Империя

Пролог.

С чего всё началось? Да, кто же теперь скажет? Помню – катились мы, не особо торопясь, по вызову. Ничего такого военно-морского. «Домашний боксёр» перебрал огненной воды, достал из сейфа 410-ю сайговину[1] и взялся строить на подходящем подоконнике всё семейство, начиная с жены и тёщи с тестем. Патронов для сайговины у мужика, вроде бы, нет, если верить принимавшему вызов оператору… Во всяком случае, пока он ни разу, ни по кому из своей дудки не шмальнул. Однако граждане, от вида брызжущего слюной и орущего дурниной субъекта с чем-то похожим на автомат в трясущихся ручонках, закономерно забеспокоились и позвонили «112».

Дежурный по ОВД ничего лучше не придумал, кроме как поднять на уши наш отдельный батальон ППС. А нашему ротному, соответственно, тоже ничего умнее в голову не пришло, кроме как дать пинка взводу ГНР, сиречь групп немедленного реагирования, и погнать дежурный наряд разруливать образовавшийся замес. Вот так вот, блин… И долбись теперь, ХЗ как, с этим геморроем.

И ведь есть же в городе специально обученные люди – ОМОН называются. Сидят они у себя на базе со скуки непойми что пинают. Им такая задачка самый щорс – чисто по профилю. Так нет же: «Вперёд, товарищ прапорщик! Вас ждут великие дела!» – что того графа. На хрен бы они мне облокотились дела эти… Но вот единственная торчавшая на тот момент в дежурке некомплектная группа (старший как раз в отпуск ушёл и заменить его некем) – зелёные пацаны только месяц как выпустились из ЦПП[2], включая водилу. Одних их на заведомо вооружённого злодия послать рука не поднимется и совесть не позволит. Едем, короче. Настроение – сущий «ля минор», сиречь мрачно-печальное.

И сижу я на пассажирском сидении нашего патрульного «козлика», тупо пялясь через ветровое стекло на стелющийся под колёса побитый асфальт. Настроение… Никакое. Сижу и не пойму никак – не то вещун мне мозг плющит, не то чуйка что-то нашёптывает, не то не выспался просто… Голова пустая – в смысле мыслей в ней никаких, но попёрли, с чего-то, воспоминания. О чём? А обо всём подряд, начиная со срочки, почему-то. Вот и сижу, кручу в голове всё, что всплывает и потихоньку накручиваю себя до состояния может и невесёлой, но всё равно злости. Потому что никто не знает, как нас тот мужик с сайговиной встретит, и что из той встречи выкатится. А в таких ситуациях лучше быть злым и бодрым, чем замороченным и вялым. Короче – срочка. Весёлая она у меня была… Да…

В 1994-ом году загребли меня и направили пинком под зад в доблестный, но ни разу не гвардейский 33-й полк славных мотострельцовых войск. Полк тот, к слову, в том же году стал Донским казачьим, что, честно говоря, мало что изменило. Н-да… Вообще-то одно наименование получилось чистый сюр: «Берлинский МОТОСТРЕЛКОВЫЙ Донской КАЗАЧИЙ полк». Нормально? Ну просто Лем, короче: «Розовое ням-ням,» - как оно есть. Сочетание несочетаемого. М-да…

Как там у нас духанка[3] протекала и вспоминать неохота. В общем – ну её на фиг, на самом деле, армейскую действительность образца 90-х годов. Та ещё «школа жизни» была… Не сбились бы мы, земляки, тогда в кучу – хана бы пришла. А так ничего. Перебедовали, благо собралось нас во взводе полтора десятка с Вовкой Чумой в качестве стихийного главшпана. Тот ещё был отморозок, земля ему пухом – лёг он в том самом чеченском Совмине, уже на входе...

В общем, сорганизовал нас тогда Вован в кучу и понеслась. Не смогли нас заплющить. Ибо мы, почти что как те три мушкетёра: «Один за всех и все за одного!» Где на одного накатили – все полтора десятка сбегаются, кроме тех, кто в карауле. И пофиг, кто накатил, да какие потом последствия будут – огребут все. Ну, и отстали от нас в итоге, по ходу решив, что с этими придурками закусываться – себе дороже выйдет. Хотя и «крокодила посушили», и в «лося» поиграли – не без того. Традиции, понимаешь… Ну, да и фиг с этим со всем. Прошло и ладно. Самое весёлое уже после духанки, как ни странно, покатило.

Сменился у нас тогда комбат. Пришёл вместо того, что раньше было, майор с Орденом Красной звезды и медалью За Отвагу за Афган ещё. Посмотрел он на наш батальон, плюнул злобно, высказался насквозь матерно, да и взялся нас плющить вдоль, поперёк и всяко, в рамках наличного материально-технического обеспечения. Лихо тогда пришлось всем, включая даже дембелей. Зато и физуху подтянули, и тактику какую-никакую отработали, и матчасть стрелкового оружия освоили, наконец, как положено. Лично я, к примеру, наставление по своей СВД именно тогда вызубрил наизусть от корки до корки, включая баллистические таблицы, как даже Физику перед контрольными в школе не учил. Да что уж там – я ту СВД только с батиного вступления в должность в первый раз и увидел, и в руки взял. И даже на стрельбище мы тогда выезжали раз несколько, где я и другие снайпера батальона каждый выезд отстреливали аж по магазину. В общем, как будто чуял что-то командир наш…

А в декабре полк бросили в Грозный. И стало ясно, что не зря нас гонял батя, выжимая все соки и вгоняя в тоску. Зарубились мы там по страшному. Сколько народу легло – мама не балуйся. Сам комполка наш тогда отрёхсотился[4], и батя погиб… Да и в моём взводе тогда командира снесли и половина бойцов – кто «триста», кто «двести»[5]. Самого меня контузия посетила – благо не глобально… Помахались, в общем, досыта. Мало не показалось. Но поставленную задачу мы выполнили. Бывший чеченский Совмин взяли. На хрена взяли спросите? А я знаю? Мне, ефрейтору тогда, никто не докладывал. Точно могу только сказать, что личный счёт я в тот замес открыл.

Дальше метались мы по горам. Да… То мы там чехов гоняли, то они нас… С переменным успехом, короче. И так всю мою срочку. А потом… Ну… Дембель так и не настал, бо подписал я на кой-то хрен контракт, и продолжил скакать по буеракам только уже в статусе контраса[6] в разведроте. А потом Лебедь слил всё и всех в Хасавюрте…

Ну, и потянулись пять лет контракта. До 99-го в располаге с тоски подыхали. Хотя… Спасибо нашему ротному – скукой не особо-то и пахло. Дрючил он нас всю дорогу безжалостно – и по профилю, и немного сверх того. И не зря, как мы вскорости узнали, когда в сентябре 99-го погнали нас обратно за речку. Не весь полк на этот раз. Сводный батальон, да нас, разведосов, как наиболее подготовленных. Тоже нормально погуляли. Вплоть до 2001 г., когда дембель мне свою неизбежность таки-ж доказал. То есть контракт истёк и продлевать его я не стал. Уволился из рядов, в общем.

Нормально уволился – спокойно и без скандалов. Вернулся домой в звании старшего сержанта уже запаса, с Мужиком, Отвагой и Василичем[7] на одной стороне груди и с двумя красными и одной жёлтой нашивками[8] на другой. Побродил по родному городу, посмотрел на окружающую действительность, да и пошёл на службу в милицию, в ОБ ППСм[9] при областном УВД. Чего не в ОМОН? Так там вакансий не было, а потом уже и не пошёл, благо служба на ГНР вполне себе интересная… Была по началу.

А потом… Потом слилось всё в беспросветную рутину. Каждый день – день сурка. Одно и то же. Одни и те же. Время от времени выпадали отдушины в виде командировок за речку в составе СОМ[10], но это так – эпизоды. А основное… Вечный сбор «палок», пресечение бухих в сиську компаний, разгон по щелям тинейджерских компашек, накачавшихся пивасом и решивших, что круче их только горы, отлов БОМЖей, раздача пинков мигрантам, «домашние боксёры», попутавшие берега… Временами оцепления на футболе совместно с тем же ОМОНом и прочие массовые мероприятия. Бодания с фанатьём и всякими там «несогласными», которые процентов на восемьдесят то же фанатьё. И ты ды, и ты пы потоком. А поверх всего руководятлы наши, совместно с разномастными контролёрами-надзирателями, висящие над душой двадцать четыре часа в сутки и жизнь не облегчавшие вообще никак, вызывая из эмоций исключительно пролетарскую ненависть.

Я уж промолчу про прокурорских. От же ж тоже скотиняки, как говаривал мой дед. Любую проверку, по любому поводу – хоть применение оружия, хоть что – эти норовят превратить в уголовное дело. Причём исключительно с нами ментами в роли обвиняемых. И суды им поддакивают постоянно.

Помню было дело, когда в районе на пэпса кинулся бухарь с топором. Пэпс тот, старший прапор – мужик матёрый, битый, тёртый и прокурорскими трёпаный неоднократно – от того засранца спиной вперёд отступал по всему участку. Ровно до тех пор, пока не исчерпал абсолютно все возможности для разрешения вопроса без стрельбы. То есть он добухавшегося до белочки придурка и уговаривал, и спецсредства (слезоточку[11]) применял. Единственное что не использовал – физическую силу и ПР-73. Почему? Ну… Это вы сами как-нибудь попробуйте с вооружённым топором буйнопомешанным в рукопашную сойтись, или резиновой палкой с ним пофехтовать. Нет уж. Увольте-с. Дурных нема. Вот и дошло до огнестрела.

Для начала, до предупредительных выстрелов из табельного ПМ, которых страшный прапор аж два строго в грядку уфигачил. И бестолку. Гоняется за ним «секироносец» и гоняется – моск-то заспиртован нафиг, страха не чует. Да ещё и визжит, сволота, матерно, слюной брызгая: «Я ТЯ, МУСОР, ПОКРОШУ ЩАС!!!» - топором размахивая вполне себе целенаправленно. И главное сбежалась вся деревня. Стоят за забором толпой, видюхи снимают, селфи фоткают… Ладно хрен с ними, не о том. Прапор наш в итоге заорал дурноматом: «МИШКА! СТОЯТЬ! СТРЕЛЯЮ НА ПОРАЖЕНИЕ!» А этот в ответ: «ЧЁООО!!!???» И интенсивность перемещения набавил. Прапор, не будь дурак и влепил. Для начала по ногам. Попал обеими пулями. Красавец, кстати. Двигаясь спиной вперёд, на стрессе, на фоне физнагрузки и обоими выстрелами без промахов, куда целился. Красава! Бухарь грохнулся, но подскочил, терминатор хренов, топор вскинул и опять – вперёд на пэпса. Ну, и выхватил он окончательно: две пули в грудную клетку – одна в правое лёгкое, вторая чётко в сердце. Прибывшая «Скорая» констатировала смерть на месте. Остальное по стандарту.

И что вы думаете за прокурорских? Они того прапора по 105-й статье[12] потащили всерьёз! Хорошо командир у пэпсов в том районе мужик с принципами и в институте юридическое образование получал, а не в очереди за дипломом стоял. Он своего бойца и арестовать не дал, и с адвокатом помог. Но что в суде было… Мама дорогая… Паноптикум, мля! Судья – «мудрец великий», ага. Только «мудрец» этот не от слова «мудрость» ни разу. Этот «прохвессор» хренов на полном серьёзе, во время судебного заседания сотруднику милиции, находившемуся на момент происшествия при исполнении, задал вопрос:

- Вам, прапорщик, обязательно было именно стрелять В ЧЕЛОВЕКА!? А почему вы оттуда просто НЕ УБЕЖАЛИ? Ваша жертва, наверняка, не стала бы вас, вооружённого, преследовать! Возможность избежать кровопролития у вас была!

Ну, сцуко… Это каким Ай-Кью обладать надо, чтобы ляпнуть публично тупню такую, а?

В общем, не вышло у них тогда ничего. Адвокат московский (однокурсник командира ППС и сам бывший опер) долбоклюев этих просто с землёй перемешал. Даже связи московские привлекать не пришлось ему – своими силами этих «вумных як вутки»[13] фейсом по тейблу[14] катал всю дорогу, не напрягаясь и на сплошном ха-ха. Прапор не сел и спокойно до пенсии доработал. И хрен им, собакам бешеным, чего обломилось – ни звёздочек на прокурорские погоны, ни прочих ништяков за выявленного и пресечённого «оборотня», да ещё и «убивца». Но пытались же, мрази, по-настоящему.

И так во всём. Точно по Нургалиеву[15]: «Мы всех накажем!» - вместо – «Мы во всём разберёмся!» Куда, млять, ни плюнь…

А ещё руководятлы наши, шакалы позорные, сцуки крашенные старательно усугубили и так нешибко позитивное к ним отношение со стороны личного состава в 2011-ом году. Кардинально. Как? Да замутили эти самые руководятлы «великую ведмедо-нургашовую реформу МВД», окончательно превратив нашу контору в му-ве-де, а нас, ментов, попутно переименовав в «полицейских». Дебилы, млять…

Почему именно дебилы и именно млять? Да просто «великую реформу» провели «великие деятели» строго через анус. Изначально собирались они сократить количество управленцев. Вроде дело и нужное, и правильное, НО… В реале толпа управленце-контроле-надзирателей выросла в числе в разы, а местами и на порядки. При том подразделения на земле «реформаторы» изнахратили в клочья. От всей их млядской души.

У нас, например, в областном, на всякий случай, центре с населением под полмиллиона человек, от двух батальонов ППС остался один, в котором целую роту слили под спортсменов, оркестр и прочий показушно-балластный контингент. Теперь хреначим мы, как папы Карлы, сутки через двое. И хорошо ещё, что батальон оставили четырёхротного развёртывания, а то бы и через сутки долбиться пришлось. И я точно знаю, что в одном районе нашей области от ППС осталось ТРИ парных патруля. ШТАТНО, мля! На весь район, мать ихую реформаторскую сцуку вперехлёст через клюз и осьминога ей сифилисного в жопу с ноги утрамбовать! И ДПС эти козлодои покрошили аналогично. Участковые, опера, следствие с дознанием тоже штат потеряли некисло.

Но зато появился теперь у нас целый отдел информации и общественных связей. Сплошь из офицеров. Вся их работа торговать еб… лицом, короче, и кресла филеем продавливать. Целый ОТДЕЛ УМВД[16], мля! А это по нашей конторе не единственное «прогрессивное нововведение». Не случайно же в одном только ЦА МВД[17] до «реформы» было девятнадцать генеральских должностей, а стало двадцать семь. Тьфу, блин…

А ещё взбесило меня и бесить продолжает наименование «полицейский», оно же попросту «полицай». Лично у меня – и не только – эта хрень вызывает стойкую аллергию потому, в первую очередь, что все мы прекрасно помним кого именно именовали полицаями в период с 41-го по 44-й на оккупированных фрицами территориях. И что эти твари там творили вместе с эсэсманами, бандерьём и прочей мразью мы тоже не забыли и забывать не собираемся. А теперь вот этот поганый ярлык навесили на нас. На всю, сука, спину… Уроды, нах…

И этот ещё – Рашид Кумарыч – глав-йог, мать его за ногу. Это ж надо было ухитриться ляпнуть в прямом эфире: «Если ВЫ считаете, что полицейский неправ – дайте ему сдачи!» Долбоклюй, мля… «Настоящий полицейский должен слушать исключительно романсы и танцевать вальс!» Мля… После того высказывания один мой знакомец следак в своём кабинете если что и включал, так только Арию, Рамштайн, Металлику и Айрон Мэйден – по отдельности и скопом, на всю катушку почти, допрашиваемым злодеям на радость. Всё ждал, когда его за прослушивание тяжеляка с работы уволят. Так и не дождался по сей день, ага…

Но вообще – мать же ж вашу во всех ракурсах, реформаторы хреновы! Не жилось вам спокойно. Теперь зашквар конторе на всю страну, такой, что и Хрущу[18] в сладчайших эротических снах не снился. Бараны, млять… Видать их, мерзюков, Аниськин какой-нибудь за справление естественных надобностей в неположенном месте оформил – мстят теперь, тварёныши. И опять, блин – тьфу.

Короче – хорош, на хрен. Дотягиваю оставшиеся до двадцати календарей[19] полгода и всё, шабаш – к энной маме на пенсию. Там ещё и льготки[20] сколько-то скопилось – не прогадаю, в общем. И на фиг из города в деревню поглуше, чтоб не видеть и не слышать больше этого всего. А когда ксиву[21] будут в пенсионном оформлять – уговорю девчонок чтоб звание мне в неё записали «прапорщик МИЛИЦИИ». На хер весь этот фаршмак «полицейский» к бениной матери! Пенсии по выслуге – пофиг, что минимальной почти – одному мне на жизнь деревенскую хватит. Хрущёбу свою, однушку, продам за сколько купят, что скопилось выгребу и алга[22].

Тем более, что ничто меня в городе не держит – родители ушли уже, а женой с детьми так я и не обзавёлся. Даже уговаривать не придётся никого. Только и есть забот, что сейф свой распотрошить с лицензионными, сиречь легальными, стволами и парой… Ну… Трофеев парой-тройкой, ещё на контракте к рукам прилипшим. Ну, и там по мелочи всякое собрать, загрузить всё в своего «Хантера» – и вперёд в светлое будущее. Всё! Так решил – так и сделаю.

Ага… Бубнёж ЭфЭм на этом останавливаем. Прибыли по адресу. Знакомый, кстати, двор. Вызывали нас уже сюда и не раз. Народ здесь живёт обычный. Попивают, конечно, не без того, но особо отмороженных не было тут вроде бы. Каждый, почти, раз вызовы заканчивались, можно сказать, полюбовно. Поговорили, буянящих урезонили, особо непонятливым протоколы выписали, да и разъехались, сотворив мир в отдельно взятом квартале. Нормальные тут, словом, люди живут. Просто башню сорвало у кого-то, с какого-то перепугу. Делов-то. Значит есть, скорее всего, возможность этого «стрелка ворошиловского» уговорить по-тихому сдать оружие по-хорошему. А дальше…

Вот опять в прокурорских упираемся. Они ж ему чего-нибудь по типу «покушения на свержение Конституционного строя» пришить постараются, полюбому. Ну, да ладно… Посмотрим. Если мужика урезонить сможем, да сложит он ствол без эксцессов – может и на хулиганку мелкую свести получится со сроком суток в пятнадцать. Нафига человеку жизнь ломать? Благо и прокурорских с прочими руководятлами не видать пока.

***

Выгружаемся из припарковавшегося «козла», идём к подъезду. Сюда, оказывается, не только нас пригнали. Присутствует ещё один моторизованный и аж два пеших патруля. Рулит всем старший лейтенант Серёга Климов. Здоровущий шкафина под два метра ростом, вечно чем-то озабочен, постоянно готов к любому шухеру, кроме голодовки. Идеальный наш человек. При том не пьёт, не курит, мастер спорта по боксу и беззаветно любит свою жену и двух дочек. Мы с ним во времена оны вместе службу начинали. Он просто на заочное отделение юрфака поступил, да и окончил успешно. А я поступать не стал – неинтересно, да и к звёздам не рвался я никогда. Рулит, в общем, Серёга. И рулит хорошо. Ладно. Пойду гляну, что тут да как.

Серёга стоит у лавочки перед подъездом. На лавочке женщина средних лет с двумя детьми – очевидно потерпевшая. Кем ещё может быть человек с расхлёстанным лицом, в местами драной одежде и с синяками практически на всех открытых участках тела. Помощь ей уже оказали – экипаж СМП[23] тоже уже на месте и уезжать не торопится, ибо кто знает, что тут ещё может стрястись. Пробую прояснить ситуацию.

- Здорово, Серёг! Что тут?

Климов оборачивается, мрачно сплёвывает:

- Здорово, Сань. Ничего хорошего. ОМОН звать придётся полюбому. Да кабы и не СОБР.

- Что так?

- Да вот…

Серёга кратко поясняет ситуацию. Вроде просто всё. Мужик с год назад запил. Раньше и в рот не брал – а на тебе, получи фашист гранату. Ушёл в «заплыв», да так, что не просыхает по сей день. С чего – никто так и не понял. «Заплыв» этот с полгода назад ещё и усугубился увольнением, что неудивительно, с работы. Оно и понятно: кому нужен дико бухающий кадр? Вот и вылетел. Бухать он от этого стал только больше. Соответственно увеличилась частота стычек и скандалов на дому, что способствовало дальнейшей интенсификации пития. А в итоге, сего дня, дожрался клиент до делирия, сиречь белочки.

Ключи от оружейного сейфа у него были изъяты ещё в начале, когда стало ясно, что адекватности от человека ждать не стоит. Поэтому первым проявлением стало нападение на жену, с требованием эти самые ключи отдать. Добился желаемого, ринулся заряжаться. Этим моментом женщина и воспользовалась, под посильным прикрытием родителей схватив в охапку детей и рванув от этого всего на улицу. Ну… Минус три заложника. Уже, вроде бы, проще. Но ненамного…

Что мы имеем в итоге? А в итоге у нас неадекватный, вооружённый мужик. Вооружён он, к слову, прилично – Сайга-12С, МР-153 и Бекас РС-12М[24]. Откуда так до фига? Всё просто. Он сам, его жена и тесть – охотники, и до беременности жены они не раз все вместе на охоты выезжали. Патроны дома тоже есть. Помимо дробовых – десятка два картечных и с десяток пулевых точно имеются.

Ага… Это, к слову, большой и горячий привет «сломанному телефону» в исполнении цепочки оператор 112-дежурный ОМВД-дежурный ОБ ППС. «410-я сайговина без патронов», блин… Ну, ну… Но люлей я им всем по очереди лично отвешу потом. А пока…

Стрелять мужик умеет неплохо. Спецподготовку не проходил нигде и никогда, срочку отслужил где-то на северах в частях обеспечения. То есть не спец – чистый стрелок-охотник. Вроде и не особо страшно, но…

Но в пассиве двое заложников. Их состояние и местоположение неизвестно. Отношение к ним правонарушителя – резко негативное. Значит, случись чего – стрелять он по ним начнёт без вопросов. И что теперь?

- Серёг! Без ОМОНа не обойдёмся. Однозначно. Можешь начинать звонить. И мне, и моим подготовки на такие танцы точно не хватит.

- Да, позвонили уже. Едут. Будут минут через десять-пятнадцать. Им с другого конца города пилить.

- Это правильно. Надо только разведать подъезд, я так думаю. И неплохо бы…

Из окна на четвёртом этаже вылетает в фонтане битого стекла табурет и с грохотом рушится на тротуар. Вслед за стулом из того же окна высовывается всклокоченный мужик с той самой Сайгой-12С в руках. Вопль:

- ПОШЛИ ВСЕ НА …!!! ЗА…ЛИ, МУСОРА!!! - и Сайга изрыгает подряд пять выстрелов.

Рассосались, мгновенно все – пэпсы по укрытиям, а зеваки просто кто куда. Я, Серёга, потерпевшая и оба моих архаровца укрылись под бетонным навесом у подъездной двери. Стрелял мужик, на всеобщее счастье, по нашим машинам – Серёгин УАЗ отловил три, а мой «козёл» два снопа, судя по пробоинам, картечи. Хорошо не по людям. Значит не настолько озверел пока.

Поворачиваюсь к потерпевшей.

- Это что за окно было?

- Кухня… Товарищ милиционер! Сделайте что-нибудь! Пожалуйста! Там мама и папа! Он же…

- Номер квартиры какой?

- Двенадцатый… Товарищ милиционер! Пожалуйста!

- Спокойно. Уже делаем, - отвечаю я ей и поворачиваюсь к своим, - Пошли!

- Саня… - вполголоса цедит Климов.

- Не газуй, Серёг, - отвечаю ему, - Я же сказал: разведка подъезда. И вы тут не стойте. Как первый этаж пройдём – в подъезд зайдите. Так оно спокойнее будет.

Перехватываю свою «ксюху»[25] поудобнее, откидывая приклад в боевое положение, сбрасываю переводчик на «АВ», досылаю патрон в патронник и упирая затыльник приклада в плечо говорю своим:

- Вперёд! – с удовлетворением слыша синхронные лязг и щелчки изготавливаемого к бою оружия. Сделали без команды. Уже хорошо.

Игнорируем лифт и движемся по лестнице на четвёртый этаж – быстро, но без лишнего шума. В подъезде тишина и пустота – народ, кто не разбежался, попрятался и заперся. Правильная реакция на неправильные обстоятельства. По ходу контролирую парней.

Нормально. Стволы «укоротов» под сорок пять градусов вниз, указательные пальцы на ствольных коробках, глаза контролируют свои сектора. Хорошо. Не мимо кассы обучение прошло. Надо будет при случае передать горячий привет и спасибо Тольке Пряхину – он у них в ЦПП как раз Огневую и Тактику ведёт. Пересекались мы с ним и в батальоне, и в первую Чечню ещё. Там он тоже снайпером работал и неплохо. Продолжаем движение.

Выбираемся на нужный этаж. Всё так же – тихо и пусто. Только из-за незапертой и приоткрытой двери как раз нужной нам двенадцатой квартиры доносятся голоса. Точнее – один, уже слышанный сегодня, истерично и неразборчиво вопящий что-то голос. Прислушаюсь потом. А пока доклад. Прожимаю тангенту рации:

- 11-20, ответь 12-21.

- На приёме 11-20.

- До четвёртого этажа тихо и пусто.

- Принял. Контроль на месте. В адрес не входить.

- Принято и понято. Держим дверь.

Так… Держать-то держим, однако поуточнять что там творится по возможности надо. Аккуратно, стволом автомата приоткрываю пошире дверь и до нас доносится вполне отчётливо:

- …ЧЁ ТЫ МНЕ ТУТ ПАРИШЬ, ТРЫНДА СТАРАЯ!!! - звуки ударов и еле слышные, вроде бы женские, всхлипы, – ПАСТЬ СВОЮ ГНИЛУЮ ЗАХЛОПНИ, Я СКАЗАЛ, МЛЯ!!!

Надрывный мужской голос:

- Федя! Не трогай ты её! Ну, что ж ты…

Снова вопль, переходящий в визг:

- ЧЁ, МЛЯ!!!???

Опять звуки ударов, явно не просто рукой или ногой. И опять вопль:

- ЧЁ, МЛЯ!!!??? ДУМАЕТЕ ПАТРИКИ КОНЧИЛИСЬ У МЕНЯ!!!??? ТАК МОЖНО ТЕПЕРЬ ГАВКАТЬ, МЛЯ!!!??? ХРЕН ВАМ, МЛЯ!!! ДА ЩА Я ПЕРЕЗАРЯЖУСЬ, МЛЯ, И ТРЫНДА ВАМ, МЛЯ!!!

Звук снаряжаемого магазина. Неразборчивое бормотание. Так… С катушек слетел окончательно. Ждать… Не могу. Никак.

- Входим.

Дверь открываю окончательно, и мы втягиваемся в квартиру. Кухня – первая дверь справа, распахнутая настежь. Подтягиваемся к ней. Именно оттуда и доносятся вопли, а сейчас ещё и щелчок присоединяемого магазина. В кухне я буду уже через шаг. Снова вопль:

- ВСЁ, МЛЯ!!! ТРЫНДА ВАМ ЩАС!!!

Рывком преодолеваю последний метр. Доворачиваюсь внутрь. Ствол автомата нащупывает цель – того самого всклокоченного мужика в заляпанной футболке, трениках и босого с Сайгой в руках. Левой он сжимает цевьё, а правая судорожно нашаривает рукоятку перезаряжания. Рожа с безумным оскалом, дикие глаза, вперившиеся в пожилых мужчину и женщину, избитых, окровавленных, связанных по рукам и ногам, загнанных в левый дальний угол кухни…

- ВСЁ, МЛЯ!!! МОЛИТЕСЬ, МЛЯ!!!

Нет уж – вот вам хрен! Мой выход!

- Милиция! Брось оружие!

Разворачивается на меня, одновременно вскидывая оружие и рывков отводя назад затворную раму…

- ЧЁ, МЛЯ!!!???

***

Всё дальнейшее уместилось в какие-то пару секунд, пролетев перед глазами наряда ГНР каким-то бешеным калейдоскопом. Короткая, на три патрона, автоматная очередь наложилась на рёв двенадцатого калибра. На глазах двух молодых ГНРовцев, прапорщика, так и не выпустившего АКСУ, вышибло снопом картечи обратно в коридор, и он медленно сполз на пол, оставляя на стене кровавый след. В кухне что-то упало и покатилось. И всё… Тишина…

Шедший первым сержант с неразборчивым рыком рванул вперёд, вскакивая на место погибшего и обшаривая кухню стволом своего автомата в поисках цели. А цели нет… Больше нет. Всклокоченный мужик мешком валяется у выбитого окна. Сайга рядом. Чётко видна аккуратная строчка входных отверстий – от солнечного сплетения к левому плечу. Готов.

В углу всхлипывают, прижавшись друг к дружке связанные старики. А что Валерьич?

- Колян! Что командир?

И ответ после короткой паузы:

- Всё, Петь… Нет его…

Твою мать… Но работа не закончена ещё. И сержант, пнув подальше в сторону Сайгу, подходит к старикам, вытаскивая из кармана и раскладывая перочинный нож.

- Сейчас, сейчас, - бормочет он, - Я сейчас…

Перехватывает ножом спутывающие руки и ноги заложников кабельные стяжки, целая распотрошённая пачка которых валяется тут же на полу…

- Вы как? Встать сможете? Давайте помогу…

Помогает людям встать и кричит напарнику:

- Колян! Выводи заложников! Я доложу щас!

И уже в рацию:

- 11-20! Ответь 12-22!

- На приёме 11-20! Что за херь у вас там!?

- Заложники освобождены. Эвакуируются в сопровождении 23-го. Террорист – двести. 21-й… Он тоже двести…

- ЧТО!?

- Погиб Валерьич… - ответил сержант и совсем по-детски всхлипнул…

[1] 410-я сайговина – Охотничий карабин «Сайга-410» .410 калибра.

[2] ЦПП – Центр профессиональной подготовки

[3] «Духанка»/Курс молодого бойца (КМБ) - Первоначальная подготовка вновь призванных военнослужащих.

[4] «Отрёхсотился» - получил ранение (жарг.)

[5] «Триста», «двести» - от армейских обозначений: «груз 300» - ранен; «груз 200» - убит.

[6] «Контрас», «контрабас» - военнослужащий-контрактник (жарг.)

[7] «Мужик», «Отвага», «Василич» - Орден Мужества, медаль За отвагу, медаль Суворова соответственно.

[8] «С двумя красными и одной жёлтой нашивками» - обозначение ранений на форменном обмундировании: красная нашивка – лёгкое ранение; жёлтая нашивка – тяжёлое ранение.

[9] ОБ ППСм – Отдельный батальон патрульно-постовой службы милиции.

[10] СОМ – сводный отряд милиции.

[11] «Слезоточка» - слезоточивый газ (жарг.)

[12] 105-я статья – Ст. 105 УК РФ «Убийство»

[13] «Вумный як вутка» - Умный, как утка» (укр.)

[14] «Фейсом по тейблу» - Лицом по столу (англ.)

[15] Нургалиев Рашид Гумарович - С 9 марта 2004 года по 21 мая 2012 года министр внутренних дел России

[16] УМВД – Управление Министерства внутренних дел.

[17] ЦА МВД - Центральный аппарат МВД

[18] Хрущ - Хрущёв Никита Сергеевич. Первый секретарь ЦК КПСС с 07.09.1953 по 14.10.1962

[19] «Двадцать календарей» - двадцать лет выслуги в календарном исчислении – минимально допустимый срок выслуги лет для получения пенсии.

[20] «Льготка» - льготное исчисление выслуги лет: за участие в боевых действиях, несение службы в особых условиях и т.п.

[21] «Ксива» - удостоверение личности, в данном случае пенсионное (жарг.)

[22] Алга – вперёд (татарск.)

[23] СМП – скорая медицинская помощь.

[24] Сайга-12С, МР-153, Бекас РС-12М – самозарядные охотничьи ружья 12-го калибра.

[25] «Ксюха», «укорот» - 5,45 мм автомат АКС-74У

Глава I. На сопках Манчжурии.

1. Смело мы в бой пойдём.

Весна 2013 года. Где-то в России.

Я рывком преодолеваю последний метр коридора до распахнутой двери кухни. Доворачиваюсь внутрь. Ствол автомата нащупывает цель – того самого всклокоченного мужика в заляпанной футболке, трениках и босого с Сайгой в руках. Левой он сжимает цевьё, а правая судорожно нашаривает рукоятку перезаряжания. Рожа с безумным оскалом, дикие глаза, вперившиеся в пожилых мужчину и женщину, избитых, окровавленных, связанных по рукам и ногам, загнанных в левый дальний угол кухни…

- ВСЁ, МЛЯ!!! МОЛИТЕСЬ, МЛЯ!!!

Нет уж – вот вам хрен! Мой выход!

- Милиция! Брось оружие!

Он разворачивается на меня, одновременно вскидывая Сайгу и рывков отводя назад затворную раму…

- ЧЁ, МЛЯ!!!???

Дальнейшее уместилось в какие-то пару секунд. Короткая, на три патрона, автоматная очередь наложилась на рёв двенадцатого калибра. Я получаю свирепый пинок в грудную клетку, который выносит меня обратно в коридор. Врезаюсь в стену и медленно сползаю на пол, не выпуская автомат. Мои глаза пока ещё фокусируются на цели, и я успеваю увидеть на груди «домашнего боксёра» аккуратную строчку входных отверстий – от солнечного сплетения к левому плечу. Всё. Точка. Я успел… Большего сделать я уже не могу…

Перед моими глазами всё расплывается, гаснет свет, и меня заливает волна дикой, растекающейся от груди боли… Я ещё успеваю услышать чьё-то: «Погиб Валерьич…» – и приходят тишина и тьма…

И снова Свет, который почему-то фокусируется в исходящей из микроскопической точки воронке. И вылет куда-то прочь… Я уже понимаю, что это навсегда… Понимаю, что этот полёт в никуда, и что закончится он невесть где… Но мне уже всё равно… И приходит Покой… Наверное – вечный…

Весна 1904 года. Где-то в Манчжурии.

Не угадал. Меня приводит в сознание жёсткое приземление на покрытый густой, высокой травой грунт, об который я прикладываюсь со всей дури левой стороной тела. Притом прикладываюсь так, что аж хрустнули рёбра, левую руку отсушивает почти напрочь, а в голове прокатывается созвучный контузии гул. Одновременно что-то тяжеленное наваливается на мою левую же ногу.

Мать! Это что за хрень такая? Какой ещё грунт? Какая к херам трава? Я же на линолеуме валяться должен! И с фига ль саднит голову справа и оттуда же растекается явно кровь? При чём тут моя голова вообще если тот бухарь хренов мне в фанеру[1] картечью засадил? А с какого перепугу я слышу явно конские топот и ржание, какой-то лязг со звяканьем и крики в несколько глоток? Крики, притом, на двух языках: кто-то командует и бешено матюгается на русском, и кто-то ещё орёт на непонятной мове… Что за херь вокруг происходит, блин!?

Всё же разлепляю глаза, кое как смахнув с них рукавом кителя (!?) натекшую кровь. Встряхиваю головой, матерюсь в голос от боли, но всё же фокусирую взгляд на внешних раздражителях. Вот это, блин, картина маслом… На моей ноге лежит конвульсивно подёргивающаяся лошадь. Вокруг степь... Или не степь? Хрен его знает – пусть будет поле. В десятке метров от меня казак в вахмистрских погонах[2] отчаянно рубится с двумя… ХЗ кем, но узкоглазыми и однообразно обмундированными в синие мундиры, наподобие гусарских, и красные штаны.

Ой, мля… Это чего?.. Это где?.. Это как?..

Однако паниковать и вопросы спрашивать – не время и явно не место. В моё поле зрения вкатывается третий сине-красный узкоплёночный персонаж, явно собравшийся рубануть вахмистра со спины.

Ага… Кто тут свои, а кто не очень понятно и бухому в сиську ёжику, случись таковому рядом пробегать. Так что вот те хрен, скотина узкоглазая, а не тамэсигири[3] по живому. Мы своих не бросаем! У меня кобура есть, а в ней… Наган… Ну… Сойдёт. Только б заряжен был.

Взвожу курок и, практически навскидку, всаживаю пулю в бок уже поднимающему саблю для удара японцу… Или не японцу?.. Хрен с ним пусть будет пока японец – потом разберусь подробнее. Тот вываливается, скрючившись, из седла, а я всаживаю второю пулю в лоб (Это как? В грудь же целился…) ещё одному из рубившихся с казаком псевдо-гусар. Казак мгновенно улавливает изменение обстановки, лихо отбивает в сторону клинок своего последнего оппонента и… Вот не думал я, что так реально можно… Привстав в стременах, мощным ударом шашки разваливает японца от плеча до седла. Ну ни струя ж себе тут веселье… А вахмистр оглядывается на меня, и уносится куда-то, походу разделывать следующую тушку.

У меня же продолжается «Мерлезонский балет», не отходя от кассы. Улавливаю движение справа и обнаруживаю ещё одного гусара спиртючего, свесившегося с седла и однозначно вознамерившегося пришпилить меня к земле своей селёдкой[4]. Да, щас – два раза! Три выстрела подряд из моего Нагана. Попадаю только одним – зато в глаз. Сине-красный роняет железку и рушится на землю. Спасибо, что не на меня. Какой же у Нагана самовзвод дубовый… Ладно – это потом. А сейчас…

У меня опять проверяют «фанеру на прочность». То есть прилетает мне в очередной раз нехилая плюха в грудину. Да сколько ж можно-то, мать вашу уродскую!? Откидываюсь от удара на спину и ищу на меня наехавшее наглое хамло. Вот он, сволота – прямо по курсу и крутиться не надо. Ещё одно красно-штанное макако. Такое же, как остальные, только всякой жбони блестючей на его мундир побольше нацеплено. Оскаленная мордочка, усишки, узкие зенки за стёклами круглых очков. Чего-то орёт визгливо, собака бешеная, целясь в меня из какого-то пистоля. Да пошёл ты, падла, лесом! Два выстрела и… «Щёлк»… Барабан Нагана пуст. Но я ж, блин, отморозок тот ещё, ломом подпоясанный, а значит если мне везёт – то глобально. Я в этого шимпанидзе таки ж попал обеими пулями – одна в грудь, вторая в горло. Так что вываливается скотиняка из седла как миленький, слава яйцам.

А мне перезаряжаться надо, причём срочно, а то следующий узкоплёночный башибузук из меня таки смастрячит не то экспонат энтомологической коллекции, не то шашлык. А оно мне надо? Да ну на фиг – обойдусь без счастья такого! Только помер (не здесь, правда) – повторять неохота.

Наскоро осматриваю место прилёта басурманской пули-дуры. А оно не в грудь. Оно по биноклю. Болтался там такой – весь из себя пафосный, латунно-блестявый и дорогущий даже с виду. Был. Теперь это просто хлам, ибо хренов японо-конармеец именно в него маслину и засандалил, а уже бинокль хрястнул, прощаясь, по моей многострадальной грудине. Ладно, хрен с ним. Это всё потом – если жив буду. Пока что другие вопросы есть, насущные зело.

Откидываю дверцу барабана, проворачиваю вправо экстрактор и, сквозь зубы злобно матеря придумавших эту шнягу братьёв Наганов, выпихиваю из луз стрелянные гильзы по одной. Млять! Да это ж геморрой какой-то во плоти, то бишь в стали, а не оружие! Это кому, интересно знать, в голову пришла расчудесная мысля вот эту вот вундервафлю на вооружение принять? Уроды, мля! Козлодои хреновы! Извращенцы конченные! Вас бы вот сюда на моё место!

Ну, да хрен с ними со всеми. Мне бы сейчас патроны обнаружить. И обнаруживаю я их в специальном кармашке на кобуре. Уря! Уря! Ур-ря! Цельных семь штук. Впихиваю патроны поочерёдно в барабан, попутно самого себя матеря и мысленно, и в голос в целях пресечения суматохи и паники. Так – всё у меня. Седьмой на месте. Защёлкиваю дверцу и…

А ведь, однако, всё. Вокруг не тишина, но звуков драки не слыхать. И победили-таки точно наши, поскольку кроме забористых матюгов до моего слуха ничего не доносится. Можно выдохнуть, да и на помощь позвать. Ибо тушу этой коняги я со своей ноги самостоятельно не спихну никак.

***

Пока ещё не убирая Наган в кобуру, приподнимаюсь на локте и ору во всю глотку:

- Э-гей!!! Станичники!!! Подмогните кто-нибудь!!!

В моё поле зрения вкатывается давешний вахмистр, заляпанный чужой кровью с головы до ног. Осчастливлено улыбаясь, говорю ему:

- Здорово дневал, братишка! Помоги из-под коняки выползти, будь другом!

Вахмистр с обескураженным выражением на всё лицо – видать именно это тело с ним вот так никогда не разговаривало – отвечает:

- Эт мы чичас, Вашбродь… Эт мы мигом…

Тут же громогласно рявкает, созывая народ и, дождавшись пока сбегутся аж четыре казака, куда-то уносится. А я, убирая револьвер в кобуру, в темпе обдумываю что тут вообще происходит, то есть пытаюсь нащупать ответ на весьма насущный вопрос: «Куда конкретно и во что именно я не то влип, не то вляпался?»

В общих чертах кое-что понятно. Из увиденного – судя по синим шароварам с жёлтыми лампасами, зелёным фуражкам с жёлтыми околышами и жёлтым же погонам с зелёной окантовкой, казаки здесь, похоже, уссурийские. А рубали и стреляли мы тут только что японских кавалеристов. Помню я их мундиры – видел в тырнете в теперь уже прошлой жизни. Исходя из того, что численность противостоящих сторон, примерно, по взводу – случилась здесь скоротечная сшибка конных разъездов. В общем, я так понимаю дело в Манчжурии, и идёт тут война – та самая, бесславная Русско-японская. Судя по тому, что казачки обмундированы в белые, а не защитного цвета гимнастёрки – сейчас самое начало, то есть ориентировочно весна 1904 года. Где и когда конкретно я нынче торчу – пока без понятия. Что, в принципе, наверное, поправимо.

Казаки тем временем в темпе выдёргивают меня из-под лошадиной туши, которую заодно и рассёдлывают. Трое тут же срываются по другим делам, а оставшийся помогает мне сесть и начинает возиться с моей порубанной башкой. Я же оперативно выпадаю в закос под полуобморочное состояние, притом шипя и матюгаясь на чём свет стоит, и параллельно, раз уж выпала такая возможность, старательно вгоняю себя в подобие медитации, почти что транс. (Чему исконно-посконные речевые обороты не мешают, а даже способствуют, на самом деле – они почти как мантры срабатывают.) Соответственно, я старательно выуживаю всё, что можно нашарить в «RAM»[5] этой вновь приобретённой, явно дурной головёнки. Кое-что нашарить получается, в основном по текущей ситуации. И это радует, с одной стороны.

С другой же – появляется понимание, что торчу я ныне в тушке свежевылупившегося (по I-му разряду – спасибо и на том) из Оренбургского казачьего юнкерского училища хорунжего[6] князя (Надо же…) Борцича Святослава Олеговича. Это, вроде неплохо, но… Но был сей князь, судя по выуженным воспоминаниям, той ещё мажористо-понторезной сволочью. Репутацию свою тупостью, наглостью и необоснованными понтами он изгадил основательно. Значит придётся править.

Что примечательно, как получилось «вспомнить», родом сей телоид не из Сибири ни разу. Аж в Оренбург его «сослали» старшие родственники, один из которых служит в Управлении 1-го Генерал-квартирмейстера в немалых чинах. Да-с. Получается так, что выперли старшие родственники сие чадушко, что называется, «с глаз долой, из сердца вон, куда угодно, но подальше» после окончания гимназии, ни много, ни мало из Владимирской губернии. «Сослали», притом, под угрозой лишения не только наследства, но и содержания, да ещё и таким здоровым пинком, что упорхнул «вьюнош» прямоходом во глубину Сибирских руд, и даже после выпуска дальше Уссурийска не выбрался. Что именно сей отрок учудил во Владимире мне «вспомнить» ещё предстоит. И, что-то мне подсказывает, что, когда вспомню – будет мне от чего краснеть, и перед кем извиняться. Ну, да ладно – это всё потом, если, опять же, жив буду.

А пока – казачок закончил пеленать мою дурную черепушку. Чем пеленал?.. Ну… Похоже бинтом. То есть чистой с виду тряпкой. Да и пофиг. Не портянкой – и то хлеб.

- Что там с котелком моим, браток? – спрашивая я.

Казак всё с тем же удивлением в голосе отвечает:

- Да ничё, Вашбродь. Шкуру йон вам рассёк. Даж до костей не дорубил.

- Ага. Ну, спасибо, казаче. Иди хлопцам помоги. Я дальше сам. Только вот что – кликни ко мне вахмистра нашего. Как его звать, величать-то? Вылетело напрочь…

- Степаном Гордеичем его кличут, Вашбродь, - с неуверенной улыбкой говорит казак и уносится исполнять полученные ОВЦУ[7].

Нет, ну – точно тот ещё телоид был этот хорунжий. Во всём взводе одного только вахмистра он знал по фамилии, а ко всем остальным обращался: «Эй! Козак!» Офигеть… Ну, это я прямо вот сейчас исправлять и начну. Не самая большая беда, на данный момент. Есть и нечто гораздо более серьёзное.

М-да… И исправлять это самое «более серьёзное» надо, однако, срочно. Буквально прямо сейчас. Так что приступаем к корректировке косяков, свежеупоротых «Князьком», как за глаза прозвали хорунжего казаки. Конкретно – быстро пишем донесение об обнаружении перемещения сил противника: когда, где, сколько, куда и как идут. Это я помню вполне твёрдо. Даже вплоть до нанесения отметок на девственно чистую, без единой помарки, карту. Блин… Ну совсем муфлоном конченным был этот князишка хренов.

Вот же, ведь, придурок… Находясь в разведдозоре, точнее в дальнем разъезде, засёк перемещение войсковой колоны японцев в составе двух пехотных и одного кавалерийского полков, усиленных двумя шести пушечными артиллерийскими батареями и аж шестью двуколками с пулемётами. И вместо того, чтобы немедленно отправить вестового с донесением и продолжать с некоторого удаления скрытное наблюдение за перемещениями противника, этот кретин погнал весь разъезд к основным силам отряда генерала Мищенко, дабы лично доложиться тому генералу, зафиксировав в аналах свою тупую харю в расчёте на орденок. Урод, блин…

Однако мало и того. Пересёкшись при откате с японским разъездом, вместо логичного отрыва от преследования и броска с максимально возможной скоростью к своим – этот хренов долбоклюй (то есть теперь уже я, блин), принял «гениальное» решение взять японцев в шашки. Радует во всём этом только то, что трусом этот тупиздень не был. Сам скомандовал атаку – сам же, в первых рядах и рванул, проявив героизм, который его, впрочем, не извиняет ни разу. По итогам того героизма и сам я сижу теперь тут с порубанным черепом, и какие потери среди личного состава пока ещё не знаю. Ну… Поправима эта глупость. Надеюсь…

Тем временем прибыл вызванный мной вахмистр. В относительный порядок он себя привести уже успел – в смысле обтёр физиономию, руки и шашку от кровищи. Выглядит лихо и грозно. Вытягивается во фрунт:

- Ваше благородие… - начинает он и я перебиваю.

- Не тянись, Гордеич. Не время, - казак удивлённо хмыкает, а я продолжаю, - Дело такое. Сейчас возьмёшь мою полевую сумку – карта там с пометками и донесение о том, когда, где и кого мы видели. С двумя казаками – тебе виднее с кем – пулей летишь к нашему полку и это всё доставляешь командиру. И не возражай, Гордеич, - снова перебиваю я вахмистра, вознамерившегося что-то сказать, - Тебя я отправляю – потому как дело важное. В полку тебя знают и ценят. Стало быть, если увидят, что ты за вестового прискакал – поймут, что дело срочное и промедления не терпит. А так оно и есть. Ежели тех япошек не остановить – они к нашим аккурат во фланг выйдут, а то и в тыл пролезут. Понимаешь ли, Гордеич?

- Понимаю, Вашбродь. Только я одного казака с собой возьму. Так оно скорее выйдет.

- Ну, тебе виднее, Гордеич. Лети ветром. А я тут за атамана останусь. Соберёмся, и по твоему следу пойдём. Всё. Вперёд, Гордеич. Только урядника[8] нашего кликни – который живой. Как звать-то его?

- Иван Федотыч он, Вашбродь. Понял я всё. Сделаю.

- С Богом, Гордеич.

Вахмистр рванул с места в галоп, находу отдавая распоряжения и двое всадников унеслись в степь. А ко мне подошёл искомый урядник Иван Федотыч Карпов, начавший с традиционного:

- Ваше благородие…

Привычно уже мною прерванного:

- Не тянись, Иван Федотыч. Лучше скажи как с казаками у нас?

Урядник морщится:

- Так что, Вашбродь, шестеро убитых и ещё десяток раненых…

- Меня тоже в раненых посчитал?

- Так точно, Вашбродь.

- Зря, - отвечаю ему, - Девять у нас раненых, значит. В сёдлах держаться смогут?

- Не все, Вашбродь. Тяжёлых трое.

- Остальные как?

- Сдюжат, Вашбродь. Но смотря как скоро пойдём.

- Ясно… Что с япошками?

- Этих всех положили, Вашбродь. Не убёг ни один.

- Хорошо… Значит смотри, Федотыч, что делать будем. Сейчас раненых наших готовьте к переходу. Убитых тоже на коней вьючьте – своих не бросим. Заберём с собой, да схороним потом по-христиански, - урядник молча кивает, а я продолжаю, - С японцев собирайте бумаги все, оружие, патроны и прочее – сам знаешь. Коней их гуртуйте – с собой погоним. С битых коней тоже сёдла и остальную сбрую снимайте – лишним не будет. И вот ещё что. Найдите мне коняку какую-нибудь, а то я за вами на своих двоих не угонюсь. Ну, и как соберётесь – сразу выходим к нашим по Гордеичеву следу. Что ещё? - задеваю рукой пустые ножны, - А! Слушай, Федотыч! Шашку мою не видал никто?

- Так она, Вашбродь, в том офицерике японском, которого вы первого ссадили торчит.

- Да? Тоже хорошо. Где он валяется-то?

- А вон, - Федотыч указывает направление.

Ну да. Теперь вижу – лежит там тушка метрах в десяти-пятнадцати.

- Спасибо, Федотыч. Я туда сам дойду. А ты пока подготовкой к выходу займись.

- Слушаюсь, Вашбродь!

Урядник убегает наводить должный порядок, а я ковыляю к заваленному мной японцу, попутно оценивая своё состояние. Ну… Тут саднит, там болит… Голова трещит, нога еле шагает, рука шевелится откровенно хреновато… Но, что реально радует, переломов нет. В общем, терпимо. Бывало и хуже, короче.

Интереснее другое. У меня в строю осталось тринадцать человек, включая меня самого. Плюс – возможно кто-то из раненых что-то сможет, но на это лучше не рассчитывать. Если накатит ещё какой-нибудь разъезд – хана. Раненых я не брошу, а всей толпой оторваться не получится. Но о грустном думать рано и вообще не надо. Прорвёмся. Куда мы нафиг денемся?

Подхожу к поверженному мной японцу. Офицер. Аналогичная мишура на его мундире, как у того – подстреленного. Лежит на боку. Моя шашка всажена ему в грудь – точнее ровно в сердце. Притом клинок развёрнут горизонтально и вошёл между рёбер, что говорит, на мой взгляд, о приличной квалификации «реципиента» в качестве фехтовальщика. Ну… Уже хорошо. Глядишь – и включится мышечная память, когда надо будет. С правописанием же включилась уже.

Я, правда, и сам с шашкой знаком немного. Когда торчали в ППД[9], во время моего контракта ещё, я со скуки решил, что раз уж служу в «Донском казачьем» полку – надо бы, приколу для, с шашкой познакомиться, хотя бы шапочно. Да и верхом немножко кататься научиться. Ну, вот и поучился я и тому, и другому – чисто по приколу, в свободное от службы время и за свой счёт – благо нашлось у кого.

Ладно, однако – возвращаемся к нашим баранам. Точнее – одному заколотому собственноручно японскому барану. Упираюсь ногой в грудь убитого, ухватываю рукоять шашки и рывком выдёргиваю оружие из тела. Чёрт… Показалось, или действительно пробежал по всему телу словно бы слабый электрический импульс?.. И вроде бы полегче стало с ушибами и рассечениями… Не пойму… Самовнушение что ли?.. Наверное… Ну и фиг с ним – потом разберусь. А пока клинок обтереть, оружие убрать в ножны и глянуть что тут у нас.

На японце новёхонькая офицерская сбруя с кобурой и пустыми ножнами. Ещё нашлась на нём замена отданной Гордеичу полевой сумке и моему расстрелянному вторым офицериком биноклю (Карл Цейс, что примечательно). В кобуре револьвер… Ну, сойдет для сельской местности. Девятимиллиметровое подобие «Смита и Вессона». Заряжен и аж с двенадцатью патронами в запасе. В полевой сумке карта с какими-то для меня загадочными пометками на японском, какие-то бумаги, тоже исписанные иероглифами, всякая разная канцелярия и просто жбонь. В общем, навряд ли тут что-то важное, секретное и вообще ценное. Скорее всего какая-нибудь текущая документация, личная корреспонденция и прочее подобное.

А вот за карту спасибо. В темпе рассматриваю, определяюсь с местоположением. Нормально. Если игнорировать иероглифические пометки – вполне рабочий вариант. Масштаб… Примерно, как наша трёхвёрстка. Сойдёт, короче. Осматриваюсь по сторонам и нашариваю взглядом саблю со следами, наверное, моей крови. Подбираю, обтираю, закидываю в ножны. Так себе железка. Что называется валовый продукт, он же ширпотреб. Разве что как память придержать – именно этой вот шаблюкой лично меня и рубили, как-никак.

Возвращаюсь к трупу моей коняги. А тут уже всё отлично. Урядник Карпов уже здесь со вторым казаком, держащим под уздцы вороного. Похоже кого-то из наших конь. Вон – спокойный, как танк, не нервничает, не дёргается. Нормально – подружимся. Подхожу, обшаривая карманы. Ожидаемо ни сухарей, ни каких-то еще угощений не нашлось. Ладно…

- Хлопцы! - обращаюсь я к казакам, - А сухарей пара не найдётся-ли?

- Найдётся, Вашбродь, - басит незнакомый пока казак и протягивает запрошенное.

- Спасибо, станичник.

Подхожу к коню, скармливаю ему сухарь, оглаживаю, охлопываю, попутно проверяю седловку. Хорош коняга – молодой, крепкий и жилистый монгол. Притом спокойный, до флегмы и вполне дружелюбно настроенный. Точно подружимся.

Приторачиваю и распихиваю по перемётным сумам трофеи, поднимаюсь в седло.

- Ну, что, Иван Федотыч? К маршу готовы ли? - спрашиваю урядника.

- Готовы, Вашбродь.

- Тогда вперёд.

***

Лейтенант Танака спрыгнул с седла. Ноги сами вынесли его туда, где ещё держался запах пороха, железа и чужой смерти.

Это было не поле боя – место бойни. Тела людей и лошадей разбросаны не кучно, как бывает, когда попадают под один залп, а так, как бывает когда каждый умирал в своём отдельном поединке.

Немного в стороне от всех лежал лейтенант Хидэо Мацумото – тот самый, с которым Танака вместе клялся, что вернётся домой живым. Теперь он лежал с откинутой рукой, и на пальцах у него всё ещё был песок – будто перед смертью он пытался ухватиться за землю.

Танака опустился рядом на колено. Он закрыл глаза Хидео – медленно, аккуратно, как будто этим мог что-то исправить. Потом провёл ладонью по его плечу, сбрасывая налипшую траву, поправил воротник кителя. И только после этого поднял голову.

- Сколько? - спросил он, не оборачиваясь. Голос прозвучал ровно, но сержант Сато знал, что это не спокойствие – тишина перед грозой.

- Двадцать девять, господин лейтенант, - ответил Сато, - И лейтенант Мацумото.

Танака медленно поднялся. Его пальцы сами собой сжались в кулаки.

- Казаки, - сказал он. Это не было вопросом.

- Так точно, господин лейтенант. Шашки. Рубка в конном строю. Они стреляли мало – больше рубили.

- Почему?

Сато помолчал.

- Потому что могли, господин лейтенант. Потому что у них скорость, выучка и преимущество. Они ударили с ходу, на встречном движении. И не дали нашим времени на действие по Уставу.

Танака посмотрел на него – и в этом взгляде было столько ярости, что Сато невольно сделал полшага назад.

- Мы идём за ними, - тихо, почти шёпотом произнёс лейтенант, - Сейчас.

- Господин лейтенант, - Сато говорил спокойно, но твёрдо, - это самоубийство. Мы не знаем, сколько их, где они, каковы их намерения. Мы знаем только, что они умеют рубить и стрелять...

- Я знаю, что они убили лейтенанта Мацумото, - голос Танаки стал громче, - Я знаю, что они убили тридцать наших солдат. Этого мне довольно.

Сато хотел сказать что-то ещё про Устав, про то, что нельзя бросаться в бой, не зная противника и не оповестив командование. Но не стал – он увидел, как у лейтенанта дрожат руки, как ходят желваки и понял: слова не помогут. Сержант понял: спорить бесполезно. Офицер сейчас не услышит доводов. Он знает только одно: «Друг убит. Я должен отомстить. Я – самурай. Самурай не ждёт. Самурай действует».

Сато знал, что лейтенант Танака – не самурай. Что отец его был крестьянином из префектуры Нагано, а дед – тоже крестьянином, и что звание «самурай» пришло к их роду не по крови, а по реформе, когда император велел всем, кто служит в Армии и Флоте, называться именно так. Но Сато также знал, что лейтенант верит в своё самурайство сильнее, чем иной настоящий самурай верил в свой меч. А вера, которая не знает сомнений – опасна. Особенно когда не знает ограничений.

А сержант не горел желанием встречаться с рёсске казаками. Ещё тогда, в Китае, будучи ещё только старшим солдатом он видел, как двое казаков на привале устроили бой с тенью. Они скользили в кругу других казаков и офицеров с двумя шашками каждый и клинки в их руках пели свирепую песнь смерти, сливаясь в стремительный серебряный вихрь, несущий гибель всему и во всех направлениях. Казаки, окружавшие воинов, отбивали ладонями ритм, а бившиеся с тенью… пели. Пели с улыбками то, что Сато воспринял как боевую песнь и… смеялись. Они не просто бились с тенью, они ещё и рубили воткнутые в песок прутья, а в конце казак одним мощным, красивым ударом рассёк по диагонали арбуз, половинки которого упали на землю так, как здесь упали половинки рассечённого от плеча до бедра капрала из взвода Мацумото…

Сержант Сато не хотел встречаться с казаками в бою. Не сейчас. Ни один из его всадников, ни он сам не владел саблей так, как владеют шашкой эти демоны, вырвавшиеся из преисподней. И Сато знал: не умеет так и Танака. Но… Он офицер. Его приказы обсуждать нельзя. А значит:

- Будет исполнено, господин лейтенант, - сказал Сато отдавая воинское приветствие.

И тут же начал действовать – строго по Уставу, строго, как положено, хотя и не так, как хотелось бы лейтенанту. Выстроил людей. Проверил оружие. Осмотрел коней. Проверил седловку. Обозначил направление марша. Но вот выхода в степь в спешке и на дикой скорости не случилось. Взвод вытянулся идеальной колонной по три, идя по следу казаков кажется быстрой рысью, но… «Пусть это выглядит как скорый марш, - думал Сато, - пусть лейтенант верит, что ведёт погоню и что расплата близка. А на деле… Не приведи Аматерасу-О-Миками, нам тех казаков действительно нагнать. Ляжем так же, как взвод Мацумото.»

Устав не требует догнать. Устав требует преследовать. И Сато преследовал – неспешно, ровно, с чувством, с толком, с расстановкой. Лошади русских идут почти что шагом – раненые у них, оно и ясно. И догнать их конечно можно, если прибавить скорости. Только вот стоит ли догонять…

Сато скорость движения взводной колонны не прибавлял. Потому что сержант Сато был старше лейтенанта Танаки на двенадцать лет. Потому что он воевал в Китае, и знал, что такое казаки в драке, особенно если их загнать в угол. Поэтому: гоним, гоним, не догоним, убивая не убьём.

А лейтенант Танака скакал впереди, не оборачиваясь, и в руке его была сабля, которую он не убирал в ножны, потому что самурай не должен прятать меч, когда идёт отомстить.

***

Тронулись. Колона идёт лёгкой рысью, почти шагом. Скорость передвижения оставляет желать гораздо лучшего, но, как говорится: «Шо маемо – то маемо». Наши раненые быстрее ехать не могут. Вот и идём неспешно караваном, выбросив по сторонам парные дозоры. Как положено: передовой, два фланговых и тыловой. Они нас и сопровождают на удалении, примерно, в полукилометре. Едем…

Вытягиваю из кармана часы – Брегет, ни много, ни мало – откидываю крышку и бросаю взгляд на циферблат. Ну, надо же! Сейчас всего-то полдевятого и целый день впереди. А сколько всего произойти успело…

И сейчас ещё произойдёт.

Тыловой дозор срывается со своей позиции и несётся вдогон колоне. Так… Это, однако, не айс ни разу. Значит кто-то нарисовался у нас на хвосте, и идёт этот «кто-то» конкретно за нами или, как минимум, по нашему следу. Японская, блин, скорая помощь «Токомутохеровато» в действии – больше некому.

Тыловой дозор, тем временем, поравнялся со мной. Не останавливаясь, спрашиваю приказного Павла Архипова:

- Что там?

- Япошки, Вашбродь. С полсотни их. Идут не шибко спешно, но точно по нашу душу. Вёрст с пяток до них, или поболе, но ненамного.

Так… Не оторвёмся мы от них. И так идём с максимально доступной скоростью. Быстрее никак – раненные у нас. Если попадём японцам в поле зрения – рванут вдогонку, или обстреляют, как минимум. На саблях они не особо любят рубиться, но попалить спешившись, да в спину, да с минимальным ответным огнём – за милу душу. Значит будут обстреливать. И промазать по такой габаритной мишени как наш аргиш[10] они чисто физически не смогут. Значит… Значит надо их сбрасывать с хвоста и чем жёстче – тем лучше. Как? Ну… Есть варианты.

- Павло! Со мной на ту сопку. Федотыч! Аргиш наш проведи метров с пару сотен вперёд и потом на ту же сопку поднимайтесь с обратной стороны. Чтобы япошки следы отворота вашего до тех вон кустов не увидели. Понял?

- Понял, Вашбродь!

- Встречаемся на вершине. Вперёд!

Взлетаем с Пашкой на вершину сопки. Неплохо здесь. Места хватит залечь для двух десятков стрелков. Обзор приличный – даже отдалённый пока хвост пыли от японского разъезда видно. Кой-какие кустики и пара деревьев растут – тоже дополнительное укрытие, да и тень, опять же. А ещё один плюс в том, что японцы по нашему следу пройдут точно вдоль стрелковой цепи метрах в ста или около того. То есть подставятся под нас, как мишени в тире. В том случае, само собой, если командир этого горно-водолазного эскадрона не догадается отправить сюда пяток солдат на проверку. В общем – хорошая сопка. Берём. Авантюра, конечно, но наглость города берёт.

К сопке подтягивается наш караван. Коней прячут на противоположной от тропы стороне, одного раненого казака оставляют в качестве коневода, а все остальные, ссыпавшись с сёдел, подтягиваются наверх.

Осматриваю шеренгу уссурийцев. Стоят, смотрят на меня спокойно и, я бы сказал – испытующе. Страха нет. Волнения тоже. И это отлично. Начинаем.

- Значит так, станичники. За нами по следу прётся узкоглазый разъезд. Мне они сильно не нравятся, и потому возникло у меня большое желание отвесить им в наглое рыло, и желательно – прикладом. Как вам мысль такая?

Казаки отвечают одобрительным, вроде бы, гулом и я продолжаю:

- И сделаем мы это таким вот образом. Заляжем тут на сопке, подпустим поближе, расстреляем сверху всех, кто на мушку сядет, а оставшихся возьмём в шашки. Так я, в общем, думаю.

Не возражает никто, и это радует.

- Поэтому смотрите. Сейчас выбирайте лёжки, так, чтобы друг другу не мешать, и тропу, нами внизу натоптанную, видеть. Заряжаетесь, изготавливаетесь и замираете на месте. Федотыч! Ты со мной на правом фланге. Палить начинаем по моему выстрелу. Кто у нас тут лучшие стрелки?

- Приказной[11] Архипов Павел да казак Буров Алексей – стрелки, стало быть, призовые, - отвечает урядник.

- Ясно. Павло! Алёха! Вам задача дополнительно такая будет: ни один вестовой или бегунок утечь не должен. Понятно?

- Так точно, Вашбродь, - говорит Архипов, а Буров просто кивает.

- Вот и ладно. Дальше. В конную атаку, если понадобится, идём по моей команде. Как крикну «По коням» – казаки, кто здоров, сразу в сёдла. Кто ранен – стреляют чаще, чтобы япошкам внизу головы не поднять. А как мы в них врубимся – стрельбу прекращаете. Понятно всё сказал?

Казаки отвечают утвердительно. Ну, вот и славно – трам-пам-пам. М-да.

- Ну, всё тогда, станичники. Разбираемся по позиции, устраиваемся и ждём.

Следующие несколько минут возимся, обустраиваясь по верхушке сопки и распределяя сектора огня. Наконец замираем. Лежу, наблюдаю в бинокль за неспешно подкатывающимися японцами. Идут они не то, чтобы беспечно и расслаблено, но не по-боевому точно. Эти не преследуют нас, а просто идут с какой-то целью по нашему следу. Отслеживают? Собираются уточнить местоположение сил противника? Вероятно и то, и другое. Ну и ладно. Я продолжаю пока наблюдение, благо дистанция позволяет.

- Федотыч! Двух передовых видишь? – спрашиваю я, не отрываясь от бинокля.

- Хреновато пока, но вижу, Вашбродь, - отвечает Карпов.

- Ага… Мой тот, что справа. Твой тот, что слева. Стрелкам – половине разбирать цели с головы, половине с хвоста. Передай по цепи.

- Слушаюсь, Вашбродь.

Тут же по цепи прокатывается шёпот и тихий шелест. Казаки разбирают цели.

А японцы, аккуратной колонной по три, уже подкатили на дистанцию около полукилометра. Откладываю бинокль и прикладываюсь к винтовке, дослав патрон в патронник. Смотрю на японский отряд. Кое-что уже можно рассмотреть. Например то, что идут они без надлежащего охранения. Интересно… Это что? Наглость? Пробелы в обучении? Начхать, на самом деле. Так идут – и пущай идут. Нам легче.

Ещё вижу, что прётся их сюда не полсотни, а тридцать пять ровным счётом человек. Значит шансы на успех у нас хорошие и даже очень. Уссурийцы же у меня, таёжники – с ружьями от младых ногтей дружат. Значит первый же залп будет таким, что тошно станет всем и разом. Да и от дальнейшей стрельбы никак не легче будет. Тем более, что дистанция открытия огня будет метров сто. Это для наших винтовок, пусть и без оптики, даже не пистолетный выстрел – кинжальный удар.

Четыреста метров до намеченного рубежа открытия огня. Смотрю на приближающийся отряд поверх винтовочного ствола, не напрягая до поры глаза. Перемещаю хомутик прицельной планки в положение, соответствующее ста метрам. Спокойно, ровно и глубоко дышу, выгоняя избытки адреналина.

Триста метров. Цевьё винтовки надёжно располагается на подложенном седле. Локти плотно упираются в землю. Левая рука подхватывает приклад снизу и плотно вжимает затыльник в плечо. Правая крепко охватывает шейку приклада. Указательный палец вытянут вдоль магазинной коробки. Глаза фокусируются на цели…

Рядом ёрзает и почти судорожно выдыхает Карпов…

- Спокойно, Федотыч… Спокойно… - почти шиплю я, не отвлекаясь от целей, - Не дёргайся… Нормально всё …

Урядник устаканивается и замирает.

Двести метров. Прицел выравнивается в районе солнечного сплетения цели. Веду движущуюся мишень. Вдох… Выдох… Палец мягко касается и привычно оглаживает спусковой крючок. Вдох… Аккуратно выбираю холостой ход.

Сто метров. Полувыдох… Задержка дыхания… Я ровно продавливаю спуск… Выстрел. Цель вылетает из седла. Минус один.

Рядом бьёт винтовка Карпова и тут же частой барабанной дробью рассыпается огонь замерших в засаде казаков. Пошла жара.

Затвор. Поиск цели. Прицел замирает на привставшем на стременах японце. И что ты пытаешься увидеть? Выстрел. Цель летит в пыль. Минус два. Затвор. Поиск цели. Японец, пытающийся зачем-то выдрать саблю из ножен. И нафига она тебе, долбодятлу, понадобилась? Выстрел. Цель валится с коня. Минус три. Затвор. Поиск цели. Кавалерист с винтовкой, пытающийся куда-то целиться. Это ты зря. Выстрел. Винтовка отдельно, кавалерист отдельно – летят в гаолян. Минус четыре. Затвор. Поиск цели. Конник, пытающийся удрать. «Не бегай от снайпера – умрёшь уставшим!» Не знал? Выстрел. Минус пять.

Перезарядка. Затвор открыть. Вставить обойму. Выдавить патроны в магазин. Обойму в карман – нефиг разбрасываться полезным ресурсом. Затвор закрыть, досылая патрон в патронник. Поиск цели. Не понял…

Внизу только перепуганные кони, трупы и, наверное, сколько-то раненых. Офигеть… Мы что – положили весь взвод? За какие-то десять-пятнадцать секунд? Ну и ну… А мы, однако, монстры… А если бы был здесь у нас пулемёт, да самозарядок хотя бы парочка? Да мы бы всю эту узкоплёночную шоблу просто за пяток секунд смахнули, не поморщившись.

Поворачиваюсь к Карпову. Тот смотрит на меня с обалдением в глазах.

- Это, значится, что?.. Это, значится, всё что-ль, Вашбродь?.. – ошеломлённо говорит он.

- Похоже на то, Федотыч, - отвечаю я.

Да, брат. Вот такая она и есть – снайперская засада. Жёстко, неожиданно и в упор. Давно, однако, я так не веселился. С тех, контрактных времён ещё. Любил наш комвзвода развлекаться похожим образом, и вытворяли мы этакое не раз. Запомнилось. Теперь и повторить довелось.

Однако разлёживаться времени нет.

- Браты казаки! С победой вас! – ору я и, переждав воодушевлённый казачий рёв «УРА!», продолжаю, - Карпов! Казаков разошли в дозоры на четыре стороны – не приведи Бог ещё кто явится по нашу душу. Сам бери всех, кто останется и двигай вниз. Японских коней сгуртовать, оружие патроны, документы собрать. Бурова только оставь караван готовить к походу. Буров! Раненым по сёдлам разобраться помоги, собери тут всё, чтоб япошкам только гильзы стреляные остались. В помощь себе раненых возьми, кто помогать способен. Как готов будешь – спускайтесь к месту, где с Гордеичева следа на сопку свернули. Там Карпова подождёшь. Всем всё ясно? Вперёд! Алга[12], станичники, понеслись – время дорого!

***

Взвод забайкальцев шёл по степи спокойно, уверенно и ровно. Во главе короткой колонны ехали двое, ведущих неспешную беседу, казаков – хорунжий-забайкалец из урядников и вахмистр-уссуриец. Забайкалец – высокий, кряжистый и мощный – почесав шикарную бороду, протянул насмешливо, продолжая прошлый разговор:

- Так что там, Степан Гордеич, Князёк-то ваш учудил? Штаны что-ль об седло порвал? Аль промочил их с мотнёй замешкавшись? Или с сабелькой игрались ихняя светлость, да порезались невзначай?

Вахмистр мрачно покосился на офицера:

- Я тя, Василь Петрович, знаю давно. Вместях службу начинали и не один пуд соли на пару с тобой схарчили хунхузов по степи гоняя. И я тя, Петрович, уважаю, как и ты меня. Но я те так скажу: будешь хорунжего нашего хаять – дам те в морду, и не посмотрю, что ты теперя офицер. И князьком его не клич боле. Не тот он уже.

Хорунжий аж поперхнулся от злости, но сдержался. Дружба и впрямь между ними давняя и уважение настоящее. Прояснить надо вопрос, прежде чем лаяться.

- И с чего ж так? А, Гордеич? - негромко протянул он.

- А вот с того, - отрезал вахмистр, - Я как в штабе обсказал – так и есть оно. Приметили мы колонну японскую и отъезжать от неё подальше начали, чтоб не увидали нас, стало быть. Тут-то на нас разъезд ихний и наскочил. И приказал наш командир в шашки их брать, да первым в атаку-то и рванул. И кровь первую с япошек он самолично взял. Офицера ихнего срубил, только и сам от него саблей получил, да коня под ним подстрелили. Я тогда, грешным делом, подумал, что всё – конец ему. Мимо проскочил, да с япошками сцепился. Двое их мне выпало. Рублюсь я, значить, с ними и вижу ж, что ещё один на меня со спины наезжает. Вижу, однако – на него развернуться не могу, бо от тех двух не отобьюсь никак. Я уж тогда и подумал, что вот счас и порубают меня втроём узкоглазые – не отмашусь я от них. И тут слышу – выстрел револьверный, потом ещё. Одному японцу аккурат в лоб пуля-то и прилетела, а я, как в сторону отскакивал, смотрю и второй тоже подстреленный валяется. Третьего уже я сам срубил, да глянул кто мне сподмог. Знаешь-ли, Петрович, кто стрелял-то? Хорунжий наш и стрелял. Сам лежит конём придавленный, голова посечена, а Наган свой вытащил и двух японцев, что со мной рубились, положил. Так-то вот, Василь Петрович. Жизнь он мне спас без всяких там – не шутейно. Потому хаять его не надо. Да и не тот он уже, кого мы князьком кликали. Совсем не тот.

Степан Гордеевич замолчал, набивая трубочку и закуривая. А хорунжий-забайкалец недоуменно покрутил головой и спросил:

- То есть как это «не тот»?

- А вот хрен его знает, Василь Петрович, как, но не тот он и всё тут. Понимаешь какая петрушка… Япошек мы там всех вырубили. И вот проезжаю я и слышу кричит кто-сь: «Эгей! Станичники!» Я ещё себе подумал, это кто ж из казаков там упал-то? Подъехал. Гляжу. А там хорунжий наш конём егонным придавленный. Рядом ещё два японца подстреленных валяются, окромя тех, что он от меня отбил. Сам в кровище весь, в руке Наган. Смотрит на меня, улыбается, как родному, да и говорит: «Здорово дневал, братишка!» Я как услышал – ушам своим не поверил. Он же до сего дни и слов-то таких знать не знал и знать не желал. А потом как Митька ему голову промывал, да перевязывал, он такими матюгами крыл, что я аж заслушался. Да он ещё и Митьке сказал, что ты, мол, брат, не боись. Эт я не тебя облаиваю, эт я япошкам и ихней японой матери всякого желаю. А меня он как вестовым отправлял, так прямо и сказал, отправляю, мол, тебя Гордеич потому как ты человек в полку уважаемый. Да чтоб он до того кого-то из казаков заметил вообще – да ни в жисть! И ведёт он себя теперя по-нашему, по-казачьи. Не как барчуки всякие, как оно допрежь было. Так-то вот, Петрович. Потому и говорю – переменился он. Уж не знаю, что да как приключилось с ним: об землю ли башкой приложился так, что дурь из него вышибло, саблей ли его так секануло, что кровь дурная ушла… Не знаю – но переменился. Увидишь его – сам поймёшь. Благо у тебя и дед был, Царствие ему небесное, казак характерный, да понимающий.

Какое-то время ехали молча, переваривая сказанное. А потом тишина прервалась россыпью сухих щелчков, донёсшихся откуда-то спереди.

- Твои, поди, сцепились, Гордеич, - напрягся хорунжий.

- Похоже на то, - вахмистр привстал в стременах, будто пытаясь рассмотреть происходящее впереди.

- Ходу, станичники! – рявкнул хорунжий, и разъезд забайкальцев рванулся вперёд.

***

Управились мои станичники со сбором трофеев быстро и уже привычно. Коней сгуртовали, раненых и пленных погрузили… Да. У нас нарисовалось аж восемь человек пленных японских кавалеристов. Пятеро раненых, пристрелить которых не поднялась рука, и трое просто струсивших, попадавших с сёдел и прятавшихся в траве, пока казаки мои собирать хабар не накатили. И вот, именно на них глядя, я сам себя немного напугал…

Я стоял перед короткой шеренгой коленопреклоненных японцев, смотрел на них и чувствовал, как откуда-то из глубин начинает лезть нечто тёмное и страшное… Как всё чётче звучит в голове невесть откуда выплывшая мысль: «Презренные ничтожества! Недостойны жить! Рубить их в клочья!» И я видел… Скорее – чувствовал, как беспокойно косятся на меня мои казаки, как в ужасе сжимаются, предчувствуя скорую расправу, пленные…

От беды и меня, и японцев спас тогда мой конь. Он вдруг забеспокоился, привстал на дыбы, яростно ударив воздух перед собой копытами, захрапел и пронзительно заржал. В седле я удержался и опомнился. Оказалось, что я уже нащупываю рукоять шашки и смотрю недобро на пленных, готовясь подать коня вперёд и рубить, кромсать, крошить… Вот этих вот восьмерых жалких и… беспомощных людей… Стоп! Отбой, ёш твою княжескую мать! Мы же русские. Я же офицер. Мы не воюем с пленными и с ранеными тем более. Отставить психоз!

Непонятный морок ушёл, развеялся… И я уже совершенно спокойно говорю своим:

- Этих тоже на коней сажайте, только привяжите понадёжнее. В штаб их сдадим, а там уже пущай разбираются – что с ними делать и куда загонять.

Что это было – я тогда так и не понял. Списал всё на неизрасходованный адреналин и боевую ярость, не нашедшую выхода. Запинал воспоминания куда-то в глубины подсознания и продолжил подготовку к выходу, то есть контроль над оной. Может и зря… может надо было посетить психолога, поговорить с ним об этом, развалившись на диванчике… Только где тех психологов искать и на каких сучьях развешивать, если найду. На фиг, короче – забил на это всё и погнал дальше. Опять вылезет – разрулим.

А казаки мои закончили сборы, вытянули караван и вот тут-то пошли, наконец, хорошие новости. Кто-то из передового, то есть западного, дозора вдруг рванул к нам. Второй остался на месте. Отсюда не видно, но наверняка напряжённо вглядывается в степь, точнее в тех, кто оттуда сейчас надвигается. Обстановку надо прояснять, причём максимально быстро. Значит – вперёд.

- Архипов со мной! Федотыч за старшего! – и мы срываемся навстречу вестнику.

Встречаем его на полпути.

- Что там?

- Отряд идёт с нашей, вроде стороны! С полсотни их! На рысях идут! Тут будут скоро!

- Кто такие?

- Не разобрать пока, Вашбродь!

Ладно. Сейчас разберём. Несёмся ко второму дозорному, осаживаем и я, быстро выдернув трофейный бинокль из футляра, приникаю к окулярам.

Так… Отряд можно рассмотреть потом, а пока смотрим на их передовых… Папахи с жёлтым верхом, белые гимнастёрки с жёлтыми погонами… Ф-фух…

- Свои. Забайкальцы идут, - облегчённо выдыхаю я и говорю своим счастливо улыбающимся казакам: - Павло! Давай-ка, брат, до Федотыча добеги. Скажи ему новость хорошую.

Приказной умчался, а я, совместно с дозором, неспешно и с достоинством еду навстречу передовым забайкальцам. Встречаем их на полпути.

- Здорово дневали, браты казаки, - кричу им.

Те не без удивления косятся на мои погоны, но отвечают:

- Слава Богу, Ваше благородие! Разрешите спросить, Вашбродь! Вы с Уссурийского полку дозор будете?

- Он самый, казаче.

- Дык мы, значится, к вам на выручку и идём, Вашбродь.

- Спасибо, казаче, справились мы. Там под сопкой взвод стоит караваном, вас как раз и дожидается. А скажи-ка, казаче, ты вахмистра нашего Вахромеева не видал ли?

- С нами он идёт, Вашбродь!

- А вот за эту новость благодарствую! От души, казаче!

- Дык, не на чем, Вашбродь!

Забайкальские дозорные проезжают дальше, и мы продолжаем движение навстречу разъезду. Встречаемся с отрядом. Те уже сбавили темп. В голове колонны Гордеич рядом с хорунжим. М-да… А ведь хорунжий-то знакомый. Командир взвода из Аргунского полка Василий Петрович Раков, из урядников, которому «Князёк» не раз и не два конкретно не в тему хамил, всячески демонстрируя своё «благородство» и стараясь «поставить на место быдло»… Твою мать, князинька, сноб ты, млять, тупорогий… Оставил «наследство», мажор хренов – разгребай теперь… Ну и ладно – разгребём, чё уж тут тяперича. Оно ж, однако, не то, что давеча.

Здороваюсь с обоими – и с Вахромеевым, и с Раковым. Разворачиваемся и уже спокойнее двигаемся в сторону моего каравана. Придвигаюсь поближе к хорунжему и говорю ему негромко:

- Вот что, Василь Петрович. Помню я чего напорол… Ну… В смысле – начудил. Знаю, что виноват я перед тобой и что извиняться за всю ту хрень долго мне придётся. Только, брат, не время сейчас. Потом, если хочешь, сойдёмся на кулаках – в бокс поиграем – да ты мне по морде настучишь… Ну… Или я тебе – как повезёт. Но это потом. А сейчас нам с тобой дело надо делать, да работу работать. Акромя нас заняться тем и некому. Так что давай, Петрович, делом пока и займёмся, обиды в прошлом оставив. Лады?

И протягиваю Ракову руку для пожатия. Тот ухмыляется, отвечает на рукопожатие и говорит:

- Лады, господин хорунжий. Но ты смотри, Святослав Олегыч. Я ж тебя на слове-то поймаю. И на кулаках-то тебе бока намну.

- А это мы поглядим. Вдруг – да и я тебе. Тогда, Петрович, не обижайся.

- Хе! А чё обижаться-то, ежели всё по-честному будет.

- А как же! - отвечаю, - По-честному и будет. Не о том, однако. Давай раскинем – что да как. Карта есть у тебя, Петрович?

- А как же, - казак вытянул из планшета и развернул карты местности.

- Так… Ну, да – всё верно. Вот тут заметили мы их… Тут с разъездом их рубились… Тут ещё один разъезд постреляли… Ага. Тут вот мы и есть, - бормочу я, водя пальцем по карте, - Значит шли они с этой стороны, примерно, вот так и туда. Скорость у них пешеходная, бо два полка пехоты на своих двоих шлёпают – на них, значит и равняются. Так что идут они, как шли. Если и наддали – то несильно и ненадолго. Направление они вряд ли меняли, а если и меняли – то дали большего кругаля дальше к югу, чтобы охват пошире учудить. Но это вряд ли – маловато их для охвата. Больше похоже на то, что фланговый удар их генерал задумал. Поэтому вряд ли они далеко на юг уклонились – им надобно пехоте хоть сколько-то сил для атаки сохранить. Так… В общем, думаю я, что сейчас колонна японская от нас к югу, или немного юго-восточнее. То есть вон в том направлении, примерно, - машу я рукой в нужную сторону, - где-то в часе-двух ходу. Такие у меня соображения. Как думаешь, Петрович?

Хорунжий задумчиво чешет бороду.

- Похоже на то, Олегыч. Думаю – так и есть оно.

- Ага… А мне какие распоряжения есть? Если нет – так я с твоими пойду.

- Тебе, Олегыч, приказано возвращаться к полку. Степан Гордеич направление знает.

- Понял тебя, Петрович. Так… Погоди-ка. Ты же вестового с донесением отправлять будешь? Ну, там, с указанием, что встретили нас там-то, направление поиска японцев такое-то и прочее всякое?

- Само собой, Олегыч. А что?

- Да вот сообразил я только… А ведь вестовой-то твой до штаба доберётся всяко скорее нашего. Слушай, Петрович, а приложи к донесению своему карты и бумаги все, что мы на офицерах японских взяли, уже после того, как Гордеич с донесением ускакал. Толмач какой-никакой в штабе наверняка найдётся.

- А давай.

Передаю Ракову всю трофейную макулатуру. Нам оно без надобности, а в штабе, глядишь и толмач найдётся, да толк какой-никакой будет.

- Спасибо, Олегыч, - говорит хорунжий.

- Да не на чем. Рванули мы к нашему полку. Не будем задерживать вас. Удачи тебе, Василь Петрович.

- И тебе, Святослав Олегыч!

- С Богом!

Наши два отряда разлетелись в стороны. Мой взвод, отягчённый трофеями, пленными и ранеными, поплёлся на соединение с Уссурийским полком, а забайкальцы, на ходу рассыпаясь в широкую поисковую цепь, понеслись на юг.

***

Пока мы шли к своим, выяснилось кое-что дополнительно про моего реципиента. Оказывается, память у него достаточно цепкая. Как минимум, список личного состава он держал и в голове, а не только в блокноте. А ещё, оказалось, что умеет он писать почти на ходу, не сходя с коня и не останавливая размеренную рысь, подложив под бумагу полевую сумку. Да и вообще к походной жизни вполне себе приспособлен и ни разу не хлюпик. Ну… Может быть часть эпитетов мною отвешенных по отношению к Князьку я и признаю преждевременными.

Тем более, что истолковал я его роль в той, первой для меня сшибке в этом времени неправильно. Он ведь действительно пытался отвести взвод назад и продолжать наблюдение, отправив донесение в полк с вестовым. Не угадал с направлением – так это карты так легли. Соответственно, и сабельная атака на японский взвод была вынужденной – просто некуда было деваться. Слишком неожиданно они выскочили из-за сопки на казаков, практически в лоб.

Так что не безнадёжен был, Его благородие. Хотя и хамло, и сноб тот ещё. Однако, чует моё сердце, будут и здесь нюансы. Но это потом. А пока идём к полку.

К Уссурийцам Степан Гордеевич вывел нас как по ниточке. Переговорили с дозорными, вышли на соединение с полком. Там и получили команду от моего сотенного подъесаула[13] Крапивницкого сдать пленных в штаб полка, трофеи в обоз, раненых в лазарет, погибших похоронной команде, там же расположенной, а самому явиться к командиру полка для доклада: «Немедля, хорунжий!» А заодно: «Приведите себя в надлежащий вид, хорунжий! Стыдно смотреть на вас!»

Отвечаю на командирское «пожелание» идеально уставным воинским приветствием и чётким: «Слушаюсь, господин подъесаул! Разрешите исполнять!» Удостаиваюсь произнесённого в ответ: «Исполняйте, хорунжий…» - с нотками некоторого замешательства, очередного, наверняка не последнего, удивлённого взгляда и уношусь «исполнять».

Добравшись до своих казаков, тут же вылавливаю вахмистра:

- Степан Гордеич! Спасай! Отыскать мне гимнастёрку с шароварами сможешь ли? И фуражку ещё. Чтоб не как воронье гнездо поверх повязки сидела. А то сожрут же, аспиды! – вываливаю я на его голову свежую сверхзадачу.

Гордеич понимающе ухмыляется, окидывает меня взглядом опытного старшины, кивает и говорит:

- Спроворим, Вашбродь.

После чего куда-то уносится, а я остаюсь на месте раздавать ОВЦУ и вообще рулить поляной. Уряднику Карпову с тремя казаками – доставить пленных в штаб и там сдать под роспись. Приказному Архипову с ещё тремя казаками – трофеи сдать в обоз тоже с распиской и под опись. Казаку Бурову с ещё двумя казаками доставить раненых и погибших в полковой лазарет. Оставшимся (Двоим от взвода. Ха!) – приводить себя в порядок по возможности. Исполнять! Бегом! Вроде всё…

Так. А это ещё что за «Крейсер Очаков» тут у меня? Кто мне тут дисциплину хулиганит? Ага… Это трое раненых наотрез отказываются ехать в лазарет. У них-де, и так всё в порядке и могут службу тащить. Да ладно…

- Молчать! Смирно! Что за балаган!? - рычу я, - Вам мои приказы к исполнению необязательны, господа казаки!? Охренели в край сего дня!? Вам что сказано было!? Суслик, вашу мать! И никаких на хер бобров! В лазарет вас отправили!? Туда и топайте! А то я вас научу Родину любить и сапоги чистить с вечера, чтоб с утра одеть на свежую голову! Исполнять галопом! Чтоб одна нога в лазарете и другая тож там, но пять минут назад!

И уже сбавив тон продолжаю под чей-то сдержанный смешок за спиной:

- Вы поймите, братцы. Ранения у вас, вроде как пустяшные. Вроде и не особо-то и болит. Только вот лёгкие ранения без правильного обхождения тяжёлыми становятся. Да так, что вроде бы дырка в руке смешная, и не болит, а потом раз – и ту руку по самое плечо и отрежут, бо гангрена пошла. Так что давайте, станичники, лечиться. Война – она длинная. Без вас не кончится.

Казаки покаянно мотают чубатыми головами и под дружное: «Слушаюсь, Вашбродь…» - плетутся с остальными в сторону лазарета. А я собираюсь уже пояснить почём халва смешливому слушателю у себя за спиной и не успеваю.

- А вы в ударе, Святослав Олегович, - говорит смеющийся голос.

Разворачиваюсь и обнаруживаю улыбающегося во все тридцать три зуба командира моей полусотни и, по совместительству, единственного в полку (в силу моего отвратительного характера) друга – сотника[14] Ярцева Константина Николаевича.

- Иногда находит злобное вдохновение, Константин Николаевич, - улыбаюсь я.

- Тебе, Святослав, кстати тоже не помешает показаться нашему эскулапу, - продолжает сотник, - Как минимум – неплохо бы сменить повязку.

- Не спорю. Покажусь. Сразу как переоденусь и доложусь полковнику. А то он ждать не особенно любит – сам знаешь.

- Это да. Тут уж точно – лучше поспешить. Вот и твой вахмистр, к слову. Со свежим обмундированием, кажется. До встречи, Святослав.

- До встречи, Костя, - снова удивлённый взгляд и сотник убывает по своим делам.

А Гордеич и впрямь притащил комплект чистой формы. Не офицерской, правда, но и пофиг.

- Спасибо, Гордеич, - говорю своему вахмистру, - Где тут ополоснуться можно?

В темпе несёмся к водопою. Там, немного в стороне от остальной толкучки скидываю всё, выливаю на себя два ведра воды и быстро влезаю в белугу – Вахромеев притащил именно полный комплект, включая и бельё. Натягиваю шаровары, привычно, со срочки ещё, наматываю портянки, вбиваю ноги в сапоги. Красота, однако.

А тем временем один из казаков уже успел переставить мои погоны на гимнастёрку, которую я и надеваю. Накидываю офицерскую сбрую, не забыв наплечные ремни пропустить под погонами и примериваю фуражку, на которую уже переставили подбородочный ремень и кокарду. Ну, что… Неплохо. Ничего не жмёт, не трёт. Всё по размеру. Жить можно. Не китель, конечно – однако хорунжий Раков почти так же одет был. Значит прокатит. Ну, так вперёд на приём к полковнику – заждался поди.

Несёмся к штабной палатке. Захожу, рапортую о прибытии, приступаю к докладу указывая карандашом на карте где и что происходило. Полковник, сухощавый, рано поседевший мужик с холодными внимательными глазами молча, не перебивая слушает. Заканчиваю обзор происходившего и замираю у стола в ожидании вопросов. Похоже на экзамен, блин… Что и неудивительно – полковник на командование Уссурийским полком пришёл из моей альма-матер – Оренбургского юнкерского.

А командир начинает задавать вопросы:

- Почему вы не уклонились от боя с разъездом противника при обнаружении пешей колонны, князь?

- Возможности уклониться от столкновения не было, господин полковник. Разъезд неприятеля неожиданно появился из-за склона сопки на дистанции около двадцати-двадцати пяти метров, что не давало возможности к уклонению, а также не позволяло применения к врагу средств огневого воздействия.

Полковник кивает и продолжает допрос:

- Почему вами атакован второй разъезд противника, князь?

- Разъезд противника был обнаружен тыловым дозором, господин полковник. Наблюдение за противником определило его продвижение именно по нашему следу. Учитывая наличие у меня раненых, не способных к ускоренному перемещению и скорость передвижения противника, была высока вероятность сокращения японцами дистанции и обстрела моих казаков, что повлекло бы неоправданные потери. В связи с чем было принято решение атаковать. Для этой цели была избрана наиболее подходящая позиция и организована стрелковая засада. Выгодное расположение стрелков, а также пренебрежение противником элементарными мерами предосторожности, позволило моему взводу при открытии огня уничтожить неприятеля в течении десяти-пятнадцати секунд, господин полковник.

Полковник снова кивает и после короткой паузы наконец-то говорит:

- Хорошо, князь. Можете быть свободны. И посетите лазарет.

- Слушаюсь, господин полковник! – козыряю я и вылетаю из палатки. Ну… Слава яйцам – отмазался. Следующая остановка лазарет.

Рванул туда. Врач быстро с шутками прибаутками смотал с моей головы «чалму» осмотрел рану и спокойно, с ухмылкой выдал вердикт:

- Ну-с, молодой человек, точно могу сказать, что голова у вас крепкая.

- Согласен, доктор. Массив дуба действительно обладает повышенной твёрдостью. Также, доктор учтите, что был я в фуражке! А если бы был я человеком цивильным, да ещё и в шляпе – печальные последствия наступили бы неминуемо!

Врач почти по-лошадиному заржал. Вошедшая в этот момент сестра милосердия тоже прыснула. А я…

Я воочию увидел Ангела, сошедшего… Сошедшую с Небес на грешную Землю…

Она стояла у входа в палатку и смеялась над моими потугами на юмор, а я… Я не мог отвести от неё взгляд и просто смотрел в эти прекрасные синие глаза…

Доктор что-то мне говорил, и я отвечал ему, кажется даже вполне впопад… И всё смотрел на Неё, так и не в силах отвести взгляд…

Доктор поворачивал меня в разные стороны, прибежавший санитар обривал мою голову, и врач что-то там зашивал, кажется даже наживую, без наркоза… А я не чувствовал ничего… Я просто сидел и всё смотрел в эти чистые глаза, на эти изящные пальцы, подающие врачу то иглу с нитью, то что-то еще…

Врач закончил шить, обработал шов, и я готов был умереть от счастья, ибо Ангел коснулся… коснулась меня, перебинтовывая мою голову…

Но всё закончилось… И Ангел ушёл… ушла… обернувшись у полога палатки, взглянув на меня и улыбнувшись… И словно бы дивным светом озарило меня, словно бы волною тепла овеяло мои сердце и душу.

Но Она ушла… И я почувствовал себя покинутым… А врач посмотрел на меня задумчиво и сказал:

- Вы неплохо держались, молодой человек. Рана неопасная. Вполне можете нести службу. Вам только нужно будет появляться здесь ежедневно для перевязки на протяжении двух-трёх недель. Однако в целом – вам повезло.

- Спасибо вам, доктор, - ответил я, пребывая на седьмом небе от того, что смогу видеть Её, - Я всенепременно буду посещать перевязки.

- Идите, молодой человек, - понимающе улыбнулся врач и сказал, когда я уже направлялся к выходу, - Вы только не забудьте, хорунжий, что Вера Андреевна – единственная дочь командира нашего полка.

- Я услышал вас, доктор, - ответил я и вышел из палатки.

Снаружи я прикурил и глубоко затянулся, задумавшись. Вот это да… Вот это номер… Такого со мной ещё не было – ни в этой жизни, ни в той. И что теперь? Да ничего. Попробую с девушкой пообщаться, в рамках текущих морально-этических установок, а там посмотрим. Может пообщавшись пойму, что это не мой вариант в принципе. Да и аккуратность со вдумчивостью никто не отменял. И дело вовсе не в том, что она дочь комполка. Просто хорошая девушка и обижать её я не хочу – всего и делов.

Ладно. Пойду я к расположению своего взвода. Что-то чует моё сердце – выход недалече.

Ялуцзян.

У коновязи обнаруживаю давешнюю троицу казаков, отказывавшихся от медпомощи. Один из них торопливо докладывает:

- Так что, Вашбродь, были мы у дохтура с сёстрами милосердными. Перевязали они нас, стало быть, раны обработали как положено, да и сказали, что в строй возвертаться мы могём. Вот мы, Вашбродь, значится и возвертаемси.

Усмехаюсь беззлобно:

- Ну, раз доктор сказал – поехали ко взводу нашему, - какое-никакое, а нежданное пополнение не повредит, тем более что осталось от взвода пятнадцать сабель, включая меня. Теперь будет восемнадцать.

Взлетаем в сёдла, и я успеваю увидеть знакомую тоненькую фигурку, проскальзывающую куда-то по своим госпитальным делам. Срываемся с места в галоп, распугивая встречных и поднимая за собой волну в общем-то беззлобного мата. Летим через временный лагерь к своим.

Прибываем мы вовремя. Минут через десять проносится вестовой с оповещением об общем выходе. Короткие сборы и мы снова в сёдлах. Полк выходит налегке, без тылов на соединение с Аргунским и Читинским Забайкальскими полками. Присоединяясь к колонне, видим и 1-ю Забайкальскую казачью батарею. Идём всем отрядом куда-то в степь. Сила. Кому-то от встречи с нами станет кисло.

Покачиваюсь в такт движения в седле, а в голове стучит:

***

Рассвет окрасит кровью небеса,

И рог взревёт, нас созывая.

И, брони вздев, мы встанем в строй

Под княжий стяг, щиты смыкая.

***

Сомнениям и страху места нет –

Мы к полю ратному шагаем.

Мы встанем здесь живой стеной,

Собой Отчизну заслоняя.

***

За отчий край, за наших лад,

За наши очаги и наши грады

Здесь насмерть будем биться мы,

Костьми здесь ляжем, если надо…

Вру, конечно, безбожно. Бой предстоит вовсе не за Отечество, но в остальном… Наш генерал Мищенко – чем не князь? А Вера Андреевна – чем не лада? Так что не так уж я и далёк от истины.

Нашему Уссурийскому полку поступает приказ и мы, отколовшись от общей колонны уходим по другому направлению. Видимо генерал решил взять японцев в два огня. И снова пульсирует, бьётся в голове:

***

Вот и они – чужая рать.

Потоком чёрным, пыль вздымая,

Из стран полуденных идут –

Их тьмы и тьмы, и нет им края…

***

Мы не колеблемся. Стоим.

В родную твердь привычно упираясь,

Мы на щиты и копья примем их

Так, как всегда врагов мы принимаем.

***

Они идут. Дрожит земля.

Клич боевой их яростен и страшен,

Их стрелы ливнем падают с небес,

Их натиск и безумен, и отважен…

***

Стоим, привычно ратовища охватив.

Им стрелами на стрелы отвечаем,

Стоим. Упрямо держим строй,

Над павшими щиты смыкаем…

И опять вру… Стоять и перестреливаться мы и не думаем. Скорее всего будет атака лавой, в шашки с двух, а то и трёх направлений. То есть, собственно, мы и отыграем роль той самой «чужой рати».

Новый приказ. Полк сбавляет темп и разбирается по-боевому. Нашей сотне предстоит идти на острие атаки – наше место в первом ряду. Подтягиваю подбородочный ремешок фуражки. Проверяю легко ли выходит шашка из ножен, надёжно ли стою в стременах. Слышу, как тем же занимаются станичники. Мы готовы. Мы здесь. Мы идём.

***

Лавиной катятся они.

Как ураган, неудержимы…

Не дрогнув, их удар встречаем мы,

Не отступив, не показав им спины…

Слышу рык сотника: «К атаке!» Выдёргиваю шашку из ножен, вскидываю клинок ввысь и вместе с полком набираю ход. Всё не так, как сложилось в моей голове. Всё с точностью до наоборот. Ураганом на японцев несёмся мы.

***

На копья мы вздымаем их ряды,

Секирам и мечам даём мы волю.

Стальными вихрями свистят, поют клинки

Сегодня вдосталь их напоим кровью…

Копья – это тоже не про нас. И не про японцев. Они не успевают перестроится – суетятся, паникуют, пытаются куда-то разворачивать пушки и пулемёты, не в состоянии определить наиболее опасное для них направление удара. Казачьи лавы накатываются разом с трёх направлений, да ещё и батарейцы дают залп чуть ли не с передков, всадив в начинающую паниковать японскую пехоту шесть гранат. И да – сегодня клинки наших шашек напьются японской крови досыта! Ярцев ревёт: «В атаку! МАРШ! МАРШ!»

***

Мы бьёмся с яростью и бешенством волков.

Молниерукий нас не оставляет.

Мы держимся! Стеной стоит наш строй!

И мы за павших дань кровавую взимаем…

Вру, вру, и опять вру. Японцы не в состоянии сдержать нашу атаку. Попались в походной колонне, сиречь со спущенными штанами – теперь огребают. Первыми под нашу лаву попадают обозники, вместе с так и не определившимися куда стрелять артиллеристами и пулемётчиками. «Ярость и бешенство»? Откуда? Только ужас и страх. Мы проносимся через обоз и батареи, даже и не заметив обслугу. Что они могут? Смазка для клинка… В том числе и моего.

***

Мы слышим рога боевого рёв,

И, к Воину Небесному взывая,

Неумолимою стальной волной,

По вражьим трупам, мы вперёд шагаем…

Какой-то обозник, лезущий зачем-то на фуру. Удар. Ещё один стоит на козлах судорожно дёргая затвор Арисаки. Удар. Конный офицер с саблей. Лучше бы схватил револьвер. Отбив и на обратном движении – удар. Артиллерист с каким-то инструментом. Удар. Второй судорожно и бессмысленно закрывающий руками голову. Удар. Пулемётчик, запутавшийся в постромках двуколки. Удар. Второй с винтовкой, пытающийся изобразить выпад примкнутым штыком в мою сторону. Отвод. Удар. Ещё один офицер. Этот пеший и пытается стрелять из револьвера. Где-то в непосредственной близости свистит пуля. Свешиваюсь с седла вправо. Удар. Проносясь мимо, успеваю заметить, как взлетает футбольным мячом отсечённая голова.

***

Их обошли. Им некуда бежать.

Со всех сторон секут их без пощады.

Отчаянно сражаются они –

Смерть от меча им будет всем наградой…

И мы продолжаем атаку. Без остановок, без пощады – вперёд! Обозники и артиллеристы уже закончились. Перед нами строй… Да какой там! Толпа пехоты на грани паники, не понимающая куда бежать и что делать. Кто-то там пытается как-то сопротивляться – нам навстречу хлещут беспорядочные, неприцельные выстрелы и летят пули. Кто-то пытается командовать и что-то организовывать… Только им это всё как мёртвому припарка – слишком поздно и слишком мало этого всего.

Нас уже не остановить. Лава Уссурийского казачьего полка несётся вперёд. И из моей глотки рвётся нечто-то древнее, давно всеми позабытое:

- ГОЙДА!

И под ответный неразборчиво-свирепый рёв казаков мы врубаемся в японскую пехоту. Уже нет разницы кто, что и как от меня получает. Я несусь вперёд, рубя направо и налево. И мой конь тоже вошёл в раж – хрипит бешено, сносит грудью всё, что попадается на пути и топчет всех, кто попадает под копыта. Справа от меня также рвётся вперёд Гордеич, слева Федотыч. За нами весь взвод. И мы ломим без пауз и передышек, как бешеный носорог через тростник.

Потом вдруг заканчивается и пехота, а мы вылетаем навстречу забайкальцам из Аргунского полка. Узнаю хорунжего Ракова салютую ему шашкой и, успев заметить ответный салют, разворачиваю коня, чтобы прочесать по второму кругу оставшееся за спиной побоище. А там уже всё. Уцелевшие японцы бросают оружие и тянут руки вверх. С этими кончено.

***

Победа… Горек её вкус…

Мы побратимов павших собираем…

Их провожаем в Горний мир,

Над прахом их курганы насыпаем.

***

Мы знаем точно – никогда

Не потускнеет грозная их слава.

И пусть пройдут года, века

Их будут помнить в наших градах.

***

Идём домой. И славы ратной стяг

Над каждой реет головою.

Победы крылья нас несут

Домой над отчею землёю.

***

Пусть поредел наш ратный строй.

Пусть больше седины и шрамов новых.

Мы живы, мы сильны, горды,

И к новым битвам мы готовы.

------

И тут я всё же вру. Вкус победы не горек. Это солоноватый привкус пота и крови, и адреналиновый откат. У всех он проходит по-разному, но не минует никого. Кто-то почти истерично веселится, кто-то лихорадочно чистит оружие, кто-то тупо пялится в одну точку. А я стою и смолю, как паровоз одну папиросу за другой, время от времени рыча цветисто-матерно на показавшихся нерасторопными подчинённых, старательно скрывая от всех подрагивающие руки… Ладно. Не суть. Пока что отдыхаем сами и даём отдых коням. Гуртуем японских лошадей и пленных, собираем и приходуем прочие трофеи, дожидаемся наших тыловиков. Вроде бы на том и всё.

Только, как вскоре выяснилось, веселье для нас ещё не закончилось. Мы успели передохнуть с полчаса, дождавшись тыловые команды полков, и снова прошла команда «На конь» и сразу вслед за нею «Рысью марш». Генерал Мищенко повёл наш отряд вместе с трофейными артиллерийскими и пулемётными батареями со спешно сформированными расчётами куда-то на восток. В ту сторону, где чем дальше, тем громче погромыхивала канонада. Тогда же впервые для меня прозвучало название Ялуцзян.

***

Думаю, изначально у нашего генерала был замысел врубиться японцам во фланг и при удаче пройтись по тылам, но вышло так, как вышло. Мы вылетели на поле боя как раз в тот момент, когда стрелки 10-го Восточно-Сибирского полка начали, вежливо говоря, отступать под напором пехотной дивизии противника. И наш отряд вылетел на развёрнутую по-боевому японскую пехоту, отворачивать от которой было уже просто невозможно, не пожертвовав всё тем же 10-м полком. И мы не отвернули.

«В атаку! МАРШ! МАРШ!» – и мы пошли вперёд, на ходу рассыпаясь в лаву. На пулемёты, на залповую стрельбу пехоты и шрапнель. Мы рванули на слом, прошли через их огонь, теряя людей, врубились в боевые порядки и всё же смяли. Пехота в поле, как ни крути, нам не противник, тем более что их артель[15] всё же заткнулась, как только мы впились в них накоротке. Только и это был не конец дела. На нас вышла свежая кавалерийская дивизия гвардии Микадо[16]. И что было делать? Удирать?

Чёрта с два! Мы сошлись с ними лоб в лоб, наплевав на понесённые уже потери. Просто потому, что за нашими спинами отступал 10-й полк и отвернуть с линии атаки означало подставить их под сабли. И конная свалка завертелась бешеной каруселью под визг коней, вопли затаптываемой пехоты, лязг стали и пальбу.

Я крутился веретеном, выкладываясь на все двести процентов, применяя всё, что умел «первородный» князь и всё, чему когда-то учили меня самого. Только бы Златоустовская шашка не подвела до конца, чертя со свистом узор смерти. Только бы конь продолжал меня нести Ангелом Мщения по полю боя.

Хрипящий вороной держится ещё, неся меня из стычки в стычку. Справа от меня натужно матюгается Вахромеев, рубя с плеча направо и налево. А слева… Был Федотыч… Больше нет его… Не справился он с наехавшим гвардейским лейтенантом и пропустил косой удар от плеча через грудь… Тот лейтенант тут же получил от меня, но вот Федотыча уже не вернуть… На его месте прикрывает меня слева Павло Архипов. Мы продолжаем бой. А гвардейцы Микадо всё прут и прут… И чёртова пехота путается под ногами…

В какой-то момент я понимаю, что не успеваю отмахнуться шашкой от напирающей узкоглазой толпы. Как-то ухитрился выдрать Наган и потерял его, расстреляв барабан, даже и не поняв сколько попал и сколько промазал. И снова кручусь в череде уклонов, отбивов, выпадов, ударов. Ровно до тех пор, пока до моего сознания не дошла команда отступать. И только тогда я откатился с остатками своей сотни под прикрытие трофейных пулемётов.

Те дали жару. Не особо прицельно и точно – больше «в ту сторону». Но смогли заставить гвардейцев Микадо оставить в покое наш здорово потрёпанный отряд. Мы отошли, вынося раненого генерала Мищенко. И было отступление к Феншуйлинскому хребту, а там и дальше в сторону Мукдена… Чёрт… Так и остаётся эта война бесславной… Да и что могло измениться от появления на арене какого-то там меня? Ровным счётом ничего… Ничего и не изменилось. Наша Восточная армия разгромлена при Ялуцзяне и отступает…

[1] «Фанера» - грудная клетка (жарг.)

[2] Вахмистр – кавалерийский и казачий чин рядового состава, соответствует современному старшему сержанту по табели, а точнее старшине по значению.

[3] Тамэсигири - боевое искусство, практикующие тестовую рубку — испытание остроты и прочности меча (яп.)

[4] «Селёдка» - сабля (жарг.)

[5] RAM – оперативная память персонального компьютера.

[6] Хорунжий – воинское звание казачьих войск, соответствующее современному лейтенанту.

[7] ОВЦУ – особо важное, ценное указание.

[8] Урядник (унтер-офицер) – воинское звание рядового состава в Русской Императорской армии. Соответствует современным воинским званиям младший сержант (младший урядник) или сержант (старший урядник)

[9] ППД – Пункт постоянной дислокации.

[10] Аргиш – караван (тюрк.)

[11] Приказной – воинское звание казачьих войск, соответствующее современному ефрейтору.

[12] Алга – вперёд (тат.)

[13] Подъесаул – воинское звание казачьих войск соответствующе современному капитану.

[14] Сотник – воинское звание казачьих войск, соответствующее современному старшему лейтенанту.

[15] Артель – артиллерия (жарг.)

[16] Микадо – титул Императора Японии.

Глава II. Походы и кони.

После бала.

Странные всё же люди Куропаткин и Ко. Имея однозначное превосходство в кавалерии не использовать его просто никак – это надо ухитриться. Всё, что достаётся на нашу «конармейскую» долю – разъезды, дозоры, иногда разведка. И… Всё на том. Большего не достойны, равно как и упоминания в принципе. Эх… Нет на вас, придурки «высокопревосходительные», Семёна Михайловича, который Будённый. Хотя… Он-то как раз где-то здесь. В 26-м Донском казачьем полку, вроде бы. Он правда не то урядник, не то и вовсе казак пока ещё, так что на ход поршней его присутствие на театре военных действий не влияет никак.

Но эти… Ведь казалось бы: превосходство налицо – можно сгруппировать минимум четыре кавдивизии, сиречь целый кавкорпус. Притом большая часть – казаки в сёдлах рождённые, шашкой крещённые. Кругом степь, простор. Сплошной линии фронта нет. Раздолье. Гуляй не хочу – рейды на разную глубину и различной протяжённости хоть через день. Так нет же. Кавалерия для Курощупова… То есть Куропаткина, конечно – это что-то наподобие нелюбимой падчерицы. Вот и торчим мы после дела при Ялуцзяне на приколе уже больше месяца, занимаясь не пойми чем, а точнее всем, кроме собственно войны – стычки в разъездах и охота на хунхузов не в счёт. А ведь на дворе уже июнь. И не успеешь оглянуться, как придёт осень, а с нею вместе дожди, распутица и вообще голимый мрак, что означает потерю мобильности и снижение возможностей кавалерии вплоть до зимы. А мы тут торчим, аки слива в афедроне, теряя время.

Ну, да ладно. Один хер в текущем чине и статусе ни на хрен собачий я повлиять не могу. Зато есть у меня возможность, пока простаиваем, внимательно и неспешно «вспомнить», обдумать и разложить по полочкам всё, болтающееся в княжеской голове. Да и планы кой-какие обдумать не помешает. И с Верой Андреевной тоже пообщаться не повредит.

***

Да… Вера Андреевна… Верочка… Общение наше началось сразу после того рейда. Мы тогда привезли полковника Кульнева в лазарет. Не уберёгся наш командир. Получил в свалке сабельный и два штыковых удара и, как результат не самые лёгкие ранения даже и по меркам XXI века. А уж в этой действительности… Всяко могло случиться. И в лазарете «главврач» (не знаю как его должность здесь называется) начал с безапелляционного:

- В операционную немедленно! Посторонние! Вон! Вера Андреевна! Вам здесь делать нечего! Хорунжий с вахмистром! Помогите перенести пациента! Быстро! Быстро! Шевелитесь!

И сразу после того, как мы уложили полковника на стол:

- Чего вы ждёте, господа? Особого приглашения? Вон из операционной! Хорунжий! Задержитесь!

Задержался я только для получения полковничьей сбруи с полевой сумкой, револьвером, и шашкой, после чего дождался очередного «Вон!» и вымелся наружу. Там я и встретил Верочку.

Она стояла у входа в палатку, комкая в руках сестринскую косынку. Просто стояла и смотрела широко распахнутыми глазами на вход. Она не плакала, просто почти до крови закусила губу и смотрела не моргая туда, где был её отец.

Когда я подошёл она посмотрела на меня и тихо спросила:

- Святослав Олегович! Пожалуйста, скажите – как он?

И я, не отводя взгляд, и внутренне не допуская ни тени сомнения, уверенно ответил:

- Он жив, Вера Андреевна. И с ним сейчас работает лучший хирург нашей Армии. Вы ведь знаете Ивана Петровича. Если он взялся за дело – значит всё будет хорошо. Нам остаётся только ждать, Вера Андреевна. И я уверен в благополучном исходе.

Она смотрела, не отрываясь мне в глаза и спросила только:

- Правда?..

- Да, Вера Андреевна, - ответил я, - Нисколько в том не сомневаюсь.

А потом Она просто шагнула вперёд, уткнулась в мою невесть чем изляпанную гимнастёрку, и вздохнула. И я услышал тихое:

- Побудьте со мной, Святослав Олегович… Пожалуйста…

И мы просто стояли перед госпитальной палаткой. Вера – уткнувшись в мою грудь. А я – осторожно приобняв её плечи. Увидел краем глаза, как вынырнул Гордеич, посмотрел на нас, молча кивнул и испарился куда-то – видимо решать вопросы остатков нашей сотни. А мы так и стояли молча…

Вера Андреевна какое-то время молчала, а потом… Потом словно выключился какой-то стопор, и она заговорила…

Её мама ушла, когда ей было шесть лет. И она помнит, как сидела и ждала, что мама всё же выйдет к ним в коридор, а рядом сидел папа. И она спросила его: «Папа! Всё ведь будет хорошо? Ведь правда же?» А папа тогда ответил: «Как Бог даст, милая…» И они сидели молча вдвоём. И ждали… Ждали… Ждали… А потом вышел врач и сказал: «Я не смог сделать ничего… Простите меня…»

И во всём мире друг у друга остались только они – она у папы, а папа у неё. И они везде и всегда были вместе. И вот теперь… Теперь она стоит здесь и так же ждёт… Ждёт как тогда ждала маму…

А я… Я нёс в ответ всякую утешительную и обнадёживающую чушь, с ужасом понимая, что, если с полковником что-то пойдёт не так – Она возненавидит именно меня до конца моих дней.

А потом наконец-то появилась операционная, наверное, сестра, которая сообщила:

- Вера Андреевна! Иван Петрович велел вам передать, что всё будет хорошо. И ещё Иван Петрович сказал, что сейчас вам ждать здесь не нужно. Приходите с утра.

Вера посмотрела на меня снова засиявшими глазами.

- Спасибо вам, Святослав Олегович! – сказала Она.

А я ответил:

- Что вы! Не стоит благодарности! – и потом решился, - Я провожу Вас, если позволите.

Я проводил Её до сестринской палатки и, получив благосклонное разрешение прибыть завтра, унёсся проверять как дела у моих казаков.

Со следующего дня я приступил к обязанностям Её денщика, ординарца, камердинера – да кого угодно, не в ущерб, разумеется работе с сотней. Вера Андреевна ухаживала за отцом, а я за ней и, попутно помогал, конечно же. Взаимоотношения наши углублялись под бдительным, всё понимающим и насмешливым взглядом полковника Кульнева. Продолжились они и после его выписки почти через месяц.

Ничего такого. Не подумайте – всё строго в рамках дозволенного. То есть прогулки при Луне, разговоры о важном и аккуратное выяснение что, почему и как. Даже до поцелуев дело дошло. «Ха-ха три раза», конечно, по меркам века XXI, а с точки зрения текущей морали и нравственности так и быть должно. Более того – всё великолепно и благополучно идёт к помолвке, обручению и венчанию, как и должно быть у приличных людей. И я сейчас знаю абсолютно точно, что не ошибся во время той достопамятной перевязки. Именно с этой девушкой я хочу связать свою жизнь. И сама она, кажется, не против.

А наш комполка… Это история отдельная. Спустя неделю после своей выписки господин полковник вызвал меня к себе в палатку и без предисловий вопросил в лоб:

- Каковы ваши намерения относительно моей дочери, князь?

Вот так – прямо и жёстко, как сабельный удар. И я ответил аналогично:

- Предельно серьёзные, господин полковник. Вплоть до свадьбы.

На что полковник хмыкнул, кивнул и продолжил беседу, сказав:

- Хорошо, князь. Полагаюсь на вашу честность. Можете идти.

После чего мне оставалось только принять строевую стойку, отдать воинское приветствие и ответив:

- Слушаюсь, господин полковник! - убыть на очередное свидание.

Такие нравы, да-с… С Верой мы потом над этим диалогом посмеялись, да и продолжили общение своим чередом. И это тоже хорошо.

А ещё приключилось со мной нечто аккурат через сорок дней после моего попадалова…

Встречи во сне и наяву.

Начать, правда стоит с того достопамятного боя при Ялуцзяне. Тогда мы вырвались из схватки и откатились под прикрытие пулемётной батареи. Пулемётчики… Ну… Всё же «пулемётчики» в жирных кавычках будет правильнее. Так вот – отработали они на пределе своих возможностей, но тут опять вступила в дело японская артиллерия, и наш «пульбат»[1][15], потеряв три пулемёта и половину личного состава отошёл вслед за нами. Наши артиллеристы затеяли было с японцами дуэль, параллельно с обработкой японских войск на оставленном поле, однако и им пришлось отступать просто за явным преимуществом противника в выучке расчётов.

Мы отступили. Поначалу на исходный рубеж, а дальше пришёл приказ отходить к Феншуйлину. Туда и побрели, оставив на поле боя добрую половину личного состава. А кто-то и поболе… В моей сотне, например, в строю осталось двадцать семь казаков… Из девяноста семи… И я остался единственным в сотне офицером. Оно и не удивительно – шли мы на острие атаки. Первая сотня, как-никак. Первыми и огребли по полной программе.

Здесь, кстати, нужно отдать должное японцам. Наших погибших они собрали и захоронили с воинскими почестями. Даже батюшку для отпевания нашли. Попавших в плен раненых, впечатлённый случившейся рубкой командир дравшейся с нами гвардейской кавалерии приказал отправить в расположение наших войск, приложив в качестве сопроводительного письма собственноручно написанное и переведённое на русский язык хокку:

***

Воинам доблестным жизнь не щадившим

За Императора, честь и страну –

Слава, хвала и почтенье.

_____

Что тут скажешь – благородно, конечно. С одной стороны. А с другой по-иезуитски коварно. Раненых разной степени тяжести с почётом сопроводили в… Порт-Артур, очевидно ради того, чтобы прибавить гарнизону ещё одну статью расходов и дополнительную головную боль. Ну… Отпустили – и на том спасибо.

А у нас потащилось отступление в сторону Мукдена. Мы на маршруте следования тащили всё ту же охранно-дозорную службу, сопряжённую с вылазками на разведку. Нормально. Скучать не пришлось. Тем более, что оставшихся от моего взвода казаков я взялся по-тихому натаскивать на разведывательно-диверсионную работу, как я её понимаю, и как меня этому учил мой ротный в том, уже почти позабытом времени. И приключилась одно странное, на мой взгляд событие, аккурат на девятый день после моего «попадалова».

Я тогда вернулся после очередного дозора и свалился без задних ног, что называется. Случившееся дальше сном обозвать не получается. Скорее видение, наверное. Я стоял на каком-то песчаном пляже, а передо мной на корточках сидел, задумчиво перебирая песок, молодой офицер в котором, подойдя, я узнал… Себя? Нет. Всё же не себя, а собственно князя Борцича до моего вселения. Он покосился на меня, очередной раз пропустил песок сквозь пальцы и произнёс:

- Все мы лишь пыль… Одна Россия вечна…

Снова покосился на меня, будто уточнил – слышал ли – затем он выпрямился, повернулся и ушёл в никуда.

На том я проснулся и некоторое время тупо пялился в потолок палатки, размышляя. Что это было? Князь Борцич решил сообщить что-то? И что? По всей видимости, нечто наподобие завещания или наказа – служи Отчизне нашей. Или как? Так и есть, наверное… Ну… Если я не угадал – он мне об этом скажет при следующей встрече. А пока – службу никто не отменял. Побудка скоро, а значит надо будет продолжать учить моих казаков.

Ну и продолжил, отложив попытки докопаться до истины на потом. В процессе моих потуг учить учёных, к слову, выяснилось, что казаки-уссурийцы и сами меня кой-чему обучить способны. В скрадывании, маскировке, бесшумном передвижении равных им я и в разведке 33-го «Донского казачьего» не встречал, а зубры там среди офицеров попадались ещё те. Это я не упоминаю работу шашкой и нагайкой. Вот уж где учиться мне и учиться – так это там.

Обмен опытом у нас, всё же наладился ко всеобщему удовлетворению. Я казаков натаскивал по организации огневых засад, снайперской работе и тому подобному. А казаки меня подтягивали по всему остальному. Неплохо так процесс пошёл. И результативность свою мы смогли поднять очень даже заметно на общем фоне. Что и вылилось в нежданное изменение статуса.

Наш командир полковник Кульнев… К слову, не однофамилец, а родственник (седьмая вода на киселе) того самого гусарского генерала, командира Дениса Давыдова. Так вот, наш полковник утверждать меня на должности командира полусотни, а тем более сотни и не подумал, дабы не давать повода для слухов о протекции, оказываемой им потенциальному зятю. Он поступил интереснее.

Он просто вывел мой взвод из состава сотни в статусе конно-охотничьей команды, непосредственно подчинённой командиру полка. Штат команды – полусотня, то есть два взвода. Соответственно должно у меня быть: офицеров двое, вахмистров двое, урядников шесть, фельдшер один, казаков шестьдесят. Ну… Должно – не значит обязано, ибо война. А посему…

Пополнение до штатной численности? Ждите ответа. А пока ждёте – фигачте тем, что есть господа казаки. Сиречь – есть семь казаков при хорунжем и вахмистре – вот оными силами и справляйтесь. Справитесь – честь вам, хвала и один зашибись перед строем. Нет – глаз на… Гхм… афедрон ваш натяну и моргать заставлю. Всё! Вперёд на посевную! А пополнения… Ну… Будут… Потом… Наверное… Но будут.

Так вот… А мы что? Мы ничего. Сказано фигачить – фигачим. Благо заняты мы теперь только разведкой и дозорами. Охранение, отсидка в секретах и прочая хрень уже не про нас. Ну и крутимся, опять ухитрившись нарастить результативность в связи с меньшей, честно говоря, нагрузкой.

***

Лично у меня, по причине той самой меньшей нагрузки и, соответственно, улучшением вопроса со сном, отдыхом и наличием какого-никакого свободного времени, получилось разобраться по максимуму и с личностью «реципиента», и с наличными знаниями и навыками, и с вопросом «куда я попал» в принципе. Интересная картинка сложилась, кстати.

Ну, во-первых, что касается собственно «реципиента». Таки ж мажор – тут я не ошибся – рождённый даже не с серебряной, а золотой ложкой во рту. Притом, однако, парень не совсем пропащий. Упорный, вдумчивый до въедливости, напористый и местами вспыльчивый, что избранному им пути гусара не препятствовало. Сноб… Всё же не совсем. Этот нюанс его поведения объясняется сословной спесью и неправильно, на мой взгляд, истолкованным понятием Чести.

С раннего детства Святослав Олегович мечтал о военной карьере и старательно к ней готовился, читая, всё, что соответствовало избранной тематике и до чего он смог дотянуться. В связи с этим французский язык, например, он учил специально для чтения в оригинале трудов Жюля Луи Леваля и Шарля Ардана дю Пика. И, как вы понимаете, немецкий язык княжич аналогично штудировал ради чтения в оригинале Карла фон Клаузевица, Гуго фон Фрайтаг-Лорингховена и других. Что тут скажешь? Фанат своего дела и избранного пути.

Родители на это всё смотрели со снисходительной усмешкой и отношением в стиле «чем бы дитя ни тешилось – лишь бы не вешалось». Соответственно, прихотям шебутного чада потакали, вместе с тем намереваясь карьеру его сотворить в дипломатическом корпусе. Посему, отправлять сына учиться в военную гимназию или кадетский корпус они и не подумали.

А Святослав тем временем, всё с того же детства серьёзно занимался всем тем, что позже обзовут служебно-прикладными видами спорта. То есть без дураков, по-настоящему впахивал на боксе, гимнастике, выездке с вольтижировкой, фехтовании на шпагах, штыках и саблях, стрельбе из всего, что стреляет и до чего с помощью папеньки мог добраться. Плюс к тому, скрупулёзно зубрил Историю, особенно, как вы уже понимаете, в части военной. А попутно, будучи парнем въедливым, решил он покопать и историю рода Борцичей, что почти привело к перемене курса с военной карьеры на чистую фронду, сиречь злостное отрицалово.

Как так? Вроде бы дело благое? Ну… Так-то да, тем более что по официальной версии князья Борцичи, происходившие из Сербии, доблестно сражались с проклятыми османами со времён битвы на Косовом поле. И только страшное поражение подвигло родоначальника Российских Борцичей с остатками дружины прорваться к армии графа Румянцева-Задунайского сквозь толпы янычар в 70-е годы XVIII века. Всё же семейство Борцичей оставшееся в Сербии было теми злочинными османами вырезано под корень. И был осиротевший, но доблестный воин принят в Российское подданство и матерински обласкан за храбрость лично Императрицей Екатериной Великой, с подтверждением дворянства и титула. Ну, казалось бы: чего бунтовать-то нашему княжичу? Красиво же! Но. Вот, как всегда, нашлось жирное НО.

По въедливости своей Святослав Олегович, копая историю рода, несколько перестарался и ухитрился откопать тщательно до той поры скрываемый пласт. И выяснил, что был князь Борцич таки ж «князем» в жирных кавычках, сиречь попросту самозванцем. Нашлась переписка об оном «князе» между графом Румянцевым-Задунайским и светлейшим князем Потёмкиным-Таврическим, а также и письмо Потёмкина Императрице, в котором поддерживалось прошение некоего сербского князя Мирослава Ратмировича Борцича, о вступлении в Российское подданство и его смиренная просьба признать его княжеский титул.

В той переписке ехидно и язвительно расписывался прорыв через турецкие порядки князя Мирослава Борцича с шестью гайдуками и аж девятью тяжело гружёнными возами. А заодно ядовито рассматривалась претензия того Борцича на княжеский титул. Тут ведь нужно понимать, что разведка Российская и в то время работала неплохо и, соответственно, кой чего накопала. И из накопанных сведений следовало, что был сей «князь», лицом кровей ни разу не благородных. Не воителем бестрепетным, а вовсе даже и хитрым, изворотливым и удачливым разбойником. А имя ему никак не Мирослав Борцич, а вовсе даже и Славко Борац.

Орудовал сей персонаж долго и успешно действительно в Сербии. Грабил, по большей части, османов, ибо что взять с нищих сербов, которых те же османы и так потрошили постоянно и вдумчиво. А потом лихой сербских «бригадир» хапнул кусок не по чину – те самые девять неизвестно чем гружённых возов – и спасаясь от взбешённых янычар со своей «бригадой» и добычей ухитрился прорваться из Сербии аж до Молдавии, большую часть своей банды по дороге потеряв.

Сколько и чего в итоге отгрузил Борац в закрома графа, князя и Имперскую казну история умалчивает, однако факт налицо: стал Славко Борац князем Мирославом Борцичем. Ну… Что тут скажешь? История ещё и не такие фортеля видела. В общем с этим пятном на истории рода княжич смирился, принял к сведению и не упоминал его нигде и никогда. Оно и верно – к чему былое ворошить? С тем и продолжил Святослав Олегович преспокойно жить, продолжая идти к своей мечте, неспешно и поступательно. Планируя после окончания гимназии поступать в Тверское или Николаевское юнкерское училище. К тому и шёл…

А потом в семье Борцичей случилась беда. У беды этой были конкретная дата (26 мая 1901 года), конкретные фамилия имя и отчество (Пронский Семён Иванович) и конкретная партийная принадлежность (социалист-революционер, а кратко – эсэр).

В тот день «юноша бледный со взором горящим» решил совершить покушение на губернатора Владимирской губернии, швырнув под его карету бомбу. Взрыв удался, но прошёл мимо цели. Губернатор, как и «борец за народное счастье», не получили и царапинки, а вот находившиеся в непосредственной близости люди…

В больницах с повреждениями различной степени тяжести оказалось семь человек. Ещё шесть человек погибли на месте. В их числе была вся семья молодого князя: его отец, мать, и обе младшие сестрёнки – девчонки восьми и одиннадцати лет…

И именно тогда на характер Святослава наложилась кристально-чистая, неспособная прощать ненависть: ко всему революционному, всему либеральному, всему народническому, невзирая на партийную принадлежность. Неважно кто попадался на его пути – анархист, «кадет», «эсдек», или какая-то ещё либерально-демократически или левацко-революционно ориентированная «личность». «Личность» эта, вне зависимости от пола и возраста подвергалась как минимум издёвкам и публичному смешиванию с грязью. Как максимум – «личность» получала в морду, иногда и не просто рукой.

И, в принципе, всё бы ничего, но как-то ухитрился Святослав Олегович ненависть свою распространить на всех, кто не дворянин. И зря, хотя и объяснимо в принципе…

В итоге, пришло всё, вполне закономерно, к стычке с какими-то леваками, праздновавшими очередной, совершённый «братьями по борьбе», теракт. Борцич вступил в прения с доморощенными карбонариями, использовав в качестве основного аргумента дубовую трость, которую и сломал благополучно об чью-то спину или голову. Результаты дискуссии: шесть студиозусов в больнице, из них двое калеки на всю оставшуюся жизнь. А князь Борцич, вместо Николаевского юнкерского, уехал постигать военную науку в Оренбургское училище, после выпуска из которого получил назначение на взвод в Уссурийском казачьем полку. Там я его, в итоге, и «застал».

Такие дела… Что я могу сказать? Не так уж всё и плохо. За исключением спеси, и наглости, которые я уже благополучно свёл к нолю, меня все устраивает. Ну, и откровенно радует то, что, если вдруг вернусь я в «родные» пенаты – ни перед кем извиняться и ни перед кем краснеть я и не подумаю. И вообще пусть либерда местного разлива скажет князю спасибо с земным поклоном за то, что не имел он привычки носить трость со скрытым клинком. А то вряд ли бы кто-то из них дожил до больницы в принципе.

***

Но это всё касаемо конкретной личности. А вот с этой реальностью всё интереснее. Начать стоит с того, что это не наш мир. Соответственно – не наше прошлое и не наша История. Всё очень похоже. По большей части так просто один в один, но есть нюансы.

И первый нюанс мною выявленный – отсутствие раскола. Просто не было его здесь и всё тут. В этом мире патриарх Никон реформы начать не успел, отойдя в мир иной «немощью злою умученный», а на его место встал протопоп Аввакум. Хорошо это или плохо, как так вышло – понятия не имею, не мне судить, но есть такое дело. И это ещё не всё.

Здесь не было Императрицы Екатерины I, а регентшу Екатерину (Марту) Скавронскую сместил с места и казнил за «злоупотребления многия и казнокрадство бессовестное» не умерший от оспы и самочинно взошедший на престол на два года раньше срока юный Император Пётр II Алексеевич. Что, впрочем, не изменило ровным счётом ничего. Император на очередной охоте вылетел из седла, приложился головой об дерево и… Император умер! – Да здравствует Императрица! Та самая Анна Иоанновна, с Бироном и прочей чёртовой немчурой в обозе, в качестве приданного.

Дальше всё шло в том же, что и у нас стиле, вплоть до Императора Павла Петровича. Тот, хоть малый и психопатичный, но далеко не дурак. Прусское обмундирование с нелепыми париками, косами, буклями и прочей мишурой он ввёл, но исключительно для Лейб-Гвардии, остальную Армию оставив в покое. Не в последнюю очередь благодаря этому и с Александром Васильевичем Суворовым Император не разругался, почитая его «первейшим из полководцев Российских».

А ещё, помимо прочих более или менее полезных преобразований, Павел I внёс изменения в Указ о престолонаследии, значительно изменив понятие «морганатический брак». С тех пор таковым считается только брак лица Августейшей фамилии с представителем (представительницей) «подлого сословия», «тако же и с персоною, имя свое опорочившей». Но вот во всех других случаях всё интереснее. Муж (супруга) лица Августейшей фамилии не королевских (царских) кровей является «консортом либо же консортессою», права на престол и какой-либо власти в принципе не имеющим. В общем какие-никакие изменения в ходе истории присутствовали, но опять всё свалилось в ту же колею.

Инспирированный британцами дворцовый переворот случился в то же примерно время, и даже почти в том же стиле. Только вот Император Павел I заговорщиков в своём кабинете встретил далеко не так, как у нас.

На требование заговорщиков подписать отречение Император ответил отказом, что совпадает. Но если у нас он сказал: «Я не стану этого делать, господа!» - после чего получил табакеркой в висок; то здесь Павел I рявкнул: «Чёрта с два!» - выстрелил из пистолета в Палена, выхватил шпагу и атаковал. Он успел убить обоих братьев Зубовых и ранить ещё одного из заговорщиков, на содеянном останавливаться не намереваясь. И разъярённый предательством Император имел неплохие шансы собственноручно тот комплот пресечь, но оставшиеся участники комплота расстреляли впавшего берсеркерранг Императора из пистолетов. А дальше поднятая по тревоге Лейб-гвардия, под командованием Цесаревича Александра Павловича взяла под контроль Михайловский замок и арестовала всех, кто не так и не там стоял. Попутно гвардейцы вырезали всех, кто пытался оказывать сопротивление, вместе, надо полагать, со всеми теми, кто слишком много знал. Впоследствии часть арестованных отпустили, а остальных повесили при большом стечении народа.

Такие вот дела в нашем городке, точнее в его прошлом. А в текущем 1904 году всё в общих чертах идёт примерно так, как я помню из школьного курса Истории. Даже персоналии, все там же и те же. Ну… Может где-то, что-то и иначе – тут уж я, что называется, «не Алё». Короче: «Що маемо – то маемо». С тем и движемся дальше. Знать бы ещё куда…

***

Однако это выяснять будем потом. А пока на повестке вопрос численности и обученности моей конно-охотничьей команды. Частично этот вопрос решился, можно сказать, сам.

Мы в тот день неспешно возвращались из выхода, таща с собой японского лейтенанта-артиллериста, прищученного нами где-то в степи купно с тремя сопровождающими. Сопровождающие эти нас не заинтересовали – капрал и двое рядовых – соответственно живым к нам попал только лейтенант, а остальным вечная память по-японски, ибо званием не вышли никак. Добычу мы намертво принайтовали к его же седлу, снабдили кляпом и повязкой на глаза. А чего ему теперь уже нервничать лишний раз? Да и напрягаться ни к чему. Взволнуется ведь от чего-нибудь, орать начнёт и ударится мордой об кулак. А так – ничего не видит, ничего не слышит, ничего никому не скажет (пока), что те три обезьяны.

Так и ехали мы, спокойно и никого не трогая, в расположение нашего полка, когда до нас донеслась стрельба. Довольно интенсивная и не очень далеко. Решили проверить. Оставил я двух казаков продолжать конвоировать языка и рванул с остальными в сторону перестрелки. Может лезть туда и не стоило, но, если там японцы зажали наших, а мы пройдём мимо – как потом парням в глаза смотреть? Так что поедем глянем что там да как.

К месту перестрелки мы аккуратно подтянулись минут через пятнадцать. Спешились за пару сотен метров, коней оставили с коневодом и двинулись вперёд, рассыпавшись цепью и держа оружие наизготовку.

По прибытию к точке обнаруживаем интересную картинку. Четыре стоящие квадратом фанзы из которых кто-то отбивается от целого кавалерийского взвода японцев. Отбивается неплохо. На подходах к постройкам разбросано с десяток трупов в синих мундирах и три подстреленные лошади. Что с потерями у обороняющихся – неизвестно. Осаждающие, примерно двадцать спешившихся японо-конармейцев, распределились по укрытиям вокруг посёлка и азартно палят по окнам. Кто там засел – неясно. В принципе, могут быть и хунхузы какие-нибудь. Точно не наши – трёхлинеек не слышно. Стрельба, судя по звуку, ведётся из японского оружия – вроде бы тридцатые Арисаки[2] – с обеих сторон. Сколько этот дурдом будет ещё продолжаться – непонятно. Так и чего?

Ловлю вопросительный взгляд убирающего трофейный бинокль Вахромеева. У него, похоже, вопрос тот же. Ну… Чего-чего… Зря мы сюда припёрлись что ли?

- Гордеич! Разбираем цели. Я бью офицера. По моему выстрелу беглый огонь. Твой первый – унтер. Видишь справа от офицера засел? - Гордеич молча кивает, - Бьём, как всегда – на подавление. Если из фанз полезут – смотрим кто там в теремочке живёт и дальше решаем. Всё, Гордеич. Готовность десять секунд.

Вкладываюсь, навожусь на офицерика. Тот отстрелял барабан и сейчас, присев за укрытием торопливо перезаряжается. Выдох. Выстрел. Целился между лопаток – туда и попал. Рядом падает японский унтер – Гордеич получше меня стреляет, на самом деле. Следующая цель – первый попавшийся японец. Два выстрела почти дуплетом. Ну, теперь Гордеич стреляет ещё и не медленнее моего. Хорошо. Третью цель поймать не успеваю. Из фанз выскакивает «гарнизон» и атакует японцев. Ну, что – дробь стрельбе. Даю два коротких свистка. Орать в бою практически бесполезно – просто не услышат. Снова беру бинокль наблюдаю происходящее.

Впереди нечто интересное. Выскочивший из фанз «гарнизон» оставшихся от нас японцев переколол и пострелял почти мгновенно. Девять человек неплохо обученных и однообразно обмундированных бойцов. Тоже азиаты. Крепкие, не сказать, чтобы мелкие. Это кто такие, интересно мне? Мундиры похожи на японские и тоже синие, но погоны почти как у нас. Чудно… Не японцы – это точно. Но кто такие – ХЗ. Придётся идти уточнять.

- Гордеич, я с Павлом пойду прогуляюсь, да выясню, что за войско тут нарисовалось…

- Корейцы это, Вашбродь, - отвечает Гордеич не отрываясь от своего бинокля, - И лучше я к ним с вами пойду. Вроде как знакомы они мне. Обучали мы их, пока король ихний под японца не лёг.

- Эва как… А мне ты о том не говорил.

- Дак вы, Вашбродь, меня о том и не спрашивали.

- Ладно тогда. Архипов! Остаёшься за старшего. Прикрываете нас. Если что – огонь сразу на поражение.

- Понял, Вашбродь! - откликается Павло.

- Ну, добро, раз так. Пойдём, что ли, Гордеич.

В компании с настороженным вахмистром неспешно выдвигаемся к месту боя. Идём неспешно и напряжённо. Потому что хрен их знает этих, вроде бы, корейцев – может они к русским настроены ещё более враждебно, чем японцы. Чего от них ждать – иди угадай. Может кто-то оттуда сейчас возьмёт, да и долбанёт по нам из винтовки, а остальные подключатся. Вот и шагаем не спеша, в готовности в любую секунду нырнуть в траву, ответить на огонь и уползать к своим. Уж лучше перебдеть, чем перебздеть. А бережённого, как известно, Бог бережёт.

Впереди всё разворачивается… Странновато, если честно. Корейцы выстроились в одну шеренгу. Почти идеальная выправка, винтовка с примкнутым штыком у ноги, взгляд в пустоту. На правом фланге командир с самым разнообразным и обильным набором жёлтых лычек на зелёных погонах. А взгляды не совсем в пустоту. Поглядывают и на нас с Гордеичем – настороженно, выжидающе.

Не доходя метров пятнадцать, Гордеич начинает переговоры:

- Эй! Хван-Ён[3], Су-Хо! Давно не виделись!

Корейский командир присматривается, встрепенувшись, и его бесстрастное лицо расплывается в улыбке:

- Сенсэй Ним[4] Сте-пан! Рады видеть вас!

Остальные корейцы тоже расслабляются – признали. Это хорошо. Значит обойдёмся, скорее всего, без лишней драки.

Подходим к короткой шеренге. Командир что-то рявкает на корейском, шеренга вскидывает винтовки «На караул». А командир, покосившись на мои погоны, докладывает мне на хреновеньком и с акцентом, но понятном русском языке:

- Жун-Ю Ним[5]! Дозор разведки стрелков гвардии Чосон построен! Доложил Кен Сан-Са[6] Ким Су-Хо!

Отвечаю воинским приветствием и командой:

- Вольно! Сержант ко мне.

Сержант подбегает, ест меня глазами. Выражение лица почти восторженное – понятно, что видеть именно нас, русских, он рад. Хотя с Корейскими правителями, насколько я знаю, у России разлад лет уже с пять, примерно. Могу и ошибаться, конечно: не дипломат-с – сапог-с. Но не суть, вопрос другой. Так кто у нас тут? Дезертиры? Перебежчики? Мятежники? Разберёмся по ходу дела.

Отходим немного в сторону. Закуриваю, киваю корейцу и своему вахмистру:

- Курите.

Спокойно смотрю на Кима.

- Рассказывай, сержант, - говорю я ему.

Кореец вздохнул и поведал невесёлую историю. Их рота была не просто пехотным отрядом. То есть не «стрелки гвардии», как он мне изначально доложил на своём не особо классном русском, а «Разящие стрелы Чосон». Рота разведчиков-диверсантов, сродни японским синоби[7], в составе ста пятидесяти человек, не считая офицеров. Подготовка их – гораздо лучше среднего, особенно по меркам Корейской… Ну… Пусть будет – «армии». Но если без потуг на дипломатию – сброда. В принципе, и большую часть королевской гвардии Чосон можно описать аналогично.

Большую часть, но не «Разящие стрелы Чосон». Для понимания, что это за люди стоит сказать о том, хотя бы, что в их обязательную подготовку, помимо прочего, входит изучение трёх иностранных языков: китайского, японского и русского. Первые два – как языки потенциальных врагов. А русский с недавних пор внесли в курс подготовки как язык потенциальных союзников. В результате – на всех трёх языках бойцы худо-бедно, с диким акцентом, но говорят вполне свободно, а кто-то ещё и пишет.

Помимо языковой подготовки бойцов натаскивали на фехтование всем подряд, стрельбу из всего, что стреляет, верховую езду, маскировку на местности и прочие сто тридцать три удовольствия, включая искусство военно-полевого форсированного допроса. Одним словом – круто. Могут кой-чему и нас поучить. Поэтому, к слову, работавшие у них пятеро казаков-уссурийцев, включая тогда урядника Вахромеева, по большей части работали над строевыми приёмами и языком. А что до всего остального, так посмотрели казаки на «разящие стрелы», почесали репу и решили, что этих учить – только портить.

Так и сосуществовали, тихо-мирно обмениваясь опытом, вплоть до тех пор, пока, начиная с 1899 года, не начали Корейские правители гнилить и стелиться под японцев. Русскую военно-учебную миссию они тогда же прикрыли, и пригласили ей на замену японцев. Эти без особых церемоний провели частичное расформирование и перевооружение Корейских войск и приступили к установке своих порядков. И здесь нужно оговориться, что для японцев сдавшийся без боя противник хуже раба. Ну, и отношение соответствующе – как к рабу. Ничего кроме презрения. А поскольку Чосон слилась под Японию не то, чтобы без боя – без сопротивления вообще… Ну… Представляете, как японцы относились к корейцам. Разумеется, отлично вышколенным бойцам такое понравиться не могло никак, и ни к чему хорошему для японцев и свеженазначенных (прежние куда-то… «исчезли») гвардейских офицеров привести не могло. И закономерно не привело.

Пару-тройку недель назад бойцы, прочувствовав на себе что такое японский порядок, втихаря собрались, обсудили происходящее и решили, если совсем кратко – надо валить. Поскольку стало окончательно понятно, что будет только хуже, а тремя бойцами, зарубленными на плацу при попустительстве корейского командования «за непочтение», японцы явно ограничиваться не собираются. На возникший вопрос «куда бежать» ответ они нащупали быстро. Японцы просто перережут, китайцы доверия не вызывают. Кто остался? Русские. К ним и прорываемся, тем более что у японцев с русскими война. Как? А как учили. Затем «Стрелы» продумали план и приступили к его реализации.

Собрали семьи, расположив их караваном за городом. Ночью, без шума и пыли вырезали бывших в расположении офицеров и японских советников (а по сути надсмотрщиков), взломали ружкомнату и склад вооружений, выгребли оттуда всё наличное оружие с боеприпасами и, прихватив караван родни, с максимальной скоростью двинули на рывок.

Японцы такую наглость, естественно, без своего внимания не оставили и организовали поиск и преследование теперь уже дезертиров. Как результат, «Стрелам» пришлось прорываться сюда почти от Сеула с постоянными боями, прикрывая семьи и теряя людей. От японцев оторваться всё же получилось, не далее, как вчера, но вот сегодня разведывательный дозор оставшихся «Стрел» нарвался на японский разъезд. Потеряли двоих. Основной отряд с гражданскими пока стоит недалеко отсюда. Такие, если в общих чертах, дела, господин лейтенант.

М-да. Ну, и что теперь делать? Да понятно «что»! К русскому офицеру обратились с просьбой о помощи. Что должен делать офицер? Правильно! Эту самую помощь оказать. Тем и займусь.

- Сколько вас выходило, сержант?

- Нас было сто сорок семь воинов-стрел, господин лейтенант.

- И гражданских?

- Пятьсот тридцать восемь человек, господин лейтенант.

- Сколько вас сейчас?

- Двадцать два солдата вместе с нами, и двести тринадцать гражданских, господин лейтенант. Японцы не отпускали нас без боя, господин лейтенант.

- А гражданские?..

- Все мы для них мятежные рабы. Они никого не щадили, господин лейтенант.

- Ясно… - ну, так я, примерно, и предполагал, - Что у вас с патронами?

- Три патрона на винтовку, господин лейтенант. У моих солдат уже меньше.

Теперь понятно почему так скромно отстрелялись по японцам – каждый патрон на счету. Ну-с… Что конкретно делать со всем этим бедламом? В принципе – мысли есть. Насколько я помню Имперское законодательство, подходящий вариант имеется.

- Скажи мне, сержант, ваши люди согласятся принять подданство Российской Империи, присягнуть Императору и воевать за Россию?

В глазах Кима вспыхивает надежда.

- Да, господин лейтенант! - почти выкрикивает он.

Ну и отлично.

- Тогда так. Гордеич! Есть у нас кто-нибудь, кто бумаги умные писать умеет?

- Дак, писарчуки наши – Васька Григорьев и Мишка Елагин. Они эту всю хрень бумажную знают на ять, бо учили их тому, Вашбродь.

- Ага. Отлично. Скажешь им ко мне подойти. Остальных в охранение. Сам возвращайся с писарчуками.

- Слушаюсь, Вашбродь.

Вахромеев умчался, а я возвращаю внимание к корейцу.

- Теперь ты, сержант. Отсылай гонца в ваш лагерь. Пусть выводят караван сюда. Пока время есть – дай команду своим с японцев трофеи собрать, коней их согнать в табун, трупы сложить где-нибудь в одном месте. Не забудьте – все бумаги, что на них соберёте сдать мне. Оружие и боеприпасы делите между собой. Потом вернёшься ко мне – есть о чём переговорить. Всё ясно? Исполнять!

- Слюсяюсь, ВаБро! – со ставшим на радостях совершенно диким акцентом отвечает сержант, козыряет и уносится исполнять.

Закрутилась движуха. Под громогласное рыкание сержанта двое корейцев прыгнули в сёдла и унеслись к обозу. Двое заметались, сгоняя в кучу лошадей. Ещё двое взялись шустро потрошить перебитых японцев, и двое оставшихся незанятыми начали, попутно, стаскивать уже обчищенные трупы за угол одной из фанз. А сам сержант бегом вернулся ко мне:

- Ваше Благородие! - надо же – вспомнил уставное обращение и акцент более-менее унял, - Ваше распоряжение исполняется!

Усмехаюсь беззлобно:

- Запомни на будущее, Су-Хо – докладывать следует об уже исполненных распоряжениях. Ты мне лучше скажи: есть у вас в обозе кто-нибудь, кто хорошо разбирается в медицине?

Кореец на несколько секунд задумывается.

- Да, господин лейтенант. Пак Мун-Хи. Он хороший доктор. Только молод, но много знает и умеет, господин лейтенант!

- Отлично. Как думаешь, согласится он поступить на Русскую службу фельдшером?

- Думаю согласится, господин лейтенант.

- Очень хорошо. А ещё мне нужны два-три человека умелых в каллиграфии. Есть такие?

- Да, господин лейтенант. Цой Ён-Сик и Хван Чжи-Хон справятся с любым письмом.

- Ещё нужен очень хороший переводчик с Корейского языка на Русский. Найдётся такой человек?

- Да, господин лейтенант. Есть Шин Со-Джун. Он очень хорошо знает речь Великого Императора Росских.

Хе! Прогиб зафиксирован, что называется. Ну, ну.

- Хорошо, сержант. Как только прибудут – сразу приведи их всех ко мне. А пока контролируй своих солдат.

- Слушаюсь, Ваше благородие! – Ким уносится к своей мародёрской команде.

Наблюдаю быстро двигающихся в мою сторону уже верхами вахмистра, ведущего в поводу моего коня, с двумя казаками. Шустёр Гордеич, однако.

- Что в округе, Гордеич? - сразу спрашиваю я, как только троица добирается до меня и спешивается.

- Тихо всё, Вашбродь. Коневода подтянул. Дозорных выставил. Обзор там хороший. Если кто появится – заметят.

- Хорошо, - отвечаю и перевожу внимание на писарчуков, - Значит так, казаки! Есть у меня для вас работа. Нужно будет написать прошение о принятии в подданство от двухсот тридцати пяти корейцев на имя Наказного атамана Уссурийского казачьего войска генерал-майора Колюбакина Алексея Михайловича. Основание: издевательства и угроза убийством от японской армии. Это раз. Нужно прошение о зачислении в реестр Уссурийского казачьего войска от двадцати трёх человек. Основание: желание нести военную службу в рядах Русской Императорской Армии, конкретно в составе отдельной конно-охотничьей команды Уссурийского казачьего полка. Это два. Нужно написать ходатайство по существу прошений от меня и от полковника Кульнева Андрея Дмитриевича, с упоминанием насущной необходимости в восполнении потерь. Это три и четыре. Задача ясна?

- Так точно, Вашбродь!

- Вот и ладно. Черновики можете уже сейчас набрасывать начинать. Так… А вы законы Империи-то знаете?

- Не извольте беспокоиться, Вашбродь. Знаем в достаточности. Мы с Мишкой вместе у нотариуса в секретари учились.

- Ишь ты… А сюда как занесло?

- А надоело, Вашбродь. Вот и сбегли до полку.

- Ага… «Надоело», стало быть?..

- Ну…

- Да рожай уже, бегунок, хренов.

- Лаялся он больно уж похабно, Вашбродь. Вот и дал я ему раза с горяча. А Мишка добавил. Да… А он, гад, давай городового кликать – тот и прибежал…

- И?

- Ну… Мы и ему дали… А потом в станицу сбегли. А там аккурат охотников в полк выкликали. Ну и пошли мы в полк, - покаянно бубнит Григорьев.

- Хулиганьё… Как вас, казаки, к нотариусу-то занесло?

- Да батьки погнали. Мол – грамоте обучитесь, людями уважаемыми будете… А с батькой-то поспоришь разве? Я, вон, попробовал раз – месяц сесть не мог после нагайки его. И пошли, куды деваться-то… Мы ж в семьях наших – я третий, а Мишка четвёртый сыны. Нас не жалко…

- Ясно с вами, - усмехаюсь я, - Бумаги-то сделаете?

- Так точно, Вашбродь! Сделаем!

- И вот ещё что. Напишите от моего имени представление на производство в чин подхорунжий вахмистра Вахромеева Степана Гордеевича, - слышу обалделое кхекание Гордеича, - и продолжаю, обращаясь уже к нему, - Да, Гордеич! Сразу после войны готовься в Оренбург ехать на хорунжего экзамены сдавать.

- Спасибо, Вашбродь… - сипит Гордеич.

- Так не на чем пока, Степан Гордеич. Ладно, казаки. Задачу уяснили?

- Так точно, Вашбродь!

- Приступайте тогда. А то скоро те корейцы сюда приедут – набегаемся с ними, чует моё сердце.

***

Предчувствия меня не обманули. С корейцами мы набегались. Точнее – я. Для начала я висел над душой у наших и корейских писарчуков и переводчика, добиваясь максимальной отточенности и выверенности формулировок в оформляемой документации. Притом несколько раз выносил мозг Киму и двум другим корейским сержантам, добиваясь написания рапортов о прорыве из японского тыла, списка потерь, и списка наличного состава. Потом я мотался вдоль колонны, проверяя организацию, размещение и прочая. Потом мотался вдоль неё же на марше, добиваясь максимально возможной скорости движения.

Потом я носился по нашему лагерю, определяя точку их размещения. Потом ругался с прибывшим по их душу жандармским ротмистром, выкручивая оптимальную фильтрацию, в целях недопущения формального подхода к вопросу. И только после всего этого попал, наконец, на приём к полковнику Кульневу, от которого тут же выхватил знатный фитиль за самоуправство и написание документов от его имени без его ведома. После того фитиля, правда, командир, смилостившись, те документы подписал и при мне отправил их с нарочным в штаб Маньчжурской армии Куропаткину и в Уссурийск, приказав предварительно дать телеграмму по сути вопроса генералу Колюбакину.

Думаете это всё? Да щас! Апосля всего того, в компании с моим вахмистром, ломанулся я к нашим тыловикам, выкраивать хоть что-то для вновь повёрстанных казаков и фельдшера. Оставил Гордеича лаяться с интендантами и, прихватив Пак Мун-Хи, поскакал к «главврачу» нашего лазарета, представлять новоиспечённого фельдшера конно-охотничьей команды. На бегу успел обнять и поцеловать со словами о вечной любви Моего Ангела – Веру Андреевну – и, клятвенно обещав явиться пред ея ясны очи ныне же вечером, ринулся на подмогу Гордеичу.

Гордеичу, правда, моя помощь не понадобилась. Поставленную задачу он перевыполнил просто на «УРА!!!», не просто выдрав груду новёхонького обмундирования на всех ныне наличных казаков, включая корейцев. Он ещё и ухитрился выбить из складских хомяков обмундирование нового образца, то есть гимнастёрки защитного цвета.

Увидев такое дело, я тут же вперился в интенданта и с неласковым видом вопросил, где мой защитного цвета китель, обещанный хрен знает когда. Интендант тоскливо вздохнул, покосился на воинственно встопорщившего усы Вахромеева, и чем-то погремев минут пять выдал затребованный предмет обмундирования, даже соответствующий мне по размеру и без малейших возражений выложивший аж две пары защитного же цвета погон с одним просветом и пригоршню пуговиц и звёздочек к ним. Потом опять покосился на меня и Гордеича, тоскливо вздохнул и вынес также две пары уже серебряных погон и ещё одну пригоршню фурнитуры. На том, к хомячьему облегчению, мы с Вахромеевым покинули склад вынося добычу.

Так на том ещё не всё. Отправив честно захапанное в своё расположение, мы кинулись выносить мозг полковым оружейникам, требуя вынуть и положить весь наличный трофейный боезапас и двадцать три штыка к тридцатым Арисакам и столько же японских кавалерийских сабель. Те упёрлись, заняли круговую оборону и отбивались от нас до последней капли моей крови. Дошло до матерной перепалки, готовой перерасти в перестрелку, которую пресёк проходивший мимо полковник Кульнев, от души рявкнувший: «МОЛЧАТЬ!», - а потом сдерживая насмешливую ухмылку приказавший оружейникам выдать в команду запрошенное, благо никому в полку эта жбонь никуда не упёрлась, на что, собственно, я и рассчитывал.

После сего прискакали мы в расположение, где я убедился, что вот тут-то, наконец-то, в моём контроле, как и в присутствии вообще, не нуждаются. Корейцы уже поставили палатки и заняты чисткой оружия и подгонкой нового обмундирования. На том я в темпе понёсся оборудовать новый китель. Закончил с этим и полетел на крыльях Амура на встречу сами знаете с кем. И это я расписывать категорически не буду, ибо именно потому личная жизнь называется личной, что никому до неё дела нет. Вот.

В свою палатку я вернулся часов около одиннадцати ночи, в состоянии счастливом, окрылённом и мечтательном. Да-с, господа… Так я себя не чувствовал, пожалуй, со второго класса СОШ № 22, когда помог Светке Корчагиной донести портфель до дому, а та на прощание чмокнула меня в щёку. Любовь… Любовь… Ну, да ладно. Спать пора. Стянул сапоги, скинул сбрую вместе с шашкой прямо на пол, и, надеясь, что сегодня мне приснится Она, завалился спать.

***

Как я ни надеялся, Вера мне не приснилась. Вместо свидания с любимой передо мной тот же, виденный уже однажды пляж и мой «реципиент» – князь Борцич. Ну, да – сегодня сороковой день моего «внедрения»… По всему выходит, что кому-то из нас пора уходить. Интересно только кому именно. Князь стоит передо мной, прямой, как палка и смотрит мне в глаза. Спустя несколько секунд он говорит:

- Прощайте, хорунжий. Служите достойно.

Затем князь принимает строевую стойку, отдаёт мне воинское приветствие и уходит. И я понимаю, что ушёл он навсегда…

Просыпаюсь рывком в своей палатке. И однако вовремя. Перед моей походной койкой стоит некая образина в позе готовности. Волосяной покров и одежда отсутствуют, когтищи, зубищи с клычищами в оскаленной пасти, единственный красный глаз с вертикальным зрачком. Тот ещё, короче, красавчег.

Реагирую на эту хренотень я сразу, жёстко и не задумываясь, то есть раньше, чем успеваю испугаться. Прокручиваюсь на койке и вбиваю пятку туда, где должны быть первичные половые признаки. Судя по выпученному глазу и отвисшей челюсти, там они и есть. Продолжаем разговор. Только чё-т нелогично как-то, удивив в первую очередь самого себя… Вместо продолжения атаки как учили, я цепляю шокированную образину за кадык тремя пальцами левой руки (почему именно тремя и почему именно левой – без понятия), а свободной рукой нашариваю рукоять шашки, стряхиваю с неё ножны и вскидываю почему-то отливающий серебристо-голубым светом клинок над плечом, готовясь вбить его в глаз или в пасть противнику. На секунду притормаживаю с выбором… И тут образина начинает говорить:

- Пощади меня, воин, рождённый дважды! Я уйду и не вернусь никогда!

Зло скалюсь в ответ. Так я и поверил. Прискачет, тварюшка, уже завтра сто пудов. Ищи дурака за четыре сольдо. В глаз шашку вогнать, что ли?..

- Я поклянусь!

Ха! И чего стоят твои клятвы? Нет… Наверное в пасть интереснее будет…

- Я поклянусь сутью сущности моей!

П-ф… И что? Ко мне он не придёт, а к моим родичам или друзьям запросто? Да щаз! Два раза! А может ему просто башку снести на хрен?..

- Я не трону никого из твоих!

А остальных, значит, можно? Да вот вам хрен! Таки ж в глаз прикольнее… Посмотрим, что там внутри…

- Я уйду из твоего мира и поклянусь не возвращаться более никогда…

Ладно… Хрен с тобой… Клянись!

Сущность торопливо бормочет клятвы, нерушимее которых нет. Ну… Фиг с тобой. Пшёл.

Образина торопливо ныряет в угол палатки и испаряется, свернувшись в красную точку. А я, уронив шашку, валюсь на койку и выключаюсь, как и проснулся – рывком.

За полчаса до общей побудки меня разбудил Пак Мун-Хи. Наш новый фельдшер вошёл в мою палатку и, встав на колени, опустил голову и протянул мне на вытянутых руках длинный узкий меч сродни китайскому цзянь.

- Прими меч мой, о Воин, дважды рождённый, демона повергший и изгнавший из мира сего.

Куда делся корейский акцент? А Пак продолжает:

- Верности клятву тебе приношу я ныне, о Воин Великий…

И приносит… Молчу в лёгком обалдении. Теперь вот этот человек мой со всеми потрохами и будет следовать мне во всём, всегда, везде… Только вот, а он ничего не попутал?

- Мун-Хи, ты о чём? Я не убил того придурка и даже не ранил.

- Но ты изгнал его безвозвратно, господин.

- И ты считаешь, что его клятве можно верить?

- Этой можно, господин.

Как интересно…

- А ты, значит, видел весь процесс.

- Слышал, господин.

- Следил за мной?

- Да, господин.

- Почему?

- Я распознал тебя как Ду-Бун Тао-Нан Ген-Ца[8] – Воина, рождённого дважды, господин. Демоны всегда приходят к таким людям в определённый день.

Ну, ладно – тут более-менее всё ясно.

- И что дальше?

- Буду честен с вами, господин. В прошлый раз братья сражались с демоном около ста пятидесяти лет назад…

- И с тех пор ваш… Орден?

- Братство, господин.

- Занимается многозначительным безделием?

- Да, господин. За исключением таких как я молодых братьев, отправленных в поиск и обязанных заниматься этим вплоть до нового распоряжения.

- И если я принимаю твою клятву… - усмехаюсь я, уже понимая, что услышу.

- То я освобождаюсь от всех клятв и обетов Братства и обязуюсь следовать за вами, господин.

- Мы в армии, сынок, - снова усмехаюсь я, - Не факт, что ты сможешь следовать за мной везде, всегда и всюду.

- Но вы, господин, сможете приказать мне следовать туда, куда меня пошлют, - усмехается в ответ кореец.

В общем ясно. Гражданин Пак желает получить свободу от надоевших обязательств. Не вопрос.

- Принято. Что дальше?

- Верните мне мой меч, господин, приняв мою клятву.

Вкладываю меч в руки Пака, со словами:

- Принимаю верность твою, Пак Мун-Хи.

Кореец прижимает меч ко лбу и выскальзывает из палатки. Ну… До побудки еще пятнадцать минут. Ничего так денёк начинается.

***

А с побудки понеслось. Для начала меня вызвал командир и нарезал задачу по отбору добровольцев, поступающих в мою конно-охотничью команду. Он, оказывается, с сегодняшнего дня объявил набор желающих. Нет, ну надо же! Не прошло, блин, и полгода. Вспомнил, благодетель. Ну… Спасибо и на том. Дополнительно полковник меня обрадовал ещё и тем, что комсостав команды укомплектован полностью из текущего состава и корейцев. Соответственно набирать надо будет исключительно казаков и приказных.

На закономерный вопрос «как так вышло», полковник ответил, что ранее поданные представления на моих людей о производстве в чин удовлетворены, начиная с подхорунжего Вахромеева, который закроет офицерскую вакансию, и вахмистра Архипова. Также одного из моих казаков произвели в старшие урядники, двоих в младшие урядники, а остальных в приказные.

Плюсом будет ещё и то, что наших корейских новобранцев тоже, скорее всего, производством не обойдут. Из их числа будут, вероятно, произведены фельдшер (он же, по сути, младший урядник), вахмистр, один старший и два младших урядника и восемь приказных. Остальные будут записаны казаками. Во всяком случае, так выходило, согласно теми же корейцами предоставленными патентами Королевской гвардии Чосон, подтверждающими чин и квалификацию. Соответственно – так и прописано в отправленных в Уссурийск и штаб бумагах. И так, надо полагать, их и поверстают в Уссурийское казачье войско. Точнее выяснится примерно послезавтра, когда придёт телеграмма из Уссурийска.

Так что извольте, господин хорунжий, привести имеющийся личный состав в надлежащий вид, и будьте любезны осуществить дополнительную подготовку вновь поступающего личного состава, а также должное слаживание с оным. За сим – Адью.

Ну… Что можно сказать? Разумеется: «Слушаюсь!» И ринуться исполнять. Тем более, что ныне, как выяснилось, времени у меня вагон, поскольку господин Курощупов, то бишь, конечно же – Куропаткин, опять посадил казачьи части на цепь, вознамерившись всех нас в скором времени снять с фронта и загнать в тыл на борьбу со страшнейшим из врагов – бандами хунхузов.

Нет… Ну… Это я не знаю, что за… Сущность такая… Объясните мне кто-нибудь: этот моржовый хрен от инфантерии просто непроходимый долбодятел или вражеский диверсант? Млять, ну кому ещё в голову может прийти намеренное пресечение деятельности наиболее эффективных подразделений, нивелирование собственного неоспоримого преимущества, и постоянные отступления или отсиживание на филее именно там, где насущно необходим и зримо возможен натиск? Сцуко… Только посмотрев на это всё своими глазами понимаешь, почему именно эта война войдёт в Историю как самая позорная. И ещё интересно кто эту скотину «превосходительную» в Питере крышует. Не иначе Витте, будущий «Полусахалинский». Такая же тварь.

Ладно. Дробь психозу. Пока что делаем, что велено, а там… Видно будет.

***

Вот уже две недели мы валандаемся в лагере, сходя с ума от безделья. Штат конно-охотничьей команды заполнен полностью. Телеграмма из Уссурийска с подтверждением приёма моих корейцев в подданство, Казачье войско и присвоение им званий пришла. (Официальная макулатура придёт позже.) Обучение и боевое слаживание идут полным ходом. Форма подогнана по всем статьям. Винтовки отдраены до такого блеска, какими они и на заводе не были отродясь. Шашками уже можно бриться. Боезапас получен в двукратном размере. Мой личный арсенал пополнился купленным с рук у какого-то штабного хлыща ни разу не стрелянным и даже не расконсервированным Маузером С96 с ящиком, ни много ни мало, патронов к нему. А приказ выдвигаться хоть куда-то так и не поступает.

Зато поступило известие о том, что нашего командира снимают с полка в связи с «плачевным состоянием здоровья, ввиду полученных ранений». Мало того, смена полковнику уже едет. Тоже полковник. Только это вам, то есть нам, не просто какой-то там полковник, а вовсе даже Полковник Цесаревич Михаил Александрович Романов. Приедет он принимать дела через две недели.

В связи с его вступлением в должность, лично высоковредителем от инфантилии Курощуповым будет проведён строевой смотр Уссурийского, Аргунского и Читинского казачьих полков с раздачей слонов и конным торжественным маршем. И в рамках подготовки сего действа мы по сто-тыщ-пятьсотому разу вылизываем всё подряд и разве что гаолян не красим в зелёный цвет по указанию какого-то штабного крысюка с пузом пудов на десяток и в генеральских погонах.

Мля… Будто на всём фронте больше решительно нехрен делать. Да ещё и Великий Князь теперь на нас свалился. За галочкой и Георгием прикатил, поди. Ну, а чего? Один такой Георгия получит за экскурсию близ фронта[9]. Ладно. Пофиг. Дальше-то что? Их теперь двое будет на нашу голову, надо полагать? Поживём – увидим.

А может и попробовать сделать кой-чего? Например, засесть где-нибудь на подъезде с тридцатой Арисакой, да и отработать обоих. Ну… Это, предположим, дело вполне реальное. Но что мы поимеем с того гуся? А поимеем мы долгое и муторное расследование. На протяжении оного работа войск будет парализована наглухо – к гадалке не ходи. Это раз. Круче всех трясти будут именно мою команду, поскольку стиль именно наш. Это два. И оно мне надо? Не шибко. Есть другие варианты? А ведь есть, если внимательно подумать…

Высовываюсь из палатки и говорю вестовому:

- Позови фельдшера Пака.

Пак является минут через пять.

- Ваше благородие…

- Не тянись, Мун-Хи. Проходи, садись.

- Благодарю, господин.

- Скажи, Мун-Хи, а насколько ты сведущ в фармакологии?

- Вполне, господин.

- Угу… А есть ли средство, обеспечивающее… очистку организма. То есть очистку желудка и кишечника. Максимально эффективно.

Пак ядовито ухмыляется.

- Да, господин.

Мы говорим ещё около пятнадцати минут и мой фельдшер, он же оруженосец, уходит. Спустя три дня я забрал у него два примерно стограммовых флакона один с зелёной, а второй бурой жидкостью и с напутствием, что: «Этого хватит на роту, господин». Ну… Разберёмся.

***

Ночь легла на лагерь тяжёлым, плотным покрывалом — звёзды будто приглушили свет, а ветер стих, словно сам воздух затаил дыхание. В стороне от палаток строевых частей, за линией коновязей, где света меньше и тени гуще, мелькнула невысокая тень, двигаясь без суеты, с расчётливой отточенной годами тренировок плавностью – не спеша, но и не теряя ни секунды. «Торопливость нужна исключительно при поносе и ловле блох. Причём в первом случае – мешает,» - усмехнулся Мун-Хи, вспомнив цитату от Командира.

Пак Мун‑Хи шёл, почти не касаясь земли. В Братстве учили, что звук не ко времени равносилен предательству, а густая темень и полумрак – союзники. Он шёл уверенно, точно к цели, потому что знал расположение постов, знал, где часовой делает лишний шаг в сторону, чтобы почесать плечо, и где свет фонаря падает так, что оставляет узкий тёмный коридор. И Пак шёл этим коридором, как по знакомой, старательно проторённой тропе.

Цель его похода проста и вроде бы безобидна: походная кухня штаба армии. Даже не кухня сама по себе, а тот её закуток, где на отдельном столе, под плотной холстиной, ждали своей очереди порции для высшего командования. Да и те не все. Пак знал, что командующему Куропаткину готовили и подавали отдельно, и знал, что именно подадут на завтрак.

Ещё он знал, что никто ему не помешает. Личный повар главнокомандующего вот он – сладко похрапывает рядом с его полевой кроватью и точно не проснётся ещё пару часов.

Пак не стал лезть в тарелки. Бессмысленно – все их с утра перемоют. Он скользнул к бадейке с морсом, заготовленной для объекта на утро по Куропаткинскому же вечернему заказу. Туда можно намешать в принципе что угодно – ягоды и обожаемые целью пряности отобьют любой посторонний запах напрочь.

Пак достал из-за пазухи два маленьких стеклянных флакона. Он вылил содержимое в морс, тут же перемешав жидкость лежавшим рядом изящным серебряным черпаком, который сразу вернул на место. Закончив, он отступил в тень, бесшумно ускользая в ночь. Он не оглядывался. Оглядываться – значит сомневаться, а сомнения в его деле непозволительная роскошь.

«Темнота – друг молодёжи,» - как сказал однажды Командир, мимолётно усмехнулся воспоминанию Пак, растворяясь в ночи так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь лёгкое движение воздуха.

***

Через две недели состоялось торжественное построение наших трёх полков в пешем строю. Генерал Куропаткин, невесть с чего (Ха-ха!) нежно-зелёного цвета, толкнул красивую речь и представил нового командира Уссурийского казачьего полка. Великий князь и пока ещё Цесаревич, лично меня несколько удивил. Стоял он с мрачным лицом и не пытаясь изображать нечто возвышенно-восторженное, время от времени бросая явно неприязненные взгляды на вещающего Куропаткина. После представления, не чинясь, пожал руку нашему полковнику и просто встал рядом, о чём-то вполголоса беседуя. Однако… Это называется демонстрация однозначного неуважения по отношению к генералу. Интересно… С чего бы?

А Куропаткин тем временем, всё больше зеленея с каждой минутой, вручает медали, кресты и ордена, явно торопясь и стараясь закончить всё как можно скорее.

Дошла очередь, в том числе, и до меня. Получил я Святого Станислава III степени с мечами и медальон ордена Святой Анны IV степени с объявлением, что теперь мне предстоит оборудовать надлежащим образом свою шашку, коя отныне является наградным оружием «За храбрость». Ну, что – неплохо.

С казаками моими тоже всё прилично. Подхорунжий Вахромеев теперь обладатель медалей За храбрость всех четырёх степеней и Георгиевских крестов IVи III степеней. Это его не прям щас вот так вот щедро одарили за каждый вздох. Крест IV степени и две медали у него были ещё до начала этой войны – полученные за «Китайский поход», когда плющили «боксёрское» восстание и за охоту на хунхузов. Однако, ещё немного – и станет Гордеич полным Георгиевским кавалером, что превратит экзамены в Оренбургском юнкерском училище в формальность. Павло Архипов отныне обладатель медалей За храбрость IVи III степеней и Георгиевского креста IV степени. Остальных казаков из того первого состава, выживших в рубке под Ялудзяном, тоже окропило щедро – ни у кого из них меньше двух медалей нет. Ну… Рады стараться, как говорится.

А на импровизированном плацу, между тем, начинает происходить нечто интересное. Куропаткин закончил с награждением, почти выбежал на место принимающего, собрался отдать команду и…

Это было… Двустороннее извержение вулкана?.. Двустворчатый фонтан?.. Двужерловый гейзер?.. Или как ещё обозвать то, что с бравым генералом случилось в следующую секунду? Даже, честно говоря, и не знаю, что можно сказать… Но если описать это событие кратко и околонаучно – то перед нами произошло самопроизвольное, длительное, неконтролируемое, неудержимое извержение рвотных и каловых масс. Перед строем трёх полков. Перед чинами штаба. В присутствии Цесаревича.

- Baiseta stupide salope de mère. C'est une honte,[10] - изрёк Михаил Александрович.

- Fick deine dumme Schlampe Mutter. Eine Schande,[11] - протянул Кульнев.

- A la mierda tu estúpida puta madre. Qué vergüenza,[12] - вырвалось у меня.

Всё это одновременно. Великий князь снова меня удивил. Он покосился на Кульнева, на меня и захохотал. Через пару секунд его поддержали мы оба. Ещё через несколько секунд ржали стоялыми жеребцами все три полка.

Штабные тем временем подхватили рухнувшего на четвереньки Курощупова и торопливо потащили продолжающую что-то извергать тушку не то в лазарет, не то куда-то ещё. Строй трёх полков оказался «забытым» на импровизированном плацу. И снова меня, да и всех, удивил, да что там – просто поразил Михаил Александрович. Он вынесся перед строем, осадил своего солового жеребца, взметнувшегося на дыбы, отсалютовал казакам выхваченной из ножен шашкой и зычно... Не сказал – возгласил:

- Благодарю вас, господа казаки! За Честь! За Доблесть! За Верность Отчизне! За службу вашу верой и правдой Престолу и Отечеству! Вам, господа казаки: УРА!

И строй единым духом ответил:

- УРА!!!

А Михаил Александрович, пусть и не по чину, твёрдо отдал команду на прохождение торжественным маршем. И принял казачий парад, салютуя проходящим полкам. И я, проходя перед ним во главе своей конно-охотничьей команды, подумал: «А ведь это, кажется, и есть Император. Такой, каким он и должен быть». Может быть... Даже – скорее всего я не прав. Но мать вашу... За этого офицера... С этим офицером можно и нужно идти в огонь. И я пойду. А куда занесёт нелёгкая – там видно будет.

[1] Пульбат – пулемётный батальон: гарнизон долговременных огневых точек.

[2] Тридцатая Арисака – 6,5 мм винтовка Арисака тип 30 образца 1897 г.

[3] Хван-Ён/Hwanyeong (환영) – Приветствую (корейск.)

[4] Сенсэй Ним/ Seonsaeng Nim (선생님) – господин наставник (корейск.)

[5] Жун-Ю Ним/ Jung-yu Nim (중위님) – господин лейтенант (корейск.)

[6] Кен Сан-Са/Ken Sang-sa (큰상사) – старший (большой) сержант (корейск.)

[7] Синоби/shinobu (忍者) – воины-тени (ниндзя) средневековой Японии (яп.)

[8] Ду-Бун Тао-Нан Ген-Ца/du bun tao nan gen ca (두 번태어난 전사) – Воин, рождённый дважды (кор.)

[9] Имеется ввиду награждение 5 октября (7 ноября) 1915 года императора Николая II орденом Святого Георгия 4-й степени за инспекционную поездку на Юго-Западный фронт, с посещением Печерского полка, располагавшегося в «зоне возможного артиллерийского обстрела».

[10] Baiseta stupide salope de mère. C'est une honte - (Грубое ругательство на французском.) Какой позор. (фр.)

[11] Fick deine dumme Schlampe Mutter. Eine Schande - (Грубое ругательство на немецком.) Какой позор. (нем.)

[12] A la mierda tu estúpida puta madre. Qué vergüenza - (Грубое ругательство на испанском.) Какой позор. (исп.)

Глава III. Прелюдия реванша.

Большие перемены.

***

Точно так, господа. К нам пришло время больших перемен. Пока что приятных, даже более чем. С чего начать? Да, пожалуй, с начала.

С того дня, когда господин Куропаткин жидко, но обильно… Гхм… извергся при большом стечении народа, переменилось многое. В первую очередь, сменился сам виновник торжества. Стреляться он и не подумал – жидковат-с – однако в отставку ушёл. Притом ухитрился бросить рапорт об отставке в штабе и, не дожидаясь решения по существу дела, просто свалить невесть куда, как выяснилось позже – в имение.

По большому счёту, с таким истеричным «увольнением» и стреляться не надо – это само по себе чистый суицид. Мало того, что наш мстительный Император этакого афронта не забудет и не простит, так никто в здравом уме «уволившегося» подобным образом гражданина ни к чему более или менее серьёзному и близко не подпустит. Кому нужен импульсивный истерик у руля чего угодно? В общем правильно говорят: «Репутация строится всю жизнь. Разрушить же её можно в один миг». И именно подтверждение этого тезиса господин Куропаткин и продемонстрировал. Ну что ж… Как говорится – помер Максим, то есть Алексей, конечно, и хрен с ним.

Интереснее другое. На командование войсками, после двухнедельного замешательства, был Высочайше утверждён генерал от инфантерии Линевич Николай Петрович. И тот, не успев даже добраться до ставки развил бурную деятельность, в темпе принимая меры к восстановлению боеспособности войск. Начал он с переброски гонявших хунхузов Оренбургской, Сибирской и Донской казачьих дивизий на фронт, озадачив казаков, для начала, разведкой театра военных действий и подготовкой к активной работе.

Нас организаторская активность Линевича также коснулась, выразившись в срочном развёртывании Сводной казачьей дивизии из Уральской бригады, нашего Уссурийского полка и Приморского драгунского полка, с приданием дивизии аж двух артбатарей, включая старых знакомых – 1-ю Забайкальскую. Дополнительно к нам прикомандировали целых две пулемётные батареи – по восемь машинок каждая.

И вот тут наблюдать со стороны я просто не смог. Помня, как работали пулемёты и у нас, и у японцев, благо наблюдал эту дичь своими глазами, я закорешился с офицерами-пулемётчиками и аккуратно, в виде собственных измышлений по теме «как бы было классно попробовать кое-что новое», завернул импровизированный курс «Организация пулемётного огня».

Я, конечно, не виртуоз пулемётчик, но смог донести понятия фланкирующего, перекрёстного, кинжального огня, а заодно и необходимость работы пулемётов в боевых порядках пехоты, вместо изображения малоподвижной групповой мишени. Проговорили многое. Например – использование складок местности, окапывание и распределение пулемётов по фронту с определением секторов огня. Ну, и реально порадовали меня сами господа офицеры, самостоятельно додумавшиеся до пулемётной тачанки и пришедшие к идее снять машинку с почти артиллерийского штатного лафета посадив её на невысокую треногу. В общем, плодотворно мы пообщались. Чую – ждут японцев крайне неприятные сюрпризы.

К слову, первую опытную тачанку, смастряченную из невесть где стыренной и укреплённой двуколки, господа пулемётные офицеры опробовали во взаимодействии с одним из взводов моей конно-охотничьей команды. И неплохо получилось, доложу я вам. Понравилось всем, включая и Великого Князя, присутствовавшего на испытаниях. А когда в мастерских кустарно сваяли первую корявую треногу, которую опробовали в цепи спешенных драгун – на пулемёты стали смотреть уже несколько по-другому.

Но что самое интересное, «изыскания», шедшие у нас в дивизии, дошли до слуха генерала Линевича, который, не будь дурак, тут же не только приказал этот полезный опыт распространить на все действующие в Маньчжурской армии пулемётные расчёты, но и отбил телеграмму по этому поводу в Петербург. Телеграмму эту дополнительно подписал Михаил Александрович, так что есть вариант, что именно Русская Императорская армия станет наиболее продвинутой в пулемётном деле. А если я ещё… Однако это «ещё» подождёт до окончания войны, которая здесь, как мне кажется, позорной уже не будет.

***

На том хорошие новости не закончились. Всех нас, присутствующих на фронте казаков, наконец-то спустили с цепи, дав команду на интенсификацию разведки и другой активности во всех направлениях разом, а заодно и скомандовав «ФАС!» в отношении любых попавшихся на дороге сил противника. Соответственно теперь отношение простое. Увидел противника? По силам тебе излохматить его в клочья? Не мешает это выполнению текущих задач? Валяй его, что ту лису! Чем больше потерь у врага – тем лучше для нас!

А ещё, совершенно официально, Линевич решил простимулировать личный состав заявив, что усердие обязано быть вознаграждённым. И полетел в войска простой генеральский посыл. Увидел орудия вражеские? Атакуй их бестрепетно! Уничтожил пушку или пулемёт? Медаль За храбрость тебе причитается! Захватил пушку или пулемёт, да приволок в наше расположение? Георгия тебе на грудь не жалко!

Не знаю как армейские – драгуны с пехотой – а мои казаки, после такого заявления, на японцев стали смотреть как на дичь, а на их артиллерию – как на добычу. А заодно участились рейды по вражеским тылам силами от сотни до полка, тем более что загулять к японцам в гости труда не составляет, благодаря отсутствию сплошной линии фронта. И японцы начали казаков бояться до дрожи в коленях и почти до паники. Особенно частенько приходящих в ночи уссурийцев и забайкальцев.

Но и это ещё не всё. Уж не знаю в честь чего, но наш генерал вдрызг разругался с Владивостокскими – и флотскими, и арсенальными, и железнодорожниками. Причём разругался до привлечения к делу жандармов и охранки. Тут уж лично я и представить себе не могу, что надо было сделать и до какой степени бешенства довести боевого генерала, чтобы он высвистал на помощь не абы кого, а всеми армейскими снобами презираемых голубые мундиры и полицию. Однако факт – высвистал. И за дело они взялись рьяно, дабы оправдать оказанное им генеральское доверие. Что сейчас творится во Владивостоке – просто немыслимо, как говорит всё то же штабное снобьё. По слухам кой-кому резко стало худо, а кой-кого взяв за жабры препроводили в присутствие, а ещё кой-кому таковая участь светит. В общем… Не злите генералов, господа. Особенно тех, кто отдаёт себе отчёт в том, что эта компания – их лебединая песня.

Притом я, например, так и не понял из-за чего весь сыр-бор. Что конкретно из тыловых вражин выбивал наш «Железный старик», не без участия Михаила Александровича – так и осталось неведомым. Однако, судя по всему, будет что-то грандиозное и на море, и вдоль КВЖД[1]. Во всяком случае именно нечто свирепо-величественное замышляется, поскольку уровень секретности вокруг всей катавасии разведён такой, что даже штабные офицеры оказались не в состоянии ситуацию хоть как-то прояснить. Информации по теме в свободном обороте просто нет, от слова совсем.

За исключением чего-то отрывочного и бессвязного про «пушки Кане» и какие-то там «бронелисты» ничего не смог прояснить даже мой пронырливый знакомец адъютант, перешедший к Линевичу «в наследство» от Куропаткина. Тот самый, который мне продал Маузер с ящиком патронов. Он же, кстати, мне продал ещё и Браунинг М1903, причём тоже не расконсервированный и тоже с ящиком патронов. На мой недоуменный вопрос: «На кой чёрт вы всё это купили, Николя, коль скоро и пользоваться этим всем не умеете ни бельмеса?» Николя честно ответил: «Не помню, Святослав. Совершенно и решительно. Сколько нами в тот день было уничтожено коньяка – тоже не помню». Так-то… Однако, речь не о коньяке с Браунингом, а о том, что причины яростной войны Линевича с тыловиками, паровозниками и флотскими не смог прояснить даже проныра-Николя. Ну, значит и не будем ковырять лишний раз. Здоровее будем. А как время придёт – всё увидим сами. И похоже скоро.

Японцы притом, естественно, понимают, что вообще-то медлить нельзя, что русским нельзя давать перегруппироваться и подготовить, что бы они ни готовили. Надо наступать, давить, не давать времени… Но… Но вокруг осами вьются казачьи рейдовые группы и охотничьи команды. Кусают, жалят, рвут, не позволяя развернуться и двинуться вперёд. Вырезают разъезды и небольшие маршевые колонны, разоряют обозы и склады, уничтожают или угоняют целые батареи. И японцы стоят, не в силах противостоять казачьему напору со всех сторон.

Армии Микадо пора бы двинуться… Но куда?.. Их разведдозоры просто растворяются в степи, перехваченные и вырезанные всё теми же казаками… А у русских вдруг заработала контрразведка и поток информации из их войск практически иссяк. Армия вдруг быстро и безжалостно оказалась лишена своей разведки. А что Армия без разведки? Слепой колосс… Может ли наступать слепец как бы ни был он огромен? Конечно же нет… Но отступить?.. Невозможно! И японцы стоят…

***

А моя уссурийско-корейская команда, как и конно-охотничьи команды других кавалерийских полков, мечется бешеной волчьей стаей по маньчжурским степям, наводя ужас и тоску на встречных и поперечных японцев, ведя разведку и таская пленных. И вполне успешно получается.

Мы с Гордеичем спокойно обмозговали поставленные задачи, нарезанный сектор и решили, что шариться всей командой особой нужды пока нет. Посему работаем «вахтовым методом», то есть двумя взводами посменно – четыре дня в поле, четыре в лагере. Время от времени рейды всей командой. Ну, и, если попадётся какая-нибудь вкусная цель, с которой одним взводом не справиться – по тревоге подтягивается второй. Так и живём. Мы – спокойно и размеренно. А вот японцы уже на жидкий свой ус намотали и запомнили накрепко: расслабляться нельзя. Каждый день и каждую ночь где-то рядом крутятся безумные мидори-но-акума[2], пощады не знающие. И живут японцы в страхе.

Поначалу этот самый страх им даже помогал. Часовые невольно усиливали бдительность, несли службу более строго и менее расхлябано. Соответственно нам стало несколько сложнее тихо оного часового прирезать. Но потом мы приноровились и снова всё пошло по нашим правилам и под нашу диктовку.

Решили выставиться в степи на ночёвку? Выставили и настропалили часовых? Солдаты и офицеры спят, не раздеваясь и не выпуская оружие из рук? И думаете, что это вас спасёт? Ну… Подумайте ещё разок, если останется чем. Потому что бесшумными тенями скользят в ночи «стрелы Чосон» и уссурийские таёжники. И без звука умирают на постах часовые. И вся охотничья команда на мягких лапах втягивается в лагерь, распределяет цели и открывает огонь, предварительно спеленав и оттащив в сторонку офицеров. К утру на месте остаётся вырезанный начисто полевой лагерь чего угодно до роты включительно с вбитой в землю старательно оструганной и выкрашенной в зелёный цвет тростью со скрупулёзно вырезанной цепочкой иероглифов: 緑の悪魔.

Решили переместиться куда-то, меняя позиции в рамках передислокации? Взяли сопровождение меньше той же роты? Разогнали по сторонам охранение и думаете оно вас спасёт? Зря. Те, кто в охранении просто умрут первыми и тихо. А вы нарвётесь на выверенную, прицельную и беглую стрельбу с одной стороны, а когда вы переключите своё внимание на стрелков – на вас налетят в конном строю всё те же зелёные демоны с фланга или с тыла, как им удобнее. И всё. Только изрубленные и расстрелянные трупы останутся валяться в степи, а один или два офицера будут переживать позор и тихонько радоваться сохранённой жизни в плену. А ваши пушки или пулемёты будут благополучно доставлены и под опись сданы каптенармусу в русском лагере. И снова всё та же зелёная трость в центре всего.

Решили отправить офицера-делегата связи в соседний полк? Дали ему целый десяток кавалеристов в сопровождение? Думаете он благополучно доедет? Подумайте ещё раз. Ведь ваши кавалеристы плохо, на самом деле, владеют саблей, а встретившие их зелёные демоны налетают стремительно, не давая времени схватиться за винтовку. Они рубят всех, кроме гонца. И лишь тот, кто сможет вырваться из свалки и рвануть наутёк получит одиночную пулю вдогонку. И… Нет. Здесь не будет зелёной трости. Только оттащенные подальше в сторону и замаскированные трупы, увезённый ценный пленный и угнанные кони с трофеями.

Думаете устроить облаву на зелёных демонов? Считаете, что полка драгун хватит на то, чтобы прочесать участок степи, найти, загнать, расстрелять и затоптать? Зря. Они здесь и их тут нет. Они невидимы, но вездесущи. Они везде и сразу, но их невозможно схватить… Они зелёные демоны… Их пули летят из невероятных мест, с невозможных направлений. Они бьют редко, но точно, выбивая офицеров, унтеров, самых активных и смелых солдат. Лишь иногда можно увидеть хвост пыли от уходящих куда-то всадников, но погонись за ними – и снова выстрелы непонятно откуда, и снова потери. И так весь день… И к вечеру измотанный, избитый и подавленный полк вернётся в лагерь, ведомый единственным оставшимся в живых лейтенантом.

Так мы и жили. Четыре-пять дней в степи – столько же отдыха. Степан Гордеевич полным Георгиевским кавалером стал, притащив в расположение целую пулемётную батарею, а во второй раз японскую полевую гаубицу. Оба раза без потерь. Представление на его производство в чин хорунжего ушло в Петербург. Ждём ответа. А вообще, у меня в команде нет ни одного казака, без хотя бы двух медалей За храбрость, а почти половина носит тигровые папахи – отличительный знак Георгиевского кавалера. Корейцы наши корейцами быть перестали, полноценно влившись в Войско и оказачившись. Они даже между собой на корейском не говорят, если кто-то из казаков присутствует – из уважение к боевому брату.

***

Однако это всё о глобальном. А если говорить об уровне нашего полка и меня лично – то и тут перемены есть и немалые.

Для начала – Великий Князь Михаил Александрович оказался правильным командиром. Начал он с того, что направил запрос на разрешение придержать полковника Кульнева при полку на месяц перед отправкой к месту назначения для более подробного вхождения в курс дел. Это вместо обычных недели-двух. И вникал он в полковые дела скрупулёзно и вдумчиво. Притом командовал полком полковник Романов без дураков.

К полученным разведданным он подходил с должным вниманием и для их реализации своевременно отряжал должные силы и средства, то есть организовывал рейды по японским коммуникациям. Не гнушался он и лично водить весь полк в большие набеги, что на моей памяти случалось дважды, ни много ни мало. И мероприятия эти оказались реализованными более чем успешно – то есть при минимально возможных наших потерях и при максимальном ущербе японцам. Одним словом – хорош. Не случайно в моём мире был он во время Первой мировой войны уважаем личным составом Дикой дивизии – она же Кавказская туземная – которой командовал.

А что касается полковника Кульнева Андрея Дмитриевича, то с ним тоже всё получилось очень и очень прилично. За разгром японской колонны Андрей Дмитриевич был награждён Орденом святого Владимира III степени с мечами, а за бой при Ялуцзяне – Орденом святого Георгия III степени. И следующее его назначение оказалось также шагом вперёд. Полковник получил приказ возвращаться в Оренбург на должность начальника Оренбургского юнкерского училища.

***

А с Верой приключился у меня наконец сложный разговор на одном из наших свиданий при Луне. Помню Луна тогда висела как-то особенно низко, почти касаясь верхушек гаоляна, и в её свете трава казалась посеребрённой. Было тихо.

Мы шли молча. Вера опиралась на мой левый локоть, и мне было просто хорошо от самого факта, что Она рядом. Как всегда. Как при каждой нашей встрече... И от этого вдруг стало страшно.

Я остановился, повернулся к ней, глядя в глаза. Вера смотрела на меня снизу вверх, и в лунном свете её лицо было бледным, чистым, и только губы чуть темнели.

- Верочка, - сказал я тихо, и голос меня не послушался, дрогнул. - Я люблю тебя.

Она не шевельнулась. Только ресницы дрогнули.

- Больше всего на свете люблю, - продолжил я, не отрываясь от её глаз, — И от этого мне страшно. Я офицер. Идёт война. Я могу не вернуться из очередного выхода. И я боюсь. Боюсь причинить тебе боль тем, что не вернулся… Вера! Прости – я не умею красиво говорить… И сейчас я, кажется, несу какой-то бессвязный бред… Но…

Вера с тихой улыбкой коснулась моей щеки. Её тонкие пальчики скользнули по волосам, нащупали сабельный шрам и остановились.

- Слава… Мой милый Слава… - негромко почти прошептала она, глядя мне в глаза, - Ты забыл, чья я дочь. Почти вся моя жизнь – походы, ожидание, потери… Ты забыл кем я служу, мой милый. Я знаю, что такое война, Слава. Я вижу тех, кто выжил и не раз провожала тех, кто нет…

Вера прижалась к моей груди как тогда, перед госпитальной палаткой, в которой оперировали её отца, и продолжила после короткой паузы:

- Не надо бояться, Слава… Как бы ни вышло, что бы ни случилось, как бы ни повернулась судьба – я буду ждать тебя. Потому что…

Вера снова на несколько секунд замолчала, напрягшись, словно набираясь духа перед прыжком в холодную воду и:

- Потому что я люблю тебя, Слава. Мой милый светлый князь…

А через неделю я и Вера пришли в палатку к полковнику Кульневу, где я, прокашлявшись, сказал:

- Господин полковник! Имею честь просить руки Вашей дочери!

Кульнев долго смотрел мне в глаза, а потом повернулся к Вере и спросил:

- Что скажешь, Вера?

Верочка покраснела, секунду помолчала и ответила:

- Я согласна, папа.

Снова пауза, после которой полковник перекрестил нас, положил руки нам на плечи и произнёс вдруг севшим голосом:

- Благословляю вас, дети мои. Будьте счастливы.

Потом он, правда, придержал меня и глядя в упор чётко и ясно сказал:

- Не дай вам Бог, хорунжий, хоть каким-то образом причинить ей вред. Вы понимаете меня, Святослав Олегович?

- Безусловно, Андрей Дмитриевич, - ответил я.

- Вот и прекрасно, - сказал наш полковник и продолжил с лёгкой улыбкой, - Идите, Святослав Олегович. Вас ждут.

И через три дня, в течении которых наше обручение было одобрено офицерским собранием, полковой батюшка провёл обряд обручения в присутствии полковника Кульнева и с Михаилом Александровичем в качестве свидетеля. После этого мы оговорили венчание, должное состояться в Уссурийске после войны. Михаил Александрович согласился снова быть свидетелем, пообещав привлечь в качестве свидетельницы… Великую Княжну Ксению Александровну. С ума сойти… На такое я точно не рассчитывал… Однако – до того венчания ещё дожить надо.

А пока – продолжается война. Андрей Дмитриевич убыл к месту назначения. Вера осталась работать в нашем полковом лазарете. А я продолжил в том же духе – то есть командовать конно-охотничьей командой Уссурийского казачьего полка. И впереди у нас (и японцев) реванш за Ялуцзян. Так что ждите, узкоглазые господа и чьи-то там товарищи – скоро сочтёмся.

[1] КВЖД – Китайско-восточная железная дорога.

[2] Мидори-но-акума/midori-no-akuma (緑の悪魔) – зелёные демоны (яп.)

Глава IV. Инкоу и Ляоян.

***

Нашу дивизию готовят к маршу. Куда – неведомо, то есть совершенно секретно. Выход неблизкий, судя по тому, что и сколько мы затариваем. И точно выход этот не будет мирным, ибо боеприпасы, медикаменты и прочее полезное упаковывается в нехилых таких количествах. Плюс к тому выясняется, что аналогичной подготовкой занята и 2-я Сводная кавалерийская дивизия, недавно развёрнутая на базе переброшенной к нам аж из-под Орла 2-й Отдельной кавалерийской бригады. Кстати, ничего так формирование получилось после объединения 2-й Отдельной с Кавказской конной бригадой и придания им двух пулемётных и двух артиллерийских батарей, как и нам.

Дополнительно к подготовке к походу мы получили приказ повысить интенсивность дозорной службы – чтобы муха не пролетела ни к нам, ни от нас. Мало того, в дивизионном лагере нарисовалось целых пять жандармских офицеров. Бдительность дежурно проявляют или… Или у них есть причина находиться именно здесь и сейчас? Непонятно, но, из собственного опыта, лучше не проявлять к их делам какого-либо интереса. А то ведь себе дороже выйдет, если вдруг господа жандармы ласково вопросят: «А вы с какой целью интересуетесь?»

Пересекаюсь я с ними время от времени, конечно. Дивизионный лагерь всё же не мегаполис ни разу. Да и в офицерском собрании встречаемся нередко, когда, естественно, у меня время на это самое собрание есть. И именно там приключилась у меня стычка конкретно по поводу одного из жандармских офицеров. Я туда заскочил в тот день как обычно: просто глотнуть кофе, кратко выдохнуть и рвануть дальше по своим «охотничьим» делам. Словом – забежал. И наблюдаю картинку вполне себе неприглядного проявления того самого снобизма.

Драгунский подполковник под ржание прихлебателей витиевато и язвительно поливает грязью Жандармский корпус, его сотрудников и полицейские формирования вообще. Притом очень старательно не касается конкретного представителя жандармерии, здесь же присутствующего. Случись чего: «Ну, что вы! Я ни ему, ни о нём ни слова не сказал!» Знакомая сволочная провокация. В той жизни не раз приходилось стоять или сидеть с каменным лицом, делая вид, что ничего не слышу, ничего не вижу, как этот вот поручик Отдельного корпуса сейчас.

В общем, развлекающийся подпол мне не понравился категорически. Нашёл себе жертву, скотина. Мало того, что из другого ведомства, так ещё и чином ниже на три ступени. Нет бы с равным пикировался – но это, поди, страшновато. Равный же может и в морду без разговоров зарядить. Тварь, в общем, из штабного снобья, скорее всего. А потом я к нему ещё и присмотрелся.

Стоп… Маска! А ведь я тебя знаю. Барон Карл Густав Эмиль Маннергейм собственной персоной. Здесь и сейчас он пока ничего не сделал – действительно штабной крысюк, не влияющий ни на что и никак. Но там, в моём мире… Там он всякого и разного натворил массу. Начиная с 1918 года. С его ведь, в том числе, подачи Финляндия ринулась к незалежности и за какой-то месяц стала «руссен-фрай», то есть свободной от русских. Русских притом вовсе не выгоняли. Что вы? Фи! Какая дикость! Их просто грабили, убивали и цивилизованно зарывали в ровиках, которые потом старательно заравнивали, заметая следы.

А что с его же подачи вытворяли с пленными красноармейцами во время Финской войны? Куда большая часть из них делась, кстати? Влились в дружно-цивилизованный финский народ? Хрен поверю. Тем более знаю я из рассказов деда, в той войне участвовавшего, в каком виде финны подкидывали для устрашения трупы взятых ими в плен бойцов. А блокада Ленинграда, в которой всё те же финны активно участвовали, бок о бок с Вермахтом? Короче, вспомнил я многое и настроен был по отношению к горячему шведскому парню… Так скажем: не вполне дружелюбно.

И потому:

- Извольте извиниться перед офицером, незаслуженно оскорблённым вами, господин Маннергейм! - чеканю я, поднимаясь из-за стола, и продолжаю, - Чины Отдельного корпуса такие же служащие Престолу и Отечеству офицеры, как и все, здесь присутствующие. И служба их, да будет вам известно, многократно тяжелее и опаснее перекладывания в штабе бумажек с одного стола на другой. Посему не вам или иным штабным поливать их грязью, господин Маннергейм. Извольте извиниться!

Ага. Проняло. Для «целого» барона обращение «господин» сродни пощёчине. Вон морда красными пятнами пошла. Понравилось? Не ждал ответочки, чухна тупорогая? А она еще и не начиналась. Давай – ляпни чё ни то.

- Да как ты смеешь… - начинает вставая барон, и я перебиваю:

- Я с вами свиней не пас, и права обращаться ко мне на «ты» вам не давал. Вы хам, господин Маннергейм. Извольте извиниться теперь и передо мной. И коль скоро вы решите настаивать на своём хамстве – хорунжий князь Борцич к вашим услугам.

Что такое? Пасть открывать не просто на офицера, а на князя уже очково? Ссышь, сучёнок? Выжидательно смотрю ему в глаза. Дожидаюсь своего – взгляд виляет в сторону. И… Не успеваю я выдать очередную тираду… За моей спиной раздаётся:

- Господа офицеры!

В присутствие входят новые действующие лица – Великий Князь и жандармский ротмистр, руководитель работающей здесь группы.

- Что здесь происходит, господа? Просветите меня, князь?

М-да… «Виновника торжества» в моём лице командир вычислил сразу…

- Я требую от господина Маннергейма, оскорбившего русское офицерство и меня лично, извинений, Ваше Высочество.

- Вот как… - тянет Михаил Александрович, смеривая Маннергейма ничего хорошего не предвещающим взглядом, - Вы и здесь в своём репертуаре… господин Маннергейм?

А ведь они знакомы. И знает наш полковник барона явно не с самой лучшей стороны. Повезло? Судя по тому, как съёживается под взглядом Великого Князя Маннергейм – да. А Михаил Александрович продолжает:

- Вы, штабс-ротмистр! Да! Вы! Перескажите нам сюжет разыгравшейся здесь драмы, будьте так любезны, - продолжает он, обращаясь к одному из присутствующих офицеров.

Ну, логично. Привлекаем независимого свидетеля, во-первых, не выставляем людей мелкими жалобщиками, во-вторых. Штабс-ротмистр спокойно пересказывает что да как. Великий Князь нехорошо усмехается:

- Действительно – в своём репертуаре, - тянет он, фиксируя тяжёлым взглядом барона, - Насколько я помню… господин Маннергейм, из Кавалергардского полка вас… попросили удалиться в связи с аналогичным казусом. Не так ли, господин Маннергейм? А что там было в Офицерской школе, не напомните? Да-с… И даже сбежав на фронт, вы остались всё тем же. Я всё же рекомендую вам, господин Маннергейм, извиниться перед господами офицерами. Настоятельно рекомендую, господин Маннергейм. Итак?..

Барон покорно бормочет извинения.

- Господа офицеры? - Михаил Александрович обращается уже к нам с поручиком.

- Извинения приняты, Ваше Высочество, - отвечает поручик.

- Извинения приняты, Ваше Высочество, - повторяю я и засекаю ненавидящий взгляд всё ещё багрового подполковника.

Ну вот и нажил я себе личного врага. Ничего – разберёмся со временем.

***

- А мы искали именно вас, Святослав Олегович, - продолжает командир, обращаясь уже ко мне, - Как обстоят дела в вашей команде?

- Отлично, господин полковник, - отвечаю я, - Второй взвод во главе с подхорунжим Вахромеевым в поиске. Первый взвод готовится к выходу во главе со мной.

- Хорошо. Пойдёмте, князь. Имеются некоторые вопросы по вашему прошлому выходу.

Идём в палатку Великого князя в сопровождении обоих жандармских офицеров. Так, так… Это что за варианты? Меня в чём-то подозревают? Не факт. Однако посмотрим.

В палатку входим втроём – поручик остаётся снаружи. Работает охранением? Скорее всего. Располагаемся вокруг стола. Полковник кивает ротмистру и тот начинает:

- Сколько времени вы работаете в своём секторе, хорунжий?

- Около полутора месяцев, господин ротмистр.

- За это время вы не замечали что-либо странное? Неизвестные люди или отряды в степи? Попытки входа и выхода за пределы лагеря? Не спешите, хорунжий.

- Нет, господин ротмистр. Именно людей и отряды не видели ни мои люди, ни я сам. Но мы дважды натыкались на следы встреч неизвестных с гостями с той стороны. Я подавал рапорты о тех находках.

- Всё верно, хорунжий. О том, собственно, и речь. Можете рассказать подробнее?

- Насколько можно было понять из оставленных следов, с той стороны оба раза приходил небольшой отряд – скорее группа – из четырёх-пяти человек. С нашей стороны был кто-то один. Встреча была короткой. После неё человек от нас возвращался в лагерь, а группа противника уходила в степь. В сторону японцев.

- Почему именно «противника»?

- Группа приходила со стороны японцев и уходила туда же. Логично предположить, что это именно противник.

- Хорошо. А что вы можете сказать о человеке с нашей стороны?

- Только то, что он приходил один, шёл пешком и старался не оставлять явных следов.

- Негусто… Как часто вы находили такие следы?

- Дважды. С разрывом в неделю. Оба раза до начала подготовки к походу.

- Понятно… Скажите, хорунжий, а как вы смотрите на кратковременное сотрудничество с нами?

- Если господин полковник не возражает…

- Не возражаю.

- Я готов, господин ротмистр.

- Отлично. Значит работаем.

***

Уже через час в моей палатке состоялся «военный совет»: я, назвавшийся Леонидом Константиновичем Головиным ротмистр и поручик Алексей Львович Лукьянцев. Господа жандармы оговаривали практику, поражая меня какой-то простотой и незамысловатостью сознания. Жандармы предлагали патрулирование вдоль периметра, не собираясь особо скрываться. Сигналы просто голосом: то есть засёк кого-то или чего-то – ори погромче, услышим и прибежим. М-дя… В конечном итоге я не выдержал:

- Господа офицеры! Как же вы боретесь с разномастными карбонариями? Аналогично? - вопросил я.

И услышал в ответ:

- Собственно – да, хорунжий. А что вы предлагаете?

- Ну… Мысль следующая. Завтра с утра я вывожу свой взвод на патрулирование. По пути разделяемся вне пределов видимости из лагеря. Я беру половину своего взвода – лиц особо доверенных, из тех, с кем в поле выходил не раз. Остальные, как им и положено, выходят в поиск – разведку ведь никто не отменял, а взвод Вахромеева возвращается в расположение. С оставшимися казаками разбиваемся на группы по три человека и распределяемся в секретах по периметру. Пяти групп по японской стороне должно хватить. Скрытно наблюдаем, обращая внимание на всякую неправильную активность. Например, кто-то с нашей стороны бродит, наблюдает за патрулями. Если замечаем, что человек сигнализирует на ту сторону – организуемся, собираемся в кучу и ждём.

- Как вы поймёте, что субъект сигнализирует на ту сторону?

- Думаю, это будет несложно, поручик. Скорее всего, сигнал и собственно встреча будут происходить ночью. Соответственно, сигнализировать будут и с одной, и с другой стороны светом, то есть, наиболее вероятно – с помощью фонаря. Скорее всего – электрического.

- Логично, - вставил ротмистр, - И ваши дальнейшие действия?

- Засекаем вспышку, стягиваемся к месту, отслеживаем фигуранта с нашей стороны до точки рандеву. При встрече – берём всех, желательно живыми. Дальше допрашиваем, выясняем наличие сообщников и берём всех, о ком узнаем, за жабры.

- «За жабры», говорите? - посмеивается ротмистр, - Оригинально, Святослав Олегович. Ну, что же… Быть по сему. Поручик пойдёт с вами. Действуйте.

- Слушаюсь, господин ротмистр! Разрешите приступать?

- Приступайте, господа офицеры. Счастливой рыбалки вам, господа, - снова усмехается Леонид Константинович и уходит.

- Алексей Львович, - говорю я поручику, - Для начала, вам стоит переодеться. Голубой мундир – не самая удобная одежда для сидения в секрете и скрытного наблюдения. У вас найдутся солдатские шаровары и гимнастёрка? Если нет – изыщем подходящий казачий комплект.

Поручик смущённо морщится:

- Да, если можно, Святослав Олегович. Я ничего подобного не припас.

Высвистываю Архипова и озадачиваю его вопросом обмундирования поручика. Пока он тряс интенданта (эти хомяки моих вахмистров скоро будут бояться, как черти святой воды), инструктировал жандарма по теме что брать, а чего не стоит. Вахмистр справился минут за пятнадцать, после чего заинструктированный поручик Лукьянцев ушёл собираться в секрет, а я насел на Архипова.

- Вот что, Павло. Завтра с ранья выходим в поиск как обычно. Отходим подальше, чтоб не видно нас было и разделяемся. Я с корейцами, Лбовым, Хоревым, Вихоркиным, Сударевым, Климовым и поручиком остаюсь, а ты с остальными казаками берёшь наших коней заводными и уходишь в поиск по своему усмотрению. Всё как обычно – на четвёртый день возвращаетесь. Мы тут остаёмся в долгом секрете – дней на четыре-пять. Что за дела у нас тут будут – не спрашивай. Ибо…

- Меньше буду знать – крепче буду спать, - тихо смеётся Архипов, - Я понял, Вашбродь. Казакам так же скажу. И кого вы назначили – готовиться передам.

- Вот и правильно, Семёныч. Иди пока.

Архипов молча козырнул и вышел. А я задумался, осматривая свой арсенал. Что взять? Да тут и думать особо не над чем. Винтовки тащить смысла нет – и уссурийцы, и «стрелы» справятся при нужде не хуже меня. Поэтому, как всегда, Браунинг М1903 с запасным магазином. А в качестве основного ствола – Маузер. К нему колодку пристегни и получишь почти что компактный пистолет-пулемёт. Правда без авто-огня и патронов всего десять, но мне хватит. Да и драка, если и будет – практически в упор и скоротечно. В общем – за глаза. Накоротке большего не понадобится. Остальное – как обычно. В темпе упаковался и лёг спать. Завтра выход.

***

С утра мы вышли в степь всем взводом. Как и предполагалось, назначенные люди, я и жандармский поручик спешились и отправили лошадей с уходящим взводом. Собрал бойцов на инструктаж. Без лишних подробностей довёл диспозицию, поставил задачу и добавил:

- Запомните, хлопцы: то, что пойдёт от нашего лагеря нужно взять живым. Японцев – как получится, но желательно тоже. Вопросы есть?

-Разрешите, Вашбродь!

Кто это там у меня? Хорев? Ну, время есть.

- Валяй.

- А ентот, с нашей стороны который, йон насколько живым быть должон?

- Пригодным для допроса.

- Понял, Вашбродь.

- Ещё вопросы? Поручик! У вас будет что-нибудь?

- Нет, хорунжий.

- Тогда вперёд.

Выдвинулись к месту. Дошли, естественно. Поручик, правда, не без труда. Но тоже дошёл своими ногами – на хребте тащить не пришлось. Молодец. Вообще хорошо держится. Не скулит, с ЦУ лезть не пытается, поболтать не пробует. Сказано идти – идёт. Сказано привал – отдыхает. Правильный настрой.

На месте осмотрелся. Разбил народ на тройки, как и намеревался изначально. Разослал группы по предполагаемой линии контакта. Замерли. Ждём и смотрим.

Ближе к вечеру встрепенулся Пак.

- Ваше благородие…

- Вижу, Мун-Хи.

Некто в полевой форме без знаков различия. С такого расстояния опознать нереально, даже и в бинокль, но похоже азиат – китаец или кореец. Очень интересно. Был ведь приказ перед началом подготовки к походу удалить всех азиатов из лагеря. Моих корейцев это не касается – все уже боем проверены и не раз. А вот это кто-такой? Вообще, помню был скандал с 52-м драгунским полком, в котором китайца высылать отказывались наотрез, мол особо ценный толмач и вообще единственный на всю дивизию знаток японского, китайского, корейского и русского языков одновременно.

Ну… У нас-то в дивизии проблем с переводчиками нет, благодаря в первую очередь моим «стрелам Чосон». Так что пропустил я большую часть той истории мимо ушей, но вот сейчас вспомнилось… В том числе и то, что сидел тот переводчик не где-нибудь, а в штабе 52-го полка, обслуживая, по факту, всю дивизию. Ах ты ж, как удобно-то… Кто ж на такое место службы иностранца пропихнул, интересно мне? А ведь следы выходов на рандеву мы с Гордеичем засекали как раз после прибытия сюда 2-й Отдельной кавалерийской бригады, в которую тот 52-й драгунский полк и входит. Получается утечка именно оттуда? Посмотрим…

Объект, пока наблюдения, остановился и закурил. Стоит, дымит, ненавязчиво осматривается. Интересно… Если это наш объект – по ходу место выхода мы засекли. Однако не факт. Общий сбор объявлять рано. Кто знает – может это и не азиат ни разу, и действительно покурить остановился. И потом, а кто сказал, что на рандеву пойдёт именно азиат? Может вообще какая-нибудь исконно-посконная рязанская будка нарисуется. А этот куряка – вообще не факт, что наш клиент. Ладно. Поживём – увидим. Лежим, смотрим, ждём и, как говорится, не питюкаем.

Опа! А ведь-таки наш клиент. Со стороны куряки исходит подряд три вспышки, точнее блика, от, скорее всего, карманного зеркальца.

- Внимание по сторонам, - шиплю я.

Должен быть ответ из степи. Необязательно аналогичный, но должен. Угадал.

- Около тридцати метров справа от нас. Взлетела птица.

Это Цой. Он у меня глазастый и думать умеет. Правильно всё понял. Весь день тут птицы не летали и на тебе – именно сейчас приспичило. Молодец. Засёк. Но сбор объявлять всё равно рано. Может здесь просто обозначили готовность, а сама встреча будет в другом месте. Ждём.

Вот и сумерки. Самое удачное время для романтических встреч и всяких злодейств. Мы за день успели посменно покемарить, так что относительно свежи, немного отдохнули и готовы к действию. Фельдшер Пак ещё пару часов назад раздал всем какое-то непойми чем воняющее зелье для улучшения ночного зрения. Выпили скривившись. Сейчас понятно, что не зря. Видно всё же гораздо лучше, чем обычно. Не как с ПНВ, конечно, но лучше.

- Есть вспышка. Метров десять вправо от дневной засечки.

Хочу дать команду на сбор, и…

- Замерли… - шиплю я вместо этого.

Негромкий шелест в каком-то десятке метров слева. Отчетливо вижу пять фигур мягко, плавно растекающихся по избранной позиции. Красиво двигаются, умело и аккуратно, почти без единого шороха. Хорошо, что именно «почти». Как минимум я прохлопал бы точно. Четверо в группе – явно охрана. Пятый, охраняемый, даёт две короткие вспышки фонарём.

Место встречи найдено. Прям под нашей задницей. Зато и ходить далеко не надо. Без шума, знаками даю Цою команду «К бою». Тот кивает и так же передаёт следующему. Я тем временем слегка прижимаю плечо поручика, прикладываю палец к губам и показываю знак «Лежать». Лукьянцев молча кивает и вжимается в землю. Опять молодец. Никакой паники, дурацких уточнений громким шёпотом или вовсе, не приведите Боги, возражений. Сказали «замри» – замер без лишнего текста.

Возвращаю своё внимание к неизвестной группе. Именно неизвестной. Пока мы их не расплющили и не установили достоверно что это японцы – только так. Профи. Разобрались и замерли. Не знал бы, что они там – не заметил бы. А ведь брать этих живыми – не вариант. Никак. Придётся валить во избежание собственных потерь. Снова касаюсь плеча Цоя, указываю на чужую группу и провожу большим пальцем по горлу – разрешение на убой. Тыкаю в «сигнальщика» и демонстративно пожимаю плечами – как получится. Цой кивает и передаёт по цепи. Ждём.

Короткая вспышка на полпути от лагеря. От группы тут же уходит такая же. Понятно. Дополнительно обозначились, чтобы не плутать. Есть контакт. Снова касаюсь плеча Цоя, указываю на приближающуюся от нашего лагеря фигуру и сжимаю кулак – этого брать без вариантов. Снова кивок в ответ и передача дальше.

Тихо поднимаю Маузер упирая в плечо крышку используемой вместо приклада колодки-кобуры. Патрон уже в патроннике, предохранитель выключен. Антабки и карабины давным-давно обмотаны полосками ткани. В общем лязга и бряканья не будет. Внимательно всматриваюсь в цели. Всё небезнадежно. Вижу троих – двух бойцов и «сигнальщика». С моего ракурса – могу положить всех троих. Убить, может и не убью, но попятнаю точно. И начну я с «сигнальщика» – попробую его стреножить. Следующие – бойцы слева и справа от меня. Снова беззвучные переговоры с Цоем и его очередной кивок. Распределились.

А тем временем гость из лагеря подходит ближе. «Сигнальщик» встаёт с колена и делает пару шагов навстречу. Отлично! Сейчас все три моих цели почти на линеечке. ФАС! Мой Маузер выдаёт чёткую, почти пулемётную строчку три по два. «Сигнальщик» получает по ногам и валится траву. Как-то хорошо я его подбил – похоже по колену прилетело. Один боец молча заваливается на бок – похоже готов, живые так не падают. Второй дёргается от попадания, пытается вскинуть револьвер и получает от меня ещё две пули куда-то в «центр масс», как учили когда-то. Готов.

«Стрелы» вступают в бой одновременно с открытием огня. Один настигает рывком и безжалостно сминает гостя из лагеря, двое расстреливают оставшихся без моего внимания бойцов. Пак, отстрелявшись, бросается вперёд. Он на бегу прикалывает штыком ещё живого бойца, пробивает с ноги «сигнальщику», прописав тому «рауш-наркоз», и тут же присаживается на корточки начиная свою жертву бинтовать (есть возможность взять в плен – так почему бы и нет). Цой, проконтролировав подстреленных, присаживается рядом с Паком и, ухитряясь не мешать перевязке, тщательно обыскивает раненного сваливая всё найденное в кучу. Хван тем временем уже закончил пеленать и обыскивает вырубленного «гостя».

Включаю предохранитель Маузера и рявкаю в сторону ближайшей из спешащих к нам патрульной тройки:

- Шин! Со своей тройкой бегом по следу этой группы. Там должны быть коневоды и кони. Если на месте – валить. Если сбежали – хер с ними. Всё ясно?

- Так точно Ваше благородие!

- Вперёд!

Группа уносится, а я продолжаю:

- Хван! Что с тушкой?

- Жив. Связан. Обыскан, Ваше благородие.

- Отлично. Пак! Как «сигнальщик»?

- Жив. Не совсем здоров. Перебинтован. Обыскан. Связан, Ваше благородие.

- Отлично. Цой! Что остальные из группы?

- Уничтожены, Ваше благородие.

- И это тоже хорошо весьма.

Поворачиваюсь к Лукьянцеву:

- Дело сделано, Алексей Львович. Двое пленных есть – причём именно те, кто был нужен. Четверо ликвидированы.

- Впечатляет, Святослав Олегович, - отвечает поручик, поднимаясь с травы, - Молниеносно, точно, решительно… Одним словом – великолепно, господин хорунжий. А если мы ещё и разговорим пленных… Это будет просто блестяще.

Кошусь в строну стоящего над спелёнатым «гостем» Хвана и недобро усмехаюсь.

- Разговорим, Алексей Львович. Обязательно.

***

Отправляем вестового к ротмистру с коротким сообщением в одно слово: «Успешно». А я смотрю на наших пленных. «Сигнальщик» – простреленный и перевязанный в двух местах совершенно безэмоционален. Лежит себе не шевелясь, прикрытыми глазами смотрит в одну точку. Полное ощущение, что ушёл в Дзен. Второй – какой-то слащавый азиат (Кореец? Китаец?) в нашем полевом обмундировании без погон – более беспокоен. Крутит головой, моргает, глаза бегают. Похоже он и есть «самое слабое звено». С него и начнём.

- Пак! Этого оттащи в сторону. Делай что хочешь, но он должен петь соловьём и чем скорее – тем лучше. Отрезать всякое и ломать кости нельзя. В остальном – на твоё усмотрение.

- Понял, Ваше благородие. Японец заговорит, - отвечает Пак.

- Японец?

- Да, Ваше благородие. Именно так.

- Действуй. Возьми Цоя в помощь.

- Слушаюсь, Ваше благородие.

Корейцы хватают жертву и, не давая трепыхаться, уволакивают в гаолян. Я поворачиваюсь к поручику.

- Слышали, Алексей Львович? Японец! В штабе полка! На фронте! Куда смотрит и каким местом груши околачивает наша контрразведка? И есть ли она вообще?

- У нас не лучше, Святослав Олегович, - мрачно отвечает Лукьянцев.

- Бардак… - продолжаю я, - Насколько я слышал у вас и вовсе непойми что происходит. Отдельный корпус работает отдельно, Охранное отделение – отдельно, полиция вообще «по личному плану», между собой не пересекаясь никак. Взаимодействия никакого, обмена информацией нет. Методы… Ну вот представьте, что мы этих попытались бы взять по вашему рецепту. Что бы было?

- Не травите душу, Святослав Олегович, - морщится поручик, - Вы лучше скажите: как думаете – разговорят ваши головорезы пленного?

- Разговорят, Алексей Львович. Вопрос времени.

Из зарослей гаоляна доносится приглушенный вопль, оперативно пресечённый. Процесс идёт. Лукьянцев морщится, но без ахов, охов и глупого недоумения. Стоим, молча курим. Второй японец лежит камушком под охраной одного из казаков. Остальные в охранении. Все при деле.

Из степи доносит звук трёх винтовочных выстрелов.

- Коневоды не ушли, - поясняю я встрепенувшемуся поручику. Тот спокойно кивает в ответ. Стоим… Ждём…

Выныривают из темноты три всадника, ведущие в поводу четырёх посёдланных лошадей. На двух из них навьючены трупы. Точно – коневоды не ушли. И без потерь. Отлично.

Спустя некоторое время появляется Цой.

- Ваше благородие! Японец готов говорить.

Усмехаюсь – действительно самое слабое звено. Японец дёргается и кривится. Не нравится ему такое падение самурайской чести. Это тоже правильно – легче и сам потом разговорится.

- Хорошо. Иди к Паку.

Кореец испаряется, а я обращаюсь к жандарму:

- Пойдёмте, Алексей Львович, пообщаемся, раз он готов и пока железо ещё горячо.

В кустах картина Репина под названием «Приплыли». Японец, без видимых следов воздействия и с кляпом во рту, плачет, свернувшись в позу эмбриона. Оба моих корейца сидят рядом и курят с видом абсолютно флегматичным, и я бы сказал – пофигистическим. При нашем с поручиком появлении оба вскакивают, затаптывая папироски и вытягиваются во фрунт.

- Ваше благородие! - докладывает фельдшер Пак, - Ваше распоряжение выполнено! Объект готов к даче показаний!

- Хорошо, - отвечаю я, - Цой! Охранять второго. Пак! На месте.

Подхожу к японцу. Тот смотрит на меня со страхом, а на Пака косится с таким ужасом, будто это демон из преисподней. Оно и понятно. Общение их было плодотворным.

- Кто таков? - спрашиваю его.

- Я переводчик штаба 52-го драгунского полка, господин, - торопливо лепечет японец.

- Что? - хищно ухмыляюсь я, - Ты решил со мной пошутить, ничтожество? Пак!

Кореец поворачивается к японцу, вытягивая из кармана куботан. Японец сжимается и пытается отползти с писком:

- Нет! Нет! Прошу вас, господин! Я всё скажу!

- Кто таков? - повторяю я.

- Лейтенант Каори Минамото, господин. Току-му ки-кан[1]. Разведывательная служба Микадо, господин.

- Кто второй пленный?

- Капитан Хагори Сато, господин. Мой начальник.

- Что ты пытался передать?

- Сведения о скором походе двух русских дивизий на Инкоу, господин. И их предварительный маршрут, господин.

- От кого ты получил эти сведения?

- От Карла… Простите, господин! От подполковника Маннергейма, господин.

- Уверен?

- Да, господин. Карл… Простите, господин! Подполковник Маннергейм сказал мне о том лично, во время нашего… Сейбецу[2]… Ночного времяпровождения, господин.

Тьфу, твою мать… И здесь пидоры. Хотя… По поводу Маннергейма – так я и знал.

- Он знал кто ты на самом деле?

- Да, господин.

- Когда он был завербован? - «На чём» спрашивать бессмысленно – вон оно, медовое ловушко, выкладывает всё, о чем его ни спросят.

- В поезде, господин. По пути в Цицикар, господин.

- Он сотрудничал по принуждению?

- Нет, господин. Он сказал, что ненавидит русских варваров, господин. Простите, господин! Он так и сказал, господин!

- Кто ещё предоставлял тебе сведения?

- Ротмистр Ниеминен из штаба 2-й Сводной кавалерийской дивизии, господин.

- Добровольно?

- Да, господин. Он также сторонник свободной Финляндии, господин. И мой… Койбито[3]…

- Без подробностей.

Puta madre[4]… Термин «японский бог» принимает, потихоньку принципиально новое звучание. И опять убеждаюсь – что ни прибалт, так точно ГЕЙропеец, причём от слова гей.

- Кто ещё?

- Больше никто, господин.

- Мне позвать Пака?

- Нет! Нет! Не надо, господин! Я говорю правду, господин! Клянусь!

Поворачиваюсь к Лукьянцеву.

- Этих… Мерзавцев надо брать и потрошить. Немедленно.

Тот кивает:

- Согласен. Но дождёмся ротмистра Головина. Субординацию никто не отменял, Святослав Олегович.

- Понятное дело. Ждём.

На моё счастье, ротмистр с тремя другими жандармами появился минут через пять. Выслушал доклад поручика, кивнул и начал распоряжаться.

- Штабс-ротмистр Воронин! С поручиком Гаевым – арестовать ротмистра Ниеминена. Поручик Лукьянцев…

- Разрешите, господин ротмистр!

- Да, хорунжий!

- Разрешите участвовать в аресте господина Маннергейма!

Пристально смотрит на меня, усмехается и выдаёт:

- Разрешаю. НО! Он нужен живым и вменяемым! Понимаете меня, хорунжий?

- Так точно, господин ротмистр!

- Отлично. Возьмите с собой двух казаков. Ещё двух отправьте со штабс-ротмистром Ворониным. Поручик Строев! С двумя казаками доставить пленных в наше расположение. Разместить по отдельности. Глаз не спускать. Всем всё понятно? Отлично! Вперёд, господа офицеры! Аллюр три креста!

Рванули. Пронеслись через лагерь к палатке пока ещё не бывшего подполковника. У запахнутого полога заполошно вскидываются двое драгун – предположительно денщики. Мои корейцы сходу сносят их с дороги вышибая в нокаут. На ходу приказываю:

- Связать. Рты заткнуть. Потом заберём с собой для разбирательства на предмет причастности. Я и поручик на шухере. Вперёд!

Пак и Цой влетают в палатку. Оттуда доносится короткая возня, вскрики двумя (?) мужскими голосами и тишина. Высовывается Пак:

- Ваше благородие… Их тут двое…

- Что?..

Вместе с поручиком входим во внутрь. М-дя… Два голых мужика на полу в положении «ласты за спину» – Маннергейм и ещё один. Пасти заткнуты, зенки выпучены, пытаются что-то вякать через кляпы. Чем занимались – понятно. Голубки, млять… И кто это тут у меня нарисовался?

- Цой! Убери кляп у этого.

Мужичонка отплёвывается, откашливается и пытается завести:

- Да как вы смеете! Я…

Что именно «он» сказать не успевает. Пак наносит выверенный удар, и фигурант, всхлипнув, затыкается.

- Кто таков? – спрашиваю его я.

- Ротмистр Ниеминен…

- Дальше неинтересно, - говорю я, и Цой возвращает кляп на место.

- Так… На ловца и зверь бежит… Пак! Всем, включая денщиков, мешки на головы. Этим двум… Намотайте что-нибудь вокруг бёдер. Вяжите цепочкой и гоним к жандармам.

Так мы и продефилировали через весь лагерь к жандармским палаткам. Дал команду своим рассадить всех по отдельности и глаз не спускать и вместе с поручиком вхожу внутрь, слыша ротмистрский рык:

- Что значит «ушёл», штабс-ротмистр!? Куда «ушёл»!? Когда!? Вы понимаете, что упустили государственного преступника!?

Перед нами открывается вполне себе знакомая картина. Двое стоящих навытяжку офицеров, и перед ними опирающийся на стол кулаками багровый и бешено встопорщенный ротмистр, намеренный продолжить разнос. Однако мы вовремя. Лукьянцев вступает в разговор уставным:

- Разрешите, господин ротмистр! – переключая начальственное внимание на себя, к явному облегчению коллег.

- Что у вас, поручик!? – рявкает ротмистр, а Лукьянцев докладывает:

- Доставлены арестованные Маннергейм и Ниеминен, господин ротмистр. Также задержаны и доставлены их денщики.

- Где вы их перехватили, поручик? - уже спокойнее спрашивает ротмистр.

- Указанные лица арестованы в палатке господина Маннергейма, где оба они были обнаружены при… пикантном времяпрепровождении, господин ротмистр.

- Отлично, поручик.

- Господин ротмистр! Могу я возвращаться к своим прямым обязанностям? – вставляю я.

- Разумеется, хорунжий, - с усмешкой отвечает ротмистр, - Сразу же после написания всех положенных рапортов по делу. Это, кстати, и вас касается, господа. Можете приступать прямо сейчас.

Ну, твою-то мать… И здесь хренова канцелярщина… И никуда от неё не деться.

Инкоу.

Есть! Наконец-то! «Дан приказ ему на Запад»! То есть на самом деле мне и на Юго-Запад, но не суть. Главное – двинулись, наконец, под общим командованием старого знакомого генерала Мищенко курсом на Инкоу!

Не сразу, конечно. С той ночи разгрома агентурной сетки Току-му ки-кан прошёл почти месяц. За это время командирским решением моя конно-охотничья команда была развёрнута до полноценной сотни. Соответственно, в связи с увеличившимся штатом проведён дополнительный набор добровольцев. Их, естественно, пришлось в темпе учить и натаскивать, но это уже дело техники. Тем более, что урядничьи и вахмистрские вакансии я традиционно забил людьми из первого состава.

На появившуюся офицерскую должность встал произведённый в подхорунжие Павло Архипов. К слову, второй в моей команде полный Георгиевский кавалер – четыре медали За храбрость и четыре Георгиевских креста. И документы на производство в хорунжие на Павла Семёновича тоже ушли в Питер, как ранее на Гордеича.

Как так круто вышло? Честно – без моего фаворитизма при протекционизме нашего полкового командира не обошлось. Однако всё к лучшему, поскольку у меня в теперь уже сотне комсостав полностью укомплектован людьми, с которыми я бок о бок воевал и которым доверяю полностью.

А я… Ну что «Я»? Это, как известно, последняя буква в алфавите. Как был – так и есть: господин хорунжий. И нормально. Мне хватает. Главное – Вера Андреевна, моя официальная, обручённая (а не наречённая) невеста рядом, в полковом лазарете. Главное – я вижу её глаза, всякий раз безнадежно утопая в их дивной синеве. Главное – меня озаряет весенним Солнцем её улыбка. Главное – я слышу её голос и смех. А что ещё нужно для счастья? Шашка бы не подвела, пистолет бы не дал клина на самом интересном месте, да не сбился бы конь невовремя. А всё остальное… Приложится само. А нет – так и не надо. Живём, казаки!

И идём на Инкоу. Вышла не только наша Сводная казачья – слева от нас движется 2-я Сводная кавалерийская дивизия, а сзади накатывают целых две пехотных. Моща, однако! Да ещё и слухи ходят о том, что заготовил наш Железный старик Линевич для японцев знатный сюрприз. Какой именно – неизвестно, но генералам, а особенно солдатам Микадо должно понравиться, вроде бы. Ну, посмотрим при личной встрече.

А пока – дивизии прут вперёд, широким фронтом, выбросив перед собой сеть разъездов и дальних патрулей охотничьих команд. Время от времени из походных порядков выплескиваются сотни или эскадроны, уходящие на разгром чего-то, оказавшегося «охотникам» не по зубам. Сейчас нет времени для игр в прятки и организации засад – с обнаруженным противником или справляются сами и сразу, или вызывают подкрепления. Остановок до выхода на рубеж атаки быть не может.

***

Первыми к Инкоу вышли мы – конно-охотничьи команды. И закрутили карусель, стараясь не попадаться на глаза и аккуратно выясняя расположение оборонительных рубежей, конфигурацию боевых порядков и систему расстановки сил и средств, вплоть до отдельных часовых. Общее впечатление – нас слишком до хрена для этого городка.

Понятно, что это крупный порт и перевалочная база. Понятно, что и отсюда в том числе подпитывается армия генерала, насколько я помню, Ноги, осаждающая Порт Артур. Но гарнизон там не более полутора-двух тысяч. Да – со средствами усиления. Видели мы и артиллерию, и пулемёты. Да – вроде бы сидят в повышенной боеготовности. Но даже в открытой сшибке с нашими двумя кавдивизиями шансов у них ноль. Просто одна только численность – шесть тысяч сабель – расплющит гарнизон Инкоу в блин. А ведь сюда ещё не добрались идущие вслед за нами тридцать тысяч штыков двух пехотных дивизий. Значит явно не этот городишко наша основная цель. С этим пониманием и прибыл я на доклад к командиру.

- Что думаете, Святослав Олегович? - спрашивает Великий Князь.

Он перенял от нашего прошлого командира полковника Кульнева манеру общения – лаконично, твёрдо, ясно. И это работает.

- Противник не сможет отразить штурм даже спешенной кавалерии, не поддержанной пехотой, Ваше Высочество. Их просто слишком мало. Но для минимизации потерь без прямого штурма лучше обойтись.

- Что предлагаете, князь?

- Атаковать ночью в пешем порядке, Ваше Высочество. Атаку осуществить в два этапа. Первый: Охотничьим командам казачьих полков скрытно проникнуть на линию обороны противника, зачистить охранение, занять оборону. Второй: Основным силам дивизий перейти в решительное наступление и взять город под контроль.

- И где, по-вашему, нужно осуществлять проникновение?

- Это должен определить командир команды на вверенном ему участке, Ваше Высочество.

- Ну, может быть. Отдыхайте пока, Святослав Олегович.

***

Вот, чёрт меня дёрнул умничать и выдвигать грандиозно-завиральные идеи… Ведь знаю же, что инициатива страстно любит инициатора, и один хрен – вылез. Придурок, блин…

После моего доклада об обороне противника, Михаил Александрович высказал мою идею о скрытном проникновении и зачистке линии обороны на военном совете. Генерал Мищенко этот мой бред выслушал, хмыкнул и принял Соломоново решение. Ночью на позиции японцев скрытно поползёт одна конно-охотничья команда – моя, поскольку она наиболее подготовленная. И предстоит команде зачистить участок оборонительного рубежа и, после подхода всего Уссурийского казачьего полка, максимально расширить плацдарм, и держаться вплоть до подхода основных сил Сводной казачьей дивизии. Далее в составе дивизии приступить к штурму города. Для успешного штурма сил дивизии должно хватить. Зашибись…

Вот и ползу я теперь ночкой тёмной к японской линии обороны во главе своей команды. Хорошо, что колючку японцы пока ещё не пользуют – намудохались бы. А ещё хорошо, что противопехотные мины пока не придумали. И до использования прожекторов на суше додумались пока только наши в Порт Артуре. И… Хорош бухтеть, короче. Траншея впереди. Работаем.

Передовые группы без шума ныряют в японские траншеи. Несколько секунд – сигнал: «Ко мне». Значит всё чисто. Вперёд. Ныряю в траншею, почти спотыкаясь о труп часового. Осматриваюсь по сторонам. Слева и справа от меня без лишнего шума спрыгивают казаки. Пока по плану.

Даю отмашку Архипову и Вахромееву. Бойцы растягиваются влево и вправо по траншее, зачищая блиндажи и ночной караул. Четыре пулемёта и две пушки уже под контролем и разворачиваются на Инкоу. Выстрел. Ладно. Не могло всё пройти гладко просто по определению.

- К бою! Сомов! Ракету! – ракета тут же стартует, и я вижу, как начинает движение полк.

Отлично. Скоро будут на месте. Пулемёты стоят по-дурацки – тупо на открытых позициях. И ладно. Нам бы ночь простоять. На улицах начинается целенаправленное шевеление. Гарнизон реагирует на лишний шум и начинает стягиваться к месту стрельбы.

- Огонь! - ору я, и по поднятым по тревоге японцам хлещут все четыре трофейных пулемёта и начинают работать винтовки.

Ну, что – не идеально, но, как минимум, полк доберётся до периметра без потерь – уже сало. А пока работаем.

Передо мной пулемётчика, а потом и второго номера сносит в сторону. Откуда? Справа по траншее возня. Пропустили нору, из которой сейчас вылезло пятеро японцев. Заминусили их всех, но отстреляться они успели. Двое казаков заменяют выбитый расчёт. Пулемёт снова оживает. Работа идёт.

Тяжело ухает взрыв – благо, что недолёт. Похоже гаубица из тех, что стояли рядом с площадью. Больше нигде не видел. Так… У них там прямая наводка, почти. У трофейных полевушек, в принципе, тоже.

- Второе орудие! Они перед тобой должны быть метрах в двухстах! Гранатой! Огонь!

Пушка рявкает, снаряд улетает невесть куда.

- Млять… Ниже возьми! Огонь!

Опять непойми куда. А японцы закидывают снаряд с перелётом на этот раз.

- Ещё ниже! Огонь!

Есть, мля! Граната лопается примерно там, куда я и хотел её положить. Надеюсь, японских артиллеристов это хотя бы напугало.

- Так стрелять! Туда же! Огонь!

Снова рявкает пушка, а наш полк уже начинает ссыпаться в траншею, сразу присоединяясь к веселью. Рядом со мной возникает командир.

- Обстановка, хорунжий!

- Плацдарм взят. Ведём бой с гарнизоном. Вражеская гаубичная бата…

Снова рвануло, в этот раз на позициях. Ах ты ж… Знакомо-то как… Здравствуй новая контузия… Встряхиваю головой – вроде помогает… Рядом пытается встать Михаил Александрович. Подскакиваю… Ну… Громко сказано, конечно, но добираюсь. Осматриваю командира. Дыр нет, крови не наблюдаю, переломов не фиксирую – можно выдохнуть.

- Как вы, господин полковник? - ору я.

- Не орите, Святослав Олегович, - спокойно отвечает Великий Князь, - Я не оглох, мне просто что-то прилетело в бок. Всё в порядке. Свешников! Две ракеты!

Наблюдаем, как стартует заказанное. Пора уже выдвигаться всей дивизии. А нам пора вперёд. Для начала неплохо бы заткнуть те хреновы гаубицы. Оставляем три сотни на прикрытии и вламываемся на улицы. Моя команда на острие. Японцы лезут, кажется отовсюду. Однако сосредоточенный, беглый огонь подразделения никто не отменял, да и индивидуальное мастерство тоже. Прорываемся на площадь.

М-да… Хреновые у меня артиллеристы в команде… Все четыре гаубицы нетронуты. В полусотне метров перед ними две воронки. Короче – напужали мы их стрельбой своей. А може рассмешили. Неважно. Зато стрелки у меня отменные. Артиллеристов мы сметаем в какие-то секунды и набегаем на гаубицы. За нами полк, который тут же рассасывается по прилегающим улицам. А от взятого нами оборонительного рубежа уже несутся уральцы. Ну что… Осталось только зачистить. Можно считать – всё.

***

Не совсем… Мало занять ту или иную точку. Её ещё и удержать надобно, как минимум до похода наших приотставших пехотных дивизий. Посему начинаем в темпе обживать и достраивать под себя японскую оборону, оформляя её как круговую. Параллельно формируем и хоть чему-то наспех обучаем, силами артиллерийских и пулемётных офицеров и унтеров, расчёты трофейных пушек и пулемётов. Причём пулемёты, с помощью поднаторевших в этом деле пулемётчиков из наших батарей, переставляем с лафетов на кое-как смастряченные на месте треноги. Получилось достаточно быстро, благо захвачено пулемётов всего восемь. Огромный плюс в том, что боеприпасов к трофеям у нас просто горы, поскольку именно для их доставки в войска Инкоу и служил перевалочной базой.

Моя конно-охотничья команда на выделенных нам позиция толком не обжилась, ибо получил я приказ срочно выйти в поле и установить контакт с противником, который к нам уже направляется, что выяснилось из допроса пленного офицера связи. Этот показал, что при первых же выстрелах телеграфировал в Дальний с докладом о нападении и даже успел принять ответную телеграмму, о перенаправлении на Инкоу шедших к Порт Артуру двух пехотных дивизий. А это, я извиняюсь, что-то в районе двадцати пяти-тридцати тысяч штыков и сабель с восемьюдесятью пушками.

В общем – рванули в степь. И не зря. В полусотне километров Архипов со своим взводом изрубил японский разъезд и взял двух пленных – сержанта и капрала. Японские унтера не запирались (Попробовали бы, учитывая горячую любовь ко всему японскому «стрел Чосон».), и дисциплинированно доложили, что к нам реально идут две полнокровные дивизии. Находились они, на момент выхода разъезда, в тридцати-тридцати пяти километрах к югу. Идут они прямо на Инкоу с максимальной доступной скоростью пешего марша. Значит прибудут примерно послезавтра утром.

В общем ясно. Приказ был установить контакт и откатываться. Значит бегом домой. Нам ещё оборонительный рубеж осваивать. Однако без контроля оставлять японцев негоже. Посему оставляю при себе взвод, а всех остальных с пленными отправляю в город с новостями. Сам же, рассыпаю взвод широкой цепью и аккуратно двигаю навстречу японцам.

Через пару часов засекаю обширный хвост пыли и собираю казаков в более плотное построение. Поиск уже неактуален. Ещё через полчаса залезаю на походящую высотку и в бинокль осматриваю движущуюся в десятке километров колонну почти во всей красе. Так и ожидалось – толпень ещё та. Откатываемся на сопку в паре километров. Там, сверившись с картой, пишу донесение и отправляю двух казаков вестовыми. Продолжаем наблюдение.

Колонна действительно прёт с максимальной скоростью. Такими темпами – своих солдат к выходу на исходный рубеж японские генералы загонят почти насмерть. Что и хорошо. Значит атаковать сходу они будут не в состоянии. А попытаются – смогут изобразить только нечто в стиле сонных мух. Работаем дальше.

Продолжаем играть в прятки, откатываясь от высотки к высотке, уклоняясь от контактов с японскими разъездами и продолжая вести наблюдение. Дивизии прут с той же скорость, почти «полётом ворона», то есть практически по прямой, не разделяясь и не меняя общего направления. Бесхитростные азиатские парни… Ну… Их проблемы, на самом деле. Ближе к вечеру отправляю ещё пару казаков с очередным донесением.

Через час мне на смену прилетает взвод конно-охотничьей команды 4-го Уральского казачьего полка. Получаю приказ вернуться в расположение, ввожу командира уральцев в курс дела, и мы уходим «домой», то есть на Инкоу.

В городе докладываю о прибытии без потерь и о последнем мне известном местоположении противника командиру.

- Что думаете о них, князь? - спрашивает меня Михаил Александрович.

- Будут здесь, примерно, послезавтра утром, Ваше Высочество. Однако если они продолжат движение с виденной мною скоростью – сюда они придут измотанными до крайности. Соответственно, атаковать сходу они вряд ли смогут, а если и смогут – без успеха. С другой стороны – штатная артиллерия с ними, Ваше Высочество. Это полевые пушки калибра семьдесят пять миллиметров, но их около восьмидесяти. Так что беспокойство нам в виде массированного обстрела они доставить постараются.

- Хорошо, князь. Занимайтесь вверенным вашей команде рубежом.

- Слушаюсь! – козыряю я, и направляюсь к моим казакам.

А здесь сюрпризы… Если кратко – кого можно по праву называть боевыми хомяками, так это моих подхорунжих Вахромеева и Архипова. На позициях сотни расставлено аж девять японских пулемётов на штатных треногах и натащены горы снаряженных кассет. Мало того, мои хомяки приволокли откуда-то две японские полевые пушки, которые уже окопали и снабдили немалым боезапасом и расчётами из числа «стрел Чосон». Охренеть…

- Гордеич! Ты откуда это всё приволок?

- Да мы, Ваше благородие, мимо склада одного проходили. Открытого. И брошенного, ну прям совсем, да вроде как и давненько. Мы туда заглянули – а оно там всё и стоит, не нужное никому и позабытое всеми на свете. Мы с Павлом и порешили, что зачем добру пропадать?..

- Ага. Пусть лучше пузо лопнет, - хмыкаю я, - казаки хоть пальнуть прицельно смогут из этого всего?

- Смогут, Олегыч. У нас тут полдня артиллерист-подпоручик крутился, и пулемётчики тоже. Тех аж трое было – прапорщик и унтеров двое. Погоняли казаков. Так что смогут кой-чего, даже и не думай.

- Ладно, если так. Пойду гляну как окопались.

Пошёл, посмотрел. Пулемёты пришлось передвинуть, но, если совсем честно – просто по той причине, что нет предела совершенству. Заодно дополнил кое-что по окапыванию, маскировке и успокоился. Нечего тут больше корректировать.

С тем и ушёл я спать. Чует моё сердце – день завтра будет веселее некуда.

***

Следующий день прошёл в суете. Говорил же – нет предела совершенству. Тем более в вопросах фортификации. А значит моя сотня оказалась озадачена по самое не балуйся. В первую голову огребли командные пулемётчики и пушкари, которых я озадачил оборудованием – от окапывания, до маскировки – двух запасных позиций на каждый расчёт, да ещё вынес мозг с тренировками по смене позиций с вооружением боеприпасами. Причём не просто пробежать, плюхнуть груз и успокоиться, развернуть орудие, изготовиться к бою, приготовиться к открытию огня. Заставил повторить это действо по три раз на каждую позицию, причём все расчёт одновременно.

Глядя на меня, мой комсостав тоже озадачился угнетением личного состава укреплением траншей и подбором запасных позиций. Уставом этакое не предусмотрено? Дык ещё Суворов Александр Васильевич сказал: «Не держись Устава, яко слепой стены!» На том и стоим.

Словом, день у конно-охотничьей команды Уссурийского казачьего полка прошёл увлекательно и главное активно. Скучать казакам точно не пришлось. Так что, когда на грани видимости замаячили японские разъезды – станичники мои чуть было на радостях не прослезились, ибо в связи с появлением в непосредственной близости противника по полку объявлена боевая готовность, а значит окапыванию и тренировкам «Дробь».

Японская пехота выперлась на исходные рубежи уже в сумерках. Видимо их точно гнали почти бегом. Значит сейчас они тупо еле живые и невесть как стоят на ногах. Вот интересно мне: какой смысл так измываться над собственными бойцами? Чтоб злее были, что ли? Так глупости это. Солдат, измотанный до того, что и ложку держать не может это не «злой боец», а живой труп. А там, похоже живые трупы сейчас и кучкуются. Может к утру очухаются, но не факт. И никакой «самурайский дух» тут не поможет. И, по большому счёту, если сейчас по ним ударить – разгром начисто просто неминуем. Какое-то сопротивление смогут оказать только артель и кавалерия, в силу того что перемещались они не на своих двоих.

***

И, как вскоре выяснилось, генерал Мищенко всё это понимал, во-первых. А во-вторых, он умел просчитывать риски и реализовывать риск оправданный. И именно это своё умение наш генерал явил во всей красе.

Около 23:00 моя команда получила приказ на срочный выход. Задача: обнаружение и уничтожение вражеских разъездов, патрулей и секретов. И рванули. Не только мы – вышли на охоту команды всех полков. Уже к 0:00 мы приступили к резьбе по живому, выйдя на дистанцию последнего броска и расчистив путь нашим полкам в течении какого-то получаса. Квёлые и чуть живые японские пехотинцы сопротивления оказать не смогли.

И в 1:00 мы влились в строй Уссурийского полка ровно за спиной у полковника Романова. Именно так он действовал всегда – сам со штабными в первой линии, конно-охотничья команда за ними, дальше остальные. Может это и неправильно. Штаб – на то он и штаб, чтобы думать, а не шашкой махать. А уж командир полка тем более, но… Так он решил. И так есть. Не обсуждается.

Уссурийский полк выходит на рубеж и по команде начинает разгон вместе со всей остальной дивизией. И снова рык Командира:

- В АТАКУ!!! МАРШ!!! МАРШ!!!

И мы отвечаем:

- УРА!!! – гоня коней вперёд на шенкелях.

Я прорываюсь к Великому Князю вместе с Паком и Архиповым. Команда напирает, нагоняя штабных, прикрывая и их, и Командира. Полк летит вперёд, накатываясь на пытающихся подорваться, вооружиться, оказать сопротивление… С той стороны по нам ведётся неприцельная и беспорядочная стрельба, включается пулемёт… Бестолку. Слишком поздно. Мы уже здесь. Мы несёмся по вражескому лагерю рубя всё, что попадает на глаза, щедро сея смерть.

Японские кавполки попытались что-то противопоставить, но куда им. Слишком мало их учили работать саблей. Слишком плотно вбивали в головы тактику «ездящей пехоты». Результат? Когда понадобилось – они не смогли сделать ничего. Редкие умельцы не в счёт. Оба японских полка оказались попросту растоптаны нашими драгунами и казаками в какие-то минуты.

Артиллеристы? Как и обозники – смазка для клинков. Их даже и не заметили, просто пронесясь через обозы и парки. Пулемётчики? Эти кое-что успели. Несколько пулемётов успели завести дробь, но ненадолго. Вошедшие в раж казаки просто смели их в ноль, прорвавшись через жидкий огонь. А не успевшая оклематься после более чем суточного марш-броска пехота… Большая их часть стала просто жертвой.

Наши кавдивизии прошли полевой лагерь насквозь. Потом развернулись и повторили. А потом… Уж не знаю, как уцелевший командир дивизии ухитрился донести до Мищенко желание капитулировать, но он смог. И бойня, хотя и не сразу, остановилась. Итог всего этого – у Микадо минус две пехотные дивизии и перевалочная база. Виктория, господа!

«Тогда считать мы стали раны, товарищей считать»… Драка просто так не обошла разумеется никого. В моей команде двенадцать убитых и два десятка раненых. Гордеич как-то исхитрился получить штыковое в бедро. Павло Архипов цел, хотя шёл в первом ряду. Уже отлично. Пак удивил. Подъехал он ко мне после боя и передал настоящую катану со словами:

- Этот меч принадлежал зарубленному вами полковнику, Ваше благородие. Теперь он по праву ваш, - умеет человек фиксировать прогибы.

Второго комдива, кстати, срубил лично Михаил Александрович. Не зря в атаку сходил.

***

И опять рутина. Сбор трофеев и пленных, организация похоронных команд и отправка вестовых к генералу Линевичу с докладом о взятии и удержании Инкоу, а также о разгроме японских 7-й и 8-й пехотных дивизий, с перечислением количества взятых трофеев и пленных. На охотничьи команды лёг вопрос поиска и пленения или ликвидации беглецов, которых немало разбежалось, по одиночке и группами, во время нашей безумной ночной атаки.

На одну из таких групп мы и вышли. Целый майор во главе полусотни солдат и унтеров, и десятка офицеров. Они быстро поняли, что уйти или отбиться не получится, рассыпались в оборонительный порядок и выбросили белый флаг, развернув, при том, и боевое знамя дивизии, как выяснилось немного позже. Странное сочетание… С другой стороны – знамя дивизии трофей знатный. Так что точно – никуда они отсюда не уйдут.

- Они просят переговоров и высылают парламентёра, Ваше благородие, - подсказывает мне мой «оруженосец» Пак.

- Понятно, - отвечаю я ему, - Что за знамя у них, не знаешь?

- Это знамя 7-й пехотной дивизии, Ваше благородие – Кума-Хейдан[5]. Медвежья дивизия.

- Будут капитулировать?

- Необязательно, Ваше благородие. Скорее попытаются выторговать выход со знаменем.

- Ну, это вряд ли, - хмыкаю я, - Однако поехали, поговорим. Заодно второй взвод им в тыл зайдёт без спешки.

Сходимся с японскими парламентёрами на полпути и спешиваемся. С их стороны майор и капитан. С нашей – я и Пак. Обмен приветствиями, поклонами (в ходе которых я с трудом удержался от зевоты). Наконец переходим к сути дела. Что интересно – без переводчиков. И майор, и капитан, оказывается, говорят по-русски.

- Чего вы хотите, майор?

- Я хочу предложить поединок лейтенант.

- Поединок?

- Да. Вы и я. Холодное оружие. Бой до смерти. Побеждаете вы – отряд капитулирует. Побеждаю я – мы уходим.

- И если я эти условия не принимаю?

- Отряд будет драться. До последнего.

Смотрю на него с усмешкой. Думаешь легко порубать простого линейного офицера? Ну, ну…

- Я узнал вас, лейтенант. Я видел ночью, как вы владеете саблей. Это будет равная схватка, - словно услышав мои мысли говорит майор.

Смотрю ему в глаза. Достойно. Да – с отливом средневековья, но достойно, чёрт возьми. Офицер своей жизнью пытается выкупить жизни своих подчинённых. Блин… Ведь действительно приличные люди. С понятием о чести, долге и уважении к достойному противнику. Одни только торжественные похороны наших казаков при Ялуцзяне чего стоят. Как же вы выродились и дошли… То есть деградировали до отряда 731[6], Нанкинской резни[7] и прочих… «весёлостей», за одну единственную смену поколений?

- Принято, майор, - говорю я.

Расходимся. Передаю Паку свои фуражку, колодку с Маузером и полевую сумку. Проверяю насколько легко выходит из ножен шашка. Слушаю торопливый шёпот своего личного охотника за демонами:

- Я знаю его, господин. Он прекрасно владеет мечом, особенно искусством иай-дзюцу[8].

Молча киваю, наблюдая за майором. Тот занят примерно тем же, чем и я – передаёт всё лишнее капитану и принимает от него длинный свёрток. В свёртке оказывается меч, от которого даже на расстоянии прямо-таки веет древностью. Катана в скромной чёрной оправе и с цубой[9]-«бабочкой». Такие были популярны у поклонников Миямото Мусаси[10]. Определённые выводы сделать можно. Та школа базируется на молниеносной первом ударе, переходящим в развитие атаки. Оттуда и иай-дзюцу. Интересный противник.

Сходимся. Меч у японца просто заткнут за офицерский ремень – тоже традиции школы: ничего лишнего. Майор коротко кланяется:

- Такамори Набунага, - говорит он.

Отвечаю на поклон майора.

- Князь Святослав Борцич.

Встаём напротив друг друга. Фиксирую просто всё: как двигается, как и куда смотрит, даже как дышит.

- Батору[11]! – рявкает капитан.

Кажется понятно. Первая атака будет в голову-лицо – ловлю короткие взгляды в тот район. Значит мне надо будет падать и работать по нижним уровням.

- Сутато[12]!

Поединок на клинковом оружии не имеет ничего общего с киношными красивостями. Секунда-две – и всё. Кто-то повержен, а кто-то стоит. Так и здесь. Я падаю на колено в выпаде, слыша свист стали над головой, и на извлечении рублю голень майора. Проворачиваюсь дальше влево прокручиваю шашку и наношу второй удар, на этот раз по плечу вооружённой руки. Майор падает, шипит от боли сквозь стиснутые зубы и продолжает меня удивлять. Оставшейся рукой он дотягивается до своего меча, стряхивает с рукояти всё ещё сжимающую её руку, и протягивает катану мне:

- Возьми, князь, - хрипит он, - Этот клинок твой по праву…

Я с уважением принимаю меч. Майор смотрит мне в глаза:

- Добей, князь…

- Да, Такамори, - говорю ему я, - Я стану твоим кейсяку[13]. Прощай.

И наношу последний удар… Поворачиваюсь к капитану.

- Условия выполнены, капитан. Вы согласны?

- Да, лейтенант.

- Тогда отдайте приказ, капитан.

Японец кивает и идёт к отряду. Вскоре процесс капитуляции начинается в полный рост: японские пехотинцы под присмотром моих казаков сдают оружие и снаряжение. А капитан со знаменосцем подходит ко мне. Передаёт мне развёрнутое знамя, а затем сдаёт мне-же кю-гунто[14] и офицерскую сбрую. С помощью Пака аккуратно сворачиваю знамя и надеваю на него чехол. Здесь всё. Я приказываю дать японцам время на должные похороны майора. Подхожу уже в завершении процедуры и вонзаю в изголовье могилы принадлежавший ему кю-гунто, пристёгиваю на гарду ножны и, отступив на шаг, коротко, с искренним уважением, отвешиваю короткий поклон. Ты был хорошим офицером и достойным врагом. Спокойного тебе посмертия. Теперь действительно всё. На базу.

Ляоян.

Вернувшись в Инкоу, я узнал, что наконец-то грянуло. Наш Железный старик Линевич провёл битву при Ляояне. И провёл лихо. Стали понятны многие странности его командования.

Выяснилось, что всё то время, которое мы, казаки и кавалеристы, проводили в непрерывных почти рейдах и рубке всего, что попалось под копыта, у пехоты, артиллерии и пулемётчиков жизнь шла далеко не так безоблачно.

Мало того, что приходилось им то и дело отступать – хоть и не по-куропатовски, но постоянно – так им ещё и постоянно выносили мозг освоением вверенной матчасти. Что, строго говоря, дело нужное. Ведь какая нахрен разница, сколько у тебя скопилось пушек и пулемётов в войсках и на складах, да какие именно винтовки у твоей пехоты, если твои люди тупо не умеют этим всем пользоваться? Какая к херам разница, что твои солдаты в состоянии запулить в сторону противника сотни тысяч снарядов и пуль, коль скоро восемьдесят пять процентов их полетит куда угодно, но точно не во врага? Посему: пахать, пахать и пахать! И превратилось это отступление к Ляояну в длинный курс повышения квалификации, сопряжённый с частыми практическими стрельбами и редкими, но эффективными выпадами в сторону японцев силами батальонов и полков.

А плюсом к муштре – бойцам постоянно полоскали мозг на тему: «Держитесь братушки! Это всё гад японец виноват! Вот глядите: доберёмся скоро до него – тогда и посчитаемся!» И накрутили солдат до состояния злобной вздрюченности, и не готовности, а желания дорваться, схватить и запинать вражину клятого до потери пульса. Тем более, что приказ об уничтоженных и захваченных пушках и пулемётах генерал отменять и не подумал. Так и получилась к выходу на Ляоянскую линию даже не стая, а свора злющих и прилично обученных служебно-сторожевых псов, только и ждущих команды «Фас».

С тем Маньчжурская армия Линевича и пришла к Ляояну, серией хитрых манёвров вытащив на себя 1-ю, 2-ю и 4-ю армии японцев под командованием генералов Оку, Нодзу и Куроки соответственно. «И грянул бой».

Генерал Куроки повёл своих вперёд, собираясь охватить фланг, выйти в тыл и отрезать русских от КВЖД. Одновременно Оку и Нодзу перешли в наступление против южного фланга… И: «Баста, карапузики! Кончилися танцы!» В смысле – всё. Отступлений больше не будет. Русская пехота, поддержанная работающими в боевых порядках пулемётами, упёрлась, а артиллерия открыла шквальный (и прицельный) огонь не только по наступающим японцам, но и ведя эффективную контрбатарейную борьбу.

Параллельно, генерал Линевич явил первый из своих сюрпризов. На сцену вышли причины безжалостной войны нашего Железного старика с паровозниками, тыловиками и флотскими. Причин этих оказалось ровно три и назывались они бронепоезда, вооружённые помимо прочего двумя ста пятидесяти двух миллиметровыми пушками Кане каждый. Плюс к тому, за каждым из бронепоездов шёл состав со свежим пехотным полком на борту. И японцы застопорились под шквалом встречного огня, теряя и людей, и пушки, и, что важнее, боевой дух.

И тут был явлен второй сюрприз генерала Линевича. Все четыре имевшиеся в его распоряжении казачьи дивизии были спущены с цепи и нанесли беспощадный удар по северному флангу и тылам армии Микадо. Одновременно русская пехота, с пулемётами в своих боевых порядках, перешла в решительное наступление по всему фронту. А бронепоезда всё продолжали и продолжали сыпать по японцам ста пятидесяти двух миллиметровые чемоданы.

И японцы дрогнули, зашатались… Им бы сейчас подбросить резервы, но безумные русские казаки всё продолжают резвиться на коммуникациях уничтожая всё, до чего можно дотянуться. И те самые резервы оказываются раздёрганными кто куда, в попытках хоть что-то прикрыть… И всё продолжают лететь чемоданы от бронепоездов… И выходят в атаку высадившиеся под прикрытием бронированных монстров свежие полки… И всё прут и прут цепи русской пехоты… И всё бьют невероятным образом перемещающиеся в пехотных порядках пулемёты…

И японцы побежали. И их продолжали расстреливать, колоть, рубить и гнать до тех пор, пока они не скрылись из вида. А потом русские продолжили преследование, гоня врага до Ялуцзян и за него. Мало того, генерал Нодзу оказался в плену, а генерал Куроки убит. А сколько японцев было убито и пленено на поле боя – ещё только предстоит подсчитать. Реванш состоялся. С лихвой.

***

А мы, отряд генерала Мищенко, базируемся в Инкоу, продолжая чистить окрестности и готовиться к дальнейшим великим свершениям. Цели ясны, задачи поставлены. Работаем. Деморализованный противник уже просто пытается отбиваться от наших накатов в укреплённых лагерях. С севера перебазировались ещё две пехотные и Забайкальская казачья дивизии, и контролируемая нами территория увеличилась скачкообразно.

А ещё на нас снова пролился золотой дождь. За взятие Инкоу меня наградили орденом Святого Георгия Победоносца IV степени, а за участие в разгроме 7-й и 8-й пехотных дивизий и захват знамени 7-й пехотной дивизии был я произведён в следующий чин. Так что теперь я сотник князь Борцич, честь имею. А через год, в связи с награждением орденом Св. Георгия, я имею полное право на досрочное производство в подъесаулы. Степан Гордеич сбежал из госпиталя как раз к вручению ему и Павлу Архипову погонов хорунжия и таких же как у меня орденов Св. Георгия IV степени и Св. Анны IV степени. Не был обойдён вниманием и наш командир: орден Св. Георгия III степени и Св. Анны III степени с мечами за взятие Инкоу, орден Св. Владимира III степени с мечами за оборону Инкоу. Живём, господа.

Пришли и нежданные новости о Маннергейме и Ниеминене, о которых я уже и забыл, откровенно говоря. По настоянию генерала Линевича военно-полевой суд приговорил обоих за государственную измену к смертной казни через повешение. Приговор приведён в исполнение. Точка. Туда и дорога.

Но главное – к нам подтянулись, наконец наши тылы и в их числе полковой лазарет. А с ним моя Вера. Точно живём.

[1] Току-му ки-кан/toku-mu ki-kan (トクム-キカン)- Военная разведка Японии.

[2] Сейбецу/seibetsu (性別) – секс (яп.)

[3] Койбито/koibito (恋人) – любовник (яп.)

[4] Puta madre – грубое ругательство на испанском языке.

[5] Кума Хейдан/Kuma-heidan (熊兵団) – Медвежья дивизия – прозвище 7-й пехотной дивизии Армии Микадо.

[6] «Отряд 731»/731 нанасанъити бутай (731部隊) - специальный отряд японских вооружённых сил, занимался исследованиями в области биологического оружия, опыты производились на живых людях (военнопленных, похищенных).

[7] «Нанкинская резня» - эпизод Второй японо-китайской войны, в ходе которого в Нанкине, столице Китайской республики, японские военнослужащие совершили массовые убийства и изнасилования гражданского населения.

[8] Иай-дзюцу(居合術) - боевая техника быстрого извлечения меча и первого удара.

[9] Цуба (鍔) — аналог гарды у японского клинкового оружия, такого как катана и других мечей (тати, вакидзаси).

[10] Миямото Мусаси - один из самых известных мастеров меча Японии.

[11] Батору/batoru (バトル)- К бою (яп.)

[12] Сутато/sutato (スタート) - начали (яп.)

[13] Кейсяку/keisaku (啓作)- «почётный товарищ», самурай, наносивший последний удар во время ритуала самоубийства.

[14] Кю-гунто – офицерская сабля армии Микадо.

Глава V. Дальний и Порт Артур.

Октябрь 1904 года… Дожди, слякоть, непролазная грязь… Просто мерзость… Боевые действия? Да какие к чертям «боевые действия»? Конь идёт со скоростью пешехода – и это в лучшем случае. Артиллерия… Не будем о грустном… Тащить артель и обозы по местному подобию дорог – не смешно, господа… Радует только то, что и у наших узкоглазых «коллег» всё так же, да, скорее, и похуже. Простой… Тоска… В общем – тактико-погодная пауза во всём, чего ни коснись. И ничего тут не сделать… Если твоя фамилия не Линевич.

Наш Железный старик возникшую паузу воспринял как дар Божий и развил бурную деятельность по дальнейшему улучшению боеспособности вверенных ему частей и соединений и подготовке к зимней компании. Заодно он принялся подгонять всё тех же тыловиков и железнодорожников на предмет максимального ускорения подготовки ещё двух бронепоездов и улучшения работы КВЖД и, как следствие, ускорения снабжения войск и переброски пополнений. Результатом стало установление линий боевого соприкосновения с японцами по реке Ялуцзян и по линии Ялуцзян-Инкоу. И опять взвыли в тоске безжалостно муштруемые по разделу «Боевая подготовка» солдаты и офицеры, отчаянно мечтающие о том, чтобы пришла, наконец, зима и стало бы возможным просто отрывать головы японцам, вместо бесконечных тренировок, учений и стрельб.

Для нас это вылилось в реорганизацию нашей Сводной кавалерийской дивизии в Сводную казачью дивизию. То есть от нас убрали Приморских драгун, а наш Уссурийский казачий полк развернули в Уссурийскую казачью бригаду, с назначением на должность командира бригады Великого Князя Михаила Александровича, с присвоением ему звания генерал-майор.

Тот тут же включился в работу, в частности выведя за штат полка мою конно-охотничью команду, переименовав её в отдельную разведывательную сотню при штабе бригады. Не позабыл новоиспечённый генерал и о формировании конно-охотничьих команд с сопутствующей организацией их обучения и всемерного подтягивания к уровню моих орлов. Ответственный – само-собой я. Ну это нормально. Так оно везде и всегда: «Кто везёт – на том и едут». Так ведь и ордена со звёздами на погоны просто так не капают. В общем – работаем.

Плюс к тому, правдами и неправдами, скандалами, руганью и Бог знает чем ещё добился Великий Князь прикомандирования пулемёта с расчётом к каждой сотне полка, установив их на безжалостно изъятые у китайцев и соответствующим образом укреплённые двуколки и брички. Уральцы, поразмыслив, занялись аналогичным вымогательством. При помощи вездесущего Великого Князя – успешно.

Нагрузку на разведку снижать никто и не подумал. Что значит «дожди и грязь непролазная»? Что значит «кони не ходят»? Ножками работайте! На пузе ползайте! Да хоть летайте, аки птахи! Что хотите делайте, но выньте и положте на стол командиру достоверные и подробные сведения о противнике, его перемещениях и фортификационных сооружениях! И пленных тащите! Офицеров желательно! И побольше! Побольше!

Ну так – значит так. Нужен результат? Будет результат. Тем более, что опыт работы в пешем порядке тоже нужен и нарабатывать его по максимуму надо.

Вот и лазим мы по японскому переднему краю, по возможности выцепляя пленных, зарисовывая кроки укрепрайонов и помечая изменения и дополнения в составе сил и средств на линии обороны противника. С хулиганством в виде зачистки зазевавшихся и просто невовремя попавшихся на пути японских отрядов пришлось пока завязать. Мало того, что погода не совсем та, так ещё и вооружение соответствует текущему периоду, то есть малошумных стволов и в помине нет. Но это ладно. Резьба по живому, на самом деле – далеко не основная функция разведподразделений. Так что, работаем мы сейчас по своему прямому назначению. Тихо пришли, тихо посмотрели, всё записали и тихо ушли. И действительно, пора уже и вспомнить, что боестолкновение для разведки – это провал операции. Ну и работаем помалу.

А японцы… За Ялуцзяном они всё пытаются прийти в себя после Ляоянского погрома. Отдать должное генералу Оку, тот смог часть войск отвести в относительном порядке. Вот и занят он построением линии обороны по своему берегу, реорганизацией уцелевших войск и ни о каких попытках наступать не помышляет.

Осадившие Порт Артур войска генерала Ноги оказались в интересном положении. В точности, как в той присказке: «Я медведя поймал! – Так тащи его сюда! – А он не идёт! – Так сам иди! – А он не пускает!» Аналогично и японцы. То есть Дальний они взяли, Порт Артур осадили… А дальше что? Зимняя компания не за горами. Сдаваться русские и не думают. Мало того явно готовятся японцев стереть, подтягивая бронепоезда и обучая войска. А ещё говорят к русским идёт вторая эскадра… А Микадо на запрос эвакуации не ответил пока ничего… В общем традиционно русский набор вопросов «Кто виноват?» и «Что делать?» во всей красе встал, на этот раз, перед японцами. Первым озадачились в Генштабе и при дворе Микадо, а вторым – там же, плюс в штабе генерала Ноги.

***

Ну а у нас почти что праздник. Наконец-то ударили первые заморозки. Грязь встала и появилась-таки возможность работать пошустрее, почти в летней манере. Холодно, правда – но это фигня, потерпим.

Идём мы по степи, как обычно рассыпав охранение, в свободном поиске. Со мной полусотня во главе с Гордеичем. Архипов со второй полусотней занят делом – в дальнем поиске с уточнением численности гарнизона недавно обнаруженной японской позиции.

И, как всегда, к обеду…

- Олегыч! Передовые вестового послали.

Ага. Вижу – летит, соколик. Даю команду «Стой». Ждём. Что он нам скажет, интересно?

Казак полетает к нам, вскидывает руку в воинском приветствии.

- Рассказывай, казаче, - говорю ему козыряя в ответ.

- Пушки там, Вашбродь. Здоровущие – страсть. И пехоты вокруг них с роту, будет.

- Пушек сколько?

- Две, Вашбродь.

- Поехали, глянем. Гордеич! За старшего! Пак! Со мной.

Подкатываем к пологой сопке, оставляем коней с коневодами у подножия и поднимаемся наверх. Ну-с… Что тут у нас?

А у нас тут, однако, шухер… Потенциальный, но всё же. Японцы на кой-то чёрт выволокли в степь две двухсот-восьмидесятимиллиметровые гаубицы с приличным боезапасом. Мало того, вместе с гаубицами припёрлось и охранение в составе действительно пехотной роты при четырёх Гочкисах[1] и двух семидесяти-пятимиллиметровых полевых пушках. Всё это вполне прилично окопано и прямо сейчас дополнительно укрепляется. По итогам – нечто наподобие вынесенного за линию обороны редута. И на кой хрен оно тут возведено?

Ну… Что значит «на кой хрен»? Судя по тому, куда развернуты стволы – намерены они охотиться на бронепоезда. Только вот глупо это, именно в таком виде. Ну, чего они добьются? Ну, бахнут пару раз. И чего? Попасть сразу, то есть первым же выпущенным снарядом – дело нереальное, во-первых. Скрытно из этих здоровущих хреновин стрелять не получится, во-вторых. Значит после первых же выстрелов на их поиск рванёт кавалерия, и, конечно, найдёт. А как найдёт – для начала скорректирует огонь бронепоезда по выявленной позиции.

Тут, пожалуй, пока суть да дело, появится у гаубичников возможность перезарядиться и дать ещё один залп. С корректировкой, естественно – вон у них вышка торчит на дальней сопке, в режиме дальномерного поста, поди, работает. Но итог для них будет один хрен плачевный – раздолбают их здесь в ноль, вместе с прикрытием и иного просто не дано. Максимум, чего они добьются – замедлят наше продвижение на Дальний. Примерно на час. Ну… Два от силы. Могут, конечно и попасть в бронепоезд. И это будет его конец, ибо чемодан из такой трубы – это подарочек ещё тот. Однако есть у нас ещё один бронепоезд…

Стоп. Это значит, что вот эта позиция здесь не одна такая. Наши в Великую Отечественную, бывало, не то, чтобы батареями – дивизионами жертвовали, ради сокращения поголовья фрицевских панцеров. Примерно вот так же выставляя противотанкистов на танкоопасных направлениях. Могут японцы до такого же додуматься? Могут. Не тупые и духовитости им не занимать. Скорее всего, так оно и есть. А это значит, что где-то в отдалении, вот так же притаившись между сопками стоит еще пара Крупповских дурищ со свитой. Больше они себе позволить не могут – мало у них осадных жерл, да и вообще тяжёлой артиллерии, а надо ещё Порт Артур обстреливать чем-то. Значит максимум – есть ещё одна такая засада смертников где-то в этом районе. Где?..

Да понятно где – на другой стороне железки. Только их ещё и найти надо. В принципе – дело реальное. Приблизительный квадрат расположения понятен. Специалисты есть. Найдём. Не вопрос. Только дальше-то что? Своими силами мы их не возьмём. Нет, то есть можем попытаться, но потери будут – я те врежу. Хорошо, если взвод живыми уведу. Не вариант. Что-то другое? Ну… Можно сгонять за подкреплениями. Ради такого дела наш комбриг целый полк погонит, не задумываясь. Но время… День туда, день там, день обратно – к гадалке не ходи. Пока вернёмся – может изменится просто всё. Например, запросто могут японцы посадить на эту вот сопку отделение с Гочкисом – и пожалте брицця. Хоть недолго – но продержатся и кровушки попьют всласть. А значит – опять потери, а их бы, по возможности избегать надобно.

Так… По порядку. Для начала следует найти вторую позицию.

- Ким!

- Слушаю, Ваше благородие.

Достаю карту, разворачиваю и утыкаюсь в неё вместе с корейцем.

- Смотри. Примерно в этом квадрате окопались японцы с тяжёлой артиллерией. Их нужно найти. Бери пять «стрел» и выдвигайтесь на поиск. Как найдёте – отправишь вестового, а сам останешься наблюдать. Всё ясно?

- Так точно, Ваше благородие.

- Вперёд.

Кореец срывается исполнять, а мы с Вахромеевым остаёмся чесать репу.

- Что думаешь, Гордеич? Атаковать их там бестолку – маловато нас для таких игрищ. Огнём мы их не задавим по той же причине. Притом они нас в ответ причешут из пулемётов, да шрапнелью окатят. Не нужны нам такие танцы. За подкреплениями бегать – долго. Не уверен я, что есть у нас время. И что остаётся?

- Олегыч… А если нам их взорвать?

- Как?

- А пироксилином. Ты ж сам приказал того пироксилина с собой по полпуда на взвод тащить, в самый раз на то, чтоб пушки рвать, ежели в степи попадутся.

- Ага… Гордеич, а ты себе вообще представляешь, сколько того пироксилина на одну эту здоровую хрень понадобится?

- Ха! Справный ты казак, Олегыч, однако ж дубоват. На хрена нам в пушки пироксилин пихать, когда там аж четыре артпогреба? Да ежели мы два, да хоть один из тех, что под те дурищи запасены, рванём – чего там останется от того редута-то? Ась?

- Уел, брат-хорунжий, уел… Только нам ещё туда попасть как-то надо. Ладно. Будем думать. А пока – встаём по тому яру. На сопке держим наблюдательный пост. Отмечать всё: как меняются, чем занимаются, как службу несут. Ждём от Кима новостей, а там видно будет.

***

Вестовой от вахмистра Кима принёсся ближе к вечеру. Заполошный, но довольный. Значит новости хорошие привёз.

- Рассказывай, воин, - нравится моим корейцам, когда к ним обращаются именно так.

- Нашли, Ваше Благородие, - кореец быстро разбирается с картой и тычет пальцем, - Они стоят здесь. Охранение – около роты с четырьмя пулемётами и двумя пушками. Как и здесь, Ваше благородие.

Ну, так и предполагалось.

- Хорошо, воин. Отдыхай пока, - кореец, козырнув, уходит, а я продолжаю разговор с Гордеичем, - Значится так… Будем брать. Сейчас возьмёшь взвод и с вестовым откочуешь ко второму редуту. Ночуем на местах. Никого пока не трогаем, на глаза не попадаемся. Тихо наблюдаем – эту ночь и завтрашний день. А уже завтра ночью делаем так. Часы твои работают ещё? Отлично. Сверим. Ага… Спешат они у тебя на десять минут. Значит выдвигаться будешь 01:40. Каким образом выдвигаться? Отберёшь восемь лучших во взводе пластунов. Выдашь им пироксилин из расчёта два заряда по два фунта на боеукладку полевушек, а остальное – пополам на погреба тяжёлых. И пошли. Часовых японских жалеть ни к чему. Попались по дороге – убрать к херам, чтоб под ногами не путались. Пройдут наши пластуны в редут – сразу разбились по парам и пошли тихонечко по своим целям – по паре на заряд. Шнур отмеряйте примерно на пять минут. Заложили, подпалили и ничего не дожидаясь рванули оттуда подалей, на самом шустром из доступных аллюров. Потом, как долбанёт – всем взводом конно прошлись по позиции, трофеи собрали, пленных – офицеров желательно – похватали, документы, какие под руку попали, сгребли и вымелись оттуда вот в эту точку. Там меня дождались и пошли на базу с докладом. Как тебе план такой?

- Рисково, Олегыч. Япошки-то не слепые – шнуры горящие могут и заметить. Да и по времени ещё… Шнур же этот хрен отмеряешь, так, чтоб прям точно было. Может и раньше, чем надобно рвануть.

- А точно и не надо. Надо чтоб пластунам нашим времени хватило с тех позиций до взрыва ноги унести. А что до «заметят»… А будет кому «замечать», ночью-то? Вот навряд ли. И потом – ну, заметили они одну закладку. Фуан[2] крикнули, затоптали. И что? Остальные-то три горят. Так что – рисково, но попытаться можно. А попытка-то – она не пытка. Не веришь? Пака нашего спроси! Он те и расскажет, и покажет. Прям на тебе, если хочешь.

Вахромеев покосился на невозмутимого фельдшера Пака, хохотнул и покрутил головой.

- Не, не, не, господин сотник! Я те и так – на слово поверю. Берём, значит… Ну… Эх, и рисковый ты, казаче. Делаем.

- Хе! «Рисковый»… Наглый! А наглость, Гордеич – она города берёт. Ну, да ладно. Полетели.

***

Следующие сутки мы сидели на позициях чуть дыша, дабы не привлечь к себе внимание. Попутно наблюдали за объектом, подмечая всё, что попадало на глаза: смену караула, алгоритмы работы часовых и так далее, и тому подобное. Второй взвод занимался тем же самым на своей точке. Заодно прикидываю кого послать и как это всё провести.

Что у нас получается? Отправляю смешанный наряд – четверых «стрел» и четверых уссурийцев. Кто с кем пойдёт в конкретных парах и по каким направлениям определятся сами, не первый день, чай, вместе работают. Остальной взвод заляжет на хребте и будет прикрывать отход и подход к цели.

Так и понеслось. Назначил исходящий наряд из числа лучших. Со взрывчаткой работать у меня умеют все, на базовом уровне как минимум. Тут проблем нет. Озадачил с определением кто с кем идёт и кто кем командует. Разобрались минут за пять. Ну и отлично. Выползли на гребень, определились кто куда и как будет двигаться. С моего разрешения вызвали вторых номеров, определили конкретные маршруты. И убрались с сопки готовиться к выходу, то есть собраться, уложиться, подремать.

С темнотой понеслась. К 23:00 выползли всем взводом на гребень, аккуратно разобрались по точкам и замерли. Лежим, наблюдаем. Уже никаких сюрпризов. Привычно маячат часовые, привычно суетятся изредка чем-то озадаченные солдаты. Почти что скука. Дождались смены караула в полночь и в 01:30 боевые пары скользнули вперёд. Удачи вам, станичники…

***

Пара пластунов скользила к цели. Аккуратно, без шума, без суеты. Их цель – боеукладка одной из полевых пушек. А это значит – нужно убрать с дороги двух часовых, заложить заряд, поджечь запальный шнур и откатиться на исходный. Вроде бы просто. Главное – не поднять тревогу.

Передовой подаёт знак второму номеру и через пару метров замирает, выжидая прохода цели. В руке ждёт своего часа матово-чёрный гранёный стилет. Шаги часового, идущего по смертельно надоевшему маршруту – десять шагов вперёд, десять шагов обратно и так без конца. На метнувшуюся к нему бесшумную тень часовой среагировать не успел. Жёсткий захват за горло, с фиксацией висящей на плече Арисаки за ствол, короткий удар стилетом в ухо, и труп отволакивается чуть в сторону, с глаз долой. Вторая тень в это время проскальзывает внутрь периметра и настигает часового у боеукладки. Доносится сдавленный писк – неаккуратно прихватил брат-казак – но спустя секунду снова тишина. Напарник быстро, наработано закладывает заряд, разворачивает бикфордов шнур, фыркает сапёрная спичка – процесс пошёл. Откат на исходную.

На гребень сопки казаки выбрались одновременно с парой, минировавшей первый артпогреб тяжёлой пушки. В самый раз для того, чтобы услышать шипение командира:

- Ложись…

***

Пары, нацеленные на гаубичные артпогреба, вышли чуть раньше, вслед за ними выдвинулись пары, ориентированные на полевушки. Ждём, смотрим, пялясь в почти кромешную тьму… Впереди горят костры, вокруг которых и топчутся часовые. Видны их маячащие силуэты… И видно, как они вдруг исчезают. И тишина… И стремительное, бесшумное движение за бруствер и в нашу сторону. Активная фаза завершена. Только бы успели вернуться…

Успели. Крайние две пары вынырнули из темноты за какие-то мгновения до того, как я подал команду «Ложись». Успели взобраться наверх и распластаться по земле и тут… В общем… Я даже и не знаю, как охарактеризовать произошедшее без применения абсолютно нецензурной лексики… Долбануло? Хренакнуло? Ухерачило? Нет – это всё слабовато… Артпогреба… Блин… Сработали… И это было феерично… Всех нас аж подбросило в воздух где-то на полметра. И контузия всем свидетелям сего тоже гарантирована. А плюсом к тому нас осыпало всякой прилетевшей к нам от бывших укреплений жбонью. Мама дорогая… Вот это, однако, номер… Хорошо не поубивало никого…

Пережидаю падение всего подряд с небес на землю и ору диким голосом:

- ПО КОНЯМ!!!

Почему ору? Да просто я основательно недослышу. Но это ладно. Пока разбирали коней у обалделых коневодов, пока рассаживались по сёдлам, пока собирались в подобие строя и скакали к тому месту, где был недавно редут более-менее оклемались. К цели своего краткого марша мы добрались в уже вполне адекватном состоянии. И нашли там… Ну… полную и конкретную задницу. Всё находившееся в периметре железо искорёжено до полной окончательной неадекватности и разбросано на разные дистанции. Искать здесь любые трофеи, пленных и документы… Так скажем – бесперспективно.

А это значит – отходим к ранее согласованной точке.

- Уходим, хлопцы. За мной, рысью марш!

***

На согласованные координаты мы вышли за какие-то полчаса ходу. Встали, спешились, выставили охранение. Ждём… Долго ждать не пришлось Взвод Вахромеева, как и мы – без потерь и с видом людей, отхвативших пыльным мешком по голове – пришёл минут через пятнадцать. Встречаю своего лихого хорунжего.

- Ну, здорово, Гордеич. Как прошло-то?

- Да на пригляд – как у тебя, Олегыч. То-то вы все тут, как и мы – что из колокола вылезли, посля набату… Ага…

- Есть такое… Что у тебя было-то?

- То же, что и тут, я так кумекаю. Две здоровые хреноты, две полевушки, Гочкиса четыре, да ещё обслуга и пехоты рота. Было и там такое… Ага… Потом как оно… Как оно… Дало – чисто место стало. Так что звиняй, Олегыч, но нет у меня тебе ни трофеев, ни пленных, ни документов. В пыль всё разнесло, акромя железяк больших. Эти просто покорёжило, да в стороны раскидало. Одну полевушку мы хотели было заарканить, да глянули, а там побито всё в хлам и замок с мясом выдрало. Плюнули, в общем, да и навстречу к тебе поехали. Так вот, Олегыч, оно и вышло.

- Ну и тут похоже всё. Ни трофеев, ничего. Ну, хоть живы все.

- Оно и верно… Спасибо и на том…

- Сильно оглоушило-то? А? Гордеич?

Хорунжий глянул на меня исподлобья и продемонстрировал, можно сказать натурно, что умеет он изъясняться изощрённо, длинно, витиевато и исключительно, при том, непечатно. Исхитрившись во время исполнения своей рулады ни разу не повториться. Ну… Что уж тут? Стресс у человека.

- Ага… А я, Гордеич, нечто подобное и предполагал. Да. Но зато смотри как вышло. Мы тут такого шороху навели, что от Пашки Архипова с его полусотней внимание точно отвлекли. Ладно. Поехали что ли, господин хорунжий, ночлег подыщем. С утра до наших пойдём.

Так и порешили. Переночевали в очередном яру. С утра выдвинулись на базу. Добрались без приключений и прибыли на доклад к комбригу. Михаил Александрович выслушал спокойно, уточнил координаты, хмыкнул и изрёк:

- Ну что же, господа разведчики. Получается так, что вы совершенно неожиданно обеспечили беспрепятственное следование блиндированного состава, обеспечивающего продвижение на центральном участке нашего наступления на Дальний. Поздравляю, господа.

- Рады стараться, Ваше Высочество! - рявкаем мы с Гордеичем в ответ.

А Великий Князь продолжает.

- Однако же, господа офицеры, служба ваша на том на окончена, как сами вы понимаете. Когда возвращается вторая полусотня?

- Завтра или послезавтра, Ваша превосходительство, - отвечаю я.

- Хорошо. Как прибудет – два дня отдыха и выходите сотней. Задача – выяснить состояние железнодорожных путей, на расстояние, предельно близкое к Дальнему. Также уточнить наличие засад, аналогичных истреблённым вами. Выявляемые силы противника по возможности уничтожить. Вопросы, господа офицеры.

- Вопросов нет, Ваше превосходительство!

- Идите, господа офицеры. С Богом!

Выходим из командирской палатки, закуриваем.

- Ну, что… Обычные для нас дела, Гордеич. Пока три-четыре дня отдыха у нас есть. Готовимся к выходу.

- Само собой, Олегыч.

Расходимся по местам. Начинаем строить имеющийся личный состав. А чего им простаивать? Мысли дурные в голове заведутся… Да и вообще мысли… А, как известно, мысль в голове солдатской – штука вредоносная, и бороться с оной надобно всеми доступными способами. Ибо не зря сказано: «Незанятый солдат – это потенциальный преступник». Посему пахать, пахать и пахать, тем боле, что нежданно нарисовался выходной.

Браунинг для Веры

И всё же, господа, я просто непроходимый солдафон. Вот недавно не нашёл ничего лучше, кроме как одарить Веру Андреевну пистолетом. Да-с… Преподнёс ей затрофееный в лагере сметённых японских дивизий Браунинг образца 1900 года (он же «Браунинг №1») вместе с замшевой кобурой, запасным магазином и коробкой патронов. Кому он принадлежал допрежь – понятия не имею. Обер-офицерам не по чину – значит кому-то из штаб-чинов. Хотя… Какая разница, на самом-то деле? Теперь он у Веры.

Моя Любовь подарку предсказуемо не обрадовалась, а скорее удивилась. Однако услышав моё объяснение на тему: «Война кругом, а на ней случается всякое. И пусть лучше пистолет будет под рукой и не понадобится никогда, нежели выяснится при нужде, что пистолета нет,» – сменила гнев на милость. Несколько дней мы с ней потратили на освоение базового курса обращения с оружием – как держать, как целиться, как заряжать, куда нажимать – а потом нашу бригаду направили под Дальний.

Ну… Что уж тут – позже поработаем подробнее: от чистки и смазки до собственно стрельбы. Пока что пистолет есть и обращаться с ним Вера умеет. На текущий момент этого достаточно. 7,65х17 мм, конечно, та ещё огневая немощь, но для вопросов самообороны хватит. Пусть уж лучше лежит железяка у Веры в санитарной сумке вместе с бинтами и прочим положенным, чем не будет её случись чего. В любом случае, за Веру Андреевну я теперь более спокоен, чем был до того. Времена вокруг патриархальные – госпиталя и медиков в принципе –никто не трогает, ибо невместно сие и с понятием Воинская Честь несовместимо. Однако… Кого, где, как и из-за чего вдруг переклинит – никто не знает и предсказать не может. И хунхузов никто не отменял. В общем пусть будет у моей невесты заряженный пистолет. На всякий случай. Не повредит.

***

Наша Уссурийская казачья бригада выдвинулась в сторону Дальнего – неспешно, фронтом, попутно играя роль тылового охранения, ибо не всех японских недобитков выловили и приняли к ногтю. Потому и работает моя разведсотня по тылам: патрулируем, гоняем беглых япошек, вылавливаем редких японских разведчиков. Скучно. Даже местами тоскливо. Но, пока иного не приказано – так надо. Работаем.

А недавно, не выходя из своей зоны ответственности, оттянулись мы поближе к тыловым частям. Почему, спросите? Да просто пришло мне с оказией письмецо от Верочки, в котором сообщила она, что получил лазарет приказ подтянуться к боевым порядкам бригады для продолжения марша совместно, следовать будет в седьмом фургоне с самыми тяжёлыми и дежурным хирургом. А охранение лазарета всего-то десяток приданных казаков чисто для проформы… Вот и притормозил я своих архаровцев, дабы госпитальную колонну встретить и сопроводить. Во-первых, по Вере я скучаю дико, а во-вторых… Неспокойно что-то у меня на душе в последнее время. Давит что-то…

И оказалось, что давило не на пустом месте.

Наперерез сотне вылетел наш несущийся во весь опор дозор, таща с собой залитого кровью казака на взмыленном коне. Он ранен. Пулевые в правое бедро, правый бок и левую сторону груди. Как жив ещё – неясно. Выпадает из седла почти под копыта моего Гнедыша.

Соскакиваю, склоняюсь к раненому:

- Что, брат?

Тот в ответ отрывисто хрипит, выплёвывая с каждым словом сгустки крови:

- Лазарет… Япошки… Напали… Там… - вяло взмахивает рукой в нужном направлении, судорожно выгибается и замирает, уставившись в небо стекленеющими глазами…

В голове у меня мгновенно выстраивается цепочка: «Лазарет… Япошки… Напали…» Вера!

Я из положения «с колена» одним бешеным скачком взлетаю на коня:

- СОТНЯ! К БОЮ! ГАЛОПОМ МАРШ!

И, выдирая из ножен шашку, врезаю Гнедышу шенкелей и начинаю разгон в указанном направлении. Моя сотня, на ходу рассыпаясь в лаву, несётся со мной. Гоним вперёд, не жалея коней, а в голове моей гремит набатом: «Успеть! Успеть!! УСПЕТЬ!!!»

Переваливаю гребень и вижу дорогу в распадке меж сопок. На дороге битый явно перекрёстным пулемётным огнём госпитальный конвой. Как мы не услышали это всё?.. Уже не важно. Между замерших фургонов с красными крестами мечутся фигурки в знакомых синих мундирах японской кавалерии. Добивают выживших? От фургонов доносится редкая стрельба, слышны пока ещё отголоски криков…

- В АТАКУ! МАРШ! МАРШ!

Моя сотня под подхваченное у меня казаками «ГОЙДА!» на всём скаку вклинивается в безнадёжный и смертельный для наших медиков и раненых расклад. Держитесь, братцы! Мы уже пришли!

Я лечу на храпящем Гнедыше на острие атаки, рассыпая удары шашкой направо и налево. Мне изначально плевать кто из японцев как умрёт, и я просто удовлетворённо фиксирую очередного срубленного, проносясь дальше. Я ищу седьмой фургон. Я иду к нему. К Вере. И нет передо мной преград, а те, что есть летят под копыта обрубками из-под моего клинка.

Вот и он. Тент прошит в десятке мест россыпью пробоин – слава Богу, просто хлестнули проносом, продольно, но тех, кто внутри зацепило всё же наверняка… Облетаю фургон – у заднего борта, перед откинутым в сторону пологом стоит Вера… Смертельно бледная, с растрепавшейся копной золотистых волос, с закушенной губой и моим ещё дымящимся подарком в подрагивающей руке. У ног Веры валяются смятая сестринская косынка с красным крестом и пустой магазин от Браунинга.

Непосредственно перед фургоном разбросано четыре тела в японских мундирах: двое однозначно трупы (у одного, валяющегося прямо у ног Веры, пробоина во лбу; у второго две в грудной клетке), один с двумя пробоинами в животе агонально хрипит, и ещё один с простреленными плечом и бедром сидит на заднице, глядя на Веру с ужасом в узких глазах.

- Вера! - вскрикиваю я, ссыпаясь с седла и бросаясь к ней.

Японец совсем уж скукоживается от ужаса, а Вера… С её лица словно бы стекает маска. Она почти шепчет:

- Слава… - роняет лязгнувший на каком-то камне пистолет и приникает… Нет – она просто вжимается в меня всем телом.

Веру трясёт. Она плачет, почти навзрыд. И я слышу несущееся сквозь всхлипы:

- Слава… Славочка… Я знала… Я ждала…

За моей спиной Пак привычно выносит в нокаут и связывает японца. Казаки добивают остатки японского отряда. А мне плевать… Я бережно прижимаю к своей груди Веру и шепчу:

- Вера! Верочка! Милая! Родная моя! Всё! Всё уже кончилось! Я здесь! Я с тобой! Всё уже хорошо, моя милая! Всё уже хорошо!

И под мой бессвязный лепет Верочка понемногу успокаивается. Она уже не втискивается судорожно в мою грудь, а успокоенно приникает к ней. Её всхлипы всё реже и тише. Плач понемногу угасает. Кажется, всё и вправду хорошо… Слава Тебе, Господи! Слава Тебе!

***

Через несколько минут Вера окончательно успокаивается. С последним всхлипом она мягко отстраняется и говорит тихо, уже без слёз:

- Там раненные. Сергей Филипович получил пулю в бок. Мне нужно идти.

- Конечно, - отвечаю я, - И не волнуйся ни о чём – мы здесь – на страже.

Вера несмело улыбается и не стесняясь никого целует меня в губы. Затем она поворачивается и идёт к фургону, не забыв, к моему удовлетворению, подобрать пистолет вместе с магазином. Вот что значит офицерская дочь!

А мне пора возвращаться на грешную землю. Поворачиваюсь к моим казакам. Пак уже закончил надёжно пеленать пленного, не забыв перевязать его раны. Смотрю на него. Лейтенант. Ужаса в глазах уже не видно. Видимо, почувствовал себя военнопленным, на коих распространяются всякие там конвенции. А ведь зря это он…

- Пак! Этого выпотрошить до донышка. Выяснить: кто такие, откуда, кто послал, кто приказал атаковать госпитальный конвой, почему. Чем быстрее – тем лучше. В средствах не ограничиваю. Действуй.

- Слушаюсь, Ваше благородие, - отвечает мой «оруженосец», и на пару со здесь же присутствующим Цоем уволакивает начавшего что-то понимать японца куда-то в сторону разбитого фургона.

- Гордеич! Что у нас?

- Без потерь, Олегыч. Япошек всех начисто, кроме корма для корейца твоего ручного. Сорок девять… - хорунжий морщится, - Харь их было, включая того, что Пак уволок.

- Хорошо. Что за япошки были?

- Конные, - эту ездящую пехоту казаки кавалерией не именуют принципиально уже давно, - Два Гочкиса у них было. У нас теперича.

- Понял. Охранение выставили?

- Обижаешь, Олегыч. Не гимназисты ж мы, чай.

- Это да.

Оглядываюсь по сторонам и окликаю одного из казаков:

- Лавров! Найди кого из докторов. Пригласи сюда. Скажи: раненые здесь в седьмом фургоне новые, сестре милосердия помощь нужна.

- Слушаюсь, Вашбродь! - казак срывается с места.

Что ещё? Ну… Само собой:

- Корнев! С Латкиным к комбригу. Доложи ситуацию: японским кавалерийским полуэскадроном при двух пулемётах атакована колонна лазарета 1-го Уссурийского казачьего полка. Охранение в составе десяти казаков уничтожено противником. Есть потери среди медицинского персонала и раненных. Японское подразделение уничтожено в полном составе. Ведётся допрос пленного. Осуществляю охрану и оборону лазарета.

- Слушаюсь, Вашбродь! - и этот ускакал по поставленной задаче.

- Павло! О том казаке, что весть нам принёс – всё узнать: кто, откуда, семья есть ли. Писарчукам нашим скажи написать представление на него к Георгиевскому кресту I-й степени посмертно.

- Сделаю, Олегыч, - отвечает Архипов.

Что там ещё? А ещё у нас Пак закончил потрошить японского лейтенанта. Тоже хорошо.

- Что скажешь, Мун-Хи?

- Они беглецы из кавалерийского полка 7-й пехотной дивизии. Бродили по степи с ночи её разгрома. Никто их никуда не посылал и ничего не приказывал. Напасть на лазарет решил сам лейтенант. Его дед был разбойником на Хоккайдо. Видимо проснулась кровь.

- Откуда известно про деда этого… мизерабля?

- Он сам рассказал, Ваше благородие. Вы же приказали узнать почему напали на колонну. Он решил напасть, потому что вспомнил рассказ деда о чём-то похожем.

- Понятно, - зло усмехаюсь я, - Значит внук паршивой собаки решил и сам стать таковой. Ну, что ж – собаке и смерть собачья. Вздёрнуть его на оглоблях вон того разбитого фургона. Иного разбойникам не дано. Если что – я за это лично отвечу.

- Слушаюсь, Ваше благородие, - козыряет Пак и уходит исполнять.

- Так… Пока нам смену не прислали работаем охраной лазарета. И вот что, Гордеич. Казаков наших, кто в охране и дозорах не занят направь помогать докторам и санитарам. Рук сейчас дико не хватает.

- Дык, оно и ясно. Эт я уже, - усмехается Вахромеев.

- От то и ладно, - говорю я, - И знаешь ещё что… Второму нашему писарчуку скажи на Веру Андреевну представление написать – тоже к Георгию I-й степени. Она, конечно, дворянка, но по статуту и должности ей орден не положен. Поэтому Крест, но I-й степени. Достойна, я так думаю. А уж продавить с помощью комбрига нашего я это дело постараюсь.

- А вот это, Святослав Олегович, дело правильное, - отвечает хорунжий с улыбкой, - Это мы спроворим на раз.

***

Тогда мы наш лазарет так и не оставили. По приказу комбрига остались в охранении вплоть до прибытия колонны в расположение 1-го Уссурийского полка. А там, почти с колёс понеслось…

Оказывается, и в этой эпохе чёрный пиар цветёт и пахнет. С подачи, как позже выяснилось, Михаила Александровича, набежали толпой репортёры, включая пять или шесть забугорных (даже и какой-то брит среди них затесался). И как оно понеслось…

Щелкопёры на всякий лад расписывали зверства японской военщины и нарушение оной всех и всяческих цивилизованных правил ведения войны. Писаки клеймили позором распоясавшихся «азиатских макак», позабывших о понятии Чести. Они же всячески расписывали подвиг Веры Андреевны, вынужденной вступить в смертельную схватку с озверевшими японскими бандитами в мундирах и защитившей силой оружия находившихся на её попечении раненых. Перепал кусочек славы и моим казакам, о которых рассказали, что принеслись они на выручку терпящему бедствие лазарету и прорвались на помощь через толпы кровожадных варваров. Словом, понаписали такого всякого, что, когда мы с Верой позже читали это всё в присланных газетах – смеялись почти навзрыд и до колик.

Итог этого всего – великолепный, по правде сказать. Вере утвердили награждение Георгиевским Крестом I-й степени. Продавливали это дело «хором» Великий Князь и впечатлённый генерал Мищенко. И продавили, естественно, кто бы сомневался.

Генерал Мищенко, кстати, когда получил известие о нападении на лазарет, в ярости написал генералу Ноги письмо, в котором, если кратко, сказал: теперь держитесь, пощады не будет. А по нашей войсковой группе прошёл его неписаный приказ: пленных по возможности не брать.

А ещё изменилось отношение к Вере со стороны казаков и офицеров бригады. Если раньше поглядывали в её сторону обожанием и, что уж тут, кое-кто с вожделением (красивая, улыбчивая девушка), к которым добавился опасливый пиетет (это же невеста бешеного Борцича), то теперь на неё смотрели с уважением и искренним почитанием. Причём все – от казака до командира полка. И как иначе? Да это ведь самая девушка, которая лично, с оружием в руках защищала раненых.

Ну, а я… Я попытался отправить Веру в Оренбург к отцу. Хватит – навоевалась. Так я решил и… Получил в ответ чёткое и ясное:

- Нет, Слава. Я не брошу лазарет. Я здесь нужна.

И что делать? Закатывать скандал? Связывать и отправлять бандеролью? Не вариант – ни одно, ни второе. Значит вопрос снят. Жизнь продолжается.

Дальний-Порт Артур

И мы понеслись. Привычная степная война – поиск, рейды, погром выявленных взводных и ротных опорников, разматывание по степи маршевых колон. Разумеется, без отрыва от основного функционала, то есть разведки. Работать сейчас стало проще. В силу того, в первую очередь, что работаем мы во взаимодействии с двумя полковыми конно-охотничьими командами. Соответственно, если не по зубам моей сотне выявленная цель – подтягиваем работающих неподалёку «охотничков». И не надо беспокоить основные силы бригады. Разве что артиллерия понадобится.

А по железке мы, само собой, прошлись в первые же несколько дней загула. Выяснилось, что пути японцы аккуратно демонтировали на протяжении десятка километров от зоны обстрела снесёнными моей сотней артиллерийскими засадами. Притом именно аккуратно демонтировали рельсы, оставив на местах шпалы, явно в расчёте на восстановление дороги в будущем. Плюс к тому выставили два опорника с дивизионом (двумя батареями) полевых пушек каждый и аж батальоном заполнения.

Найти оба эти «бастиона» труда не составило, равно как и определить предполагаемые сектора обстрела стоявших там пушек. Получалось, что по батарее с каждой позиции опять готовились работать по железке, то бишь по подходящим бронепоездам. Идея та же – артобстрел из засады, только калибры пожиже и дистанция, разумеется, покороче. Вроде бы разумно. Только вот…

Глупо. Не случайно в той ещё Чечне образца 1999-2001 годов нам, разведосам, постоянно твердили: не повторяйтесь! Не ходите по одному и тому же маршруту. Не повторяйте одни и те же приёмы. Не работайте по шаблону. Не предоставляйте противнику возможность предсказывать ваши действия.

Вот и дали мне японцы наглядное подтверждение правильности тех наставлений. Подошли бы они к расстановке арт-засад творчески – не потеряли бы, по сути, целый полк. Ведь как только стало понятно, что здесь работает его величество шаблон найти японские позиции (кстати и близко недостроенные) не составило труда. А дальше – разведка подходов, параллельно с оповещением командования и стремительная рейдовая операция силами всей бригады.

Причём к проведению операции Михаил Александрович подошёл творчески. Во-первых – операцию по устранению угрозы он провёл под утро, в ту самую собачью вахту. А во-вторых, тупо ломиться цепями в лоб Великий Князь и не подумал. Первой волной пустил разведку, без шума и пыли вырезавшую охранение. Вторая волна – по три сотни от каждого полка пошла в пешем порядке. И уже третья волна, при поддержке наличной артиллерии ударила по удобным направлениям в конном строю. Результат – японские опорники не продержались и до утра. А Уссурийская казачья бригада провела успешную боевую операцию по штурму укреплений противника с малыми потерями, во-первых. Обкатала некоторые полезные и нужные в скором будущем схемы, во-вторых.

И мы, разведчики и охотники, продолжили прогулки по степи. В своём стиле. По своим правилам. С плачевным для японцев исходом. Слева от нас работали в том же духе Уральцы. Справа веселились хлопцы из Забайкальской дивизии. Ну и Сводная кавалерийская подпирала наши тылы и работала в охранении железки, не позволяя кому-нибудь обидеть восстанавливающий пути местный стройбат. Так и шло. Чётко, ровно, слажено вплоть до выхода к Дальнему.

***

Тут-то мы и выяснили, почему японцы именно разобрали, а не снесли железку. Оказалось, что они изобрели свой бронепоезд, то есть его подобие. Состояло это творение из двух паровозов, двух пассажирских и двух товарных вагонов и двух платформ. Причём одну платформу локомотив толкал перед собой. На неё японцы поставили две полевые пушки и три Гочкиса, обваловав их мешками с песком. Сразу за локомотивом была прицеплена вторая платформа, на которую взгромоздили нечто монструозное, отдалённо похожее на уже виденное мной двухсот-восьмидесятимиллиметровое орудие, в аналогичной обваловке. Не рассыплется ли платформа после первого же выстрела – вопрос актуальный, но составителя поезда, по-видимому, не интересовавший. Ну а замыкал состав второй локомотив, прицепленный задом наперёд и, видимо, обязанный обеспечить задний ход всей конструкции.

Вопрос, который возник у меня: на кой чёрт вот это вот выпустили «погулять» за городом? Ну и ответ не замедлил явить себя во всей красе. Поезд встал. Ствол монструозной хреновины плавно поднялся под сорок пять градусов вверх, провернулся примерно на тридцать градусов вправо. При этом расчёт суетился вокруг казённика, явно заряжая свою вундервафлю, а из второго пассажирского вагона высыпала толпа пехотинцев, ринувшихся выставлять к платформе с артиллерийским Годзиллой подпорки. Охренеть… Они что? Собираются полевые испытания проводить?

А у псевдо-бронепоезда закончилась суета, и монстра громогласно рявкнула. Снаряд с истошным воем улетел невесть куда и всем сразу стало ясно, что составитель поезда зря не озаботился тем самым актуальным вопросом. Платформа не выдержала, во-первых, и сама пушка кувыркнулась, во-вторых. Мало того, плавно накренилось и свалилось с путей всё, что было к той платформе прицеплено. Да-с, господа. Силу отдачи надобно учитывать, а законы физики не в силах отменить даже сам Микадо.

Вполголоса поржали с казаками над этим казусом и аккуратно отвалили в сторону. Тут же отписал и отправил с вестовым командиру депешу об увиденном, и продолжил рекогносцировку.

И посмотреть тут было на что. Японцы времени даром не теряли, оборудовав вокруг Дальнего мощную линию обороны, насыщенную и артиллерией, и пулемётами. С высоток с трудом, но просматривались ещё и три тяжёлые пушки, которые я опознать не смог из-за слишком большого удаления от объекта. Так и это ещё не всё. На рейде просматривается три боевых корабля. Судя по силуэтам, крейсера – броненосный и два бронепалубных. И что там с калибрами у них – большой вопрос. Одним словом, даже на первый беглый взгляд становилось понятно, что японцы к обороне подготовились весьма и весьма основательно. Соответственно, лёгкой прогулкой штурм города не будет.

С тем я и увёл своих «домой». Докладывать о результатах разведки и готовиться к невозможному веселью – взятию города на меч, то есть на шашку.

***

Так, собственно, и живём. Кавалерийские и казачьи части крутятся вокруг Дальнего, время от времени добираясь и до тылов осаждающих Порт Артур японских войск. Пехота и железнодорожники без особой спешки продвигаются вперёд.

А у японцев, с каждым пройденным нами на юг метром, нарастает дикая головная боль. Точнее всё более остро встаёт вопрос «Что делать?» С севера на них продолжает накатывать Линевич. Надо бы его как-то остановить, но… Но как?

Предпринять наступательные действия от Ялуцзян? Но группировка генерала Оку так и не восстановилась после Ляоянского разгрома. Мало того, блокирующая группа русских никуда не делась и при попытке их сдвинуть – устроит Ялуцзянской группе японцев очередной погром. Их казачьи и кавалерийские части вездесущи и не стесняются ходить глубокими рейдами по тылам. А их пехота и артиллерия закапываются в землю, готовясь отразить попытку штурма. Притом и артиллеристы, и пехотинцы боевую подготовку продолжают и на позициях, используя в качестве мишеней всё, что попадается на глаза на японском берегу. Да плюс к тому в готовности две резервные группы, готовые парировать попытки фланговых обходов. Остановить и разгромить атакующего врага у этих групп прикрытия сил не хватит, но задержать продвижение противника до подхода подкреплений им по плечу.

И опять всё те же казаки… Донские, Забайкальские, Кубанские, Терские… Не зря их называют демонами – синими, жёлтыми, красными, зелёными – по цвету лампасов, фуражек и погон. Они свирепы и безжалостны. Он вездесущи и всевидящи. Они везде, всюду и всегда сеют смерть и оставляют за собой полную ужаса память.

И генерал Оку сидит за Ялуцзяном, даже и отодвинув войска за пределы досягаемости русской артиллерии. Осуществить какие-либо наступательные действия он просто не в состоянии…

Так что же делать сидящему у Порт Артура генералу Ноги? Русский генерал Линевич надвигается с севера и пока неясно, куда он направит свои войска – штурмовать Дальний, или сбивать осаду с Порт Артура? Если он пойдёт на Дальний – генерал Ноги ударит ему во фланг и тыл. Если пойдёт на Порт Артур – наоборот: во фланг и тыл русских ударит гарнизон Дальнего. Но генерал Линевич далеко не глуп. Он не пойдёт на штурм или деблокаду не оставив достаточных сил для блокирования вражеских ударов. У него нет нехватки войск – он получает подкрепления из России, а снабжение японской армии затруднено осенне-зимней непогодой на море и внезапно воодушевившейся и активизировавшейся Порт Артурской эскадрой.

«Если самурай не знает, что делать – он делает шаг вперёд.» Так гласит Бусидо. Но… На практике – это самоубийство. Не только генерала Ноги – всей его армии. Ведь здесь и сейчас «шаг вперёд» – это выход навстречу Линевичу и навязывание ему полевого сражения. Только вот ничто не помешает даже трусу Стесселю нанести японцам удар в тыл силами немалого порт-артурского гарнизона. Ничто не помешает порт-артурской эскадре высадить десант в Дальнем, предварительно вбив под воду жалкие силы прикрытия. И тогда генерал Ноги окажется отрезанным от снабжения и окружённым. Помощи к нему прийти будет неоткуда и останется только капитулировать, или сражаться до конца.

Так что же остаётся? Снимать осаду и отводить войска в Дальний? Там можно будет встать в оборону, использовав в том числе осадную артиллерию, и продержаться зиму. А там – придут подкрепления из Ниппон. Возможно, разовьют наступление из Кореи, вероятно высадят десант и выбьют русских из Инкоу и… Опять сначала? Призрачная надежда… Но надежда.

И армия генерала Ноги начала отступление от Порт Артура к Дальнему. В первую очередь они потащили осадные жерла под прикрытием кавалерии. Дальше начали сниматься с позиций пехотные дивизии. Процесс уже необратимо пошёл.

***

А у нас (УРА, товарищи!) настал-таки грандиозный шухер! Японская армия начала отступление от Порт Артура и всем наличным казачьим частям и соединениям от Железного старика снова поступила команда «ФАС!» Установка простая: догнать и порвать на лоскуты всё, до чего есть возможность дотянуться. Особое внимание, как всегда, артиллерии и пулемётам. Сопутствующие пехоту и кавалерию не жалеть. Попадающиеся обозы изничтожать всеми способами и средствами. И чтоб ни одна падла не уползла обиженной! В общем, всё как мы любим – благо опыт уже есть. Анонэ[3], япошки! Ждите в гости злых и голодных демонов!

И гостей, то бишь нас, японцы, само собой, дождались. Казаки за беспредел взялись с удовольствием, шиком и размахом. Для примера, из всей японской осадной артиллерии до Дальнего добралось только четыре двухсот-восьмидесятимиллиметровые мортиры. Остальное… Что-то осталось в виде металлолома в степи, что-то ухитрились в виде трофеев доставить к нашим тыловикам и сдать в обоз. Охранение не стоит и упоминать. Не японской «ездящей пехоте» с казаками тягаться. Теперь они постреляны, порубаны, валяются по степи. Единственное исключение – 6-й гвардейский кавалерийский полк, тот самый осадный дивизион с обозом и сопровождавший. Да и то прошли они только потому, что об отступлении Ноги от Порт Артура наши ещё не знали. Вот и упустили добычу. А то бы было с ними тоже, что с 5-м гвардейским, который вёл дивизион знакомых уже Крупповских пушек со всем положенным обозом. Эти-то нам, Уссурийцам, на зуб попались. И, дело ясное, никуда они от нас не делись.

Тогда мы шли всей сотней с двумя положенными тачанками. Почему двумя? Так командир после того, как добился приписки к каждой сотне в бригаде по пулемёту, справедливо рассудил и правильно решил, что огневой мощи много не бывает и как-то вытряс из интендантов ещё по одному пулемёту в каждую сотню. Так что да – теперь тачанок нам положено две. С ними и шли поиском, рассыпав охранение и горя желанием опробовать новинки в деле. А тут и возможность предоставилась.

Принёсся вестовой от флангового дозора, коий принёс нам благую весть: впереди добыча! «Пушки там, Вашбродь! Как те, что мы тогда рванули! В точности!» А раз так: «Гойда, братушки!» И полетели. Это хорошо, что ума хватило притормозить и проверить что там у япошек с охранением. А то влетели бы так (сотней-то на полк), что никакие пулемёты бы не спасли. Ну, да ладно. То и добре, что хорошая мысля пришла не опосля. Митька, который вестовой, правда получил в ухо – за то, что про пушки сказал, а про полк в охранении нет. Ну да ладно. Оно на пользу. Научится теперь полные доклады подавать. Однако не о нём.

Притормозили мы, осмотрелись и стало ясно, что сотней мы эту колону не одолеем просто никак. Что делать? Ясное дело: висим на хвосте, наблюдаем и оповещаем штаб бригады, благо он недалеко, о такой вот вкусной цели. Вестовым я отправил опять Митьку, со строжайшим наказом не только передать донесение, но и на словах, если спросят, не забыть доложить обо ВСЕХ подробностях состава колоны.

Командир, даром, что уже генерал-майор, отреагировал на известие о развлекухе мгновенно и в своём репертуаре. Под рукой у него был «дежурный» 2-й полк – 1-й и моя сотня в разгоне. Соответственно, погнал он полковую конно-охотничью команду с инструкциями в моё распоряжение, а сам, со 2-м Уссурийским казачьим полком, приданными Уссурийской казачьей бригаде двумя конными батареями и штабом ринулся веселиться.

И заполучили японцы классический казачий вентерь с извращениями и дополнениями. Для начала, им навстречу вылетели, лихо развернулись и вмазали от всей души четыре пулемётные тачанки. При том, шедшие у тех тачанок почти что на закорках широким фронтом две сотни, развернулись и начали «панически» с тачанками вместе «удирать» от могучего противника, беспорядочно (какая нафиг прицельность при стрельбе из пулемёта на ходу) отстреливаясь.

Японцы, от понесённых потерь воспылавшие жаждой мести, да ещё и уверенные в своём численным превосходстве ринулись в преследование всем полком, оставив один эскадрон в охранении. Непуганые попались. Неоднократно рубаные и стреляные нами солдаты Оку или Куроки так бы не купились. Встали бы в круговую оборону, ну и прожили бы немного дольше. А эти – кинулись вдогон и даже начали сокращать дистанцию. Ну и выхватили во всю пасть.

«Удирающие» казаки рассыпались в стороны явив на всеобщее обозрение обе артбатареи, стоящие почти что колесо в колесо на прямой наводке. И те жахнули картечью, открыв огонь одновременно с четырьмя пулемётами и двумя сотнями казаков прикрытия. И это тоже было далеко не всё. Во фланг и тыл японским гвардейцам влетел весь остальной казачий полк, во главе с Великим Князем лично и с его штабом, а «удиравшие» допрежь казаки тоже развернулись и атаковали по фронту, совместно с присоединившимися к ним двумя сотнями стрелков.

Одновременно с артиллерийским залпом кардинально поплохело осадному дивизиону купно с обозом и оставленным в охранении гвардейским эскадроном. По ним начали работать перекрёстным огнём четыре пулемёта и конно-охотничья команда. А потом на кавалеристов, обслугу и обозников накатила в конном строю моя сотня, к которой вскоре присоединились и охотнички.

Итог для японцев вышел закономерно печальный. Гвардейский полк сдаваться и не подумал. Японцы дрались до конца. Легли все. В плен попали только около двух десятков раненых из девятисот двадцати человек. А вот почти половина орудийной обслуги и обозников (кто успел) подняли лапы в гору. Собственно, их мы и заставили копать могилы для погибших гвардейцев, помня поле боя у Ялуцзяна – долг платежом красен.

Что до нас – понятно без потерь не обошлось. Воевали мы против сильного, умелого и прилично обученного противника. Многие из наших в землю легли. Но не просто так. Помимо выловленных гвардейских коней и собранных винтовок (сабли Михаил Александрович приказал воткнуть в изголовья могил по самурайскому обычаю), захваченных осадных пушек, боезапаса и прочих принадлежностей к ним, мы отбили знамя 5-го гвардейского кавалерийского полка. И это совсем не шутки. Это единственное знамя гвардии Микадо, взятое на поле боя за всю историю. И моральный дух у наших казаков взлетел до невиданных высот.

Тогда, до подхода японских подкреплений, мы успели и оприходовать трофеи, и закончить с похоронами и решить с пленными гвардейцами. При них оставили японца-фельдшера из гаубичного дивизиона, достаточное количество обозных фургонов с ездовыми и отправили в сторону Дальнего. Это тоже алаверды, на этот раз за попавших в плен при Ялуцзяне и отправленных в Порт Артур казаков. Личное оружие (сабли) гвардейцам тоже вернули, причём вручал собственноручно Великий Князь. За сим и отправили их восвояси.

А сами мы, распрощавшись с освобождёнными японцами, ушли обратно в степь, утаскивая с собой добычу. Славно повеселились. На долгую память и японцам, и всем врагам. Живём, станичники!

***

На фоне всего того приключилась у меня ещё одна долгожданная, на самом деле, радость. Мне, наконец-то, сделали два оптических прицела из цейсовского шестикратного бинокля. Нашёлся один «Кулибин». Что интересно – китаец по имени Чжан Цзюньюй. Он же сработал и установил на винтовки – тридцатую Арисаку и казачью трёхлинейку – кронштейны Кочетова с планкой Вивера, по моим зарисовкам и объяснениям. Он же доработал и поставил на место отражатель, чтобы выбрасываемые гильзы не колотили по оптике. Он же доработал затворы отогнув рукоятку перезаряжания вниз. Он же дорабатывал ложи, вытачивая гнездо под отогнутую вниз рукоятку. Всё вручную. Долго, муторно, бесконечно переспрашивая и уточняя, но сделал, причём сделал аккуратно, и я бы сказал красиво.

Получились в итоге два оптических прицела с дальномерными сетками и корректируемыми перекрестиями. На половинки бинокля это всё не походило ни разу – привычные цилиндрические корпуса, выполненные из латуни и обтянутые мягкой кожей. Мало того, снабжены оба прицела блендой и кожаным наглазником. Сделал ведь и установил, отработав это всё очень аккуратно и точно!

Тот факт, однако, что Чжан это всё смог сделать не самое удивительное. Самое удивительное в том, что оба эти прицела реально работают, не теряя настройки после приведения к нормальному бою! Ну, красава же! И ведь получилось у него не хуже, чем тот же ПСО-1[4]. Ну, нет там подсветки. Вообще никакой. Зато шесть крат, а не четыре и по точности не уступает.

Обе винтовки с оптикой я опробовал в боевых условиях на дистанциях от ста до четырёх сотен метров и остался доволен. Пришёл к выводу, что можно работать. А ещё – этого умельца хрен я куда отпущу. Князь я или не князь? Найму, озолочу и будет он работать на меня лично. А может и не только на меня. Однако этот вопрос можно отложить на потом.

А сейчас я выехал на очередную вылазку, прихватив с собой вновь обретённую Мосинскую снайперку. Разослал сотню загонными командами, а сам в компании с неизменным Паком и двумя бойцами поехал ближе к японцам. Маршрут движения они не меняли, так что вышел я на колону без всякого труда. Посмотрел на плетущуюся… Ну… Это я слишком, пожалуй. Всё же идущую на Дальний японскую армию, отодвинулся на те же четыре сотни, расположился и продолжил наблюдение в поисках чего-нибудь интересного. Рядом залёг Пак – кстати, уже вахмистр благо фельдшерская должность такие продвижения позволяет – с морским биноклем. По сторонам от меня урядники Цой и Жоров.

Встрепенулся Пак.

- Командир! - отучил я его от обращения «господин» при своих, - Смотри! Это Ноги, командир! Я узнал его! Я видел его в Сеуле! Это точно он! Правее от полевых пушек!

- Вижу, - отвечаю я, переводя прицел в ту сторону.

Что у нас тут? Некий всадник, одетый в увешанный всякой всячиной мундир, в сопровождении нескольких явно офицеров в мундирах поскромнее и отделения конных гвардейцев. Стоит и беседует с ещё одним всадником тоже в офицерских чинах. Опознание… Глухо. Кратность у моего самопального прицела недостаточная, да и не знаю я Ноги в лицо. Поверю Паку – у него бинокль морской и аж двадцатикратный. Ему реально виднее.

Так… Сидит он в седле, гордо выпрямившись и подбоченившись. Этакая конная статуя. Молодец. Так и сиди. Что у меня?.. Дальность прямого выстрела по грудной фигуре у Мосинки до пятисот метров. Превышение на четырёх сотнях… Пять сантиметров, если мне склероз не изменяет. Значит выводим, примерно в центр головы – прилететь должно в лоб.

Сбоку шипение:

- Командир! - это Жоров, - Разъезд противника. Приближается справа. Удаление около шестисот.

- Принял, - отвечаю я, не отрываясь от цели.

Времени выцеливать нет. Работаем. Полувыдох… Задержка дыхания… Выстрел. Голова цели характерно дергается, фуражка отлетает неведомо куда. Тушка валится с седла. Затвор. Следующая цель тот, с кем говорил предполагаемый Ноги. Если до него снизошёл целый командующий армией – цель стоящая. Перекрестие на грудь. Выстрел. Готов. Следующий…

- Разъезд противника направляется в нашу сторону.

Разворот, поиск цели. Есть. Дистанция около трёхсот. Сокращается. Цель – всадник с револьвером, явно офицер. Перекрестие на грудь. Выстрел. Готов. Затвор. Следующий. Пытается командовать. Унтер? Плевать. Перекрестие на грудь. Выстрел. Готов. Затвор. Первый попавшийся. Перекрестие на грудь. Выстрел. Готов. Разъезд уже не едет в нашу сторону, а бестолково топчется на месте, явно в замешательстве. Ну, и хватит с них.

- По коням! Уходим!

Несёмся к коням, взлетаем в сёдла и уносимся в степь. Ну, что тут скажешь? Неожиданно славная получилась охота. Только вот…

- Мун-Хи! Ты уверен, что это был именно Ноги?

- Да, командир. Это был точно он. Ты дал мне очень хороший бинокль. Я не мог ошибиться.

- Рассмотрел попадание? Убит или ранен?

- Убит, командир.

- А кого я положил второго не знаешь?

- Этого японца я не знаю, командир.

- Ну и ладно. Идём к точке рандеву с нашими.

А ведь действительно – славная охота получилась.

***

Докладывая Великому Князю об отстреле из засады генерала Ноги и ещё кого-то из японского командования, я ожидал услышать в ответ что-нибудь ханжески-морализаторское в стиле: «Как вы посмели? Подло из кустов! Это сродни разбойничьему кистеню!» И опять, в который уже раз, не угадал. Великий Князь усмехнулся, положил мой рапорт на стол и прошёлся по палатке.

- Отлично исполнено, князь! - наконец сказал он, и после короткой паузы продолжил, - Петербуржские паркетные «рыцари» вряд ли оценят пользу вашего выстрела. Но вот это я прошу вас принять в награду лично от меня.

С этими словами Михаил Александрович вручил мне кавказский гарнитур – шашку и кинжал. Роговые рукоятки, скромно отделанные серебром ножны, но клинки… Великолепной выделки и бритвенной остроты булат. Ничего лишнего. Голая практичность и функциональность по-настоящему боевого оружия. Воистину царская награда.

- Благодарю Вас, Ваше Высочество, - выдыхаю я.

А Великий Князь продолжает:

- С вами были нижние чины, Святослав Олегович?

- Так точно, Ваше Высочество! Вахмистр Пак, старшие урядники Цой и Жоров.

- Представляйте их к производству, князь: Пака в подхорунжие, Цоя и Жорова в вахмистры сверх предельных чинов, установленных по должности. Воинская доблесть не может оставаться незамеченной.

- Слушаюсь, Ваше Высочество! Разрешите идти?

- Идите, князь.

Вываливаюсь из командирской палатки, закуриваю, задумываюсь. А я, однако, сволочь ещё та… Почему? Да потому. Сколько раз наш генерал на практике доказывал, что снобизм, спесь, «паркетная рыцарственность» – не про него. А я подспудно всё так же считаю его придворным шаркуном. И ведь сколько уже драк мы с ним прошли в одном строю… Сколько раз он лично водил и полк, и бригаду в атаки… А я?.. Стыдно, господин сотник! Извольте исправиться!

И исправление своё я начну с немедленного оформления представлений к чину на моих архаровцев. Кстати, надо будет свою группу собрать на постоянной основе, как раз на случай таких вылазок. В принципе с людьми я уже определился. Надо будет только ещё двоих подобрать в прикрытие – и всё.

А ещё ждёт меня Вера Андреевна. И этот вечер принадлежит ей. Только с бумагами закончу.

Дальний.

Армия ныне почившего в бозе генерала Ноги до Дальнего всё же добралась, хотя и растеряла по дороге большую часть своей артиллерии и добрую половину обозов. Но дошли всё же и занялись оборудованием оборонительных рубежей. Мы же, со своей стороны, принялись старательно превращать процесс строительства укреплений в увлекательную игру сродни «русской рулетке». Смысл игры состоит в одном простом запросе: выходя долбить мёрзлую землю, угадай: вернёшься ли домой.

Просто все способные вести эффективный прицельный огонь казаки вышли на линию и методично отстреливали всё, что шевелится на той стороне, начиная с офицеров и унтеров. И в отличие от неженки меня уссурийским, уральским и забайкальским таёжникам оптика не понадобилась. Так отрабатывали. Совершенно спокойно и неспешно. Да и что там – дело-то простое. Всего-то влепи пулю в тушку, и всё на том – меняй позицию и следующую ищи. А если тушка подстреленная не убита, а подранена – так тем лучше. К бою солдат вражеский непригоден, но живой. Вот и тратьте теперь, японцы, на него бинты, медикаменты, продукты и прочее.

И, естественно, нам, разведке и охотничьим командам, работы привалило знатно. Еженощно кто-то из нас ходил… Ну… Точнее ползал в гости к самураям причинять добро и наносить справедливость, принеся в Дальний степную войну в несколько скорректированном согласно обстановке виде. Устраивать засады тут особо негде, зато вырезать в ночи часовых вместе с населением блиндажей и землянок никто не мешает. А кто попытается помешать – отправится в те же края, что и то же население блиндажей. Ну обязанность по отлову и притаскиванию в гости для беседы живых и разговорчивых языков с нас никто не снимал. Да и дополнительная разведка вражеских позиций никому и никогда не мешала.

А попутно – пироксилин-то никто не отменял – заглядывали казаки с визитами вежливости к японским артиллеристам, заботливо укладывая для них гостинцы в боеукладки и, уходя домой, не забывали поджечь фитиль. Эффект всякий раз получался громким и зубодробительным. Например, остатки осадной артиллерии японцы пролюбили именно благодаря таким ночным визитам.

А ещё уссурийские, уральские и забайкальские куркули постоянно норовили спереть плохо лежащие (или плохо стоящие) пулемёты и боеприпасы к ним. Генерал Линевич-то свой приказ о Георгии за затрофееный пулемёт не отменял. Вот и то-то. И тягали казаки тяжести через нейтральную полосу, себя не щадя. Ну а что утащить не получается – ломают на месте и насмерть. После казачьего кардинального вмешательства в работу механизмов, механизмы эти работать отказываются наотрез.

Только это ещё не всё. Слышали о том, что инициатива любит инициатора? Вот и я слышал, но подзабыл, а командир мне эту истину напомнил. Однажды заметил он, что разведывательная сотня занята отработкой странных манёвров. На самом деле ничего странного. Движение перекатами с пулемётами в боевых порядках – всего и делов-то. Однако Великому Князю понравилось. В связи с чем выдернул он меня к себе в блиндаж и озадачил составлением описания им увиденного способа движения войск под вражеским огнём. Ну и через недельку после написания той знатной бумаги меня люто возненавидела не только Уссурийская бригада, но и вся Маньчжурская армия, которых генерал Линевич озадачил изучением этого увлекательного способа ведения боевых действий. Хорошо ещё что никто имя автора того опуса (то бишь моего) так и не узнал. А то ж могли и подстрелить сгоряча. Ну, да ладно. Главное веселые старты по японскому расположению никто не отменял.

Но и это ещё не всё. Порт Артурская эскадра тоже повадилась то и дело высылать отряды кораблей в целях наведения в Дальнем шороху. А какого рода шорох производят боевые корабли? Правильно! Долбят по городу из все стволов, включая главный калибр. Боевая подготовка называется. Вот ею русские моряки время от времени и занимаются, засыпая город чемоданами из корабельных пушек. А как наподготовятся – уходят обратно в Порт Артур. Японские корабли охранения? Вы шутите? Первый же пришедший с визитом вежливости русский отряд вогнал под воду всё, что могло ходить и плавать, благо было в его составе два броненосца и три крейсера. Потом обстрелял Порт и с чувством исполненного долга ушёл домой.

В дополнение ко всему и артиллерия русских не простаивала, каждый Божий день лупя почём зря вскрытые позиции. И доставалось тут просто всем – от пехотинцев, до недостаточно хорошо спрятавшихся пушкарей. Снарядов русские, в отличие от начального этапа, не жалели.

Так мы и жили остаток декабря и часть января. Просьбы японского командование о перемирии генерал Линевич преспокойно игнорировал. Только однажды он ответил в том духе, что военные действия может остановить только и исключительно капитуляция японских войск на данном театре. Около Нового года генерал Оку попытался перейти в наступление и форсировать Ялуцзян. Однако в отличие ото прошлого захода русская артиллерия встретила японцев шквальным огнём ещё на подходах к реке. А при начале попыток навести переправы мало того, что в дело вступили пулемёты и стрелки, так ещё и блокирующие группировки русских в свою очередь переправились и нанесли синхронные удары по флангам. А потом пошло и фронтальное наступление… Словом, приключился ещё один разгром, после которого разбитых японцев отбросили на Корейский полуостров. А в январе грянуло и в Дальнем.

***

Выжившие запомнят те дни надолго. И до того было невесело. Русские стрелки каждый день выходили на охоту, прицельным огнём выбивая людей. И что с ними делать – неясно. Непонятно даже, где они сидят и как их искать. К тому нередкие артобстрелы. А в дополнение «ночные демоны» русских, приходившие сеять хаос в ночи. А ещё – постоянно приходили русские корабли, огонь артиллерии которых наводили и корректировали из русских окопов.

С этой бедой попробовали справиться. Обнаружили их дальномерный пост и предприняли вылазку силами гвардейской пехоты. Из той вылазки не вернулся ни один солдат Ниппон. А русские корабли продолжили обстрелы, получая корректировку от того же дальномерного поста, над которым русские нагло и гордо подняли свой Андреевский флаг…

***

А наш Железный старик, оказывается, не только тактик, но и стратег изрядный. Иначе не объяснишь появление под Дальним целого отряда моряков из Владивостока. Притом нужно учитывать современные пути сообщения и скорости. Соответственно, если команда морских артиллеристов, дальномерщиков и сигнальщиков появилась под Дальним сейчас – то согласовывалась их отправка не меньше пары месяцев назад. То есть ещё тогда, когда мы рубили японцев под Инкоу. Получается, что осаду Дальнего Линевич планировал уже тогда. Вот и заявились к нам в гости мореманы, а мою отдельную сотню поставили в их прикрытие. Ну, что уж тут… Поставили – будем прикрывать.

Лопатами помахать, правда, пришлось нам нешутейно. Нарыли мы и траншеи в полный профиль, и блиндажи по-настоящему, и огневые точки как положено. Потому как выставились эти засранцы чёрноштанные на сопочке, этаким мысом выпирающей вперёд из линии опорных укреплений. Обзор, конечно, великолепный и все перемещения в осаждаемом городе оттуда просматриваются прекрасно. Соответственно японцы, постоянно нёсшие от военно-морской бурной деятельности потери, этот сухопутный дальномерный пост вычислили на счёт раз и накидывать туда чемоданов из наличной артиллерии старались постоянно. Вот мы и зарылись поглубже. А прискакавшего же однажды старлея[5], попытавшегося озадачить моих казаков окапыванием их наблюдательного пункта, я послал в неведомые дали, сиречь к Великому Князю. Не знаю, что конкретно сказал мореманам Михаил Александрович, но лопатами потом махали они сами, а офицерики их на меня посматривали уже не с высокомерием, а с ненавистью.

Да и хрен бы с ними. Нарисовались тут, понимаешь, на мою голову, хрен сотрёшь. Вообще, уж где собралось отборное снобьё – так это во флоте. И ладно бы только офицеры. Этих обломали ещё, что называется, на подходе Линевич с Великим Князем. Так что морды они корчат, но пасть держат на замке. Общение исключительно по службе, с выражением оказываемой серому быдлу (мне) величайшей милости. Да и хрен с засранцами этими. Мне с ними детей не крестить. Дальний заплющим и не придётся мне больше наблюдать эти хари никогда, скорее всего, в жизни моей. Но вот матросики, «альбатросы» мать их…

«Умные» до офигения. Притом до того «умные», что кой-кто из них попытался толкать какую-то то-ли марксистскую, то-ли социалистическую, то-ли и вовсе анархистскую хрень моим казакам на тему «мироедов-буржуев-эксплуататоров», ярким представителем коих являюсь я, а моими подхалимами Вахромеев с Архиповым, а ещё «драконы унтера». И вообще всем им, то есть нам, надо бы при первом случае в спину коллективно отстреляться, чтоб свободолюбивых всяких не угнетали и в бой не гнали под снаряды японские.

В общем – зря это они. Казаки зажигательные речи послушали, похмыкали, да и вломили разговорчивым по щам. Не понравилось станичникам, что их командиров, с которыми они бок о бок кровь лили, в спины пострелять предлагают, да ещё и облаивают заглазно невесть какими словами. На истошные вопли «агитбригады» «Наших бьют!» прискакал ещё десяток мореманов, которых тут же, не отходя от кассы, так же отоварили. После чего скрутили мои казаки огребших в грызло клёшников, числом тринадцать, в бараний рог и сдали всех оптом лично мне на расправу.

Ну, а я особо мудрить не стал, приказал всем этим карбонариям отвесить по десятку нагаек пониже спины без фанатизма (чтобы больно, но не насмерть) и запереть всех в пустовавшем запасном блиндаже. Потом отправил вестового с докладом к комбригу[6] и засел с моими офицерами за обсуждением дальнейшего укрепления оборонительного рубежа, занимаемого моей сотней. А чего мне? Всё от меня зависящее я выполнил. А проводить промеж этой сволоты «сифилистической» (как сказанул вахмистр Жоров), душеспасительные беседы я не нанимался. Есть при штабе армии со времён рейда на Инкоу аж десяток представителей ОКЖ[7] во главе с целым подполковником – вот они пусть и занимаются. Тем более, что сто пудов эти агитаторы хреновы не просто так во флоте появились.

И вот тут-то нарисовался их командир-старлей. Весь из себя злобно-встопорщенный и полыхающий праведным гневом. Усы торчком, морда красная, монокль болтается на грани утраты. Дверь в мой блиндаж открывает с ноги и с ходу заводит:

- Что себе позволяют ваши держиморды, ПОРУЧИК!? - последнее слово мореман аж вывизгивает, вкладывая в него всё, испытываемое ко мне презрение.

И напарывается на удивлённые взгляды моих хорунжих, которые на него отреагировали, как на некое непонятное животное, мешающее работать.

- ВСТАТЬ! В присутствии старшего по чину! - продолжает визжать старлей.

Вставать ни я, ни кто-то из моих и не подумал, продолжая созерцать взбешённого офицера с видом Далай-Лам, познавших Дзен. А я флегматично усугубил ситуацию, выдохнув в его сторону папиросный дым и, так и не пытаясь встать, преспокойно поинтересовавшись:

- Вы чего-то хотели, лейтенант?

- ЧТОО!!!??? - уже орёт старлей, теряя резьбу на последней гайке.

А я неспешно затягиваюсь и, не повышая голоса, говорю, обращаясь к присутствующему здесь же подхорунжему Паку:

- Взять.

Через несколько секунд военно-морское хамло оказалось в положении «мордой в пол, ласты за спину». Притом ласты, как и копыта, связаны узкими ремешками, которые ещё и стянуты между собой.

- Приподними ему морду, - говорю я Паку.

Тот за волосы отрывает задыхающуюся уже не от ярости, а от боли харю от дощатого настила и поворачивает ко мне.

- Так чего вы хотели, лейтенант? - повторяю я вопрос.

Ответ старлея я услышать не успеваю. Раздаётся вежливый стук в дверь и после моего разрешения в блиндаж входит старый знакомый: уже штабс-ротмистр Лукьянцев.

Жандарм окидывает взглядом обстановку и с ухмылкой выдаёт:

- А вы я вижу, Святослав Олегович, в своём репертуаре. Не можете обойтись без полевых допросов. Что здесь у вас происходит на этот раз? И что вы намереваетесь вызнать у господина старшего лейтенанта?

- Да, собственно, ничего, Алексей Львович, - с улыбкой отвечаю я, пожимая руку гостя, - Разве что хотелось бы выяснить, кто отправил к моим казакам группу подстрекателей к бунту, откуда оные подстрекатели взялись в числе командированного на фронт, во время ведения боевых действий, личного состава, и кто конкретно донёс оному офицеру о задержании этих самых доморощенных агитаторов. Также очень интересно мне было бы уточнить, кто учил сего господина столь отвратительному хамству и дать ему урок хороших манер, коль скоро выпала такая возможность.

Лукьянцев хмыкает.

- И как же вы собирались его учить, князь?

- Полагаю, десятка нагаек по спине и чуть ниже хватило бы, Алексей Львович.

- Думаете действительно хватило бы?

- Ну… Это, знаете ли, зависит во многом от того, как и куда именно бить.

- Не совсем гуманно, Святослав Олегович, не находите?

- Однако, Алексей Львович – «Битие определяет сознание,» – истина сия признана и широко известна.

- Как интересно, - почти смеясь говорит Лукьянцев, - и кому же принадлежит сие изречение?

- Хоть убейте – не вспомню, - отвечаю я на полном серьёзе, - Кажется, кто-то из Спартанских царей. Не то Леонид, не то Агесилай… Право, не суть столь важна. Давайте ради эксперимента пригласим моих казаков с нагайками. Нагайка, знаете ли, Алексей Львович, весьма эффективный инструмент, способный затронуть столь тонкие струны души…

- Да как вы… - пытается завопить спелёнатый старлей, но получает короткий тычок пальцем в нужную точку от Пака и затыкается.

- Собственно, - продолжаю я, - подхорунжий Пак весьма знающ в сем тонком вопросе. Мы можем, Алексей Львович, если пожелаете, провести обсуждаемый эксперимент незамедлительно.

Старлей ёрзает, скулит и блиндаж наполняется характерным… ароматом.

- Вот видите, господа! - вещаю я, - Не помню какой Спартанский царь прав! «Битие» ещё не началось, однако эффект на сознание уже достигнут. Правда… Эффект этот несколько отличен от искомого…

На этом Лукьянцев не выдерживает и срывается в хохот. Вслед за ним и все присутствующие, включая обычно невозмутимого Пака. Старлей, кажется, плачет. Ну, его проблемы. А жандарм просмеявшись говорит:

- Святослав Олегович! Если серьёзно: вы не будете возражать если я заберу от вас добычу? К чему вам, князь, эти мизерабли, право слово?

- Ну… Если уж серьёзно… - усмехаюсь я, - Да забирайте конечно, Алексей Львович. У вашего ведомства к ним имеется гораздо больше вопросов, чем у меня. И потом – одна морока с ними. Только проветривание помещений после них сколько времени займёт…

Новый взрыв хохота и продолжение скулежа жертвы. Когда наконец снова отсмеялись жандарм убыл, прихватив поникшего и всё ещё всхлипывающего Старлея и Пака с распоряжением передать представителю ОКЖ арестованных мореманов. Перед уходом Лукьянцев ещё и получил от меня заверение в том, что мои казаки всегда к его услугам. В общем, удалился жандарм довольным и удовлетворённым. А нам – продолжать работу. Последний приказ никто не отменял, хоть от флотского отряда и осталась половина.

***

Представители ОКЖ свирепствовать особо не стали. Из группы моряков было выдернуто четыре человека – три агитатора и старший. Тот самый унтер, донёсший старлею, что казаки беспричинно отхлестали нагайками и куда-то утащили матросов. Всех остальных отпустили восвояси. Естественно, наблюдение за ними установили, но на том и всё. А что до мореманского отношения к нам… Ну, добавилась опаска к ненависти и снобизму во взглядах. И что? Пофиг, в общем. Мы отдельно, мореманы отдельно. Так и работаем.

Моя сотня стоит в охранении по фронту, укрываясь от японских артобстрелов и работая по японскому переднему краю снайперами, пулемётами и редкими вылазками, то за языком, то просто навести шухер. Правда снайперы мои работают без оптики, но она (оптика) казакам моим не особо-то и нужна. Ну и постоянную горячую дружбу с киркой и лопатой никто не отменял. Постоянно что-то приходится подправлять, восстанавливать и строить вновь. Работаем, в общем.

Мореманы с нами стараются не контактировать. Делают своё дело, сопят и не отсвечивают. Оно и ладно. Пару раз приходил их старлей, старательно не попадаясь мне на глаза. Что-то смотрел из наших окопов, молча записывал и молча уходил. Ну и хорошо. Огонь корабельной артиллерии наводят нормально, корректировку дают вовремя – и хорошо. Больше от них ничего и не требуется.

Японцы продолжают копошиться на своей линии, стараясь не влезть в прицел кому-то из моих казаков, да время от времени накидывают по нашей сопке снаряды из всего, что у них осталось. Да и всё на том. Как выяснилось – до поры.

В тот день, японцы начали с утра сыпать по позициям всей бригады из всех на то способных стволов. Бомбардировка получилась знатная. Ничего не скажу за всю Уссурийскую бригаду, а у меня в сотне впервые образовались существенные потери. Восемь убитых и девятнадцать раненых разной степени тяжести. Плюс… То есть минус – разбит один из пулемётов. Прилетело и мореманам. Но что там у них меня нешибко интересовало. Какая у этих «альбатросов» боевая ценность? Ноль-ноль и хрен вдоль. Навряд ли и стрелять-то умеют…

А потом японцы попёрли в атаку, задействовав аж три пехотных полка. Один, но гвардейский атаковал нашу казачью бригаду. Один из гвардейских батальонов шёл на Дальномерную сопку, как её окрестили казаки. Плюсом ко всему тому – время от времени прилетающие по фронту атаки шрапнели и гранаты от японских пушкарей.

Как выяснилось после боя при допросах пленных, основной целью была именно дальномерная станция. Очень по-японски. Бросить под тысячу бойцов на ликвидацию сотни казаков и пары десятков матросов, с указанием выполнить поставленную задачу любой ценой.

Атака всех остальных сил, порядка семи тысяч штыков, использовалась в качестве отвлекающего манёвра, с задачей связать наши силы боем, причинив им максимально возможный ущерб и максимально отсрочив приход подкреплений на Дальномерную.

И они пошли. Красиво, чёткими цепями, с развёрнутыми полковыми знамёнами и с пулемётами в боевых порядках. Да… Не только мы умеем красиво воевать и умирать. Японцы шли на наши пули и сквозь шрапнель, время от времени выстреливая винтовочные залпы с коротких остановок. Их пулемётчики шли вместе с ними, перетаскивая треноги с Гочкисами от рубежа к рубежу, останавливаясь только для отстрела очередных двух патронных кассет. Потом они поднимали свою машинку и продолжали переть вперёд, к следующей точке. И они всё пёрли и пёрли на нас, осыпая наши позиции пулями и не считая потери.

А мы вели встречный бой. Не считая патроны крыли беглым огнём, чётко понимая, что дело однозначно придёт к рукопашке. А там уже как повезёт. Сначала мы били залпами. Потом японцы сократили дистанцию до пятисот метров и мы перешли на огонь по готовности. Может расстояние и великовато, но стрелки у меня умелые. Командование уже излишне – обзор отличный, сектора давным-давно распределены, ориентиры пристреляны, бойцы расставлены по постам. Осталось просто отработать до упора. И мы работали.

Я в окопе рядом с позицией нашего последнего пулемёта. Пак рядом со мной, ведёт огонь из Арисаки с оптикой. Приноровился – попадает каждым почти выстрелом. Справа и слева бегло и точно работают Цой и Жоров. Пока держимся. Но сколько же их ломится, мать их за ногу…

Плевать. Веду прицел вдоль накатывающейся цепи. Офицер. Выстрел. Затвор. Дальше. Пулемёт. Выстрел. Минус первый номер. Выстрел. Минус второй номер. Выстрел. Минус сам пулемёт, кувыркающийся в сторону с искорёженной ствольной коробкой. Дальше.

Справа лопается очередная артграната и замолкает наш пулемёт.

- Пак! За мной! Цой! Жоров! Огонь продолжать!

Пулемётная точка. Пулемёт на боку – не разбит, уже хорошо. Первый номер расчёта убит Второй номер свернулся калачиком и тихо стонет. Подносчик патронов лежит рядом с разбросанными патронными ящиками. Тоже двести. Удачно легла осыпь осколков. Бывает.

- Пак! Оказать помощь раненому!

Рывком добираюсь до пулемёта, ставлю и выпрямляю сработанную из Гочкисовской треногу. Нормально. Вода в радиаторе есть, рядом две полных канистры. Ленту поправить. Полкороба есть. Ещё три стоят рядом. Отлично. Можно работать. Пак хватает раненого пулемётчика и оттаскивает его куда по окопу, надо полагать к укрытию.

Аккуратно прислоняю винтовку к стенке окопа и встаю за пулемёт. Поехали. Ухватываю рукоятки Максимки и выравниваю прицел на наступающих японцах – под нижний обрез, как сам и учил. Прожимаю гашетку с удовольствием чувствуя упругую дробь стрельбы. Работаю по цепи длинными по пять-шесть патронов очередями. Перекос. Мать её брезентовая лента… Поправить. Погнали дальше.

А японцы всё прут и прут, не собираясь останавливаться и отступать. Я уже вижу красные околыши и воротники. Опять гвардия – только пехота на этот раз. Эти не отступят. Они таких слов просто не знают. Они могут только умереть, выполняя приказ. Так и умирайте. Мой пулемёт продолжает бить.

Кто-то рушится в окоп у меня за спиной. Оборачиваюсь… Ба! Какая встреча. Флотский старлей во главе десятка матросов. Тех самых, отпущенных жандармами. Старлей со Смитом в руке весело скалится:

- Здорово, сотник! Решили вот заглянуть на огонёк!

- Вовремя, старлей! - ору я в ответ, - Занимайте позиции слева и справа от меня. Японцы накатывают по фронту! Открывайте огонь! Максимально прицельный и беглый!

- Добро! - отвечает старлей.

Быстро разгоняет своих матросов по окопу и плюхается рядом с пулемётом.

- Вторым номером сработаю! - кричит он мне и впрямь берётся за ленту.

И мы продолжаем вести огонь уже вдвоём.

Дистанция уже полторы-две сотни. Пулемёт дожёвывает ленту и замолкает. Перезаряжаемся.

- Пак! Патроны! - ору я.

- Убит он! - отвечает один из матросов, - Раненого от шрапнели закрывал! Обоих в решето!

Твою мать! А японцы уже вот они – рукой подать. И я снова приникаю к пулемёту, лупя по ним на расплав ствола уже практически не целясь. Лента вылетает как-то слишком быстро, и я подхватываю свою снайперку. Улавливаю удивлённый взгляд старлея. Спохватываюсь:

- Рядом с Паком Арисака с таким же прицелом! - ору я, - Патроны у него тоже есть! Возьми и продолжай работать! Передай по цепи: приготовиться к рукопашной!

- Понял! - орёт в ответ старлей и убегает по окопу.

Я бросаю взгляд на японцев. Для снайперки близко. Для Маузера в самый раз. Выдёргиваю его из колодки и начинаю бегло работать вдоль цепи. Успеваю отстрелять две обоймы и слышу крик одного из матросов слева:

- ПОЛУНДРА!!!

И одновременно, заглушая стрельбу и взрывы раздаётся крик японского офицера:

- Тэнно хэйка!

- Бандзай! – ревут в ответ гвардейцы, бросаясь вперёд на последний рывок.

Я даю серию два по два коротких свистка, выплёвываю свисток, слышу ответы справа и слева – значит Вахромеев и Архипов живы и командуют. Успеваю этому факту порадоваться. И в наш окоп начинают сыпаться гвардейцы Микадо. Дорвались всё же, сволочи.

Мой С96 уже в колодке, и я выдираю из ножен шашку и кинжал – те самые, подаренные Великим Князем. Гойда! Первый же японец выхватывает рубящий удар поперёк живота и скручивается с визгом под ногами. Ещё один, неудачно соскочивший с бруствера в пределах досягаемости молча падает после удара кинжалом в глаз. И завертелась бешеная нерассуждающая карусель рукопашной, череда отбивов, уклонов, выпадов, ударов. Сначала шашкой и кинжалом, потом вырванной у кого-то Арисакой с примкнутым штыком.

Рядом отчаянно дерутся матросы из дальномерной команды. Они прикрывают меня, а я их. И мы бьёмся вместе, сбившись спина к спине, не надеясь уже ни на что. В какой-то момент к нам прорываются старлей со здоровенным унтером. Мы продолжаем бой, всё так же как-то ухитряясь не пропустить наступающих японцев дальше. Нас уже осталось четверо. Но бой продолжается. Продолжается, мать вашу! Русские не сдаются!

А потом, как-то вдруг, в окоп начинают ссыпаться наши драгуны, легко опознаваемые по наличию сабельных портупей и отсутствию шашек. И бой прекращается. Без переходов. Просто полный стоп. Мы стоим в окопе втроём – я, старлей и тот самый здоровенный унтер. Ободранные, залитые кровью, битые, стреляные, но живые. Живые… И непобеждённые, мать вашу японскую за ногу и об пень!

Поворачиваюсь к старлею. Шик и лоск ушли. Передо мной настоящий боевой офицер, тяжело опирающийся на ту самую Арисаку с аж расплющенным оптическим прицелом. Только что мы с ним прошли спина к спине такое, чего многие не увидят и за жизнь…

Я делаю шаг вперёд.

- Прости меня, брат, - говорю я старлею, протягивая руку для пожатия.

- Бог простит. И я прощаю, брат, - отвечает старлей, пожимая её.

- Сотник князь Борцич Святослав Олегович.

- Старший лейтенант барон Фон дер Кассель Николай Густавович.

А потом мы расходимся в разные стороны. Брат Коля смотреть что там с его дальномерной станцией, а я – собирать свою сотню. Жизнь продолжается. И война тоже.

***

Ранним утром 20 января начали работать русские стрелки, выбивая просто всё, попадавшее им на глаза. С обеда по Дальнему открылись артиллерия и подошедший из Порт Артура отряд кораблей, перемешивавшие с землёй город и фортификационные сооружения до ночи. А ночью снова пришли казаки, вырезая блиндажи и взрывая всё подряд. Вроде бы обычное дело… Вроде бы было уже так и не раз… Но всё сразу, в таком объёме и за один день – такого японцы ещё не видели. Но поняли сразу – это эндшпиль. Русским надоело тянуть резину, и они намерены закрыть вопрос.

Следующее утро снова началось с работы русских стрелков. Только на этот раз они работали в параллель с артиллеристами. К обеду интенсивность артобстрела возросла, а спешенные казаки и пехота с пулемётами в боевых порядках молча пошли на японские позиции, не дожидаясь окончания артподготовки. И это было началом конца. Русские уже не остановились. Они продавили японскую оборону и ворвались в город. К вечеру всё было кончено. Дайрэн снова стал Дальним.

Порт Артур.

Сводная казачья дивизия не участвовала в штурме Дальнего. После отражения той безумной японской вылазки нас отвели в тыл на восполнение потерь а, по сути, переформирование. От Уссурийской казачьей бригады, принявшей основной удар японской гвардии осталась едва треть. От конкретно моей сотни – четырнадцать сабель, включая и меня лично. Остались в живых Архипов и Вахромеев. Выжило четверо корейцев. Отбился от наката вахмистр Жоров и ещё шестеро казаков. А ещё живы всё же Пак и Цой. Оба ранены, оба в госпитале, но живы. Ошибся тот матросик, крикнувший мне тогда, что Пак погиб. Жив курилка – был тяжко ранен, потерял сознание, но жив. И того пулемётчика он тоже спас, приняв на себя большую часть выпавшей им шрапнели. Теперь подхорунжий Пак Мун-Хи полный Георгиевский кавалер, как Цой и Ким. Эти двое тоже в госпитале, но жить будут.

Говорят, после того боя «главврач» нашего лазарета Иван Петрович чуть ли не трое суток не отходил от операционного стола, вытаскивая наших казаков с того света. И вытащил он многих. Благодаря ему и всем нашим полковым медикам вернутся в строй ещё сорок четыре казака. И это самые умелые, самые упорные. Те, из кого мы возродимся вновь, как уже было однажды.

Штаб бригады лёг почти весь. Великий Князь, как всегда, себя не щадил и лично участвовал в драке в первых рядах. Он тоже выжил, хотя и получил несколько лёгких ранений. Когда пришло к фронтальной сшибке, Михаил Александрович поднял в контратаку комендантскую сотню и штаб бригады, прорвался через гвардейцев Микадо и лично захватил знамя 2-го гвардейского пехотного полка. Теперь уже второе захваченное в бою японское гвардейское знамя в истории. И, также как первое, захвачено оно казаками Уссурийцами.

Уральская бригада дралась не хуже нашего, но стояли они, всё же не против гвардии Микадо. На Уральцев шла обычная пехота, а это несколько иной накал. Тем не менее немалые потери понесли и они.

Результат всего – нашу Сводную казачью дивизию отводят в тыл, выставив нам на замену Сводную кавалерийскую дивизию, которая, собственно, и пришла нам на выручку, ударив в штыки, а после добив остатки японского наката и огнём.

В тыловом лагере нас, Уссурийцев, встречали наши тылы. И я… Я никогда не забуду, как бросилась мне навстречу Вера. Как она тихо плакала на моей груди, шепча:

- Я верила… Я ждала… Я так боялась, что ты не вернёшься…

А я обнимал её, осторожно прижимая к себе и тоже шёпотом отвечал:

- Любимая!.. Как мог я не вернуться к тебе?.. Ты – жизнь моя… Никто… Ничто… Никогда не встанет между нами…

И было… Было то, о чём не будет сказано ни слова никому и никогда. Это наше. Только наше. И никому более о том не надо знать.

***

А ведь неплохо, совсем неплохо заканчивается эта война, господа. Дальний взят. Осада Порт Артура снята. 2-я Тихоокеанская эскадра в пути к месту назначения и не собирается идти даже и близ о. Цусимы, направляясь непосредственно в Порт Артур.

А на нашу бригаду пролился золотой дождь. В числе прочего, Великий Князь Михаил Александрович теперь генерал-лейтенант, командир Сводной казачьей дивизии и кавалер ордена Св. Георгия II степени.

Затронул золотой дождь и моих казаков. Мои хорунжие Архипов и Вахромеев теперь сотники и кавалеры ордена Св. Владимира IV степени с мечами. Выжившие казаки награждены Георгиевскими крестами разных степеней. Вахмистры Жоров и Цой теперь подхорунжие, да и других казаков производством не обошли, повысив их в звании на ступень. И да – теперь у меня в сотне четыре полных Георгиевских кавалера: подхорунжие Пак, Цой, Ким и Жоров. Скоро станут они офицерами.

Да, господа. Всё совсем неплохо. И даже графу Вите Полусахалинскому украсть у нас победу будет не под силу, и именно Полусахалинским ему уже не быть. Точно не сейчас, а дальше посмотрим, что и как пойдёт. Как минимум – революция не предвидится и это хорошо весьма. А с единичными случаями беспорядков и демонстраций вполне справится местная городская полиция с помощью городовых казачьих сотен и уж точно без участия Лейб-гвардейских полков. Как там всё сложится в будущем – поживём, увидим. Но пока мы победили. Ибо мы русские и с нами Бог.

[1] Гочкис – принятый на вооружение японской армии станковый пулемёт.

[2] Фуан/fuan (不安) – тревога (яп.)

[3] Анонэ/anone (あのね) – Японский оклик. Эквивалент на русском языке «Эгей!»

[4] ПСО-1 – четырёхкратный Советский /Российский оптический прицел для снайперской винтовки Драгунова СВД.

[5] Старлей – старший лейтенант. Примерно соответствует чинам сухопутных войск капитан и ротмистр.

[6] Комбриг – командир бригады.

[7] ОКЖ – Отдельный корпус жандармов.

Глава VI. Новый Китайский поход.

***

Война закончилась не сразу. Для начала приключилось целых два жеста отчаяния со стороны японского командования. Во-первых, они попытались перейти в наступление из Кореи. Сгруппировали войска, подбросили какие-никакие подкрепления из метрополии, подтянули тылы и… Напоролись на русскую группировку, которая со времён Ялуцзянского погрома армии Оку начала января 1905 года несколько усилилась. Результат – ещё один разгром и отступление японцев до линии Синыйджу-Канге-Хесан-Чхончжин.

На том, правда, дело не встало. В Корее полыхнуло восстание под предводительством наследного принца Суньчжона, который публично пристрелил короля Кончжона, объявив его изменником Родине, и во главе верных королевству Чосон войск и остатков королевской гвардии атаковал японский гарнизон в Сеуле. К взбунтовавшимся войскам наследника престола присоединилось немалое количество недовольного японскими порядками народа и процесс пошёл.

Японский гарнизон Сеула был частью вырезан, частью выбит из города и предместий. Отряды повстанцев, получив оружие и боеприпасы с захваченных японских складов, начали тотальный террор в прилегающих к столице провинциях. Действовали они не сказать, чтобы профессионально и грамотно, но с пониманием азов партизанской борьбы, энтузиазмом, а также большим и горячим желанием отомстить за унижения.

Откуда что взялось? Да всё просто, в общем-то. Двое адъютантов и по совместительству телохранителей принца были офицерами тех самых «Разящих стрел Чосон». Когда японцы в самом начале фактической оккупации чистили Двор и прочие управляющие органы, про них не то забыли, не то просто не придали значения «прислуге». И зря. Именно эти двое, поняв к чему всё идёт, организовали тихое «исчезновение» офицеров «Стрел», их рассасывание и залегание по укромным местам. И именно они обеспечили соответствующую идеологическую обработку принца и планомерную, тихую подготовку к восстанию. Всё, чего они ждали – подходящего случая, то есть громкого и явственного успеха Русской Армии. И вот – дождались. Русские пришли в Корею.

Командующий Ялуцзянской группировкой генерал Мищенко, получив сведения о всекорейском восстании в тылу японцев, на достигнутой линии соприкосновения Синыйджу-Канге-Хесан-Чхончжин задерживаться не стал. Генерал воспользовался замешательством противника и продолжил наступление на соединение с восставшими, а там состоялся и марш к южной оконечности полуострова.

Итог всего этого – остатки японского контингента оказались принуждены к эвакуации с Корейского полуострова. И… «Многая лета королю Суньчжону!»

Вторым японским жестом отчаяния стала попытка адмирала Того, подтянувшего крейсера адмирала Камимуры с севера и лёгкие силы адмирала Уриу, не допустить решившуюся на прорыв, вторую Тихоокеанскую эскадру Рожественского в Порт Артур. В отличие от истории моего мира, встреча японского и русского флотов случилась не у острова Цусима, а в Жёлтом море, на входе в Восточно-Корейский залив. И опять – НО.

Здесь Порт Артурская эскадра и не подумала отсиживаться у причалов. Тем более, что за компанию ноября 1904 - января 1905 годов экипажи набрали достаточно огневой и мореходной практики, поддерживая армию Линевича, осаждавшую Дальний. Более того, энтузиазма экипажам добавили перечень русских побед и снятие осады Порт Артура. Посему Первая тихоокеанская эскадра в полном составе вышла навстречу Рожественскому, горя жаждой мщения и достаточно мощно мотивированная.

Для японцев ситуация сложилась из разряда «пан или пропал». То есть: или 1. Они громят русский Тихоокеанский флот и окончательно устанавливают своё доминирование на море; или 2. терпят поражение и тогда доминировать на море будут русские со всеми вытекающими для японцев последствиями. Соответственно, заряженными на драку и японцы были отменно.

10 февраля 1905 года флота сошлись. В начале битвы сцепились эскадры Того и Рожественского. Адмирал Рожественский мудрить не стал, а просто рванул напролом, приказав перед боем намертво приколотить флаги к штокам и отдав напутствие по экипажам: «Только вперёд, братцы! По местам стоять насмерть! Спуску врагу не давать! К победе МАРШ!» И без того вдохновлённые новостями о разгроме японцев под Инкоу, Ляояном, Ялуцзяном и Дальним русские моряки, рвавшиеся в Порт Артур в бой пошли как на праздник. И дрались они в том же стиле, что и наша Уссурийская казачья бригада на Дальномерной – без колебаний и дрожи, снова подтвердив, что русский флот умеет воевать.

И умирать… Не бывает войны без потерь… Что на суше, что на море… Везде и всегда кто-то платит своей кровью за общую победу. Так было и там…

Уже в начале боя японцы, сконцентрировавшие огонь эскадренной линии на русском флагмане, нанесли тяжёлые повреждения броненосцу «Князь Суворов». Флагман Второй эскадры выпал из ордера, борясь с охватившими корабль пожарами и продолжая несмотря на полученные повреждения вести огонь. Канониры броненосца, как утверждали офицеры броненосца «Бородино», даже ухитрились в этих условиях добиться двух или трёх попаданий по японским кораблям. Потом корабль получил ещё один прилёт в район башни главного калибра и близкое накрытие по корме, изувечившее винты. «Князь Суворов» окончательно потерял ход. Пожары на нём полыхали уже просто сплошь – от форштевня до ахтерштевня. Но несмотря ни на что корабль продолжал бой…

На мачте броненосца взвились тогда разом три сигнала, продублированные ратьером: 1. «Эскадре продолжать огонь. Следовать генеральным курсом.»; 2. «Погибаю. От капитуляции отказываюсь.»; 3. «Командование Фёлькерзаму. Прощайте.». Ещё через четыре минуты и тридцать семь секунд пожар дошёл всё же до артпогребов главного калибра броненосца, спровоцировав мощный внутренний взрыв. В то же время по кораблю прилетело подряд два прямых попадания, одно из которых пришлось ниже ватерлинии. Как результат – броненосец «Князь Суворов» опрокинулся и затонул.

Как вёл себя в том бою адмирал Рожественский осталось неизвестным – с «Князя Суворова» не спасся никто. Свидетелей попросту не осталось. На месте гибели корабля случайно нашли и выловили только местами обгоревшего, но живого корабельного кота. Тот сидел на каком-то деревянном обломке, неотрывно смотрел в воду и словно бы оплакивал ушедших в бессмертие моряков…

А эскадра во главе с принявшим командование контр-адмиралом Фёлькерзамом продолжила бой. Именно тогда состоялась самоубийственная, граничащая с безумием атака русских лёгких сил. Русские миноносцы, во исполнение приказа контр-адмирала Энквиста и с ним лично в боевой рубке крейсера «Олег», атаковали японскую эскадру двумя отрядами: следуя за крейсерами «Олег», «Аврора» и «Светлана» в первом; за крейсерами «Жемчуг» и «Изумруд» во втором. Они шли вперёд самозабвенно, бешено, наглядно демонстрируя японцам решимость идти до конца. Рвались к цели, наплевав на всё, кроме боя, отчаянно маневрируя, ведя непрерывный огонь и игнорируя напрочь прилёты от японцев.

На сближении канониры крейсеров добились нескольких накрытий и прямых попаданий, а «Аврора» и «Изумруд» ухитрились прорваться через японский заградительный огонь на дистанцию торпедного залпа и отстрелялись по японскому ордеру веером, добившись попаданий тремя торпедами из шести выпущенных по японским кораблям. Миноносцы также смогли выйти на дистанцию уверенного поражения минным оружием и дать залп. Отстрелялись они из рук вон плохо, но кто-то всё же всадил ещё одну торпеду в борт броненосца «Сикисима», а веер торпед сам по себе заставил ордер японцев уходить в манёвр уклонения, что сказалось и на точности, и на скорости их стрельбы.

В той атаке погибли крейсера «Олег» и «Жемчуг», а также четыре миноносца. Остальные корабли повреждения получили страшные, но смогли, выйти на блокирующую по отношению к японским лёгким силам позицию.

А потом пришла и вломилась в расклад Порт Артурская эскадра, превратив тяжёлое положение японцев в новый, на этот раз военно-морской, японский погром. И это была победа. Немалой кровью, но победа. И успешный прорыв 2-й Тихоокеанской эскадры в Порт Артур.

Когда после всего я слушал флотских офицеров о произошедшем сражении, больше всего удивили меня действия тех, кто, мягко говоря, не блистал в моём мире. Никак не ожидал я от паркетного адмирала Рожественского, например, способности закусить удила и пойти на смерть. И от Энквиста, в той реальности попросту удравшего с поля боя, лихой гусарской атаки не предвидел ни я, никто. Странно это... Интересно – что подвигло их на такой нежданный героизм?

Но как бы то ни было – победу они выдрали. Несмотря ни на что, ценой жизней своих выдрали. Честь им за то и хвала. Подвиг их оценил и Император. Несколько позже, в Георгиевском зале появится отдельная плита, с выбитыми золотом именами всех чинов штаба адмирала Рожественского и экипажей броненосца «Князь Суворов» и крейсера «Олег» в полном составе, до последнего матроса. Все они стали Георгиевскими кавалерами посмертно, со степенью посвящения, определяемой чином: Адмиралы Рожественский и Энквист – I степени; штаб-офицеры – II степени; обер-офицеры – III степени; нижние чины (Беспрецедентно!) – IV степени.

***

На фоне всего этого Императрица Цыси[1] ухитрилась влезть в войну на стороне… Японии. Зачем, ради чего и на кой чёрт вообще она это сделала – тогда, да и позже не понял никто. Однако факт. В то время, когда русская армия била прущих из Кореи японцев, китайцы, видимо перебрав опия, предъявили Империи требования убраться из Маньчжурии и перешли в наступление в направлении Инкоу. Китайскую «армию» перехватил у города Хэйшань генерал Линевич, при первой же встрече разлохматив её вдрызг и принудив к капитуляции.

Злые языки поговаривали, что этот нелепый демарш Цыси упорола исключительно ввиду испытываемых ею по отношению к Великому Князю Михаилу Александровичу амурных чувств, в качестве своего предсвадебного, сватовского дара. Поскольку по итогам той стремительной русско-китайской войнушки стал Великий Князь командиром вновь образованного Сводного казачьего корпуса, генералом от кавалерии[2] и полным Георгиевским кавалером. Мало того, в качестве «приданного» Цыси «подарила» Российской Империи занимаемую нашими войсками территорию уже не в аренду, а «на веки вечные», согласно подписанному мирному договору. Так что теперь Маньчжурия – часть области Уссурийского казачьего войска.

После этого всего война всё же закончилась. Переговоры о заключении мира состоялись не в Портсмуте при посредничестве Тедди Рузвельта, как у нас, а в Порт Артуре. Участвующих сторон было ровным счётом три: Россия, Япония и Китай – без посредников. Притом, ведший переговоры с нашей стороны Витте, которому уже точно не быть «Полусахалинским», постарался всё же подгадить и в этой реальности, старательно ведя дело к оставлению нами Квантунского полуострова и упорно и энергично попытавшись снизить территориальные приобретения России до полосы отчуждения КВЖД.

Ну, как же! Оне же ж цивилизованные. Оне же ж за компромиссное решение. Это ж как же ж может допустить культурный человек, чтобы рус-Иван не только войну, но и мир выиграл. Надо же ж и хозяину британскому (?), американскому (?) дать лапки на чужой крови погреть. Тьфу, блин… Скотина либерально-продажная… Интересно кому конкретно оно продалось…

Однако не суть. Разгуляться в сдаче Российских интересов Витте не позволил на то время ещё генерал-лейтенант Романов М.А., только что прибывший из-под Хэйшаня. Вникнув в суть дела, Великий Князь, на правах Члена Императорского дома, заявил перерыв в переговорах и пообщался с господином Витте тет-а-тет. После того, оставшегося в части содержания сокрытым от публики разговора, означенный господинчик переобулся, от дальнейшего участия в переговорах самоустранился. Порт Артурский мир, в итоге, вышел далеко не таким похабным, каким мог бы быть, а уступки Российской Империи вылились только в отступление Русской Армии из Кореи к Ялуцзянской линии.

А что до приватного диалога между Великим Князем и графом Витте… Ну… С учётом того, что Михаил Александрович из переговорной выходил, поигрывая нагайкой, а Витте, вернувшись в переговорную после уточняющей беседы, морщился, переминался и до конца мероприятия так ни разу и не присел… Что тут можно сказать? Пожалуй, не преувеличивают злые языки, когда говорят, что прописал Великий Князь несостоявшемуся Полусахалинскому задничного маслица, сиречь плетей пониже спины собственноручно. Грубовато, конечно… И вообще – моветон ужасный… Так ведь на пользу пошло.

На том, строго говоря, и всё. Японцы занялись зализыванием ран. Китайцы – поиском виновных в очередном фиаско. А наша бригада двинулась на Уссурийск. Но это всё ещё только будет.

А пока… Дела житейские, начавшиеся моей разборкой с госпитальным начальством из-за бывших «Разящих стрел Чосон», которых из боя на Дальномерной сопке вышло всего-то четверо, включая моего «оруженосца-демоноборца» Пака.

***

Приехали мы тогда в составе свиты Великого Князя в дивизионный госпиталь, куда все мои казаки, включая и корейцев попали после боя при Дальномерной. Михаил Александрович ехал навестить чинов своего штаба, а заодно и остальных офицеров Уссурийской казачьей бригады. Ну и я напросился, естественно – братов навестить, как здоровье узнать, выздоровления скорейшего пожелать и гостинцы передать. Прикатили мы в дивизионный госпиталь, в общем. А там…

Прибыл я чуть раньше великокняжеской свиты и рванул прямиком к своим. Захожу в палату к моим казакам и, к удивлению своему, не обнаруживаю наших корейцев. А это, между прочим, двое подхорунжих (Пак и Ким) и два вахмистра (Цой и Шин). Осмотрелся, удивился и без всякой задней мысли спрашиваю:

- А остальные-то наши где? В другой палате что-ль?

- Дык, оне, Вашбродь… Кха… - почему-то смущённо говорит вахмистр Жоров, - Точно так, значится, Вашбродь… Отдельно их, значится, дохтур старшой определил…

Чувствую, что начинаю закипать, но, сдерживаюсь, и продолжаю выяснение:

- В смысле «отдельно»? Не мни сиськи, Жоров! Докладывай, как полагается.

И Жоров доложил такое… В общем, если кратко, получается так, что местный глав. эскулап во время уже послеоперационного обхода заглянул в эту палату, взглянул на корейцев и брезгливо выплюнул:

- А это что ещё тут делает?

После чего распорядился он корейцев из палаты выселить, и определить их на жительство в какую-то бытовку, чуть ли не сарай, между свинарником и конюшней. Зашибись, млять…

Уточнил я, где это строение, и рванул туда, больше не говоря ни слова. Сарай нашёлся сразу – он там один такой был. Вошёл я внутрь и обнаружил всех четверых своих казаков, лежащих на аккуратно заправленных не новым, но чистым бельём койках.

Присутствовавший там же пожилой унтер с Георгиевским крестом на груди надел фуражку, вытянулся во фрунт, вкинул руку к козырьку и, спокойно глядя мне в глаза, доложил:

- Ваше благородие! Исполняется уход за ранеными казаками в составе четырёх человек. Перевязки поменяны утром. Завтрак и обед доставлены согласно распорядку. Раненые отдыхают. Докладывал санитар дивизионного госпиталя унтер-офицер Лукин.

Вот… Хорошо… Очень хорошо, что попался мне этот унтер. А то хрен его знает, что бы я тут напорол.

- Вольно, - говорю я, отвечая на воинское приветствие, - Как звать величать тебя, Лукин?

- Пётр Иванович, Ваше благородие.

- Как казаки мои, Пётр Иванович?

- Поправляются, Ваше благородие. Ким и Шин скоро смогут выходить на прогулки. Пак и Цой пока слабы, но скоро тоже вставать начнут. Паку придётся поаккуратничать – правая нога у него сломана. Но с костылями тоже пойдёт вскорости.

- Хорошо. Все ли в строй вернутся? Как думаешь, Пётр Иванович?

- Все, Ваше благородие.

- Очень хорошо. Как они тут оказались?

- По приказу главного врача коллежского советника Шульца Георга Иосифовича, Ваше благородие.

- Яс-сно… - снова давлю начавшее закипать бешенство я, - И где сейчас эта гн… Этот господин?..

- В своём кабинете, Ваше благородие.

- А позови-ка, братец, эту мр… Этого господина сюда.

- Слушаюсь, Ваше благородие.

Унтер, отдав воинское приветствие выходит, а я подхожу к своим. Ким в сознании и не спит.

- Как вы тут, Су-Хо? - спрашиваю я его.

- Всё хорошо, Ваше благородие, - слабо улыбается подхорунжий.

- Как вы оказались здесь, Су-Хо?

- Не знаю, командир. После операции я очнулся уже здесь. Мы все лежали на каких-то тюфяках у стены…

- Так… И что было потом?

- Потом пришёл, кажется врач. Он посмотрел на повязки, что-то сказал и ушёл. После к нам пришёл унтер-офицер Петр. Он привёл солдат навести здесь чистоту и утеплить помещение. Он же нашел для нас кровати и перевязывал нас. Мы бы не выжили, если бы не Петр, командир. Никто из нас.

Закрываю глаза, медленно считаю до десяти и обратно, ровно дыша. Давлю очередную вспышку бешенства. Ну, сука… Долбаная мразь… Тварина тупорогая… Вот сейчас я тебе глаз на афедрон-то твой натяну… Только чуть успокоюсь… А то убью ведь гниду… И испорчу всё накрест. А меня Вера Андреевна ждёт.

- Что здесь происходит? Что вы здесь делаете, молодой человек? Извольте выйти вон!

Раздаётся брюзжание у меня за спиной, исходящее от входа. Медленно поворачиваюсь на звук, чувствуя, как слетает последняя гайка… Сейчас, вот это вот брюзжащее я разорву в клочья…

У входной двери растопырился пухлый господинчик в распахнутом накрахмаленном халате. Руки в боки, смеривает меня надменно-презрительным взглядом, что-то ещё несёт… Что именно – я слышу плохо… Я неуклонно теряю контроль… Разбираю вскрик Кима:

- Командир! - он хорошо знает каков я боевом бешенстве.

Таков, как сейчас… И остановить меня он не сможет…

Я уже нащупываю рукоять шашки… Пытаясь хоть как-то удержаться в адеквате, не то хриплю, не то рычу:

- Кто… Таков…

- Я… - начинает вещать господинчик и осекается, встретившись со мной взглядом, - Я… Oh, Mein Gott…[3]

В моих глазах он читает свою скорую смерть.

- Сотник князь Борцич! - раздаётся командное рявканье от двери.

Вовремя… Этот рык приводит меня в сознание. Отпускаю рукоять шашки, сквозь зубы с шипением выдыхаю и обнаруживаю новых действующих лиц. У входа стоит наш комдив со свитой. Щёлкаю каблуками, вытягиваюсь в строевой стойке.

- Я, Ваше Высочество!

- Что здесь происходит, князь? - уже спокойно спрашивает Михаил Александрович.

- Уточняю состояние здоровья подхорунжих Кима и Пака, а также вахмистров Цоя и Шина, Ваше Высочество.

- Так… - взгляд генерала наливается свинцом, - А что они ЗДЕСЬ делают, сотник?

- Сюда их определили по личному приказу главного врача госпиталя Шульца, Ваше Превосходительство.

- Вот как… - Великий Князь медленно поворачивается к пухлому господинчику, - И на каком же основании вы разместили при свинарнике моих казаков, трое из коих без пяти минут полные Георгиевские кавалеры, господин Шульц?

Шульц судорожно сглатывает и бледнеет ещё сильнее, хотя это и кажется невозможным.

- Молчите? Вам нечего сказать, господин Шульц? Хорошо… - генерал нехорошо усмехается, шагает вперёд, по-мужицки цепляет глав-эскулапа за грудки и цедит сквозь зубы, - Я тебя в пыль лагерную сотру, мерзавец. Подполковник Головин!

Стоп… Это не тех… То есть не этих времён фразочка… Что за фигня?..

- Слушаю, Ваше Высочество! - откликается старый знакомый жандарм.

- Этого господина взять под арест. Госпиталь подвергнуть полной ревизии. При выявлении каких-либо злоупотреблений – всех причастных под военно-полевой суд. Что там причитается за воровство казённых средств во время войны?

- Смертная казнь, Ваше Высочество.

- Вот и славно. Действуйте, подполковник.

- Слушаюсь, Ваше Высочество!

Дальше всё завертелось. Шульца и ещё троих повязали жандармы, рьяно кинувшиеся исполнять полученное указание. Казаков моих перевели в человеческие условия. Оставшемуся за старшего врачу нарезали задачу по производству унтера Лукина в фельдфебели. Всем пожелали скорейшего выздоровления. Кому было что передать – передали. И рванули дружной толпой к Уссурийской бригаде.

Вроде бы на том и всё… Но… Но Вот не давала мне покоя фразочка про «лагерную пыль»… Никак. И именно тогда начал я крутить разные связанные с Великим Князем моменты то так, то этак, учитывая то немногое, что я помнил об этой войне нашего мира. И ведь интересная фигня вырисовываться начала. Очень интересная, я бы сказал.

***

Хотя подумать-то времени у меня, поначалу, особо и не было. Навалилось всякое… Начиная с разговоров с моим китайским мастеровым Чжан Цзюньюем, которого я, параллельно с нарезкой задачи по изготовлению ещё пары оптических прицелов из ещё одного бинокля, озадачил подыскать человек несколько для переезда в Россию, честно предупредив, что работы будет много, но будет она интересной.

Сразу после того кинулся я готовить своих казаков к походу и бою, заодно выяснив, что командую я теперь сведёнными в одно подразделение остатками своей разведсотни и обеих полковых конно-охотничьих команд, у которых я и гонял в темпе брейка боевое слаживание и какое-никакое дополнительное обучение «аж» неделю. В общем-то ничего сложного. Благо народ, с подачи тогда ещё комбрига и генерал-майра Романова М.А., был натаскан по моей же методе, по его же команде проработанной. Да и несколько урядников и вахмистров в строю остались. Нормально, в общем. Работаем.

Наладив учебный процесс, я снова вернулся к Чжану. У него нашлось ещё целых пять мастеровых, изъявивших желание сменить подданство. Один, как и Чжан специалист по мелкой механике. Двое резчиков по кости и дереву. Ещё двое мастеров по металлу. Все, как и Чжан, парни молодые, рукастые и очень неглупые. Могли бы они неплохо жить и здесь, но нескоро. А поскольку успеха им хотелось как можно скорее – предложение работы на русского князя их устроило.

Начал разговор я, естественно, с того, что навёл на народ ужаса по поводу категорического и абсолютного режима секретности. То есть ни звука, ни буквы из того, что они увидят здесь во вне уйти не должно, иначе будет смерть их долгой и болезненной. Поверили, насколько я могу судить.

А потом перешёл к практике. Для начала выдал им немецкие линейки и разъяснил вопросы метрической системы. Поняли, конечно, ибо не дураки, да и знали они уже об этом вопросе. Не дикари же какие, прости Господи. В общем посидели они с каменными лицами, покивали в ответ на мою «лекцию» и дождались момента нарезки практических задач.

В первую очередь озадачил я их изготовлением макетов патронов в дереве и в латуни. Патроны не абы какие, а мною самолично «выдуманные». Конкретно два пистолетных, винтовочный и тоже винтовочный, но уменьшенной мощности. Да, товарищи, длинными одинокими ночами я тупо сублимировал, напрягая голову мыслями про железо. И получилось кой-чего.

Китайцам своим я нарезал задачу по изготовлению макетов 9х18 и 9х20 миллиметровых патронов. «Придумал» я их проще пареной репы, и не пытаясь долго ломать над этим всем голову. Забегая вперёд, скажу, что не включал я голову совершенно зря. Мыслительный процесс штука такая, что пользительной бывает весьма и экономии времени и средств зело способствует. Но подробности потом.

Тогда же я просто взял за основу патрон 380АСР, он же 9х17 миллиметров. В одном случае я тупо удлинил гильзу на миллиметр, с предположением в будущем несколько усилить по отношению к оригиналу пороховой заряд. Ко второму патрону я подошёл немного более творчески. Гильзу того же 380АСР я удлинил до двадцати миллиметров и снабдил пулей от люггеровского патрона 9х19 миллиметров.

Зачем такой геморрой, и почему не использовать оригинальные 9х17 и 9х19 миллиметровые патроны? Да потому что банально жаба задушила, и гипотетические выплаты по лицензиям господам Браунингу и Люггеру согласовывать отказалась наотрез. Проще «изобрести» своё. Дешевле точно, подумал я. И порешил идти именно тем путём.

Что же до винтовочных патронов… Тут я мудрить тогда не стал, взяв за основу русский трёхлинейный патрон. Думал недолго. В итоге получилась мысль отработки 7,62х55 миллиметрового патрона с безрантовой гильзой, проще говоря – без закраины. Что и осталось единственным изменением, помимо немного удлинённой гильзы и немного усиленного порохового заряда. А вот с патроном уменьшенной мощности я голову, таки ж, немного поломал. В результате получился, по сути, тот же винтовочный патрон с укороченной до сорока пяти миллиметров безрантовой гильзой и облегчённой относительно оригинала пулей. То есть 7,62х45 миллиметровый безрантовый патрон. Как он потом покажет себя на практике – посмотрим, но задумывал я, учитывая качество современных порохов, результат, близкий или ненамного превышающий результаты 7,62х39 миллиметрового промежуточного патрона.

Пока что, однако речь шла только о макетах – из дерева и из латуни. Снова забегая вперёд, скажу, что, хвала Создателю, не начал я изготовление натурных макетов задуманного арсенала – фиаско было бы то ещё. Озадачил я тогда мастеров всего лишь изготовлением полусотни макетов каждого образца задуманных патронов, выдал материалы и рванул дальше по своим делам.

***

И дела в полку у меня понеслись веселее некуда. Пришли нам разом две новости. Во-первых выяснилось, что формируется 1-й Казачий корпус, в составе Сводной казачьей, Забайкальской, Оренбургской и Сибирской дивизий, во главе с генерал-лейтенантом Великим Князем Михаилом Александровичем. Наш теперь уже комкор сходу взял быка за рога и развернул бурную деятельность по максимально быстрому превращению корпуса в полноценную боевую единицу. Понеслись сериями манёвры и прочая боевая подготовка. Попутно он прогнал реорганизацию вверенного соединения, усилив разведку и повысив огневую мощь путём включения пулемётных расчётов в боевые порядки сотен, по образцу Уссурийской бригады.

Сводную казачью дивизию, не восполнившую потери после боя на Дальномерной высоте, Великий Князь вывел в резерв, с непосредственным подчинением командиру корпуса, то есть себе любимому. Что, вообще-то разумно. При нужде – действенную помощь дивизия окажет, а для самостоятельных действий, даже и в составе корпуса, она всё же непригодна. После упомянутого боя с японской гвардией от дивизии осталось чуть больше половины. Да и из имеющегося личного состава немало народа лежит по госпиталям с разными перспективами возвращения в строй.

А во-вторых, тогда же и выяснилось, что императрица Цыси, видимо со страшного бодуна, или из-за приступа опийной ломки, предъявила Империи ультиматум, требуя освобождения в месячный срок от Российских войск Квантунского полуострова и Маньчжурских земель, с сопутствующей передачей в распоряжение Поднебесной КВЖД, в качестве компенсации за оккупацию.

Уж не знаю какими именно словами была послана Цыси, но, в принципе, представляю куда. Навряд ли, конечно, послали её прямым текстом и сразу. Скорее всего мило улыбнулись и ответили в стиле: «Мы обдумаем Ваше предложение». Попутно же оповестили генерала Линевича и Ялуцзянскую группировку о внезапном внесении в партитуру войны нотки идиотизма. Соответственно, месячный срок по китайскому ультиматуму был потрачен на вопросы сугубо утилитарные, как то: перегруппировку войск и подготовку встречного танца на двух театрах разом, тем более что 2-я Тихоокеанская эскадра была тогда уже на подходе к Жёлтому морю.

Генерал Линевич, конечно, был в бешенстве. Он-то собирался, как стало потом известно со слов штабных, перебросить большую часть войск на Ялуцзян и развивать наступление на Корею, намереваясь вынести японцев, как минимум, до Сеула. А тут… Какая-то китае-мать… И пришлось Железному старику отложить наполеоновские планы, сфокусировав внимание на Инкоусском направлении, ибо угрозу тылам, даже настолько полудурочную, игнорировать никак нельзя. Соответственно, ограничился наш генерал усилением Ялуцзянской группировки и отправкой свежесформованного 1-го Казачьего корпуса для разведки на линии Цзыньчжоу – Хэйшань – Жаоянхэ. Сам же Линевич с армией выдвинулся на Инкоу, навстречу «армии» Цыси.

Разумеется – рванули мы, куда послали. Задача ясна и понятна. Работаем разведкой, китайцев пока не трогая. Зимняя степь, правда штука не особо приятная, но привычная уже. Так что погнали. Без нововведений, конечно, не обошлось. Наш комкор, в приказном порядке ввёл в подчинённых разведывательных и конно-охотничьих частях… маскхалаты. Ну… Точно «коллега». Как бы только это прояснить поаккуратнее…

***

Пошли, в общем, вперёд. Привычный скорый марш, привычная степная работа. Два взвода своего, по определению комкора, «сводного отряда» я отпустил в свободный поиск, третий взвод оставив при себе, двигаясь, как обычно, дальним разведдозором. Негусто нас – всего-то семьдесят шесть сабель в общей сложности, включая меня. Однако народ лихой – отчаюги все те ещё. Жаль из офицеров один я – остальные после Дальномерной по госпиталям, а кто-то на той высоте погиб – но и все три наличных вахмистра способны за офицеров отработать, на взводном уровне как минимум, не зря натаскивали их. Задачи наши, до истечения срока китайского ультиматума, простые. Только разведка. При установлении контакта с противником в бой не вступать, вести наблюдение.

Так – значит так. Работаем не торопясь. Тут-то и принеслись пара вестовых от второго взвода с интересной новостью.

- Вашбродь, - доложил, осадив у меня под носом приказный, - Отряд мы встретили. С виду хунхузы. Душ с тридцать их. Идут так, что к нашим в тыл выкатят через день примерно. И, это… Двое с ними идут не то немцев, не то каких-то ещё таких же.

- Где идут и как примерно на карте показать сможешь?

- Так точно, Вашбродь!

В темпе разворачиваю карту.

- Показывай.

Приказный всматривается в лист шевеля губами и морщась.

- Вот, Вашбродь! Здеся мы их увидели, - тыкает он в карту, - Шли они вроде как отсель, не шибко спешно. Вроде как в эту сторону направлялись.

- Ясно. Скачи, брат, обратно. Евсееву передай: в бой не вступать вести наблюдение. Как пулемёты наши услышите – берите их в шашки. Этих то ли немцев, то ли не немцев – живыми брать. Остальных – как им карта ляжет. Лети, братишка!

- Слушаюсь, Вашбродь!

Приказный с напарником рванули в степь, а я повернулся к своему взводному.

- Так, Василич, смотри. Сейчас высылай дозор навстречу этим хунхузам. Вот сюда, примерно. Как увидят – сразу вестового ко мне и пусть садятся им на хвост. Если свернут хунхузы – также оповестить немедля. Мы все, с пулемётами вместе выдвигаемся скорым маршем сюда. Не пройдут они мимо этого яра никак. А он ещё и тянется далеко – им двигаться скрытно по нему удобнее будет, если они к нам в тыл собрались. И вот там-то мы их и встретим. Пулемёты здесь и здесь. Если хунхузы и впрямь по яру пойдут – как раз и постригут их, что твои ножницы. Казаков спешенных по склонам посадим. Подпустим поближе и вмажем со всех стволов. А как Евсеева взвод в них вцепится – тоже на конь и в веселье. Как тебе такая мысль? А, Василич?

- Годится, Вашбродь.

- Значит так и сделаем. Смотри такое ещё. Пленными нам только те немцы нужны. Так что их мы попробуем первых спешить. Не денутся они никуда. Ты сам как стреляешь, Василич? Шагов с четырёхсот не промажешь?

- Обижаете, Вашбродь, - усмехается тот.

- А я и не сомневался. Ладно. Погнали. Время дорого.

И взвод рванул к предполагаемой точке встречи.

***

До места мы добрались за какие-то минут десять. Ссыпались с сёдел, распределились, замерли, накрывшись маскхалатами. Казаки мои – молодцы. Ни звука, ни шевеления, ни парка нигде. Ждём. А вот и короткая колонна. Ну… «Колонна» – это громко сказано. Растянутая толпа. Правильно я угадал – идут по яру, как по ниточке. В голове те самые двое европейцев. Интересно что за звери? С виду и не скажешь – может и немцы. Но, скорее всего, бриты.

- Василич, - шепчу залегшему слева вахмистру, - Двое головных. Валим коней. Если соскочить успеют – добавить по ногам. Мой справа. Работай по моему выстрелу.

- Понял, - еле слышно отвечает тот.

Так… Две сотни… Прожимаю спуск, вгоняя пулю в лошадиную голову. Рядом хлопает винтовка вахмистра. Оба всадника валятся, и по хунхузам начинают работать оба моих пулемёта и казаки. Яр накрывает огненный смерч, а с тыла уже слышен конский топот и доносится разухабистое «Гойда!» – Евсеевский взвод рванул в атаку.

- Коней! - ору я.

И зря ору. Заранее проинструктированные коневоды уже здесь. Взлетаю в седло своего Гнедыша, выдёргиваю шашку и с рыком:

- В атаку! Марш! Марш! - врубаюсь в расклад.

За мной несётся мой взвод. Хунхузам сегодня жёстко не повезло. Взвод с тыла и мы по фронту. А удирать некуда… Вырубили мы их в ноль. Уйти не смог ни один.

Неспешно возвращаюсь к точке, где свалили шедших головными европейцев. Там уже тоже всё в порядке. Обоих выдернули из-под подстреленных коней, скрутили, спеленали. Валяются мордами в снегу, чего-то вякают, вроде бы по-английски. Кажется, угадал я по поводу бритов. Ну, посмотрим, что мы тут имеем.

- Чего тут, станичники?

- Да, гавкают чего-сь, Вашбродь, - флегматично отвечает вахмистр.

- How dare you! I am an American citizen! You’ve got no…[4] - начинает вопить один из пленных и затыкается, получив пинок от стоявшего рядом казака.

- Пасти им заткните, хлопцы, - усмехаясь говорю я, - Да на коней вьючьте. Отвезу их комкору нашему – пущай он и решает, как с ними дальше. Добыча-то знатная – не по нашим чинам. Василич! Трофеи собирайте, коней гуртуйте. Выдели четверых казаков караван вести, да ещё двоих этих конвоировать. Я это всё самолично в штаб корпуса уведу. Сами расходитесь дальше по маршруту. Ты за главного. А я вас нагоню, как комкор отпустит. Тыловому дозору только скажи, чтоб поглядывали, да нас не пропустили.

- Слушаюсь, Вашбродь!

И через полчаса караван с двумя пленными протопиндосами[5] пошёл в расположение. Интересно будет взглянуть на реакцию Великого Князя, зачем я в тыл и отправился, на самом деле.

***

В расположение штаба корпуса мы прибыли примерно через три часа. Предварительно заскочили к тыловикам сдать трофеи. Пока оформляли приём-передачу имущества, я отправил к комкору вестового с сообщением на тему «прибыли с интересными новостями, прошу рандеву». Ну… Если я ошибаюсь по поводу великокняжеского попаданства – рискую огрести. Хотя… Кто не рискует – тот не… лечит переломы. Короче, риск дело благородное. Едем в штаб с пленными пиндосами.

Ещё через полчаса предстаём пред ясны очи комкора и полковника-начальника разведки. Командир наш, кстати, эту должность и штатную единицу продавил самолично. Говорят, пока продавливал, чуть не расплавил аппарат искрового телеграфа. Ну, да ладно. Не о том. Подъезжаем, соскакиваю с седла, подхожу к ожидающим чего-нибудь может и не хорошего, но точно интересного старшим офицерам. Комкор смеривает меня долгим взглядом и вопросительно вскидывает бровь, ожидая пояснения срочности моего прибытия на доклад лично к нему. И я, оправдывая его ожидание, докладываю:

- Ваше превосходительство! В ходе разведывательных, - чуть не ляпнул «оперативно-розыскных», блин, - мероприятий, выявлен и уничтожен отряд хунхузов в составе двадцати семи человек. Взяты в плен и доставлены в расположение штаба корпуса командовавшие отрядом двое граждан СаСШ.

А вот дальнейшее надо было видеть. На хладнокровном лице Великого Князя прорезалась хищная усмешка. Он коротко и зло выдохнул и негромко процедил:

- Вот как… Пиндосы в наших пенатах?.. Christians In Action,[6] the prequel?.. Welcome to your worst nightmare, cocksuckers…[7]

Начраз[8] не понял ничего из сказанного, зато понял я. И Михаил Александрович, засекший мою ухмылку, понял, что я понял. Он ухмыльнулся в ответ и продолжил, обращаясь к начразу:

- Александр Владимирович! Будьте добры озаботиться пленными. Изолировать обоих, в том числе и друг от друга. Никого не допускать. Допрос буду вести лично я. И вот ещё… Не стоит их пленение в каком-либо виде афишировать. Понимаете меня?

- Разумеется Ваше Высочество, - полковник козырнул и повернулся к кому-то из штабных. Машина закрутилась.

А Великий Князь повернулся уже ко мне.

- А вас, Борцич, я попрошу остаться, - заметил ещё одну понимающую ухмылку и продолжил, - Пройдите в мой «кабинет» для личного доклада о столкновении.

Захожу в покосившуюся фанзу – «кабинет» нашего комкора. Тот встречает меня тяжёлым испытующим взглядом. Вытягиваюсь в уставной стойке, вскидываю руку к папахе в воинском приветствии:

- Ваше превосходительство…

- Без чинов, - прерывает меня Михаил Александрович, продолжая давить взглядом, - Проходи. Присаживайся.

Молча сажусь к столу положив папаху на стол перед собой. Комкор садится напротив, так и не отводя глаз. Некоторое время играем в гляделки. Наконец генерал прерывает молчание:

- Ты кто, сотник?

Несколько секунд я молчу. Просто не знаю, что сказать. Потом выпаливаю:

- Прапорщик милиции Кравцов Александр Валерьевич 1976 года рождения. Заместитель командира взвода ГНР 1-й роты ОБ ППС. Убит при исполнении в мае 2013 года. Как и зачем оказался здесь – понятия не имею.

Замолкаю и в свою очередь смотрю в глаза Великому Князю. Он опять усмехается и отвечает:

- Майор Пелевин Илья Сергеевич 1976 года рождения. Командир оперативно-боевой группы ЦСН ФСБ. Убит при исполнении в том же мае, того же 2013. И тоже понятия не имею с хрена ли я сюда попал. Ну… - Великий Князь вытягивает откуда-то фляжку и пару стопок, разливает по двадцать пять, - За знакомство, брат по несчастью. Или наоборот – счастью?.. Хрен поймёшь… За встречу, короче.

Выпиваем, снова играем в молчанку. Михаил Александрович вытягивает коробку папирос, прикуривает, кивает мне «кури» и, выпустив клуб дыма говорит:

- Давай так. Пока с этой китае-матерью и её ПМС[9] разберёмся – оставляем всё как есть. Потом – обговорим дела наши подробнее. ЕБЖ[10], само собой. Пойдёт?

- Пойдёт, конечно, - отвечаю я.

- Вот и ладно. Тогда по делу. Ты пиндосов допрашивал?

- Нет. Только выяснил происхождение из СаСШ. Я, если честно, думал наглов[11] встретить.

- Я тоже. Пак твой жив?

- В госпитале.

- Жаль. Пригодился бы. Талант у человека. Ну да ладно. Разберёмся.

- Он по-английски не говорит.

- Фигня. Зато я говорю. Но это уже потом. А пока – давай к своему сводному отряду. Задачи те же.

- Принял. Понял, - говорю я, туша папиросу и поднимаясь из-за стола.

- Давай, брат. До скорого, - говорит Великий Князь.

Жмём руки, и я выхожу на улицу. Ну… Правильно я понял значит. Отлично – не мне одному о судьбах Родины болеть. Есть теперь и понимающий командир у меня. Хороший, между прочим, командир, не раз в бою проверенный. Значит и дальше вместе повоюем. Глядишь и получится у нас изменить ещё кой-чего в этой линии, как изменили уже эту войну с революцией вместе. Сложности? Будут. Обязательно. Но мы, как в драку ввяжемся – так и прорвёмся. А пока – берегись, китае-мать! Зелёные демоны идут!

***

И опять сначала… Буквально через час после моего возвращения к работавшей передовым дозором сотне, нас отыскал вестовой из штаба корпуса, притащивший мне распоряжение об изменении поставленных задач. Если кратко – Великий Князь передал нам команду Железного старика «Фас». А это значит – все попавшиеся на нашем пути китайцы стали законной целью. А раз так – Алга, братва! Гуляем!

И загуляли мы широким охватом, силами всего корпуса. Степная война зимой – то ещё, конечно, удовольствие. Дуборез такой, что никакому «моржу» мало не покажется, а от пронизывающего ветра не скрыться просто нигде. В общем, если какой-то умник станет вам травить байки о том, что татаро-монгольского ига быть не могло, ибо монгольским всадникам наша зима не в жилу – не верьте. По сравнению с маньчжурско-монгольскими степями – наши зимние Рязанщина или Владимирщина сущий курорт. Но это всё фигня. Перетерпим. А вот кому пришлось совсем кисло – так это китайцам.

Огребли они всё то же, чем мы щедро потчевали японцев на протяжении всей войны. И рейды, и засады, и истребление всего, попавшего под шашку, и ночные визиты, с тихой зачисткой спящих лагерей – всё, что душе (казачьей) угодно в ассортименте. И довели мы китайскую «армию» за какие-то две-три недели до состояния где-то тихой, а где-то и не очень, паники.

Оно и неудивительно. Ведь гнали на нас такое «войско», что без слёз не взглянешь. А уж командовать таким – не приведи Боже. Сущий сброд. И это ещё ласково говоря. Численно – круть крутянская. Чуть ли не под сотню тысяч штыков и сабель с артиллерией, обозами и прочим положенным, с целым маршалом во главе. Огромная силища! С виду издаля. Пока не подойдёшь поближе, да не посмотришь внимательно.

Цыси погнала на нас даже не армию – толпу, в которой на всю стотысячную массу собственно солдат насчитывалось от силы пятнадцать тысяч, да и те обучены абы как и вооружены абы чем. В «регулярных» частях императрицы Цыси при их разгроме мы трофеили однозарядные винтовки конца прошлого века. И это ещё вполне прилично. У остальных «подразделений», состоявших по большей части из спешно согнанных в кучу крестьян, ремесленников и всего, что под руку попалось, мы находили всё подряд – от капсюльных дульнозарядных винтовок, вплоть до фитильных аркебуз, с хрен пойми каких времён валявшихся в арсеналах. Во всяком случае, адъютант Николя меня уверял, что взятый трофеем самый настоящий фитильный мушкет XVI века самолично держал в руках.

Артиллерия… Вплоть до кулеврин с тех же, что аркебузы допотопных времён. Я своими глазами видел притащенные моими казаками два шуваловских единорога.

Китайская кавалерия… Ну… Это отдельная печальная погребальная песня. На всю «армию» – пара полков хреново обученной, и ещё хуже вооружённой и экипированной «ездящей пехоты», в полном составе попавшей в самом начале казачьего разгула на зуб Забайкальской дивизии и вырубленной накрест без остатка. Остальные… Не то орда, не то просто шобла. Все подряд от монгольских цириков и банальных, уже не раз нами битых, хунхузов до не то «дружин» мандаринов, не то охраны конвоев. Словом – сброд, как и сказано выше. Иначе и не обзовёшь.

И вот всему этому впился со смаком в холку свежесформированный 1-й Казачий корпус, нагнав на сие «воинство» такого ужаса, что стотысячная толпа за какие-то три недели от начала обработки впала в шок и трепет и сдулась до пятидесятитысячной. Причём до восьмидесяти процентов потерь составили дезертиры и пленные. Оставшиеся же в «строю» храбростью и стойкостью не блистали просто совсем.

Итог – закономерный. «Войско» Цыси встретилось под городом Хэйшань с армией генерала Линевича, который раздумывать не стал. 1-й Казачий корпус он бросил во фланговый обход, а основными силами сходу ударил в лоб. Фланговый удар нашего корпуса – классикой жанра на шашках – вылился в разгром китайского правого фланга, снос тылов вместе с «резервами» и выход к ставке китайского командующего. При том опять отличился, лично вломившись в рубку со своим штабом и моей сотней, Великий Князь, принявший непосредственное участие в прорыве к ставке и пленении китайского маршала с его штабом и охраной. Лобовая атака основных сил Линевича закончилась безжалостным размалыванием китайской «армии» и её бегством с поля боя.

И… Всё на том. Далее последовало спешное подписание Цыси в Пекине акта о безоговорочной капитуляции и превращение Маньчжурии вкупе с Квантунем в область Уссурийского казачьего войска. А армия Линевича в полном составе отправилась обратно к Порт Артуру, стараясь успеть до весенней распутицы. Успели, само собой – на то мы и армия – вернувшись с победой в первую неделю марта.

***

И ту первую неделю по возвращению, я метался по делам своей сотни, разруливая вопросы с размещением, постановкой на довольствие, возобновлением обучения наличного состава и тому подобным геморройным вопросам. А потом поступила команда от комкора явиться пред ясны очи. Ну, раз зовут – так явимся.

Прибыл в штаб корпуса, доложился и, уже за закрытыми дверями, приступил к изложению наполеоновских планов по модернизации вооружения. Ну… В общем понял я, что планы мои… Как бы это помягче?.. Короче, не фонтан…

Михаил Александрович покрутил в руках слепленные моей китайской бригадой латунные макеты патронов, выслушал меня, похмыкал и приступил к разгрому.

- Ну, давай, Олегыч, рассмотрим это всё от меньшего к большему. Это чего у тебя такое? - вопросил он, поднимая 9х18 мм патрон.

- На самом деле – 9 миллиметров Курц, он же 380 АСР, он же 9х17 миллиметров. С гильзой, удлинённой на миллиметр для обхода выплат по лицензии.

- Ага… И на хрена оно нам надо? То есть ты его куда запихивать будешь?

- Ну… Как?.. Типа «изобрету» ПМ и «Кедр». Самозарядный который…

- На кой?

- Ну… Для вооружения чинов полиции и ОКЖ. И мне в разведке малошумный ствол нужен.

- Ага… И ПББС[12] у тебя тоже есть?

- Нет. Но тоже «изобрету». Тот который на «Каштане»[13] стоял – без обтюраторов.

- Ладно. Предположим. А на кой нам хрен весь этот гемор с новым патроном и новым пистолетом? Для полиции и жандармерии? Сколько это стоить будет представляешь? А выхлоп из этого какой будет? Потом. Бесшумки для разведки и спецназа? Это, конечно, хорошо. Только не проще ли сваять прибор «Брамит»[14] для штатного Нагана? Проще. И быстрее. А ещё – дешевле. Так что на это пока забей. На вооружение полиции и ОКЖ, а тем более армии и флота сие не пройдёт.

Великий Князь глотнул чаю и продолжил:

- Нет, можно, конечно, ПМ, а точнее семьдесят первый «Ижак»[15], в производство запустить, как частную инициативу для гражданского рынка. Без глушака, естественно. И патрончик к нему, который на самом деле девять миллиметров Курц, с удлинённой гильзой и слегка усиленным пороховым зарядом тоже. Запатентовать его как… Ну, пусть будет он 380 РП, сиречь «Русский патрон». Думаю прокатит. 44 Русский ведь прокатил во времена оны. Вот и посмотрим, как будет он на этом самом гражданском рынке конкурировать с аналогичными моделями. Пущай граждане, то есть подданные за или против него рублём голосуют. Согласен?

- Согласен…

- Вот и хорошо. Поехали дальше, - Великий Князь берёт со стола следующий макет, - Это чего?

- 9х20 мм патрон. Гильза – удлинённая до двадцати миллиметров от того же 9х17 миллиметрового патрона. Пуля от 9х19 миллиметрового патрона. Пороховой заряд предполагается усиленный.

- Франкенштейн, млять… Олегыч! Ладно… Поведай мне для начала, из чего ты этим монстром стрелять собрался?

- Собираюсь «изобрести» тэтэшник. Точнее – сербские Заставы М70А и М88 на базе нашего ТТ. Знаю я их не хуже ПМ – во вторую Чечню затрофеил.

- И для чего нам этот кунштюк?

- Для вооружения офицерского состава и тех же жандармов. Хотя бы для ношения вне строя, как С96 и мой М1903.

- Ну… Может быть… Однако вернёмся к патрону. У тебя сейчас чего в кобуре болтается?

- Браунинг М1903.

- Угу… И он какой патрон жрёт?

- 9 миллиметров Браунинг Лонг.

- А длина гильзы у него какая?

- Двадцать… Блин…

-Ага. И я о том же. Патрончик этот, на самом деле мог быть не хуже Люггеровского произведения. Только есть там один косяк. Пуля в гильзе закреплена путем впресовывания дульца гильзы в каннелюру.

- Саныч… А «каннелюра» это чего за зверь такой?

- Проточка на пуле. Не знал? Ну, выщелкни из своего пистолета патрон и посмотри внимательнее.

Выщелкнул. Посмотрел. Убедился. М-да… «Прогрессор» из меня ещё тот… А Михаил Александрович продолжает.

- Но сама по себе мысль годная. Пистолет очень неплохой, боепригодность свою убедительно доказал пройдя всю Великую Отечественную от звонка до звонка. И насколько я помню, сербы его уже после Войны не тупо копировали, а ещё и модернизировали слегка, немногочисленные косяки устранив. Тема, неплохая, по-моему. Тем более, что патрон Браунинг Лонг мы до ума доведём, и должна в итоге получиться вещь вполне сопоставимая с 9х19. Там всего-то вес пули довести до семи с половиной-восьми грамм и пороховой заряд усилить. И можно будет выпускать в серию под названием «Девятимиллиметровый русский патрон», например. И два пистолета под него – СОБР-1 и СОБР-2.

- Почему «СОБР»? – недоуменно спрашиваю я.

- Потому что «Святослав Олегович Борцич рукоблудил», - усмехается Великий Князь, - Но не в том суть. В конце концов – пусть будет у нас комплекс пистолет-патрон полностью в России сочинённый. Вполне можно его отработать и начать выпуск. Но запустить полноценное внедрение в войска – навряд ли. Максимум – получится принять на вооружение всё тех же ОКЖ, вместо того же Браунинга М1903, и Лейб-гвардии, с разрешением ношения офицерами армии и флота вне строя, при приобретении за свой счёт. Причина та же – с деньгами в Империи хреновато. Но на Лейб-гвардию и ОКЖ, да ещё на волне патриотического подъёма после наших побед здесь… Уговорю я, наверное, Августейшую семейку раскошелиться. Да и сам великокняжескую мошну растрясу. В общем наскребём по элитным сусекам. Ну, да ладно. Едем дальше. Это чего у нас?

- 7,62х55 миллиметровый винтовочный патрон безрантовый.

- Н-да… У тебя ВУС[16] какой по военнику[17]?

- 109[18]. А что?

- Вам к СВД[19] какие патроны выдавали?

- Чаще 7Н1[20], но бывало и ЛПС[21] стреляли.

- И как? Часто у тебя винтовку клинило конкретно из-за закраины на гильзе?

- Ни разу.

- Так на хрена тут мудрить? Патрон вполне себе годный. Даже и в эту войну годность свою подтвердил. На пулемётчиков наших посмотри. Ленты брезентовые к «Максимкам» костерят на чём свет, а по патрону нареканий нет. Да и сам ты из трёхлинейки своей псевдоснайперской каким патроном стреляешь?

- Штатным валовым.

- И чего? Плохие результаты получались?

- Нормальные. Понял я, Саныч. Вопрос снят. Жаль только времени потраченного.

- Ну, брат, кто ж тебе злобный Буратино? Надо было со старшими товарищами посоветоваться, прежде чем фантазёрствовать.

- Да? Тогда скажи мне, старший брат по разуму, такую вещь. А если на вооружение господам офицерам добавить ППШ[22] под «Девятимиллиметровый русский патрон»?

- В смысле ППШ-41?

- Его самого. Только с магазином и приёмником от ППС[23].

- А вот это интересно. Штаб-офицерам это лишнее, а обер-офицерам и пригодится, пожалуй. Можно подумать над темой. И обосновать тоже есть чем. Помнишь, как на Дальномерной рубились?

- Забудешь такое, пожалуй… Я там шашку с кинжалом тобой подаренные чуть не пролюбил. Еле нашёл после драки. И таки да – там бы мне ППШ пригодился.

- Вот именно. А почему офицерам, а не унтерам и фельдфебелям?

- Потому что для них я задумывал самозарядки. Помнишь ВПО-123[24] на базе АК? Он у меня в сейфе стоял – купил по лицензии. Ничего так штукенция. По точности с СВД не сравнить, конечно, но оно ему и не надо. Зато надёжный он, как молоток, и как все АК простой и отработанный. А штамповка – так первые АК фрезерованные были. И запаса прочности ему хватит – из него очередями не стрелять. Магазин от СВД той же установить и очень боепригодно получится. Можно ещё и штык, как на карабине образца 44-го года или СКС[25], поставить.

- Может быть… А почему не СКС?

- Патрон не тот, во-первых. Не знаю я его, во-вторых. То есть зарядить, пострелять, разрядить – запросто. Но не более того.

- Ладно. Мысль вполне годная. Стоит попробовать пропихнуть.

Великий Князь смотрит на часы.

- Заболтался я с тобой, Олегыч. Совещание через полчаса. Давай-ка разбегаться. Завтра… Нет. Через два дня – в пятницу – зайди договорим. А пока мастеровую бригаду свою озадачь по 9х20 миллиметровому патрону, как мы его обговорили. И 9х18 миллиметровый тоже пусть готовят. Только посадка пули обычная, а не утопленная хрен пойми куда.

***

Спустя два насыщенных суетой дня я снова прибыл в кабинет комкора. Тот покрутил согласованные модели патронов и одобрительно хмыкнул.

- До оживальной пули к 9х20 сам додумался?

- Не поверишь – китайцев моих инициатива. Сами сделали именно так, как только поняли к чему я веду.

- Тоже хорошо. Давай продолжим тогда.

Великий Князь взял со стола макет «промежуточного» патрона.

- Это, я так понял, 7,62х39?

- Не совсем. У него гильза сорок пять миллиметров. Пороха сейчас пожиже, чем в 43-м. Должно получиться примерно так же. Если мощнее, то ненамного.

- Может быть… Но по нынешним реалиям его даже и ограниченным стандартом встроить будет некуда. Да и нецелесообразно – слишком большой разнобой получится в войсках. А нам ещё и пистолет, и пистолет-пулемёт с патроном внедрять. Я уж не говорю о самозарядках. Соответственно, по этому патрону отбой. Разве что Фёдорову его присоветовать с сорокамиллиметровой гильзой, когда он своим автоматом займётся.

Ну… Ожидаемо и неудивительно. А Михаил Александрович открыл папку с зарисовками.

- А тут у нас что? Так… Ну, это понятно – пистолеты и ППШ. Это мы оговорили. Это ВПО-123… Со штыком на шарнире… Годится. А это что за зверь такой?

Перед комкором рисунок пулемёта.

- По сути – это РПД[26] на стероидах под обычный винтовочный патрон. Предполагал я, что облегчённый патрон ты зарубишь. Притащил именно его.

- Так… А это чего?

- Ты ствол у «Печенега» помнишь?

- Уже понял. Кожух-радиатор воздушного охлаждения, да? А на кой тогда тут ещё и кожух водяного охлаждения обозначен?

- Из расчёта, что использоваться они будут ситуативно. То есть в пехотных порядках без кожуха, на тех же тачанках и на технике с воздушным охлаждением, а в дотах, например, с водяным.

- Перемудрил ты, по-моему, Олегыч. Проще проработать оребрение ствола, как на СГ[27] и ДШК[28] было.

- Не спорю, Саныч. Но я не пулемётчик ни разу. РПД тот же из любопытства ковырял – запомнилось. Эту тему лучше какому-нибудь настоящему оружейнику проработать и до ума довести. Фёдоров тот же возьмётся с удовольствием, я так думаю. Да и за ППШ он тоже ухватится. А самозарядку и обе Заставы Токареву отдать на рассмотрение. Он сейчас уже на службе, по-моему. Вот им и слить это всё как проекты погибшего в бою офицера, например, и попросить довести до ума. Ну, а «Ижак»… Есть у меня во Владимире дядька – инженер и оружейник-энтузиаст. Пусть он этот пистоль с патроном на гражданский рынок двигает.

- Годится. Есть у меня кандидатура, подходящая под эту тему. Ты подъесаула Киевцева Сергея помнишь? Артиллериста? Он у меня в штабе бригады взаимодействие с артой вёл.

- Да как-то не очень. Может видел где-то, когда-то.

- Был такой. Под Дальномерной лёг, когда мы полковое знамя у япошек выдирали. Мой штык на себя принял. В общем… Очень неглупый мужик был. Вполне мог такое всякое навыдумывать и завещать продвинуть в жизнь. А ещё… Семья у него и зажиточной-то с трудом считаться может. Семеро по лавкам. В прямом смысле. Из них девок четыре. Пусть им половина выплат по патентам идёт. Думаю, Фёдоров и Токарев возражать не будут. Ну… С этим решили. Озадачивай своих китайцев по изготовлению натурных моделей. И пусть они ещё вот это отработают, - Великий Князь протягивает мне лист.

- Так… А это чего?.. «Брамит» с сепаратором как у «Каштановского» глушака, насколько я его помню? И ось пролёта пули смещена, как у АПБ[29]. Займусь.

- Хорошо. Есть что ещё у тебя, Олегыч?

- Разве что вот.

- А вот это дело! УЗРГМ[30] в дело пойдёт на «Ура». Ещё что?

- Да всё на том. Я же не инженер. Только то, что своими руками знаю предложить могу.

Михаил Александрович улыбается.

- Олегыч! Так это же просто замечательно. Нововведения предлагать и продвигать и другие люди найдутся. Я, например. А ты будешь практикой заниматься. РДД[31] по полной программе. Как ты любишь. В Академии отучишься только.

- Э! Секундочку, Твоё Велико! Какая ещё «Академия» к лешему?

- Николаевская академия Генерального штаба в Питере. Без отрыва от служебной деятельности. Получится это дело протащить, я полагаю. А ты как думал? С твоим Оренбургским юнкерским – выше есаула[32]… Ну… От силы войскового старшины[33] – дороги нет. А мне ты именно выше и понадобишься. Кого я на местный ОДОН[34] поставлю, когда его создам? Так что: «Учиться, учиться и ещё раз – учиться!» – как завещал товарищ Ленин. Отучишься, короче. В качестве диплома – наработки твои и мои пойдут по тактике применения новых видов вооружения. Потом сам же их и внедрять будешь. Тут-то тебе не привыкать.

Молча киваю. А что тут скажешь-то? Правильно всё. Стратегический размах – не моё. Мне бы что попроще. А на вещи сложные – командир есть. У него голова большая, вот он пусть и думает.

***

И пошло. Уже спокойно и целенаправленно. Моя китайская бригада получила команду на изготовление натурных моделей всех трёх замысленных пистолетов и «Брамита» в дереве и в металле. Всё поняли, вроде бы. Однако ко мне они будут бегать за уточнениями всего и вся постоянно и это нормально, на самом деле.

Сам я продолжил работу по обучению личного состава. Весь спектр – от физо, до тактики. Благо казаки из первого состава моей сотни из госпиталя вернулись почти все, да и Вахромеев с Архиповым тоже. Так что процесс идёт.

Если честно, ожидал я проблем с моими корейцами, работающими в качестве младших командиров и инструкторов. Ну, как же – «будут ещё эти нас учить». И не угадал. Нормально всё прошло. А как иначе-то? Не просто так непойми кто, непойми откуда. Двое подхорунжих, двое вахмистров, вся грудь в крестах, только из госпиталя вышли куда с самой Дальномерной попали. И не просто так, а из той самой разведывательной сотни, от которой после боя только командир в строю стоял. Не шутка и не фунт изюму. Соответственно и уважение полное – свои люди, как-никак, казаки. Так что учатся станичники, не возмущаясь, тем более что и сам сотенный, то бишь я, и на зарядке, и на всех почти занятиях со всеми вместе присутствует, и у тех корейцев и других казаков учиться зазорным не считает.

И вообще – зря я про казаков своих плохо подумал. Надо было просто вспомнить о том, что в Казачьих войсках с ХЗ каких времён кого только не было. Тут и калмыки, и башкиры, и татары, и весь Кавказ. И учились друг у дружки постоянно, не стесняясь перенимать те или иные приёмы. Так что в масть мои корейцы пришлись. Работаем, словом, не скучая.

Самое весёлое у меня приключилось, когда я решил у своих казаков помимо прочего подтянуть и джигитовку. А то неудобно как-то получается. Стрелки у меня отменные, шашкой владеют весьма прилично, а верхом… Ну, ездят хорошо, но не по-казачьи виртуозно, а просто хорошо. Решил я это дело подтянуть до донского уровня и отправился в стоявший рядом 26-й Донской казачий полк поискать инструкторов. Поговорил с офицерами. Те подумали и согласились отправить ко мне приказного и троих казаков джигитовать умеющих – по человеку на взвод, сроком на месяц.

Значит общаюсь я с народом, кого назначили – как положено представление и постановка задач – вот тут-то я об одного из казаков и споткнулся. Лицо сохранил, конечно, виду не подал, но внутренне просто обомлел, когда услышал:

- 26-го Донского казачьего полку казак, - на этом слове донцы почти синхронно фыркнули и скривились, - Будённый Семён Михайлович.

Это ж надо… И то, что остальные фыркают, как кони стоялые, понятно –иногородний он, по военному времени к полку приписанный. Не случайно же он потом в Приморском драгунском полку служил вплоть до 14-го года. Однако… Бывают в жизни совпадения.

Преспокойно нарезаю донцам задачи по обучению личного состава и притормаживаю на том. Торопиться некуда. Впереди целый месяц. Надо посмотреть, что за человек казак Будённый на самом деле – что умеет, чем дышит. Через пару недель наблюдения всё встало более-менее на свои места. Всадник от Бога. С шашкой на ты. Стрелок посредственный, но обучаем. Причём учится, если есть возможность, с удовольствием. Заметно, что обществу донцов Семён предпочитает моих уссурийцев. Ну, что… А ведь если этого самого казака Будённого к себе перетащить – будет кого растить под офицерскую должность.

В итоге, почесал я репу и пошёл к нашему комкору. Выложил ситуацию и полюбовался на аналогичное собственному обалдение.

- Да ладно! - говорит Великий Князь, - Ты серьёзно?

- Точно так, Ваше превосходительство. Он самый.

- Что думаешь?

- Думаю он в моей разведсотне послужит с удовольствием.

- Не ошибаешься? В нашем с тобой 17-м, да и в Гражданскую он себя так проявил, что никому на Дону мало не показалось.

- Так кем он был-то в нашем 17-м? Иногородним. Классически униженным и оскорблённым. А мужик он крепкий – умеет многое и не дурак ни разу. И его просто за происхождение с грязью мешают. С того-то обида затаилась, накопилась и в Гражданскую выплеснулась. Но у нас будет он полноправным казаком Уссурийского казачьего войска. Человеком заслуженным, уважаемым и перспективным. Я так товарищу Будённому за его джигитовку приказного хоть сейчас выпишу. А за то, как он казаков моих учит – младшего урядника не пожалею. При том не забывай – в Первую мировую он честно, без дураков, полное Георгиевское кавалерство заслужил. Тоже о многом говорит. В общем, думаю я, что казака Будённого стоит к нам перетащить. Полноценно в Уссурийское казачье войско, вместе со всем семейством.

- Ну… Ладно. Не спорю. Твоя сотня – тебе виднее. Давай ещё с неделю посмотри за ним. А дальше порешаем. Пойдёт?

- Конечно пойдёт.

- Тогда давай – до встречи. Через недельку заскочу к вам в гости.

***

Через неделю Великий Князь со штабом и с командиром 4-й Донской казачьей дивизии приехали к нам «в гости». Посмотрели в том числе и на джигитовку в исполнении 4-го взвода, который учил Будённый. Покивали, что-то между собой перетёрли, и Михаил Александрович махнул мне подойти. Чуть заметно кивнул и изрёк:

- Нужен вам этот казак, князь?

- Так точно! Нужен, Ваше Высочество!

- Ну, что же, князь… Если сам он согласится перейти в Уссурийское казачество – препятствий не вижу.

За сим генералы с чинами штабов проследовали дальше, а я вызвал Семёна Михайловича, благо тренировка закончилась. Тот подскочил, вытянулся:

- Ваше…

- Охолони, казаче. Закуривай, коли есть чего.

Спокойно закуриваем и я продолжаю разговор.

- Ты мне вот что скажи, Михалыч: нравится тебе с моими казаками работать?

- Казаки тут, Вашбродь, смышлённые и ловкие. Ухваткам новым учиться горазды. Хороши ваши казаки, Вашбродь, - ответил, подумав Будённый.

- Это хорошо. А как тебе, Михалыч, нравится то, чему учат здесь?

- Интересно, Вашбродь. Я таких ухваток нигде боле и не видал.

- А сами казаки тебе как?

- Хорошие люди, Вашбродь. Душевные.

- Понятно. А скажи-ка мне, Михалыч ещё такое. А хочешь в сотне моей дальше служить? В 1-м Уссурийском казачьем полку? Не как сейчас у донцов – сбоку припёка, а полноправным казаком Уссурийского казачьего войска. И это, я тебе скажу, не шутка. Коль тебя в Войско поверстают – то и всю семью твою с тобой вместе казаками запишут. Они у тебя на Дону, Михалыч?

- Так точно, Вашбродь, - севшим голосом отвечает Будённый.

- Ну, оно и ясно. Сам-то ты грамотный?

- Так точно, Вашбродь.

- Значит ты за них всех прошение наказному атаману генерал-лейтенанту Колюбакину и отпишешь. Я его согласую, а Его Высочество ходатайство напишет. И будешь ты на службе в полку, а родня твоя на земле казачьей жить. И не иногородними числиться – а казаками. Подъёмные тоже будут и тебе, и семейству твоему, как оно и положено. Не придётся им на своём кошту и перекладных каких с Дона сюда ехать. Не знаю только сколько точно семье вашей земли отмерят. Это ты, брат, лучше у Цоя спроси или у Шина. Так вот значит, Михалыч. Что думаешь, брат казак?

Будённый смотрит на меня обалделыми глазами и молчит.

- Ты, Михалыч, с ответом не торопись, - говорю я, - Подумай, с казаками нашими поговори. А как решишь – приходи в канцелярию ко мне. Дело делать будем. Бывай, казаче.

Спокойно ухожу в канцелярию, а Будённый остаётся на месте, в глубокой задумчивости раскуривая очередную самокрутку.

На размышление ему хватило полчаса. Постучал и, с моего разрешения, вошёл в мой кабинет.

- Согласен я, Вашбродь, - рубанул казак.

- Вот и ладно, - отвечаю я, - Садись тогда да пиши. Сегодня же к его Высочеству всё отнесу.

Дальнейшее понеслось в темпе брейка. Михаил Александрович иначе просто не умеет. Отписал он резолюции на написанных Будённым бумагах и высвистал адъютанта – того самого Николя – которого озадачил срочным оформлением всего, что полагается. Уже к вечеру 1-го Уссурийского казачьего полка приказный Будённый, ошалевший от скорости прохождения бесконечных в других местах процедур, обмундированный как положено Уссурийцам получал проездные, отпускные и прочие документы для выезда в Уссурийск, а оттуда на Дон за семьёй.

***

Так и вертелось оно всё до Светлой Пасхи. И на Пасхальное Воскресенье ко мне заявились Чжан Цзюньюй со своим помощником. Китайцев у меня, к слову сказать, работает теперь не шесть, а аж десять человек.

Так уж вышло, что сразу после подписания мирных соглашений, Манчжурия была объявлена частью области Уссурийского казачьего войска. Великий Князь это дело молниеносно пропихнул со свойственной ему прямолинейной непосредственностью, наладив «партнёров» (читай нанимателей) графа Витте на хрен с пляжа, а попросту – вон. И тут-то понеслось.

Местные коренные жители – маньчжуры – тут же поверстались в Уссурийское Войско казаками. Благо прецеденты тому есть. Тут тебе и калмыки, и башкиры, и мало ли кто ещё. Соответственно и начали маньчжуры не то, чтобы выгонять, а попросту пинками и саблями выносить пришлых ханьцев, то есть «материковых» китайцев, за кордон Уссурийских земель, а кого-то и в Края доброй охоты. Из числа китайских чиновников, например, сбежать не успел почти никто. Вырезали их всех, кого поймали.

Русские власти на эту «этническую чистку» прикрыли глаза, поскольку решили они тогда, что раз уж у маньчжур к ханьцам такая ненависть – значит есть тому веская причина. Реки крови лить в открытую, разумеется, не позволили, но всяческому третированию и выдавливанию ханьцев маньчжурами не препятствовали.

Вот и прибежали ко мне, а точнее к Чжану, четверо очень неплохих мастеров с семьями, просить о найме к его князю, то есть ко мне, как о милости. Соответственно, и в отработку моих заказов включились они сразу же, от всей души, с пылом жарким и энтузиазмом величайшим.

Теперь передо мной лежат модели пистолетов Застава – семидесятой и восемьдесят-восьмой – по две в дереве и по две в металле каждого образца. Взаимозаменяемость частей – идеальная. Исполнение – великолепное. Хоть сейчас в тир даже с даревяшками. Плюс к тому по сотне деревянных и латунных макетов 9х20 миллиметровых патронов с оживальной пулей. Ну, что сказать? Впечатляет.

С тем багажом на руках и напросился я на приём к Михаилу Александровичу. Тот модели пистолетов осмотрел с интересом. Разобрал, собрал пощёлкал и отложил в сторону, удовлетворённо хмыкнув.

- Очень прилично сделано. Отличий от заводских невооружённым глазом и не усмотришь, - прокомментировал он, - Как с остальным дела?

- В работе модели «Брамита», «Ижака» и ППШ. Ну и вот ещё, - отвечаю я, вытаскивая из кармана собранный УЗГРМ без детонатора, - этих четыре штуки сработали. Все в металле. Есть, правда, один вопрос.

- И что за вопрос?

- Мастеров в моей китайской бригаде теперь десять. Все с семьями. Просятся в Российское подданство. Совершенно добровольно, только бы маньчжуры их не трогали. Я так думаю – можно и принять. Только мастеров к службе пристегнуть. Не к казачьей – жирно будет. А вольнонаёмной бригадой при обозе – в самый раз. Вроде бы и служивые они, и при погонах – но не военные ни разу. Есть, по-моему, одна такая артель при нашем полку. Шорники они, кажется.

- Это можно. Сейчас маньчжуры тысячами в подданство вступают. Не вопрос. Ты мне вот что скажи… Сотня твоя к выходу готова?

- Готова. Некомплект не устранён, но те, кто в строю работать могут.

- Хорошо. Планируй выход. Двух взводов без пулемётов думаю хватит.

- Есть!

***

Два дня марша по степи и вот она – цель похода. Не то хутор, не то ферма, не то хрен поймёшь что.

Десяток фанз, хозяйственные постройки, фиг знает когда высохшие, заросшие сорняками поля. И крупная – около полусотни сабель – группа посреди этого всего. Кто такие – иди угадай. Вроде бы похожи на обычных хунхузов, но…

Вроде бы и одеты они кто во что и вооружены всем подряд, однако очень уж упорядоченно суетятся они по импровизированному лагерю. Слишком грамотно выставлены шестеро часовых, бдительно зыркающих по сторонам. Очень уж интересно и многозначительно замерли трое у одной из фанз, к которой даже и близко не подходит никто. Чересчур по-строевому себя ведут эти «хунхузы». Чересчур.

А это значит, что лёгкой прогулки не будет. Тем более, что прибывает ещё десяток всадников. Эти и вовсе выглядят как те, когда-то давно списанные нами в расход бойцы Току-му ки-кан. Непросто всё будет. Совсем не просто.

Японцы спешиваются и уводят коней в сараи. Двое заходят в охраняемую фанзу.

- Что думаешь, Гордеич? - спрашиваю я своего замка[35].

- Япошки это – дело ясное. Как нам про них сказано Олегыч?

- Те, что в той фанзе нужны живыми. Остальные – нет.

- Ясно… А насколько живыми?

- Годными для допроса.

- Ага… Так может мы их по-твоему – нахрапом? Земля-то наша. Прятаться нам ни к чему. А эти тут не то разбойники, не то шпиёны. Нам же ничого про «по-тихому» не говорили?

- Нет, Гордеич. Ничего. Потери…

- Ты, Олегыч, казакам такое не скажи. «Потери», понимаешь… Такая судьба казацкая и знают о том станичники. С детства помнят. Главное, чтоб не за так, да чтоб победа была. Она всё и спишет. Ну что?

Выдыхаю сквозь зубы, встряхиваюсь. А и впрямь – чего это я? Осматриваю хутор ещё раз. Да и хрен-ли тут думать.

- Смотри, Гордеич. По пятёрке от взвода оставляем на позиции. Прикрывать нас будут. Часовых и тех трёх караульщиков по сигналу они первыми смахнут. Дальше – на выбор, по готовности. Входим с двух направлений. Ты со взводом от полей, Павло со своими отсюда. Влетаете на хутор этот и рубите всё, что под шашку попало. Дальше спешиваетесь и тех, что по фанзам сидят прижимаете огнём. Потом и их выкурим. Я с отделением Пака прорубаюсь прямиком к той, «штабной», фанзе, входим внутрь, и… Как Бог даст. Не возьму живьём – сам перед генералом и отвечу. Тебе сколько времени надо, чтобы на рубеж выйти?

- С полчаса, если осторожно.

- Давай, Гордеич. Пятерых стрелков расставь и вперёд. Как выдвинешься – через тридцать минут атака. Или так, или как залп первый услышишь.

- Понял, - Гордеич начинает вполголоса сыпать командами.

А я поворачиваюсь к Архипову.

- Павло! У тебя так же. Пятерых стрелков на позиции. Взвод готовь к атаке отсюда. Заходи лавой по склону слева, чтобы до упора стрелкам сектора не закрывать. Стрелкам быть готовыми открыть огонь по моему свистку. Первоочередные цели – охранение и те трое около нужной фанзы. С первым залпом – твой выход, как и у Гордеича.

- Понял, - Павло уносится.

Очередь Пака быть заинструктированным.

- Мун-Хи! Со мной вместе с твоим отделением. Даю свисток и рвём к той фанзе. Выносим дверь, кидаем внутрь дымуху и входим. Тех, что там сидят желательно взять живыми, но если не получится – судьба у них такая.

- Вместо дымухи лучше бросить это, Ваше Благородие, - говорит Пак и протягивает мне нечто шарообразное с обрезком бикфордова шнура.

- Что это?

- Этим пользовались Стрелы Чосон, если хотели ошеломить и отвлечь, Ваше Благородие. Это очень сильно грохочет и очень ярко вспыхивает, но никого не убьёт.

- Вот как?.. - я в… восхищении…

Охренеть… Местный аналог «Зорьки»[36]… А ведь небезнадёжно всё получается.

- Хорошо. Сколько их у тебя, Мун-Хи?

- Две, Ваше Благородие. И у Цоя столько же.

- Отлично. Как долго горит фитиль?

- Три удара сердца, Ваше Благородие.

- То есть три секунды. Значит так. Наша тропа по правому склону. Идём быстро и не задерживаясь, прямо к цели. Работаем по пути шашками и пистолетами, у кого они есть. Подходим к фанзе. Я вышибаю дверь. Ты и Цой закидываете туда все четыре… Хлопушки. Как только рванут – входим вшестером. Повторяю: всех, кто внутри желательно взять живыми. Пятеро остаются снаружи и нас прикрывают. Всё понял?

- Так точно, Ваше Благородие.

Вот и отлично. Взлетаю в седло, стискиваю в зубах свисток и смотрю как по гребню сопки разбираются стрелки. На небольшом удалении готовится к рывку взвод Архипова. Взвод Вахромеева на полпути к точке старта. Ну…

***

Бросаю взгляд на часы. Осталась минута. Казаки на местах. Стрелки залегли, разобрали цели. Взвод Архипова готов к атаке. Взвод Вахромеева, скорее всего тоже. Ждут сигнала. Проверяю посадку в седле, вынимаю из кобуры Браунинг и досылаю патрон в патронник. Снова взгляд на циферблат – время. Понеслась.

Длинный свисток и я, даю шенкеля Гнедышу. Тот, возмущённо всхрапнув, рвёт вперёд.

- Гойда!

Две сотни метров до хутора мы пролетаем за какие-то секунды. Там всё отлично. Охранение уже сложено, и стрелки бьют на выбор всех, попадающих в прицел. «Хунхузы», или кто они там, мечутся в поисках укрытия. А мы рвёмся к нашей цели.

За моей спиной трещат револьверные выстрелы и стучат копыта атакующего отделения. Пак и Цой несутся, как пришитые справа и слева от меня. Вбиваю две пули из пистолета по корпусу какого-то «везунчика» с винтовкой, вынырнувшего откуда-то справа. Гнедыш сносит грудью ещё одного. Вижу винтовочный ствол, высовывающийся из окна фанзы и добиваю в то окно остаток магазина. Попал-не попал – пофиг. Летим вперёд.

Вот и искомая халупа. У входной двери валяются трое караульных. Вылетаю из седла, слыша, как ссыпается на землю за моей спиной отделение, меняю магазин в пистолете. С двух сторон доносится рёв врывающихся в деревню казаков. Отлично.

А дверь фанзы начинает открываться наружу. Бросок вперёд. Рву дверь на себя, распахивая её и выдёргивая наружу какое-то туловище в нашем кителе без погон. Вбиваю ему сапог между ног и отшатываюсь в сторону, пригибаясь и отворачиваясь. Вовремя. Над моей головой внутрь фанзы летят хлопушки Пака и Цоя. Одна из них смачно срабатывает ещё в воздухе, едва пролетев дверной проём, остальные грохочут вразнобой внутри. Звук – я те врежу. Вспышка – тоже ничего. А уж как оно отработало в закрытом помещении… Надеюсь, японцам и их корешам понравилось.

- Вперёд! – рычу я и вхожу на захват, впихнув пистолет в кобуру и выдернув из-за пояса нагайку.

Кто-то попадается на пути сразу же. Стоит на четвереньках, ошалело тряся головой. С ноги в грызло. Спать. Следующий с револьвером в руке, явно не понимающий «что, где, когда». Нагайкой в голову так, чтобы утяжелённый дробью наконечник щёлкнул по виску. Тоже спать. Дальше… А дальше уже всё. Делать мне тут больше нечего. «Группа захвата» отработала на ура. Все, кто не был в отключке после нашего гремучего «привета» сложены штабелями. Бойцы мои их пакуют и в темпе шмонают. Лепота.

С улицы доносится взрыв. За ним ещё один. Выглядываю. Ну… Не зря я натаскивал своих казаков на штурм. Подразумевался, правда, штурм Пекина, однако и тут пригодилось. Наблюдаю как бойцы под прикрытием бьющих по всем щелям казаков подбираются в упор и закидывают в окна пироксилиновые шашки с дымящими запальными шнурами. Взрыв. Зачистка помещения. Финита. И так дальше. Всех делов на пятнадцать, примерно, минут. И всё. И все.

Через несколько минут мои казаки уже заняты сбором трофеев. Как и учили – документы (все бумаги подряд – в штабе разберутся), оружие, боеприпасы, прочее снаряжение и оборудование. Отдельная команда гуртует к маршу трофейных коней.

Моё отделение уже вьючит по сёдлам спелёнатых пленных. В этом плане всё успешно. Кого хотели взять – тех и взяли. Остальные… Ну, я же говорил, что живыми нам нужны только те, что были в фанзе. Остальным не повезло.

Подходят Гордеич и Павло с докладами.

- Что у нас, станичники?

- Убитых нет. Раненых шесть. Тяжёлых двое, - говорит Вахромеев.

- У меня убитых тож никого. Раненых семь. Тяжёлых тож двое, - дополняет Архипов.

- До дому довезём?

- Довезём. Хлопцы крепкие – сдюжат.

- Хорошо. На раненых представления готовьте к Георгиям и на остальных кто чего заслужил. Готовьтесь к маршу.

Синхронное: «Есть!» - и мои сотники уходят по нужным делам.

***

Мы вернулись в Порт Артур и, еле успев сдать трофеи и пленных, влетели, что называется с корабля на бал. Гарнизон готовился чествовать победителей. Снова торжественное построение и рёв оркестра, и раздача слонов.

Наш Железный Старик Линевич стал генерал-фельдмаршалом, и Великий Князь Михаил Александрович вручил ему фельдмаршальский жезл. Сам Михаил Александрович стал генералом от кавалерии. А мне лично Великий Князь вручил Георгиевскую Золотую шашку «За храбрость» и погоны подъесаула.

Но что поразило всех до глубины души – отныне наш 1-й Уссурийский казачий полк является… Лейб-гвардии Уссурийским казачьим полком. Соответственно, будет он выведен в Уссурийск для приведения к штатной численности, а затем отправится в Санкт-Петербург к месту постоянной дислокации, где нам и будет вручено Гвардейское знамя.

И был наш Железный старик, вылетевший после вручения наград перед строем на белом коне. Он сдёрнул фуражку и возвестил:

- Господа офицеры! Господа казаки! Покрыли вы себя славой неувядающей, вновь доказав, что русская сила, русская воля, русский дух побеждены быть не могут! Спасибо вам за Доблесть вашу! Ура!

***

Через две недели Уссурийская казачья бригада – точнее Лейб-гвардии Уссурийский казачий полк и 2-й Уссурийский казачий полк – погрузились в выбитые Великим Князем Михаилом Александровичем железнодорожные эшелоны и отправились домой по маршруту Дальний-Харбин-Уссурийск. В Уссурийске предстояло нам переформирование и доукомплектование до штатной численности… Это полкам. А лично меня и Веру Андреевну ждёт венчание.

Вера Андреевна, к слову, меня здорово напугала однажды просто на ровном месте упав в обморок. А после… Приступы тошноты, резкие перемены настроения и тому подобное… Словом понеслись мы к Ивану Петровичу за медицинской помощью и тот меня внезапно обрадовал.

- Не переживайте так, Святослав Олегович, - сказал он после приёма, добродушно улыбаясь в усы, - Всё будет хорошо. Сей недуг, уверяю вас, благополучно разрешится. Как мне кажется, через семь-восемь месяцев.

- Что?.. - выдохнул я, глядя на врача совершенно ошалелыми глазами.

Тот улыбнулся ещё шире и ответил:

- Боже правый… Господин подъесаул! Ваша невеста непраздна. С чем я и поздравляю от всей души как вас, так и Веру Андреевну.

- Спасибо, доктор, - выдохнул я, и после паузы продолжил, - Как же вовремя закончилась эта война…

Был ли я более счастлив хоть раз, что в этой жизни, что в предшествовавшей? Кажется нет. И теперь я точно знаю: мне есть за что и за кого воевать и умирать. И мне есть ради кого жить и кому обеспечивать спокойную жизнь. Посему, господа бриты, франки, амеры, ими спонсируемые карбонарии не взыщите. Наплевать мне на «liberte, egalite, fraternite»[37]. Не за счёт России. Не за счёт моей семьи. Попадётесь – размажу. Попытаетесь причинить вред моим – разорву.

Но это всё будет когда-то потом. Когда-нибудь дальше. А пока – я счастлив. Скоро я стану мужем и отцом.

[1]Императрица Цыси - вдовствующая Великая императрица цинского Китая, с 1861 по 1908 год сосредоточившая в своих руках верховную власть.

[2]Генерал от кавалерии – воинское звание в Российской Империи, соответствующее современному генерал-полковнику.

[3] Oh, Mein Gott – О, Боже мой (нем.)

[4]How dare you! I am an American citizen! You’ve got no… - Как вы смеете! Я гражданин Америки! Вы не имеете (англ.)

[5] Пиндосы – американцы (жарг.)

[6] Christians In Action/«Христиане в действии» - жаргонная расшифровка аббревиатуры CIA (ЦРУ) (англ.)

[7]Christians In Action, the prequel?.. Welcome to your worst nightmare, cocksuckers… - Христиане в действии, предыстория?.. Добро пожаловать в ваш самый страшный кошмар, … любители орального секса… (англ.)

[8] Начраз – Начальник разведки (жарг.)

[9] ПМС - предменструальный синдром.

[10] ЕБЖ – если будем живы.

[11] Наглы – англичане (жарг.)

[12] ПББС – прибор бесшумной беспламенной стрельбы.

[13] «Кедр», «Каштан» - 9 мм пистолеты пулемёты, стоящие на вооружении МВД РФ.

[14] «Брамит» - глушитель конструкции братьев Митиных для револьвера Нагана образца 1929 г.

[15] Семьдесят первый «Ижак» - ИЖ-71. 9 мм служебный пистолет под патрон 9х17 мм.

[16] ВУС – военно-учётная специальность.

[17] Военник – военный билет (жарг.)

[18] 109 - код ВУС для снайпера.

[19] СВД – снайперская винтовка Драгунова.

[20] 7Н1 – снайперский 7,62х54 мм патрон.

[21] ЛПС – пулемётный 7,62х54 мм патрон с лёгкой пулей со стальным сердечником.

[22] ППШ – ППШ-41, пистолет-пулемёт Шпагина.

[23] ППС - ППС-43, пистолет-пулемёт Судаева.

[24] ВПО-123 – самозарядный охотничий карабин на базе автомата Калашникова под патрон 7,62х54 мм.

[25] СКС – самозарядный карабин Симонова.

[26] РПД – Ручной пулемёт Дегтярёва.

[27] СГ – пулемёт Станковый Горюнова.

[28] ДШК –пулемёт Дегтярёва-Шпагина крупнокалиберный.

[29] АПБ – Автоматический пистолет бесшумный (индекс ГРАУ 6П13).

[30] УЗРГМ – Унифицированный запал ручной гранаты модернизированный.

[31] РДД – разведывательно-диверсионная деятельность.

[32] Есаул – воинское звание казачьих войск Российской Империи. Соответствует современному майору.

[33] Войсковой старшина – воинское звание казачьих войск Российской Империи. Соответствует современному подполковнику.

[34] ОДОН - Отдельная орденов Суворова, Жукова, Ленина и Октябрьской Революции, Краснознамённая дивизия оперативного назначения имени Ф. Э. Дзержинского.

[35] «Замок» - заместитель (жарг.)

[36] «Зорька» - светошумовая граната «Заря».

[37] Liberte, egalite, fraternite – Свобода, равенство, братство (франц.)