Император Пограничья 32

Глава 1

Сигурд опустил руку с магофоном, и в наступившей тишине я услышал перекличку ночного караула за окном.

Генерал Буйносов-Ростовский отодвинул тарелку. Аронов поставил бокал и подливать не стал. Оба смотрели не на шведа, а на меня, принимавшего решения за этим столом.

Я в свою очередь смотрел на Василису. Не убирая пальцев с предплечья Сигурда, она просчитывала варианты, и по её лицу было видно, как быстро она перебирает их один за другим и отбрасывает. Ехать с ним означало бросить лабораторию в Академии, брата Мирона и всё, что она три года строила в Угрюме, а заодно поступиться долгом и собственными замыслами. Остаться означало оставить Сигурда одного разбираться с отцом и последствиями этого скандала. Третьего выхода она не видела, и по скулам у неё пошла краска, верный признак злости от задачки без решения.

Сигурда тянуло в три стороны. Я понял это по магофону, так и оставшемуся у него в руке. Наследник Домена обязан вернуться по слову конунга. Сын обязан вернуться по слову отца. О третьем он думал наверняка: мысль бросить корону и остаться не отпускала его весь год. Этот выход ему уже закрыла та самая женщина, державшая его сейчас за руку, и она же объяснила почему. Он знал, что это не выход, и всё равно к нему мысленно возвращался. Это читалось у него в глазах.

Тысячу лет назад, чтобы поссорить конунга с сыном, нужен был сладкоречивый придворный шептун и год работы. Теперь хватает выпуска новостей и одного вечера, и это, мать его, называется прогрессом.

Эрикссон мотнул головой и направился было к выходу.

Паника в таком положении начинается с одного движения и за минуту охватывает всех в помещении. Один встаёт из-за стола, второй идёт собирать вещи, третий, не подумав, говорит слова, которых потом не вернёшь. Минуты на это я им не дал.

— Сядь, Сигурд, — я не повысил голоса. — Оба сядьте. Сейчас спокойно, разберёмся.

Он ответил мне тяжёлым взглядом. За один вечер ему уже второй раз приказывали, и сейчас кронпринц явно решал, обязан ли подчиниться ещё и мне. Потом он сел. Василиса опустилась рядом, так и не выпустив его руки.

— Давай по порядку, — продолжил я. — В новостях показали не то, что случилось в реальности, и показали намеренно. Значит, это не ошибка, а работа моих врагов. Теперь смотри, куда они бьют. Не по мне: такой картинкой меня не возьмёшь, я и так у них в каждом выпуске то устои расшатываю, то у дворян честно нажитое имущество отбираю. Бьют по тем, кто стоит рядом, чтобы отколоть их от меня по одному. Сегодня ты, завтра кто-нибудь ещё. А в таком положении первым делом фиксируют факты, пока чужая версия не стала единственной.

— Отец видел то, что видел, — глухо отозвался Сигурд.

— Отец видел выпуск. Выпуск делали люди, и у людей есть имена. У меня же другое: восемь тысяч свидетелей, видевших, с кем ты дрался. Железных псов, стоявших там под своими знамёнами не получится вычеркнуть из истории при всём желании. Это первое. Второе: с твоим отцом я буду говорить сам. Не через тебя и не через посла, а лично. И третье.

Перед третьим я помолчал. Это обещание весило куда больше всего сказанного до него.

— В Детройте я дал тебе слово насчёт Свена. Астрахань взята, руки у меня развязаны. С этого дня я за Свена берусь всерьёз: подключу Оболенского, алхимиков, врачей, артефакторов и пущу в ход всё, что у меня есть.

Швед молчал долго. Когда он заговорил, акцент из его речи ушёл.

— Отец сказал: немедленно…

— Я слышал. Телепортироваться на родину ты всё равно не сможешь. На обратный путь уйдёт время. Прошу об одном: не пори горячку. Дай мне раскидать дела здесь и оставить город в надёжных руках. После этого едем вместе, и с конунгом поговорю я.

Он посмотрел на Василису. Коротко кивнув ему, она отпустила его руку, и тревожная алая краска с её лица сошла.

— Хорошо, Прохор, — Сигурд положил магофон на стол экраном вниз. — Спасибо!

Буйносов-Ростовский придвинул тарелку обратно, Аронов налил себе вина. Никто из них не делал вид, что ничего не случилось. В происходящем снова появился порядок, и ужин продолжился.

***

Наутро я уже сидел в кабинете покойного князя и принимал первых посетителей. Комната была угловая, с двумя окнами на порт, обставленная так, чтобы гость понимал, к кому пришёл: дубовые панели до потолка, стол размером с лодку, за спиной хозяина карта дельты со всеми протоками. Ни одной бумаги на столе не лежало. Вадбольский даже кабинет устроил под себя: держал дела в голове и в сейфе, а не на виду. Левую руку окончательно привели в порядок, поэтому я мог писать правой, не отвлекаясь на неприятные ощущения, то и дело ловя ездившую по столу тетрадь.

Княгиню никто не объявил, хотя следовало бы. Дверь открылась в назначенный час, и Регина Несторовна Вадбольская вошла сама, не дожидаясь дворецкого.

Ей было лет сорок пять. Высокая, сухощавая, она держала спину прямо и напряжённо, почти не двигая плечами. Чёрное платье глухого кроя, без единого украшения, сидело безупречно и только подчёркивало, насколько тщательно она собралась перед этой встречей. Тёмные волосы с проседью вдова стянула в строгую причёску, не оставив ни одной выбившейся пряди; в её положении такая аккуратность явно стоила усилий. Я бы не назвал её красавицей даже в молодости, но в ней определённо чувствовалась порода. Высокие скулы, тонкие губы, глубокие складки у рта. Глаза не заплаканы. Только сцепленные перед собой руки её и выдавали: костяшки пальцев побелели. Обручальное кольцо она сняла перед тем, как идти сюда: на пальце белела незагорелая полоска кожи.

— Ваше Высочество.

— Ваша Светлость. Садитесь, — я приглашающе повёл рукой

Она не села, и настаивать я не стал: стоя ей было легче держать спину.

— Я не отниму много времени, — начала она. — Дом, в котором вы сидите, при моём покойном муже жил по своим правилам. Вам они, полагаю, известны в общих чертах.

— В общих чертах, — бесстрастно отозвался я.

— Тогда вы знаете, что муж решал здесь не один. За ним стояла дюжина родов, у которых в дельте свои мануфактуры, промыслы, причалы. Все эти влиятельные люди ходили в этот дом решать свои дела, сколько он им правил, — она помолчала. — Мужа больше нет, и ходить им теперь некуда.

— Найдут куда. Где-то за неделю, не больше, — небрежно добавил я.

— Найдут, — согласилась она. — Вопрос, к кому. Меня они знают с моей свадьбы, Ваше Высочество. Вас они видели вчера, когда вы въезжали в ворота, а до этого мой муж стращал их рассказами о том, как вы разденете их до исподнего, отобрав крестьян и землю.

С тяжёлым вздохом я вспомнил собственные слова, обращённые вечером к Сигурду.

Говорил же…

— Без моего слова они вас не признают, а слова я пока не дала, — подытожила Регина Несторовна.

Смысл этого бенефиса был мне очевиден. Она пришла торговаться, а не просить, хоть и держалась только силой воли.

Во Владимире, три года назад, я бы выслушал её до конца и с интересом. Армии, способной удержать целое княжество, у меня тогда не было, а власть, которую держат одни штыки, живёт ровно до того дня, когда штыки уходят из столицы. Поэтому мне нужна была не покорность бояр, а их доверие, и я пошёл на выборы через Боярскую думу: знать, избравшая меня сама, уже не могла звать меня узурпатором, а каждый боярин с дружиной лишался повода спросить, почему мне можно, а ему нет. Сабуров взял престол силой и не продержался и полугода, и этот урок я тогда помнил хорошо.

Здесь всё обстояло иначе. В Астрахань я въехал следом за собственной репутацией. Чем кончается вражда со мной, здесь знали заранее. За мной стояла вертикаль, которую я строил с первого дня в Угрюме: приказы, сыск, гвардия, люди, умеющие считать и умеющие принуждать. Законность мне давали не астраханские дворяне, а сила и всё, что я успел сделать до них. Знать могла сколько угодно ставить палки в колёса, и кто-нибудь непременно попробует, только эту войну они проиграют без вариантов. Потому что к первому бою уважаемые дворяне подойдут уже с проигранной позицией.

Блеф следовало пресечь сразу, не торжествуя: побеждённому не показывают, как дёшево стоила его последняя карта.

— Признают, Регина Несторовна, — жёстко отрезал я. — Астрахань не первое княжество, которое я беру, и как добиться послушания от жителей только что взятого города, я знаю. Здесь стоит моя армия. Жалованье астраханским солдатам и органам проавопорядка с этой недели платит моя казна. Порт откроют мои люди, и ни один боярин со складом там не вывезет товар без моего разрешения. Они признают меня, и вас об этом не спросят.

Собеседница выслушала это, не изменившись в лице. Торг, ради которого она пришла, ещё не начался, а её первый козырь, липовый напрочь, уже отбили. Я видел, как она подбирается к сути, взвешивая первое слово. Начать я ей не дал.

— Прежде чем вы озвучите, чего добиваетесь, скажу главное. Вам и вашим детям ничего не грозило и не грозит. Пленных я всю войну отпускал по домам, семью побеждённого трогать не собираюсь. Вам незачем торговаться со мной, княгиня. Не буду вас задерживать, — всем видом я показал, что разговор закончен.

Она осталась стоять. Секунды проходили, а я ждал, что она, повернувшись, пойдёт к двери. Вместо этого пальцы её разжались, и она заговорила.

— Моего мужа, упокой Господь его душу, навещало множество гостей, которых в этом доме не называли по именам: представилеи Гильдии Целителей, княгини Одоевская, Восточного Каганата и поставщиков живого товара из Персидских сатрапий и Афганских эмиратов. Имена я знаю.

Не давая мне ответить, она стала их называть.

Я слушал и понял, что происходит, раньше, чем она дошла до третьего имени. Ей сказали, что детей не тронут, однако прожитые с Вадбольским годы научили её таким обещаниям не верить. Я знал князя достаточно хорошо: он закрывал глаза на торговлю рабами и наркотиками, обещал наёмникам деньги, которых не собирался отдавать, а собственных пленных солдат велел перебить, когда решил, что свидетели ему не нужны. Годы прожитые рядом с таким человеком приучают ждать от обещания подвоха, а не исполнения. Одного разговора со вчерашним врагом недостаточно, чтобы эта привычка исчезла, каким бы порядочным враг ни казался. Значит, моё слово она за гарантию не считала. За безопасность детей, по её убеждению, всё равно требовалось заплатить, а единственным, что у неё осталось, были сведения о грязном белье мужа. Вот ими она и расплачивалась за то, что уже получила даром.

Слушая её откровения, я узнал двух человек из списка: первого назвал Мамлеев, выдавая под Болтуном брянский канал связи с Астраханью. Вторым оказался Скуратов-Бельский из Гильдии Целителей, бывавший здесь наездами. Остальные имена я слышал впервые. Для самой Астрахани список уже ничего не менял. Это был задел под то, что будет после неё.

Когда она закончила, я закрыл тетрадь. Благодарить её было не за что, и княгиня бы не приняла благодарности: она платила, а не дарила.

— Теперь о детях, — сказала Регина Несторовна. — Вы сказали, что им ничего не грозит. Я хочу знать, что с ними будет.

— Давайте по порядку, начнём со старшего. Трофим, если я ничего не путаю.

— Трофим. Ему двадцать три, он учится в Академии в Москве, и до войны муж не собирался его оттуда забирать.

Старшего я видел в бумагах: маг, ничем не выдающийся ни рангом, ни характером. Знамени, за которое могло бы уцепиться местное дворянство или мои враги, из него не выйдет — по информации от Коршунова харизмы и воли у парня, как у мокрого носка.

— Он доучится в Академии, получая содержание из астраханской казны. После этого волен идти и заниматься, чем хочет, но я бы на его месте уже начал думать о профессии со стабильным заработком.

То есть ближайшие несколько лет он будет жить на деньги человека, из-за вражды с котором погиб его отец. За него не встанет никто, и поймёт это даже самый недалёкий заговорщик.

Собеседница чуть расслабилась и кивнула, принимая, что синекуры её старший сын не получит.

— Агриппина, — княгиня впервые отвела глаза от меня к двери. — Девятнадцать. Она просит принять её. Я запретила, она пришла всё равно и ждёт за дверью.

— Пусть войдёт.

Дочь походила на мать осанкой, а лицом на отца: широкие отцовские скулы и его же тяжёлый взгляд из-под ровных бровей. Она пришла в тёмном, но не чёрном платье, коротко поклонилась и заговорила сама, не дожидаясь вопроса.

— Ваши люди с утра сверяют склады на нижней пристани с отцовской описью. По документам их сорок один. На самом деле сорок четыре, и три лишних вы не найдёте, потому что расположены они в ином месте и записаны на людей, которых в Астрахани никогда не водилось. Там лежат Реликты и яды. Там же держат невольников. Адресов у меня нет, зато дорогу я знаю и могу провести.

Она говорила ровно, глядя мне в лицо, а не в пол.

— И это не всё. Я росла здесь, а не в академии, Ваше Высочество. Отец брал меня с собой по делам с десяти и был уверен, что так уделяет дочери время. Мне известно многое, потому что на девочку никто не смотрит, а девочка всё слышит. Я знаю, кому в порту платили, какие суда пропускали без досмотра, по чьей метке их узнавали и кто из досмотрщиков получал за это долю.

— Зачем вы всё это мне говорите, княжна?

— Замуж дочь Вадбольского теперь никто не возьмёт, — недрогнувшим голосом констатировала Агриппина, — а в имение к матери мне ехать незачем. Я хочу работать. На вас! Я слышала, что у вас во Владимире женщины возглавляют Приказы… — последняя фраза не билась с прозвучавшим выверенным текстом, выдавая робкую, не до конца оформившуюся мечту о независимости деле, которым можно гордиться.

Мать смотрела в окно, сжав губы в нитку.

С первой фразы я понял, что княжна мне пригодится. На службу она просилась сама, значит, сведения принесла как плату за место. По ним можно было судить о её знаниях, но не о верности. У дочери Вадбольского много причин желать мне зла. Поэтому я хотел увидеть её подлинный характер, и на ум мне пришла одна мысль…

— Сутки, — я отодвинул тетрадь. — Суда и досмотрщиков назовёте сегодня. К складам поведёте сами. С вами поедет Лихачёва, она найдёт вас через час. Через сутки жду вас здесь. Мне нужно всё, чего нет в бумагах вашего отца.

Проверить её сведения просто, и Агриппина понимала это не хуже меня. Суда либо найдутся там, где она указала, либо нет. Таможенников ночью возьмут и допросят по одному; если показания сойдутся, значит, здесь она не солгала. На трёх складах либо найдут запрещённый груз, либо её рассказ рассыплется, как карточный домик.

Она кивнула и вышла, не взглянув на мать.

— Младший сын Платон, — княгиня дождалась, пока дверь закроется. — Ему четырнадцать.

— Уезжает с вами.

Она ждала, что я скажу куда.

— В имение вашего рода, не Вадбольских. Вы урождённая графиня Мансурова, если я верно помню, а их имение находится в Тамбовском княжестве. Содержание вам назначено, бумагу получите сегодня. Возвращаться в Астрахань вам не запрещено.

— Но не стоит.

— Не стоит, — согласился я.

Умная женщина.

Поклонившись коротко, она вышла, всё так же прямо держа спину. Полоса на пальце осталась перед глазами дольше её лица: кольцо она сняла ещё до того, как вошла в этот кабинет, и вместе с ним оставила за дверью имя мужа. Решение это она приняла сама.

***

Вторая просительница пришла к вечеру того же дня, и дворецкий, докладывая о ней, запнулся на профессии гостьи и произнёс его вполголоса. В кабинете к тому часу зажгли лампы, порт за окнами накрыла темнота, и только на нижней пристани горели прожекторы: там разгружали первое судно, пришедшее после снятия блокады.

Жанну в Астрахани знали все, кто хоть раз бывал в городе с деньгами. Незаконнорождённая дочь графа Баранцова, именем которого она не бросалась, хотя весь город знал, кто её отец, а также любовница Вадбольского. Последнее и создавало для неё тепличные условия. Она держала публичный дом на Каспийской улице, и покойный князь покровительствовал ей так долго, что город привык считать её частью его дома.

Ей было около тридцати, и красота у неё сочеталась с тем редким обаянием, которое замечаешь не сразу, а потом уже трудно отвести взгляд: тонкие черты, живые карие глаза, спокойная улыбка и уверенная манера держаться. Одевалась она элегантно и дорого, без показной роскоши: лазурное платье из хорошей ткани безупречно сидело по фигуре, узкий пояс подчёркивал талию, а ворот и рукава были отделаны тонкой вышивкой в тон. Из украшений она носила только кольцо с тёмным камнем.

В кресло она села сразу, не дожидаясь приглашения, и в этом чувствовалась не наглость, а привычка: садиться при князе ей разрешили всегда. Правда, сделав это она поморщилась, явно осознав свой промах с точки зрения этикета. На карту реки у меня за спиной она взглянула мельком и без интереса. Её она знала наизусть.

— Полагаю, Ваше Высочество, вы знаете, кто я, — начала она.

— Знаю.

— Тогда не стану утомлять вас предисловиями. До недавнего времени у меня имелся покровитель. Больше его нет, а город как раз выбирает, кому теперь принадлежит право говорить громче остальных. В такие дни заведение вроде моего быстро привлекает людей, которые принимают перемену власти за разрешение забыть о правилах. Я предпочитаю не ждать, пока они ошибутся на мой счёт. Раз уж выбирать нового защитника всё равно придётся, разумнее первой прийти к тому, у кого сейчас больше всего влияния и силы.

Последнюю фразу она произнесла с лёгкой улыбкой, будто речь шла о выборе поставщика вина, а не о человеке, взявшем город штурмом.

Положение своё Жанна описала исчерпывающе. Оставалось узнать цену.

— Что вы мне принесли?

Она выдержала короткую паузу.

— Сардара Тагирова.

Имя это меня интересовало с того момента, как Лихачёва и Крестовский выпотрошили Шереметьева под Берлином. По тому, как спокойно она следила за моей реакцией, Жанна знала цену этой информации не хуже меня.

— Этот человек распоряжался местным невольничьим рынком, а многие его клиенты бывали на моей улице. Люди удивительно разговорчивы там, где уверены, что их слушают только красивые женщины. Я знаю, где он хранил свой живой товар перед отправкой, кто в порту пропускал его суда, и с кем он вёл дела. Насколько я слышала, вы особенно деятельны там, где обижают сирых и убогих. Тагиров даст вам прекрасный повод не изменять своей привычке, — лёгкая светская насмешка сопровождалась у неё столь обезоруживающей улыбкой, что даже не хотелось на неё сердиться.

— Где он сейчас?

— Всё ещё здесь. Пытался покинуть город, но безуспешно. Последние суда ушли с наёмниками, собственных у него нет, а выходить в Каспий при наличии ваших катеров человек его ремесла не станет. Сейчас он сидит в доме за рыбными рядами и очень надеется, что у победителей найдутся дела поважнее.

Надежду Тагиров питал напрасно.

Жанна рассказывала без торопливости и без попытки придать своим сведениям дополнительный вес. Всё это годами происходило в нескольких улицах от её дома, и она просто запоминала то, что другие считали безопасным произносить рядом с располагающей к себе женщиной. Я записывал. К концу рассказа у Крестовского появилась работа на эту ночь. По второй из трёх задач, для которых мне требовалась вся Астрахань, а не одна голова Вадбольского, этого хватало.

— Раз покупателей вы знаете поимённо, спрошу и об одном госте, — сказал я. — Менталист. Не из местных, появился здесь задолго до войны, прибыв с юга. Последний раз живым его видели в этом городе.

— Значит, мы с ним разминулись.

Ответила она без паузы.

— Ко мне приходят за несколько иными удовольствиями, Ваше Высочество. Чужие мысли в перечень услуг не входят. Менталиста у себя я не видела и попусту изображать осведомлённость не стану. Зато знаю человека, который вполне мог его заметить.

— И как его зовут?

— Ефим Клычков, портового маклера[1]. Я держу дом удовольствий, он продаёт сведения. Через него нанимают суда и команды, и редкий груз проходит через Астрахань так, чтобы Клычков хотя бы не услышал о нём. Если ваш менталист прибыл в город по воде, Ефим знает, на чём и с кем.

Третью задачу это не решало, зато след наконец появился. Для одного вечера достаточно.

— Чего вы хотите взамен?

Жанна чуть склонила голову.

— Денег у меня достаточно. Милости я не прошу. У неё слишком неприятная привычка становиться обязательством. Я хочу продолжить работать. Тот же бизнес, та же улица, те же клиенты. Я умею содержать всё это в порядке и могу быть вам полезна. Единственное, что изменится, человек, которому этот порядок выгоден.

Ответил я не сразу, прикидывая в уме, хотя сомнений у меня не было.

В этом городе сядет мой наместник, и кого бы я ни выбрал, за ним нужен пригляд, а мне нужен независимый от него источник информации. В бордель Жанны ходят все: капитаны, бояре, портовые чины, приказчики торговых домов и офицеры гарнизона. Туда же придут и подчинённые моего ландграфа, когда обживутся. Значит, там у меня появятся собственные глаза, и стоить они будут совсем недорого.

— Работайте, — я закрыл тетрадь. — Только не забывайте платить налоги.

Она встала, поклонилась и ушла, а я остался сидеть, думая, что за всю войну ни одно приобретение не досталось мне так дёшево.

***

Утром следующего дня из окон кабинета я видел, как порт возвращается к жизни: у причалов стояли суда под пятью флагами, кран на нижней пристани ходил без остановки, а по фарватеру к морю шёл первый караван с нефтью, ведомый буксиром с царицынским вымпелом. В начале войны по этой воде шли мои баржи с балластом вместо техники. Теперь по ней шёл товар.

На столе, пустом при прежнем хозяине, лежало всё: три тетради с показаниями, документы по складам, рапорты Лихачёвой и и Крестовского, ведомость гарнизона.

Астрахань нельзя было просто отдать одному ландграфу и считать дело сделанным. В одном городе сходились три разных дела: портовая торговля, сыск и оборона от угроз со стороны степи и Каспия. Каждое требовало своего специалиста, а столько в одного человека не помещается, и я это уже проходил: в Самаре Савельев приехал не один, а с гвардией, ротой и боевыми магами, и только поэтому месяц спустя мне было что проверять. Здесь требовался тот же порядок, только крупнее, потому что Самара стояла в достаточно безопасном месте, а Астрахань на границе.

На вопрос о будущем управителе, который задали и астраханские бояре, я ответил: кандидаты есть, выбираю, объявлю на днях. Этого хватило. Город понял, что место не пустует, а раз выбор за мной, торговаться за него не с кем. Бояре ходить в этот дом не перестали, только приходили теперь с вопросами о различных преференциях, оставив рассуждения о том, кто из них достойнее.

Сигурд горячку не порол. Вчерашним утром он ушёл на пристань и стоял там до ухода последнего буксира, шедшего вверх, а к обеду вернулся, не сказав никому ни слова. Василиса ушла в дела, пытаясь отвлечься от тревожных мыслей. О Стокгольме ни один из них при мне не заговаривал. Оба ждали, когда я закончу здесь, и я торопился.

Сыск я поручил тому, кто умел его вести. Из Угрюма ехал Семён Гальчин, бывший писарь из беженцев, которого Крылов когда-то выделил среди прочих за одно качество: за всю проверку Талантом он не солгал ни разу. Судебные бумаги он читал лучше иного судьи, плюс сам руководил следственной группой в Костроме. Здесь ему предстояло разбирать криминальную сеть, портовые махинации, показания княгини и Жанны, дело Тагирова, взятого Лихачёвой в ту же ночь, и всё остальное, что лежало в тетрадях у меня на столе. Для такой работы важны навыки, а не громкое имя. В Астрахань он ехал временно: разберётся со всем этим и вернётся к своим делам в других княжествах.

Порт и таможню я поручил целой группе. Из Аудиторского приказа ехали люди Артёма Стремянникова, а группу возглавлял Никанор Гнездилов. При Вадбольском порт был личным хозяйством князя: откупы, двойные книги и подряды проходили через его людей, и часть денег оседала у него в карманах. Посади я над портом своего человека, поменялось бы только имя. Поэтому хозяина у порта больше не будет. Люди Стремянникова ничем там не владеют и ничего не решают: они сверяют книги, считают грузы и пошлины, проверяют остальное. После этого всё, что проходит через порт, станет видно в цифрах. Это касается и нефтяного потока, которым Содружество кормит Баку: после войны он не перейдёт в чьи-то руки, а встанет на постоянный учёт.

Агриппина проверку прошла. Метки она назвала Лихачёвой в тот же вечер без единой запинки, а к складам повела сама, объехав с ней до полуночи все три. Суда стояли там, где она указала, и метки на бортах совпали с её описанием. Досмотрщиков взяли той же ночью. На складе по третьему адресу, записанном на купца из Актау, нашли столько запрещённого груза, что вывозили до самого утра.

Исход проверки решила не точность сведений. В её списке стоял старый досмотрщик с нижней пристани, возивший её с отцом в детстве на лодке по протокам, и узнал я об этом не от неё, а от него: при задержании он назвал её домашним именем и спросил, знает ли барышня, кого сдала. Она знала. Она не прикрыла никого из своих старых знакомцев.

Ровно через сутки она стояла в этом кабинете на месте матери и смотрела на меня тем же тяжёлым отцовским взглядом, знакомым мне по первой просьбе о службе.

— Городовой приказ, — сказал я ей. — Он отвечает за городское управление и благоустройство. Вам достанется хозяйство улиц и порта, которое вы знаете с детства, только теперь с жалованьем и с вашим именем в ведомости.

— Когда выходить?

— Завтра.

Она кивнула, поклонилась коротко, как мать, и вышла. О том, что проверяли не сведения, а её саму, я ей не сказал. Второго дна она так и не увидела и, думаю, не увидит.

С астраханскими делами к этому времени я закончил. Коридор работал от самого Мурома до дельты: Казань под Киндяковым, Самара под Савельевым, Саратов и Царицын пропускали суда, Астрахань открыла порт. Нефть шла в Баку по этому коридору, и цену за проход теперь назначал я. Из пяти пунктов, записанных мною весной после дела о краже казённого топлива, астраханский я выполнил целиком, не откладывая. Впервые с зимы напротив него можно было поставить «сделано» вместо «в работе».

Герцоги сняли с меня мерку, и данные ушли в Париж и Берлин: барон наверняка дописал донесение в первый же вечер. Первую войну они вели чужими руками, и увидели, что так меня не взять. Значит, во вторую они придут сами, и она будет гораздо масштабнее первой.

Нужно готовиться.

[1] Портовый маклер — это исторический термин, обозначающий независимого торгового посредника в морском порту. В современном морском бизнесе и логистике эта профессия трансформировалась в роли судового брокера и судового (портового) агента.

Глава 2

Во Владимир я приехал на один день и без свиты, отправив Василису и Сигурда прямиком в Сергиев Посад, где мы должны были встретиться вечером. В Кадетском корпусе о моём приезде узнали по машине, въехавшей в ворота. Построить воспитанников никто не успел, парадной картинки не вышло: на плацу шло занятие, и останавливать его не стали.

Молодцы.

Ворота за машиной закрыл караульный, мальчишка лет пятнадцати с винтовкой на ремне, явно поставленный на дежурство у въезда. Остальная смена сидела в караулке у ворот и за нами следила, но наружу никто не вышел.

Стоял сухой сентябрьский день, и солнце, повисшее низко над крышей казармы, било в глаза всякому, повернувшемуся к воротам. На укатанном до каменной твёрдости плацу из-под сапог поднималась редкая пыль, ложась на голенища ровным серым налётом. Два взвода в серых рубахах отрабатывали повороты в строю, инструктор отсчитывал шаг, сапоги били по плацу, а ремни учебных винтовок хлопали по деревянным ложам вразнобой. У дальнего крыла казармы группа помладше таскала носилки с мешками песка от угла к углу. Старший в паре, поворачивая, каждый раз сбивался с шага. Из открытых окон кухни звенела посуда, а дневальный у колодца крутил ворот, глядя с открытым от удивления ртом не на ведро, а на мою машину.

Полковник Чаадаев, директор Владимирского Кадетского корпуса, стоял у края плаца спиной к казарме и разбирал с воспитанниками только что выполненное упражнение. Говорил негромко, без жестов, заставляя два взвода слушать каждое слово. Закончив, отпустил их и только после этого повернулся ко мне. Выправка у него не изменилась со дня нашего знакомства: спина прямая, подбородок поднят, повседневная военная форма без единой складки. На сухощавом лице оставалась сетка старых шрамов, которую он так и не свёл у целителей. Мы поздоровались. Дальше разговор шёл стоя, там же, у края плаца, потому что в столь приятный осенний день совершенно не хотелось запираться в душном кабинете.

Отправился я сюда сам, хотя мог бы позвонить директору корпуса по магофону, а то и вызвать его в Угрюм, но вместо этого хотел посмотреть в глаза директору, а также на детей в стенах учебного заведения. Решение я принял ещё в Астрахани; здесь оставалось услышать от Чаадаева то, чего могли не показать бумаги.

Стены за три года остались прежними, переменились те, кто жил за ними: первый набор, запомнившийся мне стрижеными головами и голодными глазами, стоял теперь в первой шеренге, и половина его переросла своего инструктора. Чаадаев сделал из приюта корпус, и сделанное было видно без всяких отчётов. От этого решение не становилось неправильным. Только цена его теперь стояла перед глазами.

— Вадбольский мёртв, Елисей Спиридонович, — тянуть я не стал. — Астрахань осталась без правителя.

Чаадаев кивнул. Не задав уточняющих вопросов, он, судя по лицу, ещё не понял цели моего приезда.

— Береговую стражу кто сейчас возглавляет, Ваше Высочество? — Чаадаев смотрел не на плац, а на меня. — Протоки в дельте перекрыты?

— Дельту патрулируют мои катера. Стражу я не трогал. Пока.

Он снова кивнул, на этот раз медленнее, явно прикидывая в уме, как там поменяется вскоре жизнь.

— Мне нужен ландграф в Астрахани. Я хочу, чтобы им стали вы.

Чаадаев не ответил. Он не отвёл глаз и не повернул головы, только перестал моргать. Шрамы на его лице проступили резче на побелевшей коже. Правая рука у него медленно сжалась в кулак, палец за пальцем, и один из суставов хрустнул. На плацу инструктор досчитал до четырёх и начал счёт заново.

Пока собеседник переваривал услышанное, я ещё раз прошёлся по своему выбору, хотя менять его уже не собирался. Кандидатов было трое. Для Астрахани это уже много: обычно человек, способный сместить князя, имелся только один, а потом его находили в протоке. По частям. Двоих я отсеял ещё до вылета, собрав все факты в кучу.

Первым отпал Гальчин. После смерти князя Астрахань прежде всего придётся разгребать бумаги: конфискации, показания под клятвой, делишки Гильдии, портовые откупы, и разбирать такое должен грамотный следователь. Честность Семёна проверил Талант Крылова, а такую проверку нельзя ни подделать, ни оспорить. Таким образом он бы с первой частью справился, только он никем никогда не командовал и титула у него нет, а в Астрахани капитана речной полиции, решившего брать больше взяток, порубили на куски вместе с женой. Один Гальчин продержался бы там до первого серьёзного давления. Значит, ему предстоит заниматься там сыском в помощь Чаадаеву, а не управлять княжеством.

Вторым отпал Ландау, глава Строительного приказа Угрюма. Реновация порта, причалы, новые нефтеналивные склады, дамба, потребующая восстановления после штурма: всё это стройка, и Самуил ведёт её по всему княжеству и ни одной ещё не завалил. Если бы море можно было залить бетоном, он уже прислал бы смету. Против откупов, ядов и невольничьего торга хозяйственник безоружен, а Астрахань начнётся не со строек, а с того, кто в ней кого боится и чьи интересы представляет. Значит, он останется на своём месте.

Оба в Астрахани нужны, и оба туда поедут, только не правителями.

Оставался человек, молча стоявший передо мной, и доводов в его пользу у меня было четыре.

Первый: он сам родом оттуда, обедневший астраханский дворянин, выросший в этом городе и знающий там многие нюансы, которые поставят в тупик чужака. Объяснять ему, как устроена Астрахань, не надо, и таким знанием не владеет ни один другой кандидат.

Второй: этот дворянин двадцать лет командовал учебной воинской частью. На такой должности приходится отвечать за штат, довольствие на сотни ртов, дисциплину, инспекции и отчётность перед Военным приказом. Двадцать лет в одном учреждении без явных нареканий доказывают, что выдержки у него больше, чем у следователя.

Третий довод был главным, и касался он астраханских правоохранительных органов, которых при князе подкупили целиком: от таможенников в порту до береговых постов. Распустить её нельзя. Город останется голым, и в первую же ночь его начнут растаскивать те же люди, до сих пор делавшие там деньги вместе с покойным князем. Привезти вместо неё полк из Угрюма тоже нельзя: это будет воспринято как оккупация, и через месяц каждый горожанин будет судачить о чужих солдатах, ходящих по его улицам. Значит, стражу придётся набирать заново из тех же местных, а это умеет человек, делавший из крестьянских сыновей солдат и не ломавший их, потому что сломанный парень уйдёт не в казарму, а к контрабандистам, где его примут таким, каков он есть.

Четвёртый: такой выбор он уже делал. Когда-то его «ушли» в отставку из-за конфликта с новым главой Военного приказа. Тот подсунул Елисею боярского сынка, имевшему из заслуг одну красивую фамилию, и велел передать ему дела. Чаадаев потерял всё и докатился до случайных заработков в Москве. Ту историю я знал по бумагам Коршунова: рапорт он подал в день приказа и наверх не написал ни строчки, то есть не торговался ни тогда, ни после. В Астрахани его попробуют купить, припугнуть фамилией и напомнить, что упрямых в дельте хоронят. Его ответ уже однажды стоил ему всего, а такой поступок убедительнее иной клятвы.

Была и оборотная сторона, и я знал её не хуже: порта он не знает, магического дара у него нет, и обе эти дыры закроют те, кого я поставлю рядом с ним.

— Ваше Высочество, — заговорил наконец Чаадаев. — Позвольте говорить прямо.

— Говорите.

— Я польщён вашим предложением, но… У моих воспитанников нет родни, а фамилии только те, что записаны здесь при поступлении. За боярским сыном стоит род, за купеческим — гильдия, за крестьянским — хотя бы деревня со старостой, способным написать жалобу, а за моих, кроме меня, заступиться некому. Жалобу от имени корпуса может подать только его директор. Дальше считайте вместе со мной. Кадеты ничего не приносят в казну и ни на чьи решения не влияют, значит, их довольствие чистый расход. При первом урезании бюджета режут именно такие статьи, потому что за это никто не спросит. Возразить может только тот, кого пустят в кабинет, где режут. Меня там принимают, потому что вы поставили меня директором корпуса, и какой-никакой, но дворянин. Отставного капитана на пятнадцати рублях жалованья дальше приёмной не пустят, его рапорт ляжет в стопку, и в декабре дети останутся без зимней одежды.

Я готовился спорить о нём самом, а он заговорил о детях, и расчёт пришлось перестраивать на ходу.

— Второе, — продолжил он. — Продукты в корпус возят по подряду. Если привезут гнильё, воспитаннику жаловаться некому: родителей нет, а кухарке всё равно. Значит, проверить поставку может только тот, кто сам лезет в мешки. Я лезу, Ваше Высочество, каждый раз. И инструкторов тоже заставляю. Когда я перестану, проверять станет некому, и подряд снова получат те, у кого он уже был. Тот возница, что на Сердцееда работал, у меня из памяти не выходит…

На плацу инструктор скомандовал «кругом», и два взвода повернулись, стукнув прикладами. Полковник не оглянулся.

— Третье, и это главное. Уеду я, и мой корпус станет для работорговцев питомником. Такое уже было: приют, где под вывеской благотворительности детей заставляли заниматься непотребством. Да что я говорю, — он махнул рукой, — вы сами вскрывали эту гниль, и знаете об этом лучше меня. Заведение для сирот тем и удобно, что беззащитные дети в нём уже собраны в одном месте, а персидские дома скупают именно сирот: их никто не хватится. Возят их через Каспий, а Каспий, Ваше Высочество, это Астрахань. Вы посылаете меня закрыть этот канал и забираете меня от тех, кого через него же увезут, как только за ними перестанут приглядывать. Вот и получается, что одной рукой вы закрываете работорговцам путь в Содружество, а другой открываете им дверь в корпус.

Он замолчал. Три довода, и все три о том, что случится с другими после его отъезда. Пожалуй, лучшего подтверждения своему выбору я получить не мог. Оставалось решить названные им проблемы.

Одного повиновения мне было мало. Приказать Чаадаеву я мог легко, и приказ он исполнил бы: слишком многим был мне обязан, чтобы отказаться. Именно это и мешало. Наместник, отправленный в Астрахань отрабатывать старый долг, неизбежно работать будет хуже, а мне там нужен человек, радеющий за дело так же, как и здесь. Значит, его доводы надо было не отклонить, а закрыть. Корпус должен пережить его отъезд без потерь, а директор уехать не расплачиваться со мной, а с гордостью принимать новое назначение.

— Про уязвимость кадетских корпусов к всевозможным урезаниям бюджетов вы сказали верно. Спасибо. Значит, эту дыру стоит закрыть. По новому указу довольствие корпуса пойдёт отдельной строкой в бюджете, — начал я с первого довода, — и её урезание я должен буду согласовать лично. Подряды на поставки в будущем поставят на контроль Крылова со Стремянниковым. Если имелись недоработки, значит, придётся их устранить. К слову, замените кухарку. Контроль поступающих продуктов в том числе и её обязанность. Равнодушие в таком деле опасно. Привезут вам, не дай бог, гнильё, а дети потом потравятся.

Собеседник резко кивнул, потому что наверняка тоже живо представил последствия.

— И третье: директором станет Цаплин, строевую часть примет Фильченко, и оба получат личное дворянство. У Касьяна Петровича, как прежде было и у вас, появится возможность связаться со мной лично в случае любой экстренной ситуации.

Он молчал, и я договорил.

— Корпус ваш отъезд переживёт. Мы не для того этих детей с улиц вытаскивали, чтобы теперь бросить их на произвол.

Чаадаев разжал кулак. Он посмотрел на плац, на младших, ставивших носилки у стены, потом себе под ноги, и я понял, что возразить по существу ему больше нечем и скрывать это он не пытается. Плечи у него остались прямыми. Только подбородок опустился на палец, и шрамы на лице от этого проступили резче.

— Вы знаете, где меня нашли, — голос у полковника сел, но громче он говорить не стал. — Я вновь на своём месте, и вновь меня с него снимают. Снимает тот, кто меня сюда поднял. Наградой это для меня не выглядит, Ваше Высочество. Выглядит повторением, и разница с прошлым разом одна: теперь у этого другое название.

— Нет, Елисей Спиридонович, — твёрдо возразил я. — В прошлый раз у вас отняли дело ради благополучия одного родовитого недоумка. Сейчас ваши успехи на текущем поприще доказали, что вам можно доверить целое княжество. Разница именно в этом.

Я оглядел ребят на плацу: конопатых, тёмных и светлых, низких и высоких, таких разных, но объединённых одной общей бедой.

— А если вы приведёте Астрахань в порядок, меньше детей там останутся без семьи и без средств к жизни. Глядишь, и свой кадетский корпус для сирот ей однажды не понадобится. Вот это я бы счёл хорошим итогом вашей работы…

Он выдержал паузу, и за это время инструктор успел скомандовать «шагом марш».

— Тогда прошу вас об одном, новый указ о корпусе подпишите и огласите раньше указа о моём назначении. Для меня это слишком много значит.

— Это можно устроить.

Чаадаев помолчал, глядя на плац, и добавил:

— В Астрахани у меня осталась родня, Ваше Высочество…

— Звучит, как довод «за».

— Не с моей роднёй, — с кислой миной произнёс собеседник.

Он коротко наклонил голову, и я пошёл к машине.

***

Закрытые торги артефактами в Вене проводили дважды в год, и попасть в зал можно было только по личному приглашению аукционного дома. Ложи под потолком снимали на чужие имена, и в этом состояло главное удобство: два человека, сидевшие рядом в полутьме, по бумагам вообще не числились в городе. В прошлый раз герцоги виделись в Женеве, в частном салоне над озером, и сводил их тогда банкир, бравший свой процент. Здесь посредник не требовался: хватило одного чужого имени на двоих. Зал внизу освещали только лампы над помостом распорядителя, лица в ложах оставались в тени, и за эту приватность платили не меньше, чем за лоты. Разве что над головами время от времени поднимались таблички с выданными на вечер номерами участников: цифры на них мерцали крошечными светокамнями. Кому принадлежал каждый номер, знал только распорядитель

Хильдеберт Меровинг вошёл, когда распорядитель уже объявлял третий лот. Альбрехт Габсбург сидел у барьера ложи, положив на бархат каталог и стопку листов, которые Меровинг узнал издали: донесение фон Редерна пришло в Париж из Берлина намедни, и с тех пор Хильдеберт прочёл его копию четыре раза. Судя по загнутым углам, берлинец читал ещё чаще.

Приехали оба за диковинками — дорогими игрушками. Меровинг положил глаз на заводную статую из белого сплава, грациозно исполнявшую такты старого балета и застывавшую в арабеске[1]. Габсбург, судя по отрывистому замечанию, механическую птицу в клетке, певшую при открытой дверце, и говорил о ней серьёзно, как о новеньком батальоне. Внизу, под лампами, распорядитель выставлял лот за лотом, и молоток его падал через каждые две-три минуты.

— Вы ознакомились, — Габсбург не повернул головы.

— Да.

— Тогда начнём с денег, Хильдеберт, потому что барон о них не пишет, а мой казначей талдычит только о них.

Молоток упал, распорядитель назвал имя покупателя, и Альбрехт заговорил, дождавшись тишины в зале.

— Мы дали князю вдвое больше, чем он выбил из всех своих должников, причём без каких-либо условий. Около трёх пятых он успел потратить по делу: на степняков, персов, янычарских коши, дели и хавасов. Остальное исчезло со счёта в ночь перед расчётом с ханом. Кто это сделал, вам объяснять не нужно.

— Безусловно, — мягко кивнул француз.

— Нет, Хильдеберт. Ты дослушаешь! — Альбрехт голоса не повысил, только каждое следующее слово произносил всё отчётливее, а челюсть его выдвинулась вперёд. — Мы выложили чёртову прорву денег за голову Платонова, а этот недоносок украл их у Вадбольского! Ты понимаешь, что произошло? Мы за свой же счёт угробили человека, которого наняли убить Платонова. И в итоге ещё и обогатили того ублюдка!

Габсбург почти выплёвывал слова с ощутимым бешенством. Меровинг не перебивал. Внизу выставили следующий лот, бронзовую чернильницу с сохранившейся рунной цепью, и ставки стали расти понемногу.

— И ещё одно, — берлинец наконец повернулся к нему. — Псы хотя бы дрались: из тысячи двухсот бойцов у них две сотни убитых, они потеряли всю артиллерию и шестерых магов. Твои Стрижи, Хильдеберт, отсиделись в кустах. Где они стояли на поле боя, не знает ни барон, ни хан, ни я. Ты хотя бы знаешь?

Меровингу было нечем ответить. Мартель передал ему через посредника несколько строк, сводившихся к тому, что компания действовала «по обстановке» и потерь не понесла. Строку об отсутствии потерь Хильдеберт отметил ещё в Версале, сделав вывод, которым не собирался делиться: Стрижи стояли там, где не стреляют. За двадцать лет они не потеряли ни одного человека и славились именно этим, а где для этого надо расположиться, каждый заказчик узнавал сам и обычно слишком поздно. Внизу ударил молоток, и француз воспользовался паузой.

— Что-то ещё? — уточнил он вместо ответа.

Габсбург зло хмыкнул и снова отвернулся к залу. Чернильница ушла за смешные по меркам герцога деньги, способные прокормить семью из пяти человек в течение года.

— Тогда о технике, — берлинец перевернул страницу каталога, не глядя на неё. — Магию мальчишки оставим, с ней всё ясно. Я о том, чего в донесении быть не должно: дюжина боевых машин на гусеницах, которым не страшны ни огнестрельное оружие, ни маг ниже Мастера, и ещё установки площадного огня, накрывающие цель первым залпом без пристрелки. Барон видел их своими глазами и описал так, что мои инженеры поняли, откуда это, не дочитав страницу.

— Откуда?

— Из Детройта. И вот почему я им верю. Такой техники не держит никто в Содружестве, ни Москва, ни Новгород. Княжества Платонова никогда не славились военными разработками, там до него делали плуги и дырявые сапоги. За три с половиной года, что он сидит в Угрюме, с нуля такое не построить: на это нужны поколения и прославленная оружейная школа. Значит, привезено. Такие машины способен сделать один лишь Детройт. Нечто похоже там применяли против Абсолюта.

— Согласен, — Меровинг кивнул.

О том, что парижская шпионская сеть несколько лет работала в Детройте, он не сказал ничего. О де Понтиаке и о развалившейся после его смерти агентуре в Совете Двух Огней он не сказал тем более. Габсбург дошёл до того же своим путём, и этого было достаточно.

Внизу объявили статую. Заведённая распорядителем на глазах у публики, белая фигурка исполнила свой танец и замерла. Меровинг поднял руку два раза. Оба раза ставку перебили из ложи напротив. После третьего повышения цены он опустил руку: платить за игрушку больше, чем за артиллерийскую батарею, он не собирался даже в Вене.

— Если техника идёт из Детройта, — заговорил он, глядя, как статую уносят, — поставки надо прекратить. Прекратить их способна только Хранительница. Значит, надо вбить между ними клин.

— Как?

— Как между любыми союзниками, Альбрехт, — укоризненно покосился на него француз. — Один должен узнать о другом что-то, чего не прощают.

Габсбург подумал и кивнул. Ход ему нравился. Рисковал он здесь сущей мелочью, и именно такие ставки любил больше всего.

Меровинг тем временем думал о Монтескьё. Барон вернулся в Париж и отчитался лично: сделал всё, что мог. Несколько раз пытался достать проклятого князя, и заклинание легло в расчётную точку, но Платонов уклонился в последнее мгновение, что магу такого ранга вполне по силам. Говорил Реми убедительно, глядя герцогу в глаза и не путаясь в подробностях, и всё же что-то в этом рассказе Хильдеберту не нравилось. Второй человек, на которого он рассчитывал, тоже ничего не добился, и брешь в собственной сети беспокоила его сильнее, чем потерянные деньги.

Молоток упал. Птицу вынесли в клетке, и распорядитель открыл дверцу. Она пела долго и чисто, зал притих. После второй ставки птица досталась Габсбургу без дальнейшего торга, и только тогда он позволил себе откинуться на спинку кресла, расслабляясь.

Главную строку донесения Меровинг помнил наизусть и сейчас повторял про себя. Замер не установил истинного предела силы Платонова: и хан, и барон сдались раньше, чем этот русский упёрся в потолок. Проба установила другое, и барон написал это прямо, не смягчив ни слова: всякий, кто нанимает людей против Платонова, рискует однажды увидеть их его союзниками. Хана мальчишка пощадил, барона отпустил, и оба ушли, сохранив и честь, и людей.

Отсюда следовало, что чужими руками Платонова больше не взять: всякий, кого против него наймут, теперь знает, что проигравший может остаться жив и ещё договориться с Платоновым, а значит, драться насмерть ему незачем. Оставалась своя армия, но война против такого врага требовала подготовки другого порядка: техники, отсутствующей у Парижа в достаточном количестве, магов, собираемых по всей Европе, разведки внутри его княжеств и повода, достаточно весомого для остальных Бастионов. Значит, война будет не скоро, и к ней нужно тщательно готовиться. И всё это время ему нельзя давать усиливаться, потому что за несколько лет он прошёл путь, на который другим нужно поколение, и никто не знал, где он окажется ещё через два года.

— Я вас предупреждал, — напомнил Габсбург, снова говоря более обходительно. — Ещё в Версале. Проба сил обернётся настоящей войной, и всё к тому идёт. Теперь спрошу прямо, Хильдеберт. А если однажды он придёт к нам?

Меровинг ответил не сразу. Он смотрел на клетку, стоявшую у ног Габсбурга, и на птицу, неподвижную за закрытой дверцей.

— Не придёт, — француз перевёл взгляд с птицы на собеседника. — А если ошибусь, то русский князь обнаружит, что дойти до нас и победить нас — разные вещи. За всю историю ни одного Бастиона не брали штурмом. Пока работает внутренний генератор, стоит барьер; пока стоит барьер, генератор недосягаем. Те Бастионы, которые мы потеряли, пали иначе. Бильбао, к примеру, угас сам, без единого выстрела. Минск же оба раза сдали изнутри, и Платонов вошёл туда через ту же дверь, что и Орден до него. Правило не нарушалось ни разу, Альбрехт. Поэтому число Бастионов почти не меняется веками, и мы с вами можем позволить себе тщательно готовиться к неизбежному.

Габсбург слушал, и плечи у него понемногу опускались. Меровинг видел это и не торопился: ещё одно слово превратило бы объяснение в уговоры.

— Тщательно… — мрачно повторил берлинец. — И чем закончим?

— Победой. А для победы, как известно, все средства хороши. Если двое Архимагистров оказались неспособны расправиться с Платоновым, значит, пришло время перейти тяжёлой артиллерии…

— Только не говорите мне, что…

Молоток упал, и Хильдеберт дождался тишины.

— Да. Демон Карпат.

Габсбург посмотрел на него с недоверием, явно решив, что ослышался. Пальцы немца легли на прутья клетки, и птица внутри качнулась на жёрдочке.

— Вы в своём уме? Этот безумец не разбирает своих и чужих. Он убивает любого, кто окажется рядом, и вы это знаете не хуже меня.

— Я знаю официальную версию, и она гласит иное. Одним ударом он остановил и Гон 88-го, и османское нашествие, и некоторые его до сих пор считают спасителем региона.

Оба говорили об одном и том же событии, и ни один не назвал его вслух.

— Надеюсь, человеком, которого вы к нему пошлёте, вы не дорожите, потому что живым он не вернётся, — сухо припечатал правитель Берлина.

— Когда придёт время, я полечу к нему сам, — просто ответил Хильдеберт. — Только так можно быть уверенным, что он послужит нашим интересам.

— Правило, по которому Совет Бастионов обходит Грандмагистров стороной, — возразил Альбрехт, — появилось именно из-за него.

— Верно. Мы сами вычеркнули их из всех расчётов, потому что боялись. Я предлагаю вписать одного обратно.

Габсбург молчал долго. Он вдруг понял, что Хильдеберт предлагает не оружие против Платонова. Он предлагает выпустить на доску фигуру, которой никто из них не управляет и управлять не сможет. Если его действительно удастся направить против русского, обратно в Карпаты того уже не загонишь.

— Грандмагистру не нужны деньги, — выговорил он наконец. — Чем вы его возьмёте?

— Предложением.

Берлинец поднял брови, и Меровинг коротко прояснил:

— Могильщик.

— Мне доводилось слышать о нём. Поговаривают, некромант необычайных талантов.

— Верно. Могильщик может многое из того, что другим не под силу, и плату берёт не деньгами, а услугами и обязательствами. Мой дом давно поддерживает с ним связь. Если я верно всё рассчитал, то, что Могильщик способен сделать для хозяина Карпат, поможет вытащить того на свет.

Сработает ли это, Хильдеберт не знал. Даже без уверенности, что некромант возьмётся, он продавал сейчас не услугу, а надежду: она расходится лучше и обходится дешевле. Габсбург смотрел на него с сомнением, и Меровинга это устраивало: собеседник уже обдумывал предложение, а не отбрасывал его.

— Найдите способ передать ему предложение, — берлинец захлопнул каталог. — И сделайте это так, чтобы мой Бастион в этом не значился. Если Мясник Бухареста пожалует в Париж, не хочу, чтобы его следующей целью стал Берлин.

— Разумеется.

Внизу объявили перерыв. В зале зажгли верхние лампы, и ложа по контрасту стала темнее. Габсбург поднялся и, взяв клетку за кольцо, вышел первым, потому что они никогда не выходили вместе.

Меровинг остался сидеть. Настоящей причины он Габсбургу не назвал и не назвал бы, будь тот хоть трижды союзником, потому что берлинец в этом союзе лишь формально считался ровней, а фактически служил кошельком и оружейной.

Власть Хильдеберта Меровинга держалась не на армии и не на личной силе. Он оставался Магистром второй ступени и не строил на этот счёт никаких иллюзий. Его боялись без единого выстрела, потому что он всегда добивался своего. За два года Платонов трижды публично переиграл его в Совете глав Бастионов. Из-за него же Меровинг лишился влияния в Детройте, своего человека и всей агентурной сети. Не стоит и забывать про фиаско в Памплоне. Теперь ещё и кража денег, выделенных Хильдебертом на войну против Угрюма.

Каждый такой случай обесценивал не Угрюм, а репутацию Меровинга, и первыми это почувствуют не русские, а его собственные вассалы в Европе, подчиняющиеся Парижу из страха перед самим герцогом. Значит, русский князь должен погибнуть, погибнуть показательно и жестоко, иначе Париж перестанет быть Парижем, и герцог Меровинг узнает об этом слишком поздно.

[1] Арабеска — одна из основных позиций балета. Танцор стоит на одной прямой ноге, а вторую отводит назад вверх, удерживая корпус и руки в определенном гармоничном положении.

Глава 3

Князю Оболенскому я позвонил вечером накануне поездки во Владимирский кадетский корпус. Набрав личный номер в обход канцелярии, я сказал, что завтра буду неподалёку и заеду к восьми, если это ему удобно. Формально я спрашивал, на деле сообщал, что завтрашний вечер у него занят. Понимали мы это одинаково. Три года назад я просидел бы в его приёмной столько, сколько потребовалось бы, и счёл бы такое обыкновенным порядком вещей. С тех пор у меня прибавилось земли, людей и титулов, а поводов ждать в чужих приёмных не осталось ни одного.

— Дело у меня к вам врачебное, Матвей Филатович, — озвучил я вчера. — Речь о шведском принце Свене Эрикссоне.

В трубке повисло долгое молчание, прерванное скрипом кресла.

— Я помню этого больного, — ответил князь.

Ради одной этой фразы стоило звонить.

В Сергиев Посад я въехал ближе к восьми часам вечера. Над крышами торговых рядов поднималась колокольня лавры, на площади разбирали дневной рынок, и мостовую покрывали солома и капустные листья. Мясник с подручным грузили в фуру пустые лотки, извозчики стояли в очереди к водопойному корыту, и лошади фыркали в воду, разгоняя по ней радужную плёнку.

Через несколько минут мы добрались до дворца, где у нижних ступеней меня уже ждали Василиса и Сигурд. Княжна обошлась без украшений, надев симпатичное дорожное платье и убрав смоляные волосы под шляпку. Швед стоял рядом, широкий и неподвижный, как шкаф, положив обе ладони на ремень, и смотрел куда-то поверх фуры.

— Он за день сказал слов двадцать, — сообщила мне Голицына вполголоса, пока мы поднимались по ступеням. — Из них половина «да».

— Значит, копит слова. Остальные достанутся отцу.

Василиса фыркнула не громче лошади у корыта и придержала меня за локоть на верхней ступени, предупреждая взглядом: не шути с ним так, он не в том состоянии. Я кивнул, соглашаясь с ней.

Оболенский вышел нам навстречу в приёмную, не дожидаясь, пока гостей подведут к кабинету. Хозяин Сергиева Посада всё так же был высок и широкоплеч, с проседью в густых тёмных волосах и коротко подстриженной бородой. Карие глаза смотрели спокойно и цепко, и за минувший год в этом взгляде ничего не изменилось.

— Ваше Высочество, — он склонил голову ровно настолько, насколько следовало.

Титул он выговорил без нажима и без лести, с простотой человека, давно принявшего новый порядок вещей.

Кабинет князя выходил высокими окнами на площадь, а у дверей его стояли двое гвардейцев в парадной униформе. Письменный стол тонул в бумагах и отчётах, у дальней стены темнел нетопленый камин. У простенка между окнами кресла стояли вокруг низкого столика. К письменному столу Оболенский нас не повёл, и я этому не удивился: кресло, стоящее напротив хозяйского места, ставит гостя в положение просителя, а отводить мне такую роль князь благоразумно не собирался. Слуга принёс поднос с чаем и печеньем, после чего вышел.

Оболенский разглядывал Сигурда дольше, чем позволяет вежливость. Швед выдержал взгляд спокойно и без вызова.

— Простите, что рассматриваю, — князь наконец отвёл глаза. — Вы брат Свена Эрикссона. У вас его лоб и его скулы.

— Сигурд Эрикссон, — представился швед и наклонил голову.

— Матвей Оболенский, — князь поставил чашку, так и не отпив. — Прохор Игнатьевич уже объяснил мне цель вашего визита, поэтому не буду затягивать и перейду сразу к делу. За двадцать два года практики я лишь однажды не смог ни вылечить больного, ни объяснить свою неудачу. Случилось это с вашим братом.

Сигурд долго молчал, растирая большим пальцем шов на ремне.

— Я не знал, что отец возил его к вам, — сказал он наконец с заметным северным выговором, растягивая гласные. — Отец сказал, что нашёл целителя с редким Талантом, и повёз к нему Свена. Куда именно, не уточнил. Я не спрашивал. У нас в доме не расспрашивают отца, когда он уже решил.

Помедлив, он прибавил:

— Знаю, что он расплатился Мировым Древом.

Мировое Древо, редчайший сорт Пустодрева, лучше всех в мире растят как раз шведы, и сделанные из него артефакты не покупают, а получают по завещанию. Конунг, торгующийся с датчанами за каждую крону пошлины, отдал за лечение сына то, что не продаётся.

— Восемь лет назад, — начал Оболенский, — конунг приехал ко мне сам. Обошлось без свиты, без посольства, без предварительных нот. За все мои годы такого не случалось ни разу: сначала едут доверенные люди, потом родня, и в последнюю очередь, если совсем плохо, сам больной. Он привёз сына в коляске и сидел в этой самой комнате, пока я осматривал юношу. Приезжали они ко мне один раз и прожили здесь месяц; всё, что я для мальчика сделал, уместилось в этот срок.

Князь развернул ладонь к окну, к серому свету над площадью.

— Удивила меня сперва не спина. Магические каналы у юноши оказались развитыми, как после многих лет серьёзных занятий с хорошим учителем: чистые, широкие, готовые к работе. А дара я в нём не нашёл вовсе, будто исправная мельница осталась без воды.

— Отец говорил, дар угас после ранения, — негромко вставил Сигурд.

— Мне он сказал то же самое, — Оболенский перевёл взгляд на меня. — Теперь вернёмся к повреждению. Ниже перелома ткань спинного мозга погибла, Прохор Игнатьевич. Нервы я отращивал ему трижды.

В кабинете стало слышно, как за окнами катят по мостовой пустую бочку.

— Все три раза я восстановил ткань без изъяна, — продолжил князь. — Я не раз ошибался и знаю, как выглядит плохо восстановленная ткань. Здесь я ничего не упустил. После каждого сеанса он несколько дней чувствовал пальцы ног. На четвёртый или пятый день ткань умирала снова.

Он положил ладони на подлокотники и развёл пальцы.

— Дальше я рассуждал просто. Моё дело — восстанавливать повреждённую органику. Я её восстановил, и она погибла. Значит, внутри у него что-то продолжает убивать ткань и после лечения. Я искал это все три раза и не нашёл ни разу.

— Про пальцы я знаю, — Сигурд смотрел в свою чашку и глаз не поднимал. — Свен вернулся домой и за ужином сказал, что русский князь трижды давал ему ноги напрокат, хотя отец, кажется, платил за покупку. Отец не засмеялся. Брат больше об этом не говорил ни разу.

Василиса положила ладонь поверх его руки на подлокотнике и ничего не сказала. Сигурд не шевельнулся.

— Есть ещё одна странность, — Оболенский дождался, пока швед поднимет голову. — Я молчал о ней с того самого приезда, потому что обсудить её не с кем. На такую работу у меня уходит определённое количество силы. Я знаю обычный расход очень точно, я его тысячу раз проверял на практике. На лечение вашего брата я потратил втрое больше.

— Втрое? — Василиса подняла голову, и в её глазах блеснул тот исследовательский огонёк, который не погас бы у неё даже на похоронах. — Работы было втрое больше?

— Объём работы такого расхода не объясняет, княжна. Часть моей силы уходила не туда, куда я её направлял, как вода в песок.

Следующие слова князь произнёс почти вскользь.

— И ещё мелочь, Прохор Игнатьевич. После каждого сеанса у меня часа по два мёрзли руки, причём до самых локтей. С другими больными такого не случалось ни разу.

— Быть может, у вас хотя бы есть предположение, куда утекала сила? — Василиса подалась вперёд.

Вопрос звучал просто, но в таких кабинетах его обыкновенно обходят: признаться, что чего-то не понимаешь, неловко.

— Не знаю, княжна, — князь выдержал её взгляд. — Куда именно, я так и не разглядел, хотя во второй раз и в третий следил за этим специально, отвлекаясь от самой работы. В случае с матерью Полины Германновны я знал, почему бессилен, и говорил об этом открыто. Знать предел своей силы — часть ремесла, и мне не стыдно признать своё бессилие. Здесь я не могу объяснить свою неудачу до сих пор. За всю мою практику это единственный случай, который меня искренне раздражает.

— Поедемте со мной в Швецию, Матвей Филатович.

Прежде чем ответить, он посмотрел в окно, на фонарщика с лестницей, менявшего прогоревший светокамень, потом на Сигурда и уже затем на меня.

— Нет, Ваше Высочество.

Отказ вышел без извинений и без оговорок, зато с объяснением, какого проситель обыкновенно не получает.

— Пока не найдена причина, четвёртая попытка кончится, как первые три. Я потрачу силу, юноше снова станет лучше, и через несколько дней всё вернётся к прежнему. Я не поеду отнимать у мальчика надежду в четвёртый раз. Найдите причину. Если найдёте, зовите меня хоть ночью, я приеду. Тогда и смогу помочь.

Он поднялся, прошёл к столу и нажал кнопку звонка. Секретарь принёс потёртую по углам папку, перевязанную тесьмой.

— Здесь всё, что я тогда записал. Там указаны даты, объём влитой силы по каждому сеансу, сроки и мои замеры до и после. Считайте подарком. Восемь лет эта папка лежала без всякой пользы, и мне будет приятно, если она наконец кому-нибудь пригодится.

Папку я взял и некоторое время держал на коленях, не открывая.

Лучший регенератор Содружества трижды восстановил нервную ткань без изъяна, и все три раза она погибла снова. Значит, дело не в самой травме: её последствия он устранил, причём правильно. Сила уходила мимо цели, а бесследно она не исчезает: её всегда что-нибудь поглощает. Значит, в теле Свена что-то забирает эту силу. Пока оно там, любое лечение будет бесполезно. Выходило, что везти в Стокгольм одного лекаря бессмысленно, будь он хоть лучшим в Содружестве.

И всё же особенно запомнились мне его слова о мёрзнущих руках.

Что-то во мне узнало этот холод раньше, чем я успел подумать. Под рёбрами потянуло, словно от сквозняка, и на миг меня охватил знакомый озноб. Имени я этому не дал.

— Василиса, Сигурд, — сказал я, — будьте добры, подождите меня в приёмной. Мне нужно переговорить с князем.

Швед поднялся сразу. Задержав на мне взгляд и прочитав по моему лицу ровно столько, сколько я позволил, Василиса вышла следом и прикрыла за собой дверь.

— Матвей Филатович, — начал я, — три с лишним года назад вы собирались заказать клинок у воеводы, о котором никто не слышал. Потом дали мне поручение, какое дают только тем, кому верят. После Гона наградили меня орденом. Тогда вы протянули мне руку.

— Я об этом ни разу не пожалел, — Оболенский смотрел мне в лицо.

— Теперь руку протягиваю я, и не вам лично, а Сергиеву Посаду. Предлагаю княжеству пойти под мою руку полноправным вассалом.

Условия я перечислил сразу, не дожидаясь вопросов и не давая ему повода для догадок: управление княжеством остаётся за родом Оболенских; в принятые им решения я не вмешиваюсь; взамен Сергиев Посад получает аудит, безопасность и технологии, мощёные дороги до соседей и нормальное преподавание в своей магической академии, чтобы выпускники не доучивались на стороне за собственные деньги.

Оболенский дослушал, не перебив ни разу, и отошёл к окну.

— Я ждал этого разговора года полтора, — собеседник тронул край занавеси и отпустил его. — Содружество уже не то, Ваше Высочество, и я это вижу не хуже вас. Центробежная сила захватила его сполна. Мелкие княжества сливаются или уходят под сильных. Бастионы посмотрели на вас и начали приглядываться к соседям. Дашков отвоевал себе Липецк. Гагарин сел в Царицыне, и, насколько я понимаю, не без вашего участия. Пермь третий месяц скупает снаряды по всем соседним землям и держит казённые склады закрытыми, а это делают перед походом, а не после.

Князь отвернулся от окна.

— И всё же я стар для таких новшеств. Пока меня не трогают, смысла в них не вижу.

— «Пока» — здесь ключевое слово, — сказал я.

Я начал с того, что он сам только что перечислил. Мелкие княжества уже сливаются или уходят под сильных; он назвал это первым. Бастионы уже смотрят на соседей; это он поставил вторым. Значит, князь небольшого княжества может сохранять нейтралитет лишь до тех пор, пока кто-нибудь не решит захватить его земли. Значит, вопрос уже не в том, присоединяться ли к кому-то, а в том, к кому и на каких условиях. Сегодня благоприятные условия ему предлагают, и он может их обсуждать. Завтра их продиктуют, а вместо личного визита пришлют армию с гаубицами.

— Землю вашу заберут в любом случае, Матвей Филатович. Вопрос только в том, кто её возьмёт и сохранит ли за вами право ею управлять.

— Кто именно? — спросил он.

— Не знаю. Москва под боком, и рука у неё длинная. Дмитров и Клин помельче Голицына, зато голоднее, и на захват чужой земли они решатся скорее сытых. Имени я вам не назову. Что это случится, скажу твёрдо.

Оболенский сел напротив и сцепил пальцы.

— Вступление обяжет меня освободить крепостных и провести у себя ту же реформу, что и у вас, с изъятием земли у, как вы их называете, служилых дворян. Так?

— Так.

Князь усмехнулся невесело.

— Это уже не очень похоже на «в принятые решения не вмешиваюсь».

Лгать ему незачем, да и вредно. Такую ложь он раскусил бы в любом случае, и наш союз после этого не стоил бы бумаги, на которой записаны его условия.

— Не похоже, — согласился я, подумав. — Скажу прямо. Я задаю общий курс, а вассалы ему следуют. Иначе они не получат доступа к главным выгодам союза.

— К каким?

— Однажды мои княжества свяжет железная дорога, и она же выведет вас к Волге. Дорога от Владимира уже соединяет Угрюм и Муром. До конца года она свяжет и Гаврилов Посад, и Москву. Это дешёвый хлеб и уголь у вас на складах и ваш собственный товар там, где за него больше дают. Вторая выгода — обновлённая служба Стрельцов. Она себя показала, и не на бумаге, а в поле. Купцам безопаснее возить товары, меньше охраны, меньше издержки, дешевле конечная цена.

Князь снова посмотрел в окно. Фонарщик успел дойти до середины площади, и в стёклах отражались уже три огня.

— Мне надо подумать.

— Думайте, — я поднялся. — Срока я не устанавливаю и ответа требовать не стану. Решение за вами, Матвей Филатович, из уважения к вам.

На площади уже сгущались сумерки. Спутники решили выйти на улицу, и Василиса ждала у чугунного столба, сложив руки. Сигурд стоял двумя ступенями ниже, спиной к дверям, и смотрел на пустеющую площадь. Папку я держал под мышкой и отдавать никому не собирался.

Переночевав в Гавриловом Посаде, я умылся, позавтракал и выбрался на улицу.

За новенькими каменными стенами острога, что всё быстрее превращался в городок, размещались казармы, кирпичный завод и лесопилка, лежали штабеля труб под брезентом, к которым вела разъезженная в кашу дорога. Приезжий видел крепкое военное хозяйство на месте некогда мёртвого города и ехал дальше со спокойной душой. Всё, ради чего этот острог здесь поставили, скрывалось под землёй, и меня это устраивало.

Спускались под землю мы несколько минут, минуя один охраняемый пост за другим. Приложив ладонь к стене и послушав камень, Василиса сообщила мне, что известняк на втором подземном уровне слоится и через год там потребуется перекрепление. Я это ощущал и без касаний. Сигурд молчал, погружённый в мысли.

Коридор от главной лестницы вёл мимо алхимического крыла. За длинной стеклянной перегородкой работала линия розлива: тёмные флаконы ползли по транспортёру, наполняясь и закупориваясь, а затем уходили в упаковочный зал, где ящики стояли штабелями до самого свода. Генератор гудел, и пол под ногами мелко дрожал; люди в серых халатах, респираторах и защитных очках шли вдоль конвейера и на нас не оглядывались.

Отгороженная от цеха стеклянной стеной, мастерская Арсеньева походила скорее на операционную, чем на кузницу. На верстаке лежал разобранный плечевой узел экзоскелета «Вендиго»: корпус в оправке, шестерни планетарного ряда разложены по ветоши в порядке сборки, рядом микрометр и журнал допусков, исписанный мелким почерком. Пахло машинным маслом и озоном. Сесть здесь было негде, да и незачем, так что весь разговор мы простояли у верстака.

Полина Белозёрова приехала из Костромы ночью, по моей просьбе, и по её лицу было видно, что спала она в машине и не очень сладко.

— Здравствуй, Прохор, — кивнув Василисе и Сигурду, она сразу посмотрела на папку у меня под мышкой. — Это оно?

Позвал я её не из-за нашей дружбы и не потому, что давно её знаю. Оболенский не справился, и слабостью его Таланта этого не объяснить; значит, мне нужен врач, способный искать причину иначе. Полина однажды уже нашла в живом человеке червоточину, которую не заметили другие целители, разработав для такого случая процедуру, прежде никем не применявшуюся.

— Записи твоего двоюродного дяди, — я положил папку на верстак рядом с микрометром. — Ознакомься как врач, а не как племянница.

Она развязала тесьму и начала читать стоя, водя пальцем по столбцам. Лицо у неё при этом стало суровым и сосредоточенным, и разговаривать с ней в такие минуты не имело смысла.

— Он записывает подробно, — Полина не отрывалась от листов. — Даже температуру в комнате отметил. Только цифры эти сами по себе мало что говорят, Прохор, мне не с чем их сравнивать. Дай мне самой обследовать Свена на месте, и я сопоставлю результаты: станет ясно, осталось ли его состояние прежним или за восемь лет ухудшилось.

— Обследуешь, — пообещал я. — Начнёшь сразу, как доберёмся.

Зарецкий пришёл последним, взъерошенный, в рабочем халате с прожжённым обшлагом, и принёс две склянки, которые так и не выпустил из рук до конца разговора. Получив от меня дворянство без титула, он держался по-прежнему, не испытывая никакого почтения к чьим бы то ни было предкам.

Когда все собрались, я пересказал разговор в Сергиевом Посаде. Повторять одно и то же каждому по отдельности я не собирался.

— Составы для нервной ткани у меня есть, — начал он без предисловий. — Один не даёт ткани отмирать, второй ускоряет рост. Оба проверены, я применял их при лечении раненых Стрельцов и своих гвардейцев после переделки, и в обоих случаях они помогали.

Он поднял на меня упрямые светло-карие глаза.

— Только вот что, Прохор Игнатьевич. Ткань у него, по вашим же словам, отрастала все три раза. Значит, вырастить её можно. Мои составы помогут ей восстановиться, но причину её гибели не устранят, и усилия наши пропадут зря. Если лучшие не смогли, дело-то не в ткани.

— Согласен.

— Тогда я вам не нужен, — в голосе его звучала не обида, а досада на напрасно потраченное время.

— Нужен, только дело не в этих двух составах, — я показал ему на папку. — Там причина не названа. Мы её найдём в Стокгольме. Что бы мы ни нашли, подбирать и готовить новый состав придётся на месте, потому что ждать доставки отсюда я не стану.

Алхимик подумал ровно секунду.

— Тогда еду я.

— Ты остаёшься. Бастион без главного технолога я не оставлю, у тебя три линии и реактор на доводке. Выдели кого-нибудь.

Зарецкий набрал воздуха, посмотрел на Арсеньева, не встретил поддержки и выдохнул. Склянки в его руках тихо стукнули одна о другую.

— Хорошо, — сказал он тоном человека, соглашающегося на несправедливость. — Дам вам одного из своих алхимиков: после меня он лучший, и парень не трус. Походную лабораторию соберу до вечера — полный комплект. Составы положу оба, пусть будут на всякий случай. И ещё дам чистые основы, чтобы он мог готовить новые смеси по вашему заказу, а не ограничиваться моими рецептами.

— Вот это другое дело.

Арсеньев всё это время стоял у верстака и слушал, не перебивая. Худощавый технический директор Бастиона в спецовке положил на разобранный узел ладонь с въевшимся в кожу графитом.

— У меня для вашего принца не лекарство, а костыль, Прохор Игнатьевич: небоевой каркас по детройтской схеме. Берём Вендиго, снимаем броню, оружейный пояс и весь верхний узел, оставляем привод, раму и питание. Живых ног каркас не заменит: принцу придётся в ручном режиме управлять приводами. С их помощью он сможет встать, удержаться на ногах, ходить и сесть без чужой помощи. Каркас работает на кристаллах Эссенции, как боевой, только расход втрое меньше, потому что нагрузка ниже.

— Сроки?

— Вот здесь плохо, — Арсеньев потёр переносицу. — Каркас подгоняют под человека: учитывают рост, длину бедра, положение таза, вес и то, как он обычно держит спину. Мерки снимают с самого бойца, потом с неделю подгоняют каркас на месте, а затем столько же времени человек учится управлять машиной. И речь о здоровом человеке, который сам ходит. Собрать механизм здесь по чужим словам и прислать посылкой я не могу, выйдет железный гроб. Значит, артефактора надо везти с собой.

— Кого дашь?

— Того, кто собирал первый. Он же его и переделает.

Мысль эта мне не понравилась, и я её всё-таки принял. Появление шведского принца в подобии экзоскелета, собранном по детройтской схеме, наверняка заметят за океаном. Раздумывал я недолго. Парень просидел в коляске четырнадцать лет, и объясняться потом с Хранительницей мне будет легче, чем оставить всё как есть, если исцелить его не удастся.

Ещё об одном спутнике я до сих пор молчал.

Все эти годы в замке Эрикссонов длилась беда, причины которой там не понимали. Люди, живущие рядом с такой бедой так долго, могут упустить важную подробность: то, что прежде настораживало, постепенно становится привычным, а давние события забываются. Вещи хранят следы происходившего, и стул, на котором сидели у постели, способен рассказать больше, чем вся прислуга замка вместе взятая. Значит, в поездку нужен тот, кто умеет читать эти следы.

Я снял с пояса магофон и вызвал Угрюм.

— Родион, собирай Хоакина. Едет с нами, выходим сегодня вечером.

Коршунов на том конце помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы переставить в голове три дела и два срока.

— Понял, Ваше Высочество. Успею. Аркалиевую цепочку ему в дорогу класть?

— Ага, вместе с пирожками в корзинке, — хмыкнул я, — и не вздумай забыть. Без неё я его из транса не вытащу.

— Так точно.

Сигурд задержался у самой двери, пропустив вперёд Василису, Полину и Зарецкого и придержав меня за плечо тяжёлой ладонью. Алхимик унёс свои склянки, прикрыв за собой стеклянную дверь.

— Прохор, спасибо тебе за брата. Сам он, скорее всего, вместо благодарности отпустит какую-нибудь колкость, и ты решишь, что ему всё равно.

— А ему не всё равно.

— Да, — сказал швед. — Ты на него за это не сердись. Он просто не умеет иначе. Он так разговаривает с того дня, как его принесли домой. Ему проще съязвить, чем показать, как ему тяжело. При отце он и слезы себе не позволит.

Он убрал руку и вышел.

— Максим, — я повернулся к артефактору. — Мне нужно поговорить с тобой отдельно. Подождём остальных.

Арсеньев кивнул.

Через минуту в мастерскую вошли Веремеев и Чернышёв. Майор был в полевой форме, с папкой под мышкой и с обычным своим выражением кадрового вояки. Управляющий пришёл в тёмно-синем костюме с серебряными пуговицами, с перстнем на безымянном пальце, прижимая к боку два толстых тубуса с чертежами.

— Так, господа, давайте теперь по проекту «Гунгнир». Внимательно вас слушаю, Максим Андреевич.

Глава 4

— Да, конечно, Прохор Игнатьевич. Минутку... — раскрыв журнал испытаний, Арсеньев пролистал его почти до конца и ещё несколько секунд искал нужный разворот, ведя пальцем по краю страниц.

Торопить его я не стал. До этой минуты мы говорили о Стокгольме и о Свене, и за полминуты от такого разговора к другому делу не перейдёшь. За стеклянной стеной ровно гудел цех, а я мысленно перебирал розданные за последние дни поручения: что велел сделать и кому.

Первыми в этом списке стояли танки. Из двенадцати машин, ходивших на Астрахань, четыре я сделал Талантом по детройтским образцам, не до конца понимая их устройство. Копии вышли грубее оригиналов, у одной разошлась гусеница прямо в бою, и нам повезло, что мы отделались этой единственной поломкой. Начни я выпускать их десятками, тот же изъян повторялся бы в каждой машине, а мой отъезд остановил бы всё производство, потому что, кроме меня, делать копии некому. Армия не имеет права зависеть от одного человека, и теперь ради этого приходилось строить литейные дворы и гравировальный цех, покупать станки, обеспечивающие нужную точность, и готовить людей, чьё обучение займёт годы. За всё это отвечали Арсеньев и его команда инженеров.

Следом шли дорога, кадры, Стрельцы, крестьянская и дворянская реформы на новых землях, подготовка к разработке открытого Вельским Белозерско-Чубовского месторождения под Самарой и установка буровых на Коробковском и Арчединском промыслах, доли в которых я взял за последнюю кампанию. За каждое дело отвечал свой человек, на каждое отвели строку в бюджете Германна, и ни одно не терпело отсрочки до следующей весны.

Оставалось ещё одно дело, сметы по которому я пока не видел. О нём и собирался доложить Арсеньев.

Началось оно зимой, с двух бумаг, попавших ко мне на стол в разные дни.

Первую прислал генерал Буйносов-Ростовский. Просчитывая ход будущей войны с Парижем и Берлином, он упёрся в стену в самом прямом смысле. Минск мы взяли потому, что перебежчик указал нам юго-восточный участок: после экстренного запуска генераторов туда не успели подвести питание, контур вышел неполным, и бронещиты там остались простым металлом. В Париже и Берлине генераторы работают без перебоев десятилетиями, и рассчитывать там на такую оплошность нельзя. Питаемый барьер держится не на запасе энергии, который можно истощить, а на потоке, не иссякающем, пока работает генератор. Круг замыкался: чтобы снять барьер, надо выключить генератор, чтобы добраться до генератора, надо войти внутрь, а чтобы войти, надо снять барьер. Генерал так и написал, что решения у него нет.

Вторую бумагу, на первый взгляд не связанную с расчётами генерала, принёс Арсеньев. На полигоне принимали партию наших собственных снарядов, по заведённому порядку отстреливая серии по учебному барьеру, собранному на основе отдельного техномагического генератора. Точно такого же, какой питает средний Бастион.

В сводной таблице у Максима не сошлись две строки. Под огнём орудий барьер не преподнёс сюрпризов: сколько силы несли снаряды, столько он и поглотил. Под залпом реактивных снарядов, попадающих один за другим с короткими промежутками, барьер проседал заметно сильнее, чем следовало при той же суммарной силе. Приняв это за ошибку в методике измерений, Арсеньев просил дать ему необходимые ресурсы для перепроверки.

Обе бумаги пролежали у меня рядом, и лишь к утру я понял: при той же суммарной силе ударов всё решают промежутки между попаданиями. Ладони у меня тогда зачесались, как в бою перед броском в брешь посреди чужого строя. О том, до чего додумался следом, я никому не сказал и ничего не записал. Так родился проект «Гунгнир», и уже зимним утром я поставил соответствующим людям задачи.

— Мы отстреляли по учебному барьеру сорок две серии, Прохор Игнатьевич, — Арсеньев наконец нашёл разворот. — Суммарная сила во всех одинаковая, менялась только частота. Двадцать четыре из них пришлись на зиму, остальные на весну и лето, когда полигон не был занят армейскими приёмками. Порог — около секунды, и в каждой серии один и тот же. Пока между попаданиями проходит больше, показатели барьера укладываются в расчётные значения. Стоит начать бить чаще, и он проседает тем быстрее, чем плотнее огонь. В самой плотной серии попадания шли через десятую долю секунды, и барьер просел втрое сильнее, чем предсказывал расчёт. Ваша зимняя догадка подтверждена цифрами.

Он перевернул лист, и лицо у него стало кислым.

— Теперь о том, что не выходит. Из восемнадцати "изделий" первой партии до конца испытания дошли три. Остальные разрушились раньше расчётного срока: материал не держит. Вторую партию мы сделали из другого сплава, лучшее изделие прожило на треть дольше, и этого всё равно мало. Сейчас пробуем ещё два сплава. Упираемся в печь. Самая жаркая у нас даёт тысячу семьсот градусов, а сплаву, способному выдержать нагрузку, нужно на шестьсот больше. После четырёх плавок тигель трескается. Испытываем мы пока изделия в четверть расчётной массы, потому что полную нынешняя печь не берёт.

— Что нужно?

— Две печи, которые дадут эту температуру, линия под них и двадцать шесть человек, из них девять мастеров, которых у меня нет. Такую печь вы собирали в Угрюме под Сумеречную сталь, с тиглем из карбида кремния, а здесь её нет. Мастеров я заберу с литейного двора и доучу, но тогда литьё под танки начнётся позже. Первую годную партию получим через полгода после запуска новой печи.

— Получите всё необходимое.

Место под печи и линию Чернышёв уже выбрал. Вытащив из тубуса свёрнутый лист, он развернул его на свободном краю верстака и прижал углы микрометром и ящиком с ветошью. План показывал участок полигона за дальним крылом.

— Здесь, Ваше Высочество, — управляющий обвёл край участка пальцем. — Земля наша, выкупать её не нужно, и в кадастрах ничего не поменяется. Жильё на полсотни человек ставим внутри периметра, чтобы люди не ходили ночевать в город и не рассказывали в трактире, где работают. Дорогу пустим от главных ворот полигона. Кирпич свой, с нашего завода.

Помолчав, он договорил спокойно, с интонацией лавочника, давно привыкшего к недостачам:

— Кирпича на всё не хватит. Литейный двор под танки просит этой осенью вдвое больше, чем завод делает за месяц. Если ставить корпус первым, танки будут ждать до весны, и наоборот.

— Решите сами, — отрезал я. — Уж кирпич как-нибудь найдёте, не бензин, слава богу. Есть Суздаль, есть Владимир. Закажите оттуда.

Чернышёв сконфуженно кивнул, явно понимая, что нагружать государя ещё и вопросом нехватки кирпича — это уже совсем нелепо.

Невысокий, коренастый, с обветренным лицом, Веремеев с начала доклада стоял у стеклянной стены, заложив руки за спину, и, когда очередь дошла до него, к верстаку даже не шагнул.

— С охраной просто, Ваше Высочество. Полигон и дальнее крыло закрыты с прошлого года, с тех пор как мы начали копировать детройтские машины. Посты стоят, пропуска выписаны, люди к ним привыкли. Никто не удивится, если за тем же забором начнут что-то строить: там и так целый год что-то делают. Поэтому и новый режим вводить не придётся. Это главное: всякий новый персонал видно сразу.

— Люди?

— Сорок один человек под клятвой. Список охранников в одном экземпляре лежит у меня в сейфе. Кто в него не попал, за вторую линию не пройдёт, будь он Максиму Андреевичу хоть родной брат. Периметр держат мои соколы, в две смены, и каждую неделю я переставляю людей с поста на пост, чтобы никто не обживался на одном месте.

Дверь мастерской открылась, и, запыхавшись, вошёл Германн Белозёров с кожаной папкой в руке. Высокий, седеющий, в помятом тёмном костюме, казначей окинул нас взглядом, пересчитал и, кажется, остался недоволен тем, что пришёл последним.

— Прошу прощения, Ваше Высочество, — он закрыл за собой дверь. — Перед вашим отъездом у казначейства хватает своих дел.

— Спасибо, Павел Николаевич, — я перевёл взгляд с воеводы на опоздавшего. — Германн Климентьевич, вам слово.

Остановившись у верстака рядом с Чернышёвым и раскрыв папку, тот начал с вывода.

— Такой проект казна не потянет. Первый год обойдётся примерно в ту же сумму, что и вся астраханская кампания, считая наём баржи. Второй год дешевле, но ненамного. В смету входят расходы на капитальное строительство, на сплавы и присадки, которые придётся брать через третьи руки, чтобы никто не видел, что именно мы покупаем, на повышенное жалованье мастерам за клятву и за молчание.

Он тронул свой перстень, повернув его на пальце.

— Если строить, то в этом году не будет ни новых веток железной дороги, ни кадетского корпуса в Самаре, ни магической академии в Гусь-Мальцевском. Перераспределять средства больше неоткуда. Ситуацию с топливом вы и сами знаете, и каждую статью я уже подрезал по живому. Отговаривать вас я не стану, Ваше Высочество, моё дело считать и предостерегать вас о последствиях.

Спорить с ним было не о чем. За все годы Германн ни разу не привёл мне цифры, нуждавшейся потом в поправке, и о нехватке денег говорил так же честно.

— Не переживайте. Герцоги нас уже профинансировали, — просто сказал я.

Остаток денег, полученных Вадбольским от Парижа и Берлина на мою смерть, ушёл в Актау, на подставное лицо, а оттуда человек Коршунова распределил их по восемнадцати счетам. В казне этих денег нет, и в бюджет они не попадали. Ими я и оплачу то, о чём не следует знать никому из моих врагов. Такую жизненную иронию я любил больше всякой другой: враг сам платит за собственные похороны и до последнего об этом не догадывается.

Радоваться Германн не спешил. Про эти деньги он знал с самого начала, но в бюджет их не вписывал: для него существовало лишь то, что прошло через казну официально.

— Тогда их нужно провести по книгам, — медленно произнёс он. — И по каждому из этих счетов, Ваше Высочество, придётся отвечать на вопросы Аудиторского приказа. Я однажды уже поручился за то, чего не проверил сам, и больше такой ошибки не повторю.

— И не нужно. Заведёте отдельную книгу с вашей подписью и моей, выписку о поступлении денег отправите Стремянникову под печатью. Пусть он видит сумму, а куда она идёт, ему знать незачем.

Взвесив это, казначей кивнул. По глазам я понял, что он уже прикидывает, как оформить поступление денег.

Теперь оставалось сказать главное, пока все четверо стояли передо мной.

— Срок, — начал я. — Стройку завершить до ледостава. Хоть геомантов привлекайте, хоть сами в три смены выходите, но первая плавка нужна к Новому году, а годная партия к середине весны. Про танки тоже не забывайте. Знаю, что задач много и все одинаково важные, но победа любит подготовку. Либо мы окажемся готовы, и тогда враг знатно удивится, либо мы проиграем и... — фразу я не довёл до конца, потому что все понимали, что грустным счётом на табло такой проигрыш не ограничится.

Если не успеем, однажды мне придётся вести людей на чужой барьер в лоб, а такой штурм заставит нас умыться кровью.

Чернышёв сделал пометку карандашом на краю плана.

— Объект возглавит Максим Андреевич, — добавил я. — Он сам выбирает сплавы и определяет порядок испытаний, распоряжаясь людьми из списка Павла Николаевича. По допуску последнее слово за воеводой. Стройка на Глебе Аристарховиче. Сверх сметы Максим Андреевич может тратить на 15% больше под подпись Германна Климентьевича. Всё, что выше этой суммы, и всё, что меняет срок или число людей в списке, ждёт меня, как бы ни горело.

— А если одна из печей всё же треснет, пока вас нет? — спросил Арсеньев.

— Обратитесь к Вельскому, он починит, когда будет здесь по делам, а сплавы пока гоняйте на остальных. Доклады раз в неделю, Германну Климентьевичу для хранения в сейфе как и прежде, письменно, в одном экземпляре, с доставкой фельдъегерем. Прочитаю, когда приеду. По магофону о деле ни слова. Если случится беда, Павел Николаевич звонит мне и говорит, что у нас протекла крыша. Тогда я вернусь.

— У меня не протечёт, — буркнул Веремеев.

— Вот и договорились.

Пожав руки всем четверым, я вышел. Проходя по коридорам и поднимаясь по лестницам, я думал о том, что двенадцать человек знают название проекта, а это уже много, что следующие две недели я не проверю ни единой цифры из тех, что прозвучали у верстака, и что, если там что-нибудь пойдёт не так, спросить будет не с кого, кроме себя.

***

Когда я поднялся к портальной станции, над острогом уже смеркалось. Под навесом у погрузочной площадки стояли обитые жестью ящики артефактора, а рядом два сундука походной лаборатории, от которых молодой алхимик Зарецкого не отходил ни на шаг, хотя вокруг стоял караул. Полина сидела на крайнем ящике и листала записи Оболенского, придерживая страницы, чтобы ветер их не переворачивал. Василиса и Сигурд, стоя поодаль, молча смотрели на арку. Хоакина привезли из Владимирского штаба Стрельцов за час до меня. Успев сменить дорожную куртку на приличное пальто, он поклонился мне с достоинством.

Синеус ждал у самой арки. Он курил, отмахивая дым в сторону от рунных контуров, и гонял по костяшкам пальцев медную монету.

Я говорил соратникам, что беру барона ради его давнего желания увидеть землю предков, и против правды не шёл. Ветвь Пожарских, к которой он принадлежал, когда-то осела в Швеции и уже оттуда ушла за океан. Так я объяснил Сигурду, и то же самое Стефан скажет конунгу. О настоящей причине я остальным не говорил. Мы оба родом с того берега, и брату увидеть его через тысячу лет будет не легче, чем мне. Его дар тоже мог пригодиться: Синеус остеомант и, может быть, обнаружит в костях Свена то, чего не нащупал Оболенский. Брал я его не ради этого. Командование Стрелецким корпусом на время поездки принял Огнев.

— Опаздываете, Ваше Высочество, — с усмешкой бросил Синеус и поймал монету в кулак.

— Князья не опаздывают, а задерживаются, — наставительно произнёс я, но не сдержал улыбки.

— Я уже решил, что шведы передумали и корабль ушёл без нас.

— Без Сигурда корабль не уйдёт.

— Без Сигурда, может, и не уйдёт, — согласился барон, покосившись на шведа. — А мы с вами всего лишь пассажиры, без нас обойтись можно.

Пока техники устанавливали связь с Копенгагеном, я отошёл к краю площадки, и тут в кармане завибрировал магофон. На экране высветилось имя князя Дулова.

— Ваше Высочество, хвала небу, застал! — Вениамин Савельевич говорил торопливо, с одышкой. — Я надеялся перехватить вас во Владимире и опоздал на сутки. Мне очень нужно с вами поговорить.

В прошлый раз правитель Иваново-Вознесенска не приехал сам, а прислал письмо с отказом, хотя дверь и оставил приоткрытой. С тех пор князья помельче увидели исход астраханской кампании и убедились, что мои владения после крестьянской реформы не пришли в упадок, а ткачи в Иваново-Вознесенске, судя по всему, заново оценили выгоду. Передумать им теперь на руку, и они это понимают. Бегать за мелкими князьями я перестал. Раз им нужно, пусть и подстраиваются под меня.

— Вениамин Савельевич, я уезжаю по государственным делам, — ответил я. — Если вы передумали насчёт моего предложения, обсудите это с моим казначеем, графом Белозёровым. Человек он знающий и поможет расписать, что и в каком порядке делать.

Князь молчал, и я слышал только его тяжёлое дыхание.

— С казначеем, — повторил Дулов.

— Именно с ним.

— Эм... Хорошо, Прохор Игнатьевич. Так и сделаю.

— Всего доброго, Вениамин Савельевич.

Рунные контуры арки загудели громче, и начальник станции махнул нам рукой. При переходе сдавило уши, как при нырке, но тут же отпустило.

Вышли мы уже к воде. Станция в Копенгагене стояла вблизи пристани, и, шагнув из арки, я прежде всего увидел мокрую мачту с обвисшим флагом и чайку на её верхушке. Здесь ещё не стемнело: портал перебросил нас далеко на запад, и солнце, дома уже севшее, висело низко над гаванью, подсвечивая воду красным. Город я разглядывал, идя к приставшему корвету по набережной.

Москва, Смоленск и Детройт полагались на свои стены. Копенгаген без стен тоже не пережил бы Гона, но кормило его море. Лежал город на островах, и основными путями для грузов служили каналы, позволявшие баржам с товаром подходить прямо к дверям складов. Вдоль воды стояли узкие дома гильдий, у каждого под коньком торчала балка с блоком для подъёма тюков. Нижние этажи занимали склады, а выше помещались конторы и квартиры хозяев. Издали взгляд цеплялся за медь на крышах и шпилях, позеленевшую от солёного ветра, а вблизи в глаза бросался кирпич стен. Над портом стоял невидимый в обычном зрении купол барьера, только край его уходил не в землю, а в море, и черту на воде отмечала цепь рунных буёв и маяков, охватывавшая всю гавань с рейдом, сотнями мачт и кранами.

Над крышами поднимался шпиль Биржи Совета Купеческих Гильдий, свитый из четырёх хвостов лазоревых леопардовых львов, а под ним тянулось длинное здание из красного кирпича. По словам Сигурда, здесь правят торговцы, поэтому над входом в Биржу висят их гербы. Руны были вырезаны на всём, что плавало и светило, от уличных фонарей до форштевней. В витринах навигационных лавок мерцали рунические процессоры. Уникальная местная разработка в виде специализированных магокристаллических устройств, которые объединяют древние скандинавские руны с современной кристаллической технологией. Их Шведский Лесной Домен приобретает за немалые средства.

Пока мы шли мимо витрин, Сигурд объяснил, за что его соотечественники выкладывают такие деньги. В тумане и в шторм руны направления не дают кораблю сбиться с курса, а сигнал через процессор проходит сквозь магические помехи, от которых обычная связь глохнет. Стоит поблизости появиться Бездушным, и защитные заклинания срабатывают сами, не дожидаясь, пока вахтенный заметит неладное. Даже силу в артефакте такой процессор копит и расходует бережливее простого кристалла. Главное же, по словам кронпринца, в другом: северные морозы и сырость этим устройствам нипочём, чужая магия их не сбивает, и работают они сами, без мага, который сидел бы над ними день и ночь.

На набережной говорили на десятке языков, и на вывесках соседствовали надписи по-датски, по-немецки, по-шведски и в одном месте даже по-русски, что несказанно удивило меня. То оказалась закусочная, продававшая различные вариации блинов с начинкой.

— Берёт гордость за отчизну, не правда ли? — хмыкнул Синеус.

— Как будто ты хоть раз отказывался от блина с икрой, — не остался я в долгу.

— Это другое, понимать надо, — даже не сбился с шага брат.

В моей прошлой жизни плату за проход датчане собирали, держа руку на топоре. Теперь, владея единственным Бастионом на весь Север, они собирали её под прицелом пушек и под роспись, и от этой перемены, насколько я мог судить, выиграли одни только чиновники.

«Эйнар» ждал у дальнего причала. Это был серый узкий корвет, и защитные руны на его стальной обшивке едва светились. На палубе стояло зачехлённое орудие среднего калибра, а на мачте медленно поворачивался рунный сканер, отслеживающий Бездушных. В машинном отделении, как рассказал Сигурд, работали два дизеля и кристалл Эссенции, дававший прибавку к тяге.

Кронпринц, остановившись у сходней, несколько секунд смотрел на название, выведенное на корме. Потом поднялся на борт, не сказав ни слова.

Конунг не стал посылать за сыном посольство или передавать приказ через начальника порта. Он прислал военный корабль, названный в честь погибшего старшего сына. Шведский вымпел в датской гавани, под прицелом береговых крепостей, уже сам по себе был заявлением, и Эрик не мог этого не понимать. Злость чувствовалась в выборе военного корабля, но его имя говорило о другом: за Сигурдом прислали Эйнара, а не конвой. Значит, конунг злился, но рвать с сыном отношений не собирался. С этим уже можно было работать.

Команда знала Сигурда в лицо. Матросы у борта вытянулись, седой капитан с лицом, выдубленным ветром, отдал кронпринцу честь и что-то сказал по-шведски. Я разобрал лишь каждое второе слово: за десять веков язык, на котором я вырос, обточился, как галька в прибое, и остальное перевёл артефакт. Капитан рассчитывал прибыть в Стокгольм послезавтра на рассвете. Чтобы попасть туда, предстояло выйти из пролива на юг, обогнуть Сконе и идти дальше вдоль берега, мимо Эланда и Готланда. Пошлину датчане берут с тех, кто идёт из Балтики на запад, а наш путь лежал на восток, так что корвет не платил ничего, и капитан сообщил об этом с удовольствием победителя в давнем споре с Советом Купеческих Гильдий.

Груз матросы принайтовили на юте под брезентом. Хоакин, поднявшись на палубу последним, прошёл её от кормы до носа, считая шаги.

— Сорок метров, Ваше Высочество, — доложил он, вернувшись. — А барону, чтобы я ослеп, довольно оказаться в двадцати восьми метрах от меня. Я посчитал: на этом прекрасном корабле нет ни одного места, где я был бы зрячим. В штабе мне хотя бы давали комнату в сорока метрах от него. Здесь мне, полагаю, дадут только пинка в море.

— Отдохни, — посоветовал я. — Тебе полезно побыть обычным человеком.

— Обычным человеком я прожил одиннадцать лет, Ваше Высочество, и мне не понравилось.

Корвет отвалил от причала, когда солнце село. Мы пошли вдоль рейда к цепи буёв, и черту барьера я почувствовал кожей. За ней простиралась открытая вода.

Весь следующий день Балтика лежала серой до самого горизонта. Ветер дул с севера, ровный и холодный, корвет мерно переваливался с волны на волну, и алхимик Зарецкого с утра стоял у леера с позеленевшим лицом, периодически опустошая желудок за борт с непривычки. Синеус курил у зачехлённого орудия, подняв воротник. Выйдя на палубу к полудню, Полина прошлась вдоль борта и, остановившись в двух шагах от моего брата, какое-то время молча его разглядывала.

— Простите мою прямоту, барон. Я целитель. Можно спросить, сколько вам лет?

— Больше, чем хотелось бы, графиня, но по крайней мере пиво продают без документов.

— Телу вашему едва за тридцать, — голос у Полины стал ровным, врачебным. — И всё же я дала бы вам гораздо больше. И от вас тянет некроэнергией, я чувствую её отсюда. Позвольте мне вас осмотреть. Десять минут, в каюте, ничего неприятного.

Синеус, вынув сигарету изо рта, повернулся к ней. Лицо у него стало спокойным и очень холодным.

— Благодарю за заботу, графиня, но только через мой труп. Что в моём конкретно случае значит никогда.

— Я не собиралась…

— Барон не пациент, Полина, — сказал я. — Не стоит его дёргать.

Она вспыхнула. Губы у неё сжались, и несколько секунд она переводила взгляд с меня на Синеуса и обратно, решая, по всей видимости, кто из нас обидел её сильнее. Потом развернулась и ушла на нос.

Я знал, откуда у брата этот холод. Двадцать лет он пролежал на лабораторном столе: его осматривали, резали, обмеряли и записывали результаты. С тех пор всякий, кто хотел его «посмотреть», стоял для него у того же стола.

Объяснить ей я не мог ничего. Полина не знала, кто стоит перед ней. В клетках Синеуса закодированы формулы добычи некроэнергии, позволяющие открыть портал за Грань, и, если кто-нибудь разберётся в его природе, брат снова станет мишенью для каждого, желающего этим знанием завладеть. Поэтому ещё в Детройте я сделал его безопасность одной из главных забот. Полину же я вёз в Стокгольм ради того самого дара, из-за которого вызвал её из Костромы, и именно из-за него не мог подпустить её к брату.

Дав ей четверть часа на то, чтобы остыть, я пошёл следом. Белозёрова стояла у борта, вцепившись в леер обеими руками, и смотрела на воду.

— Я не удержалась, — Полина не обернулась. — При виде такой загадки у меня сразу возникают вопросы. Мне бы полчаса на осмотр, и я хотя бы поняла, с чем имею дело.

— Не будет у тебя этого получаса.

— И ты знаешь, в чём дело.

— Знаю. И ничего тебе не скажу. Некоторые тайны укорачивают жизнь. Эта из таких.

Она невесело рассмеялась, но уже без злости.

Глядя на неё, я видел то, о чём она сама молчала. По-настоящему Полина оживала у больного, а не в кресле ландграфини Костромы: мне вспоминались её рассказы про те месяцы, когда, готовя операцию для матери, она отрабатывала её на свиньях и сидела над расчётами до утра. Город она на время поездки оставила на Тимура, и сожаления об этом я в ней не заметил. Решать за неё я не собирался, как и говорить ей прямо о том, что видел.

— Я о другом хотел поговорить, — я облокотился на леер рядом с ней. — Твоей методикой эмболизации владеешь только ты. Случись с тобой что-нибудь, и эти знания пропадут. Вчера я разбирал ту же проблему с танками, и в медицине она не менее опасна.

Она наконец повернулась.

— Ты хочешь, чтобы я учила.

— Хочу. Откроем в Академии и в Бастионе новое направление, сочетающее магию с хирургией, как в твоей работе с Альбинони. Передашь знания будущим поколениям. Люди, деньги и свиньи будут.

Полина не ответила, хотя улыбка скользнула по её губам. Она снова смотрела на воду, и пальцы её на леере сжались сильнее. Я постоял рядом ещё немного и ушёл. Этот разговор задел её глубже, чем стычка с Синеусом, и обдумать моё предложение ей стоило в одиночестве.

К вечеру ветер стих. Сигурда и Василису я нашёл на корме, у флагштока. Княжна куталась в его куртку, накинутую поверх собственной, а швед стоял, положив руки на леер, и смотрел на пенный след корвета.

— Отец не будет кричать, — говорил Сигурд. — Он никогда не кричит. Он дослушает до конца и выскажет решение одной фразой. После неё спорить уже поздно.

— Значит, надо, чтобы до этой фразы он услышал всё, — Василиса повернула голову и заметила меня. — Иди сюда. Он третий час объясняет мне, какой у конунга нрав.

— Про Астрахань отец спросит тебя, — теперь Сигурд обращался ко мне. — Про Свена тоже тебя. А про неё он спросит меня.

— Про меня он спросит меня, — отрезала Василиса, и щёки у неё порозовели. — Я не бочка с сельдью, чтобы мной распоряжались, не спросив меня.

Сигурд посмотрел на неё сверху вниз, и уголок его рта дрогнул.

— Он так и сделает, — сказал швед. — Ты ему понравишься, только не сразу.

— Я тебе что, сюрстрёмминг[1]?!

— А чем он тебе не угодил? Вкусная штука.

Отметив, что сегодня Голицыну почему-то всё время заносит в сторону рыбных метафор, я оставил их вдвоём. Третий в таком разговоре только мешал.

Ночью мне не спалось. Каюта на корвете оказалась размером со шкаф, и под утро я поднялся на палубу. Луна пряталась в облаках, вахтенный на мостике курил, прикрывая огонёк ладонью, а у правого борта, спиной ко мне, стоял Синеус. Сигарета в его пальцах давно погасла.

— Подойди-ка, — позвал он негромко, не оборачиваясь. — Скажи мне, что я спятил.

Я подошёл. Глаза у него были закрыты.

— Что там?

— Кости, — он помолчал, вслушиваясь. — Я их еле достаю: на Рыбинском море было мелко, а здесь до дна не дотянуться. Для рыбы слишком глубоко, а для одной туши костей слишком много.

— Туша может быть большой.

— Может. Только они не лежат, брат. Они перемещаются.

— Чьи?

— Не знаю. Слишком далеко.

Я прислушался сам, как умел. Вода под бортом была просто водой, тёмной и тяжёлой, и ничего, кроме неё, я не чувствовал. Рунный сканер на мачте, всё так же ровно поворачиваясь, молчал.

— Уходят, — Синеус через минуту открыл глаза. — Вниз или в сторону, не разберу, но больше я их не достаю.

— Запомни, где это было.

— Уже.

Сунув погасшую сигарету обратно в пачку, он ушёл вниз, а я остался у борта до рассвета. Я не мог сообщить капитану ничего определённого, поэтому будить его не стал, но время отметил по склянкам.

Утром показались шхеры. Сначала из серой воды поднялись голые гранитные спины, гладкие, обточенные льдом, а следом у самого берега появились красные домики и лодочные сараи. Корвет, сбавив ход, пошёл между островами по фарватеру, отмеченному вехами. Берега я не узнавал, хотя память на такие вещи у меня цепкая: земля здесь за тысячу лет вся переменилась. Там, где при мне драккары проходили на вёслах, теперь торчали камни, а на прежних камнях выросли сосны. Горло перехватило, и это удивило меня сильнее, чем поднявшийся берег.

Синеус стоял у борта один. Руки его лежали на леере, а губы беззвучно шевелились, словно он называл по именам мысы и заливы, которых больше не существовало. Может быть, в ту минуту он слышал под этими соснами кости тех, кого мы здесь когда-то знали. Я смотрел на него с мостика, не подходя: на этот берег ему нужно было посмотреть без меня.

Корвет повернул в широкую протоку между островами и пошёл к королевскому причалу.

[1] Сюрстрёмминг — шведское национальное блюдо, которое представляет собой ферментированную или квашеную сельдь с резким запахом.

Глава 5

В девятом часу утра «Эйнар» пришвартовался у королевской пристани под мелкой моросью, не прекращавшейся с самого рассвета. Стокгольм занимал четырнадцать островов, связанных каменными мостами, и у каждой опоры темнели вмурованные в кладку рунные якоря, защищавшие мосты от весенних паводков. Вдоль набережной Шеппсбрун тянулись пакгаузы торговых домов. У дверей грузчики уже катили бочки к подводам, а с верфей в южной части гавани поднимался дым и доносился перестук молотков. За пакгаузами громоздились дома Стадсхольмена в четыре и пять этажей, а выше всего города, на скальном выступе над водой, стоял замок Эрикссонов.

Матросы спустили сходни и начали выносить груз. Караульные у причальных ворот при виде кронпринца разом стукнули кулаками по нагрудникам. Сигурд ответил им коротким кивком, не сбавляя шага, и первым пошёл по мощёной улице, поднимавшейся к замку. Синеус спустился по сходням, пропустив вперёд матросов с ящиками. Ступив на мокрый гранит причала, он с силой прижал подошву к камню, будто хотел убедиться, что берег настоящий, и только потом зашагал за нами, отстав на десяток шагов.

До замка дошли быстро. Всю дорогу я не сводил глаз с укреплений. Замок опоясывало двойное кольцо стен из старого серого гнейса, потемневшего от дождей и соли. На северной стене, обращённой к фьорду, виднелся ряд новых бойниц, обрамлённых светлой кладкой. На площадке перед воротами стояло полдюжины орудий с нетронутой заводской краской на лафетах, а по гребню стены ходило куда больше дозорных, чем требовалось в мирное время. Я по привычке прикинул, откуда удобнее всего идти на штурм, и получалось, что с воды, а именно туда и смотрели новые бойницы. Конунг ждал драки, причём начал к ней готовиться совсем недавно.

Из ворот, открытых настежь, навстречу нам вышел Бьёрн Хольгерссон.

Узнал я его издалека. Во всём местном гарнизоне второго такого великана не нашлось бы, и со времени осады Детройта фитомант ничуть не изменился: всё тот же зелёный плащ с волчьим мехом на плечах и рыжеватая борода до груди, мокрая от мороси. Шёл он прямо к нам, тяжело и неторопливо, основательный, как дуб, и стражники у ворот расступались перед ним без всякой команды.

Встречал он нас не как гостей конунга, а как боевых товарищей: когда Абсолют угрожал Бастиону, он дрался под моим началом. Первым он обнял Сигурда и долго не отпускал, по-братски притянув к своему плечу и положив ладонь ему на затылок. Рослый кронпринц рядом с ним вдруг показался подростком.

— Весь замок сидел у экранов, когда показывали Астрахань, и я вместе со всеми, — Бьёрн отпустил его и отступил на шаг. — Ты славно дрался.

Про отца он не добавил ни слова. Сигурд кивнул, и на секунду в его лице снова проступила мальчишеская открытость, исчезнувшая после того звонка в Астрахани.

Затем Хольгерссон повернулся ко мне и хлопнул меня по спине. Человека полегче такой удар отправил бы носом в брусчатку.

— Помнится, вы мне лес задолжали, князь, — произнёс он с лёгкой улыбкой на губах. — Миллион сто сорок две тысячи саженцев, сосна и ель пополам.

Перед глазами у меня вновь возникли детройтская стена, багровое зарево над лесом, выжженным зажигательными снарядами по моему решению, и огромный фитомант, вцепившийся в парапет так, что побелели костяшки. Тогда я пообещал ему посадить новый лес, а он, выходит, подсчитал, сколько потребуется саженцев, причём с точностью до тысячи. Чтобы высадить столько деревьев за лето, понадобилась бы целая армия землекопов, и Бьёрн, похоже, собирался лично проверить глубину каждой ямы.

— Придётся сажать, — хмыкнул я. — Долг помню.

— Ничего, так уж и быть, помогу с этим делом, — сообщил Бьёрн, усмехаясь в бороду.

Спутников я представил ему по именам и титулам, как того требовал этикет, и к Синеусу он присматривался дольше, чем к остальным. В Детройте Хольгерссон после одной вылазки назвал Стефана, выдававшего себя за обычного парня из пригорода, прирождённым воином. Теперь перед ним стоял барон Пожарский.

— Вижу, в русских княжествах бароны вырастают быстрее, чем у нас сосны, — заметил фитомант.

— Пришлось, — Синеус пожал плечами и сунул руки в карманы. — У нас кто не растёт, того закапывают.

Бьёрн хмыкнул вновь, не скрывая, что ответ ему понравился. Полину, Хоакина и двоих мастеров из Гаврилова Посада он оглядел, ни на ком не задерживаясь, и мне показалось, что этого ему хватило, чтобы всех запомнить.

С Василисой он держался учтиво: поклонившись, спросил княжну, легко ли она перенесла морскую дорогу. Выпрямляясь, он едва заметно кивнул Сигурду поверх её головы. Я поймал этот кивок и понял, что старый фитомант знает, зачем кронпринц привёз с собой московскую княжну, и одобряет его выбор.

— Меня никто не посылал, — сказал Хольгерссон, покончив с приветствиями, и посмотрел при этом прямо на меня. — Я увидел корвет со стены и вышел сам.

Выходило, что встречать нас в замке никому не поручали: у ворот не оказалось ни придворного, ни хотя бы завалящего писаря из канцелярии. Эрик явно хотел, чтобы ещё до порога сын почувствовал, насколько он провинился. При этом ворота оставались открыты, и обвинить хозяина в отказе принять гостей я не мог.

Бьёрн повёл нас через внутренний двор. Восточную стену замка до самого третьего этажа оплетал мёртвый плющ. Сухие серые плети, много лет никем не тронутые, цеплялись за камень. Колодезная цепь в центре двора тонко позвякивала на стылом ветру. Вдоль стен торчали почерневшие розовые кусты без единого листа.

— Сад королевы, — коротко пояснил Бьёрн, заметив, куда я смотрю. — Трогать запрещено.

Лицо Сигурда дёрнулось, хотя в ту сторону он так и не посмотрел.

У самого входа в замок, посреди этой серости, цвела одна живая роза. Её белые лепестки с голубой каймой дрожали на ветру, не облетая. Избранник Василисы, проходя мимо, замедлил шаг и задержал на ней взгляд. Что связывало его с этим кустом, я не знал. Зато Голицына, похоже, знала: она молча коснулась его рукава, и Сигурд пошёл дальше.

Высокие окна нижней галереи выходили во двор. У одного из них, в коляске с рунным приводом, сидел Свен, наблюдавший за нами всё время, пока мы шли от ворот к крыльцу.

Бьёрн провёл нас в полутёмную галерею. В дальнем конце догорал огонь в камине, а на подоконнике у коляски лежал раскрытый корешком вверх толстый том: судя по тиснению, свод таможенных уставов балтийских портов. Такое читают явно не от скуки. Средний сын конунга оказался худым мужчиной с острым лисьим лицом и прищуренными глазами. Колени его укрывал клетчатый плед, а руки с тонкими подвижными пальцами лежали на подлокотниках у самых рунных пластин.

Свен повернул коляску к нам. Привод работал плавно, без рывков. Металл под ладонями принца за годы езды затёрся до блеска. Руны на ободах колёс кто-то недавно подновил. Арсеньев эту работу оценил бы. По тому, как стоявшая за коляской светловолосая молодая женщина подалась навстречу Сигурду, я догадался, что это Эльза, младшая его сестра.

— Здравствуй, Свен, — начал Сигурд. — Позволь представить…

— Погоди, братец, — Свен приподнял ладонь с подлокотника. — Дай я сам угадаю, кто к нам приехал и зачем. Начну с тебя: ты держишься ближе к княжне Голицыной, чем к родному дому, значит, приехал отстаивать свой матримониальный выбор.

Василиса покраснела, а Свен уже перевёл взгляд на остальных.

— А вы привезли целительницу, всю дорогу от ворот смотревшую на мою коляску, а не на моё лицо. Рядом с вами шагал алхимик, дважды оглянувшийся на свои сундуки, хотя их несли в трёх шагах за ним. Артефактор прибыл с ящиками, которые тащили по двое. С вами барон, что возглавил ваших знаменитых Стрельцов, о том писали в Эфирнете. Ещё вас сопровождает странный... лузитанин[1] с бегающими глазками, которого мне пока никто не представил, — Свен чуть развёл ладони над подлокотниками. — Лечить в этом замке больше некого. Значит, вся эта весёлая компания приехала ради меня.

Полина смутилась и поспешно отвела глаза от коляски. Хоакин, напротив, остался доволен и шагнул вперёд, будто его вызвали на сцену, ничуть не оскорбившись такой характеристикой.

— Ибериец, Ваше Высочество, — поправил он. — А насчёт «странного» решайте сами, спорить не стану.

— Принято, — невозмутимо кивнул Свен. — Странный ибериец.

Я смотрел на Свена с интересом. Даже Синеуса он узнал в лицо, хотя подобная информация не представляет особого интереса, чтобы её отслеживать.

Сигурд подошёл к коляске и наклонился обнять брата. Похлопав его по спине, Свен дождался, пока тот выпрямится, и склонил голову набок.

— Младший брат теперь знаменит на весь Север, — протянул он. — Тебя показывали даже в Копенгагене, в вечерних новостях. Отец годами добивался, чтобы в Копенгагене о Домене не вспоминали вовсе. Тебе хватило одного вечера.

— Я дрался с наёмниками, — ответил Сигурд, и прозвучало это как оправдание.

— Знаю. И отец знает, — Свен помолчал. — Он две ночи не спал, братец, и Астрахань тут ни при чём. Его задело, что он узнал о твоём участии в войнушке из вечернего выпуска, а не от тебя.

Сигурд замер, по старой привычке взявшись за ремень.

— Я хотел позвонить ему сам после боя, — глухо сказал Сигурд. — Не успел.

— Зато новости успели, — мягко ответил Свен и коротко сжал брату запястье.

Братья сильно различались характерами. Не вставая из коляски уже четырнадцать лет, Свен привык внимательно смотреть и слушать, поэтому знал почти всё, что происходило в замке: кто куда пошёл и какой доклад лёг конунгу на стол. Отца он понимал лучше любого придворного и помогал ему советами, не занимая должности при дворе. Сигурд смотрел на вещи проще и говорил прямее. Всю дорогу по Балтике он собирался с духом перед встречей с отцом. За ужином, стоило разговору коснуться Стокгольма, он подолгу молчал. Отповедь он выслушал бы навытяжку, не опуская глаз, а что делать с отцовской обидой, не знал.

Теперь Свен смотрел на меня. Ещё в до поездки Сигурд предупреждал меня, что благодарить брат не умеет и ответит на помощь колкостью.

— Себе мой брат привёз из-за моря невесту, Ваше Высочество, — заметил Свен с кривой улыбкой, — а мне, выходит, медицинский консилиум. Расстарались, ничего не скажешь. На день рождения хватило бы и книги.

— Книгу я привезу в следующий раз, — пообещал я. — А от консилиума отказаться не выйдет: подарки не возвращают.

Свен коротко рассмеялся. Громкий, лающий смех прозвучал в сумрачной галерее так неожиданно, что Эльза вздрогнула, а стоявший у двери Бьёрн одобрительно крякнул.

Отсмеявшись, брат Сигурда прищурился ещё сильнее. Голоса я не понизил и не заговорил с ним сочувственным тоном сиделки: жалости ему наверняка хватало на всю жизнь и без меня. Теперь он смотрел на меня с азартом игрока, дождавшегося за доской нового противника.

— Вы играете в тафл? — спросил принц.

— Играл. Давно...

Давно означало лет тысячу назад, но уточнять я не стал.

— Тогда вечером проверим, насколько ваши навыки заржавели, — Свен повернулся к брату. Говорил он насмешливо, хотя и беззлобно. — Ты ведь привёз их не только ради меня, братец. Если я встану на ноги, отец сделает наследником меня. И тогда тебе не придётся выбирать между короной и женой.

— И ради себя тоже, — сказал Сигурд, глядя брату в лицо. — Корону я уступлю тебе без спора.

— Корона… — начал Свен и запнулся.

Пауза вышла короткой, в полвдоха, и никто, кроме меня, её, кажется, не заметил. Пальцы принца на миг легли на рунную пластину, и коляска, дёрнувшись вперёд, тут же замерла. Затем он хлопнул ладонью по подлокотнику и процитировал преувеличенно бодро:

— "Счастливец сторож дремлет на крыльце, но нет покоя голове в венце". Корона, говорят, тяжёлая, зато, сидя, её носить удобнее. Не перевешивает.

Что стоит за этой паузой, я понимал: корону Свен хотел. В Детройте Сигурд уверял меня, что брат словно рождён для престола и что только коляска закрыла ему путь наверх. Тогда я списал эту похвалу на братскую любовь, а теперь видел, что он не преувеличивал. Признание Сигурда, похоже, не избавило Свена от опасения, что корону ему уступят из жалости. Отшучиваясь, он пытался скрыть своё замешательство.

Эльза молча ждала позади коляски, пока братья не договорили. Только тогда она обняла Сигурда и долго не отпускала, уткнувшись лбом ему в плечо, а он неловко гладил её по голове широкой ладонью, привыкшей к рукояти секиры. Потом Эльза отстранилась и посмотрела на Василису. Разглядывала она княжну внимательно и неторопливо, от дорожного платья до лица, и та спокойно выдержала этот взгляд.

— Отец в охотничьей комнате, — Свен кивнул в сторону коридора. — И ждёт он тебя, Сигурд.

— Первым к нему пойду я.

Сигурд резко повернулся ко мне.

— Это мой отец, Прохор. Говорить с ним должен я.

— Поговоришь обязательно, но первый удар я приму на себя.

— Ты не знаешь моего отца.

— Вот и познакомимся, — безмятежно отозвался я.

Объяснять я ничего не стал, и Сигурд, помедлив, отступил на шаг. Наблюдая за нами с живым интересом, Свен, судя по всему, оценил мой ход.

— Провожу, — сказал Бьёрн, отрываясь от дверного косяка, и первым шагнул в коридор, ведущий к старой башне.

Фитомант довёл меня по коридору старой башни до низкой двери между оружейной и библиотекой, постучал и ушёл, не дожидаясь ответа.

Охотничья комната оказалась тесной. Потолок, обшитый потемневшим дубом, нависал над самой макушкой, заставляя человека моего роста пригибать голову. Панели на стенах покрывала резьба со сценами охоты, и мастер не упустил ни одной мелочи: у лося, уходившего от собак, виднелась каждая жила на шее, а в собачьих пастях каждый зуб. Выше висели рога лосей и клыки кабанов, а на полу лежала шкура белого медведя, добытого, как рассказывал Сигурд, его прадедом на Свальбарде. Под двумя пустыми железными крюками, вбитыми над камином, на тёмной обшивке выделялось светлое пятно, длинное, с широким полукругом на конце. Десятилетиями там висела секира Хакона Одноглазого, пока Бьёрн не увёз её в Детройт, чтобы вручить Сигурду как мандат рода.

На пятно я смотрел дольше, чем следовало. Тысячу лет назад мой двоюродный дядя Хакон отказался идти со мной на Русь, сказав, что его место на земле предков. Он её удержал, и его потомки правили ею до сих пор. Теперь я стоял в их доме, и место над их камином пустовало из-за меня, ведь в Детройт их наследника позвал я.

Конунг Эрик сидел у окна, выходящего на гавань, со стопкой донесений на коленях. Сверху лежала карта северной границы, исчерканная карандашными пометками так густо, что бумага посерела. Волосы у него были седые и коротко остриженные, у глаз лежали глубокие морщины, а у рта жёсткие складки человека, привыкшего принимать неприятные решения и не позволявшего себе о них жалеть. На столе рядом с ним стояли глиняный кувшин, пахнувший горячим вином и гвоздикой, и одна кружка. Второй кружки конунг не достал. Сигурд когда-то рассказывал, что в этой комнате отец встретил его объятием и глёгом. Мне, судя по всему, не полагалось ни того, ни другого.

Конунг поднял на меня серые глаза и не встал. Он смотрел на меня тяжело и спокойно, и мне, возможно, стало бы неуютно, словно в бою под чужим прицелом, да только за свою долгую жизнь я смотрел в глаза стольким людям, мечтающим меня убить, что неодобрение правителя не произвело на меня никакого впечатления.

— Я ждал сына, — хмуро произнёс Эрик. Говорил он размеренно, низким голосом, с характерным выговором, запомнившимся мне по детройтскому звонку. Раздражения конунг не скрывал: судя по тону, он собирался отчитать сына, а явился я.

— Сын придёт, но вначале нам стоит побеседовать.

— Почему?

Вопрос прозвучал коротко и сухо, без всякого любопытства. Похоже, уже придумав ответ за меня, конунг ждал, подтвержу ли я его догадку.

— Сигурд мой друг. В Астрахани он дрался за меня, значит, и ваш гнев, и шумиху в новостях вызвал я. Поэтому и отвечать первым должен я.

Хмыкнув, Эрик отложил донесения на подоконник: видимо, услышал не совсем то, чего ожидал. Потом ладонью подровнял стопку, и без того лежавшую аккуратно.

— С сыном я поговорю отдельно, — сказал он. — А вы, князь Платонов, отвечайте лучше за себя.

Садиться он мне не предложил, но и стоять перед ним навытяжку я не собирался, поэтому опустился в ближайшее кресло, спокойно встречая его взгляд. После Астрахани конунг имел основания требовать объяснений, и я собирался говорить с ним прямо, но это не значило, что я позволю превратить себя в просителя.

— В этой комнате, — начал конунг, — мой сын поклялся мне, что интересы Домена для него всегда будут важнее обязательств перед тестем и перед вами. Потом он ушёл на чужую войну, и в новостях его показали сражающимся с армией астраханского князя, — Эрик говорил, не повышая голоса, и от этого спокойствия атмосфера в комнате становилась только тяжелее. — Со стороны выходит, что Шведский Лесной Домен помог вам захватить чужое княжество. Французы, германцы и датчане теперь считают нас вашими союзниками. Годами наш Домен выживал за счёт нейтралитета, и вашими усилиями по нему пошла трещина, князь.

Он помолчал, глядя в окно, на серую гавань с покачивающимся у причала корветом, носивший имя его покойного сына. Пальцы его мерно постукивали по подлокотнику.

— И ещё одно. Сигурд мой наследник. Вы распорядились им, не подумав, что его имя теперь в каждом выпуске стоит рядом со словом «наёмник».

Человек передо мной похоронил жену, потерял на северной заставе первенца и все эти годы каждый день видел среднего сына в коляске. А теперь под удар попал младший. На его месте я злился бы куда сильнее.

Убеждать Эрика, что он зря сердится, я не стал: он принял бы это за попытку отмахнуться от его тревог. Оспорить я мог лишь ту версию событий, которую показали в новостях, причём только фактами. Со слов Свена, конунг уже знал, с кем в действительности бился Сигурд. Значит, говорить следовало о том, что ему неизвестно.

— Сигурд в том сражении схлестнулся с Железными псами, ратной компанией барона фон Редерна, брата маркграфа Бранденбургского.

— Кто их нанял? Неужели астраханский князь? — удивление проскочило на лице собеседника.

— Париж и Берлин.

На скулах конунга дрогнули желваки, и он чуть сощурился. Вопросы он задавал коротко и по делу.

— Это проверенная информация? Их кто-то ещё видел?

— Бой шёл на глазах у восьми тысяч человек, конунг. Над ротой, стоявшей против Сигурда, развевалось знамя Железных псов, а не астраханского князя. Спутать эти знамёна трудно, и я не верю, что дело в случайной ошибке. Это работа моих врагов. Меня самого им так просто не достать, поэтому они бьют по моим друзьям, по одному, чтобы те отвернулись от меня и я остался без союзников.

Эрик дал мне договорить. Потом медленно покачал головой.

— Факты не отменяют того, что люди увидели.

Сказал он это слишком гладко, без единой запинки, и мне показалось, что эту фразу конунг приготовил заранее, может быть, в одну из тех двух бессонных ночей. Затем он повернулся ко мне всем корпусом.

— Человека, смотрящего выпуск, такие нюансы не интересуют, князь. Поверив этим кадрам, даже в Бергене решили, на чьей мы стороне, и позавчера датский посланник при всём дворе поинтересовался у меня, почём нынче на Волге шведские мечи. Для нейтральной страны важно не то, что было на самом деле, а то, во что поверили другие. А если выпуск заказали герцоги, платившие Псам, дело ещё хуже. Значит, Домен у них уже числится в списке врагов. Не нам тягаться силами с Бастионом, тем более с двумя.

— Верно, конунг. Это моя работа, и будьте уверены, герцоги узнают, каково воевать на собственной земле.

Он мотнул головой, неуверенный, как реагировать на подобное обещание, и постучал пальцем по стопке донесений на подоконнике.

— В Детройте всё обстояло иначе. Против Бездушных нейтральных не бывает, и ни один двор в Европе не спросил, почему шведы стоят на той стене. В Астрахани люди воевали с людьми.

Конунг оценивал своё положение точно, без малейшего самообмана, и я поймал себя на том, что уважаю его за это.

Я мог сослаться на то, что Сигурд взрослый мужчина и сам решил, где ему драться. Я не солгал бы, но спрятался бы за спину друга, а пришёл я в комнату ровно с обратной целью.

— Вы правы, — сказал я. — Чем эта война обернётся для Сигурда, я не просчитал. Это моя ошибка, а не его. Окажись я снова в беде, он опять пойдёт драться за меня, и врать вам, что стану его отговаривать, я не буду. Зато за всё, что с ним случится, я отвечу сам.

Эрик сидел, подавшись вперёд, но после моих слов откинулся на спинку кресла и долго разглядывал меня. Похоже, он рассчитывал услышать оправдания и не ожидал от человека моего возраста такой готовности брать ответственность за своих.

Эрик поднялся, подбросил в камин пару поленьев и вернулся в кресло. Когда я вошёл, он даже не встал, а теперь, похоже, взял паузу, чтобы обдумать свои дальнейшие слова.

Глёга мне по-прежнему никто не предлагал, но происходящее уже казалось добрым знаком.

— Вы знаете своего сына как отец, — продолжил я. — Я знаю его как товарищ. В Угрюме, когда мои враги устроили взрыв в нашей Академии, Сигурд спас Василису и ещё нескольких людей, закрыв их барьером.

Собеседник вскинул на меня удивлённые глаза.

— В Москве он помог мне ликвидировать Гильдию Целителей, организацию, которая замаралась в такой грязи, что я лучше пожму руку Бездушному, чем их руководству, — продолжил я. — В Чёрном Вигваме Кощей пробил ему плечо воздушным копьём, и левая рука надолго перестала его слушаться. Он не жаловался.

Конунг слушал, не перебивая и не сводя с меня глаз.

— Он прямой, — сказал я. — Врать не умеет, а хитрить не хочет, и за это его уважают даже те, кому он не по душе. Если Сигурд сказал, что прикроет фланг, туда можно не смотреть. И своих он не бросает, даже когда самому приходится туго.

О том, почему Сигурд так хочет увидеть брата на ногах, я промолчал: об этом отцу должен рассказать сам кронпринц, если, конечно, конунг ещё не догадался.

Эрик опустил глаза на свои руки. Складки у его рта чуть разгладились, а когда он заговорил снова, холода в голосе поубавилось.

— Он вырос у меня на глазах, — сказал конунг, — а хвалят его мне чужие люди.

Я пожалел, что Сигурд сейчас не в комнате: за этой горечью мне слышалась отцовская гордость.

— Так и должно быть, — с ноткой меланхолии отозвался я, вспоминая Астрид и Михаила. — От чужаков мы узнаём, как этот мир видит наших отпрысков, не сразу понимая, что белобрысый мальчишка, когда-то бегавший по двору, давно вырос. Он будет совершать ошибки, искать себя, падать, вставать и упрямо идти к цели, которая покажется родителю безумной. Такова жизнь.

Удивления во взгляде правителя стало ещё больше.

— У вас есть дети?

— Сын.

— Насколько мне известно, он родился не так давно. Говорите вы с опытом, который никак не вяжется с вашим возрастом.

— В Пограничье быстро взрослеют, — сухо отрезал я. — Позвольте мне лучше ещё раз поблагодарить вас за Детройт.

Эрик приподнял бровь.

— Когда я звонил вам оттуда, вы отказались посылать людей на другой край мира, — продолжил я. — И всё же прислали Бьёрна Хольгерссона с сотней Лесных Стражей. А потом сами попросили норвежскую королеву о помощи, и через портал пришёл Торвальд Эстлунд с сотней стрелков. Оба отряда простояли на стенах до конца осады. Стражи Хольгерссона при минус тридцати пяти выращивали из живого дерева брустверы и тёплые блиндажи, а норвежцы Эстлунда дрались бок о бок с ними. Бьёрна я вернул вам живым, как вы и просили.

— Он мне рассказывал, — проворчал конунг. — То же самое, только короче и с большим количеством ругани.

Я легко представил этот разговор. В Детройте Бьёрн вёл себя точно так же.

Конунг кивнул и некоторое время молчал.

— Я посылал людей не ради вас, князь, — сказал он наконец, — а ради сына. Вы обещали.

Сына он имел в виду другого, и мы оба это понимали.

— Обещал, — согласился я. — Поэтому я здесь. Произошедшее в Астрахани моего слова не отменяет: либо Свен встанет на ноги, либо Домен безвозмездно получит двадцать тонн Сумеречной стали, как я и говорил.

Условий я не ставил и взамен ничего не просил. Заметив это, конунг пригляделся ко мне внимательнее.

— Мне доложили, кого вы привезли.

— Тогда вам доложили не всё. Целительница, приехавшая со мной, однажды нашла у собственной матери опухоль, которую пропустили все лекари, и смогла её извлечь. Способ она придумала сама. Мать жива. Поэтому я и рассчитываю на неё, хотя Свену до сих пор никто не помог.

— Сколько ей лет?

— Двадцать с небольшим.

— Молода, — конунг поморщился.

— Лекари её матери были постарше.

Конунг едва не усмехнулся, но сдержался.

Эрик долго молчал. Он тяжело выдохнул сквозь нос, и я услышал, как скрипнуло под ним кресло. Стиснув подлокотники большими узловатыми руками, конунг медленно разжал пальцы, и я понял, что сейчас со мной заговорит отец Свена.

— Я знаю цену надежде, князь, — сказал он тихо. — Восемь лет назад я возил сына к Оболенскому. Три раза Свен начинал чувствовать пальцы на ногах, и три раза через несколько дней они снова немели. Каждый раз я сидел рядом и смотрел ему в лицо, когда он понимал, что снова останется в коляске.

Читая записи Оболенского, я находил лишь сухие сведения о лечении. О том, что переживал Свен, в них не говорилось. Сейчас об этом рассказывал Эрик, и мне пришлось сжать челюсти, чтобы не отвести глаз. Оболенский отказался ехать сюда из Сергиева Посада, не желая ещё раз обнадёживать Свена без уверенности в успехе. Теперь я сам обнадёжил Свена и его отца, не зная наверняка, что смогу исполнить обещанное. Если ничего не выйдет, смотреть на отчаяние собственного сына снова придётся Эрику, а не мне.

— Отказать вам я не могу, — сказал Эрик. — Вернее, не хочу. Вы и сами это знаете.

— Знаю.

Конунг выпрямился в кресле и сложил руки на животе. Этот жест мне описывал кронпринц: так отец садился, когда принимал окончательное решение.

— Осмотр я разрешаю. Ваши люди получат всё, что попросят. С Сигурдом, как я и сказал, поговорю сам, — он помедлил. — Соседи подождут.

Затем Эрик налил глёга себе, открыл шкафчик под окном, достал вторую кружку, наполнил её до краёв и подвинул ко мне по столу.

Он ничего не сказал. Взяв тяжёлую кружку с потёртой по краю глазурью, я почувствовал, как горячая глина обжигает ладони. Глёг оказался сладким и густым, с корицей и апельсиновой коркой, и я пил его медленно, глядя на светлое пятно над камином. Оставалась сущая мелочь: поставить на ноги человека, от которого отступился лучший целитель Содружества.

[1] Лузитане — поэтическое и историческое самоназвание, отсылающее к древнему племени лузитанов, населявших территорию современной Португалии до прихода римлян.

Глава 6

Вернувшись из охотничьей комнаты к середине дня, Прохор выглядел спокойным. Подробностей из него вытянуть не удалось. Он сказал только, что осмотр будет завтра утром, а Сигурда отец вызовет к себе отдельно.

Этого разговора Василиса и опасалась. О ней, стало быть, собирались договариваться двое мужчин: один её любит, другой ни разу её не видел, а сама она прочтёт итог за ужином по их лицам. Такого она не позволяла даже собственному отцу. Значит, рассказать о себе конунгу она должна была сама, причём до их разговора: после него Эрик уже составил бы о ней мнение с чужих слов, и ей пришлось бы его переубеждать.

Ближе к вечеру Василиса спросила Бьёрна, где искать хозяина замка. Фитомант стоял у дверей оружейной, заняв собой добрую половину коридора. Он выслушал вопрос и ответил кратко:

— Южная стена, княжна.

Расспрашивать, зачем ей понадобился конунг, Бьёрн не стал и молча посторонился, пропуская её к выходу.

На стену вела узкая крутая наружная лестница; в углублениях посреди её истёртых ступеней стояла дождевая вода. Поднимаясь, Василиса вела пальцами по кладке. Камень холодил кожу, в изломах поблёскивала слюда. Знакомая текстура всегда её успокаивала, и сейчас это было кстати: пальцы у неё подрагивали, и не от холода.

Эрик стоял на стене один. Высокий, широкоплечий, в шерстяном плаще с поднятым воротом, он смотрел на юг, на круто поднимавшийся за проливом соседний остров с домами, лепившимися к его скалам уступами. Ростом Сигурд явно пошёл в отца. Рядом с конунгом из щели рос кустик вереска, низкий и жёсткий, с побуревшими к осени метёлками. Корни его ушли в шов между вторым и третьим от лестницы зубцами так глубоко, что выдрать куст можно было бы, только разобрав кладку. Избавиться от него пыталось, видимо, не одно поколение садовников: камень вокруг шва покрывали оставленные в разные годы царапины от скребков, и одни из них успели только потемнеть, а другие почти стёрлись. Василиса отметила это машинально.

Эрик наверняка слышал её шаги по мокрым плитам, но обернулся, только когда она остановилась совсем близко.

— Ваше Высочество, — Василиса коротко поклонилась. — Я Василиса Голицына. Я хочу поговорить с вами наедине.

Её прихода конунг, похоже, ждал или, во всяком случае, не счёл его странным. Любезничать с ней он при этом не собирался.

— Я рассчитывал услышать о вас от сына, а не от вас самой, — Эрик сцепил руки за спиной.

Эту привычку Василиса знала по Сигурду: так он делал, когда разговор ему не нравился, и отцу, как видно, эта встреча тоже пришлась не по душе.

— Поэтому я и пришла.

Конунг ответил не сразу: расцепил руки, провёл ладонью по мокрому камню парапета и стряхнул с пальцев воду.

— Хорошо. Тогда скажите мне сами, княжна. Что вы принесёте Домену, кроме имени своего отца?

Вопрос хлестнул её, как мокрая ветка по лицу. Покраснев, Василиса сжала губы, чтобы не огрызнуться. Она едва не упёрла руки в бока, спохватилась, опустила их и нахохлилась, словно воробей на карнизе. Конунг грубил нарочно: проверял, сорвётся ли она. Стоило ей вспылить, и он увидел бы вздорную девчонку, у которой ничего нет, кроме грозной отцовской фамилии.

— Мой отец правит Московским Бастионом, — начала она, заставив себя говорить ровно. — Со временем его унаследует мой брат Мирон, так что через меня Домен будет связан с Москвой на два поколения: при отце и при брате. Великий князь Платонов называет меня сестрой. Этот брак свяжет вас и с ним. Ему принадлежат Бастион Гаврилов Посад и княжества от Ярославля до Астрахани, а значит, и выход к Каспию. Со мной он советуется и о политике, и о хозяйстве, и в его землях это знают. Такой союз стоит дороже любого приданого, и за мою руку, поверьте, спорили бы наследники Бастионов, не говоря уже о князьях поменьше, если бы я это позволила.

Она перевела дыхание. Всё это сумела бы перечислить любая княжна, с детства приученная считать себя предметом брачного договора. Главное Василиса приберегла на потом.

— Вот что я принесу как Голицына. А как Василиса я геомант и рудознатец. Я помогала Прохору закладывать шахту Сумеречной стали в Угрюме, и обещанные им Домену двадцать тонн добывают именно там. Я учила детей, когда Академии не существовало даже на бумаге, а когда её открыли, вела в ней курсы геомантии, прикладной кристаллографии и минералогии.

Эрик ни разу её не прервал, и по его лицу она ничего не могла прочесть. Василиса вдруг вспомнила госпиталь в Детройте: лёжа на соседней койке и держа её за руку, Сигурд клялся, что отец перед ней не устоит. Сейчас эти слова казались ей наивными.

Воспользовавшись молчанием конунга, она поступила так же, как при осмотре любой незнакомой стены: прижала ладонь к парапету и послала в камень короткий толчок силы. Тем же заклинанием «Эхо камня» она прощупывала когда-то Мещёрское капище. Все стены замка, внешние и внутренние, стояли на одной скале, поэтому толчок, разойдясь по всей её толще, вернулся к ладони со всех сторон. Цельный гнейс отвечал ровным гулом. С севера пришли два отголоска с короткой паузой между ними, и, вслушиваясь в них, Василиса на мгновение забыла о конунге.

— И ещё одно, раз уж вы спросили, что я принесу, — добавила она, не убирая ладони с камня. — Новый участок северной стены, где прорубили бойницы и поставили орудия, стоит на треснувшем камне. Щель идёт по границе слоёв: вдоль них этот камень колется легче всего. Сама стена цела, поэтому ваш мастер ничего не заметил. Уходя через кладку в скалу, отдача от каждого залпа будет раскрывать трещину ещё на волос. Пройдёт несколько лет, и этот участок придётся укреплять заново, а при частой стрельбе и раньше.

Конунг обернулся к поднимавшейся над двором северной стене. Потом снова повернулся к Василисе, и взгляд у него стал цепким и внимательным.

— Вы почувствовали это отсюда?

— Отсюда, — подтвердила она.

Эрик помолчал, и по этой реакции Василиса поняла, что застала его врасплох. Для него она перестала быть всего лишь хорошенькой пустоголовой княжной, которую сын привёз показать отцу, и этого мгновения она дожидалась с самого начала. Откажись от переезда такая невеста, конунг счёл бы это вздорным капризом, а человека, доказавшего свою компетентность, он выслушал бы всерьёз. Поэтому трудный разговор следовало начать именно сейчас.

— В Стокгольм я переселяться не стану, — Василиса не отвела взгляда.

Сдвинув брови к переносице, конунг молча ждал продолжения.

— Вы поставили сыну условие: наследник живёт в Домене. Значит, и мне пришлось бы жить здесь, а жена наследника принадлежит двору: приёмы, посольства, визиты ярлов, и так год за годом. На шахту, в лабораторию и в Академию мне отсюда дороги не будет, и я превращусь в придворную куклу. Против этого всю жизнь боролась моя покойная мать, княгиня Ирина, а я много лет воевала за право быть геомантом... Собой. Я эту войну выиграла, Ваше Высочество, и начинать её заново в Стокгольме не стану.

О том, что ещё ей пришлось бы оставить за морем, Василиса промолчала, хотя сейчас думала о поднятых ею вместе с Прохором стенах Угрюма и о брате Мироне, до сих пор не засыпающем без светокамня после того похищения. Взгляд её упал на вереск в шве между зубцами. Этот куст никто не сажал: он сам выбрал себе пристанище и, пересаженный в любую другую землю, даже самую лучшую, засох бы. А Василису конунг хотел пересадить в Стокгольм, и с ней вышло бы то же самое.

Эрик заговорил спокойно и ровно.

— С вашим правом самой выбирать себе дом я не спорю, княжна. Теперь выслушайте мои доводы. Для конунга Домен превыше всего. Если жена наследника живёт за морем, то и сам он половину жизни проводит там же. Люди верят тому, кого знают в лицо, а его будут видеть дома всё реже и скоро перестанут считать своим. Плотью от плоти и кровью от крови севера. Когда-нибудь он станет конунгом, а конунг, которого подданные не видят, превращает Домен в чужую провинцию. Пока я жив, такого не будет.

Василиса и не собиралась спорить: он был прав, и как раз поэтому ей было что сказать.

— Тогда вам надо знать, что произошло в Детройте. Не уговорив меня переехать, Сигурд предложил отказаться ради меня от права на трон. Я его отговорила.

Конунг ничего не ответил, но плечи под плащом у него напряглись. Потеряв и старшего сына, и среднего, неспособного иметь детей из-за инвалидности, он сделал ставку на младшего, а теперь узнал, что тот едва не наломал дров.

— После такой жертвы я всю жизнь чувствовала бы себя его должницей, — продолжила Василиса, — а долг рано или поздно встал бы между нами. Без Домена Сигурд жил бы изгнанником при чужом дворе, на содержании у Прохора и у меня. Я выросла среди придворных и видела, как человек, живущий за чужой счёт, со временем начинает ненавидеть кормящих его людей. От любви в таком браке скоро ничего бы не осталось.

Лицо Эрика изменилось, и плечи его опустились. Василиса видела, что конунг понял главное: она защитила интересы его Домена в ущерб собственным. Согласись она тогда, и у неё остались бы и Угрюм, и Сигурд. А она его отговорила и сохранила Домену наследника.

Торопясь высказать всё до конца, она перешла к тому, что обдумывала уже не первую неделю.

— Я пришла не только озвучить свои намерения. У меня есть предложения. Я могу делить время между Стокгольмом и Угрюмом, а Сигурд останется здесь, на виду у своих будущих подданных. Через Копенгаген дорога занимает два дня в одну сторону, и каждую неделю так не наездишься. Значит, в каждом городе я буду проводить по нескольку месяцев, и меня это не пугает. При вашей академии рунных наук можно открыть отделение Академии Угрюма, и тогда мастерам рун и геомантам будет чему поучиться друг у друга. Так наладится и обмен студентами и преподавателями, как между старыми университетами. Руды в ваших землях много, и я найду жилы, ещё не обнаруженные здешними горняками. Так и в Стокгольме мне хватит дел помимо приёмов.

Эрик кивнул один раз. Василиса не поняла, одобряет ли он её предложения или просто даёт знать, что услышал.

Ветер усилился, принося с воды сырой холод.

— Вы любите моего сына? — вдруг спросил Эрик.

Прежде с ней говорил конунг, а этот вопрос задал отец Сигурда, и Василиса растерялась. Жар залил ей щёки и уши, и на собственный румянец она разозлилась сильнее, чем на Эрика. Ответ она знала сразу, но произнести его вслух здесь, на ветру, перед человеком, впервые увиденным меньше часа назад, оказалось труднее, чем спорить с ним о Стокгольме.

— Люблю, — выговорила она наконец. — Потому и не хочу, чтобы однажды он пожалел о троне, от которого отказался бы ради меня.

Ответа не было так долго, что Василиса дважды принималась считать зубцы до угловой башни и оба раза сбивалась.

— Покажете завтра моему мастеру, где трещина, княжна? Он будет ждать вас у северных ворот.

Эрик коротко простился с ней и ушёл к лестнице, тяжело ступая.

Решения она так и не добилась, а Сигурду ещё предстоял разговор с отцом. Обещаний она не услышала, зато получила работу на завтра. Эрик судил о людях по тому, что они умеют, и Василиса понимала, что это значит: он допустил её к делам своего Домена. Она осталась у парапета. Вереск в стене клонился на ветру и держался за камень так же крепко, как час назад.

***

Утром, едва рассвело, мы собрались в спальне Свена.

Комнату ему отвели на первом этаже, в конце той самой галереи, где мы застали его вчера. По пути сюда нам не встретилось ни порогов, ни ступеней: всё рассчитано на коляску. Кровать была широкая, застеленная серым шерстяным одеялом, а у её изголовья стоял стул с высокой спинкой. За окном серел двор, по стеклу ползли дождевые капли, а в комнате пахло камфарой и свежим бельём. На подоконнике я заметил мёртвую бабочку, серо-бурую, со сложенными крыльями, и потом ещё несколько раз на неё оглядывался.

Всего нас было пятеро, считая придворного лекаря и самого хозяина комнаты. Хоакина я оставил в дальнем крыле замка: дар психометриста, глохнущий в радиусе почти тридцати метров от Синеуса, в спальне был бы бесполезен. Конунг на осмотр не пришёл, и после вчерашнего разговора я понимал почему: пережив вместе с сыном три неудачи у Оболенского, четвёртую Эрик видеть не хотел.

Свен назвал нас консилиумом, но даже мне наш состав казался странным: гидромантка, она же ландграфиня Костромы; остеомант, выглядевший на тридцать, хотя и проживший куда больше; и бывший император, делавший вид, что просто присматривает за порядком.

Принц, раздетый до белья, лежал ничком поверх одеяла, подложив руки под подбородок. Плечи у него были широкие, с тугими мышцами, наращёнными за годы жизни в коляске: перебираться из неё в кровать и обратно приходилось на руках. Ниже шрама, пересекавшего поясницу, тело было худым и бледным.

— Столько народу вокруг меня не собиралось со дня крестин, — сказал Свен, не поднимая головы. — Правда, тогда я был голым и орал, но вряд ли вы оцените, если я повторю.

Полина прыснула и тут же прикусила губу, а я усмехнулся. Синеус даже бровью не повёл.

Придворный лекарь с аккуратной седой бородкой закатал рукава и прижал ладони к пояснице принца. Из-под них разлилось тёплое свечение целительской силы. Старик работал без суеты, давно выучив эту спину наизусть.

Я перешёл на магическое зрение. В здоровом теле эта сила задержалась бы в тканях и медленно растеклась по ним. Здесь её ничто не удерживало: она уходила сразу, как вода в песок, и я вспомнил Оболенского, теми же словами описавшего свою неудачу. Куда девается сила, я не видел, сколько ни всматривался, и меня это злило.

— И так каждое утро? — спросил я.

Лекарь отвечал неторопливо, и его слова, переведённые артефактом на русский, доходили до меня без задержки.

— Каждое утро, с того дня, как принца ранили. Четверть часа на спину, столько же на ноги. Иначе мышцы усыхают и появляются пролежни. Это не лечение, я лишь не даю телу разрушаться, — он помолчал, не отнимая ладоней. — Один раз я сам слёг на неделю, оставив вместо себя ученика, и как раз тогда его высочество едва не угас от лихорадки. С тех пор болеть я себе не позволяю.

— С тех пор он даже насморк считает государственной изменой, — отозвался Свен.

Лекарь, закончив, отошёл к окну, и на край кровати присела Полина. Лицо у неё стало сосредоточенным и чужим.

— Ваше Высочество, мне нужно пустить свою силу под кожу, — предупредила она. — Если вы станете сопротивляться, я не пройду.

— Лекаря я пускаю, пущу и вас, графиня, — Свен поудобнее устроил подбородок на руках. — Входите, разуваться не нужно.

Воля у Свена была крепкая: другой на его месте за столько лет в коляске давно бы сломался.

Полина опустила ладони ему на спину, у самой шеи, и закрыла глаза. Я почувствовал тончайшие нити её силы, ушедшие под кожу. Свен лежал смирно и на этот раз обошёлся без шуток. Она медленно вела руками сверху вниз и у каждого позвонка останавливалась на пару вдохов. Минуты через три она открыла глаза, попросила лист бумаги, быстро набросала позвоночник и одной уверенной линией нарисовала поперёк него кольцо.

— Вода есть в каждой клетке, — Полина постучала карандашом по листу. — В живой ткани вода всё время ходит: клетка пьёт и отдаёт. В мёртвой стоит. Вокруг старой раны неподвижная вода лежит кольцом, и нервы там мертвы. Внешний край резкий, будто очерчен циркулем, и сразу за ним нервы уже живые.

На рисунке кольцо вышло почти красивым. Такого края удар не оставляет: ткань вокруг места повреждения отмирает неравномерно, и эта аккуратность мне не нравилась.

Потом Полина развязала тесьму на папке Оболенского, отыскала нужный лист и дотошно сверила записи с результатами своего осмотра. Лицо у неё потемнело. Взглянув на меня, она покосилась на затылок Свена, и я понял, что говорить при больном ей не хочется. Она молча закрыла папку.

— Говорите при мне, графиня, — Свен покосился на неё, не отрывая подбородка от рук. — Спина моя, и новости о ней тоже мои.

Полина помедлила ещё мгновение и заговорила.

— Когда вас осматривал Оболенский, мой двоюродный дядя, живые ткани вокруг мёртвой зоны были полнокровны и упруги, так он и записал. Прошло восемь лет, и сейчас они заметно истощены. Болезнь наступает, Ваше Высочество, и ждать нельзя.

— Я бы отступил, да ноги капитулировали раньше меня, — отозвался Свен после паузы.

Небрежный тон давался ему, похоже, нелегко.

Синеус с самого начала стоял у стены, скрестив руки на груди, и молча следил сперва за лекарем, потом за Полиной. Теперь он шагнул к изголовью.

— Мне нужна тишина. И вы, Ваше Высочество, откройтесь мне так же, как графине.

— Проходите, барон, — вздохнул Свен, и плечи у него обмякли. — Графиня уже протоптала дорожку.

Рук Синеус на спину не положил: остеомант читает кость на расстоянии. Он просто встал над Свеном. Начал Синеус с шеи и пошёл вниз, позвонок за позвонком, коротко и ровно называя то, что видит. Правая рука у него висела вдоль тела, но пальцы чуть вздрагивали всякий раз, когда он переходил ниже, и по ним я про себя считал позвонки.

— Шея чистая. Плотность хорошая. Костям лет тридцать с небольшим.

— Хоть что-то во мне по возрасту, — пробормотал Свен.

— Грудной отдел цел, — Синеус посмотрел ниже, на ноги, раздробленные когда-то Стригой. — Тут всё как новое. Ни смещений, ни трещин, будто кости и не ломали. Тонкая работа.

— Оболенский постарался, — хмыкнул Свен. — Лучшие ноги при дворе, барон, только слушаются хуже всех.

Пожарский вернулся к осмотру поясницы и замер, глядя на шрам.

— Здесь. Костная мозоль толстая. Кость четырнадцать лет срасталась и перестраивалась, и теперь на месте перелома она плотнее, чем выше и ниже его.

Он протянул руку, не глядя, и Полина, тоже не глядя на него, вложила ему в пальцы свой рисунок. После стычки на корвете эти двое держались друг с другом безупречно вежливо, как дуэлянты у барьера. Синеус сверил рисунок со спиной принца и кивнул.

— Центр вашего кольца как раз на месте перелома, графиня.

Потом мой брат замолчал и стал исследовать кость всё глубже, слой за слоем. Дышал он редко и неглубоко, лицо у него побледнело, на висках выступил пот, и одна капля сползла по скуле к подбородку. Даже в бою и на ритуальной платформе в подвале «Чёрного Вигвама» я не замечал у брата такого напряжения, и от этого мне стало не по себе.

— Барон, если вы там нашли клад, делим пополам, — не выдержал Свен. — Мне спина, вам находка.

Синеус не ответил. Полина сидела неподвижно, сжав в пальцах карандаш. Отвернувшись от окна, лекарь не отрывал взгляда от моего брата. Часы на каминной полке отстучали минуту, потом вторую.

Наконец брат поднял голову и посмотрел на меня.

— Нашёл, холера!