев руки в бока, оглядел груду досок и обломков, оставшихся от когда-то крепких ворот. Глаза его, несмотря на смертельную усталость, горели решимостью.

— Так, — произнёс он, вытирая пот со лба рукавом, пропитанным потом и копотью. — Просто заколотить — это для слабаков. Надо по-настоящему, на века.

Он первым делом подобрал несколько крепких досок, валявшихся рядом, и принялся прилаживать их к проёму. Мираж, несмотря на то что её кошачья натура требовала отдыха и покоя, молча помогала — подавала обрывки цепей, найденные тут же в груде хлама, поддерживала доски, пока воин прибивал их тяжёлым камнем, заменявшим молоток. Амберто сидел на камне, прижимая к груди мешок с рудой, и тупо смотрел, как Огонёк орудует импровизированным инструментом. Розовый свет в груди почти не теплился — он выжал себя досуха, и сейчас даже мысль о магии вызывала тошноту. Хельм, прислонившись к скале, следил за окрестностями, но руны на его руках уже почти не светились — силы покинули друида, оставив лишь глухую, ноющую боль в костях.

Когда доски были прибиты крест-накрест, Огонёк довольно хмыкнул, провёл рукой по свежей древесине и полез в свой вещмешок. Оттуда он извлёк потёртый кожаный свёрток, перевязанный бечёвкой. Развернув его, достал несколько предметов: маленький брусок сургуча, короткую толстую свечу, металлическую печатку с символом Двуликого и небольшой ритуальный нож с чёрной рукоятью.

— Что ты задумал? — поинтересовалась Мираж, присаживаясь на корточки рядом и с любопытством разглядывая инструменты.

— Ритуал, — коротко ответил Огонёк, зажигая свечу огнивом. Пламя дрогнуло на ветру, но воин прикрыл его ладонью, давая разгореться. — Видишь ли, пушистая, люди вечно всё упрощают. Им подавай одного бога — доброго, или одного — злого. А на самом деле всё сложнее.

Он сделал паузу, растапливая сургуч над свечой.

— Слепец — он про справедливость. Глядит в самую душу и судит по правде. За ним правда, за ним честь. А Владыка Цепей — он про силу. Про то, что в этом мире прав тот, у кого кулак тяжелее. Палачи, убийцы, воры — все они под его крылом. По отдельности они — как день и ночь, как свет и тьма. Но люди забыли, что день и ночь — это части одного целого. Одни молятся Слепцу, другие — Владыке, и думают, что их боги враждуют. А на самом деле, они смотрят на одно и то же, просто с разных сторон.

Огонёк поднял печать с символом весов, перечёркнутых цепью.

— Двуликий — это и есть истина. Потому что справедливость без силы — пустой звук. А сила без справедливости — вседозволенность. Только вместе они создают закон. Настоящий закон, который держит мир, не давая ему развалиться. Прав тот, за кем закон. Понимаешь? Слепец даёт мне знать, что правильно, а Владыка — силы это правильное исполнить. Без одного я буду пустым проповедником, без другого — просто бандитом. А вместе я делаю своё дело. И, надеюсь, правильно.

— Ты сейчас серьёзно? — фыркнула кошка. — Будешь нам лекцию читать?

— Заткнись, — беззлобно огрызнулся воин. — Вход надо запечатать именем обоих. Чтоб никакая тварь не прошла. Ни мёртвая, ни живая.

Он закатал рукав, обнажая предплечье, покрытое старыми шрамами, и быстрым, точным движением полоснул ножом по коже. Кровь закапала на доски, и Огонёк, окунув в неё палец, начал чертить на дереве замысловатые символы — весы, перечёркнутые цепью, руны, понятные только ему и, может быть, самому Двуликому. Каждая линия ложилась ровно, без дрожи — руки воина не знали усталости, когда дело касалось веры.

— Во имя Слепца, блюдущего равновесие, — бормотал он, выписывая кривую линию, — и во имя Владыки Цепей, заковывающего в оковы, я, Ке-Ахи, слуга Двуликого, запечатываю этот проход. Да не переступит порога ни живой, ни мёртвый, ни тварь из тьмы, ни дух из бездны, пока цепи моей веры держат створы.

Амберто, наблюдавший за ритуалом, невольно замер. Было в этом что-то завораживающее — как грубый, вечно ругающийся воин превращался в жреца, вкладывающего душу в каждое движение. Кровь на его пальце казалась не просто кровью, а связующим звеном между миром живых и тем, что осталось по ту сторону досок.

Закончив с рунами, Огонёк растопил сургуч над свечой. Тёмно-красные капли закапали на место стыка досок, и воин, не мешкая, прижал печать. Символ весов на мгновение вспыхнул золотым светом — ярким, почти ослепительным, — и тут же погас, вплавившись в дерево, став единым целым с досками и кровью.

— Готово, — выдохнул Огонёк, вытирая руку о штанину и пряча инструменты обратно в мешок. — Теперь они там надолго. Может, навсегда.

— Ты всегда так серьёзно относишься к ритуалам? — спросил Амберто, с трудом разлепив губы.

— А ты к своей магии? — парировал воин, затягивая бечёвку на свёртке. — Если делаешь — делай хорошо. Иначе зачем? Половина наших бед от того, что люди делают кое-как. Я так не умею.

— Ладно, философ, — вмешалась Мираж, поднимаясь и отряхивая колени от каменной крошки. — Давайте уже отойдём подальше и разобьём лагерь. Я чувствую себя выжатым лимоном.

Она отряхнулась, поправила перевязь с кинжалами и уже сделала шаг в сторону тропы, ведущей вниз, к более безопасному месту, как вдруг замерла. Уши её дёрнулись, хвост вытянулся струной, глаза расширились, вбирая каждую тень.

— Там… — прошептала она, глядя в сторону сумерек, туда, где за россыпью валунов угадывалось продолжение ущелья. — Кто-то есть. Много.

— Сколько? — тихо спросил Хельм, мгновенно насторожившись.

— С десяток… — Мираж прищурилась, вглядываясь. — Не меньше.

Огонёк выругался сквозь зубы и медленно, стараясь не делать резких движений, положил руку на черенок лопаты.

Из-за валуна, метрах в пятидесяти от них, выступила фигура. Высокий мужчина в добротной кирасе, с глухим шлемом на голове, скрывающим лицо. За спиной его висел двуручный меч — широкий, тяжёлый, явно не для красоты, а для того, чтобы рубить плоть и кости. Он остановился, уперев руки в бока, и оглядел группу с явным интересом, как торговец на рынке разглядывает товар.

— Ну надо же, — проговорил он, и голос его, усиленный шлемом, звучал глухо, но отчётливо. — Живые. И, кажется, с добычей.

Он сделал шаг вперёд, и тут только группа заметила, что из-за других валунов, из расщелин, из-за груд щебня один за другим начали подниматься люди. Дюжина, не меньше. Все с арбалетами на изготовку, болты нацелены прямо на группу.

— Не дёргайтесь, — посоветовал незнакомец, останавливаясь в десяти шагах. — Я пришёл с миром. Точнее, с деловым предложением.

Он приподнял забрало, открыв грубоватое, но не злое лицо, покрытое щетиной и мелкими шрамами. Лет сорока, с цепким взглядом бывалого наёмника, привыкшего считать чужие жизни разменной монетой.

— То, что у вас в мешке, — он кивнул на Амберто, не сводя с него глаз, — это же руда Пустоты? Редкая штука, дорогая. Мой наниматель очень хочет её получить. Я готов предложить вам… — он сделал паузу, смакуя момент, — сто золотых. Прямо сейчас. Монетами, не бумажками.

— Сто золотых? — переспросил Огонёк, медленно, очень медленно, стараясь не провоцировать, опуская руку с пояса. — А с чего такая щедрость?

— Потому что, — наёмник усмехнулся, показывая жёлтые зубы, — я мог бы просто забрать. Перестрелять вас, как куропаток, и дело с концом. Но я человек справедливый. Люблю, когда всё по-честному. Торг уместен.

Он развёл руками, демонстрируя открытость, но арбалетчики за его спиной даже не шелохнулись. Болты по-прежнему смотрели в грудь каждому из группы.

— А если мы откажемся? — спросил Хельм, выступая вперёд и заслоняя собой брата.

— Тогда торг станет короче, — наёмник пожал плечами с таким видом, будто речь шла о погоде. — Подумайте хорошенько, вы отдаёте руду, мы сохраняем вам жизнь. Неплохая сделка.

Группа замерла. Слишком много хищных болтов, слишком близко. Даже если Огонёк успеет добежать до главаря, его изрешетят болтами раньше, чем он сделает три шага. Хельм лихорадочно просчитывал варианты, но сил на магию почти не осталось. Мираж оценивала расстояние до ближайшего укрытия — валун слева, метрах в пяти, но арбалетчики стояли полукругом, перекрывая все пути.

— Три секунды, — наёмник поднял руку, и голос его стал жёстче. — Раз…

— Есть идея, — прошептала Мираж, прижимаясь к Амберто и делая вид, что поправляет сбрую. — Сделай что-нибудь.

— Я не могу, — едва слышно ответил чародей, чувствуя, как пустота в груди отзывается глухой болью. — У меня сил не осталось.

— Он не знает, — кошка сверкнула глазами, не поворачивая головы. — Просто сделай вид. Отвлеки их. Я попробую обойти.

— Два! — наёмник загнул второй палец, и арбалетчики чуть подались вперёд.

Амберто лихорадочно соображал. Руки его нащупали серебряное кольцо родного дома, что до сих пор лежало в кармане. Он сжал его в кулаке, пряча жест от врагов.

*«Свет, — подумал он, вспоминая простейшее заклинание, которое выучил едва ли не первым в академии. — Всего лишь свет»*.

Он сосредоточился на полоске серебра, вливая в него последние крохи магии, что ещё теплились где-то в глубине. Розовый свет едва заметно пульсировал под кожей, но кольцо отозвалось — слабо, почти незаметно, но отозвался.

— Три… — начал наёмник, опуская руку.

— Сто золотых? — вдруг громко переспросил Амберто, вскидывая голову и глядя прямо в глаза главарю. — А почему так мало? Я слышал, такая руда стоит дороже раз в десять.

Наёмник замер, рука его застыла в воздухе. На лице отразилось удивление, смешанное с недоверием.

— Что?

— Ты глухой? — Амберто даже позволил себе усмешку, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я говорю, цена не та. За сотню золотых мы даже разговаривать не будем.

Он медленно, очень медленно поднялся, продолжая сжимать кольцо в кулаке. Мешок с рудой он держал в другой руке, демонстративно выставив его вперёд.

— Мальчик, ты понимаешь, что сейчас не на ярмарке? — наёмник прищурился, но в его голосе послышались нотки сомнения. — У тебя нет выбора.

— Выбор есть всегда, — Амберто шагнул вперёд, и Огонёк, поняв, что тот что-то задумал, едва заметно сместился в сторону, готовясь к рывку. — Например, ты можешь получить эту руду бесплатно, если убьёшь нас. Но тогда ты не узнаешь, где находится основная жила.

— Что? — наёмник даже опешил. — Какая ещё жила?

— А ты думал, мы нашли этот кусок на дороге? — Амберто усмехнулся, чувствуя, как металл в руке нагревается. — Там, в шахте, её много. Очень много. Мы взяли только пробу. Так что решай: сто золотых за один кусок или настоящая сделка.

Наёмник замялся. Люди за его спиной переглянулись, арбалеты дрогнули. Это был тот самый миг, которого ждала Мираж.

— А если мы всё равно убьём тебя и найдём жилу сами? — спросил главарь, но в голосе его уже не было прежней уверенности.

— Тогда ты потратишь неделю на поиски, — пожал плечами Амберто. — Если вообще найдёшь. Там, внизу, лабиринт. И нежить. Много нежити. Мы еле ноги унесли.

Он сделал ещё шаг, и теперь расстояние между ним и наёмником сократилось до пяти метров. Кольцо в руке горело уже почти нестерпимо, и чародей изо всех сил сжимал кулак, чтобы не выдать сияние.

— Значит, так, — наёмник нахмурился, принимая решение. — Сначала покажете жилу, потом получите золото. И никак иначе.

— Договорились, — кивнул Амберто и внезапно, размахнувшись, швырнул кольцо навесом в сторону арбалетчиков, укрывавшихся за валунами справа. — Огненный шар!

Светящийся камень взлетел, описав высокую дугу, и упал где-то среди камней, ярко вспыхнув. Эффект превзошёл все ожидания — наёмники, ожидавшие магической атаки, в панике попадали, прячась за укрытия, отпрыгивая, закрывая головы руками. Кто-то выстрелил наугад, болт ушёл в небо. Крики, ругань, топот — всё смешалось в одно мгновение.

— В укрытие! — рявкнул Огонёк, и группа нырнула за перевёрнутую вагонетку, стоявшую рядом. Сам воин, пользуясь суматохой, рванул к крупному валуну, за которым скрылся главарь.

— Стреляйте, идиоты! — заорал тот, выхватывая меч, но его люди были дезорганизованы, кто-то ещё не пришёл в себя, кто-то пытался перезарядить арбалет, кто-то просто бестолково метался между камнями.

Хельм, высунувшись из-за вагонетки, натянул тетиву призрачного лука. Сил было мало, но на пару выстрелов хватит. Серебристая стрела сорвалась и вонзилась в плечо ближайшего арбалетчика, тот вскрикнул и выронил оружие, схватившись за рану. Второй выстрел — ещё один враг покатился по камням, сбитый с ног.

Мираж, словно тень, скользнула в обход, используя каждую складку местности. Её кинжалы уже были наготове, глаза горели жёлтым огнём.

Огонёк выскочил из-за валуна прямо перед главарём. Тот, оправившись от удивления, вскинул свой двуручный меч.

— Ах ты ж крыса! — прорычал наёмник, замахиваясь. — Я тебя!

Тут главарь разглядел, что Огонёк держит в руках, и несколько опешил:

— Меч против лопаты? Серьёзно?

— Да вы будто сговорились?! Мне и лопаты хватит,чтобы надрать тебе зад! — Огонёк оскалился, перехватывая черенок поудобнее.

Первый удар меча Огонёк встретил полотном, отведя тяжёлый клинок в сторону. Сталь лязгнула о сталь, высекая искры. Второй удар — снова скрежет, снова искры, лопата, хоть и дварфийской работы, жалобно застонала, но выдержала. Третий удар пришёлся сбоку, и в руках у воина остались две половины черенка.

— Чёрт! — выдохнул Огонёк, отпрыгивая. Главарь торжествующе занёс меч для решающего удара.

— Меня сегодня кусали! — заорал Огонёк, уворачиваясь и хватая обломок с рабочей частью двумя руками. — Топили! Паутиной обматывали! Чуть не закопали! А теперь ты, щенок, сломал мою новую лопату!

С каждым словом он наносил удар плашмя по глухому шлему противника. Бам! — раз, бам! — два, бам! — три. Звук был такой, будто кузнец бил по наковальне. Главарь, оглушённый, зашатался, меч выпал из ослабевших рук, и он рухнул на колени, а затем и перекошенным забралом в каменную крошку, даже не вскрикнув.

Огонёк, тяжело дыша, стоял над ним, сжимая погнутую лопату, и переводил дух.

Тем временем Мираж и Хельм закончили с остальными. Последний арбалетчик, пытавшийся сбежать, упал, сражённый метким кинжалом в спину, и наступила тишина, нарушаемая лишь стонами раненых да тяжёлым дыханием победителей.

— Живы? — крикнул Огонёк, оглядывая поле боя.

— Вроде да, — отозвалась Мираж, появляясь из-за валуна и вытирая лезвие о плащ убитого. — Но если ещё раз попадём в такую переделку, я, пожалуй, уйду в монастырь. Там хоть тихо.

Хельм подошёл к главарю, всё ещё лежащему без сознания. Огонёк пнул его сапогом, приводя в чувство. Тот застонал, приоткрыл глаза, мутным взглядом обводя стоящих над ним людей.

— Воды… — прохрипел он.

— Сначала разговор, — Огонёк присел на корточки, поигрывая обломком лопаты, всё ещё сжимая его в руке. — Кто тебя нанял? И почему эта руда так важна?

Главарь, морщась от боли, приподнялся на локте. Лицо его было в крови, из разбитой губы тянулась тонкая струйка, но взгляд оставался цепким, профессиональным — взгляд человека, привыкшего оценивать риски даже лёжа на земле.

— Посредник, — выдохнул он. — Сказал, что клан дварфов затеял какую-то хитрость к юбилею Главы долины, и наниматель очень не хочет, чтобы они победили. Заказчик — кто-то из своих, дварфов же. Торговый клан, кажется. Им не нужна лишняя конкуренция.

— А конкретнее?

— Не знаю. Честно, — он сплюнул кровь. — Мне заплатили, я набрал людей. Мы должны были сами пойти за рудой, но когда узнали, что вы полезли в эту дыру… решили подождать. Жар чужими руками, понимаете? Вы бы сделали всю работу, а мы бы вас встретили, чуть припугнули. Чисто бизнес, без обид.

— Без обид? — переспросил Огонёк, и в голосе его послышалось что-то, отчего Хельм напрягся. — Ну да, бизнес.

Воин поднялся, подобрал валявшийся рядом меч главаря, взвесил в руке. Клинок оказался увесистым, с волнообразной заточкой — добротная работа, способная резать доспехи как масло. На западе, на осколках Древней Империи, распавшейся на мелкие королевства, такие мечи были под запретом, а их владельцы, будучи пойманными,легкой смертью не умирали.

— Хороший меч, — заметил он. — Пригодится.

Главарь попытался встать, опираясь на локоть, но Огонёк резким, почти ленивым движением полоснул мечом по его шее. Голова с глухим стуком покатилась по камням, тело рухнуло, обагряя землю тёмной кровью.

Амберто, сидевший на земле у вагонетки, вздрогнул, открыл рот, чтобы что-то сказать, но Огонёк опередил его, повернувшись и глядя прямо в глаза чародею:

— Не начинай, Соммерсет. Я знаю, что ты хочешь сказать. Но они бы нас не отпустили. Ты видел их рожи? Это наёмники, для них убить — как под кустом нужду справить. Чисто бизнес, как он сам сказал. Убивать или быть убитым — третьего не дано.

Он обвёл взглядом поле боя. Раненые, те, кто ещё подавал признаки жизни, стонали, кто-то пытался уползти, волоча перебитую ногу. Огонёк, не колеблясь, подошёл к каждому и коротким, точным ударом добил. Лицо его при этом оставалось спокойным, почти отрешённым — он делал работу, неприятную, но необходимую.

Мираж, закончившая обыскивать тела, присвистнула:

— Ну ты и беспощадный, здоровяк.

— Я практичный, — буркнул воин, вытирая меч о плащ убитого и приторачивая его к поясу вместо обломка лопаты. — Хотите, чтобы кто-то лишний узнал, что мы сломали печати Церкви? Или что мы добыли кусок магической руды на сотни золотых? Лучше не рисковать. Нас и так дом Змей ищет, зачем плодить врагов?

Хельм молчал, глядя на кровавую работу, но ничего не сказал. В глазах его читалась усталость и какое-то мрачное согласие — он тоже понимал, что пощада здесь ни к чему хорошему не приведёт. Амберто, обессиленный, просто сидел на земле, уставившись в одну точку и пытаясь не смотреть на тела.

Мираж тем временем деловито обшаривала карманы убитых. Вытащила кошель с монетами — серебро, медь, пара золотых, — пару неплохих кинжалов, которые тут же пристроила к своему поясу, флягу с вином, от которой сделала пару глотков и передала Хельму. В вещах главаря она обнаружила свёрнутый в трубочку пергамент — потрёпанный, засаленный, но с отчётливой печатью Гильдии наёмников.

— Ого, — она развернула его, пробежала глазами. Глаза её загорелись знакомым блеском — охотничьим, кошачьим. — Ребята, у нас лицензия. Настоящая! Печать на месте, имя и состав группы вписаны, но их можно исправить.

— Сделаешь? — спросил Огонёк, подходя ближе и заглядывая через плечо.

— Легко, — Мираж достала из сумки чернильницу, тонкое перо и какие-то реагенты, остро дохнувшие щелочью. — Главное — не повредить печать. А имена… сейчас я быстро подделаю. Тут всего-то пять строчек.

Она присела на камень, положила лицензию на колено, обработала старые чернила чем-то едким, от чего те начали расплываться и блекнуть, а затем аккуратными, почти ювелирными движениями начала выводить новые буквы поверх старых. Язык чуть высунут от усердия, глаза прищурены — она полностью ушла в работу, забыв об усталости и только что закончившейся битве.

Через несколько минут работа была закончена.

— Так, Соммерсетов я знаю, а тебя как зовут на самом деле, здоровяк? Одно прозвище тут не прокатит.

— Пиши: Ке-Ахи Тареш «Огонёк» .

— Не очень-то имперское имя — удивилась фелисийка.

— Мои дед с бабкой были с островов Срединного моря, много западнее долины Дракона, — пожал плечами здоровяк

— Пфф, вы, имперцы, странные. Называете архипелаг Дракона долиной.

— Ну двенадцать долин звучит лучше, чем одиннадцать долин и архипелаг, — будто извиняясь, сказал чародей.

— Я думала, ты местный. Защищаешь порядки Империи, будто родные.

— А они мне и родные. Я тут родился и вырос, а что кровь у меня другая, так Империя — это не кровь, это больше.

Мираж закатила глаза.

— Готово. — Она протянула пергамент Огоньку, довольно улыбаясь. — Читай: «Группа «Странники», состав: Амберто де Соммерсет, Хельм де Соммерсет, Ке-Ахи Тареш «Огонёк», Мираж «Тень»». Печать цела, подпись главы гильдии… ну, почти та же. Кто будет разглядывать?

— «Странники»? Серьезно?! У этого парня что, совсем с фантазией было туго? — возмутился воин.

— Ну иди, выскажи ему всё. Ах да, ты же ему голову отрубил, какая жалость, — если бы проходил чемпионат по закатыванию глаз, Мираж уверенно взяла бы первое место.

— Радуйся тому, что есть. Зато не будем отсвечивать, — резонно добавила кошка.

— Да я радуюсь, — кивнул воин, разглядывая документ на свет. — Теперь мы легальные авантюристы. Почти.

— Почти — потому что лицензия ворованная? — уточнил Амберто, наконец подавая голос.

— Потому что оригинал был на другое имя, — поправила Мираж, пряча чернильницу обратно. — Но кто будет проверять? Главное — предъявить, если спросят. А спросят вряд ли — у стражи своих забот хватает.

Хельм, что-то искавший всё это время меж камней, подошёл к брату и протянул ему кольцо.

— Может, выкинуть его к чертям в ущелье? — вздохнул чародей, убирая полоску серебра обратно в карман.

— Мама расстроится, — друид поднял мешок с рудой, взвесил на руке. Руда тихо пульсировала зеленоватым светом, напоминая о том, что они вынесли из самого сердца горы.

— Надо уходить, — сказал он тихо. — Здесь скоро будет вонять падалью, а трупы привлекут хищников. И не только четвероногих.

Огонёк кивнул, забирая у Мираж лицензию и пряча её за пазуху, к самому сердцу. Меч убитого главаря он пристроил на спину, поверх мешка с припасами.

— Идём, — сказал он, оглядывая поле боя в последний раз. — Надо найти место для лагеря, перекусить и поспать. А завтра — в город, к кузнецу. Он нас заждался, бедняга. Надеюсь, у него хватит золота расплатиться.

— Если нет, — Мираж усмехнулась, похлопав по кошельку с монетами, — у нас теперь есть небольшой бонус.

Группа, спотыкаясь от усталости, побрела прочь от проклятой шахты, оставляя за спиной трупы и запах смерти. Где-то в темноте завыл ветер, разнося эхо далеко по ущельям.

***

Костёр догорал, угли мерцали багровым светом, отбрасывая на стены расщелины причудливые тени. Усталость навалилась на каждого тяжелее горной породы. Амберто сидел, привалившись к скале, и смотрел, как Огонёк последний раз ворошит угли палкой, разбивая их в пепел.

— Всё, — сказал воин, отбрасывая палку. — Теперь можно и поспать. Кошка, ты как?

Мираж, свернувшаяся калачиком на расстеленном плаще, только дёрнула ухом — мол, не приставай, я уже почти сплю. Хельм молча кивнул, закутался плотнее и закрыл глаза. Тишину нарушало лишь дыхание четверых людей, слишком уставших даже для того, чтобы ворочаться.

Амберто провалился в сон мгновенно, но спал тревожно. Ему снилась шахта, пауки, призрак дварфа, розовый свет, вырывающийся из груди. Он проснулся несколько раз, обливаясь холодным потом, но рядом были товарищи, и это успокаивало.

Утро встретило их серым, привычно хмурым небом. Дождь прекратился, но сырость висела в воздухе, пробирая до костей. Группа позавтракала остатками припасов, затушила костёр и двинулась в путь.

Обратная дорога через предгорья давалась легче, чем путь в шахту. Во-первых, они знали, куда идут, во-вторых, груз руды, хоть и тяжёлый, придавал сил — они несли не просто камень, а своё будущее, свои деньги, своё спасение. Хельм по очереди сменялся с Огоньком, тащившим мешок, и к полудню они добрались до границы леса.

Деревья встретили их привычным шелестом листвы и запахом хвои. Хельм, войдя под сень сосен, облегчённо вздохнул — здесь, в лесу, силы возвращались к нему быстрее. Руны на его руках начали слабо, едва заметно мерцать, впитывая энергию от каждого дерева, от каждой травинки.

— Ну что, друид, — Огонёк хлопнул его по плечу, — веди нас домой.

— И, пожалуйста, подальше от Зимнего двора, не хочу расставаться со своей шкуркой,она мне дорога — Мираж поёжилась.

Хельм кивнул и Лесная тропа услужливо раскинулась перед отрядом. Но в итоге, после нескольких часов пути, отряд оказался в самом сердце заповедной чащи, вместо того чтобы выйти на тракт.

— Эй, — окликнул его Огонёк через полчаса, когда стало ясно, что они углубляются в лес, а не выходят из него. — Ты куда нас привёл? Нам в город надо, а не по лесу плутать!

— Так надо, — коротко ответил Хельм, не оборачиваясь.

— Надо? Кому надо? — воин начал закипать.

— Потерпи, — бросил друид. — Это недолго.

Они прошли ещё с четверть часа, пока не вышли на небольшую поляну, в центре которой возвышался древний дуб. Огромный, в несколько обхватов, с корой, изрезанной глубокими морщинами, с ветвями, раскинувшимися так широко, что они закрывали небо над поляной. Дуб был стар — он видел, наверное, ещё первых людей, пришедших в эти земли.

Хельм остановился перед деревом, опустился на колени и коснулся рукой коры. Руны на его запястье вспыхнули ярче, и на мгновение показалось, что дерево ответило — слабой, едва уловимой вибрацией.

— Прости, что беспокою, старик, — тихо сказал друид, глядя на дуб. — Я потерял свой посох. Тот, что был подарен мне наставником много лет назад. Он утонул в реке, в проклятой шахте. Мне нужна новая ветвь. Я знаю, что не вправе просить, но если ты позволишь...

Он замолчал, склонив голову. Ветви дуба чуть шелохнулись, хотя ветра не было.

— Мне пока нечем заплатить за твою доброту, — продолжил Хельм. — Но я вернусь. Обязательно вернусь и отблагодарю, как смогу. Клянусь лесом.

Огонёк, наблюдавший за этой сценой, хмыкнул:

— Слушай, а может, кошку в жертву принести?

— Что?! — Мираж аж подпрыгнула, шерсть на загривке встала дыбом. — Давай лучше тебя прирежем, здоровяк, в тебе на всю рощу дурной крови хватит!

— Тише вы, — шикнул Амберто, но в голосе его послышалась улыбка.

Дуб вдруг скрипнул — громко, протяжно, будто вздохнул. Одна из нижних ветвей, толстая, ровная, без единого изъяна, медленно наклонилась к Хельму, почти касаясь его плеча. Друид замер, словно не веря своим глазам, потом осторожно протянул руку и коснулся ветви. Она легко, почти без усилия, отделилась от ствола, упав ему в ладони.

— Спасибо, — прошептал Хельм, прижимая ветвь к груди. — Спасибо тебе, старик.

Дуб ответил тихим шелестом листвы — или это просто ветер прошелестел?

На ветви не было ни рун, ни узоров — обычный кусок дерева, пусть и от древнего дуба. Но Хельм знал: теперь его дело — вырезать на ней нужные знаки, вложить в неё свою силу. Новый посох будет не хуже прежнего, а может, и лучше.

— Идём, — сказал он, поднимаясь. — Теперь можно и в город.

***

В Офидос они вошли уже к вечеру, когда улицы заполнились суетой заканчивающегося рабочего дня. Торговцы сворачивали лотки, мастеровые спешили по домам, стража у ворот лениво провожала взглядом усталых путников. На группу покосились, но лицензию спрашивать не стали — вид у них был тот ещё, но при деньгах и при деле, таких лучше не трогать.

— Сначала к дварфам, — решил Амберто. — Пока не стемнело.

Брунгильда, как и в прошлый раз, встретила их у дверей кузницы. Увидев группу, она всплеснула руками:

— Живые! А мы уж думали... — она осеклась, заметив мешок с рудой. — Неужели?

— Она сама, — Огонёк хлопнул по мешку. — Руда Пустоты. Веди к брату, красавица, у нас к нему разговор.

В кузнице, как всегда, было жарко и шумно. Торрин стоял у наковальни, раздувая меха, и при виде гостей отложил молот.

— Принесли? — спросил он хмуро, но в глазах горел интерес.

— Принесли, — Амберто развязал мешок и вытащил кусок руды. Зелёные прожилки засияли в полумраке кузницы, отбрасывая на стены причудливые тени.

Торрин присвистнул, подошёл ближе, осторожно взял камень в руки, повертел, рассматривая.

— Да... это она. Чистая, без примесей. Отличная работа, — он поднял глаза на группу. — Ну что ж, уговор дороже денег. Сколько там сестра обещала?

— Она говорила, что заплатите щедро, — осторожно сказал Амберто. — Мы сделали работу, теперь ваша очередь.

— Щедро, значит, — дварф почесал бороду. — Щедро — понятие растяжимое. Для меня щедро — это сто пятьдесят золотых. Для вас, может, и пятьсот. Давайте сойдёмся на двухстах?

— Двести? — Мираж аж поперхнулась. — Мы там чуть не сдохли! На нас нападали мертвецы, пауки, какие-то твари из бездны! А ты предлагаешь двести?

— Двести пятьдесят, — буркнул Торрин. — И это последняя цена.

— Пятьсот, — отрезал Огонёк. — И ни медяком меньше.

Торрин побагровел, но сдержался. Брунгильда, стоявшая в стороне, беспокойно переводила взгляд с брата на гостей и обратно.

— У меня нет пятисот, — процедил дварф. — Даже трёхсот нет, если честно. Всё, что есть — двести пятьдесят, и те с трудом наскрёб.

— То есть ты нанял нас, обещая золотые горы, а сам даже расплатиться не можешь? — Огонёк скрестил руки на груди.

Дварф стал окончательно красным, как вареный рак.

— Поверьте, я не хотел этого, но вы меня вынудили! — сказал Торрин, принимая важный вид. — Вы тут со мной разговариваете, как с равными. Ставите свои условия. А знаете ли вы, кто я?

Он достал из кармана медное кольцо и надел на палец. Кольцо было простым, без украшений, но на нём явственно виднелась печать — символ Серебряного дома, уполномочивающий владельца.

— Я — управляющий гильдии кузнецов, назначенный лично домом Барсука. Моё слово здесь — закон. И если я скажу, что заплачу вам сто пятьдесят монет, вы получите сто пятьдесят. И пойдёте с миром, потому что я так сказал.

Он замолчал, ожидая реакции. Огонёк напрягся, Мираж прищурилась, Хельм нахмурился.

Амберто вздохнул. Потом, не торопясь, засунул руку в карман, нащупал серебряное кольцо с гербом Сокола. Надел на палец и поднял руку, чтобы дварф мог хорошо рассмотреть.

— Серебряный дом Сокола, — спокойно сказал он. — Наследник. И моё слово здесь, пожалуй, будет поважнее твоего, уважаемый управляющий, хоть мы и не в долина Быка.

В кузнице повисла мёртвая тишина. Торрин побелел, потом побагровел, потом снова побелел. Он смотрел на кольцо, на Амберто, и в глазах его мелькали ужас, растерянность и отчаянная попытка найти выход из положения.

— Я... я... — залепетал он. — Ваша светлость, простите, я не знал... я не думал... Если бы я знал, что вы из благородных...

Амберто молча наблюдал за этой сценой, и вдруг его осенило. Он перевёл взгляд с лепечущего Торрина на Брунгильду, которая стояла чуть поодаль с виноватым видом, но в глазах её мелькнуло что-то... знакомое. Расчёт. Такое же выражение он видел у торговцев на рынке, когда те набивали цену.

— Двести пятьдесят, — повторил Торрин. — И это действительно всё, что у меня есть. Клянусь Всеотцом.

— Погодите, — Амберто посмотрел прямо на Брунгильду. — Брат устраивает скандал, выгоняет всех, кто приходит по объявлению. А сестра потом поджидает их у выхода и делает второе предложение — уже не такое выгодное, но отчаявшиеся наёмники соглашаются хоть на что-то. Так ведь?

Брунгильда побледнела, Торрин дёрнулся, будто его ударили.

— Я... я не понимаю, о чём ты... — начала сестра.

— Понимаешь, — перебил Амберто. — Вы дварфы, народ хитрый, я уважаю. Но мы не те отчаявшиеся наёмники, которые согласятся на медяки. Мы принесли вам руду, рисковали жизнями, и хотим получить честную плату. Без ваших игр.

В кузнице повисла тишина. Торрин смотрел на Амберто с удивлением и чем-то похожим на уважение. Брунгильда опустила глаза.

— Ладно, — наконец выдохнул дварф. — Ты прав, парень. Мы... грешны. Но поверь, не со зла. Просто времена тяжёлые, а наёмники — народ ненадёжный. Норовят стребовать аванс и сбежать. А если и добудут, что искали, начинают шантажировать — мол, продадим тому, кто больше заплатит.

Огонёк, услышав это, как-то странно закашлялся и уставился в потолок.

— Но мы пришли сразу к вам, — твёрдо сказал Амберто, — и хотим получить честную плату. Мы согласны на двести пятьдесят...

Группа с удивлением уставилась на чародея:

— Двести пятьдесят и ещё кое-что. Ты выкуешь для меня рапиру. Из этой руды.

— Рапиру? — опешил дварф. — Но...

— Рапиру, — отрезал Амберто. — Мне надоело быть беспомощным против всяких тварей. Магия не всегда работает, а клинок в руке — это надёжно.

Торрин посмотрел на руду, на Амберто, снова на руду. В глазах его боролись жадность и желание сохранить лицо.

— Ладно, — наконец сказал он. — Рапиру так рапиру. Но учти, клинок получится тонкий, лёгкий. Для боя с нежитью не лучший выбор.

— Мне виднее, — отрезал Амберто.

Дварф вздохнул, полез в сундук и отсчитал обговоренную сумму. Мираж быстро пересчитала монеты, довольно кивнула.

— Договорились. Завтра утром придём за остальным и за рапирой.

— Завтра? — Торрин аж поперхнулся. — Ты понимаешь, что это за работа? Руду надо переплавить, очистить, выковать...

— У тебя вся ночь, — перебил Огонёк. — Ты же мастер, справишься. А мы пока отдохнём и приведём себя в порядок.

— Ладно, — буркнул дварф. — Но если не успею, не обессудьте.

— Успеешь, — усмехнулась Мираж. — Мы верим в тебя.

***

Когда они добрались до знакомого переулка, на улице уже совсем стемнело. Фонари здесь горели редко, но из окон их бывшего дома — того самого, где они оставили запертый подвал с останками чудовища — пробивался тусклый свет.

— Странно, — пробормотала Мираж, принюхиваясь. — Там кто-то есть. Дышат тихо, но много.

Огонёк положил руку на меч, но Амберто жестом остановил его:

— Если бы там была засада, нас бы уже встретили. Подойдём осторожно.

Дверь оказалась приоткрыта. Внутри горела одна свеча, и слышался негромкий разговор — несколько человек переговаривались вполголоса. Чародей толкнул дверь, и свет упал на троих мужчин в простой одежде, сидевших на полу вокруг низкого столика. При виде вошедших они мгновенно замолчали, и руки их потянулись к поясам.

— Спокойно, — сказал один из них, постарше, с глубокими морщинами на лице. — Это, видимо, бывшие жильцы.

— Мы, — подтвердил Огонёк, не убирая руки с меча. — А вы кто будете?

— Соседи, — осторожно ответил старший. — Хозяин дома... передал права на жильё. Мы тут теперь обитаем.

Мираж скользнула взглядом по комнате и заметила в углу аккуратно сложенный балахон с вышитым на вороте весов, почти таких как у церковников. Вот только вместо абстрактных нитей чаши поддерживались цепями. Она незаметно толкнула Огонька локтем.

— Понятно, — кивнул воин, делая вид, что ничего не заметил. — А сам хозяин где?

— Уехал, — коротко ответил старший. — Сказал, что здесь ему больше не жить. Продал нам недорого. Документы есть, если надо.

— Не надо, — вмешался Амберто. — Мы только хотели вещи забрать, если остались.

— Вещей почти не было, — пожал плечами один из новых жильцов. — Мы, когда въезжали, ничего не трогали. Но тут пусто было.

— Значит, не повезло, — вздохнула Мираж.

Она уже собралась уходить, но старший вдруг окликнул их:

— Если вам негде переночевать, можете остаться. Места хватит. — В голосе мужчины не было навязчивости, только обычное предложение. — Мы люди простые, лишнего не спрашиваем. И у нас... тихо. Никто не придёт.

Амберто переглянулся с остальными. Ночь на улице, без крыши над головой, после всего пережитого — не лучший вариант. Но оставаться в этом доме...

— Спасибо, — сказал он, стараясь говорить вежливо, но твёрдо. — Мы, пожалуй, пойдём в таверну. Там привычнее.

— Как знаете, — мужчина кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Дверь всегда открыта, если надумаете. Наш господин милостив к путникам.

— Да, конечно, — вздохнул Огонёк и первым шагнул в ночь.

Они вышли на улицу, и Мираж, едва дверь закрылась, выдохнула:

— Почти не скрываются. Чувствуется запах ладана и... фанатизма.

— Надо бы сказать пару ласковых их главному, — буркнул Огонёк. — Совсем расслабились.

— Пойдём в «Феникс». Я уже устал от подземелий и тёмных дел.

— Я за! — поддержала Мираж. — Там хотя бы знаешь, что самое страшное — это разбавленное пиво.

Они зашагали к «Пьяному фениксу», оставляя за спиной переулок и его новых обитателей.

***

Таверна встретила их привычным шумом, запахом жареного мяса и кислого пива. Огонёк рухнул на лавку и бросил несколько золотых на стол:

— Хозяйка, налей нам чего покрепче и пожрать дай. Мы с голоду помираем.

— Сейчас, сейчас, — засуетилась женщина, на слух определив, что звенит отнюдь не медь или серебро.

Через полчаса, когда первая голодная волна была утолена, группа разбрелась по своим делам. Амберто и Мираж остались в общем зале, греясь у камина и потягивая эль. Огонёк заперся в только что снятой у трактирщицы комнате, выбрав угол потемнее, достал из мешка трофейный фламберг и принялся за ритуал.

Он зажёг свечу, положил перед собой меч и, шепча молитвы, начал наносить на рукоять сургучовые печати — весы, мечи, цепи. Каждое движение было выверенным, каждое слово — точным. Меч должен был стать не просто оружием, а проводником воли Двуликого, инструментом справедливой силы.

Хельм устроился в другом углу, положив на колени новую ветвь. Достав нож, он начал медленно, сантиметр за сантиметром, вырезать на ней руны — те, что помнил с детства, те, что должны были призвать силу леса, защитить хозяина и направить его магию. Работа была кропотливой, требующей полной отдачи, но друид не чувствовал усталости — он словно заново рождался, вкладывая в дерево частицу себя.

Мираж, пригревшись у огня, задремала, свернувшись калачиком в кресле. Амберто смотрел на пламя и думал о том, что ждёт их впереди. Долина Петуха, отец, мать, дом... Он не знал, радоваться этому или бояться.

Глава 10

Хельм спустился в общий зал, когда огонь в камине уже почти догорел, оставив после себя лишь груду тлеющих углей, отбрасывающих на стены тёплые багровые блики. В руках он нёс новый посох — ветвь древнего дуба, покрытую свежевырезанными рунами. Дерево было гладким, тёплым, пахло смолой и лесом, и Хельм то и дело проводил пальцами по вырезанным знакам, словно проверяя каждую линию. Руны ещё не успели впитать его силу, но уже пульсировали в такт дыханию — посох слушался, как продолжение руки.

Мираж спала в старом продавленном кресле у камина, свернувшись калачиком и укрывшись плащом. Её хвост свешивался через подлокотник и изредка подёргивался во сне. Рядом на полу валялись пустые кружки — видимо, кошка успела выпить эля перед тем, как сдаться усталости.

Амберто сидел напротив, на скамье, придвинутой к камину. В одной руке он машинально вертел серебряное кольцо с соколом, в другой — сжимал помятое письмо отца. Взгляд его был устремлён в огонь, но мысли витали где-то далеко. Хельм бесшумно опустился рядом, достал из сумки трубку, набил её сушёными травами и раскурил от уголёка. Несколько минут они сидели молча, каждый в своих мыслях.

— Не спится? — наконец спросил Хельм, выпуская клуб ароматного дыма.

— Думаю, — Амберто спрятал кольцо в карман и повертел в пальцах письмо. — Об отце. О доме.

— Всё ещё собираешься в Долину Быка?

— А у меня есть выбор? — чародей горько усмехнулся. — Инквизиция нас выпустила, но глаз не спустит. Дом Змеи ищет. Мы теперь с лицензией, но это только пока кто-то не приглядится. Нужно где-то осесть, переждать, попытаться понять, что со мной происходит. А там... отец. Мать. Может, они смогут помочь.

Хельм долго молчал, попыхивая трубкой. Когда он заговорил, голос его звучал глухо:

— Ты правда думаешь, что отец поймёт? Он паладин. Для него закон, долг, вера — не пустые слова. А ты... ты нарушил кучу законов, сбежал из академии, связался с наёмниками, убивал. И твой дар... — он запнулся, подбирая слова. — Он не вписывается в их представления о порядке.

— Я знаю, — Амберто сжал письмо. — Но ты прочти. Он пишет о шторах, которые мать повесила в моей комнате. Пишет, что я всё ещё его кровь. Может, он изменился?

— Люди не меняются, брат. Они просто учатся лучше прятать то, что внутри.

— Тогда зачем ты пошёл за мной? Тоже хочешь спрятаться?

Хельм усмехнулся — беззлобно, устало:

— Я пошёл за тобой, потому что ты мой брат. Потому что наставник... он был прав в одном: я сделал выбор. И теперь буду его придерживаться. Но отец — это другое. Он не простит нам наше прошлое.

— А я и не прошу прощения, — твёрдо сказал Амберто. — Я прошу помощи. Ресурсов дома. Возможности узнать больше о моём даре. Может, у церкви есть какие-то записи, архивы... Они же борются с нежитью, с тёмной магией. Вдруг там найдётся что-то полезное?

— И что ты скажешь отцу? «Папа, я — ходячая катастрофа, можешь порыться в секретных свитках?»

— Скажу правду. Что мой дар нестабилен, опасен, и что если мы не разберёмся, что это такое, последствия могут быть страшными. Он паладин, он должен понимать угрозу.

Хельм покачал головой, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение:

— А если он откажется?

— Тогда мы будем искать дальше. Но попробовать стоит. У нас нет другого пути. Твой Орден зашёл в тупик. Нам нужны союзники, нужна информация. И если отец сможет помочь, глупо отказываться только из-за гордости.

— Ты сильно изменился, — тихо сказал Хельм. — Раньше ты бы бежал, прятался. А теперь...

— А теперь я устал бежать, — перебил Амберто. — Элира погибла, Лориан погиб, Мираж чуть не погибла. Сколько ещё должно случиться, чтобы я перестал быть трусом?

— Ты не трус.

— Я был трусом. Боялся своего дара, боялся ответственности, боялся отца. Хватит.

Они замолчали, глядя на догорающие угли. Где-то наверху скрипнула половица — Огонёк, видимо, закончил с ритуалом и собирался спускаться. В углу кресла Мираж тихо посапывала, и этот звук казался удивительно мирным после всего, что они пережили.

— Знаешь, — вдруг сказал Хельм, — в словах наставника была правда. Орден действительно зашёл в тупик. Они боятся перемен, боятся всего, что не вписывается в их догмы. Может, нам действительно нужен свежий взгляд. Даже если этот взгляд — у паладина.

— Ты поддержишь меня? — Амберто посмотрел на брата.

— Я пойду с тобой. Куда угодно. Даже к отцу.

Они обменялись понимающими взглядами, и на губах обоих мелькнула тень улыбки. В этот момент сверху донёсся тяжёлый топот, и в зал ввалился Огонёк, сияя новеньким мечом, украшенным сургучовыми печатями.

— Готово! — объявил он, плюхаясь на лавку. — Теперь этот красавец будет служить мне верой и правдой. А вы чего такие кислые? Опять философствуете?

— Обсуждаем планы, — ответил Амберто.

— Ну-ну, — воин подозвал трактирщицу и потребовал эля. — Только без меня не планируйте. Я теперь, Соммерсеты, подумываю дождаться момента, когда наш пепельный принц станет главой, и тогда стребовать за каждое спасение ваших жизней. Вот тогда мне точно на собственный трактир хватит. И да, тот раз, когда я не зарубил друида топором, тоже считается.

— Чего орёшь? — зашипела Мираж, поднимаясь из кресла и зевая. — Поспать не дал, идиот! Это был самый сладкий сон за последнюю неделю!

— Спи дальше, кто ж тебе мешает? — Огонёк даже не понизил голоса. — Я просто делюсь радостью.

— Твоя радость гремит, как телега с пустыми бочками! — фелисийка фыркнула и отпила эля из кружки, которую только что принесли Огоньку.

— Тихо вы, — шикнул Амберто, но его голос потонул в перепалке.

И тут сквозь шум, создаваемый Огоньком и Мираж, пробился другой звук — женский голос, полный отчаяния и гнева:

— Я не прошу жалости. Я прошу справедливости. Но в этой проклятой Империи её нет даже для своих!

Спор мгновенно стих. Все четверо обернулись к столику в углу, где разворачивалась сцена, грозившая перерасти в нечто большее.

Девушка с пепельно-серебристыми волосами стояла, вцепившись в кружку так, будто это был спасательный круг. Её тонкое, хоть и изрядно потрёпанное дорогой, шёлковое платье выдавало благородное происхождение, но вид был отчаянный — затравленный взгляд, дрожащие пальцы и при этом гордо вскинутый подбородок.

Амберто замер. Мир вокруг сузился до этой картины. Что-то в её осанке, в том, как она держала спину прямо — это было до боли, до спазма в груди знакомо.

Элира.

Он моргнул, прогоняя наваждение. Нет, волосы другие — пепел, а не пламя. Одежда — шёлк, а не кожа. И глаза... у Элиры глаза были холодные, как сталь, а у этой — полные слёз.

Но манера стоять, сжимать кулаки, не отводить взгляд... Это било прямо в сердце.

Амберто попытался отвернуться, сделать глоток эля, уткнуться взглядом в стол. Не получалось. Глаза снова и снова возвращались к ней, как игла компаса к северу. В голове роились обрывки мыслей, чувств, воспоминаний.

Элира. Она погибла. А я... что я к ней чувствовал? Любил ли?

Он не знал. Между ними никогда не было сказано таких слов. Была работа, опасность, ночные разговоры у костра, её рука на его плече в трудную минуту. Было доверие. Была благодарность. Но была ли любовь? И что чувствовала она? Тоже не узнаешь никогда.

А теперь этот пепельный призрак заставляет его сердце биться чаще, и от этого накатывает тошнотворное чувство вины. Словно он предаёт память о той, кто вытащила его из тьмы. Словно её смерть была напрасной, если он уже смотрит на другую.

Что бы ты сказала, Элира? Чтобы я жил дальше? Или чтобы помнил вечно?

Грузный мужчина в плаще с вышитым вепрем усмехнулся, и его слова вырвали Амберто из омута самокопания:

— Дочь Южных Садов, ты думаешь, твоя брошь важнее интересов Дома Змеи? Они контролируют перевал. Тот солдат уже всё продал, а деньги пропиты.

— Это была память о матери! — голос девушки дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. Память о матери. Эти слова резанули по живому. — Если вы не готовы помочь — скажите прямо.

Амберто невольно придвинулся ближе, ловя каждое слово. Южные Сады... это за Великой пустыней. Значит, аристократка, из тех родов, что состоят в дальнем родстве с имперскими домами. Отец когда-то рассказывал о них — гордые, независимые, но сейчас, судя по всему, крепко погоревшие на имперских интригах.

Девушка высыпала на стол горсть монет — серебро, медь, немного золота.

— У меня нет лишних денег. Караван на юг уходит завтра утром. Я должна вернуть брошь.

— За эти гроши никто не свяжется со Змеями, — фыркнул другой наёмник, поигрывая кинжалом. — Ищи дураков в другом месте.

— Гроши? — в голосе девушки звякнула сталь. — На эти деньги на Юге можно купить несколько породистых лошадей!

— Тогда найдём иной способ, — осклабился коренастый детина со шрамом через глаз. — Ты же не против… расплатиться иначе?

Амберто сжал кулаки. Внутри вскипело что-то горячее. Девушка побледнела, собрала монеты обратно в мешочек, но не отступила. Её пальцы дрожали, а в глазах стояли слёзы, которые она отказывалась ронять.

Хельм, сидевший рядом, положил руку на плечо брата и едва заметно кивнул: иди.

Амберто поднялся. Огонёк дёрнулся было, чтобы остановить чародея, но тот был неудержим.

— Простите за вмешательство, — его голос прозвучал твёрдо и холодно. Он подошёл к столу, игнорируя предостерегающие взгляды наёмников. — Я правильно понял, солдат Дома Змеи взял вашу брошь на заставе?

Один из наёмников попытался что-то сказать, но Амберто, не глядя, зажёг на ладони язычок пламени. Розовый свет лизнул воздух, и вся компания резко потеряла интерес к разговору, предпочтя ретироваться за соседний стол.

Девушка смотрела на огонь с каким-то странным выражением — не страхом, а любопытством. Или надеждой.

— Да, — ответила она, и в голосе её зазвучала робкая уверенность. — Бирюзовая брошь в форме феникса. Он поднял её, когда я выходила из кареты на заставе. А когда я потребовала вернуть… — она вцепилась в край стола до побелевших пальцев, — сказал, что мне померещилось. Охрана каравана не захотела связываться.

— Почему не обратилась к своим? — спросил Хельм, подходя ближе. — У южных родов обычно есть связи в Империи.

Девушка запнулась, словно слова жгли горло:

— Моя тетушка… была последней, кто мог помочь. Она завещала мне имение в Долине Петуха, но имперские родственники оспорили завещание. На суды ушли последние деньги. Теперь… — она отвернулась, не договорив.

Огонёк, всё это время наблюдавший со стороны, грохнул кулаком по столу:

— Надоела эта гниль! Всюду лезет, и лезет! — Он встал, его новый меч блеснул в свете факелов.

Девушка обернулась, глаза её расширились:

— Вы… поможете? Но… почему? — девушка смотрела на Амберто, словно ища ответ в его глазах.

— Потому что нам тоже нужны деньги, — улыбнулся чародей. — И мы не откажемся от суммы, на которую на Юге можно купить несколько породистых лошадей. А ещё… — он помолчал, — вы напомнили мне одного человека. Который тоже верил в справедливость.

— Простите, я совсем забыла о манерах. Лора де Альмери, — девушка совершила изящный книксен, — Но, в текущих обстоятельствах, лучше просто — Лора.

— Амберто де Соммерсет, — чародей невольно зарделся.

Огонёк уже напяливал доспехи, бормоча что-то про «шило» и «заставу на ночь глядя».

Лора достала карту — её движения были точны, как у полководца. Амберто смотрел на неё и чувствовал, как в груди щемит. Она двигалась не так, как Элира — мягче, осторожнее. Но осанка, взгляд, манера сжимать кулаки, когда говорила о несправедливости… Слишком похоже. И в то же время совсем другая.

Элира была скалой, о которую разбивались волны. А эта девушка тонула. Точно так же, как когда-то тонул он сам, пока Элира не вытащила его за шкирку, не спрашивая согласия.

— Застава здесь, — Лора ткнула пальцем в развилку у Багрового Утёса. — Солдаты меняют караул в полночь. Ваш «друг» — брюнет среднего роста, в зелёном плаще с медной пряжкой, шрам над левой бровью.

— Неплохо для южанки, — прищурилась Мираж.

— Я… привыкла подмечать детали, — Лора немного смутилась. — Три года в Военной Академии Альтандии не прошли даром. Жаль только, семье это мало помогло.

Огонёк фыркнул:

— Шпионка-аристократка. Мало нам было кошки.

— Иди ты, — беззлобно огрызнулась Мираж.

Когда группа вышла из таверны, Лора шагнула рядом с Амберто. Ночь была прохладной, луна то выглядывала из-за туч, то снова пряталась, серебря её волосы. Чародей ловил себя на том, что не может отвести взгляд.

— Вы рискуете из-за меня, — тихо сказала она. — Почему?

Чародей поднял глаза к небу, вспоминая Элиру, её смех, её последние слова, обращённые к нему:

— Потому что иногда… чужая память стоит дороже золота.

У края освещённой улицы он остановился и посмотрел на Лору:

— Не сочтите за оскорбление, но сейчас вам лучше вернуться в таверну и ждать нас. С нами слишком много смертей. Я не хочу, чтобы вы пострадали.

Лора кивнула, не споря. Но прежде чем уйти, она быстро коснулась рукой его предплечья. Всего на миг. И ушла, даже не оглянувшись.

Амберто почувствовал, как краска заливает щёки, и с ужасом осознал, что Огонёк, стоящий в двух шагах, всё видел.

— Эх, молодёжь, — вздохнул воин и хлопнул его по спине так, что чародей едва устоял на ногах. — Идём, герой-любовник. Дело ждёт.

— Я не… она не… — начал оправдываться Амберто, но Мираж уже закатила глаза, а Хельм прятал улыбку.

Группа двинулась в ночь, к заставе, оставляя позади тёплый свет таверны и девушку с пепельными волосами, которая, сама того не зная, разбудила в Амберто то, что он считал похороненным навсегда.

***

Дорога к перевалу вилась меж скал, острых, как клыки спящего дракона. Группа шла молча, приглушив звон оружия — каждый шаг отдавался эхом в каменных коридорах, и никто не хотел привлекать лишнее внимание. Ветер гнал по небу клочья туч, выцарапывая на земле причудливые узоры из теней, что плясали под ногами, сбивая с толку, заставляя то и дело вглядываться в каждый подозрительный силуэт.

Первым заметил кота Огонёк. Тот сидел на валуне, вылизывая лапу с таким невозмутимым видом, будто вокруг не было ни проклятых скал, ни опасных троп, ни даже самой ночи. Небольшой, пепельно-серый, с шерстью в беспорядочных заплатках, словно кто-то когда-то пытался сшить его из разных кусочков, но бросил на полпути. Глаза его светились в полумраке, словно два уголька, ещё хранящих тепло давно погасшего костра.

— Какая прелесть, — выдохнула Мираж. Голос её прозвучал так неожиданно мягко, что Амберто едва не споткнулся о собственные ноги. Фелисийка присела на корточки, медленно, плавно, как делают только кошки, когда хотят показать, что они не представляют угрозы. Рука её, с длинными гибкими пальцами, протянулась к зверьку.

Кот замер на мгновение, изучая её немигающим взглядом, а потом, словно признав в ней родственную душу, спрыгнул с валуна и потянулся мордой к её пальцам.

— Смотри-ка, — хмыкнул Огонёк, прислонившись к скале и наблюдая за этой идиллией с кривой усмешкой. — Нашлась душа попроще тебя, пушистая.

Мираж даже не обернулась. Она полностью погрузилась в общение с котом, и тот отвечал ей взаимностью — мурлыкал, выгибал спину под её ладонью, тёрся ушами о запястье. Амберто заметил, как её пальцы, ласково поглаживая шерсть, вдруг скользнули к ошейнику — потёртому, старому, с облезлым медным колокольчиком, который уже давно не звенел. На мгновение из-под узкой кожаной полоски блеснул край пергамента. Одновременно с этим кот дёрнул головой, и из того же ошейника выскользнула крошечная стеклянная склянка, перехваченная ловкими пальцами фелисийки. Один миг — и записка, и флакон исчезли в складках её одежды с ловкостью, выдававшей многолетнюю привычку.

— Как банально, — протянул Огонёк, скрестив руки на груди. — Фелисийка и кот. Прямо как в дешёвых балладах.

Кот резко обернулся, шерсть на его загривке встала дыбом, и шипение разрезало воздух, злое, предупреждающее. Мираж рассмеялась — искренне, звонко, впервые за последние дни, и почесала зверька за ухом:

— Они чуют злых людей, — пояснила она, бросив на Огонька насмешливый взгляд. — А ты, здоровяк, очень злой. И пахнешь соответственно.

— Никогда и не претендовал на святость, — усмехнулся тот, отталкиваясь от камня и поправляя меч за спиной.

Кот, словно поняв, что разговор окончен, метнулся в темноту — серая молния, бесшумная и быстрая. Колокольчик на его шее звякнул напоследок насмешливо, будто дразня: «Догоните, если сможете».

Группа двинулась дальше. Амберто шёл чуть позади и краем глаза заметил, как Мираж сжала кулак — тот самый, в котором только что прятала добычу. Жест был мимолётным, почти неуловимым, но чародей успел его поймать. Он ничего не сказал, только проводил взглядом её напряжённую спину и на мгновение задумался: сколько ещё тайн хранит эта кошка? И какие из них однажды выплывут наружу, когда им меньше всего будут нужны сюрпризы?

***

Минут через двадцать Мираж вдруг остановилась, бросив быстрый взгляд в сторону.

— Мне нужно отойти, — буркнула она и, не дожидаясь ответа, скользнула в узкую расщелину между скал.

Огонёк хмыкнул, но ничего не сказал. Хельм сосредоточенно всматривался в темноту, проверяя, нет ли за ними хвоста. Амберто помедлил секунду и, повинуясь какому-то внутреннему толчку, двинулся следом, стараясь ступать бесшумно.

Он нашёл её за большим валуном, в небольшом углублении, защищённом от ветра. Мираж сидела на корточках, прижав к губам склянку — ту самую, из ошейника кота. Она уже сделала глоток и теперь замерла, закрыв глаза, ожидая, когда снадобье подействует.

Амберто шагнул вперёд, и камень под его ногой предательски хрустнул.

Мираж вздрогнула, вскочила, спрятав флакон за спину, и зашипела:

— Ты что здесь делаешь?! Подглядывать за девицами, которые отошли по нужде — это уже не просто любопытство, это извращение какое-то!

— Я не подглядывал, — спокойно ответил Амберто, не сводя с неё глаз. — И ты отошла не по нужде.

— С чего ты решил? — фелисийка попыталась изобразить возмущение, но в голосе проскользнула фальшивая нотка.

— Я видел, как ты взяла флакон у кота. И сейчас ты его выпила. — Амберто сделал шаг ближе. — Что это? Наркотик? Без него у тебя начинается ломка?

Мираж замерла. Хвост её перестал подёргиваться, глаза сузились, но в них мелькнуло что-то… уважение?

— Ты умный мальчик, Соммерсет, — тихо сказала она, убирая пустую склянку в карман. — Думай сам.

— Это лекарство, — продолжил Амберто. — То самое, которое спасло нас в пещере с пауками. И которое спасло тебя от яда демона в подвале. Ты приняла противоядие тогда, но… — он запнулся. — Зачем ты потратила его на нас? У тебя ведь был всего один флакон. Ты потратила его нас троих… Почему?

Мираж долго молчала, глядя куда-то в сторону. Ветер трепал её шерсть, и в полумраке она казалась не опасной убийцей, а просто уставшей, загнанной кошкой.

— Может быть, — наконец выдохнула она, — я не хотела умирать в одиночестве в этой проклятой шахте.

Она резко развернулась и, не оглядываясь, пошла обратно к дороге.

***

Аванпост встал перед ними как каменный дракон, перегородивший дорогу меж двух острых скал. Чёрный базальт, из которого сложили стену, казалось, впитал в себя всю тьму этой ночи — гладкие, отполированные ветром и временем глыбы грозно поблёскивали в неверном свете звёзд, а зубцы наверху напоминали сомкнутые челюсти, готовые сомкнуться на любом, кто рискнёт приблизиться. Высота стены не превышала двух человеческих ростов, но неприступность ей придавало не это — сама скала, в которую она была встроена, делала обход невозможным. Только вперёд, под прицел, под копья.

Посредине чернели тяжёлые дубовые ворота, окованные железными полосами, усеянными острыми шипами — не столько для защиты, сколько для устрашения. Каждый шип был заточен так, что в свете факелов казался каплей застывшей крови. По краям стены вздымались две башни — приземистые, квадратные, с узкими бойницами, из которых, несомненно, арбалетчики могли держать под прицелом всю дорогу. На их плоских крышах горели чаши с огнём — масло плескалось, потрескивало, и жирные языки пламени отбрасывали на окрестные скалы дрожащие, зловещие тени, заставляя их плясать в диком хороводе.

Внутри, за стеной, виднелись крытые соломой бараки — длинные, низкие, прилепившиеся к скале, как уродливые наросты на теле горы. Днём здесь хозяйничали чиновники Дома Змеи, толстопузые и самодовольные, вымогавшие мзду с торговых караванов за право проехать по перевалу. Но ночью власть переходила к страже — тем, кто мёрз на стенах, вглядываясь в темноту, кто первым встречал опасность и первым же погибал.

— Не режьте всех подряд, — внезапно сказала Мираж. Её голос, обычно игривый, стал жёстким, как сталь. — Дом Змеи не будет отправлять своих бойцов морозить кости на вету. Эти стражники… они наверняка из рыжих псов.

— Кого? — Хельм приподнял бровь, поправляя лук за спиной.

— Кочевников из южной пустыни. Империя выжимает их земли досуха — скот пал, колодцы истощены. Голод загоняет в кабалу, а гордость — в могилу. — Она говорила быстро, словно слова обжигали губы. — Их зовут «псами», но они скорее шакалы, загнанные в угол. Тех, кто талантлив, забирают в легионы, остальных стравливают друг с другом.

Огонёк щёлкнул клинком ножен:

— И что? Жалеть их? Они сами выбрали путь меча.

Мираж резко обернулась, и Амберто впервые увидел в её глазах не маску, а настоящий огонь:

— Выбора у них не больше, чем у крысы в подвале! Тот воин, что украл брошь… для его деревни эта безделушка — год еды. А ваша де Альмери даже не знает, как пахнет голод.

Амберто почувствовал, как сжимается желудок. Вспомнились рассказы отца об армейских новобранцах из южных племен — измождённых, с глазами, полными тени. «Они просили не золото, а просто хоть раз в жизни наесться до сыта».

— Мы не судьи, — тихо сказал Хельм. — Но и не палачи.

Мираж закусила губу, будто спохватившись, и маска безразличия вернулась на место:

— Просто не режьте первыми. Иногда достаточно показать клыки.

Огонёк фыркнул, но меч остался в ножнах.

***

Мираж не соврала. Стражники были «рыжими псами» — кочевниками из выжженных солнцем пустынь. Их лица, обветренные и жёсткие, скрывались под платками, но рыжие пряди выбивались из-под тряпок, как кровавые нити. Глаза, узкие и острые, следили за группой без интереса — лишь усталая злоба мерцала в глубине.

— Ворота закрыты до рассвета! — крикнул постовой, высунувшись из-за зубца стены. Голос его, простуженный и хриплый, сорвался на последнем слове, затерявшись в завываниях ветра. На плаще стражника болталась медная бляха с выдавленным гербом Змеи, но сама форма сидела на нём как на пугале: короткие рукава, драный подол, грубая заплата на локте — всё это много раз штопано-перештопано и давно просило не стирки, а погребального костра. — Идите к чёрту, если не из Великих Домов или Инквизиции! Нет у нас времени на всяких…

Он не договорил, потому что Амберто шагнул вперёд и поднял руку. Лунный свет, на миг прорвавшийся сквозь рваные тучи, скользнул по его пальцу, выхватив из темноты тусклый серебряный ободок с потёртым, но всё ещё узнаваемым изображением сокола.

— Я — Амберто де Соммерсет, наследник Серебряного Дома Сокола. — Голос чародея прозвучал негромко, но в нём звенела сталь, выкованная отчаянием и злостью. — Позови сержанта. Сейчас же.

Постовой замер, вглядываясь в кольцо. Секунду казалось, он вот-вот сплюнет вниз и велит убираться, но что-то в осанке этого тощего парня в дорожном плаще — или в блеске металла — заставило его передумать. Он резко кивнул и исчез за зубцами.

Ждали долго. Хельм, стоявший чуть поодаль, переступил с ноги на ногу, и под его сапогом хрустнул мелкий щебень. Мираж, закутавшись в плащ, негромко выругалась сквозь зубы — холод пробирал до костей даже её, привыкшую к ночным холодам. Огонёк, наоборот, замер неподвижно, как каменное изваяние, положив руку на рукоять нового меча, и только желваки на его скулах выдавали напряжение.

Наконец на стене, в просвете между зубцами, появилась новая фигура — коренастая, с лицом, изъеденным оспой так глубоко, что оно напоминало карту какого-то чужого, страшного мира. Сержант облокотился на парапет, свесился вниз и окинул группу цепким взглядом бывалого пса, привыкшего оценивать, стоит ли рычать или лучше сразу показать зубы.

— Ну? — процедил он, сплюнув вниз. Слюна, жёлтая и густая, шлёпнулась в пыль у ног Амберто. — Чем никчёмный пёс может быть вам полезен, ваше благородие?

Он выделил последние слова с такой откровенной насмешкой, что Огонёк едва заметно дёрнулся вперёд. Мираж, не поворачивая головы, выставила руку, останавливая его.

Амберто сжал кулак, чувствуя, как розовый свет в груди начинает закипать. Он заставил себя успокоиться, вдохнул поглубже — воздух здесь пах дымом, пылью и ещё чем-то кислым, то ли мочой, то ли прокисшим пивом.

— Твой человек украл фамильную реликвию, — голос чародея звучал ровно, почти спокойно. — У госпожи Лоры де Альмери. Бирюзовый феникс на золоте. Брошь. Верните её, и мы уйдём. Никто не пострадает.

Сержант медленно, с ленцой повернул голову, разглядывая Амберто так, будто тот был говорящей крысой. Потом усмехнулся — звук был похож на скрежет ножа по кости.

— Впервые слышу, — он снова сплюнул, на этот раз плевок пролетел мимо. — Мои ребята дорогу охраняют, а не по бабьим сундукам шастают. Тебе, парень, может, приснилось? Или эта… как её… де Альмери… — он растягивал слова, смакуя каждое, — …сама потеряла, а теперь ищет крайних?

Амберто шагнул вперёд, и свет факела, качнувшись, дрогнул на серебряном кольце.

— Не прикидывайся идиотом. Мы знаем про караван. Твой солдат забрал брошь, когда хозяйка выходила из кареты на досмотре. Я не уйду отсюда без неё.

Сержант замер. На мгновение его пальцы, лежавшие на парапете, сжались в кулак. В глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или, может быть, настороженность.

— Допустим, — протянул он, — даже если такой и был… что ты мне сделаешь? Настучишь Инквизиции? — он фыркнул. — Они тебя же первого и закопают, щенок.

— А это решать уже не тебе. Пусть даже Змеи и откупятся – тебе от этого будет не легче. Дом Змеи не любит тех, кто создает им проблемы, и обязательно позаботится о том, чтобы твоя пустая голова болталась на пике в назидание другим. Верните брошь по-хорошему — или завтра Инквизиция будет разбираться, как Дом Змеи чтит справедливость.

Сержант расхохотался — хрипло, будто чиркнул камень о камень.

— Справедливость? — он сплюнул со стены. — Империя сожрала Слепца и пляшет на его костях. А вы, щенки в блестящих ошейниках… — он указал пальцем на кольцо Амберто, — думаете, что ваши бумажки что-то значат? Где была ваша справедливость, когда мои дети глодали кору, чтобы выжить?! А твоя Лора… — он закашлялся в приступе ярости, — ...жрёт персики с золотых тарелок!

Ветер стих. Даже факелы замерли, будто сама ночь затаила дыхание.

Огонёк двинулся вперёд, но Мираж схватила его за рукав.

— В этом ущелье ветер воет так громко, что никто не услышит ваших криков, — сержант медленно поднял арбалет. — А скалы проглотят кости.

Амберто выкрикнул заклинание:

— Щит!

Магический барьер вспыхнул золотыми прожилками, но тяжелый болт прошил его как гнилую ткань. Словно кавалерийская пика вонзилась в живот чуть ниже рёбер, вырвав воздух из лёгких. Чародей согнулся и рухнул на колени, заваливаясь на бок, пальцы вцепились в древко, а кровь, тёплая и липкая, залила камни.

Из-за зубцов стены начали подниматься новые солдаты, наконечники болтов зловеще сверкали в отблесках горящих чаш, создавая инфернальную картину.

Голоса смешались. Хельм тянул брата в сторону, под прикрытия валуна, Мираж вытянулась в прыжке, уходя из-под обстрела и вытаскивая клинки на лету, а Огонёк, рыча, рванулся к воротам. Но Амберто уже не видел этого — мир сузился до боли, до крика ветра, до вспышек в глазах. Последнее, что он услышал — голос сержанта, пропавший в рёве:

— Рыжие псы кусаются, господин Сокол. Убить их всех!

Тьма накрыла его, холодная и беззвучная.

Глава 11

Огонёк рванулся к стене, как медведь, загнанный в угол. Его рёв перекрыл вой ветра, и стражники, опешив на мгновение, ответили ливнем болтов. Свинцовый дождь обрушился на воина — он пригнулся, прикрыв голову наручем. Металл взвыл под ударами: один болт вмял пластину, второй скользнул по шлему, сорвав прядь рыжих волос и оставив кровавую борозду на виске. Ещё два отскочили от кирасы, звонко цокнув о камень, но последний вонзился в плечо, пробив мышцу навылет. Огонёк взвыл, но не остановился.

— Быстрее! — прохрипел он, кровь стекала по рукаву, а глаза горели яростью. — Пока они перезаряжают!

Мираж уже метнулась к основанию стены. Огонёк, стиснув зубы, сложил ладони в замок. Фелисийка упёрлась ногой в его окровавленные ладони и он рывком подбросил её вверх. Она взмыла, изогнувшись в прыжке, когти впились в каменный парапет. Наверху стражник с арбалетом замер, не веря глазам, но через миг его снесло — Огонёк, не теряя темпа, швырнул двуручный меч, прикрывая кошку. Клинок просвистел, как метеор, и стражник, замешкавшись, получил плашмя по плечу, потерял равновесие и рухнул вниз. Вскрик оборвался глухим ударом о камни двора.

Мираж резко подтянулась, и голова следующего стражника, рванувшего к ней, запрокинулась — кинжал вошёл под подбородок, тихо, как игла в ткань. Кошка уже начинала свой танец. Её движения были стремительны и смертельны: она кружилась, подставляя под арбалетные выстрелы самих стражников, прыгала по парапету, будто тень, и каждый взмах кинжалов или когтей оставлял за собой кровоточащую рану. Кровь струилась по камням, смешиваясь с дымом чаш.

Тем временем Огонёк, скрипя зубами от боли, закинул крюк-кошку на край стены. Рана в плече горела, но он лез вверх, ругаясь сквозь стиснутые зубы:

— Чтоб вас черти драли…

***

Хельм не слышал криков боя. Он сидел на коленях рядом с Амберто, чьё лицо было белее лунного света. Друид сложил руки лодочкой, пробуждая скрытую в кисти звезду — и десятки серебристых искр сплелись в чашу в его руках. Свет полился в колотую плоть, и чародей дёрнулся, застонав.

— Терпи, — прошептал Хельм, пальцы скользнули по древку болта. Зазубренный наконечник сидел глубоко, цепляясь за мышцы. — Чудом миновал позвоночник… Но вытащить — как кожу содрать.

Амберто открыл глаза, мутные от боли. Он попытался что-то сказать, но Хельм уже нажал. Болт двинулся вперёд, разрывая плоть. Крик заглох в горле, тело выгнулось, и сознание снова уплыло в чёрную бездну.

***

Сержант выступил из тени бойницы, его доспехи, покрытые царапинами от пустынных бурь, блестели тускло, как старая монета. В руках он сжимал широкий клинок с зазубренным краем — оружие, выкованное не для парадов, а для того, чтобы резать плоть и дробить кости. Его глаза, узкие щели в лице, изъеденном ветром, метнули на Огонька и Мираж взгляд, полный холодной ярости выжившего.

— Вы думаете, вас первые, кто лезет на эти стены? — его голос звучал как скрежет камней. — Беженцы, бандиты, глупцы, вызвавшие гнев Инквизиции или Дома Змеи. Здесь сгинули десятки таких как вы.

Мираж присела на корточки, когти уже обнажены, хвост подрагивал в такт дыханию. Огонёк, прижимая раненое плечо, шагнул вперёд, перекрывая её собой.

— У тебя два выхода, — прохрипел он. — Сдаться или стать удобрением для скал.

Сержант рассмеялся — коротко, как лай шакала.

— Третий вариант: я сброшу ваши трупы в ущелье.

***

Он атаковал первым. Удар клинка обрушился на Огонька с такой силой, что тот едва успел подставить запасной клинок, выдернутый с пояса. Металл взвыл, искры брызнули на камни. Рана в плече горела адски, но воин ответил серией коротких рубящих ударов, вынуждая сержанта отступать, и зло усмехнулся:

— Приходится таскать два меча — против монстров и против идиотов.

Мираж метнулась вбок, пытаясь зайти с фланга, но сержант, будто предчувствуя её движение, развернулся, подставив под удар доспехи на груди. Её когти скользнули по стальным пластинам, не оставив и царапины.

— Ты быстрая, кошка, — процедил он, — но я дрался с пустынными пумами. Они быстрее.

Стражники на башнях, опомнившись, начали перезаряжать арбалеты. Болт просвистел в сантиметре от головы Огонька, вонзившись в стену. Мираж прыгнула вверх, уворачиваясь от второго выстрела, и в этот момент сержант поймал её на контратаке. Он пропустил удар кинжала — лезвие вонзилось ему в плечо меж пластин, — и тут же пнул её в грудь сапогом с железной набойкой.

— Прочь с моей стены!

Мираж кувыркнулась в воздухе, приземлившись на четвереньки внизу. Снежная пыль взметнулась вокруг, она мгновенно вскочила, сверкнув зубами в оскале, но ее повело в сторону. Кошка бросила полный ненависти взгляд на сержанта.

***

— Признаю, вы хороши, — сержант вырвал кинжал из раны, швырнув его во двор крепости. Кровь стекала по рукаву, но лицо его оставалось каменным. — Бросьте оружие, оставьте золото — и уходите. Мои люди уйдут в пустыню, а вы сохраните жизни.

Огонёк тяжело дышал. Взгляд скользнул к арбалетчикам — их осталось трое, они были изранены от порезов Мираж, но болты хоть и дрожали, каждый мог стать смертельным. Даже если он убьёт сержанта, от выстрелов почти в упор кираса может не спасти.

— Доверять тебе — всё равно что гладить скорпиона, — пробормотал он, но меч дрогнул в руке.

Сержант усмехнулся:

— В пустыне я ел скорпионов на ужин.

***

Свет вспыхнул внезапно — ослепительно-серебристый, как падающая звезда. Стрела, сплетённая из сияния, пронзила плечо сержанта, испепелив и часть доспеха, и плоть. Он рухнул на колени, удивлённо глядя на дыру в своей броне.

— Звёзды… — прошептал он прежде, чем удар плашмя отправил его в забытье.

Хельм стоял у подножия стены, звёздный лук в руках ещё пульсировал магией. У его ног валялся окровавленный болт — тот самый, что он вытащил из тела Амберто.

— Сдавайтесь, — сказал друид, и его голос прозвучал как приговор. — Или следующая стрела найдёт ваши сердца.

***

Бой был окончен. Сержант стоял на коленях, сжимая окровавленную рану от звёздной стрелы. Его дыхание хрипело, как ветер в пустынных расщелинах, но глаза всё ещё горели — угли, готовые вспыхнуть. Остальные стражники еще держали арбалеты, но на их лицах была растерянность и ожидание команд.

— Вы… всё равно проиграли… — сержант выплюнул кровь на камни. — Проклятые Змеи не простят унижения…

Грохот оборвал его слова.

Амберто поднялся. Медленно, словно костьми впиваясь в землю. Рука, прижимавшая рану, оставляла кровавый отпечаток на валуне. Лицо его было белее лунного света, но глаза — два угля в пепле — полыхали розовым адом.

— Ненавижу… — его голос звучал как треск ломающихся ветвей. — Как я ненавижу всё это…

Воздух затрепетал. Сперва искры — алые, как раскалённая сталь, потом молнии. Не те, что рвут небо, а искажённые, словно сплетённые из тысячи сломанных игл. Они вырвались из его ладоней, изо рта, из самой раны — розовые змеи, жаждущие плоти.

Сержант успел поднять клинок. На миг показалось, что он усмехнулся — старый воин, встречающий смерть лицом к лицу. Потом молнии впились в его грудь, выжигая доспехи, кожу, кости. Тело рухнуло, превратившись в дымящийся остов.

Стражники закричали. Они бросали арбалеты, падали на колени, цеплялись за камни. Но молнии уже не различали врагов. Они били в спины, в глаза, в дрожащие руки, поднятые в мольбе. Воздух наполнился запахом горелого мяса и страха.

— Остановись! — Хельм рванулся к брату, звёздный лук выпал из рук. Его пальцы вцепились в плечо Амберто, но тот взревел, отшвырнув друида магическим импульсом.

— Они должны… — чародей шагнул вперёд, кровь хлестала из раны, смешиваясь с розовым сиянием. — Все…

Последний стражник, юнец с лицом, ещё не тронутым оспой, упал навзничь. Молния прошла через горло, оставив дыру размером с кулак.

Тишина.

Амберто опустился на колени. Розовый свет угасал, оставляя после себя только дым и тихий стон. Его пальцы дрожали, вцепившись в землю, будто пытаясь удержать мир от распада.

Друид подошёл, не сводя глаз с брата. В его взгляде не было страха. Только немой укор — тяжёлый, как глыба базальта.

— Ты стал ими, — прошептал он. — Ты стал ими.

Амберто не ответил.

***

Двор аванпоста был усеян телами. Базальтовые стены, испещрённые следами магии и клинков, дымились, словно перевал выдохнул ядовитый пар после долгой агонии. Сержант лежал на спине, его доспехи прожжены розовыми молниями до чёрных узоров, напоминающих карту забытых земель. Юнец с лицом, ещё не познавшим пустынных бурь, застыл в позе бегства — рука вытянута к воротам, которые теперь представляли собой груду искорёженного железа.

Мираж перешагивала через трупы, её когти методично обыскивали карманы сержанта. Бирюзовый феникс, найденный под обломками левой башни, уже лежал у неё за поясом.

— Никто не выжил, — констатировал Огонёк, вытирая меч о плащ одного из стражников. — Чистая работа.

Хельм стоял в стороне, звёздный лук безвольно висел в его руке. Глаза друида были прикованы к Амберто, который сидел на краю разрушенной стены, сжимая окровавленную повязку на животе. Его пальцы дрожали, но не от боли — от остаточной магии, всё ещё пульсирующей в жилах.

— Ты перешёл грань, — произнёс Хельм тихо, так, чтобы не слышали остальные.

— Грань? — Амберто безумно рассмеялся, и смех рассыпался в кашле. — Они стреляли первыми. Ты видел, что сделали бы с нами, если бы…

— Я видел, как ты сжёг юнца, который даже меча не успел вытащить, — перебил Хельм. Его голос дрогнул. — Это не защита. Это бойня.

Амберто встал, пошатнувшись. Розовый отсвет в его глазах ещё не угас.

— Ты бы предпочёл, чтобы они убили нас? Чтобы я умер, как Элира, с болтом в груди, а ты ныл над моим трупом о «балансе»?

Хельм сжал кулаки. Звёздный лук вспыхнул в ответ на эмоции, но друид лишь развернулся и направился к выходу. Его плащ, порванный в схватке, трепетал на ветру, как знамя разбитого в бою полка.

***

Они отошли от аванпоста достаточно далеко, когда Амберто вдруг остановился. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, тяжело дыша. Огонёк, ковылявший последним, едва успел подхватить его за плечо.

— Эй, Соммерсет, ты чего? Рана?

— Нет... это не я... не я... я не мог... — выдохнул чародей. Розовый свет окончательно растаял в его глазах.. — Я… я чувствую его. Этот дар… он… он радуется.

— Что? — не понял воин.

— Это он виноват! Не я! Он сожрал их! — Амберто закричал, вскакивая и отшатываясь к обрыву. Внизу, в темноте, ревела невидимая река. — Всех! Я не хотел… но он… он просто взял и сделал! Как тогда с призраком в шахте!

Он обернулся к пропасти, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Розовый свет под кожей пульсировал, живой, довольный, сытый.

— Я знаю, ты тут! Ты постоянно тут! — заорал он, обращаясь к своему дару, будто к живому существу. — Ты используешь меня! Ты жрёшь всё, что попадается, а я… я просто марионетка! Сосуд!

Хельм шагнул вперёд, но Огонёк выставил руку, останавливая его. Мираж замерла, не зная, что делать.

— Я не позволю тебе управлять мной! — чародей подбежал к самому краю обрыва, камни посыпались вниз. — Ты слышишь?! Если ты ещё раз выйдешь из-под контроля… если ещё раз убьёшь кого-то без моего приказа… я просто разбегусь и прыгну!

Ветер взвыл, подхватывая его слова. Розовый свет под кожей вспыхнул ярче, заметался, будто в панике.

— Да! — закричал Амберто, чувствуя эту реакцию. — Ты боишься! Ты не хочешь умирать! Так знай: я здесь хозяин. Не ты. Я.

Он стоял на краю, раскачиваясь на ветру, и чувствовал, как дар внутри него… уступает. Ворчливо, нехотя, но отступает, прячется в глубину, отдавая контроль. Амберто торжествующе рассмеялся, сделал шаг назад…

И поскользнулся на мокром камне.

Мир перевернулся. Он уже летел вниз, в чёрную бездну, когда чья-то рука вцепилась ему в шиворот с такой силой, что рёбра хрустнули. Огонёк, прыгнувший следом, ухватился за край обрыва одной рукой, другой вцепившись в Амберто.

— Дур-р-рак! — проревел воин, и в этом рёве смешались ярость, страх и облегчение. — Я тебя сейчас сам придушу!

— Помогите! — крикнула Мираж, бросаясь к ним и хватая Огонька за ноги. Хельм подхватил её, и они начали вытаскивать обоих наверх.

Когда чародей рухнул на безопасную землю, лёжа на спине и глядя в серое небо, Огонёк, тяжело дыша, сел рядом и ткнул его кулаком в плечо — слабо, почти по-дружески.

— Ещё раз так сделаешь, — прохрипел он, — я тебя сам сброшу. Понял?

Амберто не ответил. Он смотрел в небо и чувствовал, как дар внутри него затих, подчинившись. Впервые за долгое время он был спокоен.

***

Хельм перебирал брошь в руках, его пальцы скользили по граням бирюзовой птицы. В свете факела феникс казался живым — до тех пор, пока друид не нажал на крыло. С треском отломился кусок поддельного камня, обнажив дешёвое стекло.

— Подделка, — пробормотал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на стыд.

Огонёк расхохотался, ударив кулаком по стене:

— Я же говорил! Всё в этой Лоре было фальшивым — и платье, и слёзы. Надо было сжечь её вместо тех нищих.

Мираж, скрестив руки, бросила взгляд в сторону долины. Там, внизу, уже мелькали факелы — Дом Змеи не стал бы терять время.

— Если это ловушка, у нас есть час, — она сбросила с плеч рюкзак, вытряхивая провизию. — Берите еду и зелья. В горах есть тропа — узкая, но она выведет к старой заставе. Оттуда виден и аванпост, и дорога.

Огонёк фыркнул, подбирая меч:

— Ты хочешь, чтобы мы прятались как зайцы?

— Хочу, чтобы мы выжили, — Мираж метнула ему флягу с зельем ночного зрения. — Играйте в героев потом. Я в город, выясню про Лору...ну и заберу нашу рапиру, не зря же мы страдали в Чёрной пасти. — Она скользнула вниз, как тень. — Я вернусь к утру.

— Нашу рапиру? —удивился Амберто, но кошка уже скрылась в ледяной дымке.

***

Горы встретили их ледяным ветром. Тропа вилась между скал, как змея, оставляя кровавые следы на ладонях тех, кто цеплялся за камни. Хельм шёл первым, дубовый посох в руках ощупывал каждый камень. Амберто, бледный и молчаливый, шёл из последних сил — рана всё ещё болела, и каждое движение заставляло его стискивать зубы. Огонёк замыкал группу, то и дело оглядываясь назад, будто ожидая преследования.

Через полтора часа они добрались до уступа. Отсюда, сквозь разрыв в скалах, был виден аванпост — крошечный, как игрушка. Отряд Дома Змеи, чёрные муравьи в доспехах, обыскивал двор.

— Следов нет, — прошептал Хельм, наблюдая, как солдаты тычут мечами в пепел. — Огонь стёр всё.

— Зато они теперь знают, что мы где-то близко.

***

Город спал, когда Мираж прокралась через чёрный ход таверны. Воздух внутри пах затхлым пивом и страхом. Хозяйка, толстая женщина с лицом, как смятый пергамент, клялась, что никакой Лоры де Альмери здесь не было:

— Караван до Южных Садов? Давно не было. Нынче в Пустыне неспокойно…

В углу зала Мираж заметила солдат — зелёные плащи с символом Змеи. Она растворилась в темноте, прежде чем те подняли головы.

***

Группа ждала Мираж в импровизированном лагере — узкой расщелине, защищённой от ветра, где Хельм развёл небольшой костёр, следя, чтобы дым не привлекал внимания. Огонёк сидел на камне, машинально протирая меч тряпкой, но взгляд его то и дело уходил в темноту, откуда должна была появиться кошка. Амберто прислонился к скале, прижимая к груди окровавленную повязку. Рана пульсировала в такт сердцебиению, но розовый свет в груди угас, спрятавшись глубоко внутрь. Он смотрел на огонь и пытался не думать о том, что случилось на аванпосте. Не думать о юнце с простреленным горлом.

Мираж появилась бесшумно, как всегда, — тень отделилась от теней и шагнула в круг света. Она выглядела уставшей, шерсть на загривке взлохмаченна, но в глазах горел привычный жёлтый огонь. За спиной у неё висела рапира Амберто.

— Живы, — констатировала она, бросая на землю мешочек с припасами и опускаясь на корточки у костра. — Хорошо. Потому что новости дерьмовые.

— Лора? — тихо спросил Амберто, хотя ответ уже читал в её глазах.

— Никакой Лоры де Альмери не существует, — Мираж вытащила из-за пояса поддельную брошь и швырнула её на камень. — Караван до Южных Садов? Никто о таком не слышал. Хозяйка таверны клянётся, что девушка сняла комнату на одну ночь, расплатилась медяками и утром исчезла. А в углу зала, — она помедлила, — я заметила солдат. Зелёные плащи, герб Дома Змеи. Они её искали.

— Змеи? — Огонёк нахмурился. — Так она не с ними?

— Она против них, — Мираж посмотрела прямо на Амберто. — И против многих других. Лора — это не имя. Это маска. Одна из многих.

Амберто молчал, сжимая повязку так, что костяшки побелели. Хельм перестал помешивать угли.

— Ты знала, — выдохнул чародей. — Ты знала с самого начала.

Мираж не отвела взгляда.

— Подозревала.

— И ничего не сказала.

— А что я должна была сказать? «Прости, Соммерсет, но девица, на которую ты смотришь глазами, полными щенячьего обожания, — шпионка и воровка. Но я до конца не уверена»? Ты бы мне поверил?

— Шпионка? — переспросил Хельм.

— Хуже, — Мираж вздохнула, запустила руку в мешок, достала флягу, отпила глоток и только потом продолжила. — Я не просто наёмница, которая любит острые ощущения. Я часть организации. У неё нет названия, нет флага, нет господина. Мы собираем информацию. По всему миру. В Империи, в Степях, на юге, за морем. Везде, где люди говорят, торгуют, воюют и предают.

— Шпионы и убийцы, — жёстко поправил Огонёк.

Мираж пожала плечами.

— Не возражаю. Не мы, так найдутся другие. И мы не подчиняемся ни одному государю. Нас нельзя купить, потому что мы уже проданы своей цели.

— И какова ваша цель? — спросил Хельм, и в голосе его впервые прозвучала настороженность.

— Паритет, — просто ответила Мираж. — Чтобы ни одна страна не стала слишком могущественной. Чтобы история не писалась только победителями. Звучит пафосно, знаю. Но когда за твоей спиной горят города, а люди, которых ты знал, превращаются в пепел, начинаешь верить в любую идею, лишь бы она давала смысл. Ну и деньги, не без этого.

Тишина повисла тяжёлая, как надгробная плита.

— А Лора? — голос Амберто сел. — Кто она?

— Её настоящего имени я не знаю. Никто не знает. Она — ренегатка. Работала на нас много лет, была одной из лучших. А потом исчезла вместе с архивами. Секретами. Именами. Явками. Мы искали её по всему континенту. И вдруг — ниточка в Офидосе. Кто-то донёс, что она ищет встречи с тобой, Соммерсет.

— Со мной? — Амберто даже приподнялся, забыв о ране. — Зачем?

— Не знаю. Может, хотела использовать тебя. Может, влюбилась в твою печальную физиономию. — Мираж усмехнулась, но в глазах не было веселья. — Я должна была её перехватить. Выяснить, что она знает, зачем пришла. А тут ещё и заказ от Дома Змеи на Лориана подвернулся… удобно, знаешь ли. И закрутилось.

— Подожди, — вмешался Хельм. — Ты убила Лориана?

— Нет. Я должна была его просто… обезвредить. Парализовать ядом, забрать, допросить. Но он оказался прытким. И всё пошло не так. Я не убийца, Хельм. Я шпионка. А иногда ищейка. И я провалила задание.

— А меня? — Амберто подался вперёд, розовый свет в груди вспыхнул, но тут же погас. — Ты меня чуть не убила при встрече.

— Прочисти уши, красавчик. Яд был парализующим, но ваш друид, как я уже поняла, плохо разбирается в таких делах, — отрезала Мираж. — Так-то я спасла тебе жизнь не раз. И не два.

— Чтобы не провалить миссию, — выплюнул Амберто.

Мираж вскочила, шерсть на загривке встала дыбом. Впервые за всё время её кошачья невозмутимость дала трещину.

— Чтобы вы выжили, идиот! — рявкнула она. — Да, миссия была важна. Но когда я сидела в той шахте, смотрела, как вы, трое придурков, дерётесь с пауками, как Огонёк бросается в толпу нежити, на смерть, как ты, Соммерсет, жертвуешь собой ради брата… я поняла, что дело не только в задании. Вы стали… — она запнулась, подбирая слово, — …стали моими. Не знаю, как ещё объяснить.

— Семья? — тихо спросил Хельм.

— Не смей, — огрызнулась Мираж, но голос её дрогнул. — Просто… я не хотела, чтобы вы умирали. Ладно?

Она отвернулась, уставившись в огонь. Тишина затянулась, и Амберто вдруг почувствовал, как гнев уходит, сменяясь чем-то другим. Усталостью. Пустотой.

— Все меня используют, — прошептал он. — Дар, Лора, ты… все.

Мираж резко обернулась, глаза её сверкнули.

— Используют? Да за тобой охотится ренегатка, которая, возможно, хочет тебя убить или превратить в оружие. Я же, — она ткнула себя когтем в грудь, — вытаскивала ваши задницы из огня снова и снова... — Она снова запнулась, потом махнула рукой. — Присмотрись к остальным, Соммерсет. Ладно бы Хельм — он фанатик с промытыми с детства мозгами и не скрывает этого.

Хельм поперхнулся дымом и закашлялся, уставившись на Мираж с выражением крайнего оскорбления.

— Что?! — возмутился он.

— А ты не спорь, — отмахнулась кошка. — Ты веришь в свой Баланс так, как другие не верят в богов. Это не плохо, просто факт.

Она перевела взгляд на Огонька, который всё это время сидел молча, поигрывая мечом.

— А вот он, — Мираж кивнула на воина, — строит из себя дурачка. Бывшие солдаты редко строят предложения длиннее трёх слов без использования площадной брани. И уж точно не разбираются в имперских законах так, как он. Ты не заметил, Соммерсет?

Амберто медленно повернул голову к Огоньку. Воин замер, пальцы, лежавшие на рукояти меча, побелели.

— Огонёк? — тихо спросил чародей.

Воин вздохнул, поднялся и, прежде чем кто-либо успел среагировать, выхватил меч. Лезвие блеснуло в свете костра, отражая багровые блики. Мираж отшатнулась, Хельм вскочил, сжимая посох, но Огонёк не двинулся с места. Воин опустился на колени и положил клинок перед собой на камень.

— Клянусь Двуликим, — сказал он громко, и голос его, обычно грубый и насмешливый, звучал сейчас как колокол. — Клянусь Слепцом, видящим правду, и Владыкой Цепей, сковывающим ложь, что из всех нас я меньше всего желаю смерти Амберто де Соммерсету. И если понадобится — отдам свою жизнь за его. Пусть меч мой сломается, если я лгу.

Тишина рухнула на лагерь тяжёлым покрывалом. Даже ветер стих, будто прислушиваясь. Мираж смотрела на Огонька с удивлением, смешанным с уважением. Хельм медленно опустил посох. А Амберто сидел, не в силах вымолвить ни слова.

— Чего умолк? — наконец прохрипел Огонёк, поднимаясь и убирая меч. — Не заставляй меня жалеть о сказанном. У меня и так колени болят.

— Но… зачем? — выдавил чародей.

— Затем, что ты, может, и пепельный принц с даром, который сносит башни, но без нас ты бы сдох в первый же день, — буркнул Огонёк, отворачиваясь и садясь на место. — А мы без тебя… не знаю. Скучно было бы. И вообще, хватит соплей. Кто со мной?

Мираж фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Я, кажется, только что лишилась статуса главного интригана, — проворчала она. — Спасибо, здоровяк.

— Обращайся.

Хельм, всё ещё багровый от смущения, откашлялся и вернулся к костру.

— Значит, так, — сказал он, стараясь вернуть разговор в деловое русло. — Лора — ренегатка, преследующая брата не пойми зачем. Дом Змеи всё ещё ищет нас, а узнав про перевал, будет искать ещё усерднее. Хвоста не оставила? — он посмотрел на Мираж.

— Нет. Я заметаю следы хорошо. Но надолго нас не хватит. Нужно уходить.

— Есть одно место, — Хельм достал карту, развернул её на камне. — Горный приют «Лазурный утёс». До него полдня пути. Там мы сможем отдохнуть, зализать раны и спокойно всё обдумать.

— И сколько это стоит? — поинтересовался Огонёк.

— Дорого, — признал друид. — Но золото у нас пока есть.

— Значит, решено, — Мираж поднялась, отряхнула колени. — Идём в приют. Там, в тепле и сытости, и решим, что делать дальше. И да, Соммерсет, — она посмотрела на Амберто, — прости, что не сказала раньше. Привыкла работать одной. Доверие — это… сложно.

Амберто молча кивнул. Он смотрел на костёр и думал о том, что, несмотря на всю ложь и тайны, эти трое — единственное, что у него осталось. И, кажется, они не собирались его бросать.

— Идём, — сказал он, с трудом поднимаясь. — Пока я ещё могу идти.

Снегопад усиливался, превращая мир в белое безмолвие.

***

Горный приют оказался частью роскошного курорта, встроенного в скалы. Деревянные галереи с резными перилами опоясывали естественные террасы, откуда струился пар горячих источников. Вода в них мерцала оранжево-красными бликами — на дне лежали глыбы «огневика», редкого минерала, который, растворяясь, нагревал источники до кипения. По соседству с комплексом, стыдливо отгородившись забором, виднелся шахтёрский посёлок и сама шахта: вход в неё напоминал пасть дракона, из которой то и дело выходили закопчённые шахтёры с тележками руды.

— «Лазурный утёс», — прочёл Хельм табличку у ворот. — Курорт для тех, кто может заплатить за тепло в ледяных горах.

Распорядитель, мужчина в расшитом серебром камзоле, встретил их на мраморном крыльце. Его улыбка была отполирована, как местный минерал:

— Добро пожаловать, путники! Вы счастливчики — успели до снегопада. Теперь перевал занесёт на неделю. У нас есть номера с видом на источники… и особые услуги для уставших душ.

Огонёк, окинув взглядом золочёные фонари и шахтёров в рваных куртках, фыркнул:

— И сколько стоит «счастье» тут перекантоваться?

— Для скромных путников — общежитие у шахты, — распорядитель махнул рукой в сторону посёлка, где ютились бараки, засыпанные снегом. — Для остальных… — он оценивающе посмотрел на потрёпанную одежду группы, — есть скидки.

Мираж, игнорируя его, шагнула к краю террасы. Внизу, среди скал, клубился пар. С десятки бассейнов естественного происхождения и вырубленных в скале предоставляли гостям воду на любой вкус – от парного молока до почти кипятка для тех, кто любит погорячее.

— Огневик добывают в глубине гор, — сказала она, наблюдая, как шахтёр с тележкой спотыкается на обледеневшей тропе. — Растворяется в воде, греет её годами… Удобно.

— И смертельно, — добавил Хельм, заметив, как кожа на руках работников покрыта язвами. — Минерал токсичен при контакте с воздухом. Но кого это волнует, пока золото течёт в карманы Дома Змеи?

Амберто, бледный и дрожащий, прислонился к колонне.

— Нам нужно… хоть на ночь…

Хельм перебил его:

— Две комнаты у источников. Одну одноместную и номер на троих.

Распорядитель сверился с книгой:

— Вам повезло, сейчас не самый сезон, так что у нас есть свободные комнаты, однако у нас не таверна – общих комнат на три или четыре человека не держим. Однако… — он снова белозубо улыбнулся. — Как я уже говорил, вам сегодня улыбается удача и в честь этого я готов дать вам скидку – один двухместный номер и два одноместных по цене одного.

Друид вздохнул и начал отсчитывать монеты.

— Судя по погоде, снегопад будет надолго. Если так, перевал заметëт и на какое-то время мы будем отрезаны как от Змеи, так и от Петуха, — улыбка распорядителя стала уже не такой яркой. — Но не стоит тревожиться, холод нам точно не грозит, а провизии запасено надолго. Отдыхайте, наслаждайтесь! И обязательно посетите наши целебные источники – они не только лечат тело, но и укрепляют магический дар!

Снегопад усиливался, превращая мир за стенами в белое полотно.

Огонёк усмехнулся, разглядывая запотевшие окна:

— Идеально. Теперь мы в ловушке.

Глава 12

Снегопад, начавшийся ещё вечером, к полуночи превратился в настоящее белое безумие. Мир за окнами их номера исчез — лишь непроглядная круговерть, в которой иногда угадывались смутные очертания скал. Приют «Лазурный утёс» стоял посреди этой стихии, как корабль, застывший во льдах, и только пар, поднимавшийся от горячих источников, напоминал о том, что жизнь здесь ещё теплится.

Хельм сидел на краю кровати, склонившись над раненым плечом Огонька. Друид аккуратно наносил мазь, пахнущую сосновой смолой и чем-то ещё — едким, травяным, от чего у воина слезились глаза. Руны на руках Хельма слабо мерцали, питая целебную силу.

— Ты там осторожнее, — ворчал Огонёк, стискивая зубы. — Не быка лечишь! Я прям чувствую, как кожа слезает.

— Молчи и не шевелись, — друид ткнул пальцем в воспалённый край раны, заставив воина взвыть. — Или скручу корнями.

— Ворчишь, как старая бабка, — Огонёк скосил глаз на Хельма. — Я тебе не дерево, чтобы молчать и не двигаться.

— Деревья хотя бы не жалуются, — парировал Хельм, накладывая новую порцию мази. — А ты шумишь как сто сорок. Лежи смирно: криво сойдутся мышцы — плечо тянуть будет.

Мираж дремала, свернувшись калачиком в углу на матрасе, брошенном прямо на пол. Владелец «Лазурного утёса» определённо был фанатом интерьеров Империи Журавля, лежащей на юге, за Великой пустыней, ну или решил, что южным купцам так будет привычнее, а имперцы оценят экзотику. Кошка приоткрыла один глаз:

— Здоровяк, если ты сейчас не заткнёшься, я помогу друиду. У меня ещё осталось немного яда. Одна капля — и будешь лежать тихо и мирно, как младенец, только не орать и не гадить под себя. — Фелисийка зевнула и снова закрыла глаза. — Хотя второго не обещаю.

Амберто лежал на своей кровати, уставившись в потолок. Рана в животе, затянутая зелёным светом хельмовых рун, всё ещё ныла, но боль была привычной, почти уютной. Гораздо хуже было другое — воспоминания. Вспышки розовых молний, крики сгорающих стражников, лица, искажённые ужасом… И тот юнец, который даже меча не успел вытащить. Молния прошла через горло, оставив дыру размером с кулак.

Он закрыл глаза, пытаясь заглушить эхо прошлого, но оно не уходило. Стыд был липким, тягучим, как смола. «Ты стал ими», — слова Хельма жгли сильнее любой раны.

***

Утро выползло из-за туч серое и неохотное. Снегопад чуть стих, но небо оставалось тяжёлым, низким. В коридорах приюта пахло нагретым деревом, горящими ароматическими палочками и ещё чем-то неуловимо чужим — то ли магией, то ли просто дыханием гор.

Мираж, словно тень, скользнула по этажам и вернулась с ворохом одежды. Она швырнула Амберто свёрток:

— Твоя мантия воняет палёной плотью. Сожги или отдай нищим. Тут, конечно, не столичный портной, но чистое.

Чародей развернул ткань — грубая, но свежая рубаха, перешитый дорожный плащ, тёплые портянки. Пахло мылом и чуть-чуть — лавандой.

— Откуда? — удивился он.

— У служанок выменяла, — Мираж фыркнула. — На горсть твоих же медяков. Не благодари.

Огонёк, уже облачённый в свежее бельё, крутился перед мутным зеркалом:

— Смотри-ка, даже дырку заштопали. А я думал, здесь только богатеев обслуживают.

— Шахтёрский посёлок рядом, — Хельм натягивал перешитую куртку. — Там жёны и матери шьют, стирают, готовят. Для них это работа.

— Работа за пару медяшек, — добавила Мираж. — Я узнавала. Женщины с утра до ночи горбатятся, а их мужья в штольнях мрут от обвалов и огневика. Романтика.

— Ладно, философы, — Огонёк хлопнул себя по животу. — Жрать охота. Идёмте вниз, пока там всё не расхватали.

***

Общий зал приюта оказался просторным, с высокими сводчатыми потолками и огромным камином, в котором гудели целые брёвна. Столы, накрытые льняными скатертями, ломились от еды: дымилась каша с маслом, стояли миски с тушёной бараниной, пахло свежим хлебом и можжевельником. За стойкой суетился распорядитель — тот самый, что встретил их вчера, в бархатном камзоле с вышитыми снежинками.

— Господа! — он всплеснул руками. — Рад видеть вас в добром здравии! Снегопад, как я и говорил, продлится ещё не один день. Но вы не беспокойтесь — провизии хватит, а горячие источники творят чудеса! Настоятельно рекомендую — нервы успокоят, раны заживят, да и вообще…

— Да-да, слышали, — Огонёк уже плюхнулся за стол и потянулся к хлебу. — Нам бы поесть для начала.

Амберто сидел молча, ковыряясь в тарелке. Аппетита не было. Перед глазами всё ещё стояли те лица.

Мираж, заметив его состояние, легонько толкнула локтем:

— Эй, красавчик. Ешь давай. Силы понадобятся.

— Для чего? — глухо спросил он.

— Для всего, — просто ответила кошка. — Для жизни, например. Кстати, мне тут стало любопытно. Тебя Огонёк называл пепельным принцем, что за прозвище? Волосы у тебя цвета пшеницы, ты их что, красишь?

— Это Лориан придумал. Очередная насмешка. — пожал плечами чародей.

— Да просто наш малец, когда напуган, становится серым как пепел. А он поначалу был напуган чуть ли не всё время, — расхохотался воин. — Ну а про принца, я думаю, ты сама догадаешься. Представь, когда его Элира группе представляла, так он... — Огонёк не смог продолжить, давясь хохотом, — ...так вот, он нам поклонился. Прямо как на императорском приёме, чтоб мне пусто было.

Амберто покраснел до корней волос, а Мираж и Хельм не смогли сдержать улыбок. Но Амберто, присмотревшись, понял: сейчас за столом было тепло не только от горячего чая и пылающих в камине дров. В этих улыбках не было злой подначки, которой Лориан уязвлял всех вокруг, чтобы что-то себе компенсировать. Было что-то другое — почти родное.

Хельм, отодвинув пустую миску, посмотрел на брата:

— После завтрака предлагаю разделиться. Мне нужно к источникам, вода там не простая, магией пропитана. Поможет быстрее восстановиться. Амберто, пойдёшь со мной?

— Я не хочу… — начал чародей.

— Твоё тело трещит, как разваливающийся сундук, — перебила Мираж, впиваясь в него жёлтым взглядом. — Умрёшь в следующей стычке — кто вернёт долг за моё противоядие? Или снова восстанешь розовым зомби, начнёшь палить в белый свет, поджаришь мне хвост. Мне твои странные штучки не нужны, давай живи пока.

— С каких пор я тебе должен? — удивился чародей.

— С тех пор, как я тебя с того света вытащила. Дважды. Проценты капают.

Огонёк фыркнул в кружку с чаем:

— Кошка, ты бы ещё счёт дому Сокола предъявила. Или сразу императору.

— Ох, я бы с него спросила, — глаза Мираж загорелись. — Рыба гниёт с головы, а Империя не то что сгнила — воняет так, что в Пустыне выворачивает.

Огонёк шикнул на неё:

— Никогда не знаешь, насколько близко уши Инквизиции. Такие вещи лучше писать на бумаге и сжигать до того, как кому-то показал.

— А я и не показываю, — фелисийка беззаботно махнула рукой. — Я говорю.

— Это ещё опаснее.

— Кто будет подслушивать разговоры каких-то оборванцев? У стражи и без нас забот хватает.

Хельм, закончив с планированием, подвёл итог:

— Значит, так. Я и Амберто — к источникам. Огонёк, тебе бы тоже не помешало, но, судя по тому, как ты морщишься при каждом движении, тебе нужен не столько жар, сколько хороший массаж. Говорят, здесь есть старуха, которая кости правит.

— Массаж? — Огонёк приподнял бровь. — Звучит как пытка.

— Это и есть пытка, — усмехнулась Мираж. — Но полезная. Я как-то пробовала в южных банях — после такого три дня разогнуться не могла, зато потом месяц летала.

— Ну, если летала, тогда ладно, — сдался воин. — А ты, пушистая, чем займёшься?

— А я пойду слушать ветер, — кошка загадочно улыбнулась. — В таких местах слухи текут быстрее, чем вода в источниках. Послушаю, о чём шепчутся стены.

— Шпионить, значит, — Огонёк одобрительно кивнул. — Это по твоей части. Только не влипни в историю.

— Я? — Мираж картинно прижала лапу к груди. — Я само очарование и невинность.

— Ага, — хором ответили трое.

***

Горячие источники оказались чередой углублений, вырубленных прямо в скале под открытым небом. Несколько бассейнов разного размера, соединённых узкими протоками, наполняла вода красноватого оттенка — от растворённого огневика. Пар поднимался густыми клубами, смешиваясь с падающим снегом, — хлопья таяли, не долетая до воды, и Амберто вдруг понял: это не просто пар. Это дыхание гор, смешанное с магией.

Над самым большим бассейном возвышался костяк дракона — изогнутый, будто чудовище застыло в последнем прыжке. Рёбра уходили вверх, теряясь в снежной круговерти, и Амберто невольно задрал голову, оценивая масштаб — эта махина была высотой с двухэтажный дом.

— Ничего себе у них декор, — удивился чародей, опасливо разглядывая старые кости.

— Настоящий, — Хельм коснулся позвонка, покрытого мхом. — Тысячи лет пролежал. Магия до сих пор в костях теплится. Чувствуешь?

Чародей прислушался к себе. Действительно, в воздухе висело едва уловимое напряжение — будто невидимые струны гудели где-то на грани слышимости.

— Да, — кивнул он. — Как будто… как будто гора дышит.

— Так и есть, — Хельм шагнул в ближайший бассейн. Вода обожгла, но почти сразу стала привычной. — Огневик — это не просто минерал. Это окаменевшая кровь драконов. Или слёзы. Или то, что осталось от их магии, когда они уходили в небытие. Легенды говорят по-разному.

— И мы в этом бульоне вариться будем? — Амберто с сомнением потрогал воду ногой. — Горячо…

— Погружайся, — друид уже сидел в соседнем бассейне, закрыв глаза. Руны на его коже слабо замерцали, впитывая энергию минералов. — Это полезно. Очищает тело и мысли.

Амберто вздохнул и шагнул в воду. Жар обжёг кожу, но почти сразу отступил, сменившись глубоким, проникающим в кости теплом. Он расслабился, прикрыл глаза…

И вдруг мир взорвался.

Магия, дремавшая в глубине, откликнулась на зов огневика. Розовый свет хлынул из груди, смешиваясь с красноватым сиянием воды. Вокруг Амберто забурлило, пар взметнулся клубами, скрывая всё вокруг. Хельм рванулся к брату, но невидимая сила отбросила его обратно в бассейн.

— Амберто!

Чародей не слышал. Он провалился в иное измерение — туда, где время текло иначе, где горы были не твёрдью, а живой, пульсирующей плотью.

Горы дышали.

Магия пульсировала в жилах скал, как кровь. Амберто видел, как руда — синяя, ядовитая — прорастала сквозь породу, впитывая крики шахтёров, страх зверей, шепот звёзд. В пещерах копошились странные формы жизни, причудливые и пугающие: слепые, чешуйчатые твари, менявшие форму под напором магии. Одни становились кристаллами, другие — слизью, третьи… третьи открывали глаза на спинах и начинали петь.

Небо раскололось — тени драконов, падающих вниз с расправленными крыльями. Они врезались в горы, превращаясь в костяные спирали. Их магия вытекала из рёбер, смешиваясь с рудой, и Амберто понял: это не смерть. Это подношение.

«Ты часть нас, — шептали горы голосами, похожими на скрежет камней. — Отдай себя, и боль уйдёт. Стань частью круга».

Вода в источнике засветилась розовым, ритмично пульсируя в такт сердцу Амберто. Его кожа покрывалась трещинами, как высохшая глина, сквозь которые сочился свет. Хельм, увидев, как брат начинает погружаться под воду, рванул вперёд.

— Очнись, идиот! — Хельм выволок брата из источника и швырнул в соседний бассейн, где вода кипела, как расплавленный металл.

Амберто взвыл — адская боль прошлась по телу, стирая следы ледяного покоя. Он выпрыгнул, катаясь по снегу, но друид не давал опомниться:

— Ты чуть не стал удобрением для гор! Что это было?!

— Горы...они живые, — пробормотал чародей, обессиленно застыв на спине и наблюдая за хлопьями снега. — И они… предлагали выбор.

Хельм схватил его за плечи, глаза друида горели яростью и страхом:

— Ты умер бы! Понимаешь? Умер!

— Нет, — Амберто улыбнулся, и в этой улыбке было что-то чуждое. — Я бы превратился.

— Не бойся, — чародей встал, отряхивая снег. — Это… полезный опыт. Теперь я знаю, что смерть — не конец. Она — дверь.

Хельм отшатнулся, трижды жалея о своей затее. Вода в источнике затихла и превратилась в лед, костяк дракона снова стал просто костями.

— Мы уходим, — прошипел друид. — Сейчас же.

Но когда они шли обратно, Амберто украдкой смотрел на ледяную поверхность. Горы шептались у него в голове, обещая, что дверь всегда открыта.

А снег падал, как пепел сожжённых крыльев.

***

Огонёк тем временем лежал на жёстком массажном столе в тесной каморке, пропахшей травами и согревающими мазями. Старуха-массажистка, похожая на высохшую лесную каргу, с удивительной силой месила его плечи своими узловатыми пальцами.

— Ты, милок, как валун! — приговаривала она, нажимая на особо болезненную точку. — Где ж тебя так помяли-то? В драке с медведем?

— С медведем было бы проще, — кряхтел воин, стискивая зубы. — Там монстры, пауки, мертвецы… бабка, да полегче ты!

— Молчи, богатырь, — цокнула она, ничуть не сбавляя напора. — Щас кости на место встанут, суставы разойдутся. У меня тут до тебя один заезжий купчина был — так после меня три дня ходить не мог, зато потом год не жаловался.

— Это я и без тебя год не жалуюсь, — огрызнулся Огонёк, но старуха лишь хмыкнула и с удвоенной силой надавила на поясницу.

— А ты крепкий, — одобрительно заметила она. — Другие после первого сеанса орут, а ты только ругаешься. Видать, и правда в переделках был. Вон шрамов сколько.

— Жизнь такая, — буркнул воин.

— Жизнь, она разная бывает, — философски заметила старуха. — Кто-то от безделья киснет, а кто-то, как ты, в огне куётся. Ты, я вижу, из тех, кто жар любит.

Огонёк хотел ответить, но старуха нажала на какую-то точку под лопаткой, и из него вырвался только сдавленный хрип.

— То-то же, — довольно сказала она. — Молчи и расслабляйся. Я тут главная.

***

Мираж тем временем растворилась в тенях приюта. Она переходила из зала в зал, подслушивала разговоры, впитывала слухи, как губка воду. Женщины у источников судачили о неверных мужьях и дороговизне тканей. Купцы в общем зале обсуждали цены на руду и клеймили Дом Змеи за жадность. Слуги шептались о странном господине, который приехал накануне и всё время проводит в шахте, а не отдыхает, как все нормальные люди.

— С магом, говорят, — шептала одна служанка другой, протирая столы в дальнем углу зала. — Очкастый такой, в мантии потёртой. Всё с бумажками ходит, записывает что-то. Уже третьи сутки в шахте пропадает.

— А семья с ним? — спросила Мираж, неожиданно появляясь из-за колонны.

Служанки вздрогнули, едва не уронив подносы, но кошачья улыбка и расслабленная поза быстро их успокоили.

— Ох, госпожа, напугали! — выдохнула та, что помладше.

— Жена и сынишка, — ответила старшая, приходя в себя. — Мальчонка болезненный, кашляет всё время, бедняжка. Мать боится к источникам его вести — говорит, вода ядовитая от этой руды. Всё в номере сидят, нос не кажут.

— Эти столичные совсем стыд потеряли — вздохнула младшая. — Не жена она ему, то ли родственница, то ли служанка, но я думаю — любовница.

— Ты это зачем выясняла, коза блудливая? — старшая служанка подобралась и собралась сделать выволочку младшей, определённо надеявшейся устроить в приюте личную жизнь, как Мираж постаралась вернуть диалог в прежнее русло.

— А сам маг что?

— Всё время в шахте. Работает, говорит. — Служанка понизила голос: — Другие вон на источники ходят, массажи заказывают, а этот… тьфу, морока одна с ними. Ещё и охрана у дверей стоит, проходу не дают.

— Правда, — согласилась Мираж и, поблагодарив кивком, скользнула дальше по коридору.

Она уже собралась возвращаться к своим, когда услышала обрывок разговора, заставивший её навострить уши.

— …не нравится мне это, — говорил мужской голос из-за приоткрытой двери хозяйственной комнаты. — Снегопад скоро кончится, а они всё копаются. Начальство нервничает.

— А ты не нервничай, — отвечал второй, грубее. — Наше дело маленькое — проследить, чтобы никто лишний в ту штольню не сунулся. Остальное — не наша забота.

— Легко сказать. Тот маг… ходит мрачнее тучи. Всё с бумажками, всё считает. А вчера вечером из штольни вышел — белый, как мел. Бормотал что-то про дверь.

— Дверь? — переспросил второй, и в голосе его послышался страх. — Что за дверь?

— Не знаю. И знать не хочу. Лишь бы заплатили.

Мираж замерла, впитывая каждое слово.

Она бесшумно скользнула прочь, унося в голове новые вопросы и старые подозрения. Время лёгкого отдыха кончалось. В приют пришла беда — или только готовилась прийти.

***

После источников Хельм и Амберто вернулись в общий зал — взъерошенные, но чистые, согревшиеся, но внутренне вымотанные до предела. Амберто всё ещё чувствовал на губах привкус той бездны, что звала его раствориться, и каждый шаг отдавался в висках глухой болью. Хельм, поддерживающий брата под локоть, выглядел не лучше — бледный, с плотно сжатыми губами и рунами, что всё ещё слабо мерцали на запястьях, будто не до конца веря, что опасность миновала.

В воздухе витал запах дымка, тушёной баранины и свежего хлеба — такие простые, такие человеческие запахи, от которых у Амберто вдруг защипало в носу. Он сглотнул, прогоняя наваждение, и позволил брату усадить себя за стол.

За соседним столом уже кто-то сидел — группа постояльцев, которых вчера не было. Амберто рассеянно скользнул взглядом по лицам и вдруг замер.

Высокий мужчина в потёртой мантии, с седыми висками и острым взглядом, скрытым за массивными очками, подносил к губам чашку с чаем. Его лицо было осунувшимся, ещё более усталым, чем в воспоминаниях, но Амберто узнал бы его из тысячи.

— Профессор Вальтер? — чародей вскочил, опрокинув кружку. Золотистый эль растёкся по столу, но он не обратил внимания. Голос дрожал, смешивая восторг и тревогу: — Вы… вот уж воистину, мир тесен.

Мужчина обернулся. Морщины вокруг глаз углубились в улыбке, но глаза остались усталыми, почти потухшими.

— Амберто де Соммерсет. Боги, ты вырос… — Он окинул взглядом разлитый эль. — И, судя по всему, не растерял любви к экстравагантности.

Амберто покраснел до корней волос. Хельм, сидевший рядом, незаметно ткнул брата и показал взглядом — спутник профессора, сидевший за тем же столом, носил на пальце массивную печатку с выгравированной змеёй, кусающей собственный хвост. У самого Вальтера на пальце было надето потёртое серебряное кольцо Совиного дома — символ принадлежности к Серебряному Дому, но сейчас оно казалось почти издевательством над его положением.

— Наставник, — выдохнул Амберто, подходя ближе. — Я… не ожидал вас здесь встретить.

— Жизнь полна сюрпризов, — Вальтер кивнул на свободное место за своим столом. — Присаживайся. Твой друг пусть тоже не стесняется. Вряд ли он опаснее тех, с кем мне приходится иметь дело последнее время.

Хельм, поколебавшись, сел рядом, напряжённый, приготовившийся то ли драться, то ли снова бежать. Профессор заметил это, но ничего не сказал — только вздохнул и жестом подозвал служанку, чтобы та убрала лужу эля.

Спутник Вальтера — сухой, поджарый мужчина с лицом, напоминающим застывшую маску, — медленно перевёл взгляд на Амберто. В его глазах не было ни враждебности, ни интереса — только холодное, профессиональное оценивание.

— Господин Эрхард, — Вальтер сделал жест в сторону спутника, — мой… э-э… куратор от Дома Змеи.

Эрхард чуть наклонил голову — не поклон, а скорее обозначение присутствия.

— Вы знакомы с профессором? — спросил он. Голос оказался неожиданно мягким, почти вкрадчивым, что диссонировало с жёсткими чертами лица.

— Учился у него, — коротко ответил Амберто, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Давно.

— Академические связи, — Эрхард позволил себе тонкую, едва заметную усмешку. — Как интересно. Особенно учитывая, в каком вы сейчас положении, господин Соммерсет… Не думал, что стезя наёмника пользуется такой популярностью среди выпускников.

Амберто выдержал его взгляд, не отводя глаз.

— Академия дала мне знания. Всё остальное пришлось добывать самому. — Он чуть склонил голову. — Жизнь, знаете ли, хороший учитель. Бесплатный, но строгий.

Эрхард задержал на нём взгляд на мгновение дольше, чем следовало, потом коротко кивнул, будто принимая правила игры.

— Что ж, господин профессор, — он поднялся, одёргивая безупречно сидящий камзол, — мне нужно проверить, как идут дела в шахте. Этот снегопад… сами понимаете, работы только прибавилось. — Он бросил взгляд на Амберто и Хельма. — Надеюсь, ваша беседа будет… сугубо академической. Профессор Вальтер сейчас занят важным исследованием, и лишние разговоры могут его отвлечь. Вы же не хотите помешать старому учителю?

— Конечно нет, — ответил Амберто, чувствуя, как от этого вкрадчивого тона по спине пробегает холодок.

— Вот и славно. — Эрхард направился к выходу, но у двери обернулся и добавил: — Кстати, господин Соммерсет. Если вам понадобится работа — Дом Змеи всегда ищет толковых людей. Справедливая оплата, полная анонимность… Подумайте.

Дверь за ним закрылась, и в зале будто стало легче дышать. Амберто выдохнул, не замечая, что задерживал дыхание.

— Приятный тип, — процедил Хельм сквозь зубы.

— Обычный, — Вальтер устало потёр переносицу. — Для Дома Змеи. Их люди все такие — мягкие, как шёлк, и острые, как кинжал. Этот ещё ничего, по-своему даже заботится. В смысле — заботится, чтобы я не умер раньше, чем закончу работу.

— Вы и правда… работаете на них? — спросил Амберто, и в голосе его прозвучало недоверие.

— Консультирую, — профессор поморщился, будто от зубной боли. — Артефакты, древние свитки, рунические надписи. У них тут в шахте что-то нашли, просят разобраться. — Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Неважно. Расскажи лучше о себе. Слышал, тебя отчислили? Жаль, но, признаться, не удивлён. Твой дар… он всегда был особенным.

Амберто потупился, и воспоминания хлынули с новой силой, накладываясь на реальность.

***

Академия. Подвальные этажи, где пахло пылью, старыми свитками и почему-то мятой. Амберто, тогда ещё студент с вечно грязными от чернил пальцами, сидел за длинным столом, заваленном фолиантами. Напротив него, склонившись над манускриптом, сидел профессор Вальтер.

Его мантия, когда-то чёрная, выцвела до серого, на рукавах — следы от ожогов алхимическими реактивами. Очки с толстыми стёклами то и дело сползали на нос, и профессор машинально поправлял их, не отрываясь от чтения.

— Смотри, Амберто, — он ткнул пальцем в витиеватую руну. — Это не просто знак. Это ключ. Если его неправильно активировать, вся конструкция рассыплется. Но если правильно…

— То что? — Амберто пытался вникнуть, но мысли путались. Очередной провал на практических занятиях по магии выбил из колеи.

— То ты сможешь направить силу, не сжигая себя, — Вальтер снял очки и посмотрел на него усталыми, но добрыми глазами. — Пойми, мальчик. Не всë в магии дается легко. Одни рождены для битв, другие — для тонкой работы. Ты можешь стать не боевым магом, сокрушающим врагов огненными шарами. Ты можешь стать мастером артефактов, ритуалов, начертания. Такие маги — не герои баллад, они не сверкают на публике. Но именно они держат мир. Они — трудяги, не кровью, но потом вырывающие у жизни достойное место.

Амберто знал, что профессор Вальтер не просто так это говорит. В отличие от других преподавателей, которые тыкали в него пальцем и кричали о «неспособности», Вальтер всегда пытался найти обходной путь.

— Простите, профессор, за грубые слова, но ваш внешний вид, ваша мантия...всё это не создает образ достойного места в жизни, — Амберто потянуло на откровенность и он высказал в лицо все те слухи, что студенты обсуждали за спиной профессора, о чём тут же пожалел.

Вальтер, однако, лишь усмехнулся, поправил воротник мантии, под которым угадывался дешёвый, штопаный ворот рубахи.

— Жизнь – сложная штука. — Он замолчал, потом добавил тише: — Жена болеет. Уже три года. Дорогое лечение. Приходится крутиться. Брать заказы помимо обучения.

Амберто тогда впервые заметил, какой уставший у профессора вид — тени под глазами, осунувшееся лицо, дрожащие руки. Студенты часто смеялись над его неопрятностью, над вечно мятыми мантиями. А он, оказывается, просто не спал ночами, чередуя проверки их контрольных с зачарованием амулета от несварения для какого-нибудь толстосума.

— Мне жаль… — выдавил Амберто.

— Не жалей, — Вальтер снова надел очки. — Жалость ничего не даёт. Лучше помоги мне разобраться с этой руной.

И они сидели до глубокой ночи, пока свеча не догорела до основания. Тогда Амберто впервые почувствовал, что значит быть нужным не из-за дара, а из-за ума и упорства.

***

— Амберто? — голос профессора вырвал из прошлого. — Ты с нами?

Чародей моргнул, возвращаясь в реальность. Перед ним сидел постаревший, измученный человек, в котором с трудом угадывался тот самый наставник, что когда-то учил его терпению и точности.

— Да, простите… — Амберто провёл рукой по лицу. — Вспомнилось. Вы тогда сказали, что маги-трудяги держат мир. Я… часто думал об этих словах. Особенно в последнее время.

— И как, помогли? — с мягкой иронией спросил Вальтер. — Утешили?

— Не знаю. Может быть, — Амберто помолчал, собираясь с духом. — А ваша жена? Ей лучше?

Лицо профессора окаменело. Тени под глазами стали ещё глубже, плечи опустились, будто он нёс невидимый груз.

— Она умерла. Полгода назад.

Тишина повисла тяжёлая, как надгробная плита. Даже шум зала, казалось, стих, уважая чужую боль. Амберто хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Хельм, обычно молчаливый, положил руку ему на плечо, но и он не нашёл нужных фраз.

Вальтер снял очки и принялся тщательно протирать стёкла — жест, который Амберто помнил с тех самых подвальных занятий. Только тогда профессор делал это машинально, а сейчас — чтобы скрыть повлажневшие глаза.

— А теперь, эти же симптомы у сына. Видимо, наследственное, — продолжил он после долгой паузы. — Пока только симптомы, но… Пришлось браться за любую работу. А Дом Змеи платит хорошо. Очень хорошо. За такие деньги можно забыть о гордости и согласиться на многое.

— Профессор… — начал Амберто.

— Оставь, — Вальтер резко поднял руку, останавливая его. — Я не ищу сочувствия. Я просто… устал. — Он надел очки, и глаза его снова стали сухими, колючими. — А ты, я вижу, тоже не в лучшей форме. Рана под рёбрами, дрожь в руках… И этот свет, — он кивнул на грудь Амберто, где под тканью едва заметно пульсировало розовое сияние. — Твой дар стал сильнее. И опаснее. Надеюсь, ты понимаешь это.

— Понимаю, — тихо ответил Амберто. — Лучше, чем хотелось бы.

— Тогда будь осторожен, — Вальтер поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Здесь, в горах, многое может пойти не так. И если тебе понадобится совет… — он помедлил, — ты знаешь, где меня искать.

Он ушёл, не оглядываясь, и Амберто вдруг остро осознал, как мало в этом мире осталось людей, которым он мог бы доверять. Профессор Вальтер был одним из них. И теперь он работал на Дом Змеи.

— Что скажешь? — спросил Хельм, когда профессор скрылся за дверью.

— Не знаю, — честно ответил Амберто. — Он не похож на врага. Но и на друга — тоже. Слишком устал, чтобы быть чьим-то другом.

— Такие люди опасны, — заметил Хельм. — Им нечего терять.

— Профессору есть что терять – его сын. И в этом то и проблема, — возразил Амберто. — Ради сына сейчас он и Слепца убьёт.

Они сидели молча, глядя на догорающие в камине угли, и каждый думал о своём. А за стенами приюта бушевала метель, заметая следы, дороги и, возможно, чьи-то надежды на лучшее.

***

Мираж ступила в канцелярию приюта, где запах воска для мебели смешивался с едким ароматом чернил и ещё чем-то неуловимо казённым — то ли страхом, то ли безысходностью, что вечно пропитывает места, где люди отчитываются за каждый медяк. Администратор, тощий мужчина в камзоле, который висел на нём, как на вешалке, поднял голову от счетов. Его глаза, похожие на две сморщенные изюмины, расширились при виде фелисийки.

— Тёплые вещи? — переспросил он, нервно поправляя очки, которые тут же сползли обратно. — Но… вы же профессионалы! Разве не подготовились к снегопадам? У вас же должны быть… ну, там, меха, палатки…

Плутовка прищурилась, медленно проводя когтем по деревянной стойке. Лак треснул с тихим скрипом, и администратор дёрнулся, будто по живому резанули.

— Снегопад, — прошипела она, растягивая слово, — оказался гостеприимнее вашего заведения. Или вы предпочитаете, чтобы мы замерзли насмерть, пока ждём вашей милости? Представляете, какой это будет удар по репутации «Лазурного утёса»? Трупы на пороге. Прямо в сугробах. Живописно, но вряд ли привлечёт новых постояльцев.

Администратор побледнел так, что даже веснушки, если бы они у него были, исчезли бы. Он засеменил к колокольчику на стене, спотыкаясь о собственную тень. Дрожащая рука дёрнула за шнур, и через мгновение из-за тяжёлой портьеры появилась старуха.

Её лицо напоминало высохшую глину пустыни — трещины морщин расходились от уголков глаз, будто лучи солнца на закате. Платье, перешитое из штор, шуршало при каждом шаге, а в ушах покачивались тяжёлые серебряные серьги — явно не имперской работы.

— Зухра, — выдохнул администратор с облегчением, будто передавая ответственность вышестоящему начальству, — помоги… гостье. Им нужны… ну, тёплые вещи, палатки… всё такое.

Старуха окинула Мираж оценивающим взглядом — не тем, каким смотрят на диковинку, а тем, каким пустынники измеряют душу, встретив соплеменника вдали от дома. Она задержалась взглядом на амулете, что Мираж носила на шее, и едва заметно кивнула.

— За мной, дочь пустыни, — сказала она на всеобщем, но с таким мягким южным акцентом, что у Мираж защемило в груди.

Они спустились в подвал по узкой лестнице, ступени которой скрипели, как кости старого верблюда. Воздух стал густым, тяжёлым — смесь запахов плесени, старой шерсти, высохших трав и ещё чего-то неуловимо родного, от чего у Мираж защипало в носу. Зухра распахнула тяжёлую дверь, и фелисийка увидела царство благословенного хаоса.

Огромное помещение было забито ящиками с ржавыми замками, свёртками ткани, покрытыми вековой пылью, и шкурами животных, сваленными в углу, словно шерстяные призраки. Вдоль стен громоздились сундуки, из которых торчали древки копий, рыболовные снасти и ещё бог знает что. В дальнем углу угадывались очертания старой, рассохшейся лодки.

— Вот верёвки, — Зухра, не глядя, вытащила из груды моток, пропитанный смолой и оттого почти не тронутый временем. — Крюк-кошку ищи там, — она ткнула костлявым пальцем в ящик с выцветшей надписью «Снасти, 612 год по имперскому». — Если не найдёшь, спроси у Надиры, она знает, где что лежит. У неё память лучше, чем у этих… — она неопределённо махнула рукой в сторону потолка, очевидно, имея в виду администрацию.

— А палатка… — старуха замерла, прислушиваясь к чему-то внутри себя, затем уверенно двинулась в угол и потянула за край тяжёлого брезента. Под ним оказалась походная палатка из плотной, промасленной ткани, с выцветшими, но всё ещё различимыми узорами в виде звёзд и полумесяцев.

— Её оставили те, кто так и не вернулся с горных дорог, — тихо сказала Зухра. — Хорошая палатка. Прочная. Пусть послужит.

Мираж сжала зубы, чувствуя, как по спине пробежал холодок. От палатки пахло дымом, старой шерстью и чужой, невысказанной тоской.

— Меховую одежду сошьём к утру, — продолжила Зухра, разворачивая на столе шкуру снежной рыси — огромную, пушистую, с серебристым отливом. — Но тебе лучше не браться за иглу. — Она кивнула на когти Мираж. — Вижу, твои руки не созданы для того, чтобы шить. Острые, как бритва, но для тонкой работы не годятся.

Плутовка с благодарностью передала деньги — чуть больше, чем просили, — и села на низкую скамью, наблюдая, как умелые пальцы старухи делают стежок за стежком. Рядом, словно из ниоткуда, появились ещё две женщины. Одна — с седыми волосами, заплетёнными в сотню тонких косичек, с лицом, изрезанным морщинами, как высохшее русло реки. Другая — моложе, но с уродливым шрамом от ожога, закрывающим пол-лица. Они уселись рядом с Зухрой и тоже взялись за иглы, тихо переговариваясь на своём языке.

Мираж слушала этот гортанный, певучий говор и чувствовала, как отпускает напряжение последних дней. Здесь, в этом пыльном подвале, пахло домом.

Увлечённая процессом, она пару раз попыталась помочь — подала ножницы, поправила сползшую шкуру, но её движения были резкими для такого тонкого дела. А когда она попыталась взять иглу, чтобы пришить кусок меха, инструмент выскользнул из пальцев.

— Оставь, — вздохнула Зухра, но без злости, даже с какой-то материнской укоризной. — Вижу, не твоё это. Лучше сыграй что-нибудь. Говорят, фелисийцы умеют заговаривать ветер. А у нас тут свои ветры — снежные, злые. Хоть музыкой их приручи.

Мираж замерла. Потом, помедлив, полезла во внутренний карман куртки и достала флейту. Небольшая, из чёрного дерева, с инкрустацией серебряными звёздами — точёная, изящная, совсем не похожая на грубое снаряжение наёмницы.

Старухи переглянулись, но ничего не сказали.

Мираж поднесла инструмент к губам, закрыла глаза и выдохнула. Первая нота поплыла по подвалу — низкая, дрожащая, как песок, перекатываемый ветром в пустыне. За ней вторая, третья — и полилась мелодия.

«Плач по высохшему оазису». Та самая, что её мать напевала у костра долгими ночами, когда караваны терялись в бескрайних дюнах, а звёзды казались единственными проводниками. Та самая, что она слышала в детстве, засыпая под шорох верблюжьей шерсти и треск горящего саксаула.

Флейта пела — тоскливо, протяжно, но в этой тоске не было безысходности, только светлая печаль о том, что ушло, но осталось в памяти.

Старухи замерли. Зухра уронила иглу, прижав руки к груди. Надира, та, что с косичками, прикрыла глаза ладонью, но по её щекам всё равно потекли слёзы. Третья, Фарида, застыла, боясь шелохнуться, будто звуки могли исчезнуть, если она сделает лишнее движение.

— Это… — прошептала Зухра, и голос её дрогнул, превратившись в хриплый шёпот, — это та самая песня, что пела моя старшая сестра перед тем, как Великая Буря унесла её караван… Я думала, никто уже не помнит.

Мираж играла, не открывая глаз, и с каждой нотой воздух в подвале становился теплее, гуще. Запахло жасмином и горячим песком — миражи, рождённые не магией, а памятью и музыкой. В углах заплясали тени — не страшные, а родные, будто души предков пришли послушать.

Когда последняя нота замерла, в подвале повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тикают где-то старые часы да потрескивает в масляной лампе фитиль.

Зухра первой пришла в себя. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони и полезла в карман широкой юбки. Через мгновение протянула Мираж небольшой амулет — коготь рыси, аккуратно обёрнутый верблюжьей шерстью и перевязанный красной нитью.

— Возьми, дитя, — сказала она хрипло. — Это от настоящей песчаной рыси, которую моя мать убила, защищая становище. Коготь хранит тепло пустыни. Чтобы холод здешних гор не выгрыз твою душу.

Мираж взяла амулет, чувствуя, как он сразу нагревается в ладони. Хотела поблагодарить, но Надира вдруг протянула костлявую руку и схватила её за запястье с неожиданной силой.

— Дитя, — заговорила она быстро, жадно, как пьют воду из последнего колодца, — ты столько стран видела, столько дорог исходила… Скажи, на юге правда драконы летают? Говорят, они вернулись в Большую Пустыню, жгут караваны! А в столице… правда, что Инквизиция башни из черепов строит? Что там творится?

Мираж, всё ещё сжимая в руке тёплый амулет, усмехнулась уголком рта:

— Драконы — те ещё сплетники. Если бы они и вправду жгли караваны, я бы знала. А черепа… — она щёлкнула языком, — их в Империи хватает и без башен. Просто так сложены, в штабеля. Для острастки.

Старухи переглянулись, но Зухра только фыркнула, возвращаясь к шитью:

— Не юли, дочка. Лучше скажи, что тут творится? В этом проклятом месте. Словно сам Теневой Змей заполз в приют и спрятался в шахте. Накануне управляющий Бруно ворвался к нам на кухню, ревя, как раненый бык! Требовал, чтобы все служанки собрали сухари, факелы, тёплые вещи — и молчали. А потом явился этот… — она сморщилась, будто выпила уксуса, — очкастый колдун из столицы. Притащился с сынишкой и его родной тёткой — на «отдых», видите ли. Только маг-то всё в шахте копается, а сын в номере киснет. Мальчонка — кожа да кости, кашляет так, что стены дрожат. Ему бы в целебный источник, но та женщина боится — вдруг руда ядом пропитана. Говорит, что тот и так еле дышит. — Зухра понизила голос: — Неужто Мари эту столичную кралю припугнула?

Мираж навострила уши:

— Мари? Вы уже говорили про неё. Кто это?

Старухи переглянулись. Надира опустила голос до шёпота, будто боялась, что стены услышат и донесут:

— Мари… она безвредная была. Дух служанки, что век назад здесь жила. Красивая, говорят, как лунный свет. Влюбилась в проезжего щёголя из Дома Змеи. Ну а тот… — старуха махнула рукой, — поиграл да бросил. Как водится. А когда живот у неё округлился, господа велели «исправить ошибку». Старый управляющий, чтоб ему пусто было, поднёс ей чашу с зельем — мол, для сил, от усталости. А выпила — и дитя потеряла…

В углу подвала что-то скрипнуло. Все вздрогнули и обернулись — но это всего лишь осела старая рухлядь. Зухра продолжила, машинально гладя шкуру, будто успокаивая невидимое дитя:

— От горя Мари утопилась прямо тут, в источниках. С тех пор и бродит. В зеркалах показывается, в лужах после дождя… Иногда плачет по ночам. Но зла не делает, нет. Только тоску нагоняет.

— Потому и нанимают в основном нас, старух, — добавила третья, со шрамом, которую до этого Мираж не слышала. — Во избежание… повторения. Да и молодые служанки боятся. Говорят, Мари ревнует к тем, у кого животик плоский. А ну как приревнует и утопит?

В луже талой воды, натекшей с чьих-то сапог у порога, вдруг мелькнуло отражение — девушка в промокшем платье, с распущенными волосами цвета воронова крыла, с пустыми глазами и руками, сложенными на несуществующем животе. Мираж резко обернулась — никого. Только стена и груда старых ящиков.

— Вот и вся сказка, — Зухра с усилием поднялась, и её кости затрещали, как сухие ветки в костре. — Тебе пора, дочка, а то твои, небось, тебя уже потеряли.

Мираж уже собралась уходить, когда Надира вдруг схватила её за руку цепкими, не по-старушечьи сильными пальцами. Глаза её, мутные от катаракты, смотрели прямо в душу.

— Скажи мне правду, дитя, — прошептала она, и в голосе её не было просьбы — только мольба. — На перевале тихо? Мой Алишер там, в карауле у Дома Змеи. Мне снилось… снилось, будто розовые молнии обвили его шею, а он кричит, кричит без голоса…

Мираж почувствовала, как амулет на шее внезапно стал тяжёлым, будто коготь впился в плоть. Она отвела взгляд, уставившись в груду шкур, где тень от лампы колыхала чудовищные очертания.

— На перевале… всё спокойно, — солгала она, заставляя голос звучать ровно и уверенно. — Снегопад — вот и тревожит. Такое бывает при резкой смене погоды, бабушка. Берегите сердце.

Надира замерла, потом медленно кивнула, словно принимая эту ложь как последнюю подачку. Но губы её дрожали, а в глазах стояла такая тоска, что Мираж захотелось провалиться сквозь землю.

Зухра, заметив это, резко захлопнула сундук с инструментами:

— Готово, дочка. Вот ваши обновки. Бери и береги себя и своих друзей. А у нас ещё дел по горло. Нечего языки чесать, когда работа стоит.

Мираж взяла тяжёлый свёрток с тёплыми вещами. Мешочек с золотом, который администратор выдал как сдачу, жёг бок, будто раскалённый уголь. Пока старухи, отвернувшись, возились у стола, она быстро, одним движением, сунула его под шкуру снежного барса — ту самую, что Фарида гладила с такой нежностью, словно это был не кусок меха, а живое существо.

На лестнице воздух стал густым, тяжёлым — будто подвал выдохнул всю свою сырость и тоску ей вслед. Каждый шаг отдавался в висках: ложь, ложь, ложь.

***

Огонёк ждал её у дверей, прислонившись к косяку. При виде Мираж он присвистнул:

— Кошка, ты бледнее свежего снега. Старухи тебе всю кровь высосали? Или призраков навидалась?

Она не ответила, пройдя мимо. В холле, в большом зеркале в позолоченной раме, снова мелькнуло отражение — Мари держала на руках не младенца, а тень, свёрнутую в пелёнки из тумана. Мираж резко отвернулась, но образ врезался в память намертво: пустые колыбельки, материнские слёзы, чаша с зельем в чьих-то безжалостных руках…

А в завывании ветра за стенами приюта ей слышалось эхо её собственной флейты.

Глава 13

Утро в «Лазурном утёсе» выползало из-за туч медленно и неохотно, как старик, разминающий затёкшие суставы. За окнами по-прежнему царил серый полумрак — небо, затянутое плотной пеленой, не пропускало ни луча солнца, лишь размытый свет сочился сквозь облака, окрашивая снег в свинцовые тона. Метель, бушевавшая всю ночь, наконец утихла, но крупные хлопья всё ещё лениво кружились в воздухе, оседая на карнизах и подоконниках.

В общем зале пахло нагретым деревом, вчерашним дымом и свежей выпечкой — служанки уже суетились у печи, разнося по столам подносы с пышными булочками и глиняные миски с кашей, щедро сдобренной сливочным маслом. В углах потрескивали лампы, разгоняя утренний сумрак, и их дрожащий свет отражался в начищенных медных кружках, развешанных над стойкой.

Группа собралась за тем же столом, что и вчера. Амберто сидел, привалившись к стене, и без аппетита ковырял ложкой в тарелке — овсяная каша с сухофруктами казалась безвкусной, хотя Хельм строго велел есть. Розовый свет под кожей почти не пульсировал, уйдя глубоко внутрь, и это пугало чародея едва ли не больше, чем его буйство. Вчерашний опыт в источниках оставил странный осадок — смесь страха и какого-то щемящего любопытства. Горы звали его, и этот зов до сих пор отдавался эхом в глубине сознания.

— Ты как? — тихо спросил Хельм, пододвигая к нему кружку с травяным отваром. Руны на его запястьях едва заметно мерцали — друид явно не выспался, всю ночь прислушиваясь к дыханию брата.

— Жив, — Амберто криво усмехнулся. — Хотя после вчерашнего… не уверен, что это плюс.

Мираж, сидевшая напротив, ловко подцепила когтем булочку и отправила в рот целиком. Прожевав, она довольно прищурилась и облизала пальцы:

— Местные стряпухи знают своё дело. Если бы не дела, я бы тут поселилась. Тёплые источники, вкусная еда, никаких чёрных ворон с весами… рай, да и только.

— Тебя бы через неделю выгнали, — буркнул Огонёк, с хрустом разламывая ещё тёплый хлеб и макая его в растопленное масло. — Ты же ни дня не проживешь, чтобы не сунуть свой нос в чужие дела. А здесь публика приличная отдыхает, с женами или любовницами. А иногда, и с теми, и с другими.

— Я — сама деликатность, мне даже свечка не нужна, чтобы подсматривать, — фелисийка картинно прижала лапу к груди, изображая оскорблённую невинность. — А любопытство и капелька интриг — это просто способ поддерживать интерес к жизни. Тебе, здоровяк, этого не понять.

— Куда уж мне, — Огонёк осклабился. — Просто кулаки быстрее хитрых планов. И, зачастую, надёжнее.

Хельм, допив свой отвар, отставил кружку и посмотрел на брата. В его взгляде читалось беспокойство, которое он тщетно пытался скрыть за напускным спокойствием.

— Вчера, после разговора с профессором… ты так и не уснул толком?

— Только под утро задремал, — Амберто потёр переносицу, разгоняя остатки сна. — Он явно знает больше, чем говорит. И это «что-то» в шахте… если Дом Змеи так трясётся над секретностью, значит, находка серьёзная. Очень серьёзная.

— Серьёзная настолько, что они готовы рисковать людьми, — кивнул Хельм. — Шахтёры жалуются на обвалы, на огневик, а администрация только гонит руду. Им плевать на здоровье рабочих.

— Им плевать на людей вообще, — Огонёк хотел сплюнуть в сторону, но, вспомнив, где находится, удержался и просто мрачно уставился в кружку. — Лишь бы золото текло. А если золота мало — пусть текут слёзы и кровь.

Мираж задумчиво крутила в пальцах пустую кружку, её кошачьи глаза сузились в щёлочки.

— А этот… Эрхард. Скользкий тип, я таких за версту чую.

— Вчера он вроде просто представился, как я понял, — пожал плечами Огонёк, отправляя в рот очередной пряник. — Сказал, что присматривает за профессором, немного по угрожал, напустил тумана, и ушёл. Ничего особенного, обычные интриги домов.

— Вот именно что «ничего особенного», — хмыкнула кошка. — Слишком гладко.

— Может быть, — Хельм помешал ложкой в миске. — Но пока он нам не мешает, лезть к нему не стоит. У нас своих проблем хватает.

Амберто уже открыл рот, чтобы что-то добавить, но в этот момент входная дверь с грохотом распахнулась, впустив клуб морозного воздуха и снежную круговерть. В зал ввалился человек в намокшем, кое-как застёгнутом тулупе — шапка набекрень, лицо раскрасневшееся от быстрого бега, изо рта вырывается пар. Он отчаянно заозирался по сторонам, игнорируя недовольные возгласы служанок, и, не найдя взглядом того, кого искал, рванул к стойке.

— Где Эрхард?! — выпалил он, вцепившись в стойку обеими руками. — Срочно!

Распорядитель, разбиравший счета, от неожиданности выронил перо:

— Господин Эрхард? Он… кажется, ещё не спускался к завтраку. Возможно, в своих апартаментах…

Гонец, не дослушав, развернулся и пулей вылетел обратно в коридор, ведущий к жилым комнатам. Хлопнула дверь, и в зале повисла недоумённая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием ламп.

— О как, — протянул Огонёк, проводив взглядом незваного гостя.

Мираж уже подалась вперёд, глаза её загорелись азартным огнём.

— Интересненько. Может, стоит проветриться и размять лапки? А заодно и уши?

— Только осторожно, — предостерег Хельм. — Не лезь на рожон.

— Я? — фелисийка картинно всплеснула руками. — Да я само очарование и незаметность. Меня даже мыши не слышат.

— Мыши — не люди с арбалетами, — буркнул Огонёк, но в его голосе не было серьёзной тревоги.

— Ну что ж, — Мираж грациозно поднялась, одёргивая куртку, и сказала чуть громче, чем обычно. — Пойду-ка я в уборную, освежиться.

— Ага, — Огонёк понимающе усмехнулся. — Смотри не утони.

***

Кошка скользнула прочь, растворившись в полумраке коридора. Она не пошла к отхожему месту — вместо этого бесшумно нырнула в неприметную дверцу, ведущую на чёрную лестницу, и через минуту уже карабкалась по стропилам под крышей. Пыль здесь лежала вековым слоем, пахло сухим деревом и мышами, но Мираж двигалась так же легко, как по земле, цепляясь когтями за балки и перекладины.

Она нашла слуховое окно, выходящее на внутренний дворик, и замерла, вглядываясь вниз. Эрхард и гонец стояли у сарая с дровами, их голоса доносились приглушённо, но чуткий кошачий слух улавливал каждое слово.

— …они ушли вниз по старой тропе! — гонец стучал кулаком по дровяному штабелю, сбивая снег. — Говорят, лучше застенки инквизиции, чем сдохнуть из-за вашего молчания! Целая бригада снялась, сволочи!

— Инквизиция не получит ни слова, — холодно парировал Эрхард. Его голос звучал ровно, но Мираж уловила в нём стальные нотки. — Бруно, возьми остальных и закрой им рты. Снегопад скроет всё.

— В такую пургу? Да мы сами сгинем! Там же лавины, трещины — ни одна собака не пройдёт!

— Ты старший егерь или кто? Не затем мы вам платим, чтобы слушать нытьё. — Эрхард шагнул ближе, и даже сверху Мираж увидела, как гонец сжался. — Или ты предпочтёшь объясняться с господином Кельваром? Думаешь, он будет так же терпелив, как я?

При упоминании этого имени гонец сглотнул так, будто проглотил раскалённый уголь. Он резко кивнул, развернулся и почти побежал прочь, проваливаясь в сугробы.

Эрхард постоял ещё минуту, глядя ему вслед, потом медленно поднял голову… и встретился взглядом с пустым чердачным окном. Мираж замерла, даже дышать перестала — но человек внизу лишь усмехнулся, поправил воротник и направился обратно в приют.

Кошка выдохнула, когда он скрылся за дверью. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя успокоиться. «Видел или нет? — пронеслось в голове. — Если видел, нам крышка. Но если бы видел, уже бы поднял тревогу». Решив не гадать, она бесшумно скользнула обратно, тем же путём.

***

Чай в кружке Огонька ещё не успел остыть, когда Мираж плюхнулась на своё место, делая вид, что поправляет кожаные завязки.

— Шахтёры взбунтовались, — прошептала она, придвигаясь ближе к воину. — Эрхард послал егерей их добить. Прямо сейчас, в метель.

Огонёк хмуро сжал рукоять меча, его челюсти заходили ходуном.

— Молчи пока. — Он покосился на Амберто, который увлечённо спорил с Хельмом о магических свойствах огневика. — Если чародей узнает — рванёт спасать «невинных». А там либо ловушка, либо уже трупы.

— Согласна. — Мираж кивнула. — Но нам-то что делать? Просто сидеть и ждать, пока Дом Змеи заметает следы?

— Мы проверим, что они там прячут, — Огонёк понизил голос до едва слышного шёпота. — Ты да я. Сходим в посёлок, разнюхаем. А эти пусть пока тут прохлаждаются.

Он незаметно подмигнул Хельму, который тут же понял намёк. Друид откашлялся и заговорил громче, обращаясь к брату:

— Знаешь, Амберто, я тут подумал об огневике… Говорят, его кристаллическая решётка уникальна. Если её нагреть до определённой температуры, она начинает резонировать с магическими полями. Интересно, как это связано с драконьими костями? Может, нам стоит изучить этот вопрос подробнее?

Амберто, который до этого мрачно молчал, оживился. Тема магии всегда его занимала, а после вчерашнего опыта в источниках — особенно. Возможно, огневик был как-то связан с природой его дара.

— Ты прав. Я чувствовал что-то похожее, когда… ну, ты знаешь. Будто минералы накапливают и отдают силу. Если бы мы могли понять принцип…

Он увлёкся, и Хельм, поддакивая и подбрасывая новые вопросы, умело удерживал его внимание. Мираж и Огонёк, не сговариваясь, поднялись и направились к выходу.

— Мы в посёлок, — бросила кошка через плечо. — Хотим посмотреть на местный колорит. Вернёмся к вечеру.

Амберто лишь рассеянно кивнул, поглощённый рассуждениями о магической проводимости минералов. Хельм проводил их взглядом и продолжил беседу, мысленно надеясь, что его брат не хватится спутников слишком рано.

***

— Дальше я одна, — Мираж придержала Огонька за рукав, когда они свернули к шахтёрскому посёлку. — С такой рожей ты ещё прокатишь, а фелисийку здесь каждый работяга за версту обходить будет. Ты давай, развлекай шахтёров, а я по следам этих… егерей.

Огонёк хмуро оглядел убогие домишки, прилепившиеся к скале.

— Будь осторожна.

— Я тень, здоровяк. — Кошка усмехнулась, сверкнув клыками.

Огонёк кивнул и, не оглядываясь, зашагал в сторону шахты. Мираж проводила его взглядом и пошла в обход — туда, где за каменной грядой начиналась старая тропа, ведущая к перевалу.

Следов на свежем снегу было не так много, но она быстро нашла то, что искала: широкие лыжни, уходящие в сторону предгорий. Егеря не скрывались — шли накатанно, уверенно, даже не пытаясь заметать следы. Мираж двинулась за ними, стараясь идти след в след шахтёрам-беглецам.

Она догнала их через полчаса быстрого хода. Отряд из шести человек в тёплых, добротных тулупах, с арбалетами за спинами и длинными ножами на поясах, шёл цепочкой, проваливаясь в снег, но не сбавляя темпа. Мираж залегла за выступом скалы и выглянула.

Внизу, в распадке между двумя холмами, металась кучка людей. Шахтёры — человек десять, обессиленных, перепуганных, увязающих в сугробах по пояс. Они то проваливались, то снова вставали, оглядывались на приближающихся егерей, и в их глазах плескался такой ужас, что у Мираж заныло под ложечкой.

— Стоять! — рявкнул Бруно, когда отряд приблизился на расстояние голоса. — Всё равно не уйдёте!

Несколько шахтёров, обессилев, рухнули в снег. Другие, наоборот, рванули быстрее, но силы были неравны. Один из беглецов — коренастый мужик с перекошенным от страха и злости лицом — вдруг резко развернулся и выставил перед собой огрызок лома.

— Не подходите! — заорал он. — Мы ни в чём не виноваты! Мы просто хотим правды! Инквизиция разберётся!

Старший егерь жестом остановил своих. Он снял рукавицу, неторопливо отряхнул снег с воротника и шагнул вперёд.

— Инквизиция, говоришь? — Голос его звучал почти участливо, даже устало. — Эх, мужики… Я вас понимаю. Правду хотите, справедливости. Да только кто ж её вам даст, справедливость эту?

Шахтёр с ломом не опускал оружия, но в глазах его мелькнуло сомнение.

— А вы… вы же тоже люди! — выкрикнул кто-то из лежащих в снегу. — У вас семьи, дети! Как вы можете нас убивать?!

Бруно вздохнул, будто речь шла о чём-то неприятном, но неизбежном.

— Затем и можем, что у нас семьи и дети. — Он спокойно, даже как-то буднично, потянул из-за спины арбалет. — Нам за это платят. А вы, дураки, сами виноваты. Надо было сидеть тихо и не рыпаться. Работа есть работа.

— Подождите! — вдруг выкрикнул молодой парень, тот самый, что вчера в таверне жаловался на летучих тварей. — Мы… мы можем договориться! Мы никому не скажем! Просто отпустите, и мы уйдём! В Пустыню, к чёрту на рога, куда угодно! Нас никто не найдёт!

Бруно покачал головой, и в этом жесте было даже что-то похожее на сожаление.

— Не могу, парень. Приказ есть приказ. Эрхард сказал — закрыть вопрос. Значит, закроем. — Он поднял арбалет. — Не обессудьте. Сами напросились.

Лязгнули взводимые механизмы. Шахтёры закричали, кто-то бросился бежать, но первый болт уже вошёл в спину коренастого мужика с ломом. Тот упал лицом в снег, даже не вскрикнув.

Мираж зажала рот ладонью, чтобы не выдать себя. Когти впились в камень, на котором она лежала, но она заставила себя не шевелиться. Там, внизу, разворачивалась бойня — короткая, деловитая, без криков и пафоса. Егеря работали быстро и слаженно, как на учениях. Болт — ещё один шахтёр оседает в сугроб. Ещё болт — молодой парень, тот самый, что просил пощады, хватается за горло и заваливается на бок. Кровь пятнала снег алыми, быстро тающими пятнами.

Через пять минут всё было кончено. Егеря, тяжело дыша, перезаряжали арбалеты и перебрасывались короткими фразами:

— Все?

— Вроде все. Пересчитай.

— Десять было. Десять и есть.

— Болты забрать, следы замести.

— Трупы закапывать?

— Не надо… снегом заметёт — и делов. До весны никто не найдёт, а весной тут уже другие люди будут.

Один из егерей, молодой, с испачканным кровью рукавом, вдруг оглянулся по сторонам, и Мираж показалось, что он смотрит прямо на неё. Она замерла, даже дышать перестала. Но парень лишь сплюнул, поправил шапку и побрёл вслед за остальными, которые уже разворачивались в сторону приюта.

Кошка лежала неподвижно, пока последний звук шагов не стих в снежной мгле. Потом медленно, стараясь не смотреть вниз, на тёмные пятна, расползающиеся по сугробам, сползла со скалы и зашагала прочь.

«Не моя война, — твердила она про себя, чувствуя, как дрожат руки и подгибаются колени. — Не моя война. Я ничего не могла сделать. Ничего».

Но перед глазами всё стояло лицо того молодого парня — с застывшим испугом, с дырой от болта в горле, с кровью, заливающей снег.

Или рана была от розовой молнии?

***

Посёлок шахтёров ютился за каменной грядой в полумиле от приюта. Низкие, приземистые дома, сбитые из неструганых досок, жались друг к другу, словно пытаясь согреться в этом промозглом холоде. Из труб валил чёрный, жирный дым — топили чем попало, в основном отходами породы, пропитанными угольной пылью. Воняло здесь соответственно — гарью, немытыми телами, кислой капустой и ещё чем-то неуловимо тоскливым.

Первый встречный рабочий — тощий мужик с лицом, напоминающим треснувший горшок, окинул Огонька мутным взглядом и огрызнулся:

— Чужакам тут не рады. Вали, откуда пришёл.

Огонёк оскалился и медленно сжал кулак. Суставы затрещали, как сухие ветки в костре.

— Обычно за такой тон я ломаю рёбра. Но сегодня… — он сделал паузу, давая мужику прочувствовать момент, и вдруг дружелюбно хлопнул его по плечу так, что бедняга едва не рухнул в сугроб, — у меня хорошее настроение. Ты же не хочешь мне его испортить? Лучше скажи, где тут можно промочить горло по-человечески.

Шахтёр побледнел и, трясущейся рукой указав на нужное здание, поспешил ретироваться, то и дело оглядываясь.

Внутри заведения, именуемого «Подземной утробы», царил полумрак, разгоняемый редкими масляными лампами. Низкие закопчённые потолки, казалось, давили на плечи, а воздух был густым от смеси табачного дыма, перегара, кислого запаха прокисшего супа и пота. За стойкой, обитой медными заклёпками, суетился юный служка с лицом, усыпанным веснушками. При виде Огонька он замер, уставившись на воина, будто на призрак из бабушкиных страшилок.

— Самое крепкое, — рявкнул Огонёк, швырнув на стойку горсть серебряных монет. Те зазвенели, подпрыгнув, как испуганные мыши. — Чтобы с ног валило, а не эту мочу, что вы тут гоните.

Слуга сглотнул и закивал так часто, что рыжие кудряшки заплясали. Его пальцы дрожали, когда он потянулся к бочке с выцветшей надписью «Ярость берсерка». Пиво хлюпнуло в видавшую виду кружку, пуская пену через край.

— Ну это не серьёзно! — Огонёк хлопнул ладонью по стойке, отчего медные кружки на полках жалобно задребезжали. — Это ж не для бабских посиделок. Лей больше! Одной кружки и горло промочить не хватит.

Из дальнего угла донёсся сдавленный смешок. За столом, заваленным обглоданными костями и пустыми кружками, сидело четверо шахтёров. Их закопчённые лица кривились в усмешках, но глаза бегали, избегая встречаться со взглядом здоровяка. Огонёк повернулся к ним, широко оскалившись:

— Чего ржёте, черти? Хотите, и вам налью? — Он ткнул пальцем в ближайшую бочку.

Шахтёры весело загалдели и закивали, радуясь бесплатной выпивке. Слуга меж тем закончил наливать вторую кружку и принялся за новые, предвкушая выручку и возможные проблемы. Пиво, густое, как смола, булькало, наполняя кружки терпким ароматом хмеля и дрожжей. Огонёк схватил одну, откинул голову и хлебнул так, что янтарные капли потекли по щетине на груди и за ворот рубахи.

— Вот это да! — он грохнул кулаком по стойке, заставив служку подпрыгнуть чуть ли не до потолка. — Настоящая гномья злость! Чуть язык не отсох. Хорошее пиво.

— Дварфы не любят, когда их так называют, — осторожно заметил один из шахтёров.

— Да мне похер на то, что эти коротышки там любят. Дварфами они были, пока не лезли, куда не просят! — шахтёры одобрительно загудели. Отнимающих их работу клановых рудокопов тут явно не любили.

Он швырнул на стойку ещё пару монет, подошёл к столу своих новых знакомых и плюхнулся на свободную табуретку.

— Сдачи не надо, — бросил он служке. — И не трясись ты так, я сегодня добрый. Твоя халупа достоит до рассвета, обещаю.

Слуга покраснел до корней волос, но быстро кивнул и спрятал монеты в карман фартука. Огонёк уже разливал мутную жидкость по жестяным кружкам шахтёров, которые смотрели на него с плохо скрываемым любопытством и опаской.

— Ты кто по жизни, здоровяк? — работяги хоть и были рады бесплатной выпивке, но бдительность не теряли.

— Инквизитор, мать вашу! Что, не похож?! — Огонёк пьяно заржал. — Телохранитель я. Сопли подбираю за одним мальцом.

— Телохранитель, говоришь? — хрипло засмеялся бородач с опалёнными ресницами, принимая кружку. — А хозяин твой знает, что ты тут трёшься с отбросами?

— Хозяина больше юбки служанок интересуют, пусть себе развлекается, — воин сплюнул на пол, ничуть не смущаясь. — А я люблю, где пахнет правдой да потом. Не то что в их позолоченных сортирах. Там душно и тоскливо.

Кружки пустели, языки развязывались. Шахтёры, согретые бесплатным пойлом и непривычным вниманием, наперебой жаловались на трещины в штольнях, на управляющего, который крал их пайки, и на проклятый огневик, выедающий лёгкие.

— Вчера чуть не придавило, — мрачно буркнул подросток с перебинтованной рукой, сидевший с краю. — Бежим, а за спиной грохот — балки повело. Еле выскочили.

Огонёк сочувственно хмыкнул, наливая ему ещё. Парень благодарно кивнул и продолжил, осоловело глядя в кружку:

— А ещё эти крылатые твари… — он сплюнул в угол, где уже натекла лужица. — В пещерах, где руду грузят, их — тьма тьмущая. Чуть крикнешь, бахнешь киркой — взлетают, как чёртов ураган! Крыльями хлопают, визжат…

Подросток нервно засмеялся, поправляя съехавшую повязку:

— В прошлый раз, когда балка треснула, мы с Витоком так орали, что они нас, как гирлянды, облепили! — он дёрнул плечом, будто до сих пор чувствовал цепкие коготки в волосах. — Один гад даже за ухо вцепился — кровь хлестала! Еле отодрали.

— И не говори, — вступил третий, коренастый мужик с глубоким шрамом через бровь. — После взрывов работаешь в полной тишине, ага. Шагнёшь громко — опять эта стая взлетает, слепят факелами, бьются о стены… Один дурак из новичков так перепугался, что побежал — да в пропасть и рухнул. До сих пор там, наверное, лежит.

Огонёк налил ему дополна, прищурившись:

— И что, кусаются сильно?

— Как голодные псы! — шрамированный закатал рукав, демонстрируя свежие, ещё розовые царапины. — Особенно если раненые или детёныши рядом. Чуть заденут гнездо — вся стая кидается, будто демоны из преисподней. Никаким кайлом не отобьёшься.

Воин кивнул, мысленно представляя, как в кромешной тьме, под рокот обвалов, люди борются не только с камнем, но и с живым, визжащим хаосом.

— А в штреки они не лезут? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нарочито небрежно.

— Туда им зачем? — коренастый фыркнул. — Там ни гнёзд, ни еды. Только в больших пещерах, где воздух влажный да мхи растут. Но как начнёшь вагонетки грузить — крылья хлопают, визг… Будто сама гора вопит. — Он понизил голос и оглянулся, проверяя, нет ли лишних ушей. — Один раз, после обрушения, мы с ребятами пробирались через такую пещеру. Факелы потухли, темнота, хоть глаз выколи… И тут слышим — шелест, писк. Всю ночь ползали на четвереньках, чтобы их не спугнуть. А наутро вылезли — все в помёте, будто голуби нас обсидели. Срам один.

Смех прокатился по залу, гулкий и горький, в котором смешались и облегчение, и отчаяние. Огонёк присвистнул, оценивая масштаб «приключений».

— И начальству плевать?

— Им бы руду гнать, — подросток дёрнул плечом. — Говорят: «Не нравится — валите». Только куда мы пойдём? Здесь хоть кормимся, семьи кормим… А там — либо в солдаты, либо в рабство к южанам.

Коренастый вдруг резко наклонился вперёд, и запах перегара и пота ударил Огоньку прямо в лицо. Глаза мужика, налитые кровью, подозрительно сощурились:

— А ты, браток, к чему так выспрашиваешь? Небось, шпиёнок этого… Эрхарда?

Огонёк медленно, очень медленно убрал руку с кружки. Пальцы его непроизвольно сжались в кулак, но он заставил себя расслабиться и даже усмехнуться.

— Бери выше, я агент Самого… — он сделал театральную паузу, наслаждаясь тем, как вытянулись лица шахтёров, и закончил с хитрой улыбкой: — …слежу, чтобы в Империи пиво с мочой сверх меры не мешали.

Тишина повисла на волоске, готовая лопнуть. Потом бородач с опалёнными ресницами грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули кружки:

— Ха! Наш человек! — Пивные брызги сверкнули в свете масляной лампы, и напряжение рассосалось само собой.

Огонёк хмыкнул, наливая ему дополна, и, словно между прочим, спросил:

— К слову о соглядатаях… А к инквизиции не пробовали сунуться? Говорят, у них справедливость железная. Если нажаловаться на Дом Змеи, может, и придут разобраться.

Круг замолчал. Бородач с опалёнными ресницами медленно, смачно потушил окурок о подошву сапога.

— Инквизиции тут отродясь не было, — сказал он глухо. — И не будет. Не интересно им, святошам, как тут всё устроено. Пока мы тут не передохнем и упырями на караваны не начнём бросаться — они и не почешутся. А как начнём — поздно будет.

Огонёк разлил остатки пива по кружкам, приглушённо смеясь над чьей-то очередной похабной шуткой. Дым от глиняных трубок висел под низким потолком густой, непроглядной пеленой, смешиваясь с запахом прокисшего пота и жареного сала. Молодой шахтёр, уже едва сидевший на табурете, вдруг ткнул дрожащим пальцем в стол и заплетающимся языком выдал:

— А те… с Третьей бригады… прямо в пургу пошли! Говорили, мол, хватит терпеть, пойдём правду искать, к большому начальству…

Бородач с опалёнными ресницами резко, словно ужаленный, схватил парня за плечо и с силой тряхнул:

— Заткнись, щенок! Не было ничего! Слухи всё это. Им просто отпуск дали.

— Отпуск? Всей бригаде...Ой, больно же... — молодой шахтёр наконец понял намёк и заткнулся.

Воин медленно наклонился вперёд, и тень от его массивной фигуры накрыла стол, как крыло хищной птицы.

— Правду, говоришь? — он усмехнулся, поигрывая пустой кружкой. — Интересно, какая такая правда в снегах валяется? Может, золотой дракон зарыт? Или клад бесценный?

Вздохи, переглядывания. Коренастый шахтёр со шрамом через бровь хрипло закашлял, прочищая горло, и нехотя буркнул:

— Не дракон… Что-то в штольне нашли. В той, что к Старой Пещере ведёт.

— Закрыли в тот же день, — добавил кто-то с краю, чей голос тонул в дыму. — А бригаде полные кошели сунули. Только ребята после этого… — он выразительно щёлкнул себя по горлу, — …месяц пили, как в последний раз. Один, Стенка, так вообще с ума сошёл — орал по ночам, что «оно смотрит». Пришлось в подвал запереть, чтоб других не пугал.

Огонёк приподнял бровь:

— «Оно»?

— Не знаем, — бородач развёл руками, и жест этот вышел каким-то обречённым. — Но потом Эрхард сам примчался. Обычно он раз в два года показывается, а тут — через неделю после находки. Да ещё этого… — он понизил голос до шёпота, — столичного колдуна с собой привёз. Тот в очках, с книжками. Весь день в закрытой штольне шастал, всё записывал. А после него вход и вовсе заколотили.

— А инквизицию? — воин снова вернулся к прежней теме, нарочито громко хлопнув кружкой по столу. — Или Дом Змеи сам себе закон?

Шахтёры заёрзали, заозирались. Подросток, уже почти трезвый от страха, прошептал, будто боясь, что стены имеют уши:

— Инквизиция бы печать наложила на штольню. А то и все заколотила бы наглухо, как с «Чёрной пастью»… А тут — тихо. Значит, что нашли — страшнее официальных запретов.

Коренастый вдруг резво встал, опрокинув табурет.

— Всё. Болтовни хватит. — Он бросил на Огонька долгий, тяжёлый взгляд, полный немого предупреждения. — Кто языком много чешет, тот в штольне ночует. Навсегда.

Группа шахтёров, спотыкаясь и толкаясь, потянулась к выходу, на ходу кутаясь в рваные, прожжённые плащи. Огонёк остался сидеть, медленно допивая своё пиво. Его пальцы машинально барабанили по рукояти ножа — ритм этот совпадал с заунывным воем ветра за стенами.

Где-то в глубине горы, под тоннами камня и векового льда, пряталось «оно». То, что заставило Эрхарда срываться с места и трястись над тайной, а профессора Вальтера — шептать молитвы в кромешной тьме.

«Смотрит», — вспомнил он слова пропавшего Стенки.

***

В посёлок Мираж вернулась другой дорогой, обходя открытые места и стараясь успокоиться. В таверне «Подземная утроба» гулко орали пьяные голоса, и фелисийка, проскользнув внутрь, сразу нашла Огонька — тот сидел в углу, допивал пиво и думал.

Она присела рядом, делая вид, что греет руки о кружку с заказанным чаем.

— Ну что? — тихо спросил воин, не поворачивая головы.

— Всё кончено, — так же тихо ответила Мираж. — Их больше нет. Егеря сработали чисто.

Огонёк помолчал, потом медленно кивнул.

— Значит, надо возвращаться. Здесь нам больше ничего не светит, а там… там, может, и пригодится то, что мы узнали.

Мираж только кивнула, не в силах добавить ни слова.

Глава 14

Ночь в «Лазурном утёсе» была тревожной. Ветер, завывавший в щелях, то стихал, то набрасывался на стены с новой силой, будто пытался добраться до тепла и света. Где-то в коридорах скрипели половицы — то ли служанки крались по делам, то ли сам приют вздыхал во сне, переваривая чужие тайны.

Трое, заговорщицки уединившись в отдельной комнате, общались шёпотом, чтобы не разбудить четвёртого.

— Нам надо решить, что делать с ним, — первой слово взяла фелисийка, чья чёрная шерсть отливала серебром в свете бледной луны.

Фигура в капюшоне нахмурилась. На гладком черепе пробивался первый пушок, а щетина на щеках делала лицо друида ещё более изможденным:

— В смысле?

— В прямом, — вмешался здоровяк, изо всех сил сдерживая могучий бас. — Твой братец — ходячая катастрофа. Стоит ему узнать про шахтёров, про всё это дерьмо — и он рванёт спасать мир. А мы решили, в кои-то веки… — он развёл руками, — ...отдохнуть. Я в армии бегал марш-броски неделями, и то так не выматывался.

Мираж согласно кивнула:

— Я не хочу проблем, Хельм. Серьёзно. После того, что я видела там, в ущелье… — она запнулась, но быстро взяла себя в руки. — Эрхард зачищает следы. Если мы сунемся, и снова начнётся... И твой брат… я не хочу того, что было на перевале.

Хельм молчал, глядя на свои руки. Руны на запястьях тускло мерцали — они всегда выдавали его состояние, когда он пытался что-то скрыть.

— Ты тоже так думаешь? — спросил он тихо.

— Я думаю, что нам всем нужно время, — уклончиво ответил Огонёк. — Пусть Амберто пока отдохнёт, придёт в себя. А там… может, само рассосётся.

— Само не рассосётся, — покачал головой Хельм. — Ты же знаешь.

— Знаю. — Воин усмехнулся, но в глазах его не было веселья. — Но если он узнает сейчас, мы его не удержим. А если узнает потом… — он пожал плечами. — Может, поймёт, что не всё в этом мире можно исправить.

Мираж внимательно посмотрела на него. В словах Огонька ей послышалось что-то… не то. Слишком гладко, слишком продуманно. Будто он не просто хочет защитить Амберто, а играет в какую-то свою игру.

Но она ничего не сказала. Только спросила:

— Значит, молчим?

Хельм долго смотрел на дверь комнаты, где спал его брат, будто надеясь понять, что тому снится. Потом медленно кивнул:

— Молчим. Пока.

Огонёк удовлетворённо хмыкнул, откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Его пальцы машинально барабанили по подлокотнику — ритм, который Мираж уже научилась распознавать: он о чём-то напряжённо думал.

«Шила в мешке не утаишь, — пронеслось у неё в голове. — Рано или поздно Амберто узнает. И тогда не поверит уже никому…»

***

Амберто проснулся с первыми проблесками серого утра. Розовый свет под кожей пульсировал ровно, но слабо — дар восстанавливался медленно, словно залечивал глубокие раны после недавних потрясений. Чародей полежал немного, глядя в потолок с выцветшей росписью, изображающей охоту на грифонов, и прислушивался к себе. Странное спокойствие поселилось внутри — то ли от того, что гроза миновала, то ли от приближения чего-то неизбежного.

В соседней комнате уже возился Огонёк — слышно было, как он кряхтит, натягивая сапоги, и бормочет что-то нечленораздельное про «проклятые горы» и «ночной холод, от которого всё отмерзает». Из-за стены доносилось деликатное покашливание Хельма — друид, как всегда, вставал раньше всех и уже, наверное, перебирал свои травы. В который раз.

Мираж спала дольше всех — кошачья натура требовала не меньше десяти часов, а вчерашний день вымотал её до предела. Но даже сквозь сон она слышала, как за окном падают хлопья снега, и где-то в глубине души шевелилось беспокойство: слишком тихо, слишком гладко. Такое затишье обычно кончается бурей.

Когда группа собралась в общем зале, солнце так и не появилось — лишь серый свет сочился сквозь плотные тучи, делая лица бледными, почти призрачными. В зале было немноголюдно: несколько постояльцев клевали носом над мисками с кашей, служанки сновали между столами с подносами, но без вчерашней суеты.

Амберто сидел в углу, на месте, уже ставшем привычным, и рассеянно помешивал ложкой в тарелке. Мысли его были далеко — где-то в глубине шахты, где профессор Вальтер расшифровывал древние письмена, и в пещере с драконьими костями, где горы шептали ему о вечном покое.

Хельм примостился рядом, положив на стол потрёпанную книгу в кожаном переплёте. Он делал вид, что изучает какие-то записи, но взгляд его то и дело скользил по лицам спутников, отмечая малейшие изменения.

Огонёк, как всегда, набросился на еду с таким аппетитом, будто не ел неделю. Хлеб исчезал в его бездонной утробе с пугающей скоростью, масло таяло на пальцах, и только когда первая волна голода была утолена, он откинулся на спинку стула и довольно крякнул.

— Жизнь хороша, — объявил он, облизывая губы. — Ещё бы пивка — а то тут одни чаи да глинтвейн.

Мираж, сидевшая напротив, лениво подцепила когтем крохотную булочку и отправила в рот. Прожевав, она покосилась на Амберто, который всё ещё витал где-то далеко, и едва заметно кивнула Огоньку.

— Спишь, красавчик? — её голос, вкрадчивый и чуть насмешливый, вырвал чародея из задумчивости. — Смотри, каша остынет. Хельм опять будет пилить, что ты не бережёшь силы.

Амберто моргнул, возвращаясь в реальность, и послушно отправил ложку в рот. Каша действительно остыла, но он даже не заметил.

— Задумался, — буркнул он. — И с каких это пор Хельм начал следить, доел ли я утреннюю кашу?

— Что? — Хельм поднял глаза от книги. В его взгляде читалось беспокойство, которое он тщетно пытался скрыть за напускным спокойствием.

— О чём голову ломаешь, пепельный принц? — сытый Огонёк был добр и благодушен.

— О Вальтере, — признался Амберто. — О его сыне. И о том, что мы так и не знаем, что происходит в шахте.

Огонёк хмыкнул, уставившись в кружку с чаем.

— А нам и не надо знать, — буркнул он. — Пусть Дом Змеи сам расхлёбывает свои секреты.

— Легко тебе говорить, — Амберто покачал головой. — А если там что-то опасное? Если это угрожает всем? Мы же не можем просто уйти…

— Можем, — жёстко повторил воин. — И будем. Мы здесь не герои, а наёмники, вернее — кучка оборванцев с липовой лицензией.

Мираж молчала, но её глаза внимательно следили за реакцией Хельма. Друид сидел неподвижно, словно каменное изваяние, и только желваки на скулах выдавали внутреннее напряжение.

— Но мы… — начал Амберто, но Хельм вдруг перебил его:

— Если ты продолжишь искать проблемы на свою голову, мы все здесь и останемся. — В его голосе прозвучала неожиданная жёсткость. — Ты не обязан спасать всех, Амберто. Иногда самый мудрый выбор — отступить.

Чародей посмотрел на брата с удивлением. Хельм обычно не говорил таким тоном — особенно после того, как сам не раз рисковал жизнью ради других.

— С чего вдруг такая осторожность? — спросил он.

— С того, что я устал, — внезапно ответил друид. — Устал видеть, как ты рвёшься в каждую дыру. Нам нужно решить проблему с даром. Он… слишком нестабилен. Или тебе было мало перевала? — он осёкся, но все всё поняли.

Амберто опустил глаза. Слова брата задели за живое — в них была правда. Слишком часто его дар выходил из-под контроля, когда эмоции зашкаливали.

— Ладно, — тихо сказал он. — Ты прав.

***

Амберто отвёл взгляд от брата и оглядел зал. Внимание привлекли новые лица — женщина в строгом платье цвета воронова крыла и мальчик лет десяти, чьё лицо было бледным, как лунный свет на снегу. Должно быть, семья профессора Вальтера. Чародей вспомнил, как наставник в Академии, зарывшись в фолианты, ворчал: «Семья — это вечный компромисс между долгом и…». Он так и не закончил фразу.

Мальчик сидел за отдельным столиком у окна, ковыряя ложкой в овсянке. Его пальцы дрожали, а взгляд тоскливо блуждал по пустому залу, не находя ни одного приятеля. Рядом с прямой спиной, словно аршин проглотив, восседала женщина — её лицо хранило следы недавних слёз, а осанка выдавала благородное происхождение. Тени под глазами говорили о бессонных ночах, но губы были плотно сжаты, не допуская и тени слабости.

Амберто поколебался, но вид одинокого мальчика пересилил неловкость. Он поднялся и, стараясь ступать уверенно, подошёл к их столу.

— Простите за беспокойство, — начал он, обращаясь к женщине. — Меня зовут Амберто де Соммерсет. Я бывший студент профессора Вальтера. Если не ошибаюсь, вы его семья?

Женщина вскинула голову, и её взгляд — холодный, оценивающий — упёрся в Амберто, словно пытаясь прочесть все его тайны.

— Виолетта, — представилась она сухо. — Сестра его покойной жены. А это Юлиан. — Она чуть кивнула в сторону мальчика. — Чем обязаны?

Юлиан поднял глаза, и в них мелькнул слабый огонёк любопытства.

— Я просто хотел сказать, что профессор Вальтер — лучший наставник в Академии, — Амберто постарался улыбнуться как можно дружелюбнее. — Его лекции по артефакторике даже я, не самый прилежный ученик, помню до сих пор.

Мальчик оживился:

— Это же вы — тот студент, что взорвал аудиторию!

— Не совсем так, — усмехнулся чародей, покосившись на Виолетту. Та чуть приподняла бровь, но лёд в её взгляде начал подтаивать. — Однажды я неправильно активировал рунный круг. Стены покрылись инеем, а доска треснула пополам. Профессор тогда сказал, что я единственный студент, которому удалось заморозить аудиторию, а не поджечь.

Юлиан фыркнул, прикрывая рот ладошкой. Виолетта едва заметно покачала головой, но в уголках её губ мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Папа обещал показать мне созвездия, в Столице их почти не видно, — вдруг выпалил мальчик, и голос его дрогнул. — Но он всё время в шахте… Я скучаю.

Амберто почувствовал, как сердце сжалось. Он присел на краешек стула, стараясь быть на одном уровне с ребёнком.

— Мой отец тоже был вечно занят, — тихо сказал он. — Паладин. Долг, приказы, клятвы… Я часто оставался один. Знаешь, что я понял? Что даже самый занятой отец любит своего сына. Просто иногда не умеет это высказать.

Юлиан шмыгнул носом и серьёзно кивнул.

Виолетта молчала, но её пальцы, лежавшие на столе, чуть расслабились.

— Госпожа Виолетта… — Амберто перевёл взгляд на неё. — Я лишь недавно узнал о вашей потере. Примите мои соболезнования.

Она ответила не сразу, и когда заговорила, голос её звучал глухо, но без прежней враждебности:

— Моя сестра умерла полгода назад. Юлиан остался без матери, Вальтер — без жены. И я… я поклялась заменить её. Во всём.

Последние слова она произнесла с каким-то особым вызовом, и Амберто почувствовал, как краска заливает щёки. Он смущённо кашлянул:

— Я… простите, я не совсем понимаю… Во всём?

Виолетта чуть наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то — то ли насмешка, то ли предостережение.

— Я сказала то, что сказала. Мой долг — заботиться о семье. О моей семье. О Юлиане и о Вальтере. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — И я буду защищать их. От кого угодно и от чего угодно. Так что, пока мы тут, попрошу вас воздержаться от взрывов.

Амберто открыл рот, чтобы сказать что-то, но Виолетта уже поднялась, протягивая руку мальчику:

— Нам пора, дорогой. Раз уж мы здесь, нужно попробовать те самые знаменитые источники. Говорят, они творят чудеса.

Юлиан послушно соскользнул со стула, но перед тем как уйти, обернулся и быстро, почти шёпотом, сказал:

— Спасибо…

Виолетта задержалась на мгновение, взглянув на Амберто уже без прежней жёсткости:

— Вы не обязаны были подходить. Но… для человека, взорвавшего аудиторию, вы умеете находить правильные слова. — Она помолчала и добавила уже тише: — Но прошу вас: не ищите повода встретиться снова. У нашей семьи и так достаточно проблем. Я не хочу, чтобы Юлиан привязывался к… случайным людям.

Амберто кивнул, чувствуя, как внутри закипает глухая обида, но понимая — она права. Он здесь чужой, временный, опасный. Ему не место в их мире.

— Я понял, — тихо ответил он. — Всего доброго, госпожа Виолетта. Всего доброго, Юлиан.

Виолетта увела мальчика, а Амберто, вернувшись за свой столик, ещё долго глядел на запотевшее окно, за которым кружился снег. В голове вертелись слова про «случайных людей».

***

Завтрак подходил к концу, когда в зале появился распорядитель — тот самый, в расшитом серебром камзоле, что встретил их в первый день. Обычно он излучал уверенность и радушие, но сейчас на его лице застыло выражение плохо скрываемой тревоги. Пальцы нервно теребили край вышитого воротника, а взгляд метался по залу, словно он искал поддержки.

Заметив группу, он на мгновение заколебался, но всё же подошёл к их столу и, слегка поклонившись, обратился ко всем сразу:

— Господа… прошу прощения за беспокойство. Не окажется ли среди вас случайно лекаря? У нас чрезвычайное происшествие…

Огонёк, дожевывая булку, удивлённо приподнял бровь:

— Лекаря? А у такого респектабельного заведения нет своего? Вы же вроде элитный курорт, а не ночлежка какая-то.

Распорядитель смутился ещё сильнее, его щёки залились болезненным румянцем.

— Видите ли… обычно у нас есть знахарка, Надира. Она здесь уже много лет, все постояльцы её знают. Но сегодня утром… ей самой стало плохо. Сердце, видимо, непогода сказывается. А тут ещё Бруно… наш старший егерь… он вернулся на рассвете раненый. Один из всей группы. Ему нужна помощь, а у нас никого.

Мираж, до этого лениво наблюдавшая за происходящим, вдруг навострила уши. Бруно — это тот самый, что вчера повёл егерей по следу мятежных шахтёров. Кошка пожалела, что вчера не решилась проследить за ними до конца — какой бы мастерицей пряток она себя ни считала, с егерями в горах лучше не играть. Сердце фелисийки защемило. Надира… старуха, чей внук служил на перевале. Она жаловалась на сердце, но Мираж только отмахнулась, выдав сладкую пилюлю лжи.

— А что стряслось с егерями? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал просто любопытно. — Неужели метель так разыгралась?

Распорядитель замялся, но, видимо, решил, что скрывать бесполезно:

— Не знаю точно. Бруно не в себе, у него жар. Мечется в бреду, бормочет что-то про метель и… когти. Мы толком не поняли. Главное — ему нужна помощь. Как ещё до приюта дошёл, видимо, сам Слепец его хранит.

Хельм переглянулся с Мираж. Та едва заметно кивнула — мол, иди, разберись, а мы тут присмотрим.

— Хорошо, — друид поднялся. — Покажите.

Администратор засеменил к лестнице, и Хельм последовал за ним, оставив остальных за столом.

***

Комната Бруно находилась в хозяйском крыле — небольшая, но добротно обставленная, с тяжёлыми дубовыми шкафами и медным умывальником в углу. Раненый лежал на кровати ничком, его обнажённая спина представляла собой жуткое зрелище: три глубокие борозды тянулись от левого плеча до поясницы, рваные края почернели, а вокруг ран кожа приобрела синюшный оттенок, будто обмороженная. Запах гниющей плоти смешивался с дымом целебных трав, которые кто-то уже пытался прикладывать — безуспешно.

Хельм, не тратя времени на расспросы, сбросил плащ и приложил руку ко лбу старшего егеря. Лоб горел. Друид достал из сумки нужный пузырёк и осторожно влил в рот пациента, затем, обработав руки чем-то едким из другого пузырька, приступил к осмотру раны. Его пальцы, привычные к такой работе, осторожно ощупали края — Бруно дёрнулся и застонал сквозь стиснутые зубы.

— Тише, — негромко сказал друид, начав смешивать в ступке кору ивы, тысячелистник и несколько капель настойки жизнецвета. — Когти. Глубоко, но кости не задеты. Хуже другое — холод въелся в ткани.

Он начал накладывать пасту на раны, и Бруно зашипел от жжения.

— И как вас так угораздило? — вздохнул Хельм, продолжая работать.

Бруно попытался повернуть голову, но друид мягко придержал его за плечо.

— В ущелье… — прохрипел егерь. — Метель… мы…

— Молчите пока, — остановил его Хельм. — Успеете рассказать.

Он закончил обрабатывать раны и наложил повязки из чистой ткани. В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошёл Эрхард. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было напряжено, но голос звучал ровно, как всегда:

— Докладывай.

Бруно с трудом приподнялся на локте, морщась от боли. Голос его звучал хрипло, сбивчиво:

— Мы… пошли за ними, господин. За козами, как вы приказали. Думали, быстро догоним… Но они ушли дальше, к скалам... — он закашлялся, — Положили всё стадо. Никто не ушёл... Но не учли метель... Они пришли на запах крови...

— Кто? — Эрхард прищурился.

— Йети, — выдохнул Бруно, и в этом слове слышался неподдельный ужас. — Огромные, белые… Из пурги вышли, как призраки. Людей рвали когтями, я еле ушёл… Остальные все…

Эрхард перевёл взгляд на Хельма, ожидая подтверждения. Друид кивнул:

— Раны от когтей крупного хищника. И обморожение по краям — природная магия. Это похоже на ледяные когти йети.

Эрхард задумался на мгновение, затем обратился к Бруно уже мягче:

— Ты молодец. Отдыхай. Потом поговорим подробнее.

Он уже собрался уходить, но Хельм остановил его:

— Господин Эрхард. Мне сказали, ваша знахарка… Надира… тоже больна. Позвольте взглянуть на неё. Чем быстрее она поправится, тем лучше для всех.

Эрхард кивнул:

— Это разумно. Ступай, я распоряжусь, чтобы проводили. — Он помолчал и добавил: — И передай своим, что я скоро подойду. Нужно поговорить.

В коридоре Хельма уже ждала служанка, которая проводила его к комнате Надиры. Старуха лежала на узкой кровати, бледная, с трудом дышащая. Рядом сидела Зухра — та самая старуха с косичками, что помогала Мираж в подвале. При виде Хельма она поднялась, уступая место.

— Сердце, — тихо сказала она. — У неё уже было, но вчера… вчера к вечеру ей стало совсем плохо.

Хельм присел на край кровати, приложил пальцы к запястью старухи. Пульс был слабым, с перебоями. Он достал из сумки несколько пузырьков, смешал настойку валерианы с каплями боярышника и осторожно влил в рот больной.

— Ей нужен покой, — сказал он, поднимаясь. — И тепло. Я оставлю лекарство, принимать три раза в день. Если станет хуже… — он развёл руками. — Я не всесилен.

Зухра кивнула, принимая пузырьки. В её глазах стояли слёзы, но она сдержала их.

— Спасибо, господин. Хоть кто-то помог.

***

Амберто по-прежнему сидел у окна, рассеянно водя пальцем по запотевшему стеклу. Огонёк и Мираж о чём-то перешёптывались в углу, но при появлении Эрхарда замолчали. В воздухе висело напряжение, которое нельзя было не заметить.

Эрхард вошёл в зал с той же безупречной плавностью, с какой делал всё. Он направился прямо к их столу и, не дожидаясь приглашения, присел на стул.

— Господин де Соммерсет, — обратился он к Амберто. — У меня к вам дело. Вернее, просьба.

Амберто поднял голову, насторожившись.

— Я слушаю.

— Как вы уже знаете, наш старший егерь Бруно вернулся раненым. Остальные погибли. На них напали хищники — скорее всего, йети, спустившиеся с гор в метель. Это серьёзная угроза. Если их не остановить, они могут напасть на приют. Здесь женщины, дети, больные… — Эрхард сделал паузу, давая словам осесть. — Вы наёмники, у вас есть опыт. Я прошу вас выследить и уничтожить этих тварей. Разумеется, не бесплатно. Дом Змеи щедро заплатит.

Огонёк скрестил руки на груди, всем видом показывая, что идея ему не нравится. Мираж задумчиво постукивала когтем по столу.

Амберто обвёл взглядом своих спутников, потом посмотрел на Эрхарда.

— Мы подумаем, — сказал он после паузы.

Эрхард кивнул, поднимаясь:

— Время есть. Но чем быстрее, тем лучше. Я заранее прикажу всё подготовить. — Он развернулся и вышел так же бесшумно, как появился.

Как только дверь за ним закрылась, Огонёк фыркнул:

— Ну да, конечно. «Щедро заплатит». А то мы не знаем, как Дом Змеи «щедро платит».

Мираж покосилась на Амберто, ожидая его реакции. Чародей снова смотрел в окно, где за стеклом медленно кружились снежинки.

— Надо помочь, — тихо сказал он.

— Я так и знал, — вздохнул Огонёк, но в его голосе не было удивления — скорее обречённость человека, который смирился с тем, что его мнение в этой компании веса не имеет.

— Вот не нужно изображать из себя оскорбленную невинность, Ке-Ахи, — устало сказал чародей.

— Как ты меня назвал? — в голосе воина мелькнуло нечто, отчего Мираж впилась взглядом в его лицо, будто вместо привычного здоровяка увидела незнакомца.

— Ке-Ахи Тареш. Ты же сам нам представился, когда Мираж заполняла лицензию, — Амберто пожал плечами, а Огонёк еле заметно расслабил сведённые мышцы.

— По поводу оскорбленной невинности, это тебе к кошке. Подозреваю наличие и первого, и второго, — воин снова попробовал свести всё к грубой шутке, отчего Мираж вздыбила шерсть и зашипела, но чародей был крайне серьёзен.

— Я ценю твоё мнение, как и мнение каждого из вас. И я запомнил твою клятву на перевале. Но...

И Мираж, и Огонёк напряглись. Долгие размышления чародея приносили свои плоды.

— Но вы же слышали легенды о самосбывающихся пророчествах? Когда, пытаясь что-то предотвратить, герои сами и вызывают то, чего страшились? — голос чародея звучал глухо. — Если я — та самая трещина, и мне суждено или спасти всё, или уничтожить, то что может быть тем камешком, что обрушит лавину? Если мы решили идти этим путём, то пусть это будет мой путь. Я благодарен вам всем за спасение моей жизни, за советы, за заботу о том, сколько ложек каши я съел. Но я никого не держу.

Наступила тяжёлая тишина. Мираж сидела, немного ошарашенная отповедью, Огонёк порывался что-то сказать, но только открывал и закрывал рот, подбирая слова.

В этот момент в зал вернулся Хельм. Друид выглядел измотанным — под глазами залегли тени, плечи опустились, будто он нёс невидимый груз. Руны на запястьях тускло мерцали, но уже не тревожно, а скорее устало, как свечи на догорающем алтаре. Он опустился на скамью и молча уставился в кружку с остывшим чаем.

— Ну как там? — спросила Мираж, стараясь как можно быстрее уйти от неприятной темы.

— Надира поправится, если будет пить лекарство и не волноваться, — Хельм провёл рукой по лицу, разгоняя усталость. — Бруно выживет, но охота для него закончена. Раны глубокие, придётся заживать долго.

— Ага, про охоту, — Огонёк кивнул в сторону Амберто. — Наш герой уже согласился. Идём йети валить.

Хельм посмотрел на брата долгим взглядом, в котором смешались усталость, понимание и что-то похожее на обречённость.

— Я даже не сомневался, — тихо сказал он. — Ладно. Когда выходим?

— Сначала нужно снаряжение, — Амберто поднялся. — Эрхард обещал, что всё организуют.

***

Распорядитель нашёлся в подсобной комнатушке за стойкой — он сидел над грудами бумаг, нервно перебирая какие-то квитанции, и при виде группы подскочил так, будто его застали за чем-то неприличным.

— Господа! — всплеснул он руками. — Господин Эрхард уже сообщил мне! Снаряжение, конечно, всё подготовим! Лыжи, тёплые вещи, припасы… — он засуетился, забегал глазами по комнате, будто надеялся, что нужные вещи материализуются сами собой.

— Нам понадобятся егерские маскировочные плащи, — перебил его Огонёк, скрестив руки на груди. — Те, что из белого меха, чтобы в снегу не отсвечивать. И лыжи — хорошие, не те, что туристам дают с холма кататься, а охотничьи, на меху.

— И карта, — добавил Хельм. — Подробная, с тропами, которыми егеря ходят.

Распорядитель закивал так часто, что казалось — его голова вот-вот отвалится:

— Да-да, конечно! Всё найдём, всё организуем! У нас есть отличные плащи, ещё с прошлой зимы остались, егеря почти не пользовались… — Он запнулся, видимо, вспомнив, что егерям они теперь вообще не понадобятся, и быстро затараторил дальше: — Лыжи, карта, сухой паёк… Мы соберём вам лучшие припасы!

— Только вот будет ещё просьба… — замялся он, теребя пуговицу камзола. — У нас действительно большие запасы муки, круп, чая, сухофруктов… Но вот свежее мясо… Его всегда егеря добывали. А теперь… — он развёл руками. — Если вы уже идёте в горы, может быть… ну, попутно? Пара горных козлов очень бы выручили. Постояльцы — народ требовательный, им подай жаркое, а одной крупой сыт не будешь.

Огонёк хмыкнул и переглянулся с Мираж. Та едва заметно улыбнулась — в её кошачьих глазах мелькнул знакомый азартный огонёк.

— Значит, так, — воин шагнул вперёд, нависая над распорядителем, как скала над муравейником. — Мы идём рисковать шкурами из-за ваших йети. Снаряжение нам нужно по делу, это вы и так дадите. А за мясо — отдельный разговор.

— Я… я не отказываюсь! — залепетал распорядитель. — Мы заплатим! У нас есть золото…

— Золото у нас пока есть, — перебила Мираж, лениво рассматривая свои когти. — А вот плащи, лыжи и карта нам нужны прямо сейчас. И если мы принесём вам мясо, это будет сверх того. Так?

Распорядитель закивал, но в его глазах читалось смятение — он явно не привык торговаться с постояльцами за лыжи.

— Четыре туши, — твёрдо сказал Амберто. — Горных козлов. Мы принесём вам четыре туши, а вы за это отдаёте нам снаряжение. Бесплатно. Идёт?

Распорядитель открыл рот, закрыл, снова открыл. На лбу выступила испарина.

— Но… четыре? Вы уверены, что сможете…

— Сможем, — отрезал Огонёк. — Не в первый раз. Ну так что? По рукам?

Распорядитель судорожно сглотнул и кивнул, понимая, что спорить бесполезно, да и выбора у него особо нет.

— По рукам, — выдохнул он. — Четыре туши — и снаряжение ваше. Я распоряжусь, чтобы служанки всё подготовили.

— Вот и славно, — Мираж грациозно развернулась и направилась к двери. — Ждём во дворе. И побыстрее, время не ждёт.

Сборы заняли меньше часа. Служанки, шушукаясь и бросая на странную компанию любопытные взгляды, вынесли во двор всё необходимое: четыре пары отличных охотничьих лыж из гибкого ясеня, с креплениями, регулирующимися под любой размер сапог; четыре просторных белых плаща из густого меха горных козлов — лёгких, но тёплых, с капюшонами, закрывающими пол-лица; и потрёпанную, но подробную карту местных троп, на которой красным были отмечены егерские маршруты и места наиболее частых лавин.

Огонёк тут же принялся проверять снаряжение: лыжи гнул, плащи на свет просматривал, карту изучал с таким видом, будто искал в ней подвох.

— Неплохо, — наконец вынес он вердикт. — Для курорта даже очень неплохо. Мех густой, лыжи живые. С такими можно работать.

Хельм молча натянул плащ, поправил капюшон, скрывающий голову, покрытую совсем молодой щетиной, и закинул за спину мешок с припасами. Амберто последовал его примеру, с удивлением отмечая, как хорошо плащ закрывает от ветра, не давая холоду пробраться внутрь.

Мираж крутанулась на месте, заставляя плащ взметнуться снежным вихрем.

— Я в этом похожа на сугроб, — объявила она. — Очень опасный сугроб с когтями.

— Сойдёшь, — усмехнулся Огонёк. — Главное, чтобы йети тебя от обычного сугроба не отличили.

Распорядитель, наблюдавший за сборами с безопасного расстояния — из-за косяка двери, — решился подать голос:

— Господа… удачной охоты! Мы будем ждать… и мясо, конечно…

— Ждите, — коротко бросил Амберто, затягивая крепления на лыжах. — Вернёмся к вечеру. Или завтра. Смотря как пойдёт.

Чародей первым шагнул в снежную мглу — метель разыгрывалась снова — а за ним, не оглядываясь, двинулись остальные. Следы быстро заметало, и через несколько минут приют скрылся за белой пеленой, оставив позади тепло, уют и вопросы, на которые ещё предстояло найти ответы.

Глава 15

Лыжи скользили по насту с мягким шипением. Мести уже перестало, но ветер всё ещё швырял в лицо колючую ледяную крошку, заставляя щуриться и ниже надвигать капюшоны. Огонёк шёл первым, протаптывая лыжню — тяжёлая работа, от которой даже у него, привычного к долгим переходам, скоро начало сбиваться дыхание. Широкие лыжи проваливались в рыхлый снег, и каждый шаг приходилось делать с усилием, вытаскивая ногу, перенося вес, снова утаптывая. Плащ под белым маскировочным мехом намок от пота, но воин не сбавлял темпа — только изредка останавливался, чтобы перевести дух и сплюнуть вязкую слюну.

— Хорош пыхтеть, — донеслось сзади. Мираж, шедшая третьей, ловко огибала торосы, не проваливаясь — кошачья лёгкость позволяла ей ступать почти невесомо. — Слышно за версту. Йети разбегутся раньше, чем мы подойдём.

— Пусть разбегаются, — огрызнулся Огонёк, не оборачиваясь. — Меньше возни.

Хельм, шагавший вторым, то и дело останавливался, сверяясь с картой. Пальцы в меховых рукавицах плохо слушались, пергамент норовил выскользнуть, и ветер вырывал его, норовя унести в белую мглу. Друид чертыхался, прижимая карту к груди, и снова вглядывался в едва различимые ориентиры — скалы, приметные выступы, распадки, что на карте были обозначены тонкими линиями, а в реальности тонули в снежной пелене.

— Тропа должна быть левее, — бормотал он, поворачивая голову. — Или правее? Тут всё замело…

Мираж, скользившая за ним, молчала, но когда Хельм ошибался и сворачивал не туда, она чуть заметно покачивала головой или косила глазом в нужную сторону. Друид ловил эти знаки краем глаза — достаточно было мелькнувшего силуэта или движения уха — и послушно возвращался на верный путь, делая вид, что сам разобрался в карте. Кошка довольно щурилась: конспирация удавалась.

Краем глаза она заметила, как Огонёк, шагавший впереди, чуть усмехнулся — он тоже видел её подсказки и понимал, что она уже ходила здесь.

Чародей, погружённый в свои мысли, плёлся последним, не замечая безмолвных сигналов. Лыжи слушались плохо — он вставал на них всего несколько раз в жизни, в академии, на обязательных занятиях по выживанию в горах. Тогда это казалось дурацкой прихотью, теперь — спасением. Но ноги разъезжались, и он то и дело падал, ломая след, пробитый Огоньком.

Мысли витали далеко. Вчерашний разговор с Виолеттой, мальчик Юлиан, его слова про отца, про созвездия… И собственный отец, паладин, который, кажется, только сейчас начал понимать, что сын — не продолжение рода, а отдельный человек. Розовый свет под кожей пульсировал ровно, успокаивающе. Странно, но в горах, среди этой белой пустоты, дар вёл себя смирно, будто замер в ожидании.

— Не спи на ходу, — окликнула его Мираж. — А то нос расквасишь о сугроб. Польётся кровь — все йети сбегутся.

— Так нам это и нужно, — буркнул Амберто, но голос прозвучал неожиданно устало.

Кошка прищурилась, внимательно оглядела его с головы до ног.

— Тяжело?

— Нормально.

— Врёшь. У тебя на лице написано: «Зачем я сюда полез, сидел бы в тепле, пил бы чай». — Она усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Держись, красавчик. Обратно легче будет — с горы.

— Ты здесь уже бывала? — вдруг спросил Амберто, вспомнив, как Мираж уверенно ориентировалась в приюте.

Фелисийка отвела взгляд.

— Не здесь, в горах в целом. Я же не всегда в пустыне жила.

— А где?

— Там, где сейчас уже не живут, — ляпнула она, напустив тумана, и, довольная собой, снова ушла вперёд, оставив Амберто гадать.

***

Час сменился другим, небо стало ещё серее, ветер стих, но мороз сделался злее. Воздух застыл, звенел от холода, и каждый выдох оседал инеем на капюшонах. Огонёк, тяжело дыша, вдруг остановился и опёрся на лыжную палку.

— Привал, — выдохнул он. — Пять минут. Иначе я тут околею раньше, чем этих йети встречу.

— А разговоров-то было, — хмыкнула Мираж, но сама с удовольствием плюхнулась на подвернувшийся валун, застелив его плащом.

Хельм достал флягу, протянул брату:

— Глотни. Это не просто вода — травяной настой, силы вернёт.

Амберто послушно сделал глоток. Жидкость обожгла горло — терпкая, горьковатая, с запахом хвои и ещё чего-то неуловимо знакомого. Тепло разлилось по телу, и усталость отступила.

— Далеко ещё? — спросил он, глядя, как Хельм снова разворачивает карту.

— Судя по отметкам егерей, до места бойни ещё часа два, — друид провёл пальцем по линии. — Если погода снова не испортится. Вон там, за тем хребтом, начинается ущелье. Там они и попали в засаду.

— Откуда знаешь? — Огонёк прищурился.

— Бруно говорил. И следы должны остаться.

— Если метель не замела.

— Снег заметает, но не всё, — покачал головой Хельм. — Что-то всегда остаётся. Кровь, обрывки одежды… Мы найдём.

Мираж молчала, глядя куда-то вдаль. Амберто поймал её взгляд — в нём было что-то странное, виноватое? Но она тут же отвернулась, принявшись отряхивать плащ от налипшего снега.

***

Они снова двинулись в путь. Огонёк, отдохнув, прибавил шаг, и теперь идти за ним стало легче — лыжня пробита ровнее. Хельм больше не сверялся с картой — местность стала узнаваемой, ориентиры чёткими. Мираж по-прежнему скользила тенью, изредка бросая взгляды на Амберто, который плёлся последним, погружённый в свои мысли.

И вдруг — треск.

Звук был сухим, резким, будто выстрел. Амберто вскинул голову и увидел, как под ногами Огонька провалился снег. Воин взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но лыжи уже не слушались — они с хрустом проломили тонкий ледяной наст, и Огонёк рухнул вниз, в чёрную расселину, что разверзлась прямо под ним.

— Огонёк! — заорал Амберто, бросаясь вперёд, на ходу отстёгивая крепления. Лыжи беспомощно заскользили по склону, пока он, спотыкаясь, рванул к краю пропасти.

И в этот миг, глядя, как воин исчезает в ледяной утробе, чародея накрыло воспоминание — такое же яркое, как розовый свет его дара. Болота. Гнилой туман над трясиной, хлюпанье жижи под ногами. И Огонёк, идущий первым, как всегда, с неизменным топором наперевес. Тогда тоже земля ушла из-под ног — только вместо льда была топь, которая схватила воина за ноги и потащила вниз, в вонючее месиво, где даже крики тонули без следа.

«Он всегда первый, — пронеслось в голове Амберто, пока ноги сами несли его к обрыву. — Всегда принимает удар на себя. В болотах, в шахте, на перевале… Он идёт туда, где страшнее всего, и даже не думает, что кто-то другой может занять его место».

Тогда, в болоте, Хельм вытащил его корнями. Сейчас друид уже был там, на коленях у края трещины, вглядываясь в темноту.

— Огонёк! — крикнул Хельм в провал. — Ты жив⁈

— Жив, — донеслось снизу, глухо, с эхом. — Застрял, как пробка! Лыжи сломались, заклинило… Шевельнуться не могу!

Амберто, подползший к краю, заглянул вниз. Метрах в четырёх, зажатый между ледяными стенами, висел Огонёк. Одна лыжа переломилась и торчала в расщелине, другая сползла, но воин успел вцепиться в острый выступ. Однако двигаться он не мог — ледяные тиски сжимали его намертво.

Мираж уже сбросила лыжи и достала из-за спины верёвку. Ловко сделав петлю, она примерилась и метнула вниз.

— Лови, здоровяк!

Верёвка упала рядом с Огоньком, но тот, скованный ледяным пленом, не мог дотянуться. Он дёрнулся, пытаясь высвободить руку, но только крошки льда посыпались вниз.

— Не могу! — крикнул он. — Зажало!

Мираж выругалась сквозь зубы. Потом повернулась к остальным:

— Кто-то слишком много жрёт за завтраком, — буркнула она, но в голосе не было злости — только досада. — Ладно, придётся лезть самой.

— Ты с ума сошла! — Хельм схватил её за рукав. — Край ненадёжный, провалишься!

— Не провалюсь, — отрезала кошка, высвобождаясь. — Я легче него. И когти у меня не хуже кошек. — Она уже привязывала конец верёвки себе к поясу, а второй конец протянула Хельму. — Держите. Если что — тяните.

И, не дожидаясь ответа, она перевернулась на живот и поползла к краю, впиваясь когтями в лёд. Каждый шаг давался с трудом — ледяная корка крошилась под её тяжестью, но кошка двигалась уверенно, цепляясь за малейшие неровности.

Амберто смотрел, затаив дыхание. Мираж, обычно такая осторожная, сейчас лезла в ледяную пасть, рискуя сорваться каждую секунду. Ради Огонька. Ради того, кто ещё минуту назад ворчал на неё.

Кошка добралась до края, свесилась вниз, нащупывая опору. Ледяные стены трещины были гладкими, но её когти находили микроскопические трещинки, цеплялись, держали. Она спускалась медленно, сантиметр за сантиметром, пока не оказалась рядом с Огоньком.

— Ну и увяз ты, — пропыхтела она, оказавшись рядом. — Даже не шевельнуться?

— Сказал же — зажало, — прохрипел воин. — Рад тебя видеть, но не думал, что ты решишь составить компанию.

— Молчи, — оборвала Мираж, быстро и ловко обвязывая верёвку вокруг его груди, под руками. — Сейчас вылезу, а они тебя вытянут. Главное — не дёргайся.

Закончив, она проверила узлы, дёрнула — держало крепко. Потом, цепляясь за те же трещины, начала карабкаться обратно. Это было тяжелее — лезть вверх всегда труднее, но кошачья природа взяла своё. Мираж двигалась плавно, расчётливо, и через минуту уже вывалилась на поверхность, тяжело дыша.

— Есть, — выдохнула она, передавая верёвку Хельму и Амберто. — Тяните.

Они вцепились в верёвку, упёрлись ногами в снег. Мираж, хоть и вымотанная, встала рядом, добавив свою силу.

— Разом! — скомандовала кошка. — Тянем!

Верёвка натянулась, затрещала, но выдержала. Огонёк, почувствовав рывок, попытался помочь — упёрся ногами в стенки, но ледяной плен держал крепко.

— Ещё раз! — крикнула Мираж.

Рывок — и воин, подхваченный сразу тремя парами рук и корнями, медленно пополз вверх. Лёд крошился, осыпался вниз, но Огонёк, тяжело дыша, поднимался всё выше. Наконец его голова показалась над краем, а через мгновение он вывалился на снег, тяжело дыша, перепачканный ледяной крошкой.

Несколько секунд все молчали, только слышалось тяжёлое дыхание. Потом Огонёк приподнялся на локте, сплюнул на снег, вздохнул и выдал:

— *** ***, *** я *** эти *** горы, ***! — после чего воин грязно выругался.

— Идиот! — Мираж пнула его в бок, но беззлобно, скорее для острастки. — Чуть не угробился!

— Я? — воин сел, потирая ушибленное плечо. — Это горы дурацкие. Под ногами всё плывёт, скользит или проваливается.

Амберто смотрел на него и не мог отделаться от мысли, что только что едва не потерял человека, который всегда шёл впереди. В болоте, где трясина чуть не сожрала его. В шахте, где он первый врывался в толпу нежити. На перевале, где прикрывал спину, пока Амберто сходил с ума от собственной силы.

«Он знает, что делает, — подумал чародей. — Он идёт первым не потому, что глупый или безрассудный. А потому, что это его выбор — принимать удар на себя. Чтобы мы могли идти следом».

Хельм уже осматривал сломанные лыжи Огонька.

— Одна вдребезги, вторая… ну, на ней можно ехать, но осторожно. Если нагрузить — не выдержит.

Огонёк попытался встать, опираясь на уцелевшую лыжу, и тут же поморщился:

— Нога… защемило, когда падал. Не сломал, но идти быстро не смогу.

Мираж вздохнула, оглядела свои лыжи, потом посмотрела на Огонька.

— Так, здоровяк. Бери мои.

— Твои? А ты как?

— Я легче вас всех, — кошка усмехнулась. — Пойду пешком. Буду сильно проваливаться — поеду на спине чародея.

— Почему моей? — Амберто хотел возразить, но поймал взгляд всех троих. — Ладно, я понял.

— А в приюте сейчас полдник. Чай с плюшками, — протянул здоровяк.

— Да понял, я понял!

Амберто начал закипать, но осёкся от зрелища снимающего прямо на холодном ветру штаны воина.

«Ты головой не ударился?» — хотел спросить чародей, но прикусил язык, увидев, как брат достаёт уже всем знакомую по запаху целебную мазь. Только сейчас он понял, что вся правая нога здоровяка представляет из себя сплошную ссадину и синяк, но тот только шутил, вместо того, чтобы орать от боли.

Друид щедро намазал больную ногу мазью, и Огонёк поспешно натянул штаны, бормоча что-то про «холод» и «ракушки», а затем начал подгонять крепления новых лыж под свою широкую ногу.

— Спасибо, пушистая. В долгу не останусь.

— Ты и так в долгу, — фыркнула Мираж. — Ещё с болот. Так что теперь почти квиты.

Она легко поднялась, отряхнулась и зашагала вперёд, почти не проваливаясь в снег.

Дальше пошли медленнее, осторожнее, прощупывая снег палками. Огонёк, хоть и прихрамывал, упрямо шагал первым, вновь принимая на себя главный риск. Только теперь лыжи у него были чужие, кошачьи, чуть короче, чем надо, но воин не жаловался.

***

Через час снег кончился — резко, будто кто-то провёл границу. Дальше начинались голые, обледенелые скалы, по которым лыжи не шли. Пришлось снимать их, приторачивать к рюкзакам, и дальше идти пешком, цепляясь за валуны, рискуя поскользнуться на каждом шагу.

Огонёк шёл первым, проверяя на устойчивость каждый камень. За ним — Хельм, Мираж, и Амберто замыкал. Ноги разъезжались на льду, дыхание сбивалось, но они упрямо шли вперёд, туда, где, по расчётам Хельма, должно было быть место трагедии.

И они нашли его.

Узкое ущелье между скал, где ветер выл особенно тоскливо. Снег здесь был истоптан, перемешан с грязью и кровью — бурые пятна расползлись по белизне, впитались в неё, замёрзли коркой. Везде валялись обломки: стрелы с обломанным оперением, обрывки одежды, сломанные лыжи. А дальше, присыпанные снегом, лежали тела.

Амберто замер. Он видел смерть не раз, но здесь… здесь было что-то другое. Нечестное. Люди, которые просто выполняли приказ, и люди, которые просто хотели жить — все они смешались в этой кровавой каше.

— Что здесь произошло, во имя Слепца?! — чародей был в ужасе.

Хельм, опустившись на корточки, осматривал следы. Его пальцы касались вмятин в снегу, сломанных веток, царапин на скалах.

— Я слышал в приюте, что бригада шахтёров хотела покинуть посёлок, а Эрхарт был против. И он послал за ними егерей. Вот результат, — тихо произнёс он, разглядывая обледенелый склон. — Беглецы нарочно пошли через камни. Здесь лыжи бесполезны, каждый шаг — риск. Думали, что метель заметёт следы и егеря не сунутся в такую круговерть.

— Не помогло, — глухо отозвался Огонёк, кивнув на тела.

— Егеря оказались упрямее, — Хельм провёл рукой по следу, ведущему от основной тропы. — Они шли по горячему следу, не сворачивали. Знали, что беглецы далеко не уйдут в такую погоду.

Мираж стояла чуть поодаль, не подходя к телам. Её лицо было непроницаемым, только хвост нервно подёргивался.

Амберто вдруг резко обернулся и посмотрел на неё. Взгляд его был тяжёлым, пронзительным.

— Ты знала.

Это не было вопросом. Это было утверждение.

Мираж вздрогнула, но промолчала.

— Ты знала! — повторил чародей, повышая голос. — Ты была здесь! Ты видела, как их всех убивали! И ничего не сказала!

Кошка отвела глаза. Огонёк, стоявший рядом, положил руку на плечо Амберто, но тот сбросил её.

— Не трогай! — рявкнул он. — Вы все знали! Знали, что Эрхард послал егерей убивать этих людей! Знали и молчали!

— Мы хотели тебя защитить, — тихо сказал Хельм, поднимаясь.

— Защитить? — Амберто горько рассмеялся. — От правды? От того, что мир — дерьмо? Я уже видел это дерьмо, брат. На перевале. И сам в нём измазался. А вы… вы решили, что я не выдержу?

Он переводил взгляд с одного на другого. Мираж молчала, опустив голову. Огонёк смотрел куда-то в сторону. Хельм стоял неподвижно, только желваки на скулах ходили.

— Кто ещё знал? — спросил Амберто, и в голосе его зазвенела сталь.

Хельм глубоко вздохнул:

— Все. Мы все знали, Амберто. Ещё вчера утром. Мираж проследила за Эрхардом. Она видела, как он отдал приказ. И мы решили… не говорить тебе.

— Решили? — чародей покачнулся, будто его ударили. — Вы решили за меня? Вы… — он запнулся, подбирая слова. — Я же просил вас быть честными. Я верил вам. А вы…

Он замолчал, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Розовый свет под кожей вспыхнул, заметался, но Амберто с усилием погасил его.

— Значит, так, — сказал он наконец, и голос его звучал пусто, безжизненно. — Когда мы вернёмся в долину Петуха… мы делим деньги и расходимся. Каждый своей дорогой.

— Амберто… — начал Хельм.

— Нет! — оборвал его брат. — Ты хотел меня защитить? Вот и защитил. От себя самого. От доверия. Спасибо.

Наступила тяжёлая тишина. Мираж подняла голову, в её глазах не было слёз — только боль.

— А пророчество? — тихо спросил Хельм. — Ты забыл, что говорил наставник? Ты — трещина. Если мы разойдёмся…

— Сам справлюсь, — перебил Амберто. — А если хочешь спасать мир… — он горько усмехнулся и развёл руками, — вот он я. Вот скала. Бери нож, друид, и спасай. Всё, как тебя учили.

Он смотрел брату прямо в глаза, и непонятно, чего в этом взгляде было больше — злости, усталости или разочарования.

Хельм молчал долго. Потом опустил голову, развернулся и пошёл прочь, туда, где за скалами начинались настоящие следы — не человеческие, а звериные.

— Куда ты? — крикнул Огонёк.

— Искать йети, — не оборачиваясь, ответил друид. — Работать. А потом… потом видно будет.

Он скрылся за поворотом, и ветер донёс его голос, уже тихий, почти потерянный:

— Следы егерей здесь… они сражались… вот тут стреляли… а вот тут побежали…

Амберто стоял неподвижно, глядя ему вслед. Мираж подошла ближе, осторожно коснулась его рукава.

— Амберто… прости. Я не хотела…

— Не надо, — он отдёрнул руку. — Просто покажи, куда они потащили добычу. Мы здесь не за этим, чтобы выяснять отношения. Надо закончить дело.

Огонёк вздохнул, кивнул Мираж. Та, проглотив обиду, указала на узкий проход между скал, где снег был истоптан, а на камнях виднелись бурые пятна и клочья белой шерсти.

— Туда. Следы волочения — они утащили тела в пещеру...

Амберто кивнул и, не глядя на неё, зашагал в указанном направлении. За ним, переглянувшись, двинулись остальные.

Ветер выл в расщелинах, заметая следы, заметая правду, заметая всё, что они не хотели помнить. Но перед глазами Амберто всё стояли те тела — безвинные, мёртвые, брошенные. И те, кто их убил, тоже были мёртвы. Круг замкнулся, но легче от этого не становилось.

***

Пещера возникла из снежной мглы внезапно.

Чёрный провал в скале, обрамлённый сосульками. Они свисали с потолка, словно клыки исполинского зверя. Ветер стих здесь, у входа. Но тишина была хуже любого воя. Она давила. Впитывалась в кожу. Заставляла сердца биться чаще.

Хельм поднял руку — стоп. Он долго вглядывался в темноту, принюхивался, прислушивался. Потом обернулся к остальным и одними губами произнёс:

— Там кто-то есть. Живой.

Огонёк молча кивнул, перехватывая меч поудобнее. Мираж бесшумно скользнула вперёд, исчезнув в тени скалы. Амберто стоял, чувствуя, как холод пробирается под плащ. Не столько от мороза — от предчувствия. Розовый свет под кожей пульсировал ровно. Но чародей не спешил его выпускать. Слишком многое сегодня уже пошло не так.

Мираж вернулась через минуту. Лицо её было странным — не напряжённым, а скорее… озадаченным.

— Там самка, — прошептала она. — Раненая. Лежит в глубине, не шевелится. Похоже, егеря её зацепили перед тем, как… ну, вы поняли.

— А самец? — спросил Хельм.

— Не вижу. Может, ушёл. Может, тоже где-то здесь. Снега много, мог зарыться.

Друид нахмурился, но кивнул:

— Заходим осторожно. Держимся вместе.

Они двинулись в пещеру. Свет сюда почти не проникал. Амберто, не дожидаясь брата, щёлкнул пальцами — и над его головой зажёгся маленький светлячок, мигающий бледно-розовым. Он бросил на Хельма вызывающий взгляд: мол, вот это то, чего вы боитесь?

Хельм лишь вздохнул. Они оба знали, чего именно они боялись. Но один из них теперь этим бравировал, и второму становилось от этого ещё грустнее.

Пещера оказалась глубокой. Стены покрывал иней. С потолка свисали сталактиты. Пол был усыпан костями и обломками скал. Запах здесь стоял тяжёлый — звериный, кислый, с примесью сладковатой гнили.

В самом конце, на ложе из мха и обломков, лежала самка йети.

Амберто замер. Он впервые видел это существо так близко. Даже израненная, она была огромна — три метра от головы до пят, покрытая белоснежной шерстью, что сливалась со снегом. Из бока торчала стрела — чёрный шип, вокруг которого запеклась кровь. Глаза зверя, мутные от боли, смотрели на вошедших. В них не было ни ярости, ни страха. Только обречённость.

Она скулила. Тихо, жалобно, как раненый пёс.

— Твою ж… — выдохнул Огонёк, но не договорил.

Мираж опустила арбалет. Хельм замер, не зная, что делать. А Амберто вдруг почувствовал, как комок подступает к горлу.

Они пришли убивать. Это была работа.

Но сейчас, глядя в эти глаза, полные боли, чародей думал о другом. Эти твари не нападали первыми. Люди пришли на их территорию. Егеря охотились на коз, йети защищали свои охотничьи угодья. А потом пришли они — добивать раненую мать. Которая, может быть, просто хотела защитить детёнышей.

— Мы… мы должны? — голос Амберто прозвучал глухо, почти неслышно.

— Она всё равно умрёт, — тихо ответил Хельм. — От раны. Или от голода. Так быстрее.

— Быстрее не значит правильнее, — огрызнулся чародей. Но в голосе не было злости — только усталость.

Огонёк шагнул вперёд, занося меч. Самка дёрнулась, пытаясь встать. Силы оставили её. Она только зарычала — слабо, почти жалобно.

— Прости, — буркнул воин и замахнулся.

И в этот миг сугроб позади них взорвался снегом и льдом.

Самец вырвался из снежной ловушки у входа, как лавина, сорвавшаяся с вершины. Его рёв сотряс скалы, сбросив вниз град ледяных осколков. Три метра мышц, обтянутых шкурой, что переливалась синевой под белизной. Клыки, длиннее кинжалов, сверкали слюной, застывшей в иглы. Он уставился на Амберто.

Холод сковал чародея. Не внешний — внутренний. Будто лёд заползал в вены, замещая кровь. Пальцы онемели, ноги стали свинцовыми.

Леденящий взгляд… — мелькнуло в оцепеневшем сознании.

Самка, уже поднявшаяся на дрожащие лапы, замерла. Её взгляд, полный боли и ярости, встретился с огнём в глазах воина. И она отступила.

— Ты что, уродина, думаешь меня напугать? — рыкнул Огонёк. Голос прогремел, как удар кузнечного молота. В нём не было ни капли страха — только ярость. Он копил её всю жизнь и теперь выплёскивал на чудовище.

Самка попятилась. Шерсть на загривке встала дыбом. Словно перед ней был не человек, а стихия, готовая её поглотить. Огонёк шагнул вперёд, глаза пылали. В них не было сомнений — только адское пламя, смешанное с беспощадностью закалённой стали. Но даже в этом боевом безумии воин не терял рассудка. Краем глаза он отметил, где стоит Мираж, куда откатился Хельм, прикинул траекторию возможного удара Амберто.

Самец взревел вновь. Поднял лапу, что могла раздробить череп медведя. Когти, длиной в предплечье, сверкнули в воздухе. Амберто, всё ещё парализованный, увидел, как Хельм бросился вперёд. Друид вскинул посох и принял на него сокрушающий удар. Руны ярко вспыхнули и погасли. Раздался громкий треск.

Мираж, тенью скользнувшая за спину самки, вскинула арбалет. Тот самый, трофейный, найденный в шахте. Короткий выдох, спуск — болт со свистом вонзился в уже готовую рану, оставленную кем-то из егерей. Самка взвыла, дёрнулась. Мираж отбросила арбалет и рванула в ближний бой. Кинжалы сверкнули в её руках. Но шерсть йети сплелась в доспех, густой, как войлочная броня. Сталь скользнула, лишь слегка рассекая кожу.

— Чёрт! — выругалась фелисийка, отпрыгивая от ответного взмаха когтистой лапы. — Шкура, как у дракона! Хельм, стреляй!

Самка завыла, но её голос потонул в рёве самца. Тот, разъярённый сопротивлением, обрушил второй удар на Хельма. Друид откатился в сторону. Когти впились в камень, оставив в нём пять глубоких следов. Он попытался призвать звездный лук. Но очередной удар заставил его снова отпрыгнуть. Оружие рассыпалось звездными искрами, не успев сформироваться.

Амберто наконец сломал оцепенение. Отполз к стене. На его руках разгоралось яростное пламя дикой магии. И в этот миг он поймал взгляд Мираж. В нём было нечто, от чего сердце сжалось: вина и мольба о прощении.

Пламя вырвалось из ладоней Амберто, как драконья пасть, разверзшаяся в кромешной тьме. Розово-алые языки лизали шкуру самца йети, впитываясь в белоснежную шерсть, превращая её в чёрные клочья. Зверь взревел. Звук его голоса смешался с треском пожираемого огнём жира. Он метнулся к сугробу, валяясь в снегу, как обезумевший титан. Воздух наполнился вонью палёной плоти и горелого меха.

Самка, отвлечённая агонией сородича, на миг опустила когтистую лапу. Этого мгновения хватило Мираж. Фелисийка, не колеблясь, вонзила кинжал в многострадальную рану. Лезвие вошло до рукояти, будто нож в масло. Проворот клинка — хруст раздираемой плоти. Рёв боли, от которого задрожали стены пещеры. Йети рухнула на колени. Из её глаз, ещё секунду назад полных ярости, хлынули слёзы. Мираж замерла на мгновение, встретившись с этим взглядом. В нём не было ненависти. Только боль и страх.

Огонёк, не тратя слов, взмахнул мечом. Сталь, отточенная до бритвенной остроты, рассекла воздух со свистом. Затем — шею. Голова самки упала в снег. Её зрачки ещё дёргались. Из перерезанной глотки хлестала кровь, окрашивая белизну в багровые узоры. Мираж отшатнулась, вытирая лицо — то ли кровь, то ли слёзы.

Хельм, прислонившись к скале, уже шептал заклинание. Руны на его руках светились изумрудным светом, сшивая рваные раны на боку. Лицо его было бледным, но он молчал, стиснув зубы.

Но самец, объятый дымом и болью, поднялся. Его шкура тлела, обнажая мышцы — словно переплетённые стальные канаты. Глаза, горящие синевой абсолютного нуля, уставились на Огонька. Рёв, полный скорби и ярости, вырвался из глотки. И йети прыгнул.

Удар пришёлся в грудь воина. Отбросил его на пять шагов назад. Огонёк рухнул на спину, меч выскользнул из пальцев. Йети навалился на него, подмял, сграбастав левой лапой. Когти правой уже занесены для смертельного удара. В этот миг даже в многоопытных глазах воина мелькнуло что-то похожее на сожаление. Но не о себе. О том, что не успел, не доделал.

Амберто застыл в нерешительности — пламя могло спалить их обоих. Вместо огня он выпустил Разряд.

Молния, фиолетово-белая, как жилка в мраморе, пронзила воздух. Она впилась в спину йети, прошла сквозь тело и ударила в кирасу Огонька. Металл загудел, как наковальня под молотом. Воин выгнулся дугой — судороги сковали мышцы, зубы сцепились в оскале. Йети тоже затрясся. Его рёв превратился в хриплый вой. Но когти всё ещё цеплялись за землю, пытаясь доползти до врага.

Мираж, как тень, взмыла вверх. Её когти впились в загривок йети. Кинжал, словно шип скорпиона, вонзился в ухо. Лезвие вошло до упора, рассекая хрящ, пробивая кость, добираясь до мозга. Существо дёрнулось. Его тело на секунду застыло, словно ледяная статуя. Затем рухнуло на Огонька.

Мираж спрыгнула, отряхивая шерсть от кровавых брызг. Руки её дрожали. Голос звучал слегка истерично:

— Повезло, что у этого есть мозги, в отличие от нашего… — она сморщила нос, отходя от тела. — Тот, что повыше, ещё и обосрался.

Огонёк фыркнул, оценив шутку. Он навалился на тушу волосатого гиганта, сбрасывая её в сторону. Пальцы судорожно дрожали — то ли от разряда молнии, то ли от нервов.

— Ну хоть так… хорошо, что он, а не я. — Он попытался встать, но ноги подкосились. Рухнул обратно. — Чёрт… Амберто, ты меня поджарил не хуже йети.

Амберто молчал. Он смотрел на свои руки, всё ещё искрящиеся остаточным розовым светом. Думал о том, что только что чуть не убил друга. И о том, что друг этот — лжец, но всё равно друг.

Мираж протянула Огоньку руку, помогая подняться. Тот принял помощь. Но на мгновение задержал её ладонь в своей — жест благодарности, который никому не нужно было объяснять.

Хельм, закончив с ранами, поднялся и, ни на кого не глядя, направился в глубь пещеры. Там, где темнел проход в логово.

— Надо осмотреться, — бросил он через плечо. — Вдруг там ещё детёныши.

Амберто проводил его взглядом. Хотелось сказать что-то важное, но слова застревали в горле. Вместо этого он шагнул следом.

Логово йети оказалось мрачным музеем смерти. Воздух здесь был густым от запаха разложения и старой крови, смешанной с едким дымом палёной шерсти. Дым никак не хотел выветриваться. Стены, покрытые слоем инея, блестели, как сахарная глазурь на испорченном торте. С потолка свисали ледяные сталактиты. Одна из стен была покрыта царапинами от когтей, клочьями шерсти и кожи — йети использовали её как чесалку для шкуры и когтеточку. Под ногами хрустели останки. Рёбра, пробитые когтями. Черепа с пустыми глазницами, застывшими в немом ужасе. Обглоданные конечности, укутанные в лохмотья одежды. Тут были и свежие трупы: егеря в белых плащах с гербом Дома Змеи, шахтёры в пропитанных потом рубахах. А глубже — кости, почерневшие от времени, обтянутые паутиной и плесенью.

Огонёк, не обращая внимания на смрад, копался в груде мусора, как крыса в зернохранилище. Его руки, обмотанные тряпьём, рылись в ржавых доспехах, распоротых кошельках, сломанных кинжалах. Иногда он фыркал, швыряя в сторону пустые фляги или истлевшие сапоги. Но иногда глаза его загорались.

— Ага! — он поднял перстень с мелким рубином. Камень мерцал тускло, будто впитал в себя страхи погибшего владельца. — Серебряный Дом Соловья… Небось, какой-то переговорщик попался на обед. А это что? — он вытащил из-под костей небольшой, но увесистый кошель, звякнувший монетами.

Амберто, стоявший поодаль, с отвращением переступал через кости. Его сапог наткнулся на детский ботинок, полузасыпанный снегом. Он резко отдёрнул ногу, будто обжёгся.

— Мы… мы не должны этого трогать. Это святотатство.

— Святотатство? — Огонёк обернулся, держа в зубах серебряную цепочку. — Это компенсация. Ты мне вообще-то должен. После твоего «разряда» я чудом сохранил штаны сухими! А по такой погоде это приятно только первые пару минут. — Он швырнул чародею потёртый кошель, набитый монетами. — Собирай, принцесса. Деньги есть деньги.

Амберто поймал кошель машинально. Но в глазах его не было благодарности — только усталость и горечь. Он посмотрел на Мираж. Та стояла чуть поодаль, не решаясь подойти.

— Ты как? — спросил он тихо.

Она вздрогнула, будто не ожидала, что он заговорит с ней.

— Я… нормально. — Голос её дрогнул. — Амберто, я…

— Потом, — перебил он. В этом «потом» не было злости — только усталость. — Сначала дело.

Мираж кивнула и резко развернулась к туше самки. Грусть в её глазах уходила, быстро уступая место заинтересованности. Пальцы нервно перебирали рукоять кинжала, глаза сверкали. Кошка чуть ли не облизнулась. Но шкура, толстая и покрытая застывшей кровью, казалась неприступной.

— Хееельм… мы же с тобой друзья? — её голос внезапно стал сладким, как мёд, а хвост завилял с показной невинностью. — Я отдала вам антидот, последние лыжи, всю себя… А эта шкура… она такая мягонькая на вид…

Друид, разбирающий сумку с травами, вздохнул так громко, что эхо отозвалось в глубине пещеры.

— Ты хочешь, чтобы я освежевал трёхметровую вонючую тушу? — Он потянулся к поясному ножу. Лезвие блеснуло тускло, будто нехотя. — Ладно. Но потащишь ты её сама.

— Ты просто лучший! А потащит её Огонёк, я ему жизнь спасла.

Друид, обмотав лицо тканью, начал методично вспарывать шкуру вдоль позвоночника, отделял жир и мышцы. Скрип стали о плоть сливался с потрескиванием льда под ногами. Мираж, присев на камень, критиковала каждый шаг:

— Аккуратнее! Ты дыру сделаешь! Нет, не туда режь! Ой, смотри, волосинки портишь…

Чародею стало дурно.

Перед глазами стояли то глаза самки, полные боли и непонимания — зачем эти странные существа вторгаются на их территорию. То одинокий детский ботинок.

Он зачерпнул полную горсть снега и припал к ней лицом.

Не помогло.

***

Обратный путь пролегал вдоль ущелья, где ветер, словно затаившийся страж, выл в расщелинах, срывая с вершин иглы инея и швыряя их в лица путников. Снег, ещё не успевший затвердеть, хрустел под ногами, как кости древних существ, погребённых под вечной белизной. Группа двигалась медленно, таща с собой две окровавленные головы как доказательство выполненной работы, свежеснятую шкуру и найденные в пещере трофеи. Хоть Огонёк и пытался отбирать самое лёгкое и ценное, груз вышел немалым. Вдобавок, они сами подвязались добыть ещё и несколько туш горных коз, как минимум четыре, и лишь теперь чародей понял, почему распорядитель в приюте смотрел на него так странно.

Хельм, стиснув зубы, вёл их по едва заметным следам, когда они заметили стадо. Козы оказались там, где и ожидал друид: на скальном выступе, нависающем над самой пропастью. Животные, покрытые шерстью цвета дымчатого кварца, щипали жёсткие пучки травы, пробивавшиеся сквозь снег. Их рога, изогнутые спиралями, блестели на фоне бледного неба, будто выкованные из старого серебра. Самый крупный самец, стоя на вершине камня, следил за стадом жёлтыми глазами, в которых читалась дикая осторожность.

Амберто прижал ладони к камню, пытаясь заглушить дрожь в пальцах. Розовый свет, слабый после боя, всё ещё пульсировал под кожей, но чародей чувствовал раздрай в душе и опасался использовать дар — коза могла превратиться в камень, взорваться или отрастить крылья и улететь..

— Может, не стоит их убивать? — пробормотал он, глядя, как козлёнок трётся о бок матери.

— Может, не стоит и в приют возвращаться? — огрызнулся Огонёк. — Никто никого изначально за язык не тянул.

— Три слева, два справа, — прошептал Хельм, прижимаясь к валуну. Его дыхание стелилось белым паром, сливаясь с морозной дымкой. — Мираж, обойди с востока. Огонёк, за тобой юг, готовь ножи.

Фелисийка кивнула, исчезнув в позёмке. Её силуэт слился с тенями скал, лишь изредка мелькая чёрной полосой на белом фоне. Огонёк медленно двинулся в своем направлении, отрезая стаду возможность побега, присел за камень и вытащил из перевязи три метательных ножа. Два воин положил на валун перед собой, третий приготовил к броску.

— Только бы не промахнуться… — проворчал он. — А то кошка будет месяц насмехаться.

Знаком к началу охоты послужила звёздная стрела, с хрустальным звоном поражающая первую цель, за ней тут последовала вторая. Испуганное стадо метнулось прочь от опасности, но наткнулось на воина, вставшего во весь рост. Нож сверкнул в воздухе и вонзился в шею самке, бежавшей впереди остальных. Животное рухнуло, захрипев, а стадо забилось в ужасе. Но Мираж уже перекрыла последний путь к отступлению — арбалетный болт, выпущенный с невероятной точностью, попал козлу-вожаку меж рёбер. Фелисийка, не дожидаясь, пока животное упадёт, прыгнула ему на спину, вцепившись в рога, и одним резким движением свернула шею.

— Ловко, — проворчал Огонёк, вытаскивая свой нож из туши. — Только один удар копытом — и ты училась бы летать.

— Зато быстро, — Мираж соскочила на снег, облизывая коготь с каплей крови. В её глазах мелькнуло что-то похожее на азарт, но тут же погасло, когда она встретилась взглядом с Амберто.

Хельм уже вязал ноги добыче, чтобы удобнее было нести. Его руки, обмотанные бинтами с остатками целебных мазей, ловко затягивали узлы. Амберто подошёл к раненой самке, которая судорожно дёргала головой, пытаясь встать. Её глаза, широкие и влажные, отражали небо — такое же безнадёжное и холодное. Чародей присел рядом, положив ладонь на дрожащий бок.

— Прости, — прошептал он, и розовый свет брызнул из его пальцев, оборвав агонию мгновенной смертью.

Огонёк взвалил тушу на плечо, фыркнув при виде жеста Амберто:

— Сентиментальность до добра не доведёт.

— Зато совесть чиста, — бросила Мираж, поднимая второго козла.

Амберто взвалил свою ношу на плечо и на мгновение замер, глядя на безжизненные тела коз, на их остекленевшие глаза, в которых ещё отражалось серое небо. Странная, неуместная мысль вдруг кольнула сознание: чувствовали ли они то же, что и шахтёры, когда егеря настигли их в ущелье? А егеря — когда йети вышли из метели и начали рвать их на части? Один и тот же животный ужас, одна и та же внезапная боль. И только оправдания у всех разные.

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Глупости. Козы — не люди, егеря сами выбрали свой путь. Но мысль застряла занозой, и чем дальше он шёл, тем глубже она впивалась.

В конце концов, они все здесь — убийцы. Просто у каждого своя правда.

Группа двинулась обратно, оставляя за собой кровавые узоры на снегу. Мираж прибавила шаг, поравнявшись с Амберто. Долго молчала, потом тихо, почти неслышно, произнесла:

— Я правда хотела как лучше. Глупо, да?

Амберто не ответил. Он сам пожалел о том, что снова повёл себя как взбалмошный мальчишка, но то ли стыд, ты ли уязвленная гордость мешали пойти на попятную.

Он уже практически решился что-то сказать, но фелисийка уже замедлилась и отстала.

В глазах Огонька — нет, уже мастера Ке-Ахи, замыкавшего шествие, — мелькнула искра удовлетворения. Амберто становился сильнее. Учился принимать решения, отстаивать своё мнение. Пусть иногда и неправильное — но это придёт с опытом. А то, что сейчас немного поболит… что ж, на то и жизнь, чтобы через боль расти.

Глава 16

Когда группа преодолела лишь половину пути и окончательно выбилась из сил, все единогласно приняли решение, что лучше ночевать среди скал, в расщелине, чем остаться в этих горах навсегда, в попытке добраться до приюта.

Фелисийка нашла подходящее укрытие, воин надёргал какой-то травы и кустов, что с таким удовольствием глодали козы, а друид развёл из всего этого костёр. По мнению Амберто, без магии здесь точно не обошлось. Туши коз бросили у входа, закопав в снегу.

Огонёк, разметавшись на егерском плаще, храпел так, что можно было бы услышать и из «Лазурного утёса». Кошка лежала у костра, свернувшись клубком, и тихо посапывала под могучие рулады здоровяка.

Но вот братьям не спалось. Оба сидели перед очагом, вглядываясь в танец пламени. Амберто держал в руках чашку с остывающим отваром, вцепившись в неё как в спасательный круг, Хельм курил трубку и вращал в руках слабо светящийся осколок зелёного кристалла — обломок друидского святилища, созданного для проецирования карты созвездий. Это было то немногое, что осталось от наставника, осколок да переданная сила, застывшая в груди. Посох сгинул в подземной реке.

— Я только сейчас вспомнил о рапире, что мы должны были получить от семейки дварфов. Получается, мы зря ходили в те проклятые шахты? — первым подал голос чародей.

— Нет, я точно помню, что Мираж её притащила с собой, а потом оставила где-то в приюте, — тихо, чтобы не разбудить друзей, ответил друид.

— Очень полезное оружие. Твоё-то всегда с тобой.

— Поверь, тебе бы не понравился способ, каким я его получил.

В пещере вновь воцарилась тишина.

— Скажи, брат. Я дурак? — снова подал голос чародей.

— Я знаю.

— И те слова... Я не хотел.

— И это тоже знаю. А вот она не знает. Сколько бы она ни видела, сколько бы ни пережила... В душе она ещё молоденькая девчонка. Любопытная и обидчивая. Как бы порой ни хотела доказать обратное. Вы с ней похожи. А вот воин... Он нас спасал. И не раз. И клялся на мече. Но Мираж была права. Есть в нём что-то такое... странное.

— Помимо того, что он поехавший культист выдуманного бога? — оба брата улыбнулись.

— Только вслух при нём такое не говори, а то моя миссия закончится досрочно, — витавшее весь день напряжение медленно уходило.

— Ты правда считаешь, что любому существу дано несколько шансов? — спросил Амберто усталым голосом. — Что мы должны пытаться спасти каждую душу, даже если она вонзает нож в спину?

Хельм вздохнул, не отрывая взгляда от угольков костра, напоминающих россыпь звёзд.

— Есть две стороны этой монеты, братишка. Одни нападают от страха или непонимания — с ними можно попытаться договориться, даже если они первые ударили. Другие — в них одна чернота, их уже не спасти. Только вот я не умею видеть это сразу. И потому стараюсь дать шанс каждому. Лучше сохранить жизнь тому, кого можно вернуть, чем потом жалеть об убитом.

— Легко рассуждать, когда болты летят не в тебя! — вспылил Амберто. — У меня нет секунды на размышления, кто там от страха, а кто от злобы! Я не просил, чтобы в меня стреляли!

— Тише, разбудишь остальных. И ты не просил свою магию сжечь того парня у ворот? — Хельм наконец посмотрел на него. — Тот, что уронил арбалет и поднял руки? Ответь себе сам, только честно, кто хотел их убить — ты или твой дар?

Амберто замолчал. В памяти всплыл момент: стражник, мальчишка лет шестнадцати, выронил оружие и закричал «Сдаюсь!». Розовая молния вырвалась сама, превратив его в груду углей.

— Ты прав, — Хельм смягчил тон. — В бою нет времени на сомнения. Но после… после ты должен спросить себя: кто ты теперь? Мститель? Или тот, кто сильнее своей ярости?

Амберто отвернулся. В горле стоял ком, но слёз не было — лишь пепел.

— Ты не был рядом, когда был мне нужен, — прошептал он. — Не видел, как я жил в доме, окружённый наставниками, слугами, но при этом — один. Когда в их глазах я видел страх моей силы и скрытое презрение, как будто это я, своей ленью или глупостью, не хотел его контролировать. Но я не мог. Ты не имеешь права судить.

Хельм встал, кристалл погас.

— Я не сужу. Я пытаюсь понять. Но если ты хочешь, чтобы я молчал… — он откинулся на плащ. — Контроль над гневом — не слабость. Это выбор.

***

Утро в горах встретило их пронзительной тишиной. Метель утихла окончательно, и даже ветер, всю ночь завывавший в расщелинах, словно выдохся и теперь лишь изредка шевелил снежную пыль на скалах. Небо по-прежнему было серым, плотно затянутым тучами, но этот свет после ночной темноты казался почти ослепительным.

Амберто выбрался из расщелины первым, разминая затёкшие мышцы. Ночь, проведённая на жёстком камне, дала о себе знать — спина ныла, шея затекла, а в довершение всего Огонёк храпел так, что даже стены пещеры, казалось, вибрировали в такт. Но хуже всего было другое — сосущее чувство тревоги, которое не отпускало с самого пробуждения.

Огонёк вылез следом, кряхтя и потирая ушибленное плечо. Лыжи, кошачьи, чуть коротковатые для его широкой ноги, он нёс в руках, прихрамывая, но стараясь не подавать вида.

— Нога как? — спросил Хельм, выбираясь из расщелины и отряхивая плащ от налипшего снега.

— Нормально, — буркнул воин. — До приюта дойду.

Мираж, спавшая дольше всех, появилась последней — лёгкая, гибкая, будто и не ночевала на камнях. Она огляделась, втянула носом морозный воздух и удовлетворённо кивнула:

— Метель кончилась. Дойдём быстро.

— Твоими бы устами… — проворчал Огонёк, с трудом натягивая лыжные крепления.

***

Обратный путь дался легче, чем дорога туда, как и обещала Мираж. Лыжня уже была накатана, идти приходилось не по целине, а по готовому следу. К тому же груз — четыре козьи туши, две окровавленные головы йети и свёрнутая шкура — хоть и оттягивал плечи, но согревал, заставляя двигаться быстрее.

Амберто шагал последним, погружённый в тяжёлые мысли. Воспоминания о детском ботинке в логове йети не отпускали. Он поймал себя на том, что то и дело оглядывается на заснеженные скалы, будто ожидая погони. Тревога не проходила, наоборот, с каждой минутой сжимала грудь всё сильнее.

— Эй, пепельный принц! — окликнул его Огонёк. — Ты чего зыркаешь по сторонам, будто за нами вся стая йети гонится? Их больше нет, успокойся.

— Не знаю, — честно ответил чародей. — Какое-то нехорошее предчувствие. Всё слишком… спокойно.

— Ну да, — хмыкнула Мираж, которая шла теперь на своих двоих, проваливаясь в снег, но упрямо отказываясь лезть на спину кому-либо. — Когда всё спокойно — это обычно перед бурей. Но у нас буря уже была. Две штуки. И йети, и скандалы. Может, хватит?

— Хотелось бы верить, — буркнул Хельм, но в его голосе тоже не было уверенности.

***

«Лазурный утёс» показался из-за скал часа через полтора. Приют стоял на своём месте, как ни в чём не бывало — уютный, тёплый, с лениво вьющимся дымком из трубы. Обычно Амберто радовался возвращению в тепло, но сейчас при виде знакомых стен тревога только усилилась.

У входа их никто не встречал. Только снег тихо скрипел под ногами да где-то вдали ухнула сова. Огонёк, сбросив с плеч тяжёлый мешок с трофеями, проворчал:

— Вымерли они там, что ли?

Но едва они поднялись на крыльцо, дверь распахнулась, и на пороге возник распорядитель — без привычного парадного камзола, в простом тёплом сюртуке, с засученными рукавами и усталой, но искренней улыбкой.

— Господа! Живые! — всплеснул он руками. — А мы уж думали… ну, всякое бывает в горах. Проходите, проходите скорее!

Он суетился, помогал снимать лыжи, принимал из рук уставших путников окровавленные свёртки, и в этой суете не было прежней слащавой услужливости — только искренняя забота человека, который рад, что всё обошлось. Амберто почувствовал, что они перешли незримую черту, отделяющую придирчивых аристократов, готовых скандалить и жаловаться из-за любой мелочи, от своих.

Из глубины коридора уже бежали служанки — две молоденькие девушки, раскрасневшиеся от беготни, и пожилая женщина с тёплыми полотенцами. Они ловко подхватили козьи туши, покряхтывая от тяжести, но не жалуясь, и потащили их в сторону кухни. Другие помогали стягивать промёрзшие плащи, снимать лыжные крепления, оттирать заиндевевшие лица мягкой тканью.

— В источники бы вам сейчас, — приговаривала пожилая, промокая щёки Амберто. — Но сперва — горячий завтрак и сон. Источники никуда не денутся, а сил у вас, поди, не осталось.

— Завтрак? — удивилась Мираж. — А который час?

— Да уж к полудню ближе, — улыбнулась служанка. — Завтрак давно закончился, но для вас, господа, мы всё организуем. В номера подадим, чтобы лишний раз не бегать.

Распорядитель проводил их до лестницы, и тут Амберто вдруг заметил, как изменился этот человек. Маска надменного управляющего исчезла, и теперь перед ними стоял обычный мужчина лет за сорок, с глубокими морщинами у глаз и мозолями от пера на пальцах. Он выглядел усталым, но довольным.

— Знаете, — неожиданно разоткровенничался он, когда они поднимались по ступеням, — я ведь не всегда здесь заправлял. Тридцать лет назад начинал простым помощником повара. Мы посуду, овощи чистил, дрова таскал… Всё, что скажут. А потом, когда старый управляющий умер, никто не хотел браться за это место. Слишком много хлопот, слишком далеко от больших городов, да и Дом Змеи… — он запнулся, но быстро поправился: — В общем, я согласился. И знаете, ни разу не пожалел. Да, работы по горло, да, господин Эрхард только иногда заглядывает, но я… я люблю это место.

— Так это вы здесь всем заправляете? — удивилась Мираж. — А Эрхард?

— О, господин Эрхард… он важный человек, из Дома Змеи, — распорядитель понизил голос. — Но ему здесь, по правде говоря, не до хозяйства. У него свои дела, в шахте, с бумагами… А приют — это моя забота. Мой дом. — Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли прежней фальши. — Ладно, заболтал я вас совсем. Вам отдыхать надо. Завтрак сейчас в комнаты подадут, а к обеду спускайтесь, если силы будут. Отдыхайте.

***

Номера встретили их теплом и уютом. В каминах уже горел огонь, на кроватях лежали свежие простыни, а на столиках в гостиной дымились чайники и стояли тарелки с бутербродами, яйцами и ещё тёплыми булочками.

Огонёк, не дожидаясь приглашения, плюхнулся в кресло и схватил бутерброд.

— Жизнь налаживается, — объявил он с набитым ртом. — Еда, тепло, и никто не пытается тебя сожрать.

Мираж фыркнула, но тоже взяла булочку и, свернувшись клубком в кресле, принялась за еду. Хельм молча налил себе чаю и уставился в окно, за которым медленно кружились редкие снежинки. Амберто жевал без аппетита — мысли то и дело возвращались к профессору Вальтеру, к его сыну, к тому странному разговору с Виолеттой. Что-то не давало покоя, какая-то тревога, засевшая глубоко внутри.

После завтрака они разбрелись по комнатам. Амберто провалился в сон мгновенно, едва голова коснулась подушки, но спал тревожно. Ему снилась шахта, тёмная, холодная, и профессор Вальтер, стоящий у чёрного провала с горящими глазами.

***

Проснулся он от того, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Открыв глаза, увидел Мираж — та уже была одета и явно собиралась куда-то.

— Вставай, соня, — сказала она. — Обед скоро. И там… твои знакомые, кажется, места себе не находят.

— Какие знакомые? — не сразу сообразил Амберто.

— Сын профессора и его тётка. Сидят в общем зале уже битый час, глаз с двери не сводят. Что-то случилось.

Амберто вскочил, на ходу натягивая рубаху. Тревога, не отпускавшая его с самого утра, вспыхнула с новой силой.

***

Они спустились в общий зал. Там было немноголюдно: несколько постояльцев за дальними столиками, служанка, протирающая посуду, да пара пожилых господ, мирно беседующих у камина. Амберто сразу заметил их — Юлиана и Виолетту. Они сидели за тем же столом, что и в прошлый раз, но теперь оба были напряжены до предела. Мальчик нервно теребил салфетку, то и дело поглядывая на вход, женщина сидела с прямой спиной, но руки её заметно дрожали.

Амберто не выдержал, подошёл к их столу.

— Госпожа Виолетта, Юлиан… всё в порядке? Выглядите встревоженными.

Женщина подняла на него глаза — в них плескалась такая тревога, что чародей внутренне похолодел.

— Это вы… — выдохнула она. — Хорошо, что вы здесь. Я уже не знала, к кому обратиться.

— Что случилось? — Амберто присел рядом, жестом подзывая остальных.

Юлиан вдруг всхлипнул и выпалил:

— Папа… он всю ночь не спал! — выпалил Юлиан, но Виолетта мягко остановила его, положив руку на плечо.

— Позволь мне, дорогой, — тихо сказала она и, вздохнув, повернулась к Амберто. Лицо её выражало сложную смесь тревоги, усталости и неловкости — словно ей приходилось переступать через себя.

— Профессор Вальтер всю ночь провёл за бумагами. Я слышала, как он ходил по комнате, перекладывал листы, бормотал что-то… А под утро… — она запнулась, подбирая слова. — Он закричал. Так громко, что разбудил Юлиана. «Нашёл! Я понял!» — кричал он. Потом вбежал к нам, наскоро обнял сына, пробормотал «прости, срочное дело» — и убежал. Даже не переоделся, в том же, в чём сидел всю ночь.

Виолетта сжала руки в замок, пальцы побелели.

— Я думала, он вернётся к завтраку. Не вернулся. К обеду — тоже. И господина Эрхарда никто не видел с утра. Я… я боюсь, что они ушли в шахту. Вместе. И до сих пор там.

Юлиан, слушавший мать, вдруг всхлипнул и уткнулся лицом в её плечо. Виолетта машинально погладила его по голове, но взгляд её был прикован к Амберто — в нём читалась мольба, смешанная с мучительной неловкостью.

— Господин де Соммерсет, — начала она медленно, тщательно подбирая слова. — Я понимаю, что… что моя просьба прозвучит странно. Особенно после того, как я просила вас держаться подальше от нашей семьи. Но… мне больше не к кому обратиться.

Она сделала паузу, и Амберто заметил, как Юлиан, всё ещё прижимавшийся к ней, чуть приподнял голову — мальчик внимательно слушал.

— Я прошу вас… — Виолетта сглотнула, — узнайте, всё ли в порядке с… — она запнулась, и на мгновение её лицо исказилось, будто она боролась сама с собой. — С отцом Юлиана. С Вальтером.

Амберто перевёл взгляд на мальчика. Тот смотрел на Виолетту с каким-то новым, взрослым пониманием. Она так и не назвала Вальтера — ни мужем, ни любимым, ни даже женихом. Постеснялась. Побоялась, что Юлиан увидит в этом попытку занять место той, кого уже нет. Но мальчик… мальчик всё понял. В его глазах не было ни удивления, ни обиды. Только тихая благодарность к женщине, которая сейчас, заикаясь и краснея, просила чужого человека проведать того, кто стал ей по-настоящему близок.

Чародей почувствовал, как сердце сжалось. Профессор Вальтер, его наставник, тот, кто когда-то учил его терпению и точности, сейчас где-то там, в этой проклятой шахте, с этими людьми, которым нельзя верить.

— Он сильный маг, — твёрдо сказал Амберто, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Да, профессор не боевой чародей, он учёный, артефактор. Но он преподавал в академии, он знает такие вещи, о которых боевые маги даже не слышали. Его опыт и подготовка… поверьте, он сможет за себя постоять.

Юлиан поднял на него заплаканные глаза:

— Правда?

— Правда, — кивнул Амберто. — Я сам видел, как он в одиночку разбирал сложнейшие рунные связки, от которых у других голова шла кругом. Ваш отец…

Он не договорил.

Из-под земли донёсся протяжный, низкий гул. Такой глубокий, что, казалось, сами камни застонали. Зазвенели стёкла в окнах, с полок посыпалась мелкая посуда. В общем зале повисла мёртвая тишина, а потом всё пришло в движение.

Гул нарастал, переходя в низкий, вибрирующий рокот, от которого закладывало уши. Где-то в глубине приюта жалобно звякнула и разбилась чашка. Женщина за соседним столиком вскрикнула и прижалась к мужу, тот побелел, но пытался сохранять спокойствие. Служанка выронила поднос, и грохот упавшей посуды лишь добавил паники.

— Твою ж… — выдохнул Огонёк, хватаясь за меч.

Мираж уже была на ногах, её кошачьи глаза расширились, уши прижались к голове — она ловила звуки, пытаясь определить источник.

— Это из-под земли, — прошипела она. — Из шахты.

Амберто рванул к выходу на террасу. За ним — Хельм, Огонёк, Мираж. Юлиан остался сидеть за столом, вцепившись в руку Виолетты, но та, побледнев, тоже поднялась, прижимая мальчика к себе.

То, что они увидели, заставило кровь застыть в жилах.

Из чёрного зева шахты, словно из пасти разбуженного чудовища, вырвалась туча летучих мышей. Их были тысячи — они застилали небо, метались в диком ужасе, сталкивались друг с другом, падали в снег и снова взмывали вверх, оглашая окрестности пронзительным писком. Казалось, сама гора выплёвывает их, как заразу.

А следом, спотыкаясь, падая, врезаясь друг в друга, из штольни начали выбегать люди. Шахтёры — перепачканные, с выпученными от ужаса глазами, многие без инструментов, без фонарей, просто бежали, подгоняемые страхом, который сильнее любой боли. Кто-то споткнулся и упал лицом в снег, но тут же вскочил и побежал дальше, даже не оглядываясь. Другой, хромая, волочил за собой ногу, но продолжал двигаться, подгоняемый диким инстинктом самосохранения.

— Что за… — выдохнул Огонёк.

Гул стих так же внезапно, как и начался. Осталось только эхо, заметавшееся между скал, и пронзительный писк мышей, которые всё ещё кружили над шахтой, не решаясь вернуться обратно.

Мираж уже развернулась и рванула к лестнице, увлекая всех за собой. Они сбежали вниз, в вестибюль, и в этот момент входная дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Эрхард.

Но это был не тот Эрхард, которого они знали. Безупречный камзол превратился в рваные лохмотья, волосы растрёпаны, лицо перепачкано сажей и чем-то тёмным, похожим на запёкшуюся кровь. Глаза его лихорадочно блестели, он дрожал крупной дрожью, хотя на улице не было так уж холодно. С него текла вода — или что-то другое, тёмное и маслянистое.

— Хо… холодно… — простучал он зубами, обводя присутствующих безумным взором. — Как же холодно…

Не обращая внимания ни на кого, он шагнул к источнику — тому самому, что бил горячим ключом прямо во внутреннем дворе, и рухнул в него прямо в одежде. Вода зашипела, поднялись клубы пара — источник был почти кипящим. Но Эрхард продолжал дрожать, стучать зубами и жалобно повторять:

— Холодно… холодно… не могу согреться…

Амберто подскочил к краю бассейна, схватил Эрхарда за плечо. Тот даже не вздрогнул — только поднял на него мутный, ничего не выражающий взгляд.

— Где профессор?! — выкрикнул Амберто, тряся его. — Где Вальтер?!

Эрхард смотрел сквозь него, губы его шевелились, но слов не было слышно за стуком зубов. Потом он медленно, очень медленно повернул голову в сторону входа. Туда, где за распахнутой дверью чернел провал шахты, над которым всё ещё кружили обезумевшие мыши.

— Там… — едва слышно прошептал он и снова застучал зубами, вцепившись руками в бортик источника.

Амберто выпрямился. Внутри всё оборвалось. Профессор остался там. В этой дыре, из которой в ужасе бежали даже твари, привыкшие к темноте.

— Мираж, — голос его прозвучал неожиданно твёрдо, хотя в груди всё дрожало. — Принеси мою рапиру. Быстро.

Она кивнула и молча исчезла на лестнице. Огонёк и Хельм переглянулись — вопросов не требовалось. Они уже знали, что сейчас будет.

***

Мираж вернулась через минуту, сжимая в руке рапиру в простых ножнах. Амберто принял оружие, взвесил на ладони — лёгкое. На удивление лёгкое. Он почти забыл это ощущение — холодок металла, баланс, когда клинок тянет вперёд, а гарда упирается в ладонь. В детстве учебная рапира казалась тяжёлой и неудобной, рука уставала уже через минуту, и он мечтал только об одном — чтобы этот кошмар поскорее закончился. Теперь же, спустя годы, пальцы сами собой нашли хватку, будто тело помнило то, что разум давно похоронил под слоем других воспоминаний. Странное чувство — будто берёшь в руки что-то чужое, но при этом до боли знакомое.

…Ему было семь. Учитель фехтования, сухой старик с глазами цвета выцветшей стали, гонял его по залу до седьмого пота. «Выше кисть! Не зажимайся! Дыши!» — кричал он, и рапира в руках Амберто казалась тогда орудием пытки, изобретённым специально для него. Он ненавидел эти уроки, ненавидел бесконечные выпады, защиты, перемещения. Он мечтал, когда это всё кончится и можно будет заниматься настоящей магией. А старик только качал головой: «Магия — штука капризная. А клинок всегда при тебе. Запомни это, мальчик».

Амберто криво усмехнулся. Запомнил. Только вот с тех пор клинок в руках не держал. Всё магия, магия… пока в Чёрной пасти не оказалось, что от магии толку чуть. Тогда пришлось вспомнить, чему учили. И доска в руках — это всё, что у него было. Хорошо хоть старик не видел.

— Налюбовался? — прервал воспоминания Огонёк, уже натянувший перевязь и проверявший, легко ли вынимается меч из новых ножен. — Или так и будем стоять, пока там профессор твой того…

— Идём, — коротко ответил Амберто, убирая рапиру в ножны и закрепляя её на поясе.

***

Они вышли на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо, вышибая остатки сонного оцепенения. После духоты приюта морозная свежесть казалась почти обжигающей, но дышалось легко. У входа в шахту, метрах в ста от здания, уже собралась толпа. Человек двадцать — может, больше. Шахтёры в рваных телогрейках, перепачканные угольной пылью и чем-то, что поблёскивало в тусклом свете, словно слюда. Они стояли плотной группой, нервно переговаривались, то и дело поглядывая на чёрный провал, из которого всё ещё тянуло холодом и странным, едва уловимым гулом.

— Эй, вы куда? — окликнул их коренастый мужик с седой щетиной и глубоким шрамом через всю щёку. Он отделился от толпы и шагнул навстречу, загородив дорогу. — Туда нельзя. Там сейчас…

— Знаем, — перебил Огонёк, не сбавляя шага. — Начальник ваш там. И профессор. Мы за ними.

— Профессор? — мужик нахмурился, потом вдруг понимающе кивнул. — А, этот, в очках… Ну, если вы за ним, то… — Он оглянулся на толпу, махнул рукой. — Погодите.

Из толпы вынырнули двое — постарше, с лицами, изрезанными морщинами так глубоко, что казалось, их прорезали углём. Один нёс три пыльных мешка, другой — связку респираторов, старых, с облупившейся краской, но на вид ещё крепких.

— Без этого не суйтесь, — буркнул тот, что с мешками, сунув один из них в руки Огоньку. — Там огневик. В лёгкие попадёт — сваритесь заживо.

— И маски намочите, — добавил второй, раздавая респираторы. — Мы тут все в своё время надышались, знаем. Ткань мокрая пыль держит.

Мираж приняла маску, повертела в руках, принюхалась:

— Старьё какое-то.

— Старьё, зато живыми останетесь, — огрызнулся шахтёр. — Или вам подавай новые, с кружавчиками?

— Ладно-ладно, — примирительно поднял руку Амберто. — Спасибо. Правда.

Мужик со шрамом посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, потом сплюнул под ноги.

— Молокососы, — буркнул он беззлобно, скорее с усталой обречённостью. — Лезут туда, где и бывалые-то не всякий сунется. Ты хоть мечом-то махать умеешь, парень? Или так, для красоты прицепил?

Амберто невольно коснулся рукояти рапиры.

— Учили когда-то, — ответил он. — Давно.

— Учили его, — хмыкнул второй. — Ну-ну. Ты там главное — не геройствуй. Если что — беги. Мы тут все побежали, и ничего, живые. — Он обвёл рукой толпу, и несколько человек согласно закивали.

— А что там вообще случилось? — спросил Хельм, натягивая респиратор и поправляя завязки. — Почему вы побежали?

Шахтёры переглянулись. Тот, со шрамом, почесал затылок.

— Да хрен его знает, — признался он. — Звук какой-то. Сперва тихо, потом всё громче. Как будто гора застонала. У меня аж зубы заныли. А потом — мыши попёрли. Тьма-тьмущая. Мы и рванули. Все побежали, и я побежал.

— Страшно стало, — просто добавил молодой парень из толпы, тот самый, что вчера в таверне жаловался на летучих тварей. — Не знаю почему. Просто… жуть взяла. До кишок.

Амберто переглянулся с братом. В глазах Хельма мелькнуло что-то — понимание?

— Звук, — тихо сказал друид, когда они отошли от толпы. — Я о таком читал в старых записях. Очень низкие колебания, почти не слышные уху, но они давят на мозг, вызывают панику, животный страх. Говорят, в древности им пользовались, чтобы разгонять армии.

— Или будить то, что спать должно, — добавил Амберто, чувствуя, как внутри снова зашевелилась тревога.

***

У входа в шахту они остановились, чтобы надеть респираторы. Ткань, намоченная водой из фляг, противно холодила лицо, но стоило шагнуть внутрь и пройти пару десятков шагов, как она начала нагреваться — сначала едва заметно, потом всё сильнее. Огневик, невидимой пылью висевший в воздухе, вступал в реакцию с влагой, и каждый вдох отдавал теперь не холодом, а сухим, колючим теплом.

— Твою ж… — выдохнул Огонёк, но голос прозвучал глухо, придушенно. — Как в бане, только воняет хуже.

— Терпи, — буркнул Хельм, поправляя завязки. — Если без масок — через час лёгкие спекутся.

Амберто промолчал. Он чувствовал, как жжение усиливается, как кожа под тканью начинает предательски покалывать. Скоро станет по-настоящему горячо. Он вспомнил лица шахтёров — обветренные, покрытые странными багровыми пятнами, будто ошпаренные кипятком. Теперь понятно, откуда эти отметины.

Он вздохнул, поправил маску, затянул ремешки потуже.

— Я пойду первым, — объявил Огонёк и, не дожидаясь ответа, шагнул в чёрный провал. Даже прихрамывая, он двигался уверенно, готовый встретить любую опасность. — Амберто, ты за мной. Свети, чтобы я видел, куда ногу ставить. Хельм за тобой. Мираж замыкаешь.

— Почему это я сзади? — проворчала фелисийка, но беззлобно.

— Потому что ты видишь в темноте, — хмыкнул Огонёк, не оборачиваясь. — Если кто начнёт сзади подкрадываться — заметишь и прикроешь.

Мираж фыркнула, но спорить не стала. Только перехватила поудобнее арбалет и скользнула в темноту следом за остальными.

Амберто зажёг над ладонью маленький светлячок — бледно-розовый, мерцающий — и двинулся за Огоньком, стараясь держать огонёк так, чтобы освещать путь впереди идущему. Света хватало шагов на пять-шесть. Этого было мало. Изначально шахту освещали редкие масляные лампы, сейчас же они были разбиты валом летучих мышей. Изредка на их пути попадались горящие лужицы масла, добавляющие дыма и копоти.

Тени, рождённые этим скудным освещением, метались по стенам, выхватывая из мрака то обломок рельса, валявшийся поперёк пути, то брошенную каску, в которой плескалась вода с радужной маслянистой плёнкой, то чью-то забытую кирку, прислонённую к стене. Всё вокруг дышало заброшенностью и страхом.

Они двинулись. Шаги гулко отдавались в тишине, и каждый звук, казалось, множился, расползался по штреку, уходя вглубь. Огонёк старался ступать осторожно, но сапоги то и дело задевали мелкие камни, и те с противным хрустом разлетались в стороны. После каждого такого звука группа замирала, прислушиваясь, но тишина оставалась безответной.

Воздух становился тяжелее. Пыль, невидимая, но ощутимая, оседала на коже, забивалась в поры, и даже сквозь ткань респиратора чувствовался её привкус — горьковатый, металлический, с едва уловимой сладостью. Жжение под маской усилилось, теперь оно не просто покалывало — жгло, словно к лицу приложили горячий компресс. Амберто поймал себя на том, что дышать становится всё труднее, но терпеть можно.

— Долго нам ещё? — подал голос Огонёк, не оборачиваясь.

— Минут двадцать, если не заблудимся, — ответил Амберто, сверяясь с картой, сунутой заботливыми шахтёрами. Он старался не отставать, но чтение на ходу давалось с трудом — светлячок прыгал, тени мешали сосредоточиться.

— Двадцать минут этого ада, — проворчала Мираж. — Я уже чувствую себя запечённой картошкой.

Дальше шли молча. Штрек то сужался, то расширялся, стены становились то грубыми, необработанными, то сглаженными, с явными следами инструментов. Где-то капала вода — мерно, тоскливо, словно отсчитывала время, оставшееся до чего-то неизбежного. Амберто поймал себя на том, что дышит чаще, чем нужно, хотя шли они не быстро. Сердце колотилось где-то в горле.

— Спокойнее, — Хельм, заметив его состояние, тронул за плечо. — В «Чёрной пасти» ты был один, без света, в окружении мертвецов. И ты справился. Ты сможешь.

— Знаю, — выдохнул Амберто. — Знаю.

Но пальцы, сжимавшие рукоять рапиры, предательски дрожали.

***

Через четверть часа они вышли в центральную пещеру.

Это был огромный зал, каких Амберто не видел даже в той, первой шахте. Своды терялись в темноте где-то высоко, а внизу, насколько хватало света, громоздились вагонетки, кучи руды, брошенные инструменты. И везде — летучие мыши.

Они висели на потолке, на стенах, на вагонетках — тысячи, десятки тысяч. Шевелились, попискивали, вздрагивали во сне. Многие лежали на полу — мёртвые, разбившиеся о камни в припадке паники. Некоторые ещё бились в агонии, царапая пол когтями. В воздухе стоял тяжёлый запах аммиака, смешанный с медным привкусом крови и огневика.

— Тихо… — одними губами произнесла Мираж, прижимая палец к маске.

Они двинулись краем зала, стараясь не задеть ничего, не издать ни звука. Огонёк, самый грузный, ступал с неестественной осторожностью, но каждый шаг отдавался хрустом каменной крошки.

И тут его нога задела кирку.

Инструмент, брошенный в панике каким-то убегающим шахтёром, с лязгом покатился по камням. Звук разнёсся под сводами, многократно усиленный эхом.

На миг всё замерло.

А потом мыши сорвались.

Они не нападали осмысленно — просто в ужасе метались по пещере, натыкаясь на людей, цепляясь за одежду, впиваясь крошечными когтями в кожу, кусая всё, что попадалось на пути. Амберто закричал, когда одна вцепилась ему в щёку, прямо в край маски, пытаясь пролезть под ткань. Чародей невольно сделал глубокий вдох, огненная пыль попала в рот, обожгла язык и горло, он словно хлебнул из стакана с кипятком. Он сбил мышь рукой, но на место прилетели две новые.

Мираж, лёгкая и быстрая, уворачивалась, но мыши лезли отовсюду — под куртку, за шиворот, в сапоги. Она била их кинжалами, но каждая убитая тут же сменялась тремя живыми.

Огонёк, размахивая мечом, отбивался от тварей, но их было слишком много. Одна вцепилась в ухо, вторая запуталась в волосах, третья, самая наглая, лезла прямо в глаза. Он зарычал, срывая их с себя, и в этот миг нога поехала.

Скользкий от мышиного помёта камень предательски ушёл из-под подошвы и здоровяк почувствовал, как ноги устремляются чуть ли не выше головы, а сам он куда-то летит. Огонёк взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, мышь с писком отцепилась, и воин наконец разглядел — впереди, в каком-то шаге, пол обрывается. Там, из темноты, валил густой, обжигающе горячий пар, и внизу, невидимое, но ощутимое, булькало и шипело — кипяток, смешанный с огневиком, пузырился, выбрасывая вверх клубы пара.

Сердце ухнуло в пятки, а время замерло.

Амберто, облепленный мышами, сбивал их с себя, кашлял, пытался дышать. Мираж, лёгкая тень, металась между вагонетками, и ей самой было не до других. Хельм, сосредоточенно шептал что-то и посох в его руках разгорался зелёным свечением.

А Огонёк летел в кипящую бездну. Левая рука ещё держала меч, правая судорожно шарила в воздухе, ища опору.

— Р-р-р-р! — рык вырвался сам собой, заглушая писк мышей.

Он дёрнулся, напрягая связки так, что хрустнуло в пояснице. Правая рука дотянулась до опоры — старой деревянной балки, чудом уцелевшей рядом с обрывом. Пальцы вцепились в гнилое дерево, оставляя вмятины, опора жалобно затрещала, но выдержала. Рывок — и Огонёк рухнул плашмя в паре сантиметров от края. Ноги оказались над пропастью, и их тут же обдало кипящим паром. Воин тут же подтянул себя рукой и перекатился подальше, вдавив в каменный пол парочку мышей, не успевших отцепиться.

Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, но он был жив. Край пропасти чернел в двух шагах, оттуда всё ещё валил пар.

В этот миг зелёный свет вспыхнул над головой Хельма. Тёплый, спокойный, он разлился по пещере, касаясь каждой твари, каждого перепуганного зверька. Мыши замерли, писк стих, сменяясь тихим шелестом. Они успокаивались, возвращались на свои места у свода пещеры, сбивались в кучки и вновь впадали в сонное оцепенение. В пещере снова стало тихо, только капала где-то вода да слышалось тяжёлое дыхание четверых.

Амберто, отдышавшись, обернулся и увидел Огонька, сидящего на коленях в куче мерзости, тяжело дышащего, но живого.

— Ты… — выдохнул чародей.

— Я, — прохрипел воин, ощупывая лицо. Ухо кровоточило, на щеке краснели глубокие царапины. — Чуть не стал клецкой в супе.

Он попытался улыбнуться, но вышло криво.

— Дальше надо тише, — выдохнул Амберто, поднимаясь и опираясь на рапиру. — Гораздо тише.

— Ага, — хмыкнул Огонёк, с трудом вставая. — И без резких движений.

Глава 17

Группа двинулась дальше, оставляя за спиной центральную пещеру с её оцепеневшими мышами и тяжёлым запахом крови и помёта. Штрек сужался, потолок опускался, и вскоре идти пришлось пригнувшись. Стены здесь были грубее, необработанные — явно пробиты второпях, без той тщательности, что отличала основные выработки.

Воздух становился всё холоднее — с каждым шагом мороз пробирался под одежду, заставлял ёжиться даже Мираж, привыкшую к ночным холодам. Жжение от огневика стихало, но на смену ему приходила другая напасть: пар от дыхания оседал инеем на масках, забивая ткань ледяной крошкой.

— Тут почти не пахнет пылью, — заметил Хельм, принюхиваясь сквозь маску. — Огневика мало. Дышать легче.

— Зато холоднее, — проворчала Мираж, кутаясь в плащ. — Я думала, мы от этого уже ушли.

Впереди показалась стена — глухая, перегораживающая штрек. Грубо сколоченный щит из новеньких толстых досок прикрывал проход. Кое-где доски были сколочены впопыхах, но в целом конструкция выглядела крепкой, даже чересчур. Справа, в дереве, была расположена небольшая дверь с навесным замком.

Замок висел открытый, дужка болталась на одной заклёпке. А сама дверь… она была выбита наружу. Доски вокруг косяка расщеплены, петля с одной стороны вырвана с мясом, и дверь висела криво, едва держась на последнем гвозде.

— Кто-то очень хотел выйти, — тихо сказал Огонёк, разглядывая следы.

Воин первым шагнул в проём, перешагнув через порог деревянного щита. За ним, стараясь держаться близко, двинулись остальные. Светлячок Амберто выхватывал из темноты узкий коридор, пробитый в скале — грубый, неровный, с острыми выступами, о которые можно было рассечь одежду. Стены здесь были влажными, но не от воды — от холода, въевшегося в камень.

— Штрек совсем новый, — тихо заметила Мираж, указывая на свежие сколы на стенах. — Видите? Следы свежие, месяца два-три, как пробили.

Коридор резко расширился, и они вышли в небольшой грот, в центре которого возвышались массивные каменные створки. Но не они приковали к себе внимание. Везде, куда падал свет, лежали тела.

Их было много — с десяток, может, больше. Шахтёры в рваных куртках, несколько человек в добротных плащах с нашивками Дома Змеи — охрана. Они лежали вперемешку — шахтёры, охрана, все смешалось в кровавом месиве. Словно их разметало взрывом. Но никакого взрыва не было. Тишина здесь стояла мёртвая, и в этой тишине тела выглядели особенно жутко: иссохшие, будто пролежавшие в пустыне не один месяц, хотя смерть пришла к ним всего несколько часов назад. Кожа обтягивала черепа, глаза провалились, рты застыли в беззвучном крике. Конечности были вывернуты под неестественными углами, некоторые словно раздавлены.

— О, Двуликий… — выдохнул Огонёк, опуская меч. — Что здесь произошло?

Амберто подошёл к ближайшему телу — шахтёру, застывшему с киркой в руке. Он осторожно коснулся руки, и та с противным хрустом переломилась в запястье.

— Высохли, — глухо сказал он. — Как будто из них выпили всю влагу.

— Не выпили, — поправил Хельм, разглядывая странные отметины на шее одного из убитых. — Высосали. Вместе с жизнью.

— Значит, то, что здесь было, уже выбралось, — Мираж обвела взглядом груду тел и кивнула на распахнутые каменные створки.

— Вышло и убило всех, кто был рядом, — тихо сказал Огонёк.

— Тогда где профессор? — спросил Амберто. — Не верю, что он так дался без боя.

— Может, внутри? — Мираж указала на зияющий проём. — Надо проверить.

Амберто шагнул к двери, перешагивая через трупы, стараясь не наступать на искореженные конечности. За порогом открылось помещение — идеальный куб, вырубленный в скале с пугающей геометрической точностью. Каждая стена, пол и потолок были покрыты теми же символами, что и снаружи. Они слабо светились — едва уловимое сияние, заметное только краем глаза. Но свет этот не грел, не давал надежды — только подчёркивал ледяную пустоту, царившую внутри.

Холод здесь стоял такой, что дыхание превращалось в иней, оседающий на масках. Стены покрывал слой изморози, а в углах нарос настоящий лёд, сверкающий в тусклом свете, словно драгоценные камни в склепе.

— Хранилище? — прошептал Огонёк, оглядываясь. — Что здесь хранили? Холод?

— Не хранили, — поправил Хельм, голос его звучал глухо. — Держали. Это тюрьма. Видите символы? Они не защищают снаружи — они удерживают внутри.

— Значит, то, что здесь было, освободили, — тихо сказала Мираж, и в этот момент снаружи донёсся тихий, едва слышный стон.

Все замерли.

— Кто здесь? — выдохнул Огонёк, сжимая меч.

Стон повторился — жалобный, полный боли.

Амберто вышел из клетки и начал осматриваться, вытянув руку со светлячком. Свет разогнал тьму, но никого не показал. Только иссохшие тела, обломки камня, щебень, чёрные пятна на полу, похожие на засохшую кровь.

Чародей опустился на колени, провёл рукой в воздухе — и пальцы наткнулись на что-то. Невидимое, но твёрдое. Ткань. Тело.

— Здесь! — крикнул он. — Кто-то есть!

Пальцы нашарили плечо, шею, лицо. Осторожно, стараясь не причинить боли, Амберто нащупал на груди незнакомца небольшой амулет — тёплый, пульсирующий магией. Дёрнул — цепочка порвалась, и в тот же миг перед ним проявилась фигура.

Профессор Вальтер.

Он лежал, скорчившись, прижавшись спиной к стене. Лицо его было белым, как снег за окнами приюта, губы посинели, глаза закрыты. Дышал он прерывисто, с хрипами, и каждый выдох сопровождался тихим стоном.

— Профессор! — Амберто схватил его за плечи, приподнял. — Профессор, вы слышите меня?

Вальтер открыл глаза — мутные, не сразу фокусирующиеся. Он посмотрел на Амберто, потом перевёл взгляд на остальных и вдруг, кажется, узнал.

— Амберто… — прошептал он, и голос его звучал так, будто он кричал несколько часов подряд. — Ты… зачем ты здесь? Уходи… уходи скорее…

— Тише, не говорите ничего, — Хельм уже был рядом, оттесняя брата и прикладывая ладонь к груди профессора. Руны на его руках вспыхнули мягким зелёным светом. — Вы ранены? Где болит?

— Не ранен, — выдохнул Вальтер. — Просто… отбросило. Как щепку. Я думал, защита сработает… я надел всё, что у меня было… но это… это просто смело меня, как пыль.

Он закашлялся, схватившись за грудь.

— Говорите тише, — попросил Хельм, извлекая пузырёк с лекарством. — Вот обезболивающее, вам станет легче. Но нужно знать — что здесь произошло? Что вы нашли?

Вальтер прикрыл глаза. Лицо его исказила гримаса боли — не физической, а той, что глубже.

— Они… рабочие нашли дверь. Врубились в скалу случайно, искали новую жилу, а наткнулись на это… — он обвёл рукой куб. — Дом Змеи решил, что нашёл сокровищницу. Древнюю, нетронутую. Такое уже бывало раньше. Они позвали меня. Предложили столько золота, сколько я не заработал бы за всю жизнь. А я… я согласился.

Амберто вдруг поймал себя на мысли, которая раньше не пришла бы ему в голову. Дом Змеи уже не тот, что прежде; они отчаянно ищут любую возможность вернуть былое величие. Эрхард хладнокровно взвесил шансы и, скорее всего, действовал втайне от главы, иначе здесь была бы целая армия, а не горстка охраны. Он поставил на кон всё — и проиграл. Но в этом была своя, змеиная логика: расчёт, лишённый морали, но не лишённый смелости.

— Что было дальше? — спросил Амберто, чувствуя, как внутри закипает гнев. Но теперь к гневу примешивалось что-то ещё — почти понимание, и чародею это не нравилось. Неужели он дошёл до того, что начал думать как аристократ?

— Я расшифровал символы. Понял, как открыть. Надо было догадаться сразу… это не сокровищница. Это тюрьма. Здесь держали то, чего опасались даже те, кто смог погрузить огромную каменную тюрьму в недра гор. А я… я открыл дверь. — Вальтер сжал кулаки. — Оно вырвалось. Оно… издало такой вопль, что у меня кровь из ушей пошла. Я успел активировать защиту, но оно просто смело меня, отбросило в стену. А дальше… я ничего не видел. Только крики. Много криков.

Он замолчал, тяжело дыша.

— А Эрхард? — спросила Мираж. — Где он?

— Был рядом со мной, когда мы открывали, — выдохнул Вальтер.

Пока Амберто и Хельм были заняты профессором, Мираж и Огонёк, переглянувшись, начали тщательнее исследовать куб. Воин медленно обошёл помещение по периметру, проверяя каждый угол. Ничего. Только лёд, иней и древние символы.

— Пусто, — бросил он через плечо. — Только холод и эти знаки. Никаких следов того, что здесь держали.

— Как думаешь, что здесь держали? — Мираж задумчиво провела когтем по стене, оставляя борозду на льду.

— Судя по телам снаружи, оно не в настроении было знакомиться, — ответил Огонёк, кивнув в сторону проёма.

Мираж, не удовлетворившись осмотром, направилась к выходу из куба. Привычка обыскивать всё, что попадается под руку, гнала её вперёд. Трупы — это всегда источник информации. И денег, если повезёт.

Она присела на корточки рядом с первым телом — шахтёром с переломанной шеей. Быстро, профессионально обшарила карманы. Пусто. Второй, третий — то же самое. Но когда она добралась до тела, изломанного под неестественным углом, пальцы её замерли.

— Ребята… — голос её дрогнул. — Идите сюда.

Амберто, оставив профессора на Хельма, подошёл к ней. Мираж отшатнулась, открывая тело.

Эрхард.

Его было трудно узнать. Лицо застыло в гримасе такого ужаса, что у Амберто свело челюсть. Глаза выколоты, пальцы сломаны, грудь разворочена, словно кто-то вырвал сердце. Но главное — кожа. Она была такой же иссохшей, как у остальных, только на ней отчётливо виднелись следы… допроса. Словно его пытали, прежде чем убить.

— Это Эрхард, — выдохнул Амберто. — Настоящий.

— Тогда кто был в приюте? — тихо спросил подошедший Огонёк. — Кто прыгнул в источник?

Повисла мёртвая тишина. Хельм, поддерживающий Вальтера, медленно поднял голову.

— То, что вырвалось, — сказал он. — Оно не просто убило. Оно забрало его облик.

— И пошло в приют, — закончил Амберто, чувствуя, как холод внутри становится сильнее, чем в этом проклятом кубе. — Там же люди. Юлиан, Виолетта, распорядитель…

Он резко развернулся и бросился к выходу.

Воин бережно подхватил профессора и побежал за ним, даже не оглядываясь. Он знал, что остальные поступили так же.

***

Они бежали обратно по штреку, не разбирая дороги, перепрыгивая через обломки и лужи с радужной плёнкой. Огонёк нёс профессора на плече, но тот, придя в себя, заскрёбся, задергался: — Поставь! Я сам! — голос Вальтера звучал слабо, но упрямо. — Семья... я должен...

Огонёк опустил его, придерживая за локоть. Профессор стоял, пошатываясь, но держался. Лицо его было белым, как бумага, но глаза горели лихорадочным огнём.

— Бежим, — выдохнул он и, спотыкаясь, рванул вперёд.

Они вылетели из шахты, чуть не сбив с ног всё ещё толпившихся у входа шахтёров. Те шарахнулись, кто-то закричал. Группа не обращала внимания — перед ними был приют, тёплый, уютный, с манящим светом в окнах.

Но свет этот теперь казался обманчивым.

Вальтер, тяжело дыша, остановился у крыльца и повернулся к Амберто: — Там... Виолетта, Юлиан... Спаси их. Прошу тебя. Я... я за вами.

— Вы не дойдёте, — начал Амберто, но профессор уже выпрямился и шагнул к дверям.

— Дойду. Это моя семья.

Они ворвались в вестибюль — и тут же из-за угла на них бросилась тень. Распорядитель, тот самый человек, что встречал их с искренней улыбкой, — сейчас его лицо было перекошено, кожа приобрела синюшный оттенок, а из разорванного рта торчали клыки.

В первые же секунды он сбил профессора с ног, повалив его на пол. Вальтер вскрикнул, но Огонёк уже был рядом — меч свистнул, разрубая воздух, и голова твари отлетела в сторону. Тело рухнуло, залив пол чёрной кровью.

— Вставайте, — бросил воин, подавая профессору руку. Вальтер поднялся, пошатываясь.

— Что это? — спросил Амберто, озираясь.

Хельм подошёл к телу, быстро осмотрел. — Плохо, — тихо сказал он. — Демон набирает силу. Он не просто убивает — он превращает. Создаёт себе слуг. Таких, как этот. Если мы не остановим его, скоро весь приют станет... таким.

— Тогда надо спешить, — отрезала Мираж, перезаряжая арбалет.

***

Они двинулись по коридорам, и каждый шаг давался с трудом. Воздух наполнился стонами и шорохом. Из-за поворотов выскакивали фигуры — бывшие гости и персонал гостиницы. Многие были ещё в той одежде, в которой их застала смерть, но лица их были мертвы, а глаза горели голодным огнём.

Амберто зарубил молоденькую служанку, ту самую, что утром подавала им завтрак в номер. Она бросилась на него с искажённым лицом, и рапира вошла ей в грудь так легко, будто плоть была бумагой. Он успел увидеть её лицо — застывшее, но ещё хранящее следы недавней жизни — и отвернулся.

— Прости, — прошептал он.

Мираж пришлось убить старуху Зухру. Ту, что помогала ей с одеждой, что слушала флейту в подвале и рыдала, — сейчас она, обессиленная, всё же попыталась вцепиться когтями в горло кошке. Мираж, плача, вонзила кинжал ей в висок.

— Зачем... — выдохнула она, отшатываясь.

Хельм молча разил посохом, стараясь не смотреть на лица.

Рядом с ним, чуть пошатываясь, но не отставая, двигался профессор Вальтер. В его движениях не было ни паники, ни суеты — только холодная сосредоточенность профессионала. Пальцы его то и дело взлетали в коротких скупых жестах, и из них вырывались тонкие фиолетовые разряды, похожие на арбалетные болты. Они не гремели, не сверкали — просто пробивали виски набегающих тварей с тихим шипением, будто раскалённый прут входит в лёд.

Профессор не тратил силы на мощные заклинания — только на точечные удары. Один болт сбил с ног бывшего повара, занёсшего над Мираж тяжёлый тесак; второй пробил горло горничной, что уже вцепилась в плечо Огонька. Вальтер даже не останавливался — шёл, стрелял, и лицо его оставалось бесстрастным, только желваки ходили на скулах. Каждый выстрел был точен, как у хирурга, и экономен, как у человека, который знает: магии в нём осталось ровно столько, чтобы продержаться до конца.

Они пробивались сквозь кошмар, оставляя за спиной трупы тех, кого ещё вчера считали почти друзьями.

***

Наконец они добрались до гостевого крыла. Здесь было тише — никаких стонов, никаких шаркающих шагов. Только далёкий гул откуда-то снизу, где, видимо, всё ещё бродили твари.

Но у дверей, за которыми, по расчётам, должна была находиться семья Вальтера, царило нечто странное.

На полу валялись тела. Много. Те самые превращённые, что ещё недавно были гостями и слугами. Они лежали неестественно, словно их смело невидимой силой — кто-то скорчился, кто-то замер в позе бегства, кто-то так и застыл с поднятыми для удара руками. Никаких видимых ран. Никакой крови. Просто... мёртвые куклы, брошенные посреди коридора.

— Что их убило? — прошептал Огонёк, сжимая меч. — Здесь никого нет.

— И не было, — тихо отозвался Хельм, разглядывая ближайшее тело. — Ни следов магии, ни ран... Они просто... перестали быть.

Амберто почувствовал, как холодок пробежал по спине. Это было неправильно. Неестественно. Твари, которые только что рвались убивать, — лежат грудой мёртвой плоти, и никто не знает, что их остановило.

— Смотрите, — Мираж указала в конец коридора.

Там, у самой двери, за которой, судя по голосам, прятались люди, стояла фигура. Один из превращённых — огромный, в два раза шире Огонька. Он не двигался. Просто стоял, уставившись в стену.

— Он жив? — спросила Мираж.

В подтверждение её слов, существо медленно повернуло голову. Его мёртвые глаза уставились на группу, рот приоткрылся, обнажая клыки. Оно сделало шаг — и вдруг замерло, будто наткнулось на невидимую стену.

А потом из стены выплыла она.

Женщина. Прозрачная, сотканная из лунного света и вековой печали. Длинное мокрое платье облепило худое тело, и казалось, с него до сих пор стекает вода — хотя вокруг был только лёд и иней. Распущенные волосы струились в воздухе, не касаясь плеч, и в них запутались мелкие льдинки, сверкающие, как слёзы. Лица почти не было видно — только провалы глаз, тёмные, глубокие, полные такой тоски, что у Амберто защемило сердце. От неё веяло холодом — не тем, что был в кубе, а каким-то иным, проникающим в самую душу.

Она простёрла руку. Монстр дёрнулся, зашипел — и рухнул на пол сломанной куклой.

Призрак повернулся к группе. Ни слова, ни звука — только тяжёлый, скорбный взгляд из пустых глазниц. Потом она отступила в сторону, освобождая проход, и растаяла в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое дуновение холода.

— Мари... — выдохнула Мираж. Голос её дрожал. — Она... она защищала детей.

Амберто рванул к двери, забарабанил: — Виолетта! Юлиан! Это мы!

Щеколда лязгнула, дверь приоткрылась, и на пороге показалась Виолетта — бледная, с ножом в руке, но живая. За ней, прижимаясь к стене, стоял Юлиан.

А рядом с ними жались друг к другу те, кому посчастливилось укрыться в этой комнате.

Две девушки в форменных платьях горничных забились в угол, вцепившись побелевшими пальцами в кочергу и кухонный нож. Лица мокры от слёз, взгляды лихорадочно блуждают, не в силах найти точку опоры.

У стены, на корточках, сидела пожилая женщина, та самая, что штопала им одежду; губы её посинели, рука прижата к груди, дыхание частое, поверхностное — видно, сердце не выдержало пережитого.

И чуть поодаль, прислонившись к стене, стоял молодой человек в дорожном камзоле, с рапирой на поясе — из тех постояльцев, что приехал отдыхать, а попал в ад. Он не был ранен, но лицо его застыло в таком отчаянии и презрении к самому себе, что Амберто сразу понял: этот парень не смог защитить никого. Руки его мелко тряслись, он то и дело сжимал и разжимал кулаки, будто пытался прогнать дрожь. Рапира на поясе висела мёртвым грузом — он даже не вынул её из ножен. Может, пытался — но в последний миг пальцы не послушались, и оружие осталось висеть бесполезным украшением. Теперь оно висело укором, напоминанием о несделанном выборе.

Случайные люди. Чужие. Выжившие лишь потому, что оказались рядом с теми, кого решил защитить призрак.

— Вальтер! — выдохнула Виолетта, увидев профессора, и бросилась ему на шею.

Юлиан подбежал следом, обхватил отца за пояс. Профессор прижал их к себе одной рукой, второй всё ещё придерживая отбитый ещё в шахте бок. Возможно, рёбра были сломаны.

— Живы... живы... — шептал он, и голос его срывался.

***

— Нам нужно поговорить, — сказал Вальтер, когда первые объятия стихли. Он отстранился и посмотрел на Амберто. — Наедине. Это важно.

Виолетта хотела возразить, но он жестом остановил её. Группа отошла в угол коридора, где их не могли слышать остальные.

— Что случилось? — спросил Амберто.

Вальтер молча закатал рукав. На предплечье зияла глубокая рана — след укуса. Вокруг неё расползались синюшные жилы, пульсирующие в такт сердцебиению.

— Тот... распорядитель, когда сбил меня с ног... — выдохнул профессор. — Я не сказал сразу — вы бы не пошли дальше. Но теперь... я чувствую это. Оно растёт внутри. Я не хочу превращаться в одну из этих тварей. Не хочу убивать своих.

Он посмотрел прямо в глаза Амберто.

— Окажи мне честь, мальчик. Убей меня. Быстро. Пока я ещё человек.

Амберто замер. В груди всё сжалось. Профессор Вальтер, его наставник, его друг — просит о смерти. А он должен...

— Да что ж вы все такие драматичные! — рявкнул Огонёк, который стоял чуть поодаль и всё слышал.

Прежде чем кто-либо успел среагировать, он взмахнул мечом. Сталь сверкнула — и правая рука профессора отлетела в сторону, отрубленная чуть выше локтя.

Вальтер закричал и рухнул на колени.

— Ты что творишь! — заорал Амберто, бросаясь к воину.

— Лечу, — спокойно ответил Огонёк, убирая меч. — Хельм, давай, твой выход.

Друид уже был рядом. Он оторвал кусок ткани, туго перетянул культю, прижимая к ране пригоршню какой-то пахучей травы. Руны на его руках вспыхнули, останавливая кровь.

— Больно не будет, — устало бросил он. — Главное, что чисто. Руку мы отрезали вовремя.

Профессор, бледный, смотрел на них расширенными глазами. В его взгляде читалось: «А что, так можно было?».

Амберто замер, глядя то на воина, то на брата. У него в голове не укладывалось: они только что... отрубили профессору руку. И спасли его.

— Не смотри так, — устало сказал Огонёк, вытирая клинок тряпкой. — Если бы от каждого укуса зомби все превращались, мир давно был бы полон ходячих мертвецов. Не верь всем байкам, Соммерсет. Иногда простая ампутация работает лучше любой магии.

Хельм закончил перевязку и поднялся. — Жить будет, — констатировал он. — Но вот магию одной рукой... ты сам понимаешь.

Вальтер, всё ещё стоя на коленях, посмотрел на свою культю, потом на своих спасителей. Губы его дрогнули в слабой, но искренней улыбке. — Я... я думал, всё кончено. А вы... вы...

— Мы — команда, — ответил Амберто, помогая ему подняться. — А команда своих не бросает.

Он помог профессору дойти до двери, за которой ждала его семья. Виолетта, увидев Вальтера без руки, побледнела, но смолчала — только прижалась к нему крепче. Юлиан смотрел на отца с ужасом и восхищением одновременно.

— Папа... ты живой... — прошептал он.

— Живой, — ответил Вальтер, прижимая сына к себе единственной рукой. — А рука... сделаю протез, артефактор я или кто?

***

Профессора, всё ещё бледного и зажимающего культю, передали на попечение Виолетты и выживших. Хельм, торопливо объяснив, как менять повязку и какими травами обрабатывать рану, уже через минуту догонял остальных. Группа бежала по коридорам, где ещё недавно бродили твари, а теперь было пусто и тихо — слишком тихо.

— Он там, — выдохнула Мираж, указывая на арку, ведущую к склону с горячими источниками.

Они выбежали под открытое небо и замерли.

Перед ними открылся уже знакомый братьям естественный амфитеатр, вырубленный в скале самой природой и доработанный людьми. Ступенчатые террасы спускались вниз, к круглому бассейну, из которого бил горячий ключ. Клубы пара поднимались вверх, смешиваясь с морозным воздухом и создавая причудливую игру света и тени. С трёх сторон площадку защищали от ветра отвесные склоны, поросшие мхом и лишайником. А над всем этим величественно возвышался костяк дракона — древнего, огромного, чьи рёбра укрывали центральный источник подобно сводам гигантского собора.

В бассейне, по пояс в кипящей воде, сидело нечто.

Омерзительная тварь, похожая на гигантскую жабу, если бы жаба вдруг решила выпрямиться и принять человекоподобные очертания. Кожа её пульсировала, переливаясь от синюшно-серого к гнилостно-зелёному, покрытая слизью и какими-то наростами. Глаза, огромные, выпученные, с вертикальными зрачками, смотрели на вошедших с выражением сытого превосходства. Но самое жуткое — лицо. Черты Эрхарда, знакомые до последней морщинки, то проявлялись, то расплывались, сменяясь безобразной харей.

Тварь ухмыльнулась, обнажив ряд острых зубов.

— А-а-а… — протянула она голосом, в котором смешались шипение и довольное урчание. — Еда сама пришла. Как мило. Я уж думал, придётся вылезать и искать вас по углам. А вы тут — прямо ко мне в гости.

— Ты… — начал Огонёк, сжимая меч.

— Я, я, — перебил демон, лениво отмахнувшись. — Не торопись, смертный. Дай хоть насладиться компанией. Скука — страшная штука, знаешь ли. Века в этой ледяной коробке… ни тебе поговорить, ни поохотиться. — Он плотоядно облизнулся. — А тут вы. Такие… живые. И главное, сами пришли.

Демон сыто зажмурился, и на его губах заиграла самодовольная ухмылка.

— А то прошлый… хоть и вкусный, но слишком тощий. Хоть и с интересной начинкой. Капелька яда, для пряности. — Тварь похлопала себя по раздутому брюху. — Я его душу ещё не до конца переварил, но одно скажу точно: ваш мирок мне не нравится. Слишком холодно. Мы, демоны, народ свободный, можем жить где угодно, но я предпочитаю местечки потеплее. Знаете, градусов на тридцать-сорок выше, чем у вас тут. — Он мечтательно закатил глаза. — Когда я захвачу ваш мир, обещаю устроить тут настоящую сауну.

— Зачем ты надел его личину? — выкрикнул Амберто, выступая вперёд. — Заявился в приют, изображал человека… Чего боялся?

Демон скосил на него мутный глаз, и на губах заиграла самодовольная ухмылка. Но что-то в его взгляде дрогнуло — едва уловимо, почти незаметно.

— Боялся? — переспросил он, и в голосе послышалась фальшивая небрежность. — С чего бы мне, порождению Бездны, кого-то бояться? Просто… — он запнулся, подбирая слова, — …хотел развлечься. Походить в вашей коже, посмотреть, как вы суетитесь. Забавно, знаешь ли.

— Врёшь, — спокойно сказал Амберто. — Ты не знал, что магов больше нет. Потратил силы на побег, вырвался — и испугался, что тебя встретят те, кто тебя заточил. Спрятался за чужой личиной, как трусливый шакал.

Демон дёрнулся, и на миг его лицо — точнее, та его часть, что ещё хранила черты Эрхарда, — исказилось яростью. Но он быстро взял себя в руки и расхохотался, нарочито громко.

— Глупый смертный! — прохрипел он, давясь смехом. — Думай что хочешь. Мне нет нужды оправдываться перед едой. — Он облизнулся, но в глазах его на секунду мелькнуло что-то, похожее на уязвлённую гордость. — А маги… Ха! Если бы они были живы, я бы с удовольствием с ними встретился. Но их нет. А ты… ты всего лишь закуска.

Амберто не стал больше тратить время на пустые слова. Розовое пламя вырвалось из его ладоней и ударило прямо в грудь чудовища.

Демон даже не шелохнулся. Он только расхохотался — жутким, булькающим смехом, от которого у чародея заныли зубы.

— Огонь? Серьёзно? — Тварь отряхнула обугленную кожу, и та тут же восстановилась, даже следов не осталось. — Мальчик, ты думаешь, в Бездне холодно? Мы там миллионы лет эволюционировали, выживали в плазме и магме. Твой огонь для меня — как тёплый ветерок. Я тебя и вправду оставлю, будешь мне пятки греть.

Амберто не огорчился. Он и не ждал иного. Огонь был лишь проверкой — вдруг демон блефует? Но нет, подтвердилось: эта тварь действительно не боится пламени. Значит, надо действовать иначе. В памяти мгновенно всплыл тот бой на болотах, с базилиском. Тогда он тоже сначала бил огнём, а потом, сам не пойми как, превратил пламя в ледяной поток. Холод оказался ключом. Амберто уже готовил новое заклинание, но Мираж, не теряя времени, вскинула арбалет и выстрелила.

Болт вошёл твари точно в глаз… и тут же выпал обратно, с противным хлюпаньем вытолкнутый наружу. Рана затянулась на глазах, не оставив и следа. Демон даже не поморщился — только медленно повернул голову в сторону кошки.

— Кошка, — усмехнулся он, вытирая вытекшую глазную жидкость и облизывая пальцы. — Царапаешься. Мило. Люблю кошатину, она нежная.

От его тона у Мираж шерсть встала дыбом.

Хельм, не произнося ни слова, вскинул звёздный лук. Серебристая стрела вонзилась твари в бок, и на этот раз демон дёрнулся, зашипел, сбивая светящийся снаряд когтистой лапой. Из раны потекла чёрная кровь, но она тут же перестала течь, словно её и не было.

— А это уже неприятно, — процедил он, косясь на друида. — Звёздная магия? Давно такого не пробовал. Но знаешь, что я с тобой сделаю?

Из его пасти выстрелил длинный, раздвоенный на конце язык. Молниеносным движением он обвил ногу Хельма и дёрнул. Друид с криком рухнул, его потащило прямо в кипящую воду.

— Вкусно! — прохрипел демон, с наслаждением втягивая воздух. — С нотками мяты… И хвои!

Хельм почувствовал, как из него выкачивают не просто силы — саму жизнь. Руны на руках, ещё недавно сиявшие ярко, потускнели, погасли. В глазах потемнело, в ушах зашумело. Ещё секунда — и он провалится в забытьё, а потом тварь доберётся до его души.

— А ну отпусти!

Огонёк взмахнул мечом. Лезвие с хрустом перерубило язык, и Хельм, освободившись, откатился в сторону, тяжело дыша.

Демон взревел, из пасти хлынула чёрная кровь, залившая камень. Но уже через мгновение он захохотал, и на глазах у всех из обрубка начал расти новый язык, длинный и гибкий, словно и не было никакой раны.

— Слово Владыки: Пламя! — рявкнул Огонёк, и его фламберг вспыхнул чёрным огнём.

Демон замер, уставившись на оружие. В его глазах мелькнуло недоумение, сменившееся злорадством.

— Глупцы! — прохрипел он, давясь собственной кровью и довольно облизываясь. — Вы думаете, это поможет? Я — порождение Бездны! Меня не взять ни огнём, ни сталью, ни ядом. Я пережил тысячу смертей и восстал снова. Ваш жалкий мирок…

Воин шагнул вперёд, но демон совершил широкий прыжок в сторону и снова попытался достать Хельма языком. Тот, уже пришедший в себя, перекатился в сторону. Язык врезался в деревянную балку, поддерживающую козырёк крыши, и обвился вокруг неё. Демон дёрнул — балка затрещала и с грохотом рухнула, обрушив на Хельма груду досок и черепицы. Друид застонал, придавленный обломками.

— Хельм! — закричал Амберто, но голос его потонул в шуме падающих камней.

Огонёк уже был рядом. Меч свистнул снова, на этот раз отсекая язык у самого основания. Демон взвыл, чёрная кровь хлынула фонтаном, но когда он попытался отрастить его вновь — ничего не произошло. Обрубок дёргался, но не желал восстанавливаться.

— Что?.. — прошептал он, трогая культю, и в голосе его впервые прозвучал страх. — Почему… почему не растёт?

— Потому что это пламя — не простой огонь, — усмехнулся Огонёк, надвигаясь на тварь. — Это Пламя Владыки Цепей. Им прижжённое — не заживает. Ни магией, ни временем, ничем. Запомни это, тварь, перед смертью.

Демон отшатнулся, и его лицо исказилось гримасой ужаса и бешенства одновременно. Он попятился, спотыкаясь о собственные лапы, и вдруг замер. Кровь из обрубка языка продолжала капать в воду, и внезапно бассейн забурлил, почернел. Из чёрной жижи повалил густой, липкий мрак, застилая террасы, поднимаясь к драконьему скелету. Свет померк, крики друзей стали глухими, далёкими, словно из-под толщи воды.

— Добро пожаловать в мою игру, смертные! — раздался голос из тьмы, многократно усиленный эхом. — Посмотрим, как долго вы протянете в темноте. Я так давно не развлекался…

Из тумана начали выступать фигуры. Прозрачные, полумёртвые — призраки убитых. Вот шахтёр с размозжённой головой, вот женщина в разорванном платье, вот старик с пустыми глазницами. Они двигались бесшумно, тянули руки к живым, и в каждом из них Амберто узнавал знакомые лица: служанка, что подавала завтрак; повар, что ругался на кухне; старая Зухра, заламывающая руки в бессильной мольбе. Они не нападали, они просто стояли рядом, смотрели пустыми глазами, шептали что-то неразборчивое, и от этого шепота кровь стыла в жилах.

Руки призраков тянулись к живым, будто вопрошая, почему они погибли, а те еще дышат. Мираж отшатнулась, когда один из фантомов прошёл сквозь неё, оставив после себя ледяной холод и запах тления. Амберто зажмурился, пытаясь не смотреть, но шепот нарастал, становился громче, переходя в крики боли и отчаяния.

— Это всего лишь иллюзии! — крикнул Хельм, выбираясь из-под завала. — Не поддавайтесь!

Из мглы то тут, то там выскакивали когтистые лапы, нанося быстрые, хлёсткие удары. Мираж едва успела пригнуться, когда когти просвистели у самого уха, срезав прядь шерсти. Огонёк получил удар в плечо, от которого его отбросило на несколько шагов, и он врезался в скалу.

— Он играет с нами, как кошка с мышью! — прорычал Огонёк, наугад рубя мечом. Лезвие встретило пустоту, и тут же из темноты донёсся довольный смех демона:

— Ах, как забавно! Дёргайтесь, смертные, дёргайтесь! Вы даже не видите, откуда придёт смерть!

Амберто, задыхаясь в тумане, понял: источник этой мерзости — вода. Кровь демона отравила её, и теперь пар разносит тьму. Нужно заморозить бассейн, перекрыть источник. Другого выхода нет.

— Прикройте меня! — крикнул он, отгоняя от себя очередного призрака, и, сосредоточившись, выбросил руки вперёд. Демон попытался выпотрошить сосредоточенного на заклинании чародея, но удар горящего фламберга заставил его отдёрнуть лапу.

Ледяной ветер ударил прямо в бассейн. Вода, смешанная с кровью, начала замерзать, покрываясь коркой льда, которая трещала и крошилась под напором кипятка, но Амберто не сдавался, вливая в заклинание все силы. Пар на мгновение рассеялся, открыв фигуру демона, который как раз занёс лапу над Хельмом. Друид перекатился, уходя от удара, и лёд стремительно пополз по поверхности, сковывая воду. Чёрный туман оседал кристалликами инея, призраки растаяли, оставив после себя лишь тошнотворный запах.

— Хватит игр! — взревел демон, стряхивая с себя ледяную крошку.

Он взмахнул лапами, на его лбу выступили капельки то ли пота, то ли чёрной крови — и исторг могучий сгусток иссиня-чернильной тьмы. Та задумчиво повисела секунду-другую и устремилась к драконьему скелету, нависавшему над ними, ударила, оставляя грязные разводы, и впиталась в кости. Те медленно заскрипели, задвигались, словно пробуждаясь от тысячелетнего сна. Пустые глазницы загорелись багровым огнём. Древний ящер ожил.

Дракон взревел — беззвучно, но от этого рёва задрожали скалы, и мелкие камни посыпались сверху. Хвост с грохотом обрушился на террасу, разбрасывая глыбы, и одна из них едва не придавила Мираж. Голова медленно повернулась к группе, и в её пустых глазах горела та же злоба, что и у демона.

— Теперь вы сражаетесь с историей вашего мира! — расхохотался демон, устало, но довольно потирая лапы.

Огонёк рванул навстречу, рубанув по лапе скелета. Кость треснула, но дракон лишь покачнулся и продолжил движение, занося другую лапу для удара. Мираж метнула кинжал в глазницу — бесполезно, лезвие отскочило от черепа. Хельм выпустил стрелу, но та лишь рассыпалась искрам, не причиняя вреда. Демон тем временем не стоял на месте — он атаковал Хельма, опасаясь звёздного лука, и только чудом друид уворачивался от его когтей.

— Хельм, берегись! — закричал Амберто, выпуская ледяной заряд в демона.

Тот отшатнулся, но дракон уже занёс лапу над друидом. Хельм кувыркнулся, лапа врезалась в склон, выбив целый фонтан камней.

— Мы не тянем двоих! — рявкнул воин, отпрыгивая от очередного удара хвоста. — Амберто, морозь дракона!

— Пробую! — крикнул чародей, понимая, что сил остаётся всё меньше.

Он сосредоточился, направляя холод на кости скелета. Лёд начал покрывать дракона, сковывая суставы, превращаясь в тяжёлую броню, которая замедляла движения чудовища. Но дракон продолжал двигаться — заморозка лишь замедляла, но не останавливала его. Он медленно, но верно поворачивал голову к Амберто, и в его пасти начал разгораться зловещий багровый огонь.

Огонёк, воспользовавшись моментом, подскочил к застывающему дракону и с размаху вонзил меч в его позвоночник. Чёрное пламя вспыхнуло, хребет с оглушительным треском переломился. Дракон подавился тёмным пламенем и рухнул, подняв тучу ледяной крошки, но не развалился полностью — половина туши, передняя часть с головой и лапами, всё ещё шевелилась, пытаясь достать врагов. Лапы царапали лёд, хвост бился в конвульсиях, а голова смотрела прямо на Амберто, клацая зубами.

— Он ещё жив! — крикнула Мираж, уворачиваясь от взмаха когтистой лапы, которая едва не содрала с неё скальп.

Амберто увидел, что голова дракона, хоть и отделённая от большей части туши, продолжает двигаться, а глаза горят всё тем же багровым огнём. В голове мелькнула безумная мысль. Чародей выхватил рапиру — тонкий клинок, награда от дварфов, который ещё ни разу не использовал в настоящем бою. Повинуясь внезапному порыву, он вскарабкался по обломкам позвоночника, цепляясь за торчащие кости, скользя на льду и крови. Дракон дёргался, пытаясь сбросить его, но Амберто держался, чувствуя, как острые края режут ладони.

— Амберто, ты с ума сошёл?! — заорал Огонёк, но чародей уже не слышал.

Оказавшись прямо перед черепом, он изо всех сил вонзил рапиру глубоко в глазницу. Клинок вошёл легко, но вместо того, чтобы застрять, он начал светиться — слабо, потом всё ярче. Амберто почувствовал, как из дракона в рапиру перетекает что-то тёмное, древнее. Магия, державшая скелет, втягивалась в металл, пульсируя, переполняя его. Глазница замигала, череп задрожал, и дракон рухнул начав биться в безумных конвульсиях.

Передняя лапа чуть не располосовала демона, тот отпрыгнул в последний момент и пропустил удар фламберга. Огонёк, воспользовавшись замешательством твари, обрушил на тварь сокрушающий удар. Чёрное пламя взрезало рёбра, совсем немного не достав до сердца, и демон взвыл от боли и ярости. Чёрная кровь хлынула на лёд, зашипела, прожигая его.

— Ах ты, червяк! — заорал демон, схватил воина за шкирку и со всей силы швырнул его прямо в Амберто, всё еще цепляющегося за агонизирующий костяк.

Огонёк врезался в чародея, окончательно расколов драконий череп. Они кубарем покатились по льду и рухнули прямо в замерзающий бассейн. Лёд треснул, и они оказались в ледяной воде, смешанной с кровью демона. Огонёк, ударившись головой о каменный выступ, потерял сознание и навалился на Амберто всей своей тяжестью.

Амберто барахтался, чувствуя, как воин придавливает его ко дну. Ледяная вода обжигала холодом, ноги сводило судорогой, чёрная жижа затекала в рот, отдавая гнилью и серой. Он пытался выбраться, но Огонёк был слишком тяжёл. В глазах темнело, в груди жгло, сознание уплывало… Неужели всё? Вот так глупо?

— Амберто!

Крик Хельма пробился сквозь пелену ужаса. Друид, увидев, что брат тонет, рванул к бассейну. Звёздная стрела, пущенная наугад, вонзилась демону в плечо, но Хельм уже не смотрел — он добежал до края, рухнул на колени, схватил брата за шиворот и выдернул из воды. Амберто закашлялся, жадно хватая ртом воздух, лёд хрустел под его руками.

Вдвоём они вцепились в безвольное тело Огонька. Руки скользили по мокрой одежде, лёд крошился под ногами, а воин был тяжелее скалы. Они тянули, задыхаясь, понимая: если сейчас отпустят — он утонет. Если продолжат — демон успеет ударить. Выбора не было.

Демон, истекающий чёрной кровью, шатаясь, двинулся к ним. Его когтистая лапа уже заносилась над Хельмом, в глазах горела жажда убийства.

— Сейчас вы все сдохнете… — прохрипел он, нависая над друидом.

Но в этот момент Мираж, бесшумно подкравшаяся со спины, вонзила руку прямо в зияющую рану на его боку. Демон дёрнулся, захрипел, и она, рванув изо всех сил, вырвала сердце. Фонтан чёрной крови окатил лёд, камни, фелисийку.

Демон замер. Из его пасти вырвался последний, сдавленный хрип, и он рухнул на колени, а затем ничком.

Тишина. Только пар от источников, шипение чёрной жижи и тяжёлое дыхание четверых.

Мираж стояла над тушей, сжимая в ладони пульсирующее сердце. Её лапа по локоть была в чёрной, дымящейся крови, но в глазах горел торжествующий огонь. Пальцы сжались, а когти были выпущены, готовые вонзиться в сердце и разодрать его в лоскуты, — и вдруг замерли.

В голове всплыли слова твари, брошенные перед смертью: «Мы, демоны, народ свободный… не боимся ни огня, ни стали, ни яда». Ни яда.

Рука дрогнула. Когти разжались. Мираж незаметно сунула сердце в складки плаща.

— Сама не ожидала, что сработает, — хрипло сказала она, сплюнув кровь и подходя к остальным. — Но когда этот здоровяк распорол ему бок, я подумала: чем сердце демона отличается от кошеля толстосума? Можно сказать, я украла его сердечко! — у фелисийки начиналась истерика.

— Мираж! — окликнул Хельм, подходя ближе и пытаясь привести кошку в себя. — Что с сердцем? Его надо уничтожить, пока…

— Уже, — выдохнула она, заставляя себя говорить уверенно. — Рассыпалось. Как и вся туша. Само.

Хельм кивнул и склонился над Огоньком, не заметив лжи. Мираж отошла в сторону, чувствуя, как тяжёлый ком пульсирует у пояса, и стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

— Живы? — хрипло спросила она, когда Огонёк застонал и открыл глаза.

— Вроде, — выдохнул Амберто, чувствуя, как дрожат руки.

Огонёк уставился на расплывающуюся лужу.

— Мы его… убили?

— Мы — да, — усмехнулась Мираж, но усмешка вышла кривой. — А теперь, может, уберёмся отсюда? Я лично на сегодня сыта приключениями.

***

Она ушла, пока остальные собирали оружие и помогали Огоньку подняться. Ноги сами несли её прочь от бассейна, в тихий, тёмный уголок, где никто не мог её увидеть. Там, в тени огромной вазы с засохшим цветком, она опустилась на корточки, обхватила колени руками и уставилась в пустоту.

Сердце жгло бок через ткань. Она не смотрела на него. Просто сидела и думала.

Время тянулось как резина. Где-то далеко слышались голоса, шаги, но она не прислушивалась. Перед глазами снова и снова всплывали картинки, одна другой страшнее.

Болота. Тихие мхи. Туман, который тогда опустился на них, густой и липкий, как патока. Она помнила этот ужас — как тело начало неметь, как кожа покрылась серой коркой, как флакон с противоядием выскользнул из рук и разбился о камни. Помнила это отчаяние, когда поняла: не успеть. Окаменение ползло по венам, и она умерла в том видении — медленно, мучительно, превращаясь в статую с застывшим криком на губах.

Очнулась она тогда в холодном поту, живая, но страх остался. Страх перед ядом. Перед беспомощностью. Перед тем, что её бросят.

А потом — уже здесь, в горах. Ледяной голос Амберто: «Когда вернёмся в долину Петуха — расходимся». И её робкая попытка заговорить по дороге в приют, и его молчание в ответ.

Она достала сердце. Оно пульсировало, тёплое, живое — и до ужаса притягательное. От него пахло кровью, серой и чем-то ещё, дразнящим, сладковатым, отчего желудок Мираж сжимался в голодном спазме.

В голове эхом отдавались слова демона: «… не боимся ни огня, ни стали, ни яда».

А она — боялась. Яд внушал ей леденящий ужас, одиночество пугало до дрожи, а мысль, что её снова оставят, сжимала сердце холодной рукой. И тут же, как насмешка, всплыло другое: а ведь тогда, на болотах, они не дали ей умереть. Вытащили, откачали. Она в кои-то веки кому-то поверила, с кем-то сблизилась. А теперь… теперь он сам её вышвыривает.

Сердце само скользнуло в ладонь, и она поднесла его ко рту. Острые зубки сомкнулись на упругой плоти. Тёплая, горьковатая, обжигающе-пряная жидкость потекла в горло, и Мираж зажмурилась от удовольствия и омерзения одновременно. Это было отвратительно. Это было правильно.

Съев сердце до последнего кусочка, она облизала пальцы и замерла, прислушиваясь к себе. Ничего не изменилось. Только обида стала глубже, а злость — острее. И где-то на самом краю сознания зазвучал тихий, довольный смешок.

— Мираж? — голос Амберто вырвал её из оцепенения.

Он стоял в проёме, не решаясь подойти ближе. Лицо его было бледным, глаза виноватыми.

— Ты как? Я… я искал тебя. Хельм сказал, ты ушла. Я хотел поговорить.

Она молчала, глядя на него жёлтыми глазами, в которых теперь, казалось, плясали багровые искры.

— О том, что случилось на перевале, в горах… — продолжил Амберто, переминаясь с ноги на ногу. — Я был неправ. Сорвался. Наговорил лишнего. Ты заслуживаешь извинений. Я…

— Не утруждай себя, — оборвала она, и голос её звучал глухо, как из могилы. — Имперцу никогда не понять дочь песков.

— Что?

— Ты вырос в серебряной клетке, Соммерсет. — Она встала, и в её движении скользнуло что-то хищное, незнакомое. — С встроенной кормушкой и мягкой подстилкой. Тебя кормили, поили, учили — и всё за то, что ты родился в нужной семье. А я росла на улицах. Воровала, чтобы не сдохнуть с голоду. Не знала, встречу ли рассвет в канаве, в тюрьме или с ножом под ребром. И ты будешь говорить мне о доверии?

— Я не хотел тебя обидеть…

— Молчи. — Она шагнула к нему, и Амберто отступил. В её глазах полыхнуло такое, от чего у него мороз пошёл по коже. — Если мне понадобится убить Лору, я убью её. Даже если для этого придётся стрелять ей в спину, пока она будет стоять над твоим остывающим трупом. Ты мне нужен только как приманка. Как ещё один удобный дурак, который лезет вперёд и отвлекает врагов. И не смей думать иначе.

Он побелел. Открыл рот, закрыл, развернулся и ушёл, не оглядываясь.

Мираж смотрела ему вслед, и когда шаги стихли, силы оставили её. Она сползла по стене, обхватив голову руками.

— Что я наделала… — прошептала в пустоту.

Но в сознании уже раздавался тихий, вкрадчивый шёпот, идущий откуда-то изнутри, сопровождаемый холодком вдоль позвоночника и лёгким головокружением:

— Какая славная кошечка…