Империя Грифона - 11

Глава 1

Хельм спал, но сон не приносил ему покоя.

Во сне его окружала темнота. Но не та мягкая, обволакивающая темнота зимнего утра, когда солнце ещё не взошло и мир дремлет, а другая — густая, тяжёлая, будто весь лес затаился под толщей снега и ждёт, что будет дальше. В этой темноте не было ни ветра, ни птиц, ни шороха листвы. Только собственное дыхание Хельма — медленное, ровное, — и стук сердца, который отдавался в ушах гулко и неестественно, как удары по пустой бочке.

А потом в ней начали проступать картины. Одна за другой, как трещины на замёрзшем стекле. Они не складывались в единое полотно. Они перетекали друг в друга, цеплялись краями, рвались и начинались заново, и Хельм не мог понять, где кончается одно воспоминание и начинается другое.

Ему было десять.

Он помнил этот день не по солнцу или ветру, а по запаху — сырой хвои, мокрой земли и горьких трав. Наставник сидел перед ним на корточках, как поступал всегда, когда собирался сказать что-то важное. Так он показывал, что они сейчас говорят не как учитель и ученик, а как равные. Его руки — в мозолях, в земле, в чёрных точках от семян, оставшихся после сбора трав, — лежали на плечах Хельма. Тяжёлые, тёплые, надёжные.

Оберегающие. Но сейчас они почему-то казались мягкими тисками. Силком, что сжимался тем сильнее, чем больше трепыхается пойманный зверёк.

Лес вокруг был знакомым до последней ветки. Хельм знал его наизусть — каждый корень, каждую яму, каждое дупло. Он провёл здесь всё детство, тайком сбегая из поместья, радуясь собственной детской хитрости. Уже во взрослом возрасте он осознал, что сбегал, потому что ему позволяли сбегать, но так и не понял, зачем его отцу это было нужно.

Но тем не менее, именно здесь его Наставник учил маленького Хельма слушать Лес, говорить с ним, понимать его без слов. И Лес отвечал. Хельм чувствовал его, как чувствуешь собственное дыхание — постоянно, не задумываясь.

Но сегодня что-то было не так.

Слишком тихо. Птицы не пели. Ветер не шевелил листья. Лес замер, как будто задержал дыхание.

Хельм посмотрел на Наставника. Тот улыбался — мягко, печально, той самой мягкой улыбкой, которую Хельм помнил с детства. Но в этой улыбке было что-то ещё. Что-то, от чего внутри холодело.

— Прости. Ты должен меня понять, — сказал Наставник. — Баланс требует жертв.

Хельм моргнул. Слова были знакомыми — Наставник говорил это сотни раз. Но сейчас они звучали иначе. Не как урок. Как приговор.

И тут Хельм понял, что спит.

Это осознание пришло не сразу — как будто кто-то очень аккуратно, слой за слоем, снял с его сознания шелуху и оставил голую, холодную правду. Он спит. Он в своей комнате в поместье. Он должен проснуться.

Он попытался открыть глаза. Ничего. Веки были тяжёлыми, как налитые свинцом. Он попытался пошевелить рукой — она не слушалась. Он попытался закричать — голос застрял в горле, как ком снега.

Наставник выпрямился. В его руке блеснул кинжал — чёрный, обсидиановый, с рукоятью из тёмного дерева. Ритуальный. Тот самый, которым он иногда чертил круги в земле, когда учил Хельма ритуалам. Хельм знал этот кинжал. Он держал его в руках сотни раз. Он знал его вес, холод камня, остроту лезвия.

Но никогда тот не был направлен на него.

Хельм отпрыгнул назад испуганным кроликом и устремился в чащу. Сердце забилось раненой птицей, словно пыталось выпрыгнуть из груди. Ему казалось, что вот-вот Наставник его нагонит, повалит на землю, и обсидиановое лезвие вскроет рёбра, но тот позволил Хельму бежать.

Потому что бежать было некуда.

Ноги вязли в земле, как в болоте. Лес вокруг внезапно стал враждебным — ветви хлестали по лицу, корни хватали за лодыжки, стволы смыкались, преграждая путь. Он бежал, не разбирая дороги, и слышал за спиной шаги Наставника — ровные, спокойные, без спешки. Тот знал, что Хельм не уйдёт.

И вот Хельм упал. Колени ударились о корень, руки ушли в мокрую землю. Он попытался встать, но тело не слушалось. Как будто кто-то перерезал сухожилия в каждой конечности.

Наставник подошёл. Опустился рядом на корточки — так же, как в начале. Только теперь в его руке был кинжал.

— Это нужно для спасения мира, ты уж должен понимать, — сказал он.

Кинжал вошёл в грудь Хельма — точно между рёбер. Хельм почувствовал не боль. Боль была потом. Сначала было другое — ощущение, будто из него вынимают что-то тёплое, живое. Уголёк, который грел изнутри. Он почувствовал, как этот уголёк гаснет, и холод, который пришёл на его место, разлился по всему телу.

Он упал на спину. Трава была мокрой, холодной. Наставник стоял над ним, и его лицо было спокойным — не жестоким, не торжествующим. Просто спокойным. Как у человека, который сделал то, что должен был сделать.

Хельм смотрел в небо. Оно было серым, ровным, без единого облака.

***

Он проснулся.

И снова оказался в темноте, густой, вязкой, как смола. Хельм висел в ней, не чувствуя ни рук, ни ног, ни лица. Только сердце — оно билось медленнее, чем должно. Медленнее, чем обычно. Как будто кто-то повернул невидимый вентиль и убавил давление.

Он попытался пошевелиться. Ничего. Он попытался закричать. Голоса не было.

Он понял: это не просто сон. Это ловушка. И каждая смерть здесь отнимает у него жизненные силы. Не метафорически. По-настоящему. Он чувствовал это по тому, как холодели пальцы, как немело лицо, как сердце билось всё медленнее и медленнее.

Он не знал, сколько смертей он может выдержать. Но чувствовал, что счёт уже пошёл.

Темнота расступилась.

Он стоял в кабинете отца.

Это был тот самый день, когда Хельм разругался с отцом и ушёл из дома. Николас сидел за столом, и его лицо было каменным, холодным, чужим.

Хельм знал, что это сон. Он знал, что сейчас произойдёт. И он попытался изменить это.

Он не стал говорить те слова. Он молчал. Он сделал шаг назад. Он попытался проснуться — так же, как в первый раз.

Но сон был сильнее. Слова вырвались сами собой, как будто кто-то дёрнул за ниточки, привязанные к его языку, к его горлу, к его груди. Он услышал собственный голос — молодой, упрямый, полный той самоуверенности, которая бывает только у юношей, впервые в жизни решивших, что они знают, как устроен мир.

— Я сам выбрал свой путь. Я ухожу.

Николас поднялся. В его руке был меч — не парадный, не ритуальный, а рабочий, тот самый, которым он убивал нежить. Хельм знал этот меч. Он видел его в руках отца сотни раз.

Удар был быстрым. Хельм даже не успел что-то сделать. Меч вошёл в живот огненным прутом, и Хельм почувствовал, как второй уголёк гаснет внутри. Ещё одно тепло ушло. Ещё один кусок жизни.

Он упал. Кровь растекалась под ним, тёмная, густая, почти чёрная. Он видел отражение отца в луже — бледное, серое лицо, поджатые губы, вытянутые в линию. Не сожаление. Разочарование.

Николас стоял над ним. Его лицо было отрешёным. Как у человека, который сделал то, что должен был сделать.

— Ты — главная ошибка моей жизни, — сказал он. — Но с Амберто я не ошибусь.

Хельм смотрел на него. Он хотел сказать что-то. Что-то важное. Но кровь в горле не давала говорить. Только хрип.

***

Он проснулся.

Темнота снова сомкнулась вокруг него. На этот раз она была ещё гуще. Ещё холоднее. Хельм висел в ней и чувствовал, как что-то уходит из него — не быстро, не рывком, а медленно, как вода сквозь пальцы. Он пытался удержать это, но не мог. Пальцы не слушались.

Он подумал о Лоре. О том, что она где-то рядом — в комнате, за дверью, в коридоре. Она не спит. Она никогда не спит. Она ждёт. Но она не может войти в его сон. Никто не может.

Он подумал об Амберто. О том, что брат уехал. Уехал в столицу, с Мираж и Огоньком. Оставил его здесь. Оставил умирать.

Он подумал об Аэуэ. Настоящей. Маленькой. С крыльями, искрящимися в лунном свете. Со смехом, который звенел, как колокольчик. С руками, которые обнимали его за шею и не могли сомкнуться до конца. С губами, которые щекотали его нос в попытке поцеловать. Такими горячими, полными жизни и страсти, когда они были в Круге. Когда они могли быть вместе.

Он не знал, где она. Но чувствовал, что она где-то есть. Где-то одновременно неимоверно далеко, но при этом — очень близко. Как отражение луны в озёрной глади.

И он чувствовал, что она страдает. И ждёт.

Темнота расступилась.

Он пришёл в себя в подвале.

Хельм узнал это место сразу — каменные стены, низкий свод, запах сырости и свежеподнятой пыли. Подвал дома Змеи. Тот самый, куда они упали с Амберто и Огоньком. Тот самый, где погибла Элира.

Но что-то было не так.

Амберто стоял напротив. Его лицо было в грязи, в крови, в паутине. Он тяжело дышал, как после долгого бега. Рядом с ним — Огонёк, с топором в руках. Тяжёлым, с широким лезвием.

Чародей смотрел на Хельма. И в его глазах не было узнавания. Только настороженность. Только холод.

Хельм попытался заговорить. И сам не узнал свой голос — такой хриплый, такой слабый.

— Амберто. Это я, Хельм. Твой брат.

Амберто не двинулся. Его рука медленно поднялась, и на кончиках пальцев вспыхнул розовый огонь.

— Лжец, — сказал Амберто. — Мой брат давно погиб.

Огонёк шагнул вперёд. Топор в его руке блеснул в тусклом розовом свете.

Друид попытался защищаться. Он поднял руку, вливая магию в посох. Зелёные руны загорелись на древке. Но Амберто не позволил ему завершить начатое. Разряд — короткий, резкий, как удар хлыста, — ударил в руку Хельма. Пальцы онемели. Посох выпал. Руны погасли.

Топор опустился.

Хельм успел подумать: «Всё же должно было быть совсем не так».

Он лежал на полу подвала. Кровь растекалась под ним — тёмная, густая, почти чёрная. Он чувствовал, как последний уголёк гаснет внутри. Как холод, который пришёл на его место, разливается по всему телу. Как сердце бьётся всё медленнее и медленнее.

***

Он умирал. По-настоящему. Не во сне. Здесь, в этом сне, который был реальнее реальности.

И тогда появилась она.

Она не вышла из тени. Не соткалась из пустоты. Не сбросила иллюзию. Она просто была — как будто всегда стояла здесь, за спиной Амберто, за спиной Огонька, за спиной всего этого кошмара. Её лицо было лицом Аэуэ. Те же скулы, те же огромные глаза, та же родинка у виска. Но что-то было не так. Что-то в глазах. В них была зима — не та, что за окном поместья. Другая. Древняя. Бездонная.

Она смотрела на него сверху вниз. И улыбалась. Не зло. Скорее — с сожалением. Как смотрят на ребёнка, который упал и разбил коленку.

— Бедное создание, — сказала она. Голос был её — и не её. Тот же тембр, та же мягкость, но под ней что-то другое. Холодное. Тяжёлое. — Такое сильное. И такое слабое одновременно.

Хельм попытался заговорить. Кровь в горле не давала. Он только смотрел на неё.

Она присела рядом. Её пальцы коснулись его щеки — холодные, как лёд, как первый снег, как вода в горной реке. Он почувствовал, как холод проникает под кожу, в кости, в самое сердце.

— Ты собрал столько заёмной силы, — продолжила она. — Лес. Горы. Степь. Даже Болото. Всё это — в тебе. А своей у тебя нет.

Она наклонила голову.

— Ты думал, ты Избранный? Ты всего лишь сосуд. Сосуд, в который налили воду и масло и хорошенько взболтали. Круги разделены не просто так. Их силы различны по своей природе, противоречивы, зачастую, конфликты друг другу. Как и всё в природе — нельзя объединить Лето и Зиму. Свежесть первого снега и пух одуванчика.

— Почему? — прохрипел друид.

— Почему тебе никто ничего не сказал? А что бы изменилось?

Хельм прикрыл глаза. Та, кто выдавала себя за Аэуэ, была права. Даже если бы он знал, не изменилось бы ничего.

— Значит, я умру. Что поделать, — друид хотел было усмехнуться, но даже на это не было сил. Он даже не знал, почему способен ещё говорить.

— Идиот. Ты должен жить, — фейри протянула к нему руку, и холод от прикосновения начал разливаться по телу. А вместе с ним уходила боль.

— Пророчество не исполнено! Мир ещё стоит на краю, — лже-Аэуэ смотрела на Хельма строго, словно он был виноват в столь плачевном положении мира. — Если ты не можешь переступить через свои чувства к брату, если ты не можешь оборвать лишь одну жизнь, я придам тебе решимости.

Хельм моргнул. Решимости? Что происходит?

— Вместо того, чтобы убить разрушителя и спасти мир, ради чего тебе было дано столько сил, лечишь коров по сёлам. Убожество, — раздражённо сказала лже-Аэуэ. — Так что я поместила твою фею в Тёрн. Место, где она будет страдать вечность.

При этих словах Хельм попытался уцепиться фейри в горло, но парализованные конечности не слушались.

Лже-Аэуэ выпрямилась. Её тень упала на Хельма — длинная и холодная. Повеяло зимой.

— У тебя мало времени. Я дала тебе отсрочку, замедлив процессы разрушения в твоём теле, — каждое слово фейри звучало как приговор. — Найди брата. Убей его. Спаси мир — и Аэуэ получит свободу. Да, ты так и так умрёшь и отправишься на перерождения. Как и твой брат. Но ты уже умирал, и должен знать, что всё не так уж и страшно. А вот твою фею в случае твоего провала ждут вечные муки.

— Почему... я?

— Потому что любого другого дар трещины в мироздании сотрёт, — покачала головой фейри. — Тебя же он... любит. И эта слабость станет для Амберто смертельной.

Едкая горечь разлилась на языке друида. Избранный? Вся его избранность, как оказалась, заключалась в родственных узах. И в том, что брат был слишком добр и выбрал бы умереть самому, нежели вычеркнуть Хельма из мироздания.

— Тебе то... что... с этого? — собравшись с силами, прошептал он.

Лже-Аэуэ подняла руку. Хельм думал, что она ударит его. Но она мягко, почти нежно погладила его по голове.

— Считаешь меня злодейкой? Пусть так. Но всё сложнее, чем кажется. Ваши души, души смертных, после смерти уйдут по ветвям Мирового Древа. Мы же... Мы бессмертны, но гибель мира для нас означает небытие, — в голосе фейри прорезалась грусть. — Отринь привязанности. Растопчи слабости. Заморозь своё сердце — и ты спасёшь миллионы. Как людей, так и волшебных созданий.

Она наклонилась. Её лицо было совсем близко. Холод её кожи обжигал.

— А теперь просыпайся. Пока не потерял себя окончательно.

И она ударила его по щеке. Сильно. Больно. Так, что голова дёрнулась, а в ушах зазвенело. Холод от её ладони остался на коже — как клеймо.

***

Хельм проснулся.

Он лежал в своей кровати. В холодном поту. Вся постель была мокрой — как будто он вылез из реки. Простыни прилипли к телу, рубаха — к спине. Он тяжело дышал, как после долгого бега.

Щека горела. Не от пощёчины — от холода, который остался на коже. Он потрогал её. Кожа была ледяной.

Рядом сидела Лора.

Она смотрела на него. Её лицо было спокойным, но в глазах застыла тревога.

— Я собиралась тебя будить, — сказала она. — Ты метался во сне.

Хельм попытался сказать, что всё в порядке. Что это просто странный сон. Но голос не хотел слушаться, а в горле стоял ледяной ком.

Он потёр горящую щёку и попытался встать. Ноги подкосились. Хельм упал на колени, прямо на пол, на холодные доски, и его вырвало — желчью, желудочным соком, сгустками крови. Всё это смешалось в тёмное, вязкое месиво на полу.

Он смотрел на это месиво, и среди всего этого — среди желчи и крови — он увидел что-то острое. Чёрное. Блестящее.

Шип.

Он протянул руку. Пальцы дрожали. Он поднял шип, поднёс к глазам. Тот был острым, длинным, с маленькими зазубринами по краям. Чёрный, как обсидиан. Как кинжал Наставника.

Тёрн.

Шип тёрна. Настоящий. Острый. Ледяной на ощупь. Друид сжал его в кулаке, и шип впился в ладонь. Боль была настоящей. Резкой. Живой.

Хельм смотрел на кровь, которая выступила на ладони, и чувствовал, как что-то в груди сжимается. Не боль. Не страх. Что-то другое. Что-то, что тянуло его куда-то. Куда-то далеко. Куда-то, где было холодно и темно.

Аэуэ.

Он чувствовал её. Не знал, где она. Не знал, что с ней. Но чувствовал. Как будто между ними была нить — тонкая, как паутинка, но прочная. И эта нить тянула его.

Лора стояла над ним. Она смотрела на шип в его руке, на кровь на полу, на его лицо.

— Что случилось? — спросила она.

Хельм смотрел на шип. На кровь на полу. На свои дрожащие руки.

— Теперь я знаю, откуда взялся тот монстр, — сказал он.

— Хорошо, — сказала она. — Когда выходим на охоту?

Хельм сжал шип крепче. Он чувствовал, как он впивается в ладонь.

— Чем раньше, тем лучше. У нас мало времени, — сухо отрезал друид.

— Ты не в порядке, — сказала она. Это было не вопросом. — Тебе надо ещё отдохнуть...

— У нас нет времени на отдых! — яростно выкрикнул Хельм.

Лора удивлённо посмотрела на друида, словно видела его впервые.

А Хельм чувствовал, как что-то в груди сжимается — не от боли, а от чего-то другого. От чего-то, что было сильнее боли.

— Я пойду с тобой или без тебя, — сказал он. — Выбирай.

Лора не двинулась с места.

— Ночь на дворе. Куда ты собираешься идти? Ты даже встать сейчас не можешь.

— Найду монстра. Найду ту, кто всё это затеяла — верный пёс должен быть подле хозяйки, — мрачно произнёс он. — И заставлю её пожалеть о том, что она втянула мою невесту в свои интриги.

Лора молчала. Её лицо было непроницаемым. Но в глазах — в этих тёмных, глубоких глазах, которые видели двести лет смертей и рождений, — что-то шевельнулось.

— И как мы будем его искать? — спросила она.

Хельм покачал головой.

— Пока не знаю. Но я найду.

Он начал медленно подниматься — ноги дрожали, но он вставал. Через силу. Миллиметр за миллиметром. Как вдруг почувствовал опору. Ледяные пальцы сомкнулись на предплечье, и эйнхерия подставила плечо, помогая встать.

А за окном падал снег. Тот самый снег, который начался вчера утром и так и не прекращался. Тот самый снег, который не должен был идти в середине осени.

И где-то далеко, в мире, который не знал ни времени, ни жалости, в зарослях тёрна, среди чёрных шипов и ледяного ветра, маленькая фея с огромными глазами и крыльями, похожими на крылья ночной бабочки, ждала его. Она не знала, где он. Она не знала, жив ли он. Но она ждала. Потому что больше ей ничего не оставалось.

И Хельм, всё ещё сжимая шип в окровавленной ладони, чувствовал это. Чувствовал её. И шёл.

Отринуть привязанности? Заморозить сердце? Убить брата? Лже-Аэуэ никогда так не ошибалась. Он скорее спалит Фейланд дотла. Сейчас в его глазах, обычно спокойных, рассудительных, готовых дать любому второй шанс, горел яростный огонь, который раньше друид всегда сдерживал. Лишь иногда, крайне редко, за игровым столом он выпускал внутренних демонов и позволял себе отдаться азарту.

Но сейчас этот огонь разгорался всё сильнее и сильнее.

Раз он уже мёртв, ему нечего терять.

О брате будет кому позаботиться. Мираж, Огонёк, Лора, Адель. Они смогут. Они справятся.

А сейчас время позаботиться о той, кто вручила всю себя в руки Хельма. Кто пострадала лишь за то, что он её полюбил. Чья вина была лишь в том, что она была его слабым местом. Уязвимой точкой, в которую ударил враг.

И лже-Аэуэ, кем бы она ни была, ответит за всё.