Императрица с половником

Глава 1. Борщ и вести с фронтов.

Запах на кухне стоял столь же плотный и насыщенный, как и политическая обстановка в Империи. Только вот борщ, в отличие от министров, пытающихся справиться с ситуацией в стране из-за войны с Талионом, Марьяна как раз успешно доводила до ума. Ярко-красная жидкость с малиновым отливом булькала в кастрюле, словно лава в жерле вулкана, а пар поднимался над ней струйкой, похожей на дымок от миниатюрного пожара.

– Лиза, убери тарелку от учебников, я тебе последний раз говорю! Вовка, немедленно слезь с этой табуретки, это не скала для альпиниста, а мои последние три! Антошка, дорогой, если ты сейчас же не перестанешь рисовать солдатиков на обоях, следующим кандидатом в твою армию станет твой собственный нос!

Жизнь, как всегда, кипела на три фронта. Пока один её фланг был занят обороной от пригорающей картошки, второй пытался предотвратить экологическую катастрофу в виде разлитого компота, а третий – культурную, в виде новых фресок на стене коридора.

На стареньком телевизоре, приютившемся на подоконнике между банкой с гречкой и вязанкой лука, шли новости. Диктор с лицом, словно выточенным из ледяной глыбы, вещал о чем-то важном.

–... траурная церемония завершилась. Вся Империя скорбит. Вопрос о престолонаследии остается открытым, что вызывает серьезную озабоченность у наших союзников и злорадство у враждебного блока «Талион»...

Маня, вытирая руки о краешек фартука с выцветшим котярой, бросила взгляд на экран. Ей было чуть за тридцать. Светлые русые волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались прядями, обрамляя лицо. Небольшие морщинки в уголках голубых глаз говорили не столько о возрасте, сколько о привычке смеяться и хмуриться без оглядки на этикет. Фигура её была по‑домашнему уютной — мягкий животик, пышные бёдра, сильные руки, привыкшие и к труду.

– Ну вот, Лизка, смотри, – голос её звучал устало, но без злобы. – Опять эти бояре наверху делиться будут. Одни – власть, другие – деньги. А нам, как всегда, цены на коммуналку поднимут и тарифы на «Имперский Хостинг» увеличат. Антошка, я кому сказала! – это уже прозвучало с металлом в голосе, и младший сын, скривившись, отложил фломастер.

Она мельком взглянула на экран, где показывали кадры с похорон – толпы людей в черном, золотые гробы, лица, искаженные показной скорбью или искренним ужасом.

– И все из-за какого-то проклятого наследника, – проворчала она себе под нос, с силой помешивая борщ. – Царская кровь, родословная... Ерунда все это. Вот моя кровь, царская она или нет, а когда Вовка с лестницы упал, все равно красная была. И все им подавай какого-то мифического родственничка, а то что страна разваливается – так это их не колышет.

Маня знала, что имеет дворянское происхождение, да куда уж ей до власти. Родители её давно почили, так и не рассказав о родословной семьи, оставив в наследство лишь один деревянный полковник, который был единственной семейной реликвией. Она часто мечтала как бы она решила все проблемы в стране одним росчерком пера, но куда уж ей? Не может найти работу из-за сопливого носа Антошки, а её мужу зарплату уже несколько месяцев не выдают. Так что у неё была задача поважнее – чем завтра накормить детей?

В этот момент на экране появился имперский герб, и диктор, понизив голос, перешел к самому главному.

– По данным наших источников, Высший Тайный Совет ведет активные поиски возможных наследников по боковым ветвям. Генеалоги и маги-кровники работают в архивах круглосуточно. Напомним, что согласно «Акту о Престолонаследии»,...

– Бла-бла-бла, – передразнила Маня телевизор, снимая с огня кастрюлю. – Ищут, как голодный кот сало. Только найдут такого же выжившего из ума аристократа, и все пойдет по новой.

Дверь со скрипом открылась, и в квартиру, пахнущую борщом, вошел Алексей. Муж Марьяны, тихий, чуть сутулый мужчина в очках с толстой оправой, держал в руках авоську, из которой торчали пачки гречки и «Доширака».

– Привет, – коротко бросил он, ставя сумку на пол и вешая на вешалку потертую куртку.– Я дома!

– Папа! – хором крикнули дети, на мгновение забыв о своих занятиях.

– Привет, – Маня взглянула на него, и на её лице на мгновение появилась улыбка. – Как там, на работе?

– Без изменений, – Алексей прошел на кухню и посмотрел на телевизор. – Опять про наследников?

– Ага. Скоро, наверное, какого-нибудь герцога из-за границы привезут. С манерами и без мозгов.

Алексей молча взял со стола свой «Царь‑планшет» — самодельную модель «Страж‑7» с гравировкой двуглавого орла. Экран засветился, издав не писк, а короткий перезвон колоколов.

– Народ негодует, – констатировал он сухим, лишенным эмоций тоном, каким обычно докладывал о найденной ошибке в коде. – В столице начинаются волнения. Совет торопится.

– И правильно, что негодует, – Маня расставляла тарелки на столе. – Лучше бы про зарплаты учителям подумали, или про то, чтобы в поликлиниках очереди уменьшить. А они про какую-то кровь...

Она не успела договорить. В дверь постучали. Трижды, громко и властно.

Все замерли. В их доме редко стучали. Обычно звонили по телефону, предупреждая о визите.

– Кому бы это? – нахмурилась Маня, снимая фартук.

– Не к нам, – без особой веры в голосе произнесла Лизане отрываясь от блокнота, куда она методично записывала «правила взрослой жизни». Для своих тринадцати лет она вела себя очень по взрослому.

Стук повторился, на этот раз более настойчивый.

Алексей двинулся к двери, но Маня опередила его. Она подошла, взглянула в глазок и замерла. На площадке стояли люди в форме Имперской Гвардии, а перед ними – мужчина в кафтане, расшитом золотыми узорами, с лицом, на котором застыло выражение вежливого, но непререкаемого превосходства. А ещё — странную, почти математическую точность черт, будто его облик был сконструирован, а не рождён.

– Марьяна Петровна? – донесся из-за двери чей-то бархатный, холодный голос.

Маня медленно открыла дверь. Она стояла на пороге своей тесной, пропахшей едой прихожей, с пятном от компота на штанах, с лицом, на котором читались лишь усталость и недоумение.

Человек в кафтане склонился в легком, почти небрежном поклоне.

– Имею честь обратиться. Лорд-гофмейстер двора Его Императорского Величества, Аркадий Фомич Сухоруков. По решению Высшего Тайного Совета, в связи с чрезвычайными обстоятельствами и данными генетической экспертизы, проведённой магами-кровниками... – он сделал театральную паузу, глядя на её растерянное лицо. – Поздравляю. Вы – Её Императорское Величество, Самодержица Всероссийская Марьяна Половникова, урождённая Очагова.

За его спиной гвардейцы вытянулись в струнку. Маня стояла, не двигаясь, сжимая в руке, которую забыла вытереть, кухонный половник. Она смотрела на него, потом на перепуганные лица детей, выглядывавших из-за её спины, потом на Алексея, застывшего с планшетом в руках.

– Вы что, – наконец выдавила она, – обкурились?

Лорд-гофмейстер Аркадий застыл с полусклонённой головой, его идеальная улыбка на мгновение дрогнула. Такой реакции он явно не ожидал. Из-за спины Мани раздался всхлип Антошки.

– Вы – Её Императорское Величество, – повторил Аркадий, выпрямляясь и с лёгким отвращением стирая с рукава кафтана невидимую пылинку. – Ваша кровь, милостивая государыня, подтверждена магами-кровниками. Вы – последняя из рода Хранителей очага, пусть и в пятом колене.

– Каких ещё Хранителей? – Маня смотрела на него, как на говорящего голубя. – У меня тут очаг, между прочим, сам не хранится, его топить надо! Или вы сейчас мою плиту в императорскую печь переименуете?

В этот момент Алексей, не говоря ни слова, поднял свой «Царь-Планшет» и навел его на Аркадия. Раздался короткий звук сканирования.

– Лицо распознано. Аркадий Фомич Сухоруков, лорд-гофмейстер, член Высшего Тайного Совета, – ровным голосом проговорил планшет. – Данные совпадают. Уровень угрозы: минимальный. Вероятность мошенничества: 3.7%.

– Лёш! – обернулась к нему Маня.

– Проверил, – Алексей опустил планшет. – Похоже, не шутка, 3.7% – это неплохой показатель для госслужащего такого уровня.

Аркадий смотрел на эту сцену с нарастающим недоумением. Его собственный Дар, унаследованный от рода Менталистов, был бесполезен. Его чтение эмоций, способное учуять любую фальшь и страх, влиять на умы народных масс, натыкался на сплошную стену из бытового раздражения, усталости и абсолютного, почти физического, нежелания вникать в эту чушь.

– Сударыня, – попытался он вложить в голос ноты внушения, – ситуация в Империи критическая. Народ бродит, как море перед бурей. Нам нужен легитимный символ. Знак. Ваше присутствие на троне успокоит умы и...

– А кто будет детей успокаивать? – перебила его Маня, указывая половником на перепуганного Антошку. – Вот его, смотрите, сейчас истерика начнётся. А за ним и старшие. Вам какой символ нужен – чтоб в соплях или без?

Она повернулась к детям. –Всё, спокойно. Это дядя из телевизора, у них там, видимо, розыгрыш такой. Сейчас мы его поблагодарим и досмотрим мультики.

– Сударыня! – в голосе Аркадия впервые прозвучали нотки паники. – Это не розыгрыш! Мы должны немедленно проследовать во дворец! Ваша жизнь может быть в опасности!

– Моя жизнь в опасности, пока борщ на плите стоит! – огрызнулась Маня. – Сейчас убежит – вот вам и опасность. Лёш, приголубь гостей, а я разолью по тарелкам, а то остынет.

Она развернулась и ушла на кухню, оставив Аркадия и гвардейцев в полном смятении. Гвардейцы переглядывались, не зная, то ли им смеяться, то ли арестовать всю семью за неуважение к короне.

Алексей вздохнул, поправил очки и жестом пригласил делегацию в тесную гостиную. –Проходите. Извините за беспорядок. Можете присесть, – он указал на диван, заваленный детскими вещами и игрушками.

Аркадий, не двигаясь с места, смотрел на исчезнувшую в кухне пышную фигуру будущей Императрицы. А затем его взгляд упал на её руку. На ту самую руку, которая сжимала деревянный половник.

И тут лорд-гофмейстер, потомок древнего магического рода, почувствовал нечто странное. Не силу, не мощь. Нечто... тёплое. Устойчивое. Словно запах свежего хлеба или ощущение дома после долгой дороги. Это было так непривычно и не вписывалось ни в одну из известных ему магических схем, что он на мгновение растерялся.

«Так вот ты какой, утерянный Дар Хранителей Очага, – промелькнуло у него в голове. – Не огненные шары и не мощные шиты-покровы... А это».

– Папа, – тихо спросила Лиза, прижимаясь к Алексею, – а это правда наша мама теперь императрица?

– Статистическая вероятность приближается к 96%, – так же тихо ответил Алексей, глядя на Аркадия поверх очков. – Но я бы рекомендовал дождаться комментария от главного специалиста по внутренним вопросам.

С кухни донёсся звон ложек о тарелки и властный голос: –Все к столу! И гостей зови, Лёш, чего они там? Империя империей, а обед по расписанию!

Глава 2. Обед императрицы.

Стол поглотил всё внимание. На несколько минут слышны были лишь звон ложек и довольное хлюпанье. Даже гвардейцы, стоявшие в дверях и пытавшиеся сохранять каменные лица, невольно сглатывали слюну и следили за тем, как Аркадий Фомич, потомок древнего рода менталистов, с невероятным усилием заставлял себя приподнять ложку борща.

Маня наблюдала за этим с не поддельным интересом. –Что, невкусно? – спросила она, видя его мучения. –В-вкусно, Ваше Величество, – выдавил он, чувствуя, как простонародная еда оскверняет его утончённое нёбо. – Просто... непривычно.

– Привыкайте, – просто сказала Маня. – В детских домах и больницах вашей империи и такое не едят и благодарят за возможность поесть вовремя.

Аркадий чуть не поперхнулся. Его дар уловил не злобу, не сарказм. Констатацию. Сухой, безпристрастный факт, словно она говорила о том, что картошка пригорает, если за ней не следить. Это было страшнее любой угрозы.

Пока он пытался справиться с борщом, Алексей тихо спросил: –Аркадий Фомич, а какие именно полномочия предполагаются? Подписывать указы, подготовленные Советом? Или есть нюансы?

Аркадий, воспользовавшись возможностью перевести дух, отложил ложку. –Разумеется, Его... То есть, Её Величество будет обладать всей полнотой верховной власти. В соответствии с традицией и «Актом о Престолонаследии». Совет существует лишь для помощи в управлении.

– Ясно, – Алексей что-то быстро ввёл в свой планшет. – То есть, формально – самодержавие. Фактически – конституционная монархия с сильной дворянской верхушкой. Интересная гибридная модель.

Лорд-гофмейстер снова почувствовал лёгкое головокружение. Этот мужчина-обыватель за минуту сформулировал то, на что у придворных юристов уходили месяцы.

– Лёш, не загружай гостя, – остановила его Маня, забирая у Антошки пустую тарелку. – Всё равно ничего не ясно. – Она повернулась к Аркадию. – Вот скажите, господин гофмейстер, а что мне с детьми делать? Со школой? С мужем с его работой?

– Ваше Величество, для членов императорской семьи предусмотрены лучшие гувернёры, учителя, – начал было Аркадий. –То есть, своих друзей они больше не увидят? – перебила Маня. – А Лёша свою работу бросит? А я... – она оглядела свою кухню, – я свою жизнь?

В её голосе впервые прозвучала не злость, а что-то похожее на тоску. Аркадий внутренне ликовал. Идеальная марионетка! Боится потерять свой убогий мирок! Его дар ловил волны страха перед неизвестностью, растерянности. Ни капли честолюбия.

– Ваше Величество, – сказал он сладким голосом, вкладывая в него всю силу своего дара, внушающего доверие. – Всё останется как прежде. Только в более... комфортных условиях. Дети будут под лучшей опекой. Алексей... Алексей Петрович, я уверен, найдёт себе достойное применение при дворе. А вы... вы сможете посвятить себя семье в роскоши и покое. Вам нужно лишь изредка... появляться. Быть символом.

Он почти физически ощущал, как его слова ложатся на благодатную почву. Страх понемногу отступал, сменяясь осторожной надеждой. «Она согласится, – ликовал он про себя. – Она купилась на обещание «комфорта». Как все простолюдины».

Маня молча смотрела на него. Потом её взгляд упал на пустую тарелку Антошки, на Лизу, испуганно смотрящую на гвардейцев, на Вовку, который уже начинал снова ползать под столом.

– Ладно, – вдруг резко сказала она, вставая. – Хватит болтать. Лёш, собирай детям самые нужные вещи. Зубные щётки, пижамы, те игрушки, без которых они не заснут. – Она повернулась к Аркадию. – Мы поедем. Посмотрим на ваш дворец. Но предупреждаю – если там хоть что-то не устроит меня или детей, мы разворачиваемся и возвращаемся обратно. Договорились?

Аркадий поспешно встал, едва не опрокинув стул. –Разумеется, Ваше Величество! Всё будет так, как вы пожелаете!

Он был на седьмом небе. Она сломалась так быстро! Его дар сработал безупречно. Теперь, в стенах дворца, в окружении придворных, эта женщина окончательно превратится в послушную куклу и будет ставить подписи и печати туда куда скажет он.

Пока Алексей и дети собирались, Маня вернулась на кухню. Аркадий, следуя за ней, увидел, как она бережно упаковывает деревянный половник.

– Ваше Величество? – не понял он.

Маня повертела половник в руках, взвешивая его. –А что, в вашем дворце свои половники есть? – спросила она. – Или мне там суп черпать будет нечем?

– Во дворце есть всё! – заверил её Аркадий, с трудом сдерживая смех. «Бери свой половник, дорогая, бери! – думал он. – Это прекрасный символ твоего положения».

– Это семейная реликвия, – сказала Маня и твёрдо сунула половник в сумку с детскими вещами.

Десять минут спустя семья Марьяны выходила из подъезда, чтобы сесть в чёрный, блестящий, как смоль, лимузин с золотыми гербами на дверцах. Соседи высыпали на балконы, тыкали пальцами, шептались.

Маня шла, держа Антошку за руку и неся в другой руке сумку, из которой торчала ручка её половника. Она не оглядывалась на свою старую жизнь. Она смотрела вперёд, на сверкающий автомобиль, олицетворявший её новое будущее.

Алексей шёл рядом, на ходу проверяя что-то в планшете. –Согласно «Акту о Престолонаследии», отречение невозможно без одобрения Высшего Совета, – тихо сообщил он ей.

– Кто сказал, что я собираюсь отрекаться? – так же тихо ответила Маня, и в её глазах на мгновение мелькнула искорка, которую не уловил дар Аркадия, оставляя уверенность в его победе.

Она всего лишь ехала смотреть новую квартиру. Очень большую квартиру. С очень сложными жильцами. И у неё в сумке лежал её главный инструмент для наведения порядка.

Лимузин был тихим, как гробовая плита, и мягким, как перина. Антошка, утомлённый волнениями, уснул на коленях у Алексея, сжимая в руке игрушечного солдатика. Лиза прижалась к окну, широко раскрытыми глазами провожая знакомые до боли улицы. Вовка пытался нащупать кнопки на панели управления, но Алексей мягко отвел его руку.

– Не надо, сынок. Это не наше.

– Пока не наше, – поправила его Маня.

Она сидела прямо, её поза была неестественно напряжённой. Она смотрела вперёд, на затылок водителя, отделённый от них стеклянной перегородкой. В сумке у её ног безмолвно лежал половник.

Аркадий, сидевший на откидном сиденье напротив, испытывал лёгкую эйфорию. Всё шло по плану. Эта женщина, этот тюфяк электронщик и их орда сопливых детей были теперь в его власти. В мире, где правила диктуют он и ему подобные.

– Мы приближаемся к Императорскому проспекту, – объявил он, словно экскурсовод. – Слева вы можете видеть здание Магистериума – там заседают маги основных родов, отвечающие за стабильность магических потоков Империи.

Маня мельком взглянула на монументальное здание с витражами и остроконечными шпилями. –У них там отопление есть? – спросила она. – Или они греются магическими потоками?

Аркадий сдержанно кашлянул. –Э-э-э, я не в курсе технических деталей, Ваше Величество.

– А зря, – отрезала Маня. – За отопление, я смотрю, платят все. И маги тоже должны платить. За чей счет оплачивается такое огромное помещение?

Алексей тихо фыркнул, не отрываясь от планшета. А Аркадий оставил вопрос без ответа.

Вскоре за окном показались золочёные решётки и белоснежные стены. Лимузин, не снижая скорости, плавно въехал под огромную арку, охраняемую гвардейцами в парадной форме, которые отдали честь так резко, что Вовка вздрогнул и спрятался за отца.

Их встретил не дворец. Их встретил город в городе. Бесконечные фасады, фонтаны, сады, постриженные с математической точностью. Воздух был другим – прохладным, стерильным, пахнущим цветами и старым камнем.

Лимузин остановился у главного подъезда, перед которым выстроился почётный караул и целая свита придворных в камзолах и кринолинах. Лица у всех были подобранными, почти масками вежливого подобострастия.

Дверь открыл лакей в ливрее. Маня вышла первой, всё так же сжимая сумку с половником. Она окинула взглядом фасад, караул, свиту.

– Ну и хоромы, – громко констатировала она. – Отопление-то тут есть? А то дети простынут.

В свите пронёсся сдержанный шепоток. Аркадий поспешил вперед. –Ваше Величество, позвольте представить вам обер-гофмейстерину, графиню Инессу де Монпасье, которая...

– Потом, – отмахнулась Маня, проходя мимо ошеломлённой графини, застывшей в глубоком реверансе. – Сначала детям нужно показать, где они будут спать. И где туалет. Остальное подождёт.

Она шагнула в здание, и её простая, поношенная куртка затерялась в мраморном вестибюле с расписными потолками. Свита в нерешительности застыла на месте. Такого пренебрежения протоколом они не видели со времён... В общем, никогда.

Алексей с детьми последовал за ней. Он нёс спящего Антошку и вёл за руку Лизу, которая смотрела по сторонам с благоговейным ужасом.

– Пап, а это всё наше? – прошептала она.

– Согласно «Акту о Престолонаследии» и поправке 745-Б, резиденция является собственностью Короны, то есть, условно, мамы, – так же тихо ответил Алексей. – Но рекомендую пока ничего не трогать. Коэффициент хрупкости окружающих предметов стремится к максимуму. А мама пока не приняла корону официально.

Аркадий, оправившись от шока, бросился вдогонку. –Ваше Величество! Ваши покои! Позвольте мне...

Но Маня уже шла по коридору, безошибочно выбирая направление, словно её вело внутреннее чутьё хозяйки, ищущей на новой кухне самое важное.

– Мама, смотри! – Вовка указал на огромную вазу с экзотическими цветами, стоявшую на ажурной консоли.

Маня бросила взгляд на вазу, потом на сына. –Не тронь. Разобьёшь – Несколько месяцев будешь без корманных денег. Или лет.

Она подошла к массивным дубовым дверям, которые казались входом в крепость. –Это что?

– Это... тронный зал, Ваше Величество, – пояснил Аркадий, слегка запыхавшись.

Маня толкнула дверь. Зал открылся перед ними – бесконечный, залитый светом гигантских окон, уходящий ввысь расписным потолком. В конце его, на возвышении, стоял золотой трон, усыпанный драгоценными камнями.

Все замерли. Даже Вовка притих.

Маня прошла через весь зал, её шаги отдавались гулким эхом. Она подошла к трону, медленно обошла его кругом.

– Неудобный, – громко заявила она, нарушая торжественную тишину. – Спина заболит. И скользкий. Антошка с него скатится и шишку набьёт.

Она повернулась к Аркадию, который стоял в ступоре. – Ладно, с жильём вроде разобрались. Теперь покажите мне, где дети будут спать. И познакомьте с теми, кто о них должен заботиться. Остальное подождёт.

Глава 3. Золотая клетка с бархатной подложкой.

Аркадий, всё ещё несколько ошеломлённый, но довольный общей покорностью Мани, повёл их вглубь дворца. Коридоры казались бесконечными, и Вовка то и дело норовил свернуть в какую-нибудь зияющую темнотой боковую галерею.

– Вовка, иди рядом, – строго сказала Маня, и в её голосе зазвучали знакомые детям нотки, не предвещающие ничего хорошего. Мальчик с вздохом вернулся.

Наконец они подошли к высоким дверям из светлого дерева. Аркадий распахнул их с театральным жестом. –Личные покои наследников Короны.

Комната, вернее, целая анфилада комнат, оказалась ещё более роскошной, чем тронный зал. Шёлковые обои, золочёная лепнина, хрустальные люстры. В центре главной комнаты стояли три изящные кровати под балдахинами, больше похожие на декорации, чем на мебель для сна.

Лиза осторожно вошла первой, её глаза блуждали по огромному пространству. –Это... нам троим? – прошептала она.

– Каждому по личной комнате, княжна, – с слащавой улыбкой пояснил Аркадий.

Лиза покраснела от его тона и от смущения. Она подошла к одной из кроватей и легонько тронула рукой шёлковое покрывало. –Я... я боюсь тут одна спать, – призналась она, глядя на мать.

В это время Вовка, чей страх быстро сменился любопытством, уже вовсю исследовал территорию. Он немедленно обнаружил потайную дверцу в стене, ведущую в небольшой альков. –Ух ты! Тайная комната! – закричал он и нырнул внутрь.

– Вовка, вылезай! – крикнула Маня, но было поздно. Послышался звон разбитого стекла, и через секунду мальчик появился обратно, держа в руках изящную фарфоровую статуэтку с отколотой головой. –Она сама упала! – сразу же заявил он.

Аркадий побледнел. –Это... работа мастера Элдрика, XVIII век...

– Будешь без карманных денег до совершеннолетия, – безразличным тоном сообщила ему Маня, забирая осколки. – Продолжайте, Аркадий Фомич.

Тем временем Антошка, до этого тихо сидевший на руках у отца, наконец осмелел. Он слез на пол и, как маленький медвежонок, пошагал к ближайшей портьере, уютно свисавшей до самого пола. Укрывшись в её складках, он высунул оттуда только нос и любопытные глаза.

– А где тут... горшок? – спросила Маня, окидывая взглядом покои и не находя ничего, напоминающего санузел.

Аркадий, всё ещё переживая за статую, сбивчиво объяснил: –Уборная и ванная комната – за той дверью, Ваше Величество. Но, конечно, для нужд... э-э-э... немедленных, можно позвать камердинера с ночным горшком.

Маня просто посмотрела на него, и Аркадию стало не по себе. –Позовите гувернанток, – коротко приказала она.

Появились три женщины. Во главе – та самая графиня Инесса, а за ней две другие дамы, одна – худая и бледная, с птичьим профилем, другая – дородная, с лицом, не выражавшим ровным счётом ничего.

– Ваше Величество, позвольте представить: графиня Инесса де Монпасье, мадемуазель Верди, мадам Гросс, – отрапортовал Аркадий. – Они будут отвечать за образование, манеры и досуг юных князей и княгини.

Маню каждый раз передергивало при перечислении титулов, как гувернанток, так и новых, не привычных для её семьи.

Графиня Инесса склонилась в холодном реверансе. Её взгляд скользнул по Лизе, Вовке и замер на торчащем из-под портьеры носе Антошки. В её глазах читалась безмолвная катастрофа от вида растекающейся по паркету луже.

– По какому расписанию будут жить дети? – спросила Маня, не предлагая им выпрямиться. –Уроки, прогулки, приёмы пищи?

– Всё расписано по минутам, Ваше Величество, – звонким голоском ответила мадемуазель Верди. – С семи утра – подъём, омовение, молитва. Затем – завтрак, после – занятия историей династии, геральдикой, искусством верховой езды...

– А когда они просто играть будут? – перебила её Маня. – Бегать, кричать, дурачиться?

В зале повисла немая пауза. Дамы смотрели на неё, как на говорящую лошадь.

– И-игры... – запинаясь, начала мадам Гросс, – предусмотрены в специально отведённые часы. Развивающие. Под присмотром.

Вовка, притихший было после истории со статуэткой, фыркнул. –Скукотища.

Маня молча смотрела на гувернанток, потом на детей. Лиза съёжилась под этим взглядом. Вовка ёрзал. Антошка, почуяв недоброе, совсем спрятался в портьере. А Маня спокойно вывела его из-за укрытия, стащила с мальца штаны и переодела в чистое. Лужу вытерла его же грязными штанишки и ушла в туалет, чтобы наспех состирнуть под раковиной.

– Ясно, – наконец крикнула Маня из туалета, – До коронации пусть всё остаётся как есть. Мы... привыкнем.

Аркадий чуть не вздохнул с облегчением вслух. Она смирилась! Она поняла, что не может идти против системы!

– Благодарю за вашу мудрость, Ваше Величество! – воскликнул он. – И, к слову о коронации... Обстановка в столице накаляется. Народу нужен символ. Церемония назначена на завтра. В полдень.

Маня вышла с мокрыми штанишки в руках, медленно кивнула, глядя куда-то мимо него в поисках сушилки для белья. –Хорошо. После коронации я хочу посетить поликлинику и прикрепить детей по новому месту жительства. – выйдя на балкон, и вывешивая штанишки на перила, сказала Маня.

– Разумеется! – Аркадий был на седьмом небе. Она думает о больницах! А не о власти! Идеально!

Когда он удалился, Маня подошла к Лизе и положила руку ей на плечо. –Потерпи, дочка. Совсем немного.

Поздно вечером, уложив наконец перевозбуждённых детей, Маня стояла в центре гостиной их новых покоев. Алексей подошёл к ней.

– Нашёл кое-что интересное, – тихо сказал он, показывая ей планшет. – Внутренняя сеть дворца... она практически не защищена. Все финансовые отчёты, переписки... всё здесь.

Маня смотрела в тёмное окно, за которым угадывались очертания спящего города. –Завтра на меня наденут корону, – сказала она. – А послезавтра, Лёш, мы начнём убираться в этой гигантской, грязной квартире. Сперва – кухня. Потом – всё остальное. А потом...

Выражение лица Мани стало многообещающим. Совет дворян ещё не знал как горько пожалеют, что запустили лису в курятник.

Она повернулась и подошла к сумке, из которой по-прежнему торчала ручка её деревянного половника. Она потрогала её, как бы проверяя, на месте ли её главный инструмент. Наведение порядка было не за горами.

***

В то время в роскошных апартаментах графини Инессы царила иная атмосфера. В воздухе витал тонкий аромат дорогих духов и старого вина. Аркадий Сухоруков, сбросив маску почтительного гофмейстера, развалился в бархатном кресле, попивая амберти из хрустального бокала.

Инесса, уже сменившая строгий придворный наряд на шелковый неглиже, с презрением крутила в руках деревянную шкатулку.

– Ну и что ты нашёл, мой дорогой? – её голос был сладок, как патока, но с ядовитым привкусом. – Домохозяйку с приплодом и её благоверного – ходячий калькулятор. И этот смехотворный половник! Я до сих пор не могу прийти в себя.

Аркадий самодовольно усмехнулся. –Именно то, что нужно, моя радость. Идеальная марионетка. Она боится собственной тени, вернее, тени этого дворца. Её единственная забота – горшки и капризы её приплода.

В дверь постучали, и в покои вошли мадемуазель Верди и мадам Гросс. Они выглядели несколько помятыми после встречи с императорским семейством.

– Ну, как ваши новые воспитанники? – язвительно спросила Инесса, жестом предлагая им сесть.

Мадемуазель Верди, вся из себя тонкая и звонкая, всплеснула руками. –О, графиня! Это не дети, это... варвары! Мальчик сломал антикварную статуэтку мастера Элдрика! Без тени сожаления! А девочка... она боится спать одна! В тринадцать-то лет!

Мадам Гросс тяжело вздохнула, устраиваясь в кресле, которое треснуло под её весом. –А младший... – она брезгливо поморщилась, – устроил лужу на паркете времён Агафона Великолепного. И императрица... она это вытерла его же испорченными штанами. Просто взяла и вытерла. Я чуть в обморок не упала.

Инесса закатила глаза, поднося бокал к губам. –Не говорите. Я видела, как она таскала эту... ветошь... через весь зал. Как прачка с рынка. И её величество собирается завтра короноваться. Представляю, как она будет выглядеть в мантии Владычицы Империи. Наверное, спрячет в рукав свой вонючий половник.

Аркадий довольно хмыкнул. –Тем лучше. Чем нелепее она выглядит, тем послушнее будет. Народ посмеётся и успокоится, а мы получим полный контроль. Она уже просилась после коронации в поликлинику, представляешь? Не в Магистериум, не на заседание Совета! В поликлинику! Чтобы «прикрепить детей»!

В комнате раздался сдержанный смех.

– О, это великолепно! – воскликнула мадемуазель Верди. – Настоящая клуша! Её единственные интересы – это сопливые дети и цены на крупу.

– Она даже не понимает, какая власть у неё в руках, – добавила мадам Гросс, с наслаждением отпивая вино. – Спросила, когда дети будут «бегать и дурачиться». Я чуть не поперхнулась!

Аркадий поднял бокал. –Я предлагаю выпить. За нашу будущую императрицу – Марью-Клушу, Императрицу с половником и мокрыми пелёнками! Пусть её правление будет долгим и абсолютно безвредным для нас!

Все весело подхватили тост. Инесса, улыбаясь, подошла к Аркадию и села на подлокотник его кресла. –Ты настоящий гений, Аркаша. Найти такую... уникальную кандидатуру. Сигизмунд будет доволен.

– Сигизмунд уже доволен, – с самодовольством ответил Аркадий. – Он сказал, что лучше и желать нельзя. Её так называемый «Дар» Хранителей Очага – абсолютно пассивен. Он создаёт уют, а не угрозу. Она объединяет вокруг себя детей и горничных, а не армии и магов. Идеально для нашей цели.

– А этот муж? – спросила Инесса, играя его воротником. – Этот... технарь?

– Алексей? – Аркадий махнул рукой. – Он копается в своих электронных игрушках. Пусть себе развлекается. Главное, что он не амбициозен и полностью под каблуком у своей жены. Они – две половинки одного безобидного целого.

Они ещё долго смеялись, строя планы, как будут управлять Империей из-за спины «императрицы-клуши». Они представляли, как она подписывает подготовленные ими указы, как краснеет на приёмах, не зная, какой вилкой пользоваться, как бегает за своим младшим отпрыском с носовым платком.

Они не знали, что в эту самую минуту Алексей заканчивал скачивание всего архива финансовых отчётов за последние десять лет. Они не видели, как Маня, развесив штанишки, смотрела на огни города с холодной решимостью в глазах. И уж точно они не чувствовали, как по дворцу, от детской комнаты до кухни и покоев прислуги, уже начинал медленно расползаться невидимый паутины её Дара, тихо объединяя тех, кого они презирали, в одну большую, молчаливую семью.

Но пока они смеялись и пили вино, наслаждаясь своей мнимой победой. Завтра – коронация. А послезавтра, как думали они, начнётся их бесконечная праздная жизнь у руля марионеточной империи.

Глава 4. Коронация кухарки.

Утро коронации встретило Маню не шепотом придворных и не ароматом дорогих благовоний, а истерикой Антошки, который ни в какую не хотел надевать кружевной костюмчик, и ворчанием Лизы, уверявшей, что её парадное платье делает её похожей на торт.

– Дочка, все торты сегодня на мне, – мрачно пошутила Маня, глядя на своё отражение в огромном зеркале.

Ей принесли платье за час до церемонии. Платье было ужасным. Бледно-лиловое, усыпанное кристаллами, оно было сшито для женщины с фигурой девицы из старинного романа. На Мане же оно сидело откровенно плохо, безжалостно обтягивая живот, мягко говоря, не идеальный после трёх детей, и впиваясь в бока. Каждое движение отзывалось тугим швом под мышкой.

– Оно мало, – констатировала она, встречаясь взглядом с Аркадием в зеркале.

– Ваше Величество, это исторический крой! – воскликнул он, и в его глазах читалось неподдельное удовольствие. – Платье императрицы Елизаветы, сшитое в далёком...

– Оно мало, – повторила Маня ровным тоном. – И очень дурацкое. Но ладно. Быстро наденем – быстро сниму.

Пока её облачали в неудобный наряд, в соседней комнате Вовка, уже одетый, снова нашёл приключение. Обнаружив в комнате матери старую, потрепанную сумку, он с торжеством достал оттуда деревянный половник.

– Мам, смотри! – он пронёс его по покоям, словно знамя. – Ты же говорила, главное – не забыть!

Маня, которую в тот момент затягивали в корсет, не смогла сдержать улыбки. Она взяла половник, повертела в руках. –Верно, сынок. Самое главное.

В этот момент в дверь заглянул один из «гоф-фотографов», подосланный Аркадием. Вспышка камеры ослепила Маню. Она стояла в нелепом тесном платье, с растрёпанными от борьбы с корсетом волосами, а в её руках блестел начищенный до зеркального блеска деревянный половник.

Через час эта фотография облетела все новостные ленты Империи. Заголовки кричали: «ИМПЕРАТРИЦА С ПОЛОВНИКОМ! КУХАРКА НА ТРОНЕ!» и «КАКОЙ БОРЩ ОНА НАМ СВАРИТ?». Народ хохотал. Аристократия злорадствовала.

Сама церемония прошла как в тумане. Маня стояла в душном, тяжёлом платье, чувствуя, как на неё смотрят тысячи глаз – одни с насмешкой, другие с любопытством. Архимаг, чей род столетия назад служил её предкам, возложил на её голову тяжёлую, усыпанную бриллиантами корону. Она придавила её, как гиря.

– Объявляем пред ликом богов и народа Марьяну Первую, Самодержицу Всероссийскую, – громогласно провозгласил архимаг.

Зал взорвался овациями. Но Маня слышала не их. Она слышала, как где-то на галёрке всхлипнул испуганный Антошка, и как Лиза прошептала: «Мама...».

Потом был бесконечный приём. Придворные выстраивались в очередь, чтобы поцеловать её руку. Их поздравления были сладкими, как сироп, а глаза – холодными, как лёд.

– Ваше Величество, какой великий день для Империи! – говорил седовласый граф, целуя её пальцы и брезгливо морщась от запаха детского крема, который она не успела смыть.

– Ваше Величество, мы все в восхищении от вашего... уникального стиля, – щебетала какая-то юная герцогиня, с любопытством разглядывая её платье, лопавшееся по швам.

Маня кивала, улыбалась сжатыми губами и чувствовала себя выставленной на посмешище. Её дар Хранителей очага улавливал волны насмешки, снисхождения и злорадства направленнную на теперь уже хозяйку дворца. Но он же улавливал и нечто другое. Среди этого моря фальши были островки искренности. Молодой гвардеец, смотревший на неё с неподдельным восхищением. Пожилая горничная, вытиравшая слезу. Они видели не «кухарку». Они видели свою. И они бережно лелеяли надежду, что новая власть будет более снисходительна к простому люду.

Аркадий парил где-то рядом, сияющий. –Народ в восторге, Ваше Величество! Ваша... непосредственность покорила всех!

«Непосредственность», – мысленно усмехнулась Маня. Она посмотрела на него, на его самодовольное лицо, на Инессу, стоявшую поодаль с ядовитой улыбкой.

И в этот момент что-то в ней щёлкнуло. Словно защёлкнулся замок. Она больше не чувствовала себя нелепой. Она чувствовала себя... хозяйкой. Хозяйкой, которую пытаются выжить из собственного дома, надевая на неё дурацкие наряды и смеясь над её утварью.

Она поймала взгляд Алексея, стоявшего с детьми. Он молча поднял планшет, и на экране мелькнула цифра: 100%. Все данные были собраны.

Маня медленно подняла голову. Её взгляд, до этого немного растерянный, стал твёрдым и спокойным. Она больше не улыбалась. Она окинула зал оценивающим взглядом, каким смотрела когда-то на свою захламлённую кухню перед генеральной уборкой.

– Благодарю всех за тёплый приём, – сказала она, и её голос, тихий, но отчётливый, заставил замолчать даже самых ярых насмешников. – Завтра, – она сделала маленькую паузу, глядя прямо на Аркадия, – я приступаю к своим непосредственным обязанностям. С инспекциями, начнём, пожалуй, с кухни.

В зале на секунду воцарилась тишина, а затем вновь зазвучали сдержанные смешки. «Вот дура! – думали они. – Опять про свою кухню!»

Но Аркадию вдруг стало не по себе. В её глазах он увидел не смущение «клуши», а холодную сталь. И ему показалось, что в руке она сжимает не воображаемый, а самый что ни на есть реальный половник. И что завтра этот половник начнёт не суп мешать, а крутить большие дворцовые дела.

Коронация закончилась. Насмешки в прессе продолжались. Но первая трещина в уверенности заговорщиков уже появилась. Императрица с половником надела корону. И, кажется, вовсе не собиралась ограничиваться ролью сваренного в этом котле пельменя. Она явно собиралась быть тем, кто помешивает.

На следующее утро дворец проснулся от непривычного шума. Не от церемониальных колоколов, а от громких, уверенных шагов по мраморным коридорам. Маня шла на кухню. На ней было простое ситцевое платье — первое, что она нашла в гардеробе после того, как сбросила коронационное платье. В руке она сжимала свой половник.

Аркадий, предупреждённый слухами, попытался её перехватить. —Ваше Величество! Может, начнём с представления Высшему Совету? Или с аудиенции посла Талиона?

— С чего это? — не сбавляя шага, спросила Маня. — Я сказала — с кухни. Вы же сами вчера восхищались моей «непосредственностью».

Кухня Императорского дворца была царством шеф-повара Пьера Юрьевича, обрусевшего потомка французского рода Целителей, считавшего кулинарию высшим и лечебным искусством, доступным лишь избранным. Увидев в дверях императрицу в простом платье и с деревянным половником в руках, он замер с ножом для трюфелей в руке, его лицо выразило неподдельное оскорбление.

— Ваше Величество! — он произнёс это так, словно вкусил что-то несвежее. — Чем могу служить? Хотите составить меню?

Маня обвела взглядом помещение. Медные кастрюли блестели, но на столе лежали начатые и брошенные дорогие продукты — икра, лангусты, трюфели. В углу дымилась кастрюля с супом, который, судя по запаху, явно пересолен.

— Меню меня интересует постфактум, — сказала она, подходя к плите. — А сейчас покажите мне бухгалтерские книги. И склад.

Шеф-повар всплеснул руками. —Но, Ваше Величество! Это же не царское дело! У нас есть эконом...

— А у меня есть половник, — парировала Маня. — И он очень хочет познакомиться с вами. Алексей!

Алексей, стоявший в дверях с планшетом, вошёл. Его тихое присутствие почему-то обеспокоило Пьера Юрьевича больше, чем императрица с половником.

— Согласно отчётам за последний месяц, — начал Алексей своим ровным, бесстрастным голосом, — на кухню было закуплено 50 килограммов трюфелей по цене 50 тысяч рублей за килограмм. При этом в меню они фигурировали лишь трижды. Куда делись остальные?

Пьер побледнел. —Э-э-э, они... использовались для бульонов... для соусов...

— Для соусов, которые вы в интервью для кулинарных журналов сами же называете «слишком грубыми» для своего стиля? — продолжил Алексей. — Также было списано 200 килограммов говядины мраморной по цене 10 000 рублей за кило. По меню — 50. Разница?

В это время Маня открыла холодильник. Там, среди банок с икрой и устриц, она нашла скромный пакет с простыми сосисками «Простые, как правда», явно предназначенные для прислуги.

— Интересно, — громко сказала она, — а почему для тех, кто работает на кухне, вы покупаете это, — она ткнула половником в пакет, — а для себя — трюфели, которые списываете в двойном объёме?

На кухне воцарилась мёртвая тишина. Повара и су-шефы смотрели то на бледнеющего шефа, то на императрицу. Один молодой паренёк, помощник повара, не смог сдержать улыбки.

— Вы... вы ничего не понимаете в высокой кухне! — попытался атаковать Пьер, но его голос дрожал.

— Я понимаю в воровстве, — холодно ответила Маня. — И в том, что пока вы тут играете в гурмана, в детских домах Империи кормят перловкой на воде и тушеной морковкой. Алексей, цифры.

— Среднегодовой расход на питание одного ребёнка в приюте «Луч надежды» — 250 рублей в день, — отчеканил Алексей. — Стоимость одного вашего обеда, Пьер Юрьевич, оценивается в 75 000 рублей.

Маня повернулась к Аркадию, который стоял в дверях с лицом, выражавшим смесь ужаса и недоверия.

— Видите, Аркадий Фомич? Мы только начали, а уже нашли, где можно сэкономить. Пьер Юрьевич, вы уволены. Без выходного пособия. И, думаю, Следственному комитету будет интересно посмотреть на ваши личные счета.

Затем она обвела взглядом остальных поваров и указала на того самого улыбчивого паренька.

— Вы. Как вас зовут? —С-Семён, Ваше Величество. —С сегодняшнего дня вы — временно исполняющий обязанности главного повара. Ваша первая задача — составить новое меню. Вкусное, сытное, но без трюфелей и фуа-гра. И чтобы всем хватало. Всем, — она подчеркнуто посмотрела на пакет с сосисками.

Потом она повернулась к Аркадию. —А вы, Аркадий Фомич, займётесь интересным заданием. Посчитайте, сколько мы сэкономили, уволив этого жулика, и переведите эти деньги в детские дома. Чтобы там кормили не перловкой, а нормальной едой. Это будет ваш первый настоящий отчёт мне. Я проверю.

Лицо Аркадия стало восковым. Он пытался что-то сказать, но Маня уже вышла с кухни, оставив за собой гробовую тишину.

Через час по дворцу ползли шёпотом две новости. Первая: «Императрица — сумасшедшая, она уволила Пьера Юрьевича!». Вторая, которую передавали уже по-другому: «Императрица — своя, она заступилась за нас и навела порядок».

А Маня, вернувшись в покои, поставила половник на почётное место на камине.

—Ну что, Лёш, — сказала она, глядя на горящий в камине огонь. — Первая муха в супе найдена. Дальше — больше.

Она только что выиграла свою первую битву. И все поняли — половник в её руках был грознее любой сабли.

– Мань, а ты уверена, что надо было вот так сразу? – присаживаясь к жене и беря её за руку, поинтересовался Алексей.

– Уверена, Леш. Повор это самое меньшее зло во дворце. Я просто и не могу смотреть, как налоги простых работяг, которыми ещё недавно были мы с тобой, складывает в карман какой-то повар, возомнивший себя Богом кулинарии. Вот скажи мне, – она внимательно посмотрела мужу в глаза, – Вот куда они все эти деньги гробастают? И ведь никак не наворуются. Словно у них в продне половина страны и всех кормить надо.

– Ты ведь сейчас не о поваре? – Алексей обнял жену.

– Ты меня понимаешь лучше всех. – Маня положила голову ему на плечо.

– Я же твой муж. – Алексей улыбнулся и поцеловал её в макушку головы.

Глава 5 Первый совет министров.

Через два дня после коронации состоялся первый официальный совет министров. Маня вошла в зал заседаний, где вокруг огромного стола из красного дерева уже сидели важнейшие сановники Империи. На ней было строгое, но простое тёмно-синее платье, которое она с утра забрала у портнихи, отказавшись от всех предложенных пышных нарядов. Половника с ней не было. Но на столе перед её креслом лежала увесистая палка, которую Алексей вчера забрал у Антошки.

Аркадий, сидевший справа от пустого императорского кресла, с облегчением отметил отсутствие деревянного атрибута. «Поумнела, — с удовлетворением подумал он. — Поняла, что с половником на серьёзных переговорах делать нечего».

– Ваше Величество, позвольте представить членов Высшего Совета, – начал он церемонно, но Маня жестом остановила его.

– Позже. Сначала по делу. Аркадий Фомич, где отчёт о переводе средств в детские дома? Я просила к утру.

Аркадий замер. Министры переглянулись. Такого пренебрежения протоколом они не ожидали.

– Э-э-э, документы в стадии оформления, Ваше Величество... Межведомственные согласования...

– Конкретную дату и сумму мне на стол к вечеру, – отрезала Маня и села в кресло. – Продолжайте. С чего начнём?

Внимание Мани привлёк мужчина средних лет, который сидел в углу зала на отдельном стуле с чёрной книжечкой в руках и после её слов, сделал в нём пометку. Маня подумала, что скорее всего это секретарь собрания. Уж больно невзрачно он одет, буквально как серая мышь: в сером костюме, ничем не примечательной, худой, но с острым взглядом и русыми с оттенком пепла волосами.

Министр финансов, граф Конокрадов, тучный мужчина с самодовольным выражением лица, первым решил взять инициативу в свои руки. Его предки славились умением пускать казённые деньги по ветру, и он достойно продолжал традицию.

– Ваше Величество, я министр финансов граф Конокрадов, – начал он снисходительным тоном, – прежде чем погружаться в оперативные вопросы, вам следует понять основы нашей финансовой системы. Это крайне сложный механизм. – Он с силой шлёпнул на стол перед ней толстенный том в кожаном переплёте. – Вот обзорный отчёт о бюджете. Настоятельно рекомендую для начала изучить.

Маня спокойно взяла папку, пролистала её. Цифры были намеренно запутаны, а формулировки написаны канцелярским языком, понятным лишь посвящённым. Она посмотрела на графа, потом на папку, и вдруг резким движением руки смахнула её со стола. Фолиант с грохотом упал на пол, едва не задев ногу Конокрадова.

– Объясните, как дважды два, граф, – сказала она ледяным тоном. – Почему из статьи «Ремонт школ» списано три миллиарда, а в отчёте фонда «Имперское наследие», принадлежащему вашему роду, появился точно такой же благотворительный взнос?

В зале повисла тишина. Конокрадов, красный от ярости и унижения, пытался отдышаться.

– Вы... вы не вникаете в нюансы! Это целевое перераспределение! Сложные финансовые инструменты...

– Инструменты отката? – перебила его Маня, беря со стола деревянную палку. – Ясно. Завтра принесёте мне внятный отчёт. Чтобы я поняла. И чтобы каждая копейка нашла своего ребёнка, а не вашего родственника. Иначе ваш следующий отчёт вы будете писать в камере СИЗО.

Треск ломаемтго дерева разлетелись по кабинету. Императрица ударила палкой по столу с такой силой, что дерево не выдержало. При чем обломился угол стала, а не тоненькая палка в руках императрицы. От хищное взгляда Мани Конокрадов последнее и вжался в стул.

Тут в разговор вмешался министр образования, сухой и надменный князь Близоруков.

– Ваше Величество, позвольте заметить, – сказал он, брезгливо морщась, – что подобные методы не способствуют конструктивному диалогу. Вам бы стоило поучиться азам дипломатии и основам государственного управления. Я могу предоставить список фундаментальных трудов...

Маня повернулась к нему, и в её глазах вспыхнули опасные огоньки.

– Поучиться? Вы считаете, что мне не хватает образования? – Она медленно встала. – А вы у нас кто?

– Министр образования! – с гордостью представился князь, – Князь Близоруков.

–Хорошо, князь. Я считаю, что министр образования должен на собственном опыте понимать, что такое современная школа. Не по отчётам, а в реалиях.

Она сделала паузу, глядя на побледневшего Близорукова.

– Завтра в 10 утра вы явитесь в обычную среднюю школу № 204. Вам предоставят место в аудитории, и вы в течение трёх часов будете сдавать Единый Государственный Экзамен. Базовую математику, русский язык и историю. На общих основаниях. Как обычный выпускник.

В зале поднялся шум. Князь Близоруков смотрел на неё с ужасом.

– Но... это неслыханно! Я – академик! Я – министр!

– А с завтрашнего утра – и абитуриент, – невозмутимо парировала Маня. – И если не наберёте минимальные баллы, будете пересдавать. До тех пор, вы отстранены от должности, пока не сдадите. Вам же не сложно? Вы же так любите учить других.

Она обвела взглядом остальных министров, которые сидели, боясь пошевелиться. Её взгляд задержался на министре здравоохранения, бароне Хилове, который пытался стать невидимым.

– Кто следующий хочет дать мне урок? Может, министр здравоохранения считает, что я не разбираюсь в медицине? – Хилов судорожно сглотнул. – Прекрасно. Послезавтра вы отправитесь в городскую стомотологическую поликлинику № 7. Запишетесь на приём к стоматологу. По полису ОМС. И пройдёте лечение кариеса если он у вас есть. Как все. Без личного врача и предварительной записи. И чтобы вы не смели купить справку о посещении врача, я пожалуй прогуляюсь с вами.

Она снова села, положив руки на стол.

– Господа, я не претендую на знание всех ваших «сложных механизмов». Но я знаю, что такое честность. И с сегодняшнего дня это – главный принцип. Вы можете пытаться меня запутать, – она посмотрела на Конокрадова, – но я проверю всё. Вы можете считать меня необразованной, – её взгляд скользнул по Близорукову, – но именно я теперь буду ставить вам оценки. Всем всё понятно?

В зале царила гробовая тишина. Даже Аркадий не решался вымолвить ни слова, глядя на разбросанные по полу страницы бюджета.

– Отлично, – сказала Маня. – Заседание объявляю закрытым. Аркадий Фомич, пройдёмте. Обсудим, как вы будете курировать выполнение моих поручений.

Когда они вышли, в зале на несколько секунд воцарилась полная тишина, а затем поднялся настоящий гвалт.

– Она уничтожила бюджетный отчёт! – кричал Конокрадов, тыча пальцем в разбросанные бумаги. –Сдавать ЕГЭ! – стонал Близоруков, снимая с лица капли пота. – Это позорр! –В обычную поликлинику! – бормотал Хилов. – У них там инструменты нестерильные!

А в коридоре Маня говорила Аркадию, шагая так быстро, что он едва поспевал, не смотря на её не спортивную фигуру: –Завтра с утра пришлите ко мне того повара, Семёна. И найдите ему хорошего бухгалтера. Честного. С завтрашнего дня мы начинаем большую уборку. И, Аркадий Фомич, – она остановилась и посмотрела на него прямо, – если вы думали, что половник был моим главным оружием, то вы сильно ошиблись. Моё главное оружие – здравый смысл. И, как выяснилось, оно у меня есть. А у них, – она кивнула в сторону двери зала заседаний, – похоже, нет.

Она развернулась и пошла прочь, оставив Аркадия в полном смятении. Впервые он ясно осознал: они не привезли во дворец простодушную домохозяйку. Они привезли бухгалтера-ревизора с менталитетом участкового и принципами народной заступницы. И это было ужасно, ведь он, Аркадий, сам лично выбрал её.

Как только дверь зала заседаний закрылась за вошедшим к министрам Аркадием, в помещении воцарилась гробовая тишина, длившаяся ровно три секунды. А потом взорвался настоящий ураган возмущения.

Первым сорвался с места граф Конокрадов. Его лицо, до этого багровое от ярости, стало почти фиолетовым.

– Да кто она такая?! – проревел он, с силой пиная дорогой кожаный переплет бюджетного отчета. – Деревенская выскочка! Её место на кухне, а не в зале заседаний! Она посмела обвинить меня, графа Конокрадова, в воровстве! Мой род верой и правдой служил Империи триста лет!

– Она посмела выбросить императорский бюджет! – подхватил министр энергетики, барон

– Это же святотатство! Бюджет – это основа государства!

– Выбросить бюджет – полбеды! – закричал князь Близоруков, в отчаянии хватаясь за голову. – Она заставляет меня сдавать ЕГЭ! Я – потомственный дворянин, выпускник Императорского лицея! Мои предки составляли законы! А эта... эта кухарка отправляет меня в какую-то районную школу сдавать экзамен для плебеев!

– А я?! – взвизгнул барон Хилов, нервно теребя свой крахмальный воротничок. – Я должен идти в эту... эту антисанитарную яму! В городскую поликлинику! У них там инструменты, наверное, со времён Пирогова! Я могу заразиться чем угодно! Гепатитом! Туберкулёзом! Это покушение на мою жизнь и достоинство!

Министр обороны, генерал Громов, до сих пор молчавший, мрачно наблюдал за этой истерикой. Наконец он встал, и его громоподобный голос перекрыл все крики: –Тихо! Вы все ведёте себя как перепуганные старухи на базаре!

В зале мгновенно воцарилась тишина. Все замерли, уставившись на генерала.

– Вы до сих пор не поняли? – Громов медленно обвёл взглядом собравшихся. – Она только что за пятнадцать минут разорвала в клочья все наши правила игры. Не магией, не силой, не угрозами. Она просто показала, что не боится нас. И что у неё есть рычаги.

– Какие рычаги? – фыркнул Конокрадов, но уже без прежней уверенности. – Она ничего не смыслит в управлении! –Рычаги, граф, – холодно произнёс Громов, – это вы. Ваши взятки, ваши откаты, ваши тёмные делишки. Она не стала разбираться в ваших «сложных финансовых механизмах». Она просто ткнула вас носом в вонь из вашего же кармана. И пригрозила СИЗО. И она это сделает. Потому что она не играет по вашим правилам. Она принесла свои.

В зале снова стало тихо. Министры переглядывались, в их глазах читался растущий, почти животный страх.

– Но... что мы можем сделать? – тихо, почти шёпотом спросил Близоруков. – Она же императрица. Легитимная. –Пока что – ничего, – отрезал Громов. – Пока она пользуется поддержкой черни. Эти идиоты в интернете уже прозвали её «народной царицей». А после сегодняшнего цирка её популярность взлетит до небес. «Императрица заставила чинуш сдавать ЕГЭ и лечить зубы по ОМС!» – вы сами представляете эти заголовки?

Он тяжело вздохнул, потирая переносицу. –Нам нужно время. И осторожность. Конокрадов, вы готовите ей тот отчёт. Чистый. Прозрачный. Без ваших обычных фокусов. Близоруков, вы идёте и сдаёте этот чёртов экзамен. И сдаёте его если не на отлично, то хотя бы на твёрдую тройку. Хилов, вы идёте в поликлинику и улыбаетесь. Пока мы не поймём, как с ней бороться, мы играем по её правилам.

– А если мы откажемся? – попытался бунтовать Конокрадов, но в его голосе уже слышалась неуверенность. –Тогда, – неожиданно встал со своего стула мужчина в сером костюме, – Мне придется вас арестовать за не исполнение Императорского указа.

– Но, Антон Антонович, это возмутительно! – возразил Хилов.

Антон Антонович сузил глаза и сделал шаг в сторону графа, пройдя вдоль стола с поднятой вверх чёрной записной книжкой.

Угроза, произнесённая спокойным, ровным тоном, подействовала сильнее любой истерики. Министры молча кивнули, не в силах выдержать стальной взгляд главы тайной канцелярии.

– Позëр, – усмехнулся Громов, – А теперь, господа, приберите здесь. И запомните: сегодня вы проиграли первый раунд. Но война только начинается. И следующую нашу встречу мы проведём не здесь, а в более... конфиденциальной обстановке.

Он развернулся и вышел из зала, громко хлопнув дверью. Оставшиеся министры несколько секунд молча смотрели на разбросанные по полу страницы бюджета, на пустое императорское кресло. Впервые за долгие годы устои, на которых держалась их власть, дали такую глубокую трещину. И они поняли, что эта трещина может в любой момент превратиться в пропасть, в которую рухнут они все. А снизу, из этой пропасти, на них смотрели миллионы глаз простого народа, который вдруг обрёл надежду. И это было страшнее любой армии, любого заговора и даже гнева генерала Громова.

Глава 6. Народный путь

Следующие несколько дней в Империи стали временем великого, хоть и локального, правосудия. Указы императрицы, больше похожие на приговоры, привели в движение трёх самых влиятельных сановников, заставив их пройти дорогой, которую они годами заставляли проходить своих подданных.

Школа встретила князя Близорукова запахом дешёвого моющего средства и гомоном подростков. Его, в его идеально сшитом костюме, проводили в кабинет, где за партами сидели обычные дети. На него смотрели с нескрываемым любопытством и ухмылками.

– Ваша светлость, вот ваше место, – сказала учительница, женщина с усталым лицом, указывая на парту в середине класса.

Близоруков попытался воспользоваться даром усиленного слова, чтобы пропустить экзамен. Но его магия, обычно безотказно работавшая на подчинённых, разбилась о спокойное равнодушие педагога. Его уговоры не проникали в сознание, нацеленное только на соблюдение инструкций. Близоруков подозвал учителя и предложил вексель на миллион рублей, но та только фыркнула и даже не попыталась скрыть удовольствие от ситуации. Ну конечно, наконец-то тот кто придумал эту форму экзаменов и нынешнюю систему образования сам прочувствует её на себе. Учителя в каждом регионе заваливают министерство образования жалобами на то, что такая система обучения делает из детей роботов, способных только на тесты отвечать и не учит думать. Ну вот теперь она, заслуженный педагог с тридцатилетним стажем посмотрит как умеет думать Близоруков.

Экзамен стал пыткой.

Математика: Задачи про «скорость сближения поездов» и «проценты по вкладам» вызывали у него приступы ярости. Он привык оперировать миллиардами, а тут какие-то копеечные расчеты. Его пальцы, привыкшие держать перо для подписей, с трудом выводили цифры в бланке. Задача по расчету закупки банок краски для покраски школьного кабинета привела министра в бешенство. Рядом школьник громко щёлках надутый из жвачки пузырь.

– Ваша светлость, а почему у вас в задаче скорость поезда 300 км/ч? – спросила девочка с бантиками с соседнего ряда. – Потому что я привык к скоростным составам! – рычал в ответ Близоруков. – Так в условии написано «товарный поезд»…

Близоруков посмотрел в бланк и взвыл, впиваясь пальцами в наполовину седую голову. Кажется седых волос у него сегодня прибавится.

На экзамене по русскому языку Близорукову нужно было написать эссе на тему «Нравственный выбор»? Он всю жизнь делал выбор в пользу выгоды рода! А это задание с ударениями! «ЗвОнит»? Все вокруг говорят «звонИт»! Это заговор!

Вопросы о быте крестьян XVIII века повергли его в ступор. Его предки в это время издавали манифесты и пировали при дворе! Какое ему дело до подушной подати?

Когда через три часа он, потный и разбитый, вышел из кабинета, его ждала толпа папараци и зевак. Близоруков после экзамена не сдержался и дал интервью одному из журналистов.

– ЕГЭ – адская машина по уничтожению личности! – высказался он.

Видео моментально разлетелись по сети.

Если для Близорукова адом была школа, то для барона Хилова им стала городская стоматологическая поликлиника. Его дар целительное прикосновение, был бесполезен – он мог лечить других, но не мог укоротить очередь.

Он прождал 40 минут в душном коридоре, стоя между кашляющей бабушкой и плачущим ребёнком. Электронная очередь казалась ему порождением зла. Талоны заканчивались, народ нервничал. Когда он попытался пройти без очереди, ссылаясь на должность, его чуть не побила авоськой скандальная женщина. И за всем этим наблюдала Императрица, в простом одеяние, сливавшим её с общей массой.

В кабинете стоматолога, Хилов уверовал, что попал в средние века. Старое кресло, бормашина, гудевшая, как взлетающий истребитель, по соседству ещё один бедолага рычит от ласковых прикосновений дрели практиканта, а на Хилова смотрит суровая женщина-стоматолог лет пятидесяти.

–Открывайте рот, гражданин, – сказала она, и в её голосе не было ни капли подобострастия.

Хилов пытался рассказать о своих связях, о своём статусе, но в ответ услышал:

–Здесь все равны. И кариес у вас, как у всех. Будем сверлить.

Звук бормашины, доносящийся прямо до кости, стал для него звуком абсолютного унижения. Он плакал. Тихо, чтобы не видели. А врач в это время говорила медсестре: «Смотрю, у всех этих больших чинов зубы гнилые. Видно, правду говорят – сладкую жизнь любят».

После лечения, придерживаясь за щеку и шатаясь из стороны в сторону, Хилов медленно пошагал на выход.

– Подождите! – окликнула медсестра, и несчастный барон сжался. – Вот, возьмите леденец. Только есть можно через два часа.

– Тогда зачем вы мне его даёте?! – удивился Хилов.

– Так это, по вашей же предписанной инструкции. – сестричка пожала плечами и вложила леденец барону в руку, – Для снятия стресса у пациентов.

– Это какое-то издевательство. – бурчал Хилов себе под нос.

А на выходе его ожидала императрица, протягивает руку за справкой.

Наказание графа Конокрадова было самым изощрённым. Маня не стала сажать его за решётку. Она сделала хуже. Узнав, что в его родовом особняке в центре Москвы прорвало трубу, она запретила ему пользоваться служебными ресурсами для починки.

Графу пришлось самому столкнуться с системой, которую он годами игнорировал и недофинансировал.

Диспетчерская служба молчала, телефонный номер управляющей компании был вечно занят. Когда ему наконец удалось дозвониться, раздражённый голос сказал: «Оставляйте заявку. Мастер будет в течение трёх рабочих дней».

–Три дня?! – взревел Конокрадов. – У меня тут потоп!

–В соответствии с регламентом, гражданин, – был холодный ответ.– Перекройте воду и ждите мастеров.

Через два дня, которые Конокрадов жил на привозной воде, явился мастер Пал Палыч, пахнущий махоркой и вчерашним романсом. Он полчаса ходил по затопленному парадному залу, цокая языком.

–Дело серьёзное, барин. Тут менять надо. Заплатка не поможет.

–Меняйте! Я заплачу!

–А материалы? – хитро прищурился Пал Палыч. – У нас на складе нет. Вам самим в магазин ехать надо. Список дам.

Конокрадов, никогда в жизни не державший в руках разводной ключ, провёл весь день в пробках, объезжая строительные гипермаркеты в поисках «латунного фитинга на три четверти». Он толкался в очереди на кассе строительного магазина, ему наступали на ноги, кассирша нахамила. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным.

Тем временем, репортажи о мытарствах министров гремели на всю страну. Народ ликовал. Мемы с плачущим Близоруковым и Хиловым в стоматологическом кресле стали символами новой эры. Однако нашлись и те, кто данных чиновников зауважал за единство с народом.

Во дворце же царила гробовая тишина. Больше никто не смел называть Маню «клушей» или «кухаркой». Теперь её называли «Народной Грозой» или «Хозяйкой». Шёпотом.

Аркадий докладывал Сигизмунду:

–Она... она сломала их, ваша светлость. Не тюрьмой, не казнями. Она заставила их пройти через унизительные процедуры. И они сломались. Близоруков подал рапорт об отставке. Хилов в депрессии. Конокрадов, кажется, начал понимать, почему люди ненавидят чиновников.

Сигизмунд молча смотрел в окно. Его Дар менталиста был бессилен против этой простой, как удар молотком по темечку, женщины. Он понимал, что проиграл первый раунд сокрушительно. Марионетка не просто не позволяла дергать за ниточки. Она перерезала их у самого основания.

А Маня в это время в своих покоях заваривала чай. Алексей показал ей сводку новостей.

–Рейтинг народного одобрения – 87%, – сказал он.

–Это не одобрение, Лёш, – поправила его Маня. – Это надежда. Надежда на то, что справедливость возможна. А мы не имеем права эту надежду обмануть. Готовь данные по военным закупкам. Думаю, генералу Громову тоже пора пройти небольшую проверку на прочность. На фронте, я слышала, сапоги у солдат промокают. Пусть его светлость сам оценит качество обмундирования в окопах.

Муж одобрительно кивнул. Он всегда у неё такой был, с самого дня знакомства. Вечер в императорских покоях был по-настоящему домашним. Антошка, наконец угомонившийся после десятка прочитанных сказок, посапывал, уткнувшись носом в подушку. Лиза, несмотря на свои тринадцать лет, прикорнула на диване, укрытая маминым пледом. Даже непоседливый Вовка затих, устало клевая носом над разобранным старым радиоприёмником.

Маня сидела в кресле у камина, и впервые за долгие дни её плечи были по-настоящему расслаблены. Она смотрела на Алексея. Он, отложив свой планшет, чинил сломанную машинку Антошки, и его сосредоточенное лицо в свете огня казалось ей самым спокойным и надежным местом во всей Вселенной.

– Лёш, – тихо сказала она, – знаешь, что я сейчас чувствую?

Он отложил отвертку и посмотрел на нее поверх очков.

– Статистически, после семи дней постоянного стресса вероятность нервного срыва составляет 34%, – констатировал он. – Но твои показатели, судя по внешним признакам, в норме.

Маня рассмеялась. Именно таким она его и любила. За эту абсолютную, непоколебимую верность, выраженную на языке сухих данных. Он был её тихой гаванью, её бункером. В мире интриг и лжи он оставался единственным, кто никогда не предаст и не обманет. Он был её системным администратором не только в цифровом, но и в жизненном смысле.

– Я чувствую себя... как за каменной стеной, – поправила она. – И эта стена – ты.

Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке.

– Каменные стены имеют коэффициент надёжности 0.95. Мой – 0.97. Я регулярно делаю апгрейд.

– В виде новых патчей к твоей операционной системе? – пошутила Маня.

– В виде круглосуточной поддержки, – поправил он просто. – Так будет всегда.

Она вздохнула, и взгляд её снова стал серьёзным.

– Я знаю, что на тебя можно положиться. Но одной стены, даже самой надёжной, мало. Нас окружает целый мир, который хочет эту стену разрушить.

– Ты права, – Алексей снова взял планшет. – Мониторю переписки министров. Шифровка стала сложнее. Кто-то активно контактирует с командующим Преображенским полком, генералом Громовым. Предлагает ему «восстановить порядок».

Маня сжала губы. Генерал Громов. Человек-скала. Потомственный военный, преданный Империи, но не обязательно лично ей. Его поддержка – или нейтралитет – были ключевыми.

– С Громовым нельзя через подкуп или угрозы, – задумчиво сказала она. – Его можно взять только долгом. Честью. Или общей выгодой для армии.

– У меня есть кое-что, – Алексей протянул ей планшет. – Данные по военным закупкам за последний квартал. Тот же почерк, что и у Конокрадова. Закуплено 50 тысяч пар сапог по 15 тысяч за пару. На фронт поступило 30 тысяч. Остальные 20 – «распылились». Прибыль осела на счетах офшорной фирмы, бенефициаром которой является двоюродный племянник посла Сигизмунда.

В глазах Мани вспыхнул знакомый огонёк. Холодный и решительный.

– Идеально. Громов будет в ярости, когда узнаёт, что воруют у его солдат. Завтра мы наносим визит генералу. Но не во дворец. В его штаб. Без предупреждения.

На следующее утро чёрный лимузин с императорскими гербами остановился у здания Министерства обороны. Охранники, увидев выходящую Маню, застыли по стойке смирно. Она прошла мимо них, не обращая внимания на салюты, прямо в приёмную генерала Громова.

Его адъютант, молодой майор, попытался было остановить её, но Маня одним взглядом заставила его отступить.

– Доложите генералу, что императрица требует аудиенции. По срочному делу, касающемуся боеспособности армии.

Минуту спустя она входила в кабинет. Генерал Громов, застигнутый врасплох, поднялся из-за стола. Его лицо, как всегда, было каменным, но в глазах читалось лёгкое недоумение.

– Ваше Величество! К неожиданному визиту не готов. Чем обязан?

– Правдой, генерал, – сказала Маня, кладя на его стол распечатанные слайды с планшета Алексея. – Взгляните. Это – отчёт о закупках армейского обмундирования. Обратите внимание на диссонанс между закупленными и поставленными на фронт сапогами. И на приложенные фотографии с линии соприкосновения с войсками Талиона, где у ваших солдат подметки отваливаются после первого марш-броска.

Громов нахмурился, начал читать. С каждой секундой его скулы выступали всё резче, а взгляд становился всё тяжелее и грознее.

– Я... в курсе проблем с экипировкой, – прорычал он, – но чтобы в таких масштабах... И чтобы напрямую... – он с силой ударил ладонью по столу, заставив подпрыгнуть чернильный прибор. – Кровь солдатскую продают!

– Именно так, – спокойно, глядя ему прямо в глаза, сказала Маня. – И я не собираюсь это терпеть. Я уже отдала приказ начать расследование. Все виновные будут наказаны, а средства – возвращены. Но мне нужна ваша помощь, генерал.

Громов смотрел на неё, оценивая. Он видел перед собой не испуганную женщину и не марионетку. Он видел решимость.

– Какая помощь? – отрывисто спросил он.

– Я знаю, что вы преданы Империи. Но Империя – это не кучка вороватых аристократов. Империя – это в том числе и эти солдаты, – она ткнула пальцем в фотографии. – Я хочу, чтобы армия была сильной. И я сделаю для этого всё. Но мне нужна уверенность, что армия – на стороне закона. Что она защищает народ и государство, а не карманы дворян.

Она сделала паузу, давая ему понять каждое слово.

– Я не прошу вас участвовать в интригах. Я прошу вас делать своё дело – защищать страну. А я обеспечу вам для этого все условия. Без воровства. Без откатов. Через неделю я объявляю о начале реформы армейского снабжения. С повышением жалования, с новым обмундированием, с современным оружием. И я хочу, чтобы вы возглавили эту реформу. Как человек, которому армия доверяет.

Громов молчал, его взгляд блуждал между её решительным лицом и фотографиями разваливающейся обуви его солдат. Прошла целая минута.

– Ваше Величество, – наконец сказал он, и в его голосе впервые прозвучало не просто формальное почтение, а глубинное, армейское уважение. – Армия служит Отечеству. А вы... вы начинаете говорить с ней на одном языке. На языке дела. Пока вы ведёте себя как настоящий Главнокомандующий – вы можете рассчитывать на мою лояльность и на лояльность тех, кто мне подчиняется.

– Это всё, что мне нужно, – кивнула Маня. – И, генерал... готовьтесь к инспекционной поездке на фронт. На следующей неделе мы с вами лично проверим, как живут солдаты в окопах. Без предупреждения. Как и положено настоящей хозяйке.

Громов намёк понял. Императрица проверит его как и всех министров, чтобы не выдать своего особого отношения.

Когда она уехала, генерал Громов ещё долго сидел за столом, глядя на папку с отчётом. Он понимал, что только что заключил сделку с новой реальностью. И эта реальность, хоть и была непредсказуемой, впервые за долгие годы давала ему надежду на то, что он сможет делать своё дело без оглядки на вороватых придворных. А это стоило многого.

А Маня, возвращаясь во дворец, думала о том, что первый кирпич в фундаменте её безопасности был заложен. У неё был Алексей – её несокрушимый тыл. И теперь у неё появлялся генерал Громов – её оплот в силовом блоке. А с таким тылом и таким оплотом уже можно было вести не оборонительную, а наступательную войну за будущее Империи. Войну, в которой у неё наконец-то появились настоящие союзники.

Мои милые читательницы и читатели, а как бы вы проучили министров?

Глава 7. Глава Тайной канцелярии и Тень Талиона.

После визита к Громову Маня чувствовала осторожный оптимизм. Она добилась первого серьёзного успеха, заручившись если не поддержкой, то нейтралитетом силового блока. Но в её кабинете, пахнущем старой древесиной и свежей краской (она приказала перекрасить его в спокойный зелёный цвет, чтобы не резало глаза), её ждал новый сюрприз.

Аркадий, чьё лицо стало постоянной маской подобострастной тревоги, почтительно доложил: –Ваше Величество, к вам просится статский советник Писецкий, начальник Тайной канцелярии Его… то есть, Вашего Величества.

– Тайной канцелярии? – подняла бровь Маня. –Она… не афиширует свою деятельность, Ваше Величество. По определению.

– Пригласите.

В кабинет вошёл человек, которого было легко не заметить. Среднего роста, в безупречно сидящем, но не маркого тёмно-серого цвета костюме. Волосы его, цвета пепла с проседью, были аккуратно зачёсаны. Лицо – невыразительное, без единой запоминающейся черты кроме густых бровей. Но глаза… Глаза были стальными, холодными и всевидящими. Они казались чужими на этом невзрачном лице. Маня сразу узнала его. Это он сидел на совете Министров и записывал за ней все в чёрную книжечку, а она приняла его за секретаря.

Писецкий поклонился с идеальной, выверенной до миллиметра почтительностью.

–Ваше Величество.Позвольте представиться, граф Писецкий Антон Антонович. Имею честь возглавлять Тайную канцелярию, службу, отвечающую за внешнюю разведку и контрразведку.

Его голос был ровным, без интонаций. –По долгу службы считаю необходимым проинформировать вас о ключевых угрозах. – Он положил на стол тонкую, но плотную папку. – Отчёт по Талиону.

Маня открыла папку. Внутри лежали лаконичные справки, схемы, фотографии. –Война, – констатировала она, пробегая глазами по цифрам потерь и картам боевых действий. – Затяжная, позиционная. Мы теряем людей и территории.

– Так точно, Ваше Величество. Экономика Талиона сильнее. Их технологическое превосходство становится критическим. Посол Талиона, лорд Сигизмунд, прибыл для обсуждения условий перемирия.

– Условий капитуляции, – уточнила Маня, не поднимая глаз от документов.

– Формально – перемирия, – поправился Писецкий. – Но по сути, да. Предыдущий император отклонил их ультиматум. Он требовал продолжать войну.

Маня почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она подняла взгляд на Писецкого. – И вскоре после этого он трагически погиб вместе со всей семьёй.

В кабинете повисла тяжёлая пауза. Даже Аркадий замер, затаив дыхание.

– Так точно, – голос Писецкого не дрогнул ни на йоту. – Согласно официальному заключению – несчастный случай, пожар в жилом крыле дворца.

– А согласно неофициальному? – тихо спросила Маня.

Писецкий сделал паузу, его стальные глаза впились в неё. – Согласно данным Тайной канцелярии, имеются косвенные доказательства, указывающие на возможную причастность лорда Сигизмунда к организации данной трагедии.

Аркадий ахнул. Маня не шелохнулась. – Какие доказательства? – она сложила руки в замок.

– За день до пожара Сигизмунд вёл долгие переговоры с императором. Их содержание неизвестно, но по свидетельствам очевидцев, Сигизмунд вышел из кабинета в крайней ярости. В ночь пожара система противопожарной безопасности, проверенная за неделю до этого, дала сбой одновременно в трёх ключевых узлах. Статистическая вероятность такого события меньше одного процента. Кроме того, – Писецкий перелистнул страницу в папке, – мы зафиксировали магическую активность в районе дворца, соответствующую сигнатуре дара менталистов. Цель активности – подавление воли и внесение хаоса в сознание.

– Это… это лишь предположения! – вырвалось у Аркадия. – Ничего доказанного!

Писецкий медленно повернул к нему голову. Его взгляд был настолько тяжёлым, что Аркадий отступил на шаг. –Господин Сухоруков, в Тайной канцелярии мы никогда не исключаем даже косвенные доказательства. Мы работаем с версиями. А версия о причастности лица, имеющего мотив, возможность и средства к устранению политического оппонента, является для нас приоритетной. Особенно если это лицо – посол враждебного государства.

Он снова повернулся к Мане. –Я понимаю, что эта информация может шокировать, Ваше Величество. Но долг службы обязывает меня докладывать вам всю картину, какой бы неприятной она ни была. Лорд Сигизмунд – не просто посол. Он – мастер интриг и, потенциально, цареубийца. И сейчас он в вашем дворце.

Маня откинулась на спинку кресла. В ушах шумело. Перед ней был не просто отчёт. Это была разгадка той ловушки, в которую она попала. Сигизмунд убрал предыдущего императора, потому что тот был несговорчив. И нашёл её – «удобную», «простую» марионетку, которая должна была подписать капитуляцию. Сомнений, что это он дергает за ниточки, управляя придворными проворовавшимися дворянами не оставалось.

Она вспомнила, как мама заставляла её читать в детстве книги по истории и экономике вместо посиделок с подружками. Обедневшей род Очаговых без поддержки императора угас, но не смотря на бедность, мама всегда покупала ей книги для развития. Словно знала, что когда-нибудь эти знания ей пригодятся. Часть из них действительно пригодилась, Маня выучилась на учителя истории и как педагог усиленно занималась развитием своих детей.

– Почему вы говорите мне это сейчас? – спросила Маня, глядя на непроницаемое лицо Писецкого. – И почему я должна вам верить?

Писецкий снова совершил свой идеальный поклон. –Тайная канцелярия верна не личности на троне, а Империи. Предыдущий император игнорировал наши предупреждения. Это привело к катастрофе. Вы… – в его голосе впервые прозвучал едва уловимый оттенок чего-то, похожего на уважение, – вы действуете иначе. Вы задаёте вопросы. Вы проверяете. А для Империи в её нынешнем состоянии нужен именно хозяйственник как вы, а не марионетка в руках врага и не вспыльчивый тиран. Поэтому моя лояльность и ресурсы Тайной канцелярии отныне в вашем распоряжении, Ваше Величество. Мы – ваши глаза и уши. И, если потребуется, ваш меч.

Он выпрямился и стоял, ожидая. Не прося, не унижаясь. Констатируя факт.

Маня смотрела на него, на этого серого человека с ледяными глазами, который только что перевернул всё её понимание ситуации. Он предлагал ей не просто помощь. Он предлагал тайную власть. И страшное знание.

– Хорошо, господин Писецкий, – наконец сказала она. – Ваши глаза и уши мне сейчас так же нужны как и мечи. Наблюдайте за Сигизмундом. За каждым его шагом. За каждым его визитом. Я хочу знать, с кем он говорит, что пьёт на завтрак и какие сны ему снятся. И… – она сделала паузу, – найдите всё, что связывает его с тем пожаром. Всё. Ясно?

– Так точно, Ваше Величество. – Писецкий кивнул. – Будет исполнено.

Он развернулся и бесшумно вышел, оставив в кабинете тяжёлое, звенящее молчание.

Аркадий вышел следом за Писецким, белый как полотно, глядя в пустоту. Маня подошла к окну. Теперь игра велась на совершенно ином уровне. Рядом с вороватыми министрами и надменными генералами появилась новая фигура – тень международного заговора и убийства. И против этой тени её половник и здравый смысл были пока слабым аргументом.

Но теперь у неё были генерал Громов и… Тайная канцелярия. Комбинация становилась интересной. Она смотрела на сады дворца, где, она знала, сейчас гуляет Сигизмунд. Теперь она знала – он пришёл не заключать мир. Он пришёл завоевать Империю изнутри. И трон был следующей мишенью.

«Хорошо, господин посол, – подумала она. – Посмотрим, кто кого переиграет. Вы имеете дело не с императором. Вы имеете дело с матерью. А матери всегда чувствуют, когда их пытаются обмануть."

– Он напугал меня, Лёш, – призналась Маня, когда Алексей вошёл в её кабинет. – Этот Писецкий. Он как призрак. И он знает то, о чём мы даже не догадывались.

Алексей, не отрываясь от планшета, кивнул. Его пальцы летали по экрану. – Антон Антонович Писецкий. В открытых базах данных – чиновник 5-го класса. Но его цифровой след практически нулевой. Это либо гений конспирации, либо призрак.

– Он не призрак, – мрачно сказала Маня. – Он – тень. И он предложил мне свою помощь. Лёш, мне нужно, чтобы ты сходил туда. Посмотришь, как они работают. Поймёшь, что это за люди.

– Вероятность физической угрозы в рамках официального визита составляет 2.3%, – успокоил её Алексей, поправляя очки. – Но я приму меры предосторожности.

– Нужно подумать о безопасности детей. – Маня тяжело вздохнула, – После моего разговора с лордом Сигизмундом им может грозить опасность. Вы единственное чем можно на меня надавить.

На следующий день Алексей стоял перед ничем не примечательной дверью с табличкой «Архивный отдел №7». Дверь бесшумно открылась. Его встретил Писецкий.

– Алексей Петрович. Рады видеть вас.

Он провёл Алексея через лабиринт коридоров в подземный комплекс. Стертость внешнего облика мгновенно сменилась высочайшими технологиями. Алексей, с его опытом, оценил уровень безопасности и оснащения.

– Тайная канцелярия, – сказал Писецкий. – Мы отвечаем за сбор и анализ информации.

Алексей подошёл к одному из терминалов. –Ваша сеть изолирована? –Полностью, – кивнул Писецкий. – Используем магические щиты и технологические методы.

В кабинете Писецкого Алексей заметил фотографию. –Моя семья, – коротко сказал Писецкий. – Погибли от рук агентов Талиона.

Алексей молча кивнул. Личная трагедия как мотивация. Профессионализм. Преданность делу.

Писецкий включил монитор с картой связей Сигизмунда. –Он использует магию и одноразовых посредников. Наши традиционные методы часто упираются в тупик. – Он посмотрел на Алексея оценивающе. – Но ваши методы... иные. Мне знаком ваш послужной список, Алексей Петрович. Вернее, список ваших отвергнутых проектов.

Алексей насторожился. – О чем именно вы говорите? – уточнил Алексей.

– Система прогнозирования коррупционных схем для Минфина, – перечислил Писецкий. – Нейросеть для отслеживания теневых финансовых потоков. Криптографический протокол, неподвластный магическому взлому. Автоматический поиск по фото по всем видео базам и уличным камерам. Всё это было отклонено под формальными предлогами. Но мы оба знаем настоящую причину – вы отказались платить «вступительные взносы».

Алексей холодно кивнул. Эти проекты были делом его жизни. Каждый отказ был ударом.

– Ваши разработки опережали время на годы, – продолжил Писецкий. – И они как нельзя лучше подходят для наших задач. Здесь, в Канцелярии, вас оценят по достоинству. Я предлагаю вам доступ к нашим данным и ресурсам. Ваши алгоритмы и наше железо. – Писецкий постучал по двери компьютерного кластера, – Вместе мы сможем найти то, что ускользает от каждого из нас по отдельности.

В голосе Писецкого впервые прозвучала откровенная жажда. Он видел в Алексее не просто союзника, а уникальный инструмент, способный вывести возможности Канцелярии на принципиально новый уровень.

Алексей задумался. Перед ним был шанс реализовать то, во что он верил. Не ради денег или славы, а ради результата. Тем более его жена теперь императрица и в получении подписи на внедрение его программ он не сомневался.

– Мне понадобится безопасный канал связи. Хочу получить доступ к сырым данным по финансовым потокам Сигизмунда за последние пять лет. – сказал он наконец. – Нужно выявить дворян, прикормленных к его руке.

– Будет предоставлено, – без колебаний согласился Писецкий. – И в ответ я прошу делиться с нами своими выводами. И... предупредите её Величество. Сигизмунд не станет ждать. Его следующий ход будет жестоким.

Возвращаясь во дворец, Алексей анализировал произошедшее. Писецкий оказался прагматиком. Опасным, но предсказуемым. И он давал ему шанс наконец-то применить свои силы по-настоящему.

«Маня, – думал он, – теперь у нас есть шанс переиграть Сигизмунда его же оружием – информацией».

Он ускорил шаг. Война с Таллионом вступала в новую фазу, где его отвергнутые когда-то разработки могли стать решающим аргументом.

Глава 8. Первая реформа кухарки

Война с Талионом, как выяснилось, велась не только на полях сражений и в тайных канцеляриях, но и в закостенелой системе имперской бюрократии. Пока Алексей погружался в анализ данных с Писецким, Маня готовила свой удар на другом фронте — экономическом. Санкции, которыми обложили империю соседи, негативно сказались на экономике, но тем самым открыли простор для роста собственных производств.

Она провела несколько бессонных ночей, изучая отчёты Министерства финансов, и картина вырисовывалась удручающая. Казна трещала по швам, деньги на войну выжимались из последних сил, а губернаторы и чиновники на местах продолжали жить в роскоши, будто вокруг ничего не происходило. Их благосостояние мало зависело от благополучия вверенных им территорий. Главным источником дохода были казённые дотации, которые они мастерски распиливали, и родовые поместья, которые они и так имели.

Идея о новой системе оплаты труда чиновников вызревала у неё давно, но теперь, после встречи с Писецким и осознания масштаба угрозы, она поняла — медлить нельзя. Империи нужны были не просто лояльные, а заинтересованные управленцы.

Она собрала узкое совещание: верный и любящий муж, несколько проверенных финансистов со времен института, глава Тайной канцелярии и, к всеобщему удивлению, генерал Громов. Его присутствие было многозначительным — реформа требовала силовой поддержки.

— Господа, — начала Маня, обводя собравшихся твёрдым взглядом. — Война требует ресурсов. Людей, стали, продовольствия. Но главный ресурс — это мотивация. Наша текущая система мотивирует чиновника не развивать вверенную ему землю, а искусно составлять отчёты о мнимом развитии и выбивать из казны дотации. Это должно прекратиться.

Она положила на стол лаконичный указ, над которым работала.

— С первого числа следующего месяца я ввожу новую систему оплаты труда для всех губернаторов, градоначальников и их аппарата. Оклад остаётся, но становится минимальной гарантией. Основная же часть доходов — это процент с подоходного налога, собираемого с населения и юридических лиц на вверенной территории.

В кабинете повисло ошеломлённое молчание. Даже Громов, привыкший к суровой ясности приказов, с интересом изучил документ. Писецкий открыл свою чёрную записную книжку и трижды щелкун ручкой.

— Таким образом, — продолжала Маня, — если в городе или деревне открывается новая мануфактура, кузница, пекарня, и люди получают работу и зарплату, растёт и благосостояние чиновника. Если деревня беднеет и пустеет — его личный доход падает. В их прямых интересах будет не воровать последнее, а создавать условия для роста, привлекать ремесленников, развивать торговлю. А в казну будет поступать больше налогов от официального дохода граждан.

— Но, Ваше Величество! — всплеснул руками один из финансистов. — А родовые земли дворян? Они составляют львиную долю экономики! На них этот указ не распространяется!

— Вы правы, — холодно кивнула Маня. — Я не могу диктовать дворянам, как управлять их наследственными владениями. Пока не могу. Но империя — это не только их поместья. Это тысячи казённых городов и деревень, которые десятилетиями влачили жалкое существование. Теперь у чиновников появится стимул поднимать и их. Они будут соревноваться друг с другом, кто создаст более процветающий округ. Это поднимет всю экономику, а не только карманы аристократии...

— Оппозиция… дворяне… они скажут, что вы покушаетесь на основы. – заметил Громов.

— Пусть говорят, — отрезала Маня. — Я покушаюсь на болота, которые они создали на местах. И я готова к этому. Генерал Громов, ваши офицеры на местах будут первыми, кто ощутит последствия этой реформы. Если чиновники начнут реально работать, улучшится снабжение гарнизонов, пополнятся местные призывные пункты. Дворянам придется прокладывать дороги до деревень, чтобы обеспечить торговлю. Надеюсь на ваше понимание.

Громов тяжело поднялся. — Ваше Величество. Армия всегда была за сильную экономику в тылу. Если этот указ даст нам больше сапог, хлеба и пуль, у армии к нему претензий не будет. А у кого они будут… — Он многозначительно хмыкнул, давая понять, что силовой блок проблему недовольных решит.

– К тому же чтобы у чиновников не было завышать доходы региона, вся отчетность теперь будет в электронном виде. – Маня перевела взгляд на Алексея.

– Мы с Антоном Антоновичем тестируем сейчас одну мою старую задумку. Идея довольна проста. Все кассы на предприятиях перепрошиваются нашей программой, которая будет учитывать каждый чек. Мы будем видеть растущий доход в реальном времени с перерасчетом каждого первого числа. Премия их будет составлять 1% от НДС. То есть 19% перечисляются в казну и 1% на зарплату дворянина на чьей земле организованно производство.

– Понимаю, что это может показаться малой суммой. – улыбнулась Маня, – Но давайте посчитаем, в пекарне минимальная выручка 5000 р в день из них 1000 уходит на налог. Соответственно 100 рублей в доход дворянина, управляющего данной землёй, 3000 рублей пассивного дохода в месяц. А сколько магазинов, салонов красоты, ларьков с игрушками и прочим на вверенной ему территории? В деревнях та же ситуация. Если будут организованы сбор молока или любое производство, то с них будет доход дворянина, с каждого литра молока. Суммы будут более чем внушительные при этом уменьшится безработица.

Указ был подписан и разослан во все концы империи. Как и ожидалось, он вызвал взрыв негодования среди старой аристократии. Это был удар по их системе влияния. Теперь мелкий чиновник, умеющий наладить производство в захолустной деревне, мог стать богаче и влиятельнее обнищавшего потомка знатного рода, живущего лишь на доходы с заложенного имения.

Маня наблюдала за реакцией, стоя у того же окна. Она знала, что этот указ — лишь первый шаг. Он не решал проблему родовых земель, но создавал класс новых, экономически мотивированных управленцев, чьё благополучие было напрямую связано с благополучием империи в целом, а не с милостью того или иного герцога.

В дверь постучали. Вошёл Алексей, на лице у него — редкая улыбка. —Маня, ты была гениальна. Первые данные аналитики финансовых операций Сигизмунда… Мы выявили трёх губернаторов, которые получали щедрые «подарки» из-за границы. И знаешь что? Все трое — самые ярые критики твоего указа. Они кричат о «попрании основ», потому что твоя реформа бьёт по их главному источнику дохода. Хотя если Сигизмунд будет готов раскошелиться, то они могут продолжать подрывать экономику. Однако тогда их может будет сместить с постов за неэффективность.

Маня обернулась. В её глазах горел огонь. —Значит, мы на правильном пути, Лёш. Сигизмунд теряет рычаги. Теперь ждём его ответного хода.

Она снова посмотрела в окно. Внизу, в садах, фигура лорда Сигизмунда казалась крошечной и безобидной. Но Маня знала — тигр, лишённый добычи, опасен. Терпение его было на исходе. Он засыпал императрицу запросами об аудиенции и врядли после такого её хода будет сидеть и ждать приглашение.

Слухи, пущенные сторонниками Сигизмунда, делали своё дело. В столичных салонах и провинциальных гостиных уже вовсю судачили о «кухарке на троне», которая «гоняет поваров на кухне, заботится о кастрюлях, а не об Империи». Легкомысленная и недалёкая — такой видели Маню многие.

И тогда она приняла решение, которое повергло в шок весь двор. Вместо того чтобы отвечать на клевету указами или репрессиями, она объявила, что лично посетит фронт.

— Вы с ума сошли! — даже Аркадий забыл о почтительности. — Это же смертельно опасно! Обстрелы, диверсанты... —Именно поэтому я еду, — спокойно парировала Маня. — Если я императрица, то моё место — с моим народом. А солдаты на фронте — это и есть народ.

Она не просто поехала. Она отправилась в самый проблемный участок фронта, в окопы, где солдаты месяцами не видели горячей еды и жили в грязи и холоде. С ней был Алексей, дети и целый обоз с продовольствием, собранный на средства, выделенные в бюджете на приёмы высокопоставленных чиновников и знатных дворян, а так средства лояльных купцов, не оставшихся в стороне в беде армии. С императрицей для защиты отправился отряд боевых магов.

Когда её кортеж прибыл на передовую, командир части, обросший и усталый, был в панике. —Ваше Величество, здесь небезопасно! Граница фронта рядом... —Тем более нам нужно вас накормить, — перебила его Маня с той самой простой, материнской улыбкой, которую аристократы считали признаком простоты.– Прикажете принять продовольствие для солдат.

Она не стала устраивать пафосных смотров. Она приказала разбить полевую кухню. И лично, под аккомпанемент далёких взрывов, в своём простом платье и фартуке, взялась за работу. Она достала свой старый большой деревянный половник — ту самую поварёшку, с которой она варила супы для своей семьи.

Солдаты, сначала ошеломлённые, а потом растроганные, толпились вокруг, глядя на то, как их Императрица мешает в гигантском котле дымящуюся кашу.

И её дар — дар Хранительницы Очага — сработал в полную силу. Но теперь его масштабы были иными. Если раньше её магия объединяла семью за одним столом, то теперь, когда вся Империя стала её «кухней», а миллионы подданных — её «семьёй», сила дара приобрела геополитический размах.

Каждый солдат, получивший из её рук миску с той самой кашей, чувствовал не просто сытость. Он чувствовал тепло, исходящее от самой земли. Он чувствовал связь с женщиной, стоящей у котла, связь почти кровную. Это было не магическое подчинение, а глубокое, архетипическое чувство принадлежности к одному целому. Они смотрели на неё и видели не Императрицу в короне, а Мать, кормящую своих сыновей перед битвой.

В этот момент генерал Громов, наблюдавший за происходящим с каменным лицом, подошёл к Алексею. —Я всю жизнь служил Империи, — тихо сказал он. — Но я никогда не видел, чтобы армия смотрела на правителя с таким... обожанием.

Алексей кивнул, глядя на жену. —Они теперь не просто солдаты. Они её семья. А за семью, воюют по-другому.

– А мне не показалось, – вкрадчиво спросил Громов, – Что половник в руках императрицы не то, с которым она приехала? Он будто больше...

– Вам показалось, генерал. – Алексей спрятал улыбку в кулак, прикрываясь кашлем

Вернувшись в столицу, Маня была неузнаваема. Простая «кухарка» сменилась владычицей, в чьих глазах горел огонь настоящей власти. Все газеты пестрели снимками о появлении императрицы с продовольствием на фронте.

Сигизмунд, ожидавший паники или слабости, был ошарашен. Его шпионы доносили: боевой дух на том участке фронта взлетел до небес. Дезертирство прекратилось. Солдаты стояли насмерть. А образ «Императрицы-Матери» уже расходился по стране в виде мерча на футболках и посуде.

Глава 9. Где взять деньги.

Совещание в кабинете Мани напоминало срочный сбор штаба в осаждённой крепости. За столом сидели Алексей, Писецкий и бледный, как полотно, Аркадий. Он нервно перебирал края своего камзола, и его обычное почтительное и степенное настроение сегодня казалось почти истеричным.

— Итак, господа, — начала Маня, отложив в сторону отчёт о состоянии казны. — Армия накормлена и воодушевлена. Но одной кашей войну не выиграть. Им нужны патроны, снаряды, броня, медикаменты. Казна пуста. Предлагайте.

Аркадий засуетился: —Ваше Величество, может, сократить расходы на... на социальные программы? Или ввести чрезвычайный налог для населения? Временный, конечно же!

— Обложить налогами тех, кто и так едва сводит концы с концами? Чтобы они возненавидели меня и империю? — холодно парировала Маня. — Нет. Мы ищем ресурсы там, где они есть.

Писецкий, молчавший до этого, ровным голосом констатировал: —Ресурсы есть. Они осели в карманах тех, кто десятилетиями разворовывал казну и при этом сомнительным образом обогащался на войне. — Он положил на стол новую папку. — Результаты первого этапа работы Алексея Петровича.

Алексей, не глядя в записи, стал зачитывать выводы: —Три губернатора, критиковавшие реформу, за последние два года получили от анонимных источников, ведущих к Талиону, суммы, эквивалентные трети годового бюджета армии на продовольствие. Ещё пять высокопоставленных дворян из приграничных областей регулярно выводят капиталы в нейтральные банки через подставные предприятия. Их совокупные «сбережения» за рубежом могли бы финансировать войну ещё полгода.

Аркадий побледнел ещё больше. Один из этих дворян был его двоюродным братом, а другому он сам, по указанию Сигизмунда, помогал с оформлением документов.

— Вы предлагаете их… арестовать? — сдавленно выдавил он.

— Я предлагаю провести аудит, — холодно ответила Маня, и ей показалось, что в глазах Аркадия на мгновение мелькнул животный страх. — Внезапный и тотальный. С конфискацией средств, полученных из неясных источников, в пользу казны. По закону о военном времени я имею на это право. Господин Писецкий, ваши люди готовы?

— Так точно, Ваше Величество. Все необходимые ордера уже подготовлены. Ждут лишь вашей подписи. — Писецкий медленно повернул голову к Аркадию. — И, разумеется, полной конфиденциальности. Утечка информации сорвёт всю операцию и позволит предателям вывести остатки средств.

Аркадий сглотнул и кивнул, чувствуя, как ледяная струйка пота сползает по его спине. Он должен был предупредить Сигизмунда.

— Прекрасно. Это решит проблему ресурсов на ближайшее время. Но есть вопрос долгосрочный. — Маня перевела взгляд на Алексея. — Лёш, ты был на фронте. Что ты заметил?

Алексей снял очки. —Дисбаланс. Со стороны Талиона — мощные ментальное давление, координированные магические атаки. Наших боевых магов — единицы. Где они?

Писецкий медленно кивнул. —Это — результат многолетней системной работы. И я подозреваю, что лорд Сигизмунд имел к этому прямое отношение. — Он открыл папку. — Десять лет назад был принят «Акт о магической безопасности». Фактически, под предлогом безопасности, придворная аристократия, курируемая Магистериумом, проводила чистки. Наиболее одарённых боевых магов отсеивали, объявляли неблагонадёжными или устраняли. Многие из них уехали за границу и угадайте куда?

– Соединённые Штаты, французское королевство? – предположила Маня.

– Все верно. Все страны, активно принимающие репрессированных магов, входят в Союз Талион. – подтвердил Писецкий.

Аркадий, слушая это, внутренне содрогнулся. Он помнил, как передавал Сигизмунду списки выпускников Академии, особо отмечая тех, кто был слишком умен и независим.

— Что мы можем сделать? — спросила Маня.

— Найти на нашей территории тех, кто выжил, — ответил Писецкий. — Опальных магов, отшельников. Ненавидящих режим, их предавший, и Талион, который их родину уничтожает. Я предлагаю вернуть их на службу. Простить. Тайная канцелярия начала составление списков.

— Хорошо, — решительно сказала Маня. — Аркадий, готовьте указы о помиловании и реабилитации.

— С-сейчас, Ваше Величество? — перепугано выдохнул управляющий. — Но процедура... согласования... это займёт недели!

— У вас есть три дня, — без возражений парировала Маня, и в её голосе впервые прозвучала сталь, заставившая Аркадия вздрогнуть. — Это приказ. У вас много подчинённых. Поручите кому-нибудь.

— Так т-точно, Ваше Величество.

Когда совещание закончилось и Алексей с Писецким вышли, Аркадий, бормоча что-то о неотложных делах, почти выбежал из кабинета. Ему нужно было срочно найти курьера. Нет, после слов Писецкого о конфиденциальности это было слишком рискованно. Нужно было ждать вечера и использовать тайный ход в своей спальне.

В ту же ночь, когда Аркадий исчез из дворца без следа, Маня и Алексей стояли в кабинете.

— Писецкий был прав, — тихо сказала Маня, глядя на пустое кресло, где обычно сидел управляющий. — Враг был у нас под носом. И ресурсы для войны нужно было искать не в закромах у крестьян, а в сундуках тех, кто на этой войне наживался.

— Теперь мы знаем, — Алексей обнял её. — И мы знаем, что Писецкий на нашей стороне. Он только что обезвредил бомбу в самом сердце нашего дома и дал нам инструмент для финансирования войны. Дворяне, причастные к растратам, за шевелятся, стараясь быстрее вывести награбленное деньги, а агенты Писецкого отследят их и конфискуют.

Маня кивнула, смотря в ночное окно. Завтра начнет работу программа автоматической заморозки счетов с которых производятся переводы за границу и конфискации. Для начала тайная канцелярия начнет отслеживать дворян, активизировавшихся сегодня. А когда операция войдет во второй этап, то счета заморозки массово и молниеносно.

Сомнительные переводы придется подтверждать документально. Например если вы оплачиваете услугу заграничной компании, то будьте добры предоставить счет-накладную. Это вызовет ярость у оставшейся аристократии, но пополнит казну. А Сигизмунд, получив ложную информацию от Аркадия, поспособствует в распространение информации об аудите всем нужным дворянам.

«Война требует жертв, — думала она, поглаживая старый деревянный половник. — Но жертвовать будем предателями, а не верными людьми. И их золото пойдёт на защиту Империи, которую они же и продавали».

Решение посетить Магистериум назревало у Мани давно, но после разоблачения Аркадия и разговора о «пропавших» магах оно стало необходимостью. Если Талион обладал магическим превосходством, значит, корень проблемы лежал здесь, в главном магическом учреждении Империи.

Её визит был внезапным. Без предупреждения кортеж императрицы остановился у ворот величественного здания из белого камня, чьи шпили устремлялись в небо, словно подчёркивая недосягаемость этого места для простых смертных.

Великий Магистр, сухонький старец с бородой, похожей на клочок облака, и пронзительными голубыми глазами, встретил её с подчёркнутой, ледяной почтительностью. —Ваше Величество, какой неожиданной чести мы удостоены. Чем Магистериум может служить Империи?

— Империи служат её защитники, — парировала Маня, окидывая взглядом роскошные залы, украшенные генеалогическими древами знатных родов. — А на фронте мне сообщили о катастрофической нехватке боевых магов. Я пришла выяснить, почему наша главная кузница магических кадров не справляется со своей задачей?

Они прошли в библиотеку, где за старинными дубовыми столами сидели молодые люди в дорогих мантиях, уткнувшись в фолианты. Маня обратила внимание на их позы, на беспечные улыбки, на дорогие перстни на пальцах. Здесь не пахло войной. Здесь пахло самодовольством.

— Война — дело грубое, Ваше Величество, — снисходительно улыбнулся Великий Магистр. — Наши ученики постигают основы высокого искусства. Поспешная отправка на фронт погубит их талант.

— Позвольте мне оценить уровень их подготовки, — не отступала Маня.

Ей устроили нечто вроде показательных выступлений. Студенты ловко управляли магическими сферами, заставляли двигаться големов и создавали сложные, но абсолютно бесполезные с военной точки зрения иллюзии. Ну, кроме големов, которых можно было использовать для переноски грузов, не больше. Всё это было красиво, отточено и совершенно беспомощно перед лицом боевой магии Талиона.

— Прекрасно, — сказала Маня, когда представление окончилось. — А теперь покажите мне ваши реестры. Списки всех студентов и выпускников за последние десять лет.

Лицо Великого Магистра стало напоминать гранитную маску. —Это внутренние документы, Ваше Величество. Они содержат...

— Они содержат имена тех, кто должен защищать Империю, — перебила она. — И я, как Императрица, имею право их видеть.

Ей принесли толстые фолианты. Маня пролистала их, и с каждой страницей её лицо становилось всё суровее. Фамилии. Сплошные знатные фамилии. Герцоги, графы, бароны. Ни одного простого имени.

— Объясните, — её голос прозвучал тихо, но в нём была сталь. — Почему здесь нет ни одного студента не дворянского происхождения? Разве магический дар выбирает себе хозяина по знатности рода?

Великий Магистр выпрямился. —Магия — это не ремесло, Ваше Величество. Это искусство, требующее утончённости духа, воспитания, определённой... крови. Простолюдины не обладают необходимой духовной дисциплиной. Их необузданная магия опасна. «Акт о магической безопасности» как раз и призван оградить Империю от этой опасности, допуская к обучению лишь проверенные, благородные семейства.

В этот момент Маня всё поняла. Это была не просто система. Это был заговор. Заговор с целью превратить магию из оружия Империи в игрушку аристократии, в ещё один атрибут их власти. Пока знатные юноши учились жонглировать светящимися шарами, талантливых детей из народа объявляли «опасными» и отсекали. А самых упрямых — устраняли. И этот происходило десятки лет. Магов Магистериума способных сражаться можно было на пальцах пересчитать и почти все они сейчас служили в её личной охране.

Перед её глазами встали образы солдат на фронте, гибнущих под чужими чарами. И эти изнеженные юнцы в шелках были одной из причин их смерти. Нет возможности собрать из них хотя бы одного отряда, способного держать щиты на передовой. А лекари? Где все лекари?

Она медленно поднялась. —Благодарю вас, Великий Магистр. Вы прояснили для меня очень многое.

Возвращаясь во дворец, она не произнесла ни слова. Гнев был слишком силён.

Писецкий и Алексей ждали её в кабинете.

— Ну? — спросил Алексей, увидев её лицо.

— Магистериум — это клуб для избранных, — отчеканила Маня. — Они десятилетиями душили магию в Империи, чтобы сохранить её как свою привилегию. Они не выпускают боевых магов, потому что не учат их. Совсем. Они учат светским фокусам для аристократических вечеров. Какое-то сборище фокусников, а не Магистрериум.

Писецкий безмолвно кивнул, как будто ожидал этого.

— Значит, списки «пропавших» магов — это и есть списки тех самых «опасных» простолюдинов, которых отсеяли? — уточнил он.

— И тех немногих дворян, кто осмелился протестовать, — добавила Маня. — Наш план не меняется. Мы вернём их всех. Я объявляю амнистию всем осужденным магам, если они готовы встать под мою руку. Но этого недостаточно.

Она подошла к столу и взяла чистый лист бумаги. —Магистериум больше не будет единственным местом, где учат магии. Мы создадим Имперскую Военно-Магическую Академию. Доступную для всех, кто обладает даром, независимо от происхождения. Обучение будет бесплатным, а направление — сугубо военным.

Алексей свистнул. —Магистериум взвоет. Это прямое объявление войны.

— Война уже идёт, — холодно ответила Маня. — И они все эти годы воевали на стороне врага, сами того, возможно, не понимая. Пусть воют. Мы с тобой, Лёш, подготовим техническое задание для Академии. А вы, Антон Антонович, — она повернулась к Писецкому, — ускорите поиски. Нам нужны не только боевые маги, но и преподаватели. Те, кто не забыл, что магия — это щит и меч, а не безделушка. Списки я передам Громову. Кому как не ему заниматься увеличением армии.

Она смотрела на них, и её дар Хранительницы подсказывал: это правильный путь. Она не будет ломать Магистериум. Она создаст ему альтернативу. Силу, которая будет верна не аристократическим кланам, а Империи. И тогда Магистрериуму придется поднапрячься, чтобы выпускать действительно сильных магов.

– И ещё, – добавила Маня, подумав, – Разместите во всех газетах эту новость. Пусть будет скандал, но мы даже сына лесной травницы возьмем на обучение. Ведь это вполне подходит под целительское направление. Где армия там и лекари. Каждая спасенная жизнь воина это активная, не требующая замены боевая единица.

"И сэкономленные бюджетные деньги на выплату пенсий по инвалидности и потери кормильца" – подумала Маня, но вслух не сказала.

– Они хотели оставить магию для избранных, — рассуждала она, глядя в окно в сторону белоснежных шпилей. — А я сделаю её достоянием своего народа. Посмотрим, чья магия окажется сильнее.

Глава 10. Против лома нет приёма, окромя другого лома.

Генерал Громов, стоя посреди сырого каземата самой мрачной тюрьмы Империи Каторжного замка Омской губернии, скептически хмурился. Он выполнял приказ Императрицы, но до сих пор не понимал, зачем ей понадобился этот старый упырь.

– Выпускай, что ли, своего колдуна, – буркнул он начальнику замка, который от счастья чуть не плакал.

А радоваться было чему. Каторжанин, который получил амнистию, не давал покоя всему каторжному замку. Абсолютно не управляемый и не боящийся никаких наказаний.

Дверь камеры со скрежетом отворилась. Внутри, на голой каменной плите, сидел мужчина. Лет шестидесяти, но плечистый, как медведь, с седой гривой волос и бородой, в которой застряли крошки хлеба. Лицо – в морщинах и старых шрамах, но глаза… Глаза горели ясным, молодым и насмешливым огнём. На его мощной груди виднелись синие узоры славянских языческих татуировок. Из его рта выходила дымка пара, на стенах камеры переливался иней.

– Ну что, барин, – хриплым басом произнёс узник. – Пришла пора побывать на волюшке, да погулять?

– Меня зовут Громов, – отрезал генерал. – И гулять ты будешь до кабинета Императрицы. У неё до тебя дело.

– О-о! – маг поднял бровь, и по его лицу пробежала ухмылка. – Знатная барыня заскучала без моих фокусов? Готов показать, как из боярской пятки щи варить!

Громов фыркнул, скрывая зарождающееся уважение. Этот человек, просидевший в каменном мешке десять лет, вёл себя так, будто только вчера зашёл сюда выпить. Как магу льда наказание карцером в каменном не отапливаемом мешке для него было лишь временем для медитации.

– Поведёшь себя плохо – вернёшься обратно. Понял, Буров?

– Буров… – маг задумчиво повторил свою фамилию, вставая во весь свой немалый рост. – Давненько никто по фамилии не называл. Забыл уж, как это. Иван Степаныч, да Иван Степаныч. Ладно, поведи, боярин. Поглядим, что за императрица у нас нынче объявилась.

Когда Буров вошёл в кабинет, Маня на мгновение опешила. Она ожидала увидеть сломленного узника, а перед ней стоял богатырь, от которого исходила такая мощная физическая и магическая аура, что воздух звенел. Он окинул её быстрым, оценивающим взглядом, и в его глазах мелькнуло одобрение.

– Ну, здравствуй, матушка-Императрица, – произнёс он без подобострастия, но с неожиданным почтением. – Слышал, ты на фронте солдат своей кашей кормила. Дело правительное. Армия сытой должна быть.

– Здравствуй, Иван Степанович, – ответила Маня, собравшись. – Садись. Говорят, ты лучший боевой маг Империи. А сидишь в тюрьме за «неповиновение властям и применение запрещённых заклинаний».

Буров громко рассмеялся, усаживаясь в кресло так, что дерево затрещало.

–Запрещённых! Это они так своё неумение воевать называют! Я всего-то пару талионских «чародеев» в их же собственный огненный шторм завернул. Не тянут они против моего ледяного шторма. Экономно вышло. Наши-то магистериумские фокусники, я гляжу, до сих пор мыльные пузыри пускают? Охладить пыл вражеский не могут?

Маня улыбнулась. Этот человек был глотком свежего воздуха после удушья Магистериума.

–Именно поэтому я тебя вызволила. Я создаю военно-магическую академию. Настоящую. Там будут учить не фокусам, а бить врага. И я хочу, чтобы ты стал её ректором.

Буров перестал ухмыляться. Его взгляд стал острым, цепким.

–Ректором? Меня? Бывшего каторжанина? Да твои бояре с ума сойдут.

–Мои бояре уже с ума сходят от моих указов, – парировала Маня. – Так ты согласен?

– А кто учиться-то будет? – спросил Буров, прищурившись. – Опять барские щенки?

–Все, – твёрдо сказала Маня. – Сын герцога и сын лесной травницы. Кто имеет дар и хочет служить Империи.

Иван Степанович задумался, постукивая толстыми пальцами по столу. Казалось, он просчитывал все возможные последствия.

–Ладно, – вдруг рявкнул он. – Согласен! Но с условием! Ученье – не светское гулянье. Будет жёстко. Будут слёзы, пот и синяки. Будут отчислять за неуместье. И моё слово – закон. Никаких боярских папок с ходатайствами. По рукам?

Он протянул свою лапищу, больше похожую на лопату. Маня, не колеблясь, пожала её.

–По рукам. Твоё слово – закон. Генерал Громов обеспечит тебе всю необходимую поддержку.

Громов, стоявший у стены, мрачно кивнул. –Лишь бы враг боялся. Остальное не важно.

– Вот и славно! – Буров поднялся, и его фигура словно заполнила собой весь кабинет. – Ну, что, матушка, давай мои будущие кадры искать будем? Ты их мани, а я их… э-э-эх… – он сладострастно потянул костяшки пальцев, – профессиональным взглядом оценивать буду.

Спустя неделю по всей Империи был обнародован указ о создании военно-магичечкой академии имени Марьяны I. Новость вызвала скандал, сравнимый с разорвавшейся бомбой. Аристократия неистовствовала.

Но в это же время по деревням и захолустным городкам пополз другой слух. Слух о том, что сама Императрица ищет одаренных людей. И что с ними будет работать сам легендарный Буров, тот самый свирепый маг льда, что говорил: «Пока я жив, мой бур талионскую броню точить будет!»

И первые смельчаки уже стучались в двери временного приёмного пункта академии – бывшего караван-сарая на окраине столицы. А внутри, за столом, восседая на бочке с квасом, Иван Степанович Буров с огоньком в глазах оценивал своих первых абитуриентов.

– Ну-ка, молодец, – гремел он на тщедушного паренька из дальнего села. – Говорят, у тебя руки от ушибов заживляют? А ну-ка, посмотрим, как ты с боевым ранением справишься!

Он достал из-за пояса тренировочный меч и с такой силой шлёпнул им по столу, что стол треснул пополам. Паренёк вздрогнул, но не отпрянул, а инстинктивно выбросил вперёд руки. Из его ладоней вырвался поток тёплого золотистого света.

Буров удовлетворённо хмыкнул.

–Сила есть. Дисциплины ноль, мясо на костях нет. Но это мы исправим. Главное дух у тебя сильный. Иди, записывайся. Следующий!

И глядя на это, Маня понимала – это будет не просто академия. Это будет кузница новой магической элиты Империи. Элиты, которая будет не фокусы показывать, а переть на врага, как бур, – напролом, сокрушая любую преграду. А дворяне негодование, что императрица, нарушая все приличия, шатается с бывшим каторжанином по кабакам.

Оставалось ещё одно дело, которое нельзя было откладывать - Сигизмунд.

Аудиенция лорда Сигизмунда была назначена с такой торжественностью, будто Империя готова подписать мировую. Он вошёл в кабинет в безупречном костюме европейского стиля, его лицо источало холодную уверенность. Холеный, гладко выбритый и надушенный французским дорогим парфюмом американец , он ожидал увидеть напуганную женщину, измотанную грузом проблем и шедшую на уступки.

Вместо этого он увидел Марьяну, суетливо расставляющую на своём столе чашки с молоком и тарелки с печеньем.

—Ах, лорд Сигизмунд! — всплеснула она руками, изображая лёгкую панику. — Проходите, проходите! Извините за беспорядок, знаете, с детьми… Они у меня такие непоседы!

Сигизмунд с вежливой улыбкой, за которой скрывалось легкое недоумение, занял предложенное кресло. Он собрался с мыслями, чтобы начать своё давно отрепетированное вступление о «разумном компромиссе», как дверь с треском распахнулась.

В кабинет влетела старшая дочь, Лиза, тринадцатилетняя девушка, очень похожая на мать, с разгорячённым лицом.

—Мама, он опять мой альбом с эскизами взял без спроса! — возмущённо крикнула она, указывая пальцем на младшего брата Вовку, который был на четыре года её младше. Вовка молчал и застенчиво жался в дверях.

— Это для урока истории! Тебе жалко что-ли?! — огрызнулся тот.

—Дети, дети, не при госте! — забеспокоилась Маня, бросая на Сигизмунда виноватый взгляд. — Лорд, вы уж извините, прямо беда с ними…

Сигизмунд кивнул с наигранным пониманием, но его брови чуть поднялись. Он попытался мягко направить разговор в нужное русло, начав говорить о гуманитарной катастрофе и тяготах войны для простого народа. В этот момент в кабинет вполз на четвереньках младший, Антошка, с дистанционной машинкой в руках. Не смотря на то, что ему было три года, он очень любил притворяться младенцем, словив, что за это его больше балуют.

— Вжжжжжж! — мальчик энергично управлял игрушкой, направляя её прямиком под ноги послу.

Сигизмунд, произнося пафосную фразу о «бремени ответственности», вдруг почувствовал, как колёса машинки бьют его по лодыжке. Он отшатнулся, едва не роняя стоявший рядом глобус, и его речь застряла в горле. На его идеально бесстрастном лице на мгновение мелькнула гримаса раздражения.

— Антошка! Немедленно убери! — прикрикнула Маня, но в её глазах читалось скорее умиление, чем настоящий гнев.

– Бей супостата! – пролепетал Антошка и достал из кармана игрушечный пистоль, который Маня сразу же забрала.

Она снова повернулась к Сигизмунду, вздохнув.

—Ну вот, никакого покоя. Вы хотели что-то сказать о перемирии?

Сигизмунд, пытаясь восстановить концентрацию и незаметно «прощупать» ментальную защиту Мани, снова начал свою речь. Но едва он собрался с мыслями, как в дверь постучали и вошла служанка с плачущей трёхлетней дочкой Аней на руках, у которой сломался любимый плюшевый единорог.

– Ваше Величество, княжич Антон сломал любимую игрушку моей дочери. – пожаловалась она.

– Антошка! – Императрица пригрозила пальцем, – Тебе своих игрушек мало?!

Маня с поистине материнским героизмом бросилась «чинить» игрушку обычной иголкой с ниткой, одновременно кивая Сигизмунду: «Я вся во внимании, продолжайте, пожалуйста!»

Атмосфера в кабинете была уже не дипломатической, а напоминала филиал детского сада. Сигизмунд, чья магия требовала точечной фокусировки и тишины, чувствовал себя как сапёр в окружении бегающих щенков. Каждая его попытка ментально «надавить» на Маню срывалась очередным детским катаклизмом.

Наконец, когда кризисы были временно улажены и дети, получив своё печенье, ненадолго удалились, Сигизмунд сделал последнюю попытку.

—Ваше Величество, несмотря на… семейные обстоятельства, давайте вернёмся к сути. Талион готов предложить почётные условия перемирия. По сути, это капитуляция, но мы оформляем её…

— Ой, знаете, лорд Сигизмунд, — перебила его Маня, откладывая иголку и внезапно глядя на него абсолютно трезвым, твёрдым взглядом. Всю наигранную суету с неё как ветром сдуло. — Насчёт капитуляции… Я передумала.

Она откинулась на спинку трона, и её поза стала властной.

—Мы чужой земли не хотим. Ни пяди. Но и своей — не отдадим. А раз уж речь зашла о наших землях… — она подняла палец, и её голос зазвучал сталью. — Напоминаю вам, что договор аренды Аляски истёк. И учитывая текущие обстоятельства, а именно — то, что Талион является враждебным Империи военным альянсом, о каком-либо продлении договора не может быть и речи. Империя готова забрать свои исконные земли назад. Со всеми причитающимися процентами за просрочку возврата.

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Даже привыкший ко всему Писецкий, невидимо стоявший в нише за портьерой, едва сдержал улыбку.

Лицо Сигизмунда стало маской ледяного бешенства. Его план рухнул. Его попытки ментального воздействия были сорваны. А вместо сговорчивой марионетки он получил ультиматум.

— Это… война, Ваше Величество, — прошипел он, теряя самообладание.

—Война уже идёт, лорд Сигизмунд, — парировала Маня, снова становясь той самой «клушей» и дожевывая печенье, оставленное младшим сыном. — Мы просто решили сменить тактику. С оборонительной на наступательную. А теперь извините, у меня дети, ужин… и подготовка к возврату законных территорий. Вас проводят.

Когда дверь за послом закрылась, в кабинет вошёл Алексей.

—Ну как? — спросил он.

—Сработало, — улыбнулась Маня, снова становясь собой.

— Он даже не понял, что его «прощупали» куда лучше, чем он пытался это сделать с нами. Аляска — это был отличный ход, Лёш.

— Исторические справки — моя слабость, — кивнул он. — Особенно когда они ставят в тупик зарвавшихся послов.

Маня подошла к окну, глядя, как кортеж Сигизмунда с ревом умчался от дворца.

—Теперь он побежит готовить новый удар. Но мы успели выиграть время. И показали, что имеем дело не с императрицей, а с матерью, защищающей свой дом. А дом у нас, — она обвела рукой горизонт, — ой какой большой.

– Уверен, что Аркадий ему уже передал информацию об будущих аудитах. Можем запускать программу "Морозко". – Алексей широко улыбнулся, впервые за долгое время.

Глава 11. Морозко вызывали?

Словно по мановению волшебной палочки, которой на самом деле был запущенный Алексеем алгоритм, по всей Империи ударили финансовые «морозы».

На следующий день после аудиенции, в самый разгар биржевых торгов, тысячи дворян и чиновников по всей стране получили идентичные уведомления от Имперского Банка: «УВАЖАЕМЫЙ КЛИЕНТ! В соответствии с Указом № 7-Б о противодействии оттоку капитала за рубеж в условиях военного времени, ВСЕ операции по переводу средств на счета иностранных банков и юридических лиц приостановлены до предоставления полного пакета документов, подтверждающих экономическую целесообразность и законность сделки (договоры, счета-фактуры, таможенные декларации). Операции, не подтверждённые в течение 72 часов, будут аннулированы, а средства перечислены в фонд пополнения государственной казны».

В столичных особняках и провинциальных усадьбах начался настоящий ад. Граф Альбинский, только что отправивший полмиллиона золотых на талионский курорт, где отдыхала его любовница, застыл с трубкой в руке, услышав от управляющего: «Деньги вернулись, ваше сиятельство, но на счет не были зачислены!». У князя Оболенского, пытавшегося перевести деньги за партию якобы «медикаментов», потребовали таможенные декларации, которых у него, разумеется, не было.

— Да как они посмели?! — визжала в истерике молодая княгиня Воронцова, узнав, что её ежемесячное пособие от «благотворительного фонда» из Франции заморожено. — Это мои деньги! На наряды!

— Какие наряды, матушка! — кричал её супруг, бледный как смерть. — Там же почти весь наш зерновой оборот! Сигизмунд нам за него уже половину оплатил! Теперь эти деньги… они их конфискуют!

– А нечего было зерно за границу отправлять! – верещала Воронцова.

– Да ты не понимаешь, империя наше зерно за копейки скупает! – парировал он.

– Ой ли?! – она отмахнулась веером, – Всего на десять процентов.

– Плюс налог. – снова парировал он.

– Твоя правда. – согласилась Воронцова, – Но теперь мы и этих денег не увидим. Звони в имперскую канцелярию, продавай зерно империи!

В подземном комплексе Тайной канцелярии царила атмосфера, напоминавшая улей. Алексей, не отрываясь от мониторов, отслеживал потоки данных. Его алгоритмы, наконец-то выпущенные на волю, работали с хищной эффективностью.

— Писецкий, смотрите, — он указал на схему, где алыми стрелами полыхали десятки транзакций. — Граф Потемкин. Три перевода в нейтральные банки на общую сумму, эквивалентную стоимости эскадрильи истребителей. В качестве цели указано «приобретение предметов искусства». Документов ноль.

Писецкий, стол за его спиной, с холодным удовлетворением щелкая ручкой и делая заметки в блокноте.

—Ордер на обыск у него уже в кармане. Продолжайте, Алексей Петрович. Гребите мусор. Чем его больше, тем полнее будет казна.

Они работали в идеальном тандеме: цифровые щупальца Алексея выискивали аномалии, а стальные клещи агентуры Писецкого сжимались вокруг виновных. Конфискованные средства мгновенно перенаправлялись по закрытым каналам в Министерство обороны.

Генерал Громов, получив первые отчёты, впервые за долгое время позволил себе широкую, почти медвежью ухмылку.

—Наконец-то! Я не проситель с протянутой рукой, а казначей с полным обозом! — он тут же отправил распоряжения на закупку новых партий бронежилетов, пайков и, что было самым важным, — современных систем ПВО, против которых магия Талиона была бессильна.

А в это время в кабинете Мани раздался настойчивый звонок. Это был верховный маг Магистериума. Его голос, обычно полный надменного спокойствия, теперь срывался на фальцет.

—Ваше Величество! Это беззаконие! Мои средства, выделенные на… на научные изыскания, заблокированы! Я требую…

— Требовать? — мягко перебила его Маня, с наслаждением попивая чай. — Вы можете требовать у своих студентов, чтобы они лучше пузыри надували. А у Империи вы можете только просить. И предоставить документы. Касается это всех. Слышите? В-с-е-х. У вас есть 72 часа на предоставление накладных или договора на оказание услуг.

Она положила трубку, зная, что это лишь первый визг возмущения. Но её это не волновало. Она смотрела на сводку, которую только что передал Алексей. За первые сутки операции «Морозко» было заблокировано и готово к конфискации средств на сумму, покрывающую треть годового военного бюджета.

«Хорошо, — думала она, глядя на сады, где сегодня не было видно фигуры Сигизмунда. — Вы хотели задушить нас экономически, лорд-посол. А мы вашу же удавку в кнут превратили. И теперь будем погонять ею ваших прихлебателей».

Она позвонила в колокольчик. Вошедшему курьеру императрица протянула короткую, ясную записку для Алексея и Писецкого: «Молодцы. Продолжайте. Следующий этап — "Метель". Начинайте точечные аресты по самым крупным и бездоказательным переводам. Пора показать, что шутить с императрицей-матерью — себе дороже».

Война с Талионом вступала в новую, финансовую фазу. И Империя, наконец, переходила в наступление.

Следующий указ Императрицы обрушился на общество подобно грому среди ясного неба. Даже её соратники сначала отнеслись к нему с легким недоумением.

— Обязательное генетическое тестирование для всего населения? И для иностранцев? — переспросил Алексей, просматривая черновик. — Маня, это… масштабно.

— Это необходимо, — твёрдо парировала она. — Народ кричит о падении рождаемости, но при этом у нас тысячи беспризорников на улице. Это не считая тех, что содержаться в детских домах. Дворяне шепчутся о «чистоте крови», при этом тайно плодят внебрачных детей по всем губерниям. Женщины не могут добиться алиментов, а дети не знают своих корней. Пора навести порядок и в этом хаосе.

Указ «О государственной геномной регистрации» был, как всегда, лаконичным и жёстким. Все граждане Империи, начиная с рождения, подлежали внесению в единый реестр ДНК. Тестирование было обязательным-- и… для всех иностранцев, пересекающих границу.

Основные положения были просты и гениальны:

1. Установление отцовства и алименты: Теперь любой ребёнок, зарегистрированный в реестре, автоматически получал генетический портрет, по которому можно было с вероятностью 99.9% установить отца и мать. Уклонистам от алиментов приходит повестка. 2. Право выбора для отцов: Если мужчина не готов платить алименты, он имеет право подать на опеку 50/50. «Хочешь участвовать в жизни – участвуй полностью. Не хочешь – плати», – гласила народная трактовка указа. Все-таки в большинстве случаев детей воспитывали именно матери, но и к ним была такая же позиция – алименты или 50/50. 3. Борьба с преступностью: Резко упростился поиск пропавших детей. Любой ребёнок, найденный на улице, мог быть в течение нескольких суток идентифицирован и возвращён в семью. Это в будующей перспективе, когда геномный фонд будет заполнен. 4. Удар по коррупции: Чиновник или дворянин, имеющий подставные фирмы на внебрачных детей автоматически попадал под проверку Тайной канцелярии на предмет соответствия доходов и расходов.

Последствия не заставили себя ждать. Крупный, краснолицый граф Орлов тыкал пальцем в чиновника приставной службы.

—Это беззаконие! Я не потерплю, чтобы какие-то шарлатаны ковырялись в моей крови! Это моё личное дело!

Чиновник, не моргнув глазом, ответил:

—Ваша светлость, без штампа о генетической регистрации ваш сын не будет зачислен в Павловский полк. Таков приказ.

Граф, скрипя зубами, сдал тест. Через неделю к нему нагрянули судебные приставы с требованием об уплате алиментов в размере половины прожиточного минимума на трёх детей от разных горничных.

Орлов упал в обморок, когда ему вручили постановление приставной службы с гербовой печатью империи. Его слишком шокировала новость о том, что теперь ему придется тратить деньги на бастардов, а не на любовниц.

Новость облетела свет, и его супруга, долго терпевшая его похождения, подала на развод, получив солидную часть его состояния.

Еще одно событие произошло в детском приюте «Ласточка». Молодая воспитательница с удивлением смотрела, как девочка-сирота семи лет по имени Катя, которую считали немой, радостно кричала «Папа!» и бросалась на шею смущённому кузнецу из соседней слободы. Мужчина, сдавший тест, со слезами на глазах обнимал дочь, которую он искал пять лет после того, как её мать, умирая от болезни, отдала ребёнка в приют, не назвав отца.

На границе тоже не обошлось без интересных событий. Талионский агент, пытавшийся въехать в Империю под видом торговца шёлком, с брезгливой гримасой сдавал мазок изо рта.

—Какое варварство! – ворчал он.

Его ДНК, проверенная по базе Тайной канцелярии, дала совпадение с нераскрытым убийством в приграничном городе пять лет назад. Лжеторговца арестовали, к изумлению его талионских покровителей.

Как и предсказывала Маня, указ вызвал волну негодования. Возмущались мужчины, привыкшие к безнаказанности, особенно дворяне. Возмущались некоторые женщины, боявшиеся, что теперь мужья заберут детей или узнают об измене. Но большинство простых людей встретило указ с одобрением.

— Наконец-то справедливость! – говорили на рынках. – Теперь всякий гуляка будет знать, что за свои поступки надо отвечать!

Криминальные сводки запестрели сообщениями о резком снижении числа изнасилований и случаев оставления детей в мусорных баках. Преступники поняли – теперь их можно найти по одной выпавшей волосинке.

Сигизмунд, узнав об указе, в ярости разбил хрустальный бокал об стену, самодовольное лицо американца было пунцовым. Его шпионам теперь было практически невозможно работать под прикрытием. Каждый агент, въезжавший в Империю, должен был оставить свой генетический паспорт.

В кабинете Мани Алексей и Писецкий подводили первые итоги.

—Социальное напряжение снижается, — констатировал Алексей. — По отчётам приставной службы поступления алиментов выросли на 400%. Детские дома начали пустеть. Пусть медленно, но у многих детей были родители, о которых ни те ни другие не знали. В нескольких роддомах вскрылись многочисленные факты подмены детей.

—Уголовная статистика впечатляет, — добавил Писецкий с лёгким оттенком уважения в голосе. — И мы получили мощнейший инструмент для контроля. Теперь любой заговорщик оставляет за собой не только цифровой, но и биологический след.

– Не все отцы плохие. – Маня улыбнулась, – Некоторым даже не сказали о наличие вот такого вот чуда.

Маня смотрела в окно, где на площади играли дети. Её дар Хранительницы Очага ликовал. Она чувствовала, как по всей Империи налаживаются разорванные связи, как дети обретают отцов, а несправедливость получает отпор...

Глава 12. Дети наше будущее.

За длинным столом из полированного дуба, в зале Собраний, где совместно с министрами принимались судьбоносные для Империи решения, царила напряжённая атмосфера. Маня сидела во главе стола, положив перед собой лаконичный проект Указа. Слева от неё — генерал Громов, чья могущественная фигура казалась инородной среди изящных министерских стульев. Справа, в своей привычной позе призрака, расположился Писецкий. Его не маркий серый костюм сливался с обивкой кресла, а тонкие пальцы медленно и методично перелистывали страницы чёрной, без каких-либо опознавательных знаков, книжечки. Тишину зала нарушали щелчки его ручки.

— Господа, — начала Маня, обводя взглядом собравшихся. — Мы много говорим о будущем Империи. Но будущее это — сидит сегодня за школьными партами. И наша задача — дать им не просто знания, а цель, ремесло и любовь к Родине. Я представляю на ваше обсуждение указ «О повышении статуса и качества образования».

Она кратко изложила основные положения: удвоение зарплат учителям и врачам, жёсткий психоотбор учителей, возврат «Букваря», профориентация и разделение на потоки после начальной школы.

Первым, как и ожидалось, среагировал министр финансов, граф Конокрадов, человек с вечно озабоченным лицом и цепкими глазами бухгалтера.

– Ваше Величество! Уважаемые коллеги! Увеличить расходы на учителей и медиков вдвое?! Это же колоссальная сумма! Казна, конечно, пополнилась благодаря… э-э-э… последним мероприятиям, — он нервно косился на Писецкого, — но эти средства предназначены для войны! Мы не можем тратить их на какие-то эксперименты!

— Это не эксперимент, граф, — холодно парировала Маня. — Это инвестиция. Инвестиция в человеческий капитал. Больной солдат — мёртвый солдат. Глупый офицер — предатель. Мы экономим на их лечении и обучении сегодня, чтобы завтра похоронить вдесятеро больше и проиграть войну.

В этот момент тяжёлый бас генерала Громова прорвал напряжённую тишину.

—Поддерживаю! — прогремел он, ударив ладонью по столу, отчего задребезжали хрустальные подвески люстры. — Наконец-то здравый смысл! Класс «Сталь и Огонь»? Это гениально! Мы получим призывников, которые уже знают строй, умеют читать карты и понимают, что такое дисциплина! Не сопливых юнцов, а будущих командиров! Это сократит сроки подготовки в училищах вдвое! Дайте мне таких — я всю Талионскую лигу к ногтю прижму!

Министр просвещения, сухопарый аристократ граф Тугодумов, скептически покачал головой. Он был плотью от плоти старой системы.

—Ваше Величество, мы рискуем низвести классическое образование до уровня ремесленного училища! Лишать детей прекрасного, мира искусства, философии… Это варварство! И зачем этот архаичный «Букварь»? У нас есть современные методики!

— Современные методики, которые производят полуграмотных выпускников, не способных связать двух слов? — мягко спросила Маня. — «Букварь» — это фундамент. А что касается искусства… Князь, скажите, много ли стихов вы помните наизусть со школы?

—Конечно! — возгордился Тугодумов.

—И это помогло вам эффективно управлять вверенным вам министерством? Или, может, помогло нашим солдатам на фронте?

Князь Щербатов раскрыл рот, но ничего не смог ответить.

– Все эти предметы можно изучать в качестве факультативов. Вместо разговоров о важном и ОДНКР например. Но историю оставляем во всех классах. Народ, не помнящий прошлого, не будет иметь будущего! – торжественно огласила Маня.

Тут в разговор вступил министр здравоохранения, барон Хилов.

—Психотестирование для медиков — это необходимость, которую мы ждали годами! Я сам видел, как в институты шли те, кто не смог поступить куда-либо ещё. Мы выращиваем равнодушных ремесленников, а не врачей! А двойной оклад остановит отток кадров в частные клиники и за границу. Это спасёт тысячи жизней.

Все переглянулись, удивившись как на Хилова подействовало принудительное лечение зубов в городской стоматологии. И неожиданно охоты спорить с императрицей у большинства министров поуменьшилось.

Споры продолжались. Конокрадов твердил о деньгах, Бесовченко, министр культуры — о «духовности». Громов и Хилов парировали железной логикой необходимости.

А Писецкий всё это время щелкает ручкой и вёл свои записи. Его рука выводила ровные строчки: «Конокоадов: против. Мотив — сохранение средств для личного обогащения через тендеры на армейские поставки. Связь с подрядчиком «Стальинвест» требует проверки.» «Тугодумов: против. Мотив — боязнь утраты контроля над системой образования как инструментом влияния аристократии. Курирует три частные гимназии, где обучение платное и элитарное.» «Громов: за. Мотив — прагматизм и усиление армии. Лоялен.» «Хилов: за. Мотив — отсутствует. Страх наказания перед императрицей.»

Он поднял глаза на Маню, и их взгляды встретились на секунду. В его стальном выражение она прочитала молчаливое одобрение и готовность предоставить ей все компрометирующие материалы на оппонентов, если это понадобится.

— Господа, — голос Мани прозвучал властно, положив конец дискуссии. — Мы не на философском диспуте. Империя ведёт войну на выживание. И нам нужны не всесторонне развитые эстеты, а здоровые, преданные и компетентные граждане. Указ будет подписан. Я у вас не спрашиваю разрешения! Я вынесла его вам для редакции и предложения дополнительных мер улучшения образования.

Она твёрдо поставила подпись на документе. —Князь Тугодумов, вам поручается разработка учебных планов для новых потоков. В сотрудничестве с генералом Громовым и министром Хиловым. Граф Конокрадов, изыщите средства. Я уверена, при желании вы найдёте, где оптимизировать менее важные статьи расходов. Например, на содержание дворцовых садов и автомобильный парк Министерства.

Конокрадов побледнел и кивнул, понимая, что это не просьба, а приказ. И теперь ему придется ездить за свой счет на работу. А жаба то давит, хоть и есть деньги на счете. Да столько, что всей его родне не потратить. Но жаба на него села такая, что плотно придала к министерскому креслу. После того как императрица заставила вернуть его все переведённые в фонд родственника деньги, Конкрадов чувствовал себя чуть ли не голым.

Совещание было окончено. Министры, бормоча что-то под нос, стали расходиться. Громов, проходя мимо Мани, одобрительно хмыкнул:

—Крепкий ход, Ваше Величество. Теперь хоть знать буду, откуда брать толковых младших офицеров.

Писецкий бесшумно подошёл к столу и положил перед Маней небольшую, сложенную вчетверо записку.

– Для сведения, Ваше Величество. На случай, если сопротивление реформе примет… более активные формы.

Маня кивнула, не глядя, и сунула записку в карман. Она знала, что там — имена, связи и потенциальные преступления самых ярых противников указа.Она не могла сейчас снимать министров со стульев и оставить страну совсем без управления. Хоть и вороватые они были, но в данный момент напуганы её реформами и будут работать честно, по крайней мере большинство.

Оставшись одна, она подошла к окну. Внизу, за стенами дворца, кипела жизнь. Скоро в школах закипят новые порядки. И она была уверена: это правильный рецепт для спасения Империи.

С подписанием указа по Империи прокатилась двойная волна: одна — реформы в школах, другая — становление Военной Академии, которую окрестили по сокращению ВМАМ. И если первая вызывала ропот и саботаж, то вторая напоминала пробуждение спящего вулкана.

В школах началось немедленное переустройство. Учителя, получив первые ведомости с удвоенными окладами, сначала не поверили своим глазам, а потом взялись за работу с невиданным рвением. В классах появились новые карты, приборы, а в мастерских — настоящее сырьё и инструменты. Но не всё шло гладко.

Граф Тугодумов, выполняя приказ императрицы, но саботируя его по сути, прислал в министерство просвещения «Примерный учебный план», который был заполнен никому не нужными дисциплинами вроде «Генеалогии знатных родов» и «Основ светского этикета» для класса «Сталь и Огонь», а так же уроки тригонометрии для класса "Жива", куда должны были идти будущие целители.

Узнав об этом, Маня не стала даже вызывать его на ковёр. Она просто переслала план Громову. На следующий день в кабинет Тугодумова ввалились два плечистых офицера из личного резерва генерала.

—Его превосходительство просил передать, — сказал один, положив на стол новый, испещрённый пометками Громова план, — что ваши «танцы с веером» он оставляет для своих балов. А его будущие солдаты будут учиться по этому. И чтобы к утру всё было утверждено. Понятно?

Тугодумов, бледный, кивнул. Громовский план был жёстким, практичным и не оставлял места для аристократических закидонов. Заодно граф Тугодумов исправил планы для остальных классов.

Тем временем, в ВМАМ творилось нечто невообразимое. Иван Степанович Буров, получив в распоряжение заброшенные армейские казармы на окраине столицы, превратил их в кузницу кадров своей мечты.

На плацу, где раньше маршировали солдаты, теперь творилось нечто нестандартное.

—Эй, молокососы! — гремел Буров, наблюдая, как группа пятнадцатилетних парней и девчонок в потных майках пытается синхронно создать магический щит. — Вы что, обои клеить собрались? Этот пузырь и вороньего клюва не выдержит! Чувствуйте энергию соседа! Доверяйте ему! Вы же не в Магистериуме фокусы показывать! А вы там сзади, а ну поддайте жару!

Один из учеников, сын обедневшего дворянина барона Барсукова, возмущённо поднял мокрую рыжую голову:

—Иван Степанович! Мы уже шесть часов без отдыха! Это издевательство!

Буров подошёл к нему вплотную.

—На фронте, Барсук, талионский менталист тебе не отдых даст, а мозги через уши вытянет! Считаешь, что ты слишком знатен для этого? — он окинул взглядом весь взвод. — Запомните раз и навгда! Здесь нет князей и холопов! Здесь есть будущие воины Империи и её будущий балласт! Кто кем станет — решаете вы! Теперь все — бегом на полосу препятствий! Используем магию для ускорения преодоления!

Его методы были грубы, даже жестоки, но эффективны. Он не просто учил магии — он ломал старые стереотипы и строил на их обломках новое братство. Уже через месяц его «недомаги» смогут слаженно прикрыть роту пехоты защитным куполом. А самые одарённые уже начинали осваивать атакующие заклинания, от которых у ветеранов-магистериумцев волосы вставали дыбом. Просто по тому, что в магистериуме забыли главный закон магии – чтобы расширить резерв нужно итстощить его досуха.

Первые результаты реформы образования не заставили себя ждать.

На одном из участков фронта, где ученик 11б набора класса «Сталь и Огонь», приехал на фронт где служил его отец с гуманитарной помощью в качестве волонтера, не растерявшись, грамотно использовал знания тактики, полученные в школе. Он организовал засаду и отбил атаку превосходящих сил талионцев, понеся минимальные потери. В донесении он упомянул: «Применены знания, полученные в ходе общеобразовательной программы».

Громов, прочитав рапорт, хмыкнул и наложил резолюцию: «Отличник. Представить к награде. В школы — копию рапорта для мотивации учеников».

А в глухой деревне, где новый фельдшер — выпускник ускоренных курсов, введённых по указу Мани — сумел правильно диагностировать и предотвратить эпидемию тифа, ему местные мужики вручили самотканый половик со словами: «Спасибо, отец. Живы тобой остались».

Сигизмунд, получая сводки, сжимал кулаки. Его агенты доносили о растущем патриотизме, о новых методах обучения, о странной и страшной Академии Бурова под непонятным названием ВМАМ. Он понимал — Империя не просто держит удар. Она перерождается, становясь сильнее и монолитнее. Его изящные интриги разбивались о простую, суровую прагматичность «императрицы-матери».

Однажды вечером Маня, Алексей и Писецкий подводили итоги.

—Тугодумов продолжает вставлять палки в колёса, но уже осторожнее, — доложил Писецкий. — Боится Громова. Школы постепенно перестраиваются. Учителя мотивированы деньгами, ученики — перспективой.

—А Буров творит чудеса, — с уважением сказал Алексей. — Его «студенты» на последних учениях устроили такой магический шторм, что наблюдатели из Магистериума сбежали, крича о «кощунстве». Громов в восторге.

—А самое главное, — улыбнулась Маня, глядя на отчёты о первых успехах её выпускников на фронте и в глубинке, — они уже начали приносить пользу. Не в будущем, а сейчас. Значит, мы на правильном пути.

Она смотрела в ночное небо. Её Империя, её большой дом, учился, лечился и креп. И каждый грамотный солдат, каждый спасённый больной, каждый юный маг, готовый грудью встать на защиту Родины, был лучшей наградой для Хранительницы Очага. Война продолжалась, но теперь у Империи появилось то, чего не было у Талиона — несгибаемая воля и обновлённая, сильная кровь.

Но встала проблема нехватки кадров. Нужно ускорить набор в военно-магическую академию, а так же талантливых инженеров и программистов. И Маня придумала выход. Гранд имени Алексея Половникова, своего мужа. Теперь даже школьник, если он гений, мой получить контракт с империей в случае победы на олимпиаде. Никаких бумажных грамот. Только денежное вознаграждение, а для самых одаренных предложение о работе.

В кабинет Мани осторожно постучались внутрь вошла Лиза.

– Мам, а можно я тоже?! – спросила она.

– Что тоже, Лизочка?! – не поняла Маня.

– Тоже пойду учиться в ВМАМ?

И Лиза не смело выставила перед собой руки, слабо подсвеченные золотым сиянием.

– Лёш! – выкрикнул Маня, – У Лизки тоже дар проснулся!

– Честно говоря я думал, что у неё твой дар будет. – недоумевал Алексей.

– Ну что ты, Лёш, – Маня мягко улыбнулась, – магия статистике не поддаётся, она по сердцу выбирает. Лиза вон у нас какая серьезная и заботливая. Вот и пошла в твою бабку.

И действительно, сам Алексей никаким даром не обладал как и его родители, но его бабка была знахаркой.

– Так можно?! – робко повторила свой вопрос Лизка.

– Ну конечно можно! – ответила Маня, взглянув на кивающего Алексея. – Только ты в академии о своих родителях не распространяйся. Так безопаснее будет. Надо де, моя дочь целитель! Счастье то какое! Ты спасешь много жизней, я уверена.

Лица смущенно улыбалась в объятиях матери и поглядывала на до вольного отца.

– Поздравляю! – вмешался Писецкий и, трижды пощелкав ручкой, сделал очередную заметку, – Подготовлю приказ о зачислении вас ваше высочество.

Глава 13. Алмазы добывают в грязи.

Еще одна проблема беспокоила Маню. Реформы давали плоды, но ростки были слишком хрупкими. Школы и Академия Бурова работали на перспективу, а война требовала талантов здесь и сейчас. Особенно остро чувствовалась нехватка технических специалистов – инженеров, способных улучшить оружие, и программистов, которые могли бы развивать системы Алексея и противостоять кибератакам Талиона.

Идея родилась у Мани во время вечернего чаепития на балконе, когда она наблюдала, как её младший сын с упоением собирал сложный механический паровозик. Воздух, густой и сладкий от цветущих лип, едва колыхал занавески.

– Почему мы должны ждать, пока человек окончит институт, чтобы понять, что он гений? – спросила она у Алексея. – Талант виден сразу. Его нужно просто найти и дать ему возможность расти. Сразу.

– Ты теперь императрица и можешь это изменить, – отрываясь от планшета, ответил Алексей.

– Ах, я чуть не забыла! – в шутку всплеснув руками, ответила ему Маня.

Так на свет появился Имперский Грант имени Алексея Половникова для выпускных классов, названный так в честь мужа императрицы Марьяны.

– Лёш, давай записывай, – попросила она. – Первое, никаких бумажных грамот. Вместо них – солидное денежное вознаграждение для победителей и призёров всех имперских олимпиад – от математики и физики до основ программирования и магической теории. Второе, прямой контракт. Любой школьник, показавший выдающиеся способности, может сразу после победы получить официальное предложение о работе или целевое направление в вуз с полным госфинансированием и обязательством работать на Империю. Третье, обход бюрократии. Решение о присуждении гранта и контракта будет принимать специальное жюри, куда войдешь ты, Писецкий и Буров. Ваш вердикт будет окончательным и не подлежит обжалованию.

Эффект был подобен разорвавшейся бомбе. В одной из провинциальных школ учительница математики, получившая недавно первую удвоенную зарплату, впервые за долгие годы выставила на областную олимпиаду своего самого способного, но бедного ученика из выпускного класса – сына прачки. Ведь раньше участники сами платили взносы за участие в олимпиадах, фактически сами себе оплачивая бумажные грамоты. Мальчик, которого одноклассники дразнили «заучкой», решил все задачи, включая самую сложную, с которой не справились столичные вундеркинды.

Через три дня в их убогую квартирку пришёл не районный чиновник с грамотой, а курьер из министерства с толстым конвертом с деньгами и срочной телеграммой: «Протоколом жюри гранта имени А. Половникова вам присуждена стипендия и целевое место на факультете экономики Имперского Технического Университета. Явка для заключения контракта обязательна».

Мать мальчика сначала не поверила, а потом плакала от счастья. Учительница получила премию для дальнейшего мотивирования так же хорошо обучать своих учеников.

Иван Степанович, наплевав на все условности, устроил собственную, «буровскую» олимпиаду по выживанию из собственных средств. Соревнования проходили на залитом солнцем плацу, от раскалённого песка пекло даже сквозь подошвы. Задания были немыслимы: не просто создать шар огня, а удержать его в ледяном вихре, который исполнял сам Буров; не просто поднять камень, а сделать это одной левой рукой, пока правой рисуешь защитную руну.

Победителем вышел угрюмый паренёк, который до этого вообще не проявлял особых магических способностей. Дело было в мотивации.

– Вот чёрт! – радостно рявкнул Буров, хлопая юношу по плечу так, что тот едва устоял. – Вот оно! Из тебя, браток, спеца делать будем! На стипендию его! И двойной паёк!

Реакция элиты была предсказуемо яростной. Граф Тугодумов, чей сын провалился на олимпиаде по истории, вскипел:

– Это уничтожение традиционной системы наград! Как же почёт? Как же уважение?

На что Маня ему спокойно ответила:

– Граф, уважение – это когда твой сын может купить хлеб. А почёт – когда он этот хлеб заработал сам, а не получил по вашей фамилии. Ваш сын может подать апелляцию, если считает, что набрал больше всех очков. Вы вольны идти в суд.

Сигизмунд же, узнав о новой реформе через гранд, в ярости разорвал донесение. Его план, успешно работающий не один десяток лет, заключался в том, чтобы переманивать уже готовых российских специалистов. А Маня выращивала их сама, с самого корня, и сразу привязывала к Империи контрактами и деньгами. Он терял почву под ногами.

Спустя месяц Алексей, Писецкий и Маня смотрели на первые итоги. Они сидели в прохладном кабинете, спасаясь от начавшейся за окном грозы.

– Мы нашли двенадцать человек, которых можно без преувеличения назвать гениями, – доложил Алексей. – Четверо – программисты. Они уже помогают мне дописывать код для системы отслеживания финансовых потоков. Один школьник изобрел новый алгоритм шифрования.

– Пять человек – чрезвычайно сильные стихийники, – добавил Писецкий. – Буров уже зовёт их в свою «группу особого назначения». Правда, ему остро не хватает преподавателей.

– А главное, – улыбнулась Маня, – мы дали надежду тысячам. Теперь каждый родитель, каждый учитель знает – если в ребёнке есть искра, её заметят и разожгут в пламя. Не за красивые глаза, а за ум.

Она смотрела на звёздное небо, проступившее в разрывах туч, представляя, как где-то там, в маленьких городках и деревнях, загораются новые звёздочки – будущие инженеры, маги, учёные. Её Империя не просто училась воевать. Она училась расти, находить и лелеять свои таланты. И в этой войне умов и душ у Талиона не было ни единого шанса.

Но иностранные агенты не сидели сложа руки. Они начали действовать в информационном поле. Неприятная весть достигла Академии Бурова в виде ядовитой статьи в столичной газетёнке «Светские вести», которую кто-то подбросил в столовую. Заголовок кричал: «Концлагерь для магов: как под видом патриотизма калечат наших детей». Та же самая статья разлетелась по новостным лентам в соцсетях.

Статья была шедевром пропагандистской лжи. В ней «очевидцы» и «эксперты» с придыханием описывали «нечеловеческие условия» в Академии: истощение магического резерва до кровавого носа, избиения за малейшую провинность, психологический террор и «варварские» методы, «противоречащие всем канонам Высокого магического искусства». Особый упор делался на «опасность для психики» и «угрозу магически нестабильных уродов в будущем от перенапряжения».

Тишина в столовой повисла тяжёлая, звенящая. Потом зал взорвался возмущённым гулом. Но не так, как ожидали авторы статьи.

– Да как они смеют?! – вскочил Барсуков, которого Буров когда-то за глаза звал «Барсуком». Его лицо пылало благородным гневом. – Я здесь спать научился с открытым одним глазом и щитом в полсилы! Это спасёт мне жизнь на войне!

– Они называют это истощением? – фыркнула коренастая девушка-землемаг по прозвищу Громила. – Это называется РАБОТА! Когда я пришла сюда, я могла камушек сдвинуть. А сейчас – стену из земли поднять!

– Психологический террор? – усмехнулся угрюмый стихийник, победитель внутренних соревнований академии, Елисей. – Да Иван Степанович как отец родной! Суровый – да. Но он за нас горой. Он последнюю краюху хлеба разделит.

Все курсанты прекрасно знали о состоянии бюджета академии и о том, что деньги на стипендии для самых необеспеченных Буров даёт из своего кармана.

В этот момент в столовую вошёл сам Буров. Он был спокоен, но в его глазах бушевала буря. Он молча взял газету, пробежал глазами и медленно, с наслаждением, разорвал её пополам, а потом ещё и ещё, пока от неё не остались клочки.

– Ну что, молокососы, – его голос пророкотал, заглушив гул. – Прочли сказки на ночь? Понравилось? – Это ложь, Иван Степанович! – выкрикнул Барсуков. – Клевета! – подхватили другие.

Буров обвёл их взглядом, и его суровое лицо смягчилось на долю секунды. – Знаю, что ложь. Но враг не на фронте. Он здесь. Он боится нас. Боится того, что мы становимся сильнее. И теперь он пытается сломать нас не заклинаниями, а словами. Слюнями ядовитыми.

Он прошёлся между столами, его мощная фигура казалась ещё больше.

– Им не нужны вы здоровые и сильные. Им нужны вы – жалкие, обиженные, бегущие к ним за подачкой и жалостью. Они хотят, чтобы вы поверили, что вы – жертвы. А кто верит, что он жертва, тот ей и становится.

Он остановился посреди зала. – Так кто вы? Жертвы? Или Воины Империи?

Ответом ему был одновременный крик всех курсантов. Десятки пар глаз горели решимостью. Это было красноречивее любых слов.

– Вот и славно, – Буров хмыкнул. – А теперь все на плац. Жара спала, самое время подвигаться. Сегодня отрабатываем синхронное парирование ментальных атак. Будет весело.

Но на этом атака не закончилась. На следующий день к воротам Академии подкатила карета с гербом Магистериума. Из неё вышел сам Верховный Магистр в сопровождении двух надменных архимагов и, что было хуже всего, – группы журналистов с камерами-обскурами.

Буров встретил их на пороге, загородив собой вход. Он был в потрёпанном тренировочном кителе и выглядел как разъярённый медведь.

– Куда пожаловали? На зверинец посмотреть? – его голос звучал как скрежет камня.

– Мы здесь по долгу службы, Иван Степанович, – холодно произнёс Верховный Магистр. – Поступили тревожные сигналы о нарушении базовых прав учащихся и изуверских методах тренировок. Мы обязаны провести проверку. Как никак мы высший магический орден.

– Моя Академия – режимный объект, – отрезал Буров. – Без разрешения Императрицы – ни ногой.

– А мы, – вступил один из журналистов, – действуем в рамках закона о свободе прессы. Народ должен знать правду!

В этот момент из-за спины Бурова раздался голос: – Правду? Хотите правду?

Вперёд вышел Елисей. Он был бледен, но смотрел прямо в глаза непрошеным гостям.

– Правда в том, что до прихода сюда я был никем. Деревенский дурачок, который мог только искорки пускать. А сейчас… – он повернулся к тренировочным манекенам на плацу и, не говоря ни слова, резко выбросил вперёд руку. Воздух содрогнулся, и один из манекенов, сделанный из дуба, рассыпался в труху под сокрушительным напором сжатого огня.

Журналисты отшатнулись. Маги Магистериума недовольно зашептались.

– Вот вам правда, – тихо, но чётко сказал Елисей. – Здесь нас не ломают. Здесь нас куют.

– Здесь нас делают сильными! – подхватила Громила, выходя вперёд. – Сильными, чтобы защищать наших отцов и матерей там, на фронте! А вы со своими «канонами» и «красивыми жестами» только хоронить их умеете!

К ним стали подходить другие курсанты. Молча, без агрессии, но сплочённой стеной. Они стояли за спиной своего ректора – загорелые, в потной форме, с руками в ссадинах, но с прямыми спинами и горящими глазами. От них исходила такая аура единства и непоколебимой воли, что магистры Магистериума невольно отступили на шаг. Их безупречные мантии и жезлы вдруг показались жалкой бутафорией перед этой суровой реальностью.

Буров смотрел на своих «недомагов», и в его глазах, помимо привычной суровости, читалась неподдельная, отеческая гордость.

– Ваша «проверка» окончена, – сказал он, и в его голосе не было места возражениям. – Вы всё увидели. А теперь – с моей законной территории – вон! И передайте агентам Талиона, – он посмотрел прямо на камеры, – что его сказки наших ребят не напугают. Только злее сделают.

Карета уехала. Статьи, конечно, вышли. Но теперь в них, помимо лжи, были и кадры – кадры сплочённых, сильных молодых людей, готовых грудью встать за своего командира и свою страну.

Вечером того же дня Маня, получив отчёт от Писецкого, улыбнулась.

– А Громов был прав, когда характеризовал Ивана Степановича – он не просто ректор. Он – отец целого братства. И против такой семьи клевета бессильна.

Она была права. Атака Талиона не сломила дух Академии. Она его закалила. Теперь ученики Бурова знали – они не просто учатся. Они воюют. И их оружием была не только магия, но и несгибаемая воля. А еще скоро в Академии прибудет пополнение из учителей и начнется новый набор. Лиза, у которой уже два месяца маялась от безделья на летних каникулах, уже матери всю плешь проела с вопросами о поступлении.

Глава 14. Старая гвардия вступает в бой.

– Куда вас всех, чертей полосатых, девать?! – ворчал Буров себе под нос, бессильно швыряя очередную папку на заваленный бумагами стол. За окном, под палящим августовским солнцем, воздух дрожал, словно раскалённый над горном, а цикады оглушительно трещали, заглушая даже отдалённый гул толпы.

Воздух в кабинете Ивана Бурова был густым и спёртым, пахнущим пылью, потом и магией. Он пятый час подряд просматривал кипы заявлений – горы бумаг, каждая из которых была воплощением юношеской надежды, амбиций и страха.

От главных ворот академии и до самого горизонта проспекта, стояла, гудела и волновалась нескончаемая толпа. Сыновья обедневших дворян в бархатных камзолах, дочери купцов в модных платьях, коренастые деревенские парни и девчата с мозолистыми руками и горящими глазами – все они хотели одного: стать «буровцами». Их лица, залитые солнцем и покрытые каплями пота, сливались в одно пестрое, дышащее полотно.

А он, Иван Степаныч Буров, сидел и понимал, что тонет. Одному ему, даже с его медвежьей силой и железной волей, с этим потоком не справиться. Нужны были учителя. Не теоретики из Магистериума, не придворные фехтовальщики. Нужны были ветераны. Люди, которые знают войну не по учебникам тактики, а по запаху крови, пороха и страха. Люди, прошедшие через ад и оставшиеся в живых, чтобы рассказать об этом другим.

Дверь в кабинет с скрипом открылась, не предваряемая стуком. На пороге стоял генерал Громов. Суровое лицо выдавало усталость, но в глазах горел знакомый всем военным огонь.

– Ну что, Иван Степаныч, – голос генерала пророкотал, заглушая отдалённый гул толпы, – почувствовал, каково это – быть популярным?

– Попробуй сам постоять у ворот, или разобрать все эти заявки, – хрипло парировал Буров, откладывая папку. – Пришёл помочь или позлорадствовать?

– Помочь, – коротко бросил Громов, разваливаясь в кресле напротив. – Приказ Императрицы. Амнистия. Всем, кто готов служить под её рукой. Я прочесал все «Тюремные замки» и задворки гарнизонов. Нашёл тебе… кое-кого.

Он швырнул на стол Бурова тонкую, потрёпанную папку. Не чета тем стопкам, что лежали повсюду. В ней было всего пять личных дел. Но от них, казалось, исходил запах железа, крови и пороха.

Буров медленно, почти неохотно, открыл первую папку. Его глаза сузились. – Гордей Угрюмов, Омский острог. Приговорён за неподчинение приказу об отступлении под Чертовым Перевалом. Спас ценой своего положения окружённую роту, прикрывая отход.

– Он не отступил, когда другие побежали, – мрачно констатировал Громов. – Его бы орденом наградить, а не под трибунал отдать. Старая болезнь – командиры, думающие больше о карьере, своём авторитете и власти, а не о солдатах.

Буров открыл вторую папку. На портрете личного дела была изображена красивая женщина с огромными зелёными глазами. Лиана Сучкова, тюремный замок Томской Губернии. Диверсант-иллюзионист. Осуждена за ликвидацию талионского генерала Кеслера без приказа Штаба.

– Тот самый Кеслер, что устроил резню в госпитале под Белым городом, – пояснил Громов, не дожидаясь вопроса. – Никто не мог доказать его причастность. Она просто ликвидировала врага, не требуя доказательств. Помню, как её последние слова на суде летали по армии несколько лет: "Не важно, сколько у врага преступлений. Убить я его могу всего один раз."

Буров открыл третью папку. Гномов Михайло. Инженер-самоучка. Статья – Нарушение правил эксплуатации магических артефактов, повлёкшее значительный материальный ущерб. Взорвал ползавода во время испытаний нового конденсатора.

– Он был на десять лет впереди всех наших академиков, – фыркнул Громов. – Просто никто не понимал, что он творит. До поры до времени. И вот на этого посмотрите, уникальный представитель.

– Виктор Староран, – зачитал Буров, – Полевой врач. Осуждён за применение запрещённой магии крови. Спас два десятка солдат от гангрены в полевых условиях, когда закончились медикаменты. И что, комиссия сочла его методы «противоречащими медицинской этике»? Умершие, видимо, были большими сторонниками этики.

– Поэтому и говорю, что интересный представитель лекарей. Вкрутился даже в таких условиях. Спас и ребят, и их конечности, – Громов хмыкнул и, довольный, сложил руки на груди.

– А это у нас кто? – Буров открыл пятую папку, – Агата Воронина, менталист. Несанкционированное проникновение в сознание офицера для получения информации.

На портретном фото была совсем молодая цыганка.

– Раскрыла сеть шпионов в штабе армии, – голос Громова стал тише. – Доказательств не было. Только её уверенность. Оказалось права.

Буров закрыл последнее дело и долго молча смотрел в окно, на шпили нового, строящегося корпуса Академии, у подножия которого сушилось на верёвках выстиранное камуфляжное белье – словно гирлянды, украшающие суровую крепость.

– Отбросы системы, – наконец прохрипел он. – Которых система же и клеймила. И которых теперь сама же и боится.

– Именно, – кивнул Громов. – Императрица дала им шанс. А ты дашь им дело. Они опытные, злые и знают о настоящей войне всё. А ты, Буров, умеешь работать с такими.

– Давайте-ка, пообщаемся с ними. Посмотрим, какие из них учителя выйдут.

Пятерку бывших осужденных привезли на рассвете, когда над Академией только-только начинал рассеиваться холодный утренний туман, обещающий новый знойный день. Не на карете, а на простом армейском грузовике с зарешечёнными окнами. Пятеро человек в поношенной, лишённой знаков различия форме вышли на плац, щурясь от непривычно яркого утреннего света. Они не походили на легенд. Они выглядели… обычными. Уставшими, исхудавшими, с потухшими глазами. Но в их позах, в том, как они невольно встали в подобие боевого порядка, чувствовалась привычная, отточенная годами привычка.

Буров ждал их, стоя посреди плаца в своём красном потрёпанном кителе. Рядом, выстроившись в две шеренги, замерли его старшие курсанты – Барсуков, Елисей, Громила и другие. Те, кто уже прошёл горнило боя. Они смотрели на новоприбывших с холодным, изучающим любопытством, смешанным с лёгким пренебрежением. Но совсем лёгким, ведь Буров, за которым они сейчас и в огонь и воду пойдут, тоже из бывших каторжников.

Буров обошёл «пятёрку», его тяжёлый взгляд скользил по каждому лицу, будто пытаясь найти что-то.

– Гордей, – бросил он, остановившись перед коренастым мужчиной.

– Так точно, – голос у мужика был низким и глухим, как подземный гул.

– Слышал, ты умеешь держать удар. А ребят научишь? Не просто щит ставить. А держать его, когда за спиной – отступающие, а перед тобой – вся ярость врага.

Гордей медленно кивнул, его каменное лицо не дрогнуло.

– Научу.

– Лиана, – Буров повернулся к худой женщине с пронзительным взглядом больших зелёных глаз. – Говорят, ты лучший стелс-мастер в империи? Научить моих Орлов сможешь?

На губах Лианы дрогнул подобие улыбки.

– Попробую.

– Михайло! – Буров почти крикнул, глядя на невысокого человека с обожжёнными руками. – Ты знаешь, как заставить даже камень кричать. Твои идеи разрывают шаблоны. Но я тебя прошу, работой только в своей мастерской и все испытания на полигоне!

Гном что-то бормотал себе под нос, не отрывая взгляда от сильванитовых жил на костюме Елисея. Буров с трудом расслышал: "Кристаллографическая ось смещена... аннигиляция потока на 3%... кто это дитя сапожника собирал? Да я тут за полчаса КПД на двадцать подниму!"

– Виктор Староран, – Буров остановился перед суровым мужчиной с сединой на висках. – Врачи учат лечить. Ты научишь – поднимать из мертвых. Когда нет лекарств, нет времени, а есть только боль и необходимость идти вперёд.

Виктор молча кивнул, его усталые глаза на мгновение встретились с взглядом Бурова, и в них мелькнуло понимание.

– Агата, – наконец, Буров посмотрел на молодую женщину. Её взгляд был самым тяжёлым. – Талионцы умеют бить по мозгам. Ты научишь их защищаться. Война – это не только свист пуль. Это тишина в собственной голове после боя. Это взгляд в глаза товарищу, которого не смог спасти. Построй им крепость внутри. Чтобы ничто чужое не могло туда проникнуть.

Агата медленно склонила голову.

– Я научу их стоять. Даже когда падать хочется.

– Отлично! – рявкнул Буров, – Прошу переодеться в форму и приступать к своим обязанностям. У нас много новичков. Целители в отдельном корпусе.

Затем Буров развернулся к своим курсантам.

– Слышали, молокососы? – его голос пророкотал над плацем. – Это – ваши новые учителя. Они не будут вас хвалить. Они не будут с вами нянчиться. Они будут ломать вас о свою правду. Они – грешники, еретики и нарушители. И именно поэтому они знают, как победить в этой войне. А теперь разойдись! Елисей, набирай первый взвод из новичков на полосу препятствий! Хочу посмотреть, что ты выжмешь из них без сильванитовых костюмов!

Курсанты, ещё минуту назад смотревшие на новичков свысока, засуетились. А пятёрка новых преподавателей медленно разошлась, каждый в свою новую комнату, чтобы привести себя в порядок и чуть позже познакомиться с курсантами. И в этот момент что-то изменилось в атмосфере Академии. Появилась новая, тяжёлая, неумолимая нота. Нота опыта, купленного кровью. Нота настоящей войны, которая пришла сюда не в виде вражеских снарядов, а в лице пяти усталых людей, получивших второй шанс.

Иван Буров, глядя, как Гордей с каменным лицом наблюдает, как Елисей с ледяным спокойствием разбирает первую же ошибку курсантов на полосе, а Лиана бесшумно растворяется в тени казармы, чтобы провести свой первый «урок» маскировки, чувствовал, как тяжелеет его плечо от новой ответственности. Но в то же время в его душе загоралась искра надежды. Теперь у него была не только молодость и ярость. Теперь у него была старая, закалённая в боях сталь. И вместе они могли выковать армию, которую не остановить ничем.

– А это ты хорошо придумал, – Громов кивнул в сторону Елисея, – Старшие тренируют младших. Воспитываешь юных командиров с первого курса.

– Так и есть. А еще стимулирую остальных помогать. Мои младшие инструктора получают стипендию, – ответил Буров.

– Слышал я, что со своего кармана ты её выплачиваешь, – недовольно проворчал Громов. – Ты бы императрице сказал. Она тебе не откажет.

– Да мне пока хватает, – отмахнулся Буров, с ухмылкой наблюдая, как Барсук демонстрирует приёмы рукопашного боя прибывшему сегодня курсанту.

– А когда у тебя их будет не трое, – Громов ткнул пальцем в Громилу, которая со смехом показывала маленькой хрупкой девочке, как прицельно стрелять камушками по мишени, – а, например, десять?

– Хм, пожалуй, ты прав. Придется к барыне идти на поклон.

Буров скривился, словно лимон съел, а Громов расхохотался от души, так что стены академии захохотали эхом вместе с ним, смех потонул в оглушительном треске цикад, возвещающем о пике летнего зноя.

Глава 15. Горячие головы.

Решение снова отправиться на фронт с новой партией провизии и оружия Маня приняла без колебаний.

– Солдат должен видеть свое командование, а командование – солдата, – заявила она, и спорить с этим было бесполезно.

В её свите были не только боевые маги-телохранители, но и десяток лучших курсантов Бурова – в качестве «наблюдателей». Громов, узнав об этом, только хмыкнул: «Пусть посмотрят, куда их готовят. Лишним не будет».

Академия Бурова отреагировала на новость как на очередной этап экзамена. Барсуков, Елисей, Громила и несколько курсантов с целительского факультета – все они были полны юношеского задора и уверенности в своих силах. Им не терпелось применить наработанные навыки, увидеть врага и доказать свою пользу. Не в восторге были лишь мадемуазель Верди и мадам Гросс, гувернантки императорской четы. Если бы поездка была на поезде, как и полагается традициями императорских семей, но Маня любила путешествовать на машинах.

Мадам Гросс с трудом помещалась на заднем сиденье внедорожника вместе с детским креслом, в котором восседал Антошка. На её коленях покоилась сумка с игрушками и перекусом для юного великого князя. Она сильно потела, но открывать окно было запрещено, чтобы не проснулись наследника. Старшие, Елизавета и Вовка, ехали в другой машине в сопровождении мадемуазель Верди в таком же внедорожнике. Передние сиденья занимали водитель и охранник. В первой машине ехала сама императрица с мужем. А за тройкой внедорожников шла вереница грузовых машин, в каждой из которой сидел Буровец.

Когда кортеж прибыл на передовую, их встретил приглушённый грохот канонады и едкий запах гари. Командный пункт располагался в укреплённом бункере в паре километров от линии фронта. Пока Маня, Громов и старшие офицеры начинали совет, курсантов, Лизу, Вовку и Антошку оставили под присмотром усталого капитана и гувернанток.

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Группа талионских диверсантов, пользуясь маскировкой и, возможно, магией иллюзий, просочилась через линию фронта и атаковала тыловую базу снабжения, как раз туда, где разгружали привезённый Маней обоз.

Поднялась тревога. Громов раздавал приказы, перебрасывая войска. В этой суматохе несколько курсантов Бурова, горевшие желанием доказать свою состоятельность, увидели свой шанс. Обменявшись красноречивыми взглядами, они, пользуясь навыками маскировки, которым их учил Буров, просочились вслед за уходящими солдатами.

– Барсук, это же не учения! – шипела Громила, пряча толстую чёрную косу за ворот и пробираясь за ним по разбитой траншее.

–А на учениях что, нас всему научат? – огрызнулся Барсуков. – Они там, наши, воюют! А мы что, наблюдать будем?

– Тише вы, – шикнул Елисей, – Буров разве так учил по траншее ползать. Громила, булки прижми.

– Ты лучше свои белые пакли прибери. Не отмоешь!

Девушка бросила на Елисея разъяренный взгляд. И действительно, как она могла прижать такую выдающуюся часть в своём теле?

Они вышли на околицу разрушенной деревни, где кипел бой. Картина была не для слабонервных. Вокруг царил хаос: взрывы, крики раненых, свист пуль и резкие вспышки заклинаний. Они увидели, как талионский боевой маг воздушник одним точным ударом сбивает с ног троих имперских солдат, и те отлетают на несколько метров, падая на спины.

Их уверенность мгновенно испарилась, сменилась леденящим ужасом. Но изнуряющие, зачастую беспощадные тренировки Бурова все-таки сработали. Тела действовали на автомате, пока разум отказывался верить.

– Щит! Синхронно! – скомандовал Елисей, формируя плазменное поле. Его голос дрожал, но жест был точным.

Они не строили красивый купол. Елисей и Барсуков создали низкое, приземистое огненное поле, усиленное плазмой, которое встало на пути талионского мага. Его следующий удар, предназначенный для группы солдат, срикошетил в небо.

– Земля, Громила! Под ним! – крикнул Барсуков.

Девушка, бледная как полотно, сжала кулаки. Земля под ногами вражеского мага затряслась и поползла, сбивая его с ног и ломая концентрацию.

Это был не красивый поединок, как в книгах. Это была грязная, жестокая работа. Они не бросали огненные шары – они создавали ослепляющие вспышки в глазах вражеских стрелков. Громила не поднимала камни, тратя на это львиную долю резерва, она превратила землю под ногами врага в зыбучие пески, провалившись в которые, солдаты талионского альянса стали лёгкой мишенью. Они применяли всё, чему их учил Буров: скорость, синхронность, хитрость и полное истощение резерва.

И это сработало. Неожиданная и жестокая контратака юных Буровцев ошеломила диверсантов. Имперские солдаты, получив передышку, перегруппировались и отбросили противника.

Когда всё стихло, курсанты стояли среди дыма и разрушений. Адреналин отступал, и их накрывало волной осознания. Барсуков смотрел на свои дрожащие руки. Громила отвернулась и её вырвало. Елисей, не мигая, смотрел на тело молодого талионского солдата, которого он сам обжёг сжатым пламенем – пустое, безжизненное лицо было немногим старше его собственного.

Их нашли солдаты Громова. Никаких упрёков. Суровые, закопчённые ветераны лишь молча похлопали ребят по плечам. Это был высший знак признания.

На обратном пути в кортеже царила гробовая тишина. Боевой задор испарился. Они видели настоящую войну. Они победили. Но цена этой победы отпечаталась в их глазах шрамами, которые не заживут никогда.

В кабинете Мани поздно вечером Громов докладывал:

–Молокососы Бурова… в общем, молодцы. Горячку, конечно, проявили, самовольщина. Но диверсантов устранили. Потери среди личного состава минимизировали. Ходатайствую о награждении.

–А что с ними самими? – тихо спросила Маня.

– Когда-то это должно было случиться, – мрачно ответил генерал. – Увидели, что такое война. Детство кончилось. Теперь из них либо настоящие воины вырастут, либо сломятся. Буров разберётся.

А в Академии Иван Степанович осматривал своих «орлов», выстроенных в линию перед остальными курсантами, молчаливым, оценивающим взглядом.

–Ну что, – пророкотал он, – повеселились?

В ответ– потупленные взоры и тишина.

–Войну увидели? Не на картинке?

–Так точно, – глухо ответил Барсуков.

–И что? Сломлены? Жалеете, что пошли сюда?

Громила вздернула подбородок, в её глазах стояли слёзы, но голос был твёрдым:

–Нет, Иван Степанович. Просто… теперь мы знаем. И мы будем учиться вдесятеро усерднее. Чтобы стать сильнее и быстрее закончить эту войну.

Буров медленно кивнул. В его взгляде читалась та же суровая гордость, что и после визита Магистериума, но теперь с примесью чего-то нового – понимания и, возможно, сочувствия.

–Вот и хорошо. А теперь все в лазарет. На осмотр. И чтобы завтра к шести утра были на плацу. Выживать научились. Теперь учиться воевать будете. По-настоящему.

Он развернулся и ушёл, оставив их с их новым, тяжёлым знанием. Из учеников они в один день превратились в солдат. И обратного пути не было.

Тишина, воцарившаяся в Академии после возвращения курсантов с фронта, была красноречивее любых криков. Это была не тишина покоя, а гулкая, напряжённая тишина перевариваемого шока. «Орлы» Бурова больше не галдели на перерывах. Они говорили тише, смотрели пристальнее, а в их глазах поселилась тень, которой не было раньше.

Буров, к удивлению многих, не стал их ломать дополнительными нагрузками. Вместо этого он изменил подход.

–Теория, – рычал он на занятиях. – Вы думали, она для зануд? Ошибались. Каждая формула, каждый ментальный паттерн – это не абстракция. Это алгоритм выживания. Вы видели, что бывает, когда его нарушаешь.

Теперь, отрабатывая маскировочные чары, они не просто скрывались от взгляда. Они учились маскироваться под запах гари и крови. Отрабатывая щиты, они учились выдерживать не условный «удар», а конкретное заклинание талионских менталистов, схему которого Писецкий добыл ценой жизни двух агентов.

Барсуков, всегда бывший лидером, теперь часто замыкался в себе. Однажды ночью его нашёл Буров. Парень сидел на крыше казармы и смотрел на звёзды.

–Не спится, Барсук? – хрипло спросил ректор, опускаясь рядом.

–Он был молодой, Иван Степанович. Тот талионец. У него глаза были зелёные…

–И что? – безжалостно перебил Буров. – Жалеешь его? Хочешь, чтобы у тебя были такие же зелёные и мёртвые? Или у твоей сестрёнки? Война – это не про жалость. Это про выбор. Или они, или мы. Всё.

Жестоко? Да. Но именно эта жёсткая, бескомпромиссная правда стала тем якорем, который не дал Барсукову и другим утонуть в пучине саморазрушения. Они приняли этот выбор.

Тем временем, Сигизмунд, получив отчёт о провале диверсии и неожиданно грамотных действиях «каких-то студентов», понял, что игра в мягкую силу провалилась. Пришло время для более прямолинейных мер.

Ответный удар Талиона был стремительным и сокрушительным.

Используя данные, полученные в том коротком бою, талионские стратеги разработали новую тактику. Они перестали бросаться в лобовые атаки на укреплённые позиции. Вместо этого они начали использовать мобильные группы, вооруженные артефактным оружием, создающим искажения в магическом фоне.

На одном из участков фронта, где держали оборону выпускники Магистериума, это сработало идеально. Их красивые, сложные заклинания рассыпались, не долетев до цели. Лишённые привычного инструментария, маги впали в панику и были быстро нейтрализованы. Фронт дрогнул.

В Имперском штабе срочно собрался военный совет. Громов, хмурый, тыкал пальцем в карту.

– Армия альянса Талиона прорвала линию обороны вот здесь! Мои солдаты дерутся как львы, но без магического прикрытия – это мясо! Нужен ответ. И быстро.

И этот ответ пришёл оттуда, откуда его не ждали.

В кабинет ворвался Алексей, его лицо светилось возбуждением.

–Я получил данные с фронта! Этот хаос – он не случайный! Это модулированное воздействие! И… – он сделал паузу, – я думаю, мы можем его не просто блокировать, а использовать.

Он развернул перед ними схему, над которой работали вундеркинды, найденные по гранту Половникова. Один из них, тот самый сын прачки который выиграл Олимпиаду по математике, предложил гениально простую идею: не сопротивляться хаосу, а пропустить его через резонансный фильтр, преобразуя в стабильный поток энергии для усиления своих же щитов.

– Это безумие! – возмутился один из штабных генералов. – Никто так не воюет!

–А вы спросите у Бурова, как он воюет! – парировала Маня. – Мы пробуем.

Задание поручили группе Бурова. Им предстояло не просто выдержать удар, а поймать его в прототипные артефактные фильтры. Это была задача невероятной сложности, требующая не силы, а филигранного контроля и абсолютного доверия к товарищам.

Когда следующая талионская мобильная группа пошла в атаку, на её пути встали не растерянные магистериумцы, а взвод курсантов Бурова. Они стояли молча, в красной униформе с артефактными установками для разворачивались мобильных щитов в руках, слившись в единый контур.

Волна магического хаоса накатила на них. Имперские офицеры замерли. Но вместо паники, щит перед курсантами развернулся и не рухнул. Он… вздохнул. Матовая поверхность впитала в себя хаотические вибрации, заструилась радужными переливами и стала лишь плотнее и прочнее.

– Теперь наш ход, – сквозь зубы прошипел Елисей.

И они ответили. Жахнули по врагам сфокусированным лучом, собранным из энергии противника. Удар был настолько неожиданным и точным, что предохранители на талионском артефактном оружие взрывались, ослепляя и оглушая саму атакующую группу.

Это был перелом.

Вернувшись в Академию, курсанты наконец-то смогли выдохнуть. Тень в их глазах никуда не делась, но теперь в ней читалась не растерянность, а твёрдая решимость. Они больше не мальчики и девочки, играющие в войну. Они стали оружием. Страшным, закалённым и преданным. Хотя им было всего по пятнадцать лет.

Буров, наблюдая, как они молча, но уже без прежнего надрыва, идут в столовую, повернулся к Громову, который приехал с очередным списком подходящих под амнистию магов.

–Ну что, генерал, – хрипло сказал Иван Степанович, – довольны? Получили талионцы от наших ребят?

Громов кивнул, глядя на спины юных магов.

–Получили. Жаль их, юные совсем. Но без них – никак. Война-то не закончилась.

–Только начинается, – мрачно поправил Буров. – Настоящая.

Два могучих воина, больше похожих на ставших людьми медведей, любовались подрастающим поколением боевых магов, молча молча за них своих богов.

Глава 16. Великая княгиня Елизавета.

Война, как ржавчина, проникла во всё. Она была не только на фронте, в сводках потерь и в пустеющей с бешеной скоростью казне. Она была здесь, в самом сердце дворца, в глазах тринадцатилетней Лизы. Воздух в покоях, еще недавно наполненный ароматом цветущих жасминов, теперь горчил едва уловимыми нотами лекарственных трав и пыли с разбитых под обстрелами прифронтовых дорог.

С того самого дня, когда диверсанты прорвались в тыл и попытались подорвать склады с продольствием, в ней что-то переломилось. Она не видела красоту дворца и прелести жизни юной великой княгини, окружённой слугами. Вроде бы смена маленькой двухкомнатной хрущевки на царские опочивальни, огромную кухню, банкетные залы, сады и целый штат прислуги должны были сделать её жизнь легкой и счастливой, но нет. Она сбегала из дворца и проникала туда, куда ей не положено, однако остановить её никто не мог. Она видела измождённых солдат в лазаретах, смотрела в глаза матерей, получивших похоронки, и чувствовала своё бессилие. Именно когда в порыве отчаяния, пытаясь утешить рыдающую горничную, у которой брат погиб на фронте, неосознанно положила руки ей на голову, тогда она впервые воспользовалась своим недавно открывшимся даром. Приступ истерики прошёл, на смену ему пришли тихие, очищающие слёзы. И Лиза приняла решение пользоваться своим даром, не дожидаясь, пока ей предоставят учителя.

Сначала это были мелкие бытовые раны – порезанный палец повара, ушибленная нога младшего брата. Но с каждым разом её способности и уверенность росли. Она чувствовала боль других как свою собственную, и её руки, тёплые и мягкие, укутанные золотым свечением, могли эту боль забрать. По вечерам, глядя на алый закат, пахнущий дымом и прелой листвой – верный спутник конца августа, – она ощущала, как в ней зреет странная, тяжёлая зрелость, не по годам.

Именно это и стало её проклятием и её миссией. Она больше не могла быть просто дочерью, просто старшей дочерью императорской семьи, которая учится, вышивает и ждёт, пока взрослые закончат войну. Каждый день она узнавала новые сводки о больных и раненных, привезенных в имперский лазарет. Служанки и прислуга охотно делились с ней вестями о своих близких на фронте, что отзывалось в её душе острым уколом. Даже в дворцовом саду, где уже вовсю зрели тяжёлые гроздья рябины, а клены лишь кое-где тронулись первым багрянцем, она видела не красоту увядания, а метафору – Империя, как и природа, истекала соками, готовясь к суровой зиме войны.

Однажды вечером она пришла в кабинет к матери. Маня, уставшая, с кругами под глазами, просматривала документы. На столе, рядом с государственными бумагами, лежал подсохший букетик полевых цветов, собранный Вовкой, – трогательный и неуместный в этой атмосфере всепоглощающей тревоги. Лиза стояла перед её столом, выпрямившись по струнке, но её подбородок был упрямо вздёрнут.

– Мама, мне нужно поговорить с тобой.

– Я слушаю, дочка, – Маня отложила перо, с любовью и усталостью глядя на дочь.

– Я уже говорила, что хочу поступить в Академию. В Академию Бурова. Я хочу поступить сейчас.

Маня замерла. В её глазах мелькнули ужас, непонимание и боль.

– Лиза… тебе всего тринадцать. Приём – с пятнадцати. Ты же знаешь.

– Я знаю. Но я также знаю, что там сейчас готовят не только боевых магов. Там открыли отделение полевых целителей. Мой дар… он не для того, чтобы лечить царапины в дворцовом парке. Я чувствую их, мама. Солдат. Их боль. Я могу помочь. По-настоящему.

В её голосе не было детского каприза. Это был голос человека, нашедшего своё предназначение и требовавшего право ему следовать.

– Это невозможно, – жёстко сказала Маня, вставая. – Это не детские игры! Ты видела, что творится на фронте! Ты видела, в каком состоянии возвращаются Буровцы!

– Видела! – вспыхнула Лиза, и в её глазах блеснули слёзы. – Я видела Громилу, которая две ночи не могла уснуть! Я видела, как у Барсукова тряслись руки! И я знаю, что могла бы им помочь! Быстрее, чем любые микстуры! А что я делаю здесь? Я учу историю и этикет, пока настоящая история творится кровью!

Она подошла к окну, её тонкие плечи напряглись. За стеклом в сумерках кружились первые жёлтые листья, предвестники осени, и это зрелище почему-то казалось особенно горьким.

– Ты всегда говоришь, что Империя – это наш большой дом. А разве в доме, когда он горит, самые старшие дети не должны помогать матери тушить пожар? Антошка и Вовка ещё маленькие. А я – нет. Я не прошу отправить меня на передовую. Я прошу позволить мне учиться там, где я смогу быть полезной. По-настоящему полезной.

Маня смотрела на дочь и не узнавала её. Перед ней стояла не её маленькая девочка, а молодая женщина с глазами, полными той же решимости, что горела когда-то в её собственных, когда она принимала решение занять трон.

– Ты не представляешь, через что тебе придётся пройти, – тихо сказала Маня. – Буров не будет делать тебе скидку. Наоборот...

– Я не прошу скидок! – страстно выдохнула Лиза. – Я прошу шанса. Ты смогла. Смогла стать Императрицей, хотя тебя все считали простой кухаркой. Почему я не могу? Разве ты не учила нас, что главное – не титул, а то, что у человека внутри?

Этот удар пришёлся точно в цель. Маня замолчала. Она подошла к дочери, положила руки ей на плечи. Она чувствовала исходящую от Лизы тёплую, целительную энергию и её стальную волю.

– Хорошо, – наконец сказала она, и её голос дрогнул. – Я поговорю с Буровым. Но предупреждаю, решение будет за ним. И если он скажет «нет» – это окончательно. Я дала ему полный карт-бланш, и академия – это его вотчина. Если он возьмёт тебя… то готовься. Детство для тебя закончится. Прямо сейчас. Если бы я могла, то ни одного буровца не было бы на фронте даже для практики. Войну устраивают взрослые и взрослые должны её заканчивать.

Лиза кивнула, с трудом сдерживая слёзы облегчения и торжества.

– Я готова ко всему, мам. Не переживай, целители всегда в тылу.

Разговор с Буровым был коротким и проходил в его спартанском кабинете, где пахло кожей, металлом и крепким чаем, который здесь пили с самого раннего утра.

– Зачем это вам? – спросил Иван Степанович, смерив Лизу испытующим взглядом.

– Чтобы спасать ваших орлов, Иван Степанович, – чётко ответила Лиза, глядя ему прямо в глаза. – Чтобы они, получив рану, могли вернуться в строй. А не умирать в грязи.

Иван Степанович Буров смотрел на девочку – великую княжну Елизавету Алексеевну – и мысленно раскладывал её на составляющие, как разбирает на части новый образец оружия. Его взгляд был лишён всякой сентиментальности.

"Волосы. Пепел да лён. Маскировочный окрас неплохой, в дыму не выделяется. Но эти выбившиеся пряди – слабое место. В рукопашной за них схватят. Надо будет приказать, чтобы заплетала туже. Или остричь. Жалко? На войне не жалеют. Глаза большие. Цвет… как вода в лесном озере. Ясный. Хуже того – честный. Врагу такое показывать нельзя. А ещё в них страх живёт, настоящий, детский. Но не передо мной. Она боится не успеть. Боится опоздать. Этот страх можно использовать. Закалить в упорство.» – медленно оценивал Буров Елизавету, – «Кость тонкая, скулы высокие. Породистая. Как у тех магистериумских щенков. Но подбородок… упрямый. Упёртый. Это хорошо. Значит, ломаться не будет. Сломается – так с треском, а не с тихим всхлипом. С ней можно работать. Губы закусывает. Нервы. Но держит их в ежовых рукавицах. Молодец. Телом как тростинка. В полном обмундировании сгинет. Силы нет, одни кости да жилы. Но… осанка. Спина прямая, хоть топор вешай. Не гнётся. Это не этикет – это стержень. И пальцы… длинные, цепкие. Руки хирурга. Веснушки… свои. Значит, не изнеженная до предела. Уже плюс.»

Лиза медленно переминалась с ноги на ногу, ожидая вердикта. Буров встал, заполнив своей медвежьей фигурой все пространство и обошёл её кругом.

Слишком хрупкая. Слишком чувствительная. Но… материал для специалиста. Уникальный. Целитель. Её дар – это полевой госпиталь на двух ногах. Сохранение одного опытного бойца ценнее ликвидации десяти вражеских. Экономика войны. Её место – не в атаке, а за щитом, куда приносят раненых. Но чтобы работать за щитом под канонаду выстрелов, ей понадобится стальной характер. И она его в себе откопала. Глубже, чем можно было подумать. Интересный проект. Сложный.

"Будем лепить из неё бойца-медика. А это, чёрт побери, иногда сложнее, чем убивать." – наконец принял он решение.

– С завтрашнего дня. Жду в шесть утра. Опоздаешь – обратно, во дворец. Поблажек не будет. – пробасил Буров.

– Я поняла. – Лиза расплылась в счастливой улыбке, заслужив ещё один плюс в копилочке Бурова.

С этого дня жизнь Лизы разделилась на «до» и «после». Ранние подъемы в предрассветной прохладе, когда на траве лежали первые, по-осеннему густые росыни, сменили неторопливые дворцовые утра. Утренние занятия этикетом сменились курсом полевой хирургии и анатомии. Вместо арфы она училась накладывать бинты и останавливать внутренние кровотечения. Её дар был поставлен на жестокую, прагматичную основу. Буров и его инструкторы учили её не просто лечить, а экономить силы, распределять ресурс, выбирать, кого спасать в первую очередь, если раненых много. Это было самое страшное знание.

Лиза не жаловалась, не пользовалась тем, что она не самая маленькая среди целителей. Она стискивала зубы, когда на изнурительных тренировках её изящные платья сменила грубая, красная как у всех, униформа. Она терпела, когда старшие курсанты поначалу смотрели на неё с недоверием. Но когда она впервые, под руководством инструктора, вправила вывихнутую на тренировке руку Громиле, а та, стиснув зубы, прошептала: «Спасибо, цыпа», – ледяная стена начала таять.

Лиза менялась. В её взгляде появилась неулыбчивая, сосредоточенная серьёзность. Она научилась скрывать свою усталость и боль, потому что знала – её силы могут понадобиться кому-то другому. Она стала тише, но её присутствие стало весомее. Она была не дочерью императрицы, пришедшей поиграть в войну. Она была целителем среди таких же как она целителей, не смотря на происхождение и воспитание. Старшая сестра для тех, кто сражался.

Как-то раз Маня, проходя по плацу Академии, увидела свою дочь. Она стояла, прислонившись к стволу старого дуба, листва которого уже тронулась жёлтым, и пила воду из походной фляги, смахнув с влажного лба выбившиеся из косы пряди. Лиза, в грубой красной форме с отличиями империи, помогала товарищу прийти в себя после отработки сложного заклинания стабилизации. Её лицо было сосредоточено, движения – точны и уверены. И в этот момент Маня с болью и гордостью поняла: её маленькая девочка нашла своё место в этой страшной мясорубке войны. Она не пряталась за стенами дворца. Она строила свою собственную, невидимую линию обороны – линию между жизнью и смертью. И на этой линии у неё не было права на поражение. Но Маня знала, что она не отпустит свою дочь на передовую: слишком маленькая и слишком... её.

Да, это было не честно по отношению к другим детям. Но Маня считала, что она достаточно вкладывает собственных сил и сил своего мужа, выравнивая экономику и укрепляя армию, жертвуя собой, временем и нервами, чтобы ещё и дочкой пожертвовать. И пока в её руках оставалась хоть капля власти, пока за окном с каждым днем все явственнее чувствовалось дыхание приближающейся осени, она будет держать Лизу за высокой оградой Академии, как птицу в прочной клетке, оправдываясь её юностью и хрупкостью. И пока она сможет отговариваться, что Лиза ещё слишком юна, слишком слаба, императрица не отпустит свою дочь на войну. Если бы она могла выиграть войну без этих детей... Если бы...

Глава 17. Время покажет.

Всего за два месяца правления Мани Империя, которую когда-то сравнивали с дряхлым, больным великаном, стала организмом, прошедшим через жесткую, но жизненно необходимую терапию. Лекарства, прописанные Маней, подействовали. За окнами дворца лег первый пушистый снег, осевший на ветвях деревьев и карнизах, словно сама природа готовилась к празднику, несмотря на войну.

Казна начала наполняться с такой скоростью, что даже граф Конокрадов, потирая тайком свои загребущие руки, вынужден был признать: «Динамика… обнадёживающая». Истоком этого золотого дождя стала реформа об оплате чиновников.

Сначала бунт и саботаж были всеобщими. Губернаторы вторили Тугодумову, крича о «унижении имперской администрации». Но прошло два месяца, и ситуация резко изменилась.

Наиболее дальновидные и талантливые управленцы, в основном из числа молодых или небогатых дворян, смекнули выгоду. Вместо того чтобы выбивать дотации, они стали активно работать на местах. Градоначальник города Зареченска, к примеру, лично объезжал заброшенные казённые земли, предлагая льготы по аренде и упрощённые процедуры регистрации для любого, кто готов был открыть хоть кузницу, хоть ткацкую мастерскую. При этом лично помогал с подачей документов на открытие нового дела.

Результат не заставил себя ждать. За столь короткий период в Зареченске открылось 17 новых предприятий. С каждого из них в казну империи и губернии в равных частях пошли налоги, а в карман градоначальника – его законный 1%. Его личный доход вырос впятеро, и всё – абсолютно легально. Он стал местным героем: безработица упала, городской бюджет наконец-то смог отремонтировать дороги и мост. Естественно, это повлияло на приток населения. И местные бояре и купцы уже запланировали строительство небольшого завода по выпуску сельхозтехники – а именно мини-тракторов для частных фермеров.

Эта история стала тиражироваться по всей Империи. Чиновники, годами боявшиеся проверок и суда за взятки, вдруг обнаружили, что могут стать богаче и уважаемее, не нарушая закон, а исполняя его. Их энергия, ранее уходившая на воровство и сокрытие доходов, теперь была направлена на созидание.

Грант Половникова превратился в мощнейший социальный лифт. История сына прачки, ставшего студентом престижного вуза, облетела всю страну. Теперь в каждой школе учителя с новым рвением искали таланты, зная, что их ждёт не грамота, а реальный шанс изменить жизнь, а учителя – премия. В их интересах стало вкладывать знания, а не начитывать материал в отведённые под оклад часы.

Обязательное ДНК-тестирование привело к резкому снижению уличной преступности и ощутимому снижению количества беспризорников. Детские дома начали пустеть, а суды по алиментам – работать с небывалой эффективностью и, конечно, с повышенной нагрузкой по открытым делам. В обществе начал формироваться новый, более ответственный подход к семье.

Небольшим дополнением к семейному кодексу стало обязательное прохождение всеми совершеннолетними «Школы семьи», где с населением работали социальные педагоги и психологи. Мужчины упорствовали в нежелании посещать эти курсы, но когда узнали, что в программе рассказывают не только об их обязанностях, но и о женских, дают советы по поиску комписов, то потихоньку начали посещать. А без диплома о посещении курсов ЗАГС теперь не принимал заявление на брак.

Маня была уверена: вступление в брак должно быть осознанным и призвано снизить количество разводов. Семейные психологи теперь будут работать в участковых поликлиниках и получать зарплату от казны империи.

Удвоенные оклады учителей и врачей остановили отток кадров и привлекли новых, прошедших жестокий психотбор на стрессоустойчивость и общую профпригодность. В школы и больницы провинции, наконец, пошли работать молодые специалисты. И больше никто не роптал, что за такие деньги нет желания работать. Каждый педагог и врач с удовольствием выполнял свои обязанности и боялся потерять своё место.

Академия Бурова превратилась в кузницу кадров, равной которой не было во всём мире. Выпускники первого набора, прошедшие через горнило реального боя, уже проходили практику на младших офицерских должностях в действующей армии. Их так и называли – «буровцы». Ребят, конечно, не отправляли на передовую, лишь в крайнем случае. Ребят берегли, осознавая, что их время ещё не пришло. Но когда они закончат обучение, то войска Талиона узнают, где в Российской империи Кузькина мать живёт!

Методы буровцев были неказисты, но смертельно эффективны. Войска Талиона, привыкшие к изящной, предсказуемой магии Магистериума, оказались не готовы к их жестокой прагматичности. Буровцы не вступали в дуэли, они уничтожали. Их слаженность и воля, закалённая Буровым, ломали любые атаки. Их было мало, но они были поистине сильны.

Но была и обратная сторона медали. Реформы вызвали яростное сопротивление там, где задевали самые основы старого уклада.

Родовые земли оставались островками консерватизма и саботажа. Тамошние дворяне, чьё благосостояние не зависело от развития территорий, всеми силами тормозили распространение «заразных» идей Мани на приграничных к ним землях.

Магистериум, окончательно потерявший влияние, перешёл в глухую оппозицию, объединившись с самыми старыми родами.

Сигизмунд, поняв, что игра в мягкую силу проиграна, начал готовить новый, ещё более масштабный удар. Его агенты активно работали с недовольными дворянами, готовя почву для внутреннего мятежа.

Через два месяца Империя Мани стала страной контрастов. С одной стороны – процветающие казённые города, где чиновники были заинтересованы в развитии, а дети из низов получали шанс. С другой – мрачные родовые поместья, где царила старая вражда и саботаж. Как и обещала Маня, господа, не выполняющие свою работу на казённых землях, снимались с должностей лично ей.

Но общий тренд был очевиден. Империя более не дышала на ладан. Она росла, крепла и училась сражаться на всех фронтах. И главным её оружием была не магия и не сталь, а простая, ясная и справедливая идея: твоё личное благополучие напрямую связано с благополучием твоей страны. И это оказалось сильнее любой магии Талиона.

Но не только кнутом умела пользоваться новая императрица. Пришла пора поменять господ пряником. Новогодний бал во дворце был событием, какого имперская аристократия ждала со дня коронации. Не просто светский раут, а тщательно спланированная политическая операция, где главным оружием Мани было не железо, а тонкий расчёт.

– Семён, меси тесто туже, – напутствовала Маня на кухне, помогая в готовке. Пахло имбирём, корицей и мандаринами – истинно праздничный аромат, который она сама так любила с детства.

Временно исполняющий обязанности повара так и остался во главе кухни. Императрицу всё устраивало, так зачем суетиться и искать нового повара? Да и дворцовые прихлебатели, которые вначале даже гнобили паренька, критикуя его голубцы, со временем признались, что делали это чисто из вредности и симпатии к мсье Пьеру Юрьевичу.

Кстати, Пьер повинился перед императрицей, но на работу она его обратно не взяла. Однако выдала разрешение на открытие своего ресторана в Москве. Все-таки ещё один источник доходов в казну, а местные аристократы привыкли к его кухне. Да и поставщикам тоже нужно место сбыта дорогих лангустов и прочей морской живности.

Зал сиял. Гигантская ёлка, украшенная хрустальными шарами и лентами цветов имперского флага, отбрасывала мерцающие блики на паркет. Столы ломились от изысканных яств, но все понимали – это не угощение, а демонстрация. «Смотрите, казна полна, и я могу позволить себе такое даже на войне», – говорила эта роскошь.

Маня появилась в императорской короне, но в элегантном шелковом платье цвета тёмной зелени. Любила она этот цвет, он её успокаивал. Рядом с ней – Алексей, олицетворяющий новую, технологическую опору трона. По залу, подобно теням, скользили Писецкий и его люди, а у входа, грозными изваяниями, замерли несколько буровцев в красной парадной форме с отличительными знаками империи. Их присутствие было красноречивым.

Первая часть вечера прошла в натянутой вежливости. Дворяне с родовыми землями, что саботировали реформы, держались обособленно. Их взгляды были холодны. Они ждали очередных указов, угроз, ультиматумов.

Но вместо этого Маня подняла бокал.

– Господа! Мы собрались здесь не как монарх и подданные, а как хозяева одной большой, могучей страны. В канун Нового года принято подводить итоги и строить планы. Я предлагаю тост за Империю! За её прошлое, которое вы храните в своих родах, и за её будущее, которое мы должны построить вместе.

Это был мастерский ход. Она признала их историческую роль, их право первородства. Напряжение слегка спало.

Затем началось самое интересное. Заиграла музыка, и пока некоторые из гостей танцевали, Маня начала обход. Она не читала нотаций. Она задавала вопросы.

– Князь Оболенский, я слышала, в ваших краях прекрасная глина, – князь вздрогнул, вспомнив, как недавно у него арестовали перевод за несуществующие медикаменты, – А нет ли мысли наладить производство изразцов? Сейчас на них огромный спрос в строящихся городах.

Оболенский одобрительно кивнул и отсалютовал императрице бокалом вина.

– Графиня Воронцова, ваше зерно ценится во всей Империи и за границей. Мы готовы заключить долгосрочный контракт по выгодным ценам, – тонко намекнула Маня на свою осведомлённость в связях Воронцовых с лордом Сигизмундом.

– Это будет честью для нашей семьи, – согласилась побледневшая графиня.

Маня не требовала. Она предлагала. И предлагала то, что было выгодно дворянам. Она показывала им путь к законному, стабильному и огромному богатству, которое было куда приятнее, чем рискованные сделки с Талионом или воровство из казны.

Кульминацией вечера стала небольшая, но эффектная церемония. Маня пригласила в центр зала градоначальника Зареченска, чей доход вырос впятеро благодаря её реформе.

– Внимание, господа! – голос Мани прозвучал звонко. – Сегодня мы чествуем не самого знатного, но одного из самых умных и преданных сыновей Империи! Благодаря его усердию, казна пополнилась, а сотни людей получили работу! Он стал примером для остальных молодых и активных умов, готовых с энтузиазмом поднимать свою страну с колен. От имени Империи – орден «За трудовую доблесть» и личная благодарность!

Она лично вручила награду. И в этот момент её дар Хранительницы Очага, та самая магия, превращавшая трапезу в таинство семьи, сработал в полную силу. Она коснулась руки градоначальника, и волна тёплого, искреннего одобрения прокатилась по залу. Аристократы, сами того не желая, почувствовали не зависть, а смутную гордость «за своего». И жгучую мысль: «Почему этот выскочка удостоился такой чести, а я – нет? Я ведь могу лучше!»

Именно в этот момент к Мане подошёл лорд Сигизмунд, специально приглашённый, чтобы ещё раз продемонстрировать Талиону, что Империя сильна. Его улыбка была безупречной, но глаза оставались ледяными.

– Потрясающее зрелище, Ваше Величество, – голос лорда лился патокой, – Вы раздаёте ордена за то, что человек просто хорошо считает деньги.

– Я поощряю тех, кто делает Империю сильнее, лорд Сигизмунд, – парировала Маня с лёгкой улыбкой. – В отличие от тех, кто её разворовывает.

Сигизмунд слегка нахмурился, моментально скрыв недовольство за слащавой белозубой улыбкой. Писецкий работал на опережение, и Сигизмунд уже лишился большого количества дворян, работающих на него за деньги и обещание перевезти их в Европу.

Многие аристократы, ранее настроенные категорично, задумчиво перешёптывались возле столов с закусками. Они видели «пряник» – легальные, огромные доходы и императорское признание. И они помнили о «кнуте» – о Бурове у входа, о Писецком в тени, о конфискованных счетах и тюремных камерах для предателей.

Маня, глядя на вальсирующие парочки, знала – битва ещё не выиграна. Но первый, самый важный прорыв был совершён. Она показала им, что быть с Империей – выгодно. А быть против – смертельно опасно. И этот урок упрямые аристократы начинали усваивать.

На следующее утро после бала, в морозном предпраздничном воздухе, когда слуги ещё разбирали остатки пиршества, в личные покои императрицы потребовал аудиенции молодой князь Дмитрий Орловский. Его род владел обширными, но заброшенными угодьями в Курской губернии, где веками добывали редкий магический кристалл – сильванит. Раньше его использовали в основном ювелиры и алхимики, а низкосортную руду и вовсе выбрасывали. Добыча была убыточной, технологии устарели, а долги росли.

Орловский вошёл, держась с подчёркнутым достоинством, но в его глазах читалась решимость.

– Ваше Величество, – он склонил голову. – Вчерашний вечер заставил меня задуматься. Вы говорили о будущем. Мои шахты – это прошлое. Но я считаю, что у них может быть будущее. Я прошу не милостыни. Я прошу возможности.

Он выложил на стол потрёпанный план, разработанный талантливым инженером-грантником. Суть была гениальна и проста: сильванит – не украшение, а мощнейший энергоноситель. Предлагалось использовать кристаллы в качестве стабильных и долговечных магических аккумуляторов. Один кристалл размером с кулак мог бы месяцами питать защитные купола целого города или обеспечивать энергией заводской цех, заменяя десятки тонн угля и дров. Низкосортная руда, которую раньше считали мусором, могла использоваться в более простых, но всё же эффективных энергоустановках.

– Я готов вложить в это родовое состояние, – заявил князь. – Но мне нужны гарантии. Гарантии, что казна станет моим партнёром, а не палачом. И… защита. От тех, кто предпочёл бы, чтобы мои шахты и дальше гнили.

Маня внимательно изучила план. Это было не просто деловое предложение. Это была ключевая к победе.

– Представьте, – продолжал Орловский, – Имперские солдаты с личным магическим защитным полем, питаемым от сильванитовых браслетов. Заводы, работающие без дымящих труб. Целые города с автономным энергоснабжением, неуязвимые для блокад.

– Князь, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Ваш сильванит – это не руда. Это кровь для новой экономики и оружие для нашей армии. Я согласна подписать с вами государственный контракт на десять лет. И выделяю штат инженеров для помощи. Что касается защиты… – она обменялась взглядом с появившимся из ниши Писецким. – Господин Писецкий обеспечит безопасность вашего предприятия. От всех. Ваши шахты отныне имеют статус стратегического объекта Империи.

Орловский вышел из кабинета с сияющими глазами. Он был не просто спасён – он становился энергетическим королём Империи.

Вслед за ним потянулись другие, чьи владения таили в себе подобные сокровища.

Старый граф Строганов, потомок легендарных промышленников, прислал лаконичное письмо: «Ваше Величество. Вы доказали, что государственный интерес – это и есть высшая выгода. По предложению князя Орловского, мои заводы переходят на сильванитовые энергоустановки. Дайте мне ваших инженеров, и я выплавлю для вас сталь, которая будет прочнее и легче любой другой в мире, потому что её будет ковать магический огонь».

Эти люди стали «энергетическим авангардом» новой Империи. Их пример был заразителен. Увидев, что Орловский не просто получил покровительство, а стал обладателем монополии на ресурс будущего, другие владельцы родовых земель бросились переоценивать свои владения. Вдруг и в их болотах есть залежи кристаллов, а в горах – руды, способные стать топливом?

Сигизмунд, наблюдая за этим, в ярости разбил свой последний хрустальный бокал. Его агенты доносили о переходе аристократов на сторону императрицы. Также ему сообщили о начале энергетической революции. Талион, чья мощь зиждилась на традиционной магии и нефтяных технологиях, конкурирующих с Российской империей, вдруг оказывался перед лицом принципиально нового противника, который мог энергетически обогнать их, и чьё оружие и промышленность получали невиданный ранее импульс для развития.

А в это время Маня, Алексей и Писецкий подводили итоги, глядя на карту, где отмечали новые месторождения и строящиеся сильванитовые электростанции.

– Мы только что выиграли энергетическую войну, – сказал Алексей, впервые позволяя себе такой оптимизм. – С этим энергоресурсом мои системы заработают на полную мощность. Мы сможем создать магический интернет, защищённые каналы связи…

– Буров сможет сменить боевую амуницию своих магов. Он уже предоставил проект боевых костюмов, который ранее был заброшен из-за нестабильности и опасности работы с ядерными источниками питания, – добавил Писецкий. – А также мы можем оснастить армию индивидуальными защитными системами.

– И самое главное, – улыбнулась Маня, – мы дали аристократии новый смысл. Они снова стали первооткрывателями и строителями. Передайте Строганову проекты боевых костюмов. Пусть доработают.

Она смотрела на карту, где загорались огни новых энергоцентров. Её Империя не просто вставала с колен. Она готовилась совершить рывок в новую эру, оставив врага в пыли технологического отставания.

– Мань, – Алексей в шутку толкнул жену плечом, – А могу и я тебя попросить вложиться в мои разработки?

– О чём речь? – заинтересовалась она.

– Я хочу запустить процессорный завод для «Стаража-7».

– Собственный процессор для российских планшетов? А для телефонов? – Маня заметно оживилась.

Писецкий тоже с интересом вникал в разговор и уже оценивал перспективы.

– И для телефонов, – ответил Алексей, – А в дальнейшем и для компьютеров. И, конечно, на основе сильванита с сапфировыми экранами.

– Превосходная идея! – воскликнул Писецкий, – Прошу простить, Ваше Величество. Не сдержался.

– Я вас понимаю, граф, – ответила Маня, – Что ж, думаю, это замечательная идея. Империи давно пора запустить собственное производство техники и программного обеспечения. Пусть это будет наш новогодний подарок всей стране.

Глава 18. Сильванитовый прорыв.

Завод, который в шутку уже успели окрестить «Кремниевой Кузницей», поражал воображение. Он располагался в отреставрированном корпусе бывшего паровозостроительного завода под Нижним Новгородом. Могучие стены из красного кирпича, помнившие гул паровых молотов, теперь служили оправой для стерильно-белых чистых комнат, куда вёл сложный шлюз. Воздух гудел низким басом от работы мощнейших сильванитовых энергоустановок, разработанных по чертежам князя Орловского. Они питали завод ровным, пульсирующим светом, словно гигантское сердце, запускающее в жизнь новую технологическую эпоху.

Алексей, в рабочей куртке с гербом Империи на плече, стоял перед огромным стеклянным окном, за которым виднелась сверкающая линия сборки. Рядом с ним – Маня в практичном костюмном платье, и невозмутимый Писецкий, чей пронзительный взгляд оценивал не только технологический процесс, но и уровень лояльности каждого инженера.

– Ну, капитан? Готова твоя флотилия к спуску на воду? – Маня мягко толкнула мужа локтем, ее глаза смеялись.

Алексей выдохнул, смахнув со лба непослушную прядь волн. – До старта, как говорится, рукой подать. Но знаешь, от этого даже волнительнее. Всю жизнь собирал компьютеры из чужих деталей, а теперь… – Он обвел рукой цех, и в его жесте была вся гордость творца. – Теперь у нас будет своё, родное. От песка до готового «Старжа».

– Песок, надо сказать, особенный, – вступил в разговор Писецкий, изучая планшет с данными, с которого на него смотрели сложнейшие схемы. – Кварц с месторождения на Урале, легированный по вашей, Алексей Владимирович, методике, показал аномальную чистоту. И сильванитовая подложка вместо кремниевой… Это революция.

– Революция, которую пытались саботировать до последнего, – напомнила Маня, глядя на пульт управления. – Магистериум кричал о «кощунстве», а старые поставщики железа для монетных дворов слали анонимки, что мы «губим национальные традиции».

– Традиции – это не стоять на месте, а идти вперёд, – парировал Алексей, и в его глазах вспыхнули знакомые Мане огоньки упрямства. – Они просто боялись потерять рынок.

Он подозвал к себе молодого инженера в белом халате, с горящими глазами. Это был один из «грантников» – выпускник математического факультета, нашедший своё призвание в нанотехнологиях. – Сергей, доложи обстановку.

– Ваше Величество, Ваше Высочество, господин граф! – молодой человек вытянулся в струнку, но голос его дрожал от возбуждения. – Первая партия пластин прошла литографию. Процент брака – 0.3! Это мировой рекорд! Сильванитовая матрица стабилизирует процесс на атомном уровне. Мы готовы к запуску тестовой партии процессоров «Старож-7С»!

– «С» – это сильванит? – уточнила Маня.

– Да, Ваше Величество! И… сапфировое покрытие для экранов, как вы и предлагали. Оно не царапается, и мы добились рекордной прочности! Телефон можно будет ронять с третьего этажа!

– Не знаю, что меня больше радует, – Маня хихикнула в кулак, – новый процессор или неубиваемый экран для наших детей? Хотя Вовка, кажется, способен проверить его на прочность даже в космосе.

Алексей с гордостью посмотрел на молодого специалиста. – Видишь, Мань? Вот он – наш главный ресурс. Не кристаллы, не сталь. Мозги.

Он взял с ближайшего стола небольшой, размером с ноготь, кристалл, помещенный в защитный кожух. Он слабо мерцал ровным синим светом, словно пойманная звезда. – Первый блин, но уже не комом. Сергей, давай запустим финальный цикл. Вручную.

Подойдя к главному пульту, Алексей снял защитную крышку с большой красной кнопки, над которой горела надпись: «ПУСК. ЛИНИЯ СБОРКИ №1». – Ваше Величество, честь…

– Алексей, – мягко остановила его Маня, кладя свою руку поверх его на кнопку. – Это твой проект. Твоя мечта. Запускай.

Рядом встал Писецкий, его обычно каменное лицо тронула тень улыбки. – Позвольте и мне внести свою лепту, Алексей Владимирович. Безопасность объекта, включая киберзащиту, гарантирована. Ни одна вирусная атака Талиона сюда не просочится.

Алексей кивнул, сжал руку Мани и нажал.

ВЖЖЖЖЖЖЖУУУУУ!

Раздался негромкий, нарастающий гул, похожий на пробуждение великана. Машины ожили. Роботы-манипуляторы, питаемые от сильванитовых батарей, задвигались с ювелирной точностью. По конвейеру поплыли зеленые платы, над которыми опускались головы принтеров, нанося тончайшие схемы, похожие на магические круги нового времени. Свет мерцал, отражаясь в будущих сапфировых экранах, рождая на стенах цеха фантастические блики.

– Процесс пошёл, – прошептал Алексей, не отрывая взгляда от чуда, которое он создал. – Через неделю мы получим первые сто тысяч «Старжей». Через месяц – запустим линию для мобильных процессоров. А там… магический интернет, защищённые сети, умные дома по всей Империи.

– И армию, оснащенную не только сталью, но и самым современным софтом, – добавил Писецкий, и в его голосе впервые прозвучали ноты не скрываемого восхищения.

Маня смотрела на мужа, на его сияющее лицо. В этом цехе, пахнущем озоном и свежим пластиком, рождалась не просто техника. Рождалась новая реальность. Реальность, в которой её Империя диктовала правила не только на поле боя, но и в цифровом пространстве.

– Знаешь, – сказала она тихо, чтобы слышал только он. – Я горжусь тобой. Ты не просто муж императрицы. Ты – архитектор нашего будущего.

Алексей обнял её за плечи, не отводя взгляда от работающего конвейера. – Мы – архитекторы, Маня. Вместе.

***

Тем же днем Марьяна I с улыбкой наблюдала, как мадам Гросс, с задранными для удобства юбками, пыхтя и краснея, старалась не отстать от великих князей, играющих в догонялки. Роль догоняющего выполнял Вовка, так как Антошка просто не смог бы догнать старшего брата. Императрица наслаждалась зрелищем, внутренне услаждаясь мучениями надменной гувернантки, и отпивала из фарфоровой чашки вкусный свежий чай. Идиллию нарушил сбежавший на балкон Алексей. Его лицо было бледным, а в глазах горел холодный огонь тревоги.

– Маня, объявляй воздушную тревогу! – прокричал он, вбегая на балкон.

– Что случилось?! – она мгновенно вскочила, отставив чашку с грохотом, и ринулась в кабинет к телефону прямой связи с Громовым.

– Мои алгоритмы, анализирующие погодные аномалии и потоки магического фона, засекли «слепое пятно»! Оно движется с бешеной скоростью в сторону Курска! Старые системы ПВО Магистериума, как и предполагалось, ничего не видят!

– Курска?! – голос Мани сорвался на фальцет. Её рука сжала трубку так, что костяшки побелели. – Там же сильванитовые шахты Орловского! Если упадёт хоть одна бомба… это будет не взрыв, это будет конец света в миниатюре! От губернии останется только тлеющий кратер!

– Вот именно! – подтвердил Алексей, его пальцы уже летали по планшету, выводя тревожные данные на большой экран.

Громов ответил, и Маня, пытаясь заглушить панику, чётко и быстро обрисовала ситуацию.

– Понял вас! Объявляю тревогу! – рявкнул генерал на другом конце провода.

В Имперском штабе начался ад. Командиры и адъютанты метались между столами, сталкиваясь друг с другом. Карты и документы летели на пол. Все понимали – шахты не защитить. Столичные системы ПВО бессильны против невидимых целей так далеко. Пока офицеры пытались придумать хоть какой-то план, Маня, с лицом, высеченным из мрамора, связалась с Буровым.

– Иван Степаныч! Они идут не на шахты! Они идут на наше будущее!

– Уже в курсе, Ваше Величество, – раздался в динамиках хриплый, спокойный бас. – И мы встретим их не на земле. Мы встретим их в их же стихии. В небе.

– Но наши истребители их не увидят! – отчаянно крикнул один из штабистов.

– А кто сказал, что мы будем полагаться на зрение? – новый голос, подобный скрежету камня, пророкотал из дверного проёма.

В штаб ввалился Иван Буров. И за его спиной, вытянувшись в безупречном строю, стояли два десятка его лучших курсантов. Но это были уже не юнцы. На них были облегающие тактические костюмы из чёрного композитного волокна, по которому тянулись мерцающие синим светом жилы – проводящие каналы, заряженные очищенным сильванитом. На груди, спине и запястьях были закреплены более крупные кристаллы, пульсирующие ровным, мощным светом. Они стояли безмолвно, и от них исходила такая аура сконцентрированной мощи, что воздух в помещении загустел.

– Мои ребята – живые радары, – прохрипел Буров, похлопывая Барсукова по плечу, отчего сильванитовые жилы на костюме вспыхнули ослепительно. – Их костюмы – это антенны, чувствительные к искажениям магического фона. Мы станем глазами и мечом ваших пилотов. А в ближний бой… – он оскалился в ухмылке, в которой было нечто первобытное и хищное, – мы сами справимся. Пора провести полевые испытания.

Это был безумный план. Но другого не было.

Истребители с золотыми орлами на крыльях взмыли в предзакатное небо. А на их фюзеляжах, замерши в низкой стойке, стояли «буровцы». Они не цеплялись магнитами – их костюмы сами создавали силовое поле сцепления. Они просто стояли, как вкопанные, а их шлемы считывали малейшие флуктуации эфира.

– Пеленг! Три цели, сектор семь! – голос Елисея был абсолютно спокоен, будто он докладывал о погоде.

– Получили! – донеслось из эфира.

Зенитные орудия ударили залпом. Истребители выпустили ракеты по невидимым целям. Один из «Призраков» вспыхнул алым пламенем и рухнул на землю огненным метеором.

Но основная группа, невидимая и смертоносная, прорвалась. Они были уже над городом.

И тогда Буров, стоя на командном пункте, отдал приказ, который вошёл бы в историю:

– Орлы! ВОСХОЖДЕНИЕ!

Кристаллы на костюмах вспыхнули ослепительным синим сиянием, затмив на мгновение заходящее солнце. Курсанты прыгли – они не полетели, они ворвались в небо, оставляя за собой сверкающие шлейфы конденсированной магии, словно кометы. Костюмы компенсировали перегрузки, стабилизировали полёт, усиливая их природный дар в сотни раз. Это был не просто полёт – это была демонстрация абсолютного превосходства, выход человечества на новый эволюционный виток.

Они носились среди «Призраков», как демоны на бешенной скорости. Барсуков, примагнитившись к фюзеляжу вражеского самолёта, вырезал люк лучом плазмы, сформированным его ладонью. Елисей, не двигаясь с места, выстреливал сгустками сжатой энергии, раскалёнными до состояния солнечного ядра. Громила, используя костюм как катапульту, забрасывала в турбины врага сгустки спрессованной земли, вызывая чудовищные взрывы. Двое телекинетиков, синхронизировав усилия, смяли корпус ещё одного «Призрака» в металлический шар.

Небо над Курском превратилось в гигантскую сферу смерти, где сине-чёрные фигуры буровцев выписывали причудливый и смертельный балет.

Маня наблюдала за всем с монитора в своём кабинете, не в силах вымолвить ни слова. Бой был выигран. Последний «Призрак», объятый пламенем, камнем рухнул вдалеке. Небо очистилось, и словно новые созвездия, медленно опускались на землю фигуры в сине-чёрных костюмах, всё ещё сияющие остаточной энергией, подобные богам войны, сошедшим с Олимпа.

И глядя на них, Маня с холодком восторга и ужаса осознала: Иван Буров выковал новую расу воинов. И теперь стало страшно не ей. Стало страшно Талиону. Потому что против таких монстров у них не было ни единого шанса.

Глава 19. Одни дома.

– Мам, я с тобой! – требовательно заявила Лиза, перекрывая вой вьюги за окном.

– Это не обсуждается. Ты останешься с братьями, – устало ответила Маня, укладывая в кожаный портфель сверкающий сильванитовый жезл экстренной связи.

– Ну ма-ам! – Лиза взметнула руки в драматичном жесте. – Я же буровец! Моё место – на передовой!

– Ты ещё даже не сдала зачёт по полевой хирургии, – Маня резко щёлкнула замком портфеля. – Иван Степанович доложил мне лично.

– Это потому что он не допускает меня до реальных вылазок! Я уже всех вылечила в столичных госпиталях! Вся моя группа ушла на фронт, а я здесь, как пленная принцесса!

Лиза плюхнулась в парчовое кресло, сложив руки на груди. Её белое парадное платье контрастировало с мрачными дубовыми панелями кабинета.

– Значит, я прикажу везти в столицу раненых из прифронтовых городов, – холодно парировала Маня, набрасывая на плечи плащ из меха белого волка. – Мирных жителей, пострадавших от обстрелов, тоже кто-то должен лечить.

– Но ма-ам! – В голосе Лизы зазвенели слёзы. – Я хочу лечить наших солдат! Они же гибнут за нас!

– А рабочий на заводе, который осколком снаряда повредил руку, штампуя патроны, не гибнет за нас? – Голос Мани набрал стальную силу. Она повернулась к дочери, и её фигура в обрамлении метели за окном казалась монументальной. – Ты не должна делать таких различий, дочь. Ещё наглядишься на войну. Сначала – дорасти.

– Ну ма-ам... – Хватит! – Голос императрицы прозвучал, как удар хлыста. – Тема закрыта.

Она резко развернулась и вышла, оставив за собой шлейф решимости и запах морозного воздуха.

Марьяна остановилась в столовой, где под присмотром служанки резвились Вовка и Антошка. Рядом с ними, как тень, крутилась Анюта, дочь экономки. Императрица опустила тёплые руки на плечи сыновей.

– Вы – моё сердце, – прошептала она, и в её голосе не было ничего императорского, только материнская боль. – А сердце должно биться в безопасности. Вы остаётесь здесь. Дворец – наша крепость.

– Мы не боимся, мама! – бойко заявил Вовка, но его пальцы судорожно вцепились в край стола.

– Я знаю. Но я – боюсь. Поэтому будьте умниками. Слушайтесь Петра и... – её взгляд упал на высокого юношу в безупречном белом кителе, наблюдающего за процессом приготовления горячего шоколада. – Семёна.

Семён, главный повар дворца, чуть склонил голову. В свои двадцать два он уже носил звание «Мастера кулинарных искусств», полученное из рук самой императрицы. Он был не слугой, а художником, чей талант Марьяна ценила не меньше стратегического гения Громова.

В столовую, с грохотом распахнув дверь, влетела Лиза и демонстративно уселась в дальнем углу.

– Я не подведу, Ваше Величество, – голос Семёна был спокоен и твёрд, как лёд на дворцовых карнизах. – Ваша семья – под моей защитой. И под защитой моей сковородки.

Эта шутка заставила Марьяну слабо улыбнуться. Она обняла каждого ребёнка, задержавшись с Антошкой, сунувшим ей в карман своего любимого оловянного гренадера.

Кортеж из пяти чёрных внедорожников, похожих на бронированных призраков, скрылся в снежной пелене. Во дворце воцарилась гулкая тишина, нарушаемая лишь завыванием метели да мерными шагами патрулей.

Именно Семён, чувствуя леденящее напряжение, собрал всех на кухне.

– Армия на пустой желудок не воюет, – заявил он, повязывая фартук с вышитым императорским орлом. – А вы – моя личная гвардия. Будем готовить «оборонные» пряники!

Вскоре по дворцу поплыл успокаивающий аромат корицы, мёда и глинтвейна. Дети, обмазанные мукой, смеялись. Даже юный стражник Пётр, стоявший у двери, не мог сдержать улыбки.

Тишину нарушил Антошка. Он сидел под столом, строя крепость из сахарных кубиков, и вдруг замер.

– Тихо! – сказал он, прижимая к уху плюшевого единорога. – Мышки плачут. В стенах.

Все застыли. Семён замер со скалкой в руке. Пётр напрягся, его рука легла на рукоять табельного пистолета.

– Это не мышки, – прошептал Пётр. Его лицо стало маской. – Проникновение. Третий периметр.

– По плану! Быстро! – скомандовал Семён, его голос стал острым, как поварской нож.

– Лиза, Вовка – на второй этаж! Аня, Антошка – со мной!

– Нет! – резко возразил Пётр. – Делиться – плохая тактика. Все вместе. В кладовую!

Кладовая погрузилась во мрак. Пока Пётр и Лиза баррикадировали дверь мешками с мукой, Семён руководил обороной.

– Антошка, твой щит – самый главный! Держи его! – Ментальный дар четырёхлетнего принца, недавно открывшийся в игре в прятки, был их главным козырем.

– Анютка, целься в глаза! – Семён вручил ей кондитерский шприц, заправленный адской смесью лимонного сока и перца «Дыхание дракона».

– А я? – Вовка сжимал массивную дубовую скалку.

– Ты – наша тяжёлая артиллерия! – без тени иронии ответил Семён.

Первый диверсант, ворвавшийся в дверь, получил струю жгучей жидкости в лицо. Второй поскользнулся на луже оливкового масла и был «придавлен» мешком с картофелем.

Но третий, использовав телепортацию, возник прямо в центре комнаты. Он был в двух шагах от Антошки.

– Стой! – крикнул Пётр, но агент был быстрее.

И тогда Семён, не целясь, швырнул в него чугунной сковородой. Удар прозвучал с глухим, костяным стуком. Агент рухнул.

В этот момент дар Вовки, спровоцированный яростью и страхом, сработал. Из его скалки вырвались изумрудные лозы энергии, которые вышвырнули остальных нападавших из кладовой и намертво приклеили их к стенам коридора, словно насекомых к липкой ленте.

Когда во дворец ворвался Писецкий, его взору предстала сюрреалистичная картина: в коридоре гвардейцы разоружали диверсантов, прилипших к стене в причудливых позах, а из двери кладовой выглядывали перепачканные мукой, но невредимые лица наследников.

Рядом, с окровавленной сковородой в руке, стоял бледный Семён. И что мгновенно отметил пронзительный взгляд Писецкого – с детьми не было ни одной гувернантки.

– В гостиную. Всех. И найти Тихонова, – его голос был тихим, но резал слух, как сталь по льду.

В парадной гостиной при свете камина Писецкий вёл допрос, обращаясь к детям как к студентам на лекции.

– Первое правило: найди слабость. Не его. Его хозяев, – он стоял перед привязанным к стулу наёмником. – Тебя послали в ловушку, расставленную детьми. Значит, ты – расходный материал. Как ощущения?

Затем он применил главный козырь.

– Второе правило: информация – валюта. Твоя дочь, Эмили, в пансионе «Розовый куст» в Женеве. Мило.

Лицо наёмника, Артура фон Грейва, исказилось от ужаса.

– Они... они убьют её... – Или я могу её спасти, – Писецкий достал сильванитовый коммуникатор. – Имя координатора во дворце.

– Тихонов... Министр Двора... – сломленный человек выдохнул. – Он должен был увести гувернанток...

– Шестерёнка, – холодно констатировал Писецкий. – А кто за ним? Магистериум? Сигизмунд?

– Нет... Другая сила... – Артур с ненавистью выдохнул имя, ставшее приговором. – «Серый Кардинал».

В гробовой тишине это прозвучало громче любого взрыва. Не мятеж. Теневая игра чиновничьего аппарата, решившего вернуть всё «как было».

Писецкий медленно повернулся к детям. Лиза смотрела на него с восхищением и ужасом, Вовка – с широко раскрытыми глазами.

– Урок окончен, – тихо сказал Писецкий. – Вы видели, что настоящее зло носит мундир чиновника и шепчет «ради блага Империи», имея в виду только свою власть.

Он подошёл к Лизе.

– Вы всё ещё хотите на фронт, Ваше Высочество? Вот он, ваш первый пленный. И ваши первые предатели. Эта война – не менее опасна.

Затем он повернулся к Семёну и Петру.

– А вас я представлю к ордену «За личное мужество». Ваша сковородка, молодой человек, нанесла удар по самой могущественной теневой сети Империи.

Семён, всё ещё бледный, кивнул, сжимая рукоять своего импровизированного оружия. За окном бушевала метель, но во дворце, среди запаха перца, муки и страха, родилось новое, несгибаемое братство.

Глава 20. Стальные крылья и морская гладь.

Воздух в блиндаже командного пункта на германском фронте был густым от запаха влажной земли, пороха и крепкого табака. С потолка сыпались ледяные кристаллы с каждым близким разрывом. Маня, в заляпанном грязью и снегом защитном костюме, стояла над разложенной на ящиках из-под снарядов картой. Рядом, уперев руки в бока, хмурился Громов, а Алексей, сидя на обрубке бревна, что-то быстро вычислял на своем планшете, дыхание его превращалось в пар в ледяном воздухе.

– Не прорываются, – с удовлетворением в голосе констатировал Громов, водя обмороженным пальцем по линии окопов. – Несут потери в три раза больше наших. Ваши буровцы, Иван Степаныч, на этом участке творят чудеса.

– Не чудеса, – хрипло ответил Буров, сняв каску и вытирая пот со лба, мгновенно замерзающий на висках. – Работают, как учили. Экономят силы, бьют точно. Нам бы взрослых магов да сильванита побольше...

– Всё равно, держаться... – начала Маня, но её слова оборвал молодой лейтенант связи, его лицо было искажено ужасом. Он ворвался в блиндаж, снег хлопьями летел с его плеч.

– Ваше Величество! Генерал! Срочно из Одесской губернии! Катастрофа!

Все замерли. Громов нахмурился:

– Успокойся, лейтенант. Какая катастрофа? Говори по порядку.

– К... к Одессе подошла эскадра... австрийские корабли... Они же союзники! – лейтенант безуспешно пытался стряхнуть ледяную корку с перчатки. – Запрашивали разрешение на заход для пополнения! Комендант порта... разрешил!

Алексей поднял голову, на его лице появилось недоумение.

– Но это же... стандартная процедура. В чём катастрофа?

Лейтенант сглотнул, с трудом выдавливая слова:

– Они... они открыли огонь... по городу! Не по укреплениям! По порту... по улицам... где люди!

Тишина в блиндаже стала звенящей. Даже отдалённый грохот канонады казался приглушённым.

– Что? – один-единственный слог, вырвавшийся у Громова, прозвучал как удар грома. Его лицо побагровело. – Повтори!

– Они стреляют по мирным кварталам! Зажигательными снарядами! Город горит!

Громов с силой швырнул свою курительную трубку о землю, та разлетелась вдребезги.

– КРОВАВЫЕ ТВАРИ! ПРЕДАТЕЛИ! – его рёв заглушил на мгновение все звуки фронта. Он схватился за голову. – Я... я сам санкционировал их допуск в порт неделю назад! Это я...

Маня стояла не двигаясь. Она смотрела в стену блиндажа, но не видела её. Она видела заснеженную набережную Одессы, залитую алым заревом пожаров. Её пальцы впились в край фанерного стола так, что побелели костяшки.

– Спокойно, генерал, – её собственный голос прозвучал чуждо, отстранённо и холодно, – Это не ваша вина. Это предательство! Австрийская империя переметнулась к Талиону. Конечно. теперь же нас не связывают политические браки. – Она медленно повернулась к лейтенанту. – Есть видео?

– Т...трансляция с камер наблюдения... обрывается... но...

Алексей уже лихорадочно стучал по планшету, пытаясь вывести сигнал. Через несколько секунд на экране появилось дергающееся, залитое дымом изображение. Гигантские корабли с хорошо знакомыми флагами стояли на рейде, и из их орудийных башен вырывались огненные языки. Не в сторону батарей, а вглубь города, где уже полыхали пожары.

– Господи... – прошептал Алексей, смотря на экран с тем же ужасом и неверием, что и на лицах других. – Это же чистейший террор...

Буров не смотрел на экран. Он смотрел на Маню. Его каменное лицо не выражало никаких эмоций, но в глазах горел холодный огонь, который видели только его курсанты на плацу перед самыми жестокими упражнениями.

Маня оторвала взгляд от экрана. В её глазах не осталось ни паники, ни страха. Только та самая сталь, что проклюнулась в день коронации.

– Генерал Громов, – её голос был тихим, но абсолютно чётким. – Немедленно отдать приказ всему Черноморскому флоту и авиации. Уничтожить эскадру-предательницу. Ни один корабль не должен уйти. Пленных не брать!

– Слушаюсь! – Громов, всё ещё багровый от ярости, рванулся к аппарату связи.

– Алексей, – Маня повернулась к мужу. – Свяжись с Писецким. Пусть его люди выясняют, кто в генштабах Пруссии и Австрии отдал этот приказ. Их имена должны стать известны.

– Уже делаю, – не отрываясь от планшета, бросил Алексей, его пальцы летали по экрану.

И наконец, она посмотрела на Бурова.

– Иван Степаныч... Твои курсанты, которые на стажировке в Одессе... У них есть учебные прототипы костюмов?

Буров медленно кивнул, его взгляд говорил всё за него.

– Так точно. Без полного боекомплекта. Но летать и стрелять – могут.

– Учеба закончилась, – ледяным тоном заявила Маня. – Приказываю задействовать всё. Пусть эти подонки, стреляющие по женщинам и детям, узнают, каково это – когда на их головы падает сталь!

Она обвела взглядом блиндаж, её фигура в грязном костюме стала вдруг выше и монументальнее.

– С этого момента для нас нет ни союзников, ни нейтралов. Есть враги, которых мы уничтожим, и те, кто ещё не определился. Ответ будет таким, чтобы ни у кого в мире больше не возникло желания повторить эту ошибку. Понятно? Пленных не брать!

В ответ раздалось твёрдое, как удар молота: – Так точно!

ОДЕССА. ПОРТ. АД НА ЗЕМЛЕ.

– Раненым дорогу! Дай дорогу, чёрт возьми! – кричал седой боцман, пытаясь организовать толпу мечущихся людей. Воздух выл от свиста новых снарядов, снег на земле почернел от копоти.

– Куда бежать-то?! – в отчаянии вопрошала молодая женщина, прижимая к груди закутанного в одеяло младенца. – С моря бьют, с суши огонь подступает!

– Держись, Маруся! Наши уже в небе! – пытался успокоить её муж, но в его голосе слышалась та же животная паника.

Их слова потонули в оглушительном рёве близкого разрыва. Стена склада, за которой они прятались, задрожала и начала осыпаться.

– Всё, конец... – обречённо прошептал кто-то.

И в этот момент, прямо перед ними, из клубов едкого дыма, словно ниоткуда, возникла высокая, худая фигура в длинном чёрном плаще. Его лицо с острыми скулами было бесстрастно, а глаза холодны, как зимнее небо. Его чёрные длинные волосы колыхались в порывах ветра.

– К чёрту! – отшатнулся боцман, хватаясь за кинжал. – Кто ты такой?!

Незнакомец проигнорировал его. Его взгляд скользнул по группе людей.

– Все ко мне. Быстро, – его голос был тихим, но он прорезал грохот боя, как лезвие. В нём не было ни страха, ни суеты.

– А ты кто, чтобы приказывать? – выкрикнул испуганный подросток.

– Тот, кто может вас отсюда вывести. Решайтесь. Оставаться здесь – смерть.

Женщина с младенцем первая шагнула вперёд. – Я... я пойду.

Незнакомец коротко кивнул. Он протянул руку, и пространство вокруг них затрепетало, заструилось, словно нагретый воздух над раскалённым асфальтом.

– Матка родна! – успел крикнуть боцман. – Он что, маг...

Он не договорил. Группа из двадцати человек просто исчезла. На том месте, где они только что стояли, остались лишь выбоины и дым.

Палуба имперского эсминца «Ярослав Мудрый».

– Вижу цель! Линкор «Принц Ойген»! Дистанция четыре кабельтова! – заорал в переговорную трубку молодой лейтенант-артиллерист. – Заряжай бронебойными!

– Погоди, Семёнов! – старший офицер прижал бинокль к глазам. – Чёрт побери, смотри! Над ним!

В небе, над махиной вражеского линкора, металась дюжина синих огоньков. Это были буровцы, их костюмы оставляли в морозном воздухе сверкающие шлейфы.

– Боже правый, да они же с ума сошли! – прошептал капитан корабля. – Они его на абордаж берут!

С мостика доносились обрывочные крики, подхваченные ветром:

– ...отсеки герметизируй! Бей по зениткам! – ...Васька, держись! Я тебя не брошу! – За Империю!

Один из курсантов, словно падающая звезда, врезался в кормовую орудийную башню линкора. Раздался оглушительный взрыв, и огромный ствол орудия беспомощно задрался вверх.

– Вот это да... – с неподдельным уважением выдохнул старый боцман. – Орлы... Настоящие орлы.

Один из синих огоньков, метавшихся между кораблями-предателями, вдруг резко дернулся и пошел вниз, оставляя за собой дымный шлейф. Это был не контролируемый маневр, а падение.

– Васька! – донесся отчаянный крик другого курсанта, но он был слишком далеко, чтобы успеть.

Падающее тело, объятое потухающими синими всполохами костюма, было уже в метрах от столкновения с острыми обломками разрушенного крана, когда пространство вокруг него сжалось и искривилось. Будто невидимая рука схватила его на лету.

На следующее мгновение они оба стояли на уцелевшем участке набережной. Кощей Константин Ярославович, не шелохнувшись, держал на руках юного курсанта. Лицо министра было напряжено, снег таял на его горячем лбу.

– Держись, солдат, – его голос по-прежнему звучал ровно, но в нем появилась резкая нотка.

Он осторожно опустил парня на землю. Тот был бледен как полотно, его губы посинели. Костюм на нем шипел и потрескивал, синее свечение жилок померкло, сменившись зловещим багровым отсветом.

– Трясётся... – прошептал Кощей, глядя на его мелко дрожащее тело. Он прикоснулся к шлему, чтобы снять его, и резко отдёрнул пальцы. – Лёд?

Да, металл шлема был обжигающе холодным. Словно он только что извлек его из жидкого азота.

В этот момент подбежали санитары с носилками.

– Ваше Превосходительство! Дай доступ! – Отойдите, сейчас мы...

– Стойте! – властно остановил их Кощей. Его пронзительный взгляд был прикован к лицу курсанта. Он всё-таки снял шлем, аккуратно, словно разминируя бомбу.

Лицо, которое открылось его взору, было детским. Парню на вид не было и семнадцати. Его веки вздрагивали, из полуоткрытого рта вырывалось хриплое, прерывистое дыхание. А на его ресницах и бровях искрился настоящий иней.

– Что с ним? – резко спросил Кощей у старшего санитара. – Шок?

Санитар, мужчина лет сорока с усталым лицом, мрачно покачал головой, наклоняясь к курсанту.

– Хуже. Истощение. Костюмы... они ведь на сильваните. Мощнейший усилитель. Но он не просто усиливает. Он... вытягивает. Тепло, энергию, саму жизнь, если перейти грань. – Он приложил руку к шее парня и тут же с гримасой отдернул её. – Ледяной. Температура ниже 32. Парень использовал все резервы, чтобы оставаться в строю.

В этот момент курсант пришёл в себя. Его глаза с трудом сфокусировались на Кощее.

– Кора...бль? – прошептал он, и его губы побелели. – Добил...?

– Добили, – твёрдо сказал Кощей, наклоняясь к нему. – Эскадра уничтожена. Ты свой долг выполнил.

На лице Васьки дрогнула тень улыбки.

– Орёл... я ведь орёл... Иван Степаныч... не подвёл...

– Не подвёл, – подтвердил Кощей, и в его ледяном голосе впервые зазвучала странная, несвойственная ему теплота. Он снял свой плащ и укутал курсанта.

– Несите его быстрее в госпиталь! – скомандовал целитель. – Грелку, все грелки! И плазму!

Санитары бережно подняли носилки и понеслись к импровизированному госпиталю. Кощей проводил их взглядом, оставаясь стоять на одном колене. Его тонкие пальцы сжались в кулак, и на них снова капнула кровь из носа – знак перенапряжения от массивной телепортации. Каждая капля алела на белом снегу. С Кощеем иногда так бывало – цена за использование магии сверх внутреннего резерва. В его случае это было физическое истощение и ускоренное старение. Его волосы уже тронула седина, а кожа на руках стала сухой и морщинистой. Но он знал – позже отлежится и отъестся, и снова будет как огурчик. Правда, съесть ему придётся как минимум теленка, и лучше с этим не затягивать.

Он смотрел на свои пальцы, на алые капли, а потом в ту сторону, куда унесли Ваську.

«Они тоже платят за нашу победу своей юностью, – пронеслось в его голове. – Своим телом. Своим будущим».

Он медленно поднялся. Его лицо снова стало каменной маской, но в глубине ледяных глаз теперь бушевала буря. Буря гнева и щемящей боли. Он сделал шаг, и пространство снова поглотило его. Ему нужно было к Императрице. Не только доложить о своем прибытие. Он должен был посмотреть ей в глаза и спросить: «Сколько ещё детей мы готовы положить в ледяную могилу ради нашего будущего?»

Глава 21. У всего своя цена.

Блиндаж на Германском фронте. Спустя час после начала атаки на Одессу.

Воздух в блиндаже всё ещё был густым от пороха и человеческого напряжения, словно невидимая пелена, давящая на грудь. Громов и Алексей, отдав срочные распоряжения, ненадолго отлучились – Марьяна осталась одна в подземной темноте, освещённой лишь тусклым светом сильванитовой лампы.

И в тот миг, как захлопнулась брезентовая дверь, маска железной правительницы треснула. Она отшатнулась от грубого фанерного стола, прислонилась к холодной, сырой земляной стене, и её тело содрогнулось от немого, внутреннего спазма. Она сжала виски длинными пальцами, пытаясь заглушить нарастающий гул – не грохот канонады снаружи, а оглушительный, пронзительный хор боли, доносившийся до неё через сотни километров. Её дар Хранительницы Очага, её величайшая сила, в такие моменты становилась самой страшной пыткой.

«Горит... всё горит...»*– чужие мысли, обожжённые животным страхом, впивались в её сознание стальными крючьями. «Мама! Где мама?» – тонкий, пронзительный детский плач, режущий душу. «Нога... не чувствую ногу...»– стон раненого солдата, холодный и липкий, как пот на больничной койке. И самый страшный шёпот – ледяной, безжизненный: «Холодно... так холодно...» Отзвук перемороженных душ её буровцев.

Она была живым узлом, связывающим Империю. И сейчас по этим невидимым нитям текла не сила, а агония целого города. Каждый крик в горящей Одессе, каждый предсмертный стон отзывался в её собственном теле острой, физической болью. Она была громоотводом народного страдания, и сейчас в неё била тысяча молний одновременно.

По её щекам, грязным от копоти и пота, текли беззвучные, горькие слёзы. Она не позволяла себе рыдать – императрицы не плачут. Лишь короткие, прерывистые всхлипы, похожие на предсмертные судороги птицы, вырывались наруху. Её пальцы впились в собственные плечи так, что ногти прорезали ткань костюма, словно она пыталась удержать от распада своё собственное тело, разрываемое на части.

Именно в этот момент пространство в самом тёмном углу блиндажа сжалось и исказилось, заструилось, словно воздух над раскалённым асфальтом в знойный день. Из ничего, абсолютно беззвучно, словно вынырнув из самой тени, появился Кощей Константин Ярославович. Его безупречный чёрный сюртук был в пыли и пятнах копоти, на бледном, аристократическом лице – застывшая, вековая усталость, а на тонких, длинных пальцах – тёмные пятна запёкшейся крови и свежие капли, медленно стекающие на манжеты.

Он ожидал увидеть собранную, холодную Императрицу, отдающую новые приказы. Увиденное заставило его замерть на месте, нарушив его вечное, ледяное спокойствие.

Он видел не монарха. Он видел молодую женщину, прижатую к земляной стене, с трясущимися плечами и лицом, искажённым немой, всепоглощающей мукой. Он слышал её сдавленное, прерывистое дыхание.

– Ваше Величество? – его голос, обычно абсолютно ровный и бесстрастный, дрогнул от неподдельного изумления.

Маня резко выпрямилась, с силой оттолкнувшись от стены, отбрасывая со лба влажные, слипшиеся пряди волн русых волос. Она грубо, почти яростно вытерла лицо рукавом костюма, пытаясь стереть все следы слёз и слабости. Но спрятать боль, пылающую в её глазах, было невозможно.

- Кто вы?!

- Прошу простить. Кощей Константин Ярославович, только прибыл из Одессы...

– Кощей? – её голос сорвался, и она с силой кашлянула, чтобы прочистить перехваченное горло. – Докладывайте. Одесса?

Кощей медленно, почти неслышно подошёл ближе, его пронзительный, проницательный взгляд изучал её, впитывая каждую деталь. Он видел смертельную бледность, мелкую дрожь в изящных руках, которую она пыталась скрыть, с силой сжав кулаки так, что костяшки побелели.

– Эскадра уничтожена. Ни один корабль не ушёл, – он начал формально, сухо, но его глаза, эти бездонные колодца, говорили о другом. Он видел. Он понимал. – Потери среди мирного населения... значительные. Но тысячи спасены благодаря своевременной эвакуации и работе буровцев.

– Буровцы... – имя её детей-солдат вырвалось у Мани тихим, надорванным стоном. Она зажмурилась, словно пытаясь спрятаться от пронзительных образов. – Их цену я уже знаю. Я... чувствую её. Они так холодны... будто их души уже покинули тела...

Она посмотрела на него, и в её взгляде была не просьба монарха к подданному, а отчаянная, бездонная мольба одной измученной души к другой, такой же израненной.

– Вы же видели их, Константин?

– Да, – тихо, сдерживая нахлынувшие эмоции, ответил Кощей, и его собственное холодное, ясное сознание аналитика сталкивалось с этой животной, сырой болью, исходившей от неё. – Я держал одного на руках. И я спрашиваю вас... ради чего? Ради чего эти мальчишки, у которых ещё молоко на губах не обсохло, платят такую цену? Своей юностью? Своим будущим?

Маня сделала резкий, порывистый шаг вперёд, её лицо исказилось.

– Они платят за то, чтобы завтра не было новых Одесс! – её голос вновь приобрёл ту стальную твёрдость, с которой она гоняла министров на Высшем Совете, но теперь в нём звенела отточенная, как бритва, боль. – Они платят за будущее, которое мы с вами должны построить! Цена ужасна. Я знаю это лучше любого! Но цена бездействия – полная и окончательная гибель Империи! Буровцев вылечат. Лучшие умы империи уже работают над новыми костюмами, над стабилизаторами!

– Вы знали о такой цене! – вырвалось у Кощея, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на обвинение.

– Я знала это умом! Но здесь... – она с силой, до боли, прижала кулак к собственной груди, – Я сама, своими приказами, кладу их в ледяные могилы! Я чувствую, как гаснет каждый из них! Каждый! Их последний вздох – это мой вздох! Их холод – это мой холод!

Она оказалась в паре шагов от него, её лицо, освещённое мерцающим светом, было искажено страданием, в котором смешались ярость, отчаяние и всепоглощающая скорбь.

– Вы спрашиваете, сколько ещё? А я спрашиваю себя – сколько ещё я выдержу? Сколько боли я могу пропустить через себя, не сломавшись, не превратившись в безумную статую изо льда и слёз?

Кощей смотрел на неё, не отрываясь. Впервые за долгие, долгие годы его безупречная, отточенная дипломатическая маска дала глубокую трещину. Он видел не гордую, непоколебимую Императрицу на алмазном троне. Он видел истинную, ужасающую цену её власти. Цену её дара.

– Вы выдержите столько, сколько потребуется, – его голос прозвучал тихо, но с непоколебимой, каменной уверенностью, рождённой веками опыта. – Потому что другого выбора у вас просто нет. А у меня... – он мрачно, беззвучно усмехнулся, и в глубине его глаз вспыхнул тот самый холодный, неугасимый огонь, что видели в аду Одессы, – у меня теперь есть новый, чрезвычайно интересный список для дипломатических переговоров. И я буду вести их исключительно с позиции силы. С позиции той боли, что я сегодня видел. И той цены, что мы все заплатили.

Он сделал короткую паузу, позволив словам проникнуть в самое сердце, и добавил, глядя прямо на неё, пронзительно и глубоко:

– Вы – бьющееся сердце Империи, Ваше Величество. А сердце... оно должно быть сильным, даже когда его разрывают на части. Но оно не должно биться в полном, леденящем одиночестве.

С этими словами он отступил на шаг, и пространство снова заструилось, заколебалось вокруг него, поглощая его тонкую, аристократическую фигуру.

– Я доложу Громову все оперативные детали, – сказал он, уже наполовину растворяясь в тенях. – Вам же... вам нужна всего одна минута. Всего одна минута, чтобы просто побыть человеком. Возьмите её. Вы её более чем заслужили.

И он исчез, оставив Маню одну в гулкой тишине блиндажа. Она снова сделала глубокий, прерывистый вдох, расправила плечи, с силой сбросив с них невидимый груз, и твёрдыми шагами подошла к столу с картами. Боль никуда не делась. Она просто стала ещё одним, самым тяжёлым слоем в её доспехах. Частью цены за то будущее, которое она поклялась построить. Даже если для этого придётся самому сердцу Империи день за днём истекать кровью.

***

Громов, сняв потёртый китель и оставшись в заляпанной грязью и снегом гимнастёрке, сидел на ящике из-под снарядов, с наслаждением затягиваясь самокруткой. Рядом, с присущей ему неестественной грацией прислонившись к брустверу из мешков с песком, стоял Кощей в своём безупречном, несмотря на пыль и копоть, чёрном сюртуке. Картина была сюрреалистичной: два старых волка из разных сословий, прошедших огонь и воду, на краю ада.

– Ну что, Костя, – хрипло, продымившись, проговорил Громов. – Доложил барыне? Как она?

Пространство перед ним снова исказилось, и Кощей, не прилагая видимых усилий, плавно опустился на соседний ящик, словно его подхватила невидимая рука.

– Доложил. – Он достал из внутреннего кармана плоскую серебряную фляжку причудливой работы. – Коньяк. «Шато де Ля Тур». 1783 год. Настоящий.

Громов с благоговейным видом принял фляжку, сделал приличный глоток и с удовлетворённым кряхтением вернул её.

– Ну, и как она? В порядке? Не раскисла?

Кощей медленно, с наслаждением пригубил коньяк и так же медленно спрятал фляжку.

– Нет, Гром. Не в порядке. Она плакала. В одиночестве. Упиралась в стену, чтобы не упасть.

Громов откинулся назад, его обветренное, грубое лицо выражало полное и абсолютное непонимание.

– Марьяна? Да не может быть! Она же... она скала нерушимая! Её пулей не прошибешь!

– Её трясло, как в лихорадке, – тихо, отчётливо произнёс Кощей, глядя в пустоту перед собой. – Она слышала всех. Каждого раненого в Одессе. Каждого умирающего буровца. Её дар... он работает в обе стороны.

Громов тяжело, по-медвежьи вздохнул, провёл ладонью по коротко стриженной седеющей щетине.

– Вот оно как... Значит, правду говорят старые книги – дар Очаговых. Не просто символ, а реальная, физическая связь.

– И величайшее проклятие, – поправил его Кощей, и в его глазах мелькнула тень чего-то древнего и печального. – Она чувствует каждую рану Империи как свою собственную. Каждую смерть. Каждую слезу.

Громов мрачно, беззвучно хмыкнул.

– А знаешь... я уважаю её теперь ещё больше, понимаешь? Дочка обедневших дворян, в столицу приехала – все на неё свысока смотрели, в грош не ставили. А теперь... – он развёл руками, словно охватывая всю необъятность происходящего. – Пол года на троне! Даже не год! А сделала больше, чем иные династии за целое столетие. Чиновников заставила работать, казну из чёрной дыры вытащила, этих... буровцев своих, как фениксов, из пепла создала.

Кощей кивнул, и в его ледяных глазах мелькнуло нечто похожее на редкое, истинное уважение.

– Понимаю. - согласился Константин. - Она не просто правит, Гром. Она ломает многовековые устои, как сухие ветки. Старые кланы в ярости и панике. Магистериум шипит, как затравленный змей. Но она не останавливается. Не сбавляет ход.

– И правильно делает! – Громов с силой стукнул массивным кулаком по колену. – Я, брат, всю жизнь в этой армии, видел всё – и воровство беспредельное, и разгильдяйство мама не горюй! А она взяла и, как метлой, всё это вымела! Солдатам жалованье вовремя, провизия качественная, оружие новое, а не музейные экспонаты... – он покачал своей могучей головой. – Жаль, мужики тут, на передовой, не видят, что там в тылу творится. А творится, Костя, самая настоящая, тихая революция!

Кощей внимательно, изучающе смотрел на старого друга.

– И ты веришь в неё? В её реформы?

– В её реформы? – переспросил Громов, и на его лице расплылась широкая ухмылка. – Да они уже работают, дурак! Видишь этих буровцев в небе? Дети крестьян и рабочих, а бьют похлеще зажравшихся магистров Магистериума, как бог черепаху! По её грантам – талантливые дети со всей Империи теперь могут учиться, а не гнить в деревне. Нет, Костя, это не вера. Это констатация факта. Жёсткого, железного факта.

– А в неё саму? – уточнил Кощей, и его голос прозвучал тише. – В ту, что плачет в одиночестве в блиндаже, взяв на себя боль целой нации?

Громов замолчал, его грубоватое, привыкшее к лишениям лицо стало вдруг серьёзным и задумчивым.

– Знаешь... Раньше я думал – ну, железная баба, стальной характер. А теперь-то я понимаю... она просто взяла на себя всю боль, всю грязь и весь ужас этой войны, чтобы нам, простым солдатам, было хоть чуточку полегче. – Он посмотрел в сторону командного блиндажа. – Вот и плачет, когда никто не видит. Как девчонка. А утром снова будет сидеть на совете и принимать решения, от которых у старых, матёрых князей новые седые волосы пучками лезть будут.

Кощей медленно, плавно поднялся, отряхивая с колен несуществующие пылинки.

– Значит, будем работать с тем, что имеем. Её реформы – это наш новый, главный фронт. А моя задача – обеспечить ей максимально прочный тыл на международной арене. Чтобы никто не смел ударить в спину.

Громов тоже тяжело поднялся, с грохотом отодвинув ящик, и с силой хлопнул друга по плечу, чуть не сбив того с ног.

– Действуй, Кошей. А я тут постараюсь, чтобы вообще хоть кто-то дожил до светлого будущего её реформ. И это... – он ткнул пальцем в грудь Кощею, – на полевую кухню сходи, хоть каши солдатской поешь нормальной... Выглядишь откровенно хреново, как оживший труп. Совсем от рук отбился, аристократ проклятый.

На тонких, бледных губах Кощея дрогнула едва заметная, но самая что ни на есть настоящая тень улыбки.

– Постарайся, старый друг. Эта Империя... она наконец-то начала по-настоящему жить, дышать полной грудью. Больно будет, если её убьют в самом младенчестве. Очень больно.

Пространство вокруг него снова заструилось, заколебалось, поглощая стройную фигуру, словно вода поглощает камень. Громов ещё несколько секунд постоял, глядя на пустое место, потом решительно, по-солдатски развернулся и направился к своим бойцам, чтобы отдать новый приказ. Война продолжалась.

Глава 22. Нет дыма без огня.

Императорский дворец, поздно вечером.

Кортеж внедорожников, заляпанный грязью и пылью фронтовых дорог, с рёвом въехал во двор дворца. Марьяна вышла из машины, её тело ныло от усталости, а в ушах ещё стоял грохот канонады. Воздух родного дома, пахнущий воском, старым деревом и тишиной, показался ей непривычным после вони пороха и гари.

Она мечтала только об одном – дойти до своих покоев, скинуть потрёпанный защитный костюм, упасть в кровать и, возможно, на несколько часов забыться, заглушив остаточные эхо чужой боли.

Но едва она переступила порог главного входа, по мраморному залу навстречу ей быстрым, чётким шагом прошёл Писецкий. Его лицо было бледнее обычного, а в глазах читалась та редкая смесь ярости и вины, которую она видела у него лишь однажды – после провала операции год назад.

– Ваше Величество, – его голос был низким и натянутым, как струна. – Докладываю!

Марьяна замерла. Сердце упало. Это не был тон для доклада о текущих делах. Это был тон человека, сообщающего о катастрофе.

– Что случилось? – спросила она, и её собственный голос прозвучал хрипло. – Громов? Алексей?

– С ними всё в порядке, – отчеканил Писецкий. – Дело во дворце. Сегодня днём... была предпринята попытка похищения наследников.

Воздух вырвался из её лёгких, словно от удара. Она инстинктивно шагнула назад, схватившись за резную спинку ближайшего кресла. Мир на мгновение поплыл.

– Что... – она сглотнула ком в горле. – Лиза? Вовка? Антошка?..

– Живы. Здоровы. Не пострадали, – Писецкий говорил быстро, видя её реакцию. – Благодаря смекалке повара Семёна и курсанту Петру. Диверсанты обезврежены. Часть задержана, часть... ликвидирована на месте.

Он сделал паузу, его взгляд стал ещё тяжелее. –Среди нападавших были маги. Они использовали маскировочные чары. Проникли, пока основные силы охраны были отвлечены на ликвидацию последствий атаки на Одессу. Это была хорошо спланированная операция.

Марьяна стояла, не двигаясь. Вся усталость, вся боль, вся тяжесть войны, которую она несла на своих плечах, вдруг уступили место чему-то новому, первобытному и леденящему. Холодная, абсолютная ярость. Она медленно выпрямилась. В её глазах, ещё минуту назад полных усталости, теперь не было ничего, кроме стального блеска.

– Где дети? – её голос был тихим, но в нём звенела такая угроза, что даже Писецкий, видевший всякое, едва заметно вздрогнул.

– В ваших личных покоях. Под усиленной охраной. С ними Семён и Пётр.

Не говоря ни слова, она прошла мимо него, её шаги отдавались гулким эхом в пустынных коридорах. Она не бежала. Она шла с мерной, неумолимой поступью, словно сама Судьба.

Распахивая двери в детскую, она увидела их. Лиза, бледная, но с гордо поднятым подбородком, сидела на диване и гладила по голове Антошку, притихшего и вцепившегося в её платье. Вовка стоял у окна, сжимая в руке свою деревянную саблю, его лицо было суровым не по годам. Рядом, с окровавленной сковородой в руках, стоял бледный Семён, а у двери – молодой курсант Пётр с перевязанным плечом.

Увидев мать, Антошка сорвался с места и бросился к ней, обхватив её ноги. –Мамочка! Там злые дяди были! А Сёмка их сковородкой! Бах!

Марьяна присела, крепко обняв сына, потом подняла взгляд на Лизу и Вовку. –Вы... вы целы? – её голос дрогнул, сдавинный объятиями Антошки.

– Целы, мама, – твёрдо сказала Лиза. – Мы справились.

– Мы защищались, – добавил Вовка. – Я... я даже магию применил.

- Магию?! -удивилась Марьяна, - И у тебя тоже дар проснулся?! И какой?

- Я этот. - Вовка сосредоточенно вспоминал новое слово, - Друид! Вот.

В этот момент в дверях появились Громов и Кощей, следовавшие за Марьяной. Генерал, услышав новость, был багров от ярости.

– КАК?! – прогремел он, обращаясь к Писецкому, который вошёл следом. – КАК они посмели?! Пока мы на фронте...

– Они посмели потому, что мы отвлеклись, генерал, – холодно парировал Писецкий. – Это был расчётливый удар. Одновременно по Одессе и по сердцу Империи.

Марьяна медленно поднялась, поставив Антошку на пол. Она обвела взглядом всех присутствующих – своих детей, верных защитников, сподвижников.

– Константин Ярославович, – её голос прозвучал с ледяной чёткостью. – Все переговоры, все дипломатические протоколы – отменяются. Выработайте новый курс. Самый жёсткий из возможных.

– Уже в работе, Ваше Величество, – без тени сомнения ответил Кощей.

– Генерал Громов, – она повернулась к нему. – Усильте охрану всех стратегических объектов и членов правительства. Враги показали, что играют без правил. Значит, и мы будем.

– Слушаюсь!

– Граф Писецкий, – её взгляд стал пристальным и тяжёлым. – Выявить всех причастных. Всех. От исполнителей до тех, кто отдавал приказ. Неважно, к какому роду они принадлежат. Неважно, какие у них связи. Я хочу имён.

В её тоне было нечто, заставившее даже Писецкого вытянуться в струнку. –Будет исполнено.

Она наклонилась, снова обняла детей, прижавшись щекой к волосам Лизы. –Всё хорошо, мои орлята, – прошептала она. – Мама сейчас. Мама всё исправит.

Поднявшись, она посмотрела на окровавленную сковородку в руках Семёна. –Мастер-повар... – она сделала шаг к нему. – Вы спали моих детей. Империя этого не забудет.

Марьяна намерилась уйти в свой кабинет, но остановилась в дверях, обернувшись к Писецкому. Её взгляд скользнул по Семёну с его сковородой, затем перешел на маленькую Анютку, которая прятала за спиной банку с перцовым соусом, и наконец остановился на Антошке, крепко сжимавшем своего плюшевого единорога.

– Граф, – её голос приобрёл новый, задумчивый оттенок. – Посмотрите на них. Повар, курсант, девочка подросток и ребёнок служанки, да четырёхлетний наследник. Они не были вооружены. Не были готовы. Но они защитили себя там, где не справилась профессиональная охрана.

Писецкий следил за её мыслью, его острый ум уже начинал просчитывать возможные варианты. –Они действовали на своей территории, Ваше Величество. Использовали то, что было под рукой.

– Именно! – Марьяна сделала шаг вперёд, её глаза загорелись. – А что, если сделать это не случайностью, а системой? Проект "Домовой". Специальное подразделение боевой прислуги.

Громов, стоявший рядом, нахмурился: –Боевая... прислуга? Ваше Величество, это как? Садовники с секаторами-стилетами?

– Гораздо лучше, генерал, – парировала Марьяна. – Люди, прошедшие подготовку вашего ведомства, но занимающие штатные должности обслуживающего персонала. Горничные, лакеи, повара, садовники. Они знают каждый уголок, каждую привычку. Они не привлекают внимания.

Писецкий медленно кивнул, в его глазах вспыхнул огонь профессионального интереса. –Повар, знающий как отравить ужин и обезвредить врага на кухне. Садовник, способный незаметно минировать подходы к дому. Горничная, умеющая не только заправлять постель, но и обнаруживать подслушивающие устройства. – Он почти улыбнулся. – Блестяще.

– Но как отбирать? – спросил Громов.

– Устроим соревнования, – немедленно ответила Марьяна. – Среди всей прислуги дворца. На ловкость, смекалку, находчивость. Пусть каждый садовник, каждая прачка получит шанс показать, на что способна. – Она посмотрела на Семёна. – Мастер-повар. Вы возглавите кулинарный отдел этой службы? Будете учить других тому, что сегодня спасло жизнь моим детям?

Семён, всё ещё бледный, выпрямился: –Если Империи нужны повара, которые могут защитить, то я научу их, Ваше Величество.

Маленькая Анютка, слышавшая весь разговор, вдруг робко потянула Марьяну за подол. –А я... я тоже научусь? Я хорошо целилась!

Марьяна присела перед девочкой, и в её глазах смягчилась стальная твердость. –Подрасти немного, солнышко. Но обещаю – когда придёт время, тебя первыми запишут в ученицы.

Писецкий уже достал свой планшет. –Подготовлю программу за 48 часов. Первый набор – через общедворцовые соревнования. Проверим ловкость, наблюдательность, умение импровизировать.

– Одобряю, – Марьяна кивнула. – И, граф... Первым заданием для "Домовых" будет проверка всей прислуги в домах саботирующих аристократов. Если они так любят свои старые порядки, пусть узнают, что даже их горничные теперь могут работать на Империю.

В её глазах читалась холодная решимость. Война перешла в новое измерение, и Марьяна только что создала оружие, которого враг не ожидал. Теперь даже самый незначительный слуга мог стать щитом Империи.

– И ещё один момент, граф, – продолжила Марьяна, поворачиваясь к Писецкому. – Обучение. Оно должно быть специализированным. Я не хочу, чтобы наши повара стреляли из пистолетов на бегу. Но чтобы они могли защитить кухню и тех, кто на ней находится, используя то, что у них в руках... это другое дело.

Писецкий кивнул, его пальцы уже летали по планшету, внося заметки. –Понимаю, Ваше Величество. Раздельная программа подготовки. Для поваров – техники ближнего боя с использованием кухонного инвентаря. Ножи, скалки, сковороды... даже кипяток может стать оружием.

– Именно, – подтвердила Марьяна. – И для этого нужны особые специалисты. Не просто инструкторы по рукопашному бою, а те, кто понимает специфику. Возможно, из буровцев... или из тех, кто уже имеет подобный опыт.

Громов, до этого молча слушавший, хмыкнул: –У Бурова как раз есть пара ребят, которые специализируются на ближнем бою и импровизированном оружии. Один из них, кажется, даже учился на повара до академии. Могли бы вести мастер-классы.

– Отлично, – Марьяна одобрительно кивнула. – И для горничных, лакеев... всем им нужны базовые навыки самообороны. Чтобы могли не просто поднять тревогу, но и продержаться до подхода охраны. Чтобы знали, как использовать свою униформу, средства для уборки, даже швабры в качестве оружия.

Писецкий поднял взгляд от планшета. –Я подготовлю список потенциальных инструкторов. Среди них будут: Выпускник Академии Бурова, бывший повар, специалист по работе с ножами; горничная из личной охраны голландской королевы, перешедшая к нам на службу – знает все о том, как превратить предметы гардероба в средства защиты и нападения: и наш старый знакомый, мастер Цзинь Ли, который обучал искусству скрытых клинков в Шанхае. Он как раз выражал желание посотрудничать с империей.

Маня с приятной настольгией вспомнила их единственный отпуск в шанхае еще до того как родилась Лизка.

Маленькая Анютка, всё ещё стоявшая рядом, с широко раскрытыми глазами слушала разговор. –А я научусь драться? – прошептала она.

Марьяна ласково положила руку на голову девочки. –Научишься, солнышко. Но сначала подрасти. А пока ты можешь запомнить самое главное правило: лучший бой – тот, которого удалось избежать. Но если уж пришлось драться... бей первым и бей так, чтобы у противника не осталось желания повторить.

Семён, до этого молчавший, решительно шагнул вперёд. –Ваше Величество, с вашего разрешения, я мог бы уже начать составлять программу для поваров. Основные приёмы с ножом, как использовать раскалённое масло, как определить яд в продуктах...

– Делайте, – разрешила Марьяна. – И начните с отбора на этих соревнованиях. Посмотрим, кто из нашей прислуги обладает не только ловкостью, но и смекалкой.

Писецкий сделал последнюю заметку в планшете. –К концу недели будет готов план обучения. Соревнования проведём в следующую субботу. Думаю, мы найдём немало жемчужин среди нашей прислуги.

Марьяна с удовлетворением кивнула. Проект "Домовой" начинал обретать чёткие очертания. Теперь даже самый обычный повар или горничная могли стать незаметным, но надёжным щитом Империи. А для тех, кто посмел угрожать её детям, это означало лишь одно – отныне даже чашка утреннего кофе могла таить в себе смертельную опасность.

Императорский дворец, личные покои императрицы

– Вы правы, граф, – задумчиво кивнула Марьяна, оценив замечание Писецкого. – Академия Бурова ещё молода. Но у вашего ведомства... – она многозначительно посмотрела на него, – должны быть обширные архивы. В том числе и на... комиссованных специалистов с уникальными навыками.

На лице Писецкого промелькнула тень понимающей улыбки. –Разумеется, Ваше Величество. В наших архивах найдутся подходящие кандидатуры. Люди, чья карьера на официальной службе прервалась, но чьи умения никуда не делись. И чья лояльность не вызывает сомнений.

Громов хмыкнул, потирая подбородок: –Старые волки, которых списали? Да, они могли бы научить прислугу таким трюкам, что магистериум взвоет.

– Именно, – Писецкий достал свою черную записную книжку, в которой казалось никогда не кончались чистые листы, – Я сразу вспомнил нескольких. Например, бывший агент под кодовым именем «Кок». Специализировался на диверсиях на кухнях иностранных посольств. Знает 57 способов использования кухонного ножа не по назначению и может определить 20 видов ядов по запаху. После ранения работает мясником на центральном рынке.

Марьяна одобрительно кивнула: –Идеально. Он понимает и кухню, и специфику нашей работы.

– Для горничных и камердинеров, – продолжил Писецкий, – есть «Елка». Бывшая портниха, завербованная для работы в аристократических домах Европы. Мастер маскировки и миниатюрных устройств. Могла зашить в складки платья записную книжку или заточенную леску. Сейчас владеет маленьким ателье.

– А для садовников? – подключился Громов. – Чтобы они могли не только розы подрезать, но и непрошеных гостей?

Писецкий пролистал несколько страниц: –«Крот». Сапер-диверсант. Разрабатывал системы маскировки под естественный ландшафт. После контузии увлекся садоводством. Его розарий, по слухам, является образцом скрытых защитных систем.

Маленькая Анютка, слушавшая разговор, восторженно прошептала: –Ух ты... Как в сказке про шпионов...

Марьяна улыбнулась в ответ девочке, затем снова стала серьезной: –Предложите им контракты, граф. Не как агентам, а как инструкторам. С достойным вознаграждением и официальным статусом.

– Они будут рады вернуться к делу, Ваше Величество, – уверенно сказал Писецкий. – Многие из них скучают по работе. А возможность передать свои знания... для них это будет лучшей наградой.

– Тогда действуйте, – распорядилась Марьяна. – И начинайте подготовку к соревнованиям среди прислуги. Хочу видеть, кто проявит себя. Возможно, и среди них найдутся будущие звёзды вашего ведомства.

Писецкий сделал последнюю пометку и отложил планшет. –К концу недели первые инструкторы будут на месте. А через месяц ваша «боевая прислуга» получит первые уроки от лучших специалистов, о которых нет ни в одном официальном досье.

Марьяна с удовлетворением наблюдала, как Писецкий удаляется. Проект «Домовой» обретал не только форму, но и душу – опыт старых профессионалов, готовых передать свои знания новому поколению защитников Империи. Теперь даже самый обычный ужин во дворце мог стать уроком выживания.

Глава 23. Новый альянс.

За высокими окнами, обрамлёнными тяжёлым парчовым бархатом, медленно падал крупный, пушистый снег, окутывая дворцовый парк безмолвным саваном. В камине с тихим потрескиванием догорали берёзовые поленья, отбрасывая трепетные тени на стены, обитые тёмным дубом. Константин Ярославович вошёл в кабинет с той же беззвучной плавностью, что отличала все его движения. Он казался человеком, не подчиняющимся законам физики – скорее тенью, на мгновение принявшей облик человека. Его высокая, худощавая фигура в чёрном, идеально сидящем сюртуке казалась инородным телом в этом тёплом, уютном пространстве, наполненном запахом воска, старых книг и дымного ладана.

Марьяна сидела за массивным дубовым столом, заваленным картами фронтов и донесениями в синих папках. При его появлении она отложила рапорт от Громова, испещрённый срочными пометками, и жестом пригласила его к креслу напротив. Она заметила, как безупречно он движется – ни единого лишнего жеста, ни намёка на суету. Его руки в тонких чёрных кожаных перчатках были сложены на коленях, а лицо с резкими, почти геометрическими чертами и бледной, почти прозрачной кожей оставалось невозмутимым. Только глаза – холодные, пронзительно-светлые, цвета зимнего неба перед бураном – выдавали нечеловеческую остроту ума и внимания.

– Ваше Величество, – его голос был ровным и тихим, но каждое слово звучало с кристальной ясностью, словно льдинка, падающая на каменный пол. – Благодарю за аудиенцию в такой поздний час.

– Константин Ярославович, – кивнула Маня, с лёгким стуком откладывая бумаги всторону. – Война не ждёт удобного времени. Докладывайте. Что за «окно возможностей» вы увидели?

Уголок губ Кощея дрогнул на миллиметр – его подобие улыбки. – Окно, которое лорд Сигизмунд сам же и открыл своей варварской атакой на Одессу. Он показал миру своё истинное лицо – не дипломата, но террориста, стреляющего по детям. И многие в мире этого искренне испугались.

– Испугались? – Марьяна усмехнулась без удовольствия, проводя пальцем по резной ручке своего кресла. – Его «американская мечта» по-прежнему находит отклик в сердцах некоторых наших дворян. Золото и сладкие иллюзии – мощное оружие.

– Именно поэтому мы должны предложить нечто большее, чем иллюзии, Ваше Величество, – его голос приобрёл холодный, металлический оттенок. – Сигизмунд играет на жажде личного обогащения и старой аристократической спеси. Мы должны предложить им суровую логику. Реальную выгоду. Доказанную силу. Я предлагаю создать новый, непреступный альянс. Не на основе прогнивших династических связей, а на основе простой реальности – Талион представляет смертельную угрозу для всех, кто не желает склонить голову.

Он выдержал паузу, давая ей осмыслить. – Пока Сигизмунд покупает отдельных перебежчиков, мы должны заключить союз с целыми державами. Китай устал от диктата Талиона на морских путях. Бхаратские княжества видят, как он подминает под себя их традиционные рынки. Остров истинногокреста богат ресурсами, но слаб в технологиях и уже чувствует растущий аппетит Талиона к его несметным богатствам. Все они видят, как мы воюем. Они видят, что Талион не всесилен.

Марьяна медленно поднялась с кресла и подошла к большой, разлинованной цветными шёлковыми нитями карте мира на стене. – Новый альянс... – она провела пальцем по заснеженным границам империи. – Вы говорите о том, чтобы создать единый фронт, который Сигизмунд не сможет купить или обмануть.

– Я говорю о создании континентальной коалиции, Ваше Величество, – так же беззвучно возник рядом с ней Кощей, его тень легла на карту. – Экономическая взаимопомощь. Совместные оборонные проекты. Железные гарантии безопасности. Закрытый клуб для тех, кто наконец понял, что «американская мечта» – это всего лишь сон раба на плантациях Талиона. Мы можем предложить им то, чего у них нет – наши военные технологии, наш управленческий опыт, нашу... несгибаемость. А они нам – ресурсы, людские резервы и стратегический простор.

Маня повернулась к нему. В свете канделябра его лицо казалось высеченным из древнего, вечного льда. – Это объявит нам войну не только с Талионом, но и со всеми его сателлитами. Мы будем в полной, тотальной осаде.

– Мы уже в осаде, Ваше Величество, – холодно, как удар стали, парировал он. – Они стреляли зажигательными снарядами по нашим детям в Одессе. Они покупают нашу знать, как гнилые овощи на рынке. Мы лишь выбираем, вести глухую оборону в одиночку или найти верных союзников за стенами. Я уже провёл предварительные, крайне осторожные зондирования. Есть заинтересованность. Но им нужен лидер. Тот, кто уже доказал, что может дать сокрушительный отпор Талиону. Таким лидером может быть только Российская Империя. Только вы.

Он смотрел на неё, и в его ледяных глазах горела не привычная покорность подданного, а уверенность стратега, предлагающего единственно верный ход. – Дайте мне полномочия, и я начну тихие переговоры. Мы создадим не просто военный блок. Мы создадим альтернативную систему. Название не важно. Важно, что мы перестанем быть мишенью и станем осью нового, справедливого мира.

Марьяна долго смотрела на карту, затем перевела взгляд на него, и в её зелёных глазах вспыхнули те самые твёрдые, холодные огоньки, что видел Аркадий в день коронации. – Хорошо, Константин Ярославович. Составьте меморандум. Подробный. С анализом рисков и именами всех, с кем можно говорить. Но помните, – её голос стал тише, но твёрже гранита, – если вы ошибётесь, если ваша «ось» даст трещину и обрушит на нас всю мощь Талиона... вы разделите участь тех дворян, что поверили Сигизмунду. Только в отличие от них, у вас не будет даже сладких иллюзий.

Кощей склонил голову ровно настолько, насколько это было необходимо для протокола. В его глазах, однако, вспыхнуло нечто вроде редкого, истинного уважения. – Ваше Величество, я служу только Империи. А вы – её живое воплощение. Я не торгую иллюзиями. Я предлагаю единственную стратегию выживания и победы. И я готов нести за неё полную ответственность.

С этими словами он отступил на шаг, и тени в углу кабинета начали сгущаться, поглощая его худую фигуру, словно вода поглощает камень. Вскоре от него не осталось и следа, лишь лёгкий, едва уловимый запах мороза, старого пергамента и чего-то вечного витал в воздухе.

Тень, оставленная Кощеем, ещё не успела окончательно раствориться, а Марьяна уже стояла у карты, её взгляд прикован к огромным, белым просторам Сибири. Решение созрело стремительно, как вспышка молнии в зимней буре – ясное, неоспоримое и безжалостное в своей железной логике.

– Алексей, – её голос прозвучал чётко, разрезая ночную тишину. Муж, дремавший в кожаном кресле у камина с потухшим планшетом на коленях, вздрогнул и поднял голову. – Буди Громова и Писецкого. Немедленно.

Через двадцать минут в кабинете, помимо Алексея, собрались генерал, ещё заспанный, с торчащими вихрами седеющих волос, но уже собранный, и Писецкий, чья безупречная внешность и идеально отутюженный привычно серый костюм не выдавали и намёка на внезапный ночной подъём.

– Вызвал, Ваше Величество? – Громов подавил зевок, поправляя расстёгнутый воротник гимнастёрки. – Талион снова где-то прорывается?

– Хуже, – ответила Маня, поворачиваясь к ним. Её лицо в свете ламп было бледным, но решительным, как у командира, отдающего приказ на атаку. Её палец ткнул в карту, в географический центр империи. – Атака на детей доказала – старая столица уязвима, как гнилой орех. Мы сидим в позолоченной мышеловке, окружённой предателями и шпионами.

Громов нахмурился, вглядываясь в указанную точку. – Новосибирск? Но это же... глубинка, Ваше Величество. Заводы, да пароходство...

– Заводы, генерал! – перебила его Маня, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, что зажигал сердца буровцев. «Кремниевая Кузница», которая уже штампует наши «Старжи»! Уже построенный и строящийся ЗЛБК – Завод Летающих Боевых Костюмов! Незамерзающий порт на Оби! Крупнейший железнодорожный узел! И тысячи километров наших родных территорий между ним и любым врагом! Новосибирск с этого дня станет новой столицей. Нашей цитаделью.

В кабинете повисло ошеломлённое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием углей в камине. Первым нарушил его Писецкий, медленно снимая перчатку. – Логично. С точки зрения стратегической безопасности – решение безупречное. Но это беспрецедентный шаг. Паника на биржах, недовольство среди столичной элиты...

– Недовольство тех, чьи особняки здесь, в Москве, и кто тайно скупает виллы в Вене и Париже? – холодно парировала Маня, с силой хлопнув ладонью по карте. – Тем лучше! Пусть едут к своему кумиру Сигизмунду, прихватив свои сокровища! Мы же построим новую столицу для новой Империи! И это подводит меня ко второму, главному решению.

Она обвела взглядом всех троих, и её взгляд был тяжёл, как свинец. – Кощей прав. Война с Талионом – это война систем, война идей. Сигизмунд продаёт гнилую «американскую мечту». Мы предложим нечто реальное, железобетонное. Я приказываю организовать тайную встречу глав государств, заинтересованных в создании нового альянса. Здесь. В новой столице.

Алексей присвистнул, проводя рукой по взъерошенным волосам. – Маня, это... Это же гигантский, безумный риск! Доставить сюда глав Китайской империи, Бхарата, Острова истинного креста... Талион сделает всё, чтобы сорвать встречу или просто уничтожить их по пути!

– Поэтому это будет сделано так, как не станет делать никто и никогда, – в её голосе зазвучала знакомая всем сталь, не терпящая возражений. – Мы не будем прятаться, как мыши. Мы пригласим их сюда открыто, под благовидным предлогом... скажем, международной демонстрации наших новых сильванитовых технологий. А Кощей и его люди обеспечат их безопасность на всём пути. Его дар пространственных искажений для этого идеален.

Громов, до этого молчавший и хмуро разглядывавший карту, вдруг с силой хлопнул себя по ляжке, и гулкий звук разнёсся по кабинету. – Чёрт возьми, а ведь это же гениально, ей-богу! Пока Сигизмунд подкупает отдельных князьков, мы соберём в одной комнате настоящих, железных королей! И в новой, неприступной крепости! Да он, мерзавец, лопнет от злости, как перезрелый арбуз!

– Именно так, – на губах Мани промелькнула жёсткая, безрадостная улыбка охотника, загнавшего зверя в ловушку. – Мы перенесём столицу не потому, что бежим. Мы перенесём её, потому что переходим в тотальное наступление. И мы покажем всему миру, что наша сила – не в старых, прогнивших дворцах, а в новых дымящих заводах, в летающих солдатах и в воле, которую не сломить ни золотом, ни сталью. Из новосибирска будет удобно осуществлять снабжение в о все концы империи.

Она посмотрела на Писецкого, и её взгляд стал пристальным и тяжёлым. – Граф, ваша первоочередная задача – разработать операцию «Зов» по безопасной и незаметной доставке наших гостей. Используйте любые ресурсы. Любые. Я даю вам карт-бланш. Сважитесь с Кощеем по этому вопросу.

– Слушаюсь, Ваше Величество, – Писецкий склонил голову, и в его глазах вспыхнули огоньки азарта.

– Алексей, – она повернулась к мужу, и в её взгляде на мгновение мелькнуло что-то мягкое, почти просящее. – Ты отвечаешь за всю инфраструктуру в Новосибирске. Мне нужна не просто столица. Мне нужна неприступная цитадель, способная выдержать всё. От прямого штурма до длительной осады.

– Будет сделано, Маня, – Алексей кивнул, и его глаза уже горели знакомым огнём инженера, перед которым поставлена невозможная задача. – Я уже представляю, какие там можно поставить щиты... Перекинуть несколько дивизий из Москвы.

– Генерал Громов, – её взгляд снова стал жёстким, как сибирская сталь. – Обеспечьте оперативное прикрытие. Информацию о переносе столицы мы объявим в самый последний момент, когда гости уже будут в сборе. До того – режим строжайшей, абсолютной секретности. Ни слова.

– Понял, Ваше Величество, – Громов выпрямился во весь свой богатырский рост. – Ни одна пьяная муха не просочится. Можете на меня положиться.

Марьяна откинулась на спинку своего кресла, и её сила, казалось, на мгновение иссякла, обнажив глубочайшую, копившуюся месяцами усталость. – Господа, мы с вами начинаем величайшую партию в нашей истории. Мы не просто воюем с Талионом. Мы закладываем фундамент нового мира. И если для этого нужно перенести горы, реки и саму столицу Империи – мы это сделаем. Не дрогнув.

После их ухода она снова подошла к окну, глядя на спящий, заснеженный город – город-мечту, который вскоре перестанет быть сердцем её Империи. Это был жестокий, беспощадный шаг. Но война научила её жестокой простоте: чтобы спасти организм, иногда нужно пересадить сердце. И её новое, стальное сердце будет отныне биться в суровой Сибири, защищённое бронёй, сильванитом и несгибаемой волей. А вокруг него соберутся те, кто готов строить будущее, а не цепляться за гнилое, отжившее прошлое.

Глава 24. А не выйти-ка нам в люди.

– Я не выдержу ещё одного отчёта о выплавке сильванитовой стали, – заявила Марьяна, с отвращением отодвигая стопку бумаг. Она выглядела уставшей, но в её глазах плескалось озорство, которого Алексей не видел со дня коронации. – Мы с тобой не были в городе просто так... наверное, слишком долго мы не гуляли просто так.

Алексей оторвал взгляд от планшета, на мгновение озадаченный, потом улыбнулся. – Предлагаешь романтическую прогулку под аккомпанемент воздушных тревог?

– Под аккомпанемент настоящей жизни. Я хочу услышать, о чём говорят люди. Без придворных ушей. С тобой. – Она встала и подошла к нему, поправляя воротник его рубашки. – Хочу посмотреть своими глазами как изменилась их жизнь.

Час спустя из невзрачного служебного флигеля вышла ничем не примечательная пара. Марьяна – в простом шерстяном платье и потрёпанном драповом пальто, с платком на голове. Алексей – в поношенной кожаной куртке и кепке, с фотоаппаратом на шее, словно провинциальный инженер, приехавший в столицу. Снег на тротуарах уже подтаял, обнажая булыжник, а в воздухе витал сырой, обещающий весну ветер. Трое агентов Писецкого растворились в толпе вокруг.

Они вышли на оживлённую улицу, ведущую к Центральному рынку. Воздух пах свежей выпечкой, дымом и... свободой.

– Смотри, – тихо сказал Алексей, указывая на ремонтируемый фасад дома. – Аварийные дома ремонтируют.

– Не так быстро, как хотелось бы, – так же тихо ответила Маня, но в её глазах было удовлетворение.

Они зашли в булочную. Очередь была недлинной, но разговорчивой.

– ...вот говорят, опять налоги на чай поднимут, – ворчала пожилая женщина. – Война, мол.

– А ты думала, победа даром даётся? – парировал мужчина в рабочей спецовке. – Зато мост через Волгу, который двадцать лет чинить не могли, барыня наша за полгода отстроила! Лучше уж за чай платить, чем под обломками сидеть.

Маня невольно улыбнулась, глядя на Алексея. Он подмигнул ей в ответ.

Они купили два пирожка с вишней и вышли на улицу, поедая их на ходу.

– Боже, как же это вкусно, – с наслаждением проговорила Маня. – Сразу чувствуется, что с душой приготовлены.

– Говорю же, тебя надо было в пекари отдавать, – пошутил Алексей, вытирая ей сахарную пудру с щеки. - Кстати булочник этот недавно свое открыл.

В этот момент мимо них прошли две молодые девушки, оживлённо обсуждая что-то.

– ...а я тебе говорю, у них роман! – с жаром говорила одна. – С генералом Громовым! Ну, тем, что с медвежьей силой. Говорят, он ради неё на фронт помчался, когда на неё в прошлом году покушались!

Маня поперхнулась пирожком. Алексей закашлялся, изображая смех.

– Да ну? – ахнула вторая. – А я слышала, что она его, наоборот, чуть под трибунал не отдала, когда он самовольничал. Говорят, он перед ней как мышь перед котом.

– Ну, она у нас строгая, это да, – вздохнула первая. – Но Громов-то видный мужик! Лучше, чем её этот... технарь-муж. Что он такого сделал? Планшеты свои изобрёл?

Алексей насупился, делая вид, что обиделся. Маня толкнула его локтем, едва сдерживая смех.

– Не слушай ты их, – прошептала она. – Ты мой самый главный архитектор будущего.

Они свернули в сквер, где на лавочках сидели мамы: одна средних лет, вторая очень молодая.

- Твой алименты платит? - спросила первая.

- Выбрал опеку 50/50 сначала. Потом с синими кругами под глазами от усталости потащил меня подписывать аллиментное соглашение. Сумма даже больше теперь чем бы по суду получала. - поделилась вторая, мерно катая коляску с младенцем.

- Ну так правильно, - усмехнулась первая, - Прочувствовал на себе все прелести ма... то есть. отцовства.

- Правду говорят, что императрица простой души человек. О детях в первую очередь думает.

– А моя соседка клянётся, что видела её вчера в нашем гастрономе! – поделилась та. что постарше. – Говорит, стояла в очереди за колбасой, простая-простая, в платочке.

– Фуфло это всё, – махнула рукой вторая. – Какая нафиг колбаса? У неё, поди, каждый завтрак из трёх блюд, с павлинами и икоркой.

– А мне вот нравится, что про неё такие слухи ходят, – подключилась третья. только что подошедшая к лавочке со своим трехлеткой. – Значит, народная. Не оторвалась от нас. И детей-то своих, слышала, сама воспитывает, без этих француженок-гувернанток. Уважаю!

- Да есть у неё гувернантки. - возразила та, что постарше. - Вы хоть представляете сколько у неё забот? Это у нас по одному или два, а у неё целая империя детей.

Маня притихла, слушая. Алексей взял её руку и сжал.

– Слышишь? Ты – народная, – тихо сказал он.

– Слышу, – она улыбнулась, и в глазах у неё стояли слёзы. – И это... страшновато. Все эти ожидания.

Они дошли до небольшого парка и сели на свободную скамейку. Робкая травка проклюнулась на проталинах. Агенты Писецкого замерли на почтительном расстоянии, притворяясь гуляющими.

– Знаешь, о чём я сейчас подумал? – сказал Алексей, глядя на играющих вдали детей. – Что мы воюем не просто за территории. Мы воюем за их будущее. За то, чтобы они могли вот так просто гулять в парке.

– И сплетничать о своей императрице, – с лёгкой усмешкой добавила Маня. – Представляешь, какая будет сплетня? «А я видела, как Императрица с мужем на скамейке сидели, пирожки ели! И он ей щёку салфеткой вытирал!»

– «Наверное, отравиться боятся, вот и ходят тайком за пирожками. бедные. голодные.», – парировал Алексей.

Они рассмеялись, и на мгновение показалось, что войны нет, что они просто одна из многих пар, наслаждающихся редким солнечным днём.

– Спасибо, что вытащил меня из дворца., – серьёзно сказала Маня, снова беря его за руку. – Это ты меня уговорила, – поправил он. – И была права. Это... как глоток свежего воздуха. Напоминает, ради чего мы всё это затеяли.

Они посидели ещё немного, молча, плечом к плечу, слушая смех детей и далёкий гул города. Эта простые, украденные у судьбы полчаса оказались ценнее всех дворцовых приёмов. Прогулка по городу подарила им ощущение забытой нормальности.

– Знаешь, куда я хочу на самом деле? – спросила она, и в её глазах снова запрыгали озорные огоньки. – К Бурову. Прямо сейчас.

Алексей удивлённо поднял бровь. – Сейчас? Без предупреждения? Иван Степаныч этого не оценит. У него всё по расписанию.

– Именно поэтому, – упрямо сказала Маня. – Я устала от парадов и подготовленных показушных учений. Хочу увидеть его академию такой, какая она есть. Когда её не готовят к приёму высоких гостей. Заодно дочку проведам.

Алексей посмотрел на её оживлённое лицо и сдался. – Как скажешь. Но если он нас сковородкой побьёт, как Степан непрошеных гостей. я за тебя не заступлюсь.

В ответ Маня громко и заливисто рассмеялась и взяла такси.

Их встретили на КПП суровые часовые в красной форме. Увидев невзрачную машину без опознавательных знаков, один из них жестом остановил транспорт, другой подошёл к окну.

– Проезд закрыт. Предъявите документы.

Алексей опустил стекло. Часовой, молодой парень с цепким взглядом, взглянул на них, и его глаза округлились. Он узнал их, несмотря на простую одежду.

– Ваше Величество! – он вытянулся в струнку, на лице – паника и недоумение. – Мы не были предупреждены!

– Так и задумано, солдат, – успокаивающе сказала Маня. – Пропустите нас, пожалуйста. И не оповещайте никого о нашем визите.

Минуту спустя они шли по плацу Академии. Было как раз время занятий. Никаких торжественных построений. Вдалеке, на полосе препятствий, одна группа курсантов, обливаясь потом, штурмовала стену. Другая, под рёв сержанта-инструктора, отрабатывала приёмы рукопашного боя. Воздух гудел от концентрации, пота и металла.

Их заметили не сразу. Первым, кто их узнал, был Елисей, который вёл занятие по тактике для младшего курса. отя о и сам был первокурсникорм его тренирвал Лично Буров. Он замер на полуслове, увидев идущих по краю плаца Маню и Алексея. Его лицо выразило шок, но доля секунды – и он снова стал невозмутимым.

– Так, молокососы, – голос его прозвучал чуть громче, чем нужно. – Внимание на меня. Представьте, что перед вами – группа диверсантов, проникшая на территорию. Ваши действия?

Курсанты, не видевшие гостей, дружно уставились на Елисея.

А в это время из одного из корпусов, с грохотом распахнув дверь, вышел сам Иван Буров. Он был в замасленной рабочей форме и что-то гневно кричал через плечо своему помощнику. Обернувшись, он застыл на месте, его хмурь на мгновение сменилась откровенным изумлением.

– Тысяча чертей... – прошипел он. – Вы... что здесь делаете? В таком виде?

– Проверяем бдительность, Иван Степаныч, – с лёгкой улыбкой ответила Маня. – И, признаться, пока всё нравится. Никакой показухи.

Буров фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. – Показуха дохлых с поля боя не возвращает. А вы... – он окинул их взглядом с ног до головы, – похожи на беженцев с вокзала. Хорошая маскировка.

– Спасибо, – рассмеялся Алексей. – Кстати, у вас тут дымом пахнет... какие-то опыты?

Буров мрачно кивнул и повернулся, жестом приглашая следовать за собой. – Так и есть. Идёмте, покажу. Только не пугайтесь, там не очень чисто.

Он провёл их в один из ангаров. Внутри пахло озоном, горелой изоляцией и потом. Несколько курсантов и техников в защитных комбинезонах копошились вокруг дымящегося сильванитового сердечника, вставленного в стенд-тренажёр.

– Опять перегрев, Костин? – рявкнул Буров. – Я же говорил, не выжимать больше 90% на прототипе!

– Товарищ генерал! – один из курсантов, весь чёрный от сажи, вытянулся. – Мы пытались стабилизировать... – он замолк, увидев за спиной Бурова гостей. Его глаза полезли на лоб.

– Расслабься, – буркнул Буров. – Это свои. Продолжай доклад.

Маня и Алексей наблюдали, как курсанты, стараясь не смотреть в их сторону, быстро и слаженно работали, чтобы починить стенд. Это была не для показа. Это была настоящая, грязная, тяжелая работа.

– Вот так и учим, Ваше Величество, – тихо, чтобы не слышали курсанты, сказал Буров. – На грани фола. Иногда – за гранью. Но они должны знать, на что способна их техника. И на что способны они сами.

– Я вижу, – так же тихо ответила Маня. – И я горжусь. Всеми вами.

Они провели в академии ещё около часа, побывав на занятии по маскировке.

– Знаешь, – сказала она Алексею. – После городских сплетен и этой академии... я чувствую, что мы на правильном пути. Пусть тяжело. Пусть страшно. Но – правильно.

Алексей взял её руку.

– Потому что мы делаем это не в одиночку. А с ними, – он кивнул в сторону академии. – И ради них, – он махнул рукой в сторону города.

Этот спонтанный визит стал для них обоих лучшим отчётом о проделанной работе, чем любые бумаги на столе. Буров, ведя их через плац к следующему корпусу, внезапно остановился и обернулся к Марии.

– Ваше Величество, раз уж вы здесь без предупреждения, – его голос прозвучал с редкой для него ухмылкой, – не желаете ли взглянуть на настоящих «звёзд» моей программы? На тех, кого вы мне когда-то... одолжили.

Маня и Алексей обменялись заинтересованными взглядами. – «Отчаянная пятёрка»? – уточнила Маня. – Очень хочу.

Буров коротко кивнул и, не меняя темпа, повёл их в низкое, сложенное из серого камня здание, больше похожее на бункер. Внутри был просторный зал, разделённый на несколько секторов. И в каждом из них шла своя, особая работа.

У дальней стены Гордей Угрюмов, тот самый, что не отступил под Чертовым Перевалом, стоял на смерть, давая возможность остальным отступить. Перед ним выстроились пятеро курсантов. Они поочерёдно били в него сжатыми плазменными зарядами. Гордей принимал удары на щит, который даже не думал рассыпаться.

– Держать удар – значит ставить барьер крепче снаряда и заклинания врага и не терять концентрацию, – его низкий, глухой голос был слышен даже через шум тренировки. – Значит – принять его и не сломаться. Ваше тело – ваш последний щит. Но когда магия иссякнет, когда техника откажет... останетесь только вы. И враг. И тот, кто крепче стоит на ногах, – уйдёт живым.

Он заметил Бурова с гостями, но лишь чуть кивнул, не прерывая занятия. Один из курсантов, разбежавшись, ударил опустившего щит Гордея в солнечное сплетение. Гордей лишь крякнул.

– Слабо. Ещё.

Рядом, в полумраке, Лиана Сучкова двигалась между подвешенными маятниками с лезвиями. Её фигура то растворялась в тенях, то проявлялась в другом конце зала. Группа курсантов пыталась следить за ней, но постоянно теряла.

– Вы ищете глазами, – её голос доносился то справа, то слева, заставляя их вздрагивать. – Это первая ошибка. Ищите слухом. Шорох одежды. Дыхание. Сердцебиение. Или... не ищите вовсе. Станьте частью тени сами.

Она внезапно материализовалась прямо перед Маней и Алексеем, бесшумно, как призрак. Её зелёные глаза блеснули.

– Ваше Величество. – Лёгкий поклон. – Благодарю за второй шанс.

Она щёлкнула пальцами, и на секунду им показалось, что по залу пробежала целая рота талионских солдат. Иллюзия была настолько реальной, что Алексей инстинктивно шагнул вперёд, чтобы прикрыть Маню, но видение рассеялось.

– Обман восприятия – самое смертоносное оружие, – тихо сказала Лиана и снова растворилась.

В третьем секторе пахло озоном и горелым металлом. Михайло, с обожжёнными руками и безумным блеском в глазах, стоял перед разобранным реактором.

– Так, болваны! – кричал он на группу инженеров-курсантов. – Видите эту катушку? Её КПД – 68%! Позор! Я в одиночку в тюрьме собирал с КПД в 85! Докторская в тюрьме! – Он что-то щёлкнул переключателем, и реактор взвыл, ярко вспыхнув. – Вот! 89! Чувствуете разницу?! Мыслите шире! Ломайте правила! Иначе вы – всего лишь слесари, а не творцы!

Увидев Бурова, он тут же набросился на него:

– Иван! Одобри смету на новые конденсаторы! Эти треснутые уже на пределе! Я тут теорему для нового щита вывел, но для испытаний нужно...

– Потом, Михайло, потом, – Буров поднял руку, останавливая поток слов. – Тут Императрица.

Михайло на мгновение замолк, уставившись на Марию, потом разразился:

– А! Так подпишите смету вы! Ваше Величество! Я ваш сильванит на 200% эффективнее использую! Дам вам щиты, от которых их заклинания, как горох об стенку!

В углу зала, за белой ширмой, Виктор Староран, бывший полевой врач, склонился над курсантом, у которого из руки торчал осколок тренировочной гранаты. Он не использовал заклинания. Его пальцы, светясь странным багровым светом, касались раны, и плость затягивалась прямо на глазах, оставляя лишь розовый шрам.

– Магия крови не лечит, – его голос был усталым, но твёрдым. – Она... заставляет тело вспомнить, каким оно должно быть. Быстро. Больно. Но эффективно. На войне нет времени на трёхдневные заклинания регенерации. – Он поднял взгляд на своих учеников-медиков. – Вы должны решить: готовы ли вы взять на себя грех запретной магии, чтобы спасти жизнь. Решайте сейчас. Потом будет поздно.

Заметив приближающихся, он лишь кивнул, продолжая работу. Его усталые глаза встретились с взглядом Марьяны, и в них было понимание. Понимание той цены, которую они все платят.

В центре зала, на небольшом возвышении, сидела Агата. Перед ней стоял курсант, лицо его было искажено гримасой ужаса. Она не двигалась, лишь смотрела на него.

– Они в твоей голове, – её голос был безразличен и спокоен. – Талионские менталы. Они покажут тебе смерть твоей матери. Предательство друга. Они заставят тебя усомниться во всём. Твоя задача – знать, что это ложь. Найти в себе точку опоры. Якорь. И держаться за него. Иначе ты сломаешься. И тогда ты станешь их оружием против своих.

Курсант закричал и упал на колени. Агата вздохнула.

– Слабо. Но он продержался на десять секунд дольше, чем вчера. Прогресс.

Она обернулась к Марии. Её взгляд был самым тяжёлым – он словно видел все страхи, все сомнения, прятавшиеся в душе.

– Ваше Величество. Они учатся. Медленно. Но учатся. Я построю крепости в их разуме. Чтобы ничто чужое не могло туда проникнуть.

Маня, молчавшая всё это время, обвела взглядом зал. Она видела не преступников, которым даровала амнистию. Она видела Учителей. Мастеров своего дела, передающих свои страшные, добытые кровью и болью знания новому поколению.

– Я не ошиблась в вас, – тихо, но чётко сказала она, и её голос прозвучал в наступившей тишине. – Ни в одном из вас. Спасибо. За то, что учите их не просто сражаться. Вы учите их выживать. И побеждать.

Буров, стоявший рядом, с удовлетворением хмыкнул.

– Вот так и работаем, Ваше Величество. Без лоска. Зато – на результат.

Этот импровизированный смотр стал для Марии лучшим подтверждением правильности её курса. Её «отчаянная пятёрка» была живым воплощением её философии: важен не статус, не прошлое, а реальная польза, которую человек может принести Империи. И эти люди приносили её сполна.

Глава 25. Под грифом секретно.

Новосибирск. Кабинет мэра. Поздний вечер.

Мэр Пётр Гордеев, человек с уставшим от борьбы с несправедливостью лицом и прямым взглядом, допивал свой десятый за день стакан холодного чая, разбирая кипу бумаг. Внезапно зазвонил его личный, правительственный телефон – не тот, что лежал на столе, а тот, что был вмонтирован в ящик письменного стола, необходимый лишь для самых крайних случаев. Гордеев вздрогнул. Этот телефон звонил пару раз за всю его карьеру.

Он снял трубку.

–Говорит Гордеев.

Голос в трубке был безжизненным, металлическим, как будто его пропустили через десяток фильтров.

–Пётр Сергеевич. Говорит Писецкий.

Гордеев выпрямился в кресле, как по команде «смирно». По спине пробежал холодок.

–Слушаю вас, ваше сиятельство.

– У вас есть шесть дней, – голос Писецкого был тихим, но каждое слово врезалось в сознание. – Ровно через сто пятьдесят шесть часов, в шесть утра, будет обнародован указ Императрицы. Новосибирск становится новой столицей Российской Империи.

Гордеев замер. Воздух из лёгких вышел разом. Он слышал стук собственного сердца.

–Столицей... – он сглотнул. – Шесть дней... Вы уверены?

– Вопросы не принимаются, – отрезал Писецкий. – Ваша задача – начать подготовку. Максимально тихо. До официального объявления – уровень секретности «Особый». Никаких бумаг, только устные распоряжения самым проверенным людям.

– Понимаю, – Гордеев уже мысленно прокручивал списки своих заместителей. – Но ресурсы... согласования... Губернатор...

– Губернатор Шматко в курс не посвящён, – ледяным тоном сообщил Писецкий. – Работайте в обход его администрации. Все необходимые полномочия и финансы вы получите по закрытым каналам. Ваша первоочередная задача: выявить все обанкротившиеся или простаивающие промышленные объекты в радиусе пятидесяти километров от города. Заводы, фабрики, склады. Всё. Казна выкупает их в экстренном порядке. И подберите три варианта резиденции для Императорской четы. Не дворец. Что-то надёжное, неприметное, но с возможностью организации полноценной охраны.

– Для размещения правительства? – уточнил Гордеев.

– Для размещения правительства, министерств, служб безопасности и новых производств, – последовал чёткий ответ. – Цитадель не строится на пустом месте, Пётр Сергеевич. Она вырастает на фундаменте. Вы – прораб на этой стройке. Удачи.

Связь прервалась. Гордеев несколько секунд сидел неподвижно, смотря в стену. Потом резко встал, сгрёб со стола ключи и вышел из кабинета, бросив секретарю на ходу: «Отмените все записи на прием. Срочное собрание в моемкабинете».

Через пятнадцать минут в его кабинете, с толстыми стаканами чая, собрались трое: его первый заместитель Семёнова – женщина с острым умом и несгибаемым характером; начальник городского управления имуществом, Колесников, старый ворчун, но кристально честный; и комендант городской милиции, Иван Грачев.

Грачев был человеком лет пятидесяти, с лицом, словно высеченным из сибирской лиственницы – покрытым сетью морщин от ветра и солнца, с тяжёлой, выступающей вперёд челюстью и спокойными, внимательными глазами бывшего фронтовика.

– Петр Сергеевич, что случилось? – спросила Семёнова, видя его бледное лицо. – Опять Шматко?

Гордеев обвёл их взглядом и понизил голос до почти шёпота. –То, что вы сейчас услышите, не выходит за эти стены. За разглашение – государственная измена.

В кабинете повисла гробовая тишина.

– Через шесть дней наш город... становится столицей Империи.

Эффект был как от разорвавшейся бомбы. Колесников поперхнулся чаем. Грачев не дрогнул, лишь его глаза сузились, становясь похожими на прицел. Семёнова широко раскрыла глаза.

– Боже правый... – выдохнула она. – Шесть дней... Это... это же невозможно!

– Возможно, – перебил её Гордеев. – Потому что другого выхода у нас нет. И делать всё будем в обход губернатора. Шматко не должен узнать до последнего. Ваша задача, – он посмотрел на Колесникова и Семёнову, – к утру третьего дня иметь на моём столе полный список всех обанкротившихся и брошенных промзон, заводов, фабрик. Всё, что можно выкупить в казну. Быстро, тихо и без волокиты. И варианты резиденции – три штуки.

Колесников, уже оправившись от шока, засветился энтузиазмом. –Пётр Сергеевич, да я полжизни по этим руинам катаюсь! Завод «Сибметалл» – банкрот, цеха простаивают. Текстильная фабрика «Рассвет» – долги, оборудование распродают. И насчёт жилья... Здание бывшего Архива на Красноярской. Каменное, толстенные стены, подвал в два уровня. Рядом – отдел милиции.

– Отличный вариант! – подключилась Семёнова. – Я внесу его в список на выкуп. И ещё есть особняк купца Рязанова, его под гостиницу хотели переделать. И современный жилой комплекс "Сильванта" с закрытой территорией.

– "Сильванта" – слишком броско, – хриплым голосом проговорил Грачев. – Как мишень. Архив или особняк. Надёжнее. Мои ребята будут тенью. Шматко и не узнает, что у него под носом столицу строят.

– Согласен, – кивнул Гордеев. – Добавляйте оба в список. Иван Матвеевич, организуйте наружное наблюдение за этими объектами немедленно. Чтобы к утру там уже были ваши люди.

– Уже едут, – Грачев достал рацию и отдал тихий, неспешный приказ.

Гордеев обвёл взглядом свою маленькую, сплочённую команду. Видел в их глазах не страх, а решимость и тот самый огонь, который заставляет работать сутками.

–Господа, – сказал он тихо. – Нас выбрали. Не за связи, не за взятки. За то, что мы здесь, в Сибири, не разучились работать честно. Империя доверила нам своё новое сердце. Шесть дней на чудо. Не подведём!

Когда они вышли, Гордеев подошёл к окну. Город спал. Но он знал – сейчас в его кабинетах, в тишине, рождалась новая столица. За шесть дней. А на седьмой день сюда должна была приехать женщина, которая решила перенести сердце Империи в суровую сибирскую глушь. И он, Пётр Гордеев, честный мэр, должен был сделать невозможное.

Спустя три дня. Завод «Сибметалл». Утро.

У ворот заброшенного металлургического завода «Сибметалл» собралась толпа человек в полтораста. Бывшие рабочие в промасленных куртках, их жёны, несколько пенсионеров, проработавших здесь по сорок лет. Они держали кустарные плакаты: «Верните наши деньги!», «Шматко, ответь за завод!». Настроение было горькое, отчаянное. Завод стоял уже полгода, владелец-олигарх, приятель губернатора Шматко, скрывался, задолжав людям по три зарплаты.

– Опять выходить будем зря, – мрачно сказал седовласый мастер участка Василий. – Хозяин в своём особняке отсиживается, ментовка его сторожит. А мы тут с голодухи подыхаем.

Вдруг к воротам, разгоняя тучи пыли, подкатил кортеж из нескольких внедорожников без опознавательных знаков. Из первой машины вышел мэр Гордеев в простой ветровке, а с ним – Семёнова, Колесников и несколько крепких парней в штатском из людей Грачева.

Толпа загудела, приняв их за новых охранников олигарха.

–Идите лесом! Не видите, митинг у людей!

–Приехали хозяева новые, что ли?

Гордеев, не реагируя на выкрики, прошёл к главному проходной, где его уже ждал растерянный и наглый начальник охраны завода, что неделю назад грозился выпустить собак на рабочих.

– Пётр Сергеевич? Что вы тут... – начал было он.

– Открывайте, – коротко бросил Гордеев. – И вызовите сюда вашего номинального директора. Немедленно.

Через двадцать минут, пока рабочие с интересом наблюдали за происходящим, к воротам, щурясь от дневного света, подъехал на дорогом иномарке толстый, лысеющий мужчина в малиновом пиджаке – директор-приказчик олигарха, Юрий Станиславович.

– Пётр Сергеевич, какими судьбами? – он попытался улыбнуться, но получилось жалко. – Не в духе вы что-то...

– Юрий Станиславович, – голос Гордеева был громким и чётким, чтобы слышала вся толпа. – На основании экстренного распоряжения федерального комитета, завод «Сибметалл» выкупается в государственную казну. Вот документы. – Он протянул папку. – Подписывайте акт приёмки.

Директор побледнел, как полотно. –К-какая казна? Какое распоряжение? Это незаконно! Я позвоню губернатору! –Звоните, – холодно сказал Гордеев. – Но сначала подпишите. Или мы сменим руководство завода в одностороннем порядке, а вас задержим за саботаж.

Пока директор, бормоча что-то о «произволе», с дрожащими руками подписывал бумаги, Гордеев обернулся к толпе рабочих. Люди замерли в полном молчании, не понимая, что происходит.

– А теперь, Юрий Станиславович, – продолжил Гордеев, – вы немедленно оплатите всю задолженность по зарплате работникам завода. Всю. До копейки. С учётом пени.

Директор ахнул. –Да у меня таких денег нет! Счёт арестован!

– Деньги уже здесь, – Семёнова показала на подъехавший бронированный инкассаторский автомобиль. – Из резервного фонда, в который вы естественно все должны будете всё вернуть. Вы сейчас подпишите ведомости, и люди получат свои деньги. Здесь же.

Толпа взорвалась. Сначала недоверчивым гулом, потом радостными криками. Люди не верили своим глазам.

– Объясните им, Пётр Сергеевич, – кивнул Гордеев Колесникову.

Колесников, прихрамывая, подошёл к рабочим и поднял руку, прося тишины. –Мужики! Женщины! Завод теперь – государственный! И он будет работать! Более того – ему предстоит масштабная модернизация! И мы предлагаем вам – всем! – вернуться на свои места. Не через месяц, а завтра! Платить будем вовремя, по новым ставкам. Но! – он сделал паузу. – Первая задача – привести завод в порядок. У нас есть... четыре дня.

– Четыре дня? – выкрикнул мастер Василий. – Да тут одни ворота красить неделю надо!

– Не надо красить ворота, Василий Иваныч! – громко сказал Гордеев, обращаясь к нему по имени-отчеству. – Надо запустить главный конвейер и подготовить цеха под новое оборудование, которое прибудет на пятый день. Работать будем в три смены. Сверхурки – двойная оплата. Государству нужен этот завод. И оно нуждается в вас. Согласны?

В толпе заговорили, заспорили. Но в глазах у людей уже не было отчаяния – был азарт, недоверие и робкая надежда.

– А... а на что перепрофилируем? – спросил Василий, уже по-деловому.

– Пока – секрет, – улыбнулся Гордеев. – Но обещаю – будет жарко. Очень жарко.

Через час, когда первые рабочие с толстыми пачками денег в руках и слезами на глазах расходились по домам, а бухгалтеры Семёновой начинали формировать новые штаты, Гордеев смотрел на дымящиеся трубы соседнего, ещё работающего завода.

– Четыре дня, – пробормотал он себе под нос. – Господи, дай нам сил.

Но он видел лица этих людей. Видел, как загорелся взгляд у мастера Василия. И понимал, что этот народ может построить всё что угодно. Даже новую столицу за шесть дней.

Будующая столица дышала свежим сибирским ветром и запахом свежей краски. В Новосибирске, этом суровом гиганте из стекла и бетона, кипела работа, которую задавал темп лично мэр города. Честный и упрямый в своих взглядах как кремень, и прямой, как проспект Строителей, он под чутким и незримым покровительством Песецкого, главы Тайны Тайной канцелярии, начал великое переселение и переустройство.

Деньги из казны, выделенные личным указом Императрицы Марии I, текли рекой. Но текли они не в карманы проворовавшихся чиновников, а в возрождение заброшенных заводов-титанов, что десятилетиями ржавели на окраинах города. Гордеев с командой таких же, как он, бессребреников, выкупал их в казну, составлял планы, искал инженеров. Город оживал.

Но слухи, как тараканы, находили щели даже в самых чистых покоях. Через цепочку прислуги — от уличного сплетника до камердинера губернаторского дворца — они дошли до ушей человека, для которого эта новая жизнь была лишь фоном для старой, насиженной коррупционной схемы.

Губернатора Новосибирской губернии звали Шматко. И он был воплощением всего, что ненавидела новая Российская империя.

Сидевший в своем кресле, он напоминал мешок, туго набитый салом и самодовольством. Его тело, огромное и дряблое, казалось, впилось в кожаную спинку кресла, вросло в него, став частью казённой мебели. Лицо — лунообразное, маслянистое, с крошечными, словно свиные глазки, запрятанными в складках жира. Когда он думал о деньгах, а думал он о них всегда, его тонкие губы складывались в подобие улыбки, обнажая мелкие, желтоватые зубы. От него пахло дорогим одеколоном, который не мог перебить тяжёлый дух старого пота, лени и беспробудного чревоугодия.

Сидя в своём кабинете, Шматко с наслаждением подсчитывал в уме цифры. Не те, что связаны с ВВП губернии или количеством новых рабочих мест. Он считал свою будущую зарплату. Вернее, то, во что она превратится. Ведь теперь мэр, этот выскочка Гордеев, будет получать оклад, сопоставимый с губернаторским! А по новому, дурацкому закону «Марьяны Первой» — ещё и один процент с предприятий, которые он «помогает открывать». Шматко фыркнул. «Помогает открывать»… Какая глупость! Власть дана для того, чтобы брать, а не для того, чтобы помогать.

Именно этот закон и бесил его больше всего. Императрица своим указом выстроила красивый, прозрачный забор, а Шматко всю жизнь привык перелезать через него. И он не собирался останавливаться.

Мысль о том, что все эти заводы, которые возрождает Гордеев, будут открываться без его, губернаторского, «благословения» и, главное, без его доли, была невыносима. «Нет, — мысленно проворчал он, и складки жира на его лице задрожали. — Так дело не пойдёт. Я здесь главный. Выше. И каждый, кто хочет что-то сделать на моей земле, должен платить. За разрешение. За спокойную жизнь».

Он еще не видел того дворянина-фабриканта, которого пришлют из старой столицы открывать производства. Шматко мысленно потер свои пухлые, будто надутые, пальцы. Такой сразу всё поймёт. Нужно будет лишь намекнуть. Или не намекнуть, а прямо сказать: «Проект ваш одобрю, но есть небольшие административные сложности… Решаются они, конечно, но требуют определённых… усилий».

И он потребует свой откат. Большой, солидный. Нарушая тем самым главный закон Марии I. Риск? Было страшновато. Слухи о Песецком и его Тайной канцелярии ходили леденящие душу. Но аппетит Шматко, его ненасытная, тучная плоть, кричали: «Дай!». Жадность была сильнее страха.

Так родилось решение. Пётр Гордеев со своим праведным рвением будет ему не помощник, а помеха. Человек, который станет вставлять палки в колёса, то есть, в планы губернатора Шматко.

И он откинулся в кресле, готовясь к войне. Войне жира против воли, коррупции — против закона, старой гнили — против нового ветра, что повеял с Урала.

Глава 26. Приём который пошел не по плану.

Утро в кабинете губернатора Шматко началось с лихорадочной суеты. Солнечный луч, упёршийся в лакированную столешницу, казался единственным чистым предметом в комнате. Сам губернатор, похожий на гигантскую жабу в дорогом костюме, метался по кабинету, его тучное тело колыхалось, нарушая покой затхлого воздуха.

Капли пота, словно роса на капустном кочане, выступили на его лысеющем лбу. В его воображении уже танцевали циферки, складываясь в баснословные суммы. Откат. Большой-пребольшой откат с богатого столичного дворянина, который вот-вот должен был прибыть для инвестиций. Он смачно облизнул свои тонкие, жадные губы.

— Лукий! — взвизгнул он, хлопая в ладоши. Его адъютант, тощий и вечно нервный, возник как из-под земли. — Всё готово?! Стол? Банька?.. Девочки?!

— Т-так точно, ваше превосходительство! — Лукий вытянулся в струнку. — Икра белужья, осетрина дымящаяся, водка ледяная! Баня истоплена по-белому! Артистки… то есть, «девочки из филармонии» уже на месте! Всё как вы приказали!

— Отлично! — Шматко тяжело дышал, предвкушая, как ошеломит гостя своим «гостеприимством». Напоит, накормит, развеселит — а потом столичный богач окажется у него в кармане.

Час спустя на взлётной полосе аэропорта Толмачёво стояла вся губернаторская свита. Шматко, пышный и сияющий маслянистой улыбкой, поправлял галстук, с нетерпением глядя на небо. Его мечты прервал низкий гул. Из-за облаков плавно выплыл и, с изящной легкостью коснувшись земли, серебристый корпус личного императорского лайнера «Сокол».

Улыбка на лице Шматко застыла. Сердце екнуло. К трапу, ещё не успевшему опуститься, уже мчались слуги и гвардейцы в неприметной, но безупречной форме. Дверь открылась.

Первой на трап ступила она. Императрица Марияна I. На ней было простое бордовое платье, на плечах — лёгкая соболиная накидка. Её взгляд, спокойный и всевидящий, скользнул по встречающим, и лёгкая улыбка тронула её губы. Рядом, держась её руку, с невозмутимым достоинством шёл её муж Алексей.

За ними, словно немая тень, появился Песецкий, глава Тайной стражи. Серовласый, средних лет, в идеально сидящем сером костюме. Его лицо было маской вежливой отстранённости. В одной руке он держал кожаный портфель, в другой — свою пугающую всю знать до дрожи чёрную книжечку, куда он тут же, почти не глядя, сделал какую-то пометку, бросив беглый взгляд на побледневшего Шматко.

Следом выпорхнула подросток Елизавета. Её льняные кудри развевались на ветру, а дерзкое, отороченное мехом красное пальто, какие носили все буровцы вхолодную погоду, кричало о её независимом нраве. Она с вызовом оглядела аэропорт, свысока оценивая происходящее.

Рядом с ней засеменил десятилетний Вовка, который тут же, раскинув руки, с громким «ж-ж-жух!» начал изображать самолёт, носясь между придворными. За ним неотступно следовала нянька с каменным лицом, неся на руках маленького Антошку. Сорвавнец с интересом размахивал руками и что-то расказывал своей няньке.

И, наконец, в дверях показался Иван Степанович Буров, глава Академии. Его седая грива волос развевалась, лицо, изборождённое шрамами, дышало силой и спокойной мудростью. Его огромный рост заслонял солнце. Расстегнув ворот красного пальто, он обнажил часть шеи и груди, покрытых причудливыми синими татуировками — древними славянскими узорами, казавшимися живыми.

В это мгновение на лице губернатора Шматко разыгралась настоящая драма. Его улыбка исчезла, оставив после себя маску абсолютного, животного ужаса. Щёки, бывшие румяными от возбуждения, стали землисто-серыми. Глаза выкатились, безумно уставившись на императорскую семью. Его грёзы о бане, о девочках, о пачках купюр — всё рассыпалось в прах, оставив лишь леденящий душу страх. Он приготовил этот разгульный приём не для Императрицы и её детей.

Песецкий, не поднимая глаз, снова что-то аккуратно вписал в свою чёрную книжечку. Длинную, очень длинную пометку.

Иван Степанович Буров тяжелой поступью подошёл к окаменевшему губернатору. Его голос, низкий и спокойный, прозвучал как удар колокола:

— Ваше превосходительство, я слышал, вы подготовили тёплый приём? Мы так благодарны.

А Императрица Марияна I, проходя мимо, лишь на миг встретилась с Шматко взглядом. И в глубине её спокойных глаз он прочитал всё. Она всё видела. Абсолютно всё.

Воздух на лётном поле стал густым, как кисель, — от страха, что исходил от губернатора Шматко, и от спокойного величия, что источала Императрица. Шматко застыл с окаменевшей улыбкой, наблюдая, как Марияна I, не удостоив его вниманием, проходит мимо. Его мозг лихорадочно соображал: «Всё... карьера... сейчас Песецкий меня...»

Но мысли его прервал плавно подъехавший к трапу тёмный лимузин. Из него первым выпрыгнул мужчина в простой, но опрятной форме аэродромной службы и открыл заднюю дверь.

И тут из машины вышли те, от чьего вида у Шматко окончательно подкосились ноги.

Пётр Гордеев, мэр Новосибирска. Он был в своём неизменном практичном пальто, его лицо дышало спокойной уверенностью. Рядом с ним — Света Семёнова, его бухгалтер, хрупкая женщина ввозрасте с умными, проницательными глазами, сжимавшая в руках увесистую папку документов. И замыкал тройку Грачёв. Типичный сибиряк. Широкий в плечах, с лицом, обветренным морозами и ветрами, на котором читалась недюжинная внутренняя сила. Он не был одет в парадный мундир — на нём была практичная тёмная куртка, но по его осанке, по цепкому, мгновенно оценивающему обстановку взгляду было ясно — это и есть тот самый «силовик», правая рука и щит Гордеева.

«Гордеев... Здесь... Они... они работали в обход меня! Прямо с Императрицей! Я губернатор! Я! Всё, конец... меня сейчас снимут, как мальчишку!» - разрывался Шматко во внутреннем монологе, из последних сил сохраняя последнее подобие благородности на лице.

Его глаза метнулись от спокойного лица Гордеева к исполинской фигуре Бурова, к незримо холодной ауре Песецкого и, наконец, к простой и ясной улыбке Императрицы. В голове у него что-то щёлкнуло. Паника сменилась лихорадочной, отчаянной решимостью.

В голове Шматко вспыхнула идея: «Нет! Я ещё могу всё исправить! Я должен выслужиться! Показать ей всё! Заводы... новые апартаменты... Я покажу ей, какой я эффективный хозяин!»

Тем временем Марияна I подошла к группе Гордеева. И тут случилось то, чего никто, кроме, пожалуй, Песецкого, не ожидал.

Императрица просто протянула руки и обняла Гордеева, а затем и Свету, как старых знакомых.

— Пётр, Светлана, здравствуйте, — её голос был тёплым, как чашка супаа после долгой дороги. — Спасибо, что встретили.

Затем она повернулась к Грачёву. Силовик вытянулся в струнку, но его суровое лицо смягчилось. Марияна положила свою ладонь ему на плечо — простой, дружеский, почти сыновний жест.

— Иван, — кивнула она. — Чувствую, с тобой здесь спокойно.

В этом жесте, в этих простых словах не было ни капли высокомерия. Марияна, хоть и носила корону, до коронации жила среди простых людей. Была замужем за обычным инженером, растила детей, варила супы. Её магический дар «Хранительница Очага» был не в молниях и огне, а в тихой, всеобъемлющей силе дома. Еда, приготовленная её руками, была не просто едой. Она несла в себе успокоение, исцеляла душевные раны, заставляла людей чувствовать себя частью одной большой семьи, пробуждала в них доверие и лучшие чувства.

Именно этот дар помог ей сплотить вокруг себя первых сторонников. И сейчас она им пользовалась инстинктивно.

Шматко, наблюдая за этой тёплой, почти семейной сценой, почувствовал, как его охватывает новая волна отчаяния. Он был тут лишним. Чужим.

— Ваше Величество! — вдруг выпалил он, пробиваясь вперёд и оттесняя свиту. — Позвольте мне, как губернатору, показать вам всё, что мы подготовили для вашего высочайшего приёма! Новые апартаменты в историческом центре! Осмотр готовых заводов! Всё для вашего удобства и удобства ваших детей!

Он говорил громко, напористо, пытаясь перекрыть тихую простоту момента. Его глаза бегали, выискивая на лице Императрицы одобрение.

Марияна обернулась. Её взгляд был спокоен.

— Спасибо, губернатор, — сказала она мягко. — Но меня уже встретили те, с кем мы будем работать. Пётр Иванович, — она повернулась к Гордееву, — покажите мне наш город. И те заводы, что вы возродили. С них и начнём.

И, под руку с дочерью, вместе с няней и младшими детьми, в сопровождении Бурова, Песецкого и сибирской команды, она направилась к лимузину, оставив Шматко одного на ветру, в полной уверенности, что его мир рухнул окончательно. Но он ещё не сдавался. Он должен был придумать что-то ещё. Что-то грандиозное. Иначе — пропасть.

Воздух в лимузине Императрицы был тёплым и пахлом хлебом. Марияна, достав из дорожной сумки небольшой туесок, раздала детям по куску душистого пряника, испечённого её руками. Мгновенно в салоне воцарилось спокойствие; даже непоседливый Вовка затих, с наслаждением разжевывая лакомство, а его глаза стали ясными и доверчивыми. Песецкий, сидевший напротив, почти незаметно кивнул — он чувствовал, как магия Хранительницы Очага мягко гасит дорожную тревогу и объединяет маленькую группу.

— Ваше Величество, — тихо начал Пётр Гордеев, сидевший рядом с Буровым. — Мы направляемся на станкостроительный завод «Сиберталь». Его удалось не просто запустить, но и сохранить костяк инженеров.

— Хорошо, — просто ответила Марияна, глядя в окно на проплывавшие городские кварталы. — Я хочу увидеть всё своими глазами.

Тем временем по их следу уже мчался другой автомобиль — бронированный чёрный внедорожник губернатора. Василий Шматко, откинувшись на кожаном сиденье, лихорадочно строил планы.

"Москва... Я двадцать пять лет мечтал о Московской губернии! Двадцать пять лет лизал шпоры тем, кто был выше! А теперь... теперь столица ЗДЕСЬ! Я УЖЕ губернатор новой столицы!" — эта мысль жгла его изнутри, превращая страх в азарт.

Он не просто губернатор захолустной сибирской области. Он хозяин новой столицы Российской Империи! Этот статус затмил бы даже московский. Но для этого нужно было удержаться.

Гордеев? Он мэр города. Мелочёвка! А Шматко... Шматко может предложить ей ВСЁ! Всю губернию! Инфраструктуру, земли, связи! Нужно показать размах! Ну, прайней мере он искренне был в этом уверен.

— Лукий! — рявкнул он в телефон. — Отмена банкета! Всех «артисток» разогнать! Немедленно поднять все данные по свободным землям под жилищное строительство элитного класса! Да, под новое правительственное здание! И узнай, какие любимые блюда у детей Императрицы! Быстро!

Кортеж мэра и императорский лимузин плавно остановились у ворот огромного предприятия, над которым уже реял новый флаг — бело-сине-красное полотнище с золотым двуглавым орлом. Завод «Сиберталь» дышал — из труб валил чистый пар, слышался ровный гул работающих станков.

Едва Марияна вышла из машины, как к ней подскочил, запыхавшийся, Шматко.

— Ваше Величество! — выдохнул он, стараясь придать своему толстому лицу выражение неподдельного восторга. — Позвольте и мне присоединиться! Как губернатору, мне нестерпимо важно показать вам возрождение нашей промышленности! Это же исторический момент!

Гордеев и Грачёв обменялись красноречивыми взглядами. Буров сдержанно хмыкнул. Но Марияна лишь кивнула: «Конечно, губернатор».

Экскурсия по цехам началась. Гордеев чётко и ясно докладывал о станках, о планах, о рабочих местах. Марияна внимательно слушала, задавала вопросы, иногда проводила рукой по отполированной до блеска станине старого советского станка, словно ощущая его историю.

И всё это время рядом путался Шматко. Он то и дело пытался вставить своё слово, перебивая Гордеева.

— Обратите внимание, Ваше Величество, на размах! — воскликнул он, разводя руками в просторном сборочном цехе. — Какие мощные стены! Какое наследие! И знаете, я уже мысленно представляю, как мы можем расширить территорию завода! Я, как губернатор, готов лично курировать этот вопрос! У меня есть прекрасные связи с транспортными компаниями, мы наладим бесперебойные поставки!

Он говорил громко, с пафосом, пытаясь затмить деловитость Гордеева. Его предложения были расплывчаты и глобальны, но произносились с таким видом, будто исходят от самого чистого и большого сердца, пекущегося о благе государства.

Когда Марияна заметила группу молодых рабочих, внимательно слушавших мастера, Шматко тут же подхватил:

— Ах, молодёжь! Цвет нации! Я всегда говорил, что будущее — за нашими талантливыми ребятами! Обязательно учредим от имени губернаторства специальную стипендию для лучших! Я уже дал поручение своему аппарату!

Он постоянно пытался поймать взгляд Императрицы, ища одобрения. Когда любопытный Антошка на руках у няньки потянулся к блестящей шестерёнке, Шматко чуть не подскочил:

— Осторожно, малыш! Ваше Величество, позвольте, я распоряжусь, чтобы все опасные механизмы были огорожены! Безопасность детей — прежде всего!

Он метался, как шар на бильярдном столе, пытаясь быть вездесущим и незаменимым. Каждое его слово, каждый жест кричали: «Смотрите! Я тут главный! Я всё организую! Я ваш верный слуга!».

Марьяна выслушивала его, кивая, но её ответы были кратки: «Спасибо, губернатор», «Это можно обсудить», «Пётр Иванович уже занимается этим вопросом».

На выходе из цеха, пока Гордеев что-то показывал на плане Бурову, Шматко, улучив момент, приблизился к Императрице.

— Ваше Величество, — начал он с подобострастной улыбкой, — я, как хозяин губернии, не могу позволить, чтобы вы размещались где попало. Я подготовил для вас и ваших детей временные апартаменты. Скромные, но уютные, в самом сердце города. И, конечно же, хочу пригласить вас отдохнуть на загородной резиденции, в тишине сибирской тайги. Всё самое лучшее, самое натуральное! От чистого сердца!

В этот момент мимо проходил Песецкий. Его холодный взгляд скользнул по расплывшемуся в улыбке лицу Шматко, а рука с чёрной книжечкой сделала новую, аккуратную пометку.

Марьяна посмотрела на Шматко своими спокойными, всевидящими глазами.

— Благодарю за заботу, губернатор, — сказала она мягко, но твёрдо. — Но моё жильё уже подобрано командой Петра Ивановича. Оно простое и функциональное. А сейчас меня больше интересуют не апартаменты, а отчёты по заводам. До свидания.

И, кивнув, она направилась к лимузину в сопровождении Гордеева и его команды.

Шматко остался стоять один на фоне громадных ворот завода. Его улыбка медленно сползла с лица, сменившись гримасой злобного недоумения. Он предлагал ей всё — размах, сервис, роскошь! А она выбрала… отчёты и «простое жильё» от Гордеева.

Но он не сдавался. Мысль о том, что он — губернатор новой столицы, не отпускала. Он придумает ещё что-то. Что-то такое, от чего она не сможет отказаться.

Глава 27. Дыхание новой столицы.

– Мам, я устал. – закапризничал Вовка, – Есть хочу.

Маня погладила сына по обросшим волнистым русым волосам и легонько коснулась щеки. Дети от скуки уже не знали чем себя занять.

– Потерпите. –ласково попросила она, Окинава взглядом всех детей, – Сейчас осмотрим заводы и поедем в новый дом.

Вовка печально вздохнул, но его глаза вспыхнули от радости когда Антошка протянул старшему брату припоятанный для личных нужд пряник. Они уже несколько часов колесили по городу и осматривали выкупленные городом предприятия. Для Марьяны было очень важно лично проконтролировать новую реальность возрождающейся Империи. Кортеж, к которому по-прежнему на почтительном расстоянии пристроился Шматко, посетил три ключевых предприятия.

Первым императрица посетила завод «Соколиное гнездо»

Гул здесь был похожим на потрескивание статического электричества. В огромных чистых цехах, больше напоминающих лаборатории, на манекенах красовались причудливые костюмы из многослойной ткани, переплетённой серебристыми нитями.

— Это первые образцы новых боевых летающих костюмов для наших буровцев, выполненные по чертежам, что отправил нам Антон Антонович. — пояснил Пётр Сергеевич Гордеев, с гордостью проводя рукой над обтекаемым шлемом. — Я просто воистину восхищен сим творением. Они не просто летают. Они усиливают магический импульс оператора, позволяя парить на волнах ифира, а не только воздуха. Первый выпуск для старшекурсников Академии планируем через три месяца.

Императрица и Буров переглянулись, тот недовольно свел брови и рыкнул себе в бороду.

– Месяц. – возразила Марьяна, заставив Петра Сергеевича судорожно сглотнуть.

Марьяна внимательно осмотрела сложный узор на спине костюма. Её пальцы почувствовали лёгкое покалывание — отклик магии. Проведя по ткани рукой, Марьяна с восхищением любовалась шлейфом из миллионов еле видимых глазу историк, которые являлись эфирным полем костюма. Новые костюмы должны будут уменьшить риск перерасхода магического резерва своих пилотов, так как буквально парят на витающей вокруг магии.

— Они прекрасны, Пётр Сергеевич. Как расправленные крылья у молодых соколов.

– Согласен с вами целиком и полностью, ваше величество. Но быть может хотя бы два месяца выделите на производство? – он встретился с недовольным взглядом императрицы и поспешил объяснить. – Простите мою дерзость. Всё дело в том, что производство для нас новое и масштабное. Не хотелось бы допускать брака. Да и работников пока не полный штат.

– Поднимите зарплату на 10%, наберите новых. За переработки до трёх часов согласно трудовому кодексу в полуторном размере. Если справитесь за полтора - выделю премию. – приказала императрица.

– Слушаюсь! – обрадовался Гордеев, – Прошу далее проехать на «Кристалл-Электроникс».

Императрица кивнула в ответ и кортеж снова тронулся. Иван Степанович Буров не сводил с императрицы глаз. Если вначале его отношение было слегка неприязненным как к монаршей особе, то сейчас он увидел в ней рационального и решительного человека. Подняв зарплату и пообещав премию она мотивирует рабочих на добросовестный труд и при этом сэкономит время в два раза, соответственно и бюджет процентов так на тридцать или сорок. И тем самым быстрее начнет снабжение его курсантов более безопасными костюмами.

"Кристал-Электроникс был с виду ни чем не примечательным. Когда-то здесь выпускалась бытовая техника. Внутри пахло озоном и свежим пластиком. Вместо грохота станков царил мерный гул серверов и шипение лазерных линий. На конвейере уже собирали изящные планшеты с матовыми чёрными корпусами, на спинах которых горела эмблема — двуглавый орёл, сжимающий в лапах скипетр и державу.

— Ваше Величество, разрешите представить, «Страж-8», — раздался спокойный голос Алексея. Ему уже кто-то принес униформу с нашивкой «Главный инженер». — Моя новая разработка, операционная система «Северянин» — наша, полностью. Аппаратная платформа работает на сильваните. Плата оснащена рунами защиты, что создаёт защищённое поле, делающее перехват данных практически невозможным.

Алексей взял со стола готовый планшет, и экран вспыхнул, проецируя голограмму герба. Марьяна улыбнулась, глядя на горящие глаза мужа. Это было его детище, его вклад в дело Империи.

– Трех мерное изображение?! – удивилась она.

– Так точно. – с улыбкой ответил он. – усиленный проливной сигнал связи. Данные аппараты предназначены исключительно для госслужащих для защиты от утечки информации.

— Я горжусь тобой, — тихо сказала она ему, взяв мужа за руку. — Такой техники нет ни у кого в мире.

– Ты как всегда права. – Алексей снова улыбнулся, - Вскоре наладим производство бронебойных планшетов для военнослужащих.

– Только покомпактнее! - вмешался Писецкий, - Это личная просьба генерала Громова.

– Конечно. – согласился Алексей.

На третьем заводе, «Уральский Вепрь», атмосфера царила под стать названию. В цеху стоял звонкий стук молотов и шипение прессов. Но производили здесь не обычные автоматы. На стендах лежали винтовки причудливых форм, с резервуарами для жидкого сильванита и гнёздами для магических кристаллов-фокусировщиков.

— Это оружие для тех, у кого нет дара, или он слишком слаб, — громко, перекрывая шум, объяснил Грачёв, который здесь чувствовал себя как дома. — Заряд сильванита позволяет стрелять энергетическими импульсами. Бронебойность ниже, чем у обычной пули, но поражающий эффект и подавление магических полей — выше. Это уравнивает шансы на поле боя.

Марьяна взяла одну из винтовок. Она была тяжёлой, холодной, и в её руках это орудие войны казалось инородным. Она молча положила его назад, и этого жеста было достаточно, чтобы все поняли её мысль. Это — необходимость. Но не предмет для гордости.

– Я довольна проделанной вами работой, Пёр Сергеевич. И вашей, Антон Антонович. А теперь прошу, покажите нам наш новый дом, детям пора поесть отдохнуть.

Все трое детей ходили за взрослыми по пятам, не желая сидеть в машине. И когда на них обратили внимание, быстро сменили горящие при виде настоящего техномагического оружия взгляды на щенячью невинность.

*****

Вечер. Временный кабинет Марьяны в скромной резиденции, подобранной Гордеевым. За столом — она сама, Алексей и Писецкий. На столе стоял скромный ужин, приготовленный её руками, создавая атмосферу доверия и единства. Её ни чуть не смутило, что их поселили в небольшом особняке. Есть куда разместить нянек, охрану, да и самим всем комнат хватает. Даже есть куда Бурова и Писецкого определить погостить. Грех жаловаться.

— Итак, — начала Марияна, ломая кусок хлеба. — Мы показали миру, что не просто выживаем, а создаём нечто новое. Теперь нужно найти союзников.

— Выставка новейших вооружений и технологий — идеальный предлог, — сказал Алексей, откладывая свой «Страж-8». — Мы можем пригласить тех, кто уже смотрит на старые союзы с опаской.

Песецкий, сидевший в тени, медленно перелистнул страницу своей чёрной книжки.

— Потенциально дружественные режимы. Китайская Империя, Кощей как раз вëл с ними торговые переговоры.. Их традиционная магия могла бы удачно дополнить наш техномагматизм. Илья-де-Вера-Круз так же дружественно к нам настроены, богаты ресурсами, но слабы в технологиях, ими пренебрегают старые метрополии. Султанат Бхарат недавно отказался от продления контрактов по обслуживанию крупнейших американских компаний. Страна по своему уникальная, с недорогой рабочей силой, но при этом с высоким уровнем айти. Так же Египет и некоторые страны африканского континента довольно лояльны к вашему величеству.

— Цель — не просто продать оружие, — Марьяна посмотрела на обоих. — Цель — создать новый союз. Не просто экономический, а военно-технологический и магический. Союз тех, кого игнорировали или пытались задавить экономически. Союз, основанный не на жадности, а на взаимном усилении и выживании.

Она замолчала, давая идее отстояться.

— Как мы его назовём? — спросил Алексей.

Писецкий поднял взгляд, и в его глазах мелькнула искра некоего архивариуса, видящего глобальные связи.

— Старые названия не подходят. Нам нужно что-то, отражающее нашу суть. Сила. Суверенитет. Магия.

Марьяна внимательно посмотрела на горящий в камине огонь — символ её собственной силы.

— Не важно само название — тихо сказала она. Все взгляды устремились на неё. — Важно какие страны в него войдут. Возьмем аббревиатуру из первых букв стран участников.

Решение было принято. Игра больших престолов начиналась.

*****

Зал собрания министров в московском дворце казался опечатанным склепом. Воздух был спёртым и густым, несмотря на высокие потолки с позолотой. Портреты прежних императоров в тяжёлых рамах смотрели на собравшихся министров с немым укором.

Премьер-министр, старый граф Даниил Кириллович Длиннорукий, сидел во главе стола, его пальцы с синими прожилками нервно барабанили по полированной древесине. Перед ним лежал указ — на тонком, почти невесомом листе бумаги, буквы светились мягким голубоватым светом, не оставляя сомнений в его подлинности и магической природе.

— Итак, господа, — его голос прозвучал хрипло, словно его пересыпали пеплом. — Нам предложен… выбор. Как стае воронов, которым указали на новое дерево.

Министр финансов Конокрадов фыркнул, отодвигая от себя бокал с водой.

— Выбор? Какой может быть выбор? Бросить всё здесь и ехать в эту… Сибирь? Строить новую столицу на костях заброшенных заводов? Это экономическое безумие! Моё ведомство — это Московская биржа, это Гознак, это международные финансовые связи! Там, в снегах, ничего этого нет! Бюджет рухнет за квартал! Инфраструктура, коммуникации…

— А подъем уровня ВВП? — спокойно вступил министр промышленности и торговли, Зимний, до этого молча слушавший. Его ценили за находчивость и деловую хватку. — А дешёвая электроэнергия ГЭС? А прямой выход в азиатские рынки, которые сейчас на подъёме? Простите, граф Конокрадов, но ваша московская бухгалтерия считает прошлое. А нам предлагают инвестировать в будущее.

Конокрадов покраснел. —Какие инвестиции?! Вбухать триллионы в вечную мерзлоту?!

— Не вечную, — поправил Зимний. — И не триллионы. Стоимость земли, ресурсов и рабочей силы в Сибири в разы ниже. Мы сможем строить втрое быстрее и дешевле. Московская агломерация перенасыщена, цены на всё задраны до небес. А тут — чистое поле для гигантских инфраструктурных проектов. Это не расходы, это грандиозные инвестиции с колоссальной отдачей!

— Позвольте, господа, — вмешался министр новых технологий, Волков, самый молодой в кабинете. Он повертел в руках планшет «Страж-8», присланный ему на пробу Алексеем. — Там есть не только ресурсы. Там есть Императрица. И есть это. Техномагия, о которой мы здесь только теоретизировали. «Соколиные гнезда», «Стражи», заводы «Вепрь»… Это создаст совершенно новые рынки и промышленные кластеры. Там будущее, граф. И оно чертовски прибыльное.

— Будущее? — взвизгнул Конокрадов. — Я вам покажу будущее пустой казны! Я подаю в отставку. Пусть новая столица ищет нового казначея.

Его заявление повисло в воздухе, густое и неоспоримое.

— Я тоже остаюсь, — поддержал его министр по связям с общественностью, Каренин, старый лис, привыкший к парижскому шику и лондонскому снобизму. — Моя дипломатия строится здесь, в центре цивилизации. Кого я буду представлять в Новосибирске? Морозных духов и дикарей? Ездить на встречи с местными шаманами и оккультистами. Нет, увольте.

Длиннорукий тяжело перевёл взгляд на министра обороны, генерала Громова. Тот сидел неподвижно, его лицо было каменной маской.

— Армия следует за Государыней. Это присяга. - коротко ответил Громов на его немой вопрос.

Длиннорукий медленно кивнул.

—Армия следует за Государыней. И за новым оружием, которое производят на заводах в Новосибирске. Мои офицеры уже шлют рапорты с просьбой о переводе. Там пахнет настоящим делом. А здесь… — он бросил взгляд на роскошные гобелены, — здесь пахнет нафталином. Я поеду как только наступит затишье на фронте. И с точки зрения оборонного бюджета, размещение ключевых производств в глубине территории, подальше от западных границ, — стратегически верное и, простите, господин Конокрадов, экономичное решение.

— Предатель! — прошипел Конокрадов.

— Прагматик, — парировал Громов. — Выживает тот, кто вовремя чувствует, куда дует ветер. А здесь уже давно сквозняк прошёл.

Кощей встал со своего места. —Моё ведомство — это и есть тот самый ветер. Я отвечаю за будущее, которое уже наступило там. Я тоже еду.

Волков резво поднялся следом. —И я. Моему ведомству в Москве уже тесно. А там — не паханое поле для промышленной революции. Я не могу это упустить.

– Вот именно, что поле! — возмутился Бесовченко, министр культуры.

– И кого там образовывать? — поддержал его Тугодумов, – Крестьян?!

В кабинете воцарилась тягостная пауза. Старая гвардия — финансы, часть МИДа, министр культуры — сбилась в стаю, готовую защищать свои московские гнёзда. Новая — военные, технологи, промышленники — уже мысленно паковала чемоданы, глядя на восток с деловым азартом.

Граф Длинорукий медленно поднялся. Он был последним мостом между двумя мирами.

—Я стар, чтобы начинать всё с нуля в снегах, — сказал он, и его голос вдруг обрёл странную твёрдость. — Но я и стар, чтобы предавать свою Императрицу. Я не поеду строить новую столицу. Но я останусь здесь, чтобы управлять Московской губернией и обеспечивать плавный переход. Чтобы наше прошлое не рухнуло в одночасье и не погребло под собой неокрепшее будущее.

Он посмотрел на Громова, Зимнего, Волкова и Кощея.

— Везите ей мою верность. И передайте… что старый граф Длинорукий держит её тыл. И её казну, раз уж господин Конокрадов подал в отставку. Пока она не найдет мне замену.

Раскол был оформлен. Одна эпоха с грохотом захлопывала свои двери, а другая, пахнущая хвойным морозом и запахом больших денег, распахивала их настежь. И каждый в этом кабинете сделал свой выбор, определив, на чьей стороне он встретит завтрашний день.

Глава 28. Сибирский рассвет.

— Голограммы на входе синхронизировать с реальным временем! Чтобы восход, зенит и закат отражались в проекции! И чтобы орёл шевелил крыльями раз в полчаса, ясно?!

— Понял, Константин Ярославович!

— Следующее! Освещение в павильоне «Вепрь» — убрать эти люминесцентные лампы! Дать красноватую подсветку снизу, пусть оружие выглядит как расплавленный металл в горне! Создать ощущение мощи, а не стерильности!

— Сейчас перенастроим!

Кощей Константин Ярославович парил в центре главного выставочного зала, словно хищная черная птица, делая очередной прыжок через пространство. Одна секунда — он на балконе, проверяя акустику, следующая — уже у центрального стенда, поправляя складки бархатного полотна с вышитым гербом. Его длинный черный кафтан мелькал то тут, то там, а тихий, но чёткий голос прорезал собой любой шум.

Ещё один прыжок — и он уже в павильоне «Соколиное гнездо».

— Где пилоты-демонстраторы? Костюмы должны парить, а не висеть на вешалках! Нужна живая хореография в воздухе! Три минуты взлётов, спиралей и манёвров. Повторять до идеала.

— Они на тренировке, Константин Ярославович. Возвращаются через десять минут.

— Хорошо. Следующая проблема? А, «Кристалл-Электроникс». — Новый прыжок перенёс его к стенду с планшетами. — Алексей Юрьевич, ваши «Стражи» должны не просто показывать голограмму. Они должны в реальном времени сканировать гостя — без вмешательства в личное пространство, разумеется — и проецировать вокруг него что-то связанное с его родиной. Эффектно и информативно. Возможно?

— Реализуем, — кивнул Алексей, не отрываясь от экрана своего планшета, где он уже задавая нужные команды выставочным планшетам и загружать подходящие мини ролики— Будет готово к открытию.

Кощей удовлетворённо кивнул и сделал прыжок на смотровую площадку у входа, откуда открывался вид на всю подготовку. Его мозг работал как процессор, обрабатывая десятки потоков информации одновременно. Выставка должна быть безупречной. Это был не просто показ технологий, а первый бал новой Империи. Вымотается он сегодня знатно, но ничего - купит на базаре какую-нибудь скотинку и приготовит себе отменный барбекю.

В это время на аэродроме «Северный» начинался настоящий дипломатический марафон. Писецкий в своём неизменном сером костюмн стоял неподвижно, как монолит, его лицо — бесстрастная маска, но глаза-буравчики отмечали каждую деталь. Ветер играл с пеплом его волос.

Первым, с идеальной точностью до секунды, приземлился бесшумный гиперзвуковой клипер цвета киновари с золотыми драконами на крыльях. Первым по трапу сошёл высокий, худощавый Ли Сянь в шёлковом халате, его лицо было подобно маске из старого фарфора.

Писецкий сделал ровно три шага вперёд. Его поклон был точным, выверенным и минимальным — ровно настолько, сколько требовала вежливость к равной стороне, но не больше.

— Император Ли Сянь. Добро пожаловать в Новосибирск. От лица императрицы Марьяны I выражаю вам нашу глубочайшую признательность, в том, что почтили нас своим присутствием. Воздух Сибири обладает свойством обострять восприятие. Надеюсь, вы это оцените.

— Воздух действительно ясный, — отозвался Ли Сянь, его губы тронула едва заметная улыбка. — В нём чувствуется… чистота. Как в чистом листе бумаги.

— Еë Величество Императрица верит, что лучшие свитки пишутся на чистой бумаге, — парировал Писецкий. — Кортеж к вашим услугам.

Следующим прибыл яркий, украшенный сложными мандалами вимана. Делегация вышла под лёгкие ароматы сандала и кардамона. Главу делегации, раджу Викрама Сингха, встречали не только Писецкий, но и несколько девушек в традиционных русских сарафанах, преподнесших ему хлеб-соль на расшитом полотенце — жест, который его явно тронул.

— Ваш приём столь же тёпл, сколь и неожидан, господин Писецкий, — сказал раджа, его глаза смеялись. — Гостеприимство — основа нашей культуры, как и вашей, — ответил Писецкий. — Но мы знаем и о вашем интересе к более современным аспектам. ОС «Северянин» в «Страже-8» обладает архитектурой, которая, мы уверены, придётся по вкусу вашим лучшим программистам. И мы готовы обсуждать не только продажу, но и совместные исследовательские центры.

Самолёт Илья-де-Вера-Круз был большим и шумным, а делегация — самой многочисленной и эмоциональной. Глава, президент дон Фелипе Кардосо, в ярком плаще-пончо, широко улыбнулся и раскрыл объятия для братского приветствия. Писецкий, не сходя с места, сделал микроскопический шаг назад, и жест добродушного смуглолицего президента встретил лишь его вежливый, но холодный кивок. Писецкий щёлкнул пальцами, и с другой стороны к дону Фелипе подошли два казака с чарками и икорными блинами.

— Сеньор Писецкий! Ваша земля полна энергии! — воскликнул дон Фелипе, уже пробуя икру.

— Энергию нужно направлять в нужное русло, дон Фелипе, — сказал Писецкий, в его глазах мелькнула искра делового интереса. — Ваши джунгли богаты не только сильванитом, но и уникальной флорой с магическими свойствами. Наши биотехнологии помогут их исследовать. А вашим лесозаготовителям могут пригодиться наши инструменты и техника для расчистки территорий.е

Египетская длегация прибыла на строгом, даже аскетичном судне. Верховный жрец и президент страны в одном лице Аменхотеп Татунхамон XI, облачённый в белые льняные одежды, держал в руках резной посох. Его приветствовали не девушки с хлебом, а почётный караул в древнерусских доспехах, ударив копьями о щиты — отдавая дань уважения его возрасту и статусу.

— Приветствую тебя в землях, где тоже чтят традиции и знания, — произнёс Писецкий, его голос приобрёл почтительные, низкие обертоны.

— Традиции и знания… да, — задумчиво ответил Аменхотеп, окидывая взглядом строгие линии выставочного центра. — Я чувствую здесь новую энергию, строящую новые структуры. Нас интересуют ваши кристаллы-фокусировщики. Наши некрополи требуют… обновления защиты.

— Техномагия «Кристалл-Электроникс» к вашим услугам, — кивнул Писецкий. — Мы уверены, сможем найти общий язык в вопросах сохранения наследия.

Делегация африканского союза была сборной — представители нескольких самых мощных кланов и королевств континента. Их встречал не только Писецкий, но и министр промышленности Зимний. Жест приветствия был особым: Писецкий и Зимний одновременно приложили правые руки к груди, а затем раскрыли ладони — жест, означавший на их языке «открытое сердце и пустые руки, без скрытого оружия».

— Мы приветствуем тех, чья мудрость так же древня, как и земля под их ногами, — начал Писецкий. — Мы видим в вас не поставщиков ресурсов, а партнёров. Наши мобильные энергетические реакторы на сильваните могут дать свет и чистую воду целым регионам, минуя дорогую инфраструктуру. А ваши уникальные материалы могли бы улучшить наших «соколов».

Все кортежи направились к сияющему голограммами выставочному центру. Кощей, встретив их у входа, уже не суетился. Он стоял неподвижно, его пронзительный взгляд скользнул по каждому из высоких гостей, фиксируя первые, ещё скрытые реакции.

— Всё готово, господин Писецкий, — доложил он, и в его голосе впервые за день прозвучало удовлетворение. — Добро пожаловать на выставку «Сибирский рассвет». Прошу проследовать за мной.

Писецкий кивнул и обратился к собравшимся дипломатам, его тихий голос был слышен каждому:

— Господа. Вас ждёт демонстрация силы, рождённой не из желания завоевать, а из воли — выжить, превзойти и создать новое. Императрица ждёт вас внутри.

Двери распахнулись, и гости вошли в царство техномагии, где под сводами уже парили в изящном танце пилоты в костюмах из «Соколиного гнезда», а голограммы «Стражей» проецировали в воздухе гербы их собственных стран — тонкий и лестный знак уважения. Игра больших престолов входила в решающую фазу.

Под сводами выставочного центра, где в воздухе парили «соколы», а голограммы переливались всеми цветами радуги, кипела не только официальная жизнь. Среди индийской прислуги, подносившей лепешки и напитки делегации Бхарата, выделялся один особенно расторопный парень в безупречно белой курте. Он ловко управлялся с подносом, но его глаза, постоянно сканировали потолок, выискивая расположение камер и датчиков. Его звали Марк, и он был агентом ЦРУ, специалистом по аэрокосмическим технологиям.

Не отдаляясь от группы, за ним неспешно следовал упитанный, добродушного вида мужчина в костюме метрдотеля — агент тайной СБИД (Служба безопасности императорсклго двора) Фёдор. Он ловил каждый взгляд «официанта», делая незаметные пометки на своём новеньком «Страже-8».

— Смотри-ка, Валя, наш индийский друг явно интересуется не только карри, — тихо, почти шепотом, сказал Фёдор в скрытый микрофон. — Потолок пялит, как кролик на удава. Доложить шефу?

В наушнике раздался спокойный голос напарницы, наблюдавшей с балкона:

— Доложила. Шеф говорит: «Пусть посмотрит. На потолке как раз голограмма Млечного Пути. Пусть полюбуется на звёзды, которые ему не светят». Усильте наблюдение.

Фёдор ухмыльнулся и, проходя мимо «индийца», вежливо сказал:

— Пожалуйста, не задирайте голову слишком высоко. Можете споткнуться о ковёр. У нас тут оренбургские, очень ценные.

Марк вздрогнул и быстро опустил взгляд, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

В это же время в павильоне «Кристалл-Электроникс» среди бразильской технической группы, помогавшей с настройкой оборудования для своей делегации, работала «инженер» Изабель из DGSE. В её сумке с инструментами лежали миниатюрные сканеры для снятия электронных отпечатков с «Стражей». Её вёл молодой паренёк в униформе стажёра-электронщика по имени Евсей. Он с видом простачка таскал за ней ящики и постоянно задавал дурацкие вопросы.

— Сеньорита, а это правда, что в Бразилии анаконды по улицам ползают? — с широко раскрытыми глазами спросил он, когда Изабель попыталась незаметно поднести сканер к задней панели планшета.

— Что? Нет, конечно! — раздражённо буркнула она, отстраняясь. — Жаль, — вздохнул Евсей. — А то у нас тут, в Сибири, только медведи. И то редко. Скучно. Ой, смотрите, кажется, ваш сканер пищит! Он не взорвётся?

Изабель побледнела и судорожно сунула устройство в карман, чувствуя, как её покрывает холодный пот. Евсей с невинным видом отвернулся и, поймав взгляд другого агента, стоявшего у пожарного ввхода, едва заметно подмигнул.

Самым наглым был «немецкий журналист» из BND, Клаус. Он под видом пресс-службы баварского медиахолдинга с камерой, начищенной до блеска, пытался пролезть в закрытую зону павильона «Уральский Вепрь». Его вёл, ни на шаг не отставая, сурового вида мужчина с лицом бульдога, представившийся «пресс-атташе Василием».

— Я просто хочу сделать панорамный снимок для обложки! — уверял Клаус на ломаном русском.

— Понимаю, — кивнул Василий, не меняясь в лице. — Но у нас тут зона строгого режима. Как у вас там, в Баварии, с пивными заводами? Тоже просто так не пускают? А то мне интересно, правда, что в «Хофбройхаусе» в котлетах теперь не свинина, а соя? Это тренд такой?

Клаус замер, пытаясь понять, где его разводят, а где нет. Василий, не дожидаясь ответа, взял его под локоть и мягко, но неумолимо повёл прочь.

— Не волнуйтесь. Мы вам подготовим прекрасный пресс-кит с официальными фотографиями. Очень качественными. Даже лучше, чем вы сами снимете.

На балконе, откуда открывался вид на весь зал, стоял Писецкий. Он неспешно перелистывал чёрную книжечку, записывая краткие отчёты от агентов. Уголки его губ были чуть приподняты в подобии улыбки.

— Ну что, господа шпионы, — тихо прошептал он, глядя на суетящихся внизу «гостей». — Развлекайтесь. Снимите всё, что сможете. Только помните: вы видите ровно то, что я хочу, чтобы вы увидели.

Он сделал очередную пометку в книге. Эта выставка была не только для союзников. Она была и ловушкой, и посланием для врагов: «Мы вас видим. Мы вас знаем. И мы над вами смеёмся». И это послание читалось в каждом насмешливом взгляде его агентов, неотступно следующих за незваными гостями.

Когда все делегации собрались в центральном зале под парящими «соколами», воздух зазвенел от напряжения. И вот, тишина упала сама собой, без всяких призывов. На верхней галерее, у главного входа, появилась она.

Императрица Марьяна. На ней не было горностаевой мантии или бриллиантовой короны — только строгий костюм из чёрного бархата, отороченный серебристым мехом, и на плечах — лёгкая, струящаяся накидка, в узоре которой пульсировало золото. На самом деле накидка была последней разработкой для защиты её Величества. Волосы императрицы были убраны в простую, но безупречную причёску, открывающую высокий лоб и спокойные голубые глаза.

Она не спеша прошла в центр зала, и её походка была деловой и уверенной. Её голос, усиленный магией, прозвучал на языке каждого гостя — демонстрация губокого уважения.

— Господа, — начала она, её улыбка была тёплой, но в глазах горела сталь. — Вы приехали в Сибирь не из праздного любопытства. Вы приехали потому, что чувствуете ветер перемен. Здесь, среди снегов и возрождённых заводов, мы строим не просто новую столицу. Мы строим новый мир. Мир, где технологии и магия служат не для господства, а для прогресса. Не для угнетения, а для суверенитета. Добро пожаловать на «Сибирский Феникс». Прошу вас — не просто смотрите. Чувствуйте. Трогайте.

Это было сигналом. Протокол был отброшен. Гостей пригласили вглубь экспозиции, и это был самый умный ход.

Император Ли Счнь, сохраняя невозмутимость, снял перчатку и прикоснулся к крылу летающего костюма в павильоне «Соколиное гнездо». Его пальцы почувствовали лёгкую вибрацию — отклик магического контура.

— Потрясающая точность плетения энергетических каналов, — тихо отметил он, и в его глазах вспыхнул профессиональный интерес.

Раджа с детским восторгом осматривал «Стража-8», наблюдая, как голограмма его родного города крутится в воздухе. Его окружение щёлкало фотографии на личные устройства, а Писецкий, стоя в стороне, лишь мысленно отмечал: «Им нужно это. Им нужно позарез».

Дон Фелипе с громким смехом вскинул к плечу винтовку с завода «Вепрь», позируя перед камерами. Он почувствовал её вес, оценил эргономику, и его взгляд стал серьёзным — он понимал, что это не игрушка.

Аменхотеп остановился у кристаллов-фокусировщиков. Он не трогал их, лишь провёл ладонью над поверхностью, закрыв глаза, словно слушая их немой голос. Он кивнул сам себе — их магия была чистой и мощной.

Представители Африканского союза с живым интересом тестировали сильванитовые батареи, задавая технические вопросы инженерам.

Повсюду сновали «гости-обслуга» — американский «официант», французская «инженер», немецкий «журналист». Их глаза жадно впитывали каждую деталь, но их вели тени Писецкого, с лёгкими улыбками предлагая им то стакан воды, то «помочь» сфокусировать камеру, неофициально демонстрируя полный контроль.

После часа полного погружения, когда гости уже физически ощутили мощь представленных технологий, Кощей, появившись как из ниоткуда, с безупречным поклоном обратился к главам делегаций:

— Ваши превосходительства. Её Величество приглашает вас продолжить беседу в более камерной обстановке.

Их мягко, но настойчиво отделили от свит и проводили через потайную дверь за тяжёлой портьерой с вытканным двуглавым орлом.

Они вошли в невысокий, но уютный банкетный зал. Стол был накрыт без помпезности, но с изыском: сибирские деликатесы, свежий хлеб, отборные напитки. Двери закрылись, отсекая внешний шум. Здесь не было прислуги. Только они, Императрица, Алексей, Писецкий и Кощей.

Марьяна заняла место во главе стола.

— Теперь, господа, — сказала она, на этот раз без магического усиления, тихо и доверительно, — когда вы сами убедились, что нам есть что вам предложить, давайте говорить начистоту. О будущем. О союзе. И о том, как мы сломаем старый миропорядок, в котором все мы были на вторых ролях.

Глава 29. Хотите вы этого или нет?

Дверь в банкетный зал закрылась, отсекая мир технологических чудес. Здесь царила иная атмосфера — тёплая, почти домашняя. Комната освещалась живым огнём камина и мягким светом магических светильников, стилизованных под старинные лампады. В центре стоял длинный овальный дубовый стол, не поражавший роскошью, но излучавший прочность и основательность. Марьяна жестом пригласила гостей занять места.

— Прошу, господа, располагайтесь. Считайте этот дом своим на время пребывания в Сибири, — её голос звучал уже не как у Императрицы с трибуны, а как у радушной хозяйки.

Она сама разливала по кружкам ароматный иван-чай из пузатого самовара, стоявшего на краю стола, и расставляла перед каждым гостем тарелки с простой, но щедрой едой: душистыми пирогами с капустой и грибами, расстегаями с рыбой, блинами с красной икрой, квашеной капустой с клюквой.

Алексей молча помогал ей. Писецкий и Кощей оставались в тени, наблюдая, их фигуры сливались с деревянными панелями стен.

Сначала гости ели сдержанно, чувствуя подвох в такой простоте. Но еда была вкусной и сытной, чай — согревающим, а пламя в камине и непринуждённая манера Марьяны делали своё дело. Незаметно для себя раджа Викрам Сингх с наслаждением взял второй пирог, а дон Фелипе с интересом пробовал сало с ржаным хлебом. Даже невозмутимый Ли Сянь медленно потягивал чай, и его лицо немного расслабилось.

Именно тогда незаметно начала действовать её магия — древняя, глубинная магия Хранительницы Очага. Это было не заклинание и не принуждение, а тонкое влияние, создающее атмосферу доверия, единства и безопасности. Гости начали видеть в ней не только государыню, но и женщину, способную создать уют даже в суровой Сибири, хозяйку, делящуюся с ними самым ценным — хлебом и солью.

Когда последние крошки были съедены, а чай допит, Марьяна обвела взглядом собравшихся. Её глаза светились теплом, но в их глубине горела решимость.

— В старину на Руси за трапезой решались самые важные дела, — начала она, и её голос был тихим, но слышным каждому. — Потому что сытый человек — зрячий человек. И сейчас, когда мы разделили хлеб, давайте говорить как зрячие. Мы все знаем, что такое Талион. Для кого-то это — «союз демократий». Для нас же, для тех, кого отодвинули на периферию, чьи интересы игнорируют, чьи культуры считают «отсталыми» — это тюремщик. Тюремщик, который диктует, с кем торговать, какую технологию развивать и каких богов почитать.

Она сделала паузу, давая словам проникнуть в самое сердце.

— Китайская Империя, — её взгляд остановился на Ли Сяне, — десятилетия вы терпите их санкции и попытки сдержать ваш рост, потому что ваша мощь пугает их хрупкое лидерство.

Ли Сянь медленно кивнул, его лицо вновь стало непроницаемым, но в глазах читалось согласие. — Их политика «сдерживания»… не способствует стабильности, — сухо констатировал он.

— Султанат Бхарат, — Марьяна повернулась к радже Викраму. — Ваши IT-компании — лучшие в мире, но они вынуждены играть по правилам, которые вам диктуют. Ваши патры крадут, ваши рынки захватывают, а ваши попытки стать технологической державой высмеивают.

— Они видят в нас лишь дешёвых исполнителей, а не равных партнёров, — мрачно произнёс раджа. — Мы для них — цифровая колония.

— Илья-де-Вера-Круз, — взгляд императрицы перешёл на дона Фелипе. — Ваши недра истощаются, пока транснациональные корпорации Талиона выкачивают ваши ресурсы за бесценок, оставляя вам лишь экологические проблемы и пустые обещания.

— О, они мастерски считают деньги! Но только свои! — воскликнул дон Фелипе, стукнув кулаком по столу. — Наши джунгли, наши реки — для них это просто статья расхода!

— Египет и Африканский Союз, — наконец, сказала она, глядя на остальных. — Вас веками грабили, а теперь поучают, как жить. Ваши древние знания отрицают, ваши лидеров покупают или свергают, а ваше стремление к развитию называют «угрозой».

В зале повисло тяжёлое, но единодушное молчание. Она назвала вслух ту боль, которую каждый из них носил в себе.

— Я не предлагаю нам создать ещё одного гегемона, — тихо, но чётко продолжила Марьяна. — Я предлагаю создать противовес. Союз, основанный не на диктате, а на взаимном уважении и выгоде. Где китайская магия дополняет наш техномагматизм. Где индийский IT-гений создаёт недоступные Талиону операционные системы. Где бразильские и африканские ресурсы питают нашу общую промышленность. Где египетская мудрость и географическое положение хранит наше общее наследие и становится транспортным узлом. А русская воля и технологии скрепят этот союз в единый кулак. Мы готовы поделиться своими наработками в обмен на ваши. Это даст глобальный скачок для всего союза.

Она откинулась на спинку стула, дав им осознать масштаб.

— Мы не будем им противостоять в лоб. Мы создадим такую реальность, где их правила станут неактуальны. Год назад здесь были руины. Сегодня вы видели то, чего у них нет. Завтра это будет у вас. А послезавтра — мы будем диктовать условия. Вопрос не в том, хотите ли вы этого. Вопрос в том, готовы ли вы позволить Талиону решать ваше будущее и дальше?

Вопрос повис в воздухе, жгучий и неотвратимый. Магия очага сделала своё дело — они видели в ней не соперника, а хозяйку общего дома, который она предлагала построить вместе. И в тишине зала уже рождался новый миропорядок.

Тёплая, почти семейная атмосфера, созданная магией очага, на мгновение треснула. Слова президента Объединённых Арабских Эмиратов, шейха Халида аль-Заиди, прозвучали как обливание холодной водой.

Он сидел прямо, его пальцы медленно перебирали чётки из чёрного дерева. Его голос был спокоен и вежлив, но в нём чувствовалась сталь вековых традиций.

— Ваше Величество, ваше гостеприимство и мудрость не вызывают сомнений. И технологии, которые вы нам показали… впечатляют. — Он сделал паузу, выбирая слова. — Но вы говорите о создании союза, который бросит вызов устоявшемуся миропорядку. Это дело военное, стратегическое, дело силы и твёрдой руки. Простите мою прямолинейность, но во главе такого предприятия, по нашим понятиям, должен стоять мужчина. Лидер, чей авторитет незыблем и… традиционен.

В воздухе повисло напряжённое молчание. Даже раджа Викрам и дон Фелипе, не столь строго следующие подобным традициям, смотрели на Марьяну с интересом, ожидая её реакции. Это был тот самый камень преткновения, который мог разрушить всё.

Марьяна не вспыхнула и не стала спорить. Она мягко улыбнулась, и в её глазах вспыхнул не гнев, а понимание и… легкая грусть.

— Уважаемый шейх Халид, — её голос прозвучал так же тепло, как и прежде. — Я ценю вашу прямоту. Вера и традиции — это стержень, на котором держатся народы. И я не стану их оспаривать. Но позвольте мне, как хозяйке этого дома, рассказать вам одну историю.

Она обвела взглядом всех гостей, включая их в круг.

— На Руси испокон веков мужчина был воином и добытчиком. Он уходил в поле, воевал, строил. А кто оставался хранить его тыл? Кто поддерживал огонь в печи, чтобы ему было куда вернуться? Кто растил его детей, лечил раны, принимал решения, когда его не было дома, и порой — защищал этот дом с косой в руках от лихого люда? Женщина. Хранительница очага.

Она поднялась со своего места и взяла предложенный Алексеем половник. За прошедший год он из сурового чердака превратился в нечто похожее на весло. И если Алексей нёс его в обеих руках, то она играют по вертела его в одной.

— Вы говорите о силе, шейх. А что есть сила? Только ли это меч в руках воина? — Марьяна примерилась к весу полковника, — Сила — это то, что позволяет народу выжить в самые лютые морозы. Это воля, которая не ломается под санкциями и угрозами. Это мудрость — не навязать свою волю, а сплотить разных. Ту самую мудрость, с которой моя прабабка, простая крестьянка, управляла всей семьёй, пока мужья и сыновья были на войне. А если муж с дуру пьяный руку поднимал, то ограбил от неё половником или сковородкой.

Марьяна посмотрела прямо на шейха Халида, и в её взгляде не было вызова, а было предложение понять.

— Талион построен на иерархии, на диктате. Я же предлагаю союз, скреплённый не главенством, а общей целью. Я — не царь-завоеватель. Я — та самая хранительница очага для всей нашей будущей большой семьи. Я не отниму у вас вашу власть, ваши традиции, вашу веру. Я предложу вам то, чего вам не даст Талион — суверенитет. А вы мне доверие. Разве истинный лидер, будь то мужчина или женщина, измеряется полом? Или же он измеряется способностью обеспечить процветание и безопасность своего народа?

Она позволила шейху взять половник из её рук и оценить его вес.

— В вашей культуре, шейх, лев — царь зверей. Но кто воспитывает львят, охраняет прайд и решает, когда наступать, а когда отступать? Часто — львица. Мы с вами говорим на разных языках традиций, но цель у нас одна — выжить и стать сильнее.

Шейх Халид молчал, его лицо оставалось непроницаемым, но его пальцы перестали перебирать чётки. Он обвёл взглядом стол: видел китайского императора, которому плевать на гендерный вопрос, лишь бы технология была выгодна; видел индийского раджу, в чьей истории были великие правительницы; видел бразильца, для которого харизма важнее титулов.

Первым нарушил молчание Ли Сянь. — Мудрость, — произнёс он тихо, — не имеет пола. А сила, о которой говорит Её Величество, — это сила реальных дел. Мы видели её заводы. Мы видели её волю. Этого достаточно для прагматичного сотрудничества.

Это была поддержка из самого неожиданного источника.

Шейх Халид медленно кивнул, не как человек, сдавший позиции, а как человек, пересмотревший точку зрения. — Возможно… в новых условиях требуются и новые парадигмы лидерства, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало не формальное, а заинтересованное уважение. — Ваши слова, Ваше Величество, заставляют задуматься. Я готов слушать дальше.

Кризис был преодолён. И авторитет Марьяны не был поколеблен — он был выкован в этом споре и стал только прочнее. Теперь ни у кого не оставалось сомнений, что во главе этого нового союза стоит лидер, способный отстоять его не только технологиями, но и силой духа.

Совет ещё долго продолжался до позднего вечера. Официанты несколько раз заходили и выходили, принося новую еду, а споры были жаркими по поводу союза. Но по итогу, в два часа ночи, было подписано соглашение между всеми странами о создании коалиции под названием «Кибер». Название было взято из сокращений основных, самых крупных стран.

Глава 30. А вы не ждали нас, а мы приперлися.

– Это было великолепно! – поигрывая бокалом вина, восхищался Кощей.

Он вместе с Писецким задержался на выставке после того как проводили всех высокопоставленных гостей. Первое совещание совета, получившего название КИБЕР, составленное из первых букв подписавших документы стран, закончилось в половине третьего ночи.

– Жаль Шейх Халида аль-Зайди так и не согласился вступить в КИБЕР. – скрывая разочарование, ответил Писецкий.

– Ничего, еще вступит! – уверенно ответил Кощей, – Давай, за императрицу!

– За императрицу! – поддержал глава тайной стражы и чокнулся своим бокалом с Кощеем.

Они пили уже не по первому бокалу и слегка захмилели, но старались держать себя в руках. Ведь завтра оба должны будут присутствовать на встрече императрицы и Шматко.

– Ещё по одной? – спросил Писецкий, демонстрируя не допитую бутылку белого полусухого крымского вина.

– Пожалуй нет. – Кощей отставил бокал и поднял руки, признавая своё поражение, – Завтра ещё папарацци.

– А что папарацци?! – не понял Писецкий.

– Ну как же, я как никак посол её величества и должет осветить новую главу в истории империи... А ты знаешь как устроено телевидение? – Кощей хитро прищурился, буравя Писецкого своими пронзительными яркими голубыми глазами.

– Я обычно в закулисах и на поисках уже удаленной информации. – отшутился тот.

– Ну и вот, если я завтра обоср... ой, опростоволосюсь, то всё интервью вырежут, а этот момент оставят. Так что, извольте простить, пора в постельку.

Кощей неловко встал, слегка пошатываясь и поправляя черный комзол. В тот момент как он уже собрался открыть маленький портал в свою комнату, в кармане Писецкого натужно зазвенел телефон.

Звонок был не из тех, что можно проигнорировать. Резкий, вибрирующий, он резанул по слуху, словно предсмертный крик на растянутой до предела струне. На личный телефон Плисецкого звонили только пот крайне важным политическим вопросам. За два года войны нервы у всех были натянуты, и этот звук рвал их с корнем. Веселье испарилось мгновенно, оставив после себя горький привкус тревоги. На лице Писецкого, только что расплывавшегося в улыбке, застыла маска служаки, привыкшей к плохим новостям. Он рывком вытащил из внутреннего кармана комзола тяжелый, матово-черный коммуникатор.

— Писецкий. Слушаю. — его голос стал твердым и сухим, без единой нотки хмельной расслабленности.

Кощей, уже коснувшийся пальцами воздуха, чтобы вывести магическую формулу портала, замер. Его пронзительные голубые глаза, еще секунду назад хитро прищуренные, теперь были широко раскрыты и сфокусированы на Писецком. Он видел, как с каждым словом лицо его спутника становилось все мрачнее.

— Понял. Удерживать любой ценой. Поднимай всех. Я через две минуты в Оперативном Штабе, — Писецкий бросил коммуникатор на стол. Звук был красноречивее любых слов. Он повернулся к Кощею.

– Кто звонил?! – искренне обеспокоенно спросил Кощей.

— Генерал Громов. Прорыв. Диверсия. Крупный рейд. Цель — заводы в Москве и Санкт-Петербурге.

В воздухе запахло не вином, а горелым металлом и предательством. Талион понял, что затяжной войной на истощение Империю не сломить — не после реформ Марьяны. Они меняли тактику: бить по промышленному сердцу, пытаясь подорвать едва окрепшую экономику.

— Императрица? — одним словом спросил Кощей.

— С ней уже связываются. Но нам нужно быть там. Сейчас.

Кощей кивнул, и его пальцы снова задвигались в воздухе, но теперь движения были резкими, точными. Вместо изящной нити света, ведущей в его спальню, он выписывал перед собой сложную, объемную руну для переноса двоих человек. Воздух затрепетал, запах озона смешался с вином. Зеркальная поверхность энергии закружилась, образуя воронку, в глубине которой угадывались очертания роскошного кабинета.

— Пошли, — бросил Кощей, шагнув в мерцающий разлом.

Писецкий, на ходу проверяя оружие, последовал за ним.

По ту сторону, в кабинете императрицы, их встретила не прислуга, а двое стражей. Марьяна, уже одетая в строгий форменный сюртук, стояла у огромной карты. Ее лицо было бледно, но руки сжаты в кулаки с такой силой, что костяшки побелели.

— Они играют ва-банк, — сказала она, не оборачиваясь. — Бьют по заводам, думая, что мы согнемся. Ошибаются.

Писецкий вытянулся в струну. — Ваше Императорское Величество, какой приказ отдадите?

Марьяна резко развернулась. В ее глазах горел огонь.

— Приказ единственный. Объявляю полную мобилизацию. Все резервы, все гильдии. И академию Бурова тоже.

Писецкий невольно ахнул, нарушив субординацию. — Ваше Величество... Курсанты... Им по шестнадцать. Первый курс...

— Они тренированные воины в сильванитовых костюмах! — отрезала Марьяна, и ее голос зазвенел сталью. — У Талиона нет такой элитной летучей пехоты. А у нас есть. Пора выкинуть врага с наших территорий и забрать все своё. Все! Деньги, ресурсы, надежды... и будущее. И эти мальчишки — часть нашего будущего, которое они хотят отнять. Так что пусть защищают его. Лично.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Приказ был жестоким, но прагматичным. Бросок в отчаяние и расчетливый ход одновременно.

Кощей, до этого молча наблюдавший, мрачно кивнул.

—Сильванитовые «Ястребы»... Да, это изменит расклад в небе. Но информационно... Использование детей...

— Они не дети, — тихо, но четко произнесла Марьяна. — Они воины Империи. И мир должен это увидеть. Твоя задача, Кощей, — сделать так, чтобы они увидели не жертв, а героев. Чтобы призыв о мобилизации стал песней, а не похоронным маршем.

Писецкий, поборов первые эмоции, склонил голову. Приказ есть приказ. Война есть война.

—Слушаюсь, Ваше Величество. Академия Бурова будет поднята по тревоге в течение часа.

Он повернулся к Кощею.

— Что ж, — осипшим голосом произнес Кощей, — похоже, интервью о новой главе истории придется давать прямо на краю пропасти.

Приказ, тяжелый и неотвратимый, еще висел в воздухе, когда дверь в кабинет с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, запыхавшаяся, с развевающимися волосами и глазами, полными ужаса и неверия, стояла Лиза.

— Мама! Это правда?! — ее голос, обычно звонкий и уверенный, сейчас срывался на высоких нотах паники. В ее поднятой руке дрожал планшет, на экране которого горело сообщение о всеобщей мобилизации, включая Академию Бурова. — Академию... курсантов... поднимают по тревоге?

Ее взгляд метнулся от матери к Писецкому и Кощею, ища подтверждения или, наоборот, опровержения. Взгляд Писецкого, встретившись с ее глазами, тут же опустился. Он сделал едва заметный, но красноречивый жест — скрестил запястья за спиной, демонстрируя императрице свою вину и подчинение. Он-то знал. Зна́л, что Елизавета, несмотря на свой целительский факультет, числилась в списках и получит приказ.

Марьяна, секунду назад бывшая несгибаемой Владычицей Империи, на мгновение дрогнула. Ее плечи напряглись, а в глазах, всего миг назад полных лишь стальной решимости, мелькнула тень чего-то беззащитного и острого, как боль.

— Лиза... — начала она, и в ее голосе прозвучала несвойственная ей мягкость, почти мольба. — Ты не должна...

— Но я курсант Академии Бурова! — выкрикнула Лиза, делая шаг вперед. Слезы блестели у нее на глазах, но она смахивала их тыльной стороной ладони с яростью, не оставлявшей сомнений — перед ними была не испуганная девочка, а юная женщина, воспитанная в духе долга. — У меня тот же код доступа! Я получила рассылку! Все мои однокурсники-медики... их тоже отправят? Или только пушечное мясо на летающих костюмах?!

Последние слова повисли в воздухе горьким упреком. Кощей отвел взгляд, чувствуя себя невольным свидетелем семейной драмы, которая была куда страшнее любых докладов с фронта.

Марьяна закрыла глаза на долгую секунду, собирая волю в кулак. Когда она их открыла, матери в ее взгляде не осталось. Снова была только Императрица.

— Елизавета, — голос снова стал холодным и ровным, как лезвие. — Ты будешь исполнять свои прямые обязанности. Целительский факультет будет развернут в прифронтовых госпиталях. Твои навыки нужны для спасения жизней наших солдат, а не для того, чтобы бросаться в пекло.

Она посмотрела на Писецкого, и ее взгляд был приказом.

— Внести поправку в указ о мобилизации. Студенты целительского факультета Академии Бурова подлежат призыву для службы в медико-санитарных батальонах и тыловых госпиталях. Без права ношения оружия и отправки на линию фронта. Это мое последнее слово.

Лиза стояла, сжимая планшет так, что треснул экран. Ее грудь вздымалась от тяжелого дыхания. Она понимала компромисс, но ненавидела его. Ненавидела эту войну, которая врывалась в ее жизнь и ломала судьбы ее друзей.

— Хорошо, — прошептала она, и в этом шепоте слышалось горькое поражение. — Я пойду... готовить аптечки.

Развернувшись, она выбежала из кабинета, оставив за собой тяжелое, гнетущее молчание. Оно было красноречивее любого крика. Война пришла не только на границы, но и в самое сердце императорской семьи.

Тяжелая дверь захлопнулась, и в кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Марьяны. Она стояла, отвернувшись ко всем, глядя на карту, но взгляд ее был пустым и обращенным внутрь себя. Ее пальцы, только что с такой силой сжимавшие край стола, теперь беспомощно лежали на полированном дереве.

Писецкий перевел взгляд с захлопнутой двери на спину своей повелительницы. Он видел, как напряжены ее плечи, какую борьбу она ведет сама с собой. Сделав шаг вперед, он заговорил негромко, но твердо, отбросив на мгновение протокол и обращаясь к женщине, а не к императрице.

— Ваше Величество... Марьяна. Вы сделали единственно верный выбор.

Марьяна не обернулась, лишь ее голова чуть склонилась.

— Ей нет еще и пятнадцати, — тихо, почти в пустоту, произнесла она. — Она ребенок, который должен решать задачи по зельеварению и спорить с подругами о платьях, а не получать похоронки на однокурсников.

— Именно поэтому, — мягко, но настойчиво парировал Писецкий. — Княжна... Лиза — дитя. Талантливая целительница, но дитя. Ее место — у больничной койки, где ее дар будет спасать, а не на передовой, где он может быть растоптан. Целителям нечего делать в окопах под обстрелом. Это работа закаленных, взрослых санитаров, прошедших спецподготовку. Вы не втянули ее в это, Ваше Величество. Вы оградили ее, направив на истинный путь служения Империи, который ей подобает.

Кощей, наблюдавший за этой сценой, молча кивнул, соглашаясь с главой Тайной Стражи. Это был жестокий, но необходимый компромисс между долгом правителя и любовью матери.

Марьяна медленно выдохнула, и казалось, будто часть того невыносимого груза с ее плеч спала. Она повернулась к ним. На ее лице была усталость, но в глазах вновь зажегся знакомый огонь решимости.

— Спасибо, Антон Антонович, — сказала она, и в использовании его имени была целая пропасть признательности. — Теперь... приступим к работе. Нужно определить, какие госпитали развернуть в первую очередь. И чтобы ни один раненый не остался без помощи. Ни один.

Ее взгляд снова уперся в карту, но теперь он был сосредоточенным и ясным. Мать отступила, уступив место Императрице, которая будет защищать свою дочь и всю свою Империю единственным доступным ей сейчас способом — безжалостной эффективностью.

– Пора выдвигаться, – слова Кощея, как удар хлыста, вернули всех к оперативной реальности.

Он уже стоял в центре кабинета, и его поза говорила о готовности к действию больше, чем любые слова.его голос был резок и лишен всяких следов хмеля. Он смотрел прямо на императрицу.

– Марьяна, прошу вас, воспользуйтесь моими услугами. Громову в Петербурге нужна помощь сейчас. Ждать, пока вы доберетесь из Новосибирска на самолете – значит смириться с потерей обеих городов.

Именно «обеих». Алый свет на карте горел уже в двух местах – у Москвы и у Санкт-Петербурга. Талион наносил массированный удар не по границам, а по символическому и историческому сердцу Империи. Столица, Новосибирск, оставалась в глубоком тылу, но это было слабым утешением.

Писецкий, бледный от ярости и осознания масштаба катастрофы, тут же поддержал:

–Кощей прав. Это не прорыв, это клещи. Они рассчитывают на паралич управления. Портал – единственный способ опередить их. Вам нужно быть в эпилоге, а не в тылу.

Марьяна смотрела на карту, где два ее главных города пылали предупреждающими значками. Ее взгляд был холоден и страшен. Весть о мобилизации Академии, боль дочери – все это было отодвинуто в сторону чудовищной реальностью момента.

– Открывай портал в Петербург, в штаб Громова, – ее голос был тихим, но в нем слышалось грозное спокойствие перед бурей. – Антон, свяжитесь с московским гарнизоном. Передайте, что я в курсе ситуации. Приказываю держаться. Подкрепления будут.

Она сделала шаг к Кощею, захватив с полки деревянный половник и поправляя на ходу пряжку на своем форменном сюртуке, и этот жест был полон решимости.

Кощей не стал тратить время на ответ. Он взметнул руки, и воздух в кабинете завихрился. На сей раз магия чувствовалась иначе – не как изящный инструмент, а как разрываемая плоть реальности. Руны, которые он выводил, были кроваво-багровыми и пахли пеплом. Это был портал на поле боя.

– Привязываюсь к Громову. Готовьтесь, на той стороне может быть всё что угнотно, – предупредил он, и по лицу его стекали струйки пота.

Писецкий встал рядом с императрицей, его рука лежала на рукояти энергетического пистолета. Марьяна выпрямилась, приняв вид абсолютного монарха, идущего навстречу опасности.

Пространство разорвалось с оглушительным хлопком. Вместо уютного кабинета в Новосибирске перед ними открылся хаос: задымленное помещение с осыпающейся штукатуркой, гул близких взрывов, крики и призрачное мерцание аварийного освещения. Запах гари, крови и озона ворвался в столичную тишину.

– Идем, – скомандовала Марьяна и, не колеблясь, шагнула в ад.

Писецкий бросился следом. Кощей, с усилием удерживая кроваво-багровый разлом, вошел последним. Портал захлопнулся, отрезав их от безопасности новой столицы. Война пришла. Не где-то там, на границе. Она была здесь и сейчас. И у Империи не оставалось выбора, кроме как ответить.

Глава 31. Я покажу вам знаменитую мать Кузьмы.

Переход через портал всегда был резким, но переход в эпицентр ада — особенно. Их выбросило в полуразрушенный коридор, заваленный бетонной крошкой и пылью. Воздух гудел от близких взрывов, а где-то рядом с шипением прошивал стену луч энергетического оружия. Свет мерцал, давая лишь обрывки картинки: бегущие солдаты, растерянные лица офицеров, медсестра, прижимающая к груди окровавленный бинт.

— Где Громов?! — крикнул Писецкий, перекрывая грохот, и его голос, усиленный ментальным импульсом, заставил замешкавшегося лейтенанта вздрогнуть.

— Командный пункт! Внизу, за поворотом! — тот махнул рукой.

Они двинулись, пригнувшись. Кощей прикрывал их сзади, вытянув руку и создавая дрожащий силовой щит, который отражал осколки и мелкий гравий, сыпавшийся с потолка после очередного удара где-то снаружи. Взрывной волной выбило остатки стекла из оконного проема в конце коридора, и в образовавшуюся брешь ворвался пронзительный вой сирен и яростный треск перестрелки. На фоне ночного неба, оранжевого от пожаров, мелькали тени — не птицы, а дроны-камикадзе, ища новые цели.

Они ворвались в помещение, которое когда-то было залом заседаний, а теперь стало штабом. Генерал Громов, громадный, как скала, в порванном мундире, стоял над столом с картой, утыканной красными флажками. Его лицо было черно от копоти, но глаза горели холодной яростью.

— Ваше Величество! — он вытянулся, но Марьяна резким жестом остановила формальности.

— Докладывайте, граф.

— Скоординированная атака, — голос Громова был хриплым. — Точечные удары по щитам и системам ПВО на двух участках — здесь и под Москвой. Они знали точно, где бить. Щиты падали за секунды до главного удара.

Писецкий обменялся с Кощеем быстрым взглядом. Подозрение висело в воздухе, гуще дыма.

— Предательство? — прямо спросила Марьяна.

— Или вопиющая халатность, которая на это похожа, — мрачно ответил Громов. — Передислокация части гарнизона из Московского округа на южное направление прошла неделю назад. Это ослабило оборону. Но талионцы ударили именно по этим, новым, еще не сколоченным участкам. Кто-то дал им схемы.

— Обиженные московские бояре, — сквозь зубы процедил Писецкий. — Те, кто считает, что столица должна быть в Москве, а не в «сибирской деревне». Они могли увести своих людей, саботировать укрепления…

— Разберемся после, — отрезала Марьяна. Ее взгляд скользнул по карте, где красная лавина уже вгрызалась в город. — Сейчас нужно остановить это. Здесь и сейчас. Антон Антонович, горячую линию мне, срочно!!!

Писецкий машинально в втянулся по струнке и щелкун каблуками, быстро набирая что-то в своём планшете. Затем продемонстрировал созданный временный номер горячей линии, ведущий в Тайную канцелярию.

Марьяна выдернула из кармана сюртука небольшой передатчик — некое подобие телефона для экстренных обращений и протянула Писецкому.

– Не думала, что так скоро использую его. – она горько улыбнулась, – Планировалось использовать его для поздравления наших граждан с праздниками. Выведите номер на экран и направте камеру на меня.

Не дожидаясь студии, не думая о прическах и свете, она дала отмазку и Антон Антонович нажал кнопку. По всему пространству Империи, на все экраны, во все эфиры, ворвалось ее лицо — бледное, с размазанной по щеке сажей, но неукротимое.

— Граждане Империи! Маги! Все, кто слышит мой голос! — ее голос гремел, не нуждаясь в усилении. — Враг у стен наших городов. Он думает, что мы слабы. Он думает, что мы разделены. Он ошибается.

Императрица смотрела прямо в камеру, и казалось, она видит каждого, от рыбака на Камчатке до мага-отшельника на Урале.

— Призываю всех, кто владеет магией, кто служил в запасе, кто в отставке! Приходите на помощь! Не ждите призыва. Звоните на горячую линию, которая появится на ваших экранах. Нам нужна ваша сила, чтобы вышвырнуть эту нечисть с нашей земли! Чтобы показать им, где раки зимуют! Чтобы показать им… — она на мгновение сделала паузу, и в ее глазах вспыхнул тот самый, первобытный, русский огонь, — кузькину мать!

Трансляция прервалась. Но эффект был мгновенным. В штабе Громова замигал экран с номерами, и первый звонок раздался через три секунды.

— Кощей! — Марьяна бросила взгляд на мага.

Тот, уже поняв замысел, кивнул. Он отступил к более свободному углу, начал чертить новый, огромный и сложный магический круг на полу, используя для этого обломки кирпича и собственную кровь с разбитой в бою ладони. Это был не точный портал, а воронка, гигантский магнито-телепортационный ускоритель.

— Первый! — крикнул Писецкий, принимая данные.

Кощей вырвал клок пространства. В круге возник, спотыкаясь, бородатый детина в растянутом свитере и домашних штанах, с мешком, из которого торчала дубовая палица. Он потянул носом воздух, пахнущий гарью, дико огляделся и, увидев императрицу с половником у пояса, просто рявкнул: «Куда бить?!»

— На запад, к мосту! — закричал Громов, указывая направление.

Маг-пьяница, оказавшийся телекинетиком, кивнул и рванул в бой, даже не спросив имени.

И понеслось. Круг Кощея работал без остановки. Его лицо становилось все бледнее, из носа текла кровь, но он не останавливался. Из круга выходили, падали, поднимались и бежали на передовую:

Пожилая волшебница в ночной сорочке и валенках, сжимающая в руках посох, с которого уже сыпались искры ледяной бури. За ней молодой парень в одних подштанниках, явно только что выдернутый из кровати, но его руки уже обвивали живые лозы, выползающие из-под плит перекрытия. Два седых старика в мундирах прошлой войны, крепко держащихся за руки, готовясь слиться в одном совместном заклинании.

Это была не армия. Это было народное бешенство, облеченное в магическую плоть.

А Марьяна тем временем сдернула с плеча свой артефактный деревянный половник — нелепый и величественный символ, который увеличивался с каждым прибывшим магом. Она вышла из штаба, поднялась на груду битого бетона, с которой открывался вид на пылающие улицы и небо, искрящееся от взрывов и заклинаний.

— Вперед! — ее голос прокатился над полем боя. — За Империю! За дом!

И она пошла. Не в тылу. Не в безопасности. Плечом к плечу с Громовым, который, шагая справа от нее, разбрасывал во все стороны снопы голубых молний, сметая дроны и очищая улицы. Писецкий шел слева, его лицо было искажено нечеловеческим напряжением. Он не стрелял молниями. Он излучал волну чистого, концентрированного ужаса, паники и отчаяния, которая накатывала на позиции талионцев, заставляя их руки дрожать, а прицелы сбиваться. Стрелять в эту женщину с половником, что шла сквозь ад, не опуская головы, становилось психологически невозможно.

Они шли. А сзади, через пылающий круг Кощея, все прибывали и прибывали новые и новые маги. Вся Империя, отчаяная и яростная, телепортировалась в самое пекло, чтобы дать врагу ту самую, легендарную кузькину мать.

Улица, носившая когда-то имя какого-то поэта, теперь была адом, зажатым между панельными высотками. Широкий проспект, спроектированный для парадов, идеально пропускал танковую колонну Талиона. Стальные чудовища, испещренные рунической броней, медленно ползли вперед, поливая огнем первые этажи. Но их продвижение было не триумфальным маршем, а мучительным, кровоточащим ползком.

Сверху, с плоских крыш «брежневок» и скатов более старых домов, вела свою смертоносную работу имперская снайперская бригада и маги-корректировщики. Это была их территория, их крепость. Они знали каждую вентиляционную шахту, каждый выступ. Пули с антимагическим сердечником и сфокусированные проклятья находили слабые места в броне, выбивали смотровые щели, срывали с танков антенны и датчики. Именно этот шквальный, методичный огонь с высоток, а не открытое поле боя, сдерживал наступление.

Талионцы пытались ответить, но тут вступала в силу вторая линия обороны — лабиринт московских дворов. «Колодцы», «арки», «проходные дворы» — наследие старой планировки, абсолютно чуждое тактике Талиона. Каждая попытка отряда противника прорваться к подъездам, чтобы подняться на крыши и выбить снайперов, превращалась в кровавую бойню в тесных пространствах, где их численность и тяжелое вооружение становились помехой. Здесь их уже ждали имперские солдаты и маги-диверсанты, знавшие каждый угол.

Эти солдаты, измотанные, но не сломленные, уже готовились к очередной контратаке в подъездах. И именно в этот момент они увидели их.

Сначала это был просто гул, странный, нарастающий рев, смешавшийся с грохотом боя. Потом из арок и проходных дворов, из-за углов полуразрушенных домов посыпалась… волна. Нестройная, дикая, невероятная. Бородатый мужик в ватнике, орущий боевой клич и крутящий над головой дубиной, от которой с каждым взмахом расходились ударные волны. Бабка в пуховом платке, выглянув с балкона девятого этажа, принялась швырять вниз сосульки, размером с копье и летящие со скоростью пуль. Двое в одних семейных трусах, несущихся под прикрытием самодельного щита из двери от «Жигулей» и выжигающих пространство перед собой спиралями пламени.

Регулярные войска Империи впали в ступор. Команды застыли на губах у офицеров. Это была не помощь. Это было природное бедствие. Стихия, облеченная в человеческий облик.

А «отставники и запасники» с диким, пьяным от ярости и свободы азартом врубились в порядки Талиона прямо на широком проспекте, где те наконец-то вырвались из убийственных дворов-ловушек, но тут же попали под кинжальный огонь снайперов.

Магия в их исполнении была инстинктом, гневом, русским матом, ставшим заклинанием. Телекинетик, который днем грузил арбузы, теперь швырял в танки припаркованные у домов машины, срывая с них стволы. Водопроводчица, вышедшая из круга Кощея с разводным ключом, заставила фонтаны бьющей из-под асфальта ржавой воды захлестывать смотровые щели боевых машин. Два деда, вспомнившие, видимо, еще финскую, взяли в клещи мага-пироманта Талиона: один связал его ледяной хваткой, другой — ударил сзади прикладом.

Талионцы дрогнули, оказавшись в тисках. Сверху — методичный, точный смертоносный огонь. С флангов — безумный, хаотичный, но оттого не менее страшный натиск магов-ополченцев. Их стройная, дисциплинированная магия, их тактические построения разбивались о этот двойной удар. Они готовились к войне с армией, а им объявили войну весь народ — и хладнокровные стрелки на крышах, и каждая бабка с балкона, каждый мужик из гаража.

И тогда, в этот момент наивысшего замешательства врага, в небе появились они.

Сначала — лишь легкий, едва уловимый гул, похожий на жужжание роя фантастических насекомых. Потом — быстрые, стремительные тени, прочертившие по задымленному небу серебристо-синие полосы. Сильванитовые костюмы «Ястребов» сияли в отблесках пожаров, как чешуя драконов.

Буровцы. Курсанты Академии. Шестнадцатилетние мальчишки и девчонки, чьи лица были скрыты за отражающими визорами шлемов. Они двигались как стая — стремительно, слаженно, с смертоносной грацией. Их костюмы, питаемые сильванитом, усиливали их врожденный дар в разы.

Они проносились над улицами, и с них сыпался дождь. Не слез и не страха. А обломков дронов врага. Один «Ястреб», делая вираж, на лету пальцами выщипывал из воздуха огненные стрелы и вколачивал их в амбразуры снайперских гнезд Талиона, которые те все-таки успели кое-где организовать. Двое других, работая в паре, создали между собой клекочущую сферу статического электричества и запустили ее в скопление дронов-камикадзе, пытавшихся бороться с имперскими стрелками. Те сварились в единый комок и рухнули вниз, осыпая улицы Москвы дождем искр, пластика и металла.

Они били по дронам, по легкой технике, по скоплениям вражеских магов, нарушая их концентрацию. Их магия была отточенной в тренировочных залах Академии Бурова, но в нее теперь вливалась ярость первого, настоящего боя.

Один из танков Талиона, потеряв почти всю оптику от снайперского огня, наугад развернул башню, пытаясь поймать в траекторию проносящегося «Ястреба». Но с другой стороны улицы, из арки подъезда, метнулась густая тень. Это была Марьяна. Ее половник, выросший до размеров весла богатырской палицы, описал в воздухе короткую, страшную дугу и со звуком рвущейся материи ударил по пространству под гусеницей. Танк, весом в пятьдесят тонн, грузно осел набок, подбашенная корзина заскребла по асфальту, и он замер, как раненый зверь.

Громов, идущий рядом, лишь хрипло рассмеялся, швырнув очередную вилку молний в окно, откуда строчил вражеский автоматчик. Писецкий, с кровавыми слезами на щеках от перенапряжения, усиливал волну страха, направляя ее теперь на вражеских офицеров, заставляя их терять контроль.

И по всему фронту, на этой безумной улице, началось отступление Талиона. Зажатые между небом и землей, между сдержанной точностью и безумной яростью, они не выдержали. Дикие маги-ополченцы ломали их порядки. Юные «Ястребы» выжигали с неба их поддержку. А в самом центре этого хаоса, под древком своего увеличившегося половника, шла сама Императрица, превратившаяся из монарха в былинную воительницу, в саму душу этого яростного, непобедимого отпора.

«Кузькина мать» только-только начинала свой разбег.

Бой кипел, перемалывая бетон, сталь и живую плоть. Воздух дрожал от диссонанса заклятий и рёва моторов. И вдруг, в этом хаосе, появилась новая точка отсчёта — новая ось, вокруг которой стало вращаться безумие.

Один из сильванитовых «Ястребов» был заметно крупнее, мощнее, грубее. Он не порхал, как его юные ученики. Он проламывался сквозь пространство. Его траектория была не изящной дугой, а серией коротких, резких бросков, словно медведь, скачущий по скалам. И с каждым таким броском на улицы обрушивалась зима.

Он пролетел над колонной пехоты Талиона, выстраивавшейся для нового штурма подъездов, и с его костюма сорвалась ледяная грива. Вниз, с шипением, похожим на свист метели, обрушились тысячи игл инея, мгновенно сковывающих не только тела, но и сами магические потоки. Земля под ногами врагов превратилась в зеркальный каток. Затем он развернулся, взмахнул рукой — и из ниоткуда выросла стена колючего, буреломного льда, отсекая отряд поддержки.

Это была не магия. Это было олицетворение стихии, управляемое дикой, сокрушительной волей.

«Ястреб» с оглушительным грохотом приземлился на перекрестке, в двадцати метрах от позиций Марьяны и Громова. Асфальт под ним треснул и покрылся паутиной инея. Защелкнулись замки, с шипением отходящего пара откинулись панели шлема.

Из-под них появилось не человеческое лицо. Это была морда. Морда белого медведя, прошедшего сквозь огонь и сталь. Густая, в инее и поте, шерсть, покрытая старыми, сведёнными шрамами. Маленькие, полные человеческой, умной ярости глаза, горящие синим огнём и чистой, неудержимой злобы. И пасть, оскаленная в оскале, который был страшнее любой улыбки. Иван Степанович Буров вышел из костюма, но казалось, он лишь сменил одну шкуру на другую, более древнюю и свирепую.

Он не стал докладывать императрице. Он окинул взглядом поле боя, увидел сгрудившихся у горящего БТРа талионских солдат, и... засмеялся. Это был низкий, раскатистый, леденящий душу хохот, в котором слышался скрежет льдов, ломающихся в полярную ночь. От этого смеха кровь стыла в жилах — и не только у врага.

— Малышей моих тронули? — его голос был хриплым рыком, раздирающим гул боя. — Ну, здравствуйте, гости незваные!

Буров сделал шаг вперед, и, казалось, шагнула сама зима. Он не стал творить сложных заклинаний. Он сжал кулак, направленный на группу врагов. Воздух вокруг них сгустился, завихрился, завыл. За секунды из ничего родилась миниатюрная, яростная снежная буря, закрутившаяся с такой силой, что в ней замелькали не снежинки, а осколки льда, обломки кирпича, сорванные таблички. Талионцы, пытавшиеся бежать или применить щиты, были подхвачены этим ледяным торнадо. Их фигуры мелькали в белой пелене, как конфетные обёртки в гигантском шуршащем смерче, сталкиваясь, ломая кости об лёд и бетон. Буров водил кулаком по воздуху, словно дирижируя симфонией разрушения, и его медвежье рыло было искажено удовольствием мастера, вернувшегося к любимому ремеслу — ремеслу войны.

Марьяна, наблюдая за этим, не испугалась. В её глазах вспыхнуло жёсткое признание. Она видела не монстра, а оружие. Абсолютное, неудержимое, родное.

— Вот это подход! — рявкнул Громов, с одобрением глядя на ледяной хаос.

Писецкий, бледный, снова почувствовал, как его собственная, тонкая ментальная паутина страха усиливается этим первобытным ужасом, исходящим от Бурова. Он работал теперь в унисон с этим рыком.

Буров, закончив с одной группой (от неё осталась лишь бесформенная куча измятой брони и льда), повернул свою морду к императрице. Его взгляд был оценивающим, лишённым подобострастия.

— Машенька, — проревел он, используя дерзкое уменьшительное, на какое не осмелился бы никто другой. — Город грязью занесли. Убираться будем?

Марьяна, к удивлению Писецкого, не возразила против фамильярности. Она кивнула, и в её ответе была та же сталь.

— Будем, Иван Степанович. До чиста. Приказываю: очистить этот район. Приоритетные цели: дроны, офицеры, тяжелое вооружение.

— Слушаюсь — Буров ударил себя кулаком в грудь, и звук был как удар по дубовому пню. Он снова скрылся в кабине своего костюма, и сильванитовый «Ястреб» взмыл в небо, но уже не один. К нему, как к грозному вожаку, стянулись другие костюмы. Он рыкнул что-то на внутреннюю связь, и стая Буровцев изменила рисунок боя. Они стали не просто охотиться, а загонять. Гнали вражескую пехоту под огонь снайперов, выставляли технику под удары ополченцев, методично, с холодной, медвежьей расчетливостью, выкуривали Талион из каменных нор.

Кощей, стоя у своего дымящегося круга и продолжая перебрасывать новых и новых магов-добровольцев, увидел это и хрипло рассмеялся. Смех его был полон гордости. Не смотря на истощенное тело, которое уже стало больше похоже на стилем, обтянутый кожей, и посидевшие лохмы длинных волос, он продолжал переброску ополченцев.

— Ну вот, — прошептал он, вытирая струйку крови с губ. — Теперь и папаша в деле. Теперь-то им точно покажут, где раки зимуют... и где медведи грибы собирают.

Битва перешла в новую фазу — фазу не отпора, а тотального, беспощадного выметания. И во главе этого ледяного смерча, крушащего всё на своём пути, летел, рыча от ярости и восторга, сам белый медведь, легенда русской магии — Иван Степанович Буров.

Глава 32. У всего две стороны.

Рассвет над Москвой был кроваво-багровым, как затянувшаяся рана. Дым от пожаров стлался по улицам, перемешиваясь с туманом, но грохот канонады и треск магических разрядов стих. Стих, сменившись сначала оглушительной, звенящей тишиной, а потом — нарастающим, невероятным гулом. Гулом победы.

По всему фронту, от спальных районов до самого центра, прокатился сначала робкий, а потом все сокрушающий раскат ликования. Солдаты Империи, измотанные, черные от копоти, с перевязанными ранами, выбрались из подъездов, с крыш, из-за баррикад. Они кричали, стреляли в воздух, обнимались, плакали. «Отстояли!» — неслось эхом по каменным ущельям улиц. Талионцы, те, кто выжил, бросали оружие и поднимали руки. Их колонны, еще недавно грозные, теперь стояли разбитые, обугленные, засыпанные инеем и обломками. Символы Империи — двуглавые орлы, имперские штандарты — снова реяли над ключевыми зданиями.

Но там, где собралась группа у штабного БТРа, радость была тихой, острой, как лезвие, и оттого еще более настоящей.

Марьяна опиралась на свой половник, который снова уменьшился до обычных размеров, но был тяжел, как свинец. Ее лицо, покрытое сажей и пылью, было непроницаемо. Она видела цену.

Цену видели все.

Буров стоял поодаль, прислонившись к исковерканному фонарному столбу. Его сильванитовый костюм был снят и брошен на землю, как сброшенная шкура. Он был снова «человеком» — если можно было назвать человеком эту гору мышц, покрытую диковинным полотном татуировок. Славянские руны, орнаменты, лики древних богов — все это было выведено на его коже тщательно и с любовью. Но сейчас эти символы проступали сквозь сеть свежих, тонких, ровных порезов. Они зияли на его руках, предплечьях, шее. Из них сочилась алая, парящая на морозном воздухе кровь. Он не обращал на них внимания, лишь тяжело, с хрипом дышал, и от его дыхания шел густой пар.

К нему, шатаясь, подошел Писецкий. Антон Антонович был бледен как полотно, его изящные черты истончились, заострились. Глаза, обычно такие пронзительные и холодные, теперь горели лихорадочным, нездоровым блеском. Он смотрел на кровь Бурова, и его горло сжал судорожный спазм. Он отхлебнул из походной фляги, но вода, казалось, лишь разожгла в нем другую, страшную жажду.

— Иван Степанович, — голос Писецкого был хриплым шепотом, лишенным привычной твердости. Он сглотнул, пытаясь отвести взгляд от струек крови. — Продукт… важный. Не переводи. Другим… другим магам он тоже может потребоваться.

Буров медленно повернул к нему свою медвежью голову. В его маленьких глазах не было осуждения, лишь усталое понимание. Он видел. Видел, как Писецкий во время боя не просто пугал — он питался страхом. А после такого пира всегда наступает иная потребность.

— Это не продукт, Антошка, — прохрипел Буров, глядя на свои порезы. — Это расплата. Лед внутри меня садится. Кости ноют, душа в иней покрывается. Кровь… она теплая. Она напоминает, что я еще жив. А не просто кусок вечной мерзлоты.

Он провел грубой ладонью по предплечью, смазав руны кровью, и вздохнул с каким-то странным облегчением. Шрамы под татуировками — старые, белые, бесчисленные — рассказывали ту же историю, повторявшуюся годы.

Писецкий кивнул, сжав флягу так, что металл затрещал. Его собственные клыки, обычно незаметные, сейчас давили на нижнюю губу. В горле першило, а в ушах стоял навязчивый, пульсирующий звон — шепот каждой капли крови в радиусе сотни метров. Его собственная, воспитанная строгими правилами психика содрогалась от отвращения, но древний, пробудившийся инстинкт был сильнее.

— Понимаю, — выдавил он. — У меня… своя расплата. После такого расхода резерва… тело требует компенсации. Не страха. Более материального. — Он зажмурился. — Мне противно. Но я слышу… слышу биение сердец у всех раненых. Различаю группу крови по запаху.

Он посмотрел на Бурова, и в его взгляде была животная мольба и стыд.

— Я на минуту… стану монстром. Просто… не дай мне им стать обедом, Иван Степанович.

Буров хрипло кашлянул, что было похоже на короткий смех. —Успокойся. Никто тебя монстром не считает. Ты — орудие. Как и я. Орудие иногда требует специфической смазки. — Он мотнул головой в сторону группы пленных талионцев, над которыми уже стояли имперские солдаты. — Вон там, у того лейтенанта с перебитой ногой… кровь бьет ключом. Артерия зажата жгутом, но не до конца. Синий жгут, видишь? Иди. Утоли жажду. Быстро и тихо. Пока Машенька не видит. Она и так сегодня слишком много взрослых решений принимала.

Писецкий кивнул, благодарность мелькнула в его горящих глазах. Он сделал шаг в сторону пленных, движения его стали плавными, неестественно быстрыми, как у хищника. Солдаты, охранявшие пленных, инстинктивно отшатнулись, почувствовав исходящую от главы Тайной Стражи волну первобытного, целенаправленного голода. Он был вампиром лишь на время, пока его магический резерв не восстановится, но в этот момент он был абсолютно реальным и очень опасным.

Марьяна наблюдала за этой сценой с расстояния. Она видела порезы Бурова, видела трансформацию Писецкого. Видела, как Кощей, окончательно обессилев, опустился на колени у своего погасшего круга, и его трясли судороги истощения. Цена. Они заплатили сполна. Не только кровью солдат, но и душами своих лучших магов.

Она подошла к Бурову, игнорируя его окровавленные руки. —Иван Степанович, — сказала она тихо. — Спасибо. И… извини.

Буров фыркнул, и из его ноздрей вырвалось два клуба пара. —За что извиняться-то? За то, что я старый конь, который свое отбегал и теперь ржавеет? Я сегодня в себя пришел, Машенька. Вспомнил, кто я. И за что воюю. Раны… — он посмотрел на свои руки, — они заживут. А вот душа оттаяла.

Он посмотрел туда, где Писецкий, отвернувшись от всех, склонился над раненым пленным. Движение было быстрым и профессиональным — не убийство, а… feeding. Солдаты отвели глаза.

— И его пройдет, — хрипло добавил Буров. — Главное — помнить, ради кого мы это делаем. Ради них.

Он кивнул в сторону ликующих солдат, в сторону города, который выжил. В сторону дочери Марьяны, которая, он знал, сейчас в госпитале, спасает жизни, а не забирает их.

Марьяна вздохнула и подняла голову к светлеющему небу. Победа пахла дымом, кровью и ледяной свежестью. Она была ужасна. И она была их. А значит, за нее предстояло платить и дальше. Но сейчас, в этот рассветный час, можно было позволить себе просто быть благодарной, что все они еще живы.

К Кощею уже спешили адъютанты, волоча ящик с армейскими консервами и канистры с водой. Константин Ярославович сидел на земле, обхватив колени, и его тщедушное тело, казалось, стало еще прозрачнее. Он дрожащими руками вскрывал банку тушенки и жадно, не разжевывая, глотал холодный жир и мясо. Его магия пространства пожирала не энергию, а саму его плоть, его жизненный срок. Если он не восполнит массу немедленно, часы его жизни ускорятся, и он умрет от стремительной, ужасающей старости за считанные часы. Он поймал на себе взгляд императрицы и лишь горько усмехнулся, вытирая жир с подбородка.

— Ничего, — сипел он, — отъемся… Главное, портал держал.

Рядом Громов, могучий и непоколебимый еще несколько минут назад, теперь прислонился к потрескавшейся стене. Его руки заметно дрожали. Молнии, что он метал с такой яростью, требовали своей дани — чудовищного напряжения нервной системы. Граф вытащил из-за пазухи потертую серебряную фляжку.

— Простите, Ваше Величество, — хрипло сказал он, — без этого сейчас никак… Иначе тремор не унять. И свет перед глазами… белый.

Он открутил крышку и залпом выпил коньяк. Его тело вздрогнуло, а затем, будто по волшебству, дрожь в руках стала утихать, взгляд прояснился. Его подчиненные, будто дождавшись сигнала, тут же начали подавать командиру другие фляги и самодельные бутылки с мутной жидкостью. Алкоголизм генерала Громова не был слабостью. Это была цена, прописанная в контракте с грозовой стихией. Малая плата за возможность крушить врага молниями.

И тут к Марьяне подошла пожилая женщина в пуховом платке и валенках. На лице ее была усталость, но в глазах — спокойная, древняя мудрость. Она поклонилась, не по-дворцовому, а по-деревенски, касаясь земли пальцами.

— Царица, — сказала она тихо, чтобы не слышали другие. — Тяжело глядеть, как лучшие твои мучаются, да?

Марьяна молча кивнула.

— Бывает и хуже, — старуха вздохнула, глядя вдаль, будто вспоминая. — У нас в губернии есть одна… святая, почитай. Целительница. Рукой проведет — рана заживает, от смертного одра поднимает. К лику святых причислена. Народ к ней стекается, как к чудотворной иконе.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Только свита у нее… не для охраны. И не для помощи в трудах. Ходят с ней пятеро крепких мужчин, прислужники. И бывает, прямо на улице, среди бела дня, им приходится в круг становиться, спинами к ней, плащи свои широкие раскрывать. Стеной живой. А в центре… в центре она творит непотребство. С одним. А иной раз, когда совсем много силы надо, то и с несколькими. Живительную силу у них забирает, плотью грешною. Иначе — не может. Не выйдет у нее святое дело без дела греховного. Такова ее цена. За каждую спасенную жизнь… жизнь другую, вон в каком виде, приходится брать.

Старуха посмотрела прямо в глаза Марьяне, и в ее взгляде не было осуждения, лишь горькое приятие.

— Так что твои-то, царица, еще крепко держатся. Цена у них хоть и страшная, да своя. А та… та платит чужим стыдом и грехом. И все равно платит. Потому что должна.

Сказав это, старуха опять поклонилась и, пошаркав валенками, побрела прочь, к группе таких же, как она, ополченцев-магов, делящихся скудным пайком и тихими разговорами, каждый из которых был со своей ценой.

Марьяна осталась одна посреди начинающейся суеты победившей армии. Звон медалей, рапорты, крики санитаров — всё это отдалилось. Она смотрела на спину Кощея, впихивающего в себя очередную банку; на Громова, делающего глоток из походной фляги; туда, где Писецкий, уже вернувшийся, бледный, но снова владеющий собой, избегал смотреть ей в глаза.

«Бывает и хуже», — эхом звучали в голове слова старухи.

Она сжала рукоять половника. Ее цена была иной — не плотью, а душой и чувствами. Ценой принятия всей этой чудовищной арифметики: чтобы спасти тысячи, надо позволить лучшим калечить себя. Чтобы сохранить святость одного, надо окунать в грех других. Она чувствовала боль, желание, жажду, ненависть к себе, холод и дар, и многое другое, что сейчас мучило её подданных.

— Ваше Величество? — осторожно окликнул ее адъютант. — Подвезли горячий чай. И… генерал Громов просит дальнейших приказов.

Марьяна медленно выдохнула, отряхнула с плеча пепел, упавший с неба.

—Приказываю… — ее голос снова стал твердым, императорским, — организовать питание и отдых для всех магов-ополченцев. Ставших в плен связать и под какой до дальнейших распоряжений. Узнайте что там с госпиталями? Не пострадал ли кто из целителей?

Под этим вопросом Иарьяна прикрыла волнение о собственной дочери, которая сейчас принимала раненых вместе с остальными целителями. И эта уперлась девчонка однозначно перейдет границу своего резерва и столкнется со своей первой рас платой за дар.

Глава 33. Куда за ведут разговоры?

Лорд Сигизмунд, посол Талиона, ждал в полуразрушенной ратуше, которую имперские саперы наскоро расчистили от завалов. В воздухе витали запахи гари, пыли и железа от пролитой крови. Он был воплощением чужого мира: безупречный костюм из темного, мерцающего шелка, коротко стриженные седые волосы, холодные глаза цвета стали, смотревшие на разруху с отстраненным, почти научным интересом. Типичный «американец» из Старого Света Талиона — прагматик, циник и переговорщик до кончиков пальцев.

Когда в зал вошла Марьяна, его брови чуть приподнялись. Он ожидал императрицу в парадных одеждах, окруженную свитой. Или суетливую домохозяйку, как в прошлый раз, но... Он увидел женщину в порванном, закопченном мундире, с лицом, покрытым слоем сажи и усталости, и с простым деревянным половником за поясом. За ней — призрачно-бледный Писецкий, чьи глаза теперь избегали прямых взглядов, и Кощей, чье лицо за ночь покрылось старческими морщинами, но кто держался с подчеркнутой, язвительной прямотой. В присутствии другого менталиста Сигизмунд не решился применять на императрицу своего дара внушения, припомнил так же последний везит к ней, где его мастерски отвлекали и сбивали с концентрации.

— Ваше Императорское Величество, — Сигизмунд склонил голову ровно настолько, насколько этого требовал протокол, но не более. Его русский был безупречным, лишь с легким, чужеземным акцентом. — Приношу соболезнования в связи с разрушениями. Война — грязное дело.

— Соболезнования оставьте для своих похорон, лорд Сигизмунд, — голос Марьяны был тихим, но резал воздух, как лезвие. Она не села, предлагая стул. — Вы здесь под белым флагом. Говорите. Чего хочет Талион, кроме как сжечь еще один город?

Сигизмунд позволил себе тонкую улыбку.

—Мы хотим прекратить ненужное кровопролитие. Санкт-Петербург еще держится, но его падение — вопрос времени. Ваш блеф с… народным ополчением, — он с легким презрением кивнул в сторону улицы, где копошились усталые маги-ополченцы, — сработал здесь. Он не сработает дважды. Но мой Совет считает дальнейший штурм при нынешних обстоятельствах экономически нецелесообразным.

«Экономически нецелесообразным». Писецкий чуть вздрогнул. Их не остановила ярость Бурова или страх Писецкого. Их остановил неожиданный перерасход ресурсов. Маги-ополченцы, о которых не было в их разведданных, стали непредвиденной статьей расходов.

— Вы хотите перемирия, — констатировала Марьяна.

—Обмен. Вы нам — всех военнопленных, захваченных в ходе этого… инцидента. Мы вам — гарантию прекращения огня на питерском направлении на 72 часа. И беспрепятственный вывоз ваших раненых из города.

— Смешно, — хрипло вступил Кощей, протирая платком губы, на которых выступила кровь от недавнего приема пищи. — Вы напали, прорвались, получили по зубам, а теперь хотите забрать своих, чтобы они могли снова стрелять в нас через неделю? Давайте лучше обсудим, во сколько вам обойдется выкуп за каждого вашего лейтенанта. В сильваните. Или в технологиях.

Сигизмунд даже не взглянул на него, его внимание было приковано к Марьяне.

— Ваш маг утомлен и поэтому глуп. Вы же, Ваше Величество, понимаете: следующие 72 часа — это время, которое вам нужно, чтобы перебросить этих, — он снова жестом обозначил ополченцев, — в Петербург. Мы это знаем. Вы это знаете. Это не милость, а расчет. Мы экономим свои силы на штурме, вы получаете шанс усилить оборону. И сохраняете жизни своих граждан, которых мы будем вынуждены уничтожать при продолжении штурма. А мы — жизни своих солдат. Деловое предложение.

Марьяна молчала несколько секунд, ее взгляд был устремлен в пустоту где-то за спиной Сигизмунда. Она думала не о Петербурге. Она думала о дочери. О госпиталях, переполненных ранеными. О том, что каждые три часа промедления — это новые трупы. И о том, что Елизавета, ее Лиза, уже сейчас, наверное, уже сейчас на грани истощения.

— Условия, — наконец сказала она. — Вы передаете всех наших раненых и тела погибших, которые находятся на вашей временной территории. Мы передаем ваших пленных. Обмен происходит на нейтральной полосе, под наблюдением миссии Красного Креста. Перемирие на 72 часа распространяется на все фронты, не только на питерский. И… — она сделала шаг вперед, и в ее усталых глазах вспыхнул тот самый огонь, что горел в ночном эфире, — если за эти 72 часа с одним из моих госпиталей, с одной медсестрицей или раненым случится «несчастный случай», я лично найду вас и приготовлю для своих раненных лечебную похлебку. Договорились?

Лорд Сигизмунд впервые за встречу выглядел слегка озадаченным. Он ожидал торга о границах, о репарациях. Он не ожидал такой конкретики, такого личного, почти животного рычания в голосе монарха, защищающего не территории, а своих больных и раненых.

Он медленно кивнул.

—Договорились. Протокол будет составлен в течение часа. — Он повернулся к выходу, но на пороге обернулся. — Вы интересный противник, Ваше Величество. Жаль, что ваша экономика не выдержит еще одного такого «чуда». Народное ополчение, как ресурс, быстро истощается. А магия… всегда требует платы. Вы сегодня видели это своими глазами, не так ли?

Не дожидаясь ответа, он вышел. В зале повисла тягостная тишина.

— Сука, — тихо выругался Кощей. —Он прав, — без эмоций сказал Писецкий, его голос был глух. — Они перегруппируются, изучат тактику ополчения, найдут противодействие. А у нас… у нас Буров истекает кровью, я мечтаю о глотке чего-то теплого и красного, а ты, Константин, выглядишь так, будто тебе сто лет.

— Так и есть, — буркнул Кощей.

—Мне нужны эти 72 часа, — перебила их Марьяна. Она уже доставала свой телефон. — Антон Антонович, организуйте обмен. Кощей, вы с Буровым и Громовым — на отдых и восстановление. Вы мне нужны живыми. Я еду в главный госпиталь. А потом… готовьте портал в Петербург. И найдите мне, черт возьми, ту святую-целительницу. Нам нужно поднять солдат на ноги и заставить врага заплатить большую цену за сегодняшний день.

Она вышла из ратуши, оставив за спиной запах чужих духов и прагматичного предательства. Впереди был запах йода, крови и страданий. И где-то там, среди этих запахов, была ее дочь, вступающая в мир, где спасение жизни — это не подвиг, а сделка. Сделка с самой магией, которая всегда берет свою плату.

Госпиталь развернули в здании бывшей школы. Длинные коридоры, пахнущие мелом и детством, теперь пропитались резким запахом антисептика, крови и боли. Повсюду — на носилках, на расстеленных на полу одеялах, на сдвинутых партах — лежали раненые. Тишины не было. Ее заполняли стоны, сдавленный плач, отрывистые команды медиков, звон инструментов и мерный гул молитв-заклинаний, которые нашептывали маги-целители, склонившись над искалеченными телами.

Марьяна, сбросив на ходу мундир, шагала по этому аду, и ее сердце бешено колотилось не от страха перед врагом, а от страха найти здесь свою дочь среди тех, кому помогают, или, что хуже, среди тех, кому помочь уже не могут. Ее половник, уменьшившийся, отстукивал по кафельному полу нервный ритм.

— Ваше Величество! — К ней пробился запыхавшийся, мужчина в халате, залитом кровью, с магическим жезлом, потухшим, как выгоревшая спичка, в руке. Это был главный целитель буровцев, маг крови Владимир Староран. — Вы… Вы здесь…

— Моя дочь. Где Елизавета? — спросила Марьяна, перебивая его, и в ее голосе прозвучала несвойственная ей резкость, граничащая с паникой.

Владимир кивнул, понимающе, и жестом пригласил идти за собой. —Она здесь, Ваше Величество. Работает. Всю ночь без отдыха. Мы пытались остановить, но…

Он приоткрыл дверь в бывший спортзал. Гигантское помещение было заставлено рядами коек. Воздух здесь вибрировал от сконцентрированной магии — не дикой и разрушительной, как на улице, а тонкой, ювелирной, спасительной. И в центре этого магического пульса была она.

Лиза стояла, склонившись над солдатом, у которого вместо ноги была кровавая масса бинтов. Ее руки, тонкие и изящные, парили над раной. От них исходило мягкое золотисто-белое сияние. Лицо Лизы было страшно бледным, почти прозрачным, под глазами — темные, впалые тени. Потные пряди льняных волос прилипли ко лбу и щекам. Она не плакала. Ее губы были плотно сжаты, а взгляд — невероятно сосредоточенным, взрослым и бесконечно уставшим. Она что-то шептала, и с каждым словом рана под ее руками будто затягивалась, кровотечение останавливалось, плоть начинала срастаться. Но с каждым движением ее пальцев сама Лиза, казалось, тускнела.

— Она на грани, — тихо, с болью в голосе, сказал Староран. — Целительский дар… он берет энергию самой целительницы. Жизненную силу. Она уже исчерпала свой магический резерв и теперь работает на… на собственных ресурсах. На своей молодости, на здоровье. Если не остановить, она просто уснет и не проснется. Или состарится на годы за часы.

Марьяна застыла на пороге, сжимая костяшки пальцев так, что они побелели. Она увидела цену, которую должна заплатить Лиза. Ее дочь платила ее прямо сейчас, по секундам, за каждую спасенную жизнь. И она, императрица, отдала приказ, который привел сюда этих раненых. И ее дочь, исполняя долг, расплачивалась за это.

— Остановите ее, — приказала Марьяна, но ее голос дрогнул.

—Мы пытались. Она не слушает. Говорит: «Еще одного, только еще одного спасти».

В этот момент солдат под руками Лизы тихо застонал и открыл глаза. Лиза вздрогнула, ее сияние погасло. Она выпрямилась, пошатнулась и ухватилась за край койки, чтобы не упасть. Ее глаза, полные физического страдания и моральной опустошенности, метнулись по залу, выискивая следующего, кому нужна помощь. И встретились с глазами матери.

Взгляд Лизы был отрешенным, чужим. Она смотрела на Марьяну не как на мать, а как на еще один элемент кошмара, в котором оказалась. Потом в ее глазах что-то дрогнуло. Сознание, казалось, вернулось. Она медленно, очень медленно, покачнулась к ней.

Марьяна бросилась вперед и успела подхватить дочь, которая безвольно обмякла в ее объятиях. Лиза была легкой, как пух, и холодной, как мрамор.

— Всё, Лиза, всё, — шептала Марьяна, прижимая ее к себе, гладя по мокрым от пота волосам. — Ты все сделала. Молодец. Теперь отдыхай.

— Мама… — выдохнула Лиза, уткнувшись лицом в ее плечо. — Я… я так устала.

Глава 34. Не святая Святая

Когда в опустевший от раненых — благодаря нечеловеческим усилиям Лизы — спортзал вошла свита святой целительницы, воздух изменился. Запах крови и антисептика вдруг перебился дорогими духами, звучащими диссонансом в этом месте страданий.

Её сопровождали пятеро мужчин. Все — невероятной, почти театральной красоты, словно сошедшие с обложек глянца. Идеально подогнанная черная униформа, отдаленно напоминающая форму Тайной Стражи, но из тончайшей кожи и с серебряными символами церкви на отворотах. Их позы были расслабленными, уверенными, взгляды — спокойными и оценивающими. Они не выглядели как люди, только что вышедшие из ада. Они выглядели как актеры, готовые сыграть роль в немой сцене.

А в центре них — Сестра Агата.

Она была небольшого роста, хрупкого сложения. Ее лицо, обрамленное капюшоном простого серого плаща, было удивительно молодым и гладким, но глаза… Глаза были огромными, бездонными и невероятно усталыми. В них светилась та же мудрость, что и у старухи-ополченки, но смешанная с тяжестью тысяч спасенных и неизбежно утраченных жизней. Она шла тихо, и ее свита двигалась вокруг нее, как планеты вокруг звезды, выстраиваясь в защитном порядке даже здесь, в относительной безопасности.

Марьяна, не отпуская дочь, которая теперь сидела, завернутая в одеяло и смотрела на новоприбывших широко раскрытыми, измученными глазами, подняла голову.

— Сестра Агата. Благодарю, что прибыли.

Агата склонила голову. Ее голос был низким, мелодичным и безэмоциональным.

—Нам сообщили о необходимости. Где концентрация наиболее тяжелых? Время ограничено.

Она говорила не «пациенты», а «концентрация». Как о тактической задаче.

— В соседнем крыле, — сказал Владимир Староран. — Но… они в критическом состоянии. Потребуются огромные силы.

Агата кивнула и обернулась к одному из своих мужчин — высокому блондину с классическими чертами лица.

—Григорий. Подготовься. Первым будешь ты.

Тот молча кивнул, и в его глазах не было ни страха, ни энтузиазма, лишь спокойная готовность к работе. Он снял кожаную куртку, обнаружив идеальный торс под ней, и встал рядом с Агатой.

Марьяна почувствовала, как Лиза цепенеет у нее в объятиях. Дочь смотрела на эту странную подготовку, не понимая.

— Что они… что они делают? — прошептала она.

Сестра Агата услышала. Ее древний взгляд скользнул по лицу Лизы, и в нем мелькнуло что-то вроде жалости.

—Платим цену, дитя мое. Каждый — свою. Твоя — чиста, но губительна для тебя самой. Моя… иная.

Она Дождалась пока Елизавету вынесут из зала и махнула рукой. Остальные четверо из ее свиты мгновенно окружили их плотным кольцом, спинами внутрь, широко раскрыв свои плащи. Образовалась импровизированная ширма из тел и ткани, скрывающая Агату и Григория от посторонних глаз.

Из-за этого живого занавеса не послышалось ни стонов, ни криков. Лишь тихий, деловой шепот Агаты и сдержанное, тяжелое дыхание мужчины. Через несколько минут Григорий вышел из круга. Он был бледен, на его висках выступил пот, походка была слегка неуверенной, будто после тяжелой физической нагрузки. Но он молча взял свою куртку и кивком показал на дверь.

Круг расступился. Агата стояла посредине. Ее лицо больше не было бледным. По щекам играл легкий румянец, глаза горели сконцентрированной энергией. Она словно помолодела и наполнилась силой. Силой, взятой у своего же подчиненного.

— Теперь я готова, — сказала она все тем же ровным голосом. — Ведите меня к раненым.

Марьяна видела в этом холодную эффективность. Цену платила не святая, а ее свита. Они были не просто помощниками — они были «аккумуляторами», донорами жизненной силы. И это позволяло Агате творить чудеса, которые были не под силу обычным целителям.

— Владимир, проводите сестру, — приказала Марьяна, а сама отправилась к Лизе.

В этот момент в спортзал вошел Писецкий, столкнувшись с императрицей. Он выглядел немного лучше: цвет вернулся в щеки, взгляд стал сосредоточенным, хотя в глубине глаз все еще тлел нечеловеческий голод. Он уже был осведомлён о «подготовке» Агаты, и его тонкие губы искривились в понимающей полуулыбке.

— Элегантное решение, — сказал он, обращаясь к Марьяне. — И эффективное. Кощей уже готовит портал для переброски ополченцев и наиболее боеспособных магов в Петербург. Буров, кстати, отказался от госпиталя. Говорит, что его раны уже затягиваются, и он нужен там. Громов… Громов пьян и рвется в бой. У нас есть 70 часов.

Марьяна кивнула, глядя на дверь, за которой уже начинала свою работу Агата. Оттуда уже не доносилось стона боли, лишь плотный, яркий поток целительной магии, ощутимый даже на расстоянии.

— Хорошо. Мы используем эту передышку. Мы не просто перебросим силы. Мы изменим правила. — Она посмотрела на Писецкого. — Антон Антонович, ты почувствовал себя лучше после… пополнения резервов?

Писецкий кивнул, избегая ее взгляда. — Да. Временно. Метод… эффективный.

— Тогда вот твоя задача. Пока святая поднимает наших раненых, ты и твои люди займетесь «допросом» пленных талионских офицеров. Особенно тех, кто связан с их разведкой и планированием этой атаки. Узнай все об их магических тактиках, уязвимостях, о том, кто именно из московских бояр им помогал. Используй побочку своего дара, если нужно.

Писецкий побледнел, но кивнул. Это была приказ, и он был логичен. Кто лучше менталиста, временно обладающего способностями вампира, сможет вытянуть информацию из подсознания даже самого стойкого пленного?

— А мы с Елизоветой, — Марьяна взглянула на дверь в кабинет, в который унесли её дочь, — поедем в Петербург. Не как императрица и целитель, а как императрица и ее наследница. Ей нужно увидеть, как управляют войной. И какую пользу для победы приносят все. Чтобы она перестала винить себя в том, что мало сделала и поняла, что не одна.

Передышка, купленная ценой унизительного обмена, начиналась.

Пока Сестра Агата в соседнем крыле творила свои тихие, подпитанные чужой силой чудеса, в бывшем кабинете директора школы царила иная, мрачная атмосфера. Писецкий стоял у зашторенного окна, его слух, обостренный временной вампирской сущностью, улавливал каждый шорох в здании: тихие шаги санитаров, бред раненого, далекий гул голосов Агаты. Но его внимание было сосредоточено здесь.

Перед ним, на стуле, с ногами, прикованными магическими наручами к полу, сидел талионский офицер — майор, захваченный в штабном бронетранспортере. Мужчина был бледен, но держался с надменным упрямством. Он уже выдержал два раунда стандартного допроса, молчал, как скала.

Писецкий не спешил. Он чувствовал, как голод в нем, утоленный кровью пленного лейтенанта, сменился холодной, ясной концентрацией. Он не просто хотел пить. Теперь он мог чувствовать страх, как пряную специю в воздухе, мог ощущать пульсацию крови в жилах майора, слышать учащенное биение его сердца под маской стоицизма.

— Майор Вельз, — тихо начал Писецкий, не поворачиваясь к нему. — Вы человек дисциплинированный. Цените порядок. Мне это нравится. Беспорядок раздражает.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

—Но сейчас в Москве царит хаос. Импровизированные суды, разъяренные ополченцы, которые видели, как гибнут их соседи… И императрица, которая очень, очень хочет найти виновных в сегодняшней бойне. Вы понимаете, к чему я клоню?

Вельз молчал, но Писецкий слышал, как его сердце сделало лишний, нервный удар.

— Стандартный протокол, — продолжал Писецкий, наконец оборачиваясь, — предписывает мне передать вас в руки военно-полевого трибунала. Судьями будут те, чьих товарищей вы сегодня резали на улицах. Приговор предсказуем. Казнь. Мгновенная или… не очень. Но есть иной путь.

Он медленно подошел к столу, взял тонкое досье.

—Ваша жена. Лиана. Две дочери. Живут в привилегированном квартале Нью-Йорке. Безопасно. Пока.

Сердце майора заколотилось, как бешеное. Страх залил комнату густым, сладковатым запахом. Писецкий втянул его ноздрями, и его собственные клыки болезненно надавили на десны.

—Я не угрожаю им. Война — дело мужское. Но после вашей публичной казни как военного преступника… Мы ведь просто можем распространить нужную империи информацию, статус семьи изменится. Репутация. Доступ к магическому образованию для ваших дочерей, у которых, как я вижу, неплохой магический потенциал… Все это испарится. Они станут изгоями.

Писецкий сел напротив, положив досье на стол. Его глаза, теперь казавшиеся чуть более темными, чем обычно, смотрели прямо в глаза Вельзу.

—А теперь представьте альтернативу. Вы даете мне имена. Имена московских дворян, которые снабдили вас картами обороны, схемы передислокации. Все, что знаете. Вы становитесь нашим… информационным активом. ы ообменивается вас на нашего офицера, оставляя этот диалог между нами, а ваша семья получает новый статус — семья героя. Мы можем даже инсценировать ваш побег. Ваши дочери получат все шансы. Вы живы. Они в безопасности и с перспективами. Прагматичный выбор, не так ли?

Майор Вельз дрожал. Весь его стройный мир ломался. Долг — против семьи. Идеология — против прагматичного выживания. Писецкий не лез в его разум силой. Он лишь осторожно, как хирург, подпитывал его страхи и надежды, направляя их в нужное русло, используя свою обостренную эмпатию вампира. Он чувствовал, как сопротивление майора тает, как лед под лучом солнца.

— Они… они вышли на нас сами, — наконец прошептал Вельз, его голос был сухим и потрескавшимся. — Через доверенных лиц. Говорили, что «Москва должна вернуть себе статус, а сибирская выскочка погубит Империю». Ключевые фигуры… Князь Дубровин. Графиня Инесса де Монпансье, князь Оболенский. Их люди в гарнизоне устроили саботаж и в нужное нам время сняли щиты со с Москвы и Санкт-Петербурга…

Писецкий слушал, не двигаясь, запоминая каждое слово. Голод внутри него утих, удовлетворенный иным вкусом — вкусом победы, добытой умом и манипуляцией.

Тем временем, в подвале того же здания, где раньше хранился школьный инвентарь, а теперь располагалась временная тюрьма, собралась другая группа. Кощей, все еще бледный, но уже не так трясущийся, чертил на полу сложную диаграмму. Рядом стоял Буров, его тело было туго перетянуто чистыми бинтами, скрывающими свежие шрамы. Он молча наблюдал, иногда одобрительно хмыкая. Громов, от которого теперь пахло не только потом, но и резким самогоном, грузно опирался на косяк двери, его глаза были мутными, но руки уже не дрожали.

— Портал в Питер будет стабильным, но одноразовым, — сипел Кощей, вытирая пот со лба. — Проведу канал сразу в штаб обороны города. Слишком много людей за раз не пройдет. Будем пербрасывать партиями: сначала боевые маги и «Ястребы», потом пехота, потом снабжение.

— Мои пацаны первыми, — рявкнул Буров. — Им нужно осмотреться, занять небо над Питером. И потом… мне нужно найти там кое-кого. Старого знакомого.

В его голосе прозвучало что-то зловещее.

Дверь открылась, вошла Марьяна. За ней, опираясь на ее руку, но уже с новым, твердым выражением на бледном лице, шла Лиза. Девушка была одета в простую, чистую форму санитарки, но ее поза говорила о сосредоточенном внимании.

— План утвержден, — без предисловий сказала Марьяна.

— Писецкий добыл имена. Предатели будут арестованы в течение часа. Через три часа — публичный суд на Красной площади. Быстро, жестко, наглядно. Это нужно, чтобы отрезать любые надежды у других недовольных и показать народу, что мы контролируем ситуацию. Сразу после — мы начинаем переброску в Петербург. Первая группа с Буровым уходит через портал через четыре часа.

Она посмотрела на Лизу.

—Ты будешь со мной на площади. А потом поедешь со мной в Петербург. Не как целитель. Как наследница престола, которая видит, как принимаются тяжелые решения, и как они исполняются.

Лиза молча кивнула. Ужас в ее глазах сменился холодным, почти ледяным пониманием. Ей уже рассказали про её собственную цену и цену Агаты, она так же слышала о методах Писецкого, и теперь ей предстояло увидеть финальный акт — расплату за предательство.

Красная площадь, еще несколько часов назад бывшая полем боя, теперь была очищена от самых крупных обломков. Над ней, вместо привычного мирного неба, висела тяжелая, серая мгла от пожаров. Но площадь была заполнена людьми. Солдаты, ополченцы, уцелевшие горожане — все пришли сюда, движимые жаждой справедливости.

На импровизированной платформе у Лобного места стояла Марьяна. В новом мундире с половником у пояса, она выглядела вершителем. Рядом, чуть сзади, — Лиза, прямая и бледная. Писецкий, скрестив руки на груди, наблюдал с края платформы, его взгляд был непроницаем. Кощей и Буров стояли внизу, среди первых рядов солдат.

К платформе под конвоем подвели трех человек: тучного, краснолицего князя Оболенского, изящную, но смертельно бледную графиню Монпасье и молодого, дерзкого поручика из московского гарнизона. Их вина, озвученная кратко и без эмоций представителем Тайной Стражи, повисла в воздухе: государственная измена, сговор с врагом, приведший к гибели тысяч мирных людей.

Не было долгих речей. Не было адвокатов. Марьяна шагнула вперед. Ее голос, усиленный магией, прокатился над замершей толпой.

— Эти люди продали родину. Они продали кровь ваших сыновей, мужей, отцов. Они открыли ворота ада, думая спасти свои привилегии. В час, когда Империя сражалась за каждый дом, они предали ее. Для предательства в военное время есть только одна мера.

Она просто повернулась к отряду ветеранов-ополченцев, тем самым, что сегодня бились на этих улицах. Их лица были искажены ненавистью и болью.

— Правосудие Империи свершится вашими руками. Так будет справедливо.

Это был жестокий, варварский акт, но невероятно эффективный в пропагандистском и психологическом смысле. Предателей не казнили палачи режима. Их казнили те, чьих близких они обрекли на смерть.

Лиза зажмурилась в момент, когда толпа ополченцев с рыком двинулась вперед, но Марьяна мягко, но твердо взяла ее за подбородок и заставила смотреть.

— Смотри, — тихо сказала она. — Это тоже часть цены за предательство и за нашу победу. Людям нужна эта праведный расправа.

Через несколько минут все было кончено. На площади воцарилась гробовая, тягостная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием людей.

Марьяна снова обратилась к толпе.

—Предательству — конец. Теперь — к победе. Силы Империи уже движутся на помощь Санкт-Петербургу! Мы вышвырнем врага с нашей земли! За Империю!

Тишина взорвалась рёвом. Рёвом одобрения, мести, облегчения и новой, яростной надежды.

Марьяна отвернулась от площади, ведя за собой Лизу, которая шаталась, но шла сама.

—Теперь ты видишь, — сказала она дочери, уже спускаясь с платформы. — Трон — это не только корона. Это грязь, кровь и необходимость принимать решения, от которых стынет в жилах. Но их нужно принимать. И нести за них ответственность. Но не нужно все делать самой.

Она встретилась взглядом с Писецким, который подошел.

—Готовь первую группу к порталу. Мы выдвигаемся через час.

Передышка подходила к концу. Московская рана была прижжена каленым железом публичной казни. Теперь предстояло сделать то же самое с врагом у стен Санкт-Петербурга. Империя переходила в наступление, ведомая императрицей, которая не боялась запачкать руки в грязи, крови и темной магии, лишь бы выжить.

Глава 35. Битва за Санкт-Петербург

Семьдесят два часа истекли с атомной точностью швейцарского хронометра. На семьдесят третьем часу, в предрассветной мгле, небо над позициями Империи к западу от Санкт-Петербурга разорвалось. Но еще до того, как низкий гул техники Талиона заставил вибрировать землю, в действие вступили те, кого не видели даже свои.

Они называли себя «Тенями», а в штабных сводках проходили как «Группа особого назначения под личным руководством майора Сучковой». Девушки. Все как на подбор: высокие, стройные, с огромными, будто светящимися в темноте изумрудными глазами и роскошными русыми волосами, убранными в тугие, практичные пучки. Их магия была не для грубой силы. Майор Лиана Сучкова, хладнокровная красавица с лицом ангела и душой разведчика-призрака, обучила их искусству, позаимствованному у канувшив в историю кланов убийц и дополненному славянскими обережными практиками – искусству стать ничем.

Пока основные силы Талиона выстраивались, их передовые генераторы силовых щитов, исполинские кристаллические гексы, излучали ровное, мощное свечение. И именно к ним, бесшумно скользя, двигались Тени. Их заклинания маскировки не просто делали их невидимыми – они заставляли свет и внимание соскальзывать с них, как вода со стекла. Они были пустотой, рябью воздуха, игрой теней от клубов дыма.

Подобравшись вплотную, они не взрывали генераторы сразу. Они раздевали их. Тонкие, почти невесомые руки с нанесенными на кожу рунами прикасались к кристаллическим поверхностям. Заклинания распада, вплетенные друг в друга, заставляли сложные магические схемы щитов видеть не врага, а штатную команду на техобслуживание, а затем – катастрофический сбой в собственных ядрах. Без грома и огня, с тихим, печальным хрустальным звоном, один за другим, гексы гасли, трескались и рассыпались в облако мелкой, безвредной пыли. Линия высокотехнологичной обороны Талиона оказалась слепой и голой еще до начала боя.

И тогда, когда стройные ряды легионеров Талиона, лишившись части щитов, все еще двинулись вперед в идеальном порядке, на них обрушилась вторая волна чистого, неотфильтрованного безумия.

Их за глаза прозвали «цыганским табором» Агаты Ворониной. Если Сучкова и ее девушки были призраками, то группа Ворониной была наваждением. Сама Агата, смуглая, с горящими темными глазами и ворохом черных курчавых волос, стояла в центре своего небольшого отряда – таких же ярких, шумных и невероятно мощных менталистов. Их магия не знала уставов. Она была стихийной, эмоциональной, построенной на диких ритмах, гортанных напевах и вихре коллективной воли.

Они не посылали точечные импульсы, как Писецкий. Они наливали его в пространство перед наступающими войсками. Ментальную атаку, густую, как деготь, и ядовитую, как бред горячки. Это были не просто страх или паника. Это были персональные кошмары, вырвавшиеся на свободу.

Солдат в экзоскелете вдруг увидел, как броня его товарищей расползается, превращаясь в хитиновые панцири гигантских насекомых, а из-под визора лезут щупальца. Пилот боевой платформы слышал, как механизмы начинают шептать ему на ухо проклятия голосом его давно умершей матери. Целеуказания на дисплеях плясали, превращаясь в кричащие гримасы. Дисциплинированный строй захлебнулся в хаосе индивидуальных галлюцинаций. Кто-то замер, кататонически уставясь в пустоту. Кто-то открыл беспорядочный огонь по миражам. Кто-то, сорвав шлем, бежал с криком, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего ужаса.

И вот в этот момент, когда мощь Талиона была ослеплена Тенями и обезумлена Табором, Писецкий дал сигнал Кощею.

Точечный разрыв реальности, созданный обессилевшим магом, пришелся точно на узел связи дезориентированных подразделений. А агент Писецкого, как хирург, вправил в открывшуюся рану их тактической сети свой вирус.

На наблюдательном пункте Марьяна наблюдала за разворачивающимся адом. Рядом Лиза, затаив дыхание, смотрела, как могучая, блестящая армия превращается в обезумевшее стадо.

— Щиты сняты. Разум врага поражен. Системы связи — дезорганизованы, — холодно констатировал Писецкий, хотя в его глазах светилось мрачное удовлетворение. — Технологическое превосходство нейтрализовано. Теперь они просто скопление растерянных людей в дорогой броне.

Марьяна кивнула. В ее голосе не было триумфа, лишь тяжелая решимость.

—Теперь наша очередь. Девочки выйграли для нас немного времени. Громов, Буров – в бой. Добить. Не дать им опомниться.

И когда курсанты Бурова, как серебристые коршуны, ринулись добивать потерявшие ориентацию дроны, а молнии Громова начали рвать обездвиженных талионские легионеров, стало ясно: эта битва будет выиграна не силой против силы, а умом, хитростью и готовностью использовать самое страшное оружие – ужас, посеянный в душе врага. Империя платила за победу не только кровью, но и самой тканью иллюзий, сплетая кошмар, против которого оказалась бессильна даже самая совершенная техника Талиона.

И все же, в этой каше из страха, хаоса и ломающейся техники, нашлась одна точка невозмутимого порядка.

Он вышел из тыловых рядов Талиона. Высокий, сухощавый мужчина в мундире цвета пепла, без единого украшения. Его лицо было аскетичным, почти монашеским, а волосы – цвета выгоревшего на солнце льна, коротко острижены. Это был генерал Игнатий Фальк, прозванный «Огненным Аббатом». Там, где проходил он не оставалось живой плоти – лишь стекловидная пустошь.

Подняв руку, он выдохнул. И это был не звук, а видимое искажение воздуха – раскаленная, прозрачная волна, ударная волна чистого огня, лишенного даже цвета. Она прошла над головами своих, и там, где бушевали наваждения Табора, воздух заколебался, затрещал, как сухое дерево. Призраки, шепоты, галлюцинации – все это испарилось, сожженное в дым, не оставив даже пепла. Магия Агаты Ворониной, такая сильная против разума, оказалась уязвима перед бездумным, абсолютным жаром. Ее девочки отшатнулись, попадали на колени, хватая ртом воздух.

Фальк не обратил на них внимания. Его холодные, как голубые угли, глаза нашли на поле боя другую аномалию – бушующую серебристо-синюю бурю. Бурова.

— Дикарь, — раздался его голос, тихий, но врезавшийся в уши даже сквозь грохот боя, будто раскаленный гвоздь в сознании. — Пора мне показать тебе настоящую магию.

Буров, разметавший очередную группу дезориентированных солдат, замер. Он медленно повернулся, его медвежья морда исказилась в жестокой, радостной усмешке.

— Ой, какая важная птичка пожаловала! — проревел он, и его голос был похож на скрежет ледников. — Думаешь, твоя зажигалка меня напугает? Давай, попробуй, сученок. Один на один. Отвлекись от моих ребят. Или боишься, что старый медведь шкуру твою на лежанку пустит?

Это был вызов. Грубый, примитивный, но неотразимый для такого, как Фальк. Для мага его уровня, воспитанного в строгих канонах талионской магической науки, такое дикое хвастовство было оскорблением всему порядку, который он защищал.

— Как пожелаешь, — равнодушно сказал Фальк и сделал шаг вперед.

И началось.

Взмах руки – и по земле к Бурову побежала полоса жидкого, белого огня, плавящая бетон и камень. Буров не отступил. Он топнул ногой, и из-под земли, с грохотом ломающегося асфальта, взметнулась стена голубоватого, искрящегося льда, толщиной в три метра. Огонь ударил в лед – и не смог прожечь. Он лишь создал клубы обжигающего пара, заклубившиеся между магами.

Фальк щелкнул пальцами. Над его головой сконденсировались сотни раскаленных докрасна игл и обрушились на Бурова градом. Тот, не двигаясь с места, взмахнул рукой, и вокруг него возник вихрь из ледяной крошки, снесший иглы и направивший их обратно, уже остывшими и тупыми.

Это был завораживающий, смертельный балет. Лед против пламени. Древняя, природная ярость против выверенной, научной мощи.

Фальк сжал кулаки, и от него во все стороны ударили волны жара, невидимые, но выжигающие все на своем пути, а так де влагу из воздуха. Воздух закипел. Буров в ответ вогнал оба кулака в землю. От него по радиусам, с треском, помчались трещины, из которых вырвались гейзеры ледяного пара, остудающте волны жара с шипением огромных раскаленных железяк, опущенных в воду.

— Ты силен, дикарь, — раздался голос Фалька, чуть напряженный. Он поднял обе руки, и между ними начало расти сфероидальное солнце, маленькое, невероятно плотное и яркое. — Но огонь – это сама жизнь. И он сожжет даже вечную мерзлоту.

— Жизнь? — Буров расхохотался, и в его смехе было что-то древнее и страшное. — Ты знаешь, что такое жизнь, мальчик? Жизнь – это хватка!

И тогда он сделал то, чего от него никто не ждал. Он не стал создавать еще одну стену. Он рванулся вперед, сквозь завесу пара и жара, прямо на сгущающееся солнце в руках Фалька. Его сильванитовый костюм дымился, на шкуре появлялись ожоги, но он не останавливался. В последний момент, когда Фальк уже готов был выпустить сферу, Буров, с рыком, вырвавшимся из самой глубины его существа, выдохнул.

Это был абсолютный холод. Струя воздуха такой температуры, что она замораживала не воду, а сам жар. Мини-солнце в руках Фалька не погасло – оно потрескалось, покрылось инеем и рухнуло на землю мертвым, тусклым шаром, как погасший фонарь.

Фальк отшатнулся, впервые на его аскетичном лице появилось изумление. Его расчеты, его формулы – они не учитывали такой животной ярости, готовой сгореть, лишь бы задушить пламя в зародыше.

Буров, весь в пару от тающего на нем инея и дыме от гари, стоял в десяти шагах. Из свежих одогов на его руках сочилась алая кровь, тут же застывавшая в рубиновые капли на морозном воздухе. —Ну что, «ббат, — хрипло прошепелявил он, — еще глотнем? Или твоя вера в огонь потухла?

Наступила секундная пауза. Дуэль гигантов на мгновение заморозила поле боя вокруг. И в этой паузе стало ясно: технологичный, бездушный огонь Талиона встретил нечто, что не мог выжечь – дикую, первобытную, вечную стужу русской зимы, воплощенную в одном безумном медведе. Бой был далек от завершения, но чаши весов уже дрогнули.

Пауза длилась лишь одно сердцебиение. Завороженное поле боя вокруг дуэлянтов снова пришло в движение с рёвом и грохотом, но теперь это был хаос, разрезанный двумя противоположными полюсами: ледяной яростью и беспощадным пламенем.

Фальк, оправившись от шока, снова собрал волю. Его аскетичное лицо исказила холодная ярость. Он больше не играл. Он начал методично, как хорошая печь, выжигать пространство вокруг Бурова. Из его рук били сфокусированные лазеры пламени, режущие землю и воздух с шипением расплавленной породы. Каждый луч был направлен с убийственной точностью – в глаза, в суставы, в стопы, пытаясь лишить Бурова подвижности.

Буров не стоял на месте. Он двигался, и это было страшно. Не изящно, не быстро в обычном смысле, а с мощными, размашистыми рывками медведя, идущего напролом. Он не уворачивался от всех лучей. Некоторые встречал ледяными щитами, которые тут же взрывались в клубы пара. Другие принимал на броню и шкуру, оставляя новые почерневшие полосы. От каждого ожога по его телу пробегала судорога, но в ответ из его пары вырывался только новый, более яростный рев. Он заставлял лед расти не из земли, а прямо из влажного, раскаленного воздуха, создавая призрачные, искрящиеся барьеры и ловушки под ногами Фалька.

Вокруг них кипела общая битва. Курсанты Бурова, вдохновленные яростью своего командира, дрались с остервенением, тесня опомнившихся от галлюцинаций, но все еще дезорганизованных талионцев. Громов, с красными от напряжения глазами, метал молнии так, что казалось, само небо воюет на стороне Империи. Но все взгляды, так или иначе, возвращались к центру, к той небольшой арене, где решалась судьба всего сражения.

На наблюдательном пункте Марьяна не дышала, ее рука инстинктивно легла на плечо Лизы. Дочь не отрывала взгляда, ее лицо было бледным, но в глазах горел уже не ужас, а жадное, страшное понимание. Она видела, как выглядит победа в ее самом неприкрытом, жестоком виде.

— Он изматывает его, — прошептала Лиза, сама не понимая, откуда в ней эта тактическая хладнокровность.

— Фальк точен, но он тратит силы на каждую атаку. Буров… он просто терпит и ждет.

Марьяна кивнула. Она видела то же. Фальк, идеальный солдат Талиона, привыкший к противникам, которые отступают или гибнут под методичным напором, столкнулся со стихией. Со стихией, которую нельзя сжечь – можно лишь на время отогнать, но которая всегда возвращается, холодная и неумолимая. К тому же важным фактором сыграла цена самого Бурова. При истощения он промерзания до костей, а огенная отака Фалька снова и снова бодрила его и словно заряжала.

Буров получил очередной луч в грудь. Сильванитовая броня на этот раз не выдержала – с треском лопнула, обнажив обугленную шкуру. Он зарычал от боли, но не отступил. Вместо этого он резко, с неожиданной для его массы скоростью, рванул вперед, прямо сквозь очередную завесу пламени, которую Фальк выставил как последний рубеж.

Это был прорыв безумца. Пламя лизало его тело, дым заволакивал глаза. Но Буров уже ничего не видел, кроме фигуры мага перед ним. Он не создал льда. Он втянул весь холод вокруг – остатки пара, морозный утренний воздух, даже собственное больное дыхание – и сконцентрировал его в одном кулаке. Кулак, облепленный сосульками и инеем, светился зловещим синим светом.

Фальк, увидев прорыв, на мгновение дрогнул. Он начал было новое заклинание, щит из сжатого пламени, но было уже поздно.

Буров, преодолев последние метры, нанес удар. Не магический. Чисто физический. Удар кулаком, в который была вложена вся ярость раненого зверя, вся тяжесть русской зимы и вся боль его сожженной плоти.

Удар пришелся в челюсть Фалька с таким треском, что его было слышно даже над грохотом боя. Не было взрыва, не было вспышки магии. Был только тупой, костный звук и странная, хрустальная тишина, наступившая на его месте.

Фальк отлетел на несколько метров, рухнул на спину и не двинулся. Его совершенный, аскетичный мир потух вместе с сознанием. Пламя вокруг него погасло, оставив лишь дымящийся, почерневший круг на земле.

Буров стоял над ним, тяжело дыша, пар валил от него клубами. Его окровавленный кулак медленно разжимался. Он плюнул на землю рядом с бездыханным телом врага – плевок тут же замерз, превратившись в алый шарик льда.

И тогда по всему полю боя прокатился не крик, а какой-то общий, мощный выдох – со стороны имперцев, и леденящий стон ужаса – со стороны талионцев.

Их генерал. Их Огненный Аббат. Непобедимый символ мощи и порядка. Лежал в грязи, нокаутированный одним ударом дикого зверя в человечьем обличье.

Имперские войска, увидев это, взревели. Это был уже не боевой клич, а торжествующий, почти языческий рев. Они ринулись вперед с удесятеренной яростью.

А в рядах Талиона что-то надломилось. Дисциплина, державшаяся на авторитете и страхе, рухнула вместе с их командиром. Первыми отступили те, кто был ближе к месту дуэли, увидев падение своего идола. Затем волна паники покатилась дальше. Приказов больше не было – была лишь животная потребность бежать от этой ледяной ярости, от этого безумного медведя и его таких же безумных воинов.

Отступление превратилось в бегство. Блестящая машина разбилась о первобытную силу духа и простой, грубый кулак.

Марьяна на наблюдательном пункте медленно выдохнула. Она опустила руку с плеча дочери.

—Вот и все, — тихо сказала она. — Иногда вся мудрость, все технологии, вся магия мира проигрывают одной простой вещи. Желанию выжить. Во что бы то ни стало. Запомни это.

Лиза кивнула, не в силах оторвать взгляд от одинокой, дымящейся фигуры Бурова, стоящей среди рушащегося мира его врагов. Она только что получила самый важный урок в своей жизни. Урок о цене победы и о том, что иногда эта цена – просто готовность ударить первым и сильнее.

Глава 36. Мир когда-нибудь настанет.

Талионские войска предприняли ещё несколько попыток прорвать фронт в течение месяца, но не достигли успеха. Вопреки прогнозам ополченцы лишь прибывали. И каких только магов не увидели талионцы. В глузих лесах Сибири, в горах Кавказа и в снегах Тундры прятались настоящие сокровища нации. Империя объединилась против общего врага, дворяне добровольно выделяли деньги на провизию, обмундирование и найм солдат. В итоге Талион признал необходимость мирных переговоров.

Мирный договор подписывали в Финляндском княжестве, на заставе, которую всего месяц назад стирали с лица земли артиллерийскими дуэлями. Теперь здесь пахло свежей краской, грубой штукатуркой и напряжением, густым, как смола.

Со стороны Талиона прибыла целая делегация в безукоризненных мундирах цвета стали и пепла. Лорд Сигизмунд, внешне всё такой же невозмутимый, вёл их. Послы привезли с собой не только документы, но и ауру подавленного высокомерия, сменившегося усталой прагматичностью. Два года тотальной войны, а по сути – десятилетия изнурительной холодной конфронтации, вытянули из обеих сторон все соки. Они выиграли сотни мелких стычек, но проиграли главное – волю к продолжению. Экономика Талионсклго союза, их общество, их магические академии истощились и техническое превосходство перестало таковым быть после поступления на фронт новых российских костюмов и оружия, заряженных сильванитом. Они больше не могли позволить себе роскошь сокрушать «отсталую Империю», которая оказалась не костью в горле, а гранитной глыбой, о которую можно сломать зубы.

Со стороны Империи приехали лишь пятеро. Марьяна в простом, но безупречном форменном сюртуке, с деревянным половником за поясом, теперь отполированным до блеска. Рядом – Писецкий, снова обретший свою ледяную, аристократическую выдержку, лишь чуть более острые скулы выдавали перенесённые лишения. Кощей, всё ещё напоминающий живую тень, худой и седовласый. Громов, от которого теперь пахло не самогоном, а дорогим табаком и лёгким, разрешённым медиками коньяком. И Буров, человек с естеством медведя, с мундиром на голое тело, демонстрирующий новые татуировки на свежих шрамах. Его лицо, так же покрытое свежими и старыми шрамами, было непроницаемо, но в маленьких светлых голубых как льдинки реки глазках тлело удовлетворение хищника, загнавшего добычу.

Церемония была быстрой и безлюдной. Никаких толп, речей, фанфар. Только сухой стук печатей, скрип перьев и мерный голос чтеца, зачитывающего мирный договор. Границы возвращались к довоенным. Пленные обменивались. Репарации… репараций не было. Талион, как могучий, но надломленный зверь, не желал унизительных выплат. Империя, как победитель, измождённый, но стоящий на ногах, не требовала их. Обе стороны понимали: это не мир. Это передышка.

Сигизмунд, передавая последний экземпляр договора, задержал взгляд на Марьяне.

—Вы оказались достойным противником, Ваше Величество. Жаль, что обстоятельства не позволили нашим странам стать союзниками.

— Врятли мы кого-нибудь будем добрыми соседями. Но худой мир лучше хорошей войны, лорд Сигизмунд, — парировала Марьяна, не оропясь брать папку с подписанным договором. Писецкий сделал это за неё. — Надеюсь, этот навык вам пригодится в будущем.

Лицо посла на миг искривила гримисса недовольства, но он быстро взял себя в руки. Он был унижен, но прагматичен. Высказывать что-то императрице другой страны для него было не простительно. Сигизмунд и без того утратил часть своего влияния в союзе.

На обратном пути, в салоне имперского лимузина, царила глубокая, усталая тишина. Первым её нарушил Кощей, глядя в окно на проплывающие мимо сожжённые леса.

—Десятилетия готовились, два года убивали друг друга… и всё ради того, чтобы вернуться к тем же самым границам. Гениально.

—Мы вернули не границы, Константин Ярославович, — тихо сказала Марьяна. — Мы вернули уважение. Они теперь знают цену вторжения. И мы купили время.

—Для Аляски? — хрипло спросил Буров, не открывая глаз.

—Для всего, — ответила Марьяна. — Для Аляски, для новых заводов, для новых Ястребов, для того, чтобы наши целители нашли способы платить меньшую цену. Чтобы наши дети не гибли в окопах, а учились в академиях.

Она посмотрела на Писецкого.

—Антон Антонович, ваша Тайная стража получает новый приоритет. Разработка новых технологий защиты как информационной, так и физической, магических методик, ресурсов. Копайте везде, цепляйтесь за любое упоминание на форумах о разработках никому неизвестных самородков. Всё, что может сделать нас сильнее.

Писецкий кивнул.В его голове уже рождались планы сетей агентов, скупки чертежей и вербовки талантов.

—И что теперь, Машенька? — спросил Буров, используя свою дерзкую фамильярность, на которую в узком кругу теперь имел полное право.

—Теперь, Иван Степанович, — Марьяна позволила себе лёгкую, усталую улыбку, — теперь мы идём домой. Вы – напиваться в стельку и воспитывать новых курсантов. Громов – учить молодых офицеров не только бить морды, но и стратегии. Кощей – есть, спать и восстанавливаться. Хочу снова увидеть длинные чёрные волосы и молодое лицо с яркими голубыми глазами. А я… — её взгляд стал твёрдым, — я буду строить империю, которую никто не посмеет тронуть. Ни Талион, ни кто-либо ещё.

Через несколько дней Марьяна стояла на балконе Зимнего дворца в Петербурге, уже отстроенного магией и трудом. Город, в котором она вынужденно задержалась, оставив на время новую столицу на ново испеченного губернатора, заменившего Шматко, залечивал раны. Внизу, в саду, Лиза, уже без тени прежнего ужаса в глазах, но с новой, стальной серьёзностью, разговаривала с группой молодых целителей, указывая на схемы новых, щадящих методик. Она училась не только исцелять, но и управлять энергией внутри тела пациента.

Марьяна смотрела на север, туда, где за холодным морем лежала земля, когда-то названная Русской Америкой. Аляска. Яблоко раздора, символ утраченного могущества и будущей цели.

Война кончилась. Мир наступил. Но тишина была обманчива. Она была полна звуков – стука молотков на верфях, шёпота заклинаний в лабораториях, тиканья часов, отсчитывающих время до нового испытания.

Императрица Марьяна I положила руку на рукоять своего половника – уже не оружия, а символа. Символа того, что даже самым простым инструментом в сильных руках можно выстоять. А теперь нужно было ковать инструменты посерьёзнее.

Она повернулась и вошла во дворец, в свой старый кабинет, где на столе уже лежали карты новых маршрутов, чертежи кораблей и отчёты разведки о ситуации на далёком, холодном континенте. Работа только начиналась.