Империя Грифона - 10

Глава 1

Дорога на восток была пуста, и от этого тревога только росла. Кони шли рысью, разбрызгивая жидкую грязь, и в сером свете пасмурного дня всё вокруг казалось выцветшим: мокрые поля, голые деревья, низкое небо, сливавшееся с горизонтом в сплошную серую пелену. Ветер дул в спину, холодный и сырой, но Амберто почти не замечал его. В ушах стоял чавкающий перестук копыт, вязнущих в грязи, и от этого раздражающего монотонного звука мысли становились тягучими, как смола, а тело само собой горбилось в седле, точно под тяжестью невидимого груза.

Чародей косился на мальчишку, сидевшего перед Лорой. Тот молчал, вцепившись в луку седла, и лишь вздрагивал, когда лошадь переступала через рытвину. Его спина была напряжена, а костяшки пальцев, сжимавших дерево, побелели так, что казались меловыми — мальчишка явно не обманывал, когда утверждал, что не умеет ездить верхом.

Каждый раз, когда Амберто смотрел на него прямо, мальчишка упорно отводил взгляд, будто боялся встретиться с господином глазами.

— Как тебя зовут? — спросил Амберто, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти буднично.

Мальчик вздрогнул, не ожидая вопроса.

— Илай, господин.

— Илай, — повторил Амберто, кивнув. — Хорошее имя. Говоришь, твой отец — углежог? — Амберто в последний момент успел поправиться, едва не спросив «твой отец был углежогом?». К счастью, Илай не заметил заминки, но на языке у Амберто остался горький привкус.

— Да, господин, — ответил мальчик чуть смелее. — Мы с отцом дрова в уголь пережигаем и возим в поместье, на кузню.

— Значит, ты должен лес хорошо знать? — продолжал Амберто. — Такой проводник нам пригодится.

Илай на мгновение поднял глаза, но тут же снова опустил.

— Я в глубь леса не ходил. Отец не разрешал. Говорил — опасно.

— Ничего. Дальше поведёт мой брат, — сказал Амберто, кивнув в сторону Хельма, ехавшего чуть позади. — Он у нас лучший следопыт во всей долине. И лес знает так, как никто.

Хельм, услышав это, не обернулся, но Амберто заметил, как он чуть качнул головой, то ли соглашаясь, то ли отмахиваясь от лести. В его позе не было и тени гордости — только привычная собранность человека, который давно перестал нуждаться в чужих оценках.

— А мой отец... орки… — Илай запнулся, словно само слово обжигало. — Они же его не съедят?

Амберто взглянул на него, и в груди что-то сжалось. Мальчик сидел нахохлившись, бледный, с закушенной губой. Чародей вздохнул — из-за таких суеверий какой бы то ни было мир с орками представлялся чем-то нереалистичным. Но потом перед глазами встал кол с отрубленной головой отца. Память услужливо вернула тот миг, когда ветер шевелил седые волосы мёртвого паладина, и к горлу подступила тошнота.

— Нет, — произнёс Амберто чуть дрогнувшим голосом. — Оркам нужны рабы. Батраки. Они не убивают тех, кого можно заставить работать. И тех, кто не стал брать в руки оружие.

Он сознательно умалчивал о том, что так было раньше. Новая орда порой вела себя по-другому. Но говорить об этом сейчас значило бы отнять у мальчика последнюю надежду, а этого Амберто допустить не мог.

— И не забывай, — продолжил Амберто, — у них сейчас нет вождя. Они разрознены. Им не до бессмысленных убийств. Главное для них — набрать пленных и добычу и уйти в степь до того, как снег закроет перевалы.

— До снега, — тихо повторил Илай. — Но зачем им вообще это нужно? Все эти грабежи. Если мы их разбили, почему они остались?

— Остались далеко не все. Большая часть ушла. А оставшиеся... Они слишком упрямы. И сейчас пытаются доказать себе, что они не проиграли, вернуться в степь с трофеями. Но мы заставим их пожалеть об этом. Мой брат найдёт их. Я обещаю.

Он произнёс это и тут же почувствовал, как обещание, сорвавшееся с языка, повисло в воздухе, тяжёлое и необратимое. Он не был уверен, что сможет его сдержать. Но отступать было поздно.

Илай кивнул. Плечи его, всё ещё напряжённые, чуть опустились.

Старый конюх, ехавший рядом с молодым слугой, кашлянул и негромко, как будто размышляя вслух, заговорил:

— К востоку, за старым бродом, леса глухие. Людей там мало, одни охотники да углежоги. Орки могут неделями скрываться, и никто не заметит. Если ушли туда — искать их всё равно что иголку в стоге сена.

Амберто не дал ему договорить.

— Я сказал: брат найдёт, — произнёс он резче, чем хотел. — Значит, найдёт.

Конюх осёкся, бросил на него быстрый взгляд и отвёл глаза. В наступившей тишине снова стали слышны только чавканье копыт и дыхание лошадей. Амберто самому стало неловко за свою резкость, но извиняться он не стал — лишь сжал поводья так, что кожа скрипнула.

Амберто заставил себя выровнять дыхание. Он чувствовал, как внутри закипает нетерпение, смешанное с тревогой. Разговоры давались ему сейчас тяжелее, чем бой. В бою всё было просто: есть враг, есть цель, есть дар. А здесь — слова, обещания, косые взгляды. Это выматывало сильнее.

У брода они оказались, когда солнце, так и не показавшееся за тучами, начало клониться к закату. Дорога вывела их к неширокой реке, разлившейся после дождей. Вода была мутной, бурой, и у самого берега, на истоптанной грязи, виднелись следы: глубокие, смазанные, множество отпечатков — лошадиных, людских и орочьих, перемешанных в один уродливый узор.

Хельм спешился первым. Он не стал ничего говорить, просто бросил поводья Огоньку и пошёл вдоль берега, пригибаясь к земле. Амберто смотрел, как брат изучает следы, касается сломанной ветки, приседает у края дороги. Ветер трепал его разноцветные отросшие волосы, и со стороны он казался не человеком, а частью этого леса, поросшей зеленовато-рыжим мхом кочкой, выросшей из земли. Но теперь Амберто знал, что это не магия — просто годы, прожитые среди деревьев и зверей, наложили на брата свой отпечаток.

Огонёк остался в седле, но его взгляд медленно обвёл берег, цепляясь за детали.

Телеги — две, а может, три — стояли у самой воды, перевёрнутые, с выломанными бортами. Вокруг, втоптанные в грязь, валялись мешки, разбитые горшки, обрывки одежды. Всё было разграблено, разбросано, истоптано. И посреди этого хаоса, у самой дороги, лежал человек.

Совсем молодой, почти мальчик. В рваной рубахе, с застывшими, широко распахнутыми глазами. В руках он сжимал вилы — неумело, как сжимают их не воины, а те, кто хватается за оружие от страха, не надеясь на победу. Грудь его была разрублена страшным ударом, почти до пояса.

Амберто спешился. Подошёл ближе, стараясь не отводить взгляд. Парень лежал на спине, и лицо его, искажённое не болью, а удивлением, было серым, как осеннее небо. Он умер почти мгновенно.

— Хотел защитить своих, — тихо произнёс Амберто.

— Скорее, схватил первое, что попалось под руку, — отозвался Огонёк, подойдя сзади. — Для орков он тут же стал воином. Ну и умер как воин. По их законам это честь.

Амберто лишь покачал головой.

Он наклонился и, преодолевая тошноту, закрыл парню глаза. Пальцы ощутили холодную, уже неживую кожу. Вилы так и остались зажатыми в мёртвой руке.

Хельм вернулся с берега. Лицо его было мрачным.

— Следы ведут в лес, на север. У них пленники, человек двадцать, не меньше.

Илай, всё это время сидевший на коне позади Лоры, вдруг судорожно всхлипнул. Лора, не оборачиваясь, положила ладонь ему на плечо. Мальчик замер, но не отстранился. Его плечи мелко дрожали, но он не издал ни звука, и от этого Амберто стало ещё тяжелее.

Огонёк подошёл к перевёрнутым телегам и внимательно осмотрел их.

— Илай, — позвал он, не оборачиваясь. — Сколько вас было?

— Шесть семей, — ответил мальчик, всё ещё дрожа. — По шесть-восемь человек в каждой.

— И что вы везли?

Илай замялся, глядя в землю.

— Мы с отцом почти ничего. Только тёплые вещи и еду. Телега наша пустая почти была.

Огонёк присел у одной из телег, провёл пальцем по земле, взглянул на колею.

— Для пустой телеги слишком глубокая колея, — произнёс он. — И тащить телегу по осенней грязи, когда время дорого, — глупо. Вы что-то везли.

Илай сглотнул. Его глаза метнулись к Лоре, но та молчала. Он открыл рот, словно хотел оправдаться, но потом опустил голову и заговорил едва слышно.

— С нами была семья мельника, — наконец выдавил он. — У них две телеги было. И он что-то в нашу телегу перекладывал.

Лора, до этого неподвижная, спешилась. Она обошла место нападения, всматриваясь в обломки, и остановилась у разбитого кувшина. Потом подняла с земли комок, растёрла между пальцами.

— Мука, — произнесла она. — Масло. Черепки от горшков. Мельник хотел вывезти всё: и муку, и подсолнечное масло, и вещи.

— И из-за этого замедлил всех, — добавил Огонёк.

— От жадности готов был рискнуть и своей жизнью, и жизнью соседей, — закончила Лора.

Хельм, стоявший чуть в стороне, покачал головой.

— Без масла и муки зиму не пережить, — негромко произнёс он. — К тому же до поместья они добрались. А вот на обратном пути…

Он не договорил. Слово «не повезло» так и не сорвалось с его губ, но оно повисло в воздухе, удушливое, как дым от мокрой листвы.

Все замолчали. Ветер шелестел в ивах, вода глухо билась о берег. Где-то в лесу, далеко за рекой, закричала птица — резко, словно её потревожили.

***

Амберто смотрел на убитого парня с вилами, на разграбленные телеги, на бледного Илая, и внутри него медленно, необратимо поднималась злость. Не на мельника, не на орков даже. На Хельма. И на самого себя, что позволил брату уговорить себя поддаться на авантюру с Пепельным городом. Они проливали кровь на арене, и всё зря. А ведь останься они ещё хотя бы на пару дней в Великом Стойбище, реши проблему с Карганом прямо там, и удалось бы избежать стольких смертей.

Резкая мысль обожгла сознание Амберто — да, долину можно было бы спасти. Но ценой за это стала бы жизнь и посмертие Мираж. Она бы не продержалась в Бездне ещё один год. И зная это, даже сожаления о всех убитых, о разорённых деревнях, о погибшем отце, чародей не был уверен, что захотел бы что-то менять.

Он стоял, глядя в серую, размокшую землю, и чувствовал, как эти мысли, точно ржавые гвозди, впиваются в грудь. Не было ни облегчения, ни ясности — только гул в ушах и холод, который шёл изнутри, а не снаружи. Ветер трепал его волосы, доносил запах мокрой золы и раздавленных трав, и в этом запахе ему чудилось что-то гнилостное, как дыхание разверстой могилы.

— Разбиваем лагерь, — приказал он. Собственный голос показался ему чужим, осипшим. — Хельм, выбери место. Недалеко, но подальше от телег.

Хельм молча кивнул. Он передал поводья Огоньку и, ступая осторожно, словно по тонкому льду, двинулся вдоль берега, оглядываясь по сторонам. Он остановился на небольшой возвышенности, где кусты образовывали естественную изгородь, а земля была чуть суше, чем вокруг. Он присел, коснулся ладонью травы, прикрыл глаза. Потом поднялся и махнул рукой.

— Здесь.

Они начали обустраиваться. Старый конюх, покряхтывая, спешился первым и принялся за дело. Его движения были экономными, даже скупыми: он ослаблял подпруги, проверял копыта, протирал коням ноздри и губы влажной тряпицей, говорил с ними негромко, почти беззвучно, и те, узнавая знакомые руки, успокаивались. Мальчишка-помощник крутился рядом, подавая то скребницу, то ведро, и в его суетливости не было лени — только желание угодить. Один раз он слишком резко дёрнул повод, и старик, не глядя, коротко шлёпнул его по затылку. Парень вспыхнул, но промолчал и стал двигаться осторожнее.

Амберто наблюдал за ними, прислонившись к стволу вяза. От усталости мысли текли медленно, как вода в замерзающем ручье. Он видел, как помощник то и дело косится в его сторону, как вздрагивает, когда Лора бесшумно проходит мимо, как старается не смотреть на Огонька, который, спешившись, разминал затёкшую руку, и на его лице, изуродованном шрамами, застыло выражение мрачного спокойствия.

«Он боится, — подумал Амберто. — Боится орков, темнеющего неба, леса. Боится нас. Не рассудком — а внутренним чутьём. Как заяц чувствует волка, вставшего на его след».

Эта мысль была быстрой, колкой, но не злой. Амберто поймал себя на том, что рассматривает парня как одну из многих деталей: расторопный, слегка неуклюжий, напуганный. Таких в поместье наберётся десятки, а если Фелиция сдержит слово и он станет наследником Золотого Дома — сотни, тысячи. Имена, лица, судьбы — всё сольётся в одну серую массу, где каждый — лишь пара рабочих рук. Тот же старик-конюх наверняка прослужил роду де Соммерсетов не один десяток лет, но Амберто сейчас не мог вспомнить его имени. Не знал, есть ли у него семья, были ли дети, что он думает о войне, о смерти хозяина, о самом Амберто. И не узнает, если не спросит. А если узнает — что изменится? Поможет ли это спасти чью-то жизнь? Или только создаст лишнюю боль, когда очередного знакомого лица не станет?

Он зажмурился на мгновение, прогоняя тяжёлые мысли, и в этот момент перед глазами, как из тёмной глубины, всплыло воспоминание. Не его собственное — чужое, из лабораторных отчётов Дома Змеи, которые они нашли в подземелье имения в Долине Змеи. Он помнил эти строки почти дословно, хотя и не хотел помнить:

«Опыты на двух группах подопытных — с анестезией и без. Различий в результатах не выявлено. Анестезию признать нерентабельной».

Анестезию признать нерентабельной. Вот так просто: люди превращались в цифры, а их боль — в статью расходов. Плюс три, минус двадцать за вечер. Амберто передёрнуло. Тогда, в подземельях, он ещё не понимал, как такое возможно. Теперь, глядя на суетящихся слуг — конюха и его молодого помощника — он вдруг осознал, что сам начинает мыслить теми же категориями. Пусть не в масштабах лаборатории, но всё же: «десять слуг», «сотни подданных», «рабочие руки». Он не хотел становиться тем, кто заносит людей в бухгалтерскую книгу, как мешки с зерном. Но, приняв титул, он неизбежно станет одним из них. Вопрос лишь в том, останется ли в нём что-то человеческое.

Он открыл глаза. В лагере уже горел небольшой, тщательно укрытый от посторонних глаз костёр. Старик, закончив с лошадьми, сидел рядом и смотрел в огонь. Мальчишка-помощник нарезал копчёную колбасу, и нож в его руках дрожал. Илай сидел поодаль, обхватив колени руками, и не сводил глаз с темнеющего леса.

Амберто подошёл к костру.

— Слушайте все, — произнёс он, и его голос, сорванный усталостью, прозвучал тише, чем он хотел. — Мы отправляемся за орками. Вы останетесь здесь. Приготовьте ужин, чистую воду и бинты. Если появятся орки — не геройствуйте. Садитесь на коней и уходите.

Он обвёл взглядом слуг, задержался на старике.

— Если до рассвета никто не вернётся, скачите к Адель. Она знает, что делать.

Конюх медленно кивнул. Мальчишка-помощник замер. Илай поднял голову, и в его глазах Амберто увидел страх, смешанный с надеждой.

— Вы пойдёте сейчас в лес? В темноту, полную орков? — спросил мальчик.

— Я же дал тебе обещание. Мы вернём твоего отца, — ответил Амберто, и в этот раз он сам почти поверил в свои слова.

Огонёк, стоявший в стороне, кашлянул.

— Нам нужно поговорить, — произнёс он.

Амберто кивнул и отошёл с ним в сторону, к краю лощины, где ветер уже не был слышен за плотной стеной кустарника.

Огонёк заговорил сразу, без предисловий:

— Мальчишка прав. Ночь на дворе. Следы еле видны. Воевать сейчас против орков, которые хорошо видят в темноте, — паршивая затея. Мы не спали прошлую ночь, устали, а Лора только-только срослась после того, что с ней сделали. Она не в лучшей форме.

— Она держится, — тихо ответил Амберто.

— Держится, — согласился Огонёк. — Но это не значит, что она полностью готова лезть в драку. Подумай: мы даже не знаем, сколько их в лагере. Может, десяток, а может, и больше. И они будут драться за свою жизнь, пока мы — за чужие.

— Не за чужие, — произнёс Амберто. — За жизни моих людей. Я не хочу начинать управление родом с нарушенного обещания.

Огонёк скривился.

— Управление родом — это не всегда красивые жесты. Иногда это умение ждать.

— Ждать, пока орки уйдут ещё дальше и угонят пленных через перевалы в степь? — Амберто покачал головой. — Привал окончен. Выдвигаемся.

Огонёк долго смотрел на него, потом покачал головой.

— Ладно. Но если что-то пойдёт не так — я скажу Двуликому, что был против, когда он будет решать, что делать с нашими душами.

— Как будто так много вариантов, — вздохнул чародей.

Они оставили слуг у костра и пошли в лес. Ночь обступила их мгновенно, как только ветви сомкнулись над головой, и звуки лагеря — треск огня, тихое ржание лошадей — растаяли позади, словно их и не было.

***

Уже через несколько шагов деревья сомкнулись за спинами, отрезая последние отблески сумерек, и вместо тропы под ногами остались лишь следы орков, тащащих за собой пленных.

Луна то показывалась в разрывах туч, заливая всё мертвенным серебром, то снова пряталась, и тогда темнота становилась почти осязаемой. Ветер, гулявший над полями, здесь стихал, но его место занимали другие звуки: капли, срывавшиеся с ветвей, шорох мокрой листвы, далёкий крик ночной птицы. Пахло прелой землёй, сырой корой и грибами. Лес дышал, но это дыхание было чужим, настороженным, будто он следил за каждым их шагом. И всё же это был не тот зловещий лес, что когда-то наводил ужас в Долине Петуха, и не заражённая скверной чаща, через которую они продирались по пути к Кругу. Этот лес был просто старым, огромным и равнодушным, и именно это делало его опасным: он мог поглотить незаметно, без криков и следов, как океан поглощает уставшего пловца.

Хельм шёл первым. Он не зажигал магии, не доставал оружия — только изредка останавливался, присаживался и всматривался в землю. В темноте его силуэт был едва различим, и Амберто ориентировался больше по звуку его шагов: мягкому, почти неслышному шороху, с каким ступает опытный следопыт, избегающий сухих веток и шумных луж. Чародей, следовавший за ним в трёх шагах, видел, как брат касается края орочьего отпечатка, как снимает с ветки какую-то нитку, как проводит пальцами по сломанному кусту. Ничего таинственного в этом не было — только опыт.

— Тут прошло не меньше дюжины орков, — негромко произнёс Хельм, не оборачиваясь. — И человек двадцать пленных. Вдобавок, зеленокожие тащили за собой как лошадей, так и награбленное.

— Вижу, — отозвался Амберто.

След и правда читался хорошо. Дорога была одна: орки не пытались скрыть направление, и отпечатки ног, глубоко вдавленные в раскисшую землю, тянулись цепочкой, словно тёмные рваные раны. Иногда среди них попадались орочьи — широченные, в мягких сапогах без подошвы — иногда человеческие, поуже, оставлявшие после себя неглубокие ямки. Местами следы перемешивались, будто здесь произошла короткая заминка: кто-то споткнулся, кого-то толкнули, кто-то замешкался. Валялись обронённые вещи: вот какой-то растяпа-орк разбил один из кувшинов с маслом, и на земле осталась лужа с россыпью глиняных осколков, вот с кого-то из детей слетел ботинок, увязнувший в грязи, но орки тянули вперёд, не разрешив подобрать пропажу — или же ребёнок был слишком напуган, чтобы произнести хотя бы слово. Следы уже начало засыпать листвой и грязью, и оттого они казались останками не самих людей, а их прежней жизни.

Амберто старался не наступать на эти следы. Ему казалось, что если он наступит, то раздавит чью-то надежду — глупое, но навязчивое чувство, от которого он не мог отмахнуться. Он поймал себя на том, что дышит ртом, хотя ещё не запыхался, и что пальцы, сжимавшиеся в кулак, затекли, а ногти глубоко впились в ладонь. Он усилием воли разжал их, выдохнул и заставил себя смотреть не на следы, а на спину брата.

Позади тяжело дышал Огонёк, иногда задевая ветви, и от этого шороха казалось, что за ними кто-то крадётся. Огонёк не жаловался, но по его дыханию, хриплому и прерывистому, Амберто понимал: возраст, тяжёлый доспех, стальные руки, ночной переход — всё это даётся ему тяжелее, чем любому из них. Но Огонёк всё равно шёл, и это заставляло Амберто распрямлять плечи.

Лора же двигалась бесшумно, но Амберто знал: она рядом, как клинок, готовый вылететь из ножен. И лишь то, как эйнхерию иногда еле заметно вело в сторону, показывало, что и ей этот переход даётся с трудом. Как бы она ни бравировала своей нечеловеческой выносливостью, каждая смерть и возвращение отнимали немало сил.

Лес становился гуще. Деревья смыкались всё плотнее, и в их переплетённых кронах даже лунный свет казался мутным, как вода в болоте. Хельм замедлил шаг и снова присел, на этот раз у сломанной ветки, свисавшей поперёк тропы. Он ощупал её, потом оглянулся на Амберто и тихо сказал:

— Тут они пошли быстрее, не разбирая пути. Ветки ломают, не уклоняясь. И пленные спотыкаются чаще.

— Почему? — удивился Огонёк.

Хельм остановился, присел и долго смотрел на что-то на земле.

— Вот почему, — друид с каменным лицом показал на тёмные следы.

Кровь. Её было много — она ещё не впиталась в землю, и в лунном свете лужи отливали чёрным. В воздухе стоял сладковатый запах, от которого к горлу подкатывала тошнота. В стороне, в кустах, что-то хрустнуло, и Амберто вздрогнул, но это был всего лишь ёж или мышь, напуганная не меньше их.

— Здесь они резали коней, — произнёс Хельм.

— Почему здесь?

Хельм указал на следы лошадиных копыт. Они были неглубокими, сбивчивыми, и обрывались у низины. В грязи отпечатались следы волочения: тяжёлое тело тащили, упираясь ногами, и копыта оставляли длинные, рваные полосы. Кое-где земля была взрыта так, будто конь бился в агонии, пытаясь подняться.

— Кони начали упираться. Не хотели идти в чащу. Орки спешили. Тащить целую тушу через бурелом — значит терять время. Проще перерезать глотку, порубить наспех на куски и взять мясо на плечи.

— Ты уверен?

Вместо ответа Хельм отвёл рукой ветку, и Амберто увидел то, что осталось от одного из коней. Лунный свет выхватил из темноты груду костей и внутренностей, сброшенную в овраг. Внутренности ещё парили, и в этом пару, поднимавшемся к низким ветвям, было что-то до тошноты живое. Рядом валялась сбруя — разрезанная, брошенная, с блестевшими в лунном свете пряжками. Туши были разрублены наспех, без тщания, словно орки торопились и брали только самые мясистые куски, оставляя остальное. Над оврагом уже слышалось негромкое жужжание — первые мухи, прилетевшие на запах.

— Мясо они унесли, — продолжал Хельм, выпрямляясь. — Значит, не собираются охотиться. Пойдут быстро, пока хватит сил.

— И пленников ведут, — добавил Огонёк. Он остановился поодаль и оглядывал лес. — Если у них ещё и конина на плечах, много не пройдут. Выдохнутся.

— Если только не выйдут к своим, — возразил Хельм.

Он снова двинулся вперёд. Теперь след стал резче, будто орки перестали беречь силы: ветки были сломаны на уровне плеч, местами в грязи остались отпечатки колен — кто-то падал, кто-то полз. Хельм уже не приседал так часто, он шёл и на ходу указывал брату на знаки:

— Вот тут один из пленных упал. Видишь, след: его волокли. Сапог слетел. Вон, у корней.

Амберто взглянул туда и увидел старый, размокший сапог. Голенище было порвано, подошва отходила. Сапог лежал боком, и в него уже набралась дождевая вода. Амберто невольно представил, как человек, ещё утром шедший с семьёй к дому, лежит в грязи, а его тащат под руки, и никто не слышит, о чём он молит. Или слышит, но не слушает. В груди что-то сжалось, но он заставил себя отвести взгляд и идти дальше.

Они двинулись дальше. Теперь Хельм останавливался реже, но каждое его движение выдавало растущую уверенность. Он шёл быстрее, и Амберто приходилось прибавлять шаг. Один раз он поскользнулся на мокром корне, но устоял, схватившись за ствол подвернувшейся под руку тонкой осинки. Кора оказалась скользкой и холодной, как кожа мертвеца, а от резкого движения с ветвей сорвался целый дождь капель, окативший его и его спутников ледяной пылью. Огонёк тихо выругался позади, а Хельм, не оборачиваясь, бросил:

— Тише. Мы уже близко.

Теперь чародей смотрел на лесную тропу, уходившую всё дальше в темноту, и чувствовал, как с каждым шагом в нём нарастает глухое, нехорошее нетерпение. Они шли по следу, но не приближались. Орки двигались быстро, и лес, сначала казавшийся союзником, теперь прятал их, смыкал за их спинами ветви и скрадывал звуки. Ноги гудели от усталости, в ушах стоял тонкий звон, а грудь сдавливало, как перед грозой. Амберто вдруг вспомнил Долину Змеи — как они с Огоньком и братом шли по подземелью, точно так же вглядываясь в темноту, и как закончился тот поход. Он запретил себе додумывать.

Хельм вдруг остановился так резко, что Амберто едва не наткнулся на него.

— Впереди, — одними губами произнёс он. — У скал.

Амберто вгляделся. В расступавшемся мраке, на фоне чуть более светлого неба, вырисовывалась неровная громада скал. Одна из них нависала над поляной, и у её подножия зиял тёмный провал. У входа, едва различимые, стояли две фигуры.

— Пещера, — прошептал Огонёк. — Ну конечно.

Хельм кивнул, не отрывая взгляда от входа.

— Вход один. Двое часовых. Остальные внутри.

— Сколько? — спросил Амберто.

— Двенадцать орков, если там только тот отряд, по чьим следам мы сюда пришли.

— А если отряд не один? — спросил Огонёк. Друид лишь пожал плечами.

Воин выругался сквозь зубы.

— Штурмовать пещеру с неизвестным числом орков — самоубийство.

Хельм медленно опустился на колено и приложил ладонь к земле.

— Не штурмовать, — сказал он. — Выманить.

Глава 2

Друид замер, прижав ладонь к земле и словно прислушиваясь к чему-то, что было слышно только ему одному. Ночь обступила их плотным кольцом: в двух шагах уже ничего нельзя было разглядеть, и только луна, изредка пробивавшаяся сквозь рваные тучи, серебрила мокрую траву перед пещерой. Ветер почти стих, но в кронах старых дубов что-то шуршало, точно невидимый зверь пробирался по ветвям. Пахло прелой листвой, сырым камнем и едва уловимым запахом дыма, который сочился из пещерного входа, как дыхание затаившегося хищника.

Амберто стоял в трёх шагах позади, стараясь не шуметь. Сердце колотилось где-то у горла, хотя он и пытался дышать ровно. Он видел, как напряглась спина брата, как побелели костяшки пальцев, вдавившихся в рыхлую землю. Хельм молчал, и в этом молчании было что-то почти сакральное: друид не просто приказывал земле — он просил её, и земля, кажется, слушала.

— Долго ещё? — прошептал Огонёк, не поворачивая головы. Его голос, хриплый от усталости, прозвучал непривычно тихо.

Хельм не ответил. Он закрыл глаза, и Амберто увидел, как вздулись вены у него на висках, а руны на руках налились зелёным гнилушным светом. Губы беззвучно зашевелились, а пальцы чуть глубже ушли в почву, словно корни. И вот тогда земля начала меняться.

Сначала это было почти незаметно: трава, примятая дождём, вдруг заблестела, будто её смазали маслом. Потом она просела — едва-едва, на палец, не больше. Но Амберто, привыкший доверять магическому зрению, увидел, как под поверхностью расползается тёмная, вязкая влага, пропитывая почву, вытесняя воздух. Запахло болотом, гнилыми листьями и тиной. Топь растекалась медленно, обволакивая корни, затягивая опавшие листья, и в лунном свете её поверхность казалась обманчиво твёрдой, как стекло.

Отдышавшись, Хельм вскинул руку, и в ней соткался Звёздный лук — полупрозрачный, мерцающий, словно сплетённый из лунного света. Амберто видел, как брат выбирает цель. Ближний к входу орк-часовой стоял, опершись на копьё, и лениво поглядывал в сторону леса. Его жёлтые глаза отражали свет, как у кошки, и в них не было тревоги. Он не ждал нападения. Пещера, укрытая скалами, казалась надёжной, а отряд, ушедший сюда после набега, не оставил следов, которые могли бы привести людей.

Хельм натянул тетиву. Стрела из голубоватого света, тонкая, как рыболовная леска, легла на сгиб пальцев. Амберто задержал дыхание. Ему показалось, что весь лес замер: стихли шорохи, перестали трещать кузнечики, даже ветер затаился в кронах.

Внезапно орк встрепенулся, увидев отсвет звёздного лука в одной из оставшихся после дождя луж, и открыл рот в предупреждающем крике. Но было уже поздно.

Стрела сорвалась с тетивы с тихим, почти неслышным звоном.

Орк даже не понял, что произошло. Стрела вошла ему в горло — точно, глубоко, не оставив ни единого звука. Копьё выпало из разжавшихся пальцев, сам орк качнулся, сделал полшага вперёд, будто собираясь что-то сказать, и рухнул набок. Голубоватое сияние погасло, как задутая свеча.

Второй часовой замер. Его жёлтые глаза расширились, заметались по лесу. Он не сразу понял, что случилось: сначала перевёл взгляд на упавшего товарища, потом на лес, потом снова на товарища. Амберто видел, как вздулись ноздри орка, как он втянул воздух, пытаясь учуять опасность.

Хельм мог бы застрелить и его. На арене друид не раз демонстрировал, насколько ловко научился обращаться с луком.

Но он ждал, пока орк не заорёт.

Крик разнёсся над поляной, врезался в стены скал, отразился от деревьев и покатился обратно, многократно усиленный. Вспугнутые птицы сорвались с ветвей. Где-то вдалеке завыла собака. Из пещеры ответили: сначала нестройный гул голосов, потом топот ног, лязг оружия. Орки повалили наружу — быстро, зло, с ятаганами и топорами наголо. Они не думали, не оценивали обстановку: их было много, и они привыкли, что нападение означает бой, а бой — это кровь.

Первый же орк, выскочивший из пещеры, с разбегу влетел в топь. Его ноги ушли в разжиженную землю по колено, он по инерции пролетел ещё пару шагов и завалился вперёд, увязнув руками. Второй, бежавший следом, налетел на него, споткнулся и тоже застрял. Третий попытался свернуть в сторону, но трясина уже раскинулась широким полукругом, и он провалился по пояс.

Орки застыли в растерянности. Но уже через несколько ударов сердца один из увязнувших орков разглядел противника по-лучше.

— Да их всего трое! — взревел он. — Смерть колдунам!

Клич подхватили. Ярость, вспыхнувшая в жёлтых глазах, на мгновение пересилила страх перед магической западнёй, и орки, размахивая оружием, рванулись вперёд.

И тогда Хельм выбросил вперёд левую руку, растопырив пальцы, точно хватая невидимые нити.

Земля вздрогнула. Из-под дёрна, из-под корней, из-под слоя прелой листвы рванулись корни — не те тонкие, ломкие, что он использовал раньше, а толстые, узловатые, бурые от влаги, покрытые слизью. Они полезли из топи, как щупальца неведомого зверя, обвивая ноги орков, оплетая туловища, сковывая руки. Орки, и без того увязшие по колено, по пояс, теперь оказались опутаны со всех сторон. Их крики стали злее, но в них появился страх. Корни сжимались всё туже, ломая кости, продавливая доспехи из дублёной кожи.

Один из орков, самый рослый, попытался вырваться, рубя по корням ятаганом. Ему удалось перерубить несколько, но на их месте тут же выросли новые, ещё толще, и они обхватили его за шею, заставляя захрипеть. Хельм, не опуская руки, вёл ими, как дирижёр, и лицо его было сосредоточенным, бледным, с каплями пота на лбу.

— Огонёк! — выдохнул он. — Вперёд!

Огонёк уже был на краю топи. В обеих стальных руках сверкнуло по мечу — явно из арсенала де Соммерсетов, простых, без украшений, с чуть потемневшими от времени рукоятями и лезвиями, привычными к работе. Такие клинки не поют песен и не светятся в темноте; они просто рубят, ломаются, тупятся, и их не жалко потерять. Но сейчас, в руках воина, они напоминали не столько оружие, сколько лопасти некоего механизма. Механизма, перемалывающего всё, что в него попадёт, в пыль и труху. И с каждой секундой эта машина, несущая смерть, начинала работать всё быстрее и быстрее.

В третьей руке вон сжимал тяжёлый круглый щит с шипом посередине — тоже простой, видавший виды, с вмятинами от прежних ударов. Но Огонёк использовал его не только для защиты. Он бил кромкой щита по зубам, по локтевым суставам, по сжимающим оружие кистям рук, отталкивал, давил и опрокидывал. Каждый второй удар щита или сбивал с ног, или отправлял незадачливого орка, добравшегося до края созданной Хельмом трясины, назад в топь.

Вот очередной орк, выбравшийся было на твёрдую землю, бросился на Огонька с топором. Огонёк принял удар на щит, отвёл в сторону, и двумя клинками, скрестив их, рассёк противнику грудь. Орк рухнул, не успев даже вскрикнуть. Второй, попытавшийся зайти сбоку, получил удар щитом в висок и отлетел обратно в топь, где его тут же оплели корни. Третий, с копьём, метнул его в Огонька — тот отбил щитом, шагнул вперёд и, крутанувшись, снёс орку голову ударом меча.

Но орков было много. Слишком много, чтобы один воин, даже трёхрукий, мог их сдержать.

Вдобавок, орки не были глупы. Часть из них, не решаясь наступить в гибельную грязь, принялась бросать копья прямо с места, целясь в тёмные фигуры нападавших. Но расстояние было слишком велико: копья, тяжело перевернувшись в воздухе, вонзались в землю, не долетая до Хельма и Амберто на несколько шагов.

Несколько орков, что покрепче, попытались обойти топь сбоку, надеясь, что трясина не доходит до самых скал.

Третьи — лучники, что держались позади, — вытащили из-за спин короткие луки и принялись натягивать тетивы, высматривая цели.

Лора стояла чуть позади, в тени. Её глаза быстро, почти незаметно, перебегали с одной фигуры на другую. Эйнхерия выжидала, оценивала, искала самую опасную для остальных угрозу.

Первый лучник, что успел наложить стрелу, стоял у входа, слегка выдвинувшись вперёд. Он прицелился в Хельма — в его тонкий, сотканный из света лук, в его бледное, сосредоточенное лицо.

Лора вскинула руку. Кинжал, сверкнув в лунном свете, сорвался с её пальцев. Он перелетел через поляну, рассекая воздух, и вошёл орку точно в глаз. Лучник дёрнулся, стрела сорвалась с тетивы и ушла в небо, а сам он рухнул навзничь, хрипя.

Второй лучник, стоявший рядом, вздрогнул, обернулся. Он увидел, как падает товарищ, и успел пригнуться, когда второй кинжал Лоры просвистел над его головой, лишь оцарапав ухо. Но Лора уже выхватывала следующий.

Она не была быстрой, как Огонёк. И не стремилась убить как можно больше. Она была точна. Каждый её бросок — прицельный, выверенный, направленный на тех, кто представлял главную опасность: лучников, что целились в неё и её спутников, или воинов, пытавшихся обойти топь сбоку.

— Амберто! — крикнула Лора, понимая, что их совместных усилий всё равно не хватает. — Залей их пламенем!

Амберто и сам чувствовал, что пора действовать. И он уже делал. Ещё до того, как орки высыпали из пещеры, он начал собирать огонь: крошечный уголёк у основания рёбер, тлевший всегда, разгорался всё жарче. Чародей закрыл глаза, и перед мысленным взором встал перевал Долины Змеи: крики, огненные молнии, пожирающее всё живое. Тогда он потерял контроль. Теперь — нет.

Он поднял ладонь. Розовый огонёк вспыхнул на ней, задрожал, налился белым светом. Амберто сжимал его, уплотнял, заставлял гореть яростнее, не разрастаясь в размерах. Жар обжигал ладонь, но он не отступал. Гнев был не врагом, а топливом.

Лора заметила, что двое орочьих лучников, застывших в проходе пещеры, натягивают тетивы. Оба целились в Амберто — в его поднятую руку, в сосредоточенное лицо, в грудь, где разгорался смертоносный свет.

Она метнулась к чародею, встав между ним и стрелками.

— Стой! — крикнул Хельм, но было поздно.

Первый лучник выстрелил. Стрела, короткая, с оперением из вороньих перьев, с визгом рассекла воздух. Лора качнулась влево, заслоняя Амберто, и стрела вонзилась ей в грудь, чуть ниже ключицы. Вторая стрела, пущенная почти одновременно, ударила в живот. Лора пошатнулась, однако не упала. Из ран толчками пошла кровь, тёмная, почти чёрная в лунном свете, и такая же кровь хлынула у эйнхерии изо рта.

— К утру пройдёт, — произнесла она, не оборачиваясь, после чего упала без сознания.

Он хотел что-то сказать, но не успел. Огонь в его ладони достиг предела. Он дышал, как раненый зверь, и в глазах плясало пламя.

— В сторону! — рявкнул он.

Огонёк, всё ещё сражавшийся с двумя орками, развернулся, увидел разгорающийся свет, и одним прыжком отскочил назад. И в тот же миг Амберто швырнул огонь.

Он хотел, чтобы пламя потекло волной — широкой, жадной, смывающей всё на своём пути. Но вместо этого с его ладони сорвался лишь крохотный, но обдающий нестерпимым жаром, светлячок, и ударил в землю, в самое скопление орков.

«УХХХ!»

Волна горячего воздуха прокатилась по поляне, пригибая траву, срывая листья. Топь вскипела. Столб пара взметнулся в небо. Орки, завязшие в грязи, вспыхнули, как факелы, и их крики слились в один протяжный, нечеловеческий вой. Корни, обвивавшие их, занялись пламенем, и поляна озарилась адским светом.

Амберто стоял, не в силах пошевелиться. В ушах звенело, перед глазами плясали тёмные круги. Он вложил в этот удар слишком много, и теперь тело не слушалось. Но он видел, как умирают орки, как пламя пожирает их, и в груди не было ни торжества, ни облегчения. Только пустота.

Хельм опустился на одно колено. Дыхание его было хриплым, из носа текла тонкая струйка крови. Огонёк, тяжело дыша, поднялся, огляделся. Хельм, прижимая ладонь к плечу, из которого торчала орочья стрела — Амберто даже не заметил, когда и кто успел ранить брата — смотрел на догорающие тела, и его лицо было бесстрастным, как восковая маска.

***

Пламя ещё догорало, и поляна, освещённая умирающим огнём, выглядела как кусок ада, забытый на земле. Горячий воздух дрожал над выжженной травой. От топи поднимался пар, смешиваясь с дымом и запахом палёной плоти. Кое-где ещё шевелились обугленные тела, но это была не жизнь — последние судороги, затухающие, как и сам огонь. Ночь, потревоженная взрывом, постепенно смыкалась обратно, и в наступившей тишине слышалось только тяжёлое дыхание четверых живых.

Амберто стоял, покачиваясь, как дерево с подрубленными корнями. В ушах стоял тонкий, непрерывный звон. Перед глазами плавали тёмные круги, и он не сразу понял, что всё ещё сжимает кулак, хотя никакого огня в нём уже не было. Пальцы свело, ладонь ныла, будто через неё протащили раскалённую проволоку. Он смотрел на тела орков, на дымящуюся землю, на обугленные корни, из которых ещё выбивались крошечные язычки пламени, и не чувствовал ничего. Ни облегчения, ни торжества. Только пустоту — тяжёлую, вязкую, заполнившую всё внутри.

Огонёк, не дойдя до дерева, тяжело опустился на землю, привалившись спиной к стволу. Два меча он воткнул в грязь по обе стороны от себя, щит бросил рядом. Его грудь вздымалась часто и глубоко, на изуродованном шрамами лице выступила испарина, смешанная с чужой кровью. Он закрыл глаза на несколько мгновений, потом открыл и медленно обвёл взглядом поляну, словно проверяя, не поднимется ли кто из мёртвых. Не поднялся никто.

— Ну и вонь, — прохрипел он, сплюнув на землю. — Как на скотобойне.

Ему никто не ответил. Хельм, стоявший чуть поодаль, опустился на одно колено. Одна рука была прижата к плечу, из которого торчала орочья стрела. Лицо друида, бледное, с заострившимися чертами, казалось вырезанным из старой слоновой кости. Из раны всё ещё сочилась кровь, но он не обращал на это внимания. Его взгляд был сосредоточен на Лоре.

Эйнхерия лежала на земле, в стороне от догорающей топи. Из её груди и живота торчали стрелы, кровь уже не била, но продолжала сочиться, пропитывая одежду и землю под ней. Глаза её были полузакрыты, но грудь вздымалась, хотя и неровно. Она была в сознании — настолько, чтобы слышать шаги.

— Сначала брат, — произнесла она, когда Хельм шагнул к ней. Голос был тихим, с хрипом, но твёрдым. — Я не умру. Обо мне — в последнюю очередь.

Хельм остановился. Он смотрел на неё, и в его глазах, обычно спокойных, на мгновение что-то дрогнуло. Он знал, что она говорит правду. Но было в этом что-то почти невыносимое — слушать, как умирающая женщина отказывает себе в помощи. Впрочем, Лора не была умирающей. Она была эйнхерией.

Он повернулся к Амберто.

— Помоги мне, — сказал он.

Амберто с трудом оторвал взгляд от Лоры. Ноги слушались плохо, но он заставил себя подойти. Хельм, не вставая с колена, потянулся к стреле в своём плече. Древко было коротким, с рваным оперением, ушедшее в плоть на две трети. Кровь уже начала запекаться вокруг наконечника тёмной коркой.

— Нужно протолкнуть насквозь, — выдохнул Хельм. — Зазубренный наконечник. Обратно не выйдет — разворотит плечо.

Он говорил спокойно, но Амберто слышал, как сильно бьётся его сердце, как напряжены мышцы шеи. Чародей сглотнул. Протолкнуть стрелу через рану — значит причинить брату ещё больше боли, чем если бы та вошла в него в бою. Но выбора не было.

— Держись, — предупредил Амберто.

Он взялся за древко чуть выше оперения, примерился и медленно, но с силой надавил. Хельм зашипел сквозь зубы. Его спина выгнулась, пальцы впились в колено. Амберто чувствовал, как стрела с влажным треском продвигается сквозь плоть, как наконечник разрывает мышцы. Он не останавливался, хотя внутри всё кричало от противоестественности происходящего.

Наконечник вышел из спины. Сначала показался кончик, потом зазубренное лезвие, блеснувшее от лунного света. Хельм сдавленно выдохнул, его плечо обмякло.

— Теперь срезай, — прошептал он.

Амберто, не медля, приложил палец к наконечнику. В груди шевельнулась крошечная искра дара — не пламя, не волна, а тонкий, послушный лучик. Он коснулся металла, и наконечник с негромким скрежетом осыпался на землю, оставив ровный срез. Запахло горелой сталью.

— Тяни, — произнёс Хельм.

Амберто потянул древко на себя. Оно вышло легко, оставив после себя тёмное отверстие, из которого лениво потекла кровь. Чародей тотчас вытащил чистый платок и прижал его к ране со стороны спины. Ткань быстро нагрелась, намокла, но он не убирал ладонь.

Хельм приложил ладонь к груди. Зелёное свечение, слабое, как увядающая по осени трава, разлилось из-под пальцев — он выгребал последние крохи сил, которых почти не осталось. Тепло прошло сквозь плоть, сомкнуло края раны, остановило кровь. Амберто чувствовал, как под его ладонью, прижатой к спине, сначала дрожало, потом затихло, и наконец кожа под платком стала сухой и горячей.

— Готово, — тихо сказал Хельм.

Амберто убрал платок. Рана с обеих сторон закрылась, оставив лишь свежий шрам.

— Спасибо, — произнёс Хельм.

Амберто не ответил. Он откинулся назад, упёрся ладонями в землю и позволил себе несколько секунд просто дышать.

Хельм отстранился и выдохнул.

— Теперь Лора, — сказал он.

Они подошли к эйнхерии вдвоём. Лора лежала на спине, раскинув руки. Стрелы торчали из её тела, как колья, вбитые небрежной рукой. Кровь, уже начавшая сворачиваться, окружала раны тёмными лужицами. Она не стонала, не жаловалась — просто смотрела в небо, и в её тёмных глазах отражались последние отблески огня.

— Ты зачем стоял там как истукан и изображал из себя мишень? — спросила она тихо, когда Амберто опустился рядом.

Чародею стало стыдно. В тот момент он не видел и не слышал ничего, кроме рёва пламени, сжатого в точку у него на ладони.

Он открыл рот, но слова благодарности застряли. Сейчас на них не было ни времени, ни сил. Вместо них он осторожно взялся за первую стрелу. Лора поморщилась.

— Тяни, — тихо сказала она.

Но Амберто молча стоял и смотрел на чёрные потеки, не в силах себя заставить. Одно дело — плечо, а другое — вырвать стрелу из живота с мясом. Тут явно требовалось хирургическое вмешательство.

— Да не наматывай ты сопли на кулак, забыл, что я не могу чувствовать?! Ни боли, ни всего остального! — эйнхерия была непреклонна. Амберто заметил, как побелели её пальцы, вцепившиеся в траву, но промолчал.

Амберто рванул. Стрела вышла с противным чмокающим звуком. Из раны хлынула кровь — чёрная, густая, как смола.

Хельм, стараясь использовать раненую руку как можно меньше, извлёк вторую стрелу сам — осторожно, по миллиметру, чтобы не оставить наконечник внутри. Лора дышала сквозь зубы, но не издала ни звука. Когда всё закончилось, она тихо выдохнула и закрыла глаза.

— Дайте минутку, — прошептала она. — Минутку… и я встану.

— Может быть, магия Леса поможет? — Хельм попробовал влить исцеляющую силу в эйнхерию, но что-то шло не так. Друид нахмурился: магия Леса питала живую плоть, а Лора была лишь наполовину живой — мёртвое не принимало его дар.

Лора лишь покачала головой, и друид отполз в сторону и сел, опустив плечи. Амберто остался рядом с Лорой. Он смотрел, как её грудь неровно вздымается, как по бледному лицу пробегают судороги. Всё, что он мог, — сидеть рядом и ждать.

Прошло несколько минут, прежде чем раны Лоры начали затягиваться. Сначала края их сомкнулись, потом на месте разрывов появилась тонкая розовая корка, похожая на первый лёд на луже. Кровь впитывалась обратно, кожа светлела. Но Лора оставалась слабой, бледной, как полотно, и дыхание её было едва слышным.

Огонёк, не поднимаясь, бросил взгляд на неё.

— В ближайший час она — не боец, — констатировал он.

Амберто не сказал ничего. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на догорающие останки, на пар, поднимавшийся от топи, на луну, равнодушно взиравшую на всё это. Где-то в лесу снова закричала птица, и на этот раз её крик был похож на плач.

***

Пламя на поляне почти догорело. Лишь кое-где, в глубине выжженной трясины, ещё тлели обугленные корни, и от них поднимались тонкие, дрожащие струйки дыма. Пахло горелым мясом, сухой землёй и остывающим пеплом. И сами скалы, нависающие над поляной, и место скоротечной битвы сейчас заливал мертвенный свет луны — бледной, равнодушной, словно и не было здесь только что ни огня, ни криков, ни смерти.

Огонёк сидел, привалившись спиной к стволу. Дыхание его постепенно выравнивалось, но он всё ещё был бледен, и на изуродованном лице застыла гримаса усталости. Мечи, воткнутые в землю по обе стороны от него, подрагивали от слабого ветра. Щит лежал у ног, и в его вмятинах поблескивала чья-то кровь.

— Идти сейчас в пещеру — безумие, — произнёс он, ни к кому не обращаясь. — Если там кто и остался, никуда он не денется. Дальше — сплошная скала. Второго выхода не видно.

— Не видно — не значит нет, — тихо отозвался Хельм. Он сидел, скрестив ноги, и смотрел на тёмный провал входа. — Орки не полезли бы в нору без запасного лаза. Или сюда пришли недавно и ещё не нашли.

— Вот и пусть ищут, — отмахнулся Огонёк. — Нам нужен отдых. Амберто едва стоит. Лора не встанет, даже если прикажешь. Ты сам еле шевелишься. Какой штурм?

Он был прав, и Амберто это знал. Ноги не слушались. Перед глазами всё ещё плыло. Правая ладонь, та, что с чёрными ногтями, мелко дрожала, и он не мог её унять. Но что-то мешало согласиться с Огоньком. Что-то, что не имело отношения ни к усталости, ни к боли.

Хельм вдруг поднял голову и шумно втянул воздух. Его ноздри раздулись.

— Дым, — произнёс он. — Вам не кажется?

Огонёк хмыкнул.

— Тут сейчас всё в дыму. Малец чуть не спалил тут всех вместе с орками. Ещё бы не пахло.

— Да, — медленно произнёс Амберто, тоже принюхиваясь. — Но этот — другой. Сладковатый. Как на кухне.

Он встал, пошатнулся, удержался за ствол. Вгляделся в провал пещеры. Оттуда, из темноты, поднимался едва заметный дымок — не тот, что стелился над поляной, а белёсый, как пар из только что открытой печи. И вдруг в груди Амберто всё оборвалось.

Тёплые вещи. И масло.

— Они подожгли, — прошептал он.

— Что? — не понял Огонёк.

— Пещеру. Они подожгли пещеру изнутри.

Он рванулся с места. Ноги не слушались, но он бежал, спотыкаясь о корни, о тела, об обгоревшие кости. Сзади что-то кричал Хельм. Кажется, Огонёк тоже поднялся. Но Амберто не слышал. Он видел только одно: как из входа в пещеру начинает выбиваться свет. Неровный, дрожащий, оранжево-красный.

Он добежал до входа и замер. Из глубины тянуло жаром. Огонь уже разгорался вовсю, пожирая всё, что могло гореть. Масло, что вёз мельник, вспыхивало, как жидкое солнце.

Амберто сделал шаг вперёд, но жар ударил в лицо, опалил брови, заставил отшатнуться. Кто-то схватил его за плечо.

— Назад! — это был голос Огонька. — Ты сгоришь!

— Они там! — крикнул Амберто, вырываясь. — Они все там!

— Уже нет! — Огонёк дёрнул его назад, и в тот же миг свод пещеры затрещал от жара. Кусок скалы откололся и рухнул вниз, подняв столб искр и пепла.

Амберто стоял, глядя на пламя, на каменную пыль, на чернеющие кости, и не мог заставить себя отвести взгляд. В ушах стоял треск огня, заглушавший всё остальное. Даже собственные мысли.

Хельм подошёл сзади. Его лицо, озарённое багровым светом, было мрачным. Он смотрел на вход, из которого теперь вырывалось пламя, и молчал.

— Орки так давят конфликты в зародыше, — произнёс он наконец.

Амберто повернулся, не веря ушам.

— Что?!

Хельм не отрывал взгляда от огня.

— После смерти воина всё его имущество сжигают. Чтобы не было распрей за наследство. Часто даже жена отправляется на погребальный костёр вслед за мужем. Орки верят, что сгоревшее отправится с ними в мир духов. Видимо, эти решили забрать с собой и добычу, и пленных.

Амберто сжал кулаки. Ярость — к оркам, к этому спокойному голосу, к самой несправедливости — поднялась в груди, как тошнота. Он хотел закричать на брата, но встретился с его глазами и увидел в них ту же боль. Ту же, что разрывала и его самого. Только Хельм держал её внутри, под маской понимания.

— Ты что, их оправдываешь?! — заорал Амберто.

— Нет. Лишь хочу понять, что ими движет. Понимание их мотивов не делает их правыми, — ответил Хельм. — Но без него этот цикл ненависти не разорвать.

Амберто опустил голову. Пламя всё гудело, и в его свете лица живых казались такими же мёртвыми, как те, что остались внутри.

А ведь оставалось ещё обещание, данное Таграку. В обмен на жизнь брата чародей поклялся найти способ мирного сосуществования людей и орков. В тот момент ему казалось, что выход есть, тем более он сам прожил в орочьем племени больше полугода и видел жизнь зеленокожих изнутри. Но сейчас, глядя на языки пламени, он начал осознавать, насколько неподъёмную ношу он взвалил на собственные плечи. И продолжает разбрасываться обещания, исполнить которые у него явно не хватает сил.

Глава 3

Они возвращались к лагерю через ночной лес, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Амберто шёл первым, но теперь не потому, что был вожаком, — просто ноги сами несли его вперёд, а остальные тянулись следом, как тени на верёвке. Лора, бледная, но уже способная идти, опиралась на руку Хельма. Огонёк замыкал процессию, и его тяжёлое дыхание разносилось в темноте, спугивая невидимых зверей.

Лес наконец расступился, и впереди замаячил слабый отблеск костра. Они вышли на поляну, где оставили слуг и Илая. Костер почти прогорел, но в его красноватом свете можно было различить три фигуры, сидящие вокруг. Старый конюх дремал, привалившись к дереву. Мальчишка-помощник, свернувшись калачиком, спал на попоне. Илай сидел, обхватив колени руками, и смотрел в темноту. Когда Амберто вышел из-за деревьев, мальчик вскочил так резко, что едва не опрокинулся в костёр.

— Господин! — выдохнул он. Голос его прозвучал тонко и отчаянно. — А отец?..

Он не договорил. Взгляд его скользнул по лицу Амберто, по его окровавленной одежде, по тому, как тот стоял — опустив плечи, глядя в землю. Илай всё понял раньше, чем Амберто открыл рот.

— Ясно, — произнёс мальчик. Голос его сел, стал глухим. — Орки убили его.

Амберто кивнул. Слова застряли в горле, как сухие листья. Ему пришлось сделать вдох, чтобы выдавить из себя то, что он должен был сказать.

— Да. Мне жаль. Я не справился.

Он замолчал, ожидая слёз, крика, обвинений — чего угодно, что дало бы ему право чувствовать себя наказанным. Но Илай лишь перевёл взгляд на угли костра, и его плечи едва заметно дрогнули. А потом он произнёс тихо, почти беззвучно:

— Спасибо.

Амберто почувствовал, как внутри него что-то лопнуло.

— Спасибо? — переспросил он, и голос его сорвался. — За что?! Мы не спасли твоего отца! Не спасли никого! Забираем у вас налоги, забираем сыновей в ополчение, обещаем защиту — а сами что?.. Где были мы, когда орки жгли вашу деревню? Где были я, мой отец, вся наша кровь?

Он почти кричал. Его била дрожь, и он не мог остановиться. Хельм шагнул ближе и положил ладонь ему на плечо. Амберто дёрнулся, но не сбросил руку. Он встретился с взглядом брата — спокойным, усталым — и в этом взгляде прочитал: «Не здесь. Не перед мальчиком».

Огонёк, сидевший у костра, поднял бровь.

— Раньше за такие разговоры я бы пригласил тебя на беседу к себе в подвал, — произнёс он лениво, но в голосе сквозила горечь. — Надеюсь, ты не собираешься облачиться в рубище и пойти читать проповеди? А то, раз уж я за тебя поручился, сидеть будем в соседних камерах.

Амберто не ответил. Он стоял, опустив руки, и смотрел на Илая. Мальчик, всё это время сжимавший пальцами рваный край рубахи, наконец поднял голову. Глаза его блестели, но слёз не было.

— Вы не первый, кто обещает, — тихо сказал он. — В прошлом году, когда была эпидемия, тоже обещали. Собрали деньги, устроили раздачу хлеба. А потом приехал человек из города и сказал, что все обязаны отработать долг. У соседей забрали последнюю козу.

Ком подступил к горлу чародея.

— Но... Вы не из таких. Вам не всё равно, господин, — сказал он, и голос его окреп. Сейчас Илай говорил так, словно был не мальчиком, а маленьким стариком, у которого уже не осталось детства. — Вы попытались. Вы изранены, все в крови. Значит, бой был тяжёлый. И всё это — ради сына углежога. Я тут сидел и думал, пока вас не было. Думал, что если бы вы были плохим господином, вы бы не пошли. А вы пошли.

Он замолчал, и в наступившей тишине слышно было, как потрескивают угли.

Амберто медленно сел на землю рядом с ним. Не как господин — как человек, у которого больше нет сил стоять.

— Таких, как ты, теперь будет много, — произнёс он тихо. — Много сирот. Много тех, кто потерял всё. И я не знаю, что с ними делать.

Он замолчал, глядя в огонь. Перед глазами встало лицо Мираж. Когда-то он пообещал ей, что начнёт что-то менять. Что не останется просто наследником, который пользуется плодами чужих страданий. Тогда это были просто слова. Теперь они жгли его, как камень, прижатый к груди.

— Я построю приют, — сказал он наконец, и голос его окреп. — Большой приют. Для тех, кто остался один после набега. Дам им крышу, еду, научу читать и писать. Это меньшее, что мы можем сделать за свою ошибку.

Лора, до того молча сидевшая у костра, вдруг подняла голову. В её тёмных глазах, отражавших пламя, читалась не усталость, а нечто иное — холодная, отрезвляющая трезвость.

— Приютами всегда занималась Церковь, — произнесла она ровно. — Они собирают на это десятину. У тебя же нет ни её ресурсов, ни её права. И, если ты ещё не заметил, Дом Сокола переживает не лучшие времена.

Амберто сжал челюсти.

— Я знаю, что у нас не лучшие времена.

— Тогда ты должен понимать: скоро нам понадобятся деньги, — продолжила Лора. — На восстановление деревень, на закупку зерна, на жалованье людям. И, возможно, на наши... цели. Ты сам знаешь, о чём я.

Она не уточняла, но Амберто понял: клятва перед Двуликим, возвышение Дома Сокола, принятие в Золотой Дом Быка. Всё это требовало ресурсов.

— Если ты преуспеешь в них, — добавила Лора, — то добьёшься большего, чем сиротским домом. Не распыляй усилия.

Она замолчала. Амберто смотрел на неё, чувствуя, как внутри закипает злость — не на неё, а на то, что она права. Он хотел возразить, сказать, что нельзя откладывать помощь, что ждать, пока Дом окрепнет, — значит позволить десяткам детей погибнуть. Но слова не шли.

Хельм, сидевший рядом с Лорой, вдруг заговорил. Голос его был хмурым, как осеннее небо.

— В Долине Змеи, — медленно произнёс он, — был один ветеран. Служил в гарнизоне, потом вышел в отставку. После последней войны собрал детей погибших солдат. Организовал что-то вроде приюта. Учил их не только грамоте, но и бою. Чтобы могли постоять за себя.

Амберто повернулся к брату. В его глазах вспыхнул интерес.

— И что дальше?

— Дальше за ним пришли, — закончил Огонёк. — Из наших. В чёрном.

Амберто уставился на него, не веря.

— Почему?

— Благотворительность — это деньги, — пояснил Огонёк. — А деньги всегда имеют хозяев. Видимо, тот ветеран не поделился с кем надо.

Амберто побледнел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли. Он сидел, глядя в костёр, и в голове его рушилась та самая картина, которую он только что выстроил. Приют. Дети. Обучение. Всё это уже было. И всё это закончилось одинаково — визитом людей в чёрном.

— Значит, — тихо произнёс он, — любая попытка изменить что-то упирается в тех, кто не хочет перемен.

— В тех, кто не хочет терять контроль, — поправила Лора. — Церковь не для того собирает десятину, чтобы какой-то отставной солдат забирал у неё паству. Сироты, обученные бою и грамоте, — это будущая сила. А сила не должна быть бесконтрольной.

Амберто сжал кулаки.

— И что же мне делать? — спросил он, не поднимая головы. — Просто смотреть, как дети мрут с голоду, потому что иначе нельзя?

— Не просто смотреть, — ответил Хельм. — Но и не лезть с голыми руками туда, где тебя сожрут. Сначала стань достаточно сильным, чтобы защитить свой приют. Или достаточно хитрым, чтобы спрятать его на виду у всех.

Огонёк криво усмехнулся.

— Или достаточно страшным, чтобы к нему боялись подойти.

Он посмотрел на Амберто, и в его глазах, отражавших пламя, мелькнуло что-то, похожее на одобрение.

— Ты уже показал Инквизиции, на что способен. Осталось показать остальным.

Амберто ничего не ответил. Он смотрел в огонь, и отблески пламени плясали на его лице, освещая шрамы. Где-то внутри него что-то оседало — не сдавалось, но перестраивалось. Приют не отменялся. Он просто откладывался. До тех пор, пока у него не появятся зубы, способные удержать то, что он построит.

Илай слушал, не поднимая головы. Амберто повернулся к нему.

— Плевать. Сейчас всем будет не до того, что мы тут строим. Начнём с малого. Ты пока поживёшь в поместье. А когда решим с приютом, станешь одним из первых. И если там что-то пойдёт не так — если кто-то посмеет обидеть сирот, — придёшь ко мне. Я разберусь. И виновный трижды пожалеет.

Он сказал это так, что даже Огонёк, сидевший рядом, на мгновение притих.

Потом Огонёк поднялся, подошёл ближе и, наклонившись к самому уху Амберто, шепнул:

— Все же решил составить конкуренцию Церкви? Получишь армию преданных людей, это может быть нам полезно. Но со стороны могут не так понять. Политика, мальчик.

Амберто дёрнул плечом.

— Снова политика, — прошипел он. — Мне плевать. Если Церковь не справляется — а я видел в Галлиполе, как она справляется: женщины продают себя, чтобы прокормить детей, — значит, я займусь этим сам.

Огонёк отстранился и тихо рассмеялся — невесело, одними уголками губ.

— Ну-ну, — протянул он. — Только не удивляйся, если твой приют назовут рассадником ереси.

Хельм, стоявший чуть поодаль, наконец заговорил. Голос его был тих, но твёрд.

— Я помогу, брат, — сказал он. — Но сначала вернёмся в поместье. Лоре нужен покой. И тебе тоже.

Амберто кивнул. Он посмотрел на Илая, который всё это время сидел, не шевелясь, и вдруг заметил, как мальчик медленно отворачивается и утыкается лицом в колени. Плечи его начали вздрагивать. Он не издал ни звука, но Амберто понял: он держался только для того, чтобы сказать своё «спасибо». А теперь, когда всё сказано, мог позволить себе слёзы.

И Амберто, глядя на этот безмолвный плач, вдруг осознал, что приют — это не просто жест. Это первый шаг на долгой дороге. И первый камень этой дороги уже лежал перед ним — в виде ребёнка, оплакивающего отца, которого не смогли спасти.

Он не сказал больше ни слова. Просто подбросил веток в угасающий костёр, заставляя пламя разгореться заново, и молча стал смотреть, как языки огня жадно пожирают ночь.

***

После разговора с Илаем Амберто ещё некоторое время сидел у костра, глядя в пламя. Постепенно до него доходило, что вокруг стало тише — не той тревожной, звенящей тишиной, какая была, когда они только вернулись из леса, а обычной, усталой. Люди расслабились, задвигались свободнее, занялись делом.

Старый конюх, не дожидаясь приказа, раздул угли, подбросил дров, и вскоре костёр разгорелся с новой силой, отбрасывая длинные тёплые тени. Мальчишка-помощник, который до этого сидел, сжавшись, как испуганный зверёк, теперь шустро сновал между лошадьми и огнём: носил воду, нарезал хлеб, доставал из сумок еду. Двигался он всё ещё суетливо, но уже без прежней боязливости перед лесными тенями.

Хельм устроил Лору у огня, подстелив под неё собственный плащ. Она легла на бок, подтянув ноги, и закрыла глаза. Раны на груди и животе уже не кровоточили, но дышала она тяжело, и на лбу выступила испарина. Хельм накрыл её вторым плащом и сел рядом. Амберто видел, как брат время от времени подносит руку к её лицу, будто проверяя, дышит ли она, и отводит прядь, прилипшую к щеке.

Огонёк занял место чуть поодаль, у края круга света. Он сидел, привалившись к стволу, и всё ещё держал один из мечей на коленях. Второй прислонил рядом, но так не убрал в ножны — хоть следов других орочьих отрядов они не видели, но для воина это ничего не значило. Его лицо, изуродованное шрамами, в отблесках пламени казалось ликом каменного ксоана, а обе стальные руки лежали на земле, как два тяжёлых бревна.

— Хорошо, — произнёс он наконец, ни к кому не обращаясь. — Теперь, может, и пожрём по-человечески.

— Ты же недавно ел? — удивился Хельм.

— Уж не знаю, насколько тяжело было управлять тем, что ты там повыращивал, но попробуй помахать сразу двумя мечами против толпы орков. Да и этот доспех весит тяжелее моих грехов, — в голосе воина звучала лишь усталая насмешка над друидом, которая, впрочем, не мешала ему первым потянуться за куском мяса, когда мальчишка-помощник поднёс ему дощечку.

Еда была простой, но после пережитого казалась почти праздничной. Хлеб был слегка чёрствым, а вяленое мясо — жестким, травяной чай, вскипячённый на костре, пах лесом и дымом, но сейчас, после усталости боя, это поздний ужин был чуть ли не вкуснее устроенного леди Фелицией праздничного пира в честь спасения долины. Даже Лора, с трудом приподнявшись, выпила пару глотков, после чего снова опустилась на плащ.

Илай сидел рядом с Амберто и медленно, без аппетита, жевал кусок хлеба, глядя в огонь. Слёзы высохли, оставив на щеках тонкие светлые дорожки.

— Как тебе чай? — тихо спросил Амберто, не зная, что ещё сказать.

— Горячий, — ответил мальчик.

Амберто кивнул. Некоторое время они молчали, слушая, как потрескивает костёр, как шумит ветер в кронах, как где-то далеко ухает ночная птица. Постепенно лагерь наполнился теми мирными звуками, каких не было уже, казалось, целую вечность: звяканьем кружек, шорохом одежды, чьим-то негромким, сдержанным разговором. Конюх, поев, принялся чистить лошадей, и его шёпот, обращённый к животным, звучал как молитва. Мальчишка-помощник, закончив с посудой, свернулся у огня и мгновенно уснул, подложив под голову седельную сумку.

Амберто сидел, обхватив колени руками, и смотрел, как пламя лижет сухие ветки. Он чувствовал, как усталость накатывает волнами, но сон не шёл.

***

Утро наступило серым и тихим, без солнца, но и без дождя. Над лощиной стелился редкий туман, и от мокрой травы поднимался холодный пар. Первым проснулся старый конюх: Амберто, так и не сомкнувший глаз, видел, как тот поднялся ещё затемно, потянулся, кряхтя, и пошёл к лошадям. Двигался он неспешно, но уверенно, как человек, привыкший начинать день с заботы о животных. Вскоре завозился и мальчишка-помощник, разбуженный то ли холодом, то ли чутьём: он приподнялся, осоловело огляделся и, не сразу сообразив, где он и что происходит, принялся собирать остатки вчерашнего ужина.

Илай проснулся последним. Он спал, свернувшись под попоной, и во сне лицо его было спокойным, как будто все беды отступили хотя бы на время. Амберто не будил его, давая мальчику побыть в этом обманчивом покое. И только когда костёр снова затрещал, а запах разогретого хлеба поплыл над поляной, Илай завозился, открыл глаза и сел, щурясь от света.

— Уже утро? — спросил он хрипло.

— Уже, — ответил Амберто. — Сейчас поедим и едем домой.

Мальчик кивнул, не задавая лишних вопросов. Он принял миску с горячей кашей от мальчишки-помощника, молча съел половину и отставил. Амберто заметил, что ложка в его руке дрожит, но не стал ничего говорить.

Собирались недолго. Лора всё ещё была бледна, но держалась на ногах и даже отказалась от помощи, когда садилась в седло. Хельм ехал рядом с ней, и время от времени их кони касались боками, словно друид боялся, что эйнхерия вот-вот завалится. Огонёк, напротив, выглядел почти бодрым — то ли усталость притупилась, то ли близость дома действовала на него живительно. Он сам подсадил Илая в седло перед собой, и мальчик, цепляясь за луку, не выглядел таким испуганным, как вчера.

Дорога до поместья заняла несколько часов. Ехали шагом, не спеша: лошади устали не меньше людей. Поля оживали: кое-где уже виднелись люди, вышедшие с серпами и косами, тянулись первые телеги с сеном, и над дальними хуторами поднимались дымки. Амберто смотрел на это, и в груди у него теснились странные чувства: не радость, не облегчение, а скорее усталое удивление — как будто он не ожидал, что мир будет таким как раньше после всего, что случилось.

У ворот их не ждали — видимо, никто не думал, что они вернутся так скоро. Но стоило первому всаднику показаться на подъездной дороге, как по двору пробежал слуга, и вскоре на крыльцо вышла Адель. На этот раз она была в тёмно-сером платье, с волосами, заплетёнными в косу, и лицо её, изначально преисполненное тревоги, расслабилось, когда она пересчитала всадников.

Она не стала дожидаться, пока сыновья спешатся. Адель порывисто подошла к Амберто и попыталась помочь ему спуститься, но смогла взять себя в руки. Они лишь молча глядела на него — грязного, пропахшего дымом, в крови — и молилась Слепцу, чтобы эта кровь была чужой. Амберто не стал пояснять, что это была кровь Лоры и Хельма. И только убедившись, что младший сын не ранен, Адель перевела взгляд на Хельма, на Лору, на Илая, сидевшего в седле с таким видом, будто он здесь чужой и вот-вот его прогонят.

— Живы, — произнесла она наконец, и в этом слове прозвучало не облегчение, а, скорее, тихая констатация, как будто она уже мысленно попрощалась и теперь не знала, что делать с вернувшимися.

— Живы, — подтвердил Амберто. — Но не те, кого мы хотели спасти.

Адель поджала губы. Она не спросила, что произошло, — видимо, догадалась по лицу сына. Вместо этого она коснулась его щеки, провела большим пальцем по скуле, стирая невидимую грязь, и тихо сказала:

— Иди в дом. Умойся, переоденься, расскажешь всё за завтраком.

Амберто кивнул. Он чувствовал, как внутри него что-то медленно ослабевает. Он вернулся в то местом, где можно было перевести дух. Где можно не опасаться удара в спину.

Но оставалось ещё одно нерешённое дело.

— Мама, сына углежога зовут Илай. Я обещал спасти его отца и не справился. Так что теперь я несу за него ответственность.

Огонёк помог мальчику спуститься; тот сполз с коня, пошатнулся, но устоял. Адель посмотрела на Илая внимательно, оценивающе, но ничего не сказала — только кивнула подошедшему дворецкому:

— Приготовьте ему комнату. И горячую воду. После всего... произошедшего с ополчением нам нужны крепкие руки.

Дворецкий, пожилой, с прямой, как жердь, спиной, поклонился и увёл мальчика. Амберто проводил их взглядом, чувствуя, как давящий на плечи груз становится чуть легче.

Но при этом чародей осознал, насколько широка пропасть в понимании людских душ между ним и Адель. Он только сейчас понял, что начал распоряжаться чужой судьбой, мало того что не спросив ни о чём самого мальчишку, так ещё и выставив это как подачку от господина. Нет, мать была права: Илай должен знать, что ему предлагают стол и кров за честный труд, а не по мимолётной прихоти хозяина.

Адель задержала его за локоть, когда он уже направился в дом.

— Ты понимаешь, что мы не сможем взять в поместье всех обездоленных? — спросила она негромко.

Амберто остановился. В её голосе не было упрёка, только усталость.

— Понимаю, — ответил он. — Об этом я и хотел поговорить. Но сначала — умыться.

Адель отпустила его локоть.

— Хорошо. Буду ждать.

Чародей кивнул и вошёл в дом. Внутри пахло свежим хлебом, воском и травами, и этот запах, знакомый с детства, на мгновение перекрыл даже вонь гари, въевшуюся в одежду. Амберто поднялся в свою комнату и долго стоял у умывальника, глядя в треснувшее зеркало. Отражение постарело на пару лет.

***

Перед глазами, стоило прикрыть веки, вспыхивали отблески пламени и оскаленные морды орков. Чародей заставил себя раздеться через силу. Бессонная ночь давала о себе знать. Одежда, пропитанная потом, кровью и гарью, пахла так, что к горлу подкатывала тошнота. Он стянул её, скомкал и бросил в угол — позже слуги выбросят или сожгут. Сейчас это было неважно.

Вода в кувшине оказалась ледяной, но именно это привело его в чувство. Он умывался долго, почти ожесточённо, стирая с лица чужую кровь и копоть, пока кожа не загорелась. Потом натянул чистую рубаху, старый домашний камзол, в котором ходил ещё до отъезда, и сел на край кровати, чтобы перевести дух. В дверь негромко постучали.

— Войди, — отозвался он.

Вошёл Огонёк. Не спрашивая разрешения, прошёл к окну, отодвинул занавеску, выглянул во двор, потом повернулся. В комнате было полутемно: утро так и не разгорелось, и серый свет едва пробивался сквозь затянутое небо. Лицо Огонька в этом полумраке пугало даже привыкшего к этому зрелищу чародея.

— Завтрак скоро, — произнёс он без предисловия. — И в этот раз орки вряд ли остановят твою мать от расспросов. Ты готов?

Амберто поднял на него глаза.

— К чему?

Огонёк прошёлся по комнате, остановился у стола, взял с него старую книгу, повертел в руках и положил обратно. Он не спешил с ответом.

— Она не просто так спросит, где вы были и что делали. Она умная. И она знает, что вы с Хельмом что-то скрываете. Если ты начнёшь мяться или врать на ходу — она почувствует. И тогда уже не отстанет.

Амберто сцепил пальцы.

— И что ты предлагаешь? Врать матери?

— Я предлагаю не втягивать её в то, за что её могут убить. Или пытать, — отрезал Огонёк.

Он подошёл ближе и заговорил тише, но от этого его слова прозвучали ещё весомее.

— О долине Змеи или Петуха — говори. О плене у орков — говори. О том, что убил вождя орды, — тоже можно. Но ни слова о том, что мы выпустили Мор. Ни слова о Бездне. Ни слова о том, что твой дар — искусственный, а твой отец готовил тебя как освободителя заточённого бога. Если это выплывет, то на допросы возьмут и её. И Хельма. И слуг. И каждого, кто был рядом. Даже ту шлюху из Галлиполя допросят, если она ещё жива. И трактирщицу из тихих Мхов. Всех.

Амберто молчал. Он смотрел на свои руки — чистые, но всё ещё слегка дрожащие. Огонёк продолжил, и каждое его слово было гвоздём в крышку гроба. Амберто чувствовал к воину глухую злость — раньше тот пытался посеять разлад между ним и Хельмом. Между Амберто и Мираж. Сделать так, чтобы чародей не мог ни на кого опереться... кроме мастера-инквизитора Ке-Ахи и его двуличного бога.

А теперь он делает всё то же для Адель. Строит стену, что навсегда отдалит её и младшего сына. Но при этом воин был прав.

— Ты же осознал, почему Николас не посвящал её в свои планы? — спросил он наконец.

Чародей кивнул.

— Да. Не потому, что не доверял. Он хотел, чтобы, если всё рухнет, она могла честно сказать на допросе: «Я ничего не знала». И это было бы правдой.

Амберто закрыл глаза. В груди разрасталась тупая, ноющая пустота.

— Если нас раскроют, — тихо произнёс Огонёк, — тебя казнят. Хельма казнят. Меня тоже. Лору сожгут или разберут на части, чтобы изучить. А твою мать будут допрашивать. Возможно, долго. И даже если она выживет, Дом Сокола перестанет существовать. Слуг выгонят. Земли отберут. И от вашего имени не останется ничего.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Поэтому, когда сядешь за стол, думай не о том, что она твоя мать. Думай о том, что каждое лишнее слово — это верёвка, которую ты сам набрасываешь ей на шею.

Амберто открыл глаза. Встретился с взглядом Огонька. И медленно кивнул.

— Я понял.

— Вот и славно. — Огонёк отступил к двери. — И не смотри на неё, как на человека, которому лжёшь. Смотри, как на того, кого защищаешь.

Он взялся за ручку, но остановился.

— И ещё. Если она спросит о Лоре, о том, почему та теперь ходит за тобой как тень, — скажи, что это последняя воля отца. Так и есть. Остальное домыслит сама.

С этими словами он вышел, плотно прикрыв дверь.

Амберто остался один. Некоторое время он сидел неподвижно, прислушиваясь к тишине дома. Где-то внизу уже гремели посудой, и из кухни тянуло запахом свежего хлеба и жареного лука. Дом жил своей жизнью, как будто ничего не случилось. И это было страшнее всего: мир продолжал вращаться, не замечая, что за закрытой дверью молодой лорд только что принял решение лгать собственной матери.

Он поднялся, расправил плечи и вышел в коридор. У лестницы он на мгновение остановился, положив ладонь на перила, и взглянул вниз, где у подножия уже собирались к завтраку. Там была Адель — всё такая же домашняя, любящая и всепонимающая. Увидев его, она чуть улыбнулась — устало, но тепло.

— Наконец-то, — произнесла она. — Я уж думала, ты уснул.

— Почти, — ответил он, спускаясь.

И, ступая в столовую, он впервые за долгое время поймал себя на мысли, что ненавидит не ложь. Ненавидит то, что она стала необходима.

Глава 4

Утро выдалось серым и тихим, как будто само небо ещё не оправилось от ночных событий. В столовой уже пахло свежим хлебом, тающим в каше маслом и травами, которые Адель лично заварила в большом чайнике. За высокими окнами медленно плыл осенний туман, и его белёсые клочья цеплялись за голые ветви старого вяза, росшего у ворот. Дом вернулся к своей привычной, мирной жизни: на кухне гремели посудой, во дворе кто-то окликал прислугу, и эти звуки, такие обыденные, казались непривычными после нескольких лет ночёвок в лесах, дешёвых тавернах или башне Штольца.

Амберто спустился по лестнице, чувствуя, как с каждым шагом к горлу подступает сухая, колючая тревога. Он уже принял решение: расскажет всё, что можно, и не скажет ничего, что могло бы погубить тех, кто сидит за этим столом. Но легче не становилось. Ложь, даже во спасение, имела горький привкус — он ощущал его на языке ещё до того, как раскрыл рот.

За столом уже сидели все. Хельм — бледный, с тёмными кругами под глазами, но собранный, как всегда. Лора, закутанная в плед, но всё равно будто мёрзнущая от упадка сил, сидела чуть поодаль, чуть сгорбившись, а её лицо было белее гербовой бумаги. Огонёк лениво помешивал кашу в тарелке, но Амберто видел, что он не ест — просто водит ложкой, создавая видимость завтрака в ожидании непростого разговора.

Адель сидела во главе. Увидев сына, она едва заметно улыбнулась — устало, но тепло.

— Ты бледен, — произнесла она вместо приветствия. — Плохо спал?

— В лесу не смог сомкнуть и глаза до утра, — вздохнул Амберто, занимая своё место.

— Да? Я думала, ты привычен к ночёвкам под открытым небом.

— Не в этом дело... — чародей умолк. Он не мог сказать матери, что каждый раз, когда закрывал глаза, перед ними стояли горящие орки. И едва различимые силуэты в глубине пещеры. Возможно, это была лишь игра воображения, переплетение языков пламени. Но что, если...

Амберто потянулся к кувшину с водой, но рука дрогнула, и несколько капель упало на скатерть. Адель сделала вид, что не заметила.

— Расскажи, что произошло, — попросила она, и в её голосе не было ни приказа, ни праздного любопытства. Только сочувствие. — Даже если ты в чём-то ошибся... Не ошибаются лишь боги. Я пойму.

Амберто откинулся на спинку стула, собираясь с мыслями. Огонёк, не поднимая головы, едва заметно ударил ложкой о край тарелки — напоминание. Хельм положил ладонь на край стола и кивнул, и этот жест, почти незаметный, отчего-то придал Амберто сил.

— Мы нашли брод, — начал он. — Тот самый, о котором говорил Илай. Там стояли разграбленные телеги. Орки увели пленников на север, в лес, к предгорьям.

Он говорил спокойно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Адель слушала, не перебивая, но её пальцы, лежавшие на коленях, медленно сжались в кулаки.

— Мы выследили их. Они укрылись в пещере, у подножия скал. Вход охранялся. Мы выманили их наружу. И сожгли. Моей магией.

Он сделал паузу, подбирая слова. Адель молчала, но взгляд её стал тяжёлым.

— Целый отряд орков? — тихо переспросила она.

— Да.

— Своим даром?

Амберто кивнул. Он ждал, что она спросит о подробностях, и приготовился отвечать уклончиво. Но Адель не спросила. Она смотрела на сына так, словно видела его впервые.

— Ещё немного — и тебя начнут сравнивать с самим Иоанном, — произнесла она.

Амберто коротко рассмеялся — сухо, невесело.

— Иоанн — сын императорской крови. В нём соединились мощь династии и дар Дома Тигра. Воинская гениальность, которая позволяет с первого раза повторить любое заклинание. А я — сын Серебряного дома, которого выгнали из Академии. Не надо меня с ним сравнивать.

— Ты слишком строг к себе, — возразила Адель. — Иоанн в твои годы ещё не командовал отрядом и не сжигал орочьи отряды.

— Я не хотел всего этого. Просто не было другого выхода, — устало прикрыл глаза чародей.

— А в жизни так всегда и бывает. Она не спрашивает, готов ты или нет и чего хочешь ты сам.

Он покачал головой.

— Это не гениальность. Это отчаяние.

— Может быть. Но отчаяние, направленное в нужную сторону, порой сильнее гениальности. Иоанн полвека назад стоял во главе армии и жег орков, потому что за его спиной была Империя. А за твоей — только эти трое, что тебе доверились. И ты всё равно пошёл.

Амберто сжал вилку так, что та скрипнула.

— И я всё равно всех подвёл.

— Ты не бог, — тихо сказала Адель. — И Иоанн тоже не был богом, хотя баллады и делают из него полубога. Он тоже терял людей. Просто об этом не поют.

Она помолчала, глядя на сына.

— Ты ещё юн. И то, что ты уже сделал, для твоего возраста — очень и очень достойно. Я не говорю, что ты уже Иоанн. Я говорю, что ты можешь им стать. Если не будешь делать глупостей.

Амберто поднял глаза. В её взгляде он увидел не только гордость, но и тот самый, тщательно спрятанный страх, который всегда появлялся, когда речь заходила о его будущем.

— Я постараюсь, — произнёс он.

— Постарайся, — ответила она. — И не спорь с матерью.

Он не нашёлся, что ответить, и только отвёл глаза к окну, где туман медленно сползал с ветвей старого вяза, обнажая мокрую, чёрную кору.

— Откуда в тебе такая сила, Амберто? — внезапно спросила Адель, и её голос дрогнул. — Надеюсь, ты не продал душу Бездне?

Это была явная попытка пошутить, но шутка вышла натужной, как натянутая до предела струна. Амберто увидел, как побелели её пальцы, сжатые на подоле платья. Она боялась. Боялась ответа.

Внутри у него всё сжалось. «Если бы ты знала, мама, — подумал он. — Если бы ты только знала, где я был и что со мной стало».

— Нет, — произнёс он вслух, и голос его прозвучал глухо. — Душу я не продавал.

Он не солгал. Сделка с Двуликим не была продажей души. Но и правдой это не было. Что-то в его груди оборвалось, когда он произнёс эти слова.

Адель выдохнула, но не расслабилась. Она по-прежнему смотрела на него, как на незнакомца.

— А пленники? — спросила она. — Ты говорил, что никого не спасли. Что произошло?

Амберто опустил глаза. Ему вдруг стало не менее зябко, чем и Лоре, хотя в столовой горел камин.

— Последние орки, — медленно произнёс он, — те, что остались в пещере… они подожгли её изнутри.

Адель подалась вперёд.

— Что?

— Они сожгли себя, — продолжил Амберто, и каждое слово давалось ему с трудом. — И пленных вместе с собой. Чтобы не достались нам. Чтобы уйти в мир духов с добычей и рабами.

В столовой повисла тишина. Слышно было только, как потрескивают дрова в камине и как где-то за стеной служанка уронила ложку.

Адель медленно поднесла руку ко рту. Её лицо, ещё недавно спокойное, стало серым.

— Все? — прошептала она.

— Все, — ответил Амберто. — Мы не успели.

Он хотел добавить что-то ещё: что их было слишком много, что они устали, что огонь уже разгорелся, когда они поняли. Но всё это было бы оправданием. А он не имел права оправдываться.

Хельм, всё это время молчавший, вдруг заговорил:

— Их было больше, чем мы ожидали. И они не собирались сдаваться.

Он произнёс это ровно, без эмоций, но Амберто услышал в его голосе ту же горечь, что грызла его самого.

Адель перевела взгляд на старшего сына. Потом снова на Амберто. Она не плакала. Только глаза её, всегда такие ясные, вдруг погасли, как задутая свеча.

— Вы сделали всё, что могли, — произнесла она наконец.

— Нет, — горько ответил Амберто. — Их смерть лежит и на нас.

— Что ты хочешь этим сказать? — Адель была явно удивлена, куда зашёл разговор.

Амберто набрал в лёгкие воздуха, но так и не смог продолжить.

На помощь пришёл Огонёк.

— Малец почему-то решил, что если бы мы не преследовали орков, то те бы без проблем увели пленных в Степь, — голос воина звучал равнодушно, как у судьи, зачитывающего пятидесятый за день обвинительный приговор. — Он считает, что быть орочьим батраком, убирать свиной навоз и рисковать ежедневно погибнуть от клыков саблезубого льва, отправившись к ручью — лучше, чем сгореть.

— Но мы-то справились! Мы выжили! И выбрались! — чародей буквально взорвался.

— Они не были нами, — тихо произнёс Хельм. — У нас были годы подготовки и магический дар. У нас был Огонёк с артефактными доспехами. Я не говорю, что мы лучше...

— Да нет, мы были лучше. По крайней мере, лучше готовы. У углежога не было бы и шанса на побег, — закончил мысль друида воин.

Адель смотрела на всех троих долго, изучающе. Потом медленно кивнула.

— Я рада, что твоё сердце не очерствело, сын. Но в мире много горя и несправедливости, и никто, будь то герои, боги, сам Император или Слепец — никто не сможет это исправить, — в словах матери явно звучали нотки жены паладина. — Илай простил тебя за невыполненное обещание, я тоже тебя прощаю. Прости себя и ты.

Чародей прикрыл глаза. Ему сейчас стало стыдно. И за те прописные истины, что была вынуждена втолковывать ему мать, и за взрыв ярости, и за то, что снова зарылся с головой в самокопание. Но на этом Адель не остановилась.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и всё же повторила тот самый неудобный вопрос.

— Амберто, ты так и не ответил... Я, конечно, шутила про Бездну, но твоя сила... Откуда такой рост? Это... немного пугает.

Она замолчала, и в этой паузе повисло всё, что осталось недосказанным.

Огонёк, сидевший с краю, отодвинул тарелку и тихо, почти лениво произнёс:

— Сила не страшна, пока у неё есть цель. Главное — чтобы цель была не «сжечь всех», а «не дать сгореть остальным».

Он сказал это негромко, но в наступившей тишине его слова прозвучали, как вынесенный вердикт, напоминая всем, кто сейчас сидит с ними за столом. Этим он ясно дал понять Адель — Инквизиция в курсе. И она не против.

Та медленно отвела взгляд от Огонька. Её лицо, ещё недавно напряжённое, постепенно смягчилось, как будто она получила ответ, пусть и не тот, что ожидала. Она уже собиралась подняться из-за стола, но тут Амберто заговорил.

Он сам не знал, почему. Слова поднялись откуда-то из глубины, как вода из колодца, которую нельзя удержать. Огонёк дал понять, что тема закрыта, и это был шанс смолчать. Но чародей не смог им воспользоваться. Мать смотрела на него с таким напряжением, с такой невысказанной тревогой, что оставить её без объяснений было бы жестоко.

— Меня отчислили из Академии, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, точно из-под земли. — Из-за нестабильного дара. Вспышки становились всё опаснее. Я не мог их контролировать. Преподаватели боялись, что однажды я сожгу всё вокруг. И, наверное, были правы.

Он замолчал, переводя дыхание. Адель не сводила с него глаз.

— Я знал, что если вернусь домой, никто не станет меня осуждать. Вы нашли бы мне занятие, не связанное с магией. Но я знал и другое: если дар не укротить, он рано или поздно вырвется. И тогда пострадают не чужие, а вы. Ты, отец, слуги, соседи. Все, кто рядом. Поэтому я решил, что мне нужна практика. Такая, где даже если я кого-то убью или погибну сам, по мне не будут плакать.

Он произнёс это ровно, но в груди стало тесно. Он ждал, что Адель что-нибудь скажет, но она молчала. Тогда Огонёк, не поднимая головы, с лёгкой иронией протянул:

— И поэтому ты пошёл в наёмники. Таких, как мы, не жалко. Лориан сразу заподозрил, что с тобой что-то не так.

Амберто почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он не смотрел на Огонька, но кожей ощущал его усмешку. Не злую, нет. Точную, как удар кончиком клинка.

— Да, — выдавил он. — Поэтому.

Адель перевела взгляд с сына на Огонька, потом снова на сына. В её глазах блеснуло удивление.

— Наёмники? — переспросила она. — Я думала, мастер Ке-Ахи — инквизитор.

— Всё так, — отозвался Огонёк с той же слегка ироничной интонацией. — Чёрный плащ порой слишком сильно выделяет из толпы. Пришлось внедриться в отряд наёмников ради одного расследования. Так мы и познакомились.

Он сказал это буднично, как о чём-то само собой разумеющемся. Адель, поколебавшись, кивнула. Амберто продолжал:

— Позже, во время одного из заказов, мы наткнулись на следы древних магов. На их подземелья. И там, во время исследования древних тайн, я встретил брата. Не сразу узнал его. Но он узнал меня.

Хельм, сидевший рядом, коротко кивнул, подтверждая его слова. Амберто мысленно поблагодарил брата за сдержанность.

— Мы стали работать вместе. То, что мы в итоге там нашли, помогло мне стабилизировать дар. А со временем — и усилить. Это было нелегко, но… сработало.

Он сознательно не говорил, что именно они нашли. Адель, не разбиравшаяся в магии, не стала уточнять. Ей хватало того, что сын нашёл способ совладать с силой.

— Потом мы скитались по Империи, — продолжал Амберто. — Совмещали поиски наследия древних с помощью людям. Так оказались в Альтандии. Оттуда — в степях. Не по своей воле: нас взяли в плен орки.

Адель чуть подалась вперёд. Её пальцы снова сжались на подоле платья.

— Ты был в плену? — тихо переспросила она.

— Да. Но мы смогли бежать. Правда, потом разделились. Из-за магической осечки в одном из древних комплексов. Я оказался один. Выбирался долго.

Он опустил глаза, давая понять, что подробности слишком тяжелы. Адель не настаивала.

— Ты же поэтому вернулся? — спросила она, переводя взгляд на старшего сына.

— Да, — ответил Хельм ровно. — Я вернулся, чтобы помочь брату. Но в итоге он сам справился.

Амберто продолжил:

— А когда я вернулся домой, узнал об орочьем набеге. Благодаря месяцам плена мы знали их обычаи. Поэтому могли вызвать вождя на бой. И убить.

Он сказал это так, будто речь шла о чём-то обыденном. Но у Адель выпала из рук чашка.

Она покатилась по скатерти, оставляя тёмную лужицу, и разбилась, упав на пол. Звон разнёсся по столовой, резкий, как пощёчина.

Адель смотрела на осколки, не шевелясь. Потом подняла глаза на сына.

— Так это вы убили предводителя орков? — прошептала она.

Амберто поморщился.

— Видимо, все детали ещё не дошли до поместья, — пробормотал он.

В столовой снова стало тихо. Но теперь тишина была не выжидательной, а ошеломлённой. Адель переводила взгляд с одного лица на другое, будто заново видела их. Её сыновья — не просто скитальцы, вернувшиеся домой. Они убили вождя орков. Получается, они спасли долину. И отомстили за отца.

— И ты молчал? — тихо спросила она.

— Да как-то не до этого было. Я собирался рассказать, но нападение орков у брода... — смутился чародей.

Адель усмехнулась.

— Зато мы обсудили твой камзол.

Амберто еле заметно выдохнул. Адель поверила. Или сделала вид, что поверила. Чародей рассказал матери больше, чем должен был. Но всё же меньше, чем она того заслуживала.

***

После того как Адель услышала о роли сыновей в убийстве вождя орков, в столовой воцарилась новая тишина — не пустая, а наполненная невысказанными мыслями. Амберто видел, как мать переводит взгляд с него на Хельма, на Лору, на Огонька, словно заново оценивая каждого. Но он знал, что это ещё не конец разговора. Оставалось главное.

Он выждал, пока Адель немного придёт в себя, и заговорил, хотя внутри всё сжималось как перед прыжком в ледяную воду.

— Леди Фелиция Таврос потеряла всех своих близких, — произнёс он.

Адель вздрогнула. Тень сочувствия пробежала по её лицу.

— Бедная женщина, — тихо сказала она. — Я слышала о гибели её родных. Это страшно — остаться одной в такие годы...

Она осеклась, потому что вдруг поняла, к чему клонит сын. Её глаза сузились, губы сжались.

— Неужели она... — начала Адель и сама себя оборвала, будто боялась произнести догадку вслух.

Амберто кивнул.

— Да, мама. Леди Фелиция хочет принять меня в Золотой Дом Быка. Сделать своим наследником.

Он произнёс это спокойно, но внутри всё трепетало. Адель смотрела на него, не шевелясь, и в её глазах, обычно таких ясных, промелькнуло что-то тёмное.

— Вам не позволят, — наконец выдохнула она. — Тебе не позволят. Более того — тебя сожрут.

Голос её был ровным, но в нём звенела сталь.

— Золотой Дом Быка — слишком лакомый кусок, чтобы одинокая старуха из почти исчезнувшего рода и наследник Серебряного дома, пусть даже трижды герой, смогли что-то противопоставить. На такие игры собираются все.

Она не повышала голоса, но каждое слово падало, как приговор. Амберто почувствовал, как сжимается горло.

— У Фелиции есть план, — возразил он. — Она передала его, и я...

Он осёкся. Кровь отлила от лица. Пакет. Посылка, которую Фелиция вручила ему перед отъездом. Он так и не открыл её, задвинув куда-то в дорожные сумки, а потом и вовсе забыл среди боя, потерь и возвращения домой.

Лора, сидевшая до этого молча и неподвижно, как изваяние, вдруг наклонилась и вынула из складок плаща плоский пакет, запечатанный тёмным сургучом с оттиском быка. Её движение было плавным, но в нём сквозила едва заметная ирония, словно она ждала, когда же господин вспомнит о доверенном ей сокровище.

Она положила пакет на стол — не перед Адель, а перед Амберто. Её бледные пальцы на мгновение задержались на сургуче, после чего она отстранилась и вновь замерла, сложив руки на коленях. На губах её играла лёгкая, едва уловимая улыбка.

Адель заметила это. Её взгляд метнулся от пакета к Лоре, потом к сыну. Никто не сказал ни слова, но Амберто почувствовал, как в воздухе повисло напряжение. Лора отдала документы ему, а не вдове Николаса, чётко обозначив свои приоритеты.

Чародей осторожно взял пакет. Тот казался на удивление тяжёлым — не столько от бумаги, сколько от значимости того, что было внутри.

— Открой, — тихо произнесла Адель, и в её голосе не было ни приказа, ни просьбы. Только усталое ожидание.

Амберто сломал печать. Сургуч хрустнул, как тонкий лёд под сапогом. Он развернул документы, пробежал глазами первые строки и поднял взгляд на мать.

— Здесь леди Фелиция пишет о дальнейшей судьбе долины, — сказал он. — Что восстанавливать в первую очередь. Какие товары скоро будут в цене, какие налоги поднимут, а какие отменят. И то, что Дом Быка готов закупать.

Адель чуть приподняла бровь.

— Она хочет, чтобы мы подготовились, — продолжил Амберто. — Пока другие будут ждать, мы сможем занять выгодные позиции. Это часть её плана.

Адель медленно протянула руку, взяла бумаги и принялась читать. Лицо её оставалось бесстрастным, но Амберто видел, как бегают её глаза по строкам, как напрягаются желваки на скулах.

Наконец она отложила листы и посмотрела на сына.

— Это может сработать, — признала она. — Если действовать быстро. Но это не защитит тебя от яда в бокале или стрелы из-за угла.

— От этого главу защищу я, — глухо ответила Лора.

— Так, как ты защитила моего мужа? — слова Адель были полны яда.

— Мама... Не стоит...

Да. Так, как я защищала Николаса все годы его жизни. И вам стоит больше уважать выбор вашего мужа: между своей жизнью и жизнью сына он выбрал второе. — В глазах Лоры... нет, Элории де Соммерсет... сейчас была сталь. Чародей вспомнил, что тяжёлые ранения делают Лору более человечной. Видимо, эйнхерии тоже могут уставать от упрёков.

Адель осеклась, и Амберто попытался увести разговор в сторону как можно скорее.

— Мама, мы не справимся без твоей помощи. И твоего одобрения.

Адель сидела, сложив бумаги в стопку, а её глаза метали молнии.

— То есть ты для себя всё решил, не посоветовавшись со мной, а теперь просишь о помощи? — произнесла она с трудом. — Становишься похожим на отца.

Она поднялась, одёрнула платье и, бросив короткий взгляд на Лору, добавила:

— Я изучу документы. И я лично поговорю с Фелицией. Но запомни, Амберто: Золотые Дома не прощают. И они не забывают. Если ты сядешь за этот стол и проиграешь, даже побег на другой край Империи тебе не поможет.

С этими словами она вышла, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком, прозвучавшим в наступившей неловкой тишине громовым раскатом.

***

Амберто сидел, опустив плечи, и смотрел на закрытую дверь. Внутри у него всё кипело, но он не мог понять, чего больше — злости, стыда или усталости. Хельм молчал, уставившись в нетронутую тарелку. Лора оставалась неподвижной, но её лицо, и без того бледное, теперь казалось совсем бескровным.

Первым тишину нарушил Огонёк.

— Ну что ж, — протянул он, откидываясь на спинку стула, — в целом, всё прошло неплохо. Пострадала лишь чашка и гордость нашего мальца. Чашку можно склеить, а Амберто не впервой.

Никто не засмеялся. Он и не ждал.

— Знаешь, что я думаю? — продолжал он, глядя на Амберто с ленивым прищуром. — Известие о том, что её старший сын обручён с фейри, а младший собирается вытащить свою любовницу из Бездны, лучше приберечь до ужина.

— На мать обрушилось слишком много за последние дни, — покачал головой Хельм. — Думаю, ей простительно быть немного... резкой.

Амберто вскинул голову.

— Любовницу? — переспросил он, смущаясь. — Почему сразу любовницу?

Огонёк хмыкнул.

— До того, как портал закрылся, Мираж тебя почти оседлала. Так что не надо делать вид, будто между вами ничего не было. Я всё равно не поверю.

Амберто почувствовал, как к щекам приливает жар. Он хотел возразить, но слова застряли, потому что Огонёк, как всегда, бил в самую точку. Это было невыносимо — и вместе с тем странно отрезвляло, словно ушат ледяной воды после душной полудрёмы.

Лора, всё это время сидевшая с каменным лицом, медленно повернулась к нему.

— Это правда? — спросила она.

— Что именно?

— То, что сказал воин. О фелисийке.

Амберто сжал кулаки.

— Какое кому дело до моих отношений с Мираж?

— Мне есть дело, — ровно ответила Лора. — Ты — глава рода. И если ты не подумал о последствиях, это сделаю я.

Амберто хотел возразить, но она продолжила, не дав ему и рта раскрыть:

— У людей и фелисийцев не может быть детей.

— Я знаю, — бросил он. — И Мираж знает.

Лора медленно покачала головой.

— Могут быть проблемы.

Она не стала уточнять, какие именно. В этом «могут» повисло слишком многое: и возможный династический тупик, и давление со стороны будущих союзников, и то, что придётся выбирать между сердцем и долгом. Амберто хотел было спросить, что она имеет в виду, но осёкся. Сейчас у него не было сил на этот разговор.

Хельм, почувствовав, что напряжение снова сгущается, перевёл разговор в другое русло.

— Пора вернуть Мираж, — сказал он.

Амберто повернулся к нему, и в груди у него что-то дрогнуло — надежда, страх, нетерпение, всё разом. Он только сейчас понял, насколько боится. Да, с Мерахом получилось, но вдруг это была лишь случайность?

Друид же, прочитав страх и неуверенность на лице брата, пояснил свою мысль.

— Мы уже сделали то, что были должны: вернулись домой, спасли долину, убедились, что с семьёй всё в порядке... — на последних словах его взгляд на мгновение задержался на закрытой двери, за которой скрылась Адель, и Амберто понял, о чём он думает: о голове отца, о том, что «всё в порядке» теперь звучит горькой насмешкой. — Теперь пора решать собственные проблемы. Если вернём Мираж, ты успокоишься, а она поможет нам с замыслами.

— Нужно укромное место, — согласился чародей, заталкивая страх поглубже, на самое дно души, и переводя вопрошающий взгляд на Лору. — Ты не знаешь, где-то рядом можно провести ритуал, не привлекая внимания?

Лора ответила без малейшей заминки:

— В подвале поместья есть заклинательные покои. В винном погребе потайная дверь. Там я учила Николаса некромантии.

Амберто вздрогнул. Он знал, что отец изучал запретные искусства, но одно дело — знать, и совсем другое — услышать, что где-то под их домом есть место, где эта самая некромантия практиковалась.

Хельм удовлетворённо кивнул.

— Я так и думал.

Он не выглядел удивлённым. Скорее, устало признавал неизбежное: род де Соммерсетов был полон тайн, и рано или поздно им пришлось бы столкнуться с наследием отца.

Амберто посмотрел на Лору.

— Веди, — произнёс он, поднимаясь. — Чем быстрее начнём, тем быстрее всё закончится.

Огонёк тоже встал, потянувшись так, что хрустнули кости.

— Винный погреб — это хорошо, — предвкушающе улыбнулся воин.

Глава 5

Лора вела их через заднюю часть дома, туда, где пахло натопленным жаром кухни и чуть щекочущей ноздри пылью кладовых. Она шла быстро, целеустремлённо, но не суетливо: так человек ходит по своему дому, привычно переступая пороги и огибая углы и даже не задумываясь над этим. Амберто шагал следом, краем глаза отмечая, как Огонёк лениво осматривает стены, словно решая какую-то очередную задачу — больше по привычке, нежели в ожидании подвоха, — а Хельм то и дело молча потирает плечо, ещё не отошедшее от недавнего ранения.

Они спустились по узкой деревянной лестнице, прятавшейся за обитой железом дверью, и попали в короткий коридор. Воздух здесь был холоднее, и от стен тянуло сыростью, смешанной с запахом старого камня и плесени. Под ногами чуть скрипели ступени, истёртые тысячами шагов, и каждый звук отдавался от низкого потолка глухим, неприятным эхом.

Лора остановилась перед массивной деревянной дверью, обитой потемневшими полосами металла. На ней не было ни таблички, ни герба — только врезанный в дерево простой засов и замок с узкой скважиной. Амберто смотрел на эту дверь и чувствовал, как в груди просыпается странное, давно забытое чувство: не страх, но что-то похожее на отголосок детства.

— Значит, у тебя есть ключи, — произнёс он негромко.

Лора даже не обернулась.

— У меня всегда были ключи, — тихо ответила эйнхерия.

Она вытянула из-за пояса связку, на которой, помимо прочих, висел длинный кованый ключ с бороздками, и Амберто впервые за много лет увидел его так близко. Он не удивился. Ему вдруг подумалось, что в этом доме Лора всегда была хранительницей всего, что запиралось: дверей, секретов, жизней.

Огонёк, стоявший чуть позади, с любопытством заглянул ей через плечо.

— И что за дверца? — поинтересовался он. — Винный погреб? Или пыточная?

— Винный погреб, — сухо ответила Лора. — По крайней мере, теперь.

Огонёк усмехнулся, но промолчал.

Амберто прислонился плечом к стене, чувствуя, как холод проникает сквозь рубаху. Воспоминания накатили сами, без спроса. Он снова был маленьким, и ему запрещали сюда входить. «Не место для игр», — говорила мать. «Разобьёшь что-нибудь — выпорю», — добавлял отец, и в его голосе тогда не было злости, только усталая строгость человека, который знал цену каждой бутылки. Амберто так и не попытался проникнуть сюда тайком. Не потому, что боялся порки. Просто у него не было времени на мальчишеские глупости.

Теперь, оглядываясь назад, он понимал, как много потерял. Пока другие дети лазили по чужим погребам, воровали вино и разбивали коленки, он проводил дни в душных залах, пытаясь обуздать дар, который, как выяснилось, был ему не дан от рождения, а навязан. Вся его жизнь с момента пробуждения силы — или, точнее, с момента, когда отцу вздумалось эту силу в него вложить — была чередой тренировок, наказаний и страха. Дара, который он считал проклятием, а оказалось — подарком отца с далеко идущими последствиями.

Он вдруг с удивлением осознал, что вино в его жизни появилось позже, чем женщина. И даже та история вышла нелепой: не он проявил инициативу, а та служанка, что решила обеспечить себе тёплое местечко, родив бастарда от наследника. А Амберто, в свою очередь, поверил пылким признаниям и жаркому шёпоту. По счастью, всё вскрылось раньше, чем служанка успела понести — тогда он ещё не умел хранить секреты. И случился... Нет, не скандал. Неприятный разговор. Вдвойне неприятный от того, что его проводила сама мать. И она заставила ту служанку во всем сознаться. Чтобы преподать сыну урок — как наследник серебряного дома, он будет представлять ценность не только для бандитов с целью выкупа: его будут пытаться если не захомутать узами брака, обвинив в обесчещивании, то хотя бы родить от него ребёнка, чтобы тянуть деньги и из Амберто, и из всего рода де Соммерсетов.

Но если Адель так отреагировала на связь с обычной служанкой, то что она скажет, когда узнает о Мираж?

Амберто отогнал эту мысль, но она оставила после себя неприятный холодок.

— Ну что, долго мы будем стоять? — протянул Огонёк. — Или ты ждёшь, пока дверь сама откроется?

Лора не удостоила его ответом. Она вставила ключ в скважину, и замок щёлкнул с сухим, металлическим звуком, который показался Амберто неестественно громким в этой тишине. Дверь даже не скрипнула, когда Лора потянула её на себя, и из темноты пахнуло ещё сильнее — не плесенью, а чем-то другим: сухим деревом, соломой и сладковатым духом старого вина.

Амберто замер на пороге. Ему вдруг захотелось повернуть назад, подняться наверх, в тепло и свет, и забыть обо всём, что они собирались сделать.

***

Помещение оказалось больше, чем он ожидал: с высокими каменными сводами, поддерживаемыми четырьмя массивными колоннами, побелевший раствор которых хранил следы старой кладки. Воздух в подвале оказался неожиданно вкусным: никакой затхлости, лишь сухой дуб, чуть тронутый временем, сухая солома и лёгкий, едва уловимый аромат помещения, которое не тревожили годами без нужды.

Здесь всё дышало порядком, устоявшимся и тщательно выверенным. Вдоль стен тянулись деревянные стеллажи, и каждый из них был устроен с той особой, молчаливой заботой, какую не спутать ни с чем: бутылки лежали под лёгким наклоном, горлышками вниз, уложенные рядами, точно солдаты перед смотром.

Лора зажгла пару масляных ламп, закреплённых на колоннах, и свет мягко разлился по подвалу, отражаясь в тёмном стекле. Амберто разглядел несколько секций. У самого входа, на простых сосновых стеллажах, покоились молодые бутылки — без пыли, но уже с ярлыками, перевязанными бечёвкой. Чуть дальше, на полках потемнее, те, что хранились дольше пяти лет; их сургуч выглядел старше, а оплётка потёрлась от времени. И, наконец, в глубине, у дальней стены, стоял отдельный дубовый стеллаж — массивный, тёмный, с резными ножками в виде виноградной лозы. Там, в полутьме, лежали раритеты, и даже воздух вокруг них казался более сухим и осторожным.

Пол был устлан чистой сухой соломой, слегка похрустывающей под ногами. Пыль, если и была, то лишь на самых дальних полках, и то скорее как дань времени, а не как признак запустения. Всё здесь говорило о том, что за погребом следили не просто слуги, а кто-то, кто понимал цену и вину, и тишине.

Огонёк издал уважительный свист и, прищурившись, огляделся.

— Ну и норка, — произнёс он. — А я-то думал, у вас тут только мечи да молитвы.

Лора не ответила. Она прошла вперёд, остановилась у одного из стеллажей и поправила бутылку, чуть сдвинувшуюся с места. Огонёк, тем временем, медленно двинулся вдоль рядов, как человек, который ценит не только выпивку, но и порядок вокруг неё. У второго стеллажа он остановился, наклонился, провёл пальцами по запылённому стеклу и выудил одну из бутылок — бережно, как младенца. Потом обернулся и вопросительно посмотрел на Амберто.

Тот махнул рукой:

— Давай.

Огонёк усмехнулся, поднял бутылку к свету, разглядывая, как в тёмном стекле переливается вино, и вдруг нахмурился.

— Штопора-то нет, — пробормотал он.

Он прикинул в руке бутылку, оглядел горловину, затем занёс ладонь, явно намереваясь снести её одним ударом. Лора, наблюдавшая за ним с лёгким неодобрением, покачала головой.

— Не здесь, — произнесла она.

Она подошла ближе, вытащила из-за пояса тонкую отмычку с крючком на конце, ловко подцепила край вощёной пробки и, сделав короткое, почти неуловимое движение, вытащила её. Пробка вышла с мягким чмоканьем, и по подвалу поплыл густой, сладковатый аромат.

— Спасибо, мамочка, — протянул Огонёк.

Лора мрачно взглянула на него:

— В тот день, когда тебя примут в род, я самолично взойду на костёр. Потому что род будет уже не спасти.

Огонёк хохотнул, не обижаясь, и поднёс бутылку к губам. Первый глоток он сделал шумно, по-солдатски, и тут же прикрыл глаза, смакуя.

— А ничего, — признал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Жить можно. Будешь? — Огонёк протянул бутылку Амберто.

Амберто на мгновение замялся. Пить из одного горла с Огоньком… В Академии за такое можно было схлопотать неодобрительный взгляд, а в аристократических кругах — и вовсе оказаться в центре скандала. Но потом он вспомнил, сколько раз они ели из одного котла, сколько ночей провели бок о бок под открытым небом, и мысленно махнул рукой.

Он взял бутылку, поднёс к губам и сделал глоток. Вино оказалось терпким, с лёгкой горчинкой, но приятно согревающим. Оно отдавало чем-то далёким — не то ягодами, не то травами, которые собирают на рассвете.

Амберто чувствовал, как медленно, почти незаметно его отпускает. Возможно, вино в этом подвале и правда обладало какой-то силой, а может, просто тишина, порядок и запах прошлого действовали на нервы успокаивающе. Он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не думает ни о Бездне, ни об орках, ни о долгах. Только о приятном послевкусии вина, и о том, что отец никогда не разрешил бы им здесь хозяйничать.

— Неплохо, — признал он, возвращая бутылку.

Хельм стоял чуть поодаль, у дубового стеллажа, и не сводил глаз с раритетов. Потом, не спрашивая ни у кого разрешения, он протянул руку и взял одну из самых старых бутылок — ту, чьё стекло было почти чёрным, а оплётка истлела от времени.

Огонёк поперхнулся воздухом.

— Ты хоть знаешь, сколько она стоит? — спросил он.

— Да плевать, — ответил Хельм.

Амберто удивлённо посмотрел на брата, но спорить не стал. Он снова махнул рукой, и вскоре вторая бутылка была открыта. На этот раз пробка вышла не так легко, и Лоре пришлось повозиться, но в конце концов и она поддалась.

Они пили по очереди, не чокаясь и не произнося тостов. Вино постепенно делало своё дело: развязывало языки, снимало усталость, притупляло острые углы. Амберто чувствовал, как расслабляются плечи, как уходит камень, давивший на грудь с самого возвращения в поместье. И тут он вспомнил: брата почти не берёт алкоголь.

Он взглянул на Хельма. Тот сидел, прислонившись к колонне, и медленно цедил вино, глядя перед собой. Лицо его оставалось спокойным, почти отрешённым.

Амберто вспомнил рассказанные братом вскользь подробности о годах, проведённых с Наставником. Тот, помимо прочего, готовил для Хельма настойки и отвары — не для лечения, а для закалки. Хельм пил их, чтобы развить дар, но вместе с силой получил и неожиданный побочный эффект: его организм стал мало восприимчив к ядам. Алкоголь в этом списке стоял едва ли не первым. Он мог выпить бутылку-другую, не пьянея. Вино для него было просто жидкостью, согревающей изнутри, но не дающей забытья.

Поэтому Амберто и смотрел сейчас на брата с недоумением. Если Хельма не берёт вино, зачем он пьёт? Зачем выбрал самую старую, самую дорогую бутылку, которую не трогали десятилетиями?

— Зачем? — тихо спросил Амберто.

Хельм не сразу понял вопрос.

— Зачем ты пьёшь? — уточнил Амберто. — Тебя ведь это не берёт.

Хельм помолчал, глядя на бутылку в своей руке.

— Захотелось, — ответил он наконец.

Амберто удивлённо поднял бровь.

— Отец обещал бутылку на совершеннолетие. Лучшую из коллекции, — продолжил Хельм, и в его голосе появилась та самая отстранённая печаль, которую не спутать ни с чем. — Но я ушёл из дома раньше.

Он сделал ещё глоток и с каменным лицом произнёс:

— Горчит.

Амберто уже пил из этой же бутылки. Для него вино отдавало летом, цветочным лугом и ягодами. Но он знал, что брат чувствует совсем другое. Горечь, которая не имела отношения ни к вину, ни к вкусу.

***

Лора тихо подошла к противоположной стене и остановилась в углу погреба, где между двумя стеллажами оставался узкий проход, почти незаметный за бочками. Она подняла лампу выше и, не оборачиваясь, произнесла:

— Иди сюда, Амберто. Смотри и запоминай. Со мной всегда может что-то случиться, а ты обязан знать тайны рода.

Голос её был ровным, как всегда, но Амберто различил в нём ту особую, настойчивую серьёзность, какую раньше слышал лишь в минуты опасности. Он подошёл ближе, стараясь не наступить на стеллаж, и встал так, чтобы видеть каждое её движение.

Лора подняла руку и коснулась одного из кирпичей в кладке — на вид ничем не примечательного, разве что чуть более сглаженного, чем соседние.

— Первый, — произнесла она и надавила на него ладонью.

Кирпич ушёл вглубь с тихим, почти неслышным скрежетом. Лора тут же опустилась на одно колено, оперлась ладонью о стену и упёрлась коленом во второй кирпич, расположенный на уровне пола. Тот тоже поддался, уходя в кладку на толщину пальца.

— Второй.

После этого она быстро выпрямилась, положила ладонь на третий кирпич — чуть выше первого, но правее — и нажала уже с большей силой.

— И третий.

Где-то в стене раздался щелчок, сухой и отчётливый, словно сломался сучок. Лора отступила на полшага, ухватилась за выступающий край стеллажа и потянула на себя. Часть стены, замаскированная под кладку, бесшумно повернулась на петлях, открывая тёмный проход.

Амберто смотрел на это и не мог отделаться от чувства, что видит сцену из детства, которую ему когда-то не показывали. Он ведь рос в этом доме, бегал по этим коридорам, но никогда не догадывался, что за стеной винного погреба скрывается ещё одна дверь. И вот теперь Лора — не мать, не отец — открывала её перед ним, как наследнику.

— Заходи, — тихо сказала она и первой шагнула в темноту.

Амберто невольно задержал дыхание. Воздух за порогом был сухим и прохладным, с лёгким запахом старой бумаги, воска и сухих трав. Пламя масляных ламп, что Лора зажгла по обе стороны от входа, дрогнуло, но быстро выровнялось, и в его неверном свете проступили очертания комнаты.

Чародей сделал несколько шагов вперёд и остановился, чувствуя, как сердце, только что бившееся тяжело и гулко, замирает, словно разочарованное. Он ожидал увидеть нечто зловещее: скелеты, развешанные по стенам, черепа, служащие подставками для свечей, грубые каменные алтари, от которых за версту веет могильным холодом. Ему казалось, что место, где отец постигал тайны смерти, должно выглядеть как склеп или застенок. Но вместо этого перед ним открылось помещение, до скуки похожее на библиотеку или один из кабинетов Академии.

Вдоль стен тянулись высокие книжные шкафы — потемневшие от времени, но крепкие, с корешками, покрытыми тонким слоем пыли, который не говорил о запустении, а лишь подчёркивал, что сюда заходят редко и с уважением. Полки были заставлены не только книгами, но и аккуратно подписанными склянками с реагентами: сера, толчёная яичная скорлупа, порошок из костей, зола белого ясеня. Каждая склянка стояла на своём месте, и на каждой белел ярлычок, исписанный мелким, убористым почерком. Амберто узнал этот почерк ещё до того, как осознал: это рука отца.

Он сделал ещё несколько шагов. Под ногами мягко скрипнули половицы, и от этого звука, такого будничного, стало совсем тоскливо. В углу, у небольшого окна, забранного решёткой, стоял массивный письменный стол. На нём — раскрытые книги, стопки пергамента, пустые чернильницы и огарок свечи, застывший в лужице воска. Казалось, Николас только вышел — вот-вот вернётся, сядет на старый стул с высокой спинкой, пододвинет к себе один из фолиантов и снова погрузится в чтение.

Но Николас не вернётся. Амберто поймал себя на том, что смотрит на пустой стул, и поспешно отвёл взгляд.

— Здесь всё так… — начал он и осёкся, не зная, какое слово подобрать.

— Обычно? — подсказал Огонёк, входя следом. Он обвёл комнату взглядом, и в его голосе прозвучало даже лёгкое одобрение. — Ну да. Никаких тебе алтарей, никаких костей под ногами. Порядочные тёмные делишки всегда делаются в чистоте и порядке. В беспорядке только дилетанты работают.

Лора, сняв со стены одну из ламп, прошла вглубь комнаты и остановилась у дальней стены, где на полу ещё виднелись бледные, полустёртые следы мела. Она подняла лампу выше, и Амберто разглядел начертания: круги, линии, какие-то знаки, которые он не смог распознать. Некоторые были аккуратно перечёркнуты, другие — обведены, как будто их создатель возвращался к ним снова и снова, проверяя и исправляя.

— Отец проводил здесь много времени, — тихо произнесла Лора. — Больше, чем с семьёй.

В её голосе не было ни упрёка, ни печали. Только констатация, от которой Амберто почему-то сжался, словно его ударили.

Хельм, до этого стоявший у входа, подошёл ближе к столу и провёл пальцами по раскрытой книге, не читая, а просто ощупывая её, как будто надеялся что-то понять через прикосновение. Его лицо оставалось спокойным, но Амберто видел, как дрогнули его ноздри, когда он втянул воздух.

— Пахнет, как в лесу после дождя, — задумчиво произнёс Хельм.

— Это корень полыни и сушёный мох, — отозвалась Лора. — Он использовал их для очищения пространства. Чтобы то, что он вызывал, не оставило следов.

Амберто невольно посмотрел на пол, где под слоем пыли угадывались контуры старых кругов. Ему стало не по себе. Комната, казавшаяся до скуки обычной, теперь наполнялась иным, скрытым смыслом. В ней не было ничего зловещего, но именно это и пугало: зло, которое здесь творилось, не требовало декораций.

— Он был аккуратен, — продолжала Лора. — Всё, что делал, — записывал. Вон там, в шкафу у стены, лежат его журналы. Если хочешь понять, что он искал, — начни с них.

Амберто перевёл взгляд на указанный шкаф. Высокий, узкий, с дверцами, перетянутыми потемневшей латунной проволокой. Он не решался подойти.

— Сначала ритуал, — тихо напомнил Хельм.

Лора кивнула и, поставив лампу на стол, вышла в центр комнаты, где круг был особенно заметен. Амберто увидел, как её тень упала на пол, перечеркнув меловые линии, и вдруг понял, что сейчас всё изменится. Он уже не просто гость в отцовском тайном кабинете. Он — тот, кто продолжает его дело. Пусть и не так, как хотел бы Николас.

***

Чародей стоял у края мелового круга и смотрел на полустёртые линии, оставленные отцом. Пыль уже начала въедаться в камень, но очертания ещё угадывались: ровные дуги, пересечённые прямыми, знаки, которых Амберто не знал. Сейчас, в неверном свете масляных ламп, круг казался не рисунком, а раскрытой ладонью, ждущей подношения.

Лора остановилась по другую сторону круга. Она не подгоняла, не спрашивала, готова ли комната. Просто стояла и смотрела на Амберто, как смотрят на человека, который должен принять решение, но ещё не решается.

Огонёк, прислонившись к одному из шкафов, сложил руки на груди.

— Ну, — произнёс он, — долго ты ещё будешь пялиться на пол? Или это часть ритуала?

Амберто не ответил. Он перевёл взгляд на брата. Хельм стоял у стола, где были разложены книги Николаса, и его лицо, подсвеченное лампой, казалось вырезанным из тёмного дерева. Он ждал.

И тогда Амберто покачал головой.

— Нет.

Слово упало в тишину, как камень в воду. Огонёк приподнял бровь.

— Неужели малец боится? — протянул он, но в голосе его не было насмешки. Скорее, осторожное любопытство.

— Нет, — повторил Амберто. — Я не боюсь ритуала. Но есть две причины, по которым мы не должны делать это сейчас.

Лора чуть склонила голову. Хельм наконец поднял глаза.

— Первая, — продолжил Амберто, — это несправедливо. Ты, Хельм, мог вернуть Аэуэ там, в круге Степи. Но выбрал потратить силу, чтобы вернуть мне руку и вылечить гортань. А Огоньку ты вообще вдохнул жизнь, обратив разложение вспять. Если кто и заслуживает вернуть своего… свою, — он осёкся, подбирая слово, — то это ты.

Хельм покачал головой.

— Аэуэ может ждать, — тихо сказал он. — Она в своём мире и, надеюсь, в безопасности. А Мираж — в Бездне. И каждый день, проведённый там — риск.

— Не лги мне, барт. Мир фей тоже может быть опасен. Она сама об этом рассказывала, — покачал головой чародей. — Мираж под крылом сильного демона-лорда, за ней присматривает Мерах — я заключил с ним договор, а уж он своего не упустит. А Аэуэ там совсем одна.

Он сделал шаг в сторону от круга, наступив на край стёртой линии. Пыль мягко осела под сапогом.

— Но есть и вторая причина — мы не сможем удержать Мираж в этом мире дольше пары часов. В Пепельном городе мы использовали энергию ловушек, чтобы напитать демона. Здесь нет ни потоков магии, ни мощных артефактов. Если я призову её сейчас, она исчезнет к рассвету. И я не хочу проходить через это снова.

Огонёк хмыкнул.

— Неужто до рассвета не успеете?

Но все трое бросили на него настолько гневный взгляд, что воин стушевался.

— Прости, когда я нервничаю, я начинаю шутить ещё хуже, чем обычно.

Но Амберто уже смотрел на Хельма и ждал его решения.

Тот медленно обвёл комнату взглядом, словно выискивая что-то на полках, на стенах, в самом воздухе. Потом задумчиво произнёс:

— Из всех артефактов у нас остались костюм Амберто, меч Пожара да доспех Огонька.

— Доспех не отдам, — немедленно отозвался Огонёк.

— И меч фелисийца мы разрушать не будем, — добавил Амберто.

Хельм кивнул, принимая их условия.

— Артефакт не обязательно должен делать что-то полезное, — проговорил он.

Амберто нахмурился.

— Зачем он тогда нужен?

— Привратные камни, — сказал Хельм, и в его голосе появилась та особая интонация, с которой он вспоминал старые дороги. — Природные артефакты, заполненные сырой, неструктурированной силой. Они создают нестабильный фон, выявляющий иллюзии и спрятанные артефакты. Мы проходили мимо них на воротах.

Амберто вдруг вспомнил. Действительно, на въездах в крупные города лежали такие валуны — серые, замшелые, иногда потрескавшиеся. Люди привыкли к ним настолько, что не замечали. Иногда какой-нибудь камень звякал, когда рядом проносили сильный артефакт, и все делали вид, что так и надо.

— Ты хочешь достать такой камень и зарядить его магией, — произнёс Амберто.

— Да. Если запитать его, этого хватит, чтобы Мираж осталась надолго.

— А зарядить его можно в Круге, — подхватил Амберто, и мысль закрутилась сама собой.

Он не договорил. Перед глазами встал образ: каменный круг, зубцы мегалитов, деревья, и шёпот листвы. Хельм понял без слов.

— Мы пойдём туда. Сначала вернём Аэуэ, а затем зарядим камень, — произнёс он.

Лора, всё это время молчавшая, шагнула вперёд.

— Камень можно купить через леди Фелицию, — негромко сказала она. — Она не будет задавать лишних вопросов. И вам не придётся красть у городских стен.

Амберто потёр переносицу.

— Да, вот только мама обязательно спросит, почему при угрозе голода мы тратим деньги на бесполезный валун, а не закупаем зерно.

— Не спросит. Хватит держаться за чужую юбку, — немного резко ответила Лора.

Огонёк хмыкнул.

— Адель, Элира, Мираж. Видимо, характер такой.

Амберто лишь вздохнул, молча спрашивая Слепца, за что ему такие муки, и снова перевёл взгляд на меловой круг. Теперь он не казался ему ни зловещим, ни чужим. Просто отметка на полу, которую оставил отец. И которую он, Амберто, однажды сотрёт и начертит заново. Но не сегодня. Сегодня они начнут с малого: с письма Фелиции, с камня, с леса и с возвращения Аэуэ. А потом — Мираж.

Глава 6

Они поднимались из винного погреба медленно, цепочкой. Узкая деревянная лестница отзывалась на каждый шаг глухим, недовольным скрипом, словно нехотя выпускала их обратно в дом. Впереди шёл Амберто, за ним — Лора, дальше Огонёк, и замыкал процессию Хельм. Пустые бутылки Огонёк аккуратно забрал с собой — не то чтобы не хотел оставлять следов, но, судя по его лицу, бросать такую посуду в фамильном погребе казалось ему непозволительной бестактностью. Амберто не оборачивался, но слышал за спиной его тяжёлое, ровное дыхание и редкие шаги Хельма, который всё ещё, кажется, оставался где-то далеко отсюда — среди пыльных книг и старых кругов.

Когда они вышли в коридор, ведущий к кухне, Амберто заметил, что в доме стало тише. Утренняя суета улеглась, слуги разошлись по своим делам, и только из-за приоткрытой двери в кладовую доносился едва слышный стук посуды. Он выдохнул, чувствуя, как после прохладного подвала тёплый воздух дома кажется почти липким.

Адель стояла у окна в конце коридора. Он не сразу её заметил, а когда заметил, уже было поздно делать вид, что они просто прогуливались. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела не на него, а на Огонька, который как раз появился из-за его плеча с бутылкой в руке. Её взгляд медленно скользнул по Лоре, по Хельму, снова по Амберто.

— Где вы были? — спросила она.

Голос прозвучал ровно, но в нём было то, что Амберто успел узнать за последние дни: не любопытство, а с трудом сдерживаемая тревога. Он почувствовал, как внутри что-то сжимается, и ответил резче, чем хотел:

— Что-то не так? Я уже не имею права передвигаться по своему дому?

Адель вздохнула. Этот вздох был не усталым, а каким-то примирительным, словно она заранее решила не ввязываться в перепалку.

— Я нигде не могла тебя найти. Уже решила, что ты снова нашёл какой-то повод сбежать, даже не попрощавшись, — она устало потёрла переносицу и продолжила. — Я хотела сказать, что похороны твоего отца будут завтра, на рассвете. Обычно ждут появления трупных пятен, во избежание... ошибок. Но, думаю, ошибку тут быть уже не может. К сожалению.

Амберто осёкся. Вся его колкость разом испарилась, оставив после себя холодную, тягучую пустоту. Он смотрел на мать и не знал, куда деть руки.

— Мы… — он запнулся, подбирая слова, — я осматривал особняк. Был в подвале, в винном погребе.

Адель перевела взгляд на Лору. Та стояла чуть позади, выпрямившись, и её лицо было спокойным, как всегда. Адель слегка прищурилась, и уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

— Ключи, — произнесла она. — Ну да.

Потом снова посмотрела на сына, на бутылку в руках Огонька, на то, как тот лениво переминается с ноги на ногу.

— Вино после завтрака? — спросила она с лёгким сарказмом. — У тебя новые привычки?

Амберто смутился.

— Я лишь осматривался. А вино… ну, мы открыли одну бутылку. Не мог же я не похвастаться гордостью нашего рода перед друзьями. Да и выяснилось, что отец задолжал брату одну.

Адель махнула рукой.

— Ты сам сказал: это твой дом. Ты вырос. Ты можешь делать то, что считаешь нужным. Только прошу, — она сделала паузу, — будь осторожнее.

Он хотел извиниться, но мать опередила:

— Я хочу отправиться в Таврополис. И поговорить с Фелицией лично. Некоторые слова нельзя доверять даже бумаге.

— Нет, — сразу ответил чародей.

Адель изумлённо подняла бровь. В её глазах вспыхнуло раздражение.

— Что? Неужели я не могу увидеться со старой подругой? Или я под домашним арестом, раз не согласна с вашей авантюрой?

Голос её зазвенел, но Амберто не отступил. Он вдохнул, стараясь говорить спокойно:

— Нет, мама. Это лишь значит, что я буду сопровождать тебя. Дороги сейчас опасны. А у нас и без того есть дела в Таврополисе.

Он сделал паузу, давая ей возможность свыкнуться с его словами.

— Ты права: некоторые вещи нужно обсуждать лично. Но и я не могу отпустить тебя одну. По дороге в город на нас уже один раз нападали. Притом, не орки, а какой-то сброд. Сейчас многим уже нечего терять.

Адель смотрела на него долго, изучающе. Потом медленно кивнула.

— Хорошо, — произнесла она. — Тогда собирайтесь. Выедем сейчас.

— Сейчас? — переспросил Амберто.

— Да, — ответила она. — Я так поняла, что мне тебя не переубедить и ты решился на этот безумный план с Золотым Домом. А значит, каждый час на счету.

Амберто открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Она была права. Восстановление долины не ждёт, а ритуал с камнем — тем более. Времени и правда оставалось мало.

— Хорошо, — сказал он. — Выезжаем через полчаса. Если поторопимся, успеем вернуться назад к ночи.

— Прикажу подготовить карету, — кивнула Адель.

— Карету?

— Привыкай. Ты теперь не наёмник, чтобы позволить себе разъезжать так свободно верхом, — мать нахмурилась. — Карета — это статус. Да и я, если честно, давно не ездила верхом.

Она повернулась и пошла по коридору. Амберто проводил её взглядом, чувствуя, как внутри снова натягивается та самая струна, что не давала ему покоя всё утро. Власть. Он никогда её не хотел и к ней не стремился. Как и мама. Но они оба были вынуждены её принять. И сейчас она пыталась оставить себе контроль над ситуацией. Не потому что хотела этого. А потому что боялась. За Амберто. И Амберто. И чародей это понимал — он появился на пороге как снег посреди лета. В грязной дорожной одежде, весь в шрамах. Пахнущий долгой дорогой и потом. Пахнущий кровью. Да, она всё ещё любила его. Возможно, больше чем Хельма, что отсутствовал гораздо дольше, и отдалился куда дальше. Но могла ли она ему доверять? На её месте Амберто не стал бы.

— Ну что, — протянул Огонёк, когда шаги Адель стихли в конце коридора. — Пора привыкать к лучшей жизни? Вино, кареты. Эх, я так понимаю, связи со служанками в этом доме порицаются? Святоши.

— Заткнись, — тихо, без злости ответил Амберто.

Огонёк хмыкнул, но ничего не сказал. Только отхлебнул из ещё одной бутылки, заботливо припрятанной во внутреннем кармане плаща, поморщившись, пробормотал:

— Похороны, значит, завтра. Ну-ну. Заварил такую кашу и сбежал к нашему богу.

Хельм, всё это время молчавший, наконец подал голос:

— Я с вами не поеду.

Амберто обернулся.

— Почему? — спросил он.

— Мать права, каждый час на счету, — ответил Хельм. — Я хочу проехаться по окрестностям. Посмотреть, что можно спасти из урожая... Моими методами. Возможно, поискать круг.

В его голосе было что-то такое, от чего Амберто не стал спорить. Он просто кивнул и, бросив последний взгляд на бутылку в руках Огонька, направился к себе собираться.

***

Сборы вышли короткими. Амберто поднялся к себе, скинул домашнюю рубаху и, не задумываясь, надел свой старый камзол. Тот самый, что сохранил брат. Ткань, когда-то казавшаяся слишком лёгкой для дороги, теперь ощущалась иначе: словно срослась с телом, приняла его форму, запомнила каждое движение. За годы обработки заклинаниями камзол пропитался остаточной магией, превратившись в подобие самородной магической аномалии. Он давно перестал быть просто одеждой. Амберто не мог сказать наверняка, насколько сильной стала эта защита, но знал: кожаный доспех, что лежал в сундуке, не дал бы и половины.

Он застегнул камзол, проверил, что пара кинжалов, захваченных их оружейной отца, нигде не мешают, и накинул сверху дорожный плащ. Мимолётный взгляд в зеркало — если бы не шрамы на щеке и взляд, вполне сошёл бы за старшекурсника Академии.

Когда он спустился во двор, карета уже ждала.

Это была старая дорожная карета, на вид — видавшая виды, но ухоженная, как всё в этом доме. Тёмный лак местами потрескался, бронзовые накладки с гербом де Соммерсетов потемнели от времени, но колёса были крепкими, а рессоры — целыми. Лошади, высокие и спокойные, стояли, понурив головы, и только изредка всхрапывали, выпуская пар из ноздрей. Внутри кареты пахло старой кожей, сухим деревом и едва уловимо — лавандой, которой когда-то натирали сиденья.

Адель уже сидела у окна, закутанная в тёплый плащ. Напротив неё развалился на всё сидение Огонёк — с таким видом, будто всю жизнь ездил в каретах. Амберто занял место рядом с матерью.

Лора намеревалась запрыгнуть на облучок, но чародей встретился с ней взглядом покачал головой.

— Присмотри за Хельмом, — негромко произнёс он. — Раз мы разделяемся, за мной приглядит Огонёк. А ты — за братом. Мне так спокойнее.

Лора бросила быстрый взгляд на Огонька, потом снова на Амберто. В её тёмных глазах мелькнуло несогласие, но она лишь коротко кивнула.

— Хорошо, — сказала она.

Амберто откинулся на сиденье, и карета тронулась.

***

Карета мягко качнулась, выезжая за ворота. Чародей проводил взглядом Лору, оставшуюся у входа, и прикрыл глаза. Адель, сидевшая у окна, несколько мгновений смотрела на него изучающе.

— Вот как, — произнесла она негромко. — Ты уже раздаёшь приказы, как настоящий глава.

В её голосе не было ни насмешки, ни упрёка. Только усталое признание.

— Я хотела бы тобой гордиться, — продолжила она. — И я горжусь. Но мне страшно. Всё так резко изменилось.

Амберто не нашёлся с ответом. Он ждал, что мать скажет что-то ещё — например, что он не должен был действовать так резко. Его отец даже не погребён, а он ходит по его дому, отдаёт приказы слугам, открывает запертые двери и лезет в семейные тайны с сапогами. Но Адель лишь отвернулась к окну и замолчала.

Тишина висела в карете, пока за окном проплывали серые поля. Огонёк нарушил её первым.

— Красиво тут у вас, — протянул он. — Если не смотреть на пропадающий урожай.

Никто не ответил. Тогда он, вздохнув, приложился к бутылке. Адель наконец заговорила.

— И сейчас ты снова повёл себя как отец, — тихо произнесла она.

Амберто вздрогнул.

— Он тоже всегда ослаблял собственную защиту, чтобы прикрыть тех, кого любил. В итоге погиб. Для паладина это правильная смерть. Для Серебряного дома — приемлемая. Но ты решил стремиться к большему.

Она повернулась к сыну, и в её зимних глазах блеснула горечь.

— Что ты будешь делать, если похитят брата? Или меня? И заставят принять решение, от которого зависит судьба всей долины?

Амберто замер. Такого вопроса он не ждал. Внутри у него всё сжалось, а затем вспыхнуло.

— Я пойду вас спасать, — ответил он, не думая.

Адель вздохнула.

— И попадёшь в ловушку, как и хотел враг.

Он насупился почти как ребёнок, сжав кулаки.

— Меня не так легко убить. Многие пробовали.

Адель не ответила. Она перевела грустный взгляд на Огонька. Тот, поймав его, развёл руками.

— Я, как мог, пытался вправить ему мозги, — произнёс он извиняющимся тоном. — Но исходный материал оказался чересчур специфичным.

Амберто вспыхнул.

— Я понимаю, что ты хочешь мне сказать! — выпалил он. — Но я не собираюсь жертвовать братом или матерью ради политики! Я спасу всех.

Теперь уже Адель перевела извиняющийся взгляд на Огонька. Тот хохотнул, но смех его был невесёлым.

— Прошу прощения, леди де Соммерсет, — проговорил он, всё ещё улыбаясь. — Ваш сын — герой.

И в том, как он это сказал, прозвучало совсем другое: «Ваш сын — дурачок, и это не лечится».

Амберто сжал челюсти. Ему хотелось возразить, но он понимал: любой его ответ сейчас будет звучать как очередное доказательство правоты Огонька. Оставалось только смотреть в окно, на серую дорогу, и молчать.

Адель, не сказав больше ни слова, вновь отвернулась. В карете воцарилась тишина, и только стук копыт по мокрой земле да скрип рессор напоминали, что они ещё едут.

***

Дорога до города заняла не один час. Они ехали через поля, где уже не было ни орков, ни пожаров, но всё ещё витал дух недавней беды: разбитые телеги на обочинах, вытоптанные участки, редкие крестьяне, что, завидев карету, останавливались и долго смотрели вслед. Небо оставалось серым, и в нём, как и утром, не было ни солнца, ни дождя.

Какое-то время все молчали. Потом Адель, глядя в окно, произнесла:

— Мастер Ке-Ахи прав. Печальное зрелище. Урожай гибнет.

Амберто кивнул.

— Я говорил с Хельмом. Он постарается помочь. Друиды умеют ладить с природой.

Адель поморщилась.

— Друиды, — повторила она с горечью. — Я догадывалась, что он пошёл по этой дороге. Николас никогда не говорил прямо. Но я видела.

— Друиды защищают этот мир, — возразил Амберто. — Они хранят баланс.

— Они создают монстров, — отрезала Адель.

Огонёк, сидевший напротив, сдержанно кивнул, и Амберто заметил, как в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.

— Друиды создают стражей, что берегут те места, которые должны оставаться нетронутыми, — не сдался он. Перед глазами встала лаборатория древних в комплексе под Оракулом. И в мире наверняка осталось ещё много того, что требуется беречь от людского любопытства или жадности.

Адель вздохнула и наконец повернулась к нему.

— Ты, видимо, не помнишь — ты был ещё совсем маленьким. У твоего отца был боевой товарищ. Марк. Он не раз спасал Николаса. Часто бывал у нас в доме. А потом, во время одного из рейдов, его разорвал кровавый страж.

Она сделала паузу, словно вспоминая.

— Это было ожившее дерево. Оно должно было охранять древний курган. Но какой-то идиот сумел обойти стража и получил проклятие, превратившее его в монстра. Паладины выследили его. Но страж не стал для новорождённого чудовища преградой — он стал его защитником.

Амберто мрачнел с каждым словом. Ему хотелось сказать, что жизнь — сложная штука, что случаются ошибки. Но он промолчал. Потому что знал: любые слова сейчас будут звучать как оправдание.

И ещё он понимал, что Адель не спорит с ним. Она просто хочет, чтобы он помнил, насколько магия опасна. Но кому, как не ему, было не знать.

***

Карета замедлила ход. Впереди, на перекрёстке, где старая дорога на восток вливалась в главный тракт, вырос военный лагерь. Он был небольшим, но устроенным по всем правилам: по периметру вбит частокол из заострённых кольев, за которыми темнели обтянутые парусиной палатки, а посреди дороги стояло заграждение — крест-накрест связанные колья, ощетинившиеся свежими сколами.

Над костром полевой кухни поднимался жидкий серый дым, ветер тянул его вдоль дороги, и в воздухе пахло похлёбкой и свежим деревом. Несколько солдат в заляпанных грязью плащах сидели у огня, кто-то чинил снаряжение, а кто-то просто отдыхал, разглядывая приближающуюся карету.

Адель, увидев солдат, тихо выдохнула и чуть расправила плечи.

— Легионы из Долины Пса, — произнесла она с облегчением. — Как всегда опоздали, но хотя бы остатки орков выбьют.

Амберто промолчал. Он смотрел на заграждение, на неторопливо поднимающегося со скамьи сержанта, на солдат, что казалось бы, лениво наблюдали, но их руки были недалеко от прикладов арбалетов, а цепкий взгляд уже примерялся, куда выпустить первый болт. Их было человек десять — не так много, но массивные арбалеты с дугами из лучшей дварфийской стали внушали уважение. Выстрел из такого останавливает орка, оставляя на плече стрелка знатный синяк.

Сержант подошёл к дверце, постучал костяшками по лакированному дереву и заглянул внутрь.

— Кто такие? Куда едете? — спросил он без грубости, но с той служебной отстранённостью, с какой говорят люди, уставшие от проверок.

Амберто машинально потёр перстень на пальце и уже набрал воздуха для ответа, но Огонёк, сидевший напротив, лениво поднял руку.

— Я сам, — бросил он.

Он выбрался из кареты, распрямился во весь рост, и сержант невольно отступил на шаг. Огонёк вытащил из-за пазухи бумаги, протянул их. Сержант взял, пробежал глазами, и его лицо, до того настороженное, разгладилось.

— Инквизиция, — произнёс он, возвращая документы. — Проезжайте.

Он уже хотел махнуть рукой солдатам, чтобы те оттащили заграждение, но Огонёк не тронулся с места.

— Из какого легиона? — спросил он.

Сержант на мгновение замер.

— Бета-два, — ответил он настороженно.

Огонёк вдруг широко, по-доброму улыбнулся.

— Красные бабуины? — переспросил он. — А я служил в Бете-четыре. Из жёлтых.

Сержант выдохнул. Напряжение, ещё недавно сквозившее в его позе, отпустило. Он даже позволил себе короткий смешок.

— Ну, тогда другое дело, — начал он, но осёкся.

Огонёк всё ещё улыбался, но взгляд его стал серьёзным.

— Готовь морду, — произнёс он негромко.

Сержант вздохнул, как человек, который знал, что рано или поздно это случится. Он поднял подбородок, расправил плечи.

Огонёк медленно стянул перчатку с левой руки. Под ней открылась кожа — вся в буграх шрамов, в трещинах, местами блестевшая сукровицей, словно раны не заживали до конца. Он не стал ничего объяснять. Просто коротко, с шипением, отвесил сержанту увесистую оплеуху.

Звук вышел сухим и звонким. Амберто вздрогнул. Адель ахнула.

Но солдаты у костра не бросились на защиту. Они загоготали, заулыбались, кто-то присвистнул. Сержант потёр щёку, но в глазах его не было злости.

— Давай, — сказал Огонёк. — Отвечай.

Сержант замялся:

— Вы же инквизитор…

— Плевать, — отрезал Огонёк. — Я всё ещё легионер, пусть и в отставке. Бей.

Сержант ещё мгновение колебался, потом размахнулся и от души влепил Огоньку пощёчину. Голова воина дёрнулась вбок, но он устоял, и на изуродованном шрамами лице расцвела довольная улыбка.

— Вот так-то лучше, — произнёс он, потирая щёку, и, не глядя, полез обратно в карету.

Внутри повисла тишина. Карета тронулась, солдаты раздвинули заграждение, и только когда лагерь остался позади, Амберто нарушил молчание.

— Что это сейчас было? — спросил он.

Огонёк откинулся на сиденье, блаженно улыбаясь.

— Традиции, — ответил он. — Бессмысленные и связанные с болью. Как в армии и любят.

Он помолчал и, словно вспомнив, добавил:

— Альфы, те вообще друг другу бутылки о голову разбивают. Или кувшины из-под пива. Нам, выходит, ещё повезло.

Амберто не нашёл слов. Он смотрел на Огонька, на его разбитую щёку, на довольное лицо, и чувствовал, как мир за окном снова рассыпается на сотни чуждых, непостижимых правил. Правил, которые ему, наследнику Золотого Дома, придётся либо принять, либо всю жизнь оставаться чужаком.

Адель, сидевшая у окна, покачала головой.

— Скучаешь? По армии? — тихо спросила она.

Огонёк лишь хмыкнул.

— Там было... Проще.

Он сделал из бутылки последний глоток, примерился, чтобы швырнуть её за окно, но, поймав взгляд Адель, стушевался и убрал ту под сиденье. А за окном проплывали серые поля, и на них, как и прежде, не было ни солнца, ни дождя.

***

Карета въехала в Таврополис через южные ворота, когда серый день уже начал клониться к вечеру. Стража у ворот, проверив документы Огонька, пропустила их без лишних вопросов — то ли узнали карету с гербом де Соммерсетов, то ли им было всё равно, кто сидит внутри. Амберто выглянул в окно и с удивлением отметил, что город, ещё недавно задыхавшийся от беженцев, снова стал почти прежним. Люди шли по улицам — не толпами, как раньше, но и не прячась по домам. Торговцы раскладывали товар, у кузницы стучал молот, где-то плакал ребёнок, и этот плач, такой обыденный, казался почти чудом после долгих недель войны. Да, следы недавнего столпотворения ещё виднелись: сломанные телеги, следы от костров, кучи мусора у сточных канав. Но город жил. И это было главное.

Чародей откинулся на сиденье и приготовился к тому, что будет дальше. Он знал, что они проедут через центральную площадь, и заранее поморщился, ожидая, что снова услышит глашатая, выкрикивающего баллады о его подвигах. Он уже представлял взгляд матери — испуг пополам с гордостью. Но, когда карета выехала на площадь, всё оказалось хуже.

На площади, где ещё недавно толпились беженцы и горели костры, теперь возвышались виселицы. Их было пять. И все пять — полны.

Амберто почувствовал, как в груди что-то обрывается. Он не мог отвести глаз. Тела висели в ряд, с вывернутыми шеями, с серыми, застывшими лицами. Некоторые были босы, в рванье, другие — в добротной одежде, в камзолах, какие носят купцы и младшие чиновники. На шее у одного из них, ещё совсем молодого, болталась табличка с коряво выведенным словом «мародёр».

Огонёк бросил на виселицы ленивый взгляд и пожал плечами.

— Быстро их развесили, — произнёс он. — Фелиция времени зря не теряет.

Чародей не ответил. Он смотрел на человека в тёмно-зелёном камзоле, который висел третьим слева. Камзол был дорогой, с серебряной вышивкой по вороту. Такие носят не разбойники с большой дороги, а люди, у которых есть дом, деньги и покровители. И пусть на его груди не было таблички, пусть он висел среди прочих, Амберто вдруг отчётливо понял: этот человек умер не за кражу.

Леди Фелиция железной рукой наводила порядок.

Амберто перевёл взгляд на Адель. Мать сидела, отвернувшись к окну, и лицо её было бледным, но спокойным. Она смотрела на виселицы с неким отстранённым любопытством.

— Останови, — тихо попросил он.

Огонёк удивлённо поднял бровь.

— Зачем?

— Останови карету.

Огонёк постучал в потолок, и карета, проехав ещё несколько шагов, замерла. Амберто вышел наружу. Воздух на площади был тяжёлым, пропитанным запахом сырого камня, дыма из очагов и едва уловимой сладковатой гнильцы. Внизу, под виселицами, стояли двое стражников с алебардами. Они лениво оглянулись на вышедшего из кареты молодого господина, но не двинулись с места.

Амберто подошёл ближе. Он не мог заставить себя отвернуться. Он смотрел на повешенных — на их лица, на их руки, связанные за спиной, на босые ступни, покачивающиеся над землёй. Ему вдруг подумалось, что ещё месяц назад эти люди, возможно, чинили обувь, пекли хлеб или торговали на рынке. Пока не пришла война, не отобрала всё и не проверила их на прочность. Эти люди сломались. Но люди не могут быть всегда сильными. Амберто сам ломался и не раз, и лишь подставленное вовремя плечо оберегало его от падения.

Чародею повезло. А этим бывшим сапожникам, пекарям или лавочникам — нет. И вот теперь они висят здесь, и город, кажется, уже привык к их присутствию.

Огонёк выбрался из кареты следом и встал рядом.

— Ты хотел что-то увидеть? — спросил он негромко.

— Я хотел понять, — ответил чародей.

— Что именно?

— Сколько из них действительно мародёры и бандиты.

Он повернулся к Огоньку, и в его глазах застыло то, отчего даже воин на миг умолк.

— А сколько повесили только для того, чтобы расчистить мне путь.

Огонёк не ответил. Он смотрел на виселицы, на тела, на серые лица, и в его молчании было что-то тяжёлое, как свинец.

— Инквизиция не допустила бы произвола, — наконец произнёс он. — Если висят — значит, есть за что.

— Я знаю, — ответил Амберто.

Он ещё раз оглядел площадь — виселицы, стражников, редких прохожих, что обходили это место стороной, — и вернулся в карету. Сел, закрыл глаза и откинулся на спинку. Пахло старой кожей и лавандой, но теперь к этому запаху примешивалось что-то ещё — сладковато-гнилостное, отчего к горлу подступала горечь.

— Вот он — запах политики, — с грустью произнесла Адель, не глядя на него.

— И это я тоже знаю, — повторил Амберто.

Но легче от этого не стало.

Карета тронулась, и город снова поплыл за окнами: дома, лавки, люди, и над всем этим — серое, равнодушное небо. Где-то впереди ждал особняк леди Фелиции, разговоры, решения. А позади, на площади, остались висеть тела. И среди них — человек в зелёном камзоле, который, возможно, был виновен только в том, что стоял на чужом пути.

Амберто не знал, правда ли это. Он мог бы спросить позже у Фелиции. Но он боялся ответа.

Глава 7

За спиной Хельма тихо закрылись ворота поместья, отсекая его от брата, матери и утреннего разговора, который так и не принёс ни облегчения, ни ясности. Тяжёлая створка мягко вошла в пазы, и металлический язык замка лязгнул, как последняя точка в споре, который никто не решился продолжить. Лора шла рядом — то ли тень, то ли конвоир, и Хельм не мог решить, что ему в ней мешает больше: её бесшумная походка, её бледное лицо или память о том, как она однажды вогнала ему в бок отравленный клинок. Ветер доносил запах сырой шерсти от её плаща, что будил в нём смутную, неотвязную тревогу, какую испытываешь рядом с прирученным зверем, что однажды уже показывал клыки. Он запретил себе оборачиваться и смотреть на неё чаще, чем нужно. Лора, впрочем, не пыталась заговорить. Она просто шла, и в её молчании было что-то, от чего Хельм чувствовал себя не подопечным, а пленником.

Они миновали подъездную аллею и вышли на просёлочную дорогу, ведущую к ближайшей деревне. Небо висело низко, серое, точно выцветшее от долгих дождей. По обочинам в глубоких колеях стояла ледяная вода, в которой отражались голые ветви придорожных вязов. Ветер пах прелой листвой и сырой землёй. Где-то на краю поля одиноко каркала ворона — звук был резкий, как надтреснутый колокол, и он долго висел в промозглом воздухе. Под сапогами чавкала грязь, и этот звук казался единственным живым во всей округе. Поля, расстилавшиеся по обе стороны, были изуродованы: где-то пшеница полегла, спутанная ветром, где-то стояла нетронутой, но уже тронутая ржавчиной. На отдельных стеблях, надломленных и пожелтевших, висели тяжёлые капли, будто колосья плакали. Хельм видел, как над дальними делянками поднимается жидкий дым — кто-то жёг гнилую солому. Люди уже возвращались, но их было мало, и они двигались по полям медленно, без той привычной крестьянской сноровки, какая бывает в урожайную пору.

— Лучше зайти к старосте, — заговорила Лора, не глядя на него. — Он знает, чем живёт деревня. И незнакомец, бродящий по окрестностям, вызовет меньше вопросов, если его приведёт кто-то от рода.

Хельм не сразу ответил. Ему хотелось сразу идти в поле, к земле, к корням, чтобы понять, что с ней происходит. Он почти физически чувствовал, как под коркой грязи бьётся слабый, испуганный пульс земли, как будто сама долина была утомлённым зверем, что никак не может разродиться, и испытывает от этого тягостные муки.

Слишком долго эту землю ежегодно вспахивали, засевали, снимали урожай. Сама суть её изменилась, перестроилась, стала тяготеть к человеку, как некогда прирученный волк переродился в дворового пса, тоскующего по хозяину, его запаху, рукам, даже цепи, если эта цепь позволяет быть к нему ближе.

Но Лора была права. После войны люди пугливы и подозрительны. И друид не мог им этого поставить в вину.

— Хорошо, — коротко ответил он.

Лора бросила на него быстрый взгляд.

— Что-то не так?

— Помимо того, что теперь каждый мой шаг охраняет существо, что вырезало половину племени гоблинов? Нет, в остальном всё в порядке, — ответил Хельм сухо.

— Я думала, мы во всём разобрались, — усмехнулась она.

— Да. Глупо винить меч за то, что тот остр. Но мало приятного, когда он у тебя за поясом, притом без ножен. Можно порезаться, — друид вздохнул. Он понимал, что был не прав, но Хельм никогда бы не подумал, что их ситуативный союз с Лорой, возникший для спасения брата, приведёт к такой ситуации.

— Странно слышать такой от тебя, друид, — усмешка эйнхерии вышла горькой. — Кому, как не вам, вести дела с монстрами? Я ничем не отличаюсь от того же кровавого стража. Просто лучше себя контролирую. Вот и считай меня очередным монстром, сражающимся на твоей стороне.

Хельм сжал зубы и ничего не ответил. Он смотрел прямо перед собой, на разбитую колею, в которой вязли сапоги, и чувствовал, как желание огрызнуться сплетается с противной, липкой правотой её слов. Он не хотел признавать, что она задела его. Не потому, что она была не права. А потому, что сам не знал, как к ней относиться. Иногда она казалась ему оружием, бездушным и опасным. А иногда — старой, очень уставшей женщиной, которая несёт на себе бремя, не оставляющее места для жалости.

***

Деревня показалась из-за поворота — дворов на тридцать, не меньше, крепкая, ладная, явно не знавшая ранее голода. В Долине Быка, житнице Империи, было много таких деревень, где про неурожаи слышали лишь в сказках или ворчании стариков. Но увы, вскоре всё могло измениться.

Дома стояли просторно, не теснясь, крытые потемневшей от дождей, но ещё надёжной соломой. Изгороди были добротными, плетёнными на совесть, и видно было, что стоят не первый год. Но война успела оставить свой след — нет, орки не успели сюда дойти, не было ни следов пожаров, ни разрушений. Постарались сами люди, покидающие родные дома в спешке. У одного двора ветром вывернуло створку ворот, и она так и лежала на боку, утопая в грязи; у другого прохудилась крыша, из дыры торчали мокрые пучки соломы, но уже некому было её чинить; третий и вовсе зиял пустыми окнами — не от нищеты, а оттого, что хозяева, уходя, забыли закрыть ставни.

Здесь ещё угадывалась прежняя зажиточность: крепкие срубы, широкие дворы, крепкие колодцы с цепями, не так давно смазанными. Но беда ударила по мелочам — по тем самым мелочам, что требуют времени и покоя: подпереть забор, поправить крышу, убрать упавшую ветку, навесить ворота. А ни времени, ни рабочих рук уже не было.

***

У крайнего дома старуха развешивала бельё. Завидев двух чужаков, она замерла, прищурилась, а потом, пробормотав что-то под нос, поспешила скрыться за плетнём. На верёвке остались висеть серые, застиранные до прозрачности рубахи, и ветер трепал их, как призраков.

— Чужаков тут явно опасаются, — тихо произнёс он. — Я думал, тебя-то она должна была узнать.

— Скажем так — раньше я гораздо меньше показывалась людям на глаза, — покачала головой Лора.

— А теперь решила выйти на свет? — хмыкнул Хельм.

— Трудные времена требуют решительных действий.

***

Староста жил в центре деревни, у колодца. Дом его был под стать хозяину: основательный, срубленный из потемневшего, но ещё крепкого леса, с широким крыльцом и наличниками, на которых проглядывали следы былой резьбы. Сразу видно было, что здесь никогда не бедствовали — ворота были обиты железом, а на крыше когда-то лежала новая солома, теперь взъерошенная ветром и подпорченная дождём. Но и этот дом не избежал общей участи: боковая калитка висела на одной петле, а около забора стояла сломанная покосившаяся телега без двух колёс. Старая собака, лежавшая под ней, даже не подняла головы, лишь повела мутным глазом на гостей.

Сам староста был кряжистым мужчиной лет шестидесяти, с обветренным лицом и жилистыми руками, которые он, завидев гостей, невольно опустил вдоль тела, как будто готовился к удару. Но, разглядев печать на перстне, который тут же показала Лора, он выдохнул и поклонился — не слишком низко, но с той осторожной почтительностью, с какой кланяются люди, ожидающие от господ скорее проблем, чем милостей.

— Господа, — произнёс он. — Чем могу?

— Меня зовут Хельм, — сказал друид. — Я знахарь. Новый глава рода нанял меня, чтобы помочь селянам. Хочу осмотреть поля, расспросить, в чём нужда.

Староста посмотрел на него с недоверием. Он переступил с ноги на ногу в нерешительности, и половица под ним жалобно скрипнула, будто тоже высказала сомнение. — Знахарь, значит, — повторил он. — Ну-ну.

Он облизал губы, перевёл взгляд на Лору, и в его глазах что-то дрогнуло. Но спрашивать не стал. Только кашлянул и заговорил:

— Рабочих рук нет. Мужики кто в ополчении остался, кто в бегах. Урожай гибнет. Скотина падает. А теперь ещё волки повадились, стая держит в страхе всю округу. Охотников нет — все на войне.

Хельм выслушал молча, потом кивнул. Он по привычке прислушался к дыханию деревни: где-то за домами тревожно мычал телёнок, скрипел колодезный журавль, хлопала неприкрытая дверь. — Я попробую помочь. Сначала посмотрю, что с полями и со скотиной.

Староста вдруг нахмурился.

— А какая плата? — спросил он, и в голосе его прорезалась сталь.

— Никакой, — ответил Хельм.

Староста не расслабился. Напротив, его лицо стало ещё мрачнее. Он сжал кулаки, и на тыльной стороне ладоней проступили узловатые вены, похожие на корни. — Если плату не просят сразу, потом она становится неподъёмной, — произнёс он, глядя Хельму в глаза. — Я старый, я видел таких благодетелей.

Хельм сдержал вздох.

— Роду Соммерсет не нужна пустая деревня. Нам выгодно, чтобы вы жили и работали. Толку с мёртвых полей нет.

Староста покачал головой.

— Складно стелешь, — пробормотал он. — Только вот новый хозяин… Молодой, из столицы. Говорят, с отцом был в ссоре. Такие, как придут, всё выжмут досуха, чтобы было с чем вернуться в столицу да транжирить на приёмах. Старый господин — тот хотя бы был воин Слепца, ему вера не позволяла. А этот… Ветер в голове, поди.

Хельм не стал спорить. Лора едва заметно хмыкнула, и в этом хмыканье было что-то, похожее на горькую иронию судьбы. Она-то знала, каким на самом деле был Николас и каким мог стать Амберто. Но молчала.

— Я не знаю нового господина так, как ты, — осторожно сказал Хельм. — Но я знаю, что он хочет, чтобы деревня выжила. Иначе он не послал бы меня.

Староста долго смотрел на него, затем тяжело вздохнул. В его глазах, выцветших от времени и дыма, промелькнула тень прежней надежды, которую он тут же задавил, как гасят искру в мокрой золе. — Ну, посмотрим, — пробормотал он. — Пойдём, покажу, где коровы. Только не обессудь: от тебя деревенские за версту чуют чужака.

— Привычно, — ответил Хельм.

Лора двинулась следом. Она больше не улыбалась, но её присутствие, как холод, расползалось по двору, заставляя даже кур жаться к плетню.

Хельм шагал к хлеву, где уже слышалось мычание и тяжёлое дыхание животных, и впервые за долгое время чувствовал не то облегчение, не то странный покой. Здесь, среди навоза, мокрой соломы и тёплого коровьего духа, не было ни лжи, ни политики. Только живые существа, уставшие от войны не меньше людей.

— Волков я посмотрю после, — бросил он через плечо старосте. — Сначала — коровы.

Староста кивнул. Лора тихо произнесла, едва поморщившись:

— От битвы с орочей ордой — к молоку и навозу.

Хельм не ответил, но мимолётная улыбка тронула уголки его губ — живая половина эйнхерии ему нравилась больше.

***

Хлев оказался длинной приземистой постройкой, крытой потемневшей соломой, с узкими прорезями окон, из которых тянуло тёплым, кисловатым духом. Пока шли, староста всё поглядывал на Хельма, будто решая, можно ли ему доверить то, что собирался сказать. Наконец заговорил:

— Скотина болеет не просто так, господин знахарь. Сглазили её, точно сглазили.

Хельм не перебивал. Он слушал, опустив глаза, и лишь хмурился.

— Есть у нас старуха одна, Берхта, — продолжал староста, понизив голос. — Жила с сыном на краю деревни. Сын у неё в ополчение ушёл, как орки навалились. Да там и сгинул. А она с горя умом тронулась. Ходит по деревне, ругает всех подряд — и де Соммерсетов, и Дом Быка, и Императора, и самого Слепца. Я ей говорю: «Молчи, дура, за такие слова инквизиция по голове не погладит». А она хохочет и отвечает: «Пусть придут. Пусть делают со мной что хотят. Я только рада буду в глаза их бесстыжие плюнуть».

Староста сглотнул, вытер лоб рукавом, несмотря на холод.

— А ведь говорят, что от горя или от гнева у людей пробуждается… всякое. Может, она и не хотела, а слово — не воробей. Прокляла всех невольно. И вот скотина и болеет.

Он говорил с той пугливой убеждённостью, какая бывает у людей, которым нужно во что-то верить. Хельм не стал ни спорить, ни соглашаться.

Они вошли в хлев. Внутри было полутемно. Свет падал лишь через приоткрытую дверь да сквозь щели в стенах, выхватывая из мрака то бок коровы, то груду сена, то блестящий глаз, полный тревоги. Животные стояли тесно, переступали с ноги на ногу, и от их дыхания в воздухе висел плотный пар. Лора осталась у входа, сложив руки на груди, и животные, почуяв её, замычали, забили копытами.

Эйнхерия, замерев, произнесла:

— Пожалуй, подожду снаружи.

Хельм обернулся.

— Боишься запачкать сапожки в навозе?

Но Лора уже вышла, так ничего и не ответив.

— Вот, — староста остановился у одной из коров, молодой, с белой звездой на лбу. — Вчера ещё доилась, а нынче молока — кружка, не больше. И та горчит.

Хельм подошёл ближе. Корова дёрнулась, шарахнулась в сторону, натянув привязь, и в её влажном глазу он увидел не болезнь, а страх — глухой, накопившийся, от которого животное не могло избавиться.

— Тихо, — произнёс он негромко и положил ладонь ей на бок.

Корова вздрогнула, но не отстранилась. Хельм медленно провёл рукой по шерсти, чувствуя, как под кожей бьётся частое, неровное сердце. Шерсть была жёсткой, местами слипшейся, но не от нечистоты — от пота. Друид заглянул ей в глаза, отметил расширенные зрачки, потом присел, ощупал вымя. Оно было тёплым, но не воспалённым.

— Водили на новое пастбище? — произнёс он скорее утверждение, чем вопрос.

Староста заморгал.

— Ну… когда слухи про орков пошли, все наши к поместью поехали. Но скотину туда не возьмёшь. Вот наши пастухи и угнали скотину к дальнему ручью, в овраг. Сидели там тихо, как мыши.

— Вот, — кивнул Хельм. — Она не проклята. Она напугана и съела что-то явно не то.

Он выпрямился и почесал корове лоб. Та шумно выдохнула, опустила голову, и в её глазах на мгновение что-то расслабилось.

— Ей нужен отдых, — продолжил Хельм. — Тёплое питьё, да побольше. И тишина. Не таскать, не пугать, не доить до последнего.

Староста с сомнением покачал головой.

— Отдых всем нужен, — пробормотал он. — А детям молоко нужно. Ты вот говоришь, знахарь: «не пугать». А как тут не пугать, когда она сама дрожит, будто волка почуяла?

Хельм нахмурился. Он и сам чувствовал эту дрожь — и не только у одной коровы. Страх был разлит в воздухе хлева, как запах пота. Но источник его был не в проклятии, а в людях.

— Я сварю для неё питьё, — сказал он после паузы. — Нужно сходить на луг и в лес. Травы соберу. Тогда и молоко вернётся.

Староста перевёл взгляд с коровы на Хельма, потом на Лору, что стояла у двери, не приближаясь. Его лицо на мгновение дрогнуло — не то от недоверия, не то от усталой благодарности.

— Спасибо, знахарь, — наконец ответил он. — Луг сразу за околицей. А лес — дальше, к оврагу. Только будь осторожен: волки.

— Я не один, — напомнил Хельм.

Староста снова глянул на Лору и отвёл глаза.

— Твоя спутница, конечно… — он осёкся, подбирая слова. — Но эти какие-то странные — ни людей, ни огня не боятся, недавно к самой околице выходили, собаку разорвали.

— Тем более нужно с ними разобраться, — тихо сказал Хельм.

Он не стал объяснять, что лес для него — не враждебное место. Что он сам — часть этого леса, и звери, даже голодные, не бросятся на друида без причины. Староста всё равно бы не понял. А объяснять пришлось бы слишком много.

***

Снаружи снова пахло холодом и мокрой землёй. День уже клонился к вечеру, и от леса, что темнел за полем, тянуло сыростью и палой листвой. Лора стояла, прислонившись к забору, и задумчиво разглядывала стену хлева.

— Прости. Брат говорил, что с юмором у меня хуже, чем у Огонька. Просто он пытается шутить чаще, а я обычно сдерживаюсь, — Хельму было стыдно за свои последние слова, высказанные Лоре.

— Нет, ты был прав. Я и правда не хотела заляпать сапоги навозом, — ответила она. Друид удивлённо поднял взгляд на эйнхерию и заметил лёгкую улыбку.

Он лишь вздохнул и зашагал к околице, а Лора последовала за ним.

***

Деревня осталась позади — со всеми её страхами и суевериями, с покосившимися плетнями и судьбами, с усталой коровой и обезумевшей от горя старухой Берхтой.

А впереди расстилались поля, серые, промозглые, с тяжёлыми, намокшими колосьями. Ветер гулял по ним широкими, неровными порывами, пригибая пшеницу, и она шумела глухо, будто жаловалась на что-то, чего уже не изменить. Лора шла чуть позади, бесшумно, и Хельм невольно ловил себя на том, что перестал вздрагивать от её присутствия. То ли привык, то ли просто устал бояться.

У края поля он остановился. Постоял, глядя вдаль, в противоположную сторону от леса, туда, где колосья смыкались с серым небом, а потом решительно шагнул в заросли пшеницы. Сапоги сразу утонули в раскисшей земле, и каждый шаг давался с чавкающим, вязким усилием. Он шёл до тех пор, пока не оказался в самой середине поля, где колосья стояли по пояс, а ветер казался громче. Там он опустился на корточки, потом сел прямо в грязь, не заботясь о плаще, и погрузил пальцы в холодную, пахнущую осенью почву.

Лора остановилась у кромки и ждала. Она не окликала, не спрашивала, просто стояла, скрестив руки, и смотрела, как друид замер, прикрыв глаза. Ветер трепал его разноцветные волосы, а он всё сидел, не шевелясь, и казался то ли путником, застигнутым дождём, то ли камнем, обросшим мхом.

Наконец Хельм поднялся. Вытер ладони о полы плаща, не глядя на Лору, и вернулся к ней.

— Ты сможешь помочь? — спросила она.

— Нет, — ответил он. — Тут магия не поможет. Только честный труд и привычные к нему руки. Земля и так отдала всё, что могла. Осталось успеть собрать до проливных дождей.

— А дождь? — прищурилась Лора. — Я слышала, друиды могут вызывать дождь в засуху. Или, наоборот, отводить.

Хельм качнул головой.

— Это очень сильная магия. Гораздо сложнее и сильнее огненных взрывов. Не всякий на такое способен.

— Но ведь о вас рассказывают, будто вы способны.

— Рассказывают, — согласился он. — Иногда, когда нужно получить доверие местных, можно предсказать, когда пойдёт дождь. И явиться в нужный момент.

Лора смотрела на него, не мигая. Потом фыркнула.

— И что же, ты хочешь сказать, что всё это ваше могущество — лишь фокусы?

— Я не хочу сказать «всё». Но многие — да. Предсказать дождь по приметам, по тому, как пахнет ветер, как ведут себя птицы, — это не магия. Это знание. Но крестьянину нужно чудо, а не знание. Ему нужен тот, кто скажет: «Завтра пойдёт дождь, я его привёл». И он поверит.

Лора вдруг засмеялась. Сначала тихо, одними плечами, потом всё громче, и смех её был неумелым, с хрипами, будто она разучилась им пользоваться. Хельм удивлённо повернулся к ней. Она смеялась, прижимая руку к шее, и в этом смехе было не веселье, а какой-то горький, надсадный восторг.

— Стой, — выдохнула она, смахивая слёзы. — У меня сейчас швы разойдутся.

Отсмеявшись, она подняла глаза. В них ещё плясали искры, но голос уже стал ровным.

— Кровавые друиды. Хранители баланса, чьи ордена инквизиция преследует сотни лет. И они мухлюют с погодой, чтобы обирать и так нищих крестьян, как балаганные фокусники. А ты ещё так пафосно говорил о лживости городов.

Хельм чуть поморщился.

— Друиды бывают разными. Я такое не одобряю.

— Конечно, не одобряешь, — кивнула Лора. — Но от этого не перестаёшь быть одним из них.

Она помолчала, глядя на серое поле, и вдруг добавила уже тише:

— И всё же, знаешь, что самое смешное? Ты ведь сам сказал, что ложь начинается там, где встречается хотя бы два человека.

— Да, — ответил Хельм. — Иногда достаточно и одного. Ведь лгать можно самому себе.

Лора перевела на него взгляд и медленно кивнула.

— Жаль, что ты ушёл, — сказала она. — Из тебя бы вышел хороший лорд.

Хельм не ответил. Он смотрел на мокрые колосья, на низкое небо, на тёмную кромку леса вдалеке, и думал, что когда-то такие слова могли его и задеть. Но сейчас он не был ни в чём уверен.

***

Они дошли до границы полей, и перед ними открылся луг — широкий, заросший высоким, полегшим от дождей разнотравьем. Он тянулся между последними делянками пшеницы и тёмной стеной леса, и в сером вечернем свете казался полосой забытой, но ещё живой земли. Ветер шевелил мокрые стебли, и от них поднимался густой, терпкий запах — пахло ромашкой, полынью, чем-то сладковатым и одновременно горьким.

Хельм замедлил шаг и вошёл в траву. Лора осталась на краю, но не остановилась — пошла следом, настороженно оглядываясь. Хельм наклонился, сорвал несколько стеблей, растёр между пальцами, понюхал.

— Тысячелистник, — произнёс он, не оборачиваясь. — Хорош для отвара. Кровь останавливает, жар снимает. Скотине помогает, если желудок встал.

Он сделал ещё несколько шагов и сорвал другое растение, с мелкими, плотными цветками.

— Ромашка. От неё корова успокоится. И молоко не будет горчить.

Лора фыркнула.

— Ты решил взять меня в ученицы?

Хельм не сразу ответил. Он присел, срезая ножом какой-то корень, и только потом, выпрямившись, серьёзно произнёс:

— Ты ведь тоже показывала Амберто потайной ход. Объясняла, как открыть. Сказала, что обязана передать тайны рода.

Он снова наклонился, сорвал стебель с узкими серебристыми листьями.

— Со мной тоже может случиться всякое. А знания о том, как лечить людей и скот, не должны исчезнуть. Я не хочу уносить их с собой.

Лора долго смотрела на него. Потом негромко спросила:

— И тебя не смущает, что это, по сути, предательство ордена? Выдавать знания посторонним?

Хельм покачал головой.

— Знание, как снять боль или спасти корову, никому не навредит. Я буду только рад, если оно разойдётся дальше.

Он помолчал, распрямился, повернулся к ней. В сумерках его лицо казалось усталым, но спокойным.

— Если бы ты умела готовить отвары, тебе не пришлось бы ждать меня. И деревня бы выжила, даже если бы я не вернулся.

Лора опустила взгляд. Потом усмехнулась — на этот раз без горечи.

— Тогда поддержи идею брата с приютом. Будешь преподавать там. Учить детей врачеванию. И вырастите вы не армию солдат, а армию лекарей.

Она явно иронизировала, но Хельм не улыбнулся. Он задумчиво смотрел на травы, что всё ещё сжимал в руке.

— Может, ты и права, — произнёс он тихо.

Лора уже хотела ответить, но вдруг замерла. Её лицо мгновенно утратило иронию, стало холодным, как лезвие.

— Волки, — одними губами произнесла она.

Хельм отмахнулся.

— Я помню. Разберёмся с ними после.

— Нет, — перебила она, и в её голосе прозвучал металл. — Волки тут.

Друид поднял голову.

На опушке леса, между чёрными стволами, стояли звери. Они вышли из подлеска бесшумно, как дым, и теперь замерли, развернувшись полукругом. Глаза их горели в сгущающихся сумерках зелёным, а шерсть на загривках стояла дыбом. Хельм насчитал не меньше дюжины. А впереди, выдвинувшись на полшага, стоял вожак — крупный, ещё не старый, со светлой полосой поперёк лба. Он не рычал. Просто смотрел.

Воздух стал густым, как перед грозой. Лора медленно положила руку на рукоять кинжала. Хельм, не сводя глаз со стаи, осторожно сунул собранные травы в поясную сумку.

— Они не нападут, — произнёс он шёпотом.

— Откуда ты знаешь? — так же тихо спросила Лора.

— Потому что они не охотятся. Они пришли смотреть.

Ветер качнул траву. Волки не двигались. Только вожак чуть приподнял верхнюю губу, обнажив клыки, но не зарычал. Хельм сделал шаг вперёд. Лора напряглась, но не остановила его.

— Уходите, — негромко сказал он, обращаясь к стае. — Здесь нет вашей добычи.

Волки стояли. Вожак не мигая смотрел на друида. А затем, словно по чьей-то команде, бросился в атаку.

Глава 8

Хельм искренне верил, что волки не нападут. Он был друидом. Лес знал его. Волки не бросаются на того, кто не пахнет страхом и не пахнет добычей. Он не был ни тем, ни другим.

Но вожак всё же бросился.

Он не зарычал, не сделал ложного выпада. Просто сорвался с места — низко, стремительно, как спущенная с тетивы стрела. Мокрая трава взметнулась под его лапами, и Хельм увидел блеск клыков, но не успел даже вздохнуть. В голове мелькнуло: «Волки так не охотятся. Волки так не нападают».

Рука Лоры метнулась вперёд. Нож сорвался с ладони, почти невидимый в сумерках, перевернулся в воздухе и вошёл вожаку в глаз. Зверь рухнул, прокатившись по траве, и затих навсегда.

Но остальные уже бежали.

Хельм выхватил из-за пояса обломок меча — тот самый, что остался от Пожара. Короткий, в ладонь, с оплавленным краем и тёмными прожилками. Он сжал рукоять, и по обломку пробежала дрожь, словно клинок узнал хозяина. Зелёное пламя вырвалось из слома, вытянулось в дрожащее лезвие, шипящее и потрескивающее. Оно не обжигало ладонь, но от него пахло грозой и сухой травой.

Первый волк прыгнул. Хельм встретил его косым ударом, вспоминая не бой, а тренировки. Иллюзорную пустыню, где Пожар гонял его до кровавого пота, где каждый вздох был как глоток песка. «Не отводи клинок, — звучал в голове голос наставника, — пусть зверь сам наткнётся». Зелёное лезвие вошло в грудь волка, разрезав её, как сухую ветку. Зверь рухнул, не взвизгнув.

Второй атаковал сбоку. Хельм развернулся, уходя с линии, и рубанул наотмашь. Волк заскулил, завалился на бок, и зелёный огонь на мгновение озарил его оскаленную пасть.

Лора уже метала кинжалы. Один, второй — оба нашли цели. Ещё два волка остались лежать на траве, их тела дёргались в последних судорогах, а по мокрой земле расползался запах крови. Остальные замешкались, сбились в кучу, будто на миг потеряли направление.

— Они не отступят, — бросила Лора, выхватывая новый клинок.

— Вижу, — отозвался Хельм.

Она шагнула вперёд, сокращая дистанцию, и один из волков прыгнул на неё. Лора встретила его прямым ударом в грудь, но зверь вцепился ей в руку, которой она прикрывалась. Клыки пробили рукав, вошли в плоть. Лора не вскрикнула. Волк затряс головой, пытаясь разорвать, но вдруг замер, заскулил и разжал челюсти. Он отскочил в сторону, фыркая, тряся мордой, и начал тереть её лапами, будто обжёгся. Из раны на руке Лоры сочилась чёрная кровь эйнхерии, и зверь не мог вынести её запаха.

Хельм заметил это краем глаза, но не остановился. Его уже окружали. Волки брали в кольцо, но не нападали — кружили, переглядываясь, сбивая с толку. Он чувствовал их смятение: в их сознании билась чужая воля, слабая, путаная, как эхо в тумане. Они не хотели нападать. Их заставляли.

Один из них прыгнул со спины.

Хельм не обернулся. Земля ушла из-под ног, мир смазался, и он вынырнул из тумана в трёх шагах левее. Туманный шаг вырвал его из кольца, оставив после себя клубы серого пара. Волк пролетел сквозь пустоту и врезался в траву.

Друид выбросил вперёд руку. Земля откликнулась. Корни рванулись из-под дёрна, обвили волков одного за другим, сжали, не давая двинуться. Звери заскулили, забились, но не вырывались. Они словно ждали, что их остановят.

Хельм снова потянулся к их сознанию. Теперь он видел яснее: чужая магия, как паутина, опутывала их, сбивая инстинкты, заставляя делать то, что противоречило природе. Эта воля была не злой. Она была отчаянной. Неумелой. Словно кто-то совсем молодой, не понимая последствий, приказал стае убивать.

Он хотел распутать этот узел.

И тогда корни сомкнулись вокруг него.

Они вырвались из земли не грубо, а почти ласково, как старые знакомые, которые вдруг решили предать. Обвили лодыжки, поднялись выше, стиснули запястья. Хельм дёрнулся, но корни держали крепко. Он попытался позвать лес, но лес молчал. Его собственная сила, его собственная стихия обернулась против него.

Лора, видевшая это, шагнула вперёд, но не успела. Из-за деревьев, с той стороны, откуда пришли волки, послышались шаги. Лёгкие, неровные, как у человека, который никогда не учился ходить по лесу бесшумно.

Хельм поднял голову.

Между стволами мелькнула фигура — невысокая, хрупкая. И в наступившей тишине прозвучал голос, дрожащий, но упрямый:

— Я чувствую в тебе силу Леса. Но почему ты воюешь против нас?

Корни сжались сильнее. Зелёное лезвие в руке Хельма зашипело, погасло.

Он остался один на один с тем, кто не должен был вставать у него на пути.

***

Корни сомкнулись вокруг Хельма, но он уже не был тем, кто когда-то просил Лес о милости. Всё чаще он говорил с ним как с равным. И мог бы отдавать приказы. Если бы захотел. К счастью, раньше это почти никогда не требовалось.

Друид выдохнул, прикрыл глаза — и мир отозвался. Не грубым рывком, не приказом, а тихим, почти нежным пониманием: хватка ослабла, поползла вниз, отпустила запястья и лодыжки, и корни, ещё недавно послушные чужой воле, мягко ушли обратно в землю, словно извиняясь.

Хельм расправил плечи и только теперь позволил себе рассмотреть того, кто стоял между деревьями.

Фигура в просторном балахоне, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Но капюшон уже был сброшен, и в сером вечернем свете Хельм увидел лицо — совсем молодое, с тонкими чертами, большими тёмными глазами и бледной, почти прозрачной кожей. Он почувствовал, как внутри всё сжалось: только не это. Только не ещё одна девушка с безумными глазами. Он мысленно выругался, но пригляделся внимательнее — и заметил, что перед ним не девушка. Парень. Просто очень юный, смазливый, с той женственной мягкостью черт, которая ещё не огрубела ни возрастом, ни жизнью. Балахон скрывал фигуру, и оттого ошибка вышла такой лёгкой.

Волки, которых Хельм отпустил, сбились у ног парня и теперь прижимались к его щиколоткам, поскуливая, как побитые псы. Их жёлтые глаза по-прежнему горели тревогой, но теперь в них не было атакующей злобы — только усталость и страх.

— Кто вы? — голос парня дрожал, но в нём слышался вызов. — Зачем пришли? Деревенские вас наняли? Отвечайте!

Хельм не успел и рта раскрыть.

Лора, о которой оба забыли, возникла за спиной парня — бесшумно, как тень, соскользнув с низкой ветки. Кинжал блеснул у самого горла юноши, и волки зарычали, но не бросились. Они боялись. Парень замер, побелев.

— Я задам встречный вопрос, — произнесла Лора ровно, и её голос был холоден, как вода в осеннем ручье. — Кто ты такой?

— Ничего я вам не скажу, — выдохнул парень. Он старался звучать твёрдо, но его кадык дёрнулся под лезвием.

Хельм вздохнул. Голова начинала болеть. Он перевёл взгляд на Лору, которая стояла всё с тем же каменным лицом, приставив клинок к шее парня.

— Убери, — тихо сказал он.

— Его или кинжал? — эйнхерия подняла бровь. — Зачем Лесу тупой хранитель?

— Нет. Сейчас не до шуток.

Лора лишь вздохнула, но кинжал убрала. Хельм же снова посмотрел на парня.

— Хорошо. Не хочешь признаваться кто ты — твоё право. Ответь хотя бы, кто тебя учил. Возможно, я его знаю.

— Я скорее умру, чем предам лес, — ответил тот. — Мне нечего вам сказать.

Волки заскулили громче, будто почувствовали его отчаяние. Один из них, самый молодой, лизнул парню ладонь.

Хельм вспомнил Аюми. Её одиночество, её болото, её видения, которые она считала знамениями.

— Я знаю, что тебя преследует, — произнёс он. — Сны. Знаки. Голоса, которых больше никто не слышит.

Парень вздрогнул так, будто его ударили.

— Откуда ты…

— Я друид, — перебил Хельм.

Он медленно задрал рукав, обнажив предплечье, где под кожей, наливаясь зелёным, проступили руны. Они пульсировали, как живой мох, и в сумерках от них шёл слабый, ровный свет.

Парень смотрел на них, не дыша.

— Я пришёл проверить круг, — продолжил Хельм. — Я чувствую его. И чувствую, что ты — не враг. Ты запутался.

— Я не запутался! — выкрикнул парень, но в голосе его послышались слёзы. — Я слышу лес! Я должен защищать его! А ты… что за чудовище ты привёл с собой?! Нельзя допускать нежить в круг!

Он кивнул на Лору, не оборачиваясь.

— Она — монстр. Волки чуют. От неё пахнет смертью. Вы шли от деревни. Вас наняли?! Хотят меня убить?! Просто за то, что оберегаю Лес?!

— Во-первых, она — не монстр. Она — мой телохранитель. Да, у неё есть некоторые... Необычные способности. Но должно ли это тебя смущать, говорящий с волками? — Хельм тщательно подбирал слова. — А во-вторых... Во-вторых, всё же началось со снов? — произнёс он негромко. — Верно? Сначала — просто шорохи. Потом — голоса. Потом — лица в листве. Ты не понимал, что они говорят, но знал, что должен слушать.

Парень замер. Его плечи опустились.

— Откуда ты… — прошептал он.

— Я знаю, что бывает с теми, у кого есть жар от рождения, и кто остаётся один на один с природой слишком долго, — ответил Хельм.

Он сделал ещё шаг.

— Отпусти волков. Пусть уходят. И мы поговорим. Без оружия, без корней. Просто поговорим.

Лора, помедлив, отступила. Волки не двинулись с места, но парень медленно поднял руку и что-то шепнул. Стая, повинуясь, попятилась к лесу, растворившись в подлеске.

Парень остался стоять, опустив руки, и Хельм увидел, как он дрожит — не от холода, а от одиночества, которое слишком долго нёс в себе.

— Меня зовут Хельм, — сказал друид. — А тебя?

Парень молчал. Потом тихо, будто сдаваясь, ответил:

— Итан.

***

Упавший ствол, на который они присели, был старым, но при этом тёплым, вдобавок мягким от покрывающего кору сухого мха. Итан сидел ссутулившись и сцепив пальцы на коленях. Хельм разместился рядом, но не слишком близко, давая парню пространство. Лора не села — отошла на шаг и осталась стоять, прислонившись плечом к берёзе, не сводя глаз с Итана. Волков видно не было, но Хельм знал: они где-то рядом, в подлеске, и их дыхание сливается с шумом ветра.

— Я слушаю, — негромко произнёс он.

Итан облизал губы, глядя в землю. Голос его был тихим, но не робким — скорее уставшим, как у человека, который слишком долго молчал и наконец решился говорить.

— Я сын кузнеца, — начал он.

Лора подняла бровь.

— Ты-то? Кузнецы обычно — косая сажень в плечах. Руками подковы гнут. Без крепких рук весь день молотом не помашешь..

Итан горько усмехнулся, не поднимая головы.

— Вот и отец так же говорил. Орал на мать, что она нагуляла на стороне. Но, к счастью, не бил. Или любил в глубине души, или боялся убить, не сдержав силы.

Он пожал плечами, и в этом жесте было столько старой, привычной боли, что Хельм невольно отвёл взгляд.

— Я с детства хотел быть полезным. Но молот не мог поднять. Зато получалось тонкое ремесло. Плетёные цветы из проволоки. Тиснение на кольцах. Гравировка. Красивые вещи, не грубые. Отец сначала плевался, а потом признал. Из других деревень приезжали с заказами. Староста хотел похлопотать, чтобы меня в город устроили, к ювелиру.

Итан замолчал, и в этой паузе Хельм услышал, как трещит в костре где-то далеко, в деревне, за спиной.

— А потом всё пошло под откос, — вздохнул Итан.

— Из-за видений? — понимающе кивнул Хельм.

— Из-за женщины.

Лора хмыкнула.

— Женщины пострашнее иных проклятий.

Хельм бросил на неё короткий взгляд, но не стал одёргивать. Итан, кажется, не заметил.

— Меня всегда считали смазливым. Некоторые девушки были падки на такую внешность. Я не жаловался. Одна оказалась бойкая. Ну, я и не устоял. А она возьми и расскажи всё отцу и братьям. Всем трём. Те поставили меня перед выбором: или свадьба, или закопают в лесу.

— И ты выбрал лес, — вставила Лора.

Итан покачал головой.

— Нет. Я выбрал свадьбу. И не был особо против. Она была… ничего. Уже дату выбрали, всё согласовали.

— Тогда что случилось? — спросил Хельм.

— Видения, — выдохнул Итан. — Начались прошлой осенью. Сначала не спал. А когда засыпал, видел зелёное море листвы. А потом начал ходить во сне. Вставать и идти к лесу. В одной рубахе, босиком. И так — каждую ночь.

Он поднял лицо. В его тёмных глазах стоял ужас, который не притупился за год, а, наоборот, стал глубже, как незаживающая рана.

— Год назад друиды принесли коллективную жертву, — тихо сказал Хельм, не столько Итану, сколько себе. — Чтобы наделить Избранных силой. После них осталось пустое место. А природа не терпит пустоты.

Итан вздрогнул и уставился на него.

— Ты что-то знаешь?

— Я знаю, — ответил Хельм. — Я был там.

— Но раз ты жив, получается...

— Да. Я Избранный леса. Ну или был им, — Хельм пожал плечами. Пророчество было исполнено, притом дважды, так что он не видел смысла это обсуждать.

Но Итан считал иначе. Его глаза округлились в смеси страха и восхищения. Хельм лишь поморщился, проклиная себя, что вообще об этом заговорил.

— Всё это уже не важно. Тот, кто угрожал стабильности мироздания, мёртв, — по крайней мере, Хельм очень надеялся, что основной фигурой пророчества был всё же не брат, а Таграк и Каргат. Но, чтобы узнать наверняка, нужно было повторить ритуал. И желательно, вдали от брата и в кругу силы.

— Продолжай, — кивнул он Итану.

— Однажды утром я очнулся на околице, — молодому друиду явно было неприятно это вспоминать. — Голым. Крики, скандал. Братья невесты почему-то решили, что я валяю дурака, чтобы сорвать свадьбу. Отвели в лес. Поговорить по-мужски. А что я мог им сказать? Правду? Они бы всё равно не поверили.

Он сглотнул.

— Я не помню, кто ударил первым. Били жестоко. Думал, забьют насмерть. И тогда я позвал лес.

Голос его дрогнул.

— Пришли волки. Убили всех троих. А потом… вылизали мне лицо, утешаю. Я помню кровь на их мордах. Тогда я лежал и дрожал от ужаса. И понял: назад дороги нет. Даже если расскажу правду, меня ждут застенки инквизиции. Как убийцу. И хуже — как друида.

Лора молчала. Хельм тоже не находил слов.

— Я остался в лесу, — прошептал Итан. — Меня искали. Но я прятался. И с каждым днём приходило всё больше… путаных откровений. Круг был рассержен. Люди теснили лес. Вырубали на дрова, на поля. Убивали зверей. Город наступал. И когда стало совсем невыносимо, я решил людей припугнуть. Напомнить о страхе перед природой. И направил стаю.

Он замолчал. Хельм увидел, как его руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки.

— Мне... жаль, — произнёс Хельм негромко. — Во всём случившемся наша вина. Орден хотел создать оружие — избранных, что должны были закрыть трещину в мироздании. Но выяснилось, что миру нужны проводники его воли. И Лес выбрал тебя. Потому что должен был выбрать хоть кого-то. И сломал тебя, потому что ты не был готов.

Итан поднял глаза.

— А разве кто-то бывает готов?

— Ты взвалил на свои плечи ту ношу, что должен был нести я. Оберегать круги. Следить за балансом, — Хельм говорил еле слышно.

— Но... Вы же, получается, спасли мир? Если это так, то я рад, что моя жертва вам помогла.

Хельм ничего не ответил. Он смотрел на парня, на его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, и думал об Аюми. И о том, что природа выбирает в жертву тех, кто сам хочет стать такой жертвой.

— Но сейчас же всё в порядке? Вы тут? Вы же поможете? — тихо спросил Итан.

Хельм хотел бы ответить правду. Но он знал, что правда окончательно сломила бы молодого друида.

Хельм не мог остаться. Он должен был быть с братом. До конца.

Но Итан воспринял молчание по иному.

— Я не убивал людей. Только пугал, — торопливо заговорил парень. — А волки... волки никого не рвали, кроме тех троих. Они лишь показывались на краю, пугали собак. Но деревенские и так боятся. Им легче ненавидеть, чем понять.

— Они не ненавидят, — покачала головой Лора. — Они выживают. И у них нет сил на то, чтобы думать о лесе.

Итан вздрогнул, как от пощёчины.

— Мне снились пожары, вырубленные делянки, мёртвые звери! — выкрикнул он. — Я думал, что если люди испугаются, они отступят!

— Люди не отступают от страха, — возразил Хельм. — Они либо сжигают лес, либо убивают тех, кто в нём живёт. Ты сам подписал себе приговор.

Итан закрыл лицо ладонями. Плечи его затряслись.

— Я не хочу больше, — прошептал он. — Не хочу слышать эти сны. Не хочу видеть, как волки едят. Не хочу быть монстром.

Хельм поднялся, подошёл к нему и сел рядом. Положил ладонь ему на плечо.

— Ты не монстр, — сказал он. — Ты просто тот, кого сломали. Но это можно исправить.

Итан поднял голову. В его глазах блестели слёзы.

— Как?

— Мы пойдём к кругу, — ответил Хельм. — Я помогу тебе понять, что именно лес хочет сказать. И научу слышать, не сходя с ума.

Лора, наблюдавшая за ними, скептически хмыкнула.

— Ты уверен, что хочешь оставить безумца в месте силы?

— А кто из нас нормален? — тихо ответил Хельм.

Итан, всё же услышав это, опустил глаза. Волки, всё это время прятавшиеся в подлеске, начали по одному выходить на опушку. Они садились на расстоянии, настороженно глядя на людей, но не приближаясь.

— Хорошо, — наконец выдохнул Итан. — Я покажу тебе круг. Но сначала… помоги отпустить их. Пусть уйдут в лес. У меня... Не получается.

Хельм покачал головой.

— Ты их призвал. И отпустить можешь только ты. Отпусти свой страх. Они тебе не нужны. Я обещаю, что помогу и тебе, и лесу.

— Но как?

— Скажем так. Местный лорд задолжал мне оплату за пару услуг, — Хельм едва улыбнулся. — Я смогу договориться. Верь мне.

Итан глубоко вздохнул, едва заметно расправил плечи, посмотрел на стаю и что-то тихо прошептал — без слов, одними губами, — и волки один за другим поднялись и исчезли в чаще. Только лёгкий шорох травы ещё несколько секунд напоминал о их присутствии.

Лора, проводив их взглядом, перевела глаза на Хельма.

— Ну, и что дальше?

— Дальше мы идём к кругу, — ответил Хельм. — И заодно выясним, кто ещё, кроме этого парня, решил, что лес можно натравливать на людей.

Он поднялся, отряхнул плащ и посмотрел в сторону круга. Друид уже чувствовал его силу и знал, в каком направлении идти.

— Ты не обязана сопровождать меня дальше, — добавил Хельм, глядя на Лору. — Можешь вернуться в деревню. Я справлюсь.

— И ослушаться приказа Амберто? — Лора покачала головой. — Нет уж. Если он опять решит позвать волков, я лучше перережу ему горло, чем буду потом оправдываться перед рыдающим над твоими останками братом.

Она произнесла это с лёгкой улыбкой, но Хельм знал: она не шутит.

— Ладно, — бросил он. — Если так спокойнее и тебе, и ему, то пошли.

Хельм поднял руки и одним лёгким движением, словно отгоняя назойливую муху, открыл перед изумлённым Итаном Лесную Тропу.

***

Они сошли с тропы на закате.

Мир вокруг сузился до небольшой прогалины, окружённой старыми деревьями, которые, казалось, расступались, чтобы дать место каменным глыбам. Круг был меньше степного — не было здесь ни простора, ни воющего ветра, ни бескрайнего неба над головой. Только тишина, густая, как вода, и семь мегалитов, вросших в землю, покрытых бархатным мхом, потемневших от дождей и времени. Они стояли не ровным кольцом, а чуть наклонёнными, словно старики, что собрались на совет и замерли, не решаясь заговорить.

Итан остановился у кромки, не чужак, но и не хозяин. Гость, что остановился на ночлег и неожиданно остался. Он смотрел на камни с благоговением, словно на святыню, на что Хельм лишь разочарованно покачал головой.

Лора бесшумно вышла следом и тут же отошла в сторону, к дереву, где тень была гуще. Она не стала приближаться к камням, и Хельм отметил это с неожиданным уважением.

— Ты знаешь, что такое круг на самом деле? — спросил он, повернувшись к молодому друиду.

Тот сглотнул.

— Место силы.

Хельм кивнул.

— Верно. Но сила — это только следствие. Сейчас я объясню.

Он подошёл к одному из мегалитов и провёл ладонью по шершавой поверхности. Камень был холодным, но не мёртвым.

— Под землёй, — начал Хельм, — текут реки магической энергии. Они похожи на обычные подземные воды: такие же извилистые, такие же полноводные. Там, где они подходят близко к поверхности, возникают аномалии. А там, где несколько таких рек пересекаются, — сам мир становится нестабильным. Чтобы этого избежать, древние шаманы зеленокожих, а затем и друиды начали воздвигать мегалиты в форме круга.

Итан слушал, не отрывая от него глаз.

— Эти реки вбирают в себя то, что остаётся от людей: их эмоции, их страхи, их радость. Но больше всего — их магию. Удачные и неудачные заклинания, проклятия, некромантия, демонология — всё это наполняет потоки грязью. Особенно опасны проклятия и тёмные ритуалы: они способны отравить течение на многие мили. Весь этот мусор скапливается, образует затоны, а мы их чистим.

Лора, стоявшая у дерева, фыркнула.

— Трубочисты от магии, — бросила она.

Хельм не обиделся.

— Да, — спокойно согласился он. — Похоже. И если печная труба забита, все в доме могут угореть. Так и поражённый скверной круг убьёт всё в пределах многих миль. Деревья засохнут, звери сойдут с ума, люди начнут видеть то, чего нет. Так что наша работа — не только не пускать сюда посторонних — ведь это просто-напросто опасно — но и следить за чистотой магических потоков.

Итан медленно кивнул. Но пиетета перед кругом в его глазах поубавилось.

— Что, звучит не так захватывающе, как ты думал? — усмехнулся Хельм.

— Нет, наставник. Теперь я ещё больше проникся важностью нашей миссии! — Итан был непреклонен.

Хельм скривился вновь и задумчиво посмотрел на мегалиты, размышляя, что покоробило его больше — то, как молодой парень обожествляет природу, или его обращение. Наставник. Болезненные воспоминания резанули по самому сердцу, но друид от них отмахнулся и продолжил.

— Но круг не только источник бед. Лишняя энергия скапливается здесь, и её можно использовать. Более того — её нужно использовать. Иначе она переполнит круг, и тогда всё повторится. Друиды не бессребреники, Итан. Мы получаем плату. Только не от людей, а от самого мира.

— Тогда почему маги Академии не используют круги? — подала голос Лора. — Не построили на них башни, не черпают силу?

Хельм усмехнулся краем рта.

— Почему же? Часть природных аномалий они вполне освоили. Но большие круги, такие как этот, опасны. Маги привыкли брать, а здесь нужно договариваться. Вдобавок круги являются проходами между мирами. Между нашим и миром фей. Мало какой маг мечтает провалиться вместе со своей башней в Фейланд.

Лора хмыкнула, но больше вопросов не задавала.

Хельм замолчал, давая парню время осмыслить услышанное. Затем медленно подошёл к центральному мегалиту — самому высокому, с трещиной, похожей на шрам, — и положил на него ладонь.

Камень ответил не теплом, не светом, а чем-то третьим — дрожью, которая прошла от пальцев до самого сердца. Хельм закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за долгое время не было никакой борьбы. Не пришлось ни приказывать, ни просить. Энергия круга сама полилась в друида, словно он вернулся домой после долгой и изнурительной поездки, сбросил пыльную и грязную одежду и натянул рубаху. Мягкую, разношенную, такую привычную.

Сам круг был чист. Это Хельм почувствовал сразу: никакой скверны, никаких засоров. Но круг был зол. По-человечески зол на тех, кто оставил его без присмотра, кто бросил его. И одновременно рад Хельму. Итан же, сам того не зная, делал всё правильно. Лес в нём не ошибся.

Хельм отнял ладонь и открыл глаза. Молодой друид стоял в нескольких шагах, не решаясь приблизиться.

— Ты хорошо справлялся, — произнёс Хельм. — Правда, не совсем так, как нужно было.

Итан часто заморгал, как будто не верил ушам.

— Но я… я натравливал волков на людей…

— Ты пугал их, — поправил Хельм. — И это была ошибка. Но ты предотвратил самое страшное. Лес был зол на людей. И он мог породить чудовищ. Ты же... Пусть это и прозвучит странно, но ты составил ему компанию.

Он отвернулся к мегалиту, и где-то на краю сознания шевельнулась мысль, которую он до поры не позволял себе додумать.

Если магия, влитая в дерево, создаёт из него разумного стража… Если он сам, влив силу в крокодила, породил разумное существо… Если в Степях магия породила духов Ветра, Неба и Земли… То, возможно, и в этот лес она вдохнула нечто большее, чем просто жизнь. У Леса ведь было сознание. Воля. Память.

Хельм отогнал эту мысль. Слишком многое она меняла. Слишком многое требовала переосмыслить. Не сейчас.

Сейчас было не до философии. Круг был чист и полон силы. Лучшего момента для призыва Аэуэ было не найти. И Хельм начал ритуал.

Глава 9

Хельм стоял в центре круга, и сила этого места расходилась от его ног, как круги по воде. Мегалиты, ещё минуту назад холодные и равнодушные, теперь, казалось, дышали — в такт его дыханию, в такт биению его сердца. Он не приказывал, не заклинал. Он просил, и древний камень отвечал.

Воздух над центром круга дрогнул, как над углями. Затем разошёлся с тихим звоном, будто порвалась невидимая струна, и в этом разрыве вспыхнула зелень — слишком яркая, слишком живая для засыпающей перед зимой природы. Проход в Фейланд раскрылся, будто разрез на ткани плотных штор, отделяющих погружённую в сумрак комнату от яркого весеннего дня. Ветер, пришедший оттуда, был тёплым и сладким, как мёд, но Хельм почувствовал в нём привкус чего-то дикого и необузданного.

Итан, стоявший у кромки, отшатнулся и замер. Он смотрел в разрыв, и его губы побелели. Лора же не двинулась с места, но её ладонь легла на рукоять кинжала, а взгляд стал острым, как бритва.

Прошла минута. Другая. Из прохода никто не выходил.

Хельм смотрел в чужую зелень и ждал. Он не позволял себе думать, что Аэуэ не придёт. Что она не может. Что она не хочет. Но молчание мира фей затягивалось, и вместе с ним в груди рос холод.

— Она не выйдет, — тихо произнёс он, и его голос прозвучал глухо, как из-под земли.

— И что дальше? — спросила Лора. — Позовёшь её? Назовёшь истинное имя?

— Ну она же не демон. Их не так призывают.

— А как? — удивилась эйнхерия. Она изначально думала, что Хельм знает, что делает. Но он не знал.

— Придётся идти за ней. Жди здесь, я быстро. Надеюсь.

— Это безумие.

— Я знаю.

Хельм шагнул к проходу. Зелень качнулась ему навстречу, и по лицу мазнул тёплый воздух, пахнущий незнакомыми цветами и чем-то, похожим на гниль. Он не остановился.

Лора преградила ему путь.

— Остановись, — потребовала она. — Ты не знаешь, что там. Ты даже не знаешь, помнит ли она тебя до сих пор.

— Неважно. Даже если она меня забыла, я начну всё с начала.

— Это же фейри! Создания хаоса и изменчивой природы! Они даже в нашем мире ветрены и непостоянны!

Хельм усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Все меняются.

— Безрассудно бросаться туда сломя голову, — отрезала Лора. — Посоветуйся с братом. У него явно больше опыта в посещении других миров.

— В этот раз я не собираюсь подвергать его опасности, — ответил Хельм, и в его голосе было спокойствие, от которого Лора нахмурилась ещё сильнее.

— А как же деревня? — не сдавалась она. — Ты обещал отвар для коровы. Крестьяне ждут.

Хельм вдруг рассмеялся — коротко, зло, с надрывом.

— И это твой последний аргумент? Ты хочешь, чтобы я выбирал между невестой и коровой?

— Я хочу, чтобы ты не лез в портал ради феи, которая, возможно, уже не та, кого ты помнишь! — повысила голос Лора. — Амберто не простит мне, если я позволю тебе умереть.

Друид лишь покачал головой и снова двинулся вперёд. Но Лора не собиралась сдаваться. Эйнхерия встала у него на пути и потянулась к ножнам.

— Не заставляй меня, — произнесла она, и в её голосе прозвучала сталь.

— Или что? — спросил Хельм.

— Или повторится долина Петуха.

Итан, побледневший, как полотно, сделал нерешительный шаг.

— Пожалуйста, не надо…

Но его никто не услышал.

Хельм покачал головой.

— Лора, ты меня не остановишь. Не в круге.

Он не поднял руки, не сотворил заклинания. Он лишь позволил силе, текущей под ногами, откликнуться. Земля дрогнула, и корни — тонкие, узловатые, пахнущие сырой землёй — змеями поползли из трещин, обвили лодыжки Лоры, поднялись выше, стиснули запястья. Эйнхерия дёрнулась, но корни держали крепко, прижимая её к мегалиту, как пленницу.

— Прости, — тихо сказал Хельм, не оборачиваясь.

Лора рванулась, но хватка стала только плотнее.

— Ты об этом пожалеешь, — выдохнула она.

— Уже жалею.

Он снова посмотрел на проход. Зелень в разрыве клубилась, как туман, и вдруг в ней мелькнуло движение. Сначала — тень, потом — силуэт. Из прохода, ступая босыми ногами по холодной траве, вышла Аэуэ.

Хельм замер.

Она была не такой, какой он её помнил. Крылья обмякли и повисли дымчатым плащом, платье изорвано и испачкано, в спутанных волосах — сухие листья и лепестки, а глаза… Они горели слишком ярко, как у зверя, вышедшего из чащи. Но это была она. Живая. Настоящая.

И она была больше. Гораздо больше себя прежней. Не миниатюрная кроха, что могла бы уместиться на ладони. Сейчас она была лишь на голову ниже Хельма.

Аэуэ обвела взглядом круг, задержалась на Лоре, прижатой корнями к камню, потом перевела глаза на Хельма.

— Вы меня звали? Избранному Леса нужна моя помощь? — спросила она, и её голос прозвучал одновременно знакомо и чуждо.

В глазах фейри не было узнавания, и сердце друида пропустило удар.

Хельм не находил слов. Он просто смотрел на неё и не мог заставить себя сделать шаг. Внутри него боролись облегчение и ужас — Аэуэ была жива, она была тут, но, судя по всему, она ничего не помнила.

Проход за её спиной ещё оставался открытым, и из него отчего-то тянуло холодом, несмотря на яркую зелень.

Лора перестала вырываться. Итан, пятясь, наступил на сухую ветку, и треск прозвучал, как выстрел.

Аэуэ медленно подошла к Хельму и коснулась его руки. Пальцы её были ледяными, но прикосновение — осторожным, почти робким.

— Я готова служить Избранному, — прошептала она. — Повелевай.

Хельм сглотнул. Ему так хотелось обнять её, но он не мог.

— Ты вернулась, — произнёс он наконец.

— Вернулась? Вы меня знали? — ответила Аэуэ. — Простите, господин, но я не могу вас вспомнить.

Проход за её спиной начал медленно закрываться, отрезая холод вьюги.

Хельм смотрел на свою невесту. Или уже бывшую невесту? Лора смотрела на неё же. И лишь молодой друид не отрывал взгляда от прохода в другой мир. И поэтому лишь он успел заметить, как в последний миг яркая зелень успела смениться белоснежным покрывалом.

Но Итан лишь тряхнул головой, восхищенный силой и умениями своего нового учителя.

Лора, всё ещё прижатая к камню, перевела дыхание.

— Надеюсь, ты не собираешься держать меня так до утра.

Хельм повернулся и одним лёгким движением, словно отгоняя назойливую мысль, отпустил корни. Они ушли в землю, как и не было. Лора оттолкнулась от мегалита, потёрла запястья и посмотрела на Аэуэ.

— Ты знаешь, что он чуть не полез за тобой в Фейланд?

Аэуэ перевела взгляд на Хельма.

— Я так много для вас значила? — тихо ответила она. — Я почувствовала отголоски эмоций. Такие яркие. Такие прекрасные.

Итан, стоявший в стороне, впервые за всё время подал голос:

— Вы и правды фея?

— Да, юное дарование, — не оборачиваясь, произнесла та.

— Простите... Я просто думал, что такие, как вы... Они меньше.

Аэуэ улыбнулась, но улыбка была несколько печальной.

— Фейри разные. Очень разные.

Ночь сгущалась. Круг, уставший после ритуала, медленно возвращался в своё древнее безмолвие.

***

Сейчас Хельм отчётливо видел, как тяжело даётся Аэуэ каждый шаг. Она вышла из портала с высоко поднятой головой, но теперь, когда проход закрылся и схлынуло напряжение, это оказалось лишь бравадой. Её плечи опустились, а крылья висели, как измочаленная дождём тряпка. Она стояла среди мегалитов, босая, в изорванном платье, и смотрела перед собой растерянным взглядом, явно не понимала, где находится. Ветер шевелил спутанные волосы, и в них, как в гнезде, запутались сухие листья и лепестки.

— Тебе нужно отдохнуть, — негромко произнёс Хельм, подходя ближе.

Аэуэ перевела на него взгляд — медленно, будто вспоминая, как это делается. Её глаза, всё ещё слишком яркие, как два осколка стекла, не выражали ни узнавания, ни благодарности. Только усталость, глухую и бездонную.

— Сейчас мы пойдём в поместье, — продолжил он мягко, словно разговаривая с потерянным ребёнком. — Ко мне домой. Там тепло, сухо и безопасно. Ты сможешь поесть и выспаться.

Она не ответила, лишь едва заметно кивнула.

Итан, всё это время стоявший в стороне, нерешительно шагнул вперёд.

— Наставник, вы уже уходите? Тут недалеко есть пещера, что я обжил.

Хельм лишь покачал головой.

— Хорошо... — парень явно поник. — Но вы же вернётесь? — спросил он, и в его голосе было столько мольбы, что Хельм на мгновение замер.

Он не хотел сейчас думать об Итане. Не хотел брать на себя ещё одну ответственность. Но выбора не было: парень оставался здесь, в лесу, один на один со своими волками, своими снами и своим страхом. И Хельм не мог просто уйти.

— Да, я вернусь, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Буду учить тебя. Но сейчас у меня есть дела, которые не терпят отлагательств.

Итан опустил глаза.

— А если что-то случится? Если придут лесорубы? Я не хочу никого убивать, — тихо спросил он.

— Если возникнут проблемы — придёшь в поместье Дома Сокола. Спросишь Хельма. Скажешь, что я велел пустить.

Итан с сомнением качнул головой.

— Меня так просто не пустят. Это же поместье лорда-паладина. А я… я никто. И потом, друиды вне закона. Если узнают, кто я…

— Не спорь, — перебил Хельм. — Всё будет хорошо.

Он произнёс это с той уверенностью, которой сам не чувствовал, но Итан, кажется, поверил. Или сделал вид, что поверил.

Он вдруг поднял голову, и на его лице отразился неожиданный, почти детский ужас.

— Наставник… — начал он, сглатывая. — Вы назвали имя. Хельм. Хельм де Соммерсет?..

Хельм напрягся.

— Старший наследник, — продолжал Итан, глядя на него так, будто увидел призрака. — Но все говорили, что он погиб. Давно. Что сгинул где-то…

— Я не погиб, — ровно ответил Хельм. — Я вернулся. И я уже не де Соммерсет.

Итан замолчал, переваривая. В его голове, как понял Хельм по лицу, складывался пазл: древний род, сила, способность открывать пути. Он, как и большинство, считал, что настоящие маги рождаются только в знатных семьях. И вот — подтверждение.

— Простите, — наконец выдохнул Итан. — Просто… это всё так странно.

— Странно, — согласился Хельм. — Привыкай.

Он повернулся к Лоре и Аэуэ и кивнул на тропу.

Лора посмотрела на него, потом на тропу, потом снова на него. В её глазах мелькнуло что-то, отдалённо похожее на уважение.

— Ты всё-таки сделал по-своему, — произнесла она.

— Да, — не стал спорить Хельм.

— И тебя не мучает совесть, что ты связал меня корнями?

— Немного мучает.

Лора хмыкнула.

— Ну-ну. Если честно, это было весьма... Впечатляюще.

Хельм поднял бровь.

— Амберто будешь так подкалывать. Я женат. Почти что.

— А Аэуэ об этом знает?

Тень легла на лицо друида.

— Прости. Я уверена, она всё вспомнит. Это фейри, они могут читать эмоции, — Лора ободряюще улыбнулась. — Просто относись к ней как и прежде. И она всё поймет и ответит тебе тем же.

Она первой шагнула в тропу. Аэуэ последовала за ней беспрекословно — как призрак, ведомая чужой волей. Итан остался стоять, глядя им вслед, и Хельм на мгновение задержался.

— Если что-то случится — не геройствуй, — повторил он, — Не хочу, чтобы кто-нибудь погиб. Ни кто-то из селян, ни ты. Сразу иди в поместье.

Итан кивнул.

— Спасибо, наставник, — тихо произнёс он.

Хельм снова поморщился, но оставил без ответа. Он шагнул в тропу, и лес принял его, смыкая за спиной ветви.

***

Они вышли у опушки, когда сумерки уже превратились в ночь. Далёкие окна деревенских домов горели тёплым светом, и откуда-то доносился еле различимый запах печного дыма.

Аэуэ оступилась и чуть не упала, и Хельм, не спрашивая, подхватил её на руки, отметив, что раньше носить её на плече было явно легче. Фейри благодарно улыбнулась, но ничего не сказала.

Лора же, поравнявшись с ним, лишь иронично хмыкнула:

— А ты времени зря не теряешь.

— Надо было тебя оставить привязанной к камню. Пока Амберто не освободил бы.

Лора улыбнулась.

— Как бы Амберто сам тебя куда не привязал, если узнает, что именно его брат собирался учудить, и без него.

Хельм вздохнул.

— Всё-таки ты надзирательница.

Улыбка снова тронула уголки губ эйнхерии.

— Я сказала «если», а не «когда».

— Шантажистка, — вздохнул друид.

Сейчас все его мысли были заняты Аэуэ — её ледяными пальцами, спутанными волосами и тем, как она смотрела сквозь него, не узнавая.

***

Когда они дошли до околицы, деревня уже погрузилась в сон, и только редкие огоньки в окнах говорили о том, что здесь ещё живут. Дорога была пуста, и шаги звучали в тишине глухо, как удары сердца. Аэуэ прижалась к груди Хельма и задремала. Друид чувствовал, как мышцы рук уже начинает сводить, и подумывал, чтобы усадить фейри себе за спину, но для этого её требовалось бы разбудить, и он пока держался.

— Ты уверен, что готов показать её людям? — тихо спросила Лора, кивая на фей. — В таком виде.

Хельм опустил взгляд на Аэуэ. В свете Луны она казалась ещё более бледной, чем была, а изорванное платье и спутанные волосы только подчёркивали её чужеродность. Но вместо тревоги он почувствовал глухое раздражение.

— Многие после набега потеряли всё, — ответил он. — Она не будет выделяться.

Лора негромко рассмеялась — коротко, беззлобно.

— Да, особенно крыльями.

Хельм замер. Крылья. Он совсем о них забыл. Забыл, что Аэуэ — не просто уставшая девушка, а фейри, существо с крыльями за спиной, которые сейчас, пусть и полупрозрачные, всё ещё были при ней.

От их тихого разговора фейри проснулась и подняла на друида ещё сонный взгляд.

— Твои крылья... Они немного выделяются. Селяне могут не понять, — будто извиняясь, признался Хельм.

Но Аэуэ лишь понимающе кивнула.

— Я решу эту проблему, — произнесла она.

Её голос прозвучал ровно, и впервые за всё время в нём появилась та уверенность, какую Хельм помнил за ней прежде. Она мягко высвободилась из рук друида, встала на ноги, чуть потянулась, а затем подняла руку и провела ладонью над лицом — воздух вокруг неё дрогнул, как над пламенем свечи. Это не было вспышкой, не было взрывом. Просто мир на мгновение поплыл, а когда снова собрался в чёткую картину, перед ними стояла другая Аэуэ.

Нет, лицо осталось тем же. Те же скулы, те же огромные глаза, та же родинка у виска. И фигура не изменилась. Но платье теперь было чистым, опрятным, деревенским — из серой льняной ткани, с простой вышивкой по вороту. Волосы, ещё секунду назад висевшие спутанными прядями, лежали аккуратно, перехваченные тёмной лентой. А крылья исчезли. Будто их никогда и не было.

— Это иллюзия, — пояснила Аэуэ, опуская руку. — Но никто не поймёт. Даже на ощупь.

Хельм не сразу нашёлся с ответом.

— Раньше ты так не умела, — наконец выдавил он.

Аэуэ покачала головой.

— Я не помню. Но, видимо, стала сильнее.

Она помолчала, глядя на него, и в её ярких глазах мелькнуло что-то похожее на вопрос.

— Я чувствую связь между нами, — тихо сказала она. — Я была вашим фамильяром?

Хельм почувствовал, как земля уходит из-под ног. Слова застряли в горле. Он хотел объяснить, что всё было не так, что между ними было нечто большее, чем служение, но не смог. Потому что правда была слишком тяжёлой для её нынешнего состояния, а ложь — слишком удобной.

— Да, — глухо ответил он. — Фамильяром.

Аэуэ медленно кивнула, принимая это.

— Логично. Фамильяр сильного заклинателя тоже должен быть сильным.

Она снова посмотрела на него, и в её взгляде не было ни обиды, ни печали. Только спокойное принятие и, может быть, слабый интерес.

— Вы потом всё расскажете, — произнесла она. — Обо всём. Но не сейчас. Завтра.

Хельм кивнул.

— Завтра.

Лора, наблюдавшая за ними со стороны, не сказала ни слова. Только когда они снова двинулись в путь, поравнялась с Хельмом и тихо, так, чтобы слышал только он, произнесла:

— Ещё немного — и ты начнёшь вызывать дождь.

Хельм не ответил. Он шёл вперёд, чувствуя рядом присутствие Аэуэ — чужой и всё же бесконечно родной. И впервые за долгое время ему захотелось, чтобы завтра наступило как можно позже.

***

Ночь лежала над деревней плотным пологом, и только в окне дома старосты горел свет. Хельм остановился у ворот и постучал. Лора же встала за его плечом, внимательно оглядывая тёмную улицу. Она не сводила глаз с тёмных проулков, и рука её лежала на рукояти кинжала, хотя вокруг было тихо, лишь где-то вдалеке брехала собака. Вряд ли сейчас им могло что-то угрожать, но привычка, въевшаяся в саму суть за столетия не-жизни давала о себе знать.

Староста открыл не сразу. Сначала за дверью послышались тяжёлые шаги, затем хриплый голос спросил, кого принесло. Хельм назвался. Щёлкнул засов, и на пороге показался старик в накинутой на плечи куртке, с лампой в руке. Он долго вглядывался в лица пришедших, будто не верил, что господа явятся среди ночи, и лишь затем отступил, пропуская их внутрь.

В доме пахло лечебной мазью, супом и свежеструганным деревом. Лора заняла место у окна, наблюдая одновременно и за улицей, и за происходящим в комнате, а Аэуэ так и застыла в дверях, не двигаясь, и лишь смотрела на грубый стол, на лампу, на морщинистые руки старосты. Её взгляд скользил по предметам так, будто она видела их впервые. Когда старуха, жена старосты, выглянула из-за печной занавески, фейри чуть отшатнулась — не от страха, а от неожиданности. Человеческое жильё пахло для неё слишком резко: дымом, потом, глиной и чем-то кислым. Она не понимала, как можно жить в таком запахе, но не сказала ни слова.

Хельм начал выкладывать на стол пучки трав, завёрнутые в чистую тряпицу. Пальцы его слегка дрожали от усталости, но с травами он был предельно бережен.

— Тысячелистник, ромашка, корень алтея, — произнёс он. — На котелок воды — щепоть смеси. Кипятить, пока вода не потемнеет. Поить корову тёплым, трижды в день, неделю.

Староста слушал, сцепив перед собой узловатые пальцы. В его глазах боролись благодарность и разочарование: он явно надеялся, что знахарь сделает всё сам.

— А сам, значит, не задержишься? — спросил он.

— У меня много дел. Проще один раз научить, чем потом делать всё за селян.

Староста хмыкнул:

— Господское дело — указать.

Хельм не ответил. Он расправил травы, показывая пальцем на отличительные места.

— Запомни — у тысячелистника листья должны быть крестообразные. А лучше найди пару мальчишек поглазастее — пусть поищут такие же у ручья. Осенью травы ещё сочные.

— А волки? — спросил староста, не отрывая глаз от стола.

— Стая ушла. Вожака я убил, остальные разбежались. Без вожака они не сунутся к деревне. Но вглубь леса лучше не ходите, — Хельм хотел сказать это как-то помягче, но вышло скорее угрожающе, чем успокаивающе.

Староста бросил на него косой взгляд, пожевал губами и едва слышно, но с явной злобой бросил:

— Клятый друид.

Хельм сделал вид, что не услышал. К подобному отношению он уже привык за годы странствий. Если ты служишь Балансу, для селян ты всегда будешь чужаком.

Когда они уже собирались уходить, староста снова покосился на Аэуэ, на этот раз задержав взгляд дольше. Фейри стояла, опустив голову, и свет лампы скользил по её бледному лицу, делая её похожей на фарфоровую куклу.

— Она не местная, — спокойно ответил Хельм, поймав взгляд старика. — Бежала от орков, заблудилась. Ночевала в лесу. Повезло, что на волков не наткнулась.

Староста медленно кивнул, но в его глазах читалось сомнение. Слишком чистая, слишком бледная, слишком спокойная для той, что пряталась в лесу.

Когда вышли, Лора поравнялась с Хельмом и тихо произнесла:

— Надо было придумать что-то поубедительнее. У неё ни мозолей, ни загара, а платье будто из сундука.

— Кому какое дело? — отмахнулся Хельм.

— Адель будет дело, — усмехнулась Лора.

Хельм лишь вздохнул. Да, с матерью будет тяжело. Она всегда видела больше, чем показывала, и ложь о фамильяре вряд ли её обманет. Друид мысленно уже слышал её голос, представлял её вопросы, её вопрошающий взгляд. Он не боялся её гнева. Он не хотел лгать,но ложь, которую он нёс сегодня, уже начала опутывать его липкой паутиной.

Но ещё тяжелее было смотреть на Аэуэ, которая верила ему. Которая не помнила, кем была для него. Которая, возможно, уже никогда не вспомнит.

Глава 10

Карета остановилась у особняка Фелиции, когда день уже перевалил за половину. Солнце так и не показалось из-за туч, но серое небо стало чуть светлее — ненадолго, до новых дождей. Дом стоял на прежнем месте — крепкий, надменный, с высокими окнами и гербом Дома Быка над входом. Ничто в нём не говорило о запустении: ворота были открыты, дорожка расчищена, и даже поздние цветы в клумбах кто-то поливал.

Амберто вышел первым и помог спуститься матери. Адель оправила плащ, подняла голову — и на мгновение замерла, глядя на дом. Она знала его с юности. Знала и хозяйку. И теперь, стоя на пороге, она, казалось, собиралась с силами перед тем, как войти. Её пальцы, сжимающие край плаща, побелели.

Дверь открылась раньше, чем они успели постучать.

Фелиция стояла на пороге — прямая, в тёмно-сером платье, с серебряной брошью у ворота. Она постарела за эти недели ещё больше. Тени под глазами стали глубже, а спина, всегда такая прямая, чуть ссутулилась. Но взгляд остался прежним: острым, внимательным, безжалостным к чужой глупости. От неё пахло крепким чаем, терпкими духами и той особой, аптечной горечью, которой пахнут люди, не спавшие сутками.

— Адель, — произнесла она, и голос её дрогнул. Всего на миг. Потом она шагнула вперёд и обняла гостью — крепко, как обнимают тех, кого давно считали потерянными. — Я так боялась, что ты не приедешь.

Адель ответила не сразу. Она стояла, прижавшись к плечу Фелиции, и молчала. Амберто видел, как дрожат её пальцы, как она сжимает ткань чужого платья. Он отвернулся, чтобы не смущать, скользнув взглядом по мокрым ступеням крыльца.

— Я приехала, — наконец сказала Адель, отстраняясь. — Хотя не знаю, зачем. Может, чтобы сказать тебе всё, что думаю.

— Скажешь. Позже.

Фелиция перевела взгляд на Амберто. В нём не было ни радости, ни благодарности. Только усталая оценка. Так алхимик смотрит на новый эликсир, который может как излечить нужную болезнь, так и оказаться смертельным ядом.

— Слухи распространяются как лесной пожар, — произнесла она. — Герой долины. Юноша, который сжёг орочьего вождя.

— Всё было не так, — ответил он.

— Уже неважно, как было на самом деле. Важно, как это выглядит.

Она отступила в сторону, пропуская их в дом. Огонёк вошёл последним, и Фелиция, заметив его, кивнула — коротко, как старому знакомому.

В гостиной было тепло. Горел камин, уютно трещавший сухими дровами, а на столе стоял чайник и блюдо с печеньем — нетронутым, уже зачерствевшим, словно его выставили в качестве декорации. Фелиция усадила Адель в кресло, сама села напротив. Амберто остался стоять у окна. Огонёк пристроился в углу, с видом человека, который не хочет мешать, но и уходить не собирается.

— Я знаю, что ты хочешь мне сказать, — начала Фелиция, глядя на Адель. — Что я не должна была втягивать твоего сына. Что он ещё молод. Что у него и без того хватает проблем.

— И ты будешь спорить? — тихо спросила Адель.

— Нет. Ты права. Я не должна была. Но я сделала это, потому что у меня не было выбора. И теперь у нас у всех его нет.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Потянулась к чайнику, но передумала и просто сцепила пальцы на коленях.

— Но прежде чем ты скажешь всё остальное, я должна кое-что сообщить. Это важно. И это может не понравиться никому из нас.

Амберто повернулся от окна.

Фелиция отпила чаю, поставила чашку на блюдце — аккуратно, без звона.

— Вести о том, что случилось в долине, уже дошли до столицы.

Чародей нахмурился. Ни один гонец не успел бы домчаться до Анактополиса так быстро. Значит, мастер Аллард уже отправил отчёт магическим посланием. Империя огромна, долины обособлены, и без постоянных донесений инквизиции с мест Император не удержал бы контроль над Золотыми Домами. Интересно, упомянул ли мастер-инквизитор про сломанную решётку в городской тюрьме и подъём по стене?

— И весь императорский двор сейчас судачит об одном, — продолжала Фелиция, снимая с себя усталую маску светской львицы и возвращаясь к грубой прямоте, которую позволяла только в кругу своих. — Дом Таврос так обосрался, что теперь не отмыться даже щелоком.

Адель поморщилась, но Фелиция не извинилась.

— Никто не будет разбираться, что у орков появилась новая сила. Что там была сделка с Бездной, или демонический артефакт, или что вы там выяснили. Бастион пал. Нужен виновный. А виновные мертвы. Осталась лишь я.

Она сделала паузу.

— Меня приглашают в столицу. К Зимнему Балу. Не для того, чтобы лишить власти — нет. Император желает услышать мою личную версию. Но все воспримут это как публичную порку. И это плохо: мой голос будет весить меньше на летнем собрании Золотых Домов, — леди Фелиция устало потёрла переносицу и продолжила. — Но есть и хорошая сторона. Империи нужны герои. А мы уже запустили устойчивую легенду о подвиге твоего сына. Решено оставить её как официальную версию.

Амберто нахмурился.

— Официальную версию? — переспросил он.

— Да, — ответила Фелиция, глядя ему прямо в глаза. — Ты — герой, который спас долину. Император хочет тебя наградить. И пообщаться. Это пока слухи, всё могут переиграть. Но готовиться стоит уже сейчас.

Адель медленно отставила чашку. Фарфор тихо стукнул о стол.

— Значит, мой сын теперь пешка в их игре, — произнесла она.

— Не пешка, — возразила Фелиция. — Фигура. Пока неясно, какая. Но фигура. Ему начнут предлагать своё покровительство. Возможно, захотят связать узами брака с одним из Золотых Домов.

— И каждый такой отказ будет порождать нового врага, — усмехнулся Огонёк.

— Инквизитор прав. На мальчонку будут смотреть как на племенного жеребца. И отказов не поймут, — подтвердила пожилая леди.

— Только если он не заявит о своих амбициях, — со вздохом добавила Адель.

В комнате стало тихо. Амберто смотрел в окно, на серое имперское небо, и думал о том, что ещё полгода тому назад он был орочьим пленником и чистил свинарники. А теперь Золотые Дома будут бороться за то, чтобы заполучить его себе.

На мгновение промелькнуло искушение — а не лучше ли согласиться? Выторговать условия получше? Получить ресурсы не обескровленной долины Быка, а, к примеру, знаменитой своими мануфактурами долины Лошади? Да, там он не будет ни главой, ни наследником, но сможет вернуть долг перед Двуликим гораздо быстрее. Вернуть Хельму его законные права, пусть он восстанавливает родную долину.

Но перед глазами чародея возникло лицо Мираж. Её жёлтые глаза, чёрная шерсть, так приятная на ощупь, запах пустынного песка — не раздражающий, а словно пытающийся поведать о дальних краях, полных чудес и загадок. Если он примет предложение о браке от какого-либо золотого дома, то навсегда останется лишь придатком к своей будущей супруге. Статусной игрушкой. Трофеем. И сомнительно, что та потерпит фелисийку рядом с ним. Слишком большой урон репутации.

Будто прочитав его мысли, Фелиция повернулась к чародею.

— Не буду скрывать. Кто угодно был бы вне себя от радости от таких перспектив. Тебе предоставят выбор, это дорого стоит, — поджала губы она. — Я пойму, если ты предпочтёшь... стабильность. Это было бы... мудро.

Амберто горько усмехнулся. Неужели его до сих пор так легко удавалось прочитать?

Пожилая леди вздохнула.

— Поживи с моё. Это просто жизненный опыт, — она мягко улыбнулась. — Амберто. Ты спас долину. Ты отомстил за моих близких. Нет слов, чтобы описать, насколько я тебе благодарна. Я лишь желаю тебе добра и приму любое твоё решение. Принять чужое покровительство — понятный путь. Это не позорно. Но если ты откажешь всем сразу — ты, будучи формально наследником Серебряного дома, поставишь себя на уровень Золотых Домов. Этого они не забудут.

Взгляд чародея заметался в поисках подсказки. Улыбающиеся глаза Фелиции, на глубине которых таилась боль, чуть насмешливые — Огонька, в которых так и читалось: «Пора взрослеть, малец», встревоженный взгляд матери. Ему сейчас не хватало брата и его совета. Риск и свобода или стабильность, но золотая клетка?

Сформулировав вопрос так, Амберто улыбнулся — задача оказалась куда проще, чем он думал. Ведь если бы его устраивало второе, разве бы он бежал на другой край Империи после Академии? Разве он лез бы в самые гиблые топи проклятой долины Кабана, чтобы вернуть брата? Разве пытался бы сбежать из орочьего плена без магии, без оружия через полную опасностей степь?

— Да, я всё для себя решил. Где были эти Золотые Дома, когда орочьи сапоги топтали нашу землю? Пусть они все дружно друг друга там...

— Стоп. Не продолжай. А то я, как инквизитор, не смогу остаться безучастным, — расхохотался Огонёк. — Хотя в целом, я согласен с твоей точкой зрения.

Мастер-инквизитор широко улыбался, словно и не ожидал от Амберто иного решения. Фелиция тоже не могла сдержать улыбки. Только Адель выглядела несколько разочарованно.

Заметив это, Огонёк одними губами прошептал ей: «Тяжело быть матерью героя», на что та лишь закатила глаза.

— Зимний Бал — в конце декабря, — подытожила Фелиция. — Сейчас середина осени. У нас чуть больше двух месяцев. Дорога до столицы займёт недели три, если не больше. Плюс подготовка. Так что у нас пара недель, не больше.

— Значит, хозяйство остаётся на мне, — вдруг вмешалась Адель. — Я поняла, что сына не переубедить. Такой же упрямый, как его отец.

Все обернулись к ней.

— Кто-то должен присмотреть за долиной, пока вы будете играть в столичные игры, — произнесла она, и в её голосе появилась та самая сталь, которую Амберто так хорошо знал. — Но у меня будет одно условие. Не выполнишь его, сын — и я больше тебе не мать.

Амберто сглотнул.

— Что за условие?

— Пока ты будешь в Анактополисе, я лично побеседую с другими Серебряными домами нашей долины. И никаких подвигов, пока ты не женишься и не дашь роду наследника, — каждое слово матери звучало как стук молотка, забивающего гвозди в крышку гроба.

— Но...

— Отличная мысль, Адель. Таким образом мы покажем нашего героя не как бездумного авантюриста, уповающего на удачу, — от этих слов у Амберто перехватило дыхание — а как надёжного семьянина. Слухи о готовящейся помолвке охладят горячие головы и создадут нужную...

— Подождите... — чародей не мог не вмешаться. — Да стойте же. Дайте мне сказать.

Леди Фелиция удивлённо замолчала. Не так часто кто-то смел её перебивать.

— Вы сами сказали, что примете мой выбор, — чародей вздохнул. — Мама, прости. Я не могу на это пойти.

— Только не говори мне, что ты ещё не нагулялся. Для этого есть... специальные заведения. Ну или служанки, — Адель поморщилась.

— Нет. Дело в том, что... моё сердце уже отдано, — Амберто посмотрел на мать твёрдо, несмотря на предательский жар, выступивший на скулах. — И я... Хочу быть с ней.

— Надеюсь, это не Лора? — голос Адель упал на несколько градусов, и в гостиной вдруг стало по-настоящему холодно.

— Нет, ты её не знаешь...

— Вот как? Она из Золотого дома? Серебряного? Как я понимаю, нет?

Чародей лишь покачал головой.

— И так ты собираешься управлять родом? Долиной? Тем, что у тебя в штанах? — Адель была явно разочарована. — Определись, кто ты. Владетель, берущий на себя бремя ответственности, или наёмник, валяющий девок по кустам и сеновалам.

— Подожди, Адель. Не горячись, мальчик совсем молод, — как ни странно, за чародея вступилась леди Фелиция. Огонёк же наслаждался моментом. Ещё немного, и казалось, что он потянется за сухарями из сумки и аппетитно ими захрустит.

Адель посмотрела на подругу долгим взглядом. Потом кивнула.

— Хорошо. Это всё... обсуждаемо. Я буду искать среди тех, кто будет ясно понимать, каким будет этот брак.

Амберто внутренне скривился. Он с трудом представлял, каково будет девушке идти под венец с тем, кто изначально не будет ей верен. Ни телом, ни душой. А затем чародей побледнел — ладно бы девушки из Серебряных домов. Их с детства готовят к бракам по расчёту. Но как к этому отнесётся Мираж?

Адель же восприняла молчание чародея за согласие.

— Ты уже готов к этикету. Тебя учили с детства. Но на балу всё иначе. Там будут смотреть не на то, как ты держишь вилку. А на то, с кем ты пришёл. Во что ты одет. В расцветке твоего костюма, в том, как подвязан воротник, в камнях для запонок — во всём будут искать скрытые смыслы. Не говоря уже о словах.

— И что же, мне весь вечер молчать? — спросил он.

— Тогда тебя сочтут нерешительным и подверженным чужому влиянию. Будет только хуже, — Адель снова вздохнула.

— Пусть ведёт себя естественно, — вмешалась леди Фелиция. — Если пытаться выдавать себя не за того, кто он есть, будет лишь хуже.

Амберто усмехнулся. Что будет лучше: призвать какого-то демона или превратить в прах часть дворца? Ах да, прекрасная возможность воплотить в явь сон про муху. Связать начало и конец.

Пожилая леди поднялась, давая понять, что разговор окончен. Но у двери обернулась.

— Готовьтесь, юноша. Анактополис не прощает ошибок.

Фелиция уже подошла к двери, собираясь уйти, когда Адель вдруг сказала:

— Погоди. Я хотела бы поговорить с тобой наедине.

Пожилая леди замерла. В её взгляде мелькнуло удивление, но она кивнула.

— Хорошо.

— Если тебе придётся уехать в столицу, — продолжила Адель, — то многое из того, что ты отправила в письме, потеряет смысл. Мы не успеем.

— Ты права, — согласилась Фелиция. — Тогда мы сядем и перепишем план вдвоём. Сейчас же.

Она взглянула на Амберто и Огонька.

— Оставьте нас.

Амберто поднялся, но у двери задержался. Он видел, как женщины переглядываются, и понимал: сейчас начнется настоящая работа. Не светские беседы, а выживание.

— Леди Фелиция. Прежде чем мы уйдём, у нас к вам дело, — голос Амберто прозвучал слабее, чем тому хотелось бы. Да, он понимал, что пожилая леди перед ним в неоплатном долгу, и он мог бы требовать всё, чего бы не пожелал. Но от этого было только хуже.

Она приподняла бровь.

— Говори.

— Нам нужен камень-накопитель. Артефакт, наполненный нейтральной энергией. Такой, какие ставят на входе в город.

Фелиция задумалась. В гостиной повисла тишина — было слышно только, как трескает полено в камине.

— Достать такой сложно, — произнесла она, и в её голосе не было прежней мягкости. — Они все на учёте. Каждый камень — собственность города. Чтобы зарядить один такой, требуется недельная работа пяти неслабых одарённых.

— Нам подойдёт и пустой, — быстро поправился Амберто. — Уже разряженный. Даже расколотый подойдёт. Тот, который город не может утилизировать, но и боится оставить в хранилище.

Лицо Фелиции чуть просветлело. Они просили не оружие, а мусор. Потенциально опасный мусор, что лишь тратит ресурсы на хранение.

— Есть пара списанных. Один расколотый, второй просто разряжен и плохо заряжается. Можем оформить оба как расколотые. Отпишем как утрату при транспортировке. Но учти: если что-то пойдёт не так, это будет на твоей совести.

— Я понял.

— А стоимость… — начала было Адель, но Фелиция отмахнулась.

— Оставь. Считай это подарком. Платой за то, что тот зеленокожий ублюдок сдох. Только не взорви себя и поместье. И не устрой прорыв Бездны.

Амберто побледнел. Улыбка на его лице вышла натянутой.

— Взрыва не планируется.

Фелиция замолчала. Она явно шутила, но реакция чародея говорила сама за себя. В гостиной повисла неловкая пауза.

— Он артефактор и специалист по Бездне, — вмешался Огонёк. — Как бы молодо он ни выглядел. Вдобавок, я не позволю ему наделать глупостей.

Амберто молча кивнул. Адель и Фелиция переглянулись. Обе выглядели обеспокоенными, но спорить не стали.

— Камень тяжёлый, — сказала Фелиция. — В руках не донесёте. Нужна телега. Я распоряжусь, чтобы его привезли вам в поместье послезавтра.

— У нас есть карета, — смутился Амберто. — И Огонёк сильный. Может быть, сегодня? Нам нельзя ждать. Каждая минута на вес золота.

Фелиция вздохнула, проводя рукой по лицу, словно пытаясь оттереть невидимую усталость.

— Хорошо. Напишу письмо начальнику городской стражи. Старому другу, который задает меньше вопросов. Сами к нему пойдёте и разберётесь. А мы пока поговорим с Адель.

Она подошла к столу, взяла перо, быстро набросала несколько строк на листе пергамента, присыпала песком и свернула. Затем протянула Амберто.

— Идите. И постарайтесь не вляпаться в неприятности. А то решётку в итоге пришлось мне оплатить.

Адель с удивлением подняла бровь, а Амберто взял письмо, кивнул и поспешил удалиться. Огонёк последовал за ним.

— Ну что, малец, — сказал он, хлопнув Амберто по плечу так, что тот поморщился. — Пошли за камнем. Только учти — если он и для меня окажется тяжёлым, будешь его своей магией тащить. А то ишь, отрядил меня в тяглового мула, не спросив. А у меня, может быть, репутация.

Амберто хмыкнул при слове «репутация», но ничего не ответил. Они вышли под мелкий моросящий дождь, оставив Адель и Фелицию наедине решать судьбу долины. Может быть, хороший лорд и должен был остаться и принять непосредственное участие, но судьба Мираж сейчас волновала чародея больше. Тяжелая дубовая дверь закрылась за ними, отрезая тепло и свет особняка.

***

Здание городской стражи напоминало скорее казарму, чем административный корпус: приземистое, из серого камня, с узкими бойницами вместо окон и тяжелыми дубовыми дверями, окованными железом. На крыльце стоял стражник — широкоплечий мужик с лицом, обветренным до цвета печеного яблока, и лениво грыз семечки, сплевывая шелуху прямо на ступени.

— Приема нет, — буркнул он, даже не потрудившись оторвать взгляд от мостовой. — Завтра с утра. И вообще, к магистру запись на неделю вперед.

Амберто молча протянул руку. В сером свете дня тускло блеснуло серебряное кольцо с выгравированным соколом.

Стражник замер. Шелуха высыпалась из его рта прямо на камзол. Он моргнул, выпрямился, и его поза мгновенно сменилась с расслабленной на деловитую, граничащую с подобострастием.

— Ваша милость! Простите, не признал сразу. Прошу, проходите, — он рывком распахнул тяжелую дверь и гаркнул внутрь: — Эй, Тоби! Бросай свои кости! Сопровождать господина в канцелярию!

Из полумрака сеней вынырнул худощавый паренёк в слишком большом для него мундире, с перепуганными глазами.

— Слушаюсь, сержант!

Они двинулись по коридорам, пахнущим сырой штукатуркой, дешевым табаком и оружейным маслом. Тоби семенил впереди, то и дело оглядываясь, словно боялся, что его новые спутники убегут или передумают.

— Удобно, не так ли? — тихо ухмыльнулся Огонёк, когда они свернули за угол. — Стоит только блеснуть колечком, и любые двери открываются. Даже те, что заперты на семь замков.

— То-то ты повсюду своими документами инквизиторскими козыряешь, — парировал Амберто, не глядя на него. — Как только доходит до дела, сразу вес имеешь.

Огонёк хмыкнул, поправляя перевязь меча.

— Я как мог хранил инкогнито, малец. Старался не светить весами Инквизиции перед каждым встречным. А тут развернулся. И то — чтобы найти способ вытащить тебя из дерьма, в которое ты сам себя загнал.

Амберто вздохнул, глядя на спину парнишки-проводника.

— Я тоже долго прятал перстень от чужих взглядов, — голос его звучал тише, чем обычно. — Мне казалось неправильным его использовать. Словно я его недостоин. Словно я обманщик, который носит чужое имя. Но сейчас я понял... Перстень не делает меня лучше или хуже. Он просто экономит время.

Огонёк остановился так резко, что Амберто чуть не врезался ему в спину. Воин сначала фыркнул. Потом его плечи затряслись. Он приложил ладонь ко рту, но из горла вырвался хриплый, надрывный смешок, который быстро перерос в полноценный хохот.

Амберто испуганно отступил на шаг.

— Ты чего? Тебе плохо?

— Перстень не делает лучше? — Огонёк наконец выпрямился, вытирая выступившие от смеха слезы рукавом. Его лицо было красным, а в глазах плясали чертики.

— Ты сам-то себя слышишь, Соммерсет?

Он сделал шаг ближе, нависая над чародеем, и его голос упал до хриплого шепота, в котором звенела сталь.

— Простолюдины бьются как рыбы об лед, пашут как ишаки без продыху, чтобы получить медный перстень. Затем пашут в десятеро больше, чтобы получить серебряный и сделать своих детей наследными аристократами. Они кровь харкают, чтобы их внук мог вот так же стоять и рассуждать о том, что перстень «просто экономит время».

Огонёк кивнул в сторону парнишки-проводника, который шел впереди и делал вид, что глухой.

— А Золотые дома, будь их воля, заменили бы перстень на огромный флаг. Чтобы за ним ходила толпа слуг, и чтобы за несколько миль было видно: вот она идет, соль земли имперской, на колени, быдло!

Амберто потупился. Он посмотрел на свои руки, потом на Огонька.

— Я... не это имел в виду.

— Знаю, — Огонёк хлопнул его по плечу, и на этот раз не так сильно, чтобы выбить дух. — Но именно это ты сказал. Запомни, малец. Твой перстень — это не просто кусок металла. Это кровь, пот и сломанные спины тех, кто стоит на ступеньку ниже. Так что не удивляйся, когда он начинает весить больше, чем ты сам.

Впереди Тоби так старательно делал вид, что его тут нет и он ничего не слышал, что чуть не врезался в закрытую дверь кабинета начальника стражи.

***

Сам кабинет пах дряной бумагой, дешевым сургучом и кислым потом. Капитан оказался медвежистого сложения мужиком с лицом, похожим на плохо выделанную подошву. Он хмуро, исподлобья глянул на вошедших, и в его взгляде читалась такая вселенская усталость, что Амберто на секунду подумал, будто тот сейчас отдаст приказ кинуть их по камерам, лишь бы не начинать разговор.

Тогда Амберто молча протянул письмо. Капитан взял его толстыми пальцами, вскрыл конверт ногтем, пробежал глазами по строкам. Его челюсть напряглась, на скуле заходил желвачок. Он поднял взгляд на Амберто, потом перевел его на Огонька, оценивающе скользнул по стальным рукам воина и также молча кивнул.

Он поднялся — старый дубовый стул предательски скрипнул — и, не говоря ни слова, вышел из-за стола. Скупым жестом, словно отгоняя назойливую муху, он предложил пройти за ним.

Они спустились по узкой каменной лестнице в подвал, пахнущий плесенью, ржавчиной и вековой пылью. Каменный свод был столь низким, что и Огоньку, и капитану приходилось идти, пригибая голову.

Начальник стражи остановился перед массивной дверью, окованной железом, и постучал: два коротких удара, один длинный.

Глазок с лязгом отодвинулся. В прорези блеснули заспанные глаза дежурного, после чего дверь со скрежетом отперли. Капитан шагнул внутрь, даже не посмотрев на стражника, и остальные последовали за ним, инстинктивно выпрямив спины и приняв тот уверенно-наглый вид, каким обладают люди, считающие, что им здесь все должны.

Капитан провел их в сырой, заваленный хламом чулан и указал на деревянный ящик, стоящий в углу и заросший паутиной. На крышке ящика выцветшим мелом было выведено: «Репа. Второй сорт», но внутри, среди сопревшей соломы и пыльных тряпок, лежал он. Тусклый, шершавый, размером с мужскую голову. От его поверхности исходила слабая, неприятная вибрация, от которой у Амберто заныли зубы. Артефакт, за который в центре города могли отдать добротный особняк с садом, валялся в ящике из-под репы, замотанный в прелую ветошь.

Начальник стражи сплюнул на пол, отчего тот стал лишь чище, уперся коленом в стенку ящика и, крякнув, поднял камень так, что на шее вздулись вены. Он бросил на Амберто яростный взгляд, от которого чародей чуть не использовал свой Щит, но Огонёк, к счастью, угадал, чего капитан хочет, и, схватив какой-то старый мешок, распахнул горловину. Начальник стражи переложил свою ношу в мешок, отчего тот глухо бухнулся на пол, а мастер-инквизитор застонал и бросил осуждающий взгляд на чародея, а затем с кряхтением взвалил ношу на плечо.

Все трое развернулись и вышли. Поднявшись на первый этаж, капитан остановился и всё так же молча махнул рукой в сторону лестницы на выход, показывая, что аудиенция окончена.

Они уже выходили на улицу, когда Амберто поравнялся с тем самым стражником у входа. Тот по-прежнему лениво грыз семечки, но теперь делал это с нарочитой осторожностью.

Чародей всё же не выдержал.

— Скажите, — тихо, но настойчиво спросил он. — А ваш капитан что, немой?

Стражник подавился, шелуха посыпалась на камзол. Он ухмыльнулся чему-то своему, но тут же вспомнил, кто перед ним, и рефлекторно вытянулся по струнке, прижав ладонь ко рту.

— Никак нет, ваша милость, — прошептал он доверительно, наклоняясь к чародею так, что от него пахло луком и дешевым табаком.

— Просто на днях какая-то сволочь решетку из дварфийской стали в одной из камер сломала. Капитан так орал, что голос сорвал. Лекарь сказал — молчать неделю, иначе онемеешь навсегда.

Огонёк, шедший чуть впереди, остановился. Его плечи затряслись в беззвучном смехе. Он наклонился к Амберто и, прикрыв рот ладонью, хрипло шепнул:

— Зато теперь он никому не растреплет, что мы тут делали.

Чародей хмыкнул, пряча усмешку за воротником плаща, и они шагнули с крыльца в серую изморось, унося с собой проклятый, тяжелый кусок камня, который, по иронии судьбы, достался им почти бесплатно.

Глава 11

Карета уже ждала у ворот, когда они добрались до особняка. Адель стояла под козырьком, закутанная в дорожный плащ, и хмуро смотрела на небо, словно пытаясь угадать, когда мелкая осенняя изморось перерастёт в затяжные холодные дожди. Ветер гнал низкие, свинцовые тучи, и пахло не просто влагой, а приближающейся распутицей.

— Садитесь, время дорого, — бросила она, спеша к карете. — Небо всё темнее. Если начнется ливень, дорогу развезет так, что мы будем выбираться отсюда до весны. А у меня в поместье дел по горло.

Кучер и двое конюхов, подхватив тяжёлую ношу у Огонька, кряхтя и ругаясь сквозь зубы, помогли закинуть его внутрь. Амберто видел, как натужно скрипят их спины, а ноги проскальзывают по грязи, чавкающей под их сапогами. То, что воин нёс в одиночку, сейчас с трудом могли поднять трое взрослых мужчин.

Когда мешок наконец плюхнулся на дно кареты, подвески жалобно, протяжно взвизгнули, а сам экипаж просел так низко, что колеса почти утонули в ступицах. От мешка, даже сквозь грубую ткань, веяло холодом и слабым, неприятным озоном.

— Амберто, не считай ворон, — Адель кивнула на дверцу. — А вы, мастер Ке-Ахи, воздержитесь от лишних движений. Мне не хотелось бы добираться до поместья пешком, если карета развалится на ходу.

Воин лишь кивнул, промолчав, и ловко запрыгнул внутрь. Карета опасно накренилась на правый бок, протестующе скрипнув деревом. Амберто подался в другую сторону, усаживаясь на скамью рядом с матерью и откидываясь в сторону двери, чтобы компенсировать крен.

Мешок с камнем лежал посередине, в ногах, занимая добрую половину пространства. Чародей невольно придвинул ноги ближе к дверце, стараясь не касаться ткани: вибрация артефакта отдавала тупой ноющей болью в зубах и кончиках пальцев.

Кучер щелкнул кнутом, и экипаж тронулся, чуть проскальзывая по влажной брусчатке.

Молчание повисло ненадолго. Колеса стучали, карета раскачивалась, и Адель, дождавшись, когда они выедут за городские ворота, наконец заговорила.

— Итак, — произнесла она, не отрывая взгляда от окна, за которым плыли серые, размытые дождем силуэты деревьев. — Вы всё же получили то, чего хотели. Объясни мне, Амберто, зачем тебе разряженный накопитель?

Чародей поежился. Он знал, что этого вопроса не миновать. Мать была слишком умна, чтобы верить в случайности. — Мама, ты сама говорила о безопасности. О возможных покушениях. Об опасности арбалетной стрелы из-за угла.

Адель медленно повернула голову. В её взгляде не было гнева, только холодная, аналитическая усталость человека, который привык видеть суть вещей.

— Артефакт разряжен, Амберто. Его энергия полностью нейтральна. Она не подходит для питания боевых чар, её нельзя использовать как источник для заклинаний, она даже защитный купол не удержит. Это просто тяжелый булыжник, который фонит, как гнилая рыба. Ты что, хочешь кидаться им по потенциальным убийцам? Он скорее нас прикончит, чем кого-то ещё.

— У меня есть свои способы, как его зарядить, — тихо ответил чародей, глядя на свою руку с чёрными ногтями. — И как использовать эту энергию.

Адель закрыла глаза и провела рукой по переносице, стирая невидимую усталость.

— У тебя всё больше тайн, сын. И с каждым днем они становятся тяжелее этого камня. Я не спрашиваю, потому что знаю: ты не ответишь. Я люблю тебя, несмотря ни на что, но вижу, насколько ты изменился.

— Эй, — вдруг подал голос Огонёк, который до этого сидел строго по центру скамьи и откинувшись на спину, чтобы не занимать лишнего места. Его массивные колени вкупе с камнем по центру почти не оставляли свободного места. — Я только что понял одну вещь — получается, если мы эту каменюку зарядим... нам её теперь с собой таскать? Везде? Даже в уборную?

Амберто мрачно кивнул.

— Всё не настолько плохо. Но в Анактополис придётся ехать с ним.

Огонёк громко выдохнул и откинул голову назад, стукнувшись затылком о деревянную обшивку.

— Замечательно. Просто замечательно. Я, значит, буду таскать на своем пару мечей, щит, доспехи весом с наковальню, а теперь ещё и эту гирю. Чародей, думай, как её переносить. Наколдуй там что-нибудь, а то я уже устал выступать в роли вьючного животного, спина и так отваливается.

Амберто не успел ответить, потому что карета резко затормозила. За разговорами они не заметили, как доехали до заставы легионеров. Огонёк, не говоря ни слова, откинул занавеску, посмотрел на командира патруля и коротко кивнул, как старому знакомому. Легионер, увидев стальные руки инквизитора и тяжелый взгляд, невольно потёр рукой щёку, отдал честь и махнул рукой, открывая приказ сдвигать заслон. Карета плавно миновала заставу.

Но стоило им свернуть с более-менее твердого тракта на грунтовку, ведущую к поместью Соммерсетов, как начались проблемы. Дождь всё же успел превратить дорогу в густое, чавкающее месиво. Карета шла всё медленнее, колеса буксовали, разбрасывая грязь, а кучер то и дело натягивал вожжи, пытаясь вытащить экипаж из колеи.

Внезапно карета дернулась, накренилась набок и с тошнотворным, сухим хрустом осела на правый бок. Ось не выдержала.

— Ну всё, — Огонёк сплюнул в приоткрытое окно. — Это всё из-за камня. Его вес ее и сломал. Надо было везти на телеге, как нормальные люди. Я же говорил!

— Это из-за того, что кто-то жрет за троих, — буркнул Амберто, выбираясь из перекошенной дверцы прямо в холодную, липкую грязь. Сапоги тут же утянули вниз.

Адель стояла в стороне, подставив зонтик, и хмуро смотрела на колесо, утонувшее в жиже по самую ступицу. Грязь уже пачкала подол её плаща, но она, казалось, этого не замечала.

— Похоже, придется идти пешком, — констатировала она ровным голосом, в котором читалась готовность пройти эти пять миль в туфлях. — До поместья осталось не больше пары часов ходьбы.

— Еще не всё потеряно, — Амберто хрустнул пальцами, сцепленными в замок. — Кучер! Иди сюда. Помогайте!

Втроем — Амберто, Огонёк и недовольный кучер — они уперлись в грязные бока кареты. Огонёк рычал, надрывая жилы, его сапоги глубоко уходили в землю. Амберто чувствовал, как магический дар пульсирует под кожей, через орочьи татуировки усиливая тело. Сосредоточившись, чародей попытался направить эту силу целенаправленно в ноги, в мышцы спины, в сцепление с землей — и дело пошло легче. С хрустом и чавканьем карета выползла из колеи на ровный, более твердый участок дороги.

Амберто опустился на колени прямо в грязь возле сломанной оси. Ледяная жижа мгновенно промочила штаны, но чародей даже не поморщился, осматривая поломку. Дерево расщепилось вдоль, щепа торчала в разные стороны. Чародей прижал ладони к мокрой, холодной древесине.

— Отойди, — бросил он кучеру.

Амберто закрыл глаза. Обычно его дар рвался наружу, чтобы ломать, крошить, превращать в прах. Магия Разрушителя не умела созидать. Но сейчас ему нужно было вспомнить уроки Академии. Он заставил себя забыть о ревущем пламени, о криках орков и о том, как легко его сила обращала камень в пыль. Вместо этого он искал в памяти тихий, монотонный шепот преподавателей, учивших слушать структуру материала.

Не розовый, а иссиня-голубой свет, тонкий, как нити паутины, потек из пальцев в древесину. Волокна скрипнули, но не рассыпались. Они начали сплетаться обратно, срастаясь, уплотняясь, пока трещина не исчезла, а дерево не стало монолитным вновь. Запах свежеоструганной древесины и озона смешался с запахом дождя.

Амберто выдохнул и поднялся. Он был перемазан с ног до головы, глина была на лицо и в волосах. Адель смотрела на него с нескрываемым восторгом молодой девочки, увидевшей фокус. Чародею на миг даже стало немного обидно — он одолел орочью орду, пусть и скорее хитростью, чем грубой силой, а мать больше впечатлил банальный заговор Починки.

— А теперь ещё один фокус, — и Амберто щелкнул пальцами.

Короткая волна тепла и света пробежала по их одежде. Грязь, липкая и холодная, просто осыпалась прахом, оставляя ткани сухими и чистыми. Воздух на мгновение наполнился запахом нагретого на солнце льна и сухой пыли. Кучер, на которого магия тоже задела, испуганно моргнул и осенил себя знаком Слепца.

Адель опустила зонтик и кивнула, в её глазах мелькнула теплота.

— Спасибо, сын. Я горжусь тобой.

— Да, — Огонёк, залезая обратно в карету и помогая Адель, одобрительно хмыкнул. — Молодец, малец. Даже ничего не поджег и не взорвал.

Адель нахмурилась, переводя взгляд с воина на сына, который тоже забирался внутрь.

— Взорвал?

Огонёк рассмеялся — низко, хрипло, наслаждаясь моментом. Он снова устроился на скамье, заняв добрую половину всего пространства. Дерево жалобно скрипнуло под его непробиваемым весом.

— Леди Адель, вы не представляете, каким он был, когда только к нам в отряд попал! Огонь из пальцев, да? А у него искра из ушей. Помнишь, малец, как ты костры разжигал? Щепки в воздух, бабах — и половина отряда без бровей. А плащи? Сколько плащей ты мне сжег, пока учился сушить их у огня? Мой любимый, из альтандской шерсти.

— Это было не специально, — огрызнулся Амберто, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Сыро было. Я хотел просто помочь.

— А чай! — Огонёк не унимался, его глаза блестели от веселья. — Как он пытался подогреть чай в котелке! Вода не закипела, а мгновенно промерзла льдом. Котелок треснул, а лед никак не хотел таять, что мы его потом молотом кололи. Из принципа. А помнишь, как ты брата лысым оставил?

Адель тихо ахнула, прикрыв рот рукой.

— Хельма?

— А у Амберто есть ещё братья? — Огонёк усмехнулся, а затем тяжело вздохнул, изображая скорбь, но в уголке его губ плясала усмешка. — Так вот, когда Амберто пытался открыть один замок, заклинание отрикошетило, и тот остался без волос. Вообще. За секунду. Стал похож на вареное яйцо. Он ещё долго ходил в капюшоне.

Амберто закрыл лицо рукой, но сквозь пальцы было видно, как он сейчас улыбается, вспоминая это время, хотя в том момент ему было не до смеха.

— Как же я тогда испугался. Решил, что брат начинает мгновенно стареть на глазах. А он ещё в конце чихнул — и волосы такие, во все стороны разлетаются. Как семена одуванчика.

— Не зря Элира так гоняла тебя, — Огонёк покачал головой, и улыбка на его лице стала чуть мягче, грустнее. В его голосе, обычно грубом и насмешливом, вдруг прорезались нотки искренней, старой привязанности.

— Заставляла зажигать свечу раз за разом. «Контроль, пепельный принц, контроль», — на удивление точно воин повторил её голос. — Говорила, что если ты не научишься хотя бы огонёк свечи нормально зажигать, то обязательно спалишь всё к демонам. Или себя.

Амберто улыбнулся с тихой грустью.

Карета мягко покачивалась, колеса уверенно шлепали по грязи — починенная ось держала крепко. Но внутри стало вдруг очень тихо. Смех Огонька стих, растаял в стуке колес. Тишина эта была не уютной, а звенящей, той самой, что наступает, когда воспоминания упираются в свежую, еще не затянувшуюся рану.

Адель посмотрела на Огонька, потом на сына. Её голос, когда она заговорила, был тихим, даже вкрадчивым.

— Элира? — тихо спросила она. — Она была вашим командиром?

Амберто опустил руку. Улыбка окончательно сошла с его лица, оставив место холодной пустоте, которая всегда ждала его на дне памяти. Он посмотрел в окно, где серые деревья сливались в сплошную, унылую полосу, размываемую дождем.

— Она погибла, мама, — глухо сказал он, и слова показались ему чужими, слишком легкими для такой тяжести. — На совершенно обыденном задании. Просто неудачно упала. Доски пола оказались гнилыми.

Адель потрясённо замолчала. Она ожидала чего-то героического — описания отчаянной сечи, когда командир остаётся прикрывать отход, жертвуя собой. Сражения с каким-то древним чудищем или высшей нежитью. Но погибнуть, просто неудачно упав... Мир бывает порой слишком несправедлив. В её глазах промелькнуло понимание той страшной, будничной истины, которую знали все наемники: смерть не заботится о красоте и пафосе, она просто ждет, когда ты оступишься на гнилой доске.

Огонёк отвернулся к окну, внезапно заинтересовавшись пейзажем. Его массивные плечи напряглись, челюсть сжалась. Кучер на облучке тоже молчал, словно оглох, лишь изредка похлестывая лошадей, чувствуя, что здесь, внутри, произошло что-то, чего ему слышать не положено.

В карете повисла тишина. Гнетущая и тяжёлая. Даже краски дня потускнели — то ли тучи стали плотнее, то ли приближалась ночь. Лишь было слышно, как барабанит дождь по крыше, да как скрипят колеса, везущие их домой, к мёртвым и живым.

Адель медленно протянула руку и накрыла ладонь сына своей. Холодной, но крепкой.

***

Карета катилась обратно уже гораздо мягче. Небо на западе окончательно прохудилось, выплескивая водяные хляби на Таврополис, но до владения де Соммерсетов дошел лишь запоздалый, мелкий моросящий дождь, который к вечеру сошёл уже на нет. Поместье погода и вовсе обошла стороной — высокие стены и старые вязы лишь мрачно блестели под серыми облаками, но земля вокруг была лишь слегка влажной.

Как только экипаж замер у крыльца, к нему тут же подбежали слуги, что помогли госпоже выбраться. Чародей же выпрыгнул сам, с грустью посмотрев на просевшие от тяжести артефакта оси.

Камень-накопитель по ощущениям становился тяжелее с каждым шагом. Амберто, Огонёк и ещё два слуги, кряхтя и еле слышно ругаясь, оттащили его в дом. Артефакт фонил — от него веяло холодом и тем самым слабым, неприятным запахом озона, от которого на коже выступали мурашки.

— Куда мы эту глыбу понесем? — пропыхтел Огонёк, останавливаясь у поворота лестницы. — В подвал? Так там вино, оно от такого соседства скиснет за ночь в уксус.

— Ко мне, — коротко бросил Амберто, вытирая ладонью выступивший на лбу пот. — В мою комнату. Запрём, пока не решим, что с ним делать. Если что-то пойдёт не так, я его... уничтожу.

— Уничтожишь? После того, как я его тащил? — деланно возмутился воин, но перехватил горловину мешка по-удобнее.

С великим трудом они втащили камень в покои чародея и водрузили его в угол, подальше от кровати. Амберто даже подумывал попытаться наложить какую-нибудь слабую иллюзию, чтобы скрыть его от любопытных глаз, но решил, что сделает это позже. Сейчас он был слишком измотан дорогой. Он попытался вспомнить, когда он в последний раз нормально спал, но так и не смог.

Переодевшись и хоть как-то приведя себя в порядок Амберто, спустился в холл и первым делом спросил у дворецкого, не видел ли тот брата. Старик, с прямой спиной и безупречной выправкой, чуть склонил голову.

— Мастер Хельм изволили уехать с леди Лорой сразу после вашего отбытия, ваша милость, и покамест не возвращались.

Амберто почувствовал, как внутри холодеет. Солнце уже клонилось к закату, а тени в холле стали длинными и цепкими.

— Не возвращались? — переспросил он.

— Никак нет, милорд.

Огонёк, который как раз спускался следом, лениво оперся на перила.

— Малец, выдыхай. С ним Лора. Она в бою стоит десятка наёмников и не даст ему наделать глупостей. А если он всё же решит что-то эдакое выкинуть, Лора его просто пристукнет и принесет обратно в мешке. Шучу. Пойдём поедим.

Но логика Огонька не работала. Тревога, липкая и холодная, уже забралась под ребра. Амберто не мог просто сидеть и есть жаркое, пока его брат где-то в осенних сумерках.

— Я пойду, прогуляюсь. Заодно поищу брата, — твёрдо сказал он, накидывая плащ.

Огонёк закатил глаза и тяжело вздохнул, так, что заскрипели кожаные доспехи.

— На ночь глядя? Вместо ужина? Конечно. Нам ведь по дороге не хватило грязи.

***

Дорога до деревни заняла больше времени, чем они рассчитывали. Сумерки сгустились быстро, превратившись в густую, непроглядную ночь. Туман, ползущий с полей, цеплялся за сапоги, а в воздухе повис тяжелый, сырой запах прелой листвы и мокрой земли, от которого закладывало нос. В голове у Амберто роились самые мрачные мысли. Он не умел читать следы. Он был чародеем, привыкшим полагаться на зрение и магию, а не на примятую траву или сломанную ветку. Огонёк, со своими стальными руками и тяжелым доспехом, в ночном лесу был как слон в посудной лавке.

— Я разбужу старосту, — бормотал Амберто на ходу, сжимая кулаки. — Соберу охотников. Если они заблудились... Если с ними что-то...

— Малец, остановись, — Огонёк положил тяжелую ладонь ему на плечо. — Ты паникуешь. Хельм — друид. Лес для него — родной дом. А Лора...

— Лора не всемогуща! — огрызнулся Амберто.

Так, продолжая спорить, они вышли к околице деревни. Туман здесь был гуще, пахло дымом от сырых поленьев и прелой листвой. Амберто уже направился к дому старосты, готовый ломиться в дверь и поднимать всех по тревоге, как из тумана, прямо на них, бесшумно, словно тени, выступили три фигуры.

Амберто замер. На кончиках инстинктивно зажглись розовые отсветы, но он тут же погасил их, узнав брата. Хельм шел первым, процессию замыкала Лора, чье лицо в лунном свете казалось бледным, как мел. А между ними, чуть позади брата, шла незнакомая чародею девушка.

— Где тебя демоны носили?! — голос Амберто прозвучал громче, чем ему хотелось, и в нём звенело не столько раздражение, сколько страх за брата. Он шагнул к Хельму, хватая его за плечи. — Ты знаешь, который час?! Я уже поисковые отряды собирать собрался!

Хельм молча принял объятия, его спина была напряжена. Амберто резко повернулся к Лоре.

— А ты! Ты же должна была за ним следить! По округе бродят недобитые орочьи отряды! Вы должны были сходить, осмотреть поля, и тут же вернуться!

Лора лишь слегка приподняла бровь, её взгляд был спокоен и холоден, как лезвие. Но ответить она не успела. Амберто перевел взгляд на девушку.

Она стояла, сложив руки на животе. Платье было простым, деревенским, но сидело на ней так, словно она была королевой, соизволившей нарядиться простолюдинкой. Волосы аккуратно собраны. Но глаза... Огромные, темные, с тем самым странным, завораживающим блеском. И аура — едва уловимая, пахнущая первым снегом.

— Простите, если я вас напугал... — он осёкся. — Не может быть.... Аэуэ?

Девушка сделала изящный, безупречный реверанс, которого от неё никто и никогда не видел.

— Да, вы можете так меня называть, брат моего господина, — её голос звучал ровно, вежливо и... чуждо. — Я счастлива наконец с вами познакомиться.

Амберто открыл рот, чтобы выпалить вопрос: Что происходит? Где та бесцеремонная и любопытная до всего фея? И почему Аэуэ называет Хельма «господином»?! Но он поймал взгляд друида. Брат отступил за спину фейри, и его лицо выражало такую мольбу, смешанную с угрозой, что Амберто буквально поперхнулся. Хельм медленно, выразительно покачал головой, его глаза говорили: Только не при ней. Не сейчас.

— Я не понял, — вмешался Огонёк, который, в отличие от Амберто, не считался с чужими взглядами. Он шагнул вперед, щурясь на девушку. — Что с мелкой? Она в своем уме? И почему она уже не мелкая?

Хельм незаметно для всех шевельнул пальцем. Огонёк вдруг дёрнулся, его лицо исказилось. Под стальным набедренником что-то невидимое и крепкое, как тиски, стиснуло его икру. Корень, пробившийся сквозь утоптанную землю, пролез под доспех и с силой сжал ногу воина. Огонёк медленно, очень медленно перевел взгляд на Хельма. В его глазах читалось одновременно насмешливое понимание и глубокое, искреннее сочувствие. Он тихо выдохнул, кивнул и демонстративно отступил на шаг, незаметно высвобождая ногу и делая вид, что ту просто свело от долгой дороги.

Аэуэ тем временем продолжала говорить, её голос был полон тихой печали.

— Прошу прощения, если мой вид или манеры показались вам странными. Увы... я не помню ни мастера Хельма, ни остальных, ни того, как мы оказались здесь. Фейланд порой слишком нестабилен. Течение времени и сама суть воспоминаний там подобны реке во время половодья — оно смывает всё, что было написано на песке.

Она слегка наклонила голову, и в её глазах мелькнула искренняя теплота.

— Но я чувствую между собой и этим добрым друидом особую связь. Он вернул меня, заботился обо мне. Я бесконечно благодарна ему за его доброту.

Хельм, стоявший за её спиной, вдруг отвел взгляд. В тусклом свете фонаря Амберто ясно увидел, как кончики ушей брата предательски покраснели. Великий друид, Избранный Леса, человек, видевший кровь и магию, густо покраснел от вежливой благодарности феи.

Амберто смотрел на эту сцену, и злость окончательно покинула его, оставив после себя лишь липкий, холодный ужас. Он посмотрел на Аэуэ, на её безупречные манеры и пустоту там, где раньше был огонь и характер. Потом перевел взгляд на брата, который готов был убить каждого, кто посмеет её расстроить.

И вдруг, словно молния, в голове Амберто вспыхнула другая картина. Бездна. Розовый туман. Мираж, прячущаяся в пещере. Меллиболг и его контракты.

Что, если там, в Бездне, с Мираж случится то же самое? Что, если Хаос сотрёт и её память? Или, что ещё хуже, изменят её суть так, что она будет смотреть на чародея с такой же вежливой, чужой благодарностью, как Аэуэ смотрит сейчас на брата?

Камень-накопитель, оставленный в комнате, внезапно показался Амберто не просто тяжелым артефактом. Он показался ему символом всего, что он тащил на себе — долгов, клятв и страхов. И впервые за долгое время чародей понял, что вся его сила, весь его дар Разрушителя могут оказаться бессильны перед самой страшной угрозой: не смертью, а забвением тех, кого он любил.

— Пойдемте домой, — тихо сказал Амберто, и его голос прозвучал глухо, словно из-под земли. — Пойдемте домой.

***

Когда особняк уже маячил перед ними тёмным, неуютным силуэтом сквозь пелену тумана, все пятеро уже были окончательно измотаны, продрогли и перемазались в дорожной грязи. Хельм шёл впереди, бережно поддерживая под руку Аэуэ, которая с трудом переставляла ноги, опираясь на его плечо. Лора замыкала шествие, её рука неосознанно лежала на рукояти кинжала, хотя вокруг царила мёртвая тишина. Огонёк тяжело дышал, его доспехи глухо звякали с каждым шагом, а Амберто шёл рядом с братом, готовясь подхватить то ли его, то ли выбившуюся без сил фейри.

На крыльце их уже ждала Адель, закутанная в тёплую шаль, но явно замёрзшая. В свете одинокого фонаря её лицо казалось застывшим от тревоги.

— Сначала пропал старший, — её голос прозвучал тихо, но в этой тишине он ударил, как пощёчина. — Затем и младший. Вы вернулись домой, чтобы добавлять мне седины?

Хельм открыл рот, чтобы ответить, но тут вперёд выступила Аэуэ. Она плавно, словно скользя по воздуху, опустилась в глубоком, безупречном книксене, который не стыдно было бы показать и при императорском дворе.

— Безмерно счастлива познакомиться с женщиной, подарившей этому миру сильнейшего Избранного Природы, — произнесла она. Её голос звенел, как хрустальный колокольчик, и в этой звонкости было что-то пугающе неестественное для осенней ночи.

Адель медленно подняла бровь, переводя взгляд с феи на сына, который вдруг стал очень внимательно разглядывать мокрую брусчатку крыльца.

— Избранный Природы? — переспросила она. — Мой сын? А вы, смею спросить, кто такая?

Аэуэ подняла глаза, и в них не было ни дерзости, ни страха.

— Я скромная слуга Избранного, — ответила она, прижимая руки к груди. — Принадлежащая ему душой и телом. Верная спутница, связанная с ним узами магии.

Адель подняла бровь ещё выше, так, что та почти ушла под чёлку.

— Телом, значит? — протянула она, и воздух на крыльце словно стал холоднее. — Узы? Так, сын. Нам нужно поговорить.

— Мама, — Амберто шагнул вперёд, загораживая брата, чувствуя, как назревает очередной скандал. — У нас всех был тяжёлый день. Всё завтра.

— Завтра похороны вашего отца, — отрезала Адель. — Или вы уже забыли?

Амберто осёкся, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Значит, поговорим после похорон, — тихо, но твёрдо сказал друид.

Адель вздохнула, и в этом вздохе была вся усталость мира, в котором мужчины играют в войны и магию, а женщинам приходится собирать осколки.

— Хорошо, — она кивнула, но на пороге остановилась и обернулась. — Прикажу подготовить ещё одну гостевую спальню. И пока я ещё хоть что-то решаю в этом доме, я настоятельно советую как сыну, так и его спутнице, что появилась столь внезапно, спать в разных комнатах.

Огонёк, который уже заносил ногу на ступеньку, не удержался и буркнул себе под нос, так, что слышно было только воронам:

— Поспать-то потом можно и в разных...

Адель метнула на него такой яростный взгляд, что воин, крякнув, поспешно замер, бормоча извинения.

Но тут Хельм внезапно поднял на мать взгляд. В его глазах, обычно спокойных и текучих, как лесная река, вспыхнул упрямый огонёк — тот самый, что достался ему от Николаса.

— Не тебе решать за меня, где и с кем мне делить постель, — сказал он твёрдо. — Если ты что-то имеешь против, то я переночую в деревне. У старосты найдётся место.

Адель замерла. Она посмотрела на сына — высокого, в грязном плаще, с лицом, будто высеченным из камня, — и поняла, что перед ней не мальчик, который когда-то жалел муравьёв в саду. Перед ней стоял мужчина, который только что привёл домой свою женщину.

Она медленно выдохнула, растирая переносицу.

— Значит, перенести к тебе в комнату двуспальную кровать? — спросила она устало.

Хельм, который только что был готов спорить хоть с богами, хоть с демонами, вдруг предательски покраснел до кончиков ушей.

— Нет, — пробормотал он, отводя взгляд. — Нет, спасибо. Нам и правда лучше ночевать в разных комнатах. У нас... не те отношения.

Он помялся и добавил.

— Мама, прости. Я не думал, что всё будет так сложно. И прости, что рушу твой привычный мир, — слова давались друиду тяжело, но помогла почти невесомая ладошка фейри, что ободряюще легла на плечо.

Адель молча посмотрела на него, затем на Аэуэ, которая продолжала стоять за плечом старшего сына с невозмутимым видом статуэтки, и, наконец, на Амберто, который молился всем богам, чтобы этот день наконец-то просто кончился.

Затем она устало провела ладонью по лицу, словно стирая с него годы, кивнула и, не сказав больше ни слова, скрылась за тяжёлой дубовой дверью, оставляя их решать самим, что делать со своей жизнью.

Глава 12

Утро пришло без рассвета.

Небо затянуло плотной, свинцовой пеленой, и казалось, что солнце просто не решилось взойти — отступило, уступив место серому, безликому свету, в котором все краски казались выстиранными. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом мокрой земли, прелых листьев и того особенного, терпкого духа, что остаётся после ночного дождя, когда мир ещё не высох, но уже не плачет.

Амберто не спал.

Он сидел на краю кровати в своих покоях, всё ещё в той же рубахе, в которой лёг — или, точнее, в которую упал, — и смотрел на угол комнаты, где под грубой тканью угадывались очертания камня-накопителя. Артефакт молчал, но его присутствие ощущалось как постоянный, низкий гул в основании черепа — тот самый звук, который слышишь, когда приложишь ракушку к уху и пытаешься убедить себя, что это море. Только это было не море. Это было бремя.

Часы на первом этаже пробили шесть. Старые, с трещинами на лакированном покрытии, купленные в Столице ещё прадедом Николаса — они звучали глухо, скрипуче, словно извинялись за то, что им приходится будить этот дом.

Чародей встал.

Он умылся холодной водой из кувшина, провёл ладонью по небритой щеке и посмотрел в зеркало. Из тусклого серебра на него глядел человек, которого он не сразу узнал: тёмные круги под глазами, ввалившиеся скулы, чёрные ногти на левой руке — след Бездны, который отрастал вновь и вновь при любой попытке его постричь. Амберто вздохнул и взялся за бритву.

Одевался он медленно. Чёрная рубаха, чёрный камзол с одиноким гербом Сокола, высокие сапоги, плащ. Никаких больше украшений или знаков отличия. Сегодня он был не герой и не чародей. Просто сын, который хоронит отца.

Когда он спустился в холл, там уже пахло ладаном.

Слуги двигались тихо, как тени, расставляя вдоль коридора свечи в тяжёлых железных подсвечниках. Пламя не дрожало — воздух в доме стоял мёртвый, неподвижный, словно само поместье задержало дыхание. Дворецкий, тот самый старик с прямой спиной, молча подал Амберто кубок тёплого вина с гвоздикой. Чародей взял его, но не отпил — просто сжал тёплый металл ладонями, чувствуя, как холод внутри чуть отступает.

Хельм ждал у входной двери.

Брат был одет в свой обычный тёмно-зелёный плащ, перехваченный кожаным поясом, маскирующий как расчерченные руном руки, так и вызывающе-разноцветные волосы. Сейчас, до церемонии, капюшон был откинут, и волосы, изрядно отросшие за последние полгода, были убраны назад, открывая лицо — бледное, с тёмными провалами под глазами, но спокойное. Слишком спокойное. То спокойствие, которое бывает у деревьев зимой: снаружи — неподвижность, внутри — медленная, упорная работа корней, вцепившихся в мёрзлую землю, чтобы не сломаться.

Рядом с ним стояла Аэуэ.

Она была в простом сером платье, которое кто-то из служанок подобрал для неё накануне. Да, фейри могла и дальше поддерживать иллюзию, но не хотела тратить силы на то, что решалось без всякого волшебства, одним приказом слугам. Волосы заплетены в аккуратную косу. Руки сложены перед собой. Она выглядела отстранённо — Аэуэ никогда не знала умершего и не испытывала к нему каких-либо чувств, — но в её огромных тёмных глазах было что-то, похожее на отражение чужой боли: она смотрела на Хельма, на его напряжённые плечи, на сжатые челюсти, и в её взгляде читалось тихое, инстинктивное желание утешить, даже если она не понимала, отчего именно ему больно.

Амберто кивнул брату. Хельм кивнул в ответ. Слов не было. Слов и не нужно было.

Лора стояла у стены, в тени, как всегда. Бледность не-жизни в утреннем полумраке делала её похожей на статую, высеченную из мрамора. Она была в чёрном, как и всегда, с двумя кинжалами на поясе — Амберто почему-то задумался, снимает ли она их, когда отправляется в душ. С одной стороны, чародей не сомневался в паранойе эйнхерии, с другой —Лора сама по себе являлась оружием. Чародей тряхнул головой —почему-то, в голову сейчас лезли совершенно посторонние мысли: отросшие волосы брата, новое платье Аэуэ, кинжалы эйнхерии. Он должен был сейчас испытывать скорбь, но внутри была лишь пустота и отстранённость. Мысли текли медленно, тягуче, подобно полноводной равнинной реке, и совершенно независимо от владельца.

Увидев Амберто, Лора лишь едва заметно склонила голову. Двухсотлетняя нежить, пережившая немало поколений де Соммерсетов, знала о похоронах больше, чем кто-либо в этом доме. Она хоронила их всех — одного за другим, век за веком. И каждый раз стояла вот так, в тени, стем же невыразимым лицом.

Огонёк вышел из кухни последним.

Он был без шлема — его лицо, изуродованное им самим, когда он сдирал наживую прикипевший к коже шлем, не отображало особого горя. Он нёс в руках флягу, от которой пахло крепким самогоном, и, увидев взгляд Амберто, демонстративно убрал её за пояс.

— Я, пожалуй, воздержусь от пафосных речей, — пробормотал он, поравнявшись с чародеем. — Во-первых, вам не понравится. А во-вторых, все там будем, толку распинаться.

Амберто пожал плечами. Воина было не переделать.

***

Процессия вышла из поместья молча.

Семейная усыпальница де Соммерсетов стояла в четверти мили от дома, на невысоком холме, поросшем старыми тисами. Тисы — деревья смерти, как их называли в народе, — росли здесь ещё до того, как Дом Быка пожаловал эту землю первому де Соммерсету. Ихстволы были толстыми, корявыми, покрытыми мхом, а кроны сплетались над головой в плотный, почти непроницаемый свод, сквозь который серый свет просачивался рассеянно, как сквозь витраж собора, только без красок.

Усыпальница была каменной, приземистой, с покатым сводом и тяжёлой дубовой дверью, окованной железом. На фронтоне, полузатёртый веками дождей, виднелся герб: сокол с расправленными крыльями. Девиз под ним давно стёрся — Амберто в детстве пытался разобрать буквы, даже тёр палкой поросший мхом камень, но смог прочитать только «...живым, земля...» Остальное унесло время.

Позже, он расспросил отца о том, каков же полныйдевиз рода, но понял его значение лишь недавно. «Небо — живым, земля — мёртвым». Девиз рода, боровшегося с нежитью веками. И, как выяснилось, порой не самыми обычными средствами.

Перед входом, на утоптанной площадке, уже стояли носилки.

Деревянные, из тёмного дуба, задрапированные бордовым бархатом, который когда-то был парадным, а теперь, после многих лет в сундуке, приобрёл тот приглушённый, пыльный оттенок, что бывает у старых ран, затянувшихся, но не забытых. На носилках лежал полный латный доспех.

Амберто остановился.

Он узнал эти латы. Старый, видавший виды нагрудник с вмятиной от булавы, которую Николас получил в битве при Серых Холмах — Амберто было тогда семь, и отец, вернувшись домой, позволил ему потрогать вмятину пальцем. «Это не рана, — сказал он тогда. — Это память. Доспех помнит удар, а я помню, что выжил». Узнал наручи, исцарапанные когтями чего-то, что Амберто так и не узнал. Узнал поножи, одно из которых было чуть темнее другого — Николас однажды попал ногой в затаившуюся серую слизь, а потом неделю ругался, что ржавчина никак не выводится до конца.

В руках доспеха — сложенных на груди, как у рыцаря на надгробии — лежал меч. Длинный, прямой, с перекрестьем в форме крыльев. Лезвие было начищено до зеркального блеска — чья-то забота, чьи-то руки, вероятно, слуги, которые всю ночь готовили то, что не могло быть подготовлено.

Забрало шлема было приоткрыто.

Амберто подошёл ближе, чувствуя, как ноги становятся тяжёлыми, словно земля под ним превратилась в глину. Он заглянул под забрало.

Лицо.

Не живое, но и не исчезнувшее. Забальзамированное, восковое, застывшее в том спокойном выражении, какое бывает у людей, которых долго готовили к вечному сну. Кожа — грубая, сероватая, лишённая той крови, что когда-то делала её тёплой. Шрам на подбородке. Глаза закрыты, ресницы слиплись от бальзамирующих составов, и от этого казалось, что Николас просто спит — устал после долгого похода и прилёг на минуту, вот-вот откроет глаза и скажет: «Как успехи с тренировками? Поладили с новым наставником?».

Но это был не сон. Это была маска, надетая на смерть. Голова лежала на бархатной подушечке внутри шлема, аккуратно уложенная, и от неё, сквозь запах бальзамирующего состава, уже начинал пробиваться тот слабый, сладковатый душок, который Амберто уже научился узнавать — запах плоти, что ещё сопротивляется тлению, но никогда уже не сможет его победить.

Доспех был наполнен только этим — головой, снятой с орочьего кола, единственной, что осталась от человека, который когда-то был для чародея идеалом.

Чародей сглотнул. Горло сжалось, как кулак. Вся утренняя отрешённость схлынула, оставив после себя лишь болезненное жжение.

Он почувствовал, как рядом встала Адель. Мать подошла бесшумно — она вообще двигалась тихо, несмотря на тяжёлое траурное платье и туфли, которые, как он заметил, были не совсем подходящими для сырой земли: тонкая кожа уже потемнела от влаги. Её лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию, но глаза — сухие. Адель не плакала. Она, вероятно, выплакала всё ещё вчера, или позавчера, или в ту ночь, когда ей принесли серебряную шкатулку с головой мужа. Сейчас в ней не осталось слёз — только сталь и пепел.

— Мама, — прошептал Амберто, не отрывая взгляда от пустого шлема. — Неужели тело так и нашли?

Адель не сразу ответила. Она смотрела на доспехи так, словно видела их впервые — или в последний. Её пальцы, тонкие, с коротко остриженными ногтями, коснулись края нагрудника, той самой вмятины от булавы, и замерли.

— Нет, — произнесла она тихо. Голос её был ровным, но в этой ровности слышалось усилие — то самое, с каким удерживают плотину, зная, что вода всё равно прорвётся. — Неизвестно, что эти мясники с ним сделали. Оставили себе лишь голову. Как трофей.

Она сделала паузу, и Амберто услышал, как она сглотнула.

—После огненного дождя... — продолжила она, и её голос чуть дрогнул, но тут же выровнялся. — Выжили далеко не самые слабые воины, сын. Те, кто остался с твоим отцом, — это были лучшие. Паладины. Люди, которые видели смерть столько раз, что перестали её бояться. Судя по тому, что потом нашли на поле боя...

Она замолчала. Её взгляд скользнул куда-то в сторону, к тисам, к серому небу, к чему угодно, только не к пустому шлему.

— Они продали свои жизни дорого, — сказала она наконец. — Положили изрядно зеленокожих. Орки рубили их... буквально рубили на части. Тела... То, что от них осталось...

Амберто закрыл глаза. Он не хотел этого слышать, но не мог остановить мать — она говорила так, как другие молчат: с отчаянной, беспощадной точностью.

— Так что нет, тело не нашли, — закончила Адель. — Или не опознали. Там было... трудно что-то опознать. А возможно, демоновы отродья его сожрали. Или скормили собакам. Или свиньям. У них ведь есть свиньи, правда? Те огромные, с клыками...

Её голос сорвался на последнем слове — не в крик, а в хрип, короткий и резкий, как треск сухой ветки. Она тут же сжала губы, вернув лицу каменное выражение, но Амберто видел, как дрогнула её нижняя челюсть, как напряглись сухожилия на шее.

И тогда в голове Амберто шевельнулось что-то — воспоминания о месяцах жизни среди орков, среди тех самых «демоновых отродий». Он вспомнил Гарраша, который говорил о чести воина. Вспомнил шамана, который пел песни, восхваляя врагов. Ведь чем сильнее противник, тем славнее победа. Вспомнил, как орки сжигали своих павших, чтобы те ушли в мир духов целыми, а не остались гнить в чужой земле. У орков было уважение к падшим врагам — к тем, кто сражался достойно. Они не стали бы кормить тело храброго воина свиньями. Они бы сожгли его. Или похоронили. Или...

Он открыл рот, чтобы сказать это. Чтобы поправить мать, сказать, что орки — не звери, что у них есть свой кодекс, своя честь, что Николас, павший в бою, скорее всего, был удостоен...

Но он посмотрел на Адель.

На её сухие глаза, на сжатые губы, на пальцы, которые всё ещё касались вмятины на нагруднике, — пальцы женщины, которая больше тридцати лет спала рядом с этим человеком, рожала от него детей, ждала его с войн, стирала кровь с его доспехов и верила, что однажды онвернётся и больше не уйдёт. Женщины, которая накануне узнала, что от мужа осталась только голова в шкатулке.

И он понял, что нет смысла спорить.

Даже если бы он был прав — а он не был уверен, что прав, потому что новая орда, та, что пришла с Карганом и Таграком, изменилась, перемешалась с чем-то тёмным и чуждым, — даже если бы он был прав, Адель не услышала бы его. Она не хотела слышать, что у убийц её мужа есть честь. Ей не нужно было утешение, построенное на оправдании врага. Ей нужно было, чтобы кто-то сказал: да, это чудовища, да, они сделали нечто непростительное, и ты имеешь право ненавидеть их.

Амберто закрыл рот.

Он промолчал — и это молчание далось ему тяжелее, чем любой бой. Потому что молчание означало, что он выбирает сторону. Не сторону орков, не сторону людей, а сторону матери, которая стоит рядом с ним в сырой осенней грязи и пытается не рассыпаться на куски.

— Я понимаю, — тихо сказал он, и это была ложь, но ложь, которую Адель заслужила.

Мать кивнула. Её пальцы соскользнули с нагрудника, и она выпрямилась, вернув себе ту стальную осанку, которую Амберто помнил с детства — осанку жены паладина, которая никогда не плачет при посторонних.

Но посторонних здесь не было. Были только свои.

Хельм стоял поодаль, у ствола старого тиса, и его ладонь лежала на коре дерева — не опираясь, а чувствуя. Амберто знал этот жест: брат слушал дерево, черпал в нём спокойствие, как другие черпают воду из колодца. Его лицо было неподвижным, но Амберто видел,как под кожей на шее пульсирует жила — быстро, неровно. Но Хельм держал себя в руках, как и всегдасмиряя гнев стальными оковами воли.

Лора стояла в трёх шагах позади Адель, прямая, как клинок. Её взгляд был устремлён на пустой доспех, и в нём была как тихая скорбь, так и вековая усталость. Она видела это уже не в первый раз. Кенотаф. Могила без тела. За двести лет службы роду она, должно быть, уже хоронила де Соммерсетов, от которых не осталось даже костей. И каждый раз стояла вот так — молча, в тени, храня память тех, кого уже некому было помнить.

Огонёк держался в стороне, у края площадки, скрестив все три руки на груди. Его чёрный доспех сливался с тенью тисов, и только глаза — живые, человеческие, неестественно яркие на фоне мёртвого металла — выдавали, что он здесь, что он слышит каждое слово. Он не смотрел на носилки. Он смотрел на Амберто. И в этом взгляде было то, про что Огонёк никогда никому не рассказывал: смерть— это не конец. Я был там, я знаю. Я сам умирал у тебя на руках. Но туда явно не стоит стремиться.

Аэуэ стояла рядом с Хельмом, чуть позади, как тень. Её лицо было спокойным, вежливым, отстранённым — лицом гостьи, которая пришла на чужие похороны из приличия. Но её рука — та самая невесомая, почти прозрачная рука фейри — медленно, незаметно для всех, кроме Амберто, нашла ладонь Хельма и сжала её. Не сильно. Просто коснулась. Просто дала знать: я здесь. Я не помню, почему мне не всё равно, но мне не всё равно.

Хельм не посмотрел на неё. Но его пальцы ответили — сжали её руку в ответ, коротко, крепко, и отпустили.

Из-за тисов, со стороны дороги, послышались шаги. Тяжёлые, мерные, сопровождаемые тихим позвякиванием цепей. Жрец Слепца — старый, сгорбленный, в выцветшей серой рясе — вышел на площадку, неся в одной руке кадило, источающее запах ладана, а в другой — потрёпанную книгу обрядов с символом закрытого глаза в круге. За ним шёл послушник, мальчишка лет двенадцати, с лицом, испуганным не смертью, а торжественностью момента и свалившейся ответственностью.

Жрец остановился у носилок, окинул взглядом собравшихся — и его глаза на мгновение задержались на Огоньке, на его чёрном, нечеловеческом доспехе. Старик моргнул, отвёл взгляд и начал читать.

Голос его был тихим, надтреснутым, слова молитвы скользили по воздуху, не задерживаясь, как капли дождя по стеклу. Амберто слышал обрывки: «...Слепец воздаст каждому представшему... Строгий, но справедливый... Незрячий, но всевидящий... Каждый грех станет чёрным камнем, каждая добродетель —белым...»

Стандартные слова. Слова, которые этот жрец, вероятно, произносил сотни раз — над могилами пекарей и кузнецов, солдат и пастухов, детей, умерших до наречения имени, и стариков, принимающих свой последний сон. Слова, которые должны были утешать, но сегодня казались пустыми, как и доспех на носилках.

Потому что Николас не был просто воином, павшим на поле боя. Он был отцом, который учил сына держать клинок, отличать правду от лжи, а затем сам же пожертвовал его своему богу. Он был мужем, который возвращался с войн с запахом крови и железа и целовал жену, но сердце его никогда до конца той не принадлежало. Он был паладином, защищающим мир от нежити, но при этом нежить жила в его доме и сама же учила его некромантии. Он был верным слугой Долины Быка и Империи, но плёл заговор против самого Императора.

Амберто боялся, что под весом камней в обеих сторон весы Слепца —или, всё же, Двуликого? —просто переломятся пополам.Вот кто составил бы Ке-Ахи славную компанию в его работе.

Жрец закончил молитву, закрыл книгу и отступил. Наступила тишина — не та, что бывает в комнате, когда замолкает разговор, а та, что бывает в лесу после того, как упало старое дерево: звенящая до гула в ушах.

Адель шагнула вперёд.

Она не произнесла речи. Не заплакала. Она просто подошла к носилкам, наклонилась и коснулась губами лба мужа. Один короткий поцелуй — и лязг захлопывающегося навсегда забрала.

***

Жрец спустился в крипту первым, его ряса шуршала по каменным ступеням, а кадило в его руке раскачивалось, роняя в полумрак тонкие струйки дыма. Свет масляной лампы, которую нёс послушник, выхватывал из темноты стены, покрытые влажным налётом, и ряды каменных саркофагов, стоявших вдоль помещения, как молчаливые стражи.

Амберто спускался следом, держа носилки за передние перекладины. Лёгкие. Слишком лёгкие.

Хельм шёл за ним, провожая отца в последний путь, а Лора замыкала процессию.

Крипта оказалась меньше, чем Амберто ожидал. За низкий свод можно было зацепиться головой, и приходилось постоянно пригибаться, а пол был покрыт изрядным слоем пылью. Чародею почему-то стало стыдно перед пожилым служителем Слепца, но тому, казалось, сейчас было всё равно.

Лишь молодой служка хоть как-то отреагировал на запустение —надышавшись пыли, он оглушительно чихнул, и поднявшееся эхо казалось столь чуждым этому месту, что незадачливый паренёк покраснел до кончиков ушей и явно был готов провалиться сквозь землю со стыда.

Но никому до этого тут не было дела. Саркофаги безмолвно стояли рядами, некоторые — открытые, пустые, безымянные, словно ждавшие своих хозяев. Другие были закрыты, покрытые всё тем же слоем пыли, который не трогали годами, а то и десятилетиями. На некоторых виднелись выцветшие надписи, стёртые временем, на других —имена, которые Амберто никогда не знал. Здесь лежали его деды, прадеды, прапрапрадеды — все те, кто носил имя де Соммерсетов до него.

Чародею,опять же, стало стыдно —многие дома заставляли наследников запоминать своё генеалогическое древо на сотни лет в глубину. Николас никогда не требовал такого от сына, нагружая его гораздо более практичными тренировками.

Наконец, жрец остановился у дальнего конца крипты, где в нише, освещённой двумя лампадами, стоял саркофаг.

Братья опустили носилки на каменный пол. Звук вышел глухим, неуместно громким в этой тишине, и меч, лежавший на груди доспехов, звякнул о металл нагрудника — тонкий, одинокий звук, который эхом отскочил от сводов и растаял.

Амберто взялся за край ткани, подстеленной под доспех, и замер.

Под слоем роскошной ткани была подстелена обычная рогожа — жёсткая, плетёная, та самая, что используют для упаковки зерна или укрытия телег. Амберто провёл пальцами по ней, чувствуя, как грубые волокна царапают кожу, и вдруг понял: мать сделала это сама. Она подстелила рогожу, чтобы бархат не порвался в самый ненужный момент, чтобы доспехи не упали на холодный пол, чтобы даже в смерти муж не претерпел унижения своего достоинства.

Это была мелочь. Практичная, будничная, почти незаметная. Но именно в этой мелочи Амберто увидел всю Адель — женщину, которая даже в горе думала о мелочах, которая не могла позволить, чтобы что-то пошло не так.Потому что это было в её природе — заботиться, даже когда заботиться было уже не о ком.

Вдвоём с братом, медленно, осторожно, словно боясь разбудить того, кого уже не разбудить, они переложили доспехи в саркофаг.

Лора стояла у края, не двигаясь, и Амберто вдруг понял, что мать не спустилась. Она осталась наверху, под серым небом, среди старых тисов. Она знала, что здесь, в этом сыром, тёмном месте, её место займёт другая.

Лора.

Это было иронично — до жестокости. Николаса де Соммерсета, паладина, главу рода, человека, который всю жизнь боролся с нежитью, в последний путь провожала не жена, а эйнхерия — нежить, которую он держал в своём доме, которую любил много лет,которая учила его некромантии и оберегала его сыновей. Адель осталась наверху, а Лора — здесь, в крипте, где пахло пылью и старым камнем.

«Небо— живым, земля — мёртвым»

Амберто посмотрел на неё, и в её глазах он увидел то, что она никогда не произнесёт вслух: прощание. Не формальное, не ритуальное, а настоящее.

Они подняли крышку саркофага —тяжёлую, с выгравированным именем «Николас де Соммерсет, паладин, отец, защитник долины».

Камень был тяжёлым, холодным, и братья навалились на него плечами, чувствуя, как мышцы напрягаются, как дыхание становится прерывистым. Крышка медленно, с глухим, окончательным стуком, легла на место, закрывая доспехи, закрывая голову, закрывая всё, что осталось от Николаса де Соммерсета.

Стук.

Как точка в конце эпилога.

Жрец, который всё это время стоял в стороне, молча наблюдая, подошёл к саркофагу. Он провёл ладонью по крышке, словно проверяя, что она легла ровно, потом кивнул, удовлетворённый, и повернулся к ступеням. Его колени хрустнули, когда он начал подниматься, ипослышался его тихий, надтреснутый голос:

— Слепец, будь строг, но справедлив...

Он махнул рукой послушнику, и тот поспешил за ним, неся лампу. Их шаги удалялись, становились всё тише, пока не растаяли совсем, и в крипте осталась только тишина.

Амберто стоял перед закрытой крышкой и слушал, как тишина заполняет пространство, вытесняя последние звуки молитвы, шагов, дыхания.

Он стоял и думал о том, что где-то там, за холмами, отряды орков продолжают угрожать долине. Что Мор угрожает с юга. Что Двуликий ждёт исполнения клятвы. Что камень-накопитель в его комнате гудит, как улей. Что Мираж — его Мираж — всё ещё в Бездне.

Чародей сжал кулаки. Чёрные ногти впились в ладонь. Боль принесла мимолётное облегчение.

Он повернулся и пошёл наверх, вслед за жрецом. Остальные молча потянулись за ним.

***

Хельм вошёл в свою комнату, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, словно кто-то невидимый положил ему на спину мешок с камнями. Прошло всего пара часов, но ему казалось, что похороны длились весь день. Или неделю. Или год.

Он закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. В комнате было всё ещё темно — хоть давно рассвело, небо тоже было облачено в траур.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

На сегодня самое сложное уже позади.

Друид начал раздеваться, механически расстёгивая пряжки пояса, стягивая плащ. Пальцы слушались плохо. Он уронил плащ на пол, потом принялся за рубаху, и в этот момент дверь за его спиной тихо щёлкнула.

Он обернулся.

Аэуэ стояла в проёме, с распущенными волосами, которые теперь казались не собранными в косу, а рассыпанными по плечам, как тёмная вуаль. Её глаза — огромные, тёмные, с тем самым странным блеском — смотрели на него не мигая.

Он открыл рот, чтобы спросить, что она делает, но фея подняла палец к губам.

— Тихо, — прошептала она, и в её голосе было что-то, от чего у Хельма по спине пробежал холодок. Не страх. Скорее — дурное предчувствие. Что-то предвещающее беду, но смутное, как сон, который не можешь вспомнить.

Она шагнула внутрь и закрыла дверь на замок. Щелчок засова прозвучал в тишине громко, как выстрел. Потом она повернулась к нему и пошла — не шла, а скользила, бесшумно, как тень, как дым, как воспоминание.

Аэуэ подошла вплотную и обняла его.

Её руки были холодными, пальцы тонкими, почти прозрачными. Фейри прижалась к нему, уткнулась лицом в грудь, и он почувствовал, как её дыхание — ровное, спокойное — касается его кожи сквозь тонкую ткань рубахи.

Он медленно поднял руки и обнял её в ответ настолько осторожно, насколько мог, словно она была сделана из хрупкого фарфора и могла разбиться даже не от движения, а от одной неловкой мысли.

—Я наложила чарына всю комнату, так что нас никто не услышит, —прошептала она, не поднимая головы. — Я готова служить тебе и в радости, и в горе, и отдать тебе и душу, и тело.

Хельм сглотнул. Горло было сухим.

— Ты не должна, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, как из-под земли. — Всё было не так.

Аэуэ подняла голову и посмотрела на него. В её глазах не было ни обиды, ни непонимания. Только спокойная уверенность.

— Разве раньше мы не делили ложе? — спросила она, и в её голосе не было вопроса. Это было утверждение. Факт, который она знала, даже если не помнила.

Хельм закрыл глаза.

— Да, — тихо ответил он. — Так и было. Но тогда ты меня знала. Лучше. Помнила.

Аэуэ чуть отстранилась, но не разжала объятий. Её пальцы скользнули по его щеке, холодные, как зимний ветер.

—Память вернётся, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая отстранённая печаль, которую он слышал уже не раз. — А связь между нами я чувствую и так. Она здесь. — Она прижала его ладонь к своей груди, и он почувствовал, как под её кожей бьётся сердце — взволнованно, словно бьющаяся о прутья клетки птица. — Я этого хочу.

Хельм смотрел на неё и не мог заставить себя ответить. Внутри него боролись желание и вина, нежность и страх. Он хотел её — хотел её всю, и это желание уже было частью его, как руны на руках, как шрамы на душе. Но он не мог отделаться от мысли, что это нечестно. Что она не помнит. Что он пользуется тем, чего она не понимает.

— Аэуэ, — начал он, но она не дала ему договорить.

— И неужели сейчас, — прошептала она, и её голос дрогнул, но не от слабости, а от чего-то другого, — когда одна жизнь ушла из этого мира, ты не хочешь привнести в этот мир жизнь новую?

Слова упали в тишину, как камни в воду. Хельм замер. Он посмотрел на неё — на её бледное лицо, на тёмные глаза, на губы, которые чуть приоткрылись, — и понял, что она права. Сегодня они хоронили его отца. Сегодня мир стал чуть пустее. И если есть что-то, что может противостоять смерти, то это — жизнь. Новая. Хрупкая. Неожиданная.

Он сглотнул.

— Я, — начал он, но не закончил.

Аэуэ поднялась на цыпочки и поцеловала его.

Это был не тот поцелуй, который он помнил. Не нежный, не робкий, не тот, что бывал в лесу, под сенью деревьев, когда она была маленькой, лёгкой, как одуванчик. Этот поцелуй был неловким, но страстным — она прикусила его губу, слишком сильно, и он почувствовал, как по подбородку стекает тёплая капля.

Кровь.

Аэуэ отстранилась, и в её глазах мелькнуло что-то — не испуг, не вина, а скорее удивление, как у ребёнка, который не рассчитал силу.

— Прости, — прошептала она, облизывая губы. — Я забыла и это.

Хельм провёл пальцем по губе, чувствуя, как кровь липнет к коже. Он посмотрел на палец — тёмная капля, густая, почти чёрная в полумраке комнаты.

— Всё хорошо, — тихо сказал он, и голос его прозвучал хрипло. — Не бойся.

Он закрыл глаза и притянул её ближе, а его руки уже скользили по плечам, по спине, всё ниже и ниже, пока не проникли под платье и не почувствовали совершенство кожи фейри. Хельм позволил себе на мгновение забыть — забыть, что она не помнит, что это нечестно, что завтра будет трудно, что отец мёртв, что мир рушится.

И в этот момент, когда глаза друида были ещё закрыты, Аэуэ слизнула капельку крови с губы.

Её губы шевельнулись, и она беззвучно произнесла:

— Дурачок.

В её глазах — в тех самых тёмных, огромных глазах, которые он полюбил, — на долю секунды, на одно лишь мгновение, мелькнула зимняя вьюга.

Глава 13

Амберто поднялся в свои покои, чувствуя, как каждый шаг отдаётся тупой болью в висках. Похороны вытянули из него не просто силы — они вытянули саму суть, оставив внутри пустую, звенящую оболочку. Он хотел одного: упасть на кровать, закрыть глаза и провалиться в сон без сновидений.

Но стоило ему переступить порог, как он почувствовал это.

Камень-накопитель, брошенный в угол под грубой тканью, молчал. Но его молчание было не пустым. Артефакт, даже лишённый заряда, создавал вокруг себя странное, неестественное поле, неощутимое для простых смертных, но отчего-то тягостное для чародея. Был ли тому причиной прогрессирующий магический дар Амберто, природа разрушителя или то, что он успел побывать в других мирах — сейчас это было не важно. А важно было то, что это неприятное, сосущее под ложечкой молчание жутко раздражало.

Оно было похоже на низкочастотный гул, который слышишь не ушами, а зубами. Диссонанс. Сейчас камень резонировал с самим Амберто, с его чёрными ногтями, с его даром, и эта невидимая вибрация не давала мозгу отключиться. Отдохнуть было невозможно.

Чародей провёл ладонью по лицу, чувствуя, как под пальцами лицо буквально сводит в гримасе раздражения. «Так не пойдёт», — подумал он. — «Если что-то срочно не предпринять, я просто сойду с ума».

Решение созрело мгновенно, отрезвляя, как ушат ледяной воды. Нужно действовать. Зарядить камень в Круге. Начать ритуал. Вернуть Мираж. Чем быстрее он вернёт её, тем быстрее эта тошнотворная неопределённость отступит.

Нужно найти Хельма.

Амберто развернулся и вышел в коридор. Дом был погружён в ту особенную, ватную тишину, которая бывает только после поминок. Слуги разошлись по нижним этажам, окна были плотно зашторены, а лампы частично потушены, оставив самый минимум света. Чародей свернул к восточному крылу, где располагалась комната брата.

Он шёл по длинному коридору, обитому тёмным дубом, а в голове крутилась лишь одна мысль: нужно сказать Хельму, что мы идём в лес, нужно зарядить артефакт.

Но по мере того как он приближался к заветной двери, мысль начала... размываться.

Это не было забывчивостью. Это было похоже на то, как если бы кто-то очень аккуратно, слой за слоем, снимал с его сознания шелуху намерений. Зачем я иду? — мелькнуло в голове. К Хельму. А... зачем? Мысль скользнула, как рыбий хвост по поверхности воды, и ушла в глубину.

Амберто поравнялся с дверью брата. Он даже не посмотрел на неё. Его взгляд был расфокусирован, ноги сами несли его дальше, мимо резных наличников, мимо бронзового кольца-стучалки.

Он дошёл до конца коридора, уткнулся взглядом в гобелен с охотничьей сценой и остановился. Моргнул. «Бездна», — выругался он про себя. — «Зачем я здесь?»

Он потёр виски. Диссонанс от камня в его комнате, кажется, усилился, отдавая теперь ещё и в затылке. «К Хельму. Конечно. Нужно обсудить камень».

Амберто развернулся и зашагал обратно. Дверь была уже близко. Вот она, в пяти шагах. В четырёх. И снова туман.

Мысль о Хельме вдруг показалась ему неважной, какой-то далёкой и ненужной. Зачем мне к Хельму? У него сейчас дела. Да и вообще, мне нужно... нужно...

Амберто прошёл мимо двери. Его рука даже не потянулась к кольцу. Он дошёл до лестницы, спустился на полпролёта, и тут туман в голове рассеялся так же внезапно, как и появился.

— Да что ж такое, — пробормотал он, хватаясь за перила. — Я совсем замотался.

Он поднялся обратно, прошёл по коридору. Дверь Хельма была прямо перед ним. Но теперь, стоило ему сосредоточиться на ней, как его начинало мутить. Голова болела всё сильнее. Не сейчас, — шептал какой-то внутренний голос. Потом. Сначала нужно... Попить чаю? Да, чай сейчас не помешает.

Амберто повернул голову и снова увидел гобелен. Чародей вздохнул и устало потёр переносицу. Он чувствовал, что что-то идёт не так, но что, он никак не мог понять. Он просто устал? Он сходит с ума? Он всё же застрял в Бездне, и всё случившееся за последнее время — лишь бред угасающего сознания, пока тело его пожирают какие-нибудь адские черви?

При мысли о последнем варианте в сознание Амберто почему-то всплыли мысли об Огоньке. «Огонёк. Точно. Нужно пойти к Огоньку. Не сможем же мы сойти с ума одновременно?»

Он дошёл до двери воина и постучал.

Тот открыл не сразу. Когда дверь наконец отворилась, инквизитор выглядел так, будто его оторвали от чего-то очень важного — возможно, от раздумий о бренности бытия, возможно, от алкоголя, а возможно, от того и другого разом. Его стальная рука лениво опиралась на косяк, второй он прикрывал рот, отчаянно зевая, но от Амберто не укрылось, что воин старательно прятал за спину третью, живую, руку.

— Малец, — пробурчал Огонёк, щурясь на Амберто. — Ты не вовремя.

— Всё в порядке? — обеспокоенно спросил чародей.

— А похоже, что нет? — деланно лениво ответил вопросом на вопрос воин.

— Похоже. Что с рукой? — мысли о странностях с комнатой брата вылетели у Амберто из головы, а их место заняла тревога за Огонька.

Огонёк вздохнул — шумно, тяжело, словно разгружая вагон с камнями. Он нехотя вытащил спрятанную руку и протянул её вперёд, в свет коридора.

Воин снял не только латную перчатку, но и тяжёлый наруч. Выглядело это отвратительно. Металл, похоже, прикипел к плоти, и сдирать его пришлось живьём. Рука от запястья до локтя была содрана до мяса, из рваных, воспалённых краёв медленно сочилась белёсая сукровица.

— Ты совсем дурак?! — выдохнул Амберто, чувствуя, как к горлу подступает комок, а кулаки сами собой сжимаются. — Ты зачем это сделал?! Хочешь без руки остаться?

— У меня ещё две есть, — спокойно пожал плечами Огонёк, глядя на свою изодранную руку так, будто она принадлежала кому-то другому. — А сделал потому, что это... больно. Но это хорошая боль. Живая.

Он опёрся плечом о косяк, и в его голосе прорезалась та самая тихая, отстранённая хрипотца, которая бывала у него только в редкие минуты откровенности.

— Когда Двуликий вернул меня... — он запнулся, подбирая слова, — я смирился. Думал, всё, жизнь кончена. Я — лишь бездушная оболочка. Механизм. Живой доспех с трупом внутри. Нужен только для того, чтобы прикрыть тебя, пока ты выполняешь его миссию. Я не имел права чувствовать. Не имел права хотеть.

Огонёк поднял глаза, и в них, в этом живом, человеческом взгляде на фоне изуродованного лица, было столько спокойной решимости, что Амберто не нашёл, что сказать в ответ.

— Но всё пошло не так, малец. Хочется жить. Несмотря ни на что. Даже такому уроду в чёрном железе, как я. И Хельм... он что-то сделал в Кругу. В степном, где мы камень раскололи. Не знаю, что именно, но после того места броня стала... тесной.

Воин слегка повернул руку, и сукровица блеснула в свете лампы.

— Сначала я сорвал шлем. В ярости, когда спорил с твоим отцом. Потом перчатку. Когда «здоровался» с тем сержантом на заставе. — Огонёк криво усмехнулся. — Не мог по-другому. Ударил бы в латной перчатке — оставил бы парня без зубов. А не ударил бы... значит, признал бы, что ещё одна часть меня ушла навсегда. Так что я понял: доспех можно снять. Да, сдирает вместе с мясом. Адски больно. Но можно. Под ним всё ещё я.

Амберто смотрел на сочащуюся рану, и гнев постепенно сменялся тяжёлым, липким сочувствием. Он всё понимал. Каждое слово. Но один вопрос не давал покоя.

— Я понимаю, — тихо сказал чародей. — Но почему один? Почему без Хельма? Он мог бы помочь, обезболить, подлатать...

Огонёк отвёл взгляд. Его массивные плечи, способные выдержать удар тарана, вдруг как-то нелепо и по-детски опустились.

— У вас сегодня был тяжёлый день, — пробурчал он, разглядывая узор на ковре. — Не каждый день хоронишь отца. Не хотелось... отвлекать.

Амберто моргнул. В этом грубом, обожжённом войной воине вдруг проступила такая неожиданная, неуклюжая сентиментальность, что чародей на миг улыбнулся.

Огонёк тут же поймал эту улыбку и фыркнул:

— Эй, малец, если ты вдруг решил, что я размяк и пустил скупую слезу, я мигом научу тебя воинскому приветствию легионеров. Будешь неделю одним глазом на мир смотреть.

Амберто всё равно продолжал улыбаться, глядя на оголённую, изодранную плоть.

— Главное, что ты узнал, что доспех снимается, — сказал он мягко. — И под ним и правда живая плоть, а не гниль или опарыши.

Огонёк хмыкнул, но тут же насупился:

— Опарыши у Лоры твоей в... — он осёкся, не договорив грубость, и махнул металлической рукой.

Амберто лишь вздохнул. Он прекрасно понимал: как только дело подходило слишком близко к разговорам о чувствах, Огонёк мгновенно возводил вокруг себя броню из пошлых шуток и грубости. Это был его щит, надёжнее дварфийской стали.

— Ладно, — Амберто выпрямился, возвращаясь к реальности и прогоняя туман из головы. — Теперь нужно подключить Хельма. А то вдруг снова бой, а ты будешь драться без руки.

Огонёк буркнул, перекладывая мечи:

— Я уже говорил — у меня есть ещё две. Справлюсь. Я даже одной когда-то справлялся.

Но, хотя он и ворчал, Амберто ясно видел, как воин слегка расслабился. Ему, привыкшему быть лишь функцией, инструментом инквизиции, Императора, Двуликого, сейчас было непривычно и, похоже, приятно, что за него, за его живую, содранную плоть, кто-то по-настоящему волновался.

— К слову, о Хельме, — отрезал Амберто, проходя в комнату. — Нам нужно действовать. Нельзя тянуть. Камень фонит, я не могу даже думать нормально. Нужно зарядить его и начинать ритуал. Мираж... Мираж не может ждать.

Огонёк закрыл за собой дверь, его насмешливый взгляд стал серьёзнее. Он понял, что чародей говорит не о капризах.

— Да, без него и силы Круга один ты будешь год артефакт заряжать. И то не факт, что не взорвёшь или сам камень, или весь мир.

— Да, только есть одна проблема — я никак не могу найти брата.

— Да? Когда он успел куда-то уехать? Или снова в деревню пошёл, коровам хвосты крутить? — удивился Огонёк.

— То-то и оно. Он должен быть в своей комнате. Но то ли я так вымотался, то ли это демонов камень так действует — никак не могу сосредоточиться, — сказал Амберто, которому было как-то неудобно в этом сознаваться. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, что боится темноты и просит маму отвести его в туалет за руку.

Воин словно понял его мысли и хищно осклабился.

— Ну давай сюда ручку, маленький принц, сейчас дядя Огонёк отведёт тебя к старшему братцу.

— Какой же ты... приятный в общении человек, — Амберто лишь вздохнул.

Воин широко улыбнулся, словно ему сделали лучший в его жизни комплимент.

— О, ты бы знал, как меня называли бывшие клиенты.

— Клиенты? — недопонял чародей.

— Да. Когда от полевой работы наступало время переходить к допросам.

Амберто побледнел. Он часто забывал, что Огонёк не просто занимался расследованиями под прикрытием, он лично допрашивал и пытал людей. И, вполне вероятно, получал от этого удовольствие.

Они вышли в коридор. Огонёк держался чуть сзади, его тяжёлые, но бесшумные шаги стелились по половицам.

— Значит так, — начал воин, чтобы не терять нить разговора. — Идём к друиду, затем в лес. Он открывает тропу. Мы тащим камень в Круг. Заряжаем. Призываем Мираж. Всё просто, как хлопнуть кружечку тёмного на завтрак.

— Да, — кивнул Амберто, не оборачиваясь. — Просто.

Дверь Хельма приближалась. Огонёк продолжал бубнить, словно заклинание, удерживая цель в фокусе: — Нужно тележку какую поискать. Или тачку. А может, Хельм прямо с заднего двора тропу свою откроет?

Амберто шёл впереди. Вот дверь. Вот три шага до неё. И вдруг чародей споткнулся.

Это было странное, неестественное движение. Он не зацепился ни за порог, ни за ковёр. Его нога просто дрогнула в воздухе, словно он оборвал невидимую, очень тонкую нить. Его плечи дёрнулись, голова на долю секунды опустилась, а потом он... просто пошёл дальше.

Мимо двери.

Огонёк, шедший за его спиной, увидел это. И в этот же миг его собственный мозг словно ударили мешком с песком. Зачем мы идём? — мелькнуло в голове. Куда мы идём? А... да. Просто идём.

Огонёк остановился. Его стальные пальцы судорожно сжались, скребя по доспеху. Инквизиторское чутьё, выработанное годами допросов и слежки, заорало в его голове: ЛОЖЬ. ОШИБКА. АНОМАЛИЯ.

— Стой, — хрипло сказал Огонёк.

Он сделал шаг вперёд, пересекая невидимую черту, и словно вынырнул из воды. Воздух вокруг него стал нормальным. Туман в голове рассеялся, оставив после себя резкую, пульсирующую боль в висках.

Амберто, услышав его голос, остановился, развернулся и посмотрел на воина с искренним недоумением.

— Чего ты хотел? — спросил чародей.

Огонёк смотрел на него. Потом перевёл взгляд на гобелен с охотой. Потом снова на Амберто. Почесал в затылке.

— Забыл, — извиняюще сказал Огонёк. Голос его звучал хрипло и растерянно, чего с ним не случалось даже в самых нелепых ситуациях.

Амберто тяжело выдохнул, опираясь спиной о стену. Лицо его было серым.

— Видимо, день сегодня изматывающий, — тихо произнёс он.

— Да, что есть, то есть, — согласился Огонёк. — Изматывающий. Слушай, малец, давай зайдём на кухню. Попьём чаю. Перекусим. А потом пойдём искать Хельма. Что-то чаю захотелось.

Амберто кивнул, его лицо просветлело, словно он услышал гениальное решение.

— Отличная мысль, — сказал он, отталкиваясь от стены. — Чай сейчас бы очень помог. Пойдём.

Чародей развернулся и зашагал обратно по коридору, в сторону лестницы, а воин шёл следом и пытался понять, что же с ним случилось. Обычно он терпеть не мог чай.

***

Кухня встретила их непривычной, звенящей тишиной. Обычно в это время здесь кипела жизнь: шипели сковороды, пахло жареным луком и свежим хлебом, перекрикивались помощники. Сейчас же очаг был потушен, а на столе стояли лишь остывшие чайники.

Огонёк огляделся, его тяжёлые сапоги гулко стукнули по каменному полу.

— Прислуги нет, — констатировал он, подходя к буфету и начиная методично перебирать чашки. — Что случилось? Заговор? Бунт? Мор добрался и до сюда?

Амберто тяжело опёрся на стол, чувствуя, как гудят ноги.

— Мама отпустила сегодня всех по домам. Тем, кому идти некуда, велела сидеть по своим комнатам и не выходить. А сама удалилась к себе.

Огонёк фыркнул, доставая заварочный чайник.

— Ах, это. Суеверия.

— Возможно, — Амберто провёл ладонью по лицу. — А возможно, в этом что-то есть.

Воин замер, обернувшись через плечо с поднятой бровью.

— Неужели великий чародей, жёгший орков и ломавший реальность, тоже верит, что в доме покойного истончается завеса между мирами живых и мёртвых?

Амберто горько усмехнулся.

— Огонёк, мы с тобой видели мир из кристаллов, где небо — тоже кристалл, а время застыло. Мы видели заросли чечевицы, способные сожрать дракона заживо. Я лично ходил по бесконечно падающим островам в Бездне. Не бывает дыма без огня. Если существует столько миров, почему бы завесе не истончиться там, где только что оборвалась сильная жизнь?

Он помолчал, глядя на тусклый отблеск меди в очаге.

— Вдобавок, для большинства это просто хороший повод побыть наедине со своими мыслями. Повспоминать покойного. Подумать, как ты сам проживаешь эту жизнь, и что оставишь после себя, когда придёт твой черёд.

Огонёк слушал его, не перебивая. Затем спокойно повернулся к плите.

— Сейчас меня больше волнует другой вопрос, — прервал он философскую тираду, — тебе молоко в чай добавлять или так сойдёт?

Амберто моргнул, чувствуя, как пафос его слов рассыпается в прах.

— Так сойдёт.

А затем они молча пили горячий, терпкий чай, слушая, как за окном завывает осенний ветер. Тишина на кухне была не гнетущей, а убаюкивающей.

Впрочем, продлилось это недолго.

Дверь на лестницу скрипнула, и в кухню вошёл Хельм. Он выглядел так, словно его только что выловили из бурной реки: разноцветные волосы растрёпаны и торчат в разные стороны, на губе — царапина, а на шее отчётливо темнел свежий, багровый засос.

Огонёк медленно опустил чашку, посмотрел на Хельма, на засос, на царапину, и его лицо расплылось в широкой, практически восхищённой ухмылке.

— Ну ты и кобель! — громко выдохнул воин.

Хельм, не ожидавший кого-то на кухне, начал краснеть всё гуще и гуще и попытался натянуть ворот рубахи повыше.

— И почти что на похоронах отца!

— Огонёк, заткнись, — устало, но без особой злости бросил Амберто, пытаясь сменить тему и спасти брата от преждевременной кончины по причине самовозгорания. — Неужели Аэуэ всё вспомнила?

Хельм, который уже было открыл рот, чтобы огрызнуться, вдруг осёкся. Румянец сполз с его щёк, уступая место мрачной, напряжённой бледности. Он отвёл взгляд, упираясь в деревянную столешницу.

— Нет, — глухо ответил он.

Огонёк, не почувствовавший подвоха, продолжил с наслаждением палача.

— Разве не для этого заклинатели держат фамильяров? С феей это явно сподручнее делать, чем с котом. Кот царапается, приходится в сапог пихать.

Оба брата посмотрели на воина с крайним подозрением.

— А что я? Мне рассказывали. Для расширения кругозора, — смутился тот.

Хельм поднял глаза на Амберто, и в его взгляде было столько искренней, растерянной боли, что даже Огонёк наконец закрыл рот.

— Брат, — тихо начал Хельм, цепляясь за слова. — Это никак не связано с похоронами. Вернее... связано. Но не так, как ты думаешь. Это просто...

Амберто смотрел на него и вдруг понял. Понял до самого дна, до той самой чёрной пустоты, что образовалась в его груди после того, как крышка саркофага закрылась с глухим стуком. Он вспомнил розовый туман Бездны, остров, качающийся в пустоте, и отчаянное, почти звериное желание доказать себе, что он ещё существует.

— Я понимаю, — тихо сказал Амберто. — После такого... когда видишь смерть так близко... Притом не чужую смерть, не какого-то незнакомца. А когда она приходит за кем-то дорогим тебе... Хочется просто почувствовать себя живым. Почувствовать, что кровь ещё течёт, что кожа чувствует прикосновение. Что ты не просто тень на стене.

Он медленно кивнул на руку Огонька.

Воин, который только что собирался отпустить ещё одну шутку, замер. Он посмотрел на свою левую руку — на содранную до мяса, воспалённую плоть, из которой всё ещё сочилась сукровица. На руку, которую он сам, с кровью и болью, освободил из стальных оков, чтобы доказать самому себе, что он всё ещё человек.

Воин медленно отставил чашку и отвёл взгляд.

Хельм глухо выругался, подошёл к воину и осторожно положил ладонь поверх изуродованной руки.

— Сиди тихо, — буркнул друид. — Если собьюсь, проще будет эту отрезать и вырастить новую. Из задницы.

Глаза воина округлились.

— И вообще, нужно быть очень недалёким человечком, чтобы шутить над тем, кто позже будет латать в тебе дыры.

Огонёк лишь криво усмехнулся.

Хельм закрыл глаза. Из-под его пальцев хлынуло мягкое, изумрудное свечение. Пахло весной, молодой листвой и тёплым дождём. Амберто смотрел, как покрасневшие рубцы на руке воина начинают медленно разглаживаться, как спадает воспаление, как высыхает и сворачивается сукровица, а новая, розовая кожа покрывает запястье.

Утром они видели результат победы смерти. Сейчас же на их глазах жизнь отвоёвывала своё. Но не друид был её источником. Он лишь помогал той тихой, упрямой жизни, что уже была в теле воина, окрепнуть и проявить себя.

Когда свечение погасло, на руке Огонька остались лишь бледные, тонкие ниточки шрамов, похожие на трещинки на коре старого дерева.

Друид отступил на шаг, вытирая вспотевший лоб тыльной стороной ладони.

— Готово, — выдохнул он. — В следующий раз, когда надумаешь снимать доспехи, предупреждай заранее.

Огонёк повернул руку, сгибая и разгибая пальцы. Никакой боли. Только лёгкое, тянущее ощущение, как после долгого сна.

— Спасибо, — тихо сказал он, и в его голосе не осталось ни капли привычной иронии.

Он поднялся, забрал свой чай и кивнул на дверь.

— Пойду пройдусь. Вдруг завеса совсем истончилась, и мертвецы заглянут на чай.

Огонёк вышел, оставив братьев одних. Амберто посмотрел на Хельма. Тот всё ещё стоял, несколько потерянный.

— Иди к ней, — тихо сказал чародей. — Она сейчас тоже нуждается в том, чтобы чувствовать себя живой. Даже если не помнит, почему.

Хельм покачал головой.

— Нет, брат. Сегодня каждый из нас двоих — и я, и Огонёк, — явно задумались о том, чего же мы хотим в этой жизни.

— Ты о чём?

— О том, что мы пошли на то, что иначе оттягивали бы целую вечность. Но жизнь слишком коротка.

— Ты прав, — кивнул чародей. — Вернём её.

***

Когда братья вышли во двор, Огонёк уже ждал их с трофеем, который едва ли можно было назвать достойным транспортом для артефакта стоимостью с хороший особняк. Это была старая, перекошенная садовая тачка с единственным, предательски скрипящим колесом и ручками, отполированными до блеска чужими мозолями.

— Лучше не нашёл, — буркнул воин, ставя тачку на землю. — Конюх сказал, что в ней обычно навоз вывозят. Ну, груз у нас тоже соответствующий.

Втроем — Амберто, Хельм и Огонёк, кряхтя и ругаясь сквозь зубы — они спустили мешок с камнем вниз и засунули его в тачку. Деревянные борта жалобно скрипнули, колесо опасно просело под неестественным весом, от артефакта ещё сильнее потянуло холодом и озоном.

— Я везу до деревни, — решил Огонёк, перехватывая ручки. — Потом пусть Амберто толкает до леса

Они выехали за ворота. У подъездной аллеи, на высоком холме, поросшем редким кустарником, сидела Лора. Она не двигалась, лишь тихо смотрела куда-то вдаль, туда, где серое небо сливалось с пожухлыми полями. Увидев их, она одним слитным движением поднялась на ноги, спустилась с холма и, словно тень, пристроилась рядом с Амберто.

Чародей покосился на неё. Бледная, безупречная, с тем самым холодным спокойствием, которое не нарушить ни усталости, ни горю. Амберто вдруг подумал: Интересно, какое безумие она бы сегодня выкинула, чтобы просто почувствовать себя живой? А потом спохватился. Ах да. Она двести лет как мертва.

Он посмотрел на её тонкие пальцы, на то, как легко она ступает по мокрой грязи, не оставляя глубоких следов. Или, всё же, нет? Он мысленно дал себе зарок: когда появится время и силы, он обязательно залезет в ту самую тайную библиотеку за потайной дверью в винном погребе. Почитает, что там его предки писали про эйнхерий. А то живёт в его доме нежить, охраняет его, а он знает про её природу меньше, чем про орочьи посиделки у костра.

Они пересекли границу деревни и воин выдохнул и с явным наслаждением уступил тачку чародею.

Зрелище, надо признать, вышло колоритным. Лорд этих земель, толкающий скрипучую тачку с чем-то неестественно тяжёлым и завёрнутым в мешковину, словно спрятанным от чужих глаз.

Деревенские замирали, провожая их глазами. Шёпот начинался сразу, как только процессия проходила мимо.

Амберто вспомнил вчерашний разговор с матерью. «Ты теперь не наёмник. Ты должен блюсти статус. Каждое твоё движение — это пример для подданных». «Да, мама», — мысленно вздохнул он. Вот он, статус. Лорд и наследник Золотого Дома самолично толкает тачку из-под навоза с подозрительным содержимым куда-то в лес, пока его слуги идут по бокам для охраны.

Не успел он додумать эту горькую мысль, как навстречу им, путаясь в полах домашнего халата, выбежал староста и остановился как вкопанный. Его взгляд метнулся от Амберто к мешку в тачке. Потом к Лоре. Снова к мешку. К Хельму. К мешку. Лицо старосты, и без того красное от бега, начало стремительно бледнеть, приобретая цвет несвежего теста.

— Ваше благородие... — прошептал староста, оглядываясь по сторонам и понижая голос до хриплого шёпота. — Вы бы предупредили. Я бы послал пару ребят. Из тех, кто молчит как могила. И лопаты бы взяли. Если надо кого прикопать... то недалеко болотце есть. Глубокое, топкое. Ни следа, ни духу.

Амберто остановился. Тачка скрипнула и тоже замерла.

Чародей устало закрыл глаза, мысленно досчитал до трёх, открыл глаза и посмотрел на старосту так, как смотрят на очень глупого, но искреннего ребёнка.

— Это камень-артефакт, — негромко, но чётко произнёс Амберто. — Мы везём его в место силы, чтобы зарядить. Я, как новый господин, хочу для этих земель создать то, что поможет в их защите.

Староста моргнул. Бледность начала стремительно отступать, уступая место румянцу, а в глазах зажгся огонек искреннего, почти детского восторга.

— А! Артефакт! — он зачастил, радостно потирая руки. — Ну конечно, ваше благородие! Я же всем говорил! Новый господин — он ведь могучий маг! Он не оставит своих подданных в беде...

— Кажется, — тихо, но с ядовитой ноткой перебил Хельм, — при мне этот же человек говорил, что у нового господина «ветер в голове», и он «столичный транжира, который всё спустит на приёмах».

Староста поперхнулся, его рот открылся и закрылся, как у карася на берегу. Он посмотрел на Хельма, потом на Амберто, и решил сделать вид, что ослышался.

— Э-э... я имел в виду, что вы из тех, кто... э-э... мыслит масштабно! — выпутывался он. — Так, может, парней дать? Помочь дотащить? Вы себя не утруждайте...

— Нет, — твёрдо сказал Амберто. — Артефакт может быть нестабилен. Уж лучше я сам.

Староста снова побледнел. Он посмотрел на тачку, на мешок, из которого теперь отчётливо потянуло озоном, сделал широкий шаг назад, чуть не упав в канаву, и поспешно закивал.

— Понял! Понял, ваша милость! Счастливого... э-э... заряжения!

Он сошёл с дороги, прижавшись к плетню, и почтительно снял шапку.

Амберто кивнул, налёг на ручки, и тачка с протяжным, тошнотворным скрипом тронулась дальше.

Процессия медленно покатилась к тёмной стене леса, под любопытными, испуганными и полными благоговения взглядами деревенских.

Глава 14

Хельм уже начал привыкать, что Лесная тропа подчинялась ему беспрекословно, повинуясь каждому жесту друида, как послушный зверь. Но сегодня она билась в конвульсиях.

Пространство вокруг них дрожало и размывалось, словно отражение в луже, по которой ударили камнем. Корни под ногами то вырывались на поверхность земли, словно пытаясь схватить незадачливых путников за ноги, то уходили вглубь, перекручиваясь, и казалось, что они идут не по ровной поверхности, а по морским волнам. Сама же тропа то исходила густым туманом, то вспыхивала болезненным, неестественно зелёным светом. Пустой камень-накопитель в тачке действовал как якорь, цепляющийся за тонкую ткань мироздания и рвущий её на части. Диссонанс, который Амберто чувствовал в поместье, здесь, на границе миров, превратился в невыносимый визг, от которого закладывало уши и ныли зубы.

Лоб Хельма был покрыт крупными бисеринками пота. Челюсть его окаменела, а руны на руках горели таким ярким насыщенным светом, что, казалось, выжигали саму плоть. Он шёл первым, буквально раздирая руками невидимую марлю пространства и удерживая проход открытым на чистой силе воли.

Огонёк катил тачку. Колесо предательски скрипело, а рама стонала под неестественным весом артефакта. Но воин молчал. Впервые за весь день с его губ не сорвалось ни одной шутки, ни одного ворчливого комментария. Его лицо, изуродованное шрамами, было маской абсолютной, хищной концентрации. Стальные руки издавали напряжённые поскрипывания, а жилы на шее вздулись — но хуже всего было явное ощущение, что стоит им потерять ритм или Хельму утратить концентрацию, как тропа схлопнется, и их размажет по разным слоям реальности тонким слоем крови и железа так, что голова окажется в Кругу, а ноги — на опушке. Лора скользила чуть позади, её кинжалы были обнажены, хотя бить здесь было попросту некого — сама стихия хотела их исторгнуть.

И вдруг, с тошнотворным хлопком, будто лопнул натянутый пузырь, они вывалились на поляну.

Серые мегалиты Круга возвышались над мокрой травой, спокойные и древние. Воздух здесь был чистым, пахло осенней прелой листвой, мхом и сырой землёй. Диссонанс мгновенно отступил, оставив после себя лишь звенящую тишину и тяжёлое дыхание всех четверых.

Хельм опустился на одно колено, упираясь ладонью в землю. Он жадно глотнул воздуха, и лишь когда корни мегалитов отозвались на его присутствие мягким, успокаивающим тёплым свечением, друид облегчённо, с дрожью выдохнул.

— Больше... никогда, — хрипло произнёс он, поднимаясь и отряхивая плащ. — Пустой накопитель как губка тянул все силы. Мы его, наверное, уже на четверть так зарядили.

Чародей подошёл, положил на камень руку, закрыл глаза и через пару секунд лишь разочарованно покачал головой.

— И сотой доли не наберётся.

Друид изумлённо вдохнул воздух.

— Какой-то он странный. Может, сломанный?

— Возможно. Иначе, с чего ты его так легко отдали? — согласно кивнул Амберто. — Фелиция же упоминала, что конкретно этот артефакт как-то странно заряжается. Поэтому его и списали.

Огонёк молча поставил тачку на ровное место между двумя камнями. Он посмотрел на свои руки — даже обе стальных дрожали от перенапряжения, не говоря уж о живой — и лишь тогда поднял глаза на Амберто. В них плескалась ярость.

— То есть... Ты хочешь сказать... Что я тащил сюда от самого Таврополиса сломанный накопитель?! И он может не заработать?!

— Тогда просто обменяем в городе на исправный с доплатой, — Амберто нарочито беспечно отмахнулся.

В глазах воина заплясало безумие, через секунду сменившееся искрами веселья, когда тот заметил улыбку, таящуюся в уголках губ чародея.

Но их прервал раздавшийся со стороны чащи хруст ветки. Лора мгновенно развернулась, кинжалы словно сами по себе рыбками нырнули в ладони, но Хельм поднял руку, останавливая её.

На поляну вышел Итан. Юный друид выглядел так, будто его только что подняли с постели по тревоге. Его балахон был одет криво, но в глазах плескался коктейль из опасения, решимости и почти что детского любопытства. Он замер, увидев непрошеных гостей, но его взгляд тут же нашёл Хельма.

— Наставник? — голос парня дрогнул, но он сделал шаг вперёд. — Я... я почувствовал возмущение. Пространство рядом с Кругом рвануло. Я думал, кто-то ломает печать...

Амберто, который до этого с интересом разглядывал тощую фигуру парня, удивлённо поднял бровь. Он перевёл взгляд на брата.

— «Наставник»? Хельм, кто это? И почему он так тебя называет?

Хельм устало провёл рукой по лицу, стирая пот.

— Это Итан, — коротко бросил он, подходя к парню и рывком поправляя балахон, отчего юноша чуть не подпрыгнул. — Лес выбрал его. Когда старые друиды принесли жертву, чтобы наделить меня силой, образовалась пустота. А природа не терпит пустоты. Он — новый хранитель этого Круга.

Итан при этих словах густо покраснел, отступил на шаг и едва ли не спрятался за спину Хельма, но тут же спохватился, увидев, что на него смотрит Амберто. Взгляд юного друида скользнул по чёрному камзолу с гербом Сокола, по шрамам на лице чародея, по пальцам с чёрными, словно обугленными ногтями. Итан сглотнул, его голова невольно вжалась в плечи. Он неловко, по-деревенски, поклонился.

— Ваше... ваше благородие, — выдавил он, глядя в землю. — Простите за дерзость. Я не знал, что вы изволите...

— Остановись, — тихо, но твёрдо сказал Амберто.

Он шагнул вперёд, и Итан инстинктивно отшатнулся. Но чародей лишь ободряюще улыбнулся.

— Здесь нет «благородий», Итан, — произнёс Амберто, и в его голосе не было насмешки, только странная, тяжёлая усталость. — Здесь есть только ты, твой Лес и мы. И, судя по тому, как трясло тропу, мой брат привёз вам обоим изрядную головную боль.

Итан моргнул, подняв глаза. Он ожидал увидеть высокомерного лорда, какого рисовало его воображение. Но перед ним стоял человек, который смотрел на него с пониманием — тем самым пониманием, которое бывает у изгоев, знающих, каково это — быть сломленным и избранным вопреки своей воле.

— Хельм рассказывал мне многое о Кругах, — продолжил Амберто, кивнув на мегалиты. — О том, что вы делаете. Что вы — не кровожадные монстры, убивающие любого, кто срубит не то дерево или, сам того не понимая, зайдёт в запретную часть леса...

Хельм поморщился. Он вспомнил кровь лесоруба на руках, срубившего дерево, в котором жила дриада. Тот, по сути, именно срубил не то дерево по незнанию. Но тому лесу нужен был хранитель, а дриада, что должна была заменить старого, умирающего от старости, в итоге погибла. Поэтому требовалось срочно создать ей замену.

Чародей не заметил мрачного выражения лица брата и продолжил свою проникновенную речь.

— Вы — хранители тех мест, что слишком опасны для всех. Вы следите, чтобы эта земля не сошла с ума и не породила чудовищ, чтобы древние ужасы не вырвались на свободу.

Итан робко кивнул.

— Да, господин... То есть, Амберто. Но деревенские... они не понимают. Они боятся Леса. А Инквизиция... если они узнают, что я здесь...

— И правильно делают, что боятся. Страх — он бывает понадёжнее всяких увещеваний, — отрезал Огонёк, внимательно наблюдающий за разговором. —А что до Инквизиции... Поверь, тут всё гораздо сложнее, чем ты думаешь.

Амберто усмехнулся, но тут же посерьёзнел, снова глядя на Итана.

— Слушай меня внимательно, друид. Я как никто другой понимаю опасность магических аномалий. Я видел, что происходит, когда магия выходит из-под контроля. Я видел искажённые болота Долины Змеи. Видел подгорные пещеры, где пропитанная текущими в глубинах земли магическими реками руда порождает монстров. Я видел изменённые демонической порчей леса Долины Петуха и отравленную многовековыми проклятиями Долину Кабана, — Амберто протянул руку и коснулся холодного, замшелого камня ближайшего мегалита. — Этот Круг — не просто камни. Это плотина. И если она прорвётся, под удар попадёт не только твоя деревня, но и всё поместье, и Таврополис. Поэтому, пока я жив, и пока Дом Сокола владеет этой землёй, этот Круг находится под моей защитой. Никаких рубок леса в радиусе мили. Никаких охотников. И если тебе понадобится помощь — неважно, с волками ли, с людьми, или с чем-то похуже — ты приходишь в поместье. Спросишь Хельма. Или меня. Тебя услышат.

Итан смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них больше не было страха. Было то самое чувство, которое Амберто хорошо знал — облегчение от того, что ты больше не один в тёмном лесу.

— Спасибо, — тихо произнёс юный друид. И тут же, словно спохватившись, добавил: — Но... камень в тачке. Он... От него болит голова.

— Я знаю, — Амберто мрачно посмотрел на мешок. — Но прошу тебя, потерпи немного. Скоро всё закончится.

Он повернулся к Хельму.

— Брат. Мы можем начинать?

Хельм кивнул, его взгляд снова стал сосредоточенным, а руны на руках медленно налились ровным, спокойным светом.

— Круг тоже готов потерпеть. Начинаем.

***

Лора вместе с кряхтящим и ругающимся сквозь зубы Огоньком втащила камень в центр круга. Артефакт казался ещё тяжелее, чем раньше — будто за время пути он впитывал в себя не только магию, но и саму тяжесть мира. Они опустили его на землю между мегалитами, и камень глухо бухнул, отозвавшись по всей поляне низкой вибрацией, от которой заныли зубы.

Хельм подошёл к нему и опустился на колени. Он положил обе ладони на шершавую поверхность, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Когда он выдохнул, рунная вязь на руках друида засветилась, а из его пальцев хлынул зелёный свет — не яркий, не слепящий, а густой, тягучий, как смола. Он потёк в камень, впитываясь в него, как вода в песок. Аналогичный свет полился от каждого менгира и окутал фигуру друида. Круг делился силой с воззвавшим к нему.

Лес отреагировал сразу же.

Сначала это было почти незаметно: трава вокруг круга чуть поблёкла, листья на ближайших деревьях зашелестели, хотя ветра не было. Но с каждой секундой, с каждым литром силы, которую Хельм вливал в артефакт, отклик становился всё громче.

Деревья начали стонать.

Это был не звук ветра в кронах. Это был настоящий стон — низкий, протяжный, идущий из самой древесины. Кора на старых дубах трескалась, как от мороза, и из трещин сочилась прозрачная смола, похожая на слёзы. Листья на глазах желтели, скручивались и опадали, хотя до зимы было ещё далеко. Трава жухла, превращаясь в серую, мёртвую пыль.

Итан, стоявший у края круга, побелел.

— Наставник! — крикнул он, и голос его сорвался. — Лесу больно! Остановитесь!

Хельм не ответил. Его лицо было маской концентрации, пот катился по вискам, но руки не двигались — они просто лежали на камне, и из них продолжал течь зелёный свет.

— Хельм! — Итан сделал шаг вперёд. — Ты убиваешь его! Прекрати!

Хельм поднял глаза. В них не было злости, не было безразличия — только тихое, тяжёлое сожаление. Он посмотрел на Итана так, как смотрят на ребёнка, который не понимает, почему нужно сделать больно, чтобы спасти.

Итан не выдержал этого взгляда. Он рванулся вперёд, инстинктивно, всем телом чувствуя, что должен остановить это безумие.

Но не успел.

Стальные пальцы Огонька, быстрые, как молния, сомкнулись на его плечах. Воин не сжал — просто положил руки, но в этом жесте было столько силы, что Итан почувствовал: если он дёрнется, его просто сломают, как сухую ветку.

Лора, стоявшая чуть поодаль, повернула голову. Её взгляд упал на Итана — и в этом взгляде было всё: и сожаление, и усталость, и смерть. Не угроза. Просто констатация: если ты продолжишь, мы тебя остановим. Любой ценой.

Итан застыл.

Он понял. Если он попытается вмешаться, его как минимум оглушат. А то и убьют. Потому что для них сейчас это — не жестокость. Это необходимость.

Он опустил руки. Плечи его дрожали, но он не издал ни звука. Только смотрел, как лес умирает.

А Хельм продолжал.

Зелёный свет из его рук стал гуще, ярче. Камень впитывал его жадно, как губка, и не собирался останавливаться. Лес стонал всё громче — теперь это был не просто стон, а крик, неслышимый ушами, но ощущаемый каждой клеткой тела. Деревья качались, хотя ветра не было. Корни выворачивало из земли. Кора лопалась с сухим треском, и из-под неё сочилась уже не смола, а что-то тёмное, похожее на кровь.

Итан закрыл глаза. Он чувствовал это. Каждое дерево, каждый лист, каждую травинку. Он чувствовал их боль, как свою собственную.

И вдруг всё прекратилось.

Хельм убрал руки от камня и осел на землю, привалившись спиной к менгиру. Его лицо было серым, губы синими, дыхание хриплым. Он выглядел так, будто не ел и не спал неделю.

И в этот же миг вся листва на километры вокруг начала опадать.

Это произошло мгновенно — словно кто-то щёлкнул пальцами. Листья, ещё секунду назад висевшие на ветвях, просто отпустили их и посыпались вниз, кружась в воздухе, как мириады мёртвых бабочек. Трава полегла, пожухла, превратилась в серую труху. Лес стоял голым, словно уже пришла глубокая осень или бесснежная зима.

Тишина.

Абсолютная, звенящая тишина. Ни шелеста листьев, ни пения птиц, ни шороха зверей. Только тяжёлое дыхание Хельма и тихий гул камня-накопителя, который теперь пульсировал ровным, спокойным светом, словно сердце.

Итан открыл глаза.

Он смотрел на голый лес, на мёртвую землю, на обломанные ветви, и в его глазах была такая боль, что Амберто отвёл взгляд.

— Зачем? — тихо спросил Итан. Голос его дрожал, но не от страха — от чего-то большего. От разочарования. От предательства.

Хельм поднял голову. Он посмотрел на молодого друида, и в его взгляде не было оправданий. Только усталая, тяжёлая правда.

— Я же говорил, — произнёс он хрипло. — Друиды не служат природе. Мы не жрецы, исполняющие её волю.

Он сделал паузу, переводя дыхание.

— Природа — она не о милосердии. И не о справедливости. Она — о праве сильного. Сейчас самый сильный тут я. Поэтому я вправе брать. Столько, сколько считаю нужным.

Итан молчал. Он смотрел на Хельма, и в его глазах боль медленно сменялась чем-то другим — оттенком презрения. Не злости. Не ненависти. Просто презрения — того самого, которое бывает у ребёнка, когда он впервые понимает, что его кумир — не герой.

— А что до леса, — продолжил Хельм, — за зимой придёт весна. Лес оправится.

Итан криво усмехнулся.

— Вот они какие — Избранные, — произнёс он, и в голосе его звенела горечь. — Хранители баланса. Защитники мира.

Он сделал шаг вперёд, и его кулаки сжались.

— Если лес не оправится, — сказал он, и голос его стал твёрдым, — если ты его убил, то я приду к тебе и...

Он осёкся.

Словно не понял, зачем он придёт. Что он сделает?

Хельм смотрел на него спокойно, почти с интересом.

— Придёшь и убьёшь? — тихо спросил он.

Итан покачал головой.

— Нет, — произнёс он таким тоном, что Хельм на мгновение замер. — Раз ты настолько силён, то тебе придётся починить то, что ты сейчас сломал.

Эти слова прозвучали на редкость зрело. Не как угроза. Не как вызов. Как констатация факта. Как понимание того, что сила — это не только право брать, но и обязанность восстанавливать.

Хельм посмотрел на него долго, внимательно. А потом удовлетворённо улыбнулся — криво, устало, но искренне.

Итан, не сказав ни слова, развернулся и зашагал прочь от круга.

Хельм проводил его взглядом и мрачно усмехнулся.

— Недолго я побыл наставником, — пробормотал он.

Амберто подошёл ближе и опустился на корточки рядом с братом.

— Парень молодой, — тихо сказал он. — Отойдёт.

Он помолчал, глядя на голый лес, на мёртвую землю.

— Но если у него была такая сильная связь с кругом, — продолжил он, — то и он тоже испытывал боль. Каждое дерево, каждый лист. Он чувствовал это, как своё.

Хельм поднял на него глаза.

И медленно, очень медленно мрачнел.

— Об этом, — глухо произнёс он, — я не подумал.

Друид закрыл глаза и привалился спиной к менгиру, чувствуя, как холодный камень передаёт ему свою древнюю, равнодушную силу.

Вокруг стоял голый лес. Мёртвый, но не побеждённый. Ждущий весны.

А в центре круга, на земле, лежал камень-накопитель, пульсирующий ровным, спокойным светом. Полный. Готовый.

И тяжёлый, как все грехи, которые они совершили с момента падения в тот демонов подвал особняка Дома Змеи.

***

Огонёк, который до этого рассматривал помертвевшие деревья, вдруг подал голос.

— А что, если призвать её прямо тут?

Все повернулись к воину.

— Место глухое, — продолжил он, кивая на обнажённые деревья. — Никого нет. А если что-то пойдёт не так — Хельм рядом с кругами сильнее. Если полезет какая дрянь, или сама Мираж вас не узнает и атакует, будет проще справиться.

Амберто при этих словах мрачно посмотрел на брата. Тот сидел на земле, привалившись спиной к камню, и его лицо было серым, как пепел в очаге. Руны на руках тускло мерцали, словно догорающие угольки.

— Для круга призыва нужна ровная поверхность, — произнёс чародей, и голос его прозвучал глухо. — Увы. Поэтому, как правило, используют заранее подготовленные площадки. Как у нас в подвале. Но пока мы шли, я думал над проблемой переноски камня.

Он помолчал, глядя на артефакт, который теперь пульсировал ровным, спокойным светом.

— Дайте мне полчаса на подготовку.

Огонёк скептически посмотрел на Хельма и криво усмехнулся.

— Судя по цвету лица нашего друида, время у тебя есть. Возможно, понадобится тащить как артефакт, так и самого Хельма.

Хельм слабо махнул рукой, словно подтверждая, что он никуда не денется, и закрыл глаза.

Амберто кивнул и начал оглядываться по сторонам. Лес был голым, мёртвым — только сухие ветки да обломанные стволы. Он подошёл к одному из деревьев, отломил длинную, прямую палку и вернулся на поляну.

— Так, — пробормотал он, опускаясь на колени. — Где тут у нас ровное место...

Он начал что-то чертить на земле, проводя палкой линии, круги, знаки. Огонёк подошёл ближе, щурясь на его работу.

— А как же слова про ровную поверхность? — спросил он недоумённо.

— Сейчас я не собираюсь призывать демона из другого мира. Обычная бытовая магия, — пробормотал Амберто, не поднимая головы, и тут же поморщился, рассматривая получившиеся кривые линии. — Было бы проще, если бы у меня с собой была моя сумка. С чернилами, пергаментом, циркулем и линейками. Но сойдёт и так.

Огонёк заинтересованно приподнял бровь.

— А что случилось с сумкой?

Амберто чуть покраснел, и его пальцы, сжимавшие палку, дрогнули.

— Забыл её дома, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Расслабился и счёл, что она не потребуется.

— Ну, бывает. Со всеми случается, — Огонёк лишь пожал плечами.

Чародей фыркнул, но не стал возражать. Он продолжил чертить, и постепенно на земле начала проступать схема — сложная, с концентрическими кругами, пересекающимися линиями и символами, которая отдалённо напоминала схему, что Амберто когда-то чертил в комплексе под Оракулом на импровизированном щите.

Когда рисунок был закончен, Амберто отложил палку и протянул руку над схемой. Из его пальцев хлынул розовый свет — густой, тягучий, как смола. Он вливал его в линии, в круги, в знаки, и земля начала дрожать.

Произошло короткое замыкание. Хлопок. Вспышка. Запах озона.

Амберто отшатнулся, и Огонёк увидел, что у чародея опалились брови — только кончики, но этого было достаточно, чтобы воин расхохотался.

— Вижу, не зря тебя исключили, — протянул он, утирая выступившие от смеха слёзы.

Амберто сердито посмотрел на него.

— Вообще-то такое делают на ровной бумаге, циркулем и линейкой, используя таблицы магических сопряжений и справочники. А не на земле, палкой.

Лора, стоявшая чуть поодаль, шагнула вперёд.

— Может, мне до поместья сбегать? Принести твою сумку?

— Нет. Я почти понял, где ошибка. Сейчас повторю, — отмахнулся Амберто.

Он снова взялся за палку, исправил пару линий, подкорректировал несколько углов, и снова протянул руку.

На этот раз всё прошло иначе.

Земля не дрогнула. Не было ни хлопка, ни вспышки.

Медленно, с тихим потрескиванием, из земли поднялась круглая платформа — полупрозрачная, мерцающая, размером с колесо от телеги. Она парила в воздухе на высоте пары ладоней от земли, и от неё исходил слабый шум, как от лопастей мельницы.

Огонёк скептически посмотрел на неё.

— Она так и должна быть под наклоном?

Амберто хмуро посмотрел на платформу, которая действительно была чуть наклонена — примерно на десять градусов, так что если поставить на неё шар, тот покатился бы к краю.

— Или так, — пробурчал он, — или ты снова повезёшь камень в тачке. А если та наконец сломается, понесёшь на себе.

— Платформа идеальна. А камень я просто привяжу, чтобы не упал, — тут же отозвался воин. И тут же спохватился. — А раньше нельзя было так поступить?

Амберто покачал головой.

— Пока артефакт был пуст, он просто разрушил бы платформу, впитав магию. А сейчас он заряжен, и не должен представлять опасности ни для платформы, ни для Лесной тропы.

— Возможно, Лесной тропы сегодня не будет, — пожала плечами Лора.

Все повернулись к друиду. Тот сидел на земле, закрыв глаза, и его дыхание было хриплым, неровным. Руны на руках почти погасли.

Но тут Хельм открыл глаза. В них не было ни силы, ни решимости — только упрямая, тупая воля, та самая, с какой деревья цепляются за корни в мёрзлой земле, чтобы не упасть.

— Всё будет, — прошептал он.

Он с трудом поднялся на ноги, шатаясь, как пьяный, и протянул руку вперёд. Из его пальцев хлынул зелёный свет — слабый, почти невидимый, но он потёк в воздух, и пространство перед ними начало дрожать.

Хельм раздвигал пространство. Это было видно — воздух расступался, как вода, и за ним проступала другая реальность — зыбкая и расплывчатая. Лесная тропа.

Но друид зашатался. Его ноги подкосились, и он начал заваливаться набок.

Огонёк первым бросился вперёд и подхватил Хельма под руки, прежде чем тот рухнул как мешок с камнями.

Но даже падая, друид продолжал удерживать проход.

Огонёк, кряхтя, потащил Хельма к тачке, которая всё ещё стояла на краю поляны. Он усадил друида внутрь, и тот сразу же обмяк, запрокинув голову, его разноцветные волосы растрепались, а лицо стало совсем белым.

— Вот, — пробурчал Огонёк, вытирая пот со лба. — Уже дважды пригодилась.

Амберто, который до этого стоял, заворожённо глядя на тропу, очнулся и скомандовал.

— Ходу, ходу!

Он вместе с Лорой схватил мешок с камнем и взвалил его на парящую платформу. Платформа качнулась, наклонилась ещё сильнее, но камень не упал — Лора запрыгнула сверху и выправила баланс весом собственного тела.

Огонёк подхватил ручки тачки, и они все вчетвером — Амберто, идущий впереди и ведущий за собой платформу, Лора, восседающая на артефакте сверху, и замыкающий процессию Огонёк, толкающий тачку с Хельмом, держащим Лесную тропу на голой силе воли — шагнули в прореху меж мирами.

Лесная тропа приняла их, а за спиной оставался уснувший до весны лес и громада древних камней, отдавших сегодня все накопленные силы. До конца. До последней капли. Потому что Избранный Леса был вправе их забрать.

Глава 15

Воздух в заклинательной комнате, что была спрятана за винным погребом, был сухим, тёплым и пах мелом, воском и едва уловимыми ароматами редких реагентов, от которых першило в носу.

У стены стоял камень-накопитель. Он больше не фонил болезненным диссонансом — теперь он пульсировал ровным, глубоким светом, словно огромное, спокойное сердце, готовое отдать всю накопленную силу Леса.

А по центру комнаты располагалось сложное переплетение меловых линий — тот самый круг призыва, который чародей чертил последние полтора часа. Он мог бы управиться много раньше, но сейчас Амберто не оставлял за собой права ни на единую ошибку, поэтому любая линия, любой символ, в котором чародей хоть чуточку сомневался, был безжалостно стёрт и начерчен по новой.

Сейчас же Амберто стоял у края круга, вытирая ладонью пот со лба, и любовался проделанной работой. Ритуал был завершён. Линии, символы, якоря — всё было выверено до миллиметра.

Вдоль стен, в тенях, заняв боевые позиции, замерла его «гвардия». Огонёк держал в стальных руках по мечу, а живой удерживал широкий щит, окованный металлом. Его лицо было маской абсолютной концентрации. Лора стояла чуть левее, кинжалы уже были извлечены из ножен, а её неживые глаза сканировали каждый дюйм пространства. Хельм то и дело стискивал рукоять артефактного меча, а руны на его руках то тускло разгорались, то затухали вновь. Результат призыва из Бездны мог быть каким угодно, и все они знали: если оттуда шагнёт не та, кого они ждали, эта комната может стать их же могилой.

Но помимо ставшей привычной чародею тройки соратников в комнате был ещё и четвёртый. Вернее, четвёртая.

— Аэуэ, я прошу тебя, — шептал Хельм, не повышая голос, но всем телом излучая усталость. — Иди наверх. Если что-то пойдёт не так и начнётся прорыв Бездны, я не хочу, чтобы ты пострадала.

Фейри стояла рядом, скрестив руки на груди.

— Я останусь, — так же тихо, но твёрдо ответила она. — Хельм, ты же видел, как я изменилась. Смерть и перерождение… они не только забрали мою память. Они перестроили меня. Если что-то пойдёт не так, я смогу отвлечь врага иллюзиями. Я буду полезна.

Хельм закрыл глаза и тяжело выдохнул. Он хотел возразить, хотел сказать, что иллюзии на демонов могут и не подействовать, но в её голосе было столько спокойной, взрослой уверенности, что все его доводы казались ничтожными. Она больше не была той хрупкой, ветреной крохой, что путешествовала у него на плече.

— Упрямая, — пробурчал он, но всё же кивнул. Затем повернулся к Амберто и коротко махнул рукой. — Мы готовы. Начинай.

Амберто кивнул. Он подошёл к кругу, присел на корточки и положил на линии обе ладони.

Медленно, очень медленно и осторожно чародей начал вливать в круг силы. Каплю за каплей. Под ложечкой засосало, а кончики пальцев начали холодеть — круг сейчас казался бездонным колодцем, способным поглотить энергию сотни таких заклинателей, как Амберто. Это отчего-то было сложнее, чем призыв в Пепельном Городе. Даже насыщение того круга, через который они с Эльфом призывали Меллиболга, далось чародею легче. Была ли тому причиной близость к плану, с которого осуществлялся призыв, или наличие рядом океана свободной энергии, он не знал, но сейчас отчётливо понял, что пора. Они не зря готовились так тщательно.

Чародей потянулся к камню. Сила, залитая в артефакт, хлынула бурным потоком — не горячая и не холодная, а плотная, тяжёлая, как ртуть. Ему оставалось лишь тянуть её из артефакта, так, как он тянул некогда энергию из каменного стража, охраняющего покой подземелий особняка Дома Змеи, пропускать через себя и направлять в меловые линии.

Сначала изменился свет. Тени в комнате дёрнулись, удлинились и начали сгущаться, слипаясь в центре круга, словно живая смола.

Затем ударил запах. Резкий, удушливый запах серы, смешанный со сладким, тошнотворным ароматом перезревших фруктов — тот самый запах, что Амберто помнил по розовому туману Бездны. И поверх всего — неизменный, металлический привкус озона, от которого заныли зубы.

Пространство в центре круга дрогнуло. Воздух натянулся, как полотно барабана, и с тихим, неприятным звуком, похожим на разрываемый шёлк, в нём открылась прореха.

Из разрыва хлынул не свет, а густая, перламутровая мгла, что тут же начала светлеть, обретать резкость, формировать контуры.

Амберто задержал дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Он боялся увидеть монстра. Боялся увидеть тень. Боялся, что Бездна сломала её, превратила в безумную тварь, или что Меллиболг уже забрал её душу.

Но мгла рассеялась и в круге стояла Мираж.

Амберто моргнул, на секунду потеряв дар речи. Он ожидал увидеть измождённую беглянку, с потускневшей шерстью и усталыми, загнанными глазами.

Но фелисийка выглядела… респектабельно. Более того, она выглядела так, словно только что вышла из хорошего дома в столице. На ней был дорогой, идеально сидящий брючный костюм из тёмной, почти чёрной ткани, не стесняющий движений, но скроенный с безупречным вкусом. Ворот и манжеты украшало сложное тиснение золотой нитью.

Тонкие золотые цепи обвивали её шею и запястья. На пальцах — кольца с тёмными камнями, в ушах — длинные, изящные серьги, которые тихо звякнули, когда она повернула голову. Её шерсть лоснилась, была чистой и ухоженной, а мускулы под тканью костюма перекатывались с грацией хищника, который сыт и доволен своей жизнью. В Бездне фелисийка явно не перебивалась с хлеба на воду.

Мираж стояла, слегка прищурившись от непривычного света ламп.

А затем её жёлтые глаза нашли Амберто.

На мордочке отразилась целая буря эмоций: недоверие, шок, а затем — абсолютное, сокрушительное облегчение.

Она издала радостный, ломающийся звук — то ли писк, то ли всхлип, и сорвалась с места.

— Наконец-то! — выдохнула она, и её хвост метнулся в сторону.

Она рванулась к нему как птица из распахнувшейся клетки, раскинув руки, готовая обнять, вцепиться, убедиться, что он настоящий.

И с разбегу врезалась в невидимую стену.

БАМ.

Мираж дёрнулась, как кошка, которой прищемили хвост, громко, шипяще выругалась на фелисийском и схватилась за нос. Невидимый купол, сковывающий круг, вспыхнул на долю секунды тускло-красными рунами и отбросил её на шаг назад.

В комнате повисла мёртвая тишина.

Огонёк, который уже занёс меч, замер. Лора медленно опустила кинжалы. Хельм уставился на круг, выпучив глаза.

Амберто стоял, чувствуя, как к щекам приливает предательский жар.

Во время осады Таврополиса, когда Хельм и Огонёк искали способ призвать его обратно из Бездны, они получили доступ к хранилищу Инквизиции. Если первый свой круг Амберто чертил больше по наитию, по обрывкам символов, приходящих к нему во снах, то этот был списан с параноидальных записей инквизиторов, которые веками изучали демонологию. А Инквизиция, как известно, отличалась одной чертой: она перестраховывалась. Настолько, что их защитные контуры не пропускали сквозь себя ни демонов, ни фей, ни даже небожителей, если бы нашёлся безумец, решивший призвать ангела с помощью подобного ритуала. Круг был не просто маяком для иных сущностей. Он был клеткой.

— Прости, — пробормотал Амберто, чувствуя себя последним идиотом.

Он быстро шагнул к краю круга и сапогом стёр один из внешних символов — руну «Абсолютного отторжения». Меловая линия прервалась. Красное свечение рун на куполе мигнуло и погасло. Невидимая стена растаяла.

Мираж не стала терять ни секунды.

Она прыгнула и на этот раз ничего не преградило ей путь. Фелисийка врезалась в Амберто с такой силой, что тот пошатнулся, но удержался на ногах. Её руки обвили его шею, когти аккуратно, чтобы не поранить, впились в ткань камзола на спине.

Мираж уткнулась лицом ему в плечо и зажмурилась.

Амберто обнял её в ответ, зарывшись пальцами в её тёплую, лоснящуюся шерсть. От неё пахло не гнилью и не Бездной. От неё пахло пряностями, сухим песком и дорогим маслом для шерсти.

Она дрожала. Не от холода и не от страха. А от того, что напряжение, которое она, должно быть, держала в себе, выживая, интригуя и сражаясь за место под солнцем в мире, где солнца нет, наконец-то отпустило.

Огонёк тихо, чтобы не мешать, вложил оба меча в ножны. Лора отвернулась и начала внимательно изучать кирпичную кладку, давая им приватность. Хельм лишь покачал головой, пряча слабую, тёплую улыбку.

Амберто стоял в центре тайной комнаты, держа в объятиях фелисийку в золотых цепях, и впервые за очень долгое время чувствовал, что мир вокруг него снова обрёл целостность.

Они стояли так несколько минут. В тишине, нарушаемой лишь тихим сопением Мираж и стуком их сердец, которые, наконец-то, бились в одном ритме.

***

Амберто неохотно разжал объятия, но не отпустил её рук. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы отступить на шаг.

— Сейчас я передам тебе силу, — тихо сказал он, глядя в её жёлтые, ставшие вдруг бездонными глаза. — Помнишь, как я передавал тебе энергию, когда пришёл за тобой в Бездну? Через манаток?

Мираж кивнула, соглашаясь. Её хвост нервно дёрнулся.

— Потерпи, — попросил он. — Это нужно, чтобы ты могла пробыть в этом мире как можно дольше.

Она снова кивнула и чуть отступила назад, обводя комнату рассеянным взглядом. И вдруг тот зацепился за тень у стеллажа.

Мираж замерла.

Шерсть на её затылке, идеально уложенная минуту назад, начала подниматься. Из горла вырвалось низкое, вибрирующее шипение, от которого у Амберто по спине пробежали мурашки, а Хельм инстинктивно сжал рукоять меча. Спина её дорогого костюма вздрогнула. Ткань с тихим треском прорвали жёсткие, как стальная проволока, иглы. Фелисийка стала похожа то ли на вздыбившуюся кошку, то ли на гигантского, смертельно разгневанного ёжика.

Но комичность этой картины мгновенно улетучивалась, стоило посмотреть на её руки.

Из пальцев Мираж с хрустом выдвинулись когти. Бритвенно-острые, чёрные, изогнутые, окутанные чёрным, дымным пламенем. Рядом с ними чёрные ногти Амберто казались вполне безобидным маникюром.

Лора даже не шелохнулась. Она лишь слегка приподняла бровь. Огонёк, напротив, с нескрываемым профессиональным интересом наклонил голову, разглядывая чёрное пламя.

Мираж перевела взгляд на Амберто.

— Раз уж это существо выжило даже после отрубания головы, — её голос стал двойным, с хриплым, рычащим эхом, — и сейчас оно тут, присутствует во время моего призыва... У всего этого должна быть на редкость занимательная история. И я очень хочу её услышать.

Амберто тяжело вздохнул, чувствуя, как напряжение в комнате можно резать ножом.

— Ты права, — устало сказал чародей. — Этой истории более двухсот лет.

Он вкратце, но ёмко рассказал про эйнхерию. Про добровольный ритуал служения роду, про обретённую не-жизнь и существование на тонкой грани между миром живых и мёртвых. Про то, что она веками выполняла волю его предков. И что когда погиб отец, Лора начала исполнять волю Амберто, приняв его как нового главу рода.

Мираж слушала молча. Когти медленно, со скрипом втянулись обратно в пальцы. Чёрное пламя погасло, иглы на спине втянулись, оставив в дорогом костюме дыры, но фелисийка, казалось, этого даже не заметила.

— Мне жаль, — наконец тихо произнесла она.

Амберто моргнул, не совсем понимая.

— Кого именно? Лору?

— Мне жаль, что так получилось с твоим отцом, — ровным тоном уточнила Мираж, её жёлтые глаза сузились. — Во всех смыслах. Жаль, что он погиб. И жаль, что он оказался таким мерзавцем, что натравил нежить на собственного сына.

Воздух в комнате снова стал тяжёлым. Хельм напрягся, но Амберто лишь горько усмехнулся.

— Чем дольше я ношу его сапоги, Мираж, — мрачно ответил он, глядя в пол, — тем лучше понимаю его мотивы.

Мираж фыркнула, и в этом звуке снова прорезались кошачьи нотки.

— И что, собираешься его простить?

Амберто поднял на неё взгляд. В его глазах не было злости, только бесконечная, свинцовая усталость.

— Я похоронил его сегодня утром, — глухо произнёс он. — Самолично тащил носилки с тем, что от него осталось. Так что, видимо... да, простил.

Мираж замерла. Её уши дёрнулись. Она внезапно смутилась, отвела взгляд и неловко поправила воротник своего испорченного костюма.

— Я... не это имела в виду, — пробормотала она, и в её голосе впервые за всё время прозвучали растерянные нотки.

Амберто смотрел на неё, и тяжёлый камень, давивший на грудь с самого утра, на мгновение стал чуть легче. Он шагнул к ней, игнорируя осторожные взгляды Лоры и Огонька, и взял её ладони в свои.

— Всё хорошо, — тихо сказал он. — Правда.

Он сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями, и на кончиках его пальцев начал собираться тот самый розовый, густой свет.

— Пора переливать силу. Держись.

***

Опустошение камня-накопителя прошло на удивление буднично. Никаких вспышек, никаких трещин в реальности, никакого запаха палёной плоти — лишь тихое, почти жалобное шипение, когда последние крохи силы Леса перетекли из шершавого валуна в тело фелисийки.

Мираж держалась молодцом. Она не тянула энергию жадно, не сопротивлялась, не рычала. Она просто стояла в центре мелового круга, стоически терпя, лишь иногда прикусывая нижнюю губу, когда особенно плотные сгустки магии причиняли ей боль.

Когда процесс завершился, лоб Амберто был покрыт густой испариной, а дышал он так, словно только что пробежал с десяток миль в полном доспехе. Зато Мираж выглядела так, будто только что выспалась и приняла ванну. Её чёрная шерсть переливалась в свете ламп, мускулы под дорогой тканью костюма перекатывались с грацией сытого хищника, а жёлтые глаза горели ровным, спокойным светом. Силы в неё залили столько, что хватило бы на небольшой город, но она даже не дрожала от переизбытка.

Огонёк, всё это время сидевший на старом сундуке и лениво наблюдавший за процессом, разочарованно вздохнул, перекладывая мечи.

— Скучно, — констатировал он. — Я, честно говоря, ожидал искр. Пламени. Что опьянённая силой Мираж сойдёт с ума, повалит чародея прямо на этот каменный пол и попытается выдавить из него последние крохи энергии, пока тот не высохнет до состояния мумии. А она даже не подросла. Ни на дюйм.

Мираж медленно повернула голову. Её хвост лениво, но угрожающе хлестнул по воздуху.

— А ты ничуть не изменился, Огонёк, — фыркнула она, и в её голосе прорезались старые, привычные нотки. — Всё те же тупые двусмысленные шутки, спровоцированные явными комплексами и отсутствием нормальной женской ласки.

Огонёк довольно ухмыльнулся, словно ему сделали лучший в его жизни комплимент, и даже не стал возражать.

Мираж перевела взгляд с воина на Лору. Эйнхерия стояла в тени, неподвижная, как всегда, и фелисийка лишь чуть прищурилась, но решила ту просто игнорировать, как не слишком приятную для глаза деталь интерьера. Затем её взгляд скользнул на Хельма, задержался на нём на мгновение — в её глазах мелькнуло что-то тёплое, узнающее, — и переместился на Аэуэ.

— Что, среди нас новенькая? — спросила Мираж, склонив голову набок.

— Это Аэуэ, — коротко бросил Хельм.

Мираж моргнула. Её уши дёрнулись. Она посмотрела на Амберто, потом снова на Хельма.

— Аэуэ? — переспросила она, и в её голосе прозвучало искреннее, почти детское недоумение. — Сколько же меня не было? Год? Пять? Десять лет?! Или меня призвали в какую-то другую версию реальности?

Амберто неловко почесал в затылке, избегая смотреть ей в глаза.

— Э-э… Мираж, мы спускались в Пепельный Город в конце лета. Ну, или в начале осени. А сейчас… середина осени. Так что… прошло месяца два. От силы.

Мираж смотрела на него так, словно он только что сказал, что луна сделана из сыра. Но прежде чем она успела возмутиться, вперёд шагнула Аэуэ.

Фейри плавно, без единой лишней детали, опустилась в безупречном, глубоком книксене, которого от неё опешившая фелисийка явно не ожидала.

— Безмерно счастлива познакомиться со спутницей брата моего господина, — произнесла она. Её голос звенел ровно, вежливо и… пугающе чуждо.

Мираж нахмурилась.

— В смысле… познакомиться? Я что, настолько изменилась?

— Увы, — Аэуэ чуть склонила голову, и в её огромных тёмных глазах не было ни тени смущения. — Ветра Фейланда унесли мои воспоминания. Я не помню ни мастера Хельма, ни остальных, ни того, как мы оказались здесь. Я познаю этот мир заново. И безмерно счастлива, что в этом мне помогает такой замечательный человек, как Хельм.

Огонёк всхрюкнул, но воздержался от комментариев о том, как именно друид помогает фейри познавать мир, а Хельм, стоявший чуть позади, вдруг густо покраснел. Румянец проступил даже на его бледных щеках, и он отвёл взгляд, внезапно обнаружив, что пылинки на крышке сундука невероятно интересны.

Мираж перевела взгляд с покрасневшего друида на идеальную, вежливую фею. Её губы тронула усмешка.

— Ладно, розыгрыш удался, — фыркнула фелисийка, делая шаг вперёд. — А теперь серьёзно. Кто ты такая, крошка, и куда дела мою подругу Аэуэ? Ту, что как-то рассказывала, что заглядывала в зад медведю, чтобы проверить охотничью байку.

Аэуэ подняла на неё взгляд. И в этот миг Мираж увидела.

В огромных тёмных глазах феи не было испуга, не было обиды. Там на долю секунды, словно за толстым слоем матового стекла, вспыхнула зимняя вьюга. Холодная, мёртвая, безжалостная.

Воздух в комнате вдруг стал вязким, будто сама реальность сгустилась от немого, ледяного крика. У всех, кто находился в подвале, на мгновение перехватило дыхание — не от нехватки кислорода, а от внезапного, сокрушительного давления на разум.

Пол не качнулся. Камни не сдвинулись с места. Но вестибулярный аппарат у каждого присутствующего на секунду сошёл с ума: мир предательски дрогнул, сместился на дюйм в сторону, и мозг на мгновение забыл, где верх, а где низ, словно его с размаху окунули в ледяную воду.

Мираж, стоявшая ближе всех и принявшая на себя основной удар, пошатнулась. Её лапы вдруг перестали слушаться, и она бы рухнула на холодный камень, если бы Амберто, инстинктивно рванувшийся вперёд, не подхватил её под локти.

— Мираж! — чародей почувствовал, как дрожат её мышцы.

Фелисийка ухватилась за его камзол. Жёлтые глаза были широко распахнуты, а зрачки сжаты в тонкие чёрные нити.

— Мне… нехорошо, — прошептала она, и в её голосе звучала такая растерянность, какой Амберто не слышал от неё даже в Бездне. — Голова… закружилась. Слабость. И ощущение… ощущение, что я забыла что-то очень важное.

— Переход, — быстро сказал Амберто, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. Он обнял её за плечи, чувствуя, как мелко она дрожит. — Такой переход не мог не сказаться на самочувствии. Тело ещё не привыкло к новому объёму силы. Может быть, поднимемся наверх? Выпьем чего-нибудь горячего. Чаю, например.

Огонёк, который всё это время молчал и лишь теперь опустил руку к рукояти меча, кивнул.

— Правильно. Чаю. День был тяжёлый, а в подвале мало воздуха, вот голова и закружилась.

Все согласились. Напряжение, повисшее в воздухе, казалось, рассеялось так же внезапно, как и появилось. Хельм подошёл к Аэуэ, предлагая помощь, и та благосклонно приняла его руку. Лора бесшумно скользнула к двери, открывая путь.

Амберто придерживал Мираж, внимательно следя за её состоянием. Огонёк шёл следом. Хельм держал за руку Аэуэ, которая шла тихо, опустив голову.

И лишь когда они поднимались по узкой винтовой лестнице из винного погреба, Мираж, идущая впереди, случайно оглянулась. Её взгляд скользнул по Огоньку, по Хельму, по выражению лица фейри. Но так и не нашёл ничего подозрительного.

И лишь когда фелисийка вновь повернулась к Амберто, Аэуэ, замыкавшая процессию, позволила себе мимолётную самодовольную улыбку. Улыбку того, кто только что выиграл партию, о правилах которой остальные даже не догадывались.

Но в следующую секунду та сменилась выражением боли. Фейри моргнула, и по её безупречно-фарфоровой верхней губе, оставляя пугающе яркий контраст с мертвенно-бледной кожей, медленно потекла капля алой крови.

***

Дом наконец уснул. Тяжёлая, ватная тишина поместья де Соммерсетов, которая после возвращения казалась Амберто почти осязаемой, теперь ощущалась как облегчение. Это означало, что бесконечные разговоры, политические расклады и тихое, стальное горе его матери наконец-то сделали паузу.

Амберто и Мираж стояли в полутёмном коридоре, освещённом лишь пробивающимся из-за окна светом луны. Они говорили шёпотом, стараясь никого не разбудить и никому не помешать — обо всём и ни о чём: о хрусте корочек свежего хлеба и об абсурдности имперской бюрократии, о том, как дождь барабанит по крыше и как приятно засыпать под эти звуки. Те два месяца разлуки сейчас казались им годами, и они пытались уместить эти годы в несколько часов.

Мираж переступила с ноги на ногу, её хвост качался в противоположную сторону, как метроном — размеренно и вальяжно. Но жёлтые глаза, обычно такие яркие и насмешливые, сейчас были уставшими.

— Итак, — прошептала она, прислонившись спиной к дубовым панелям. — Где тут у вас гостевые покои? Я хотела бы побыть с тобой подольше, но и правда очень вымоталась. Хочется в кроватку, пока ноги не отвалились.

Амберто моргнул, его брови сошлись на переносице.

— Гостевые покои? Серьёзно? Неужели ты не соскучилась?

Мираж посмотрела на него. Её лицо было абсолютно, совершенно непроницаемым. Ни один мускул не дрогнул.

— Я думала, ты сам всё понял. Всё, что было в Бездне, остаётся в Бездне, — произнесла она ровным, почти деловым тоном. — Это была лишь минутная слабость. Механизм выживания. Ничего более.

Лицо Амберто вытянулось. Плечи невольно опустились, и усталость прошедшего дня внезапно обрушилась на него с удесятерённой силой. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

Непроницаемое выражение лица Мираж дрогнуло. Она фыркнула. Затем прикрыла рот ладонью. А потом её затрясло от беззвучного смеха — плечи дёргались, усы вибрировали, и она изо всех сил прикусила рукав, чтобы не разбудить весь дом. Фелисийка шагнула вперёд, схватила его за отвороты камзола и притянула к себе, чтобы поцеловать. Поцелуй был тёплым, пахнущим пряным чаем и чем-то родным, и абсолютно настоящим.

Когда она отстранилась, в её глазах плясали чёртики.

— Прости, я не смогла удержаться. Считай, это расплатой за то, что так долго медлил с призывом. Боги, ну и лицо у тебя сейчас, — прошептала она, и уголки губ предательски дёрнулись. — Будь моя воля, я бы накинулась на тебя прямо здесь, на этом ковре. Но сейчас я гостья в чужом доме.

Амберто нахмурился, хотя предательская улыбка уже ползла к его уголкам губ.

— Вообще-то, я хозяин этого дома, — буркнул он.

Мираж легонько толкнула его кулачком в грудь, старательно втянув когти.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Твоя мать только что похоронила мужа. Нужно соблюдать правила приличия и не стоит причинять Адель... — Она запнулась, её уши дёрнулись. — Подожди. Её ведь Адель зовут? Я не забыла?

— Адель, — подтвердил Амберто, и улыбка наконец прорвалась сквозь хмурость.

— Точно. Адель, — кивнула Мираж, и её тон стал чуть мягче. — Не стоит причинять ей больше боли. И так нас всех завтра ждёт непростой разговор.

Амберто снова нахмурился, отводя взгляд к сложному узору на ковре. Мираж наблюдала за ним, её хвост мягко обвил его лодыжку. Она покачала головой.

— Мы вдвоём это уже обсуждали, — тихо произнесла она, и в её голосе не осталось ни капли насмешки. — Ещё давно, в Галлиполе. Изначально у нас не было шансов быть вместе. И вот наши страхи сбываются. Ты — лорд. А я — никто в этом мире. Просто воровка с чёрной шерстью.

У Амберто сжалось сердце. Ему хотелось рассказать ей. Хотелось сказать, что он уже обсуждал это с Адель, что мать поставила жёсткое условие: никаких подвигов, пока не женишься и не дашь роду наследника. Ему хотелось признаться, что он сам до смерти боится этого разговора. Но, глядя в её уставшие глаза, он не решился сейчас поднимать эту тему. Не сегодня.

Вместо этого он протянул руку и осторожно провёл большим пальцем по её скуле.

— Для меня ты — всё, — твёрдо прошептал он.

— Красивые слова. Но мы оба понимаем, что это ложь, — грустно улыбнулась фелисийка. И прежде чем возмущённый чародей успел возразить, мягко прикрыла ему рот ладошкой. — Помимо меня в твоей жизни есть брат. И мать. И, что не менее важно, ответственность перед твоими людьми. Но мне было приятно услышать такие сладкие речи. У тебя почти получилось меня переубедить. И если бы я так не устала...

Мираж на секунду прикрыла глаза, словно принимая некое решение. Затем она отступила на шаг, и привычная, циничная воровка снова вернулась.

— Покажи мне гостевую комнату, мой лорд. Пока я не уснула прямо тут, на ковре.

Амберто кивнул. Он повёл её по короткому коридору к небольшой, но уютной комнате, толкнув тяжёлую деревянную дверь.

Мираж вошла, повернулась к Амберто, подняла руку, и её пальцы, холодные после долгого дня, коснулись его лба, откидывая прядь волос.

— Спокойной ночи, пепельный принц, — тихо сказала она.

— Спокойной ночи, — ответил он. Он наклонился, прижимаясь губами к её губам ещё на один долгий, жадный вдох. Затем отстранился, тихо прикрыл за собой дверь и остался стоять в тёмном коридоре, вслушиваясь в тишину дома.

Глава 16

Мираж открыла глаза и тут же напряглась, впиваясь когтями в простыню. Инстинкт, вбитый в неё за полгода Бездны, кричал: опасность, опасность, опасность. Но через мгновение она поняла, где находится. Пахло лавандой, чистым бельём и чем-то ещё — тёплым, домашним, тем самым запахом, который она почти забыла. Пахло домом Амберто.

Она выдохнула и откинулась на подушки.

Потолок был высоким, с лепниной, в углу тихо потрескивал уголь в камине — перед сном она всё же заставила себя его растопить, так как осенние ночи севера Империи сейчас казались фелисийке на редкость прохладными по сравнению как с её родной Пустыней, так и уже ставшей привычной Бездной. За окном — раннее осеннее утро, почти что ночь, тёмная и промозглая, но в комнате было тепло. Мираж лежала в широкой кровати с балдахином, под тяжёлым одеялом, и её тело, уже привыкшее за полгода спать на жёстких шкурах, подвешенных на лианах, чтобы не свалиться при скачках гравитации, ещё не могло поверить в эту мягкость.

Мираж почувствовала, что уже выспалась. Четыре часа — и она была полностью отдохнувшей. Это тоже была привычка из Бездны: там нельзя было спать долго, потому что остров мог качнуться, источник — отравиться, а хищник — найти твоё убежище. Ты спал урывками, чутко, с одним глазом настороже. И сейчас, даже в этом безопасном доме, её тело не знало, как расслабиться полностью.

Она лежала, глядя в потолок, и вспоминала.

Меллиболг явно оценил подарок. Свободный Город, Сёстры Боли — всё это было преподнесено на блюдечке, и демон-лорд, жирный, довольный, восседающий на своём каменном троне, решил использовать это в политических целях. Он возвысил и Мираж, и Мераха, выдав им новые амулеты, расширив полномочия, позволив охотиться в более богатых слоях.

Но не потому, что они были так уж хороши. А потому, что Меллиболгу нужно было встряхнуть болото. Ткнуть остальных охотников носом в то, что какая-то зелёная душа, которая неделю назад ещё ползала по острову, питаясь крысами, смогла сделать больше, чем многие сильные демоны за века.

«Видите? — как бы говорил он своему двору. — Даже новички могут быть полезны. Дерзость и удача — вот что ценно. А не ваша вековая сытость.»

И это, конечно, породило завистников.

Мираж усмехнулась, вспоминая первую попытку. Яд в вине — почти незаметный, но способный убить даже демона средней силы. Она почувствовала его по еле уловимому запаху. Мерах, более опытный, тоже унюхал. Они просто вежливо улыбнулись и сделали вид, что пригубили вино.

Вторая попытка была интереснее. Ракоскорпион, запущенный ночью в комнату. Тварь размером с крысу, с ядовитым жалом и хитиновыми клешнями, острыми как бритва. Мираж проснулась от шороха, выпустила когти и разрубила тварь на четыре части, прежде чем та успела приблизиться. Кровь твари была чёрной и вонючей, и потом пришлось долго отмывать пол.

Третья попытка — отравленная игла в подушке. Тонкая, как волос, с каплей яда на кончике. Если бы Мираж легла и уткнулась лицом в подушку, яд впитался бы через кожу, и через час она была бы мертва. Но она спала, свернувшись калачиком, с когтями наготове, как в Бездне. И игла просто царапнула ей руку, когда она ворочалась. Боль была настолько ошеломительной, что фелисийке еле хватило сил, чтобы отсечь когтями поражённую конечность. К счастью, та отросла. Она же теперь демон.

После этого Мерах предложил сменить комнату. Мираж отказалась. «Пусть пытаются, — сказала она. — Это держит меня в форме.»

Но сейчас, лёжа в этой тёплой, безопасной комнате, она понимала, что ночь в поместье Амберто была просто сказкой. Ни яда, ни тварей, ни игл. Только тишина, тепло и запах лаванды.

И всё равно она не могла уснуть. Тело уже отдохнуло, но рой мыслей в голове никак не отпускал.

Мираж повернулась на бок, потом на спину, потом снова на бок. Хвост, выбившийся из-под одеяла, нервно хлестал по простыне. Её деятельная натура, привыкшая к постоянному движению, к охоте, к выживанию, не выдерживала этой неподвижности. Тело хотело действовать, мышцы напрягались, готовые к прыжку, но прыгать было некуда.

Она полежала ещё немного, потом вздохнула, откинула одеяло и бесшумно встала с кровати.

Её ступни, несмотря на частичную трансформацию, оставались такими же мягкими, как и раньше, почти бесшумными. Она подошла к окну, раздвинула тяжёлые шторы и посмотрела наружу. Начинавшее сереть небо, мокрые деревья, крыша конюшни вдалеке. Где-то внизу, во дворе, тихо скрипела колодезная цепь — кто-то из слуг уже начал свой день.

Мираж повернулась и посмотрела на свою одежду. Дорогой брючный костюм, который она привезла из Бездны, был переброшен через спинку стула — Амберто уже прошёлся по нему заговором Починки, так что прорехи, оставленные иглами, были залатаны магией. Фелисийка надела его, застегнула золотые пуговицы, проверила, что ни один ремень, ни одна застёжка не болтается и не звенит. Привычка — быть максимально незаметной и бесшумной.

Затем она тихо, на цыпочках, открыла дверь и вышла в коридор.

Тот был тёмным, освещённым лишь слабым светом масляной лампы на дальней стене. Пахло старым деревом и увядающими луговыми травами, расставленными в вазах.

Мираж замерла, прислушиваясь. Тишина. Дом спал, или, по крайней мере, делал вид, что спит.

Она двинулась по коридору, мягко ступая по толстому ковру. Её жёлтые глаза, привыкшие к темноте Бездны, легко различали детали в полумраке. Она прошла мимо нескольких дверей — закрытых, с медными ручками, — и остановилась у лестницы, ведущей вниз.

Исследовать дом, — решила она. — Посмотреть, где я теперь живу. Если вообще живу.

Она спустилась по лестнице, аккуратно распределяя вес, чтобы ступени ненароком не скрипнули. Внизу, в холле, было светлее — окна были расшторены, а лампы горели ярче, и отблески языков пламени танцевали на стенах, увешанных портретами. Мираж если не узнавала, то догадывалась, кто на них изображён: Николас де Соммерсет, отец Амберто, в доспехах, с холодным, гордым лицом. Адель, его мать, молодая, с ребёнком на руках. Какой-то мужчина с мечом, похожий на Амберто, но старше, с более жёсткими чертами лица — видимо, дед.

Семья, — подумала Мираж. — Его семья. Частью которой я никогда не буду.

Она отвела взгляд и двинулась дальше, по коридору, ведущему в глубину дома. Прошла мимо кухни — оттуда пахло свежим хлебом и слышался звон посуды, — мимо кладовой, где кто-то тихо храпел (видимо, слуга, решивший вздремнуть), и остановилась у массивной дубовой двери.

Дверь была заперта, но замок был старым, простым. Мираж улыбнулась. Она вытащила из-за пояса тонкую отмычку — замок щёлкнул через несколько секунд, и дверь бесшумно открылась.

За ней оказалась лестница, ведущая вниз. Мираж нахмурилась. Винный погреб? Она спустилась, цепляясь за стену, чтобы не упасть. Внизу было темно, пахло сухим деревом и соломой.

Бутылки лежали под лёгким наклоном, горлышками вниз, чтобы пробка не пересыхала, уложенные рядами, точно солдаты перед смотром. Мираж провела пальцем по одной из бутылок, разглядывая этикетку. 742 год. Она присвистнула.

Однако, — подумала она. — Отец Амберто был знатоком. Не просто пил, а коллекционировал.

Она пошла дальше, вглубь погреба. Где-то тут должна быть потайная дверь, ведущая в комнату с кругом, где чародей её призвал. Не то чтобы Мираж хотела лезть в тайны дома де Соммерсетов. Её было просто любопытно. Вдобавок она искренне считала, что после всех тех взаимных тайн, что связали её с Амберто, вряд ли найдётся что-то, что тот будет держать от неё в тайне.

Когда они шли наверх, фелисийка была вымотана от ритуала призыва и передачи энергии, так что не особо смотрела по сторонам. Но потайную дверь запомнила, и вскрыть ту стало для Мираж делом чести.

Фелисийка подошла ближе. Её жёлтые глаза, привыкшие видеть даже в темноте Бездны, легко различали детали. Она увидела, что один из кирпичей чуть более сглажен, чем остальные.

Кошачье любопытство, та самая черта, что не раз спасала ей жизнь, заставило её потянуться к кирпичу. Она нажала, и тот ушёл вглубь с тихим скрежетом. Мираж отступила на шаг, но ничего не произошло.

Любопытно, — подумала она. — И сложнее, чем я думала.

Она начала внимательно обследовать стену, едва ли не обнюхивая каждый кирпич — и нашла ещё один, на вид даже не потёртый. Лишь пахнущий чуть иначе, чем остальные.

Ага, — фыркнула фелисийка. — Держись, дверь.

Она нажала на второй кирпич, и... ничего не произошло.

Мираж рассерженно зашипела.

Ладно, — подумала она. — Значит, должен быть и третий. И, надеюсь, последний.

Поиски всё же увенчались успехом — как благодаря опыту взломщицы, так и нечеловеческому восприятию.

Первый, второй, третий... — мысленно считала фелисийка.

Где-то в недрах стены раздался сухой щелчок, словно сломался старый сучок. Мираж отступила на полшага, ухватилась за край стеллажа и потянула на себя.

Часть стены, замаскированная под обычную кладку, бесшумно повернулась на скрытых петлях, открывая тёмный проход.

Как же любопытно, — тихо усмехнулась она про себя.

Механизм был безупречен. Никаких скрипов, никаких заеданий. Старая, добротная работа.

Она шагнула внутрь. Дверь за её спиной закрылась с тихим щелчком. Мираж не испугалась — за свою жизнь она видела вещи и похуже.

Комната за тайной дверью ничуть не изменилась за ночь. Не сокровищница, не камера пыток и не тайное святилище. Рабочий кабинет. Библиотека. Стол, заваленный книгами, пергаментом, чернильницами. В углу — старый стул с высокой спинкой.

Мираж подошла к столу и провела пальцем по раскрытой книге. Пыль лежала тонким слоем, но книги были аккуратно расставлены, склянки с реагентами подписаны мелким, убористым почерком.

Отец Амберто, — поняла она. — Это его кабинет. Его тайны.

Она посмотрела на пол, на полустёртые следы мела. Круги, линии, знаки. Фелисийка вздохнула.

Как же хорошо, что Амберто во всём этом разбирается, — подумала Мираж. — Не хотелось бы перенестись в этот мир по частям.

Этот мир? Она поймала себя на мысли, что уже не считает этот мир домом. Она настолько смирилась?

Фелисийка отошла от стола и подошла к стене, где висела карта. Карта Империи, с отмеченными долинами, городами, дорогами. Мираж провела пальцем по Долине Быка, затем через Долину Петуха дошла до Долины Змеи, где она впервые встретила Амберто. Остановилась на перевале, где она съела демоническое сердце. Вернулась к Долине Петуха, где пошла на сделку. Ткнула когтем в Долину Кабана, где они безрезультатно искали средство от яда.

Наш путь, — подумала она. — Кривой, кровавый, полный потерь. Но наш. Как странно — Амберто тогда бросил все силы, чтобы помочь ей. Чувство долга? Ха. Какие сказки он тогда рассказывал — про ответственность его как лидера перед отрядом, про то, что проблемы одного — проблемы всех.

Мираж прижалась лбом к холодной каменной стене и закрыла глаза.

И вот я здесь, — подумала она. — В его доме. В его мире. Но я не часть его. Я — гостья. И, возможно, скоро мне придётся уйти.

Она знала, что у них нет будущего. Она не родит ему наследника. Адель никогда не примет её. Все Дома Империи никогда не примут её.

Фелисийка отвернулась и пошла обратно, через тайный ход, через винный погреб, наверх. Делать вид, что она вернулась.

***

Мираж бесшумно, как и подобает вору, поднялась по узкой каменной лестнице из погреба. Она уже почти закрыла за собой тяжёлую дубовую дверь, ведущую в винный зал, когда голос из полумрака заставил её замереть.

— Ищете подходящее вино, чтобы утопить печали, или просто заблудились?

Мираж обернулась. Из тени шагнула Адель. Она была в простом домашнем платье цвета увядшей розы, без украшений, с волосами, небрежно собранными в низкий узел. Но в её осанке читалась такая сталь, что Мираж инстинктивно захотелось спрятать руки за спину. В руке Адель держала чашку с чаем — видимо, тоже проснулась рано и бродила по дому.

Вот так встреча, — подумала Мираж, лихорадочно перебирая в голове оправдания. Я — гостья в её доме, которую застукали на взломе. Отлично.

— Это не то, чем кажется, — быстро начала Мираж, нащупывая слова. — Я тут по приглашению Амберто. Мне не спалось, и я решила...

— Будем считать, что вы искали дорогу в туалет и несколько потерялись в лабиринте коридоров, — ровным тоном перебила её Адель. В уголке её губ играла лёгкая, ироничная усмешка, но глаза оставались холодными и оценивающими. — Вы ведь Мираж, не так ли? Амберто мне о вас рассказывал.

Мираж нервно фыркнула, стараясь скрыть облегчение. Рассказывал. Это слово повисло в воздухе, тяжёлое и многозначное. Что именно он рассказал? Всё? Или только то, что она — его напарница, фелисийка-воровка, которую он тащил через пол-Империи?

— Надеюсь, он упомянул только хорошее, — ответила Мираж, и в её голосе прорезались старые, привычные нотки — циничные, насмешливые, за которыми она пряталась, когда ей было страшно.

Адель не ответила сразу. Она молча, пристально смотрела на фелисийку — оценивающе, тяжело, словно взвешивая на невидимых весах. Её взгляд скользил по Мираж с профессиональной точностью: по дорогому брючному костюму, по золотым украшениям, по тому, как фелисийка держится — настороженно, готовая в любой момент сорваться с места. Потом улыбка исчезла с её лица.

— Нам нужно побеседовать, — тихо произнесла Адель. — Наедине. Вдали от чужих ушей. И подальше от Амберто. Пойдёмте.

Они поднялись на второй этаж и прошли в личные покои Адель. Комната была тёплой, пахла чабрецом и старыми книгами. Адель указала Мираж на кресло у камина, а сама села напротив, сложив руки на коленях.

Мираж опустилась в кресло, стараясь не скрипнуть. Она чувствовала себя так, будто попала в ловушку — не физическую, а социальную. В Бездне она знала, как выживать: убивай или будь убита, улыбайся и проверяй каждую вещь на яд. Здесь правила были другими, и она их не знала.

— Во-первых, я благодарна вам, — начала Адель, и в её голосе не было ни капли иронии. — Судя по тем недомолвкам и шрамам, которые мой сын пытался скрыть, его путь был не из лёгких. Я рада познакомиться с тем, кто прикрывал ему спину.

Она сделала паузу, и Мираж увидела, как в глазах Адель мелькнула тень — воспоминание о чём-то, что она предпочла бы не помнить.

— Да и талантливый мастер... по выживанию... всегда полезен в отряде, — продолжила Адель, и в её голосе прорезалась едва уловимая усмешка. — Замок на двери в погреб, кстати, был не из простых. Мой муж был бы опечален, что его страж его коллекции не устоял перед вашими пальцами.

Мираж открыла рот, чтобы возразить или отшутиться, но Адель подняла ладонь, останавливая её.

— Я видела глаза сына, — продолжила хозяйка поместья, глядя в огонь. — И в чём-то я даже рада за него. Это не похоже на страсть или одержимость. Это взрослые, глубокие чувства. Лучше познать их хоть раз, а потом страдать, чем не познать вообще...

Адель на мгновение замолчала. Её лицо помрачнело, черты заострились, и Мираж показалось, что на секунду перед ней сидела не мать лорда, а очень уставшая женщина, которая когда-то приняла точно такое же решение. Та, которая знала, каково это — смотреть, как любимый человек выбирает долг вместо сердца.

Но Адель тут же встряхнулась, возвращаясь к реальности, и её голос снова стал твёрдым, как сталь.

— Но вы должны понимать, Мираж. У вас нет будущего.

Мираж спокойно выдержала её взгляд. Она ждала этого разговора. Она знала, что он неизбежен, с того момента, как переступила порог этого дома. И она была готова.

— Да. Я это понимаю.

Адель удивлённо приподняла бровь. В её глазах мелькнуло искреннее изумление — она явно ожидала слёз, протестов, клятв вечной любви.

— И что? Никаких возражений? Никаких уверений, что сила любви преодолеет все преграды? Что вы сбежите в закат и будете жить вдвоём на берегу моря, питаясь дикими ягодами?

Мираж криво усмехнулась, и в её жёлтых глазах на миг вспыхнули кошачьи нотки.

— Мне уже давно не семь лет, госпожа Адель.

Адель кивнула, словно фиксируя некую важную победу. В её глазах появилось что-то похожее на уважение — не полное, но достаточное, чтобы продолжить разговор.

— Тогда это будет проще, чем я думала. Я не против того, чтобы вы жили в нашем доме. Не против того, чтобы вы спали в постели моего сына. Но я против свадьбы.

Мираж согласно кивнула, глядя в пляшущие языки пламени в камине. Она знала, что это неизбежно. Она знала это с того момента, как впервые поцеловала Амберто, с того момента, как поняла, что он — наследник Серебряного дома, а она — всего лишь воровка с чёрной шерстью.

— Дети, — прошептала фелисийка. Голос её чуть дрогнул, но она не отвела взгляда от огня.

Адель вздохнула. Тяжело, по-старчески. Она посмотрела на Мираж с чем-то похожим на сожаление — не полным, но достаточным, чтобы Мираж поняла: сейчас будет больно.

— Увы. Тот, кто создал фелисийцев, создавал идеальных слуг и наложниц. Ловких, гибких, страстных. Привлекательных для человека, несмотря на зооморфные черты. Более того, признаться, куда более привлекательных, чем человеческие женщины. И совершенно неспособных понести ребёнка от хозяина. Биологический тупик, заложенный в саму суть вашей расы.

Мираж медленно закусила губу. До крови. Это было больно не потому, что было ложью, а потому, что было правдой. Её сложная, выстраданная в Бездне душа, её любовь, её страх — всё это одним росчерком пера неведомого экспериментатора, умершего за тысячу лет до рождения самой Мираж, свелось к функции идеальной игрушки. Она вспомнила, как Амберто однажды отшатнулся от неё, когда его магия оставила мёртвое пятно на её шерсти. Как он боялся причинить ей вред. Сейчас же она боялась, что он когда-нибудь пожалеет о том, что не отверг её.

Вот оно, — подумала Мираж. Вот та стена, которую мы никогда не сможем преодолеть.

Адель заметила её движение и спохватилась. В её голосе прорезались искренние нотки — не извинение, но признание, что она зашла слишком далеко.

— Простите. Я просто пересказываю то, что в научной среде Империи принято за неоспоримую основу. Если мои слова вас задели...

— Всё в порядке, — Мираж провела языком по губе, стирая каплю крови. — Я привыкла к своей природе. И к такому отношению к нашей расе. Но скажите мне... Как Амберто будет себя чувствовать потом? Когда после его брака по расчёту, когда в этом доме появится жена, наследники... мне придётся исчезнуть?

— Всё уже учтено, — отрезала Адель. — Та, кто согласится стать его женой, будет в курсе. Она будет вынуждена принять текущее положение вещей, Мираж. Фаворитки — довольно распространённое явление.

Мираж смотрела на мать своего любимого, и внутри у неё поднималась холодная, тошнотворная волна. Она представила себе девушку — молодую, красивую, из хорошего рода — которая согласится выйти замуж за человека, зная, что он любит другую. Которая будет жить в доме, где каждая стена напоминает ей о сопернице. Которая будет рожать ему детей, зная, что его сердце принадлежит не ей.

Это хуже, чем Бездна, — подумала Мираж. Там хотя бы честно убивают.

— Как же жестоко, — прошептала она.

— Да, — согласилась Адель, и в её глазах блеснула сталь. — Жестоко для всех. Для вас, для него, для той девушки, которую мы сломаем, чтобы она это приняла. Добро пожаловать в Империю, кошечка. Любовь лорда Золотого дома может быть только такой.

Мираж нахмурилась, цепляясь за детали. Почему Адель заговорила о Золотом доме? Амберто — наследник Серебряного дома де Соммерсетов.

— Золотого? — переспросила она, удивлённо вскидывая брови. — Почему Золотого?

Адель рассмеялась. Это был не радостный смех, а короткий, злой и надтреснутый звук, в котором было столько горечи, что Мираж невольно подалась вперёд.

— Неужели мой мальчик ничего вам не сказал? — Адель покачала головой, и её улыбка стала по-настоящему пугающей. — Принимает решения, а потом сам же боится их озвучить. Что ж, готовьтесь слушать, Мираж. Возможно, именно сейчас вы переосмыслите ваше решение.

Она поднялась с кресла и подошла к окну, раздвинула тяжёлые шторы. За окном было серо, но Мираж видела, как Адель смотрит куда-то вдаль — не на сад, не на деревья, а куда-то дальше, туда, где за горами лежала столица, где начиналась Империя, где начинались игры, в которые Мираж никогда не сможет играть на равных.

— Леди Фелиция Таврос потеряла всех своих близких, — начала Адель, не оборачиваясь. — Её род в итоге прервётся. Дом Быка — один из сильнейших Золотых домов — останется без наследника. И она предложила вашему Амберто стать её преемником.

Мираж почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она успела узнать у чародея о том, как тот стал «героем» — в тот момент Амберто вложил в слово «герой» столько сарказма, что фелисийка непроизвольно фыркнула. Он рассказал в деталях, как убил вождя орков, и что его имя теперь на устах у всех. Но она не знала, что ему предстоит стать наследником Золотого дома. Не просто лордом, а одной из самых влиятельных фигур в Империи.

— И вы согласились на это? — прошептала она.

— Я? — Адель обернулась, и в её глазах была такая горечь, что Мираж отвела взгляд. — А меня никто не спросил. Но я — мать. Я хочу, чтобы мой сын выжил. А выжить в Империи можно только одним способом — стать сильнее тех, кто хочет тебя уничтожить. Фелиция предложила ему силу. И он согласился.

Она вернулась к креслу и села, сложив руки на коленях.

— Но есть цена, Мираж. Всегда есть цена. Именно для того, чтобы стать главой Золотого дома, он должен жениться. Доказать, что он остепенился. На девушке из другого хорошего дома. Которая родит ему наследника.

— Я понимаю, — тихо сказала Мираж. — Просто я не думала, что это будет... так скоро.

— Хорошо, — Адель кивнула. — Тогда давайте говорить о будущем. О том, как вы будете жить в этом доме. О том, какие у вас будут обязанности. О том, как вы будете... незаметны.

Мираж слушала, как Адель излагает план — где она будет спать, что она будет делать, как она будет себя вести. Она слушала, как Адель объясняет, что она не должна появляться на публике, что она не должна привлекать внимание, что она должна быть тенью. Она слушала, и внутри неё что-то умирало — не с криком, не с болью, а тихо, как умирает свеча, когда заканчивается воск.

Глава 17

Хельм проснулся от тишины — той особой, хрупкой тишины, которая бывает в доме только на рассвете, когда ночные страхи уже отступили, а дневная суета ещё не успела родиться.

Друид присел на край кровати и медленно, почти невесомо погладил Аэуэ по волосам. Фейри ещё спала, свернувшись калачиком под тяжёлым одеялом, и Хельм залюбовался её красотой.

Как бы та ни хотела показать, что всё в порядке, но он видел — в порядке далеко не всё. Аэуэ что-то гнетёт. Да и как могло быть иначе? Вначале он сам запер её в том узилище, что подарил друиду Иван, затем по его же вине она погибла и отправилась в Фейланд — хаотичное, безумное место постоянных изменений, что забрало её память, часть её личности, всё то, что случилось между ними.

А затем Хельм, не спрашивая на то мнения самой Аэуэ, вытащил её назад, в этот мир, и та приняла это как должное. Но друиду казалось, что самим фактом своего существования он требует, требует то фейри вспомнить. И та пытается, изводя себя. Но пока что тщетно.

Сейчас же её дыхание было ровным, глубоким, лишённым той тревоги, что терзала её наяву. Хотя бы во сне она не пыталась вспомнить. Не пыталась собрать себя из осколков, которые унёс ветер Фейланда. Она была просто спящей девушкой, и Хельм позволял себе эту иллюзию — что всё можно начать заново. Что память вернётся сама, без боли, без потерь.

Её волосы были мягкими, шелковистыми, и под пальцами друида они казались живыми, тёплыми, настоящими, даже более настоящими, чем всё в этой комнате, чем он сам. Хельм вёл ладонью от макушки до кончиков, и каждый раз, когда его пальцы касались кожи на виске, он чувствовал слабое, едва уловимое тепло. Пульс. Живой, ровный пульс существа, которое дышит, которое существует, которое здесь.

Вчера, на похоронах отца, он держал себя в руках. Держал, как держат плотину, зная, что если отпустить — хлынет. Он видел, как Амберто впивался острыми когтями в ладонь. Видел, как Адель, поцеловав забрало, поспешила удалиться, чтобы не разрыдаться прямо там. Видел, как Лора стояла в тени, неподвижная, как клинок. И он держал. Потому что кто-то должен был держать. Потому что если он отпустит, на кого смогут опереться остальные?

Но сейчас, в этой тихой комнате, с Аэуэ рядом, он позволил себе на мгновение перестать держать. Позволил себе просто сидеть и гладить её по волосам. Позволил себе быть не Избранным Леса, не друидом, не старшим братом. Просто Хельмом. Просто человеком, который устал.

Он перевёл взгляд на окно. За стеклом, в бледном свете занимающегося дня, клубился утренний туман. Он полз по саду, обволакивал стволы старых вязов, стелился над мокрой травой, скрывая очертания мира. Деревья тонули в этой серой мгле, и Хельму вдруг подумалось, что он сам сейчас похож на этот туман. Размытый. Не имеющий чётких границ. Потерянный между тем, кем он был, и тем, кем должен стать.

Туман за окном двигался медленно, лениво, как живое существо. Он клочьями повисал на ветвях, проникал между листьями, стирал границы между небом и землёй. И Хельм смотрел на него, и думал о том, что где-то там, за этой мглой, лежит голый лес, который он опустошил вчера. Лес, который ждёт весны. Лес, который он убил, чтобы напитать камень. Чтобы вернуть Мираж. Потому что так хотел его брат. Между учеником и братом Хельм выбрал второго, и Итан ушёл, не сказав ни слова.

Друид осторожно, стараясь не потревожить Аэуэ, убрал руку с её волос. Встал. Подошёл к столу, где среди разложенных карт и записей лежал он.

Обломок меча.

Короткий, грубый, с оплавленным краем и тёмными прожилками, похожими на запёкшуюся кровь. Артефакт. Всё, что осталось от Пожара. Хельм взял его в ладони. Металл был холодным, но где-то в глубине, под самой поверхностью, пульсировало слабое, едва уловимое тепло. Эхо чужой магии. Слепок чужого разума. Последнее воспоминание о том, кто когда-то был фелисийцем, воином, врагом, Избранным Пустыни.

И стал учителем.

Хельм сел на пол, скрестив ноги. Положил обломок на колени. Закрыл глаза и выровнял дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Мир вокруг начал таять, осыпаться, как пепел. Стены комнаты, запах трав и старого дерева, дыхание Аэуэ — всё это растворилось в нарастающем гуле.

И Хельм шагнул внутрь, как уже делал сотни и сотни раз за последний год.

***

Но сегодня всё было по-другому.

Пустыня умирала.

Хельм понял это сразу, как только открыл глаза в иллюзорном мире. Раньше песок здесь был рыжим, раскалённым, живым. Небо над головой — густым, синим, почти чёрным у горизонта. Воздух дрожал от марева, а песок под ногами был горячим, почти обжигающим.

Но сейчас краски тускнели. Небо было не синим, а выцветшим, серо-голубым, как старая ткань, которую слишком долго держали на солнце. Песок под ногами казался блеклым, лишённым внутреннего жара. Он не обжигал. Не грел. Был просто... серым. Мёртвым.

А горизонт... горизонт был смазан. Словно кто-то неаккуратно размыл кистью границу между землёй и небом, оставив вместо чёткой линии грязное, серое пятно. Там, где раньше было чёткое разделение, теперь была лишь мутная, неопределённая полоса. Мир терял границы. Терял форму. Терял себя.

Хельм сделал шаг вперёд. Песок скрипнул под сапогами. Но звук был глухим, приглушённым, как будто его пропустили через толщу воды. Даже звук умирал здесь.

Пожар стоял в нескольких шагах. И он тоже выглядел иначе. Раньше фелисиец казался несколько комичным — полноватым, пушистым, похожим на упитанного домашнего кота, благодушного и ленивого. Пока Пожар не начинал двигаться — тогда-то становилось понятно, что весь этот образ — лишь маска. Стремительный, гибкий, сильный. Хищник, что смотрит на тебя как на добычу.

Сейчас же его контуры слегка двоились. Шерсть потеряла прежний блеск, стала тусклой, почти серой. Глаза горели тускло, как угли, которые вот-вот погаснут. А фигура казалась полупрозрачной, как призрак на рассвете.

Хельм остановился. Посмотрел на фелисийца. Посмотрел на небо. Посмотрел на песок.

— Что происходит? — голос Хельма прозвучал глухо в этой пустоте.

Пожар повернул голову. Медленно. С той ленивой грацией, которая была у него всегда, но сейчас в ней не было прежней силы. Скорее усталость. Скорее обречённость.

— Видимо, это наша последняя тренировка, друид, — произнёс фелисиец. Его голос тоже изменился. Исчезла глубина, исчезло эхо. Звучал он плоско, как издалека. Как голос из колодца, на дне которого давно нет воды. — Магия внутреннего пространства иссякает. Скоро и это место, и сам я... исчезнем.

Хельм сжал кулаки. Песок под его сапогами скрипнул. Он почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не страх. Не гнев. Что-то другое. Что-то похожее на потерю.

— Неужели нельзя подзарядить артефакт? — спросил он. — Влить в него силу из Круга? Напитать энергией? Я могу... я могу попробовать.

Пожар усмехнулся. Ухмылка вышла кривой, усталой, но в ней всё ещё мелькали старые, хищные искры.

— А зачем? — бросил он.

Хельм замер в непонимании.

— Я просто убью тебя, друид, — продолжил Пожар спокойно, почти буднично. — И займу твоё место. Твоё тело. Твою силу. Твою жизнь. Это проще, чем искать Круги и просить милости у камней.

Хельм просто стоял и смотрел на фелисийца, не в силах произнести ни слова. Ступор накрыл его целиком. Не страх. Не гнев. А именно оцепенение от такой чудовищной, такой голой откровенности. Он же считал Пожара учителем. Тот так много говорил о чести. Фелисиец...

Додумать Хельм не успел.

Пожар атаковал.

Не было ни рыка, ни предупреждающего выпада. Фелисиец просто исчез с места и возник уже вплотную, и в его руке горел красный клинок — тонкий, изогнутый, шипящий, как раскалённое железо.

Хельм едва успел вскинуть руку. Зелёное пламя вырвалось из гарды в его ладони, сплелось в лезвие. Удар пришёлся на скрещённые клинки. Отдача прошла сквозь кости, и Хельм отлетел на два шага, вспахивая сапогами блеклый песок.

Сегодня Пожар не сдерживался.

***

Красный и зелёный клинки замелькали всполохами. Пожар двигался как буря — низко, текуче, не давая ни секунды на передышку. Он бил и бил, и каждый удар был скупым, но при этом тяжёлым, полным той первобытной ярости, которую Хельм помнил по их первым встречам. Фелисиец теснил его, шаг за шагом, заставляя отступать, терять равновесие, сбивать дыхание.

Хельм старался изо всех сил. Он уходил с линии, ставил блоки, пытался читать атаки, находить ритм. Но ритма не было. Пожар бил хаотично, зло, и зелёное лезвие Хельма гасло от каждого столкновения, рассыпаясь искрами, и тут же вспыхивало снова.

Пожар двигался иначе, чем раньше. Раньше в его движениях была сдержанность, расчёт, желание научить. Сейчас не было ничего. Только скорость. Только ярость. Только желание убить.

Красный клинок сверкнул слева. Хельм отбил. Справа. Хельм ушёл вниз. Сверху. Хельм поставил блок, и отдача прошла сквозь руки, заставив его пошатнуться. Пожар не давал ни секунды. Ни мгновения. Ни вздоха.

Хельм попытался контратаковать. Зелёный клинок метнулся вперёд, целясь в плечо фелисийца. Но Пожара уже не было там. Он ушёл в сторону, и клинок рассёк пустой воздух. А в следующий миг красный клинок ударил в бок, и Хельм едва успел отбить, но удар был настолько сильным, что его отбросило на три шага.

Песок взметнулся из-под сапог. Хельм упал на одно колено, вскинул руку, ставя блок. Пожар был уже над ним. Красный клинок опустился. Хельм откатился в сторону, вскочил, снова встал в стойку.

Два клинка. Красный и зелёный. Мелькали всполохами, как два языка пламени, которые пытаются пожрать друг друга. И красный побеждал. Медленно, но верно. Удар за ударом. Шаг за шагом.

***

Хельм понял, что умрёт и потеряет себя, если ничего не предпримет. Но пустыня молчала. Здесь не было ни единого ростка, ни единой живой нити. Песок был мёртв. Мёртв настолько, что даже магия Леса не могла пробиться сквозь эту пустоту.

Друид выругался сквозь зубы и ударил ладонью по земле. Песок дрогнул, начал проседать, превращаясь в сыпучую воронку, в зыбучие пески. Если Пожар попадёт в неё, он замедлится. Потеряет скорость. Даст Хельму шанс.

Но Пожар был слишком быстр. Фелисиец прыгнул, словно оттолкнувшись прямо от воздуха, перевернулся, его лапы коснулись плеча Хельма, отбрасывая друида в сторону, и он уже летел дальше, не касаясь земли. Песок сомкнулся, поглотив лишь пустоту.

Отчаяние кольнуло в груди. Хельм, не останавливаясь, вскинул руку. В воздухе соткался Звёздный лук — полупрозрачный, мерцающий. Стрела легла на сгиб пальцев. Натяжение. Выстрел.

Голубоватый сгусток света сорвался с тетивы, целясь Пожару в грудь.

Фелисиец даже не сбился с шага. Красный клинок метнулся вперёд, отбивая стрелу в сторону. Снаряд ушёл в песок, вспыхнул и погас. А Пожар уже делал рывок.

Хельм не стал ждать. Земля ушла из-под ног, мир смазался, и он вынырнул из тумана в трёх шагах левее. Туманный шаг. Старый трюк. Тот, который спасал его не раз.

Но Пожар именно этого и ждал.

Фелисиец не стал делать рывок к Хельму. Он метнул огненный клинок в то место, где Хельм только-только начал материализоваться.

Друид успел дёрнуться, но не полностью. Лезвие прошло по касательной, распоров бок. Хельм зашипел. Боль была не фантомной — она была настоящей, горячей, обжигающей, как клеймо. По рёбрам потекло что-то тёплое и липкое.

Он скривился, прижимая ладонь к ране, и начал вливать магию исцеления. А Пожар лишь хищно улыбнулся, самим своим видом говоря: «Трепыхайся, мышка, результат будет один».

Фелисиец протянул лапу к упавшему на песок клинку, не делая ни шага вперёд, и лезвие дрогнуло, оторвалось от земли и само, повинуясь одному лишь усилию воли, метнулось в его руку.

***

И тогда Хельм понял — это конец.

Эта мысль была не страшной. Она была ясной, холодной, как осколок льда. Если он продолжит защищаться, он проиграет. Если будет думать, анализировать, искать тактику — он проиграет. Пожар сильнее. Пожар быстрее. Пожар не сдерживается.

И тогда Хельм перестал думать.

Он бросился вперёд. Не в атаку. В ярость. Зелёный клинок вспыхнул так ярко, что на миг затмил красный. Хельм бил наотмашь, рискованно, открываясь, не заботясь о защите. Он заставлял Пожара отступать, теснил его, кричал, вкладывая в каждый удар всю ту злость, что копилась в нём месяцами. На Бездну. На пророчество. На то, что он не смог спасти Аэуэ. На то, что не смог удержать брата. На то, что он Избранный, который не выбирал быть Избранным.

Красный и зелёный клинки столкнулись. Сноп искр. Пожар отступил. Ещё шаг. Ещё.

И вдруг фелисиец качнулся. Его клинок дрогнул, уходя чуть в сторону. В защите Пожара открылась брешь — маленькая, почти незаметная, но достаточная для одного точного удара.

Хельм увидел её. И ударил.

Зелёное лезвие вошло Пожару в бок, пропоров насквозь и выйдя со спины. Горящая плоть зашкворчала. Фелисиец дёрнулся, из его рта вырвался хриплый рык.

Победа.

Мысль вспыхнула яркой, ослепительной вспышкой.

И тут же погасла.

Потому что Пожар не упал. Он не отшатнулся. Он посмотрел Хельму прямо в глаза, и в этом взгляде не было боли. Не было ярости. Только глубокое, бесконечное сожаление.

Ловушка.

Хельм понял это за долю секунды до того, как красный клинок вошёл ему в грудь.

Не в сердце. Чуть выше. В лёгкое. Но этого было достаточно.

Мир взорвался болью. Хельм дёрнулся, пытаясь сделать вдох, но вместо воздуха в горло хлынула кровь. Она пузырилась на губах, тёплая, солёная, с привкусом железа. Грудь горела адским огнём, и каждая попытка вдохнуть превращалась в пытку.

Голова закружилась. Ноги подкосились. Песок под коленями стал мягким, как пух. Хельм смотрел на Пожара, на красный клинок в своей груди, и не мог понять, почему фелисиец не вырывает лезвие. Почему просто стоит и смотрит.

— Тебе ещё учиться и учиться, друид, — голос Пожара прозвучал глухо, как сквозь толщу воды. В нём не было торжества. Только усталость. Только сожаление. — И это... последний урок.

Пожар дёрнул клинок на себя.

Хельм выдохнул. Кровь хлынула изо рта. Пустыня поплыла. Небо рухнуло. Песок рассыпался пеплом.

И его вышвырнуло в реальность.

***

Хельм очнулся от того, что его тело судорожно, с хрипом втянуло воздух.

Он сидел на полу, в той же позе, в которой начал медитацию. Обломок меча лежал на коленях. Но грудь горела. Бок горел. Каждая клетка тела кричала от фантомной агонии.

Рядом зашевелилась Аэуэ.

— Хельм? — её голос был сонным, испуганным. Она приподнялась на локте, глядя на него широко распахнутыми глазами. — Что случилось? Ты... ты в порядке?

Хельм не мог ответить. Он только хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Руки дрожали. Он опустил взгляд на свою грудь. На свой бок.

Рваной раны не было. Ожога не было. Крови не было.

Он провёл ладонью по ребрам. Кожа была целой. Гладкой. Ни шрама. Ни следа. Но боль... боль всё ещё пульсировала где-то глубоко внутри, под рёбрами, напоминая о том, что он только что умер.

Хельм судорожно сглотнул. Взял обломок меча. Активировал.

Зелёное пламя вырвалось из оплавленного края. Ровное. Спокойное. Без примеси ярости, что снедала друида ещё с Долины Кабана. Без чёрного оттенка.

Но Хельм чувствовал. Где-то там, в самой глубине этого зелёного огня, пряталась тьма. Поселившаяся в пламени. Дремлющая. Не исчезнувшая. Просто отступившая. Ждущая. Стоит лишь позвать, стоит лишь попросить, и она откликнется. Как откликалась раньше.

Он закрыл глаза. Снова попытался войти в медитацию. Потянулся к тому месту внутри себя, где раньше была пустыня. Где был Пожар. Где был их мир.

Ничего.

Ни жара песка. Ни запаха полыни. Ни горизонта. Ни фелисийца. Только пустота. Гладкая, холодная, бесконечная пустота. Искусственный мир, последнее пристанище слепка разума Пожара, исчез. Растворился.

Хельм открыл глаза. Медленно выдохнул. Положил обломок меча на стол.

Аэуэ сидела рядом, обхватив колени руками, и смотрела на него с тревогой.

— Так что случилось? Ты выглядишь, как будто кто-то умер, — тихо спросила она. Она не знала подробностей. Но она чувствовала. Фейри всегда чувствовали.

Хельм кивнул.

— Умер, — голос его был хриплым, чужим. — Ещё давно. Просто я понял это только сейчас...

Он посмотрел в окно. Туман за стеклом начал рассеиваться. Сквозь него уже пробивались первые, робкие лучи солнца.

Последний урок выдался жестоким.

И последнее испытание друид, видимо, провалил.

***

Та, что называла себя Аэуэ, грациозно встала. Её движения были плавными, текучими, лишёнными той угловатости, которая свойственна смертным. Она подошла к Хельму и положила ладонь ему на плечо. Не для того, чтобы утешить. Не для того, чтобы поддержать. А для того, чтобы укрепить связь между ними. Тонкую, как паутинка, но уже достаточно прочную, чтобы дёрнуть за неё в нужный момент.

Столько силы в таком тщедушном теле, — подумала она, чувствуя, как магия Избранного течёт под её пальцами, как вода под тонким льдом. Как же мир несправедлив. Столько могущества — и настолько жалкий сосуд.

Но надо признать, этот друид её иногда даже забавлял. Он так забавно страдал. Так искренне. Так глубоко. Ах, как хотелось бы убить на его глазах всех, кто ему дорог. Медленно. По одному. Чтобы он смотрел. Чтобы чувствовал. Чтобы понимал, что не может ничего сделать.

Снять кожу с его матери. Живьём. Начать с лица, чтобы она видела, как её собственная кожа сползает, как обнажаются мышцы. А потом оставить её умирать, но не дать умереть. Поддерживать жизнь магией, пока она не потеряет голос от криков.

Освежевать ту глупую кошку, из-за которой она потратила лишние силы. Фелисийка. Ничтожная, жалкая тварь, которая посмела встать на пути. Но в ней было что-то... что-то, что царапнуло. Что-то, что заставило её потратить больше энергии, чем планировалось. Значит, кошка будет умирать долго.

Сварить заживо здоровяка. Как какого-то рака. Прямо в его доспехах. Пусть чувствует, как металл нагревается. Как кожа пузырится. Как мясо отходит от костей. Пусть кричит. Пусть просит. Пусть умоляет.

Мучительно убить брата. Амберто. Хотя... От него исходила некая опасность. Небольшая, но реальная. Что-то в его глазах. Что-то в том, как он держался. Что-то в том, как его магия пахла Бездной. Что ж, его она убьёт быстро. Ни к чему рисковать. Быстро и чисто. Без удовольствия. Просто чтобы убрать с дороги.

Фейри положила ладонь на голову друида.

Хельм сразу впал в ступор. Его глаза стали пустыми, бессмысленными, как у рыбы, выброшенной на берег. Рот приоткрылся, и по подбородку потекла тонкая ниточка слюны. Тело обмякло, плечи опустились, и он стал похож на марионетку, у которой перерезали нити.

Так, — подумала она, чувствуя, как его сознание расплывается под её пальцами. Нужно сдерживаться. Не превратить его в овощ. Пока.

Хотя самое главное она уже сделала.

Фейри убрала ладонь с его головы. Хельм остался сидеть, неподвижный, с пустыми глазами, с текущей по подбородку слюной. Жалкое зрелище.

Она накинула на себя вуаль невидимости. Мир вокруг неё дрогнул, смазался, и она исчезла. Не физически — нет. Её тело всё ещё было здесь. Но для глаз смертных, для их примитивных чувств, она перестала существовать. Стала прозрачней воздуха.

Фейри открыла окно. Холодный утренний воздух хлынул в комнату, принеся с собой запах мокрой земли и гниющих листьев. Она шагнула с карниза вниз. Но не упала. Нет. Она опустилась. Легко. Невесомо. Словно пушинка, которую подхватил ветер. Ноги коснулись травы бесшумно, как касаются воды лепестки цветов.

Сад поместья де Соммерсетов лежал перед ней. Мокрый. Серый. Безжизненный. Деревья стояли голые, чёрные, как скелеты.

Она шла по саду, не касаясь земли. Её ноги не оставляли следов. Её присутствие не тревожило воздух. Она была призраком. Тенью. Ничем. А Лесная Тропа сама расстилалась у её ног.

***

Миг — и она оказалась у Круга Силы.

Чёрные деревья всё ещё стояли без единого листа. Опавшие листья уже начали преть и гнить, источая изысканный аромат — сладковатый, гнилостный, с нотками плесени и земли. Аромат распада. Аромат конца. Фейри вдохнула его полной грудью и улыбнулась.

Она подошла к ближайшему дереву. Провела ладонью по мёртвому стволу. Кора была холодной, влажной, скользкой на ощупь. Под пальцами чувствовалась мягкость — дерево умирало изнутри. Снаружи оно ещё держалось. Но внутри уже была червоточина.

Какая же красота, — подумала она, гладя ствол, как гладят любимого. Нет, друид и правда не безнадёжен. С его силой — всего какая-то сотня лет пыток, чтобы окончательно сломить. И выйдет прекрасный инструмент. Способный приносить в миры истинную красоту.

Она отошла от дерева. Встала в центр Круга. Простёрла руки к небу.

Круг сопротивлялся. Она чувствовала это. Камни вибрировали под её ногами, пытаясь оттолкнуть её. Пытаясь изгнать. Но силы были не равны. Слишком много энергии забрал Хельм вчера. Слишком много отдал. Круг был ослаблен. Опустошён. И теперь он не мог сопротивляться.

Портал открылся.

Сначала это была просто трещина в воздухе. Тонкая, как волос. Но она росла. Расширялась. Рвала ткань реальности. И вот, сквозь эту трещину, хлынул свет. Не свет. Белоснежная, ослепительная пустота. Мир вечной зимы. Мир, где ветер несёт снежную крупу, способную стесать кожу смертного до мяса за секунды. Мир, где холод промораживает до костей, до души, до самой сути. Мир, где нет ничего, кроме тьмы. Нет, не просто тьмы. Тьмы с большой буквы. Той самой Тьмы, которая существовала до света. До жизни. До всего.

Фейри шагнула вперёд. Её волосы поднялись от ветра, который хлынул из портала. Её глаза сузились от ярости, которая била из этого мира. И она улыбнулась.

— Дух голода, — произнесла она, и её голос был громче ветра. — Дух зимы. Явись и служи своей королеве.

И вендиго явился.

Сначала это была тень. Потом форма. Потом существо. Высокое. Худое. С длинными, костлявыми конечностями. С кожей, натянутой на кости, как пергамент. С глазами, горящими в темноте, как угли. С пастью, полной острых, как иглы, зубов. С рогами, изогнутыми, как серпы.

Вендиго припал к ногам фейри. Не как хищник. Не как чудовище. Как послушный пёс. Как раб. Как то, что было создано служить. И оно служило.

Фейри наклонилась. Положила ладонь на лысый череп. И начала гладить. Нежно. Намного нежнее, чем до этого Хельма. С любовью. С привязанностью. С той самой нежностью, которую она никогда не проявляла к смертным.

— Мой мальчик, — прошептала она. — Мой голодный мальчик. Ты ждал меня? Ты скучал?

Вендиго зарычал. Низко. Утробно. В этом рыке был голод. Бесконечный, вечный голод. Голод, который не мог быть утолён. Голод, который пожирает всё.

И в этот момент раздался голос.

— Что тут происходит?

Та, что называла себя Аэуэ, обернулась. Медленно. Грациозно.

Итан стоял у края Круга. Его лицо было бледным. Глаза широко распахнуты. Он смотрел на вендиго, на портал, на фейри. И не мог понять. Не мог поверить.

Фейри картинно вздохнула. Выпрямилась. Убрала ладонь с черепа духа зимы. Повернулась к Итану. И улыбнулась. Той самой улыбкой, которая была у Аэуэ. Нежной. Тёплой. Доброй.

— Мой мальчик, — произнесла она, указывая на Итана. — Взять!

И, помедлив, добавила:

— И не убей его слишком быстро.

Глава 18

К полудню небо изменилось.

Не постепенно, не так, как это бывает перед обычным дождём или осенней грозой. Оно изменилось внезапно — словно кто-то невидимый провёл гигантской ладонью по осенней серости, стирая последние светлые оттенки и оставляя вместо них густую, свинцовую тьму. Солнце, ещё утром изредка пробивавшееся сквозь облака бледным, робким светом, теперь было скрыто полностью. Казалось, что мир вокруг стал темнее на несколько тонов, будто его накрыли грязной, влажной тряпкой.

И начало холодать.

Не так, как холодает осенью, когда ветер гоняет по саду сухие листья и заставляет кутаться в плащ. Холод пришёл сразу. Резко. Как будто кто-то открыл дверь в ледяной погреб и впустил его дыхание прямо в долину. Воздух стал колючим, сухим, от него перехватывало горло и ныли зубы.

Амберто стоял у окна в кабинете, разбирая отцовские бумаги, когда почувствовал это. Он поднял голову, отложил пергамент и посмотрел в окно.

За стеклом падал снег.

Сначала это были редкие, одинокие снежинки — мелкие, колючие, похожие на крупу. Они кружились в воздухе, не решаясь коснуться земли, словно сами не верили, что оказались здесь, в середине осени. Но с каждой секундой их становилось больше. Они падали гуще, тяжелее, слипаясь в мокрые, липкие хлопья.

Амберто нахмурился. Он подошёл к окну и прижал ладонь к стеклу. Стекло было ледяным. Не холодным — ледяным. Таким, каким бывает зимой, в самые жестокие морозы.

Это невозможно, — подумал он. Середина осени. Не может быть снега. Не может быть так холодно.

Но снег падал.

И он не был похож на обычный первый снег — лёгкий, пушистый, который тает, едва коснувшись земли. Этот снег был тяжёлым, мокрым, сероватым. Он падал не сверху вниз, а вбок, гонимый невидимым, ледяным ветром, который выл в трубах и стонал в голых ветвях деревьев. Хлопья были крупными, размером с монету, и они не таяли. Они ложились на землю, на крыши, на голые ветви, превращая мир в серо-белое, мёртвое полотно.

Амберто отвернулся от окна и вышел в коридор.

В холле уже слышался шёпот. Слуги стояли группами у дверей, прижимаясь друг к другу, и перешёптывались. Их голоса были тихими, испуганными, полными того суеверного ужаса, который бывает у людей, когда природа делает что-то, чего не должна делать.

— Не к добру это, — шептала старая кухарка, крестясь. — Не к добру. Снег в середине осени... это Слепец гневается.

— Какой Слепец, — огрызался конюх, но голос его дрожал. — Это не Слепец. Это... это что-то другое. Вы почувствовали? Холод-то какой. Как в самые лютые морозы.

— Собаки что-то чуют, — добавил кто-то из лакеев. — С самого утра Балай забился в будку и тихо скулит. Не переставая. И лошади... лошади в конюшне бьют копытами и никого не подпускают к себе. Не едят и не пьют.

Амберто прошёл мимо них, не останавливаясь. Он вышел на крыльцо.

Адель уже стояла там.

Она была в тёплом плаще, подбитом мехом, с капюшоном, откинутым назад. Её седые волосы растрепались от ветра, но она, казалось, не замечала холода. Она стояла и смотрела. Долго. Молча. Её глаза были прищурены, губы сжаты в тонкую линию, а руки, сложенные на груди, чуть подрагивали — то ли от холода, то ли от чего-то другого.

Амберто подошёл к ней. Встал рядом. Тоже всмотрелся в чёрное небо.

Снег падал. Мелкая снежная крупа, колючая, как битое стекло, секла лицо, забивалась под воротник, таяла на щеках, оставляя после себя ощущение холода и влаги. Земля уже была покрыта тонким, сероватым слоем. Сад, ещё вчера бывший голым, но ещё живым, теперь казался мёртвым. Ветви деревьев были облеплены мокрым снегом, и они сгибались под его тяжестью, скрипели, стонали.

Где-то вдалеке, на полях, виднелись тёмные полосы. Зерно. То самое зерно, которое они не успели убрать. Которое стояло на корню, готовое к жатве. И теперь снег падал на него. Тяжёлый, мокрый, липкий. Стебли сгибались, ломались, прижимались к земле. Зерно намокало, становилось тяжёлым, начинало гнить прямо в колосьях.

Амберто не стал расспрашивать мать об очевидном. И так было понятно.

— Это конец, — тихо сказал он. Не вопрос. Утверждение.

Адель не повернулась. Не ответила сразу. Она смотрела на снег. На свои поля. На то, что они с мужем строили годами. На то, что кормило деревню, кормило поместье, кормило их всех.

— Это гораздо хуже осенних ливней, — произнесла она наконец. Голос её был ровным, спокойным, но в этом спокойствии Амберто услышал сталь. Ту самую сталь, которая была в ней всегда, когда она принимала удар. — Ливень можно переждать. Зерно можно просушить. Но это...

Она протянула руку и поймала снежинку на ладонь. Она не растаяла. Лежала на коже, как маленький осколок льда.

— Это мороз, — продолжила Адель. — Глубокий, долгий мороз. Земля промёрзнет. То, что в земле — картофель, репа, свёкла — погибнет. То, что на земле — пшеница, рожь — ляжет и сгниёт. А то, что мы уже собрали...

Она замолчала. Но Амберто понял. То, что они уже собрали, было в амбарах. И если мороз будет достаточно сильным, если снег будет идти достаточно долго, амбары не спасут. Дерево промёрзнет. Зерно внутри замёрзнет, а потом, когда придёт оттепель, начнёт гнить.

— Ту часть урожая, что не собрали, уже не спасти, — сказала Адель. — А то, что собрали... мы потеряем половину. Может, больше.

Амберто закрыл глаза.

Он представил деревню. Старосту, который вчера выбежал к нему в одном халате, потому что беспокоился за своих и спешил отвести беду. Крестьян, которые как проклятые работали в поле, спеша успеть спасти хоть что-то. Не успели. Детей, которые ждали зимы, чтобы кататься на санках и лепить снежных судий — сколько из них теперь отправится на встречу с настоящим Судьёй?

Теперь никакого веселья этой зимой не будет. Будет голод. Настоящий, жестокий голод, который придёт к весне, когда запасы закончатся, а новая пшеница ещё не взойдёт. Будут пустые амбары. Будут пустые желудки.

И он ничего не мог с этим сделать.

— Нужно закупать зерно, — сказал Амберто, открывая глаза. — Сейчас. Пока дороги не замело. Пока цены не взлетели. Нужно послать гонцов в соседние долины. Купить всё, что сможем.

Адель кивнула. Медленно. Устало.

— Казна не выдержит, — сказала она. — Цены на продовольствие взлетели во всех долинах. Долина Петуха обезлюдела. Легионы готовились к возможной войне и скупали всё на корню. А мы... Мы потратили слишком многое на то, чтобы остановить Орду. Амуниция, оружие, доспехи. Всё, что было сожжено тем демоновым огнём с неба. У нас нет столько золота.

— Тогда займём, — отрезал Амберто. — У кого угодно. У Золотых Домов. У Императора. У кого будет угодно. Я не позволю своей долине умереть с голоду.

Адель посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. Или на жалость. Или на то и другое сразу.

— Ты говоришь как лорд, — тихо сказала она. — Но лорды не всегда могут спасти всех. Иногда им приходится выбирать, кого спасти, а кого оставить.

Амберто сжал кулаки.

— Я не буду выбирать, — сказал он. — Я спасу всех.

Адель не ответила. Она снова посмотрела на снег. На свои поля. На голый лес, который теперь был покрыт серым, мёртвым покрывалом.

И в этот момент Амберто почувствовал это.

Холод. Не тот холод, который бывает зимой. Не тот холод, который проникает под плащ и заставляет дрожать. Этот холод был неправильным. Он шёл не с неба, не от ветра. Он шёл откуда-то со стороны.

И холод был живым. Он дышал. Он ждал.

Амберто обернулся и посмотрел в сторону леса. На голые, чёрные деревья, видневшиеся на горизонте. И на мгновение ему показалось, что он видит что-то между стволами. Не глазами — тем особым чувством, которое он использовал, чтобы видеть магию. Что-то высокое. Худое. С длинными, костлявыми конечностями. С глазами, горящими в темноте, как угли.

Но потом он моргнул, и видение исчезло. Остался только снег. Только холод. Только вой ветра в голых ветвях.

Адель тоже смотрела на лес. И её лицо было бледным. Бледнее снега.

— Амберто, — тихо сказала она. — Это не природа.

— Я знаю, — ответил он. — Это не природа.

Они стояли на крыльце, под снегом, и смотрели, как их мир умирает. Медленно. Тихо. Без криков и без крови. Просто снег. Просто холод. Просто голод, который придёт весной.

И Амберто понял, что похороны отца были не самым тяжёлым днём в его жизни.

Это был только пролог.

***

Амберто вернулся в дом, отряхивая плащ от мокрого, липкого снега. Каждая капля, падавшая с ткани на каменный пол прихожей, оставляла тёмное пятно, которое не спешило высыхать. Холод уже начал пробираться под полы, забираться под рубашку, кусать кожу на шее. Но не это заставляло его сердце биться чаще. Не холод. А то, что он почувствовал на крыльце.

Он направился к лестнице, перешагивая через ступени, когда на втором этаже, у перил, появилась Мираж.

Фелисийка выглядела встревоженной. Её уши были плотно прижаты к голове, а хвост нервно подёргивался, выдавая напряжение. Она стояла, обхватив себя руками за плечи, и Амберто заметил, что её обычно лоснящаяся шерсть на предплечьях встала дыбом. Для существа, рождённого в жаркой Пустыне и привыкшего к палящему солнцу, этот неестественный холод должен был быть особенно мучителен.

— Что с погодой? — спросила она без предисловий, когда он поднялся. Голос её был чуть хриплым, напряжённым. — Это нормально для севера Империи? Снег в середине осени?

Амберто остановился на последней ступеньке. Посмотрел на неё. На её прижатые уши, на напряжённые плечи, на то, как она переминается с ноги на ногу, словно пол под ней был ледяным. И покачал головой.

— Нет, — коротко ответил он. — Это не нормально.

Мираж открыла рот, чтобы сказать что-то ещё.

Она очень хотела выговориться. Обсудить с Амберто всё то, что рассказала ей Адель. Поговорить о «награде» за спасение долины. О вынужденном браке по расчёту. О том, что он станет наследником одного из самых влиятельных домов Империи, а она останется тенью, которую все знают, но о которой никто не говорит.

Поговорить о будущем, которое рухнуло, едва успев начаться. О том, что внутри неё что-то умерло, когда Адель излагала план, и она не знала, как с этим жить.

Но она посмотрела в его глаза — усталые, полные зарождающейся паники — и передумала. Сейчас было не время. Не для этого. Не для её боли, не для её страхов, не для её обид. Сейчас было время для чего-то другого. Чего-то большего.

Она лишь кивнула, спрятав свои страхи поглубже. За ту самую стену цинизма и насмешек, которую она строила годами.

— Нам нужно поговорить с Хельмом, — сказала она. — Он Избранный Леса. Если с природой что-то не так, он должен знать. Или хотя бы почувствовать.

Амберто кивнул — он и сам думал об этом же. Они двинулись по коридору к комнате друида.

Но не успели они сделать и нескольких шагов, как из соседней двери вывалился Огонёк.

— Что за херня тут происходит? — с ходу спросил он, переводя взгляд с Амберто на Мираж. Его голос был грубым, хриплым, но в нём слышалась та самая нотка тревоги, которую Огонёк обычно тщательно скрывал. — Где Хельм? Он что, сломал природу своими манипуляциями с кругом?

Амберто побледнел. Не от холода. От самого вопроса.

— Нет, — быстро ответил он, хотя в голосе прозвучала неестественная твёрдость. — Мы использовали силы разных кругов не один раз. И ни разу не было ничего подобного. Ни в Долинах Петуха или Кабана. Ни в Альтандии, ни в Степи. Почему тут должно было пройти по-другому?

Но в душе он не был уверен. Совсем не был уверен. Они опустошили лес. Вытащили из него все соки, всю жизненную силу, чтобы зарядить камень. Хельм стоял на коленях и тянул, тянул, тянул, пока деревья не начали трещать и умирать. Может, они перестарались? Может, сломали что-то глубже, чем просто деревья? Может, трещина пошла в саму ткань мира?

— Ладно, — буркнул Огонёк, но в голосе воина всё ещё сквозило сомнение. Его стальные пальцы сжались в кулаки. — Тогда идём спрашивать у самого друида. И если он скажет, что это его рук дело, пусть думает, как исправить.

Они двинулись по коридору. Холод здесь был ощутимее, чем внизу. Стены, обычно тёплые от каминов и человеческого присутствия, теперь казались ледяными. Из-под дверей тянуло сквозняком. Где-то внизу, на первом этаже, слышались голоса слуг — испуганные, торопливые. Кто-то плакал. Кто-то молился. Звон разбитой посуды — видимо, кто-то из слуг уронил поднос.

А кто-то — или самый расторопный, или уже получивший приказ от Адель, — начинал растапливать камины по всему поместью, даже в нежилых комнатах. Не успела закончиться война с нахлынувшей на долину Ордой, как началась новая — с Холодом. И пусть само поместье выдержало первую волну — тепло от сгорающих дров отбросило силы Зимы на какое-то время, но те были терпеливы.

Прямому штурму они предпочитали осаду.

***

Комната Хельма находилась в конце коридора. Дверь была закрыта. Из-под неё не пробивалось света. Не слышалось ни звука. Ни шороха. Ни скрипа половиц. Ни дыхания.

Амберто подошёл первым и постучал. Костяшки гулко ударили по дереву. Звук получился глухим, пустым, как будто за дверью была не комната, а склеп.

Тишина.

Он подождал несколько секунд. Прислушался. Ничего.

Он постучал снова. Громче. Настойчивее. Ударил костяшками трижды, потом ещё раз.

— Хельм? Открой. Нам нужно поговорить.

Тишина. Только вой ветра за окном. И стук собственного сердца, который вдруг стал оглушительным.

Амберто почувствовал странное дурное предчувствие. Холодное, липкое, как тот снег за окном. Оно свернулось где-то в животе и начало медленно подниматься к горлу. Не страх. Что-то хуже страха. Предчувствие. То самое, которое бывает у охотника, когда он находит в лесу тушу зверя, разорванную не медведем и не волком. А чем-то другим. Чем-то, чего не должно существовать.

— Хельм! — крикнул он, ударив по двери ладонью. Дерево загудело. — Хельм, открой! Сейчас же!

Ничего. Ни ответа. Ни движения. Ни звука.

Мираж переступила с ноги на ногу. Её хвост дёрнулся. Фелисийка присела на корточки и начала разглядывать замочную скважину.

— Сам замок открыт, но изнутри накинут засов. Можно попытаться приподнять, но быстрее и проще будет выбить дверь, — пожала она плечами и отступила в сторону.

Огонёк отодвинул Амберто плечом. Не грубо, но уверенно.

— Отойди, — мрачно сказал воин. — Один удар. Может, два. Не больше.

Мираж нервно усмехнулась, переступая с ноги на ногу. Её пальцы теребили край плаща.

— А что, если друид сейчас в процессе возвращения памяти Аэуэ, и они слишком увлечены, чтобы слышать стук? — предположила она, пытаясь разрядить обстановку. Голос её был чуть выше обычного, чуть быстрее. Она нервничала. — И мы им просто помешаем? Знаете, как это бывает. Деликатный процесс, единение, передача энергии, так сказать, и тут выбивают дверь. Вдруг у фейри что-то сведёт?

Огонёк хмыкнул.

— Мы уже постучали, — пожал плечами воин, примеряясь к двери. — Если они не успели натянуть штаны — хуже для них самих.

— Стой, — Амберто перехватил его за запястье. Холодный металл обжёг ладонь.

Огонёк удивлённо посмотрел на него. Бровь приподнялась.

— Не ломать же дверь, — тихо сказал чародей. Голос его был ровным, но в нём слышалась та самая сталь, которая была у его матери на крыльце. — Не в моём доме. Не сегодня.

Он поднял свободную руку. На кончиках пальцев вспыхнул розовый огонь дара. Тонкий, острый, как бритва. Не пламя — лезвие. Амберто провёл им вдоль дверного косяка, там, где находился засов. Дерево тихо зашуршало, рассыпаясь в пыль.

Огонёк хмыкнул. Опять.

— Ну и в чём тогда была разница? — спросил он, разглядывая ровную полосу. — Можно было и выбить. Эффект тот же, а мне хоть какое-то развлечение.

Но веселье в его голосе оборвалось в ту же секунду, когда Амберто толкнул дверь.

Комната была промороженной насквозь. Окно распахнуто настежь, а ледяной ветер с силой трепал шторы, и те сейчас были похожи на крылья бьющейся в клетке птицы.

Хельм сидел на стуле и смотрел в одну точку.

Не спал. Не читал. Не медитировал. Не лежал. Он просто сидел. Прямо. Неподвижно. Спина прямая, как палка. Руки сложены на коленях, ладонями вверх, пальцы чуть расставлены. Голова чуть наклонена вперёд. И бессмысленный взгляд, уткнувшийся в одну точку на противоположной стене.

Его глаза были открыты. Но в них ничего не было. Ни мысли. Ни страха. Ни боли. Ни узнавания. Только пустота. Гладкая, холодная, бесконечная пустота. Как та, что бывает в мёртвых колодцах. Как та, что бывает в небе, когда из него уходят все звёзды.

По подбородку стекала тонкая ниточка слюны. Он не моргал. Не глотал. Не дышал — или дышал так поверхностно, что грудь не поднималась.

Кровать была смята, но Аэуэ нигде не было.

— Хельм? — голос Амберто дрогнул. Он сам не узнал свой голос. Тихий. Хриплый. Как у ребёнка, который боится темноты.

Друид не моргнул. Не повернул головы. Казалось, он даже не слышал. Казалось, его тело было здесь, а он сам — где-то далеко. В том месте, откуда не возвращаются.

Амберто шагнул вперёд. Потом ещё. Его сапоги скрипнули по половицам, но Хельм не отреагировал. Не повернулся. Не моргнул.

Чародей подбежал к брату и схватил его за плечи. Тело Хельма было тёплым, но напряжённым, как натянутая струна. Мышцы под тканью рубашки были каменными. Суставы — застывшими. Как будто кто-то заморозил его изнутри.

— Хельм! — Амберто тряхнул его. Сильнее. Ещё сильнее. Голова друида мотнулась в сторону, как у сломанной куклы, и тут же вернулась в прежнее положение. — Хельм, очнись! Посмотри на меня! Хельм!

Огонёк вошёл в комнату следом. Остановился на пороге. Его лицо, обычно насмешливое и грубое, сейчас было бледным. Стальные руки безвольно повисли вдоль тела.

— Что с ним? — тихо спросил воин. И в его голосе не было ни капли привычной иронии.

Мираж вошла последней. Её уши были прижаты к голове так сильно, что почти касались затылка. Хвост был неподвижен. Она смотрела на Хельма и не могла отвести взгляда.

— И Аэуэ нет, — прошептала она.

Чародей тряхнул брата ещё раз. Сильнее. Так сильно, что зубы Хельма стукнули друг о друга. И лишь после этого, медленно, очень медленно, зрачки в пустых глазах начали фокусироваться. Губы дрогнули. И Хельм, с трудом, как будто каждое движение давалось ему ценой неимоверных усилий, повернул голову. Посмотрел на Амберто. И в его глазах, на самом дне той пустоты, мелькнуло что-то. Не облегчение. И не страх. Лишь растерянность только что проснувшегося человека, который ещё не может различить, где сон, а где явь.

***

Друид моргнул. Раз. Другой. Зрачки, до этого расширенные и пустые, начали медленно сужаться, фокусируясь на лицах склонившихся над ним людей. Он сделал судорожный, хриплый вдох, словно вынырнул из-под толщи ледяной воды, и его тело на стуле дёрнулось, попыталось отстраниться, но мышцы всё ещё не слушались.

— Хельм? — Амберто крепче сжал его плечи, не давая упасть. — Ты меня слышишь? Ты меня узнаёшь?

Друид медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по Амберто, задержался на секунду, потом метнулся в сторону. К Мираж. Фелисийка стояла чуть позади, прижав уши к голове, и её хвост нервно подёргивался.

Хельм уставился на неё. Его брови сошлись на переносице. В глазах мелькнуло искреннее, почти детское изумление.

— Мираж? — голос его был хриплым, сорванным, как будто он долго кричал, но крика никто не слышал. — Ты... откуда ты здесь? Ты же... ты же в Бездне. Как ты...

Он запнулся, поднял руку и с силой потёр лоб, словно пытаясь стереть паутину, которая застилала его мысли.

— Мы призвали её, — тихо сказал Амберто. — Вчера. Ночью. В потайной комнате под винным погребом. Хельм, ты сам помогал. Ты зарядил артефакт, что стал источником. Неужели ты не помнишь?

Друид снова потёр лоб. Его пальцы дрожали.

— Не помню, — глухо произнёс он. — Совсем. Как отрезало.

Амберто переглянулся с Мираж. Фелисийка чуть повела ушами, но промолчала.

— Что ты помнишь из последнего? — спросил чародей, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. Без паники. Без страха. — Вспомни. Любая деталь.

Хельм закрыл глаза. Его губы шевельнулись, словно он перебирал слова, пытаясь нащупать среди них нужное.

— Лес, — наконец сказал он. — Мы шли в лес. Я и... Лора. Да. Лора была рядом. Мы собирали травы. Для больной коровы старосты. И ещё... волки. Кто-то жаловался на волков, что режут скот у дальней опушки. Мы шли разобраться. И там был кто-то ещё. Кто-то шёл с нами. Но кто...

Он снова потёр виски. Его лицо исказилось от напряжения.

— Не помню, — выдохнул он. — Пусто. Как будто там стена. Серая, глухая стена. И за ней ничего.

— Там был Итан, — тихо сказал Амберто. — Парень из деревни. Лес выбрал его хранителем круга. Ты... ты взял его в ученики. Он считал тебя наставником.

Хельм поднял на брата глаза. В них была растерянность. И вина. Та самая, глубокая, въевшаяся под кожу вина человека, который потерял что-то важное и не может вспомнить, что именно.

— Итан, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Я... я ничего не помню. Ни его лица. Ни его голоса. Ничего.

Мираж пожала плечами. Движение было лёгким, почти небрежным, но в нём читалась горечь.

— Как и Аэуэ, — сказала она.

Хельм вздрогнул. Резко повернулся к ней.

— Аэуэ? — переспросил он, и в его голосе прозвучала тревога. — При чём тут Аэуэ?

— Ты призвал её. В Кругу. Но она потеряла память, — покачал головой Амберто. — Она сказала, что Ветра забрали её воспоминания. Она не помнила ни тебя, ни себя, ни того, что было.

Хельм смотрел на брата, и в его глазах медленно проступало понимание. Не облегчение. Не радость. Осознание масштаба потери.

— Я смог вернуть её, — прошептал он. — Я вытащил её из Фейланда. И она не помнит меня. А теперь я ничего из этого не помню.

— Она жива, — твёрдо сказал Амберто. — Это главное. Остальное вернётся.

Хельм молчал несколько секунд. Потом он медленно, с видимым усилием, поднялся со стула. Ноги его подкосились, но он удержался, оперевшись рукой о спинку. Обвёл взглядом комнату. Распахнутое окно. Трепещущие шторы. Снег за стеклом.

Его лицо изменилось. Растерянность ушла. На её место пришло то самое выражение, которое Амберто видел у брата сотни раз: сосредоточенность. Холодная, расчётливая сосредоточенность Избранного, который понял, что произошло что-то непоправимое.

— Холод, — сказал Хельм. Голос его стал ровнее, твёрже. — Этот снег. Это не природа. Я чувствую. Лес кричит. Но не от боли. От ужаса.

Он повернулся к брату.

— Нужно идти в круг. Если природа надвигающегося холода магическая, то разгадка может быть там. Круг — это сердце долины. Если кто-то тронул сердце, я почувствую.