Императрица

Глава 1

Глава 1

Вечер в кабинете Повелительницы Аркахаллы тонул в трепетном свете свечей — их пламя дрожало, отбрасывая на стены причудливые тени, будто шепчущие о грядущих бурях. В этом полумраке собрались самые преданные люди Анны — те, кто прошёл с ней сквозь все испытания, кто без колебаний отдал бы за неё жизнь и ради кого она сама была готова на любые жертвы.

С самого утра Анна не знала покоя: подгоняла последние дела, лихорадочно набрасывала план будущего, раздавала указания, словно пыталась удержать ускользающий порядок. Она готовилась покинуть это место — и лишь когда всё было приведено в безупречную готовность, решилась на тяжёлый разговор, тяжесть которого ощущалась в каждом её движении.

— Ты что?! — первой, как и следовало ожидать, взорвалась Нина, голос её раскатился по комнате, словно удар грома. — Феру, держи меня, или я сейчас настучу по этой дурной голове!

Бывшая наложница пылала гневом — в её глазах метались искры, а пальцы сжимались в кулаки. Тавер, стоявший рядом, осторожно обхватил её за талию: он знал, что в таком состоянии Нина способна на всё. И не зря — девушка и правда дёрнулась в сторону Повелительницы, будто сама судьба требовала немедленного возмездия. Ферухе, к которой взывала Нина, и не думала её сдерживать: в её взгляде читалось, что она с радостью присоединилась бы к расправе. Мысль о том, что их Повелительница собирается отправиться на войну, казалась им немыслимой, абсурдной, почти кощунственной.

— Я не буду стоять в стороне, — спокойно, но твёрдо произнесла Анна, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Это идеальная возможность осуществить то, к чему я шла столько лет. Вы все прекрасно знаете: в подобных ситуациях моя главная цель — минимизировать потери с нашей стороны. Это не безрассудство — это расчёт. И это мой шанс.

Ферухе лишь возвела глаза к тёмному потолку, словно взывая к небесам:

— О боги, дайте мне терпения…

Молчаливый Сайс, всегда находивший выход из любой неловкости, тихо подал девушкам стаканы с успокоительным настоем. Воздух тут же наполнился терпким ароматом мяты, смешавшимся с запахом воска и старого дерева. Ферухе осушила свой стакан одним большим глотком, будто пыталась смыть с себя остатки потрясения. Нина, напротив, пила осторожно, маленькими глотками, словно каждое мгновение теперь требовало от неё предельной сосредоточенности. Лишь Чоксо оставался невозмутимым — его спокойствие было подобно тихой гавани в бушующем море, и именно оно придавало Анне сил, напоминая, что среди бури есть точка опоры.

Вдруг Нина резко подняла руку, требуя тишины. Все замерли, жадно глядя на неё, будто от её следующих слов зависела сама судьба мира. Тавер чуть крепче сжал её талию, мысленно благодаря себя за то, что вовремя проявил предусмотрительность.

— Погодите, погодите… — пробормотала Нина, и в её голосе вдруг прозвучало не столько возмущение, сколько озарение. Она застыла, переваривая какую‑то мысль, а затем её глаза широко раскрылись. — Ты! — вскрикнула она, резко подавшись вперёд. Тавер мысленно похвалил себя за хватку: будь он хоть на миг невнимательнее, Нина наверняка бы бросилась на Повелительницу, осыпая её «воспитательными» пинками. — Это ведь всё твоих рук дело?! Даже меня одурачила! Ах ты, маленькая, хитрая… Склоняю голову перед твоим коварством. Надо же было так всё обставить!

Ферухе и Сайс переглянулись — в их взглядах мелькнуло подозрение, которое тут же сменилось ошеломляющим пониманием. Они посмотрели сначала на невозмутимую Анну, потом на Нину, и вдруг всё встало на свои места: недавние события проносились в их памяти, складываясь в единую картину, словно кусочки мозаики, которые наконец нашли своё место. Ферухе схватилась за сердце, будто её вдруг пронзила острая боль от осознания истины. Сайс вскочил на ноги, не в силах сдержать эмоции, — стакан выскользнул из его пальцев и с глухим стуком упал на пол, разлетевшись на осколки.

— Так это действительно правда?! — выкрикнул он, голос его дрожал от смеси гнева и изумления. — А не слишком ли… всё это?

Анна встретила их потрясённые взгляды спокойно, без тени раскаяния.

— Я не понимаю, почему вы все так удивляетесь, — произнесла она твёрдо, и в тишине кабинета её слова прозвучали особенно весомо. — Вы были со мной всё это время. Вы знали, ради чего я всё это делаю. И вы всегда знали, что ради достижения цели я готова пойти на всё.

— Нет, ну лично я ничего не имею против, — искренне произнесла бывшая наложница, слегка склонив голову, будто отдавая дань уважения чужой изощрённой хитрости. — Напротив, склоняю голову перед твоей коварностью и ловкостью. В этом ты превзошла всех нас.

Анна держалась с поразительным хладнокровием — со стороны могло показаться, что происходящее её едва ли трогает. Её поза была расслабленной, голос — ровным, почти безразличным. Но тот, кто умел замечать детали, не пропустил бы, как побелели костяшки её пальцев, вцепившихся в подлокотники кресла, словно она пыталась удержать саму себя от порыва вскочить и закричать.

— Нет уж, дудки! — фыркнула Нина и демонстративно скрестила руки на груди, будто возводя невидимую стену упрямства. — Хватит с меня того, что в Варгалу и Левинию вы ездили без меня! Теперь не отвертитесь — я в деле. И точка.

— На меня даже не смотри, — коротко отрезала Ферухе, гордо вздёрнув подбородок. — Это даже не обсуждается.

Сайс не проронил ни слова, но его взгляд говорил громче любых клятв. А Чоксо… о нём и вовсе не стоило беспокоиться: он последовал бы за Анной хоть на край света, хоть в самую преисподнюю — и сделал бы это без лишних слов, просто потому, что иначе не умел. Анна, хоть и не подавала виду, ощущала в груди тёплое, почти невесомое чувство благодарности — за эту слепую веру, за преданность, которая не требовала доказательств.

— Но кто-то же должен остаться, чтобы присмотреть за всем здесь, — вновь попыталась она мягко отговорить друзей, будто надеялась, что на этот раз доводы окажутся весомее эмоций.

— Да ладно, ты ведь уже обо всём позаботилась, правда? — хмыкнула Нина, и в её голосе прозвучала не насмешка, а скорее восхищение чужой предусмотрительностью. — Конечно же позаботилась. Тут и сомневаться нечего. По пути сюда я встретила взмыленного секретаря — загрузила бедолагу работой по самое горло. И Магнеш как раз вовремя воскрес… — она на мгновение замолчала, задумчиво вглядываясь в лицо Анны. — И ведь даже это… Знаешь, я начинаю тебя бояться. Так, о чём это я? Ах да. Все министры под клятвой. Если вдруг кто-то додумается испытать судьбу — прикажи Дэнизу его обезглавить, и дело с концом. Но ты ведь и это уже сделала, да?

Анна промолчала. Её молчание было красноречивее любого признания. Поняв, что этим тихим безмолвием Повелительница подтвердила все их догадки, Нина снова выругалась — коротко, с досадой, будто злилась не на Анну, а на собственную проницательность.

— Прошу прощения, — подал голос Тавер, до этого хранивший молчание. Его голос прозвучал неожиданно громко в этой напряжённой тишине. — Но что, во имя всех богов, здесь происходит?

И, возможно, зря он напомнил о себе. До этого момента Нина, казалось, вполне уютно чувствовала себя в его объятиях — словно тяжесть чужих рук на талии была ей даже приятна. Но стоило ему заговорить, как она вздрогнула, будто её окатили ледяной водой. Опустив взгляд на его руки, она сердито фыркнула, словно разъярённая кошка, и резко отпрянула, разрывая контакт. Щёки её вспыхнули стыдливым румянцем, но в этот раз никто не обратил на это внимания — даже сам Тавер. Его взгляд был прикован к Анне, полный растерянности и тревоги.

— Вы все ведёте какую-то игру, и один только я ничего не понимаю, — продолжил он, и в его голосе послышалась горькая обида. — И знаете, мне это до жути не нравится.

Нина хмыкнула. Ферухе слегка покраснела, будто ей стало неловко за всю эту сцену, а Сайс отвёл взгляд, уставившись в тёмный угол комнаты.

— Не дорос ещё, — огрызнулась Нина, но в её словах не было настоящей злости — лишь привычная колкость, ставшая почти лаской.

— Нужно признать, что он уже стал одним из нас, — спокойно заметила Анна, и её голос прозвучал как окончательное решение, не терпящее возражений.

— К тому же он под клятвой, — тихо добавила Ферухе, словно это было самым важным аргументом из всех.

— Ну, не знаю, — не унималась Нина, но все понимали: это уже не недоверие, а просто её способ держаться на расстоянии, не показывая, как сильно она привыкла к нему. — Лично я до сих пор ему не доверяю.

Но в комнате повисла тишина, в которой все без слов признали: Тавер действительно стал частью их маленькой, сплочённой команды. И потому Анна решилась — она раскрыла перед ним свою историю, обнажила ту часть своей души, которую берегла пуще жизни.

Тавер был… удивлён. Это было слишком слабо сказано. Он был потрясён до глубины души. Его рука непроизвольно взметнулась вверх и взъерошила волосы на затылке, будто он пытался привести в порядок не причёску, а собственные мысли. Первым вопросом, который сумел сорваться с его губ, был:

— Известно ли об этой тайне вашему королю?

Анна ответила честно:

— Об этом знают лишь те, кто сейчас находится в этой комнате, и генерал Тадж. А ещё — ты. Но помни о клятве, которую принёс, и о том, что ждёт того, кто посмеет её нарушить.

Тавер медленно склонился в почтительном поклоне, и в этом движении было не только уважение, но и признание чего-то большего — признание её власти, её силы и той невероятной ноши, которую она несла.

— Спасибо вам, светлейшая, за доверие, — проговорил он тихо, и в этих словах прозвучала вся его благодарность, вся его готовность стоять рядом, даже если впереди их ждала неизвестность.

Повелительница чутко уловила эту перемену: за привычной маской беззаботности, которую Тавер так ловко носил, в этот миг проступила чистая, неприкрытая искренность. И Анна поняла — он не играл, не пытался казаться храбрее или равнодушнее. Он действительно был здесь, целиком и полностью, со всеми своими сомнениями и страхами.

Тогда она заговорила — не спеша, будто каждое слово приходилось вынимать из самых тёмных уголков души. В общих чертах она обрисовала свой замысел, и в тишине кабинета эти слова прозвучали как приговор. Многолетняя игра, сплетённая из тысяч мелких ходов, из взглядов, намёков, тайных распоряжений и предательств, сводилась к одной беспощадной цели: низвергнуть короля Астарина Григориана Лиффинстена в бездну отчаяния.

Анна хотела, чтобы он познал ту самую пустоту, которая когда‑то поглотила её семью. Не просто лишиться власти — нет, этого было бы слишком мало. Она жаждала, чтобы Лиффинстен прочувствовал каждую ступень падения: чтобы от него один за другим отворачивались союзники, будто он уже стал призраком, тенью прежнего владыки; чтобы он терял страну — кусок за куском, как теряют кровь, капля за каплей; чтобы утратил семью, людей, доверие тех, кто клялся ему в верности; чтобы с его головы сорвали корону, а из рук вырвали трон.

Она хотела видеть, как рушится его мир — медленно, неотвратимо, жестоко. И только когда он до дна испьёт чашу унижения и потери, только тогда она сможет сказать, что долг перед родными исполнен, что их боль наконец нашла свой отголосок в боли того, кто всё это устроил.

***

Они достигли Оттаморы на закате — в тот час, когда небо наливалось густой багрянцем, а тени становились длинными и зловещими. Путь их пролегал через торговую площадь, и Анна едва узнала это место. Прежде здесь кипела жизнь: над площадью витал густой запах пряностей и кожи, звенели монеты, зазывалы выкрикивали хвалебные речи, расхваливая «товар», а на помостах стояли рабы — испуганные, но ещё не утратившие робкой надежды. Теперь же площадь была пуста, словно её вымели не только от людей, но и от самой памяти о прежней суете. На помостах больше не теснились люди, не слышалось криков, не звенели кошельки. Тишина лежала на площади тяжёлым покрывалом. Это было первое и непреложное условие Анны: пока Джэбрал не примет этот запрет, он не станет властелином этих земель.

Сама не заметив того, Анна свернула на единственную дорогу, намертво врезавшуюся в её память. Она вела к одному из дворов — ничем не примечательному на первый взгляд. Такой же просторный двор, множество построек, а в центре — большой двухэтажный дом из красного кирпича, где прежде жил хозяин. Всё здесь было знакомо до боли, до щемящего чувства в груди, которое Анна старательно прятала за маской холодной решимости.

Она знала, что Тиэл Вижна больше нет в живых — об этом позаботился Ардэн. Но кто теперь стоял во главе этого места? Этот вопрос висел в воздухе, тяжёлый и неотступный.

Спешившись, отряд замер напротив деревянных ворот. Ферухе и Нина с любопытством озирались по сторонам — они не знали, что это за место, и даже не догадывались, что именно здесь Анна когда‑то жила как рабыня. Лишь Сайс и Чоксо хранили молчание, понимая всё без слов. Эти двое знали, какую цену она заплатила за каждый свой шаг, помнили её боль и стыд, её бессилие и ярость. Они встали рядом с Анной, плечом к плечу, выражая молчаливую поддержку — ту самую, что порой дороже любых слов.

По едва заметному знаку Анны Чоксо подошёл к воротам вплотную и громко постучал. Во дворе тут же залились лаем собаки — их голоса прозвучали резко, почти угрожающе. Вскоре небольшое окошко в воротах приоткрылось, и в проёме показался хмурый лоб, прищуренные глаза и кривая, некогда сломанная переносица дежурного.

— Чего надо? — буркнул мужчина, голос его звучал грубо, с налётом привычной подозрительности.

— Госпожа желает поговорить с хозяином, — чётко, выговаривая каждое слово всеобщего языка, произнёс Чоксо.

— Хозяина дома нет. Шли бы вы по добру, по здорову, а то сейчас собак спущу! — рявкнул дежурный, и в его словах слышалась не столько угроза, сколько желание поскорее избавиться от незваных гостей.

Видя, что такими методами дела не решить, Тавер мягко отодвинул Чоксо в сторону и встал так, чтобы человек в окошке мог его разглядеть. И его не просто увидели — его узнали. В глазах дежурного мелькнул испуг, а следом послышался тихий, сдавленный вздох и приглушённые ругательства.

— Да‑да, это я, — произнёс Тавер с самодовольной, чуть насмешливой улыбкой, словно наслаждаясь этим мгновением. — А теперь будь хорошим мальчиком и открой эту дрянную калитку. Моя госпожа не любит ждать. Долгое ожидание портит ей настроение, а когда оно портится у неё, оно сильно портится и у меня.

Мужик за воротами оказался понятливым. Окошко тут же захлопнулось с резким стуком. Послышался скрежет отодвигаемого засова, а затем ворота со скрипом отворились, будто неохотно уступая дорогу непрошеным гостям.

Тавер бросил на Чоксо победный взгляд, но вакхалиец по‑прежнему не обращал на него внимания. Спокойно отступив в сторону, он уступил дорогу своей госпоже. Анна вошла во двор, ступая твёрдо и ровно, будто каждый шаг был заранее просчитан. Рядом с ней мягкой, бесшумной поступью шла огромная белая волчица — Луна. Её присутствие добавляло сцене какой‑то первобытной силы, словно сама природа шла рядом с Повелительницей.

Люди, выскочившие на шум, при виде Тавера начинали нервно переглядываться, бормотать ругательства и отступать на шаг. Кто‑то, вероятно, новый управляющий, низко поклонился Таверу и принялся быстро лепетать что‑то, нервно комкая в руках какую‑то тряпку. Они даже не подозревали, кто на самом деле владел этой властью — кто стоял перед ними, спокойный и холодный, словно сама судьба.

Анна не обратила на них внимания. Она шла дальше, вглубь двора, мимо больших длинных сараев, где когда‑то держали рабов. Теперь они были пусты, двери распахнуты настежь — словно нарочно, чтобы каждый мог убедиться: здесь больше нет пленников. Это была не просто пустота — это была демонстрация, знак перемен, пусть и вымученных, горьких.

Но Повелительница не остановилась. Она продолжала идти вперёд, огибая сараи, углубляясь в лабиринт построек. Строения постепенно сменялись открытыми загонами и покосившимися бараками — эти, напротив, были наглухо закрыты. На каждой двери висели тяжёлые металлические замки, холодные и неприступные, будто скрывали за собой не просто вещи, а чьи‑то сломанные судьбы.

— Куда она?.. Стойте! Госпожа! Там ничего нет! Господин Тавер, там ничего нет! Всего лишь продовольственные склады! — завопил мужчина, тот самый, что прежде кланялся Таверу. Голос его сорвался на визгливую ноту, в нём слышался не просто испуг — в нём звенела паника, будто он пытался удержать саму судьбу от рокового шага.

Увидев, что Анна не замедляет шаг, не оборачивается, не слышит его криков, мужчина, отбросив всякую учтивость, ринулся следом. Но Тавер, нахмурившись так, что на лбу прорезались жёсткие складки, опередил его — широким шагом он оказался впереди, словно щит, готовый заслонить госпожу от чего угодно, даже от её собственной решимости.

Анна остановилась перед одним из бараков. Ей хватило одного короткого, резкого взгляда — и Чоксо, не тратя ни мгновения, одним ударом сбил замок. Дверь распахнулась, и наружу хлынул смрад — тяжёлый, гнилостный запах немытых тел, сырости и человеческих страданий. Он ударил в ноздри, заставляя горло сжиматься от отвращения. Анна едва сдержала порыв отвернуться, подавить тошноту — но не позволила себе слабости.

Внутри люди, сидевшие в полутьме, испуганно расползались в стороны, словно тараканы, застигнутые внезапным светом. Они жмурились, прятали лица в ладонях, втягивали головы в плечи, будто хотели стать невидимыми, исчезнуть, раствориться в этих грязных стенах.

Тот самый мужчина, что пытался остановить Анну, рухнул на колени. Он бормотал что‑то бессвязное, кланялся так низко, что лбом касался земли, и слова его тонули в хриплом шёпоте, полном отчаяния и страха. За спиной Анны глухо выругался Тавер. Чоксо по‑прежнему молчал — его молчание было тяжелее любых проклятий. Даже Луна, обычно невозмутимая, нахмурила морду и принялась тереть лапой нос, будто пыталась стереть этот невыносимый запах. Вонь была настолько густой, что казалась почти осязаемой — а для чуткого волчьего нюха она и вовсе была пыткой.

Повелительница шагнула внутрь. Невольники, съёжившись, жались друг к другу, отползали с её пути, словно боялись даже случайного прикосновения. Анна тихо ступала между ними, обводя несчастных взглядом, и сердце её сжималось от жалости, а в груди клокотали гнев и ярость — ярость, холодная и острая, как лезвие.

Вдруг её ушей достиг странный, жалобный звук. Анна обернулась. У правой стены, на грязном полу, лежала молодая женщина. Она не двигалась — была ли она жива или уже покинула этот мир, понять было невозможно. Рядом с ней, стоя на коленях, плакал ребёнок. Он толкал женщину в плечо, звал её сквозь слёзы, и голос его был тонким, надломленным, полным безысходности.

Ребёнок был настолько чумазым, что невозможно было понять — мальчик это или девочка. Одежда, слишком большая, висела на нём мешковатыми складками, волосы, спутанными колтунами, свисали сосульками. Анна почувствовала, как сердце сжимается в тугой узел. Не раздумывая, она подошла ближе. Чоксо и Луна двинулись следом. Удивительно, но даже волчица не осталась равнодушной к чужому горю. Она подошла вплотную к ребёнку и осторожно коснулась его чумазой щеки своим чёрным бархатным носом. Ребёнок замер, поражённый этим неожиданным жестом, а потом, обернувшись, вдруг протянул руки — не к кому‑то, а именно к Анне. И Повелительница, не колеблясь ни мгновения, подхватила его на руки.

— Не думаю, что это хорошая идея, светлейшая, — тихо, почти шёпотом произнёс Тавер, тоже приблизившись. В его голосе звучала не дерзость, а тревога — осторожность, отточенная годами службы, брала верх даже над сочувствием. Ему было жаль ребёнка, но безопасность Анны стояла для него превыше всего. Взять на руки незнакомого дитя, покрытого грязью, возможно, больного, — это был риск, который телохранитель не мог одобрить. Анна была не тем человеком, чьей безопасностью можно было пренебрегать.

Но Анна не обратила на его слова внимания. Повернувшись к Чоксо, она взглянула на него с молчаливой просьбой. Вакхалиец понял без слов: он присел рядом с лежащей женщиной, проверил пульс, прислушался к дыханию. Затем, выпрямившись, коротко кивнул. Анна облегчённо выдохнула — значит, женщина всё ещё цеплялась за жизнь.

— Как тебя зовут? — тихо спросила Анна у ребёнка, прижимая его к себе.

Но тот продолжал плакать, всхлипывая так, что разобрать хоть слово было невозможно.

В этот момент у входа послышался шум — возня, крики, чьи‑то резкие голоса. Анна обернулась. Там слуги этого дома пытались удержать девушку в простой одежде служанки. Она яростно вырывалась, выкрикивала что‑то, её глаза горели гневом и страхом. Наконец она заметила Анну и её спутников — и на мгновение замерла, будто поражённая увиденным. А затем с новой силой рванулась вперёд, будто сама мысль о том, чтобы остаться в стороне, была для неё невыносима.

— Что они там делают? Они хотят купить их? Нет! Постойте! — донеслись до Анны её крики, пронзительные и отчаянные, словно последний крик о помощи.

Среди всей этой серой, безразличной толпы Тереса оказалась единственной, кто не застыл в оцепенении, единственной, в чьих глазах вспыхнул живой огонь — огонь тревоги и отчаянной заботы. Остальные будто окаменели: никто не попытался вмешаться, никто не протянул руку помощи, никому не было дела до чужой беды. Даже огромная белая волчица, стоявшая подле ребёнка, не пробудила в них ни страха, ни любопытства — лишь равнодушные взгляды скользили мимо, словно звери и люди здесь давно перестали быть чем‑то из ряда вон выходящим.

Анна тихо, почти беззвучно, кивнула Таверу — и этого едва заметного движения хватило, чтобы он понял приказ. Он шагнул вперёд, властным жестом велел слугам расступиться, и девушку тут же пропустили. Она вбежала внутрь, задыхаясь от спешки, и встала точно между Анной и бесчувственной женщиной на полу — словно пыталась заслонить их обеих от всего мира.

Повелительница внимательно рассматривала её. Платье было опрятным, хоть и явно старым, потёртым на локтях и выцветшим от множества стирок. Но на шее по‑прежнему тускло поблёскивал рабский ошейник — холодное напоминание о том, что внешняя опрятность ничего не значит. Девушке было лет пятнадцать‑шестнадцать — немногим меньше, чем Сайсу. В её чертах угадывалась скрытая красота — та, что расцветает, когда с лица сходит печать изнурения, а в глазах появляется надежда. «Её бы хорошенько откормить», — мелькнуло в голове у Анны, но тут же мысль эта утонула в горечи. Только сейчас Повелительница заметила, что девушка всё это время прижимала к груди небольшую склянку — будто самое дорогое, что у неё осталось.

— Вы хотите купить их? — спросила Тереса, глядя исподлобья, не скрывая ни подозрительности, ни открытой враждебности. Её голос дрожал, но в нём слышалась твёрдость — твёрдость человека, который уже столько раз видел, как надежда оборачивается ловушкой.

— Мы просто хотим помочь, — спокойно ответила Анна.

Слова эти можно было истолковать по‑разному. Для рабов, привыкших к обману и предательству, любая доброта казалась подвохом, особенно когда её предлагали люди, по виду явно не знавшие нужды. Но Тереса либо дошла до той грани отчаяния, где уже не остаётся места осторожности, либо каким‑то внутренним чутьём почувствовала искренность в голосе Анны. Её плечи медленно опустились, напряжение покинуло тело, а во взгляде, только что полном недоверия, мелькнуло что‑то похожее на облегчение.

— Ты знаешь их? — спросила Анна.

Тереса молча кивнула.

— Девочку зовут Тисса, это её мать — Лиша, — добавила она после короткой паузы, будто каждое слово давалось ей с трудом.

— А как зовут тебя?

— Тереса.

— Откуда вы?

— С разных мест, — глухо отозвалась девушка и обвела взглядом всех рабов, теснившихся в полутьме барака. В этом движении не было ни горечи, ни гнева — только пустота, выжженная годами безысходности. — Кто‑то местный, кого‑то пригнали из Астарина или Лешта. Мы с Иррилии.

Упоминание Иррилии ударило Анну, словно ледяной хлыст. В груди вспыхнула ярость — острая, жгучая, почти ослепляющая. Значит, Аджерхан по‑прежнему торгует людьми из Иррилии, словно скотом, не считаясь ни с договорами, ни с обещаниями. Анна уже получала донесения об этом, лелеяла надежду, что с приходом Джэбрала в Оттамору эта мерзость прекратится. Но теперь она видела всё своими глазами — и понимала, что обещания ничего не стоят, если за ними не стоит сила.

В этот момент Лиша вдруг закашлялась — резко, надрывно, будто сама жизнь с трудом удерживалась в её измученном теле. Тереса тут же упала на колени рядом с ней, бережно приподняла её голову и уложила к себе на колени.

— Потерпи, Лиша, я принесла лекарство, — прошептала она и дрожащими пальцами откупорила склянку, которую всё это время хранила у сердца, словно талисман.

Анна осторожно опустила Тиссу рядом с ними, на мгновение задержав взгляд на хрупком, перепачканном личике девочки. Затем она обернулась к своим людям — и в её глазах пылал уже не просто гнев, а холодная, беспощадная решимость.

— Мы забираем этих троих с собой. Остальным выдать еды и чистую одежду, — отчеканила она, и каждое слово прозвучало как приговор прежней тишине и безразличию. Не дожидаясь ответа, Анна первой покинула затхлый барак, оставив за спиной запах отчаяния — и унося с собой искру надежды, которую ещё предстояло разжечь в пламя.

***

По её приказу Тавер вихрем пронёсся по дворцу, сметая всё на своём пути, и в считаные мгновения согнал всех его обитателей — кроме невольников — во двор, прямо перед хозяйским домом. Людской поток, густой и беспокойный, стекался к ступеням, и, несмотря на то что их было в разы больше, чем людей Повелительницы, никто не решился ни на выпад, ни на дерзкий взгляд. Напротив, при виде Тавера в их глазах вспыхивал священный ужас, а колени сами подгибались, будто перед ними стоял не человек, а сама карающая судьба.

Анна, стоя на ступенях, медленно обводила взглядом эту покорённую толпу. Ещё недавно эти люди кичились своим положением, смотрели сверху вниз, раздавали приказы и наслаждались властью. Теперь же они дрожали — так же, как те несчастные, что томились в мрачных бараках. Их надменность рассыпалась в прах, оставив лишь липкий, всепоглощающий страх.

— Господин Тавер, это не то, что вы подумали, — залепетал один из мужчин, почти припадая к земле. — Эти люди… они… они всего лишь рабочие! Никто здесь не удерживается против воли…

Анне было невыносимо слушать эту наглую, бесстыжую ложь. Неужели он и правда считал их настолько наивными, что надеялся обмануть парой пустых слов? В груди закипала ярость — холодная, тяжёлая, словно расплавленный металл.

Ворота двора снова со скрипом отворились, но теперь у них не было стража, и потому никто не заметил, как во двор въехали двое всадников. Один из них, хмуро оглядывая коленопреклонённую толпу, резко выделялся среди всеобщего смятения своей неприкрытой злостью.

— Что здесь происходит?! — прогремел над двором недовольный голос, тяжёлый и властный, будто сам воздух сгустился от его гнева.

Незнакомец обогнул толпу и направился прямиком к ступеням, туда, где стояла Анна со своими людьми. Повелительница едва взглянула на него — и тут же узнала. Это был Ркал Вижн, сын покойного Тиэла Вижна. Значит, её догадки оказались верны: теперь он владел этим домом, этим проклятым местом, этой кровавой торговлей.

Ещё в те чёрные дни, когда Анна сама была здесь рабыней, Ркал славился своей жестокостью. Он не просто следовал отцовским путём — он упивался насилием. В памяти вспыхнул тот страшный эпизод: групповое надругательство над её землячкой, после которого девушка, не выдержав позора и боли, сама оборвала свою жизнь. И теперь, несмотря на строгий запрет работорговли, он тайком продолжал дело отца, пряча злодеяния за показной благопристойностью.

— Кто вы такие? Что вы устроили в моём доме?! — снова рявкнул Ркал, и в его голосе звенела не только ярость, но и уверенность человека, привыкшего, что мир склоняется перед его волей.

— Закрой свой рот! — рявкнул в ответ Тавер, и от этого голоса даже самые стойкие из толпы невольно вжались в землю.

Ркал послушно умолк, метнув в сторону Тавера полный ненависти взгляд. Но вскоре в его глазах мелькнуло узнавание — и маска ярости начала трескаться. Одна эмоция сменяла другую: страх, разочарование, глухая обида… но сильнее всех была злость — тяжёлая, ядовитая, готовая вырваться наружу.

— Этот двор будет закрыт до особого распоряжения, — чётко, без тени сомнения произнесла Анна, и её голос прозвучал в тишине, как удар молота. — Любой, кто посмеет покинуть это место, умрёт на месте.

— Ах ты ж… — зарычал Ркал, и лицо его исказилось от бешенства. Он рванул кинжал из‑за пояса и успел сделать лишь один шаг — резкий, порывистый, полный слепой ярости.

Но не успел он занести оружие, как Чоксо молниеносным движением сбил его с ног. Удар был точным, безжалостным, лишающим не только равновесия, но и всякой надежды на сопротивление.

Анна сжала руки в кулаки, чувствуя, как в груди разрастается тяжёлое, горькое удовлетворение: час расплаты наконец настал.

***

Дом нового властелина Оттаморы почти не изменился за минувшие годы — по крайней мере, таким он остался в памяти Анны, хоть и видела она его тогда лишь мельком, сквозь пелену страха и унижения. Как и прежде, он сверкал огнями, будто бросая вызов ночной тьме. В каждом зале, в каждом коридоре мерцали свечи — не простые, а из дорогого ароматного воска, стоившего целое состояние. Их тонкий, пряный запах витал в воздухе, смешиваясь с духом роскоши и безнаказанности. Джэбрал явно не стеснялся пользоваться плодами контрабанды, расходуя запасы так, словно они были неисчерпаемы.

Ещё одна деталь бросилась Анне в глаза — стража. Охранники стояли на каждом шагу: у дверей, в переходах, на лестницах. Хоть в этом Джэбрал её не разочаровал: порядок он держал крепко. Но сейчас эта показная бдительность казалась насмешкой над настоящей безопасностью.

Властелин встретил Повелительницу в том самом зале, где когда‑то она впервые увидела Ардэна Таджа. При одном воспоминании о генерале сердце Анны дрогнуло — то ли от горечи, то ли от странной, щемящей тоски. Зал по‑прежнему был залит светом, обставлен с прежней пышностью: низкие диваны манили к отдыху, столы ломились от яств — от изысканных деликатесов до простых, но искусно приготовленных блюд. И это изобилие, эта нарочитая роскошь лишь сильнее распаляли в Анне гнев. Казалось, сама атмосфера зала была пропитана равнодушием к чужой боли.

— Душа моя! — раскинул руки для объятий Джэбрал, и в его улыбке сквозило привычное, почти игривое радушие.

Но, едва взглянув на Анну, он тут же осекся. Улыбка сползла с его лица, словно её смыло ледяной волной. Он понял: сегодня не тот день, когда можно шутить и рассыпаться в любезностях.

— Напомни мне, Джэбрал, на каких условиях ты был отправлен сюда? — без всякого приветствия, холодно и резко спросила Анна. — Для чего я назначила тебя властелином этих земель?

— Я не понимаю… — нахмурился мужчина, и в его взгляде мелькнуло искреннее недоумение.

Вместо ответа Анна вдруг резко подалась вперёд и одним движением смахнула тарелки со стола. Звон разбитого фарфора и хрусталя разнёсся по залу, резкий и оглушительный, словно раскат грома. Даже стражи у дверей встревоженно заглянули внутрь, пытаясь понять, что происходит. Джэбрал с тревогой метнул взгляд на Тавера, но тот лишь равнодушно отвёл глаза в сторону. Никто не спешил объяснять ему причину ярости Повелительницы.

Анна обернулась, и из её глаз, казалось, летели искры — яркие, обжигающие, готовые поджечь всё вокруг.

— Почему ты не знаешь, что творится на вверенной тебе территории?! — выкрикнула она, и голос её прозвучал как приговор.

Джэбрал растерянно оглянулся на своих приближённых. Те смотрели на него с таким же непониманием, а в некоторых взглядах читался даже испуг. Никто из присутствующих не мог постичь, что же вызвало такой гнев их госпожи.

— Прошу простить меня, светлейшая, но я и правда не понимаю, в чём дело, — склонился перед Анной Джэбрал, низко, почти до земли, и в этом поклоне было не столько смирение, сколько растерянность человека, внезапно осознавшего, что почва уходит у него из‑под ног. — Но если вы объясните, в чём была моя ошибка, я…

— Ошибка? — перебила его Анна, и слово это прозвучало как удар хлыста.

Схватив Джэбрала чуть выше локтя, она резко потянула его за собой, не давая ни секунды на раздумья. По её расчётам, телега с девушками как раз должна была прибыть. И она не ошиблась. С тихим, протяжным скрипом колёс к дому медленно подъезжала повозка, словно сама судьба подталкивала её к этому порогу.

— Смотри, властелин, — прорычала Анна, подталкивая Джэбрала к телеге. — Вот твоя ошибка. Ошибка, которая стоила жизни этим людям.

Первой с повозки соскочила Луна — огромная белая волчица. Её появление заставило стражу попятиться, а кого‑то и вовсе отступить с тихим испуганным возгласом. Следом спустился Сайс. Лекарь Повелительницы бережно помог сойти молодой девушке, затем спустил на землю ребёнка. Оба были невероятно худы, их глаза были полны страха, а движения — неуверенными, словно мир вокруг был для них чужим и враждебным. Пока Джэбрал ошеломлённо смотрел на них, Сайс подхватил на руки ещё одну женщину. Она была так же измождена, а главное — без сознания, её голова бессильно склонилась набок.

И почему‑то именно вид этой безжизненной фигуры заставил сердце Джэбрала сжаться в тугой узел. Он сам не понимал, откуда взялось это чувство — тяжёлое, давящее, незнакомое. Эмоции, которых он прежде не знал, вдруг прорвались сквозь привычную броню уверенности, обнажая то, что он так долго прятал даже от самого себя.

— Кто это? — прохрипел мужчина, будто голос его вдруг проржавел и рассыпался на острые осколки.

— Это девушки из бараков Вижна, — выплюнула Анна, и каждое слово звучало, как удар кнута. — Их и сотни других выкрали из домов, вырвали из привычной жизни, лишили не только свободы, но и самих себя. Пока ты тут разыгрывал из себя всесильного властелина, эти люди сгорали в чужом огне, теряли жизни одну за другой!

— Я… не знал, — выдавил Джэбрал, словно эти слова царапали ему горло изнутри.

— Твоё незнание стоит слишком дорого, — тихо, почти шёпотом произнесла Повелительница, и от этой тишины стало ещё страшнее.

Что именно сломало его — намёк на ошибку, унизительный разнос перед собственными людьми или что-то совсем иное, спрятанное глубоко внутри, — никто не смог бы сказать наверняка. Но терпение Джэбрала треснуло с сухим, зловещим хрустом, а затем взорвалось, как перегретый котёл.

— Да можно подумать, ты у нас святая! — рявкнул он вдруг, и голос его сорвался на хриплый крик. — Будто у тебя там, в твоих владениях, всё гладко и тихо! Будто не случается ничего, что стоило бы слёз и крови! Раз это моя территория, значит, и разбираться с бедой здесь — моё дело. И я буду решать всё сам, слышишь?!

Присутствующие застыли, будто их окатили ледяной водой. Никто не ждал такого взрыва. Тавер и Чоксо синхронно шагнули вперёд, готовые в любой миг броситься наперерез, но Анна лишь небрежно, почти лениво подняла руку — и они замерли на месте. Она сузила глаза и уставилась на Джэбрала, и этот взгляд был тяжелее любого меча. Пусть она и смотрела на него снизу вверх — от этого её сила не становилась меньше, наоборот, будто давила ещё сильнее. На губах её мелькнула жёсткая, почти хищная улыбка — не добрая, не тёплая, а такая, от которой по спине ползли мурашки.

— Не забывайся, Джэбрал, — произнесла она спокойно, но в этом спокойствии звенела сталь. — Помни, кто я. Помни, что эта земля не твоя. Я лишь позволила тебе здесь властвовать — и могу так же легко забрать это право обратно.

В тот же миг плечо Джэбрала пронзила острая, обжигающая боль — будто в него вонзили раскалённый клинок. С каждой секундой становилось всё невыносимее, боль расползалась, терзая каждую жилку. Наконец он зашипел, не в силах сдержать этот звук, и его правая рука метнулась к больному месту, сжимая его, будто пытаясь выдавить эту муку наружу. Люди властелина дёрнулись к своему главарю, но так и не решились сделать ни шага — лишь переглядывались, и в их взглядах плескались страх и растерянность. Джэбрал медленно, тяжело опустился на колени, всё ещё стискивая плечо, лицо его исказилось от боли.

— Я была услышана? — тихо, почти ласково спросила Анна, но в этом голосе не было ни капли мягкости.

— Да, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, голос звучал надтреснуто, как старое стекло.

— Хорошо, — кивнула Повелительница.

И боль исчезла так же внезапно, как и пришла — будто кто-то резко выдернул клинок. Джэбрал шумно, жадно втянул воздух, будто только что вынырнул из глубокой воды. Анна не сказала больше ни слова. Развернувшись, она пошла обратно в дом, следом за Сайсом и девушками, её шаги были ровными, уверенными, без лишней спешки.

Позже Джэбрал нашёл её в том же зале. Она сидела на одном из многочисленных диванов, тяжело уронив голову на руку, неподвижная, словно вырезанная из камня. Перед ней стоял Сайс и ровным, чётким голосом докладывал о делах.

— …сейчас её искупают и переоденут. За этим следят Ферухе и Нина, — закончил он.

— Хорошо, спасибо. Ты, как всегда, молодец, Сайс, — тихо поблагодарила Повелительница, не поднимая головы.

Молодой лекарь склонился в почтительном поклоне и бесшумно отступил в тень, растворяясь среди полумрака зала. Анна перевела взгляд на Джэбрала — в её глазах не было ни тревоги, ни удивления, лишь холодная, расчётливая внимательность.

Властелин шагнул ближе, его пальцы скользнули к рукояти кинжала на поясе — резко, будто движение вырвалось само, помимо воли. В тот же миг Тавер и Чоксо выросли перед ним, напряжённые, как натянутые тетивы, готовые в любой миг броситься вперёд. Но прежде чем они успели шевельнуться, Джэбрал взмахнул клинком — быстрым, безжалостным движением, и на его щеке расцвёл глубокий порез.

Алая кровь брызнула на каменные плиты, заструилась по коже, сбегая к подбородку, капая на пол тяжёлыми, густыми каплями. В зале повисла звенящая тишина — будто весь мир затаил дыхание.

— Что это за шрамы? — спокойно спросила Анна, скользнув взглядом по лицам подчинённых Ночного Короля, где одинаковые порезы чернели, словно выжженные клейма.

— Это результат их ошибки, — хрипло ответил Джэбрал, и эти слова ударили Анну, как раскат грома из ясного неба.

Память вспыхнула обжигающим воспоминанием: именно так люди из «братства» наказывали себя за провинность. Один шрам — как клеймо вины. Второй раз клинок не оставляет шанса: он сносит голову. Это увечье было не просто раной — оно служило единственным и последним предупреждением.

— Поднимайся, — отрезала Повелительница, голос её звучал твёрдо, без намёка на жалость. — У нас слишком много дел, чтобы тратить время на самобичевание.

Джэбрал молча подчинился. Кровь всё ещё сочилась из раны, стекая по коже, но никто не сделал и шага, чтобы остановить её или обработать порез. В этом молчании читалось нечто большее, чем равнодушие — это было признание: наказание принято, и теперь нужно двигаться дальше.

Дальнейший разговор шёл в сухом, деловом ритме. Повелительница, Джэбрал и его первый помощник обсуждали, как лучше всего усмирить зарвавшегося потомка Вижна — взвешивали варианты, оценивали риски, раскладывали ходы, словно фигуры на шахматной доске. Слова падали в тишину, как камни в тёмную воду, не оставляя лишних волн.

Когда все вопросы были решены, Анна покинула зал, сопровождаемая Чоксо и Сайсом. Их шаги растворились в гулкой тишине коридоров, а Джэбрал, его друг Соно и Тавер остались стоять посреди зала, будто прикованные к месту.

Едва за Анной закрылись тяжёлые двери, Соно протянул своему господину носовой платок и флягу со спиртным. Джэбрал от платка отмахнулся, но к фляге приложился жадно, будто хотел смыть с себя не только кровь, но и горечь собственных слов.

— Мне казалось, что удивить меня уже невозможно, — протянул Соно, задумчиво покачивая головой. — Напугать — тем более. Но чем дольше я наблюдаю за нашей Повелительницей, тем сильнее она переворачивает всё, во что я верил.

— А ты, похоже, и вовсе считаешь себя бессмертным, — добавил Тавер, скрестив руки на груди.

— Знаю, — глухо отозвался Джэбрал.

Он не мог признаться ни им, ни даже самому себе, что вид тех измученных девушек ударил по нему сильнее любого клинка — разжёг ярость и одновременно вонзил в грудь острый шип вины. Анна была права во всём, и от этого становилось только горче. Ему было невыносимо осознавать, что его, властелина, повелителя, выставили провинившимся мальчишкой — словно нашкодившего котёнка, которого ткнули носом в лужу.

— Как телохранитель Повелительницы, я должен был бы тебя прикончить за такую дерзость, — внезапно произнёс Тавер. Джэбрал и Соно резко обернулись к нему.

Но в глазах Тавера не было угрозы — лишь усталая ирония.

— А как старый знакомый — скорее налью ещё.

С этими словами он выхватил флягу из рук Джэбрала и припал к горлышку, делая долгий, жадный глоток.

***

Утро на торговой площади выдалось шумным и беспокойным — толпа бурлила, словно вскипающая смола, и каждый голос сливался в единый гул, тяжёлый и напряжённый. Люди перешёптывались, тыкали пальцами, вытягивали шеи, стараясь разглядеть помост, где в плотном кольце воинов Джэбрала на коленях стояла дюжина мужчин и женщин. Ещё вчера они расхаживали здесь, будто хозяева жизни, раздавали приказы и смеялись над чужими бедами, а сегодня сами оказались на месте «товара» — униженные, скованные, лишённые прежней спеси.

Они стали живым предостережением для каждого, кто посмеет нарушить новые законы или бросить вызов самой Белой Волчице.

Анна стояла неподалёку, окружённая своими ближайшими людьми. Холодным, неподвижным взглядом она следила не за приговорёнными — их эмоции были ей до скуки предсказуемы: ярость, гнев, горькая обречённость, — а за толпой. Именно здесь, в глазах простых горожан, разворачивалась настоящая драма. Те, кто когда‑то и сам грешил, испуганно прятали взгляды, будто боялись, что их мысли прочтут. Недовольные сжимали кулаки, в их глазах тлел глухой протест против новой власти. Бывшие рабы, напротив, едва сдерживали ликование — для них это был миг торжества справедливости, сладкий, как первая капля свободы после долгих лет тьмы. А кто‑то стоял с пустым, отрешённым лицом — им было всё равно, пока беда не касалась их самих.

Когда Джэбрал дочитал приговор, площадь взорвалась шквалом голосов — крики, шёпот, всхлипы, проклятия слились в один оглушительный гул. Но стоило Анне сделать всего один шаг вперёд, как шум стих, будто кто‑то резко оборвал невидимую струну. Над площадью повисла звенящая тишина, плотная и тяжёлая, как предгрозовое небо.

Рядом с Повелительницей бесшумно встала Луна — её верная защитница и любимица, тень, всегда следующая за хозяйкой.

— Белая Волчица… — прошелестел по толпе благоговейный шёпот, перекатываясь от человека к человеку, словно священное заклинание.

Многие смотрели на Анну как на ожившее божество — с трепетом, почти с молитвенным восторгом. Приговорённые, напротив, источали ненависть, густую и ядовитую. Особенно сын Тиэла: он изрыгал проклятия, его голос срывался на хриплый крик, глаза пылали безумием. Но Анна скользнула по толпе скучающим, почти равнодушным взглядом, будто всё это было не более чем утомительным спектаклем, и повернулась к приговорённым.

— Казнить, — произнесла она ровным, бесстрастным голосом, в котором не было ни гнева, ни удовольствия — лишь холодная необходимость.

И ушла, не оборачиваясь. Она не видела, как одного за другим заставляли склонить головы, как над ними зловеще взметнулись топоры, как сталь обрушилась вниз, обрывая жизни.

Тавер, уже поджидавший у лошадей, торопил её. Он знал: толпа, вдохнув запах крови, может обезуметь в мгновение ока, превратиться в неуправляемую стихию. Нужно было уходить — быстро, без промедления.

Но едва Анна приблизилась к лошадям, мир перед глазами вдруг поплыл, словно растворяясь в мутной дымке. Головокружение накатило тяжёлой волной, подступило к горлу тошнотой. Чоксо мгновенно оказался рядом, крепко подхватив её за локоть, не давая упасть.

— Быстрее! — рявкнул Тавер, подгоняя всех, будто за ними уже гналась сама тьма.

Слабость всё ещё сжимала Анну, словно ледяные пальцы, но Чоксо не дал ей времени поддаться ей: он легко подхватил её на руки, усадил в седло, а сам сел позади, осторожно придерживая, будто боялся, что она рассыплется от одного неловкого движения. Тавер вскочил на свою лошадь, и они сорвались с места, оставляя за спиной площадь, пропитанную страхом и кровью, и город, который теперь жил по новым законам — законам Белой Волчицы.

***

Копыта глухо ударили о брусчатку — отряд влетел во двор дома Джэбрала, будто убегая от самой судьбы. Тавер спешился первым, грудь вздымалась от быстрой езды, но в глазах плескалось облегчение: успели. Он резко обернулся к Чоксо и Анне, словно боялся, что если хоть на миг потеряет их из виду, всё рассыплется в прах.

Вакхалиец сошёл с коня с привычной ловкостью и одним плавным движением снял Анну с лошади — легко, будто она не Повелительница, а просто уставшая девочка. Не успел Чоксо поставить её на ноги, как Тавер уже схватил за локоть пробегавшего мимо служащего — хватка вышла жёсткой, почти железной.

— Найди лекаря Повелительницы, — рявкнул он, не тратя слов на вежливость. — Пусть немедленно явится в её покои!

— Со мной всё в порядке, — вяло отмахнулась Анна, но тут же пошатнулась, будто земля под ногами вдруг стала зыбкой.

— Вижу, — хмыкнул Тавер, и в этом хмыке было больше тревоги, чем насмешки. На этот раз он не стал ждать, пока она снова покачнётся, — просто подхватил её на руки, крепко, без церемоний.

Анна вяло дёрнулась, попыталась протестовать, но слабость липла к ней, как тяжёлый плащ, и сил на настоящее сопротивление не осталось.

В покоях их уже ждали: Сайс стоял у окна, спокойный и собранный, а рядом суетилась Нина, будто предчувствовала беду.

— Что случилось? — вскрикнула помощница, бросаясь вперёд, глаза её расширились от испуга.

— Ей стало плохо, — коротко бросил Тавер, укладывая Анну на постель. Движения его были резкими, но осторожными — будто он боялся, что она рассыплется от одного неловкого касания.

— Всё со мной хорошо, — пробормотала Анна, прикрывая глаза, будто хотела спрятаться от всех этих встревоженных взглядов. — Просто на улице слишком жарко…

Сайс тут же шагнул к ней, привычно деловитый, будто не перед ним Повелительница, а обычный пациент. Нина не удержалась и тут же принялась выговаривать Анне за легкомыслие, голос её звенел, как натянутая струна.

— Не понимаю, почему вы все так волнуетесь, — снова пробормотала Анна. — Всего лишь перегрелась на солнце.

— Скажешь это Ардэну сама, — буркнул Тавер и скрестил руки на груди, будто хотел этим жестом отгородиться от грядущих неприятностей. — Лично я не собираюсь сокращать срок своей жизни.

Анна метнула на него недовольный взгляд, тяжёлый и колючий. Рядом Нина не смогла сдержать смешок — и тут же прикрыла рот ладонью, но глаза всё равно искрились весельем.

— При чём здесь генерал? — буркнула Анна, бросив ещё один сердитый взгляд на подругу.

— А при том, что если с тобой что-то случится, наш драгоценный генерал Ардэн Тадж свернёт мне шею, — нахмурился Тавер. — Нас и так ждёт малоприятный разговор, когда он узнает, что мы покинули столицу.

— Мои решения никак не касаются генерала, — резко ответила Анна и тут же тихо ойкнула, получив лёгкий, но твёрдый хлопок по руке.

Это Сайс пытался измерить её сердцебиение, а она всё ёрзала, мешая ему работать. Анна тут же насупилась и замерла, будто примерзла к постели. Зато Нина и Тавер, почувствовав слабину, тут же разошёлись — теперь они не просто волновались, а откровенно подначивали Повелительницу.

Чоксо стоял чуть в стороне, спокойный, как скала посреди бурного моря. Анна порой ловила себя на мысли, что завидует этому его невозмутимому спокойствию — умению оставаться хладнокровным, даже когда вокруг всё летит в тартарары.

— Что ж, — наконец произнёс Сайс, закончив осмотр. — Ничего серьёзного я не вижу. Скорее всего, причиной головокружения действительно послужила жара. К тому же, некоторые сегодня утром так ничего и не ели. Ведь так?

Он посмотрел на Анну строго, почти по-отечески, и от этого взгляда она вдруг покраснела, будто её поймали на детской шалости.

Под этим внимательным, не терпящим возражений взглядом Анна невольно опустила глаза. Да, тот завтрак, что принёс утром Ферухе, она тайком скормила Луне. Аппетита не было, а от запаха жареной рыбы её и вовсе замутило. Зато волчица умяла всё до последней крошки — с таким аппетитом, что даже стыдно стало.

— Отдых, еда и обильное питьё, — подвёл итог Сайс, голос его звучал твёрдо, без намёка на уступки. — Вот и всё, что нужно для улучшения самочувствия светлейшей Повелительницы. Я попрошу Феру, чтобы она всё приготовила. И в этот раз проследит лично.

— Я не пойму, — нахмурилась Анна, приподнимаясь на локте, голос её дрожал от возмущения. — Я для вас кто? Повелительница или малое дитя?

Тавер, Нина и Сайс переглянулись — и в унисон, будто отрепетировали заранее, выдали:

— Дитя!

Анна схватила ближайшую подушку и швырнула её в эту смеющуюся, невыносимо заботливую троицу. Те с хохотом метнулись к выходу, едва успевая увернуться. Чоксо, оставшись на месте, лишь тихо, с тёплой улыбкой покачал головой — будто всё это было самым обычным делом в его непростой жизни.

***

Казнь ударила по толпе, как раскат грома по натянутой коже барабана — и произвела ровно тот эффект, на который рассчитывали: учуяв запах крови, народ вспыхнул, захлебнулся диким, жадным возбуждением и теперь жаждал продолжения. Волна ярости и восторга катилась по площади, грозя перерасти в неуправляемый шторм. Последствий удалось избежать, но далось это дорогой ценой — пришлось ломать, давить, усмирять, тратить силы до последней капли. И лишь одно спасало: Повелительница успела покинуть площадь вовремя, словно чувствовала, когда нужно уйти, чтобы не утонуть в этом бурлящем море.

Ближе к вечеру Джэбрал вместе с Соно вернулись в дом. Усталость навалилась не тяжёлой физической тяжестью — та была привычной, почти родной, — а чем-то куда более изматывающим: моральной усталостью, горьким осадком от собственных слов и поступков. Он снова и снова прокручивал в голове вчерашнюю сцену с Анной, и каждое слово, сорвавшееся с языка, теперь кололо, как заноза. Зря он тогда сорвался. Зря пытался выставить себя сильнее, чем был.

Теперь, глядя на всё это со стороны, Джэбрал вдруг отчётливо понял, насколько тяжек груз управления — пусть даже это была не огромная империя, а маленькая, потрёпанная страна, едва державшаяся на краю пропасти. Раньше он командовал шайкой отчаянных головорезов и карманников, которым нечего было терять и которые жили одним днём. Теперь под его крылом были целые семьи, их надежды, страхи, их будущее. И каждое решение, даже самое незначительное, могло сломать чью-то жизнь. Это было тяжело. Невыносимо тяжело.

Мысли кружились, как осенние листья на ветру: правильно ли он поступил? Может, стоило действовать иначе? Может, где-то он выбрал не ту дорогу, свернул не туда, и теперь все эти люди расплачиваются за его ошибки? И в который раз эта тяжесть заставила его взглянуть на Анну совсем другими глазами. Она была не просто сильной — она была из тех, кто держит небо на плечах и даже не морщится от тяжести. Сильнейший человек, которого он когда-либо встречал.

Джэбрал знал: Повелительница ждёт от него отчёта. Но он не мог явиться к ней, пропахший потом, пылью и кровью — не потому, что боялся её осуждения, а потому, что сам не хотел видеть в её взгляде отвращение к этой своей грубой, неопрятной стороне. Поэтому первым делом он направился в свои покои, чтобы смыть с себя день, словно пытался стереть и те чувства, что разъедали изнутри. Тёплая вода смывала грязь, но не могла унести вину. После он переоделся, стараясь не смотреть на своё отражение — будто боялся увидеть в нём кого-то чужого.

Уже выходя из комнаты и направляясь к покоям Повелительницы, Джэбрал вдруг замер. В пустом, тихом коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, сидела маленькая девочка и плакала так горько, будто у неё разбилось всё на свете. Мужчина на мгновение застыл, окидывая взглядом пустой коридор, словно надеялся увидеть где-то рядом её мать или кого-то из слуг, кто должен был присматривать за ребёнком. Но никого не было. Только она — крохотная, потерянная, с дрожащими плечами и мокрым от слёз лицом.

Чей это ребёнок? Служанки? Или… та самая девочка, которую Анна привезла из дома работорговца? В груди снова шевельнулось неприятное чувство вины — он даже не удосужился спросить, как устроились эти девушки, что с ними, где они спят, что едят. Как будто их судьба не имела значения. А теперь вот эта девочка сидела здесь, одинокая и беспомощная, и разрывала ему сердце своими всхлипами.

— Эй, ты чего ревёшь? — неловко, почти грубо спросил он, будто хотел спрятать за этим резким тоном свою растерянность.

Девочка подняла голову, и Джэбрал смог разглядеть её заплаканное личико. Она была милой — по-настоящему милой, несмотря на всю эту грязь и слёзы. Только слишком уж худой: будто ветер мог унести её, если дунет посильнее. Чуть округлить щёчки, вытереть сопли — и эти большие серые глаза покорили бы не одно сердце.

— Я… потерялась, — пролепетала она сквозь рыдания, голос дрожал, слова рассыпались, как бусины с порванной нитки.

Это Джэбрал и так понял. Он напряг память, пытаясь вспомнить, куда могли разместить спасённых девушек. Зная Анну, он не сомневался: она наверняка поселила их где-то поблизости от себя, чтобы держать под присмотром, чтобы в любой момент можно было прийти на помощь. И от этого осознания вина снова кольнула, острее прежнего.

— Ты одна гуляла? — спросил он, стараясь говорить мягче, хотя голос всё равно звучал грубовато, непривычно для такого хрупкого существа.

— Мамочка болеет… — снова всхлипнула девочка, размазывая слёзы по лицу грязными пальчиками. — Я… увидела эти цветочки в окне и захотела подарить их мамочке, чтобы порадовать… Она очень любит цветы…

Под конец рассказа она снова разрыдалась — громко, отчаянно, по-детски искренне. Слова её были сбивчивыми, детскими, милыми и оттого ещё более горькими, а слёзы размывали смысл, заставляя Джэбрала напрягать все силы, чтобы разобрать, что она пытается сказать. Он стоял перед ней, огромный, неловкий, и впервые за долгое время чувствовал себя совершенно беспомощным — будто весь его опыт, вся его сила и власть не стоили ни гроша перед этим маленьким, разбитым горем.

Джэбрал шумно выдохнул, будто сбрасывая с плеч невидимую тяжесть, и присел на корточки рядом с девочкой — так, чтобы не нависать над ней громадой, не пугать ещё сильнее.

— Как тебя зовут?

— Тисса, — пискнула она, голос дрожал, как тоненькая струнка на ветру.

— Вот что, Тисса, хватит лить слёзы, а то тут скоро целое озеро наберётся. А я, знаешь ли, очень плохо плаваю, — он нарочно сказал это с нарочитой серьёзностью, чуть нахмурив брови, будто речь шла о настоящей беде.

— Неправда! — выпалила девочка, и в этом возгласе вдруг прорвалось что-то живое, почти сердитое — будто она забыла на миг про своё горе и бросилась защищать истину с отчаянной детской прямотой.

— Нет, я действительно отвратительный пловец.

— Я не об этом!

— А о чём?

— Про озеро! Ты врёшь. Я не могу столько наплакать.

Джэбрал едва сдержал улыбку.

— Ну, знаешь ли, у тебя неплохо получается. Вон, гляди, уже целая лужа собралась.

Тисса тут же перестала всхлипывать и опустила глаза, внимательно разглядывая пол у своих ног. Не увидев там никакой лужи, она подняла на него взгляд, полный строгого осуждения — такой серьёзный, что Джэбрал едва не рассмеялся. Но сдержался: в этом взгляде было столько достоинства, что смеяться казалось почти преступлением.

Властелин всё-таки улыбнулся — тихо, тепло, без насмешки. Девочка и правда была забавной. В ней не было ни капли притворства, ни тени взрослой хитрости — только чистая, незамутнённая прямота, от которой внутри что-то тихо сжималось.

— Раз ты наконец успокоилась, пойдём тогда искать твою мамочку, — предложил он, стараясь говорить спокойно, без напора.

Но взгляд Тиссы тут же изменился — в нём вспыхнуло насторожённое недоверие, почти страх. Она даже сделала полшажка назад, инстинктивно прижимаясь к холодной стене, словно та могла её защитить.

— Мамочка запрещает мне ходить с чужими людьми, — отрезала она твёрдо, будто повторяла заученное правило, которое нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах.

— А бродить в одиночестве по чужому дому — можно? — чуть поддразнил он, но, заметив, как снова заблестели слёзы в её глазах, поспешно добавил, уже совсем другим тоном: — Меня зовут Джэбрал. Вот видишь, теперь ты знаешь моё имя, а значит, мы больше не незнакомцы. Так?

Тисса ненадолго задумалась, склонив голову набок, будто взвешивала каждое слово, проверяя его на честность. Потом медленно, осторожно кивнула.

Джэбрал подхватил её на руки. Она оказалась лёгкой, почти невесомой — будто держал в руках не ребёнка, а хрупкую птичку, которая вот-вот вспорхнёт и улетит.

— Цветочки! — вдруг воскликнула Тисса, широко распахнув глаза.

Только теперь он заметил у их ног небольшой букетик. Цветы выглядели жалко: подвявшие бутоны печально склонили головки, лепестки уже теряли яркость, будто устали держаться прямо. Но для Тиссы они явно значили куда больше, чем просто сорванные стебли.

Он поднял букетик и бережно зажал его в пальцах.

Тисса доверчиво обхватила ручонками его шею и уткнулась носом в плечо — так просто, так естественно, будто всю жизнь только и делала, что доверялась ему. Джэбрал на мгновение замер, ощущая эту хрупкую доверчивость, и вдруг почувствовал, как что-то внутри него тихо треснуло.

Прикинув, где Анна могла разместить спасённых девушек, он решительно направился в сторону её покоев. Если их там нет, там он хотя бы сможет получить подсказку.

— А твой папа тоже был в том месте вместе с вами? — неожиданно для самого себя спросил он. Вопрос вырвался сам собой, будто какая-то часть его хотела знать, откуда пришла эта маленькая, упрямая, смешная девочка.

— Нет, — тихо ответила она, не поднимая головы. — Он умер, когда я была ещё совсем маленькой. Если бы папа был с нами, нас бы не забрали те злые люди…

Детская простота этих слов ударила куда сильнее любого крика. В них не было ни пафоса, ни драмы — только голая, неприкрытая правда, от которой становилось горько и стыдно за всё взрослое, жестокое, равнодушное.

— А ты кто? — вдруг спросила Тисса, нарушая тишину, которая успела сгуститься между ними.

— Один из стражей Повелительницы?

— Можно и так сказать, — после небольшой заминки ответил он. Ему вдруг стало неловко от этого звания — слишком громкое, слишком важное для того, кем он был на самом деле.

— Повелительница хорошая…

— Да, она такая.

— И ты тоже хороший, — чуть тише, почти шёпотом добавила девочка, будто делилась секретом.

Джэбрал печально улыбнулся. Нет, он был далеко не хорошим. Он знал это лучше кого бы то ни было. И в этот момент ему впервые в жизни стало по-настоящему стыдно за тот путь, который он прошёл, за решения, которые принимал, за жизнь, которую вёл. Стыдно не перед судьями и не перед законами — а перед этой маленькой девочкой, которая смотрела на него доверчивыми серыми глазами и верила, что в нём есть что-то светлое.

Голос Тиссы становился всё тише, растворяясь в тишине коридора, пока совсем не стих. Джэбрал опустил глаза и увидел: девочка наконец задремала, уютно устроившись у него на плече. Сквозь дрёму, почти шёпотом, она вдруг пробормотала:

— Я хотела бы такого папу…

Слова прозвучали так тихо, что на миг ему показалось — он их просто придумал, вытянул из собственных угрызений совести. Но нет: в этой фразе, едва слышной, как шелест осенних листьев, было столько тихой, беззащитной надежды, что у Джэбрала что-то дрогнуло внутри.

Откровенность Тиссы ударила по нему сильнее любого упрёка. Стало ясно: девочке отчаянно не хватало простого, надёжного тепла — того самого мужского плеча, за которым можно спрятаться от всех бед. И то, что она подарила это доверие первому, кто просто не прошёл мимо, резануло по сердцу острой, горькой жалостью.

Из-за поворота вдруг вылетела девушка — лёгкая, стремительная, будто гонимая ветром. Она явно куда-то спешила, и тревога застыла в её глазах, как иней на стекле. На вид ей было не больше шестнадцати. Джэбрал видел её впервые. Не походила она на обычную служанку — значит, одна из тех, кого привела Анна.

Заметив Тессу на его руках, девушка резко остановилась. На мгновение в её взгляде вспыхнуло облегчение — яркое, почти слепящее, — но тут же его смыла новая волна тревоги, настороженности, даже страха. Она будто пыталась понять: друг перед ней или новая беда.

— Ты, наверное, одна из гостий Повелительницы? — как можно мягче спросил Джэбрал. Он чувствовал, что девушка сейчас не готова к долгим разговорам, поэтому сразу добавил, чтобы снять напряжение: — Я нашёл её в коридоре. Она потерялась и плакала. Несу её к матери.

— Я возьму её, — решительно сказала девушка, подходя ближе и протягивая руки.

Она была такой же тоненькой, как и сама Тисса, — будто ветер мог подхватить и унести обеих. Джэбралу стало не по себе при мысли, что эта хрупкая девушка попытается нести ребёнка: казалось, сама может сломаться под этой ношей.

— Не стоит, — покачал он головой. — Лучше покажи дорогу.

Девушка прикусила губу, бросила короткий взгляд на спящую Тессу. Девочка сладко сопела, доверчиво прижавшись к его плечу, позабыв обо всех бедах этого дня. Что-то быстро прикинув в голове, девушка решительно развернулась и пошла вперёд, указывая путь. Джэбрал молча последовал за ней.

Как он и предполагал, комнаты девушек находились неподалёку от покоев Повелительницы — так, чтобы Анна могла в любой момент прийти на помощь, держать всё под присмотром. Девушка распахнула дверь и жестом пропустила Джэбрала вперёд.

И тогда он первым увидел женщину, тяжело опирающуюся на спинку стула. Было видно, что силы почти покинули её: руки мелко дрожали, дыхание вырывалось с усилием, на лбу выступила испарина. В ней, несмотря на слабость, угадывалась прежняя стать, а в голосе, когда она заговорила, звучала тихая, упрямая гордость.

— Лиша! Ты зачем встала? Господин лекарь велел тебе отдыхать! — взволнованно воскликнула девушка и, обогнув Джэбрала, метнулась к подруге, чтобы поддержать её, не дать упасть.

— Ты нашла её, — выдохнула Лиша, и в этом вздохе было столько облегчения, что оно, казалось, заполнило всю комнату. Голос её был слабым, но удивительно красивым — будто даже в изнеможении в нём оставалась какая-то особая, нежная музыка.

— Конечно, нашла, — кивнула девушка и обернулась к Джэбралу. — Пожалуйста, положите её на кровать.

Он оторвал взгляд от Лиши и послушно направился к постели. Осторожно, стараясь не потревожить сон девочки, Джэбрал разомкнул тонкие ручонки, обнимавшие его шею, и бережно уложил Тессу на покрывало.

Девчушка что-то сонно пробормотала, причмокнула губами, повернулась на бок, подсунула ладошку под щёку — и снова погрузилась в глубокий, спокойный сон, где не было ни страха, ни одиночества.

— Спасибо вам, господин, — долетел до него тихий, слабый голос Лиши, в котором слышалась не просто благодарность, а что-то большее — будто он вернул ей частичку света в этом тёмном, тяжёлом мире.

Джэбрал обернулся. И даже сквозь пелену слабости, сквозь усталость, что гнула её к земле, Лиша смотрела на спящую дочь с такой теплотой и искренней любовью, что у него вдруг перехватило дыхание. Её глаза были того же насыщенного серого оттенка, что и у Тиссы — будто в них отражалось одно и то же небо, только в разное время дня.

Испугавшись собственных мыслей — слишком личных, слишком пронзительных, — Джэбрал резко опустил взгляд. И только тут заметил, что всё ещё сжимает в руке тот самый букетик: подвявшие цветы, поникшие головки, поблёкшие лепестки… жалкий, но такой важный дар, который Тисса собрала для матери.

— Вот, — тихо произнёс он, подходя ближе. — Это Тисса собрала для вас.

Лиша протянула дрожащую руку и приняла букетик. И пусть выглядел он, мягко говоря, печально — будто сам стыдился своей неказистости, — она не смогла сдержать тёплой, светлой улыбки. В этой улыбке было столько нежности, что она, казалось, могла бы согреть целую комнату. Но именно в этот миг силы окончательно покинули её: ноги подкосились, тело обмякло, и она начала оседать, словно из неё выдернули невидимую опору.

— Лиша! — вскрикнула её подруга, голос дрогнул от страха, но Джэбрал уже метнулся вперёд — быстрее, чем она успела сделать шаг.

Он подхватил Лишу на руки, будто она была не тяжелее ребёнка, и в несколько стремительных шагов вернулся к кровати. Осторожно, бережно уложил её рядом с дочерью. Тисса во сне чуть пошевелилась, прильнула щекой к плечу матери — и снова затихла, доверчиво и спокойно.

Девушка, чьего имени он так и не узнал, уже мчалась к ним с кувшином и мокрой тряпкой — торопилась положить её на лоб подруги, хоть как-то облегчить жар. Её движения были резкими, но в них чувствовалась выученная, почти отчаянная забота.

— Я позову лекаря, — коротко бросил Джэбрал, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам себя чувствовал. Не дожидаясь ответа, он стремительно вышел из комнаты, оставив за спиной тихий мир, где мать и дочь наконец-то снова были вместе — пусть даже одна из них едва держалась на краю сил.

***

Анна сидела за массивным столом, склонившись над пергаментом — она как раз дописывала письмо советнику Анаташу, и кончик пера выводил ровные, чёткие строки, будто каждое слово было взвешено и проверено на прочность. В этот миг в комнату скользнула Ферузе и, чуть склонив голову, впустила Джэбрала.

— Ты вернулся, — проговорила Повелительница, и в её голосе, сдержанном и ровном, всё же мелькнуло едва уловимое облегчение — будто с плеч упал ещё один тяжёлый камень.

Джэбрал склонился в приветствии — не в той небрежной полупоклоне, к которому она привыкла, а в почтительном, строгом жесте, где не было ни капли привычной дерзости.

Анна подняла взгляд, чуть нахмурилась, но тут же спрятала эту мимолётную тень за деловитой интонацией:

— Как обстоят дела в городе? Каково настроение людей?

Но прежде чем он успел ответить, Джэбрал вдруг остановился, будто споткнулся о собственные слова.

— Прошу простить меня, Повелительница, — начал он, и от этой непривычной вежливости в воздухе будто повеяло чем-то чужим, неловким. — Прежде чем начать отчёт, я хотел бы обратиться к вам с просьбой.

Анна замерла. Этот Джэбрал был ей незнаком. Она привыкла к его язвительности, граничащей с дерзостью, к тем насмешливым прозвищам, что он бросал ей, как камешки — то в шутку, то вскользь задевая. А теперь это «Повелительница», сказанное без тени иронии, резало слух своей неестественной правильностью.

Не только Анна заметила перемену. Чоксо, стоявший у окна, едва заметно приподнял бровь. Ферухе, уже собравшаяся было что-то сказать, прикусила язык и лишь тихо переглянулась с ним. В их взглядах читалось то же недоумение: что случилось с этим человеком, который всегда шёл напролом, не признавая ни рамок, ни церемоний?

— Я слушаю, — произнесла Анна, голос её прозвучал спокойно, но в этой тишине было напряжение натянутой струны.

— Одной из ваших гостий, Лише, плохо. Я хотел бы попросить вас отправить к ней вашего лекаря, господина Сайса, — сказал Джэбрал, и даже эта просьба прозвучала не как требование, а как почти робкая просьба — ещё одна деталь, выбивавшаяся из привычного образа.

Если просьба и удивила Анну, она не подала виду. Один короткий, выразительный взгляд — и понятливая Ферухе тут же метнулась прочь, шурша подолом, чтобы разыскать Сайса.

Анна откинулась на спинку стула и внимательно посмотрела на мужчину, застывшего перед ней. Джэбрал стоял непривычно прямо, непривычно серьёзно, будто сам пытался примерить на себя новую, тяжёлую роль. Они никогда не были близкими друзьями, но и такой холодной отстранённости между ними прежде не бывало. И именно это Анне не нравилось больше всего: будто между ними выросла тонкая, но прочная стена.

Повелительница вздохнула — тихо, устало, словно этот вздох вытянул из неё ещё немного сил. На мгновение она прикрыла глаза, чувствуя, как в висках нарастает тупая, ноющая боль — след напряжения, копившегося день за днём, капля за каплей.

— Джэбрал, не нужно, — проговорила она, голос звучал мягко, но в нём звенела сталь.

— Не нужно что, светлейшая? — не понял он, нахмурившись, будто пытался нащупать смысл там, где его не было.

— Не нужно строить из себя обиженного ребёнка, — открыла глаза Анна, и взгляд её стал прямым, без снисхождения, но и без жестокости. — Учись принимать и похвалу, и критику. Ты допустил ошибку. Серьёзную ошибку, которая затронула жизни сотен людей. Ты заигрался в богатого властелина, позабыв о самом главном — о том, что твоя главная обязанность — защищать людей. Но, — она подняла руку, не давая ему вставить ни слова, пока голос не прорвался сквозь обиду, — ты тоже был прав. Я не святая. И я тоже ошибаюсь. Но цена каждой нашей ошибки слишком высока. Вот что я хотела донести до тебя.

Джэбрал молчал. Он стоял, глядя в окно, где за стеклом медленно угасал день, и тени ложились на пол, будто пытаясь спрятать его от этого разговора. Анна чувствовала, как пульсирует боль в висках, но не позволяла себе даже поморщиться. Тяжёлый, глубокий вздох мужчины прозвучал в тишине комнаты почти оглушительно.

— Хорошо, — наконец произнёс он и, не спрашивая разрешения, опустился на диван — не вальяжно, как делал это раньше, а тяжело, будто ноги вдруг перестали держать.

Этот маленький, почти незаметный жест сказал Анне больше, чем любые слова: лёд тронулся. Напряжение, сковывавшее его плечи, чуть ослабло. И несмотря на усталость, на эту ноющую боль, на всю тяжесть дня, она тепло, искренне улыбнулась — так, как улыбаются тому, кто наконец перестал прятаться за броней.

— Я действительно облажался, — снова вздохнул он, и в этом признании не было ни бравады, ни попытки оправдаться. — И знаешь, неприятно, когда тебя тычут носом в собственную лужу, прелесть моя. Но ещё хуже от того, что…

Он замолчал, так и не сумев вытолкнуть из себя то, что терзало изнутри. Анна снова печально улыбнулась. Ей не нужно было слышать окончание фразы — она и так поняла всё, что он хотел сказать.

— Я знаю, Джэбрал, я знаю, — тихо проговорила Анна, и в этих словах не было ни упрёка, ни снисхождения — только глубокое, выстраданное понимание.

Джэбрал посмотрел на неё с неожиданной теплотой, будто впервые увидел не Повелительницу, облечённую властью, а просто женщину, на чьи плечи легла тяжесть целого мира. Сколько боли, вины и тихой печали пряталось в её взгляде — столько, что у него внутри что-то сжималось от этого безмолвного груза. Он не знал всей её истории, не знал тех тёмных троп, по которым ей пришлось пройти, но видел, как благодаря ей судьбы людей разворачивались к свету, как рушились оковы, как в глазах тех, кто уже не надеялся, снова загорался огонёк надежды. И всё это — её заслуга.

Анна опустила взгляд на бумаги, разбросанные по столу. Строки, выведенные её рукой, теперь казались ей сухими и незначительными по сравнению с тем, что творилось за пределами этих стен. Пальцы скользнули по краю пергамента, будто искали опору в чём-то привычном, материальном.

— Утром мы уезжаем, — наконец произнесла она, голос прозвучал ровно, без пафоса, как констатация неизбежного. Затем медленно подняла глаза, и в них уже не было прежней усталости — только холодная, собранная решимость. — У меня будет к тебе особое поручение.

***

Перед сном Анна решила заглянуть к своим подопечным — не из долга, а из тихой, почти материнской потребности убедиться, что ночь укрывает их бережно, без прорех. Дверь открыла Тереса. Едва завидев на пороге Повелительницу, девушка поспешно склонилась в низком, почти трепетном поклоне, будто боялась, что даже тень её дерзости оскорбит эту женщину.

— Светлейшая, — проговорила она, отступая в сторону и пряча в этом движении и почтение, и затаённую тревогу.

Анна ответила лёгкой улыбкой — не показной, не властной, а той, что согревает, как слабый, но верный огонёк в тёмной комнате. Она шагнула внутрь.

Лиша, лежавшая на кровати, попыталась приподняться, но застыла под одним-единственным жестом Повелительницы — спокойным, уверенным, не терпящим возражений.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Анна тихо, почти шёпотом: рядом, свернувшись клубочком, сладко посапывала Тисса, и нарушать её сон казалось почти кощунством.

— Всё хорошо, — так же негромко отозвалась Лиша. — Ваш лекарь — просто волшебник.

Анна снова улыбнулась, скользнув взглядом по мирно сопящей девочке. В этом безмятежном дыхании было столько хрупкой, драгоценной тишины, что на мгновение даже собственные тревоги показались ей мелкими и незначительными.

— Утром я покину Оттамору, — наконец произнесла она, и слова прозвучали не как объявление, а как осторожное прикосновение к чужой судьбе.

Тереса, стоявшая за её спиной, вдруг напряглась, будто кто-то дёрнул невидимую струну внутри неё. Она метнула тревожный взгляд на Лишу — словно искала в её лице подсказку, как теперь дышать.

— Вы можете остаться здесь, пока не окрепнете, — продолжила Анна, голос её звучал ровно, без пафоса, но в каждом слове чувствовалась твёрдость, за которой стояла ответственность. — А потом будете вольны сами решать: остаться или покинуть Оттамору. В любом случае властелин окажет вам помощь и гарантирует вашу безопасность.

— То есть… мы можем вернуться домой, в Иррилию? — проговорила Тереса, и в этом вопросе дрожала не просто надежда — в нём звенела целая жизнь, которую она пыталась собрать из осколков.

— Это ваш выбор, — ещё раз спокойно повторила Анна.

— Лиша, ты это слышала? — не удержавшись, Тереса порывисто подскочила к кровати, глаза её сияли, будто в них зажёгся маленький, нетерпеливый огонь.

Подруга улыбнулась ей в ответ, но улыбка вышла тонкой, как лёд на весеннем ручье: снаружи — ясная, а внутри — полная трещин. В её глазах не было той бурной радости, которую так отчаянно пыталась излучать Тереса. Анна, казалось, читала эти чувства без слов. Вернуться туда, где всё было разрушено, где каждый камень напоминал о потерянных, о тех, кого уже не обнять… Это не праздник — это испытание, в котором нужно заново учиться дышать.

Но, как она и сказала, этот выбор они должны сделать сами.

Повелительница повернулась, чтобы уйти, но у самого порога всё же остановилась. Не для того, чтобы добавить что-то важное, а чтобы оставить с ними не приказ, а тихий, почти домашний совет — как оставляют тёплый плед на плечах, когда за окном начинает холодать.

— Возможно, в скором времени в Иррилии начнётся война, — негромко добавила Анна уже с порога, и эти слова упали в тишину комнаты, как тяжёлый камень в спокойную воду — круги пошли, дрогнула гладь, и прежний покой уже не вернуть. — Поэтому, быть может, лучше немного переждать.

Девушки замерли, будто чьи-то невидимые руки вдруг стиснули им плечи, не давая шевельнуться. Они переглянулись — в этом взгляде мелькнуло что-то общее: растерянность, смешанная с тревогой, словно они вдруг увидели впереди не дорогу домой, а тёмный, изломанный путь, где каждый шаг грозит бедой. Их глаза, полные волнения, провожали закрывавшуюся за Повелительницей дверь, будто она уносила с собой не только голос Анны, но и последнюю уверенность в том, что всё будет хорошо.

Дверь тихо щёлкнула, вставая на место, и этот короткий звук прозвучал как черта, проведённая между «до» и «после». В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая, в которой теперь слышались не радость и надежда, а осторожные, едва уловимые шаги страха. Тереса медленно обернулась к Лише, будто искала в её взгляде хоть крупицу спокойствия, но нашла там лишь отражение собственной тревоги.

А за дверью, в длинных, пустынных коридорах, шаги Повелительницы растворялись в полумраке — она шла дальше, оставляя за собой не только слова, но и тяжесть чужого выбора, который теперь предстояло сделать этим двум измученным, но не сломленным девушкам.

***

В полумраке походного шатра, пропахшего кожей, пылью и холодным железом, генерал Ардэн Тадж держал в руках не просто карту — он держал судьбу целой земли. Здесь, в этом тесном, но священном для армии пространстве, рождались решения, от которых зависели тысячи жизней. Здесь сплетались в тугой узел стратегия и отчаяние, расчёт и ярость.

Дела шли тяжело. Военные столкновения вспыхивали то тут, то там, словно искры от сырого костра — частые, злые, но не дающие настоящего жара. Главенство металось от одного лагеря к другому, перекатывалось, как тяжёлый шар по неровной доске. Но аркахалонцы держались. Они не позволили врагу перешагнуть границу — ни на шаг, ни на пядь. Их упорство было сродни камню, который вода точит, но не может сдвинуть.

После череды боёв Ардэн пересмотрел изначальный план. Астаринцы шли в союзе с вакхалийцами — а последние славились как искусные всадники и непревзойдённые лучники, чьи стрелы находили цель даже в густом дыму. В чём‑то вакхалийцы напоминали варгалов — та же дикая, стремительная сила, та же звериная хватка в бою. Поэтому Ардэн перераспределил силы: аркахалонцам предстояло сдерживать астаринцев, а вакхалийцев взяли на себя варгалы под началом Руко Таша.

К тому же, несмотря на то что Левиния всё ещё зализывала раны после вторжения астаринцев и едва стояла на ногах, регент прислал подкрепление. Людей было немного, но в войне порой решает не количество, а тот самый лишний клинок, оказавшийся в нужный миг в нужном месте.

— Разведчики докладывают, что их силы в большей части собираются здесь и здесь, — докладывал один из командующих, водя пальцем по измятой карте.

— Видимо, они рассчитывают ударить одновременно с двух сторон, — добавил второй, хмуро щурясь, будто пытался разглядеть врага сквозь пергамент.

Ардэн молчал. Его взгляд скользил по линиям, изгибам рек, отметкам высот — по этой плоской, сухой схеме мира, в которой завтра могли погибнуть сотни.

— Пойдём на опережение, — наконец произнёс он, и голос его прозвучал как удар стального клинка о камень — чёткий, без дрожи. — Это наши земли. Мы знаем их лучше них. Нападём ночью. Войдем в их лагерь отсюда и отсюда, — он ткнул пальцем в карту, будто вонзал остриё в самое сердце вражеской позиции. — Выделимся на четыре группы. Выступим после заката. Батуш, Ураф и Гиёк — вы с правого фланга. Руко, ты обеспечишь нас разведчиками. Нужно убрать часовых.

Арган, стоявший чуть в стороне, внимательно осмотрел карту.

— Десятерых варгалов хватит, — спокойно произнёс он, голос его звучал так же ровно, как лезвие, проверенное на ногте.

Генерал коротко кивнул, принимая эту уверенность как щит. В этот миг в шатёр скользнул один из воинов — запылённый, с тяжёлым взглядом человека, привыкшего приносить вести, от которых сжимается сердце.

— Генерал, — он склонился в коротком поклоне. — Прибыло письмо из столицы.

Ардэн принял свиток. Пальцы его сомкнулись вокруг него, будто он пытался выжать из бумаги саму суть происходящего. Руко, стоявший ближе всех, единственный заметил, как в один миг изменилось лицо генерала: будто по нему пробежала тень, густая и холодная, как предрассветный туман. Пока остальные командиры продолжали обсуждать детали плана, Руко тихо подошёл к Ардэну.

— Что-то случилось в столице? — спросил он тихо, так, чтобы услышал только генерал.

Ардэн не ответил. Он развернул письмо, пробежал глазами строки — и вдруг сжал бумагу с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а пергамент захрустел, сдавленный, как горло в удушающем захвате. В его взгляде вспыхнула ярость — дикая, обжигающая, готовая сжечь всё вокруг.

В следующий миг он одним резким движением перевернул стол. Карты, чернильницы, глиняные фишки — всё полетело на пол, разлетаясь, как осколки разбитой надежды. Командующие в испуге отпрянули, глядя на своего генерала так, будто перед ними стоял не человек, а разбуженный вулкан.

Тяжело дыша, Ардэн швырнул в угол смятое письмо. Затем, не сказав ни слова, он резко развернулся и вышел, оставив за собой звенящую тишину и запах гари — будто в шатре только что пронеслась буря.

Пока командиры растерянно смотрели ему вслед, Руко наклонился и поднял брошенный свиток. Осторожно, чтобы не порвать и без того измученную бумагу, он расправил его, разглаживая пальцами каждую складку.

Письмо было от первого советника, айшира Анаташа. Весть начиналась спокойно: в столице всё под контролем, Дэниз Вейшад следит за порядком, никто не смеет нарушить мир, возведённый руками Повелительницы. Всё звучало ровно, уверенно, почти утешительно — вплоть до последней строки, которая ударила, как кинжал в спину:

«Повелительница Анна Баладжар покинула столицу в неизвестном направлении. Где она находится — никому неизвестно».

— Что там? — спросил один из командующих, голос его дрогнул, будто он уже догадывался, что ответ ему не понравится.

Руко Таш не ответил. Молча, с лицом, лишённым всяких эмоций, он бросил письмо в огонь. Пламя жадно лизнуло пергамент, и слова, которые могли бы изменить всё, обратились в пепел. Не оглядываясь, он вышел из шатра, оставив остальных наедине с их мыслями.

— Эти дикари ненормальные, — пробормотал один из командиров, нервно потирая шею.

— Они подчиняются только Повелительнице, — возразил другой, голос его звучал почти с уважением, смешанным со страхом. — Только она способна держать их в узде.

— Знаете, в такие моменты я думаю: хорошо, что мы на её стороне, — тихо произнёс третий, и в его словах не было бравады — только холодная, трезвая правда. — Сочувствую тем, кто идёт против неё.

Остальные молча кивнули. В их взглядах читалось одно и то же: это плохо. Очень плохо. Потому что когда исчезает тот, кто держит небо, оно начинает рушиться.

Глава 2

Шустрый заяц метнулся через тропу, мелькнул рыжим боком и тут же растворился в густой, непролазной зелени зарослей — будто его и не было, только сухие веточки хрустнули напоследок. Вскоре лес начал редеть, расступаться, обнажая простор, и всадники выехали на холм, поросший сочной, яркой травой, словно кто-то накинул на землю изумрудное покрывало. Вниз убегала узкая, извилистая тропка — тонкая жила, что тянулась прямиком к маленькой деревеньке, притаившейся в низине, будто пряталась от чужих глаз.

— Это деревня Алтика. Мы в Эрадасе, — произнёс Тавер, сверившись с потрёпанной картой, уголки которой давно истрепались от частых прикосновений.

Нина скривила свой хорошенький носик — так, будто почувствовала не свежий лесной воздух, а запах чего-то невыносимо неприятного.

— Надеюсь, у них есть постоялый двор с хорошей ванной. Я готова убить за ванну с горячей водой, — протянула она с усталой, но упрямой интонацией, в которой слышалась не просто усталость, а почти отчаяние.

Для неё это путешествие стало настоящей пыткой. Гаремный цветок, привыкший к шёлковым простыням, ароматным маслам и тёплой воде, она была совершенно не создана для долгих переходов верхом и ночёвок под открытым небом. И не упускала случая напомнить об этом каждому, кто готов был слушать. Особенно её мучило отсутствие нормальной ванны: чаще всего приходилось довольствоваться обтиранием влажной тряпкой и скупым умыванием у холодных ручьёв — и это терзало её куда сильнее, чем тряска в седле или жёсткая земля под спиной.

Анна устало вздохнула, будто этот разговор повторялся уже в сотый раз, и тихо, без раздражения, сказала:

— Я говорила уже много раз: никто из вас не обязан сопровождать меня. Вы можете вернуться домой в любой момент.

В ответ она услышала лишь сдержанное хмыканье и лёгкое фырканье — беззлобное, почти фамильярное. Никто из них и не думал её бросать.

— Ну уж нет, — решительно заявила Нина, словно отрезая любые попытки её переубедить. — Я не для того тащилась сюда, чтобы сейчас повернуть обратно.

— В деревне мы сможем узнать новости, — спокойно вставил Сайс, его голос прозвучал ровно, без лишних эмоций, но в нём чувствовалась практичная уверенность.

Анна кивнула. По всем правилам им стоило бы обойти деревушку стороной и двигаться дальше, строго по намеченному пути. Но запасы продовольствия таяли с каждым днём, а усталость уже не просто давала о себе знать — она сковывала движения, туманила мысли, ложилась на плечи тяжёлым плащом. Да и сама Анна не была исключением: в последнее время она всё чаще чувствовала, как земля будто слегка качается под ногами, а перед глазами на миг вспыхивают тёмные пятна. Головокружение накатывало волнами, и организм всё настойчивее требовал нормального отдыха — не просто короткого привала, а настоящей передышки: тёплой постели, тишины и покоя.

Больше всего ей хотелось услышать свежие вести. Эрадас граничил с Астарином, и люди здесь наверняка знали, что творится по ту сторону границы. Слухи, пересуды, обрывки новостей — всё это могло стать той самой ниточкой, за которую стоило потянуть.

И пусть это было лишь маленьким отступлением от плана, сейчас оно казалось не слабостью, а необходимостью. Даже не столько необходимостью, сколько тихой, почти стыдной надеждой: на горячую воду, на мягкую постель и на то, что хотя бы на одну ночь можно будет не быть Повелительницей, а просто уставшей женщиной, которой нужно немного тепла.

Где-то вдалеке прокатился глухой, тяжёлый раскат грома — будто где-то на краю мира кто-то с размаху ударил в огромный, потемневший от времени барабан. Анна обернулась к западу. Небо там хмурилось, наливаясь свинцовой тяжестью; ветер крепчал, гоня перед собой низкие, серые облака, похожие на усталых, измученных зверей. Буря надвигалась неумолимо, и лучше бы встретить её под крышей, а не на открытом склоне, где ветер сорвёт с тебя не только плащ, но и последние силы.

Глядя на это угрюмое небо, Анна вдруг вспомнила Ардэна — и сердце её сжалось, будто чья-то крепкая рука на миг стиснула его в тёплом, но тревожном кулаке. Как он там? Всё ли с ним хорошо? Знает ли он, что она покинула столицу? Скорее всего, знает. И наверняка сердится — ведь она ушла, не сказав ни слова, растворилась в дороге, как капля в реке. Но допускать мысль о том, что его уже могли сразить на поле боя, Анна не позволяла себе ни на миг. Ардэн не из тех, кто сдаётся. Он не сдастся даже самой смерти — будет спорить с ней до последнего вздоха, смотреть ей прямо в глаза и не отводить взгляда.

Ещё один раскат грома прокатился по небу, резкий и властный, и девушки невольно вздрогнули, будто этот звук хлестнул их по плечам. И странно было то, что, несмотря на по-прежнему яркое солнце, воздух вдруг стал зябким, колючим, пробирающим до костей. Ветер тянул с севера, холодный и настойчивый, словно пытался напомнить, что лето здесь — лишь короткая, робкая передышка. Нина и Ферухе поспешно поплотнее закутались в плащи, подтянули воротники к самым ушам. После солнечной, щедрой Аркахаллы этот северный край казался им почти нереальным — как будто они попали в чужую, суровую сказку, где даже солнце светит не для того, чтобы греть, а чтобы подчёркивать холод.

— Едем в деревню. Переждём грозу, — решительно произнесла Анна, голос её прозвучал твёрдо, без колебаний. — Говорить будем мы с Сайсом. Остальные помалкивают.

И, не дожидаясь ответа, она первой направила коня вниз по тропе, ведя отряд за собой.

Приказ был не прихотью, а холодной необходимостью. Анна и Сайс говорили на общем языке без всякого акцента — их речь не выдавала в них чужаков. Все остальные, даже стараясь звучать нейтрально, невольно выдавали себя аркахалонским говором: особой интонацией, чуть удлинёнными гласными, привычными оборотами, которые в этих краях сразу выдавали пришельцев. А Анна и Сайс были уроженцами Иррилии — и в этом заключалась их тихая, почти незаметная сила: умение сливаться с местностью, не привлекая лишнего внимания.

Тропа вилась вниз, уводя их прочь от открытого пространства, туда, где среди зелени пряталась деревня, обещавшая хотя бы краткий покой перед надвигающейся бурей. И пока ветер трепал плащи, а небо всё темнело, отряд двигался вперёд — не просто к укрытию, а к короткой передышке, где можно было на миг перестать быть Повелительницей, генералом, спутницей — и просто побыть человеком, которому хочется укрыться от грозы.

***

Хозяин постоялого двора — невысокий, лысый, но с пышной, огненно‑рыжей бородой, похожей на языки пламени, — с подозрением оглядывал кучку закутанных в плащи путников, что появились на пороге его заведения. Грихша, его младший сын, уже успел доложить: вышли из леса, шестеро на лошадях да ещё с огромной псиной. Вошли только пятеро — значит, один остался сторожить коней и собаку. В глазах хозяина это было хоть и крошечным, но плюсом: значит, уважают чужие порядки, не лезут напролом.

Деревня была невелика, но стояла на пересечении двух крупнейших трактов — а потому путники здесь бывали часто, и хозяин давно научился читать по лицам, кто перед ним: честный торговец, усталый паломник или лиходей, прячущий нож под полой. Но эти пятеро вызывали тревогу. Они вышли со стороны леса, за которым лежала Оттамора — край, о котором в округе говорили шёпотом и с опаской, край, что славился тёмными делишками и людьми, у которых совесть давно истёрлась до дыр. И потому зоркий взгляд хозяина скользил по путникам, выискивая малейший признак угрозы, гадая, что они принесли с собой: добро или худо.

— Здравствуйте, уважаемый. Будет ли у вас для нас сытный завтрак да тёплая постель? — с приветливой, чуть усталой улыбкой обратилась к нему светловолосая девушка.

Хозяин ещё раз медленно оглядел их, будто пытался разглядеть сквозь плащи и усталость то, что скрыто от чужих глаз.

— Будет, конечно, чего ж не быть-то? Вы почитай что одни гости у меня: кто уже ушёл, другие ещё не заселились, — проговорил он, крутя кончик бороды, словно вытягивая из этого жеста крупицу уверенности. — Да вот только будут ли у вас деньги для оплаты?

— Обижаете, уважаемый, — покачала головой девушка, и в голосе её не было ни обиды, ни резкости — только спокойная твёрдость. — Тогда можно нам завтрак посытнее, да комнаты с водой, чтобы искупаться можно было?

— Можно. Вот только воды для каждого слишком уж много уйдёт, — буркнул мужик и махнул рукой мальчишке, чтобы тот позвал жену: она у него была главной поварихой, и без её слова ни одна ложка не попадала в миску.

— Достаточно будет по бочке для мужчин и для женщин отдельно, — устало отозвалась девушка.

И в этот миг перед глазами у неё всё снова закружилось, мир на мгновение поплыл, и она пошатнулась. Сайс, стоявший рядом, тут же подхватил её под локоть, удержал, не дав упасть. Хозяин постоялого двора чуть отодвинулся, настороженно вглядываясь в Анну, будто боялся, что болезнь — как дым — может перетечь к нему через воздух.

— А вы, уважаемая, часом не больны? — прямо в лоб спросил он, не скрывая тревоги.

— Устала она просто. Дорога была длинная, — спокойно, без раздражения ответил Сайс, прикрывая Анну своим ровным, уверенным тоном.

Мужик поцокал языком, но, хоть и оставался настороженным, чашу с чистой водой протянул без всяких требований оплаты. Анна приняла её с искренней, тёплой благодарностью, и этот простой жест будто чуть-чуть растопил лёд между ними.

— И откуда ж вы, люди добрые, путь держите? — начал свой привычный, почти ритуальный допрос хозяин, краем глаза поглядывая на местных, что сидели за столом у окна, потягивая прохладное пиво и прислушиваясь к разговору.

Анна заметила эти быстрые, осторожные переглядывания. И вместо того чтобы прятаться за уклончивыми словами, лукаво улыбнулась — так, что в этой улыбке мелькнули и усталость, и хитринка, и готовность сыграть по правилам этого маленького, настороженного мира.

— Да вы и так уж знаете, что вышли мы из леса со стороны Оттаморы, — сказала она, наблюдая, как метнулся взгляд хозяина к конопатому мальчишке, который снова выглянул из кухни, будто хотел убедиться, что всё идёт как надо. — Меня Аннушкой кличут. Это брат мой младший — Сайс. Вот тот, что повыше, — Тавер, брат моего покойного мужа. С ним — его жена и сестра. А на улице, вместе с нашей собакой, старый друг семьи.

Она сделала короткую паузу, словно давая словам осесть, стать чуть более настоящими.

— Из бывших рабов мы. На деревню нашу напали, нас в плен угнали. Муж мой рабства не пережил. А мы вот дожили до того, как власть новая в те места пришла, рабам свободу дала. Вот мы и возвращаемся домой — в Иррилию. Путь туда держим. Через Астарин хотели пойти напрямик, да услышали, что там война идёт. Вот и решили обойти. Дальше, конечно, да целее будем. А там, может, где и останемся. Ведь деревню нашу спалили. Осталось ли хоть что-то — бог его знает…

Слова лились спокойно, будто она рассказывала не историю, а простую, будничную правду, которую каждый день носят с собой, как тяжёлый, но привычный мешок. И в этой простоте было что-то обезоруживающее: не попытка обмануть, а признание, что у них нет ничего, кроме этой правды — и пусть она горькая, пусть рваная, но она настоящая.

К концу этой на ходу придуманной истории Анну слушали уже все, кто был в зале, — и не только. Даже жена хозяина, позабыв про кипящие котлы и шипящие сковороды, вышла из кухни, вытирая слёзы краем передника. В другой руке она всё ещё сжимала куриную тушку, будто сама не замечала этого нелепого контраста: горестная история и будничное дело, сплетённые воедино.

Настроение в зале вмиг переменилось. Тяжёлый, настороженный воздух стал чуть легче, а взгляд хозяина, ещё недавно колючий и недоверчивый, теперь потеплел, смягчился. Анна не зря так долго и старательно расписывала их «тягости»: в Эрадасе рабство не просто не любили — его презирали, считали позором, пятном на земле. А ещё, упомянув Астарин, она ловко подбросила наживку, чтобы выудить свежие вести. И это сработало.

Хозяин без лишних слов поставил перед путниками ещё несколько чашек и разлил в них свежий, терпкий морс. Потом прикрикнул на жену, чтобы та наконец вернулась к стряпне, и на сына — чтобы тот поскорее организовал воду для гостей. В этом крике не было злобы, лишь привычная хозяйская строгость, за которой пряталась внезапно проснувшаяся забота.

— Да, несладко вам пришлось, — покачал головой хозяин, и в голосе его теперь звучало не подозрение, а искреннее сочувствие. — Мы тут слышали, что в богомерзкой Оттаморе сменился хозяин. Наконец-то за этими бандитами присмотр будет. Говорят, новый властелин там всех в узде держит.

— Та если бы, — отозвался один из местных, лениво потягивая пиво. — Я слышал, что он сам ничего не решает. Всем заправляет Повелительница Аркахаллы.

— Да ну, — не поверил второй, фыркнув с насмешливым недоверием. — Что этой девице до этих бандюганов?

— Так ведь она сама из рабынь будет, — вставил третий, спокойно и уверенно, будто говорил о чём-то само собой разумеющемся.

— Врешь! — снова прикрикнул второй.

— Да вот те крест! — обиженно воскликнул третий, прижимая руку к груди, словно клялся на собственной совести. — Мой шурин оттуда. Говорит, Повелительница рабыней во дворец попала. Стала женой сына Повелителя.

— Да не. Это она убила того повелителя, а новым своего мужа сделала.

— Не так всё было…

Голоса сплетались в гулкий, беспокойный хор, каждый тянул свою версию, и чем дальше, тем причудливее и абсурднее они становились. Анна молча пила морс, чувствуя, как тепло напитка понемногу разгоняет усталость. Её спутники слушали эти пересуды с жадным интересом, а на особо ярких моментах оборачивались к Повелительнице круглыми от изумления глазами — будто видели её впервые, будто только сейчас в полной мере осознали, какую женщину они сопровождают.

— Хватит! — рявкнул хозяин, обрывая этот поток домыслов, как обрывают слишком длинную, надоевшую песню. — Так это или нет — нам не ведомо. Но люди свою Повелительницу любят и уважают. А вы сами знаете, что заслужить любовь народа тяжело, а она это смогла. Значит, есть за что. У себя порядок навела получше, чем все повелители до этого, дикарей усмирила, Левинию под крыло взяла, Оттамору эту проклятую разогнала. Сильна Повелительница. Вот с такими дружбу водить должен царь наш. А он всё этому астаринцу в рот заглядывает…

Слова его прозвучали как приговор, тяжёлый и справедливый, и в зале повисла короткая, уважительная тишина.

— Кажется, у тебя есть фанаты и здесь, — едва слышно прошептал Сайс Анне на ухо, и в его шёпоте слышалась не насмешка, а тихая, почти семейная гордость.

Но Анна почти не слушала его. Всё её внимание было приковано к той самой оговорке хозяина — к словам о царе и астаринце. В груди шевельнулось что-то острое, тревожное.

— Так, значит, верно мы поступили, что не пошли в Астарин? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи.

Хозяин снова почесал бороду — этот жест уже стал почти ритуальным, будто так он вытаскивал из памяти самые важные слова.

— Верно. Там сейчас война, — проговорил он спокойно, но в этой простоте чувствовалась тяжесть правды. — Астаринец совсем от жадности обезумел. Погнал свои войска к границе Аркахаллы. В помощь ему пошли вакхалийцы, те, что сейчас в Иррилии. Да вот у Повелительницы тоже армия не дремлет. Отпор им дают. Вот недавно генералу её удалось подвинуть их дальше от границы.

Анна перевела дух, только сейчас заметив, что всё это время с силой сжимала чашку, будто пыталась удержать в ней не морс, а саму надежду. Пальцы побелели от напряжения, и, разжав их, она почувствовала, как возвращается ощущение реальности.

— Вот и говорю я, что с такими людьми дружбу водить надо, — подытожил хозяин, и в этих словах прозвучала не просто деревенская мудрость, а твёрдое, выстраданное убеждение, которое здесь, в этой простой комнате, казалось важнее любых дворцовых указов.

***

Перед сном Нина и Ферухе зашли в комнату к Анне. В воздухе витала неловкая, напряжённая тишина — будто все трое боялись спугнуть слова, которые вот-вот должны были прозвучать.

— Значит, дела у Ардэна идут хорошо… — Нина осторожно подбирала слова, будто ступала по тонкому льду. — Стоит ли нам продолжать путь?

Анна ответила без колебаний, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которую знали все, кто хоть раз видел её в деле:

— Я не отступлюсь от своего плана.

— Нет так нет, — как можно беззаботнее отмахнулась Нина, но в этом жесте сквозила натянутость: она пыталась скрыть беспокойство за бравадой.

Из открытого окна потянуло прохладой — свежий, чуть влажный воздух ворвался в комнату, словно хотел смыть усталость. Но вместо облегчения Анна снова почувствовала подступающую тошноту. Она шагнула к окну, жадно вдыхая прохладу, будто пыталась наполнить ею не лёгкие, а саму душу.

Ферухе, которая до этого что-то искала в сумке с вещами, вдруг замерла — так резко, будто налетела на невидимую стену. Нина заметила это и теперь не сводила с неё глаз, пытаясь прочесть в каждом движении разгадку. Ферухе резко обернулась к Анне, а потом, не сказав ни слова, метнулась к двери и выскользнула в коридор.

— Что это с ней? — удивлённо спросила Нина, переводя взгляд с двери на Анну.

Анна молча пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на догадку — горьковатое, осторожное, будто она боялась поверить.

Вскоре Ферухе вернулась, и следом за ней вошёл Сайс. Лицо девушки пылало от волнения, а лекарь выглядел непривычно задумчивым — словно нёс в себе тайну, слишком тяжёлую для обычных слов. Нина переводила взгляд с одного на другого, сгорая от любопытства.

— Анна, присядь, пожалуйста, — тихо, но твёрдо произнёс Сайс.

— Ферухе, зачем ты навела панику? Со мной всё хорошо. Просто усталость после дороги, — недовольным, чуть резковатым тоном отозвалась Повелительница, но всё же послушно опустилась на край кровати.

Сайс взял её за руку, чтобы послушать пульс, и пальцы его на мгновение сжались чуть крепче — не от силы, а от напряжения.

— Я буду задавать вопросы, а ты отвечай честно, пожалуйста, — он посмотрел Анне прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни намёка на снисхождение — только забота, острая, как лезвие. — Тошнота и головокружение начались с Оттаморы?

Анна хотела было снова отмахнуться, привычно спрятать слабость за гордостью, но встретила его взгляд — и не смогла солгать.

— Всё верно, — кивнула она, опустив ресницы.

— Нина, Феру, — Сайс обернулся к девушкам, — выйдите, пожалуйста.

Нина уже открыла рот, чтобы возразить, но Ферухе настойчиво потянула её к двери.

— Да что случилось, наконец? — не выдержала Нина, едва за ними закрылась дверь.

Ферухе тихо, почти шёпотом, произнесла:

— Красные дни Анны. Их нет.

Только теперь Нина поняла, что в руках у Ферухе были те самые тряпицы, которые женщины держат на случай таких дней. В её глазах вспыхнули изумление и робкая, почти стыдливая надежда.

До них долетел голос Анны — чуть дрожащий, упрямый:

— Это всего лишь случайность. Этого не может быть…

— Позволь мне убедиться в этом, — так же тихо, но с искренней, тёплой заботой ответил Сайс.

Девушки замерли у двери, крепко вцепившись друг в друга пальцами, будто только эта хватка не давала им рассыпаться от волнения. Именно такими их и застал Тавер.

— Что вы здесь делаете? — спросил он, нахмурившись.

Но Нина даже не взглянула на него.

— Ты думаешь, что…? — прошептала она, обращаясь только к Ферухе.

— Пусть Рохан благословит её, — ответила Ферухе, и голос её дрогнул от слёз. — Она как никто заслужила счастье.

Тавер переводил взгляд с одной на другую, чувствуя себя так, будто все вокруг говорят на незнакомом языке. Это незнание раздражало его, но он сдерживался.

Дверь открылась, и на пороге появился Сайс. Он аккуратно прикрыл её за собой, словно хотел удержать внутри ту самую тайну, которая только что родилась.

— Ну? Что? — набросились на него девушки.

— Да что такое? — уже не выдержал Тавер, голос его прозвучал чуть резче обычного.

— Феру оказалась права, — с нескрываемой радостью объявил Сайс, и даже его сдержанное лицо озарилось улыбкой.

Девушки бросились друг к другу, обнялись, смеясь и плача одновременно. Ферухе шептала молитвы Рохану, не скрывая слёз. Нина кинулась к Сайсу, крепко обняла его, а потом, не думая, обхватила и Тавера. Тот на мгновение замер, а потом механически обнял её в ответ, всё ещё не понимая, что происходит.

— Пойдём к ней! — рванулась Нина к двери.

— Постой, — остановил её Сайс. — Дай ей время свыкнуться с этой мыслью.

— Да, наверное, ты прав, — согласилась Нина, и в её согласии слышалось не разочарование, а уважение к той тишине, которая сейчас была нужна Анне.

— Кто-нибудь объяснит мне, в чём дело? — снова спросил Тавер, и теперь в его голосе звучало не раздражение, а искренняя просьба.

Сайс посмотрел на него с лёгкой, тёплой усмешкой.

— Наша Повелительница ждёт ребёнка.

Тавер застыл, переваривая эти слова. Потом изумлённо перевёл взгляд на Сайса, затем на Нину. Та улыбнулась и кивнула. На мгновение на его лице вспыхнула широкая, светлая улыбка, а затем брови сошлись в лёгком, привычном хмуром изгибе.

— Постойте, — сказал он, будто вдруг увидел подвох. — А кто отец?

Нина закатила глаза, а Ферухе тихонько рассмеялась.

— Ардэн, конечно. Кто же ещё? — ответила Нина.

Улыбка снова озарила лицо Тавера, на этот раз — ещё шире, ещё искреннее.

— Значит, наш Ардэн, хмурый генерал Ардэн Тадж, станет отцом?

Нина снова кивнула, и в этом кивке было столько тихой радости, что она, казалось, могла осветить весь этот тёмный коридор.

***

Пока за дверью звенел тихий, счастливый смех, пока друзья шептались, обнимались и шептали молитвы, сама Анна всё так же сидела на краю кровати — будто боялась пошевелиться, будто любое движение могло разрушить эту хрупкую, едва родившуюся правду.

Она не могла поверить, что под её сердцем растёт новая жизнь. Пальцы невольно легли на живот, но не в жесте гордости или предвкушения — а в осторожном, почти испуганном прикосновении, словно она пыталась нащупать то, во что ещё не смела поверить.

В памяти вдруг вспыхнул тот самый день — тот, что навсегда разделил её жизнь на «до» и «после». Трагичный, безжалостный, выжженный болью до самого дна. Тогда она потеряла первенца — и вместе с ним, казалось, потеряла и саму возможность когда‑либо снова испытать это тихое, сокровенное счастье. С тех пор Анна давно уже смирилась с этой пустотой. Она приняла её как неизбежность, как холодный, но твёрдый камень, на котором можно строить новую жизнь. И целиком, без остатка, посвятила себя другому: мести, долгу, служению государству — всему тому, что не требовало от неё быть слабой, не заставляло надеяться и бояться одновременно.

А теперь… теперь эта тишина внутри вдруг наполнилась чем‑то новым. Не криком, не торжеством — а тихим, едва уловимым трепетом, от которого становилось и радостно, и страшно.

«И что дальше?» — этот вопрос висел в воздухе, тяжёлый и простой, как камень на ладони.

Анна подняла взгляд на тёмное окно, где ночь уже окончательно вступила в свои права, и звёзды казались далёкими и равнодушными свидетелями её смятения. Впереди ждала не просто дорога — её путь теперь вёл сквозь войны, заговоры, чужие амбиции и собственную гордость. И теперь ей предстояло идти по нему не одной.

Мысль об Ардэне пришла сама собой — не как утешение, а как ещё одна грань этой новой реальности. Он узнает. И что он почувствует? Радость, смятение, страх за неё — или тяжесть ответственности, которую он всегда принимал как должное? Она не знала. Но впервые за долгое время в груди шевельнулось не только чувство долга, но и что‑то тёплое, живое — желание, чтобы он был рядом.

Тихие голоса за дверью вдруг стихли. Кто‑то осторожно постучал.

— Анна… можно? — прозвучал голос Нины, мягкий, но настойчивый.

Повелительница медленно опустила руку, выпрямилась, пытаясь вернуть себе привычную осанку. Но в этом движении уже не было прежней стальной отрешённости — в нём сквозила новая, пока ещё робкая решимость.

— Входи, — тихо сказала она, и в этом слове прозвучало не разрешение, а признание: да, жизнь меняется. Да, она готова принять это. Даже если пока ещё боится.

***

Утро разлилось по общему залу постоялого двора тёплым, рассеянным светом, будто само солнце старалось быть помягче, не слепить глаза. Вся компания уже собралась за столом, неспешно завтракала, а Анну никто не стал будить — после вчерашнего ей особенно нужен был покой. Да и с вечера к ней так никто и не зашёл: каждый будто боялся нарушить ту хрупкую тишину, в которой ей предстояло остаться наедине с новой, ещё непривычной правдой.

— Доброе утро, — прозвучал голос Повелительницы, спокойный, чуть приглушённый, как бывает, когда человек ещё не до конца проснулся, но уже готов встретить день.

— Доброе, — ответили ей нестройным хором, и в этом ответе слышалось не просто приветствие, а что-то большее: осторожное, бережное отношение, словно они боялись спугнуть её новым тоном.

Нина и Ферухе не смогли сдержать улыбок — они смотрели на подругу так, будто видели в ней не прежнюю Анну, твёрдую и неприступную, а кого-то нового, уязвимого и оттого ещё более дорогого. Тавер и Сайс держались сдержаннее: их лица оставались спокойными, почти бесстрастными, и казалось, будто всё их внимание поглощено завтраком. Но в этой сосредоточенности на еде было не равнодушие, а старание скрыть волнение, спрятать его за привычными действиями.

Когда хозяйка поставила перед Анной её порцию, Повелительница мягко придержала её руку.

— Пожалуйста, соберите нам еды с собой.

— Конечно, конечно, — с улыбкой отозвалась женщина, и в её добродушии не было ни капли наигранности: жители деревни и правда оказались на редкость отзывчивыми и общительными. Они искренне сочувствовали «несчастным путникам» и даже предлагали остаться здесь: мол, и жильё дадут, и работу подберут, стоит только захотеть. В их словах не было корысти — лишь простое человеческое желание помочь тем, кому пришлось нелегко.

— Мы едем обратно? — тихо спросила Нина, вглядываясь в лицо подруги, будто пыталась прочесть в нём хоть намёк на сомнение.

Анна молча ела, размеренно и сосредоточенно, словно сама эта рутина помогала ей держать чувства под контролем. Наконец она подняла глаза на Нину.

— Мы продолжим путь. И я устала в сотый раз повторять одно и то же: если кого-то что-то не устраивает, я вас не держу, — проговорила она хмуро и снова склонилась над тарелкой, будто хотела спрятаться за этим простым действием от всех вопросов и упрёков.

Нина и Ферухе озадаченно переглянулись. Сайс нахмурился, сдвинув брови, а Тавер отвернулся к окну, делая вид, что происходящее там — скользящие по стеклу солнечные блики, далёкие очертания холмов — интересует его куда больше, чем разговор за столом.

— Но разве теперь… — осторожно начала Ферухе, подбирая слова, словно ступала по тонкому льду.

Анна со стуком положила ложку на стол. Звук вышел неожиданно резким, гулким, будто удар маленького молоточка, и даже хозяин, выглянувший из кладовой, удивлённо приподнял брови, пытаясь понять, кто нарушил утреннюю тишину. Анна тут же виновато улыбнулась ему. Бородатый мужчина шутливо погрозил ей пальцем, словно выговаривая за излишнюю горячность, и снова скрылся в полумраке кладовой.

Повелительница повернулась к своим друзьям. Теперь в её взгляде не было и тени улыбки — только твёрдость, в которой чувствовалась не жестокость, а решимость, выкованная из боли и опыта.

— Несмотря на… — она запнулась, подбирая правильные слова, стараясь, чтобы они прозвучали не как оправдание, а как констатация факта. — На последние новости, я не намерена менять свои планы.

— Последние новости? — Нина не скрывала изумления, голос её дрожал от смеси тревоги и возмущения. — Анна, ты беременна! Это чудо, понимаешь? После трагедии с вашим с Одашем сыном ты и подумать не могла, что когда-нибудь снова сможешь зачать. А теперь ты собираешься рисковать жизнью этого ребёнка. Ради чего? Ради мести? Ты в своём уме вообще? Сайс, а ты почему молчишь?

— Говори тише. Люди могут услышать, на каком языке ты говоришь, — вместо ожидаемой поддержки резко шикнул на неё лекарь, и в его голосе слышалась не холодность, а страх — страх того, что чужие уши услышат слишком многое.

— Да плевать я хотела на них! — резко ответила Нина, и в этой вспышке было столько искренней, отчаянной заботы, что она казалась почти криком души. — Кто-то должен вразумить эту упрямую женщину! Разве ехать столько времени верхом на лошади, спать на сырой земле, мокнуть под дождём и жариться под палящим солнцем не вредно для беременной? И это не говоря уже о других опасностях — о разбойниках, о незнакомых царях, которые, возможно, с радостью сдадут нас королю Астарина!

— Конечно, это может навредить, — согласился Сайс, но тут же, поймав на себе тяжёлый, неподвижный взгляд Анны, поспешил добавить: — Но женщины Вакхалии всю беременность проводят именно в таких условиях — и рожают крепких, здоровых детей. В этом есть своя правда: выносливость — не слабость, а сила, закалённая жизнью.

В зале повисла тишина, густая и неловкая, словно все вдруг почувствовали, как хрупок этот момент, как легко можно было бы разрушить то, что Анна с таким трудом удерживала внутри себя — свою решимость, свою ответственность, свою готовность идти вперёд, несмотря ни на что.

Нина смотрела на Сайса, сощурив глаза так, будто пыталась разглядеть в нём не старого друга, а чужого, непонятного человека.

— Браво, Сайс, — покачав головой, процедила она, и в этом «браво» не было ни капли восхищения — только горькая насмешка.

— Нина, хватит, — твёрдо оборвала её Анна, голос прозвучал как щелчок кнута — коротко и безапелляционно. — Вопрос закрыт. Я не буду ничего менять.

— Да ты точно с ума сошла, — не унималась бывшая наложница, слова срывались с её губ, будто острые осколки. — Хорошо. Я уверена, что Ардэн уж точно сможет тебя вразумить. Он точно не станет сидеть сложа руки.

Нина сложила руки на груди и откинулась на спинку стула, словно каждое движение должно было подчеркнуть её уверенность. В мыслях она уже видела эту сцену: хмурый, суровый Ардэн, который, узнав обо всём, не станет слушать никаких доводов, просто возьмёт Анну за руку и уведёт прочь от этой безумной затеи. Старый вояка Ардэн будет отличным отцом — в этом Нина не сомневалась ни на миг. Хотя, признаться, ей до сих пор было странно представлять этого угрюмого генерала в роли заботливого родителя. Но она верила: он — единственный, кто способен пробиться сквозь эту непробиваемую броню упрямства, в которую Анна так старательно куталась.

Анна потянулась за стаканом с морсом, будто этот простой жест мог заслонить её от всех вопросов. Она двигалась спокойно, почти лениво, но что-то в её взгляде заставило Нину вдруг напрячься — какая-то тень, мелькнувшая на долю мгновения и тут же спрятавшаяся за привычной маской невозмутимости. И тут её осенило.

— Постой, — прошептала она, и голос её вдруг стал тише, но от этого только страшнее. — Только не говори, что ты не собираешься сообщать Ардэну о беременности!

Теперь на Анну смотрели все. Даже Тавер, который всё это время старательно делал вид, что его куда больше интересует узор на деревянной балке под потолком, чем их перепалка, резко обернулся, и в его взгляде читалось не любопытство, а тревога — та самая, что появляется, когда понимаешь: сейчас прозвучит что-то, способное всё перевернуть.

— Я никому ничего не собираюсь говорить, — спокойно, почти буднично произнесла Анна, подтверждая худшие опасения Нины.

— Но разве отец не генерал Тадж? — тихо, едва слышно спросила Ферухе, и тут же поймала на себе три возмущённых взгляда. Она растерянно пожала плечами. — Что?

Нина отвернулась от Ферухе, будто ей было невыносимо видеть эту невинную растерянность.

— Анна, я тебя не понимаю, — в её голосе уже не было злости — только усталость и обида, горькие, как пепел. — Ладно, ты не хочешь отказываться от встречи с царём, хочешь продолжать путь. Но почему ты не скажешь Ардэну о ребёнке?

— Хватит! — неожиданно громко, почти резко выкрикнула Анна, и этот голос, обычно такой ровный, вдруг прозвучал как раскат грома в тесной комнате. — Я повторяю в последний раз: ничего менять я не собираюсь, и ничего никому говорить — тоже. Забыли обо всём. Считайте, что это прямой приказ вашей Повелительницы. Если кого-то что-то не устраивает — уходите.

С этими словами она откинулась на спинку стула, скрестив руки, и на её лице застыла та самая маска, которую знали все: холодная, непроницаемая, словно высеченная из камня.

Вскочив со своего места, Нина шумно выдохнула, будто из неё разом вырвали весь воздух. Уперев руки в стол, она сердито смотрела на подругу, и в её глазах плескалась не просто обида — там была настоящая буря, готовая вот-вот прорваться наружу.

— А знаешь, что, Повелительница? Наверное, мне действительно лучше уйти, — прошипела она, и каждое слово было как удар.

— Дверь в той стороне, — холодно бросила Анна, коротким, небрежным жестом указав на выход.

Нина резко выдохнула сквозь стиснутые зубы, развернулась так резко, что стул с жалобным скрипом отъехал назад, и, не оглядываясь, выскользнула за дверь, оставив после себя звенящую тишину.

Ферухе замерла, переводя растерянный взгляд с закрытой двери на невозмутимо сидящую рядом Анну. Она не знала, что делать: броситься за подругой, попытаться что-то сказать или просто сидеть и ждать, когда эта ледяная маска наконец треснет. Её пальцы нервно теребили край платка, выдавая внутреннюю борьбу.

Сайс тихо опустил голову на руки, словно тяжесть этого разговора вдруг стала физически ощутимой, и теперь ему нужно было хоть на мгновение спрятаться от всех этих взглядов, от этой правды, от этой боли, которая расползалась по комнате, как тёмная вода.

***

Ферухе нашла Анну в комнате — та яростно запихивала вещи в дорожную сумку. Каждое движение было резким, злым, будто Анна хотела наказать не только упрямые складки ткани, но и саму судьбу, что так бесцеремонно вмешалась в её планы. Аркахалонке на мгновение даже стало жаль несчастную сумку: казалось, ещё немного — и грубая ткань просто лопнет под напором скомканных одежд.

Услышав за спиной осторожные шаги, Анна резко обернулась — в её взгляде уже горела готовность к обороне, будто она заранее знала, что сейчас начнётся новый раунд спора.

— Только не нужно всего этого, Феру, — сразу выставила она невидимый щит, голос звучал жёстко, почти грубо.

Ферухе тихо вздохнула и, не говоря ни слова, мягко, но уверенно забрала у неё сумку. Внутри вещи лежали так, словно их швыряли туда вслепую: скомканные, смятые, впихнутые кое‑как. Сумка казалась набитой до отказа, хотя туда не попало и половины того, что действительно понадобится в дороге. Ферухе вывернула всё обратно на кровать и принялась аккуратно, по одной, складывать вещи, разглаживая каждую складку, будто этим простым действием могла хоть немного успокоить бурю, бушевавшую в душе подруги.

— Почему вы все решили, что знаете, как будет лучше для меня? — не унималась Анна, начав мерить шагами небольшую комнату. Её шаги звучали глухо, размеренно, как удары молота по наковальне. — В конце концов, это моя жизнь… и мой ребёнок!

Произнеся последнее слово, Повелительница вдруг резко остановилась и удивлённо посмотрела на Ферухе — будто сама не ожидала, что оно сорвётся с её губ. Это было впервые со вчерашнего вечера, когда она вслух назвала то, что жило под её сердцем. В этом простом слове вдруг прозвучало не упрямство, не вызов, а тихое, осторожное признание: она наконец приняла этот факт, позволила ему занять своё место в реальности.

— Ты же знаешь, что всё это — забота, — спокойно, без упрёка произнесла Ферухе, продолжая своё дело. — Так мы показываем, что дорожим тобой и волнуемся.

Анна на мгновение замерла, а потом тихо выдохнула и опустила плечи, будто с них свалился тяжёлый, невидимый груз.

— Знаю, — прошептала она, и в этом признании слышалась не слабость, а редкая, почти болезненная искренность.

Ферухе отложила сумку и повернулась к Анне. В её глазах не было ни осуждения, ни давления — только тихая просьба понять.

— Тогда объясни, пожалуйста, — мягко попросила она. — Нина ведь права: твоя беременность — это дар богов. Почему вместо того, чтобы вернуться домой, туда, где безопасно, ты хочешь с головой нырнуть в самую бездну? Неужели жажда мести настолько крепка?

Анна подняла на неё свои синие глаза — и Ферухе вдруг увидела в них то, чего никогда прежде не замечала в своей Повелительнице: самый настоящий, ледяной, пронзительный страх. Чувство, которое, казалось, вообще не имело права существовать рядом с её стальной волей и непреклонной решимостью.

— Я не хочу, чтобы этот ребёнок повторил судьбу нашего с Одашем первенца, — произнесла Анна едва слышно, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она разрывала что-то внутри себя, чтобы выпустить эту правду наружу.

Ферухе замерла, а потом медленно выдохнула. Сердце её сжалось от острой, почти физической жалости и сочувствия. Теперь всё встало на свои места — она наконец поняла, что двигало Анной, какая тень гнала её вперёд, заставляя отвергать любую мысль о покое. Но в то же время…

— Тамиша больше никогда не посмеет повторить содеянное, — тихо, но твёрдо сказала Ферухе, вкладывая в эти слова всю свою уверенность. — Она уже заплатила за то, что сделала. И больше не сможет причинить тебе боль.

— Не Тамиша, так кто-то другой, — покачала головой Анна, и в этом жесте не было упрямства — лишь горькая, выжженная опытом уверенность.

— Мы не допустим этого, — твёрдо, почти с вызовом произнесла Ферухе, будто одной своей волей могла заслонить подругу от любой беды.

— Ты не понимаешь, — с жаром отозвалась Анна, и голос её дрогнул, выдавая ту самую внутреннюю бурю, которую она так старалась скрыть. — Ни ты, ни кто‑либо другой не в силах это изменить!

Она сжимала и разжимала кулаки, словно пыталась удержать в пальцах ускользающую надежду или, напротив, выжать из себя всю слабость, чтобы остаться только сталью и решимостью. Ферухе не стала её торопить, не стала подталкивать словами. Она просто стояла рядом — тихо, неподвижно, как скала, о которую разбиваются волны. И эта тишина была сейчас важнее любых утешений: она давала Анне право выговориться, не боясь, что её перебьют или не поймут.

— Когда Аджерхан убил мою семью, я дала клятву богам, — проговорила Анна, и слова её звучали не как исповедь, а как приговор, высеченный в камне. — Во что бы то ни стало я должна отомстить и вернуть свою страну. И, как ни странно, боги действительно откликнулись на мою просьбу… и одарили меня даром. Ты и сама знаешь: любой, кто даст мне божественную клятву, не сможет ослушаться.

Ферухе молча кивнула. Да, она знала. На руках и шеях всех приближённых Анны виднелись тонкие, едва заметные метки — следы той самой клятвы. Но в отличие от многих, эти люди давали её добровольно, зная все последствия до последнего вздоха. И никто из них ни разу не пожалел о своём выборе.

— Но вместе с даром они надели на меня оковы, — продолжила Анна, и теперь в её голосе слышалась не гордость, а тяжесть, которую она носила годами.

Под пристальным, напряжённым взглядом Ферухе она закатала рукав и обнажила левое предплечье. Затем вынула шпильку из волос — ту самую, что удерживала пряди в строгой причёске, — и с силой надавила острым концом на кожу. Так сильно, что выступила капля крови, тёмная и густая, словно смола.

Ферухе тихо вскрикнула и рванулась к подруге, чтобы остановить её, но в следующий миг замерла, будто налетела на невидимую стену. В том месте, куда пришёлся укол, внезапно вспыхнул яркий, золотистый свет — не обжигающий, но такой пронзительный, что на мгновение казалось, будто сама ткань реальности там истончилась. Свет вспыхнул и тут же погас, словно его и не было. Но удивление Ферухе вызвало не это мимолётное сияние, а то, что случилось потом.

На коже Анны проступил причудливый узор — тонкие, переплетающиеся линии, будто кто‑то вышил на её коже невидимую вязь. Узор был золотистым, ярким, почти живым, но с каждой секундой становился всё бледнее, пока не растворился совсем. А крошечная ранка на коже затянулась, словно её и не бывало, — не осталось ни следа, ни шрама, ни намёка на боль.

Ферухе застыла, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на предплечье Анны, будто пыталась запомнить каждую линию, каждый оттенок, чтобы потом убедиться: ей не померещилось.

— Я не знаю, почему моя метка отличается от вашей, — глухо произнесла Анна, по-прежнему не поднимая глаз. — И эта странная сила заживления работает только здесь, на этом месте. Но я точно знаю одно: это знак того, что боги следят за мной. Всегда. И если я хоть немного отклонюсь от своего пути — как было с Одашем и нашим сыном, — они жестоко напомнят мне об этом.

Она замолчала, и тишина в комнате стала густой, почти осязаемой. Ферухе ещё долго не могла собраться с мыслями. Перед её глазами всё ещё стоял этот золотистый узор, вспыхнувший и исчезнувший, как падающая звезда. Она всегда знала, что Анна — любимица богов, но никогда не догадывалась, какой ценой покупается эта «любовь». Теперь страхи и сомнения Анны стали ей до боли понятны. И ещё яснее стало то, почему, несмотря на все тревоги и новости, Анна стремилась закончить начатое — и сделать это как можно скорее.

— Ты всегда можешь рассчитывать на меня, — проговорила Ферухе, сжав кулаки так, что побелели костяшки, и посмотрела на Анну с той самой непоколебимой уверенностью, которая рождается не из слепой веры, а из преданности, проверенной годами. — Что бы ни случилось.

Анна ответила ей печальной, но тёплой улыбкой — улыбкой, в которой было столько благодарности, что она казалась почти болезненной.

— Но позволь спросить, — тихо, осторожно начала Ферухе, не решаясь нарушить хрупкое равновесие, но не в силах больше держать вопрос в себе. — Почему ты не хочешь сообщить эту новость генералу?

Анна медленно подошла к кровати и присела на самый краешек, будто ноги вдруг перестали её держать. Её взгляд устремился куда‑то вдаль, сквозь стены, сквозь время, туда, где жили воспоминания, слишком тяжёлые, чтобы носить их в себе каждый день.

— Ты помнишь, каким счастливым был Одаш, когда мы ждали сына? — спросила она, и голос её стал тише, мягче, почти шёпотом.

Ферухе кивнула, осторожно опускаясь рядом, словно боялась спугнуть эти воспоминания резким движением.

— А помнишь, как ему было больно, когда наш мальчик… — Анна запнулась, будто само слово могло снова разорвать ей сердце. — Он никогда не винил меня в случившемся. Ни разу. Но его взгляд с тех пор изменился. В нём поселилась тень, которую уже ничем не прогнать. Если и с этим ребёнком что‑то случится… я не хочу, чтобы Ардэн страдал так же. Не хочу снова увидеть этот взгляд.

Слезы тихо покатились по её щекам. Анна удивлённо коснулась мокрой кожи, будто только сейчас поняла, что плачет. Ферухе тут же обняла её, крепко, по‑сестрински, прижимая к себе, словно могла своим теплом заслонить её от всех бед.

— Всё будет хорошо, — тихо прошептала она, и в этих словах не было пустых обещаний — только вера, которую она изо всех сил старалась сделать крепкой, чтобы её хватило на двоих.

***

Нина бродила по полутёмной конюшне, бормоча себе под нос проклятия — тихие, яростные, сплетавшиеся в неразборчивую вязь слов. Она пыталась оседлать свою лошадь, но всё шло наперекосяк: то седло сползало вбок, то упряжь никак не хотела затягиваться, будто сама судьба дразнила её этой упрямой непослушностью. Бедная лошадь косилась на хозяйку шоколадным, почти обиженным взглядом, переминалась с ноги на ногу, но терпела — терпеливо и с достоинством, как умеют только благородные животные.

— Почему мне кажется, что слова «упёртая дура» относятся вовсе не к лошади? — прозвучал за спиной чуть насмешливый, но не злой голос Тавера.

В тот же миг седло, будто в подтверждение его слов, окончательно съехало в сторону и с глухим стуком рухнуло на землю, подняв лёгкое облачко пыли у ног Нины.

— Проклятье! — рыкнула она и, не сдержавшись, пнула упрямую вещь ногой.

Лошадь нервно забила копытом, будто хотела сказать: «Ну хватит уже!» Тавер тихо хмыкнул, мягко отодвинул Нину в сторону, поднял седло и принялся ловко, уверенно, без лишней суеты возиться с упряжью. У него всё получалось легко, будто само дело ложилось в руки, и уже через пару мгновений лошадь стояла готовая к дороге — спокойная, собранная, словно и не было всей этой суматохи.

Нина молча наблюдала за ним. Что-то в этих спокойных, уверенных движениях действовало на неё как тихая, невидимая вода, смывающая раздражение. Когда Тавер провёл ладонью по могучей шее лошади — медленно, ласково, по-хозяйски, — в груди у Нины вдруг шевельнулось что-то странное, тёплое и пугающее одновременно. Ей вдруг отчаянно захотелось почувствовать эту шершавую, сильную руку на своей коже — просто чтобы убедиться, что мир всё ещё твёрдый, настоящий, осязаемый. Испугавшись собственных мыслей, она резко встряхнула головой, прогоняя наваждение.

Тавер обернулся. Нина изо всех сил старалась выглядеть равнодушной, холодной, будто её вообще ничего не тревожит. Она молилась про себя, чтобы лицо не выдало ни одной из этих постыдных, сбивающих с толку мыслей.

— Почему ты так злишься? — спросил Тавер, не отводя взгляда. — Повелительница — взрослый человек. Она сама принимает решения. Под её властью — целые государства. И, прошу заметить, вполне процветающие. Ты что, не доверяешь ей?

— При чём здесь доверие? — резко бросила Нина, складывая руки на груди, словно этим жестом могла отгородиться не только от вопросов, но и от собственных чувств.

Весь её вид говорил: «Не лезь ко мне с разговорами, телохранитель». Но Тавер не отступил.

— И всё же? Почему?

Нина шумно выдохнула, опустила руки. Подойдя ближе, она положила ладонь рядом с рукой Тавера — на тёплую, гладкую шею лошади. Её рука рядом с его широкой, загрубевшей от битв и дорог ладонью казалась совсем маленькой, хрупкой, почти детской. И этот контраст неожиданно успокоил её, будто напомнил: рядом есть кто-то сильный, на кого можно опереться, даже если ты никогда в этом не признаешься.

— Ты говоришь: «Повелительница, управляющая государствами»… — проговорила она тихо, не глядя на Тавера. — Но для меня, для Феру, Сайса и Чоксо она значит куда больше. Она нам родная. Я до сих пор не знаю, почему в ту ночь не прошла мимо рабыни, сидевшей в темноте. Сколько их было до неё и сколько после… Но пройти мимо Анны я не смогла. И не понимаю, почему вообще заговорила с ней. Может, на то была воля богов? Может, они решили, что мы нужны друг другу? Так или иначе, это случилось. И когда я впервые заговорила с ней, я почувствовала родственную душу. Между нами возникла связь — крепкая, как стальной трос, который не разорвать. Любой из нас, не задумываясь, отдаст за неё жизнь. И она сделает то же самое ради нас. Мы волнуемся, переживаем, любим… Я люблю её. И потому мне невыносимо видеть, как она, гонясь за своей целью, теряет собственное счастье. Меня злит, что она всегда думает о ком-то другом, а не о себе. Злит, что, следуя этой своей клятве, она в конце концов потеряет себя… И вот в такие минуты я правда жалею, что в ту ночь не прошла мимо!

— Ты так не думаешь. И никогда не жалела, — вклинился в их разговор спокойный, чуть усталый голос Сайса.

Они оба обернулись. Сайс стоял в проёме двери, прислонившись плечом к деревянной балке. В его взгляде не было осуждения — только тихая, выстраданная мудрость человека, который слишком многое видел и потому не спешил судить чужие чувства.

Нина резко отпрянула от Тавера — так стремительно, будто сама испугалась той близости, что на мгновение возникла между ними. Для Тавера это стало тихим, почти незаметным разочарованием — он лишь чуть заметно нахмурился, но ничего не сказал. Сайс тем временем подошёл к лошадям Анны и Ферухе и принялся деловито готовить их к выезду: проверял подпруги, ощупывал ремни, будто искал в этих простых, механических движениях опору, чтобы не выдать, сколько всего крутится у него в голове.

— А ты откуда знаешь? — буркнула Нина, снова складывая руки на груди — этот жест уже стал для неё чем-то вроде доспеха.

— Знаю, и всё, — спокойно ответил Сайс, не поднимая глаз, будто и так было ясно, что спорить тут бесполезно. — Как знаю и то, что, несмотря на все свои крики, ты не повернёшь назад, а поедешь с нами.

— Ещё чего! — фыркнула она, но в этом фырканье уже не было прежней злости — скорее, упрямая попытка удержать хоть какую-то броню между собой и правдой, которую все и так видели.

Сайс закончил с лошадьми и обернулся. В его взгляде не было ни насмешки, ни упрёка — только усталость человека, который слишком много знает и потому не хочет лишний раз ранить словами.

— Я волнуюсь об Анне не меньше твоего, — произнёс он ровно, но в этой ровности слышалась тяжесть. — Как лекарь я против её затеи. Ей нужен покой, хорошее питание, отдых и как можно меньше стресса. Но как её близкий друг, почти брат, я поддержу её во всём.

— Ну конечно, — снова фыркнула Нина, но теперь в этом звуке сквозила не злость, а скорее обида на саму невозможность всё исправить.

— Не нужно осуждать и винить, — продолжил Сайс и направился к своей лошади, но на полпути снова остановился, будто слова не давали ему просто уйти в привычную рутину. — Хорошенько подумай: почему она не хочет возвращаться? Не потому ли, что в первую её беременность её отравили? Она потеряла дитя и сама едва не умерла.

— Такого больше не повторится, — тут же отозвалась Нина, выпалила эти слова, как щит, но в голосе не было той твёрдой уверенности, которую ей хотелось бы слышать самой. Как бы она ни отрицала, как бы ни клялась, что теперь всё будет иначе, риск всегда будет висеть над Анной, как остриё над натянутой нитью. Таков удел тех, кто стоит у власти — их бремя, их плата за большую силу.

— Как бы мы ни старались уберечь её от всех невзгод, самый страшный враг всегда будет оставаться рядом с ней, — Сайс снова обернулся к Нине и коснулся пальцем виска, словно показывая, где прячется настоящая опасность. — Этот враг живёт здесь. Это страх. Порой он бывает самым сильным и самым опасным из всех возможных врагов. Я был тем, кто нашёл её тогда… лежащую на полу, в луже собственной крови… Я понимаю и даже разделяю её страх.

Лекарь ненадолго замолчал, и тишина в конюшне стала густой, почти осязаемой. Нина и Тавер тоже хранили молчание. Тавер знал о той трагедии лишь по рассказам — в тот момент его ещё не было в Аркахалле, и потому он не мог ни добавить, ни опровергнуть, ни даже по-настоящему прочувствовать всю глубину той боли. Ему оставалось только стоять и слушать, чувствуя себя одновременно лишним и отчаянно нужным.

— К чему я веду, — Сайс встряхнул головой, словно сбрасывая с себя тяжёлые воспоминания, и голос его снова стал ровным, деловым, но от этого не менее искренним. — Вместо того чтобы сейчас ругаться с ней и выводить на негативные эмоции, лучше поддержать и помочь. Я не говорю, что нужно слепо следовать за ней в огонь. Но быть рядом и мягко, осторожно прикрыть, когда станет слишком жарко, — это мы точно в силах.

Когда в конюшню вошли Анна и Ферухе, все лошади уже стояли оседланные и готовые к дороге, а люди, собравшиеся здесь, хранили непривычную, собранную тишину. Казалось, что недавняя ссора растворилась, будто её и не было вовсе — не из-за забывчивости, а из-за того, что перед лицом общего пути мелкие обиды становились просто лишними.

— Едем, — коротко, без лишних слов приказала Анна, и в этом приказе не было ни резкости, ни гнева — только спокойная, выверенная решимость. — Чоксо и Луна нас заждались.

Все, не сговариваясь, сделали вид, что никакой ссоры и вовсе не было. Не потому, что забыли, а потому, что знали: впереди их ждёт нечто куда более серьёзное, чем собственные обиды. И сейчас важнее было держаться вместе.

***

Эрадос, столица царства Эрадараса, встретила путников сумерками, густыми и тяжёлыми, будто небо само решило набросить на город мокрый, серый плащ. Моросящий дождь лился без злобы, но с упорством — мелкие капли оседали на плащах, стекали по лицам, забирались за воротники, и в этом неприятном, липком холоде чувствовалась какая-то равнодушная, почти механическая враждебность большого города, не привыкшего к чужакам.

Заплатив страже положенную пошлину, группа въехала в город сквозь массивные ворота — громадные, из тёмного дерева, прошитые железными полосами так плотно, что казалось, сами доски уже не помнят, из чего они сделаны. Ворота глухо скрипнули, пропуская их внутрь, и этот скрип прозвучал как предупреждение: здесь чужие голоса звучат тише, а чужие планы — хрупче.

— Простите, уважаемый, а как нам проехать в заведение дядьки Солода? — спросила Анна у стражника, стоявшего у ворот.

Тавер бросил на неё короткий, настороженный взгляд и нахмурился. Он-то был уверен, что цель их приезда — личная встреча с царём, официальная аудиенция, протокол и все те громоздкие условности, которыми окружены правители. Но Анна, как всегда, шла своей дорогой, и у неё явно имелся какой-то иной, пока скрытый от всех план. Телохранитель перевёл взгляд на Чоксо, словно надеясь прочесть ответ в его бесстрастном лице, но напарник, как и следовало ожидать, не спешил ни объяснять, ни подсказывать. Со временем Тавер уже почти привык к этой своей роли — роли стороннего наблюдателя, которому доверяют лишь охранять спину, но не посвящают в замыслы.

— Это вы хорошо придумали, — добродушно отозвался полноватый стражник, поправляя кожаный нагрудник. — У дядьки Солода сейчас тепло, сухо и есть вкусный облепиховый чай. С ним не пропадёшь. А вы впервые в столице?

— Впервые, — спокойно подтвердила Анна, не моргнув глазом. — Сами мы не местные. У сестры на свадьбе были, вот и решили через столицу проехать. Там нам про это место и сказали.

Нина и Ферухе переглянулись с лёгким недоумением и плохо скрытым недовольством: Анна и стражник говорили не на общем языке, а на местном наречии, резком и певучем одновременно. Они не понимали ни слова и только изредка ловили отдельные интонации, по которым пытались угадать, о чём идёт речь. Сайс, заметив их растерянность, тихонько, почти шёпотом, переводил им отдельные фразы, стараясь не привлекать лишнего внимания.

— Это да, столицу хоть раз да посетить надо, — снова покивал стражник и, не отказывая себе в удовольствии поболтать, подробно объяснил, как добраться до таверны дядьки Солода. Напоследок он кивнул в сторону Луны и добавил уже с отеческой заботой:

— Занятная у вас собачка. Но вы бы её на поводок привязали. У нас за бродячими псами следят строго, отлавливают и уводят. Не хотелось бы, чтобы такую красавицу забрали.

— Спасибо, что предупредили, — искренне поблагодарила Анна, и в её голосе прозвучала не просто вежливость, а настоящая благодарность человеку, который хоть немного облегчил им путь в этом чужом, неприветливом городе.

Стражник довольно улыбнулся, поглаживая длинные, закрученные усы, и, махнув на прощание рукой, скрылся в сторожевой будке, где уже пахло горячим чаем и сырыми дровами.

Чоксо молча достал из сумки ремень и кусок верёвки. С этим нехитрым скарбом он направился к Луне. Волчица сразу поняла, что вакхалиец идёт к ней не играть и не гладить по загривку. Её янтарные глаза настороженно сузились, она начала тихонько пятиться, не отводя взгляда, будто пыталась просчитать, в какой момент он сделает резкий выпад.

Когда Чоксо одним быстрым, точным движением накинул на её шею ремень, Луна недовольно зарычала, низко наклонив голову, и замотала мордой, пытаясь сбросить эту унизительную упряжь. Поняв, что так просто избавиться от ремня не выйдет, она сменила тактику: рык стал глубже, злее, почти утробным, она опустила голову ещё ниже и обнажила клыки, глядя на Чоксо с той самой холодной яростью, которая бывает только у зверей, защищающих свою свободу.

Вакхалиец смотрел на неё, чуть прищурившись, но не делал ни единого лишнего жеста и не произносил ни слова. В этом молчании было что-то древнее, первобытное — будто два хищника замерли друг против друга, проверяя, кто первым отведёт взгляд. Остальные стояли чуть поодаль и с напряжённым любопытством наблюдали за этим молчаливым противостоянием, в котором решалось не просто, удастся ли привязать волчицу, а кто здесь сильнее духом.

— Луна, — одного этого слова, тихого, но твёрдого, оказалось достаточно, чтобы волчица тут же опустила вздыбленную шерсть и расслабилась. Она перевела на Анну взгляд, полный укоризны и почти человеческой обиды, будто хотела сказать: «Ну вот зачем ты позволяешь с собой так обращаться?»

— Ну-ну, девочка моя, так надо. Потерпи немного, — мягко проговорила Анна, и в её голосе звучало не приказание, а просьба, обращённая к близкому существу.

Луна ещё немного поворчала — скорее для вида, чтобы сохранить достоинство, чем от настоящей злости, — и безропотно позволила Чоксо повести себя дальше. Но сдаваться просто так она, конечно, не собиралась. Когда они поравнялись с широкой, мутной лужей, волчица вдруг резко прыгнула в неё, взметнув целый фонтан грязной воды и брызг, которые с ног до головы окатили вакхалийца.

Свита Повелительницы не выдержала — раздался дружный смех, искренний, тёплый, разгонявший промозглую сырость вечера. Сама Луна, довольная своей маленькой местью, спокойно пошла дальше, будто ничего особенного и не случилось, а этот мокрый спектакль был всего лишь частью её законных прав.

Когда Чоксо, уже изрядно перепачканный, снова взгромоздился на лошадь, отряд двинулся дальше. Стражник так подробно растолковал дорогу, что нужное место они отыскали быстро, не плутая по тёмным, петляющим переулкам.

Таверна «У дядьки Солода» манила к себе, как маяк в ненастную ночь: из окон лился яркий, золотистый свет, а по улице плыли такие густые, аппетитные запахи, что у всех невольно заурчало в животах. Казалось, сама таверна шептала: «Заходите, здесь тепло, здесь сытно, здесь можно хоть ненадолго забыть о дороге».

Оставив коней под присмотром Луны — та уселась неподалёку, гордо и внимательно оглядывая округу, словно брала на себя обязанности стража, — компания вошла внутрь.

Внутри таверна оказалась удивительно похожей на ту, где они останавливались раньше: те же грубоватые, но добротные столы, те же лавки, сколоченные на совесть. Даже хозяин за стойкой напоминал прежнего — такой же крепкий, с живыми глазами и лёгкой усмешкой, будто знал какую-то приятную тайну. Но запахи здесь были особенные: к тёплому аромату печёного хлеба примешивался густой дух жареного мяса, пряных трав и чего-то ещё, домашнего, уютного. Неудивительно, что зал был почти полон: люди сидели тесно, разговаривали негромко, смеялись вполголоса, и в этом шуме чувствовалась особая сплочённость тех, кто ищет укрытия от непогоды.

Ещё одним приятным открытием стала чистота: пусть мебель и не блистала роскошью, но всё было опрятным, выскобленным, будто хозяин лично следил за каждой доской.

Компания разделилась. Пока Тавер, Сайс, Нина и Ферухе с трудом отыскали едва ли не последний свободный столик и расселись, стараясь не мешать соседям, Анна вместе с Чоксо направилась прямиком к хозяину.

— Доброго вечера, — приветливо сказала Анна.

— И вам не хворать, сударыня, — весело отозвался мужчина, но в его улыбке мелькнуло что-то осторожное, едва уловимое.

— Чем вы можете согреть нас? — спросила Повелительница, стараясь говорить просто, без намёка на власть, чтобы не спугнуть эту уютную, почти домашнюю атмосферу.

К её удивлению, после этих слов лицо хозяина будто слегка потемнело, улыбка сползла, и он стал сдержаннее. Анна переглянулась с Чоксо: они говорили на общем языке, и вакхалиец всё понимал, но, как и она, не мог взять в толк, что именно так резко изменило настроение мужчины.

— Есть сливовица и пиво, есть облепиховый чай, куриный бульон как раз подоспел, — перечислил хозяин, и теперь в его голосе звучала не радушие, а какая-то сухая готовность обслужить, не более.

— Первое нам не надо, а вот чай и бульон — самое то. И хлеб свежий есть? А то запахи у вас с ума сводят, — проговорила Анна, и в подтверждение её слов желудок громко, почти виновато заурчал.

Едва она уточнила, что алкоголя им не нужно, лицо хозяина снова просветлело, будто с него сняли невидимую тяжесть. Анна отметила это про себя: похоже, ему было важно именно это.

— Есть, конечно, — снова заулыбался он уже искренне. — И жареная свинина тоже.

Пока Анна договаривалась о заказе, Чоксо негромко и внимательно осматривал зал, скользя взглядом по лицам, по тому, как люди сидят, о чём шепчутся, кто смотрит в их сторону, а кто старательно делает вид, что не замечает новых гостей.

Заказ ушёл на кухню, а в руки Анны легла чашка с горячим, ароматным чаем. Он и правда оказался необыкновенно вкусным — не зря стражник хвалил дядьку Солода.

— Ох и вкусный у вас чай, дядька Солод, — с искренним удовольствием похвалила Анна.

— А то! У дядьки Солода всё вкусно, — беззлобно, по-хозяйски похвастался тот.

— А ещё я слышала, что дядька Солод может найти любого человека в городе, — небрежно, будто между делом, обронила Повелительница. Это и было главной причиной, по которой они пришли именно сюда.

— Смотря кто говорит, — коротко отозвался хозяин.

На первый взгляд, в его поведении ничего не изменилось: тот же лёгкий прищур, та же привычная улыбка. Но острый взгляд Анны не пропустил мелькнувшую в его глазах настороженность. Не простой человек этот дядька Солод, ох не простой…

— Добрые люди говорят, — произнесла Анна условную фразу, тихую, но значимую.

— Имя, — просто и без лишних слов сказал мужчина.

Анна достала из сумки небольшой лист бумаги и протянула ему. Хозяин взял его, быстро пробежал глазами и тут же куда-то направился, на ходу бросив листок в огонь. Пламя жадно лизнуло бумагу, и она исчезла, будто её и не было.

Анна и Чоксо, прихватив свои чашки, вернулись к остальным за стол.

— Я так понимаю, мне снова никто ничего не объяснит? — ворчливо, но без настоящей обиды проворчал Тавер.

— Какой смышлёный мальчик, — поддразнила его Нина, отсалютовав чашкой с чаем.

Между советницей и телохранителем тут же завязался шутливый спор, а Ферухе, как всегда, пыталась их примирить, мягко урезонивая обоих. Анна же сидела чуть в стороне, молча наслаждаясь горячим чаем и редкой минутой, когда можно было просто быть, не принимая решений, не отдавая приказов, не взвешивая каждое слово.

Вскоре им принесли заказ, и все, забыв про споры и тревоги, принялись за еду. В этот миг даже будущее казалось не таким пугающим, а дорога — чуть менее длинной.

Где‑то спустя час в зал вошёл ещё один посетитель. В нём не было ничего примечательного — такой же промокший до нитки путник, как и все, кто искал укрытия от дождя. Он стряхнул с одежды капли, но капюшон не снял — тот по-прежнему скрывал лицо, отбрасывая глубокую тень. Незнакомец направился прямиком к стойке, где стоял хозяин таверны.

Из‑за этого капюшона невозможно было даже угадать, мужчина это или женщина. По очертаниям фигуры казалось, что всё‑таки мужчина, хотя Анна прекрасно знала: в Аркахалле встречались женщины, чьи плечи и стать могли затмить многих воинов.

Перекинувшись с дядькой Солодом парой коротких фраз, незнакомец развернулся и пошёл прямо к столику, за которым сидела Анна со своей свитой. Мужчины в их компании тут же подобрались, движения стали тише, незаметнее — и в то же время каждый из них едва ощутимо положил руку на рукоять оружия.

Незнакомец замер у их стола. Анна, которую тепло еды и чая почти убаюкало, медленно подняла на него сонные, но мгновенно прояснившиеся глаза.

— Погода нынче шутить изволит, — прозвучал из‑под капюшона низкий, чуть хрипловатый голос.

— Шутки природы, — спокойно ответила Анна, будто это была самая обычная беседа двух усталых путников.

— Идите за мной, — буркнул он и тут же развернулся, двинувшись к выходу. Он даже не обернулся, чтобы проверить, последуют ли за ним, — будто заранее знал, что так и будет.

И Анна, а следом за ней и вся её свита, послушно поднялись и пошли за ним. У самых дверей Повелительница на мгновение задержалась и обернулась. Дядька Солод, стоявший у стойки, едва заметно улыбнулся и кивнул ей на прощание. «Хваткий и умелый человек, — мелькнуло у Анны в голове. — С таким я бы с удовольствием работала».

Незнакомец ждал их у коновязи. Не говоря ни слова, он отвязал одну из лошадей и с ловкостью, выдававшей в нём опытного наездника, ласточкой взлетел в седло. Замерев, он молча наблюдал, как Анна и её люди рассаживаются по своим лошадям. Но вот чего он точно не ожидал, так это того, что огромная, перепачканная грязью зверюга, привязанная неподалёку, тоже принадлежит этой компании.

— Что это ещё за тварь? Обязательно тащить её с собой? — рявкнул мужчина, а потом, отвернувшись, пробормотал куда‑то в сторону, уже тише: — Мало того, что пришлось тащиться за ними посреди ночи под дождём, так ещё и это…

— Как ваше имя? — спокойно спросила Нина, будто не замечая его раздражения.

Мужчина резко обернулся.

— Моё имя не должно тебя волновать, — грубо отрезал он.

— Потише, парень, не нужно нарываться на неприятности, — тут же осадил его Тавер, голос его звучал ровно, но в этой ровности слышалась сталь.

— Ты явно пожалеешь о своих словах, когда узнаешь, кто перед тобой, — тихо, почти шёпотом добавил Сайс, но все всё равно услышали.

— Мне плевать, — буркнул незнакомец, хотя в голосе его уже не было прежней уверенности.

— А зря, — с лёгкой усмешкой протянула Нина.

— Довольно, — жёстко оборвала перепалку Анна. Её голос прозвучал как щелчок бича — коротко, властно, не терпящий возражений. — Присутствие «собаки» не обсуждается. Делай то, что тебе приказали.

Тон Повелительницы был таким, что сопровождающий больше не решился спорить. Он лишь дёрнул поводья, и его лошадь двинулась вперёд, унося всадника в темноту, туда, куда ему было велено вести этот отряд.

***

Сопровождающий привёл их к массивному каменному особняку — громаде, чьи очертания тонули в ночной тьме и серой пелене дождя. Разглядеть детали здания не было ни малейшей возможности: непогода скрадывала линии, прятала резьбу, сглаживала углы, превращая дом в угрюмый монолит. Да и подъехали они не к парадному входу, а к задним воротам — тем, что предназначались для слуг и подвоза припасов. Так что ни названия улицы, ни даже характера района разглядеть не удалось.

Проводник, будто нарочно, вёл их самыми запутанными тропами: по тёмным закоулкам, мимо глухих заборов, через узкие проходы, где едва разминулись бы две повозки. Казалось, он специально старался, чтобы никто не смог запомнить дорогу — то ли из осторожности, то ли в отместку за прежние стычки. В итоге местность слилась в сплошную череду размытых теней, и даже Чоксо, обычно безошибочно считывавший пространство, лишь хмурился, не в силах составить в голове хоть сколько‑нибудь ясную карту.

— Лошадей оставьте здесь, — буркнул проводник, первым спешившись и заводя своего коня в одноэтажное строение неподалёку.

Как и следовало ожидать, это оказалась конюшня — просторная, ухоженная, рассчитанная на добрый десяток лошадей. Внутри было сухо, чисто, пахло сеном и конским потом, но без той затхлости, что бывает в запущенных местах. Видно было, что работники не ленятся: пол подметён, стойла вычищены, кормушки полны. Чоксо обвёл помещение одобрительным взглядом — в таких местах сразу видно, как здесь относятся к животным.

— Идёмте, вас уже ждут, — снова буркнул проводник, когда остальные, спешившись, с любопытством оглядывались по сторонам. — И эту свою собаку лучше оставьте тут.

— Кажется, я уже озвучила решение по этому поводу, — строго, без тени сомнения произнесла Анна.

— Вы собираетесь тащить эту зверюгу в дом?! — не выдержал мужчина, голос его сорвался на резкий, почти испуганный тон.

Луна тут же отозвалась низким, утробным рыком. Она медленно, без лишней суеты надвинулась на проводника, и в этом движении не было угрозы ради угрозы — только холодная, расчётливая готовность действовать. Мужчина попятился, инстинктивно хватаясь за меч, висевший под плащом.

— Только попробуй — и она тут же вцепится в твоё горло, — спокойно, почти буднично предупредил Тавер. — Если мой клинок не достанет тебя первым.

Мужчина замер, метнув быстрый взгляд на телохранителя. Но если Тавер внушал опасение, то Луна пугала по-настоящему — в её янтарных глазах читалась абсолютная, звериная решимость.

Из‑за спины Тавера вышла Анна. Не торопясь, без показной храбрости, она подошла прямо к Луне и положила ладонь на огромную голову волчицы. Маленькая рука Повелительницы почти утонула в густой шерсти, но в этом жесте была такая уверенность, что даже воздух вокруг будто стал тише.

— Нас, кажется, уже ждут, — мягко, но твёрдо напомнила она.

Под её ладонью Луна мгновенно успокоилась — шерсть перестала топорщиться, рык стих, хотя взгляд по-прежнему не отпускал проводника. Тот нервно сглотнул. Поворачиваться к этому зверю спиной было откровенно страшно, но и стоять столбом дольше было нельзя. Собравшись с духом, он всё же развернулся и, стараясь не делать резких движений, повёл их дальше.

Едва вся компания переступила порог и оказалась в просторном холле особняка, как с лестницы, ведущей на второй этаж, раздался звонкий, радостный крик:

— Госпожа!

Анна с лёгкой улыбкой наблюдала, как по ступеням стремительно сбегает красивая девушка в дорогом платье — лёгкая, стремительная, будто сама радость обрела форму. Не сбавляя скорости, она бросилась к Повелительнице и заключила её в объятия, на мгновение забыв обо всех церемониях. Анна обняла её в ответ, крепко, по‑родственному.

Но тут же девушка, словно опомнившись, резко отскочила назад и низко, почти до пола, поклонилась.

— Приветствую вас, светлейшая.

Проводник, наблюдавший эту сцену, застыл, будто наткнувшись на невидимую стену. В его глазах читалось неподдельное изумление: он никак не ожидал, что хозяйка этого дома — женщина, явно знатная и влиятельная, — будет так искренне, так безоглядно радоваться этим людям и почтительно склоняться перед Анной.

— А я ведь говорила, — тихо, с насмешливой улыбкой протянула Нина, глядя на него с почти дружеской издёвкой. Затем она повернулась к хозяйке дома и, чуть склонив голову, спросила: — Милая, скажи, где ты такого негодяя себе нашла?

— Наставница, вы о чём? — удивлённо спросила девушка, в её голосе скользнуло лёгкое замешательство, будто она пыталась нащупать связь между сказанным и тем, что происходило вокруг.

— Да так, пустяки, — махнула рукой бывшая наложница, словно отгоняя назойливую мысль, и в этом небрежном жесте промелькнула тень какой‑то давней, не до конца забытой истории.

Девушка опустила взгляд — и тут же её лицо озарилось тихой, почти трепетной улыбкой: перед ней стояла Луна, перепачканная дорожной грязью, но по‑прежнему величественная.

— Позволите, светлейшая? — тихо спросила она, будто испрашивая дозволения на что‑то очень личное.

— Конечно, — тёплой, искренней улыбкой ответила Анна.

Не обращая внимания ни на дорогое платье, ни на грязь, облепившую волчицу, девушка опустилась на колени прямо на каменный пол и крепко обняла зверя, прижимаясь к её боку, а потом склонилась к уху и стала что‑то тихо шептать — слова, которых никто не мог разобрать, но в которых слышалась вся нежность мира. Луна, поначалу чуть насторожённая, постепенно расслабилась; её шерсть перестала топорщиться, а чёрный бархатный нос гордо задрался вверх, будто она принимала эту любовь как должное, но всё равно была ей рада.

— Ох, что же это я! — вдруг спохватилась девушка, резко вскочила на ноги, и в её движениях снова появилась та стремительность, с которой она сбегала по лестнице. — Вы же с дороги, наверняка устали, промокли до нитки! Скорее идите за мной — я провожу вас туда, где вы сможете отдохнуть. Баню уже растопили, там тепло и пар такой, что любая усталость слетает, как старая кожа.

— Баню нельзя! — резко, почти отрывисто бросил Сайс, и в его голосе прозвучала не властность, а тревога человека, который слишком хорошо знает цену чужой слабости.

Девушка удивлённо обернулась, в её глазах мелькнуло непонимание.

— Вернее… мы с удовольствием попаримся, — уже мягче, стараясь сгладить резкость, пояснил лекарь. — Но госпоже лучше обычную ванну — с тёплой, не горячей водой. Иначе из‑за переутомления у неё может пойти кровь носом. Это не каприз, а простая осторожность.

— Ох, конечно, конечно, — поспешно закивала девушка, будто укоряя себя за то, что не подумала об этом раньше. — Стеран! — крикнула она, обращаясь к проводнику, и голос её вдруг стал властным, совсем не похожим на тот, каким она только что шептала Луне. — Отнеси воды в ванную гостевой комнаты. Скорее! Чего застыл?

Стеран, которого только теперь все узнали по имени, запоздало кивнул и метнулся прочь, растворяясь в полумраке коридора.

Ирида повела их дальше, и её шаги теперь звучали твёрже — в них появилась хозяйская уверенность женщины, которая отвечает за свой дом и тех, кто в нём оказался.

— Игнисс… — начала было Нина, но осеклась.

— Здесь меня зовут Ирида, — с лёгкой улыбкой поправила хозяйка дома, и в этой улыбке не было обиды — лишь мягкая просьба не тревожить старые имена.

— Ах да, прости, Ирида, — тут же подхватила Нина, и в её интонации прозвучала искренность, лишённая всякого лукавства. — А чей это дом?

— Мой и моего мужа, — просто ответила Ирида, будто этим коротким ответом снимала все лишние вопросы.

Нина и Ферухе обменялись быстрыми, понимающими взглядами — в них читалось: «Теперь многое становится на свои места». А вот Тавер по-прежнему ничего не понимал. У него мелькали кое‑какие догадки, смутные, как тени на стене, но озвучивать их он не спешил: сперва нужно было убедиться, что это не просто игра воображения.

Ирида привела их на второй этаж, где располагались гостевые спальни — просторные, с высокими потолками и тяжёлыми шторами, приглушавшими уличный шум. Разместив всех по комнатам, она предложила лично проводить желающих в баню, а для Повелительницы уже приготовили ванную в смежной комнате. Стеран работал быстро и молча: вскоре в комнате для Анны стояла большая лохань, над которой вился лёгкий пар, а на скамье лежали чистые полотенца и льняная рубашка.

Решили, что в баню первыми пойдут Нина и Ферухе, потом — Сайс и Тавер, а Чоксо останется последним: он будет ждать, пока Тавер сменит его на посту. Анна же направилась в ванную. Она хотела поговорить с Иридой, задать несколько вопросов, которые не давали ей покоя, но усталость, копившаяся неделями, вдруг навалилась всей тяжестью. Едва она опустилась в тёплую воду, как веки стали невыносимо тяжёлыми. Мысли рассыпались, как сухие листья на ветру, и Повелительница уснула прямо в ванной — тихо, без сновидений, впервые за долгое время позволив себе просто быть, не думая ни о тронах, ни о врагах, ни о долге.

***

Утро ворвалось в комнату щебетом птиц — лёгким, звонким, почти нахальным, будто пернатые нарочно старались разбудить ту, кто имела право спать дольше всех. Анна открыла глаза — и тут же снова зажмурилась, словно от удара: яркий солнечный луч падал прямо на кровать, безжалостно выхватывая из полумрака каждую деталь.

Она помнила лишь обрывки вчерашнего вечера: как пыталась говорить с Иридой, но слова путались, язык тяжелел, а веки наливались свинцом. Помнила, как опустилась в тёплую воду — и провалилась в сон, глубокий и бездонный. А теперь она лежала в постели, чистая, переодетая, укрытая мягким одеялом. Значит, Ирида всё‑таки не оставила её одну, помогла, переложила, укрыла… Но эти заботы теперь казались далёкими, почти чужими.

Сладко потянувшись, Анна села — и в тот же миг мир качнулся. Тошнота накатила внезапно, резко, безжалостно, скрутив внутренности тугим узлом. Вскочив с постели, она заметалась взглядом по комнате в поисках хоть чего‑то подходящего. В отчаянной надежде заглянула под кровать — и едва не выдохнула с облегчением, увидев там ночную вазу.

Именно в этот миг в комнату вошла Ферухе, держа в руках кувшин с чистой водой.

— О боги, — выдохнула она, и в этом возгласе слились и испуг, и мгновенное понимание. Бросив кувшин на стол, девушка метнулась к госпоже.

Анну выворачивало долго, безжалостно, до изнеможения. Когда приступ наконец стих, Повелительница так и осталась сидеть на полу, устало прислонившись спиной к кровати, будто только эта опора не давала ей рассыпаться на части.

— Держи, — Ферухе протянула ей стакан с водой, прохладная влага скользнула по пересохшему горлу. — Сейчас позову Сайса.

Анна прополоскала рот, умыла лицо, стараясь смыть не только следы болезни, но и это унизительное ощущение собственной слабости. Вскоре Ферухе вернулась — и не одна: следом за ней в комнату вошёл Сайс. Лекарь остановился на пороге, и в его взгляде не было ни упрёка, ни осуждения — только спокойное, выстраданное понимание человека, который видел слишком многое.

— Так, — коротко бросил он, шагнул к своей сумке и принялся рыться в ней с той сосредоточенной деловитостью, которая появляется у врачей в критические минуты. Через мгновение он вытащил синий мешочек, развязал его и достал небольшой белый корешок. — На‑ка, пожуй это пока. Я приготовлю настой. Феру, сделай ей завтрак — что‑то лёгкое, нежирное.

Ферухе молча кивнула, схватила ночную вазу и выскользнула из комнаты, будто боялась потерять хоть секунду. Сайс помог Анне перебраться на кровать. Она послушно взяла корешок и начала жевать. Вкус оказался не таким уж отвратительным: терпкий, с лёгкой кислинкой, он будто собирал рассыпавшиеся чувства в одну точку. И тошнота действительно начала отступать, растворяясь, как утренний туман под солнцем.

Рука Анны сама собой легла на живот — ещё плоский, ничем не выдающий той тайны, что жила внутри. До этого момента она всё ещё пыталась убедить себя, что усталость и головокружение — лишь плата за долгий путь, за бессонные ночи и вечную гонку. Но утренняя тошнота… Она не оставляла места для самообмана.

— Не волнуйся, малыш, — еле слышно прошептала Анна, и голос её дрогнул, но не от слабости, а от той огромной, тихой решимости, что рождается в сердце матери. — Я сделаю всё, чтобы ты родился в безопасности.

В комнате повисла тишина, густая и тёплая, как будто само пространство решило прислушаться к этим словам. Где‑то за окном всё так же щебетали птицы, но теперь их голоса звучали не как назойливый шум, а как обещание нового дня — дня, ради которого стоило бороться.

***

Стеран стоял, подпирая плечом стену малой гостиной, и исподволь наблюдал за незнакомцами. В груди ворочалось неспокойное чувство — смесь любопытства и тревоги. У него накопилась целая вереница вопросов, но главный из них, тяжёлый и неотступный, звучал просто: кто они такие? Почему хозяйка встретила их с такой искренней радостью, а потом строго-настрого приказала никому не говорить об их присутствии в доме?

Они явно были чужестранцами. Их черты — тонкие, выразительные, непривычные для этих мест — больше подходили людям с южных земель. Даже в спокойной неподвижности в них чувствовалась иная стать, иная порода. Жаль только, что язык, на котором они переговаривались, оставался для Стерана глухой загадкой — звуки скользили мимо, не складываясь в смысл.

Сейчас в комнате собрались не все: лишь трое — воин, молодой парень и женщина. Женщина бросила на него насмешливый, почти дерзкий взгляд и что-то тихо сказала парню; тот едва заметно усмехнулся. Воин же, не привлекая к себе внимания, следил за улицей — делал это так ловко и незаметно, что ни один прохожий не догадался бы, что за ним наблюдают.

«Странные они какие-то, — в который раз подумал Стеран, хмуря брови. — Как бы у хозяйки из-за них беды не вышло».

В комнату вошла Ирида, а следом за ней — немолодая служанка Шаиса, бережно державшая поднос с чайником и чашками. Стеран поклонился. Ирида ответила лёгким кивком и, обратившись к гостям, произнесла несколько фраз на том самом непонятном языке. Ей ответила женщина; Ирида кивнула и тут же принялась помогать Шаисе расставлять чашки.

Наблюдая за хозяйкой, Стеран вдруг поймал себя на мысли: ведь и у неё те же черты — те же очертания скул, тот же разрез глаз, тот же оттенок кожи. Значит, она тоже с тех далёких земель? Связана с ними кровно или по какой-то иной, скрытой причине?

Дверь снова скрипнула, и в зал вошла… Стеран замер, будто в грудь ему ударили невидимым кулаком. Это был не пёс — никогда не был. Перед ним стояла белоснежная волчица, и глаза её сияли невероятной, почти неземной синевой. Вчера в полутьме, под дождём и грязью, он принял её за крупную, непокорную собаку. Теперь же, при дневном свете, зверь предстал во всей своей дикой, завораживающей красоте — умный, гордый, опасный.

А следом за волчицей в зал вошла и её хозяйка. При ярком свете дня Стеран смог разглядеть её как следует: невысокая, русоволосая, с лицом, в котором было больше силы, чем хрупкости. Но самым поразительным были её глаза — такие же насыщенно-синие, как у волчицы. Совпадение? Едва ли. В каждом её движении сквозила не просто грация — в них ощущалась власть, спокойная и непререкаемая, словно сама земля признавала её право стоять на ней твёрдо.

При виде девушки Ирида тут же склонилась в почтительном поклоне. Шаиса поспешила последовать её примеру. А Стеран не спешил опускать голову. Он стоял, сузив глаза, и вглядывался в незнакомку, не замечая, как все взгляды в комнате медленно, неотвратимо обращаются к нему. «Да кто она такая?» — молча кричал он про себя, и этот вопрос звенел в ушах, заглушая все остальные звуки.

Будто отвечая на его безмолвный вызов, Ирида повернулась к нему, и голос её прозвучал жёстко, как щелчок кнута:

— Стеран, — прошипела она, едва сдерживая раздражение. — Немедленно склони голову. Перед тобой сама Белая Волчица, Великая Анна Баладжар, Повелительница Аркахаллы.

Стеран рухнул на колени так стремительно, будто земля сама вылетела из‑под его ног. Холодный пот змеёй скользнул по спине, пропитал рубаху, стянул кожу. В голове, словно в насмешку, вихрем закружились воспоминания — каждое его слово, каждый дерзкий взгляд, брошенный этим гостям, теперь казались непростительной, чудовищной оплошностью. Да разве он мог знать, перед кем смел держать себя так вольно?

Анна смотрела на сжавшегося у её ног мужчину с лёгкой, едва уловимой ироничной улыбкой. От вчерашнего наглого, неприветливого проводника не осталось и следа: перед ней был обычный человек, трясущийся перед властью, осознавший всю хрупкость своей дерзости. Но в этой улыбке таилась и тень недовольства: Анне не по душе пришлась та лёгкость, с которой Ирида раскрыла её личность перед этими людьми.

— Безопасно ли это? — спросила она на языке Аркахаллы, не сводя взгляда с Ириды.

— Не волнуйтесь, светлейшая, — тут же отозвалась девушка, и в её голосе звучала спокойная уверенность человека, который привык отвечать не только за себя, но и за тех, кто рядом. — Стеран и Шаиса служат именно мне, а не моему супругу. Оба связаны со мной долгом жизни. Они ни словом, ни действием не осмелятся ослушаться меня или выдать вашу личность кому‑либо.

— Хорошо, — проговорила Анна уже на всеобщем, и от этой короткой фразы оба — и Стеран, и Шаиса — вдруг резко побледнели, будто услышали приговор. — Не хотелось бы в случае чего терять столь умелых людей.

Те, кто хорошо знал Повелительницу, без труда прочли в этих словах блеф — холодную, расчётливую игру, призванную закрепить в сознании слуг тяжесть их долга.

Анна опустилась в кресло — не устало, а с той собранной неторопливостью, которая бывает у людей, привыкших держать спину прямой даже в покое. Луна тут же устроилась у её ног, положив тяжёлую голову на лапы, но не сводя внимательных синих глаз с комнаты.

Шаиса, раздававшая чай, замерла в нескольких шагах от Повелительницы, скованная нерешительностью. Она не знала, как подойти, чтобы ненароком не потревожить зверя, не вызвать его рычания. Ирида, заметив заминку, молча взяла другую чашу и сама поднесла её госпоже. Шаиса бросила на хозяйку благодарный, почти умоляющий взгляд и, собравшись с духом, вручила чашку молодому лекарю.

— Я не знаю, рассказывала ли ты всем о своей жизни, — обратилась Анна к Ириде, чуть наклонив голову, словно приглашая к доверительной беседе. — Но я хотела бы услышать подробности. В письмах ты мало что говорила.

По привычке Анна протянула чашку Луне. У волчицы была одна редкая, почти мистическая особенность — она умела распознавать яд. Это открылось совершенно случайно: однажды, когда Повелительница уже собиралась поднести к губам стакан с водой, Луна вдруг глухо зарычала, а затем, к изумлению всех присутствующих, слегка укусила Анну за руку, вынуждая выронить сосуд. Такое поведение было совершенно не свойственно спокойной, бесконечно преданной хозяйке волчице. Сайс, заинтригованный этим происшествием, поднял стакан и исследовал остатки жидкости — в ней оказался яд. После нескольких осторожных экспериментов подтвердилось невероятное: Луна каким‑то непостижимым образом чувствовала опасные вещества. С тех пор волчица стала одним из дегустаторов Повелительницы. А тех, кто стоял за попыткой отравления, ждала публичная казнь — и эта участь стала грозным предостережением для всех, кто мог помыслить о предательстве.

Сейчас Луна деловито понюхала край чашки. Никакой реакции не последовало: ни рычания, ни вздыбленной шерсти, ни резкого движения. Значит, пить можно.

Эта молчаливая проверка глубоко задела Шаису. В её взгляде мелькнули обида и уязвлённая гордость — будто сама её честность была поставлена под сомнение. Она бросила короткий, горький взгляд на Повелительницу, а затем — на свою добрую хозяйку. Но Ирида ничем не выдала, что происходящее её задело. Она знала историю госпожи, знала, сколько раз доверие оборачивалось лезвием у горла, и понимала: такое недоверие — не оскорбление, а суровая необходимость, выкованная в огне предательства.

— Вчера все были измучены дорогой и сразу разошлись по комнатам, — с лёгкой улыбкой ответила Ирида, будто извиняясь за то, что не успела уделить гостям должного внимания. — Я ни с кем толком и не поговорила. Да и рассказывать, честно говоря, особо нечего. Как вы знаете из писем, по прибытии в Эрадас я устроилась гувернанткой в дом вдовствующей баронессы Шипаловой. Там и познакомилась с её племянником — Фетором Насским. Он пленился моей красотой и уже спустя два месяца сделал предложение. Так я и стала маркизой Насской.

Нина, до этого хранившая молчание, тихо, почти беззвучно хихикнула — так, будто вспомнила какую‑то давнюю, приятную шутку.

— У него просто не было ни единого шанса, — проговорила она, чуть приподняв бровь.

— Естественно, — самодовольно кивнула Ирида, и в её голосе прозвучала не гордыня, а скорее весёлая уверенность женщины, которая знает себе цену. — Я ведь училась у лучших.

Бывшая наложница отсалютовала своей ученице чашкой, и этот простой жест был наполнен особой теплотой — без показной торжественности, но с глубоким признанием. Ирида польщённо опустила глаза, пряча улыбку.

— Где сейчас твой муж? — спросила Анна, осторожно поднося чашку к губам.

Благодаря снадобью Сайса утреннее недомогание отступило, но она всё равно прислушивалась к себе с напряжённым вниманием — будто тело могло в любой миг выдать внезапную, бурную реакцию даже на самый безобидный напиток.

— Мой муж недавно был назначен министром торговли, — ответила Ирида. — Сейчас он принимает дела и ездит с инспекциями по всему царству.

И она принялась рассказывать о работе супруга, о сложностях, с которыми они столкнулись, о хитросплетениях дворцовых интриг и торговых интересов. Анна слушала внимательно, не перебивая, и не могла не признать: сведения были ценными, собранными не из слухов, а из первых рук, и могли пригодиться в самых разных обстоятельствах.

— Его не будет ещё как минимум три недели, — подвела итог Ирида. — Пока мужа нет, я распустила всех слуг на отдых. О вашем присутствии здесь не знает никто, кроме тех, кто сейчас находится в этой комнате.

— Ты имеешь доступ во дворец царя? — прямо спросила Анна.

— Если вам нужно что‑то передать — только скажите, что именно, — понятливо кивнула Ирида.

Повелительница чуть вытянула руку, и Ферухе тут же вложила в неё запечатанный конверт. На плотной бумаге значилось имя получателя, но ни намёка на отправителя.

— Сможешь доставить это адресату? — спросила Анна.

Ирида взяла конверт, вгляделась в написанное имя — и на её лице не дрогнул ни один мускул, будто такие поручения были для неё привычным делом.

— Всё будет сделано в лучшем виде, — склонилась она в лёгком, почти небрежном поклоне, в котором, однако, чувствовалось искреннее обещание.

Поманив за собой Стерана и Шаису, хозяйка дома вышла из комнаты, оставив за собой едва уловимый шлейф духов и ощущение собранной, деловой энергии.

Тавер, который до этого сидел молча, вдруг резко хлопнул в ладоши — звук прозвучал неожиданно громко, будто рассекая воздух. Все невольно повернулись к нему.

— Примите мои самые искренние восхищения, светлейшая Повелительница, — он поклонился с преувеличенной, почти театральной учтивостью, а затем, выпрямившись, скрестил руки на груди, глядя на Анну с хитрой, усталой полуулыбкой. — И много у вас таких шпионов? В Хорте тоже есть? Конечно же есть.

— К чему эта ирония? — спокойно спросила Анна, не повышая голоса, но так, что в нём прозвучала лёгкая сталь. — Мы никогда не скрывали от тебя подготовку девушек.

— И то правда, — устало выдохнул Тавер и провёл ладонью по лицу, словно стирая с него эту насмешливую маску. — Что дальше? Будем сидеть и ждать, когда нам пришлют приглашение от царя?

— А зачем куда‑то идти? — Анна опустила ладонь на голову Луны и принялась тихонько поглаживать густую шерсть. Волчица чуть наклонила голову, подставляя ухо под ласковое прикосновение, и в этом простом движении было столько доверия, что комната будто стала тише. — Он сам придёт к нам.

Глава 3

Этим вечером, когда город уже укутался в сумрак, а улицы опустели, к дому министра торговли, крадучись, словно тени, приблизились четыре всадника. Их силуэты едва угадывались в мерцании редких фонарей — будто сама ночь приняла их в свои объятия. Молчаливый Стран, будто сотканный из полумрака, бесшумно отворил заднюю дверь и провёл поздних гостей по узкому коридору, где воздух был густ от запаха старого дерева и пряной пыли. Они ступали почти беззвучно, но тишина здесь казалась живой — она прислушивалась, подмечала каждый вздох.

Малая гостиная встретила их приглушённой тишиной и скупым светом холла. Хозяйка дома, Ирида, появилась в проёме, словно вынырнув из сгустившихся теней. Её поклон был безупречен — низкий, почти ритуальный, но в нём сквозила не покорность, а холодная вежливость.

— Прошу следовать за мной, — проговорила она, и голос её лёг на тишину, как шёлковая лента на камень.

Гости двинулись за ней, и коридор будто сузился, сжимая их со всех сторон. Наконец, они оказались в комнате, где горела лишь одна свеча — жалкий язычок пламени, отвоевавший у тьмы крошечный островок света. В этом дрожащем круге таилась какая-то зловещая неполнота: он высвечивал лишь пол и край стола, оставляя остальное в непроглядной мгле.

Четыре фигуры, укутанные в тёмные плащи, шагнули внутрь, и ткань их одеяний поглотила даже тот скудный свет. В глубине комнаты, едва различимый в полумраке, стоял мужчина — неподвижный, словно изваяние. Черты его лица угадывались смутно, но в очертаниях скул и разрезе глаз читалось что-то знакомое: он был выходцем из Вакхалии, страны, где даже молчание имело вес.

Ирида снова склонила голову, и на её губах мелькнула улыбка — слишком безупречная, чтобы быть искренней.

— Прошу прощения, но Чоксо проверит, нет ли у вас с собой оружия. Мои гости должны быть уверены в своей безопасности, — произнесла она с той изысканной мягкостью, за которой пряталась сталь.

Один из прибывших резко вскинул голову, и в его голосе прорвалась досада, острая, как лезвие:

— Но кто даст гарантию нашей безопасности?

В ответ из темноты, откуда-то из-за спины Чоксо, прозвучал женский голос — спокойный, уверенный, будто он принадлежал самой тишине:

— Слова Повелительницы будет достаточно?

Пришедшие мгновенно напряглись, их плечи окаменели, пальцы невольно потянулись к скрытым клинкам. Свеча отбрасывала дрожащий свет, выхватывая из мрака лишь клочок пола, а говорившая оставалась вне этого круга — её голос витал в темноте, неуловимый, как сквозняк. В груди у каждого шевельнулся холодок: неужели их заманили в ловушку?

Из темноты донёсся странный звук — лёгкий, едва уловимый цокот, будто когти скользнули по каменному полу. И вдруг в круг света шагнул огромный зверь. Его шерсть отливала белизной, словно снег в лунном свете, а глаза горели пронзительным синим огнём. Волк низко склонил голову, не сводя с гостей пристального взгляда, в котором не было ни ярости, ни любопытства — только холодная оценка.

Кто-то из пришедших невольно попятился, а рука первого говорившего метнулась к поясу, пальцы сомкнулись на рукояти.

— Не нужно делать резких движений, — снова прозвучал тот же женский голос, ровный, как течение реки. — Она не станет атаковать, если в этом не будет необходимости.

Из мрака, будто выступив из самой тени, появилась невысокая женщина — скорее даже девушка. Её наряд был непривычен для этих мест: строгий, лишённый кружев и вышивки, будто скроенный для дороги или битвы. Волосы скрывал тёмный покров, и только линия подбородка да тонкий профиль выдавали её юность. Она остановилась рядом с волчицей и, не торопясь, положила руку на её голову, мягко почесав за ухом. Зверь чуть прикрыл глаза, будто принимая эту ласку как должное.

Второй незнакомец, до этого хранивший молчание, вдруг хлопнул в ладоши — звук прозвучал неожиданно громко в этой густой тишине. Он откинул капюшон, и его лицо, открытое и почти весёлое, странно контрастировало с напряжённой атмосферой.

— Браво, Повелительница, вы сумели нас заинтересовать, — проговорил он, и в голосе его слышалось не раздражение, а азарт. — Убери оружие, Ваний. Если нам хотели бы навредить, то уже сделали бы это.

Первый говоривший, всё ещё хмурясь, медленно склонил голову и опустил руку, отпуская рукоять. Второй шагнул вперёд, рассекая мрак уверенным движением, будто сам свет хотел следовать за ним.

— Известная на весь континент Великая Анна Баладжар, она же Белая Волчица, тагир Варгалы, владелица Левинии, Повелительница солнечной Аркахаллы… — мужчина произнёс эти титулы медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, и лёгким кивком сбросил со лба упрямый каштановый локон, будто стряхивал с себя лишнюю важность момента.

— Лестно, что сам царь Эрадаса, Аналисий Кошин, знает о моих скромных заслугах, — улыбнулась Анна, и в этой улыбке скользнуло что-то едва уловимое — не торжество, а скорее холодная уверенность человека, привыкшего к тяжести чужих взглядов. — Рада, что вы не отмахнулись от моего предложения.

— Кажется, вы даже не сомневались в этом, — хмыкнул царь, и в его голосе прозвучала не насмешка, а искреннее любопытство, приправленное долей восхищения.

— Вы ведь сами сказали, что моё имя сейчас известно многим, — спокойно отозвалась Анна, чуть склонив голову. — А мне ли не знать, как падки на любопытство сильные мира сего. Я всего лишь надеялась, что любопытство окажется сильнее осторожности.

— И всё же, какова истинная причина нашей встречи? — не отступал царь, вглядываясь в её лицо, будто пытался прочесть за вежливой улыбкой скрытые мотивы.

— Думаю, нам лучше пройти в другое место для беседы, — Анна сделала лёгкий жест рукой — не приказ, но и не просьба; движение, которое само по себе диктовало условия.

Царь Аналисий не стал возражать. В его глазах мелькнуло то самое нетерпение, что бывает у человека, стоящего на пороге важной тайны.

— Государь, — предостерегающе окликнул его Ваний, голос его звучал глухо, будто пробивался сквозь плотный слой тревоги.

Царь услышал, но лишь небрежно махнул рукой — жест, в котором было больше усталости от вечных предостережений, чем пренебрежения. Властелин этих земель был заинтригован, и эта интрига перевешивала любые сомнения.

Анна двинулась вперёд лёгкой, почти невесомой поступью, ни разу не обернувшись, чтобы проверить, следуют ли за ней гости. Казалось, она и так знала: они пойдут. Луна, бросив короткий взгляд на незнакомцев, бесшумно скользнула следом за хозяйкой, будто тень, обретшая форму. Царь шёл за Анной с едва заметной улыбкой, в которой смешивались азарт и лёгкая дерзость — будто он сам бросал вызов собственной осторожности.

А вот его сопровождающему вся эта затея по-прежнему была не по душе. Ваний хмурился, и тень недовольства ложилась на его лицо резкими линиями. Он решился на ещё одну попытку и, шагнув вперёд, крепко схватил царя за руку:

— Государь, разумно ли это? Мы не знаем, что ждёт нас за этими дверями.

— Ваний, прекрати истерить, — голос Аналисия прозвучал неожиданно твёрдо, без раздражения, но с той стальной нотой, которая не терпит возражений. — Если бы от нас хотели избавиться, она не стала бы раскрывать своё инкогнито.

— А если это и не она вовсе? — не сдавался Ваний, в его голосе сквозила не просто тревога, а страх за того, кого он привык оберегать любой ценой.

— Хватит, — твёрдо отрезал Аналисий, сбрасывая руку советника, но тут же смягчил резкость жеста лёгкой усмешкой. — Я иду. И ты пойдёшь следом.

Ваний лишь крепче сжал губы. Он понимал этот взгляд царя — молодого, неженатого, ещё не уставшего от тяжести трона. Неудивительно, что молодая женщина, окутанная покровом тайн, заинтриговала его. Но интуиция шептала Ванию, что за этой интригой скрывается нечто большее, чем просто игра амбиций.

В гостиной, куда их привела Анна, уже ждали трое: две женщины и молодой парень. Комната была обставлена сдержанно, без показной роскоши, но в каждой детали чувствовалась власть — не кричащая, а спокойная, уверенная, как течение глубокой реки.

Повелительница неспешно опустилась в одно из кресел, словно занимала не мебель, а своё законное место. Двое стражей бесшумно встали за её спиной — тени, готовые стать бурей по одному её слову. Луна легла у её ног, положив тяжёлую голову на лапы, но глаза её оставались насторожёнными, сканируя каждого вошедшего.

Аналисий сел напротив, с любопытством оглядываясь по сторонам, будто пытался уловить невидимые нити, связывающие эту комнату с судьбами целых народов. Его люди, повинуясь негласной дисциплине, заняли позиции позади него, зеркально повторяя расстановку сил в комнате.

— Позвольте представить, государь, моих самых доверенных людей, — ровным голосом произнесла Анна, обводя взглядом своих спутников так, словно этим жестом давала им негласное разрешение быть настороже. — Нина, Ферухе, Сайс.

Аналисий медленно обвёл взглядом каждого из спутников Анны — словно пересчитывал не людей, а угрозы, прикидывая, сколько ударов придётся отразить, если разговор свернёт не туда. Затем он снова повернулся к Повелительнице, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование, будто он только что обнаружил, что редкая драгоценность оказалась подделкой.

— Итак, — начал царь, и голос его прозвучал неожиданно сухо, без прежней игривости, — позвольте узнать причину нашей встречи? Впрочем, у меня есть догадки, но хотелось бы услышать всё от вас.

Анна чуть наклонила голову — лёгкое движение, в котором не было ни покорности, ни вызова, лишь холодная готовность говорить прямо.

— Хорошо, не буду ходить вокруг да около. Ваши догадки, вероятнее всего, верны. Мне нужна помощь Эрадаса в войне с Астарином, — сказала она спокойно, без пафоса, будто просила не о судьбоносном союзе, а о чаше воды в жаркий день.

Царь усмехнулся и покачал головой — так взрослый качает головой, слушая наивные рассуждения ребёнка, который всерьёз верит, что может остановить бурю одним криком.

— «Светлейшая» — так ведь у вас принято обращаться к женщинам правящего рода? — уточнил он, и в этом вопросе сквозила не вежливость, а желание подчеркнуть дистанцию. После её едва заметного кивка он продолжил, разводя руками с нарочитой беспомощностью: — У нас с Астарином долгая совместная история. Более семидесяти лет из них — мир и сотрудничество. А Аркахалла… — он снова развёл руками, словно предлагая ей самой додумать невысказанное. — Сами понимаете, что портить отношения с ближайшим соседом в угоду вам, так сказать, не с руки. Я много слышал о вас. В основном — как о мудром правителе и дальновидном политике. Честно говоря, я даже разочарован.

Теперь настала очередь Анны усмехнуться — коротко, почти незаметно, так, что эту усмешку можно было принять за игру тени на лице. А вот её люди, напротив, потемнели лицами: Нина стиснула зубы, Ферухе едва заметно подалась вперёд, а Сайс сжал кулаки, хоть и старался держать себя в руках. Им было невыносимо слышать, как с их Повелительницей говорят, будто с неопытной девчонкой, которую нужно мягко вразумить. Тавер и Чоксо бесшумно приблизились к Анне, встав чуть впереди, словно живые щиты. Стража царя тут же отзеркалила их движение — шаг в шаг, жест в жест, и воздух в комнате будто потяжелел от напряжения.

— Скажу честно, сначала вы меня заинтересовали, — продолжал царь, будто не замечая этой молчаливой схватки взглядов и поз. — Попасть в моё государство инкогнито, добраться до самой столицы, суметь подкинуть мне на стол своё приглашение… И всё это ради просьбы о помощи? Не понимаю, на что вы рассчитывали. Что я растаю от ваших красивых глаз и очаровательной улыбки? — Он на мгновение склонил голову, словно любуясь ею, но в этом жесте не было восхищения — только холодный расчёт. — Хотя, каюсь, устоять перед такой красивой женщиной тяжело. Я ведь до сих пор не женат. Или… в этом и заключался ваш план? Впрочем, я даже готов согласиться.

Ваний, который к этому моменту тоже сбросил капюшон, на миг потерял привычную невозмутимость: его брови взлетели вверх, а лицо на секунду стало почти комично удивлённым. Он тут же попытался вернуть маску спокойствия, но люди Анны успели заметить этот прокол — и в их взглядах мелькнуло злое удовлетворение: даже советник царя не верил в эту нелепую игру.

Но следующий вопрос царя заставил Сайса так сильно сжать кулаки, что побелели костяшки, а Нину — едва заметно вздрогнуть. При этом Анна осталась неподвижной, будто высеченной из камня.

— Вы ведь так и достигли власти в Аркахалле? Всего лишь влюбив в себя наследника Повелителя? — спросил царь, жадно наблюдая за её реакцией, и на губах его играла ядовитая усмешка, будто он уже видел, как эта стрела вонзается в её гордость.

Люди Анны едва сдерживали себя. Они привыкли к таким ударам, знали, что их Повелительница умеет держать лицо, но каждый раз, когда кто-то пытался смешать её заслуги с грязью, кровь кипела в жилах, требуя немедленного возмездия. Анна же не выказала ни единой эмоции. Она прекрасно понимала, что сидящий перед ней человек намеренно пытается вывести её из равновесия, сталкивая в ней гордость и долг, чтобы увидеть хоть какую-то слабость. И ещё она видела, как он сам себе противоречит: только что расхваливал её как мудрого политика, а теперь пытался унизить, сводя всё к интригам спальни.

— Армия Аркахаллы считается одной из сильнейших и наиболее многочисленных. По сравнению с вами Астарин слаб. И тем не менее вам нужна помощь? В таком случае я бы посоветовал вам сменить полководцев, но это, конечно, ваше дело, — царь поднёс к лицу чашку с чаем, понюхал напиток, будто проверяя, не подмешали ли в него яд, и снова поставил на столик, так и не сделав ни глотка. — Я могу выделить вам помощь. Но при одном условии. Вы станете моей женой. Ради Повелительницы Аркахаллы я ничего не сделаю, а вот ради жены… Подумайте, светлейшая. Я буду ждать ответа до завтрашнего заката.

В комнате повисла звенящая тишина. Анне вдруг стало почти жаль несчастного Вания: он выглядел так, будто вот-вот рухнет без чувств — лицо посерело, пальцы судорожно сжимали край плаща. Сама же Повелительница, в отличие от царя, спокойно сделала глоток чая, наблюдая поверх чашки за своим собеседником. В её взгляде не было ни возмущения, ни растерянности — только острый, беспощадный расчёт.

«Нужно как можно скорее узнать, что сейчас происходит на фронте, — думала она, удерживая на лице маску спокойствия. — Неужели у них действительно всё так плохо, что царь, даже не выслушав моих условий, делает такое предложение, уверенный, что я его приму? Или же он просто настолько глуп и слеп?»

Она на мгновение вспомнила о своём козыре, спрятанном в рукаве, и уголки её губ едва заметно дрогнули — но не от улыбки, а от холодной уверенности. Она всё больше склонялась ко второй версии.

Царь поднялся на ноги — движение вышло нарочито плавным, будто он репетировал его годами. С усмешкой, прилепившейся к губам, словно маска, он склонился перед Анной, не столько в поклоне, сколько в демонстративном жесте превосходства. Затем, неспешно обведя взглядом её людей, он задержался на Ириде — чуть дольше, чем требовали приличия.

— Нужно внимательно смотреть, на ком женятся мои министры, — произнёс он, будто размышляя вслух, но в этих словах звенела отчётливая угроза, тонкая, как лезвие кинжала, скрытого в складках плаща.

Ирида ничем не выдала ни гнева, ни тревоги — её лицо оставалось гладким, словно высеченным из мрамора. Не зря она прошла школу Повелительницы, да ещё и под надзором Нины: там учили не просто держать удар, а превращать молчание в оружие.

Анна дождалась, пока царь приблизится к дверям — пока он уже почти поверил, что партия сыграна, что он поставил мат одним дерзким ходом. И лишь тогда она сделала свой выпад.

— Государь, — окликнула она негромко, но так, что звук будто врезался в воздух, рассекая его.

Царь обернулся — и в его взгляде плескалось торжество, почти мальчишеское ликование. Неужели он и правда вообразил, что она сейчас склонится, примет его абсурдное предложение, станет той самой покорной королевой, о которой шепчутся придворные?

Анна отставила чашку и поднялась. Она была невысока, куда ниже царя, и в этот миг казалась почти хрупкой. Но сила, исходившая от неё, не имела ничего общего с ростом или статью — она была как ледяной ветер, который не видишь, но кожей чувствуешь, как он пробирает до костей. На мгновение улыбка царя дрогнула, поблекла, будто её смыло внезапным порывом. Но он тут же взял себя в руки, расправил плечи, возвращая себе вид победителя.

— Позвольте в знак уважения дать вам встречный совет, — спокойно произнесла Анна, и её голос звучал ровно, без надрыва, но в нём уже звенела сталь. — Но прежде чем услышать его, послушайте следующее. Эрадас прекрасен. Его жители не зря славятся своей доброжелательностью и отзывчивостью. Пройдя этот путь, я и мои люди видели лишь добро.

От этих слов осанка царя стала ещё ровнее, будто всё это было его личной заслугой, плодом его мудрого правления. Он сел на трон меньше года назад, после смерти отца — молодой, с горячей кровью, с мечтами и амбициями, но и с той самой неопытностью, которая прячется за надменностью, как клинок — за бархатной обивкой. Анна видела это. Она знала, что сейчас разобьёт его уверенность в мелкие осколки — и сделает это не криком, а правдой, острой и безжалостной.

— И какая жалость, — продолжила она, и теперь её голос стал холодным, твёрдым, словно отлитым из чугуна, — что царь совсем не похож на свой народ. Он глух и слеп. Не слышит их мольбы о справедливости, не видит их страданий. И даже не догадывается, что его нагло водят за нос.

Брови царя сошлись на переносице, и от былой улыбки не осталось и следа — она растаяла, как утренний туман под палящим солнцем. Ваний зашипел, словно змея, и рванулся вперёд, но между ним и Анной тут же возникла белая волчица. Луна склонила голову, её синие глаза полыхнули ледяным огнём, а из груди вырвалось низкое, вибрирующее рычание — такое, от которого кровь стыла в жилах. Ваний замер, будто наткнувшись на невидимую стену, и не сводил испуганного взгляда с зверя.

Царь положил руку на плечо советника и мягко, но твёрдо потянул его назад. Ваний попятился, не отрывая глаз от волчицы, пока не упёрся спиной в грудь стражника.

— Странно, отчего же я ни разу не слышал о «страданиях» народа? — с вызовом бросил царь, и в его голосе уже не было прежней уверенности — только защитная злость, острая и неуклюжая.

Повелительница чуть повела плечом — лёгкий, почти небрежный жест, в котором читалось: «Ты и не мог услышать. Тебе не давали». Она знала, что он не верит ни единому её слову. И другого она не ожидала.

— Вы живёте в своём маленьком мирке, где всегда светит солнце, а ваши министры подают вам красивую, но лживую картинку. Но вы ни разу не проверили, соответствуют ли их слова действительности. А ведь король Астарина уже давно запустил свои руки в вашу казну. Вы не знаете, что жители приграничных с ним территорий теряют свои земли. Их просто забирают астаринцы. Платят министру, а тот отбирает владения у собственных людей за неуплату непомерного налога и стоимости аренды — и передаёт эти земли астаринцам.

— Что за бред?! — рявкнул царь, и голос его сорвался на резкий, почти мальчишеский тон, выдавая ту самую неопытность, которую он так старался скрыть.

— Это реальность! — резко осадила его Анна, и в её голосе зазвенела такая сила, что даже пламя в подсвечниках будто притихло. — Уже более шестнадцати семей потеряли всё из‑за этой схемы. Всё, что у них было: дома, поля, последние остатки еды. Они остались на улице, без крова и надежды.

— Слушайте, я не намерен выслушивать эту чушь…

— Ваши торговцы несут убытки, — голос Анны звучал ровно, но в каждом слове звенела острая, безжалостная правда. — Таможенный взнос составляет более пятидесяти трёх процентов от стоимости товара, а их прибыль — всего лишь один золотой. Муж Ириды, министр Насский, пытался донести это до вас, но что в итоге? Его вытурили, заявив, что доказательств недостаточно. Теперь он скитается по всему государству, собирая те самые улики, которые, скорее всего, никогда не дойдут до ваших ушей. Дайте угадаю, что твердили вам ваши умудрённые опытом министры? Что не стоит слушать молодого щенка, получившего должность благодаря заслугам отца?

Царь смотрел на Анну так, будто перед ним вдруг разверзлась бездонная пропасть. В его взгляде мешались удивление, злость и холодный, липкий страх. Откуда она всё это знает? Отдельные слухи ещё можно было счесть выдумкой, но ту самую фразу про «молодого щенка» ему бросили буквально пару дней назад в приватной беседе — в стенах, куда не проникал ни один посторонний взгляд и ни один чужой слух. Как она могла об этом прознать?

— Пусть, по-вашему, я всего лишь женщина, добившаяся власти через постель, — продолжила Анна, и в её голосе не было ни горечи, ни оправдания — только стальная твёрдость. — Но я борюсь за свой народ. Я в ответе за каждого человека в стране, которую поклялась защищать. Это долг любого государя.

— Я не верю ни единому вашему слову, — тихо, почти шёпотом произнёс царь, но в этой тишине прозвучала вся его растерянность, вся его попытка удержать ускользающую уверенность в собственной правоте.

— И я не виню вас в этом, — спокойно отозвалась Анна. — Ваш самый доверенный министр, тот, кто служил ещё вашему отцу, ничего вам не рассказывает. Не ругайте Ролшу слишком сильно: он всего лишь заложник ситуации. Что? Вы и этого не знаете? — она изобразила лёгкое удивление, но в нём не было насмешки — лишь холодная констатация факта. — Впрочем, это не моя тайна. А теперь — вот вам обещанный совет, государь: прислушивайтесь к своему народу. И ещё одно: ваша сестра уже три месяца находится в заложницах у короля Астарина.

— Ты врёшь! — рявкнул царь, и его кулаки сжались так, что побелели костяшки, будто он пытался удержать внутри себя ярость, готовую разорвать его изнутри.

— Зачем мне это, государь? — Анна чуть склонила голову набок, и этот лёгкий жест был страшнее любого крика: в нём сквозила абсолютная уверенность в своей правоте.

— Ты… — прошипел он, тыча в неё пальцем, словно хотел проткнуть эту невозмутимость, разбить её вдребезги. — Покиньте мою землю завтра же. Здесь вам больше не рады. — Он резко обернулся к Ириде, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на вину, смешанную с досадой. — А ты…

— Не стоит горячиться, — перебила его Анна, и голос её прозвучал мягко, но так, что спорить было бесполезно. — Девушка здесь совершенно ни при чём. Она лишь предоставила нам ночлег.

Царь снова повернулся к Анне, и в его глазах читалась борьба: между гордостью, яростью и тем самым страхом, что шевельнулся где-то глубоко внутри, стоило ей произнести имя его сестры.

— Мы сделаем так, как вы велели, — спокойно сказала Повелительница, и это спокойствие, эта непоколебимая уверенность только сильнее распаляли его гнев. — Но примите и мой совет: проверьте мои слова. И если вам понадобится моя помощь — просто скажите.

— Мне не нужна будет ничья помощь, — процедил царь, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выдавливал их сквозь стиснутые зубы. — Ведь все ваши слова — всего лишь наглая ложь. Покиньте столицу до заката.

На это Анна лишь чуть пожала плечами — лёгкий, почти небрежный жест, который взбесил царя ещё сильнее. Её невозмутимость казалась ему вызовом, насмешкой над его властью.

Анна с лёгкой улыбкой подняла руку и жестом указала на дверь — не униженно, не покорно, а так, словно сама даровала им право уйти. Рукав её платья чуть съехал, обнажив тонкую кожу предплечья, и на миг этот хрупкий, почти уязвимый изгиб руки странно контрастировал с той стальной волей, что исходила от неё.

Царь резко развернулся и направился к выходу, и его люди поспешили следом, будто боялись остаться наедине с этой женщиной, чьи слова били точнее любого клинка. Но двое из свиты задержались. Из-под глубоких капюшонов было не разглядеть лиц, но Анна кожей чувствовала их взгляды — тяжёлые, цепкие, будто они пытались выхватить из воздуха какую-то ускользающую деталь. Она могла бы поклясться, что эти двое за всю встречу не проронили ни слова — и именно это делало их особенно опасными.

Тавер и Чоксо бесшумно выдвинулись вперёд, закрывая Повелительницу собой, и Тавер с усмешкой, в которой не было ни капли веселья, бросил:

— Что такое, ребятки?

Но ответа не последовало. Вместо слов они резко развернулись и, не оглядываясь, покинули комнату.

Лишь когда за ними закрылась дверь, люди Анны наконец выдохнули — будто только сейчас позволили себе поверить, что буря миновала.

Анна нахмурилась и устало приложила ладонь ко лбу. Даже она сама не ожидала, что взорвётся вот так, обрушив на царя всю правду разом, без оглядки, без осторожных полунамёков. В её изначальных планах было действовать тоньше, осторожнее, раскрывать карты постепенно. Но слова вырвались сами, сметая все расчёты. Можно было, конечно, списать всё на гормоны, на усталость, на нервы — но она не хотела прятаться за такими оправданиями.

Нина тяжело опустилась в кресло, которое ещё недавно занимал царь, и посмотрела на Повелительницу с немым вопросом.

— И что будем делать дальше?

Анна чуть помолчала, собирая мысли, и наконец произнесла:

— Сделаем так, как велел царь. Если он не воспримет мои слова всерьёз, завтра мы покинем это место и двинемся дальше. Неприятно, конечно, потерять такую важную пешку на доске, но ничего не поделаешь.

Нина и Ферухе переглянулись. Они не ожидали, что Анна вот так просто отступит, если план не сработает. Они привыкли, что, если уж она за что-то берётся, то идёт до конца, ломая преграды, словно штормовые волны разбивают скалы. Чтобы она вот так сразу… Может, беременность и правда меняет её? Или же в этом и кроется её новая сила — умение вовремя отступить, чтобы ударить снова, когда враг меньше всего этого ждёт?

***

Царь Аналисий вернулся во дворец, словно буря, ворвавшаяся в тихий дом. Он мчался по коридорам, не замечая ни поклонов слуг, ни испуганных взглядов, будто сам воздух вокруг него раскалился от ярости. Добравшись до кабинета, он с грохотом распахнул двери — так, что одна из створок ударилась о стену и едва не сорвалась с петель.

В комнате было темно и тихо: секретарь давно ушёл, да и весь дворец уже погрузился в сон. Но царю не было дела до тишины и покоя — в его груди бушевал вихрь, сметая всё на своём пути. Ваний, следовавший за ним по пятам, едва успел переступить порог, как услышал резкий приказ:

— Немедленно приведите Стериса!

Главный страж Эрадаса коротко поклонился и исчез в полумраке коридора, растворяясь в тенях, будто сам был частью этой ночи. Царь начал мерить кабинет шагами — резкими, нервными, будто пытался вышагать из себя эту невыносимую злость.

Встреча с Анной выжгла в нём все прежние мысли, все прежние планы. Как она посмела? Выдумать этот бред, чтобы выставить его слабым правителем? Или хотела показать, какая она могущественная, как глубоко её люди проникли в его государство? Нет. Всё это не могло быть правдой. Ни одно из её слов.

А ведь сначала он и правда заинтересовался ею. Молодая, красивая вдова, к тому же владелица целого государства. Пусть у него уже была невеста, но ни он, ни девушка не горели желанием вступать в этот брак. Она бы с радостью уступила своё место другой. Может, и правда стоило жениться на этой вдовушке? Жениться и перевоспитать. Её покойный супруг не справился, но у него, у Аналисия, хватит сил…

Мысль мелькнула и тут же рассыпалась в пепел, не выдержав напора гнева.

Вскоре раздался короткий стук в дверь, и в кабинет вошёл Ваний, ведя за собой сонного мужчину в рубашке, натянутой наспех. Стерис щурился от яркого света, будто не мог поверить, что его вытащили из тёплой постели посреди ночи. Царь впился в него взглядом, словно пытался прочесть правду в каждой черте его лица.

Стерис низко поклонился, и в этом поклоне сквозила не столько покорность, сколько тревога.

— Что случилось, государь? — осторожно спросил он.

Царь помолчал, будто взвешивая каждое слово на невидимых весах, где на одной чаше лежала дружба, а на другой — подозрение.

— Стерис, ты ведь всегда был моим другом. Когда я занял престол, ты стал моей правой рукой, — начал он, и голос его звучал непривычно тихо — так тихо, что от этого становилось ещё страшнее. — Я доверяю тебе настолько, что даже отдал тебе в жёны свою любимую и единственную сестру.

— Всё так, государь, — согласился Стерис и бросил осторожный взгляд на Вания, а затем снова на царя. — Аналисий, что случилось? Зачем вы вызываете меня среди ночи?

— Где моя сестра, Тихомир? — наконец произнёс царь тот самый вопрос, который жег ему язык.

Тихомир едва заметно дёрнулся — лёгкое, почти неуловимое движение, но царь заметил его, как замечает охотник дрожь в траве, выдающую затаившегося зверя.

— Она у моих родителей, в Йостере. Я же говорил, — ответил мужчина, и голос его прозвучал чуть громче, чем нужно, будто он пытался заглушить собственную ложь.

Аналисий кивнул, глядя на свои руки, которые мелко дрожали от сдерживаемой ярости.

— Как она себя чувствует? Как ребёнок?

— Всё хорошо. Беременность протекает нормально… Аналисий, я не понимаю, что всё это значит? Вы устраиваете мне самый настоящий допрос. Что-то случилось? — не выдержал Тихомир.

Царь резко сжал кулаки, и в его глазах вспыхнул такой гнев, что даже Ваний невольно отступил на полшага.

— Не нужно мне врать, министр Стерис. Я спрошу ещё раз, и на этот раз советую ответить правду. Где моя сестра?

Тихомир громко сглотнул и снова обернулся к Ванию, будто ища в его холодном лице хоть каплю сочувствия. Но тот оставался неподвижен, словно высеченный из камня. По виску Стериса побежала капля пота, но он даже не пытался её смахнуть.

— Да чёрт тебя раздери, Стерис! Говори немедленно — где она?! — взорвался царь, и его голос раскатился по комнате, как удар грома.

Тихомир рухнул на колени, будто из него разом выдернули все кости. Его плечи задрожали, и первые слёзы упали на полированный пол, оставляя тёмные пятна на блестящей поверхности.

— Я не хотел… не хотел этого… Мне везло… победа вскружила голову, и когда… всё пропало, он предложил… Я не мог… выполнить… и они… они забрали её… — задыхаясь от рыданий, выдавил из себя мужчина, слова путались, наскакивали друг на друга, словно он пытался вытолкнуть их из себя, пока они не задушили его окончательно.

За два стремительных шага царь оказался рядом и нанёс удар — такой силы, что Стерис упал на спину, раскинув руки, как сломанная кукла. Он даже не пытался подняться, продолжая рыдать, и в эти мгновения он казался не могущественным министром, а испуганным ребёнком, потерявшимся в темноте.

Царь стоял над ним, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Гнев, горечь и острый, обжигающий вкус предательства разъедали его изнутри. Будь его воля, он разорвал бы этого человека голыми руками, стёр в пыль за одно мгновение.

— Уведи это с глаз моих, — глухо приказал он Ванию.

Страж бросился исполнять приказ, наклоняясь, чтобы поднять рыдающего Стериса.

— В допросную его, — добавил царь, и голос его стал ледяным, лишившись всех человеческих интонаций. — Выведай всё до последнего слова. И немедленно поднимай тайную канцелярию. Им предстоит ответить за многое.

***

Анна проспала почти до обеда — редкость, нарушавшая её привычный, выверенный до минуты распорядок. Сквозь сон она чувствовала, как Ферухе бесшумно двигается по комнате, а потом, улыбаясь, помогает ей облачиться в платье. Повелительница ворчала, не столько всерьёз, сколько по привычке, будто сама нуждалась в этом привычном, почти домашнем раздражении, чтобы окончательно стряхнуть с себя остатки сна.

— Малыш растёт и крепнет, — тихо заметила Ферухе, застёгивая последнюю пуговицу. — На это требуется много сил.

Анна ничего не ответила. Её взгляд скользнул мимо подруги, к окну, где за стеклом разворачивалась непривычная картина. По улице, разбившись на небольшие отряды, сновали стражи. Прохожие шарахались с их пути, будто от огня, перешёптывались, бросая тревожные взгляды через плечо, и спешили убраться подальше. В воздухе висела та самая напряжённая тишина, которая бывает перед бурей: город будто затаил дыхание.

Подойдя ближе, Анна осторожно выглянула наружу. Как раз в этот момент группа стражей ворвалась в дом напротив. Сердце на мгновение сжалось, но не от страха — от горького удовлетворения.

— Что происходит? — спросила она, не отрывая взгляда от улицы.

Ферухе нахмурилась, и в её глазах мелькнуло то самое упрямое беспокойство, которое она всегда пыталась скрыть за деловитой суетой.

— Мы не знаем, — ответила она сдержанно. — Это началось ещё на заре. К нам тоже приходили. Ирида встретила их на пороге и сказала, что в доме только она и её родные. Стражи уже хотели войти, но тут подошёл ещё один, что-то прошептал главному. После этого они вдруг извинились и поспешили уйти. Стеран и Сайс ушли на разведку.

Под окнами снова прошагала группа стражей. Анна поспешно отступила от окна, словно не хотела, чтобы её заметили в этом слишком внимательном наблюдении. Она догадывалась, в чём причина переполоха. Скорее всего, царь всё же прислушался к её словам. Что ж, это хорошо. Значит, она смогла хоть немного помочь этим людям — пусть даже ценой его гнева. Теперь всё в руках Аналисия. Но злить его ещё сильнее Анна не собиралась. Нужно уйти, как он и велел.

В этот момент дверь спальни тихо приоткрылась, и в комнату заглянула Нина. В её взгляде читалась привычная собранность, но поверх неё легла тонкая пелена тревоги.

— Сайс и Стеран вернулись, — коротко сообщила она.

— Они проверяют все дома чиновников, — отчеканил Стеран, входя в комнату твёрдой, размашистой походкой человека, привыкшего к долгим переходам и коротким решениям. — Троих уже забрали.

Нина задумчиво склонила голову, будто примеряя эти слова к тому, что знала, и пришла к тем же выводам, что и Анна.

— Государь решил воспользоваться советом, — проговорила она скорее для себя, чем для остальных. — Теперь он просто обязан нам помочь.

Анна покачала головой — лёгкое, почти незаметное движение, в котором сквозила усталость от чужих ожиданий.

— Не обязан. И не станет, — спокойно возразила она. — Я ткнула его носом в проблемы, словно непослушного кота. Проблемы, которые лежали у него под самым носом, а он их даже не замечал. Тем самым я показала, что он «плохой» правитель. А такое не прощают. Лучше нам как можно скорее покинуть столицу.

Нина переглянулась с Тавером. В этом молчаливом обмене взглядами читалось всё: и несогласие, и тревога, и привычное доверие к Анне, которое заставляло их принимать даже те решения, что шли вразрез с их собственными желаниями.

— То есть вот так просто уйдём? — осторожно спросила Нина, будто пыталась найти в этих словах хоть какую-то лазейку, какой-то повод остаться и бороться дальше. — А как же помощь?

Повелительница на мгновение прикрыла глаза, а потом посмотрела туда, где Луна грациозно потягивалась, вытягивая передние лапы, а затем вальяжно подошла к хозяйке. В эти мгновения волчица казалась почти обычной собакой — доверчивой, домашней, ищущей тепла. И от этого контраста становилось только яснее, насколько обманчива бывает внешность.

— С помощью Эрадаса мы смогли бы довести Григориана до края чуть быстрее, — проговорила Анна, и в её голосе не было ни сожаления, ни упрёка — только холодный расчёт, отшлифованный годами правления. — Но это возможно и без него. Просто займёт немного больше времени. Собирайтесь. Сегодня мы покинем город.

— Лучше дождаться вечера, когда шумиха немного уляжется, — вставил Тавер, и в его словах не было возражения — лишь практичное предложение, рождённое опытом человека, который слишком часто уходил от погони.

Анна чуть помедлила, взвешивая варианты, а потом едва заметно кивнула.

— Хорошо. Дождёмся темноты. Пусть город немного успокоится. Но не позже. Мы уйдём.

***

Вечер опустился на город тяжёлым бархатным покрывалом, приглушая цвета и вытягивая из теней длинные, угловатые силуэты. К отъезду всё было готово: узлы туго стянуты, сумки проверены, припасы уложены с той педантичной тщательностью, с какой готовятся к долгому и неспокойному пути. Ирида стояла у окна, и в её взгляде читалась тихая, почти безмолвная печаль — ей было горько от того, что она так и не смогла ничем помочь, не сумела стать той самой опорой, о которой мечтала.

Ферухе вместе с Шаисой в последний раз проверяли сумки с продовольствием и остальными вещами — пересчитывали фляги, ощупывали узлы, убеждаясь, что ни одна пряжка не подведёт в дороге. Луна крутилась рядом, то и дело тыкаясь холодным носом в ладонь то одной, то другой женщины, выпрашивая хоть крошку чего-нибудь вкусного. В эти мгновения она казалась почти обычной собакой — доверчивой, нетерпеливой, лишённой той грозной силы, что таилась в её синих глазах.

В тишине дома неожиданно громко прозвучал стук в дверь. Звук ударил по нервам, как внезапный раскат грома в ясную ночь. Все переглянулись — в этом коротком обмене взглядами уместилось сразу всё: насторожённость, готовность к худшему и привычная, выработанная годами собранность.

Чоксо мгновенно шагнул к Анне, прикрывая её собой, будто щит, выросший из ниоткуда. Остальные женщины — Ферухе, Ирида, Шаиса — бесшумно отступили к стене, туда, где тень была гуще, а пространство позволяло держать оборону. Рядом с ними встал Сайс, его пальцы легко легли на рукоять меча — не вынимая, но готовый в любой миг сорвать клинок из ножен.

Тавер подошёл к двери, держась так, чтобы в случае опасности успеть отскочить или броситься вперёд. Стеран замер рядом, пальцы его легли на холодную металлическую ручку. Он ждал лишь одного кивка. Тавер едва заметно наклонил голову — и Стеран потянул дверь на себя.

На пороге стоял Ваний. В его позе не было угрозы, но и спокойствия не было тоже: он будто балансировал на грани между долгом и чем-то личным, что терзало его изнутри.

— Ваши… гости ещё здесь? — вместо приветствия спросил он, и голос его звучал непривычно глухо, будто слова давались ему с усилием. — Государь желает их видеть. Это не опасно.

***

Царь Эрадаса находился в своём кабинете — в той самой комнате, где ещё вчера кипели гордость и гнев, а теперь царила тяжёлая, выматывающая тишина. Он был всё в той же одежде, в которой посещал дом Насских: ткань помялась, будто её мнули бесчисленные раз за разом, пытаясь стряхнуть с себя тяжесть происходящего. Аналисий не спал ни минуты, пытаясь разгрести лавину ужаса, что обрушилась на него с откровениями Повелительницы.

Когда Анна вошла, перед ней предстал уже не тот разъярённый властитель, что вчера бросал ей дерзкие предложения и язвительные упрёки. Теперь это был человек, сломленный собственным прозрением. Под глазами залегли глубокие чёрные тени, на щеках и подбородке темнела густая щетина, придавая лицу усталую, почти дикую резкость. Рукава рубашки были закатаны до локтей, верхние пуговицы расстегнуты, обнажая загорелую кожу и тёмные волоски — будто ему стало душно от собственной власти. Волосы на голове стояли в беспорядке: видно, в порыве отчаяния он снова и снова запускал в них пальцы, словно пытался выдрать из себя эту невыносимую правду.

Картина была до боли ясна. По всем правилам этикета царь не имел права представать перед другим правителем в таком виде — растрёпанным, измученным, почти сломленным. Но Анна не обратила на это ни капли внимания. Она видела не небрежность, а отчаяние — то самое, что приходит, когда человек наконец сталкивается лицом к лицу со своими ошибками и не может больше прятаться за титулами и церемониями.

— Он продал её в уплату карточного долга, — упавшим голосом произнёс царь, не отрывая взгляда от потрескивающего огня в камине. Пламя бросало неровные блики на его лицо, подчёркивая каждую морщинку усталости, каждую тень раскаяния.

Анна не стала уточнять, о ком речь: и так всё было ясно. Аналисий говорил о своей сестре. Да, именно она подсказала ему, что беременная сестра оказалась во власти людей Астарина, но даже Анна не знала всех отвратительных подробностей. Выходит, собственный муж предал её — отдал в лапы Григориана Лиффинстена всего лишь за карточный долг. Какая мерзкая, унизительная правда. Ситуация оказалась ещё более скверной, чем она предполагала, и от этого внутри поднималась холодная, тяжёлая ярость.

— Я проверил ваши слова о землях приграничья, — продолжил он всё так же, не поворачивая головы, будто боялся, что если посмотрит на неё, то не сможет больше говорить. — Это тоже оказалось правдой. Копнув немного глубже, я обнаружил, что почти вся верхушка власти прогнила насквозь.

С этими словами он подтолкнул к Анне стопку бумаг. Несколько листов выскользнули и упали на пол, приземлившись прямо у её ног.

— Почти каждый, кто состоял в совете, набивал карманы, обкрадывая народ Эрадаса. Продажа земель — ещё не самое худшее. И почти везде так или иначе к этому приложил руку Астарин. Вы были правы. Я никчёмный царь, не видящий дальше собственного носа.

Аналисий уронил голову на руки, и в этом жесте не было ни театральности, ни позы — только изнеможение человека, чей мир только что рухнул, рассыпавшись на острые, болезненные осколки.

Анна понимала его и в то же время где-то в глубине души осуждала. Но кто она такая, чтобы судить по-настоящему? Разве она сама не совершала ошибок? Разве на её руках не было крови, пролитой ради высшей цели? Сейчас не время для упрёков. Сейчас всё, что она могла сделать, — помочь тому, кто раскаялся и готов измениться ради блага своего народа.

Наклонившись, Анна подняла упавшие на пол бумаги. Это были отчёты допросов — сухие, безжалостные строки, в которых прятались грязные тайны и трусливые признания. Царю повезло, что он начал действовать быстро и неожиданно. Если бы он засомневался или потянул время, эти крысы успели бы спрятаться в свои норы, предварительно уничтожив все доказательства. И тогда они продолжали бы улыбаться ему в лицо, продолжая свои грязные делишки, пока Эрадас медленно истекал бы кровью.

Повелительница аккуратно положила документы на стол, выровняв края стопки лёгким, почти машинальным движением.

— Что вы хотите от меня? — спросила она прямо, без предисловий и церемониальных расшаркиваний. Её голос прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь — та самая, что не даёт дрогнуть в самый тяжёлый момент.

Царь Аналисий наконец поднял голову. Его взгляд, ещё недавно потухший, теперь горел упрямой решимостью, будто внутри него разгорался новый огонь — огонь возмездия.

— Помогите мне поставить Астарин на место и вернуть сестру, — произнёс он твёрдо, и каждое слово звучало как клятва. — Я хочу, чтобы Григориан Лиффинстен ответил за всё.

Его руки сжались в кулаки, и в этом движении не было прежней надменности — только холодная, собранная ярость человека, который наконец увидел врага и готов был идти до конца.

***

— Значит, царь всё же на нашей стороне, — тихо подытожила Нина, и в её голосе прозвучало не торжество, а скорее облегчение — будто с плеч свалился тяжёлый, давящий груз, о котором все боялись говорить вслух.

Малый совет Повелительницы собрался в выделенной ей комнате в доме Ириды. Узкое пространство было наполнено приглушённым светом масляных ламп, отбрасывавших дрожащие тени на стены. Анна вкратце пересказала свой разговор с царём. Несмотря на то, что время давно перевалило за полночь, никто из собравшихся и не думал ложиться спать: они терпеливо ждали свою госпожу, будто сама их собранность могла удержать ночь на расстоянии.

Сама Анна чувствовала, как усталость наливает тело свинцовой тяжестью. Глаза слипались, веки становились непомерно тяжёлыми, а мысли — чуть более медленными. Скорее всего, виной всему была беременность. Раньше она могла работать часами напролёт, довольствуясь парой часов сна, и оставаться собранной, острой, как обнажённый клинок. Теперь же даже простой рассказ вытягивал из неё последние силы.

— Утром мы обсудим детали нашего соглашения, — продолжила Анна, стараясь говорить чётко, чтобы голос не выдал её изнеможения. — Потребуется время, чтобы Аналисий разобрался с внутренними проблемами. Поэтому он не сможет вступить в нашу игру сразу. Хоть царь и действовал быстро, шума из-за этого вышло немало. Известие о том, что он подчищает свой совет, дойдёт до Григориана очень скоро. Король Астарина не дурак. Он поймёт, что рано или поздно Аналисий узнает о его грязных делах и потребует ответа. Тогда Григориан начнёт волноваться. Ему придётся не только отражать удары Аркахаллы, но и готовиться к неприятностям со стороны Эрадаса.

— Я «случайно» услышал, как Ваний разговаривал со своим человеком, — вставил Тавер, и в его голосе сквозила привычная, почти ленивая усмешка, за которой пряталась стальная собранность опытного разведчика. — С каждым новым допросом всплывает всё больше имён причастных к этому делу. Тайная канцелярия не справляется — они не в силах охватить весь масштаб. Многие виновные всё ещё на свободе и пытаются ускользнуть от правосудия.

— Да, к сожалению, в Эрадасе почти вся верхушка власти оказалась прогнившей, — повторила Анна слова Аналисия, и в этих словах звучала не только горечь, но и холодная ясность человека, привыкшего смотреть правде в глаза, какой бы уродливой она ни была. — Большая часть аристократии не воспринимала молодого царя как своего лидера. Они подсовывали ему красивые сказки, а сами творили беззаконие. Но и не доверять им у Аналисия не было причин: ведь они служили его отцу верой и правдой.

— Я ещё раз убеждаюсь, что Аркахалле невероятно сильно повезло с Повелительницей, — сказала Нина, и в её взгляде читалось не просто восхищение, а глубокая, почти родственная преданность.

Анна лишь покачала головой, отмахиваясь от похвалы, как от назойливой мухи. Ещё один приступ зевоты она уже не смогла сдержать — он вырвался наружу, обнажая всю её человеческую хрупкость, скрытую за титулами и властью.

Видя это, Сайс решительно поднялся и одним коротким, властным жестом разогнал всех по комнатам. Анну вместе с Ферухе он отправил в ванную, а сам принялся готовить укрепляющий отвар — его движения были точными, выверенными, будто он лечил не тело, а саму усталость.

Как только Повелительница вышла из ванной, лекарь тут же усадил её на кровать и вложил в руки горячую чашку. Пар поднимался тонкими струйками, наполняя комнату терпким травяным запахом.

— Ты слишком много работаешь, — начал отчитывать её Сайс, и в его упрёках не было злости — только упрямая забота человека, который слишком хорошо знал, сколько сил может стоить одна-единственная ошибка. — Нужно поберечься. Первые три месяца беременности — самые опасные.

Анна слушала его привычный бубнёж вполуха. После горячей воды её разморило ещё сильнее, и теперь она балансировала на грани сна и бодрствования, делая глоток за глотком лишь потому, что знала: это действительно полезно.

Луна, которая до этого момента лежала на полу под окном, поднялась и лёгкой трусцой подошла к кровати. Лизнув Анне руку — коротко, по-собачьи искренне, — волчица запрыгнула на постель и растянулась во всю свою немаленькую длину, заняв едва ли не половину пространства.

— Это ещё что такое?! — Ферухе хлопнула в ладоши, и звук прозвучал в тишине комнаты неожиданно громко. — Луна, ты чего удумала? А ну брысь!

Волчица в ответ лишь заворчала на девушку — низко, лениво, будто сама мысль о том, чтобы встать, казалась ей нелепой. Затем она отвернулась, демонстрируя полное пренебрежение к приказу. Ферухе застыла, задохнувшись от такой наглости, и только беспомощно всплеснула руками.

Зато у Анны, несмотря на усталость и навалившийся сон, вдруг поднялось настроение. Она едва заметно улыбнулась, глядя на упрямицу-волчицу, и на мгновение весь груз государственных дел, интриг и грядущих битв стал чуть легче — просто потому, что рядом были свои, а значит, можно было позволить себе хоть немного просто быть.

Тихий стук в дверь прозвучал в напряжённой тишине, словно осторожный предвестник беды. Ферухе, всё ещё кипя от возмущения из‑за наглости Луны, метнулась к двери — её движения были резкими, почти сердитыми, будто она хотела одним взглядом прогнать любого, кто осмелился потревожить госпожу в такой час.

На пороге стояла Шаиса. Пройти дальше ей не позволял Чоксо, застывший у входа неподвижной, непробиваемой стеной. В его позе не было угрозы — пока не было, — но сама его собранность говорила яснее любых слов: никто не пройдёт без дозволения.

— Прошу прощения, — поклонилась Шаиса, и в этом поклоне сквозила не столько вежливость, сколько отчаянное желание оправдаться, сгладить неловкость. — Но госпожа Ирида прислала меня к вам. К светлейшей госпоже прибыли посетители.

— Какие посетители в столь поздний час?! — рявкнул Сайс, и его голос, обычно ровный и спокойный, сейчас звенел от раздражения. — Вы с ума сошли? Госпожа ложится отдыхать!

Ферухе, полностью согласная с лекарем, буравила служанку тяжёлым взглядом. Разница в возрасте между ними была немалой, но сейчас Ферухе казалась не просто старше — она казалась воплощением самой строгости, неприступной и беспощадной. Под этим взглядом бедная Шаиса буквально съёжилась: плечи её опустились, а пальцы мелко задрожали, будто от внезапного холода.

— Госпожа Ирида ответила им так же, — сглотнув, пояснила служанка, и голос её дрогнул, — но они настаивают на встрече.

— Кто они? — спросил Сайс, уже не крича, но так, что от этой сдержанной твёрдости становилось ещё страшнее.

— Они не представились. Но одна из них точно женщина.

— Да хоть сам святой Пенсан! — отрезал Сайс, и в его интонации не осталось ни капли сомнений. — Госпожа отдыхает. Точка.

За спиной Шаисы вдруг поднялся шум: послышался возмущённый голос Ириды, торопливый топот, звон чего‑то упавшего — и вскоре из коридора показалась сама причина переполоха. Поздние посетители не стали дожидаться дозволения. Они решили явиться лично.

Стеран и Ирида пытались их остановить. Но, судя по алой капле, стекавшей из носа Стерана, попытка не увенчалась успехом. Две фигуры, закутанные в тяжёлые плащи, целеустремлённо шагали по коридору, будто ничто в мире не могло их задержать. Их шаги звучали твёрдо, уверенно, как шаги людей, привыкших, что перед ними расступаются.

Они почти добрались до заветной двери, но тут путь им преградили Чоксо и подоспевший на шум Тавер. Оба телохранителя Повелительницы встали стеной, выставив перед собой оружие — не для удара, но чтобы дать понять: ещё шаг — и цена этого шага будет высока.

Шаиса, перепугавшись до дрожи, отскочила в сторону, прижимая руки к груди, словно пыталась удержать собственное сердце, готовое выскочить из груди. Ферухе метнулась обратно в комнату, к Анне. Сайс, всё ещё стоявший у кровати, молниеносно выхватил откуда‑то небольшой кинжал — лёгкий, изящный, но смертельно опасный в умелых руках.

Даже Луна, до этого мирно дремавшая, мгновенно отреагировала на сгустившееся напряжение. Вскочив на ноги, она одним плавным движением полностью закрыла собой Анну. Волчица опустила голову, обнажив клыки, и из её груди вырвалось низкое, вибрирующее рычание — такое, от которого у любого здравомыслящего человека волосы встали бы дыбом.

— Кто вы и что вам нужно? — жёстко спросил Сайс, и в его голосе не осталось и следа от прежнего раздражения — только холодная готовность действовать.

Незнакомцы синхронно откинули капюшоны. Луна по-прежнему закрывала Анне обзор, поэтому первым прозвучал изумлённый, почти испуганный возглас Ферухе.

— Дочери Арабы, — произнёс Чоксо на вакхалийском, и в этом коротком, отрывистом утверждении прозвучало нечто большее, чем просто констатация факта. В нём слышалось уважение, смешанное с насторожённостью.

Анна знала, что значит это название. Дочерями Арабы называли женщин, принадлежавших к особой касте в Фринстане — единственном королевстве на всём материке, где царил матриархат. Араба — богиня‑воительница, которой поклонялись в тех землях. И всех женщин, решивших связать свою судьбу с политикой и ратным делом, именовали именно так. Чтобы заслужить это звание, девушки должны были пройти суровое обучение, посвящение и испытание, которое ломало слабых и закаляло сильных.

Мужчины во Фринстане не были бесправными: они могли учиться, работать, занимать высокие посты. Но ни один из них никогда не становился главой рода и уж тем более не восходил на трон. Даже в совет королевы мужчин начали допускать лишь при предыдущей правительнице, да и то в строго ограниченном числе, а требования к ним выдвигались настолько высокие, что соответствовать им удавалось единицам.

— Ты прав, сын Степи, — раздался приятный, чуть хрипловатый голос, тоже на вакхалийском. В нём не было вызова, но и покорности не было тоже — только спокойная уверенность женщины, привыкшей, что её слова имеют вес.

Анна осторожно выглянула из‑за широкой спины Луны. В полумраке комнаты две женщины казались почти тенями — стройными, собранными, будто высеченными из тёмного камня. Единственным ярким штрихом в их облике были бусинки, вплетённые в косы, — тонкие, едва заметные, но безошибочно узнаваемые: символ дочерей Арабы. Неудивительно, что Чоксо сразу опознал в них жительниц Фринстана: Вакхалия граничила с тем королевством, и язык, и знаки отличия там знали даже простые воины.

— Мы не причиним вреда твоей хозяйке, — вновь заговорила одна из женщин, и голос её звучал ровно, без вызова, но и без подобострастия — так говорят те, кто привык, что их слушают. — Мы лишь хотим поговорить.

Анна скользнула по ним внимательным взглядом, и вдруг в памяти щёлкнуло, сложившись в чёткую картинку.

— Это вы вчера были вместе с царём, — проговорила она, выходя из своего укрытия. Её голос прозвучал спокойно, но в нём уже звенела насторожённость, как натянутая струна.

— Верно, — подтвердила женщина, чуть наклонив голову.

— Вас прислал царь Аналисий? — спросила Анна, не сводя с неё глаз.

— Не совсем. Нам нужно было кое‑что проверить, — ответила та, и в этой фразе прозвучало нечто большее, чем простая уклончивость.

В следующее мгновение всё взорвалось движением. Одним резким, отточенным до совершенства движением женщина отправила Тавера, преграждавшего ей путь, на пол — так легко, будто он был не грозным телохранителем, а соломенной куклой. Она рванулась к Анне, ловко увернулась от прыжка Луны, оттолкнула Сайса и, прежде чем кто‑либо успел осознать, что происходит, схватила Повелительницу за руку, резким движением задирая рукав халата.

— Метка богини, — выдохнула она, и в этом шёпоте прозвучало благоговение, смешанное с потрясением.

Чоксо среагировал мгновенно: он отбил удар второй женщины, прижал её к стене, приставив нож к горлу и скрутив ей руки так, что она не могла даже шевельнуться.

Луна, разъярённая до предела, прыгнула во второй раз — её прыжок был стремительным, как молния, и она повалила женщину на пол, целясь клыками в горло.

— Луна! Стой! — крикнула Анна, и в её голосе прозвучала такая властная сила, что волчица замерла в миллиметре от горла своей жертвы, только шерсть на загривке вздыбилась, а из груди рвалось глухое рычание.

— Чоксо, — обратилась Анна к телохранителю, который всё ещё держал нож у горла прижатой к стене женщины.

Тавер вскочил на ноги — злой, пылающий яростью, будто сам превратился в живое пламя. Он подлетел к женщине, которую повалила Луна, оттолкнул тявкнувшую волчицу и схватил незнакомку за ворот плаща, резко поднимая её в воздух.

— Тавер, прекрати! — вновь повысила голос Анна, и на этот раз в нём зазвенела сталь, не терпящая возражений.

Но телохранитель, ослеплённый гневом, будто не слышал приказа. Казалось, ещё мгновение — и он просто задушит эту женщину, не разбираясь ни в причинах, ни в следствиях.

— Луна, взять его, — отдала Анна ещё один приказ.

Волчица послушно цапнула Тавера за ворот сзади, потянула на себя — резко, но не разрывая ткань, лишь давая понять: хватит. Тавер охнул, разжал руки, и женщина, тяжело дыша, рухнула на пол. Она кашляла, держась за горло, и в её взгляде читалось не столько поражение, сколько изумление — будто она сама не верила, что её смогли остановить.

— Анна, что ты делаешь?! — вскрикнула Ферухе, её голос дрожал от страха и непонимания.

— Хватит, — отрезала Повелительница, и это короткое слово прозвучало как удар хлыста, обрывая все дальнейшие попытки сопротивления.

Луна с громким «тьфу» выпустила ворот Тавера и отошла в сторону, встряхиваясь и глядя на всех с видом оскорблённой достоинства: мол, я сделала, что велели, а дальше разбирайтесь сами. Тавер метался злыми взглядами то на Анну, то на незнакомку, будто всё ещё искал повод броситься вперёд.

Анна бесстрашно подошла к женщине, которая ещё недавно пыталась схватить её. В её движениях не было ни спешки, ни страха — только холодная уверенность человека, привыкшего стоять лицом к лицу с опасностью.

— Ты знаешь, что это? — спросила она и сама задрала рукав своего халата, обнажая тонкую, витиеватую метку, будто выжженную на коже не огнём, а самой судьбой.

Женщина подняла на неё взгляд — теперь в нём не было ни агрессии, ни хитрости, только глубокое, почти священное понимание.

— Метка богини, — прошептала она. — Ты — избранная ею дева.

***

Повелительница сидела в кресле — прямая, собранная, будто высеченная из холодного камня. Напротив неё замерли незваные гостьи, словно две хищные птицы, временно сложившие крылья. По левую руку от Анны тихо сидела Луна — её янтарные глаза не отрывались от чужестранок, а шерсть на загривке едва заметно топорщилась. За правым плечом неподвижно застыл Чоксо — молчаливая тень, готовая в любой миг стать клинком. Всех остальных Анна выставила за дверь: сейчас ей нужны были только те, кто мог защитить её в случае беды, и те, кто уже стоял рядом.

— Объяснитетесь, — потребовала она, и в тишине комнаты это короткое слово прозвучало как удар хлыста.

— Прежде всего позвольте представиться и принести извинения, — проговорила одна из женщин, чуть склонив голову. В этом поклоне не было раболепия — лишь достоинство, отточенное веками дворцовых церемоний. — Моё имя — Маолан Каристан.

Каристан — королевская фамилия Фринстана. Холодная догадка скользнула по сознанию Анны: значит, перед ней наследница престола.

— Вы верно подумали, — словно прочитав её мысли, продолжила Маолан с лёгкой полуулыбкой, в которой не было ни насмешки, ни гордости — только спокойная констатация факта. — Я — старшая дочь королевы, её наследница. А это моя сестра — Балин Каристан.

— Почему вы вчера приходили вместе с царём? — спросила Анна, не позволяя себе отвлечься на титулы.

— Конечно же, из любопытства, — хищно улыбнулась принцесса, и в этой улыбке мелькнуло что‑то от охотничьего азарта. — Нам было любопытно взглянуть на самую известную женщину материка. Вы ведь легендарная Белая Волчица.

На эти слова, произнесённые с едва уловимым сарказмом, Анна не ответила. Она лишь чуть приподняла бровь — лёгкий, почти незаметный жест, означавший: «Продолжайте. Я слушаю».

— Мы находимся с визитом здесь уже довольно давно, — спокойно пояснила Маолан, будто и не было никакой колкости. — Видите ли, мы с Аналисием — давние друзья. А моя сестра обручена с ним с самого рождения.

Тут Анна уже не смогла сдержать удивления.

— И вы так спокойно слушали, как он предлагал другой выйти за него? — обратилась она к младшей принцессе.

Балин лишь пожала плечами — просто, без показной отрешённости, словно речь шла о чём‑то обыденном.

— Наш брак договорной, — проговорила она. — Мы ладим с Аналисием, но не испытываем друг к другу нежных чувств. Поэтому ещё в детстве договорились, что, если возникнет шанс связать себя узами брака с другими, мы не будем в обиде.

«Очень интересные отношения», — пронеслось в голове у Анны. В её мире, где каждый союз был сделкой, где чувства прятали за титулами и выгодами, такая договорённость казалась почти невероятной — и в то же время пугающе разумной.

— Так зачем принцессы Фринстана хотели меня видеть? — вернулась она к главному.

— Вчера мы заметили на вашей руке метку, — пояснила Маолан. — В Фринстане её называют меткой богини.

Анна подалась вперёд, и в этом движении сквозила не столько нетерпеливость, сколько острая, почти болезненная потребность понять.

— Но что это значит?

— Позвольте ещё раз взглянуть на вашу руку, — попросила Балин.

Анна молча задрала рукав. Балин подошла ближе, её взгляд вопросительно скользнул по лицу Повелительницы — она спрашивала разрешения даже этим взглядом. Анна едва заметно кивнула.

Руки младшей принцессы оказались горячими и сухими, будто впитавшими в себя жар пустынных ветров. Балин что‑то прошептала — тихие, неразборчивые слова, похожие на шёпот ветра в сухой траве. И вдруг метка на коже Анны вспыхнула, проявившись для всех: витиеватый узор, будто вытканный из теней и света, заиграл на её коже, словно живой.

Принцесса внимательно осмотрела знак, осторожно коснулась его кончиками пальцев — и тут же резко отступила. Метка исчезла, растворившись в обычной коже, будто её и не было. Сёстры переглянулись — в этом коротком обмене взглядами уместилось больше слов, чем они успели произнести за всё время разговора.

— Вы объясните мне, что это? — не выдержала Анна, и в её голосе впервые проскользнула нотка раздражения: ей не нравилось быть пешкой в чужой игре, не понимая правил.

— Прошу прощения, — мягко улыбнулась Маолан, словно пытаясь сгладить неловкость. — Просто я не думала, что когда‑нибудь увижу наиран.

— Наиран? — повторила Анна, пробуя незнакомое слово на вкус, будто оно могло обжечь язык.

— Дева из пророчества? — вдруг подал голос Чоксо, и в его вопросе прозвучала не просто догадка — в нём слышалось знание, пришедшее из древних сказаний.

Старшая принцесса медленно кивнула. Анне не нравилась эта ситуация: она чувствовала себя так, будто стоит на краю обрыва, а перед ней расстилается густой туман, скрывающий всё, что лежит впереди. Принцессы говорили обрывками, словно боялись сказать лишнее, и от этого напряжение в комнате становилось почти осязаемым.

— Не нужно злиться, Повелительница, — по‑доброму улыбнулась Маолан, заметив, как потемнели глаза Анны от сдерживаемого раздражения. — Вы имеете право знать всё.

Анна смотрела на сестёр и не могла отделаться от странного чувства: действительно ли перед ней те самые прославленные воительницы, о которых ходили легенды? По слухам, дочери Арабы были похожи на диких хищниц из Варгалы — безжалостных, беспощадных, для которых чужая жизнь не стоила и ломаного медяка. Но эти женщины говорили с ней спокойно, без вызова, без показной силы. В них чувствовалась сталь, но она была скрыта под слоями воспитания и достоинства.

— Позвольте пояснить, — продолжила старшая принцесса, и голос её стал тише, будто она собиралась поведать не просто историю, а священное предание, которое доверяли лишь избранным. — В Фринстане существует одно древнейшее пророчество, которое каждый житель нашей страны впитывает с молоком матери.

Маолан посмотрела на младшую сестру, и та, едва заметно кивнув, заговорила — тихо, вкрадчиво, так, что каждое слово падало в тишину, словно капля воды в тёмный колодец:

— В час, когда луна окрасится в цвет запёкшейся крови, а ветры с севера принесут пепел угасших городов, явится дева, избранная самой богиней.

Не будет на ней ни золотых корон, ни шёлковых одежд — лишь простой плащ, потемневший от дождя и пыли дорог. Но на левом предплечье её, словно выжженный не огнём, а самим светом, проступит золотой знак — тонкий узор, будто вытканный из лучей заходящего солнца: сплетение венца и терна, символа милости и жертвы. Он не будет гореть огнём, не будет слепить взором, но всякий, в ком жива память о богах, узрит его сразу — ибо знак этот виден не глазам, а душе.

В её глазах не будет слепой веры, но будет знание, горькое, как полынь, и твёрдое, как кремень. Правая рука её будет держать клинок, закалённый не в кузне, а в слезах, левая — протягиваться к тем, кто пал, чтобы поднять их. Там, где она ступит, земля перестанет стонать, а камни раскроются, являя скрытые тропы. Но цена её пути — не слава и не почести: с каждым шагом она будет терять частицу себя, словно отдавая миру осколки собственной души.

У девы будет особый дар: слово её станет якорем для клятв, данных именем богов. Любой, кто даст ей божественную клятву и нарушит её, встретит свою погибель — не от руки девы, не от меча или яда, а от самой клятвы, обернувшейся против клятвопреступника. Молния ударит в чистое небо, река потечёт вспять на один миг, тень сама схватит за горло — мир ответит на предательство, ибо богиня вплела свою волю в каждое произнесённое слово. И никто не сможет укрыться от этого возмездия: ни за высокими стенами, ни под личиной чужого имени, ни за спинами воинов.

Когда три звезды падут с небес и сольются в одну, дева встанет между светом и тьмой. И если сердце её не ожесточится, если она сумеет услышать шёпот тех, кого уже нет, и крик тех, кто ещё не родился, — тогда рассвет взойдёт над разорёнными землями. Но если дрогнет хоть на миг, если выберет власть вместо служения, — то даже богиня не сможет удержать над миром завесу.

Знаки будут просты и незаметны для равнодушных: капля росы на сломанном мече, тень птицы, летящей против ветра, и слово, сказанное шёпотом в пустой комнате. Тот, кто увидит их, — поймёт. Тот, кто услышит, — поверит. А тот, кто отвернётся, — станет частью тьмы, что ждёт своего часа.

Такова воля богини: избранная придёт не как спасительница, обещанная в молитвах, а как буря, которую никто не звал, но без которой мир обратится в прах. Золотой знак на её левом предплечье будет вечным напоминанием: она — ключ и печать, надежда и приговор, и сама земля склонится перед истиной её пути.

И имя той девы — Наиран.

Когда принцесса договорила, в комнате повисла такая тишина, что Анна услышала собственное дыхание — прерывистое, сдавленное, будто кто‑то сжимал ей грудь железной рукой. Она и не заметила, как затаила дыхание, а теперь, выпустив воздух, словно очнулась от тяжёлого сна — только вот пробуждение не принесло облегчения.

Взгляд её намертво прирос к собственному предплечью. Золотой узор, витиеватый, будто сотканный из света и тени, лежал на коже, холодный и в то же время обжигающий. Сплетение венца и терна. Именно так она всегда мысленно называла этот причудливый рисунок, даже не понимая, откуда взялось это сравнение. Теперь оно звучало как приговор.

«Это неправда», — шептала она про себя, и этот шёпот был похож на молитву, на детское заклинание, которым отгоняют кошмары: скажи нужные слова — и тени отступят. Но тени не отступали. Узор оставался на месте, упрямый, вечный, равнодушный к её страху.

В груди всё стянулось в тугой, болезненный узел — смесь неверия, ужаса и чего‑то ещё, горького и тяжёлого, похожего на предательство. Будто кто‑то взял её привычную, выстроенную по кирпичику жизнь, разорвал на части и теперь пытался сложить заново по чужому, древнему чертежу, где ей отводилась роль не человека, а символа.

— Это ошибка, — проговорила Анна вслух, и голос прозвучал хрипло, надтреснуто, будто ей не приходилось говорить целую вечность.

Сёстры смотрели на неё спокойно, без жалости, без попытки смягчить правду пустыми утешениями. В их взглядах не было ни сомнения, ни колебания — только знание, выверенное веками преданий. И от этого спокойствия становилось страшнее, чем от любого крика.

Анна сжала руку в кулак, так сильно, что побелели костяшки, будто могла стереть узор одним усилием воли, заставить его исчезнуть, как стирают мел с доски. Но он оставался там — неподвижный, неумолимый, как сама судьба, которая не спрашивает согласия.

«Я не избранная», — твердила она про себя, цепляясь за эти слова, как за спасительную верёвку.

Но в голове уже кружились строки пророчества, врезаясь в сознание острыми осколками, ранящими изнутри: «…между светом и тьмой», «…цена её пути — потеря части себя», «…любой, кто нарушит клятву, встретит погибель». Они звенели в ушах, заглушая все остальные мысли, превращая её волю в пыль.

Воздух в комнате вдруг стал густым и тяжёлым, словно пропитанным предчувствием беды. Анне стало невыносимо душно. Ей хотелось сорвать с себя одежду, распахнуть окно, выбежать на улицу, под холодный, резкий ветер, который выдует из неё эти чужие слова, эту чужую судьбу, прилипшую к коже, как смола.

— Что, по‑вашему, значит этот узор? — спокойно спросила Маолан, и в её голосе не было ни насмешки, ни торжества — только искреннее желание понять, как Анна пытается удержаться на краю.

— Эта метка — напоминание о клятве, данной мной богам, — попыталась Анна опровергнуть слова сестёр, цепляясь за единственное объяснение, которое укладывалось в её прежнюю картину мира. — Схожая есть у всех людей, которые давали мне клятву…

Она заговорила уверенно, почти убедительно, но на середине фразы осеклась. Слова повисли в воздухе, пустые и беспомощные. Потому что в памяти тут же всплыла строчка из пророчества: «…любой, кто нарушит клятву, встретит погибель». И от этой мысли всё внутри заледенело.

— Я не хочу этого, — прошептала Анна, и на этот раз в голосе прорвалась настоящая, живая боль — та, которую невозможно спрятать за гордой осанкой и холодным взглядом. — Не хочу быть ни ключом, ни печатью, ни приговором. Не хочу, чтобы мир склонялся передо мной. Я просто хочу остаться собой.

Слеза скользнула по щеке Анны — тёплая, тяжёлая, будто не просто влага, а сама тяжесть всего того, что навалилось на неё. Она не стала её вытирать. Пусть видят. Пусть знают: она не трепещет от предвкушения великой судьбы, не раздувается от гордости, не ловит восторженный блеск в чужих глазах. Она напугана — до дрожи, до тошноты, до звенящей пустоты внутри, такой, что даже голос не хочет звучать.

Маолан чуть склонила голову, и в её взгляде мелькнуло что‑то похожее на сочувствие — не жалость, нет, в нём не было унизительного превосходства, лишь тихое понимание человека, который сам когда‑то стоял на краю и чувствовал, как земля уходит из‑под ног.

— Бояться — не значит быть слабой, — проговорила она тихо, и слова эти легли в тишину комнаты, не как упрёк, а как щит, который кто‑то протянул в темноте. — Это то, чему учит наша мать Араба. То, что ты не бросаешься навстречу судьбе с криком, а стоишь и плачешь, делает тебя настоящей. Пророчество говорит о силе, но не говорит, что сила — это отсутствие страха. Сила — в том, чтобы идти вперёд, даже когда хочется развернуться и убежать.

Анна покачала головой — не соглашаясь, не готовая принять эти слова, будто они требовали от неё слишком многого. Но где‑то глубоко внутри, за стеной паники, за колючей изгородью отрицания, шевельнулось другое чувство. Не гордость, не восторг, не предвкушение подвигов — а тихое, упрямое упрямство, почти детское: «Если уж мне суждено нести это, я сделаю это по‑своему. Не как героиня из легенд — идеальная, бесстрашная, безупречная. А как я: со своими страхами, своими ошибками, своим правом иногда просто хотеть, чтобы всё было как раньше».

Сглотнув ком в горле, она подняла глаза. Не с вызовом, не с бравадой, а с той отчаянной решимостью, которая рождается не из веры, а из необходимости сделать хоть что‑то, чтобы не рассыпаться на части.

— Хорошо, — выдохнула она, и это короткое слово прозвучало как признание, как шаг в тёмную воду, когда ещё не знаешь, достанет ли дна под ногами. — Допустим, это правда. Но я не стану той, кого вы ждёте.

Сёстры переглянулись, и в этом коротком обмене взглядами уместилось сразу всё: удивление, растерянность, едва уловимое недовольство. Они воспитывались на этом пророчестве, впитывали его с молоком матери, мечтали, что время Наиран придёт на их век. И вот оно пришло. Но что теперь? Что делать, если сама дева отказывается принимать свою участь, словно сбрасывает с плеч тяжёлую мантию, которая ей не по росту? Им с младенчества внушали безоговорочное преклонение перед избранной девой, твердили, что, если однажды та явится на свет, они обязаны будут костьми лечь, но помочь ей и исполнить любое её требование. А теперь эта избранная смотрела на них не как богиня, а как живой, испуганный человек — и это сбивало с толку.

— Хорошо, — произнесла наконец Маолан, будто принимая новое правило игры, к которому ещё предстояло привыкнуть. — Так как вы не являетесь жительницей Фринстана, возможно, вы считаете, что не обязаны следовать пророчеству этой страны. Я понимаю и принимаю это. Но думаю, что даже вы не откажетесь узнать куда больше об избранной Арабы. Ведь именно вы носите её знак на своём теле.

Анна переглянулась с Чоксо. В одном этом предложении Маолан доказала, что она — настоящая наследница королевы Фринстана: не давит авторитетом, не требует слепой покорности, а предлагает знание как путь, по которому можно пройти добровольно.

— Что вы предлагаете? — спросила Анна, и в её голосе уже не было прежней надломленности — только холодная собранность человека, который решил хотя бы на шаг опережать судьбу.

— Я отправлю письмо в храм Арабы, — спокойно пояснила Маолан. — Лишь главная жрица знает о пророчестве больше, чем королевская семья. Пусть она даст нам как можно больше информации, и тогда вы уже решите: принимать тот факт, что являетесь той самой девой, или нет.

Анне потребовалась всего минута, чтобы принять решение. Не потому, что она вдруг поверила в пророчество, а потому, что знание — это оружие, даже если оно ранит.

— Хорошо, — согласилась она. — Только вскоре мы покинем Эрадас. Я выслушаю вас, если вы успеете добыть информацию до этого момента.

— Договорились, — склонила голову Маолан, и в этом поклоне не было ни подобострастия, ни превосходства — лишь уважение к чужому выбору.

Сёстры Каристан покинули дом Ириды, оставив Анну наедине с вихрем чувств, в котором страх переплетался с решимостью, а отрицание — с робким любопытством. Дверь тихо закрылась за ними, и в наступившей тишине Анна вдруг ощутила не столько одиночество, сколько странную, непривычную свободу: ей не навязывали путь — ей предложили карту. А уж идти по ней или сжечь — решать только ей.

***

Три недели Повелительница и её люди оставались в Эрадасе — три недели, что слились в один бесконечный вихрь дел, решений и бессонных ночей. Анна и царь Аналисий работали бок о бок, будто давно привыкли к ритму друг друга: он знал, где в его царстве прячутся гнилые корни, она — как их выкорчевать, не дав яду расползтись дальше. Вместе они плели план сокрушения Григориана Лиффинстена, попутно разгребая мусор, десятилетиями копившийся в самом сердце Эрадаса.

День за днём Астарин терял связь со своим древнейшим союзником. Одна за другой слетали с насиженных мест и исчезали в небытие те самые шавки, что когда‑то продались Астарину. Причины их падения были разными — порой до нелепости смешными: кто‑то попался на мелкой взятке, кто‑то внезапно «забыл» о важном докладе, кто‑то оказался замешан в абсурдном скандале. Анна и Аналисий нарочно подбрасывали эти искры — пусть Григориан ломает голову над пустяками, пусть думает, что в Эрадасе просто навели порядок, а не готовят удар. И король Астарина действительно пребывал в бешенстве: его шпионы пропадали без вести, словно растворялись в воздухе, и он не знал, что творится за стенами чужого царства. Неведение жгло его сильнее любой вести.

На фронте дела тоже менялись, как ветер на перекрёстке дорог, но главное оставалось неизменным: Аркахалла не сдавала позиций. Армия Повелительницы стояла твёрдо, не давая врагу ни шанса, ни лазейки, ни даже намёка на слабину. Каждый их шаг был выверен, каждый приказ — отточен, будто клинок, который не знает промаха.

Анна поручила наёмникам Джэбрала выкрасть из плена сестру царя. Всё обставили как обычный налёт с целью выкупа у графа, чьё поместье и стало тем самым мрачным застенком. У графа не оставалось иного выбора, кроме как спрятать сам факт пребывания девушки у себя: начни он открытые поиски — и невольно обнародует, что сестра царя гостит у него под замком. А вопрос «почему она вообще там?» мог заинтересовать слишком многих. Да и от короля Астарина за потерю ценного заложника ему точно не поздоровилось бы.

Когда Аналисий увидел свою измученную, беременную сестру, он не смог сдержать слёз. Анна, стоявшая в стороне и наблюдавшая за этой встречей, едва не расплакалась сама. То ли от трогательности сцены, то ли от бушующих в ней гормонов — но глаза Повелительницы вдруг наполнились влагой, и она поспешно отвернулась, чтобы никто не заметил этой слабости.

Брат и сестра были так похожи, что в их родстве невозможно было усомниться: те же черты лица, тот же разрез глаз, тот же оттенок волос — словно судьба слепила их из одной и той же глины. Именно так выглядел бы царь, будь он женщиной. Но если в лице Аналисия читалась усталость и груз ответственности, то в облике Софи — невыносимая тяжесть последних месяцев. Её огромный живот, свидетельство того, что жизнь продолжала пробиваться даже в самых тёмных углах, лишь сильнее распалял гнев Анны. Кровь в её жилах вскипала от одной мысли: какой же мерзостью надо быть, чтобы держать в заложниках беременную женщину?

По словам наёмников, Софи держали в сыром подвале, кормили раз в день, да и то едой, которую и скоту стыдно было бы подать. Неужели Лиффинстен совсем не думал о последствиях? Или он просто надеялся, что о её заточении никто никогда не узнает, и эта тайна сгинет вместе с ней в темноте каменного мешка?

Оставив Софи под неусыпным наблюдением лекарей, пока она наконец‑то могла спокойно спать, Аналисий вышел из спальни. В небольшой гостиной, примыкавшей к покоям, сидела Анна. Царь устало опустился в кресло напротив, уронив голову на руки, будто тяжесть мира вдруг стала слишком тяжёлой даже для его плеч.

— Поверить не могу, что всё это время Софи… — прошептал он, и голос его дрогнул, рассыпавшись на тихие осколки вины.

Анна видела, как его гложет это чувство — оно сидело в нём, как заноза, отравляя каждое движение, каждый вздох. Она сочувствовала ему, но жалеть не собиралась. Пусть эта боль станет для него лучшим уроком: отныне он будет видеть дальше собственного носа, слышать то, что шепчут стены, и не доверять тем, чьи улыбки слишком сладки.

Рядом с царём, легко опустившись на подлокотник кресла, сидела Балин — младшая принцесса Фринстана. Сёстры Каристан оказались не просто союзницами, а по-настоящему добрыми друзьями Аналисия: они поддерживали его в самые тяжёлые минуты и помогали там, где слово могло быть сильнее меча. Балин была его официальной невестой, и потому её долгое пребывание в Эрадасе никого не удивляло. Старшая сестра, Маолан, периодически приезжала, чтобы навестить Балин и поддерживать связь между Эрадасом и Фринстаном, — и в этих визитах чувствовалась не столько политика, сколько искренняя забота, редкая и ценная в мире, где каждое слово взвешивали на весах выгоды.

Балин мягко положила ладонь на плечо Аналисия — лёгкое, почти невесомое прикосновение, в котором уместилось всё: и поддержка, и молчаливое обещание, что он не один. Царь медленно поднял голову, будто каждое движение давалось ему с трудом, и, не раздумывая, накрыл её руку своей. В этом жесте не было ни показной силы, ни суеты — только искренняя, тёплая благодарность, прорвавшаяся сквозь усталость. Их взгляды встретились, и в них мелькнуло что‑то большее, чем простая дружба: тихая, прочная связь, выточенная из доверия и общих испытаний. Балин смотрела на него с той же нежностью — не страстной, не обжигающей, а спокойной, как свет лампы в тёмной комнате.

Наблюдая за этой сценой, Анна вдруг поймала себя на том, что невольно вглядывается в их союз, словно пытается прочесть в нём скрытый смысл. По словам самих Балин и Аналисия, между ними не было чувств, выходящих за рамки дружбы. Но сейчас, глядя на эти едва уловимые жесты, на то, как они понимают друг друга без слов, Анна видела иное: их брак мог стать опорой, где царят уважение и поддержка, где каждый прикрывает спину другого, не ожидая награды.

— Но как вам удалось? — обернулся к Анне царь, и в его голосе звучала не просто благодарность, а искреннее изумление. — Моим людям не удалось даже узнать, где её держали. Как вы смогли её спасти?

— Уже некоторое время один из моих людей находится в Астарине, в непосредственной близости к королю, — спокойно пояснила Анна. — Именно благодаря ему стало известно о бедственном положении вашей сестры. Он же и помог её освободить.

Аналисий слушал, не убирая руки с руки Балин. Ни он, ни девушка не выказывали ни малейшего недовольства этим жестом — напротив, в их спокойствии чувствовалась привычность, будто так и должно быть. Анна незаметно потянулась за стаканом, пряча лёгкую, неуместную улыбку. «Интересно, они хоть представляют, как выглядят со стороны?» — мелькнула у неё мысль.

«И всё же виной тому гормоны, — подумала Повелительница, стараясь унять эту внезапную, почти детскую весёлость. — Это переменчивое настроение сведёт меня с ума». Минуту назад она едва сдерживала слёзы, глядя на измученную Софи, а теперь едва не улыбалась во весь рот. С усилием взяв себя в руки, Анна заставила себя сосредоточиться на словах царя.

— …не смогу никогда этого забыть, — долетело до неё, и в голосе Аналисия прозвучала твёрдость, не терпящая возражений.

Повелительница кивнула и поднялась, выпрямляя спину, возвращая себе привычную собранность.

— Раз всё благополучно завершилось, теперь я могу покинуть Эрадас со спокойной душой, — сказала она ровным, уверенным тоном.

— Вы уезжаете? — царь тоже встал, и в его взгляде мелькнуло лёгкое замешательство, будто он только сейчас осознал, что эта опора, на которую он невольно опирался последние недели, вот‑вот исчезнет.

— Да. Сегодня вечером мы покинем столицу.

— Если от меня что‑либо понадобится, только скажите.

— Придерживайтесь нашей договорённости, и этого будет достаточно, — просто ответила Анна, без пафоса, без лишних обещаний.

— В этом можете быть уверены, — кивнул царь, и в его глазах вспыхнули опасные искорки — холодный, расчётливый огонь человека, который наконец увидел путь к возмездию. — Я хочу, чтобы Лиффинстен получил по заслугам.

Обменявшись прощальными словами, Анна покинула дворец. Ферухе и Нина должны были уже закончить приготовления к отъезду.

Когда Повелительница вернулась в дом Ириды, её встретил неожиданный «приём»: на пороге, словно застывшие в ожидании, стояли гости.

— Приветствую, светлейшая Повелительница, — склонила голову Маолан, наследница трона Фринстана.

«Вот почему я не видела её во дворце», — мелькнуло в голове у Анны.

Рядом с принцессой стояли двое: юноша и женщина. Юноша, на вид ровесник Сайса, смотрел на Анну с живым, почти мальчишеским любопытством — в его взгляде не было ни угрозы, ни высокомерия, лишь искренний интерес, будто перед ним стояла не грозная Повелительница, а какая‑то удивительная загадка. А вот от взгляда женщины Анне захотелось невольно поёжиться, укрыться, спрятаться за чьей‑то спиной. В нём было что‑то цепкое, оценивающее, словно жрица пыталась разглядеть не только её лицо, но и самую суть, до самых потаённых уголков души.

— Позвольте представить, — проговорила Маолан с привычной для королевской особы сдержанностью. — Гулан — четвёртый ребёнок королевы Каристан, мой младший брат. А это — главная жрица храма Арабы, Саилин.

— Принцесса послала за ответом, а приехала сама главная жрица, — холодно, но без злобы улыбнулась Анна, жестом приглашая всех присесть. — Вижу, дело и правда не терпит отлагательств.

Всё это время Анна старательно отгоняла от себя мысли о пророчестве, о метке, о Наиран — словно пыталась удержать на расстоянии нечто тяжёлое, грозящее придавить её своей значимостью. Даже своим людям она рассказала обо всём не сразу, лишь спустя пару дней: событий и так хватало с лихвой, а эта история казалась ещё одной непосильной ношей.

— Я не могла не отреагировать на слова принцессы о том, что избранная дева наконец появилась, — заговорила жрица, и голос её звучал чуть торопливо, будто она оправдывалась перед самой собой не меньше, чем перед Анной. — Я обязана была проверить. Хоть мы и думали, что избранная будет родом из Фринстана…

— Вижу, вы разочарованы, — усмехнулась Анна, и в этой усмешке не было злости — лишь усталая ирония человека, которому слишком часто приходится оправдываться за то, кем он не выбирал быть.

— Что вы! Я не имела в виду ничего подобного! — тут же залебезила жрица, но под строгим, тяжёлым взглядом Маолан её слова рассыпались, как сухие листья на ветру.

— Саилин! — коротко и властно приструнила её принцесса, и одного этого слова хватило, чтобы жрица тут же склонила голову, признавая свою вину.

Несмотря на всю свою «священность», храм Арабы напрямую подчинялся королевской власти — и сейчас это стало особенно заметно. Нина, молча наблюдавшая за этой сценой, не смогла сдержать короткого хмыка. Жрица метнула в неё злой, колючий взгляд, но, прикусив язык, промолчала.

— Светлейшая Повелительница, разрешите взглянуть на метку? — снова обратилась к Анне Саилин, и в её голосе прозвучало не просто любопытство, а почти благоговейное нетерпение, будто она стояла на пороге откровения, которого ждала всю жизнь.

Анна не произнесла ни слова. Молча закатав рукав, она обнажила предплечье — спокойно, без показной бравады, но и без покорности, словно делала это не ради чьего‑то любопытства, а лишь из холодного, упрямого желания докопаться до истины.

Жрица, склонившись в почтительном поклоне, приблизилась. Её движения стали медленными, осторожными, будто она боялась спугнуть саму судьбу одним неловким жестом. Едва касаясь кожи, Саилин принялась рассматривать, казалось бы, чистую, ничем не примечательную поверхность. Но стоило ей прошептать пару слов на незнакомом Анне языке — тихих, тягучих, похожих на древний напев, — как на коже проступил золотой узор: венец и терн, сплетённые в едином, вечном знаке.

Саилин громко сглотнула. Анна ощутила её жаркое, прерывистое дыхание — близкое, почти обжигающее. Жрица застыла, вглядываясь в метку, наклоняя голову то вправо, то влево, словно пыталась прочесть в этом узоре целую историю. Потом она наклонилась ещё ниже — так низко, что Анне на мгновение показалось: ещё чуть‑чуть, и жрица действительно попробует знак на вкус, будто он мог раскрыть ей какую‑то высшую тайну.

Но вдруг Саилин резко отпрянула. Её брови взлетели вверх, глаза расширились, в них мелькнул священный ужас пополам с восторгом. Взгляд её упёрся в лицо Анны, пронзая насквозь, будто жрица видела теперь не просто женщину, а нечто большее — судьбу, воплощённую в плоти. Она снова что‑то пробормотала, а затем, не в силах сдержать порыв, опустилась на колени и низко склонила голову.

— Эта девушка — избранница Арабы, Наиран, — проговорила она звенящим от волнения голосом. — На её теле — её метка. Отныне храм Арабы будет стоять за вашей спиной, как и было сказано в священном свитке.

Брат и сестра Каристан последовали примеру жрицы, склоняясь перед Анной. Но сама Повелительница не замечала этого преклонения. В её груди всё сжалось, а в голове билась одна упрямая, отчаянная мысль: «Нет. Я не хочу в это верить».

Она не хотела верить, что все смерти и несчастья, сопровождавшие её столько лет, были не случайностью, не жестокой игрой судьбы, а частью какого‑то великого, безжалостного замысла. Не хотела верить, что трагедия, случившаяся в её пятнадцать лет, не стала причиной её силы, а была лишь испытанием для Наиран. Если это правда, значит, вся её семья погибла из‑за неё. А если так, то…

— Нет, вы можете ошибаться, — твёрдо произнесла Анна, и голос её прозвучал ровно, но в нём слышалась дрожь, которую она тщетно пыталась скрыть. — На данный момент единственным признаком этой гипотезы служит лишь метка. Но как же метки моих людей?

Саилин вопросительно подняла бровь, будто сама удивилась, что об этом вообще нужно спрашивать.

Повелительница обернулась к своим людям. Чоксо и Ферухе, не дожидаясь приказа, тут же обнажили плечи, показывая свои знаки. Жрица поднялась на ноги и подошла к ним. Рассмотрев метку Чоксо, она повернулась к Ферухе. Так же, как и с Анной, Саилин прикоснулась к знаку и что‑то зашептала. Но на этот раз не последовало ни вспышек, ни потрясения — реакция была куда спокойнее. Ещё раз взглянув на знак Чоксо, жрица обернулась к Повелительнице.

— Это, несомненно, божьи метки, — вынесла она вердикт, и в её словах не было ни капли сомнения. — Но эти метки — лишь подтверждение данной богам клятвы. И это ещё раз подтверждает вашу с ними связь.

— Нашу связь? — не поняла Анна.

— Смею предположить, что все эти клятвы так или иначе связаны с вами. Любая другая клятва такого эффекта не имела бы.

Анна не могла не признать, что в словах жрицы была логика. Но разум всё ещё отчаянно сопротивлялся, цепляясь за любую возможность отвергнуть эту правду.

— Вижу, вы мне не верите, — хмыкнула Саилин, в её взгляде мелькнуло упрямое, почти дерзкое удовлетворение человека, который готов поставить на кон всё, лишь бы доказать свою правоту. — Я докажу.

Повелительница посмотрела на жрицу. Остальные не спешили вмешиваться в этот напряжённый диалог, будто боялись нарушить хрупкое равновесие.

— Клянусь богам, что до последнего вздоха буду верна королевскому дому Фринстана, — произнесла Саилин. Её голос прозвучал твёрдо, но в нём угадывалась тень вызова — ведь все знали: жрицы Арабы верны только храму и богине. Становясь на божий путь, они отказывались от всего смертного, от любых земных привязанностей.

С этими словами женщина показала свои руки и даже оголила плечи — кожа была абсолютно чистой, без единого знака.

— Клянусь богам, что буду беречь жизнь Анны Баладжар до последнего своего вздоха, — проговорила жрица, и едва последние слова слетели с её губ, вспышка боли исказила её лицо. Под изумлёнными, почти испуганными взглядами присутствующих на её коже начал проступать узор — тонкий, золотой, неотвратимый.

— Саилин! — возмущённо воскликнула Маолан, и в её взгляде не было ничего хорошего: он обещал жрице серьёзный разговор позже.

Анна прекрасно поняла причину её негодования. Одно дело — терпеть на своей территории храм и его служителей, которые хоть и «отринули всё смертное», но всё равно оставались подданными королевства. И совсем другое — когда эти люди дают клятву верности правителю чужого государства. Сама Анна вряд ли пришла бы в восторг, если бы кто‑то из её приближённых принёс подобную клятву чужому монарху.

— Такая яркая демонстрация была ни к чему, — спокойно, но с отчётливой ноткой упрёка произнесла Повелительница.

— Служить избранной богини — долг каждого жителя храма Арабы, — упрямо заявила жрица, не опуская взгляда.

— Ваше высочество, — обратилась Анна к Маолан, которая всё ещё метала глазами молнии в сторону жрицы, — можете не волноваться. Я никогда не воспользуюсь этой возможностью во вред Фринстана.

— Кхм, — Маолан отвела взгляд в сторону, слегка нахмурившись. Ей явно было не по себе от того, что её мысли так легко прочли. Анне даже показалось, что принцесса чуть смутилась — редкий, почти неуловимый момент уязвимости, который тут же сменился привычной сдержанностью.

— Выходит, что этот знак не имеет ничего общего с данной когда‑то клятвой? — задала важный вопрос Нина, нарушив повисшую тишину.

— Скорее всего, — задумчиво произнесла Саилин, будто взвешивала каждое слово на невидимых весах. — Клятва стала отправной точкой. Когда вы, светлейшая, дали клятву богам, они обратили на вас свой взор и избрали вас. Уверена, что даже после выполнения клятвы знак не пропадёт. Он — не печать обязательства, а знак принадлежности.

Глава 4

Степи Вакхалии раскинулись перед ними — бескрайние, живые, дышащие ветром. Зелёная волна тянулась до самого горизонта, будто сама земля здесь была иной: не холодной и чужой, а тёплой, почти ласковой. Анна застыла, вглядываясь в этот простор, и впервые за долгие годы ненависть, въевшаяся в душу из‑за Аджерхана, вдруг дрогнула, не в силах устоять перед этой первозданной красотой. Она ненавидела всё, что связано с Вакхалией, — но теперь, стоя посреди этого зелёного моря, чувствовала, как в груди разгорается странное, тихое тепло, словно степь шептала: «Ты не обязана всегда помнить только зло».

Повелительница обернулась к Чоксо. Что творилось в его душе — спустя столько лет вновь ступить на родную землю? Мужчина стоял с закрытыми глазами, сложив руки на груди, и что‑то тихо шептал — то ли молитву, то ли слова, обращённые к ветру, к земле, к памяти предков. Анна не стала тревожить его: в этом молчании было что‑то священное, слишком личное, чтобы вторгаться.

— Красиво, — тихо выдохнула Ферухе, будто боялась спугнуть мгновение.

Чоксо, не открывая глаз, улыбнулся — лёгкой, едва заметной улыбкой, в которой было столько облегчения, что она казалась почти светлой молитвой. Слова девушки отозвались в нём, согрели, как тёплый луч солнца после долгой зимы. Спустя время он открыл глаза, и в них читалась тихая радость — будто сама степь возвращала ему утраченное. Не раздумывая, он тронул поводья, направляя лошадь вперёд, и отряд послушно двинулся следом.

Даже спустя столько лет вдали от родных мест Чоксо держался уверенно, будто степь сама подсказывала ему путь. Анна же, глядя по сторонам, лишь мысленно ругала себя: она не имела ни малейшего представления, где искать поселение вакхалицейцев. Ей твердили, что это народ кочевников — сегодня здесь, завтра там, — и она, к своему стыду, ни разу не спросила у Чоксо, как живёт его народ. Теперь эта небрежность жгла изнутри, словно горький упрёк самой себе.

К вечеру добраться до поселения не удалось. Чоксо привёл их к небольшому ручью, тихому и прозрачному, где они и разбили лагерь. В воздухе витал запах травы и дыма, а небо наливалось сумерками, рассыпаясь первыми звёздами.

— Мы доберёмся до Асохи к обеду, — спокойно сообщил Чоксо, когда путники приступили к позднему ужину.

Сайс как раз поднёс Анне один из своих настоев — горьковатый, терпкий, но уже ставший привычным. Ферухе хлопотала рядом, стараясь накормить Повелительницу, словно от каждой ложки зависело её благополучие. Благодаря их неусыпной заботе токсикоз, терзавший Анну, хоть и не исчез совсем, но уже не был таким беспощадным, как в первые месяцы. Живот, едва заметно округлившийся, теперь выдавал её положение — и был даже чуть больше, чем в предыдущую беременность.

Уставшая, измотанная дорогой, Анна наконец улеглась, положив голову на импровизированную подушку, и лишь когда няньки, убедившись, что она устроилась, немного отступили, тихо спросила:

— Асохи? Это название поселения?

— Город, — с лёгкой улыбкой ответил Чоксо.

Вакхалиец вообще редко окрывал свои чувства, но с тех пор, как они въехали в степи, на его губах всё чаще появлялась эта едва уловимая улыбка — будто сама земля возвращала ему частичку утраченного покоя. В свете костра его лицо казалось моложе, черты сгладились, ушли напряжённые линии, годами копившиеся в чужих краях. Не удивительно, что Ферухе невольно залюбовалась им — в этом мужчине сейчас было что‑то особенное, почти неуловимое, словно он наконец стал самим собой.

Анна чуть приподнялась на локте, глядя на Чоксо с лёгкой усмешкой — но усмешкой, обращённой не к нему, а к самой себе:

— Я с детства учила политологию, знала секреты десятков монархов, разбиралась в хитросплетениях чужих дворов… а о жизни ближайших соседей не знала ничего. Мне всегда казалось, что в жизни степняков нет ничего интересного — просто кочевники, что гоняют лошадей по бескрайним просторам. Люди, будто сотканные из ветра и песка: жадные, агрессивные, живущие лишь набегами и битвами. Даже представить не могла, что у вас есть города. Хотя тот же Аджерхан грозился увезти меня в крепость…

— В Вакхалии, — мягко поправил Чоксо.

Анна не сразу поняла, что кроется за его словами, и подняла на Чоксо вопросительный взгляд — в нём смешались растерянность и тихая надежда разобраться. В лагере повисла особая тишина: даже воздух будто сгустился, не решаясь нарушить мгновение. Остальные члены отряда замерли, не вмешиваясь, словно боялись спугнуть что‑то хрупкое и важное. Нина и Ферухе, прижавшись друг к другу, смотрели на них с затаённой нежностью; Сайс старательно изучал содержимое своей сумки, будто в ней таился величайший секрет мира; даже вечно язвительный Тавер, вопреки своей привычке, не проронил ни слова — будто и в нём на миг проснулась бережность.

Чоксо поднялся, неспешно подошёл к Анне и укрыл её своим плащом — широким, пропахшим степным ветром и дымом костров. В этом жесте не было ни показной галантности, ни суеты — только глубокая, почти отцовская забота, от которой у Анны защемило сердце.

— В Вакхалии есть города, — тихо произнёс он, чуть склонив голову, будто подбирал слова, чтобы не ранить её память о старых обидах. — Я давно не принадлежу этому месту. Моё место там, где моя госпожа.

У Анны на глаза навернулись слёзы — тёплые, тихие, не от горя, а от внезапного, пронзительного чувства, что рядом есть тот, кто всегда встанет между ней и холодом мира. Не в силах выговорить ни слова, она просто взяла его за руку — крепко, как хватаются за опору в темноте. Чоксо снова едва заметно улыбнулся, поправил плащ на её плечах, укрывая от ночного ветра, будто хотел защитить даже от самого времени.

— Кочевую жизнь ведут только табунщики, — продолжил он тем же спокойным, размеренным голосом, в котором слышался отзвук родных степей. — Лошадям нужна воля, простор, чтобы мчаться без оглядки. Потому табунщики переходят с места на место весь год, следуя за травами и водой. Их семьи едут с ними — чтобы не знать долгой разлуки, чтобы даже в пути оставаться вместе. А остальные давно живут оседло. Самый крупный город — Асохи. Там живёт вождь. Крепость Аджерхана стоит у самой границы с Иррилией, будто каменный страж, что веками смотрит в чужие земли.

Под этот тихий, убаюкивающий голос Анна начала засыпать. Лёгкий ночной ветерок ласково холодил кожу, смешиваясь с запахом сухих трав и дымка. Костёр тихо потрескивал, сверчки выводили свою нескончаемую песню, и весь мир казался простым и правильным. Пусть Вакхалия долгие годы была для неё именем, пропитанным горечью, пусть тень Аджерхана всё ещё лежала на её памяти тяжёлым следом — сейчас, в этом маленьком круге света и тепла, на душе было мирно и спокойно. Впереди ждал долгий, опасный путь, но в эту минуту ей было хорошо. Рядом были те, кто давно стал семьёй — люди, чьи голоса она узнавала во сне, чьи шаги слышала сквозь ветер. Не хватало лишь…

— Анна…

Голос Ардэна прозвучал так близко и так отчётливо, что она резко распахнула глаза. Над головой небо уже не сверкало россыпью звёзд — оно поблекло, окрасившись в мутно‑серый цвет, будто кто‑то осторожно стёр с него ночное сияние. В стороне тихо пофыркивали лошади, привыкая к новому утру. У её бока, уютно свернувшись, сопела Ферухе. Чуть поодаль, кто как сумел устроиться на ночлег, спали Нина, Сайс и Тавер. И только Чоксо сидел у давно потухшего костра, прямой и собранный, будто и не смыкал глаз, храня их покой до самого рассвета.

Мирно и спокойно… по крайней мере, так казалось на первый взгляд. Но в самой глубине души Анны шевелилось что‑то тревожное — будто тонкая игла скользнула по нерву, оставив после себя неясное, но настойчивое ощущение: что‑то изменилось. И тишина вокруг стала не убаюкивающей, а насторожённой.

Сверчки больше не пели. Их привычная, убаюкивающая песня оборвалась, и эта внезапная тишина звучала громче любого крика.

Анна осторожно села, стараясь не потревожить спящую рядом Ферухе. В животе едва ощутимо толкнулся ребёнок — слабое, трепетное движение, которое она научилась различать лишь несколько дней назад. Если бы не опыт первой беременности, она и вовсе не поняла бы, что это. «Ребёнок развивается хорошо», — говорил Сайс, и в этих словах было столько тихой уверенности, что Анна цеплялась за них, как за оберег.

Она медленно огляделась, вглядываясь в предрассветные сумерки. Степь лежала перед ними, словно огромное спящее существо — тихая, неподвижная, но будто затаившая дыхание.

— Где Луна? — тихо спросила Анна, не увидев поблизости своей любимицы.

— Волчица ушла на охоту, — так же негромко ответил Чоксо.

Анна не встревожилась. Луна была верна, и в её преданности Повелительница не сомневалась ни на миг. Более надёжного стража и придумать было нельзя.

Чоксо вдруг коротко толкнул Тавера. Тот сонно заворчал, потёр лицо, но подниматься не спешил.

— Поднимай остальных, но тихо, — негромко приказал Чоксо, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая не терпит возражений. — У нас незваные гости.

Тавер, вопреки своей привычке язвить, на этот раз не стал спорить. Он лениво потянулся — скорее для вида, чтобы скрыть внезапную собранность, — и принялся будить остальных. Анна тем временем осторожно толкала сопевшую рядом Ферухе, одними глазами передавая ей тревогу.

— Я ничего не вижу. Ты уверен? — едва слышно прошептал Тавер.

— Степь говорит мне, — спокойно ответил Чоксо, словно это было самое естественное объяснение на свете.

И Тавер принял его без лишних слов. Если Анна смогла почувствовать неладное, то что уж говорить о сыне Степи, чьи чувства были обострены, будто сама земля шептала ему свои тайны.

Пока Анна тихо объясняла остальным, что происходит, девушки настороженно замерли, а потом, не сговариваясь, придвинулись ближе к Повелительнице — чтобы в случае беды стать живым щитом.

В воздухе повисло напряжение, острое, как лезвие. И тут послышался тихий, едва уловимый шелест травы — будто степь вздохнула. Люди Повелительницы оказались в кольце. Десять незнакомцев в тёмных плащах бесшумно окружили лагерь. Именно эти плащи и позволили им подобраться незамеченными — сливаясь с предрассветной мглой, они стали тенями, что крадутся по краю зрения.

Они не выказывали агрессии — пока. Просто стояли, молчаливые, неподвижные, словно изваяния, вырезанные из самой тьмы.

— Оу, ребята, решили пожелать доброго утра? — в своей привычной манере протянул Тавер, пытаясь разрядить напряжение хотя бы насмешкой.

Над бескрайним горизонтом уже разливалась тонкая розовая полоса — предвестница скорого рассвета. Один из незнакомцев сделал шаг вперёд и сбросил капюшон. В полумраке черты лица оставались размытыми, но стоило ему заговорить, как все сразу поняли, кто перед ними.

— Не стоит хамить и дерзить. Вы сейчас не в лучшем раскладе, — прозвучал женский голос — спокойный, властный, лишённый всякой суеты.

— Подкрались по‑тихому, окружили, угрожали… Слова и действия малость расходятся. Вам так не кажется? — снова подал голос Тавер, но теперь в его шутке слышалась натянутая струна.

— Главная жрица, что вам нужно? — ровно спросила Анна, поднимаясь на ноги. Рядом тут же вскочила Ферухе и крепко схватила Повелительницу за локоть, будто боялась, что ту унесёт внезапным порывом ветра.

— Мы пришли, чтобы сопроводить Наиран в храм Арабы, — послушно, но твёрдо ответил один из помощников жрицы.

— Избранная дева должна находиться под покровительством храма, — добавила Саилин, и в её голосе прозвучало упрямое, почти фанатичное убеждение.

— Не припоминаю, чтобы соглашалась становиться вашей избранной, — холодно заметила Анна.

— Избранная принадлежит богине, — упрямо повторила жрица. — На вашем теле — метка богини. Вы уже избранная. Согласия не требуется.

— Вы забываетесь! — вскинулась Нина, глаза её горели гневом. — Перед вами не какая‑нибудь девка с улицы! Это — Анна Баладжар, Повелительница Аркахаллы, тагир Варгалы, владелица Левинии и…

— Достаточно, Нина, — спокойно, но твёрдо перебила подругу Анна.

То, что ей подвластна ещё и Оттамора, пока оставалось тайной — лишь слухами, скользящими по тёмным углам мира. И Анна хотела, чтобы так оставалось и дальше. Она выпрямилась, чувствуя, как внутри разгорается холодная решимость. Рядом, плечом к плечу, стояли её люди — те, кто давно стал семьёй. И сейчас эта семья была её крепостью.

— Как и сказала моя советница, я — правитель другого государства, — спокойно, будто рассуждая о погоде, произнесла Анна, и в её голосе не было ни дрожи, ни гнева, только холодная, отполированная годами власти уверенность. — И вы, будучи подданной королевы Фринстана, не имеете никакого права приказывать мне. Кажется, наследница вашей королевы уже достаточно ясно дала вам это понять.

Жрица резко выдохнула, и этот звук был похож на шипение змеи, загнанной в угол. Её лицо исказилось от сдерживаемой ярости, но она тут же натянула на себя маску ледяного достоинства.

— В первую очередь я — жрица храма Арабы, — отчеканила Саилин, и в её тоне зазвенела насмешливая сталь. — И подчиняюсь я законам храма, а не капризам земных правителей. Так вы мне ответили, светлейшая? И одно из главнейших правил гласит: избранная должна находиться в храме.

Анна чуть приподняла бровь — лёгкое, едва заметное движение, в котором читалось больше презрения, чем в любом крике.

— Не кажется ли вам, что вы противоречите самой себе? — тихо спросила она.

— Довольно! — вскрикнула жрица, и голос её сорвался на резкий, почти визгливый тон. — Избранная направляется в храм. Немедленно.

По её знаку один из сопровождающих шагнул к Анне. Он успел сделать лишь два шага — и вдруг застыл, будто натолкнувшись на невидимую стену. А потом рухнул наземь, и из перерезанного горла хлынула тёмная струя. Клинок Чоксо сверкнул и вернулся в ножны с пугающей, смертоносной точностью.

Ферухе вскрикнула и вцепилась в руку Анны так, что пальцы впились в кожу. Нина шумно выдохнула, глаза её расширились, словно она пыталась вместить в себя весь ужас происходящего, глядя, как тело мужчины тяжело оседает на землю.

— Как вы смеете препятствовать воле богини?! — завизжала жрица, и теперь в её голосе уже не было ни капли сдержанности — только безудержная, ядовитая ярость. — Убейте их! Уничтожьте всех!

Оставшиеся стражи обнажили мечи. Сталь звякнула, и этот короткий, резкий звук стал сигналом к хаосу. Они ринулись вперёд, и тихая до этого поляна вдруг взорвалась звоном металла, хриплыми выдохами, тяжёлыми шагами и криками, которые тут же обрывались.

Чоксо встал перед женщинами, закрывая их собой, его клинок мелькал в воздухе, будто серебристая молния. Тавер прикрывал с другой стороны, его движения были резкими, отточенными, полными звериной злости. Сайс, хоть и был лучшим лекарем, в бою уступал остальным: его сил хватало лишь на то, чтобы отбивать удары и не подпускать врагов слишком близко — он держался, как мог, но каждый взмах меча давался ему с трудом.

Анна понимала: сами по себе нападавшие не причинят ей вреда — её положение, её власть, её имя были своего рода доспехом. Но сердце сжималось от страха не за себя, а за тех, кто сейчас стоял рядом, кто рисковал жизнью, чтобы защитить её.

Вдруг кто‑то резко дёрнул её за руку. Анна распахнула глаза и увидела, как один из нападавших оттаскивает в сторону Ферухе.

— Анна! — крик подруги ударил по нервам, острый, как лезвие.

Повелительница рванулась вперёд, но путь ей преградила сама реальность: звон клинков, чужие тела, мелькающие перед глазами. Тот, кто схватил Ферухе, прижал нож к её горлу. Тонкое лезвие коснулось кожи, и на шее девушки выступила крошечная капля крови — алая, яркая, пугающе живая.

— Уберите оружие, иначе она умрёт! — пронзительно выкрикнула жрица.

Тавер и Чоксо замерли. Их грудь тяжело вздымалась, клинки всё ещё были подняты, но руки опустились, повинуясь жестокой необходимости. Им удалось сразить половину нападавших, но оставшиеся держали ситуацию в своих руках — буквально.

— Если я пойду с вами, вы отпустите моих людей? — голос Анны дрогнул, но лишь на мгновение — она тут же выровняла его, придав твёрдости, которой не чувствовала.

— Конечно, — с ядовитой, торжествующей улыбкой ответила жрица. — Нам нужна только ты.

— Анна, не вздумай! — прошипела Нина, и в этом шёпоте было столько боли и страха, что он прозвучал громче любого крика.

— Я с ней полностью согласен, — тихо, но твёрдо добавил Сайс.

Даже Ферухе, несмотря на нож у горла, попыталась что‑то проворчать в адрес Повелительницы — её голос дрожал, но в нём всё равно слышался упрямый протест. Мужчина, державший её, раздражённо надавил лезвием чуть сильнее. Ферухе охнула, и капля крови стала чуть больше. Чоксо издал звук, похожий на звериное рычание, и пальцы его до белизны сжали рукоять клинка.

— Без глупостей, — холодно предупредила жрица, будто наблюдала не за трагедией, а за скучной игрой.

— Хорошо, — кивнула Анна, и это простое слово прозвучало как приговор. — Я пойду с вами. Но сначала отпустите девушку.

— Анна! — снова зашипела Нина, на этот раз с такой силой, что казалось, её голос способен разрезать воздух.

Повелительница сделала шаг вперёд, но советница резко дёрнула её назад, не давая совершить непоправимое. Человек, стоявший рядом с ними, не выдержал этого движения — он замахнулся на Нину, тяжёлый клинок свистнул в воздухе. Но Сайс успел. Он бросился вперёд, закрывая Нину собой. Удар пришёлся по плечу, и молодой лекарь, не выдержав силы удара, рухнул на колено, стиснув зубы, чтобы не закричать.

Нина, охнув, метнулась к Сайсу — её движения были резкими, почти судорожными, будто сама земля толкала её вперёд. В тот же миг другой нападавший схватил Анну, грубо вцепившись в плечо, и рванул к себе. Чоксо и Таверу мгновенно преградили путь.

— Не нужно так волноваться, — обманчиво мягким, почти убаюкивающим голосом произнесла жрица, будто говорила не о схватке, а о пустяковой ссоре за ужином. — Заботиться об избранной богини — наш священный долг. С вашей Повелительницей ничего не случится.

Но её слова тут же опроверг сам поступок: мужчина, державший Анну, с такой силой стиснул её локоть, что кости, казалось, вот-вот хрустнут. Анна не смогла сдержать резкого, короткого шипения — боли, которая на мгновение затмила всё остальное.

— Ты обещала отпустить девушку, — проговорила она, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы, не позволяя боли превратить её в жалобный стон.

— Конечно‑конечно, — небрежно махнула рукой Саилин, будто речь шла не о человеческой жизни, а о забытом платке.

Тот, кто держал Ферухе, резко убрал клинок и с силой толкнул её вперёд. Девушка полетела, теряя равновесие, но Чоксо среагировал мгновенно — он рванулся, поймал её, на миг крепко прижал к себе, словно хотел убедиться, что она цела, и тут же задвинул себе за спину, закрывая собой.

— Вот видишь, я держу своё слово, — жрица обернулась к Анне, и в её улыбке скользнуло что‑то хищное, довольное, будто она только что выиграла сложную партию в древней игре. — Уходим.

Они отошли на небольшое расстояние от застывших, словно окаменевших, людей Анны. Саилин остановилась, чуть склонила голову и ядовито улыбнулась — так улыбаются, когда знают, что уже выиграли. И в этот миг сердце Повелительницы сжалось от дурного, ледяного предчувствия, будто кто‑то провёл по коже острым краем льда.

— Убейте их, — отдала она приказ своим людям, и голос её прозвучал теперь не мягко, а жёстко, как удар хлыста.

— Нет! — крик Анны разорвал воздух, резкий, отчаянный, полный ужаса перед тем, что вот‑вот случится.

И будто в ответ на этот крик над степью прокатился волчий вой — низкий, протяжный, полный дикой силы. Анна узнала его мгновенно, до мурашек, до самого сердца: голос Луны, её верной волчицы, её защитницы, её частички дикой, свободной силы. Все обернулись, застыв на долю мгновения, а потом услышали тот самый гул, что доносился издалека, нарастая, будто сама земля вибрировала под чем‑то огромным.

Вой повторился, и вслед за ним из предрассветной дымки вылетела белая тень — молния, сотканная из ветра и ярости, мчавшаяся с немыслимой скоростью.

— Луна… — выдохнула Анна, и в этом одном слове слились облегчение, благодарность и безмолвная молитва.

Отчего‑то с появлением волчицы тяжесть, давившая на грудь, стала чуть легче — будто рядом снова была та, кто никогда не предаст. А следом за Луной начали проявляться и другие тени — высокие, стремительные, куда крупнее волчицы. Гул нарастал, становился всё отчётливее, превращаясь в ритмичный, тяжёлый рокот.

— Что это? — нервно выкрикнул один из людей жрицы, и в его голосе уже не было уверенности — только нарастающая тревога.

— Это… лошади?

— Всадники! Вакхалийцы! — закричал самый зоркий из них, и теперь уже все, даже жрица, повернулись туда, где горизонт дрожал от приближающейся бури.

Анна тоже увидела их — мчавшихся во весь опор всадников, слившихся с лошадьми в единое стремительное целое. Теперь стало ясно: гул, который они слышали, был топотом копыт, сотрясавших степь, будто сама земля отзывалась на их бег.

— Скорее, уходим! — вскрикнула жрица, и в её голосе впервые проскользнула настоящая паника.

Мужчина, державший Анну, ещё сильнее сжал её руку, рванул к себе, собираясь утащить за собой в бегство.

— Шеве… — он не успел договорить, не успел даже осознать, что происходит: в его шею вонзилась стрела — чётко, безжалостно, с той самой смертоносной точностью, которой славились лучники Вакхалии.

Он замер, широко распахнув глаза, будто не мог поверить, что это случилось именно с ним, что жизнь оборвалась так внезапно, так буднично. Из груди вырвался хриплый кашель, смешанный с кровью, и алые брызги упали на лицо Анны. Она наконец освободилась — вырвалась из мёртвой хватки, отшатнулась, чувствуя, как по коже стекают тёплые капли.

Этот человек стал первым, кто пал под стрелами. А потом на отряд жрицы обрушился целый град — стремительный, беспощадный, летящий с такой скоростью, что казалось, будто небо само извергает смерть. Анна успела лишь крепче обхватить живот, прикрыть глаза, защищая самое дорогое. В голове билась одна‑единственная мысль, острая, как лезвие: «Мой малыш».

Рядом снова раздался хрип — короткий, страшный звук, обрывающий чью‑то жизнь. Анна распахнула глаза. Всадники приближались, и теперь было видно: они не стреляли наугад. Их стрелы находили только людей жрицы — каждая попадала точно в цель, будто у лучников было не зрение, а какое‑то звериное чутьё. Они оправдывали свою славу — лучших стрелков на всём материке.

Саилин рванулась прочь, будто надеялась ускользнуть от судьбы, но степь не прощает тех, кто бежит от своей тени. Стрела настигла её — вонзилась в спину, и женщина, вскрикнув, рухнула на землю, словно сломанная кукла, лишённая нитей. Анна не могла оторвать взгляда от этой картины: стрела вздрагивала с каждым судорожным вдохом жрицы, а воздух со свистом вырывался из её груди, будто сама жизнь утекала сквозь эту стальную иглу.

— Ты и вправду… избранница богини… Наиран… я… убедилась… — донёсся до Анны едва слышный шёпот, горький и тяжёлый, как последний камень на весах судьбы. А потом Саилин замерла, и степь приняла её тишину.

Чьи‑то руки вдруг схватили Анну за плечи, крепко прижали к себе — и она будто очнулась от дурного наваждения, вырвалась из оцепенения. Оторвав взгляд от бездвижного тела жрицы, Анна огляделась. В отличие от отряда Саилин, её люди остались целы. Они окружили Повелительницу плотным кольцом, нервно поглядывая в сторону приближавшихся вакхалийцев. А саму Анну крепко прижимала к себе Ферухе — подруга дрожала всем телом, но в её хватке чувствовалась упрямая, стальная решимость. Казалось, она готова была в любой миг заслонить Анну собой, стать живой стеной между ней и любой бедой.

Первой их достигла Луна. Волчица, ловко обогнув Тавера и Чоксо, подбежала к Анне и прижалась огромным лбом к её животу — так осторожно, будто боялась навредить, и в то же время так уверенно, словно хотела передать ей всю свою дикую силу.

Семеро вакхалийских всадников окружили их кольцом. Лошади храпели, нервно переступали ногами, взбивая копытами сухую степную пыль. Всадники тихо переговаривались на своём языке, взгляды их скользили по людям Анны, по Луне, задерживаясь на каждом лице, на каждом движении.

Чоксо когда‑то учил Анну этому языку, но сейчас от волнения слова сливались в неразборчивый гул, и она почти ничего не понимала. Ясно было лишь одно: вакхалийцы пытались понять, кто эти чужаки и почему на них напали другие. Их явно интересовала и Луна. Волчица будто почувствовала, что речь идёт о ней: она обернулась к незнакомцам и тихо, предупреждающе зарычала — низко, угрожающе, так, что даже степной ветер будто притих. Одна из лошадей испуганно всхрапнула и встала на дыбы. Всадник резко прикрикнул на неё, потянул поводья, стараясь унять панику.

— Может, поговоришь с земляками? Скажешь, что мы неплохие ребята? — тихо, сквозь зубы, прошипел Тавер, обращаясь к Чоксо, пока внимание всадников было отвлечено взбесившейся лошадью.

Анна бросила взгляд на своего телохранителя — и только теперь заметила, что он стоит, низко опустив голову, будто прячет лицо от чужих взглядов. Стыдится? Или не хочет, чтобы его узнали?

— Чоксо? — вдруг раздался низкий, хрипловатый голос, тяжёлый, как старый меч.

Даже не зная языка, все сразу поняли, к кому обращены эти слова. Анна перевела взгляд на говорившего — на сурового мужчину с седыми волосами, заплетёнными во множество тонких косичек. Его лицо было изборождено шрамами и годами, а в глазах читалась смесь недоверия и надежды.

— Чоксо, та рэгис? — снова произнёс он, и в этом вопросе звучала вся тяжесть ожидания, будто от ответа зависело нечто большее, чем просто узнавание.

Анна поняла: он не мог поверить, что перед ним действительно Чоксо. Остальные всадники удивлённо переглядывались, их лица оставались настороженными, не такими открытыми, как у седовласого.

Тот спешился и медленно приблизился к Чоксо, который всё ещё не поднимал головы. Тавер крепче перехватил оружие, мышцы его напряглись — он был готов броситься вперёд при малейшем намёке на угрозу. Седовласый протянул руку к Чоксо. Тавер рванулся было вперёд, но Анна резко, твёрдо удержала его:

— Стой, — просто сказала она, и в этом одном слове прозвучала вся её власть и уверенность.

Седовласый что‑то тихо проговорил — слова были мягкими, почти нежными, совсем не похожими на его суровый облик, — и крепко обнял Чоксо. Вся группа Анны замерла, застыла в изумлении, наблюдая за этой встречей, в которой было столько невысказанного. Вакхалийцы тихо переговаривались между собой, и, в отличие от седовласого, они явно не разделяли его радости — их взгляды оставались насторожёнными, оценивающими.

— Кто это? — первой нарушила тишину Ферухе, голос её дрожал от напряжения и любопытства.

— Кажется, это дядя нашего Чоксо, — тихо ответила Анна, собирая воедино обрывки фраз, которые успела уловить.

— Дядя? — Нина вскинула брови, и в её взгляде мелькнуло удивление, смешанное с облегчением — будто этот факт вдруг сделал весь хаос чуть более понятным.

Тем временем Чоксо мягко отстранился от седовласого, низко поклонился и произнёс несколько слов — тихих, почти шёпотом, так что до Анны долетел лишь отзвук, не смысл. Седовласый ответил, и в его голосе прозвучала та особая весомость, какую обретают слова, сказанные перед лицом давних обид и старых долгов. Соплеменники его явно не разделяли этого тона: их лица потемнели, брови сошлись суровыми дугами, а взгляды, обращённые на Чоксо и его спутников, стали тяжёлыми, как камни на дне реки.

Тогда заговорил сам телохранитель Повелительницы — ровно, без лишней горячности, но так, что каждое слово ложилось точно в цель. В потоке незнакомой речи промелькнуло имя Анны, и все вакхалийцы разом повернулись к девушкам, будто пытались выхватить из их лиц ту самую правду, что скрывалась за одним этим именем. Они всматривались, сопоставляли, гадали, кто из них — та самая Анна, избранная, повелительница, причина всей этой бури.

Седовласый нахмурил брови, дослушал Чоксо до конца, потом медленно кивнул — не с радостью, а с тем сдержанным принятием, когда выбора не остаётся, но сердце всё ещё противится. Коротко бросив несколько фраз, он развернулся и пошёл обратно к своей лошади — шаги его были твёрдыми, будто он вбивал их в землю, закрепляя принятое решение.

— Это табунщики, — пояснил Чоксо, обращаясь ко всем сразу, будто этим одним словом снимал часть тревоги. — Они проводят нас к вождю.

— Если это табунщики, то мне куда интереснее, как выглядят их солдаты, — пробурчал Тавер, и в его тоне сквозила не просто ирония, а старая, въевшаяся насторожённость.

Перед глазами Анны вдруг замелькали обрывки прошлого — резкие, как удары: лица вакхалийских воинов в бою, блеск стали, крики, сливающиеся с рёвом ветра. Она видела их солдат и знала, на что они способны. От этих воспоминаний руки её едва заметно задрожали. Почувствовав это, Ферухе тут же обняла её крепче — не для того, чтобы удержать, а чтобы передать своё тепло, свою упрямую уверенность: «Я здесь. Мы вместе».

Чоксо тем временем убрал оружие, сложил его с той бережной точностью, с какой убирают самое дорогое, и подошёл к Анне.

— Я помогу сесть на лошадь, — просто сказал он.

Ферухе молча кивнула и чуть отстранилась, уступая место тому, кто знал каждый шаг этого пути. Пока она вместе с Ниной и Сайсом быстро, но без суеты собирали вещи под пристальными, немигающими взглядами вакхалийцев, Чоксо повёл Анну к лошадям. К счастью, суматоха не спугнула их: животные стояли там же, спокойные, привычные к запаху битвы и к тому странному, напряжённому молчанию, что повисло над степью.

Чоксо помог Анне сесть верхом — легко, уверенно, будто делал это тысячу раз, и не было в этом жесте ни спешки, ни показной силы, только надёжность, которую не нужно доказывать словами.

— Всё в порядке? — тихо спросила Анна, задержав руку на его плече, будто хотела убедиться, что он здесь, живой, настоящий.

Мужчина мягко улыбнулся — и в этой улыбке было столько тихой благодарности, что она обожгла сердце. Этот вопрос должен был задавать он, а не она. Это за её душой гнались убийцы и фанатики, это она рисковала своей жизнью и жизнью своего ребёнка. А она всё равно волновалась о нём — так, как волнуются о тех, кто стал опорой, о тех, без кого мир теряет равновесие.

— Раз Белая женщина жива — Чоксо хорошо, — ответил он, вновь переходя на ломаный иррильский, нарочно возвращаясь к тем простым словам, которые когда‑то сблизили их. Он давно научился говорить без акцента, но сейчас будто нарочно позволял старым интонациям проступить сквозь гладкую речь — чтобы напомнить ей о том времени, когда они были просто двумя путниками, а не императрицей и её телохранителем.

Анна не смогла сдержать ответной улыбки — лёгкой, едва заметной, но такой тёплой, что она прогнала остатки холода. Пока они говорили, остальные закончили с вещами и тоже разошлись к своим лошадям. Рядом с лошадью Анны привычно пристроилась Луна: их животные давно привыкли к волчице, доверяли её спокойствию и силе. А вот лошади вакхалийцев заметно нервничали — они прядали ушами, косили глазами, переступали с ноги на ногу, будто чуяли в Луне что‑то древнее и неукротимое.

Один из вакхалийцев что‑то резко бросил о волчице — в его голосе слышалось раздражение и страх. Чоксо спокойно ответил, что это зверь его госпожи и без него они никуда не пойдут. Молодой всадник, чья лошадь нервничала сильнее прочих, попытался было возразить, но был резко остановлен седовласым — одним коротким, властным словом, которое прозвучало как удар хлыста. И тогда они все вместе тронулись в путь.

До конечной цели добрались не все. Примерно половина табунщиков отделилась от отряда и свернула в сторону — по словам Чоксо, они возвращались к своему табуну, к привычному, вечному круговороту степи. По дороге Анна снова и снова прокручивала в голове всё, что произошло: внезапное появление жрицы, стремительный бой, а потом — эти всадники, возникшие будто из самой степи. Всё складывалось слишком гладко, слишком вовремя. И от этой гладкости на душе становилось неспокойно: Анна никак не могла отделаться от мысли, что чья‑то воля вела эту игру, а они лишь бежали по начертанным для них дорожкам.

Асохи показался на горизонте ещё издалека — тёмный силуэт на фоне пламенеющего неба, будто сама степь вытолкнула из себя этот город, чтобы он стоял здесь, вечный и неподвижный. Анна почему‑то представляла его похожим на город варгалов — таким же угрюмым, сколоченным из тяжёлых брёвен, пропитанным запахом дыма и железа. Но Вакхалия строила иначе: здесь камень и дерево сплетались в причудливом союзе, и город, вопреки ожиданиям, выглядел по‑своему красивым — строгим, гордым, будто знал себе цену.

При входе в Асохи их встретили центральные ворота, украшенные внушительными статуями вставших на дыбы лошадей. Скульптуры были исполнены с таким мастерством, что казалось — ещё мгновение, и каменные звери сорвутся с постаментов и помчатся по бескрайней степи, унося за собой ветер и пыль. Подойдя ближе, Анна заметила, что статуи — не просто украшение: внутри них прятались сторожевые башни. Повелительница насчитала по меньшей мере четверых дежурных — они стояли неподвижно, как продолжение камня, и внимательно следили за приближением отряда. Заметив седовласого, один из них подал знак вниз, и тяжёлые ворота медленно распахнулись, впуская гостей.

Сам город оказался на удивление чистым и светлым. По улицам размеренно шли люди, не спеша, без суеты, будто каждый шаг был продуман и важен. Дети бегали и смеялись, их голоса звенели в воздухе, как маленькие серебряные колокольчики, и от этого смеха у Анны сжималось сердце. Разумом она понимала: эти люди ни в чём не виноваты, они не поднимали мечей на её род, не проливали кровь в том проклятом набеге. Но память была безжалостна: перед глазами вспыхивали картины разорённого родового замка — трупы, лежащие прямо на земле, застывшие лица мужчин, женщин, детей, будто кто‑то вырезал из жизни целый кусок и оставил после себя только тишину и пепел.

Седовласый привёл их к большому одноэтажному дому, простому, но внушительному — такому, какой и должен быть дом вождя. У входа стояли вооружённые стражи, неподвижные и внимательные, словно высеченные из того же камня, что и статуи у ворот. Сопровождающий спешился и коротко переговорил со стражником; тот ответил, затем обратился к Чоксо.

— Вождь сейчас в конюшнях, — пояснил Чоксо для всех. — Нас проводят туда, где мы сможем подождать.

Но не успели они спешиться, как воздух дрогнул от топота копыт. Из‑за угла соседнего дома вырвалась группа всадников, и сердце Анны сжалось так сильно, что на мгновение ей показалось — она больше не сможет вдохнуть. Во главе отряда ехал мужчина, и при виде его старые кошмары ожили, встали перед глазами, холодные и беспощадные. Анна с силой сжала руку Сайса, будто пыталась удержаться на краю пропасти.

— Что? Плохо? — тут же встревожился лекарь, вглядываясь в её лицо.

— Это вождь Даржанхан. Старший брат Аджерхана, — тихо, почти шёпотом, пояснил Чоксо, будто понимал, какой вихрь бушует сейчас в её душе.

Брат… Анна вгляделась в лицо вождя. Да, сходство было поразительным — те же резкие черты, тот же хищный изгиб бровей, будто высеченный в камне. Но это был другой человек: в глазах Даржанхана не было той холодной жестокости, что застыла в взгляде Аджерхана, а в движениях чувствовалась иная тяжесть — не злобы, а ответственности.

Скользнув по Анне быстрым, оценивающим взглядом, вождь тут же переключил всё внимание на Чоксо. И вот тут его эмоции стали читаемы, как открытая книга: изумление, неверие, внезапная радость, смешанная с обидой.

— Неужели мои глаза меня обманывают? — проговорил он, будто боялся, что стоит произнести слово громче — и видение исчезнет.

— Поверь, вождь, это действительно правда, — спокойно ответил седовласый.

Даржанхан спешился, передал поводья одному из подошедших стражей, бросил пару коротких фраз своим сопровождающим и пошёл к дому, жестом поманив гостей за собой.

В доме их привели в зал, который Анна сразу определила как тронный. Он мало чем отличался от тех, что она видела прежде в других землях, — те же низкие балки, те же резные столбы, поддерживающие крышу. Единственное, что выделялось, — большая железная чаша в центре, предназначенная для костра, и отверстие в потолке над ней, чтобы дым уходил в небо, не отравляя воздух.

— Сейра знает о твоём возвращении? — внезапно спросил вождь, глядя прямо на Чоксо.

Тот промолчал. В его молчании было столько невысказанного, что тишина стала почти осязаемой. Анна, несмотря на любопытство, чувствовала, как усталость наваливается на неё тяжёлым плащом. Слишком много событий обрушилось за эти часы: битвы, угрозы, внезапное спасение, чужие эмоции, чужие воспоминания. Недосып и потрясение тянули её вниз, к земле, и казалось, что ещё немного — и она просто перестанет держаться на ногах.

— Вождь, я пришёл, сопровождая свою госпожу, — вместо ответа произнёс Чоксо. — Она хотела поговорить с вами, но дорога была слишком долгой. Ей требуется отдых.

— Это всё, что ты можешь сказать спустя столько лет? — нахмурил брови Даржанхан, и в его голосе прозвучала не злость, а горькая обида человека, который слишком долго ждал.

Усталость накатывала волнами, и с каждой новой волной Анне становилось всё тяжелее. Она почувствовала, как неприятно тянет живот, как силы покидают её тело, капля за каплей.

За дверями послышались торопливые шаги — кто‑то спешил сюда, почти бежал. Чоксо по‑прежнему молчал, а вождь смотрел на него одновременно с печалью и упрёком.

— Даржанхан, возможно, стоит выслушать его? — тихо попытался смягчить ситуацию седовласый.

Двери распахнулись, и на пороге появилась женщина — красивая, с густыми чёрными волосами, собранными в тугую косу. Она явно торопилась, и в её глазах читалась тревога, смешанная с надеждой.

— Даржанхан, это правда? Чоксо… — начала она, но, увидев того, о ком говорила, осеклась на полуслове.

Она замерла на пороге, не в силах поверить, а потом по её щеке медленно скатилась крупная слеза. Даржанхан прикрыл глаза рукой и отвернулся, тихо пробормотав что‑то себе под нос. Седовласый склонил голову, будто склонялся перед чем‑то священным. А Чоксо смотрел на женщину с непривычной мягкостью, будто все его доспехи, все его стены вдруг рассыпались в пыль.

Женщина медленно подошла к нему и, не скрывая слёз, осторожно коснулась его щеки, словно проверяя, настоящий ли он.

— Это и правда ты… — выдохнула она.

— Сейра… — прошептал Чоксо.

И в этот миг силы окончательно покинули Анну. В глазах потемнело, мир качнулся и поплыл, теряя очертания. Она почувствовала, как слабеют ноги, и начала оседать на пол. Последнее, что она запомнила, — взволнованные крики её людей, рванувшиеся к ней, будто хотели поймать падающую звезду.

***

Проснувшись, Анна на мгновение замерла, прислушиваясь к себе. К её удивлению, усталость будто растворилась без следа, а тянущая боль в животе исчезла, словно её и не было. Но страх, холодный и упрямый, по-прежнему ворочался в груди, не желая отступать. Рука сама метнулась к животу — и тут же, будто почувствовав прикосновение матери, малыш слабо толкнулся в ладонь. Анна тихо выдохнула, и с этим выдохом из неё ушло ещё немного напряжения.

Пару мгновений она просто лежала, собираясь с мыслями, а потом решила оглядеться. Она находилась в незнакомой спальне — простой, но уютной, с тёмными балками под потолком и тёплым запахом дерева и трав. Сама Анна лежала на широкой постели, укрытая тяжёлой, пушистой шкурой какого‑то зверя — она грела лучше любого одеяла. Рядом, прижавшись боком к кровати, тихо сопела Луна.

С одной стороны, прямо на полу, уронив голову на край постели, дремал Сайс. С другой, у окна, сидела та самая черноволосая женщина. На руках у неё был младенец — она кормила его грудью. В комнате царила мягкая, почти домашняя тишина, нарушаемая лишь тихими звуками: вздохом Луны, ровным дыханием Сайса, невнятным лепетом ребёнка.

— Проснулась? — женщина обернулась к Анне, и на её лице расцвела тёплая, спокойная улыбка. — Твой человек тоже устал. Он долго сидел над тобой, но усталость всё же взяла своё.

Ребёнок в её руках отпустил грудь и весело загукал. Женщина тут же наклонилась к нему, зашептала что‑то ласковое, и от этого тихого, убаюкивающего голоса проснулся Сайс.

— Ты очнулась? Слава Рохану… Как же ты меня напугала, — начал он, привычно собираясь пуститься в причитания, но вдруг запнулся, резко покраснел, будто его обожгло, и вскочил на ноги.

— Я… я сейчас сообщу остальным, — буркнул он и почти выбежал из комнаты, неловко толкнув дверь.

Анна сначала не поняла, в чём дело. Только потом, проследив за его взглядом, она заметила: женщина всё ещё сидела с обнажённой грудью, совершенно не смущаясь, будто в этом не было ничего необычного. Странно: Сайс, который столько всего повидал за годы службы, вдруг залился краской, словно мальчишка.

— Ишь какой нежный, — тихо рассмеялась Сейра, не зло, а с доброй усмешкой, и снова склонилась к ребёнку.

Тот снова тихонько угукнул и прильнул к груди. Анна несколько мгновений наблюдала за этой простой, почти обыденной сценой — и не смогла сдержать улыбки. В ней было столько тепла и покоя, что даже воспоминания о недавней битве казались далёкими, будто приснившимися.

Сейра снова подняла глаза на Анну.

— Интересно, ты тоже не понимаешь меня, как и твои люди? — проговорила она скорее для себя, на вакхалийском, будто размышляя вслух. — А мне ведь так много хотелось бы у тебя узнать…

— Я… — Анна прокашлялась, подбирая слова, стараясь говорить чётко, но не слишком громко, чтобы не спугнуть хрупкое спокойствие комнаты. — Я понимаю. Плохо говорю, но понимаю. Можешь говорить на всеобщем?

Сейра кивнула, и её улыбка стала чуть шире, будто она только что выиграла маленькую, но важную битву.

— Меня зовут Сейра. Я жена вождя Даржанхана. А это, — она с нежностью посмотрела на малыша в своих руках, — наш четвёртый сын. Послезавтра проведём церемонию, и отец даст ему имя.

Она осторожно погладила ребёнка по торчащим чёрным волосикам — так бережно, будто боялась повредить эту хрупкую, только начавшуюся жизнь. Картина была до того милой, что Анна невольно улыбнулась, чувствуя, как внутри что‑то тихо оттаивает.

Честно говоря, после той сцены в тронном зале Анна почему‑то решила, что Сейра — возлюбленная Чоксо. Слишком уж искренней была её боль, слишком глубокой — радость от встречи. Но теперь всё встало на свои места: Сейра была женой вождя. И тут Анне стало стыдно: за все эти годы, что они шли бок о бок, она так ничего и не узнала о жизни Чоксо до их встречи. На все её осторожные расспросы он только отводил взгляд и говорил одно и то же: «Всё, что было, осталось в прошлом».

— Как тебя зовут? — снова мягко спросила Сейра, будто хотела убедиться, что не придумала этот разговор во сне.

— Анна Баладжар, — ответила Повелительница, и собственное имя прозвучало в этой тихой комнате непривычно твёрдо, почти чуждо.

— Ты женщина моего брата? — вдруг спросила Сейра и замерла, будто сама испугалась своих слов, но взгляда не отвела.

На мгновение Анна растерялась, решив, что ослышалась или неверно поняла. Но Сейра по-прежнему смотрела на неё, спокойно и прямо, и в её глазах не было ни насмешки, ни подвоха — только ожидание ответа.

— Брата? — ухватила Анна главное слово, будто оно могло удержать её от падения в какую‑то новую, непонятную пропасть.

— Чоксо, — пояснила женщина. — Тебя привёл мой старший брат. Когда ты потеряла сознание в зале собраний, он очень волновался. Подхватил тебя на руки и потребовал проводить в покои. Я не знала, что делать, поэтому привела вас в собственные комнаты. Ох, бедняжка… Когда я носила своего второго сына, тоже всё время падала и отключалась. Поэтому понимаю тебя как никто другой. Знаешь, меня спасала настойка, приготовленная нашей зельеваркой. Я принесу тебе. Так что… ты его женщина? Это его ребёнок?

Сейра говорила быстро, перескакивая с одного на другое, так что слова сливались в один стремительный поток, и Анна едва успевала улавливать смысл.

— Погоди! — Анна подняла руку, будто хотела остановить этот поток. — Я не понимаю.

— Даржанхан всё время повторяет, что я слишком быстро говорю, — рассмеялась Сейра, но смех её прозвучал немного виновато. — Я спрашиваю: в каких вы с Чоксо отношениях?

— Я не его женщина, и это не его ребёнок, — тихо, но твёрдо пояснила Анна.

— Да? Жаль… Ты мне понравилась, — вздохнув, сказала Сейра. — Отец ребёнка — кто‑то из тех двоих?

— Нет. Его здесь нет, — ответила Анна, и во рту вдруг стало горько, будто она проглотила пепел.

При упоминании Ардэна сердце Повелительницы сжалось. Он уже знает, что она покинула Аркахаллу. Анна так же знала, что в её поисках он приходил к Джэбралу. Наверное, он растерян и теряется в догадках, почему она ушла. А ещё, возможно, он злится на неё. Хотя какое «возможно» — он точно злится.

— Ну, если ты не женщина брата, тогда почему он так волновался? Какие отношения вас связывают? — не унималась Сейра, выдергивая Анну из её тяжёлых мыслей.

— Мы друзья, — тихо ответила Анна.

— И только? — не поверила Сейра.

— Вообще… я как бы его… Повелительница. Вождь, по‑вашему, — отчего‑то впервые произнести это вслух оказалось неожиданно неловко, будто она признавалась в чём‑то стыдном.

— Ты — вождь? — удивилась Сейра. — Ты из Фринстана?

Анна поняла, почему Сейра сделала такой вывод. Вакхалия по своим устоям была очень похожа на Аркахаллу и Варгалу до правления Анны: здесь женщины с малых лет воспитывались в убеждении, что их место — в тени мужчины. Вот почему покойная Садише Баладжар, несмотря на всю свою силу, не смогла захватить власть в Аркахалле: она сама была пленницей этих убеждений.

— Нет, я не из Фринстана. Я Повелительница Аркахаллы, Варгалы, владелица Левинии, — честно призналась Анна.

Судя по выражению лица, эти названия Сейре ничего не говорили. В Вакхалии женщины занимались хозяйством и не получали образования; страна никогда не славилась внешней политикой и контактировала лишь с ближайшими соседями. Неудивительно, что Сейра ничего не слышала о землях, лежащих далеко за степями.

— Как бы там ни было, я рада, что Чоксо наконец вернулся домой, — проговорила Сейра, и её голос вдруг дрогнул. — А ведь я думала, что он умер…

И вот так, в одно мгновение, её счастливая, открытая улыбка погасла, а во взгляде появилась тихая, старая боль — такая глубокая, что Анне стало неловко, будто она заглянула туда, куда не следовало.

Продолжить разговор им помешало появление Ферухе и Сайса. Причём лекарь сначала осторожно заглянул в комнату и лишь убедившись, что Сейра перестала кормить сына, зашёл внутрь.

— Ох, Анна, слава Рохану, всё хорошо! — Ферухе порывисто обняла Повелительницу, невольно сдвинув с нагретого места Луну, и в этом объятии было столько облегчения, что оно само по себе стало лекарством.

Луна недовольно заворчала — низко, утробно, будто весь этот человеческий переполох всерьёз её оскорблял. Ферухе обернулась к ней, щёлкнула ворчунью по носу — и морда волчицы удивлённо вытянулась, словно она никак не ожидала такой дерзости. Смотреть на это было до нелепости забавно. Анна не удержалась и тихо рассмеялась, радуясь этой привычной, родной суете. Сейра тоже не смогла сдержать смешок, покачивая на руках малыша.

— Кто она? — вдруг нахмурилась Ферухе, переходя на родной язык. Единственное, что я поняла, — это то, что мы в её комнатах. Чоксо ничего не объясняет, я ни слова не понимаю их языка… Когда тебе стало плохо, Чоксо куда‑то тебя унёс, Сайс убежал следом, а нас провёл в другое место тот хмурый мужчина, что привёл нас сюда… Я очень испугалась!

К концу фразы голос Ферухе дрогнул, и она уже не сдерживала слёз — они катились по щекам, некрасиво размазываясь, выдавая всю ту тяжесть, что копилась с самого нападения, с каждого тревожного мгновения, вплоть до обморока Анны. Девушка плакала открыто, без прикрас, и в этом было столько искреннего, почти детского страха, что у Анны защемило сердце. Она поднялась и крепко обняла подругу, поглаживая её по спине, словно хотела передать ей хоть немного своей твёрдости.

Сайс что‑то проворчал себе под нос и, по своей привычке, полез в сумку — наверняка в поисках какого‑нибудь успокоительного отвара. Сейра смотрела на эту сцену с искренним недоумением, по‑прежнему мерно покачивая малыша, будто пыталась уберечь его от всей этой суеты.

Анна помогла Ферухе присесть на кровать. В тот же миг Луна неожиданно приблизилась и лизнула девушку прямо в нос. А в следующее мгновение волчица вдруг чихнула — и обдала лицо Ферухе брызгами слюны. Истерика оборвалась мгновенно. Ферухе застыла, широко распахнув глаза, будто не могла поверить, что это произошло именно с ней. Все, кто наблюдал за этой картиной, замерли, затаив дыхание. Казалось, даже сама Луна осознала, что сотворила нечто из ряда вон выходящее. Взмахнув хвостом, она резко метнулась под кровать — и это при её‑то габаритах выглядело почти комично.

— Ах ты… морда паршивая! Вылезай! — взревела Ферухе и, рухнув на колени, заглянула под кровать, а потом просунула туда руку, пытаясь поймать негодницу.

Сайс, на мгновение оцепеневший от неожиданности, охнул и бросился оттаскивать её, схватив за талию. Из‑за всей этой возни кровать ходила ходуном. Анна поспешила встать и отойти к Сейре. Жена вождя наблюдала за представлением с откровенным интересом, едва сдерживая улыбку.

— Они всегда такие? — тихо спросила она, наклонив голову.

— Зависит от ситуации, — вздохнула Анна, но в этом вздохе слышалась не усталость, а скорее тёплая, почти семейная привязанность.

— Вылезай, кому говорят! — не унималась Ферухе.

— Да прекращай уже, — вторил ей Сайс, безуспешно пытаясь удержать её.

В этот момент дверь снова распахнулась, и на пороге замер Чоксо. Картина, открывшаяся его взгляду, явно пришлась ему не по душе. Вид и правда был примечательный: Ферухе на коленях, с головой под кроватью; над ней склонился Сайс, отчаянно пытаясь её оттащить; кровать трясётся, будто в лихорадке; из‑под неё выглядывает любопытная морда Луны.

— Что вы делаете? — прорычал Чоксо — и голос его прозвучал почти как волчий рык, такой же низкий, властный и не терпящий возражений.

Ферухе и Сайс испуганно замерли и одновременно повернули головы на звук. Даже Луна высунула нос из‑под кровати, будто тоже хотела убедиться, что не ослышалась.

— Брат? — тихо, с волнением и надеждой позвала Сейра.

Чоксо на мгновение оторвал взгляд от суматохи на полу и бросил короткий взгляд на сестру. Со стороны он казался почти равнодушным — быстрый, едва заметный кивок. Но Анна успела уловить то, что скрывалось за этой сдержанностью: лёгкое напряжение в линии плеч, едва уловимое смягчение в глазах. Для всех он был холодным и собранным стражем, но для сестры оставался просто братом.

— У ворот города стоят воины Фринстана, — без предисловий произнёс Чоксо, глядя прямо на Анну. — Они требуют ответа за смерть своей жрицы.

— Вождь? — коротко спросила Повелительница.

— Ждёт твоего решения.

Анна на миг замерла. Она никак не ожидала, что Даржанхан будет прислушиваться к её словам, будет ставить её мнение наравне со своим. Это одновременно льстило и пугало — потому что ответственность становилась не просто тяжёлой, а почти невыносимой.

— Идём, — бросила она и решительно направилась к выходу.

— Куда?! — вскинулся Сайс. — Тебе нужен отдых! Отдых, Анна!

— Вот как только разберусь со всем — сразу отдохну, — честно заверила она, и в её голосе не было ни капли бравады, только спокойная, упрямая твёрдость.

Чоксо посторонился, пропуская её вперёд. В тот же миг из‑под кровати молнией выскользнула Луна и метнулась к выходу, ловко увернувшись от протянутой руки Ферухе. Прежде чем выйти, Чоксо бросил ещё один быстрый взгляд на сестру — на её вдруг погрустневшее лицо. В этом взгляде было столько невысказанного, что даже Анна почувствовала, как что‑то тихо сжалось у неё внутри.

***

Вождь Даржанхан сидел в зале собраний, уронив тяжёлую голову на руки. В воздухе висела густая, почти осязаемая усталость — она оседала на плечи, как степная пыль после долгой бури. Ещё недавно шаманка, склонившись над дымящимися травами, обратилась к духам — и те ответили ей шёпотом, полным тревожных намёков. Она говорила о великих переменах, о том, что ход событий волей небес будет изменён, и всем стоит быть готовыми к этому. Даржанхан слушал её с вежливым почтением, но в душе мало верил в эти пророчества. Однако последние дни словно нарочно складывались в узор, подтверждающий её слова.

Первым тревожным знаком стало известие о войне Астарина с Аркахаллой — далёкой, жаркой страной на краю материка и их ближайшим соседом. Отношения между Вакхалией и Астарином все эти годы оставались нейтральными, спокойными, будто две реки текли рядом, не смешиваясь. Но тень Аджерхана, некогда отколовшегося от семьи ради жажды власти, по-прежнему лежала на этих землях. Сколько бы лет ни прошло, а вспоминать о брате было всё так же тяжело — словно каждый раз приходилось заново вскрывать старую рану.

Вторым ударом стало утреннее известие о бойне с людьми Фринстана. Даржанхан годами выстраивал политику, призванную сохранить независимость Вакхалии, не склоняясь ни перед кем. И пусть традиции и взгляды Фринстана были чужды, они старались держаться в рамках «дружеских» отношений — стычек не случалось уже давно. А теперь целая группа фринстанцев была убита людьми Вакхалии. Это не просто нарушало хрупкий баланс — это грозило обрушить его целиком.

А следом пришёл ещё один удар, от которого у вождя перехватило дыхание: среди тех, кто оказался втянут в эту историю, был Чоксо — человек, которого все считали мёртвым уже более десяти лет. Время давно похоронило его в памяти, и боль утраты притупилась, стала частью прошлого. А теперь он вдруг оказался здесь, живой, целый, и не один, а рядом с самой Повелительницей Аркахаллы.

Чоксо не хотел отвечать на вопросы, лишь отмалчивался, пряча взгляд. Единственное, что он сказал, — что прибыл со своей госпожой. И это говорил тот самый Чоксо, который когда‑то, ради спасения любимой младшей сестры, пошёл служить Аджерхану, переступив через собственную гордость. Как он оказался рядом с Повелительницей? Что связывало их на самом деле — отношения госпожи и слуги, или нечто большее? Вождь не мог не замечать, как сильно Чоксо разволновался, когда Анне стало плохо. Он, который всегда проявлял заботу лишь о Сейре, теперь будто забыл обо всём на свете, думая только о ней.

И ко всему этому добавлялись люди из Фринстана, стоявшие у ворот и требовавшие ответа за смерть своих соплеменников. Неужели среди погибших была сама главная жрица храма Арабы? Этот вопрос висел в воздухе, тяжёлый и неизбежный. Решать его было нужно — и решать сейчас. Даржанхан отдал приказ впустить ожидавших у ворот.

Когда делегация воительниц из Фринстана вошла в зал, вождь едва сдержал тяжёлый вздох. Почему среди них была наследная принцесса? Не слишком ли много высокопоставленных гостей собралось в его скромном городе? Это не сулило ничего хорошего.

— Приветствую вас, великий вождь, — склонила голову принцесса Маолан, и в этом поклоне чувствовалась не покорность, а холодная, отточенная вежливость клинка, который пока ещё в ножнах. — Благодарю, что решили встретиться с нами.

— Я также приветствую воительниц Фринстана в степях Вакхалии, — вежливо, но сдержанно ответил Даржанхан, выпрямляя спину и стараясь не выдать внутренней тяжести.

— Думаю, вы уже знаете, по какой причине я настояла на нашей встрече, — продолжила принцесса, и с каждым словом её голос становился твёрже, словно лёд, нарастающий на поверхности реки в студёную ночь. — Я хочу знать, по какой причине были убиты жрица и её люди? Почему ваши всадники атаковали их? Разве запрещено нашим людям пересекать территории степей? Лишь благодаря нашим договорённостям и желанию сохранить дружеские отношения между нашими странами я пока что только спрашиваю.

Любой здравомыслящий человек понял бы, что это не просто вопрос — это предупреждение, тонкое и острое, как лезвие. Если ответ вождя не удовлетворит Маолан, она войдёт в этот город уже с обнажённым мечом. А она считалась лучшим генералом Фринстана — и слухи о её мастерстве не были пустым хвастовством.

Даржанхан спокойно изложил то, что рассказали ему его люди, — ровно, без лишних эмоций, будто выкладывал камни в стену, которую предстояло защищать.

— Хотите сказать, что жрица напала первой? — уточнила Маолан, и в её голосе прозвучала едва уловимая насмешка, смешанная с недоверием.

— Именно это я и говорю, — терпеливо повторил вождь, глядя ей прямо в глаза. — Они пришли на нашу землю, обнажили клинки — и поплатились за это жизнью. Мои люди были в своём праве.

— Да что… Жрица верна Арабе! Она… — начала было одна из девушек, стоявших рядом с принцессой, голос её дрожал от возмущения, но Маолан одним коротким, властным движением руки заставила её замолчать.

Одного взгляда Маолан хватило, чтобы заговорившая девушка тут же виновато опустила глаза в пол, будто под этим тяжёлым взором даже воздух становился тяжелее.

— Вы сказали, что жрица напала на ваших гостей? — вернулась к разговору принцесса, не позволяя ни единой эмоции проскользнуть в голосе. — Они всё ещё здесь?

— Да. Они отдыхают после долгой дороги и пережитого нападения, — ответил вождь, и в этой фразе прозвучал едва уловимый намёк: «Не стоит торопиться».

— С вашего позволения, я хотела бы лично встретиться с ними и услышать их версию событий. Возможно, ваши люди всё не так поняли, и это жрица оборонялась, а не наоборот.

Вождь хмыкнул — коротко, сухо, будто отмахнулся от нелепой мысли.

— Шесть человек, трое из которых женщины, напали на десятерых вооружённых, обученных воинскому делу мужчин? — не сдержался он. — Это звучит как сказка для детей у костра.

— И всё же я настаиваю, — упрямо повторила Маолан, и её голос прозвучал твёрдо, как сталь, закалённая в ледяном ветре.

— Неужели прославленная дочь королевы Фринстана не верит моему слову? — в голосе вождя проскользнула горькая усмешка.

На губах принцессы появилась жёсткая, почти хищная усмешка.

— Если бы я безрассудно верила всем на слово, не стала бы «прославленной», — резко ответила она.

— И после этого вы ещё смеете упоминать дружеские отношения между нашими странами? — вспылил ближайший помощник вождя, голос его раскатился по залу, как первый удар грома перед бурей.

— Заявились к нам и смеете дерзить? — вторил ему второй советник, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— Только, — с нажимом произнесла Маолан, выделяя каждое слово, словно вбивая их в тишину зала, — благодаря этим отношениям я хочу разобраться в ситуации. Я повторяю свою просьбу: позвольте встретиться с вашими гостями.

Спор вспыхнул с новой силой — голоса сливались в единый гул, в котором уже не было ни дипломатии, ни вежливости, только обида и взаимное недоверие. Но все крики и упрёки оборвались в одно мгновение, едва в зал вошла белая волчица, гордо вскинув голову, а следом за ней — хрупкая девушка, чья осанка была прямее любого клинка.

Люди Фринстана, включая саму принцессу Маолан, в едином порыве опустились на колени и склонили головы, будто сама степь приказала им преклониться. Вакхалийцы же просто застыли, потеряв дар речи от увиденного — будто реальность на миг треснула, явив нечто, что не укладывалось в привычные представления о мире.

«Да кто же она такая?» — мысленно вскричал Даржанхан, хотя внешне остался неподвижен, словно высеченный из камня.

— Поднимитесь. В ваших поклонах нет необходимости, — холодно произнесла Повелительница Баладжар, и этот холод не был жестокостью — он был спокойствием человека, которому давно надоело объяснять одно и то же.

— Мы обязаны склоняться перед избранной богини Арабы, — проговорила Маолан, будто повторяла заученную формулу, в которой уже не оставалось веры, но оставалась обязанность.

— Я не соглашалась принимать эту участь, — вновь напомнила Анна, и в её голосе прозвучала та самая усталость, которая приходит не от дороги, а от бесконечных попыток доказать, что ты — просто человек, а не символ.

Вся эта история с избранностью и туманными пророчествами давно надоела ей до глубины души. Анне казалось, что если ещё хоть одна душа назовёт её так, она действительно лишит храбреца головы — не из жестокости, а из простого желания вернуть себе право быть собой.

К счастью, принцесса услышала её — не как угрозу, а как правду. Маолан послушно поднялась, и вслед за ней встали её люди, будто разом сбросили с плеч тяжёлый груз, который носили по привычке.

— Я уже слышала, по какой причине случилась эта встреча. С позволения многоуважаемого вождя Даржанхана, я бы хотела пролить свет на произошедшую историю, — Анна обернулась к вождю и склонила голову в знак уважения — не показного, а искреннего, рождённого пониманием: она в его доме, и его слово здесь имеет вес.

Даржанхан удивился, хоть и виду не подал. С самого появления Анны в зале ему казалось, что о нём будто забыли — будто все взгляды, все силы притяжения в комнате сошлись на этой девушке. Её аура власти не кричала, не била в глаза, она просто была — как ветер, который не нужно замечать, чтобы чувствовать его силу. Даже Маолан, известная своим нравом и самолюбием, склонилась перед ней. Но при этом Анна не забыла, где находится: она помнила о правилах, о границах, о том, что уважение — это не слабость, а знак зрелости.

— Предоставляю вам слово, — наконец произнёс вождь, и в этих словах прозвучало не просто разрешение — в них было признание её права говорить.

Повелительница коротко поблагодарила его — без лишних фраз, без пафоса.

— Сегодня на рассвете я и мои люди подверглись нападению неизвестных. Впоследствии выяснилось, что это были люди из храма Арабы. Под руководством жрицы они хотели увезти меня в Фринстан против моей воли. Когда мои люди попытались им помешать, жрица отдала команду атаковать. Моим людям и мне удалось выжить и остаться невредимыми только благодаря помощи вакхалийцев.

Принцесса Маолан застыла, переваривая услышанное. Её люди, стоявшие позади, пристыженно опустили глаза в пол, будто хотели провалиться сквозь доски пола. А вот её брат, которого Анна успела заметить среди свиты, поджал губы и бросил короткий взгляд на сестру — в нём смешались упрёк и тихая горечь.

— А ведь Гулан предупреждал, — тихо, почти шёпотом, произнесла Маолан.

Анна скользнула взглядом по лицу юноши. Заметив это, принц резко опустил голову, пряча глаза — выработанный годами рефлекс: страх и благоговение перед женщинами, которые в Фринстане воспитывались в мужчинах с детства, как основа миропорядка.

— Он говорил, что Саилин просто так не отступит, но я не поверила. Именно он настоял на этой поездке. Хоть я и мало верила его словам, решила всё же проверить. Увидев трупы… — Маолан на мгновение запнулась, будто слова вдруг стали слишком тяжёлыми, чтобы их произносить. — Мне искренне жаль. От имени Фринстана приношу свои извинения, — она снова склонилась, на этот раз не по долгу, а по совести.

— Вы считаете, что одних извинений будет достаточно? — Повелительница слегка сощурила глаза, и в этом взгляде не было желания унизить — в нём была простая, жёсткая правда: последствия нельзя смыть словами.

Даже вождю Даржанхану в тот миг показалось, будто по залу скользнул ледяной сквозняк — он коснулся кожи, заставил невольно подтянуть плечи, словно степной ветер вдруг пробрался сквозь толстые стены. Что уж говорить о людях Фринстана: на них это недовольство обрушилось, как порыв метели, сбивающий с ног.

— Я понимаю, — нехотя, сквозь зубы, произнесла Маолан, и в её голосе прозвучало не столько раскаяние, сколько упрямое признание поражения. — Как мы можем загладить свою вину?

Анна чуть повела плечом — и этого едва заметного жеста хватило, чтобы Ферухе тут же вложила ей в ладонь письмо. Именно из‑за него Повелительница и задержалась: уже направляясь в зал совета, она вдруг остановилась, потом и вовсе вернулась в отведённые ей покои и попросила у Сейры письменные принадлежности. Теперь этот листок бумаги становился не просто посланием — он был холодным, твёрдым следом её воли.

— Передайте это своей королеве, — протянула Анна бумагу принцессе.

Глаза Маолан едва заметно расширились — всего на мгновение, но этого хватило. Это было неприятное, колкое напоминание: она не всесильна, не вправе решать всё сама, и сейчас её роль сводилась к тому, чтобы быть лишь вестницей. Принцесса сумела удержать лицо, скрыть вспыхнувшее раздражение, но её люди не обладали такой выдержкой. Для них Маолан была воплощением силы и благородства, самой высокой вершиной, до которой не дотянуться никому. А эта чужеземная Повелительница только что словно небрежно указала на её место — одним коротким жестом показала, что принцесса здесь не главная.

— Сделаю всё в лучшем виде, — склонилась Маолан в почтительном поклоне, и за её спиной послышалось тихое, едва уловимое шипение её приближённых.

Одного взгляда Анны оказалось достаточно, чтобы недовольные тут же прикусили языки. Её аура подавляла — не криком, не яростью, а спокойной, тяжёлой уверенностью, перед которой любая вспышка гнева казалась мелкой и нелепой.

— Тогда мы поспешим вернуться во Фринстан. Однако, — Маолан изогнула губы в улыбке, и улыбка эта вышла не тёплой, а острой, как лезвие, — чтобы избежать повторения инцидента, я оставлю своего брата для вашей охраны. Он мало уступает мне в силе и будет оберегать вас ценой собственной жизни. Идеальный страж.

— И идеальный шпион, — буркнула Ферухе, покосившись на молчаливого Тавера.

Слова прозвучали неожиданно резко — в духе скорее Нины, дерзкой и прямолинейной, чем всегда сдержанной, собранной Ферухе. В зале будто дрогнула сама тишина, удивлённая этой вспышкой.

— Ну, рядом с вами находится человек Хорты, и, насколько я знаю, это ни на что не повлияло, — принцесса не удержалась от ядовитой улыбки, и эта улыбка мгновенно изменила её облик: из собранной, рассудительной наследницы она на миг превратилась в девушку, которая не терпит, когда её ставят ниже.

Теперь Анна посмотрела на неё совсем иначе — внимательно, словно впервые увидела не титул и не маску дипломатии, а саму Маолан. Значит, вот каков её настоящий нрав: спокойная, дальновидная, умная — пока не заденут. А стоит чуть не угодить ей — сразу показывает зубы.

Этот тонкий, но отчётливый намёк на то, что принцессе многое известно, Повелительница оценила по достоинству. До сих пор никто не осмеливался вслух напоминать, что Тавер не из Аркахаллы, не из её круга. Значит, Маолан не теряла времени даром: наводила справки, собирала крупицы сведений, складывая их в картину, которую считала важной.

— Ваше высочество, сколько вам лет? — неожиданно спросила Анна.

Маолан нахмурилась, не понимая, какое отношение возраст имеет к их разговору, почему среди всех возможных вопросов Повелительница выбрала именно этот.

— Светлейшая, я не понимаю, зачем вам знать мой возраст, но всё же отвечу: мне девятнадцать, — произнесла принцесса, стараясь сохранить ровный тон.

— Вот как, — тихо пробормотала Анна.

Она опустила руку на голову Луны и принялась гладить волчицу — простое, почти домашнее движение, которое её люди давно приметили: оно успокаивало Анну, возвращало ей ту самую холодную ясность, что делала её непобедимой. Луна же просто наслаждалась лаской — её довольная, расслабленная морда, казалось, излучала блаженство, отчего вакхалийцы, стоявшие неподалёку, невольно вздрагивали, будто перед ними было не проявление привязанности, а нечто пугающее и чуждое.

— Прошу прощения, но мне всё же интересно: зачем вам знать мой возраст? — не выдержала Маолан.

Губы Анны тронула лёгкая улыбка, но в глазах по-прежнему стоял лёд — спокойный, непроницаемый, от которого у принцессы вдруг стало не по себе.

— Потому что только вашей юностью я могу оправдать вашу глупость.

— Простите… глупость? — голос Маолан дрогнул, будто она не расслышала или не поверила своим ушам.

— А как ещё назвать ваши угрозы в мою сторону? Почему столько людей так и норовят указать мне моё место, пытаются давить, шантажировать, угрожать? Неужели примера с вашей жрицей недостаточно? Поэтому, ваше высочество, примите от меня небольшой совет: не нужно пытаться следить за мной, узнавать что‑либо обо мне и моих людях, навязывать мне своё мнение или, что ещё хуже, угрожать. Я не люблю, когда кто‑то вмешивается в мою жизнь. Это… заставляет меня нервничать.

Едва последние слова сорвались с её губ, Луна склонила голову и глухо зарычала — звук прокатился по залу, низкий, вибрирующий, как отдалённый раскат грома. За спиной Повелительницы бесшумно появились Чоксо и Тавер. Оба телохранителя недвусмысленно положили руки на оружие — жёсткий, молчаливый сигнал: граница проведена, и переступать её не стоит.

— Последний раз, когда меня вот так заставляли нервничать, территория Аркахаллы увеличилась ровно на одну страну, — спокойно произнесла Анна, будто вспоминала не о войне и захватах, а о чём‑то будничном — о смене сезона или перестановке мебели.

— Это угроза? — нахмурилась Маолан, и в её взгляде мелькнуло то самое упрямство, которое не позволяло ей признать, что почва под ногами вдруг стала зыбкой.

— Что вы, всего лишь совет, — мягко, почти ласково отозвалась Повелительница, но в этой мягкости не было тепла — только сталь, прикрытая бархатом.

— Учитывая, что ваша страна сейчас находится в состоянии войны, а сами вы путешествуете инкогнито, весьма неуместно раздавать такие советы, — тихо, но отчётливо ответила Маолан. В её голосе звучало не столько возмущение, сколько попытка вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией.

Анна лишь покачала головой — лёгкое, почти усталое движение, будто она смотрела на ребёнка, который упрямо не хочет замечать надвигающуюся грозу.

— Ну вот, вы снова это делаете, — проговорила она. — Не воспринимаете мои слова всерьёз. А зря. Ведь если верить вашим же словам, сама богиня Араба находится на моей стороне, — холодно подметила Анна, и от этих слов по залу скользнул едва уловимый холодок, будто сама тишина вздрогнула.

Едва заметное движение кистью — и Луна белой молнией метнулась вперёд. Никто не успел даже вдохнуть, как волчица вцепилась в горло одной из помощниц Маолан — той самой, что успела выхватить кинжал из потайного кармана. Крик девушки, нелепый и пронзительный, оборвался хрипом, а потом и вовсе стих, растворившись в оглушающей тишине. Все в зале застыли, будто время на мгновение остановилось, и каждый боялся пошевелиться, чтобы не стать следующим. Даже вождь Даржанхан вскочил с места, но тут же замер, не зная, какой шаг сделать: броситься вперёд, отступить или просто закрыть глаза и притвориться, что ничего не произошло.

— Хватит, — коротко бросила Анна.

Луна тут же разжала челюсти, отпустила жертву и бесшумно вернулась к хозяйке, будто ничего особенного и не случилось. Анна снова опустила руку на её голову и принялась гладить волчицу, словно успокаивая не её, а себя. Окровавленная морда Луны ничуть не смущала Повелительницу — для неё это была всего лишь часть пути, неизбежная и потому не заслуживающая лишних эмоций.

— Итак, ваше высочество, не смею вас больше задерживать, — произнесла Анна ровным, почти будничным тоном. — А насчёт вашего брата… Я согласна. Умелый воин мне пригодится.

Она обернулась к вождю, и в этом повороте головы было столько достоинства, что даже недавняя вспышка казалась не проявлением ярости, а лишь необходимым инструментом.

— Вождь, прошу прощения за беспорядок и доставленные неудобства. Если после этого вы попросите нас покинуть город — мы немедленно уйдём.

***

— Что, во имя Рохана, это было?! — выдохнула Нина, едва они вернулись в комнату. Ферухе только что пересказала ей всё до последней детали, и теперь бывшая наложница смотрела на Анну так, будто пыталась разглядеть в ней кого‑то совершенно чужого — того, кто способен одним словом обрушить мир.

Анна устало опустилась на кровать. Её рука сама собой легла на живот — привычное, почти бессознательное движение. Она словно просила прощения у малыша за то, что ему пришлось стать невольным свидетелем этой тьмы, пусть даже он ещё не видел света и не знал, что такое страх. Он не должен был знать эту сторону матери — жёсткую, холодную, готовую убивать.

— Та девица собиралась напасть. Повелительница лишь ударила первой, — строго осадил Нину Тавер, голос его звучал ровно, без осуждения, но с той твёрдостью, которая не терпит возражений.

Нина вздохнула и присела рядом с Анной, опустив плечи, будто сбросила с них невидимый груз.

— Что теперь? Нас выставят из города? — не открывая глаз, тихо спросила Анна, словно боялась услышать ответ.

— Сейчас вождь обсуждает вопрос со старейшинами. Результат нам сообщат, — спокойно пояснил Чоксо, и в его сдержанности чувствовалась опора — та самая, на которую можно опереться, когда земля уходит из‑под ног.

— Допустим, — снова заговорила Нина, и в голосе её сквозило напряжение, готовое вот‑вот прорваться наружу. — Но что делать с ним?

Тонкий палец указал на юношу, скромно замершего у дверей, — брата принцессы. Он тенью проследовал за ними в комнату, не понимая ни слова из разговора, ведь все говорили на аркахаллонском. Для него эта чужая речь была лишь шёпотом ветра, в котором не разобрать смысла, но легко уловить угрозу.

— Зачем ты согласилась на это бредовое условие? — не унималась Нина, будто цеплялась за этот вопрос, как за соломинку, чтобы не утонуть в собственных страхах.

— О, во имя Рохана, Нина, заткнись! — вдруг рявкнула Ферухе, и звук её голоса ударил по комнате, как хлыст.

Замолчали все. Никто не осмелился даже вздохнуть. Вспышка Ферухе была настолько не похожа на неё, что казалась ошибкой, нелепой случайностью, будто кто‑то подменил спокойную, надёжную девушку на кого‑то другого.

— Долго ещё это будет продолжаться? — продолжила Феру, голос её дрожал, но в нём уже не было злости — только усталость и обида, копившаяся день за днём. — Так и будешь всех поучать и выставлять себя самой умной? Если тебе что‑то не нравится, возвращайся в Аркахаллу! Мы все отправились за Анной не для того, чтобы слушать твои упрёки. Мы здесь, чтобы помогать и поддерживать её. А что делаешь ты? Упрёк за упрёком, непрерывное нытьё и вечное недовольство. Ей и без тебя тяжело. Я думала, что все мы — друзья Анны. Думала, что мы даже больше, чем друзья. Мы — семья. А в семье не выставляют каждое своё «фи», а помогают, когда тяжело.

К удивлению всех, всегда острая на язык Нина на этот раз не нашла слов. Она просто встала, молча поклонилась Анне по всем правилам Аркахаллы — ровно, с достоинством — и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

В комнате повисла тишина, густая и неловкая, словно воздух стал тяжелее от невысказанных обид. Анна устало приложила руку ко лбу и прикрыла глаза. Ей казалось, что этот день, едва успев начаться, уже тянется бесконечно, сплетаясь с вчерашним в один длинный, изматывающий кошмар. Что происходит с её людьми? Эта ситуация давила не только на неё — она ломала привычный уклад, выворачивала наружу старые раны и заставляла каждого показывать свою изнанку.

Для Нины это путешествие было первым. Для Ферухе тоже, но она выросла среди простого народа, привыкла к тяжёлому труду и суровым правилам жизни — физически ей было не так тяжело. Зато морально каждый шаг давался с трудом, каждый чужой взгляд казался угрозой, каждое слово — осуждением. Анна всё это видела, всё понимала и принимала. Но эти ссоры не прибавляли сил, а лишь множили усталость. Она не имела права требовать от них большего — они и так делали для неё всё, даже больше, чем могли. Она чувствовала себя в неоплатном долгу перед ними и одновременно — виноватой, будто именно она была причиной их нервных срывов и натянутых нервов. Но она также знала, что не может заставить их быть другими. Пусть сами разберутся между собой — так будет лучше.

— И не нужно так на меня смотреть, Тавер, — ворчливо бросила Ферухе хмурому телохранителю, будто пыталась защититься от его молчаливого неодобрения. — Ей должен был кто‑то указать место и вернуть в реальность. Ничего, переживёт.

Тавер едва заметно поджал губы — не осуждая, но и не соглашаясь. Сайс, бурча себе под нос что‑то о женской непредсказуемости и о том, что мир явно сошёл с ума, снова колдовал над своими пузырьками, смешивая травы и настои, будто в этом простом действии можно было найти хоть каплю порядка. Ферухе кусала губы — было видно, что ей и самой стыдно за эту вспышку, и она не знает, как вернуть себе привычную собранность.

— Пойду спрошу у кого‑нибудь чистой воды, — выпалила она и выскользнула за дверь, словно спасаясь от самой себя.

— Прослежу, чтобы они никуда не вляпались, — вздохнул Тавер и пошёл следом, привычно беря на себя ту часть забот, которую никто не замечал, пока она не становилась жизненно важной.

Анна открыла глаза и обернулась к Чоксо.

— Проблем не будет, если они вот так расхаживают здесь?

— Мы не пленники, а гости. Пока не обнажают оружие, ничего не случится, — как всегда спокойно ответил Чоксо, и эта его невозмутимость была словно якорь в бушующем море.

— Хорошо, — кивнула Анна и, приняв из рук Сайса стакан с очередным лекарственным настоем, сделала небольшой глоток. Горькое пойло скользнуло по горлу, но она даже не поморщилась — привыкла к тому, что спасение часто бывает невкусным.

— Итак, раз уж теперь вы будете входить в мою свиту, нам стоит получше узнать друг друга и установить некоторые правила, ваше высочество, — обратилась Анна к юноше, по‑прежнему скромно застывшему у дверей. Теперь она говорила на всеобщем языке, чтобы он понимал каждое слово.

Парень едва заметно вздрогнул. Весь его вид выражал покорность и готовность служить, но Анна, проведшая не один год на политической арене, умела видеть за фасадом настоящие чувства. Она наблюдала за ним несколько мгновений, замечая каждую мелочь: как он чуть наклоняет голову, как сжимает пальцы, как старается выглядеть смиренным — и понимала, что перед ней не просто преданный слуга.

— Моё имя Гулан, госпожа, — склонил он голову. — Хоть я и сын королевы и младший брат наследницы, титула принца у меня нет. Во Фринстане нет принцев, только принцессы. Поэтому обращение «ваше высочество» ко мне не совсем уместно.

— Прошу прощения, — улыбнулась Анна, и улыбка эта была тёплой, но не наивной. — Как мне стоит к вам обращаться?

— Просто по имени, госпожа, — ответил Гулан, мило улыбаясь, будто они вели светскую беседу, а не обсуждали его будущее.

Сайс хмыкнул, скрестив руки на груди, и, не удержавшись, спросил:

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать, — был ответ.

Анна чуть наклонила голову, будто примеряла эти слова к его облику.

— Ты уверен, что хочешь стать моим человеком, Гулан? — её мягкий взгляд в одно мгновение заледенел, став острым и беспощадным. — Если действительно желаешь этого, ты должен понимать: тебе придётся отбросить преданность Фринстану и посвятить всего себя служению мне. Мне не нужны крысы под боком, готовые в любой момент предать.

Гулан опустился на колени и скрестил руки на груди — поза полного подчинения, которой обучают всех мужчин во Фринстане.

— Это моё искреннее и обдуманное решение, — твёрдо произнёс он. — Служить избраннице богини — честь для меня.

Анна склонила голову к плечу, молча разглядывая его. Никто не мог угадать, какие мысли кружились в её голове. Гулан заметно нервничал, чувствуя этот пристальный, холодный взгляд. Сайс переглянулся с Чоксо — оба не понимали, к чему идёт дело.

— Довольно, — резко сказала Анна, и голос её стал острым, как лезвие. — Роль покорного мальчика тебе удаётся хорошо, но у меня нет желания наблюдать этот спектакль. Возможно, твои мать и сестра ведутся на это, но только не я.

С каждым её словом удивление на лице Гулана росло. То же недоумение читалось и на лице Сайса. Взгляд Анны не теплел ни на каплю. Лекарь неловко закашлялся, собираясь что‑то сказать, но в этот момент маска Гулана действительно слетела. Исчезло наивное, смущённое выражение, будто его и не было. Взгляд стал колючим, расчётливым, а губы искривила ехидная улыбка. Поднявшись на ноги, он демонстративно смахнул пыль с колен.

— Вы правы. Во Фринстане никто не сомневался в моей неискренности. Все верят в «глупышку», — даже голос его изменился, став глубже и жёстче. — Я в восхищении.

Анна тоже улыбнулась — лёгкой, едва заметной улыбкой, в которой не было веселья.

— Скажите, в чём же был мой просчёт? Как я себя выдала?

— Пусть это будет моим маленьким секретом, — ответила Повелительница, и улыбка тут же исчезла, сменившись холодной сосредоточенностью. — Я жду ответа.

Гулан медленно прошёлся по комнате, нарочно растягивая паузу, делая вид, что разглядывает убранство. Его внимание привлекло зеркальце, лежавшее на столике. Он протянул к нему руку, но замер, услышав предостерегающий рык Луны, которая лежала у ног Анны. Повелительница успокаивающе погладила волчицу, не сводя глаз с юноши.

— Моё терпение не безгранично, Гулан, — произнесла она ровным, бесстрастным голосом.

Он обернулся, внимательно посмотрел на волчицу. Он своими глазами видел, на что способен этот зверь, и, несмотря на всю браваду, в его взгляде мелькнули отголоски страха.

— Жизнь мужчин во Фринстане ничего не стоит. Несмотря на все достижения, мы никогда не будем выше женщин. Меня это не устраивает. Рождённый королевой, я обречён жить слугой, — произнёс Гулан с откровенным презрением, будто выплевывал горькие слова, копившиеся годами. — В Аркахалле, как я слышал, всё наоборот?

— Ты говоришь это Повелительнице, то есть женщине, — напомнила Анна.

Гулан развёл руками.

— Именно. Ведь именно вы, госпожа, на своём примере доказали, что нет ничего невозможного. Я многое слышал о вас. Вы никогда не делите людей на бедняков и богачей, простолюдинов и аристократов, женщин и мужчин. Вы даёте всем одинаковые возможности и права. Это то, чего я желаю. Выйти из тени своих матери и сестёр.

Это уже было похоже на правду. Но даже самая искренняя правда не отменяла осторожности. Просто так верить ему было нельзя.

— Что ты знаешь о святой деве? — спросила Повелительница.

— То же, что и все жители Фринстана. То, что рассказали вам мои многоуважаемые сёстры, — невозмутимо ответил Гулан.

— Знаешь, как проявляется сила богини?

— Слышал, что богиня всегда наблюдает за вами, помогает на пути, — неуверенно произнёс он, и в этой неуверенности проскользнула тень сомнения.

Анна усмехнулась — коротко, без веселья.

— Такой умный молодой человек, смог одурачить столько людей, в том числе собственную семью. Решил служить мне, но так мало узнал о святой деве.

Гулан поджал губы, будто проглотил горькую пилюлю.

— Хорошо, я дам вам клятву, — он приложил руку к груди и сделал театральный поклон. — Клянусь служить вам верой и правдой.

Он успел заметить насмешливый взгляд Анны — за мгновение до того, как его плечо взорвалось болью. Зашипев, он рухнул, уперевшись рукой в пол. Боль пришла и ушла стремительно, как молния, но оставила после себя огненный след. Гулан выдохнул сквозь зубы, рванул ворот жилета и увидел красную отметину на коже. Он поднял изумлённый взгляд на Анну.

— Добро пожаловать, Гулан, — спокойно произнесла она, и в этих словах не было ни торжества, ни злорадства — только констатация факта.

***

Зал собраний гудел, будто растревоженный улей. Здесь собрались все, кто держал в руках силу и судьбу Вакхалии: старейшины с лицами, изрезанными морщинами, словно степными оврагами; первые помощники, привыкшие не рассуждать, а действовать; советники, чьи слова весили тяжелее клинков. Воздух был густ от напряжения, от скрежета разных мнений, от тяжести ответственности. И над всем этим висел один-единственный вопрос — острый, как обнажённый клинок: что делать с Повелительницей?

— Её пребывание здесь прибавит нам лишних хлопот! Нужно отправить её прочь, пока беды не накликали! — кричали одни, и в их голосах звенела тревога, смешанная с привычной осторожностью степного народа, который не любил чужаков и перемен.

— Вы видели, как испугалась принцесса Фринстана? Они боятся её! А страх врага — это щит, это сила! Это нам на руку! — возражали другие, и в их словах слышался расчёт, холодный и прагматичный, как зимний ветер.

Вождь Даржанхан хранил молчание. Он не смотрел ни на одного из спорящих — он снова и снова прокручивал в памяти ту сцену, свидетелем которой стал. Это действительно поражало до глубины души. Принцесса соседней страны, о которой слагали легенды ещё до того, как она взяла в руки меч. Говорили, что её воля твёрже стали, а бесстрашие граничит с безумием. Пророчили, что из неё выйдет куда более сильная королева, чем нынешняя правительница Фринстана. И вот эта женщина, прославленная своей несгибаемостью, склонялась перед хрупкой девушкой, казавшейся почти беззащитной.

Беременность сделала Анну ещё более уязвимой на вид — словно тонкая скорлупа, под которой прячется нечто огромное и древнее. Рядом с крепкой, тренированной Маолан, с её резкими, будто высеченными из камня чертами лица, Анна и правда напоминала маленького крольчонка рядом с волчицей. Но Даржанхан уже понял: это обманчивое впечатление. На самом деле всё было ровно наоборот. Сила скрывалась не в мускулах и не в стальном взгляде, а в той тишине, которая повисала в воздухе, стоило Анне заговорить.

— Муж мой, а что думаешь об этом ты? — тихо, так, чтобы услышал только он, спросила жена вождя.

Даржанхан поднял на неё взгляд. В этом жесте не было ничего необычного для него, но для остальных в зале это выглядело почти как вызов устоявшемуся порядку. Ведь у вакхалийцев женщины не имели права голоса: сперва они подчинялись отцу, потом — мужу, и их мудрость редко выходила за пределы домашнего очага. Некоторые мужчины и вовсе брали себе нескольких жён, если могли их прокормить. Но у вождя была только одна. И он всегда ценил её ум и проницательность, делился с ней сомнениями и прислушивался к её словам. Сейчас в её глазах читалось волнение, и он понимал его без слов: спустя столько лет вернулся её старший брат — Чоксо. Если совет решит выставить Повелительницу за ворота, Чоксо снова уйдёт вслед за ней. Ведь он теперь человек Анны Баладжар, и его верность принадлежит не степи, а ей.

Споры разгорались всё сильнее, голоса сталкивались, как клинки, высекая искры. Мнения разделились почти поровну, и чаша весов колебалась, не решаясь склониться ни в одну сторону. Вождь и сам пребывал в разладе с собой: как поступить правильно? Кого поддержать — голос осторожности или голос расчёта?

Помощь пришла оттуда, откуда её меньше всего ждали. Тяжёлые двери медленно отворились, пропуская в зал старуху, древнюю, как сама степь. Она шла медленной, шаркающей походкой, опираясь на резную деревянную клюку, будто каждый шаг давался ей с трудом, но в самой её осанке чувствовалась не слабость, а вековая сила. Не спеша, она прошла прямо в центр зала и замерла у священной чаши, вокруг которой собирались духи предков. Все присутствующие почтительно склонили головы — даже самые упрямые спорщики стихли, признавая её право говорить.

Старуха замерла, прикрыв глаза, словно прислушиваясь к шёпоту ветра, к голосу самой земли. Потом подняла голову, и её голос, неожиданно бодрый и чистый для столь преклонных лет, разнёсся по залу:

— Я пришла передать волю предков и самой Великой Степи, — произнесла она, и тишина стала такой плотной, что можно было услышать, как падает перо. — Их воля такова: дети Степи должны поддержать Белую Волчицу.

— Что?..

— Поддержать?..

— Это воля Вакхалии?..

Снова поднялся гул, голоса зазвучали громче, в них слышались и недоверие, и страх, и даже протест. Но шаманка не обращала на это внимания. Она стояла неподвижно, прикрыв глаза, будто уже не здесь, а где‑то там, где шепчутся тени предков.

Наконец вождь поднял руку — и зал мгновенно стих, будто кто‑то задул пламя.

— Я принял решение, — голос Даржанхана прозвучал не громко, но твёрдо, и в нём не было ни капли сомнения. — Вакхалия выслушает Повелительницу Аркахаллы. И если это будет в наших силах, если это не потревожит мир в наших домах и не нарушит покой наших людей, мы окажем ей помощь — так, как того желают наши предки.

Совет склонил головы, принимая его слово. Решение было вынесено.

***

— Хотите узнать, что мне нужно? — снова повторила Анна, будто смакуя сам вопрос, словно он был не просьбой, а испытанием. — Вам не кажется, что этот вопрос стоило задать ещё в нашу первую встречу? Впрочем, не суть. Мне нужно не так уж и много. Окажите поддержку Аркахалле в войне с Астарином.

Повелительница опустила руку и привычно погладила Луну — лёгкое, почти незаметное движение, в котором не было ни показной ласки, ни желания успокоить зверя.

— Чего-то такого я и ожидал, — тихо вздохнул вождь, и в этом вздохе прозвучала не усталость, а горькое признание: он уже догадывался, к чему идёт дело, и не находил в этом ни радости, ни облегчения.

— Скажу откровенно, — продолжил он, глядя Анне прямо в глаза, без увёрток и дипломатии, — сейчас я не вижу выгоды для Вакхалии в этом союзе. Что мы получим в случае согласия?

— Возвращение территориальных границ, захваченных королём Вайном Третьим, — спокойно перечислила Анна, будто зачитывала сухой отчёт, а не решала судьбы народов. — А также освобождение всех проданных в рабство вакхалийцев. Мне доподлинно известно, что воины Астарина совершают набеги на ваши земли и уводят людей, чтобы продать их как рабов, прикрываясь именем работорговцев из Отамморы.

Вождь нахмурился. Слова её били точно в цель — в те самые раны, о которых в степи не любили говорить вслух. Да, когда-то вакхалийцы сами славились тем, что брали пленных и обращали их в неволю. Но времена менялись. Ещё отец Даржанхана и Аджерхана запретил рабство, и если Даржанхан послушно следовал воле отца, то Аджерхану такой порядок пришёлся не по нраву. Именно это стало одной из причин, по которой он покинул родной дом и создал свой клан варваров — тех самых, что обрушились на Иррилию, сея смерть и хаос.

— Это весьма… выгодные условия, — начал было вождь, подбирая слова, будто боялся, что любое из них может стать роковым.

— Но самое главное, — резко перебила его Анна, и в её голосе прозвучал металл, холодный и безжалостный, — вы обязаны взять на себя ответственность за погибшую королевскую семью Иррилии и за многие другие жизни, загубленные руками вашего брата.

Даржанхан напрягся, будто в него вонзили невидимый клинок.

— Я не понимаю, когда наш разговор свернул в сторону моего брата? — произнёс он, и в его тоне слышалась не столько обида, сколько попытка удержать ускользающий контроль над разговором.

Анна продолжала гладить Луну, не поднимая взгляда. Её поза казалась почти безмятежной, но именно эта невозмутимость пугала больше всего. А вот то, что по-настоящему заставило вождя вздрогнуть, — это неожиданная кривая усмешка Чоксо, стоявшего за спиной Повелительницы. В его глазах мелькнул опасный блеск, острый, как лезвие кинжала, и Даржанхану вдруг стало не по себе. Эти двое явно знали что-то, чего не знал он, и эта тайна висела в воздухе, тяжёлая и неумолимая.

Наконец Анна подняла голову и посмотрела на вождя прямо, без злорадства, без вызова — просто как человек, который видит всё насквозь.

— Именно по указке короля Астарина ваш брат напал на Иррилию, — проговорила она ровным, бесстрастным тоном, будто перечисляла сухие факты, а не рушила привычные представления о мире. — Король выделил ему людей, которые замаскировались под вакхалийцев, чтобы бросить тень на ваш народ. Он же дал деньги на подкуп советников погибшего короля. Поэтому сейчас Иррилия, оказавшись под властью вашего брата, стала главным военным союзником Астарина. К тому же Аджерхан, в свою очередь, заручился поддержкой Сорина, выдав свою дочь замуж за их наследного принца.

Даржанхан слушал её и с каждой фразой всё яснее понимал, почему целая страна, веками привыкшая к власти мужчин, склонила голову перед этой хрупкой девушкой. Её знания и умение складывать разрозненные кусочки в единую картину граничили с чем-то сверхъестественным. Даже ему, вождю Вакхалии, соседу и брату Аджерхана, были неизвестны эти подробности. А ведь именно он должен был знать всё.

— Вы — вождь всей Вакхалии, — продолжала Анна, и теперь в её голосе звучала не просьба, а приговор, облечённый в форму возможности. — Аджерхан был вашим подданным. Вы несёте ответственность за каждого жителя степи. Вы не смогли усмирить его жадность и гордыню. Я хочу дать вам шанс всё исправить. Пока Аркахалла будет сдерживать Астарин на границе, вы возьмёте на себя Аджерхана. Я дам вам время на раздумья, но немного. Мои войска едва удерживают натиск астаринцев. Долго так продолжаться не может. Астарин должен поплатиться.

С этими словами Повелительница повернулась и, не оглядываясь, направилась к выходу. Чоксо молча последовал за ней, и даже его шаги звучали как приговор — ровные, уверенные, не терпящие возражений.

Они оставили вождя Даржанхана одного — среди тишины зала, среди тяжести слов, которые теперь нельзя было забыть, и среди груза ответственности, который внезапно стал невыносимо тяжёлым.

Глава 5

Король Астарина Григориан Лиффинстен метался по тронному залу, словно загнанный в клетку хищник. Семь месяцев с начала наступления на Аркахаллу — и ни шага вперёд. Армия этой девчонки держала оборону так крепко, будто сама земля встала на её сторону: отбивала каждую атаку, не давая врагу даже краешком сапога ступить вглубь страны. Но хуже всего было то, что аркахаллонцы и сами не спешили переходить в наступление. Эта изматывающая неподвижность, эта упрямая стойкость превращали военную кампанию в насмешку — и не над рядовыми воинами, а над самим королём, над славой Астарина, некогда считавшегося одной из сильнейших держав.

Союзники разбегались, как перепуганные зайцы. Первым откололся король Тикула: прислал письмо, в котором сухо, но однозначно отказывался от союза. Даже между строк сквозил неприкрытый страх — страх перед Повелительницей. Он боялся её настолько, что, не считаясь с ущербом для собственной страны, разорвал все договорённости. Следом Левиния склонила голову перед Аркахаллой, став её вассальным государством. Регент при малолетнем короле особенно бесил Григориана: ещё с тех пор, как предал своего ученика и переметнулся под крыло «этой девки», он казался королю воплощением коварства. Григориан был почти уверен, что вся эта идея — его рук дело.

Дела с Оттаморой шли и того хуже. Там сменилась власть, и новые хозяева стали невыносимо привередливыми: отказывались брать заказы, придирались к каждому слову. Григориан и сам не горел желанием связываться с их главарем — тот казался ему безумцем, готовым на любую авантюру. А Оттамора и без того слыла проклятым местом, куда даже демоны заглядывали с опаской.

В довершение ко всему шпионы в Эрадасе исчезали один за другим, словно их поглощала сама тьма. А царь Эрадаса явно что‑то замышлял. Когда Григориан попытался напомнить ему, кто здесь хозяин, пригрозив благополучием его сестры — той самой, что оказалась в руках графа как плата за карточный долг, — выяснилось, что девушку уже выкрали какие‑то пронырливые тени, надеясь сорвать неплохой выкуп.

Единственной надеждой оставались Каурия и Иррилия. Каурия ещё могла предать, но Аджерхан был полностью в его власти. И уж он, Григориан, подскажет этому степному простофиле, как потребовать поддержки у зятя — наследного принца Сорина.

А внутри дворца вновь поднимала голову смута. Казалось, все недовольные либо затаились, либо нашли могилу, но нет — нашлись глупцы, что по‑прежнему шептались о королеве и её сыне. Они жаждали свергнуть короля и посадить на трон шестилетнего мальчика, а королеву сделать регентом. Григориан с горечью признавал: мальчишка был его единственным кровным ребёнком, иначе он давно избавился бы и от него, и от его матери. Можно было бы убрать только королеву, а мальчика превратить в послушную марионетку. Но род королевы был богаче самого королевского, а казна Астарина, истощённая затянувшейся войной с Аркахаллой, почти опустела. Король вынужден был брать в долг у этого семейства. Убей он королеву — и они тут же перекроют доступ к деньгам, потребовав вернуть всё до последнего медяка. А такой суммы у него не было.

Приходилось терпеть существование этой холодной женщины. Худая, с острыми, будто высеченными из льда скулами, она сидела напротив, и один её взгляд, пронзительный и равнодушный, как зимний ветер, вызывал у Григориана глухую досаду. В отличие от неё, Айлин, сидевшая по правую руку от короля, словно излучала жизнь: румянец на щеках, плавные изгибы фигуры, взгляд, в котором читалась не покорность, а понимание. Она разделяла его взгляды, поддерживала его решения, её советы нередко спасали от опрометчивых шагов. Именно её он хотел видеть рядом — не как украшение, а как опору. Григориан верил: Айлин родит ему сыновей, сильных и достойных, способных унаследовать трон. Ради неё он был готов обрушить мир к её ногам.

Но пока приходилось мириться с присутствием жены, с её молчаливым, ледяным осуждением, которое портило даже вкус еды. Айлин же, напротив, будто согревала сам воздух вокруг, и в её близости король находил хоть какое‑то утешение среди хаоса, что стремительно разрастался вокруг него.

В зал ворвался стражник — тяжелые двери едва не слетели с петель от его стремительного рывка. Он рухнул на одно колено перед королём, склонив голову так низко, что почти коснулся лбом пола, и выпалил, глотая слова от спешки:

— Ваше величество, командующий Эшлин поймал шпиона Аркахаллы!

Взгляд короля вспыхнул хищным огнём, а на губах расползлась жёсткая, почти звериная усмешка — будто он наконец учуял запах крови после долгих бесплодных поисков.

— Привести, — отрезал он, и голос его прозвучал как удар хлыста.

Стражник снова поклонился и метнулся прочь, торопясь исполнить приказ. Прошло совсем немного времени, и в столовую вступила целая процессия. Впереди шагал командующий Эшлин, прямой и гордый, словно сам привёл победу. За ним двое стражей волокли девушку — избитую, с кровавыми подтёками, расплывшимися по коже, в рваной одежде, которая едва прикрывала тело. Замыкал шествие тот самый стражник, будто боялся отстать и упустить хоть миг происходящего.

Не дойдя до стола, процессия замерла. Стражи грубо швырнули девушку на колени. Рваное платье, державшееся на честном слове, соскользнуло с плеча, обнажив часть груди. Королева Эриэлла невольно поджала губы, и в её глазах мелькнуло тихое, горькое сочувствие. Она не могла смотреть на это спокойно — даже если перед ней была шпионка, даже если она служила той, кто бросила вызов королю.

— Ваше величество, докладываю, — снова склонился Эшлин, чеканя слова, будто каждое из них было наградой. — Я поймал шпионку Повелительницы. Эта девка пыталась втереться ко мне в доверие, но я раскусил её замысел.

Король Григориан резко поднялся со своего места. Проходя мимо командующего, он хлопнул его по плечу — жест, в котором было больше торжества, чем благодарности. Потом замер напротив девушки, разглядывая её с холодным, почти научным интересом, как разглядывают редкий, ядовитый цветок.

— Значит, ты и есть шпионка той дряни, — протянул он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Как ты сюда пробралась? Что успела узнать?

Девушка молчала. Левый глаз её распух и не открывался, правый же был устремлён прямо на короля — и в этом взгляде не было ни страха, ни мольбы, ни даже боли. Только презрение, холодное и упрямое, словно она смотрела не на монарха, а на жалкого, ничтожного человека.

— Отвечай! — рявкнул король и с силой ударил её по лицу.

Удар был тяжёлым, хлестким. Девушка сплюнула кровь на пол и подняла голову — гордо, упрямо, будто сама боль только укрепляла её волю. Только теперь королева заметила, что у пленницы не хватает нескольких зубов. Их, видимо, выбили ещё до того, как привели сюда. Король снова занёс руку. На этот раз удар сбил девушку с колен — она рухнула на пол, но тут же попыталась подняться, опираясь на дрожащие руки. Его величеству этого показалось мало. Он схватил её за волосы, рванул вверх, заставляя смотреть себе в глаза.

— Отвечай, дрянь! — прошипел он ей в лицо, и дыхание его стало тяжёлым, горячим, пропитанным гневом.

Королева Эриэлла прикрыла глаза, будто пытаясь отгородиться от этой картины, хотя знала, что не сможет.

— Обязательно делать это здесь? — тихо, но твёрдо спросила она, и в голосе её прозвучала не просьба, а горькая усталость от бесконечного унижения.

Ей было жаль эту несчастную. Как бы странно это ни звучало, Повелительница Аркахаллы вызывала у неё уважение — женщина, осмелившаяся противостоять королю, уже заслуживала почтения. И вдвойне Эриэлле нравилась эта сила, потому что она была направлена против того, кто каждый день ломал её собственную гордость.

— Я не спрашивал твоего мнения, дорогая супруга, — грубо оборвал её Григориан, швырнув девушку в сторону, словно ненужную тряпку. Потом он резко повернулся к командующему, будто сбрасывая с себя ярость, чтобы заняться делом. — Что удалось выяснить?

Королеве оставалось только молча проглотить очередное унижение. Эти совместные трапезы давно стали для неё пыткой. Но она не собиралась прекращать их. Достаточно того, что король притащил сюда эту безродную девку и усадил по правую руку от себя, демонстративно унижая законную королеву. Если Эриэлла перестанет появляться, все решат, что она сдалась. А этого она позволить не могла — не ради себя, а ради сына, ради того, чтобы он однажды понял: его мать не сломалась, сколько бы ни пытались её растоптать.

Она бросила короткий взгляд на Айлин. Неужели на лице фаворитки мелькнуло сочувствие? Нет, этого не могло быть. Но Айлин сидела, крепко сжимая в руке вилку для фруктов, — так сильно, что костяшки побелели, а пальцы, казалось, вот-вот сломают тонкую ручку.

В стороне раздался тихий, сдавленный вскрик. Королева обернулась и увидела, как один из стражей вонзил нож в руку пленницы. Эриэлла поспешно отвернулась, снова взглянув на Айлин. Та теперь улыбалась — мягко, спокойно, с тем самым пугающим интересом, от которого по спине пробегал холодок.

«Ненормальная», — мелькнуло в голове у королевы. И как ей вообще могло почудиться хоть малейшее сочувствие на этом лице? Какие чувства вообще могут быть у танцовщицы, нагло ворвавшейся в жизнь королевской семьи? У девицы, которая, несмотря на жену и ребёнка, без стыда легла в постель к королю?

Хриплый, булькающий смех, вырвавшийся из груди пленницы, пробрал до костей. Внимание королевы снова метнулось к сцене у подножия стола. Девушка стояла на четвереньках, пытаясь подняться после очередного удара. Её руки выглядели теперь ещё более жалко, чем раньше, — будто из них выжали всю силу, оставив только тень прежней воли. Сейчас она казалась почти безумной — и всё же в ней не угасал этот упрямый огонь.

— Как бы ты ни старался, — прохрипела она, выплёвывая слова вместе с кровью, — всё равно сдохнешь. Повелительница убьёт тебя!

— Ах ты тварь! — заревел командующий, занося руку для нового удара.

— Стойте! — внезапно воскликнула Айлин, и её голос, обычно мягкий и вкрадчивый, прозвучал неожиданно твёрдо, властно, будто она на мгновение перехватила бразды правления.

Королева Эриэлла сидела, будто окаменев: спина прямая, пальцы впились в подлокотники, а внутри всё сжималось от ужаса. Она снова метнула взгляд на фаворитку — и в этот миг даже воздух в зале будто сгустился, стал тяжёлым, пропитанным ядом чужой власти. Григориан лёгким, почти небрежным жестом остановил своего человека и перевёл взгляд на возлюбленную.

— Позвольте, любовь моя, — поднялась со своего места Айлин, и в этом движении не было ни спешки, ни суеты — только отточенная грация, словно она не покидала тронного зала, а выходила на сцену.

— Что тебя заинтересовало? — протянул к ней руку король, будто нуждался в этом касании, как в опоре.

Айлин приблизилась, вложила свою ладонь в его — лёгкую, нежную, но в то же время твёрдую. Потом с каким‑то пугающим, почти детским любопытством склонила голову, разглядывая дрожащую, полуголую девушку у своих ног.

— Зачем тратить свои нервы на такую мелочь? — улыбнулась она, повернувшись к королю, и улыбка эта была ослепительной, как лезвие кинжала на солнце. — Если эта девица и правда подручная той самой Повелительницы, я знаю, как её разговорить.

— Какой же способ? — король поднёс её руку к губам и поцеловал, глядя на неё с обожанием, от которого становилось не по себе.

Айлин снова мягко улыбнулась и чуть отстранилась. Плавной, изящной походкой, будто не шла по каменному полу, а скользила по воде, она приблизилась к пленнице. Стражи замерли, заворожённые, и даже на миг забыли, зачем здесь стоят.

— Боль и угрозы редко дают нужный результат, — проговорила Айлин, словно рассуждала о чём‑то будничном — о погоде или узоре на скатерти. — Нужно действовать тоньше. Слышала, что Повелительница раньше была обычной рабыней. Это правда?

— Всё верно, любимая, — кивнул Григориан, и в его взгляде мелькнула тень раздражения: он не любил, когда чужие глаза задерживались на Айлин дольше положенного. Эти ничтожные стражи смели смотреть на неё, будто имели на это право… Но Айлин не замечала их взглядов — всё её внимание принадлежало королю.

— Ещё я слышала, что большинство рабынь гибнут от насилия, — продолжала она, будто делилась сплетней за чашкой чая. — Они становятся лёгкой добычей и для господ, и для рабов. Так вот, если эта девушка так восхищается своей госпожой, дайте ей шанс прочувствовать всю «прелесть» такой жизни. Отдайте её своим воинам. Поверьте мне как женщине: постоянное насилие станет для неё куда более страшным наказанием. Не так ли, милая? — Айлин наклонилась к пленнице, и на её губах играла лёгкая, почти ласковая улыбка.

Избитая девушка вздрогнула, когда тонкий, изящный палец коснулся её щеки. Айлин провела им по коже с какой‑то ненормальной нежностью, будто гладила любимого котёнка, а потом заботливо заправила выбившуюся прядь волос ей за ухо. Пленница замерла, не сводя с неё глаз, словно пыталась разгадать, что скрывается за этой пугающей мягкостью.

— Симпатичная, — негромко сказала Айлин, выпрямляясь. — Мальчикам понравится. Впрочем, им важно совсем другое.

Она отступила на шаг, и король вдруг громко рассмеялся — смех его раскатился по залу, как грохот обвала. Айлин на секунду нахмурилась, глядя на свою руку: изящный пальчик был испачкан кровью.

— Эй, ты, — окликнула она ближайшего стража.

Юноша покраснел, будто его поймали за чем‑то постыдным, но послушно шагнул вперёд. Айлин спокойно вытерла испачканную руку о его рубашку. Король снова расхохотался.

— Эшлин, ты слышал мою возлюбленную, — отрезал Григориан, притянул к себе Айлин и, не оглядываясь, покинул обеденный зал.

За ними потянулись и стражи, уводя с собой пленницу. В зале осталась только королева. Запах крови теперь казался особенно резким, въедался в ноздри, вытесняя все остальные запахи. О еде не могло быть и речи. Эриэлла поднялась, стараясь не выдать дрожи в коленях, и направилась к выходу. Ей нужно было скорее вернуться к сыну — туда, где ещё оставалось хоть что‑то настоящее.

За окнами уже царила осень — холодная, неприветливая, с ветром, который пробирался сквозь щели и заставлял вздрагивать даже самых стойких. Во дворце было прохладно, и многие, чтобы уберечься от сквозняков, носили ажурные шали — последний писк моды, вязанные руками искусных мастериц. Такая шаль согревала и плечи королевы — подарок сына на день рождения. Интересно, помнил ли его величество, что у его супруги был день рождения всего неделю назад? Она не ждала ни балов, ни пышных торжеств. Хотя бы простого «с днём рождения» хватило бы… Но на что она ещё надеялась? На какую‑то крупицу тепла в этом ледяном дворце?

Шаль сползла с одного плеча. Эриэлла резко накинула её обратно, и от этого резкого движения тонкая ткань зацепилась за серьгу в ухе. Сжав губы, королева попыталась распутать узел, но пальцы не слушались, а шаль только сильнее затягивалась. В коридоре не было ни души — служанку она сама отослала в комнату. Ничего не оставалось, кроме как снять серьгу и уже так расправить ткань.

За следующим поворотом донеслись мужские крики и какая‑то суетливая возня. Любопытство оказалось сильнее осторожности: королева выглянула из‑за угла, а потом и вовсе вышла на открытое пространство. Командующий Эшлин орал на застывших стражей, те стояли, понуро склонив головы. А у их ног лежала пленница.

Мёртвая.

Из разорванного горла вытекала тёмно‑алая кровь, собираясь в большую лужу, которая медленно ползла вперёд — уже почти дотянулась до туфель королевы. Как такое могло случиться? Вряд ли это сделали стражи. Неужели она сама? Но чем? У неё ведь ничего не было…

Эриэлла неотрывно смотрела на тело. Медленно, будто боясь спугнуть какой‑то важный смысл, она обвела взглядом каждую черту, каждую ссадину, каждую тень на лице девушки. Сильная. Выбрала смерть, но не сломалась. Рука умершей была чуть протянута в сторону королевы — словно просила о помощи, которую уже невозможно было дать.

И тут взгляд Эриэллы зацепился за маленький предмет у стены, совсем рядом с рукой девушки.

«Это же…» — мелькнула мысль, острая и внезапная, как укол.

Не отдавая себе отчёта, королева присела рядом.

Эшлин резко обернулся.

— Ваше величество? Что вы здесь делаете? — в его голосе звучало не столько беспокойство, сколько раздражение.

— Всего лишь проходила мимо, — ответила она как можно холоднее, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Что там? Что у вас в руках? — рука командующего легла на рукоять меча.

Королева встала и презрительно хмыкнула. Никто больше не считался с ней. Все эти люди с радостью преклонялись перед Айлин, а её, законную королеву, игнорировали и презирали лишь за то, что она потеряла расположение короля.

— Расслабьтесь, командующий Эшлин. Я просто обронила серьгу, — она раскрыла ладонь, показывая окровавленное украшение.

Мужчина скользнул взглядом по её ушам — и правда, одной серьги не было. Он убрал руку с меча и чуть расслабился.

— Наверное, стоит отдать её слугам, чтобы хорошенько почистили, — буркнул он.

— Не стоит, — резко оборвала его Эриэлла. — Не желаю носить то, что побывало рядом с трупом.

С этими словами она сняла и вторую серьгу, подошла к окну и швырнула обе в сад. Под окнами как раз росли густые заросли дикого шиповника — колючие, непроходимые. Никто, даже при большом желании, не полезет туда за этими безделушками.

Бросив последний взгляд на мёртвую девушку, королева ушла. Внешне она оставалась невозмутимой, но внутри у неё всё клокотало, смешиваясь в какой‑то безумный вихрь. Было ли это совпадением? Или в этом кровавом спектакле скрывался какой‑то иной смысл, который она пока не могла разглядеть?

***

Повелительница сидела на стоге сена, подставив лицо прохладному ветру, и наблюдала за Чоксо. Тот возился с лошадьми — и в эти минуты весь его привычный суровый облик будто растворялся без следа. Серьёзный, собранный, почти неприступный мужчина преображался: движения становились мягче, голос — тише, а в глазах загорался тот особенный свет, который бывает только у людей, искренне привязанных к животным. Он старательно делал вид, что не замечает двух любопытных мордашек, выглядывавших из‑за угла конюшни, — маленьких племянников, сыновей Сейры. Те таращились во все глаза, стараясь не шуметь, и были куда больше похожи на мать, чем на отца.

Анна невольно улыбнулась, а потом взгляд её снова стал задумчивым. Мысли скользнули к тому, что жило теперь внутри неё. Интересно, на кого будет похож её ребёнок? На неё — с прядями белыми, словно лунный свет? Или на Ардэна — с тёмными, как ночь, волосами? Мальчик или девочка — не так уж важно. Главное, чтобы он родился здоровым, чтобы его сердце билось ровно, а лёгкие свободно вдыхали этот неспокойный, но такой живой воздух.

— Анна! — раздался откуда‑то сбоку звонкий голос Нины.

Советница шла быстрым шагом, и в её походке чувствовалась привычная энергия, хоть между ней и Ферухе всё ещё витала лёгкая неловкость. Они помирились, признав свои ошибки и попросив друг у друга прощения, а потом, как водится, отметили это дело так основательно, что Сайсу пришлось весь день колдовать над ними, возвращая к жизни с помощью своих настоев.

— У меня две новости, — заговорила Нина, едва поравнявшись с Анной. — Одна хорошая, другая — отвратительная.

— Говори, — спокойно ответила Повелительница, хотя в груди уже шевельнулось то самое тяжёлое предчувствие, от которого не спрятаться.

— Сашах мертва. Её раскрыли, — тихо произнесла Нина, будто боялась, что само слово «мертва» может ранить сильнее любого клинка.

Анна прикрыла глаза. Ещё одна душа, погасшая в этом бесконечном огне войны. Сколько ещё имён придётся запомнить, чтобы не дать им раствориться в тишине?

— Как Лея? — сразу спросила она.

— С ней всё хорошо. Она будет осторожнее. Пока никто ничего не заподозрил.

— Это хорошо, — вздохнула Анна. — Если она сейчас уйдёт, это вызовет подозрения. Пусть остаётся на месте, продолжает делать своё дело. А что с семьёй Сашах?

Нина покачала головой:

— Живых никого не осталось.

Значит, некому будет вспоминать храбрую девушку, некому шептать её имя по вечерам, некому хранить её смех в памяти. Некому, кроме них. И от этой мысли становилось особенно горько.

— А вторая новость? — спросила Анна, уже догадываясь, что теперь услышит что‑то, способное хоть на миг разогнать сгустившиеся тени.

— Ты скоро станешь бабушкой, — улыбнулась Нина, и в этой улыбке было столько тепла, что оно будто согрело даже прохладный осенний воздух.

Анна тихо рассмеялась — немного удивлённо, немного растерянно. Услышать такое в двадцать семь лет, когда твой единственный ребёнок всё ещё тихо шевелится у тебя под сердцем… В этом была какая‑то нелепая, но светлая ирония судьбы.

— Значит, у Магнеша и Алисии будет ребёнок, — проговорила она, и на душе вдруг стало светлее. — Это замечательная новость.

Она невольно улыбнулась, представив себе счастливого Анаташа — прадеда, который наверняка будет ворчать, что всё происходит слишком быстро, но втайне будет безмерно рад.

— Интересно, как там Анаташ? — снова улыбнулась Анна. — Я рада, что у Магнеша и Алисии всё хорошо.

В голове тут же мелькнула мысль: нужно обязательно написать Алисии письмо с поздравлением. Девочка заслужила счастье. Было бы так хорошо, если бы она узнала Магнеша таким, каким помнила его Анна — улыбчивым, добрым, живым, ещё не изломанным тяжестью ответственности и войны. Эти двое смогут подарить друг другу покой. И, может быть, тогда всё понемногу вернётся на круги своя. Следующим Повелителем станет человек, в чьих жилах течёт кровь великого рода Баладжар, — и это будет не просто титул, а продолжение чего‑то настоящего.

— Что насчёт вождя Даржанхана? Он дал ответ? — поинтересовалась Нина, возвращая разговор в деловое русло.

— Всё ещё молчит. От королевы Фринстана тоже пока нет вестей, — ответила Анна ровным тоном, будто речь шла о чём‑то будничном, хотя внутри всё сжималось от нетерпения.

— Как дела на границе? — добавила Анна.

Вопрос прозвучал обыденно, как и все рабочие моменты. Но Нина знала, что в нём прячется куда больше, чем кажется.

— Всё по‑прежнему, — сказала Нина. — Астарин не оставляет попыток прорвать оборону, но Ардэн крепко держит позиции. Наши войска заняли удачную оборонительную линию. Потери минимальны — даже чуть меньше, чем мы предполагали…

Она замялась, и эта заминка не ускользнула от Анны. Повелительница невольно положила руки на живот, словно хотела защитить, укрыть то, что жило внутри, от любых тревог.

— Но в рядах армии зреют недовольства, — закончила Нина, не желая тянуть и мучить Анну неопределённостью.

— В чём дело? — сразу спросила та.

— Некоторых солдат не устраивает, что мы только обороняемся. Они не понимают, почему не переходим в наступление, почему стоим на месте и просто отражаем атаки.

«Потому что ещё не всё готово. Ещё не все пешки на своих местах…» — пронеслось в голове у Анны. Но вслух она этого не сказала.

Это могло стать серьёзной проблемой. Если недовольство начнёт разрастаться, оно ударит по самому уязвимому — по тем, кто сейчас держал оборону, по Ардэну, по его способности сохранять порядок и дисциплину. Нужно было что‑то придумать, найти способ отвлечь внимание, дать людям цель, которая удержит их на месте, не даст сорваться с цепи.

Ребёнок в её животе толкнулся — так неожиданно и так ощутимо, что Анна едва заметно улыбнулась. Может, он чувствовал, что она думает об его отце? Может, тянулся к этому образу, ещё не зная его, но уже чувствуя связь?

«Я тоже скучаю…» — тихо прошептала она про себя, будто эти слова могли долететь до Ардэна сквозь расстояния и линии фронта.

Повелительница поднялась. Сено тихо шелестело под её движением, а воздух вдруг показался чуть свежее, будто сам мир подталкивал её вперёд.

— Пойдём, Нина, — сказала она, и голос её звучал твёрдо, без тени слабости. — Нам предстоит немного потрудиться.

***

Через день весть дошла до Анны — и в ней таилась надежда, способная перекроить грядущую войну. Вакхалия встанет на её сторону в схватке с Астарином. Как и предрекала Повелительница, вождь Даржанхан примет на себя бремя противостояния Аджерхану. По бескрайним просторам степи прокатился гулкий зов — срочный призыв к сбору всех воинов. Степь отзывалась эхом барабанов и ржанием коней, а Вакхалия, словно хищная птица, расправляла крылья, готовясь к битве.

Спустя ещё немного времени на горизонте показалась делегация из Фринстана. Но на сей раз её возглавляла не принцесса — впереди шла другая. Девушка, едва ли старше самой Анны, шла с лёгкой, почти невесомой улыбкой, будто несла с собой луч солнца. В каждом её движении сквозила искренняя доброжелательность, и невольно хотелось улыбнуться в ответ. Этот светлый, чистый облик принадлежал новой главной жрице храма Арабы.

— Тоже приехали, чтобы увезти меня в храм? — вместо приветствия бросила Анна, и в её голосе прозвучала привычная настороженность.

— Нет, конечно! — Гэсана — так звали девушку — вздрогнула и замахала руками, словно отмахиваясь от самой мысли. В её жесте не было ни капли высокомерия, лишь искреннее замешательство.

Жрица кивнула, и одна из её помощниц, склонив голову, протянула Анне запечатанный свиток. На восковой печати отчётливо выделялся герб королевской семьи Фринстана — чёткий, безупречный, не оставляющий сомнений в подлинности. Анна задержала взгляд на печати, затем перевела его на Гэсану.

— Видимо, вы очень талантливы, раз смогли заслужить столь высокий пост в столь юном возрасте, — заметила Повелительница, осторожно вскрывая свиток.

— Для Арабы мы всегда остаёмся детьми, сколько бы лет нам ни исполнилось, — спокойно ответила Гэсана, сложив руки на груди. В её словах не было ни оправдания, ни вызова — лишь тихая уверенность.

Анна углубилась в чтение. За витиеватыми приветствиями и вежливыми извинениями скрывалось главное: Фринстан поддержит деву Арабы. Анна на мгновение замерла, вчитываясь в строки. И тут её внимание зацепилось за одну деталь — помощь обещали именно ей, Анне, а не Повелительнице Аркахаллы. Это было не просто союзничество — это было признание.

— Вы знаете содержание послания? — подняла она взгляд на жрицу.

— В общих чертах, — не стала лукавить Гэсана.

Несколько мгновений Повелительница молча изучала собеседницу. Смысл послания был ясен, и в нём содержалось именно то, чего она ждала. Но отчего-то этот факт не приносил облегчения. Почему послание привезла именно главная жрица? Почему не посол, не придворный, не сама принцесса? В чём истинная причина её прибытия?

— Странно, — наконец произнесла Анна, и в её улыбке мелькнула горькая тень. — Разве вы не знаете, кто я? Ваша принцесса ничего не говорила?

— О том, что вы — избранная богини Арабы, о которой гласит наше пророчество? Конечно, знаю, — снова кивнула Гэсана, и в её взгляде не было ни подобострастия, ни страха.

— И всё же вы не станете настаивать на моём переезде во Фринстан?

Гэсана мягко улыбнулась — так, будто слышала этот вопрос не впервые и давно нашла на него ответ.

— Я знаю, что прежняя жрица была весьма… усердна в своём стремлении заполучить ваше расположение. Она верила, что поступает правильно, когда хотела увезти вас в храм, под присмотр Арабы.

— А вы так не думаете?

— Нет. Вы — избранная богини, но не пленница и не рабыня. В пророчестве сказано, что однажды в мире появится дева с меткой богини. И по воле той же богини Фринстан должен помочь ей — и не более того. Нигде не говорится, что мы обязаны преклоняться перед ней или что она чем-то обязана нам.

Анна горько усмехнулась:

— Странно… Я слышу об одном и том же пророчестве, но почему-то каждый рассказывает его по-своему.

Гэсана лишь снова улыбнулась, не пытаясь ничего объяснить. Её взгляд вдруг скользнул ниже — к животу Анны — и тут же вернулся к её глазам, будто жрица сама испугалась своей смелости.

— Это, конечно, не моё дело, но… правда ли вы намерены вести войну в таком положении? Впрочем, вам виднее.

Повелительница криво усмехнулась:

— Да, вы и правда отличаетесь от Саилин. Нравитесь вы мне определённо больше.

— Приятно слышать, — прикрыла глаза Гэсана, словно пряча лёгкое смущение за этим жестом. — Может, именно поэтому богиня и избрала меня жрицей?

— Богиня? — переспросила Анна, и в этом коротком слове прозвучало всё: удивление, настороженность и едва уловимая надежда.

— Именно, — кивнула жрица, и в её голосе прозвучала тихая, почти священная уверенность. — Главную жрицу избирает сама богиня, а не люди. Её избранной дочери приходит откровение — знак, который невозможно спутать ни с чем иным.

— Вашу предшественницу тоже так избрали?

— Даже боги порой ошибаются, — произнесла Гэсана с едва уловимой горечью, будто в этих словах таилась давняя, не до конца зажившая рана.

— Может, они ошиблись и со мной? — тихо обронила Анна, и в этом вопросе сквозила не бравада, а искренний, почти детский страх перед непосильной ношей.

— Иногда они бывают правы, — просто ответила жрица, не пытаясь ни утешить, ни обнадежить. Просто констатировать факт, тяжёлый и неизбежный, как рассвет после самой тёмной ночи.

Анна не выдержала и рассмеялась — смех вышел нервным, чуть хриплым, но в нём всё же пробивалась искра жизни, упрямое нежелание сдаваться.

***

Поздним вечером, когда все разошлись по своим покоям, в комнату Анны тихо вошла Нина. Лунный свет лился сквозь распахнутое окно, заливая комнату холодным, но странно успокаивающим сиянием. Осенний воздух, колючий и свежий, проникал внутрь, и Анна не спешила закрывать створку: эта прохлада будто смывала с души липкий налёт тревоги, остужала разгорячённые мысли.

— Ну, рассказывай, — не оборачиваясь, бросила Анна, но голос её чуть дрогнул, выдавая напряжение. — Что удалось выяснить по моему поручению?

— Я прошлась по самым разным источникам, — начала Нина, осторожно подбирая слова, словно боясь разбить хрупкую тишину. — От древних текстов до современных трактовок, от основных религий до полузабытых культов, о которых помнят лишь единицы. Изучила всё, до чего смогла дотянуться.

Анна наконец обернулась. Она и сама не заметила, как пальцы её сжались в тугие кулаки, а ногти впились в ладони — будто так можно было удержать себя, не дать страху прорваться наружу.

— И что? — прошептала она. — В каком смысле картина поразительная?

— Почти в каждой традиции, в каждом веровании живёт один и тот же мотив, — продолжила Нина, глядя прямо в глаза подруге, без утайки и смягчений. — Мотив «особого человека». Пророчества, легенды, сказания — они все сходятся в одном узле: однажды придёт тот, кто поведёт людей за собой. Тот, кто сможет объединить разрозненные земли, переломить ход истории и принести мир туда, где давно забыли, как выглядит тишина. В одних текстах его зовут спасителем, в других — последним пророком, в третьих — просто «тем, кто явится в час нужды». Но суть везде одна.

— И к чему ты клонишь? — голос Анны стал жёстче, будто она пыталась защититься от того, что уже висело в воздухе, тяжёлое и неотвратимое.

— К тому, что совпадения… слишком многочисленные, чтобы быть случайностью, — спокойно, но твёрдо произнесла Нина. — Символика, временные рамки, даже отдельные формулировки — они странным образом перекликаются с тем, что происходит сейчас. И с тем, кем ты стала.

Анна резко отвернулась, пряча лицо в тени, но Нина всё равно видела, как дрожат её плечи, как напряжены мышцы, будто она сдерживает внутри бурю. Сердце Нины сжалось от боли — ей было невыносимо видеть, сколько горя и тяжести боги взвалили на эти хрупкие плечи. Но Анна была сильной. Она не пряталась от правды, не закрывала глаза — напротив, она нуждалась в ней, как в воздухе. Поэтому Нина не собиралась ничего скрывать. Она просто ждала, когда прозвучит тот самый вопрос, которого нельзя избежать.

— Ты хочешь сказать… что все эти пророчества — про меня? — наконец выдохнула Анна, и это прозвучало не как утверждение, а как мольба о том, чтобы Нина сказала: «Нет, конечно, ты ошибаешься».

— Я не хочу делать поспешных выводов, — честно призналась Нина, не отводя взгляда. — Но… да. Слишком многое указывает именно на это. Я не стану притворяться, будто не вижу очевидного. Это пугает, я понимаю. Но факты говорят сами за себя.

— Я не уверена, что готова нести такую ношу, — прошептала Анна, и голос её дрогнул. — Быть кем-то великим, тем, кого все ждут, на кого возлагают надежды… Это слишком. Это раздавит меня.

Нина тихо присела рядом и осторожно взяла её руки в свои — тёплые, живые, настоящие.

— И ты не обязана принимать это, — тихо сказала она. — Я не прошу тебя примерить на себя эту роль, не пытаюсь подтолкнуть к решению. Я просто доложила, что нашла. А дальше — только твой выбор.

Анна слабо улыбнулась, и в этой улыбке было столько облегчения, что Нина едва не заплакала.

— Спасибо, что не давишь, — проговорила Анна, и её пальцы чуть сжали ладонь подруги.

— Никогда не буду, — покачала головой Нина. — Что бы ты ни решила — принять это или отказаться, остаться в тени или выйти на свет, — я буду рядом. Я твой друг, Анна. И я поддержу любой твой выбор. Даже если ты скажешь, что всё это — просто совпадения, и ты хочешь жить обычной жизнью, без пророчеств и великих предназначений.

— Этого достаточно, — тихо выдохнула Анна. — Просто знать, что ты на моей стороне.

— Всегда, — ответила Нина и, не раздумывая, заключила Анну в крепкие, надёжные объятия — такие, в которых не страшны ни боги, ни пророчества, ни сама судьба.

***

Ардэну Таджу принесли донесение — тонкий пергамент, пахнущий дорожной пылью и дымом костров. В нём говорилось о движении отряда: группа воинов, в большинстве своём — варгалы, устремилась в сторону Вакхалии. Вел их Руко Таш. Такие решения не рождались сами по себе — за ними всегда стояла чья‑то воля. Отдавать подобные приказы мог лишь генерал Ардэн, как главнокомандующий всей армии Аркахаллы. Но он этого не делал. А значит, оставался лишь один голос, чей вес превышал даже его собственный.

Анна Баладжар.

Кровь вскипала в жилах Ардэна, обжигая вены яростным жаром. Он всё ещё не мог постичь, зачем она так поступает. Почему решила оставить его в неведении и действовать в одиночку? Означало ли это, что все её слова о чувствах, шептанные в тишине покоев, были лишь сладкой ложью? Даже если так — он не собирался сдаваться. По меньшей мере он хотел услышать правду из её собственных уст, заглянуть в её глаза и прочесть в них истину.

Но каков её замысел?

До него докатывались отголоски слухов: Эрадас, Вакхалия, Фринстан встали на сторону Повелительницы и теперь втайне стягивали войска, готовясь вступить в войну. Новость была ободряющей, но таила в себе опасность: главное, чтобы она не достигла ушей короля Астарина. Ардэн примерно угадывал, к чему стремится Анна. Беда лишь в том, что и король Григориан не сидел сложа руки. Осознавая, что чаша весов клонится не в его пользу, он тоже начал действовать. Первым зловещим предвестником стал слух о тайном союзе Астарина с Каурией.

Прежде ближайшим союзником Астарина неизменно оставался Эрадас — но Анна сумела разорвать эту связь. Теперь король обратил взор на более «лёгкую добычу» и «верного друга» — Иррилию, ныне узурпированную Аджерханом. Ардэн не сомневался: следом Григориан притянет к себе и силы Сорина, связанного с ним узами союза.

Генерал опустил взгляд на пергамент, испещрённый пометками о передвижениях войск в Вакхалии и Фринстане. Он был почти уверен: и это — дело рук Анны. Вероятно, она намеренно стремилась приковать к себе внимание Иррилии и Сорина. Разумный ход. Каурия, оценив расстановку сил, скорее всего, откажется от прежних договорённостей. И тогда Астарин останется один на один с Аркахаллой. Именно в этот миг, был убеждён Ардэн, Анна отдаст приказ о наступлении. Исход войны становился почти очевидным: Астарин падёт.

Единственным камнем преткновения на пути к быстрой победе грозило стать волнение в рядах самой армии Аркахаллы. Многие воины, лишённые терпения, рвались в бой, будто пламя, которому не терпится вырваться из очага. С каждым днём росло число недовольных, вспыхивали ссоры, а пару раз дело доходило до стычек. Ардэну приходилось лично вмешиваться, чтобы погасить разгорающиеся искры мятежа. Но внезапно внимание солдат переключилось на дерзкие набеги на обозы Астарина — их устраивала Оттамора. Ардэн писал Джэбралу, пытаясь выяснить, что творится в тылу, но тот так и не ответил. Генерал был уверен: и здесь не обошлось без чьей‑то направляющей руки.

Даже не восседая на троне, Повелительница правила железной волей. Казалось, от её взгляда не ускользало ничто — ни движение отряда, ни шёпот в казармах, ни тень сомнения в глазах союзников.

Складывая в уме все обрывки сведений, Ардэн приходил к единственному выводу: скоро эта изматывающая, нелепая война подойдёт к концу. А значит, он сможет покинуть этот лагерь, стряхнуть с себя груз приказов и отправиться на её поиски.

Он тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Тоска и обида терзали душу, сплетаясь в тугой узел. Ему хотелось как можно скорее настичь Анну — и он сам не знал, чего жаждет сильнее: заключить её в объятия и поцеловать или потребовать ответа за каждую её дерзкую выходку, за каждый шаг, сделанный без него.

В этот миг послышался тихий шорох ткани — будто кто‑то скользнул сквозь полог палатки. Мало кто осмеливался войти к генералу без доклада или его дозволения. А те, кто имел на это право, не стали бы стоять в молчании, прячась в полумраке. Рука Ардэна незаметно потянулась к кинжалу на поясе. Незваный гость шевельнулся. Генерал резко распахнул глаза — и в тот же миг отразил удар меча, нанесённый незнакомцем в маске. Сталь встретилась со сталью, рассыпав в темноте искры, словно злые звёзды.

***

Вакхалийцы, сбившиеся небольшими группами у двора вождя, бросали на незнакомцев взгляды, в которых смешивались опаска и жгучее любопытство. Трое хмурых мужчин, соскочивших с коней, выглядели чуждо в этих краях — их одежда казалась причудливой, непривычной глазу, словно соткана из иного мира. Последний из прибывших спешился неловко: его плащ зацепился за седло, и в этот миг на солнце холодно блеснуло остриё изогнутой сабли. Стоявшая неподалёку женщина тут же задвинула дочку себе за спину, прикрывая её своим телом. Мужчина, заметив это, поправил плащ, пряча оружие, а потом вдруг шутливо подмигнул малышке и, приложив палец к губам, словно просил сохранить их маленький секрет. В этом жесте не было угрозы — лишь тихая попытка сгладить испуг.

Из дома вождя вышел Чоксо. Сдержанно поприветствовав мужчин, он жестом пригласил их внутрь, в прохладу жилища, где воздух был густ от запаха дыма, трав и старой древесины.

— Благодарю, вождь Даржанхан, что позволили встретиться с моими людьми здесь, — мягко улыбнулась Анна, и её голос прозвучал спокойно, без лишней торжественности.

Вождь лишь кивнул в ответ. Повелительница Аркахаллы сейчас меньше всего походила на ту грозную фигуру, о которой слагали легенды и шептались на всех концах материка. Перед ним сидела юная женщина — почти девчонка, с румянцем, горящим на щеках, и озорным блеском в глазах, который не могли скрыть ни серьёзность момента, ни груз ответственности. Округлый живот, который она старалась спрятать в складках широких одежд, придавал её облику особую, почти домашнюю теплоту.

За дверями снова послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Луна, лежавшая у ног Повелительницы, подняла голову, навострила уши, прислушалась к звукам, а затем, сочтя их не стоящими особого внимания, снова опустила морду на лапы. Вождь не мог не восхититься этим зверем: умная, преданная, она чуяла опасность раньше людей и никогда не ошибалась. Повелительнице повезло с ней. Впрочем, как и со всеми, кто шёл за ней. Вождь вынужденно признавал: эти люди были не просто свитой — они походили на семью. Между ними и Анной не было привычной дистанции господина и слуг; здесь царили привязанность, доверие и что‑то большее, чем долг. Анну Баладжар не просто уважали — её любили и берегли. И, что пугало самого вождя, он и сам не заметил, как оказался под этим тихим, но неотвратимым очарованием. Её умение притягивать к себе сердца казалось почти сверхъестественным.

Чоксо привёл троих незнакомцев. Крепкие, широкоплечие мужчины с наголо выбритыми головами и кожей, густо покрытой замысловатыми татуировками. Плащи скрывали их фигуры, но вождь не сомневался: под тканью спрятано оружие. По древним правилам ни один гость не имел права входить в дом вождя вооружённым. Но сегодня Даржанхан сам сделал исключение. Потребовать сдать мечи и кинжалы значило бы высказать недоверие Повелительнице, с которой они только что скрепили союз. К тому же этих людей привёл Чоксо — а значит, они были ему знакомы, а значит, им можно было доверять.

Едва завидев Повелительницу, мужчины словно сбросили с плеч тяжесть долгого пути. Они не кинулись к ней с объятиями, не нарушили суровую выправку, но блеск в их глазах и едва сдерживаемая улыбка выдавали всё, что они чувствовали. Не дойдя до Анны нескольких шагов, они разом опустились на колени, коснувшись лбом пола.

— Тагир, — выдохнули они в унисон, и в этом слове прозвучало и почтение, и любовь, и клятва, которую не нужно было произносить вслух.

Повелительница поднялась на ноги. Вождь заметил, как, вставая, она быстрым, почти незаметным движением прикрыла живот лёгкой шалью. Хотела ли она скрыть своё положение от чужих глаз? Или просто привыкла беречь то, что было ей дороже всего?

— Рада снова видеть вас, друзья мои, — проговорила Анна на языке Аркахаллы, и голос её дрогнул от искренней радости. — Спасибо, что прибыли по моему зову. Надеюсь, ваш путь был не слишком тяжёл?

— Мы преданы нашему тагиру, — ответил один из троицы, и в его словах не было ни капли пафоса, лишь простая, твёрдая правда. — Любые тяготы нам нипочём, если в конце пути мы сможем увидеть Белую Волчицу.

Сайс, стоявший чуть в стороне и выполнявший роль переводчика, тихо передавал смысл сказанного вождю и его приближённым, его голос звучал ровно, не перебивая главного.

Анна рассмеялась — легко, искренне, будто сбросила с плеч часть той тяжести, что давила на неё все последние дни.

— Руко Таш, ты научился лести? — поддразнила она. — Поднимайся, друг мой. Давно не виделись.

Лысый, суровый на вид мужчина, привыкший к битвам и долгим переходам, вдруг улыбнулся удивительно мягко — так, как улыбаются только тем, кого по-настоящему ценят.

— Вождь, позвольте представить вам моего верного помощника, Руко Таша — предводителя армии Варгалы и нашего надёжного союзника, — проговорила Анна, и в её голосе прозвучала та особая твёрдость, что не терпела возражений, но при этом не ранила гордостью.

После коротких, но учтивых приветствий и обмена положенными в таких случаях фразами Сейра проводила прибывших гостей в отведённые им покои. Разрабатывать общий план действий решили отложить — до тех пор, пока не прибудет принцесса Маолан, которой предстояло возглавить войска Фринстана. Пока же к принцессе спешил посланник, а воины Варгалы должны были восстановить силы. Ради спокойствия горожан и безопасности самих варгалов лагерь разбили в стороне от города — в низине, укрытой редким, будто прореженным ветрами лесом. Вождь пообещал снабжать отряд провизией, а те в ответ обязались держать дисциплину и не доставлять лишних хлопот.

Вечером Анна позвала Руко Таша на совместный ужин. И, как ни странно, в груди у неё при этой мысли разливалось тихое, почти забытое тепло — она и правда была рада его видеть.

— Проходи, располагайся, — жестом пригласила она, указывая на место напротив себя.

Мужчина послушно опустился на скамью, держа спину прямо, словно даже за трапезой не хотел терять собранности. Ужин был простым, но щедрым: дымящееся мясо, пряные лепёшки, густой травяной отвар, от которого шёл лёгкий пар. За этой едой завязалась непринуждённая беседа — лёгкая, без тяжёлых тем, будто оба на время хотели сбросить с плеч груз грядущих сражений. Анна расспрашивала о делах в дальних краях, о том, что творилось в её родных землях. Она столько лет мечтала вернуться в Иррилию, лелея эту мысль, как хрупкий огонёк в ладонях. Но когда до дома оставалось совсем немного, её вдруг накрыла странная тоска — по жаркому, беспощадному солнцу Аркахаллы, по ветру, что выжимал слёзы из глаз. Несмотря на все тяготы, прожитые там годы незаметно сплелись с её душой, и теперь Аркахалла ощущалась как дом — настоящий, кровный, тот, что выбирают сердцем, а не по праву рождения.

Руко Ташу тоже хотелось спросить, почему Белая Волчица покинула Аркахаллу. В голове роилось множество вопросов: зачем она приказала ему и его людям прибыть сюда в обход генерала Ардэна? Что творилось между ней и этим суровым военачальником, чью тень он чувствовал даже в её молчании? Он догадывался о природе их связи — достаточно было вспомнить, какой бурей отозвался побег Анны в глазах генерала. Но задать хоть один из этих вопросов он не решался: слепое, безоговорочное доверие к ней сковывало язык. Он верил ей так, как верят в рассвет после самой долгой ночи.

Так они и сидели, обмениваясь незначительными, но тёплыми словами, пока вечер не опустился на землю мягким покрывалом. И лишь когда Анна поднялась из‑за стола, шаль скользнула с её плеч, обнажив округлый живот.

— Вы… — вырвалось у Руко Таша прежде, чем он успел прикусить язык. Голос прозвучал хрипло, будто ему вдруг стало не хватать воздуха.

Повелительница устало улыбнулась — так, словно эта тайна давно давила ей на плечи, и теперь было даже облегчением, что кто‑то наконец её заметил. Она неспешно поправила шаль, вернув ей привычное положение, а потом вдруг озорно прищурилась, и в её взгляде мелькнула прежняя дерзкая искра.

— Спорим, ты никогда не думал, что будешь служить тагиру, который носит под сердцем ребёнка? — проговорила она, и в этих словах не было ни вызова, ни стыда — лишь лёгкая усмешка над самой судьбой, которая вечно подкидывала ей невозможные задачи.

До Анны ни одна женщина не носила титула тагира, да и титул Повелительницы прежде не доставался никому из её пола. Именно она раз за разом делала то, что раньше казалось немыслимым, ломая старые устои, словно сухие ветки. Руко Таш усмехнулся, покачав головой, — в этом жесте смешались восхищение и тихое недоумение перед её неукротимой силой.

— Генерал будет хорошим отцом, — неожиданно для самого себя произнёс он, будто эти слова сами сорвались с языка, вырвавшись из какого‑то глубинного, почти инстинктивного убеждения.

Анна вскинула на него удивлённый взгляд — в нём мелькнуло что‑то похожее на растерянность, смешанную с облегчением.

— Ты знал?

— Догадывался, — честно ответил мужчина, не отводя глаз.

Она вдруг подалась вперёд, и в этом порывистом движении сквозила не властность Повелительницы, а простая, человеческая мольба.

— У меня просьба. Никому не говори о ребёнке. Пусть это останется тайной, — проговорила она тихо, и в её глазах читалась не столько просьба о молчании, сколько желание уберечь эту хрупкую, личную часть своей жизни от чужих взглядов и пересудов.

В голове у Руко пронеслось короткое, острое: «Неужели даже генерал не в курсе?» Но вслух он этого не сказал. Вместо этого он склонил голову — не как подчинённый, а как равный, признающий тяжесть её ноши и готовый её разделить.

— Я выполню приказ Белой Волчицы, — проговорил он твёрдо, и в этих словах прозвучала не просто клятва верности, а обещание хранить не только её тайны, но и её покой.

***

Спустя несколько дней до Анны долетела весть: прибыла принцесса Маолан. Её появление было тихим, почти неприметным — лишь пыль на сапогах да усталый блеск в глазах выдавали долгий путь. В тот же вечер в низком, пропахшем дымом и травами зале собрали тайное совещание. Здесь сошлись вождь Даржанхан, чья суровая выдержка хранила степные законы, принцесса Маолан, в чьих манерах сквозила дерзкая свобода Фринстана, Руко Таш — человек, привыкший мерить слова весом стали, Повелительница и её верные люди, каждый из которых знал: на кону не просто битва, а судьба целого материка.

Именно здесь, под тяжёлыми балками крыши, и родился план, призванный сокрушить короля Астарина и его ближайших союзников — цепь ударов, рассчитанных с холодной точностью.

— Всё это прекрасно сработает, если нападение будет внезапным, — проговорила Маолан, обводя взглядом собравшихся. Её голос звучал не как вызов, а как трезвый расчёт, но в нём всё же слышался оттенок сомнения. — Однако перемещение и группировка войск не останутся незамеченными. Враги успеют стянуть силы и подготовить контратаку.

Руко Таш сузил глаза, глядя на принцессу. В её словах была правда, но ему претило, что кто‑то ставит под вопрос замысел Белой Волчицы. Заметив его тяжёлый взгляд, Маолан шутливо подмигнула — словно хотела разрядить напряжение одной дерзкой искрой. Руко сжал кулаки, сдерживая рвущееся наружу раздражение. Эта молчаливая схватка взглядов не укрылась от внимательной Нины: советница Повелительницы, чуявшая напряжение, как зверь чует грозу, тихонько рассмеялась — не зло, а с той тёплой иронией, что рождается лишь среди близких. Одного строгого взгляда Анны хватило, чтобы в зале снова воцарилось спокойствие — не мёртвое, а собранное, как натянутая тетива перед выстрелом.

— Мы не станем ничего скрывать, — спокойно ответила Анна, будто озвучивала не стратегию, а простую истину, которую все давно знали, но боялись произнести вслух.

— Но это же нелогично! — не сдержалась Маолан.

Руко недовольно цыкнул, выражая всё своё отношение к этой бесконечной болтовне.

— Святая Араба, — устало вздохнула принцесса, закатывая глаза. — Мужчины… Чего ты там сопишь? Если есть что сказать — говори, а не пыхти. Надоело.

По лицу Руко было видно, как в нём закипает гнев — бурый, горячий, как степной пожар. А вот Маолан, напротив, казалась довольной, словно только этого и ждала: ей нравилось поддевать, проверять на прочность, сталкивать лбами. И в этом не было ничего личного — лишь отражение устоев её родины. Во Фринстане к мужчинам относились едва ли не хуже, чем в Аркахалле к женщинам: там хотя бы чтили матерей, признавали их силу. Во Фринстане же мужчины считались не более чем рабочей силой и осеменителями — и Маолан впитала эти взгляды с молоком матери.

— Прискорбно видеть, что великая королева Фринстана не научила свою наследницу должной сдержанности, — прозвучал вдруг ледяной голос Анны, и по спинам присутствующих пробежал холодок, будто в зал ворвался северный ветер. — Или, быть может, именно она научила вас так обращаться с союзниками, принцесса?

Маолан резко повернулась к Повелительнице. Она не привыкла, чтобы её одёргивали, тем более вот так — без крика, без угроз, одной лишь сталью в голосе.

— Насколько мне известно, между Фринстаном и Альдором существует договор, — продолжила Анна, не давая никому шанса перехватить инициативу. — Согласно ему, Альдор предоставляет Фринстану право провести свои войска через свою территорию при необходимости — и наоборот.

— Откуда ты знаешь? — искренне удивилась Маолан.

Договор был заключён девяносто четыре года назад, во время последней войны между Альдором и Фринстаном. С тех пор конфликтов не случалось, нужда в нём отпала, и о документе постепенно забыли. Лишь редкие архивариусы помнили о его существовании, да и те — скорее как о курьёзе истории. Потому удивление принцессы было вполне искренним.

— Вскоре Фринстан соберёт своё войско для наступления на давнего врага, — спокойно закончила Анна, словно речь шла не о войне, а о смене времён года.

— Что? Какое ещё наступление? Я ничего не понимаю! — в голосе Маолан прорвалось раздражение, смешанное с растерянностью.

— Куда уж какой‑то принцессе до нашего тагира, — усмехнулся было Руко Таш, но под одним только взглядом Анны тут же прикусил язык, будто сам не верил, что позволил себе такую дерзость.

— Фринстан воспользуется договором, чтобы неожиданно ударить по Вакхалии, — коварно улыбнулась Анна, и в этой улыбке не было ни злорадства, ни жестокости — лишь холодная ясность стратега, видящего доску на десять ходов вперёд. — Повод? Убийство вакхалийцами главной жрицы храма Арабы.

Вождь нахмурился, его густые брови сошлись на переносице.

— Неужели это действительно необходимо? — пророкотал он, и в его голосе слышалась не слабость, а тяжесть ответственности за свой народ.

— Принцесса верно подметила: наш план сработает только при условии внезапности, — кивнула Анна. — Для этого нужно усыпить бдительность Сорина и… — она на мгновение запнулась, будто сама не хотела произносить это имя, — и Иррилии.

— Альдор может выдвинуть протест, если, заявив о нападении на Вакхалию, мы ударим по Сорину, — покачала головой Маолан, возвращаясь к сути дела с той же цепкостью, с какой хваталась за рукоять меча.

— Оставьте это мне, — просто сказала Анна, и в этих словах прозвучала не бравада, а спокойная уверенность человека, привыкшего брать на себя самое тяжёлое.

На какое‑то время в зале повисла тишина — тяжёлая, густая, в которой каждый обдумывал услышанное, примерял на себя последствия, взвешивал риски.

— Хорошо, — наконец произнесла Маолан, и в её голосе уже не было прежнего раздражения — только готовность идти до конца. — Допустим. Но история со смертью жрицы… Слухи уже разошлись: говорят, она сама спровоцировала нападение. Если мы встанем на её защиту, будем выглядеть нелепо.

— Тогда добавим ещё один повод, — пожала плечами Анна, словно речь шла о приправе к блюду, а не о судьбах людей. — Оскорбление достоинства и чести.

— Какое ещё оскорбление? — нахмурилась принцесса.

— Вождю очень не понравилось, что сын королевы Фринстана — тот самый, что прибыл вместе с сестрой, чтобы уладить конфликт с жрицей, — беззастенчиво соблазняет дочерей Вакхалии. И своё недовольство он высказал в весьма грубой форме.

Пока Анна говорила, все по её молчаливому знаку невольно повернулись к окну. Там, залитый косым вечерним светом, стоял Гулан и открыто флиртовал с молоденькой вакхалийкой. Девушка смущённо хихикала, краснела и отводила глаза, но не уходила — то ли от любопытства, то ли от робости. Внезапно рядом с ними возник Чоксо. Не тратя слов, он коротко и точно ударил Гулана в живот, а когда тот согнулся, добавил ещё один удар — в лицо. Девушка вскрикнула и тут же убежала, а Гулан, с круглыми от изумления глазами, замер, глядя на возвышавшегося над ним Чоксо.

Вождь, уже было вскочивший со своего места, вдруг довольно хмыкнул. До него и правда доходили слухи, что Гулан слишком уж вольготно ведёт себя с местными девушками, отчего отцы семейств уже начали точить топоры.

Маолан, наблюдавшая, как её брат получает удар за ударом, недовольно скривилась — не от жалости, а от досады.

— Думаете, этого достаточно для повода? Пусть он мой единокровный брат, но, даже если вы убьёте его, мать и пальцем не пошевелит ради него, — лениво бросила она, словно речь шла о чём‑то незначительном.

— Да, к сожалению, к сыновьям у вас относятся не слишком бережно, — тихо вздохнула Анна. — Чего не скажешь о дочерях.

— И всё‑таки я не понимаю…

— Видя, что её брат в опасности, — с жаром продолжила Анна, будто разворачивая перед ними новую сцену, — принцесса не смогла остаться в стороне и бросилась ему на помощь… и получила ранение.

Не успела она договорить, как Тавер, до этого неподвижный, словно тень, метнулся к сидящей Маолан и быстрым, почти неуловимым движением резанул её ножом по плечу. Удар был точным, но неглубоким — такая рана могла появиться и на тренировке. Принцесса даже не успела среагировать. Вскочив со своего места и опрокинув стул, она в ярости уставилась на Анну.

— Что это значит?! — взревела она, и голос её эхом прокатился по залу.

— Ах, как же быть… — покачала головой Анна с притворным сожалением. — Такую обиду королева точно не оставит без ответа. Пролитая кровь потомка Арабы — это уже не просто конфликт, это вызов.

Маолан несколько мгновений метала глазами молнии, глядя на Повелительницу так, будто готова была броситься на неё с кулаками. А потом вдруг запрокинула голову и рассмеялась — громко, искренне, без притворства.

— И ты ещё сомневалась, что избрана богиней? — отсмеявшись, проговорила она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Что ж, такого моя мать действительно не простит. Вакхалия поплатится за то, что пролила кровь наследницы Арабы.

Анна улыбнулась — спокойно, без торжества, словно просто сделала ещё один шаг по заранее проложенной дороге. Её взгляд скользнул к окну, к бескрайнему небу, где среди звёзд холодным серебром сияла луна — будто сама богиня кивала ей в знак одобрения.

***

Вскоре весть о столкновении вакхалийцев с детьми королевы Фринстана разлетелась по землям, словно искры от разгоревшегося пожара — быстро, жадно, не оставляя ни одного уголка в тишине. Королева Фринстана рвала и метала: её ярость гремела по дворцовым залам, заставляя дрожать даже самых стойких советников. Не прошло и нескольких дней, как во Фринстане собралось целое войско — плотное, грозное, готовое обрушиться на зарвавшихся соседей, будто морская волна на хрупкие скалы. В ответ Вакхалия отозвалась древним зовом — барабаны били в унисон с биением сердец, созывая воинов под знамёна. Степь замерла, затаив дыхание, словно сама природа прислушивалась к нарастающему гулу грядущей бури.

Единственным, кто, по слухам, встречал эти вести с мрачным удовлетворением, был Аджерхан. Любые беды брата неизменно радовали его — он усмехался, слушая донесения, и даже подумывал, не послать ли Фринстану тайную помощь, чтобы ещё сильнее разжечь пламя. Но в конце концов так и не решился: Астарин всё ещё вяз в затянувшейся войне с Аркахаллой и рано или поздно потребует подкреплений. А терять своих людей Аджерхан не мог — каждая рука, держащая меч, была на вес золота.

Время текло, отсчитывая дни, будто капли воды сквозь трещины в камне. Всё шло в точности по плану — словно невидимая рука направляла события, не позволяя им сбиться с начертанного пути. Руко Таш стоял на краю тренировочного поля, наблюдая за отточенными движениями Тавера и брата Маолан: мечи пели в воздухе, высекая искры, тела двигались в ритме битвы, даже если она пока была лишь тенью настоящей. Чоксо вместе с вождём Даржанханом возился с лошадьми — проверял упряжь, гладил тёплые бока, шептал что‑то на ухо самым норовистым, успокаивая их тихим голосом.

Анна шла рядом с Ферухе и Ниной, собирая последние осенние плоды. В её руках покачивалась небольшая корзинка, наполненная ароматными яблоками — их запах был густым, медовым, будто впитавшим в себя всё тепло уходящего лета. В последнее время Луна куда‑то пропадала, и Анна порой ловила себя на тревожной мысли, но тут же отгоняла её: в конце концов, волчица оставалась диким зверем, и зов свободы тянул её прочь от людских стоянок. Местные знали, что Луна — питомец гостьи вождя, и никто не посмел бы тронуть её. По крайней мере, об этом Анна могла не волноваться.

Ферухе и Нина весело щебетали, их смех звенел, как серебряные колокольчики, разгоняя тяжёлую тень надвигающейся войны. Настроение у Анны было неожиданно светлым — будто среди стальных клинков и холодных расчётов она сумела отыскать крошечный островок покоя. Корзинка приятно оттягивала руку, яблоки мягко перекатывались внутри, и на миг ей показалось, что всё возможно: и победа, и мир, и тихое счастье где‑то за горизонтом.

Они как раз проходили мимо тренирующихся.

— А этот принц не такой уж и тюфяк, — заметила Ферухе, прищурившись.

— До Тавера ему всё равно далеко, — хмыкнула Нина, в её голосе звучала спокойная уверенность.

— Ну конечно, — игриво протянула Ферухе. — Разве кто‑то может посоперничать с Тавером…

— Именно, — согласилась Нина.

— Не зря советница в него влюбилась, — продолжила Феру, подмигивая.

— Точно, — снова кивнула Нина — и вдруг резко замолчала, когда смысл собственных слов наконец дошёл до неё.

Её лицо вспыхнуло алым, будто кто‑то поднёс к нему факел. Ферухе и Анна не выдержали и рассмеялись — тихо, но искренне, позволяя этому мгновению стать маленьким убежищем от всех тревог. Нина нахмурилась и толкнула подругу локтем, пытаясь скрыть смущение за показной строгостью.

— А не нашей ли помощницы украл сердце один знакомый нам хмурый вакхалиец? — не осталась в долгу Нина, ловко переводя внимание с себя на другую.

И тут между ними завязалась лёгкая, почти детская перепалка — без злобы, лишь с той тёплой дерзостью, которая рождается только между близкими людьми.

В это время к месту тренировки приближался всадник. Он мчался так, будто за ним гнались все демоны преисподней, и пыль клубилась за его конём, словно дым от горящего поля. Почему‑то, едва заметив его, Анна почувствовала лёгкую, но острую тревогу — будто холодный ветер вдруг коснулся её затылка. Пока подруги продолжали шутливо препираться, она не сводила глаз с мужчины, пытаясь прочесть по его осанке, по тому, как он держится в седле, что несёт эта весть.

Когда всадник наконец приблизился, Анна поняла: это один из варгалов. Он спешился, быстрым, нервным движением отвёл Руко Таша в сторону и заговорил — торопливо, сбивчиво, глотая окончания слов. Расстояние было велико, и до Анны долетали лишь обрывки фраз, как осколки разбитого стекла.

— …убийца… Генерал Тадж… умер…

Корзинка выскользнула из её пальцев, будто сама по себе, и с глухим стуком упала на землю. Ярко‑алые яблоки рассыпались у её ног, катясь в разные стороны, будто пытаясь убежать от этой новости. В ушах у Анны гулко отдавались услышанные слова, заглушая всё остальное: смех подруг, ржание лошадей, даже собственное дыхание. Мир вдруг стал слишком ярким, слишком резким, а потом начал расплываться, теряя очертания. Повелительница пошатнулась, её ноги будто превратились в расплавленный воск, и она начала оседать на землю.

Ферухе и Нина спорили, не сразу заметив, что тишина вдруг стала густой, тяжёлой, неестественной. Зато это не укрылось от взгляда Руко. В несколько стремительных шагов он оказался рядом и подхватил Анну, когда та уже теряла сознание, не давая ей упасть в пыль. Ферухе вскрикнула, голос её прозвучал как тревожный клич, привлекая внимание всех вокруг. Люди бросились к ним, сбиваясь в плотную, встревоженную толпу.

Пока все суетились, Нина вдруг замерла, её взгляд скользнул вниз — и она резко побледнела, будто из неё выкачали всю кровь.

— У неё отошли воды. Ребёнок! — выдохнула она, и в этом крике не было ни паники, ни истерики — только холодная, отрезвляющая правда. — Скорее найдите Сайса!

Руко, не теряя ни мгновения, поднялся, бережно прижимая к себе драгоценную ношу, и помчался к дому — так быстро, будто сам ветер подталкивал его в спину, спеша унести Анну туда, где её смогут защитить.

***

— Что всё‑таки произошло? — хмуро спросил Тавер, и в его голосе слышалась не просто тревога — в нём звенела натянутая струна человека, привыкшего встречать опасность лицом к лицу, но сейчас бессильного перед этой глухой неизвестностью.

Все, кто был верен Повелительнице, и сам вождь Даржанхан сбились в плотную, напряжённую группу у дверей, за которыми скрылись Сайс, Ферухе, Анна и Сейра. Жена вождя, не раз проходившая через роды, сама вызвалась помогать — её спокойные, уверенные руки знали, что делать там, где другие терялись. По просьбе Сайса послали гонца за местной повитухой: женщина славилась своим искусством, она принимала роды у самой Сейры и с тех пор считалась чуть ли не хранительницей жизни в этих краях.

— Мы просто гуляли, собирали яблоки… а потом она вдруг осела на землю, — ответила Нина, и голос её дрожал, будто каждое слово давалось с усилием, сквозь комок в горле.

— Но ведь до срока ещё далеко, — снова проговорил Тавер, вглядываясь в лица товарищей, словно надеясь увидеть в них опровержение собственных страхов. — Это… нормально, что ребёнок появится раньше?

— Наверное, она услышала наш разговор, — тихо произнёс Руко, и в этом признании сквозила тяжесть вины — будто он сам невольно нанёс этот удар.

— О чём ты? — впервые подал голос Чоксо, и его вопрос прозвучал не как вызов, а как просьба прояснить тьму, сгустившуюся вокруг них.

— Мой человек принёс вести с границы. К генералу Таджу подослали убийцу, — негромко, но отчётливо произнёс варгал, и эти слова упали в тишину, как тяжёлые камни в спокойную воду.

Нина охнула и поспешно прикрыла рот ладонью, будто хотела удержать внутри рвущийся крик.

— Он жив? — прямо спросил Тавер, не тратя слов на лишние обороты.

— Да. Получил лишь лёгкое ранение в бедро. Сумел одолеть врага, но узнать, кто его подослал, не смог, — спокойно, с той твёрдостью, что не допускает паники, ответил Руко.

— Генерал Тадж? — снова спросил вождь, и в его взгляде читалось не любопытство, а осторожное понимание, которое он старался удержать в рамках приличий.

— Отец ребёнка, — коротко бросила Нина, почти отмахнувшись, но тут же, спохватившись, добавила: — Но никто, кроме нас, не должен этого знать. Пусть эта тайна останется здесь, за этими стенами.

Из‑за дверей донёсся приглушённый стон Анны. Чоксо и Нина переглянулись — этот звук ударил по памяти, как вспышка молнии, высветив прошлое: те же двери, та же напряжённая тишина снаружи, а изнутри — крики, полные боли и отчаяния. Тогда ребёнок погиб, а саму Анну едва успели вырвать из лап смерти.

— Не волнуйтесь, всё будет хорошо, — Тавер взял Нину за руку, и его пальцы сжали её ладонь крепко, но бережно — так держат, чтобы не дать упасть.

Советница молча сжала его руку в ответ, будто черпая в этом прикосновении силы. И в этот миг наконец появилась повитуха. Немолодая, с лицом, изборождённым морщинами, но с глазами, в которых светилась спокойная уверенность, она поклонилась вождю и, не говоря ни слова, скрылась за дверью.

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в глубокие, тяжёлые оттенки, будто само небо скорбело и ликовало одновременно. И на самом пороге ночи, когда тени стали длиннее, а воздух — гуще, на свет появился крепкий мальчик: белые волосы, словно впитавшие цвет луны, и черные глаза, похожие на осколки зимнего неба.

— Какой прелестный малыш, — с умилением прошептала Сейра.

— Поздравляю мамочку. Пусть боги всегда присматривают за малышом, — произнесла повитуха ритуальные слова, и они прозвучали не как пустая формальность, а как настоящая клятва.

Ферухе молча утирала слёзы, не стыдясь их, — это были слёзы облегчения, смешанные с радостью, которые не прячут, потому что они чисты. Когда повитуха вышла из комнаты в сопровождении Сейры и Сайса, Анна всё ещё прижимала к груди сына, будто боялась, что если ослабит объятия хоть на миг, он исчезнет, растворится, как утренний туман.

Оставшись наедине с ребёнком, она смотрела на него, не в силах поверить, что этот крошечный комочек способен вместить в себя столько счастья — безграничного, оглушающего, переворачивающего душу.

— Сынок… мой милый малыш… мама тебя очень сильно любит, — прошептала Анна, и по её щеке скользнула слеза, тёплая и горькая одновременно.

Ей так хотелось, чтобы Ардэн был здесь, чтобы увидел сына, чтобы его глаза вспыхнули тем самым отцовским изумлением, о котором она столько мечтала в одинокие ночи. Жгучая боль тисками сдавила грудь, и слёзы потекли быстрее, будто пытаясь смыть эту тоску.

Вскоре вернулся Сайс, а с ним — Чоксо. Верный телохранитель взглянул на ребёнка в руках Анны и мягко улыбнулся — так редко и так искренне, что эта улыбка сама по себе была драгоценным даром. Но Анна, глаза которой были затуманены слезами, даже не заметила её.

— Воин жив, — тихо, на иррильском, произнёс Чоксо, будто эти слова были слишком важны, чтобы произносить их на чужом языке.

Анне показалось, что она ослышалась. Она подняла голову, вглядываясь в лицо вакхалийца, будто пытаясь прочесть в нём обман или ошибку. Чоксо молча кивнул — один короткий, уверенный кивок, который подтвердил: она всё поняла правильно.

Анна прижимала к груди тёплое, крошечное тельце. В комнате пахло сухими травами, растопленным воском и той особенной, хрупкой тишиной, которая бывает только после бури — такой тонкой, что любой резкий звук мог её разбить. Всё это время она провела с мыслью, выжженной болью, убеждая себя, что Ардэн ушёл навсегда, что теперь она должна быть сильной только для ребёнка. И вот — весть. Он жив.

Первой волной накатил не восторг, а страх — острый, колючий, перехватывающий дыхание: а вдруг это ошибка? Вдруг кто‑то перепутал, придумал, солгал, и через миг ей скажут: «Прости, мы ошиблись». Анна крепче прижала к себе малыша, будто пыталась спрятать его от этого шаткого, ненадёжного счастья.

Мир вдруг стал светлее, воздух — легче. Ребёнок не будет расти без отца. У него будет голос, смех, руки, которые поднимут его высоко к небу. У них будет семья.

И наконец, сквозь все эти волны пробилась нежность — не к нему даже, а к этому новому, ещё не случившемуся будущему. К тем дням, когда Ардэн войдёт в комнату, увидит сына и в его глазах вспыхнет то самое отцовское изумление, которое она так долго хранила в мечтах.

Анна опустила взгляд на малыша, на его крошечные пальчики, на едва заметные реснички, и улыбнулась сквозь слёзы. Теперь всё будет иначе. Теперь они не одни.

— Ты слышал, малыш? Твой папа жив… жив… — пробормотала она, и голос её затих, а веки медленно опустились. В следующее мгновение она потеряла сознание, будто её тело, выдержавшее столько, наконец признало: силы кончились.

Ферухе охнула, но Сайс уже был рядом. Он бережно взял ребёнка и передал его Ферухе, а сам снова склонился над Анной.

— Всё в порядке. Она просто уснула, — после быстрого, но внимательного осмотра с облегчением произнёс лекарь. — Нервное потрясение, а затем стремительные роды. Её организм просто устал. Помогите мне переодеть её.

— Конечно, — сразу отозвалась Ферухе и, не раздумывая, передала малыша в руки опешившего Чоксо.

Вакхалиец будто окаменел. Казалось, он боится даже дышать. Широко раскрытыми глазами он смотрел на младенца в своих руках, не зная, что вообще с ним делать. Ферухе впервые видела такую растерянность на лице всегда невозмутимого мужчины.

— Дышать можно, Чоксо, — тихо рассмеялся Сайс. — Это всего лишь младенец. Ничего сложного.

Чоксо бросил на лекаря хмурый взгляд, в котором смешались обида и смущение. Малыш закряхтел, заворочался, скривил носик и тихонько захныкал. Вакхалиец почувствовал, как лёгкая паника царапает изнутри: он не знал, как успокоить это крошечное существо, как сделать так, чтобы оно перестало плакать.

Рядом тут же появилась улыбающаяся Ферухе. Она забрала малыша и стала тихонько укачивать, напевая что‑то едва слышно, так, как поют только детям — тихо, монотонно, будто сплетая из звуков невидимую защиту.

***

Анна проснулась глубокой ночью — не от шума, не от крика, а от странной, звенящей тишины, которая бывает только в самые тёмные часы, когда мир замирает между вдохами. Её рука тут же метнулась к животу, ещё помнившему тяжесть, но теперь ставшему непривычно лёгким.

— Тише, тише, — прошептал ласковый голос Ферухе, и тёплая, чуть шершавая ладонь мягко легла поверх её пальцев, удерживая от лихорадочного движения.

— Малыш? — проговорила Анна, и в этом единственном слове уместилась вся её тревога — тонкая, острая, как лезвие.

— Спит рядом с тобой, — ответила помощница.

Рука Ферухе исчезла, послышались лёгкие шаги, тихий шорох, а потом в темноте вспыхнул дрожащий огонёк — свеча разгорелась, прогоняя мрак. Ферухе вернулась к кровати, держа свечу так, чтобы пламя не слепило, но давало достаточно света. И тогда Анна увидела: рядом с ней, укутанный в мягкое одеяльце, лежал её сын. Крохотный, беззащитный, он спал, чуть подёргивая ресницами, будто даже во сне пытался что‑то разглядеть.

Повелительница осторожно, едва касаясь, провела пальцем по маленькой щёчке — такой тёплой, живой, настоящей.

— Мы с Сайсом помогли ему поесть, когда ты уснула, — тихо, почти с гордостью сказала Ферухе. — Такой послушный… Сразу взялся за дело, едва почувствовал грудь.

Анна прикрыла глаза, впитывая эти простые слова, как воду в пересохшей земле. А потом снова подняла взгляд, и в нём сквозила та самая отчаянная надежда, которая рождается только у тех, кто слишком много потерял.

— То, что сказал Чоксо… правда? — прошептала она, затаив дыхание, словно боялась, что звук разрушит хрупкую веру.

Она боялась, что те слова ей лишь привиделись в горячечном бреду, что всё это вообще было сном — и сейчас она проснётся, и рядом не будет ни малыша, ни Ферухе, ни надежды.

— Правда, — сразу, без колебаний ответила Ферухе, будто знала: сейчас важнее всего — не дать этой надежде угаснуть. — На генерала Таджа действительно напали, но он сумел победить. Отделался лишь небольшой царапиной. Ничего серьёзного.

Анна снова прикрыла веки, и на миг перед глазами вспыхнули золотые искры — то ли от света свечи, то ли от облегчения, которое накатило горячей волной. «Слава всем богам…» — пронеслось у неё в голове. Но следом за облегчением пришло холодное, безжалостное понимание: это не случайность. Это было очередное напоминание. Знак. И если она хочет защитить тех, кто ей дорог, действовать нужно немедленно.

— Где Чоксо? — спросила она, и голос, ещё недавно дрожавший, вдруг стал твёрдым, как сталь.

— Стоит, как всегда, у дверей, — ответила Ферухе.

— Позови его. И подай, пожалуйста, воды, — проговорила Анна. В горле пересохло, и каждый глоток воздуха царапал, будто в нём была пыль долгих дорог.

Ферухе подала чашу и осторожно помогла Анне сесть, подложив под спину ещё одну подушку. В нос ударил тонкий, пряный запах трав — видимо, Сайс оставил настой, чтобы силы возвращались быстрее. Сам лекарь ушёл отдыхать, доверив Анну и младенца заботам Ферухе.

Дверь снова тихо скрипнула, впуская Чоксо. Он вошёл бесшумно, как тень, но в этом молчании чувствовалась не отстранённость, а готовность — он всегда был здесь, всегда ждал, всегда был готов подхватить, если она начнёт падать. Малыш в этот миг захныкал, тонко, жалобно, словно почувствовал перемену в воздухе. Анна тут же взяла его на руки и стала покачивать, прижимая к себе, шепча что‑то тихое, бессмысленное, но такое нужное.

— У меня есть просьба к вам двоим, — начала она, не отрывая взгляда от личика сына. Его ресницы вздрагивали, а крошечные пальчики сжимались и разжимались, будто он уже пытался ухватиться за этот мир.

— Говори, конечно, — сразу кивнула Ферухе, и в её глазах читалась готовность сделать всё, что попросит госпожа, — даже если это будет стоить ей жизни.

— Я хочу, чтобы вы увезли моего сына, — проговорила Анна ровно, без надрыва, но так, что каждое слово падало, как камень в спокойную воду.

— Увезли? Куда? В Аркахаллу? — не поняла Ферухе, в её голосе прозвучало искреннее недоумение.

— Нет. Точно не туда. Впрочем… неважно. Главное — подальше от меня. Так, чтобы ни одна живая душа, но в первую очередь я сама, не знала, где вы будете, — твёрдо, уверенно произнесла Анна, и в этой твёрдости не было жестокости — только отчаяние матери, которая выбирает самое страшное, чтобы спасти самое дорогое.

— Что? — выдохнула Ферухе, и этот короткий звук был полон боли и непонимания.

— Прошу вас. Скоро начнётся главная битва. Моя клятва богам… То, что случилось с Ардэном, было предупреждением мне. Разве вы не понимаете? Малышу опасно находиться рядом со мной. Мои враги могут воспользоваться этим шансом. Ребёнок — моё слабое место, — продолжала Анна, качая головой, а слёзы бежали по её щекам, не стыдясь, не прячась. Она обернулась к Чоксо, и в её взгляде было не приказание, а мольба, обращённая к тому, кто знал её лучше всех.

— Чоксо, прошу. Я не могу потерять и этого ребёнка… Если с ним что‑то случится, мне просто незачем будет жить…

Чоксо по‑прежнему хранил молчание. Но в его глазах читалось то, что словами не выразить: он понимал. Он всегда понимал.

Ферухе тоже больше не сдерживала слёз. Они катились по её щекам, но она не вытирала их, будто стыдилась стереть хоть каплю этой боли.

— Феру, Чоксо, — Анна протянула руку, и в этом жесте не было власти — только уязвимость и доверие, обнажённое до предела. — Я доверяю вам больше, чем самой себе. Мне больше не к кому обратиться. Умоляю вас… Хотите, я встану на колени?

Она попыталась подняться, но Ферухе, охнув, удержала её, не дав даже сдвинуться с места. А потом сама опустилась рядом, обняла Анну вместе с малышом — крепко, так, будто хотела защитить их обоих от всего мира.

— Мы сделаем это, — вдруг спокойно, без пафоса, без клятв, произнёс Чоксо. И в этих словах прозвучала не уступка, а принятие: он знал, что это правильное, хоть и невыносимо тяжёлое решение.

Анна вскинула глаза, посмотрела на него — на этого молчаливого, надёжного человека, который столько раз закрывал её собой. Они давно стали друг для друга не просто товарищами — они были семьёй. Чоксо оберегал её, как старший брат или отец, не требуя ничего взамен.

— Спасибо вам, спасибо, — прошептала Анна, прижимая сына к груди. И в этот миг она поняла: даже если впереди ждёт тьма, даже если ей придётся пройти сквозь неё одной, у её ребёнка будет шанс. А это — всё, что сейчас имело значение.

***

Ещё до рассвета, когда небо, стёртое между ночью и днём, казалось выцветшим полотном без единой звезды, а солнце пряталось где‑то за краем мира, у конюшен вождя Вакхалии стояла оседланная лошадь. Воздух был густым и холодным, будто пропитанным предчувствием разлуки, и даже дыхание оседало в нём тонкими клубами пара. Рядом стояли трое. Самая миниатюрная из них — Анна — крепко прижимала к груди небольшой свёрток, будто пыталась удержать в ладонях всё тепло этого мира.

— Сыночек, мы расстаёмся с тобой лишь на время, — прошептала Повелительница, склоняясь к малышу так низко, что её волосы скользнули по его щёчке. — Совсем немного времени пройдёт — и мы вновь будем вместе. Когда мама создаст для тебя безопасное место, мы снова будем рядом. Ты, я и твой папа…

Она прижалась губами к его лбу — лёгкий, почти невесомый поцелуй, в который вложила всю свою любовь и всю свою боль. Стоявшая рядом Ферухе тихонько всхлипнула, стараясь сдержать слёзы, но они всё равно катились по щекам, оставляя на коже холодные дорожки.

Чоксо закончил последние приготовления: проверил подпругу, убедился, что всё надёжно, и помог Ферухе сесть на лошадь. Девушка устроилась в седле, а он передал ей младенца — так бережно, словно держал в руках не ребёнка, а хрупкий, драгоценный огонь. Чоксо уже собирался вскочить в седло позади неё, но ладонь Анны легла на его локоть — тёплая, дрожащая, цепляющаяся за мгновение.

— Чоксо, береги их… и себя, — тихо, но твёрдо сказала Анна, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё сжималось от страха и тоски. — Спасибо тебе. Спасибо, что ты выжил тогда… и что всегда был рядом.

Мужчина, которого многие считали бесчувственным из‑за его молчаливости и сдержанности, неожиданно крепко обнял Анну. В его объятиях она вдруг показалась себе совсем маленькой, хрупкой, будто вся её сила и власть были лишь доспехами, а под ними — обычная женщина, которой так страшно отпускать самое дорогое.

— Береги себя, — просто произнёс Чоксо. В этих словах не было пафоса, только голая, искренняя забота, которую он не умел прятать за красивыми фразами.

Он отпустил её, вскочил в седло позади Ферухе. Девушка протянула руку — тонкую, дрожащую, но решительную. Анна сжала её крепко, будто хотела передать через это прикосновение всю свою силу, всю свою надежду. Потом, стиснув зубы, чтобы не закричать, не упасть, не умолять остаться, она разжала пальцы и отступила на шаг. Ещё один. Ещё.

Чоксо тронул поводья. Лошадь неторопливо двинулась вперёд, будто сама чувствовала тяжесть этого момента. Копыта глухо стучали по утрамбованной земле, отсчитывая последние мгновения. Вскоре всадники растворились в серой дымке рассвета, слились с тенью деревьев, с туманом, стелющимся над дорогой, и исчезли из виду.

И тогда что‑то внутри Анны надломилось — с тихим, но оглушительным треском, как ломается сухая ветка, слишком долго державшая на себе непосильную тяжесть. Её внутренний стержень, тот самый, что столько времени не давал ей упасть, рассыпался на осколки. Повелительница медленно осела на землю, не чувствуя ни холода, ни твёрдости камней под коленями. Мир вокруг стал слишком большим, слишком пустым, слишком тихим.

Она сидела, опустив голову, и слёзы катились по её щекам, не принося облегчения, а лишь подчёркивая эту звенящую пустоту. Но где‑то глубоко внутри, под этой болью, тлела упрямая искра: она сделает всё, чтобы это расставание было недолгим. Она создаст для сына безопасное место. Она вернётся. И они снова будут вместе — она, малыш и Ардэн. Ради этого она готова была пройти через любую битву, через любую тьму, через саму смерть.

***

Утро стелилось по двору тонкой, прохладной дымкой, будто само время замедлило ход, чтобы дать миру отдышаться перед грядущими бурями. Нина шла по коридору, бережно прижимая к себе послание из Фринстана. Настроение у советницы было на удивление светлым — рождение малыша казалось ей настоящим чудом, даром, который способен разогнать даже самую густую тьму. Пока Анна отдыхала после родов, Нине довелось подержать маленького принца на руках — и это мгновение отпечаталось в памяти, как тёплый, живой след. Она не видела ребёнка прекраснее. Как жаль, что Ардэн не мог быть здесь, не мог держать сына, смотреть на него, узнавать в крошечных чертах себя. Он даже не знал, что стал отцом…

Нина на миг прикрыла глаза, словно пытаясь удержать этот образ: отец и сын. А потом в груди привычно шевельнулась тихая, давно смирившаяся боль. Ей никогда не испытать того, что переживают матери: не прикладывать дитя к груди, не вдыхать этот особенный, ни с чем не сравнимый сладкий запах, не чувствовать, как крохотные пальчики сжимают её палец. Все средства, к которым она прибегала с юности, привели к бесплодию — факт, который она приняла, но который всё равно иногда царапал душу. Как бы хотелось держать на руках ребёнка, похожего на…

— Направляешься к Повелительнице? — рядом бесшумно возник Тавер, и Нина едва не вздрогнула от неожиданности.

— А ты уже закончил с тренировкой? — ответила она вопросом на вопрос, стараясь вернуть голосу привычную лёгкость.

Несмотря на ранний час, Тавер успел не только завершить ежедневную тренировку, но и принять ванну — об этом говорили его ещё влажные, тёмные от воды волосы. Они пошли дальше вместе, и вокруг, как всегда, кипела жизнь: люди сновали туда‑сюда, смеялись, спорили, отдавали приказы, выполняли поручения. Мир не останавливался ни на миг. Нина украдкой бросала на Тавера взгляды: он и правда был красив, и не одной лишь внешностью — в нём чувствовалась особая, упрямая харизма. Если бы только не этот его невыносимо вредный характер…

— Странно, — внезапно нахмурился Тавер, будто уловил в воздухе что‑то неуловимо неправильное.

— Что? — не поняла Нина.

Они как раз подошли к дверям комнаты, выделенной Анне. Вокруг царили тишина и спокойствие, и советница никак не могла взять в толк, что встревожило воина. Но с каждым шагом его брови сходились всё ближе, а взгляд становился всё тяжелее.

— Да что не так? — снова оглядевшись по сторонам, нетерпеливо спросила Нина.

— Чоксо. Его нет, — коротко бросил Тавер.

Только теперь и Нина заметила эту странную пустоту. У дверей, где верный страж обычно стоял, будто вросший в пол, никого не было. Это казалось почти невозможным — порой казалось, что Чоксо вовсе не отдыхает, что он вечно находится подле госпожи. Скорее всего, он сейчас в комнате, рядом с Анной или с малышом. Если бы случилось что‑то серьёзное, они бы непременно узнали.

— Наверное, вместе с Феру нянчит маленького господина, — пожала плечами Нина и решительно шагнула к двери.

Но войти ей не позволил Тавер. Он мягко, но твёрдо отстранил девушку, приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Лишь убедившись, что опасности нет, распахнул её шире и пропустил Нину. Советница насмешливо фыркнула, но спорить не стала — привыкла, что воин везде видит угрозу.

Внутри всё оказалось не так, как она ожидала. У окна, явно пребывая не в духе, стоял Сайс — его поза была напряжённой, а лицо — мрачным. Анна, которой полагалось либо отдыхать, либо нянчить сына, сидела за столом в брючном костюме — строгом, удобном, предназначенном не для покоев, а для дороги и битв. Перед ней лежали бумаги, и она что‑то быстро, уверенно выводила пером.

Оглядевшись, Нина не увидела ни Чоксо, ни Ферухе, ни малыша. Сама Повелительница выглядела иначе: будто из неё вынули что‑то тёплое, оставив лишь холодную, собранную оболочку. Она словно осунулась, посерела, и в её движениях не было прежней мягкости — только отточенная чёткость.

— Доброе утро, — проговорила Нина, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А где же наш замечательный малыш? Он с Феру? Хочу скорее его подержать на руках. Кстати, пришло послание из Фринстана.

Анна молча протянула руку. Нина вложила в неё свиток и тут же нахмурилась: что‑то было не так, очень не так.

— Так где…

— Их нет, — резко оборвал её Сайс. Голос лекаря звенел от сдерживаемого гнева — редкое, почти пугающее зрелище. Выдав эту короткую фразу, он снова отвернулся к окну, будто не мог смотреть ни на Анну, ни на остальных. Это было совсем на него не похоже: Сайс редко позволял себе злиться на Повелительницу, да ещё и так открыто.

Нина растерянно обернулась к Таверу, надеясь, что он хоть что‑то понимает. Но воин не сводил пристального взгляда с Анны, сощурив глаза, будто пытался разглядеть за её спокойствием правду.

— Кто‑нибудь объяснит мне, что здесь происходит? — не выдержала Нина, и в её голосе прорвалось отчаяние.

— Чоксо, Ферухе и ребёнок ночью покинули город, — жёстко произнёс Сайс, наконец оборачиваясь. Его лицо было мрачным, а в глазах читалась обида пополам с тревогой. — Куда, с кем, по какому маршруту — неизвестно. Я нашёл Анну рано утром у конюшен. Новорождённый, которому нет и суток… А она молчит! Ни слова не сказала!

Слова лекаря падали, как камни, и каждое из них разбивало хрупкую картину мира, которую Нина успела себе нарисовать. Она перевела ошеломлённый взгляд на Анну.

— Анна?..

— Альдор дал разрешение на пересечение их территории. Войска Фринстана под руководством принцессы Маолан уже выступили. Отлично. Через три недели мы встретимся с ними и вместе нападём на Сорин согласно нашему плану, — ровно, буднично, словно речь шла о чём‑то совершенно обыденном, произнесла Повелительница и отложила письмо в сторону.

— Какой к богам план! Где ребёнок?! — вскипела Нина, и голос её сорвался на крик, полный боли и непонимания.

Повелительница поднялась из‑за стола и обернулась. В её движениях не осталось ничего от той женщины, которая ещё недавно прижимала к груди сына и шептала ему ласковые слова. Сейчас перед ними стояла Повелительница — Белая Волчица: холодная, собранная, лишённая лишних эмоций, расчётливая до хруста костей.

— Тавер, передай Руко, чтобы начинали подготовку. Мы выступаем послезавтра, — отдала она приказ, и в этом голосе не было ни колебаний, ни оправданий.

— Анна! — снова воскликнула Нина, но Тавер лишь коротко поклонился.

— Я понял вас, госпожа, — проговорил он и вышел, оставив в комнате тяжёлую, звенящую тишину.

Нина проводила его потерянным взглядом. Сайс лишь устало покачал головой, пробормотав что‑то себе под нос. Она снова посмотрела на Анну — и вдруг поняла: перед ней сейчас не подруга и не женщина, оплакивающая разлуку. Перед ней была та, кто привык платить самую высокую цену за победу. И эта цена только что стала невыносимо большой.

Глава 6

Шаловливый ветер, будто озорной мальчишка, трепал выбившуюся из косы светлую прядь, пытаясь утащить её прочь. Трое всадников замерли на вершине холма, вглядываясь в стылую даль, где небо сливалось с землёй в единую серую пелену. Лошади, тихо пофыркивая, щипали редкую молодую траву и настороженно шевелили ушами, будто прислушивались к шёпоту зимы, уже прочно взявшей эти земли в свои ледяные объятия.

— Они должны быть уже на подходе, — проговорил Руко Таш, не отрывая взгляда от горизонта. — Мои люди докладывали: им оставалось не более полдня пути.

— А они не очень‑то торопятся, — насмешливо фыркнул Тавер и, ссутулившись от холода, похлопал себя по плечам, пытаясь хоть немного разогнать застывшую кровь. — Зима, чтоб её… Мороз так кожу щиплет, что хочется завернуться в десять шкур и не вылезать до весны.

Мелкий снег тихо сыпал с неба, ложась на плечи и шапки едва заметной вуалью. В такие мгновения душа невольно тянулась к теплу: к треску дров в камине, к чашке горячего чая, к тихому уюту, где ветер не воет в щелях, а мир кажется чуть добрее. Но вместо этого приходилось стоять здесь, на продуваемом насквозь холме, и ждать.

— Один плюс от этой холодрыги, — хохотнул Тавер, стараясь не поддаваться унынию. — Нет этих мелких кровопийц. Хоть какая‑то радость.

— Не волнуйся, они всё равно бы сдохли, если бы испили твою кровь, — на полном серьёзе произнёс Руко Таш, и в его голосе не было ни шутки, ни насмешки — лишь спокойная уверенность в том, что кровь Тавера и правда способна свалить с ног кого угодно.

— Ах, ты хочешь разбить моё нежное сердце? — театрально вздохнул Тавер, прижав руку к груди и закатив глаза.

Этот пустой, но такой нужный сейчас спор затих сам собой, едва на горизонте мелькнула тёмная точка, а за ней — ещё одна, и ещё. Всадники приближались размеренно, без лишней спешки, будто знали, что их всё равно ждут.

— А вот и они, — коротко бросил Тавер, и в его голосе прозвучало не просто облегчение, а что‑то похожее на предвкушение.

Анна по‑прежнему молчала, наблюдая за приближением союзной армии. Её взгляд был спокойным, почти отстранённым, но в нём читалась напряжённая сосредоточенность. Белые, без единого пятнышка лошади и жёлтые знамёна, реющие на ветру, безошибочно указывали: это войска Фринстана.

— И всё это девушки? — присвистнул Тавер, не скрывая удивления.

— Большинство, — подтвердил Руко Таш.

— Наши союзники уже мне нравятся, — протянул Тавер с улыбкой довольного кота, будто уже представлял, как будет обмениваться шутками с этими воительницами.

— Во Фринстане, если женщине не нравился партнёр либо она оставалась неудовлетворённой, она имеет право его кастрировать, — спокойно, будто сообщая о погоде, произнесла Анна.

Тавер тут же прикусил язык, и улыбка сползла с его лица, сменившись выражением человека, который внезапно осознал, что ступил на тонкий лёд. Он покосился на Повелительницу, потом снова на приближающуюся колонну и тихо пробормотал:

— Пожалуй, буду держаться от них на почтительном расстоянии.

Анна едва заметно усмехнулась — не зло, а скорее с лёгкой иронией.

— Возвращаемся в лагерь. Подождём принцессу там, — сказала она и первой развернула лошадь, давая понять, что время пустых разговоров закончилось. Ветер тут же рванул ей вслед, пытаясь сорвать капюшон, но она лишь плотнее закуталась в плащ и поехала вперёд, уверенная в каждом движении. Остальные, не сговариваясь, последовали за ней.

***

Повелительница сидела в своей палатке, погружённая в тишину, нарушаемую лишь редким шорохом пергамента да отдалёнными голосами лагеря. Сквозь плотную ткань доносился гул прибытия войска — топот копыт, сдержанные команды, скрип кожаной упряжи. И вот один из людей Руко, чуть склонив голову, объявил о прибытии союзного отряда. А вскоре в проёме входа появилась и сама принцесса Маолан.

Её лицо озарилось лёгкой, искренней улыбкой, едва она увидела Анну.

— Вас можно поздравить? — спросила она, и в её голосе звучала неподдельная теплота — так поздравляют с чудом, с чем‑то светлым и редким.

За спиной Анны Тавер вдруг сделал страшные глаза и принялся быстро-быстро мотать головой, будто пытался передать без слов целую бурю предупреждений. Маолан тут же нахмурилась, и улыбка сползла с её лица, как тает утренний иней под первым лучом солнца. В её воображении пронеслись самые мрачные картины: младенцы редко выдерживали суровые условия походов, а уж в обстоятельствах, подобных этим… Да и сама Повелительница выглядела не как женщина, только что познавшая радость материнства, — в её чертах застыла холодная, выжженная усталость, в глазах не было ни блеска, ни облегчения.

Принцесса неловко закашляла, пытаясь скрыть неловкость, и поспешила сменить тему.

— Полагаю, вы устали после долгого пути, — ровно произнесла Анна, словно не слыша вопроса, и голос её прозвучал не грубо, а так, как говорят люди, привыкшие прятать боль за деловитостью. — Отдохните. Вечером мы обсудим последние детали.

Маолан ничего не оставалось, кроме как коротко кивнуть и, стараясь не выдать своего замешательства, покинуть палатку. Она успела отойти лишь на несколько шагов, когда её догнал Тавер.

— Я помогу вам обустроиться, — улыбнулся он, но улыбка эта была натянутой, не той, что рождается от радости, а той, что надевают, чтобы скрыть тревогу.

Некоторое время они шли через лагерь молча. Вокруг кипела жизнь: сновали воины, перекликались дозорные, лошади фыркали и встряхивали гривами. Охрана Маолан отстала на несколько шагов — достаточно, чтобы дать им возможность говорить спокойно, без лишних ушей.

— Принцесса, я могу обратиться к вам с просьбой? — первым нарушил тишину Тавер, и теперь в его голосе не было ни улыбки, ни легкомыслия — только серьёзность, тяжёлая, как стальной клинок.

— Конечно, — коротко кивнула Маолан, глядя прямо перед собой.

— Ничего не спрашивайте и не говорите о ребёнке. Всё довольно сложно. Сейчас лучше всего сделать вид, что его и вовсе не существовало, — произнёс Тавер без капли улыбки, и слова его прозвучали не как просьба, а как клятва, которую он давал не только ей, но и самому себе.

Они остановились, уступая дорогу варгалу, который вёл двух лошадей; животные нетерпеливо переступали, будто чувствовали напряжение, повисшее в воздухе.

— Он хотя бы жив? — не удержалась Маолан. Вопрос сорвался с её губ сам собой, тихий, почти шёпот, но в нём была вся её человечность — не любопытство, а сочувствие, желание убедиться, что хоть что‑то осталось целым в этом мире, полном потерь.

— Да, — коротко ответил Тавер. — Но я повторюсь: всё сложно. Поэтому…

— Не нужно, — перебила его принцесса, мягко, но твёрдо. — Я всё поняла. В конце концов, это и вовсе меня не касается. Со своей стороны обещаю, что от меня никто и слова не услышит об этом. А ещё я предупрежу сестру. Пусть она тоже хранит молчание.

Тавер на мгновение прикрыл глаза, будто с его плеч свалился тяжёлый груз, и поклонился — не по уставу, а искренне, от всей души.

— Спасибо за понимание, — проговорил он, и в этих словах было больше благодарности, чем во всех пышных речах, какие только можно произнести.

***

Вот уже полгода король Сорина был прикован к постели — болезнь лёгких медленно, но неумолимо высасывала из него силы. С каждым днём его дыхание становилось всё тяжелее, а придворные, стараясь не выдавать тревоги, всё чаще переглядывались и готовились к худшему. В эти смутные дни бремя правления целиком легло на плечи старшего сына и наследника — Дамира Сойрэна.

И надо признать, дела в Сорине шли неплохо. Урожай выдался щедрым, торговля процветала, налоги оставались посильными, не ложась непосильным грузом на плечи простых людей. Но тень над страной всё же нависла — и имя ей было «соседи».

Сорин делил границы с тремя государствами: Альдором, Вакхалией и Иррилией. Альдор, страна тысячи храмов, казалась почти благословением среди беспокойных соседей. Во главе стоял Верховный, а почти половина населения носила сан священнослужителей. Они редко вмешивались в чужие дела, предпочитая сохранять нейтралитет и наблюдать за бурями мира из‑за высоких стен своих святилищ. О более спокойном соседе и мечтать не стоило.

С Вакхалией ситуация была сложнее. Двадцать лет назад страна раскололась надвое: два брата не смогли договориться и разделили степную державу. Та часть, что граничила с Сорином, управлялась старшим братом и вела себя сдержанно, не доставляя особых хлопот. Но вторая половина, под властью Аджерхана, была источником постоянных бед. Аджерхан не просто считал себя властелином Иррилии — он явно засматривался и на Сорин. И виной тому был сам Дамир: женившись на дочери Аджерхана, он невольно дал тому повод помыкать собой. Подчинённые Аджерхана вели себя в Сорине как хозяева, и каждый день Дамиру приносили жалобы на их дерзость и произвол. Он разбирался с ними, как мог, пытался говорить с самим Аджерханом, но тот лишь усмехался в ответ, словно забавляясь его бессильной яростью. И Дамиру приходилось терпеть эти унижения — ради великой цели: получить в будущем не только Сорин, но и Иррилию.

У Аджерхана не было наследника мужского пола. Семь дочерей, ни одного сына. Самой младшей исполнилось пять. Когда родилась четвёртая, Аджерхан в приступе ярости и разочарования убил собственную жену. После у него были наложницы, но ни одна не смогла подарить ему сына. А пять лет назад девушки и вовсе перестали беременеть от него. Лекари вынесли приговор: Аджерхан больше никогда не станет отцом. Теперь наследницей считалась его старшая дочь — та самая, на которой был женат Дамир. Принцу пришлось немало потрудиться, чтобы Аджерхан признал его право на это наследие, и немалую роль сыграло то, что у Дамира и Рошаны уже было двое сыновей. Остальные внуки Аджерхана либо умерли, либо росли слабыми и болезненными. И лишь немногие знали, что это не случайность. Бесплодие Аджерхана и слабое здоровье его потомков — дело рук самого Дамира.

«Что поделаешь, мне нужна Иррилия», — откинувшись на спинку кресла, устало подумал принц, и эта мысль не терзала его совестью, а звучала как холодный, неизбежный расчёт.

План по объединению Сорина и Иррилии зрел в его голове задолго до того, как на трон Иррилии взошёл Аджерхан. Тогда у прежнего короля была дочь и маленький сын. Принцесса Трианна Аурелия Рейнвардж… Дамир до сих пор помнил её: алеющие от смущения щёки, опущенные ресницы, пухлые алые губы и волосы, будто сотканные из лунного света. В тот день, когда Иррилию захватил Аджерхан, Дамиру удалось сорвать с её губ первый и последний поцелуй. А на следующий день он увидел её уже сломленной, избитой, превращённой в игрушку нового владыки. Её взгляд, полный безмолвной мольбы, ещё долго преследовал его в снах. Он мог бы выкупить её, собрать силы и отбить Иррилию, вернув трон единственному выжившему члену королевской семьи. Но в тот момент Сорин сам балансировал на грани катастрофы: долгая засуха почти уничтожила урожай, торговля замерла, недовольство народа росло, и страна стояла в шаге от голода. Всё это скрывали, но меры требовались срочные. И Дамир выбрал тогда путь, который казался самым быстрым и надёжным: союз с Аджерханом. Ради своей страны и своего народа.

В дверь раздался стук, и, не дожидаясь разрешения, в кабинет вошла принцесса Рошана.

— Дорогой супруг, вам пришло послание от моего отца. Его доставили только что, — произнесла она, протягивая запечатанный свиток.

Дамир натянул на лицо приветливую улыбку. Поначалу Рошана была тихой и робкой, старалась не попадаться мужу на глаза без нужды и боялась предстать перед ним в невыгодном свете. Но, быстро поняв, что любые её поступки, будь они разумными или нет, Дамир будет молча терпеть, лишь бы не портить отношения с Аджерханом, она раскрыла своё истинное лицо. Как мать и жена она была безупречна, но как будущая правительница — слишком легкомысленна и недальновидна.

— Как себя чувствует его величество? — спросил Дамир, вскрывая конверт.

— К сожалению, улучшений нет. Лекарь говорит, что нужно готовиться к худшему. Я отправила к нему детей — вы же знаете, как он любит внуков. Пусть хоть немного его приободрят, — рассказала Рошана, не торопясь уходить, хотя Дамир всем своим видом показывал, что предпочёл бы остаться наедине. Принц давно привык к этим её маленьким уловкам и уже не обращал на них внимания.

— Ну, что там? — не выдержала Рошана, наблюдая, как муж пробегает глазами строки письма.

— Ничего, что могло бы быть тебе интересным. Всего лишь политические вопросы, — как можно безразличнее произнёс Дамир.

— И ни слова обо мне и детях?

— Можешь сама прочесть, — протянул он ей свиток.

— Нет‑нет, что вы, я верю вашим словам, — тут же замахала руками Рошана.

— Время уже позднее. Не могла бы ты распорядиться насчёт ужина? — с вежливой улыбкой попросил принц.

— Конечно, супруг мой, — склонила голову женщина и вышла из кабинета.

Едва за ней закрылась дверь, маска любезности сползла с лица Дамира. Он сжал письмо в кулаке и тихо, но яростно выругался. Любой, кто увидел бы его сейчас, понял бы: принц в гневе.

Этот проклятый Аджерхан… Опять одни проблемы. В письме он требовал, чтобы Сорин отправил две тысячи воинов на помощь Астарину, который вёл войну с Аркахаллой. Дамир прекрасно знал, что именно благодаря поддержке короля Астарина Аджерхан и смог захватить Иррилию. Но тот был настолько слеп и глуп, что даже не замечал, как сам стал марионеткой в руках Астарина. И ладно бы он рисковал только собой — но он тянул за собой и Сорин. Дамир с радостью бросил бы всё к чёрту, но не мог отказаться от своей цели. Иррилия уже давно была для него не чужой землёй — он считал её своей. Ради этого он терпел унижения, плел интриги и шёл на жертвы.

Аркахалла… Самая жаркая страна на материке, самая обширная. Ирония судьбы заключалась в том, что сейчас ею правила женщина — бывшая рабыня, ставшая любимицей народа и ярой противницей работорговли. О жене умершего Повелителя ходили легенды: её считали умной, рассудительной и справедливой. Именно под её правлением Аркахалла сбросила ярмо Астарина и расширила свои границы. Потому король Астарин теперь и пытался вернуть утраченную репутацию и задетое самолюбие через войну. Дамир никогда не имел дел с Аркахаллой, но Повелительница этой страны вызывала у него искреннее уважение.

Внезапно двери кабинета резко распахнулись. В комнату влетел первый помощник и секретарь принца — один из немногих, кому дозволялось входить без церемоний.

— Ваше высочество, срочное донесение с границы! — взволнованно выпалил он.

— Снова проделки Аджерхана? — раздражённо бросил Дамир.

— Нет, — помощник покачал головой. — На границе с Альдором войско Фринстана.

Дамир задумчиво потёр лоб.

— Королева Фринстана давно собирается напасть на Вакхалию. Об этом все говорят. Наверняка они хотят застать вакхалийцев врасплох и…

— Прошу прощения, ваше высочество, но армия движется в сторону нашей границы, — перебил его секретарь.

Принц опустил руку и удивлённо посмотрел на помощника.

— Что? Это достоверная информация? Возможно, это недоразумение.

— Всё действительно так. Армия Фринстана через день будет у нашей границы.

— Соберите людей и отправьте их навстречу. Нужно выяснить, что происходит, — приказал наследник трона.

— Да, ваше высочество, — поклонился помощник. — Но всё же… Не подготовить ли нам своё войско?

Дамир ненадолго замолчал. Письмо Аджерхана всё ещё сжималось в его руке, тяжёлое, как камень. Как же всё не вовремя…

— Позови главнокомандующего, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая не терпела возражений.

***

Забегаловка на окраине столицы Сорина, хоть и ютилась на самой границе шумного города, где пыль с торговой дороги оседала на крыши и подоконники, была забита до отказа. Ни единого свободного стула, ни клочка свободного пространства — люди теснились у стойки, стояли в проходе, терпеливо ждали, когда хоть кто‑нибудь встанет из‑за стола. И всё ради одного: ради кухни, которая давно стала легендой этого района.

Хозяин заведения сам стоял у печи, и руки его творили чудеса: мясо таяло во рту, пряности сплетались в такой сложный, пьянящий аромат, что даже сытый человек, переступив порог, невольно сглатывал слюну и тянулся к меню. Персонал ему под стать: все — как на подбор — трудолюбивые, вежливые, внимательные, будто каждый считал делом чести не просто подать блюдо, а подарить гостю хоть немного тепла в этом шумном, равнодушном городе.

Среди этой суеты, словно юркая птичка, порхала темноволосая разносчица. Её движения были быстрыми, но не суетливыми — в них чувствовалась привычка и любовь к делу. Она ловко расставляла перед гостями тарелки с ароматным мясом, и пар от блюд поднимался тонкими струйками, смешиваясь с густым, пряным духом таверны.

— Приятного аппетита, — с тёплой улыбкой говорила она и тут же скользила к следующему столику. — Добро пожаловать в «Артемен». Вы уже определились, что будете заказывать?

— Рада видеть, что у тебя всё хорошо, — прозвучал вдруг знакомый голос, мягкий, но с той самой интонацией, от которой внутри всё поджималось и замирало.

Перо в руке девушки дрогнуло, царапнуло по бумаге, оставив на странице нелепую чёрную линию. Она подняла глаза от блокнота, не веря тому, что видит. За столиком сидели четверо в дорожных плащах — в этом не было ничего необычного: совсем рядом проходила торговая дорога, и путники в плащах мелькали тут каждый день. Но эти люди… эти люди были ей знакомы слишком хорошо.

— Госпожа… — голос разносчицы вдруг осип, будто слова застряли в горле от волнения. — Госпожа, это и правда вы?

— Когда ты заканчиваешь работу? — спросила девушка за столом, не сводя с неё спокойного, тёплого взгляда.

— Моя смена заканчивается в десять, — выпалила разносчица, будто боялась, что если хоть миг промедлит, всё рассыплется, как сон на рассвете.

— Хорошо. Тогда и встретимся. А сейчас принеси нам что‑нибудь поесть. Мы ужасно голодны, — спокойно произнесла госпожа, и в её тоне не было ни приказа, ни высокомерия — только усталость долгого пути и простая человеческая просьба.

— Всё сделаю в лучшем виде! — девушка прижала блокнот к груди, будто хотела удержать в нём это мгновение, и метнулась прочь, чувствуя, как сердце колотится где‑то у самого горла.

— Эй, девушка! Можно нам ещё пива? — раздался вдруг громогласный крик откуда‑то сбоку, грубый, требовательный, возвращающий её с небес на землю.

Она встряхнула головой, прогоняя наваждение, и снова растворилась в привычной суете: подхватила кувшин, разлила пиво по кружкам, улыбнулась очередному гостю, приняла заказ. Вокруг шумели голоса, звенела посуда, пахло жареным мясом и свежим хлебом — мир продолжал жить своей обычной жизнью, не замечая, что для одной маленькой разносчицы этот вечер вдруг стал совсем другим.

***

В десять часов вечера Рейна, разносчица из «Артемена», наконец покинула таверну. Дверь за ней тихо скрипнула, отрезая шум и тепло заведения, и девушка шагнула в прохладную темноту улицы. Фонари здесь горели редко, и свет лился лишь из окон да из приоткрытой двери таверны, выхватывая из тьмы узкие полоски мостовой. И сразу же, едва она вышла, взгляд её нашёл тех, кто ждал в стороне, — фигуры в плащах стояли чуть поодаль, не мешая прохожим, но и не прячась.

Рейна замерла на мгновение, будто земля под ногами вдруг стала зыбкой, а потом выдохнула — тихо, с облегчением, и плечи её чуть опустились, сбрасывая тяжесть дня.

— Всё в порядке? Я могу тебя проводить, — рядом с ней бесшумно возник Ториас, младший сын хозяина таверны. В его голосе звучала тревога, а взгляд насторожённо скользил по силуэтам в темноте. — Эти люди кажутся подозрительными.

— Нет, всё в порядке, — покачала головой Рейна, и в её улыбке мелькнуло что‑то хрупкое, почти виноватое — будто она хотела и объяснить, и одновременно сберечь эту минуту только для себя. — Эти люди… Они моя семья. Просто я так давно их не видела, что даже растерялась немного от счастья.

— Что ж, раз так… Рейна, я… — Ториас запнулся, будто слова, которые он столько раз прокручивал в голове, теперь рассыпались, не успев сложиться во фразу.

— До завтра, Ториас, — перебила его девушка, не давая ему шанса договорить, и, не оглядываясь, побежала к тем, кто ждал её в полумраке.

Ториас остался стоять на пороге, глядя ей вслед. Он видел, как она подбежала к ним, как трое из четверых скинули капюшоны, и тьма перестала скрывать их лица. Двое мужчин и необычайно красивая женщина — все они улыбались Рейне, и в их улыбках не было ни угрозы, ни холода, только тепло и радость встречи. Рейна бросилась к женщине, крепко обняла её, и обе рассмеялись — этот смех прокатился по улице, лёгкий, звонкий, как серебряный колокольчик, и почему‑то заставил Ториаса неловко опустить глаза.

— Да на это смотреть жалко, — рядом возник Дасиль, старший брат Ториаса, и хлопнул его по плечу. — Когда ты уже признаешься ей? Хорошая, добрая девочка. Она стала бы для тебя замечательной женой. Поверь мне, человеку, который уже давно женат.

— А вдруг я ей не нравлюсь? — тихо, почти шёпотом, произнёс Ториас, и в этом вопросе была вся его неуверенность — острая, колючая, знакомая каждому, кто боится услышать «нет».

— Не спросишь — не узнаешь. Будь мужиком, в конце концов. Девушкам нравятся решительные парни, — жёстко, но без злобы отрезал Дасиль.

— Сказал тот, кто ничего не делает без разрешения жены, — хмыкнул Ториас и тут же получил лёгкий подзатыльник.

— Пойдём, отец ждёт, — буркнул Дасиль, но в его голосе уже не было строгости, только привычная братская забота.

Они зашагали прочь, оставляя позади свет таверны и смех Рейны, который всё ещё висел в воздухе, будто не хотел растворяться в ночной тишине. Ториас ещё раз обернулся, но девушка уже исчезла в кругу родных, слившись с ними, как капля воды сливается с рекой. И на миг ему показалось, что он упустил что‑то важное — тот самый момент, когда слова могли бы прозвучать. Но потом он вздохнул, поправил куртку и пошёл следом за братом, пряча эту лёгкую горечь где‑то глубоко внутри, туда, где она не будет мешать жить дальше.

***

— В этом месте нам никто не помешает, — проговорила Рейна, присаживаясь на скамейку и чуть наклоняясь вперёд, будто хотела укрыть их маленький круг от чужих взглядов.

Рядом с их столиком вдруг возникла знакомая фигура — Хиса, разносчица, привычно проворная, с подносом, прижатым к бедру.

— Рейна, это ты? Давно тебя не было видно, — улыбнулась она, и в её голосе прозвучало не дежурное приветствие, а искренняя радость.

— Привет, Хиса. Работы в последние дни столько, что и вздохнуть некогда, — ответила Рейна, чуть виновато пожимая плечами.

— Это да, — Хиса окинула взглядом полный зал, где голоса сливались в ровный гул, а воздух был густ от запахов жареного мяса и пряностей. — Скоро же ярмарка. Торговцев и желающих поглазеть на неё — хоть отбавляй. А кто это с тобой?

— Мои родственники. Они тоже на ярмарку приехали.

— Ясно. Это хорошо. Что будете есть?

— Давай как обычно.

— Поняла тебя. Скоро всё будет, — кивнула Хиса и упорхнула в сторону кухни, ловко, как птица, уклоняясь от протянутых рук подвыпивших мужчин — движения её были отточены до автоматизма, без лишней суеты, но с той самой сноровкой, которая рождается только в ежедневной битве за достоинство.

— А тебя здесь хорошо знают, — хмыкнул Тавер, чуть склонив голову и оглядывая зал с видом человека, который везде ищет слабые места и пути отхода.

— Здесь не принято, чтобы рабочие ели в том же заведении, где трудятся, — тихо, но твёрдо сказала Рейна. — Но мы всё‑таки тоже люди. Иногда хочется просто посидеть, выдохнуть, почувствовать себя не чьей‑то обслугой, а просто гостьей. Вот и приходим друг к другу. Да и все заведения в этом районе держатся заодно. Здесь живут хорошие люди.

— Тебе здесь действительно нравится, — с лёгкой улыбкой заметила Анна, и в её взгляде не было ни снисхождения, ни любопытства — только спокойное понимание.

— Как странно, но это правда, — улыбнулась Рейна, и улыбка её вышла не беззаботной, а какой‑то тёплой, домашней, будто она сама удивлялась этому чувству. — Но я никогда не забывала, зачем сюда прибыла.

Она потянулась за своей накидкой, бросив осторожный взгляд по сторонам — не из страха, а по привычке, въевшейся в кровь. Одним ловким движением отогнула подкладку и вытащила оттуда несколько сложенных листов бумаги.

— Ловко, но, кажется, весьма неудобно, — не удержался Тавер.

— Такие вещи лучше держать при себе, — серьёзно ответила Рейна и протянула бумаги Анне. — Вот здесь всё, что мне удалось узнать.

Повелительница приняла листы, но тут же убрала их под стол — ровно в тот момент, когда Хиса вернулась с заказом. Последним на стол опустился кувшин; по его глиняному боку соблазнительно скатилась одинокая капля и повисла на краю, дрожа от малейшего движения воздуха.

— Это вам за счёт заведения. Благодарность за то, что помогла нам на прошлой неделе, — сказала Хиса, чуть наклонив голову.

— Спасибо, но не стоило, — заалела Рейна, будто её поймали на чём‑то личном, тайном.

Компания принялась за еду. Все, кроме Анны: та, не теряя ни секунды, внимательно изучала бумаги, водя пальцем по строкам, словно пыталась прочесть не только буквы, но и то, что осталось между ними.

— Ммм… а это действительно вкусно, — протянул Тавер, пробуя блюдо и на миг забыв обо всём на свете.

— Это ещё что! Вы бы попробовали запечённые рёбра, что готовит мой хозяин, — с гордостью, почти с нежностью, сказала Рейна.

— Жаль будет, если во время боя эта улица пострадает. Её стоило бы сохранить хотя бы ради кухни, — снова не к месту обронил Тавер.

Рука Рейны дрогнула — совсем чуть‑чуть, но этого хватило, чтобы Нина заметила. Советница, не поднимая глаз, под столом хорошенько пнула болтливого телохранителя. Сайс лишь тихо, беззлобно покачал головой — мол, вечно он всё портит.

— Итак, всё это, конечно, замечательно, — коварно улыбнулась Нина, будто кошка, заметившая мышь. — Но, Рейна… что насчёт дел сердечных?

Щёки девушки вспыхнули, как от внезапного порыва ветра, раздувшего угли. Она потупила взгляд, и на губах появилась робкая, почти стыдливая улыбка.

— Хм, для шпионки ты слишком эмоциональная, — снова встрял Тавер и тут же ойкнул, получив ещё один удар.

— Ай! Да хватит уже меня пинать!

— Итак, — как ни в чём не бывало продолжила Нина, будто и не было никакого шума, — кто он?

— Он… сын хозяина таверны, где я работаю. Ториас. Он очень хороший человек. Все девчонки в таверне в него влюблены.

— Ну, а что он думает о тебе?

— Я не знаю, — пожала плечами Рейна, и в этом движении была вся её уязвимость — не слабость, а честность, которая не прячет сомнений.

— Женщины… — тихо фыркнул Тавер.

— Думаю, тебе ничего не стоит его влюбить в себя. Уж я‑то это знаю, — с тёплой улыбкой сказала Нина.

— В этом вы правы, наставница, — рассмеялась Рейна, и смех её прозвучал легко, будто сбросил с плеч тяжёлый груз.

Анна наконец отложила бумаги и подняла взгляд — прямой, спокойный, без лишней драмы.

— Ты хорошо поработала, Рейна, — проговорила она ровно, без пафоса, но так, что эти слова прозвучали дороже любой пышной похвалы.

— Я старалась, госпожа.

— Я хотела бы встретиться с тем человеком.

Рейна ненадолго задумалась, будто мысленно перебирала дни недели, сверяя их с привычками нужного ей гостя.

— Завтра будет среда… Он всегда приходит в таверну по средам. Вы как раз вовремя.

— Хорошо, — кивнула Анна и повернулась к Таверу и Руко, голос её тут же стал суше, деловитее, будто захлопнулась невидимая дверь между личным и служебным. — Для вас у меня тоже есть дело.

***

Ближе к обеду таверна снова гудела, как растревоженный улей: зал был забит до отказа, воздух пропитался запахом жареного мяса, пряностей и терпкого эля, а голоса сливались в ровный, густой гул, в котором тонули отдельные слова. И всё же в дальнем углу, в полумраке, почти скрытом от чужих глаз, стоял занятный столик.

За ним сидел постоянный клиент — человек, который приходил каждую среду, в одно и то же время, садился на одно и то же место и делал один и тот же заказ. Он всегда ел в одиночестве, молча, не поднимая глаз, и уходил, оставляя на столе щедрые чаевые. В его привычках была какая‑то упрямая, почти ритуальная неизменность, и персонал таверны давно привык к этому молчаливому гостю.

И этот день ничем не отличался от прежних — до тех пор, пока к его столику не подошли две фигуры в дорожных плащах. Они встали так, будто уже считали это место своим, и не собирались уступать.

— Это место занято. Найдите себе другое, — нетерпеливо бросил мужчина, не скрывая раздражения.

Но незнакомцы даже не шелохнулись.

— Оглохли? Проваливайте! — уже громче, с нарастающей злостью рявкнул он, но пара в плащах осталась неподвижной, словно его слова разбивались о невидимую стену.

— Хорошо, значит, уйду я, — процедил мужчина, резко поднимаясь со стула, будто хотел одним резким движением сбросить с себя эту нелепую сцену.

— Ваше высочество, принц Эдир, я бы хотела поговорить с вами, — раздался вдруг из‑под капюшона женский голос — спокойный, но достаточно твёрдый, чтобы заставить его замереть на полпути.

Эдир обернулся. В его взгляде читалось недоумение, смешанное с насторожённостью.

— Не понимаю, о чём вы, — буркнул он, стараясь сохранить безразличие, но голос его прозвучал чуть глуше, чем хотелось бы.

— Эдир Сойрэн, второй сын короля Сорина, второй претендент на престол, недооценённый собственным отцом, — снова заговорила незнакомка, и теперь в её тоне не было ни угрозы, ни насмешки — только сухая, пугающая точность.

Принц тяжело вздохнул и медленно опустился обратно на скамью.

— Кто вы и что вам нужно? — спросил он, глядя на них с усталой насторожённостью человека, который слишком много знает о ловушках, чтобы верить в добрые намерения.

— Кто мы сейчас не важно. А что нам нужно… помочь вам, — проговорила девушка.

Эдир не выдержал и рассмеялся — коротко, горько, без веселья.

— Помочь мне? И в чём же?

Тогда незнакомки наконец скинули капюшоны. Эдир на мгновение задержал дыхание. Обе были красивы, но по‑разному: одна — с хищной, острой красотой, от которой хотелось держаться на расстоянии; другая — нежная, хрупкая, словно сотканная из света и тишины, вызывающая почти инстинктивное желание защитить. Именно от неё принц не мог отвести взгляд.

— Я знаю, что вам не нравится политика отца и брата. Особенно брата. Вам претит то, что наследник Сорина подчиняется Аджерхану. Что из‑за своего желания обладать Иррилией он в конце концов потеряет Сорин, — проговорила та самая девушка, чьи синие глаза будто видели его насквозь.

Эдир с трудом отвёл взгляд в сторону, будто эти слова жгли.

— Чувство, будто попал в церковь на исповедь, — хмыкнул он, пытаясь вернуть себе хотя бы тень прежней уверенности. — Не знаю, где вы набрались всего этого бреда, но…

— Мы можем помочь вам занять трон и исправить ошибки нынешнего короля и наследного принца, — спокойно, без пафоса, произнесла она.

На этот раз смех принца прозвучал почти истерично. Он схватил чашу с вином и одним долгим глотком осушил её до дна, словно хотел смыть с языка сам вкус этих слов.

— Я не знаю, кто вы, но вам лучше покинуть город сейчас же. То, к чему вы пытаетесь меня привлечь, называется государственной изменой и карается смертью, — строго произнёс Эдир, и в этот момент в нём проступила настоящая королевская стать — холодная, непреклонная, не терпящая возражений.

— Вам ведь тяжело наблюдать за страданиями своего народа. Вакхалийцы ведут себя здесь как хозяева. По приказу наследного принца даже стража не вправе их наказывать. В скором времени Сорин может постичь участь Иррилии, — не отводя взгляда, продолжала девушка, и её слова падали, как камни в спокойную воду, поднимая круги, которые невозможно было игнорировать.

— Послушайте, я повторюсь: я не знаю, кто вы и что на самом деле вам от меня нужно, но вы должны немедленно покинуть этот город. И лучше бы вам никогда больше не попадаться мне на глаза, — едва ли не прошипел принц, вскакивая со скамьи.

Он швырнул на стол несколько монет — больше, чем стоил его обед, — и быстрым, решительным шагом направился к выходу, не оглядываясь, будто боялся, что если задержится хоть на миг, стены таверны сомкнутся вокруг него, отрезая путь назад.

***

— Переходим к плану Б? — деловито, без лишней суеты спросила Нина, будто речь шла не о судьбоносных решениях, а о смене маршрута на прогулке.

Анна лишь коротко кивнула — этого хватило.

Советница подошла к окну, выходившему на улицу, и махнула рукой — так небрежно, что любой случайный наблюдатель решил бы, будто она просто попрощалась со знакомым. Но те, кто знал условности, поняли этот жест безошибочно.

***

Обычный торговец яблоками, седой, с обветренным лицом и руками, привыкшими к тяжёлой работе, не ждал от этого дня ничего дурного. Он раскладывал плоды ровными рядами, любовно поворачивая каждый так, чтобы румяный бок ловил солнечный свет, и думал лишь о том, удастся ли сегодня выручить достаточно, чтобы заплатить за крышу над головой и купить дочери новую ленту. День казался обычным — до тех пор, пока из толпы не вынырнули двое мужчин, в которых с первого взгляда угадывались вакхалийцы: широкие плечи, грубые плащи, тяжёлые сапоги, оставлявшие на пыли чёткие следы.

Они не стали тратить время на слова. Одним резким движением опрокинули лоток, рассыпав яблоки по мостовой, словно кто‑то вытряхнул корзину прямо посреди улицы. Следом с треском развалился стол, а потом и тележка, будто хлипкая конструкция не выдержала даже лёгкого толчка. Торговца схватили за ворот, рванули к себе, прошипели что‑то на своём гортанном, чужом языке — и, громко расхохотавшись, отпустили, швырнув на землю. Он упал, неловко поджав ноги, и остался лежать, глядя вслед этим двоим, пока они, переговариваясь и посмеиваясь, уходили прочь, не оглядываясь, уверенные в своей безнаказанности.

Прохожие, в том числе и стражники в тёмно‑синих плащах, проходили мимо, старательно отводя глаза. Кто‑то ускорял шаг, кто‑то делал вид, что разглядывает витрину, кто‑то просто смотрел в землю — будто если не видеть, то и не будет считаться.

Среди этой толпы, сжав кулаки так, что побелели костяшки, стоял принц Эдир. Он чувствовал, как внутри поднимается горячая, горькая волна бессилия — та самая, что обжигает сильнее любого вина. Он мог бы крикнуть, потребовать справедливости, приказать схватить этих двоих. Но знал: если он сейчас вмешается, это будет не правосудие, а бунт. А бунт в столице, где каждый второй смотрит на него с подозрением, мог стоить ему не только репутации, но и свободы.

Мужчины, расхохотавшись напоследок, ушли, оставив после себя лишь разбросанные яблоки, щепки и унижение. Толпа, притворяясь равнодушной, но подмечая каждую деталь, начала медленно расходиться, будто стыдясь собственной слепоты.

Из дверей таверны выскочил младший сын хозяина — тот самый парень, что всегда подавал Эдиру кружку эля без лишних слов. Не раздумывая, он бросился к торговцу, помог ему подняться, стёр пыль с его лица, как стёр бы с лица брата. Его примеру последовали ещё несколько человек: кто‑то поднял яблоко, кто‑то подобрал обломок доски, кто‑то просто встал рядом, плечом к плечу, показывая, что не все готовы смотреть в сторону.

— Снова эти вакхалийцы…

— Творят, что вздумается.

— Никто им не указ…

— А стража…

— Король плевать на нас хотел…

— Наследный принц, женившись на…

— Продали…

Шепотки ползли по толпе, тихие, но острые, как осколки стекла под босыми ногами. Они не кричали, не бросали камни, не стучали кулаками по столам — но в этих полушёпотах слышалась горечь, накопившаяся за месяцы, годы, целые поколения.

Эдир развернулся, собираясь уйти, оставить эту сцену позади, спрятать её в дальний угол памяти, где хранятся вещи, которые стыдно вспоминать. Но замер, едва заметив среди людей знакомые силуэты. Те самые девушки, что подсели к нему в таверне, теперь стояли в толпе, накинув капюшоны, сливаясь с остальными, становясь частью этого города — и частью его беды. Их взгляды на мгновение встретились с его взглядом, а затем они растворились в людском море, исчезли так же бесшумно, как появились.

Принц ещё немного постоял, вглядываясь в пустоту, где только что были их фигуры, будто надеялся разглядеть хоть тень ответа на вопрос, который он не решался задать даже самому себе. Потом медленно опустил сжатые кулаки, выдохнул и пошёл прочь — не потому, что ему стало всё равно, а потому, что знал: сейчас любое его слово прозвучит либо как пустое обещание, либо как вызов, к которому он пока не готов.

***

— Войска Фринстана уже пересекли границу и заняли деревню Кисай, — докладывал секретарь, и голос его звучал непривычно глухо, будто сам воздух в зале стал тяжелее от этих слов.

— Что с делегацией, которая отправилась к ним? — спросил Дамир.

— Дело в том, что они так и не вернулись, — пристыжённо ответил секретарь, опуская глаза, словно стыдясь самой невозможности дать иной ответ.

— Почему пограничные войска не остановили их? Или они потерпели неудачу? — подал голос Эдир, второй принц, тоже присутствовавший на срочном собрании.

В зале повисла тишина — та самая, что бывает перед бурей, когда все понимают, что грядет что‑то страшное, но никто не решается произнести это вслух. Никто не спешил отвечать на столь простой вопрос. Эдир переводил взгляд с одного лица на другое, пока его не осенило, и тогда правда ударила его, как пощёчина.

— Они не вступили в бой, потому что их там не было! Ты отправил людей в Иррилию? Чем ты вообще думал?! — выкрикнул он, и голос его сорвался от ярости.

— Эдир, — предостерегающе произнёс Дамир.

— Ты ослабил нашу границу! Ради чего? Как ты мог это сделать?!

— Эдир! — на этот раз голос наследного принца прозвучал как удар хлыста. — Не забывайся. Ты разговариваешь с наследником короля. И я не обязан отчитываться перед тобой.

Эдир замер, глядя на брата. Он всё ещё не мог поверить. Дамир действительно это сделал. Впрочем, чему удивляться… Он уже давно шёл по этому пути, и каждый его шаг был выверен, словно он заранее знал, какую цену придётся заплатить.

Резкий стук в дверь разорвал напряжённую тишину. Слуга, вошедший в зал, низко поклонился, едва ли не касаясь лбом пола.

— Прошу прощения, ваше высочество, но дело срочное. Его величество… доктор просит вас.

Дамир на мгновение прикрыл глаза, будто собирая силы для следующего шага.

— Пока оставим всё. Наблюдайте за ситуацией, выясните, что случилось с нашей делегацией. Эдир, со мной.

Оба принца покинули зал и поспешили по коридорам в спальню короля. Там воздух был густым, пропитанным запахом трав и болезни. Его величество дышал надрывно, с хрипом, будто каждое движение воздуха причиняло ему боль. Глаза были плотно закрыты, щёки впали, обтянув острые скулы, а кожа приобрела пепельный оттенок. От того сильного, властного короля, который когда‑то внушал страх одним взглядом, не осталось и следа.

— Он приходил в себя? — спросил наследный принц.

— Нет, ваше высочество, — покачал головой королевский лекарь, и в этом жесте было столько бессилия, что слова казались лишними.

— Как его состояние?

— Боюсь, нужно готовиться к худшему в ближайшее время.

— Оставьте нас, — коротко приказал Дамир.

Лекари и слуги, поклонившись, вышли, оставляя троих наедине с угасающей жизнью. В спальне остались оба принца и наследная принцесса. Дамир подошёл к кровати и замер у изголовья, глядя на отца — не как правитель, а как сын, которому предстояло проститься. Эдир остановился в нескольких шагах позади брата, не мешая, давая ему этот горький миг.

Рошана стояла у самых дверей, будто хотела быть как можно дальше от этой сцены. Её поза выражала скуку, почти безразличие, и от этого становилось ещё страшнее.

— Думаю, нужно написать отцу, что скоро его зять станет королём, а дочь — королевой, — вдруг произнесла она, и слова её прозвучали в тишине, как удар колокола в пустой церкви.

Эдир не поверил собственным ушам. Он знал, что Рошана не питала особой любви к своей «семье», но чтобы настолько… Король ещё дышал, а она уже мысленно примеряла корону. Дамир с силой сжал кулаки — слова жены ударили его в самое сердце. В отличие от Эдира, он всегда был близок с отцом, и эта холодность казалась ему не просто жестокостью, а предательством.

— Рошана! — резко бросил он.

— Да, супруг мой? — она невинно захлопала ресницами, будто не понимая, что в её словах было что‑то дурное.

Дамир вдруг выдохнул, разжал кулаки и, словно постарев на десять лет за одно мгновение, тихо произнёс:

— Думаю, тебе лучше сейчас быть с детьми.

— Вы правы. Я пойду, — спокойно сказала принцесса и вышла, не оглядываясь.

Эдир едва сдерживался. Ему казалось, что мир сходит с ума, рассыпается на куски, и никто этого не замечает.

— Я знаю, что тебе это не нравится, но всё это ради нашей цели. Отец понял бы меня, — не поворачивая головы, обратился к нему Дамир.

— Какой цели? Это всего лишь твоё упрямство и глупость. Какова цена твоей цели? — выпалил Эдир, не в силах больше молчать.

— Ты никогда нас не понимал. Никогда не стремился к большему. Поэтому никогда не встанешь во главе государства, — покачал головой Дамир.

— Может быть, ты и прав. Но совсем скоро от этого государства ничего не останется. И тогда, брат, ты станешь главой пепелища, которое оставит тот вакхалиец, — ответил Эдир и, резко развернувшись, покинул спальню.

Ночью король Сорина покинул этот мир. Над столицей спустили флаги, и колокола храмов били в набат, провожая душу усопшего в иной мир. Но на церемонию прощания пришло на удивление мало людей — этот молчаливый приговор говорил громче любых слов: король давно потерял поддержку народа.

По городу ползли слухи, ядовитые, как змеи: говорили, что власть скоро перейдёт к вакхалийцам, ведь наследный принц давно продался им. Положение усугублялось тем, что войска Фринстана медленно, но верно продвигались вглубь Сорина. Они могли бы уже стоять под стенами столицы, но двигались странно, будто издеваясь над беспомощностью страны. Противостоять им было некому: по приказу Дамира значительная часть армии отправилась на помощь Астарину. В итоге некоторые деревни, не видя иного выхода, сами решили сдаться Фринстану.

По традиции в Сорине перед коронацией нового короля держали десятидневный траур. До церемонии оставалось четыре дня, когда в таверну на окраине столицы вошёл второй принц. В этот раз он не направился к своему привычному месту в дальнем углу, а сразу подошёл к одной из разносчиц.

— Скажи своим друзьям, что я согласен на их помощь. Встретимся после закрытия у входа, — тихо произнёс он и, не дожидаясь ответа, так же быстро исчез в дверях, словно боялся передумать.

***

— Как вы догадались, что девушка работает с нами? — спросила Анна при встрече, и её синие глаза смотрели так пронзительно, что принцу невольно захотелось отвести взгляд.

— Она одна обслуживала меня при каждом моём посещении. Одна знала, когда я прихожу и куда сажусь, — пожал плечами Эдир, будто это было самой очевидной вещью на свете.

— Понятно, — коротко кивнула Повелительница, и от этой лаконичности у принца по спине пробежал холодок. — Итак, перейдём к делу.

И в тот миг, когда она заговорила, Эдир вдруг осознал, что обратной дороги уже нет. Он сделал свой выбор — и теперь ему предстояло идти по этому пути до конца, каким бы тёмным он ни был.

***

После разговора с Эдиром Анна вернулась в дом, который они временно снимали на окраине города. Узкие улочки здесь тонули в сумерках раньше, чем в центре, и к тому моменту, когда она переступила порог, тени уже успели заползти в углы и притаиться там, словно выжидая. Времени оставалось всего четыре дня — крошечный отрезок, в который нужно было вместить целую судьбу. Работы предстояло ещё немало, но самое главное уже свершилось, и это «главное» звенело внутри неё натянутой струной — то ли от облегчения, то ли от страха перед тем, что грядет.

Войдя в свою комнату, Анна устало скинула плащ — он упал на пол тяжёлым, пропитанным вечерним холодом комком. За ним последовала верхняя туника. Движения её были резкими, будто она хотела стряхнуть с себя не только ткань, но и весь груз последних часов. Но стоило ей чуть наклониться, как лицо исказила болезненная гримаса — она не успела её скрыть, не хватило ни сил, ни привычной выдержки.

Именно в этот миг в комнату вошёл Сайс. В его руках был простой глиняный стакан, наполненный густой, тёмно‑коричневой жидкостью, от которой слабо пахло горькими травами и чем‑то ещё — терпким, почти едким.

— Я принёс лекарство, — тихо сказал он, будто боялся спугнуть тишину, уже поселившуюся в комнате.

Анна молча приняла стакан. Пальцы её чуть дрогнули, коснувшись грубой керамики, но она не отвела взгляда, не стала прятать усталость.

Она выпила настой залпом, не морщась, хотя горечь тут же обожгла язык и горло, оставив после себя тяжёлый, вяжущий привкус. Поставила пустой стакан на стол — звук получился неожиданно громким в этой тишине.

— Удивительно, — негромко заметил Сайс, забирая стакан и качая головой. — Ты не кормишь грудью, принимаешь настой, а лактация так и не снизилась. Твой организм не желает сдаваться.

В этих словах сквозил не упрёк, а скорее изумление человека, привыкшего к законам природы и вдруг столкнувшегося с чем‑то, что эти законы нарушало.

Анна не ответила. Она проигнорировала и сам намёк, и ту мягкую заботу, что пряталась за ним. Ей сейчас было не до объяснений, не до оправданий. Всё, что она могла, — это стоять, опустив плечи, и чувствовать, как по телу медленно растекается привычная, ставшая почти родной усталость.

Совсем скоро одно из её давних желаний превратится в реальность. Она поставила на кон всё — свою репутацию, свою безопасность, возможно, даже свою жизнь. И теперь оставалось только идти до конца, не оглядываясь на то, что осталось позади.

***

Наследный принц Сорина, Дамир Сойрэн, стоял напротив трона — величественного, древнего, с потемневшей от времени резьбой и гербом, который веками смотрел на смену власти. Завтра это место по праву станет его. Пусть он искренне любил почившего отца и скорбел о нём, сдержать внутренний трепет было почти невозможно: завтра пройдёт коронация, и он станет королём Сорина, а со временем — и Иррилии. Все эти годы трудов, расчётов, жертв не пропадут зря. Он верил в это так крепко, что почти ощущал тяжесть короны на своих плечах.

За дверями вдруг послышался неясный шум — не привычный ночной шорох дворца, а что‑то резкое, встревоженное: топот, приглушённые крики, будто кто‑то бежал, спотыкаясь, по коридорам. Дамир нахмурился. Была уже глубокая ночь. Все основные приготовления к церемонии завершены, город должен был спать, укутанный тишиной. Что за беготня? Любопытство, смешанное с нарастающей тревогой, потянуло его из зала.

Он вышел в коридор. Из его тёмных глубин доносились громкие голоса, топот множества ног, лязг металла. За окнами вспыхивали и гасли алые отсветы факелов, словно город охватил неровный, лихорадочный огонь. Ничего не понимая, Дамир подошёл к окну и выглянул наружу.

На площади лежали мёртвые стражи. Другие воины, вооружившись мечами и факелами, отбивались от неизвестных людей в чёрном — их было много, они двигались слаженно, как стая волков, привыкших к охоте. Нападение? Не может быть… Это казалось невозможным, абсурдным, как дурной сон, в который никак не получалось поверить.

— Ваше высочество! — раздался громкий оклик.

К нему подбежал секретарь — в одних брюках и белой рубашке, с мечом в руке, волосы растрёпаны, лицо бледное, но решительное.

— Что происходит?! — взволнованно воскликнул Дамир, будто если он громко спросит, мир тут же вернётся в привычное русло.

— Это восстание, ваше высочество. Некоторые дворяне сговорились с вашим братом. Они идут сюда за вами. Вам немедленно стоит уходить!

— Разве у нас недостаточно стражи, чтобы отбиться?

— Большая часть армии ушла на поддержку Астарина. На границе не хватало людей, чтобы отражать удары Фринстана. Вы сами приказали столичному гарнизону отправиться туда, а для защиты города оставили лишь дворцовую стражу.

За их спинами раздался громкий хлопок, грохот и крики — будто сама ночь распахнула пасть и поглотила часть дворца.

— Они уже вошли во дворец. Нужно спешить! — торопил помощник, голос его звучал жёстко, без тени сомнений.

— Да как они только посмели пойти против меня?! Это измена! — в ярости выкрикнул Дамир, и в этом крике слились и боль, и гнев, и горькое осознание предательства.

— Сейчас не время обсуждать их моральные качества. Немедленно уходим! — рявкнул помощник, теряя терпение.

Схватив принца за руку, он потащил его к ближайшему тайному выходу. Звуки борьбы становились всё ближе, будто сама тьма наполнялась звоном стали и криками. Дамир послушно бежал за своим помощником, обратно в тронный зал. Мало кому было известно, что за троном скрывался один из тайных проходов, ведущий к окраине города.

Секретарь подбежал к стене, быстро нащупал нужный узор и сместил его. С тихим шелестом часть стены отошла в сторону, открывая чёрный зев прохода. Мужчина метнулся к стене и отломил подсвечник с горящими свечами — огонь дрожал, отбрасывая на лица неровные, тревожные тени.

— Скорее, ваше высочество! — поторопил он.

Дамир замер на месте. Он всё ещё не мог поверить в происходящее. Смотрел на чёрный провал прохода, будто это была не каменная арка, а сама бездна, готовая поглотить его судьбу.

— А что с Рошаной и детьми? — вдруг вспомнил он, и в этом вопросе прозвучала не слабость, а отчаянная, почти детская надежда, что хоть кто‑то останется в безопасности.

— Их должны вывести слуги. Даже если этого не случится, не думаю, что принц Эдир навредит детям. Сейчас вам в первую очередь нужно позаботиться о себе, — нетерпеливо ответил помощник.

«Он прав», — подумал Дамир. Даже в худшем случае у него ещё могут быть дети. Сейчас главное — уйти отсюда. Он вернёт армию, расквитается с предателями. А Эдира убьёт собственными руками.

Путь, освещённый лишь тремя дрожащими огоньками, казался бесконечным. Вскоре они оказались в каменном зале с несколькими проходами — мрачном, холодном, будто высеченном в самой сердцевине горы. Секретарь замер на месте: ему было известно, где вход, но вот где выход — он не знал. Обернувшись к принцу, он застыл в ожидании, как пёс, ждущий команды хозяина.

— Куда дальше, ваше высочество? — спросил он.

— Третий проход слева, — коротко ответил Дамир и первым двинулся в указанном направлении.

Но не успел он сделать и трёх шагов, как резко остановился. Секретарь замер рядом, чувствуя, как холод пробирается под рубашку, сковывая мышцы.

— Что такое? — прошептал мужчина, но ответа не последовало.

Вместо этого прозвучал другой голос — спокойный, почти равнодушный, от которого кровь стыла в жилах:

— Куда вы так спешите, ваше наследное высочество?

Секретарь выругался сквозь зубы и, схватив принца, рванулся к другому выходу. Но из остальных проходов уже появлялись вооружённые люди с факелами — они выходили бесшумно, но уверенно, как те, кто давно знает, куда идёт. Во главе стоял граф Антан — молодой, амбициозный, с холодным взглядом и лёгкой усмешкой, которая делала его похожим на хищника, играющего с добычей. Он яро выступал против реформ умершего короля и наследника, и теперь, казалось, наслаждался моментом, когда его час наконец пробил.

— Как вы смеете, граф Антан?! Это измена! — выкрикнул секретарь, и в его голосе прозвучала не только ярость, но и отчаяние человека, осознавшего, что игра проиграна.

Граф рассмеялся — коротко, резко, без веселья. Смех оборвался так же внезапно, как и начался.

— Не вам говорить мне о предательстве, — спокойно ответил он и бросил своим людям: — Взять их.

Секретарь попытался сопротивляться, но его быстро оглушили и связали. Дамира тоже схватили и связали, но, в отличие от помощника, он не проронил ни слова. Его привели обратно в тронный зал — туда, где всё началось и где, возможно, всё должно было закончиться.

Эдир уже ждал там — в чёрной, облегающей одежде, увешанной ремнями и ножами, словно он примерял на себя роль наёмника. Дамир даже не знал, умеет ли его младший брат пользоваться всем этим оружием. Он всегда считал Эдира ленивым, равнодушным, ни к чему не стремящимся. Как же он был глуп…

— А вот и ты, брат, — произнёс Эдир, и в его голосе не было ни торжества, ни злорадства — только странная, горькая усталость.

— Изменник, — процедил сквозь зубы Дамир, и каждое слово было как удар, но удар в пустоту.

Эдир ничего не ответил. Неспешным шагом он приблизился к трону и провёл рукой по его спинке — там, где были выбиты слова, из поколения в поколение служившие девизом королевской семьи.

— Ты помнишь, когда мы были детьми, отец посадил нас к себе на колени и произнёс эти слова: «Тот будет править всем Сорином, кто душу и кровь свою отдаст народу», — тихо, с грустью в голосе произнёс Эдир. — Тогда ты поклялся, что станешь самым достойным из королей и сделаешь всё ради народа. Ты был таким серьёзным… Я, глядя на тебя, сжал кулаки и сказал, что буду твоим помощником. Жаль, что наши клятвы так и остались всего лишь пустыми словами.

Эдир обернулся и посмотрел на брата. Дамир не сводил с него взгляда, и в этом взгляде плескалась такая жгучая ненависть, что она казалась почти осязаемой — словно тонкая, острая нить, натянутая между ними и готовая вот‑вот лопнуть, рассекая воздух.

— Ты отдал нашу страну Аджерхану! Ты наплевал на свой народ, отвернулся от людей, нуждавшихся в помощи! Из‑за своей жадности и глупости предал то, что должен был защищать! — голос Эдира звенел, как туго натянутая струна, готовая порваться от напряжения.

Дамир рассмеялся — сухо, резко, без капли веселья. Стоявший за его спиной граф Антан скривился, будто от дурного запаха. Он даже не пытался скрыть своего презрения к наследному принцу: его лицо исказилось в гримасе, в которой смешались скука и брезгливость.

— Как был глупым щенком, так им и остался, — сплюнул Дамир прямо под ноги Эдиру. — Кто, по‑твоему, спас страну тогда? Мы были на грани выживания! Только благодаря моему договору с Аджерханом нам удалось удержаться на ногах! Где же тогда был ты? Чем занимался? Совсем скоро вся Иррилия будет под властью Сорина! Белокаменная, богатая Иррилия станет частью Сорина. По‑твоему, это ничего не стоит? Ради кого я это делал, как не для народа? А что сделал ты?

— Принц Эдир был тем, кто кормил людей! Тем, кто проливал свою кровь во время восстания на западе! Он договаривался с торговцами зерном, выбивал каждую меру, каждую горсть, чтобы в домах не гасли огни и дети не ложились спать голодными! — вперёд шагнул один из людей Эдира.

Это был простой выходец из народа, но годы рядом со вторым принцем закалили его, сделали твёрдым, как кремень. Он давно стал не просто соратником, а лучшим другом, знал все тяготы и решения Эдира не понаслышке, а по собственному опыту, прожитому бок о бок.

Эдир положил руку на плечо своему товарищу — лёгкое, сдержанное движение, в котором читался и призыв к спокойствию, и тихая благодарность. Даже граф Антан вдруг посмотрел на второго принца иначе — не как на мальчишку, играющего в заговорщика, а как на человека, за которым стоят реальные дела.

— Всё, что он сказал… правда? — вдруг спросил Дамир, глядя на брата, будто впервые увидел в нём не соперника, а кого‑то, чьи поступки имели вес.

— Это неважно, — качнул головой Эдир. — Сейчас речь идёт о другом. Вакхалийцы чувствовали себя хозяевами на нашей земле. Стража по твоему приказу ничего не делала. Смотрела в сторону, пока наших людей унижали прямо на улицах.

— Только поэтому ты решил предать страну и собственную семью? — гневно выкрикнул Дамир, и в его голосе прозвучала не только ярость, но и боль человека, который считал, что действует ради общего блага, а теперь вдруг увидел всё это чужими глазами.

За окном вновь прокатились крики — резкие, панические, будто город наконец проснулся и осознал, что тонет. Эдир коротко кивнул графу Антану, и тот, прихватив своих людей, ушёл проверить, что происходит. Второй принц подозвал одного из своих соратников, и тот молча подал ему тонкую стопку бумаг. Эдир резким движением бросил их прямо под ноги Дамиру.

— Развяжите ему руки, — приказал он, и в этой команде не было ни злорадства, ни торжества — только холодная необходимость.

— Что это? — спросил Дамир, опуская взгляд на бумаги, будто боялся увидеть в них то, что давно подозревал, но не хотел признавать.

— Твой брачный договор, — коротко ответил Эдир.

Лицо Дамира мгновенно изменилось: краска схлынула, черты заострились, а глаза расширились, словно он вдруг увидел перед собой не листы пергамента, а саму пропасть, в которую рушилась его власть. Он переводил взгляд с бумаг на брата и обратно, будто надеялся, что буквы исчезнут, растворятся, окажутся дурным сном.

— Где?.. — прохрипел он.

— Где и как я его раздобыл, тебя волновать не должно, — грубо оборвал его Эдир. — Важным является содержание договора.

— Это… это всё неважно. Всего лишь бумага. Никто…

— Бумага?! — Эдир резко шагнул вперёд, и его голос ударил, как хлыст. — Ты продал страну! Большая половина территории Сорина должна отойти лорду Гентеру Холсу, предателю Иррилии!

— Всё это неважно! — качал головой Дамир, уже не крича, а почти умоляя поверить ему. — Едва Аджерхан умрёт, этот документ станет недействительным!

— Ты совсем идиот, — Эдир на мгновение прикрыл глаза, будто пытался удержать внутри себя бурю, готовую вырваться наружу.

— Всё равно это не имеет значения! — Дамир снова гнул свою линию, цепляясь за последние аргументы, как утопающий за соломинку. — Никто не поддержит тебя! Тебя не признает аристократия как следующего короля. Ты…

Он оборвал фразу на полуслове. Звук, ворвавшийся в зал, был настолько чуждым среди звона стали и человеческих криков, что заставил всех замереть. Это был волчий вой — протяжный, низкий, проникающий под кожу.

Губы Эдира тронула едва заметная усмешка — не весёлая, а горькая, словно он сам не до конца верил, что решился на это.

— К твоему сожалению, у меня есть хороший друг, который помог мне всё это осуществить. И он же дал мне совет, — Эдир склонился к брату и тихо, почти шёпотом, произнёс ему на ухо: — Если аристократия мешает, её нужно всего лишь убрать.

Волчий вой раздался снова — на этот раз намного ближе, будто стая уже стояла у самых ворот дворца, выжидая лишь знака. За спиной коленопреклонённого Дамира послышались размеренные шаги. Старший принц почувствовал, как по спине пробежали мурашки, холодные и острые, словно ледяные иглы.

— А вот и мой друг, — улыбнулся Эдир и отступил в сторону, словно отходил от края сцены, уступая место чему‑то куда более грозному.

Из‑за спины Дамира вышел огромный белый зверь. Шерсть его отливала в полумраке залы жемчужным светом, а глаза горели холодным, нечеловеческим огнём. От неожиданности Дамир дёрнулся, не сумев удержать равновесия, и тяжело осел прямо на пол, будто земля вдруг ушла из‑под ног. Широко распахнутыми глазами он смотрел на волка, замершего напротив, — на этого живого призрака легенд, который теперь был до ужаса, до дрожи реален.

Рядом со зверем остановилась невысокая девушка. За её спиной, словно высеченные из камня, замерли двое мужчин в одежде наёмников — без лишних движений, без суеты, будто сами тени подчинялись их воле. Волк… Девушка… Белый волк… Пазл в голове Дамира наконец сложился, щёлкнул на место, как зубцы замка, и от этого щелчка по коже пробежал ледяной холод.

— Ты… Повелительница Аркахаллы? — прохрипел он, не веря собственным глазам.

Наверное, каждый на материке хоть раз слышал об этой девушке и её звере. Её так и прозвали — Белой Волчицей. И теперь это имя звенело в ушах Дамира, как приговор.

— Рада встрече, ваше высочество, — сверкнув глазами, улыбнулась Повелительница.

Отчего‑то это обращение показалось Дамиру смутно знакомым — будто он уже слышал его когда‑то, в другой жизни, в другом сне. Он невольно дёрнулся. Волк тут же глухо зарычал, оскалив зубы, и звук этот прокатился по залу, как раскат грома. Дамир замер, не в силах пошевелиться, чувствуя, как сердце колотится где‑то у самого горла. Повелительница спокойно положила руку на голову зверя — и рычание стихло, растворилось в воздухе, будто его и не было.

— Ваше высочество Эдир, замок полностью под нашим контролем. Все семьи, которые могли выступить против, — так же под контролем, — отчеканила Повелительница, словно докладывала о погоде, а не о падении целого государства. — Вижу, вы поймали наследного принца. А где же его жена и дети?

— Он пытался убежать в одиночку, — не скрывая разочарования, произнёс Эдир.

— Как же на тебя это похоже… — едва слышно добавила Повелительница, и в этих словах прозвучала не насмешка, а какая‑то горькая, почти семейная усталость.

Снова вспышкой мелькнуло в сознании Дамира: он уже слышал этот голос. Из‑за плохого освещения ему до сих пор не удавалось разглядеть её лица — она будто намеренно вставала так, чтобы оставаться в полутени, пряча черты в зыбкой границе света и тьмы. Но теперь смысл её слов наконец дошёл до него, тяжёлый и неотвратимый, как падающая скала: они взяли под контроль всю столицу. Никто не придёт на помощь. Это конец. Едва осознав это, Дамир почувствовал, как силы разом покинули его, будто кто‑то выдернул опору из‑под всего его мира.

В зал вошёл один из воинов — спокойный, собранный, будто не участвовал в захвате дворца, а просто вернулся с прогулки.

— Наследная принцесса и принцы были пойманы, — коротко отчитался он.

— Приведите их, — опередив Эдира, приказала Повелительница.

Эдир бросил на неё короткий взгляд. Он не собирался причинять вред детям. Да и не хотелось, чтобы племянники запомнили своего отца таким — жалким, униженным, сломленным. Но перечить Повелительнице он не осмелился.

Когда в зал втащили сопротивляющуюся Рошану с рыдающими детьми, Дамир едва удостоил их взглядом. В нём не было ни гнева, ни отчаяния — только пустота, холодная и гулкая, как в заброшенном колодце.

— Отец! — закричали дети, увидев его, и их голоса ударили по сердцу, как острые камни.

— Кто вы такие? Что вам надо?! — вопила Рошана, не замечая ничего вокруг, только свою ярость и страх. — Мой отец так этого не оставит! Вы заплатите…

Некоторое время Повелительница просто наблюдала за рыдающими детьми и бьющейся в истерике женщиной. Её люди, удерживавшие пленников, сохраняли полную невозмутимость — казалось, они вообще не способны испытывать какие‑либо эмоции, будто были не людьми, а частью самой стены, холодного камня дворца.

— Милые дети, — вдруг тихо произнесла Повелительница, и голос её прозвучал почти ласково, отчего от этой ласковости становилось ещё страшнее. — Хочешь ли ты их спасти, Дамир?

Эдир нахмурился и сделал шаг в сторону Повелительницы, но её люди тут же встали перед ним, преграждая путь, твёрдые и непроницаемые, как стена. В ответ соратники принца схватились за оружие — воздух в зале загустел от напряжения, от готовности к резне. Всё это очень не нравилось Эдиру. В их договоре о таком не было ни слова.

— Повелительница, — тихо позвал он.

— С детьми вы будете в порядке, — едва слышно произнёс стоявший рядом с ним мужчина, и в этом шёпоте прозвучала попытка удержать ситуацию на волоске.

Эдир посмотрел на него, потом снова на Повелительницу. Поколебавшись, он подал знак своим людям отступить.

— Я повторяю вопрос: хочешь ли ты, чтобы твои сыновья остались живы? — снова спросила Повелительница, и теперь в её голосе не было ни намёка на мягкость.

Дамир посмотрел в сторону плачущих, зовущих его сыновей. Есть ли в этом какой‑то смысл — пытаться торговаться, когда всё уже проиграно?

— Я могу оставить их в живых, если мне заплатят примерно… сто золотых, — сказала Анна, и в её тоне не было ни жадности, ни игры.

Ничего не понимающий Эдир увидел, как резко обернулся его брат. На лице Дамира был шок — такой откровенный, такой живой, что казалось, будто до этого мгновения он и вовсе не был человеком, а теперь вдруг ожил. Он вскинул голову, глядя на Повелительницу, и в его взгляде читался не просто ужас — а полное крушение картины мира. Что могло так шокировать человека, который только что потерял трон и свободу?

— Нет… Этого не может быть… — пробормотал Дамир, и слова его прозвучали не как отрицание, а как мольба к миру не быть таким жестоким.

Эдир всё больше терялся в происходящем — каждая новая деталь рушила привычную картину мира, и от этого внутри поднималась глухая, злая тревога. Ему это не нравилось: он привык держать ситуацию в руках, видеть, кто друг, кто враг, понимать правила игры. А сейчас правила будто стёрлись, и он стоял посреди руин собственной уверенности, не зная, куда шагнуть.

Повелительница сделала шаг вперёд — и теперь её лицо оказалось полностью в свете факелов. Тени, так старательно прятавшие её черты, рассеялись, обнажив то, что до этого таилось в полумраке.

Глядя на Дамира, Эдир вдруг почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Ему показалось, будто перед ними не живая женщина, а призрак — тот самый, что приходит к людям не для того, чтобы утешить, а чтобы напомнить о старых долгах и несделанном.

— Ты?! — выкрикнул Дамир, и голос его сорвался, став чужим, ломким, как сухая ветка под ногой. — Нет… Ты ведь умерла! Этого не может быть… Ты мертва!

В этих словах не было гнева — только отчаяние человека, столкнувшегося с чем‑то, что ломает саму основу реальности. Он смотрел на неё так, будто надеялся, что если будет смотреть достаточно долго, она растает, растворится в воздухе, окажется игрой света и страха. Но она не исчезала. Она стояла здесь — настоящая, твёрдая, живая. И от этого становилось только страшнее.

***

Анна с мрачным наслаждением вглядывалась в искажённое страхом лицо Дамира. Как долго она ждала этого мгновения — годами, ночами, когда в тишине к ней возвращались старые обиды, острые, будто осколки стекла. Когда‑то, в другой жизни, она была влюблена в этого человека, верила каждому его слову, каждой улыбке. Теперь он не вызывал в ней ни капли тепла — лишь холодную смесь жалости и презрения. Сидящий прямо на полу, лишённый всякой гордости, он казался ей жалкой тенью того мужчины, которым когда‑то притворялся.

В этот миг Анна будто вернулась в прошлое — в кабинет своего отца, где когда‑то она сама сидела на полу, с мольбой и надеждой глядя на жениха. Тогда в её глазах ещё жила вера, а теперь в них плескалась только горькая правда.

Она наблюдала за Дамиром, не замечая, каким ошеломлённым, почти оцепеневшим взглядом смотрит на неё Эдир. Второй принц никогда прежде не видел принцессу Иррилии и не мог знать, что перед ним — бывшая наречённая его старшего брата. Он переводил взгляд с Дамира, без конца повторявшего: «Этого не может быть», — на Повелительницу и обратно, но вмешиваться не рисковал: воздух в зале стал тяжёлым, густым, словно перед грозой, и любое неосторожное слово могло вызвать бурю.

— А ты и рад был услышать, что твоя бывшая наречённая умерла, — проговорила Анна, и в её голосе не осталось ни следа былой нежности, только сталь. — Через сколько ты женился? Полгода? Год?

Под этим всё ещё не верящим, застывшим взглядом Дамира Анна подошла к Рошане. Та, ещё недавно сыпавшая угрозами и проклятиями, теперь не могла выдавить ни слова. Сжавшись, она смотрела на Повелительницу с диким, животным страхом, будто перед ней стояла не женщина, а сама смерть. Анна усмехнулась — усмешка вышла горькой, почти болезненной.

Её взгляд скользнул к вырезу платья Рошаны и замер на небольшом медальоне на простой серебряной цепочке. На первый взгляд — ничего особенного. Но Анна узнала его с первого взгляда, едва увидев. Сердце её на мгновение сжалось, будто кто‑то стиснул его ледяной рукой. Это был её медальон — подарок отца, герб королевского рода. Тот самый, который Чоксо снял с её шеи, когда они бежали от работорговцев, когда мир рушился вокруг, а впереди была только тьма.

— Откуда он у тебя? — спросила Анна и дрогнувшей рукой коснулась украшения.

Рошана вздрогнула, когда пальцы Повелительницы слегка задели её кожу. Она по‑прежнему не могла вымолвить ни слова, только смотрела широко раскрытыми глазами, в которых плескался ужас.

— Я задала вопрос, — твёрдо повторила Анна, и от этой твёрдости по залу будто пробежал ледяной сквозняк.

— Э‑это п‑подарок отца, — заикаясь, ответила наследная принцесса.

Повелительница рассмеялась — резко, отрывисто, и от этого смеха Рошана вжала голову в плечи, словно хотела стать меньше, исчезнуть.

— Снять с трупа украшение и подарить собственной дочери, — процедила Анна, и в голосе её звенела ненависть, холодная и отточенная, как лезвие клинка. — Поступок в духе Аджерхана. И всё же это принадлежит мне.

Одним резким движением она сорвала цепочку с шеи принцессы, невольно оцарапав кожу. Рошана охнула от боли и неожиданности, и по её щекам побежали слёзы.

— Скажите, ваше высочество, — обратилась к плачущей девушке Анна, и голос её стал почти ласковым, отчего от этой ласковости становилось ещё страшнее, — как вам жизнь с Дамиром Сойрэном? Вы любите его? Наверняка. Он умеет очаровывать сладкими речами. Говорил ли он, что влюбился в вас? Что думал лишь о вас? Что мысли о вас не покидали его с самой первой встречи? По вашим глазам вижу, что я попала в цель.

Анна вновь обернулась к молчаливому, словно окаменевшему Дамиру.

— Когда‑то то же самое он говорил и мне, — продолжала она, и казалось, что теперь она уже не могла остановиться: вся боль, весь гнев и горечь, копившиеся годами, наконец прорвались наружу, требуя выхода. — Я повелась на эти сладкие речи и поплатилась за это. Едва я перестала представлять для него хоть какую‑то ценность, Дамир, мой любимый Дамир, бросил меня. Выбросил, как ненужную вещь. То же самое, моя дорогая Рошана, ждало и вас.

Принцесса покачала головой, будто пыталась отогнать эти слова, как назойливых мух.

— Нет, — вдруг твёрдо сказала она. — Дамир никогда не поступил бы так со мной. Он любит меня и наших детей!

Несмотря на страх, она не хотела верить словам этой чужачки. Всё, что та говорила о Дамире, не могло быть правдой — просто не имело права быть правдой.

Анна снова рассмеялась, но теперь в этом смехе не было ни веселья, ни даже злорадства — только усталость человека, которому слишком часто приходилось сталкиваться с жестокостью мира.

— Какая же вы наивная, — проговорила она, отсмеявшись. — Вы нужны ему, пока приносите выгоду. А едва цель будет достигнута, вас тут же выбросят.

— Нет, — упорствовала Рошана.

— Дамир, прими моё восхищение, — Анна снова повернулась к нему, и в её взгляде не было ничего, кроме холодной правды. — Твоя супруга верна тебе всем своим существом. Но знает ли она, что ты женился на ней лишь ради шанса получить Иррилию? Знает ли, почему умерли её племянники? Как погибла её мать? Почему умерла последняя наложница её отца? По чьей указке Аджерхану подсыпают яд в вино? Почему у него больше никогда не будет детей? И самое главное — рассказал ли ты ей о договоре с графом Холсом и его племянницей?

С каждым новым словом Дамир вздрагивал всё сильнее, будто каждое из них било его невидимым кнутом. Рошана слушала, но смотрела только на супруга, до последнего цепляясь за надежду, что он сейчас всё опровергнет, скажет, что это ложь, жестокая выдумка.

— Дамир… Дамир, скажи, что всё это неправда? Ведь так? — плача, спросила она.

Наследный принц бросил на неё мимолётный, почти равнодушный взгляд и повернулся к Анне.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил он, и в этом вопросе прозвучало не возмущение, а усталое признание поражения.

Рошана застыла. Он не опроверг эти слова. Он просто спросил, откуда она знает. И этого хватило, чтобы весь её мир рухнул. Не в силах вынести этого предательства, она упала на колени, словно земля больше не могла держать её.

— Дамир, Дамир, — покачала головой Анна. — Ты сам вырыл себе могилу. Твоя непомерная жадность погубила всё хорошее, что когда‑то в тебе было. Но знаешь что? За всё в этом мире приходится платить. И твой черёд уже настал. Ваше высочество Эдир, я сказала всё, что хотела. Вверяю его вам.

Резко развернувшись, Анна покинула тронный зал быстрым, решительным шагом. Ей хотелось оказаться как можно дальше от этого места, от этих людей, от этой правды, которая теперь висела в воздухе, тяжёлая и неизбежная. Больше всего на свете ей хотелось собственноручно пронзить гнилое сердце этого человека — и она изо всех сил сдерживала этот порыв. Одни боги знают, чего ей это стоило. Но, несмотря на все свои желания, Анна сдержалась. Ведь помимо всего прочего она была ещё и Повелительницей. А это значило, что груз ответственности за тысячи жизней по‑прежнему лежал на её плечах, тяжёлый и нерушимый.

***

С рассветом столица Сорина окончательно сменила хозяина. Власть, ещё вчера крепко державшаяся в руках Дамира, теперь принадлежала Эдиру. Те, кто стоял за наследным принцем, были либо повержены в бою, либо брошены в сырые, пропахшие плесенью темницы. Простые горожане, ничего не ведая, спокойно досматривали последние сны в своих постелях — для них эта ночь ничем не отличалась от прочих. А между тем в стране свершился переворот, перекроивший судьбы тысяч людей.

Анна стояла у высокого окна в кабинете почившего короля. На горизонте медленно разгорался рассвет: первые лучи солнца, пробившись сквозь витражи, ложились на пол золотыми полосами. Один из лучей упал на медальон в её руке — и от полированного металла весело отскочил солнечный зайчик, будто подмигнул ей из прошлого.

Более десяти лет минуло с тех пор, как она в последний раз держала это украшение. Анна помнила тот день до мельчайших деталей: голос отца, тёплый, но строгий, его слова, врезавшиеся в память, словно резьба по камню: «Запомни, ты — королевское дитя. Наследница великого рода».

«Отец, слышите ли вы меня? — мысленно обратилась она к тишине кабинета. — Я наконец приблизилась к дому. Годы кропотливого труда, бессонных ночей и пролитой крови прошли не даром. Совсем скоро я верну Иррилию. Ваше дитя, дитя королевского рода, вернёт наш дом».

— Вот вы где, — ворвался в её мысли голос Эдира.

Второй принц вошёл так тихо, что Анна не заметила его появления. Она сжала медальон в кулаке, пряча блеск металла, и обернулась. Эдир застыл перед пустым местом во главе стола — словно боялся сесть, будто само кресло могло обжечь его, напомнить о тяжести власти. Анна могла лишь догадываться, сколько противоречивых мыслей сейчас теснилось в его голове.

— Поздравляю, ваше высочество. Вы почти достигли своей цели. Теперь остался последний шаг, — сказала она, чуть улыбнувшись.

Эдир перевёл на неё взгляд, в котором читалась усталость и какая‑то растерянность.

— Какой?

— Сегодняшняя коронация. Когда корона ляжет на вашу голову, даже самые ярые сторонники Дамира поймут, что восстание теперь будет стоить им слишком дорого. И пусть впереди ещё немало трудностей, я верю, что у вас всё получится.

Эдир лишь покачал головой, будто хотел стряхнуть с себя эту уверенность, потому что она казалась ему слишком тяжёлой.

— Мне до сих пор не верится, что я сделал это, — глухо произнёс он. — В голове столько мыслей и сомнений, что кажется, будто она вот‑вот взорвётся.

— Это хорошо. Значит, вы ещё не утратили свою человечность, — Анна снова повернулась к окну.

Эдир тихо подошёл и встал рядом. Некоторое время они молча наблюдали, как рождается новый день. Город постепенно пробуждался: на улицах появлялись первые прохожие, ремесленники открывали лавки, жизнь текла своим чередом. Люди занимались привычными делами, не подозревая, что за одну ночь судьба их страны переменилась.

— Так значит, последний член королевской семьи всё же остался жив, — внезапно проговорил Эдир. — Трианна, это и вправду вы?

— Меня уже давно зовут иначе. Можно даже сказать, что я теперь другой человек, — тихо ответила Анна.

— Вы поэтому решили мне помочь? Чтобы отомстить Дамиру? Признаю, у вас отлично получается заставлять людей делать то, что вам нужно. Я узнал ваших людей — они ловко сыграли роль вакхалийцев.

— Вы правы, мне хотелось отомстить. Хотелось, чтобы Дамир испытал то же, что и я: пустоту, холод и отчаяние. После того как на моих глазах погибла моя семья, после… всего, что сделал Аджерхан, я сидела на полу, погружённая в пучину отчаяния, и Дамир казался мне единственным спасением. А когда он отвернулся, мне показалось, что я рухнула в бездну, из которой нет возврата. Поэтому сегодня, видя его на коленях, вздрагивающего от гнева и страха, я испытала искреннее удовольствие. Но не это стало главной причиной, почему я решила вам помочь. Ваше высочество, что вы видите за этим окном?

Эдир недоумённо приподнял брови, но всё же подошёл ближе и посмотрел туда, куда указывала Анна. Отсюда, с высоты королевского кабинета, открывался вид на город: улицы, крыши домов, дымки над печными трубами, спешащих по делам людей.

— И всё же, что вы имеете в виду? Город? — спросил принц.

— Верно. Город, в котором живут люди. Ваш город. Я много раз представляла, как буду мстить, как заставлю страдать всех этих людей — просто потому, что они были частью страны Дамира, человека, предавшего меня. Мне казалось справедливым, чтобы они разделили его вину. Ведь они оставались безразличны к моей боли. Но, стоя вот так же у другого окна, глядя на народ Аркахаллы, я вдруг почувствовала свой долг перед ними. Приняв корону Повелительницы, я приняла и этот долг. Теперь я несу ответственность за каждого из них. Именно поэтому, имея самую большую армию на материке, способную стереть с лица земли целые города, я всё же стою здесь и договариваюсь с вами.

После недолгой паузы Эдир произнёс, не найдя слов получше:

— Видимо, слухи о том, что народ обожает свою Повелительницу, — правда.

Анна покачала головой.

— Всегда найдутся те, кто чем‑то недоволен. Многочисленные покушения — тому подтверждение. Да и любой здравомыслящий человек понимает, что нравиться всем невозможно.

— Честно говоря, я всё ещё сомневаюсь, правильно ли поступаю, — тихо признался Эдир.

— Это хорошо. Это правильно, — спокойно сказала Анна.

В дверь кабинета тихонько постучали. Чей‑то голос позвал Эдира. Принц, извинившись, вышел, оставив Анну одну у окна. Она по‑прежнему смотрела на рассвет, на то, как свет заливает улицы, прогоняя остатки ночной тьмы.

Чуть позже город всколыхнула неожиданная весть: коронация состоялась, но коронован был не тот, кого многие ждали. Сорин получил нового короля — Эдира Сойрэна.

В тот же день к войскам Аркахаллы отправился приказ от их Повелительницы. В нём была всего одна строка:

«Начать наступление на Астарин».

Глава 7

Столицу Астарина почтил визитом «важный» гость — по крайней мере, сам Аджерхан считал себя фигурой первостепенной важности. Король Григориан, напротив, смотрел на вождя с таким выражением, будто перед ним жужжало особенно назойливое насекомое, которое никак не удавалось прихлопнуть. В его глазах Аджерхан был воплощением глупости — человеком, чью недальновидность можно было использовать, но чьё общество оставалось невыносимым.

Единственным достоинством союза с ним было то, что руками Аджерхана король сумел сокрушить ненавистного правителя Иррилии. Этот всадник из степей воображал себя хозяином Белокаменной Иррилии, даже не подозревая, что давно подписал собственную гибель: в тех бумагах, которые ему подсовывал лорд Холс, он добровольно отказывался от всех земель. Если бы не затянувшийся конфликт с Аркахаллой, Григориан уже давно вошёл бы в Иррилию как спаситель, освободитель несчастных жителей от узурпатора Аджерхана. Впрочем, эти документы были лишь формальностью. Уставшие от гнёта степняков люди сами побегут навстречу «освободителю», а лорд Холс позаботится о том, чтобы пламя народного недовольства разгорелось как следует — ведь он должен отплатить за все свои долги.

— Добро пожаловать. Что привело тебя ко мне? — спросил Григориан, не пытаясь скрыть раздражения. Его голос звучал ровно, но в нём сквозила ледяная усталость.

— Хочу обсудить цену за свою помощь, — с самодовольной улыбкой произнёс Аджерхан.

Король с такой силой сжал подлокотники трона, что побелели костяшки пальцев. Ему стоило огромных усилий не вскочить и не всадить клинок прямо в эту наглую, ухмыляющуюся физиономию.

— Я, видимо, что‑то не так понял, — спокойно, почти равнодушно проговорил он, хотя внутри всё кипело.

— Отчего же, — Аджерхан прошёл к столу и, не спросив разрешения, вольготно уселся напротив короля. — Мы предоставили достаточно помощи. И теперь хотели бы получить вознаграждение, соответствующее нашим заслугам.

Григориан едва сдерживался. Перед глазами мелькнула картина: клинок входит в грудь вождя по самую рукоять. Этот глупец явно забыл своё место. Если бы не проклятая война с Аркахаллой и эта упрямая девка, он бы давно разобрался с ним.

— Мне всё же кажется, что уважаемый вождь несколько неверно оценивает ситуацию, — едва сдерживая раздражение, начал советник короля.

— Не стоит, — перебил его Григориан, и в его голосе прозвучала такая сталь, что советник тут же замолчал. — Вождь Аджерхан — наш верный друг и, разумеется, вправе просить награду, достойную его преданности.

Аджерхан бросил победный взгляд на советника, который, скрипнув зубами, отвернулся. Наглость гостя была невыносима, и советник не понимал, зачем король вообще терпит эти встречи.

— Итак… — начал было Аджерхан, но его слова оборвал стук в дверь.

— Прошу прощения. С границы пришло срочное послание, — склонился в поклоне слуга.

— Что там? — махнул рукой король, не обращая внимания на недовольное лицо вождя.

— Это касается армии Сорина, — снова поклонился слуга. Аджерхан заметно оживился, в его глазах вспыхнул алчный блеск. — Согласно приказу нового короля…

— Ха! — неожиданно радостно воскликнул Аджерхан, будто услышал весть о собственном триумфе. — Значит, старый сухарь наконец‑то сдался! Теперь моя дочь стала королевой! Моему внуку достанется сразу три страны! Это радостное событие необходимо отпраздновать! Все слышали? Рошана стала королевой!

Король скривился, словно от кислого привкуса, а его советники едва сдерживали гнев. Вопли Аджерхана были неуместны и излишни.

— Прошу прощения! — перекричал радостные возгласы посыльный. Когда все взгляды снова обратились к нему, он продолжил: — Прошу прощения, но послание пришло от короля Эдира Сойрэна.

Аджерхан наконец замолчал. В зале повисла тяжёлая, звенящая тишина.

— Ты что‑то путаешь, парень, — резко поднялся вождь. — Наследного принца зовут Дамир. Эдир — это его никчёмный младший брат.

— Никакой ошибки нет. В послании стоит королевская печать и подпись короля Эдира Сойрэна, — спокойно повторил слуга.

— Это бред! — выкрикнул Аджерхан, голос его сорвался на хриплый крик.

— Замолчи! — рявкнул на него король, и от этого рыка по залу прокатилась ледяная волна. Уже тише, но не менее грозно он добавил: — Позволь дослушать до конца. Продолжай.

— Его величество приказал войскам немедленно возвращаться в Сорин. Все восемь тысяч воинов покинули место боя и направились домой, — закончил свой доклад слуга.

В зале на мгновение воцарилась тишина. Присутствующие застыли, пытаясь осмыслить услышанное, словно слова эти были не на человеческом языке, а на чужом, непонятном наречии.

— Этого не может быть! — снова воскликнул Аджерхан, и в его голосе уже не было торжества — только паника, острая и едкая.

В следующее мгновение в голову Аджерхану прилетел тяжёлый серебряный кубок. Вино, смешанное с кровью, потекло по его лицу, капая на одежду. Аджерхан замер, глядя на короля залитыми кровью глазами. Его руки сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони.

— Посмел требовать награду, а сам не в силах удержать то, что тебе подали на блюдечке! — взревел Григориан, теряя всякую маску учтивости. — Убирайся! Жалкий глупец! Ступай и разберись с тем, что я тебе поручил, пока я не нашёл кого‑то поумнее!

Аджерхан стоял, прожигая короля взглядом. Злость кипела внутри него, бурлила, как лава в жерле вулкана. В мыслях он уже десятки раз разорвал этого королька на куски, превратил в кровавое месиво. Но сейчас он был не в том положении, чтобы бросать вызов. Развернувшись, он покинул зал, стараясь не сорваться на бег.

Нужно было спешить обратно. Нужно было разобраться с Дамиром, понять, что произошло в Сорине. Нельзя было полагаться на Рошану — эта глупая женщина была не умнее своей матери. Теперь всё рушилось, и он должен был удержать то, что ещё можно было спасти.

***

Вернувшись в Иррилию, Аджерхан не стал терять ни мгновения — он тут же потребовал, чтобы лорд Гентер Холс немедленно явился в его кабинет. Воздух в покоях уже казался тяжёлым, пропитанным гневом, будто сама комната знала, что сейчас прозвучат слова, от которых содрогнётся земля.

— Что в Сорине? — рявкнул Аджерхан, едва дверь за Холсом закрылась.

Гентер Холс едва заметно скривился — эта привычка появлялась у него всякий раз, когда приходилось иметь дело с вождём. Этот вакхалийский самодур давно уже порядком ему надоел. Холсу приходилось разгребать ворох проблем, которые тот создавал одним своим существованием. Да, лорд знал, что Дамир тихо и методично травил Аджерхана и всех его наследников — но пока мальчишка не мешал большим делам, Холсу было всё равно. Однако то, что случилось в Сорине, выходило за все рамки.

— Дамир на данный момент находится в темнице. Ваша дочь и внуки…

— Плевать я на них хотел! — взревел Аджерхан, и голос его прокатился по комнате, как раскат грома над степью. — Как этот ублюдок мог проиграть?! Как он посмел всё разрушить?!

— Его брат, Эдир, вместе со своими сторонниками за одну ночь захватил власть. А на утро уже прошла коронация. Теперь Эдир Сойрэн — официальный и законный король Сорина. И, что примечательно, народ этому весьма рад.

Аджерхан тяжело дышал, уперевшись руками в край стола так, что костяшки побелели, а дерево тихо скрипнуло под напором. В его взгляде читалась не просто ярость — это была паника, смешанная с бессильной злобой, горькая и едкая, как дым от сырых дров.

Гентер Холс умолчал о главном: он прекрасно понимал, что в одиночку второй принц не смог бы провернуть подобное. Значит, у него были могущественные союзники. Кто? Кто помог совершить эту молниеносную революцию? Фринстан? Их войско стремительно двигалось к Сорину, но внезапно остановилось, едва корона легла на голову Эдира. В чём была их выгода? Лорд перебирал в голове варианты, но ни один не казался достаточно убедительным.

За дверью кабинета вдруг послышался резкий, тревожный шум — топот, крики. Лорд Холс нахмурился и резко обернулся, вся его привычная невозмутимость вмиг улетучилась.

— Вождь! — в кабинет ворвался один из вакхалийцев, задыхаясь от бега и страха. — На нас наступают!

В ту же секунду из позы Холса исчезла всякая расслабленность. Он напрягся, брови сошлись в жёсткую складку. Его разведка не докладывала ни о чём подобном. Кто осмелился? Неужели Эдир уже наносит ответный удар?

Аджерхан поднял налитые кровью глаза и уставился на вестника так, будто хотел прожечь в нём дыру одним взглядом.

— Кто? — процедил он тихо, и от этой тишины становилось страшнее, чем от крика.

— Мы… не знаем, — мужчина низко склонил голову и рухнул на колени, словно тяжесть собственного страха придавила его к полу. — Разведчики не успели ничего выяснить.

Аджерхан на мгновение прикрыл глаза, будто пытаясь удержать внутри себя бурю, готовую вырваться наружу. Но уже в следующее мгновение он с оглушительным рыком одним движением опрокинул тяжёлый стол. Дерево треснуло, предметы полетели на пол, звон разлетелся по комнате. Гентер Холс едва успел отскочить — его лишь задело краем столешницы.

Подскочив к мужчине, всё ещё стоявшему на коленях, Аджерхан ударил его — резко, жестоко, не сдерживаясь. Тот пошатнулся, из рассечённого лба потекла кровь, но он даже не попытался её стереть.

— Немедленно собирай воинов! Мы идём навстречу! — прорычал вождь, и в этом приказе не было ни капли сомнений — только слепая, яростная решимость броситься в бой, лишь бы не оставаться здесь, не чувствовать, как рушится его мир.

Оглушённый и потрясённый, вакхалиец, пошатываясь, поднялся. Кровь стекала по его лицу, но он не замечал её — только кивал, стараясь не встречаться взглядом с вождём, и, едва держась на ногах, вышел из кабинета.

Лорд Холс проводил его взглядом, а затем медленно провёл ладонью по лицу, стирая внезапную усталость. В голове чётко и холодно оформилась единственная мысль: обо всём нужно немедленно доложить королю Астарина. Слишком многое выходило из‑под контроля — и слишком многое теперь зависело от того, насколько быстро они успеют среагировать.

***

Войско Аджерхана застыло, словно вырезанное из камня, — ни движения, ни шёпота, только напряжённая тишина, в которой особенно громко звучало пофыркивание лошадей да редкие трели птиц. Первые лучи солнца едва коснулись земли, окрасив равнину в бледно‑золотые тона, и в этом утреннем свете неподвижные ряды воинов казались частью самого пейзажа — мрачной, неотвратимой, готовой сорваться в битву в любой миг.

Аджерхан стоял впереди, не отрывая взгляда от горизонта, будто пытался разглядеть в дрожащем воздухе очертания грядущей схватки. Там, за тонкой чертой, разделявшей пустоту и угрозу, прятался враг. И вот среди ровной линии горизонта проступили две тёмные фигуры — разведчики, отправленные им в предрассветной мгле, возвращались.

— Говори, — бросил вождь, не поворачивая головы, но в этом коротком слове прозвучала вся тяжесть ожидания.

Первый из разведчиков шагнул вперёд, дыхание его было чуть сбивчивым после скачки:

— Их лагерь сразу за тем холмом.

— Сколько их?

Второй разведчик позволил себе едва заметную усмешку, словно уже видел, как всё закончится:

— Не больше семи сотен, по числу палаток. Охрана скудная, почти пренебрежительная. Будто они и не ждут удара вовсе.

Аджерхан хмыкнул — звук вышел сухим, почти беззвучным, но в нём слышалось презрение. Глупцы. Явились на его землю горсткой смельчаков или безумцев, встали лагерем в месте, которое само по себе было ловушкой. Судьба уже поставила на них крест, оставалось лишь привести приговор в исполнение.

— Откуда они?

— По флагам — Сорин, — отозвался первый разведчик, голос его прозвучал ровно, без эмоций, будто он называл название далёкой деревни, а не имя врага.

— Хорошо. Впрочем, это уже не имеет значения, — Аджерхан чуть приподнял уголки губ в кривой, холодной улыбке. — Скоро их стяги будут валяться в пыли, а сами они пойдут на корм воронам.

Он мысленно обвёл взглядом местность: холмы сжимали вражеский лагерь в тесное кольцо — справа, слева, позади. Единственный путь к отступлению вёл прямо на остриё его клинков. Враг сам загнал себя в западню, даже не осознав этого. Не тактика, не расчёт — чистая, слепая удача для Аджерхана и приговор для них.

Вождь медленно поднял руку, и этот жест, простой и отточенный годами битв, пронёсся по рядам, словно дрожь по натянутой струне. В следующий миг над равниной раскатился его боевой клич — резкий, властный, древний, будто вырвавшийся из самой земли. И войско, ждавшее лишь этого знака, рванулось вперёд, сливаясь в единый поток стали и ярости, неудержимый, как лавина.

***

Всадники Аджерхана ворвались в лагерь, который казался ещё погружённым в сонную тишину — будто сама земля не успела проснуться от ночной дремы. В воздухе витал запах остывшего дыма и сырой парусины, а в предвкушении лёгкой победы вакхалийцы даже не заметили тревожной странности: ни часовых на постах, ни дозорных на холмах, ни хоть какого‑нибудь признака жизни.

Сорвав пару палаток, Аджерхан с грохотом обрушил их каркасы — и внутри не оказалось ничего, кроме пустых тюков и забытых одеял. Он спешился, и каждый его шаг по влажной траве звучал теперь как упрёк самому себе. Заглянув ещё в несколько шатров, он лишь крепче стискивал рукоять меча: лагерь был пуст. Ни следа воинов, ни намёка на стоянку — словно люди растаяли в предрассветном тумане.

И тогда понимание ударило его, как удар хлыста — с запозданием, но с беспощадной ясностью.

— Это ловушка… Уходим! — выкрикнул он, вскакивая в седло и разворачивая коня, но земля будто нарочно замедлила движение: копыта скользнули по росистой траве, и миг был упущен.

Откуда‑то из глубины долины поднялся нарастающий гул — не ветер, не звериный рёв, а тяжёлый, ровный гул тысяч шагов и лязга металла. Впереди, словно вырастая из самой земли, показалось войско, и над рядами взметнулись знамёна Сорина — алые, с чёрным соколом. Аджерхан резко скомандовал разворачиваться, чтобы обогнуть холм и вырваться из этой каменной чаши, но тут же услышал крик, от которого кровь заледенела в жилах:

— Там ещё одно войско!

— Фринстан!

— Это фринстанцы!

Они были зажаты с двух сторон. Простейшие пути отступления перекрыли намертво. Ирония судьбы хлестала больнее любого клинка: то, что он посчитал глупостью врага, обернулось его собственной роковой ошибкой. Теперь, чтобы принять бой, им нужно было вырваться из этой теснины, но чаша холмов держала их крепче железных цепей.

Всадники замерли, будто вдруг осознали, что скачут по краю пропасти.

— Почему встали?! — рявкнул Аджерхан, голос его сорвался от напряжения.

— С другой стороны тоже… Там ещё люди!

Аджерхан стиснул зубы. Во всём были виноваты спешка и ярость — эта проклятая смесь, что затуманивала разум. Мало ему было истерик короля Астарина, мало было вести о поражении Дамира, так ещё и эта новость о нападении ударила в самое слабое место. Он бросился вперёд, ведомый гневом, а не расчётом. И вот теперь платил за это.

— Приготовиться к бою! — рявкнул он, выдёргивая саблю из ножен. Сталь звякнула, и этот звук прозвучал в тишине особенно громко — как вызов, брошенный судьбе.

— Смотрите! — снова крикнул кто‑то, и все головы повернулись туда, куда указывал воин.

На гребне ближайшего холма, словно вырастая из тени, показались новые фигуры — десятки, сотни лучников. Их строй был ровным, холодным, безупречным. Аджерхан узнал эти силуэты, эти плащи, эти позы — и мир на мгновение перестал дышать.

— Брат… — выдохнул он.

Он никогда не думал, что трусливый старший брат осмелится выступить против него открыто. Но вот оно — горькая правда: самому выйти на бой духу не хватило, зато хватило подлости объединиться с Фринстаном и Сорином. «Трусливый сын шакала…» — эта мысль обожгла изнутри, но он не позволил ей сломать себя.

— И с другой стороны! — раздался ещё один крик, и Аджерхан обернулся, уже почти не надеясь увидеть лазейку.

На противоположном холме тоже стояли воины — незнакомые, чужие, с флагами, которых он не знал. Кольцо сомкнулось полностью. Никакой надежды на прорыв. Никакой иллюзии спасения.

Четыре армии застыли, не начиная схватки. Они не нападали, не кричали, не бросали вызов — они просто стояли, наблюдая, как в чаше долины сжимается кольцо страха и ярости вокруг горстки вакхалийцев. Это молчание было страшнее любого вопля: так кот смотрит на мышь, загнанную в угол, наслаждаясь каждой секундой её беспомощности.

— Почему они не нападают? — прошептал один из воинов, и в этом вопросе звучала не просто тревога, а первобытный ужас перед непонятным.

Аджерхан и сам не знал ответа. Но чувствовал: это не просто битва. Это спектакль, и они в нём — лишь актёры, которых вывели на сцену, чтобы сыграть последний акт.

Среди рядов нового войска началось едва уловимое движение: люди расступались, образуя узкий живой коридор. И по нему, медленно, с тяжёлой грацией, вышел огромный белый зверь — его шкура отливала серебром в первых лучах солнца, а глаза горели холодным огнём. Рядом с ним, прямая и неподвижная, шла девушка в чёрных одеждах — её силуэт казался вырезанным из самой тьмы.

— Белая Вочица… — прошептал кто‑то, и шёпот прокатился по рядам вакхалийцев, как ветер по сухой траве.

«Белая Волчица…» — мысль скользнула в голове Аджерхана, острая и болезненная. Так называли Повелительницу Аркахаллы — ту самую, о которой в последнее время не говорил только ленивый. Но что она здесь делает? Ведь её война — с Астарином. Почему её войска стоят здесь, напротив него? Что за игру ведут эти силы, в которую он ввязался, даже не поняв правил?

Аджерхан не понимал, что происходит. Но одно знал точно: сдаваться он не собирался. Пусть чаша холмов стала его тюрьмой, пусть враги выстроились вокруг, словно судьи на казни — он встретит этот день с мечом в руке и ненавистью в сердце.

***

Анна стояла на возвышении, не сводя глаз с Аджерхана и его войска. В воздухе висела тяжёлая, почти осязаемая тишина — та самая, что опускается на поле перед последним ударом судьбы. Они уже знали: битва проиграна. Не нужно было ни криков, ни приказов — отчаяние и горькое предчувствие конца пропитали каждый взгляд, каждый вздох.

Все годы страданий, все испытания, что выпали на её долю, сошлись в этой точке, в этом мгновении. Когда‑то они ворвались в Иррилию, в саму столицу, в стены королевского дворца — и не щадили никого. Грабили, убивали, насиловали, а на лицах их застывали самодовольные, жестокие улыбки. Теперь эти улыбки стёрлись без следа. Ни торжества, ни бравады — лишь пустота и понимание неизбежного.

Да, многим из них теперь предстояла быстрая, почти милосердная смерть — лёгкий конец по сравнению с тем, что они принесли в Иррилию. Но не Аджерхану. Анна знала, чего хочет: он должен предстать перед ней живым. Пусть увидит всё, что разрушил, пусть почувствует, как рушится его собственная опора.

Аджерхан резко повернул голову в её сторону. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть черты лица, но Анна не сомневалась: в этом движении сквозило что‑то личное, будто даже сквозь эту пропасть он ощутил её взгляд. Интересно, мелькнуло у неё в груди, узнает ли он её? Вспомнит ли в этом хаосе лицо той девочки, чью жизнь он растоптал, словно ненужную тряпицу? Вряд ли. Для таких, как он, чужие судьбы — лишь пыль под сапогами. Но Анна помнила. Каждое слово, каждый миг унижения, каждую тень страха — она хранила это в себе, как оружие, выкованное из боли.

— Луна, — тихо, но отчётливо произнесла Повелительница, и в этом слове прозвучала не команда, а приговор.

Волчица у её ног подняла голову к небу и издала долгий, пронзительный вой — звук, от которого кровь стыла в жилах. Он прокатился над равниной, как раскат грома, и стал сигналом.

Со всех сторон, словно прорвавшаяся плотина, хлынула живая лавина — ряды воинов, сверкающие клинки, рёв, топот, лязг. Они накрывали всадников Аджерхана, погребая их под собой, стирая строй, превращая битву в хаос.

Последнее, что успел заметить Аджерхан, прежде чем тьма сомкнулась над ним, — фигуру девушки, невозмутимо наблюдавшей за этим вихрем разрушения. У её ног лежал белый зверь, спокойный и грозный, словно воплощение самой судьбы.

***

Дальнейшее наступление на Иррилию развернулось стремительно, будто сама судьба подгоняла войско, не давая врагу ни мгновения на передышку. Аджерхан, вынужденный разрываться между фронтами, бросил большую часть своих сил на отражение удара тех, кто наступал на него самого. Даже под напором истеричных требований короля Григориана он до последнего медлил с отправкой подкреплений — и эта медлительность обернулась для него роковой: основную часть его армии смели одним сокрушительным ударом, словно приливная волна, что сносит хлипкие плотины.

Чтобы удержать темп и не дать противнику опомниться, командование приняло решение дробить силы: действовать сразу на нескольких направлениях, не позволяя врагу собрать кулак для контрудара. Отряды короля Эдира и принцессы Маолан повели своих воинов по землям Иррилии, методично зачищая территорию — каждый город, каждую дорогу, каждый перекрёсток брали под контроль, не оставляя ни шанса на восстание в тылу.

Вождь Даржанхан со своими людьми, ловко маскируясь под сторонников Аджерхана, двинулся к границе с Астарином. Их задача была тоньше и опаснее: не сражаться, а обманывать, тянуть время, создавать видимость обычного движения войск, чтобы король Григориан как можно дольше не догадывался о настоящем масштабе вторжения. Они должны были стать завесой, скрывающей бурю, что бушевала в сердце Иррилии.

А Анна тем временем шла своим путём — прямым и беспощадным. Рядом с ней шагали варгалы — молчаливые, стальные, привыкшие к крови и холоду битв. К ним прибавилась небольшая, но отборная группа воинов из Аркахаллы, присланная Дэнизом Вейшадом: люди, проверенные в самых жестоких схватках, знавшие цену каждому приказу. Вместе они устремились прямо к столице, не отвлекаясь на мелкие стычки, не теряя времени на осады второстепенных крепостей. Их целью был сам нерв королевства — его сердце.

Не прошло и двух месяцев, как перед Анной встали столичные ворота — массивные, окованные железом, веками сдерживавшие любые штурмы. Казалось, сама каменная громада пыталась внушить: «Ты не пройдёшь».

«Немного, совсем немного…» — прошептала Анна про себя, и этот тихий внутренний голос прозвучал громче любого боевого клича.

Она стояла, вглядываясь в резные узоры на створках, и не решалась сделать шаг. Эмоции накатывали волнами, сбивая дыхание: горечь всех утрат, тяжесть пройденного пути, ярость, что годами тлела в груди, и вдруг — странная, почти пугающая тишина внутри, наступившая в самый решающий миг. Столько лет она терпела удары судьбы, шла по стеклу босыми ногами, глотала пыль дорог и яд предательства, училась улыбаться, когда хотелось кричать, и вот теперь — она здесь. Всего один шаг, один приказ — и город падёт к её ногам, как сухая листва под порывом ветра.

Позади неё замерли самые верные. Те, кто не раз смотрел смерти в глаза рядом с ней, кто знал её не как Повелительницу, а как человека — со всеми шрамами, со всей болью. За их спинами колыхалось огромное войско, но ни один голос не прозвучал, ни один воин не посмел поторопить её. В их молчании было больше уважения, чем в любых клятвах: они доверяли ей настолько, что позволяли ей самой выбрать миг, когда рухнет эта стена. Для них она была не просто предводительницей — она была Белой Волчицей, той, что ведёт сквозь тьму.

Анна глубоко втянула воздух, словно пытаясь вобрать в себя этот момент целиком, сохранить его навсегда. Потом медленно, без суеты, опустила взгляд на свои сапоги, на пыль у ног, а затем подняла голову — прямо, твёрдо, без колебаний.

— Идём в город, — произнесла она, и голос её прозвучал ровно, без пафоса, но в нём звенела сталь.

И сделала первый шаг.

***

Лорд Гентер Холс метался по своим покоям, и каждое его движение выдавало нарастающую панику. Вести о поражении Аджерхана докатились до столицы с чудовищным опозданием — будто кто‑то нарочно прятал их в дальних углах дворцовых коридоров, пока беда не постучалась в главные ворота. Времени не оставалось вовсе: собрать даже жалкую горстку защитников было уже невозможно. Его люди, те немногие, что ещё держались у городских ворот, могли лишь ненадолго задержать волну надвигающегося хаоса — если повезёт, на несколько ударов сердца.

Письма к королю Астарина уходили в пустоту — ответа не было. И в этом молчании Холс читал приговор: король, вечно балансировавший на грани безумия, решил сбросить балласт. Решил, что Гентер Холс — лишняя обуза, которую проще забыть, чем спасать. Но сам Холс умирать не собирался. Ни здесь, ни сейчас, ни от руки врага, ни по воле равнодушного монарха.

Когда стражники ворвались с докладом, что вражеские силы уже штурмуют ворота, лорд резко дёрнулся, будто его ударили хлыстом. Он начал лихорадочно сгребать в сумку самое ценное — но даже это выходило неуклюже, впопыхах, с дрожащими пальцами.

— Негодные идиоты! — выкрикнул он, и в этом крике слились и страх, и ярость, и горькое осознание, что его подвели все: гонцы, советники, сама судьба.

Его бесило, что он узнавал обо всём слишком поздно. А теперь новости настигали его с пугающей скоростью: ворота пали. Он даже не успел выгрести из сейфа все драгоценности — лишь часть, жалкие крохи того, что копил годами.

— Чёрт! — рявкнул Холс, хватая сумку и понимая, что времени на сожаления нет.

Он приказал четверым стражникам сопровождать его и направился к северным воротам дворца — в противоположную сторону от того места, где враг уже вломился в город. План был прост: ускользнуть, пока хаос не поглотил всё вокруг.

Первые препятствия возникли ещё во дворце. Коридоры и дворы бурлили паникой: люди метались, сталкивались, кричали, прятались в нишах и тут же выскакивали обратно, мешая друг другу. Мужчины и женщины, придворные и слуги — все превратились в единый, бестолковый поток, где каждый пытался спасти себя, невольно становясь преградой для остальных.

Следующим ударом стало отсутствие лошадей.

— Сейчас же найдите лошадей! — заорал Холс на стражников, и его голос эхом прокатился по каменным сводам, смешиваясь с общим гулом.

Спустя мучительно долгие минуты один из стражников вернулся, ведя за собой четырёх оседланных коней.

— Это всё, что удалось найти, — выдохнул он.

— Но нас пятеро, — нахмурился второй стражник, ещё не понимая, какую роковую ошибку он совершает.

Гентер Холс не стал тратить время на объяснения. Молниеносным движением он выхватил из‑за пояса нож и вонзил его в шею говорившего. Тот даже не успел осознать, что произошло, — лишь удивлённо приоткрыл рот, а потом осел на пол.

— Теперь счёт сходится? — прошипел Холс ему прямо в лицо, и в его глазах не было ни капли сожаления — только холодный расчёт.

Оттолкнув ногой оседающее тело, он выхватил поводья у застывшего в ужасе стражника и одним прыжком вскочил в седло.

— Уходим. Быстро! — бросил он, и этот приказ прозвучал как щелчок кнута.

На улицах города поначалу казалось, что царит та же паника, что и во дворце. Но если присмотреться, если дать себе секунду, чтобы разглядеть детали, становилось ясно: горожане не были охвачены страхом. Напротив — в их движениях сквозило предвкушение, в глазах горел странный, почти торжествующий огонь. Они ждали этого момента. Они радовались приходу войска.

Ирония ударила Холса в самое сердце: много лет он сам подливал масла в огонь, шептал в нужные уши, подогревал недовольство, убеждал народ, что тирания Аджерхана должна пасть. Он строил из себя тайного союзника будущего освобождения, рассчитывая в нужный момент выйти из тени и занять место героя. Но судьба сыграла с ним злую шутку: теперь он оказался не освободителем, а частью той самой тирании, которую так старательно обличал. Теперь для толпы он был не спасителем — он был помощником тирана, тем, кто слишком долго держался за власть и привилегии.

Горожане собирались в группы, выкрикивали лозунги, махали импровизированными знамёнами. В некоторых кварталах уже начались нападения на оставшихся стражей. Холсу и его людям приходилось двигаться с предельной осторожностью, пробираясь узкими проулками, избегая широких улиц и плотных скоплений людей.

В какой‑то момент путь им преградил особенно узкий проход, а вокруг теснились люди, чьи лица искажала жажда мести. Лошадей пришлось оставить — дальше можно было двигаться только пешком. Они пробирались сквозь толпу, стараясь не привлекать внимания, прижимаясь к стенам, прячась в тенях.

Когда до заветной цели оставалось совсем немного — всего несколько кварталов, несколько поворотов, — они наткнулись на плотную толпу взбудораженных горожан. У их ног лежали трое стражей: то ли убитые, то ли просто потерявшие сознание. Над ними возвышался мужчина, который что‑то громко выкрикивал, а остальные встречали его слова одобрительными криками. Очевидно, он был лидером этой маленькой, но яростной группировки.

Холс выругался сквозь зубы, надеясь незаметно обойти их, раствориться в сумерках, ускользнуть. Но мужчина вдруг резко обернулся, словно почувствовал на себе чужой взгляд, и уставился прямо на них.

— Кто вы? — спросил он, и в этом вопросе не было любопытства — только подозрение и готовность к действию.

***

Анна медленно оглядывалась, будто пыталась сложить воедино два разных мира, наложившихся друг на друга. Эти улочки были ей знакомы до мельчайшей трещины в брусчатке — и в то же время совершенно чужими, словно город стёр собственное прошлое и надел чужую личину.

Когда королём был её отец, Иррилия носила имя Белокаменной: весь город выстроили из светлого камня, который в ясные дни будто сам источал сияние. Улицы всегда содержали в безупречной чистоте, дома стояли ровно, как по линейке, а воздух пах свежестью и хлебом. Люди жили без роскоши, но в достатке: никто не знал голода, никто не прятал глаза от стыда за пустой стол. На лицах горожан часто расцветали спокойные, искренние улыбки — не от показного веселья, а от ощущения, что мир держится на крепких опорах.

Теперь от той Иррилии осталась лишь тень. Белый камень потемнел от копоти и времени, став серым и угрюмым, будто впитал в себя всю тяжесть прожитых лет. Улочки, прежде такие опрятные, сузились, обросли покосившимися навесами и грудами мусора. Люди, встречавшиеся на пути, выглядели измождёнными: плечи опущены, кожа туго обтягивает скулы, в глазах — не усталость даже, а какая-то выжженная пустота, где давно не осталось места надежде. От их прежних улыбок не осталось и следа.

Ненависть к Аджерхану вспыхнула в груди Анны с новой силой — горькая, тяжёлая, почти осязаемая. Она чувствовала её как жар под рёбрами, который не давал дышать спокойно.

Войско Анны двигалось вперёд, и хотя они рассчитывали на слабое сопротивление, такого поворота не ждал никто. Горожане не просто не мешали — они встречали их как избавителей. Более того, сами бросались на городских стражей, срывали с них знаки власти, перекрывали им пути к отступлению. Благодаря этой внезапной поддержке армия Повелительницы стремительно продвигалась к королевскому дворцу.

Люди выбегали на улицы, не скрывая слёз, тянули к ним руки, выкрикивали слова благодарности, будто не верили, что этот день наконец настал.

— Это просто… невероятно, — не выдержал Тавер, голос его дрогнул от смешанного чувства изумления и боли. — Они ведь даже не знают, с какими намерениями мы пришли. Они просто рады, что Аджерхан больше не правит. Насколько же невыносимо им было жить под его властью?

От этих слов в душе Анны шевельнулось что-то острое и колючее — укол совести, который она не могла игнорировать. Возможно, приди она чуть раньше, у неё не хватило бы сил переломить ход войны, но эти люди не страдали бы так долго. Она отгоняла эту мысль раньше, оправдывая себя нехваткой ресурсов, необходимостью сначала укрепить Аркахаллу, спасти тех, кто уже был в цепях. Но сейчас, глядя на эти потухшие глаза, она чувствовала, как оправдания рассыпаются в прах.

— Спасибо… Да благословят вас боги… Спасители! — неслись со всех сторон голоса, сливаясь в единый, дрожащий от эмоций хор.

И в этот миг Анна особенно остро ощутила всю тяжесть своего долга. Пока она освобождала Аркахаллу от рабства, её собственный народ превратился в пленников в собственном доме. Чужие цепи сменились своими, не менее прочными.

«Они заплатят за всё сполна», — подумала Анна, стискивая поводья с такой силой, что пальцы побелели. В этой клятве не было жажды мести ради мести — только холодная решимость восстановить справедливость.

Ещё несколько мгновений — и они миновали ворота королевского дворца. Охрана, слабая и дезорганизованная, даже не попыталась выстроить строй: без командиров, без плана, без воли к сопротивлению, они сложили оружие, едва увидев надвигающуюся армию. Высокопоставленные чиновники и верные Аджерхану офицеры давно сбежали, оставив рядовых солдат разбираться с последствиями.

Анна спешилась. Она бросила взгляд на дворец — и вдруг почувствовала, как сердце сжалось в тугой, болезненный узел. Когда-то это место было её домом, хранилищем самых тёплых воспоминаний: тихий смех матери в галерее, запах воска и лаванды в отцовском кабинете, солнечные пятна на мраморных ступенях по утрам. А потом дворец стал другим — местом, где рушились надежды, где боль обретала форму и голос, местом, что до сих пор приходило к ней в кошмарах, выкручивая душу.

Тавер, заметив её нерешительность, её внезапную тишину, шагнул ближе — не громко, не напористо, просто встал рядом, достаточно близко, чтобы она почувствовала, что не одна.

— Всё хорошо. Ты не одна, — тихо сказал он.

И, как ни странно, от этих простых слов тяжесть чуть-чуть отступила. Не исчезла, не растворилась, но стала терпимее — будто кто-то взял на себя часть груза, чтобы ей хватило сил сделать следующий шаг.

Анна коротко кивнула, благодаря его без слов, и, расправив плечи, направилась к дворцовым дверям.

***

Зачистка Иррилии прошла с пугающей, почти неестественной быстротой — быстрее, чем когда‑то сюда ворвался Аджерхан. Столицу взяли под контроль за одни сутки: не было ни затяжных уличных боёв, ни кровавых штурмов — лишь чёткие, выверенные удары по ключевым точкам и волна народного одобрения, сметавшая остатки сопротивления. Вся страна оказалась под властью новой силы всего за три дня. Это вышло стремительно и, по меркам войн, почти безболезненно — словно сама земля, уставшая от гнёта, охотно расступалась перед теми, кто нёс освобождение.

Каждый шаг по дворцовым коридорам отдавался в груди Анны странным, глухим гулом — будто камни помнили всё, что здесь происходило, и шептали об этом в такт её шагам. Она шла, стискивая зубы, удерживая внутри бурю эмоций, и держаться на плаву ей помогала лишь тихая, надёжная поддержка тех, кто шёл рядом. Эти люди не пытались заполнить тишину пустыми словами — они просто были здесь, и этого хватало.

Во дворце мало что изменилось, и за это Анна была почти благодарна. Будто сама архитектура сопротивлялась переменам, храня в себе отголоски прежних времён. Лишь один уголок казался ей осквернённым — кабинет почившего короля, где все эти годы хозяйничал Аджерхан. Его присутствие будто въелось в стены, пропитало воздух тяжёлым, липким духом самодовольной власти. Анна уже знала: первым делом прикажет вычистить это помещение до основания, а если потребуется — сжечь всё дотла, чтобы не осталось ни следа, ни запаха, ни тени того, что там творилось.

Именно в этом кабинете, пока Анна осматривала комнату с отстранённым, холодным вниманием, к ней подошёл гонец с донесением. Голос его звучал ровно, но в глазах читалось напряжение — будто он сам не до конца верил в услышанное.

— Повелительница, удалось поймать лорда Гентера Холса.

Анна на мгновение замерла, а потом медленно кивнула. В груди что‑то шевельнулось — не радость, не торжество, а скорее тяжёлое, неизбежное удовлетворение. Судьба наконец свела счёты.

— Хорошо, — произнесла она спокойно, и в этой тишине её голос прозвучал особенно весомо. — Подготовьте тронный зал. Пора устроить встречу старых «товарищей».

Слова легли в воздух, как камень в спокойную воду — круги пошли во все стороны. Анна знала: этот зал, этот момент, этот разговор станут чем‑то большим, чем просто суд над предателем. Это будет точкой, где прошлое столкнётся с будущим.

***

В тронном зале, где некогда звучали торжественные речи и клятвы, теперь стояла тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь хриплыми проклятиями Аджерхана. Его поставили на колени — гордая осанка рассыпалась, но ярость не угасала, она рвалась наружу с каждым словом, обжигая воздух. Рядом, в той же унизительной позе, замер лорд Гентер Холс. В отличие от бушующего вождя, он хранил молчание — внешне спокойный, будто высеченный из камня, но внутри его сжигала бешеная, ядовитая злость.

Бок ныл тупой, настойчивой болью, голова раскалывалась, а рана на затылке пульсировала, отдаваясь в висках каждым ударом сердца. Застывшая дорожка крови на лбу стягивала кожу, словно насмешливая маска. Он чувствовал себя загнанным зверем — эти вонючие простолюдины, эти плебеи, эти ничтожества загнали его в угол, как зайца. Его — Гентера Холса, человека, который годами тянул нити власти, оставаясь в тени! Двое из его сопровождающих отстали, пытаясь задержать преследователей, — и погибли. Хуже того: один из них, сломленный страхом, выкрикнул его имя, и этого хватило, чтобы толпа, уже опьянённая жаждой расправы, едва не разорвала его на части. Лишь чей‑то хриплый голос, неожиданно прозвучавший среди воплей, предложил сдать «гада» «спасителям». Так лорд Холс оказался здесь — на коленях, перед лицом судьбы, которую он так долго умел обходить стороной.

Вопли Аджерхана терзали слух, раздражали до скрежета зубов. Этот грубый, шумный идиот даже в такой момент не способен был собраться, понять, где он и с кем имеет дело. Холс осторожно скользнул взглядом по залу. Их охраняли всего четверо стражников — скудная сила, почти пренебрежительная. Внимание лорда привлекла женщина у колонны: прямая, неподвижная, будто сама тень приняла человеческий облик. Может, это и есть та самая Повелительница? Но он тут же отмел эту мысль: нет, не она. Слишком обычная, слишком незаметная.

Аджерхан, напротив, был уверен в обратном. Он орал на молчаливую женщину, выплескивая всю свою ненависть, пока резкий, тяжёлый удар стражника не заставил его замолчать.

Лорд Холс прикрыл глаза. Сейчас оставалось только одно — продержаться до прихода армии Астарина. Король не оставит своего верного соратника. Долгие годы Холс тихо, незаметно распространял свою власть, захватывал земли, управлял марионетками, дёргая за ниточки из тени. По сути, именно он, а не Григориан, был истинным королём этой страны. Пока Григориан тянул силы в бесконечной борьбе с Повелительницей Аркахаллы, а Аджерхан из‑за своей тупости не видел дальше собственного носа, Холс правил всем. Астарин не мог этого не ценить — и не мог бросить его сейчас.

Женщина у колонны действительно оказалась не Повелительницей. Та появилась позже. Когда объявили о её прибытии, лорд Холс открыл глаза. Он уже продумал свою речь, подобрал слова, которые должны были спасти ему жизнь — пусть и ценой некоторых уступок. Он верил в свой успех: разве не ему удавалось столько лет морочить голову королю Лиффинстену и обмануть самого Рейнварджа? К тому же, по слухам, Повелительница была мягкосердечной девицей — а значит, в ней можно было найти слабину.

Двери за их спинами распахнулись, и по залу прокатились мягкие, одинокие шаги. Неожиданно Холс почувствовал горячее дыхание у самой шеи — резко дёрнулся, едва сдержав крик. Рядом с ним, бесшумно и величественно, стоял белый волк. Даже Аджерхан затих, уставившись на зверя с немым ужасом.

— Луна, — тихо произнесла хозяйка, и одного этого слова оказалось достаточно, чтобы волчица, повинуясь, отошла и села у её ног — спокойная, грозная, словно воплощение самой судьбы.

Лорд Холс не мог оторвать взгляда от этого зверя, от его необычайно синих глаз, в которых, казалось, отражался весь мир.

— Так ты и есть та самая сука, что пришла на мои земли?! — сплюнув на пол, рявкнул Аджерхан.

— Твои земли? — тихо переспросила Повелительница, и её голос, спокойный и ровный, словно струя воды, скользнул по залу, остужая ярость. — Кажется, ты что‑то путаешь. Иррилия никогда не принадлежала тебе.

Этот голос вдруг показался Холсу странно знакомым. Он оторвал взгляд от волчицы и посмотрел на женщину. Из‑за удара по голове перед глазами всё плыло, но этого было недостаточно, чтобы не узнать её. Причудливая одежда, повзрослевшие черты — но белые волосы, синие глаза, этот взгляд… Он узнал её. Не мог не узнать.

— Трианна… — едва слышно выдохнул он, и самообладание, которое он так старательно удерживал, рассыпалось, как песок сквозь пальцы.

Повелительница повернула голову в его сторону. На губах её застыла жёсткая усмешка, а в глазах был лёд, холодный и непроницаемый.

— Ты всегда был сообразительным. Вот за это отец тебя и ценил, — сказала она.

— Но… как? — так же тихо спросил лорд, не в силах поверить.

Аджерхан хмуро переводил взгляд с одного на другого, не понимая, что происходит.

— Ты знаешь её? — бросил он Холсу.

Повелительница снова повернулась к нему.

— Давно не виделись, Аджерхан.

Вождь всё ещё не понимал, что творится. Откуда она знает Холса? Почему лорд смотрит на неё так, будто увидел призрак? Как он назвал её — Трианна? Что‑то знакомое царапнуло память. Он всмотрелся в её лицо, и тревожная догадка обожгла сознание.

— Ты? — не веря, выдохнул он. — Принцесса?

— Вспомнил наконец? — хмыкнула Анна и провела ладонью по голове волчицы, которая доверчиво подсунула нос под её руку.

— Ты ведь сдохла. Я сам видел…

— Видел что? — резко перебила его Анна.

— Доказательство…

— Это? — Повелительница подняла медальон — тот самый, что когда‑то подарил дочери король Рейнвардж. Тот самый, который сняли с трупа незнакомой девушки и который Аджерхан когда‑то вручил своей старшей дочери.

— Даже не поинтересуешься, что с твоей дочерью? — с насмешливой горечью спросила Анна. — Вкус на подарки детям у тебя, скажем так, своеобразный.

— Ты… должна была сдохнуть! — снова взвыл Аджерхан, и в этом крике была не только ярость, но и страх перед чем‑то неизбежным.

— Хочешь узнать, как я выжила? — Анна прищурилась, и взгляд её стал острым, как клинок. — Я выжила только благодаря вам. Каждую ночь, засыпая, я обещала себе, что завтра непременно выживу и стану ещё на шаг ближе к тем, кто убил мою семью, кто уничтожил мой дом. Только благодаря вам я стала той, кем сейчас являюсь.

— Трианна… — снова прошептал Холс, словно это имя было ключом к чему‑то давно забытому.

— Ты всё равно проиграла, — прошипел Аджерхан, цепляясь за последнюю иллюзию победы.

— Всё ещё надеетесь, что Лиффинстен придёт на выручку? — горький смешок сорвался с губ Анны. — Идиоты. Вы оба. Один доверился жадному корольку, второй оказался настолько слеп, что даже не понял, что его используют. А в итоге оба стали лишь игрушками для забавы Лиффинстена.

— Что ты несёшь?! — зарычал Аджерхан.

— А ты и правда думал, что являешься полноценным хозяином Иррилии? — обратилась Анна к вождю, а затем скользнула взглядом по Холсу. — Лорд Холс, актёрского мастерства вам не занимать. Примите моё искреннее восхищение.

— Хватит нести бред, тупая стерва! — не унимался Аджерхан, голос его срывался от бессильной ярости.

— Нина, — позвала Повелительница.

Её советница тут же подошла и передала ей стопку документов. Анна взяла их и резким, отточенным движением швырнула прямо перед Аджерханом. Бумаги рассыпались по полу, словно приговор, написанный чёрными буквами на белом фоне.

— Мне не нужны эти… — начал было Аджерхан, но не успел договорить.

— Закрой пасть! — рявкнула Анна, и голос её ударил, как хлыст. Вождь замолчал — не от страха, а от внезапной, оглушающей силы, что в ней вспыхнула.

Она шагнула вперёд, и в этом движении не было ни суеты, ни показной угрозы — только холодная, отточенная решимость.

— Эти документы — доказательство того, что все земли Иррилии принадлежат Гентеру Холсу. А он, в свою очередь, собирался передать их королю Григориану Лиффинстену.

— Что за бред?! — взорвался Аджерхан. — Я убил короля! Иррилия моя — по праву сильнейшего!

— По праву сильнейшего?.. — тихо переспросила Анна, и в этой тишине прозвучало нечто куда более страшное, чем любой крик.

Тавер стоял рядом, готовый в любой миг броситься на защиту Повелительницы. Его рука уже лежала на рукояти меча, мышцы были напряжены, взгляд не отрывался от Аджерхана. Но он оказался совершенно не готов к тому, что произойдёт дальше.

Анна молнией метнулась вперёд — так стремительно, что даже Тавер не успел среагировать. Одним резким движением она выхватила из его ножен кинжал. В следующий миг лезвие прижалось к горлу Аджерхана, а вторая рука железной хваткой вцепилась в его волосы, заставляя запрокинуть голову.

— По праву сильнейшего я могу убить тебя прямо сейчас, — прошипела она, и каждое слово падало, как капля расплавленного свинца. — По праву сильнейшего могу перерезать тебе глотку за то, что ты убил моего отца и мать. По этому же праву я вырежу всю твою семью, чтобы в этом мире не осталось ни капли твоей гнилой, проклятой крови.

Казалось, сама тишина в зале затаила дыхание. Даже тени на стенах будто застыли.

Но вопреки всему Аджерхан вдруг рассмеялся — громко, хрипло, с какой‑то безумной, торжествующей нотой. Люди Анны скривились, не пытаясь скрыть презрения. Их лица стали жёсткими, каменными.

— Помнишь, когда я взял тебя прямо здесь, ты ревела и утирала собственные слёзы? Твой благородный папочка бросился на помощь любимой дочурке, а тот щенок… он тоже что‑то пытался сделать. Было так приятно смотреть, как они захлёбывались собственной кровью. Если бы ты тогда вела себя так же, как сейчас, всё было бы куда интереснее, — широко ухмыляясь, проговорил Аджерхан, и его глаза горели каким‑то диким, почти животным восторгом.

Слова ударили по залу, как ядовитый туман. Лица варгалов исказились от омерзения — они, видевшие в годы правления Агура Кровавого столько жестокости, что, казалось, уже ничему не могли удивляться, сейчас чувствовали, как внутри всё сжимается от гадливости. Но следом пришло и другое чувство — странное, сильное, почти священное уважение. Они смотрели на Анну не как на жертву, не как на сломленную женщину, а как на ту, что прошла через ад и не сломалась, а стала только крепче. Её боль не сделала её слабее — она выковала из неё клинок.

Алая струйка крови скользнула по шее Аджерхана — тонкая, изящная, будто нарисованная кистью. Ещё одно движение, ещё одно мгновение — и он умрёт. Внутренний голос Анны кричал: «Убей!» Жажда мести билась в груди тяжёлым, пьянящим ритмом, застилая глаза красной пеленой. Рука, сжимавшая кинжал, оставалась твёрдой, дыхание стало тяжёлым, прерывистым, но не от слабости — от напряжения, от борьбы с самой собой.

— Анна! — голос Нины ворвался в этот вихрь, как холодный ветер, пробивающийся сквозь раскалённую бурю.

Повелительница резко выдохнула, словно сбрасывая с себя тяжёлую, липкую шкуру ярости. Она отступила на шаг, убирая клинок, но не опуская взгляда.

Аджерхан снова рассмеялся — этот смех звучал теперь почти жалко, как последний всплеск угасающего пламени.

— Слабачка, — выплюнул он.

— Нет, — покачала головой Анна, и в её голосе не было ни оправданий, ни злости, только спокойная, окончательная твёрдость. — Я просто не хочу становиться таким же животным, как ты. Если и казнить, то по закону.

Она повернулась к своим людям, и в этом повороте была не слабость, а сила — та, что умеет сдерживать себя.

— Заприте их в темнице, — приказала она, и голос её прозвучал ровно, без надрыва, но так, что никто не посмел бы ослушаться.

***

Едва тяжёлые двери тронного зала сомкнулись за стражей, Анна рванулась прочь, будто сама атмосфера зала стала ей невыносима — тяжёлой, пропитанной злобой и старыми призраками. Коридоры мелькали перед глазами размытыми полосами: мраморные колонны сливались с тенями, позолота казалась тусклой, почти насмешливой. Стражи, и прежде всего Тавер, инстинктивно двинулись следом, готовые защищать, оберегать, не отпускать ни на шаг.

— Не думаю, что это хорошая идея. Безопасность… — начал было Тавер, голос его звучал твёрдо, но в нём сквозила тревога.

— Я сказала — не идти за мной! Это приказ! — резко оборвала его Анна, и в этом окрике не было ни гнева, ни раздражения — только стальная, выжженная изнутри решимость.

Тавер замер. Не слова остановили его — они были привычны, как приказы в бою. Его остановил её взгляд: холодный, отстранённый, будто из него на мгновение ушла вся жизнь. Таким взглядом смотрят сквозь человека, туда, где нет ни боли, ни надежды. В тот миг Тавер как никогда пожалел, что рядом нет Чоксо. Молчаливый вакхалиец всегда чувствовал, когда Анне нужны слова, а когда — тишина. Он умел быть рядом, не нарушая границ. Тавер тихо выдохнул, почти ругнувшись про себя, и остался стоять, сжимая кулаки, пока силуэт Повелительницы не растворился в полумраке коридора.

Анна летела по дворцу, не разбирая дороги, не замечая, как каблуки отбивают неровный, сбивчивый ритм по каменным плитам. Коридоры были ей знакомы до последней трещины — и в то же время чужды, словно она шла по развалинам собственного прошлого. Когда‑то эти стены сияли позолотой, лепнина казалась воплощением изящества, а воздух пах воском и цветами. Теперь всё это поблекло, покрылось серой пылью времени, будто само здание постарело вместе с её болью. Но Анна не видела ни обветшалых узоров, ни потускневшей краски — она видела только дорогу вперёд, туда, где можно было хоть на миг остаться наедине с собой.

Ноги сами вывели её в сад. Тропинка, когда‑то аккуратно посыпанная гравием, теперь поросла травой, а мраморные плиты кое‑где сдвинулись, будто земля пыталась сбросить с себя следы былого порядка. Анна шла, не глядя, пока не добралась до беседки — вернее, до того, что от неё осталось.

Это была та самая беседка, где в детстве она пряталась от дворцовых церемоний, где мама тихо напевала им с братом старые колыбельные, а лёгкий ветер приносил запах цветущей липы. Раньше за этим местом ухаживали садовники: плющ подстригали, чтобы он не забирался слишком высоко, столик полировали, лавочки держали ровными. Теперь плющ оплёл беседку плотным, почти непроницаемым покрывалом, столик раскололся, одна из лавочек лежала перевёрнутой, будто кто‑то в спешке опрокинул её и забыл.

Анна опустилась на уцелевшую лавку, подтянула колени к груди и уронила голову. Она сидела неподвижно, словно боялась, что любое движение разобьёт ту хрупкую тишину, которая наконец‑то опустилась на неё. Внутри всё ещё гудело, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Тихие, осторожные шаги нарушили эту тишину.

— Я же сказала никому не идти за мной, — не поднимая головы, глухо произнесла Анна.

— А я и не шла за тобой. Считай, просто заблудилась, — спокойно ответила Нина.

Советница тихо обошла беседку, будто давая Анне время привыкнуть к её присутствию, и присела рядом. Анна старалась не смотреть на подругу, будто боялась, что один только взгляд разрушит её хрупкое самообладание. Они сидели так долго, в тишине, которая не давила, а, напротив, укрывала, как тёплый плащ. И в какой‑то момент первая слеза скользнула по щеке Анны — тихо, беззвучно, как капля дождя. А потом слёзы потекли быстрее, и вскоре она уже рыдала, уткнувшись в плечо Нины, выплескивая всё, что копилось годами: боль, ярость, горечь, страх, одиночество. Нина не пыталась её успокоить банальными словами, не шептала пустых обещаний. Она просто держала её, гладила по спине, позволяя выплакать эту бурю до дна.

Когда на небе зажглись первые звёзды, к беседке бесшумно подошёл Тавер. Нина подняла глаза, приложила палец к губам, прося тишины. Анна спала, уткнувшись ей в колени, и её дыхание стало ровным, спокойным — будто буря наконец выдохлась. Нина тихонько гладила её по волосам, и в её движениях было столько тихой заботы, сколько бывает только у тех, кто знает чужую боль не понаслышке.

Тавер склонил голову, не решаясь нарушить этот хрупкий покой. Нина была одной из немногих, кто знал историю Анны от начала до конца — вместе с Чоксо они хранили её секреты, её шрамы, её слабости. И именно поэтому она понимала, что сейчас Анне нужно не слово, не защита, не приказ — ей нужен был просто тихий угол, где можно перестать быть Повелительницей и снова стать просто девушкой, которой больно.

Глава 8

Любимая фаворитка короля Астарина скользнула в свои покои, и тяжёлые двери тихо сомкнулись за её спиной, отсекая гул дворца — хотя и он не мог заглушить ту бурю, что бушевала за пределами стен. Ситуация на фронте складывалась хуже некуда. Армия Аркахаллы, прежде сохранявшая зловещее спокойствие и не предпринимавшая ни шага, вдруг сорвалась с места, словно натянутая тетива, наконец отпущенная. Под началом генерала Ардэна Таджа войска двигались стремительно и уверенно, вгрызаясь всё глубже в земли Астарина и сминая его отряды, будто те были не обученными воинами, а беспомощными муравьями под сапогом великана.

Положение осложнялось ещё и тем, что Эрадас в одностороннем порядке прекратил поставки оружия. Раньше Астарин мог покрыть свои нужды самостоятельно, но теперь нехватка ощущалась не только в вооружении — иссякали и запасы продовольствия. Обещанная помощь так и не пришла, и королевство оказалось брошено один на один с надвигающейся бурей. С каждым днём новости становились всё мрачнее, словно сама судьба нарочно собирала тучи над головой Григориана.

А вместе с ними темнело и настроение короля. Его ярость становилась всё более неукротимой, и уже не один придворный пал жертвой его вспышек гнева. Лишь одной удавалось хоть ненадолго укротить этот бушующий шторм — его любимой фаворитке.

Айлин устало провела ладонью по переносице, будто пытаясь стереть не просто усталость, а саму тяжесть происходящего, и опустилась за туалетный столик. Сдерживать дурной нрав короля, который день ото дня всё сильнее терял связь с реальностью, становилось невыносимо труднее. Если бы не травы, которые она тайно подмешивала в его питьё, сама она давно могла бы оказаться среди тех, кто не пережил очередной приступ его безумия.

Девушка осторожно сняла с шеи простое на вид ожерелье — серебряная цепочка и кулон‑капелька, ничем не примечательные. «Подарок почившей матушки», — так она объясняла его происхождение всем любопытным. Но в этой скромной вещице таился её главный секрет: внутри капельки хранились те самые травы, что помогали затуманивать разум короля, сглаживать острые углы его мыслей, направлять их в нужное русло. Сегодня ей пришлось воспользоваться этим дважды — Григориан становился всё неукротимее и требовал от неё всё больше внимания, всё больше присутствия, будто только её голос мог удержать его на краю пропасти.

Сейчас король ушёл на срочное военное собрание — а значит, вернётся ещё более взвинченным, с глазами, горящими лихорадочным огнём, и с гневом, готовым обрушиться на первого, кто попадётся на пути. Айлин тихо вздохнула. Впереди её ждал тяжёлый вечер. Пожалуй, стоило заранее приготовить ещё немного заветной смеси.

Она потянулась к шкатулке, когда в дверь негромко постучали. В комнату вошла служанка — молодая, тихая, с почтительно склонённой головой.

— Леди, я принесла свежие фрукты, — произнесла она, опуская взгляд.

— Спасибо, поставь там, — мягко улыбнулась Айлин, и в этой улыбке не было ни высокомерия, ни холодности — лишь усталая благодарность.

Когда‑то, едва появившись здесь, она была для всех лишь «танцовщицей», мимолётной тенью в череде фавориток, которых король менял, как перчатки. Слуги смотрели на неё с пренебрежением, аристократы — с насмешливым любопытством: все были уверены, что она не задержится надолго. Но вопреки ожиданиям она не только удержалась — она стала той, к кому король буквально прислушивался, той, с кого сдувал пылинки, чьего слова ждал, словно глотка воды в пустыне. И тогда и слуги, и вельможи поняли: с этой женщиной лучше быть в хороших отношениях.

Служанка поставила блюдо с фруктами на столик, ещё раз поклонилась и бесшумно выскользнула за дверь.

Айлин достала из шкатулки изящный флакон — особый заказ, привезённый для возлюбленной короля из Отамморы. На первый взгляд это были обычные духи, но в хитроумной конструкции таился секрет: если повернуть горлышко особым образом, изнутри выдвигался маленький потайной флакончик, наполненный той самой травяной смесью. Быстрыми, отточенными движениями она завершила приготовления и снова надела ожерелье, будто возвращая на место невидимый щит.

Подойдя к столу, Айлин скользнула взглядом по блюду и заметила среди фруктов персики. Лёгкая усмешка тронула её губы — в этом было что‑то почти ироничное, словно сама жизнь подбрасывала ей знак: даже среди тьмы можно найти маленький, сладкий кусочек света. Но улыбка тут же погасла. У неё было новое задание — и оно не терпело ни промедления, ни слабости.

***

— Матушка, отец меня совсем не любит? — неожиданно выпалил Райан Лиффинстен, единственный принц Астарина, и в его голосе прозвучала такая хрупкая, почти беззащитная боль, что у Эриэллы сжалось сердце.

Королева подняла на сына удивлённый взгляд — и тут же постаралась скрыть смятение за мягкой улыбкой. Она взяла мальчика за руки, вглядываясь в его глаза, где дрожали невыплаканные слёзы.

— С чего ты это взял, мой дорогой? Конечно же, его величество очень любит своего сына.

— Но служанки говорят, что отец меня не любит… и поэтому не приходит, — прошептал Райан, едва сдерживая слёзы, и эти слова ударили Эриэллу куда сильнее, чем любой придворный шёпот.

Она тут же прижала сына к груди, пряча в складках платья его лицо, и метнула суровый, ледяной взгляд на няню.

— Прошу прощения, ваше величество, — низко поклонилась немолодая женщина, её плечи дрогнули от страха. — Не знаю, где его высочество мог услышать такую нелепость! Я немедленно разберусь с этим.

— Сын мой, — королева чуть отстранилась и ласково стёрла слёзы с его мягких щёчек, — не слушай никого. Ты — единственный и драгоценный ребёнок короля, его наследник. Никто и никогда не сможет тебя заменить. Просто сейчас его величество очень занят. Ты ведь знаешь, мы находимся в состоянии войны. Наша с тобой задача — молиться и верить в нашего короля.

Райан немного успокоился: не верить матери он просто не мог. Но сама Эриэлла едва сдерживала гнев. Она-то лучше всех знала, что эти слухи — не сплетни, а горькая правда. Король Григориан не просто игнорировал её, законную супругу и королеву страны, — он словно вычёркивал её из своей жизни. И к собственному сыну он не проявлял ни капли интереса. Неудивительно, что по дворцу ползли эти ядовитые шёпотки. Но что она могла сделать?

В комнату почти вбежала личная служанка королевы — её лицо было бледным, а глаза расширенными от волнения. Она торопливо подошла к госпоже и что-то зашептала ей на ухо.

— Что?! — воскликнула Эриэлла, резко вскакивая с места.

Принц удивлённо посмотрел на мать, будто не узнавая её в этой вспышке.

— Ваше высочество, поиграйте перед ужином с няней, мне нужно ненадолго отлучиться, — сказала королева, и улыбка у неё вышла дрожащей, натянутой, как струна.

Поцеловав сына в макушку и передав его няне, Эриэлла поспешила к выходу. По пути ей встречались придворные: все склоняли головы, но взгляды их были полны жалости, а едва она проходила мимо, тут же начинали шептаться. Королева не замечала ни их взглядов, ни шёпота. Она шла туда, где могла получить ответы, — в малый зал собраний.

Король находился там вместе со своими советниками. Рядом с ним, не скрывая ни наглости, ни торжества, сидела его любовница. Более того — эта дерзкая девица, ничуть не стыдясь присутствующих, устроилась прямо у него на коленях. При появлении королевы она попыталась встать, но Григориан удержал её, словно нарочно демонстрируя своё пренебрежение к жене.

Ещё одно унижение. Эриэлла молча проглотила его — она давно привыкла. Но сейчас её волновали не собственные обиды, а те слухи, что уже облетели весь дворец.

Несмотря на тяжёлую ситуацию на фронте, на нехватку припасов и вооружения, король выглядел почти счастливым — его глаза горели странным, лихорадочным огнём.

— А, королева, — бросил он, едва удостоив её взглядом. — Ты тоже пришла меня поздравить?

— Ваше величество, эти слухи…

— Думаю, надо устроить банкет, — перебил её Григориан, не давая договорить.

Один из советников неловко откашлялся:

— Я не думаю, что сейчас подходящий момент… На фронте…

— Закрой рот! — рявкнул король, и голос его прогремел, как удар хлыста. — Кто ты такой, чтобы оспаривать моё слово?!

Советник рухнул на колени, побелев от страха:

— Прошу прощения…

— Немедленно начните подготовку к банкету! У меня будет сын! — радостно воскликнул Григориан, целуя руки своей фаворитки. — Моя возлюбленная носит драгоценное дитя!

— Поздравляем, ваше величество!

— Это радостные вести!

Советники поспешно поддакивали, их голоса звучали неестественно бодро, будто они пытались заглушить собственный страх.

— Подготовьте лучшие напитки и кушанья! Пусть каждый узнает, что моя возлюбленная носит драгоценного наследника!

Пока советники суетились, исполняя эти безумные приказы, Эриэлла чувствовала, как внутри неё закипает отчаяние, смешанное с яростью.

— Драгоценное дитя? — тихо произнесла она, но голос её прозвучал в зале отчётливо, как звон разбитого стекла. Каждый замер, услышав эти слова. — Ваше величество, придите в себя! Вы хотите устроить пир, когда ваш народ страдает? Сын? Драгоценное дитя? У вас уже есть сын! Он ждёт и надеется на встречу с отцом, пока тот развлекается с танцовщицами! Хоть на минуту задумайтесь, что с вами происходит! Ребёнок, которого носит эта женщина, не может стать наследником. Он будет внебрачным ребёнком от простолюдинки! Вы…

— Заткнись! — взревел король, и от этого крика, казалось, содрогнулись стены.

Девушка, сидевшая у него на коленях, вдруг расплакалась.

— Я… королева… вы ведь тоже мать… разве можете вы… — не в силах справиться с эмоциями, она вскочила и выбежала из зала, оставив после себя звенящую, неловкую тишину.

Григориан поднялся. Его взгляд метался, как у загнанного зверя, глаза покраснели от ярости. Советники вжали головы в плечи, стараясь стать незаметными. Все понимали: сейчас разразится буря.

— Я долго терпел твоё поведение. Закрывал глаза на многое. Но не позволю оскорблять ни её, ни её дитя. Говоришь, мой сын? А мой ли он вообще? Если бы он и правда был от меня, я бы хоть что-то чувствовал, глядя на этого щенка. Но почему тогда один его вид выводит меня из себя?

— Как вы можете такое говорить… — прошептала Эриэлла, не веря собственным ушам.

Все эти годы, несмотря на кошмар их семейной жизни, она не знала других мужчин. Сколько было тех, кто предлагал ей утешение, кто хотел согреть постель одинокой королевы? Но она хранила верность супругу. Любой, кто видел принца, мог с уверенностью сказать: Райан — точная копия короля.

Когда-то, будучи юной невестой, она надеялась, что всё наладится, что муж будет добр к ней. Но время шло, а ничего не менялось. Король приходил к ней лишь затем, чтобы зачать ребёнка, и делал это ровно столько, сколько требовалось. Когда беременность наступила, эти редкие встречи прекратились вовсе. Тогда же он перестал скрывать свои похождения, и число его любовниц росло с пугающей скоростью. Её репутация рушилась на глазах, но Эриэлла всё равно терпела. Терпела ради сына, ради долга, ради призрачной надежды, что когда-нибудь он вспомнит, что у него есть семья.

Но унижать её сына она больше не позволит.

— Я требую развода, — произнесла королева громко и твёрдо, и в этом голосе не было ни мольбы, ни слёз — только сталь, выкованная годами молчания.

Присутствующие замерли, будто окаменев. Это был едва ли не первый раз, когда её величество открыто пошла против воли супруга. Все эти годы она беспрекословно следовала за ним, скрывая боль за вежливыми поклонами и тихими словами.

— Пошли все вон, — угрожающе бросил король, и в его тоне прозвучало обещание грозы, которая вот-вот обрушится на того, кто посмеет ослушаться.

Советники, словно стая вспугнутых птиц, поспешно покинули зал, стараясь не шуметь, не привлекать к себе внимания, будто даже шорох их шагов мог обернуться бедой. Единственным, кто задержался, был молодой секретарь короля — Фред Либрат, второй сын герцога Либрата. Он застыл на месте, не решаясь сделать ни шага: всем было ясно, что, оставшись наедине с королём, королева окажется в ловушке, где любая слабость станет смертным приговором.

— Я сказал всем выйти! — рявкнул Григориан, и голос его прокатился по залу, как раскат грома.

Фред вздрогнул, до белизны сжав кулаки, но так и не сдвинулся с места — будто ноги приросли к каменным плитам.

— Вы не расслышали приказа его величества? — холодно, почти безразлично произнесла королева Эриэлла, и в этом спокойствии было больше угрозы, чем в любом крике.

Секретарь склонил голову, на мгновение задержал взгляд на королеве — словно хотел передать ей без слов всё своё бессилие и отчаяние, — и вышел. Тяжёлые двери закрылись, отрезав её от хоть какого‑то подобия защиты.

Король и королева остались вдвоём. Эриэлла собрала всю свою волю в кулак, выпрямилась и смотрела, как Григориан медленно, неумолимо приближается — шаг за шагом, будто хищник, который уже знает, что жертва не сбежит.

— Повтори, пожалуйста, что ты сказала… Я, видимо, плохо расслышал, — произнёс он обманчиво мягким тоном, и от этой притворной нежности у Эриэллы по спине пробежал ледяной холод.

Сердце билось в груди так отчаянно, будто хотело вырваться наружу. Она знала, сколько жизней оборвалось по воле этого человека — и не по приказу, а по его собственному, внезапному капризу. Да, она боялась его — чего скрывать. Но страх не должен был управлять её словами.

— Я хочу развестись, — повторила она, и голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало.

Её щёку обожгло огнём. Удар был таким резким и сильным, что она не удержалась на ногах и рухнула на пол. Во рту появился металлический привкус крови.

— Это был первый и последний раз, когда ты, дрянь, посмела опозорить королевскую семью, — прошипел Григориан, и в его глазах плескалась не просто ярость — там клубилось безумие.

— Опозорить?.. — прошептала Эриэлла, прижимая дрожащую руку к горящей щеке. Её голос звучал тихо, но в нём не было ни мольбы, ни слёз — только горькая, выжженная правда. — Вы слышите себя? Вы собственными руками уже давно опозорили эту семью!

Следующий удар пришёлся в живот. Она не смогла сдержать стон, согнулась, свернувшись калачиком прямо на холодном полу, и на мгновение мир сузился до этой острой, разрывающей внутренности боли.

Григориан присел рядом. Какое‑то время он просто смотрел на неё, будто изучал, как редкий, но уже надоевший экспонат. Потом грубо схватил за подбородок, заставляя поднять лицо, встретиться с ним взглядом.

— Скажу только один раз. Если ты ещё посмеешь выставить меня дураком, я убью и тебя, и твоего щенка собственными руками, — тихо, почти буднично произнёс он, и от этого спокойствия становилось ещё страшнее.

Глядя в эти пустые, бездушные глаза, Эриэлла подумала только одно: «Сумасшедший». Перед ней был не король, не муж, не человек — перед ней был безумец, которого никто не мог остановить.

— Ах да, ваше величество, — поднимаясь, небрежно бросил Григориан, — раз уж вы плохо себя чувствуете, лучше пропустите сегодняшний банкет. Свои поздравления сможете выразить позже. Я пойду первым.

Он оставил её там, сломленную и разбитую, и вышел, будто ничего не произошло.

Эриэлла, собрав последние силы, села, упираясь трясущимися руками в холодный пол. Она сидела спиной к выходу и потому не сразу поняла, что в зал кто‑то проскользнул. Сердце на мгновение замерло, сжалось в ледяной комок: вдруг это король вернулся, чтобы закончить начатое? Она сжалась, готовясь к новым ударам, к новой вспышке боли.

Но пришедший не стал нападать. Он тихо опустился рядом.

— Ваше величество… — прошептал Фред Либрат, и голос его дрожал от волнения и бессильной ярости.

Он занял этот пост совсем недавно — сразу после того, как в очередном приступе гнева Григориан убил его предшественника. Его отец и старший брат входили в совет короля и были верными соратниками монарха. Сам Фред не разделял их взглядов, но не мог открыто противиться старшим. Он боготворил королеву, а со временем в его сердце родилось и нечто большее — чувство, которое он никогда не посмел бы произнести вслух, ведь он был на семь лет моложе её.

Сейчас, видя её такой — избитой, но всё ещё гордой, — он едва сдерживал ярость. Как может король так обращаться с женщиной, которая даже в унижении остаётся воплощением достоинства? И как он, Фред, может быть настолько бессилен, что не способен её защитить?

Он достал из кармана платок и осторожно потянулся, чтобы вытереть кровь с её разбитой губы. Но его руку резко перехватили.

Эриэлла подняла на него взгляд — в нём не было упрёка, но была такая стальная твёрдость, что он невольно отступил. Она оттолкнула его руку, поднялась, хотя ноги подкашивались, и она едва не упала.

— Ваше величество! — взволнованно воскликнул Фред, протягивая руки, чтобы поддержать её.

Она снова остановила его одним взглядом — и он послушно отступил на шаг. Сочувствие? Нет, сейчас это было бы оскорблением. Даже в крови, в синяках, едва держась на ногах, она оставалась королевой.

Пошатываясь, Эриэлла вышла из зала, держа спину прямо, будто на ней всё ещё лежала тяжесть короны.

***

Вечер окутал дворец тяжёлым, обманчиво спокойным покрывалом. И всё же в его стенах кипела жизнь — в банкетном зале гремел праздник. Новость о беременности любовницы короля была встречена аристократами с показной радостью: каждый изгиб губ, каждый восторженный возглас был не проявлением искреннего счастья, а хрупкой бронёй, призванной защитить собственную жизнь. Любое неосторожное слово, малейшее сомнение могли стоить головы — и потому улыбки сияли ярче драгоценных камней, а тосты звучали громче обычного.

А где-то в глубине дворца, в своих покоях, сидела её величество. Здесь не было ни музыки, ни звона бокалов, ни фальшивых поздравлений. Вернувшись после той роковой встречи с королём, Эриэлла отдала чёткие, холодные приказы: принца Райана немедленно отвести в его покои, не спускать с него глаз, по возможности ограничить передвижения по дворцу и любой ценой исключить встречи с отцом. Теперь, когда угроза прозвучала вслух, она не могла позволить себе ни единой ошибки.

В полумраке комнаты королева сидела у окна, глядя в бездонное небо. Ни одна свеча не горела — лишь лунный свет и россыпь звёзд освещали её лицо, придавая ему призрачную бледность. Даже сюда, сквозь толстые стены и тяжёлые портьеры, доносились отголоски веселья: раскаты смеха, звон хрусталя, гул голосов, опьяневших от вина и страха. Эти звуки казались ей насмешкой судьбы.

Когда-то, ещё в юности, когда поведение Григориана стало невыносимым, она решилась на отчаянный шаг: тайком покинула дворец и вернулась в отчий дом. Под проливным дождём, с распухшими от слёз глазами, она упала к ногам отца, умоляя расторгнуть этот брак, позволить ей вернуться. Она рассказывала ему, как несчастна, как каждый день во дворце становится для неё пыткой. Но в ответ она увидела лишь ледяной холод в его взгляде. Вместо помощи он накричал на неё и ударил по щеке. «Место королевы — это честь для тебя!» — прогремел он тогда, запрещая даже думать о разводе. Он не хотел слышать о её боли — он видел в ней лишь инструмент, скрепляющий союз двух домов.

Единственным, кто в тот дождливый день протянул ей руку, был её младший брат. Но сердце Эриэллы к тому моменту уже успело окаменеть от обиды и унижения, и она отвергла его помощь. С тех пор он раз за разом пытался достучаться до неё, но она сознательно обрубила все связи с семьёй. Даже когда отец умер, а брат стал маркизом, он не оставлял попыток хоть чем‑то облегчить её участь.

Теперь, оглядываясь назад, она всё чаще задавалась горьким вопросом: не лишила ли её гордость единственного шанса на спасение? Может, если бы она приняла тогда его руку, ей не пришлось бы столько лет терпеть этот кошмар? Но сейчас было уже поздно. По приказу Григориана её брат командовал войсками на фронте, ведя битву против Аркахаллы. Не было ли это продуманным ходом короля — убрать подальше единственного человека, который мог бы стать для неё опорой? Брат никогда не скрывал своего презрения к тому, как обращаются с его сестрой, и всё равно продолжал оплачивать бесконечные счета, которые король присылал ему. Он верил, что эти деньги хоть как‑то помогут Эриэлле и племяннику. Он даже не догадывался, что ни одна монета из этих сумм так и не дошла до них.

Королева сидела неподвижно, будто сама превратилась в изваяние. Лунный свет выхватывал из темноты тёмный, налившийся кровью синяк на её левой щеке — молчаливое свидетельство «любви» короля.

Тихий стук в дверь прозвучал в тишине, как удар молотка по стеклу. Эриэлла даже не повернула головы. Она не хотела никого видеть, не хотела ни слов утешения, ни пустых вопросов о самочувствии.

— Я же сказала не беспокоить меня, — устало, почти безжизненно отозвалась она.

Но вместо привычной служанки в комнату скользнула фигура, которую она ожидала увидеть меньше всего.

— Прошу прощения, ваше величество, но дело не терпит отлагательств, — раздался голос Айлин.

На мгновение в груди королевы вспыхнул гнев — горячий, обжигающий, готовый выплеснуться в крике. Ей хотелось, чтобы эта девушка, любимая фаворитка короля, испытала хоть малую долю той боли, что терзала её саму. Хотелось видеть её сломленной, униженной. Но пламя тут же погасло, едва она взглянула на неё. Ведь, если быть честной, Айлин никогда не делала ей зла. Она всегда держалась вежливо, никогда не шла против приказов королевы, не плела интриг у неё за спиной. Она просто была той, кого выбрал король. А корень всех её бед — не эта девушка, а сам Григориан Лиффинстен. Он был источником всех ран, всех унижений. Он — её муж и отец её ребёнка — причинил ей больше боли, чем кто‑либо другой.

Новый взрыв смеха донёсся из банкетного зала. Праздник длился уже несколько часов, и вино успело затуманить разум сильных мира сего: теперь любая нелепость казалась им поводом для веселья.

— Что же виновница торжества покинула праздник? — спросила Эриэлла без тени эмоций, будто речь шла о чём‑то совершенно незначительном.

— Официальная версия — недомогание из‑за беременности, — Айлин подошла ближе и слегка пожала плечами. — Реальная, как я уже сказала, — встреча с вами. К сожалению, за мной теперь следят куда пристальнее. Куда ни пойду — по пятам бегут няньки, словно я ребёнок, а не взрослая женщина. Уф, как же это раздражает.

Девушка встала рядом с королевой. Лунный свет, льющийся из окна, ясно очертил черты лица Эриэллы, и Айлин невольно вздохнула, заметив огромный синяк.

— Времени мало, поэтому перейду сразу к делу, — голос фаворитки вдруг стал непривычно серьёзным. От её обычной игривой улыбки не осталось и следа, и именно эта перемена заставила королеву наконец повернуться к ней.

Айлин достала из кармана конверт.

— Это послание от моей госпожи. В нём — предложение, которое, на мой взгляд, может вас заинтересовать. На вашем месте я бы не стала его отклонять.

Видя, что королева не спешит брать письмо, девушка положила его на низкий столик рядом с ней.

— Если после прочтения захотите сдать меня королю — ваше право. Но предупреждаю: я сделаю всё возможное, чтобы ни единому вашему слову не поверили. Думаю, не стоит объяснять, на чьей стороне будет его величество. Все подробности вы найдёте в письме. На этом всё.

С этими словами фаворитка направилась к двери. Уже у самого порога она остановилась и обернулась.

— Ваше величество, — тихо произнесла она, — надеюсь, что вы поймёте меня и когда‑нибудь простите.

Дверь тихо закрылась за ней, оставив королеву наедине с конвертом и звенящей тишиной.

Эриэлла взяла письмо в руки и поднялась. Несколько шагов — и она оказалась у мусорного ведра. Рука уже готова была бросить туда этот конверт, стереть с лица земли саму память о нём. Но что‑то остановило её. Любопытство? Отчаяние? Или просто усталость от бесконечной борьбы?

«Госпожа»? Кто скрывался за этим словом?

Поддавшись порыву, она разорвала печать и достала лист бумаги. Строки, выведенные твёрдой, уверенной рукой, ложились на сознание, как тяжёлые камни. Чем глубже она вчитывалась, тем сильнее ей казалось, что всё происходящее — злая, насмешливая ирония судьбы, сплетённая из предательств, надежд и отчаяния.

И вдруг тишину комнаты разорвал громкий, почти безумный смех королевы.

***

Иррилия наконец сбросила тяжкое ярмо власти Аджерхана и лорда Гентера Холса. Словно буря, прокатившаяся по королевству, смела всё, что было связано с прежними хозяевами: аристократию подвергли скрупулёзной чистке. Сторонники Холса и вакхалийцев были схвачены, их замки и земли — конфискованы. Те семьи, что предпочли затаиться, теперь следовали простой, выстраданной схеме: «Не трогайте нас — мы не тронем вас». Их молчание стало их щитом.

Но среди этого всеобщего перестроения оставались те, кто не знал, куда ступить дальше, — верные погибшей королевской семье Рейнвардж. Они сражались против узурпаторов до последнего, а теперь враг был повержен, и перед ними зияла пустота. Что сулит новая власть? Чего ждать от тех, кто пришёл под знамёнами «союзных войск»?

Именно этих людей собрал крёстный отец погибшей королевы — втайне, в полутёмной зале старого особняка, где тени казались гуще обычного. Все присутствующие были взвинчены, их тревога витала в воздухе, как запах грозы перед бурей. Никто не знал истинных намерений пришлых: армия, что ураганом прошлась по Иррилии, называла себя освободительницей, но для многих она оставалась загадкой, укутанной в шёлк громких слов.

По скудным, добытым с риском сведениям, в состав этих войск входили отряды из Сорина, Вакхалии, Фринстана, Аркахаллы и Варгалы. А вела их Повелительница Анна Баладжар, прозванная в народе Белой Волчицей. Но кто она на самом деле? Спасительница или новая тень, готовая лечь на королевство?

Споры не утихали. Голоса сталкивались, как мечи, и не находили точки соприкосновения. Одни твердили, что союзные войска — их избавление, долгожданное спасение от кошмара последних лет. Другие мрачно качали головами: «Сменили шило на мыло. Новый хозяин может оказаться хуже прежнего».

Лорд Зиретек, предводитель сопротивленческой армии Иррилии, сидел в стороне и молча наблюдал за этой бурей мнений. Когда у них был понятный враг, всё было просто: бей, защищай, не отступай. Теперь же, когда мишень исчезла, единство рассыпалось, как старый доспех с проржавевшими заклёпками. И он сам не знал, как поступить. В груди по-прежнему тлел угль вины — он так и не смог простить себе, что не спас короля.

Тогда, будучи генералом, он вместе с отрядом был отправлен на побережье — якобы для урегулирования конфликта. Но очень скоро стало ясно, что это была тщательно спланированная ловушка. В той битве он потерял большую часть своих людей, а когда, пробившись сквозь засады и болота, добрался до столицы, было уже поздно. Вакхалийцы хозяйничали повсюду, а королевская семья…

Лорд стиснул кулаки, и сердце его снова обожгло огнём воспоминаний. Среди всей этой тьмы единственным проблеском надежды стало известие, что принцесса Трианна жива. Её вместе с другими девушками везли в крепость Аджерхана. Разведка сумела выяснить маршрут, и лорд Зиретек собрал остатки своего отряда, чтобы устроить засаду. Они выбрали идеальное место — узкий перевал, где караван не смог бы ускользнуть. Затаились. Ждали.

Часы тянулись, как годы. Караван не появлялся. Сначала Зиретек подумал, что сведения оказались ложными и пленниц повезли другой дорогой. Но вернувшиеся разведчики принесли весть, от которой кровь стыла в жилах: на караван напали работорговцы.

Они поспешили к месту схватки. Перед ними открылась страшная картина: тела вакхалийских охранников и несчастных девушек, разбросанные по земле, словно сломанные куклы. Лорд приказал проверить каждого. С замиранием сердца он ждал, боясь услышать то, чего не хотел верить. И когда ему доложили, что принцессы среди мёртвых нет, в груди шевельнулась надежда.

Но она прожила недолго. Неподалёку, в лесу, нашли ещё одно тело — изуродованное до неузнаваемости. Звери будто нарочно начали с лица, стерев все черты, по которым можно было опознать человека. Узнать, кому принадлежало это тело, удалось лишь благодаря медальону с гербом королевской семьи, висевшему на шее. Сын лорда Зиретека, Войтан, который был лучшим другом принцессы, сразу узнал в нём подарок покойного короля. Трианна никогда не снимала это украшение.

Лорд Зиретек положил тяжёлую руку на плечо сына, стоявшего на коленях перед телом. В его позе не было ни рыданий, ни криков — только ледяная, выжженная тишина.

— Нужно её похоронить, — сглотнув ком в горле, тихо произнёс лорд.

— Это не она, — вдруг отозвался Войтан, и голос его прозвучал странно ровно, будто он боялся, что любое дрожание сломает его изнутри.

Лорд удивлённо посмотрел на сына. Он знал о чувствах Войтана — о том, что для юноши Трианна была не просто подругой детства, не просто сестрой по играм и шалостям. Он любил её. И потому, когда пошли слухи о помолвке Трианны с Дамиром Сойрэном, Войтан сам попросился отправиться с отцом на юг — лишь бы быть подальше от этой боли.

— Сын, я понимаю, как тебе тяжело, но доказательства… — попытался мягко возразить лорд.

— Какие доказательства? Лицо изуродовано, волосы опалены… Нельзя утверждать, что это действительно… — Войтан запнулся, не в силах выговорить её имя.

— Но кулон…

— Это…

Договорить он не успел. Прибежал дозорный, задыхаясь от быстрого бега:

— Генерал! Сюда идут вакхалийцы! Нам нужно уходить!

Они затаились, наблюдая из укрытия. Вакхалийцы пришли к тем же выводам и решили, что тело принадлежит принцессе. Забрав медальон как трофей, они ушли, оставив тело гнить в лесу.

Лорд Зиретек приказал предать несчастную земле. Похороны были скромными, почти безмолвными. Войтан не проронил ни слова, стоя над свежей насыпью. Лорд Маркус смотрел на сына и чувствовал, как бессильна любая отцовская мудрость перед такой болью.

Стоя над безымянной могилой, лорд тихо пообещал, что, когда придёт время, он устроит ей достойные похороны и поместит её в королевской гробнице — там, где ей и положено покоиться.

Глубокой ночью Войтан подошёл к отцу. В его взгляде не было ни мольбы, ни сомнений — только твёрдая решимость.

— Отец, — тихо, но твёрдо произнёс он, — я пойду в Оттамору. Я должен найти её.

Лорд тяжело вздохнул. Как объяснить сыну то, что уже казалось очевидным? Как удержать его от пути, который, скорее всего, приведёт лишь к новой боли?

— Войтан… — начал он, подбирая слова, которые не звучали бы как приказ, но и не были бы пустым утешением.

— Нет смысла меня останавливать, — перебил его юноша, и в этом голосе прозвучала взрослая твёрдость, от которой у лорда сжалось сердце. — Я сделаю всё возможное, чтобы найти её. Даже если весь мир скажет, что она мертва.

Той ночью Войтан действительно покинул отцовский стан, растворившись в густой тьме, словно тень, сорвавшаяся с камня. Лорд Зиретек вернулся в столицу — не для того, чтобы править, а чтобы наблюдать, выжидать, прислушиваться к шёпоту перемен, что полз по улицам, как туман над болотом.

Спустя время до него донеслись смутные слухи: кто‑то из богачей подкупил стражу и вывез тела королевской семьи. Кто стоял за этим, так и осталось тайной, погребённой под слоями лжи и молчания. А через два года вернулся Войтан. Его глаза потускнели от долгих дорог и бессонных ночей, но в них по‑прежнему тлел упрямый огонь. Он не нашёл ни следа принцессы — ни намёка, ни обронённого платка, ни случайного слова, что могло бы указать путь.

— Войтан, может, стоит смириться? — осторожно начал Маркус, подбирая слова так, будто шёл по тонкому льду. — Принцессы Трианны больше…

— Нет, — твёрдо, без колебаний оборвал его сын. — Я знаю, что она жива. И когда‑нибудь она вернётся. А пока я буду здесь. Буду защищать её дом.

Лорд Маркус Зиретек с горькой ясностью понял: разум сына затуманила вера, ставшая для него щитом и мечом одновременно. Но именно эта, казалось бы, безумная убеждённость давала ему силы вставать на рассвете, брать в руки клинок и вести людей в бой. Вместе они возглавили повстанческое войско и все эти годы стояли на острие борьбы с узурпатором, не давая ему окончательно затоптать надежду.

Вынырнув из тяжёлых воспоминаний, лорд Зиретек посмотрел на повзрослевшего сына. От мальчишеской неловкости не осталось и следа: перед ним стоял крепкий, закалённый в битвах мужчина. Шрамы, рассекавшие кожу, были не просто отметинами — каждая линия рассказывала свою историю, каждый шрам был страницей войны. Войтан Зиретек, прозванный «холоднокровным зверем», притягивал взгляды женщин, но его сердце, словно запертое в стальной ларце, принадлежало лишь одной — принцессе Трианне.

Краем глаза лорд уловил мимолётное движение за окном — белую тень, скользнувшую мимо, как обрывок сна. Резко повернув голову, он уже ничего не увидел. Показалось?

Дверь убежища распахнулась, впуская пожилого мужчину в сопровождении двух стражей в чёрных плащах. Их фигуры казались тяжёлыми, неподвижными, будто отлитыми из чугуна.

— Охо, приятно знать, что вы все пребываете в добром здравии, — с нарочитой бодростью произнёс старик.

— Приветствую вас, лорд Ровальд, — склонил голову Зиретек‑старший, сдержанно, без излишней теплоты.

В помещении повисла насторожённая тишина. Присутствующие косились на незнакомцев, взвешивая каждое движение. Войтан не сводил глаз со стражей: что‑то в их осанке, в том, как они стояли, не внушало доверия.

— Не желаете ли ваши спутники также представиться? — хмуро поинтересовался лорд Маркус, не скрывая недоверия.

— Ох, не волнуйтесь на этот счёт. Эти люди — мои телохранители. Старый дряблый старик вроде меня уже давно не в силах постоять за себя. Вот брат и приставил их ко мне. Правда, не пойму, какая роль им больше подходит — телохранителей или нянек, — расхохотался Ровальд, но смех его прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки.

Никто не поддержал его веселья. Старик неловко закашлялся, почесал бровь, будто пытаясь стряхнуть неловкость.

— Вы сами просили о встрече. Давайте перейдём к делу, — напомнил Маркус, возвращая разговор в нужное русло.

— Да, конечно, — не стал тянуть Ровальд. — Итак, уважаемые господа, свершилось то, чего мы ждали столько лет: узурпатор пал, Иррилия свободна. Теперь перед нами стоит главный вопрос: кто займёт трон?

— Смею не согласиться с вами, — подал голос один из повстанцев, и его слова упали в тишину, как камень в воду. — Мы до сих пор не знаем, с какими намерениями пришли сюда эти люди. Да и о самой Белой Волчице мы знаем слишком мало.

Многие закивали, соглашаясь. Но отрицать заслуги Анны Баладжар было глупо: она совершила то, что повстанцам не удавалось больше десяти лет.

— Как жаль, — покачал головой Ровальд, — а ведь именно её я хотел предложить на роль королевы. Я лично знаком с ней и уверяю: более подходящей кандидатуры не сыскать.

— Нет, — резко, почти с рычанием, бросил Войтан.

Все присутствующие тут же напряглись. Они знали эту одержимость молодого Зиретека, знали, к чему может привести разговор о Трианне. Ровальд же смотрел на него с нескрываемым любопытством, будто изучал редкий экземпляр.

— Как мы можем доверять человеку, который позволил своей стране тонуть в крови семь лет? — продолжил Войтан, и голос его звенел, как натянутая струна.

— Я понимаю ваши чувства, но…

— Понимаете? — голос Войтана взлетел, разбивая тишину. — Да ни черта вы не понимаете! Не вы здесь проливали кровь, не вы теряли друзей, не вы смотрели, как рушится всё, что было дорого!

— Войтан! — повысил голос лорд Маркус. — Не забывай, что именно благодаря помощи лорда Ровальда мы смогли продержаться так долго.

И это была правда. После пяти неудачных попыток переломить ход войны Ровальд покинул ряды повстанцев и уехал к брату, но не отвернулся от страны. Он снабжал их оружием, продовольствием, деньгами — и делал это тихо, без фанфар, зная, что любая огласка может стоить ему головы.

— Я понимаю, что все вы переживаете за будущее нашей страны, — мягко продолжил Ровальд, словно не замечая яростного взгляда Войтана. — Мы столько лет сражались, теряли близких, проливали кровь. И вот, получив желаемое, теперь не знаем, что делать дальше.

«Получив в руки желанную игрушку, не знают, как с ней играть», — именно так сказала Повелительница Ровальду. Именно по её указке он устроил эту встречу. Истинной целью было не предложить кандидатуру, а понять, как повстанцы относятся к новой власти. Анне Баладжар нужно было знать, кому можно доверять, а кого лучше держать на расстоянии вытянутой руки. Впереди лежала огромная работа — восстановить государство, расколотое годами тирании.

— Поэтому я повторю свой вопрос: кого вы хотите видеть во главе Иррилии? — настойчиво спросил старик.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный. Повстанцы переглядывались, бросали опасливые взгляды на Войтана. Сам он, не отрываясь, изучал стражей Ровальда. Ему казалось, что один из них смотрит прямо на него, но из‑за глубоких капюшонов разглядеть глаза было невозможно.

— Только благодаря Белой Волчице Иррилия избавилась от такой гнили, как Аджерхан и Холс, — упорствовал Ровальд. — Даже сейчас она не сидит сложа руки: выслеживает и уничтожает их приспешников. Думаю, это одна из причин, по которым мы можем спокойно передать ей трон.

Постепенно в комнате начали звучать одобрительные голоса. Люди, уставшие от неопределённости, цеплялись за любую ясность, даже если она была покрыта пылью сомнений. Зиретек‑старший видел, как чаша весов склоняется в сторону Ровальда, и понимал: если не вмешаться, решение будет принято без учёта самых глубоких страхов и надежд.

— Всё это правда, — согласился Маркус, стараясь говорить ровно, чтобы голос не выдал его тревоги. — Но остаётся главный вопрос: зачем ей всё это? Зачем она так старается? Ведь можно было просто поставить всех на место и править железной рукой.

Снова послышались согласные голоса. Войтан смотрел на них с горечью, думая, что эти люди похожи на стадо баранов: куда ткнут — туда и пойдут. От этой покорности становилось тошно.

— Да какая разница? — наконец не выдержал кто‑то, всплеснув руками. — Если она делает то, что нужно нам, значит, она на нашей стороне!

Громкий, резкий стук разорвал воздух. Войтан, не в силах сдержать ярость, ударил кулаком по дверце шкафчика — дерево треснуло, щепки разлетелись по полу. Лорд Маркус устало прикрыл глаза ладонью и покачал головой. Он знал, что последует дальше, и уже был готов к этому шторму.

— Трон Иррилии может занять лишь потомок королевского рода Рейнвардж, — твёрдо, чеканя каждое слово, произнёс Войтан, и голос его прозвучал в комнате, как удар молота по наковальне. — Единственным уцелевшим его потомком является принцесса Трианна Аурелия Рейнвардж. Только она, и никто другой, вправе занять пустующий трон.

— Опять за своё…

— Сколько можно твердить одно и то же?

— Безумец…

Отовсюду доносились приглушённые голоса, в которых смешались усталость, раздражение и даже жалость. Но Войтан не дрогнул. Он стоял, прямой и неподвижный, словно высеченный из камня, и в его глазах не было ни тени сомнения.

— Сын, — поднялся со своего места лорд Маркус, и в его голосе слышалась не властность, а глубокая, выстраданная печаль, — я долго закрывал на это глаза. Я чтил королевский род, был ему верен до последнего вздоха. Но время не стоит на месте. Прошло слишком много лет. Пора принять правду: принцесса…

— Замолчи! — резко оборвал его Войтан, и в этом крике прозвучала не просто дерзость, а боль, которая копилась годами, разъедая душу, как едкая соль. — Не смей говорить так о ней!

Присутствующие переглянулись, глядя на молодого воина с той особой смесью жалости и неловкости, которую испытывают люди перед чужой непоколебимой верой. Пусть они считали его одержимым, пусть шептались за спиной — он не собирался отрекаться от своих слов. До последнего удара сердца он будет стоять на этом. Иначе зачем судьба раз за разом вырывала его из лап смерти? Сколько раз он оказывался на волоске от гибели, и всякий раз неведомая сила давала ему ещё один шанс — шанс, который он должен был использовать.

Чтобы не сорваться и не наговорить того, о чём потом придётся жалеть, Войтан резко развернулся и направился к выходу. Эти люди, эти пустые споры были ему невыносимы. У самых дверей его настиг тихий, но отчётливый женский голос:

— Войтан…

Он замер, будто в грудь ему вонзили ледяной клинок. Неужели это лишь игра уставшего разума? Войтан медленно обернулся. В комнате повисла звенящая тишина. Все взгляды, включая взгляд его отца, были устремлены на одного из «стражей» Ровальда. Сам лорд Ровальд сидел с видом человека, который только что стал свидетелем редкого и долгожданного чуда — спокойный, чуть ли не торжествующий.

— Мой храбрый рыцарь Тан, — снова прозвучал голос, и на этот раз в нём послышалась едва уловимая улыбка.

Тот самый «страж», что казался ниже своего напарника, медленно откинул капюшон. Волосы цвета лунного света рассыпались по плечам, обрамляя лицо, черты которого были до боли знакомы. В синих глазах, чуть потемневших от пережитого, блестели слёзы. Да, она стала старше, в уголках глаз появились тонкие морщинки, но это была она — та самая девочка, что когда-то дёргала его за косу и смеялась над его неуклюжими попытками казаться взрослым.

— Трианна?.. — хрипло, едва слышно выдохнул Войтан, будто само это имя обжигало горло.

Девушка не ответила словами — она просто кивнула, не отрывая взгляда от его лица, словно пыталась запомнить каждую чёрточку, впитать в себя этот миг, чтобы потом, в тёмные часы, возвращаться к нему в памяти.

Войтан сделал шаг вперёд, потом ещё один. Всё вокруг — эти стены, эти люди, этот тяжёлый воздух, пропитанный недоверием и усталостью, — рассыпалось, теряло значение. Не веря в происходящее, он протянул дрожащую руку и осторожно, почти благоговейно коснулся её щеки.

— Это правда ты, принцесса? — по его щеке скользнула одинокая слеза, которую он даже не попытался стереть.

— Дурак, — тихо, но с той самой детской интонацией, от которой у него всегда сжималось сердце, улыбнулась она, — так и не научился правильно ко мне обращаться?

— Не может быть… — прошептал лорд Маркус Зиретек, и в его голосе прозвучало изумление человека, которому внезапно открылась истина, которую он столько лет отказывался видеть. Неужели всё это время его сын был прав?

Внезапно за дверью раздался странный, тревожный шум — скрежет металла, чьи-то приглушённые крики, топот ног. Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался вихрь ослепительно‑белого меха и ярости. Это была Луна — огромный белоснежный зверь, который метнулся прямо к Трианне. Мужчины вскочили, хватаясь за оружие, готовые защищать принцессу любой ценой. Войтан рванулся вперёд, чтобы закрыть её собой, но она мягко, но решительно остановила его жестом.

Белая Волчица замерла рядом с девушкой, скаля зубы на всех присутствующих, будто бросая вызов любому, кто посмеет приблизиться. Вслед за ней в комнату влетел молодой мужчина. Второй «страж» тоже скинул капюшон.

— Тебе вообще ничего нельзя доверить, Гулан, — устало вздохнул он.

— Прошу прощения, светлейшая, я не смог её удержать, — покаянно опустил голову Гулан.

Появление зверя лишь усилило смятение. Все знали, что Луна принадлежит Повелительнице. Но что всё это значило? Почему зверь рвался именно к Трианне?

— Луна, сидеть, — спокойно, без тени волнения приказала девушка, и зверь тут же послушно опустился на пол, перестав скалиться, но не сводя настороженного взгляда с комнаты.

— Кхм‑кхм, — прокашлялся лорд Ровальд, привлекая к себе внимание. — Позвольте представить: Повелительница Аркахаллы, тагир Варгалы, Анна Баладжар, Белая Волчица. И… потерянная принцесса Иррилии — Трианна Аурелия Рейнвардж.

Первым опустился на колено лорд Маркус Зиретек. Один за другим, словно волна, за ним последовали и остальные. Войтан застыл, оглушённый, не в силах пошевелиться. Он вздрогнул, когда девичья ладонь осторожно коснулась его щеки.

— Я вернулась, Тан, — тихо сказала она, и в этих простых словах прозвучало столько всего: и обещание, и извинение, и клятва.

— Как… ваше высочество?.. — начал было Маркус, но тут же осёкся.

— Оставим эти пустые формальности, — твёрдо произнесла Анна, уже не та девочка, которую помнили эти люди, а взрослая, закалённая властью и испытаниями правительница. От неё веяло такой силой, что даже воздух в комнате словно стал плотнее, тяжелее. — Нам предстоит много работы, господа.

Лорд Ровальд едва заметно улыбнулся в бороду. Он явно наслаждался этой сценой, этим мгновением, ради которого, возможно, и жил все эти годы. Если бы почившая королева могла видеть свою дочь сейчас…

Повелительница прошла вглубь кабинета и уверенно заняла место хозяина, которое Маркус поспешно уступил ей. Тавер, как всегда, замер за её плечом, словно тень, готовая в любой момент стать клинком. Луна устроилась у ног своей госпожи. Пребывающий в замешательстве из‑за своей оплошности Гулан замер у двери, стараясь стать как можно незаметнее.

Миг откровения и нежности растаял, уступив место суровой реальности. Даже Анне было немного стыдно за то, что она поддалась эмоциям и раскрыла свою личность раньше времени. Но раз уж судьба распорядилась именно так, оставалось только двигаться дальше.

— Итак, — начала она ровным, властным голосом, в котором не осталось и следа от прежней мягкости, — главная угроза в лице Аджерхана и лорда Холса устранена. Мои люди проводят чистки не только в столице, но и по всей стране. Однако работы ещё непочатый край.

Она замолчала, давая присутствующим время осознать услышанное. Но мужчины всё ещё пребывали в смятении: им никак не удавалось примирить в сознании образ той маленькой принцессы, которую они помнили, с этой уверенной, властной женщиной, перед которой невольно хотелось склонить голову.

— Мне известно, что на протяжении всех этих лет вы вели борьбу против узурпатора, — продолжила Анна. — Лорд Маркус, вы являетесь руководителем повстанцев?

— Ну, вообще‑то…

— Это я, — твёрдо перебил отца Войтан, выпрямляясь и глядя прямо на неё.

Анна перевела взгляд на друга детства. В её глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти незаметное, но тут же скрылось за маской деловой собранности. Сердце Войтана гулко забилось в груди, отдаваясь в висках тяжёлым ритмом.

— Хорошо, — кивнула она. — Завтра жду вас обоих во дворце. Мне нужен подробный отчёт: что вы сделали, что узнали, о чём думали. Каждая деталь, даже самая незначительная, может оказаться важной.

— Будет сделано, ваше… — начал было Маркус.

— Вы обращаетесь к Повелительнице Аркахаллы, — тут же поправил его Тавер, не меняя бесстрастного выражения лица. — Обращение «ваше высочество» в данном случае неуместно. Впредь используйте более подходящие формы: «светлейшая госпожа», «Повелительница».

Анна бросила на телохранителя короткий взгляд, но ничего не сказала. Ей и самой было не слишком приятно это напоминание, но Тавер был прав — нужно было привыкать к новому порядку вещей.

— Прошу прощения, светлейшая Повелительница, — тут же склонил голову Маркус.

— На этом закончим встречу, — объявила Анна. — Жду вас завтра. И прошу: не распространяйтесь о моей личности. О своём возвращении я объявлю сама, когда наступит подходящий момент.

Повелительница поднялась, и все мужчины тут же последовали её примеру. Накинув капюшон, она направилась к выходу. Проходя мимо Войтана, она на мгновение замедлила шаг. Он не выдержал и неожиданно схватил её за руку, останавливая.

— Трианна? — тихо позвал он, и в этом единственном слове прозвучали все годы разлуки, все бессонные ночи, все молитвы, которые он шептал в темноте.

Луна, замершая рядом, предупреждающе зарычала, обнажая клыки. Тавер тут же шагнул вперёд, перехватывая руку Войтана и сжимая её с холодной, расчётливой силой.

— Тавер, не надо, — спокойно сказала Анна, не оборачиваясь полностью, но глядя на друга из‑под полуопущенных ресниц. — Тан, прости, но не сейчас. У нас слишком мало времени, и слишком много дел.

Войтан, собрав всю свою волю в кулак, медленно отпустил её руку и отступил на шаг. В его глазах читалась боль, но в них не было обиды — только понимание и готовность ждать. Даже если ждать придётся ещё тысячу дней.

***

На следующий день Маркус и Войтан Зиретек, как и было велено, прибыли в королевский дворец. Войтан не сомкнул глаз ни на минуту: ему казалось, что стоит лишь поддаться усталости, опустить веки — и, проснувшись, он обнаружит, что всё случившееся было лишь призрачным сном, горькой игрой измученного разума. Снова и снова он прокручивал в памяти ту невероятную встречу, словно проверял её на прочность, боясь, что она рассыплется от одного неверного движения мысли. Надежда, из‑за которой столько лет над ним смеялись, называли безумцем, наконец перестала быть пустым звуком.

Он гнал коня во весь опор, будто стремился обогнать само время, лишь бы не опоздать ни на мгновение. В итоге едва не обогнал даже воина, приставленного сопровождать их от ворот до зала. Но когда они наконец вошли в помещение, сердце Войтана сжалось от горького разочарования. Он надеялся, что разговор будет почти приватным, а вместо этого увидел перед собой целую толпу. По первому взгляду становилось ясно — это воины. Они хмуро косились на вновь прибывших и тихо переговаривались на незнакомом наречии, и от этого взгляда по коже бежали холодные мурашки.

Вместе с остальными они замерли в ожидании Повелительницы. Ждать пришлось недолго. Вскоре она появилась — в сопровождении телохранителя и советницы. Как только Анна переступила порог, все присутствующие опустились на колени. Маркус и Войтан неловко замерли, не зная, как поступить: последовать общему примеру или ограничиться сдержанным поклоном. Но, как оказалось, на их замешательство никто не обратил особого внимания.

Войтан не сводил глаз с Трианны. Ему хотелось шагнуть вперёд, схватить её за руку, окликнуть по имени — так, как он делал в детстве, когда они вместе убегали от дворцовой строгости. Но он сдерживал себя, понимая, что теперь перед ним не та девочка, а правительница, чья тень накрывала целые королевства.

— Оставим формальности, — коротко бросила Анна, проходя к своему месту с той спокойной уверенностью, которая приходит лишь к тем, кто не раз стоял на краю пропасти и не отступил. — Сегодня к нам присоединились лидеры повстанческого сопротивления — Маркус и Войтан Зиретек. Суршей, — обратилась она к одному из своих людей, — работай с ними.

— Понял, светлейшая, — склонил голову мужчина.

Этот человек был ей по душе: трудолюбивый, сообразительный, исполнительный. Он был одним из учеников Дэниза Вейшада, и командир «Золотого отряда» специально отправил его сюда. «Не гоже ей оставаться без должного присмотра», — так он выразился.

— В скором времени к нам также прибудут его величество Эдир Сойрэн, её высочество Маолан Каристан и вождь Даржанхан. Их армии уже движутся в нашу сторону, — продолжила Повелительница ровным, уверенным тоном, в котором не было ни капли бравады, лишь холодная ясность. — А теперь приступим к делу.

И время потекло стремительно, словно река в паводок: обсуждения, споры, уточнения, планы. Наблюдая за Анной в работе, Маркус Зиретек ловил себя на мысли, что отдал бы многое, лишь бы король и королева Рейнвардж могли увидеть свою дочь сейчас. Та девочка, что исчезла, потеряв всю семью, вернулась совсем другой — самой могущественной женщиной на материке. Правителем, которого боялись и уважали, перед которым склонялись даже самые гордые из вождей.

А в голове Войтана царил хаос. Все мысли, все чувства стягивались в одну точку — к Трианне. Он смотрел на неё горящим, почти одержимым взглядом, не в силах отвести глаза, не в силах заставить себя думать о чём‑то другом.

Этот взгляд не укрылся от внимательной Нины. Ещё вчера Тавер вскользь рассказал ей о том, как встретились старые друзья детства, и, как ни странно, она была с ним полностью согласна: Войтан смотрел на Анну вовсе не как на подругу юности. Нина и Тавер были близкими друзьями Ардэна, и потому к любому, кто мог нарушить хрупкий баланс в жизни их госпожи, относились с настороженностью.

Когда собрание подошло к концу, Маркуса увлёк за собой командир Суршей. Уходя, лорд бросил короткий взгляд на сына, который будто застыл на месте. Войтан, казалось, даже не заметил, что все уже разошлись. Его взгляд по‑прежнему был прикован к Повелительнице, которая о чём‑то тихо говорила со своей советницей. Маркус грустно улыбнулся. Его сын столько лет жил одной верой — в то, что принцесса жива. И вот она вернулась. Но Маркус, в отличие от Войтана, ясно видел другую правду: перед ними была не та Трианна, которую они помнили. Это была Анна Баладжар, Повелительница Аркахаллы — женщина, покорившая материк. И ему было горько от того, что у него не хватило смелости сказать об этом сыну. Пусть Войтан поймёт сам, а он, Маркус, будет рядом, чтобы поддержать, когда придёт время.

***

— Трианна?

Повелительница обернулась, только сейчас осознав, что в зале остались лишь четверо. Её друг детства замер перед ней, словно боясь нарушить хрупкую тишину.

— Нина, Тавер, вы можете идти, — спокойно произнесла Анна.

Но ни советница, ни телохранитель даже не шелохнулись. Оба смотрели на Войтана с неприкрытой насторожённостью, будто ожидали, что он вот‑вот сделает что‑то непоправимое. Анна приподняла бровь, переводя взгляд с одного на другого.

— Лорд Зиретек, верно? — первой заговорила Нина, её голос звучал твёрдо и чуть насмешливо.

Войтан ещё несколько мгновений смотрел на Анну, потом, будто выныривая из глубокого сна, моргнул и обернулся к советнице.

— Будем считать, что это был ответ, — сухо заключила Нина. — Вам уже объясняли, как следует обращаться к Повелительнице. Не стоит позволять себе фамильярность. Держите дистанцию.

— Нина, в этом нет необходимости, — устало покачала головой Анна. — Мы с Войтаном росли вместе. Он мой дорогой друг.

Советница окинула мужчину пристальным взглядом и хмыкнула, скрестив руки на груди.

— Знаем мы таких друзей, — пробормотала она на аркахаллонском. — Очнись, дорогая. Он буквально пожирает тебя глазами. Для него ты явно больше, чем «друг».

— Что за нелепость, — фыркнула Анна, тоже перейдя на другой язык. — Мы вместе воровали пирожки с кухни и вместе получали за это нагоняй. Мы не виделись больше десяти лет. Нет ничего странного в том, что нам хочется просто поговорить.

— Почему именно в такие моменты ты резко теряешь всякую проницательность? — возвела глаза к потолку Нина.

— Ты преувеличиваешь, — отмахнулась Анна.

— Не хотелось бы вмешиваться, но в этом вопросе я полностью солидарен с советницей, — негромко, но твёрдо вставил Тавер.

— И ты туда же? — голос Анны дрогнул от раздражения. — Это даже не смешно.

— Нам всем будет не до смеха, если Ардэн узнает об этом, — стояла на своём Нина.

— Довольно, — резко оборвала их Анна, и в её голосе прозвучала та самая сталь, за которую её и боялись враги. — Вы перешли черту. Оставьте нас одних.

Но даже теперь, несмотря на явное недовольство Повелительницы, ни Тавер, ни Нина не сдвинулись с места. Анна вспыхнула от гнева — яркого, обжигающего.

— Раз так, тогда уйдём мы, — холодно произнесла она. — А вы оставайтесь.

Упоминание Ардэна ударило по Анне, словно резкий порыв ледяного ветра. Она резко развернулась и почти метнулась к выходу, на ходу схватив Войтана за руку. Старый друг всё это время стоял в стороне, молча наблюдая за перепалкой, смысла которой не понимал — язык собеседников был ему незнаком. Но общий тон он уловил безошибочно: эти двое явно были настроены против него. И потому, когда Повелительница потянула его за собой, он не сдержал мальчишеской усмешки — лёгкой, дерзкой, будто бросающей вызов.

Анна вела его по дворцовым коридорам, не произнося ни слова. Войтан оглядывался по сторонам: по приказу Повелительницы слуги наводили здесь порядок. Они оттирали стены, отмывали полы, начищали до блеска бронзовые ручки и карнизы — словно стирали с дворца саму память о вакхалийцах, вытравливали их след, будто пятно, въевшееся в камень.

В конце концов они оказались на заднем дворе, рядом с конюшнями. Но Анна не остановилась — она продолжала идти вперёд, по узкой тропинке, терявшейся среди зарослей.

— Трианна? — позвал её Войтан, голос его прозвучал чуть растерянно. — Куда мы идём?

Повелительница замерла и огляделась. Дворец давил на неё, сжимал грудь невидимыми обручами. Именно поэтому при любой возможности она стремилась вырваться на воздух, чаще всего — в сад, где тишина была настоящей, а не натянутой, как струна.

— Трианна? — снова позвал он.

— Анна, — поправила она, оборачиваясь, и в этом жесте было что-то окончательное, словно она ставила черту между прошлым и настоящим. — Теперь меня зовут так.

— Анна, — послушно повторил Войтан и замолчал, будто пробуя имя на вкус, привыкая к нему.

Анна всмотрелась в него, словно пыталась разглядеть сквозь годы разлуки того самого мальчишку, с которым когда‑то убегал от няни. Но время изменило не только её. От прежней улыбки почти ничего не осталось — теперь на лбу Войтана залегли глубокие морщины, будто он слишком часто хмурился, а шрамы на лице и шее рассказывали о битвах, в которых ему довелось выжить. Анна сама не заметила, как снова ушла в свои мысли, и Войтану пришлось несколько раз окликнуть её по имени, чтобы вернуть из этого безмолвного путешествия.

— Прости, — взволнованно выдохнула она, покачав головой, и снова огляделась вокруг, будто ища опору в знакомых очертаниях сада. — Помнишь, как мы здесь прятались от няни?

— Ты тогда зацепилась платьем за забор, порвала его и разревелась, — с тёплой улыбкой вспомнил Войтан.

— А ты, пытаясь меня утешить, отдал мне свой леденец.

— Последний, между прочим, — наигранно возмутился он, и в этом ворчливом тоне проскользнула та самая детская обида, которую Анна так хорошо помнила.

Анна рассмеялась — и этот смех, лёгкий, почти забытый, музыкой отозвался в груди Войтана. На мгновение всё вокруг будто стало проще, светлее. Они медленно пошли дальше по тропинке, теперь уже рядом, рука об руку, словно возвращая себе кусочек утраченного времени.

— Кажется, твоим людям я не нравлюсь, — негромко заметил Войтан. В его голосе не было обиды — скорее, спокойное признание факта.

Ему хотелось спросить о многом: где она была все эти годы, что пережила, как сумела не сломаться. Но каждый раз, когда он собирался задать вопрос, в горле вставал тяжёлый ком, и слова рассыпались, не успев родиться.

— Не стоит обижаться на них, — мягко сказала Анна, будто не замечая этой заминки. — Они просто беспокоятся обо мне. Они были рядом на протяжении всего пути. Мы вместе прошли через столько тягот, что и вспоминать не хочется. Если бы не их поддержка, я бы давно сломалась.

Войтан вдруг остановился. Анна сделала ещё несколько шагов вперёд и только потом поняла, что друг отстал. Она удивлённо обернулась.

— Прости, — неожиданно тихо произнёс он.

— Что? — не поняла она.

— Прости, что в нужный момент меня не оказалось рядом, — повторил он, глядя ей прямо в глаза, будто хотел, чтобы она увидела всю глубину этой вины. — Прости, что, когда пришла беда, ты осталась совсем одна. Если бы я был рядом, тогда…

Улыбка сползла с лица Анны. Она снова отвернулась, устремив взгляд вдаль, туда, где небо сливалось с линией леса. В этом жесте было столько невысказанного, что сердце Войтана болезненно сжалось.

— Ты как никто другой знаешь, что отец с самого детства готовил меня пусть не как наследницу, но как своего верного помощника и советника, — начала она ровным, чуть отстранённым голосом, будто читала давно выученный урок. — Даже после рождения брата он, вопреки просьбам многих, не прекратил эти уроки. Однажды, во время одного из них, он поделился со мной мудростью, которую я по-настоящему поняла только сейчас: в истории нет слова «если». Всё уже произошло. Мы пережили это и должны идти дальше.

— Но что ты пережила? — не выдержал Войтан. — Мы хотели спасти тебя, но нашли лишь трупы. На одном из них был твой медальон. Поэтому все решили, что ты… Но я верил! Я искал тебя, а когда так и не смог найти, пришёл сюда, надеясь, что однажды ты вернёшься. И вот этот день настал…

Анна грустно усмехнулась, будто её забавляла эта упрямая, неугасающая вера.

— Тан, ты совсем не изменился, — покачала она головой. — Всё так же не хочешь слышать того, что говорят. Я же сказала: всё осталось позади. И хорошее, и плохое — всё прошло. Но именно благодаря этому мы стали теми, кем являемся сейчас.

Да, это действительно была уже не та Трианна. Его Трианна была нежной, ранимой, её можно было обидеть одним неосторожным словом. А эту женщину, казалось, невозможно было сломить — она стояла перед ним, прямая, собранная, словно выкованная из стали.

— И всё же есть то, что я никогда не хотел бы забывать, — решительно произнёс Войтан.

Анна склонила голову к плечу, ожидая, что он скажет дальше. Ветер играл её волосами, а в глазах, этих нереально синих, глубоких, сейчас читалась не детская искра, а холодный, спокойный свет. На мгновение Войтан снова вернулся в прошлое: тогда эти глаза сверкали, как звёзды. Теперь они холодили, словно лёд.

— Я… — начал он и коснулся рукой её щеки, будто хотел убедиться, что она настоящая, не видение.

Но их разговор оборвался внезапно. Из тени деревьев бесшумно появилась Луна. Волчица встала между ними, глухо порыкивая на Войтана. Для неё он был чужим, а значит — потенциальной угрозой. Анне даже показалось, что Луна нарочно не даёт ему приблизиться.

— Луна, что с тобой? — удивилась Повелительница, не узнавая привычной мягкости в поведении любимицы.

— Анна! Вот ты где! — со стороны дворца к ним уже спешили Нина и Тавер.

— Смею заметить, светлейшая, уходить без телохранителя — не лучшая идея, — хмуро бросил Тавер, будто сдерживая раздражение.

Они с Ниной по-прежнему бросали на Войтана неприязненные взгляды, даже не пытаясь их скрыть. И он, конечно, всё замечал.

— Что случилось? — спросила Анна у Нины.

— Пришло письмо. От генерала, — Нина протянула ей конверт.

Что-то в этих словах заставило Анну вздрогнуть. Она взяла конверт и тут же вскрыла его. Отойдя на несколько шагов в сторону, она погрузилась в чтение, и лицо её стало непроницаемым.

— К чему это показательное выступление? — не выдержал Войтан, глядя прямо в глаза Таверу. — Со мной Трианне ничего не угрожает.

— У меня тот же вопрос, — фыркнул Тавер. — Воссоединение старых друзей? Очнитесь, уважаемый лорд: вы уже давно не те люди, которыми были когда‑то. Мой вам совет — не забывайте о своём и её положении.

— Мне не нужны ваши советы, — резко огрызнулся Войтан. — Я знаю её намного дольше, чем вы.

На это Нина лишь улыбнулась — такой спокойной, уверенной улыбкой, от которой у Войтана по спине пробежал неприятный холодок. Она сделала шаг вперёд, приблизившись к нему почти вплотную.

— Ты ошибаешься, Войтан, — тихо, но отчётливо произнесла она, отбросив все формальности. — Ты знал маленькую принцессу Трианну. Но ты совсем не знаком с Анной. С Великой Анной Баладжар.

И на эти слова ему нечего было ответить. Улыбка Нины стала чуть шире — как у хищника, который знает, что добыча уже у него в лапах.

— Срочно возвращаемся, — резко бросила Анна, уже спеша обратно к дворцу.

Нина, Тавер и Луна послушно последовали за ней. Войтан остался стоять на тропинке, чувствуя, как во рту разливается горьковатый привкус. Их разговор вот так просто оборвался, не успев толком начаться. Слова советницы всё ещё эхом звучали в его ушах, тяжёлые и беспощадные.

***

Вечером того же дня в зале совета вновь собрались командиры и приближённые. В воздухе витал густой, напряжённый шёпот: присутствующие тихо переговаривались, поглядывая на двери, в ожидании появления Повелительницы. Лорд Маркус Зиретек то и дело бросал косые взгляды в сторону сына. Задумчивый, почти потерянный взгляд Войтана сжимал отцовское сердце холодной тревогой. Маркус знал, что сын встречался с Анной наедине, и в груди ворочалось недоброе предчувствие: не натворил ли он чего-нибудь в пылу чувств, не сказал ли лишнего, не переступил ли черту?

Впрочем, долго предаваться тревогам не получалось: командир Суршей завалил его делами так, что голова шла кругом. И всё же в этом была своя отрада — Суршей оказался человеком дельным, собранным, знающим своё дело. Приятно было сознавать, что именно такие люди окружают принцессу, оберегают её тылы, держат строй там, где другие рассыпались бы в прах. А ведь на её стороне стояли не просто умелые командиры — рядом с ней были великие люди, представители древнейших королевских родов разных стран. Никто и никогда не сомневался в остроте ума этой девушки.

Почивший король Рейнвардж дорожил своими детьми и не делал между ними разницы, воспитывая и сына, и дочь как будущих столпов государства. До того самого дня, когда королева подарила королю наследника, именно Трианну многие видели на троне. И даже после рождения принца кое‑кто втайне продолжал лелеять эту мысль, вопреки древнему закону Иррилии, гласившему, что женщина не может наследовать престол. Люди были готовы пойти против вековых устоев — лишь бы она правила.

Мысленный поток Маркуса оборвался, едва в зал вошла Повелительница. Её появление мгновенно погасило все разговоры — словно ветер задул разом десятки свечей.

— Перейдём сразу к делу, — махнула она рукой, давая знак, чтобы присутствующие поднялись с мест. — Мне доставили письмо от генерала Таджа. Войска Аркахаллы вошли в столицу Астарина.

Среди командиров из Аркахаллы и Варгалы тут же поднялся радостный гул. Лица светились, в голосах звенела гордость. Маркус переводил взгляд с одного на другого, отмечая эту искреннюю, почти мальчишескую радость. Он понимал её причину: Астарин долгие годы оставался главным союзником Аджерхана, опорой его власти. Падение этого оплота означало, что фундамент узурпатора начал рассыпаться.

Но среди всеобщего ликования Маркус вдруг поймал себя на странном ощущении: Анна радовалась этой новости как‑то особенно. Не просто как правительница, получившая хорошие вести, а будто в этом было для неё нечто личное, глубоко сокровенное. Может, дело в Аркахалле — в той земле, что стала ей второй родиной? Или в чём‑то ещё, о чём никто из них не знал?

— Каковы наши дальнейшие действия? — раздался чей‑то голос из глубины зала, возвращая всех к насущному.

— Действуем по плану, — твёрдо произнесла Анна, и в её тоне не осталось и тени ликования — только холодная собранность. — Нина, сообщи нашему другу, что пора.

Она не сумела до конца сдержать предвкушающую улыбку — лёгкую, едва заметную, но от неё у Маркуса, закалённого десятками лет на поле боя, вдруг зашевелились волосы на затылке. В этой улыбке не было тепла — лишь острый, стальной блеск, будто клинок на миг выглянул из ножен. И лорд Зиретек вдруг отчётливо понял: перед ними стоит не просто умная и сильная женщина. Перед ними — та, кто умеет превращать надежду в оружие, а победу — в неизбежность.

Глава 9

— Центральные ворота пали! Войска генерала Таджа вошли в город!

Весть ударила по залу, словно раскат грома посреди ясного дня. В воздухе мгновенно сгустился липкий, панический шёпот — первые лица королевства метались в поисках хоть какого‑то выхода, их голоса сливались в беспорядочный, испуганный гул. Каждый судорожно пытался ухватить ускользающую мысль, прикинуть, как лучше поступить, но разум словно оцепенел от ужаса.

Король Григориан Лиффинстен застыл посреди зала, сжимая и разжимая кулаки, будто хотел выдавить из них бессильную ярость. В его глазах плескалась не просто злость — в них была горькая, обжигающая растерянность. Как всё дошло до этого? Почему его армия не сдержала натиск? Почему никто не доложил о наступлении заранее? Почему он проиграл? Эти вопросы терзали его, впиваясь в сознание, как острые когти.

— …Ваше величество? — голос секретаря, тихий, но настойчивый, вырвал короля из водоворота мрачных мыслей. — Что прикажете?

— Эвакуируйте всех горожан в убежище под замком! Приготовиться к обороне! — рявкнул Григориан, и в этом приказе прозвучала не столько воля, сколько отчаянная попытка удержать рассыпающийся мир.

Подчинённые бросились исполнять, мелькая в зале, как тени в бурю. Но в глубине души каждый понимал: надежды почти нет. Генерал Ардэн Тадж продвигался стремительно и уверенно, словно шагал по знакомой тропе, а не по вражеской земле. Оборона рассыпалась перед ним, как сухая листва под порывом ветра. Он точно знал, какой дорогой идти, где ударить, чтобы свести потери своих войск к минимуму. И это могло означать лишь одно: во дворце сидели предатели, шепчущие врагу планы и тайны.

— Ваше величество, враги подходят к замку! Вам нужно немедленно скрыться в убежище! — прохрипел секретарь; по его виску скользнула капля пота, дрожа и застывая на мгновение, прежде чем сорваться вниз.

— Проклятье! — выругался король, и в этом слове прозвучала вся его боль и беспомощность. — Где Айлин?

— В своих покоях, — тут же отозвался Фред Либрат, голос его звучал ровно, но в нём угадывалась скрытая тревога. — Королева и принц…

— Плевать! — резко оборвал его король, не желая слышать о том, что могло лишь усилить его вину и страх.

Григориан стремительно направился в покои возлюбленной. Айлин и правда была там — вместе со служанкой. Девушка стояла у окна, тревожно вглядываясь в сумерки, и руки её невольно ложились на живот, будто пытаясь защитить самое дорогое. В её взгляде читались и страх, и решимость, и бесконечная усталость. Служанка замерла в стороне, нервно теребя край передника, её пальцы дрожали, но она старалась держаться, не поддаваться панике.

— Любовь моя, — выдохнула Айлин, едва завидев короля, и в её голосе прозвучало столько облегчения, что оно почти ранило.

Его величество в два шага преодолел расстояние между ними и заключил её в крепкие объятия. Его милая, храбрая девочка… Если бы он встретил её раньше, если бы всё сложилось иначе… Мысли мелькнули и тут же рассыпались, не успев оформиться.

— Ты, — резко бросил король служанке, — собери всё самое необходимое. Мы спустимся в убежище.

Девушка охнула, будто от удара, но тут же бросилась по покоям, хватая вещи, которые, как ей казалось, могли пригодиться. В каждом её движении сквозила паника, но она упорно пыталась держать себя в руках. Когда она споткнулась о край ковра, её тут же аккуратно придержал секретарь, который последовал за королём. Фред смотрел на всё это с холодным, почти отстранённым выражением лица, но в его глазах мелькало что‑то похожее на презрение.

— Мой король, — тихо позвала Айлин, голос её дрожал, но не от слабости, а от напряжения, от отчаянной попытки достучаться до него.

Григориан обернулся к ней, нахмурившись, словно пытался разглядеть в её лице ответ на все свои вопросы.

— Мой король, — снова повторила она, чуть громче, и в этом повторе слышалась мольба. — Давайте уйдём.

— Мы уходим в убежище, — попытался он успокоить её, но даже ему самому эти слова показались пустыми, фальшивыми.

— Нет, — покачала головой Айлин, и в её взгляде вспыхнула неожиданная твёрдость. — Убежище нас не спасёт. Вы и сами это понимаете. Эти люди… они найдут нас. Они не оставят камня на камне, пока не убедятся, что вы мертвы или в плену.

— Ты предлагаешь сбежать? Мне?! — голос короля взлетел, наполненный гневом и оскорблённой гордостью. — Хочешь, чтобы я, король, бежал, как последняя трусливая крыса? Никогда!

Его крик заставил служанку и секретаря вздрогнуть, но под тяжёлым, обжигающим взглядом монарха они тут же отвернулись и продолжили суетливо собирать вещи, стараясь стать незаметными.

— Вы не понимаете! — воскликнула Айлин, и по её щеке скользнула одинокая слеза, прозрачная и горькая. — Вы должны выжить! Чтобы отомстить, чтобы всё вернуть — вы должны остаться в живых! Ради нашего сына, вы должны остаться целым и невредимым!

Король на мгновение прикрыл глаза, словно пытаясь укрыться от этой правды, от этой невыносимой необходимости выбирать между честью и жизнью. Когда он снова посмотрел на Айлин, в его взгляде уже не было прежней ярости — только усталая, горькая решимость. Он осторожно провёл ладонью по её щеке, стирая слезу, и этот жест был мягче любого обещания.

— В том и дело, что ради нашего сына я должен сохранить свою честь, — тихо произнёс он, и каждое слово отдавалось в груди тяжёлым эхом.

Айлин покачала головой, отрицая эту логику, эту обречённую гордость. Внезапно она схватила его за ворот рубашки, заставляя наклониться, и её дыхание коснулось его лица, смешиваясь с тем самым знакомым, родным ароматом, который всегда заставлял его сердце биться чаще.

— Вы не будете сбегать, — прошептала она прямо ему в ухо, и в этих словах звучала не мольба, а приказ, рождённый из любви и отчаяния. — Всё, что нужно, — это отправиться к вождю Аджерхану, взять его воинов, вернуться сюда и выгнать неприятеля. Неизвестно, сколько придётся ждать помощи, а так вы лично приведёте за собой армию.

Каждое её слово проникало в сознание короля, растворяясь там, смешиваясь с его собственными мыслями, так что уже невозможно было понять, где заканчивается её голос и начинается его внутренний шёпот. Он смотрел в её глаза и чувствовал, как его тянет в эту глубину, как он тонет в ней, не желая спасаться.

— Ваше величество! — снова ворвался в его сознание голос секретаря, резкий, как удар хлыста.

Григориан моргнул, сбрасывая с себя это наваждение. Перед ним стоял Фред Либрат — хмурый, настороженный, с тенью осуждения в глазах. Секретарю не нравилась Айлин, он считал, что она имеет слишком сильное влияние на монарха, и сейчас это чувство только окрепло.

— Подготовьте лошадей, — приказал король, не отрывая взгляда от лица Айлин.

— Что? — растерянно переспросил Фред. — Вы имеете в виду… А как же убежище? Это может быть опасно!

— Ты оглох?! — взорвался Григориан, теряя остатки терпения. — Ах, как же это раздражает! Ничего не надо, разберёмся на месте!

Выхватив из рук секретаря плащ, он накинул его на плечи Айлин и сам принялся возиться с завязками, пальцы его слегка дрожали, но он не замечал этого. Затем, схватив из рук служанки сумку, он взял возлюбленную за руку и решительно направился к выходу.

— Я сообщу королеве, — попытался вставить Фред.

— Оставь, — коротко мотнул головой король, не оборачиваясь.

Секретарь остался стоять посреди покоев, глядя вслед уходящему монарху. В его груди поднимались волны презрения и злости. Ему казалось, что перед ним не великий правитель, а человек, утративший и честь, и достоинство, готовый променять долг на любовь. И от этого осознания на душе становилось только тяжелее.

У входа в королевские покои их путь преградили королева Эриэлла и принц. Мальчик испуганно жался к материнской юбке, вжимаясь в неё так, будто хотел сквозь неё просочиться. Шум, доносившийся с улицы — лязг металла, крики, грохот обрушивающихся конструкций, — вселял в него первобытный ужас. Эриэлла положила руку на плечо сына, словно пытаясь передать ему хоть крупицу своей твёрдости, и упрямо, прямо, без тени покорности посмотрела на короля.

— Ваше величество? — прозвучало это не как вопрос, а как тихий, но стальной вызов.

Григориан Лиффинстен замер, будто налетел на невидимую стену. Сквозь стиснутые зубы вырвалось короткое, ядовитое ругательство. Не удостоив жену ни единым тёплым словом, он прошёл мимо и шагнул в покои. Эриэлла последовала за ним — молча, с той особой грацией, которая рождается не из высокомерия, а из достоинства, не сломленного годами пренебрежения.

Не проронив ни звука, Григориан подошёл к стене, нажал на едва заметную кнопку, знакомую лишь ему, и часть каменной кладки бесшумно отошла в сторону, обнажив тёмный зев тайного хода.

— Вы… уходите? А как же мы? — воскликнула королева, и в этом голосе смешались обида, страх и горькое осознание происходящего.

За окном снова раздался скрежет, похожий на стон измученного металла, а затем — оглушительный грохот. Принц опасливо выглянул из‑за юбки матери, скользнул взглядом по отцу и тут же снова спрятал лицо, будто стыдился своего страха. Король скрипнул зубами. Отпустив руку Айлин, он приблизился к супруге. Опустив взгляд, посмотрел на сына. Мальчик снова на мгновение показал лицо, но, увидев над собой тяжёлую тень отцовского взора, вздрогнул и опять уткнулся в материну юбку.

«Тц… трусливый», — с раздражением подумал Григориан, и эта мысль обожгла его не чужой слабостью, а собственной неспособностью видеть в мальчике наследника.

— Я вернусь с армией. Вы останетесь здесь, — сухо бросил он Эриэлле.

— Но… ваше величество! Вы бросаете нас? — выдохнула королева, голос её дрогнул, но она усилием воли удержала слёзы.

— Ты ведь этого хотела? Пусть принц остаётся защищать свой дворец. Что может быть достойнее? Совсем скоро я вернусь с войском, а пока просто оставайтесь здесь. Женщину и ребёнка никто не тронет. Бояться вам нечего, — отмахнулся король, будто речь шла о пустяке.

— Ваше величество…

— Хватит! — рявкнул Григориан и, схватив королеву за плечи, встряхнул её, словно пытался вытрясти из неё любые возражения. — Ты совсем ничего не понимаешь?! Оставайтесь здесь и ждите моего возвращения! Не трать моё время, женщина!

Он резко оттолкнул её и шагнул к Айлин.

— Мама! — испуганно вскрикнул принц, и этот детский крик резанул по нервам, как лезвие по обнажённой коже.

Эриэлла смотрела на мужа, и в её глазах будто рушилось что‑то, что она берегла годами. Что‑то безвозвратно рассыпалось в прах. Опустив голову, она ласково, почти невесомо погладила сына по волосам. «Какой же я была дурой, что цеплялась за это… что надеялась на что‑то…» — пронеслось у неё в голове, но вслух она не произнесла ни слова.

Фред Либрат стоял в стороне, и все те чувства, которые он так долго сдерживал, теперь бурлили в нём, как кипящая смола. Он многое старался понять, многое оправдать, но поступок короля не укладывался ни в какие рамки чести. Он никогда не сможет принять мужчину, который бросает жену и ребёнка на милость врага.

Его величество обернулся и скользнул взглядом по своему секретарю. Фред на мгновение растерялся, но тут же взял себя в руки и склонился в почтительном поклоне — последнем знаке уважения к человеку, которого он когда‑то почитал.

— Ваше величество, я останусь. Останусь, чтобы… дождаться вас, — тихо произнёс он.

Король окинул его холодным, почти безразличным взглядом.

— Как хочешь, — бросил он и, резко потянув Айлин за руку, шагнул в тёмный проём.

Стена начала медленно возвращаться на место, скользя по невидимым пазам. Прежде чем проход окончательно закрылся, Фред успел заметить кое‑что, отчего кровь застыла у него в жилах: Айлин… она улыбалась. Та самая девушка, что только что роняла слёзы, теперь едва заметно улыбалась и коротко кивнула, будто подтверждая некую сделку, давно заключённую в тишине. Оглянувшись, Фред заметил и на губах королевы ту же мимолётную, почти неуловимую улыбку. Но главное было не в улыбке — а во взгляде: в нём читалась холодная уверенность человека, который уже победил. «Что это?..» — успел подумать он, прежде чем стена встала на место, отрезая его от короля и фаворитки и оставляя в комнате королеву, её сына и секретаря.

— Зачем ты остался? — спросила Эриэлла, и в её голосе прозвучала не благодарность, а насторожённость, почти враждебность. От прежней улыбки не осталось и следа, а взгляд стал таким холодным, что, казалось, мог заморозить воздух вокруг.

Фред смутился, словно его застали за чем‑то постыдным.

— Я… — начал он, но не успел договорить.

Дверь тайного хода снова распахнулась. Король стремительно выскользнул наружу, метнулся к Фреду и с пугающей точностью вонзил нож ему в живот. Секретарь схватил его за руку, глядя в лицо монарха с немым, отчаянным недоумением. Принц снова вскрикнул, на этот раз громче, пронзительнее. Эриэлла дрожащими руками задвинула сына себе за спину, закрывая его своим телом.

— Извини. Но я не хочу, чтобы ты рассказал этому проклятому генералу мои планы, — прошептал Григориан на ухо Фреду, и в этих словах не было ни раскаяния, ни злости — только сухая, жестокая практичность.

Отстранившись, он криво усмехнулся, глядя на побледневшее, изумлённое лицо секретаря. Бросив короткий взгляд на окаменевшую от ужаса королеву, король снова шагнул в проход. Стена скользнула на место, окончательно отрезая их друг от друга.

Фред медленно осел на пол.

— Мама? — дрожащим голосом позвал принц, и этот тихий зов словно выдернул Эриэллу из оцепенения.

Сглотнув горький ком в горле, она обернулась к сыну.

— Ваше высочество, простите меня, — проговорила она, осторожно положив ладони на щёки мальчика. — Вам страшно, и это нормально. Но сейчас мне как никогда нужна ваша помощь. Прошу, будьте сильным. Хорошо?

Принц дрожал, как осиновый лист, по щекам его бежали слёзы, но он изо всех сил старался соответствовать тому образу, который хотела видеть в нём мать. Самостоятельно, неловко смахнув слёзы рукавом, он кивнул.

Королева с трудом выдавила из себя улыбку и поцеловала сына в лоб.

— Постойте здесь, хорошо? — попросила она.

Мальчик снова кивнул. Эриэлла поднялась и быстро подошла к Фреду. К счастью, он ещё дышал, но кровь быстро вытекала из раны, расплываясь тёмным пятном по полу. Королева прижала ладони к ране, пытаясь хоть немного замедлить кровотечение, но понимала, что этого недостаточно. Она быстро огляделась. На тумбе у кровати стояли кувшин с водой и лежали чистые полотенца — приготовленные для вечернего туалета короля.

— Сынок, видишь те полотенца? Подай мне их, пожалуйста! — обернулась она к принцу.

Мальчик, запинаясь и дрожа, поспешил к тумбе. Когда он передавал полотенца матери, Эриэлла заметила, как сильно дрожат его руки.

— Вы молодец, милый мой, — тихо сказала она, и в этой похвале прозвучала вся её любовь и вся её боль.

Из строгой причёски, которую она носила годами, выскользнул локон и упал ей на глаза. Смахнув его, она оставила на щеке кровавый след.

Фред Либрат смотрел на её лицо, и в этот миг в его сознании осталась только одна мысль: как хорошо, что именно это лицо — спокойное, сильное, полное сострадания — станет последним, что он увидит в этой жизни.

В этот момент двери покоев с грохотом распахнулись. В комнату ворвались рыцари в окровавленных доспехах, с обнажёнными мечами, готовыми к бою. Среди них особенно выделялся высокий блондин в богато украшенных латах — он двигался с той уверенной лёгкостью, которая даётся лишь долгой тренировкой и привычкой к опасности.

— Ваше величество! — воскликнул он, голос его прозвучал твёрдо, но в нём угадывалось облегчение.

Эриэлла подняла голову.

— Со мной и принцем всё в порядке, — быстро ответила она, не оборачиваясь на вошедших. — Король и его фаворитка покинули дворец. Секретарь Либрат ранен.

Лорд отдал короткий приказ, и несколько рыцарей бросились к Фреду, чтобы оказать ему помощь. Эриэлла выдохнула, на мгновение позволив себе слабость, и поднялась.

Неожиданно лорд шагнул к ней и, отбросив всякую формальность, крепко обнял.

— Сестра, — выдохнул он, и в этом слове прозвучало столько тепла и облегчения, что у Эриэллы на мгновение защипало в глазах.

Она мягко отстранилась и посмотрела на лицо мужчины.

— Ты вырос, брат, — улыбнулась она, а затем обернулась к принцу, который застыл в стороне, не зная, куда деться от нахлынувшего хаоса. — Сын мой, иди сюда. Не бойся. Этот человек… твой дядя Кристен.

Принц осторожно приблизился. Маркиз Кристен Хостер присел на корточки и, протянув руку, ласково погладил племянника по голове.

— Рад познакомиться с вами, ваше высочество, — улыбнулся он.

Принц снова вцепился в материнскую юбку и спрятал лицо в её складках, будто ткань могла защитить его от всего мира.

— Я рад, что он похож на вас, ваше величество, — поднимаясь, сказал Кристен.

Эриэлла улыбнулась, снова погладив сына по голове, но тут же вновь стала серьёзной и повернулась к брату.

— Как обстоят дела снаружи? — спросила она, и теперь в её голосе звучала не растерянная жена, а правительница, готовая принять любой удар.

— Всё идёт согласно вашему плану, — спокойно отчитался маркиз.

— Хорошо, — коротко кивнула Эриэлла. — Откройте ворота. Мы должны встретить генерала.

***

Фред Либрат очнулся, и первые мгновения реальность ускользала от него, словно дым сквозь пальцы. Над головой нависал знакомый балдахин — тяжёлый, расшитый золотыми нитями, с едва уловимым запахом пыли и воска. Покои короля. Осознание пришло не сразу, будто мозг боялся принять его.

С трудом приподнявшись, Фред скривился — рана на животе отозвалась жгучей, пронзительной болью, будто кто‑то вонзил в неё раскалённое железо. Он опустил глаза: живот был аккуратно обработан и туго обмотан бинтами. Кто‑то позаботился о нём. Эта мысль странным образом кольнула — не столько благодарностью, сколько растерянностью.

Осторожно, цепляясь за край кровати, он встал. Ноги подкашивались, в висках стучала кровь. Найдя свою рубашку, Фред накинул её на плечи — ткань казалась чужой, жёсткой, будто принадлежала другому человеку. Пошатываясь, он двинулся к двери, одной рукой придерживаясь за стену, а вторую прижимая к животу, словно пытаясь удержать внутри не только кровь, но и саму жизнь.

Во дворце стояла подозрительная, почти зловещая тишина. Не было ни лязга мечей, ни криков, ни тяжёлого топота бегущих солдат. Только далёкий, едва слышный гул, похожий на шёпот ветра в пустых залах. «Что с битвой? Чем всё закончилось? Где королева и принц? Цел ли мальчик?» — вопросы роились в голове, сталкиваясь друг с другом, как встревоженные птицы.

Коридор казался бесконечным. Фред медленно брёл вперёд, отмечая про себя, что дворец будто вымер: ни слуг, ни стражников, ни даже теней, скользящих по углам. Куда все подевались? От этой пустоты становилось не по себе — она была не просто тишиной, а чем‑то большим, похожим на паузу после удара грома.

За очередным поворотом он наконец увидел людей. Трое аркахаллонских воинов стояли у стены и тихо переговаривались на своём гортанном языке. Фред резко отпрянул, спрятавшись за углом, и осторожно выглянул. Холодный комок подкатил к горлу. Значит, дворец всё‑таки захватили. Это единственное объяснение, почему здесь стоят солдаты Повелительницы. Но если так, где же королева? Где принц?

Он уже начал тихо отступать назад, стараясь не издавать ни звука, когда за спиной раздался мужской голос:

— Секретарь Либрат?

Фред резко обернулся — и тут же острая боль пронзила его, будто клинок прошёл сквозь рану заново. Перед глазами заплясали тёмные мушки, мир на мгновение расплылся. Когда зрение прояснилось, перед ним стоял маркиз Хостер. Значит, ему не привиделось.

— Как вы себя чувствуете? Её величество волновалась за вас, — произнёс маркиз спокойно, но во взгляде его сквозил ледяной холод, будто он оценивал не состояние раненого, а степень его надёжности.

— Королева? С ней и принцем всё хорошо? — голос Фреда сорвался, выдавая всю ту тревогу, которую он пытался удержать внутри.

Маркиз не спешил с ответом. Он смотрел на секретаря так, словно каждое его слово нужно было взвешивать на невидимых весах.

— Всё хорошо, — наконец произнёс он. — Но, несмотря на кажущуюся тишину, вам не стоит бродить здесь в одиночестве. Я провожу вас.

Двое воинов из свиты маркиза встали за спиной Фреда. В этом жесте не было угрозы, но смысл был ясен: выбора у него нет. Если не пойдёт сам — его просто сопроводят. Маркиз жестом указал следовать за ним и двинулся вперёд, уверенно, будто знал каждый камень под ногами.

В молчании они прошли по коридорам и оказались у дверей королевского кабинета. Войдя внутрь, Фред с облегчением увидел королеву Эриэллу — она сидела за столом, прямая, собранная, целая и невредимая. Рядом с ней находились несколько лордов и аркахаллонцы. Среди них особенно выделялся высокий мужчина с чёрными, как вороново крыло, волосами и такими же тёмными, непроницаемыми глазами. На его доспехах виднелись засохшие пятна крови — следы недавней битвы.

— Вы очнулись, Фред. Хорошо, — кивнула королева, и в её голосе прозвучало не столько тепло, сколько спокойная уверенность человека, который привык принимать решения и отвечать за их последствия.

Секретарь смотрел на неё и не узнавал. Раньше она казалась ему тенью — молчаливой, замкнутой, с потухшим взглядом, будто свет внутри неё погас. Теперь же в ней чувствовалась иная сила — не громкая, не кричащая, но твёрдая, как сталь. И что важнее — рядом с ней стояли аркахаллонцы, а она держалась с ними не как пленница, а как равная.

— Вам не стоит бояться генерала Таджа и его людей, — заметила Эриэлла, перехватив его настороженный взгляд.

Фред едва удержался от того, чтобы не моргнуть дважды. «Генерал Тадж?» — мысль ударила, как молния. Значит, этот высокий, мрачный воин и есть тот самый человек, чьё имя заставляло содрогаться целые армии. Но что здесь происходит? Почему королева не выглядит напуганной?

— Итак, — продолжила Эриэлла, и в комнате воцарилась тишина, будто даже воздух замер в ожидании. — Вам известно, куда направился король?

Фред смотрел на неё, и мысли в его голове метались, как загнанные звери. Он пытался ухватить хоть одну, выстроить её в предложение, но слова рассыпались, не успевая сложиться. Постепенно картина начинала проясняться, и от этого становилось только страшнее. Неужели всё это было задумано?

— Её величество задала вопрос, — с нажимом произнёс маркиз Хостер, и в его тоне прозвучало предупреждение: больше тянуть нельзя.

— Я… — Фред запнулся, чувствуя, как горло сжимается от напряжения.

Маркиз недовольно цыкнул. Генерал Тадж скользнул по нему безразличным взглядом — таким холодным, что казалось, он способен заморозить кровь в жилах. От этого Фред разнервничался ещё сильнее.

— Не нужно так сильно волноваться, — мягко сказала королева, и эта мягкость прозвучала не как снисхождение, а как попытка удержать его на краю паники. — Возможно, вам сейчас тяжело принять тот факт, что мы работаем с Аркахаллой. Ваша семья много лет служила королю, и наши действия могут казаться вам предательством. Но вспомните: это он бросил свой народ. Бросил сына на растерзание врагу. И это он вонзил нож в ваше тело.

Она замолчала, давая словам осесть, проникнуть глубже, чем простая речь. Фред молчал, переваривая каждое из них, позволяя им занять своё место в сознании.

— Что ж, раз вы не хотите…

— Я скажу! — поспешно перебил он, не давая ей закончить, будто боялся, что, если она договорит, он снова потеряет решимость. — Король Григориан отправился в Иррилию, чтобы встретиться с Аджерханом и заполучить его войско. Я… я слышал его разговор с леди Айлин.

— Замечательно, — улыбнулась королева, и улыбка эта была не радостной, а расчётливой, как у полководца, который услышал именно те сведения, которые ему нужны. Она повернулась к генералу Таджу и к своему брату. — Его ждёт достойная встреча. А нам пора готовиться к коронации.

***

К границе Иррилии они добрались спустя неделю. Для короля этот путь слился в один сплошной, тягучий кошмар: дни и ночи переплелись, эмоции терзали разум, затуманивая взгляд на мир. Всё вокруг казалось зыбким, ненастоящим — будто он шёл сквозь густой, липкий туман, не зная, куда ступает. Лишь присутствие Айлин, её тихое, почти незаметное присутствие, удерживало его на грани отчаяния. Она была рядом, помогала в самые тяжёлые мгновения, и Григориан, хоть и не благодарил её вслух, в глубине души цеплялся за эту опору.

На границе их встретили воины вакхалийцев — суровые, молчаливые, с глазами, привыкшими к крови и ветру степей. Узнав, кто перед ними, они без лишних слов согласились проводить короля к своему вождю в столицу Иррилии. Ни поклонов, ни восторженных приветствий — только холодный, оценивающий взгляд и сдержанное согласие.

Сопровождающие привели Григориана и Айлин прямо к воротам королевского дворца. Там их встретили другие стражи, без объяснений сопроводили в небольшую, скудно обставленную комнату и приказали ждать. Ожидание легло на нервы короля, как тяжёлый, давящий груз. Григориан и без того пребывал в мрачном расположении духа, а теперь раздражение и гнев вскипали в нём, словно смола в котле.

Когда он попытался выйти, оказалось, что дверь заперта снаружи.

— Это ещё что такое?! — рявкнул он, ударяя ладонью по дереву так, что в коридоре, казалось, дрогнули стены. — Эй, там! Немедленно откройте и приведите своего вождя!

Айлин стояла в стороне, непривычно тихая, почти незаметная. Но король не замечал её молчания — ярость застилала ему глаза, выжигая всё остальное. Он продолжал колотить в дверь, выкрикивая требования, пока наконец створка не распахнулась.

В проёме возник крепкий лысый мужчина в причудливой, богато расшитой одежде. От его тяжёлого, угрюмого взгляда у Григориана по спине побежали мурашки, будто кто‑то провёл ледяным лезвием вдоль позвоночника. Королю невольно пришлось отступить на несколько шагов.

— Руко, — послышался за его спиной женский голос.

Лысый хмыкнул и шагнул в сторону, освобождая проход. В комнату вошла девушка с каштановыми волосами и мягкой, едва уловимой улыбкой на губах. Она была хороша собой, но Григориан не заметил ни её красоты, ни изящества — в нём кипела обида на унижение, на вынужденное ожидание, на саму необходимость просить о встрече.

— Наконец‑то, — нервно выдохнул он, переводя взгляд с мужчины на женщину, и голос его дрожал от сдерживаемой ярости. — Что вы себе позволяете? Вы хоть понимаете, кто я? Немедленно проводите меня к вашему вождю!

— Прошу прощения за столь долгое ожидание, — спокойно произнесла девушка, и в её зелёных глазах вспыхнул едва уловимый огонёк. — Нам, разумеется, известно, кто вы, ваше величество. Моё имя — Нина. Я временно управляю королевским дворцом. Желаете ли отдохнуть после долгой дороги?

— Мне плевать, кто ты! — взорвался Григориан, и его голос эхом прокатился по комнате, разбиваясь о каменные стены. — Ты что, глухая? Немедленно отведи меня к Аджерхану! Или позови этого недоумка сюда! Сколько ещё этот идиот будет держать меня, словно какого‑то просителя?!

Сопровождающий Нину воин напрягся. Ему не понравилось, что чужеземный король позволяет себе так говорить и столько требовать. Он сделал шаг вперёд, сжав рукоять меча, но Нина лёгким движением руки остановила его.

— Прошу следовать за мной, — склонила она голову, и улыбка её осталась такой же мягкой, будто она не слышала ни оскорблений, ни угроз.

Григориан метнул на неё недовольный взгляд, но оставаться взаперти в этой унылой комнате было невыносимо. Он резко развернулся и пошёл следом. Айлин не отставала, по‑прежнему храня молчание. Король подумал, что это из‑за нервов, и даже был этому рад: женской истерики сейчас хотелось меньше всего.

Они шли по длинным, гулким коридорам, где тени цеплялись за углы, а свет факелов казался тусклым и болезненным. Затем свернули на узкую, тёмную лестницу. Спускаясь всё ниже и ниже, Григориан вдруг осознал, что их ведут не в тронный зал и не в покои вождя — их вели в темницу.

— Что это значит? — нахмурился он, останавливаясь и вглядываясь в полумрак, который становился всё плотнее.

Нина прошла ещё несколько шагов, затем тоже остановилась и обернулась. Её мягкая улыбка не исчезла — она была видна даже в скудном свете, словно светилась изнутри.

— Мы направляемся к Аджерхану, как вы того и желали, ваше величество, — пояснила она.

— Он здесь? — снова нахмурился король.

— Именно.

— Тц… Пока мою страну разрывают на части, этот идиот развлекается в подземелье! — процедил Григориан, чувствуя, как внутри всё сжимается от бессильной злости.

Дальше они шли по слабоосвещённому коридору, вдоль которого тянулись камеры. Некоторые пустовали, в других сидели узники — измождённые, с потухшими глазами, смотревшие на проходящих без надежды и страха. По обе стороны коридора стояли стражи — мрачные, неподвижные, похожие на каменные изваяния.

Наконец процессия остановилась у одной из камер. По знаку Нины страж, стоявший рядом, гремя ключами, отпер тяжёлую дверь.

Камера на первый взгляд казалась совершенно пустой. Ни соломы, ни мебели, ни следов пребывания человека. Григориан осторожно заглянул внутрь. В следующий миг резкий толчок в спину швырнул его вперёд, заставив сделать несколько неверных шагов. Дверь с грохотом захлопнулась, звякнули ключи, и мир за решёткой мгновенно стал чужим и враждебным.

— Немедленно откройте! — закричал король, хватаясь за прутья так, что побелели костяшки пальцев. — Да я с вас шкуру спущу!

— Ваше величество, зачем же так нервничать? — спокойно отозвалась Нина.

— Ты что, издеваешься надо мной, дрянь?! — прошипел он, вцепившись в металл, будто хотел вырвать прутья голыми руками.

— Отнюдь, — покачала головой женщина. — Вы настойчиво требовали встречи с вождём Аджерханом. Ваша просьба исполнена.

Руко, сопровождавший Нину, подошёл ближе к решётке. Свет от факела в его руке метнулся в сторону, озарив соседнюю камеру. Григориан невольно вздрогнул. Прямо к каменной стене был прикован Аджерхан — без сознания, весь в запёкшейся крови, с глубокими ссадинами и тёмными подтёками.

— Что?.. Как?.. — выдохнул король, голос его сорвался, потеряв прежнюю силу.

— Почему вы так удивлены? — холодно произнесла Нина. — Узурпатор получил своё наказание.

Григориан перевёл на неё тяжёлый, полный ярости взгляд.

— А что касается тебя, — Нина повернулась к молчаливой Айлин.

— Не трогай её! — рявкнул король, бросаясь к решётке, будто мог дотянуться до Нины сквозь прутья. — Если хоть пальцем её коснёшься…

— Хорошая работа, Лея, — улыбнулась Нина, и в этой улыбке не было ни злорадства, ни торжества — только спокойная удовлетворённость.

Тихая, покорная фаворитка вдруг рассмеялась — громко, свободно, искренне, словно сбросила с плеч тяжёлый груз, который носила годами.

— Как же я рада видеть вас, наставница! — выдохнула она, и глаза её сияли так, как никогда прежде. — Наконец‑то всё это закончилось…

— Я тоже рада, моя дорогая, — ответила Нина и, шагнув ближе, обняла девушку.

— Что это значит?! — хрипло выкрикнул Григориан.

Он переводил взгляд с одной на другую, пытаясь осознать, что происходит. Лицо Айлин — то самое, знакомое, столько раз виданное в минуты близости и тревоги — теперь казалось ему чужим. Улыбка, расцветшая на нём, была иной: настоящей, свободной, счастливой. И от этого понимания королю стало по‑настоящему страшно.

— Ты! — зарычал он, и в этом рыке уже не было королевского величия — только звериная ярость и горькое осознание предательства. — Мерзкая предательница! Дрянь! А как же ребёнок?!

Айлин — или, вернее, Лея — улыбнулась ещё шире.

— Ребёнок? Его нет и никогда не было, мой король. Чтобы стать предательницей, нужно было изначально быть на вашей стороне. А я всегда была и буду верна только своей Повелительнице.

— Повелительнице? — процедил Григориан, улавливая главное слово, как остриё, вонзившееся в грудь. — Ты… всё это время… с самого начала… ты работала на эту девку Баладжар?!

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и горький, но ответа он не получил. Обе девушки, подарив ему ещё по одной яркой, насмешливой улыбке, развернулись и ушли. За ними последовал и Руко, унося с собой факел — единственный источник света.

Тьма медленно сомкнулась вокруг. Король Григориан Лиффинстен остался один, в холодной, сырой камере, и теперь из его груди рвались не приказы и угрозы, а бессильные, хриплые проклятия, которые растворялись в тишине, не находя ни отклика, ни сочувствия.

***

— Наш дорогой гость с удобством расположился в своих новых покоях, — отчиталась Нина, склонив голову в почтительном полупоклоне, но в её голосе не было и тени сочувствия — лишь спокойная удовлетворённость человека, который безупречно выполнил свою часть замысла.

— Хорошо. Всё просто замечательно, — ответила Анна, не оборачиваясь.

Она стояла у балкона, вцепившись в резные перила так, что подушечки пальцев побелели, будто из них выжали всю кровь. Внутри неё всё клокотало — чувства накатывали волнами, то обжигая ледяной яростью, то опаляя горькой, долгожданной надеждой. Мысли путались, ускользали, не желая складываться в стройную цепь, и Анна усилием воли заставляла себя дышать ровно, сдерживать этот бурный поток, чтобы он не захлестнул её раньше времени.

То, к чему она готовилась больше десяти лет — выстраивая планы, жертвуя сном, пряча слёзы и стискивая зубы от бессилия, — вот‑вот должно было свершиться. Тени прошлого, которые столько лет тянулись за ней, цепляясь за плечи холодными пальцами, наконец обретут плоть и имя. И те, кто когда‑то стоял у трона и улыбался, пока её семья истекала кровью, скоро получат заслуженное наказание. Не месть ради мести, не вспышка гнева — а холодный, неотвратимый приговор, выстраданный годами молчания.

Анна медленно обернулась, и в её взгляде, устремлённом на Нину, не было ни торжества, ни радости — только стальная решимость, от которой даже воздух вокруг будто становился холоднее.

— Нина, — проговорила она, и голос её прозвучал непривычно ровно, почти безжизненно, как у человека, который давно принял самое тяжёлое решение и теперь лишь исполняет неизбежное. — Подготовьте наилучшие покои. Скоро к нам начнут стекаться дорогие гости.

***

Слова Анны оказались пророческими — в летописях едва ли наберётся с десяток упоминаний о том, как собирался Совет континента. И вот теперь главы всех государств, раскинувшихся на материке, сошлись в одном месте — в королевском дворце Иррилии. Их снедало единое, жгучее беспокойство: правомерны ли действия Повелительницы Аркахаллы, Анны Баладжар? В их взглядах читалась не просто насторожённость — в них плескался холодный страх перед тем, как один человек способен перекроить судьбы целых народов.

Инициатором созыва Совета выступил король Каурии. Едва разнёсся слух, что король Астарина оказался под контролем Анны, гневные послания полетели во все концы континента, словно горящие стрелы, поджигающие сухую траву. Вскоре в Иррилию начали стекаться самые влиятельные и могущественные люди материка — каждый в окружении свиты, каждый с собственной тенью подозрений и амбиций.

— Король Каурии вместе со своими помощниками уже у ворот дворца, — доложила Нина, входя в кабинет без стука — привычка, которую Анна давно простила ей за скорость и точность.

— Замечательно, — спокойно отозвалась Анна, откладывая в сторону стопку документов, края которых уже истрепались от частых прикосновений. — Совет состоится завтра в полдень. Надеюсь, этого времени им хватит, чтобы отдышаться после дороги и уверить себя, что всё ещё под их контролем.

Она вдруг неловко заёрзала на месте и принялась вертеть в пальцах перо — тонкое, с чуть потемневшим от времени стержнем. Этот жест был ей не свойственен: обычно её руки оставались неподвижными, будто отлитыми из бронзы. Но сегодня нервозность прорывалась сквозь броню выдержки.

Нина молча проследила за этим движением и сразу поняла, что именно тревожит Повелительницу.

— «Почётные гости» прибудут как раз вовремя, — тихо произнесла она. — Утром они уже будут здесь.

— Вот как, — Анна пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботной, но в этом жесте сквозила натянутость, словно ткань на слишком туго натянутой раме. — Что там с ужином?

Нина бросила взгляд на старинные напольные часы — их мерный, тяжёлый ход всегда успокаивал, напоминая, что время не спешит ни к добру, ни к худу.

— Уже должен быть готов.

— Хорошо, — кивнула Анна и поднялась со своего места, расправляя складки платья, будто сбрасывая с плеч невидимую тяжесть. — Пойдём.

Усталость давила на плечи, словно накидка из свинцовых пластин. Объём работы, который ей пришлось взвалить на себя, мог бы сломать и более крепкого человека. Но вместо того чтобы искать уединения и отдыха, Анна шла навстречу вечеру — и в этом странном выборе была своя логика: ей нужно было хоть на несколько часов поверить, что она не только Повелительница, несущая на себе груз судеб, но и просто женщина, окружённая теми, кто ей дорог.

В зале её уже ждали. При виде Анны все присутствующие склонились в почтительном поклоне.

— Приветствуем светлейшую Повелительницу, — прозвучал хор голосов, ровный и торжественный.

На её лице расцвела улыбка — не показная, не рассчитанная на эффект, а та, что рождается изнутри, когда видишь знакомые лица среди бушующего моря чужих взглядов. Этот ужин она задумала не для дипломатии и не для укрепления союзов — она хотела просто побыть среди своих, чтобы на время забыть о грядущих бурях.

— Магнеш, рада тебя видеть, — искренне произнесла Анна, подходя к нему и заключая в объятия.

Он прибыл вместе с несколькими министрами — как официальные представители Аркахаллы. Анна была бы рада видеть и своих первых советников, но оба айшира уже вступили в тот возраст, когда дальние путешествия становятся не приключением, а испытанием.

Кто бы мог подумать, что однажды она будет так искренне радоваться встрече с людьми из Аркахаллы? Теперь эта страна стала для неё не просто политическим убежищем, а настоящим домом — местом, где её голос имел вес, а сердце могло дышать.

— Поздравляю с рождением сына, — обняла она Магнеша.

Весть о наследнике Аркахаллы опередила самого отца на два дня, и теперь в его единственном глазу плясали весёлые искорки, будто само счастье отражалось в этой тёмной глубине.

— Благодарю, светлейшая, — улыбнулся он. — Примите и вы мои поздравления с рождением внука.

Анна тихонько рассмеялась. Да, теперь она стала бабушкой. Ребёнок Магнеша и Алисии был для неё не только наследником трона Аркахаллы — он был её внуком, звеном, соединяющим её прошлое и будущее.

— Представляю, как тебе хочется поскорее вернуться назад, — мягко улыбнулась Повелительница.

— Главное, чтобы ребёнок и мать чувствовали себя хорошо, — кивнул Магнеш. — А я обязательно к ним вернусь.

В этот момент Анна ощутила на спине тяжёлый, неподвижный взгляд. Обернувшись, она встретилась глазами с Войтаном. Друг детства смотрел на неё и Магнеша с холодной, почти враждебной отстранённостью. Анна не могла понять, что так его задевает. В памяти вдруг всплыли слова Нины о том, что, скорее всего, Войтан влюблён в неё. Могла ли эта ревность отравлять его взгляд? Или дело было в чём‑то другом — в обиде, в чувстве ненужности, в том, что мир вокруг менялся, а он не успевал за этими переменами?

— А меня приветствовать не надо, прелесть моя? — весёлый, звонкий голос Джэбрала вырвал её из этих тревожных размышлений.

Анна обернулась. Джэбрал стоял, широко раскинув руки, с такой лучезарной улыбкой, будто весь мир был ему обязан хорошим настроением. В его жесте не было ни намёка на формальность — только искреннее желание обнять, поделиться своей энергией, растопить любую холодность.

— Ну и ладно, — не обиделся он, когда Анна лишь покачала головой, сдерживая улыбку. — Кстати, меня тоже можно поздравить. Я женился!

Теперь уже и Анна, и Нина не смогли скрыть удивления. Переглянувшись, они посмотрели на счастливого новобрачного, и в этом взгляде смешались искренняя радость и лёгкое недоумение.

— Поздравляю, — улыбнулась Анна.

— И кто эта несчастная? — поддакнула Нина, и в её тоне прозвучала привычная, добродушная колкость.

— Ай, ты ранишь меня в самое сердце! — театрально прижал руку к груди Джэбрал. — Вы её знаете. Это Лиша. Так что я теперь счастливый муж и отец. Вы ведь помните Тиссу? Моя дочурка — поистине красавица.

Анна не смогла сдержать улыбки. Пока Нина, Тавер и Джэбрал погрузились в обсуждение новостей, к Анне тихо приблизился Войтан.

— И кто все эти люди? — тихо спросил он, бросая на собравшихся мужчин подозрительные взгляды, в которых сквозило едва сдерживаемое недовольство.

— Мои друзья и соратники, — просто ответила Анна, не пытаясь ни оправдываться, ни защищаться.

— Интересные у тебя друзья, — хмыкнул он, и в этом хмыканье прозвучало больше горечи, чем иронии.

Анна посмотрела на него — всего один короткий взгляд, но в нём было столько спокойной силы, что Войтан сразу понял: он переступил черту. Извинившись, он отошёл, оставив её наедине с этой неловкостью, которую она предпочла не замечать.

— Прошу, присаживайтесь все за стол! — обратилась Анна к гостям, и её голос прозвучал ровно, уверенно, как у человека, который умеет отделять личное от долга.

Когда все заняли свои места, слуги начали подавать блюда — одно за другим, в строгой последовательности, но атмосфера за столом быстро стала непринуждённой. Словно по молчаливому уговору, никто не заговаривал о завтрашнем собрании. Не было ни напряжённых взглядов, ни осторожных намёков — только тёплые разговоры, смех, воспоминания о старых временах. Это был действительно простой, дружеский ужин, редкий островок покоя перед надвигающейся бурей.

Ночью Анна никак не могла уснуть. Стоило остаться наедине с тишиной, как голову тут же заполнили тысячи мыслей, переплетаясь и сталкиваясь, словно беспокойные птицы в тесной клетке. И, как ни странно, больше всего её тревожило не грядущее собрание Совета, а прибытие Ардэна. Они не виделись почти год, и эта разлука оставила в душе не просто пустоту — она оставила вопрос, на который Анна боялась услышать ответ. Наверняка он очень зол на неё. А ведь он ещё не знает, что у них родился сын.

Сын… Как он там? Ферухе и Чоксо точно позаботятся о нём — в этом Анна была абсолютно уверена. Они станут для мальчика не просто няньками, а настоящей опорой, научат его видеть мир и не бояться его. Но как же хотелось поскорее взять его на руки, прижать к себе, вдохнуть родной, ни с чем не сравнимый запах детской кожи. После родов она так мало времени провела с ним — каждое упущенное мгновение теперь отзывалось в груди тихой, но острой болью.

Нужно поскорее со всем этим закончить. Ради него. Чтобы её мальчик поскорее вернулся к ней, а она могла наконец позволить себе быть не Повелительницей, а просто матерью — со всеми слабостями, страхами и безграничной любовью, которую не нужно прятать за маской власти.

***

Огромный бальный зал королевского дворца Иррилии на время утратил своё праздничное обличье: зеркала завесили плотной тканью, хрустальные люстры приглушили, а вместо танцующих пар здесь теперь теснились главы государств — каждый со своей свитой, каждый со своим грузом подозрений и амбиций. Зал, некогда созданный для веселья, теперь дышал напряжением, словно сам камень впитывал тяжёлый гул голосов и сдерживаемую ярость. Другого помещения, способного вместить столько влиятельных людей, во дворце попросту не нашлось.

Правители один за другим занимали отведённые им места, и в зале постепенно воцарялась та особая тишина, которая рождается не из покоя, а из насторожённого ожидания. Последними вошли представители Фринстана. Королева появилась в сопровождении старших дочерей — их строгие платья и сдержанные лица словно подчёркивали серьёзность момента.

Ровно в полдень собрание началось.

— Добро пожаловать в Иррилию, дамы и господа, — произнесла Анна, и её голос, хоть и звучал спокойно, разнёсся по залу с неожиданной силой, будто даже воздух здесь был настроен на её интонации. — Надеюсь, ваше пребывание не будет ничем омрачено. На правах хозяйки передаю ведущее слово инициатору этой встречи — королю Каурии Альдеру Кар Тор Фирху.

С этими словами она присела на отведённое ей место — с достоинством человека, который знает цену каждому жесту.

Король Каурии недовольно поджал губы. Поднявшись, он вышел вперёд, чтобы все присутствующие смогли его видеть. В его осанке читалась не столько уверенность, сколько желание её продемонстрировать.

— Рад видеть всех сегодня, — начал он, и фраза прозвучала скорее как формальность, чем как искреннее приветствие. — Граф Арма — мой полномочный представитель. Он будет выступать от моего имени.

Место короля занял высокий, худощавый мужчина в очках. Его руки слегка дрожали, когда он сжимал в пальцах стопку бумаг. Он громко сглотнул, поднял глаза на Анну, тут же вздрогнул, будто наткнулся на что‑то острое, и снова опустил взгляд в пол. «Не лучшего представителя выбрал себе король Каурии», — мелькнуло в мыслях у многих.

— С вашего позволения, я начну, — наконец собрался с силами граф Арма, и в его голосе прозвучала не властность, а отчаянная попытка её изобразить. — Главный вопрос на повестке дня — правомерность действий Анны Баладжар, Повелительницы Аркахаллы, тагира Варгалы, именуемой в народе Белой Волчицей.

Граф замолчал, и тишина в зале стала почти осязаемой. Король Каурии обвёл собравшихся взглядом, будто ожидая, что сейчас все разом вскочат и обрушат на Анну поток обвинений. Но должного эффекта не вышло. Большинство правителей смотрели на него хмуро, а некоторые — с откровенным недовольством, словно им было неприятно участвовать в этом спектакле.

— В чём именно, по вашему мнению, заключаются нарушения Повелительницы? — подал голос царь Эрадаса, и в его тоне не было ни враждебности, ни поддержки — лишь сухое желание разобраться.

— Нарушение границ Астарина и вмешательство в дела чужого государства, — отчеканил граф Арма, будто повторял заученный урок.

— Насколько мне известно, это именно Астарин объявил Аркахалле войну, — не смогла промолчать королева Фринстана, и её голос прозвучал не как выкрик, а как холодный, точный удар. — К тому же, вы принимали в этом непосредственное участие. Разве нет?

Король Каурии метнул на неё злой взгляд, в котором вспыхнула не столько обида, сколько досада — он не любил, когда его планы так бесцеремонно вытаскивали на свет.

— Где доказательства? — рявкнул он, не дав своему представителю и слова вставить.

— Позвольте прояснить, — со своего места поднялся регент Левинии лорд Эйнод. Его движения были неторопливыми, уверенными, будто он заранее знал, что каждое слово будет услышано. — После смерти короля трон Левинии временно оказался под властью его племянника Греша Анирьера. Он требовал выдать вдовствующую королеву Тамишу Анирьер и её детей, которые на тот момент пребывали на территории Аркахаллы, запросив там убежище. Именно Тамишу Анирьер обвиняли в смерти короля — что впоследствии оказалось неправдой. На отказ Повелительницы выдать вдовствующую королеву и детей Греш Анирьер объявил Аркахалле войну, заручившись поддержкой короля Астарина. Григориан Лиффинстен обманом заставил Греша Анирьера подписать документ, в котором говорилось, что он передаёт все права на Левинию Астарину. Тогда войска Астарина заняли столицу Левинии.

В зале поднялся тихий гул голосов — будто ветер пробежал по сухой траве. Присутствующие начали перешёптываться, переглядываться, сверять свои воспоминания с тем, что только что услышали. Король Каурии недовольно цыкнул, словно звук мог заглушить эти голоса.

— Но сейчас трон принадлежит сыну умершего короля. А вернее говоря — вам. Как же так вышло, если Левиния была в руках Астарина? — спросил кто‑то из задних рядов, и вопрос прозвучал не как обвинение, а как искреннее недоумение.

— Повелительница Аркахаллы поддержала юного принца, — спокойно продолжил регент, не обращая внимания на провокации и не пытаясь ни оправдываться, ни нападать. — Поскольку Греш Анирьер занял трон Левинии незаконно, документ, подписанный им и королём Лиффинстеном, был недействительным. Следовательно, пребывание его войск в столице Левинии было незаконным. С поддержкой Анны Баладжар нам удалось освободить свою страну от захватчиков. Именно после этих событий Астарин объявил Аркахалле войну. Мы, будучи благодарны Повелительнице за помощь, также отправили своих людей на помощь. Командир наших войск лично видел на поле боя людей в форме войск Каурии.

Громкий хмык королевы Фринстана прозвучал в тишине особенно отчётливо. Король Каурии побагровел от злости, а его сопровождающие недовольно зароптали, будто пытались своим шумом заглушить неудобную правду.

— Не хотите ли вы объяснить нам это? — снова подала голос королева Фринстана, и в её взгляде читался вызов, который она даже не пыталась скрыть.

— Прошу заметить, что сейчас мы рассматриваем действия Повелительницы Аркахаллы, а не Каурии, — вмешался граф Арма, приходя на помощь своему королю. Его голос всё ещё дрожал, но в нём появилась неожиданная твёрдость. — Наша страна всего лишь откликнулась на просьбу дружественного государства.

Анна и Нина переглянулись. В этом коротком взгляде уместилось многое: удивление, лёгкая ирония и даже некое уважение. «Не такой уж он, видимо, и тюфяк, — подумала Анна. — Возможно, его не зря назначили на эту миссию».

— Допустим, — с нескрываемой насмешкой протянула королева Фринстана, растягивая слово так, будто пробовала его на вкус.

— Позвольте!.. — попытался вклиниться граф Арма, но его голос потонул в нарастающем гуле.

— Давайте всё же продолжим, — вмешался царь Эрадаса, и его спокойный, властный тон заставил зал понемногу утихнуть. — Иначе мы так до утра не закончим это… мероприятие.

Королева Фринстана скосила взгляд на будущего зятя. Эта женщина славилась своим непреклонным характером и снисходительным отношением к мужчинам — в отличие от остальных представительниц дочерей Арабы. Возможно, именно поэтому она не стала ничего отвечать царю.

— Именно из‑за этой помощи Аркахалла потребовала от Левинии присоединиться к ней? — сузив глаза, король Каурии подался вперёд, не отводя взгляда от Повелительницы, будто хотел прочесть её мысли.

— Нет, — твёрдо ответил регент. — Это было наше личное желание. Обдуманное и взвешенное решение. Мы стали вассальным государством Аркахаллы на выгодных для нас условиях.

— Хорошо, но…

— А как вы стали тагиром Варгалы? — внезапно вскочил король Каурии, и этот резкий жест заставил многих вздрогнуть.

Главы государств стали переглядываться. В их взглядах мелькнуло что‑то общее — горькая тишина, которая приходит, когда каждый понимает: руки всех здесь присутствующих запятнаны кровью. И пусть кто‑то оправдывал это необходимостью, пусть кто‑то верил, что делает это ради лучшего мира — правда оставалась правдой: никто из них не желал этого признавать вслух. Даже сейчас, когда правда стучала в висках, словно набат.

— Если вы знакомы с традициями и правилами Варгалы, то должны знать, каким образом там передаётся власть, — спокойно произнесла Нина, и в её голосе не было ни вызова, ни раздражения — лишь холодная констатация факта, от которой становилось не по себе.

— Я убила Кровавого Асс Агра. Обезглавила его и его брата. Арганы признали мою власть, — отчеканила Анна, переводя взгляд на короля Каурии. Её глаза были холодны и прозрачны, как лёд на зимней реке. — Я дала ответ на ваш вопрос?

Король Каурии застыл, а вместе с ним будто замер и весь зал. Те, кто осмелился встретиться с Анной взглядом, прочли в нём не просто слова — они буквально почувствовали тот миг, когда власть в Варгале сменилась: тяжёлый, кровавый, необратимый. В этом взгляде была не бравада, а голая правда, от которой хотелось отвести глаза.

— Кхм… кхм… Пожалуй, но… — граф Арма растерянно посмотрел на своего короля, будто искал у него подсказки, как дальше держаться на ногах.

— Что насчёт угроз королевской семье Тикула? — снова не сдержался король Каурии, и в его голосе прозвучала не столько забота о союзнике, сколько желание найти хоть какую‑то трещину в броне Анны.

— О каких угрозах идёт речь? — Анна обернулась к королю Тикула с самым невинным видом, будто искренне не понимала, о чём речь.

Несчастный монарх буквально обливался потом. Лицо его покраснело, капли влаги стекали по вискам, а взгляд метался по залу, словно искал выход. Король Каурии смотрел на него с нажимом, требуя подтверждения своих слов. Монарх Тикула взволнованно вытер пот со лба и умоляюще глянул на своего помощника.

— Позвольте мне от имени моего короля прояснить ситуацию, — помощник выступил вперёд и склонился в почтительном поклоне, будто надеялся, что формальность защитит его от бури. — Да, в королевском дворце имел место случай вторжения и исчезновения целой смены стражи. После тщательного расследования удалось выяснить, что это было делом рук группы лиц, недовольных королевской властью. Причастности Аркахаллы или лично Повелительницы в этом не выявлено.

С этими словами он вернулся на своё место, опустив голову, словно хотел стать как можно незаметнее.

Король Каурии и его свита выглядели раздосадованными, будто у них из рук вырвали единственное оружие. А Нина открыто улыбнулась — тихо, едва заметно, но в этой улыбке сквозило понимание: трусливый король Тикула сделал именно то, что должен был. Едва он обвинил бы Анну, тут же вскрылась бы истинная причина её действий — а именно его собственный сговор с предыдущим тагиром. И это было бы крайне невыгодно самому королю.

— А как же найденная игрушка в виде белого волка в колыбели? — не выдержал помощник короля Каурии и буквально подпрыгнул от нетерпения, будто этот факт был его личным козырем.

— Позвольте, — снова подала голос Нина, и её тон был безупречно вежливым, но от этого он звучал ещё более убийственно. — С каких пор подаренная игрушка на рождение ребёнка считается угрозой? К тому же мы отправили подарок лично королеве. Каким образом он оказался в колыбели новорождённого — вопрос к нерадивым слугам дворца короля Тикула.

Этот аргумент повис в воздухе, тяжёлый и неоспоримый, и никто не решился его оспорить. Настроение короля Каурии стремительно катилось вниз, а спокойствие Анны действовало на него, как раскалённое железо на лёд — оно не плавило, а разъедало, выжигая терпение дотла. Граф Арма нервно промокал лоб рукавом, заслужив в ответ смесь презрения и сочувствия от соседей по скамье.

— Следующий пункт, — продолжил граф Арма после затянувшейся, звенящей неловкости. — Действительно ли новый властелин Отамморы находится в подчинении у Повелительницы Аркахаллы?

Анна бросила быстрый, едва уловимый взгляд в сторону короля Каурии. Он проделал немалую работу, чтобы собрать все эти факты. Слишком много деталей, слишком точные формулировки — кто‑то старательно копал под неё, и этот кто‑то явно не собирался останавливаться.

— Я никогда не скрывал, что являюсь уроженцем Аркахаллы и лично знаком с Повелительницей, — Джэбрал говорил спокойно, отвечал кратко и по делу, но те, кто знал его давно, замечали, как едва заметно подрагивают кончики его пальцев — единственный признак того, что он нервничает.

Оттамора хоть и считалась непризнанным королевством, но всё равно оставалась независимой территорией.

— И если уж говорить начистоту, — на лице властелина появилась хитрая, почти зловещая усмешка, от которой у многих по спине пробежал холодок, — если углубиться, я знаком с каждым из присутствующих. Можно сказать, мы даже находимся в «близких» отношениях.

По залу прокатился нервный шёпот, кто‑то закашлялся, кто‑то заёрзал на месте, будто внезапно почувствовал, как жёстким стало кресло. Никому не хотелось признавать, что в какой‑то момент своего пути он обращался за помощью к главе ночного мира — и теперь эти старые долги смотрели на них из‑под полуопущенных век Джэбрала.

Анна мысленно похвалила старого знакомого: он не стал оправдываться, не стал прятаться за красивыми словами — он просто обнажил карты, и теперь каждый здесь сидел с ощущением, что его собственные секреты вот‑вот вырвутся наружу. А король Каурии багровел на глазах, нервно постукивая пальцами по подлокотнику, будто пытался выбить из дерева хоть каплю облегчения.

— Следующий вопрос, — пробормотал граф Арма, когда пауза стала невыносимой. — Вмешательство Анны Баладжар в дела Сорина.

— А с чего вы взяли, что со стороны Повелительницы имело место какое‑то вмешательство? — подал голос Эдир, и в его тоне была спокойная уверенность человека, который не позволит чужим ставить под сомнение его решения.

— Но… — граф Арма снова промокнул лоб, на этот раз уже не стесняясь взглядов. — Разве трон не должен был унаследовать ваш старший брат?

— Всё, что произошло в Сорине, — внутренние дела Сорина, — жёстко отрезал Эдир. — И не вам решать, что и почему случилось. Мне, как королю, решать, с кем вести дела и кого поддерживать.

Король Каурии склонился к своему помощнику, и шёпот его прозвучал едва слышно — но Анне хватило одного мгновения, чтобы уловить едкое слово «щенок». Оно повисло в воздухе, словно осколок льда, и резануло по нервам.

— Мне бы хотелось задать королю Каурии встречный вопрос, — голос Эдира прозвучал твёрдо, будто он нарочно подставлял плечо под удар, чтобы прикрыть другого. — Вы все без устали твердите о вмешательстве Анны Баладжар. Одному мне кажется, что вы словно одержимы ею? Или, быть может, стоит спросить иначе: не вмешивается ли сама Каурия в дела Аркахаллы?

Помощник короля Каурии вскинулся, будто его хлестнули плетью:

— Что вы себе позволяете?!

И тут зал взорвался. Слова полетели, как камни из пращи: резкие, угловатые, бьющие без разбора. Присутствующие кричали друг на друга, перебивали, сыпали обвинениями, и очень скоро сами забыли, с чего всё началось и ради чего их собрали под этими сводами. Шум слился в единый, хаотичный гул — будто буря ворвалась в тихий дом.

Но внезапно всё оборвалось. Волчий вой прорезал гомон, как клинок — резко, чисто, беспощадно. Головы повернулись к Анне. Она стояла спокойно, лишь рука её тихо скользила по жёсткой шерсти волчицы, будто успокаивая не зверя, а саму бурю.

— Спасибо, моя хорошая, — тихо сказала она любимице, а затем подняла голос, и в нём не было ни крика, ни угрозы — только сталь, прикрытая бархатом. — Господа, ведите себя достойно.

Слова упали в зал, как тяжёлый плащ. Присутствующие, будто очнувшись от дурного сна, стыдливо склонили головы, пряча глаза.

— Перейдём к последнему вопросу, — голос графа Арма дрогнул, едва не сорвавшись на всхлип. — На каких основаниях Повелительница удерживает в плену короля Астарина?

Анна чуть наклонила голову, и её спокойный взгляд скользнул по лицам, будто взвешивая каждое слово прежде, чем произнести:

— Вы хотите сказать — бывшего короля?

В зале снова стало тихо — так тихо, что можно было услышать, как где‑то в дальнем углу шуршит крыса по каменным плитам.

— В каком смысле — бывшего? — первым нарушил молчание царь Эрадаса, и в его голосе сквозило не любопытство, а тревога.

Анна едва заметно усмехнулась — усмешка вышла жёсткой, без тени тепла.

— Лучше всего будет, если вы услышите всё от других людей. Моим словам вы всё равно не поверите. Нина, пригласи.

Советница поклонилась, едва касаясь пола краем рукава, и подала знак стражам у дверей. Те двинулись беззвучно, будто тени.

Вскоре двери распахнулись, и в зал вошли новые лица. Королева Астарина Эриэлла шла, крепко держа сына за руку, словно боялась, что его унесёт внезапным порывом ветра. За её спиной ступали трое: маркиз Хостер, её новый секретарь лорд Фред Либрат… и Ардэн.

При виде него у Анны внутри что‑то дрогнуло — будто струна, натянутая до предела, отозвалась на знакомый звук. Эмоции накатили лавиной, грозя сбить с ног. Ей хотелось забыть про короны, про клятвы, про чужие взгляды — просто броситься к нему, уткнуться в плечо и выдохнуть: «Я так устала». Хотелось снова почувствовать себя не Повелительницей, а просто женщиной, которой позволено уставать.

Но ледяной взгляд чёрных глаз Ардэна отрезвил её быстрее, чем ведро ледяной воды. Он смотрел не с теплотой и не с упрёком — он смотрел так, будто видел её насквозь и знал, сколько сил ей стоило стоять прямо.

— Рада приветствовать вас в Иррилии, королева Эриэлла и юный король, — Анна оторвала взгляд от Ардэна и обратилась к гостям, и голос её звучал ровно, будто ничего не дрожало внутри. — Пусть этот зал станет для вас не клеткой, а убежищем.

— Благодарю вас, светлейшая, — королева Эриэлла склонила голову, и в этом поклоне читалась не только вежливость, но и глубокая, выстраданная благодарность.

Юный король Лиффинстен, не отпуская руку матери, казался совсем маленьким — словно испуганный зверёк, который ещё не понял, где враг, а где друг. Его глаза метались по залу, ловя косые взгляды и тихие перешёптывания, и было видно, что ещё мгновение — и он разрыдается от тяжести чужого внимания.

Помощь пришла оттуда, откуда её не ждали. Юный король Левинии поднялся со своего места и шагнул вперёд — легко, будто не нёс на плечах никакой короны.

— Привет, — он улыбнулся, и улыбка его была простой, почти детской. — Как тебя зовут? Меня — Амрес Анирьер. Я король Левинии. А ты — король Астарина? Не бойся. Тебя здесь никто не обидит. Знаешь, Повелительница Анна — моя тётя. Она очень хорошая. А ещё у неё есть волчица. Ты видел? Очень красивая. Пойдём, тут рядом есть свободное место.

Он протянул руку — открыто, без церемоний. Юный Лиффинстен поднял глаза на мать. Эриэлла едва заметно улыбнулась и кивнула. Мальчик осторожно вложил свою ладонь в протянутую руку, и они вместе пошли к местам, будто два маленьких корабля, нашедших общий курс.

— Мой сын мал и застенчив, — голос королевы Эриэллы прозвучал мягко, но в нём чувствовалась сталь. — Прошу простить его за это. Он лишь недавно получил титул, и мир для него пока слишком громок. Поэтому я буду говорить от его имени.

— Прошу, поясните нам всё, — тихо, но настойчиво произнесла королева Фринстана. В её взгляде не было подозрительности — лишь искреннее желание понять. И было видно, что ей действительно легче говорить с женщиной, чем с этими напыщенными, горячими на слово мужчинами, чьи амбиции грозили снова разжечь бурю.

Эриэлла глубоко вздохнула, словно собираясь с силами перед прыжком в холодную воду.

— Мой супруг, бывший король Астарина Григоран Лиффинстен, под властью непомерной жадности и безумных амбиций медленно терял рассудок. Мы с сыном стали для него не семьёй, а разменной монетой — заложниками, гарантией послушания моей семьи и маркиза Хоста. Мне удалось запросить помощи у Повелительницы. Когда Астарин пал, Григориан, ранив собственных людей, бежал, бросив нас разбираться с руинами его правления. К счастью, Повелительнице удалось поймать беглеца.

— Вы хотите сказать, что Григориан Лиффинстен удерживается здесь по вашему указанию? — уточнил царь Эрадаса, и в голосе его звучало не обвинение, а попытка уложить услышанное в голове.

— Именно, — твёрдо ответила Эриэлла. — За свои поступки и за бегство он был обвинён в государственной измене и лишён титула. После коронации принца я, как регент при его величестве, отдала приказ поймать предателя.

Король Каурии вдруг рассмеялся — смех вышел сухим, колючим, будто треск ломающихся веток. Все взгляды метнулись к нему.

— Всё продумала, на всё есть ответы, везде подсуетилась, — произнёс он с ядовитой усмешкой, но улыбка тут же сползла с его лица, как маска, сброшенная в гневе. Он вскочил, и в глазах его плескалась чистая, обжигающая ярость. — Очнитесь! Она завладела вашим разумом, проникла в ваши головы! Разве вы этого не видите?!

Но в ответ он встретил лишь презрительные и равнодушные взгляды — будто его крик утонул в густом тумане, не достигнув ничьих ушей.

Взбешённый, он рванулся к выходу, но путь ему преградила стража — молчаливая, неподвижная, как каменная стена.

— Куда вы так спешите, ваше величество? — голос Анны прозвучал холодно, без злости, но с той самой интонацией, которая заставляет замирать даже самых гордых. — Совет ещё не окончен.

Глава 10

— Вы не имеете права удерживать меня! — голос короля Каурии взметнулся, как пламя, жадное и неукротимое. Он рванулся вперёд, будто хотел разорвать саму ткань этикета, сковывавшую его.

— Никто и не собирается вас удерживать, — Повелительница покачала головой, и в этом жесте не было ни угрозы, ни снисхождения — лишь тихая, почти усталая разочарованность, словно она смотрела на ребёнка, который в пылу ссоры опрокинул стол, а теперь не знает, как собрать осколки. — Но вы сами созвали этот совет. И сами же хотите уйти, не дождавшись его конца. Это… непорядочно.

Король презрительно фыркнул, и в глазах его вспыхнул тот самый огонь, что сжигает здравый смысл:

— Совет континента? Ха! Да они все готовы есть с ваших рук, глотая каждое ваше слово, будто это мёд, а не пепел!

Анна едва заметно цокнула языком — короткий, сухой звук, похожий на щелчок кнута. Затем она обвела взглядом зал, будто взвешивая не слова, а души.

— Уважаемые господа, вы сами слышали. Король Каурии сомневается в правдивости и правомерности моего решения. Пусть это останется на его совести.

Королева Фринстана нахмурилась, и её недовольство легло на воздух тяжёлой тенью:

— Честно говоря, я и вовсе не понимаю, зачем нас собрали. Пока что я склонна согласиться с королём Сорина: Каурия будто одержима Повелительницей.

От этих слов лицо короля залила густая, почти багровая краска гнева. Казалось, ещё мгновение — и жилы на его шее лопнут от напряжения, а сам он взорвётся криком, который сметёт всё на своём пути.

— Думаю, для всех и так ясно, что в действиях Повелительницы Анны Баладжар не было ничего неправомерного, — спокойно, но твёрдо произнёс царь Эрадаса, словно вбивал гвоздь в доску. — Мы услышали достаточно. Предлагаю перейти к голосованию.

Голоса прокатились по залу, как тяжёлые камни по склону — один за другим, без суеты, но с весом. И когда счёт был подведён, стало ясно: большинство верит Анне.

— Ну что ж, полагаю, на этом мы можем завершить… — начал было кто‑то, но Анна подняла руку — не резко, но так, что все взгляды тут же приковались к ней, будто она держала в пальцах не воздух, а молнию.

— Прошу прощения, — её голос прозвучал негромко, но в нём звенела сталь, не терпящая возражений. — Прошу дозволения сказать ещё одно слово.

Те, кто уже начал подниматься, замерли, а затем неохотно опустились на места, старательно пряча раздражение за ровными спинами и бесстрастными лицами.

— Я, Анна Баладжар, выдвигаю встречное обвинение, — произнесла она чётко, будто чеканила каждое слово на камне. — Обвиняю бывшего короля Астарина и короля Каурии в убийстве королевской семьи Иррилии и её жителей.

Эти слова ударили по залу, как раскат грома посреди ясного дня. На мгновение воцарилась такая тишина, что можно было услышать, как где‑то в углу шуршит мышь. Присутствующие переглядывались, хмурили брови, будто пытались прочесть в чужих глазах ответ на вопрос, который боялись задать вслух.

— Что за вздор?! — взорвался король Каурии, и голос его сорвался на хриплый крик. — Род Рейнвардженов погиб от рук вакхалийцев! Если уж с кого и спрашивать — так с них!

Он ткнул пальцем, тяжёлым и властным, в сторону вождя Даржанхана — перстень на пальце сверкнул, как хищная искра. И большинство присутствующих согласно закивали, не замечая или не желая замечать, что Аджерхан давно откололся от Вакхалии и действовал сам по себе.

— Со всем моим уважением, светлейшая Повелительница, но смею согласиться с его величеством, — осторожно, подбирая слова, произнёс царь Эрадаса. — Королевская семья Рейнвардж погибла от рук Аджерхана. Это всем известный факт. Возможно, в связи с тем, что вы не из этих краёв…

Анна не дала ему договорить. Лёгким кивком она дала знак Нине. И та, вместе с несколькими слугами, начала раздавать присутствующим листы бумаги — белые, строгие, будто предвестники приговора.

— То, что вы держите в руках, — сказала Анна, наблюдая, как глаза людей скользят по строкам, а лица становятся всё более напряжёнными, — это доказательства моих слов. Личная переписка короля Астарина и короля Каурии.

Король Каурии не выдержал. Он выхватил лист из рук ближайшего соседа, пробежал глазами по строчкам — и вдруг, с глухим рыком, сжал бумагу в кулаке, а затем разорвал её на куски, будто пытался уничтожить не слова, а саму правду.

— Я не намерен тратить своё время на эти лживые слова! — выкрикнул он, и голос его дрожал от ярости. — Если вы так жаждете войны — получите её!

— Держите себя в руках, право слово! — резко осадила его королева Фринстана, и в её тоне не было ни капли мягкости. — Если вы невиновны, вам нечего бояться.

— Конечно, я невиновен! — рявкнул король Каурии, будто каждое слово было щитом, которым он прикрывался от истины. — Всё это — глупая попытка отомстить. Здесь нет ни единого правдивого слова. Где вы вообще достали эти бумажки? Не удивлюсь, если сочинили их сами!

В этот момент подняла руку королева‑регент Астарина — спокойно, без спешки, словно знала, что сейчас её голос будет весить больше любого крика.

— Хочу сказать, что эти документы были извлечены из сейфа бывшего короля Астарина и переданы Повелительнице лично мной, — произнесла она ровно, и в зале снова стало тихо.

Это была правда. И хотя Анна давно подозревала, что за трагедией в Иррилии стоял Григориан, она и не догадывалась, что в этом участвовал и Каурия. Король Каурии оказался куда умнее и хитрее — он ни разу не выдал своего участия. Правда всплыла лишь тогда, когда Эриэлла начала разбирать бумаги, оставленные супругом. Именно она и рассказала обо всём Анне.

— Мой супруг был человеком жадным, эгоистичным и недоверчивым, — продолжила Эриэлла, и в её голосе не было ни оправдания, ни ненависти — только горькая ясность. — Каждое своё письмо он помечал личной печатью рода и того же требовал от собеседника. Вы можете убедиться в этом, взглянув в нижний правый уголок бумаги.

Многие действительно склонились над листами, рассматривали печати, показывали их соседям, тихо переговаривались, кивали, будто складывали мозаику из осколков.

— Несмотря на то что в каждом письме говорилось о необходимости уничтожить его после прочтения, Григориан этого не делал. Подозреваю, что он хранил их ради собственной безопасности, — добавила Эриэлла.

С каждым её словом король Каурии бледнел всё сильнее. Если в начале он напоминал разъярённого льва, готового броситься на врага, то теперь стал похож на загнанного кролика, который понимает: выхода нет.

— В свою очередь хочу сказать, что Астарина понесёт ответственность за содеянное, — склонила голову королева‑регент, и в этом поклоне была не слабость, а достоинство человека, который готов принять на себя тяжесть последствий.

— Вы не желаете объясниться? — обратилась к королю Каурии королева Фринстана, и в её вопросе не было сочувствия — только холодная необходимость услышать хоть какое‑то оправдание, прежде чем приговор станет окончательным.

В её пальцах лежало одно из тех самых писем — пожелтевшее по краям, будто впитавшее в себя годы молчания и лжи. Строки шептали о том, как королям Астарина и Каурии всё сильнее претила «добренькая» политика короля Иррилии — та самая, что ставила милосердие выше силы, а переговоры — выше меча. С каждым годом их недовольство обрастало шипами, пока однажды терпение не лопнуло, как перетянутая струна. И тогда они решили избавиться от Рейнварджа.

На материке давно царил хрупкий, но драгоценный мир. Не считая мелких стычек, войн не было уже более пятнадцати лет — срок, который успели забыть лишь те, кто никогда не видел пепла на месте городов. И этим двоим вовсе не хотелось стать теми самыми королями, чьи имена впишут в летописи как начало новой кровавой эпохи, разрушившей «священный мир».

В ту пору самым громким и скандальным событием стал откол Аджерхана от Вакхалии. Григориан увидел в этом не хаос, а возможность — острый клинок, который можно вложить в чужую руку. Он сыграл на жадности и на том самом тёмном уголке души вакхалийца, где гнездился комплекс неполноценности, и подтолкнул его к нападению на Иррилию. Обещал людей, деньги, поддержку — всё, чтобы разжечь пламя. Когда всё уже было готово, король Каурии неожиданно отступил, будто ветер вдруг изменил направление. Но короля Астарина уже было не остановить — он шёл вперёд, как лавина, не замечая ни криков, ни слёз.

— Меня интересует другой вопрос, — вдруг нахмурился царь Эрадаса, и его голос прозвучал не как обвинение, а как тихий, но тяжёлый камень, упавший в воду. — Какая выгода от всего этого лично вам, Повелительница? Прошу меня простить, но мне слабо верится, что вы преодолели путь через весь материк только ради того, чтобы восстановить справедливость.

— Выгода? — Анна поднялась со своего места, и в этом движении не было ни театральности, ни позы — лишь спокойная неотвратимость, с какой поднимается буря. — Вы все твердите о выгоде, словно это единственный язык, на котором дозволено говорить. Она ослепила вас, спутала границы между силой и справедливостью, заставила забыть, что за каждым решением стоят живые люди. Из‑за этой жажды выгоды вы растеряли всё человечное — и теперь смотрите друг на друга не как на правителей, а как на препятствия на пути к ещё большему богатству и власти.

Её синие глаза обратились к королю Каурии — и в тот миг ему показалось, что перед ним не взгляд девушки, а ледяной взор той самой Белой Волчицы, к ногам которой когда‑то склонился весь континент. В них читалась древняя память — память о землях, о павших, о клятвах, которые были нарушены.

— Король Каурии, вы громче всех кричите, что я вмешиваюсь в чужие дела. Вы собрали совет континента, чтобы осудить моё слово, будто одно упоминание о чужой беде — уже преступление. Но история не слепа, и память не так коротка, как вам хотелось бы. Вспомните Иррилию. Вспомните, как государства пожирают соседей — и как Каурия сама участвовала в этом пиршестве насилия. Это вы уничтожили королевскую семью Иррилии. Это из‑за вашей жажды и зависти войска проливали кровь мирных жителей, пытаясь стереть с карты целое королевство и его наследие. И теперь вы смеете упрекать меня за то, что я не молчу?

Анна отвернулась, и только тогда король осознал, что всё это время задерживал дыхание, будто боялся, что даже выдох может нарушить эту странную, звенящую тишину. Все присутствующие словно застыли под невидимыми чарами — никто не мог выдавить ни слова, не мог даже пошевелиться, чтобы попытаться её остановить. Каждому казалось, что перед ними не просто девушка, а нечто большее: она будто возвышалась над всеми, смотрела сверху вниз не с высокомерием, а с тяжестью знания, которое не каждому дано нести. Варгалы и фринстанцы смотрели на неё с придыханием, и в их взглядах читалось пробуждение древних легенд — тех самых историй, что шептали у костров о возвращении истинной крови.

— Царь Эрадаса спрашивал, какая мне от этого выгода. Он искал расчёт в моём слове. Так вот — никакой выгоды. Только долг. Только правда, которую слишком долго прятали под пыльными свитками и красивыми речами.

Одним движением руки Повелительница сорвала с головы покров. Белое облако волос рассыпалось по её плечам, словно лунный свет обрёл форму. Теперь все смогли разглядеть их необычный цвет — лунный, холодный, будто сотканный из серебра и сумерек. Это был знак принадлежности к роду Ритман. Последней представительницей этого рода была почившая королева Рейнвардж — та, чьё имя уже начали забывать, заменяя его сухими строками договоров и карт.

— Я — та, кого вы считали погибшей. Я — потерянная принцесса Иррилии, которую все объявили мёртвой, чтобы удобнее было делить земли и трофеи. Я — последний член королевского рода Рейнвардж. Я — Иррилия. И я стою здесь не ради трона, а ради того, чтобы вы вспомнили: короны не делают людей богами, а молчание не делает преступления невидимыми.

***

Совет континента длился три дня — три долгих, изматывающих дня, когда время будто раскололось на осколки криков, упрёков и тяжёлых пауз. Зал, ставший ареной споров, помнил каждый брошенный взгляд и каждое слово, сорвавшееся с губ в пылу гнева или отчаяния. Правители спорили до хрипоты, умоляли, стучали кулаками по столу, взывали к чести и к выгоде — но Повелительница стояла твёрдо, словно высеченная из камня, и не отступала ни на шаг. Перерывы на еду и краткий, тревожный сон длились не больше четырёх часов в сутки, и даже эти мгновения казались украденными у судьбы.

По итогам совета виновные должны были понести заслуженное наказание. Астарин принял на себя наибольшую тяжесть вины: ведь именно их король нанёс Иррилии самый страшный урон. Теперь Астарин становился вассальным государством Иррилии — и обязан был выплачивать ежегодную дань, искупая жадность и кровь. Каурия тоже не ушла от расплаты: пусть в последний момент они и отступили, сама идея уничтожить Иррилию родилась в голове их короля, и это нельзя было стереть из памяти.

Многие яростно противились таким решениям. Анна Баладжар и без того обладала слишком большой властью, слишком громким голосом в делах континента — и остальные правители боялись отдавать ей ещё больше силы, словно опасались, что однажды её тень закроет солнце. Но Анна настаивала, и в этом упорстве была не гордыня, а холодная ясность человека, который видел последствия бездействия. В итоге она одержала победу — не криком, не угрозами, а непреклонной правдой, которую невозможно было обойти.

Ещё одной её победой стало назначение наказания главным виновникам — Аджерхану и Григориану. Григориан должен был провести остаток жизни в темнице королевского дворца Иррилии. И, казалось, судьба уже сама вынесла ему приговор: рассудок его окончательно пошатнулся. Он то звал кого‑то в пустоте, то впадал в яростные припадки, то вдруг затихал и плакал, а порой смотрел в одну точку и смеялся тихим, жутким смехом. Анна подозревала, что виной тому — травы, которые Лея (она же Айлин) использовала, чтобы усмирять и контролировать его разум. Но даже если это было так, Анна не испытывала ни сожаления, ни угрызений совести. Аджерхан и Гентер Холс должны были предстать перед лицом публичной казни — пусть весь континент увидит, к чему приводит жажда власти и крови.

Всё это время Анна чувствовала на себе взгляд Ардэна — он скользил по её плечам, касался спины, будто пытался дотянуться сквозь шум зала и тяжесть решений. Но она, поглощённая борьбой, не могла позволить себе ни единого лишнего мгновения. Их договорённость не допускала раскрытия отношений перед чужими глазами, и Ардэн, верный себе, не нарушал её. Он знал, насколько важен для Анны этот совет, и не был тем человеком, который станет мешать, когда на кону — судьбы целых земель. Он поклялся быть рядом — не как громкая тень, а как тихая, надёжная стена, что прикрывает спину, даже если её не видно.

Нина разрывалась между обязанностями советницы и тревогой за двух дорогих ей людей. Она видела, как они ходят по краю, не решаясь сделать шаг навстречу, и это разрывало ей сердце.

— Я больше не выдержу, — выдохнула она, едва совет завершился, и обернулась к Таверу, словно ища опоры в его спокойном взгляде. — Всё это время я смотрела, как они сгорают от невысказанных слов, и ничего не могла сделать.

Правители и их помощники покидали зал, унося с собой тяжесть принятых решений. Анна шла среди них — прямая, собранная, будто не чувствовала усталости. Нина заметила, как она прошла мимо Ардэна, не задержав на нём взгляда ни на мгновение. Это было слишком холодно, слишком отстранённо. Но и он лишь склонил голову в почтительном поклоне — и не сделал попытки догнать, окликнуть, схватить за руку.

Тавер, в отличие от Нины, успел перекинуться парой слов с генералом и знал: Ардэн любит Повелительницу всем сердцем, но в груди его живёт и другая, горькая правда — обида. Он злился на то, что она молча ушла из Аркахаллы и ни разу за всё это время не попыталась связаться с ним, не дала хотя бы намёк, что помнит, что всё ещё чувствует.

— Почему об отношениях этих двоих я волнуюсь больше, чем они сами, — снова вздохнула Нина, и голос её дрогнул от усталости и досады.

Они с Тавером стояли на одном из балконов дворца. Вечерний воздух был прохладным, пах камнем, далёким морем и тишиной, которая наконец пришла после трёх дней грозовых споров. Анну Сайс отправил отдыхать в её покои — и теперь эти двое могли хоть ненадолго забыть о делах и просто быть самими собой.

— Вот именно, — хмыкнул Тавер. — Они оба взрослые люди. Они сами могут разобраться со своими проблемами. Не пора ли тебе подумать о собственных отношениях?

— Вмешиваться? Да что ты… — начала было Нина, вспыхнув от неожиданности, но тут же осеклась, удивлённо глядя на него. Её глаза расширились, будто она только сейчас услышала то, что было сказано. — Что? Собственные… отношения?

Вместо ответа Тавер шагнул ближе и притянул её к себе. Поцелуй вышел внезапным, как порыв ветра, и сперва Нина замерла, пытаясь удержать равновесие между привычным долгом и этим новым, обжигающим чувством. Но уже через мгновение сопротивление растаяло, и она ответила с жаром, будто наконец позволила себе просто чувствовать, не взвешивая каждое движение на весах ответственности.

Так, среди тихого шелеста ночи и отголосков бурного совета, родилась ещё одна пара — не по расчёту, не по долгу, а по тому самому внезапному притяжению, которое иногда оказывается сильнее любых планов.

***

Наконец настал тот день, которого Анна ждала столько лет — день, когда кровь её семьи получит голос, а тишина, годами давившая на грудь, расколется под тяжестью справедливости. Главная площадь столицы была забита до отказа: люди теснились у ограждений, взбирались на подоконники и крыши ближайших домов, вытягивали шеи, чтобы не пропустить ни мгновения. Каждый хотел своими глазами увидеть конец узурпатора — словно присутствие при этом мгновении могло смыть с их душ тень пережитого ужаса.

Едва Повелительница заняла своё место на возвышении, над площадью воцарилась такая тишина, что казалось, даже ветер побоялся шевельнуть полотнища знамён. Иррильцы смотрели на Анну не просто как на правительницу — они смотрели на неё как на чудо, на ожившую легенду. Последний представитель королевского рода, выжившая принцесса, вернувшая им не только стены дворца, но и право дышать свободно. В их взглядах читались и благодарность, и боль, и надежда, которую она сумела разжечь заново.

Помощники Аджерхана уже понесли наказание — их головы стали мрачным напоминанием о цене предательства. Среди них был и Гентер Холс: перед самой смертью он, плача, искал глазами Анну, будто хотел что‑то сказать, но не успел. Теперь остался лишь один — тот, кто стоял в самом центре этой бури, тот, чьё имя годами шепталось в кошмарах.

От главной дороги, ведущей от дворца, к помосту выстроились воины, образуя живой коридор — строгий, неподвижный, словно высеченный из камня. По дороге, тихо покачиваясь, катилась повозка, сопровождаемая стражами. Когда она приблизилась, в толпе пробежал шёпот, похожий на змеиное шипение: люди перебрасывались проклятиями в адрес Аджерхана и его приспешников. Но никто не пытался прорваться вперёд, никто не бросался на конвой — все боязливо косились в сторону Анны, будто её молчание было страшнее любого приказа.

— Они боятся тебя, — хмыкнула Нина, стоя рядом с госпожой на балконе, и в её голосе слышалась смесь гордости и лёгкой горечи.

— Может, это и к лучшему, — холодно ответила Анна, не отрывая взгляда от дороги. — Отца они любили. Но любовь не спасла его.

Нина коротко фыркнула:

— Ха! Скажи это жителям Аркахаллы — они ведь буквально боготворят свою Повелительницу.

Анна криво усмехнулась — усмешка вышла горькой, без тени веселья:

— Давай забудем о тех моментах, когда меня едва не убили собственные подданные.

— Ну, знаешь, — тихо рассмеялась Нина, — если бы всё было идеально, это была бы не жизнь, а сказка.

Этот короткий, почти беспечный обмен фразами странным образом согрел Анну изнутри, слегка развеяв ледяную тяжесть, сковывавшую грудь. Волнение никуда не делось — оно по-прежнему пульсировало в висках, как тугой узел, но теперь к нему примешивалось что‑то ещё: тихая, упрямая решимость.

Повозка остановилась у помоста. Двое стражей распахнули дверь. Пошатываясь, будто земля под ногами стала зыбкой, на свет вышел Аджерхан. Анна рвано выдохнула, и этот выдох прозвучал как тихий стон, сорвавшийся с губ против воли. Разве это тот самый человек, что годами являлся ей в кошмарах? Тот, чей смех звенел в её ушах, когда она просыпалась в холодном поту? Перед ней стоял худой, сгорбленный мужчина с поседевшими волосами и потухшим взглядом — тень того хищника, каким он был прежде.

Он остановился, обводя толпу мутным взглядом, и стражник, стоявший рядом, слегка толкнул его в спину, заставляя двигаться дальше. Когда они поднялись на помост, глашатай повернулся к Повелительнице; дождавшись её едва заметного кивка, он возвысил голос:

— Преступник Аджерхан, виновный в убийстве королевской семьи Рейнвардж и незаконном захвате власти, прибыл! За все свои злодеяния он приговаривается к казни путём отрубания головы!

Толпа взорвалась гулом — голоса слились в единый, жадный рёв. Люди подавались вперёд, выкрикивая проклятия и слова ободрения, и стражам пришлось напрячь все силы, чтобы удержать их на расстоянии. В какой‑то момент им даже пришлось обнажить клинки — холодный блеск стали заставил толпу отшатнуться, будто она наткнулась на невидимую стену.

— Обвиняемый, вам даётся право на последнее слово, — обратился к Аджерхану судья, и голос его прозвучал неожиданно мягко среди этого хаоса.

Аджерхан, стоявший на коленях, медленно поднял голову. Анна вздрогнула: ей показалось, что его взгляд пронзил её насквозь, прошёл сквозь броню спокойствия и коснулся самой глубины души. В этот миг небо над площадью загрохотало, и серые тучи, будто дождавшись своего часа, начали стремительно сгущаться.

Не отрывая глаз от Анны, Аджерхан вдруг начал смеяться. Это был не обычный смех — это был безумный, безостановочный хохот, в котором не было ни веселья, ни облегчения, только пустота, разъедающая всё вокруг. Он смеялся, когда по приказу Анны его заставили положить голову на плаху. Смеялся, когда палач поднял топор, и сталь сверкнула в тусклом свете пасмурного дня.

Анна с силой сжала подлокотники кресла, ногти впились в дерево, но она не чувствовала боли. Она подалась вперёд, жадно ловя каждое мгновение этой развязки, будто боялась, что реальность снова ускользнёт, как вода сквозь пальцы. Топор с тихим свистом обрушился вниз. Безумный смех оборвался внезапно, как перерезанная струна. Площадь взорвалась ликующими криками.

Анна поднялась со своего места, всё ещё не веря, что это действительно произошло. Она шагнула вперёд, к краю возвышения, и подняла голову к небу. Серые тучи снова пророкотали, будто сами небеса не знали, плакать им или торжествовать. Если бы кто‑то спросил её, что она чувствует в эту секунду, она бы ответила одним словом — пустота. То, ради чего она жила, к чему шла сквозь боль и предательство, наконец свершилось. Но теперь перед ней зияла другая пропасть: что делать дальше?

Первые капли дождя упали на её лицо, холодные, как слёзы, которых она не могла пролить. Где‑то позади Нина громко приказала принести зонт, но этот голос донёсся до Анны будто сквозь толщу воды. Толпа продолжала ликовать, и стражи уже начинали волноваться, опасаясь, что всеобщее возбуждение перерастёт в беспорядки.

Яркая вспышка молнии рассекла небо пополам, и в тот же миг предплечье Анны обожгло острой болью. Она опустила взгляд и увидела, как золотой узор на коже вспыхнул, словно в нём пробудилась древняя сила, а затем начал медленно бледнеть, растворяясь, будто его смывал дождь.

«Клятва выполнена? — пронеслось в её сознании, холодное и звенящее, как клинок. — Я теперь свободна?»

Гул в ушах нарастал, смешиваясь с криками толпы, раскатами грома и стуком собственного сердца. И вдруг, в какой‑то неуловимый миг, перед глазами потемнело, и навалилась долгожданная тишина — тяжёлая, бездонная, как ночь после бури.

***

Анна очнулась в своих покоях. За окном робко пробивались сквозь остатки туч закатные лучи — они ложились на пол тонкими золотыми полосами, будто кто‑то осторожно расчертил комнату светом. Дождь уже стих, оставив после себя чистый, влажный воздух, пахнущий мокрой землёй и молодой листвой. На подоконнике блестели капли, а внизу, во дворе, темнели лужи, в которых отражалось серое, но уже не грозное небо. И только сейчас Анна вдруг осознала: давно наступила весна. Она не заметила этого перехода — будто всё это время жила в серой тени, где не было места смене времён года.

Рядом с кроватью, ссутулившись в кресле, дремал Сайс. Едва Анна тихонько села, лекарь тут же распахнул глаза — будто и не спал вовсе, а лишь прикрывал веки, чтобы не мешать тишине.

— Как себя чувствуешь? Голова не кружится? Есть шум в ушах? Тяжесть в груди? — он засыпал её вопросами быстро, но не суетливо — так, как говорят люди, привыкшие ловить первые признаки беды.

— Всё хорошо, — честно ответила Анна, и в этих словах прозвучала не бравада, а тихое облегчение: она действительно чувствовала себя целой, будто сама земля под ногами снова стала твёрдой.

Сайс поднялся, движения его были размеренными, выверенными годами практики. Он размешал какой‑то порошок в воде — жидкость чуть помутнела, приобрела горьковатый травяной запах, — и протянул стакан Анне.

— Ты потеряла сознание из‑за переутомления, — сказал он, опережая её вопрос, и в его голосе не было ни упрёка, ни тревоги, только спокойная констатация факта. — Стражи прикрыли тебя, так что никто ничего не увидел. Толпа ещё немного пошумела, но вскоре все разошлись. Никаких происшествий не было.

Анна хотела спросить о чём‑то ещё, но слова застряли в горле. Она прикусила губу, и взгляд её сам собой скользнул к собственному предплечью — туда, где раньше пульсировал золотой узор, знак клятвы, данной богам. Теперь на коже не осталось ничего, кроме едва заметной бледной линии, похожей на след от старого шрама.

— А… — начала она, но осеклась, подбирая нужное слово.

— Ардэн лично принёс тебя сюда, — тихо добавил Сайс, будто знал, какой вопрос вертелся у неё на языке.

Анна кивнула, не поднимая глаз. В груди шевельнулось что‑то тёплое и одновременно колючее — благодарность, смешанная с виной.

— Жрица Фринстана всё ещё здесь?

— Да.

— Позови её.

Сайс чуть склонил голову. Он вышел бесшумно, оставив Анну наедине с закатом, с тишиной покоев и с тем новым, странным ощущением, будто мир вокруг стал чуть легче, а небо — чуть выше.

***

Гэсана склонилась над рукой Повелительницы, и её тёмные глаза внимательно вглядывались в едва заметную линию на коже — ту самую, что когда‑то пылала золотом, отзываясь на шёпот древних слов на языке Арабы. Теперь метка побледнела, стала похожа на отпечаток, оставленный водой на камне, — будто сама сила, некогда бурлившая в ней, тихо ушла, растворившись в воздухе.

Сайс держался неподалёку, скрестив руки на груди. После истории с прежней жрицей храма Арабы он не доверял никому из этого рода — и сейчас смотрел на Гэсану с насторожённой холодностью, словно ждал подвоха в каждом её движении.

— Что ж, — наконец произнесла жрица, отпуская руку Анны и переводя взгляд с хмурого лекаря на саму Повелительницу. На её губах играла лёгкая, чуть лукавая улыбка. — Могу вас поздравить: ваша клятва исполнена. Теперь вы не несёте никакой ответственности перед богами.

Анна нахмурилась, пальцы невольно сжались в кулак, а потом снова разжались — будто она пыталась удержать ускользающее чувство.

— Но почему знак всё ещё не пропал? — спросила она, и в этом вопросе слышалась не досада, а растерянность человека, который слишком долго жил под гнётом долга и теперь не знал, как дышать без него.

Гэсана чуть наклонила голову, и улыбка её стала мягче, почти материнской.

— Ну, это всего лишь исполненная клятва, — спокойно пояснила она. — Но избранной девой вы не перестали быть. Не стоит волноваться: вам не нужно ничего делать специально. Помните главное: вы ничего никому не должны и ничем не обязаны. Идите собственным путём и стройте свою судьбу сами.

Анна снова опустила взгляд на свою руку. Свободна? Она действительно свободна? Радость, тихая и осторожная, будто робкий росток, начала пробиваться сквозь привычную тяжесть в груди. Неужели теперь ей нечего бояться? Неужели можно просто жить — не оглядываясь на волю богов, не сверяя каждый шаг с тяжестью старой клятвы?

— На этом я вас покину, — жрица поклонилась, всё с той же лёгкой улыбкой, и направилась к выходу.

Анна, казалось, даже не заметила её ухода — она всё ещё не отрывала взгляда от своей руки, будто пыталась прочесть в этой бледной линии целую новую жизнь. Раньше она и подумать боялась о дне, когда станет себе хозяйкой, когда не нужно будет думать о мести и о контроле богов.

В дверях жрица столкнулась с Ниной. Девушки раскланялись и разошлись, каждая по своим делам.

— Ну как… — начала было советница, но не успела закончить фразу.

— Нина! — Анна вдруг широко улыбнулась — так искренне, что Нина даже растерялась, а потом вопросительно посмотрела на Сайса. Лекарь лишь чуть приподнял бровь, словно говоря: «Сам ничего не понимаю».

Спохватившись, Анна метнулась к столу, схватила лист бумаги и быстро набросала несколько строк. Сложив лист в конверт, она вернулась к Нине и сунула его ей в руки.

— Нина, отправь это как можно скорее! — голос её звенел от нетерпения. — Где Ардэн? Хочу его увидеть.

— Вроде он шёл в сад, но…

Договорить Нина не успела: Анна уже промчалась мимо. В лёгком домашнем платье, с простой косой, переброшенной через плечо, — такой Повелительницу видели только самые близкие. Советница с удивлением смотрела ей вслед.

— Меня подводит зрение? — тихо спросила Нина, будто боясь спугнуть эту внезапную, непривычную картину.

— Если ты видела счастливую, влюблённую девушку — то нет, — ответил Сайс и вдруг сам улыбнулся, впервые за долгое время без напряжения, искренне.

Анна спешила. Сердце стучало где‑то у самого горла, а в голове теснились слова, которые она так долго не могла произнести. Ей хотелось увидеть Ардэна, извиниться за то, что пропала, рассказать, как сильно она скучала, рассказать о сыне, обо всём, что пережила и что чувствовала. Пусть он просто выслушает — хотя бы пять минут. Пусть поймёт, что она не забыла, не отвернулась, просто не могла иначе.

Вот уже и балкон, ведущий в сад. Анна подбежала к перилам и оглядела зелёные аллеи. Эту могучую, широкую спину она узнала бы из тысячи: уверенная осанка, привычная собранность, будто даже в тишине сада он оставался на страже.

— Ар…

— Генерал!

Ардэн обернулся. Но не на её голос — на оклик королевы Эриэллы. При виде спешащей к нему женщины он вдруг улыбнулся. Королева неожиданно споткнулась на неровной плитке, и Ардэн тут же тактично поддержал её. Эриэлла что‑то сказала, и они оба рассмеялись — лёгкий, непринуждённый смех, в котором не было ни капли напряжения.

Эйфория, охватившая Анну, рассыпалась в одно мгновение, как стеклянный шар, упавший на камень. Чего она ждала? Что он будет стоять и ждать её одну, пока она исчезает, не подаёт вестей, а потом, появившись, не удостаивает и парой слов? Она сама сбежала, сама не выходила на связь. А потом, когда наконец появилась, была поглощена делами, словно его боль не имела значения. Все её «не было времени» сейчас казались жалкими отговорками. Ардэн — здоровый, сильный мужчина, у которого есть свои чувства, своя жизнь и свои потребности.

— Трианна? Что ты здесь делаешь одна? Да ещё и в таком виде… Вот, накинь. На улице прохладно, — рядом с Анной появился Войтан.

Он снял свой китель и бережно накинул ей на плечи. Его голос привлёк внимание пары в саду. Увидев Повелительницу, Эриэлла и Ардэн поклонились. Улыбка исчезла с лица генерала. Он смотрел на Анну своими чёрными глазами, и она буквально кожей чувствовала этот взгляд — тяжёлый, спокойный, в котором читалось столько невысказанного.

Войтан ещё что‑то говорил, но Анна не слышала его слов. Всё вокруг будто приглушилось, оставив только этот взгляд и ту неловкость, которая легла между ними, как ледяная корка.

— Светлейшая? — в стороне раздался неуверенный голос регента Левинии. Он слегка склонил голову, стараясь выглядеть почтительно, но в его позе сквозила усталость человека, которому давно пора было поговорить с Повелительницей. — Как хорошо, что я вас встретил. Не уделите ли вы мне немного времени?

— Не хотите ли дать ей отдохнуть? — резче, чем требовалось, ответил Войтан, будто хотел заслонить Анну от всех этих просьб и ожиданий.

Анна всё ещё смотрела на Ардэна. Королева Эриэлла неуверенно оглянулась на генерала, явно чувствуя себя неуютно между этими взглядами, между напряжением, которое она не могла объяснить.

— Прошу прощения… — склонил голову регент.

— Не надо, Войтан, — наконец сказала Анна, и голос её прозвучал твёрдо, но без резкости. — Регент хотел поговорить со мной, а не с тобой.

Она первой разорвала зрительный контакт, повернулась к регенту и, сняв с плеч китель Войтана, вернула его другу.

— Не стоит забывать, что я не только твой друг детства, но и твой правитель, — тихо, но отчётливо произнесла она, а затем с вежливой улыбкой обратилась к регенту: — Регент, пройдёмте в мой кабинет.

Повелительница ушла, сопровождаемая регентом, оставив двоих мужчин смотреть ей вслед — хмурых, напряжённых, каждый со своей правдой и своей обидой.

***

— Прошу прощения ещё раз, если я помешал вам, светлейшая, — снова склонил голову регент, и в этом поклоне чувствовалась не формальная почтительность, а искреннее смущение человека, который ступает на зыбкую почву.

— Ничего такого, регент, — Анна опустилась в кресло и лёгким жестом пригласила гостя сесть напротив. В её движениях не было ни спешки, ни напряжения — лишь спокойная собранность той, кто привык держать в руках судьбы целых земель.

— Честно говоря, я пришёл скорее с предложением, — начал мужчина, слегка запинаясь, будто слова цеплялись друг за друга. — Не поймите меня неправильно. Я вовсе не хочу указывать вам или диктовать, как поступать…

— Господин регент, — мягко, но твёрдо перебила его Анна, — мы знакомы не первый год. Более того, я давно считаю вас своим добрым другом и верю, что вы не желаете мне ничего дурного.

— Весьма польщён, — смущённо улыбнулся регент, и морщинки у его глаз стали глубже, выдавая и возраст, и искренность. — Тогда перейду прямо к делу. Возможно, вы и сами уже об этом думали… но не хотите ли вы создать империю?

Бровь Анны взметнулась вверх — всего на мгновение, но этого хватило, чтобы регент поспешно добавил:

— Понимаю, звучит неожиданно. Но в ваших руках уже находится несколько государств. Вы фактически владеете половиной материка. Скромный титул Повелительницы или королевы… он уже не отражает вашей силы.

Анна чуть наклонила голову, словно примеряя на себя это слово — «империя».

— Предложение весьма… неожиданное, — призналась она, подбирая слова так, чтобы не обидеть старого союзника, но и не обнадежить напрасно.

— Понимаю, — снова кивнул регент. — Но позвольте сказать главное. От одного старого знакомого мне стало известно, что на соседнем материке стремительно набирает силу империя Ауриста. Молодой император не скрывает своих намерений: он планирует обратить взор и на наш материк.

Анна едва заметно усмехнулась — криво, без веселья:

— Хотите показать, что у нас тоже есть тот, с кем связываться не стоит?

Регент не стал отводить взгляд.

— Прошу, поймите меня правильно, — тихо, но настойчиво произнёс он. — Я прожил долгую жизнь, и единственное, чего я сейчас искренне желаю, — это чтобы мой юный король правил в мире. На долю этого ребёнка и так выпало немало испытаний.

В этот миг перед внутренним взором Анны мелькнул образ её собственного сына. И она вдруг увидела ситуацию глазами регента: когда она уйдёт, всё, что она строила, достанется её ребёнку. И если государство будет слабым, его просто разорвут на части, как лоскутное одеяло. Любая мать хочет, чтобы её дитя жило в мире. А значит, она обязана сделать так, чтобы в своё время сын получил не просто трон, а сильную державу — такую, которую будут уважать и которой будут опасаться.

— Спасибо за ваше предложение, регент, — спокойно, но с тёплой ноткой в голосе сказала Анна. — Надеюсь, и впредь наше сотрудничество будет столь же плодотворным.

Регент склонился в почтительном поклоне и бесшумно покинул кабинет, оставив после себя лёгкий запах старого пергамента и едва уловимый аромат лаванды, которым он всегда пользовался.

Едва дверь за ним закрылась, в комнату скользнула Луна. Волчица двигалась так тихо, что её появление казалось почти волшебством. Подойдя к хозяйке, она преданно заглянула ей в глаза и осторожно положила голову на колени, будто хотела забрать хоть часть той тяжести, что легла на плечи Анны. В последнее время Тавер замечал, что Луна стала вести себя спокойнее, тише, будто научилась чувствовать настроение хозяйки и подстраиваться под него. Анна поначалу тревожилась, не заболела ли любимица, но волчица не выказывала никаких признаков недуга — просто стала мягче, словно в ней утих прежний бурный огонь.

— Снова придётся потрудиться, да? — тихо произнесла Анна, поглаживая густую шерсть. Её пальцы зарывались в мех, и это простое, тёплое прикосновение на мгновение возвращало ощущение опоры. — Но ведь мы справимся, правда? И никакие мужчины нам для этого не потребуются.

Луна чуть приподняла уши, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что пряталось за ними, и тихо фыркнула — так, словно соглашалась. В этом фырканье не было ни насмешки, ни упрёка, только спокойное «я с тобой». И на миг тяжесть, давившая на грудь, стала чуть легче.

***

Этим же вечером, несмотря на яростные возражения Сайса, Повелительница созвала срочный совет с ближайшими помощниками и советниками. Лекарь пытался было напомнить, что после обморока ей нужен покой, но Анна лишь коротко качнула головой — и он понял: спорить бесполезно.

— Империя? — выдохнула Нина, будто это слово обожгло ей губы.

— Да, — твёрдо подтвердила Анна. — Ваша задача — подготовить всё необходимое для этого.

— А Луну с неба не достать? — фыркнула советница, не скрывая скепсиса.

Услышав своё имя, Луна тут же вскочила, радостно виляя хвостом и заглядывая Нине в глаза, будто готова была в тот же миг сорваться в небо.

— Ха, Луна уже есть, — рассмеялся Тавер, и тут же поймал на себе тяжёлый, почти убийственный взгляд Нины.

— Вы всё слышали, — голос Анны прозвучал ровно, без крика, но в нём звенела сталь, которую невозможно было игнорировать. — Время на обдумывание — ровно до утра. Свободны.

Советники стали покидать кабинет один за другим. Даже вечно острая на язык Нина на этот раз сдержалась — просто молча вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Скорее всего, она была не столько недовольна, сколько ошеломлена и самой новостью, и масштабом задачи, которую на них обрушили.

Сама же Анна, едва за последним закрылась дверь, погрузилась в чтение документов, которые ей удалось раздобыть в дворцовой библиотеке. Её интересовали любые упоминания об империях — о том, как они строились, какими законами держались, как удерживали власть над разнородными землями. Но библиотека, некогда считавшаяся величайшей сокровищницей знаний королевства, теперь выглядела жалко. После хозяйничанья Аджерхана и Холса полки зияли пустотами, а многие бесценные издания бесследно исчезли. Анна мысленно сделала пометку: отдать приказ о розыске и возвращении утраченных книг. Пусть это будет не сразу, но библиотека должна возродиться.

Погружённая в строки, Анна не сразу заметила, что в кабинете остались ещё несколько человек.

— Трианна?

— Её зовут иначе, — раздался за спиной Войтана спокойный, чуть хрипловатый голос генерала Таджа.

Сердце Анны пропустило удар. Подняв голову, она увидела: у её стола стоял Войтан, а за его спиной, словно живая скала, возвышался Ардэн. Друг детства обернулся. Лицо генерала не выражало ничего — ни гнева, ни обиды, ни радости. По крайней мере, так казалось тому, кто не знал его хорошо. Но Анна, да и стоявший позади неё Тавер, прекрасно понимали: эта неподвижность — лишь маска, под которой клокочет буря.

— Уважаемый генерал, вас не учили не вмешиваться в чужие разговоры? — недовольно бросил Войтан, явно не собираясь уступать ни пяди пространства.

— Насколько я могу судить, никакого разговора нет. Лишь попытка подчинённого помешать работе своего правителя и полное отсутствие уважения к монарху, — спокойно, почти равнодушно ответил Ардэн, не сводя взгляда с Анны.

— Тавер, — позвала Анна, но телохранитель будто не слышал. Он с явным интересом наблюдал, как Войтан и Ардэн меряются взглядами, словно два хищника, готовых в любую секунду броситься друг на друга.

Анна начала всерьёз волноваться. Ещё немного — и эти двое устроят драку прямо у её стола. А она сейчас не хотела видеть ни одного из них. Войтан раздражал своей навязчивой опекой, а на Ардэна она всё ещё была обижена — после той сцены в саду, когда он смеялся с Эриэллой, будто между ним и Анной не было ничего, что стоило бы беречь. Он до сих пор не заговорил с ней по-настоящему, и она не знала, какие теперь узы их связывают — старые клятвы, долг или просто вежливое молчание.

— Тавер! — на этот раз Анна произнесла его имя с нажимом, так, что даже воздух в комнате будто дрогнул.

— Я ваш телохранитель, — невозмутимо отозвался тот. — На данный момент эти двое не представляют для вас угрозы. А вот друг для друга…

Тавер говорил так, словно оценивал ситуацию с холодной отстранённостью, но в его глазах мелькнула едва заметная искорка — будто он и правда был бы не прочь открыть тотализатор и делать ставки на то, кто из двоих первым сорвётся.

К счастью, на помощь пришёл Сайс. Он ворвался в кабинет, не глядя по сторонам, уверенным шагом подошёл к Анне и протянул ей стакан с какой-то мутноватой жидкостью.

— Что это? — хмуро спросила Повелительница, но всё же тайком выдохнула с облегчением: появление лекаря хоть на мгновение отвлекло Войтана и Ардэна друг от друга.

— Лекарство, — невозмутимо ответил Сайс. — Если ты намерена работать и не свалиться через час, тебе нужна поддержка. А пытаться отправить тебя спать — это только тратить нервы, причём мои.

Под пристальными взглядами мужчин Анна взяла стакан и выпила содержимое. Горьковатая жидкость скользнула по горлу, оставив послевкусие трав и чего-то терпкого. Не прошло и пяти минут, как перед глазами у неё всё поплыло, а в голове появился лёгкий, тягучий шум, будто кто‑то накинул на мысли мягкую ткань.

— Сайс? — удивлённо позвала она, но голос прозвучал странно, будто издалека.

Глаза Повелительницы внезапно закрылись, и она обмякла, опустив голову на руки, лежавшие на столе.

— Что ты натворил?! — взревел Войтан и рванулся к Анне, но перед ним неожиданно вырос Тавер.

— Держите дистанцию, лорд Зиретек, — холодно произнёс телохранитель.

— Но…

— С ней всё в порядке, — хмыкнул Сайс, уже не скрывая удовлетворения. — Поспит немного — и снова будет работать до полного изнеможения.

Ардэн молча шагнул вперёд, бережно поднял спящую Повелительницу на руки. В этом движении — только привычная уверенность человека, который знает, как держать самое дорогое, чтобы не уронить.

— Почему ты его не остановил?! — снова вспыхнул Войтан, оборачиваясь к Таверу.

В ответ телохранитель лишь нагло подмигнул и, развернувшись, пошёл следом за Сайсом и Ардэном, оставив Войтана одного — с растерянностью, обидой и тихим эхом только что разыгравшейся сцены.

***

Следующие две недели для Анны слились в один бесконечный вихрь. Дни и ночи сплетались в плотную ткань из совещаний, указов, карт, разложенных на столах, и голосов советников, звучавших будто сквозь вату. Работа, работа, работа — она шла вперёд, не позволяя себе остановиться, но теперь, прислушиваясь к Сайсу, всё же оставляла в расписании время для сна и коротких передышек. И всё равно лекарь не расставался со своим снадобьем, держа его под рукой, словно щит на случай, если усталость всё же настигнет её врасплох.

Новость о создании империи прокатилась по материку, как первый раскат грома перед бурей. Главы государств, уже было разъехавшиеся по своим землям, вновь получили приглашения — на сей раз на коронацию первой в истории императрицы: Анны Баладжар Рейнвардж Эристен. Новая империя обрела имя Эристен — так же, как и новая фамилия в титуле её правительницы. На древнеиррильском это слово означало «возрождение», и в нём слышался отзвук надежды, будто сама земля хотела поверить, что после долгих лет тьмы наступает рассвет.

Но среди всех этих государственных дел, церемоний и бесконечных расчётов самым важным для Анны оказалось совсем иное событие. Её разбудили посреди ночи.

— Они здесь, — только и сказала Нина, стоя в дверях, и в этом простом сообщении прозвучало столько смысла, что Анне не нужно было переспрашивать.

Босая, в одной ночной сорочке, она выбежала в гостиную. В полумраке комнаты угадывались фигуры в дорожных плащах — усталые, покрытые пылью дальних дорог, но живые, настоящие.

— Анна! — радостно, со слезами на глазах воскликнула Ферухе, и голос её дрожал от счастья.

Повелительница улыбнулась в ответ, но улыбка вышла неровной, будто сквозь слёзы, которые ещё не успели пролиться. Сердце гулко билось в груди, отдаваясь в висках, в пальцах, в самой глубине души.

Чоксо не смог сдержать эмоций. К удивлению всех присутствующих, он неожиданно шагнул вперёд и заключил Анну в крепкие объятия. Она уткнулась ему в плечо, вдыхая знакомый запах — запах степи, ветра, лошадей, свободы. И вдруг почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Чоксо стал для неё вторым отцом, самым надёжным и дорогим человеком, тем, кто умел одним словом или жестом развеять любой страх.

В объятиях Ардэна было тепло — тепло нежности, силы, признания. В них она чувствовала себя любимой и желанной. Но в объятиях Чоксо было другое тепло — то самое, детское, беззащитное, когда кажется, что стоит только закрыть глаза, и он прогонит всех монстров, прячущихся в темноте.

Разорвав объятия, Анна вытерла набежавшие слёзы и, с надеждой и лёгкой опаской, обернулась к Ферухе. Подруга одной рукой украдкой смахивала слёзы, а другой крепко прижимала к груди свёрток.

— Он как раз проснулся, — тихо, будто боясь спугнуть мгновение, сказала Ферухе и осторожно приоткрыла одеяльце.

Большие тёмные глаза — такие же, как у отца, — с любопытством смотрели на Анну. Девушка прикусила губу, стараясь удержать в себе вихрь чувств, который грозил вырваться наружу.

— Возьмёшь его на руки? — улыбнулась Ферухе, и в этой улыбке было столько доверия и тепла, что Анна вдруг испугалась собственной неловкости.

Она бросила испуганный взгляд на подругу, потом на Чоксо. Верный вакхалиец уверенно кивнул, будто говоря: «Ты справишься. Он ждёт тебя». И этого кивка оказалось достаточно.

Анна осторожно взяла сына на руки. С их последней встречи прошло больше четырёх месяцев, и он заметно подрос, стал тяжелее, твёрже, будто уже начинал ощущать себя частью этого мира. Но чувства, всколыхнувшиеся в её груди, были теми же, что и в миг его рождения, — безграничные любовь и нежность, от которых перехватывало дыхание.

Её сын. Её малыш. Он всё больше становился похожим на Ардэна — в разрезе глаз, в линии бровей, в том, как чуть хмурился, будто уже сейчас пытался понять, что происходит вокруг. Лишь лунные волосы матери выбились из‑под чепчика тонким светлым локоном, напоминая о ней.

— Здравствуй, милый, — тихо произнесла Анна, и голос её дрожал, выдавая всю ту боль разлуки, которую она старалась не показывать. — Прости, что так долго…

Мальчик смотрел на мать своими тёмными глазами, будто старался запомнить каждое её движение, каждый оттенок голоса. А потом неожиданно растянул губы в беззубой улыбке — и в этой улыбке было столько света, что, казалось, он мог бы разогнать любую тьму.

***

Когда первые бурные эмоции понемногу улеглись, мальчик снова уснул — тихо, доверчиво, чуть поджав пальчики на ногах. В спальне Повелительницы собрались лишь те, кто с самого начала знал о существовании ребёнка: Ферухе, Чоксо, Нина, Тавер и Сайс. Нина хлопотала у столика — ставила чашки, раскладывала закуски и тихонько шикала на Тавера, который, пользуясь моментом, тайком утащил тарелку с печеньем. Сайс присел рядом с Чоксо — не столько чтобы поговорить, сколько чтобы просто быть рядом, разделить это редкое мгновение покоя. Анна и Ферухе стояли у кровати, где лежал маленький принц, и смотрели на него так, будто боялись, что он исчезнет, стоит им отвести взгляд.

— Я впервые вижу такого милого и послушного ребёнка, — тихо рассказывала Феру Анне, и в её голосе слышалась не просто нежность, а какое‑то тихое изумление, будто она сама не верила своему счастью.

— Спасибо, Феру. За всё, — искренне, без пафоса и громких слов, произнесла Анна. Она не стала перечислять, за что именно благодарит, — и так было понятно: за то, что берегла сына, за то, что была рядом, когда самой Анне приходилось стоять перед лицом бури.

Феру улыбнулась и обняла подругу. И в этом объятии Анна вдруг почувствовала что‑то новое — не просто тепло дружбы, а какую‑то едва уловимую перемену. Отстранившись, она с приятным удивлением посмотрела на Ферухе. Та смущённо улыбнулась, опустив ресницы.

Зоркая Нина, не выпускавшая из рук тарелку, тут же подметила неладное.

— Девчонки? — позвала она, будто пыталась поймать ускользающую тайну.

Со своего места поднялся Чоксо и помог ей снять плащ, который она всё ещё не сняла с дороги. И тогда все смогли заметить то, что первым делом бросилось в глаза Анне: на запястье Ферухе поблескивал тонкий брачный браслет. Чоксо, словно понимая, что от объяснений не уйти, задрал рукав своей рубашки — и все увидели парный браслет, точно такой же, только чуть шире, будто созданный для его сильной руки.

— Да ладно, — выдохнула Нина, выражая всеобщее изумление. В этом коротком слове уместилось всё: и недоверие, и восторг, и лёгкая обида, что они ничего не сказали раньше.

— И это не всё, — тихо сказала Феру и мягко, почти неосознанно, положила руку на живот. Но тут же, вспыхнув от смущения, спрятала лицо на груди мужа.

Чоксо с лёгкой, гордой улыбкой по‑хозяйски положил руки ей на плечи. Они не просто тайно поженились — Феру уже носила его дитя.

Анна первой бросилась к ним, чтобы обнять и поздравить, и в этом порыве не было ни капли ревности или обиды — только чистая, звенящая радость за тех, кого она любила. К ней тут же присоединились Нина и Сайс, а Тавер, не теряя ни секунды, хлопнул Чоксо по плечу:

— Вот это я понимаю! Поздравляю, друг!

И против обыкновения Чоксо не стал отшучиваться или отмахиваться. Он лишь кивнул, и в этом кивке было столько благодарности и тихой гордости, что все невольно заулыбались. Анна и Нина наперебой обнимали Ферухе и требовали подробностей, будто хотели впитать в себя каждую мелочь этой истории. Эмоции переполняли комнату, звенели в воздухе, и своими громкими голосами они невольно потревожили сон малыша.

Мальчик завозился, поджал ножки, будто пытался спрятаться от шума, и все тут же замерли, затаив дыхание. Когда стало ясно, что он не проснулся, а лишь недовольно поморщился во сне, взрослые на цыпочках отошли к столикам, где уже дымился чай, и продолжили разговор шёпотом, чтобы не спугнуть хрупкое спокойствие ночи.

— Я всегда знал, что этим всё и закончится, — уверенно, но с мягкой улыбкой произнёс Сайс. Для него эти двое давно стали чем‑то вроде родителей — строгих, надёжных, тех, на кого можно положиться, даже если весь мир пойдёт прахом.

За чаем Ферухе и Чоксо рассказали, как провели эти месяцы: о дорогах, о ночах под открытым небом, о том, как учились быть семьёй. Нина вставляла свои истории, добавляя красок и смешных деталей, и комната наполнялась не только ароматом чая, но и ощущением того, что, несмотря на все бури, здесь есть островок тепла, где можно просто быть собой.

Они разошлись отдыхать только тогда, когда за окнами начало сереть небо, уступая место рассвету. Усталость наконец взяла своё, но в сердцах у каждого осталось что‑то тёплое — чувство, что, как бы ни бушевал шторм снаружи, внутри этого круга они всегда найдут опору друг в друге.

***

— Я хочу скрыть существование сына как можно дольше, — тихо, но твёрдо произнесла Анна, и в этой фразе прозвучала отчаянная попытка уберечь самое дорогое от холодного дыхания политики.

Сославшись на лёгкое недомогание, она весь день не покидала своих покоев. Вокруг кипела суматоха: шли переговоры о статусе империи, уточнялись границы новых территорий, готовились списки гостей на коронацию — но Нина твёрдо держала оборону у дверей госпожи. Советница отсылала просителей с той особой вежливой непреклонностью, которая действовала надёжнее любых угроз. И делала это так искусно, что никто даже не осмеливался настаивать. Благодаря этому Анна смогла провести с сыном весь день — без церемоний, без отчётов, без тяжёлых взглядов советников.

— Я позабочусь, чтобы у твоих покоев дежурили только доверенные люди, — решила Нина, расправляя складки плаща и возвращаясь к привычному ритму дел. — Поскольку Ферухе сейчас лучше поберечь себя, уборку и всё прочее поручим Абби.

Верный евнух прибыл в Иррилию вместе с делегацией Аркахаллы на совет континента. Анна никогда не забудет, как этот круглый, лысый мужчина со слезами на глазах бросился в объятия Нины — будто она была для него не просто госпожой, а целым миром. Успокоить его удалось лишь твёрдым обещанием, что больше Нина никогда не оставит его так надолго.

Анна лежала на кровати рядом с сыном. С другой стороны от малыша, вытянувшись и положив голову на лапы, устроилась Луна. Её синие глаза внимательно следили за маленьким человеком — в них читались и любопытство, и какая‑то древняя, волчья осторожность. В последнее время любимица Повелительницы стала чаще прятаться по укромным углам и подолгу спать. Анна всё сильнее тревожилась, даже вызывала к себе Руко — варгал осмотрел волчицу, но ничего подозрительного не заметил. Тревога не уходила, и, несмотря на усталость после дороги, Анна попросила Чоксо тоже взглянуть на Луну.

Вакхалиец, закончив осмотр, хитро улыбнулся и покачал головой:

— Скоро она будет вести себя как раньше. Не переживай.

И сейчас Луна действительно не вызывала опасений. Ребёнок протянул к ней ручку, и волчица, сохраняя всё то же насторожённое любопытство, коснулась маленькой ладошки своим холодным носом. Мальчик залился смехом — лёгким, звонким, будто рассыпались по комнате солнечные искры.

— Ты же понимаешь, что долго скрывать это не выйдет, — тихо сказала Нина, опускаясь на край кровати. В её голосе не было упрёка — только мягкая, почти материнская забота.

— Знаю, — честно ответила Анна, не отводя взгляда от сына. — Но я хочу растянуть это время как можно дольше. Пусть хоть немного он побудет просто ребёнком, а не наследником, вокруг которого будут плести интриги.

— Когда ты скажешь Ардэну?

Этот вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный. Анна не смогла ответить сразу. Сев, она осторожно взяла сына на руки, прижимая его к себе так, словно хотела спрятать от всех будущих бурь.

— Знаешь, я видела их в саду… с королевой Эриэллой, — начала она и замолчала, не в силах подобрать слова, которые не звучали бы как обвинение.

Нина удивлённо посмотрела на подругу, но догадка пришла мгновенно. Советница устало покачала головой:

— Не знаю, что ты там надумала, но всё не так. Поверь мне, я общалась с Эриэллой лично. Довольно приятная и разумная женщина. Даже удивлена, что столько лет смогла прожить с тем уродом. Для неё сейчас самое важное — восстановить страну и позаботиться о сыне. А вот для Ардэна нет никого, кроме тебя.

Анна удивлённо обернулась, в её взгляде читалось и недоверие, и отчаянная надежда.

— Да, именно, — кивнула Нина, не давая ей погрузиться в сомнения. — Не хотела тебе говорить, потому что Тавер просил молчать, но… В общем, этот упрямец каждую ночь стоит у твоих дверей.

— Что?.. — выдохнула Анна.

— С первого дня своего прибытия сюда. Приходил, когда ты спала, и уходил, пока ты ещё не проснулась. Мне, кстати, довольно тяжело пришлось, когда вернулись Чоксо и Ферухе. Пришлось даже уговорить Джэбрала соврать генералу, будто готовится покушение на тебя. Только так Ардэн оставил свой «пост». А так — каждую ночь…

Она хихикнула, но тут же вздохнула и присела рядом с Анной, став вдруг не советницей, а просто подругой, уставшей от чужих драм:

— И за что мне всё это? Эй, малыш, твои родители — те ещё любители потрепать доброй тёте Нине нервы.

Анна слушала это ворчание, впитывая каждое слово. В груди что‑то медленно оттаивало, словно лёд, державший её сердце в холоде, наконец поддался теплу. Маленькая ладошка сына вдруг крепко сжала её палец — так доверчиво, так по‑хозяйски, будто он уже знал, что мама никуда не исчезнет.

Повелительница улыбнулась. Ради этого взгляда, ради этого прикосновения она была готова на всё: сражаться, договариваться, лгать, если придётся, и снова сражаться. Она прижала сына к себе, чувствуя, как его тепло прогоняет последние тени сомнений. Пусть мир подождёт ещё немного. Пусть эти мгновения останутся только её, только их — мамины и сына.

***

Нести дежурство у дверей Повелительницы давно стало для Ардэна не обязанностью, а почти ритуалом — тихим, упрямым подтверждением того, что он здесь, что он на страже. Каждую ночь он втайне сменял Тавера, занимая привычное место у порога, где воздух будто хранил едва уловимый аромат Анны. Телохранитель не особо сопротивлялся такой смене: это давало ему возможность побыть с Ниной, и в их молчаливом сговоре было что‑то почти семейное. А Ардэн, стоя здесь, мог хоть ненадолго успокоить ту тяжесть, что давила на грудь: пока он слышит ровный шорох шагов по коридору, пока чувствует холод камня под сапогами, с Анной всё в порядке.

Но сегодня у дверей стоял не только Тавер. Рядом с ним, скрестив руки и чуть прищурившись, будто высматривая очередную жертву для своих колкостей, стояла Нина — его давняя подруга и, пожалуй, самая острая на язык особа во всей Аркахалле.

— Так и знала, что притопаешь сюда, чтобы снова страдать под дверями, — хмыкнула она, не скрывая ни иронии, ни той особой заботы, которую умела прятать за насмешками.

Ардэн хмуро покосился на Тавера.

— Я ничего не говорил, — тут же поднял руки телохранитель, будто сдаваясь без боя.

Генерал перевёл хмурый взгляд на Нину.

— Вот ещё, — фыркнула она, будто его подозрения были ей даже лестны. — Больно мне надо что‑то выпытывать. Я и так в курсе всего и вся.

— Чего тебе? — буркнул Ардэн, не пытаясь скрыть раздражение, которое на самом деле было лишь маской для той неловкости, что сжимала грудь.

— Мне — ничего, — Нина небрежно закинула прядь волос за спину, но в её глазах мелькнуло что‑то серьёзное, чего она не хотела показывать. — А вот тебя вызывает Повелительница.

Хмурое выражение лица Ардэна мгновенно растаяло, и на миг он стал похож на растерянного мальчишку, которого позвали к строгому наставнику и который не знает, за что его сейчас будут хвалить или ругать.

— Меня? — переспросил он, будто слово потеряло смысл.

— Ну ты же у нас «генерал Тадж»? — съязвила Нина, но в этой колкости не было злости — скорее попытка скрыть, что и ей небезразлично, как всё обернётся.

В груди у Ардэна шевельнулось горькое чувство разочарования. Значит, Анне нужен именно «генерал Тадж», а не просто «Ардэн». Что ж, это было вполне ожидаемо. Он молча шагнул к двери, и Тавер бросил на свою возлюбленную осуждающий взгляд.

— Что? — фыркнула Нина, будто её совершенно не трогали эти немые упрёки.

***

Спальня Повелительницы была погружена в полумрак, и лишь одна свеча на прикроватной тумбочке бросала робкие блики на стены, на складки покрывала, на волосы Анны. Она сидела на кровати, чуть полуобернувшись, и свет скользил по её лицу, выхватывая из темноты то изгиб скулы, то тень под глазами, то лёгкую морщинку у виска — след бессонных ночей. У Ардэна на мгновение перехватило дыхание: она была прекрасна даже в этой усталой, тихой красоте, и он вдруг осознал, как долго не позволял себе просто смотреть на неё.

— Генерал Ардэн Тадж прибыл по вашему приказу, — склонил он голову, до боли сжимая кулаки за спиной, чтобы не выдать, как дрожат пальцы.

— Подойди ближе, — тихо позвала Анна, не поворачивая головы, будто боялась спугнуть момент.

Если Ардэн и удивился, то виду не подал. Он шагнул вперёд, и только теперь смог разглядеть то, на что было приковано всё внимание Повелительницы. В ворохе одеял сладко спал ребёнок. Он был ещё совсем мал — наверняка ему не исполнилось и года. Светлые, словно лунный свет, волосы мягко обрамляли его головку — цвет волос Анны.

— Это твой сын, Ардэн, — наконец обернулась она, и голос её прозвучал твёрдо, но в нём дрожала надежда, тонкая, как паутинка. — Его зовут Трэст. Я дала ему имя в честь своего отца. Надеюсь, ты не будешь против. Он родился немного раньше срока, но уже догнал сверстников и полностью здоров. У него твои глаза…

Ардэн не мог понять, шутит она или говорит серьёзно. Но малыш был здесь — настоящий, тёплый, живой. Одна свеча не давала много света, но даже в этом приглушённом сиянии можно было разглядеть его черты: некоторые линии лица были копией Анны, другие — его собственные, знакомые до боли.

— Когда я уезжала из Аркахаллы, Трэст уже был под моим сердцем, — продолжила Анна, будто пыталась уложить в слова всю ту историю, которую не успела рассказать раньше. — Я узнала, что беременна, когда была в Эрадасе. Родила в Вакхалии. Жена вождя Даржанхана принимала роды. Кстати, ты знал, что она — младшая сестра нашего Чоксо?

Ардэн всё ещё молчал, пытаясь собрать мысли, которые разлетались, как испуганные птицы. Сейчас он чувствовал себя так, словно его оглушили: в голове шумело, а в груди разрасталось что‑то огромное, чему он не сразу смог подобрать имя. И в этом шуме крутилась только одна мысль, простая и невероятная: «Это мой сын… Наш с Анной сын…»

Анна смотрела на него с опаской и надеждой, пытаясь угадать, о чём он думает. Простит ли? Разозлится? Примет ли ребёнка? В её взгляде читалась вся та боль, которую она носила в себе все эти месяцы.

— Ардэн? — позвала она тихо, но в этом голосе уже слышалась мольба.

Он не ответил.

— Ардэн? — снова позвала она, и теперь в её голосе дрожали слёзы. — Ругайся, обвиняй меня, кричи… Только не молчи. Прошу, скажи хоть что‑нибудь…

Мужчина будто встрепенулся и перевёл взгляд на неё. Её огромные синие глаза были полны слёз и надежды. Нижняя губа дрожала, кожа казалась бледнее обычного, а губы были чуть искусаны — будто она кусала их, чтобы не расплакаться раньше времени.

Ардэн осторожно коснулся её щеки, будто боялся, что она исчезнет, если он притронется слишком сильно.

— Анна, — тихо прошептал он. — Моя Анна… Этот малыш… Он… правда наш с тобой сын?

— Да, — кивнула она и, наконец выдохнув, улыбнулась сквозь слёзы. Она взяла его за руку и подвела ближе к кровати. — Смотри… Он ведь так похож на тебя.

— Сын, — прошептал Ардэн.

Одно‑единственное слово, в котором уместилось всё: изумление, нежность, гордость и та тихая радость, от которой хочется плакать. Оно отозвалось в груди тёплой волной, смывая все обиды, все недоговорённости, все те тяжёлые месяцы молчания. И впервые за долгое время Ардэн почувствовал, что земля под ногами снова стала твёрдой.

***

Утром Ферухе тихонько скользнула в спальню Повелительницы — так бесшумно, будто сама тень научила её этому шагу. Кто бы мог подумать, что она будет так скучать по своей работе, по этим ранним обходам покоев, по ощущению, что её присутствие нужно и важно. Да и что скрывать — она волновалась о маленьком Трэсте, которого давно считала родным. С самого его рождения Феру заботилась о нём, баюкала, шептала колыбельные на языке Аркахаллы, и теперь, когда Анна наконец дала ему имя, сердце Ферухе наполнялось тихой радостью. Она была уверена: Анна Баладжар станет лучшей матерью — строгой, когда нужно, и бесконечно нежной, когда сын потянется к ней за теплом.

В покоях стояла глубокая, почти благоговейная тишина. Феру приняла её за добрый знак и осторожно подошла к кровати. То, что предстало перед её глазами, заставило слёзы тихо скатиться по щекам — не от горя, а от того самого редкого, пронзительного счастья, которое приходит, когда видишь, что всё наконец встало на свои места.

Ардэн, Анна и Трэст крепко спали, взявшись за руки. Маленький мальчик лежал между своими родителями, доверчиво прижавшись то ли к одному, то ли к другому, будто не мог решить, чьё тепло ему дороже. На лицах у всех троих застыли лёгкие улыбки — такие искренние, что казалось, даже во сне они продолжали радоваться тому, что наконец нашли друг друга.

Так же тихо, как вошла, Феру покинула спальню, стараясь не потревожить это хрупкое утро.

— Что случилось? — тут же всполошился Чоксо, едва она вышла из покоев. Он тут же шагнул к ней, готовый подхватить, если вдруг ей станет плохо, готовый сражаться с любой бедой, лишь бы она больше не плакала.

Он уговаривал её поберечь себя, отговаривал от работы, напоминал, что теперь ей нужно думать не только о себе. Но Феру стояла на своём твёрдо, как скала, которую не сдвинуть ни ветром, ни бурей. И пусть её не мучил токсикоз, как когда‑то Анну, она столкнулась с другим испытанием — с этими странными, непредсказуемыми эмоциональными качелями. В одно мгновение она могла смеяться над самой нелепой шуткой, а через миг — ронять слёзы над разбитой чашкой. Могла вспыхнуть от пустяка и тут же, словно ничего не было, счастливо улыбаться, будто весь мир вдруг стал светлее.

— Всё хорошо, — прошептала Ферухе, и на её губах расцвела улыбка, хотя по щекам всё ещё бежали слёзы. — Всё просто замечательно.

Чоксо тихо вздохнул и притянул любимую к себе, крепко обнимая, будто хотел забрать на себя всю эту бурю чувств, оставить ей только покой.

— Женщины, — фыркнул Тавер, закатив глаза, но в этом фырканье не было ни капли настоящей досады — скорее привычная, почти родственная ирония человека, который давно смирился с тем, что мир устроен сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Глава 11

Спустя три дня состоялась величайшая за всю историю Иррилии церемония коронации первой императрицы родившейся в тот же день империи Эристан. Счастливчики, которым хоть краем глаза удалось увидеть императрицу еще многие годы будут гордо пересказывать это событие.

Рассвет окрасил небо в пурпурно‑золотые тона — словно сама заря решила стать свидетелем великого мгновения. Площадь перед дворцом, ещё вчера бывшая просто камнем и брусчаткой, сегодня дышала историей: тысячи людей стояли плечом к плечу, затаив дыхание, а над толпой плыл гул ожидания, похожий на шёпот ветра перед бурей.

На ступенях, у подножия трона из тёмного дуба, украшенного резьбой в виде переплетённых ветвей и звёзд, стояла Анна Аурелия. Её платье было цвета ночного неба — глубокое, бархатное, расшитое серебряными нитями, будто по ткани рассыпали осколки луны. На плечах — мантия из алого шёлка, отороченная мехом, тяжёлая от вышивки и смысла. В её осанке не было ни торжества, ни высокомерия — только спокойная твёрдость человека, который принял ношу и больше не ищет пути назад.

Рядом с ней, плечом к плечу, стояли её самые преданные, верные и любимые люди. Они не искали взглядов толпы — они смотрели на Анну, готовые стать её опорой, когда корона станет слишком тяжёлой.

Верховный жрец, седой и величественный, поднял над головой золотую корону — не просто украшение, а символ: её зубцы напоминали крепостные стены, а в центре сиял крупный сапфир, отражая свет так, будто в нём плескалось целое море. Толпа замерла, даже птицы, казалось, перестали петь.

— Отныне и вовеки, под небом, что видело наши слёзы и наши победы, мы провозглашаем: рождается Империя Эристан! — голос жреца раскатился над площадью, как гром, и тут же стих, уступая место тишине, звенящей от напряжения.

Анна подняла взгляд — не на толпу, не на советников, а куда‑то дальше, туда, где за горизонтом лежали земли, которым предстояло стать частью нового мира.

— Я принимаю этот титул не как дар, а как долг, — её голос, тихий, но отчётливый, долетел до самых дальних рядов. — Я клянусь, что законы Эристана будут справедливы, а его стены — надёжны. Пусть эта корона станет не знаком превосходства, а щитом для каждого, кто ищет защиты.

Жрец опустил корону на её голову. Сапфир вспыхнул, поймав первый прямой луч солнца, и в этот миг площадь взорвалась криками: «Да здравствует императрица! Да здравствует Эристан!»

В тот же миг над дворцом взвились новые знамёна. Флаг Эристана был глубокого тёмно‑синего цвета — цвета беззвёздной ночи, когда надежда кажется особенно хрупкой, но оттого ещё ценнее. По центру гордо возвышалась голова белого воющего волка: его морда была обращена вверх, к небу, а оскал не казался жестоким — он был похож на крик, прорвавшийся сквозь годы молчания. За волком, словно венчая его, сиял коронованный полумесяц: тонкий, изящный, с миниатюрной короной на вершине, будто сама луна признала власть новой империи.

А на гербе, который тут же начали чеканить на монетах и вырезать на печатях, волк и полумесяц сливались в единую композицию: зверь будто вышагивал из лунного света, и его силуэт был очерчен тонкой золотой каймой. Под гербом шла лаконичная надпись на древнем наречии: «Сквозь тьму — к свету. Сквозь молчание — к правде».

Это была первая империя на материке — не просто объединение земель, а новый порядок, рождённый из боли и решимости. И Анна стала первой представительницей нового императорского рода Эристан — не по праву крови, унаследованному в колыбели, а по праву, завоёванному в битвах и выстраданному в тишине бессонных ночей.

Флаги взметнулись в небо, трубы протрубили победный марш, а где‑то в вышине кружил одинокий орёл — будто сам мир подтверждал: новая эпоха началась.

Первый указ императрицы прозвучал над залом, словно удар колокола — чёткий, ясный, не терпящий разночтений. И в этом звуке главы соседних государств услышали не угрозу, а обещание покоя. Закон гласил, что Эристан не станет расширять свои земли огнём и мечом: империя не обнажит оружия против соседа, кроме как ради собственной защиты. А если какая‑то земля захочет войти в состав Эристана — решение будет приниматься не силой, а согласием: единогласно теми, кто уже стал частью союза, и по воле самих просителей. В составе империи значились Иррилия, Аркахалла, Варгала, Левиния, Астарин — и, к всеобщему удивлению, Оттамора.

Главы государств, срочно прибывшие на церемонию, не скрывали ни волнения, ни глухого недовольства. Никому не хотелось иметь под боком столь могущественного соседа — одного его существования хватало, чтобы чувствовать себя уязвимым. Но все понимали и безвыходность своего положения: пойти против Анны означало ввязаться в долгую, кровавую, разрушительную войну. Анна уже не раз доказала, что с ней шутки плохи, а под её рукой стояла самая сильная и многочисленная армия на материке. И всё же этот указ принёс облегчение. Последние события и без того нанесли слишком много урона, люди устали от потрясений и потерь. Настала пора восстановления — и, возможно, рождение империи как раз и станет тем самым шансом на мир.

Когда пришло время приветствовать народ, императрица вышла на балкон императорского дворца, нависший над главной площадью. Толпа взорвалась восторженными криками, стоило Анне появиться. За её спиной стояли Нина, Ардэн, Тавер, а также представители стран, вошедших в состав Эристана. Императрица смотрела на людей спокойно, и даже лёгкая улыбка на её губах казалась обещанием: впереди будет свет, будет надежда, будет время, когда раны затянутся.

— Поздравляю вас, императрица, — рядом с Анной встала Нина, и в её голосе слышалась не просто формальная почтительность, а искренняя гордость.

— Я смогла достичь этого только благодаря вашей поддержке, — искренне произнесла Анна, повернувшись к подруге. — Спасибо вам. Спасибо тебе, Нина.

— Оу, ну хватит, а то я сейчас… Анна! — Глаза советницы вдруг исказились страхом.

Одним резким движением она шагнула вперёд, закрывая собой императрицу, — и тут же вскрикнула от боли. Анна смотрела широко раскрытыми глазами на искажённое мукой лицо Нины. Из её спины торчала стрела.

На мгновение время будто остановилось, а потом реальность рухнула в хаос. Крики, паника, топот ног. Стража пришла в движение, повинуясь громогласному голосу Ардэна:

— Защищайте императрицу! Найдите преступника!

Руко, стоявший тут же на балконе, одним махом перемахнул через перила и растворился в толпе. Вслед за ним бросился Войтан.

— Нина! — воскликнула Анна, пытаясь удержать подругу, которая оседала у неё на руках.

Рядом тут же оказался Тавер; лицо его было бледнее самой луны. Он мягко, но твёрдо забрал тяжело дышащую Нину из рук Анны, подхватил на руки и рванулся во дворец. Навстречу уже бежал Сайс, сжимая в руках всё необходимое для первой помощи.

— С тобой всё хорошо? — рядом с Анной возник Ардэн — встревоженный, испуганный, готовый в любой миг закрыть её собой.

Но Анна не слышала его. Она смотрела на свои руки, на которых алела кровь Нины, и мир вокруг превратился в бессмысленный шум. В голове крутился только один вопрос, который она шептала, будто пыталась найти в нём хоть какой‑то смысл:

— Зачем? Зачем ты это сделала?

— Анна! — Ардэн встряхнул её за плечи, но она лишь подняла на него глаза, в которых на миг не было ни узнавания, ни связи с реальностью. — Скорее. Тебе нужно уйти отсюда.

— Поймали! Его поймали! — донеслись крики из толпы.

И тут взгляд Анны изменился. Она вырвалась из рук Ардэна и, не думая об опасности, подошла к краю балкона, посмотрела вниз. Руко Таш держал вырывающегося из его хватки человека в плаще.

— Привести его ко мне! — приказала Анна.

Вскоре преступника поставили перед ней на колени.

— Его подельник умер при попытке бегства. Он выстрелил в советницу из этого, — Войтан приподнял небольшой лук, который держал в руках.

Анна перевела взгляд на человека, стоявшего на коленях. Руко резким движением сдёрнул капюшон с его головы.

— Греш Анирьер, — узнала Анна знакомое лицо.

Племянник умершего короля Левинии. Когда‑то он клялся, что непременно отомстит ей. Люди Анны искали его после всех событий в Левинии, но так и не смогли найти. И вот он предстал перед ней — сломленный, но не раскаявшийся.

— Проклятая девка, — прошипел Греш и тут же закашлялся от удара Руко.

Анна резко подняла руку, не дав аргану ударить его снова.

— Зачем ты сделал это? — раздался за спиной Анны дрожащий голос регента Левинии — учителя и наставника Греша.

Греш бросил короткий взгляд на своего старого учителя, но тут же снова уставился на Анну. В его глазах не было раскаяния — только горькая, ядовитая обида, годами разъедавшая душу. Вокруг теснились стража, советники, придворные, а посреди этого круга стояла она — императрица Анна Аурелия, спокойная, будто сама непоколебимость, с короной, холодно сверкавшей в полуденном свете.

Преступник поднял голову и заговорил, и голос его звучал не как мольба, а как обвинение, отточенное годами ненависти:

— Ты разрушила всё, что было моим! Я убил короля и взошёл на трон — а ты лишила меня права править, встала на пути и не дала довершить начатое. Я доверился Астарину — и потерял королевство, а потом ты «освободила» земли, только не для меня, а чтобы возвести на престол мальчишку! Меня же ты превратила в изгоя, в предателя, чьё имя теперь — проклятие для народа. Если бы ты тогда не вмешалась, ничего этого не случилось бы!

— Где он?! — раздался яростный рёв Тавера.

Телохранитель императрицы стремительно шёл к ним. По одному его взгляду было ясно: он разорвёт на куски того, кто вогнал стрелу в тело его любимой. Увидев Греша на коленях, Тавер на мгновение замер, с силой сжав кулаки. Затем снова рванулся вперёд, но путь ему преградил Ардэн.

— Уйди, — прошипел Тавер, глядя старому другу в глаза.

— Ты сейчас не в себе, — тихо ответил генерал.

— Я всё равно убью его, и лучше бы тебе не мешать, — процедил Тавер.

— Мы обязательно с ним разберёмся, но не сейчас, — твёрдо стоял на своём Ардэн.

— Был бы ты таким спокойным, если бы Нина не прикрыла её? — прошипел Тавер, сверля взглядом генерала.

Ардэн не нашёл, что ответить. Он прекрасно понимал друга и знал, что тот прав. Если бы Нина не закрыла собой Анну, если бы та стрела попала в цель… Греш уже был бы мёртв.

— Ты погубила меня — и называешь это спасением, — продолжал изрыгать проклятия Греш, обращаясь к Анне. — Пусть же твоё «великое правление» будет отмечено моим проклятием: пусть каждый твой триумф отзывается эхом моего падения, а золото твоих дворцов горчит пеплом моего королевства. Ты спасла страну — но забрала мою жизнь, и в этом твоя победа… и моё вечное проклятье.

Анна шагнула вперёд, и вокруг будто стало тише — даже ветер, гулявший между колонн, словно замер. Её голос прозвучал негромко, но долетел до каждого угла:

— Скажи одно, Греш, прежде чем твой путь оборвётся: когда ты занёс лук, чтобы убить меня, ты хоть на миг вспомнил о других людях? О тех, кто не был ни королём, ни императором, а просто стоял рядом, чтобы поддержать? Ты видел её глаза, когда ранил её? Ты слышал, как она падала? Или в тот миг для тебя существовали только трон и месть?

Греш лишь стиснул зубы, не глядя на неё, будто сам вид Анны был ему невыносим.

Тогда она выхватила меч из ножен Тавера — сталь сухо звякнула, и этот звук прозвучал как приговор. Шаг, ещё один — и клинок вошёл в грудь преступника.

Анна склонилась к нему, не отводя взгляда, и тихо произнесла:

— Ты говорил, что я погубила тебя. Но ты забыл: ты сам выбрал путь, на котором не осталось места ни для чести, ни для сострадания. Ты отнял у меня не только право спокойно править — ты отнял мгновение, когда я думала, что потеряла Нину навсегда. Я не стану проклинать тебя в ответ. Пусть эта тишина будет твоей эпитафией.

Вокруг воцарилась глухая, звенящая тишина. Под множеством взглядов Анна выпрямилась и обернулась. Её глаза скользнули по толпе внизу. На лицах людей читались разные чувства: кто‑то видел в ней императрицу, которая в день коронации обагрила руки кровью; кто‑то — правителя, который сам свершил правосудие. В их взглядах было много мыслей, много сомнений, много страхов. Но Анне было всё равно. Она приняла эту ношу, и теперь будет идти по этому пути до конца.

— Праздник окончен, — сказала императрица ровным голосом и, не оглядываясь, молча ушла во дворец.

***

— К счастью, ранение оказалось не опасным, — с нескрываемым облегчением выдохнул Сайс, и в этом вздохе прозвучало столько облегчения, будто он только что удержал на плечах целую гору.

Анна прикрыла глаза, словно хотела спрятать за веками ту бурю, что рвалась наружу. Ардэн осторожно обнял её за плечи — движения его были сдержанными, почти незаметными, но в этом жесте читалась вся та тревога, которую он привык прятать за маской невозмутимого генерала. Он тоже сильно волновался о старой подруге — просто умел держать лицо лучше остальных.

— Как она сейчас? — тихо спросила Анна, голос её чуть дрогнул, будто сам вопрос стоил ей немалых усилий.

— Отдыхает. С ней Абби. Можете войти, но ненадолго. Сейчас для неё лучшее лекарство — сон, — спокойно, но твёрдо произнёс лекарь, будто очерчивал границу, за которую нельзя переступать, чтобы не потревожить хрупкое равновесие выздоровления.

Не успели Анна, Ардэн и Чоксо сделать и шага, как Тавер уже ворвался в комнату — стремительно, будто боялся, что если задержится хоть на мгновение, случится непоправимое. Ферухе тоже переживала за подругу, но осталась в покоях Анны вместе с Трэстом: её нынешнее состояние не позволяло ей метаться по дворцу, да и маленький принц нуждался в тепле и спокойствии. Чоксо пришёл лишь на минуту — удостовериться, что с Ниной всё в порядке, и тут же вернуться к жене и мальчику.

Когда они вошли, Тавер уже стоял у кровати, крепко сжимая руку Нины, опустив голову так, будто пытался удержать в себе весь тот страх, который грозил разорвать его изнутри. Абби и не думал скрывать своих чувств: глаза его давно опухли от слёз, а по пухлым щекам всё ещё катились новые, будто горе не собиралось отпускать его ни на миг. Для него хозяйка была целым миром — и мысль о том, что этот мир мог погаснуть, была невыносима.

— Ну чего вы все ведёте себя так, будто кто‑то умер? — даже сквозь боль и слабость Нина попыталась вернуть привычную язвительность, будто колкость была её щитом, за которым можно спрятаться от чужой тревоги.

— Ты хоть понимаешь, что действительно едва не умерла?! — голос Тавера сорвался, и в нём прозвучало всё, что он так долго держал в себе: гнев, страх, бессилие.

— Тц, но ведь не умерла, — недовольно буркнула Нина, резко вырывая руку из его хвата, и тут же скривилась от боли — резкое движение отозвалось острой вспышкой, заставившей её стиснуть зубы.

— Зачем? — тихо, почти шёпотом спросила Анна, стоя за спиной Тавера. В её голосе не было упрёка — только отчаянная попытка понять, ухватиться за какой‑то смысл, который мог бы оправдать этот немыслимый риск. — Зачем ты сделала это?

— Иначе эта стрела попала бы в грудь нашей императрице, — спокойно, будто речь шла о чём‑то обыденном, ответила Нина. — Не очень весёлая история получилась бы. Сколько мы к этому шли…

— Зачем ты встала туда?! — голос Анны вдруг сорвался на крик, и этот крик был не гневом, а болью, прорвавшейся сквозь все плотины самообладания. Все присутствующие замерли, глядя на неё с тревогой: тело императрицы мелко дрожало, будто внутри неё бушевал шторм, который она больше не могла сдерживать. Ардэн снова попытался обнять её, но она резко оттолкнула его руку — ей нужно было стоять самой, даже если земля уходила из‑под ног.

Там, на балконе, среди криков, паники и крови, она держала лицо, не позволяя себе ни слабости, ни страха — даже когда лично вонзила клинок в грудь Греша. А теперь этот щит рухнул, и наружу вырвалось то, что она прятала в самой глубине души:

— Зачем рисковала собой ради меня?! Лучше бы та стрела и вправду попала в меня. Лучше бы… лучше бы я умерла… — совсем тихо, почти беззвучно закончила она, и эта тишина повисла в комнате, тяжёлая и горькая, как пепел.

Нина резко приподнялась на локте — движение далось ей с трудом, лицо побелело от напряжения, но в глазах по‑прежнему горел тот самый упрямый огонь, который Анна знала с детства.

— Да как ты вообще могла позволить мне встать перед тобой?! — выдохнула Нина, и голос её дрожал — не от слабости, а от волнения и злости, острой, как лезвие. — Ты — императрица Эристана! На тебе держится вся империя, а я… я просто советник, пусть и твой самый упрямый. Эта стрела должна была попасть в тебя, а я не дала. И теперь ты стоишь тут с таким лицом! Если бы я не успела… если бы не шагнула вперёд — я бы себе этого никогда не простила! Ты не имеешь права так со мной поступать, слышишь? Не имеешь права позволять мне жертвовать собой, будто это пустяк!

Все в комнате застыли, не понимая, в чём именно Нина сейчас обвиняет Анну — и в то же время чувствуя, что за этими словами скрывается нечто гораздо более глубокое, чем просто упрёк.

Анна хотела что‑то сказать, но Нина не дала ей вставить ни слова: махнула здоровой рукой, тут же схватила её за пальцы — крепко, до лёгкой боли, будто боялась, что Анна исчезнет, стоит ей лишь на миг разжать хватку.

— Ты мне дорога, Анна. Больше, чем все доклады, больше, чем любые интриги и сплетни. Ты — моя семья. И если ты так сделаешь, не позволишь мне снова встать на пути беды, я буду ворчать на тебя до конца своих дней. И никакие императорские указы меня не остановят.

Потом она чуть улыбнулась — слабо, но искренне, и попыталась придать голосу лёгкости, хотя в нём всё ещё звенела пережитая боль:

— Ну вот, теперь я ворчу, как старая нянька, а ведь я всего лишь советник. Иди сюда, хватит стоять столбом. Садись рядом. Я чуть не умерла от страха — не от стрелы, а от мысли, что, если со мной что‑то случится, ты останешься одна разбираться со всеми этими дворцовыми интригами. А теперь мне просто нужно, чтобы ты посидела тут, чтобы я видела, что ты живая, настоящая, а не какой‑нибудь призрак, который мне от горя привиделся.

Анна медленно опустилась на край постели, не выпуская её руки. Нина сжала её пальцы ещё крепче и тихо, но твёрдо повторила:

— Ты очень дорога мне, Анна. И не только мне — всем. Ты нужна этой империи, но сначала ты нужна тем, кто тебя любит. Так что больше никаких «я сама справлюсь»… ну, по крайней мере, без меня. Договорились?

Когда Анна наконец кивнула и выдавила из себя лёгкую улыбку, Нина, поморщившись, добавила:

— Уф… а это и правда больно.

— Эти женщины, — тихо выдохнул Тавер, качая головой, будто пытался сбросить с себя тяжесть пережитого страха, — когда‑нибудь они доведут нас до смерти. Помяните моё слово.

Ардэн молча положил руку ему на плечо — простое, но надёжное прикосновение, в котором не было лишних слов, а была только поддержка. Он, любивший саму императрицу, как никто другой, лучше всех понимал, что сейчас творилось в душе у Тавера.

В этот момент в комнате раздался громкий всхлип. Все одновременно обернулись к Абби.

— Ох уж этот недомуж… Я‑то уже было считал тебя настоящим, пусть и не совсем, мужчиной, — с наигранным укором покачал головой Чоксо.

— Знаешь что?! — вспыхнул евнух, будто обида прорвалась сквозь все попытки держаться достойно. — Я! Я… госпожа… она…

Под всеобщим взглядом Абби снова разрыдался, причитая о том, как Нина могла позабыть о нём и едва не умереть, будто сама мысль об этом была для него невыносимой. Чоксо сочувственно похлопывал его по плечу, а Нина и Сайс принялись мягко, но настойчиво ругать его — не со злостью, а так, как ругают дорогого человека, который слишком сильно переживает. В этом шуме, в этих слезах и упрёках было столько жизни, столько тепла, что даже боль отступила на шаг, уступая место простому, но такому важному чувству: они все были здесь, они были вместе.

***

Анна опустилась на табурет перед зеркалом и медленно провела гребнем по волосам, будто пыталась вычесать из них не спутанные пряди, а тяжёлые мысли, облепившие разум за этот бесконечный день. Коронация… Она была уверена: никто и никогда не забудет императрицу, которая в день торжества вонзила клинок в грудь преступника на глазах у тысяч людей. Этот образ теперь навсегда впечатается в память подданных — и в её собственную тоже.

— В твоей голове снова слишком много мыслей, — раздался за спиной тихий голос Ардэна. В отражении зеркала он появился с Трэстом на руках.

Императрица слабо улыбнулась. Он стоял в мягких домашних брюках и рубашке, верхние пуговицы которой были расстёгнуты; слегка влажные волосы рассыпались по лбу. Такой непривычно домашний, такой свой — будто принадлежал не империи, а только ей и сыну. Трэст, нахмурив крошечные брови, с поразительной сосредоточенностью крутил пуговицу на отцовской рубашке, будто от этого зависела судьба мира.

— Он такой же серьёзный, как и мать, — хмыкнул Ардэн, наблюдая за стараниями сына.

— Разве? А мне кажется, упрямством он весь в отца, — ответила Анна и рассмеялась — тихо, но искренне, и этот смех прозвучал как глоток свежего воздуха после долгого удушья.

Из гардеробной императорской спальни донеслось едва уловимое шуршание. Анна и Ардэн замерли, переглянувшись. Звук повторился — лёгкий, но отчётливый, будто кто‑то неловко ворошил ткань. Анна тут же шагнула к Ардэну, и он без слов передал ей Трэста.

— Отходи к двери, — тихо, но твёрдо произнёс он.

Анна послушно отступила, крепко прижимая к груди сына. Если вдруг что‑то случится, она тут же позовёт на помощь: за дверями должен стоять Чоксо — Тавер остался у Нины.

Ардэн подхватил меч и стал бесшумно приближаться к гардеробной. Звуки внутри снова повторились. Анна слышала, как громко и неровно бьётся её сердце. После покушения страх цеплялся за каждый шорох, сжимал грудь ледяными пальцами: а вдруг Ардэн пострадает, как Нина? Трэст почувствовал её напряжение и тихо захныкал.

Бросив быстрый взгляд на Анну и убедившись, что она с ребёнком в безопасности, Ардэн резко распахнул дверь и шагнул внутрь. Несколько минут тянулись бесконечно. Анна затаила дыхание, чувствуя, как холод ползёт по спине. Ещё мгновение — и она бы бросилась за помощью.

— Анна! Иди сюда, ты должна это видеть, — наконец донёсся голос Ардэна, спокойный, без тени тревоги.

Она заметно выдохнула. Если он спокоен, значит, ничего страшного не случилось. А ещё ей стало любопытно.

Войдя в гардеробную, Анна нахмурилась: здесь было темно, свет почти не проникал. Она быстро метнулась обратно, схватила один из подсвечников и вернулась, крепко сжимая его в одной руке, а сына — в другой.

В самом дальнем углу гардеробной она увидела Ардэна: он сидел на корточках и с любопытством рассматривал что‑то на полу. Его меч лежал рядом. Чем ближе подходила Анна, тем отчётливее слышался странный звук: тихое шуршание и… скулёж?

И тут она вспомнила: сегодня нигде не видела Луну. Волчица всегда сопровождала хозяйку, но с момента их прибытия в Вакхалию стала иногда пропадать. Поначалу Анна тревожилась, что Луна уйдёт на волю, но та неизменно возвращалась. В Иррилии она тоже порой убегала. И вот сегодня Анна не видела свою любимицу весь день.

Подойдя ближе, она подняла подсвечник, разгоняя полумрак. И тогда всё встало на свои места.

Луна лежала на полу, в ворохе тряпок — когда‑то это были платья Анны. Рядом с ней, беспомощно ворочаясь и тыкаясь в материнский бок, копошились двое щенков: один — кипенно‑белый, словно сотканный из лунного света, другой — угольно‑чёрный, будто вылепленный из самой тени. Они были совсем крошечными, едва появившимися на свет.

До Анны вдруг дошло: вот почему Чоксо тогда сказал, что скоро Луне станет лучше. Её вялость, внезапные исчезновения, усталость — всё обрело смысл. Беременность не всегда проходит гладко — Анна знала это по собственному опыту. Теперь стала понятна и причина её отлучек: Луна нашла себе пару. Скорее всего, это случилось ещё в Вакхалии.

— Милая моя, — выдохнула Анна, опускаясь на колени.

Волчица, услышав голос хозяйки, подняла голову и устало вильнула хвостом — это было всё, на что у неё сейчас хватало сил. Ардэн снова взял Трэста на руки, а Анна осторожно погладила Луну, стараясь не тревожить малышей.

— Ты молодец, хорошая моя, молодец, — шептала она, глядя, как два совершенно непохожих щенка возятся у живота матери, слепо тычутся в тёплую шерсть, ищут жизнь и тепло.

Анна подняла влажные от слёз глаза на улыбающегося Ардэна. Может, это и есть чудо? Знак, что рождение новой жизни — это обещание: несмотря на кровь, на страх, на тяжесть короны, у них всё будет хорошо. Мир не остановился на криках толпы и лязге стали; он тихо, незаметно продолжал творить жизнь — в самых неожиданных уголках, в самых хрупких формах. И в этом была надежда.

***

Спустя два месяца после коронации зал совета вновь наполнился шёпотом бумаг, скрипом перьев и тяжёлым ожиданием. Императрица сидела во главе длинного стола, и в её ярко‑синих глазах читалась не усталость, а спокойная собранность человека, привыкшего держать в равновесии судьбы целых народов.

— Это был последний вопрос на сегодня, — произнёс секретарь, аккуратно закрывая папку с документами.

Он прибыл из Аркахаллы вскоре после коронации, и Анна искренне радовалась его появлению. Мужчина быстро разобрался в хитросплетениях дворцовой рутины и с неожиданной страстью взялся за дело — будто сам воздух столицы пробуждал в нём азарт. И, как ни странно, эта работа явно доставляла ему искреннее удовольствие: в его движениях сквозила уверенность, в голосе — чёткость, а в глазах — живой интерес.

— Прошу прощения! — вдруг подал голос один из министров, и этот возглас прозвучал в зале, как камень, брошенный в спокойную воду.

Анна перевела взгляд на говорившего. Под этим взглядом министр торопливо достал из кармана платок и промокнул вспотевший лоб. Остальные министры заёрзали на своих местах; было заметно, что не все из них знали о «вопросе». Некоторые выглядели столь же удивлёнными, как и секретарь, будто их поставили перед фактом в последнюю секунду. Но большая часть смотрела на смельчака почти с восхищением — словно он решился на подвиг.

— Продолжайте, — спокойно разрешила Анна, и в этой тишине её голос прозвучал особенно весомо.

— Я… то есть мы… Мы хотели бы…

— Мы хотели поднять вопрос императорской свадьбы, — закончил за него другой министр, будто вырывая слово из неловкой паузы.

Бровь Анны едва заметно взметнулась вверх. Рядом с ней Нина, совсем недавно начавшая посещать советы после долгого восстановления, посмотрела на говорившего так, словно перед ней стоял не министр, а безумец, решивший поиграть с огнём.

— Теперь вы стали императрицей. В ваших руках — ответственность за миллионы жизней. Одной из обязанностей государя является продолжение рода. Народ будет спать спокойно, зная, что у императрицы есть наследник, — продолжил тот же министр, стараясь говорить твёрдо, но голос его всё же слегка дрожал.

— Народ или вы? — резко спросила Нина, и её вопрос повис в воздухе, острый и неумолимый. Увидев непонимающий взгляд министра, она не стала смягчать удар: — Спать спокойно кто будет: народ или вы?

— Кхм… — министр запнулся, не найдя достойного ответа.

— Не поймите меня неправильно, ваше величество, но мы хотим лучшего для вас, — поспешно вмешался третий советник, пытаясь сгладить неловкость.

— У меня какое‑то дежавю, — усмехнулась Анна и чуть откинулась на спинку кресла, обменявшись с Ниной коротким, но выразительным взглядом — в нём читалось и раздражение, и усталость, и едва заметная ирония. — Ну‑ну, продолжайте. Мне интересно послушать.

И министры продолжили, будто получив негласный сигнал.

— Мы знаем, что у вас довольно… непростая ситуация. Поэтому для начала вы должны просто выйти замуж. Мы рассмотрели несколько подходящих кандидатур, но единогласно решили, что наилучшим выбором будет лорд Войтан Зиретек, — гордо завершил министр, словно преподносил не предложение, а блестящее решение всех проблем империи.

Войтан никак не отреагировал на это заявление — ни вздохом, ни движением. И в этой неподвижности Анна прочла подтверждение: он знал. Знал об этой «блестящей идее», возможно, даже участвовал в обсуждениях. На мгновение в груди шевельнулось разочарование. Она знала о чувствах Войтана, но для неё он всегда оставался кем‑то вроде брата — тем самым мальчишкой, с которым они вместе воровали яблоки в саду старого поместья. Влюбиться в него было так же невозможно, как пытаться полюбить собственную тень.

— Лорд Зиретек, что вы скажете об этом? — опережая готовую сорваться с губ Нины колкость, спросила Анна, поворачиваясь к другу.

Советница громко фыркнула, всем своим видом демонстрируя, что думает и о министрах, и о Войтане, которого невзлюбила с первой встречи.

— Я…

— Абби! — звонко перебила Нина, не дав Войтану закончить. — Ой, лорд, вы что‑то говорили? Прошу прощения, из‑за того, что вы так тихо шептали, я вас не услышала.

Анна бросила на подругу осуждающий взгляд. Но когда это останавливало Нину? Казалось, после начала отношений с Тавером её характер стал ещё острее, а язвительность — ещё беспощаднее. А после ранения и долгих недель восстановления в четырёх стенах её терпение и вовсе истончилось до предела.

— Что ж, — сдержанно произнёс Войтан, — если советница больше не будет меня перебивать, то я закончу свою мысль.

— Пожалуйста, пожалуйста. Надеюсь, вы её не потеряли? Свою мысль? — не унималась Нина, и в её голосе звенела нарочитая невинность, которая никого не обманывала.

Анна едва удержалась от того, чтобы закатить глаза, но всё же не выдержала и пнула подругу под столом. Даже это не смутило Нину. Если уж ей что‑то взбредёт в голову, ничто не удержит. Она что‑то быстро прошептала на ухо своему евнуху, и тот тут же вскочил и выбежал из зала, будто спасался от надвигающейся бури.

— Если это необходимо для спокойствия и благополучия империи, то я, как её гражданин, с радостью исполню свой долг, — торжественно закончил Войтан, и голос его прозвучал ровно, будто он приносил клятву на холодном лезвии клинка.

Седобородые министры, затеявшие этот разговор, довольно закивали, словно наконец-то услышали ту самую фразу, ради которой всё и затевалось. Их лица разгладились, в глазах мелькнуло удовлетворение — дело, казалось, шло к благополучному завершению. А вот лорд Маркус Зиретек, отец Войтана, явно чувствовал себя не в своей тарелке: низко склонив голову, он прятал взгляд от императрицы, будто боялся, что в его глазах прочтут и отцовскую тревогу, и горькое понимание происходящего. Маркус всегда слыл мудрым человеком, и единственной его слабостью был единственный сын. Он прекрасно понимал, чего добивается Войтан — и ещё лучше понимал, что из этой затеи ничего не выйдет.

— Какое благородство, — хлопнула в ладоши Нина, и этот звук прозвенел в зале, как насмешливый колокольчик. — Оно вам не жмёт?

— Ваше величество, прошу вас угомонить советницу. Её насмешки неуместны, — резко высказался один из министров, будто пытался вернуть залу утраченное достоинство.

— Уверена, что тебе нужны эти товарищи в советниках? — тихо, на аркахаллонском, спросила Нина у Анны.

— Будьте добры говорить на общепринятом языке! — вспыхнул министр, повысив голос так, будто сам тон мог вернуть ему утраченную власть над ситуацией. — Этот дикий язык здесь неуместен!

— Министр, не забывайте, кто перед вами, — холодно, почти без интонаций, произнесла Анна, и тишина, упавшая следом за её словами, была тяжелее любого крика. — Аркахалла — часть империи. Унижая язык этого государства, вы унижаете меня — императрицу.

Покрасневший министр стыдливо опустил голову, будто под тяжестью собственных слов. Нина победно улыбнулась, но эта улыбка тут же погасла под строгим, не терпящим возражений взглядом Анны.

— В первую очередь хочу выразить свою благодарность министрам, которые так заботятся о будущем империи, — когда заговорила императрица, все остальные голоса будто растворились в воздухе, не осмелившись перебить её. — Мой брак, конечно, куда важнее, чем, скажем, обсуждение бюджета империи или укрепление южных границ.

Советники заёрзали на своих местах, будто стулья внезапно стали колючими.

— Но меня искренне печалит то, что мои министры мне не доверяют, — продолжила Анна, и теперь в её голосе зазвенел лёд, который не растопить ни лестью, ни оправданиями. — Вас тревожит не мой преемник, а то, что на троне «девчонка». Ведь так?

Министры тут же принялись горячо отнекиваться, клясться, что ничего подобного у них и в мыслях не было, но слова их звучали слишком поспешно, чтобы казаться искренними.

— Конечно, это так, — всё тем же ледяным тоном произнесла Анна, не давая им шанса перевести дух. — «Дерзкая, зарвавшаяся девчонка». Да, министр Клаад, я всё прекрасно знаю. Именно поэтому вы и хотите передать титул императора своему лидеру.

С каждым её словом лицо Клаада становилось всё бледнее, будто из него выкачивали кровь. Войтан бросил на министра непонимающий взгляд — значит, об этом он ничего не знал. И эта мысль, пусть и на мгновение, принесла Анне горькое облегчение: Войтан не участвовал в этой паутине интриг. Он не знал о той пропаганде, которую вёл его соратник. Урождённый иррилец, выросший на убеждении, что женщина не может унаследовать трон, Клаад так и не смог смириться с её правлением. Даже несмотря на всё, что она сделала, даже несмотря на то, что ей удалось совершить невозможное, он отказывался видеть в ней законную правительницу. В его мечтах трон должен был занять Войтан. Учитывая чувства лорда к Анне, вариант со свадьбой казался ему идеальным решением. А учитывая слухи о том, что Анна не может иметь детей, новый император мог бы просто взять вторую жену — например, двоюродную сестру самого Клаада. Идеальный, холодный, расчётливый план.

— Я также согласна с советницей, — продолжила Анна, отводя взгляд от побледневшего министра, и тот, казалось, только теперь смог сделать глубокий вдох. — Желание лорда Зиретека пожертвовать собой ради империи — поступок весьма благородный, — добавила она, и в этих словах так отчётливо звенел сарказм, что даже самые невнимательные почувствовали его укол.

На лице Войтана заходили желваки, руки сжались в кулаки. Он не ожидал такой насмешки — не от неё. Лорд Зиретек‑старший с жалостью смотрел на сына, будто не понимал, зачем императрица так безжалостно ранит его гордость.

— Что ж, — наконец произнесла Анна, обрывая тягостную паузу, — разговор с лордом Клаадом мы продолжим в другом месте.

По лёгкому взмаху её руки Руко Таш, до этого момента стоявший у стены молчаливой тенью, бесшумно приблизился к указанному лорду и вывел его из зала под изумлённые взгляды всех присутствующих.

— Напоминаю, — твёрдо сказала Анна, и каждое её слово падало в тишину, как камень в спокойную воду, — любые разговоры, любые намёки, даже просто ваши мысли о мятеже будут наказаны. Что касается остального… Вам не о чем беспокоиться. У меня есть наследник.

Нина с нескрываемым удивлением посмотрела на Анну, но, встретив её решительный, твёрдый взгляд, тут же расслабилась — и даже в её глазах мелькнуло что‑то похожее на гордость.

— Ваше величество, мы знаем о вашей приёмной дочери и о том, что её сын был назван вашим преемником, но считаем, что в данной ситуации…

— Вы не так поняли, — перебила министра Анна, не позволяя ему закончить мысль. — Джарен Баладжар — мой внук и преемник на трон Аркахаллы. Именно он станет следующим повелителем этих земель, но не императором. Императорский трон после меня займёт мой родной сын — Трэст Рейнвардж Эристан.

Первое мгновение в зале совета повисло тяжёлое, звенящее молчание. Министры смотрели на императрицу так, будто она заговорила на языке, которого никто не знал. Сказанное не укладывалось в их привычные схемы, не вписывалось в расчёты, ломало все выстроенные планы. О каком сыне речь? Что она вообще имеет в виду?

— Родной сын? — глухо переспросил Войтан, и в этом вопросе прозвучала не просто растерянность — в нём дрогнула какая-то старая, глубоко упрятанная надежда, тут же готовая разбиться о реальность.

— Верно, — кивнула Анна, и в её голосе не было ни торжества, ни вызова — только спокойная, выстраданная твёрдость. — У меня есть сын. Ему полгода. Вы все прекрасно знаете, как часто моя жизнь оказывалась на волоске. Именно поэтому я приняла решение сохранить его рождение в тайне — ради его безопасности. Но если мой народ настолько встревожен, что не может спокойно спать по ночам… значит, пришло время открыть правду.

Зал взорвался гулом: министры заговорили разом, перебивая друг друга, их голоса сливались в единый взволнованный рокот. Они даже забыли, что совсем недавно одного из них увели под конвоем. Все прежние замыслы рассыпались, как карточный домик от лёгкого дуновения ветра.

— Прошу прощения, — поднял руку вождь Даржанхан, который сегодня присутствовал на совете не случайно: обсуждавшиеся ранее вопросы напрямую касались Вакхалии. Его голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась тяжесть авторитета. — Я могу подтвердить слова императрицы. Её дитя было рождено в моём доме. Моя жена лично принимала роды.

Эти слова ударили по залу, как холодный ливень по раскалённой земле. Министры разом притихли, не найдя, что возразить.

— Раз вопрос с наследником решён, перейдём к другому, — продолжила Анна, и на её губах мелькнула едва заметная победная улыбка, не злая, но уверенная. — Что касается моего брака…

Договорить она не успела. Двери зала совета с грохотом распахнулись, будто их сорвало порывом урагана. На пороге стоял Ардэн. Всегда сдержанный, привыкший прятать чувства за маской невозмутимости, сейчас он был взбешён. Его глаза яростно сверкали, губы были плотно сжаты, брови сошлись в одну тёмную линию. Он сжимал и разжимал кулаки, обводя зал взглядом, в котором читалась готовность снести всё на своём пути. За его спиной, тяжело дыша, ввалился Абби.

Анна метнула быстрый взгляд на Нину. Та лишь невинно пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что-то подозрительно похожее на виноватую хитрость.

— Генерал, как вы смеете вот так… — начал было один из министров, но не успел закончить.

Ардэн, найдя в толпе то, что искал, рванулся к Войтану. Одним резким движением он схватил его за ворот рубашки, а вторым нанёс сокрушительный удар в челюсть. Послышался глухой хруст, и оба мужчины рухнули на массивный стол, увлекая за собой свитки и чернильницы. Министры с криками бросились врассыпную, опрокидывая стулья. Стража, стоявшая у стен, рванулась было вперёд, но тут же замерла в нерешительности: перед ними дрались не просто какие-то люди, а двое самых прославленных воинов империи, ближайшие соратники императрицы.

Нина испуганно метнулась к Анне. Сама императрица вскочила с места, её лицо исказилось тревогой — она не знала, кого бояться больше: ярости Ардэна или того, что эта ярость могла разрушить.

К дерущимся наконец подбежали Чоксо, вождь Даржанхан и Маркус Зиретек. Пока Чоксо и вождь с трудом удерживали Ардэна, Маркус пытался удержать сына. Оба мужчины тяжело дышали, их глаза горели жаждой продолжения — они хотели снова вцепиться друг в друга.

— Ардэн! — воскликнула Анна, словно пытаясь пробиться сквозь пелену его ярости.

Но он ничего не слышал. Тогда, не обращая внимания на крики и предостережения, она бросилась к нему. Протиснувшись между Чоксо и Даржанханом, Анна обхватила ладонями его пылающее лицо и заставила посмотреть на себя.

— Ардэн! Всё хорошо, — тихо, но твёрдо повторила она, и её голос, спокойный и родной, начал пробиваться сквозь бурю в его сознании.

Постепенно взгляд генерала прояснился. Он перестал рваться из хватки, плечи опустились. Войтан замер сразу, как только Анна приблизилась к Ардэну. Внезапная догадка обожгла его, и он выкрикнул, снова привлекая к себе всеобщее внимание:

— Это он? Он отец твоего ребёнка?!

Анна не стала ничего отрицать. Её молчание стало самым громким подтверждением. И этого оказалось достаточно, чтобы у министров потемнело в глазах от потрясения. Казалось, этот совет они будут вспоминать до конца своих дней.

Когда стало ясно, что Ардэн пришёл в себя, вакхалийцы осторожно отпустили его, но отходить не спешили — слишком уж непредсказуемой была эта буря. Едва почувствовав свободу, Ардэн тут же притянул Анну к себе, будто хотел убедиться, что она настоящая, что она здесь, рядом. Министры, и без того бледные, побледнели ещё сильнее.

Войтан вырвал руку из хватки отца и вдруг громко рассмеялся. Но в этом смехе не было ни веселья, ни облегчения — только горечь поражения, острая и безжалостная.

— Значит, ты хочешь сделать наследником бастарда от этого аркахаллонского выродка?! Хочешь выйти за него замуж? Что отец, что сын… — выкрикнул он, и каждое слово было отравленной стрелой.

Хватка Ардэна на плечах Анны стала крепче, но она этого почти не заметила. Слова Войтана стали последней каплей. Резко вырвавшись из объятий Ардэна, она стремительно подошла к Войтану и влепила ему звонкую пощёчину. Звук удара отозвался в зале, как раскат грома.

— Не смей оскорблять моего ребёнка, — прошипела она ему прямо в глаза, и в этот момент перед Войтаном стояла не Трианна, которую он знал с детства, не императрица Анна, а мать — дикая, неукротимая, готовая разорвать любого, кто посмеет угрожать её детёнышу. — За него я сама разорву любого.

Она резко обернулась к министрам, и в её взгляде не осталось ни капли прежней мягкости.

— Я выйду замуж за отца моего ребёнка — за генерала Ардэна Таджа. Он примет титул принца‑консорта. После меня трон займёт наш сын. И это моё последнее слово.

Услышав это, Войтан впервые посмотрел на Анну совсем другими глазами. В его взгляде рассыпались осколками все прежние убеждения, все мечты, которые он хранил годами. Столько лет он лелеял любовь к «своей принцессе», и именно эта любовь помогала ему выживать, держаться на плаву, не сойти с ума. И только теперь он понял то, что когда-то сказала ему Нина: он знал Трианну, а это — Анна. Его Трианна умерла много лет назад, вместе со своей семьёй. Он осознал это только сейчас.

Не сказав больше ни слова, он молча развернулся и вышел из зала. Навсегда.

— Вопрос закрыт. А теперь уходите все с глаз моих, — махнула рукой императрица, не оборачиваясь на удаляющуюся спину старого друга.

Это был его выбор. И она с ним была полностью согласна. Пусть лучше все хорошие воспоминания останутся воспоминаниями — чистыми, нетронутыми, без горечи последних слов.

Министров не пришлось просить дважды. Они почти выбежали из зала, оставляя после себя только смятые бумаги и запах страха. В комнате остались лишь Анна, Ардэн, Чоксо, Нина и Абби.

Императрица прикрыла глаза и тяжело вздохнула, будто пыталась сбросить с плеч тяжесть всего мира.

— Что, во имя богов, это было? — тихо, едва сдерживая дрожь в голосе, спросила она. Вопрос был скорее риторическим, но Нина всё же решила ответить.

— Прости, — начала она, слегка опустив глаза. — Эти хорьки завели разговор о свадьбе. Я подумала, что Ардэну надо об этом знать. Кто же знал, что у нашего генерала сорвёт крышу?

— Где Трэст? — внезапно спросила Анна.

— Ферухе уложила его спать. Тавер и волчица со щенками с ними, — тут же отозвался Чоксо.

Все присутствующие невольно посмотрели на Ардэна. Его губа была разбита, на щеке наливался синяк, форма была в беспорядке, рукав порван. Но в глазах светилось что‑то такое, чего раньше не было — будто он только что сбросил с себя тяжёлую, неудобную броню и наконец почувствовал себя живым.

— Ты правда выйдешь за меня? — вдруг спросил он, глядя на Анну так, словно от её ответа зависела вся его жизнь.

— Что? — не сразу поняла она. — Ты… Ты понимаешь, что ты натворил? Войтан может…

— Выйдешь за меня? — упрямо повторил Ардэн, не давая ей уйти от ответа.

— Кажется, я уже сказала, — раздражённо начала Анна, собираясь отчитать его за устроенную сцену.

Но генерал резко притянул её к себе и поцеловал — так, будто это был единственный способ сказать всё, что накопилось в душе. Те, кто стоял рядом, тактично отвернулись, делая вид, что разглядывают трещины на стенах.

Когда Ардэн наконец отстранился, Анна едва могла дышать. Она открыла глаза и увидела его счастливую улыбку. Его глаза сияли так ярко, будто в них зажглись все звёзды этого мира.

— Ты понимаешь, что это будет нелегко? — тихо спросила она, стараясь вернуть себе хотя бы каплю прежней собранности. — Не всем это понравится. Тебя будут травить, оскорблять, пытаться сломать. Ты никогда не станешь императором — будешь носить титул принца‑консорта и не сможешь претендовать на трон…

— Мне всё равно, — Ардэн приложил палец к её губам, останавливая поток возражений. — На трон я и вовсе плевать хотел. Но одна только мысль, что я наконец смогу назвать тебя своей, что мы с тобой и нашим сыном станем настоящей семьёй, — делает меня самым счастливым человеком на свете.

От волнения он заговорил на аркахаллонском — языке своего детства, языке, который он редко использовал при дворе. Анна осторожно коснулась его разбитой губы, и тепло, зарождавшееся в её груди от его слов, разлилось по всему телу, прогоняя остатки страха и сомнений.

— Какой же ты дурачок, — улыбнулась она, и в этой улыбке было столько нежности, что у Нины на глазах выступили слёзы, которые она тут же украдкой вытерла, бормоча что‑то про сентиментальность Ферухе.

— Нина, — не отрывая взгляда от Анны, позвал Ардэн.

— Что? — отозвалась советница, старательно делая вид, что её совершенно не трогает происходящее.

— Как быстро можно устроить императорскую свадьбу? — спросил он. — Впрочем, к демонам эту свадьбу. Давай пойдём в храм прямо сейчас.

Анна рассмеялась — искренне, свободно, будто с её плеч свалилась огромная тяжесть. Даже Чоксо не смог сдержать улыбки, глядя на эту внезапно обретённую радость.

— Ваше величество, вам пришло послание из Аркахаллы, — раздался от дверей голос. Все обернулись. В проёме стоял Гулан, сын королевы Фринстана.

— О боги, Гулан, когда же ты научишься чувствовать момент? — зашипела на него Нина, словно разъярённая кошка.

— Прошу прощения, — склонил голову юноша, не поднимая глаз. — Но свиток чёрный.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и холодные. Все разом обернулись к нему. В Аркахалле чёрные свитки приносили только одну весть — о смерти.

***

«Моя дорогая Повелительница… Вернее, императрица. Надеюсь, ты простишь старику эту оплошность — пусть она будет знаком нашей старой дружбы, той самой, что не стирается ни годами, ни расстояниями.

Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет на этом свете. Надеюсь, что после смерти нас и вправду ждут райские сады Рохана. Если же нет… прошу, урежь жалование храмовикам. Пусть это будет моей последней просьбой к тебе — маленькой местью за все их вечные проповеди о смирении, которым я так и не научился следовать.

В этом послании мне хочется наконец признаться: я был с тобой не до конца честен. Прости старика за эту слабость. В тот самый день, в доме работорговца, я узнал тебя — принцессу Иррилии. Когда твой отец взошёл на престол, я был на коронации и видел юную Эренсию. Наверное, тебе не раз говорили, что ты очень похожа на свою мать. Так вот, это правда. Может, кому‑то ты и сумела запудрить глаза сменой цвета волос, но только не мне. Едва я увидел твоё решительное, упрямое лицо — и тут же вспомнил княжну Ритман. В ту секунду мне стало невыносимо жаль ту несчастную девочку, потерянную в чужом, жестоком мире.

Именно по моей просьбе ты попала в гарем. И по моему умыслу Нина встретила тебя тогда на балконе. Сделав это, я думал, что выплатил старый долг, и хотел просто забыть. Но разве такое возможно? Разве можно спрятать луну, которая своим сиянием освещает мир даже в самую тёмную ночь? Даже во время самой страшной бури, когда небо затянуто тучами, луна указывает путь заблудшим путникам. Так было с Одашем, так было и со мной.

Каюсь: увидев, как ты изменила мензина, я решил использовать тебя, чтобы изменить мир ради моей любимой Алисии. Наверное, ты и сама обо всём догадалась — ты всегда была слишком проницательна, чтобы долго водить тебя за нос. С того самого момента я начал действовать: подстроил те «случайные» встречи, подослал людей, которые поддерживали тебя, даже того ворюгу устроил в твою орбиту. Я создавал ситуации, вынуждая тебя действовать, потому что верил: только ты способна перевернуть этот мир с ног на голову.

Сожалею, что не смог уберечь твоего первого ребёнка от глупой выходки Тамиши. Но я знаю: второго дитя ты сбережёшь и воспитаешь так, что из него вырастет самый сильный император, какого только знала история. Надеюсь, что с этим упрямым мальчишкой Ардэном ты обретёшь своё женское счастье. Ты заслужила его больше, чем кто‑либо другой.

Спасибо тебе за всё. Спасибо, что сделала для моей Алисии то, что я сам так и не смог: подарила ей счастье. Этот старик будет вечно благодарен тебе за это. Спасибо, что появилась в нашей жизни и выдержала всё, что на тебя обрушилось.

Моё время пришло. Но даже оттуда, из‑за завесы, я не перестану наблюдать и, если смогу, помогать. Знай: для меня ты давно стала дочерью — не по крови, а по духу, по той силе, что живёт в твоём сердце.

Прощай, моя Повелительница, моя императрица, моя дочь».

Анна опустила руку, крепко сжимая письмо, будто боялась, что оно рассыплется в прах, если ослабить хватку. За окном дворца раскинулся город, где жизнь текла своим чередом: по улицам спешили люди, торговцы зазывали покупателей, дети бегали между прилавками, не зная ни дворцовых интриг, ни тяжёлых решений, которые приходилось принимать их правительнице. И от этого обычного, живого шума становилось ещё горше. По щекам императрицы тихо скатилась слеза — одна‑единственная, но в ней уместилось всё: горечь утраты, благодарность и тихая, светлая печаль.

— Вы для меня тоже были отцом, — тихо произнесла она, глядя в высокое небо, будто надеялась, что он услышит её слова даже там, за гранью. — Прощайте, Анаташ.

Она не услышала, как к ней подошёл Ардэн. Только почувствовала его тёплую ладонь на своём плече. На руках у него сидел Трэст. Малыш, увидев мать, радостно заулыбался, потянулся к ней пухлыми ручками, будто хотел обнять весь мир — и её в первую очередь.

Анна улыбнулась сквозь слёзы. Хитрый старик, как всегда, оказался прав. Она действительно будет счастлива. Не вопреки всему, что выпало на её долю, а благодаря тому, что рядом есть те, кто любит её, верит в неё и готов стоять с ней плечом к плечу. И этого было достаточно, чтобы сделать следующий шаг — даже если впереди ждали новые бури.

Эпилог

Светловолосая малышка сидела прямо на полу, прислонившись спиной к огромному, почти в человеческий рост, портрету первой императрицы Эристана. Рядом, вытянувшись во всю длину и едва приоткрывая глаза, лежал чёрный волк — семейный зверь, от одного вида которого у придворных пробегал холодок по спине. Для многих он был воплощением дикой угрозы, но для девочки — самым надёжным другом и самой уютной «нянькой» на свете. Если бы её настоящая нянюшка увидела подопечную в таком виде, у неё наверняка бы сердце замерло от ужаса: некогда безупречно розовое платьице было в пятнах, одна из лент, старательно удерживавших заплетённые в хвостики волосы, почти сползла, а сама девочка выглядела так, будто только что вернулась с битвы, а не с урока этикета. Любой, кто взглянул бы на неё, тут же решил бы: перед ним — настоящая забияка, не признающая ни правил, ни условностей.

— Так и знал, что найду тебя здесь, — раздался сбоку спокойный, тёплый голос.

— Папочка! — радостно вскрикнула малышка, вскакивая на ноги так порывисто, что волк лишь лениво приоткрыл один глаз и окинул мужчину взглядом, в котором читалось: «Ну вот, опять эта беготня…»

Девочка бросилась навстречу беловолосому мужчине. Его чёрные глаза, глубокие и бездонные, сейчас лучились такой любовью, что, казалось, могли осветить весь полутёмный зал. Необычное сочетание — волосы, словно сотканные из лунного света, и глаза цвета самой тёмной ночи — придавало ему особую, почти мистическую притягательность. Немало придворных дам когда‑то теряли покой, едва завидев его, но со временем все смирились: этот мужчина был целиком и полностью предан своей жене, и в его сердце не оставалось места ни для кого другого.

— Почему ты в таком виде? — спросил отец, стараясь придать голосу строгость, хотя в уголках губ уже пряталась улыбка. — Снова сбежала от няни и стражей?

— Папулечка, ну эти уроки этикета такие скучные, — протянула девочка, а потом, хитро глянув на отца снизу вверх, тихо добавила: — Ты ведь не расскажешь мамочке?

— Боюсь, она и так уже всё знает, — вздохнул мужчина, но в этом вздохе не было настоящего упрёка. — Но я постараюсь сделать так, чтобы тебя не наказали… если пообещаешь, что больше так не будешь.

— Прости, я больше не буду, — тут же закивала малышка и, крепко прижавшись к отцу, положила голову ему на плечо, будто хотела спрятаться от всех нравоучений мира. Потом, чуть приподняв голову, она снова посмотрела на него просительно: — Папочка, расскажи про бабушку?

— Ты же знаешь эту историю наизусть, — мягко улыбнулся он.

— Ну пожалуйста, — зашептала она, прижимаясь ещё крепче.

Не выпуская дочери из объятий, он подошёл к тому самому портрету. Если бы кто‑то наблюдал эту сцену со стороны, он непременно отметил бы поразительное сходство: в чертах девочки, в её взгляде, в лёгком изгибе улыбки угадывались те же линии, что и у женщины, изображённой на полотне.

— Твоя бабушка была самой удивительной и сильной женщиной на свете, — тихо произнёс мужчина, глядя на портрет, а потом снова посмотрел на дочь и добавил: — И у тебя её глаза.

— Правда? — радостно подпрыгнула девочка прямо у него на руках, будто эта фраза была самым желанным подарком. — Расскажи про Белую Волчицу! А про дедушку? Правда, что он был величайшим воином в империи? Правда, что он любил бабушку больше всего на свете? А я смогу стать такой же, как она?

— Сможешь, — уверенно ответил он, чуть крепче прижимая её к себе. — Кариль, ты — внучка самой Анны Аурелии Баладжар Рейнвардж Эристан, наследница империи Эристан. Тебе под силу всё.

— Ваше величество! Ваше высочество, вот вы где! — по галерее торопливо шла немолодая женщина, в каждом её движении чувствовалась привычная властность, смешанная с искренней заботой. — Разве можно вот так убегать?

— Прости, Феру, — виновато протянула малышка, но в её голосе всё равно слышалось то самое озорство, которое невозможно было скрыть.

— Ваша матушка ищет вас, — строго, но не без теплоты сказала Ферухе, оглядывая платье девочки с таким видом, будто пыталась удержать на лице суровость, но сердце уже сдавалось. — А что с вашими волосами? И платье… Мы ведь надели его впервые!

Император, девочка и даже волк, который тут же сел, будто тоже хотел выглядеть приличнее, виновато переглянулись. Ферухе когда‑то была главной служанкой императрицы Анны, потом стала няней наследного принца, а когда у того появился ребёнок — взяла под своё крыло и малышку. Её уважали, её любили, и даже самый упрямый ребёнок знал: спорить с Ферухе — дело бесполезное.

Трэст поставил дочь на пол и сам аккуратно отряхнул её платье, бережно поправил волосы и заново завязал ленту на хвостике — так, как это делала бы любящая рука, а не формальный жест.

— Поспешим, ваше высочество, — сказала Ферухе, беря девочку за руку. — А вот императора Трэста уже ждут в зале совета.

Мужчина виновато улыбнулся, будто извиняясь перед самим собой за то, что обязан оставить эту маленькую, такую уютную сцену и вернуться к тяжести государственных дел. Кариль быстро поцеловала отца в щёку, поманила волка за собой и послушно пошла рядом с няней, лишь на мгновение оглянувшись, чтобы ещё раз улыбнуться папе.

Император Трэст Тадж Рейнвардж Эристан долго смотрел ей вслед, пока её фигурка не скрылась за поворотом галереи. Только тогда он обернулся к портрету матери и тихо, одними губами, произнёс:

— Ты бы ею гордилась.

И улыбнулся.

— Ваше величество, советники уже на месте. Ожидаем только вас, — к нему торопливо подошёл секретарь, сжимая в руках ворох бумаг, будто эти листы могли удержать на себе весь вес империи.

— Раз такое дело, нужно поспешить, — кивнул Трэст, и в его чёрных глазах на миг вспыхнул тот самый огонь, который заставлял врагов замирать от страха, а друзей — верить, что всё будет хорошо.

Огонь, что пылал в глазах его матери.