Империум: Пограничье

Глава 1. Сталь и степь

Введение

1320 год царской эпохи. Империум Царьграда ведёт неустанную экспансию в дикие южные степи. Распространение цивилизации среди степных варваров — священный долг каждого истинного царьградца. В землях хайсачьего народа разгорелось крупнейшее восстание: хан Урусбай, давний подданный Империи, уже третий год сражается против собственного брата — мятежного Карысбая. Десятки аулов обращены в пепел, тысячи убитых, а убийство посла Царьграда, Михаила, стало последней каплей. Империя решила вмешаться...

В пыльном степном лагере, среди чадящих самоваров и ржавых котлов, унтер-офицер Севастьян Строкин чинил протез боевого товарища, пока вдали гремел поезд с прибывающими частями.

— Строкин, смотри, снова ведут к нам юнцов. Будто нам мало голодных ртов, — буркнул однорукий поручик Анатолий Жданов, закуривая сигару.

— Толя, — Севастьян невольно усмехнулся, — те рты, что у нас остались, уже едва держат мушкет. А новые — не помешают.

— Да, ты прав. Последний налёт Карыса нас изрядно потрепал, — лицо Анатолия помрачнело. — Его всадники будто из ниоткуда появились… Десять парней похоронил, пятнадцать ранено. Штабной самодвиг повредили. Я только прицелиться успел, как мой протез насквозь пронзило копьё. Думал, всё, останусь там, кормом для степных волков...

— Но ведь не остался, — Севастьян не поднимая головы продолжал чинить.

— Это точно. Благо неподалёку лихой люд гулял. Если бы не они, Сёва, отправился бы я уже к Царю на небеса — ножки целовать.

— Не богохульствуй. Лучше примерь, — он протянул металлический протез.

Анатолий отбросил окурок, взял протез и, установив его на место, повернулся к Севастьяну:

— Подключай.

Это была не самая приятная часть: нужно было вставить шланги протеза в гнёзда над надплечьем, которые соединялись с нервными окончаниями. Анатолий прикусил тряпку:

— Давай!

Секундная боль — и вот он уже разминал железные пальцы.

— Спасибо тебе, Севастьян Семёнович. А то даже покурить не мог. А рюмку держать левой — это уж совсем не по-солдатски, — усмехнулся Анатолий.

— Ладно, иди встречай новичков. Проверь доставку — должны были прислать четыре роты солдат и двух самодвигов.

— Севастьян, не многовато ли? Мы что, собираемся штурмовать ставку Карысбая? — с усмешкой заметил Жданов.

— Вопросы после работы, — холодно бросил унтер-офицер, строго посмотрев на товарища.

— Ладно, начальник… Я ж просто пошутил, — проворчал Анатолий и направился к прибывающему поезду.

Поезд

— Увижу хайсацкого повстанца — убью, — гордо заявил один из солдат.

— Надо показать этим варварам мощь Царьградского войска, — поддержал другой.

— За Царя! За Отечество! — прокричал третий.

Этот гул стоял в душном поезде уже пятый день — с тех пор, как последние новобранцы были погружены в вагоны и состав пересёк Царьградскую границу. Шум колёс теперь лишь фоном звучал под задорные голоса новобранцев, которых вот-вот должны были распределить по станциям.

Запах сигаретного дыма, перегара и пота заполнил всё пространство. Никто не наказывал солдат за это — по крайней мере, пока они не добрались до своего полка. Эти ребята не были выпускниками кадетских школ, не были сыновьями чиновников. Они были детьми крестьян, торговцев, ремесленников. Слова вроде «муштра» или «дисциплина» пока ещё ничего для них не значили. Но совсем скоро всё изменится.

— Трофим, о чём задумался? — толкнул его плечом Афанасий.

— Да что ты пристал… Наверное, думает о девках, может, даже о диких хайсачках! — усмехнулся Егор, и они с Афанасием расхохотались.

— Да пошли бы вы… друзья называются, — обиженно бросил Трофим, а потом, помедлив, заговорил уже серьёзно: — Я вот думал… Мы с вами наконец-то вырвались из деревни. Я думал, до старости там проживу, помру, так и не увидев мира…

— Послушайте на него! Философ, ей-богу. Тебе бы, ваше превосходительство, в институтах Царьграда лекции читать, — съязвил Афанасий. — Мы едем в Хайсачьи земли. Я поспрашивал у бывалых — там пусто. Степь, трава, даже дерева нормального не сыщешь. У нас в Усть-Павловске и то поинтереснее.

— Что там твой Усть-Павловск… — усмехнулся Егор. — Говорят, девки из Дикой Орды в постели такие же дикие, как и в бою.

— Егорка, не заикайся ты про постель. Мало тебе, что дед Ефим тебя чуть не пристрелил, когда с его Машкой в сеновале застал? — усмехнулся Афанасий.

— А что я? Она сама за мной бегала, я её силком не тащил, — невинно и с гордостью ответил Егор. — Трофимка, не бойся, мы и тебе девку найдём.

— Тебе не надоело? — резко бросил Трофим.

— Да я ж о тебе забочусь, Трофимка.

— О себе заботься, Егорка, чтобы дед Ефим тебя второй раз не пристрелил.

— Остыньте вы оба! — оборвал спор Афанасий. — Лучше выпьем. Мы ж с одного села — держаться надо вместе. А вы тут «кошки-мышки» устроили. Егор, не все твои шутки понимают — заканчивай уже.

— Ладно-ладно, командир. Остепенись, — с ухмылкой сказал Егор, а затем уже серьёзно добавил: — Мы ведь друг друга с детства знаем. В одном дворе росли. Давайте же выпьем — за дружбу!

Ребята поддержали тост и стукнулись стаканами.

Через полчаса поезд остановился.

В вагон зашёл высокий человек в чёрном плаще и фуражке. Один его глаз был заменён протезом, горящим зловещим красным светом — в тусклом вагоне он стал единственным источником света.

— Вагон номер шесть. Собрали вещи и на выход, — коротко произнёс он указным тоном и тут же покинул вагон.

Прибытие

Туман — густой, как пар из труб, — стелется по земле. Сквозь него вырастают очертания лагеря: ровные шеренги казарм из тёмного железа, вышки с прожекторами, дымящие трубы, странные механизмы с зубцами и клешнями — возможно, краны, а возможно, пушки.

Поезд останавливается с долгим, скрежещущим стоном. Солдаты в чёрных мундирах снимают петли и открывают двери вагонов.

— Вагон номер пять, вагон номер шесть, семь и восемь — на выход! — звучит знакомый голос одноглазого человека.

Из вагонов начинают выходить солдаты — всё ещё весёлые, но уже с настороженными взглядами. Одноглазый делает короткий стук металлической тростью — тишина. Слышен лишь приглушённый топот сапог по щебёнке. Смех стихает.

На горизонте появляются две фигуры. Один — полный, невысокий, без кителя, в промасленной, серой от копоти тельняшке, с сигарой в зубах, которую он придерживает металлическим протезом руки. За ним идёт второй — высокий, с угловатым лицом, острой бородкой, в мундире, словно вылитом из металла, с планшетом в руках.

Одноглазый командир отдаёт честь двум фигурам. Дождавшись кивка в ответ, он смотрит на своих солдат, кивает — и двери поезда закрываются. Одноглазый с солдатами садится обратно в вагоны. Поезд издаёт протяжный гул и скрежетом колёс исчезает в тумане.

Полный с протезом подходит ближе.

— Новобранцы, — произносит он. — Добро пожаловать в 47-й лагерь округа Дала. Отныне вы — собственность Империи. Прежние имена, привычки, мысли — оставьте в вагонах.

Пауза.

— Трофим… — шепчет Егор. — А что он имел в виду — «мысли»?..

Высокий делает шаг вперёд, на расстояние вытянутой руки от новобранцев.

— Солдаты, разрешите представиться, — чётко и строго говорит он. — Я унтер-офицер Строкин Севастьян Семёнович. А это — поручик Жданов Анатолий Борисович. Он будет командовать вами от моего имени.

Строкин отступает на шаг назад. Жданов вдруг выкрикивает:

— Солдаты! Марш! За мной! Бегом!

Раздаётся вой сирены. Троих солдат, замешкавшихся на месте, тут же подгоняют механические жандармы — странные создания с паровыми приводами в шее, голос которых гремит металлическим эхом:

— Не задерживай строй. Быстрее. Быстрее.

Ребята бегут. Пот застилает глаза, сердце колотится. В голове — ни деревни, ни девушек, ни дружбы. Только голос Жданова:

— Ать-два! Ать-два!

Лагерь

После пробежки со Ждановым новобранцы добрались до четырёх угрюмых металлических ангаров.

— Ну что, сопляки, добро пожаловать в ваш новый дом, — с кривой ухмылкой сказал Жданов. — Сейчас жандармы распределят вас по казармам. Отдыхайте. Завтра вас ждёт весёлый день.

— Новобранцы из шестого вагона, направо.

— Новобранцы из пятого — за мной, — гремели, отдавая приказы, металлические голоса механических жандармов.

Солдаты послушно двинулись за ними, получая униформу, оружие и сухпайки. Прошло около получаса. В казармах кипела суматоха: бойцы разбирали сумки, примеряли новую форму. Некоторые, как дети, носились вокруг ангаров и соревновались, кто дальше швырнёт лом.

Жданов вошёл в командную палатку Строкина.

— Они ни на что не годятся, старый друг, — сказал он с ухмылкой.

— Присаживайся, — Строкин указал на металлический стул. — Сигару?

— Не откажусь, — Жданов протянул протез, ухватил портсигар и закурил.

— Что они для войны не годятся — это ясно, — Строкин откинул жалюзи на узком окне. — Посмотри: они же ещё дети. Но что поделаешь? Судьба у нас такая — нести свет цивилизации.

— Ага… Особенно когда сжигаем аулы повстанцев дотла, — бросил Жданов с лёгкой насмешкой.

— Отложи свои колкости, Толя. Дело у меня к тебе. Серьёзное. Пока ты был в госпитале, к нам в лагерь заходил атаман Богун, предводитель местного лихого люда. Он был сильно обеспокоен — и вовсе не Карысбаем…

Строкин понизил голос, сделал шаг ближе.

— Его хлопцы видели в степи шаманов. И отряды всадников, увешанных черепами — человеческими и звериными.

Жданов поднял брови.

— Дикая Орда? Они что, покинули Итольген?

— Судя по описанию, да. Но тебя и новобранцев это пока не касается. Ваша задача прежняя — защита границ земель Уруса от набегов Карысбая. До моего возвращения ты остаёшься за главного в лагере.

— А сам ты куда?

— Сегодня должны подъехать бесоборцы, которых по моей просьбе прислал Его Преосвященство Святозар. Я встречу их с дюжиной опытных бойцов и парой самодвигов, которые верховное командование наконец-то нам выделило. Вместе с бесоборцами двинем к крепости лихолюдов. Надо выяснить, по какой причине Дикая Орда покинула свои земли. Это дурной знак, Анатолий…

Жданов помрачнел.

— Понял тебя.

— Стариков ставь на патрули. Новобранцев гоняй, как следует. В бой вступать только в случае явной агрессии. Повторяю: не высовывайся без крайней нужды. Ясно?

Жданов кивнул.

— Да, унтер-офицер Севастьян Семёнович.

Из-за окна потянуло сыростью и гарью. В темнеющем тумане за стеклом будто на миг блеснули костяные головы на копьях. Или показалось.

Лихой люд

Микола, долго нам ещё? Мой конь сейчас копыта отбросит, — эхом отозвался в степи голос. Он принадлежал Александру Мельнику, одному из хлопцев атамана Богуна, которых тот отправил искать следы Дикой Орды.

— Саня, коль заткнёшься, поедем быстрее. Вон, смотри — Олег не бурчит, молча едет. Последуй его примеру, — строго ответил командир отряда из трёх человек, Микола Рыбчук.

— Олег сам по себе несговорчивый. Он и в лагере такой же ходит, как мумия, — недовольно проворчал Александр.

— Атаман велел не возвращаться, пока чего не найдём, — спокойно произнёс Микола. — А коль болтать будешь, так и в лагерь не вернёмся вовсе.

— Ну хоть скажи, что искать-то, хорунжий? — поинтересовался Александр.

— Сам не ведаю, — пожал плечами Микола. — Ищи всё, что кажется подозрительным. Неестественное. Это же Дикая Орда — от них чего угодно можно ждать.

— Вас понял, хорунжий, — кивнул Александр, и они продолжили путь по степной, утоптанной тропе.

Время близилось к вечеру. Отряд подъехал к тихой речушке.

— Здесь и разобьём лагерь, — спешившись, скомандовал Микола. — Саня, напои коней, бурдюки с водой наполни. Олег, в лес, раздобудь дров для костра. Я пока палатки поставлю.

Воздух у реки был свежий, чуждый копоти индустриального Царьграда. Олег заканчивал укладку дров, а Александр уже тащил полные бурдюки:

— Микола, коням неспокойно. Боятся чего-то.

— Ты с каких пор суеверным стал, Саня? Ты ж даже икону с собой не носишь, — с лёгкой насмешкой ответил Микола.

— Не нравится мне тут, начальник. Чёрт знает почему.

Микола нахмурился. Александр, агностик до костей, вдруг заговорил о страхе. Это было тревожно.

— Олег, окури костёр магическими травами. Алдыраспан не забудь, — приказал он. Молчаливый Олег достал из мешочка связку сухих пучков и бросил их в огонь. Травы затрещали, в воздухе повис терпкий, обволакивающий запах.

Ночь опустилась быстро. Трое мужчин сидели у костра молча. Даже Саня, которого и на похоронах было бы трудно заткнуть, теперь молча прижимал к груди пистоль. Олег подумал, что такая тишина — к худу. Страх поселился в каждом.

— Ну что, Саня, как там твоя семья? — нарушил тишину Микола. — Небось по жене скучаешь?

— Скучаю, — нехотя ответил тот. — Отгул взять собирался. Сына увидеть. С ума сойду, начальник. Что ни день — Карысбай да ордынцы. Только вчера из засады Имперцев вытаскивали, а теперь по хайсацкой глуши шляемся.

— Возьми отгул. Месяца на два. С женой к древу Ермолая съездите — благословение получите. Или в парк в Царьграде — там теперь аттракционы, дети будут рады.

— Обязательно, — Саня чуть улыбнулся. — Младшего, Кольку, на горке покатаю. А старший, Костенька, уже взрослый. Четырнадцать исполнилось. Через пару лет с нами по Орде пойдёт.

Тёплый разговор прервал Олег. Он положил тяжёлую ладонь на плечо Миколы.

— Хорунжий. Вы слышите?

Микола прислушался. В темноте раздавался скрежет — будто два ржавых листа железа терли друг о друга. Скрежет нарастал. К нему добавился шёпот. Едва слышный, но отчётливый — словно кто-то нашёптывал старинную молитву. Хорунжий дал сигнал. Мужчины схватились за оружие.

Кони у речки заржали, забились. Скрежет усилился. В нём проступали слова на хайсацком:

— Жау… Жау… Жау…

Это значило «враг».

Микола махнул рукой — Александр и Олег укрылись за упавшим бревном и деревом, а сам спрятался за палатку. Напряжение сгустилось, как перед бурей. И тогда — из темноты выступило Оно.

Существо.

Оно двигалось как зверь, но звучало как машина. Из тьмы вышла чудовищная туша, размером с боевого быка, но вдвое выше человека. Её корпус состоял из обломков ржавого железа, обвитых сухожилиями и жилами, пульсирующими в такт неестественному сердцебиению. Из сочленений сочилась алая жидкость — не смазка, не масло, а настоящая кровь. В центре груди, защищённое ребристым панцирем из костей, билось живое сердце, большое, как кулак великана.

Голова твари была обрамлена железным обручем, к которому прибита настоящая, высушенная коровья черепушка с вырезанными отверстиями для глаз. Из пустых глазниц капала чёрная слеза, медленно стекала по ржавой морде. Механические ноги заканчивались копытами, высекавшими искры при каждом шаге. Спина чудовища была покрыта сплетённой бронёй из костей и лезвий. Шепот превратился в голос — низкий, гулкий, звучащий словно сразу из десятка ртов, перекрытых хрипом и стальным лязгом.

— Жау… Жау… Жау…

Микола колебался. Стрелять? Ждать? Слишком много историй он слышал о тварях степей. Но всё решилось без него — раздался выстрел. Мир замер. Дым от пороха струился из-за бревна. Саня…

Тварь вздрогнула. Её глаза вспыхнули багровым светом. Из пасти вырвался густой пар, словно из перегретого котла. В одно мгновение она рванулась вперёд. Саня не успел закричать — его пронзили рога. Тело подбросило в воздух, как тряпичную куклу. Оно повисло на шипах, торчащих из плеч тварюги. Мгновение — и уже не было Сани.

Паника. Мысли скакали — молитвы Ермолаю, страх, долг. Микола зарядил одноручную пушку и выстрелил. Ядро вонзилось в грудь существа, вызвав глухой удар, будто стучали по железному гробу. Оно отшатнулось, но не упало. Глаза пылали, рот раскрылся:

— ЖАУ!

Тварь бросилась на Миколу. Он едва успел вынырнуть из-за укрытия. И тут — грохот. Бревно. Оно обрушилось на череп чудовища. Тварь завалилась, сотрясая землю. Из её рта вырвался хрип:

— Оль…

Слово, означающее «умри».

— Хорунжий! Это его не задержит! — раздался голос Олега. Он, видимо, поднял и метнул бревно.

— К коням! — скомандовал Микола.

Они сорвались с места, добрались до реки, отвязали лошадей. Позади, в темноте, снова зазвучал металлический скрежет. Он преследовал их, будто сама смерть выехала на охоту.

— Куда держим путь, Микола?!

— К атаману Богуну! Ему нужны были доказательства! — прокричал хорунжий.

Они мчались вперёд, в туман, прочь от ужаса, что остался у костра.

«Последняя охота Кобылана»

Небо над степью покрылось багровым заревом — солнце, повинуясь воле Аспан-Аты, в который раз покидало наш мир. Степь затихла; даже сверчки, казалось, не смели нарушить покой поминок.

— Был ли Кобылан добрым человеком? — прорезал тишину голос шамана, стоящего у головы мёртвого воина.

— Был! — хором ответила толпа.

— Был ли он воином, защищавшим народ от врага?

— Был! — снова отозвались собравшиеся.

— О, Аспан-Ата, отец неба, прими воина своего Кобылана в степи небесные, даруй ему коня крепкого и стрелы меткие, — молвил шаман, поднимая руки к закатному небу. Когда слова его стихли, два джигита бережно уложили тело воина в доспехах и с оружием в яму. Третий подошёл с жеребцом, которого с почестями заколол, и уложил рядом — в последний путь.

— О, Аспан-Ата, хранитель высокого шанырака, отправляем великого сына степи к тебе на службу — прими же его, — пропел шаман, пока мужчины засыпали могилу землёй и воздвигали над нею балбал — каменное изваяние с чертами лица весельчака Кобылана.

Повисла тишина. Люди опустили головы. Каждый здесь знал покойного: кто-то был его роднёй, кто-то другом, с кем-то он сражался плечом к плечу. В степной традиции мужчины не произносили речей на похоронах — прощание проходило в молчании. Женщины же, хоть и сопровождали до окраин, к могиле не шли — чтобы их слёзы не удержали душу, нарушив волю Аспан-Аты.

Поздней ночью мужчины вернулись в аул. Старый Жолбарыс не находил себе места. Его сын... его кровь... Как же так? Они были вместе в походе. По их замыслу, Кобылан должен был нанести удар по отряду царьградцев, заманенных вглубь степи. И он ударил — с яростью батыра. Враги дрогнули, начали отступать. И вдруг — вихрь. Из-за горизонта налетела кавалерия лихого люда. Кобылан встал насмерть, не отступил, не сдался. Он сражался, пока тяжёлая булава не раскроила ему череп. Он пал, но не упал в сердце отца.

У костра сидели двое. Треск поленьев. Пламя отражалось в глазах.

— Он пал как истинный джигит, — проговорил Есим, старый друг Жолбарыса. — Верхом, с копьём, без страха.

— Знаю... — прошептал Жолбарыс. Его голос дрожал.

— Ты ещё отомстишь. За него, за всех наших. Аксакал не забывает долга.

— Не забываю...

— Пойдём в юрту. Отдохни, брат. Пусть Аспан даст тебе сон.

— Иди. Я тут побуду. — Жолбарыс не мог заставить себя войти. Внутри всё напоминало о сыне: его бесик, игрушки, асики, запах детства, следы смеха... Надо будет всё отдать. Не держать душу за прошлое.

Он так и уснул, у костра, под шепот пламени и ночной ветер.

— Жолбарыс-ага! Просыпайтесь! — раздался юный голос.

Жолбарыс открыл глаза. Солнце стояло в зените. Аул гудел, словно оживший.

— Что случилось, сынок? — спросил он, не до конца проснувшись.

— Прибыл посол от Карысбай-агы! Он в центре аула, скорей!

Поднявшись, опираясь на палку, Жолбарыс двинулся туда, где шумела толпа.

— Карысбай, предводитель наш, враг всякого предателя и царьградца, — гремел глашатай, — собирает отряд. Великий поход ждёт нас! Не похожий ни на один прежний! Будет пролито море вражеской крови! Я иду в ставку вождя, и я обещал ему: приведу 50 джигитов, не знающих страха. Кто со мной?!

И вдруг — из толпы вышел он. Седая борода, плечи — как у быка. Низкий, но несгибаемый.

— Я пойду, — сказал Жолбарыс.

Он не чувствовал возраста. Он чувствовал только долг и жгучее пламя мести.

"Сквозь пламя и память"

Посол стоял у входа в огромную юрту. По обе стороны от него полыхали костры — он был обязан пройти сквозь пламя. Это был древний хайсачий обряд очищения: каждый, кто входил в ставку хана, должен был сжечь злые помыслы и предстать перед вождём очищенным.

— От имени великого Царя Василия, правнука великого Царя Алексея, сына его Юлия... От имени Урусбая, сына Абулхаира, примите наши дары, — посол склонился в глубоком поклоне.

— Хватит любезностей, — прогремел озлобленный голос с конца юрты. На высоком кресле, в тени позади очага, сидел человек. — Вернёт ли твоя сладкая речь батыров с неба? Вернёт ли сиротам родителей, а вдовам — мужей?

Посол растерялся — ему нечего было ответить на боль и гнев. Он продолжил говорить по протоколу:

— Карысбай, сын Абулхаира, брат твой Урусбай не хотел этой войны. А теперь он желает мира и примирения.

— Мира? Чтобы к вам подоспели эти железные твари Царьграда? — в голосе Карысбая звенела горечь. — И с каких пор ты, сын хайсака Ходжи, говоришь со мной от имени чужеземного царя?

Юрта погрузилась в напряжённую тишину.

— Я приму предложение о мире, — Карысбай усмехнулся. — В тот день, когда мой брат выгонит царьградцев с хайсачьей земли. Тогда, да, я присягну ему. Но пока... пусть нас рассудит Вечное Небо.

— Я передам ваши слова, — ответил посол и, не поворачиваясь спиной к хозяину, медленно покинул юрту.

Карысбай посмотрел на приближённых, сидящих рядом. В их глазах горел тот же огонь. «Я не ошибся», — подумал он и сдержанно улыбнулся.

— Неужели мой брат настолько глуп, что надеется купить нас побрякушками?

Никто не ответил. Несмотря на вражду, все знали — это не насмешка, а вспышка боли. Карысбай уважал брата. И никто не решался оскорбить Уруса в его присутствии.

— Тахир! — громко сказал он. — Созови военный совет. Мы должны действовать немедленно.

Тахир, его главный нойон, сидящий справа, встал, положил руку на сердце и молча поклонился.

— Всех советников, не имеющих отношения к военным делам, прошу покинуть юрту хана, — твёрдо, но вежливо произнёс Карысбай.

Когда одни вышли, а другие начали входить, оставляя оружие у входа, Карысбай наблюдал за ними молча. Его старший сын Тохтамыш усаживал прибывших по сторонам от трона, а младший сын Мамай, которому было всего тринадцать, старался подражать брату — кланялся одним, подавал руку другим.

Карысбай невольно вспомнил своего старшего брата Тохтамыша, в честь которого он и назвал сына. Тот погиб на охоте, когда с отрядом забрёл в земли Итольгена. Что с ним произошло — никто не знал. На его похоронах запрещено было присутствовать никому кроме отца, а тело из аула вывезли укутанным в ковре. Карысбай помнил его смутно, но для него и Уруса Тохтамыш был примером. Он был им отцом, когда Абулхаир воевал. Они засыпали под его рассказы — как он убил волка, лису, или как бежал от медведя.

Когда Тохтамыш погиб, Карысбаю было шесть лет, Урусу — десять. Они были неразлучны, пока отец не отдал старшего сына в «аманаты» правителю Мэргэну. Пять лет Карыс ждал брата, считал дни. Когда тот вернулся, он хотел рассказать ему всё, но понял — им уже не о чем говорить. Брат изменился. Его интересовали звёзды, книги, дальние страны. Карыс остался сорванцом. Он всё равно уважал брата — за те дни, когда Урус покрывал его перед отцом, воровал с ним курт и делился последним мясом.

После смерти отца Урусбай стал ханом, курултай поднял его на белой кошме. А Карыс был его нойоном. Орда росла. Он подчинил торгутаев, табынаев, стал ханом и для цэцэгов. Амбиции его были велики. Когда Царьград подошёл к границам, он отправил послов для «торговли». Потом стало известно, что Урус отправил сына в Царьград — просить о вассалитете. Об этом Карыс узнал от чужого посла. Это был удар. Он не простил. Его кровь, его честь не могли этого стерпеть.

В 1317 году Карыс со своими людьми откочевал за Ошхану. Где силой, а где словом подчинил степь. Три года прошло. А мира нет.

— Отец, мы ждём твоих указаний, — раздался голос Тохтамыша.

Карысбай вышел из воспоминаний. Его взгляд упал на карту в центре юрты. Он встал, подошёл и указал пальцем на одно место:

— Вот. 47-й имперский лагерь округа Дала. Как только в ставку прибудут последние отряды — выступаем. Зайдём к ним, как буря, и пусть Урус видит, что степь говорит.

Он посмотрел в глаза своим нойонам:

— Нам нужен точный план. Время пришло.

«Порох и псалмы»

— Унтер-офицер, бесоборцы Его Преосвященства прибыли, — сообщил усатый молодой адъютант Севастьяну.

Строкин сидел в командирской палатке посреди степи. Мысли его всё ещё были заняты рассказами атамана Богуна о Дикой Орде. Он лишь однажды сталкивался с ними — тогда это была разведгруппа дикарей, напавшая на его отряд. Услышав выстрелы, они быстро обратились в бегство. Но даже эта небольшая группа оставила неизгладимое впечатление: люди в костяных доспехах, в окровавленных шкурах, верхом на лохматых степных конях… Их знамена были копьями, к которым привязывали человеческие головы, а дикие крики, перемешанные с горловым пением, вызывали в офицере первобытный страх — который, конечно же, он не выдал.

Теперь же этих отрядов насчитали пятнадцать.

«Хватит сидеть», — подумал он, встал, надел китель и распахнул тканевую дверцу палатки.

— Севастьян Семёнович, — раздался надменный, басовитый голос. У палатки стоял невысокий старик с лицом, обветренным и жестким, как выжженная степь. За его спиной — пятеро мрачных всадников в чёрных сутанах, усеянных металлическими вставками. — Негоже заставлять ждать людей Его Преосвященства.

— Прошу прощения, дорогие гости, были неотложные дела, — Севастьян слегка склонил голову в знак уважения.

— Меня зовут отец Ефпатий. Я — архидиакон Церкви Цареверия, — представился старик. — Его Преосвященство уже всё нам поведали. Думаю, после короткого отдыха мы отправимся к атаману Богуну.

Севастьяну сразу не понравился этот карлик в рясе. Что-то в его голосе, взгляде и движениях вызывало внутреннее отторжение. Но он был офицером. А этот старец, быть может, знал гораздо больше него самого. Не время для разногласий.

— Отец Ефпатий, у нас в лагере накрыт завтрак. Прошу вас и ваших спутников присоединиться, — вежливо сказал он.

— Благодарю вас, офицер, — ответил Ефпатий и вместе с бесоборцами направился к хозяйственной палатке.

Севастьян закурил сигару и, глядя на удаляющиеся черные фигуры, невольно усмехнулся: «Ну и попутчиков святой царь мне послал…»

Примерно через полчаса по его команде начались сборы. Металлические палатки складывались в небольшие чемоданы, тканевые уже сушились на солнце. Самодвиги грохотали, солдаты оседлали коней — лагерь Строкина был готов к маршу.

С ним отправились пятнадцать отборных бойцов — каждый стоил десятка новобранцев. На них были бронежилеты из тончайших металлических пластин, способных выдержать прямое попадание мушкетной пули. В кобурах — по четыре пистоля, чтобы не терять время на перезарядку. За спиной — паровые огнемёты. Ветераны. Шрамы на лицах, металлические протезы вместо конечностей. У самых "талантливых" — руки, заменённые пистолями, саблями и прочими причудливыми приспособлениями.

Два самодвига замыкали строй. Один — трёхметровый великан в дутом костюме, с пулемётом в одной руке и саблей в другой. Второй — как будто консервная банка с дымоходом и иконами Императора Алексея Великого. Смешной на вид, но внутри — цистерна с горючим. Одного такого было достаточно, чтобы сжечь деревню дотла.

Бесоборцы тоже оказались не беззащитными паломниками. С коней свисали пулемёты и ружья, на спинах — огнемёты. Металлические пластины защищали плечи, в руках — кадила и молоты, которые скорее крушили черепа, чем окуривали алтари.

Караван двигался в молчании. Птицы и грызуны степи были единственными звуками в окружающем мире. Севастьян предпочитал говорить лишь с теми, кому доверял, а бесоборцы явно не входили в их число.

Спустя два часа показалась крепость лихого люда: деревянные стены, вокруг — землянки и шатры. И что-то было не так.

— Приехали, — коротко бросил Севастьян.

— Мы тоже заметили, — ехидно хмыкнул один из бесоборцев.

Офицер не ответил и ударил коня по бокам, прорезая улицы, где было пугающе тихо. Ни песен, ни смеха, ни запаха еды. Только пустые взгляды и молчание. Это насторожило.

У ворот их встретил крик:

— Стой! Кто идёт?

— Унтер-офицер Севастьян Семёнович с отрядом, а также архидиакон отец Ефпатий с бесоборцами. По просьбе атамана Богуна, — отчеканил он.

— Открыть ворота! — прозвучал ответ.

Внутри их уже ждали двое солдат. С поклоном приняли коней и указали на хату с соломенной крышей:

— Вам туда, пан.

Солдаты и бесоборцы остались снаружи. Внутрь вошли только Севастьян и Ефпатий. Внутри — три фигуры. Один — знакомый уже Севастьяну Богун. Второй — здоровяк, как медведь. Третий — усатый, чуть поменьше, сидели у печи и молча пили воду.

Богун радостно обнял Севастьяна. Ефпатий невольно отшатнулся. Всё же лихой люд не знал формальностей — ни дипломатии, ни воинского устава. В этом они были ближе к хайсакам, чем к жителям Царьграда.

— Садитесь, братья, — махнул рукой Богун. Его румяное обычно лицо выглядело бледным и осунувшимся.

— С тех пор, как я был в вашем лагере, многое изменилось. Тогда я говорил, что у меня есть догадки. Теперь — доказательства. Дикая Орда на землях Урусбая. И она ближе, чем когда-либо.

Он разлил самогон по стопкам и даже не спросил, будут ли гости пить.

— Усталые — выпейте, — сказал он, подзывая тех, что у печи.

— Познакомьтесь. Мой хорунжий — Микола. И его верный товарищ — Олег. Они встретились с Дикой Ордой. С глазу на глаз. И самое страшное — это было рядом. Буквально за рекой Ошхана. Полчаса езды от нас.

— Вы хотите сказать, что Орда уже у самых наших дверей? — нахмурился Ефпатий.

— Да, отче. И с ними… был неведомый зверь. Состоящий из мяса и металла.

— Вы уверены? — нахмурился архидиакон.

Севастьян тоже напрягся. Орда — это крики, кони, палки, огонь. А тут… техника?

— Спросите их, — кивнул Богун на свидетелей.

— Подтверждаю, — вымолвил усатый. — Нас было трое. Когда зверь напал — мы не поверили глазам. Испугались. Этот страх стоил нам жизни товарища…

— Микола, Олежа, идите отдохните. Завтра вы сопроводите наших друзей к месту, где встретили зверя. И тело Сашки найдите, его жена с ума сходит, — махнул рукой Богун. Мужчины ушли.

— Вот такие дела, друзья мои. Вы ведь нам поможете?

— Атаман, ты всегда был другом Империи. Если бы я отказал — посчитал бы себя предателем, — твёрдо сказал Строкин.

— Да и будет интересно узнать, какую нечисть на этот раз насылает бес, чтобы испытать сынов Царя, — добавил с холодной усмешкой отец Ефпатий.

«Осада»

Рядовой Трофим бежал из всех сил, он боялся оглянуться назад, он все еще слышал звуки битвы. Прошла неделя как его посвятили в солдаты, он толком не умеет прицельно стрелять, а тут такое. Нельзя останавливаться, вдруг хайсаки его догонят. Он не знал сколько времени уже бежит, но вот уже слышны разговоры пулеметчиков на башнях, он весь пыльный, грязный дошел до лагеря и упал на колени.

- Быстро, дайте ему воды – скомандовал ефрейтор, и один из солдат прибежал с водой.

По военной программе они должны были тренироваться еще месяц, но судьба решила распорядится иначе, хайсаки начали наступление, а унтер-офицер уехал в станицу лихого люда, прихватив с собой лучших бойцов, и вот 200 новобранцев, около 40 опытных солдат под предводительством поручика Жданова целый день отбиваются от атак со стороны хайсаков.

Попив воды, рядовой поднял глаза, перед ним стоял Жданов

- Анатолий Борисович, разведотряд разбит, я единственный выживший – глаза Трофима наполнились слезами, нос не дышал, а рот заполнили слюни – хайсаки прорвали южный фронт

- Отставить рядовой – резко ответил Жданов – ефрейтор, усилить оборону, и позаботьтесь о рядовом

Все, с кем я неделю назад ехал в поезде к лагерю погибли, мои друзья Егор, Афанасий, они наверное уже мертвы, или в плену у неприятеля, надеюсь это так – думал про себя Трофим лежа на холодном асфальте

- Черт, черт – орал Жданов во все горло, когда двое солдат подняли Трофима и забрали с собой в казарму

О чем мы думали, о славе, о популярности, о дружбе, все это ничего не значит – проговаривал Трофим про себя.

Когда пришли первые слухи о небольших отрядах хайсаков, юные солдаты были даже рады, «Наконец то прольем кровь за Царя» поговаривали они. Отряд Трофима отправили вперед, хайсаки ведь редко вступают в открытый бой, а отряд из двадцати человек бы их отпугнул от лагеря, и объяснил бы коротко, где нельзя им ходить. Ефрейтор Артемий, их командир был уверен, что хайсаки струсили, и пошел в след за ними, и когда они дошли до отдаленных складов, куда поезда завозили припасы они увидели десятки тел рабочих, разбросанных по всей территории, а железная дорога уже была частично разобрана. Солдаты по приказу ефрейтора построились в шеренгу, а сам Артемий решил быстро уведомить Жданова о ситуации, воспользовавшись стационарным телеграфом на спине связного. Ефрейтор быстро набросал на телеграфе символы, и только потом мы поняли, что линии столбов электропередач ведущих к базе уже не было, они все перерубили. Действовали наверняка, и с четким планом, пока мы это поняли, было уже поздно. Огромная туча из кавалерии потихоньку начала нас окружать, их было раза в три больше, чем нас. В отряде началась паника, люди начали стрелять без приказа, кто-то кричал, кто-то плакал, солдаты рассыпали порох, а всадники все приближались, а когда были в радиусе двадцати метров от нас, они начали стрелять, кто из ружей, кто с лука, когда ефрейтор схватил Трофима за шиворот, и одновременно стреляя в хайсаков выволок его сказав напоследок «сообщи Жданову». Трофим бежал что есть мочи, обернувшись он увидел, что всадники перешли в ближний бой, и перестрелка превратилась в резню, из которой ему каким-то чудом удалось выбраться. Сейчас он лежит на полу и будто не управлял своими конечностями, все что мог, только проливать слезы.

- Трофим – отозвался эхом в стенах казармы голос Жданова – как ты себя чувствуешь?

- Я-я-я н-н-ормально – еле выговорил рядовой

Жданов сел рядом:

- Это война сынок, либо мы их, либо они нас…

Трофиму от этого легче не стало, да и Жданов был солдатом, а не утешителем,

- Сынок, пришли вести от других разведчиков, они идут с севера, с юга, запада и востока, у нас нет связи со штабом, мы должны отстоять базу, каждый человек важен, пошли, поможешь отстроить баррикаду.

Трофим лишь кивнул начальнику, вытерев соплю рукавом кителя и пошел за Ждановым. Строительство шло во всю, все дороги к базе были завалены деревом, мусором, металлическими пластинами. В центра два инженера закидывали в топку робота уголь, пытаясь запустить самодвиг, пулеметчики укрепляли позиции досками, оставляя прорези для ствола. Жданов начал командовать

– Первые отряды врага будут в лагере примерно через пол часа, учитывая, как долго едут юрты, основной отряд прибудет спустя час, у нас не так много времени, быстрее салаги!

Трофим побежал к южному мосту, и стал подавать доски и другой хлам для его перекрытия. Ожидание было долгим и гнетущим, каждая минута казалась последней. И вот уже слышны звуки варганов и горлового пения, Жданов видел через подзорную трубу первые шатры, около них хайсаки резали овец, принося в жертву своему богу. Значит готовятся к атаке.

Спустя десять минут мчались первые отряды неприятеля, пулеметчики открыл огонь по ним, и убили десятерых, те, что дошли до позиции царской армии кинули в сторожевую башню взрывные копья, и одна из башен с пулеметом рухнула наземь. А легкая конница хайсаков отступила. Это повторилось и в других направлениях, хайсаки кидали копья, начиненные взрывчаткой в башни, баррикады, в солдат, гремели взрывы. Хотя потерь среди хайсаков было больше, их самих было куда больше, чем солдат царской армии.

На мост летела ударная кавалерия, стрелки встали в строй, среди них был и Трофим.

- Ждать, ждать – кричал капрал, на отряд которого летели двадцать воинов в металлической броне с огромными пиками, и когда до кавалерии осталось шагов пятьдесят, крикнул – Огонь!. Залп ружей и кавалерия отступила, потеряв больше половины состава. Временные передышки использовались для починки пулеметов и баррикад, и в ожидании новой атаки. Очередная атака лучников закончилась залпом из пулемета, который вынудил их отступить. На севере хайсаки связали солдат в ближний бой, когда туда ворвался самодвиг-«богатырь». Робот с иконой на груди прорвался на север и крушил врага бердышом, словно сказочный великан., заставив хайсаков отступить очередной раз. Снова тишина, Трофим, не бравший до этого сигарету в зубы, подошел к одному из рядовых и жестом попросил закурить.

Сквозь кашель, и ощущение тошноты он тянул ее, дабы хоть чуток расслабиться. Будь он в родной деревне, это вызвало бы смех окружающих, но вместо этого один из солдат положил ему руку на плечо и лишь по-дружески улыбнулся:

— Емеля. С одного поезда с тобой.

— Трофим… — прохрипел тот, закашлявшись. Вокруг них собралось десяток человек, которые молча курили, глядя друг на друга

Тишина была слишком долгой, за это время только один отряд хайсаков попытался прорваться и поджег один из пунктов наблюдения. Усиливался звук барабанов, громче стало звучать горловое пение, солдаты увидели издалека огромные юрты на колесах, которые приехали в лагерь врага.

- Вот и основные силы – напряженно проговорил Жданов

Звук превратился в гул, пение в крик, солдаты видели, как тьма покрывшая землю вокруг лагеря, приближалась к ним. Катапульты метали огромные камни, которые сминали металлические казармы, пока враг подходил еще ближе.

- Солдаты, За Царя, За Отечество!!! – прокричал один из капралов

Трофим всегда считал этот клич глупым, но не сегодня, у него из губ непроизвольно вырвались заветные слова «За Царя, За Отечество» и его подхватили остальные солдаты. Кочевники выстроились у моста. В центре — фигура на железном коне, в маске с усами. Он кричал что-то на хайсацком под одобрение толпы, после чего махнул саблей, и конница ринулась в бой

- Огонь – прокричал капрал. Выстрел. Кого-то убили, но на его место будто бы пришли еще трое. Перед солдатами стоял самодвиг, и удерживал мост.

Хайсачьи всадники накинули на самодвиг десять арканов, одной рукой робот схватил аркан и метнул всадника вместе с конем куда-то под мост, но их было слишком много. Под тяжестью акрканов робот упал. Его добивали. И враг ворвался в строй. Пока хайсаки сражались с самодвигом солдаты успели настрелять десяток врагов. Но теперь конница мчалась на солдат, завязался ближний бой. Кого-то топтали кони, кто-то скидывал всадника с лошади, все солдаты перешли в штыковую. Трофим неумело размахивал ружьем, да и стрелял он не лучше, но все же смог заблокировать пару атак.

Сквозь дым и крики умирающих, среди мёртвых машин и растерзанных тел, один из воинов Хайсачьей Орды остановился. Он держал на мушке израненного солдата Империума — Трофима. Шлем был сорван, лицо в крови, но глаза всё ещё горели страхом и яростью.

Воин поднял ружьё... и вдруг замер.

Молчание повисло между ними, как струна. Сквозь рев битвы, в свете пожаров, их взгляды встретились

— Ты моложе моего Кобылана…

Трофим не успевает ничего понять. В голове — удар. Всё темнеет.

Тишина. Потом — рёв на хайсацком. Ликование.

Конец первой части

Глава 2 Затишье перед бурей

1320 год царской эпохи. Мятеж Карысбая обрел невиданный размах. Степняки, промышлявшие до этого партизанской тактикой налетов и грабежей, перешли в полноценное наступление. Имперский лагерь номер 47 округа Дала пал под натиском превосходящих сил противника. Колониальная администрация региона не ожидала агрессивный действий хайсаков в ближайшие месяцы, и поэтому фортификационные сооружения оказались недостаточно подготовленными к отражению нападения. Центральное командование еще не знает о случившемся, но из крепости не приходило отчетов уже неделю. Имперское руководство решило послать разведчиков из хайсаков Урусбая на разведку.

Пограничные заставы доносят еще об одной проблеме, границы Империи нарушают небольшие отряды варваров, которые именуются в народе «дикой ордой». В военном ремесле они отстают от нас на несколько веков, опасность не представляют, но постам быть настороже, разрешается открывать огонь по подозрительным группам.

Докладывает телеграф станции «Степной» центру: Имперская разведгруппа Кочук-бея покинула форт «Степной-1» примерно четыре часа назад, ждем от них вестей в ближайшие сутки

Затишье

Кочук-бей ехал неспешно, прикусывая в зубах обрывок почти истлевшего папиросного свёртка. Ветер слегка трепал его усы. Мысли возвращались к одному вопросу: с каких пор он — ветеран, прошедший немало боёв и ещё помнивший годы правления Абулхаира, отца Урусбая — стал нянькой для юнцов? Но размышления всё время сбивались из-за гомона сзади: пятеро разведчиков, порученных ему, с самого начала пути болтали без умолку. То спорили, у кого было больше девушек, то — кто выиграл бы скачки, причём уже готовы были устроить гонки прямо сейчас.

Кочук молчал. Он никогда не был прирождённым командиром, предпочитая одиночные вылазки или отряд таких же молчаливых и опытных разведчиков. «Если рядом нет проверенных людей, лучше идти одному», — думал он.

Хотя и седой, и со шрамами, но память у него всё ещё была феноменальной — без неё в разведке не выжить. Писать тогда умели не все, и память заменяла бумагу. Вон тот худощавый с тюбетейкой — Алдар. Его долговязый друг с айдаром — Ильяс. Круглоглазый и коренастый — это Дамир. А невысокий, с густыми кудрявыми волосами — Айбол. Взглядом он отметил каждого. «Посмотрим, сумею ли я вернуть этих ягнят в стойло живыми», — мелькнула горькая мысль.

Кочук-бей был более чем уверен в районе 47 лагеря произошло нечто нехорошее, не может лагерь так просто замолчать.

— Да запили они, и забыли отчитаться — усмехнулся Алдар.

— Сейчас приедем — и арак с ними хлебнём! — широко улыбнулся Ильяс.

— А может, у них в части девушки объявились? — подмигнул Дамир.

— Тогда я навсегда остаюсь служить в 47 лагере, — подхватил шутку Алдар.

— Вот и всё ясно! Они не сообщили начальству, потому что боялись, что к ним чересчур много пополнения приедет, — продолжил веселиться Дамир.

Молчал только Айбол. Не потому что был серьёзен — просто не придумал шутки получше. Но и с его лица не сходила улыбка.

— Ягнята, мы прибыли в волчье логово, — хрипло бросил Кочук-бей.

Отряд остановился в километре от лагеря. В степи стелился густой туман. Ни звука, ни пения птиц — будто сама природа избегала это место. Только когда они приблизились, послышалось хриплое карканье воронов, кружащих над лагерем.

— Идём, — коротко скомандовал Кочук.

Спустя несколько минут отряд подошёл к южному мосту.

— Пару дней назад этот мост был усеян телами, — произнёс бей, не оборачиваясь. — Видите? Следы крови по обе стороны почти высохли. А вот центр... Вмят. Будто что-то тяжёлое давило.

Улыбки сошли с лиц разведчиков, уступив место тревоге.

— Кочук-бей… враги всё ещё здесь? — с дрожью в голосе спросил Ильяс.

— Нет, — уверенно ответил старик. — Следов нет. Всё указывает на то, что бой был больше четырёх дней назад. Но разведчик никогда не должен быть уверен на все сто. Только дурак полагается на очевидное.

Он понимал: страх — враг. Паника губит даже лучших. Поэтому голос его был спокоен, даже если внутри что-то подсказывало: беда ещё не ушла.

Когда бойцы немного пришли в себя, Кочук скомандовал:

— Идём.

Он остановился и велел разделиться. Сам знал, что это дело рук Карысбая. Но без улик уходить не собирался.

— Кочук-бей! Сюда! Все сюда! — раздался крик Ильяса, полный ужаса.

Когда все подошли, то увидели в центре лагеря аккуратно сложенные тела — около тридцати, не меньше. Все — солдаты Империи. В груди каждого торчало копьё с флагом рода. Тридцать знамён, тридцать родов, все входившие в союз Карысбая. Вот оно, доказательство, подумал Кочук.

Трое разведчиков, подъехавших следом, оцепенели.

— Это… это что за зверство? — прошептал Алдар, слезая с лошади. — Кто мог… кто?

Он медленно подошёл к телам.

— Надо взять одно знамя, чтобы… чтобы было доказательство, — выдохнул он и потянулся к копью.

— Не-е… — только и успел крикнуть Кочук-бей.

В этот миг раздался глухой, сдавленный хлопок. Земля дрогнула.

Вспышка — и Алдара разорвало на части. Его тело, словно игрушечное, взмыло в воздух и рухнуло рядом с лошадью. Мясо, кровь, клочья одежды — всё перемешалось в один кровавый клубок.

Разведчики в панике отпрянули. Ильяс рухнул на колени, закрыл лицо руками. Айбол стоял как вкопанный, губы его шевелились, но слов не было.

Кочук, не отводя взгляда от останков, тихо произнёс:

— Уезжаем

Ни Ильяс, никто другой не посмел оспорить решение старца и все повернув лошадей поехали за ним. До выхода из заброшенного лагеря никто и звука не произнес, лишь Кочук чувствовал что-то неладное. Только бей знал, что граната — царьградская. Простая, но с изощрённым предохранителем: остриё знамени перекрывало клапан. Такая растяжка не могла пролежать долго — её поставили недавно. Может, всего несколько часов назад.

Остановив отряд у ближайшего барака, Кочук сказал спокойно:

— Останьтесь здесь. Что бы ни произошло — не высовываться.

Увидев их неуверенные кивки, он тронул поводья и выехал один. Ехал он неспешно, враги здесь, они возможно следили за ними очень давно. Старый стал Кочум, не мог разглядеть неприятеля, какой из него разведчик, каким он будет наставником…

Выходя за ворота лагеря, он понял, что не ошибся, издалека к нему ехал всадник, справа и слева так же по шесть джигитов направлялись к нему. Приблизившись к бею, дюжина всадников начала кружить вокруг него в кантабрийском круге, замыкающий подъехал поближе.

Это был старик, его же возраста, морщины делали его, итак, небольшие глаза еще уже, а длинные седые косы свисали с обоих плеч.

- Предатель – процедил он.

- Я служил Абулхаиру, и я служу его сыну Урусу, предатели те, что покинули его три года назад – ответил Кочук-бей.

- Где остальные? – перешел к допросу старик – Вас было пятеро

- Погибли, подорвались – не отводя взгляда произнес Кочук-бей

Старик скривился в улыбке и махнул рукой. Один из всадников накинул аркан на лошадь бея.

— Поехали, старик. Познакомим тебя с настоящим ханом.

«Не чужой сын»

Кочевой аул встал лагерем вдоль Ошханы, тяжелые юрты с колесничным поддоном стояли на холме, а палаточные юрты стояли внизу у реки, где табуны лошадей пили воду. Воины чистили свои доспехи и оружия, некоторые из них сидели у костров обсуждая победу под 47-ым лагерем. Вокруг лагеря словно вороны кружили небольшие отряды всадников. Увы Трофиму не дано было увидеть всей картины сидя в глубокой яме, перекрытой деревянной решеткой. Он видел лишь тусклое вечернее небо над головой. В яме он сидел один, а из собеседников был лишь молчаливый охранник, который сидел где-то на поверхности. Он жив? Последнее что помнил Трофим, как некий старик целился в него из мушкета, что произошло, где все? Сколько человек выжило после битвы? Его целый день волновали одни и те же вопросы, и даже сейчас, он не мог уснуть, силуэты солдат промелькнули перед его лицом, неужели это было взаправду? Ему всё это казалось сном, кошмаром, который ему приснился. Трофим лежал и надеялся, что сейчас проснется, а его отец позовет рубить лес, и он как обычно будет отнекиваться, придумывать причину не идти работать. Но увы… это не сон, и его глаза наполнились слезами.

- Солдат, идти надо – сказал охранник, отворяя решетку – с тобой хочет поговорить человек

Трофим молча встал и поднялся по лестнице, которую ему спустил охранник

Поднявшись, он увидел неподалеку, у костра седого мужчину, который подзывал Трофима. Вот он, шанс все узнать – подумал про себя Трофим

Подойдя к костру, он сел на бревно, куда указывал старик.

- Где остальные? – нетерпеливо спросил Трофим

- Кто знает? – ответил неспешно старик – кого-то везут в Трансташик, городам юга всегда нужны рабочие силы – А кто то остался в поле, под надзором Аспан-аты

- А я? Где, Я?

- А тебя я выкупил у Карысбая – невольно улыбнулся старик – Не спрашивай зачем, да и я не смог бы ответить, просто решил, что так надо…

- А друзья мои, одного зовут Егор, а второй Афанасий

- На это я тоже не знаю ответа – сказал старик – А как тебя зовут?

- Я Трофим – неуверенно ответил юноша

- А меня зовут Жолбарыс – ответил ему старик – Так скажи мне Трофим, что вы потеряли в наших степях?

Трофим хотел ответить, что степи принадлежат Империи, но стоило ли злить старика, он же его и убить может…

- Не знаешь?

Трофим кивнул

- Вот и я не понимаю, жили бы себе спокойно на своей земле – старик призадумался – Я потерял своего сына, Кобылана, родного брата Арыстана, и уже сам не понимаю, зачем? Могли ли мы решить все миром? Кобылан был твоим ровесником – продолжил Жолбарыс – И вот, уже неделя как я его похоронил…

Трофиму было искренне жаль старца, но разве можно жалеть варвара, будь у него возможность он бы убил его, так всегда говорили офицеры, но сейчас у него ведь есть возможность, но он не убил Трофима.

Старик будто понял, о чем подумал Трофим

- Я видел тебя в бою Трофим, знаешь мне оставалось нажать на спусковой крючок, чтобы тебя не стало, но, я не смог. Я так стремился отомстить врагам за смерть сына, но я не готов убивать чужих сыновей – старик замолк

Трофиму было нечего сказать, он вспомнил того старика в бою, это был Жолбарыс.

- Трофим, послушай. С меня хватило боя, я считаю, что за Кобылана отомстил, завтра уеду к себе в аул, Карысбай не будет против, зачем ему в армии дряхлый старик. Мы с тобой выедем ранним утром, а потом ты можешь быть свободен, только прошу тебя сынок, не надо чтобы и твои родители остаток жизни прожили в печали, пошли поспим, моя юрта неподалеку…

Тени над Ошханой

— Пан Строкин, не отставайте, мы почти прибыли, — махнул рукой Микола, шедший впереди отряда.

Их взору открылась ровная поляна в низине. По ту сторону, судя по шуму, в метрах пятидесяти текла речка Ошхана.

— Здесь мы Санька потеряли, пан, — снял папаху Микола.

— Чую, не обошлось тут без бесовщины, — глухо пробормотал отец Ефпатий. — В воздухе её след.

— С вашего позволения, пан, пойдём разведаем, — обратился Микола. Получив кивок от Строкина, дюжина лихолюдов двинулась вперёд.

Хлопцы спустились к реке.

— Ищите. Смотрите внимательно. Где-то тут должно быть тело Александра.

— Хорунжий! Сюда! — позвал один из казаков. — Кровь... Вдоль дороги тянется

— Айда, солдаты! — крикнул Микола. Конница сорвалась с места, поднимая клубы пыли.

В этот раз никто не должен погибнуть, — думал Микола. Вина за смерть Александра до сих пор тянула его вниз. Тогда, в ту ночь, он промедлил. Всего на миг. И этого хватило, чтобы лишиться боевого товарища. Сжав амулет в ладони, он мчался по следу, высохшему, но ещё различимому на земле.

— Вперёд, за ними, — отдал команду Строкин. Его солдаты и бесоборцы неспешно тронулись следом.

— Что вы надеетесь найти, унтер-офицер? — с сомнением спросил Ефпатий.

— Врагов. И ваших, и наших, — коротко ответил Строкин.

На самом деле, он и сам до конца не знал, что ищет. Но остановиться — значило признать поражение.

Бесоборец хмыкнул и молча отъехал к своему отряду.

Прошло около пятнадцати минут, но в знойной степи они тянулись как час. Когда отряд Строкина нагнал лихолюдов, те уже сидели на высоком холме, всматриваясь в даль. Микола без слов передал командиру подзорную трубу.

— Пан, сколько вы говорили, отрядов Дикой Орды проникло на нашу землю?

— Ну… штук пятнадцать, — пожал плечами Строкин.

— Пятнадцать — только вон в том лагере, — глухо сказал Микола, указывая в сторону низины.

Строкин всмотрелся в трубу — и оцепенел.

У подножия холма раскинулся кочевой лагерь. Но не хайсачий. Юрты были покрыты шкурами, окровавленными тряпками и костями. В центре стояли колья, на которых гнили тела. Ветер покачивал их, словно марионеток, — иссохшие, распоротые, обезображенные. Над лагерем клубился смог от костров, где, возможно, жгли не только древесину. Между шатрами бродили не только воины — в лагере жили женщины, старики, дети. Это был настоящий аул Дикой Орды. В тени навесов спали огромные металлические быки — такие, о которых рассказывали Микола и Олег. Их тела поблёскивали в свете солнца, а из щелей доносился гул, будто бы чудовища дышали во сне.

— Как вам такие доказательства? — передал трубу Строкин Ефпатию. — Это не отряды, ваше преосвященство. Это — целая орда. И если слухи верны, таких орд бродит по степи ещё не один десяток.

— Вы правы, унтер-офицер, — мрачно ответил бесоборец. — Я доложу высшему руководству церкви. Мы не можем это игнорировать.

— Что прикажете, пан? — спросил Микола, не сводя взгляда с лагеря. Его рука уже легла на эфес шашки.

— Ничего. Сегодня мы не будем атаковать. Мы не справимся. А если и справимся — потеряем слишком многих, — ответил Строкин.

Микола нахмурился. Он сдержался, но Севастьян видел в его глазах гнев.

— Слушаюсь, пан… Но не огорчитесь, если через пару дней я вернусь сюда с отрядом?

— Возможно, и огорчусь, если ты погибнешь, Микола. Отец Ефпатий, возвращаемся. Нам по пути. Мне тоже нужно доложить командованию, — сказал Строкин. Понимая что лихолюд рано или поздно нарушит его приказ, обратился к Миколе – двух роботов самодвигов можешь оставить себе.

Микола едва заметно кивнул, но за суровым лицом таилась настоящая радость.

— Слушаюсь, пан.

Решение

В большом овальном зале воцарилась тишина, люди, сидящие вокруг начали перешептываться

- Унтер-офицер, при всем уважении, какая еще дикая орда? – возмутился полный мужчина, в кителе, увешанном медалями – Вы при желании можете гоняться за призраками столько, сколько пожелаете, но главное, чтобы это не поставило в опасное положение государственную безопасность!

Это был сам генерал-губернатор округа Дала барон Максим Алексеевич Сорокин

- Но, увы Севастян Семеёнович, вы не справились со своей главной задачей, обороной лагеря номер 47 округа Дала – продолжил второй мужчина, с моноклем в правом глазу.

Этот человек был сам генерал инфантерии Сухов Николай Оттович

Строкин оцепенел:

- Что вы сказали, господин

- Я говорю, что во время ваших погонь за призраками враг захватил вашу крепость, и не призраки со сказок на железных быках, а Карысбаева орда

- Почему я не был осведомлен об этом ранее? Почему вы решили об этом сообщить сейчас?

- Были бы вы в крепости, унтер-офицер, Вас бы не понадобилось уведомлять! – повысил голос Сорокин

Сорокин и Сухов переглянулись, после чего Максим Алексеевич встал с кресла обратившись к Строкину:

- С вашего позволения, унтер-офицер, мы приняли решение. Дикая орда не столь опасная угроза, как вы нам её описываете, и все же мы прикажем укрепить приграничье. А что касается Вас, пользуясь полномочьем, данным мне действующим императором Василием, и с позволения святого Алексея Великого, я генерал-губернатор округа Дала, обладающий правами равными действующему от имении империи хану Урусу, приказываю отстранить унтер-офицера Строкина Севатьяна Семёновича от занимаю ныне должности с понижением его до звания обер-офицера, соответственно до поручика Имперской армии Царьграда. Учитывая отсутствие его на своём месте во время осады окружного военного лагеря, повелеваю закрыть Строкина Севастьяна Семёновича в гауптвахту временного содержания до выяснения дальнейших обстоятельств. Стража уведите его.

Святейшие мира сего

В центре промышленного города Новоимперска, неподалёку от храма, чьи купола едва различались сквозь облако заводского дыма, сидел Ефпатий. Высшее руководство церкви Цареверия решило не тратить силы впустую.

«У бесоборцев и так полно забот, и не могут они выделить больше сил для борьбы с Дикой Ордой», — говорилось в письме от его Преосвященства, владыки Константина, митрополита Степного края.

Несмотря на глубокую обиду на братьев, Ефпатий понимал: это был указ генерал-губернатора Сорокина. С тех пор как арестовали Строкина, Максим Сорокин и слышать не хотел ничего о Дикой Орде, а потому велел высшему руководству округа Дала не напоминать о ней впредь.

Ефпатий и сам относился скептически к идеям Строкина, но теперь, когда он видел около десяти зверомашин дикой орды, сотню людей вокруг кровавого лагеря, у него не осталось ни капли сомнения. Теперь же первостепенной задачей было понять, что делать с этой информацией.

— Точно, — проговорил он вслух, вдруг вспомнив о своём старом друге по семинарии — Милославе. Тот мог бы помочь. А если и не сам, то, по крайней мере, направит Ефпатия в нужное русло.

С тех пор как они окончили учёбу, многое изменилось. Возможно, Милослав и вовсе не узнает его. Но стоило попробовать. Последнее, что он слышал о нём, — что тот подался в схимники. Это был орден внутри ордена бесоборцев — путь для самых отважных и бесстрашных. Схимники — отшельники, посвятившие жизнь борьбе с чудовищами. Жили они уединённо, в болотах и глухих степях, где собиралась вся нечистая сила.

Оставалось дело за малым — найти, где сейчас находится Милослав.

Багровое предзнаменование

На фоне багряного неба по бескрайней степи двигалась сотня всадников, оставляя за собой облака пыли. Подобно степным беркутам, они ворвались в строй дикарей — и те вмиг обратились в бегство. Во главе отряда ехал Микола. Он поднял шашку и указал в сторону аула. Конница рванулась вперёд, врезаясь в лагерь, как нож в масло, — уничтожая всех, кто пытался сопротивляться.

Армия Дикой Орды оказалась не готова к такому натиску. Лагерь охватила паника. С противоположной стороны в аул въехала армия атамана Богуна, за которой неспешно следовали самодвиги.

Микола ждал этого часа. Ему не пришлось уговаривать командира — его атаман, не связанный имперской бюрократией, лишь молча кивнул в ответ на просьбу. И теперь они рубили врагов бок о бок в кровавой сече.

Полный ярости, Микола ворвался в самую гущу сражения, держа в каждой руке по шашке. Он разил врагов, окруживших его со всех сторон. Через мгновение в толпу врезалась конница лихолюдов, добивая тех, кто не успел бежать. Давно Микола не чувствовал такой свободы. Он казался себе неуязвимым, перебегая от одного ордынца к другому без малейшего страха.

И тут раздался гул… напоминающий работу парового двигателя, но громче — и вперемешку с протяжными стонами. Внезапно глаза зверей вспыхнули багровым светом. Жуткие паровые быки и волки, испуская пар, ринулись на всадников. Их рога, длиной с человеческую руку, пронзали коней и людей. Солдаты замешкались.

— Эй, хлопцы! — крикнул Богун, отступая. — Посторонитесь!

За ним вышли самодвиги. На каждом из них сидели по трое казаков, вооружённых ружьями. Они отстреливали каждого, кто осмеливался приблизиться. Из рук самодвигов вырывались струи пламени, пожирая юрты и шатры.

Один из металлических быков развернулся и с яростью бросился на машину. Он сбил её с ног: бойцы отлетели в стороны, как тряпичные куклы. Однако самодвиг поднялся, и, задействовав руку-пулемёт, открыл огонь по зверю. Пули пробивали паровую броню, оставляя глубокие рваные дыры. Один из зверомашин рухнул, вонзив морду глубоко в землю.

Атака возобновилась. Спустя полчаса от аула Дикой Орды остались лишь груды металлолома, обугленные кости и горящие юрты. Ветер гнал по степи пепел, вперемешку с клочьями сгоревших шатров и обугленными фрагментами.

— Хайсаки говорят, что небо становится багровым в дни перед бойней, — тихо проговорил Богун, вытирая саблю о мертвое тело ордынца. — Господа, мы исполнили это предсказание.

Буря

Наступил вечер, в приграничной деревне Степногорск последний крестьянин покидал распаханное поле. Жители возвращались домой, и вместе с сыном домой шел Ярослав, мужчина крупного телосложения, в потрепанной рубахе.

- Сынка, подай воды – потребовал он

Его сын, мальчишка лет двенадцати достал с пояса бурдюк и подал его отцу. Как же давно он, Ярослав работал в поле, каждый глоток воды казался ему сладким нектаром, стекая по его бороде и попадая на рубаху, тем самым освежая тело.

Посмотрев на небо, Ярослав увидел багряный свет, настолько красный, будто кровь, подумал он про себя

- Сына, пока домой не зашел, наруби-ка дров – дал указ он своему сыну и зашел домой

В избе его встречала жена, подметая порог.

- Ярослав, как твои дела? – в нетерпении спросила она

- Знаешь Маруська, лучше не бывает, приехав в хайсацкие края наша жизнь переменилась до неузнаваемости

- Это точно муж мой, я ведь тоже думала что это надувательство, столько территории на душу населения, да еще и свой дом, и это без процентов, даже не знаю о чем еще мечтать

- Ты права родная, государь Император ведь хочет край этот заселить, вот поэтому нам и все условия

- Ладно, иди сына позови, я пока нам кушать наложу

Ярослав вышел во двор

- Сынка ты где там пропал? – только успел он спросить, как увидел замершего сына, который молча смотрел вдаль

- Бать, а кто это такие?

Их было тысячи, может десятки тысяч, от конницы не было видно горизонта. Жуткие воины, одетые в костяную броню, чьи доспехи украшали людские конечности стояли в ста метрах от деревни. Были слышны звуки барабанов, вперемешку с горловым пением, будто сама степь пришла к ним в гости. С каждой секундой всадники подходили все ближе и ближе, их крики становились громче, а доспехи из окровавленных шкур и костей, нацепленные на ржавые металлические кольчуги уже можно было отчетливо разглядеть.

Ярослав взял в руки топор

- Сына, иди к маме и запри двери, я скоро приду к вам, обещаю...

Хайсаки говорят, что небо становится багровым в дни перед бойней

Конец второй части