Император Пограничья 33

Глава 1

Угли в горне долго не хотели разгораться. Сперва они темнели под свежей засыпкой, потом из-под решётки потянуло жаром, и мехи, которые я качал левой рукой, засипели ровнее. Мастерская на нижнем ярусе Бастиона в этот час пустовала: подмастерья ушли наверх ещё до полуночи, я остался один и слышал только гул литейной печи, работавшей за стеной.

Пока горн разгорался, мысли сами вернулись на поляну, где сутки назад сгорел Поводырь, так и не успев назвать хозяина.

Над телом перса я тогда вспомнил Могильщика, чьи покойники во время дуэли Сигурда со Строгановым в Москве сохраняли боевые навыки и дар — маги колдовали даже после смерти. Мёртвый Кейван в таких руках снова подчинял бы чужие разумы. Клятва сожгла его плоть, оставив кости целыми, а хватит ли их Могильщику, я не знал. Рисковать я не собирался. Бросить останки на поляне значило потенциально отдать их некроманту. Поэтому гвардейцы порубили то, что осталось от Поводыря, чтобы его не подняли целым ни при каких обстоятельствах, и мы увезли куски в Гаврилов Посад. Под утро их без остатка утилизировали в литейной.

Утром я отдал Родиону всё, что вытянул из Кейвана о Могильщике, заодно рассказав о парижском посыльном. Подбираться к нему стоило крайне осторожно: любая грубая попытка сразу показала бы герцогу, что тайна его дома раскрыта. Выслушав, Коршунов поскрёб щетину.

— Париж, Прохор Игнатич, как кошка: гладить можно, за хвост хватать нельзя. Вот я его и поглажу.

Заходить он решил издалека: сперва составить список парижских агентов и выяснить, через кого герцог ведёт дела, не доверяемые бумаге. Начнёт он с того, что вскрылось в Детройте после смерти де Понтиака, то есть с Гийома Шартье, с атташе парижского посольства и с шестерых информаторов маркиза. Кто-нибудь из их знакомых наверняка знает посыльного в лицо и по имени, и тогда к нему самому прикасаться не придётся.

Оставался диск с записью сигнала. С её помощью хозяин Кейвана выберет место для следующего Гона сам, и угадать его заранее нельзя. Значит, ловить Гон придётся в самом начале, по первым тварям, двинувшимся большой массой раньше срока. Ещё до полудня я велел воеводам Пограничья и Дитриху докладывать о таком движении в тот же час, не дожидаясь утренней сводки. Приказ приняли с воодушевлением тех, кому официально разрешили будить начальство. Таких людей в любой армии больше, чем кажется.

Угли наконец побелели. Такие ночи выпадали мне редко: ни докладов, ни звонков, ни бумаг на подпись, только горн да металл. Монотонный труд позволял привести мысли в порядок, чем мне и нравился. Оставив державу наверху, в кабинете, я рассчитывал утром найти её в том же виде, в каком бросил. Я давно заметил, что за несколько часов без присмотра государство обычно ведёт себя прилично. Неприятности начинаются, стоит отлучиться хотя бы на неделю или когда за него берутся те, кто точно знает, как лучше.

Слитки Сумеречной стали лежали на верстаке и словно мягко светились изнутри. Я взял верхний, и он потянул ладонь вниз сильнее, чем полагалось бы куску такого размера. Три тонны этой стали, вынутые когда-то из пещеры под угрюмской шахтой, где веками спал Кощей, мы с тех пор почти не тратили. Положив слиток на наковальню, я щёлкнул по нему ногтем. Звук вышел глухим и сразу умер в металле. Когда заготовка легла в горн, по её бокам поползла тёмная дымка. К вытяжке она не поднималась, а стелилась по металлу и тянулась следом за клещами, стоило мне перевернуть слиток. Так давал о себе знать остаточный след Кощея: когда рекламщики снимали на артефактную камеру мои приёмы с глефой из той же стали, записывающий кристалл трещал и сбоил, а на записи вокруг клинка проступало тёмное свечение.

Ковать из кощеевой стали я собирался давно и всё откладывал: находились дела срочнее. После поляны отговорки кончились. Хозяин Кейвана уже понял, что лишился агента, и следующий ход теперь был за ним. Если я прав и кукловод связан с Тем-кто-за-Гранью, куда он ударит, гадать не приходилось. Ещё у кургана Хильды брат сказал, что этот враг метит в тех, кто дорог мне. Стоять рядом с каждым из своих соратников и близких я не мог, сколько бы ни хотел, а значит, защиту каждому придётся носить на себе.

Первую вещь я делал для брата. Синеус дрался без оглядки на учебники: лез в тварей голыми руками, ломая им кости изнутри своим даром, а раны, которые твари успевали ему нанести, затягивались сами. Ему требовались наручи до самого локтя и латные перчатки, не мешающие ни хвату, ни остеомантии. Обычная Сумеречная сталь, хоть и сама по себе редчайший Реликт, годилась для этого лишь отчасти. Она не тупится, рассекает броню, настраивается на магию хозяина и не даёт Бездушному затянуть рану. Только прямого удара Лорда Бездушных доспех из неё не выдержит, а брат лез к тварям вплотную, где такие удары и достаются. Сталь из пещеры такой удар держала. За века кощеева сна металл пропитался некроэнергией и перестроился изнутри, а когда разбуженный Кощей выламывался на поверхность, некротический выброс прошёл по породе на полсотни метров вокруг и выжег из стали все примеси. Металл уплотнился и стал в разы крепче обычной Сумеречной стали.

Главное же отличие крылось в другом. Кощеева сталь усиливала магию носителя, и сквозь такие наручи брат ломал бы тварям кости сильнее, чем голыми руками. Вдобавок она умела хранить вложенные в неё заклинания. Поэтому в тыльную пластину каждого наруча я собирался врезать руны накопителя, чтобы в нужный миг запас ушёл в удар. Гьяллархорн бил издали: его звук, входя в тело, отзывался в костях резонансом, а в ближнем бою брату приходилось полагаться на руки и костяные клинки. Их я и решил одеть в сталь.

Талантом я управился бы за минуту: тронул бы слиток, представил вещь, и металл лёг бы в нужную форму. Для брата я взял молот. Отец сам ковал нам оружие, и рог, доставшийся теперь Синеусу, тоже вышел из его рук. Силы молот не прибавлял, зато подарок брату полагалось сделать своими руками.

Первые удары легли тяжело. Под молотом сталь тянулась ровно, без единой трещины, и каждую пластину приходилось выглаживать дольше, чем любую другую на моей памяти. В прошлой жизни мерку для брата я снял бы с собственной руки: размерами кистей и предплечий мы тогда почти не отличались, это заметил ещё отец, примеряя на нас первые кольчуги. С тех пор мы оба переродились в новых телах, и прежняя мерка больше не годилась. Руку брата я прикидывал на глаз, рассчитывая подогнать наручи по месту Талантом, когда он их наденет. Пальцы перчаток пришлось собирать из чешуек, и тут я уже не стеснялся пользоваться Талантом. Подгоняя молотом два десятка мелких пластин так, чтобы ни одна не цепляла соседнюю, я не успел бы и за неделю.

Пока заготовка снова грелась, я разложил по верстаку остальные слитки, прикидывая, кому что достанется. Сигурду я решил отдать кирасу и наплечники. Швед уже владел секирой Хакона, и лучшего оружия ему не выковал бы никто, но в Детройте воздушные копья пробили ему плечо, а такого я не забывал. Ярославе, Василисе и Полине предназначалась тонкая кольчуга под платье, чтобы на приёме её не разглядел ни один гость, а сами девушки через неделю перестали её замечать. Себе я не брал ничего: я носил Фимбулвинтер, а лучше отцовского меча мне всё равно не сковать. У Дитриха был клинок главы Ордена, у Федота и гвардейцев оружие из Сумеречной стали, и менять его незачем. Остальную сталь я оставлял про запас.

Под утро первый наруч остыл на краю наковальни. Надев его и затянув ремни, я сжал кулак и повернул левую руку. Чешуйки перчатки легли одна на другую без единого щелчка, и пластины на предплечье повернулись вслед за кистью. Наруч вышел тяжёлым, как и положено доспеху для такой грубой работы.

Я усмехнулся: брат опять скажет что-нибудь эдакое, от чего крякнул бы даже Коршунов.

***

Бляху Тёмка тёр суконкой до тех пор, пока в латуни не отразился его собственный глаз, сощуренный и недоверчивый. Казарма с самого подъёма гудела, как потревоженный улей: сегодня в корпус приезжали Стрельцы, армейские офицеры и рыцари Ордена, мелькавшие до сих пор только издали, на владимирских парадах, и знакомые кадетам разве что по байкам старших. Соседи по казарме в третий раз перематывали портянки, выпрашивая друг у друга ваксу, хотя сапоги у всех и без того блестели. Вакса ходила в корпусе практически вместо денег, и ей доверяли больше, чем рублю: монета могла оказаться фальшивой, а вакса всегда пахла ваксой.

Первый в истории День жизненных путей проводили сегодня разом во всех девяти землях Великого князя. Устраивал его Учебный приказ, и ещё на прошлой неделе из Угрюма пришёл распорядок: кто приедет и сколько времени отводится каждому ведомству. После выступлений кадетам разрешалось спрашивать о чём угодно.

За спиной, у двухъярусных коек, шептались младшие. Не оборачиваясь, Тёмка разбирал каждое слово.

— Из-за Генадьева всё, — убеждённо сипел кто-то. — Он в кузове к рыцарям удрал, а князь потом правила написал.

— Брешешь.

— Сам брешешь. Мне писарь говорил.

Писарь напутал только в одном: правил князь не писал, а объявил их вслух, в монастырской трапезной, и Тёмка сидел там же, на краю лавки, зажав ладони между коленями. По этим правилам сегодняшний день и устроили.

Героем Тёмка себя от этих разговоров не чувствовал. Когда при нём вспоминали тот декабрь, перед глазами вставал не Великий князь и не рыцари, а иней на ящиках в кузове грузовика, густой, как мох, и собственные пальцы на ногах, которые сперва ломило, а потом перестало.

На плацу роты строил Сергей Игнатьевич, глава строевой части. Пустой рукав его мундира был заколот булавкой, а голос без всякого усилия долетал до забора.

— Третья рота, носки на линию! Кадет Сергеев, подбородок выше, ты не в столовой над миской! Кадет Мухин, а ты опусти, ворон потом пересчитаешь!

Машины гостей въехали в ворота одной колонной, ровно в десять, минута в минуту по распорядку. Посреди плаца для них поставили стол под зелёным сукном, и за ним уже сидел чиновник Учебного приказа с толстой тетрадью, заведённой для записи всех вопросов и ответов.

Гостей встречал Касьян Петрович. Полковник Чаадаев в таких случаях стоял у края плаца, и все взгляды невольно обращались к нему. Новый директор так стоять то ли не умел, то ли не хотел: он пошёл вдоль шеренг, заглядывая кадетам в лица, и протез поскрипывал у него на каждом шаге, сухо и коротко. Всякий раз, когда офицеры называли его «вашим благородием», Касьян Петрович чуть медлил с ответом: ему, похоже, казалось, что зовут кого-то у него за спиной. Получив личное дворянство только в сентябре, отставной капитан носил его, как новые сапоги: сперва они натирают, и только потом начинаешь думать, будто в них и родился. Речь перед строем он свёл к двум наказам: слушать внимательно, спрашивать смело.

Фамилию Тёмке дал Чаадаев, записывая его в корпус. Теперь полковник правил Астраханью. Тёмка это знал, и всё равно глаза сами нашли край плаца. Место пустовало, и у мальчишки вдруг защипало в носу.

Гостей приехало семеро. Выйдя из машин, они сели за один стол и по очереди выступали перед всем строем. Никто из них не ходил между шеренгами и не отзывал кадета в сторонку, хотя присмотреть себе людей им, наверное, хотелось. Тёмка узнавал в этом то, что Великий князь говорил в трапезной. Каждую фразу оттуда он знал дословно, как всё, что слышал хоть однажды. «Поодиночке агитацию для талантливых детей в коридорах не проводим. Это запрещено», — сказал тогда князь, а немного погодя добавил: «Пускай зовут, а не сманивают».

Первым говорил Стрелецкий капитан, загорелый дочерна, с белыми морщинками у глаз. От него пахло порохом и почему-то речной тиной. Рассказывал он про службу Стрельцов: патрули на дорогах, зачистку гнёзд Бездушных и свой участок на карте, за который каждый полк отвечает головой. С весны к участкам добавились реки. Часть Водяных, уцелевших при разгроме рыбинского гнезда, ушла по дну в притоки Рыбинского моря, и, чтобы через год-другой они не заявили о себе новым гнездом, у Стрельцов завелась своя речная служба. На Волге и прочих реках Водяных пока не видели, но речные посты Стрельцы держали и там, на случай если твари объявятся. Говорил капитан просто, со смешками, и младшие слушали его, приоткрыв рты.

— Работа, ребята, не геройская, — признался он. — Днём на вёслах, вечером уха у костра. Зато в иле лежит Водяной, и кто первым зевнёт, тот и пропал.

Армейский майор оказался его противоположностью: сухой, гладко выбритый, в мундире без единой складки. Он говорил про Астрахань, перешедшую теперь под руку Великого князя, и про то, что армии придётся стеречь сотни километров новой границы и держать гарнизоны в городах, знакомых кадетам разве что по урокам географии. Напоследок он сказал, что весной баржи с топливом на Волге охраняла княжеская гвардия, а впредь эту службу понесёт речной полк, со своими катерами, лоцманами и гидромантами. Людей в него армия только начала набирать, и при этих словах старшие в строю зашевелились. Младшие вздохнули: их пока могли позвать, но не взять. Почему, Артём помнил: «В послушники, на курсы, в стажировки и в любую ведомственную службу берём детей не младше пятнадцати лет». С этого правила князь и начал.

Третьим вышел Уланов, глава Военного приказа. Касьян Петрович представил его как человека, помогавшего устраивать их корпус. Был он жилистый, лет сорока пяти, с проседью в коротко стриженных рыжих волосах, и между бровей у него держалась складка, которая не разгладилась ни разу за всё утро. Рассказывал Уланов о заведении, существовавшем пока только в планах. Великий князь велел открыть академию Генерального штаба, и подчиняться она будет Военному приказу, поэтому о ней и говорил его глава. Работать она начнёт к выпуску нынешних кадетов. Учить там будут думать за целую армию: читать карту, рассчитывать переходы и снабжение на месяцы вперёд и держать всё это в голове.

— Отец мой всю жизнь копил на магическую академию для нас с братом, да так и не скопил, — Уланов потёр переносицу. — В эту будут брать по экзамену. Кто сдаст, того и возьмут, будь он хоть купеческий сын, хоть сирота безродная.

После него вышел чиновник Разрядного приказа, сухонький, в очках. За военное ведомство своё уже сказал Уланов, а этот гость говорил за все прочие ведомства разом, Стрелецкий приказ в том числе. Государству, по его словам, нужны не одни штыки: в каждой канцелярии не хватает писарей, счетоводов, землемеров и прочих чиновников, и кадет, пишущий без ошибок и считающий в уме, там на вес золота. В задних рядах заскучали. Про писарей не поют песен, хотя именно писари решают, кому из героев песен выплатят жалованье. Судя по лицу, чиновник понимал это лучше всех на плацу.

Человек из Тайного приказа пришёл в сером штатском, и лицо у него было из тех, что забываешь, едва отвернувшись. Тёмке оно врезалось в память с первого взгляда.

Про Тайный приказ в казарме рассказывали небылицы одна диковиннее другой. Будто тамошние люди спят с открытыми глазами и читают письма, не вскрывая конвертов. Будто у каждого из них по три фамилии, а настоящую не знает даже начальство. Один второгодник божился, что сам видел, как человек оттуда вошёл в трактир купцом, а вышел батюшкой, и никто в зале подмены не заметил.

Говорил неприметный гость меньше всех.

— Нам нужны толковые люди, которые умеют слушать, запоминать и держать язык за зубами. Остальному научим.

Сказал он это всему строю и смотрел поверх голов, не задерживая взгляда ни на ком. У Тёмки всё равно вспотели ладони: про его беспрецедентную память в корпусе знал каждый.

Наставник-маг из Владимира обращался не ко всем. В строю стояли сотни одарённых, найденных зимой ритуалом самого Великого князя: дар, у кого слабый, у кого заметный, нашёлся чуть ли не у каждого четвёртого кадета. Часть недели они уже проводили на занятиях у него в академии. Их он и звал после обучения в корпусе на полный курс. Стрелецкий капитан и армейский майор, которым маги нужнее всех, к одарённым даже не обращались, и Тёмка знал почему. «Из Академии тоже никого не берут до выпуска: сначала диплом», — так сказал князь. Остальные смотрели на одарённых без зависти: это были свои, маги из кадетов. Тёмка отвёл от них глаза первым.

Рыцарь Ордена молчал дольше всех. Он стоял чуть в стороне, высокий, седой у висков, в белом плаще поверх поддоспешника, медленно ведя взглядом вдоль строя, от головы к голове. По рядам прошелестело, что он Мастер, и шёпот тут же стих. Дождавшись своей очереди, рыцарь сказал всего несколько фраз о монастыре и о послушании. Последнюю из них Тёмка с самого утра ждал и боялся услышать.

— В послушники Орден берёт только одарённых.

Тёмку проверили тем же ритуалом, и в составленный тогда список он не попал. Он решил, что вышла ошибка: у него ведь был Талант, а это казалось ему почти даром. С этой надеждой он и прожил до сегодняшнего дня, никому о ней не говоря. Теперь рыцарь объявил условие приёма перед всем строем, и надеяться стало не на что. Запомнив эту фразу так же, как все прочие, Тёмка знал, что не избавится от неё до конца жизни. Он стоял смирно и смотрел на сукно стола, на чернильное пятно у самого края. Рыцарь снова замолчал, и на плацу стало так тихо, что слышно было, как за забором проехала телега.

Потом разрешили спрашивать. Сперва никто не решался, затем осмелели самые бойкие. Спрашивали про жалованье, про форму, про то, дают ли Стрельцам отпуск и правда ли, что армейским выдают сапоги на вырост. Капитан отвечал охотно, майор коротко и точно, а рыцарь молчал, пока спрашивали не его. Про жалованье Стрелец сказал, что оно хорошее, только тратить его на реке негде, и строй впервые за утро засмеялся вслух. На вопрос о сапогах майор ответил, не моргнув глазом:

— Правда. Некоторые до сих пор растут.

— А если я экзамен только с третьего раза сдам? — окликнул Уланова кто-то из старших.

— Тогда возьмём с третьего, — Уланов даже не улыбнулся. — Генштабу упрямые нужны не меньше умных.

Дошла очередь и до человека в сером: какая форма у Тайного приказа?

— Никакой, — ответил он. — В этом и вся форма.

Вопрос, который жёг половину плаца, так никто и не задал, пока вперёд не шагнул Кирилл Сергеев. Худой, вихрастый, с огромными глазами, он и теперь смотрелся младше своих лет. Тёмка помнил, как при записи этот мальчишка спрашивал, будут ли здесь кормить каждый день. Сейчас Кирилл покраснел до ушей и выдавил:

— А беспризорника… возьмут?

Вопрос прозвучал глупо: в корпусе, кроме беспризорников, почти никого и не держали, если не считать сирот, так что Кирилл спросил разом за весь плац. Только смеяться никто не стал. Стрелецкий капитан открыл было рот, но рыцарь шагнул вперёд раньше. Оглядев шеренги, он задержал взгляд на Артёме.

— Орден не спрашивает, кем человек был, — выговорил он с тяжёлым акцентом, старательно складывая русские слова. — Орден спрашивает, кем он станет.

Обращался он при этом к двоим, к Кириллу и к самому Тёмке, и весь строй это видел. Зачем Мастеру понадобился кадет, которого Орден не возьмёт, Генадьев не понимал. Чувствуя, как пылают щёки, он уставился прямо перед собой, на медную пуговицу капитанского мундира. Краем глаза он заметил Касьяна Петровича: директор стоял, опустив голову, и разглядывал землю у себя под ногами.

Под конец к столу позвали выпускной курс. Старшие подходили по одному и сами называли ведомство, а чиновник Учебного приказа вписывал фамилии в отдельный список. Запись выходила предварительной: окончательно курс распределят только после выпускных экзаменов, а сегодня каждый лишь давал понять, куда его тянет, и решения от него никто не ждал. Касьян Петрович стоял рядом и молчал: ни одного выпускника он не подтолкнул и ни одного совета не дал. Это правило князь назвал главным: «Выбор делает сам ученик. Ни директор, ни ведомство, ни я». Младшим записываться не полагалось, и к обеду гости уехали, все разом, как и приехали.

Вечером в казарме до самого отбоя щедро делили будущее, как делят всё, чего ещё нет: всем досталось по полку, по катеру и по медали, и никто не остался в обиде.

— Я в Стрельцы, — объявили с верхней койки. — Капитан сказал, у тех из них, кто на реке, уха каждый вечер.

— Дурак, что ли?! Ты из-за ухи туда собрался?

— А ты?

— А я в речной армейский полк, на катер!

— Ты ж плавать не умеешь!

— Научат.

— А я в Тайный приказ.

— Тебя-то? Ты ж до обеда всё разболтаешь.

— А я в гвардию. Там форма лучше.

Над этим доводом посмеялись, хотя половина взрослых выбирала службу точно так же, только признавалась в этом реже.

— А видали, как Мастер на Генадьева смотрел? — хихикнул кто-то у окна. — Его уже, считай, взяли.

— Ага, в обоз. Ящики сторожить.

— Отстаньте от него, — бросил Гришка Кадетский, и смешки стихли.

Рябой и широкоплечий Гришка, когда-то дравшийся с Тёмкой в этой же казарме, а теперь ставший его лучшим товарищем, сидел на табурете и чинил ремень. Пятнадцать ему исполнилось давно, и выбирал он всерьёз.

— В армию пойду, — Гришка так и не поднял головы от ремня. — Майор дело говорил: границу кто-то держать должен. Заодно хоть мир посмотрю, а то, кроме Владимира да участка, ничего не видал.

— Тёмка, а ты куда?

Генадьев промолчал и отвернулся к стене.

Лёжа после отбоя с открытыми глазами, он снова слышал голос рыцаря из Ордена с тем же акцентом. Обе его фразы, про одарённых и про то, кем человек станет, лежали у Тёмки в памяти рядом, и вторая первую не отменяла. Кем он станет, если не рыцарем, Тёмка не знал. Потом он начал считать. До пятнадцати лет оставалось триста десять дней. Число он знал точно, без всякого календаря: с его Талантом он не мог сбиться со счёта. Считать ему приходилось и раньше. На улице, под Сердцеедом, он считал, сколько продержится до весны, если перестанут подавать мелочь. В том декабрьском кузове он считал, сколько ещё вытерпит. Теперь он считал, сколько осталось до дня, когда выбирать будет он сам, и впервые в жизни считать было не страшно.

***

В малом кабинете восстановленной резиденции Хранительницы горел камин, хотя октябрь в Ваавийатаноонге выдался тёплым. Огонь Мари-Луиз велела развести нарочно: глядя в пламя, легче выдерживать паузу.

Отказать главам двух Бастионов во встрече она не могла. Повода не нашлось, а отказ без причины Париж вынес бы на ближайший Совет Бастионов, подав его как знак, что Детройту есть что прятать. Встреча обходилась дешевле. Только принимала она их не в зале Совета Двух Огней, а здесь, где за столом помещалось четверо. О том, что прозвучит в этих стенах, её Совет узнает, только если она сама ему расскажет.

Насторожило Хранительницу то, как они приехали. Берлин и Париж могли обойтись послами, а явились сами правители, и вместе, хотя франко-германская вражда началась ещё до их рождения. Значит, они хотели показать ей, что за их словами стоит сила сразу двух Бастионов.

У дверей кабинета стояли двое гвардейцев гарнизона, и у каждого на поясе висел клинок из Сумеречной стали, закупаемой Детройтом у Платонова. Войдя, герцог Габсбург первым делом посмотрел не на хозяйку, а на эти клинки. Берлин жил оружием, и металл Альбрехт узнавал с первого взгляда.

— Щедрый у вас партнёр, Хранительница, — заметил он, опускаясь в кресло. — В Берлине торгуются с Лихтенштейном за каждый грамм такой стали, а у вас ею вооружают караул у двери.

— Хорошим бойцам хорошая сталь, — ответила Мари-Луиз. — На охране Детройт не экономит.

Берлинец принял бокал коньяка, не глядя на графин. Герцог Меровинг от коньяка отказался с извиняющейся улыбкой и попросил минеральной воды, а наполнить стакан позволил, только дождавшись, пока принесённую слугой бутылку откупорят у него на глазах.

— Хильдеберт, если вас захотят отравить, отравят бутылку ещё на заводе, — не удержался от шпильки Габсбург.

— Поэтому я всегда и пью разные марки, — невозмутимо отозвался Меровинг.

Мари-Луиз не удивилась. Маркиз де Понтиак по приказу Парижа готовил её убийство к прошлой осени, и француз знал, что ей это известно. Оттого он и осторожничал: допускал, что она может ответить Парижу той же монетой. Она это видела, он видел, что она видит, и оба делали вид, что не знают мыслей друг друга.

За стеной, в соседней комнате, сидела Накомис Бижики. По протоколу менталистка проверяла каждого иностранного гостя, и герцоги исключением не стали.

На любезности Габсбург размениваться не стал. Выложив на стол папку с загнутыми углами, он прижал её ладонью.

— Донесение барона фон Редерна. Под Астраханью Платонов вывел двенадцать неких прелюбопытнейших гусеничных машин. Огнестрельное оружие их не берёт, маг ниже Мастера тоже. А вместе с ними засветились установки площадного огня, которые положили сотни степняков. Мои инженеры идентифицировали вашу технику, не дочитав страницу, — он постучал пальцем по папке. — Сказали, кроме Детройта это больше сделать нигде не могли. Двенадцать детройтских машин против моих Псов, Хранительница, — с намёком повторил он.

— Приятно слышать, что Берлин так высоко ценит детройтскую работу, — ответила Хранительница, не взглянув на папку.

Мари-Луиз ждала ультиматума, но Меровинг заговорил после спутника мягко, почти сочувственно. Парижанин признал, что Детройт волен продавать что угодно и кому угодно, и ни Париж, ни Берлин не вправе ему диктовать свою волю. Поэтому француз ограничился вопросами.

— Я лишь хотел спросить, — Хильдеберт повертел стакан, разглядывая воду на свет, — уверены ли вы, что продали князю Платонову ровно столько машин, сколько появилось под Астраханью?

Сколько машин ушло из Детройта, француз знать не мог: его сеть, державшаяся здесь на де Понтиаке, развалилась вместе с маркизом. Ответ ему и не требовался. Если Детройт продал все двенадцать, выходило, что Хранительница сама вооружила человека, воюющего с половиной Содружества. Если меньше, лишние машины взялись не из воздуха. И так и этак ей было о чём спросить Платонова, а герцогам хватало того, что вопрос прозвучал.

Сама она знала точное число. Восемь танков «Каркажу» Детройт передал Платонову даром, и больше танков князь не брал. В донесении значилось двенадцать. Лишние четыре кто-то собрал самостоятельно, и справиться с этим мог только тот, у кого имелись оригиналы. Значит, Платонов копировал детройтские машины, хотя подписанный ею самой контракт разрешал их применять, но не воспроизводить.

Пальцы сами нашли бронзовый браслет на левом запястье и сжали его до боли. Во время осады Мари-Луиз два дня готовилась к разговору с Платоновым, собираясь взять с него клятву, обязательную для всех, кого она подпускала к тайнам Бастиона. Князь отдал городу секрет Маяка Жизни, не попросив ничего взамен, и после этого требовать с него клятву показалось ей лишним: либо она верит этому человеку, либо нет. Поэтому оружие, ни разу за всю историю не покидавшее Бастион, ушло к нему без всякой клятвы. Выходило, что князь нарушил не пункт договора, а её доверие.

При этом она помнила и другое. Когда Хлад стоял у её ворот, из всех глав Бастионов за Детройт лично сражался он один, и она сама сказала это на совете, созванном, чтобы судить Платонова. И то и другое оставалось правдой, поэтому удар герцогов и попадал в цель.

— Свои продажи Детройт считает сам, герцог, — спокойно сказала она. — И в чужой помощи для этого не нуждается.

— Второй вопрос, — Меровинг отпил воды. — Знаете ли вы, что половина вашего Совета Двух Огней ведёт дела с князем Платоновым лично, минуя вас?

— Детройт гордится тем, что торговать в нём может каждый, — Мари-Луиз улыбнулась одними губами.

Торгуя с Платоновым напрямую, эти советники теперь зависели от него, а не от неё. В споре между нею и князем они встанут на его сторону, и выходило, что он, не сделав ни шага, получил в её Совете собственную клику[1]. Предупреждал её об этом человек, сам купивший её советника с потрохами, маркиза де Понтиака, и в другой день правительница оценила бы иронию. Довод от этого не слабел: ей и без того с трудом удавалось лавировать между интересами индейской и французской партий.

— Третий, — продолжил Хильдеберт тем же ровным тоном. — Ваши бойцы проходят у Платонова Реликтовое усиление, и первые уже вернулись. В обмен на усиление каждый из них клянётся не воевать против князя и его подданных. Я говорил об этом ещё в Новгороде, на совещании глав Бастионов, и повторю сейчас. Чем больше таких бойцов, тем больше ваших лучших воинов не сможет поднять против него оружие. Если однажды князь придёт за машинами сам, без спросу, они будут стоять в стороне. Ваш гарнизон понемногу становится его гарнизоном, Хранительница.

Он поднял ладонь, заранее отводя возражение.

— Князь тогда ответил, что защищаться клятва не мешает. Охотно верю. Только где кончается защита, определяет текст клятвы, а составлял его он.

— Мои бойцы клянутся защищать Детройт, и этой клятвы с них никто не снимал, — отрезала Мари-Луиз. — С прочими клятвами мы разберёмся сами.

Габсбург хмыкнул в бокал. Помолчав, француз нахмурился с видом человека, которого только что посетила мысль.

— Простите, это пришло мне в голову только сейчас…

В этом Мари-Луиз глубоко сомневалась. Зная француза, она была стопроцентно уверена, что тот отточил до убийственной остроты каждый заготовленный аргумент и каждую формулировку.

— Уверены ли вы, что Колоссальный кристалл Хлада действительно ушёл на сторону и князь к его пропаже непричастен? Версию о вражеском менталисте вы приняли. А если менталист был его человеком? Кристалл пропал, пока Платонов лежал в коме, а лучшего алиби не придумаешь. Внешность вора установили не ваши сыщики, а люди Платонова, изучив записи камер. Выходит, версия о менталисте основана только на сведениях Платонова. Проверить её вы не можете, след оборвался в Буэнос-Айресе. А Колоссальный кристалл весьма пригодится тому, кто тогда ещё только построил собственный Бастион. Получается, у князя были и мотив, и возможность, а на случай вопросов и готовое объяснение.

Ещё утром Мари-Луиз отмахнулась бы от такого довода. Только четверть часа назад она поняла, откуда взялись четыре лишние машины, о которых Платонов молчит, а кто молчит об одном, может молчать и о другом. Отмахнуться от сомнения она уже не могла.

— Пропажей кристалла занимается моя служба, — ответила Хранительница. — Выводы она сделает сама, без подсказок из Парижа.

— И последнее, — Меровинг сложил пальцы домиком, сделав вид, что не заметил колкости. — В Париже говорят, что человека узнают по друзьям, а Бастион по союзникам. Досадно, если однажды Детройт станут узнавать по тем, кого он вооружает.

— Скажу проще, — подал раздражённый голос Габсбург, впервые после донесения оторвавшись от коньяка. — Кто вооружает Платонова, тот враг Берлина и Парижа. Арбитров поднимают только при кворуме глав, и когда к вашим воротам снова выйдет Абсолют и вам понадобится помощь, как при Хладе, Берлин и Париж проголосуют против.

Берлинец подливал себе уже в третий раз, и Хранительница отметила, что с каждым бокалом Берлин всё сильнее сближался с Парижем.

Ответить Мари-Луиз могла одним словом: «восемь». Скажи она его, герцоги поняли бы, что Платонов строит такие машины сам, а Совет Бастионов отнёсся бы к этому куда серьёзнее, чем к закупке чужого оружия. Детройт же вдобавок выглядел бы партнёром-простофилей, не уследившим за исполнением собственного контракта. Поэтому молчанием она сейчас берегла и Детройт, и Платонова, пока не услышит его самого. Выносить это на свой Совет она тоже не станет: на беспристрастность торговых партнёров князя рассчитывать не приходится, а значит, решать ей одной.

— Детройт исполняет свои контракты, — сказала Хранительница ровно. — И того же требует от партнёров.

Меровинг склонил голову, принимая ответ. По его лицу она поняла, что француз услышал уступку: Детройт приструнит партнёра в угоду Берлину и Парижу. Мари-Луиз имела в виду другое: контракт нарушил Платонов, и спросит она с него сама, по своим собственным причинам.

Прощаясь, Хильдеберт задержался у окна. Внизу, за оградой резиденции, клёны стояли багровые до самых верхушек.

— Восхитительная у вас осень, Хранительница. В Париже клёны так не горят.

Намёк Мари-Луиз поняла ясно. В прошлом году она тоже чуть не «сгорела».

— Благодарю вас, герцог, — ответила она, глядя ему прямо в глаза.

Когда шаги гостей стихли в коридоре, из соседней комнаты вышла Бижики. Остановившись у камина, советница протянула ладони к огню и сказала только одно:

— Немец верил каждому своему слову. Француза я прочесть не смогла, закрыт.

Значит, о копиях в Берлине не знали: Габсбург честно считал все двенадцать машин детройтскими. Что знал Париж, оставалось только гадать, и откладывать разговор с Великим князем она не могла.

Вызвав секретаря, Мари-Луиз велела задержать следующую партию запчастей для князя до особого распоряжения. Без них его танки к весне начнут вставать один за другим. Через Совет Двух Огней она это проводить не стала. В первый свой приезд Платонов сказал её Совету, что привык смотреть партнёрам в глаза до того, как подпишет контракт. Теперь того же требовала она и объяснений ждала не в письме, а при личной встрече.

[1] Клика — замкнутая, сплочённая группа людей с общими интересами (политическими, экономическими или социальными), которые часто отстаивают свои корыстные цели через закрытые связи и структуры власти.

Глава 2

Второй наруч я доделал к полудню и застал брата уже во дворе Бастиона. У ворот с заведённым мотором стояла машина, присланная отвезти его во Владимир, в штаб Стрелецкого корпуса. Синеус сидел на подножке, курил и гонял по костяшкам пальцев медную копейку. Шофёр, явно не впервые ждавший барона, делал вид, что проверяет колесо. Занимался он этим, кажется, уже в сороковой раз, и шина, надо отдать ей должное, ни разу не подвела.

Свёрток я бросил брату шагов с пяти, не здороваясь. Синеус поймал его одной рукой, выронив монету, но перехватил её прямо в падении. Холстину он размотал тут же, на коленях и с минуту смотрел на Сумеречную сталь, не притрагиваясь к ней.

С правым наручем Синеус управился быстро, а ремни левого затянул зубами, по-солдатски. Поднявшись с подножки, он ударил кулаком в раскрытую ладонь, раз и другой, проверяя, не сползёт ли наруч. Руку он вытянул на уровне плеча, подержал, опустил и вскинул снова, прикидывая вес. Тяжесть я ещё в процессе ковки распределил по всей длине наруча, чтобы она не тянула кисть, так что в драке брат её даже не заметит.

Затем брат стиснул пальцы, и я почувствовал, как по его рукам пошёл дар. По кромке перчатки потянулись тёмные струйки дыма.

— Со спецэффектами, — хмыкнул он, поворачивая кулак то одним боком, то другим. — Спросят в кабаке, отчего у барона руки дымятся, скажу, что Кощея лапал. Пусть знают, что я без предрассудков.

Шофёр поперхнулся и закашлялся.

Кощей несколько веков пропитывал эту сталь своей силой и вряд ли рассчитывал, что она станет поводом для кабацкой байки. Впрочем, мёртвых обычно не спрашивают, на что пойдёт их наследство.

— Слушай, а на сапоги не осталось? — прищурился Синеус. — Пинать тварей тоже хочется с дымком.

— Вначале заслужи, — со смешком ответил я.

Вместо «спасибо» стальной кулак ткнулся мне в плечо, вроде бы легко, хотя удар я почувствовал сквозь пиджак. Потом Синеус сделал водителю знак рукой и сел на заднее сиденье.

— Не простудись, — бросил я в опущенное окно.

— В таких-то рукавицах? — он показал мне перчатку, и машина тронулась.

***

Весной Ярослава просила меня успеть вернуться к полутора годам сына. Астрахань я к этому сроку взял, но, уйдя потом в Швецию, в Баку и на охоту за Кейваном, задержался. Теперь, когда Михаилу шёл уже девятнадцатый месяц, я впервые за много недель вернулся домой, в Угрюм, засветло. У дверей меня не караулил ни один докладчик.

Не увидев при мне папки, жена взглянула на подозрительный свёрток у меня в руках, потом на часы на стене и, ничего не спрашивая, отпустила прислугу до утра. После штабных кабинетов непривычно тихой казалась мне гостиная с потрескивающим камином и опрокинутой на ковре деревянной лошадкой без хвоста. Хвост, как мне доложили, наследник оторвал на прошлой неделе, проверяя, крепко ли тот держится. Держался он некрепко, и исследователь остался доволен результатом.

Михаил шёл ко мне через всю комнату. Ходил он уже уверенно, только на ковре ещё цеплялся носком за ворс. На середине пути сын шлёпнулся и посидел, соображая, кто в этом виноват. В таком возрасте виноватым обычно оказывается пол. Позже, по моему опыту, эта должность переходит к советникам. Михаил тем временем не дождался причитаний со стороны Ярославы, понял, что всё в порядке, встал сам и затопал дальше, растопырив руки.

— Всегда стой крепко, сынок, — сказал я, поймав его у самых колен.

Фраза сорвалась сама, и только потом я понял, что цитирую отца. Тот повторял её во дворе, ставя меня, мальчишку, под удары деревянного меча, и всякий раз договаривал: «Земля держит того, кто не бежит». Через тысячу лет, в бою с Хладом, я услышал его голос ещё раз. Теперь эти слова говорил сыну я, а Михаил ответил на них, вцепившись мне в пуговицу.

До свёртка, оставленного мной на столе у дивана, сын добрался раньше матери. Всё блестящее наследник считал своим по праву первооткрывателя, поэтому сразу вытянул из-под холстины край кольчуги. Малыш тряхнул его, и кольца звякнули. Звук ему понравился. Михаил тряхнул ещё раз и ещё, сияя от удовольствия, и я понял, что подарок для матери он принимает за погремушку и переубеждать его бесполезно. Сталь, рассчитанная на удар Лорда, впервые за свою долгую жизнь служила игрушкой и справлялась с этим не хуже, чем с тем, ради чего я её ковал.

Кольчугу Ярослава надела прямо в гостиной: сняла домашнее платье, натянула её через голову поверх нижней рубашки и оделась снова. Мелкие кольца, плотно сплетённые между собой, не проступали под тканью. Жена повела плечами и наклонилась к сыну, проверяя, где тянет. Нигде не тянуло.

Цену такой вещи глава «Северных Волков» знала не понаслышке. Годами она тратила половину заработка своей компании на снаряжение для бойцов и ни разу не держала в руках броню, хотя бы близкую к этой.

— Другим жёнам дарят серьги, — Ярослава оглядела себя в тёмном окне. — Значит, вот как ты меня ценишь?

Голос у неё остался ровным, только скулы порозовели, выдавая восхищение.

Расправив на ней ворот платья, я не сразу убрал руку с шеи, и жена это заметила. Повернувшись ко мне, Ярослава спросила вовсе не о том, для чего я заковываю её в сталь.

— Что ты знаешь такого, чего мне не говоришь?

От неё я до сих пор ничего не скрывал и теперь не стал, тем более что знал ответ. Я рассказал, что Кейвана убила клятва на первом звуке имени и его хозяин знает, что агента схватили. Больше я ничего не прибавил: что из этого следует, Ярослава поняла раньше, чем я договорил.

— Значит, буду носить не снимая, — Ярослава одёрнула платье.

Доверять её жизнь случаю я не собирался и ради защиты любимой готов был сделать куда больше, чем подарить кольчугу.

Михаил уснул у меня на груди часам к девяти, так и не выпустив из кулака мою пуговицу. Ярослава села рядом и положила голову мне на плечо, и сквозь ткань её платья я чувствовал новую броню. Я боялся пошевелиться. Потеряв Хильду в первой жизни, я только через тысячу лет снова обрёл дом, куда хочется возвращаться из каждого похода. Я сидел, слушая, как сопит сын, и думал, что ради таких вечеров и воюю.

***

Руслан Ракитин весь год приходил в класс за полчаса до начала, и сегодня всё равно застал там троих слушателей. Они курили у открытого окна и спорили о вчерашнем экзамене, хотя отметки уже стояли в ведомости. Класс при Разрядном приказе за три квартала обжили: на стене висела карта Пограничья, исколотая флажками, у доски стоял ящик с мелом, а на подоконнике лежали тетради, исписанные слушателями за лето. Читая курс вместе с тремя другими воеводами-практиками, заключительное занятие каждого потока Руслан оставлял за собой.

В январе голова первого Пограничного округа входил сюда с таким волнением, какого не знал ни перед одним боем. В бою хотя бы понятно, кого рубить, а здесь на него смотрели пятнадцать воевод, получивших на ревизии оценку хуже, чем у него, и половина из них годилась ему в отцы. Сам он университетов не кончал и ждал, что его поднимут на смех. Платонов предупредил об одном: незнание ему простят, а вранья нет. Поэтому начал Ракитин тогда не с побед, а с того, как едва не положил людей в Иванищах, куда за год до его знакомства с будущим Великим князем пришли двадцать восемь Трухляков и Стрига. Ловушки, поставленные по науке одного владимирского Стрельца, взяли четверых прямо на частоколе, но Стрига всё равно проломила ограду, и Трухляки кинулись к амбару в центре деревни. Там дружина обложила их с трёх сторон и расстреляла из ружей. Стригу Руслан встретил сам и отрубил ей все четыре лапы, однако та успела рассечь ему ключицу и так изувечить ногу, что он едва её не лишился и потом долго хромал. Пока бабка Евдокия выхаживала его отварами, он понял одно: хлипкий частокол такую тварь не удержит. Правильные укрепления Руслан увидел позже, у Угрюма, тогда ещё острога: два ряда брёвен с засыпкой из земли и щебня между ними, превращающей стену в монолит. Вскоре Платонов прислал в Иванищи своих геомантов, и те подняли там пятиугольный форт с каменным блокгаузом. Зал после того рассказа оттаял, увидев перед собой своего, полевого воеводу, а не лощёного назначенца из столицы.

Сегодня, в середине октября, шло заключительное занятие четвёртого, последнего потока, нарочно оставленное Ракитиным под разбор. Программа с января не поменялась: борьба с Бездушными, оповещение и вышки, сбор дружины, оборона деревень, сбор Эссенции, арсенал, опись и снабжение, старосты, соседи, купцы и взаимодействие с Приказами в Угрюме. Зато занятия шли по-другому. В январе говорил он, а слушатели писали. Теперь каждый случай, привезённый ими с летней службы, класс разбирал по косточкам.

Первым поднялся плечистый воевода из-под Гороховца. Нос обгорел у него ещё в июле и до сих пор был темнее лица.

— В августе у меня вышка за рекой дала ракету, в третьем часу ночи, — начал он. — Я поднял дружину и повёл её к вышке…

— А деревни? — перебил его сосед по парте.

— Дай договорить! — гороховчанин побагровел. — А деревни так и спали. Пока мы шли к вышке, Трухляки вышли к Дубкам и проломили частокол. Мужики держали пролом с ружьями, пока бабы с детьми запирались в церкви, а мы подошли только к рассвету.

— Ракета тебе сказала, что твари идут, — Ракитин отошёл от доски. — А куда идут, она тебе сказала?

— Не сказала.

— Тогда куда они попрутся?

Плечистый воевода ответил не сразу.

— К людям.

— К людям, — кивнул Ракитин. — Вышка тварям не интересна, им нужны люди. Значит, дружину ведёшь к деревням, и твари сами к тебе выйдут. А мужикам из Дубков передай, что я бы им руки пожал.

К середине занятия Руслан заметил, что ни в одном из летних случаев воевода не ждал указаний из Угрюма. Армия тогда ушла на юг, к Астрахани, оставив север на воеводах. Весть о тварях, шедших на деревни, передавали по цепочке вышек, от воеводства к воеводству, ракетами и по магофону. Воевода, прошедший к тому времени школу, по этому сигналу сам поднимал дружину и вёл её к своим деревням. Поэтому Великий князь за всё лето ни разу не оглянулся на север: тот держался сам. От этой мысли у Руслана потеплело под рёбрами, хотя вслух он сказал бы об этом разве что в бане.

— Руслан Варламович, а если кто-то не пришёл на помощь своим деревням? — спросил худой воевода с третьей парты. — Ракету видел, а сидит у себя за частоколом и ждёт, пока само рассосётся. С ним что будет?

— С него спросят, — отрезал Ракитин. — Люди ему подчиняются, чтобы он их защищал. Не защитил, значит, и слушаться его не за что.

Договорив, он замер, узнав слова. Сам он до них не додумался. Три года назад их сказал ему Прохор Платонов в предбаннике, имея тогда в виду князя Веретинского. Сидя напротив, завёрнутый в простыню, Руслан жаловался на канцелярию князя, намекнувшую ему на бакшиш в тысячу рублей за двадцать Стрельцов на три месяца. До самого правителя, занятого государственными делами, то есть балами да маскарадами, его не допустили. Платонов тогда грохнул кулаком по столу. Он сказал, что присягу приносят в обмен на защиту: крестьяне подчиняются воеводе, потому что он их обороняет, а князь точно так же обязан прийти на помощь своему воеводе, едва тот позовёт. Князь, который бросает своих, — дерьмовый князь, и присяга ему пустая, потому что государь получает власть от народа, чтобы его защищать. Руслан оглянулся на дверь, шёпотом назвал это изменой и спросил, что они двое могут изменить.

При Веретинском, торговавшем защитой за бакшиш, такие слова и правда считались крамолой. Теперь казна содержала школу и платила жалованье учителям, а дружины округа стояли в бюджете отдельной строкой. Значит, князь свою часть уговора выполнял, и те же самые слова стали правилом службы, которое Ракитин преподавал по приказу самого Платонова. Ответ на свой тогдашний вопрос он видел теперь перед собой: пятнадцать воевод за партами, а до них ещё три потока.

— Воевода, который в ту ночь отсиживается за частоколом, ничем не лучше князя, который пляшет на балу, пока его люди сражаются и умираю, — на этот раз Ракитин сказал это нарочно, обводя взглядом класс. — Такой у нас раньше сидел во Владимире, но, слава богу, ему на смену пришёл Прохор Игнатьевич.

Худой воевода кивнул и что-то записал в тетрадь.

Когда занятие кончилось, класс опустел не сразу. Последним у доски задержался седой воевода из-под Мурома, самый пожилой в зале и вдвое старше Ракитина, с усами, пожелтевшими от табака. Все два месяца он просидел за последней партой и не задал ни одного вопроса.

— Руслан Варламович, найдёте минуту? — спросил он, когда остальные слушатели вышли. — У меня по Оке лес стоит стеной до самых деревень. Ракету над ним видно, а тварь под деревьями сверху не разглядишь. Где мне ставить вышки?

— Не в лесу, а у деревень, — Ракитин взял указку и провёл ею по карте вдоль Оки. — По лесу тварь бродит как хочет, но к людям всё равно выйдет на опушку. Вырубите вокруг каждой деревни полосу шагов на двести и ставьте вышку на краю, чтобы местность просматривалась целиком. Карту привезёте, я вам разметку сам нарисую.

— Привезу, — кивнул старик и пожал ему руку, крепко и коротко.

Пришёл седой воевода не за отметкой, и такого признания не давал никакой указ. А ведь когда-то, собираясь брать Угрюмиху, Руслан поставил её на карте репой, а себя морковкой с оторванной ботвой. Теперь он стоял с указкой в руке в школе того самого Платонова, и его, ядрёна вошь, спрашивали о деле, в котором он разбирается. Ракитин усмехнулся в усы, отложил для муромца чистый лист под разметку и пошёл к начальству: глава Разрядного приказа ещё утром велел зайти к нему после занятия.

Полетаев принял его в своём кабинете. Сидел он и за столом как на смотру, а перед ним уже лежала раскрытая тонкая папка.

— Садитесь, Руслан Варламович, — тверич кивнул на стул. — Итог по школе. Из шестидесяти одного человека экзамен выдержали пятьдесят семь. Четверо не сдали и со второго раза, их отставка подписана. Семеро из сдавших назначены головами новых округов, создаваемых теперь по всем землям. Одиннадцать уезжают воеводами в Самарскую и Астраханскую земли, пятеро зачислены в резерв для владений, которые присоединятся позже. Остальные вернулись в свои края с записью в личном деле.

Он закрыл папку.

— На Волге просят ещё людей. Земель под рукой Великого князя прибавилось, а толковых воевод на них нет. Отставные полковники прочтут слушателям устав, и только, а вести хозяйство научит лишь тот, кто вёл его сам. Зимой второй набор, и читать снова будете вы.

Гусарские усы Ракитина дрогнули.

— Программу опять к десятому января?

— К десятому, — подтвердил Полетаев и придвинул к себе следующую папку.

***

Октябрь в Угрюме выдался мокрым, и с утра по стеклу кабинета ползли косые струйки дождя. Германн положил передо мной папку ещё до приезда князя Дулова. В ней хранились готовые к подписи бумаги, согласованные казначеем с ивановским князем в сентябре, в моё отсутствие. Условия остались те же, что прошлой зимой: титул и самоуправление для рода Дуловых, место при новом дворе, беспошлинный ввоз на все мои земли и кредиты Земельного банка под расширение мануфактур. Книги ивановской казны люди Стремянникова начнут проверять после подписания. Масштабные реформы, в том числе земельные, в Иваново-Вознесенске развернутся весной, когда сойдёт снег и по деревням пойдут наши комиссии. Годовой контракт на обмундирование армии и Стрельцов в этот раз ушёл другим поставщикам, и Иванову достанется следующий.

Что в ивановских книгах найдётся гниль, я почти не сомневался. В Коврове она всплыла на третий день после присяги Иосифа Андреевича, и разбирались с ней уже мои люди, на моих землях. В Иванове будет так же, и подписать бумаги это мне не помешает. Докладывал граф, ни разу не заглянув в листы: каждую цифру в них он знал наизусть.

Старую ивановскую папку я достал из шкафа сам. Прошлой зимой я не стал ставить на этом городе крест и отложил её до повторного разговора, а теперь положил рядом с новой. Тогда письмо из Иванова привёз фельдъегерь. В сентябре, стоя у портала за двадцать минут до перехода на Копенгаген, я отправил к казначею Дулова, лично дозвонившегося до меня. Сегодня ивановский князь ждал у меня в приёмной. Полгода, названные в его письме, растянулись почти на год, зато пришёл он к нам своими ногами.

Мажордом Савва доложил о нём точно в назначенный час и, помедлив, прибавил, что князь не один и в приёмной, обильно потея, уже дважды спрашивал, не передумал ли я его принимать. Я отложил ручку. Дулов, как оказалось, вошёл вместе с купцом Гарелиным.

Ивановских мануфактурщиков держала круговая порука: каждый отвечал перед остальными, и дрогнувший первым предал бы своих. Поодиночке там не сломался бы никто. Раз Гарелин пришёл в мой кабинет сам, за ним стояли и остальные друзья поневоле.

Ивановский князь, дышавший так же тяжело, как во время сентябрьского звонка, поклонился глубже, чем требовал этикет. Владелец фабрик, невысокий, в тёмном костюме отменного кроя, ждал рядом, заложив руки за спину.

Год назад Гарелин принимал князя у себя в кабинете и сам рассаживал гостей. В моём кабинете он сел, только когда ему указали на стул.

— Ваше Высочество, — начал купец, — буду говорить откровенно, мне сообщали, вы это любите. Год назад я привёл Вениамину Савельевичу семь фактов против присоединения к вашему княжеству. Ваши люди, полагаю, принесли их вам почти дословно.

— Принесли.

— Тогда повторять не стану. Скажу, какие мои доводы к осени отпали и почему. Я владелец фабрик, Ваше Высочество, и верю только тому, что сосчитал.

Пальцы он сцепил на колене.

— Начну с главного, с Твери. Год назад я говорил, что при нужде переведу фабрики туда, а с ними уйдут и восемь тысяч рабочих мест. Только станок без хлопка будет стоять, а его в Содружестве растят в двух местах, под Ставрополем-Кавказским и под Астраханью. Та с конца августа ваша, стало быть, астраханский хлопок продаёте теперь вы. Ставропольский поднимается к нам по той же Волге, а изрядный её кусок, с Самарой, Костромой и Ярославлем, тоже ваш. Где бы ни стояли мои станки, сырьё и дорога у вас. В Твери я платил бы вашим землям пошлину с каждой кипы, а здесь ввоз беспошлинный. Уводить фабрики стало незачем.

Затевая астраханский поход, о хлопке я не думал вовсе, а владельцев ивановских фабрик, выходит, купил именно им.

— С топливом и того проще. Прошлой зимой ваши земли стояли в очередях у колонок, и я спрашивал, будет ли у заказчика чем платить по контракту через год. Нынче у вас своя нефть из той же Астрахани, и топливо для грузовиков я покупаю в вашей тамошней конторе. Этот вопрос для меня закрыт.

Дулов сидел, не поднимая глаз от ковра. Год назад этими же доводами Гарелин отговорил его от союза со мной, теперь сам отбрасывал их один за другим, а князю в обоих случаях досталась одна роль: покорно слушать.

Дальше Гарелин заговорил медленнее.

— Я говорил, что несогласные при вас просто умирают. Летом под Астраханью вам проиграли степной хан и немец, водивший тамошних наёмников. Оба с вами договорились и ушли живыми. Имён я не знаю, мне хватило слуха. Торговаться с вами, получается, можно, если есть о чём.

— Вполне, — согласился я.

— И ткачи, — Гарелин расцепил пальцы. — Я боялся, что воля уведёт их на землю и на ваши казённые заказы. На ваших девяти землях после реформы мануфактуры не опустели: люди остались за жалованье. Значит, ткача можно удержать платой, без всякой неволи, а платить я умею. На том совете я спрашивал Вениамина Савельевича, кем он останется в городе ткачей без ткачества. Теперь вышло наоборот: без вас Иваново осталось бы городом ткачей без сырья.

Слушая его, я не обольщался. Гарелин изображал купца-правдоруба, который всё сосчитал и пришёл сказать правду в глаза, а на деле вертелся, как уж на сковородке. Открытие, что ткач за жалованье никуда не бежит, он подал как плод долгих расчётов, хотя свобода для крепостных за этот год милее ему не стала. Просто деваться ему стало некуда: мои земли обступили Иваново со всех сторон, а страшилки, которыми он год назад пугал Дулова, не сбылись. Значит, договариваться следовало сейчас, пока условия ещё предлагают, а не диктуют. Ради этого он и держал хорошую мину при плохой игре.

Про Кострому Гарелин не сказал ни слова, и я не спросил. Такую память на рубли не переведёшь.

Дулов наконец подался вперёд.

— Одно скажу и я, Ваше Высочество, прежде чем подпишу. Решение я принял дома, ещё до того, как поехал искать вас во Владимир, и привёз его готовым.

Сказал он это, глядя не на меня, а на Гарелина, и голос у князя подрагивал. Больше всего Дулов, похоже, боялся, что в Иванове станут говорить, будто под мою руку его привели собственные купцы. Гарелин отвёл глаза к окну и спорить не стал.

Германн промокнул каждый из трёх листов, подписанных Дуловым и мной. Стоя и ни разу не запинаясь, новый вассал произносил клятву верности, когда-то принесённую мне Трубецким и Тюфякиным. Текст он, похоже, выучил ещё дома, заодно с решением. Густевший с каждой фразой воздух к концу формулы приходилось вдыхать с усилием. На последнем слове под кожей у обоих кольнуло, боль скатилась к сердцу, и клятва взяла у него столько же силы, сколько у меня. С этой минуты Иваново-Вознесенск лежал под моей рукой.

Проводив гостей, Савва внёс на подносе конверт из плотной кремовой бумаги с гербом Голицыных. После разговора с не самыми приятными собеседниками мне впервые за день пришло письмо не по делу, и я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Внутри лежало приглашение на венчание Сигурда Эрикссона и Василисы в Москве, в конце месяца. Под печатным текстом стояла приписка, сделанная быстрым почерком с сильным наклоном: «Попробуй только сослаться на государственные дела. Приеду и вытащу сама». Вместо подписи внизу красовалась одна буква «В».