Империя Грифона - 1

Глава 1

Солнце угасало за окнами Академии медленно, нехотя, словно страшась оставить мир во власти вечных имперских сумерек. Сквозь мутные, свинцового отлива стёкла оно проливало последние лучи — не золотые, а разбавленные, болезненно-жёлтые, похожие на застоявшийся мёд. Свет полз по истёртым дубовым партам, выхватывая из пыльного полумрака то царапину, оставленную чьим-то кинжалом, то чернильный потёк — бурый, запёкшийся, как старая рана. Амберто сидел, подперев щёку кулаком, и смотрел не на профессора, а на эту игру теней, на танец крошечных, бесчисленных, совершенно свободных пылинок. За окном, в серой бесконечности неба, ветер гнал рваные тучи. Там, снаружи, можно было дышать полной грудью, даже если воздух отдавал угольной гарью и прелью. Здесь, внутри, приходилось вдыхать запах старой бумаги, мела и вековой пыли, смешанный с удушливым ароматом скуки.

Профессор бубнил монотонно, заведённым механизмом, и каждое его слово падало в тишину аудитории тяжёлым камнем, поднимая со дна души Амберто мутную, липкую взвесь. Слова эти были знакомы до скрежета зубовного: славная Империя, руины королевства магов, Двенадцать Золотых Домов. Всё это он слышал сотню раз, и каждый раз они отзывались в нём глухим, пустым эхом.

— ...Дом Собаки видит ложь, Дом Быка не остановится, пока не сокрушит врага... — профессор запнулся, и его взгляд, обычно скользящий по головам студентов, на мгновение задержался на Амберто. — А Дом Змеи... изучает границы дозволенного.

Амберто невольно поёжился. Долина Змеи. Он представил её не по карте, а по рассказам — бескрайние, гнилые болота, где вода чёрная и маслянистая, как дёготь, где сам воздух сочится ядом. Там, среди испарений, рождаются алхимики, отравители и те, кто не боится заглядывать за грань. Его собственный дар, не вписывающийся ни в какие академические рамки, вдруг отозвался на эти мысли глухой, ноющей болью в груди, узнав родное.

С задней парты донёсся тихий, противный скрип пера по бумаге — звук, от которого у Амберто всегда сводило скулы. Лориан, как обычно, рисовал карикатуры. Скосив взгляд, чародей увидел на листе профессора с ослиными ушами и надписью «Глас вопиющего в пустыне». Уголок губ Амберто дрогнул в слабой усмешке, но тут же погас. Веселье вышло мимолётным — искра, гаснущая в сырой золе.

— Империя — это стройная система, — продолжал профессор, и его голос отвердел, будто он сам пытался убедить себя в этой стройности. — Золотые правят, Серебряные служат, Медные подчиняются. Даже магия имеет рамки.

На край его учебника, прямо на изображение геральдического грифона, села муха. Крупная, наглая, с маслянисто-блестящей коричневой спинкой. Она деловито потёрла передние лапки, предвкушая трапезу, и замерла, поводя головой с огромными фасеточными глазами, в которых дробился на тысячи осколков тусклый свет аудитории. Амберто проводил её взглядом, заворожённый этой простой, животной свободой. Мухе было плевать на Империю, на Золотые Дома и на рамки магии. Она просто жила.

Он машинально смахнул её, но мысль, точно заноза, уже засела в голове. Порядок. Слово, которое отец вдалбливал ему с детства. Слово, от которого внутренности всегда стягивало в тугой, ледяной узел.

Воспоминание кольнуло остро и болезненно — тонкая игла, вошедшая под рёбра. Десять лет. Ему было семь. Он сидел на полу в отцовском кабинете, играя с деревянными солдатиками, и вдруг — вспышка. Не осознанная, не контролируемая. Просто розовый свет вырвался из пальцев и лизнул руку друга, который тянулся к игрушке. Запах палёной плоти, крик, полный боли и ужаса... Потом — страх в глазах сверстников, косые взгляды, шёпот за спиной. Бесконечные учителя, нудные фолианты, занудные молитвы. «Сила без узды — путь в бездну», — голос отца, сухой и острый, как лезвие клинка, звучал в голове снова и снова. Теперь эти же слова он слышал в интонациях профессора, и от этого совпадения становилось тошно.

За окном, высоко-высоко, почти под самыми тучами, проплыл силуэт. Грифон. Свободный, величавый, равнодушный к кипящей внизу человеческой суете. Его крылья рассекали серый воздух с лёгкостью, недоступной ни одному магу.

«Когда-то магия была не рубанком, а кистью в руках творцов», — подумал Амберто, и пальцы его, повинуясь чужой, древней воле, сами вывели в воздухе замысловатый знак. Паутина. Хрупкая, совершенная, сотканная из едва заметного розового сияния. Он никогда не видел такого плетения, но знал его — как знают лицо матери или вкус хлеба. То была память, жившая в крови и вдруг проснувшаяся.

Муха на парте дёрнулась.

В следующее мгновение её крылья вспыхнули не огнём — холодным, потусторонним свечением. Хитиновое тельце стало прозрачным, как мутное стекло, и внутри него заклубилась тьма — густая, живая, голодная. Она взлетела, но это была уже не муха. Клочок ночи, вырвавшийся из оков реальности, существо, сотканное из жужжания и ужаса.

Амберто застыл, не в силах отвести взгляд. Ледяной восторг схлестнулся в груди с удушающим страхом, и эта гремучая смесь парализовала волю.

Тварь зависла в воздухе перед его лицом. Её крылья переливались чёрным перламутром, и каждое их движение оставляло в воздухе шлейф из микроскопических ледяных кристаллов, которые складывались в узоры, похожие на проклятые руны. Магия хлынула из него наружу не ручьём — бурным, неконтролируемым потоком, затапливая сознание колючим восторгом.

«Не река, а потоп».

Жужжание резануло по ушам острой болью. Стёкла в окнах завибрировали, издавая тонкий, жалобный звон. Студенты повскакивали с мест, опрокидывая скамьи. Кто-то смахнул на пол чернильницу, и алая жидкость растеклась по вытертому паркету предвестником грядущей крови.

— Безумец! Ты нарушил Первый Канон! — закричала девушка с тугими косичками, и в её голосе, полном ужаса, было больше страха за себя, чем праведного гнева. Она прижалась к стене, перебирая дрожащими пальцами амулет-оберег, и губы её беззвучно шептали молитву, которой, видимо, научила её деревенская бабка. Старую, почти забытую, но от того не менее истовую.

Демон-насекомое, подчиняясь не голоду, а какому-то извращённому, чуждому любопытству, метнулся к первому ряду. Юноша в щегольском синем камзоле попытался прикрыться учебником, но тварь легко, почти нежно коснулась его виска. Глаза юноши закатились, обнажив белки, испещрённые лопнувшими сосудами, и из горла вырвался нечеловеческий, захлёбывающийся визг.

Профессор, старый, сухой, как пергамент, человек, рванулся вперёд, выставив перед собой кольцо с защитным заклятием. Оно вспыхнуло бледно-голубым щитом, но было поздно. Заражённый студент, двигаясь дёргано, сломанной марионеткой, вскочил на парту. Его челюсть с влажным, тошнотворным хрустом разошлась шире человеческих возможностей, и он, зарычав, впился зубами в шею своей соседки. Кровь, горячая и липкая, брызнула на старую фреску, изображавшую Императора в ореоле славы, и поползла вниз, заливая его каменное, безразличное лицо.

Амберто отшатнулся, спиной врезавшись в парту. Под ногами захрустели страницы «Основ магической этики» — жалкие, разорванные, затоптанные. «Я не хотел...» — мысль билась в голове пойманной мухой, но вырваться наружу не могла.

Хаос разрастался лесным пожаром. Кто-то из старшекурсников метнул огненный шар, но пламя лишь слизнуло демона, и тот, раздувшись, взмыл к потолку дымным змеем с крыльями мухи. Каменные плиты свода с грохотом рухнули вниз, выбив облако едкой пыли.

— Владыка Цепей! Он прорвался! — завопил чей-то срывающийся голос.

Амберто упал на колени, чувствуя, как мир вокруг сжимается в чёрную точку. Аудитория обращалась зеркалом его души — трещины на стенах повторяли узоры его страхов, а в каждом осколке разбитого стекла ему мерещилось собственное отражение с горящими, демоническими глазами.

В дверях, соткавшись из самого воздуха, материализовались фигуры в чёрных плащах. Инквизиторы. Ткань их одежд не колыхалась даже в эпицентре урагана, а лица... вместо лиц под глубокими капюшонами зияли провалы, из которых веяло могильным холодом и бездной. Сама пустота пришла посмотреть на представление.

— Malleus Haereticorum, — прозвучал хор бездушных, металлических голосов. — Воля Владыки исполняется.

Амберто, повинуясь древнему, животному инстинкту, рванулся к окну. Ноги подкашивались, но магия, его проклятый, непокорный дар, подхватила его, толкнула в спину. Он врезался в витраж с изображением Слепца, и цветное стекло рассыпалось алмазным дождём, осыпав плечи мелкими, острыми порезами.

Прыжок.

Ветер выл в ушах, злой и обжигающе-студёный, земля стремительно неслась навстречу, готовая принять его в свои объятия. Амберто успел подумать, что смерть будет быстрой, почти милосердной. Но вместо камней его встретила вода.

Ледяная влага сомкнулась над головой, обожгла лёгкие, выбив из них остатки воздуха. Солнечный свет, пробиваясь сквозь мутную толщу, рисовал на дне причудливые, дрожащие узоры — древние руны, видимые лишь утопленникам. Чародей рванулся вверх, но ноги запутались в чём-то скользком и цепком — в водорослях... или в чьих-то волосах. Он вынырнул, судорожно хватая ртом воздух, и замер.

Тишина.

Он стоял по колено в ледяной воде посреди бесконечной, уходящей в сумрак библиотеки. Полки, заставленные фолиантами, тянулись к самому потолку, но вместо книг на них покоились пожелтевшие черепа, увенчанные оплывшими свечами. Их пламя коптило чёрным, жирным дымом, и в воздухе витал удушливый запах ладана, смешанный со сладковатой гнилью.

— Ты опоздал на лекцию, — раздался знакомый, но искажённый до неузнаваемости голос.

Амберто обернулся. За кафедрой, на которой лежал раскрытый гримуар, сидел человек. Тело профессора, лицо отца — паладина Николаса Соммерсета. Холодное, высеченное из камня, с глазами, полными вечной укоризны. На его пальце тускло блестело серебряное кольцо с соколом, но теперь оно сжимало плоть кандалами, врезаясь в кожу до крови.

— Экзамен начнётся сейчас, — произнесло существо, и указка в его руке с глухим стуком опустилась на ближайший череп. — Покажи, чему научился.

Амберто попятился, спина упёрлась в холодные корешки книг. Черепа на полках зашевелились, защёлкали челюстями, и из пустых глазниц хлынул шёпот, многоголосый и неразборчивый, в котором можно было разобрать лишь одно слово, повторяемое снова и снова: «Сожги... Сожги... Сожги всех...»

Пальцы сами, вопреки воле, вывели в воздухе огненный символ. Пламя вспыхнуло, жадно лизнуло рукав, поползло по коже, и Амберто закричал — не от боли, от ужаса перед самим собой.

— Неудачник, — вздохнул профессор-отец, и кольцо на его пальце с тихим шипением расплавилось, капли серебра зашипели на каменном полу, прожигая в нём дымящиеся ямки. — Ты даже муху не смог укротить.

Стены библиотеки затрещали, пошли трещинами, и сквозь них пробился яркий, слепящий свет. Книжные полки начали сдвигаться, смыкаться, превращаясь в клетку из гигантских, выбеленных временем костей. Амберто рванулся к просвету, туда, где в сиянии парили грифоны, но пол ушёл из-под ног, и он полетел вниз, в бесконечную, ревущую бездну...

Он падал сквозь череду смазанных, лишённых логики образов. Вот виноградники Дома Сокола, увитые зрелыми гроздьями, — и в следующее мгновение они вспыхивают, и в небо поднимается столб чёрного, удушливого пепла. Вот фигура в сияющих доспехах, с гербом Сокола на груди. Отец. Он машет рукой, но когда Амберто подбегает ближе, под забралом оказывается ледяное, безразличное лицо Императора.

— Жалкий беглец, — смеётся Император, и его смех эхом разносится по горящим виноградникам. — Думал, здесь спрячешься?

Амберто бежит, не разбирая дороги, но каждый поворот возвращает его к старой, покосившейся винокурне. Император стоит там, держа в руках медальон с гербом Дома Сокола. Медальон покрыт паутиной трещин, как разбитое зеркало.

— Проснись, — голос Элиры звучит из пламени, и её рыжие волосы сливаются с огнём, становясь его частью. Она выходит из пожара, и её глаза — два пустых, бездонных колодца. — Ты всё ещё спишь.

Она протягивает руку, касается его лба, и мир рассыпается на миллион осколков, унося с собой и пламя, и страх, и её пустой, безжизненный взгляд.

***

Амберто вырвался из кошмара утопающим, судорожно хватающим ртом воздух. Сердце колотилось в груди с такой силой, что, казалось, вот-вот проломит рёбра. Оно выбивало ритм безумной погони, будто за ним всё ещё гнались тени, принявшие обличье инквизиторов. Воздух в лёгких был густым и вязким, расплавленным янтарём, и каждый вдох давался с трудом, отдаваясь болью в горле. Тело била крупная, неконтролируемая дрожь, а на запястьях, там, где во сне его сжимали оковы, зудели фантомные следы от верёвок.

Он лежал в узкой, продавленной постели, укрытый грубой простынёй, которая больше походила на саван, чем на одеяло. Рядом, окутанная рыжими волнами, спала Элира. Её лицо, днём всегда напряжённое, точно тетива лука перед выстрелом, сейчас дышало почти детским спокойствием. Но даже во сне её правая рука, скрытая под подушкой, сжимала рукоять кинжала.

Чародей замер, боясь даже вздохнуть. Он знал, что она проснётся от малейшего шороха — от скрипа пылинки, упавшей на пол, от биения его сердца, которое, казалось, гремело на всю комнату.

Окна были закрыты тяжёлыми, рассохшимися ставнями с вырезанными на них совами — символом местного Серебряного Дома. Сквозь щели пробивались тонкие, острые, как иглы, лучи утреннего солнца. Они пронзали полумрак, выхватывая из него танцующие в воздухе пылинки, которые кружились пеплом сожжённых иллюзий. Где-то внизу, за дверью, уже гудела таверна: звон глиняных кружек, смех трактирщика, спор двух торговцев о цене на магические артефакты. Звуки обычной, чужой жизни, от которых ему становилось ещё более одиноко.

Он осторожно приподнялся на локте, и грубая простыня соскользнула, обнажив уродливый шрам на плече — память о копье гоблина в их последнем, неудачном походе. Холодный пот стекал по спине, смешиваясь с въевшимся в одежду запахом дыма. Руки дрожали так, словно он всё ещё держал невидимый мешок с осколками того самого зеркала, что разбил в аудитории. Сон цеплялся за сознание липкими нитями паутины: обрывки теней, надсадное жужжание мухи-демона, хруст костей под зубами одержимого...

«Всего лишь кошмар, — прошептал он, прижимая ледяные ладони к вискам. — Ну и приснится же такое. И почему во сне был Лориан? Ладно бы Элира... учитывая, что мы с ней... А как этот шут пролез в мой сон?!» От ярких, неконтролируемых эмоций под кожей, вторым сердцем, запульсировала магия — дикая, необузданная, пахнущая гарью и медью. Она напоминала пойманного в клетку зверя, который рвётся на волю, царапая прутья когтями. Зверя, которого он отчаянно пытался загнать обратно в клетку собственного страха.

Всплыло воспоминание, острое и болезненное, как порез. Ректор Академии, сухой, как мумия, старик с брезгливо поджатыми губами, швыряет на стол его зачётную книжку. «Соммерсет. Ты — позор Дома Сокола». Чернильница, стоявшая на краю, опрокидывается от удара, и алая жидкость растекается по пергаменту, впитываясь в него кровью в снег.

Элира пошевелилась во сне, и Амберто застыл, боясь дышать. Её рыжие волосы, рассыпанные по подушке, напоминали застывшие языки пламени. «Она взяла тебя, несмотря ни на что», — напомнил он себе, но благодарность тут же утонула в мутной волне страха. Страха, что однажды её кинжал повернётся против него, когда она увидит, что за монстр прячется под его кожей.

Он осторожно, стараясь не скрипеть, спустил босые ноги на холодные, шершавые половицы. Дерево жалобно скрипнуло под его весом — застонало костями древнего старика. В углу комнаты сиротливо висели его вещи: потрёпанный дорожный плащ с выгоревшим, почти неразличимым гербом Сокола, стоптанные сапоги, до сих пор покрытые засохшей грязью долины Змеи, и пояс с пустыми флаконами из-под зелий. На столе у окна лежала развёрнутая карта — та самая, которую Элира так пристально изучала вчера вечером.

Он приоткрыл ставни и выглянул наружу. Городок медленно просыпался, стряхивая с себя остатки ночной дремоты. Торговец рыбой, кряхтя, раскладывал свой скользкий, блестящий на утреннем свету товар под покосившимся навесом. Старуха-травница несла плетёную корзину, полную пучков мандрагоры, и её лицо, изрезанное глубокими морщинами, было сосредоточенным и отстранённым. Где-то там, за крышами и облупившейся крепостной стеной, лениво дремала долина Змеи — бескрайние, подёрнутые ядовитым туманом болота, усеянные руинами с чёрными, слепыми провалами окон. Там, в этих топях, покоились тайны, за которые императорский гнев когда-то обрушился на один из Столпов Империи, низвергнув его в пучину бедствий, из которой они не могли выбраться уже сотню лет. И всё же, даже сейчас, в своём падшем величии, Дом Змеи оставался не менее опасным, чем любой другой Золотой Дом. Может быть, даже опаснее, ибо отчаяние — плохой советчик.

«Интересно, я закончу как они?» — подумал Амберто, сжимая подоконник с такой силой, что суставы на пальцах хрустнули. Боль — острая, отрезвляющая — стала якорем, единственным, что удерживало его от того, чтобы снова не запустить пальцы в липкую паутину запретной магии.

— Не можешь спать? — голос Элиры прозвучал за спиной неожиданно, но ровно, без единой нотки сонной хрипоты.

Он обернулся. Она уже сидела на кровати, полностью одетая и готовая к бою. Кожаный доспех облегал её фигуру второй кожей, поножи носили на себе свежие царапины — следы когтей тролля в их последней стычке. Рыжие волосы были туго стянуты в боевую косу. Амберто настолько ушёл в свои мысли, что даже не заметил, когда она успела собраться. Её зелёные, как мох на могильных плитах, глаза смотрели на него с привычным вопросом, но без тени беспокойства. Только вопрос.

— Кошмары, — коротко ответил он, отворачиваясь к окну.

— Они пройдут, — сказала она, натягивая наручи с выгравированными на них рунами подавления магии. — Или нет. Но сегодня тебе придётся держать их в узде.

Снизу, с первого этажа, донеслись приглушённые голоса Лориана и Огонька. Первый с театральным пафосом рассказывал какую-то историю, второй больше слушал, лишь изредка взрываясь раскатами гулкого, добродушного смеха.

— ...а потом я сказал ей, что её зелье пахнет, как дерьмо тролля!

— Если бы ты так же хорошо разбирался в зельях, как в бабах, — прогудел Огонёк, — ты бы уже был главным алхимиком Империи.

— Зато я разбираюсь в людях, — парировал Лориан. — Например, знаю, что ты сейчас не отказался бы от ещё одной кружечки.

— Пророк! Истинно пророк! — захохотал здоровяк.

— Они готовы, — Элира встала, поправив пояс с метательными ножами и мечом. — А ты?

Амберто кивнул, погладив пальцами шрам на плече. Боль ушла, но память осталась — как и пепельный, горький привкус магии на языке.

«Всего лишь сон», — повторил он про себя, набрасывая на плечи плащ. Но он знал: иногда граница между сном и явью тоньше лезвия. Особенно для тех, чей дар — это проклятие, а не благословение.

***

Таверна «Перекрёсток сов» дышала утром, как раненый зверь — хрипло, с перебоями. Аромат жареного бекона смешивался с запахом подгоревшего хлеба, а дым от очага, столетиями въевшийся в дубовые балки, витал призраками прошлых посиделок. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели ставней, резали полумрак золотыми клинками, выхватывая из темноты лица посетителей: трактирщика с луковичным носом, старуху, торгующую сушёной рыбой, и пару наёмников, спорящих о цене на дварфийские клинки. Пылинки в лучах света кружились, оседая на столе, за которым обычно сидел Амберто, — на его столешнице, хранившей царапины от кинжалов и пятна засохшего пива картой прошлых поражений.

Он пытался спускаться по лестнице как можно тише, ставя ногу на самый край ступени, где дерево, казалось, меньше скрипело. Но каждая половица под его весом издавала свой особенный, протяжный стон, и каждый этот стон, многократно усиленный тишиной утра, будто выкрикивал его грехи на всю таверну, привлекая к нему нежеланное, липкое внимание. Чародею казалось — нет, он был почти уверен, — что все уже знают. Знают, где он был. Вернее, с кем. Эта мысль жгла его сильнее любого стыда, который он мог бы испытать, если бы его застали на месте преступления. Он чувствовал себя вором, крадущимся из чужой спальни, и каждая пара глаз в зале, обращённая к лестнице, казалась ему полной немого, презрительного осуждения.

Даже висевший на стене герб местного Серебряного Дома — Сова, вырезанная из чернёного железа, с глазами-сапфирами, — следил за каждым его шагом. Эти холодные, драгоценные камни, казалось, жили своей собственной, потусторонней жизнью, и в их неподвижном блеске ему чудился приговор. «Стыдись, — говорил этот взгляд. — Стыдись своей слабости. Ты — позор Дома Сокола». И он стыдился. Стыдился так, что хотелось провалиться сквозь эти стонущие ступени, исчезнуть, раствориться в утреннем полумраке, лишь бы не встречаться ни с кем взглядом. Но ноги сами несли его вниз, в этот гулкий, враждебный зал, навстречу неизбежному.

Лориан, как всегда, оккупировал лучшее место — у окна, откуда открывался вид на раскисшую от дождей дорогу. Он развалился на лавке с той особой, небрежной грацией, которая выдавала в нём если не аристократа по крови, то, по крайней мере, человека, тщательно копирующего их повадки. В его пальцах, унизанных дешёвыми, но яркими перстнями, мелькала серебряная монета. Она перекатывалась с костяшки на костяшку, ловя тусклый свет, и этот непрерывный, гипнотический блеск действовал Амберто на нервы. Увидев, что чародей наконец оторвал взгляд от своей миски, Лориан замер, и монета с глухим, деревянным стуком упала на столешницу.

— Ну что, чародей, — его голос был сладок, как прокисшее вино, в которое щедро плеснули яду, — как спалось? Или, может, не спалось вовсе? — Взгляд плута, острый и насмешливый, скользнул к лестнице на второй этаж, где находились комнаты, и его ухмылка расползлась по лицу трещиной по глазури на дешёвой керамической кружке. — Опять кричал во сне? Неужели совесть гложет?

— Совесть? Ты даже знаешь такое слово? — парировал Амберто, и его собственный голос показался ему чужим, хриплым после бессонной ночи. — Наверное, одна из твоих пассий упоминала, когда выкидывала твои пожитки в окно?

Лориан приподнял бровь, явно не ожидавший отпора.

— Осторожнее, Соммерсет. Ещё пара таких реплик — и я решу, что у тебя проснулось чувство юмора. А это опасный симптом.

— Опасный симптом — когда утром нужду справлять больно, — буркнул здоровяк, сидящий напротив. — А то отвалиться может.

Это был Огонёк. Он сидел, нависая над столом всей своей массивной, словно вытесанной из грубого камня фигурой, и с каким-то религиозным благоговением созерцал кружку с мутным элем. Его ладони, похожие на две кузнечные лопаты, обхватывали глиняный сосуд так бережно, словно это был Священный Грааль, а не дешёвое пойло. Лицо воина, обычно неподвижное, как горная гряда, сейчас отражало меланхолию разбитого идола. Рядом со скамьёй, прислонённый к стене, покоился его боевой топор — дружище такой чудовищной тяжести, что Амберто иногда подозревал, что в роду у Огонька затесались огры.

— Пиво на завтрак? — чародей кивнул на кружку, просто чтобы что-то сказать, нарушить эту давящую, липкую тишину, что повисла между ними.

— Пиво — это как утренняя молитва, — прорычал Огонёк, не отрывая взгляда от янтарной жидкости. — Только искреннее. И сытнее. Ты бы тоже иногда молился, глядишь, магия бы не капризничала.

— Я попробовал, — вздохнул Амберто. — Слепец сказал: «Разбирайся сам, это даже для меня — слишком».

Огонёк хрюкнул — звук, который с равным успехом мог быть и смехом, и одобрением, и началом извержения вулкана. Потом он перевёл свой тяжёлый, как удар дубиной, взгляд на лестницу, и его голос прогудел снова, на этот раз с оттенком ехидства:

— А ты, малец, лучше расскажи, как там Элира.

Амберто почувствовал, как предательский жар поднимается от шеи к щекам, заливая лицо краской. Он поспешно уткнулся в свою миску, делая вид, что его чрезвычайно интересует остывшая каша. Скамья под ним жалобно скрипнула, когда он нарочито громко передвинул её.

— Прекрасно. Мы обсуждаем стратегию, тактику и распределение провизии. Очень продуктивно.

— Ага, — Лориан подпёр подбородок рукой, изображая живейший интерес, и монета в его пальцах замерла. — И много вы уже «распределили»?

— Лориан, — ровный, как заточенное лезвие, голос Элиры разрезал вязкую тишину зала. Она спускалась по лестнице, и её шаги были почти бесшумны, только половицы едва слышно поскрипывали под её весом. — Если ты сейчас не закроешь рот, я распределю твой язык по всей таверне.

— Угроза оружием — признак слабой аргументации, — заметил плут, но монету в руке всё-таки спрятал, а его ухмылка стала чуть менее наглой.

Элира не удостоила его ответом. Она села за стол, и одно её присутствие, казалось, сделало воздух в таверне плотнее, тяжелее. На стол лёг свёрнутый пергамент. Она развернула его, и карта, испещрённая линиями горных хребтов, синими змейками рек и выцветшими до ржавого оттенка чернилами, зашуршала под её пальцами. Это была кожа древнего дракона — старая, потрескавшаяся, хранящая память о битвах, которых никто уже не помнил. В центре, застрявшей в теле пулей, чернела точка. Имение Змеи.

— Наш путь — сюда, — её ноготь, острый, как жало скорпиона, вонзился в пергамент. — Золотой Дом Змеи. Один из Двенадцати Столпов, что держат Империю.

Лориан присвистнул, и монета снова появилась в его руке, словно по волшебству. Он подбросил её в воздух, и серебряный кружок, сверкнув, упал обратно в ладонь.

— Двенадцать Столпов... — протянул он. — Значит, там должно быть полно золота. Или костей. Или золотых костей, приправленных ядом. Всё, как мы любим.

— Ты любишь только свои монеты, — заметил Огонёк, не отрываясь от разглядывания содержимого кружки.

— И свои кости в целости, — поправил Лориан. — Всё остальное — опционально.

Элира, не обращая внимания на их перепалку, склонилась над картой, и её рыжие волосы, выбившись из-за уха, упали на пергамент, на мгновение скрыв точку, отмеченную как цель.

— Здесь трясина, — Огонёк молча наклонился, и его огромная тень поглотила карту. Толстый, с обрубленным ногтем палец ткнулся в болотистую зону у подножия гор. — Гоблины. Тролли. Гниль.

— Оптимистичный список, — прокомментировал Лориан. — Если бы я писал некролог, начал бы с «погиб в окружении живописных болот».

— Гоблины — шелуха, — отрезала Элира, и в её зелёных глазах, обычно холодных, как мох на могильной плите, вспыхнул опасный, упрямый огонёк. — В болотах Дома Змеи обитают куда худшие твари. Те, что помнят, как пахла кровь при основании Империи.

Амберто поёжился. По спине, от копчика до затылка, пробежали ледяные пальцы. Воздух в таверне вдруг наполнился горечью полыни и металлическим привкусом страха — то ли от пожелтевшего пергамента, то ли от его собственной магии, что запульсировала в жилах, откликаясь на зов древних руин. Его пальцы сами потянулись к краю карты. Пергамент под ними был шершавым, как кожа рептилии, и на мгновение чародею почудилось, что под его прикосновением зашевелились невидимые чешуйки.

— А еще сомнительные эксперименты, — пророкотал Огонёк и, наконец, сделал внушительный глоток из своей кружки. Пиво, казалось, даже не убавилось.

— Какие эксперименты? — спросил Амберто, стараясь, чтобы его голос не дрожал.

Элира медленно провела ладонью над картой, и тени в углах зала, казалось, зашевелились, повинуясь её движению.

— По слухам, прадед нынешнего лорда хотел стать новым Творцом, — её слова падали в тишину камнями в глубокий колодец. — Смешивал кровь магических тварей с человеческой, выращивал гибриды в подземных лабораториях. Говорят, он вывел существ, способных дышать ядом, и воинов, чьи кости были крепче стали. Но главное... — она замолчала, и пауза эта была тяжелее любых слов. — Он искал способ переписать саму природу. Сделать магию послушной гончей на цепи.

Лориан засмеялся, но его смех был сухим, как треск ломающихся рёбер:

— Значит, нас ждут милые зверушки с лишними глазами и аппетитом к плоти? Чудесно. Я всегда мечтал стать обедом для шестилапого уродца.

— Шестилапого? — переспросил Огонёк, и в его голосе, полном искреннего недоумения, промелькнула тень обиды за гипотетического монстра. — А почему именно шесть?

— Потому что четырёх — мало для приличного монстра, а восемь — это уже перебор, — Лориан пожал плечами с видом эксперта. — Шесть — золотая середина.

— Ты сейчас серьёзно обсуждаешь оптимальное количество лап у гипотетического чудовища? — осведомилась Элира, не поднимая глаз от карты.

— А ты предлагаешь обсуждать некромантию или химерологию? — парировал Лориан. — Я человек простой: вижу лишнюю лапу — рублю, вижу золото — беру.

Амберто сглотнул. Перед его внутренним взором встали картины, одна кошмарнее другой: бесконечные анфилады подземных лабораторий, залитые мертвенным, призрачным светом алхимических ламп, колбы, в которых в мутной жидкости бились вырванные сердца, стены, испещрённые рунами, от одного взгляда на которые начинала раскалываться голова. Где-то там, под толщей земли и камня, спали секреты, способные перевернуть Империю. Или уничтожить её.

— Почему мы? — вырвалось у него. Вопрос прозвучал жалко, почти по-детски. — Почему не Инквизиция? Или армия с огненными баллистами?

— Официально этого места не существует, — Элира резким, отточенным движением свернула карту. — Дом Змеи выжег его из хроник. Подчистую. Как раковую опухоль.

— Выжгли, значит, — протянул Лориан, и в его голосе послышалась горечь умудрённого жизнью циника. — А теперь спохватились? Классика.

— Три лунных цикла назад наследник получил сигнал.

— Сигнал? — плут приподнял бровь. — Ему там голуби почтовые прилетели? Или гадалка на картах раскинула? Так я и сам могу такой расклад набросать — закачаетесь. И ехать никуда не придётся.

Элира посмотрела на него. Без злости, без раздражения — просто посмотрела. И этого оказалось достаточно. Лориан поперхнулся, спрятал монету и сделал вид, что его чрезвычайно заинтересовал узор из паутины на потолочной балке.

— Сигнальный артефакт, — ровно продолжила Элира. — Кто-то проник в поместье. И это была не белка.

Пауза повисла в воздухе, густая и тяжёлая, как вода в заболоченном пруду. Слышно было только, как потрескивают дрова в камине да где-то на кухне переругиваются служанки.

— Дом Змеи хочет, чтобы мы проверили, что там случилось. И забрали документы. Ценные, судя по тому, сколько они предлагают. — Она обвела взглядом сидящих за столом, и под этим взглядом даже Огонёк на мгновение перестал жевать. — А мы... мы умеем молчать. И исчезать, когда надо.

— Исчезать я умею, — пробормотал Амберто, глядя в свою пустую миску. — Из академии исчез, из дома исчез, из приличного общества исчез. Осталось исчезнуть из этого мира — и будет полный комплект.

— Рано, — Огонёк хлопнул его по плечу с такой силой, что чародей едва не слетел со скамьи. — Ты нам ещё нужен. Для провизии.

— Для провизии? — возмутился Амберто, потирая ушибленное плечо.

— Ну да. Провизию нести, ловушки разминировать, монстров отвлекать. Классический набор.

— Спасибо, утешил.

— Всегда пожалуйста.

Огонёк выпрямился, и его суставы хрустнули сухими ветками под сапогом дровосека. Он потянулся за своим топором, и оружие, казалось, само прыгнуло ему в руку, почуяв скорую дорогу.

— Когда выступаем?

— Сейчас. — Элира одним движением застегнула пряжку на поясе и закинула за спину заплечный мешок. — И помните: каждая тень там может быть врагом. Каждая стена — ловушкой. Каждый вздох — последним.

Лориан вскочил с места марионеткой, которую невидимый кукловод резко дёрнул за нити. Огонёк допил своё пиво, шумно выдохнув, завершая какой-то древний ритуал. Амберто кивнул, сжимая и разжимая кулаки, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Его магия зашевелилась в груди змеёй под тёплым камнем, почуявшей близкую добычу. Он поймал взгляд Лориана — тот ухмыльнулся, обнажив ровные, белые клыки, мало похожие на человеческие зубы.

— Не смотри на меня так, Соммерсет. Я в зеркало каждое утро смотрю — и то меньше пугаюсь.

За окном, над серыми крышами деревни, прокричала ворона. Её голос, похожий на скрип ржавых петель, разорвал тишину, и Амберто вздрогнул, словно от удара.

— Не бойся, — шепнула Элира, проходя мимо. Её дыхание пахнуло мятой и холодным железом. — Страх убьёт вернее любого клинка.

Лориан щёлкнул языком, разглядывая свой кинжал, и лезвие поймало тусклый луч света, пустив по стене солнечного зайчика.

— Ну что? Я сегодня точно умирать не собираюсь — ни от гоблинов, ни от шестилапых чудищ. Скорее уж сам на их могиле спляшу.

Огонёк хрипло засмеялся, поправляя двуручный топор на перевязи за спиной. Оружие глухо стукнуло о его кольчугу.

— Танцуй один. Я буду рубить.

— Классическое цирковое выступление, — вздохнул Амберто. — Лориан танцует, Огонёк рубит, Элира командует, а я... я, видимо, массовка.

— В массовке тоже платят, — парировал Лориан. — Так что не ной.

Амберто закрыл глаза. В темноте под веками снова вспыхнули образы ночного кошмара: аудитория в огне, лица однокурсников, искажённые ужасом, и звон разбитого витража. Но где-то в самой глубине души, в тёмной, потаённой щели, шевелилось нечто иное — не страх, а жгучее, опасное любопытство. Что, если в тех лабораториях, среди грязи и костей, он найдёт ответ? Ключ к своей силе? Способ обуздать того зверя, что рвётся из клетки?

— Или просто эффектно погибну, — пробормотал он себе под нос.

— Что? — Элира обернулась, и её взгляд на мгновение стал колючим.

— Ничего. Уже иду.

Она распахнула дверь, и утренний свет хлынул внутрь таверны — ослепительный, резкий, беспощадный. Ветер с улицы донёс запах сырой земли, лошадиного навоза и далёкой грозы, что собиралась где-то над самым сердцем долины Змеи. Амберто шагнул за порог, и мир поглотил его сухой, жадной пустыней, вбирающей одинокую каплю росы. На мгновение, оглянувшись на соседнюю крышу, он заметил тень — слишком быструю, чтобы быть птицей, и слишком чёрную, чтобы быть человеком. Но когда он вгляделся пристальнее, там уже никого не было. Только утренний туман висел над разбитой дорогой, переплетаясь с сизым дымом из печных труб, и в этом мареве даже привычные очертания домов казались зыбкими, ненастоящими. Солнце, робкое и бледное, цеплялось за горизонт, бросая длинные, уродливые тени, которые обвивали его ноги цепями забытых клятв. Каждый шаг к конюшне отдавался в груди глухим эхом, будто под его сапогами хрустели не камни, а осколки его прежней, разбитой вдребезги жизни.

***

Магия. Она не была даром. Она была чужеродным существом, что свило гнездо под его сердцем. Она извивалась под кожей, шептала на языке углей и пепла, пировала на его страхах, как на богатом пиру. В Академии учили, что магия — это мост между волей и материей. Для Амберто же она была лесным пожаром, который пожирал все мосты, чтобы никто не смог его догнать. Пламя, которое он не смел назвать своим, но которое сжигало всё на своём пути: учебники, дружбу, надежды на будущее.

«Ваша сила — инструмент, а не хозяин», — говорил мастер заклинаний, чьё лицо давно стёрлось из памяти выветренной надписью на старом надгробии.

— Инструменты не смеются по ночам, — пробормотал Амберто, оглядывая пустую площадь, по которой они шли к конюшне. — И не требуют: «Освободи меня». А моя — требует. И, судя по всему, считает, что я её личный слуга. Притом нерадивый. Скоро прикажет выпороть на конюшне.

Воздуха в лёгких становилось всё меньше, словно кто-то невидимый, сидящий у него на груди, сжимал свои объятия всё туже и туже. Кровь стучала в висках тяжёлым, рваным молотом, и мир вокруг начал терять чёткость, расплываясь в мутном, тошнотворном мареве.

— Очередной приступ? — Голос Элиры прозвучал резко, нарушив тишину. Она подошла неслышно, только доспехи на ней тихо звякнули, словно ветер играл с цепями призрака. — Дыши, как я тебя учила. Медленно. Глубоко.

Он вцепился в шершавую, замшелую поверхность забора, чувствуя, как грубая древесина впивается в ладони. Это была единственная реальная опора в мире, который норовил ускользнуть, рассыпаться на осколки. Он сделал вдох. Медленный, судорожный. Потом ещё один. И ещё.

Элира стояла рядом, вполоборота, не мешая, но и не уходя. Просто была. И этого, как ни странно, хватало.

— Я видела, как ты смотришь на свои руки, — сказала она, глядя куда-то в серое небо. — Будто ждёшь, что они обрастут чешуёй.

— Чешуя была бы милосерднее, — он ткнул себя кулаком в грудь, туда, где гнездился его дар. — Её можно соскоблить.

— В моём первом походе я встретила старого друида, — Элира говорила медленно, вспоминая что-то давно забытое. — Он жил в дупле сгоревшего дуба и разговаривал с воронами. — Она замолчала, и тишину нарушал только шелест сухих листьев под внезапным порывом ветра. — «Страх перед силой — это её тень. Но даже тень не может существовать без света».

— Твой друид, наверное, не видел, как тень пожирает свет, — сказал он, разворачиваясь к конюшне. В ноздри ударил запах сена и конского пота — грубый, животный, лишённый всякой магии. Запах простой, понятной жизни, где всё решают мышцы, пот и земля.

— Видел, — спокойно ответила Элира, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Поэтому и жил в дупле.

***

Конюшня встретила их привычным полумраком и теплом, исходящим от больших, сонно жующих сено лошадей. Гнедой жеребец Амберто, которого он про себя называл просто Конь (потому что давать имена — это слишком ответственно, это значит привязываться), ткнулся бархатистой мордой ему в плечо, требуя внимания и, желательно, яблоко.

— Нет у меня яблока, — вздохнул Амберто, почёсывая коня за ухом, где шерсть была особенно мягкой. — Будет — принесу.

Конь фыркнул, и в этом звуке было столько непередаваемого, вселенского разочарования, что любой актёр позавидовал бы. Его большие, влажные глаза скосились на карманы чародея с явным подозрением.

— Ты издеваешься, — сказал ему Амберто. Конь ответил ему долгим, немигающим взглядом, который ясно говорил: «Нет, это ты издеваешься, обещая яблоки и не принося их».

— Он у тебя умный, — заметил Огонёк, ловко и привычно затягивая подпругу на своей лошади — такой же массивной и невозмутимой, как и он сам. — Сразу понял, у кого можно клянчить.

Амберто взял щётку и принялся чистить коня — размеренными, почти медитативными движениями. Жёсткая щетина скользила по тёплой, живой шерсти, и это простое, ритмичное занятие успокаивало лучше любых травяных настоек. Конь довольно жмурился, подставляя бока, и даже перестал косить глазом на карманы.

— Ты всегда так возишься перед выездом? — полюбопытствовал Лориан, появляясь в проёме конюшни с большим, наливным яблоком в руке. — Или только когда хочешь оттянуть неизбежное?

— И то, и другое, — честно признался Амберто, наблюдая, как плут бесцеремонно скармливает яблоко его коню. — Предатель.

Конь, с хрустом поглощая угощение, даже не подумал сделать вид, что ему стыдно. Его большие, довольные глаза смотрели на мир с философским спокойствием существа, которое точно знает, что следующий обед будет за чужой счёт.

— Чародей! — Лориан картинно взмахнул рукой, отчего его плащ взметнулся крылом летучей мыши. — А ты не пробовал использовать палочку? Говорят, помогает не поджигать лишнего.

— Палочками пользуются первогодки, — Амберто вывел коня под уздцы на свет. — А свою я сжёг на экзамене. Вместе со столом, стулом и надеждами на приличную карьеру.

— Экзамены — зло, — глубокомысленно изрёк Лориан. — Поэтому я их прогуливал с завидной регулярностью.

— И чем ты теперь гордишься?

— Тем, что жив, здоров и при деньгах. А ты?

— Я в процессе, — Амберто вздохнул так, будто сам не верил в успех этого процесса.

Огонёк уже сидел в седле, и его монументальная фигура заслоняла полнеба. Топор за спиной, поймав луч солнца, сверкнул с такой агрессивной готовностью, будто сам напрашивался в бой.

— Если ты при деньгах, — проворчал воин, обращаясь к Лориану, — не пора ли вернуть должок за вчерашний ужин? И за позавчерашний. И за неделю назад...

— Помню, помню, — Лориан приложил руку к сердцу с видом оскорблённой добродетели. — Как уладим текущее дельце — сразу рассчитаюсь. Честное благородное.

— Благородное? — хмыкнул Огонёк, и в этом коротком звуке было больше скепсиса, чем в часовой лекции.

— Ну, почти.

Элира вывела своего вороного жеребца последней. Конь, созданный из тьмы и ночного ветра, нетерпеливо перебирал тонкими, сухими ногами, и его глаза, цвета воронёной стали, смотрели на мир с холодным презрением. Она вскочила в седло одним текучим, лишённым малейшего усилия движением, и её плащ взметнулся за спиной крылом хищной птицы перед броском.

— За мной! — скомандовала она, и утренний туман вздрогнул от её голоса.

Отряд тронулся, оставляя за спиной таверну и островок относительной безопасности, который она давала. Копыта глухо застучали по раскисшей дороге, и вскоре деревня скрылась за пеленой тумана. А в груди Амберто, под рёбрами, снова зашевелился тот самый лес. Деревья из теней, реки из страха, звери из немого, задушенного крика.

Лес молчал. И медленно, но неотвратимо рос.

Глава 2

Дорога, уходящая в долину Змеи, извивалась меж пологих, оплывших от времени холмов старой, сброшенной змеиной кожей. Чешуйчатой от мелкого, острого щебня, усыпанной осколками древних скал, припорошённых первым, ещё робким снегом. Солнце, взобравшееся в зенит, припекало, но его лучи были бессильны до конца растопить белые шапки на вершинах гор, нависавших над долиной челюстями гигантского каменного зверя. Вершины эти истекали ручьями, питая бесчисленные болота внизу, и казалось, что сама земля здесь кровоточит, но отказывается сдаваться на милость скупому, неласковому теплу. Лучи палили спины путников, раскаляя доспехи Элиры до бледного, едва заметного свечения — будто она несла на себе раскалённый горн, — но костяной озноб, поднимавшийся от промёрзшей земли, пробирал до самых костей, и от этого контраста кожа покрывалась мурашками. Предгорья здесь были суровы, и лишь редкий безумец или тот, кому есть что скрывать, мог бы пожелать поселиться в этой Богом забытой глуши.

Амберто ехал позади, отпустив поводья, позволяя коню самому выбирать путь среди нагромождений валунов. Магия в его груди пульсировала в такт мерному стуку копыт — то затихала притаившейся в норе гадюкой, то вдруг вздымалась жаркой волной, от которой сводило челюсти и темнело в глазах. Каждый шаг, уводивший их дальше от цивилизации, отзывался в нём глухим, ноющим гулом в висках, будто в самой глубине его черепа бился огромный, погребённый заживо колокол.

— Эй, пепельный принц! — Лориан обернулся в седле, и его голос, резкий и насмешливый, разрезал эту тягучую, полную недобрых предчувствий тишину. — Не вздумай задремать. А то проснёшься голым, как младенец, посреди стойбища троллей. И будешь им сказки на ночь рассказывать.

— А у тебя есть такой опыт? — осведомился Амберто, чувствуя, как от этой нелепой перепалки его губы сами собой кривятся в подобии улыбки.

— К счастью, нет. Но я предпочитаю профилактику.

— Профилактику чего?

— Неприятностей, — Лориан пожал плечами, и его плащ, подбитый мехом, колыхнулся живым существом. — И венерических заболеваний. Знаешь, в некоторых местах троллихи бывают весьма... настойчивы.

Огонёк, ехавший впереди на своей мохноногой лошадке, фыркнул так, что конь под ним вздрогнул. Воин поправил топор за спиной, и лезвие издало глухой, утробный звон, предвкушая кровавую работу.

— Твои шутки стары, как эти камни, — проворчал он, кивая на мегалиты, что тут и там торчали из земли скрюченными пальцами погребённых великанов. — И пахнут так же. Затхлостью и смертью.

— Зато работают, — Лориан щёлкнул языком, пробуя воздух на вкус. — Наш юный маг уже перестал быть бледнее лунного света. Видишь, даже румянец проступил. От злости, конечно, но всё же.

Амберто промолчал, сжимая в кармане серебряный перстень с гербом Дома Сокола. Металл обжёг ладонь холодом, но эта искорка боли послужила якорем — единственной вещью, что помогала удерживать его рассудок на плаву в море смутной, липкой тревоги. Его взгляд скользнул к Элире, возглавлявшей их маленький отряд. Её спина, прямая, словно оружейная сталь, казалась высеченной из куска неподатливого, серого гранита — ни намёка на усталость, ни тени сомнения. Только рыжие пряди, выбившиеся из-под бронзового шлема, горели в скупых солнечных лучах факелами на погребальном костре.

Прогалина меж холмов разверзлась перед ними внезапно — ковёр из пожухлой, жёсткой полыни и колючего репейника, прошитый серебряными нитями давно пересохших ручьёв. Вдали, за полосой чахлых, искривлённых ветрами берёз, колыхался туман над болотами — серо-зелёная, зыбкая пелена, точно дыхание спящего в глубинах левиафана. Ветер переменился, потеплел и донёс до них запах гниющего тростника и кислой, ядовитой плесени.

— Гоблины близко, — проворчал Огонёк, и его широкие ноздри хищно вздрогнули, втягивая воздух. — Воняют, как дохлая крыса в дождевой бочке. С душком.

— Ты уверен, что это именно гоблины? — уточнил Лориан, брезгливо морща нос. — Может, это просто твои носки? Говорят, они у тебя с прошлой зимы не стираны.

— Мои носки прошли со мной три кампании и ни разу не подвели, — Огонёк погладил голенище сапога с такой нежностью, на какую только был способен.

— В отличие от твоего обоняния, — парировал Лориан.

Элира кивнула, не замедляя хода и не оборачиваясь. Её вороной жеребец ступал уверенно, высоко поднимая ноги, будто знал здесь каждую кочку и каждую скрытую под водой корягу.

— Они не рискнут, если не почуют страх.

Страх. Амберто сглотнул тугой, колючий ком, подступивший к горлу. Его ладони вспотели, и магия внутри отозвалась мгновенно — обжигающей волной, что прокатилась от копчика до самого затылка. Он представил, как из его пальцев вырывается пламя, и эта картина, яркая и пугающая, на миг заслонила собой реальность.

— Только без фейерверков, ладно? — бросил Лориан через плечо, прочитав его мысли. — Мы здесь не для праздничного шествия.

— А жаль, — вздохнул Амберто. — Фейерверки я умею. Это единственное, чему я научился в академии перед отчислением. Ну, кроме превращения мух в демонов.

— Твой фейерверк недавно разметал костёр и чуть не поджёг мне задницу, — прогудел Огонёк так, что его конь испуганно всхрапнул и закосил глазом в поисках неведомого собрата. — Если на нас выскочит гоблин, просто представь, что он — дрова. Сухие. И очень хотят гореть.

***

К полудню они добрались до опушки, где лес вставал перед ними неприступной, тёмной стеной. Древние сосны, покрытые потрескавшейся корой, что напоминала драконью чешую, вздымались к самому небу, заслоняя и без того скудный свет. Ели хмурились колючими, поникшими ветвями, с которых свисали космы седого лишайника, и в этом угрюмом молчании чудилась скрытая угроза. Между стволами, в зеленоватом полумраке, шевелились тени — то ли игра воображения, то ли нечто большее, наблюдавшее за ними из чащи. Где-то высоко в кронах, невидимые глазу, перекликались птицы, и их резкие, тревожные крики звучали то ли предостережением, то ли насмешкой на неведомом, древнем языке.

— Здесь, — Элира натянула поводья, останавливая вороного, и указала на едва заметную тропу, уходившую в самую гущу леса. Она была почти полностью скрыта зарослями папоротника, чьи крупные, резные листья отливали неестественной, ядовитой зеленью. — Через чащобу — два часа вместо шести.

Огонёк, привстав в стременах, всмотрелся в тёмный провал между деревьями. Его лицо, обычно неподвижное, сейчас выражало мрачное сомнение, а старый шрам на щеке натянулся тетивой лука.

— И в десять раз ближе к Стране Теней.

— Звучит как ярмарочный аттракцион, — заметил Лориан, поигрывая поводьями. — Вход бесплатный, выход — как получится. Зато меньше трястись в седле, мне нравится.

— Тебе всё нравится, где можно срезать углы, — проворчал Огонёк.

Они въехали под сень крон, и мир сразу изменился. Лес сомкнулся над ними плотным, зелёным шатром, и звуки, ещё недавно наполнявшие воздух, стихли, стали глуше — кто-то накрыл всё вокруг тяжёлым, звуконепроницаемым одеялом. Солнечные лучи пробивались сквозь густое переплетение ветвей лишь редкими, косыми полосами, и в каждой такой полосе, пронизанной золотистой пыльцой, кружились мириады невидимых глазу существ. Воздух сделался густым, вязким, напоённым ароматом смолы, прелых листьев и грибной сырости. Стволы деревьев, покрытые бархатистым мхом, походили на колонны древнего, заброшенного храма, а корни, выступающие из земли, сплетались в причудливые узоры — письмена давно забытого языка. Амберто инстинктивно отводил от них взгляд, чувствуя, как его дремлющая в груди магия начинает беспокойно ворочаться, узнавая что-то родное и страшное одновременно.

— Глядите в оба, — бросила Элира, и её голос прозвучал глухо, приглушённо — сам лес высасывал звуки, точно губка влагу.

Амберто ехал, позволив коню выбирать дорогу, и вглядывался в мелькающие между стволами тени. Жеребец шёл уверенно, лишь изредка прядал ушами, прислушиваясь к лесным шорохам, и его тёплое, живое присутствие немного успокаивало.

— Когда мы в последний раз нормально ели? — спросил вдруг Огонёк, нарушая эту гнетущую, первобытную тишину.

— Что, пиво вместо завтрака уже не кажется столь хорошим выбором? — ответил Амберто, радуясь возможности отвлечься.

— Я не про таверну. Я про нормальную еду. С мясом.

— В меню было мясо.

— Это была подошва, прикидывающаяся мясом. Я такие сапоги в армии носил — и то вкуснее были.

— В армии кормили нормально?

— В армии кормили так, что через месяц любой трактирный повар казался гением. Но подошву мы не ели даже там.

Лориан, ехавший сзади, фыркнул.

— У тебя слишком высокие стандарты, воин. В походе главное — как хорошо набивает брюхо, а не вкус.

— Калории из подмёток не усваиваются, — огрызнулся Огонёк. — Я проверял.

Амберто вздохнул и полез в седельную сумку. Пальцы нащупали краюху хлеба, завёрнутую в чистое полотенце. Он отломил половину и протянул Огоньку.

— Держи. Без мяса, но свежий.

Воин принял хлеб, повертел в руках, с сомнением разглядывая, откусил — и блаженно прикрыл глаза.

— Это уже лучше. Есть надежда, что ты не дашь нам умереть с голоду.

— Я стараюсь, — Амберто убрал остатки обратно.

Внезапно конь чародея вздрогнул, захрапел и встал как вкопанный, упершись всеми четырьмя копытами в землю. Из зарослей папоротника, прямо перед ними, метнулась низкая, сгорбленная тень. Гоблин. Тощий, как скелет, обтянутый серой, покрытой струпьями кожей, он уставился на всадников с первобытной злобой горящих жёлтым, голодным огнём глаз. В руке он сжимал грубый нож — заточенную берцовую кость какого-то крупного зверя.

Амберто даже не успел среагировать. Он только увидел, как гоблин замахивается для броска, целясь ему в горло, как вдруг в воздухе что-то свистнуло, и тварь, захрипев, рухнула на землю. Из её горла торчал метательный нож с узким, хищным лезвием.

— Слабину не учуял, — усмехнулся Лориан, спешиваясь и подходя к телу. Он наклонился, выдернул нож и тщательно, почти брезгливо, вытер лезвие о чистую тряпицу, которую достал из кармана. Только едва заметная дрожь в его пальцах, унизанных дешёвыми перстнями, выдавала недавнее напряжение. — Видать, не его день.

— Или просто с голодухи, — Амберто кивнул на тощее, почти прозрачное тело, лежавшее у копыт его коня. — Глянь, одни рёбра. Может, его жизнь тоже не сахар.

Лориан поднял бровь, убирая тряпицу обратно в карман, и его взгляд стал холодным, оценивающим.

— Ты сейчас серьёзно? Защищаешь того, кто только что целился тебе в печень? Может, и с ним нужно было краюхой поделиться?

— Я просто к тому, что у всех бывают плохие дни.

— У тебя они каждый день, и ничего — живёшь, — парировал Лориан, окидывая чародея насмешливым взглядом. — Так что не бери в голову. Этому уже всё равно.

Элира, даже не взглянув на труп, уже двинулась дальше, и её спина, прямая как клинок, скрылась за поворотом тропы. Но теперь безмолвие в лесу стало ещё более напряжённым, ещё более гнетущим — натянутой до предела струной, готовой вот-вот лопнуть. Лес затаил дыхание. Даже магия Амберто, обычно бурлящая и непокорная, сейчас замерла, прислушиваясь к тому, что шептали корни деревьев и скрип вековых сучьев.

***

Они ехали молча, пока деревья не начали редеть, расступаясь перед ними, нехотя выпуская из своих цепких объятий. И тогда, в просвете между замшелыми стволами, они увидели его. Имение Змеи. Монумент падшей гордыни, возвышающийся посреди заросшей, дикой поляны.

Когда-то, должно быть, оно было прекрасно — белоснежные стены, изящные башенки, увитые плющом, высокие стрельчатые окна, в которых отражалось солнце. Теперь же некогда белоснежные стены почернели и покрылись потёками — их окунули в чернила вечности. Окна, лишённые стёкол, зияли пустотой, как глазницы выбеленного временем черепа. Крыша, украшенная змеиными головами, частично обрушилась, и сквозь зияющие дыры виднелось небо — холодное, безразличное, затянутое вечной имперской хмарью. Ржавые решётки на окнах скрипели на ветру, и их заунывный, монотонный скрежет напоминал тихую погребальную песню.

— Очаровательное местечко, — прокомментировал Лориан, оглядывая почерневшие стены и спрыгивая с коня. — В книге «Сто самых негостеприимных мест Империи» оно заняло бы... ну, скажем, двадцатое место. С конца.

— Почему с конца? — удивился Амберто, тоже спешиваясь и чувствуя, как его сапоги утопают в мягком, влажном мху.

— Ну, надо же оставить место для обжитых особняков, застенков Инквизиции, Императорского дворца...

— Академии, — тихо добавил чародей и сжал поводья так, что костяшки пальцев побелели.

Его магия, до этого дремавшая, вдруг заметалась под кожей птицей, почуявшей приближение кошки. Что-то там, в глубине этих мёртвых руин, определённо проснулось. И, кажется, совсем не собиралось снова ложиться.

— Надеюсь, оно ждало не нас, — пробормотал Амберто, вглядываясь в тёмные провалы окон. — А то мы с пустыми руками.

— У меня есть бутылка, — сообщил Лориан, похлопав по седельной сумке. — Но это на крайний случай.

— Какой именно?

— Ну, например, когда вас сожрут — я выпью за упокой.

— А если сожрут тебя? — подал голос Огонёк, снимая с перевязи топор и взвешивая его в руке.

Лориан задумался на секунду, и его лицо приняло выражение глубокой, философской задумчивости.

— Тогда, видимо, не выпью.

***

Имение Змеи встретило их гробовым безмолвием — сама смерть притаилась за его стенами и, затаив дыхание, ждала. Воздух внутри стоял неподвижный, тяжёлый, пропитанный запахом плесени, тлена и ещё чего-то неуловимо сладковатого — запаха разложения, что въелся в сам камень. Стены, покрытые паутиной трещин, напоминали кожу древнего ящера, застывшего в агонии. Каждый кирпич дышал историей распада — чёрные подтёки на камнях складывались в узоры, похожие на руны проклятий. Окна, лишённые стёкол, зияли пустотой, но за ними не шевелилась даже тень. Лишь ветер, пробираясь сквозь щели в рассохшихся рамах, насвистывал тихий, заунывный похоронный марш.

Элира толкнула массивную дубовую дверь, и скрип проржавевших петель эхом прокатился по пустому холлу, будто само здание, потревоженное после векового сна, издало тяжёлый, скорбный вздох. Паркет, некогда инкрустированный серебряными змеями, теперь проваливался под ногами, обнажая чёрную, маслянистую землю. На стенах висели портреты с выжженными лицами — пустые холсты, обрамлённые потускневшей позолотой, сама тьма стёрла память о тех, кто когда-то правил здесь. В углах клубились тени, принимая формы скрюченных, искажённых фигур, но стоило сделать шаг в их сторону, как они рассыпались в прах, не оставляя после себя ничего, кроме горького запаха пыли.

— Ничего живого, — пробормотал Огонёк, оглядываясь по сторонам, но его пальцы сжали топор с такой силой, что дерево издало тихий скрип.

— Ничего живого, — эхом отозвался Амберто, чувствуя, как его магия сжимается в тугой, болезненный комок. — Кроме нас. И того, что смотрит на нас из стен.

— Ты это специально? — осведомился Лориан, покосившись на него.

— Что именно?

— Нагнетаешь атмосферу.

— Она сама нагнетается.

Лориан щёлкнул языком, осматривая зал с видом театрального критика, который остался недоволен увиденным. Его кинжалы, украшенные гравировкой в виде спиралей, тускло блеснули в полумраке, когда он вытащил их из ножен.

— Тишина — лучший аккомпанемент для засад. Здесь даже мыши боятся скрипеть.

— Мыши умные, — заметил Амберто. — Мыши не лезут в проклятые особняки.

— А мы, значит, глупые?

— Мы наёмники. Это профессиональное.

Заклинатель прикоснулся к стене. Камень был холодным и мёртвым, но под пальцами пульсировала едва уловимая, глубинная вибрация — где-то в самом сердце здания билось сердце, заточённое в каменный саркофаг. Магия. Не та, что бурлила в нём, дикая и необузданная, а древняя, угасающая, как последние угли костра, оставленного на растерзание ветру. Она звала, манила обрывками забытых заклинаний, и от этого зова кружилась голова.

— Не поддавайся, — шепнул он себе. — Это просто старые стены.

— Ты что-то сказал? — обернулся Огонёк.

— Ничего. Размышляю вслух.

Они продвигались осторожно, и фонарь Элиры, раскачиваясь в её руке, вырывал из мрака обломки былого величия: разбитые алхимические реторты, из которых всё ещё сочилась чёрная, вязкая смола; книги с вырванными страницами, чьи кожаные обложки шевелились, пытаясь сомкнуться челюстями; клетки с истлевшими костями, застрявшими в позах вечного бегства. Всё здесь говорило о панике, о внезапном, лихорадочном бегстве, но не о смерти — обитатели имения испарились в одночасье, оставив за собой лишь эхо собственного ужаса.

— Сюда, — Элира указала на лестницу, что уходила вниз, в непроглядную, влажную темноту подвала. Её ступени, некогда покрытые багровым ковром, теперь были усыпаны осколками стекла, хрустевшими под сапогами, как кости под прессом времени.

Но прежде чем они успели ступить на первую ступень, сверху, из глубины здания, донёсся грохот — глухой, тяжёлый удар гигантского молота, обрушившегося на наковальню. За ним последовал приглушённый голос, переходящий в яростную ругань, и звон металла, режущий тишину.

— Не одни, — прошептал Лориан, и его пальцы, унизанные перстнями, заплясали по рукоятям кинжалов.

Огонёк прижался к стене, его широкие ноздри вздрогнули, втягивая воздух, пропитанный пылью и опасностью.

— Чужие. Не гоблины. Кровь... старая кровь и железо.

— «Старая кровь и железо», — повторил Лориан, и в его голосе, несмотря на напряжение, проскользнула привычная насмешка. — Звучит как название дешёвого романа.

— В Столице такие любят, — добавил Амберто, пытаясь унять дрожь в руках.

— Заткнитесь оба, — прошипела Элира, и её голос был подобен удару хлыста.

Она погасила фонарь, и маслянистый мрак сомкнулся вокруг них, густой, вязкий, как смола. Внезапно они увидели — сквозь щели в прогнивших досках пола этажом выше пробивался тусклый, дрожащий свет. Тени метались за потрескавшимися половицами, искажённые и угловатые, как куклы в лапах безумия. Голоса, приглушённые, но полные ярости, доносились сверху:

— Ищи быстрее! Здесь должен быть...

— Мародёры. Или конкуренты, — сказала Элира без эмоций, но её рука уже легла на рукоять меча. — Наследник Змеи не был оригинален, нанимая нас. Видимо, разослал приглашения полудюжине таких же отчаянных душ.

Чародей почувствовал, как магия в нём заволновалась, реагируя на близость чужого дара. Кто-то там, наверху, нёс в себе искру — колючую, холодную, с неуловимым привкусом ночного ледяного ветра и... хвои.

— Обойдём? — предложил Огонёк, но Элира уже шла на звук, бесшумно и неотвратимо, как волчица, учуявшая раненую добычу.

Они поднялись по чёрной, заваленной мусором лестнице, и каждый шаг, каждый скрип ступени под ногами отдавался в ушах грохотом. Дверь в бальный зал была приоткрыта, и сквозь щель лился дрожащий, неровный свет факелов. Внутри копошились четверо: двое обыскивали резной шкаф, выдирая ящики, словно зубы у мертвеца; третий — коренастый мужчина с топором за поясом — рылся в сундуке, разбрасывая вокруг себя обрывки шёлков и пожелтевших пергаментов. Четвёртый, тощий и нервный, стоял на страже, и его бегающие глаза напоминали испуганных мышей.

— Ищем одно и то же, — громко сказала Элира, переступая порог. Её голос прозвучал холодно и чётко, как удар меча по льду.

Мародёры вздрогнули. Тощий выронил факел, и пламя заплясало по полу, выхватывая из угольной густоты их лица — обветренные, покрытые шрамами и копотью, с глазами, в которых жадность мешалась с животным страхом.

— Катитесь к чёрту! — зарычал коренастый, выхватывая топор. Один из его подручных, не целясь, наставил на Элиру арбалет. — Мы первые сюда пришли! Это наша добыча!

— Первые? — Лориан рассмеялся, и в его пальцах появилась серебряная монета. Он принялся лениво крутить её, и блеск металла на миг ослепил главаря. — Вы в курсе, что в нашем деле это работает не совсем так?

— А как это работает? — тихо спросил Амберто, чувствуя, как его магия внутри сладострастно зашевелилась, почуяв близость насилия.

— Обычно побеждает тот, у кого больше клинков, — пояснил Лориан. — Или меньше совести.

Напряжение повисло в воздухе густым, удушливым смогом. Амберто почувствовал, как магия закипает под кожей — ей нравился этот запах страха и адреналина. Ладони вспотели.

— Уходите, — коротко сказала Элира. Меч в её руке не дрогнул, и его остриё замерло в дюйме от горла застывшего в ступоре тощего.

Факел на полу догорал, и последняя искра перекинулась на груду истлевшего тряпья. Пламя вспыхнуло с новой силой, ярко осветив комнату.

Коренастый попятился, заслоняясь топором. Палец его товарища дрогнул на спусковом крючке арбалета — Лориан едва успел метнуться в сторону. Стрела с глухим стуком впилась в портрет с выжженным лицом, и холст лопнул, осыпавшись пылью.

Комната взорвалась движением. Элира одним точным, неуловимым для глаза ударом рукояти меча отправила тощего в глубокий обморок. Огонёк, рыча загнанным медведем, схлестнулся с коренастым — их клинки скрежетали, высекая снопы искр, что падали на пол огненными слезами. Амберто отступил к стене, пытаясь сосредоточиться, вызвать из глубин своего существа хоть искру контролируемой силы, но сквозь грохот боя пробивался другой, более жуткий звук. Жалобный скрип, переходящий в тихий, угрожающий треск — само древнее здание стонало под их весом, предупреждая о неминуемой катастрофе.

Пол под ногами дрогнул. Прогнившие за века балки затрещали, как кости старика, ломаемые невидимой, чудовищной силой. Элира крикнула «Назад!», но было поздно.

С оглушительным грохотом, похожим на торжествующий смех демона, часть пола провалилась. Доски разлетелись в щепки, ковры — в клочья, а люди — в бесформенные тени, летящие вниз, в разверстую пасть подземелья. Амберто успел вцепиться в обрывок ветхой шпалеры, но ткань, не выдержав его веса, лопнула гнилой паутиной. Он полетел в чёрную, бездонную пропасть, где воздух был густым и спёртым, пахнущим сыростью и ржавым железом.

«Какая глупая смерть, — промелькнула в голове отстранённая, почти равнодушная мысль. — Отец был бы разочарован. Вновь».

Имение Змеи сомкнуло свою каменную пасть, вновь погружаясь в многовековой, беспробудный сон.

***

Он очнулся от собственного стона — хриплого, надсадного звука, который, казалось, принадлежал не ему, а кому-то чужому, умирающему. Время здесь, в каменном чреве подземелья, текло иначе — густое, тягучее, как смола, застывающая в кромешной темноте. Где-то рядом, в непроглядной черноте, монотонно и неумолимо капала вода, отсчитывая секунды, возможно, последние в его жизни.

Заклинатель лежал на спине, чувствуя, как острые камни врезаются в позвоночник, выдавливая из лёгких остатки воздуха и замещая его едкой пылью веков. Несколько долгих, мучительных мгновений он просто смотрел в темноту, пытаясь понять, жив ли он ещё, прежде чем его взгляд сфокусировался на нависшей над ним громаде — бывших перекрытиях, балках и стропилах, застывших в таком шатком, неестественном равновесии, что казалось: одно дуновение сквозняка, один неосторожный вздох — и многотонный груз обрушится, похоронив их всех окончательно.

Холодный пот стекал по виску, смешиваясь с кровью из рассечённой брови. Амберто повернул голову, и острый осколок стекла впился ему в щёку, оставив ещё одну кровавую полосу.

«Очередной шрам, — подумал он с тупым, безразличным равнодушием. — Наставник по фехтованию гордился бы. Хоть чему-то я научился — падать».

Из вязкой, колышущейся тьмы выплыла фигура — сгорбленная, но не сломленная. Огонёк шагнул в узкий луч света, пробившийся сквозь трещину где-то высоко под сводом. Его лицо, изрезанное шрамами и покрытое копотью, напоминало древнюю карту забытых сражений. Правая рука висела неестественно, как у сломанной марионетки, и при каждом движении из его горла вырывался сдавленный хрип.

— Живой, — проворчал он, вытирая кровь с подбородка тыльной стороной здоровой ладони. — Не празднуем, но дышим.

— Не празднуем, — согласился Амберто, с трудом ворочая пересохшим языком.

— Лориана не видел? — Огонёк огляделся, вглядываясь в темноту.

— Нет. — Амберто приподнялся на локте, морщась от острой боли в рёбрах. — Может, зацепился за что-нибудь наверху?

— Или упал в другой провал.

— Или просто сбежал при первой возможности.

— Тоже вариант. — Огонёк сплюнул густую, тёмную от пыли слюну. — С него станется.

Третий выживший — мародёр в рваном, покрытом засохшей грязью плаще, тот самый, что не участвовал в схватке, — застонал, прижимая окровавленную руку к груди. Его скрюченные, грязные пальцы судорожно сжимали посох из чёрного дерева, покрытый замысловатыми резными рунами, — единственную нить, связывающую его с жизнью. Но серые, холодные глаза оставались на удивление спокойными, внимательно изучая лица тех, кто ещё минуту назад был готов отправить его на тот свет.

— Элира! — крикнул чародей снова, и её имя, сорвавшись с губ, раскатилось по пустым коридорам погребальным колоколом.

Ответом стала лишь гулкая, давящая тишина.

Огонёк отвернулся, и его здоровая ладонь сжала рукоять топора с такой силой, что на металле остались белые отпечатки ярости.

— Я видел, как она упала. — Голос воина звучал глухо, словно из бочки. — Там, где балка рухнула...

Он не договорил, но короткий, резкий жест в сторону груды камней, перегородившей проход, сказал всё.

Амберто, превозмогая боль, взобрался по груде обломков, и каждый камень под его ногами и ладонями скрипел, словно плакал. И там, под аркой из искорёженных, перекрученных балок, лежала Элира. Стальной шип, вылетевший, должно быть, из какой-то древней ловушки, торчал из её груди, и в тусклом свете он сверкал неестественно ярко — сама смерть решила украсить свой трофей. Рыжие волосы, всегда туго стянутые в боевую косу, рассыпались по холодным камням языками пламени, погасшими в кромешной тьме. Её лицо, бледное и безмятежное, казалось спящим, но одинокая капля крови, застывшая в уголке губ, превращала этот покой в жестокую насмешку.

Амберто опустился на колени, не чувствуя, как острые камни впиваются в кожу. Пальцы сами собой потянулись к её лицу, но замерли в воздухе, не смея коснуться этой ледяной, неживой белизны.

— Она... — начал он и осёкся, не в силах выговорить страшное слово.

— Мертва, — закончил за него Огонёк, подходя ближе. Голос его звучал ровно, почти безжизненно, и только желваки ходили на скулах. — Болт от баллисты. Пробил насквозь. Мгновенная смерть.

— Откуда здесь баллиста?

— Оттуда же, откуда всё остальное дерьмо. — Воин пнул обломок механизма, валявшийся рядом, и тот с жалобным звоном откатился в сторону. — Дом Змеи готовился к осаде. Или к войне.

Амберто снял с плеча Элиры её походную сумку. Кожа под его пальцами была холодной и твёрдой, как мрамор алтаря, на котором приносят кровавые жертвы. Внутри лежали самые обычные вещи: бинты, запасная рубаха, пахнущая лавандой (её любимый, единственный аромат, который она себе позволяла), мешок сухарей, фляга с водой, отливающая серебром в свете факела. Пустяки, ставшие вдруг бесценными реликвиями. Он сжал флягу в руке так, будто пытался выжать из неё ушедшее время, вернуть его вспять, а затем медленно открыл. Вода была чистой, ледяной, отдавала мятой — Элира всегда добавляла мяту, чтобы отбить привкус старого металла. Амберто сделал глоток, потом ещё один. Вкус её заботы, навсегда запертый в маленьком жестяном сосуде.

— Она говорила, что воду нужно пить медленно, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Иначе жажда только усилится.

Огонёк, резко выдернув из плеча застрявший обломок щебня, поднял голову:

— Она много чего говорила. Иногда даже полезное.

— Она говорила, что я слишком много думаю.

— Ты и правда много думаешь.

— А ещё говорила, что это нормально. Что магия требует размышлений, а не только интуиции.

— И как, помогает?

Амберто не нашёлся с ответом. В наступившей, звенящей тишине было слышно только мерное, сводящее с ума капанье воды где-то в глубине подземелья. Спустя долгую, бесконечную минуту он нашёл в себе силы закрыть флягу и убрать её обратно в сумку. Запах лаванды ещё держался на пальцах.

Рука его сама собой скользнула к еле заметному следу ожога на левой ладони, оставшемуся после первой недели в отряде.

***

«Ещё раз».

Голос Элиры звучал в его памяти так же отчётливо, как в тот вечер. Она сидела на перевёрнутом ящике в углу полутёмной конюшни, скрестив руки на груди, и смотрела на него без тени сочувствия или жалости. На дощатом столе перед ним стояла свеча — дешёвая, сальная, с чёрным, обгоревшим фитилём, и от неё тянуло едким, удушливым дымком.

«Я не могу», — сказал он тогда, растирая замёрзшие, непослушные пальцы, которые отказывались зажигать даже самую крошечную искру.

«Можешь. Просто боишься». Она не повышала голоса. Никогда не повышала. «Страх сжигает волю быстрее, чем магия — пальцы. Зажги свечу».

Час. Два. Три.

Фитиль только противно дымил, а свеча упрямо не хотела гореть. Голова чародея раскалывалась от боли, в висках стучало, и сейчас он ненавидел себя, и ненавидел Элиру, и ненавидел эту чёртову, ни в чём не повинную свечу.

На четвёртом часу, когда он уже был готов сдаться, фитиль вдруг вспыхнул.

Не искра, не взрыв — ровное, спокойное, почти идеальное пламя, которое даже не дрожало на сквозняке. Элира подошла, прищурилась, проверяя подлинность, и коротко, одобрительно кивнула.

«Видишь? Не магия — воля».

Она вышла, даже не обернувшись. А он остался сидеть и смотрел, как оплывает и чадит эта проклятая свеча, пока та не сгорела дотла, оставив после себя лишь лужицу застывшего воска.

С тех пор Амберто носил этот след как напоминание: магия не прощает слабости. Но Элира... Элира верила, что воля сильнее.

«Надеюсь, ты была права».

***

Огонёк, тихо матерясь сквозь зубы, перевязывал рваную рану на предплечье, оставленную острым осколком камня. Его движения были резкими, злыми — боль можно было отсечь, как лишнюю, мешающую ветвь. Незнакомец, привалившись спиной к холодной стене, молча наблюдал за ним. Его полуприкрытые тяжёлыми веками глаза скользили по сумке Элиры, которую Амберто прижимал к груди, но он не произносил ни слова.

Чародей протянул флягу Огоньку. Тот сделал жадный глоток и поморщился.

— Элира любила добавлять мяту. — Он вернул флягу. — Говорила, что от колодезной воды зубы портятся.

— Помню.

— Ты не виноват.

— Я знаю.

— Правда знаешь или просто говоришь?

Амберто посмотрел на свои руки. Розовые искры всё ещё мерцали под кожей светлячками в банке, но он сжал кулаки, и они послушно погасли.

— Знаю. Но легче от этого не становится.

— Станет. — Огонёк с трудом поднялся, опираясь на стену. — Со временем. Или с выпивкой. Обычно помогает и то, и другое.

— Хватит смертей на сегодня, — сказал Амберто, пряча флягу обратно в сумку. — Выберемся вместе. Или сдохнем.

Он протянул руку незнакомцу. Тот посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, потом перевёл его на лицо Амберто и молча кивнул. Их пальцы сомкнулись в ответном рукопожатии — твёрдом, уверенном, без тени колебания. Ладонь незнакомца была шершавой и грубой, как кора мёртвого дерева, но под ней ещё ощутимо пульсировало живое тепло.

«Странно, — подумал Амберто, и эта мысль занозой засела в мозгу. — В нём есть что-то... знакомое. Что-то неуловимо родное».

Огонёк, закончив возиться со своей раной, фыркнул, проверяя лезвие топора, и кивнул на зарешеченный выход, за которым угадывался широкий коридор.

— Похоже, местные и раньше не отличались гостеприимством. Интересно, эти замки ещё можно открыть или придётся ломать?

Незнакомец, не говоря ни слова, подошёл к решётке. Присел на корточки перед огромным, проржавевшим замком и достал из-за пазухи набор отмычек. Свой посох с резными рунами он прислонил к стене, и символы на нём слабо, едва заметно мерцали в полумраке.

Топор Огонька, описав короткую, смертоносную дугу, взметнулся вверх, целясь незнакомцу в спину.

Амберто даже не успел подумать. Магия сработала быстрее разума, быстрее инстинкта. Розовая вспышка, сорвавшись с кончиков пальцев, ударила Огонька в запястье. Топор дрогнул, изменил траекторию, и его лезвие прошло по касательной, вспоров плащ, кожаный доспех и оставляя на боку незнкомца глубокую, рваную рану.

— Ты чего, чёртов школяр?! — взревел Огонёк, встряхивая онемевшей рукой. — Тут тебе не академия, тут... какое на хрен перемирие?! Из-за таких, как он, Элира...

Но чародей уже не слушал. Свет факела, качнувшись, выхватил из темноты лицо мародёра — и его сердце пропустило удар.

Скулы, как у отца. Нос с горбинкой, как на старом портрете в библиотеке. Глаза — серые, холодные, как зимнее небо, — глаза матери.

— Хельм? — запретное в семье имя сорвалось с его губ едва слышным, полным неверия шёпотом.

Мародёр замер. Его пальцы разжались, и отмычки с глухим, печальным звоном упали на каменный пол.

— Маленький Амберто... — голос его звучал хрипло и надтреснуто, будто он не использовал его по назначению долгие, долгие годы.

— Маленький? — Огонёк уставился на них, забыв про свою рану. — Да он чуть ли не выше тебя. И вообще, какие «маленькие»? Вы знакомы?

— Брат, — коротко сказал Амберто, чувствуя, как пересохло в горле. — Мой старший брат.

— Брат? — воин медленно опустил топор. — Вот уж Слепец постарался с шуткой. Ладно, пусть пока живёт.

Его толстый, как сарделька, палец ткнул незнакомца в грудь — беззлобно, но весьма весомо.

— Я слежу за тобой, понял? Одна ошибка — и мой топор закончит то, что начал.

Амберто шагнул вперёд, игнорируя острую боль в рёбрах.

— Хельм... — Он протянул руку, но так и не решился коснуться плеча брата. Пальцы его замерли в воздухе, боясь, что этот мираж развеется от малейшего прикосновения. — Отец говорил, ты погиб. Ушёл в лес и не вернулся...

— Он хотел бы, чтобы это было правдой, — Хельм оскалился, обнажив жёлтые, как старый пергамент, зубы. — Но жизнь научила меня выживать.

— Выживать, — повторил Амберто, глядя, как брат, не обращая внимания на свои раны, прижимает какие-то травы к ране Огонька. — Это у нас семейное?

— Похоже на то.

Он наблюдал, как Хельм накладывает повязку. Кровь замедлила своё течение, подчиняясь невидимой, властной силе. Брат стянул грязную тряпицу и туго обмотал рану воина, его движения были точными и уверенными, отточенными годами скитаний и борьбы за жизнь.

— Ты... как ты это делаешь? — спросил Амберто.

— Болотная мята, кора ивняка, — Хельм по-прежнему избегал смотреть ему в глаза. — Учись у природы, и она даст тебе больше, чем все твои пыльные учебники.

— Природа дала мне магию, которая взрывает всё вокруг, — вздохнул Амберто. — Спасибо, природа, ты очень щедра.

— Значит, неправильно учился.

— В академии такому не учат.

— В академиях вообще мало чему полезному учат.

— Спорить не буду.

Но Амберто не отступал. Он видел, как дрожь в руках брата утихла, как его мертвенная бледность сменилась лёгким, почти незаметным румянцем. Слишком быстро. Слишком неестественно.

— Отец говорил, ты исчез после ссоры с ним, — настаивал он. — Ты что, подался к травникам?

Хельм резко встал, отбрасывая остатки окровавленной повязки. Голос его вдруг стал жёстким и холодным, как камень этих подземелий:

— Он назвал это ссорой? Он просто решил, что имеет право выбирать за меня мой путь. А я с ним не согласился.

— Настолько, что для семьи стал мёртв? — тихо спросил Амберто. — А мама?

Хельм на мгновение замялся, и в его серых, колючих глазах мелькнуло что-то живое, тёплое, почти уязвимое.

— По ней я скучал. Больше всего.

Огонёк, уже кое-как перевязанный, поднялся и, не обращая внимания на боль в боку, подошёл к решётке. Упёрся ногой в ржавый металл, дёрнул — и замок с противным хрустом поддался.

— Семейные разборки оставьте крысам, — буркнул он, распахивая проход. — Если не хотите остаться тут навечно.

Хельм поднялся, его движения были точными и скупыми, как у зверя, научившегося жить с капканом на лапе. Глубокие шрамы и отметины на его спине, переплетённые в причудливые, уродливые узоры, рассказывали свои истории: нож в тёмном переулке, удары кнута, ожоги от палящего солнца пустыни.

Амберто кивнул на сумку Элиры, всё ещё висящую у него на плече:

— Всё, что осталось, — используем. Она бы...

— Она бы сказала: «Не стойте столбом, идиоты», — закончил за него Огонёк. — И была бы права.

— Двигаем, — сказал он и первым шагнул в непроглядную, влажную темноту коридора.

***

Тени в неровном, дрожащем свете факела плясали на стенах дикий, завораживающий танец — то вырастая до гигантских, зловещих размеров, то сжимаясь до очертаний испуганного мальчишки. Где-то впереди, как они отчаянно надеялись, ждал выход. А позади, в чёрной, прожорливой пасти коридора, остались лишь каменная груда и рыжие волосы, рассыпанные по холодным камням навсегда погасшим пламенем.

— Почему не вернулся? — спросил чародей, не оборачиваясь.

— Дом — тоже клетка, — ответил Хельм, и в его глухом, усталом голосе зазвучала мелодия старой, незаживающей боли. — Даже с золотыми прутьями.

— У нас в Доме Сокола прутья были серебряные.

Группа медленно продвигалась по извилистым, уходящим во мрак коридорам катакомб, выдолбленным в толще древних пещер задолго до появления здесь людей. Стены, покрытые липкой слизью и седой паутиной, хранили на себе следы лихорадочной спешки строителей — то ли они случайно наткнулись на эту бездну, то ли возводили особняк гигантской крышкой, скрывающей вход в саму преисподнюю. Складские помещения с рассыпающимися в труху ящиками, тесные кельи с истлевшими соломенными матрасами, ржавые водостоки, забитые костями неведомых существ, — всё это сливалось в монотонный, бесконечный ритм подземного лабиринта.

Они шли молча, каждый погружённый в свои тяжёлые мысли, стараясь держаться центральной артерии — боковые ответвления могли завести в ловушки, из которых нет возврата. Амберто считал шаги. Отвлекающий манёвр, которому он научился ещё в академии, когда нужно было унять дрожь в коленях перед экзаменом. Двести тридцать один. Двести тридцать два.

— Ты чего бормочешь? — спросил Хельм.

Амберто мысленно споткнулся. «Брат». Слово всё ещё казалось чужим, неправильным, не укладывалось в голове.

— Считаю шаги.

— Зачем?

— Чтобы не думать. — Пауза. — О том, что мы только что... похоронили Элиру.

Хельм замедлил шаг, поравнялся с ним.

— Помогает?

— Нет. Но отвлекает.

— Я считаю листья, — вдруг сказал Хельм. — Когда не могу уснуть.

— В лесу?

— В лесу — деревья. В городе — трещины на потолке.

Амберто почти улыбнулся.

— И много насчитал?

— Шесть тысяч двести четырнадцать. Потом сбиваюсь и начинаю заново.

— Шесть тысяч? — Амберто покосился на брата. — Ты давно не спишь?

— Давно.

Они снова замолчали, но это молчание стало другим. Менее тяжёлым. Почти уютным.

— Мы странная семья, — сказал Амберто.

— Все семьи странные. Просто не все это показывают.

— Отец бы сказал, что мы позорим Дом Сокола.

Хельм хмыкнул — невесело, но без прежней горечи.

— Отец много чего говорит. Это не значит, что он прав.

Амберто вдруг поймал себя на мысли, что этот заросший, покрытый шрамами бродяга, шагающий рядом с ним в полумраке подземелья, и правда его брат. Тот самый, кого он помнил безбородым юнцом с горящими глазами, читающим странные книги и пропадающим в лесу на целые дни.

И почему-то от этой мысли стало чуть легче дышать.

***

Мрак здесь был иной — не просто отсутствием света, а вязкой, осязаемой субстанцией, обволакивающей кожу липкой плёнкой и проникающей в лёгкие с каждым вдохом. Амберто поднял факел повыше, и пламя испуганно дрогнуло, осветив очередную решётку. Её прутья, покрытые причудливыми узорами ржавчины, напоминали рёбра колоссального зверя, проглотившего саму надежду. За ней коридор сужался, уходя в чёрную, бездонную точку, — глотка чудовища, готового сомкнуть свои челюсти.

— Чёрная сталь, — Огонёк провёл пальцем по металлу, оставляя на коже кровавые полосы окиси. — Ни клинок не возьмёт, ни плечо.

— Конечно, — вздохнул Амберто. — Почему бы и нет? Мы же в подземелье, полном смертельных ловушек. Чёрная сталь — это как вишенка на дерьмовом торте.

— Торт из дерьма? — Огонёк хмыкнул. — У тебя, Соммерсет, специфичный вкус. Потерпи ещё часик-другой, и я открою собственную пекарню.

Амберто устало заслонил лицо ладонью. Комментировать это было выше его сил. Он тяжело вздохнул, досчитал до пяти и только потом открыл глаза.

Взгляд его скользнул вдоль решётки и вдруг зацепился за что-то блеснувшее в дрожащем свете факела. В небольшой нише, затянутой густой паутиной веков, висел ключ — изящный, с затейливыми, филигранными завитками, выкованный не для двери, а для разгадывания вселенских загадок.

Амберто моргнул, проверяя, не мерещится ли ему.

— Кажется, нам сегодня всё-таки везёт, — пробормотал он. — Или это ловушка.

Огонёк сначала протянул руку, будто надеялся, что ключ сам прыгнет ему в ладонь. Бесполезно. Тогда он попытался дотянуться до него древком топора, держа оружие за лезвие, — не хватало каких-то жалких полуметра.

— Да чтоб тебя...

Кинжал, пущенный умелой рукой воина, быстрым росчерком взрезал спёртый воздух, высек сноп искр из камня, качнул ключ... и со звоном улетел в непроглядную темноту.

— Осталось три, — констатировал Огонёк без особого огорчения. — Могу ещё покидаться. Или кошку достать.

— Попробую магией, — остановил его Амберто.

Он шагнул к решётке, не сводя глаз с ключа. Где-то в глубине груди, за рёбрами, дрожал его источник силы — дикий, пугливый, загнанный в угол зверь. Амберто осторожно потянулся к нему, уговаривая, успокаивая, как заклинатель змей.

Заклинание сорвалось с губ едва слышным шёпотом. Воздух перед ним заколебался, сгущаясь в мерцающий, полупрозрачный контур. Но вместо привычной, призрачной длани из пустоты возникла... лапа. Жёлтая, чешуйчатая, с тремя когтями, искрящимися насмешливым, потусторонним блеском. Она зависла в воздухе, подрагивая, сама не веря в реальность своего существования.

— Ты серьёзно? — Хельм приподнял бровь, но в уголках его глаз заплясали искорки неподдельного любопытства.

— Куриный бог магии благословил тебя, — констатировал Огонёк. — Поздравляю. Теперь ты официально деревенский шаман.

— Я не призывал куриного бога, — огрызнулся Амберто. — Это просто... ошибка концентрации.

— Ошибка, которая выглядит как куриная лапа.

— Да.

— И светится.

— И светится, — согласился Амберто.

— И пытается достать ключ.

— Огонёк, заткнись.

— Сам заткнись и сконцентрируйся.

Лапа дёрнулась и неуверенно, рывками поплыла к нише. Когти осторожно сцепились с ключом, сняв его со стены. Медленно, неся величайшую святыню, магический призрак поплыл обратно. Казалось, ещё одно мгновение — и холодный металл окажется в руках Амберто... Но у самых прутьев контур замерцал, заискрился, теряя стабильность. Лапа разжалась, и ключ с глухим, печальным звоном рухнул в груду старых костей, где пожелтевшие черепа с пустыми глазницами застыли в немой, издевательской усмешке.

— Почему я не удивлён, — процедил Огонёк, с трудом протискивая руку между холодных прутьев. Останки захрустели под его пальцами, словно шепча древние проклятия. — Если отыщу — ты мне жизнью обязан.

— Договорились.

— Если превращусь в зомби, — продолжил воин, вжимаясь плечом в ржавый металл, — сожру тебя медленно. Начну с печени.

— Разумно, — кивнул Амберто. — Она полезная.

Чародей опустился на колени и присоединился к поискам, перебирая обломки. Кости шевелились под его руками, как потревоженная нежить. Внезапно — острая, пронзительная боль. Чёрная крыса с глазами, горящими расплавленным оловом, впилась ему в запястье острыми, как иглы, зубами.

— Чёртова тварь! — Он с отвращением швырнул её в темноту, но из всех щелей уже лились нескончаемые, шелестящие потоки грызунов. Их шорох сливался в единый, голодный хор: «Мясо. Свежее мясо».

Хельм шагнул вперёд. Татуировки на его руках — причудливое сплетение корней и древних рун — засветились тусклым, малахитовым сиянием. Из своей потрёпанной сумки он извлёк кусок вяленой оленины, бережно обёрнутый в промасленный пергамент.

— Молчите, — приказал он, кладя приманку на плоский камень. Пергамент вдруг вспыхнул ярким, изумрудным пламенем, и воздух наполнился сладковатым, тошнотворным смрадом — ароматом гниющих лилий на давно заброшенных могилах.

Крысы замерли. Вперёд, переваливаясь, выползла старая самка с клочковатой, свалявшейся шерстью и голым хвостом, похожим на кнут. Её нос задрожал, втягивая воздух, а чёрные, блестящие глаза уставились на Хельма — не со страхом, а с каким-то древним, почти мистическим признанием равного. Заклинатель склонился к ней и зашептал слова, похожие на треск сухих ветвей под ногами:

— «Кровь земли зовёт, сестра. Возьми дар — принеси ключ».

— Твой брат только что назвал крысу сестрой, — тихо сказал Огонёк Амберто. — Это нормально?

— Нет, — так же тихо ответил Амберто. — Но это работает.

Крыса схватила мясо, исчезла в тени и через несколько томительных мгновений вернулась, волоча в зубах ключ, точно бесценный древний артефакт. Огонёк выругался и машинально осенил себя знаком Слепого Судьи:

— Друид... По закону вашу братию даже не сжигают — сразу на кол сажают.

— К счастью, суровость имперских законов компенсируется их хреновым исполнением. — Хельм поднял ключ, и голос его вдруг стал твёрже, закалённой в горниле сталью. — А спасители, вообще-то, обычно молчат.

Амберто застыл, не в силах пошевелиться.

Друиды.

Он слышал о них с самого детства — в сказках нянек, в суровых предостережениях отца, в полных страха и суеверий шепотках за спинами в академии. Мудрецы и знахари, что лечат травами и принимают роды в глухих деревнях. Хранители сокровенной магии лесов, болот и гор. И стражи вселенского Баланса, для которого жизнь мотылька и тысячелетнего дуба — одно и то же. Как и жизнь человека.

Они приносят кровавые жертвы, чтобы прозреть грядущие беды. Создают жутких, не знающих пощады стражей для охраны заповедных мест от чужаков. Спасают жизни — и отнимают их без колебаний. Их уважают. Их боятся. Их ненавидят. И при первой же возможности предают страшной, мучительной смертью.

Амберто смотрел на Хельма — на его руки, исполосованные старыми шрамами, на узоры, что проступали под кожей клеймом, на его спокойные, серые глаза, так похожие на материнские. И перед его внутренним взором вставал образ того мальчишки, что когда-то учил его завязывать шнурки и читать по слогам старую, потрёпанную книгу сказок. Того, кого теперь, по неумолимым законам Империи, он был обязан выдать при первой же встрече с представителем власти.

Скрежет ржавого металла вырвал Амберто из болезненного оцепенения. Решётка со стоном отворилась, явив их взгляду коридор, где тени шептались на языке древних, давно забытых камней. Огонёк, не колеблясь, шагнул в темноту первым, и его топор блеснул в свете факела — единственная звезда в этом подземном аду.

Хельм задержался у входа. На мгновение — всего лишь на один короткий, ускользающий миг — он обернулся к брату. В его серых глазах мелькнуло что-то, похожее на немой вопрос. Или на робкую, почти угасшую надежду.

Но Амберто молчал, и Хельм, опустив взгляд, отвернулся.

— Держись подальше от крыс, чародей, — бросил он через плечо, затирая следы пепла краем своего рваного плаща. Голос его звучал ровно, почти равнодушно — только лёгкая хрипотца выдавала глубокую, застарелую усталость. — Следующий договор может обойтись дороже куска мяса. Гораздо дороже.

Он шагнул в коридор, и тень скользнула по его лицу, пряча то, что он не хотел показывать.

Амберто смотрел ему в спину и вдруг поймал себя на мысли, что так и не сказал самого главного. Не спросил, как тот жил все эти долгие годы. Не сказал, что скучал. Не признался, что до сих пор помнит, как они вместе сидели на крыше их старого дома и считали звёзды, давая им свои, смешные имена.

Вместо этого он думал о законах Империи. О долге. О страхе.

— Чёрт, — выдохнул он еле слышно и шагнул следом, в темноту, где тени шептались на языке древних камней, а брат уходил всё дальше, унося с собой ответы на вопросы, которые Амберто так и не решился задать.

Глава 3

Коридоры подземелья разворачивались страницами книги, которую пытались сжечь, но лишь обуглили края. Амберто чувствовал: время здесь не остановилось — оно истлело, обратилось в пыль, осевшую на плитах вместе с пеплом чьих-то надежд.

Комнаты, мимо которых они проходили, делились на два сорта, и эта разница резала глаз острее ножа.

Первые — убогие кельи, выдолбленные в скале без заботы о тех, кому предстояло здесь погибнуть. Стены, некогда белёные известью, покрывала паутина трещин; в них, казалось, застряли крики. Соломенные матрасы истлели до трухи, смешавшись с каменной крошкой в единый саван. В углах валялись ржавые инструменты, о назначении которых лучше было не гадать, а на полу темнели пятна — не те, что оставляет пролитое вино. Эта грязь въелась в монолит, пропитала его до основания. Кельи для подопытных. Расходный материал. Дом Змеи умел считать.

Вторые залы, даже в руинах, дышали прежним величием. Роскошные гобелены, изъеденные молью, свисали с балок шкурами поверженных драконов. Хрустальные люстры превратились в осколочный дождь, мерцающий под ногами, — слёзы забытых богов. Стены здесь отделали золотом и чёрным деревом: Дом Змеи не привык себя ограничивать, превратив тюрьму во дворец. Роскошь служила не для устрашения — им было удобно работать в красивых комнатах. Чужие страдания не трогали их ровно настолько, насколько не мешали делу. Но теперь и золото потускнело, покрывшись зеленоватой патиной — кожей мертвеца.

Время не просто прошло — оно устроило пиршество распада. Паркет, некогда звонкий под каблуками аристократов, скрипел костями старика, тщетно силящегося вспомнить молодость. На стенах, где цвели фрески с садами, плесень выткала болотные ковры. А двери, вырванные с корнем из петель, висели под неестественными углами сломанными крыльями ангелов, низвергнутых в ад.

Но главным палачом оказался не вековой тлен — ярость. Мебель, изрубленная топорами, напоминала растерзанных манекенов: кто-то в слепой злобе крушил всё подряд, будто пытался уничтожить само эхо роскоши. Разбитые вдребезги зеркала отражали теперь лишь осколки тьмы — тысячи чёрных зрачков, следивших за живыми из царства теней.

— Вы только посмотрите, — Огонёк ткнул топором в обломки резного кресла. Голос его звучал непривычно тихо, почти задумчиво. — Кому-то мебель поперёк горла встала. Били с душой, явно не ради забавы.

— Может, просто сиденье неудобное оказалось, — предположил Амберто, разглядывая щепки. Собственный голос показался ему чужим — слишком громким в этой мёртвой тишине.

— При моём весе все сиденья неудобные, — хмыкнул воин. — Но я как-то держусь. Не рублю же их на дрова.

Хельм молчал, изучая стены. Его пальцы — длинные, чуткие — скользили по глубоким бороздам, оставленным чем-то острым и очень сильным. Руны на запястьях тускло мерцали, реагируя на остаточную магию, пропитавшую камни.

— Когти, — уронил он наконец слово, упавшее в тишину камнем в колодец. — Не человеческие. И не звериные.

— А чьи же? — Амберто почувствовал, как по спине продрал мороз — не сквозняк, а иной, костный холод, рождающийся в глубине позвоночника.

— Не знаю. — Друид провёл ладонью по свежей царапине, и на мгновение руны вспыхнули ярче. — Но тот, кто здесь орудовал, крупнее медведя и злее тролля. И следы совсем свежие. День, может, два.

Огонёк присвистнул, и звук этот разнёсся под сводами, многократно усиленный эхом.

— Так это же отлично! Если кто-то тут недавно шастал, значит, где-то есть лаз. А где вход — там и выход. Жратва, солнце и пиво. Меня любой порядок устроит.

Амберто вдруг остановился. Он не мог объяснить, что изменилось, — просто воздух стал другим. Более плотным. Тяжёлым. Тени на стенах больше не подчинялись свету факела — они жили своей волей, сплетаясь в причудливые узоры и тянясь к нему щупальцами голодного зверя. На мгновение почудилось, что впереди ждёт сам Асмодей, гостеприимно распахнувший врата Девяти Преисподних.

— Ты чего? — Огонёк обернулся, и в его голосе прорезалась тревога.

— Не знаю... — Амберто провёл рукой по лицу, стирая выступившую испарину. Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами плыли тёмные пятна. — Мне кажется... нам не туда.

Хельм внимательно посмотрел на брата — на побелевшие пальцы, до крови впившиеся в перстень, на расширенные зрачки, в которых плескался почти животный страх.

— Что ты чувствуешь?

— Смерть. — Голос заклинателя сорвался на шёпот. — Пустоту. И... ожидание. Там кто-то есть. И он нас ждёт. Я не хочу туда идти.

— Тем более надо проверить, — Огонёк поправил топор на плече, и жест этот был исполнен той мрачной решимости, что приходит к людям, слишком часто заглядывавшим в глаза смерти. — Невежливо заставлять ждать, раз уж нас заждались.

— Я не пойду. — Чародей попятился, но спина упёрлась в холодный камень. Тот обжёг даже сквозь одежду — или это ужас высасывал тепло из тела? — Там... неправильное. Оно не отсюда. Древнее, чем эти стены. Чем мы все.

Хельм шагнул к нему и положил руку на плечо. Сквозь ткань плаща Амберто чувствовал тепло — странное, живое, такое контрастное этому мёртвому месту.

— Мы должны, брат. Другого пути нет. Только вперёд.

— А если назад?

— Успокойся. — Друид говорил тихо, но каждое слово падало тяжёлым камнем. — Мы не сможем вернуться прежней дорогой. Там обвал, я проверял. Придётся искать другой выход. И он только там, впереди.

Амберто закрыл глаза. Кровь стучала в ушах, заглушая собственное дыхание. Он чувствовал это — липкий, студёный кошмар, ползущий по позвонкам, сжимающий лёгкие, высасывающий волю. Но Хельм был прав. Выбора не осталось. Как не было его и раньше — когда они спускались в это проклятое подземелье, когда Элира ещё дышала, когда всё казалось проще.

— Ладно, — выдохнул он, заставляя себя отлепиться от стены. — Но если мы тут сдохнем — я вас предупреждал.

— Предупреждение принято, — кивнул Огонёк. — Теперь можем со спокойной совестью лезть в петлю.

***

Они прошли ещё немного — и коридор закончился, разойдясь тремя тёмными арками. Только теперь Амберто понял: то, что он чувствовал раньше, было лишь эхом. Предвкушением. Далёким раскатом грома перед бурей.

Воздух стал почти осязаемым — густым, как смола, тягучим, как столетия, застывшие в камне. Тени больше не шевелились — они замерли в почтительном ожидании, припав к стенам и сводам, точно слуги перед троном. Даже пламя факелов горело иначе — приглушённо, будто боясь потревожить тишину.

Чародей сделал шаг вперёд и замер, когда свет разогнал мглу окончательно.

Трёхликий перекрёсток распахнулся перед ними пастью самого подземного мира. Три арки — три пути, три судьбы, три неизвестности. Но не они приковали взгляд.

Между ними, на пьедестале из чёрного базальта, возлежал Страж.

Лев. Высеченный из камня темнее звёздной бездны. В этой черноте мерцали редкие вкрапления кварца — звёзды, пойманные в каменную клетку. Он был огромен — вдвое выше человеческого роста, и в этой соразмерности таилась особая угроза: ему не нужна была гигантская стать для внушения ужаса. Его сила заключалась в ином — в каждой линии, в каждом изгибе каменного тела чувствовалась хищная, текучая грация убийцы, застывшего в ожидании момента для броска.

Лапы, вмурованные в камень, всё ещё хранили напряжение веков — мышцы, окаменевшие в рывке, готовом продлиться вечность. Грива застыла каменными волнами, испещрёнными чужеродными узорами — змеиными символами Дома, приковавшего его к службе. А глазницы... они были пусты. Лишены зрачков, лишены даже намёка на жизнь. Но когда свет факела скользнул по каменному лику, Амберто почувствовал, как нечто древнее и голодное уставилось на него из этой пустоты.

— Твою ж мать... — выдохнул Огонёк, и в голосе его впервые не было ни бравады, ни шутки. Только благоговейный трепет — тот, что охватывает человека перед ликом силы, что старше и могущественнее богов.

Хельм молчал, вцепившись в посох так, что костяшки побелели. Его друидическое чутьё, всегда столь чуткое к жизни, сейчас кричало об одном: перед ними не просто камень. Не просто статуя. Перед ними — существо, чья мощь когда-то соперничала с богами.

— Страж древних, — прошептал Амберто, и слово это обожгло губы, будто произносить его вслух было святотатством. — Я думал, они только в легендах...

— В легендах они сражались с архимагами, — глухо отозвался Хельм, не сводя глаз с каменной громады. — И побеждали. Иногда.

— А этот... — Огонёк сглотнул, и звук этот в тишине показался оглушительным. — Этот выглядит так, будто может разорвать нас голыми лапами. Даже не просыпаясь.

— Может, — кивнул друид. — И разорвёт, если мы сделаем неверный шаг.

Амберто смотрел на змеиные узоры, врезанные в каменную гриву, и понимал. Дом Змеи, тот самый, что сейчас едва держится на плаву, когда-то обладал достаточным могуществом, чтобы пленить это создание. Приковать к службе. Заставить сторожить то, что спрятано в трёх арках.

Что же там такое, ради чего они заточили здесь живую легенду?

— Он не мёртв, — тихо сказал Хельм, будто прочитав его мысли. — Он спит. Или ждёт. Если мы его разбудим...

— Мы умрём, — закончил за него Огонёк. — Быстро и, подозреваю, очень больно.

Тишина легла на плечи тяжёлым саваном. Три человека — и вечность, застывшая в камне, готовая в любой момент пробудиться от многовекового сна.

— И что нам делать? — спросил Амберто шёпотом, надеясь, что у брата найдётся ответ.

Но вместо Хельма ответил Страж. Не голосом — вибрацией, пронзившей кости, заставившей зубы выбить дробь первобытного ужаса.

«Головы. Кишки. Кости. Мог бы. Не стал».

Эти слова не звучали — они прорастали в сознании ядовитыми корнями. Огонёк, чья рука обычно не дрожала под ударом тарана, бессильно опустил топор. Заклинатель почувствовал, как древний инстинкт признаёт: перед ними не существо, а явление. Стихия, облечённая в камень.

— Он... дышит? — прошептал чародей, наблюдая, как трещины на гриве льва пульсируют багровым — точно в каменных жилах текла лава воспоминаний.

«Дыхание — ярлык для вашей мимолётности», — прогремело в черепах. Голос стража был землетрясением, сжатым в слова. «Вы ползаете. Я — пребываю».

Хельм отступил, наступив на собственную тень. Воин, бледный, как известняковая плита, машинально перебирал древко топора, казавшегося тростниковой ветвью против урагана.

— Мы... не искали вражды, — выдавил Амберто, чувствуя, как язык прилипает к нёбу. Каждое слово давалось с трудом — воздух сопротивлялся, не желая пропускать звуки.

Каменные веки дрогнули. Не движение — намёк на него.

«Муравей, объясняющий буре», — усмехнулась вечность. «Ваши жизни — вспышка светлячка в моей ночи».

— Муравей, значит, — Огонёк начал приходить в себя. В голосе прорезалась привычная хрипотца — защитная реакция человека, привыкшего встречать страх лицом к лицу и перемалывать его в ярость. — А буря — это ты? И много муравьёв понадобилось, чтобы тебя сюда приковать?

Тишина после этих слов оказалась страшнее любого рёва. Казалось, даже тени замерли в ужасе от такой дерзости.

— Ты что творишь?! — Хельм зашипел сквозь зубы и со всей силы врезал локтем Огоньку в бок. Удар пришёлся по доспеху, отозвавшись глухим звоном, но воин даже не моргнул.

— Правду рублю, — осклабился он. — Если уж подыхать, не собираюсь вы-слушивать всякое...

Трещины на лапах Стража вспыхнули синим пламенем. Воздух наполнился запахом озона и праха цивилизаций — древним, как само мироздание. Но вместо удара — тишина. И в этой тишине, сквозь нарастающий гул древней силы, прорвался смех.

Не человеческий. Не звериный. Это был смех существа, для которого смерть — всего лишь игра, а живые — игрушки, которые можно раздавить, а можно и оставить, если позабавят.

— Почему тогда не убиваешь? — выкрикнул Огонёк, и его ярость вспыхнула факелом в этой каменной гробнице. — Чего ждёшь?

Пауза растянулась на вечность. Каменные веки Стража приподнялись выше, и из пустых глазниц хлынул такой холод, что у Амберто перехватило горло, а пальцы онемели.

«Вы... занятие», — произнёс Страж, и в этом слове звенела скука существа, для которого эоны — минуты, а гибель цивилизаций — смена декораций. «Когда последний маг из племени моего творца истлел, я... заскучал».

— Скучающий каменный лев, — прокомментировал Огонёк с привычной хрипотцой, хотя пальцы всё ещё дрожали. — Теперь я видел всё. Можно и умирать.

Голос Стража вдруг обрёл оттенки — мёд скорби, примешанный к каменной крошке равнодушия:

«Есть ирония — стать надгробием для своих создателей. Видеть, как их печати трескаются, а заклинания ржавеют под когтями времени».

Лапа сдвинулась на микрон. Камень застонал кораблём, ломающимся на рифах. Пыль веков осыпалась с пьедестала, закружилась в свете факелов.

«Я мог бы раздавить вас — как ребёнок давит букашек. Но тогда...» — багровые прожилки на его теле погасли. «...снова годы одиночества?»

— Прости, забыл свой клоунский нос дома, — Огонёк скрестил руки на груди, и в этом жесте было что-то отчаянное, почти безумное. — Могу сбегать, я быстро. Одна нога здесь, другая — там.

Тишина. А потом из каменной громады донёсся звук — низкий, вибрирующий, похожий на мурлыканье кота, дорвавшегося до сметаны. Только этот кот был размером с крепостную башню, а сметаной сегодня должны были стать они.

— Одна нога здесь, а другая там? — промурлыкал Страж, и в его голосе прорезалось нечто, подозрительно напоминающее веселье. — Это легко устроить.

Повисла тягучая пауза. Огонёк, всё ещё с вызовом задрав подбородок, побледнел — ровно настолько, чтобы Амберто это заметил. Хельм машинально сжал посох, готовый к любому исходу, но понимая: против этой мощи любая подготовка — лишь жест отчаяния.

И тут до чародея дошло.

Они не противники. Они — зрители в театре абсурда, где Страж был и актёром, и режиссёром, и сценой. И единственный способ выжить — стать частью спектакля. Развлечь того, кому скучно.

Ледяная змея страха проползла по позвоночнику, сжимая рёбра стальными кольцами. Сердце замерло комком заиндевевшего железа. «Что делать, если вечность решила поиграть?» — мелькнула мысль, пока он вглядывался в бездонные глазницы Стража. Там, в чёрных колодцах, не было ни гнева, ни милосердия — лишь пустота, глубже космической ночи. Это существо дышало эпохами, а его скука была страшнее ярости драконов.

— Мы... — голос сорвался осенним листом с обледеневшей ветви.

«Пылинки. Вы танцуете на ладони Титана, воображая, что направляете танец».

Чародей сглотнул колючий ком. Внезапно вспомнились уроки профессора Вальтера: «Лесть — оружие глупцов. Но даже боги любят музыку своих имён».

— Великий Страж, — начал он, кланяясь придворным перед троном. Голос дрожал, но он заставлял его звучать ровно. — Ваше величие — гора, по склонам которой мы ползаем муравьями. Те, кто высек вас из камня... — голос окреп, найдя слабую нить надежды, — ...были карликами перед вашей славой.

Страж задумался — трещины на его груди вспыхнули багровым, будто в каменных жилах всколыхнулась кровь забытых богов.

«Лесть... сладкий яд, что разъедает даже алтари».

Голос существа дрогнул, обнажив щель в броне вечности — любопытство к жуку, решившему заговорить на языке бурь.

Заклинатель сделал шаг вперёд, чувствуя, как подошвы прилипают к полу — сама земля пыталась удержать его от рокового шага.

— Возьмите нашу магию! — выдохнул он, раскинув руки в жесте дарения. — Капля в океане вашей силы... но даже океан начинался с капли.

В голове бился набат: «Он сожрёт нас. Он сожрёт меня. Но если не попробовать...» Всплыл образ Элиры — её застывшая в последнем жесте рука, пытающаяся дотянуться до спасения. Она бы не колебалась.

Страж засмеялся. Звук напоминал обрушение мраморных колонн — величественный и пугающий одновременно.

«Магия?» — дрожь раскатилась по коридорам, срывая со стен вековую пыль. — «Ты предлагаешь вдохнуть жизнь в смерть?»

— А почему бы и нет? — Амберто шагнул ближе, и в этом шаге было всё его отчаяние, вся его надежда. — Ты же сам сказал — скучно. А у меня её много. Иногда даже слишком.

Рука чародея дрожала, когда он коснулся лапы Стража. Камень оказался тёплым — как тело спящего дракона. И в тот же миг реальность перевернулась.

Он увидел:

Города, вырастающие кристаллами в пробирке безумного алхимика. Армии, рассыпающиеся в прах под взмахом каменного крыла. Себя — ничтожную точку на шахматной доске, где игроки — звёзды, а ставка — само мироздание.

Магия хлынула рекой. Не он направлял её — она пожирала его изнутри, впитывая древнюю энергию, как лесной пожар. Дар, который он всегда пытался обуздать, вырвался на свободу — дикий, голодный, жадный. Он не отдавал — он брал. Высасывал то, что ещё теплилось в древнем камне.

Страж вздрогнул. Впервые за тысячелетия вечность почувствовала не боль — щекотку смертного, осмелившегося стать пиявкой на её теле.

«Ты...» — вибрации стали еле заметны, но от этого страшнее. — «Вор...»

Каменные когти сомкнулись в сантиметре от лица чародея. Но было поздно — трещины уже светились изнутри лавой в жерле вулкана.

— Браво, чертёнок! — Огонёк хлопнул в ладоши, его смех звенел истерикой. — Не знал, что ты умеешь ТАК!

Амберто не слышал. Он смотрел, как рассыпается в прах последний свидетель эпохи, когда боги ходили среди людей. В глазах Стража, превращающихся в песок, читался не гнев — осуждение. Обида ребёнка, у которого отняли игрушку, смешанная с пониманием, что игра закончилась навсегда.

— Прости, — прошептал чародей. — Но мне нужно было пройти.

Каменная голова склонилась набок в последнем любопытстве.

«Не муравей...» — эхом прокатилось по коридору, и Страж осыпался грудой пепла, унося с собой последние слова: — «Ураган...»

Хельм молчал. В его взгляде, обращённом на пустой пьедестал, не было торжества — только глубокая, вековая печаль. Ещё одно чудо покинуло этот мир. Ещё одна нить, связывающая настоящее с прошлым, оборвалась.

***

Прах льва-стража ещё струился сквозь пальцы, смешиваясь с обломками змеиных узоров, когда первый спазм скрутил Амберто. Энергия, вырвавшаяся из каменного исполина, бушевала в его жилах приливной волной, сметая плотины разума. Он рухнул на колени, вцепившись в обломки базальта, — пальцы оставляли кровавые борозды на камне, плавящемся от внутреннего жара.

— Держись! — Огонёк рванулся к нему, но волна раскалённого воздуха, пахнущего серой и прахом династий, отшвырнула его к стене. Доспехи зашипели, впитывая зной.

— Не подходи! — крикнул Хельм. — Он не контролирует!

— А ты предлагаешь просто смотреть?!

— Я предлагаю не лезть под руку!

Хельм застыл, его амулеты вспыхнули ядовито-изумрудным светом — защитные чары древних друидов зашептали проклятия на забытом наречии. Змеиные руны на оберегах извивались, пытаясь сплести щит из корней времени.

— Выпусти её! — крикнул он, но голос потонул в грохоте.

Амберто видел сквозь закрытые веки:

Вены, превратившиеся в светящиеся реки, где вместо крови текла расплавленная история поверженного Стража. Сердце, бьющееся в такт пульсациям магического ядра — реликвии эпохи, когда маги лепили исполинов из звёздной пыли. И ту самую трещину в дамбе души, через которую хлынул океан чужой вечности.

Магия, вскипевшая в жилах ненасытным вихрем, рвалась наружу лавой, разрывающей жерло древнего вулкана. Она клокотала, прожигая энергоканалы, превращая нервы в обугленные фитили. Каждая клетка кричала на языке пламени, но он стискивал зубы, зная: выпустишь хоть искру, и ад поглотит всех.

— Не сдерживай! — Хельм упал на колени рядом, его ладони накрыли руки брата. — Распределяй! От ядра и по каналам! Ты можешь!

— Не могу! — выдохнул Амберто. — Слишком много!

— Значит, найди, куда деть! Как в детстве, когда ты строил запруды. Помнишь? Направь поток!

Собрав волю в стальной кулак, заклинатель сомкнул ладони. Между ними зародилось микроскопическое солнце — слепящее, пульсирующее, с рёвом требующее свободы. Кожа покрывалась волдырями, пахнущими жареным мясом и горьким миндалём, но он держал, пока жилы не начали светиться сквозь плоть багровым заревом.

— Прочь! — выдохнул он, швырнув сферу в туннель.

Огненный хвост кометы прочертил во тьме рубец, рассыпая искры-звёзды. Молчание, густое, как смола. А затем — взрыв.

Воздух сгустился в ударную волну, выбивая камни из свода дождём раскалённых кинжалов. Сотрясение вырвало факел из рук Хельма, осветив на миг его лицо — искажённое не страхом, а восторгом перед стихией. Огонёк пригнулся, закрыв голову лезвием топора; падающие осколки зашипели на металле, оставляя узоры, похожие на слёзы драконов.

— Чёртов фейерверк! — проревел он, когда грохот стих. — Теперь нас найдут даже те, кто не искал!

Амберто рухнул на колени. Руки дымились, пальцы непроизвольно дёргались. Внутри всё горело — не болью, а стыдом алхимика, создавшего философский камень и расплавившего им собственную душу.

— Ты... пахнешь горелым миндалём, — прошептал Хельм, отдёрнув руку.

— Цианидный аромат магического коллапса, — выдавил чародей, пытаясь улыбнуться. — Не рекомендую для парфюмерии. Дорого и вредно.

— Шутишь, — Огонёк подошёл ближе, разглядывая его руки. — Значит, жить будешь.

***

Амберто смотрел на пустой пьедестал, и в груди саднило — не потеря, а осознание, что они только что уничтожили часть чего-то большего. Того, что держало эти стены ещё долго после того, как создатели обратились в прах.

— Знаешь, — тихо сказал он, обращаясь к брату, — я думал, что величие Империи — это её города, армии, маги. А теперь смотрю на эти руины и понимаю: мы просто живём на обломках. Собираем то, что осталось от тех, кто был до нас.

Хельм, всё ещё глядя на осыпающийся базальт, кивнул. Голос его звучал глухо, будто из-под земли:

— Дом Змеи нашёл себе идеального стража. Приковал, заставил служить. Но они даже не поняли, с чем имеют дело. Вместо того чтобы питать его, посадили на цепь и изредка бросали объедки. Он угасал веками, а они думали, что контролируют.

— Империя играет с вещами, которых не понимает, — в голосе друида зазвучала горечь. — Достаёт древние артефакты, вскрывает гробницы, будит то, что лучше бы оставить в покое. А когда просыпается монстр — зовут инквизицию или паладинов. Те приходят, рубят, жгут... А корень зла остаётся.

— А что ты предлагаешь? — подал голос Огонёк, опиравшийся на топор и с интересом прислушивавшийся к разговору. — Забыть всё, что умеем? Вернуться в пещеры и стучать камнями?

— Может, и не плохо бы, — буркнул Хельм, но без уверенности.

— Ага, — хмыкнул воин. — Только ты, братец, в пещере быстро соскучишься. Потянет к людям — лечить, спасать, учить. А люди твои травки примут, спасибо скажут и пойдут дальше города строить, стражей ковать, Империю. Потому что человек без дела — не человек. Не умеем просто быть. Нам нужно строить, даже если из кривых рук. Нужно верить, что можем больше, чем вчера. Даже если это «больше» — очередная глупость, которую потом расхлёбывать.

Он замолчал, и тишина стала тяжёлой, пропитанной гарью и древней пылью.

— Ты прав, — неожиданно сказал Хельм. — Выходит, что прав. Я не знаю, как это изменить. Может, и не надо.

— Надо, — покачал головой Огонёк. — Только не запретами. Учиться. Понимать. Не будить то, что не можешь усыпить. Но для этого нужно время, а у нас его нет. Так что давайте выбираться, пока стены нас окончательно не похоронили.

Он кивнул на три прохода, и спор стих, оставив только тишину и каменную пыль, медленно оседающую на плечи.

***

Дым вился кроваво-чёрным шлейфом — подземелье выдыхало яд сквозь трещины в камнях. Воздух густел, превращаясь в едкую паутину, цеплявшуюся за лёгкие и жалящую слизистую. Каждый вдох отдавался на языке горьким пеплом — прахом самого Стража. Своды стонали, роняя щебень, а в глубине тоннелей слышался скрежет — каменные челюсти медленно смыкались, перемалывая надежду.

— Ну что, бросим монетку? — Огонёк полез в карман, выругался и показал дыру. — Вот так всегда. Как доходит до дела — ни медяка за душой.

— А что ты собираешься здесь покупать? — удивился Амберто.

— Мыслю на три шага вперёд. Шаг первый — выбраться. Шаг второй — пиво. Шаг третий — тоже пиво. Нужны деньги.

Хельм молча разглядывал три прохода. Его глаза, отражающие зелёный отсвет мерцающих на посохе узоров, скользили по стенам, читая невидимые письмена. В тишине потрескивал остывающий камень.

— Налево, — сказал он наконец. — Там плесень гуще.

— Плесень? — Огонёк скривился. — Ты серьёзно собрался ориентироваться по грибку?

— Она всегда растёт там, где есть влага и... жизнь. Или то, что от неё осталось.

— Сомневаюсь, что эта жизнь будет нам рада.

Они двинулись, оставляя за спиной гул пожара — погребальный марш для тех, кто ушёл навсегда: для женщины с волосами цвета пламени и старого пса, пережившего своих хозяев.

***

Но коридор, избранный как путь к спасению, вскоре упёрся в железный тупик. Дверь, некогда массивная, лежала на полу, изуродованная ударами — по ней били молотом титана. Ржавые петли торчали сломанными рёбрами дракона, а на поверхности зияли вмятины — следы ярости, которую не погасило время.

— Любопытно, — Хельм провёл пальцем по краю деформации. — Ломились снаружи. Что-то очень хотело войти. Или... вырваться.

— Вырваться? — переспросил Амберто, чувствуя, как спину снова обдало морозом. — Сюда?

— Изнутри не ломятся. Изнутри открывают ключом.

За дверью каменная кладка обрывалась, уступая место зияющей пасти естественной пещеры. Спуск уходил вниз под неестественным углом — сама земля провалилась здесь от тяжести вековых тайн. Снизу тянуло сыростью и сладковатым запахом грибницы — гнилостным дыханием спящего троглодита.

— Подземье, — пробормотал Огонёк, плюнув в тёмный провал. Слюна исчезла, не долетев до дна, — тьма просто проглотила её. — Там даже демоны без факелов не гуляют.

— А мы пойдём? — спросил Амберто, уже зная ответ.

— А есть выбор?

Хельм прислушался к чему-то, что слышал только он. Руны на запястьях вспыхнули и погасли.

— Нет, — ответил он за всех. — Не сейчас. Сначала проверим другие пути. Если тупики сомкнутся... — Он не договорил, бросив взгляд в зияющий провал, где тьма пульсировала живой плотью.

— Значит, возвращаемся к трём аркам, — вздохнул Огонёк. — Я так и знал, что этот тур затянется.

— Ты всегда всё знаешь, — заметил Амберто.

— Конечно. Поэтому до сих пор жив.

— А Элира?

Повисла пауза. Огонёк сжал топор так, что костяшки побелели. Только желваки заходили на скулах.

— Идём, — Хельм развернулся и зашагал обратно. — Времени мало.

***

Они вернулись к перекрёстку. Центральный коридор встретил их волной вони — плотной, липкой, почти осязаемой. Воздух превратился в желе из запахов: прогорклый жир, прокисшее молоко и сладковатая гниль — будто туша медленно растворялась в желудочном соке великана.

— Троглодичий парфюм, — Огонёк прижал рукав к носу, но едкая смесь въедалась в поры, оставляя на языке привкус разложения. — Здесь даже крыса блеванёт.

— Крысы уже сделали это, — Амберто кивнул на иссохшие трупики у стены. — Или просто сдохли от вони.

— Утешил.

Библиотека, некогда храм знаний, превратилась в храм распада. Столы, заваленные экскрементами и объедками, походили на языческие алтари богов гнили. На месте фолиантов — лужи засохшей слизи, сверкающей чёрным янтарём. На корешках книг плесень выткала узоры — лица утопленников, застывших в последнем крике.

В углу, среди груды шкур, троглодит-мясник разделывал крысу — пальцы с липким чавканьем погружались в брюшную полость, вырывая клочья синеватого мяса. Рядом двое соплеменников, слипшиеся в животном акте, хрипели загнанными кабанами; их тела, покрытые слизью и язвами, мерцали в полумраке.

Амберто вывернуло внезапно и болезненно — желудок сжался не столько от зрелища, сколько от осознания: с таким же равнодушным чавканьем выпотрошат и его. Желчь обожгла горло металлическим привкусом.

— Только не на доспехи, — простонал Огонёк, отворачиваясь. — Чистить нечем.

— Тебе не всё равно? — хмыкнул Хельм. — Мы и так в грязи по уши.

— Ага, только рвоты мне и не хватало для полного счастья. Я же не друид — дождя ждать, чтобы помыться.

— Новостей пара, — Огонёк усмехнулся криво и невесело. — Хорошая: эта мразота — не всё племя.

— А плохая? — насторожился Амберто.

— Плохая: эта мразота — не всё племя. Их тут явно больше.

Амберто стиснул зубы, чувствуя дрожь в кончиках пальцев; воздух приходилось проталкивать в грудь с усилием. «Соберись, глупец, — прошипел внутренний голос интонациями профессора Вальтера. — Магия не терпит сомнений. Либо ты управляешь течением, либо река сметает тебя вместе с берегами».

Перед глазами всплыло первое испытание в Башне Молчания — тогда, пятнадцатилетний, он стоял перед алтарём с дрожащими коленями и не смог зажечь даже свечу. Однокурсники смеялись: «Смотрите, Амберто снова сел в лужу!» Теперь от его магии зависели жизни. Их жизни. Его жизнь.

Он глубоко вдохнул вонючий воздух, заставляя себя ощутить каждый мускул. Боль в лёгких, жжение в глазах — всё становилось якорями, удерживающими сознание в реальности.

— Ноги — корни, вросшие в камень, — прошептал он. — Руки — ветви, готовые метнуть гром. Грудь — кузнечные мехи...

— Ты чего бормочешь? — перебил Огонёк.

— Медитирую.

— Сейчас? Здесь?

— А когда ещё? Потом может быть поздно.

В ушах зазвучал ритмичный стук — то ли сердце, то ли шаги врагов. Ладонь потянулась к потёртому медальону с соколом. Холодный металл приносил странное, почти забытое успокоение.

«Простите, профессор. Вы учили меня искусству, а я превращаю его в оружие».

— Готовы? — Хельм перехватил посох с холодной, усталой решимостью.

Амберто кивнул, не отрывая взгляда от трещины в стене — тонкой, как лезвие, тянущейся к потолку.

Троглодит-мясник, утробно взревев, рванулся вперёд, размахивая гибридом молота и топора — уродливым детищем кривых рук и злого умысла. Его рык напоминал скрежет камней в желудке великана, отдаваясь в костях.

Огонёк, изогнувшись в танцующем уклонении, всадил лезвие в живот врага. Кишки вывалились на пол с мокрым шлёпком. Не вытаскивая оружия, воин в прыжке ударил кулаком в челюсть следующего — стальные накладки на перчатке оставили узор из трещин, а зубы троглодита рассыпались жемчужным дождём.

— Меня на всех хватит! — крикнул Огонёк, выдирая клинок из поверженной туши.

Оглушённый тряхнул головой и потянулся к ноге воина, но его пронзила стрела из лунного света — призрачный наконечник засиял холодом вечной мерзлоты, оставляя иней на камнях.

Хельм уже натягивал тетиву. В свете факелов блеснул шрам на его левой ладони — серебристый, в форме созвездия Стрелы. Лук рождался прямо из этого шрама: звезда под кожей просыпалась, вытягивалась серебристыми нитями, сплеталась в изящную дугу. Каждый выстрел рождал новую мерцающую стрелу, и прежде чем первая находила цель, следующая уже была готова нести смерть.

— Не зевай! — крикнул он, и вторая стрела просвистела мимо, оставив на плече дикаря кровавый иероглиф — предсмертный стих самой Смерти.

— Неплохо для любителя... белочек, — оценил Огонёк, отбивая удар дубины.

— Я не любитель.

— А кто?

— Профессионал.

Огонёк поперхнулся, представив не самую пристойную картину, и едва не пропустил удар. Дубина просвистела в волосах, и он, выругавшись, отскочил.

Амберто ударил волной пламени, поджаривая двоих, но здоровенный троглодит с ожерельем из когтей вырвался из облака искр и, не обращая внимания на дымящуюся шкуру, замахнулся на Хельма. Друид мгновенно развеял лук — серебристые нити с шипением втянулись в ладонь, — и посох прыгнул в руку, принимая удар.

Каменный топор встретился с древком. Руны вспыхнули зелёным, гася инерцию. Хельм стиснул зубы, чувствуя, как вибрация отдаётся в позвоночнике.

— И это всё? — выдохнул он.

Троглодит оскалился, наваливаясь всей тушей. Друид попятился, и враг, почуяв победу, взревел, занося топор... но вдруг споткнулся, уставившись вниз — его лодыжки намертво оплели корни, вырвавшиеся из каменных плит.

— Предпочитаю дистанцию! — Хельм резко толкнул посохом в грудь троглодита. Тот рухнул навзничь, подняв тучу пыли.

Друид разжал пальцы, и звезда снова выплеснулась наружу, сплетаясь в лук. Короткий выдох — и стрела вошла точно в сердце.

Тем временем Амберто остался со своим противником один на один. Разъярённый троглодит занёс каменный молот, и лицо его исказилось гримасой горгульи. Мысли дикаря, примитивные и кровавые, витали в воздухе ядовитыми испарениями: Слабак. Мясо. Умри.

— Щит, — прошептал Амберто, и пространство перед ним сложилось алмазной решёткой. Молот ударил с силой оползня — и бессильно отскочил, высекая сноп искр.

— Разряд! — ладонь заклинателя коснулась голой груди врага. Тело троглодита выгнулось в судороге, мышцы заплясали змеями в огне. Запахло палёной плотью и озоном.

Огонёк коротким ударом добил корчащегося троглодита. Топор опустился на затылок с глухим, окончательным стуком.

— Четвёртый! — крикнул он, отбрасывая труп.

— Второго добил я, — возразил Хельм, держа на прицеле последнюю троглодитку.

— А этого я поджарил, — напомнил Амберто, вытирая вспотевший лоб.

Огонёк перевёл взгляд с дымящегося тела на Хельма, затем обратно:

— Не зря, я смотрю, вас крысы за своих признали. Чутьё у них.

Хельм пропустил шутку мимо ушей, но краем глаза заметил, как Амберто прячет улыбку.

Последняя выжившая — самка с глазами раненой рыси — прижалась к стене, зрачки сузились в вертикальные щели. Взгляд метался, но путь к спасению был отрезан. В жесте чистого отчаяния она швырнула дубину. Тяжёлое каменное навершие со свистом рассекло воздух и встретило висок Хельма. Друид рухнул подкошенным дубом, даже не вскрикнув.

— НЕТ! — крик Амберто разорвал пространство, высвобождая магию раньше мысли. Рука, окутанная синевой зимних молний, впилась в горло троглодитки. Тело дёрнулось, выгнулось — и застыло, рухнув на пол. Запах горелой плоти смешался с кислым смрадом испражнений.

Тишина упала тяжёлым пологом. Даже эхо замерло, испуганное собственной дерзостью. Хельм лежал неподвижно — тёмная струйка из уха ползла по камню змеёй, уносящей душу в подземную реку.

Огонёк присел на корточки, запустил пальцы в грязь и запёкшуюся кровь на шее друида. Пауза растянулась, наполнив воздух густым, как смола, молчанием. Амберто не дышал.

— Сердце колотится, — процедил воин, щурясь на бледное лицо, где проступали сизые тени. — Но башку лучше не трогать. Кровь из уха — это плохо.

— Дай я, — Амберто опустился рядом, протягивая руки. Розовый свет уже мерцал на кончиках пальцев, пульсируя в такт сердцу.

— Ты уверен? — Огонёк перехватил его запястье железной хваткой, но в глазах читался страх — не за себя, за них обоих. — А если опять рванёт? Как со Стражем?

— Да и чёрт с ним. — Амберто говорил тихо, почти безжизненно. — Элира, Лориан... теперь брат. Если он умрёт, я себе не прощу.

Огонёк помолчал, потом разжал пальцы.

— Ладно. Валяй. Но если что — я тебя предупреждал.

Хельм вдруг вздрогнул, перекатился на бок, и его вырвало — жёлтая жижа с примесью крови растеклась по камням, щедро оросив сапоги Огонька. Запахло кислым пивом и страхом.

— Превосходно, — фыркнул воин, брезгливо отшатываясь. — Теперь меня облевали оба брата. Полный комплект.

— Я... — Хельм поднял дрожащую руку, вытирая губы. — ...обойдусь без помощи. Госпожа в свидетели — если я и умру, то точно не здесь.

Кашель перебил его, но в глазах горела ярость затравленного волка.

— О, смотрите-ка! — Огонёк щёлкнул языком, поднимая топор. — Наш друид живуч как помойная крыса.

— Не думай, что таким сравнением меня можно оскорбить, — пробормотал Хельм, пытаясь сесть.

— И в мыслях не было, — осклабился воин. — Я скорее впечатлён.

Лезвие блеснуло, нацеливаясь на оглушённую троглодитку, что хрипела в углу.

— Остановись! — Амберто шагнул вперёд, тень от факела превратила его черты в гримасу деревянного идола.

Здоровяк медленно обернулся. Его ухмылка обнажила жёлтые клыки:

— Что, скажешь, что и она — ваша родственница? Сходство, определённо, есть.

— Хватит крови, — голос чародея дрогнул, но между пальцами заплясали синие искры. — Мы не палачи.

Воин тяжко вздохнул, опуская оружие. Топор с глухим стуком вонзился в пол в миллиметрах от головы поверженной дикарки, рассекая каменную плиту, как масло.

— Ладно, святой отче. Но если она очнётся и вонзит в тебя зубы — я и пальцем не пошевелю.

Амберто опустился рядом с троглодиткой. Её дыхание было прерывистым, почти незаметным. Глаза закатились, обнажив белки с красными прожилками. Грудь вздымалась всё реже.

— Она умирает, — тихо сказал он без злорадства и облегчения. Только усталая констатация.

— Все умирают, — отозвался Огонёк. — Вопрос — когда и как.

— Мы могли бы...

— Не могли бы. — Хельм покачал головой, и движение далось ему с трудом. — У неё нет шансов. Даже если бы я захотел помочь — а я не хочу. Она убивала людей. Она бы убила нас.

— Она защищала своё племя.

— А мы защищали свои жизни. Это не делает её невинной, а нас — палачами. Просто так сложилось.

Амберто помолчал, затем встал. Колени хрустнули.

— Когда всё это закончится, — сказал он, глядя в темноту, — я хочу, чтобы мы стали кем-то другим.

— Кем? — спросил Огонёк без насмешки, с искренним любопытством.

— Не знаю. Не палачами. Не теми, кто убивает, потому что «так сложилось».

— Хорошая цель, — кивнул воин. — Только сначала выберись из этого дерьмового подземелья, а потом уже становись кем хочешь. Иначе так и останешься здесь — с мечтами и холодным задом.

— И прекрати уже светиться, — добавил он, кивая на его руки. — А то привлечёшь ещё любителей магии.

Амберто посмотрел на свои ладони. Розовые искры мерцали под кожей, угасая догорающими углями. Он сжал кулаки, и свет погас.

Потом усталость накатила разом — тяжёлой, мокрой волной. Ноги подкосились, и он сполз по стене прямо в липкую жижу, натекшую из разорванных троглодитов и, кажется, только что блевавшего Хельма. Мыслей не было — только глухое «плевать».

Огонёк подошёл, глянул сверху, хмыкнул и опустился рядом. Топор лёг на колени, лезвие в крови и слизи. С минуту они молчали. Где-то в глубине коридора капала вода, отсчитывая секунды.

— Живой? — спросил воин, не глядя.

— Кажется, да.

— Это хорошо. — Огонёк покосился на Хельма, который на коленях перебирал травы. — Я устал таскать трупы. Хочется уже кого-нибудь живого и весёлого.

Амберто не ответил. Он просто сидел, прислонившись к холодной стене, и смотрел, как брат методично сортирует пучки сушёных растений. Пальцы Хельма двигались привычно, даже сейчас — после удара по голове, после рвоты, после того, как он едва не умер.

— Мята закончилась, — сказал друид скорее себе. — И зверобой на исходе. Без него раны будут гноиться.

— В городе купим, — пообещал Огонёк.

— В городе у нас не будет денег.

— Закончим с домом Змеи — появятся. Они нам должны, и немало.

Хельм покачал головой, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на благодарность. Он убрал травы в мешочек и затянул шнурок.

— Надо двигаться дальше, — сказал он, поднимаясь медленно и осторожно. — Если здесь есть троглодиты, значит, где-то рядом их логово. Не хочу встречаться с подкреплением.

— Никто не хочет, — вздохнул Огонёк, вставая. — Но жизнь, обычно, плевать хотела на наши желания. Идём, надо тут закончить.

— Всегда надо закончить, — чародей с трудом поднялся. — Никогда нельзя просто взять и уйти.

— Такая работа.

— Дерьмовая работа.

— Согласен. Но платят хорошо. Если платят.

Они двинулись дальше, оставляя за спиной трупы троглодитов и умирающую самку, чьё дыхание становилось всё тише, пока не стихло совсем. Амберто не обернулся — боялся, что, увидев её глаза, не сможет сделать следующий шаг. А идти надо было. Всегда надо.

Глава 4

Взгляд Амберто, затуманенный усталостью и магическим перенапряжением после бесконечных скитаний по каменным внутренностям подземелья, упёрся в ржавую громадину, намертво вмурованную в стену меж остовами книжных полок. Сейф. Металлический исполин, покрытый оспинами коррозии, казался не просто хранилищем, а надгробием над чужими, давно истлевшими секретами. Воздух в этой гробнице был спёртым, пропитанным запахом сырой земли и едва уловимым сладковатым духом тления, поднимавшимся от разбросанных по углам останков троглодитов. Пальцы чародея, всё ещё дрожавшие после недавнего магического выброса, сжались в кулаки, и он почувствовал, как под ногти забилась мелкая каменная крошка.

— Кажется, я вижу то, что мы ищем, — собственный голос прозвучал глухо, будто эхо из склепа, и Амберто поморщился от того, насколько чужим и надтреснутым он себе показался.

— В точку, — хмыкнул Огонёк, приближаясь тяжёлой, шаркающей походкой. Его ладони, покрытые засохшей кровью троглодитов, скользнули по заклёпкам, оставляя на ржавчине бурые следы, и металл отозвался глухим, недовольным стоном. — Элира упоминала код. Наш наследничек выцарапал его из прадедовых записей. Как ещё чернила не выцвели за сто лет — ума не приложу.

«Элира обсуждала это с ним наедине?» — мысль кольнула неприятно, точно заноза под кожей, но Амберто отогнал её усилием воли. «Не время. Потом, когда выберемся из этой могилы, я смогу подумать об этом. А сейчас — только сейф».

— Сосредоточься, — прошептал он себе, впиваясь ногтями в ладони. Боль, острая и отрезвляющая, была единственным якорем в буре, разрывающей его изнутри. Дар в груди пульсировал вторым сердцем — голодный, нетерпеливый, требующий выхода.

Огонёк яростно крутил циферблат, и каждый щелчок отдавался в гулкой тишине подземелья выстрелом. Звук множился, отражаясь от каменных стен, и в этих отражениях чудился издевательский смех давно умерших хозяев.

— Не... чёрт! — он ударил кулаком по стали, оставив свежую вмятину, и боль в костяшках заставила его выругаться сквозь зубы. — Код не подходит. Или я уже ослеп от этой проклятой мглы, или старый хрын нарочно записал не те цифры.

Амберто приблизился, чувствуя, как магия липнет к сейфу невидимой паутиной. Его дар тянулся к металлу, ощупывал его, искал слабые места, но натыкался лишь на глухую, враждебную стену. Пальцы, ещё непослушные, набрали цифры, диктуемые здоровяком: *14-23-9*. Замок скрипнул, но не сдался, старым упрямцем, который скорее умрёт, чем откроет свою тайну.

— Или прадед вашего нанимателя, — голос Амберто сорвался в хрип, и он прокашлялся, пытаясь смочить пересохшее горло, — не доверял даже собственным записям. Бывает. Когда всю жизнь плетёшь интриги, начинаешь видеть заговор даже в собственной тени.

— Может, он использовал дату рождения любимой собаки? — предположил Огонёк без особой надежды, вытирая вспотевший лоб рукавом. По его виску скатилась капля пота, смешанная с пылью, оставив грязный след.

— Ты серьёзно?

— Нет. Но если мы сейчас не откроем эту железяку, я начну предлагать действительно идиотские варианты. — Воин почесал затылок, и под ногтями у него заскрипела грязь. — Например, день, когда у прадеда проснулась совесть. Ну, снизил налоги, пожертвовал сиротам...

— Три нуля, — вдруг сказал Амберто, и слова его прозвучали настолько тихо и безжизненно, что Огонёк даже не сразу их расслышал.

— Что?

— Три нуля. Это «никогда». Символ того, что ничего не изменится, сколько ни крути.

Огонёк уставился на него, потом на сейф, и его губы изогнулись в усмешке человека, оценившего чёрный юмор висельника:

— Знаешь, в этой шутке больше правды, чем во всех наших предыдущих попытках.

Он крутанул диск на три нуля. Тишина. Замок даже не щёлкнул.

— Тогда уж 1-2-3, — подал голос Хельм. Его фигура, застывшая в тени, казалась частью каменной стены — такой же неподвижной и древней. — Самый распространённый код у тех, кто уверен, что никто не посмеет прикоснуться к их сокровищам. Аристократы пугающе предсказуемы в своей надменности.

Огонёк попробовал. С тем же успехом.

— Да чтоб тебя! — Он со всей силы врезал кулаком по сейфу и, зашипев от боли, принялся трясти ушибленной рукой. — Ладно, у кого ещё есть идеи, кроме как разнести тут всё к демонам?

— Дайте минуту. Я не медвежатник, но кое-что умею. — Хельм отлепился от стены и приблизился, и в свете факела стали видны шрамы на его пальцах — следы древних договоров с землёй, которые сейчас нервно подрагивали. Из пропитанного полынью свёртка, висевшего на поясе, он извлёк странный инструмент: нечто среднее между слуховой трубой алхимика и шипом драконьего хвоста — длинный, изогнутый, с раструбом из тёмной меди. Прижав раструб к замку, друид замер, закрыв глаза.

— Пять... девять... семь... — бормотал он, но цифры тонули в шестерёнках, как крик в ущелье. — Бесполезно. Там тишина, как в склепе. Подбирать код будем, пока не сдохнем с голоду. Хотя местные, — он кивнул в сторону темноты, откуда всё ещё тянуло запахом троглодитов, — прикончат нас гораздо раньше.

Амберто сжал кулаки. Ярость от осознания, что все жертвы были напрасны, подкинула охапку дров в и без того готовую рвануть топку дара. Магия в жилах потекла горячей лавой, обжигая изнутри. Он вцепился в эту боль, как в рукоять меча.

— Ну же! Открывайся, проклятая железяка! — Сила хлынула из ладоней. Воздух задрожал, факелы погасли, и в кромешной темноте засияли руны, вплетённые в металл сейфа, — древние, давно забытые письмена, вспыхнувшие ледяным синим светом. Но волна силы, отразившись от его поверхности, ударила обратно кулаком в невидимую стену.

Тишина. Такая глубокая, что стал слышен стук собственного сердца.

— Ты чего наделал? — голос Хельма был хриплым, будто перерезанным бритвой. — Брат, что-то мне нехорошо...

Амберто обернулся — и сердце провалилось в ледяную бездну. Хельм стоял, окутанный серебристым маревом, которое струилось от его тела дымом сырых дров. Чёрные волосы стремительно белели, сплетаясь в саван из лунных нитей, борода на глазах превращалась в снежную гриву, скрывая лицо.

— Нет-нет-нет... — прошептал чародей, глядя, как пряди брата стареют, становятся хрупкими осенней листвой, готовой рассыпаться от малейшего дуновения.

Спазм скрутил Хельма, и он чихнул — громовым раскатом, от которого с потолка посыпалась каменная крошка. Волосы взметнулись, рассыпавшись тысячами белых искр, погрузив комнату в метель.

— Кхе, тьфу... — Огонёк отплёвывался, вытаскивая изо рта прядь седины. — Новый способ стрижки? Мог бы предупредить, я бы рот закрыл.

Хельм, теперь абсолютно лысый, с гладким, как колено, черепом, разглядывал руки без единого волоска, в ужасе ожидая увидеть старческую дряблую кожу — но постарела лишь шевелюра. Глаза друида сверкнули облегчением.

— Живой, — произнёс он, и голос его звучал глухо, шорохом осенних листьев. — Я, конечно, надеялся умереть от старости, но не так же быстро...

Он провёл ладонью по гладкой макушке и неожиданно усмехнулся старой волчьей усмешкой, знающей цену шрамам.

— А волосы... волосы отрастут. Земля щедра к тем, кто ей служит.

— Попытка — не пытка, — выдавил Амберто, сдерживая дрожь. Его дар, стоило лишь на миг расслабиться, едва не сожрал брата, напоминая, кто тут настоящий хозяин.

— Пытка — это когда пытают, — хмыкнул Огонёк. — А когда ты лысеешь за секунду — это даже удобно. Знаю я парочку заведений в портовом квартале, где девицы регулярно воском мучаются, чтоб гладкими быть. Вот это — пытка. Кстати, могу тебя порекомендовать. Будешь зарабатывать больше, чем сейчас своим друидством.

— Даже не сомневался в широте твоих знакомств, — в голосе Амберто прорезалась слабая ирония. — И что, много найдётся любителей лысых шлюх?

— Ты не поверишь, — расхохотался Огонёк, и его смех эхом разнёсся по коридорам. — А в крайнем случае — парики давно придумали. Так что не дрейфь, друид. Лысина — не приговор, а стиль.

— Ого, какой стремительный рост, — Хельм криво усмехнулся, проводя ладонью по гладкой макушке. — От помойной крысы до лысой жрицы любви. Всего за один вечер.

— Продолжай в таком духе, и, может быть, я даже раскаюсь в попытке тебя убить. — Огонёк прищурился. — Может быть.

***

Здоровяк чиркнул кресалом о сталь. Новый факел вспыхнул багровым светом, выхватив из тьмы сейф — немой исполин с зазубренными заклёпками, похожими на чешую спящего дракона. Казалось, сама эта груда металла источала презрение ко всем потугам жалких людишек.

— Продолжим? — голос чародея прозвучал хрупко, как треск ледяной корки над бездной, но он выпрямился, чувствуя, как магия пульсирует в жилах, готовая вырваться в любой момент.

— Раз по-умному не выходит, остаётся старое доброе насилие, — Огонёк провёл большим пальцем по лезвию топора, оставляя на металле алую полосу. — Прямо как в вертепе у Чёрного озера: вышибаешь дверь плечом, а внутри...

— Что внутри? — Амберто покосился на череп воина, испещрённый шрамами глубже горных ущелий. Эти вмятины явно оставили не кулаки пьяных матросов — скорее каменные кувалды троглодитов. Но искра в глазах Огонька всё так же плясала — упрямая, неистребимая.

— А внутри сидит здоровенный тролль и говорит: «Ты по делу или как?» — Огонёк усмехнулся. — Я говорю «по делу», мы выпили, и он помог мне вынести барахло. Хороший был тролль. Жаль, потом Инквизиция его на рудники упекла.

— За что?

— За слишком хорошее отношение к людям. Подрывная деятельность. Троллям, видите ли, положено людей жрать, а не дружить с ними.

Хельм, всё ещё ощупывающий свою лысую голову, фыркнул:

— Тролли не пьют с людьми. Это всем известно.

Сорвав с топорища кожаную обмотку с почерневшими рунами, воин вскинул оружие:

— «Слово Слепца — Мощь!»

Рёв слился с треском пробуждающейся магии. Лезвие вспыхнуло ослепительным сиянием, будто фрагмент северного сияния, закованный в сталь. Свет лизал стены, обжигая лишайники, а воздух наполнился ароматом раскалённого металла и священного гнева.

Первый удар обрушился не на сейф, а на стену, державшую его в каменных объятиях. Кладка, столетиями казавшаяся незыблемой, вздрогнула. Осколки гранита запрыгали по полу испуганными скорпионами. Искры от схватки стали и камня осветили лица: Огонёк с перекошенной от ярости гримасой, Хельм — неподвижный, как менгир забытого культа, Амберто — с зрачками, сузившимися до булавочных головок.

— Ху-ух! — выдох здоровяка прогремел эхом по коридорам. Второй удар. Третий. С каждым взмахом священный топор терял осколки, сбрасывая чешую. На четвёртом ударе что-то просвистело у виска чародея — осколок, острый как кинжальный укол сомнения, оставил на щеке алую росу. Тёплая кровь потекла по скуле, и Амберто слизнул её с губ — солёный, металлический вкус.

Теперь в руках воина дымилось лишь обугленное топорище — кость, обглоданная кислотным дождём. Магия угасла, оставив после себя запах горелой плоти и расплавленных клятв.

— Всё ж таки верёвка пригодилась, — прохрипел он, накидывая петлю на торчащие анкеры. — Чего ухмыляетесь? Тянем, пока вся орда не вернулась!

— Я не ухмыляюсь, — сказал Амберто, хотя уголок его губ действительно подрагивал в нервной усмешке. — У меня судорога.

— Ну так расслабься. И да, у тебя кровь течёт.

Чародей машинально провёл рукой по щеке, посмотрел на алые пальцы и вздохнул:

— Ещё один шрам. Коллекция пополняется.

— Будешь похож на бывалого наёмника, — обнадёжил Огонёк. — Девки таких любят.

***

Сейф сопротивлялся, извиваясь в петле пойманным змеем. Металл выл, штыри гнулись с визгом раненого вепря, каменная крошка хрустела под ногами. Амберто вцепился в верёвку, чувствуя, как волдыри на ладонях лопаются, смешивая кровь с потом в едкую пасту. Хельм молча упирался, его руки с шрамами от древних клятв напряглись канатами, натянутыми до предела.

Грохот разорвал подземелье. Сейф рухнул, разбрызгивая осколки плит чудовищем, выпускающим последний вздох. Пыль взметнулась к сводам, танцуя в луче факелов с мрачной грацией, и на несколько мгновений стало трудно дышать.

— Берите мой запасной клинок, — сказал Огонёк, сбрасывая с пояса меч в потёртых ножнах. — И то, что осталось от топора, — он аккуратно поднял обугленный обломок, прощаясь с павшим товарищем. — А я понесу эту проклятую железяку.

— Топор был хороший, — заметил Хельм, и в его голосе прозвучало искреннее сожаление.

— Был, — согласился воин, и на мгновение его лицо смягчилось. — Потом выпьем за упокой его стальной души.

Обвязав сейф верёвкой, здоровяк взвалил его на спину. Жилы на шее вздулись ремнями баллисты, лицо залилось багровым румянцем. Группа поползла вперёд, спотыкаясь пьяными жнецами после кровавой жатвы. Амберто ловил краем глаза шевелящиеся тени — каждая могла оказаться троглодитом с костяным кинжалом, поджидающим их в засаде.

— Ещё... пара... поворотов... — голос Огонька сорвался в хриплый кашель. Сейф грохнул о выступ, высекая сноп искр, и по коридору разнёсся скрежет металла о камень.

— Давай я помогу, — предложил Амберто, чувствуя, как его собственная спина ноет от одного вида этой ноши.

— Ты? — Огонёк покосился на его тощие руки, которые сейчас дрожали даже без груза. — Ты даже верёвку натянуть нормально не можешь.

— Могу!

— В прошлый раз, когда ты натягивал верёвку, у тебя кровь пошла носом.

— Это была случайность.

— А в позапрошлый?

— Тоже случайность.

— А когда ты спалил свой плащ, пытаясь разжечь костёр?

— Угли были сырые!

Хельм, прислонившийся к стене с потёками зеленоватого конденсата, вглядывался в три расходящихся прохода. Каждый уходил в кромешную тьму, и из каждого тянуло холодом и сыростью.

— Третий коридор, — указал друид, с усилием выпрямляя спину. — Прадед вашего нанимателя... не стал бы хоронить секреты без чёрного хода для бегства. Он был мерзавцем, но не идиотом.

— Или запасного выхода для прислуги, — добавил Огонёк. — Аристократы без прислуги как без рук. Кто-то же должен был таскать им еду в эту дыру.

— Прислуга в потайной лаборатории?

— А ты думаешь, этот дед лично колбы мыл и дерьмо за подопытными убирал? — Огонёк хмыкнул, поправляя лямку, врезавшуюся в плечо. — Соммерсет, ты точно в серебряном доме родился? Иногда мне кажется, что ты с луны свалился.

Хельм только вздохнул и первым шагнул в указанный коридор.

***

Лаборатория напоминала разорённый склеп времени. Стеклянные реторты, покрытые паутиной минеральных отложений, соседствовали со свежими обломками троглодитских дубинок. Воздух висел густой смесью — сладковатая вонь разложившихся органов в запечатанных банках перебивалась медной резкостью недавней крови. Под ногами хрустели осколки стекла и костей.

Амберто осторожно коснулся брошенных в спешке записей. Рассыпающийся журнал наблюдений обнажил аккуратный убористый почерк: «...секреция подчелюстных желёз содержит кристаллические включения... попытки синтеза приводят к полимеризации...» Далее шли заметки, сделанные другой рукой, более грубой и размашистой: «Опыты на двух группах подопытных — с анестезией и без. Различий в результатах не выявлено. Анестезию признать нерентабельной».

Амберто перечитал строки дважды, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Хельм, заглянувший через плечо, молча покачал головой, и его лысая макушка блеснула в свете факела. Огонёк, не умевший читать по-учёному, спросил: — Ну что там? Опять какая-нибудь дрянь? — Ничего, — Амберто захлопнул журнал, и из него вылетело облачко пыли. — Расходный материал. Как всегда.

— Десятилетия исследований, — чародей провёл рукой над треснувшей капсулой стазиса, где ещё мерцали осколки магического льда, источавшие слабый холод. — Не изменяли, лишь наблюдали. Как алхимик, месяцами созерцающий реакцию в реторте, не вмешиваясь в неё.

— И кого они тут наблюдали? — Огонёк перевернул труп троглодита подошвой сапога. Тело сохранило неестественную жёсткость — кожа вокруг рваной раны на груди превратилась в шероховатый песчаник, из которой сочилась чёрная смола, уже загустевшая и потрескавшаяся. — Голодные идиоты. Думали, обедать пришли. — Воин пнул осколок взломанной капсулы, и тот со звоном покатился в угол. — А сами стали каменными изваяниями.

Амберто задумчиво обвёл взглядом разгром. Картина постепенно складывалась в голове, как кусочки мозаики.

— Они пришли из Подземья, — тихо сказал он, и его голос эхом отразился от каменных стен. — Целое племя. Сожрали всё, до чего дотянулись, разрушили всё, что смогли сломать. А потом голод привёл их сюда. Туда, где в вековом сне хранились результаты здешних... экспериментов.

— И как они мимо Стража прошли? — нахмурился Огонёк.

— А ему, скорее всего, было плевать, — пожал плечами чародей. — Пока они его не трогали — он и не шевелился. Как сытый пёс, которому лень лаять на проходящих мимо крыс.

Хельм понимающе кивнул:

— А потом они нашли то, что будить не стоило. И оно их перебило. Всех. За несколько минут.

— И сбежало, — закончил Амберто. — А заодно активировало сигнальные руны по периметру. Поэтому наследник и забеспокоился.

Следы катастрофы говорили красноречивее любых догадок. На стенах зияли царапины — глубокие, метровой длины, оставленные гигантскими стальными когтями. Среди обломков каменных топоров Хельм обнаружил нечто новое — фрагмент чешуи с радужным отливом, жёсткий как керамика и холодный на ощупь.

— Смотрите, — друид провёл пальцем по кровавой дорожке, застывшей в причудливых сталактитах, свисавших с потолка. — Истекало ядом, но продолжало убивать.

— Яд, превращающий в камень? — Амберто взял чешую, взвесил на ладони. Она была неожиданно тяжёлой. — Не монстра создавал Дом Змеи. Он пополнял свою коллекцию.

— Надеюсь, в этой железной утробе лежит рецепт противоядия, — добавил он, бросив взгляд на сейф, который Огонёк с глухим стуком опустил на пол. — Потому что если тварь...

Их прервал вой ветра в вентиляционном тоннеле — протяжный, вибрирующий, слишком напоминающий птичий клич со змеиным шипением. Все трое замерли, прислушиваясь, но звук стих так же внезапно, как и появился.

— Уходим, — коротко бросил Огонёк. — Сейчас же.

***

Долгожданный выход сулил свободу — и очередную смертельную опасность. Огонёк, кряхтя и обливаясь потом, первым полез в тоннель, упираясь спиной в один край, ногами в другой и волоча за собой верёвку с сейфом. Хельм последовал за ним, подсвечивая факелом, затем вдвоём они вытянули груз и сбросили верёвку Амберто.

Группа покинула подземелье, оставив за спиной каменные трупы и тайны Дома Змеи. Но лес встретил их не покоем — постоянно казалось, что где-то в чаще щёлкает клюв или шуршат чешуйки по коре, а тени двигались слишком стремительно, чтобы быть просто игрой света. Ветер, пахнущий сыростью и хвоей, шелестел в кронах, и в этом шелесте чудился шёпот.

Вода в ручье струилась ледяными пальцами, обжигая ладони нутряным холодом. Амберто рухнул на колени, жадно хватая горстями живительную влагу, но жидкость, стекавшая по подбородку, отдавала медной горечью — словно он пил расплавленную боль.

За спиной Огонёк сквернословил, перетягивая кровавый лоскут на боку. Голос его был полон глухого раздражения:

— Наткнулись бы на всё племя — и мои потроха сейчас варились бы в котле.

— Не льсти себе, — бросил Хельм, опускаясь на корточки у воды. — Тебя они съели бы сырым.

Пальцы друида чертили по водной глади дрожащие символы — древние пиктограммы, таявшие быстрее утреннего инея. Он видел сквозь пелену времени: здесь некогда жадно лакало воду существо, впервые ощутившее свободу после векового плена. Ядовитая слюна, растворившаяся в потоке, оставила память в камнях — окаменевший силуэт зайца, пришедшего на водопой. Теперь отрава исчезла, но воздух всё ещё вибрировал отзвуками агонии.

— Заночуем там, — рявкнул воин, тыча пальцем в прогалину меж сосен, где было чуть светлее. — Или вам милее спать прямо у входа в Подземье?

— Если троглодиты выберутся и пойдут за нами, не всё ли равно? — уточнил Амберто, валясь без сил прямо на землю и чувствуя, как холодная трава колет щёку.

— Когда выберутся, — поправил Огонёк.

Здоровяк, прихрамывая, подошёл к огромному валуну и с натугой покатил его к вентиляционной шахте. Камень с глухим стуком перекрыл выход.

— Ну вот. На какое-то время задержит. Или мы хотя бы услышим, когда они появятся.

Хельм за это время уже разжёг костёр, аккуратно выбрав ровный участок. Огоньки заплясали, перешёптываясь треском смолистых сучьев. Чародей последним рывком дополз до костра и уселся, обхватив колени. Пламя с голодом пожирало и древесную плоть, и лишние мысли, оставляя в голове блаженную пустоту.

Ладони смердели гарью и жжёным миндалём — остатки магии, вырвавшейся при уничтожении сейфовых рун, разъедали кожу, словно кислота.

Здоровяк швырнул ему флягу с мутной жижей:

— Глотай. Чтобы кошмары не приползли.

— А если приползут? — Амберто покрутил флягу в руках, чувствуя, как плещется внутри тёплая жидкость.

— Тогда пей больше.

— Помогает?

— Как видишь.

Чародей кивнул, но не притронулся к сосуду. Если тень Элиры явится забрать его — пусть.

Хельм разложил у огня пучок полыни, но воин грубо прервал ритуал:

— Ты и так шатаешься, как пьяная фея. Вались спать. Дежурство — моё.

***

Ночь тянулась волчьим воем — протяжно, тоскливо, стоном сожжённой на костре ведьмы. Кусты шелестели невидимыми когтями.

Сменивший Огонька друид сидел у костра, вглядываясь в мрак, и с каждым часом тени между стволами становились всё гуще, всё настойчивее. Ему мерещились силуэты с пустыми глазницами — те самые, что преследовали его в подземельях Дома Змей, что видел только он. Они не нападали — просто стояли, наблюдали, ждали.

— Идут, — прошептал он, сжимая посох. — Сияющая Госпожа, защити...

К утру стало ясно: атаки не будет. Лес лишь глумился, напоминая, что истинные чудовища давно поселились в их душах. И ни один костёр не мог их выжечь.

На рассвете, когда небо окрасилось бледно-розовым, сейф зарыли под корнями древнего дуба, чьи ветви шатром накрывали целую поляну. Хельм вырезал прямо на коре руны, затем приманил зайчонка чарами — и превратил дерево в кровавого стража.

— Коснётся чужой — корни сожрут за шесть дней, — прошептал друид, вытирая клинок о мох.

— Вот за это вас, друидов, и не любят, — фыркнул Огонёк. — Приляжешь не под тем деревом — и всё.

— Если дикий зверь зайдёт в город — долго ли он протянет? Почему лес для людей должен быть иным? Если люди будут уважать непохожее на них и обращать внимание на знаки...

— Знаки? — перебил воин. — Когда у лесоруба семеро по лавкам, ему не до знаков. Ему лес рубить надо, чтобы дети не с голоду пухли.

Хельм промолчал, глядя на дуб.

***

Обратная дорога заняла меньше времени, но груз поражения давил тяжелее стального сейфа. Элира погибла напрасно. Тело Лориана они так и не нашли. Сокровища Дома Змей, ради которых они шли сквозь ад, теперь ржавели в земле как позорный секрет.

Город встретил их стеной смрада — гарь жаровен, вонь навоза, удушающий дым кузнечных горнов. У ворот маячили патрульные в плащах с серебряными весами. Амберто натянул капюшон, пряча лицо в тенях.

— Не дёргайся, — толкнул его здоровяк. — Или инквизиторы тебе должны больше, чем мне? — Его хриплый хохот разорвал уличный гам.

— Инквизиторы мне ничего не должны, — буркнул чародей. — Кроме, может быть, извинений.

— За что?

— За то, что существуют.

Они пробирались сквозь толпу, среди криков торговцев, воя нищих и топота детей с деревянными мечами. Чародей ловил на себе взгляды и в каждом читал одно: «Знают. Чуют, что я чума, несущая гибель всему живому». Воздуха снова начинало не хватать. Привычным уже жестом отчаяния он попытался мысленно найти спокойное лицо Элиры — тот якорь, что держал его на плаву все эти дни. Но вместо него перед глазами возник лишь лысый, как коленка, человек, называющий себя братом, да непонятный наёмник с рыжей щетиной и неизменно наглым выражением лица.

Почему-то именно сейчас каменная физиономия Огонька показалась ему злой насмешкой, вызывая лишь глухое раздражение. Амберто поймал себя на мысли: да что он вообще о них знает? Об этих двоих, что теперь тащились рядом? Ничего. Совсем ничего. Абсурдность ситуации накрыла его с головой: он доверил жизнь людям, о которых не знает ровным счётом ничего, кроме имён, данных при встрече.

Нет, это бред. Это просто усталость. Он злится на всё вокруг, но на самом деле — на себя. На свою беспомощность. На свой дар, что смог уничтожить древнего стража, но не сумел спасти ту, которая стала для него... кем? Другом? Наставником? Тем единственным человеком, ради которого хотелось стать лучше?

Любил?

Мысль оборвалась, не успев оформиться. Горло сдавило спазмом, и Амберто понял, что сейчас просто не выдержит. Не здесь. Не сейчас.

Он молча зашагал быстрее, вжимая голову в плечи, прячась от всего мира — от людей, от инквизиторов, от самого себя.

***

У таверны «Перекрёсток сов» их ждал человек в плаще цвета ночного неба. Серебряные весы на пряжке сверкали холодом, отражая последние лучи заката.

— Добро пожаловать, господин Соммерсет. — Голос резанул скрежетом затачиваемой стали. — Я вас ждал.

Хельм шагнул вперёд, но Огонёк вцепился в его рукав мёртвой хваткой:

— Не время играть в героев.

— Я не играю, — отрезал друид.

— Вот именно. — Огонёк дёрнул его назад, заслоняя собой. — Поэтому подожди.

Инквизитор замер перед Амберто, небрежно устроившись за столом таверны. Его пальцы бесшумно постукивали по переплёту пергаментного свитка, а взгляд — холодный, оценивающий — скользил от одного к другому, будто взвешивая на невидимых весах правды.

Трактирщик молча поставил чай и поспешил бесследно раствориться — как и все остальные редкие в этот час посетители.

— Позвольте для начала представиться. Можете называть меня мастером Ренаром. — Инквизитор почти дружески улыбнулся и отпил чаю. — Итак, цель вашего посещения долины Змеи?

Вопрос был обращён ко всем, но глаза упёрлись в Амберто.

Тот потянулся к воротнику, пытаясь скрыть дрожь в голосе:

— Изучение... руин. Для архива Академии.

— Академии, из которой вас отчислили за неуспеваемость? — Инквизитор даже не взглянул в свои записи. — Весьма похвальное рвение.

Огонёк, стоявший чуть в стороне, переложил короткий меч из руки в руку. Обитые железом ножны блеснули в свете факелов. Инквизитор на мгновение отвёл взгляд, и его перо скользнуло по пергаменту, оставляя короткие, безличные заметки.

— Господин Соммерсет, — голос, доселе равнодушный, вдруг обрёл бархатистые интонации, за которыми угадывалась сталь, — ваша преданность академическим изысканиям... восхитительна. — Ренар провёл пальцем по краю плаща, где серебряные весы мерцали холодным светом. — Но позвольте заметить: руины Долины Змей — не лучшее место для прогулок. Особенно в компании... — его взгляд скользнул по Огоньку, — ...любопытных спутников.

Амберто почувствовал, как пот стекает по спине. Инквизитор улыбнулся — губы растянулись, но глаза остались мёртвыми.

— К слову о спутниках. Лориан Винтер. — Он произнёс имя с лёгким придыханием, будто пробуя на вкус. — Странный выбор для наследника Серебряного дома. Вор. Предатель. Человек, чьи пальцы оставляют следы даже на воздухе.

— Пальцы оставляют следы на всём, к чему прикасаются, — заметил Огонёк. — Это анатомия.

Инквизитор медленно повернул голову.

— Вы правы. Но у Винтера они оставляют ещё и отпечатки на чужих кошельках.

Огонёк снова потянулся за мечом, но инквизитор лишь рассмеялся — сухим треском ломающейся ветки.

— Успокойте вашего пса, господин маг. Мы оба служим порядку. — Он сделал шаг вперёд, и запах ладана смешался с запахом страха. — Позвольте дать совет между... друзьями. Если этот грызун вдруг объявится — вы ведь поспешите в здание администрации? То, что на центральной площади, у часов. Я буду там гостить... некоторое время.

Хельм напрягся, почуяв давление магии. Его левая ладонь рефлекторно дёрнулась — шрам на мгновение вспыхнул серебром, но он тут же сжал кулак, пряча звезду. Инквизитор, заметив это движение, приподнял бровь, но промолчал.

— Иначе, — продолжил Ренар, поправляя перчатку, обнажив на миг руку, покрытую рунами подавления воли, — ваше следующее исследование может пройти в камерах с особым... микроклиматом. Не лучшие условия для восстановления репутации, согласитесь?

Огонёк зарычал, но Хельм незаметно наступил ему на ногу. Инквизитор заметил это и одобрительно кивнул:

— Мудрость. Редкое качество в наши дни. — Его перо зависло над свитком. — Вы ведь понимаете: когда крысы бегут с корабля, разумные капитаны... меняют курс.

Перед тем как раствориться в толпе, он обернулся, бросив последнюю фразу через плечо:

— Не забудьте — восточные часы. Их циферблат украшен... интересной деталью. Двумя змеями, пожирающими собственные хвосты. Символично, не правда ли?

— Символично, — согласился Амберто в пустоту. — Как и то, что змеи обычно дохнут, если жрут сами себя.

— Он уже ушёл, — напомнил Огонёк.

— Я знаю. Просто хотел, чтобы он это услышал.

— Он не услышал.

— Жаль.

Когда чёрный плащ скрылся в толпе, Огонёк сплюнул на землю:

— Ну и ну. Даже крысы теперь важнее нас.

— Крысы хотя бы полезные, — заметил Хельм. — Разносят чуму, очищают подвалы, уничтожают города...

— Типичный друид.

***

Группа поднялась в комнату, что Лориан и воин снимали на двоих. Сундук плута был распахнут настежь — внутри только засаленная колода карт да пустая фляга. То ли инквизитор уже всё изъял при обыске, то ли Лориан успел забрать пожитки и смыться. Судя по пустому сундуку Огонька — второе.

Амберто прислонился к стене, пытаясь собрать мысли. В памяти всплывали обрывки: вот Лориан смеётся над картами в таверне... вот подбрасывает монету перед схваткой... вот исчезает в пыли обрушившегося потолка.

— А ведь и его лошади не было среди остальных, — сказал он. — Я подумал, что она порвала поводья и убежала, но... он выжил. И сбежал.

— И сбежал в крайней спешке, — произнёс Хельм. — Перепуганный зверёк.

— Зверёк, который бросил нас гнить в подземелье, да ещё и обокрав напоследок, — огрызнулся здоровяк, но в голосе уже не было прежней злости.

— Может, у него была причина, — тихо сказал Амберто.

— Всегда есть причина, — отозвался Хельм. — Вопрос — какая.

Он внезапно повернулся к ним, сжимая в пальцах что-то мелкое.

— Но его след ещё тёплый.

В пальцах друида блеснул тёмный волос, запутавшийся в щели половицы. Лориан всегда любил причёсываться с излишней тщательностью.

Хельм закрыл глаза, поднял волосок и поднёс его к губам. Шёпот на языке корней и камня заставил воздух дрогнуть. Звезда в его ладони откликнулась — слабо, но достаточно, чтобы волосок на миг вспыхнул серебром.

— Он здесь, — выдохнул друид, открыв глаза. — В городе. Близко.

Огонёк хмыкнул, разглядывая зазубренный край короткого меча:

— Значит, наш «зверёк» решил спрятаться в самой пасти волка.

— Темнее всего под пламенем свечи, — сказал Амберто, глядя в окно.

Сумерки уже обволакивали улицы. Где-то там, среди криков торговцев и запаха жареного мяса, Лориан строил новый план. И теперь им предстояло решить — охотиться на него или попросить о помощи.

А волосок в руке Хельма тихо светился нитью, ведущей в самое сердце лабиринта.

— А если он откажется говорить? — спросил Огонёк.

— Будем убеждать, — ответил Хельм.

— А если не убедится?

— Тогда применим более... веские аргументы.

— Кулаки?

— В том числе.

— Ох и напрасно он копался в моём сундуке.

***

Они нашли его в узком переулке за рыбным складом. Лориан сидел, прислонившись к стене, заклеенной грязными объявлениями о розысках, и его пальцы, ещё минуту назад наверняка игравшие с серебряной монетой, теперь судорожно сжимали край плаща. Глаза были открыты, но взгляд уже уходил куда-то за горизонт, недоступный живым.

— Лориан! — Амберто рванулся вперёд, упал на колени в лужу, даже не почувствовав холода.

Плут попытался улыбнуться — получилась кривая, болезненная гримаса.

— О... явились. А я уж думал, придётся умирать в одиночестве. Это было бы так... плебейски.

— Заткнись, — Огонёк уже рвал его окровавленную рубаху, обнажая рану на боку. — Хельм! Давай!

Друид опустился на колени, привычным движением рванул заплечный мешок. Пальцы, ещё минуту назад сжимавшие посох, теперь лихорадочно перебирали пучки сушёных трав, выхватывая нужные.

— Держи его, — бросил он Огоньку, разжёвывая горькие листья в кашицу.

Звезда на его ладони слабо мерцала. Хельм приложил травяную кашицу к ране, пытаясь влить в неё остатки силы, но та уходила, как вода в песок. Кожа вокруг стремительно чернела, яд поднимался по венам тёмной паутиной.

— Поздно, древний, — Лориан закашлялся, на губах выступила густая жидкость цвета черёмухи. — Твои припарки тут... не помогут. Змейки... знаешь, они обидчивые.

— Кто? — Амберто вцепился в его плечо. — Кто это сделал?

— Кошечка... — Лориан попытался пожать плечами, но вышло лишь слабое подрагивание. — Пушистая... с когтями. Я... себя переоценил... и обокрал... не тех людей...

— Где она?!

— Ушла... — веки плута тяжелели. — На крышу... я слышал, как когти скребут... — Он вдруг сосредоточил взгляд на Амберто, и в уголках губ мелькнула тень прежней насмешки. — Соммерсет... ты уж не помри там. А то я... зря, что ли... тебя подкалывал...

Рука Лориана разжалась, и серебряная монета со стуком покатилась по камням. Круг. Решка. Круг. Решка. Она остановилась, замерла, отражая тусклый свет фонарей, — орлом вверх. Профиль Слепца выражал безразличие.

— Чёрт... — Огонёк стиснул челюсти так, что желваки заходили под кожей. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Амберто не слышал. Он смотрел на лицо Лориана — впервые спокойное, без вечной кривоватой усмешки, без прищуренного расчёта. И от этого спокойствия становилось только хуже.

— На крыше! — Хельм резко вскинул голову.

Они все разом услышали — лёгкий, почти неразличимый скрежет когтей по черепице. Тень скользнула по стене противоположного дома, мелькнула над карнизом и исчезла.

— Стоять! — рявкнул Огонёк, выхватывая меч. — Я её возьму!

— Она быстрее! — крикнул Амберто, но воин уже мчался по переулку, сшибая грудью пустые ящики.

Хельм рванул следом, но звезда в ладони, только что отдавшая свет, пульсировала слабо. На третьем десятке шагов ноги подкосились — друид споткнулся, вцепился в стену, оставляя на штукатурке кровавые следы.

— Не могу... — выдохнул он. — Сил нет...

— Оставайся! — крикнул Амберто, не оборачиваясь. — Я догоню!

Он бежал на звук — туда, где Огонёк, тяжёлый и неумолимый, ломился сквозь лабиринт переулков, не отпуская мелькающий впереди силуэт.

Кошка летела над крышами — чёрная молния, гибкая и неуловимая. Каждый прыжок был безупречен, рассчитан до миллиметра. Она играла.

Огонёк проигрывал в скорости, но не в ярости.

— Стой, тварь! — рявкнул он, перепрыгивая через груду бочек. — Я с тобой ещё не закончил!

Фелисийка рассмеялась — серебристый звук, удивительно чистый в этой вони и грязи.

— Ты даже не дышишь ровно, здоровяк! Куда тебе за мной?

— Увидишь!

Она метнулась вправо, к высокой арке, но Огонёк, словно предугадав, швырнул кинжал. Лезвие просвистело в сантиметре от уха, вонзилось в деревянную балку, и кошке пришлось затормозить.

— Близко, — процедила она.

— Я только начал!

Ещё прыжок — и она уже на краю крыши, готовится к рывку через улицу. Ещё секунда — и она исчезнет.

Но из-за угла вынырнул Амберто.

Он не видел её — просто выбежал на перекрёсток, надеясь перехватить, и вдруг понял, что тень падает прямо на него.

— Разряд! — заорал Огонёк.

Поздно.

Кошка приземлилась бесшумно. Когтистая лапа упёрлась ему в грудь, прижимая к стене, а кинжал вошёл в бедро — быстро, профессионально. Амберто даже не сразу понял, что произошло, — только почувствовал, как ноги подкосились.

— Спасайся, книжный червь... — прошипела она, и её янтарные глаза смотрели на него без злобы, скорее с любопытством. — Пока лапы Судьбы не сомкнулись на твоей тощей шее.

Она оттолкнулась и взмыла вверх, но в этот момент Огонёк, не добежав до перекрёстка, сделал то, что умел лучше всего — разозлился по-настоящему.

— Ах ты ж... — рявкнул он, и короткий меч полетел вперёд копьём.

Клинок просвистел, чиркнул по черепице, сбил осколки, но главное — заставил фелисийку дёрнуться, потерять долю секунды. И этой доли хватило, чтобы тяжёлая рука воина вцепилась в её щиколотку.

— Попалась!

Она зашипела, рванулась, но Огонёк уже тащил её вниз, не обращая внимания на царапины. Они рухнули в переулок — грохот, пыль, глухой удар о булыжники.

Пленница попыталась вскочить, но Огонёк навалился сверху, прижимая её коленом. Пот и кровь смешивались на его лице, а глаза горели холодным пламенем.

— Бегать умеешь, — прохрипел он, приставляя к её горлу засапожный нож. — А драться?

— Я уже подралась, — выдохнула она, скаля клыки. — Твой колдун сейчас спешит к своим предкам.

— Хельм! — рявкнул Огонёк, не оборачиваясь. — С ним что?

Друид уже стоял на коленях рядом с Амберто, его ладонь светилась серебром, вливая остатки силы в рану.

— Жив, — выдохнул Хельм. — Яд медленный. Но если не обезвредить...

— Слышала? — Огонёк надавил лезвием, и на шее пленницы выступила тонкая полоска. — Противоядие. Сейчас.

— Жизнь за жизнь, — зашипела кошка, уши прижались к голове. — Поклянись Тенью и Пламенем, здоровяк. Клятва, что отпустишь целой и невредимой.

Лицо воина исказила гримаса.

— Клянусь... — голос упал до шёпота, — ...именем Двуликого.

Воздух сгустился. Даже друид замер, ощутив дрожь в земле. Фелисийка и друид посмотрели на него с удивлением — Огонёк никогда не козырял верой, но клятва есть клятва.

Кошка не стала терять время. Она извлекла из сумки пузырёк с мутной жидкостью и, пока Хельм разжимал Амберто зубы, залила содержимое в горло.

— Жизнь за жизнь. Вы обещали.

— Да, ты свободна, но... — Хельм не успел договорить, как фелисийка недовольно зашипела:

— Что ещё за «но»? Я думала, мы договорились!

— Как у тебя со вскрытием замков? — закончил друид с тягостным предчувствием.

Пленница уставилась на него с выражением глубочайшего разочарования.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Только что ты клялся меня убить, а теперь просишь поработать отмычкой?

— Жизнь полна противоречий.

Амберто закашлялся, приходя в себя. Яд отступал, оставляя во рту мерзкий металлический привкус.

— Она... она ещё здесь? — прохрипел он, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Можете звать меня Мираж. — Кошка скрестила руки на груди, с интересом разглядывая его перекошенное лицо. — Или просто «кошкой». Как удобнее для лысых землероев.

— Лысых? — Огонёк машинально тронул свою шевелюру.

— Жалкая имитация шерсти, — она покосилась на Хельма. — Вот он хотя бы честный.

Хельм, до этого молча обрабатывавший рану Амберто, поднял голову:

— Моя лысина — результат магического эксперимента. Я предпочёл бы её не комментировать.

— А я предпочла бы сейчас валяться на пляже в Долине Обезьяны, — парировала Мираж. — Но жизнь — боль.

— Кошка-философ, — хмыкнул Огонёк. — Впервые вижу.

— Философы умирают бедными.

— Зачем? — Амберто стиснул окровавленную повязку, избегая её взгляда. — Он был...

— Самоуверенным глупцом, который украл у тех, кому не стоило переходить дорогу, — перебила Мираж, играя когтем с засохшей кровью.

— Дом Змей, — Хельм прищурился. — Так ты их прислуга?

— Я — песня, которую ветер доносит до нужных ушей. — Она облизнула коготь. — Но иногда ветер дует из подземелий, где пахнет золотом.

Амберто смотрел на неё и вспоминал всё, что слышал о фелисийцах. Сами они утверждали, что это боги создали их — сразу идеальными. Другие шептались, что какой-то безумный архимаг просто слишком любил девушек. И кошек.

Шерсть у них переливалась всеми оттенками ночи — от лунного серебра до густой чернильной мглы. Двигались как тени, говорили как философы, а воровали как сороки. В Империи их терпели только на рынках да театральных подмостках, и даже там все старались держать кошельки покрепче — на всякий случай.

***

Разрушенная лачуга притаилась на краю порта, где солёный ветер выгрыз стены до костяного остова. Фелисийка щёлкнула замком — ржавая скоба упала с тихим звоном, будто вздохнула с облегчением.

Тело Лориана завернули в парусину, пропитанную рыбьим жиром, и спрятали за бочками. Запах гнили сплёлся с ароматом сосновой смолы, создавая удушливый коктейль. Огонёк набросил поверх гниющую сеть, хороня вместе с плутом все его амбиции.

— Теперь он часть декора, — буркнул воин. — Как пятно на совести.

Фелисийка, устроившаяся на пустой бочке, следила за ними, хвост качался маятником Судьбы. Когда Амберто проходил мимо, она метнулась вперёд, упёршись когтистой лапой ему в грудь:

— Слушай, красавчик... — голос заурчал, как смазанный механизм, — мягко, довольно, с ленцой... — У меня сегодня был... насыщенный денёк. А у тебя — шрам на щеке да глаза как у затравленного зайца. Северные ночи холодны, а я после купания становлюсь мокрой кошечкой...

Чародей отпрянул, ударившись о стену. Щёки вспыхнули румянцем, но фелисийка уже отскочила, заливаясь серебристым смехом:

— Расслабься! Ваш род — лысые крысята в доспехах.

Она изогнулась в немыслимой позе, будто кости ей заменяли стальные пружины.

Хельм прервал фарс, бросив на кошку взгляд, от которого замерзал кипяток:

— С рассветом — в путь. Дорога ждёт. Ночуем в «Перекрёстке сов»...

— Знаю, знаю, — махнула лапой фелисийка, исчезая в тёмном проёме. — Лориан хорошо прятался, но невозможно скрыться от того, кого ведут звёзды.

Перед тем как раствориться, она обернулась, бросив через плечо:

— Если заведете в ловушку — ваши кости станут флейтой для моих песен.

Дверь захлопнулась, оставив в воздухе шлейф жасмина и угрозы.

Амберто вздохнул, растирая свежий шрам на бедре, затянутый зеленоватым сиянием магии Хельма. Огонёк мрачно усмехнулся, чистя клинок о штанину:

— Держись, колдун. С этой кошкой мы ещё попляшем.

Друид молчал, глядя на потухшие угли в очаге. В углу, за пустыми бочками, тень Лориана будто шевелилась, шепча, что смерть — всего лишь ставка в игре, где все карты давно крапленые. А он-то всегда знал, когда надо соскочить.

Глава 5

Номер в таверне «Перекрёсток сов» дышал призраками прошлого, и это дыхание пронимало до костей даже сквозь два шерстяных одеяла. Запах сушёной лаванды, сочившийся из потрескавшейся вазы на подоконнике, смешивался с вездесущей пылью, осевшей на выцветших обоях, и от этой гремучей смеси першило в горле. Лунный свет, проникая сквозь щели в рассохшихся ставнях, рисовал на стене бледные, дрожащие полосы, и Амберто, лежавший без сна, видел в них движение. Ему чудилось, что тени на стене всё ещё повторяют движения Элиры: вот она стоит у окна с бокалом тёмного вина и с лёгкой усмешкой наблюдает, как он безуспешно пытается очистить магией запылённый камзол, только гуще покрывая его серым налётом; вот она, мурлыча что-то себе под нос, поправляет рыжие локоны перед мутным зеркалом, висящим над комодом; вот сидит на корточках у потухшего камина, аккуратно, стежок за стежком, зашивая прореху на своём плаще цвета спелой брусники. Подушка до сих пор хранила едва заметную вмятину от её головы, и Амберто, протянув руку, коснулся ледяной ткани, будто ждал, что хозяйка вот-вот вернётся и скажет с привычной теплотой в голосе: «Перестань кусать губы, пепельный принц. Всё будет хорошо».

Но хозяйка не возвращалась, а вместо неё с последними лучами луны вползли кошмары.

Сначала это было лицо Элиры — но не то, живое и улыбающееся, что он помнил, а искажённое яростью, с оскаленным ртом и налитыми кровью глазами. Её ногти, превратившиеся в когти, впивались в его плечи, и она шипела, обдавая лицо стылым дыханием: «Ты позволил мне умереть! Ты мог всех спасти, но не захотел! Ты просто смотрел, как я падаю! Почему ты жив, а остальные — нет? Почему?!» Потом возник Хельм, распластанный в луже, похожей на ржавое зеркало, в котором отражалось равнодушное небо. Между его лопаток, тускло поблёскивая в лунном свете, торчало лезвие топора, и Огонёк, хохоча так, что с потолка сыпалась штукатурка, швырял в лицо трупа серебряные марки, выкрикивая: «За постой! За беспокойство! За то, что лысый!». Крысы с глазами-бусинами и мокрыми, блестящими шкурками деловито обгладывали кости Элиры, а потом поворачивали к нему свои острые мордочки и скалились в ухмылке. И наконец — бегство: троглодиты с чадящими факелами гнали их по бесконечному чёрному коридору к монстру, чьи когти, студёные как могильные плиты, уже заносились для удара, а из пасти, полной кривых, жёлтых зубов, вырывался пар, пахнущий гнилью и смертью.

Амберто проснулся оттого, что кто-то настойчиво и совершенно бесцеремонно тыкал его в плечо острым когтем. Он открыл один глаз, затем второй — и увидел над собой довольную морду Мираж, которая склонилась над ним, как коршун над добычей. В нос ударил знакомый запах жасмина и стали.

— Подъём, книжный червь, — пропела она, и её хвост, покачивавшийся где-то за её спиной, казалось, тоже выражал крайнюю степень самодовольства. — Завтрак стынет. А Хельм сказал, что если ты не поешь, он лично сварит тебе какую-то особо мерзкую кашу из кореньев, от которой у тебя шерсть начнёт расти.

— Я не ем по утрам, — пробормотал он, пытаясь зарыться обратно в подушку, ещё хранившую тепло его собственного тела.

— Ешь, — неумолимо произнесла Мираж и дёрнула его за край одеяла, которое он судорожно натягивал до подбородка. — Хельм сказал, что тебе нужно восстанавливать силы. Ты вчера потерял много крови. И достоинства. Но кровь, говорят, восполняется быстрее.

— Я вчера потерял много достоинства, — буркнул он в подушку. — А крови — чуть-чуть.

— Кровь восполняется быстрее, чем достоинство, — отрезала кошка. — Иди завтракай, остальные уже встали. И не заставляй меня тащить тебя вниз за шкирку. Ты тяжёлый, и у меня после вчерашнего лапы болят.

Амберто вздохнул и сел. Голова гудела, как пустой котёл, в висках стучало, но хотя бы не раскалывалась, как в прошлый раз. Он чувствовал себя выжатым лимоном, из которого каким-то чудом ещё пытаются выдавить пару капель сока.

— Иду, — сказал он в пустоту, потому что Мираж уже исчезла за дверью, оставив после себя только запах жасмина и лёгкий шлейф раздражения, смешанного с заботой.

***

Немного пошатываясь и держась за шершавую стену, чтобы не упасть на скрипучей лестнице, чародей послушно спустился в общий зал.

Хельм сидел у очага, где ещё вчера вечером золотые искры плясали джигу, разгоняя по углам тёплые тени. Теперь лишь серый пепел шелестел под лёгким дыханием сквозняка, гулявшего по пустому залу. Друид курил свою короткую трубку, и сизый дым, поднимаясь к закопчённому потолку, клубился туманом над проклятыми топями, которые они совсем недавно покинули. Он не повернулся, когда Амберто подошёл, но чародей знал, что брат его слышит — по тому, как на мгновение замерла его рука с трубкой.

— Кошмары? — спросил Хельм, и его голос прозвучал глухо, будто скрежет камней в подземной реке.

Амберто рухнул на скамью напротив, и её ножки жалобно застонали под тяжестью его тела, а может, и под тяжестью его отчаяния. Пальцы рук, лежавших на столе, всё ещё мелко дрожали, и он сжал их в кулаки, пытаясь унять эту дрожь.

— Может... оставить этот проклятый сейф ржаветь в земле? — спросил он, глядя не на брата, а на тлеющие угли. — Дом Змей убил Лориана. Мы для них — всего лишь расходный материал. Или лишние свидетели, от которых нужно избавиться. Какая разница, что там внутри?

Друид вынул трубку изо рта, и тлеющий уголёк на миг осветил его лицо — обветренное, иссечённое мелкими морщинами, что оставляют годы, проведённые под открытым небом, вдали от городских стен. Лицо человека, который привык доверять не словам, а тому, что говорит ему земля и ветер.

— Твой Лориан счёл себя самым умным и решил сыграть в свою игру, — медленно произнёс Хельм, выбивая пепел из трубки в очаг. — Мы же... мы просто доделаем работу и покинем эту проклятую долину, пока её стены не сомкнулись за нашими спинами. — Он повернулся к брату, и на его губах появилась едва заметная, тёплая улыбка. — С каких это пор ты стал пессимистом, Амберто? В детстве ты был ещё тем упрямцем. Помню, ты спорил с отцом до хрипоты, доказывая, что даже из самой негодной руды можно выплавить хорошую сталь.

— В детстве я не тонул в болотах, не дрался с монстрами и не смотрел, как моя... наставница превращается в решето, утыканное стрелами.

— Ты повзрослел.

— Это ты сейчас пошутил?

— Попытался. — Хельм помолчал, потом добавил чуть мягче: — Но ты выглядел так, будто срочно нуждался в плохой шутке. Или в хорошей. Но хороших у меня для тебя нет.

Он протянул брату глиняный кубок, от которого шёл пар и горьковатый травяной запах. Отвар пах полынью, мятой и чем-то ещё, терпким и тревожным, — как память о том, что лучше бы навсегда забыть. Амберто взял кубок обеими руками, сделал глоток и поморщился.

— На вкус — редкостная дрянь, — выдохнул он.

— Зато помогает при кровопотере и успокаивает нервы, — невозмутимо ответил Хельм. — Пей давай. До дна.

Амберто послушно глотнул ещё, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу.

— Страх — это тень, которую ты носишь в груди, — тихо продолжил Хельм, глядя в окно, за которым занимался серый, неприветливый рассвет. — Но даже у самых страшных ядов Дома Змеи... — он щёлкнул пальцами, и из трещины в старом, изрезанном ножами столе, прямо на глазах у Амберто, пророс крошечный, бледно-голубой цветок, — ...есть антидоты. Просто их нужно найти.

— А если внутри сейфа не свитки? — Амберто глотнул ещё, стараясь не думать о том, что будет, когда отвар закончится. — Если там... то, чему лучше никогда не появляться на свет?

— Тогда спалим дотла, чтобы даже пепла не осталось.

— А если просто бумажки?

— Тогда будем долго и нудно думать, что с ними делать и как выгоднее продать.

— А если там вообще ничего нет?

Хельм повернулся к нему, и в его глазах, обычно спокойных и немного отстранённых, мелькнула тяжёлая, усталая горечь.

— Значит, мы зря потеряли Элиру и Лориана. И зря рисковали своими шкурами.

— И облысели, — не удержался Амберто.

Хельм машинально провёл ладонью по гладкой, как колено, макушке, и его лицо на мгновение стало по-детски обиженным.

— Ты невыносим, — вздохнул он.

— Я твой брат, — пожал плечами чародей. — Это моя священная обязанность.

Тишина сгустилась в комнате вязкой патокой. Где-то снаружи, на заднем дворе таверны, раздавались глухие, ритмичные удары — Огонёк, когда был не в духе, вместо утренней разминки и завтрака предпочитал разносить в щепы какое-нибудь ни в чём не повинное бревно. Голыми кулаками.

— Бежать — значит стать лёгкой мишенью, — снова заговорил Хельм, и его голос отвердел. — Дом Змеи, их союзники, конкуренты, просто алчные псы, которые почуют запах слабины... даже твоя новая знакомая с её кошачьими амбициями и туманным прошлым. Побег — это всего лишь иллюзия безопасности. От себя не убежишь, и от тех, кто идёт по следу, тоже.

— У неё есть имя, — тихо, но твёрдо сказал Амберто. — Мираж.

— Я помню, — кивнул Хельм. — Просто я ещё не уверен, можно ли ей доверять.

— А кому вообще можно доверять в этом мире?

Хельм промолчал, и это молчание было красноречивее любых слов.

Амберто закрыл глаза. В памяти, словно наяву, всплыли слова фелисийки, обёрнутые в шёлк угрозы и бархат обещания: «Жизнь за жизнь». Он сжал кубок так, что глина жалобно скрипнула в его пальцах.

— Она спасла меня, — сказал он. — Яд уже тёк по венам, я чувствовал, как леденеют пальцы.

— Она же его и впрыснула в Лориана, и в тебя, — резонно заметил Хельм.

— А потом дала противоядие.

— Это называется «оказание услуг с последующим обязательным выставлением счёта». Старый приём наёмников.

— Ты просто неисправимый циник.

Хельм усмехнулся уголком рта, и в этой усмешке не было ни злобы, ни веселья — только усталая мудрость человека, который слишком много видел.

— Я друид, брат. Мы, вообще-то, отвечаем за баланс. А баланс — это когда за всё в этом мире рано или поздно приходится платить. И цена всегда оказывается выше, чем ты думал.

***

Мираж появилась в общем зале последней, хотя именно она полчаса назад бесцеремонно растолкала всех по комнатам заправским сержантом. Зато сейчас она была при полном параде: вычищенная, подтянутая, каждое пёрышко её чёрной как смоль шерсти уложено волосок к волоску, будто она не пыталась вчера прикончить половину отряда и не лазала по крышам, а просто вышла на утреннюю прогулку. Хвост гордо покачивался в такт её шагам, а на губах играла лёгкая, довольная улыбка.

— Выспались, лысые? — осведомилась она, грациозно плюхаясь на свободный стул и закидывая ногу на ногу.

— Я не лысый, — немедленно огрызнулся Огонёк, машинально трогая свою густую рыжую шевелюру.

— Я знаю, здоровяк, — промурлыкала кошка, даже не взглянув на него. — Просто решила, что тебе тоже нужна порция любви и ласки. Чисто для профилактики.

— Свою порцию ласки я предпочитаю получать в менее вербальной и более горизонтальной форме, — парировал воин.

— Фу, здоровяк. При дамах такое говорить неприлично.

— Ты — дама? — искренне удивился Огонёк.

— Я — леди, — с нажимом произнесла Мираж, прищурив свои янтарные глаза. — Разницу чувствуешь?

— Смутно, — признался он.

Хельм, не обращая внимания на их перепалку, молча взял с блюда ещё тёплую лепёшку и принялся сосредоточенно намазывать на неё масло. Мираж покосилась на его блестящую на свету лысину, но благоразумно промолчала, видимо, решив, что одной шутки на семью достаточно.

— Итак, — кошка хлопнула ладонью по столу, заставив подпрыгнуть пустые кружки, — план на сегодня следующий: мы идём к нашему замечательному дубу, откапываем эту проклятую железяку, я её вскрываю своими золотыми руками, мы честно делим добычу, и наши пути расходятся, как в море корабли. Вопросы, пожелания, предложения?

— Ты забыла про троглодитов, — напомнил Амберто, отставляя пустой кубок.

— Ах, эти, — Мираж небрежно махнула рукой, и её когти блеснули в свете масляной лампы. — Разберёмся по обстановке. Не в первый раз.

— И про монстра, — добавил Хельм, не поднимая головы от лепёшки. — Про ту тварь, что чуть не сожрала нас в подземелье.

— Про базилиска? — Кошка перестала улыбаться. — Ты уверен, что это был именно он? Я думала, они все вымерли ещё при прошлом императоре.

— Я нашёл его в бестиарии, пока мы ждали тебя внизу, — сказал Амберто. — Сомнений нет. Взрослая особь, судя по размерам.

— Ну, базилиск — это уже серьёзно, — задумчиво протянула Мираж, постукивая острым коготком по столу. — Ладно, слушайте новый план. План Б: мы идём к дубу, максимально быстро и тихо откапываем сейф, я его вскрываю, мы так же быстро и тихо делим добычу и разбегаемся в разные стороны, пока эта ящерица нас не учуяла.

— А если всё-таки учует? — спросил Огонёк.

— Тогда вступает в действие план В, — кошка пожала плечами с таким видом, будто объясняла прописные истины. — Мы кричим «спасайся кто может» и бежим в разные стороны, петляя, как зайцы. Я бегаю быстрее всех вас, так что план считаю вполне рабочим.

— И много у тебя этих планов? — усмехнулся воин.

— Достаточно, чтобы не умереть скучной и предсказуемой смертью, — отрезала Мираж. — А это, знаешь ли, уже половина успеха.

Огонёк хмыкнул, признавая её правоту, и потянулся за последней лепёшкой.

— Ладно, пошли уже, — сказал он, поднимаясь. — Пока эти дикари-троглодиты нас не опередили и не раскопали наш сейф.

— Чем? — удивился Амберто. — Каменными топорами и голыми руками?

— Мало ли, — пожал плечами Огонёк. — Вдруг они его в болоте утопят из чистой вредности и отсутствия мозгов. И мы тогда точно ничего не получим.

***

Конюшня встретила их привычным, почти родным запахом — смесью сена, старой, промасленной кожи, конского пота и навоза. Лошади, почуяв скорую дорогу, нетерпеливо перебирали копытами по каменным плитам и прядали ушами, косясь на своих всадников умными, влажными глазами.

Мираж оседлала свою пегую кобылу с лёгкостью, выдающей многолетнюю привычку, — ни одного лишнего движения, только точные, отточенные годами жесты. Казалось, что седло само прыгнуло ей в руки, а подпруга затянулась без малейшего усилия.

— Слушай, — Огонёк, затягивая подпругу своего гнедого и морщась от боли в ушибленных вчера пальцах, покосился на неё. — Ты вчера говорила, что у тебя сорок две племянницы. Это была правда или ты просто решила нас разыграть?

— Чистейшая правда, — ответила кошка, ловко запрыгивая в седло и поправляя плащ. — Сорок две племянницы. И двое племянников.

— И где ты их всех держишь? — изумился воин. — У тебя что, свой собственный детский приют?

— В разных местах, — Мираж поправила поводья, и её кобыла, почувствовав руку хозяйки, послушно переступила с ноги на ногу. — У фелисийцев так издавна принято. Детей распределяют по родственникам, чтобы те помогали с воспитанием и обучением. Так никто не сможет выследить сразу всю семью и нанести удар. Я, например, воспитывала троих. Двоих девчонок и одного мальчишку.

— И где они сейчас? — спросил Амберто, заинтересовавшись.

— Выросли, — хвост Мираж на мгновение дёрнулся, выдавая мимолётное, тщательно скрываемое напряжение. — Один теперь торгует специями в долине Овцы, у него своя лавка и куча кредиторов. Вторая служит курьером у Дома Крысы, носится по всему городу как угорелая. А третий... третий погиб три года назад. Залез по глупости не в тот особняк, позарился на лёгкую добычу.

— Сожалею, — искренне сказал Огонёк.

— Я отомстила, — в голосе Мираж проскользнули холодные, почти довольные нотки. — Хозяин того особняка, один богатый купчишка, который заказал его убийство, теперь украшает свой собственный фамильный склеп.

— В каком смысле? — не понял воин.

— В прямом, — кошка облизнулась, как сытая хищница. — Я заперла его там, в старом склепе за городом, и оставила без еды и воды. С тех пор прошло уже полгода. Думаю, он до сих пор там сидит. Если, конечно, уже не сдох.

Огонёк хмыкнул и покосился на неё с новым, неподдельным уважением, смешанным с изрядной долей опаски.

— ...ты жуткая женщина, — медленно произнёс он.

— Я кошка, — поправила Мираж, легонько тронув поводья. — А кошки, знаешь ли, очень злопамятные существа. Убить быстро и без мучений — это слишком просто, слишком милосердно. Настоящая месть должна быть... изобретательной. И обязательно личной. Чтобы обидчик успел понять, за что и от кого он страдает.

Огонёк посмотрел на свои тяжёлые, стоптанные сапоги. Потом на Мираж, чей хвост безмятежно покачивался в такт шагам лошади. Потом снова на сапоги.

— Я тебя понял, — сказал он наконец. — Буду иметь в виду.

***

Дорога вилась через невысокие холмы, поросшие чахлыми, скрюченными соснами-карликами, чьи узловатые ветви тянулись к серому небу пальцами проклятых, молящих о пощаде. Мираж ехала впереди, её хвост лениво раскачивался в такт шагам коня, а сама она, казалось, совершенно не обращала внимания на промозглый ветер, задувавший с востока. Ветер гнал по небу тяжёлые, пепельные тучи, и первые, редкие снежинки уже кружились в стылом воздухе, опускаясь на плечи и гривы лошадей пеплом сожжённых писем.

— Так что, по-вашему, внутри этой железной утробы? — спросила она, обернувшись через плечо. — Золото, от которого ломятся сундуки? Самоцветы, сверкающие как звёзды? Или чьи-то засохшие, никому не нужные грёзы?

— Скорее всего, документы, — отрезал Хельм, кутаясь в свой выцветший плащ.

— Скукота смертная, — кошка недовольно сморщила свой аккуратный носик. — И в чём тогда моя выгода? Порвём эти бумажки на равные части и поделим, как пирог?

— Получим награду от дома Змеи и честно сочтёмся, — ответил друид. — А ты лучше гляди в оба, монстр может быть где-то близко. Я чувствую его близость, она висит в воздухе запахом гари.

Мираж невольно замедлила коня, и её зрачки, только что круглые, сузились в узкие вертикальные щели. Она повела носом, принюхиваясь.

— Если честно, верится с трудом, — призналась она. — У страха, как известно, глаза велики. Может, вам просто померещилось в той темноте?

— Нет, — Хельм закатал рукав своей рубахи, обнажив предплечье, покрытое уродливым шрамом застывшей чёрной лавы. — Мы встретили его внизу, в самом сердце подземелья. Он вырезал целое племя троглодитов, играючи, словно котят... и чуть не добавил нас в свою коллекцию каменных изваяний.

— Раненый зверь в снегах — это вдвойне опасно, — добавил Огонёк, похлопывая по эфесу своего короткого меча. — Если он выжил после той схватки и оправился от ран, то скоро начнёт убивать от голода. Голодная тварь теряет осторожность и бросается на всё, что движется.

— В такие морозы даже гранитные скалы трескаются, — задумчиво сказала Мираж, глядя на заснеженные вершины вдалеке. — Может, ваш хвалёный монстр уже давно мёртв? Лежит где-нибудь в пещере и превращается в ледышку?

— Жизнь всегда цепляется за существование до последнего, — тихо отозвался друид. — Особенно та, что была создана с единственной целью — убивать.

***

Дуб-хранитель встретил их тишиной. Слишком густой, слишком плотной, неестественной. Воздух вокруг древнего дерева дрожал от напряжения, будто весь лес затаил дыхание, готовясь к смертоносному прыжку. Даже птицы, обычно галдевшие в кронах, сегодня молчали, попрятавшись в своих гнёздах.

Хельм первым спрыгнул с лошади и, увязая сапогами в мокром снегу, подошёл к стволу. Он прижал ладонь к грубой, морщинистой коре и закрыл глаза. Руны, которые он вырезал здесь два дня назад, тускло мерцали под его пальцами, но не грели, а источали лишь слабый, болезненный холод.

— Здесь кто-то был, — тихо сказал он, открывая глаза. — Совсем недавно.

— Люди? — спросил Амберто, спешиваясь и оглядываясь по сторонам.

— Троглодиты, — ответил друид. — Я чувствую их запах. Тяжёлый, маслянистый, воняющий немытой шкурой и старой кровью.

— Сколько их?

Хельм снова прикрыл глаза, прислушиваясь к дрожи, идущей из-под земли. Корни дуба шептали ему — не словами, а образами и ощущениями: тяжесть множества тел, чавканье грязи под грубыми, босыми ступнями, хриплое дыхание и голодное урчание.

— Много, — ответил он наконец. — Десять... пятнадцать... может быть, даже больше. Они пришли сюда не просто так. Они ждали нас.

— Десять-пятнадцать — это, по-твоему, «много»? — Огонёк поправил перевязь на груди и усмехнулся. — По-моему, это называется «лёгкий завтрак».

— Ты что, в таверне не наелся? — Мираж бесшумно спрыгнула с лошади падающим осенним листом. — Или боишься похудеть, толстячок?

— Толстячок?! — возмутился воин. — Это, между прочим, стратегический ресурс! Запас энергии на случай долгой осады!

Амберто не слушал их привычную перепалку. Он и сам уже чувствовал их — запах, тяжёлый и маслянистый, уже заполнял его лёгкие, оседал на языке привкусом гнили и страха. Пальцы сами собой сжались в кулаки, и розовый свет нетерпеливо запульсировал под кожей, требуя немедленного выхода, обещая разрушение и боль.

— Идут, — сказал он тихо, но его голос резанул по напряжённой тишине остро отточенным лезвием.

Перепалка стихла мгновенно. Все четверо замерли, превратившись в слух и зрение.

И они вышли.

Из-за толстых корней дуба, из-под замшелых валунов, из-за стволов соседних деревьев — тощие, жилистые фигуры с кожей цвета болотной тины и глазами, горящими голодной, нерассуждающей яростью. Вожак, здоровенный самец с ожерельем из пожелтевших зубов на шее, вышел вперёд, взревел и указал кривым, грубо обструганным копьём в сторону группы.

— А вот и наши встречающие, — вздохнула Мираж, выхватывая свои изогнутые клинки. — И правда дикари — даже цветов не принесли.

Первая стрела Хельма сорвалась с тетивы его лука прежде, чем ближайший троглодит успел сделать шаг. Звёздный свет прошил плечо вожака насквозь, тот отшатнулся и яростно взревел, разбрызгивая чёрную кровь. Поляна взорвалась хаосом движения и звуков.

***

Огонёк ринулся в самую гущу первым, как дикий кабан, почуявший опасность.

Меч в его руке — короткий, запасной, не чета потерянному в подземелье топору — сверкнул в тусклом свете пасмурного дня. Он не танцевал, как Мираж, не рассчитывал каждое движение — он просто рвал. Грубо, яростно, неудержимо.

Первый троглодит попытался встретить его тяжёлой дубиной, усеянной осколками костей. Огонёк не стал уклоняться — он просто грубо отбил удар свободной левой рукой, и стальной наруч жалобно звякнул от удара. В тот же миг он всадил клинок в незащищённый, поросший жёсткой шерстью бок твари. Троглодит захрипел, выронил дубину и начал оседать на землю.

Второй налетел справа, целясь зазубренным копьём в живот. Огонёк поймал древко левой рукой, рванул на себя, и когда троглодит, потеряв равновесие, шагнул вперёд, встретил его своим крепким лбом. Раздался тошнотворный хруст переносицы, брызнула горячая, чёрная кровь — воин уже разворачивался к следующему противнику, даже не взглянув на упавшего.

— Осторожнее! — крикнула Мираж, проносясь мимо него смертоносным вихрем. — Целее будешь, здоровяк!

— Я в полном порядке! — рявкнул он, отбивая очередной удар.

Лезвие его меча скользнуло по твёрдому дереву дубины, но не перерубило древко. Троглодит навалился на него всем своим весом, и Огонёк, скрипя зубами от натуги, удерживал блок. Мышцы вздулись буграми на его предплечьях, жилы на шее натянулись корабельными канатами.

— Сильный, гад, — выдохнул он в лицо врагу, — но тупой, как пробка!

Резко подавшись корпусом назад, он ушёл из-под давящей дубины и тут же вонзил свой меч в глазницу твари. Троглодит рухнул, как подкошенный, увлекая клинок за собой. Огонёк рванул рукоять на себя — бесполезно. Меч намертво застрял в кости.

— Чёрт бы тебя побрал!

Бросив бесполезное оружие, он выхватил из-за пояса длинный охотничий нож. Меньше, легче, но острее бритвы. И ярости у него было достаточно на троих.

Четвёртый троглодит, заметив, что воин остался безоружным, оскалил свои жёлтые клыки и бросился вперёд, размахивая дубиной. Огонёк ждал его, пригнувшись к земле диким зверем перед решающим прыжком. В последний момент он ловко нырнул под занесённую для удара руку, вонзил нож в подмышечную впадину твари и с силой провернул лезвие в ране.

Визг. Хрип. Тяжёлое падение.

Огонёк выдернул окровавленный клинок и уже искал глазами следующего противника.

— Сколько их там ещё?! — крикнул он, не оборачиваясь.

— Я сбился на седьмом! — отозвался Амберто, выпуская очередную порцию пламени.

— Сбился? Ты что, их считаешь?!

— Это помогает мне сосредоточиться!

— Сосредоточься лучше на том, чтобы не сдохнуть!

***

Мираж не сражалась — она танцевала. Её движения были безупречны, выверены до миллиметра, словно она репетировала этот смертельный танец годами. Два изогнутых кинжала с тонкой гравировкой в виде извивающихся змей описывали в воздухе сверкающие круги. Она не вступала в прямой, грубый бой — она просачивалась сквозь строй врагов водой сквозь пальцы, оставляя за собой лишь кровавые росчерки и агонизирующие тела.

Троглодит замахнулся на неё своей дубиной — Мираж легко перекатилась под ударом, пропахав плечом мокрую траву, вспорола ему подколенное сухожилие и тут же ушла в сторону, даже не взглянув на результат. Тот с воем рухнул, хватаясь за ногу, и добивающий удар в основание черепа пришёлся уже не глядя, как нечто само собой разумеющееся.

— Четвёртый, — мурлыкнула она себе под нос.

Двое напали одновременно, заходя с флангов. Мираж не стала отступать — она прыгнула вверх, оттолкнувшись от плеча одного из них как от ступеньки, перевернулась в воздухе с грацией цирковой акробатки и приземлилась точно за их спинами. Клинки мелькнули в воздухе, перерезая сухожилия на ногах. Оба троглодита взвыли от боли и рухнули лицом в грязь, не в силах даже пошевелиться.

— Пятый... и шестой, — удовлетворённо отметила она.

Из-за толстого ствола соседней сосны выскочил тощий, кривоногий лучник с луком из чёрного дерева в руках. Стрела уже лежала на тетиве, целясь в широкую, незащищённую спину Огонька.

Мираж метнула кинжал, почти не глядя. Лезвие, кувыркаясь в воздухе, вошло лучнику точно в плечо, выбив лук из его ослабевших рук. Тот взвизгнул от боли и схватился за рану — Мираж уже была рядом: подхватила выпавший из его руки клинок, крутанулась вокруг своей оси и полоснула по горлу врага. Кровь брызнула на её плащ, но она даже не поморщилась.

— Семь, — выдохнула она, вытирая лезвие о грязный плащ убитого и мельком глянув в сторону тяжело дышащего Огонька. — Я веду, здоровяк.

— Это не соревнование! — крикнул Амберто, уклоняясь от летящего в него копья.

— Вся жизнь — соревнование, книжник, — Мираж уже скользила к своей следующей цели, довольно щурясь и обнажая клыки в хищной улыбке. — А я пока, кажется, выигрываю.

***

Хельм не бежал в гущу боя, размахивая оружием. Его место было здесь, у корней древнего дуба, где подземные жилы переплетались с жилами самой земли, образуя единый, живой организм.

Он опустился на одно колено прямо в мокрую траву и с силой вдавил обе ладони в холодную, начинающую подмерзать почву.

— Проснись, старик, — прошептал он, обращаясь к дереву. — Вспомни, как защищать то, что тебе доверено. Они пришли за твоей тайной.

Земля под его ногами ощутимо дрогнула.

Корни, дремавшие в глубине долгие годы, пробудились к жизни. Они взметнулись из-под мха и опавшей листвы голодными щупальцами гигантского спрута, обвивая ноги и туловища ближайших троглодитов. Трое из них с истошными воплями рухнули на землю, пытаясь вырваться, но корни держали их мёртвой хваткой, сжимая плоть до хруста костей.

— Амберто! — крикнул Хельм, изо всех сил удерживая путы. — Жги их!

Чародей не заставил себя ждать. Розовый, искрящийся свет плеснул из его ладоней, и жадное пламя в одно мгновение слизнуло корни вместе с барахтающимися в них врагами, оставив после себя лишь горстки пепла.

Хельм уже поднимался с колена, переключая своё внимание на следующую цель. Корни под его ногами двигались послушно, как хорошо вышколенные псы. Они хлестали по дубинам, вырывая оружие из рук, опутывали лодыжки и запястья, сбивая с ног и не давая подняться.

Один троглодит, особенно крупный и сильный, сумел прорваться сквозь живой заслон и рванул прямо к друиду, размахивая огромной дубиной. Хельм не стал тратить время на корни — он разжал пальцы левой руки, и звезда, выжженная на его ладони, выплеснулась ослепительным серебристым светом, сплетаясь в уже знакомый лук.

Стрела из чистого света ударила троглодита в грудь, легко пробила рёбра и вышла из спины, рассыпаясь серебристой кометой. Тот замер на бегу, глядя на дымящуюся рану в своей груди, и рухнул навзничь, даже не вскрикнув.

— Не подходите близко к дубу! — предупредил Хельм, уже целясь в следующего врага. — Он может и перепутать, кто свой, а кто чужой!

— А ты тогда на что?! — рявкнул Огонёк, отбивая очередную дубину. — Ты же говорил, их тут будет от силы пятнадцать!

Корни взметнулись снова, схватили троглодита, целившегося копьём в спину Мираж, и с силой швырнули его в ствол соседней сосны. Раздался влажный хруст позвонков — и наступила тишина.

— Я сказал «может, больше», — буркнул Хельм, переводя дух.

Он огляделся. Руны на его руках пульсировали ядовито-зелёным, но уже не так ярко, как в начале боя. Земля под его ногами дрожала, уставшая и вымотанная.

— Ещё немного, — прошептал он. — Ещё совсем чуть-чуть...

Корни отозвались неохотно, но всё ещё послушно.

***

Амберто стоял в центре поляны, и магия клокотала в нём кипятком в наглухо закрытом котле, готовым вот-вот сорвать крышку.

Он чувствовал её — дикую, непослушную, вечно рвущуюся на волю. Она плескалась под кожей, просилась наружу, жгла его энергоканалы раскалёнными добела иглами. Розовый свет пульсировал в такт его бешено колотящемуся сердцу — слишком быстро, слишком ярко, слишком опасно.

«Контроль, — мысленно приказал он себе. — Только контроль. Не дай ей вырваться. Удержи её, как учила Элира».

Очередной троглодит выскочил из-за ствола дуба, целя копьём в спину ничего не замечающего Хельма. Амберто выбросил правую руку вперёд — магия плеснула из его ладони.

Слишком много.

Разряд ударил не точечно, как он хотел, — он рванул широким веером, сметая не только незадачливого троглодита, но и добрый кусок коры сбоку от него. Дерево жалобно взвыло, ствол задымился, воздух наполнился запахом озона и горелой плоти.

— Аккуратнее! — крикнул Хельм, не оборачиваясь. — Дуб может не выдержать!

— Я стараюсь! — огрызнулся Амберто, чувствуя, как страх сковывает движения ледяной коркой.

Двое троглодитов, заметив его яркое свечение, оставили свои прежние цели и рванули к нему, размахивая дубинами и копьями. В их глазах горела лишь жажда крови.

Амберто не отступил.

Он вскинул обе руки — и магия вырвалась из него широким, неконтролируемым потоком. Не молния — пламя. Река бушующего огня хлынула из его ладоней, заливая врагов ослепительным багровым светом.

Троглодиты заверещали, их жёсткая шкура вспыхнула сухой соломой. Они заметались по поляне, поджигая своих сородичей, сея панику и хаос в рядах.

— Хватит! — заорал Огонёк, отпрыгивая в сторону от горящей заживо твари. — Ты спалишь весь лес к демонам!

— Я пытаюсь остановиться!..

Но пламя не слушалось. Оно жило своей собственной, голодной жизнью, перекидываясь с тела на тело, срываясь на сухую траву, лизало корни древнего дуба. Воздух стал горячим, обжигающим лёгкие.

Хельм рванул руки вверх, и корни взметнулись гигантскими змеями, вырывая горящие тела из земли и швыряя их в болото за поляной. Чавкнуло, зашипело, повалил пар — и пламя нехотя стихло.

Амберто стоял на коленях в грязи, хватая ртом холодный воздух. Его пальцы дымились, ладони покрылись свежими волдырями, а дар в груди пульсировал больно и неровно.

— Ты в порядке? — Мираж скользнула к нему, прикрывая его спину от возможной атаки.

— Нормально, — выдохнул он, разглядывая свои обожжённые руки. — Всё под контролем.

— Ты только что чуть не поджёг лес и нас вместе с ним.

— Но не поджёг же.

Мираж фыркнула, но промолчала — только покосилась на Хельма, который уже восстанавливал контроль над своими корнями. Тот в ответ лишь устало покачал головой.

***

Последний троглодит — тот самый, с ожерельем из пожелтевших зубов, вожак, что сумел подняться после первой стрелы Хельма, — выскочил из-за большого замшелого валуна. Огромный, почти вдвое крупнее своих сородичей, он держал в руках не жалкую дубину, а настоящее оружие — топор из чёрного, блестящего обсидиана, украшенный зловещей резьбой в виде оскаленных черепов.

— Эй, урод! — крикнул Огонёк, вскидывая свой охотничий нож. — Это мой трофей!

Вожак взревел и ринулся в атаку, разбрызгивая грязь из-под своих босых ног.

Огонёк встретил его в прыжке. Нож скользнул по чёрному обсидиану, высек сноп ярких искр, но не оставил даже царапины. Вожак ударил топором сверху вниз — воин едва успел уклониться, лезвие просвистело в волосах от его головы.

— Крепкий, зараза! — прохрипел он, откатываясь в сторону.

Мираж метнула один из своих кинжалов. Лезвие вонзилось вожаку в плечо по самую рукоять, но тот даже не дрогнул — выдернул клинок, швырнул его в грязь и снова замахнулся своим топором.

— Да он боли не чувствует! — крикнула кошка.

Хельм выпустил звёздную стрелу. Серебристый свет ударил в грудь, прожёг шкуру, но вожак лишь зарычал от ярости и шагнул вперёд.

— Амберто!

Чародей поднялся, пошатываясь и держась за обожжённое плечо. Магия в его груди пульсировала неровно, больно, но выбора не было.

— Пригнитесь!

Он выбросил руку вперёд — и пламя ударило не огнём, а ослепительной розовой молнией. Искристой, сорвавшейся с кончиков пальцев и пронзившей воздух с оглушительным треском.

Вожак замер на полушаге.

На мгновение показалось, что ничего не произошло. Потом его грудь вспыхнула изнутри ярким светом, и он рухнул на землю, даже не вскрикнув. Топор выпал из его ослабевших пальцев и, ударившись о камень, раскололся на несколько частей.

Тишина.

Только треск догорающей травы да тяжёлое, прерывистое дыхание четверых.

— Готов, — выдохнул Амберто и без сил осел на землю, прислонившись спиной к стволу дуба.

— Мой трофей... — горестно вздохнул Огонёк, разглядывая осколки некогда грозного оружия.

Бой стих так же внезапно, как и начался. В наступившей тишине стало слышно, как капает кровь с рассечённого рукава Огонька, как потрескивают догорающие угли, как Хельм, стоя на коленях, пытается унять дрожь в руках.

— Живы? — спросил воин, вытирая свой нож о полу грязного плаща.

— Судя по тому, что я ещё дышу — да, — отозвалась Мираж. — Но отмывать шерсть от этой вони я буду целую неделю.

— У тебя она всегда дыбом стоит, — заметил Огонёк. — Какая разница?

— Разница есть, — назидательно произнесла кошка. — Я так меньше пушистая.

— Так сбрей её наголо, как наш друид, — предложил воин. — Меньше хлопот.

— Осторожнее со словами, здоровяк, — прошипела Мираж. — Я ещё не все свои кинжалы истратила.

Огонёк усмехнулся и, морщась от боли в ушибленных рёбрах, опустился на корточки у тела вожака. Поднял обломок рукояти, взвесил на ладони.

— Эх, хорошая была вещь, — сказал он с искренним сожалением. — Только хрупкая оказалась.

— И о чём горевать? — заметил Хельм.

— Повесил бы на стену в своём доме, когда остепенюсь.

Все остальные невольно переглянулись — представить остепенившегося Огонька было решительно невозможно.

— И чем тогда займёшься? — спросил Амберто. — В стражники подашься? В городскую гвардию?

— Ага, в инквизиторы, блин, — воин сплюнул на землю. — Сколочу деньжат, открою свою таверну в каком-нибудь местечке потеплее. Буду сидеть на веранде, отдыхать и травить байки про свои приключения. И пиво, и благодарные слушатели — всегда под рукой.

— Выпьешь всё сам ещё до открытия и разоришься, — заметил Амберто. — А слушатели разбегутся после первой же истории.

— Значит, надо скопить побольше, — философски заключил Огонёк. — Всего-то делов.

***

Амберто сидел, прислонившись спиной к тёплому, шершавому стволу дуба, и разглядывал свои руки. Волдыри на ладонях уже начали понемногу сходить — магия, наконец-то успокоившись, залечивала собственные раны. Пальцы больше не дымились, но всё ещё ощутимо болели.

— Ты как? — Хельм опустился на корточки рядом с ним.

— Нормально, — отозвался Амберто. — Вроде бы.

— Ты чуть не спалил лес. И нас всех заодно.

— Но не спалил же.

Хельм покосился на обожжённую кору дуба, на почерневшие, скрюченные корни и тяжело вздохнул:

— Ещё немного — и я бы не успел тебя остановить. Твой дар... он становится сильнее. И опаснее.

Амберто промолчал, глядя на свои руки.

Мираж, уже успевшая обойти поляну и собрать свои разбросанные кинжалы, подошла к ним, жуя какую-то травинку:

— Значит, основной план сработал?

— Какой? — не понял Огонёк, стягивая ремнём порванный рукав.

— Не умереть, — пояснила кошка.

— А, этот. Сработал.

— Хорошо, а то запасной был так себе.

— Это какой же?

— Притвориться мёртвой и надеяться, что они уйдут.

— Глупый план, — хмыкнул воин. — Троглодиты, знаешь ли, падалью не брезгуют.

— Я подозревала, что в нём есть изъян, — пожала плечами Мираж.

Хельм, закончив перевязывать царапину на своём плече, поднялся и направился к дубу. Кора была опалена, руны, которые он нанёс два дня назад, потускнели и почти не светились, но само дерево ещё дышало — слабо, но ощутимо.

— Спасибо, старик, — прошептал он, касаясь ствола ладонью. — Ты спас нас.

Дуб ответил ему тихим, благодарным шелестом своих вечнозелёных листьев.

Огонёк, закончив осматривать осколки трофейного топора, сунул их за пояс и оглядел заваленную трупами поляну:

— Трупы надо бы убрать и сжечь. Иначе к завтрашнему утру тут будет вонять так, что сбегутся все падальщики в округе.

— И привлечёт ещё больше тварей, — кивнул Хельм.

— Да и пусть, — Мираж беззаботно махнула рукой. — Это уже не наши проблемы. Наша работа — только сейф.

— Сейф, — эхом отозвался Амберто, с трудом поднимаясь на ноги. — Я уже почти забыл, зачем мы сюда пришли.

Хельм опустился на колени перед дубом и снова прижал ладони к его выступающим корням. Земля дрогнула, послушно раздвигаясь, обнажая ржавый, покрытый грязью железный бок сейфа.

— Кошка, твой выход, — выдохнул Огонёк, утирая пот со лба. — Покажи нам, на что способна твоя хвалёная кошачья магия.

Мираж фыркнула и взялась за дело.

Замок щёлкал под её отмычками с мелодичным, почти музыкальным звоном. Первый штифт, второй, третий... Она работала сосредоточенно, высунув от усердия кончик языка.

— Осторожнее, — напомнил Хельм, стоя за её спиной. — Там может быть ловушка.

— Я помню, лысый, — отозвалась она, не оборачиваясь. — И не дыши мне в ухо.

— Я дышу носом.

— Всё равно отойди на пару шагов.

Четвёртый штифт. Пятый.

— Готово.

Замок с лёгким щелчком открылся. Дверца сейфа дрогнула, и Хельм, повинуясь какому-то древнему, звериному инстинкту, рванул Мираж за плечо, швыряя её в сторону.

В тот же миг из образовавшейся щели веером вырвалась струя густой, ядовито-зелёной жидкости. Она окатила его плащ и руку, и ткань мгновенно зашипела, прожигаясь насквозь и обнажая плоть. Кислота добралась до кожи, и Хельм рухнул на колени, лицо его исказилось от невыносимой боли, но он не закричал — только стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей.

— Хельм! — Амберто бросился к нему.

— Жив... — выдохнул друид, глядя на свои дымящиеся ожоги. — Жив, чтоб вас...

Мираж, бледная, с расширенными от ужаса зрачками, уже лихорадочно рылась в своей поясной сумке.

— Держи его! — крикнула она, рассыпая на раны какой-то серый порошок. Вещество зашипело, вступая в реакцию с кислотой, превращая её в безвредную пену. — Я же сказала тебе — отойди! Почему ты не отошёл?!

— Потому что ты не отошла, — ответил Хельм, криво усмехнувшись сквозь боль.

— Дурак!

— Знаю.

— Лысый дурак!

— И это знаю.

Мираж закусила губу и продолжила обрабатывать рану. Пальцы её дрожали, но движения оставались точными. Однако ожоги были слишком глубокими — кислота проела не только кожу, но и мышцы. Друид дышал прерывисто, его лицо стремительно бледнело, а на лбу выступил холодный пот.

— Ему нужен настоящий лекарь, — тихо сказала она, поднимая голову. — Я могу только замедлить действие кислоты, но не вылечить его.

— В город, — Огонёк уже подхватывал Хельма под здоровое плечо. — Быстро. У нас нет времени.

***

Городская лечебница ютилась в узком, тёмном каменном мешке на самой окраине ремесленного квартала, куда даже дневной свет проникал с большой неохотой. Внутри пахло сушёными травами, старой кровью и застарелой горечью безнадёжности. Лекарь — сгорбленный старик с лицом, изрезанным глубокими морщинами, точно пересохшее русло древней реки, — окинул Хельма цепким, оценивающим взглядом и ткнул скрюченным, жёлтым от табака пальцем в дымящуюся рану.

— Пятьсот золотых, — сказал он скрипучим, бесцветным голосом. — Или он умрёт ещё до рассвета.

Огонёк выругался так, что с низкого потолка посыпалась побелка.

— У нас нет пятиста! У нас даже пятидесяти не наберётся!

— Тогда забирайте свой труп, — равнодушно пожал плечами лекарь. — Место на городском кладбище стоит гораздо дешевле. Могу порекомендовать хорошего гробовщика, он делает скидки постоянным клиентам.

— Заткнись, — рявкнул воин, сжимая кулаки. — Мы найдём деньги. — Он повернулся к Мираж, стоявшей у двери. — Пушистая, у тебя есть ещё что-нибудь на продажу? Камни, цацки, редкие артефакты?

Кошка медленно покачала головой.

— Всё, что у меня было, я уже... — Она замолчала на полуслове, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое. — Подождите здесь.

Она выпрямилась, одёрнула свой испачканный плащ.

— Я решу этот вопрос. Ждите меня здесь.

— Где ты... — начал было Амберто.

— Неважно, — её голос стал жёстче, почти чужим. — Просто ждите. И не делайте глупостей.

И она выскользнула за дверь — бесшумная тень, оставив после себя лишь слабый запах жасмина и холодной стали.

***

В комнате, куда их проводил лекарь, пахло травами, старостью и чем-то ещё — неуловимым, кисловатым, напоминающим о долгих, изнурительных болезнях и бессонных ночах. Амберто сидел на жёстком табурете у кровати Хельма и смотрел, как вздымается и опадает грудь брата под слоем чистых, но уже начавших пропитываться сукровицей бинтов.

— Он дышит ровнее, — сказал он, не оборачиваясь.

— Потому что спит, — отозвался Огонёк, сидящий на подоконнике у единственного окна. — Во сне все дышат ровно. Даже умирающие.

Амберто помолчал, разглядывая свои руки. На костяшках — свежие ссадины, под ногтями — засохшая кровь. Надо бы отмыть, но вода в кувшине на столике уже остыла, а просить у лекаря горячую почему-то было стыдно.

— Знаешь, — сказал он вдруг, — я с детства думал, что мой брат погиб. Отец всегда говорил, что теперь я — единственный сын, наследник и единственная надежда семьи.

— Отцы часто врут своим детям, — пожал плечами Огонёк. — Это у них профессиональное.

— Мой отец — паладин. Они не должны врать.

— Тем более врут, — усмехнулся воин. — Им всегда есть что скрывать. Особенно от самих себя.

Амберто хотел возразить, но не нашёл слов. В конце концов, его отец скрывал существование Хельма почти двадцать лет. Значит, Огонёк был прав.

— Сколько мы ещё будем его ждать? — спросил он, кивая на закрытую дверь.

— Столько, сколько нужно, — Огонёк зевнул. — У нас нет выбора.

— Выбор есть всегда.

— Тогда выбирай: ждать здесь и надеяться на чудо или идти искать пятьсот золотых по всему городу.

Амберто вздохнул и опустил голову на руки.

— Ты хоть содержимое сейфа забрал? — внезапно спросил Огонёк. — Вдруг там что-то ценное? Золото, артефакты?

— Кипа старых, никому не нужных документов, — устало ответил чародей.

— Дай взглянуть.

Потрёпанные, пожелтевшие от времени пергаменты были небрежно свалены в его дорожную сумку — в тот момент, когда Хельма ранило, Амберто было не до их сохранности. Воин развернул один из них и вдруг захохотал — горько, яростно, как будто смеялся над собственной гибелью.

— Право владения... таверной «Пьяный ёж» у старого торгового тракта! — Он швырнул документ в угол комнаты. — Вот ради этого Лориан умер? Элира погибла? Друид сейчас лежит при смерти?!

Амберто сжал кулаки, и магия, повинуясь его эмоциям, закипела в жилах, окрашивая снег за окном багровым отблеском.

— Лаборатория прадеда, монстры, проклятия... Всё это были лишь слухи. А дом Змеи даже не подозревал, что мы полезем в этот ад за клочком пергамента!

Здоровяк пнул подвернувшийся под ногу табурет, и тот с грохотом перевернулся:

— Наследник, видимо, решил: «Пусть какие-нибудь дураки проверят старые легенды». И мы, как последние идиоты, вписались в эту роль!

***

Прошло ещё полчаса. Хельм метался в бреду на своей кровати, руны на его теле пульсировали тусклым, болезненным зелёным, но с каждым вздохом становились всё слабее. Амберто сидел у изголовья, сжимая безвольную, холодную ладонь брата, и смотрел на дверь.

— Она не вернётся, — глухо сказал Огонёк, меряя шагами тесную комнату. — Сделала ноги. Клятва клятвой, а пятьсот монет — это пятьсот монет.

— Вернётся, — отрезал Амберто. Слишком быстро, слишком отчаянно.

— С чего ты взял?

— Потому что у неё сорок две племянницы. Потому что она ненавидит должников. Потому что... — Он запнулся, подбирая слова. — Потому что иначе зачем всё это?

— Затем, чтобы выжить, — сказал Огонёк. — Затем, чтобы не платить по чужим счетам. Это закон жизни.

— А клятва, данная именем Двуликого?

— Клятва — это всего лишь слова, парень. Слова быстро дешевеют, когда на кону твоя собственная шкура.

Амберто посмотрел на брата. Хельм дышал всё реже, на его бледных губах выступила розовая пена.

— Мы не можем просто сидеть и ждать, — сказал он, решительно поднимаясь. — Дом Змеи. Они должны нам за выполненный контракт.

— Ты серьёзно? — Огонёк скривился. — После того, как мы притащили им их же дерьмовые бумажки, они нам по гроб жизни должны, но платить не собираются.

— Значит, напомним им об этом.

— Силой? Ты с одним-то троглодитом еле справился.

— У каждого дома есть враги, и чем дом сильнее — тем их больше. Не купят информацию одни — найдём других.

Огонёк посмотрел на свой короткий меч, потом на Амберто.

— Ладно, — сказал он наконец. — Чем чёрт не шутит. Но если нас там прикончат — я тебе этого не прощу.

— Договорились.

***

Кабинет главы дома Змеи напоминал роскошную гробницу: чёрные, отполированные до зеркального блеска мраморные стены, витражи с изображением змей, пожирающих собственные хвосты, и едкий, удушливый запах химикатов — то ли больницы, то ли морга. Глава — мужчина с лицом, высеченным из куска вечного льда, — сидел за столом из чёрного дерева и даже не поднял головы, когда они вошли.

— Выполнили задание? — бросил он, мельком взглянув на свёрток с пергаментами, который Огонёк швырнул на стол. — Тогда получите своё жалкое золото и не тратьте моё драгоценное время.

— Нас было две группы, — сказал Амберто, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо. — Вторая погибла, выполняя ваш приказ. Мой брат сейчас у лекаря, и ему срочно нужно лечение. Вы заплатите за него.

Глава медленно поднял взгляд. Его пальцы, унизанные массивными кольцами с камнями неестественно ядовито-зелёного цвета, замерли над бумагами.

— Договор заключался только за результат, — произнёс он ледяным тоном. — Результат вы мне принесли. Остальное меня не касается.

— Вы утаили от нас важные сведения, — Амберто стиснул кулаки. — В подземелье была тварь. Базилиск. Ваш прадед создал её, а вы даже не предупредили.

— Я нанял вас проверить старые легенды, — в голосе главы скользнуло раздражение. — Легенды оказались правдой. Поздравляю. Получите свои медяки и проваливайте.

— Элира погибла из-за вашей паранойи! — выкрикнул Амберто. — Лориан мёртв! Вы выплатите обе суммы, или мы отнесём эти документы дому Петуха!

Глава дома встал. Медленно, как змея, разворачивающая свои кольца перед смертельным броском. Его тень накрыла чародея удавкой.

— Угрожать мне? — переспросил он. — В моём собственном доме?

Он щёлкнул пальцами, и одно из колец на его руке брызнуло в воздух облаком ядовитой пыли. Огонёк дёрнулся, но его тело внезапно одеревенело. Амберто рухнул на колени, чувствуя, как все мышцы сводит жестокой судорогой.

— Каждый божий день находятся умники, которые думают, что наш Дом — это бездонная бочка с золотом, которую можно безнаказанно грабить, — процедил глава, неторопливо обходя стол. — Вы — какие, пятые за этот месяц? Шестые? Одни суют свой нос в наши секреты, другие пытаются шантажировать, третьи просто хотят обокрасть. — Он остановился перед Огоньком, заглянул ему в глаза. — Никто не смеет красть у нас. Никто.

— Мы не крали, — прохрипел воин, пытаясь пошевелиться. — Мы работали.

— Работали? — Глава усмехнулся. — Вы — самозванцы без лицензии, без патента, без роду и племени. Элира де Рей? Её лицензия истекла за неделю до вашей вылазки. Она не имела права заключать контракты.

Амберто замер. В ушах зашумела кровь.

— Что?

— А ты не знал? — Глава посмотрел на него с холодным любопытством.

Слова ударили сильнее, чем дубинка, чем яд, чем всё, что он пережил за последние дни. Элира де Рей. Он знал этот дом — старый, обедневший, когда-то связанный с Соколами дальним родством. Но Элира никогда не говорила об этом. Ни слова. Ни намёка.

«Сколько у неё было тайн? — пронеслось в голове. — Почему она пошла этим путём? Почему скрывала своё имя?»

Он думал, что знал её. Думал, что между ними не было недомолвок. А она... она была де Рей. И ушла в наёмники, скрывая своё происхождение. От чего? От кого? От прошлого, от семьи, от долгов? Или просто потому, что, как и Хельм, не хотела быть частью системы, которая выжимает из человека все соки, а взамен даёт только цепи?

Ответа он уже никогда не получит.

— Сломать им руки и ноги, — донёсся голос главы откуда-то издалека. — Пусть запомнят, как угрожать дому Змеи.

Дубинка обрушилась на плечо Амберто прежде, чем он успел осознать услышанное. Он упал лицом в дорогой пушистый ковёр, второй удар пришёлся по рёбрам. Кость хрустнула, в глазах потемнело.

Последнее, что чародей услышал, прежде чем провалиться в спасительное беспамятство, — хриплый, полный боли и вины голос Огонька:

— Прости, юнец... я тебя подвёл...

***

Очнулся Амберто в луже ледяной воды. Густая, вонючая жижа заливалась в рот и нос, и он закашлялся, с трудом переворачиваясь на бок. Тело казалось чужим и непослушным — сломанные пальцы на правой руке распухли и посинели, рёбра горели огнём при каждом вдохе, левое колено не сгибалось.

Рядом, опираясь спиной о мокрую каменную стену, сидел Огонёк. Его лицо превратилось в сплошную багровую маску — разбитые в кровь губы, заплывший глаз, на скуле глубокая рваная ссадина. Он пытался вытереть кровь рукавом, но получалось плохо.

— Живой? — спросил он, не разжимая зубов.

— Частично.

— Уже сойдёт.

Амберто попытался встать и тут же рухнул обратно. Ноги не держали. Он прислонился к мокрой, ноябрьски-холодной стене и закрыл глаза.

— Хельм, — выдохнул он. — Если мы не вернёмся...

— Вернёмся, — оборвал его Огонёк. — Не знаю как, но обязательно вернёмся.

— А если нет?

— Тогда Мираж его вытащит.

— Ты же сам сказал, что она сбежала.

— Сказал, — воин помолчал. — Но я могу и ошибаться. Иногда.

Тишина повисла тяжёлая, как надгробная плита. Где-то вдалеке, в ночном городе, прокричала одинокая птица.

— Дерьмово мы с тобой воюем, — сказал Огонёк.

— Ага, — Амберто горько усмехнулся. — Я даже муху не смог прихлопнуть.

— Муху?

— Неважно. Старая история.

Шаги. Лёгкие, почти невесомые — и всё же различимые в этой гробовой тишине. Амберто открыл глаза.

Мираж стояла перед ними, держа в руках увесистый, туго набитый кошель. Её плащ был перепачкан чем-то чёрным и липким, в одном ухе не хватало любимой серебряной серёжки, а на щеке алела свежая, глубокая царапина. Но глаза — янтарные, с вертикальными зрачками — смотрели спокойно, холодно и уверенно.

— Живы, — констатировала она. — Хорошо.

— Где ты была? — прохрипел Амберто.

— Решала вопросы, — коротко ответила она и бросила кошель Огоньку. Тот поймал его здоровой рукой и удивлённо взвесил.

— Этого хватит, чтобы заткнуть рот лекарю. Пошли, у нас мало времени. Хельм ещё жив?

Глава 6

Хельм метался в бреду на узкой, продавленной койке, и каждый его вздох отдавался в тесной комнате лекаря глухим, надсадным хрипом. Глаза были плотно закрыты, воспалённые веки подрагивали, но сознание блуждало далеко-далеко — в прошлом, которое цепко держало его своими корнями, не желая отпускать. Запах сушёной полыни, мха и старой крови, витавший в воздухе лечебницы, смешивался с железным привкусом на его собственных губах, создавая удушливый коктейль из воспоминаний и реальности. Боль от кислотных ожогов, пульсировавшая в плече и боку, превратилась в далёкий, ноющий фон, а мысли уплывали туда, где его, ещё совсем мальчишку, учили быть проводником между жизнью и смертью, между плотью земли и стылым светом звёзд.

***

— Видишь эти нити, мальчик? — голос наставника, старого друида с лицом, изборождённым шрамами, которые казались живыми рунами, звучал сухим ветром в мёртвых ветвях. — Земля дышит под твоими ногами, даже если ты этого не чувствуешь. Вода поёт в корнях, и в её песне — имена всего, что росло и умирало на этой земле. Ветер шепчет забытые имена тех, кто ушёл за грань. Научись слушать, мальчик, и тогда они перестанут быть просто звуками — они станут твоими союзниками.

Десятилетний Хельм стоял посреди пробуждающегося после зимы леса, и его босые ноги утопали во влажном мху, который приятно холодил ступни. Он прижал ладонь к грубой, морщинистой коре старого дуба, пытаясь уловить то невидимое, о чём говорил учитель. Сначала под пальцами была лишь едва уловимая дрожь — будто сердцебиение огромного, спящего зверя. Потом пришло тепло, мягкое и пульсирующее, разливающееся в такт чему-то живому. И наконец, он увидел их — золотые, светящиеся нити, сплетённые в сложнейшую паутину глубоко под землёй. Магические потоки струились подземными реками, соединяя корни деревьев, замшелые камни и целые грибницы в единую, дышащую сеть.

— А теперь, — прошипел наставник, и его голос стал трущимися камнями, — найди прореху. Где силы больше, а где она убывает, как вода в пересохшем русле?

Хельм сделал неуверенный шаг, спотыкаясь о невидимую глазу границу. У старой, скрюченной ивы, чей ствол был изъеден червоточиной и покрыт наростами трутовиков, золотые нити истончились и поблёкли, будто какая-то хворь медленно высасывала из этого места саму жизнь. Ученик, не задумываясь ни на мгновение, сорвал горсть стеблей с ярко-синими прожилками — кислицу болотную, редкую траву, что росла только в местах разрывов магических потоков.

— Хорошо, — одобрительно кивнул старый друид, и в его глазах-омутах мелькнуло что-то похожее на довольство. — А теперь беги домой, пока тебя не хватились. И помни: ни слова никому. Ни отцу, ни матери. Тем более отцу, если ты и дальше хочешь познавать истинную волю Природы, а не то, что о ней пишут в ваших городских книжках.

***

— Сегодня ты будешь учиться молчать, — сказал наставник на следующий день, усаживая Хельма на выступающие из земли узловатые корни под тем же старым дубом. — Твоя задача проста: сидеть и слушать. Ничего не делать, ничего не говорить. Просто быть частью этого леса.

— И сколько мне сидеть? — спросил десятилетний Хельм, беспокойно ёрзая на жёстких корнях и чувствуя, как в бок впивается острый сучок.

— Пока сам не поймёшь, зачем ты здесь, — последовал невозмутимый ответ.

— А зачем я здесь? — с надеждой спросил мальчик.

— Если бы я знал ответ на этот вопрос, ты бы уже давно не сидел тут, а занимался чем-то более полезным, — философски заметил наставник и, развернувшись, ушёл прочь, оставив мальчика одного в наполненном звуками лесу.

Хельм сидел час, второй, третий. Солнце медленно ползло по бледно-голубому небу, тени от деревьев удлинялись, становились гуще и таинственнее. Мягкий мох под ногами манил прилечь, свернуться калачиком и уснуть, но наставник сказал «сидеть» — значит, надо было сидеть, несмотря ни на что.

К вечеру, когда воздух наполнился золотистым светом заката, Хельм понял три важные вещи: во-первых, у него нестерпимо затекла спина; во-вторых, лес вовсе не молчит, если уметь слушать — он полон голосов, шорохов, скрипов и шёпотов; и в-третьих, он просто чудовищно хочет есть.

Наставник вернулся вместе с последними лучами солнца, протянул своему ученику краюху чёрствого хлеба и старую, потёртую флягу с родниковой водой.

— Ну? — спросил он, присаживаясь рядом на корточки. — Что ты услышал?

— Я слышал, как белка ругалась на дятла, — сказал Хельм, жадно откусывая хлеб. — Дятел долбил её дуб, а она решила, что он хочет разорить её схрон с припасами на зиму.

— И что ты из этого понял?

— Что белки бывают ужасно забывчивыми и жадными. И что они очень громко ругаются.

Наставник посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и его лицо, покрытое сетью морщин, неожиданно осветила тёплая усмешка.

— Из тебя выйдет хороший друид, — сказал он наконец. — Потому что ты умеешь замечать глупость даже в природе. А это помогает не обожествлять её бездумно.

— А разве природу не нужно обожествлять? — удивился мальчик.

— Нет, — покачал головой наставник. — Её нужно понимать. Слепое обожествление мешает истинному пониманию. Запомни это, мальчик. Навсегда.

Хельм кивнул, откусывая хлеб — чёрствый, с привкусом золы от костра. Слова учителя были такими же твёрдыми и сухими, как этот хлеб. Он не понял их до конца, но решил запомнить — крепко-накрепко, как занозу, которую не вытащить.

***

Ему было пятнадцать, когда он впервые принёс настоящую жертву. Позади остался тяжёлый, выматывающий душу разговор с отцом — их первая по-настоящему крупная ссора, когда Хельм, собрав всю свою волю, объявил, что уже выбрал свой путь и не свернёт с него. В воздухе повисли злые, несправедливые слова, которые они так и не смогли друг другу простить до самого конца.

Белый олень, сломавший ногу в волчьей яме, лежал на окровавленном снегу, и его прерывистое дыхание рисовало в морозном воздухе густые клубы пара. Наставник молча вручил Хельму тяжёлый обсидиановый нож, и его чёрное, блестящее лезвие казалось куском застывшей ночи.

— Смерть — это всего лишь часть круга, — произнёс он. — Убей его быстро, без мучений. И возьми его силу, пока душа ещё не покинула это тело.

Лезвие предательски дрожало в руке подростка. Олень посмотрел на него своим стекленеющим, полным боли и муки взглядом, и Хельм вдруг понял с пугающей ясностью — зверь разрешает. Он понимает. Кровь, горячая и алая, брызнула на белоснежный снег, мгновенно впитываясь в него. Печень, ещё тёплая и парная, легла на его дрожащую ладонь. Наставник, не теряя времени, начертил древние символы вокруг остывающего трупа, и земля с глухим, утробным звуком сомкнулась, поглотив тело без остатка.

— Теперь прозри, — приказал он.

Хельм вгляделся в дымчатое, колеблющееся марево, поднимавшееся от ещё тёплой печени. И вдруг увидел: тот же лес, но год спустя. Тот же дуб, под которым он учился слушать, но теперь его листья были неестественно чёрными, скрученными. И тени, бесформенные и зловещие, ползущие из глубокой трещины в замшелых камнях...

— Порча, — пробормотал наставник, и его голос прозвучал глухо и обречённо. — Значит, дерево-хранитель здесь обречено. Мы должны создать новое, пока тьма не расползлась дальше.

***

Дерево-хранитель. Его первый настоящий страж был создан в заповедной чаще, там, где дикое племя гоблинов, не ведая, что творят, убило священную лань. Хельм, следуя указаниям наставника, вырыл глубокую яму в самом центре средоточия магических нитей, бросил в неё горсть заячьих костей, окропил землю кровью из собственной, только что порезанной ладони и бережно посадил маленький жёлудь. Не прошло и десяти минут, как из чёрной, влажной земли пробился бледный, но невероятно жадный до жизни росток.

— Ты будешь защищать этот лес, — прошептал юный друид, осторожно касаясь пальцем нежного стебелька. — Но за силу всегда нужна плата. Так устроен мир.

Дуб вырос за какую-то неделю, набирая силу и мощь с каждым днём. Когда первый неосторожный гоблин приблизился к священной поляне, корни дерева сомкнулись на нём голодными челюстями, а молодые побеги впились в его зелёную кожу, жадно высасывая саму жизнь. Найдя под дубом лишь груду чисто обглоданных костей, наставник лишь одобрительно хмыкнул:

— Теперь он будет требовать свежей крови каждый месяц. Иначе станет неуправляем и обратит свою силу против нас. Таков закон баланса.

***

А потом был лесоруб. Обычный человек, который срубил старую берёзу, даже не подозревая, что в её стволе обитала древняя дриада. Хельм нашёл его поздно вечером в прокуренной таверне, пьяного и довольного, совершенно не понимающего, какое непоправимое зло он сотворил.

— Природа требует восстановления баланса, — сказал наставник, и его голос был твёрд, как гранит. — Его смерть даст силу новому ростку, который заменит погибшую берёзу.

Они связали упирающегося лесоруба и отвезли его к свежему пню. Человек умолял, плакал, обещал больше никогда не брать в руки топор, но друиды оставались глухи к его мольбам. Хельм, стиснув зубы и стараясь не смотреть в полные ужаса глаза жертвы, провёл ритуал: медленно, чтобы продлить мучения, разрезал грудь, вытащил ещё бьющееся сердце и закопал его у самых корней. Наутро из влажной земли пробился новый, сильный побег, а тело лесоруба бесследно исчезло, поглощённое голодной землёй.

— Запомни, — сказал тогда наставник, — иногда быстрая смерть — это величайшая милость. Боль питает землю куда лучше, чем самый тёплый весенний дождь.

***

Хельм резко распахнул глаза и очнулся в душной, пропахшей травами и старостью комнате лекаря. Воздух здесь казался спёртым, пропитанным запахом тысячелетий — густой смесью сушёных трав, застарелой крови и мелкой медной пыли, витавшей в солнечных лучах. Сквозь щели в рассохшихся ставнях пробивались яркие лучи рассвета, и в них танцевали золотые пылинки крошечными стрелами времени, дрожащими на выцветшей стене. Тело ныло и болело так, будто его пропустили через каменные жернова, но ожоги, к счастью, уже не пылали адским огнём — они лишь глухо тлели под толстым слоем вонючей мази, пахнущей гнилым мёдом и болотными травами.

Лекарь, сгорбленный старик с лицом, изрезанным глубокими бороздами, и глазами, похожими на две пересохшие ягоды черники, деловито ковырялся в большом глиняном горшке, что-то неразборчиво бормоча себе под нос:

— Плату, значит, внесли. Полностью и без торга. Звёзды, видать, и правда благоволят тебе... или ты им что-то очень важное пообещал в обмен на жизнь.

— Звёздам? — Хельм с трудом приподнял одну бровь, чувствуя, как от этого простого движения кожа на лбу натягивается и болит. — Я им и так уже должен больше, чем когда-либо смогу отдать. А этот долг всё растёт и растёт с каждым днём.

— Да ну? — старик хмыкнул, не оборачиваясь. — Тогда усердно молись, чтобы этот платёжный день никогда не настал. У меня был один знакомый должник, так его бессмертная душа до сих пор в закладе у одного ростовщика с того света.

— И чем же всё закончилось? — с неожиданным интересом спросил Хельм.

— Да ничем, — пожал плечами лекарь. — Я всего лишь травы продаю, а не души грешников. На них, знаешь ли, спроса нынче нет. Никто не покупает.

Хельм ничего не ответил. Его мысли всё ещё отчаянно цеплялись за обрывки тревожного сна, в котором он снова и снова стоял у друидического колодца — чёрного и бездонного, как провал в бесконечную ночь, обрамлённого узловатыми корнями древних, мрачных тисов.

***

На его тридцатилетие, всего два года назад, наставник впервые повёл его в самое Сердце Леса. В место, куда не ступала нога человека уже многие десятки лет. Деревья здесь росли причудливыми спиралями, их стволы переплетались друг с другом, образуя высокие, гулкие арки — своды древнего, покинутого богами храма. Воздух звенел от невероятного напряжения — казалось, будто сама природа затаила дыхание в ожидании чего-то великого и ужасного.

— Сегодня ты наконец-то станешь мостом между землёй и небом, — сказал наставник, и его голос звучал скрипом вековых веток под тяжестью снега. — Но помни, звёзды никогда не отдают свою силу просто так. Они обязательно потребуют свою плату.

Колодец был высечен из цельного куска чёрного камня, покрытого толстым слоем влажного мха и древними рунами, которые светились тусклым, пульсирующим синим светом. Вода в нём не отражала ни лица Хельма, ни нависающих над ней ветвей — лишь бескрайний, уходящий в бесконечность ковёр далёких звёзд, мерцающих ледяными глазами древних, забытых богов.

— Погрузи в него свою руку, — приказал старый друид. — И возьми то, что тебе предложат.

Хельм замер в нерешительности на самом краю. Он хорошо помнил, как вода в малых ритуальных чашах обжигала кожу — чистая, неразбавленная сила природы одновременно разрушала и исцеляла, оставляя после себя долго не заживающие раны. Но наставник грубо, без церемоний, толкнул его вперёд, и выбора не осталось.

Холод. Это было самое первое ощущение, когда его пальцы коснулись гладкой, как зеркало, поверхности. А потом пришла она — острая, жгучая, невыносимая боль, будто он по собственной глупости опустил руку в чан с расплавленным серебром. Он невольно вскрикнул, попытался отдёрнуть руку, но наставник мёртвой хваткой сжал его плечо:

— Не смей отступать! Ищи её! Ищи ту единственную, что согласится говорить с тобой!

Вода в колодце закипела, звёзды на её поверхности заплясали в бешеном хороводе, и вдруг отражение одной из них, самой яркой, отделилось от своих сестёр — крошечный, тёплый огонёк, упавший прямо в его раскрытую ладонь. И в его сознании прошелестел голос, похожий на звон чистейшего горного хрусталя:

«Ты — трещина в монолитном камне. Ты — вечно голодные корни, пожирающие всё на своём пути. Ты нарушишь хрупкий баланс этого мира. Зачем мне, спрашивается, выбирать такого, как ты?»

— Потому что иногда, — Хельм стиснул зубы, чувствуя, как звезда прожигает его кожу до самой кости, — для того, чтобы что-то починить и сделать лучше... сначала нужно всё разрушить до самого основания. А потом построить всё заново, с чистого листа.

Звезда на мгновение замолчала, словно колеблясь и раздумывая над его словами. Потом по его руке разлилось мягкое, успокаивающее тепло, невыносимая боль сменилась приятной лёгкостью, и светило навсегда исчезло с ночного неба, оставив на его ладони свой след — серебристый, чуть мерцающий шрам в форме созвездия Стрелы.

— Вот теперь она твоя, — наставник удовлетворённо ухмыльнулся. — По крайней мере, до тех пор, пока ты следуешь пути Баланса и не сворачиваешь с него.

***

Лекарь неожиданно протянул Хельму деревянную ложку, полную какого-то мутного, подозрительного бульона, от которого поднимался пар, пахнущий варёной капустой и чем-то лекарственным.

— Ешь давай. Через час, может, даже сможешь встать и ходить, не шатаясь.

Хельм на пробу сжал кулак — и серебристый шрам на его левой ладони тут же вспыхнул, и в спёртом воздухе лечебницы на одно короткое мгновение возник чёткий контур призрачного лука, сплетённого из чистого звёздного света. Он тут же поспешно отпустил силу, но его сердце уже бешено застучало в груди.

— Эй, поосторожнее тут со своими фокусами! — проворчал лекарь, испуганно шарахаясь в сторону и едва не роняя горшок. — Мне тут только пожара для полного счастья не хватало. И так всё на ладан дышит.

— Извините, — хрипло сказал Хельм. — А где... где все мои друзья? Они живы?

Лекарь недовольно крякнул и тяжело уселся на стоящий рядом табурет, который жалобно скрипнул под его весом:

— Кошка эта ваша ушла первой. Как только тебя на стол положил, так сразу и убежала. Потом куда-то умчались те двое, что помоложе, а после них и здоровяк с мечом поковылял. Потом твоя подруга вернулась, никого из вас не застала, долго и витиевато ругалась, а затем снова убежала, хлопнув дверью. Эх, молодость, молодость... Откуда только у вас силы берутся на всё это? Бегаете, суетитесь... — Он покосился на Хельма. — Ты бы их ценил, между прочим. За твоё лечение выложили целых пятьсот золотых. И ни монетой меньше.

Хельм от неожиданности поперхнулся своим бульоном и закашлялся.

— Что?! Пятьсот?! Откуда?

— Твоя подруга. Ну, кошка эта. Вернулась она... и выглядела, скажу я тебе, просто ужасно. Ободранная вся, грязная, как та бродячая кошка и есть. Ввалилась без стука, бросила на стол увесистый кошель с монетами, даже не пересчитав. Но я человек честный, мне чужого не надо — вот сдача, на тумбочке лежит. Только я бы тебе не советовал кому попало её показывать — монетки-то больно уж приметные.

Хельм потянулся здоровой рукой к тощему мешочку. На его дрожащую ладонь выкатились несколько тяжёлых золотых монет с чётким оттиском змеи, кусающей свой собственный хвост. Герб Дома Змеи.

— Я-то своё дело знаю, умею держать язык за зубами, — продолжил лекарь, невозмутимо вытирая руки о свой заляпанный фартук. — Особенно когда ко мне приносят пациентов со следами кислотных ожогов от старых ловушек. Но вот вам, господа хорошие...

— Нам жопа, — устало выдохнул друид, закрывая лицо здоровой ладонью.

— Ваша подруга ещё непременно объявится, не сомневайся. Она, конечно, сказала на прощание, что вы с ней теперь «квиты», — лекарь насмешливо фыркнул. — Но как по мне, так она вас ещё не раз «подоит».

— Подоит? В каком это смысле?

— Ну, в образном, конечно. Долг, который платится жизнью, — он ведь не в одних лишь монетах измеряется.

Хельм закрыл глаза. Перед его внутренним взором снова встала Мираж — её гибкая, стремительная фигура в клубах дыма недавней битвы, насмешливый, но цепкий взгляд её янтарных глаз, та пугающая лёгкость, с которой она двигалась среди врагов, сея смерть. Появилась из ниоткуда, спасла их всех, отдала целое состояние... Почему? Из благодарности за то, что он, не думая, прикрыл её от кислотной ловушки? Или ей что-то нужно от них? Что-то, что она пока не готова озвучить?

«Наставник... — с тоской подумал он, слушая, как за грязным окном перекликаются хриплые вороны. — Так много вопросов и так до обидного мало ответов. Как же в нашем лесу всё было просто и понятно».

***

Стук в дверь прозвучал неожиданно и резко, как удар кузнечного молота по наковальне. Хельм мгновенно приподнялся на локте, превозмогая боль, и звёздный шрам на его ладони тут же вспыхнул, готовый в любой момент вытянуться в боевой лук. Сердце гулко заколотилось в такт тяжёлым, грубым шагам за порогом — шагам, которые даже не пытались скрыть угрозу.

«Инквизиция? Наёмные палачи дома Змеи? — вихрем пронеслось в его голове. — Или просто сиделка с огромной клизмой на полведра? Нет, та, наверное, не стала бы так церемонно стучаться...»

Он судорожно потянулся здоровой рукой к своему ножу, который валялся на грязном полу, но тяжёлая дверь распахнулась раньше, чем его пальцы успели коснуться рукояти.

— Тащите их сюда! Осторожнее, идиоты! — в комнату ворвался властный, резкий, не терпящий ни малейших возражений голос Мираж.

Двое угрюмых мужчин в пропитанных рыбьей чешуёй и воняющих тиной брезентовых плащах с трудом втащили в комнату окровавленного, находящегося в полубессознательном состоянии Огонька, грубо волоча его за подмышки. Третий, чьё лицо было полностью скрыто в тени широкополой шляпы, нёс на руках Амберто — тот безжизненно свесил одну руку вниз, и его бледные пальцы почти касались грязного пола. Хельм замер, впиваясь испуганным взглядом в лицо брата: оно было белым, как лунный свет, а на его шее зловеще чернел огромный синяк в форме отпечатка чьих-то безжалостных пальцев.

— Кладём их сюда, на свободные лежанки, — Мираж указала рукой на пустующие койки у противоположной стены. Её хвост нервно подёргивался из стороны в сторону, а когти с такой силой сжимали кошель с оставшимися монетами, что казалось, ещё немного — и кожа лопнет.

— Слушай, кошка, — один из рабочих, коренастый мужик с носом, перебитым в трёх местах, нерешительно переступил порог. — Это, конечно, не моё собачье дело...

— Ты совершенно прав, это не твоё дело, — Мираж резко перебила его и, не глядя, бросила в его сторону горсть серебряных монет.

Мужчина ловко поймал их на лету, быстро пересчитал и скептически хмыкнул:

— Говоришь, твои дружки с каким-то заезжим купцом дорогу не поделили? Так у того купца охрана, видать, те ещё звери лютые. У парня-то твоего половина костей переломана, не иначе, — он кивнул на Огонька, чья левая рука была изогнута под совершенно неестественным углом.

— Тот купец оказался на редкость обидчивым человеком, — Мираж оскалилась в хищной улыбке, демонстрируя свои острые клыки. — Ещё вопросы будут?

— Нет-нет, госпожа кошка, никаких вопросов, — рабочий испуганно попятился к выходу. — Мы уже уходим, не извольте беспокоиться.

— Вот и славно, — она с грохотом захлопнула за ними тяжёлую дверь.

Лекарь, который до этого молча наблюдал за всей сценой из своего тёмного угла, не спеша подошёл к Амберто и приложил своё ухо к его груди, туда, где должно было биться сердце.

— Жив твой парень, — констатировал он. — Но пульс очень слабый, нитевидный. А этот? — он ткнул скрюченным пальцем в Огонька.

— И этот выживет, — бросила Мираж, роняя на стол ещё одну горсть монет. — Он упрямый, как старый горный тролль. И, к сожалению, почти такой же умный.

Хельм попытался встать, но его ослабевшие ноги тут же подкосились. Мираж в один прыжок метнулась к нему и силой прижала обратно к кровати, упершись ладонью в его грудь:

— Ты что это удумал? Решил, что инквизиторы будут тебя прямо в постели добивать? Лежи смирно и не дёргайся.

— Добивать в постели — это уже явный перебор, — прохрипел Хельм, слабо отстраняя её руку. — Даже для них.

— Что случилось? — спросил он уже совершенно серьёзно.

— Судя по тому, в каком виде твоего братца выкинули из особняка главы Дома Змеи мешком с мусором, переговоры прошли не просто «не очень», а катастрофически плохо, — кошка склонилась над Амберто и с резким треском сорвала с него окровавленную, прилипшую к телу рубаху. — Отравление, судя по запаху изо рта. Частичный паралич конечностей. Множественные ушибы внутренних органов и как минимум парочка серьёзных переломов.

— Кто ж виноват, что переговорщик из нашего мальца, прямо скажем, так себе, — не открывая заплывших глаз, буркнул воин. — В следующий раз я сам буду с ними торговаться.

— С помощью одних лишь кулаков? — язвительно спросила Мираж.

— Ну, этот скользкий Змей не смог бы использовать свой вонючий артефакт, если бы тот находился далеко от него. И очень глубоко в одном месте.

— А дубинки его охраны ты бы тоже так же легко обезвредил?

— Вот видишь, ты начинаешь улавливать саму суть моих переговоров.

Хельм тяжело вздохнул. Все эти их большие города, интриги Золотых домов, законы Империи... Волки в их родном лесу были куда честнее и благороднее. Они, по крайней мере, когда собираются тебя сожрать, не скрывают этого за фальшивыми улыбками и не играют с тобой в свои грязные загадки.

Грудь Амберто была вся синяя от чудовищных побоев. Лекарь молча подал Мираж небольшую склянку с какой-то густой, чёрной, отвратительно пахнущей мазью:

— Наноси это равномерно на все кровоподтёки. И даже не спрашивай меня, из чего эта дрянь сделана.

— Из чего эта дрянь сделана? — тут же с любопытством спросила Мираж.

— Я же тебе русским языком сказал — не спрашивай! — раздражённо повторил старик.

— Ладно-ладно, не кипятись, — она недовольно фыркнула, но послушалась.

Хельм молча наблюдал за тем, как её пальцы, обычно такие ловкие и точные, сейчас слегка дрожали, когда она обрабатывала уродливые раны Огонька. Воин терпел эту боль молча, и только желваки ходили на его скулах, выдавая его истинные страдания.

— Почему ты всё это делаешь? — спросил он её тихо. — Почему помогаешь нам?

— Потому что теперь вы все должны мне, — она резко обернулась, и её янтарные глаза сверкнули в полумраке жёлтым, хищным огнём. — Дважды. И потому что я просто ненавижу, когда мои должники подыхают раньше оговорённого срока. Это, знаешь ли, очень сильно портит мою бухгалтерию.

— Мне нужно на север, в долину Петуха, — добавила она уже гораздо спокойнее. — А вы, лысые обезьяны, как я успела заметить, очень не любите тех, кто хоть немного на вас не похож. Твой брат станет для меня отличным пропуском через все кордоны.

— Пропуском? — Хельм удивлённо приподнял бровь. — В каком именно качестве?

— В качестве нанимателя, покровителя или даже любовника, — Мираж соблазнительно изогнулась, поигрывая кончиком своего пушистого хвоста. — Охранник-дуболом у нас есть? Есть. Проводник-следопыт, способный позаботиться о лагере в пути? Тоже имеется. Так почему бы молодому и, по слухам, мятежному аристократу, решившему посмотреть на мир за пределами своего поместья, не присмотреть себе ещё и кого-то, кто сможет скрасить ему долгие вечера приятной игрой на лютне, а холодные ночи — жаром всепоглощающей страсти?

— Ты много видела аристократов, путешествующих не в роскошных дилижансах и не с большими торговыми караванами? — скептически спросил друид.

— А что, если мы куда-то очень торопимся и не можем ждать, пока соберётся попутный караван? Скоро горные перевалы заметёт снегом — не каждый дилижанс сможет проехать, не говоря уж о неповоротливых толстобоких телегах купцов.

— Почему-то мне кажется, что ты всё это заранее продумала.

— Иногда сами звёзды на небе сводят вместе тех, кому по пути.

За грязным окном лечебницы тоскливо завыл осенний ветер, и старые ставни отчаянно захлопали, будто пытаясь вырваться и улететь прочь. Хельм инстинктивно сжал звёздный шрам на своей ладони, чувствуя, как знакомая энергия пульсирует под кожей. Где-то там, высоко в ночи, звёзды сместились, и пустота, которую он когда-то забрал себе, требовала немедленного заполнения.

— Утром мы уходим, — Мираж с глухим стуком бросила опустевшую склянку в угол. — Лекарь говорит, что к рассвету они должны прийти в себя. Если же нет... — она сделала многозначительную паузу, — ...тогда нам придётся везти их с собой, крепко привязав к сёдлам.

— Привязав к сёдлам? — неожиданно оживился Огонёк. — Как мешки с картошкой?

— Как очень ценный, но временно недееспособный груз, — поправила она. — Разницу чувствуешь?

— Смутно, — честно признался воин.

— К перевалам нам соваться пока нельзя, — продолжила Мираж, игнорируя его. — Если нас и будут ждать, то в первую очередь именно там. Мы найдём какую-нибудь глухую, забытую богами деревушку, где страшнее пьяного гоблина никаких тварей отродясь не встречали, заляжем там на самое дно и спокойно залижем свои раны.

— «Залижем раны», — мрачно повторил Огонёк, осторожно ощупывая свою разбитую челюсть. — Я бы лично предпочёл что-нибудь из достижений нормальной людской медицины. Мазь там, настойку.

— Молчи уж, — отрезала Мираж. — Ты вообще должен быть до небес благодарен, что до сих пор дышишь.

— Я благодарен, — проворчал он. — Просто выражаю свою благодарность в форме тихого ворчания. Это у меня такая особенность.

— Мираж, — Хельм посмотрел на неё в упор, — откуда ты всё-таки взяла эти деньги?

Кошка замерла лишь на одно короткое мгновение, а потом на её губах появилась лёгкая усмешка:

— А ты мне поверишь, если я тебе скажу, что это было добровольное пожертвование от Дома Змеи на наше лечение?

— Нет, — твёрдо ответил он.

— Ну, нет так нет.

Она резко отвернулась, и Хельм не смог увидеть выражения её лица.

Ночь прошла в тяжёлой, беспокойной дрёме. Хельм то проваливался в липкое забытьё, то снова выныривал из него, слыша сквозь сон сдавленные стоны своего избитого брата и прерывистое дыхание Огонька. Мираж не спала всю ночь напролёт — она неподвижно сидела у окна, пристально вглядываясь в непроглядную темноту за стеклом, и её глаза светились в полумраке двумя хищными, настороженными огоньками.

***

Под самое утро Амберто наконец-то зашевелился и проснулся, закашлявшись от невыносимой боли во всём теле. Хельм тут же оказался рядом с ним, приложил свою ладонь к его влажному лбу — жара, слава звёздам, не было.

— Живой? — хрипло спросил Амберто, с трудом пытаясь разлепить свои распухшие, заплывшие веки.

— Живой, живой, — усмехнулся Хельм. — Ты сам-то как себя чувствуешь?

— Руки... ноги... кажется, всё на месте, — Амберто попытался пошевелить пальцами и тут же болезненно скривился. — Но двигаться, боюсь, пока вряд ли смогу.

— И не надо пока, — вмешалась Мираж, подходя к ним. — Лежи смирно. Через пару часов мы всё равно выезжаем.

— Выезжаем? — Амберто с трудом приподнял голову и тут же бессильно уронил её обратно на подушку. — Верхом? В таком состоянии?

— Привяжем тебя покрепче к седлу, не переживай, — лаконично ответила кошка. — Огонёк уже дал своё согласие быть нашим ценным грузом.

— Я ничего такого не давал! — тут же донеслось с соседней лежанки.

К рассвету все кое-как поднялись на ноги. Огонёк, несмотря на переломанные рёбра и жуткую боль, кряхтел и витиевато ругался, но упрямо натягивал на себя свои старые сапоги. Амберто, бледный, как чистое полотно, сидел на краю кровати, изо всех сил пытаясь не упасть в обморок. И только Мираж, как всегда, была свежа, подтянута и собрана — словно это не она всю ночь провела без сна у окна.

— Соберите свои вещи, — скомандовала она. — У нас есть от силы часа полтора, пока не сменилась городская стража и город окончательно не проснулся. Нам нужно срочно купить припасы в дорогу и хотя бы одну нормальную лошадь.

— У нас же были лошади? — нахмурился Амберто.

— Вчера мне потребовался срочный аванс, — Мираж продемонстрировала свой тощий, почти пустой кошель.

— А ещё нам обязательно нужна овца, — неожиданно добавил друид.

— Овца? Живая? Зачем? — удивился Амберто, окончательно запутавшись в происходящем.

— Так надо, — коротко и непонятно ответил Хельм.

***

Городской рынок просыпался медленно и неохотно старым, ленивым зверем. Заспанные торговцы широко зевали, разворачивая свои тюки с залежалым товаром, где-то вдалеке уже начинали визгливо ругаться две толстые торговки, не поделившие место у колодца. В воздухе висел густой запах свежей, только что выловленной рыбы, прелого сена, конского навоза и чего-то кислого — то ли квашеной капусты, то ли вчерашних помоев.

Мираж деловито прошла к мясному ряду, где за грубо сколоченным прилавком стоял толстый, краснолицый торговец с огромным тесаком в своей мясистой руке.

— Нам нужна овца, — без всяких предисловий заявила кошка. — Живая. И недорого.

Толстяк окинул её оценивающим взглядом и скептически хмыкнул:

— Живая овца — она завсегда дороже выйдет. А забитая — куда дешевле.

— Странная у тебя какая-то логика, — заметила Мираж. — А как же оплата работы мясника?

— Живая овца универсальнее в хозяйстве, — наставительно произнёс торговец. — Её можно забить, когда надо, можно пополнить свою отару, можно даже трахнуть её, в конце-то концов. А забитую — только съесть и всё. Ну, не со шкурой же мне её продавать, в самом деле.

— Какие же вы, люди, всё-таки мерзкие создания, — с отвращением отрезала Мираж. — Очень тебе советую продать нам совершенно непользованную овцу.

Торг за несчастное животное был, пожалуй, ожесточённее, чем вчерашний бой с троглодитами. Мираж, казалось, напрочь забыла, что их время поджимает, и твёрдо решила разорить этого наглого продавца — просто из принципа. Огонёк, тяжело опираясь на плечо Амберто, с мрачным восхищением наблюдал за этим захватывающим представлением.

— Смотри-ка, — шепнул он, — у неё настоящий талант к этому делу. С таким напором можно и самого дьявола заставить сделать скидку.

— Дьяволы, насколько мне известно, покупают души целиком, а не частями, — слабо улыбнулся Амберто.

— Ну, а если ты ему свою душу, а он тебе в ответ — исполнение желания и душу какого-нибудь хомяка на сдачу? Сделка-то выгодная.

— А у хомяков разве есть души?

— Готов спорить, твой брат сейчас бы заявил, что душа есть даже у придорожного камня. И состроил бы при этом свою обычную постную рожу.

Наконец, Мираж закончила торг и вернулась к ним, ведя на простой верёвке упитанную, белую как снег овцу. Животное смотрело на своих новых, странных хозяев с глубоким философским спокойствием.

— Купила, — объявила Мираж. — А теперь быстренько зайдём к кожевнику за верёвкой, и можно выдвигаться. Надеюсь, Хельм сможет найти нам хоть какую-нибудь нормальную лошадь.

— А зачем нам ещё верёвка? Овца ведь и так уже привязана? — не понял Амберто.

— Это не для неё, глупый, — терпеливо пояснила кошка. — Это для тебя. Чтобы ты, не дай бог, не свалился с седла по дороге.

— Утешила, — мрачно буркнул он.

— Запас карман никогда не тянет.

Кожевник оказался дряхлым стариком с руками, похожими на узловатые корни деревьев, и таким же скрипучим, как и его товар, голосом. В этот раз торг прошёл куда быстрее — будто увидев фелисийку на пороге, старик заранее мысленно смирился со своей участью. Словно в отместку за свою уступчивость, он долго и придирчиво рассматривал медяки, которые протянула ему Мираж, потом нехотя, с тяжёлым вздохом, отрезал кусок добротной пеньковой верёвки.

— Пятьдесят два медяка, — горестно вздохнул старик-продавец, и в его выцветших глазах плескался неподдельный ужас. — Госпожа кошка, да это же форменный грабёж среди бела дня!

— Это всего лишь рыночные отношения, старик, — невозмутимо отрезала Мираж, забирая верёвку. — А вот настоящий грабёж случится, если с тобой начнёт торговаться вот он, — она кивнула в сторону Огонька, который с кислым видом изучал соседний прилавок с металлоломом, который местные пытались выдать за боевое оружие.

— Чего это сразу я? — возмутился воин.

— Потому что у тебя самое настоящее лицо бандита с большой дороги.

— Это лицо бывалого авантюриста и искателя приключений! — с достоинством возразил он.

— Бывалые авантюристы даже из таверны по нужде не выходят без мотка верёвки и связки факелов за пазухой.

Огонёк хотел было возразить, но не нашёлся, что ответить.

***

Выехали за городские ворота, когда солнце уже поднялось над черепичными крышами домов, но ворота ещё не были заполнены своей обычной утренней толчеёй. Сонный стражник лениво скользнул взглядом по странной компании: бледный, едва держащийся в седле парень с синяком на пол-лица, мрачный мужик с перевязанной головой и руками, лысый тип в надвинутом капюшоне и наглая фелисийка, ведущая на поводу упитанную белую овцу — в общем, ничего необычного для этих мест.

— Куда путь держите? — спросил он без особого интереса.

— К родственникам в дальнюю деревню, — Мираж ослепительно улыбнулась. — У сестры пополнение, вот везём подарок к празднику.

Стражник посмотрел на овцу, потом — почему-то очень внимательно и с большим подозрением — на Огонька, который от этого пристального взгляда аж поперхнулся воздухом.

— Подарок, значит... — протянул он. — Ну ладно, проезжайте, коли так.

Когда они отъехали уже достаточно далеко от ворот, Огонёк не выдержал:

— Сестра у неё родила, значит? У них там что, своих овец в деревне нет совсем?

— Ну, городские бараны у них там — это точно большая редкость, — фыркнула Мираж. — Главное ведь, что нас пропустили без лишних вопросов.

Амберто, который всё это время молчал, сосредоточенно пытаясь не свалиться с лошади, наконец выдохнул:

— Я уж думал, меня сейчас вывернет прямо на этого стражника.

— Не бери дурного в голову, — заметил Огонёк. — Отбрехались бы в два счёта, что ты перепил на радостях, сунули бы ему деньжат в лапу, и дело с концом. Вряд ли стражники поверили бы, что тот, у кого хватило наглости обокрасть сам Золотой дом, будет блевать от одного лишь пристального взгляда.

***

Торговый тракт вился меж невысоких холмов, поросших чахлыми, скрюченными соснами-карликами, чьи искривлённые, узловатые ветви тянулись к серому небу пальцами проклятых, молящих о пощаде. Дорога разрезала долину Змеи надвое, уходя на север, туда, где уже через какой-то месяц лягут глубокие снега и перевалы станут непроходимыми до самой весны. Навстречу путникам пропылил небольшой купеческий караван — торговцы спешили в богатую вотчину Дома Петуха, пока осенняя распутица не сменилась зимними буранами. Холодный осенний ветер разметал пыль, погнал по небу тяжёлые, пепельные тучи, и первые, редкие снежинки уже закружились в воздухе пеплом сожжённых писем. С каждым часом становилось всё холоднее и сырее, и Амберто всё глубже кутался в свой плащ, стараясь не думать о том, что его до сих пор мутит.

Мираж, как всегда, ехала впереди, её хвост мерно покачивался в такт шагам лошади. Овца покорно плелась за ней, то и дело упираясь и останавливаясь, и кошке приходилось постоянно оборачиваться и угрожающе шипеть.

— Если она ещё хоть раз остановится, я лично её зажарю, — пообещала Мираж.

— Она нам для важного ритуала нужна, — напомнил Хельм. — Жареная, увы, не подойдёт.

— Какого ещё такого ритуала? Ты решил всю долину своими дубами-убийцами засадить?

— Проще будет показать на месте.

К полудню друид свернул с наезженного тракта. Ещё полчаса петляния по узким, едва заметным лесным тропам — и перед группой открылась поляна, которую лес будто специально прятал от чужих глаз. Старые, замшелые дубы здесь переплетались своими мощными корнями, образуя подобие живого, природного алтаря, а сам воздух дрожал от невидимого напряжения. Хельм спешился и долго ходил по кругу, прислушиваясь к земле, к шороху опавших листьев, к далёкому карканью ворон.

— Здесь, — сказал он наконец. — Земля готова принять нашу жертву.

— Земля, может, и готова, а вот я — нет, — проворчал Огонёк, с трудом слезая с лошади. — Как вспомню, что сейчас будет...

— Не ной, — отрезала Мираж, привязывая овцу к большому камню и опасливо отходя подальше.

Животное стояло на удивление смирно, только изредка вздрагивало и косило на странных людей своим большим, тёмным и влажным глазом. Амберто, прислонившись к стволу дерева, молча наблюдал за приготовлениями. Ему было не по себе — но не от предстоящего кровавого ритуала, а от того, с какой пугающей лёгкостью они снова ввязываются во что-то, где платой служат жизни. Пусть даже это всего лишь овечья жизнь.

Хельм достал из своей сумки тяжёлый обсидиановый нож. Его тёмное, острое, как бритва, лезвие на миг зловеще блеснуло, поймав редкий луч солнца, пробившийся сквозь густые кроны. Друид опустился на колени прямо перед овцой, положил руку ей на голову и зашептал что-то на древнем языке, которого Амберто не понимал.

— Странно, она даже не брыкается, — заметил Огонёк.

— Она знает, зачем её сюда привели, — тихо ответил Хельм. — Звери всегда чувствуют такие вещи.

— Или просто смирилась со своей участью. Я тоже иногда смиряюсь.

— Все мы так или иначе приносим себя в жертву. Золоту, чужим непомерным амбициям, вере, любви, заботе о близких. Только называем это какими-то другими, более благородными словами.

Кровь хлынула на тёмную землю — густая, почти чёрная, и Амберто почудилось, что сама земля под ногами вздохнула, с жадностью принимая эту жертву. Корни под ногами зашевелились голодными змеями, и овца медленно, без единого звука, ушла вниз, исчезая в чёрной, чавкающей жиже. Дуб над ними затрещал, его ветви сомкнулись, образуя плотный, непроницаемый купол, отрезая их от всего внешнего мира.

Хельм коснулся раны Огонька — и та прямо на глазах начала затягиваться, багровея и превращаясь в грубый шрам. Воин скривился от боли, но смолчал.

— Чёртова магия, — только и выдохнул он, когда всё закончилось. — Теперь я и тебе должен жизнью?

— Достаточно будет простой человеческой благодарности, — Хельм убрал нож.

— Спасибо.

— Не за что.

— А вот овцу всё равно жалко, — Огонёк тяжело вздохнул, глядя на пятно свежевзрыхлённой земли.

— Ты просто надеялся её съесть.

Мираж, наблюдавшая за всем ритуалом с безопасного расстояния, только покачала головой и ничего не сказала. Похоже, вся эта философия самопожертвования была ей глубоко чужда.

Когда они достигли развилки, солнце уже клонилось к закату. Тракт уходил дальше на юг, до самой границы Империи, чтобы затеряться в бескрайней пустыне, а небольшая, едва заметная тропка вела на запад, в сторону глухих болот, где, по словам Мираж, их никто не будет искать. Амберто чувствовал себя немного лучше — то ли от свежего воздуха, то ли от того, что они наконец-то двигались вперёд.

— Куда мы всё-таки идём? — спросил он, когда тишина стала слишком тяжёлой.

— В самую глубокую дыру этой долины, — ответила Мираж. — Деревушка под названием «Тихие мхи». Там пахнет варёной брюквой и безысходностью, зато инквизиция заглядывает туда раз в пять лет, и то, говорят, чисто случайно.

— Случайно? — уточнил Огонёк. — С нашим-то везением...

— Скажемся наёмниками, возьмём какое-нибудь простое поручение от местного старосты. Ну там, крыс в подвале погонять, гоблинов, ворующих зерно, проучить, вернуть сбежавшую корову. Классика.

Амберто нахмурился, вспомнив документы, которые Элира показывала при найме:

— А лицензия? Разве мы можем работать без неё?

Огонёк замер, будто этот простой вопрос задел его за живое. Даже Мираж замедлила шаг.

— Лицензия... — воин вытащил из-за пояса смятый, потрёпанный пергамент с печатью имперской канцелярии. Чернила на нём выцвели, дата истечения срока была зачёркнута, а поверх неё кривыми буквами было написано: «Продлено до месяца Ворона». — Продление стоит не так чтобы дорого, но и дела у группы шли неважно.

— Вот не можете вы, люди, без своих бумажек... — вздохнула Мираж. — То пропуск, то лицензия. Лапы и хвост — вот моя лицензия. Кстати, а сегодня у нас какой месяц?

— Месяц Ворона, — мрачно ответил Огонёк. — И сегодня, кажется, его тридцатое число.

— Поздравляю, вы теперь нелегалы.

— Тогда уж мы нелегалы. По крайней мере, когда палачи дома Змеи будут с нас живьём снимать кожу, они не станут делать различий.

— Если... если вообще будут снимать. Пусть для начала попробуют нас поймать.

— И поэтому она взялась за контракт дома Змеи? — Амберто почувствовал, как гнев поднимается комом в горле. — Чтобы заплатить за какую-то бумажку?

— Чтобы просто выжить, — резко оборвала его Мираж. — Без лицензии группа — это просто банда мародёров и преступников. Любой стражник может отправить тебя в кутузку хоть по обвинению в разбое, хоть за бродяжничество... до выяснения обстоятельств. А разбираться судьи могут ох как долго, особенно с делами тех, кто не может уважить их звонкой монетой. А в долине Крысы на рудниках всегда нужны новые работники.

— Рудники, — вздохнул Огонёк. — Слышал я, там хорошо кормят.

— Да, там регулярно появляются невостребованные пайки, — добавила Мираж. — Если ты, конечно, любишь варёную брюкву.

— Кто в Империи не любит брюкву?

Амберто сжал поводья так, что костяшки пальцев побелели.

— И поэтому она взяла меня? Потому что я не задавал лишних вопросов? Или... — он запнулся, и его щёки вспыхнули румянцем. — ...она спала со мной, чтобы просто сэкономить?

Огонёк усмехнулся — беззлобно, скорее устало:

— Элира просто что-то в тебе разглядела, пепельный принц. И она верила, что ты гораздо сильнее, чем сам о себе думаешь. Хотя, — он прищурился, — возможно, ей и правда нравилось, как ты краснеешь.

— Я не краснею!

— Сейчас краснеешь.

— Это просто ветер!

— Конечно, ветер.

Мираж закатила глаза, направляя свою лошадь по узкой тропе над трясиной:

— Если закончите свои слюнявые признания, скоро увидим эти самые Мхи. Отличительная примета — там даже воздух пропитан нищетой.

— Отличительная? Ты вообще в Империи была? Или по книжкам её изучала?

— О, поверь, здесь всё ещё хуже.

Глава 7

Деревушка встретила их покосившимися избами, крытыми не соломой, а толстым, зеленоватым мхом, который медленно, но неумолимо пожирал деревянные стены, возвращая их в объятия болота. На въезде, на кривом столбе, висела деревянная табличка с выцветшей надписью «Слава Империи!», а под ней чьей-то нетвёрдой рукой мелом было приписано: «Или идите на хрен». У замшелого колодца, над которым вился лёгкий парок, сидел сгорбленный старик и сосредоточенно чистил рыбу с выпученными глазами-пуговицами — он даже головы не поднял при их появлении, лишь взмахнул ножом, счищая чешую в деревянное ведро.

— Очаровательное приветствие, — прокомментировала Мираж, разглядывая надпись на табличке. — Я думала, у меня сегодня отвратительный день, а тут, оказывается, целая жизненная философия в двух словах.

— «Слава Империи или идите на хрен», — задумчиво повторил Огонёк, и его голос прозвучал с нотками искреннего восхищения. — Надо будет запомнить и выбить на собственном гербе, когда разбогатею.

— А у тебя есть герб? — спросил Амберто, с трудом разминая затёкшую спину.

— Пока нет, — признался воин. — Но вдруг появится. Можно будет даже сократить девиз, выкинув из него ту часть, что про Империю.

— Нет в тебе истинного патриотизма, — вздохнул Амберто. — И куда только наша Инквизиция смотрит, ума не приложу.

Огонёк внезапно всхрюкнул от смеха:

— Иметь возможность в любой момент свалить хоть в бескрайнюю пустыню, хоть к оркам в степи и при этом остаться здесь, в этой вонючей деревне — чем тебе не высшая форма патриотизма?

Хельм промолчал, разглядывая покосившиеся заборы и уходящие в землю по самые окна избы с видом человека, который уже точно знает, что сейчас начнётся.

— Видишь? — Огонёк махнул рукой в сторону полуразрушенной сторожки. — Самый настоящий рай для тех, кому больше некуда падать.

— Или для тех, кто уже давно упал и вставать обратно совершенно не собирается, — добавила Мираж, поправляя капюшон.

— А разница-то в чём?

— В мотивации, здоровяк. В мотивации.

Амберто слез с лошади, чувствуя, как под ногами предательски хлюпает холодная, вязкая грязь. В неподвижном воздухе висело низкое, давящее на уши гудение — то ли это были болотные комары, то ли шёпот самой трясины, которая уже начала просыпаться после долгой ночи.

— А если Дом Змеи всё же найдёт нас даже здесь? — спросил он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Тогда мы им напомним, — Хельм легко спрыгнул из седла, и звёздный шрам на его левой ладони тускло, угрожающе мерцал в сером утреннем свете, — что даже из этой вонючей грязи можно устроить очень неприятную и смертоносную ловушку.

— Или просто забор, — добавил Огонёк, пнув шаткую доску, которая тут же с жалобным треском переломилась пополам. — Судя по местной архитектуре, тут ловушек и так хватает на каждом шагу.

— Это вовсе не ловушки, — поправила его Мираж. — Это особенности национальной планировки.

— Особенности планировки, которые ломают ноги и калечат людей, — это и есть самые настоящие ловушки.

Мираж уже уверенно шла к самой крупной избе, где на покосившемся крыльце курила длинную глиняную трубку женщина с лицом, похожим на смятый, пожелтевший от времени пергамент.

— Эй, бабка! — крикнула она. — Есть тут какая-нибудь работа для честных авантюристов?

— А то, — женщина сплюнула в лужу и выпустила клуб вонючего дыма. — Чёртов водяной в нашем колодце завёлся, детей малых пугает до полусмерти. Убьёте его — полмешка брюквы ваши.

Огонёк расхохотался, и его смех эхом прокатился по пустой площади:

— Вот она, настоящая слава Империи! Полмешка брюквы за голову чудовища.

— Полмешка брюквы, — медленно повторил Амберто. — За убийство водяного. Цены нынче, конечно, кусаются.

— Нам ли выбирать? — пожала плечами Мираж. — Бери, что дают. От добра добра не ищут.

— А поторговаться? Ты же у нас мастерица.

— С бабкой, которая чистит рыбу ножом, наточенным до бритвенной остроты, и при этом даже не смотрит на лезвие? Я, пожалуй, пас.

Центр деревни стоял, окутанный такой густой и вязкой тишиной, что её, чудилось, можно резать ножом и намазывать на хлеб. Избы, покосившиеся от времени и сырости, вжимались друг в друга, стыдясь своей вопиющей нищеты и убожества. На площади, где лужи хотя бы попытались прикрыть старыми, скользкими досками, две курицы с важным видом выясняли отношения. Чёрная, с перьями как вороново крыло, яростно клевала белую, вырывая клочья пуха и оставляя на снежно-белом оперении кровавые отметины. Та отчаянно кудахтала, пытаясь стратегически отступить и укрыться за пустой бочкой.

— Смотри-ка, — усмехнулся Огонёк, указывая ножом на птиц. — Даже здесь, в этой глуши, зло неизменно торжествует над добром.

— С чего ты взял, что чёрная курица — это зло? — возразил Амберто. — Может, это белая первая начала, а чёрная просто защищается?

— Или у неё просто сегодня не её день, — добавила Мираж, перебирая в кармане оставшиеся медяки. — В этом мире добро — это понятие для детских сказок.

— А зло — для свежих новостей и сплетен, — подхватил Огонёк.

Чёрная курица, услышав их разговор, резко взметнулась вверх, впиваясь острыми когтями в спину своей соперницы. Белая с жалобным кудахтаньем свалилась прямо в грязь, и победительница издала торжествующий, пронзительный крик, который эхом отразился от ближайшего леса.

— Вот тебе и ответ, — Огонёк удовлетворённо щёлкнул языком. — Горе проигравшему. Закажем-ка сегодня на ужин жаркое из «доброй» курочки, а?

— Почему не из победившей? — возразила Мираж. — В ней мяса побольше будет.

— Вторая менее жилистая и к тому же уже хорошенько отбита.

Обе курицы вдруг разом замолкли и синхронно повернули головы в сторону группы. Их глаза-бусинки блеснули неподдельным, животным ужасом. Птицы резко рванули в ближайшие кусты, оставив после себя лишь несколько клочьев перьев, кружащихся в воздухе.

— Видите? — Амберто махнул рукой. — Сегодня ты победитель и король мира, но завтра — всё равно окажешься в котле.

Здание трактира «У Смиренного Путника», вопреки всем ожиданиям, выглядело на удивление крепким: стены из тёмного, почерневшего от времени дуба, резные, аккуратно подкрашенные ставни, под самой крышей — ряд глиняных горшков с ярко-красной геранью. Вывеска сверкала свежей краской, а из трубы вился тонкий дымок, пахнущий тушёной бараниной и пряными травами.

Внутри царил неожиданный уют: полированные до блеска столы, скатерти с вышитыми вручную узорами, на стенах — охотничьи трофеи и выцветшие гобелены с видами долины. За стойкой, украшенной начищенными медными кувшинами, никого не было.

— Хозяин! Вина, поесть и свежих сплетен! — громко крикнула Мираж, брякнув горстью монет на столешницу.

— Свежих сплетен? — переспросил Огонёк, усаживаясь на лавку. — Может, тебе ещё «Имперского вестника» подать?

— Газеты всегда врут, — парировала кошка. — А сплетни — это устное народное творчество. Достоверность на порядок выше.

— На сколько именно выше?

— Ровно настолько, насколько хватит фантазии рассказчика.

Из-за занавески, скрывавшей вход на кухню, вышла женщина в накрахмаленном, но уже видавшем виды переднике, с огромными чёрными мешками под глазами. Увидев Огонька, она всплеснула руками и радостно воскликнула:

— Наконец-то! Господин инквизитор, мы вас ждали как... — Она осеклась на полуслове, присмотревшись к его плащу и не находя на нём символа серебряных весов. Лицо её сморщилось в разочаровании. — Ох... вы, стало быть, не из Серебряной Палаты?

— Увы, — Огонёк снял плащ, демонстрируя свою обычную, видавшую виды кирасу. — Но я могу постращать местных хулиганов за полцены.

Амберто поспешил вмешаться, пока воин не начал рекламировать свои услуги:

— Может быть, мы всё же сможем чем-то помочь? Расскажите, что у вас тут случилось.

Женщина тяжело вздохнула, поправляя свой чепец:

— У нас гоблины из леса шастают, кур таскают, а ещё... — она понизила голос до шёпота, — ...в болотах дух злой объявился. Вначале скот резал да рыбацкие сети рвал, потом и за людей принялся — ученик кузнеца на болотах пропал без вести, а дочь старосты в лихорадке слегла и никак не оклемается. Слава Слепцу, Хельга, травница наша, пока ещё за девчонку борется, но долго ли той осталось? Староста писал в город неделю назад, вот инквизицию и ждём.

— С гоблинами поможем, — задумчиво произнёс Амберто и выжидающе посмотрел на брата. — А вот с духом могут быть проблемы.

— Духи разные бывают, — согласился Хельм. — Против бесплотных нужен опытный экзорцист. А есть и такие, против которых хватит хорошего топора.

— Не бей по больному, — вздохнул Огонёк, вспомнив о своём потерянном оружии. — Но если что, я найду какой-нибудь колун.

За окном вдруг раздалось яростное кудахтанье. Чёрная курица, победительница недавней битвы, металась по площади, а за ней гнался мальчишка с метлой в руках.

— Друид, похоже, тебе выдали первое задание, — Мираж усмехнулась. — Спасти «зло» от котла.

— Вряд ли у неё есть чем заплатить, — отрезал Огонёк. — А бесплатно работать дураков нет.

— А яйца?

— Что — яйца?

— Вдруг она ради тебя парочку снесёт. Из благодарности.

— Я наёмник, а не фермер!

— Фермеры хотя бы сытые.

— Вот сейчас и поужинаем, — Огонёк бросил на стойку пару монет и повернулся к трактирщице. — Хозяйка, нам бы курочку. Можно запечь, можно пожарить — нам без разницы.

Амберто вздохнул, глядя, как женщина уверенным, привычным движением свернула шею наседке, ещё минуту назад носившейся по площади. Первый квест был провален, едва начавшись, зато здесь, в «Смиренном Путнике», к вечеру пахло уютом — и жареной курятиной.

Трактирщица, представившись Мариной, провела их на второй этаж, показав три небольшие комнаты — две одноместные и один двухместный номер. Мираж, разумеется, первой влетела в ту, где стояла широкая кровать с периной и кресло с продавленным сиденьем у окна.

— Удобства во дворе, — предупредила Марина, машинально поправляя съехавшее на пол одеяло. — Вода в колодце, баня по субботам, свечи за отдельную плату. Еда — в общем зале. Никакого оружия на столах, никаких драк в помещении, за трупы — отдельный штраф.

— За трупы штраф? — оживился Огонёк. — А можно сразу узнать расценки?

— От золотого, если дурак сам полез в драку, до пожизненного на рудниках, если выяснится, что дурак — это ты.

Воин хмыкнул, но благоразумно промолчал. Мираж уже оккупировала кресло, подобрав под себя ноги и зажмурившись от удовольствия.

— Здесь тепло, — промурлыкала она. — И пахнет деревом. Я остаюсь здесь навсегда.

— Ты и так остаёшься, — крикнул Амберто из соседней комнаты, разбирая свою дорожную сумку. — Мы все здесь остаёмся.

— Я имею в виду — навсегда. Срастусь с этим креслом и стану его частью.

Хельм, не обращая внимания на кошачьи капризы, разложил на подоконнике свои травы. Пучки мяты, ромашки, зверобоя — всё, что удалось спасти после кислотной атаки. Он перебирал их медленно и вдумчиво, откладывая повреждённые листья в отдельную кучку.

— Мята почти вся погибла, — сказал он. — Нужно будет найти, где здесь растёт свежая.

— В деревне есть огороды, — отозвалась Марина, задержавшись на лестнице. — У Хельги спроси, она местная травница. Если договоришься с ней, может, и поделится.

— Спасибо.

— Не за что. Ужин через час.

Марина ушла, и на этаже воцарилась тишина, нарушаемая лишь громким мурлыканьем из кресла да шорохом перебираемых трав. Амберто, разобрав вещи, подошёл к окну. Закат разливал по небу оранжевый и розовый, и на фоне этого великолепия деревня «Тихие мхи» казалась почти красивой. Почти.

— Уютно, — сказал он вслух. — Как будто мы и правда просто путешественники, остановившиеся на ночлег.

В общем зале было на удивление людно — видимо, новости о приезжих разнеслись по деревне быстрее болотного тумана. Огонёк сидел у камина, стащив сапоги и закатав штанины, и блаженствовал, вытянув ноги почти в самое пламя. Хельм устроился рядом, пуская клубы дыма из своей трубки, милосердно перебивая табаком аромат, который источали прожаривающиеся пятки — субботу воин пропускал явно не одну. Амберто с Мираж оккупировали угол, прихлёбывая эль. Кошка то и дело прядала ухом, вылавливая из общего гула обрывки разговоров. Местные искоса поглядывали на чужаков, но подходить первыми не решались.

— ...а я говорю: поставьте новую изгородь, так нет, староста сказал, денег нет...

— ...гоблины опять кур таскают, у Петровны трёх штук уволокли...

— ...Хельга совсем мрачная ходит, Лине всё хуже...

— ...инквизиция приедет — тогда и разберутся...

— ...не приедет, кому мы нужны...

Амберто сделал ещё глоток. Эль был кисловатым, слабоалкогольным, но после долгого дня даже такой казался нектаром.

— Всё как всегда, — прокомментировала Мираж, отхлёбывая из своей кружки. — Бедность, жалобы и выпивка. И не поймёшь, что причина, а что следствие.

— Ты всегда такая циничная? — спросил Амберто.

— Я всегда такая. Цинизм — это броня. А в этом мире без брони — труп.

— Или лысый друид.

— Твой брат и так не от мира сего, — отмахнулась кошка. — На него броня не действует, у него своя защита.

Дверь трактира с грохотом распахнулась, впустив порыв холодного болотного ветра. На пороге стоял мужчина в выцветшем кафтане, лицо его, обветренное и серое, как грязный снег, искажалось смесью надежды и ярости.

— Наконец-то! — выдохнул он, шагнув внутрь. — Где инквизиторы? Где... — Взгляд скользнул по Огоньку, Амберто, замер у Хельма, и староста сник, будто из него вытянули позвоночник. — Вы... не из Серебряной Палаты.

Мираж, развалившись на скамье, лениво подняла бокал:

— Увы, уважаемый. Мы просто путники, жаждущие спасти вашу деревню... за умеренную плату.

— Умеренную? — буркнул Огонёк, не оборачиваясь. — За умеренную пусть сами себя спасают.

— Спасти? — староста засмеялся, как скрип ржавых ворот. — Вы хоть понимаете, с чем связались?!

— Похоже, мы никогда не знаем, с чем связываемся, — философски заметил Амберто. — Для этого нас и нанимают.

— Неуверенность и самоедство, — шепнула Мираж, сверкнув глазами. — Продолжай в том же духе, и нам даже брюквой не заплатят.

Хельм поднял руку, останавливая словесную перепалку:

— Просто расскажите. Хуже не будет, обещаю.

Староста вытер ладонью лицо, оставляя на щеках грязные разводы. Его рассказ лился, как болотная вода — мутный, с вкраплениями вязкой тины: гоблины-убийцы, проклятый шаман, дочь, умирающая от лихорадки. Чем дольше он говорил, тем сильнее дрожали пальцы, сжимающие край стола.

— Странно, — прервал Хельм, когда речь зашла о «случайной» стычке с гоблинами. — Духи редко вмешиваются в дела живых без причины. Вы уверены, что это их рук дело?

— А чьё ещё?! — староста вскочил, опрокинув стул. — Вы, городские, думаете, вы самые умные, всё про жизнь знаете? Гоблины — чума! Они...

— Чума, — задумчиво повторила Мираж. — А люди, надо полагать, поголовно ангелы?

— Успокойтесь, — Хельм осторожно протянул руку, но староста отшатнулся, будто от змеи. — Мы разберёмся.

— Всегда разбираемся, — буркнул Огонёк. — В том-то и проблема.

— Не лезьте не в своё дело. Если нужен ночлег — ладно, но к утру убирайтесь. Пока не натворили дел. Вы-то уедете, а нам тут жить.

Он порывисто вышел, хлопнув дверью так, что с полки упала глиняная кружка.

Воцарилось неловкое молчание, которое прервала подошедшая хозяйка:

— Вы на него не серчайте. Кроме дочери, у него никого не осталось. Совсем никого.

Группа собралась в комнате братьев — тесноватой, едва вмещающей две кровати и небольшой стол, с единственным окном, затянутым ниточками паутины. Пусть в тесноте, зато подальше от чужих глаз и ушей. Лёгкий запах плесени смешивался с ароматом старого дерева.

Огонёк начал первым:

— Кузнеца найду. Если ученик и правда сгинул, там могут быть следы.

— Ставлю на то, что парень научился худо-бедно ковать подковы и сбежал в город, — предположил Амберто.

— И бросил старушку-мать? Не меряй по себе, Соммерсет.

Чародей помрачнел, но ничего не сказал.

— А я поговорю с травницей, — Хельм перехватил разговор до того, как тот успел перерасти в ссору. — Вся эта история пахнет гнилью.

— Буквально или метафорически? — уточнила Мираж.

— Пока не знаю. Разберусь на месте.

Амберто вздохнул, разглядывая трещины на стене:

— Я расспрошу местных. Начну с Марины, может, она знает что-то, о чём не сказал староста...

— Одинокая вдовушка, — одобрительно мурлыкнула Мираж. — Нравится постарше?

— Да идите вы все к Владыке! — Чародей вскочил, вылетел из комнаты и хлопнул дверью так, что с подоконника едва не слетели разложенные для просушки травы.

Хельм неодобрительно посмотрел на оставшихся.

— И зачем это было?

— Заметь, никаких фейерверков, и даже мои волосы на месте, — вздохнул Огонёк. В его голосе не было привычного сарказма — только усталость. — Малыш привык, что ему дуют в попу. Пора привыкать к жестокому миру. Особенно если он решил быть лидером группы.

— Почему вы решили, что он будет главным?

— Ну не я же?! — воскликнули воин и кошка синхронно.

Мираж, сняв сапоги, растянулась на одеяле:

— При виде любого фелисийца люди хватаются за кошельки, а матери прячут детей. Наш рыжий воин может улыбкой заставить бандитов не только извиниться, но и самим доплатить. Ну а про тебя я вообще молчу. Ответственность за других — головная боль. Нет уж, вы работайте, а я подремлю. Горячая вода, мягкая постель... Может, пока вы бегаете, я найду тут что-нибудь ценное.

— Или сбежишь, — хмыкнул Огонёк, поправляя перевязь.

— Сбегу, — кивнула Мираж, закрывая глаза. — Прямо после того, как вытащу золото из ваших карманов.

Огонёк замер, машинально ощупав пояс — кошель был на месте. Мираж рассмеялась, не открывая глаз.

— Расслабься, здоровяк. Если бы я хотела тебя обокрасть, ты бы даже не заметил.

Трактир «У Смиренного Путника» держался крепко, но чувствовалось — одной Марине тяжело. Стены, хоть и подновлённые не так давно, уже начинали сдавать: краска кое-где облупилась, половицы скрипели под ногами, а гербы Серебряных Домов, что когда-то украшали зал, теперь висели кривовато — то ли времени не хватало поправить, то ли руки не доходили. Марина вытерла ладонью пот, оставив на лбу полосу чистоты, и поставила на стойку бочку с элем, украшенным гербом дома Сокола.

— Эль родом с Севера — из ваших краёв, — она толкнула кружку к Амберто. — Охотники когда-то платили золотом, чтобы стрелять по болотным куликам...

Амберто вздрогнул, узнав герб. Сокол на бочке выглядел чужеродно — слишком яркий, слишком новый среди потёртого дерева и выцветших гобеленов. Его взгляд упал на портрет за стойкой — мужчина с весёлыми глазами обнимал молодую Марину. Их улыбки были живыми, хотя краска кое-где уже потрескалась.

— Он завещал мне эту трясину, — голос Марины дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Думал, я всё продам и сбегу. А я... перекрасила стены.

— Перекрасила, — повторил Амберто. — Это считается?

— Это считается попыткой, — Марина пожала плечами. — Иногда попытка — всё, что у тебя есть.

Ветер завыл в щелях, и портрет дрогнул, будто мужчина на нём хотел что-то сказать.

— Вы верите, что что-то изменится? — спросил Амберто, наблюдая, как Марина машинально протирает и без того чистый бокал.

Она замерла.

— Новый староста из упрямых. И мстительных, — её пальцы сжали тряпку. — Если потеряет дочь — сожжёт и болото, и деревню. Может, оно и к лучшему. Пламя очистит наши замороженные души.

Амберто поймал взгляд Марины: в её глазах отразилась усталость — глубокая, давняя, но не безнадёжная.

— Иногда кажется, будто мы все уже умерли, — она повернулась к портрету. — А болото просто не отпускает наши тени.

— Некромантия без некромантов, — пробормотал Амберто.

— Самая распространённая, — вздохнула Марина. — И самая неблагодарная.

Амберто подошёл к стене, где вперемешку висели гербы домов и охотничьи трофеи. Провёл пальцем по контуру Сокола — пыль осыпалась, но под ней дерево оказалось чистым. Протирают, значит.

— Зачем они тут? Мы же не в долине Быка, — спросил он, указывая на герб.

Марина усмехнулась — горьковато, но без прежнего льда:

— Управляющий дома пообещал скидку на эль трактирам, где висит их герб. Не знаю, проверяют они или нет, но я своё слово держу.

— Скидка на эль, — повторил Амберто. — Достойная причина хранить верность Дому.

— Верность стоит денег, — Марина пожала плечами.

Амберто скривился от мысли, что при виде его фамильного герба люди будут вспоминать в первую очередь дешёвый эль, а не заслуги рода. Но... на подвиги нужны деньги, а в долине Быка и правда хорошо растёт хмель.

Марина достала из-под стойки бутыль с настойкой полыни — густой и тёмной.

— Выпьем за Сокола? За их щедрость.

Амберто так и не понял, был ли это сарказм или благодарность. Они чокнулись, и звон стекла смешался с криком кулика за окном. Где-то вдали, за болотами, тускло мерцали звёзды — иглы, пытающиеся зашить рваное небо.

Кузница стояла на отшибе чёрным зубом, выбитым из челюсти деревни. Стены, пропитанные копотью веков, дышали гарью и ржавчиной — запахом крови, оставленной временем на лезвии прогресса. Огонёк толкнул дверь, и та застонала, пробуждая спящих в горне духов металла.

Внутри, у потухшего очага, сидел кузнец. Его руки, покрытые шрамами-реками, лежали на наковальне картой битв, проигранных задолго до этого утра.

— Ученик твой пропал? — Огонёк бросил серебрушку на железную плиту. Монета зазвенела колоколом, вызывая эхо из глубин памяти.

Кузнец поднял голову. Глаза его были налиты кровью — в них плавилась не сталь, а собственная тоска.

— Ушёл. Без слов. Оставил молот и фартук. — Он указал на угол, где инструменты лежали в строгом порядке, солдатами перед последним сражением. — Не такой он был, чтобы бросить дело.

— Никто не такой, пока не бросит, — философски заметил Огонёк. — А потом уже поздно спрашивать.

Он приблизился к стене, осматривая кузницу. Среди подков и скрюченных гвоздей в глаза бросалась необычная для таких мест деталь — старый ловец снов. Чёрные нити сплетались в паутину, удерживая выцветшие перья — души, застрявшие между мирами.

— Занятная вещица. Откуда?

Кузнец замялся:

— Мать оставила... Говорила, что сделала его старуха с болот.

— Старуха? — Огонёк нахмурился.

— Легенда. — Кузнец махнул рукой, и тень от ловца дрогнула. — Когда я был мальцом, болел так, что кости горели. Мать тащила меня через трясину к какой-то хижине. Помню только... темноту да запах гнилых трав. Старуха дала ей этот ловец, сказав, что он вберёт хворь.

— И сработало?

— Выжил. Но мать через месяц умерла. — Его голос стал тише. — Деревня шепталась, будто старуха взяла плату — часть её души. Но кто теперь поверит в сказки?

— Я, например, — Огонёк пожал плечами. — Я такие сказки не раз повидал. Только плата там была не душами, а кровью и потом.

— И золотом, — добавил кузнец. — Без золота сказки не работают.

— А другие помнят её?

Кузнец усмехнулся скрипом ржавых петель:

— Если и помнят, то как страшилку для детей. «Не ходи на болото — старуха утащит».

— Действенная педагогика, — одобрил Огонёк. — Моя мать просто била скалкой.

— И помогло?

— Я выжил. Значит, помогло.

Огонёк шагнул к груде металлолома. Среди обломков его взгляд выхватил изогнутый клинок — орочий меч, покрытый рыжей коркой. Лезвие, некогда рубившее плоть, теперь напоминало позвоночник забытого зверя.

— Нет ли чего покрепче? — он поднял меч, и ржавчина осыпалась, обнажая сизый узор. Волны на стали шевелились морем, запертым в железных оковах.

— Металл хреновый. Только на гвозди, — фыркнул кузнец, но Огонёк уже вращал клинок, ощущая его тяжесть.

— На гвозди, говоришь? — воин усмехнулся. — А у меня ощущение, что этот меч ещё повоюет.

— У тебя богатое воображение.

— Рукоять переделай. Остальное — моя забота.

Пока кузнец обматывал рукоять кожей, Огонёк вытирал лезвие. Под слоем грязи проступали зарубки — отметины, рассказывающие историю битв. «Не металл плох, — подумал он, — просто ему давно не давали пить».

— Ты когда-нибудь убивал орков? — спросил кузнец.

— Убивал. А что?

— Просто интересно. Говорят, они сильные.

— Сильные, — согласился Огонёк. — Но медленные. И предсказуемые.

— А люди?

— Люди быстрые. И непредсказуемые. Поэтому люди опаснее.

— Даже я?

— Особенно ты. Ты же кузнец. Можешь сделать оружие и продать его кому угодно. Это стратегическая угроза.

Кузнец хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Твой ученик... — Огонёк вложил меч в ножны. — ...мог поверить в легенды? Искать эту старуху?

Кузнец замер. В кузнице стало тихо — сам воздух затаил дыхание. Где-то за стеной заскрипела флюгерная птица, её крик прозвучал насмешкой.

— Он спрашивал про ловец, — кузнец потрогал амулет, и перья дрогнули. — Но я не придавал особого значения, да и старухи давно уже той нет на болотах.

Огонёк повернулся к двери. Солнце клонилось к болотам, окрашивая туман в кровавый оттенок.

— Кто знает, может быть, она просто не хочет, чтобы её нашли, — бросил он на прощание.

Тень от ловца снов зашевелилась — поймала в свои сети новый кошмар. Где-то вдали, за трясиной, эхо прошептало имя, которое деревня старалась забыть.

— Эй, — окликнул кузнец. — Как тебя зовут?

— Огонёк.

— Странное имя для человека, который знает толк в орочьих мечах. Это потому что ты рыжий?

— Это не прозвище. Родители так назвали.

— ...

— Вот и я так думаю.

Хижина Хельги утопала в зарослях ромашки и мяты лодкой, брошенной в океане зелени. Стебли обвивали стены змеями, охраняющими тайну, а запах чабреца висел в воздухе гуще болотного тумана. Хельм постучал в дверь, и та открылась с тихим скрипом — сама природа не решалась нарушить покой этого места.

На пороге стояла Хельга. Её глаза, опухшие от слёз, были двумя пересохшими родниками, а руки сжимали край платья, пытаясь удержать рассыпающиеся осколки надежды.

— Простите за беспокойство, — начал друид, и его голос прозвучал шелестом листьев в забытом святилище. — Мы ищем правду, что прячется за пеленой болотных слухов.

— Правду? — Хельга усмехнулась. — Молодой человек, правда не прячется. Она лежит на поверхности. Просто люди не хотят её видеть.

— Почему?

— Потому что правда обычно неудобная. Её нельзя переставить в угол или накрыть салфеткой.

Хельга провела его внутрь. На столе сушился чабрец — золотые россыпи, превращённые в прах для будущих снадобий. В углу, обложенный цветами, стоял портрет юноши. Его улыбка сияла вспышкой молнии в ночи, но глаза хранили тень — уже тогда знали свою судьбу.

— Он ушёл на болота месяц назад, — прошептала Хельга, касаясь рамы. — Искал редкие травы... или ответы, которые я не смогла дать.

— Ответы редко растут на болотах, — заметил Хельм. — Там растут вопросы. И трясина.

— Я знаю. Но он не слушал.

— Дети редко слушают. Они хотят убедиться сами.

Друид провёл пальцем по полкам с травами. Зверобой, полынь, корень мандрагоры — всё как в учебниках, но без следа тёмных ритуалов. Лишь воздух был пропитан горечью, как чаша с отравленным вином.

— Староста винит гоблинов, — голос Хельги задрожал. — Но я слышу его голос в тумане... Он зовёт меня.

— Гоблины, — повторил Хельм. — Удобные виноватые. Всегда под рукой, всегда зелёные, всегда не люди.

Хельга поднялась по лестнице, ведя за собой друида. Её шаги были тише падения лепестка. Дверь распахнулась, и Хельм увидел Лину. Девушка лежала на кровати, укрытая до подбородка простынями, белыми как саван. Её лицо, бледное лунным светом, было высечено из мрамора — прекрасное и мёртвое. Пальцы сжимали одеяло, цепляясь за край реальности пауком за последнюю нить паутины.

— Я отпаиваю её каждый час раствором луговой кислицы, смешанной с мёдом и настоем целебной ромашки, — сказала знахарка, женщина с лицом, изрезанным морщинами глубже трещин в древних дубах. — Иначе проклятие высосет её досуха.

— Проклятие? — Хельм нахмурился. — Вы уверены, что это проклятие, а не болезнь?

— Болезнь лечится травами. Это... другое. Это из болота.

Хельм провёл рукой над телом Лины. Воздух дрожал — между ними висела невидимая паутина, сплетённая из болотных миазмов. Холод, пробирающий до костей, был иным — не болезнью, а присутствием чего-то древнего, что пряталось в тени голодным зверем.

— Это не гоблины... — пробормотал он. — Её высасывает сама трясина.

— Такое бывает?

— Бывает. В местах, где граница между мирами истончается.

Знахарка отвернулась, переставляя склянки с настойками. Её движения были резкими — она пыталась отогнать невидимых воронов, кружащих над тайной. Но когда она снова заговорила, в голосе её прозвучало нечто большее, чем просто вопрос:

— Силы земли помогут? — она посмотрела прямо на него, и Хельм понял: она знает. Или, по крайней мере, догадывается.

— Болото заглушает их голоса, — медленно ответил он. — Здесь правит иная магия...

— Иная — это какая? — спросила Хельга, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание.

— Та, которую я не знаю. А значит, не могу контролировать.

— Страшно?

— Страшно, — честно признался Хельм.

Когда Хельм почти перешагнул порог хижины, травница не выдержала:

— Ей осталось несколько дней от силы, — прошептала Хельга, и в её голосе дрожала тревога — она сама боялась этих слов. — Я перепробовала всё... кроме одной редкой травы — кислицы звездной. Она растёт только в местах, сильно насыщенных магией. Ближайшее такое место — Сердце Трясины.

Старуха застыла в дверном проёме, пальцы сжимали косяк, будто она пыталась удержать от падения всю тяжесть неба. Взгляд её смотрел мимо Хельма, и друид почувствовал, как холодная игла предчувствия впивается в грудь.

Он слышал про эти места: Сердце Трясины было бездонными топями, где земля пожирала даже память.

— Почему раньше не говорила? — спросил он, изучая её лицо.

— Потому что я надеялась, — выдохнула она. — Надеялась, что проснётся, что обойдётся, что будет другой выход. А его нет.

— Надежда — плохой лекарь, — тихо сказал Хельм. — Она лечит только тех, кто не болен.

Пальцы травницы нервно перебирали сушёные листья мяты на столе. Хельга чувствовала, что не вправе просить о таком, но она просила.

— Собирать её можно лишь в полнолуние... и только тот, кто не боится слушать шёпот болот. — Она резко обернулась к полкам с травами, ища опору в привычных склянках. — Теперь полнолуние близко... но если опоздать...

Она не договорила, но в тишине хижины её страх казался осязаемым. Хельм заметил, как её взгляд на мгновение задержался на портрете сына, стоявшего в углу.

— Вы хотите, чтобы я пошёл туда, — сказал Хельм. Это был не вопрос.

— Я хочу, чтобы моя подопечная жила, — ответила Хельга. — А вы... вы пахнете лесом. И звёздами. Может, болото пропустит вас.

— Может. А может, и нет.

— Рискнёте?

Хельм посмотрел на свои руки. Звёздный шрам мерцал ровно, спокойно, зверем, готовым к прыжку.

— Рискну, — сказал он. — Но не ради вас. И не ради Лины.

— Тогда почему?

— Потому что то, что с ней происходит — неправильно.

Хельга кивнула и протянула ему мешочек с высушенными ландышами.

— Возьми это. Их аромат отпугнёт духов... или хотя бы замедлит их. — Её голос дрогнул, она произносила заклинание, в которое сама не верила. — И не смотри в воду. Болото... оно показывает то, что лучше забыть.

— Что именно?

— Всё, — просто ответила Хельга. — Абсолютно всё.

Когда Хельм вышел, старуха осталась стоять у окна. Ветер с болот завыл сильнее, и она вздрогнула — услышала в нём чей-то зов.

— Вернись живым, — прошептала она в пустоту.

Кабинет старосты дышал затхлостью — смесью свечной гари, чернил и усталости. Здесь работали допоздна, на износ, не жалея ни себя, ни свечей. Лунный свет, пробиваясь сквозь ставни, резал пыльный воздух серебряными клинками, обнажая стопки бумаг — кости, сложенные в братской могиле бюрократии. Мираж скользнула внутрь тенью между строк официальных распоряжений, её когти коснулись шкатулки с гербом дома Змеи. Золотая рептилия на крышке извивалась, пытаясь укусить собственную тень.

— Скукотища... — шепнула она, перебирая письма. Чернила на гербовом листе со знаком Золотого Дома блестели ядом на лезвии кинжала.

«...ваша дочь станет женой моего управляющего» — строчки вились скорпионами по песку. «Подтвердите брак до 20-го числа...» — дата горела кровавым штемпелем. Мираж представила Лину — куклу с фарфоровым лицом, чьи нити были сотканы из золота.

— Брак по расчёту, — пробормотала она. — Самая старая магия в мире.

Под столом притаился сейф — маленький, но плотно набитый мелкими тайнами. Замок щёлкнул, покорный её отмычкам, признавая: воровство — единственная честная профессия в этом мире.

— «Разрешение на вырубку леса у болот», — Мираж провела пальцем по подписи старосты, чувствуя, как чернила жгут кожу. — Классика. Продать лес, продать дочь, продать душу. Оптовая распродажа.

Она перебирала бумаги, откладывая наиболее компрометирующие.

— Это пойдёт, — решила она, сворачивая пергамент. — И это. И вот это, для коллекции.

Золото здесь не в монетах, — усмехнулась она, разглядывая корявые закорючки, которые судья при желании мог счесть за подписи гоблинов. — Оно в тишине, которую покупают эти бумаги.

Мираж захлопнула сейф, оставив тайны гнить в их железной утробе. Не её война. Не её совесть. Она скользнула к окну, где лунный свет лизал подоконник кошкой — не оставляя следов.

— Пусть верит, что его сети нетронуты, — прошептала она в ночь. — Чистить шерсть от паутины — морока. Проще сжечь. Вместе с пауком.

Тень от герба дома Змеи поползла по стене, сливаясь с мраком. Золотая змея теперь напоминала петлю.

Группа собралась за столом, где свеча коптила угасающей надеждой. Пламя дрожало в такт голосам, отбрасывая на стены силуэты — гротескно изломанные, словно деревья, что борются за жизнь посреди болот. Огонёк положил на стол орочий клинок, и кусок его лезвия, очищенный от ржавчины, отразил трещины на потолке — карту будущих дорог.

— Ученик ушёл сам, — сказал он, вращая медяк между пальцев. — Но не наугад. Он искал некую старуху, якобы исполняющую желания.

— Исполнение желаний, — хмыкнула Мираж. — Обычно заканчивается тем, что желание исполняется, но не так, как ты хотел. И ты жалеешь, что вообще загадывал.

— Ты говоришь по опыту?

— Я говорю по опыту наблюдения за дураками.

Хельм потянулся к свече, и огонь погас, окутав комнату сизым дымом. Его голос прозвучал из темноты шелестом страниц запретного гримуара:

— Хельга не виновата. Она — мать, скорбящая по сыну. Лина ещё жива, но её жизнь утекает песком сквозь пальцы болотного духа.

— Поэтично, — оценила Мираж. — Но непрактично. Нам нужно лекарство, а не элегия.

— Лекарство есть, — Хельм чиркнул кресалом, зажигая свечу заново. — Кислица звездная. Растёт в Сердце Трясины.

— Сердце Трясины, — повторил Огонёк. — Звучит как место, куда нормальные люди не ходят.

— Нормальные — нет. Мы — пойдём.

— Я так и знал.

Мираж развалилась на стуле, её хвост бил по полу хлыстом, секущим невидимых врагов. В руках она вертела письмо старосты — пергамент, пропитанный алчностью.

— Староста продал бы дочь за мешок гнилой муки, — её смех звенел разбитым стеклом. — Но даже мука иногда скрывает жуков.

— Жуков? — переспросил Амберто.

— Долгоносиков. Очень прожорливых. Как чиновники Дома Змеи.

Амберто вздохнул, глядя в окно, где тускло мерцали звёзды. Они напоминали глаза Элиры — холодные, но всё ещё зовущие.

— Тогда кто мучает деревню? — спросил он, и голос его растворился в тишине каплей в трясине.

— Все, — ответила Мираж. — Каждый понемногу. Староста — жадностью, гоблины — страхом, болото — голодом. И никто не виноват по отдельности.

— А вместе?

— А вместе — это называется «жизнь». Очень неприятный процесс, особенно если затягивается.

— Тогда получается, все нити ведут в топи.

Амберто посмотрел на лица окружающих, ища поддержки, но даже игривая кошка была сейчас серьёзна. В отсветах свечи они казались незнакомцами — не те, с кем он делил хлеб и плечом к плечу отбивался от врагов. Каменные изваяния смотрели прямо в душу, взвешивали её и решали, оставаться ли ей дальше в этом теле. Амберто понял: все ждут его слова. И примут его решение.

— Завтра идём к болотам, — вздохнул он. — Ответы прячутся там, где земля проглатывает правду.

— Или где её никто не ищет, — добавил Огонёк. — Потому что боится утонуть.

— Это одно и то же.

— Нет. Утонуть можно быстро. А искать правду — медленно и вонюче.

Несмотря на поздний час и пропущенный ужин, Марина вновь разогрела похлёбку и позвала постояльцев к столу. Пар от мисок поднимался вверх душами, не находящими покоя.

— Это гоблины мстят за срубленные деревья... — прошептала она, поправляя платок. — А мёртвые... они зовут. Мой муж... он стучит в стены по ночам.

— Стучит? — переспросил Огонёк. — Может, это просто водопровод?

— У нас нет водопровода.

Марина заломила руки, голос её дрожал тростником на ветру:

— Сходите на кладбище... Может, дух там. Мёртвые не спят, они шепчутся под плитами.

— Мёртвые вообще много чего делают, — заметил Амберто. — Особенно когда им скучно.

— Откуда ты знаешь?

— Кое-что из академической программы запомнилось. Мы заглянем по пути. Мёртвецы часто знают больше живых. Вот только беда — информацией они делятся неохотно, — вздохнул чародей. — И берут плату натурой.

— Какой?

— Кровью. Или жизнью. Или душой. — Хельм пожал плечами. — Но вдруг ему просто нужны слушатели? Тогда и договориться можно.

— Много я заплатить не смогу, — виновато опустила глаза Марина.

— Сойдёмся на бесплатном проживании и паре сытных ужинов.

— Если вы так постоянно ведёте дела, не удивительно, что оказались в нашей деревушке. — Марина впервые за вечер слабо улыбнулась. — Кстати, там ещё награда за водяного обещана — целых полмешка брюквы.

Когда ночь уже плотно укутала комнату Огонька тенью сломанной клятвы, он сидел у окна и планомерно очищал новый меч от груза времени. Камень скользил по лезвию, и с каждым движением обнажался сизый узор — волны, застывшие в металле океаном, пойманным в ловушку орочьими кузнецами.

— Слепой Судья, прими этот клинок, — прошептал он, и воск свечи застыл в воздухе, боясь нарушить молитву. — Владыка Цепей, наполни его яростью.

Сургучовые печати, прикреплённые к рукояти, пульсировали: весы — символ меры, сломанный меч — знак беспощадности. В пламени мелькнуло лицо — то ли Слепца с глазами из мрамора, то ли Владыки с ухмылкой расщелины в скале. Тени на стене изогнулись пальцами, сжимающими горло мира.

— Опять разговариваешь с богами? — раздался голос из темноты.

Огонёк обернулся. В дверях стояла Мираж, скрестив руки на груди.

— С богом, — буркнул он. — Имен два, а бог — один.

— Пока похоже на монолог. Монологи перед сном — признак одиночества.

— Или безумия.

— Одно другому не мешает.

— Ты пришла посплетничать или по делу?

— Посплетничать, — честно призналась кошка. — Ну ладно друид — ему Лес силы даёт. А тебя за что потом на кол посадят?

— Кто сказал, что мой бог мне не отвечает? — Огонёк провёл пальцем по лезвию и усмехнулся. — Может, я и не умею сорняки призывать, но в час нужды тоже смогу устроить сюрприз... всем.

Усмешка его не предвещала ничего хорошего — никому.

Мираж скользнула взглядом по клинку, хвост дёрнулся, почуяв запах чужих битв.

— Ты что, в орков играешь? — спросила она, и в голосе её звенела насмешка.

Огонёк провёл пальцем по печатям, где свежий сургуч запечатал вязь клятв.

— Этот клинок видел больше битв, чем ты — золотых монет. Каждая зарубка здесь — эхо крика, что так и не долетело до небес.

— Эхо крика, — повторила Мираж. — Поэтично. Но орки делают мечи, чтобы рубить, а не воспоминания хранить.

— Меч не выбирает, кому служить. Его выбирают.

— Их ковали на костях врагов, — она разглядывала волны на стали. — Ты носишь не оружие, а гробницу.

— Гробницу можно открыть, — парировал Огонёк. — И выпустить то, что внутри.

— И что там?

— Ярость. Годы ярости, закалённой в сталь.

Огонёк вложил клинок в ножны, и звон металла прозвучал похоронным колоколом по сомнениям. Мираж хмыкнула и исчезла в коридоре, оставив его наедине с клинком и тенями.

Чародей проснулся от того, что кто-то настойчиво потрепал его по щеке. Он с трудом открыл глаза и увидел Мираж, снова разбудившую его ни свет ни заря.

— Амберто, просыпайся.

— Вы всё уронили? — спросил чародей сонно, ещё не до конца проснувшись.

— Что? — кошка опешила.

— Ну, обычно вы, кошки, то что-то роняете, то будите хозяев ни свет ни заря, — пробормотал он, пытаясь сообразить, где находится.

— Хозяев?! Я сейчас тебе такое устрою — головой стену пробьёшь! — Мираж аж раздулась от возмущения и едва ли не шипела.

— Вставай давай. И если что и уронили, то только твои надежды выспаться. Выходим через полчаса, а Хельм уже внизу и нервничает.

— Откуда ты знаешь, что он нервничает?

— Он перебирает травы. Когда он спокоен, он перебирает травы медленно. Когда нервничает — быстро.

Амберто потёр лицо, пытаясь прогнать остатки сна. За окном только начинало светать — серый, безрадостный рассвет, обещающий дождь и холод.

— Я сейчас, — сказал он, нащупывая сапоги. — Дай мне пять минут.

— Даю три. И кофе у них здесь нет.

— Я заметил.

Он кое-как оделся, сунул за пазуху вчерашнюю лепёшку и вышел в коридор. Огонёк уже стоял там, прислонившись к стене, и методично проверял заточку метательных ножей.

— Выспался? — спросил воин, не поднимая глаз.

— Не очень.

— Привыкай. В походе вообще никто не высыпается.

— Даже ты?

— Особенно я. Мне слишком часто снятся долги.

Амберто хотел спросить, какие именно долги, но передумал. У каждого свои скелеты в шкафу, и Огонёк явно не собирался открывать свой.

Они спустились вниз, где Хельм уже сидел за столом с разложенными травами. Пальцы его действительно мелькали с невероятной скоростью.

— Я готов, — сказал друид, даже не взглянув на них. — Идём.

— А завтрак? — спросила Мираж, появляясь на лестнице.

— По дороге.

— По дороге — это когда жуёшь на ходу и давишься. Я так не люблю.

— Привыкай, — хором сказали Хельм и Огонёк.

Кошка закатила глаза, но спорить не стала — видимо, решила, что с этими ненормальными проще согласиться, чем переубеждать.

Группа двинулась к болоту. Огонёк шёл первым, обнажив меч. Печати на рукояти мерцали — то серебром закона, то чернью хаоса.

— Двуликий смотрит на тебя, — бросила Мираж, её голос растворился в тумане дымом от костра.

— Пусть смотрит, — Огонёк взмахнул клинком, и луч солнца рассёк мглу, разрывая завесу между мирами. — Я не прячусь.

— Все прячутся, — возразила Мираж. — Просто кто-то лучше, кто-то хуже.

— А ты?

— Я — тень. Тени не прячутся, они существуют.

— То есть ты — не все?

— До тебя так долго это доходило?

Амберто молчал. В блике лезвия мелькнули глаза Элиры — холодные, как звёзды над полем боя. Одобряющие. Всегда одобряющие.

— Ты её видишь? — тихо спросил Хельм, заметив его взгляд.

— Иногда, — признался Амберто. — В отражениях.

— Это не галлюцинация. Это память.

— Какая разница?

— Галлюцинации лечат травами. Память — только временем.

Туман сгущался, и в его молочной пелене силуэты спутников проступали призраками, застрявшими между мирами. Амберто смотрел на спину Огонька, на меч в его руке, на печати, пульсирующие в такт шагам, и думал о том, что каждый из них несёт свою ношу.

Кто-то — меч, выкованный на костях врагов. Кто-то — звезду, запертую в ладони. Кто-то — долг, который нельзя вернуть монетами. А кто-то — просто тень, которая не знает, где кончается её игра и начинается она сама.

Болото ждало.

И оно было голодно.

Глава 8

Кладбище было похоже на грубый, неряшливый зубчатый шов, наспех наложенный между живой деревней и мёртвым, вечно голодным болотом. Кривые деревянные кресты, почерневшие от времени и сырости, торчали из влажной, пропитанной туманом земли рёбрами гигантского, давно истлевшего скелета, который всё ещё пытался вырваться на поверхность. Могилы, отмеченные не мраморными ангелами с печальными лицами, а лишь грубыми, бурыми от лишайника камнями, поросли густой, жгучей крапивой и колючим чертополохом, цеплявшимся за плащи и сапоги, — мёртвые не желали отпускать живых. Здесь не было ни ухоженных дорожек, ни скорбных надписей, обещающих вечный покой, — только обугленные, потрескавшиеся доски с выжженными когда-то калёным железом словами: «Марта Кормак. Жена. Умерла от лихорадки», «Йорик Ван. Сын. Утонул в трясине». Студёный, пронизывающий ветер, долетавший с болот, свободно гулял меж покосившихся холмиков, пригибая к самой земле высокую сорную траву, и казалось, будто сама Смерть листает страницы своей старой, потрёпанной и никому не нужной летописи.

— Здесь даже призракам, наверное, тесно, — бросила Мираж, недовольно морщась и спотыкаясь о провалившуюся, едва заметную под слоем жухлой травы могилу. Её сапог с отвратительным, чавкающим звуком увяз в ледяной, вязкой грязи, и она с трудом выдернула ногу, сбивая с голенища тёмные, влажные разводы. — Искренне надеюсь, что это была просто грязь, а не чьи-то разложившиеся останки. — А что ещё это может быть в таком месте? — поинтересовался Огонёк, скептически разглядывая подозрительные разводы на её сапоге. — Не хочу знать, — отрезала кошка. — И проверять свои догадки тоже не собираюсь.

Он пнул носком сапога сгнивший, рассыпающийся венок, сплетённый из каких-то болотных цветов, и тот с тихим, печальным шорохом рассыпался серым, невесомым пеплом, который тут же подхватил ветер. — Тут даже самому голодному вурдалаку делать нечего, — проворчал воин. — Болото само всё сжирает, без остатка. Даже память. — Видимо, не всё, — напомнил Амберто, внимательно вглядываясь в дрожащие тени между крестами. — Раз дух трактирщика до сих пор донимает бедную Марину по ночам. — Не каждой нежити нужно тело, чтобы досаждать живым, — заметил Хельм. — Некоторые предпочтут забрать чужое, выгнав хозяина.

Чародей покосился на своего брата, чей лысый череп блестел в тусклом свете угасающего дня: — Вот не был бы ты таким упрямым и нелюдимым, пошёл бы в служители Слепца. Ходил бы себе по дальним деревням, снимал сглаз, изгонял нежить, упокаивал мятущиеся души. Были бы тебе везде и слава, и почёт, и лишняя чарка вина за хозяйским столом. — Ты бы мне ещё предложил брюхо отрастить и ходить по полям, благословляя их на богатый урожай, — беззлобно огрызнулся Хельм. — Я ничего не имею против ни первого, ни второго, — Огонёк с глухим звоном хлопнул себя ладонью по животу прямо поверх кирасы. — Как по мне, сытый и довольный жизнью крестьянин куда счастливее крестьянина, которого заживо пожирает какое-нибудь бешеное дерево.

Хельм ничего не ответил и молча остановился у невысокой, почти ушедшей в землю могилы, отмеченной лишь большим обломком старого мельничного жернова. Надпись на нём почти полностью стёрлась, будто само Время не считало её чем-то важным и достойным сохранения. «Людвиг Вейн. Муж. Друг». Друид провёл кончиками пальцев по едва заметным буквам, пытаясь прочесть их на ощупь, впитать в себя остатки чужой памяти. — Духи очень неохотно отвечают на зов в тех местах, где сама земля должна дарить им вечный покой, — сказал он, опускаясь на корточки и касаясь ладонью промёрзшей, влажной почвы. — Здесь потребуется настоящий ритуал. Травы, угли, кровь как мост между мирами... — Кровь? — тут же переспросила Мираж, машинально делая шаг назад и нащупывая рукоять кинжала. — Чья именно кровь? — Успокойся, моя собственная сойдёт, — усмехнулся друид. — Я ведь не безумный почитатель бога Резни, чтобы приносить в жертву невинных чёрных кошек. — Эти чокнутые сектанты могут и брокколи в жертву принести, если им их безумный бог прикажет, — фыркнула фелисийка, но от её плеч немного отлегло. — Разве? Я всегда думал, что им нужна только кровь, и как можно больше. — Кровь для Кровавого бога? Ты явно путаешь домены, друид. — Я не слишком хорошо разбираюсь в сортах тёмных богов и их предпочтениях, — честно ответил Хельм, не замечая, как за его спиной навис Огонёк, чей тяжёлый взгляд не сулил ничего хорошего.

— Хватит попусту тянуть время, — резко перебил их перепалку Амберто. Его пальцы нервно сжались, будто он пытался поймать в воздухе невидимые, ускользающие нити. — Я понимаю, что всем нам страшно, но пора уже начинать. Мираж закатила свои янтарные глаза: — Решил сразу призвать свою дикую магию, чтобы произвести впечатление? Хочешь поднять на ноги всё кладбище разом или, может, сразу организовать небольшой прорыв Бездны для пущего эффекта? — У меня пока в планах только один конкретный покойник, — огрызнулся чародей. — Не нагнетай обстановку. — «Пока» — это звучит очень оптимистично. — Если этот мертвец поднимется и начнёт рвать нам глотки, мы просто уложим его обратно, — Огонёк вытащил из ножен свой меч, и печать Владыки Цепей на клинке зловеще замерцала, как глаз хищника, высматривающего добычу в темноте. — У меня уже есть кое-какой опыт в укладывании беспокойных трупов. — И какой же? — с любопытством уточнила Мираж. — Молитвы? Святая вода? Серебряные пули? Обряд экзорцизма? — Всё гораздо проще, — пожал плечами воин. — Просто рубишь его на мелкие куски. Мелко порубленный вурдалак практически безвреден и безопасен для окружающих. — Кое-чему в Академии я всё же успел научиться, — буркнул Амберто, чертя палочкой прямо в грязи сложную магическую печать. — То, что я плохо контролирую свой дар, вовсе не означает, что я полный тупица. И хватит на меня так смотреть. — Вас что, серьёзно учили в Академии основам запрещённой некромантии? — изумилась кошка. — Только в рамках обязательного курса Защиты от Тёмных Искусств, — пояснил чародей. — Чтобы успешно победить некроманта, нужно научиться думать как некромант.

Амберто, морща лоб от натуги, старательно расставлял и зажигал свечи, а затем, глубоко вздохнув, щедро полоснул ножом по своей ладони, окропляя печать алой, дымящейся на холоде кровью. С его губ сорвался едва слышный шёпот на какой-то древней тарабарщине. Хельм стоял наготове, напряжённо вспоминая, учил ли его когда-нибудь наставник тому, как правильно закрывать инфернальные разломы.

Пламя свечей резко сменило свой цвет с тёплого оранжевого на бледный, мертвенно-синий. Печать на земле замерцала, ярко вспыхнула — и тут же погасила весь огонь, погрузив кладбище в зловещую тишину. — Ну, это было достаточно давно, — нервно пробормотал Амберто. — И вообще, это был всего лишь факультатив, зачёт там ставили за простую посещаемость. Сейчас попробую ещё раз, должно получиться.

Чародей повторил весь ритуал заново, но в этот раз уже Хельм, заметив пепельную бледность на лице брата, молча подставил свою руку под нож. Свечи загорелись ярче, от печати потянулся густой, тёмный дымок, она снова замерцала — и с громким, неприличным звуком «пуф» извергла из себя небольшое облачко на редкость вонючего газа. — Да твою же мать! — выругался Огонёк, отшатываясь.

Хельм попытался вмешаться, но Амберто, охваченный отчаянием, уже с силой впился пальцами в холодную землю. Воздух вокруг мгновенно сгустился, стал тяжёлым и вязким, как предгрозовое небо перед бурей. Из-под ног чародея во все стороны поползли чёрные, жилистые трещины, похожие на вздувшиеся вены мертвеца. Земля глухо, утробно застонала, и в нос ударил резкий, тошнотворный запах тления, будто где-то рядом открыли гроб, пролежавший в трясине целый век. — Прекрати это немедленно! — крикнул Хельм, но было уже слишком поздно.

Гроб вырвался на поверхность с такой силой, словно пробка из бутылки с игристым вином. Тяжёлая крышка с грохотом слетела в сторону, и из облака серого праха поднялось... нечто. Плоть, облепленная комьями чёрной, вонючей глины, глаза — два глубоких, бездонных провала, волосы — спутанные, скользкие водоросли. Его руки, похожие на узловатые корни, дрожали, судорожно цепляясь за влажный воздух. — Звёздное небо... — выдохнула Мираж, отпрыгивая назад и выхватывая свой кинжал. — Это никакой не дух. Это самое настоящее мясо с болота! — Попрошу аккуратнее с выражениями, юная леди, — неожиданно произнёс покойник, с интересом оглядывая свои покрытые глиной руки. — «Мясо» звучит так... пренебрежительно и грубо. Я лично предпочитаю более уважительное обращение — «бывший трактирщик». — Оно... оно разговаривает, — растерянно констатировал Огонёк, не опуская меча. — Это хороший признак или плохой? — Зависит от того, что именно оно нам скажет, — тихо отозвался Хельм, внимательно изучая ожившего мертвеца. — Пока что я не чувствую от него прямой угрозы.

Мертвец тем временем деловито отряхнул налипшую глину с рукавов своего истлевшего камзола, поправил на шее невидимый, воображаемый галстук и с любопытством огляделся по сторонам. — Так, и где это я? Ах, ну да, кладбище. Знакомые, надо сказать, места. — Он повернул свою голову к застывшей группе. — А вы, собственно, кто такие будете? — Мы... э-э-э... — Амберто замялся, пытаясь подобрать слова. — Мы тут просто... мимо проходили? — И решили, так сказать, заглянуть на огонёк? — прищурился Людвиг, и в его пустых глазницах мелькнуло что-то похожее на иронию. — Странные, однако, у вас предпочтения для вечернего отдыха. Увы, чаю я вам предложить не могу, уж простите великодушно. — Мы ищем ответы, — твёрдо вмешался Хельм, делая шаг вперёд. — Насчёт того, что именно тревожит мёртвых в этой забытой богами деревне.

Покойник на мгновение задумался, задумчиво почёсывая свой подгнивший, покрытый остатками щетины подбородок. — Тревожит... Ну, лично меня больше всего тревожит то, что моя дражайшая супруга Марина взяла и переименовала наш фамильный трактир. «Королевский гром» — вот это было настоящее имя, гордость всей долины! А это её «Смиренный путник» — какая-то скука смертная и тоска зелёная. — Он тяжело, по-стариковски вздохнул, и из его груди вырвалось облачко пыли. — Я сразу почуял неладное, как только сердце у меня стало не на месте. — Он пощупал пальцами зияющую дыру в своей груди, деловито вытащил оттуда жирного, извивающегося червя и, недолго думая, закинул его в рот. — Позвольте ещё раз для ясности: вы — Людвиг? — переспросил Амберто, чувствуя лёгкую тошноту. — Тот самый муж Марины? — Собственной персоной, — покойник галантно поклонился. — Или, вернее, тем, что от этой персоны ещё осталось. — Он печально улыбнулся, обнажив щербатые, потемневшие зубы. — Как она там, моя Мариночка? Всё ещё плачет по ночам в подушку? — Плачет, — тихо ответил Амберто, стараясь не смотреть на копошащихся в его волосах жуков. — Ночами совсем не спит. Говорит, что вы стучите в стены и не даёте ей покоя. — Ах, это... — Людвиг замялся, нервно теребя край своего истлевшего камзола. — Ну, а как тут не стучать, когда тебя зовут?

***

Людвиг стоял, по-хозяйски обняв руками собственное надгробие уставшим стражником в конце своей бесконечной смены. Его голос, похожий на скрип несмазанных колёс старой телеги, гудел над притихшей землёй: — Я уж и у новых мертвецов спрашивал, что недавно к нам пожаловали, — так они только молчат в ответ, глаза в глину уткнули, будто и не слышали вовсе, как моя Марина наш славный «Гром» в это убогое «Смирение» перековала... — Да как так вообще можно было поступить?! — внезапно воскликнул он, и его полуистлевшие щёки надулись от праведного негодования. — Это же не просто какое-то там название на вывеске, это гордость целых поколений нашего рода! «Королевский гром» — звучит гордо, мощно, внушительно! А «Смиренный путник» — это же вывеска для какого-нибудь приюта для нищих! Или для убогой богадельни! — В приюте для нищих хотя бы кормят бесплатно, — заметила Мираж, с деланной невозмутимостью точа свои когти о ближайший камень, чтобы хоть как-то скрыть нервную дрожь в пальцах. — А твой хвалёный «Гром» — он что, обещал каждому посетителю бесплатный эль? — Да не в этом же дело! — Людвиг в отчаянии всплеснул руками, и с его полусгнивших пальцев облаком посыпалась сухая труха. — Это имя — наша живая история! Сто лет назад, говорят, в этих стенах ночевал сам Золотой Дом Кабана! Князь-обжора, брюхо у него было размером с пивной котёл, налопался он как-то нашего фирменного мяса с капустой... — Он с чувством хлопнул себя по животу, и звук раздался глухой, как удар по пустой бочке. — И так он воздух испортил, что все свечи в зале разом погасли. А мой прадед, не растерявшись, как крикнет на весь зал: «Гром грянул! Сами короли позавидуют такой мощи!». Князь потом ржал, как жеребец, до самой зари, а наутро швырнул нам целый мешок монет... — И всё это только ради какой-то звонкой чепухи? — Мираж ловко подбросила в воздух свой нож и поймала его за лезвие. — Название — это не щит, оно не защитит от беды. Оно — всего лишь флюгер на крыше. Крутится туда, куда подует ветер перемен. — Ветер перемен?! — Людвиг взревел так, что ближайшие могильные плиты задрожали и сдвинулись с места. — Это имя — наши корни, уходящие глубоко в землю! Ты думаешь, «Гром» родился из одного лишь пьяного смеха? Нет! Он был вспоен потом и кровью многих поколений Вейнов! Каждое из них несло это имя, как священный факел, через все невзгоды и лишения...

Хельм осторожно прикоснулся пальцами к глубокой трещине на могильной плите, и из этого разлома потянулись тонкие, мерцающие нити чужих воспоминаний живыми щупальцами. Перед его внутренним взором возникла Марина — молодая, с красными от слёз глазами, она в ярости била кулаком по столу: — «Королевский гром»? Да это же форменный позор! Как я буду честным гостям в глаза смотреть после такого? А рядом стоял Людвиг и смеялся, пытаясь её обнять: — Позор? Да это же наша семейная история, душа моя! Ну что ты так переживаешь из-за какой-то старой шутки? Зато про нас теперь вся округа знает... Нити воспоминаний дрогнули и порвались, сменившись иным, куда более горьким видением: Марина, стоя на стремянке, срывает старую вывеску, и её руки дрожат осенними листьями перед грозой. Вывеска с глухим стуком падает в грязь, а женщина, не в силах больше сдерживаться, разражается громкими, безутешными рыданиями. — Поплачь, милая, поплачь, — шепчет ей Хельга, обнимая за плечи. — Поплачь и отпусти его уже навсегда. Прошлое — это всего лишь труп, дай ему спокойно сгнить в земле...

Людвиг схватился за голову, и сквозь его гнилые пальцы тонкой струйкой просочился песок времени. — Она похоронила не меня одного... она похоронила всех нас, весь наш род. Но я ещё вернусь, я приду к ней бурей и верну всё, что принадлежит мне по праву! Амберто шагнул вперёд, и его дикая, необузданная магия заклубилась вокруг него голодной стаей ворон, готовых сорваться с места. — Ты хочешь мести? — спросил он.

Зомби замер, его костлявые пальцы сжали горсть студёной, влажной земли. И вдруг он рассмеялся — звук, похожий на падение пустого медного таза в глубокий колодец: — Мести? Да я просто хочу снова услышать, как она смеётся... как в те старые добрые времена, когда гости приезжали к нам издалека, чтобы только угоститься нашим знаменитым элем. Но она заперла свой смех в сундук вместе со старым тряпьём и выбросила ключ. Огонёк скептически вскинул бровь: — Может, тебе просто скучно лежать одному в гробу? Вылез бы, помог ей бочки с элем катать по двору. Руки-то у тебя пока есть, пусть и с червячками. — Я уже пробовал однажды, — вздохнул Людвиг. — Она упала в глубокий обморок и пролежала без чувств до самого утра.

Над кладбищем повисла неловкая, тяжёлая тишина. — Она боится теней... — голос Людвига упал до едва слышного шёпота, и туман вокруг них начал сгущаться, сплетаясь в призрачные фигуры. Возник силуэт Марины, беспокойно ворочающейся в своей постели, и её полные ужаса крики во сне: «Не трогай меня! Убирайся прочь!» — А я для неё теперь всего лишь тень... — с бесконечной горечью произнёс он.

После этих слов бывший трактирщик замер, и его мутные, невидящие глаза на одно короткое мгновение прояснились, будто сквозь толщу мутного ила пробился лучик света. Он протянул руку в сторону деревни, и в застылом воздухе заплясали новые силуэты прошлого: вот Марина, счастливая и смеющаяся, стоит за стойкой и подносит гостям полные кружки с пенным элем. Вот Людвиг обнимает её, шепча на ухо что-то нежное, от чего она заливается румянцем. Но тени дрогнули, края образов начали чернеть и скручиваться, будто их коснулось безжалостное пламя. — Она... перестала смеяться... — голос зомби заскрипел, как ржавые петли старой двери. — Заперла наш славный «Гром» в сундук... как труп!

Хельм шагнул вперёд, и звёздный шрам на его левой ладони запульсировал ровным, холодным светом: — Ты цепляешься за старое имя, как утопленник за гнилой тростник. Но это имя уже давно сгнило и рассыпалось в прах. — Сгнило?! — Людвиг взревел так, что земля под ногами группы затряслась. Могильные плиты сдвинулись с мест, обнажив жёлтые, осклизлые кости. — Ты, друид, сам похож на прогнивший пень! Где твои корни? Где твои хвалёные звёзды, которые ты так бережно прячешь?! — Звёзды всегда со мной, — огрызнулся Хельм, машинально прикрывая ладонь со шрамом. — А корни... мои корни там, где я сам решу их пустить. Это не твоя забота.

Мираж отскочила к самому краю кладбища, и её кинжалы зловеще сверкнули в тусклом свете луны: — Эй, трактирщик! Может, вместо этой глупой драки ты вспомнишь старую добрую истину о том, что посетитель всегда прав? — Нет! — Хельм резко раскинул руки в стороны. — Его дух привязан не к этому истлевшему телу, а к живому человеку — к самой Марине. Даже если мы порубим это тело на мелкие куски — он всё равно вернётся, ещё более яростный и невредимый.

Людвиг захохотал, и из его разверстого рта посыпались жирные, копошащиеся жуки, которые тут же начали расползаться по земле: — Мудрец! Тут моя земля, и на ней я могу разорвать вас всех на мелкие лоскуты... Но мне, признаться, гораздо интереснее посмотреть, как вы сломаетесь, когда в полной мере осознаете своё полное бессилие. — Бессилие? — Хельм выдернул из своей сумки пучок сушёного чертополоха и резко бросил его в воздух. Растение вспыхнуло ярким зелёным пламенем, очертив вокруг группы широкий защитный круг. — Ты — всего лишь эхо. А эхо исчезает в тот самый миг, когда замолкает породивший его голос.

Зомби рванулся вперёд, но со всего маху ударился о невидимую, но твёрдую стену. Его пальцы, похожие на гнилые ветви, с треском обломались о магический барьер. — Марина боится вовсе не тебя, — спокойно продолжал Хельм. — Она боится начать жить заново, без тебя.

Людвиг заметался внутри круга и завыл, и в этом жутком вое смешались тысячи разных голосов — плач дочери старосты, предсмертные стоны утопающих в болотах, шёпот древней старухи с болот, творящей свои тёмные заклятья в непроглядной тьме, и даже скрип натянутой верёвки. Его тело начало постепенно распадаться на части, как размокшая под дождём глина. — Это даст Марине немного времени, — Хельм устало вытер руки о свой плащ. — Но нельзя вечно бегать от самой себя. В конце концов, она либо отпустит его навсегда, либо он утянет её за собой в могилу. — Нельзя спасти всех обездоленных в этом мире, — Мираж убрала свои кинжалы и направилась к выходу с кладбища, на ходу брезгливо сбивая с сапог налипшую жирную грязь. — Мы и так сделали слишком много для простого поручения, наградой за которое обещана лишь миска жидкой каши. Если дочь старосты помрёт, он спустит на нас всех собак. И вообще, с меня на сегодня хватит мертвецов. У меня от них шерсть дыбом встаёт.

***

Болото дышало.

Каждый его медленный, тяжёлый вздох выталкивал из своих невидимых недр огромные, мутные пузыри тлена, и те с тихим, влажным звуком лопались у самой поверхности, выпуская в и без того спёртый воздух приторный душок прелых воспоминаний и разложения. Топь не была просто грязью — она жила своей собственной, чужеродной жизнью исполинским, бесформенным слизняком, медленно переваривающим само Время. Ноги путников вязли в ней неспешно, будто сама земля не торопилась забирать их себе, давая им последний шанс в полной мере осознать всю неотвратимость и безысходность происходящего.

Огонёк, как всегда, шёл первым, прокладывая путь. Его сапоги, насквозь пропитанные студёной болотной влагой, уже не скрипели, а лишь уныло хлюпали в такт биению болотного сердца. Амберто поймал себя на мысли, что Элира тоже всегда шла впереди, принимая на себя первый удар, и поспешно отогнал её образ назойливым, кусачим комаром. Элира — это пепел. А здесь и сейчас, вокруг него, была только эта ледяная тина, цепляющаяся за голенища сапог, да густой, слепой и навязчивый, как нечистая совесть, туман.

Топь раскрыла свои голодные объятия внезапно. Она не стала медленно затягивать жертву — она приподнялась навстречу огромной чёрной ладонью, жаждущей прижать глупого человека к своей груди, и лишь затем позволила воину начать погружение в бездну. Грязь обвила его лодыжки почти невесомо ласковым шёлком, и в тот же миг превратилась в пудовые, неумолимые кандалы. Огонёк успел лишь судорожно вдохнуть — воздух оказался густым и вязким, как кисель, — и трясина с жадностью поглотила его уже по самую грудь. — Держись! — отчаянно крикнул Хельм, но его голос тут же утонул в чавкающем, издевательском смехе болота.

Огонёк бился крупной рыбой, попавшей в сачок. Но каждое его отчаянное движение лишь погружало его всё глубже. Топь липла к коже, проникала под одежду, лезла в рот — солёная, с отвратительным привкусом тысячелетнего отчаяния. «Так вот каково это — тонуть в собственном прошлом», — пронеслась в его гаснущем сознании последняя мысль.

Хельм рванулся вперёд, но Амберто мёртвой хваткой вцепился в его плащ: — Нельзя! Она и тебя засосёт в один момент! — Отпусти меня! — друид вырвался, и его руки взметнулись в воздух, будто он пытался разорвать невидимую, липкую паутину.

Топь играла со своей добычей. Она позволяла Огоньку вынырнуть на поверхность, глотнуть тумана, и снова тянула его вниз, растягивая агонию. Пальцы воина нащупали в грязи какую-то корягу — скользкую, обугленную. «Меч? Нет, скорее кость. Человеческая?» Он с отвращением отшвырнул её в сторону, и трясина ответила ему утробным, обиженным урчанием. — Дерево! — взревела Мираж, указывая на полузатопленную, склонившуюся к самой воде иву. — Тащи его к корням!

Хельм в прыжке ухватился за скользкий ствол и повис на ветвях, раздирая ладони в кровь. Друидские руны на его руках вспыхнули ярким зелёным огнём, и корни дерева послушно ожили, поползли к тонущему Огоньку змеями, почуявшими запах жизни. Они обвили его торс, сжали рёбра — больно, но живительно. — Тяни! — закричал Амберто, и его голос сорвался от нечеловеческого напряжения.

Топь сопротивлялась отчаянно. Её щупальца из ледяного ила впились в Огонька, тащили его обратно, в свою жадную, ненасытную утробу. Корни трещали и рвались, но Хельм не отпускал. Руки его дрожали, звёздный шрам на ладони светился одиноким маяком в кромешной тьме. — Отдай его! — прошипел друид, и было совершенно непонятно, кому он бросает этот вызов — бездушной топи или самой Судьбе, сплетавшей эту смертельную паутину.

С громким, хлюпающим всхлипом трясина неохотно рассталась со своей добычей. Огонёк вылетел на берег, облепленный грязью с головы до ног новорождённым, вытолкнутым из утробы. Он кашлял, выплёвывая изо рта тину и собственный страх. — Ты... как? — Мираж присела рядом с ним, её хвост нервно бил по земле. — Как слизняк в рассоле, — хрипло усмехнулся он, вытирая лицо рукавом, и его смех перешёл в крупную дрожь. — И на вкус, надо сказать, примерно так же. — Я проверять не буду, — заверила его кошка.

Амберто стоял поодаль. Кончики его пальцев дымились — магия едва не вырвалась наружу, готовая уничтожить всё вокруг. «Я мог бы спасти его... Но какой ценой?» Он посмотрел на чёрные узоры, расползшиеся по его ладоням, и машинально потёр их о штанину. Узоры не исчезли — они лишь стали немного бледнее.

Хельм смотрел на успокоившуюся трясину. Она снова лениво пускала пузыри с безразличием старой, всё повидавшей карги. Но друид видел — там, в глубине, шевелилось что-то. Не грязь, не корни. Что-то гораздо более древнее и голодное. — Она проверяла нас, — пробормотал он пауком, трогающим лапкой нить своей паутины. — Пауков мне только для полного счастья не хватало, — буркнула Мираж. — Я сегодня уже и так натерпелась.

Где-то вдалеке, за пеленой тумана, тоскливо заскулила собака. Или засмеялся гоблин. Или заплакала сама земля.

***

Чахлые, искривлённые деревца сменились высокими зарослями ржавого тростника, а кое-где из чёрной, маслянистой воды торчали мёртвые стволы, каким-то чудом умудрявшиеся расти прямо в трясине. Природа не терпит пустоты — и умеет приспосабливаться к самым невыносимым условиям. Камыш шумел под порывами ветра, исполняя свою древнюю, заунывную песню, которой уже тысячи лет, а ветви, опущенные до самой воды, покачивались в такт, дирижируя невидимым оркестром. Воздух, густой и вязкий от тумана, цеплялся за кожу липкой, могильной паутиной.

Первую опасность заметила Мираж — её кошачьи зрачки резко сузились в вертикальные щели, уловив едва заметную тень, мелькнувшую в листве. — Сверху! — крикнула она, но было уже слишком поздно.

Стрелы с сухим шелестом впились в землю, утыкав грязь вокруг них ядовитым частоколом. Несколько штук с глухим звоном отрикошетили от кирасы Огонька, но пара всё же нашла свою цель. Амберто схватился за пробитое запястье, Хельм с немым удивлением уставился на стрелу, торчащую из его посоха всего в паре дюймов от его лица. Гоблины, притаившиеся на ветвях, захихикали сороками. Их луки скрипели, тетивы звенели — плохое качество оружия зеленокожие явно решили компенсировать количеством. — Они на деревьях! — рявкнул Огонёк, прикрывая голову наручем.

Хельм прижался к мшистому стволу, его пальцы заскользили в воздухе, чертя знаки, призывающие корни. Но земля ответила вяло и неохотно — болотная жижа глушила зов друида. Внезапно туман сгустился в молочно-белую стену, и из глубины донёсся гортанный, ритмичный напев. — Шаман, — глухо произнёс друид.

Гоблин-шаман возник из тумана, будто материализовался из самого кошмара. Его посох, увенчанный черепом ворона, с силой ударил оземь, и почва под ногами Амберто заколебалась живой плотью. Чародей отпрыгнул в сторону, но поздно — болото ожило, превратив участок под ним в жадную, хлюпающую трясину. — Держись! — Хельм рванулся к нему, но стрела впилась в его плечо, заставив друида зашипеть от боли.

Огонёк, пригнувшись, метнул свой меч в ближайшее дерево, как мальчишка, играющий в городки. Клинок вонзился в ствол, и гоблин-лучник, потеряв равновесие, с воплем рухнул вниз, прямо в объятия внезапно оживших корней — Хельм, стиснув зубы от боли, всё же нашёл связь с землёй.

Мираж исчезла. Её плащ лишь на мгновение мелькнул в тумане крылом летучей мыши. Кошка бесшумно взобралась на дерево, цепляясь когтями за кору, и вонзила кинжал в спину гоблина, целившегося в Амберто. Тот рухнул вниз, а она, тенью перепрыгнув на соседнюю ветвь, тут же исчезла из виду.

Шаман завыл, и туман сгустился вокруг Амберто. Чародей, уже по грудь ушедший в трясину, вскинул руки. Его пальцы вспыхнули алым, и огненный вихрь рванул вверх, разрывая пелену тумана в клочья. Туман взревел живым зверем, но рассеялся, обнажив шамана. — Теперь! — крикнул Амберто.

Хельм, нащупав в сумке горсть семян, швырнул их в шамана. Те взорвались ростками, мгновенно оплетая ноги гоблина. Шаман заорал, рванулся, но Мираж уже была за его спиной. Клинок сверкнул — и посох с черепом покатился по грязи. Отрубленная кисть всё ещё судорожно сжимала древко, но хозяину было уже не до неё — зажимая культю, шаман зашёлся в тонком, жалобном подвывании.

Лишившись подпитки, туман растаял. Гоблины на деревьях заметались. Огонёк, выдернув меч из ствола, ринулся врукопашную. Мелкие деревца он сносил одним ударом, по крупным бил ногой так, что гоблины сыпались вниз переспелыми грушами.

Шаман, прижатый корнями к земле, выл на своём гортанном языке. Хельм приблизился, приставив к его горлу обсидиановый нож: — Прикажи своим сдаться. Гоблин плюнул, но дрогнул, увидев, как Амберто поднимает окровавленный посох, брезгливо пытаясь разжать сведённые судорогой пальцы. Магия болота, теперь в руках чародея, заурчала угрозой. — Криклаш! — прохрипел шаман. Гоблины, словно по команде, послушно сползли с деревьев. Луки падали в грязь, глаза избегали встречаться с победителями.

Огонёк, дыша кузнечным мехом, прислонился к дереву. — Допрашивать будем? — кивнул он на шамана. — Или сразу с миром отпустим? У меня сегодня день добрых дел. Мираж, вытирая клинок о плащ, усмехнулась: — Пусть говорит. «Криклаш» — видимо, «сдаёмся». Надо запомнить. — В следующий раз пригодится, — согласился Огонёк.

Амберто смотрел на посох, не замечая боли в пробитом запястье. В глазницах вороньего черепа тлел зелёный огонёк — болотная магия не умерла, она ждала нового хозяина.

Туман вернулся внезапно. Не тот, что рассеивается от крика, — густой гной, он пополз по земле, обвивая стволы, заставляя листву гнить на глазах. — Они не сдались, — прошипела Мираж, прижимаясь спиной к Хельму. — Ловушка. Шаман, связанный лозами, выпрямился, едва не перерезав себе горло. — Криклаш... — выдохнул он, и слово обожгло воздух кислотой.

Земля дрогнула. Из тумана выползли бурые холмы — плоть от плоти болота, сотканная из тины и костей. Огонёк рубанул мечом, но клинок завяз в ближайшем порождении, будто в плотной грязи. Существо булькнуло, затягивая сталь. — Чёрт! — воин отпрыгнул, оставив оружие в трясинной пасти. — Я так без оружия останусь!

Амберто вонзил посох в землю. Чужая, дикая магия хлынула через него, разъедая душу, и он заорал, яростью выжигая тлетворное разложение: — Ублюдки, мать вашу, а ну идите сюда! Хотите нас сожрать? Я сам вас сожру! Из посоха вырвался шлейф зелёного свечения, в котором явственно проступила костлявая рука. Она вцепилась в ближайшее порождение — и то на глазах начало усыхать, покрываться коркой, пока не взорвалось фонтаном кислотной слизи. — Берегись! — крикнул Хельм, уворачиваясь от щупалец. Чародей с удивлением смотрел, как его тело выталкивает застрявшую стрелу, а рана затягивается прямо на глазах.

Мираж, покопавшись в бездонной сумке, извлекла флакон и метнула его в ближайшее порождение. Жидкость вспыхнула при контакте с воздухом, озарив туман. Дитя болота издало горестный вой и поспешно уползло обратно в воду.

В свете пламени они увидели шамана, улизнувшего в суматохе. Он сидел у дерева, пальцы глубоко погрузились в кору. Из ствола сочилась чёрная смола, питающая магию. Огонёк, оставшись без меча, выхватил короткий клинок и ринулся вперёд. Хельм понял его без слов — корни вздыбились, отбрасывая два порождения с пути воина. Амберто направил призрачную руку на третье, и взрыв грязи накрыл здоровяка, но тот прорвался, закрывая глаза рукой, весь в шипящих подпалинах и очень злой.

Шаман завыл, увидев несущегося на него воина. Ветви дерева взметнулись в едином порыве, превращаясь в частокол острых копий. Огонёк на полном ходу влетел в этот живой строй — и чудом проскочил, изогнувшись так, что рёбра едва не хрустнули. Несколько острых побегов всё же достали его, распоров рукав и оставив кровавые борозды на боку. Он уже занёс меч для последнего удара, но ветви сомкнулись перед шаманом плотной стеной. Клинок с глухим стуком вонзился в древесину и застрял, даже не поцарапав прячущегося за ними гоблина. — Да чтоб тебя! — рявкнул Огонёк, дёргая бесполезную рукоять.

— Получай! — Мираж, взъерошенная от напряжения, швырнула в дерево последнюю склянку. Огонь расплескался по стволу, кора задымилась. Шаман взвизгнул, когда капли жидкого пламени попали ему на спину. Дерево, его проводник, горело. Туман начал редеть, порождения замедлились. Мираж тенью взлетела на соседнюю ветвь и прыгнула на шамана, проскользнув сквозь частокол. Они рухнули в грязь, и у горла гоблина замер острый коготь. Подоспел Хельм, лозы живыми змеями метнулись к шаману, заключая его в смертоносные объятия. — Твоя магия иссякла. Прикажи им остановиться. Шаман, задыхаясь, выплюнул: — Криклаш... Порождения замерли, а затем медленно поползли назад, в грязь, из которой родились. Последнее, задумавшись, брезгливо выплюнуло меч, прежде чем уйти под воду. Туман рассеялся, обнажив израненный, но живой лес.

Огонёк поднял клинок, торчащий из лужи. Лезвие покрылось ржавчиной, будто пролежало в болоте десятилетия. — Только отчистил — и вот опять, — проворчал он, с укоризной глядя на шамана.

***

Когда туман испуганным зверем окончательно отступил к краю болота, гоблины, спустившиеся с деревьев, стояли полукругом в ожидании решения победителей — их жёлтые глаза сверкали из-под мохнатых бровей углями под пеплом.

Шаман, прижатый к земле кинжалом Мираж, выплёвывал комки грязи и шипел, сверкая жёлтыми глазами. Раны сочились чёрной кровью, но гоблин не сдавался. — Зачем напали? — Хельм пригнулся, чтобы встретиться с ним взглядом. — Вы же знаете, мы не лесорубы. Гоблин зарычал, обнажая сломанные клыки: — Люди везде одинаковые! Сперва пришли с топорами, потом — с угрозами! — Какими угрозами? — Амберто сжал кулаки, чувствуя, как магия клокочет под кожей. Посох в его руках слабо мерцал, но чародей заставил себя успокоиться. — Два дня назад, — прошипел гоблин, — ваши воины приходили на болота, требовали верховного шамана. Грозили сжечь всё, если он не снимет «проклятие болот». Кричали про какого-то насланного на деревню болотного духа. Невежды, не знающие законов Баланса. Если бы болотные духи могли покидать топь, вашего рода не было бы на наших землях... — Что случилось потом? — Мираж надавила лезвием. — Верховный отказался... И тогда люди бросились на нас. Но магия болот проснулась. — Шаман захихикал, будто вспоминая кровавое зрелище. — Земля разверзлась, деревья стали душить ваших... Мы бились, как звери. Многие пали.

Огонёк мрачно спросил: — И вы забрали выживших в плен? — Магия требует плату! — Гоблин выгнулся. — Верховный сказал: если люди вернутся — принесём их в жертву топям. Кишки развесим на ветвях, кости бросим в трясину! Пусть болота поглотят вашу наглость! — Живописно, — прокомментировала Мираж, не убирая кинжала. — Но у нас сегодня другие планы.

Хельм встал, лицо его стало каменным. — Твой вождь ошибся. Мы не с теми, кто напал на вас. Но если вы убьёте пленных, война не закончится никогда. Шаман, связанный живыми лозами, выпрямился, едва не перерезав себе горло. Голос его, хриплый от ярости, прорезал тишину: — Вы, люди... саранча! Топчете священные тропы, рубите деревья-защитников! Мираж убрала кинжал от горла. — Мы ищем кое-что: хижину на болотах, где может жить та, что якобы исполняет желания, и то место, что зовут Сердцем Трясины. Укажешь путь — уйдём.

Гоблин замер. Его взгляд скользнул к Амберто, сжимающему трофейный посох с вороньим черепом, и губы дрогнули в подобии ухмылки. — Хижина... да. Там, где чёрная вода поёт песни мертвецам. Идите на север, через Зыбучие слёзы... — Он махнул рукой, и туман расступился, открыв гнилую тропу. — А что касается Сердца — от хижины поверните на северо-восток. Но помните: топи не любят незваных гостей.

Огонёк перехватил взгляд Хельма. Друид шагнул вперёд, голос его зазвучал как шелест листвы: — Передай своему верховному шаману: завтра на рассвете мы вернёмся сюда. Если хочет мира — пусть придёт. Гоблины заворчали. Один из них, коренастый, с шрамом через глаз, выкрикнул что-то на своём языке. Шаман огрызнулся, заставив того смолкнуть, затем кивнул: — Пусть будет так. Если вы вернётесь из Сердца живыми...

Амберто вернул шаману его посох, и зелёный огонёк в глазницах ворона дрогнул, указывая на северо-восток. — Они не лгут... но и не спешат помочь.

Гоблины расступились волчьей стаей, пропускающей добычу.

***

Тропа вилась между полузатопленных деревьев, их корни торчали из воды скрюченными пальцами. Воздух гудел — то ли от насекомых, то ли от шёпота самой топи. — Почему они так легко указали путь? — пробормотал Огонёк, продираясь сквозь папоротники. — Потому что уверены: мы не вернёмся, — Хельм коснулся ствола ивы, и кора под его пальцами затрещала. — Тропа ведёт через зыбуны. Они ждут, что болото сделает за них работу.

Амберто остановился, вглядываясь в даль. Посох дрожал в его руках, пытаясь вырваться. — Здесь... что-то не так. Вода — она шевелится. Мираж прыгнула на корягу, хвост нервно подрагивал. — Нас ведут в ловушку. Опять. — Когда это было иначе? — философски заметил Огонёк. — Я уже начинаю подозревать, что «не вляпаться» — это не наш метод. — И всё же идём, — Хельм раздвинул завесу мха, открывая прогнивший мост через чёрный ручей. — Если их вождь явится — узнаем, что сможет примирить людей и гоблинов. Тут что-то большее, чем зашедший слишком далеко в топи охотник или пара срубленных стволов. Если же гоблины выберут войну...

Он не договорил. Болото закончило за него — где-то впереди, за стеной тумана, чавкнула грязь, будто гигантские губы сомкнулись над добычей.

Группа двинулась вперёд. Тропа сужалась, вода под ногами пузырилась, словно кипела. Огонёк снова шёл первым, меч наготове. — Завтра, — прошептал Хельм, — мы получим часть ответов... а сейчас главное — не стать частью этой топи.

Глава 9

Болотная жижа хлюпала под сапогами с каждым шагом, издавая тот самый отвратительный, чавкающий звук, который проникал под кожу и оседал где-то в костях. Она цеплялась за подолы плащей, за голенища, будто пыталась удержать группу, не пустить их дальше, к той роковой встрече, что ждала впереди. Хижина возникла из тумана внезапно и пугающе — гнилым, почерневшим зубом, одиноко торчащим из челюсти бескрайней трясины. Её стены, когда-то, должно быть, крепкие и надёжные, теперь походили на рёбра давно умершего великана: брёвна прогнили насквозь, обнажив чёрную, трухлявую сердцевину, а мох, густой и влажный, свисал с провалившейся крыши длинными прядями — седыми, нечёсаными волосами древней старухи. Тяжёлая дверь, сорванная с петель, валялась тут же, утопая в грязи.

— Ничего святого, — проворчала Мираж, осторожно переступая порог. Её хвост нервно дёрнулся из стороны в сторону, задев покосившийся дверной косяк, с которого тут же облаком посыпалась сухая труха. — Даже двери нормальной не оставили, чтобы войти по-человечески.

— Видимо, тут не слишком любят непрошеных гостей, — отозвался Огонёк, оглядываясь по сторонам и привычно кладя ладонь на рукоять меча. — Или их просто никто не ждал.

Внутри царил полный, безнадёжный хаос времени. Массивный деревянный стол, покрытый глубокими трещинами — лицо древнего старика, — утонул в осколках разбитых глиняных горшков, хрустевших под ногами рассыпанными костями. На покосившихся полках высохшими мумиями лежали свёртки с травами — большинство из них давно превратились в серый, невесомый прах, но один, перевязанный выцветшей красной нитью, каким-то чудом сохранил свои листья с яркими синими прожилками. Кислица болотная — яд и противоядие одновременно, знакомая по рассказам Хельги. У стены висел большой коготь медведя, обмотанный длинными женскими волосами — то ли древний оберег от злых духов, то ли чьё-то тёмное проклятие, теперь уже и не разобрать.

— Здесь кто-то был, — Огонёк присел на корточки, внимательно изучая следы на полу. Кто-то совсем недавно шарил по углам, явно что-то искал, но, видимо, так и не нашёл. Цепочки отпечатков ног испещряли многолетнюю пыль, пересекаясь с глубокими отметинами от передвинутой мебели, а у самого входа тянулась широкая борозда — будто что-то очень тяжёлое волокли к выходу.

Он поднял голову, и его взгляд упёрся в толстую балку под низким потолком. Там болталась верёвка, грубо сплетённая из болотного тростника. Срез на ней был идеально ровным, почти хирургическим — будто её перерезали уже после того, как тело обвисло в петле.

— Смотрите сюда, — Огонёк ткнул ножом в стул, стоявший прямо под верёвкой. Одна его ножка провалилась в пол, но сиденье сохранило на себе чёткий отпечаток: свежий след грязи, будто кто-то вставал сюда совсем недавно. — Кто-то имитировал самоубийство... или просто убирал за собой следы.

— Влюблённые дураки, — бросила Мираж, и в её голосе вдруг прорезалась горькая, несвойственная ей горечь. — Бегут в болота за чудесами, а находят только петлю.

— К чему это ты сейчас? — Огонёк приподнял бровь.

— Да брось, всё же очевидно. Парень втюрился в дочку старосты. А папаша решил продать её какому-то усатому жеребцу из города. Ну а у той или смелости не хватило перечить отцу, или сама не захотела гнить на болотах до конца своих дней. Вот влюблённый дурак и рванул к старой карге за любовным зельем.

— Почему ты так уверена, что именно к ней? — нахмурился Амберто. — И откуда ты вообще всё это взяла?

Фелисийка усмехнулась, сверкнув острым клыком:

— В этой деревне три дома, стадо свиней и ведро грязи. Девушка на выданье здесь одна на всех — Лина. Училась она у Хельги, травы всякие собирала, настойки готовила, постоянно с её сынком виделась. Пара глупых шуток, постреляла глазками, тот и поплыл, намечтал себе всякого. А потом бац — жених из города, карета с гербами, белое платье... Романтика, чтоб её. — Она плюхнулась на сгнившую лавку, и та жалобно, протяжно заскрипела, проседая под её весом. — Вот он и решил для себя: или старуха ему поможет, или петля.

— Нечего рассиживаться, — проворчал Огонёк, пиная ногой пустой горшок, который с глухим стуком покатился в угол. — Не хочу тащиться назад по этим проклятым болотам в полной темноте. А нам ещё какие-то травки для Хельги искать. Если и она нам лапши на уши не навешала. В этих Тихих Мхах у каждой жабы, похоже, свой тёмный секрет.

— Возможно, — не стал спорить Хельм. — Но если травница не лгала, на кону жизнь девушки. Вряд ли старосте станет легче, если мы скажем, что не принесли лекарство из-за внезапных подозрений. — Он присел напротив Мираж, стянул сапог и принялся перевязывать портянки. Кошка наблюдала за этим процессом с таким неподдельным интересом, будто перед ней разворачивалось захватывающее цирковое представление. — Но как только вернёмся в деревню, к старухе будут ещё вопросы. Вот не верится мне, что она не знала о чувствах собственного сына.

***

Трясина встретила их стеной тумана — густого, как свежее молоко, и студёного, будто дыхание мертвеца из разверстой могилы. С первого же шага болото начало обманывать, играть с ними, точно кошка с мышью: земля предательски уходила из-под ног, корни хватались за лодыжки, а воздух был полон неразборчивого шёпота, в котором нельзя было разобрать ни единого слова.

— Держитесь ближе друг к другу! — крикнул Хельм, но его голос тут же утонул в белой пелене, даже не породив эха.

Мираж потянулась к Огоньку, но её пальцы сомкнулись лишь на мокром, скользком плюще. Огонёк, пытаясь пробить путь мечом, вдруг ощутил, как его верный клинок налился свинцовой тяжестью и отказывается слушаться. Амберто шёл последним, и когда он обернулся, за его спиной уже никого не было — только бесконечная, звенящая пустота, жадно пожирающая следы на грязи.

— Хельм! — крикнул он, но звук собственного голоса пропал, даже не родившись.

Туман заклубился, наливаясь изнутри зловещим багровым светом. Перед глазами Амберто возникли размытые силуэты: Огонёк, замерший с мечом против невидимого врага; Хельм, взывающий к корням; Мираж, рванувшая куда-то в сторону. Амберто шагнул к ним, но его пальцы коснулись лишь ледяных, рваных клочьев тумана.

— Стойте! Я здесь!

Из пелены к нему метнулась тень — человеческая рука, согнутая под неестественным углом, и длинные, острые когти, сочащиеся туманной дымкой.

И тогда магия взорвалась в его груди. То, что он годами сдерживал страхом и волей, вырвалось наружу слепым, всепожирающим потоком огня.

Туман рванул в стороны, обнажая страшную истину.

Пламя ударило в спину Огонька. Воин обернулся — лицо его исказилось не от боли, а от неподдельного ужаса. Его кираса потекла расплавленным воском, обнажая почерневшую, дымящуюся плоть.

— Ты... — успел выдохнуть он и рухнул лицом в грязь.

Хельм рванулся к брату, но вторая волна огня срезала друида под колени. Он упал, обхватывая руками кровавые культи, и земля вокруг него закипела, пытаясь залечить то, что уже нельзя было исцелить.

— Нет! Прекрати! — закричала Мираж, но пламя слизнуло её лицо, оставив лишь обугленный череп с застывшей в вечности усмешкой.

Амберто бился в конвульсиях, пытаясь сжать ладони, перекрыть поток, но сила пожирала его изнутри, разрывая на части. Когда туман наконец рассеялся, перед ним лежали тела. Огонёк — обугленный, с мечом, вросшим в землю. Хельм — с корнями, проросшими сквозь его грудь. Мираж — неестественно изогнутая, будто сломанная кукла.

— Это... я... — он рухнул на колени, раздирая грязь пальцами. Рывок вырвался из груди — не то стон, не то звериный вой. — Это я... я их...

Сознание помутилось, и последним, что он увидел перед тем, как провалиться в спасительную темноту, были их глаза — мёртвые, пустые, смотрящие прямо в его душу.

***

Туман сгустился вокруг Хельма, вырвав его из реальности. Вокруг расстилался лес его юности — деревья-исполины с ветвями, сплетёнными в высокие арки, воздух, дрожащий от шёпота духов. Но что-то было не так: листья чернели на глазах, стволы трескались, а земля стонала раненым зверем.

Перед ним стоял Амберто. Но не тот юноша с испуганными глазами, которого он знал, — искажённая версия, сотканная из его собственных страхов и вины. Глаза пылали алым, волосы извивались змеями, а из рук хлестали реки магии, выжигающие всё на своём пути.

— В этом твоя вина, — прорычал демон с лицом брата. — Ты ушёл, бросив всех нас! Отец рассчитывал на тебя, мать выплакала все слёзы, а я... Я надеялся! Я ждал! Но где ты был, когда ты был мне так нужен?!

Хельм отшатнулся, натыкаясь на дубовый ствол. Корни обвили его руки, будто пытаясь удержать на месте.

— Природа требует баланса, — раздался голос за его спиной.

Он обернулся. Наставник, старый друид с лицом, изрезанным шрамами-рунами, стоял в тени. Глаза его светились промозглым зелёным — болотными огнями.

— Убей его, — наставник протянул обсидиановый нож. — Или мир падёт.

— Нет... — Хельм сжал кулаки. — Он мой брат!

— Он — трещина в мироздании, — наставник шагнул вперёд, и земля затрещала под его посохом. — Ты видел, что его магия творит. Она пожирает реальность, как пожар.

Амберто-демон засмеялся — жутко, надтреснуто. Пламя вырвалось из его ладоней, превращая деревья в пепельные скелеты.

— Ты выбираешь между одним и многими, — наставник вонзил нож в землю. — Друид слушает голос земли, а не сердца.

Хельм схватил нож. Лезвие обожгло ладонь, оставляя кровавый след. Амберто метнулся к нему, но корни взлетели, скрутив демона в тугой кокон.

— Прости... — выдохнул Хельм, вонзая нож в грудь брата.

Тот вскрикнул — не демоническим рёвом, а голосом ребёнка, полным боли и непонимания. Из раны хлынул не яд, а золотой свет. Лес вокруг начал рассыпаться песочным замком, подхваченным ветром.

— Ты сделал правильный выбор, — сказал наставник, но голос его стал чужим, металлическим, лишённым всякой жизни.

Туман рассеялся.

Хельм стоял на коленях в болоте, судорожно сжимая рукоять кинжала. Лезвие глубоко вошло в грудь брата. В мёртвых глазах Амберто застыли удивление и обида — такие живые, такие настоящие, что у Хельма перехватило дыхание.

— Нет... — прошептал он, но слова утонули в чавкающем вздохе трясины.

***

Туман вполз в сознание Огонька змеёй, обвивая разум цепями кошмара. Он очнулся в каменном мешке, где воздух был густ от запаха крови и горелой плоти. Руки прикованы к стене, на груди тлело свежее клеймо — весы Двуликого, выжженные раскалённым железом до кости.

— Покайся, еретик, — прошипел инквизитор в чёрном плаще, поднося к его лицу нож с гравировкой «Закон Слепца». Лезвие отражало дрожащий свет факела. — Или познаешь милость Владыки Цепей.

Огонёк плюнул в безликую маску палача. Тот лишь рассмеялся — сухо, каркающе. Дверь со скрипом отворилась, и в камеру втолкнули две фигуры в рваных одеждах. Сердце Огонька на миг остановилось.

— Мать? Отец? — он рванулся к ним, но кандалы впились в запястья, брызнула кровь. Лица их были избиты в кровь, но глаза — те самые, что когда-то смотрели на него у домашнего очага.

— Ке-Ахи, сынок... — хрипло прошептал отец, и из разбитых губ потекла тёмная струйка. — Прости...

Инквизитор бросил к его ногам меч. Тот со звоном упал на каменные плиты.

— Докажи, что твоя вера сильнее крови. Убей еретиков — и Двуликий простит тебя.

Выбор.

Огонёк дрожал. Меч в его руке стал тяжелее целого мира. Мать заплакала, закрывая лицо руками. Отец молил, глотая кровь:

— Мы верили в тебя...

— Ложь! — зарычал Огонёк, и в ушах зазвучали их голоса из прошлого, полные презрения, когда он уходил в наёмники. — Вы предали меня первыми!

Лезвие взметнулось. Два удара — быстрых, хлёстких, неотвратимых, как сама судьба. Головы родителей отлетели, глухо ударившись о стену. Кровь брызнула на лицо — горячая, солёная, липкая.

— Доволен? — Огонёк повернулся к инквизитору, но тот уже растворился в тумане, оставив после себя лишь едкий запах ладана.

Камера дрогнула, поплыла, превращаясь в поляну посреди болота. Тела у ног изменились: вместо родителей — Амберто и Хельм, их головы отрублены, глаза застыли в вечном ужасе. Из клубящейся мглы выступила Мираж, судорожно сжимая кинжал. Хвост её нервно дёргался, шерсть встала дыбом.

— Что ты наделал... — голос её срывался на истерический визг. — Предатель!

Огонёк попятился, споткнулся о корягу, но клинок Мираж уже вошёл ему в горло — остро, холодно, беспощадно. Боль вспыхнула и погасла. Он рухнул в грязь, захлёбываясь собственной кровью, а последним, что услышал, был тихий, почти ласковый шёпот:

— Двуликий уже забрал тебя. Ты просто ещё не умер.

***

Туман обволакивал Мираж саваном. Она шла, спотыкаясь о корни, что цеплялись за сапоги, будто просили забрать их с собой в могилу. Яд — тот самый, что служил гарантией её преданности, — привычно пульсировал в жилах, ледяной и неумолимый, как незримый поводок. Сначала онемели пальцы, потом руки налились свинцовой тяжестью.

«Как не вовремя, — пронеслось в голове. — Надо придумать повод для привала, принять дозу».

— Хельм!.. — голос сорвался на хрип. В ответ — лишь эхо, искажённое болотным ветром.

Она упала на колени, и грязь впилась в ладони, желая приковать к себе. Взгляд упал на руку: кожа, всегда золотисто-мерцающая, теперь покрывалась сетью трещин старой фарфоровой чашкой. Под ногтями выступил серый налёт, вены почернели чернильными реками.

«Первая стадия: Онемение», — всплыл в голове голос Хозяина, объяснявшего, что ждёт провинившихся.

Мираж попыталась встать, но ноги не слушались. Яд полз вверх, превращая мышцы в камень. Из тумана выползали тени — то ли гоблины, то ли галлюцинации.

— Огонёк... — она попыталась крикнуть снова, но язык прилип к нёбу.

«Вторая стадия: Петрификация».

Стужа достигла сердца. Грудь сдавило тисками. Она посмотрела в лужу у ног — отражение расплывалось, кожа становилась мраморно-белой, с зеленоватыми прожилками. Пальцы скрипели несмазанными шарнирами.

— Не сейчас... Почему так быстро? Я же недавно пила антидот... — слова рассыпались на слоги.

В тумане мелькнул силуэт Хельма, уходящего прочь. Амберто, чьи руки горели огнём, расчищал путь. Огонёк над чем-то смеялся. «Они бросили...» — но разум знал: это ложь. Яд плёл иллюзии, чтобы усугубить ужас.

«Третья стадия: Распад».

Мираж потянулась к поясу, где прятался флакон с противоядием. Рука двигалась мучительно медленно, будто сквозь смолу. Пальцы нащупали стекло, но сил не хватило — склянка выскользнула и разбилась о камень. Капля зелья сверкнула в грязи и исчезла.

— Нет... — мысль прозвучала ясно, но губы уже окаменели.

Глаза застыли широко открытыми. Последнее, что она увидела, — стая ворон, садящихся на плечи, готовых к пиршеству. Клювы превращались в кинжалы, крылья — в плащи инквизиторов.

Огонёк нашёл её первой — окаменевшую статую с лицом, искажённым ужасом, и рукой, навеки застывшей в попытке дотянуться до спасения. Он хрипло выругался. Хельм прошептал молитву Сияющей Госпоже. Амберто скорбно коснулся мраморного плеча — и статуя рассыпалась в пыль, оставив лишь горсть серого пепла.

***

Болото выплюнуло их обратно в реальность. Огонёк, захлёбываясь жижей, тащил Хельма за плащ, пока Мираж, с лицом, залитым грязью, выдирала Амберто из трясины. Они выползли на островок сухой земли, откашливая тину и страх.

— Чёртов туман... — Мираж вытерла кинжал о бедро, но руки всё ещё дрожали. — Это было как...

— Ловушка, — перебил Огонёк, выплёвывая комок грязи. Голос звучал хрипло, но уверенно. — Магия питалась нашими слабостями. Но я раскусил её.

Хельм, сидя на корточках, поднял голову. Глаза были красными, будто он плакал, но вместо слёз с ресниц стекала болотная вода.

— Как ты выбрался? — спросил он. В голосе прозвучал вызов.

Огонёк усмехнулся, поигрывая мечом. Лезвие блеснуло в тусклом свете, отражая печать Владыки.

— Мне показали камеру. Отца с матерью. Инквизитор велел казнить их, чтобы доказать верность Двуликому. — Он щёлкнул пальцами. — И я казнил.

Амберто побледнел:

— Ты... убил их?

— Да. — Огонёк наклонился, почти касаясь лицом Хельма. — И знаешь что? Мне понравилось.

Хельм вскочил, сжимая посох так, что костяшки побелели:

— Ты больной ублюдок! Они же...

— Они приложили руку к тому, какой я есть! — Огонёк ткнул мечом в землю, оставляя глубокую борозду. — И к Двуликому меня привели они же. Мать находила подвыпивших проезжих, желающих развлечься. Её считали шлюхой, но правда была хуже. Она приводила их в дом, поила отравленным вином, а потом они с отцом приносили жертвы Владыке Цепей. Золото и вещи забирали себе. Как тебе такое детство, мальчишка с серебряной ложкой в заднице? — Он засмеялся, но смех вышел горьким. — Ты бы тоже наслаждался, если б твой отец-тиран стоял перед тобой. Представь: корни впиваются в его глотку, а ты говоришь: «Природа требует баланса».

Хельм задрожал. В глазах мелькнуло то, что мучило годами — отец, чьи слова ранили тяжелее пыток, сказанные после того, как Хельм отказался идти по его стопам: «Сегодня мой старший сын умер. У тебя час, чтобы покинуть земли Дома Сокола, или я лично предам тебя казни». Рыдающая мать, отвернувшаяся в бессилии...

— Я не ты... — прошипел Хельм.

— Нет? — Огонёк оскалился. — Тогда почему твои корни пахнут кровью?

***

Хельм и Огонёк стояли лицом к лицу, их голоса тонули в рёве болотного ветра.

— Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на Амберто? — Огонёк ткнул пальцем в грудь друида. — Как на бомбу, которая вот-вот рванёт.

— А ты ведёшь себя так, будто хочешь её активировать, — Хельм не отступил. Корни под ногами дрожали живой сетью.

— Я просто даю ему возможность научиться, — возразил Огонёк. — А ты его пасёшь, как овцу. Овцы не учатся контролировать магию. Они учатся бояться волков.

— А ты — волк?

— Я — волкодав. Иногда приходится кусать, чтобы стадо не разбежалось.

— У тебя странные методы.

— Зато эффективные.

Спор оборвался, когда болото вздрогнуло. Из трясины чёрными торпедами вырвались гигантские жабы. Глаза горели ядовито-жёлтым, языки, покрытые шипами, уже свистели в воздухе.

— О, прекрасно, — вздохнула Мираж. — Жабы. Я ненавижу жаб.

— Ты ненавидишь всё, что мокрое и скользкое, — напомнил Огонёк, отпрыгивая от языка, вонзившегося в землю с дымящейся ямой.

— Потому что я кошка! Кошки ненавидят воду! Это аксиома!

— Не дайте себя схватить! — крикнул Огонёк, отбивая очередной язык.

Жабы напали, пользуясь тем, что группа ещё не оправилась после тумана. Одна из тварей разинула пасть, и струя слизи полетела в Хельма. Друид уклонился, но слизь попала на корни, и те зашипели, разлагаясь.

— Мираж! В обход! — Огонёк рубанул мечом по языку, целившемуся в Амберто.

Кошка кивнула и исчезла в тумане. Её гибкая фигура мелькала между кочек, кинжалы готовились вонзиться в спины врагов. Но болото предало: две твари, прятавшиеся под жижей, выстрелили языками одновременно. Один обвил её талию, другой — ногу.

— Я вам что, муха?! — Мираж вонзила кинжал в язык, слизь зашипела, но жаба не разжала хватку. Шипы впились в кожу, и яд начал действовать.

— Держись! — Амберто метнул сгусток магии, опаляя один язык. Хельм рванул корни из земли, опутав вторую жабу, но та, извиваясь, тянула Мираж в пасть.

— Только попробуй меня проглотить, — прошипела кошка, пытаясь дотянуться когтями до глаза твари. — Я тебе все внутренности выпущу!

Огонёк прыгнул вперёд, меч сверкнул дугой. Лезвие пронзило глаз жабы, тварь взревела и отпустила добычу. Мираж рухнула на землю, тело дрожало от яда, на боку зияла рваная рана.

— Жива? — Огонёк прикрыл её собой, отбивая новый язык.

— Как... кошка... — она попыталась улыбнуться, но изо рта хлынула кровь. — У которой... девять жизней... и семь из них... уже потрачены...

— Не каркай, — буркнул воин, оттаскивая её за ближайший валун. — Хельм, Амберто — прикройте!

Хельм и Амберто добили остальных. Болото утихло, но победа была горькой. Мираж лежала, прижав руку к ране, нога вывернута под неестественным углом.

— Яд... парализует, — прошептала она. — Не могу... двигаться.

— А говорить можешь, — заметил Огонёк, осматривая рану. — Значит, язык ещё работает. Жаль.

— Идиот.

Он снял плащ и принялся вязать импровизированные носилки.

— Ты остаёшься со мной. А вы, — он кивнул Хельму и Амберто, — ищите ту траву.

Хельм колебался, глядя на брата:

— Стоит ли разделяться?

— Кем предпочтёшь пожертвовать? Линой или кошкой? — Огонёк оскалился. — Хотите успеть спасти всех — придётся рискнуть.

— Знаю, полагается героически остаться... — кошка скривилась. — Но мы же не в книжке.

— Молчи, пушистая. Экономь силы.

Хельм кивнул и потянул Амберто за рукав.

— Я знаю, где она должна расти. Ищи в тени, на границе воды.

Когда они скрылись в тумане, Огонёк прижал ладонь к ране Мираж, стараясь остановить кровь.

— Держись, кошка. Умрёшь — я тебя придушу.

— Уже... лучше... — она хрипло засмеялась, но смех перешёл в кашель. — Только... не три уши... они сами... отвалятся...

— У тебя бред.

— Это не бред... это здравый смысл... у кошек уши... очень чувствительные...

— У тебя вся шкура чувствительная. Лежи смирно.

— Командир... — она попыталась отдать честь, но рука не слушалась. — Слушаюсь...

Огонёк вздохнул и занялся перевязкой. Рядом тихо потрескивал костёр, разведённый из сухих веток под валуном. Пламя отбрасывало на лицо Мираж тёплые блики.

— Знаешь... — голос её был тихим, сбивчивым. — У меня никогда... не было своего огня. Только чужой.

— Зато у меня была своя кошка, — отозвался воин, не поднимая глаз. — Такая же наглая.

— Я не кошка... Я фелисийка...

— Разницы не вижу.

— Кошка не умеет... открывать замки...

— Моя кошка умела. Открывала шкаф и жрала мои припасы.

— И чем... закончилось?

— Я купил новый шкаф. С лучшим замком.

— А кошка?

— Научилась открывать и его. Пришлось отдать в гильдию воров. Не пропадать же таланту.

Мираж попыталась усмехнуться, но вышло лишь слабое подобие улыбки. Веки тяжелели.

— Не умирай, — сказал Огонёк. — Ты мне ещё должна.

— Я уже спасла тебя... в городе... Мы квиты...

— Тогда я тебя спасаю сейчас. Значит, снова должна.

Она попробовала ответить, но слова уже не слушались. Только пошевелила губами и провалилась в темноту.

— Эй, — Огонёк тронул её за плечо. — Не вздумай. Я серьёзно.

Тишина. Пламя трещало, выплёвывая искры в ночное небо.

***

Травы росли ровно там, где описал друид — аккуратные пучки с синими прожилками, их листья мерцали в тусклом свете змеиной чешуёй. Амберто протянул руку, но Хельм резко остановил его.

— Подожди. — Друид присел, раздвинул пальцами листья. Корни были неестественно белыми, будто выбеленными ядом, а запах напоминал гнилой мёд. — Это не та трава.

— А какая? — Амберто принюхался. — Пахнет... странно.

— Эта трава не лечит, она убивает.

— Откуда ты знаешь?

— Я друид. Я знаю, чем пахнет смерть.

Амберто вздохнул — ему очень не нравилось, когда брат говорил таким тоном.

— Но листья точь-в-точь... — возразил он, показывая засохший образец, который дала им травница.

— Прожилки — да, а корни — нет. — Хельм вырвал растение, разломил стебель. Внутри сочилась чёрная смола, зашипевшая при контакте с воздухом. — Это звездный болиголов. Их легко спутать.

— С кислицей?

— С ней. Разница в корнях и в запахе. Кислица пахнет мёдом и снегом. Болиголов — мёдом и смертью.

— Тонкое различие, — пробормотал Амберто.

— Достаточно тонкое, чтобы не ошибиться, если не хочешь умереть.

Тем не менее, друид аккуратно извлёк корневище, не отделяя от стебля, и убрал в сумку.

— Зачем ты это берёшь? — насторожился Амберто. — Это же яд.

— Яд, — согласился Хельм. — Слабый раствор звездного болиголова погружает человека в глубокий сон.

— Сон, в котором сейчас и пребывает Лина. — Амберто побледнел. — Получается, Хельга сознательно травит её, не давая проснуться?

— Возможно. Или пытается замедлить болезнь. Или продлить агонию. Или... — Хельм замолчал. — Не знаю.

— Сейчас главное — Мираж, — твёрдо сказал Амберто. — С ней разберёмся, а потом уже вытрясем из Хельги правду. Идём.

Хельм удивлённо взглянул на брата, но спорить не стал. Кивнул и молча зашагал следом.

***

Деревня встретила их молчанием. Окна домов слепыми глазами тупо смотрели на группу, бредущую по грязи с окровавленными носилками. Мираж, бледная лунным светом, лежала неподвижно, лишь прерывистое дыхание выдавало, что она ещё жива. Её рана, перевязанная Огоньком, сочилась желтоватой слизью — яд жабы продолжал своё чёрное дело.

— Она как выцветшая тряпка, — мрачно заметил Огонёк, неся носилки. — Раньше хотя бы шипела.

— Шипеть — это расход энергии, — отозвался Амберто. — Сейчас она экономит.

— Пусть лучше шипит. Я привык.

Таверна «У Смиренного Путника» была пуста. Марина, увидев их, бросила тряпку на стойку и молча указала на лестницу.

— Вода есть горячая? — спросил Огонёк, проходя мимо.

— На плите. Свечи — в ящике. Бинты — в шкафу, третий ящик. — Она помолчала. — Выживет?

— Выживет, — ответил Амберто. — У неё девять жизней.

— У кошек девять, — поправила Марина. — А у фелисийцев — сколько?

— Не знаю. Но явно больше одной.

Комната Мираж на втором этаже превратилась в лазарет. Хельм разложил на столе серебристые цветы, их прожилки мерцали звёздными слезами.

— Держи её, — приказал он Амберто, разминая листья в каменной ступке. Запах мёда и полыни заполнил комнату.

Амберто прижал ладони к плечам Мираж, чувствуя, как её тело дрожит в ознобе. Он боялся применить силу — магия всё ещё клокотала под кожей, грозя вырваться.

— Она выживет? — спросил Огонёк, прислонившись к дверному косяку. Его меч, обычно блестящий, был покрыт чёрной слизью.

— Если духи позволят, — Хельм нанёс пасту из цветов на рану. Плоть зашипела, Мираж вскрикнула даже в полубессознательном состоянии.

— Всё хорошо, — голос друида лился монотонно и успокаивающе. — Потерпи ещё чуть-чуть. Нужно оттянуть дурную кровь.

Он достал из сумки собранный звездный болиголов.

— Это же яд? — насторожился Амберто, узнав траву.

— Всё есть яд и всё — лекарство, — Хельм начал аккуратно выдавливать сок в глиняную чашу, следя, чтобы тот не попал на руки. — Это поможет погрузить её в целебный сон.

— Как Лину? — переспросил Огонёк. — Как-то ей... не особо помогло.

— Потому что яд её не убивает, — Хельм пожал плечами. — Только удерживает.

Когда раствор был готов, он аккуратно влил его в приоткрытую кошачью пасть. Мираж застонала, когти впились в матрас, из распоротых прорех полезла солома.

— Не стойте столбом! — Хельм бросил суровый взгляд на замерших друзей.

Огонёк жёстко зафиксировал ноги фелисийки, непроизвольно выпустившую когти. Амберто схватил одну руку, прижав к кровати из всех сил, а на вторую навалился ногой. Магия рванулась наружу, но он сдержал её, позволив лишь тонкой нити света обвить запястья.

— Усни, — прошептал Хельм, касаясь её лба.

Глаза Мираж закрылись. Напряжённое тело обмякло, дыхание выровнялось, но на висках выступил пот, а губы шептали что-то на языке фелисийцев — проклятия или молитвы.

— Что она говорит? — спросил Амберто.

— «Если я умру, не смейте меня хоронить, пока не проверите пульс», — перевёл Огонёк. — Она мне уже это говорила.

— И ты запомнил?

— Трудно забыть, когда тебе угрожают когтями.

— Она будет метаться в снах, — сказал Хельм, вытирая руки. — Антидот от жабьего яда я вколол ей ещё на болотах, но процесс медленный. К тому же она потеряла много крови. Если к утру не полегчает...

— А почему не зарезать барана ещё раз? — перебил чародей. — Ты же исцелил наши раны после города?

Хельм хмуро посмотрел на брата.

— Мы не приказываем Балансу. Мы просим. Тот, кто привыкает решать свои проблемы за счёт других, плохо заканчивает. — Он помолчал. — К тому же мои силы питает Лес. Здесь, на болотах, мне подвластно меньше. А везти кошку к ближайшему месту Силы — не довезём.

— Значит, просто ждём?

— Ждём. И молимся, если умеешь.

— Такому в Академии не учили. Зато могу ругаться на трёх языках.

— Тоже подойдёт.

Амберто смотрел на Мираж. Во сне она поджала лапы и свернулась калачиком, напоминая обычную домашнюю кошку, а не смертоносную убийцу.

За разговорами братья не заметили, как Огонёк вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

А Мираж снились крылья. Она летела над болотами, свободная и лёгкая, но внизу, в трясине, её настоящее тело медленно каменело, обрастая мраморной коркой.

Глава 10

Огонёк ворвался в хижину Хельги, едва сдерживая клокочущую ярость. Тяжёлая дубовая дверь с грохотом ударилась о стену, и облако вековой пыли взметнулось в спёртый воздух, затанцевав в тусклом свете масляной лампы. Травница сидела у очага, где сырые поленья источали горьковатый дымок, и её руки, покрытые сетью шрамов от давно забытых ритуалов, сжимали пучок засохших трав — последнюю нить, связывающую её с реальностью. Она даже не обернулась на шум, будто ждала этого визита с того самого мига, как её сын сделал роковой шаг.

— Ты знала! — рявкнул Огонёк, указывая на неё мечом, и лезвие блеснуло тусклой сталью, отражая пламя. — Твой сын погиб, и ты решила отомстить всему миру! А нас отправила на верную гибель, чтобы просто замести следы?!

Хельга поднялась медленно, натужно, причиняя себе боль каждым движением. Её глаза, обычно спрятанные в тени капюшона, горели потусторонним льдом. Стены, увешанные пучками сушёных кореньев, птичьими лапками и потрескавшимися амулетами, сдвинулись, придвинулись ближе, чтобы стать свидетелями этого разговора.

— Ты судишь, не зная правды, — голос её дрожал, но не от страха перед обнажённой сталью. — Мой сын... он тоже был слеп. Слеп от своей всепоглощающей любви. Лина играла с ним, как кошка с мышью. — Хельга сжала кулаки до белых костяшек, и речь её стала тише, но каждое слово резало отточенным ножом. — Смеялась над его неуклюжими стихами, принимала подарки, а потом, за его спиной, называла это «дружбой». Когда же отец решил выдать её за богатого купца, она и слова поперёк не сказала. Просто покорно кивнула. Мой сын... он не выдержал предательства. Побежал искать волшебство, которого нет. На болота, к той самой «карге», что, по слухам, исполняет желания! Даже не поговорив со мной, не спросив совета. А я ведь только и делала, что пыталась раскрыть ему правду... Но он верил своим глупым мечтам куда больше, чем матери.

Огонёк замер. Меч медленно опустился, но взгляд всё ещё пылал гневом и недоверием.

— А та старая хижина на болотах... — Хельга рухнула в скрипучее кресло, разом лишившись сил. — Там я когда-то училась друидизму, сама, по наитию, слушая шёпот Болот. Лечила людей, приходивших за помощью, скрывая лицо под капюшоном. Боялась, что меня узнают... что отвергнут прокажённой. Потом забеременела. Переехала сюда, в эту деревню, чтобы сын рос среди людей, а не в гнилой трясине.

Огонёк опустил меч окончательно. Его взгляд невольно упал на детскую игрушку, валявшуюся в углу, — деревянного коня под толстым слоем пыли и паутины.

— Люди его и погубили. Отравленные ложью и равнодушием. — Голос Хельги снова дрогнул, но в нём зазвучала закалённая сталь. — И за это они все поплатятся. А в первую очередь — та расчётливая тварь, что украла у меня моего мальчика.

***

Огонёк стоял в центре хижины, тяжело дыша после яростной перепалки, и воздух вокруг казался наэлектризованным. Внезапно за его спиной сгустился мрак, и электрическое покалывание страха пробежало по позвоночнику, заставив волосы на затылке встать дыбом. Он резко обернулся — из глубокой трещины в полу сочилась тень, зыбкая и бесформенная, сгусток самой ночи. Очертания смутно напоминали человека, но лицо отсутствовало, выжженное калёным железом.

— Что, сынок весь в отца пошёл? — прошипел Огонёк, вскидывая меч и занимая боевую стойку. — Тоже решил сгинуть на рассвете жалким трусом?

Тень двинулась беззвучно, не издавая ни звука. Огонёк рубанул лезвием, но клинок рассёк пустоту. Дымчатое тело лишь дрогнуло беззвучной насмешкой и снова сомкнулось в единое целое.

— Владыка тебя побери! — воин отпрыгнул к стене, лихорадочно активируя печать Слепого Судьи. Лезвие вспыхнуло золотом, и он ударил снова, вкладывая в замах всю ярость. На этот раз тень отпрянула, зашипев раскалённым железом в воде, но не исчезла. На тёмном силуэте осталась дымящаяся прореха.

— Нет, я не дам тебе забрать его снова! — крикнула Хельга, стоя в дверях с пучком трав, источающих едкий, приторный дым.

Огонёк не слушал. Его меч, всё ещё пылающий священным огнём, взметнулся в очередной атаке. Но Хельга бросила травы в воздух, и печать Слепца на клинке погасла задутой свечой.

— Ты... — ярость ослепила воина. Он рванулся к старухе, но тень сына обвила его ноги ледяной жижей. Студёный холод проник в жилы, высасывая волю. Огонёк рухнул на колени, и меч со звоном выскользнул из ослабевших пальцев.

— Довольно, — Хельга щёлкнула пальцами, и тень замерла, её «рука» остановилась в волоске от лица воина. — Ты же не хочешь превратиться в бездушного монстра, сынок? — голос её смягчился, обращаясь будто к испуганному ребёнку. — Медленно, шаг за шагом... Мы вернём тебя в твоё тело.

Тень неохотно отпрянула, растворилась в полу, впитавшись в дерево. Огонёк, едва живой, попытался подняться, но Хельга сунула ему под нос склянку с зельем — и сознание поплыло.

— Тебе это даром... — прохрипел он, проваливаясь в вязкую, удушливую темноту.

Старуха уже волокла его к подвалу, и сила её не вязалась с иссохшим видом.

***

Подвал встретил их запахом плесени и сладковатого тлена. На грубо сколоченных полках громоздились склянки с мутными жидкостями, в углу — ящики с травами, от которых тянуло сушёными колокольчиками и чем-то приторным. Хельга с трудом уложила воина на холодный пол и туго стянула верёвками запястья и лодыжки.

— Пей, — она поднесла к его губам чашу с зелёным, дымящимся отваром. — Болиголов усмирит твой гнев.

— Яд... — Огонёк дёрнулся, но мышцы уже не слушались.

— Лекарство, — поправила она, вливая жидкость в горло. — Ты слишком ценен, чтобы умереть. В тебе столько жизненной силы, что девчонка уже не нужна. Не бойся, я не чудовище. Заберу ровно столько, сколько нужно для возвращения духа. А потом мы уйдём. Вы очнётесь через пару дней — и всё. Поболеете немного. Такова цена.

— Ты... чудовище... — прохрипел Огонёк.

— Я мать, — тихо ответила Хельга.

Жжение разлилось по телу воина, сознание поплыло, теряя связь с реальностью. Последнее, что он увидел, — тень сына, склонившуюся над ним. Она стала плотнее, а пустые глазницы светились тусклой желтизной.

— Спи, — сказала Хельга, закрывая дверь. — И не ищи нас, когда проснёшься. Моя доброта не безгранична.

Огонёк обмяк и завалился на бок. В углу же, под ворохом трав, обложенное льдом и рунными камнями, замедляющими разложение, лежало тело — с багровой полосой поперёк горла. Оно ждало.

***

Таверна «У Смиренного Путника» встретила их гнетущей тишиной. Марина стояла за стойкой, и её пальцы нервно перебирали края застиранной скатерти. Когда Хельм и Амберто спустились, она резко подняла голову — глаза метнулись к ним двумя угольками на осунувшемся лице.

— Как ваша подруга?

— Жить будет. К полудню очнётся. Но... у нас просьба. Утром придётся снова уйти, — ответил друид.

— На эти проклятые болота? Опять? — Марина не скрывала тревоги.

— Так надо.

— Хорошо. Я присмотрю за ней. Но учтите: я привыкла разливать пиво, а не ухаживать за больными.

Трактирщица помялась, но всё же выпалила мучивший её вопрос:

— А что с моим мужем? — голос дрогнул. — Справились? Людвиг... он упокоился?

Хельм остановился, тяжело опираясь на посох. Взгляд скользнул по стенам и задержался на старом портрете — том самом, с которым она так и не смогла расстаться.

— Дух вашего мужа не причастен к бедам. Но он не может уйти, пока вы держитесь за прошлое.

— За прошлое? — Марина фыркнула, но в глазах предательски блеснули слёзы. — Я сделала ремонт! Сменила интерьер! Даже название таверны сменила!

Амберто шагнул вперёд:

— Переименование трактира, гербы... это лишь видимость. Важно то, что в сердце. Он страдает, видя, как ты цепляешься за его тень. Не дай этой тени утянуть тебя за собой.

Марина схватила кружку и с грохотом обрушила её на стойку. Дерево треснуло, пиво разлилось жёлтой пеной.

— Я просила молитву! Свечу! А не... не учить меня жизни! — Она дрожала, сжимая край стойки. — Ваше «бесплатное пиво» — там! — махнула рукой к бочонку и выбежала на кухню, захлопнув дверь.

За перегородкой послышались глухие рыдания. Пиво медленно стекало со стойки, капая на пол в такт всхлипываниям.

Амберто задумчиво поднял треснувшую кружку. На ней всё ещё виднелся герб «Королевского Грома».

— Она сама заперла себя в клетке.

— Как и все мы, — отозвался друид. — Просто у каждого своя.

— Я думал, ты свободен и давно сломал прутья.

— Чтобы обрести новую. Из корней и звёзд — тесно, но привычно. Зато выбирал сам.

Амберто потрогал амулет на груди, чувствуя, как магия отзывается на боль Марины. Но внезапно обернулся:

— Где Огонёк?

Хельм нахмурился. Взгляд скользнул по пустым скамьям, к двери.

— Если он попёрся к Хельге в одиночку...

Они выбежали из таверны, не дожидаясь конца фразы. Ночь сгущалась, и в тумане уже мерещились силуэты — то ли гоблинов, то ли новых кошмаров.

— Мы найдём его, — Амберто зажёг магический свет в ладони.

— Или то, что от него осталось, — пробормотал Хельм, но шагнул вперёд.

***

А в подвале Хельги тень всё ниже склонялась над воином, мечущимся в бреду. Пальцы тянулись к груди пленника, чувствуя жар бьющегося сердца, но в последний миг отдёргивались.

— Скоро... — шептала травница, смешивая новый отвар. — Скоро я тебя верну.

Но слова тонули в рёве ветра, несущего запах грозы и крови.

Приближалась буря.

***

Тяжёлая дверь хижины Хельги с грохотом распахнулась под напором магии Амберто.

Удар вышел сильнее расчётного. Петли жалобно взвизгнули, и дверь едва не слетела, врезавшись в стену так, что с потолка посыпалась труха. Амберто стоял на пороге, тяжело дыша, и розовый свет всё ещё пульсировал на его пальцах вторым сердцем.

Внутри воздух был густ от дыма тлеющих трав. Пахло полынью, чабрецом и чем-то приторным, напоминающим забродившие ягоды. Стены, испещрённые друидическими рунами, мерцали зловещей зеленью — казалось, сама хижина дышит древней силой. Каждая трещина в брёвнах, каждый стык между камнями очага светились изнутри сетью, сплетённой годами ритуалов.

Хельга стояла у очага.

Скрюченные артритом пальцы сжимали чашу с дымящимся отваром. Пар застилал морщинистые щёки влажной пеленой, но глаза оставались абсолютно спокойны. Она даже не вздрогнула, когда дверь едва не слетела с петель.

— Где Огонёк? — спросил Хельм, шагая вперёд.

Голос звучал твёрдо, но руны на посохе тревожно пульсировали, будто чувствуя ловушку. Друид сжал древко до белых костяшек.

Хельга повернула голову — медленно, очень медленно. Чаша в её руках даже не дрогнула.

— Ушёл, — голос травницы звучал шорохом осеннего листопада. Губы растянулись в улыбке — не доброй, не злой, просто пустой. — Сказал, что устал с вами нянчиться.

Чародей не стал ждать.

Ладонь вспыхнула розовым — ярче, чем он планировал. Энергия плеснула из пальцев, ударила в потолок... и руны на стенах вспыхнули, поглотив удар. Камни задрожали, осыпая пол искрами, а дым сгустился, заполнив лёгкие горьким вкусом полыни.

— Не стоило вам лезть не в своё дело, — прошипела Хельга, щёлкнув пальцами.

Звук — сухой треск ломающейся ветки. И стены ответили.

Из угла, где копилась тьма, материализовалась тень сына. Бесформенная, с пустыми глазницами, в которых мерцали жёлтые искры — не живые, не мёртвые, просто голодные. Она поплыла к группе, окутывая комнату могильным холодом. Воздух вокруг неё запотевал, оседая инеем на травах и балках.

Друид взмахнул посохом, призывая корни. Те рванули из-под пола — толстые, узловатые, жаждущие схватить и удержать, — но замерли на полпути, скованные чужой силой. Они дёргались, извивались, не в силах пересечь невидимую границу, очерченную зеленоватым светом.

— Что ты наделала?! — крикнул Хельм, и голос его дрогнул.

Тень коснулась его груди.

Ледяные пальцы впились в тело друида, высасывая жизнь. Хельм рухнул на колени, и Амберто увидел, как кожа брата сереет — не болезненной бледностью, а пепельным оттенком увядания.

— Брат!

Амберто бросился вперёд, но тень отшвырнула его, впечатав в стену. Позвоночник отозвался острой болью, из лёгких вышибло воздух. Он сполз вниз, хватая ртом дым, и видел только, как друид оседает на пол, а тень склоняется над ним, жадно втягивая остатки жизни.

— Брат... — просипел Амберто.

Внутри что-то надломилось.

Страх. Ярость. Отчаяние.

Всё смешалось в вихре, который уже невозможно было сдержать.

Розовый свет снова вспыхнул в ладонях — сначала робко, пульсируя в такт сердцебиению, потом ярче, ослепительнее. Он разгорался зарей перед бурей, и воздух вокруг чародея начал плавиться.

Руны на стенах затрещали, не выдерживая напора. Зелёный свет боролся с розовым, но проигрывал — секунда за секундой, пядь за пядью. Трещины побежали по дереву, по камню, по самой ткани реальности. Дым рассеялся, будто испугавшись.

Амберто почувствовал, как цепи ограничений и страха в его душе звенят и рвутся. И сейчас он не пытался удерживать их — нет, он сам помогал той силе, что годами сдерживал, вырваться на свободу.

«Гори всё синим пламенем!» — успел подумать чародей, растворяясь в сметающем всё на пути розовом свете.

И мир сгорел дотла.

***

Сначала исчезли стены.

Не рухнули — рассыпались. Камень за камнем, бревно за бревном — хижина превратилась в пыль, карточный домик, сметённый ураганом. Тень сына взвыла — жалобно, по-звериному, — её форма распалась на чёрные клочья, которые тут же разметал розовый вихрь.

Хельга протянула руку, пытаясь что-то сказать. Губы шевельнулись — может, проклятие, может, молитва, может, имя сына, — но голос растворился в грохоте. А потом хижина схлопнулась, и травница обратилась в пепел, развеянный ветром нового мира.

Амберто стоял в эпицентре.

Слёзы высыхали на щеках, не успев скатиться. Вокруг него реальность переплеталась с пустотой: болото исчезло, уступив место бескрайнему пространству, усеянному звёздными трещинами. Небо стало розовым — закат, застывший в вечности, — а земля под ногами мерцала инеем из света.

— Что я наделал... — прошептал заклинатель.

Голос звучал незнакомо. Чуждо. Будто говорил кто-то другой, стоящий за спиной.

В глазах отражались отголоски иных измерений — леса из кристаллов, реки из теней, города, построенные из сломанных обещаний. Он видел их все сразу, наложенными друг на друга, и не мог понять, где реальность, а где — лишь отражение.

В ладони плясала розовая искра. Но теперь она была космической, бесконечной — и больше не грела пальцы.

Где-то в звёздных трещинах звенел смех — то ли сфинкса, то ли самих богов, наблюдающих за их безумием с высоты вечного безразличия.

— Амберто. — Хельм поднялся. Голос его был слабым, но твёрдым. — Остановись.

— Я... я не могу...

— Можешь. Сожми кулак. Просто сожми.

Амберто посмотрел на свою руку. Пальцы дрожали, не слушались. Искра металась по ладони, прожигая кожу.

— Не могу!

— Сможешь. Ты сильнее, чем думаешь. Я в тебя верю.

Новорожденный Разрушитель сжал кулак.

Искра вспыхнула в последний раз — и погасла.

***

Розовый свет схлынул приливом, унося осколки искажённой реальности.

Мир собрался заново — невидимая рука аккуратно расставила всё по местам: стены срослись из пепла, разбитые горшки склеились, на пол вернулись коврики из болотной травы. Даже пыль улеглась на полки, будто ничего не произошло.

Но тени не стало.

Лишь бледное пятно на полу — шрам от пролитого вина.

Хельга стояла на коленях посреди комнаты. Её руки, покрытые грязью и кровью, сжимали разорванный амулет с тремя спиралями. Слёзы катились по щекам, смешиваясь с дождём, что вдруг застучал по крыше — крупный, тяжёлый, оплакивающий случившееся.

— Он... он был последним, что осталось от него... — прошептала она.

Голос утонул в шуме ливня. Плечи вздрагивали, но она не плакала — не позволяла себе. Слёзы текли сами, не спрашивая разрешения.

Чародей стоял в дверях, пальцы дрожали.

Всё вернулось на места, но внутри что-то сломалось. Будто кто-то вырвал кусок души и заменил его пустотой. Он поднял руку, ожидая увидеть розовые искры, — ладонь была холодной и чужой.

— Что ты сделал? — Хельм подошёл к нему, голос звучал спокойно, но в глазах читалось напряжение. Не страх — что-то глубже.

Амберто не ответил. Вместо этого он вышел наружу, подняв лицо к небу.

Капли дождя били по коже — ледяные, хлёсткие. Они стекали по щекам, смешиваясь с тем, что осталось от слёз. Но небо... оно стало другим.

Раньше здесь мерцали звёзды даже сквозь тучи. Редкие, блёклые, но они были. А теперь — лишь сплошная серая пелена, грязная вата, натянутая на мир. Ни просветов, ни луны, только бесконечное ничто.

— Где звёзды? — спросил он, обернувшись к друиду. — Почему небо... такое?

Хельм прислонился к косяку. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался твёрдым.

— Оно всегда было таким. Тучи, дождь — обычная погода в Империи. Разве ты не помнишь?

— Нет! — Амберто схватился за голову. — Я видел звёзды! Видел солнце! Они... они горели, как...

— Как в детских сказках? — Хельм усмехнулся — без злобы, без насмешки. — Может, тебе приснилось. Или магия исказила память.

Он махнул рукой на север, где тучи давили на горизонт всей своей массой.

— Солнце последний раз светило до моего рождения. Говорят, тогда ещё друиды ходили среди людей, не скрываясь.

Амберто замер.

Дождь пробирался под одежду, но холод шёл не от воды. От осознания. Его магия не просто стёрла тень. Она украла что-то у самой реальности — что-то, чего он не понимал, пока не стало поздно.

Хельга выползла на порог.

Рыдания сменились хриплым, надтреснутым смехом — звуком, от которого свело челюсть.

— Ты вернул всё, кроме главного, — прошептала она, глядя пустыми глазами. — Дар — не сила, юнец. Это долг.

Она качнулась вперёд, опираясь на косяк.

— И теперь ты должен Империи небо.

Чародей сжал кулаки.

Где-то в глубине души он знал: Хельга права. Розовый свет не просто сжёг тьму. Он переписал правила, стёр границу между возможным и невозможным. И теперь, глядя в вечно пасмурное небо, Амберто понимал: чтобы вернуть солнце, придётся заплатить куда большую цену.

А дождь лил и лил, смывая грязь и копоть, но не смывая вины.

***

Подвал пах сыростью и горечью болиголова.

Огонёк сидел, прислонившись к каменной стене. Верёвки валялись рядом — перетёртые о край ржавой садовой лопатки. На запястьях остались ссадины и порезы, но он даже не смотрел на них. Лицо воина было бледным, но глаза горели привычной яростью.

— Ты вообще думал, куда лезешь? — Хельм шагнул вперёд.

Корни под его ногами вздыбились, готовые схватить, сдавить, наказать за глупость.

— Она могла тебя убить! Или того хуже — превратить в удобрение для своих чёртовых трав!

Огонёк хрипло рассмеялся, потирая запястья:

— А ты думал, я позволю этой карге сбежать, пока мы тут нянчимся с кошкой?

Он кивнул в сторону лестницы, где маячил силуэт Амберто.

— Ты слишком медленный, друид. А время... — его взгляд скользнул в угол, где под ворохом трав лежало тело, — ...у нас его не было.

Хельм схватил Огонька за воротник, прижав к стене. Корни на полу зашевелились, готовые вцепиться в воина.

— Мы команда, а не шайка бандитов! Разве ваша Элира потерпела бы такого?!

— Ещё раз поднимешь на меня руку — сломаю. — Огонёк рванулся, вырываясь из захвата. — Элира мертва потому, что твоя прошлая группа вела себя как головорезы. Мираж на ладан дышит, братец твой едва стоит на ногах, а ты... — он ткнул пальцем в грудь Хельма, — ...играешь в святого, пока мир горит.

Амберто резко опустил руку. Розовый свет брызнул из ладони — слабый, почти прозрачный, но достаточно яркий, чтобы осветить подвал. В углу, под тканью, лежало тело. Подросток с лицом, похожим на Хельгу, — те же скулы, тот же разрез глаз. Но кожа была синеватой, восковой, а на шее чернел след от петли.

— Она пыталась воскресить сына, — прошептал заклинатель. — Использовала тебя как источник.

Огонёк фыркнул, поднимая с пола меч:

— Получилось бы — я бы сам её придушил. Ненавижу долги.

Хельм закрыл глаза. Где-то наверху завыл ветер, и сквозь щели в полу пробился шёпот болота. Словно сама трясина смеялась над их попытками сохранить хоть каплю порядка.

— Ладно, — друид разжал кулак, и корни успокоились. — Что с ней? — он кивнул на опустошённую Хельгу, даже не пытавшуюся сопротивляться. Она молча смотрела на них, губы шевелились в беззвучной молитве.

— Сдадим старосте, её отвезут в город, — сказал Амберто, но голос дрогнул. — Инквизиция...

— Инквизиция сожрёт её за пару часов, — перебил воин, вытирая клинок о плащ. — А потом и нам задаст вопросы.

Он подошёл к старухе, вглядываясь в её запавшие глаза.

— Ты правда верила, что вернулось бы то, что ты потеряла?

Хельга плюнула. Густая, чёрная слюна повисла на щеке Огонька.

— Вы... щенки... — прохрипела она. — Думаете, вы можете понять материнскую любовь? Ну и кому вы сделали лучше? Девку отдадут в город племенной коровой, и с подорванным здоровьем она умрёт при первых же родах. Думаете, её отца или будущего муженька это волнует?

Амберто вздрогнул. Розовый свет в его ладони погас, оставив только запах озона.

— Всё, — Хельм схватил старуху за плечо. — Мы уходим.

— Нет. — Огонёк вытащил нож. Лезвие блеснуло в полумраке. — Мы заканчиваем это здесь.

— Ты что, совсем... — начал Амберто.

— Она права. Инквизиция заберёт её — и всё, что она знает, умрёт вместе с ней. А нам нужны ответы. Сейчас.

Хельга засмеялась — скрип ржавых качелей.

— Убей. Мне уже нечего терять.

Огонёк рванул её руку, прижал к бочке и вонзил нож в ладонь. Она даже не вскрикнула.

— Гоблины, — прошипел он, медленно поворачивая лезвие. — Почему ты хотела развязать войну? Запутать следы?

— Война неизбежна.

Голос её стал тише, ровнее — усталость вытеснила боль.

— Каждый камень здесь пропитан болью. Я годами пыталась всё изменить — говорила с людьми, с гоблинами, с самим Болотом. Лечила, помогала советами. Но мудрость канула, а ненависть растёт. Люди рубят деревья, убивают гоблинов. Те режут сети, жгут амбары. А Болото слушает и впитывает эту ненависть, каплю за каплей. И то, что созреет в итоге... Я могла забрать его силу... Запечатать в сосуде... Увести... Вырастить... Вернуть сына... Но вы всё...

Тело её вдруг затряслось и опало марионеткой с обрезанными нитями; только рука, пригвождённая лезвием, осталась в неестественном изгибе. Изо рта хлынула пена, глаза закатились, обнажив белки, испещрённые красными прожилками. Травница дёрнулась раз, другой — и замерла.

Огонёк выдернул нож, вытирая его о плащ.

— Отлично. Ещё один секрет в копилку.

Хельм молча нащупал пульс.

— Жива. Но в глубоком обмороке. Истощение.

В воздухе висела тишина, густая, как болотная жижа.

— Нам нужно к гоблинам, — сказал друид, сжимая кулаки. — Пусть старуха считает, что война неизбежна, но она и раньше ошибалась.

***

Сейчас подвал Хельги напоминал ловушку, сплетённую из корней и страхов. В углу, завёрнутое в пропитанную травами ткань, лежало тело сына травницы. Неподвижное, но отбрасывающее искажённую тень — будто сама смерть изогнулась в немом крике. Воздух вибрировал от напряжения, сгущаясь вокруг чародея, чья магия вырывалась наружу розовыми всполохами, сердцебиением загнанного зверя.

Амберто прислонился к каменной кладке, чувствуя, как розовая искра в груди пульсирует в такт дыханию.

— Ты знал, — голос прозвучал глухо, поглощённый подвалом. — Ты пришёл не случайно.

Хельм, сидящий на ящике с сушёными кореньями, медленно поднял голову. Татуировки-руны на его руках мерцали тускло, подавленные хаосом брата.

— Фундамент нашего мироздания щедро пропитан кровью тебе подобных, — начал он приглушённо, борясь с тяжестью слов. — Друиды зовут таких, как ты, «трещинами в звёздном полотне». А Инквизиция — «разрушителями». И те, и другие убивают сразу при пробуждении дара.

— Что? Но как?!

— Вы — камень, брошенный в пруд. — Хельм выдавливал слова. — Там, где должен быть узор судьбы — пустота. Предсказания искажаются и дробятся, едва коснувшись таких, как ты. Прореха в полотне. Так что найти вас не так уж сложно.

— И почему тогда я жив?

— Не скажу за инквизиторов, но наши старейшины... боятся что-то предпринимать.

— Да я сам от себя в ужасе!

Хельм встал, плащ задел крысу, выбежавшую из-под ящика. Зверёк замер, уставившись на чародея красными бусинами глаз — будто видел нечто за гранью реальности.

— Старейшины увидели два пути, — голос друида звучал шелестом листьев перед бурей. — «Тот, кто разорвёт паутину времени, станет мостом или пропастью». Но нити рвутся, когда ты приближаешься, и никто не знает, какой путь истинный, а какой — ложный. Даже мои руны... — он провёл пальцем по татуировке на запястье, и та потускнела, — ...немеют.

Огонёк швырнул амулет об пол. Камень с символом трёх спиралей разбился, выпустив облачко чёрного дыма.

— Выходит, ваши мудрецы запутались в собственных пророчествах? Не могут решить, целовать тебе ноги или перерезать глотку? Обычно люди в таком случае кидают монетку, — мрачно усмехнулся воин.

— Они в панике, — Хельм проигнорировал язвительность. — Оракулы сходят с ума, пытаясь разглядеть твой путь. Одни видят пепелища, другие — сады, взращённые на руинах. Старейшины лихорадочно листают древние свитки, а ты остаёшься слепым пятном. Чёрной дырой в ковре из звёзд.

— Зачем рисковать судьбой мира, если можно просто устранить угрозу? Жизнь одного того не стоит. — В голосе Амберто звучали горечь и опустошение. — Мне идти искать верёвку, или, Огонёк, окажешь мне честь и сделаешь всё быстро?

— Нет, — Хельм шагнул к брату. — Ты — не разрушение. Ты... возможность. Пророчества слепы, но я вижу тебя. Того мальчишку, который делился хлебом с воронами в саду. Который плакал, когда умер наш старый пёс.

Амберто отпрянул обожжённым.

Магия в груди вздыбилась, факел погас, погрузив подвал в кромешную тьму. В ней зазвучало хриплое дыхание — сухое, как шелест пергамента.

— Наша встреча не случайна. Вы всё подстроили — ты и твои чёртовы старцы. Знали, где я буду, знали про судьбу Элиры — и промолчали. Ты знал, что ты-то выживешь!

Звук пощёчины — гром в тишине.

— Успокоился? — Хельм потёр отбитую ладонь. — Ты меня плохо слушаешь. Все предсказания рвутся и путаются. Рядом с тобой я слеп. Я мог как разделить участь Элиры, так и получить топор в спину.

— Эх, хороший был топор, — вздохнул Огонёк.

— Ради чего всё? — голос Амберто дрогнул. — Если я угроза всему...

Огонёк чиркнул огнивом, но пламя не зажглось. Только розовый отсвет в руке чародея выхватил из мрака лицо Хельма — решительное, без тени сомнения.

— Потому что пророчества — отражения вопрошающих. Они показывают то, что ты жаждешь, или то, чего боишься. — сказал друид твёрдо. — Старейшины верят, что ритуалы и жертвоприношения направляют реку времени. Но это иллюзия. Мы лишь видим отблески волн на поверхности — и то лишь когда свет падает под нужным углом. Но я выбираю верить не в судьбу, а в тебя.

Амберто почувствовал, как реальность дрогнула.

Стены подвала поплыли, и на мгновение он увидел их — тысячи версий себя, расходящихся лучами из розового эпицентра. Одни вели армии, другие стирали города, третьи становились прахом, развеянным над полем битвы, которой никто не хотел.

— Хельм! Я не...

— Угроза реальна, — Хельм выпрямился, зажигая на ладони колючую звезду. Тени за его спиной изогнулись крыльями. — Но впервые за эпохи у мира есть выбор, а не предопределённая колея. Ты можешь переписать правила.

— А ты будешь рядом, чтобы вонзить мне нож в спину, если решу сжечь всё дотла? — усмехнулся Амберто, но в глазах читалась боль.

Брат промолчал и отвёл взгляд.

Тишину разорвал хруст.

Тело под тканью дёрнулось, обнажив почерневшие пальцы, впившиеся в пол. Плоть начала рассыпаться песком в часах, ускоряя разложение. За мгновение от подростка осталась лишь горсть праха, пахнущего горечью полыни.

— Она пыталась обмануть смерть, — прошептал друид, отряхивая пепел с рук. — Но время не терпит конкурентов.

Глава 11

Второй этаж дома Хельги оказался тесным, но удивительно опрятным — казалось, здесь, вдали от посторонних глаз, травница позволяла себе ту заботу о жилище, которой так не хватало внизу. Дрожащий свет масляного ночника, стоявшего на запылённом подоконнике, выхватывал из полумрака узкую кровать, застеленную чистым бельём, где неподвижно лежала Лина. Её лицо напоминало выцветший пергамент, а губы посинели от слабости и долгой борьбы с невидимым врагом. На столике у изголовья теснились склянки с помутневшими от времени отварами и медный таз с остывшей, подёрнутой тонкой плёнкой водой, в которой плавал одинокий сухой лепесток ромашки.

Хельм, сбросив тяжёлый, пропитанный болотной сыростью плащ прямо на пол, деловито рылся в старом, рассохшемся шкафу. Его пальцы, привыкшие к работе с травами, быстро и уверенно перебирали пакетики с кореньями и сушёными листьями, оставляя на них едва заметные следы.

— Мелисса, корень одуванчика, пепел болиголова... — бормотал он себе под нос, смешивая ингредиенты в грубой каменной ступке. Резкий запах горечи и свежей мяты заполнил комнату, перебивая застоявшийся дух болезни.

Огонёк, прислонившись широким плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди и с плохо скрываемым нетерпением наблюдал за его манипуляциями:

— И сколько ещё это будет продолжаться? Завтра нас ждёт тяжёлый день, и я бы не отказался вздремнуть хоть пару часов, прежде чем снова тащиться на эти проклятые болота.

— Иди за старостой, — бросил друид, даже не отрывая взгляда от работы. — Если он своими глазами увидит, как его дочь открывает глаза, вопросов к нам будет куда меньше.

Амберто кивнул и легонько толкнул воина в плечо, направляя к лестнице:

— Ты лучше меня знаешь, как с ним нужно разговаривать.

— Уговаривать? — Огонёк усмехнулся, начиная спускаться по скрипучим ступеням. — Этот старый хрын теперь по гроб жизни обязан нам за спасение дочери... И клянусь Двуликим, если его благодарность не выразится в чём-то более весомом, чем простая похвала, у этой деревни очень скоро появится новый староста.

Противоядие закипело в небольшом котелке над огнём, окрашивая воздух вокруг себя в призрачный изумрудный оттенок. Хельм поднёс ложку с жидкостью к свету — она переливалась и мерцала жидким нефритом.

— Это... сработает? — с сомнением спросил Амберто, стоя у изголовья и наблюдая, как Лина дышит прерывисто и судорожно, точно борясь с невидимым, но сильным врагом.

— Сработает, — уверенно ответил друид, аккуратно приподнимая голову девушки. — Но тень уже успела выпить изрядную долю её жизненных сил. Полное восстановление займёт долгие годы.

Он осторожно влил отвар ей в горло. Прошло несколько томительных минут, наполненных лишь их напряжённым дыханием, и вдруг Лина закашлялась, её веки дрогнули и с трудом разомкнулись — девушка открыла глаза, мутные и непонимающие, но живые.

— Па...па? — прошептала она, пытаясь приподняться на локтях.

— Не двигайся, — Хельм мягко, но настойчиво прижал её обратно к подушкам. — Твой организм сейчас на самом краю. Ему нужен полный покой.

В этот самый миг входная дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ураганом ворвался староста.

— Лина! — Мужчина рухнул на колени у кровати, судорожно схватив дочь за безвольную руку. — Ты... ты жива... Слава Слепцу, ты жива!

— Жива, — резко перебил его излияния друид, — но если ты действительно хочешь, чтобы она осталась такой, слушай меня сейчас очень внимательно.

Он выложил на стол перед ним несколько аккуратных свёртков с травами:

— Каждое утро — свежий чай из ромашки и зверобоя. Каждый вечер — компресс из коры ивы. Никакой тяжёлой работы, никаких волнений и стрессов. И... — он посмотрел старосте прямо в глаза, — ...никаких детей в ближайшие три года. Первые же роды просто убьют её.

Лина тихо ахнула, прикрывая рот дрожащей ладонью. Крупные, горячие слёзы покатились по впалым щекам:

— Значит... я... я теперь навсегда стану обузой?

— Ты останешься живой, — жёстко и без тени сомнения сказал Хельм.

Староста медленно встал, сжимая кулаки. Его лицо исказила гримаса недоверия и отчаяния:

— Травки да компрессы... А что, если я найму настоящего лекаря из города? Того, кто знает своё дело?

— Они пропишут тебе ровно то же самое, — поморщился Огонёк. — Только возьмут за это в десять раз дороже.

Лина отвернулась к стене, и её плечи задрожали от беззвучных рыданий. Амберто сделал шаг к ней, но Хельм жестом остановил его.

— Решай, — повернулся друид к старосте. — Но помни: любая нагрузка не оставит ей и шанса.

Староста молчал, глядя на дочь. В его глазах смешались смятение и мука выбора — он взвешивал любовь и долг на невидимых весах, и чаши никак не могли прийти в равновесие.

— Я... подумаю, — пробормотал он наконец и, не сказав больше ни слова, вышел.

Лина повернулась, её глаза блестели от слёз:

— А вы... вы останетесь? Поможете мне?

Амберто потупил взгляд. Розовый свет в его груди болезненно дрогнул — он знал ответ, который ей не понравится.

— Мы не можем, — сказал Хельм, надевая плащ. — Но мир велик. И в нём есть те, кто ценит жизнь куда больше, чем твой отец.

Девушка покачала головой, сжимая край одеяла побелевшими пальцами:

— Вы просто не понимаете. Наша деревня медленно умирает. Людей с каждым годом всё меньше — кто-то бесследно пропадает на болотах, кто-то уезжает в города, кого-то забирает лихорадка. Раньше, ещё до моего рождения, сюда любили приезжать на охоту благородные дома. Но один столичный дурак из дома Лося забрёл на священную для гоблинов землю и осквернил её.

Она тяжело вздохнула, собираясь с силами.

— Инквизиция устроила показательный рейд, но выжечь всех гоблинов на болотах — всё равно что пытаться решетом вычерпать море. Те просто отступили в глубь топей, укрылись туманами, а потом вернулись ещё более злыми. Вездесущая зелёная плесень.

Огонёк понимающе кивнул:

— Гоблинам преподали урок, да только осадок остался. Желающих отдыхать в ваших краях стало куда меньше.

— И как староста уговорил охотников вернуться? — удивился Хельм. — Он не похож на великого дипломата.

— Дом Змеи хочет получить свою долю. Они готовы дёрнуть за нужные ниточки, чтобы Инквизиция объявила новый рейд. Нужен лишь запрос от старосты и... подходящий повод.

— Так он что, всё это подстроил?! — воин подскочил на месте.

— Нет, вы не так поняли. Ему и ждать-то не пришлось — на руках гоблинов и так хватает людской крови. Просто мы тут никому не нужны, и Инквизиция смотрит на всё это сквозь пальцы.

— И кто это был? — тихо спросил Хельм.

— Моя мама. Пошла за ягодами, отбилась от остальных, заблудилась... Охотники нашли её на их священном дереве. — Голос Лины дрогнул, но в нём прорезалась старая, застарелая ненависть. — Так что эта сделка нужна всем: Дом Змеи получит золото, Инквизиция — повод напомнить о себе, деревня — приток людей и работу. А гоблины — заслуженное очищение огнём.

Она закашлялась, и Хельм мягко остановил её:

— Тише, тебе нельзя волноваться. Я понимаю твою боль. Но подумай: была бы твоя мама счастлива от такого решения?

— Вы говорите, как Хельга, — слабо улыбнулась Лина. — Кстати, где она? Я сквозь сон помню, как она заботилась обо мне.

Оба брата отвели взгляд. В комнате повисло тяжёлое, липкое молчание. Самые трудные разговоры были ещё впереди.

***

Дом старосты, скрипучий и продуваемый всеми сквозняками, поглотил Хельгу и Лину голодной болотной трясиной. Верёвки на руках травницы были затянуты до крови, но её глаза оставались пусты и безжизненны. Хельга сейчас напоминала потухший факел, от которого остался лишь холодный пепел. Сын, чьё тело рассыпалось в прах у неё на глазах, унёс с собой последние искры воли. Она не сопротивлялась, когда группа оставила её под присмотром, — лишь кивала, беззвучно шевеля губами и повторяя шёпотом: «Он ушёл... всё кончено».

Лина же, бледная, как лунный свет, молча сидела у окна и смотрела на улицу, провожая группу взглядом, полным немого укора и невысказанной обиды.

***

Ночь выдалась беспокойной и душной. Мираж металась в бреду на своей кровати, вскрикивала на гортанном языке фелисийцев, и её когти царапали дощатый пол, оставляя на нём глубокие борозды. Амберто сидел у изголовья, смачивая тряпку в отваре из коры дуба — Хельм показал, как готовить это средство, чтобы хоть немного замедлить действие яда. Розовый свет в его груди клокотал и рвался наружу, но он сдерживал его изо всех сил, боясь сделать только хуже.

— Ты должен поспать, — друид положил тяжёлую руку на плечо брата. — Завтра будет очень тяжело.

— А если она...

— Успокойся, травы сделали своё дело. — Хельм посмотрел на Мираж, чьи уши нервно подрагивали даже во сне. — Худшее уже позади.

К рассвету жар спал. Кошка открыла глаза и первое, что увидела, — дремлющего в кресле чародея. Тряпка выпала у него из руки и плавала на дне тазика с остывшим отваром. Её жёлтые зрачки сузились от слабости, но насмешка в голосе осталась прежней:

— Вижу, ты всё ещё тут... Ещё немного, и я решу, что ты влюбился.

— Третье утро подряд, — сонно пробормотал Амберто. — Ещё немного, и я решу, что ты это специально.

Вошедший Хельм осмотрел рану — синева отступила, оставив после себя лишь багровый, затягивающийся шрам.

— Ты останешься здесь. Ходить ты можешь, но драться — нет.

— О, значит, я буду нежиться в мягкой постельке, а вы — вкалывать на болотах? Как мило с вашей стороны. — Плутовка попыталась сесть, но тут же рухнула обратно на подушки.

— Можешь пока отдыхать, в болоте сейфов не будет, — Амберто протянул ей чашку с водой. — Надеюсь, что нет.

***

— До рассвета остался час, — вздохнул Огонёк, проверяя заточку меча и безостановочно зевая. — Скоро выдвигаться — эти зеленомордые не выглядели особо терпеливыми. Сейчас бы кофейку...

— Ты пьёшь кофе? — удивился Амберто.

— Нет. Но сейчас бы выпил.

Хельм молча перебирал травы, откладывая обломанные стебли в отдельную кучку. Его пальцы двигались быстро и привычно — ритуал, успокаивающий лучше любой молитвы.

— Мираж не пойдёт, — сказал он, не поднимая глаз. — Она ещё слишком слаба.

— Я заметил, — хмыкнул Огонёк. — Когда она вместо «пошёл ты» сказала «берегите себя», я понял — дело плохо.

— Сегодня она выглядела явно лучше, — добавил Амберто. — Марина обещала присмотреть.

— Марина, — воин покачал головой. — Женщина, которая тратит больше времени на вздохи по мужу, чем на вытирание кружек. Идеальная сиделка.

— Ты просто не привык кого-то о чём-то просить.

— Просят слабые. А о слабых вытирают ноги. Добрым словом и угрозой сломать руку можно добиться куда большего, чем одним добрым словом.

Амберто на это только вздохнул.

— Звучит как типичная проповедь вашего культа.

— Ты что, был на собрании адептов Двуликого? Когда?

— Нет, но я начал улавливать суть. И почему мне кажется, что ты пытаешься обратить меня в свою веру?

Огонёк многозначительно хмыкнул.

Хельм закончил с переборкой, завернул травы в чистую тряпицу и убрал в сумку. В свете начинающегося рассвета его лысая макушка блестела начищенным шлемом.

— Идём, — сказал он. — Гоблины не любят ждать, но и не любят, когда приходят раньше. Опоздание сочтут за вызов, спешку — за слабость. Нужно прийти вовремя.

— Тогда понятно, почему с ними вечно проблемы, — протянул чародей.

— Может, спасение мира начнётся с того, что подаришь им часы? — по голосу Огонька, как всегда, нельзя было понять, шутит он или нет.

***

Болото встретило их стеной тумана — густой, пропитанной запахом гнилых корней и торфяной воды.

Тропа петляла между полузатопленных деревьев, ветви скрипели над головой, предупреждая об опасности. Хельм шёл впереди, и его посох оставлял на влажной земле светящиеся метки — друидские руны, видимые только посвящённым. Они мерцали несколько секунд, а потом болотная жижа засасывала их без следа.

— Если шаман устроит западню, мы хотя бы успеем крикнуть «ой», — пробормотал Огонёк, раздвигая мечом завесу лиан.

— «Ой» — это не стратегия, — заметил Амберто.

— Это тактическое предупреждение. Разные вещи.

— Какие?

— Стратегия — когда знаешь, что делать. Тактика — когда орёшь и надеешься на лучшее.

Хельм, не оборачиваясь, бросил:

— Вы когда-нибудь замолкаете?

— Нет, — ответили в один голос.

Поляна оказалась непримечательной — плоский участок топи, окружённый чахлыми соснами, чьи корни скрюченными пальцами впивались в жижу. В центре возвышался покрытый мхом пень, а на нём...

— Он что, нас ждал? — шепнул Амберто.

— Ждал, — кивнул Хельм. — И давно.

Верховный шаман гоблинов сидел на пне неподвижно, каменным изваянием. Длинные пальцы с когтями, похожими на корни старого дерева, перебирали ожерелье из клыков тролля — каждый клык покрывала резьба, слишком мелкая, чтобы разглядеть с расстояния.

В отличие от сородичей, он не был горбатым или скрюченным. Фигура, облачённая в плащ из болотных трав, источала спокойную, древнюю силу, а голос, когда он заговорил, звучал глубоко и чётко, без намёка на гортанный акцент.

— Чужаки, — произнёс он низко, гулом подземных вод. — Ваши топоры рубят корни древних. Ваши огни пугают духов. Болото не забывает.

Хельм шагнул вперёд, слегка склонив голову в знак уважения:

— Мы не враги вашей земли. Но голод болот губит всех — и ваших, и наших.

— Ваших? — Шаман усмехнулся, обнажив острые клыки. — Земля не делится на «ваших» и «наших». Она дышит, страдает, мстит. Вы — заноза в её плоти. И я вырву вас.

Огонёк, до этого молчавший, расхохотался — резко, ударом стали о камень:

— Слышал я такие угрозы. Помнишь, как двадцать лет назад ваши воины пытались выгнать лесорубов? Инквизиция тогда выжгла полболота. Вы бежали, как крысы, в самые глухие топи. И что? Снова хотите повторить?

Шаман не дрогнул, но воздух вокруг него сгустился. Вода у ног забурлила, выпуская пузыри ядовитого газа:

— Мы стали сильнее. Теперь у нас есть заложники. — Он щёлкнул пальцами, и из-за деревьев вывели двух человек в рваных одеждах с кляпами во рту. Лица избиты, глаза крепко завязаны — гоблины не хотели выдавать свои секреты.

Чародей почувствовал, как магия закипает в жилах. Розовый свет дрожал на кончиках пальцев, но Хельм незаметно прижал его руку:

— Не сейчас.

— Что вы хотите взамен? — спросил друид, не отводя глаз от шамана.

— Уходите. Все. Навсегда. — Шаман поднял посох, и болото застонало в ответ. — Иначе заложники станут жертвой. Их кровь напоит топи, и тогда даже ваша Инквизиция не спасётся от гнева духов.

Огонёк выхватил меч, клинок блеснул грязью:

— Попробуй тронуть их — и твоё болото высохнет до последней лужи!

Шаман лишь ухмыльнулся. Из трясины выползли гоблины — десятки, с луками из чёрного дерева и кинжалами из заточенных костей. Они окружили группу, но не атаковали, будто ждали сигнала.

— Выбор за вами, — прошипел шаман. — Бегите и живите... или останьтесь и станьте удобрением для новой эры.

Хельм окинул взглядом поле боя. Корни под ногами дрожали, предчувствуя кровь. Амберто стоял, сжимая и разжимая кулаки — розовые искры метались под кожей пойманными молниями.

***

Друид всмотрелся в глаза шамана. За маской непоколебимой ярости он уловил едва заметную дрожь — рябь на воде от падающего листа.

— Вы сражаетесь не из гордости, — тихо произнёс он, опуская посох. — Что-то загнало вас в ловушку. Вы не можете бежать, даже если захотите.

Шаман замер. На мгновение его зелёные глаза расширились, выдав страх, но он тут же сжал посох так, что костяные украшения на нём затрещали.

— Не смей говорить о том, чего не знаешь, сын Леса! — прошипел он, и болото вокруг застонало, вторя его гневу. — Это ваши сородичи нас загнали в ловушку! Привели сюда чудовище, которое не принадлежит природе!

Огонёк едко фыркнул:

— Чудовище? Ваши шаманы что, объелись гнилых грибов?

Верховный резко взмахнул рукой. Вода у его ног вздыбилась, образуя вихрь из тины и корней.

— Оно пришло из ваших проклятых предгорий! — закричал он, и в его голосе впервые прозвучала боль. — Кожа, как броня дракона. Когти длиннее мечей. Слюна, превращающая плоть в камень... Даже наши лучшие воины гибнут, как мухи!

Амберто побледнел. В памяти всплыли записи из лаборатории Дома Змеи, обугленные страницы с изображением чудовища со змеиными глазами.

— Базилиск... — прошептал он.

Хельм кивнул, сжимая посох так, что костяшки побелели:

— Прадед наследника Змеи пленил и изучал его, скрестив магию и алхимию. Мы думали, он сгинул в горах...

— Мы перепробовали всё, — шаман плюнул в воду, и та тут же зашипела. — Копья, стрелы, сила Болот. Его ничего не берёт.

Огонёк мрачно усмехнулся, поворачивая меч в руке:

— Значит, вы решили: раз погибать, так забрав с собой пару деревень? Удобно.

— Если тварь нельзя одолеть, это не значит, что её нельзя задобрить. Пока она сыта, она не охотится на мой народ. Мы лишь защищаемся! — шаман ударил посохом о землю, и вокруг группы взметнулись столбы мутной воды. — Вы принесли эту заразу. Так пусть она сожрёт вас сегодня, а завтра мы что-нибудь придумаем. Вдруг поймём, как с ней договориться.

Хельм поднял руку, и корни, выползшие из трясины, остановились.

— Ты не веришь в собственные слова, шаман. Я видел эту тварь. С ней нельзя договориться — она убивает не для пропитания, ей нравится убивать. Мы исправим ошибку Дома Змеи, — сказал друид твёрдо. — Но нам понадобится ваша помощь.

Шаман засмеялся — звук походил на треск ломающихся костей:

— Помощь? Вы даже не понимаете, с чем столкнулись. Стрелы не берут его. Магия не вредит. Даже земля отворачивается от его шагов. Нет, я не буду отправлять своих сородичей на бессмысленную смерть.

Поляна, окутанная болотным туманом, замерла в напряжении. Верховный шаман гоблинов, стоя на сплетении корней, разочарованно смотрел на Хельма — его зелёные глаза сузились щелями в броне. Гоблины, окружившие группу, держали луки наготове, но их стрелы дрожали: страх витал в воздухе плотнее ядовитого марева.

— Базилиск — опасность для всех, — голос Хельма звучал твёрдо. — Его создал Дом Змеи, но чудовище сбежало. Оно ищет тепло болот, как змея — солнце. Мы уничтожим его, и ваши земли станут безопаснее.

Шаман ударил посохом о землю, и вода вокруг зашипела:

— Слова людей — шелест сухих листьев. Вы лжёте, чтобы спасти своих.

— Тогда дай нам доказать, — Амберто шагнул вперёд, розовый свет в его ладони погас, чтобы не провоцировать гоблинов. — Убьём базилиска — вы отпустите заложников. А после... — он обвёл взглядом болото, — ...отметьте священные деревья и запретные зоны. Мы убедим людей их не трогать.

Огонёк, до этого молча кусавший губу, хмыкнул:

— Да, пусть рисуют свои знаки. Если староста опять их проигнорирует — тогда и режьте нарушителей.

Шаман замер, его взгляд скользнул по заложникам — двум измождённым охотникам, стоявшим на коленях. Их одежда пропиталась грязью и кровью, а на лицах не осталось живого места.

— Мы уже метили деревья, — прорычал он. — Краской из священных грибов. Тотемами из костей. Ваши люди сжигали их, смеялись над нашими духами.

— Тогда мы сделаем иначе, — Хельм вытащил из сумки ветвь дуба, обёрнутую чистой тряпицей. — Я научу их читать ваши знаки. Расскажу о духах, о балансе. Кто захочет слушать — услышит. Если они нарушат договор... — он посмотрел на шамана, — ...ваша месть будет справедливой.

Тишину разорвал хрип одного из заложников. Охотник, с трудом подняв голову, выплюнул кляп:

— Прокляты выродки... Мы сожжём ваши топи до тла...

Шаман взмахнул рукой, и гоблин заткнул пленнику рот тряпкой, пропитанной болотной грязью.

— Базилиск... — шаман медленно обошёл группу, будто вынюхивая ложь. — Если убьёте его в ближайшие три дня, я отпущу этих крыс. И не трону ваших сородичей... пока они не ступят за метки. Но после первого срубленного дерева — война.

Огонёк кивнул, пряча меч в ножны:

— Договорились. А если ваши охотники полезут в деревню?

— Тогда их кровь напоит болото, — шаман оскалился, но в его голосе прозвучала усталость. — Мы не хотим войны. Но и не можем исчезнуть.

Амберто протянул руку ладонью вверх — жест мира, которому научил его Хельм:

— Мы вернёмся с головой монстра.

Шаман долго смотрел на его руку, затем резко развернулся:

— У вас трое суток. После — заложники станут жертвами.

***

Шаман, проводив взглядом фигуры, исчезающие в тумане, тихо произнёс, обращаясь к замершему рядом помощнику:

— Люди снова обманут. Но монстр... он настоящая угроза. Пусть убьют его. А потом...

Он не договорил. Болото знало — мир в этих краях всегда висел на волоске. Но впервые за долгие века гоблины, загнанные в угол, попробовали не клыки, а слова. И это давало слабую надежду на то, что на этот раз всё может пойти иначе.

***

Обратный путь был не таким напряжённым, но ноги вязли в трясине, а туман, казалось, сгущался с каждым шагом. Огонёк шёл впереди, насвистывая какую-то неприличную песенку, слова которой, к счастью, терялись в болотных шорохах.

— Я смотрю, ты в хорошем настроении? — спросил Амберто, поравнявшись с ним.

— Почему нет? Мы только что стояли перед целой кодлой гоблинов, включая их шаманов и самого верховного, и ушли на своих двоих, — Огонёк даже не обернулся.

— Да, и при этом мы пообещали убить монстра, которого не берут ни магия, ни стрелы.

— Да ты видел их луки? Из них курицу сложно убить.

— Да, и мы вместе видели их магию. А что если и мы не справимся?

— Подумаем над этим завтра — сегодня Огонёк решил сохранять оптимизм.

Хельм, шагавший позади, молчал, но его посох оставлял за собой чуть более глубокие следы, чем обычно.

— Что ты скажешь? — спросил Амберто, когда они выбрались на относительно сухой участок.

— Скажу, что у нас меньше трёх суток, чтобы найти и убить базилиска, — ответил друид. — А ещё нам нужно будет вернуться в деревню и объяснить старосте, почему мы дружим с гоблинами.

— О, это будет весело, — хмыкнул Огонёк. — Я уже предвкушаю его лицо.

— Ты просто любишь смотреть, как люди краснеют от злости.

Они вышли из болота, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы растопить утренний туман. Деревня «Тихие мхи» виднелась вдалеке — серые крыши, сизый дымок над трубами. Обыденная картина, которая сейчас казалась почти родной.

— Интересно, как там Мираж? — пробормотал Амберто.

— Если она очнулась и обнаружила, что мы ушли без неё, — она, наверное, уже перерыла всю таверну в поисках наших вещей, — предположил Огонёк.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что мы не сбежали, прихватив её долю.

— У неё паранойя.

— У неё опыт.

***

У таверны их ждал староста. Увидев группу, он скрестил руки на груди:

— Ну что, договорились с тварями?

— Да, — друид бросил ему мешочек с сушёными грибами — дар шамана. — Разведи в ведре воды, пусть настоится. Я потом нарисую образцы гоблинских знаков на видном месте и подпишу, чтобы знали, где опасно ходить, а где нет. Гоблины обещали отметить этими красками запретные зоны. Рубите лес только там, где нет тотемов. И ваши люди останутся целы.

Староста фыркнул, разглядывая грибы:

— А если не послушаемся?

— Тогда гоблины пришлют вам головы пленников, — Огонёк усмехнулся. — И на них они не остановятся.

Староста побледнел, сжав грибы в кулаке:

— Ладно... Попробуем.

Но когда группа ушла, он дождался, пока они скроются за поворотом, и с отвращением швырнул мешочек в придорожную грязь.

***

Таверна встретила их запахом свежего хлеба и вчерашнего эля. Марина, увидев группу, молча указала на лестницу и исчезла на кухне. Наверху, в комнате, их ждала Мираж.

Она сидела на кровати, закутавшись в одеяло, и с таким видом, будто они опоздали на собственные похороны.

— Явились, — процедила она, сверкая глазами. — Я тут, между прочим, умираю от скуки, а вы по болотам шастаете.

Амберто опустился на стул и коротко пересказал всё, что произошло. Мираж слушала молча, только хвост нервно подёргивался.

— Значит, теперь мы охотимся на смертельно опасного монстра, от тени которого бегали по предгорьям? — уточнила она.

— Да. Вот именно — мы. А ты лежишь и выздоравливаешь.

— Прекрасно. А я, значит, буду сидеть здесь и штопать носки?

— Ты будешь восстанавливаться, — твёрдо сказал Хельм. — Завтра, если сможешь, пойдёшь с нами. Сегодня — отдых.

Мираж хотела возразить, но, видимо, силы ещё не вернулись — она только фыркнула и зарылась в одеяло.

— Ладно. Но если вы сдохнете без меня — плакать не буду.

— Договорились.

Остаток дня прошёл в сборах. Хельм варил какие-то одному ему понятные зелья, Амберто пытался медитировать, но мысли то и дело возвращались к базилиску. Огонёк полировал кирасу, точил меч и рассказывал истории о своих прошлых битвах, большинство из которых, судя по всему, были выдуманы.

— ...и тогда я одним ударом разрубил тролля пополам! — вещал он, размахивая руками.

— А почему тролль не убежал? — спросила Мираж, не открывая глаз.

— Он был глупый.

— А ты, значит, умный.

— Конечно.

— Тогда почему ты до сих пор с нами, а не в золоте купаешься?

— Потому что золото тяжёлое. Таскать лень.

Амберто улыбнулся, впервые за долгое время. Странно, но в этой компании, среди болот и смертельных опасностей, он чувствовал себя почти... дома.

Мысли сами собой свернули к другому дому.

***

...Ужины там проходили в тишине. Единственным тёплым словом была молитва Слепцу перед едой. Отец — прямой как клинок, несгибаемый и надёжный, и такой же холодный.

Амберто никогда не сомневался: отец его любит. Просто любовь эта выражалась не в объятиях, а в лучших учителях, которых можно было нанять за деньги Дома Сокола.

Он помнил, как старый ветеран с нашивками Северной кампании гонял его по плацу, пока клинок не начинал петь в руке, а мышцы не наливались свинцом. Помнил наставника по верховой езде, требовавшего идеальной посадки даже на самом норовистом жеребце — Амберто падал десятки раз, прежде чем научился держаться в седле с закрытыми глазами. Помнил преподавателя этикета, с каменным лицом заставлявшего часами репетировать поклоны: «Вы представляете Дом Сокола, лэр. Соответствуйте».

И конечно, учителей магии — дорогих, именитых, свято уверенных, что неспособность ученика обуздать дар — следствие лени и невнимательности. Амберто до сих пор помнил их разочарованные вздохи и собственное бессилие, когда искры вырывались наружу, сжигая пергаменты.

Отец редко бывал дома. Один из доверенных паладинов Церкви Слепого Судьи, он исчезал на месяцы, выслеживая нежить, некромантов, проклятые места. Амберто гордился им. И знал: когда отец возвращался, первым делом проверял успехи. Не обнимал, не хвалил — только сухо отмечал: «Неплохо для твоего возраста». Но это «неплохо» значило больше, чем любые похвалы.

Сейчас, сидя в старенькой комнате деревенской таверны, Амберто вдруг отчётливо понял: именно эта подготовка — фехтование, верховая езда, выносливость — не раз спасала ему жизнь там, где магия оказывалась бессильна. Отец знал, что делал, настаивая на физическом развитии. Магия может подвести, клинок и ноги — никогда.

***

Мысли вернулись в настоящее. Огонёк всё ещё травил байки, Мираж закатывала глаза, а Хельм молча перебирал травы, изредка поглядывая на брата.

И теперь, после всего, что случилось, после откровений Хельма, перед Амберто забрезжила надежда: возможно, его дар можно не подавлять, а направить. Обуздать. Может быть, для этого просто нужен тот, кто знает — такой, как Хельм.

Ночь опустилась на деревню бесшумно, тенью. Где-то вдалеке завыла собака, и эхо разнеслось над болотами, предупреждая тех, кто ещё не знал: завтра будет тяжёлый день.

***

Следующее утро в «Смиренном Путнике» выдалось на удивление тихим. Амберто сидел за столом в общем зале, завтракая вчерашней кашей, которая за ночь превратилась в монолитную строительную массу. Ложка входила в неё с трудом и выходила с хрустом.

— Если этой кашей заделать щели в стенах, — задумчиво сказал Огонёк, с сомнением разглядывая свою миску, — ни один сквозняк не пройдёт.

— Ешь давай, — буркнул Хельм, сосредоточенно перебирая травы. — Дорога дальняя.

— Я не против дальних дорог. Я против завтраков, которые можно использовать как стройматериал.

Амберто ковырялся в каше, пытаясь найти съедобный участок, но безуспешно. Конь под окном одобрительно фыркнул — видимо, намекал, что для него это был бы отличный обед.

— Мираж спускаться будет? — спросил чародей, откладывая ложку.

— Не-а, — Огонёк махнул рукой в сторону лестницы. — Сказала, что у неё «лапки» и она «ещё не отошла от того кошмара».

— Она права, — Хельм наконец оторвался от трав. — Ей нужен отдых. Рана ещё не зажила.

— Ага. И пока она отдыхает, мы пойдём убивать монстра, который превращает людей в камень.

Амберто вздохнул и отодвинул миску. Каша так и осталась нетронутой, если не считать двух глубоких борозд, которые ложка оставила в попытках добраться до дна.

— Скоро полнолуние, — напомнил Хельм. — Гоблины ждать не будут.

— Гоблины, — фыркнул Огонёк. — Знаю я этих гоблинов. Обещают одно, делают другое. А если у них плохое настроение — придумывают третье, и это третье обычно кончается плохо.

Они собрались в дорогу быстро: припасы были ещё вчера распределены, оружие проверено. Марина, завидев их с сумками, молча кивнула и ушла на кухню — то ли не желала прощаться, то ли просто не хотела смотреть на людей, которые добровольно лезут в болота вновь и вновь.

— Передай Мираж, что мы вернёмся, — сказал Амберто в пустоту.

Из-под двери на втором этаже донеслось сдавленное «ага» и что-то неразборчивое про «долги и проценты».

Глава 12

Туман висел над болотом плотной, почти осязаемой пеленой, и его студёные щупальца цеплялись за плащи троицы — сама трясина пыталась удержать их, не пустить дальше, в сердце своих владений. Амберто шёл впереди, и розовый свет, пульсировавший в его ладони, рассеивал мрак, обнажая зыбкую тропу, которая то и дело норовила исчезнуть под ногами, раствориться в чёрной воде. Каждый шаг давался с трудом — сапоги увязали в жиже, и приходилось с силой выдёргивать ноги, оставляя после себя чавкающие воронки, мгновенно затягиваемые мутью. Хельм шагал следом, и его посох оставлял на влажной земле неглубокие ямки — болото зализывало их почти сразу, не желая хранить даже мимолётные следы чужаков. Огонёк замыкал шествие, то и дело оборачиваясь через плечо — ждал, что из марева вот-вот вынырнут когтистые тени. Его рука не покидала рукояти меча, а глаза постоянно сканировали клубящуюся мглу, выискивая малейшее движение.

— Здесь что-то не так, — пробормотал друид, внезапно останавливаясь и принюхиваясь. Его ноздри раздувались, улавливая тончайшие оттенки запахов, недоступные обычному человеку. — Воздух... пахнет ржавым железом. И чем-то ещё... сладковатым, как гниющие цветы.

— Может, эта тварь уже где-то близко? — Огонёк потянул носом и поморщился. — Хотя... я думал, ящерицы воняют иначе. Этот дух какой-то... металлический. Будто кровь, смешанная с чем-то кислым. Как в кузнице, где только что закаливали клинок в масле.

— А у тебя большой опыт обнюхивания монстров? — поинтересовался Амберто, не оборачиваясь и продолжая вглядываться в туман.

— Достаточный, чтобы знать: неприличные твари не воняют вообще. Они подкрадываются тихо и убивают быстро. А приличные сначала смердят, предупреждая о себе, а потом уже подкрадываются. Честное предупреждение.

— И к какой категории, по-твоему, относится базилиск? — спросил Хельм, не скрывая сарказма.

— Судя по тому, что мы о нём знаем, — он вообще не считается с правилами. Так что готовьтесь к худшему.

Прежде чем Хельм успел ответить, из густых зарослей папоротника выскочила фигура. Невысокий гоблин, едва достигший человеческого плеча, с кожей цвета болотной тины и глазами, горящими яростью. В руке он сжимал обсидиановый кинжал, а на шее болталось ожерелье из мелких клыков — небогатое, но явно заслуженное в честных схватках. Дыхание пришельца было прерывистым — он долго бежал, — но взгляд оставался твёрдым и непоколебимым.

Огонёк мгновенно выхватил меч, но Амберто жестом остановил его.

— Люди! — прошипел гоблин, оскалив острые зубы. — Вы ищете Проклятого Змея?

— Смотря кто спрашивает, — осторожно ответил Хельм, изучая незнакомца цепким взглядом.

— Меня зовут Грак. — Гоблин сделал шаг вперёд, голос дрожал, но взгляд оставался непоколебимым. — Я знаю, где он. И пойду с вами.

Огонёк расхохотался, и его смех эхом разнёсся над топью:

— И что, думаешь, мы возьмём с собой зелёного крысёныша, который, может, сам нас в ловушку заведёт?

— Меня зовут Грак, — повторил гоблин, впиваясь взглядом в воина. — И я знаю тропы, которых нет на ваших картах. Знаю, где у Змея логово. А ещё... — он ткнул кинжалом в сторону Амберто, — ...знаю, что его магия — как звон колокола для духов. Без меня вы умрёте до рассвета.

— Оптимистичное начало знакомства, — прокомментировал Амберто, чувствуя, как розовый свет в груди болезненно сжимается.

— А ещё у него, видимо, проблемы с суицидальными наклонностями, — добавил Огонёк. — Раз сам лезет к тому, кто сожрал его сородичей.

Грак стиснул зубы так, что желваки заходили под зеленоватой кожей, и его пальцы до побелевших костяшек сжали рукоять кинжала. На мгновение в его глазах промелькнула такая боль, что даже Огонёк осёкся.

— Оно убило моего брата. Растерзало, как хорёк лягушку. Я иду с вами, чтобы отомстить. А если не получится — хотя бы умереть рядом с ним. Это лучше, чем сидеть и ждать, пока оно придёт за мной.

Хельм обменялся взглядом с братом. Розовый свет в груди чародея пульсировал в такт сердцебиению Грака — гнев, боль, жажда мести. Всё слишком знакомое, слишком близкое. Амберто знал это чувство — когда теряешь всё, что тебе дорого, и остаётся только одна цель, ради которой стоит жить.

— Почему ты не пошёл к своему шаману? — спросил друид.

Грак скривился, выплюнув гнилой плод.

— Шаман... он слишком дрожит за свою жизнь. Говорит, что надо ждать, что само уйдёт. А оно не уходит. Оно жрёт нас по одному, и шаман всё равно ничего не делает. Я устал ждать.

Огонёк хмыкнул, пряча меч в ножны.

— Малый хоть и зелёный, а мне нравится. Злой, решительный, глупый — идеальный набор для первого боя.

— Это не шутка, — тихо сказал Грак.

— Я и не шучу. Смерть — дело серьёзное. А серьёзные умирают первыми. Так что давай, веди.

Амберто посмотрел на гоблина, на его сжатые кулаки, на ожерелье из клыков — небогатое, но честно заслуженное. Потом перевёл взгляд на Хельма. Друид едва заметно кивнул.

— Идём, — сказал чародей. — Но если предашь...

— То позавидуешь брату, — закончил за него Грак. — Я знаю. Люди всегда так говорят перед тем, как взять гоблина в отряд. А потом, когда гоблин умирает, говорят: «ну, он же был зелёный, чего вы хотели».

— А парень в жизни что-то да понимает, — усмехнулся Огонёк.

Грак кивнул, не моргнув, и метнулся вперёд, исчезая в тумане. Амберто поспешил за ним, Хельм — следом, а Огонёк, замыкающий, тихо пробормотал:

— Что гоблины, что люди — везде одно и то же. Цвет кожи разный, а требуха одинаковая.

***

Тропа сузилась, превратившись в лабиринт из чёрных корней и ядовитых лиан. Грак вёл их уверенно — читал невидимые знаки на коре. Амберто пытался запомнить дорогу, но через десять минут понял, что здесь даже Хельм со своим чутьём заблудится — болото менялось каждую минуту, перекраивая тропы по своему усмотрению. Ветви цеплялись за одежду, оставляя влажные следы, а под ногами то и дело чавкала жижа, грозя засосать неосторожного путника.

— Тут, — Грак указал на дерево с ободранной корой. — Брат оставил метку... перед смертью.

На стволе виднелись глубокие царапины — три параллельных линии, застывшие последним предупреждением. Хельм коснулся дерева, и на миг перед внутренним взором возникла сцена: тень чудовища с клыками, длинными как мечи, коготь, вспарывающий грудь, крик, оборвавшийся хрипом... Друид отдёрнул руку обожжённым.

— Он пытался бежать, — прошептал Амберто, чувствуя, как розовый свет отзывается на чужую боль. — Но базилиск играл с ним. Долго.

Грак стиснул кинжал до белых костяшек. Хельм положил руку на плечо гоблина, но тот дёрнулся от огня. Друид отступил, ничего не сказав, лишь обменявшись с братом взглядом, полным тяжёлой горечи.

Огонёк фыркнул, раздвигая мечом колючие ветви:

— Весёлый попутчик.

Они двинулись дальше. Грак больше не произносил ни слова, только его спина, напряжённая и прямая, говорила о том, что он ведёт их к цели, невзирая ни на что. Амберто чувствовал, как с каждым шагом воздух тяжелеет — само болото давило на плечи, пытаясь сломить их волю.

***

Ночью, у костра, Грак начал свой рассказ.

Он сидел, поджав ноги, и смотрел на огонь так, будто видел в нём то, чего не видели остальные. Амберто подкинул веток, пламя взметнулось выше, осветив осунувшееся лицо гоблина. В его глазах плясали отблески костра, и в них можно было прочесть всю ту боль, что он носил в себе.

— Оно пришло в наше стойбище не сразу, — голос Грака дрогнул. — Сначала... пугало нас. Клёкот в темноте, скрип когтей по камню, тени, что двигались не туда, куда должны. Мы выставляли дозорных, но они пропадали. Один, второй, третий. А наутро находили их... окаменевшими. С лицами, полными ужаса.

— Почему не напало? — спросил Амберто.

Грак покачал головой:

— Шаман сказал: оно играет. Ему нравился наш страх. Как кошке с мышью — не есть, а мучить.

— Кошки мышей всё-таки едят, — заметил Огонёк. — А это просто развлекается?

— Похоже на то. Убивало не для пропитания. Убивало, потому что... могло.

Амберто вздрогнул, розовый свет в его груди сжался.

— А потом оно ринулось в атаку, — Грак бросил в костёр хворост, искры взметнулись, на миг осветив его лицо. — И стало убивать всех подряд. Воинов, женщин, детей. Животы вспороты, конечности отсечены, глотки перерезаны. Кровь смешалась с болотной водой, и вода стала алой, как закат.

Он замолчал, глядя на огонь. Амберто не решался нарушить тишину.

— Я сбежал, — продолжил Грак после долгой паузы. — Просто побежал, не разбирая пути. Споткнулся, упал в трясину, думал — утону. Но выбрался. И бежал, пока не рухнул без сил. А когда вернулся на рассвете... их уже не было.

— Кого? — тихо спросил Хельм.

— Всех. Стойбище опустело. Только окаменевшие тела и лужи крови. И следы — огромные, глубокие, уходящие в болото. Я пошёл по ним. Нашёл брата у того дерева. Он ещё дышал.

Гоблин сжал кулаки, когти впились в ладони.

— Он сказал: «беги». И умер. А я... я не побежал. Я похоронил его. И поклялся убить эту тварь.

— С тех пор ты один? — спросил Амберто.

— Один. Кто ушёл к дальним племенам, кто подался в горы. Я остался. Жду.

— Чего?

— Возможности.

Огонёк, всё это время молчавший, вдруг подал голос:

— Знаешь, зелёный, а ты мне нравишься. Упёртый, как скала. Надеюсь, выгадаешь нам лишнюю секунду, когда монстр примется за тебя.

— А если за тебя? — Грак посмотрел на него без тени улыбки.

— За меня? — Огонёк усмехнулся. — Надеюсь, подавится и сдохнет.

— Или отравится, — добавил Амберто.

— Пусть хоть от поноса околеет — туда и дорога.

Хельм молчал, глядя на звёзды, изредка проглядывавшие сквозь тучи. Звёздный шрам на его ладони тускло мерцал в темноте.

— Завтра встретимся с ним, — сказал он наконец. — Надо отдохнуть.

Огонёк зевнул, потянулся и улёгся на землю, подложив под голову мешок.

— Спокойной ночи. Если базилиск вылезет и начнёт вас пугать, не будите, пока не нападёт.

— Он услышит твой храп и в ужасе сбежит с болот, — парировал Амберто.

Грак остался сидеть у костра, глядя на огонь. Амберто хотел что-то сказать, но передумал. Иногда молчание — лучшее, что можно предложить.

***

Утро встретило их сыростью и холодом. Костер давно погас, и Амберто продрог до костей, несмотря на плащ. Влага пропитала всё — одежду, одеяла, даже воздух, который приходилось вдыхать, был тяжёлым и влажным. Огонёк уже возился с припасами, ворча, что от сырости сухари скоро расползутся в кашу.

— Берите, пока они совсем не размокли, — скомандовал он. — И не нойте. В походе главное — калории, а не вкус.

— Ты вчера говорил обратное, — напомнил Амберто, с трудом разжёвывая жёсткий сухарь.

— Вчера была таверна. Сегодня — болото. Разные правила.

Грак появился из тумана бесшумно, тенью. В руках он держал какие-то корешки, похожие на перекрученные пальцы.

— Ешьте, — он протянул добычу. — Болотная репа. Сырая, но съедобная. Даст силы.

Амберто взял корешок, повертел в руках и осторожно откусил. Вкус оказался... своеобразным. Земляным, с горчинкой, но в целом терпимо. Он почувствовал, как по телу разливается тепло, прогоняя утренний холод.

— Спасибо.

Грак кивнул и убрал остатки в мешок.

— Идёмте. Сегодня должны успеть.

Тропа становилась всё уже, всё опаснее. Несколько раз Амберто проваливался в жижу по колено, и Огонёк вытаскивал его, ругаясь сквозь зубы. Грак шёл впереди, не оглядываясь, уверенно выбирая путь. Его босые ноги, казалось, сами находили твёрдые кочки среди трясины.

— Откуда он знает, куда ступать? — спросил Амберто у Хельма, в очередной раз выдирая сапог из цепкой грязи.

— Чувствует. Гоблины рождаются на болотах. Для них это как для нас — твёрдая земля.

— Для меня твёрдая земля — это там, где можно поставить ногу и не провалиться, — проворчал Огонёк, выдирая сапог из очередной ямы. — А здесь земля живёт своей жизнью. И эта жизнь меня не устраивает.

— Привыкай, — Грак обернулся на мгновение. — До логова ещё часа три.

— Три часа этого счастья?

— Если повезёт.

— А если не повезёт?

— Тогда встретим его раньше.

Огонёк скрипнул зубами, но промолчал.

Внезапно Амберто остановился, схватившись за дерево. Розовый свет под кожей пульсировал неровно, болезненно, будто реагируя на что-то в трясине.

— Что с тобой? — Хельм шагнул к нему, но Грак оказался быстрее.

Молодой гоблин вскрикнул что-то на своём языке и рванулся вперёд, вонзив нож в бедро чародея.

— Тварь! — Огонёк выхватил меч, но Хельм перехватил его руку.

— Стой! Он не враг!

Грак, не обращая внимания на клинок у своего горла, разорвал штанину Амберто. На коже пульсировала огромная пиявка, её бурое тело набухало на глазах, раздуваясь от крови.

— Тише, — прошипел гоблин, срезая паразита одним движением. Чёрная кровь брызнула на мох, зашипев кислотой. — Ещё минута — и ты бы уснул навсегда.

Амберто, бледный, прислонился к дереву. Нога горела огнём, но магия уже начинала затягивать рану.

— Откуда...

— Ты светился, как маяк, — Грак вытер нож о плащ. — Они любят магическую кровь.

— Я не знал, что тут водятся такие твари.

— Теперь знаешь. Спрячь свою силу, колдун. А то из топи может вылезти что-то покрупнее.

Не дожидаясь ответа, Грак скрылся в тумане. Вернулся через десять минут с пригоршней сине-фиолетовых ягод. Разжевал их в кашицу и втёр в рану.

— Здесь не лес, — бросил он Хельму, пока тот проверял заклинание защиты. — Ваши травы тут слабы. А эти ягоды сильнее. Моя бабка так лечила.

— Спасибо, — выдавил Амберто. — Ты меня спас.

— Мы квиты, — Грак покачал головой. — Ты идёшь убивать то, что убило мою семью. Я должен тебе помочь. Это не благодарность, это... расчёт.

Боль отступила, сменившись холодным онемением. Чародей вздохнул, проверяя, сгибается ли нога. Сгибалась.

— Все твари на болотах такие гостеприимные? Или нам просто везёт?

Грак оскалился, показывая острые клыки:

— Везёт. Обычно пиявки размером с собаку.

— Утешил, спасибо.

Хельм посмотрел на рану. Кровь в сосудах чародея смешивалась с соком ягод, образуя на коже чёрный узор, похожий на татуировку.

— Ты уверен, что это безопасно? — спросил он Грака.

Гоблин пожал плечами:

— Ни один гоблин пока не умирал. А вы не гоблины. Так что не знаю.

— Прекрасно, — вздохнул Огонёк. — Мы — подопытные.

Дальше они шли осторожнее. Амберто старался не светиться, насколько это вообще было возможно, и даже розовый свет в его груди притушил до минимума. Грак вёл их всё дальше, в самую глубь болота, где туман стоял стеной, а воздух звенел от напряжения. Каждый шаг давался с трудом, но они упорно продвигались вперёд, зная, что обратного пути уже нет.

***

К вечеру они вышли к скалистому островку, что торчал из топи костяным хребтом древнего зверя. Укрытый толстым слоем мха, он зиял расщелиной ровно по центру — гигантский монстр разинул пасть, зазывая неосторожного путника внутрь.

— Там, — Грак указал на расщелину. — Его логово.

Стены покрывала слизь, у входа валялись обломки гоблинских доспехов. Огонёк усмехнулся:

— А вот и то, что осталось от ваших лучших воинов.

Грак не ответил. Его взгляд скользил по следам на скалах — глубоким царапинам, оставленным гигантскими когтями. Рядом с тропой торчали стрелы с почерневшими от яда наконечниками. Хельм наклонился к окаменевшей ящерице, чья пасть застыла в немом крике.

— Не трогай, — бросил Грак. — Камень заразен. Если дотронешься — сам таким станешь.

— Откуда знаешь?

— Видел. Один из наших коснулся тела брата. Через час у него онемели пальцы. Через два — рука начала каменеть. Пришлось...

Грак не договорил, но все поняли.

Амберто прикоснулся к розовому свету в груди — тот пульсировал тревожно, предупреждая об опасности. Внезапно его взгляд упал на тело у подножия скалы. Гоблин, вернее, то, что от него осталось: половина туловища превратилась в камень, лицо искажено ужасом, а вторая половина... будто растворена кислотой.

— Мы помешали ему доесть, — прошептал Грак, сжимая кинжал.

Огонёк вытащил меч:

— Значит, тварь где-то рядом.

— Тише, — Хельм поднял руку.

Не успел он договорить.

Вода позади них взорвалась фонтаном грязи, и чудовище вынырнуло тенью из преисподней. Базилиск — чешуя цвета болотной тины, глаза, горящие жёлтым огнём, пасть, усеянная кинжалами-клыками. Он ударил хвостом, сбив Грака с ног, и гоблин рухнул в трясину.

— Грак! — Чародей рванулся вперёд, но Хельм схватил его за плащ.

— Нельзя! Топь засосёт за секунды!

Чудовище извивалось в воде, его тело сливалось с тёмной жижей. Грак исчез под поверхностью, лишь пузыри выдавали отчаянную борьбу. Огонёк метнул нож, но клинок отскочил от чешуи, как от стали.

— Свет, Амберто! — крикнул Хельм, вонзая посох в землю. Корни вздыбились, пытаясь схватить тварь.

Розовый свет вспыхнул, ослепив даже туман, но было поздно — чудовище скрылось так же внезапно, как и напало, оставив лишь мутную прореху в тине да тёмные разводы крови на воде.

***

— Вперёд! Живее! — Огонёк толкнул Амберто в спину, едва не потеряв равновесие. — Или нас перебьют тут, как курей!

Хельм обернулся, посох дрожал в его руке. Руны на древке горели тускло, подавленные ядовитыми испарениями.

— Не чувствую его... — пробормотал он, вглядываясь в пелену. — Но он рядом.

Вода справа вздыбилась внезапно, выплеснув волну грязи. Что-то крупное метнулось под поверхностью, оставив за собой рябь.

Амберто рванулся в сторону, но тропа подвела, превратившись в жидкую кашу, и его нога провалилась по колено. Розовый свет в груди вспыхнул, вырвавшись наружу.

— Светишься, как маяк! — зарычал Огонёк, вытаскивая его за плащ. — Зовёшь тварь на обед?!

Из тумана донёсся рёв — низкий, вибрирующий, от которого задрожали кости. Вода закипела, и на миг мелькнула тень: спинной плавник, покрытый шипами, жёлтый глаз, горящий гнилушкой.

— Бежим! — Чародей закричал, указывая на тёмный силуэт расщелины. — Туда!

Они двинулись, спотыкаясь, падая, вырывая ноги из хватки трясины. За спиной вода взрывалась с каждым шагом чудовища.

— Быстрее! — Огонёк обернулся, бросив на звук метательный нож. Ответом стал звон металла о чешую.

Хельм упал, корни вздыбились вокруг, пытаясь замедлить погоню, но само болото сопротивлялось его магии.

— Не останавливайся! — воин схватил друида за руку, волоча за собой.

Расщелина была уже в двадцати шагах, когда вода позади них взметнулась стеной. Базилиск вынырнул, его пасть, усеянная кинжалами-клыками, захлопнулась в сантиметре от спины Огонька.

— Внутрь! — Чародей забежал в узкий проход и развернулся ко входу, готовый обрушить волну огня, как только тварь покажется. Но чудовище не спешило — знало, что добыче теперь некуда бежать.

***

Пещера сжалась вокруг них каменными тисками. Воздух пропитался запахом гнили и медного яда, каждый вдох обжигал лёгкие. Базилиск заполнил вход, его гибридное тело — кошмарное слияние петушиной головы, змеиной чешуи и длинного, похожего на хлыст, хвоста — казалось воплощением надругательства над природой. Жёсткие перья, торчащие вдоль хребта, напоминали ржавые клинки, а каждый коготь на рудиментарных крыльях-лапах был длиннее человеческого запястья. Зубчатый клюв, усеянный кривыми клыками, источал чёрную слизь, капавшую на камни с шипением. Его глаза, мерцающие жёлтым фосфором, сузились в щели, изучая добычу.

— Надо было брать с собой побольше факелов, — прошептал Амберто, пятясь назад. — И, желательно, другого монстра.

— Спросить у этого, может, есть знакомые помельче? — огрызнулся Огонёк, не сводя глаз с твари.

— Вокруг один камень, — выдохнул Хельм. — Мне нечем его сдержать!

— У нас есть сталь! — Огонёк перехватил орочий клинок поудобнее. — И плохое настроение! Должно хватить!

Хельм шагнул вперёд, заслоняя Амберто, и вонзил посох в землю. Мох на стенах вздыбился побегами, сплетаясь в барьер, но монстр ударил крылом-лапой, разорвав тонкие нити, и издал гортанный клёкот, похожий на смех.

Огонёк метнул кинжал, целясь в глаз, но лезвие ударило в чешую на шее чудовища, высекло искру и отскочило, оставив лишь белую царапину.

— Чёртова броня! — воин отпрыгнул, едва избежав удара хвоста, рассёкшего воздух со свистом бича. — Это не чешуя, это латный доспех!

— У доспехов есть стыки, — напомнил Хельм, призывая новые побеги. — Бей в сочленения.

— А ты покажи, где они у этой курицы!

Амберто шагнул вперёд, вытянул руки — и огонь заполнил узкий проход. Лицо чародея обдало жаром, мох свернулся и вспыхнул, а в пещере резко стало нечем дышать.

— Сейчас я поджарю эту тварь! — крикнул заклинатель, но резкая боль в груди заставила его согнуться. В левом ухе начал нарастать звон. Что-то тёплое потекло по верхней губе, а энергоканалы запылали огнём.

Чародей пошатнулся и вытер кровь, хлынувшую из носа. В этот раз его дар отказывался подчиняться, а из прохода на него уже нёсся тлеющий, но от этого ещё более разъярённый монстр.

— Он только злее стал! — заорал Огонёк. — Ты его подогрел, как вчерашнюю похлёбку!

Жёлтые глаза твари горели жаждой мести существу, сумевшему причинить ему боль, а когти были нацелены в горло.

Бросившись вперёд, Огонёк не стал рубить тварь мечом, а встретил сильным пинком, отбросившим базилиска назад. Амберто почувствовал поток воздуха от когтей, пронёсшийся возле его лица, а здоровяк решил не снижать натиск.

Орочий меч сверкнул в полумраке, но чудовище взревело и рвануло головой вбок, так что удар едва задел кроваво-красный гребень. В ответ монстр взмыл на дыбы, крылья-лапы рассекли воздух, а голова на змеиной шее с неразличимой для глаза скоростью рванула к горлу. Клюв сомкнулся в сантиметре от шеи воина, вырвав клок волос.

— Близко, чёрт! — Огонёк откатился, лицо белее известняка.

Базилиск, почуяв слабину, рванул к нему. Когти впились в камень, оставляя борозды. Здоровяк попытался подрубить чешуйчатую лапу, но чудовище ударило крылом, отшвырнув его к стене. Воин ударился головой, меч выскользнул из ослабевших пальцев.

— Держись! — Хельм зажёг в ладони звезду и вытянул её в призрачный лук.

Шрам на его ладони вспыхнул ослепительно, серебристые нити выплеснулись наружу, сплетаясь в тугую дугу. Стрела — длинная, острая, с наконечником, горящим холодным пламенем — сорвалась с тетивы и вонзилась в основание гребня.

Базилиск взвыл, захлёбываясь ядом. Чёрная кровь хлынула из раны, разъедая камень.

— Амберто! Только не огонь!

Чародей понял, что хотел сказать брат. Мало того, что изначально тварь активно сопротивлялась магии, сам огонь придал ей сил.

— Монстр — наполовину змей, — пробормотал он, лихорадочно соображая. — Значит, вполне может быть хладнокровным. Поэтому и укрылся на тёплых болотах, сбежав из предгорий. А я лишь распалил его.

Мысли неслись в голове Амберто, пока он, превозмогая боль, пробовал подчинить себе остатки магии. Казалось, ещё немного — и энергоканалы выжгут сами себя, оставив лишь шрамы на руках. Кровь в висках била церковным колоколом, с каждым ударом погружая заклинателя во тьму, но он игнорировал и нестерпимый жар, и звон, и тёплую кровь, что текла из левого уха.

Он делал то, за что его выгнали бы из Академии ещё раз. Наживую, перекраивая не магию, а саму реальность.

Заставил пламя не нагревать, а охлаждать.

Поток синего огня обдал монстра с ног до головы, оставляя следы инея на стенах пещеры. Температура резко упала, пальцы чародея начали замерзать и неметь. Холод пошёл по энергоканалам к сердцу.

Сердце пропустило удар.

Затем ещё один.

И остановилось.

Заклинатель посмотрел на брата и рухнул, успев поймать себя на мысли: «Какая глупая смерть».

Базилиск, стряхнув с себя сосульки и слой изморози, заклокотал. Медленно, пошатываясь, но неумолимо двинулся на Огонька. Из пасти капала отравленная слюна, шипя на холодных камнях.

— Он слеп прямо перед клювом! — крикнул Хельм, заметив, как базилиск резко дёргает головой из стороны в сторону. — Как петухи! Там мёртвая зона!

— Он не животное! Он монстр!

— Анатомия та же!

Воин, не тратя время на споры, сорвал с клинка чернёную печать с символом Двуликого и прокричал в пустоту — то ли боевой клич, то ли обет:

— Слово Владыки — Цепи!

— Пора умирать, урод! — прошипел он и вонзил меч в тень чудовища.

Печать вспыхнула фиолетовым, и из тьмы вырвались цепкие тени. Они обвили монстра кандалами, пригвоздив крылья-лапы к полу и пригибая голову всё ниже. Тварь взревела, выгибаясь, но не могла вырваться.

Базилиск дёрнул головой, но тени держали. Огонёк, издав утробный выдох, обрушил меч сверху вниз на череп монстра, в основание гребня. Раздался хруст.

Чудовище взвыло, захлёбываясь чёрной кровью. Тело затрепетало, когти заскользили по обледенелому полу — но это была уже агония.

***

Хельм подбежал к брату. Губы Амберто синели, лицо было белее мела.

Огонёк застыл, сжимая орочий меч:

— Чёрт... Чёрт! Он же только что...

— Молчи! — друид приложил ладонь к груди Амберто. Руны на посохе вспыхнули, но земля под ними молчала. Природа отвернулась.

— Нет, нет, нет... — Хельм вскинул голову к потолку пещеры, туда, где за туманом болот и пеленой туч сияли звёзды. — Ты не уйдёшь. Не сейчас.

Он отбросил посох, снова зажёг звезду в ладони и потянул — не прося, не договариваясь, а вырывая, отдавая часть себя.

Древесные узоры на его коже потускнели. Из сияния звезды начала формироваться чаша, вырезанная из звёздного света. Края мерцали Млечным Путём, а внутри клокотала жидкость, похожая на расплавленное серебро.

— Ты что творишь?! — Огонёк шагнул назад, закрывая лицо от слепящего сияния. — Это же...

— Тише! — друид поднёс чашу к губам Амберто. — Пей, брат.

Звёздный свет хлынул в горло чародея, заливая его изнутри сиянием. Тело Амберто выгнулось, розовые всполохи смешались с серебристыми нитями, сплетаясь под кожей в новые узоры.

Здоровяк прикрыл глаза:

— Если он снова сорвётся, я тебе печень вырежу!

— Если сорвётся, вырезать будет некому, — выдохнул Хельм, падая на колени.

Розовый свет медленно угас. Веки Амберто дёрнулись, и он резко сел, выдохнув облако звёздной пыли.

— Что... — он уставился на свои руки, где к розовому свечению добавились серебристые прожилки. — Хельм, что ты сделал?

Друид рухнул на землю, чаша распалась. Голос его звучал шелестом умирающих листьев:

— Звёзды не прощают долгов... Но я пока не готов отдавать тебя.

Амберто схватил брата за плечо:

— Эй, не закрывай глаза! Что с тобой?

— Он отдал жизнь, — Огонёк нахмурился, подходя ближе. — Чтобы вернуть твою.

Чародея как будто ударили под дых. Не в силах стоять, он сполз по стене, оказавшись рядом с братом.

Едва различимый шёпот нарушил тишину:

— Идиот. Не всю жизнь... Только пару лет.

Амберто выдохнул — не то смешок, не то всхлип. Плечом к плечу два брата сидели на холодном каменном полу, глядя, как третий их спутник решает, как лучше разделать совместный трофей.

Рука одного светилась розовым с серебряными прожилками, конечность второго, всегда мерцавшая зелёными рунами, теперь была тусклой, как потухший уголь.

— Теперь ты связан со звёздами, — прошептал Хельм. — Надеюсь, ты понимаешь, что это значит.

— Что я буду обращаться по ночам и выть на Полярный Крест? — слабо усмехнулся Амберто.

— Что ты должен мне новую жизнь.

— Занимай очередь за Мираж.

Огонёк, закончивший осматривать тушу, подошёл к ним и мрачно уставился на Хельма.

— Ты как?

— Жить буду, — друид попытался улыбнуться, но вышла кривая гримаса. — Наверное.

— Это хорошо. Потому что тащить твой труп обратно через болота я не собираюсь. И так еле ноги волочу.

Он присел рядом с телом базилиска и попытался вонзить клинок в чешую. Лезвие скользнуло, оставив лишь белую царапину.

— Чёрт, даже мёртвый гад не даётся...

Он замахнулся снова, но вдруг замер. Тело чудовища начало сереть, кожа трескалась, как высохшая глина.

— Хельм, что за хрень?!

Друид подошёл, пошатываясь, и взглянул на каменеющий бок.

— От собственного яда каменеет. Руби голову, пока не поздно. А то лишимся трофея.

— Трофея? — Огонёк скривился. — Тут нужна кирка, а не меч.

— У тебя она есть?

— Нет. Но план мне не нравится.

Воин рубанул мечом, но клинок от удара начал осыпаться. Ржавчина поползла по лезвию, превращая сталь в труху.

— Владыка Цепей забрал плату... — он аккуратно убрал рукоять в мешок. — Верно служил, хоть и недолго.

Достав запасной короткий меч, начал рубить шею базилиска. Металл шипел, плавясь от яда, но он бил снова и снова, пока голова не отвалилась с глухим стуком. Последний удар добил клинок — лезвие рассыпалось, оставив в руке лишь обугленный обломок.

— Почти безоружен, — вздохнул здоровяк, разглядывая останки оружия. — Четыре метательных ножа, засапожник да кулаки. Как в старые добрые.

— В старые добрые у тебя был топор, — напомнил Амберто.

— В старые добрые у меня было много чего. А теперь — одни воспоминания.

Хельм, кое-как поднявшись, опёрся на посох и осмотрел расщелину.

— Надо обыскать пещеру. Вдруг здесь есть что-то ценное.

— Кроме каменного монстра и гоблинских статуй? — уточнил Огонёк.

— А вдруг.

***

Они двинулись вглубь. Хельм шёл первым, методично ощупывая любые трещины, соскабливая мох, переворачивая камни. Амберто плёлся следом, стараясь не отставать и периодически потирая грудь — там, где розовый свет теперь смешивался с серебром.

— Как себя чувствуешь? — спросил Хельм, не оборачиваясь.

— Странно. Как будто выпил слишком много ледяной воды и теперь она плещется внутри.

— Привыкнешь.

— А если не привыкну?

— Тогда умрёшь. Но это маловероятно.

— Утешил.

Внезапно друид нагнулся, проводя ладонью по влажному полу. Пальцы скользнули по едва заметным царапинам — глубоким, от когтей, волочивших тяжёлую добычу.

— Сюда, — прошептал он, и руны на посохе вспыхнули тусклым зелёным, выхватывая из мрака извилистый след.

Воздух становился гуще, пропитанный сладковатым запахом разложения и кислоты. Они миновали груду обломков — осколки черепов, переломанные рёбра, обрывки кольчуг, застрявших в расщелинах.

— Смотри, — Амберто остановился, указывая на стену. На камне виднелись брызги чёрной смолы, застывшей в причудливых узорах. — Это не кровь...

— Яд, — Хельм коснулся субстанции кончиком посоха, и руны зашипели, почернев. — Он метит территорию.

— Зачем? — спросил Огонёк, опасливо оглядываясь. — Чтобы другие монстры знали, что тут занято?

— Инстинкты — они такие.

Они продвигались глубже, пока лаз не упёрся в нагромождение камней, нарочно сложенных баррикадой. Друид наклонился, разглядывая щель между валунами:

— Здесь... что-то есть.

Амберто приложил ладонь к холодному камню. Розовый свет с серебристыми прожилками просочился сквозь трещины, осветив пространство за грудой.

То, что они увидели, заставило их замереть.

За грудой камней, в углублении, виднелось гнездо — сплетённое из веток, ила и костей. Внутри лежали осколки скорлупы, покрытые чёрной слизью, и несколько частично окаменевших скелетов — жертв, ставших пищей для выводка.

— Яйца вылупились недавно, — Хельм поднял осколок, испещрённый трещинами. — Птенцы уже на воле.

— Сколько их? — спросил Амберто, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Судя по скорлупе — трое. Может, четверо.

— Три маленьких базилиска, бегающих по болотам, — Огонёк присвистнул. — Это уже не проблема, а эпидемия.

Хельм выпрямился, лицо его было мрачнее тучи.

— Природа... нашла выход. Мы убили мать, но детишки на воле.

— И что нам теперь делать? — Амберто посмотрел на брата. — Искать их?

— Они совсем мелкие, — вздохнул Хельм. — Будем надеяться, что их убьёт какая-нибудь голодная жаба. Или зима.

— Или они подрастут и станут ещё опаснее, — добавил Огонёк. — Что выбираете: доделать всё самим и сдохнуть от усталости, или пусть гоблины сами ловят их по всему болоту?

— Я выбираю гоблинов, — еле слышно произнёс Амберто. — Сейчас я даже стоять не могу нормально.

— Тогда решено. Возвращаемся, зализываем раны, а потом вместе с шаманом думаем, как ловить детёнышей. Это их болота — им здесь жить.

Они развернулись и медленно, спотыкаясь и поддерживая друг друга, побрели к выходу из пещеры.

***

Голова базилиска, завёрнутая в плащ Огонька, болталась у пояса воина, оттягивая ремень.

— Знаешь, — сказал вдруг Амберто, — я думал, после убийства такого монстра буду чувствовать себя героем.

— А что чувствуешь? — спросил Огонёк.

— Усталость. И желание выпить.

— Это и есть чувство героя, — усмехнулся воин. — Просто в балладах об этом умалчивают.

— В балладах вообще много о чём умалчивают. Например, о том, как воняют внутренности, когда их вспарываешь, — добавил Хельм.

— Это обязательно обсуждать сейчас? — простонал Амберто. — Меня и так тошнит.

Они вышли из пещеры и замерли на пороге.

Болото встретило их тишиной — той особенной, звенящей тишиной, что бывает только перед бурей или после неё. Туман рассеялся, обнажив небо, затянутое вечными тучами. Где-то там, за пеленой, угадывались блёклые звёзды, но сил любоваться ими уже не было.

— Красиво, — прошептал Амберто.

— Ага, — кивнул Огонёк. — Прямо как на картинке. Только воняет.

— Ты всегда найдёшь, к чему придраться.

— Это мой талант.

Хельм задумчиво смотрел на ряску, укрывшую воду. Сейчас болото было мертвенно спокойно — ил и тина уже улеглись, ничто не напоминало о кровавой бойне, в которой сгинул их проводник.

— Он был достойным гоблином.

Амберто обернулся, чувствуя, как сердце пропускает удар. К своему стыду, в суматохе боя, когда базилиск вынырнул из трясины, он совсем забыл о проводнике.

— Он... он принял на себя первый удар... Если бы не он, мы бы все остались тут... — тихо произнёс чародей.

Огонёк молча покачал головой.

— Он знал, на что шёл. — Голос воина звучал непривычно глухо. — Не каждому дано выбрать свою смерть. Вот только есть проблема: без него мы не найдём дорогу назад. Вернее, найдём, но через полтора дня. А у нас — сутки.

— Даже меньше, — поправил Хельм. — Гоблины дали трое. Мы потратили день на сборы и полтора — на дорогу. Завтра на рассвете срок истекает.

— И если мы не принесём голову, — Амберто кивнул на трофей, болтающийся у пояса Огонька, — заложников принесут в жертву.

— Прекрасно, — вздохнул Огонёк. — Мы сделали всё, что обещали, и всё равно опоздаем. Гоблины изначально не собирались выполнять сделку, поэтому дали так мало времени.

— Или надо было выходить раньше, — чародей выглядел опустошённым.

— Запомни, малец: кто пренебрегает подготовкой, долго не живёт. Мы бы просто сдохли на этих болотах уставшими.

Хельм задумался, потом медленно поднялся и, опираясь на посох, отошёл на пару шагов. Он закрыл глаза, прислушиваясь к чему-то, чего не слышали остальные. Пальцы левой руки слабо засветились — звёздный шрам пульсировал в такт дыханию.

— Что он делает? — шепнул Амберто.

— Понятия не имею, — так же тихо ответил Огонёк. — Но очень надеюсь, что телепорт.

Хельм открыл глаза и издал тихий, гортанный звук — не то свист, не то щебет, нечто среднее между криком цапли и журчанием болотной воды. Тишина ответила молчанием, но через минуту из тумана донёсся ответный крик.

Большая серая птица с длинными ногами и острым клювом опустилась на кочку поодаль. Она склонила голову набок, глядя на друида чёрным глазом-бусиной.

Хельм шагнул к ней, протягивая руку. Птица не двинулась с места, только переступила с ноги на ногу, когда он коснулся её головы. Друид зашептал что-то на языке, которого ни Амберто, ни Огонёк не понимали — слова перекатывались, как камни в болотной жиже, и птица внимательно слушала, изредка подёргивая крылом.

Закончив, Хельм отступил. Птица резко взмыла в воздух и скрылась в тумане, взяв направление на юг — туда, где, по расчётам, находилось стойбище гоблинов.

— Всё, — выдохнул друид. — Я передал верховному шаману, что базилиск мёртв и мы несём доказательство. Если они не перережут пленников раньше времени — нас дождутся.

— А если перережут? — спросил Амберто.

— Значит, они так и планировали изначально.

Хельм пошатнулся и опустился на одно колено, прижав ладони к земле. Звёздный шрам слабо мерцал, но земля молчала — усталая, вымотанная, как и они сами.

— Отдых, — сказал он. — Нам всем нужен отдых.

— А где отдыхать прикажешь? — Огонёк обвёл рукой болото. — Здесь? На кочках?

Все дружно посмотрели на пещеру и протянули:

— Ну нет, лучше болото.

— Найдём место посуше, я запоминал дорогу, — предложил Хельм.

— До такого полдня пути, — вздохнул Амберто.

— Значит, будем идти полдня.

— Я сейчас и пять минут не пройду.

— Значит, будем ползти.

Амберто посмотрел на брата, на Огонька, на голову монстра, завёрнутую в окровавленный плащ, и неожиданно для себя рассмеялся.

— Чего ржёшь? — насторожился Огонёк.

— Представил, как мы вползаем в деревню на карачках, тащим эту голову, а Марина говорит: «О, а я как раз вчерашнюю кашу разогрела».

— А Мираж сверху крикнет: «Должники мои явились! Наконец-то! Я так устала, пока лежала весь день в кроватке».

Хельм тоже улыбнулся — слабо, едва заметно, но улыбнулся.

— Вы забыли, этот трофей придётся отдать. Пошли, — сказал он. — Пока я ещё могу идти.

Они двинулись в обратный путь — медленно, тяжело, спотыкаясь на каждом шагу. Но живые. И с трофеем.

А в пещере, в тёмном углу за грудой камней, ожила тьма — маленькая, голодная, уже не боящаяся ничего, кроме пустоты в брюхе. Существо кралось, замирало и снова ползло, пока не впилось зубами в камень, подтачивая его ядовитой слюной, чтобы добраться до материнской плоти.

Жизнь продолжалась. И она была голодна.

Глава 13

Воздух над болотом застыл — само время остановилось в нерешительности, раздумывая, куда течь дальше. Туман, обычно клубящийся над трясиной дымом погребального костра, рассеялся, обнажив небо цвета потускневшей, позеленевшей от времени меди. Солнце брело где-то за плотной завесой облаков слепым и немощным старцем, протыкая дымку ржавыми, кривыми иглами лучей, которые почти не грели, а лишь добавляли миру оттенок болезненной желтизны. Под ногами устало хлюпала жижа, каждый шаг оставлял во влажной земле следы-раны, почти мгновенно затягивавшиеся мутной водой — болото зализывало свои шрамы, не желая хранить память о тех, кто осмелился пройти по его владениям.

Группа двигалась медленно, будто несла на плечах древний, неподъёмный саркофаг. На спине Огонька, оттягивая лямки и врезаясь в плечи даже сквозь поддоспешник, болталась голова базилиска, превратившаяся в серый, безжизненный камень под действием собственного яда. Клыки, некогда гибкие и смертоносные, способные прокусить стальную кирасу, теперь торчали из окаменевшей пасти сломанными сталактитами, а чешуя застыла грубыми, неровными изгибами — будто скульптор, начавший работу над чудовищной статуей, в отчаянии бросил её на полпути, осознав всю тщетность своих усилий. Грубая ткань, в которую был обёрнут окаменелый трофей, насквозь пропиталась болотной грязью и ядовитой слизью, став тяжёлой, как свинцовый саван.

— Если я ещё хоть раз вляпаюсь в такое дерьмо, — проворчал Огонёк, с натугой перехватывая ношу поудобнее и чувствуя, как хрустит позвоночник, — потребую с вас надбавку за вредность. И отдельную плату за неподъёмные трофеи.

— Ты же сам вызвался нести, — напомнил Амберто, стараясь не смотреть на каменную морду, которая, казалось, скалилась ему прямо в спину, даже будучи мёртвой.

— Вызвался, потому что вы бы её в жизнь не дотащили. А теперь у меня спина отсохнет раньше, чем мы дойдём до этой проклятой деревни. — Огонёк покосился на Хельма, который плёлся сзади, тяжело опираясь на посох. — И этот лысый чудотворец еле ноги волочет. Если он рухнет, я его на плечи взваливать не собираюсь. Пусть сам ползёт.

— Я ещё не рухнул, — отозвался друид, но голос его звучал глухо, как из пустой бочки, и в нём не было привычной уверенности. Его лицо, осунувшееся и заострившееся, было бледнее лунного света, а глаза — два тусклых уголька в сером пепле — смотрели сквозь болото, будто ища там следы давно забытых троп, по которым уже никто никогда не пройдёт.

Амберто шёл следом за Огоньком, и его руки, испещрённые новыми, пульсирующими розовыми прожилками, напоминали карту неведомых рек, текущих под тонким, треснувшим льдом. Каждый взмах пальцев, каждое неосторожное движение вызывало внутри глухую дрожь — в его груди билось второе, чужое сердце, готовое в любой момент разорвать клетку из плоти и вырваться на свободу. Магия всё ещё бурлила в нём, смешанная со звёздным серебром Хельма, и это новое ощущение было одновременно пугающим и пьянящим — он выпил слишком много ледяной воды, и теперь она плещется внутри, не находя выхода.

— Долго нам ещё плестись? — спросил Амберто, когда гнетущая тишина стала совсем невыносимой, а звук собственного дыхания начал казаться оглушительным.

— Пока не встретим тех, кто должен нас встретить, — коротко и уклончиво ответил Хельм.

— Типичный друид, — вздохнул Огонёк. — Когда не знает, что ответить — напускает туману. Что, твой шаман так тебе ничего и не сказал? Никаких указаний, где и когда?

— Пока нет. Но будем надеяться, что гоблины держат своё слово.

— Гоблины? — воин горько усмехнулся. — Скорее уж, они планируют сделать на три жертвы больше, чем обещали.

— Тогда будем прорываться с боем.

— С этим? — Огонёк кивнул на каменную голову, оттягивающую ему плечи. — Я с таким грузом даже от комара не отобьюсь. А ты предлагаешь бежать через всё болото, отбиваясь от целой орды зеленокожих?

— Ну, в крайнем случае, бросишь голову, — пожал плечами Хельм.

— Бросить?! — возмутился воин, и его голос эхом разнёсся над притихшей топью. — Я из-за неё два раза чуть не утоп, один раз чуть не убился об корягу, и проклял всё на свете, пока тащил эту каменюку. И теперь ты предлагаешь просто бросить её в грязь?

— Её всё равно придётся отдавать, — резонно заметил друид. — Или ты решил сорвать переговоры только ради того, чтобы оставить себе этот бесполезный трофей?

— Топор мой раскололи, голову отобрали, в сейфе одни бумажки оказались — где трофеи? Где золото? Где артефакты, достойные наших подвигов? — бурчал воин, снова проваливаясь в холодную жижу по щиколотку.

— Ни в жизнь не поверю, что ты хоть пару монет со старосты не стряс, — усомнился чародей.

— Ну, стряс, — нехотя признался Огонёк. — И в хижине той безумной ведьмы порылся — всё равно ей золото уже ни к чему. Твой брат, кстати, тоже в её травах рылся, как у себя дома.

— Может, и гоблины нас отблагодарят за спасение от базилиска, — с надеждой предположил Амберто.

— Конечно, — язвительно кивнул воин. — Сначала догонят, а потом от души отблагодарят. Только уже на том свете.

***

Тропа, по которой они шли, то становилась заметнее и шире, то почти пропадала, превращаясь в едва различимый коридор среди густых зарослей осоки и рогоза. Ветви плакучих ив, опущенные до самой воды, цеплялись за одежду и лица, пытаясь задержать путников, не пустить их дальше. Где-то вдалеке, в самой глубине болота, ухала выпь — звук глухой, тревожный, похожий на стон утопленника, который всё ещё пытается позвать на помощь.

— Орёт, прямо как мой бывший сержант, — прокомментировал Огонёк, невольно поёживаясь. — Он такие же звуки издавал поутру после особенно бурной ночной гулянки.

— Что, пить совсем не умел? — полюбопытствовал Амберто.

— В том-то и дело, что и умел, и очень любил. Вот только похмелье переносил из рук вон плохо. Поэтому любил нас поутру гонять до седьмого пота. Говорил, что ему душу греет осознание того, что не он один страдает.

— Это где такое было? В долине Пса? — спросил Хельм.

— Ну не Тигра же, в самом деле. Я что, по-твоему, похож на боевого монаха?

— И почему же ты сейчас здесь, с нами, а не в армии? У тебя же отличные задатки для того, чтобы стать образцовым солдатом.

— Ты это сейчас намекаешь на то, что я тупой?!

— Я намекаю на то, что ты сильный. И упрямый. И только в самую последнюю очередь — тупой. А такие, как ты, в армии далеко идут.

Огонёк внезапно помрачнел, и его лицо стало жёстким.

— Мои родичи доигрались со своей жадностью, — сказал он глухо. — Пока они убивали только пришлых, кого никто не хватится, им всё сходило с рук. Но однажды они зарвались. И их взяли. А дальше, ниточка за ниточкой... Инквизиция умеет распутывать такие клубки.

— То есть тебя тоже поймали? И что было дальше? — удивился чародей.

— А дальше меня казнили. На костре.

— В каком смысле?! — глаза Амберто округлились от ужаса, и он уставился на воина так, будто увидел перед собой призрака.

— В самом прямом. На смерть сожгли. Вот такие дела.

— Да ну тебя...

— Не одним вам, братья Соммерсеты, по жизни бегать от Инквизиции.

Амберто невольно улыбнулся, и напряжение, сковывавшее его плечи, немного отпустило. В этой абсурдной перепалке, в этом грубоватом юморе было что-то успокаивающее, почти домашнее. Он поймал себя на мысли, что успел привыкнуть к этим двоим — к ворчливому, но надёжному Огоньку, к молчаливому и загадочному Хельму. Даже к их постоянным подколкам и перебранкам. А закрытый, недоверчивый воин, кажется, начал потихоньку открываться им. Неужели он наконец-то начал доверять им не только свою спину в бою, но и свою душу?

Внезапно Хельм резко остановился и поднял руку, призывая к тишине. Группа замерла на месте.

— Что там? — едва слышно прошептал Амберто.

— Тишина, — так же тихо ответил друид. — Слишком тихо. Даже для болота.

И действительно, всего мгновение назад воздух был полон привычных звуков: плеск воды, шелест листьев на ветру, далёкие крики невидимых птиц. Теперь же — ни единого звука. Даже ветер стих, и туман перестал клубиться, застыв неподвижной молочной стеной.

— Это как в тех старых историях, — Огонёк медленно, без резких движений, потянул меч из ножен, — когда перед появлением монстра всё вокруг замирает в ужасе.

— Ты слишком много читаешь всяких сказок, — заметил Амберто, но сам непроизвольно сжал кулаки, готовя магию к бою.

— Я же тупой солдафон — куда мне читать. У нас один парень в отряде такие байки травить любил по вечерам. Пока не помер.

— От чего же он умер?

— Сожрали его. Байка оказалась не выдумкой.

И в этот самый момент из трясины, всего в каких-то десяти шагах от них, бесшумно поднялись фигуры.

Они появлялись из грязи без единого звука — сама топь рождала их из своей чёрной, бездонной глубины. Гоблины — десятка полтора, не меньше, с короткими копьями, покрытыми ядовитой слизью, с луками из чёрного дерева, нацеленными прямо в грудь. Их жёлтые глаза горели в полумраке тлеющими углями, и в них не было ни страха, ни сомнения — только холодная, звериная настороженность. Ни крика, ни угроз — лишь тяжёлое, хриплое дыхание да запах тины и гнили, которой они были облеплены с ног до головы.

Старший из них, чья зеленоватая кожа была испещрена старыми шрамами, шагнул вперёд. Его голос прозвучал скрипом давно не смазанной двери в заброшенном доме:

— Доказательство. Или вы станете удобрением для личинок болотных мух.

Огонёк медленно, стараясь не делать резких движений, опустил окаменелую голову базилиска на землю. Камень глухо стукнулся о влажную почву, и трещина на лбу чудовища раскрылась беззубой пастью, готовой проглотить тишину. Гоблины замерли, разглядывая трофей. Один из них, совсем молодой, с амулетом из клыков на шее, протянул руку, но старший резко отдёрнул его назад.

— Только один, — прошипел вожак, указывая на голову, а затем перевёл взгляд на Хельма. — Ты, с повязкой на глазах. Остальных проводят к вашей деревне. Без крови.

— То есть нас просто отпускают? — недоверчиво переспросил Огонёк. — Вот так просто?

— Не просто так, — старший гоблин покосился на каменную голову. — Вы убили тварь. Мы забираем её. Один из вас пойдёт с нами — подтвердить сделку перед верховным шаманом.

Хельм выдвинулся вперёд, его посох дрогнул в руке, но он устоял на ногах.

— Я пойду.

— Друид, если это ловушка... — начал было Огонёк.

— Тогда я умру, а вы за меня отомстите, — устало ответил Хельм и повернулся к гоблинам. — Ведите.

Повязка из грубой, пропитанной болотной гнилью ткани закрыла друиду глаза, и мир для него сузился до одних лишь звуков: хлюпанье грязи под ногами гоблинов, их приглушённый шёпот на языке, похожем на журчание подземных вод, и далёкий, одинокий крик птицы, предупреждающий о неведомой опасности.

— Держись там, лысый, — тихо сказал Огонёк ему вслед. — Если сдохнешь, мы не просто отомстим — само Болото тебя вернёт, лишь бы мы поскорее убрались отсюда. А потом я лично набью тебе морду.

— За что? — удивился Амберто.

— Когда он так бездумно жертвует собой при каждом удобном случае — это просто бесит, — пробурчал воин.

— Он просто... так видит мир, — тихо сказал Амберто. — По-другому не умеет.

— Знаю. Потому и бесит.

Гоблины, оставшиеся с ними, молча указали на узкую тропу, ведущую в обход трясины. Они не угрожали, не опускали копий, но пальцы их были напряжены, а взгляды оставались колючими и недоверчивыми.

— Почему вы нам не верите? — спросил Амберто, когда они отошли уже достаточно далеко. — Мы же убили вашего врага.

Старший гоблин, шедший сзади, хрипло рассмеялся:

— Все люди лгут. Всегда.

— Тогда почему же вы поверили моему брату?

— Говорящему с духами? — гоблин на мгновение задумался. — Люди ненавидят говорящих. Люди ненавидят всех, кто хоть немного на них не похож. А он — другой. Как мы.

— А ты, я смотрю, неплохо разбираешься в людских душах, — прокомментировал Огонёк. — Не пробовал податься в Инквизицию? Там как раз нужны такие знатоки.

Гоблин покосился на него с плохо скрываемой угрозой, но ничего не сказал. Только ещё сильнее сжал своё копьё.

***

Тем временем Хельма вели сквозь топи, и каждый шаг отдавался в его уставшем теле глухой болью. Повязка на глазах не давала видеть, но слух его обострился до предела. Он слышал, как под ногами гоблинов хлюпает вода, как где-то совсем рядом булькает болотный газ, выходящий из глубины, как перешёптываются его провожатые на своём гортанном наречии. Он пытался считать шаги, чтобы хоть как-то запомнить дорогу, но быстро сбивался — болото петляло, заставляя постоянно менять направление, то ныряя в густые заросли, то выходя на открытые, затянутые ряской плесы. Иногда его грубо останавливали, заставляя пережидать, пока впереди пройдёт какая-то невидимая опасность, а потом снова толкали в спину, заставляя идти дальше.

Внезапно его схватили за плечо и резко остановили. Рывок — и повязка слетела с глаз.

Перед ним возвышался шатёр, сшитый из грубых шкур и переплетённых лиан. Его стены колыхались на ветру живыми, а у входа висели амулеты — высушенные сердца зверей, обёрнутые листьями и перевитые сухожилиями. Зрелище было жутковатое, но при этом в нём чувствовалась какая-то странная, дикая эстетика. Хельм невольно подумал: «Как бабушкин чулан, только вместо банок с вареньем — трофеи».

Внутри шатра, на троне, сплетённом из живых, шевелящихся корней, сидел верховный шаман. Его лицо, покрытое ритуальными шрамами, напоминало карту забытых битв, а глаза, глубоко посаженные, смотрели прямо в душу, не мигая. Рядом с ним стояли несколько старейшин, и все они разглядывали Хельма с таким неподдельным интересом, будто он был редкой болотной дичью, которую наконец-то удалось заманить в ловушку.

— Ты пахнешь звёздами и пеплом, — произнёс шаман, и его голос звучал скрипом древних деревьев, ломающихся под грузом собственных тайн. — Они шепчут мне, что ты отдал часть себя пустоте... Но болото не верит в жертвы. Оно верит только в долги.

Хельм опустил окаменелую голову базилиска к подножию трона. Камень глухо стукнул о землю, и трещина на лбу чудовища раскрылась насмешкой. Гоблины, стоявшие вокруг, замерли. Молодой воин с амулетом из когтей рванулся вперёд, чтобы коснуться трофея, но шаман поднял руку, и тот застыл, будто врос в землю.

— Моё слово подобно камню, — произнёс шаман, и голос его звучал скрежетом камней под водой. — Пленники свободны.

Из-за трона вывели двух измождённых охотников с руками, связанными болотными травами. Их глаза, полные страха и недоверия, метались между Хельмом и гоблинами. Одежда висела на них грязными лохмотьями, на лицах застыла странная смесь надежды и неверия в происходящее.

— Они... кормили нас какими-то грибами, — прошептал один из них, с трудом ворочая пересохшим языком. — Чтобы мы увидели истинное лицо Болота...

— Молчи, — шикнул на него второй, но его глаза говорили о том же.

Хельм кивнул, показывая, что понял. Шаман махнул рукой — гоблины разрезали путы и указали на тропу, ведущую к деревне. Пленники, спотыкаясь и падая, побежали прочь, не оглядываясь. Их шаги хлюпали по грязи, будто само болото пыталось удержать их в последний раз.

Когда они скрылись из виду, Хельм хотел последовать за ними, но корни трона внезапно ожили, обвив его ноги. Колючки впились в кожу, и острая боль пронзила тело иглой, прошивающей саму ткань реальности.

— Ваш староста уже всё для себя решил и продал нас палачам, — пророкотал шаман, вставая со своего трона. Его плащ, сотканный из болотных лилий, шуршал крыльями ночной бабочки. — Его серебро для их ушей звенело явно громче твоих слов о мире.

В шатёр ворвался порыв холодного ветра, задув факелы. Темнота сомкнулась вокруг, и Хельм услышал голос, похожий на скрип ветвей:

— Старый слепой глупец. Знаки, что мы оставляем на деревьях... для него они просто царапины.

Хельм сжал посох, чувствуя, как корни под его ногами дрожат от едва сдерживаемой силы. Он понимал, что сейчас решается не только его судьба, но и судьба всей деревни — и, возможно, будущее отношений между людьми и гоблинами в этих гиблых болотах.

— Да, он продал вас дому Змеи, — сказал друид. — Инквизиция придёт сюда, даже если вы спрячетесь в самых глубоких топях.

Вожди гоблинов зашептались между собой. Один из них, с лицом, изрезанным шрамами, выкрикнул:

— Мы перережем их в топи! Как наши предки!

— Наши предки умерли, — холодно ответил шаман. — А ты хочешь лечь рядом с ними? Нет, смерть предков — это их дар нам. Мы должны учиться на их ошибках, а не слепо их повторять. Мы уйдём в Топи раньше, чем наши деревни запылают.

Тишина повисла в шатре ножом на тонкой верёвке. Шаман приблизился к голове базилиска, коснувшись треснувшего клыка.

— Ранее ты сказал охотникам, что дети чудовища живы. Где они?

— В болотах, у пещеры, где умерла их мать, — ответил Хельм. — Если не убить их сейчас, они станут новым проклятием для этих земель.

Гоблины снова зашумели. Молодой воин выкрикнул:

— Мы найдём птенцов! Раздавим их, пока они не расправили крылья!

Но шаман поднял руку, и тишина вернулась. Он задумчиво провёл пальцем по каменной чешуе.

— Если в них есть хотя бы зачатки разума... может быть, они научатся говорить. Или слушать.

Хельм едва сдержал горькую усмешку.

— Их создали древние с одной лишь целью — убивать. Где теперь те, кто их выковал? Мертвы. Как и ваши надежды на договор с этой тварью.

Шаман повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо похожее на жалость.

— Ты пахнешь страхом, друид. Страхом, что твои люди ничем не лучше древних. Иди, твоя деревня ждёт.

Корни разжались, освобождая ноги. Хельм хотел возразить, сказать, что он не боится, что он верит в возможность мира, но слова застряли в горле. Гоблины уже отворачивались, их внимание переключилось на карту болота, начертанную углём на шкуре. Верховный шаман смотрел на окаменевшую голову, уйдя глубоко в собственные мысли.

Уходя, друид скользнул взглядом по амулетам у входа. Его длинные пальцы незаметным движением оборвали один из талисманов — свитый из лозы ловец снов — и ловко спрятали под рубаху. Философия Баланса тоже предполагала оплату за оказанные услуги.

***

Гоблины, сопровождавшие Хельма, не проронили ни слова по пути в деревню. На опушке леса, где начинались жилые дома, проводники остановились. Их жёлтые глаза сверкнули в последний раз.

— Уверен, что хочешь туда вернуться? — в голосе вожака послышалось нечто, похожее на искреннее участие. — Мы можем вывести тебя в предгорья. Там живут другие люди, может быть, не такие глупые.

Хельм покачал головой, глядя в ту сторону, где скрылись его спутники.

— Мой брат там. И... другие.

— Когда твои сородичи будут жечь тебе пятки на костре, ты вспомнишь этот разговор, — бросил вожак и растворился в тумане, даже не прощаясь.

***

Возвращение в Тихие мхи напоминало вход в потревоженное осиное гнездо. Амберто и Огонёк шли по пустынной, словно вымершей улице, и их шаги гулким эхом отдавались от покосившихся заборов. Воздух был пропитан запахом дыма и липкой, всепроникающей тревоги. Обычно в этот час здесь уже собирались женщины у колодца, мужики чинили сети, а дети с криками носились с палками. Сейчас же — ни души. Только наглухо закрытые ставни да притихшие собаки, которые даже не лаяли, а лишь жалобно поскуливали из своих подворотен.

Из-за угла внезапно вынырнула фигура — Лина, её лицо было бледным, выбеленное лунным светом. Она схватила Амберто за рукав, её дыхание было прерывистым и испуганным:

— Отец понял, что ваш брат — друид, — выдохнула она. — Инквизиция должна прибыть со дня на день. Отец... он не станет молчать, если ему зададут прямые вопросы.

— Откуда он узнал? — нахмурился Амберто.

— Хельга... она была не в себе, когда её привели. Бормотала что-то про лес, про звёзды, про своего погибшего сына. Отец услышал, сложил два и два. Он вам благодарен... по-своему. Напрямую не сдаст. Но и прикрывать вас не будет.

— Не очень-то это похоже на благодарность, — хмыкнул Огонёк.

— Всё... очень сложно, — Лина всхлипнула. — Он просто запутался.

Амберто сжал кулаки. Розовый свет в его груди болезненно дрогнул, но он заставил себя успокоиться.

— Где Мираж?

— Не знаю. Я ждала только вас.

— Надо срочно предупредить Хельма.

Лина поняла, что всё ещё держит чародея за рукав, и отдёрнула руку обожжённой.

— Идите. Я... я ничего вам не говорила.

Она исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив после себя только слабый запах трав.

— Надо уходить, — сказал Амберто. — Иди за Мираж и лошадьми, ждите Хельма за околицей. Я... я пойду к старосте, попробую его урезонить. Объясню, что мы договорились о перемирии. В крайнем случае, припугну, что сдадим его махинации. Он должен прислушаться.

— А если не прислушается?

— Значит, мы сделали всё, что смогли. Уйдём через болота — на главной дороге к тракту нас уже могут ждать.

Огонёк кивнул и, не оглядываясь, зашагал к трактиру.

***

Здоровяк ввалился в таверну, где было на удивление людно для этого часа. В воздухе висел густой запах кислого эля, жареного лука и чего-то ещё — то ли подгоревшей рыбы, то ли страха, который в таких заведениях всегда витал в воздухе, когда приближалась большая беда. Местные егеря в углу перешёптывались, бросая косые взгляды на вход. Один из них, с носом, сломанным в трёх местах, мрачно уставился на воина, но тут же отвёл глаза — не его дело.

— Эй, красавица! — Огонёк уселся у стойки, брякнув на стол горсть медяков. — Эля, да покрепче. И свежих новостей, если есть.

Марина налила мутную жидкость в треснувшую кружку, сделав вид, что не узнала воина. Но взгляд её был красноречивее любых слов — он скользнул по залу, на мгновение задержался на егерях, потом снова вернулся к Огоньку.

— Новости? — переспросила она, наклоняясь ближе и вытирая стойку тряпкой, которая давно просилась на свалку. — Инквизиция через день будет здесь. Все, у кого совесть не чиста, рвут на себе волосы. Так что тебе с такой-то рожей точно стоит уезжать, да побыстрее.

Огонёк усмехнулся и кивнул в благодарность за намёк. Он уже поднёс кружку к губам, когда дверь второго этажа распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель. В проёме стояла Мираж, её шерсть была взъерошена, уши прижаты к голове, а глаза горели углями в угасающем костре.

— Огонёк, тут не время пить! — Она метнулась к нему, оттаскивая от стойки с такой прытью, что воин едва не потерял равновесие. — Инквизиторы уже здесь. У старосты.

— Как у старосты?! — Воин вскочил, опрокинув кружку. Эль растёкся по столу, но никто не обратил на это внимания — все в зале вдруг уставились в свои кружки, сделав вид, что ничего не слышат. — Амберто же туда пошёл!

— Значит, он уже либо арестован, либо ведёт переговоры. В любом случае, нам там делать нечего.

— А если его схватят?

— Тогда мы будем его вытаскивать. — Мираж дёрнула его за рукав. — Но не сейчас, не голыми руками. И не здесь.

Они выскользнули через кухню, где Марина даже не подняла головы, только махнула рукой в сторону задней двери. Жир шипел на сковороде, пахло горелым луком, и это было последнее, что Огонёк запомнил в этой таверне.

Во дворе Мираж скользнула через пролом в заборе, ловко перебираясь через гнилые доски. Огонёк, ругаясь сквозь зубы, полез следом, цепляясь кирасой за торчащие гвозди.

— Через болото. Быстро! — крикнула она, уже приземлившись по ту сторону.

— А чародей? — Огонёк замер, сжимая рукоять меча.

Мираж обернулась. В сумерках её глаза светились жёлтым — холодно, тревожно, но без паники.

— Если пойдёшь назад — тебя схватят. А он... — она замолкла, и по её взгляду было видно, что она сама не особо верит в свои слова, — ...выкрутится, как обычно.

— Он не умеет выкручиваться. Он умеет только влипать.

— Значит, научится. — Мираж дёрнула его за рукав. — Пошли, здоровяк. Время — деньги, а деньги — наша свобода. Или ты хочешь допивать свой эль в компании инквизиторов?

Огонёк скрипнул зубами, но рванул следом.

Они побежали в сторону болота, и вскоре деревня скрылась за пеленой тумана, оставив после себя только запах дыма и смутное чувство, что всё пошло не по плану. Совсем не по плану.

***

Амберто стоял у двери кабинета старосты, и его ногти впивались в ладони до крови. Как легко было бы сейчас развернуться и уйти — нет, бежать перепуганным зайцем за границы деревни, долины, самой Империи. Бежать так, как он убегал всегда, всю свою жизнь. Но за спиной остались те, кто не побежал. Элира не побежала. Лориан... Лориан просто не успел. А Хельм и Огонёк? Они здесь, в этой забытой богами дыре, и они тоже не побегут.

— Хватит бегать, — прошептал он себе под нос и постучал.

Дверь открылась сама, скрипя на ржавых петлях, приглашая его войти в заранее расставленную ловушку. Внутри, за столом, уставленным вином и фруктами, сидел не только староста. Рядом с ним, в кресле, которое явно притащили специально для почётного гостя, расположился человек в чёрном плаще с вышитыми серебром весами.

— Амберто де Соммерсет, — знакомый инквизитор, ранее представившийся мастером Ренаром, улыбнулся сытым котом, видящим мышку в углу. — Рад вас снова видеть. Прошу прощения, что начали без вас, но дела, знаете ли, не терпят отлагательств.

Староста избегал его взгляда, его пальцы дрожали, нервно перебирая печать дома Змеи чётками.

— Они... Это мой долг как старосты и верного подданного Империи, всемерно помогать...

— Умолкни, — Ренар поднял руку, и из тени выступили стражники. Четверо, все при мечах, с холодными, ничего не выражающими лицами. Профессионалы, а не деревенские ополченцы.

— Во-первых, хочу выразить вам свои соболезнования в связи с гибелью ваших друзей.

Амберто дёрнулся. Сердце пропустило удар. Мысли заметались: кого? Когда? Неужели Хельм? Или Мираж? Но инквизитор продолжил, явно наслаждаясь произведённым эффектом:

— Лориан де Винтер был не лучшим подданным Империи, но он никак не заслуживал подобной участи. Что же касается госпожи Элиры де Рей — это горькая утрата для всей Империи. Поверьте, она была весьма известна... в определённых кругах. Хотя кто, как не вы, должен это знать? Вы же с ней были... довольно близки.

Амберто сжал зубы так, что желваки заходили на скулах. Он молчал. Что он мог сказать? Что Элира была ему дороже, чем любая репутация в «определённых кругах»?

— Во-вторых, — продолжил Ренар, наслаждаясь тишиной, — мы признательны за ваш вклад в безопасность Империи. Ваша группа помогла задержать опасную колдунью, скрывающуюся под видом местной травницы... Хельгу, кажется?

Амберто перевёл взгляд на старосту, ища поддержки, но тот упорно смотрел в стол, будто надеялся провалиться сквозь землю.

— Мы отсылали запрос, но не ждали Инквизицию так рано... — тихо произнёс староста.

Ренар широко улыбнулся, явно ожидая этой реплики:

— Никто не ожидает Имперскую Инквизицию! — Он рассмеялся актёром, повторяющим заезженную, но неизменно любимую публикой шутку. — Но это не отменяет ваших прегрешений — и это будет в-третьих.

Он загнул третий палец, глядя на Амберто с прищуром.

— Наёмничество без лицензии. Уклонение от налогов. Некромантия без разрешения. И, конечно, сношения с враждебными расами... Гоблины, да?

— Это ложь! — Амберто шагнул вперёд, но стражники мгновенно перегородили путь, положив руки на рукояти мечей.

— Ложь? — Инквизитор поднял бровь. — Это лишь предположения. Которые нам и предстоит проверить. Но, боюсь, в менее приятном для вас месте.

Розовый свет в ладони Амберто вспыхнул рефлекторно — магия отозвалась на гнев, как всегда. Но Ренар даже не вздрогнул. Он лишь щёлкнул пальцами, и один из стражников, явно ожидавший этого сигнала, шагнул вперёд и набросил на шею чародея ошейник.

Хладное железо. Амберто узнал его сразу — холодный, тяжёлый обруч, который высасывал не только магию, но и саму волю к сопротивлению. Сила погасла задутой свечой, оставив после себя только горький привкус бессилия и пустоту там, где ещё минуту назад бурлила энергия.

— Вот так-то лучше, — удовлетворённо кивнул инквизитор. — Уведите.

***

Мастер Ренар налил себе вина и, не торопясь, наблюдал в окно, как Амберто уводят к повозке с решётками. Фигура чародея в сгущающихся сумерках казалась маленькой и жалкой — но инквизитор не сомневался: этот юноша, против своей воли оказавшийся в самом центре сплетения интриг Инквизиции, Церкви, Золотых и Серебряных домов, появился там не случайно.

— Кто же вы, лэр Соммерсет? — пробормотал он, глядя вслед удаляющейся повозке. — Или точнее будет спросить... что же вы?

Он сделал глоток, смакуя терпкий вкус, и обернулся к старосте, который всё ещё сидел за столом, вцепившись в печать дома Змеи так, будто она могла защитить его от всего, что сейчас происходило.

— Не переживай, — голос Ренара звучал почти ласково. — Все соглашения в силе. Давно пора напомнить зеленокожим уродцам, что лишь милостью Императора мы не решили их вопрос окончательно. Но даже Его терпение не безгранично.

Староста кивнул, но руки его дрожали так сильно, что вино в бокале ходило ходуном, расплёскиваясь на стол.

— Вы... вы уверены, что это правильно? — выдавил он, наконец поднимая глаза. В них плескался страх — не перед инквизитором, а перед тем, что он сам натворил.

— Правильно? — Ренар обернулся, и в его глазах сверкнул холодный огонь. — Правильно то, что служит Империи. А всё остальное — лишь средства. Запомни это, староста. И запомни, чьё имя сейчас на этих бумагах.

Он вышел, даже не попрощавшись, оставив после себя только тонкий аромат старого вина и дорогой кожи — запах человека, привыкшего к власти и не сомневающегося в своей правоте.

Староста остался один в комнате, пропахшей вином и страхом. Он смотрел на печать в своих руках и думал о том, что цена, которую он заплатил за спокойствие, возможно, слишком высока. Но выбора у него уже не было — как и у тех, кого он только что продал.

***

На краю деревни, у старого кладбища, Мираж остановилась, переводя дух. Её уши дрожали, улавливая каждый звук, но погони не было.

— Его уже поймали, — выдохнула она. — Я слышала шум, крики... Его отправят в Офидос. В самое змеиное логово долины. Упекут в тамошние застенки — не вытащишь.

Огонёк пнул камень, тот отскочил в трясину с тихим плеском.

— Значит, едем туда, как только дождёмся друида. Вытащим, даже если придётся сжечь пол-города.

Мираж вздохнула, доставая из складок плаща краденый амулет дома Змеи — тяжёлый, с крупным изумрудом, который при дневном свете стоил бы целое состояние. В сумерках он тоже сойдёт.

— Плакали все мои денежки. В Офидосе цены кусаются, и взятки тамошние — тоже змеиные. Этот камень, может, и покроет первый взнос, но на большее не рассчитывай.

— Не ной, — буркнул Огонёк. — Заработаем ещё.

— Легко сказать. Ты хоть знаешь, сколько стоит подкупить тюремщика в столице? А судью? А начальника стражи, который, может, сам со змеиным выводком связан?

— Зато у тебя есть опыт, — усмехнулся воин.

— Опыт есть, денег нет. Печальный расклад.

Они замолчали, глядя в сторону болота, где должен был появиться Хельм. Туман клубился над трясиной, скрывая тропы, но где-то там, среди белой мглы, брёл лысый друид с посохом в руке.

— Дойдёт, — уверенно сказал Огонёк. — Он упрямый, как... как я.

— Это ты себя утешаешь или меня?

— И то, и другое. Помалкивай лучше и слушай.

Где-то в тумане заухала сова. Или не сова — может, сам друид подавал знак, что жив и скоро будет.

***

Повозка тряслась по ухабистой дороге, её обитые железом стенки глухо гудели при каждом толчке. Сквозь узкие зарешеченные оконца пробивались последние лучи заката, ржаво-рыжими полосами ложились на грязный пол, выхватывая из полумрака то цепь, то край одежды. Амберто сидел, согнувшись и обхватив голову руками, — поза, в которой отчаяние смешалось с усталостью. Ошейник на шее жёг кожу раскалённым обручем, напоминая о каждом ударе сердца. Магия, ещё недавно бурлившая в жилах, теперь была глухой пустотой. Он чувствовал себя... обычным. Почти человеком. И это было страшнее любой боли.

Напротив, скованная цепями, сидела Хельга. Её лицо, изрезанное морщинами и грязью, напоминало потрескавшуюся глиняную маску. Глаза смотрели куда-то сквозь Амберто, сквозь стены повозки, сквозь само время.

— Раз увяз коготок, всей птичке пропасть, — прошипела она, когда повозка влетела в очередную выбоину. Голос звучал надтреснуто, старой скрипкой. — Теперь нас будут обтачивать, как камни. Ломать. Заставлять служить. А если откажемся... — Она кивнула на ошейник Амберто. — Прахом станем.

Чародей попытался сжать кулак, но пальцы лишь слабо дрогнули. Ошейник не просто блокировал магию — он высасывал силы, оставляя только слабость и апатию.

— Мы ещё выберемся...

Хельга закашлялась, смех её превратился в хрип:

— Выбраться? Инквизиция — не болото. Здесь не выбраться. Здесь — раствориться.

— Зачем вы это сделали? — спросил Амберто, глядя ей прямо в глаза. — Предали нас, продали... ради чего? Из мести, что мы сорвали ваши планы?

Старуха долго молчала, только цепь позвякивала при каждом толчке.

— Мести? — наконец произнесла она. — Моя деревня умирала. Каждый сезон — чума, неурожай, гоблины, что тащат скот и детей. А Империя? Присылала солдат, которые грабили амбары и называли это «налогом». А потом приходили инквизиторы и сжигали тех, кто смел роптать.

Она закашлялась, но, отдышавшись, продолжила:

— Ты сам это видел, юный разрушитель. Мир не так прост и стабилен, как кажется. Он губка, впитывает то, что мы в него несём. Кого-то он слушает сразу — таких, как ты. Кому-то требуется сотни лет драть горло, но результат один. Вода камень точит. А мироздание точат людские мольбы, желания, страхи.

Бывшая травница шептала, и от её слов у чародея бежали мурашки по спине.

— Я хотела вскрыть нарыв. Обуздать то, что было рождено разрушать, и направить на что-то большее. И чем мы теперь с тобой различаемся? Сгинем-то в одних застенках! — старуха разразилась хриплым, каркающим смехом.

— Я — не ты, — покачал головой Амберто. — Пусть лучше эта сила сожжёт меня, чем пострадает невинный.

Хельга засмеялась ещё громче, и стражники забарабанили по прутьям решётки, требуя тишины.

Пленники замолчали. За стенами повозки шуршали колёса, где-то вдалеке перекликались стражники. Амберто закрыл глаза и постарался не думать о том, что ждёт его впереди. Ошейник душил не столько физически, сколько морально — осознанием собственного бессилия.

***

Хельм стоял неподвижно скалой, его пальцы впились в древко посоха так, что древесина трещала. Мираж, присев на камень, перебирала украденные монеты, раскладывая их по кучкам: «на взятку», «на побег», «на всякий случай». Огонёк шагал вдоль дороги, нервно крутя в руке кинжал и то и дело поглядывая на запад, где должно было показаться солнце.

— Повозка едет медленно, — сказал Хельм, не отрывая глаз от горизонта. — На конях мы догоним их раньше, чем они доберутся до тракта. Нужно брать повозку штурмом, пока они не добрались до Офидоса.

— И как? — кошка подбросила золотой дукат, ловя его на лету. — Втроём против десяти стражников? Даже ты, друид, не бессмертен, а на чародее наверняка ошейник.

— У меня есть силы... — начал Хельм, но Огонёк перебил:

— Силы? Ты еле стоишь! После ритуала со звёздами тебе бы месяц отлежаться, а не в бой лезть. Я почти безоружен, кошка до сих пор хромает... Если мы сунемся сейчас — нас просто перебьют.

Хельм повернулся к нему, глаза горели углями в пепле:

— Ты готов бросить его? Как бросили Элиру?

Кинжал здоровяка с глухим стуком вонзился в ствол дерева, острая сталь дрожала от удара.

— Мы были с ней до её последнего вздоха, — прорычал Огонёк. — Вытащим и твоего брата, только... надо подумать.

— Думать некогда.

— Значит, быстро подумаем.

Мираж встала, её хвост нервно дёргался, разметая опавшие листья.

— В городе у меня есть люди. Не друзья, конечно, но люди, которые за деньги сделают всё что угодно. Подкупим тюремщиков, подделаем бумаги, устроим побег. Но для этого нужны деньги... и время.

— Времени нет! — Хельм ударил посохом о землю. Корни под ногами дрогнули, но не поднялись — земля была чужой, не принимала его силу. — Они сломают его. Превратят в оружие. Что будет, если они поймут, кто он? Его отправят к Императору — и уже не под конвоем из десяти стражников. Или вообще убьют сразу же, чтобы не рисковать.

Огонёк выдернул кинжал из дерева, остриё блеснуло в его руке:

— Если нападём сейчас — умрём. Если подождём — будет шанс. Выбирай, друид: смерть или надежда?

Тишина повисла лезвием над шеей. Мираж разглядывала монету, на которой был вычеканен профиль императора. Профиль был холодным, чужим, как и вся эта Империя.

— Деньги решают всё, — тихо сказала она. — Даже Инквизиция любит звон золота. Я знаю, о чём говорю.

Хельм закрыл глаза, вдыхая запах пыли и гнили. Где-то вдали каркнула ворона, насмехаясь над их спорами.

— Я сам сделаю это — с вами или без вас, — сказал он наконец. — Деньги — сила только для тех, кто сам делает себя их рабом. Я покажу им истинную силу и гнев — гнев Леса.

— Леса здесь нет, — резонно заметила Мираж. — Только болото. А болоту плевать на твой гнев.

— Тогда я разбужу то, что спит в болоте.

Мираж фыркнула, пряча монету за пояс:

— Значит, мне придётся вытаскивать вас троих из тюрьмы. Или двоих? Здоровяк, ты чью сторону выбираешь?

Огонёк нахмурился, в его глазах читались муки выбора. Воин вздохнул, достал монету и подбросил в воздух.

***

Повозка скрипела по утоптанному тракту, её колёса вязли в грязи, оставленной недавним дождём. Амберто сидел, чувствуя, как ошейник затягивается всё туже с каждой уходящей милей — удавка, медленная, но неумолимая. Хельга напротив шептала то ли заклинания, то ли молитвы, но слова терялись в стуке колёс.

Внезапно воздух содрогнулся от глухого треска. Впереди, будто гигантская рука смела преграду, рухнул старый вяз. Ствол перегородил дорогу, ветви впились в землю копьями. Лошади вздыбились, повозка накренилась, и стражники закричали, хватая арбалеты.

— Спокойно! — рявкнул мастер-инквизитор, вылезая из седла. Его чёрный плащ развевался крыльями ворона. — А вот и второй...

Земля под ногами затряслась. Из трещин в тракте полезли корни — толстые, узловатые, сплетённые из жил великана. Они обвили колёса, сжав повозку в объятиях древнего леса. Один из стражников заорал, когда корень схватил его за лодыжку и потащил вниз, под землю. Крик оборвался быстро — слишком быстро.

— Я уж думал, ты сбежал! — Ренар захохотал, разворачиваясь к лесу. — Выходи, друид! В повозке хватит места и для тебя.

Из чащи вышел Хельм. Его плащ был покрыт грязью, а в руках дрожал призрачный лук, сплетённый из лунного света. Тетива гудела натянутой струной перед разрывом. Лицо его было бледным, но глаза горели решимостью.

— Отпусти их, — голос Хельма звучал хрипло, сквозь пепел. — Я не хочу никого убивать.

Инквизитор усмехнулся. Тёмный туман сгустился вокруг него, и в следующее мгновение он оказался в двух шагах от друида. Шпага с шипением выскользнула из ножен, клинок покрыли синие руны.

— Не такому слабаку... — прошипел он. — Что-то от меня требовать.

Хельм отпустил тетиву, выпуская стрелу в упор, но Ренар легко ушёл в сторону. Лук рассыпался звёздной пылью, и друид рванул посох из-за спины. Инквизитор атаковал молниеносно — клинок скользил по дереву, срезая стружку. Хельм отступал, чувствуя, как корни под ногами шепчут: «Беги... Живи...» — но он бился загнанным зверем, каждый удар посоха глухо отдавался в костях.

С другой стороны повозки раздался вопль. Огонёк, вынырнув из кустов, врезался в стражника коленом в живот. Нож сверкнул, перерубив тетиву арбалета. Стражник охнул и сложился пополам.

— Эй, черепахи! — крикнул он, выхватывая копьё из рук ошеломлённого солдата. — Вы так и будете столбом стоять?

Он кружил между стражниками вихрем. Копьё в его руках стало продолжением тела — тычок в плечо, удар древком по колену, подсечка. Солдаты падали оглушённые, но живые. Здоровяк ухмылялся:

— Учитесь драться, пока я добрый!

Хельм, тем временем, едва уклонялся от ударов. Шпага инквизитора прочертила линию крови на его плече.

— Ты сломался, друид, — инквизитор дышал ровно, играя. — Твоя магия — труха.

Внезапно земля снова дрогнула. Один из корней, опутавших повозку, рванул вперёд, обвивая ногу инквизитора. Тот зарычал, снова превращаясь в туман, но Хельм уже нанёс удар. Посох врезался в грудь, вышибая воздух, Ренар согнулся в приступе удушья, и корни оплели его шею.

— Пора! — крикнул Огонёк, швыряя копьё в последнего стражника.

***

Воин выдернул засов и рванул дверь кареты. Железная ручка скрипнула криком умирающей птицы. Внутри, в полумраке, Хельга сидела, казалось бы, беспомощная — руки связаны, взгляд опущен. Но в момент, когда свет ударил ей в лицо, её глаза метнулись вверх, холодные лезвием. Она резко выдохнула. Изо рта вырвался дым, густой и сладковатый, испарения усыпляющего цветка.

Огонёк замер, пальцы разжались, нож упал в грязь. Он рухнул на колени, потом на бок, лицом в лужу, где отражалось небо, ставшее вдруг слишком ярким.

Стражники тени из-под земли, возникли за его спиной. Двое схватили Огонька за руки, заломив их и защёлкивая железные кандалы. Третий накинул мешок на голову, заглушив проклятия.

— Не спеши умирать, герой, — усмехнулся инквизитор Ренар, появляясь из-за повозки и потирая ушибленную грудь. — Ты ещё пригодишься.

— Прости, воин, — прошептала Хельга, высвобождая руки из пут — верёвки были перерезаны ещё до рассвета. В её ладони блеснул узкий клинок, который она приставила к горлу Амберто. — Не шевелись, мальчик. Твой дар сейчас лишь ускорит конец.

Хельм застыл. Посох дрожал в руках, но корни, ещё секунду назад готовые рваться из земли, замерли. Инквизитор, поигрывая шпагой, шагнул вперёд. Лезвие коснулось шеи друида, оставив тонкую каплю крови.

— Надень ошейник сам, — голос Ренара звучал спокойно, как учитель, объясняющий урок. — Или твой брат умрёт раньше, чем ты успеешь моргнуть.

Хельм медленно поднял дрожащие руки. Ошейник, услужливо протянутый стражником, холодом прилип к коже. Замок щёлкнул захлопнувшейся клеткой. Магия, едва теплившаяся в жилах, погасла окончательно.

Внутри кареты пахло сыростью и отчаянием. Амберто сидел, прижавшись к стенке. Хельга нахохлилась рядом вороной под дождём, её глаза избегали встречи с Хельмом. Инквизитор занял место на козлах, держа вожжи скипетром.

Огонька швырнули в карету, предварительно проверив кандалы ещё раз. Мешок сдёрнули, открыв лицо, искажённое яростью. Наручники впились в запястья, оставляя красные полосы.

— Что-то пошло не по плану, — процедил он, косясь на Хельгу. — Надеюсь, когда о нас будут слагать баллады, этот момент пропустят.

— Заткнись, — бросил Ренар, не оборачиваясь.

Карета дёрнулась и покатилась по разбитой дороге. Хельга вжалась в угол напротив друида, подальше от Огонька. Воин ёрзал в углу, пытаясь высвободить руки и недобро поглядывая на старуху, но цепи звенели безжалостно.

— Думаете, это из-за мести? — внезапно заговорила Хельга, ломая тишину. Голос звучал надтреснуто, ржавым гвоздём, вбитым в дерево. — Мой нож был у его горла, но я...

Инквизитор обернулся, его профиль на фоне заката казался вырезанным из камня.

— Умолкни, старуха, или сделка отменяется. Целитель уже в пути. Твои «Тихие мхи» получат лекарства, зерно, защиту. А ты... — он усмехнулся, — шанс не закончить свои дни на костре.

Хельга сжала кулаки так, что костяшки побелели.

— Я не прошу прощения, — сказала она. — Но если бы вы видели, как дети умирают от лихорадки, пока Орден шепчется с деревьями...

— Хватит, — Ренар дёрнул вожжи, и карета покатилась быстрее. — Сантименты — слабость. Ты сделала выбор.

Хельм смотрел в окно, где мелькали стволы деревьев прутьями гигантской клетки. Пальцы сжали ошейник, но боль уже не была острой — лишь тупое давление, напоминающее: он снова в ловушке.

Карета въехала в тень соснового леса. Солнце садилось, окрашивая небо в цвет старой крови.

— Знаешь, Соммерсет, — тихо сказал Огонёк, когда стражники перестали заглядывать внутрь, — а ведь я только начал к тебе привыкать.

Хельм, сидевший напротив, вдруг усмехнулся — впервые за долгое время.

— В лесу говорят: «Даже у самого гнилого пня есть шанс прорасти».

— Ты бы помолчал со своими пнями, — буркнул Огонёк. — Лучше думай, как нам теперь выпутываться.

— Буду думать, — пообещал друид. — Всю дорогу до Офидоса.

Глава 14

Приложение. Империя Грифона: устройство, земли и народы

Сведения, собранные из хроник, путевых заметок и устных свидетельств, достоверность которых автор не гарантирует, но и не подвергает сомнению.

Общий очерк

Империя Грифона занимает центральную часть континента, простираясь от Срединного моря на западе до непроходимых восточных гор, заселённых племенами орков, гоблинов и огров. Северную границу образует горная гряда, отделяющая имперские долины от оркских степей и эльфийских лесов, южную — ещё одна гряда, за которой лежит Великая пустыня, отделяющая Империю Грифона от далёкой и таинственной Империи Журавля. Таким образом, Империя лежит в природной подкове гор, открытой к западу, что обеспечивает обилие осадков в центре и на западе, в то время как степи и пустыни к востоку и югу от гор остаются засушливыми. Столица — Анактополис, расположена в западной части Долины Овцы, на побережье Срединного моря, и является крупнейшим портом этой части континента.

Государство названо в честь грифона — символа, заимствованного основателями у коренных народов этих земель. По легенде, первый Император заключил союз с королём грифонов, и те помогли людям изгнать нежить и магические аномалии, оставшиеся после падения Старой империи.

О языке и названиях

Офидос, Галлиполь, Анактополис — эти имена звучат чужеродно даже для самих жителей Империи. Они пришли с Запада, вместе с первыми переселенцами, и принадлежат древнему языку, который уже мало кто помнит. За века язык менялся, вбирал в себя наречия местных племён, заимствовал слова из восточных торговых диалектов, даже испытывал влияние Империи Журавля. Но названия городов остались нетронутыми, как застывшие льдины в мутной реке времени. Они напоминают о том, что империя построена пришельцами, что её корни — за морем, что западная культура, от которой отреклись, всё ещё живёт в камне и бронзе городских стен.

Устройство Империи

Вся власть в Империи сосредоточена в руках Императора, который правит пожизненно. После его смерти нового избирает Совет Золотых домов из числа членов императорской семьи. Императору не возбраняется иметь нескольких жён, и в настоящее время у правящего монарха есть два наследника от разных домов: Иоан, старший, от жены из дома Тигра, и Павел, младший, от жены из дома Овцы. Их противостояние — излюбленная тема для сплетен в тавернах от столицы до самых окраин. Императору подчиняются армия, Инквизиция, церковь и бюрократический аппарат. Формально он также является верховным покровителем гильдий, хотя те сохраняют видимость независимости.

Основу административного деления составляют двенадцать долин (включая архипелаг Дракона, считающийся двенадцатой долиной). Каждая долина управляется Золотым домом, имеющим право устанавливать местные законы, собирать налоги, владеть землёй и недвижимостью в пределах долины. Однако содержать собственную армию Золотые дома не могут — это прерогатива Императора. Для защиты интересов дома нанимают лицензированных наёмников.

Серебряные дома — крупные промышленники, купцы, владельцы мануфактур и торговых сетей. Они экстерриториальны: Серебряный дом может иметь владения в нескольких долинах, платя налоги как единый сбор в казну, так и местные сборы. К примеру, дом Совы владеет сетью таверн по всей Империи, имея резиденции там, где сочтёт нужным. Право на ношение серебряного перстня даётся и отбирается Советом Золотых домов.

Медные кольца — знак принадлежности к низшей ненаследственной аристократии. Их жалуют Император, Золотые или Серебряные дома своим управленцам, чиновникам, проверенным мастерам. Владелец медного кольца получает ряд привилегий, но сам дом, выдавший кольцо, платит за него дополнительный налог. Поговаривают, что эта система позволяет Императору точно знать, кто и сколько тратит на свою бюрократию.

Гильдии формально независимы, но их главы назначаются и смещаются Императором, а любая деятельность (торговля, наёмничество, рудное дело) требует временной лицензии, доходы от которой поступают в казну. Это даёт Императору мощный рычаг влияния на экономику. Особое место занимает Гильдия Наёмников — единственный легальный способ для Золотых домов решать свои проблемы силой. Лицензированный отряд — это социальный лифт для отчаянных и талантливых, и, как говорят, многие капитаны начинали с простых мечей.

Церковь Слепого Судьи — единственная официальная религия. Слепец считается богом справедливости, правосудия и равновесия. Его культ пронизывает все сферы жизни, от придворных ритуалов до деревенских обрядов.

Инквизиция — особый орган, подчинённый напрямую Императору. Её официальная задача — борьба с инакомыслием, ересью и угрозами стабильности. На деле Инквизиция выполняет также функции расследования, политического сыска и контроля за Золотыми домами. Инквизиторы имеют право действовать на всей территории Империи независимо от местных властей.

Сила крови домов. Многие Золотые дома обладают наследственным магическим даром, передающимся по крови. Эта сила уникальна для каждого рода и является предметом множества слухов и легенд. Ниже перечислены наиболее известные проявления, в которые верят жители Империи.

О наследниках Империи

Старший наследник, Иоан, — предмет гордости и ужаса Империи. Сын женщины из дома Тигра, он унаследовал их фамильную черту — боевую гениальность. Говорят, любое боевое искусство или заклинание он постигает за дни там, где другие тратят годы. Ходят легенды, что во время похода на орков он лично испепелил половину вражеской орды (впрочем, барды, как всегда, преувеличивают). Однако его близость к суровой, ортодоксальной вере дома Тигра пугает многих: при его восхождении на трон Империя может умыться кровью, и не из-за бунтов, а из-за его отношения к ценности жизни.

Младший наследник, Павел, — полная противоположность. Сын женщины из дома Овцы, он унаследовал дар миролюбия. Говорят, когда он активирует свою силу, враги впадают в полную апатию, опускают оружие и не могут сражаться, пока их не атакуют. Он дипломат, интриган и обаятельный человек. Расказывают, что в том же походе на орков Павел, вместо того чтобы сжигать орду, пошёл прямо в шатёр вождя, пил с ним три дня и сумел договориться так, что орда развернулась и ушла в набег на Альтандию. Кому достанется трон — вопрос, от которого зависит будущее всего континента.

Двенадцать долин

Дом Пса (северо-запад). Гористое плато, мало пахотной земли. Граничит с Вольными Баронствами и Альтандией. Сплошные военные лагеря, учебные полигоны, форпосты. Жители суровы, немногословны, в почёте воинское ремесло. Дар крови: обострённое восприятие. Говорят, они чуют ложь по запаху пота и слышат биение сердца за десяток шагов. Идеальные таможенники и дознаватели.

Дом Быка (север, центр). Житница Империи. Обширные плодородные равнины, мягкий климат. Главный поставщик зерна, мяса, шерсти. Здесь находилось родовое гнездо дома Сокола. Дар крови: невероятное упрямство. Если Бык принял решение, его воля несокрушима. Он будет идти к цели медленно, монотонно и неотвратимо.

Дом Крысы (северо-восток). Горы, вечная мерзлота, скудная растительность. Основные богатства — рудники, каторги, тюрьмы. Место ссылки и каторжных работ. Жители немногочисленны, угрюмы, привыкли к суровым условиям. Дар крови: умение «отводить взгляд» — не становиться невидимыми, а просто не привлекать к себе внимания. Идеальные шпионы и соглядатаи.

Дом Овцы (запад, центр). Прибрежные холмы, удобные гавани. Здесь высадились первые переселенцы с Запада. В этой долине находится столица Империи. Развиты портовое хозяйство, судостроение, аристократические усадьбы. Дар крови: умиротворение. Говорят, Овца способна ввергнуть противника в полную апатию, заставив его опустить оружие и безвольно ждать своей участи.

Дом Петуха (центр). Узкая, вытянутая с севера на юг долина, перекрёсток всех торговых путей. Нет выхода к морю, но есть всё остальное: богатые города, ярмарки, ремёсла, ростовщичество. Здесь правят деньги, и любой товар имеет цену. Дар крови: «Повелительное Слово». Говорят, голос Петуха может воодушевить армию, вселить ужас или даже заставить человека подчиниться прямому приказу.

Дом Кролика (восток, центр). Горы, скудные земли. Граница с дикими племенами зеленокожих на востоке не имеет широких перевалов, которые можно запереть крепостями, поэтому Империя использует здесь иные методы. Местные жители — искусные дипломаты, торгуют безделушками за ценности, разобщают вождей, чтобы не допустить их объединения. Делают это по поручению Императора и Инквизиции. Дар крови: кратковременное ускорение. Рефлексы и движения становятся невероятно быстрыми, но быстро наступает усталость.

Дом Лошади (запад, южнее Овцы). Множество удобных портов, развитая промышленность, корабельные верфи, кузницы, оружейные мануфактуры. Здесь грязно, шумно, тесно; аристократы предпочитают селиться в других долинах, оставляя промышленность на откуп Серебряным домам и наёмным управляющим. Дар крови: физическая неутомимость. Лошадь может работать без отдыха там, где другой упадёт от изнеможения.

Дом Тигра (восток, южнее Кролика). Анклав восточной культуры в Империи. Здесь находится боевой монастырь, где соединили верования Востока с учением Слепого Судьи. Монахи жестоки, аскетичны, верят, что страдание очищает душу и приближает к просветлению. Помощь ближнему они оказывают, но в уплату просят... нечто, что заставит просителя испытать боль или утрату. Их логика: «Если ты просишь избавить тебя от волков, я или сломаю тебе руку, или сожгу твой дом. Для твоего же блага». Дар крови: боевая гениальность. Тигры феноменально быстро обучаются любым боевым навыкам и заклинаниям, связанным с войной.

Дом Обезьяны (юго-запад). Тропический климат, влажные леса, плантации редких культур, фруктов, лекарственных трав. Постоянная борьба с наступлением джунглей, опасными насекомыми и болезнями. Местные жители переняли у соседей-гоблинов рецепты защитных мазей и окуриваний. Дар крови: официально не разглашается. Ходят упорные слухи, что это повышенный интеллект, но Обезьяны достаточно умны, чтобы не афишировать его, дабы не наживать врагов.

Дом Змеи (юг, центр). Болота, покрывающие две трети долины. Слабые урожаи, зато богатые залежи руды и единственный путь на юг, через пустыню. Специализация — алхимия, яды, лекарства. Гениальные фармацевты, которые испытывают свои средства на ком угодно — от преступников до добровольцев, нуждающихся в деньгах. Контролируют пустынные племена подкупом и интригами. Дар крови: хладнокровие, повышенная устойчивость к ядам и способность синтезировать их в собственном теле.

Дом Кабана (юго-восток). Девять десятых территории — Проклятые болота, населённые нежитью и пронизанные магическими аномалиями. Сам дом Кабана почти не живёт в долине, предпочитая служить наёмным военным отрядом за пределами Империи. В долине есть лишь один маленький городок, откуда искатели приключений, безумцы и отчаянные бедняки уходят в топи за наследием древних и редкими ингредиентами. Дар крови: частичная боевая трансформация. Кабан становится сильнее, его кожа грубеет, раны затягиваются на глазах, но после боя он впадает в изнеможение и требует долгого отдыха и обильной пищи.

Дом Дракона (архипелаг в Срединном море). Каменистые острова, где нет места традиционным землевладениям. Здесь каждый капитан корабля считается почти что Серебряным домом, а сами Драконы — первые среди равных. Их задача — господствовать на море: топить чужих, брать дань с нейтральных, задабривать морских чудовищ и самого Морского царя, с которым Дом Дракона заключил древний договор. По сути, им дана вольность каперства, лишь бы имперская торговля была в безопасности. Дар крови: способность общаться с морскими змеями, ужасом морей, и в незначительной степени повелевать ими.

Соседи Империи

Запад. За Срединным морем лежат земли, откуда пришли первые переселенцы. Там господствует техномагическая цивилизация, сочетающая магию и механику. Там изобрели порох, хотя против зачарованных доспехов он неэффективен. Огнестрельное оружие — пистоли и мушкеты — можно встретить у западных купцов, но в Империи они считаются дорогой и капризной игрушкой. Оттуда везут редкие сплавы, сложные механизмы, дорогое оружие и доспехи.

Север. За горной грядой раскинулись степи, где кочуют орки — коренной народ этих земель. Орки быстро восстановили численность после карательных походов, и теперь их набеги сдерживают крепости Долины Быка и отряды наёмников. Поговаривают, что закрепиться в степях людям не дают не только суровые условия и орки, но и эльфийские интриги — золото и магия омоложения творят чудеса с имперской знатью.

Северо-запад. Альтандия — военное государство, исповедующее веру в Рассветного Лорда. Альтандцы презирают магию, полагаясь на железную дисциплину, инженерию и чудеса, которые дарует их вера. Между Альтандией и Империей существует шаткое равновесие, поддерживаемое Вольными Баронствами — буферной зоной, где мельтешат мелкие феодалы, наёмники и торговцы.

Восток. Горы, населённые остатками орков, гоблинов и огров. Там нет широких перевалов, которые можно было бы запечатать крепостями, поэтому Империя использует дипломатию и подкуп, чтобы держать вождей разрозненными. Эту задачу выполняет Дом Кролика.

Юг. Великая пустыня, за которой, по слухам, находится Империя Журавля — изоляционистское государство, пережившее падение Старой империи. Для имперцев Восток — это загадка, окутанная слухами: там не носят бород, там едят палочками, а их магия — это не огненные шары, а работа с "внутренней силой" и духами. Контакты с ней минимальны и жёстко контролируются.

Запретные леса. Находятся к северу от орочьих степей и являются домом для эльфов и созданных ими магических слуг. После Великого Безумия эльфы замкнулись в своих владениях и почти не покидают их. Те немногие эльфы, которые появляются в Империи, — либо чудаки, не ужившиеся с сородичами, либо изгнанники, либо, как шепчут, шпионы многочисленных эльфийских дворов. Имперцы относятся к ним с подозрением, считая надменными и опасными. Сами эльфы платят той же монетой, видя в людях варваров, которые не умеют жить в гармонии с природой.

Расы и народы Империи

Люди. Доминирующая раса. Формально все граждане Империи равны перед законом, но на практике люди, особенно принадлежащие к Золотым и Серебряным домам, обладают негласными привилегиями. Простолюдины относительно бесправны; убийство простолюдина может караться лишь штрафом, если пострадавший не принадлежал к дому, готовому за него вступиться.

Дварфы. Потомки кланов, переживших Великое Безумие. Живут обособленными кварталами в крупных городах, занимаются ремёслами, торговлей, ростовщичеством. К ним относятся с презрением и недоверием, но их мастерство и деловая хватка ценятся. Формально дварфы не являются рабами, но их положение близко к полурабскому: они платят повышенные налоги, ограничены в правах на землевладение, а их гильдии находятся под особым контролем Инквизиции.

Фелисийцы. «Кошачий народ». Их происхождение туманно: одни утверждают, что они созданы богами, другие — что результат экспериментов безумного архимага. Фелисийцы обладают гибким телом, когтями, хвостом, отличным ночным зрением и слухом. В Империи их терпят как воров, акробатов, курьеров, реже — наёмников. Отношение к ним настороженное, их часто считают ветреными, непостоянными, склонными к воровству. Многие фелисийцы действительно выбирают путь плутов, но не потому, что таковы от природы, а потому, что другие дороги для них закрыты.

«Рыжие псы». Кочевники из южной пустыни, нанимаемые Империей для охраны перевалов и несения пограничной службы. Презрительное прозвище, данное за медный оттенок кожи и суровый нрав. Империя выжимает их земли досуха, загоняя мужчин в солдаты и охрану; те же, кто остаётся, влачат полунищенское существование. Среди «рыжих псов» немало тех, кто ненавидит Империю, но вынужден служить, чтобы кормить семьи.

Орки. Коренной народ северных степей и восточных предгорий. Высокие, сильные, с грубыми чертами лица и тёмной кожей, они веками противостоят экспансии Империи. В древности оркские кланы едва не уничтожили себя в междоусобных войнах, и с тех пор кровопролитные распри запрещены строжайшим законом. Все споры между кланами решаются ритуальными поединками, а чаще — состязаниями на силу, ловкость или интеллект. Это позволяет сохранять численность и направлять энергию против внешних врагов. Империя считает орков врагами, и на северной границе постоянно идёт малая война: набеги, стычки, редкие карательные походы. Орки отвечают взаимностью — для них люди такие же захватчики, как и для самих людей орки.

Гоблины. Ещё один коренной народ, но отношение к ним сложнее. Гоблины живут в восточных горах, южных джунглях и болотах Долины Змеи. Они меньше орков, хитрее, искусны в дипломатии и торговле. Некоторые долины (прежде всего Дом Кролика) поддерживают с гоблинскими племенами постоянные торговые отношения, выменивая ценности на безделушки, оружие и лекарства. Другие долины воюют с ними. Сами гоблины разделены: одни племена ненавидят людей, другие видят в торговле способ выжить. Имперская политика в отношении гоблинов противоречива — от карательных рейдов до тайных сделок, ибо каждый правитель долины решает сам, как ему выгоднее.

Высшая нежить. Редкое явление. Отдельные личности (обычно сильные маги или воины) могут после смерти сохранить разум и волю, если их удерживает в мире живых неутолённая жажда долга или мести. Высшая нежить не поражена в правах: те, кто знает о её природе, относятся к ней как к обычному гражданину, если она не проявляет агрессии. Низшая нежить, движимая голодом и тупостью, подлежит уничтожению.

Эльфы. В Империи их можно встретить редко, но можно. Редкие эльфийские купцы торгуют в крупных городах, а ещё реже эльфы нанимаются на службу к Золотым домам в качестве советников или магов. Каждый такой случай обрастает слухами и домыслами. В народе их считают надменными и опасными предателями, замкнувшимися в своих лесах после Великого Безумия.

Краткая история

История этих земель делится на три эпохи.

Первая империя — Древняя. Её основали переселенцы из другого мира, пришедшие через односторонний портал, закрывшийся навсегда — люди, дварфы и эльфы, — которые объединились, чтобы завоевать себе место в новом мире. В те времена здесь царила дикость: земля была населена орками, гоблинами, ограми и прочими коренными народами, не знавшими единой власти. Древняя империя просуществовала не одно столетие, но пала от Великого Безумия — эпидемии, вызванной редкой плесенью из Подземья, которую дварфы раскопали в своих глубинных шахтах. Безумие поражало разум, обращая людей, дварфов и эльфов в обезумевших тварей. Горные твердыни пали, эльфы заперлись в лесах, а люди бежали на восток, спасаясь от заразы. Именно тогда началось освоение земель, где сейчас стоит Империя Грифона.

Вторая империя — Старая. Её воздвигли маги, бежавшие с запада после Великого Безумия. Они поселились на восточных землях, где прежде обитали лишь дикие племена, и построили государство, основанное на магии. Старая империя достигла невиданного могущества, но их гордыня привела к катастрофе. Разразилась гражданская война, что уничтожила Старую империю, оставив после себя проклятые земли, магические аномалии, разрывы между мирами и первых «разрушителей» — людей, чей дар был искажён той катастрофой.

Третья империя — Нынешняя, Империя Грифона. Её основали те, кто пришёл с Запада уже после падения Старой империи, когда магические бури утихли, а земля стала пригодной для жизни. Новые переселенцы не были магами, они были воинами, ремесленниками, земледельцами. Они отвоёвывали землю у чудовищ и нежити, заключали союзы с уцелевшими гоблинскими племенами, отстраивали города на руинах Старой империи. Первый Император, говорят, заключил договор с королём грифонов, и те помогли людям изгнать остатки нежити. Так началась нынешняя эпоха — эпоха порядка, законов, гильдий и двенадцати домов. Иронично, что самим грифонам в новом мире места почти не нашлось — остались лишь редкие анклавы вокруг Анактополиса.

Но наследие Старой империи не исчезло. Оно живёт в магических аномалиях, в проклятых землях, в нестабильных дарах, которые то и дело рождаются среди людей. И в том, что грань между мирами здесь тоньше, чем где-либо.

Из записок путешественника, не пожелавшего назвать имя:

«Меня часто спрашивают: как можно жить в стране, где тебя могут сжечь за колдовство, а через улицу торгуют заговорёнными амулетами? Я отвечаю: в Империи нет ничего странного. Здесь всё подчинено правилу — если ты платишь налоги и не нарушаешь порядка, твоя магия никого не волнует. А если нарушаешь — то уже не важно, маг ты или простой крестьянин. Инквизиция умеет находить общий язык со всеми. Язык боли».