Император поневоле. Заговор

Глава 1

Государь, если хочет удержать власть, должен научиться быть недобродетельным.

Никколо Макиавелли

Наши дни

— Командир, не надо! Там же всё простреливается! — закричали за спиной, но я уже выскочил из укрытия.

Метров сорок открытого пространства. Сорок проклятых метров, которые сейчас казались бесконечными. Под ногами чавкала размокшая земля, тяжёлые берцы скользили, а над головой с сухим, злым свистом проносились пули.

Где-то впереди, возле развороченного взрывом бронетранспортёра, еще горящего, лежал боец. Братишка, один из парней моей группы. Хотя порой я смотрел на них и видел мальчишек, а по возрасту годился парням в отцы. Пацан теперь пытался ползти, подтягиваясь на локтях, но ноги тяжёлым грузом волочились за ним, оставляя на грязи тёмный кровавый след. Ещё несколько часов назад он смеялся, шутил и балагурил, прикрывая страх. Но теперь, победив самого же себя, он погибал.

«Нет, паря, тебе еще рано!» – прокричал я молча.

Внутри у меня всё горело. Не физически, это была иная боль. Мой Илюха, сын, был вот такой же. Упёртый и молодой, сильный. В груди так и жгло: я не могу не не попытаться спасти его, раз с сыном не удалось.

— Твою же... – совсем молча к нему пробраться не получилось.

Очередь прошила землю рядом, подымая фонтаны размокшей грязи. Колючая горелая глина налипала на лицо.

Сплюнув, смахнув грязь с глаз, я пригнулся и рванул к остову брони. Скользко... проехался по грязи, словно по льду, насилу удержался. Ударился о еще горячий металл.

— Руку! – потребовал я.

Но парень только смотрел на меня так, как ребенок смотрит на мать, с надеждой, что сейчас она подует, скажет, что у Максимки не болит, а у котика... Мне было жалко в таких случаях котов. Вся моя боль, кажется, вправду уходила им. А сейчас я хотел забрать боль у этого пацана, так похожего на Илюху.

Я высунул голову, оценил обстановку. Пацаны наваливали по укрепу, давая нам шанс. Идти надо сейчас, иначе…

Меня резко повело. Словно молния сильным разрядом ударила в висок. В глазах стало темно. Я покачнулся, рефлекторно облокотившись о броню, и только поэтому не упал.

«Не время для приступов! Приди в себя!»– зарычал я, приказывая сам себе.

Повторял себе: не сейчас, не в бою. Не тогда, когда на меня смотрят пацаны, которых я не могу, не имею права подвести. Это всё, болезни, – потом, на гражданке. А здесь я еще не отомстил за сына.

Вдох-выдох сквозь стиснутые зубы... успокоиться...

Придя в себя, я вываливаюсь из-за брони, хватаю парня, подтаскиваю к себе.

— Дзынь! Дзынь! – тяжело стучат пули по металлу горящего БТР, но мы уже за ним.

Эх, физики мне теперь не хватает. Годы... Еще лет десять назад и не заметил бы таких экзерсисов. Сейчас здорово запыхался.

— Живой, Бродяга! – сказал я, уже не обращая внимания на то, как пули лупят по подбитому, но еще не сожженному бэтээру. – Сейчас пацаны загрузятся... сейчас ударят...

Я не видел, но чувствовал, что бойцы моей группы ставят новые короба в пулеметы. Такое начнут... у нас будут все шансы уйти.

Взвалил парня себе на спину.

— Командир...

— Ты держись, братишка! Ты говори со мной! Как там семья? Девушка пишет? – приговаривал я, накладывая жгут выше колена парня.

– Звонил ей три дня назад…

– О как! Теперь уже и звонят девушкам. Словно за хлебом вышел. Идем… все будет хорошо, –.продолжал я говорить.

Нужно было говорить, чтобы он не отключался.

Попробовал нести, прислушался к себе. Пока мы еще за броней, есть возможность приноровиться и поудобнее обхватить бойца, взвалить на спину.

— Жить будешь, — произнёс я, стараясь говорить уверенно, хотя прекрасно понимал, насколько всё плохо. — Слышишь меня, сынок? Жить будешь. Только не вздумай отключаться, а то потом лично придушу. Я-то крепкий, силы достанет. Ну! Расскажи про свой дом. Говори!

Он не ответил, но приподнял голову. Туманный взгляд парня скользнул куда-то поверх моего плеча, и в глазах внезапно появился такой ужас, что я сразу всё понял.

Даже раньше, чем услышал знакомое, мерзкое жужжание. Небольшой ударный беспилотник вынырнул из-за пелены дыма и завис на мгновение, выбирая цель. Я успел только схватить парня за ворот бронежилета и толкнуть под днище искорёженной машины, а сам бросился сверху, закрывая его собственным телом.

Всё на рефлексах.

Взрыв ударил так, словно на спину обрушилась бетонная плита. Мир мгновенно исчез в ослепительной белизне, затем последовал чудовищный толчок, и меня отбросило в сторону.

Темнота…

***

Яркий свет... И ничего. Свет... и самый близкий мне человек рядом.

— Мама? – спросил я, удивляясь. – Ты что тут делаешь?

— Ты зачем ушел воевать? Ты! Внука не вернешь, а ты? У тебя жизнь, у тебя дочь, своя фирма. На тебя люди в городе рассчитывали, как на честного депутата, – отчитывала меня мать, слово в слово как тогда...

В тот самый день, когда я решил уйти, бросить и бизнес, и надежды пробиться в политику, чтобы что-то менять. Уйти, чтобы мстить за сына, который погиб на той войне. Мстил... Не находил успокоения, но продолжал.

Образ матери растворялся, жизнь мелькала, и ничего уже нельзя было разглядеть, ни за что не ухватиться. Короткие живые вспышки по доле секунды, так быстро, что я не успевал осмыслить. Понятно было только, что в последние мгновения вот так прокручивается жизнь – наоборот.

Вот я уже и молодой выпускник академии ФСБ. Светка рядом. Молодая такая... Вот армия. Кавказская война. Вот батя, радостный, держит меня на руках, когда с дядей Андреем, бывшим явно немного в подпитии, встречает маму из роддома, и она отчитывает мужа. А я чувствую запах материнского молока и совершенно спокоен.

— Да я же радовался, всех позвал, – оправдывался отец. – Сына дай подержу! Эх! Богатырь!

Вот его родной, серьёзный, смущенный голос.

А вот... НИЧТО.

***

Петербург, Михайловский дворец.

12 марта 1801 года. 0 часов 38 минут

А потом пришла БОЛЬ.

«Больно. Сука, как же больно!»– это была первая мысль.

Хотел закричать, позвать кого – но не смог. Я и двигаться не мог. Лежал скрученный, все тело словно бы иголками искололи, но это почти и не чувствовалось за большим. Болели кости, внутренние органы, горло.

Но... Я ведь жив. Пусть хоть боль, хоть муки... Да, БОЛЬ! Я – еще жив. Минута жизни стоит боли.

Ох! Или это я погорячился, не сразу ощутив все оттенки этих мучений.

Каждый вдох, пусть я пытался дышать пореже, превращался в акт изощренной пытки. Стоило только попытаться втянуть воздух, как изнутри обжигало – горло горело так, будто вместо кислорода в него влили жидкий огонь. Залили ироды в грудь бензин и подожгли.

Грудная клетка натужно трещала, я даже слышал этот треск, словно бы кости ломались. Или... становились на места.

Может ли такое быть? Или всё только кажется в мареве терзаний тела, а на деле ничего не ломается? А всё-таки менее больно от того не становилось.

Болели кости, болели внутренние органы, боль растекалась по всему телу. Даже зубы заломило. Зубы... да откуда им болеть, они же из клиники, вставленные?

А потом я вновь попробовал дышать. Не хватало воздуха, и я жадно открывал рот, стараясь «схватить» немного кислорода. Казалось, что вот-вот получится вдохнуть – и все закончится, уйдет боль. Чушь, так не бывает, но кто же запретит мне верить?

Дайте, дайте воздуха! Ну! Но он едва прорывался, сколько бы сил я ни прикладывал, словно полноводная река, втиснутая в горное узкое русло.

Ну!

Хрип, свист, я невольно чуть застонал, но сразу попробовал обуздать исходящие из меня звуки. Я не могу быть слабым. Я – мужчина! Я сына вырастил мужиком... нельзя. Пошевелил рукой…

— Господи Иисусе! Царица Небесная, — неожиданно, – я даже и вздрогнул бы, но не мог – раздался совсем рядом испуганный мужской голос. — Да он никак живой?!

Я хотел повернуть голову... Только веки, наконец, немного разошлись, позволив увидеть расплывчатые очертания комнаты, освещённой несколькими десятков свеч. Все в тумане, как в мороке.

Но зрение понемногу прояснялось. Мундир... Что за черт! Смотритель музея в одежде века так конца восемнадцатого?

«Семеновский полк. Поручик Семеновского полка», – словно бы подсказали мне.

Но без звука, а так... да непонятно как. Просто пришло в голову и все.

Об этих странностях не хотелось думать. Некогда. Тем более что незнакомец смотрел на меня так, как может смотреть на свиной окорок мусульманин, как на мерзость и порок, толкающий совершить харам. Он боялся, но не отводил глаз. Я чувствовал это: и страх, и взгляд.

— Нет! Да не бывает так... мертвец, не быть такому! – бормотал он, отступая. – Вас же задушили, государь Павел Петрович. Вас же проверяли...

Чудны дела твои Господи. Вот только что я был на войне в двадцать первом веке... А это что... однако мне не давали помыслить.

Глаза мужика, на которого я уже смотрел не моргая, менялись. И эти метаморфозы мне очень не нравились. Как человек решается на страшный поступок – переступить через мораль.

Он перестал креститься. Его испуг никуда не исчез, но теперь к нему примешивалось нечто другое, куда более опасное. Уже иначе, не затравленным зверем, он посмотрел на дверь, словно высматривая, нет ли свидетелей. Для чего?

Я догадался, на что он решился. Павел ли я, государь ли, но меня хотят добить. Бороться! Быть самим собой, кем угодно, но жить!

Вот он прикрыл дверь, повернулся ко мне. Створка снова приоткрылась, как если бы кто-то не желал пропустить важное, стремился посмотреть, что же произойдет. Только вытянутой руки с включенным телефоном не хватает.

Незнакомец этого не заметил, он вовсе назад не смотрел. Значит, он решился.

Сука, как же больно! Но я пробовал подняться. Пока что получилось только поставить правую руку ладонью на окровавленный паркет.

— Оставили тут... сами почести и земли пошли получать к Александру. А мне что? Грех на душу брать? А и как же... – бормотал мужик, делая все более решительные шаги в мою сторону. – А как иначе?

Его страх превращался в решимость. Причём решимость человека, который уже совершил преступление и теперь готов пойти на любое другое, лишь бы скрыть первое. Это агония, когда один мерзкий поступок влечет другой. Такие люди особенно опасны именно тогда, когда понимают, что отступать им некуда.

— Простите, ваше величество, — прошептал он, приближаясь. — Не по своей воле... Ей-богу, не по своей. Но коли вы живы будете, так всем нам конец. А у меня еще долги... Мне нельзя на плаху.

Он полез за полу мундира и вытащил нож. Не парадный кортик, но тоже вполне серьёзный клинок с узким, острым лезвием, способным без особого труда пройти между рёбрами. Лезвие блеснуло в свете свечи так, что защипал глаза.

Я пока не двигался, был словно бы куклой, которую можно ворочать, глаза только не закрывал, как парализованный. Но чувствовал, что собираю силу, волю и жажду жизни в кулак. Накапливаю, как та солнечная батарея.

Он уже склонился надо мной. Схватил за локоть и стал поворачивать на спину.

— Ваше величество. Закройте очи ваши, ну не по-доброму это. И без того муками извожусь, – попросил он.

Сказочный долбогусь! Может предложит, чтобы я сам убился? Я еще шире распахнул глаза, готовясь к рывку.

— Как угодно... – сказал убийца.

И вдруг резко, отринув осторожность и сомнения, поставил острием лезвия нож к тому месту, где должно быть у меня сердце, хищно осклабился... Замахнулся другой рукой, чтобы ударить по рукояти и вогнать металл мне в грудь...

Я осознал, что следующего мгновения у меня уже не будет. Никакого чудесного спасения, никакого второго шанса. Еще взмах его руки – и все... Не стоит разбрасываться жизнями, третьей не будет. Значит, это уже вторая?

Он стоял на коленях сбоку. Его левая рука дрожала, удерживая нож, правая стала подыматься, чтобы обрушиться и вогнать лезвие.

— Ар-р! – рыча, я хватаю его ту руку, которой он держит нож, и выкручиваю ее.

Нож вываливается и падает рядом с моей головой, чуть не чиркнув по лицу. Убийца смотрит на меня уже не со страхом, а с неизбывным ужасом в глазах.

Вижу, что собирается заорать... Я с болью, перекрываемой неимоверным желанием жить, чтобы покарать, и чуждым, но весьма теперь полезным желанием мести, приподнимаюсь. Сил встать ещё нет, и я, едва подняв плечи с пола, заваливаюсь на мужика, подминая, и он падает на спину. Моя рука у него на губах. Не дам закричать.

Но сил, сколько бы ни накопил, на долгую борьбу не хватит, он приходит в себя, кусает меня за ладонь. Больно? Он так решил? Тогда тварь не знает, что такое БОЛЬ. Уж эта точно не заставит меня отвести руку.

Я и сам не замечаю, как улыбаюсь.

Он отталкивается руками и начинает приподниматься – этот трус теперь сильнее меня, едва вырвавшегося из оков смерти Чтобы бить, нужны совсем другие силы, а нож укатился прочь.

Наша борьба, как маятник, который теперь на стороне врага, предателя, цареубийцы. Он не сомневается – он, даже не убирая мою руку со своего рта, шарит руками в поисках ножа.

Нет ни сил, ни пространства для полноценного удара. Но есть у меня и вторая рука. Бить не могу? Но кое на что сил хватит.

Рука с покусанной ладонью словно бы приклеилась ко рту твари в человеческом обличье, вторая рука, насколько это возможно, быстро устремляется к голове убийцы. Пусть это не кулак, но и цель – не висок, не челюсть... Глаза гада. .

Большой палец я нацеливаю ему левый глаз. Не сдерживаясь, все остатки силы вкладываю в этот единственный шанс, чтобы маятник вновь взметнулся, уже в мою пользу.

Он пробует орать, но руку с его рта я не отпускаю. Давлю, все сильнее, и вот с уголков глаза уже начинает проступать кровь.

Цареубийца дёрнулся так резко, что едва не вывернул мне руку. Из-под прижатой к его рту ладони вырвался глухой, захлёбывающийся вой, и я почувствовал, как его зубы ещё сильнее впились в мою кожу.

Но главное — он, наконец, забыл о ноже! Обе руки метнулись к моему лицу, пытаясь сделать мне больно, чтобы я оторвал пальцы от повреждённого глаза. Он бился, извивался, царапал меня, а я продолжал держаться, хотя перед глазами уже расплывались тёмные круги. Под моим пальцем глаз болезненно подался, веки судорожно сжались, по щеке противника потекли слёзы, смешиваясь с кровью.

Слезы появились и у меня. Не от жалости. Зато напряжение такое, что я чувствовал, как лопаются капилляры на лице. Но надо держаться . Тут вопрос жизни. А еще... Государство, трон! И хотя последние мысли были мне чужды, но я принял их.

Противник всё же бьет меня по руке, она соскальзывает с мокрого от крови и слез лица убийцы.

— А-арх! – успевает он не прокричать, прохрипеть.

Достаточно громко для меня, но не настолько, чтобы быть услышанным во всем дворце. Черт! Почему я знаю, что нахожусь во дворце? Что происходит?

Я с трудом, но приподнимаю это тело, чуть поворачиваюсь, отодвигаясь от противника. Он всё держится за глаз, а я смотрю уже только на нож. Протягиваю руку к нему. Рукоять надежно ложится в ладонь.

Небольшая пауза, необходимая мне, чтобы изловчиться и попасть ножом туда, куда нужно. Это мой единственный шанс. Впервые убийца смотрит на меня здоровым глазом не как на жертву, а как на палача. Его воля слаба, он смирился.

— А-а! – всаживаю во всех сил, что еще у меня есть нож в сердце.

Не поддается, застряло. Взгляд убийцы... затравленный, испуганный, предсмертный.

«Я-то тоже не хотел умирать!» – думаю я.

И в тот же момент бью кулаком по застрявшему ножу, вгоняя его по самую рукоять.

И оба мы обмякаем. У меня нет сил, у него нет жизни.

Чувствую, что вот-вот отключусь, и запрещаю себе. Сейчас... еще немного отлежусь и буду дальше решать, что делать.

Начинался адреналиновый откат. Вернулась БОЛЬ.

Боль… Боль от чего? Мысли мелькают – такие мысли, что хочется кричать.

Заговорщики... Государь... Убитый император... Если сложить всё это вместе, то выходит…

Я лежал в чужой комнате, в чужой одежде, а человек, которого только что задушил, называл меня государем. Странная комната, странные запахи – все, кроме опротивевшего за всё последнее время запаха крови. Руки – не мои. Тело – не мое. Я кто?

Я... Нет! Нет! Да! Я – Император Павел Петрович.

Глава 2

ГЛАВА 2. Ночные огни

Государь, если он хочет удержать власть, должен приобрести умение отступать от добра и пользоваться этим умением смотря по надобности.

— Никколо Макиавелли, «Государь»

Петербург, Михайловский дворец.

12 марта 1801 года. 0 часов 42 минуты

Я осмотрелся. Что делать? Нет, не так. Правильная постановка вопроса: как спасать себя? А еще… Органично вошла в голову мысль: как не только спастись, но и спасти государство. От кого? Ответы не всегда приходили. А чтобы рассуждать и искать сразу много выверенных и продуманных ответов, слишком мало данных.

Я чуть привстал. Боли не ушли, сердце стучало, будто барабанную дробь выбивает опытный барабанщик. Срочно убрать мёртвое тело. Нельзя оставлять следы борьбы. Только если я один, остаётся шанс притвориться убитым. Как крайняя возможность избежать настоящей смерти.

Осмотрелся... мысль, что спастись можно – убраться из этой комнаты, я смог уловить. Но как? Эта мысль была слишком быстра и не поддавалась мне.

«Встань и убери за собой труп!» – приказывал я себе, словно бы плакат в морге читал.

Встать не получилось, но я ползком, подтягивая к себе остывающий груз, медленно смещался ближе к ширме. Сколько сил и времени на это ушло... Не знаю. Я был словно в забытьи. Делал, но не понимал уже, что. Вот задача, я должен с ней закончить, а все мысли – потом. Я император? Ладно. Марс напал на Землю? Ага...

Потом я все же встал, все силы собрал, но встал! Тело убийцы теперь было за ширмой. Нож в нем. Но если я его выну, кровь пойдет. Не хуже ли это? Зальет и без того покрасневший паркет. Но оружие…

Всё-таки я снова наклонился к телу. Оставаться безоружным – перспектива еще поплоше. Потом надо будет поискать иного оружия. А пока я засунул нож за пояс сзади. Шпага… она была, но я не решался пока брать то оружие, что для меня кажется скорее обременительным.

Сперва закрою все же дверь. Засов сломан, но хоть ножку стула вставлю. Выходить – не слишком умно, я тут ничего не знаю. Обращаться к памяти Павла не хотелось. Он какой-то… очень странный с таким клубком проблем, что никакому психологу не разгрести. Разве что психиатру попробовать. А что тогда?

Шаг... еще...

В голове вновь помутнело, как это иногда со мной случалось. Странно. Вот только что это же было. Никогда ещё приступы не настигали так часто.

Все поплыло, силы, которые казалось еще теплились во мне, как и надежда на спасение, вытекли прочь... Я понимал, что падаю, но ничего уже сделать не мог. Я выжал из этого тела всё и даже больше. Хотя пока даже не знал, моё ли оно.

Удар... Голова... Боль…

***

Михайловский замок.

11 марта 1801 года. 1 час 15 минут.

— Я не хотел. Я... я говорил им, – услышал я голос.

И тут... опять картинки перед глазами. Закрытыми глазами! Боль... другого порядка. Это был не приступ, это было грубое вмешательство в мою голову. Словно бы набатом били по моим мыслям, по МОЕМУ сознанию.

«Меня все предали. ВСЕ!» – крутилось у меня в голове.

Голова – моя, но мысли... И так горько, что хочется рыдать. Никогда не кипели у меня в глазах слёзы. Не проронил я ни одной слезы даже на похоронах сына. Правда, и слова ни одного не сказал тогда. И долго потом не разговаривал, пока не принял решение всё бросить: шаги в политику, свою корпорацию. Всё оставить на дочь и уйти на войну.

— Это все Ольга. Она, курва! Я думал, что вы, ваше величество, отречетесь. Они же обещали. А я... столько зла сделал вам, но вы простили... Что же будет теперь? Мы цареубийцы! – между всхлипываниями некоего персонажа я слышал эти несвязные слова.

Имя крутилось в голове, но в тумане я не мог понять, кто это тут за меня еще думает, кого я вынужден каждую секунду вытеснять из своей головы. Я что, хоть и выжил, но сошел с ума?

Те мысли перебили мои вопросы. Я – Павел Петрович, магистр Мальтийского Ордена, ну и еще император России.

Какого, к черту, ордена? И почему это он в регалиях первее трона и России? Прошедшее в комнате, эта схватка с человеком, шпаги, свечи – как сон. Но, нет – все это явь. До безумия странная, но реальность.

— Господи... Господи милосердный... — шептал пришедший. Я не видел, но почувствовал, что малахольный при этом раскачивался из стороны в сторону. — Что же мы содеяли? Что же ныне будет?

Я попробовал пошевелиться, вдохнуть. Куда как легче, чем было, когда я впервые очнулся. И прилив сил, вроде как. Сравнительно, конечно. Но чувствовал, что встать, при особом желании, теперь могу и без той бешенной мотивации, что была до последней «отключки».

Я уже собирался встать, по крайней мере, обозначиться живым. Тот, кто стенал рядом со мной – человек слабый. А я уже готов к борьбе. И нож за поясом. Если нужно, то сражаться, если это угрожает моей жизни.

— Платон! Ты тут чего? – услышал я новый голос. – Я ищу тебя. Не нужно тут тебе находиться. Спишут же убийство на тебя тогда. Уйдем, уйдем прочь… Опасная комната.

Более уверенный, тоже знакомый, но... кто это?

Ответов не было. Да и как их найти, когда кругом хозяйничает такая БОЛЬ? Теперь не физическая, она, что удивительно, прошла, будто я шагнул из-под водопада на лёгкий летний ветер. Но душа так и рвется на части. Так, как это я дважды в своей жизни чувствовал. Когда мои конкуренты убили Светку, жену, ехавшую в моей машине. Ну и когда убили сына на войне.

Сейчас была совершенно другая, чужая боль. Жуткая досада, разочарование. Какого чёрта? У меня такой каши в голове никогда не было.

«Прочь!» – снова силясь вытеснить нечто инородное из своей головы, мысленно приказал я и пошевелился.

«Нечто» уходить не желало, рыдало, прощалось.

— Он! – не крик, а визг резанул уши. – Он шевельнулся! Он живой!

— Хлясь! – услышал я и понял, что это была пощечина.

— Платон, бесов сын, хватит жаться в угол! – резко, нервно произнес кто-то другой, – Пален уже к цесаревичу пошел. Все ушли. Там, – мужик замолчал, наверное, показывает направление. – Беннигсен уже вино пьет, другие награды от Александра подсчитывают, а ты... Слабый! Трус! Сейчас все земли получат и тысячи душ к ним. А ты рыдай. Кроме дома, что Павел подарил, ничего и нет за душой.

— Но он шевели...

— Он мертв. ПАВЛА УБИЛИ! – почти и не сбавляя тона, сказал кто-то...

«Николай Зубов. Его, твари, эта табакерка была, которой мне били в висок. А рыдает Платошка Зубов», – то сознание в моей голове, что угасало, словно бы издалека прокричало.

Два брата, значит, и оба заговорщики. Против двоих мне не совладать. И тело тут теперь не мое, не тренированное, и… Много еще чего. Пока нужно лежать, и пальцем даже не шевелить, чтобы Платошка не впал в истерику. Сейчас старший Зубов уведет среднего брата, может, где-то здесь ждёт их и младший, Валериан. Тот хоть и безногий, но военный и колебаться не станет. Они уйдут, и я встану. Там и решение придет. Да оно уже почти выработалось.

— Платон! Тьфу, позору мне мало… Ну как так? – между тем сетовал Николай Зубов. – Обмочился. От тебя смердит за версту. Поменяй панталоны, хоть, вон... Павловские надень.

Я осторожно втянул носом это непривычный воздух, густой от разных запахов. Пахло воском, перегаром и... мочой. А-а. Понимаю, от кого. Не я. Было бы неприятно. А Платоша... Так ему, скоту, и нужно. Стоило мне только шевельнуться, у него и душа в пятки.

— Пошли! Вставай, бесов сын! – сказал Николай.

Я и услышал, и почувствовал шаги. Старший Зубов приближался.

— Вот, глянь! – сказал он, показно взял мою руку и обронил ее.

Она немощной упала на пол. А ведь я уже был готов взорваться. Мысленно запрограммировал себя, чтобы извлечь нож из-за тесемки на панталонах, где он припрятан. Но пока ждем. Лучший конфликт – тот, которого не состоялось. Так думают те, кто не вытянет драку. Я пока не вытяну. Но придет время… Чую я, что еще найдется на мою голову сегодня приключений. Ни к чему сейчас же за ними бегать, как дурной кот за мухой.

— Видал, девица ты плаксивая? Не шевелится. Издох сатрап, – проговорил Зубов, и голос у него был как дёготь.

Шаги простучали мимо. Куда? Только не за ширму, не к кровати! Там же труп одного из заговорщиков, которого оставили следить за комнатой.

Вновь готовность номер раз. Я даже поудобнее подвинул руку, чтобы быстрее вооружиться. И всё равно мне понадобится пара мгновений, чтобы схватить нож, а тот ведь может… Нет, шаги направились всё же в другую сторону. Скрипнул шкаф. Николай Зубов вернулся.

— На вот панталоны, гусь ты куршивый! Смени, и пошли в общество. А то невесть чего подумают. Мы в одной упряжи нынче. Да и Александр сейчас каков, с горя или сгоряча многое дарует – и земли, и титулы. Пошли! И пить хватит. Ты, когда во хмели, дурной, – говорил старший из Зубовых, а уж потом тихо добавил: – Да и в ином положении неразумный.

— Я побуду! Я переоденусь и побуду, – почти простонал Платошка.

— Хлясь! – еще одна оплеуха прилетела не так чтобы давно бывшему всесильным южным генерал-губернатором Платону Зубову.

— Пошли, бесов сын! – Николай, по всей видимости, подхватил брата за шкирку, как шкодливого кота, и потащил прочь.

Еще немного времени, и шаги стали удаляться. Стало совсем тихо.

Я вновь приоткрыл глаз.

Надо мной возвышался потолок, украшенный лепниной. Не бетонная плита, не деревянные балки какого-нибудь блиндажа, а высокий, богато отделанный потолок с причудливым орнаментом.

Свет нескольких десятков свечей отражался в позолоте карнизов, заставляя тени медленно двигаться по стенам.

Слушая тихий треск фитилей и цепляясь взглядом за вычурный декор, я никак не мог заставить себя рационально думать. Размышлять о стратегии, когда вокруг бархат, воск, вензеля да округлые задницы херувимов… Я прекрасно помнил взрыв. Помнил смертельно раненого парня, которого пытался спасти, собственную кровь и серое небо. Там кровь... тут кровь...

А потом, когда я начал подыматься, меня вновь прибило к липкому от крови паркету. В моей голове закрутились чужие воспоминания. Ясно: если не переживу это, не прочувствую, от меня не отстанут. Словно бы ОН жаловался.

Сначала они напоминали обрывки сна. Вот высокая женщина с холодными глазами и тяжёлой причёской, украшенной драгоценностями. Огромный зал, наполненный людьми в расшитых мундирах.

Вот я – мальчик, стоящий перед ней и отчаянно пытающийся не заплакать – почти все силы уходят на это. Мне тяжело. Я не хочу. Я спать был бы рад под нянькино скрипучее пение. Где отец? Почему столь много гвардейцев?

Затем другое лицо — пожилой мужчина с усталым взглядом, протягивающий руку навстречу ребёнку. Потом внезапно возникли белые колонны, строй солдат, ружейные стволы, сверкающие под солнцем, и чей-то властный голос, отдающий команды.

Картины сменяли одна другую с невероятной скоростью. Я видел людей, которых никогда прежде не встречал, но при этом почему-то знал их имена. Слышал разговоры на французском и немецком языках, причём понятно каждое слово, хотя в прежней жизни я французским владел на уровне «комон са ва». Перед глазами мелькали письма, бумаги, военные карты, лица офицеров в париках и мундирах, придворных, женщин. И вместе с этими воспоминаниями в сознание проникало нечто куда более страшное.

Чужая боль. Я ее уже контролировал, решил не прогонять. Даже как-то прислушивался. Может, в ней ответ окончательный: кто я теперь такой?

Боль это была не физическая. Душевная, накопленная за долгие годы, густая и едкая, словно яд, которым медленно травили человека с самого детства. Она не имела ничего общего с обычной обидой или разочарованием. Куда там! Везде, везде предатели – вот от какой вороном кружащей мысли хотелось кричать, рвать на себе одежду, биться головой о стену, лишь бы хоть на мгновение избавиться от неё.

МАТЬ.

Перед внутренним взором вновь возникла женщина с холодными, властными, нелюбящими глазами. Екатерина. Императрица. Мать, которая отняла у сына всё, что могла, — любовь, доверие, право распоряжаться собственной судьбой, Империю. Она держала его, меня, вдали от власти, окружала людьми, что шпионили за каждым шагом, и даже собственного внука предпочитала видеть наследником престола – только бы не Павла. Не его. Не меня. На глазах непроизвольно выступили слёзы.

ЗА ЧТО?

Вопрос был не мой. Он принадлежал человеку, чьи воспоминания сейчас заполняли моё сознание. Маленькому мальчику, который когда-то ждал материнской ласки и не дождался. Молодому мужчине, вынужденному всю жизнь доказывать собственное право на жизнь и уважение. Императору, получившему, наконец, власть, но так и не сумевшему избавиться от страха, что её вновь отнимут – тоже вместе с жизнью.

Затем пришли другие лица. Жена, дети... Александр.

Красивый молодой человек с большими глазами и мягкими чертами лица. Любимый сын, наследник, будущий император. Тот, кому отец хотел передать державу, кого одновременно любил и подозревал, кому пытался внушить собственные представления о долге и чести.

«А он лгал! Лгал!» – рвалось наружу, я насилу удержал.

И теперь именно это лицо причиняло самую страшную боль. Не потому, что сын стоял среди убийц.

Сын... Я едва не застонал. Потому что в этот момент две боли слились в одну.

Мой сын, того меня, из будущего, лежащий в закрытом гробу. И чужой сын, меня нового, который, возможно, предал собственного отца. Два совершенно разных человека, две судьбы, разделённые столетиями, вдруг оказались связаны одной невыносимой мыслью. Я потерял сына, которого любил больше собственной жизни. А тот, чьё тело сейчас каким-то образом принадлежало мне, потерял не сына, но самоё веру в того, ради которого жил.

И если моя боль была болью окончательной утраты, то его — болью страшного предательства. На мгновение мне показалось, что сердце не выдержит.

Мерзкое, приторно сладкое лицо графа Палена, генерал-губернатора, которого я возвысил, которому я доверился и мой сын. Пален – главный заговорщик. Они словно бы смеялись. Над ним. Надо мной так посмеяться уже не получится.

За моего сына, которого уже никогда не вернуть. За чужого сына, который, возможно, сейчас готовился надеть корону, едва упавшую с отцовской головы. За детство Павла и его страхи, его одержимость и растерянность.

Всех... Всех заставлю ответить!

Мысли и вопли души, пусть и удаляющейся, все еще не позволяли мне подняться. Два сознания в одном теле сражались друг с другом. Да нет! Я мысленно усмехнулся. Сражение – это когда друг дружку бьют. А я не навязывал свои боли, не жаловался. Я выслушал, прочувствовал эту боль, испил, но теперь… Прочь!

В комнату кто-то зашёл. Не один, двое. Опять! Что ж вы парами ходите? Лосины на мужиках, парочками… Куда я попал?

Шаги были несмелыми, словно бы опасались кого-то. Меня? Мертвого?

— Лежит? Может, на кровать положить болезного... Бедный государь, – говорили рядом со мной, потом очень тихо, так что и я, бывший рядом, с трудом услышал: – Пусть в аду горят тати! Цареубийцы!

— Дурень ты, чё ли? Еще пришибут за слова энтии. Наше дело сторона. Скажут – сделаем, – говорил другой голос. – Пошли отсель подобру-поздорову. Не думаю я, что слуги нужны нынче тута.

— А может, возьмем чего? – спросил голос первого.

От звона пощечины я даже немного повел веками. Но не шевельнулся.

— Никогда не было такого, кабы я воровал! Пошли прочь, Яков! Мы предали его!

— Нет! Я не предавал! – возмутился второй.

— Ты не умер за него. И я... – голос был немолодого мужчины, и говорил он с явным напряжением.

— Да чтобы тебя Леший забрал, – надрывно, словно вот-вот расплачется, отвечал мужик. – Ты с чего душу-то бередишь? Мало мне своего? Воно плечо кровит.

И чего тут все такие плаксивые?

Как же его звать? Что-то крутилось у меня в голове. Но тщетно – вспомнить пока не удалось. Именно вспомнить, ведь обрывки памяти, а не только душевные боли Павла у меня остались. И я теперь уже понимал, кто я. И не тот, и не другой. Я – новый Павел. Император поневоле, но тот, кто своего не отдаст, ни корону, ни страну.

Те двое ушли. Прислушался... нет, больше в комнате не было никого. В коридоре ходили и бегали, а сюда словно бы боялись заходить. Может, потому, что любого теперь можно обвинить, сделать козлом отпущения? Или всё же стыдно? Хотя о чем это я? Они ведь императора убили. Какой уж нынче стыд.

Однако и полной тишины не было. Ну и что теперь делать? Вопрос, конечно, хороший.

Пока что я решил отползти чуть в сторону. А то со стороны приоткрытой двери могут заметить меня, хоть лежи, а хоть стой. Так, теперь встать. Отлично, ни тело, ни душа не пожаловались на это.

Подошел к окну. Снежно, но видно, что мороза нет и ледяных узоров на стекле нет. Людей много внизу, кто и с факелами. Поджигатели? Да нет, гуляют. Веселятся по моей смерти? Многие прикрыли свои лица шарфами. Пришли на бесовские пляски по убиенному императору, и все равно боятся лицами своими светить.

Это в копилку плана. Мне уж точно не стоит показывать… Прежде всего нос. Ну и глаза. Свое отражение в зеркале я помнил. И за что мне такая внешность? Вообще, за что это все?

Внизу кричали, валялись бутылки, пустые уже. Радовались. Вот тоже не думаю, что все рады моей смерти. Но лыбятся да приплясывают – аж тошно глядеть. Или это снова тело, не поддавшееся смерти, бунтует…

Вдруг один из мужиков в мундирах посмотрел на второй этаж, прямо в окно, рядом с которым стоял я. Офицерик остолбенел, даже бутылку уронил и она горлышком ушла в сугроб, тут же налившийся багровым, как кровь, цветом.

Как же хотелось скрутить ему комбинацию с вытянутым пальцем. Но я чуть отпрянул. Офицер же плюхнулся в тот же сугроб. Уже подумал, не собирается ли он есть снег, пропитанный вином. А он смотрел на окно и крестился. Я отошел от окна.

Моя жизнь закончилась, это ясно. Ни маму, ни дочь я никогда не увижу. Кто другой упал бы и стал себя жалеть, ожидая жирной кровавой точки в своей судьбе. Я не буду. И тот, кого я ещё слышу внутри, заставляет сжать руки в кулаки: не просит, а просто-напросто требует от меня действий.

“Сам не смог, так моими руками?” – спросил я сам себя. – “Нет уж. Все решения нынче – мои!”

И словно эхо в голове: вставай! Борись! Найди… . Послал бы эти звуки куда подальше, но в главном мы быстро спелись – нужно действовать, не лежать. Останусь здесь – меня добьют.

Выбрать уютный домик на берегу моря с прислугой и безлимитом еды и питья, уехать туда от суеты... Не получится. Тут или Император на троне, или бывший Император, в гробу. М-м-м... И это у вас называется выбором?

Крепко сжав кулаки, я понял, что они были разбиты в кровь. Нет, не сдавался Павел! Бил заговорщиков, и отчаянно. И я не стану эти руки опускать. Ни в одной из моих ипостасей нет места для трусости.

Моя жизнь закончилась. Эта жизнь – моя. Теперь я Павел. Теперь мне нужно выжить и думать о России.

И разве можно такое предательство прощать? Всем… Сыну, заговорщикам, англичанам. Нет… я не прощу. Да и они теперь меня в покое не оставят.

Это война! Но вначале стоило бы найти то войско, что за меня будет воевать. Тех людей, пусть бы горстку, кто готов быть со мной.

Я снова посмотрел на хищные сполохи огня внизу. Офицер, измазанный бурым снегом, а лучше бы так и желтым, активно жестикулировал и что-то рассказывал другим. А те насмехались над перебравшим товарищем.

Неужели все оболванены? Не может такого быть, чтобы все люди Петербурга были заговорщиками. Нет, это предателей – горстка. Нужно только добраться до места, где меня этой горстке предателей достать будет сложно.

Какое же самое верное место? Петропавловская крепость?

Глава 3

ГЛАВА 3. Птички и шакалы

Люди скорее простят смерть отца, чем потерю имущества.

— Никколо Макиавелли, «Государь»

Петербург, Михайловский дворец.

12 марта 1801 года. 1 час 22 минуты

Я аккуратно покрутил головой, заглянул за ширму. Нет, эта борьба с одним из заговорщиков мне не приснилась. Труп... И чего шпагой меня не проколол? Вот же она, с белым темляком, у него на поясе. Наверное, марать такое оружие не хотел, а ножик что – можно и выкинуть рядом, мол, государь такой неловкий, ну такой неловкий, что напоролся на ножик, и так десять раз.

Шпагу я взял. Пригодится. Хотя ума не приложу, как ею пользоваться. Но если у меня имеется память, пусть обрывками, и даже эмоции Павла, то, может, и навыки сохранились к фехтованию? А взамен свои навыки и умения, потом и кровью добытые в прошлой жизни, не растерял? Так...

Предельные издержки равны изменению общих издержек, делённому на изменение объёма выпуска. Прибыль максимизируется при равенстве предельного дохода и предельных издержек, если соблюдены необходимые условия.

Вот ведь! Помню! Формулы, стоит нацелиться, перед глазами так и встают, а не только это нытье про «все пропало, мама обидела». Эх! Дорваться бы! В этом времени же не знают даже, что такое инфляция, слова такого нет, хотя инфляция, конечно, есть. Тут же можно... Но пока спасти себя и престол – вот задача. Остальное, на что так и чешутся руки, на потом.

Взгляд приковался к предмету, к которому я ощутил омерзение, замешанное на страхе.

— Побрезговали даже золото взять, твари, – одними губами сказал я, смотря на золотую табакерку.

Нет, не сказал, прохрипел чуть слышно, но достаточно, чтобы самому понять: голос еще окончательно не вернулся.

Снаружи послышались шаги.

«Спрятаться за ширмой или за шторами», – первая мысль.

«Уже прятался. Бежать не выйдет... ход в комнату к моей птичке только спасет...» – мой шизофренический “коллективный” разум, сам с собою поспорив и сам на себя перемножившись, выдал план.

Разбираться в «птичках» было некогда. Да и не орнитолог я.

Шпага... ладно, пока за шторку. Больше «работать» трупом не хочу, да и опасно. Посмотрел за спину, где должен быть ход к моей, Павла, любовнице, птичке. Дверей не увидел. Должны быть, но нет. Странно.

Шагнул за штору, обнажив шпагу.

— Ваше сиятельство... Николай Александрович? Прикажете уже омовение сотворить батюшке Павлу? — позвал кто-то и после короткой паузы добавил уже тише: — Господи, помилуй... Куда же все подевались? Что же творится-то! Зубовы же только были тут.

Дверь осторожно приоткрылась. По полу скользнула полоска света, послышался шорох одежды. Кто-то вошёл, сделал несколько шагов и остановился. Я почувствовал, что человек стоит совсем рядом. Дышать надо через раз.

— Матерь Божия... Царица Небесная, спаси нас, грешных, — прошептал незнакомец, и голос его явственно дрогнул.

Судя по голосу, мужчина был немолодой. Он тяжело дышал, словно только что поднялся по лестнице. Я услышал, как он опустился на колени.

— Унесли уже благодетеля... изверги! Государь... Батюшка наш... — выдохнул он с искренней горечью и вдруг замер. – Куды они понесли-то? Ни попа не пригласили, не по-людски же.

Было слышно, как он принялся шарить по полу, зашуршал одеждой. Скрипнул паркет.

— Да на кого же ты нас... да как же ты... эх… Во! Табакерка... нельзя ея брать, приметная, – приговаривал мужик. – Все ж возьму... какая-никакая, да память. Еще в шкафе посмотреть нужно, может, и там на память...

На память? Как же благородно умеет человек окрестить воровство!

Однако хватит прятаться! Этот, вроде бы, даже тоскует по императору. Вон, не побрезговал и золотую табакерку себе прибрать, чтобы почаще покойного императора, значит, вспоминать. Благородный человек!

Я распахнул тяжелые темные шторы и вышел. Тут же чуть не споткнулся о мужика.

— Тихо! – прошипел я.

— Бам! – это мужик тут же с грохотом упал на бок, роняя и табакерку.

Какой страшный предмет! Всех валит с ног. Это же она во всём виновата?

Шучу? Значит, точно живу!

Мужик открыл один глаз, словно бы для разведки обстановки, но тут же снова зажмурился, и покрепче.

— Встань! – сказал я шепотом, но вновь показалось, что уж больно громко.

— Ваше... да как же... крови-то сколько. Аль с того свету? – мужик, как только в обморок не упал, стал истово креститься и тараторить молитву: – Господи Иисусе Христе... прости мя грешного. Боле ни одной ложки серебряной не скраду... боле Агафью на сманю на столе, пока ея муж законный...

— Встань! – прошипел я на него, сам при этом пригибаясь и прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре.

Тихо... Не сводя взгляда с пришедшего, я сделал несколько шагов и прикрыл дверь. Тут же выпрямился, почувствовал себя чуть свободнее.

Посмотрел на мужика...

Сейчас я возвышался над стоящим на коленях и истово молящимся пожилым мужчиной в придворном платье. Придворном, так сразу и понял! Словно бы всю свою жизнь только и наблюдал за мужиками в лосинах и в париках с короткой косичкой, да еще и перевязанной ленточкой. Тьфу! Но понял же!

И пора бы смириться. А то стадия принятия, вроде бы, прошла, но всё равно при каждой такой мысли сомневаюсь. Не сон это. Точка!

— Эй! – сказал я, проведя ладонью перед глазами мужика.

Да нормальный он. Реакция есть. Даже посмотрел на меня, а во взгляде смесь интереса и ужаса.

Из-под парика у него выбились волосы, и теперь я видел, что они седые, на лбу блестел пот, а по левой стороне лица тянулся огромный багровый кровоподтёк. Один глаз и вовсе почти заплыл.

Воспоминание пришло неожиданно, словно кто-то подсказал из-за плеча. “Камердинер. Кириллов. Не тот человек, что распоряжался дворцом, не генерал, не придворный вельможа. Обычный старый слуга, много лет состоявший при мне.”

Википедия, ити ее в душу мать!

В памяти мелькнули Гатчина, узкий коридор, запах свежего кофе, знакомый голос, сообщающий о прибытии какого-то офицера. А затем — сегодняшняя ночь. Этот человек стоял в дверях и не убежал от нападавших подальше, а пытался не пустить заговорщиков в спальню, увещевая и даже хватая пресветлых, чтоб их пронесло хорошенько, графов за рукава. А уж потом кто-то ударил его по голове, и Кириллов упал. И графы принялись уже за меня.

— Встать! – шепотом, но требовательно, даже, наверное, повелительно, приказал я.

И вдруг совершенно привычным движением встал в такую позу, как никогда ранее. Подпер правой рукой бок и высоко задрал нос. Нос... ужасный нос.

Ишь ты!

— Бах! – выстрел за окном напомнил, что пора бы и честь знать, уходить отсюда.

— Спаси мя Господи... – продолжал мужик.

Его надо было привести в разум – и я замахнулся, отвесил пощечину, прогремевшую, как в колокол ударили. Не рассчитал, и Кириллов завалился. Но взгляд его зато прояснился.

— Государь! Господи Иисусе! Живы! — зашептал он, и лицо его мгновенно исказилось. — Да как же... Ведь они... Я не пустил, государь! Не пустил, да меня... — Он попытался подняться, но пошатнулся и ухватился за ножку кресла.

Кровоподтёк на лице и вправду выглядел скверно. Похоже, старика приложили чем-то тяжёлым, причём весьма основательно.

— Тихо, — выдавил я, придерживая рукой горло. — Степан! Дверь... запри на ключ. И помоги подняться.

Кириллов вскочил с неожиданной для его возраста прытью, бросился к двери и задвинул засов.

— Бам! – тут же створка дверей распахнулась, ударив многострадального Степана прямо по лбу.

Вот же непруха ему. И «на память» золотишко окровавленное не прихватил, и по лбу дверьми отхватил.

Я напрягся, взял стул у двери, прислонился к стене, чтобы иметь возможность со спины оглоушить вошедших. Ну, они от меня ещё получат. Царя убили! Держать стул в двух руках, однако, мешала шпага. М-да... выбор оружия я сделал неочевидный. С огоньком. Нет привычки, чтобы у меня что-то болталось... на поясе.

С порога застенали.

— Не хотел... Я говорил им... Благодетель, ты жа мне и дом вернул, и простил, а я, скотина... – этот голос я узнал. – Я убёг от братца своего. Это всё он и сестрица Ольга – курва английская.

Этот олух тут же плюхнулся на четвереньки. Платон Зубов на карачках полз к тому месту, где я ещё недавно лежал.

А я приложил палец к губам, показывая Степану, чтобы молчал. Тут же передал мое «оружие» – стул. И рукой указал на двери. Понял ли? Тот кивнул мне в ответ. И я резко, что чуть не закружилась голова, посмотрел в коридор.

Он не был безлюдным. В углу, метрах в двадцати, прислонившись к стене, сидел и рыдал, хоть и почти беззвучно, еще один мужик. Ну, как мужик... нет, тут дело не в лосинах. Просто этот был в мундире, явно военном. А мужик в этом-то времени – для таких оскорбление.

Платон же, вяло переставляя колени, полз ровнёхонько к месту убийства. Я шел за этой неблагодарной тварью неслышно. Зубов дополз до места, где я лежал. И, словно пес, стал крутить головой, недоумевая. Я-то был уж не на полу, а у него за спиной. Он всё перебирал по полу руками, как был на четвереньках. Разворачивался то в одну сторону, то в другую. И я следом за ним.

Скоро мне это надоело, и я остановился, а Платошка продолжал как волчок крутиться. И... докрутился. Головой уткнулся в мои ноги. Стал, встретив препону, задирать кверху голову. Медленно, недоуменно закатывая глаза...

— Дай лапу, пес! – потребовал я.

— А?

— Руку н-на! – И мой кулак встретился с противной мордой.

Морда издала странный звук, испортила и без того порченый воздух и оплыла вместе со всем остальным подлым и трусливым телом.

— Дверь запереть! – приказал я.

Степан ведь до сих пор, хоть и кивал понятливо, этого не сделал.

— Ваше величество, может, нам Якова позвать? Сидит ить, убогий? Верный он, в том побожусь за яго, – предложил Кириллов.

— Давай! – быстро решил я.

Риск. Но без людей, в одиночку, я никак не справлюсь.

Скоро Яков стоял передо мной. Раненый, но по всему видно, что не царапина на плече – главная беда, и не налившийся под глазом синяк. Ранен человек был в душу. Голова опущена, ноги подкашиваются. Хорош телохранитель.

— Ты меня слышишь? – спросил я.

Реакции никакой.

— Ты меня слышишь? — повторил я уже громче и по-хозяйски взял Якова за подбородок, заставляя поднять голову. – Что ж вы все такие ранимые-то?

Слышал он прекрасно. Только вот понимал, похоже, не всё. Смотрел на меня, хлопал глазами, а по щекам текли слёзы. Здоровенный мужик, наверняка не одного неприятеля на своём веку порубивший, сейчас напоминал провинившегося мальчишку. Но мне нужен мужик! Как бы это ни звучало. Боец, что хоть немного, но увеличит шансы, случись прямая стычка...

Впрочем, чего я от него хотел? Всего-то убили его государя-надёжу на его же глазах. Самому досталось, может, и ребра поломали, вон как дышит тяжело. А так всё нормально же?

М-да.

— Живы... Ваше императорское величество... — наконец, выдавил Яков, осторожно касаясь моей руки. — Живы, батюшка! Господь сохранил!

— Живой, живой, — прошипел я, чувствуя, как вновь начинает саднить горло. — Только ненадолго, если ты сейчас же не возьмёшь себя в руки. Где оружие?

Вопрос подействовал лучше всяких пощёчин. Яков моргнул, выпрямился, машинально потянулся к поясу и тут же смущённо опустил руку. Сабли там не было.

— Так, батюшка, – словно вспомнил Степан. – Ваша-то шпага мальтийская... в шкафу.

— А ты хорошо знаешь, что у меня в шкафу. Табакерку забери тоже. Хотел же, видел я, видел. Но её пока сохранить нужно. Даст Бог, на суде сгодится, – сказал я. – Давай, быстрее!

Степан, поскуливая от полученного выговора, рванул к громоздкому, без всяких украшательств, шкафу.

— Вашенская шпага, мальтийская, – тут же сообщил мне Степан.

— Меняемся, – сказал я.

Шпага с темляком с мальтийским крестом, да еще и с блестяшками, может, и бриллиантами... Я, как сорока, некоторое время не мог глаз отвести от нее.

Чёрт, а какова работа!

— Дверь заперта? — резко оторвав взгляд от рукояти и гарды, как словно бы пластырь с раны сорвал, обратился я к Кириллову.

— Подпёр, государь. Да только ежели навалятся...

— Знаю, — перебил я. — Долго не удержим. Окна куда выходят?

— Во двор, ваше величество, — ответил старик, понизив голос. — Высоко. Не спуститься. Но вы про то сами знаете.

— Ты не перечь мне! Голову, разве не видишь, ударили бандиты, так что давай, всё рассказывай, будто бы я тут и не был... Значит, дверь. Или другой выход. Думай, Степан, думай! Ты здесь каждый закуток должен знать. И про «птичек», поди, знаешь. Дверь такая должна быть тут. Но не вижу ее.

Он принялся оглядываться, растерянно переводя взгляд с одной стены на другую.

И тут за моей спиной раздался стон. Платошка!

Я обернулся. Платон Александрович Зубов приходил в себя. Сначала зашевелился, потом приподнялся на локтях, потрогал разбитый нос и уставился на кровь, оставшуюся на пальцах. Лицо его сморщилось, он жалобно всхлипнул и только после этого поднял голову. Увидел меня.

Глаза Зубова стали поистине огромными.

— Ваше... — начал он, багровея.

Да его же сейчас удар хватит. Но ни Яков, ни Степан и не пошевелились, только на меня глазели, готовые подхватить повелительный жест. Сами – ни-ни! Дал бог соратничков безынициативных! Я мгновенно оказался рядом с Платоном.

— Молчи! — прошипел я, схватив его за ворот. — Ещё слово, и голову откручу. Понял?

Он закивал. Часто-часто, словно боялся, что можно не заметить согласия. И вправду пёс – побитый пёс, которому хозяин неожиданно позволил приблизиться. А ведь это сам Зубов…

Удивительно, насколько быстро этот человек сумел превратиться из одного из самых влиятельных вельмож империи в жалкое, дрожащее существо.

— Батюшка... Государь... Я ведь... — всё-таки зашептал он, захлёбываясь словами. — Не хотел я! Клянусь Богом! Я думал, отречение... Только отречение...

И вдруг схватил мою руку, принялся целовать пальцы. Мокрыми губами, торопливо, в две секунды вымазав мне всю руку своей слюной и кровью из разбитого носа. Меня передёрнуло. Я брезгливо вырвал руку и оттолкнул его так, что Зубов вновь повалился на паркет.

— Не трогай меня, падаль! — выдавил я. — И молись, чтобы я не передумал насчёт твоей головы.

Ух, какие интонации – это пока что снова не моё, но весьма кстати. Командирской жесткости мне в прошлой жизни порой и вправду не хватало. Сочувствовал всем, и лоботрясам, бывало, тоже.

В дверь тем временем постучали. Не робко, не осторожничая. Бах, бах! Кто-то несколько раз с силой ударил кулаком по деревянной створке, так что подпиравший её стул скрипнул и немного сдвинулся.

— Эй! Отворите! — послышался пьяный голос. — Кто там заперся? Отворяй, говорю! Мне с государем попрощаться нужно.

Я замер, прислушиваясь. За дверью топтался явно не один человек. Слышались шаги, невнятный разговор, кто-то хохотнул. От них пахло вином даже через дверь. Нажрались! А у меня, похоже, обоняние-то отличное.

Я посмотрел на Кириллова, приложил палец к губам и подозвал его ближе.

— Скажи им, что готовишь царя к погребению, — прошептал я Степану на ухо. — И чтобы не мешали. Пусть, мол, государь упокоится с миром. Еще... скажи, что сие распоряжение царя Александра.

Кириллов побледнел ещё сильнее. Губы его задрожали, но старик всё-таки приблизился к двери. На дальнейшее я смотрел с немалым удивлением. И тут же Яков проявил инициативу – приставил шпагу к горлу Зубова.

— К чему пришли! Не велено! — неожиданно твёрдо произнёс Степан. — Государя к погребению готовим. Не мешайте, господа. Дайте хоть славному нашему императору с миром упокоиться! Да и… кхе-кхм… велено мне амператором Аляксандром Павловичем сие. Не пущать! Пока его величество не придет.

За дверью на несколько мгновений стало тихо.

Я уже было подумал, что подействовало, но тут кто-то снова ударил в створку.

— Да мы от Александра и пришли! — говорил тот же пьяный голос. — Отворяй! Нам посмотреть надобно.

Вот сволочи! Посмотреть им надобно. Показал бы я им кой-чего могучее. Но императору негоже светить чреслами. Да ещё перед этими иродами. Они, гады, царя убили! Царя, божьего помазанника! И чувствуют во дворце хозяевами, бесова чернь...

Ого. И чего это я таким монархистом-то стал?

— Скажи, что у тронного зала уже шампанское разливают и царское золото делят, — прошептал я Кириллову. — Только громче. И с обидой так, будто тебя обделили.

Старик посмотрел на меня с таким выражением, словно окончательно убедился, что государь сошёл с ума. Но послушался.

— Да ступайте вы к тронному залу! — сердито прокричал он. — Там уж шампанское разливают, золото царское делят, а вы здесь покойнику покоя не даёте!

За дверью послышалось какое-то движение.

— Золото? — переспросил второй голос, чуть более трезвый.

— А что, нам разве – и-ик! – ничего не достанется? — возмутился первый. – Зря ли по снегам шли?

Кто-то выругался. Затем раздались торопливые шаги, причём удалялись они настолько быстро, что я невольно усмехнулся. Надо же, даже цареубийц можно заставить забыть о престоле, если вовремя завести речь о том, чтобы поправить финансы.

В коридоре всё стихло. Но радоваться было рано.

— Долго это не продлится, — сказал я, отходя от двери. — Сейчас кто-нибудь вернётся. Или придёт тот, кому действительно нужно убедиться, что я мёртв. И тогда никаким золотом его не заманишь.

— Ваше величество, — негромко произнёс Яков, при этом уверенно держа шпагу на сонной артерии Зубова, — надобно к караульным пробиться. Есть верные люди. Не все же предатели!

— Где они, эти верные люди? — спросил я. — За дверью? Или внизу, пьют за мою смерть? Все враги!

Слово не воробей, снова вылетела эта царёва жалоба. Яков, однако, не поморщился, а стиснул зубы.

— Я бы пробился, государь.

— Верю. Только тебя одного убьют, а меня следом. Мне нужен не геройский труп, Яков. Мне нужен живой охранитель.

— Чего встал? Ищи дверь потаенную! Для птичек! – это я уже Степану.

Тот побежал, мелко перебирая ногами, по широкой дуге обходя кровавое пятно на паркете.

— Так вот же, батюшка! – сказал он.

За портьерой, возле узкого простенка. Дверь сливалась со стеной и почти не была видна, если только не знать, куда всматриваться.

Я бросился туда, едва не зацепившись ногой за перевёрнутое кресло. Отдёрнул тяжёлую ткань, ощупал стену. Деревянные панели, резьба, позолоченные накладки. Никаких тут не может быть секретов, спальня и спальня. Но пальцы сами нашли небольшое углубление возле декоративного завитка.

Надавил. Ничего. Почему? Ещё раз, сильнее. Указал жестом, чтобы то же самое попробовали сделать Яков, потом Степан. Ничего… Тот, что внутри, тревожился и будто бы пытался мне что-то передать. Куда там!

Оглядываясь, я посмотрел на ползающего возле моих ног Платошку. Может, использовать его как таран? Пробить окно к спасенью головою сукиного пса? Нет, он же как вязкая и вонючая субстанция сейчас. Только расплывется по дверному полотну. Еще и воняет.

Проклятье!

Подумав, я выхватил у Якова шпагу. Свою, в блестяшках, было жалко.

— Так. Держите портьеру, — приказал я. — И смотрите, чтобы никто не вошёл.

Острие клинка вошло в узкую щель между панелями. Я осторожно надавил, стараясь не сломать шпагу. Дерево скрипнуло, но не поддалось. Пришлось переместить клинок немного ниже, туда, где должен был находиться запор.

Я снова напрягся, надавил. Давай! В голове снова вспыхнула боль. На мгновение потемнело в глазах, я едва не выронил оружие. Горло обожгло, словно кто-то вновь затянул на нём шарф. Пришлось прислониться плечом к стене и переждать приступ.

Только не сейчас! Опять не вовремя. Эти приступы... вот уж не это наследство хотел бы я сюда приволочь из прошлойжизни.

– Государь…

Не хватало ещё потерять сознание в тот самый момент, когда появился шанс выбраться.

— Государь, дозвольте мне, — предложил, выжидая момент, когда я способен буду его слышать, Яков.

— Нет. Ты дверь сторожи.

Покрепче обхватив дрожащии пальцами холодную рукоять, я вновь просунул шпагу в щель. Теперь удалось нащупать что-то металлическое. Надавил, повернул клинок, почувствовал сопротивление. Ещё немного...

Щёлк! Панель едва заметно сдвинулась.

— Есть! — прошептал я.

Путь на свободу, а может, и в новую западню, был открыт.

Глава 4

ГЛАВА 4. А ля гер.

Войны нельзя избежать, её можно лишь отсрочить — к выгоде противника.

— Никколо Макиавелли, «Государь»

Михайловский замок, Санкт-Петербург.

Ночь с 11 на 12 марта 1801 года.

Кириллов тут же ухватился за край, помогая отвести тяжёлую створку. За ней обнаружился узкий, совершенно тёмный проход. Оттуда пахнуло холодом, пылью. А снизу даже тянуло сыростью. Вообще во дворце всё было какое-то стылое, словно бы на отоплении экономили. Даже в моей, царской, комнате, было ну никак не тепло, скорее, прохладно.

— Свечу! — потребовал я.

Старик метнулся к столику, схватил один из подсвечников. Яков первым заглянул в проход, держа шпагу перед собой. Затем осторожно ступил внутрь.

— Лестница, государь. Вниз идёт. Узкая, – сказал он.

Он, что ли, ни разу не ходил тут? Хотя конечно, это же любовная лестница. Еще не хватало, чтобы какой-то телохранитель шастал к моей любовнице.

— Иди первым. Кириллов – за мной. А этого...

Я повернулся к Зубову, который всё это время сидел на полу, боясь даже пошевелиться. Платошка мгновенно оживился.

— Я с вами, государь! Я верный! Я всё сделаю! Только не оставляйте меня здесь! Грех то мой, я...

Я посмотрел на него с отвращением.

Оставить? А что ж. Пусть бы его нашли здесь собственные товарищи – одного, пусть объяснял им, куда подевался убитый император. Или убить? И эта мысль тоже не вызывала у меня отвращения. Но и просто так, уже униженного, убивать? К этому я не был готов. Судить и казнить? Да. Но не так.

А еще... Мысль пришла в голову и сразу показалась мне логичной. Мне ведь нельзя показывать свое лицо. Найти платок какой да завязать, только глаза оставить, как у техасских бандитов. Вот только нужен «ключ». Та морда, которую узнают многие, и чтобы побаивались или хоть опасались. И это он – Платошка. Правда, вот таким, протрезвевшим, он мне опасен.

Тут, в комнате, вина не было. Скорее всего, если и было, то заговорщики забрали. А вот у Анны, той самой птички, должно быть. Ну не могла же она, ожидая визита, быть без «анестезии». Ну а не выйдет, так уж лучше связать Платона там, в комнате. Тут быстрее найдут – и он, конечно, все расскажет.

— Пойдёшь с нами, — распорядился я. — И если попробуешь закричать или сбежать, Яков тебя как есть зарубит. В две половины. Понял ли?

— Понял, батюшка! Всё понял! — закивал Зубов.

— Тьфу, погань. Не называй меня батюшкой!

Мы начали спускаться. Коридор и вправду был узким, лестница крутой. В темноте Степану приходилось постоянно подталкивать вперёд Платона. Свеча, которую он прихватил с собой, от этого погасла почти сразу, когда мы только начали спускаться.

Впрочем, куда идти, было понятно и без света. Других путей попросту не имелось, так что на первый этаж мы крались, придерживаясь пальцами за стену, словно от каждого шага зависела наша жизнь. Собственно, так оно и было.

В авангарде нашего превеликого воинства шёл Яков. Я видел уже, что рубаха у него на плече вся пропитана кровью, и прекрасно понимал, что мужику требуется как минимум хорошая перевязка взамен того невнятного узла, что сейчас прикрывал рану. Но куда уж! Мне бы и самому сейчас хоть таблетку ибупрофена, но о том только мечтать.

То ли от боли, то ли от страха за свою жизнь, а может, и отголосками личности настоящего Павла, но у меня совсем не было сил думать ни о ком из этих троих.

Выбраться. Если идти за этим человеком с окровавленным плечом, можно выбраться. А он будет шагать, у него есть на то силы, пока за ним – его император…

А вот Платошка двигался с такой осторожностью, словно каждая ступенька представляла собой смертельную ловушку – и потому, как ни хотел, не мог я оставить его последним. Пустил его и Степана, что то и дело подпихивал пленника, вперёд себя. Зубов хватался пятерней за стены, шмыгал носом и непрерывно бормотал что-то себе под нос. Замыкал наше шествие я, стараясь не думать о том, что произойдёт, если кто-нибудь появится позади.

— Ой! Ай! — внезапно взвизгнул Зубов.

Это пьяное, плаксивое создание всё-таки споткнулось и скатилось на несколько ступенек вниз. Степан попытался его удержать, но едва не полетел следом. Раздался глухой стук, потом жалобное оханье, и я с трудом удержался от желания пнуть нашего «замечательного» генерал-адъютанта Зубова ещё разок. Исключительно для придания ему необходимого ускорения.

— Простите, господин Зубов... — растерянно произнёс Степан Кириллов, помогая тому подняться.

— Степан! Не сметь перед этой мразью оправдываться! — прошипел я, стараясь не повышать голоса.

А сам тем временем проверил, насколько свободно извлекается из ножен шпага. Были и нож — с ним как-то привычнее. А тут вон какая штука, ещё и размахнуться нужно суметь. И желательно не отрубить при этом голову собственному телохранителю. Хотя, уверен, немного тренировок – и я мог бы по мышечной памяти «вспомнить» все эти плие, примы и секунды. Во! А теория проявляется.

— Стоим! — шёпотом, но настолько убедительно, что все немедленно замерли, приказал Яков.

Впрочем, я уже и сам услышал голоса, доносившиеся из комнаты, к которой мы приближались. Стало чуть светлее. Значит, дверь была открыта, а внутри горели свечи. И, судя по громкости разговоров, собравшиеся там господа совершенно не опасались, что кто-нибудь их подслушает.

— Господин Нос! Эй, там слышно? Ваше поганое величество? Я иду за вами! Снимайте свои портки, буду вам... — донёсся со стороны комнаты пьяный вопль, завершившийся громким хохотом.

Мы застыли. идти было некуда. Возвращаться означало добровольно забраться в ловушку, а впереди они – я почти не сомневался, что рано или поздно кто-нибудь из этих ухарей непременно сунется на лестницу. В таком случае спасти нас могло только движение. Причём решительное, без колебаний и попыток выяснить, кто перед нами.

Мы стояли молча. В темноте я почти не различал лиц своих спутников и, признаться, всё ещё сомневался, насколько они действительно мои. Пока не выдали — уже хорошо. А дальше? Яков мог погибнуть, Степан — испугаться, а Зубов... Этот, пожалуй, продаст меня за любое обещание оставить ему жизнь. Нужно было принимать решение, пока его не приняли за нас.

— Выходим! — решительно приказал я.

Обошёл Степана Кириллова и сидевшего на ступеньках Зубова, который всё ещё потирал ушибленную ногу. Однако первым в дверном проёме оказался Яков. Он коротко оглянулся на меня, словно проверяя, действительно ли государь намерен идти дальше, затем выпрямился и шагнул в освещённую комнату.

— Да хватит вам кричать на эту лестницу! Ещё мертвеца пригоните! Не приведи Господь, Павлуша встанет и мертвым придет к нам, — недовольно произнёс один из пьяных голосов.

— Господа, начудили мы нынче... — протянул другой. — Там вино ещё осталось? Был он мерзким, да только кровь императорская. Это же скандаль, господа.

- А вам что с того? - я услышал усмешку. - Мы тут, господа, как и не участвовали ни в чем. Начнут делить награды, подойдем. А пока можем выпить вина.

И тут к ним вышел я.

Если появления Якова никто толком не заметил, поскольку господа возлежали на диванчике и в креслах, больше интересуясь бутылками с вином, то моё появление произвело совершенно иной эффект.

Три пары глаз одновременно уставились на меня. Я остановился посреди комнаты, вдруг отчётливо поняв, что именно здесь совсем недавно была и женщина, которую любил Павел. Именно он, не я.

Только что. Запах её духов, густой и явственный, почему-то вызвал во мне неприятное, почти болезненное чувство. Самой Анны тут не было. Сбежала, наверняка. Значит, знала о том, что должно случиться.

Впрочем, не драться же ей было. А всё-таки мерзко…

Глаза у мужиков в мундирах выпучились настолько, что я всерьёз приготовился наблюдать одновременный апоплексический удар у всех троих. Кажется, именно так здесь называли то, что в моём времени именовалось инсультом.

Это определили и как причину смерти самого Павла, породив грустную шутку, ходившую и спустя два с половиной века: «Император скончался апоплексическим ударом в висок».

— Свят! – сказал один из заговорщиков.

Другой открыл было рот, но всё ни слова не мог произнести. Третий медленно поставил бутылку на стол и вцепился в подлокотники кресла, словно надеялся, что так защитится от неожиданно воскресшего государя.

— Господа, вы что, тоже его видите? — наконец, выдавил один из них, едва выговорив это «его» и переводя испуганный взгляд на товарищей. – Говорил же, что мертвяк придет, не след орать.

Напряжение последнего часа не позволяло ни на мгновение расслабиться. Даже в бою, пожалуй, бывает легче: там нет таких долгих пауз, когда приходится стоять и ожидать, кто первым решится на неотвратимое.

Там нужно двигаться, думать о том, близко ли противник, действовать. А здесь мы просто смотрели друг на друга, и каждая секунда тянулась мучительно долго, а каждый удар сердца болезненно отзывался в шее и голове.

Но я, как это часто бывало, попытался прикрыть страх юмором.

— Это кто там кричал, чтобы я портки снимал? Кто предлагал себя на роль мадемуазель Лопухиной? — осведомился я, стараясь придать голосу побольше издевательской весёлости. — Сымай штаны!

При этом сам уже начал извлекать шпагу из ножен. Троица тоже постепенно приходила в себя, осознавая, что перед ними не призрак и не плод пьяного воображения. А может, они и с призраком были готовы сражаться – по меньшей мере один из заговорщиков внезапно рванулся к шпаге, лежавшей в стороне.

Яков ринулся к нему, лишь на мгновение замявшись. Он посмотрел на меня, и я успел заметить в его глазах вопрос: можно ли этих господ убивать. Сомнения в бою – путь к поражению.

— Коли его насмерть! — приказал я.

Промедление едва не стоило моему телохранителю жизни. Но онемевший, перепуганный, пьяный преображенец запутался в собственных ногах и повалился на другого заговорщика, тоже начавшего подниматься. И ведь он успел бы схватить шпагу, только чувство вины и хмельное вино сыграли против него.

Яков ударил теперь без колебаний. Клинок вошёл заговорщику в спину, пока он барахтался в кресле, упав на сотоварища. Тот дёрнулся, издал короткий, удивлённый вскрик и попытался обернуться, но Яков уже освободил шпагу и нанёс следующий удар. Потом ещё один. В движениях телохранителя появилось почти отчаянное остервенение. Казалось, он хотел проткнуть офицера насквозь, чтобы лезвие заодно достало и второго.

Однако сидящий в кресле офицер не хотел быть проткнутым, как и его товарищ, уже испускавший дух на коленях друга. Он успел оттолкнуть умирающего офицера. Вместе с креслом после завалился набок, отчаянно пытаясь выползти из-под изогнутой спинки. На лице его было написано такое изумление, словно он никак не мог поверить, что государев телохранитель осмелился пустить в ход против дворян своё мерзкое оружие.

Ещё один заговорщик, сидевший на диване, протрезвел, казалось, мгновенно. Он не стал искать шпагу, а схватил со стола нож для мяса и вполне бодро бросился ко мне. Может, и всё это время он только притворялся пьяным, а на самом деле почти не пил. Движения уверенные, да и в глазах уже нет прежнего изумления.

Только страх и отчаянная решимость убить меня – раньше, чем я убью его. Я не успел даже подумать о каком-либо фехтовальном приёме. Наотмашь, без малейшего намёка на технику, обрушил сверху свою шпагу, словно рубил полено. Удар пришёлся точно по голове. Я вложил в него столько силы, что, наверное, настоящее полено раскололось бы надвое. Но человеческая голова оказалась устроена иначе. Клинок проломил череп, однако рассечь его полностью не сумел.

Заговорщик рухнул. Я остался стоять с оружием в руке, ошеломлённый тем, что только что сделал. Перед глазами всё ещё было его лицо, мгновенно изменившееся после удара. Ещё секунду назад человек собирался меня убить, а теперь лежал у моих ног. И от этого почему-то становилось не легче, а только страшнее.

Убивать на войне – норма. Вне войны – преступление. А как сейчас? Да ведь они сами объявили мне войну! И эта последняя мысль словно бы переключила режим моего восприятия. Никакого сожаления, только расчет и... Я для верности еще и проколол лежащему офицеру грудь в районе сердца.

— Дзынь!

Звон разбившейся посуды заставил меня вздрогнуть и резко повернуть голову.

Там, где сражался Яков, последний заговорщик уже заваливался набок, а возле него стоял Степан Кириллов. В руках камердинера оставалось нечто, ещё недавно бывшее дорогой фарфоровой вазой. Судя по всему, старик незаметно подобрался к противнику сзади и обрушил на его голову произведение искусства, за которое какой-нибудь коллекционер наверняка отдал бы целое состояние и ещё несколько деревень.

— Добрая ваза была, — сокрушённо произнёс Степан Кириллов, разглядывая обломок в руке. — Барыня уж на что любила эту вазу...

Он говорил с таким неподдельным сожалением, что я даже растерялся. Человека, значит, только что огрел, возможно, убил, а переживал из-за фарфора! Впрочем, заговорщик ещё подавал признаки жизни. И потому Яков приблизился к нему и нанёс несколько ударов шпагой в грудь. Клинок с трудом проходил между рёбрами, изгибался, но телохранитель продолжал, пока противник окончательно не затих.

Затем Яков выпрямился и посмотрел на меня. В его взгляде вновь появился тот же вопрос, что я заметил перед началом схватки. Только теперь к нему явно примешивалось другое чувство. Он словно спрашивал: всё ли я сделал правильно? Не подвёл ли государя? И когда я коротко кивнул, на его измученном лице вдруг появилась улыбка. Совсем небольшая, едва заметная, но удивительно счастливая. Человек с простреленным плечом, весь в крови, улыбался потому, что сумел исполнить свою службу и защитить императора.

— Молодец, братишка, — негромко сказал я, чувствуя, как неожиданно перехватило горло. — Не подвёл. И ты, брат.

Яков замер. Улыбка исчезла, уступив место совершенному изумлению. Никогда государь не звал никого из таких, как он, братом. Потом его губы дрогнули, он попытался вытянуться, несмотря на раненое плечо, и только сильная боль заставила отказаться от этой затеи.

— Рад стараться, ваше императорское величество, — хрипло ответил он.

Множество свечей, что эти негодяи сюда натащили для своей попойки, позволяло мне видеть их лица. Степан всё сокрушался об уничтоженной вазе, хотя, судя по тому, как дрожали его пальцы, пережитое не прошло бесследно. Он смотрел то на осколки, то на мёртвого заговорщика и, кажется, только теперь начинал осознавать, что собственноручно ударил важного человека прямо по голове. Однако стоило ему заметить мой взгляд, как он поспешно выпрямился, стараясь выглядеть совершенно невозмутимым. Мол, так я что, я ничего. Так, рядом постоял, поработал на силу тяжести.

Степан мог не чувствовать за собой ответственности, как и привык, я вот я её ощущаю. Я не в своем мире. Я убиваю, я уже меняю историю. Вот что жгло меня огнём, вот на что нужен ответ теперь же. А имею ли я право на всё это? Вот так врываться в ход истории, менять её, убивать людей, которые без моего появления, возможно, остались бы живы? Ведь я спасал собственную шкуру, прекрасно понимая, что, если получится, история изменится. И не просто изменится — вся она пойдёт совершенно иным путём.

А что я сам? А готов ли я к этому?

Мне страшно захотелось присесть. Желательно где-нибудь подальше от трёх покойников, что сейчас лежали посреди комнаты. Я смотрел на собственную шпагу, на тёмные пятна на клинке и с удивлением замечал, что рука начинает дрожать.

Выход адреналина. А ведь нам еще вырваться. Ловушка, клетка, которой была моя комната, теперь расширилась до размеров части дворца. Но от этого ловушкой пока что не перестала быть.

— Господа! Все ли хорошо? – голос за дверьми заставил Якова и Степана вздрогнуть.

Да и я не остался равнодушным.

— Merci. Tout va bien, – на французском языке, неожиданно для себя, я ответил, что у нас все в порядке.

Но и я, и Яков были готовы, что фразы этой не хватит, что двери откроются и в трехкомнатные апартаменты войдут люди. Вот тогда была бы схватка не чета нынешней. Голос спрашивающего был уверенным и трезвым.

— Je vous prie de m’excuser pour le dérangement, messieurs [Прошу простить за беспокойство, господа], – был ответ.

Мой вздох облегчения правильно поняли и Яков со Степаном. Улыбнулись.

Вдруг я вспомнил о Платоне. Резко закрутил головой, разыскивая Зубова, и даже почувствовал, как внутри похолодело. Неужели эта тварь успела улизнуть наверх? Ведь если так, то очень скоро сюда может ворваться не пара вопрошающих, а целая толпа заговорщиков – и уж те не егозить будут, а устроят на меня настоящую загонную охоту. Зубов продаст меня, точно продаст, особенно если речь пойдёт о спасении собственной драгоценной персоны.

Я снова оглянулся и чуть не засмеялся. А-а! Вон ты где, ужик!

Платон Александрович, генерал-адъютант Зубов, забился в угол за мягкой кушеткой. Сидел там, обхватив голову руками, и тихонько поскуливал. Ну чисто собака, оставленная хозяином на морозе! Даже звуки получались удивительно похожими. Жаль, поводка не имелось. Можно было бы привязать к ножке стола, чтобы не потерялся.

— Ну что, братушки, делать будем? — спросил я, обращаясь к своим товарищам.

Вот только товарищи даже не подозревали, что император станет спрашивать совета. Яков снова удивлённо посмотрел на меня, а Степан Кириллов так и застыл с обломком вазы в руках. Оба выглядели настолько ошеломлёнными, что мне показалось: ещё немного — и их глазные яблоки выскочат из орбит, словно резиновые шарики. А я буду бегать по комнате, ловить их и пытаться вставить обратно собственным... холопам.

— Так, у вашего императора голова болит, — поспешил объяснить я, заметив произведённое впечатление. — Поэтому на некоторые чудачества внимания не обращаем.

Как будто когда у Павла голова не болела, этих самых чудачеств было мало.

— Облачаемся в эти мундиры! – сказал я. – Платошку вином этим напоите…

— Чегой? – не выдержав, переспросил Степан, привыкший молчать да кивать.

Наверное, подумал, что я сейчас прикажу и куропаток мне подавать, и икру заморскую.

— Да-да! – прикрикнул я. – И до беспамятства, чтобы лыка не вязал. Ну же!

План уже сформирован. Осталось за малым... выбраться из ловушки, которой стал Михайловский замок. Легко сказать, легко подумать. А сделать? Но ведь у нас имеет "ключ".

Глава 5

ГЛАВА 5. Вопросы крови

Можно улыбаться, улыбаться и быть злодеем.

— Уильям Шекспир, «Гамлет»

Михайловский замок. Покои наследника Александра Павловича.

12 марта 1801 года. 1 час. 15 минут.

— Идите царствовать! — почти кричал граф Пален, уже не пытаясь скрывать раздражения. — Идите! Или Империя ввергнется в ад. Потом будет уж не собрать ее.

Светлокудрый молодой человек, ещё совсем недавно бывший наследником престола Российской империи, а теперь долженствовавший стать царём, словно малое дитя, отчаянно мотал головой. Словно бы хотел таким образом расплескать по сторонам слезы, что текли из его глаз, как полноводная река.

Он сидел в кресле с шёлковой полосатой чёрно-белой обивкой, вцепившись в подлокотники так крепко, как человек, карабкающийся над пропастью, хватается за последний уцелевший канат.

Лицо Александра побелело, губы дрожали, а глаза беспокойно бегали с одного заговорщика на другого. Их было много, они все, кроме графа Палена, генерал-губернатора Петербурга и генерала Беннигсена, стояли на коленях, глядя с надеждой на наследника и призывая его стать Императором.

Казалось, Александр готов был согласиться на что угодно, лишь бы от него, наконец, перестали требовать невозможного, оставаться тут и принимать смерть отца не как убийство. Он хотел возразить пришедшей к нему толпе, но искажённый душевной мукой рот не произносил звуков, кроме только всхлипываний и стонов.

Глаза наследника, его выразительные голубые глаза, казалось, не могли больше моргать, а только краснели и исторгали потоки слёз. Его пальцы побелели, впиваясь в подлокотник. Его ноги поджаты под кресло, чтобы никто не схватил их и не дернул, опрокидывая наследника на гладко натертый паркет, сейчас становящийся все более скользким от слез Александра.

Граф Пален смотрел на него с нарастающим нетерпением, ощущая, как к щекам приливает от гнева жар. Всё было подготовлено, решения приняты, пути к отступлению практически отрезаны. Оставалось лишь заставить молодого человека принять власть, ради которой столько людей поставили на карту собственные жизни и судьбы. Но тот упорно отказывался, словно престол представлял собой не величайшую награду, а раскалённое железо, к которому его пытались заставить прикоснуться голыми руками.

— Идите царствовать! — кричал граф Пален. – Немедленно!

Светлокудрый молодой человек продолжал отчаянно мотать головой.

— Нет! Нет, я не могу! — Александр Павлович с такой силой замотал головой, что светлые волосы упали ему на лоб. — Вы обещали! Вы все мне обещали, что крови не будет! Что батюшку только заставят отречься, что его увезут, что он останется жив! Я ведь спрашивал вас, граф! Спрашивал не единожды!

Он вскочил, но ноги неожиданно подкосились, и молодой человек вновь опустился в кресло. Его трясло. Не той мелкой дрожью, какую можно скрыть усилием воли, а крупной, унизительной, заставлявшей стучать зубы.

— Я не давал дозволения вам... – прорывались слова через истерику Александра.

— Вы не остановили нас. Да и согласие на действия активные было от вас. Не лукавьте, Ваше Императорское Величество, – жестко сказал Пален.

Он впервые подумал, что поставил не на ту лошадь. Активные действия… Вот если бы он, Петр фон дер Пален, «раскрыл» заговор, одним из организаторов которого и был, то Павел осыпал бы в благодарность и золотом, и почестями, и должностями – канцлером назначил бы. Но тогда свой долг перед Уитфортом, английским послом, Пален не выполнил. Впрочем, его-то граф не боялся.

Эх, знать бы наперёд…

Тем временем Александр всё же пытался справиться с собой – прижимал ладони к коленям, силясь остановить дрожь, но пальцы не слушались. Насилу он оторвал руки от подлокотника, но сжать ладони никак не получалось. Пальцы будто закостенели. Перед глазами всё время возникало лицо отца, и от одной мысли, что больше никогда не услышит его голоса, Александру хотелось закричать.

— Вы говорили, что всё обойдётся без… убийства! — почти взвизгнул он, обращаясь к Палену.

— Вы повторяетесь, Ваше величество, — холодно произнёс главный заговорщик. — Обстоятельства сложились иначе.

Пален, понимая, что на него сейчас смотрит не только этот мальчишка, но и другие заговорщики, а уж те видят в графе своего несомненного лидера, не мог дать слабину. Да и мысль о том, что пусть правитель слаб, но зато таким слабым правителем удобно управлять, начинала согревать Палена. А там... там и парламент по типу английского, и он – премьер-министр.

Ничего, и эта лошадка вывезет.

— Обстоятельства?! — Александр вскочил во второй раз и теперь уже устоял на ногах. — Вы называете убийство моего отца обстоятельствами?! Да как вы смеете! Как смеете стоять передо мной и говорить подобное?!

На ватных ногах он шагнул к графу, но тот даже не отступил. И это спокойствие вдруг подействовало на Александра сильнее любых угроз. Пален смотрел на него без страха, почти с досадой, словно перед ним кричал только лишь раскапризничавшийся ребёнок, которому давно пора прекратить истерику и заняться буквами да строками. Молодой человек остановился, судорожно втянул воздух и отступил к креслу.

Ему стало страшно. Не стыло и мерзко, а по-настоящему страшно. Ведь эти люди только что убили императора. Не какого-нибудь случайного офицера, не солдата, не человека, чья смерть затерялась бы среди множества других потерь. Они убили помазанника Божьего, которому приносили присягу, перед которым склоняли головы, от которого получали чины, ордена и имения. И теперь стояли перед его сыном, громогласно требуя, чтобы тот немедленно принял престол.

А что помешает им убить второго императора? Эта мысль возникла внезапно, словно кто-то шепнул её прямо в ухо. Александр посмотрел на Палена, затем на Беннигсена, на остальных офицеров и гражданских чинов. В каждом из них ему теперь чудился демон и убийца. Человек, однажды переступивший через присягу и кровь государя, вполне способен сделать это снова. Особенно если новый император окажется недостаточно сговорчив.

Он почувствовал, как похолодели пальцы.

— Где мой отец? — неожиданно тихо спросил Александр. — Я хочу его видеть. Как вы его убили?

Пален нахмурился.

— Ваше величество, сейчас не время.

— Я хочу видеть батюшку! — закричал Александр, и голос его сорвался. — Немедленно! Вы слышите?! Я хочу знать, что вы с ним сделали!

Он рванул к двери, но один из офицеров невольно шагнул навстречу. Совершенно машинально, возможно, даже не собираясь преграждать дорогу. Однако Александр остановился так резко, словно перед ним обнажили шпагу. Он посмотрел на офицера, на его руки, на оружие у пояса и медленно отступил.

Именно в этот момент он окончательно понял, что находится в плену.

Пленником его делали не запертые двери и не приставленные часовые. Пленником его сделал страх перед людьми, которые уже доказали, что способны на всё. Сейчас они называли его государем, но достаточно одного неосторожного слова, одного приказа арестовать виновных – и кто знает, не обнаружат ли завтра утром ещё одного императора, внезапно скончавшегося от апоплексического удара. Что и сказать, наследственность. Вопросы крови.

— Вы обещали... — повторил Александр, уже почти шёпотом. — Господи, ведь вы обещали... Меня же будут знать, как сына-убийцу.

Казалось, что только общественное мнение и то, каким он будет казаться, но не быть, волновало теперь Александра Павловича. Может, так и было. Сам цесаревич, становящийся императором, не мог пока что разобраться в бушующих своих чувствах.

— Ваше величество, — произнёс Беннигсен, до сих пор сохранявший молчание, — произошло несчастье, которого никто не желал. Но исправить случившееся невозможно. Армии необходим государь, а России — спокойствие.

Александр поднялглаза.

Беннигсен стоял перед ним уверенно, с той холодной собранностью, которая отличает людей, привыкших распоряжаться чужими жизнями. На его лице не было заметно ни раскаяния, ни даже особенного волнения. Он говорил о смерти Павла Петровича так, словно докладывал о неудачно завершившемся манёвре. И Александр вдруг подумал, что именно такие люди страшнее всего. Они способны совершить чудовищное дело, а затем спокойно обсуждать, какие распоряжения следует отдать на следующее утро.

— Несчастье? — переспросил он. — Вы называете это несчастьем?

Беннигсен промолчал.

Александр хотел продолжить, но вдруг заставил себя остановиться. Он видел, как изменилось выражение лица Палена, как переглянулись двое офицеров у двери. Эти люди начинали терять терпение. И если он продолжит обвинять их, требовать объяснений и угрожать наказанием, то может не дожить даже до рассвета.

Нет, так нельзя – ему срочно необходимо была иная роль, иная маска. Сейчас он достанет её из рукава, будто марионеточник – куклу… Внук Великой бабушки, Екатерины, он всегда умел почувствовать, как можно угодить ей и не быть при том врагом отцу. Вся его жизнь – это игра, где театр – все дворцы России.

Только кукла на нитках – он же сам.

Александр Павлович обладал качеством, которое придворные нередко принимали за мягкость характера. Он умел скрывать собственные мысли, угадывать желания собеседника и говорить именно то, что от него ожидали услышать. Жизнь между Екатериной и Павлом, двумя совершенно разными дворами, давно научила его этому искусству. Он привык улыбаться, когда хотелось кричать, соглашаться, когда внутренне возмущался, и сохранять почтительность перед людьми, которых боялся или ненавидел.

Он опустил голову, прикрыл лицо ладонью и позволил себе несколько глубоких, прерывистых вдохов. Со стороны всё выглядело так, словно молодой человек, наконец, берёт себя в руки, справляясь с потрясением. На самом деле Александр лихорадочно соображал, как убедить заговорщиков в своей покорности, не связывая при этом себя ещё такими обещаниями, о которых впоследствии придётся пожалеть.

Нужно было дать им то, чего они хотели. Пока... Дать самого себя.

— Простите меня, господа, — произнёс он, наконец, медленно поднимая голову. — Я... я не владею собой. Слишком страшное известие. Вы должны понять меня. Ведь речь идёт о моём отце.

Пален внимательно посмотрел на него. В голосе Александра появились новые нотки, и граф, несомненно, заметил перемену. Однако объяснил её вполне естественным образом: молодой человек после всех уговоров понял необходимость принять власть.

— Разумеется, ваше величество, — ответил граф несколько мягче. — Мы все глубоко скорбим о случившемся.

“Лжёшь, мерзавец”, — подумал Александр, но заставил себя благодарно кивнуть.

— Я понимаю, граф. Понимаю, что вы действовали ради государства, — произнёс он, с трудом выговаривая каждое слово. — Но мне нужно хотя бы несколько минут, чтобы собраться с мыслями. Еще немного.

— Минут у нас нет, ваше величество, — возразил Пален. — Войска ждут.

Несколько офицеров вновь опустились на колени. Первый сделал это с такой поспешностью, что едва не зацепил шпорой соседа. Второй последовал его примеру, третий замешкался, но, заметив выражение лица Палена, тоже поспешил склониться. Вскоре почти все присутствующие стояли перед Александром Павловичем на коленях, опустив головы и ожидая, когда он, наконец, примет власть.

Впрочем, смирение это было весьма обманчивым.

Один из полковников уже мысленно примерял генеральские эполеты. Он считал, что нынешняя ночь непременно должна принести ему повышение, а вместе с ним и хорошее имение с несколькими сотнями... Да чего тут мелочиться – тысячами душ.

Другой офицер, прежде не раз обойдённый наградами, рассчитывал получить место при дворе, желательно такое, где не требовалось ежедневно рисковать собственной шкурой. Третий думал о денежных долгах, которые новый государь, несомненно, должен был помочь погасить людям, столь самоотверженно содействовавшим его восшествию на престол.

Он тут не по идеологическим причинам, и даже не потому, что убитый император требовал службы, но карал за воровство. Карточный стол привёл его сюда, долги чести, что нельзя не покрыть, хотя бы и ценою чьей-то жизни. И частью он это уже сделал. Некоторые, кому он проигрался, списали долг за то, что офицер примет участие в заговоре. Были и деньги, крохи из которых достались многим участникам заговора. Но и этого было мало.

Стоит погнуть спину, если потом жизнь наладится.

И вот эти-то люди, такие разные, стояли теперь на коленях перед перепуганным молодым человеком и в умах своих делили будущие милости. Чины, ордена, поместья, должности, придворные звания — всё представлялось почти осязаемым. Некоторые даже успели прикинуть, кого из нынешних сановников следует немедленно отправить в отставку, чтобы освободить наиболее привлекательные места. И только изредка чей-нибудь взгляд невольно обращался к двери, за которой ожидал в молчании мрачный дворец, ещё недавно принадлежавший совершенно другому государю.

Леонтий Леонтьевич Беннигсен держался несколько в стороне. Он не суетился, не пытался первым произнести поздравления и вообще выглядел значительно спокойнее многих товарищей. Впрочем, спокойствие его объяснялось не отсутствием честолюбия. Беннигсен рассчитывал получить куда больше, чем очередной орден или несколько деревень с крепостными.

Он видел себя, ни много ни мало, во главе русской армии. Не сразу, разумеется. Сначала следовало получить соответствующий чин, укрепить положение при новом дворе, доказать свою незаменимость. Но нынешняя ночь открывала перед ним возможности, о которых ещё вчера приходилось только мечтать. Он был одним из тех, кто решился действовать, когда остальные предпочитали только разговаривать. И подобную заслугу новый государь, если только обладал хоть каплей здравого смысла, должен был оценить по достоинству.

Беннигсен внимательно посмотрел на Александра. Молодой император вызывал у него в этот день скорее раздражение, чем сочувствие. Не потому, что оплакивал отца, — подобное было вполне понятно. Но государь, неспособный овладеть собой в решительную минуту, рискует оказаться игрушкой в руках тех, кто сумеет говорить громче и действовать быстрее. Впрочем, именно это обстоятельство могло оказаться весьма полезным для человека, намеревавшегося сделать большую военную карьеру.

Александр же смотрел на коленопреклонённых офицеров и испытывал почти физическое отвращение. Однако на лице молодого человека, становящегося Императором, теперь видны были только смущение и признательность. Великий актер должен был принять Престол.

“Поднимайтесь, господа. Я всё запомню. Каждое лицо, каждое слово. Но пока вы об этом не узнаете”, – подумал он.

Он заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла слабой, печальной, но именно такой, какую и следовало ожидать от потрясённого смертью отца молодого государя.

— Встаньте, господа, — произнёс Александр, протягивая руку. — Прошу вас. Я благодарен за вашу преданность России. Но не требуйте от меня, чтобы я в одну минуту забыл о случившемся.

Офицеры начали подниматься. Некоторые уже улыбались, полагая, что дело, наконец, завершилось благополучно. Александр заметил эти улыбки и почувствовал новый приступ злости. Однако внешне остался совершенно спокоен. Он даже кивнул одному из присутствующих, а другому позволил приблизиться и почтительно поцеловать руку.

“Вот так. Именно так. Пусть думают, что я поверил. Пусть считают меня слабым. Слабого не станут убивать, пока он послушен.”

Но был ли он сильным?

— Я исполню свой долг, — произнёс Александр несколько громче, чтобы каждому из клятвопреступников было слышно. — Если Провидению угодно возложить на меня эту ношу, я не стану уклоняться.

Пален удовлетворённо кивнул.

— Вот слова государя, достойного России.

“И твоего послушного ставленника, граф?”— подумал Александр. - “Нет уж. Одного императора вы сегодня убили. Второго вам так легко не получить.”

Но вслух снова произнёс совсем другое:

— Я полагаюсь на вашу помощь, граф. На вашу опытность и преданность.

Пален едва заметно выпрямился. Эти слова были именно тем, что он хотел услышать. В его глазах мелькнуло удовлетворение, которое Александр успел заметить и правильно истолковать.

“ Поверил. Уже делит власть.”

Однако радость Палена оказалась недолгой. Александр вновь побледнел, когда из коридора донёслись шум сапог и бряцание оружия. Он резко повернул голову, словно ожидал увидеть вооружённых людей, пришедших за ним. На мгновение маска спокойствия слетела с его лица, обнажив прежний ужас.

— Кто там? — спросил он, почти задыхаясь. — Кто идёт?

— Гвардия, ваше величество, — ответил Пален. — Ваши верные войска.

“Верные... Кому?”

Александр с трудом удержался от горькой усмешки.

— Я хочу видеть мать, — вдруг произнёс он. — Где государыня императрица? Она знает? Ей сообщили?

— С государыней всё будет устроено, — уклончиво ответил Пален. — Но прежде вам необходимо показаться войскам. Они есть оплот порядка и правильности случившегося.

— Она ещё ничего не знает... — Александр снова начал волноваться. — Господи, что она подумает обо мне? Что я скажу ей? Ведь она решит, что это я... Что я приказал...

Он не договорил. Лицо его исказилось, и несколько мгновений собравшимся казалось, что сейчас начнётся новая истерика. Но Александр неожиданно замолчал, опустил голову и крепко сжал кулаки. Ему стоило огромного труда заставить себя не разрыдаться снова.

“Не сейчас. Только не перед ними”, – подумал Александр.

Пален приблизился почти вплотную.

— Ваше величество, опомнитесь. Люди, стоящие здесь, уже связали свои судьбы с вашей. Они не могут отступить. И вы тоже. Если сейчас откажетесь выйти к войскам, последствия могут оказаться такими, что нынешняя ночь покажется лишь началом бедствий.

Александр поднял на него глаза. В этих словах не было прямой угрозы, но смысл оказался настолько очевидным, что молодого человека будто бы прохватило холодом. Он посмотрел на Беннигсена, на остальных офицеров, на неподвижное лицо Палена и вдруг понял, что находится среди людей, которым уже нечего терять.

“Они и меня убьют” – мысль была страшной, но теперь он не позволил ей отразиться на лице.

— Хорошо, граф, — тихо произнёс Александр. — Я выйду.

— Громче, ваше величество, — потребовал Пален.

Александр на мгновение стиснул зубы. Ему указывали, словно школяру. Уже сейчас русскому самодержцу указывали и позволяли себе такие вольности, терпеть которые было бесчестием. Но он стерпел.

— Я выйду, — повторил он твёрже. — Но прошу вас помнить: я никогда не желал смерти отца.

Пален чуть склонил голову.

— Разумеется, ваше величество.

“Лжёшь. И знаешь, что я знаю”.

Александр медленно сделал шаг. Ноги ещё дрожали, и ему пришлось на мгновение опереться о подлокотник кресла, чтобы не потерять равновесие. Затем он выпрямился, машинально поправил мундир и провёл ладонью по волосам. Он понимал, что сейчас должен выйти к людям не растерянным сыном убитого императора, а новым государем. Тем, кто примет корону и не позволит венцу упасть и покатиться. И потому заставил себя надеть на лицо спокойное выражение, хотя внутри всё продолжало содрогаться от ужаса.

Пален ждать не стал.

— Прошу, ваше величество, — произнёс он и, не удовлетворившись тем, что Александр сделал лишь один нерешительный шаг, с силой подтолкнул его в спину. — Вперёд! Войска ждут!

Молодой император пошатнулся, едва не споткнулся о порог и тут же оказался в коридоре. На мгновение в нём вспыхнула ярость. Ему захотелось обернуться, ударить графа, закричать, приказать немедленно арестовать этого наглеца. Но он только глубоко вдохнул и продолжил идти.

“Ничего, граф. Сейчас я стерплю и это” – подумал без пяти минут император.

Пален пследовал за ним всего в полушаге, не оставляя возможности остановиться, а остальные заговорщики двинулись по его пятам. Впереди слышались голоса, бряцание оружия, топот сапог и гул множества людей, собиравшихся в ещё не достроенном тронном зале Михайловского замка.

Зал производил странное, почти жуткое впечатление. Его задумывали как одно из самых великолепных помещений новой императорской резиденции, но закончить работы так и не успели. Вдоль стен поднимались деревянные строительные леса, под ногами хрустела известковая крошка, возле колонн громоздились доски, ящики и груды строительного мусора. Роскошные ткани соседствовали с неоштукатуренными участками стен, а запах свежей краски и сырого дерева смешивался с дымом свечей и потом многих вооружённых людей.

Здесь, в тронном зале, уже собирались гвардейцы.

Одни стояли группами, переговариваясь вполголоса, другие старались разглядеть, что происходит у входа. Кто-то ещё не понимал, зачем всех подняли среди ночи, кто-то уже слышал о смерти императора, но отказывался верить.

На лицах солдат отражались тревога, недоумение и напряжённое ожидание. Офицеры пытались придать собранию подобие строя, однако в недостроенном зале, заставленном лесами и строительными материалами, сделать это оказалось нелегко.

— Снова блажь государя, – сетовали одни.

— Так и есть. Нынче в ночи и на снегу маршировать станем, – соглашались другие.

И именно в этот момент из бокового прохода выбежала императрица Мария Фёдоровна.

Она была растрёпана, заплакана, с распущенными прядями волос, выбившимися из ночной простой причёски. На плечах небрежно лежала накидка, которую женщина придерживала одной рукой. Лицо покраснело от слёз, глаза воспалились, но в них горело такое отчаянное возбуждение, что стоявшие поблизости офицеры невольно расступились.

— Nein! Nein, meine Herren! — закричала она, простирая руки к гвардейцам. — Нет, господа! Слушайте меня! Я... я ваша императрица! Ich bin eure Kaiserin! Я мать ваша!

Слова давались ей с трудом. Русская речь перемешивалась с немецкими оборотами, которые и всегда вырывались в минуты сильнейшего волнения. Она словно перестала замечать, на каком языке говорит, стремясь лишь к одному — заставить окружающих услышать её.

— Meine Kinder! Мои дети! — выкрикнула Мария Фёдоровна, обращаясь к солдатам. — Вы теперь сироты! Ваш государь... ваш отец... его больше нет! Но я здесь! Ich bin eure Mutter! Я буду вам матерью! Всем вам матерью!

Она сделала несколько шагов вперёд, едва не споткнувшись о лежавшую на полу доску. Один из гвардейцев машинально подался навстречу, намереваясь поддержать её, но императрица отстранила его руку. Слёзы продолжали течь по щекам, голос срывался, однако она всё громче обращалась к собравшимся.

— Назовите меня вашей матушкой-императрицей! — почти умоляла она, прижимая ладонь к груди. — Скажите это! Выкрикните моё имя! Я приму вас всех, всех осиротевших русских людей! Ich werde euch beschützen! Я буду заботиться о вас, как мать! Hört mich an! Слушайте меня!

Гвардейцы молчали.

Они недоумевали. Кто-то смотрел на неё с искренним состраданием. Другие переглядывались, не понимая, чего именно требует вдовствующая императрица. С ума сошла она, что ли?

А кое-кто из офицеров заметно побледнел, сообразив, что происходящее может принять совершенно неожиданный оборот. Ведь перед ними стояла женщина, которая ещё несколько часов назад была супругой царствующего государя, а теперь, охваченная горем и отчаянием, обращалась непосредственно к войскам.

Не все здесь, но многие уже знали, что произошло. И если бы император был жив, то десятками они сейчас испрашивали бы волю Павла Петровича на арест, а нет, так и на смертную казнь заговорщиков прямо здесь, в недостроенном дворце.

Александр, слыша эти хриплые крики, замер у входа.

Он смотрел на мать, на её растрёпанные волосы, на слёзы, на протянутые к солдатам руки и чувствовал, как внутри всё болезненно сжимается. Ему хотелось броситься к ней, обнять, сказать, что он ничего не знал, что его обманули, что он не желал смерти отца. Но рядом стоял Пален, за спиной толпились заговорщики, а впереди — гвардейцы. Сила, что ещё не принесла никому новой присяги.

И Александр остался неподвижен. Он вдруг понял, что теперь даже собственное горе придётся скрывать. Каждое слово, каждый жест, каждую слезу будут оценивать люди, которым он не доверял. А мать, возможно, уже считала его виновником смерти отца. Единственным и главным виновником кровопролития.

Пален, стоявший за его спиной, тоже остановился. Только чувства графа были совершенно иными. Он с неприкрытым раздражением смотрел из полутьмы на Марию Фёдоровну, прекрасно понимая, какую опасность представляет её неожиданное появление. Гвардия ещё не принесла присягу новому императору, а вдова Павла уже обращалась к солдатам, требуя признания и поддержки.

И в гулком тронном зале, среди досок, щепок и лесов, мусора, среди десятков вооружённых людей, на несколько мгновений повисла тишина сродни первозданной.

Такая тишина, в которой никто не решался произнести слово.

Александр распрямил плечи и сделал шаг вперёд.

Глава 6

ГЛАВА 6. Дорога к трону

Люди в целом судят больше на глаз, чем на ощупь, ибо видеть дано всем, а потрогать руками — немногим.

— Никколо Макиавелли, «Государь»

Михайловский замок. Покои Анны Гагариной.

12 марта 1801 года. 1 час 27 минут

Напоить Платона Зубова оказалось самой простой задачей из всех, что стояли перед нами сейчас. Даже легче, чем мне обтереть от крови лицо

Стоило только намекнуть ему, что теперь можно и выпить, как бутылка, заполненная на две трети вином, была практически осушена.

Но пил Зубов так небрежно, лихорадочно топя свои страхи в вине, что немало французского пролилось на его дорогущий тёмно-красный камзол с пуговицами, украшенными, кажется, настоящими бриллиантами. Наверняка стоимостью в половину фрегата.

Но на столиках сыскалась ещё одна бутылка, и уж должно хватить с лихвой, чтобы этого червяка напоить. С поставленной задачей Платошка справлялся просто великолепно. Пожалуй, это было единственное дело, которое он умел выполнять безукоризненно после смерти моей досточтимой матушки Екатерины. С ней-то он когда-то тоже справлялся.

Подумав о матери, я едва успел заблокировать чужую боль и нахлынувшие воспоминания.

Всё же две личности ещё не срослись окончательно, и мыслил я прежде всего как человек из будущего, а не как этот несчастный император из прошлого, которое теперь стало моим настоящим. С последним обстоятельством я почти свыкся. Да и времени на рассуждения и рефлексию совершенно не оставалось. Нужно было действовать, причём быстро, пока кто-нибудь не обнаружил в соседней комнате три мёртвых тела.

Все эти панталоны... Точнее, штаны на завязках, пуговицах спереди и ремешках по бокам. Благо Кириллов, несмотря на вполне приличный возраст, удивительно ловко справлялся со всеми элементами мундира Преображенского полка.

Не прошло и пяти минут, как я оказался полностью облачён в мундир майора. Это был самый старший по чину из троих офицеров, чьи тела мы оттащили немного в сторону и спрятали за диваном, чтобы хотя бы от входа они не бросались в глаза.

Некоторое время пришлось подождать, пока переоденутся мои слуги. Ещё неплохо было бы нормально перевязать рану на плече у Якова, но я сумел лишь поправить небрежную повязку. Ни дезинфекции, не считая вина, которое было слабым алкоголем, ни нормального перевязочного материала. Только хуже мог сделать.

Плечо его всё еще кровило, это было видно даже и на ткани, а сам он заметно побледнел. Однако жаловаться не пытался, только время от времени стискивал зубы и осторожно двигал повреждённой рукой.

Вопрос стоял не только о моей жизни, но и о судьбах этих людей. Никто ведь не простит им убийства трёх офицеров, пусть даже совершённого по приказу государя. Да и разве можно оставлять подобных свидетелей? В другой реальности их, кажется, сохранили в живых. Вроде бы, да. Но всю оставшуюся жизнь они молчали о случившемся. Здесь же обстоятельства изменились настолько, что рассчитывать на прежний исход было бы глупостью.

За пределами комнаты отчётливых звуков пока не слышалось. Но было понятно, что там кто-то есть – некто,, оставленный тремя офицерами сторожить их покой.

Где-то далеко гудели сотни, а возможно, и тысячи глоток. Наверняка происходило что-то чрезвычайно важное. Как бы мой сыночек уже не вступал на престол! Но непосредственно возле наших покоев сохранялась относительная тишина, и это обстоятельство играло нам на руку.

— Всё поняли? — спросил я Степана и Якова, внимательно посмотрев на обоих.

— Всё мы поняли, батюшка, — ответил Степан, покачав головой. — Как есть всё разумно. Сладилось бы ещё...

— Отставить сомнения! — жёстко оборвал я его, поправляя воротник мундира. — Расслабьтесь, не будьте такими зажатыми. Коли станете пристально на каждого смотреть или бояться начнёте, вмиг найдутся те, кто на вас глазеть будет. А это нам совершенно ни к чему. Только с уверенностью в своей правоте можно пройти.

Оба моих соратника перекрестились. Я тоже решил обратиться за милостью к Богу и осенил себя крестным знамением. После чего решительно открыл дверь, чуть выше натянул шарф, словно мне холодно, хотя на самом деле хотел скрыть нос и нижнюю часть лица, и первым вышел из комнаты. Следом двигались Яков и Степан, поддерживая под руки совершенно и добровольно пьяного Платона Зубова. Не скажу, чтобы последний особенно походил на офицера, но выбирать не приходилось.

— Ваше высокоблагородие! — окликнул нас один из троих офицеров младших чинов, находившихся почти у самого выхода.

Все трое немедленно поднялись. Судя по знакам различия, ни один не был старше подпоручика. Трезвые, собранные, готовые действовать. В отличие от тех трёх покойников, что остались за диваном, эти представляли настоящую опасность.

— Господа, вы кто такие? — спросил старший из них, делая шаг навстречу.

Эти, понятное дело, знали своих офицеров, именно они охраняли покои, не позволяя посторонним проникнуть туда, где их начальники решили после трудов предаться праздности. Стоило кому-нибудь потребовать объяснений подробнее, попросить снять шарф или хотя бы заглянуть в комнату, и всё могло закончиться прямо здесь.

— Мы спустились в покои государя по тайному ходу, — произнёс я, добавив голосу немного хрипотцы. — Генерал-адъютант Зубов несколько утомился. Изволил выпивать с вашими господами. Они также пожелали немного отдохнуть, а потому не советую нарушать их покой.

— Вы в мундире майора, сударь... я не знаю вас, – сказал подпоручик. – Не соблаговолите снять платок с лика вашего?

Сейчас же... И всю конспирацию тем самым разрушить. Напор, показать всем видом, что право имею. Это работало в будущем, это должно сработать и сейчас.

— Вы не узнаете генерал-адъютанта? Как вы смеете? – изображал я гнев.

— Я вас...

— А я – вас... спрашиваю! Как смеете? Али нынче не разумеете, какое время вернулось? Матушки Императрицы, царствие ей Небесного. Не сметь!

Я старался говорить резко и решительно, словно сама необходимость объясняться перед какими-то младшими офицерами была мне неприятна. Один из них внимательно посмотрел на Платошку. Тот что-то бессвязно бормотал себе под нос, повиснув на руках Степана и Якова, и, кажется, уже совершенно не понимал, где и с кем находится.

— Признал, господин майор! — поспешно произнёс офицер. — Генерал-адъютанта Зубова признал. Прошу простить меня! Надеюсь, ничем вас не обидел, равно как и господина Зубова! Но мундир... мы с вами с одного полка.

— Вы удивитесь, какие изменения уже начались, да вы и сами теперь не менее чем капитан. Чины раздают всем. Кто был майором, и генералами стали, – сказал я и видел, как заблестели глаза у подпоручика.

— Вы должны пойти. Граф Пален ждет, не будете же вы задерживать нас? Иначе вместо чина...

— Да! Да! Прошу простить. И...

— Я забуду это недоразумение, – сказал я.

— Благодарю, – искренне сказал подпоручик.

Двое других и вовсе отвернулись, стараясь сделаться незаметными. Знают, гады, что произошло! И теперь вполне обоснованно предполагают, что Зубовы вновь войдут в силу, а Платон Александрович снова может оказаться всесильным фаворитом. Зачем же ссориться с человеком, способным одним словом погубить карьеру?

Нет, это не офицеры, а какие-то кожаные мешки, наряженные в мундиры. Никакого достоинства, никакой чести, одно пресмыкательство! Да ладно бы перед настоящим полководцем или заслуженным генералом. Но ведь перед этим пьянчугой, которому единственным воинским подвигом можно записать умение опустошать бутылки!

Впрочем, сокрушаться я не стал. Лишь коротко кивнул, благодаря Бога за то, что первую опасность мы миновали. Позади послышался облегчённый вздох. Я же продолжал переть вперёд, словно таран. Даже немного наклонился, наверняка напоминая молодого бычка, который только и норовит пробить рогами брешь в людской толпе.

В коридорах начали попадаться праздно шатающиеся солдаты. Некоторые стояли возле дверей, другие заглядывали в открытые комнаты, третьи о чём-то переговаривались, приглушённо посмеиваясь. Мне показалось, что многие просто ищут, чем бы поживиться. Может, копейку или рубль, обронённые офицерами, а может, что-нибудь более существенное. Например, бутылку барского вина.

Если русская армия действительно выглядит именно так, то, по мне, Павел ещё слишком гуманно обращался со своими солдатами. Здесь батогами следовало порядок наводить! Хотя я прекрасно понимал, что в любой армии найдётся место подобным проявлениям, как всегда найдутся и люди честные, исправно служащие своему Отечеству.

Но тут, кажется, пропорции были не в пользу последних. Впрочем, это только во дворце, а что там, по империи, делается?

— Расступись! Генерал-адъютанта ведём! — начал достаточно громко повторять Степан, когда людей в коридорах стало заметно больше.

Зубов же в ответ нелепо и несуразно тянул в голос что-нибудь вроде:

— Я-а-а-а… не то не я… Вина персоне! Я импер...

Яков чуть встряхнул Зубова и тот не договорил. Мало вина влили? Нет, вон, обмяк, уже как куклу несут его.

Чем ближе мы подходили к тронному залу, мимо которого не пройти наружу, тем плотнее становилась толпа. В какой-то момент приходилось буквально протискиваться между гвардейцами, офицерами и какими-то людьми в гражданской одежде, так что каждую секунду я рисковал потерять свой шарф. А нам необходимо было пройти именно туда, чтобы затем выбраться во двор.

Однако перед генерал-адъютантом человеческие стены пока ещё расступались. Некоторые узнавали Зубова по пёстро расшитому камзолу. Другие, не желая связываться с человеком, который ещё недавно пользовался огромным влиянием, поспешно уступали дорогу.

Я, вернее, сам Павел, когда-то сильно злился на Потёмкина, считая того крайне дурным человеком. Но затем узнал, что существует ещё такое чудо-юдо, как Платон Зубов. Вот ведь опять мысли Павла принимаю за свои! И самое неприятное, что уже не всегда могу понять, где заканчиваются его воспоминания и начинаются мои собственные.

А что такое воспоминания, как не мысли и чувства? Это только хочется думать, что в памяти хранится что-то вроде фотоснимков и видеозаписей, и достаточно чётких. На самом деле всё, что ни приключилось с человеком, что он ни наблюдал, плавает в таком густом рассоле сомнений, любовей и антипатий, что час за часом, год за годом и само меняет форму.

Так что теперь, морщась, я с трудом стряхивал с души груз презрения и звон колебаний. Шёл я уверенно, хотя колени немного подрагивали. Плечи держал, как настоящий царский офицер, да ещё на Степана позыркивал, чтобы он не горбился привычно.

— Звезда моя… – провыл в своём полусне почти бепамятный Зубов.

Всякое бывало в моей прежней жизни. Приходилось и в тылу противника выдавать себя за другого человека ради выполнения боевой задачи. Но вот Павлу подобное было совершенно незнакомо. И с его страхом теперь надо было сражаться, будто со своим. Его сознание, его память, его переживания постепенно становились частью моей личности.

Внезапно толпа подалась вперёд, и мы сами не заметили, как оказались её частью. Окрики Степана о том, что мы ведём генерал-адъютанта, больше не действовали – да их просто уже не слышали. Люди словно обезумели, так напирали друг на друга, прижимались плечами, толкались локтями.

Давка усилилась невообразимо, и вскоре мне стало трудно дышать. Кто-то наступил на ногу, другой больно ударил локтем под рёбра. Шарф, которым я прикрывал лицо, всё-таки съехал набок, и пришлось торопливо поправлять его, одновременно удерживая равновесие.

Справа я услышал стон – Яков н смог сдержать боль, которую, должно быть, испытывал каждое мгновение. Никто не обращал внимания на его окровавленное плечо, никому и в голову не приходило, что тут у человека после жестокого избиения могут болеть рёбра. Его сжимали со всех сторон, как и остальных. Даже Платон Зубов начал хрипеть, оказавшись в таком же положении.

— Генерала пожалейте…

Степан отчаянно пытался удержать его в подобии вертикального положения, пока толпа продолжала напирать.

Наконец, движение остановилось. Мы оказались в тронном зале, едва за порогом, почти в углу, возле стены, украшенной высокими пилястрами. Но дальше – сплошная стройка.

Над головами собравшихся висел тяжёлый воздух, пропитанный запахом пота, свечного воска, вина и мокрого сукна. От бесконечных выкриков гул поднимался к потолку, отражался от стен и возвращался многократным эхом. Эффект был невероятный.

Внизу теснилась толпа гвардейцев, жаждущих ответов. Сотни мундиров, блестящие пуговицы, обнажённые головы, поднятые руки. Кто-то кричал, кто-то спорил, а некоторые просто пытались разглядеть происходящее впереди. На возвышении, возле сооружённых лесов и верхней галереи, стояли другие люди. Их было значительно меньше, но именно там, насколько я понимал, находились теперь главные участники заговора.

— Выберите меня своей матушкой! — кричала Мария Фёдоровна.

Её голос, надрывный от отчаяния и вместе с тем жажды власти, причинял мне почти физическую боль. Внутри поднялась такая волна ярости, что я едва не закричал в ответ, обвиняя жену в предательстве. Захотелось растолкать окружающих, выйти вперёд и заставить всех этих людей посмотреть мне в глаза.

Там, наверху, шла борьба за власть. При живом, как выясняется, императоре. Но никто из собравшихся даже не подозревал, какая борьба в это же время происходила внутри меня.

Только Степан во все глаза глядел на то, как я хмурился, напрягал подбородок и даже показывал зубы. Чужое сознание пыталось вырваться наружу, а я изо всех сил удерживал его. Это напоминало японскую борьбу сумо, когда два огромных борца стараются вытолкнуть друг друга за пределы круга – только мытолкались сознаниями. Он рвался вперёд, хотел приказать своему телу пройти к помосту и оборвать эту игру «кто за кого». Я же не мог отдать ему место в этом круге.

И если должен остаться один, то это буду я. Это была моя жизнь. Теперь именно так. Напрягшись, с рыком, которого почти никто здесь не расслышал, я вытолкал Павла. Теперь надолго, а может, и навсегда.

Наконец, я мог посмотреть на происходящее, ничем не смущаясь, будто на спектакль. Вот Марию Фёдоровну несколько офицеров взяли под руки. Эта хрупкая на вид женщина отчаянно вырывалась из крепких мужских захватов, словно пойманная птица. Она пыталась ещё что-то выкрикнуть, но её голос теперь тонул в гуле толпы. Офицеры действовали решительно и в конце концов оттащили императрицу в сторону.

Мой наследник Александр, один из моих убийц, посмотрел на мать. На мгновение в его глазах мелькнуло недоумение, затем появилось нечто похожее на сострадание. Но он быстро справился с собой. Когда Марию Фёдоровну отвели, Александр выступил вперёд.

— Мой батюшка скончался апоплексическим ударом! — услышал я голос собственного сына. — Желаете ли меня императором, гвардия, сыны нашего Отечества?!

Внутри вновь началась борьба.

Я, человек из будущего, потерявший собственного сына и знающий, что такое боль утраты родного человека, был готов простить Александру почти всё. Но даже я осознавал, что сначала должен видеть Александра в повинной позе у своих ног. А после... Пойду ли по стопам Петра Великого? Если верить, что он убил собственного сына по политическим противоречиям.

***

— Там! Там, в толпе, муж мой! Павел, ангел мой ситный! — неожиданно закричала Мария Фёдоровна, указывая куда-то вниз.

— Маменька, держите себя в руках, иначе там, где наш батюшка, окажемся и мы все вместе, — прошипел Александр, продолжая смотреть на начинающую ликовать толпу и даже не повернув головы к матери.

Всё. Он вошёл в роль. Теперь здесь его подмостки, и если будет играть плохо, найдут другого исполнителя главной роли. Но Александр понимал, что, если сыграет хорошо, сможет стать не только актёром, но и режиссёром происходящего.

Нацепив улыбку, которая, по его представлению, должна была озарить даже скорбящего по умершему отцу цесаревича, он посмотрел на гвардейцев. Те выкрикивали его имя, приветствовали нового государя и требовали, чтобы император произнёс своё первое слово.

Александр обернулся и оглядел всю труппу актёришек, стоявших у него за спиной. Они не стремились вперёд, не показывались толпе, словно старались спрятаться за его фигурой.

“Убийцы!”— подумал человек, ещё несколько часов назад бывший цесаревичем, а теперь, как он считал, ставший императором Российской империи.

— Вы должны что-то сказать, — произнёс граф Пален и слегка толкнул Александра в бок.

Толчок был несильным, но крайне унизительным для Александра Павловича.

— Вы уже император, — добавил граф. — Нужно что-то сказать. Они ждут.

Пален ждал. Он был уверен, что сейчас растерянный цесаревич обратится к нему, будущему серому кардиналу и кукловоду, с вопросом, какие именно слова следует произнести. Тогда граф сможет подсказать нужное, а заодно ещё крепче привязать нового государя к себе.

Но ничего из этого не произошло.

Александр повернулся к толпе, которая уже почти единодушно считала его императором, и поднял правую руку. Поднял властно, решительно, так, как, вероятно, сделала бы его бабка Екатерина и как, по мнению самого Александра, никогда не удавалось его отцу.

Набрав полную грудь воздуха, он произнёс…

***

— Теперь всё будет так, как при бабке моей! — услышал я крик мальчишки, едва не сорвавшийся на визг.

— А вот это ещё хрена с два! — прошипел я сквозь зубы.

Нет, это была не чёткая политическая позиция, а прежде всего эмоции. Грубые, невыверенные, ещё не обтёсанные рассуждения человека, который только что услышал, как собственный сын объявляет себя императором. Но что бы сейчас ни произнёс этот молодой человек с золотистыми кудряшками, я всё равно был бы против его слов.

Все будет, как при мне! Новом мне, НОВОМ ПАВЛЕ. И я уже знаю, что делать, чтобы так сложилось. И зерна моей победы будут посеяны прямо сейчас, здесь.