Император Пограничья 31

Глава 1

Спорить Варлам начал почти сразу, когда до него дошёл смысл сказанного.

— Прохор Игнатьевич, я обязан сказать это вслух.

Княжич хмуро окинул взглядами поле боя.

— У меня нет армии. У меня есть то, что от неё осталось.

— Продолжайте.

— Артиллерии нет вовсе. Пулемётов уцелело меньше половины, и ещё надо проверить, сколько осталось для них расчётов. Люди выдохлись и будут не способны на марш по крайней мере до завтрашнего утра. Защитные чары у Царицына ничуть не уступают нашим. Неделя беспрерывного обстрела из миномётов, и то без гарантии. Орудия более крупного калибра справятся надёжнее. Такими силами города не берут. Такими силами их даже не осаждают…

Возражение его было верным по сути, но ошибочным в выводах. Просто молодому наследнику не хватало информации.

— И ещё одно, — добавил он ровным голосом. — Похода на Царицын отец не одобрял. Он просил у вас помощи в обороне, а это другое.

— Другое, — согласился я. — Отвечаю по порядку. Стены беру на себя. Городскую защиту вскрою я, как и ворота. Далее ваши займут город и обеспечат там порядок. Ни один ваш человек под пули и магию не полезет.

Варлам молчал, неверяще глядя на меня.

— Теперь почему сейчас, — продолжил я. — Их армия в настоящий момент бежит врассыпную, и остановить её некому. Через неделю она перестанет бежать и начнёт собираться, стекаясь к городу, а там к тому времени найдётся, кому привести её в чувство. Вы можете взять Царицын послезавтра тем, что у вас осталось, или через месяц не возьмёте его вовсе.

— А отец?

— Вашего батюшку поставим в известность, когда будет о чём оповещать.

Здесь он должен был упереться. Я предлагал ему пойти против отца, и более веского повода отказаться ему уже не требовалось.

— Я слышал, что вы взломали защиту Мурома… — задумчиво протянул собеседник вместо этого.

— Здесь будет проще, — спокойно отозвался я.

— Почему?

— Потому что они тоже слышали про Муром. Так и работает репутация.

Княжич кивнул сам себе. Он ещё хотел что-то возразить, я это видел по глазам, однако промолчал и выпрямился.

— Выступаем на рассвете, — распорядился наследник Саратова. — Аргамакову я скажу сам.

Дорога на Царицын уходила прямо на юг, и колонна растянулась по ней километров на шесть.

Раненых и убитых отправили в Саратов ночью, с охраной. На юг вышло то, что осталось от армии Гагарина после позавчерашнего боя. Люди шагали медленно, а белые повязки попадались чаще камуфляжа: кто держался на ногах, тот шёл с колонной. Варлам Александрович ехал в её голове, держась в седле прямо и оберегая перевязанный бок. Я со своими прикрывал колонну позади последней роты и вперёд не совался.

Так мы условились заранее: Саратов воюет, Угрюм обеспечивает ему поддержку.

Объяснять это никому в колонне не требовалось. Понимая, кто именно откроет ворота, все до единого, включая княжича, продолжали делать вид, что город идёт брать Саратов. Приличия занимали меня в последнюю очередь. Важно, чтобы именно так это прошло потом по бумагам.

Балыклейская станица встретила нас тишиной и запертыми дверями. Жители приграничных поселений быстро усваивали простое правило: если новости приходили раньше чужого войска, можно было заколотить ставни; если позже, ставни уже ничего не решали.

Скальд перехватил нас километрах в десяти от города и сел на луку седла, повернувшись ко мне сначала одним глазом, потом другим.

«Я, между прочим, отсидел своё на чужих карнизах, — сообщил он с чувством. — Дождь шёл всё время. Был бит и поруган».

Всеотец, дай мне сил! Ты ври, да не завирайся. Кто тебя побьёт?! Ты же полквартала разнесёшь одним заклинанием!

«Ну может и не били! Зато мне пришлось питаться с помойки за рыбным рядом! Голова, хвост и чешуя, хозяин. Фамильяр Великого князя роется в отбросах, пока тот ест горячее. Это унижение, вот что это такое!»

Так, хватит! Что в городе?

«Тихо, — Скальд прекратил паясничать. — О смерти князя узнали вчера к ночи от беглых офицеров. Соли и муки в лавках со вчерашнего дня нет, на пристани стоят три баржи, и никто не выходит их разгружать. Никто никуда не бежал, хозяин. Это точно».

До города оставалось два километра, когда Аргамаков подъехал с правого края дороги. Под левым глазом у генерала темнела ссадина, на рукаве засохла чужая кровь, но держался он в седле уверенно, излучая спокойствие, что так важно для боевого духа бойцов.

— Разведка видит вооружённых людей на стенах, Ваше Высочество. Ворота закрыты.

— Значит, подъедем и дадим себя рассмотреть. Вы со мной, Варлам Александрович?

Княжич перевёл взгляд на угловые башни. Пулемёты там стояли открыто, и с восьмисот метров они достали бы нас обоих.

Ответил он не сразу.

— Стрелять начнут, — скептически заметил он.

— Начнут, — безмятежно отозвался я. — Не переживайте. Армия пускай следует за нами в сотне шагов, и до самой стены не останавливается.

Он тронул коня. Впереди пошли трое: Гагарин-младший, я и знаменосец с саратовским знаменем. За нами, не отставая и не нагоняя, двинулось войско.

— На башнях перестали ходить, — Варлам не отрывал глаз от башен.

— Вижу.

— Тогда что будем дела…

До стены оставалось метров восемьсот, когда, как и предсказывал наследник, с неё ударили, перебив княжича. Огонь открыли сразу полдюжины пулемётов через амбразуры , следом ударили укрытые за зубцами орудия.

Любопытно, кто мог отдать приказа открыть огонь? Князь остался в поле, как и генерал, чьё тело нашли неподалёку от его государя. На стенах каждый офицер отвечал за свой участок, но никто не отвечал за всё. Решение скорее всего принял человек, разглядевший в бинокль саратовское знамя, испугавшийся и вспомнивший положение устава, которое предписывало в таком случае открывать огонь по неприятелю. Устав охотно заменял начальника до той минуты, когда отвечать за исполнение требовалось лично.

Свинец и сталь я повёл вниз. Пули ушли в землю метрах в сорока перед нами, снаряды легли и разорвались там же, подняв поперёк дороги полосу пыли.

Голову в сторону стены я поворачивать не стал, продолжая смотреть на Варлама.

— Что вы говорили?

— Уже ничего…

— Тогда у меня встречный вопрос. Кого поставите на воротах, когда войдём?

Варлам ответил не сразу, рефлекторно вздрогнув, когда в стороне от нас взорвались новые снаряды.

— Вторую роту. У неё наименьшие потери.

В этот момент с надвратной башни ударили маги. Их было четверо, и целили они не по нам, а по колонне: широким огнём поперёк дороги и тремя каменными кольями по головной роте. Мимолётное усилие, и перед саратовским войском в воздухе возникли каменные щиты в полтора человеческих роста. Колья вошли в камень и застряли, огонь с шипением растёкся по щиту. Формировал я их по одному, каждый там, куда шёл удар, и ни один не держал дольше, чем требовалось.

Второй залп снарядов я снова отвёл в сторону, третий, вернул отправителю, заставив на долю секунды задрожать барьер вокруг городских стен. Защитники, кажется, поняли намёк.

— Не забудьте организовать патрули по городу, Варлам Александрович, — спокойно заметил я. — Особенно в районе рынков и коммерческого квартала. Иначе к ночи их начнут громить.

— Буду держать в уме, — отозвался Гагарин севшим голосом; смотрел он не на меня, а на стену.

Тяжёлой эта работа по защите войска не была и требовала не больше внимания, чем дверь, которую придерживают локтем. Пулемёты замолчали сами. Патроны у защитников не кончились, и маги не выдохлись: люди просто увидели бесперспективность своих усилий. Наверняка начали догадываться, с кем они имеют дело.

Армия подошла и встала под стеной, в двух сотнях шагов от ворот. Останавливать её больше никто не пробовал.

На стену над воротами вышли трое. Всех их я знал по именам заранее.

Посередине стояла княгиня Богдана Хованская. Невысокая, сухая, в чёрном без единого украшения, с серым от бессонницы лицом. Из троих она одна высоко держала голову.

Справа от матери замерла старшая дочь, Ангелина, двадцати пяти лет. В ней ясно читалась отцовская порода: крупная, широкая в кости, с тяжёлым подбородком. Смотрела она вниз, на нас, и глаз не отводила.

Слева стояла Вероника, девятнадцати лет, изящная, как фарфоровая кукла, и пошедшая в мать. Она вцепилась в парапет обеими руками и испуганно смотрела не на нас, а на мать.

Сыновей Демьян Саввич не оставил. Наследницами Царицына были эти две. барышни

Я усилил голос магией, чтобы его услышал весь город.

— Царицын! — начал я. — Моё имя Прохор Платонов, Великий князь Угрюмский. Я приехал сюда не как завоеватель. Мой добрый друг князь Александр Поликарпович Гагарин просил меня выступить посредником при сдаче города, чтобы обойтись без лишних жертв. Княгиня Хованская, дальше решать вам.

— Посредником… — повторила княгиня, усмехнувшись одними губами.

Её было слышно так же хорошо: простейшие чары были ей по плечу.

— С чего бы нам сдавать город, Ваше Высочество? — мой титул она выговорила с усилием. — Объясните мне это, будьте любезны. Мужа моего убили позавчера. Убил его сын вашего доброго друга. Город наш стоит, стены его крепки, гарнизон на месте. Назовите мне хоть одну причину.

Варлам выехал на полкорпуса вперёд.

— Вашего мужа убил я, княгиня, — головы он не опустил и глаз не отвёл. — Это был честный поединок: только его магия и моя собственная. Он привёл войско на саратовскую землю, и я его остановил. Прощения за это просить у вас не стану, и всё же мне жаль, что наши города не смогли остаться добрыми соседями.

Лицо княгини окаменело, она ничего не ответила. Ангелина шагнула к матери, и та остановила её, не оборачиваясь.

Просила княгиня одну причину. Я ответил подробно и говорил не для трёх женщин на стене.

— Извольте. Между Угрюмом и Саратовом заключён оборонительный союз. По этому договору я обязан обеспечить Его Светлости князю Гагарину всестороннюю поддержку в защите его земель. Второго августа Царицын перешёл саратовскую границу без объявления войны и двинулся на Жирновское месторождение. Безопасность Саратова этим была поставлена под угрозу. Пока в Царицыне сидит род, начавший эту войну, угроза остаётся, и договор велит мне её устранить. Способ выбираю я на своё усмотрение. Тот способ, которым я пользовался в Муроме, Ярославле и Костроме, мне кажется подходящим, и работает он безотказно. Впрочем, я предпочёл бы обойтись без него, потому что личной вражды к вам не питаю.

Наверху молчали.

— Взамен я обещаю вам три вещи при свидетелях, — продолжил я. — Вся семья покойного князя Хованского будет в безопасности, и отвечаю за это лично я. Ваш город не пострадает: не будет ни грабежей, ни попыток расплаты. Никого из горожан не убьют.

— То же самое гарантирую и я, — сказал Варлам. — Вашей семьи не коснётся ни один мой человек. Даю слово.

— Он даёт слово… А кому я должна отдать город? — в голосе у неё проступила усталость, которую она не успела убрать. — Вам? Саратову? Я хочу сперва увидеть человека, который его займёт.

— Меня зовут Варлам Гагарин, — сказал он, не дожидаясь просьбы. — Город приму я, и отвечать за него буду я.

— Нет, — отрезала княгиня.

Отказ был предсказуем. За два дня у неё забрали мужа, сегодня забирали город, и это «нет» осталось единственным, что она ещё могла сделать сама. Ей было страшно за дочерей, а мне её было жаль, и обе эти вещи ничего не меняли.

Я вздохнул и слез с коня.

Городская защита открылась внутреннему зрению не сразу. Древние чары лежали в камне ярусами, уходили под башни, смыкались под створками и стягивали всю западную стену в одно плетение. Ставили его мастера, знавшие своё дело: узлы умели отдавать нагрузку соседям, и удар в одну точку только разбудил бы остальные. Работа состояла в том, чтобы находить швы и разом подавать в них больше энергии, чем могло выдержать плетение. Архимагистру требовалось меньше часа, чтобы вскрыть защиту целого города.

Под Казанью на один воротный узел ушло полторы минуты, и делали ту работу двадцать человек с «Тараном». Разница между тем штурмом и этим была не в силе, а в том, должны ли люди знать, чьих это рук дело. Под Казанью меня не должно было быть вовсе: иллюзии Аронова скрывали, чьи люди стояли под стенами. Здесь всем следовало увидеть, что защиту вскрыл я, поэтому и работал я на виду.

Со стены ударили снова, и на этот раз били всем, что у них имелось. Это не имело значения. Пули и снаряды уходили в стороны, не долетая, магия разбивалась о щиты, которые я поднимал ей навстречу. Отбивать удары и разбирать плетение я мог одновременно. Мой резерв давно перевалил за пять с половиной тысяч капель, делая меня Архимагистром третьей ступени.

Я взялся за край внешнего яруса и потянул.

Купол проступил в воздухе целиком, словно изморозью на стекле. Пошёл низкий гул, едва различимый слухом, и от него заныли зубы. Первый слой лопнул у южной башни, напряжение потекло в соседние узлы, и я дал ему собраться, прежде чем рвать вторую связь. Спешить было незачем: плетение собирали столетиями, времени у меня было с запасом, а на стене должны были осознать, что барьер меня не остановит.

Пальцы у меня нагрелись. В груди поднималось знакомое удовольствие от хорошо проделанной чужой работы. Ломать грубую вещь было скучно, а здесь каждый узел пытался подхватить соседа, менял рисунок и заставлял искать следующий шов.

— Согласны! — заполошно закричала Ангелина. — Мама, скажи ему, что мы согласны!

Вероника завизжала следом, и в её крике слов уже не было. Я успел разобрать примерно пятую часть плетения. Офицер на башне что-то орал вниз, во двор.

Белое полотнище подняли над угловой башней, с которой первой открыли огонь. Расчёт того пулемёта оказался единственным, не нуждавшимся в пристрелке. Подходящее полковое знамя находилось не в каждом гарнизоне, зато ткань для капитуляции почему-то имелась всегда.

Отпуская плетение, я вернул уцелевшие связи в равновесие. Городские маги снимут защиту сами обычным порядком, а ломать то, что ещё послужит городу, было незачем.

Уступали они по факту не разбитой стене, ведь разбить я ничего не успел. Уступали они самой неизбежности.

— Барьер снять, — тусклым голосом приказала княгиня, не поворачивая головы. — Ворота открыть.

В город первой вошла армия Варлама. Города сдаются по-разному, а выглядят при этом одинаково: те же заколоченные ставни, пустая мостовая и одна забытая посреди улицы собака, единственная в городе не понимающая, что происходит, и потому держащаяся достойнее всех. Если хозяин её так и не найдётся, надо будет забрать её для Синеуса. Брат точно порадуется.

Я въехал следом, подчёркнуто вторым, по той же причине, по которой шёл позади колонны на марше.

Грабежа толком не случилось. Гагарин-младший отдал приказ сам, не дожидаясь моего напоминания.

Один случай я всё-таки застал. На первой торговой улице саратовский солдат отстал от строя, сунул руку в разбитую витрину серебряной лавки и вытащил какой-то кубок. Варлам увидел движение с другого конца улицы, развернул коня и, рявкнув на солдата, забрал серебро и передал его прибежавшему хозяину.

Хозяин прижал кубок к груди, попытался поклониться Варламу и выронил имущество. Солдат машинально поймал серебро, встретился с княжичем глазами и поспешно вернул владельцу во второй раз.

— Имя и рота, — произнёс княжич.

Солдат побледнел и ответил. Дежурный офицер увёл его до того, как колонна успела остановиться.

Александру Поликарповичу я позвонил в четвёртом часу пополудни. О бое под Жирновским в Саратове знали с той же ночи: доклад ушёл вместе с обозом раненых. Дальше Гагарин двое суток вызывал сына по магофону. Варлам ответил ему один раз, на марше, и сказал, что противник разбит и что войско идёт за ним следом. Так, по крайней мере, он рассказал мне.

— Царицын взят. Капитуляцию Хованских приняли час назад. Новых потерь среди вашей армии нет, город цел, гарнизон разоружён и распущен по домам. Семью покойного князя я беру под свою защиту.

Александр Поликарпович ответил не сразу.

— Вы… истолковали мою просьбу весьма широко, — досада в его голосе мешалась с тревогой.

— Ваш юрист не указал пределы, — усмехнулся я..

— Теперь укажет, — отрезал он.

— Теперь поздно.

— Я не в восторге от всего, что вы там учинили, Прохор Игнатьевич, — начал Гагарин. — Скажу прямо, чтобы между нами не осталось недомолвок. Мне придётся объяснять произошедшее соседям и собственным боярам, и я бы предпочёл не имей подобной нужды.

— Заодно объясните им и остальное, — парировал я, не позволяя ему навязать мне чувство вины. — У Хованского было вдвое больше людей, орудий и магов. Вашу армию он положил бы в поле целиком ещё позавчера, а Жирновский промысел забрал бы к вечеру. Не забрал, только потому что пришёл я. Теперь он мёртв, его княжество перешло вашему роду, а Саратов прирос крупным городом с ещё одним месторождением. Сами вы этого не получили бы никогда.

Александр Поликарпович помолчал.

— Всё сказанное верно, — ответил он наконец. — За четыре дня вы закрыли то, чего я не закрыл за семь лет. Делать вид, будто это не так, я не стану.

Всё-таки не идиот.

— Тогда о деле. Арчединское месторождение делим пополам.

— Быстро вы двигаетесь, Прохор Игнатьевич, — заметил Гагарин.

— Иначе не умею. Пополам.

Спорить он не стал, понимая, что без меня даже этой половины не получил бы.

—Помнится, вы что-то упоминали про буровые установки, лежащие без дела?

— Верно. Как закончим с Котово, решим как их распределить.

— Принято.

Толковый человек: работать с ним было легко, договариваться трудно.

Мы обсудили дальнейшие шаги, и попрощались.

Богдану Хованскую с дочерьми я отправил в Угрюм тем же вечером, вызвав вертолёт. Предлагал я это искренне: у меня им было безопаснее, чем в любом другом месте Содружества. Имелась, конечно, и более рациональная причина. Пока дочери покойного князя были живы и находились под моей защитой, всякий, кто будет править в этом городе, будет сидеть на шатающемся троне. Подобная перестраховка уже сыграла с Мамлеевыми, и здесь ход был ничуть не хуже.

Позже мы говорили с Варламом наедине в кабинете покойного князя. Отделанный мрамором с большим вкусом и малым чувством меры, кабинет не соблазнил наследника Саратова: занимать место за чужим столом он не стал и выбрал кресло у окна.

Начал я с дела.

— Судьбу Арчединского месторождения, Варлам Александрович, я уже обсудил с вашим отцом по магофону, а вот подпись под договором мне бы хотелось увидеть вашу.

Он вскинул голову. До него дошло быстро.

— Отец об этом знает? — выговорил Варлам наконец.

— Я предпочёл сначала договориться с вами.

Он несколько секунд смотрел на меня, ожидая продолжения. Не дождавшись, отвёл глаза к окну.

— Ему это не понравится.

— Разговор с Александром Поликарповичем я беру на себя.

Я покрутил в руках магофон и задумчиво протянул:

— К слову, возвращаться домой вам сразу незачем. Царицын — это отличная возможность для того, чтобы набраться настоящего опыта управления княжеством. Такие вещи в двадцать восемь лет усваиваются лучше, чем в сорок. Раз уж вам однажды править Саратовым, стоило бы заранее набить руку. Когда ещё подвернётся такой шанс?..

— Вот только права у меня на это нет, — возразил княжич.

— Есть, конечно. Во-первых, Царицын формально останется в подчинении вашего батюшки, само собой. Во-вторых, вы уже заняли этот город по праву завоевателя, и ничьего разрешения вам не требуется: Переславская Палата военными делами не занимается и жалобы на вас не примет.

— Я взял его для отца, — поспешно уточнил Гагарин-младший.

— Я не предлагаю вам менять эту версию.

— Это не версия.

— Тем лучше. Прослужит дольше.

Он кивнул, не соглашаясь, а принимая к сведению.

— Вы говорите это так, словно предлагаете временную меру.

— Я ничего не сказал о сроке, — возразил я

— Зато дважды уточнили, что речь идёт только о получении опыта и подчинении отцу.

— Оба уточнения совершенно верны.

— Отец всё равно услышит в сказанном больше.

— Разумеется.

На лице Варлама появилось выражение, которого я прежде у него не видел. В нём смешались настороженность и желание дослушать, хотя первое он показывал охотнее.

— Совет у меня один. Заручитесь поддержкой здешней Боярской думы. Так надёжнее, и через год никто не вспомнит, как вы сюда сели. Будьте уверены, многие из местных аристократов будут готовы публично оказать вам содействие в обмен на различные преференции. Главное не обещать им слишком много и слишком поспешно.

Третью идею я выложил тем же ровным голосом и так же между делом.

— Ваш отец выторговал хороший союзный договор, весьма хороший. Критиковать его я не стану.

— Тогда к чему вы ведёте?

— У этого договора есть два важных условия, и оба появились по настоянию Александра Поликарповича, потому что человек он опытный. Первое условие — пять лет. Однако всякий срок кончается, и в последний год каждая сторона пересматривает расчёты. Второе условие — взаимный союз. Каждый защищает другого, и держался ваш отец именно за это равенство: оно означает, что защищать тебя будут настолько, насколько ты способен ответить тем же.

Варлам смотрел на меня внимательно и молчал, не понимая, к чему я веду.

— У Угрюма есть и другой порядок. Своих вассалов мы защищаем всегда, не спрашивая, чем они способны ответить, и не глядя, насколько силён тот, кто на них вышел.

Оставив княжича обдумывать сказанное, я направился на улицу, чтобы проверить голову и созвониться с Ярославой.

Тарас Свияжин нашёл меня уже ночью, на крепостной стене, куда я вышел посмотреть на реку.

— Позвольте вопрос, Ваше Высочество.

— Слушаю.

— Зачем отдавать город Гагариным? — он спрашивал прямо, без долгих подходов, и это мне в нём нравилось. — Взяли его вы. Защиту вскрывали вы. Вы могли посадить здесь своего человека сегодня же, и никто в Содружестве не сказал бы ни слова.

— Вот поэтому вы и не усидели на престоле Казани, Тарас, — усмехнулся я. — Дальновидности не хватило.

Желваки заиграли на его лице, но он промолчал, сохранив достоинство.

— И всё же?..

— Лучше вы ответьте мне. Как я стал Великим князем?

— Это все знают, — пожал плечами собеседник. Несколько князей подчинились вам и возложили на вас корону Великого князя.

— Верно. А теперь скажите мне вот что. Кем станет человек, которому подчинятся несколько Великих князей?

Свияжин молчал долго, глядя мимо меня на чёрную воду. Потом, увидев загоревшиеся у него глаза, я понял, что объяснять больше ничего не придётся.

Глава 2

Через два дня мы сидели в Котове, в доме воеводы, и из окна был виден весь пылающий промысел.

Восемнадцатая скважина горела десятый месяц. Огонь стоял над ней ровным столбом метров в сорок, не колеблясь даже на ветру, а над столбом висел чёрный хвост, уходивший на юго-восток до самого горизонта. Факел было слышно и здесь, за два километра: он не грохотал и не трещал, а ровно гудел на одной низкой ноте, от которой дребезжало стекло в раме. Жители давно к нему привыкли. Мы с Гагариным-старшим поглядывали в окно всё время, пока говорили.

Воевода Ртищев сидел напротив нас в добротном пиджаке, знавшем лучшие времена, сутулясь и по-школьному держа руки на столе перед собой. Шнурок с городской печатью уходил у него под ворот рубахи, превращая делового человека в какого-то паломника с ладанкой. За семь лет ему не доводилось сидеть за одним столом ни с одним из князей, кто безуспешно судился за его промысел, а сегодня он оказался сразу перед двумя князьями, решавшими судьбу слободы.

Условия мы ставили вдвоём. Первым заговорил Александр Поликарпович, сухо и по пунктам.

— Слобода Котово входит в состав Саратовского княжества, Тихон Кузьмич. Воеводой в ней остаётесь вы.

— Коробковское месторождение делится пополам между Саратовом и Угрюмом, — продолжил я. — Добычу возобновляем совместно. Тушение пожара и восстановление скважин я беру на себя.

Воевода торговался неумело и упорно: просил сохранения выборного схода, доли слободы в добыче, письменных гарантий жителям и должности для сына. Каждый раз, выдвигая очередное условие, он смотрел то на одного из нас, то на другого, проверяя, не сказал ли лишнего. Ртищев торопился, словно боялся, что нас отвлекут и разговор закончится.

Кое в чём мы уступили сразу, потому что это ничего нам не стоило. Когда он заговорил о сходе, я его остановил.

— Сход обсудим отдельно, Тихон Кузьмич. Сначала закончим с остальным.

Тогда Александр Поликарпович выложил на стол выписку.

— Прежде чем мы пойдём дальше, я хочу, чтобы вы оба выслушали одну вещь, — предупредил он. — Второй день мои чиновники разбирают царицынскую бухгалтерию. Вот выписка за сентябрь прошлого года: статья «работы на промысле», восемнадцать тысяч рублей задатка некоему подрядчику Кулешову. Подрядчика Кулешова не существует. Его нет ни в книгах Царицына, ни в податных росписях, ни в одном подряде за десять лет.

— Такая строка найдётся в бухгалтерии любого княжества, — со смешком заметил я.

Несуществующие люди проявляли в казённых книгах удивительную деловую активность: вовремя получали деньги и никогда не приходили жаловаться на плохо составленную смету или просрочку в оплате.

— Найдётся, — согласился он спокойно. — Я и не утверждаю, что она что-нибудь доказывает сама по себе, но посудите сами. Есть и вторая запись. Тому же Кулешову заплатили ещё раз, в октябре, когда промысел уже горел и никаких работ на нём не велось. Оба ордера прошли мимо казначея, и подписаны они не приказчиком, как все прочие ордера на расходы такого размера, а лично Демьяном Саввичем. Для Палаты это, быть может, и не доказательство, но мне достаточно.

Ртищев поверил. Его рот перекосило от осознания, что во всех бедах его слободы виноват покойный князь Хованский.

Положив ладони на стол, он некоторое время смотрел в стену.

— У меня есть один человек…

Заговорил он торопливо, боясь передумать.

— Его зовут Ефим Дроздов. Он буровик. Одиннадцать лет отработал здесь, на этом самом промысле, и знает его досконально. Три года назад мастер уволил его по ложному обвинению и выдал волчий билет. Некая пришлая ватага наёмников взяла его проводником: он показывал им промысел и получил за это свою долю. Ефим уцелел той ночью и через несколько дней сам вернулся ко мне с ожогами, потому что идти ему было некуда. Десятый месяц он живёт у меня в комнатушке и не выходит на улицу.

— Почему вы его прячете? — спросил Гагарин.

— Я понял за один вечер три вещи, Ваша Светлость: такие заказы отдаёт не приказчик, а князь; другого доказательства этому нет и не будет; если в слободе узнают, кто он, его разорвут в тот же час, и вместе с ним пропадёт всё остальное. Две цели у меня были: сохранить и улику, и живого человека. Его признание я планировал использовать, только не придумал как и не знал против кого.

Буровика привели в комнату. Это был мужик лет сорока пяти, широкий в плечах и наполовину лысый: волосы у него сгорели и отросли пятнами. Правую сторону лица стянул розовый рубец, а ухо обгорело до хряща. Стоял он у двери и садиться отказался.

— Приказал мне это Кирьян, их старшой, — глухо признался Ефим. — Сказал надо покорёжить фонтанную арматуру, остановить добычу на пару месяцев. Кто ему платил, я не видел: деньги брал он, а свою долю я получил из его рук. Имени нанимателя он не называл, а такого человека лишний раз не расспрашивают, коли жизнь дорога.

— Расскажи про ту ночь, — попросил я.

— Со мной был Гриша. Ему было лет двадцать, он был старшим сыном моего товарища, погибшего здесь четыре года назад. Он у матери единственный кормилец, а кроме него у неё ещё четверо детей. Я взял его, чтобы семья получила деньги, и запретил ему трогать что бы то ни было руками.

Дроздов помолчал.

— Мы должны были сорвать резьбу и деформировать посадочное место, сделать всё тихо. Он поторопился и ударил кувалдой, где не надо. Пластовое давление вырвало из задвижки шпиндель, и наружу пошёл фонтан. Гришка погиб сразу. Я понял, что низину заливает тяжёлым газом, и побежал вверх по склону. Рвануло, когда я был уже на середине. Меня бросило на камни выше по гряде и вышибло дух. На гребне меня нашёл сам Кирьян. Он сам обгорел и потерял двоих, но посмотрел на меня и отпустил. Сам не знаю почему…

В комнате стало тихо. Гагарин глядел на свою выписку, медленно проворачивая на пальце серебряное кольцо.

Показания проводника без осмотра задвижки стоили недорого: озлобленный человек с волчьим билетом мог наговорить что угодно. Разбитая задвижка без показаний тоже ничего не доказывала: аварии на промыслах случались. Пока у меня были только слова Дроздова, а сама задвижка оставалась под факелом. Я собирался сегодня же осмотреть её лично.

— Почему вы молчали всё это время, Тихон Кузьмич?

— Мне некому было его предъявить, Ваше Высочество.

Ртищев поднял голову, и впервые за весь разговор голос у него не дрогнул.

— Имени заказчика я до сегодняшнего дня не знал и узнать не мог. Знал одно: за такую работу платят вовсе не купцы. Отдать бумагу в Царицын или в Саратов значило отдать её одному из двух участников спора, а который из них платил за эту диверсию, оставалось только гадать. Обращений от невладетельного воеводы Палата не принимает: слобода в этом деле даже не сторона.

Он придвинул к нам стопку исписанных листов, лежавшую у него под рукой с начала разговора. Люди особенно верили в правильно составленную бумагу, когда все остальные средства уже закончились. Обычно именно тогда от неё было меньше всего пользы.

— Здесь всё то же самое, только на бумаге. Прошу вас об одном, Ваше Высочество. Оставьте слободе выборный сход.

Ради этого Ртищев всё и выложил, а теперь понял, что просчитался.

— Тихон Кузьмич, — я отодвинул его листы, — вы принесли мне лучший довод против своей просьбы и сделали это сами. Давайте разберём его вместе.

С хмурой миной на лице он ждал продолжения.

— У Котова нет государя. Значит, вашего свидетеля некому было отдать: одному нельзя, второму нельзя, а Палата вас не слушает, потому что вы не князь. Значит, он так и просидел у вас в комнатушке. Значит, дело не сдвинулось ни на шаг. Значит, скважина горит до сих пор и из-за этого пожара страдает всё Содружество. Значит, три семьи, у которых промысел забрал кормильцев, не получили ни рубля, потому что назначить им выплаты тоже не из чего. Всё это устроил не один Хованский. Половину работы сделала ваша самостоятельность: у слободы, которая никому не принадлежит, нет никого, кто за неё вступится. Вы могли ей управлять пока дела шли мирно, но грянул кризис, и вы оказались неспособны с ним справиться.

Ртищеву было нечем возразить, и он не пытался. За десять минут до этого он сам вслух назвал цену своей вольницы, и понял, что если будет перечить, то в следующий раз торговаться будут уже не с ним, а в слободе появится новый воевода.

— Выборного схода не будет. Теперь о том, что слобода получает взамен. Жителям дадим письменные гарантии за подписями меня и Александнра Поликарповича. Семьям погибших назначим пожизненные пенсии. Ваш сын начнёт писарем в котовской канцелярии, а дальше будет смотреть начальство. Наследственной должности не будет ни у него, ни у кого другого.

Ртищев кивнул, не собираясь спорить. Руки у него дрожали.

— Ещё одно, — воевода выпрямился на стуле. — Речь об Ефиме. Прошу за него, Ваше Высочество. Долю он взял небольшую, смерти никому не желал и делал всё, чтобы его не случилось. Он уже сполна заплатил за свою ошибку.

Дроздов у двери оторвал взгляд от пола.

— На дело Гришу взял я, мне и отвечать. Если вы уже вынесли приговор, дайте мне сперва сказать его матери, что парень не резал караульных. Их кровь не на его руках.

Тянуть с решением не следовало. Гагарин кивнул мне, уступая право судить.

Правило у меня было одно. Признавший вину и раскаявшийся, чьи умения ещё могут принести пользу всем, расплачивается работой; тот, кто не умеет ничего, идёт на каторгу и не стоит разговора.

Я повернулся к Дроздову.

— Вы отработали на этом промысле одиннадцать лет. Значит, вы и будете поднимать ту самую скважину, пока промысел не выйдет на прежний уровень добычи. Из вашего жалованья вычтут дополнительную компенсацию для семей погибших людей. Мать Гриши будет одной из них. Уйти вы не сможете, а вздумаете сбежать, пока не расплатитесь, отправитесь на каторгу. Вам всё ясно?

Ефим открыл рот и закрыл. Колени у него подогнулись, и он ухватился за спинку стула, на который недавно отказался сесть. Пальцы стиснули перекладину, на уцелевшей щеке выступила испарина. Облегчения на лице читалось невооружённым взглядом.

Ртищев увёл его. Мы с Александром Поликарповичем остались вдвоём.

— И всё-таки я не просил этого города, Прохор Игнатьевич, — с ноткой досады протянул он.

— Отдать Царицын обратно?

— Не передёргивайте.

— Значит, оставляем, — хмыкнул я.

Гагарин снял пенсне.

— Вот именно поэтому с вами так трудно разговаривать.

— Давайте лучше посчитаем вместе, — предложил я. — В Царицыне нет князя. Нормального войска в городе тоже нет: то, что уцелело под Саратовом, разошлось по домам. Такой город не простоит пустым и месяца. Первым туда сел бы кто-нибудь из родни Хованского, желающий рассчитаться с вашим сыном. Если не он, город достанется ставленнику Одоевской, которая полтора года ищет, где закрепиться, и до сих пор не нашла. Если не она, придёт человек от Вадбольского: Астрахань знает этот город лучше, чем вы. Любой из них окажется во главе княжества в одном дне пути от Саратова. Взять город самим оказалось самым лучшим из плохих вариантов.

Он выслушал молча.

— Было решение чище, — возразил он. — Царицын возвращается дочерям Хованского. Саратов как соседнее княжество устанавливает протекторат над ними при вашем поручительстве. Завоеванием это не назвали бы. В Переславле вопросов не возникло бы. Род сохраняет свой город, а нам остаются доли в нефтедобыче по отдельному договору в качестве компенсации.

На стройное юридическое обоснование у него ушло три минуты. Я его не перебивал.

Он остановился сам.

— Старшей двадцать пять, — выговорил он медленно. — Её отца убил мой сын. Как только она сядет на престол, рядом с ней к тому времени окажется Одоевская и даст деньги на попытку вернуть город. И всё начнётся сначала, только уже с законным поводом. Нет, не годится…

Мне не пришлось ничего опровергать.

— И обе дочери останутся у вас, — добавил он, помолчав.

— Останутся.

К этому мы больше не возвращались. Считал он не хуже меня и понимал, что означают три женщины рода Хованских под моей рукой.

— Вы поспешили, — упрекнул он. — Вы всегда спешите. Решительности в вас больше, чем позволяют обстоятельства.

— Иногда надо опередить противника и не оставить ему места для манёвра. С тем армейским резервом вышло именно так, Александр Поликарпович.

Отвечать он не стал, и возвращаться к этому я больше не собирался.

— Чем я буду удерживать Царицын? — спросил князь, и вот это занимало его по-настоящему. — Понадобятся гарнизоны и люди для управления, а все местные бояре до единого желают нам зла. Их казна после войны не шибко-то полна, а до нового года ещё четыре месяца.

— Арчединским месторождением и будете. Город кормит себя сам, в этом весь его смысл, и потому вы получаете не новую статью расходов, а готовое хозяйство. Половина, которую беру я, да, но это не оброк, а доля партнёра, и условия этого партнёрства мы с вами уже согласовали. Договор я, к слову, подпишу с Варламом Александровичем.

От последней фразы он навострил уши, пытаясь понять, какую игру я затеял.

Возразить Гагарин мог одним-единственным способом: объявить, что Царицыну не следует оставаться во власти его сына и тем ещё сильнее подорвать их отношения. Оснований для такого заявления у него не нашлось, и он промолчал.

Князь встал, подошёл к висевшей на стене карте и повёл пальцем сверху вниз. Местная карта, обрезанная по Камышину и по Ахтубе, верхнего течения Волги не показывала, и первую половину пути палец прошёл по голой стене выше рамы.

— Самара под вашим ландграфом. Казань под Киндяковым, а он ваш союзник. Нижний и Чебоксары уже пропускают ваши суда, и бумаги на проход у вас наверняка выправлены загодя. Саратов связан договором. Царицын под моим сыном.

Перечисляя, он не повышал голоса и не менялся в лице. Только на последнем пункте он сделал паузу.

— От Угрюма до дельты весь путь по воде идёт по своим или союзным землям, — подытожил князь. — Всё это строилось не ради Котова, Ваше Высочество.

— Не ради Котова, — равнодушно подтвердил я.

— Стало быть я воюю с Астраханью?.. — он спросил ровным тоном, но бросил на меня пытливый взгляд.

— Нет. Хоть союз у нас и оборонительный, я не обяжу Саратов ни вступать в войну на моей стороне, ни выставлять войска. Мой конфликт с Астраханью к вам никакого отношения не имеет.

Дожать его в эту минуту было проще всего, но я этим не воспользовался. Александр Поликарпович считал не хуже меня и понял мой выбор раньше, чем я договорил.

О сыне он заговорил уже стоя, у самой двери.

— Когда мне ждать Варлама домой?

— Дел там хватит на год-полтора. Быстрее он не управится, — рассеянно отозвался я.

После ответа мы оба замолчали. Гагарин несомненно понял, что заняв трон, сын с ним уже не расстанется, если только его не сковырнут местные дворяне.

— Ещё один вопрос, — он взялся за ручку двери и не повернул её. — Двадцать четвёртого июля вы говорили в зале Боярской думы журналистам про Котово и про мой интерес к промыслу. Вы тогда уже знали, кто стоит за диверсией?

— Нет.

Способа проверить мои слова у него не было.

— Вам выгоднее было сказать «знал», — заметил князь. — Тогда та ваша выходка задним числом превратилась бы в предупреждение, и вышло бы, что вы меня предупредили, но я не прислушался.

— Выгоднее. И всё же я не знал.

Посмотрев на меня внимательно, он кивнул.

— С вами тяжело, — Александр Поликарпович открыл дверь. — Работать при этом можно.

Дверь за ним закрылась. Я допил остывший чай, напоследок поглядел в окно на неподвижный столб огня и пошёл к промыслу.

Дорогу эту мы прошли пешком.

Она поднималась на гряду, и с гребня открывалась вся низина разом. Ближе к устью трава пропала, а земля спеклась в корку, которая проламывалась под сапогом с сухим щелчком. Жар я почувствовал раньше, чем разглядел саму скважину. На двухстах шагах он, перестав быть простым теплом, сделался мощным давлением: скулы стянуло, губы высохли, и оставаться лицом к огню дольше нескольких секунд не получалось. Гул тоже перестал быть просто звуком: дрожь шла через подошвы и отдавалась в груди чужим сердцебиением. Говорить здесь приходилось в полный голос, иначе слов было не разобрать.

Сажа лежала на всём. Она покрывала камни, спёкшуюся землю и рукав моей камуфляжной куртки, и стоило провести по нему пальцем, как под чёрным проступало серое.

Александр Поликарпович вышел из дома раньше меня и дожидался на дороге, а дальше шёл справа, придерживая старомодную шляпу. Ртищев держался слева и всю дорогу оглядывался на слободу, проверяя, на месте ли она ещё. Позади, шагах в тридцати, плёлся Ефим Дроздов. Ещё дальше, на самом гребне, стояли жители: их сюда никто не звал и никто не гнал, но те сами проведали о визите высоких гостей.

До сегодняшнего дня мне здесь делать было нечего, и объяснялось это просто. Слобода стояла на спорной земле, у которой не имелось государя, а значит, звать меня было некому: оба враждующих князя скорее дали бы промыслу выгореть дотла, чем позвали чужого туда, где делили между собой каждую пядь. Сам Ртищев за это время не собрал ни людей, ни денег, да и взять их ему было негде. Скважина от этого гореть не перестала и жгла ценный ресурс всего Содружества. Хозяева у земли появились сегодня утром, а я получил право сюда прийти.

Готовился я к этому не первый день. Двое бакинских промысловиков объясняли мне в Угрюме, чем и в каком порядке глушат горящие фонтаны. За две недели я понял, что половину такой работы делала не техника, а точный расчёт.

— Воду подвезут к вечеру, Ваше Высочество, — сказал Ртищев, догоняя меня. — Бочек наберём, сколько сможем, и людей соберём, сколько найдётся. Мужики пойдут, если сказать им, что промысел наконец потушат.

— Мужиков разверните обратно, Тихон Кузьмич. Вода тоже не понадобится.

Ртищев остановился и уставился на меня с откровенным недоумением.

— Но как же…

— Прохор Игнатьевич, не понимаю, как вы тогда планируете действовать при такой горелке? — с интересом уточнил Гагарин.

— Огонь мы гасить будем последним, — пояснил я. — Пламя сбивают за минуту, а нефть из ствола от этого лезть не перестанет: её гонит наверх пластовое давление, и остановить поток можно только в самой скважине. Пока она открыта, огонь работает на нас: всё, что выходит, сгорает вместе с газом ещё в воздухе, и низина остаётся сухой. Если собьём пламя сейчас, нефть польётся фонтаном и растечётся до самой слободы, а газ соберётся в низине и ляжет по земле, потому что он тяжелее воздуха. Железо вокруг устья калёное. Дальше вы можете догадаться сами.

Ртищев одобрительно кивнул. Столько лет управлять слободой с примыкающим промыслом и не разобраться в работе было бы невозможно.

Дроздов у меня за спиной кашлянул.

— Объясни Его Светлости, Ефим, — сказал я.

— Газ рванёт, — выговорил тот, не поднимая головы. — Всю низину накроет разом, до самого гребня. Будет как тогда, только теперь тут люди стоят.

Гагарин замолчал и больше вопросов не задавал.

Землю я взял с гребня, не сходя с места. Вал поднялся по краю низины и замкнулся кольцом ниже устья. Внутри кольца собралось бы всё, чему случилось бы вытечь. Земля выходила из склона медленно, плотной массой, поднималась в человеческий рост и ложилась слой за слоем, уплотняясь под собственным весом. Второй гребень встал поперёк склона и поднялся в полтора человеческих роста, отсекая от низины и дорогу, и людей на ней. Как говорили бакинские мастера, к тушению горящего фонтана обычно готовятся иначе: копают пруды-накопители, тянут водоводы за десятки километров, ставят лафетные стволы[1] и держат их сменами круглые сутки. Ни водоводов, ни стволов у слободы не было, и быстро достать их было негде.

— Уходите за гребень, — сказал я. — Это касается всех.

Люди отступили, с интересом оглядываясь на меня.

Дальше я ступал один, и последние двести шагов дались бы обычному человеку тяжело. Живую броню я поднял на середине спуска: кожу на лице и руках прохватило холодом, и она обратилась в тонкий сплав, которому жар безразличен.

Вблизи факел перестал быть столбом и сделался стеной. Свет шёл ровный, без мигания, и в нём не было теней: всё вокруг устья лежало плоским, как на пересвеченной фотографии. Воздух над низиной дрожал и гнул очертания дальней гряды. Гул здесь уже не доносился со стороны: он рождался вокруг и был таким плотным, что собственных шагов я не слышал.

Само устье лежало в кольце того, что осталось от промысла. Обгоревшая вышка, сложившись внутрь, накрыла своим железом площадку, поверх легли трубы и гнутые балки, а всё вместе спеклось в бесформенный ком с торчащими наружу концами арматуры. Обычно такой завал разбирают неделями: тянут железо длинными крюками с бульдозеров, работают под щитами, снимают по куску за подход и меняют людей каждые несколько минут, потому что дольше человек рядом не живёт. Это если не привлекать магов, конечно. Ничего похожего у Ртищева не имелось.

Подойдя к завалу вплотную, я взял его весь разом.

Металл отозвался сразу всей массой и стал понятен мне до последней балки: где он потерял прочность от жара, где ещё держался на честном слове, где под коркой окалины остался живой прокат. Дальше следовало приподнять и отвести. Железо шло вверх ровно, без рывка и без визга, и ложилось на землю в полусотне шагов от устья слой за слоем, в подобие поленницы. То, что спеклось в единый ком, я перенёс целиком и разнял уже там, на земле.

За последний месяц я отвык от такой работы. Всё, к чему я прикладывал руки с начала лета, полагалось либо сломать, либо сокрушить, а тут под ладонями лежало хозяйство, которому предстояло служить дальше. Настроение у меня от этого поднялось само собой.

На гребне что-то кричали, и слов до меня не доходило.

Среди груды металла я нашёл то, ради чего вообще разбирал завал сам. Маховик коренной задвижки лёг мне в ладонь, и читать его долго не пришлось. С одной стороны обод был смят внутрь одним тяжёлым ударом, а огонь такого следа не оставляет: он коробит металл целиком, а не бьёт в одну точку. Шпиндель выбило из гнезда наружу, и края посадки развернуло лепестками. Так разорвать металл могло только давление из ствола.

Маховик я отложил в сторону, чтобы позже вынести наверх.

Из устья под факелом вертикально вверх хлестала струя, и у самой земли оставался просвет в полметра, где нефть ещё не горела. Резать разбитое устье и наваривать новое здесь нельзя: искра и открытое пламя у самой струи только разнесут пожар дальше. Надвинуть готовую арматуру краном тоже не выйдет, потому что кран сюда никто не привёз, а ставить его посреди горящей низины охотников не найдётся.

Оставалось третье: собрать устье заново прямо вокруг струи.

Железо поднималось вокруг живой струи кольцом, смыкаясь понемногу: сначала внизу, где колпак можно было опереть на землю, потом выше. Шва не оставалось вовсе, под моей рукой фрагменты просто смыкались в единое целое. Колпак рос из него, как горшок из глины. Клин задвижки я вывел внутрь поперёк потока и сделал его толще, чем требовалось по расчёту: скупиться на металл при таком давлении было бы глупостью.

Через металл я чувствовал струю целиком: она шла плотным жгутом и била в колпак изнутри с силой, от которой разошлись бы стенки из железа послабее. Клин пошёл вниз тяжело, миллиметр за миллиметром, и последний отрезок я вёл его дольше, чем первые три: чем уже становится щель, тем сильнее поток давит на клин, и на последних миллиметрах клин принимает на себя давление всего пласта.

Наконец я закрыл задвижку.

Горящий столб оторвало от земли. Он ушёл вверх, вытянулся, потерял основание и погас в воздухе ворохом искрящихся капель. Внизу гореть стало нечему.

Пожар не потушили, его будто выключили.

Темнота упала сразу, и глаза к ней оказались не готовы. Промысел успел отвыкнуть от ночи. Я дождался, пока вернётся зрение, и первым делом разглядел над низиной звёзды. Рядом со мной стоял чёрный колпак, и от него шло ровное тепло остывающего металла. Стало слышно ветер, а с далёкого гребня донёсся чей-то одинокий восторженный голос.

Уходить было рано. Запертая скважина спокойной не бывает: пласт продолжал давить снизу с прежней силой, а поток, упёршийся в закрытую задвижку, начинал искать обход. Вариант у него был один: вверх по затрубью, вдоль ствола, между трубой и породой. Через сутки или через неделю он вышел бы наружу в двух шагах от колпака, и вся сегодняшняя работа оказалась бы насмарку. Запирать следовало и саму породу.

Вниз я направил только свой восприятие, а сам я при этом не сдвинулся с места. На глубине камень шёл слоями, и ствол пробивал их насквозь, обсаженный трубой и обмазанный старым цементом, потрескавшимся ещё при бурении. Глубже начиналась глина, за ней плотный песчаник, а ниже, там, откуда всё и лезло, порода становилась пористой и живой, как губка. В двух местах я сжал породу вокруг ствола на всю толщину слоя и держал, пока она не уплотнилась, закрыв трещины и намертво обжав старый цемент. Промысловики добиваются того же иначе: закачивают в скважину тяжёлый раствор, ставят сверху цементный мост и ждут несколько суток, пока он схватится.

Хорошо быть геомантом…

Вот теперь скважина была надёжно заглушена.

Заняло это без малого полтора часа. Утомляет в таком деле не само кропотливое усилие, а концентрация, которую приходится поддерживать. Бригаде с техникой и водой на одну такую скважину нужна неделя, и шесть дней из семи у неё уходят на подвоз, на растаскивание железа и на то, чтобы подобраться к устью на расстояние вытянутой руки.

Наверх я поднимался в темноте, по остывающей корке, и броню рассеял только у экрана.

За гребнем меня ждали все. Ртищев стоял с шапкой в руках, не заметив, когда её снял. Жители стояли там же, где я их оставил, и ближе подходить не пробовали. Дроздов смотрел мимо меня, вниз, туда, где меньше часа назад стоял огонь.

— Я площадку с той ночи не видел… — выдавил он глухо.

Маховик я вынул из-за пояса и положил на землю перед Александром Поликарповичем. Тот присел, повернул железо к свету фонаря и долго держал его в руках, а потом посмотрел не на обод и не на вырванный шпиндель, а на меня. Вслух я не сказал ничего, и он не спросил. Всё это мы уже слышали за столом, а теперь оно подтвердилось деталью.

— Тихон Кузьмич, — окликнул я воеводу, — начинайте восстанавливать добычу.

Ртищев оглянулся на дорогу, по которой Дроздов уже уходил к слободе, и кивнул.

Александр Поликарпович поднялся и отряхнул колени. Пенсне он зажал в кулаке, и в темноте лицо у него казалось моложе, чем за столом.

— Я думал, будет страшнее, — сказал он.

— Оно и было страшнее, — ответил я, подавив улыбку. — Просто вы стояли за гребнем.

Он помолчал, глядя на низину, и заговорил тем же тоном, которым за столом читал свою выписку.

— Промысел теперь стоит втрое против утреннего, и подняли его вы один. Половина при этом моя.

— Половина ваша.

— Другой на вашем месте пересчитал бы доли сегодня же.

— Пересчитал бы, — согласился я. — Доли остаются равными, Александр Поликарпович. Союз держится ровно тем, что в нём нельзя переписать условия после каждой оказанной услуги.

Жители по-прежнему стояли за гребнем и смотрели туда, где прежде полыхал огонь; уходить никто не собирался.

Гагарин надел пенсне.

— Что теперь?

— Теперь бакинские бригады займутся ещё одним месторождением, — сказал я и пошёл к лошадям.

[1] Лафетные стволы — мощное пожарное устройство для подачи сплошной или распыленной струи воды либо пены под большим давлением в очаг возгорания.

Глава 3

В Самару я заехал на день, пока полки на судах шли вниз по реке и обходились без меня.

Причина была простая. Это княжество досталось мне последним и с тех пор существовало для меня только в докладах, а по ним не понять, как здесь идут дела. К тому же ландграф управлял Самарой всего месяц, и проверить его работу следовало до того, как новый порядок успеет закрепиться.

Дворец в верхнем городе остался за Аничковым, и князь с семьёй жил в нём по-прежнему. Савельеву отвели восточное крыло, и он занял его целиком, не претендуя ни на парадные залы, ни на выезд. Расчёта в этом было больше, чем скромности: под одной крышей с хозяином легче следить за его делами, а из окон второго этажа видны причалы, элеватор и половина реки.

Докладывал ландграф стоя, хотя я дважды предлагал ему сесть. Щуплый, с внимательными глазами, в приличном и безупречно вычищенном костюме, он держал в руке узкую тетрадь и лишь изредка в неё заглядывал.

— Порт разгружает шестые сутки подряд, Ваше Высочество. Нижнюю пристань закончим к началу сентября, крыши складов под элеватором уже перекрыты. Биржа откроется, как только вернутся страховщики, а те придут не раньше, чем город проживёт два месяца без пожаров и набегов.

— Люди?

— Четыреста двенадцать человек наняты на восстановление порта и получили задаток в размере недельного жалованья. Без него они ушли бы работать на баржи или уехали в Сызрань.

Поначалу было иначе. Вместе с городом мне достались сожжённый порт, закрытая биржа и полторы тысячи солдат, которым Аничков перестал платить ещё в мае, и ни одна из этих бед не решалась указом. Теперь работы по каждой были расписаны по неделям, а денег на них отведено ровно столько, сколько требовалось. О других делах ландграф доложил так же коротко, с числами и без единого прилагательного. Он не пожаловался ни разу.

— И последнее, — ландграф закрыл тетрадь. — Ко мне четвёртый день ходит человек. Хочет попасть на приём не по торговому делу, а по земельному, и непременно к вам. Я его проверил.

— Каким образом?

— Навёл справки. Некто Грабовский, служит управляющим при местном боярине двенадцатый год. Хозяин у него настоящий, имение тоже, и в залоге оно не состоит, так что дела идут неплохо.

Я велел звать. Три года назад Савельев был разорившимся торговцем, которого я поставил заведовать представительством в Сергиевом Посаде, а с тех пор он открыл ещё десяток контор от Нижнего до Тулы. Проверка просителя была делом неочевидным, но Савельев провёл её, не спрашивая разрешения. Титул ландграфа я подписал в июле, а правильность этого выбора подтвердилась вот здесь, между докладом о сваях и страховщиках.

Посетителю было слегка за сорок. Плотный, коротко стриженный, он был одет в тёмный костюм без единой дорожной пылинки. Лицо у него было загорелое и усталое, как у человека, который много бывает на воздухе и мало спит. Поклонился он глубоко, и остановился там, где положено, не пытаясь ни приблизиться, ни спрятаться у двери.

— Грабовский Осип Ефремович, Ваше Высочество. Управляющий имением боярина Никанора Ильича Слепцова. Благодарю, что нашли для меня минутку.

— Внимательно слушаю вас и давайте без прелюдий.

— Безусловно, Ваше Высочество. В имении, которым я управляю, есть земля, которая не родит уже при третьем поколении хозяев, — начал управляющий. — Это неудобье[1] у деревни Чубовка, километрах в сорока к северо-востоку отсюда. Семьдесят гектаров, и пахать там нельзя. Трава идёт пятнами, скот туда не гоняют, а из-под откоса круглый год сочится густая чёрная смола.

— Что с ней делают? — начиная понимать суть визита, спросил я.

— Мажут оси, кроют крыши, лечат скотину от чесотки, — Грабовский чуть повёл плечом. — Так живут сто лет. Мужики считают, что земля испорчена, и для них это чистая правда: с той излучины они не берут ни зёрнышка.

Докладывал управляющий ровно, ничего мне не навязывая, и потому его словам верилось больше, чем словам говорливого продавца. Цену создаёт не сама вещь, а знание, что с ней делать, и в Чубовке его неоткуда было взять. Всё это время смолу использовали, как умели.

— Вы сообщали об этом князю Аничкову?

— Да, Ваше Высочество. Два года назад, от имени хозяина, как и положено.

— И он, стало быть отказал?

— Отказал.

Управляющий помолчал.

— Я тогда обиделся, а после посчитал и осознал ситуацию. Бурить надо на свои средства, а свободных денег у князя не было — княжество наше никогда не являлось таким уж богатым. Вторая причина тоже очевидна. Ему пришлось бы поверить в дело, которым здесь ещё никто не занимался, а затем убедить в этом бояр или купцов, чтобы получить ссуду, а это тоже непросто. А ещё Его Светлость… — Грабовский оборвал себя, не закончив мысль.

Мне показалось, что он собирался сказать, дескать, Аничков — человек чересчур осторожный и даже местами мнительный.

— Почему вы пришли сейчас?

— Из-за вашей встречи с журналистами, Ваше Высочество. В конце июля мне довелось увидеть запись. Вы говорили, что занимаетесь разведкой месторождений на своих землях, и прибавили: если кто знает, где чёрное золото бьёт из земли особенно густо, пусть даст знать, и, разумеется, за вознаграждение.

Логично. Значит, не зря тогда вбросил эту идею в умы слушателей.

— Раз человек ищет нефть у себя, он купит её и у соседа, — закончил Грабовский. — Дальше мне только оставалось действовать.

— Хозяин ваш знает, что вы здесь?

— Нет.

Грабовский ответил сразу, не отводя глаз, и теперь расклад стал виден целиком. Управляющий был служащим, а не поверенным: распоряжаться землёй и недрами он не имел никакого права и, значит, продать мне ничего не мог. Он и пришёл не продавать землю, а лишь информацию о ней. Когда рассказ такого рода дойдёт до хозяина, отвечать за самовольство придётся одному управляющему, потому что с Великим князем тайных дел через голову боярина вести не следует. Он это знал и всё-таки приехал.

Пользоваться его уязвимостью я не собирался. Человек, добровольно передавший сведения, стоит дороже человека, которого вынудили заговорить, и разница между ними обнаружится, когда мне принесут следующую новость, а не сейчас.

— Чего вы хотите, Осип Ефремович?

Он ждал этого вопроса, но всё-таки помедлил, словно проверяя себя в последний раз.

— Не денег для хозяина, их он проест и не заметит. И не денежной суммы прямо сейчас. Я бы хотел… долю в деле и место в нём. Долю малую, — поспешил он уточнить. — Совсем небольшую, Ваше Высочество. Я понимаю свою ситуацию, но также знаю цену тому, что принёс.

— Если месторождение окажется пригодным для разработки, получите три процента и место в управлении. Начнёте с административной работы, а дальше посмотрим: если хорошо себя покажете, кто знает, возможно однажды дорастёте до управляющего промыслом. Жалованье вам назначит казна, долю оформим отдельной бумагой. Такое предложение вас устраивает?

Мельчить я не стал, и двигала мной в первую очередь не человеколюбие. Слух о подобном разговоре расходится быстрее любого указа, и следующий человек с такой новостью должен приехать ко мне, а не унести её на сторону. Три процента стоят дешевле, чем потерянное месторождение.

— С боярином Слепцовым будем говорить мы, — добавил я. — Без вас. Вашего имени там не прозвучит, не волнуйтесь.

Грабовский поклонился ещё глубже и вышел.

Поисковую партию предстояло собрать здесь же, но свободного геоманта-нефтяника для неё не было. Таких специалистов у меня было мало, и все они работали в чужих княжествах на участках, разведка которых началась ещё зимой. Снимать оттуда одного из них ради непроверенной излучины я не стал, поэтому сначала Чубовку предстояло обследовать обычными способами: заложить шурфы, взять пробы и провести замеры. Такая работа занимает недели, и торопить её бессмысленно. Придётся привлечь обычного геоманта и я даже знаю кого. Он даст хотя бы базовое заключение, если даже до глубины не достанет…

Оставшись с Савельевым, я подошёл к его окну. Шедшие вниз баржи были наполовину пусты: топливо в этом году шло вверх по реке. Зачем Великому князю сырая нефть посреди Волги, если перерабатывать её негде, а единственный путь к покупателю проходит через астраханский порт?

Ответ был двуедин.

Первая половина касалась дороги. Астрахань перестанет быть чужим вентилем в этом же году: к войне готовится не один Вадбольский, а повод идти на него у меня уже есть. Кроме того, в Котове и Царицыне уже есть промыслы, которые начнут давать нефть раньше, чем на самарском неудобье возьмут первую пробу. Между сегодняшним разговором и первой цистерной с чубовской нефтью лежит год или даже два. К тому сроку дорога станет своей от начала до конца, и, вкладываясь сегодня, я не ставлю новый промысел в зависимость от чужого порта, а заранее готовлю его к работе. Сажаю дерево, чтобы через двадцать лет его плоды собирали мои дети…

Вторая половина ответа оставалась неудобной: перерабатывать нефть мне было негде. Заводов в Содружестве пара: в Перми и Новой Письмянке. Оба оснащены оборудованием, купленным в Баку с такой переплатой, размер которой владельцы до сих пор предпочитают не называть. Буровые установки Джеванширов продал мне охотно и почти без торга, а на просьбу продать перегонные установки ответил вежливым отказом, и это хотя бы было честнее всякого лживого объяснения. Новое месторождение хану выгодно: чем больше сырья идёт с севера, тем плотнее загружены его заводы и тем дешевле ему обходится перегонка каждой бочки. Новый конкурент хану совсем невыгоден, потому что такой сосед перестанет возить сырьё в Баку и платить за его обработку. Продавать соседу оборудование, которое лишит тебя заработка, не станет ни один торговец. Хан действовал разумно.

Выходило, что, находя нефть, я исправно делал то, чего от меня и ждали, а роль мне отвели одну: поставлять сырьё.

— Ваше Высочество?.. — окликнул меня Савельев.

— Экспедицию отправите на этой же неделе. Проследите, чтобы Грабовский не болтал языком с посторонними.

Нефть я найду, потому что я умею её искать, а людей на это хватит. Завод мне не продадут никогда, поэтому его придётся создать с нуля…

***

Голову он нашёл на своей подушке в двадцатых числах июня, и с того утра князь Аксентий Евдокимович Вадбольский не останавливался ни на день.

Спал он теперь при свете и никогда не ночевал дважды в одной спальне. Состав дворцовых караулов трижды меняли, каждый раз набирая проверенных и связанных клятвой людей, чьи семьи жили в городе и были на виду; гвардию усилили вдвое; каспийский флот перевели на военное довольствие, хотя воевать там было не с кем. Всё это стоило денег, а требовалось несравнимо больше, потому что Платонов подбирался к нему и времени оставалось мало. Каким путём, астраханский князь не понимал вовсе. Самара, тихо ушедшая под чужую руку, и Казань, где власть взял свой же генерал, лежали за сотни километров одна от другой, а события в них представлялись ему двумя чужими военными конфликтами, каких на Волге случается по три за год.

Волосы он по-прежнему укладывал каждое утро, а борода была подстрижена неровно, потому что камердинера, брившего его одиннадцать лет, уволили вместе со всей старой прислугой. Очень уж перепугался князь одним утром, увидев рядом с горлом опасную бритву.

Следующие три недели он собирал неоплаченные долги.

Десятилетиями князь Астрахани держался на том, что был нужен всем. Через его порт уходила вниз, в Баку, вся нефть, которую качали на севере и в окрестных землях, а навстречу ей поднималось готовое топливо, без которого в Содружестве не ходили ни суда, ни машины. Одолжений он за эти годы сделал столько, что счёт им вёл уже не он, а казначей: разрешение здесь, закрытые глаза там, не внесённый в ведомость караван, тихая услуга чужому наследнику. Теперь он объезжал должников поодиночке и говорил с ними о возврате долга.

Отвечали ему по-разному, и в этом была отдельная пытка.

Пензенский князь выложил вдвое больше ожидаемого, сразу и не торгуясь, и по тому, как легко он расстался с деньгами, стало ясно, что от Вадбольского откупаются. Боярин Хрущов, которому девять лет назад провели через астраханский порт четыре каравана с запрещённым грузом из Восточного каганата, отсчитал сумму, которой хватило бы на месячное содержание одного полка, и долго объяснял, почему не сможет дать больше. Двое тамбовских землевладельцев мялись неделю, кормили обедами, обещали подумать до осени и в конце концов прислали письма с извинениями. Рязанский купеческий дом отказал коротко и прямо, сославшись на то, что война Астрахани с кем бы то ни было их не касается. В Москве Вадбольского продержали в приёмной сорок минут, чего не случалось лет пятнадцать, а после, извиняясь за занятость хозяина, проводили до самой машины, так и не пустив на порог к Голицыну.

Денег в итоге набралось много. Людей не предложил никто, и просить их у должников было бессмысленно: у одних собственных отрядов не было вовсе, у других все они стояли по заставам и стерегли собственные ворота.

На совет коалиции княгини Одоевской он собрался, уже понимая, чем всё кончится, и всё-таки поехал.

Там дали щедро и без промедления. Капитолина Григорьевна вела счёт трезво: будущая война на юге обещала оттянуть Платонова от её собственных дел, а платить за чужую всегда дешевле, чем вести свою. Солдат своих она не послала, и объяснять свой отказ ей не пришлось. Стояли они в Брянске и стерегли город, а волжская дельта лежала за полторы тысячи километров, и их отправка на юг оставила бы местные дворы без защиты; коалиция платила за солдат и сама воевать не собиралась.

Выслушав это спокойно, Вадбольский сделал один ясный вывод. Союзников у него нет. У него есть деньги, на которые придётся нанимать чужих солдат, а чем наёмник отличается от союзника, ему предстояло узнать на собственной шкуре.

Значит, требовался тот, кто способен быстро выставить настоящее войско.

Поблизости в Содружестве нашлась только одна такая сила. Кубанский казачий Кош мог за неделю поднять тысячи конных, а подчинялся не князьям, а своему кругу вместе с избранным атаманом. Свою независимость казаки давно превратили в источник дохода и нанимались к любому, кто платил, не считая нужным ни объясняться, ни стесняться. Была и вторая причина ехать именно туда, и князь считал её главной: нефть с Анастасиевско-Троицкого промысла Кош отправлял в Баку тем же путём, что и остальные добытчики, то есть через астраханский порт, а этот путь держал Вадбольский.

Новая Сечь стояла на низком правом берегу Кубани и была не столько городом, сколько крепостью с посадом при ней.

Снаружи её окружал земляной вал с двойным частоколом выше человеческого роста, а перед ним тянулся сухой ров. По углам возвышались крепкие дощатые вышки. Улиц внутри не было вовсе. Курени́[2] стояли гнёздами: по два-три десятка длинных приземистых домов вокруг общего двора, и в каждом таком гнезде было своё хозяйство: свой колодец, свои коновязи, свой навес под сёдла и упряжь. В центре находилась вытоптанная до глины площадь с помостом для выступлений на кругу. За ней стояли белёная церковь с медным куполом и двухэтажное здание правления.

Снаружи вала лежало всё, чем Кош кормился. К реке тянулись склады, канатные сараи, кузни и коптильни, у пристани стояли под разгрузкой три баржи, а дальше, вдоль воды до самого поворота, лежало выгонное поле, вытоптанное копытами до голой земли. Коней там было столько, что князь бросил считать на второй сотне и понял, что приехал по адресу.

Встретили его у ворот человек тридцать из войсковой верхушки: полковники и есаулы, все в чистой одежде и при оружии. Гостя они разглядывали без стеснения, будто привезённый на торг товар.

Сперва устроили торжественный обед на полсотни персон: подавали осетра, баранину и дыни; потом были здравицы, потом песни. Кошевой атаман Кондрат Лукьянович Чепига, пивший наравне с молодыми, на пятой чарке был так же трезв, как на первой. Рослый, грузный, под шестьдесят, с бритой головой и длинным седеющим чубом, он сидел, развалившись на лавке во главе стола. Обветренное лицо пересекали старые шрамы; самый глубокий проходил под левым глазом. На дорогого гостя атаман смотрел с простодушным удовольствием. Тяжёлая золотая серьга покачивалась в ухе, когда он смеялся, а смеялся атаман часто и громко, блестя таким же золотым зубом.

Первое впечатление рисовало образ крайне недалёкого человека, но на деле всё обстояло совсем не так. Чепига обладал буквально звериной хитростью и проницательностью, в чём Аксентий Евдокимович уже не раз убеждался.

Вадбольский не пил вовсе и считал часы.

К делу он перешёл, едва позволили приличия.

— Скажу коротко, Кондрат Лукьянович. Князь Платонов идёт на меня. Астрахань готов заплатить, чтобы Кош выставил конницу. Сколько это стоит, назовите сами, торговаться не стану.

Собеседник промолчал, потирая подбородок, и тогда Вадбольский сам сделал предложение. Сумму он назвал, не мелочась, потому что после такой ставки торговаться считал ниже своего достоинства.

Чепига не отказал, но и не подтвердил.

— Дело справедливое, князь, тут и спорить не о чем, — он огладил вислые усы. — Государя Угрюмского у нас не жалуют, потому что на Кубани вообще ценят тех, кто к нам не лезет. Сколько тебе сабель надо?

Вадбольский назвал число, задумавшись, не попросить ли вдвое больше.

Атаман помолчал, глядя в чарку.

— Столько собрать можно. Только вот какая беда, — прибавил атаман. — Как я тебе три тысячи конных со степи сниму, у меня низовой рубеж голый останется. А там нынче третий месяц шалят. Пока мои казаки в твоей дельте стоять будут, у меня паланки палить начнут.

— Осенью с Кавказа не ударят, и это я говорю не для красного словца. Две общины там с весны враждуют между собой за перевалы, и до чужих рубежей им дела нет. Третья кормится с того, что ведёт со мной дела, как и вы, и рубить сук под собой не станет.

Говорил он уверенно, потому что о делах на том берегу ему докладывали подробнее, чем атаману.

— Вон оно что, — Чепига покивал с наигранным уважением. — Ты, князь, за нас лучше нашего всё знаешь. Оно и понятно, дело твоё такое.

Он потянулся налить себе и гостю, и нетронутую первую чарку князя тут же заменили полной. Следом возник вопрос о конях.

— Лето сухое было, князь. Овёс у нас нынче не уродился, а некормленого коня за шестьсот километров гнать — коня губить, ты сам конник, ты понимаешь.

Атаман без запинки назвал, где есть овёс и почём его отдают, и стало ясно, что к разговору он готовился.

— Овёс беру на себя, — ответил князь. — Поставщики известны, деньги уйдут вперёд.

Потом обнаружилось, что казацкий круг может не понять, зачем лихим казакам идти воевать за чужие промыслы. Чтобы он согласился, предстояло заранее склонить на свою сторону сотников, а делали это здесь монетой: каждому отдельно и авансом.

— Сотникам заплачу, — скрипнув зубами, сказал князь и услышал в собственном голосе торопливость. — Деньги получат вперёд, до круга, чтобы накладок не возникло.

К этому времени князь насчитал в уме сумму, вдвое превышавшую первую, и терпение у него подходило к концу.

— Тогда посчитаем и мы, — он подался вперёд. — Кубанская нефть уходит в Баку через мой порт. Добрососедство — вещь обоюдная, и мне бы не хотелось, чтобы его испортили мелкие разногласия.

Чепига вовсе не услышал угрозы. Или только сделал вид.

— О! — обрадовался атаман и хлопнул широкой ладонью по столу так, что подскочили чарки. — Вот про порт ты хорошо вспомнил, князь, я сам к этому вёл да всё не решался. Пошлину-то нам седьмой год не пересматривали. Сидим, платим, а по какой такой справедливости, никто уже и не помнит. Ты в Астрахани не первый десяток лет сидишь, тебе и рассудить, коли до сих пор руки не дошли.

И пошлина, которой князь только что хотел пригрозить, стала четвёртым условием.

Взятые по отдельности, все затруднения выглядели разумно, и Вадбольский не мог счесть их надуманными: Чепига говорил правду. Вместе они продолжали поднимать цену его участия. Спорить мешало ещё и то, что возражать приходилось человеку, который со всем соглашался.

Князь собрался и потребовал определённости.

— Довольно. Мне нужны сегодня три вещи: сколько свободных сабель, к какому дню соберётесь и когда выступите.

— Так я ж человек маленький, — развёл руками Чепига, и чарка в широкой ладони утонула целиком. — У нас круг решает. Соберу круг, доложу всё как есть, слово за тебя скажу крепкое. А как они решат, так и будет. Я им не указ, — простодушно завершил собеседник.

За вечер Чепига повторил эти слова трижды, и всякий раз они означали одно и то же. Атаман выражал интерес, хвалил замысел и соглашался, что деньги хорошие. За всё время он не дал ни одного обещания, на которое можно было бы сослаться завтра, даже вскользь. Круг понадобился ему только для того, чтобы не принимать решения, не прекращать переговоры и ничем себя не связывать.

Половину его игры князь понимал.

Он также понимал, что торг идёт не о цене и что Чепига ловко уклоняется от прямого отказа, но всё-таки продолжал сидеть за столом, потому что заменить казаков было некем. Оттого Аксентий Евдокимович давил, потом объяснял, потом уговаривал, а к третьему часу, сбившись окончательно, поймал себя на том, что говорит тоном просителя, хотя ехал требовать, кинув на стол тяжёлую мошну. Воротник рубашки сделался тесен, при том что за минувший месяц князь сильно похудел, и он расстегнул верхнюю пуговицу, чего никогда не делал при чужих.

— Я же не милостыню у тебя прошу, — вырвалось у него. — За эту работу я даю больше, чем она стоит.

Тогда он пустил в ход последний довод.

— Пойми одну вещь, Кондрат Лукьянович. Платонов на мне не остановится. За полгода он съел или подчинил половину Волги, и ни один из захватов не назвал завоеванием. Если раздавит Астрахань, станет твоим соседом, и говорить он с тобой будет иначе, чем я. Помогать надо сегодня, потому что завтра помогать будет некому.

— Твоя правда, — согласился атаман и покрутил ус. — Тем более круг собирать надо.

Ещё через четверть часа Чепига, размякший и добрый, спросил будто между делом, есть ли у великого князя Угрюмского какая-нибудь причина идти на Кубань. Вадбольский ответил, что пока такой причины нет, но найдётся непременно. Атаман заметил, что это и к лучшему, потому что Угрюм далеко, а на Кубани своих забот хватает. Князь принял этот вопрос за подступ к новой надбавке.

Ночевать его уложили в лучшем доме на перинах. Над ним висели образа и турецкий ковёр с дырой в углу, явно снятый не с прилавка. Заснуть он не смог. За стеной до рассвета пели, слаженно и безо всякого пьяного крика; в песне речь шла про поход и про то, что домой вернутся не все.

Уехал он утром, не получив ни отказа, ни согласия.

В дороге, глядя на плоскую выгоревшую степь, астраханский князь подводил итог. Денег у него теперь было больше, чем когда-либо прежде, а войска он так и не собрал. Никто в Содружестве не выступит на его стороне за деньги, и, стало быть, людей придётся искать за пределами Содружества.

О находке на подушке он не заикнулся ни разу за всю поездку. Заявить о ней вслух означало объяснить, за что великий князь Угрюмский велел отрубить голову суверенному казанскому государю, а доказательств у него не было никаких: свидетелей не осталось, бумаг не составлялось. Коалиции он рассказал об этом сразу, в ту же неделю, и теперь десяток человек знал наверняка, что Платонов казнил Мамлеева. Знание это было им бесполезно, потому что слово напуганного астраханского князя против слова Великого князя не весит ровным счётом ничего.

***

Из Самары я улетел вертолётом и к вечеру присоединился к своим под Царицыном, а наутро полки снялись и пошли вниз.

Река к концу лета обмелела, и караван тянулся медленно, держась фарватера. Торопить его смысла не было: до дельты оставалось не так уж далеко, и раньше срока нас там всё равно не ждали. Я уже второй день смотрел с палубы на берега и не мог отделаться от простой мысли. Весной едва ли не за каждым мысом на этой реке начиналась чужая земля.

Теперь чужой воды между Угрюмом и астраханской границей не осталось.

Понять это лучше всего можно было по мелочам. Караван шёл без досмотров. Ни на одной пристани у нас не спросили бумаг, ни разу не пришлось объясняться с чужим постом, ни один приказчик не поднялся на борт считать бочки. Год назад такая дорога обошлась бы в два месяца переписки и бесконечные пошлины, если не открытые военные конфликты. Никому не нужны головорезы у своей границы. Сегодня она стоила лишь топлива и времени.

Расходы я подсчитывал там же, разложив бумаги на снарядном ящике и придавив их биноклем, чтобы ветер не разметал листы.

Кампания обошлась казне в четыре с половиной месячных сбора, и большая часть ушла не на порох. Керосин для перелётов, наём судов в Ярославле и Костроме, содержание полков в чужих водах, задатки самарским рабочим, пенсии семьям погибших в Котове. При этом она вышла дешевле любой северной ровно потому, что войной не была: за всё лето я дал одно сражение, и то не своё.

Осталось два слабых звена.

В союзе Киндякова удерживает только ошейник. Он получил Казань моими руками и увидел под её стенами, чего стоит со мной спорить, но остался тем же человеком, который берёт чужое всякий раз, когда знает, что ему за это ничего не будет. Верен он ровно настолько, насколько ему выгодно или насколько он боится, и обе стороны понимают это трезво.

Гагарин хуже, потому что честнее. В союз он вошёл не по любви, а потому, что выбора ему не оставили, и сам это прекрасно понимает. За четыре дня он получил город, два месторождения и конец семилетней тяжбы, а свободой манёвра расплатился за них неделей раньше. Он меня уважает и не любит. Пока счёт у него сходится в мою пользу, он будет стоять рядом; если пересчитает иначе, отойдёт, не нарушив при этом ни единой буквы договора, и придраться мне будет не к чему.

На леер сел Скальд, мокрый по грудь и от этого злой.

«Ну и что мы разглядываем? — сварливо осведомился ворон, встряхиваясь и обдавая меня брызгами. — Второй день на воду смотришь. Она не изменится, я проверял».

Она уже изменилась.

«Ах, извини, не заметил. Я был занят. Пока некоторые тут любуются пейзажем, я мотаюсь от головы этого вашего каравана до хвоста и обратно, а это совсем не прогулка над клумбой с фиалками».

Ворон переступил по лееру боком, подбираясь ближе.

«И что теперь?»

Теперь ты получишь орешки.

Скальд удовлетворённо каркнул и всё-таки не удержался.

«А потом?»

Впереди река уходила на юг, и её берега постепенно сливались с низкой выжженной степью.

А потом мы возьмём Астрахань. Дорога открыта.

[1] Неудобье — непригодная для посевов, лугов земля.

[2] Курень — (казачье) жилище, дом.

Глава 4

Экспедиция, возглавляемая Вельским, пришла под Чубовку искать нефть на земле, которую здесь сто лет считали испорченной.

Валентин был геомантом в четвёртом поколении и всю жизнь искал минералы. Отец его искал руду, и дед, и прадед тоже, и все они искали его для рода Яковлевых. Кончилось это скверно: за найденную богатую жилу Сумеречной стали Вельский попросил положенную ему долю, а получил обвинение в воровстве, побои и увольнение без рекомендаций. С волчьим билетом его после этого никуда не брали, пока дорога не свела его с Прохором. Дальше пошло иначе. Сначала зарекомендовал себе в шахте Сумеречной стали возле Угрюма, затем ему досталась должность начальника каменоломни, которую он потом передал собственному заместителю.

С зимы Вельский руководил всеми экспедициями, искавшими нефть на землях Великого князя, а ранг Магистра первой ступени обретённый за прошедшие 2 года на новой службе служил отличным напоминанием, что старание и упорство всегда приносят результат. Прохор однажды сказал ему прямо и без экивоков, что рассматривает его на должность будущего главы отрасли всей нефтедобыча княжества. Конечно, когда она появится, и Валентин ждал этого момента, затаив дыхание.

Сюда его послал лично Великий князь.

Впрочем, назначением Вельский был обязан не своим заслугам. Настоящих геомантов-нефтяников во всём Содружестве считаные десятки, и каждый из них, нанятый государем, с зимы исследовал свой участок земель в поисках залежей нефти. Снимать их ради самарской затеи с другого участка Великий князь не захотел. Свободен оказался один Вельский, и свободен он был именно потому, что нефтяником не являлся.

К обрыву по краю излучины он пошёл в первый же день, не дожидаясь, пока разобьют лагерь. Именно здесь по словам управляющего видели смолу.

Она действительно выступала из глинистого среза ленивыми чёрными нитями и стекала в бочку, подставленную мужиками ещё в прошлом веке. Вельский обошёл весь откос, потрогал спёкшуюся корку, посидел на корточках и хмуро процедил Мартыну, участнику партии, то, ради чего сюда, по-хорошему, и стоило приехать:

— Под нами пусто.

Собеседник поглядел на бочку, потом на геоманта и брови его взлетели к кромке волоса.

— Постойте, но как же… А это тогда что?! — он даже замахал руками, словно Валентин мог не увидеть густую тёмную жижу.

Вельский объяснил.

Смола могла выйти на поверхность только через трещину в плотном слое камня, который запирал нефть под землёй. Трещина появилась давно, и всё это время нефть понемногу уходила через неё. Поэтому искать залежь прямо под выходом бессмысленно: там остались только следы. Но раз смола продолжает сочиться, где-то должен быть её источник. Значит, основная залежь сохранилась, просто лежит глубже и в стороне, а нефть добирается до поверхности по трещине. Лужа на полу не всегда оказывается прямо под тем местом, где протекает труба.

— Выходит, мы не то ищем, — отозвался Мартын, почёсывая в затылке.

— Выходит, мы не там стоим, — припечатал Валентин.

Задача изменилась прямо там, у откоса. Партия пришла подтверждать находку, а теперь ей предстояла работа вдесятеро тяжелее: расходиться от деревни кругами, двигаться от выхода против течения и постепенно заглублять луч.

Оставалась одна серьёзная проблема: Вельский не умел того, что от него теперь требовалось.

Рудознатец работал полем, раскидывая восприятие сферой, чтобы чувствовать сквозь толщу камня сразу всё, что лежит под ногами. Так находят жилу, выход породы, старую выработку. Нефть иное дело. Она требует обратного: то же самое чутьё надо собрать в узкий луч и направить его вниз на километр, а то и три, сквозь все преграды. Всю зиму он проработал с переманенными нефтяниками бок о бок, перенимая их приёмы, добивался объяснений, тренировал дар до головной боли, но на настоящей разведке по-прежнему работал по-старому: подходящей задачи для нового навыка не находилось.

Такая задача выпала ему теперь, и первые два дня вышли позорными.

Луч расплывался на первых же трёхстах метрах и уходил в привычное широкое поле. Взяв точку, Вельский стоял над ней, считал, продавливал и на четырёхстах метрах терял всё разом, а отдача била в затылок так, что темнело в глазах. За первый день он проверил девять точек и ни на одной не дошёл до нужной глубины. На второй день, остановившись после шестой точки, он сел на землю и просидел час, пока Мартын молча совал ему флягу.

Получилось на третий день к вечеру.

Собрав чутьё в одну точку, геомант уже на первой сотне метров понял, что на этот раз оно держится. Луч пошёл вниз, не расплываясь, миновал восемьсот метров, тысячу, полторы, и перед Вельским открылось то, чего в его жизни ещё не было. Ниже всякого камня, который он когда-либо трогал, лежали три новых слоя: плотный, за ним пористый, затем насыщенный водой. Потомственный рудознатец, искавший камень с шестнадцати лет, стоял посреди выгоревшей степи, читал землю на глубине двух километров у себя под сапогами, и его трясло от восторга, как мальчишку.

Дальше потянулись тяжёлые будни.

Партия расходилась от Чубовки кругами, брала по восемь-десять точек в день, и Вельский стоял над каждой. Три направления оказались пустыми: под ними лежала вода, и ничего, кроме неё. К западу отыскалось единственное за всю неделю, что стоило внимания: на двухстах метрах, в гипсовой толще, сидело богатое гнездо самородной серы. Вельский отметил точку на карте и постоял над ней дольше, чем следовало. Из такого камня выходят и порох, и кислота, в Содружестве он ценится, только искали здесь не его.

Бездушные попались за эти дни дважды: сперва пара Трухляков, с которыми управились и без него, а потом матёрая Стрига с сопровождением помельче, и тут Вельскому пришлось вспомнить, как он оборонял Угрюм во время Гона.

Спали участники экспедиции по пять часов, ели у костра стоя, и к концу второго дня поисков вокруг деревни Мартын перестал спрашивать, докладывать ли в город, потому что докладывать было нечего.

Легче становился только сам луч.

С каждым утром Вельский собирал его всё быстрее и продавливал всё глубже. Отдача уже не била тупо в затылок, а ложилась тяжестью, с которой можно жить. К шестому дню он доставал до глубины в две с половиной тысячи метров и удерживал луч столько, сколько нужно, а на седьмой заметил за собой перемену: работал он уже не как рудознатец, приспособивший старый навык, а как нефтяник, для которого новый способ стал привычным.

Пласт нашли на восьмой день, в одиннадцати километрах к юго-востоку от деревни.

Нефть лежала и в девонских, и в каменноугольных горизонтах, именно там, где ей и полагалось быть. Само месторождение было настолько обширным, что охватить его целиком оказалось невозможно, и Валентин взялся за карту: в голове границы уже не держались. Над залежами тянулась невозделанная степь с ковылём, полынью и солончаками, без пашни и выпаса. Главным было другое: земля принадлежала самарскому княжеству, а не имению боярина Слепцова.

Месторождение было решено назвать по двум ближайшим деревням: Белозерско-Чубовское.

Обе деревни находились на одинаковом расстоянии от залежи и теперь навсегда попали в бумаги, которых ни один их житель не прочтёт, но всё же сможет гордиться. Наверное.

Мартын усмехнулся первым.

— А управляющему-то, выходит, шиш с маслом.

Формально он был прав. Управляющий привёл их к откосу, оказавшемуся пустышкой, а нефть отыскалась под чужой землёй, и по всем правилам неудачнику теперь не причиталось ни копейки.

Про договорённость Вельскому рассказали ещё перед отъездом, иначе он бы и не подумал считать чужое. Зная государя, он не сомневался, что свои три процента управляющий получит полностью, ведь без него эту нефть могли и не найти. Уговор есть уговор… Вельскому в своё время достался хозяин, который стал бы менять договор задним числом, и разницу он выучил на всю жизнь.

— Вот и посмотрим, — Вельский потянулся за картой. — Записывай точки, Мартын. Не зевай.

Докладывал он через магофон, но без торжества в голосе, как о чём-то само собой разумеющемся.

Месторождение есть, оно большое, границы обойдены, места для первых скважин намечены. Однако само месторождение было лишь половиной дела: вокруг него ещё предстояло построить целый промысел, причём на пустом месте. Понадобятся дорога, жилой посёлок на полтысячи человек, вода, склады, ёмкости под сырую нефть, охрана от Бздыхов, кузня и лазарет.

Считал он всё это уже не как разведчик, сдающий находку и уходящий на новый участок, а как будущий хозяин, которому здесь и строить, и потом за всё отвечать.

Буровые установки тронутся не раньше, чем на месте подготовят площадки и наладят снабжение бригад, так что первой нефти следовало ждать не этой осенью и вероятно не этой зимой.

Главного это, впрочем, не отменяло. С этого дня у Угрюма была полностью своя нефть на Волге, не купленная, не выторгованная у соседа и не поделённая пополам с союзником.

Оставалось последнее, и Вельский доложил и об этом, потому что умалчивать о неудобном не привык. До Волги отсюда чуть больше тридцати километров, вывезти нефть к реке труда не составит, но самый выгодный путь оттуда ведёт вниз по течению, к астраханскому порту и бакинским заводам. Поэтому вся нефть нового промысла попадёт в тот же торговый поток, что и остальное сырьё Содружества.

В магофоне помолчали.

— Картографируй тщательно, — спокойно ответил Прохор. — Куда девать нефть, я решу сам.

***

Караван встал у портовой станицы на левом берегу семнадцатого августа, и на дощатом причале меня уже ждали. Хвалынск, Вольск, Камышин и Ахтубинск мы прошли без единой бумаги и без единого разговора, потому что хоть соглашений с этими княжествами у меня и не имелось, они и не требовались. Помешать мне они не смогли бы при всём желании, в отличие от Саратова с Царицыном.

Человек стоял в стороне от местных работяг, под навесом для мешков, и грузчики обходили его по дуге.

— Гармаш Никандр Антипович, войсковой писарь Кубанского Коша, — представился он и снял кубанку[1], не отводя при этом взгляда. — Прошу простить, что отнимаю у вас время, Ваше Высочество.

Это был худой, жилистый человек лет пятидесяти, в тёмном чекмене[2] без единого украшения. На нём не было ни серьги, ни браслетов, ни оружия напоказ. Лишних слов он тоже на ветер не бросал.

Должность звучала скромно, и обмануться ею мог только человек, никогда не имевший дела с казаками. Войсковой писарь ведал канцелярией Коша, хранил войсковую печать и архивы, вёл все дипломатические отношения с чужими, имея право говорить за атамана. В европейском княжестве такого человека называли бы канцлером и сажали по правую руку от правителя.

— Слушаю вас.

— Кондрат Лукьянович, кошевой атаман, приглашает Великого князя к нам в гости.

— По какому делу?

— О деле атаман скажет сам, — ответил он без тени смущения, — но ради простой любезности войскового писаря не посылают. Мне лишь велено передать, что разговор важен и касается вас обоих.

Я смотрел на реку за его плечом и размышлял.

Кубанский Кош на юге не был ватагой оборванцев, промышляющей дубиной и топором на чужих дорогах. У казаков было своё тренированное войско, свои нефтяные промыслы и полная независимость от чьей бы то ни было власти. Такой сосед на пороге чужой войны может сыграть важную роль. Значит, звали меня не из любезности, а чтобы что-то предложить или наоборот попросить об услуге. Выходило, что ехать надо, и удержать меня могла только спесь. Великому князю не пристало срываться по зову казачьего атамана, вот этой невместностью Чепига и рисковал, но рисковал он с расчётом: откажись я, и отказ сошёл бы за ответ.

— Долго вы меня здесь караулили?

— Четвёртый день.

Вот это было интереснее самого приглашения. Мои суда прошли границу Царицын несколько дней назад, а до Кубани отсюда далеко, и весть по обычным каналам не могла обогнать караван. Однако смогла.

Взлетели с палубы, и через полтора часа под нами была Кубань

Вертолёт я вёз с собой на отдельной барже вместе с запасом топлива и двумя механиками ради сохранения мобильности, которая так важна, когда твои земли начинают растягиваться во все стороны, точно цветастое одеяло. Соседи возили на своих зерно и получали за него деньги; я возил на своей транспорт и получал за него дополнительное время.

Гармаша я взял с собой, и всю дорогу он просидел, выпрямившись, глядя перед собой и не задав ни одного вопроса. Заняв место у круглого окна, которое пилот по какой-то причине звал блистером, я думал о своём. Скальд тоже молчал, что для него было неслыханным делом. Впрочем чудо это не продлилось долго.

«Трясёт», — наконец сообщил он.

Тебя никто не звал.

«А меня звать не надо».

Как налоговую и чуму…

Следующие несколько километров ворон молчал.

«А там кормят?»

Там казаки.

«Значит, кормят», — с удовлетворением отозвался он.

За полчаса до посадки степь сменилась зеленью, потом под крылом легла вода, и Новая Сечь открылась вся сразу, от вала до пристаней.

Чепига встретил меня у ворот и сперва о деле не сказал ни слова.

Взяв меня под локоть, он повёл показывать хозяйство, и часа полтора я слушал человека, умеющего говорить долго и не сказать при этом ничего конкретного. Мне показали войсковой арсенал, где вдоль стен стояли промасленные карабины, а в углу под рогожей лежали пулемёты, то есть то, чего в казачьем арсенале иметься не должно было. Показали мастерские и трактир. Показали затон, где на воде покачивались лодки с задранными носами, и бондарню, в которой сколачивали бочки не под рыбу, а под нефть. У бондарни атаман задержался дольше всего.

— И много у вас нефти?

— А ты покупаешь или пошлину считать будешь?

— Пока спрашиваю.

— Тогда пока мало, — Чепига забрал ус в кулак.

От ответа он ушёл вполне открыто. Я не стал настаивать. Бондарню он показал не случайно, но к делу намеревался перейти на своих условиях.

С обхода мы вышли к площади, где рубились молодые казаки.

Дрались они всерьёз. Шашки были боевые, не затупленные, как в армейской фехтовальной традиции, и не деревянные, и оба бойца уже успели задеть друг друга: у одного темнела рубаха под мышкой, у второго кровь шла от брови по скуле и капала на воротник. Никто их не разнимал. Плотно сомкнувшийся круг свистел и подсказывал, и по этим выкрикам было слышно, что смотрят здесь не на раны, а на технику.

— Хорошо рубятся хлопцы, — Чепига следил за кругом с явным удовольствием. — А ты сам-то, князь, фехтуешь?

— Доводилось брать меч в руки, — отозвался я ровным тоном.

— Рукоятью к себе, надеюсь?

Он посмотрел на меня искоса, и взгляд этот к добродушной болтовне во время обхода отношения не имел.

— Так, может, выйдешь? Молодёжь поучим, как правильно рубиться. А то они у меня шашками машут, как дровосеки.

Круг замолчал раньше, чем я успел ответить.

— Выйду.

Я протянул руку, собрал сталь из чистой энергии, из самой идеи металла, своим Талантом и тут же дал ей форму: клинок длиной в семьдесят пять сантиметров, слабый изгиб, простой эфес без гарды, вес по руке. На солнце он блеснул, как всякая другая шашка, и охнули казаки именно поэтому. Светящийся морок заклинаний здесь видели, и не раз. Настоящую сталь из пустого воздуха — нет.

Двое в задних рядах немедленно заспорили, можно ли такую шашку унести с собой, если хозяин её обронит.

Чепига обошёл меня и кивнул на пояс, где висел Фимбулвинтер.

— А чего не им?

— Тогда боя не получится, Кондрат Лукьянович. Ты потеряешь хорошую шашку.

Я выдержал паузу ровно такой длины, какая требовалась.

— И жизнь.

— Вот за это городских и люблю, — сказал Чепига. — Вежливые.

Он оскалился, блеснув золотым зубом, и на том мы разошлись по краям круга.

Первых трёх обменов хватило, чтобы понять, с кем я имею дело.

Атаман был стар и грузен, и на этом его недостатки исчерпывались. Под слоем жира были мышцы, а в руке до сих пор хватало силы, чтобы разрубить человека одним ударом. Многолетний опыт, глазомер и отточенная техника компенсировали то, что отнял возраст. Не гоняясь за мной по кругу и не тратя сил, он стоял, разворачивался на пятке и встречал меня там, где я собирался оказаться, а не там, где находился.

Дрались мы всерьёз, но убить друг друга не стремились. Договариваться об этом не пришлось: человек, нуждающийся в объяснении таких вещей словами, до седых усов не доживает.

В самом бою магии я не применял вовсе, если не считать созданного клинка.

И вот что я мог сказать об этом бое честно, без скидок. Я был моложе его на три десятка лет, быстрее, выносливее, и в резерве у меня было столько силы, что хватило бы рубиться ещё четверть часа. Однако не будь у меня за плечами боевого опыта двух жизней, этот бой я мог бы и проиграть, причём не отделавшись досадным порезом. Фехтовал старый атаман на голову выше Ярославы и всех, кто мне встречался за последние года.

Кончилось всё на шестой минуте.

Он уже трижды ловил меня в один и тот же момент. После косого удара я возвращал клинок к плечу, и на короткий миг бок оставался открыт. Чепига использовал это окно раньше, чем я успевал закрыться, оставляя мелкие порезы. В четвёртый раз я начал то же движение, но оборвал возврат на четверть раньше. Чепига увидел знакомый просвет и шагнул следом, вложив в удар вес всего тела. Принимать его шашку на клинок я не стал: сошёл с линии и повернул корпус, пропуская удар мимо себя. Чепига вытянулся за клинком и открыл шею. Моя шашка прошла вдоль его руки и остановилась над ключицей раньше, чем он успел вернуть свою. Силой я его не одолел, а просто расставил ловушку и позволил ему попасться.

Круг взорвался.

— Ах ты ж холера! — заревел атаман, отшвырнул шашку в песок и захохотал во всю глотку, спугнув голубей с ближней крыши. — Видали? Видали, что он сотворил, орлы? А князь-то рубака знатный, не просто бумагомарака! Мне бы пару сотен таких, я бы нам Стамбул взял!

Бастион Стамбул, надо полагать, и не подозревал, что для его захвата кошевому атаману Чепиге не хватало всего пары сотен отменных рубак.

Ревели вместе с ним и казаки. Этой похвалой Чепига сделал за меня половину работы: при всех и во весь голос он дал людям понять, какого гостя принял в Сечи.

Пересказ пошёл гулять по куреням немедленно, и в нём я стал вдвое выше, а число обменов сократилось до трёх. Ещё через день я буду драться с ним голыми руками, и найдутся свидетели.

К его дому мы шли неспешно, и только тогда я вернулся мыслями к увиденному.

Схватку он подстроил, разумеется. Готовить её начал не позднее чем у арсенала, а возможно, ещё раньше. Сработало всё безукоризненно: молодые рубились на площади ровно в тот час, когда мы туда пришли. Догадался я ещё в кругу, после первого его вопроса, но восстановить весь замысел смог только сейчас.

Обиды не было. Проверка была толковая, и лучшей никто не придумал: на дистанции клинка сразу понимаешь, как человек дерётся и врёт ли он о себе.

В курене нас ждал стол, заставленный деревянными плошками с салом, квашеной капустой, солёными груздями и домашними сосисками, рядом лежали ржаной хлеб и пучки зелёного лука. Приборов не подали вовсе, даже ложки, чтобы накладывать капусту.

Ощущая, как на меня искоса выжидающе поглядывает атаман, я закатал рукава, отломил хлеба и стал есть, между делом расспрашивая его про коней на выгоне и про виды на осеннюю воду.

Вторую проверку я разгадал так же быстро, как первую, и не счёл нужным подавать вида. Вопрос был прост: не слишком ли горд Великий князь, Архимагистр, глава Бастиона, победитель Абсолюта и прочая, и прочая, чтобы рвать хлеб руками за одним столом с атаманом. Отвечать на это словами было бы глупо, а объяснять, что я ел из общего котла тогда, когда предков Чепиги ещё не называли казаками, глупо вдвойне.

Сало, к слову, оказалось отменным. Нужно будет попросить в дорогу.

— Ну, — атаман дождался, пока я потянусь за третьим куском, — теперь и о деле можно.

За столом он разом отбросил все экивоки и заговорил начистоту.

— Был у меня некоторое время назад астраханский князёк. Звал казаков на войну против тебя, Прохор Игнатьевич. Денег обещал много, и даже не думал торговаться.

— И что ты ответил?

— Ничего я ему не ответил. Ни да, ни нет.

Чепига потянулся, взял луковицу и разломил её пальцами, закинув половинку в рот. Под сочный хруст он продолжил:

— Кош на эту войну идти не хочет. Кош готов посидеть дома. Вот я и хочу понять, Великий князь, насколько это для тебя важно. Насколько ты будешь благодарен…

До этой минуты я не знал, ради чего меня звали. Догадки у меня имелись, и первая из них оказалась верной, только проверить её было нечем.

— Называй.

— Первое. Пошлина на нашу нефть в астраханском порту. Её который год не пересматривали, а мы платим и молчим. Я и астраханскому государю про то же говорил, ты не думай, что я тебе одному пою.

— Второе?

— Сумеречная сталь. Не задаром прошу, за деньги, лишь бы шла. У нас на рубежах твари всегда шалят, а обычное железо их берёт плохо.

Он помолчал, наматывая ус на палец. К третьему пункту перешёл не сразу, и одна эта пауза показала, что первые два были лишь разминкой.

— Третья просьба у меня про людей. Помоги мне поднять Анастасиевско-Троицкий не деньгами и не техникой: выучи наших нефтяников. Бери казачьих хлопцев в свою школу и дай мне через пять лет своих буровых мастеров, своих промысловых инженеров и своего геолога, чтобы я не кланялся чужакам из-за каждой скважины.

— А сегодня ты их где берёшь?

— Нигде я их не беру, нанимаю, — буркнул он.

— Промысел у меня свой, с железом хлопцы работают с малолетства, руки у них на месте. Только пласт руками не прочтёшь и скважину на глазок не заложишь, этому учат за партой всего в двух местах, в Баку и в Перми. И там и там дерут так, что дешевле нанять готового, чем выучить своего. Готовые к нам тоже не все едут, а если едут, то такие, каких у себя держать не стали. То пьют, то руки распускают, один вообще в женскую баню полез… Пришлось повесить, — с сожалением закончил он.

Я поставил плошку и посмотрел на него по-новому.

Прославленной инженерской школы у меня не было вовсе. Промысловое техническое училище, открытое в декабре в Угрюме для подготовки буровых мастеров, замерщиков и горных инженеров, до сих пор оставалась одной статьёй расходов: деньги уже уходили на здания и оклады выписанных из-за границы преподавателей, но она ещё не выпустила ни одного специалиста. Знать об этом со стороны можно было только одним способом: давно и внимательно следить за Угрюмом. Чепига следил и теперь делал ставку на моё начинание, а не на две уже работающие школы.

За пределы добычи он при этом не заглядывал. Заводы стоят в Баку, чужих на них не пускают, и соваться туда атаман, видимо, считал заведомо бессмысленным, а потому о перегонке не сказал ни слова. Разубеждать его я не стал.

Иными словами Кондрат Лукьянович платил за место в школе, которой ещё не существовало. Делал он это сознательно, потому что позже такое место будет стоить дороже, а может, и не достанется вовсе.

Внешне Чепига не изменился, но простака я в нём больше не видел. За прибаутками и показной простотой всё это время скрывался точный расчёт.

Передо мной сидел правитель, просчитавший будущее своей земли на два поколения вперёд. Нефть у Коша своя, а всё вокруг неё чужое: чужой человек указывает, где бурить, чужой мастер ведёт скважину, за науку платят чужим, и вывоз идёт через чужой порт. Каждое из этих звеньев берёт свою долю, и, пока их не заменишь своими людьми, земля так и останется сырьевым придатком чужой промышленности. Ту же механику мне полгода назад излагал Джеванширов, только сверху вниз и с отеческой улыбкой хозяина, которому чужая зависимость выгодна. Атаман дошёл до неё сам, снизу, и пытался вылезти из ямы, вместо того чтобы обжиться в ней, покрасив стены.

— По второму и третьему согласен, — сказал я. — Сталь пойдёт по той же цене, по какой её получают мои вассалы. Места в школе будут, и твоих я возьму в первый же набор по честной цене. По первому пункту согласен с одной оговоркой и скажу её прямо, чтобы ты потом не считал себя обманутым. Астраханскими пошлинами я смогу распоряжаться тогда, когда Астрахань будет моей, и ни днём раньше.

— Вот это по-честному, — одобрил Чепига. — А то бы наобещал, я бы поверил, а потом мы бы с тобой поссорились.

Теперь оставалось понять, что для меня выгоднее: уступить Чепиге или получить Кош на стороне Вадбольского.

Даже если бы Кубань выставила против меня всё, что у неё есть, я бы справился. Но война заняла бы чуть больше времени и обошлась мне дороже, чем если бы я уступил Чепиге. Местную нефть возят в Баку через астраханский порт, который я намерен отобрать у Вадбольского. Уничтожив Кош, я сам лишу свой будущий порт кубанской нефти и уменьшу его оборот.

Резня вольных казаков дала бы моим противникам в Брянске и дальше на западе именно новый повод нарисовать из меня демона. После Юсупова меня и без того считают человеком, который убивает всякого, с кем не смог договориться, а новая расправа дала бы им ещё один довод. Важнее было другое: репутация человека, с которым можно договориться, стоила дороже любой уступки. Если хоть раз ответить войной тому, кто приехал с предложением, следующий повезёт своё предложение моим врагам. Уступка Кошу была платой за то, чтобы ко мне продолжали ездить потенциальные союзники и нейтралы.

Далее, низовой рубеж Кош обороняет своими людьми и за свой счёт. Если их не станет, мне придётся закрывать этот рубеж своими полками, которых и без того не хватает на всё. Была ещё одна потеря, которую за этим столом учитывал только я. Бездушных на свете меньше не становится, а людей, способных встать против них с оружием, всегда будет меньше, чем нужно. Каждый казак, которого я положу в степи ради собственного удобства, не встанет на стену, когда придёт время встретиться с Тем-кто-за-Гранью. Эту арифметику я понимал твёрдо.

Вот и выходило, что я мог перемолоть Кош, а потому мог позволить себе договориться.

Он налил себе, выпил и поставил чарку донцем вверх.

— А теперь слушай, князь, чего я тебе ещё скажу. Могу ведь не только дома сидеть. Могу вывести под твою руку три тысячи казаков, и не какой-нибудь сброд, а таких бойцов, каких ты сегодня на площади видел.

— Ты вроде говорил, что Кош на эту войну идти не хочет? — я вопросительно вскинул бровь.

— А я его настойчиво попрошу, — ничуть не растерялся собеседник.

— И что же Кош хочет за такое содействие?

— Долю, — сказал он это буднично, тем же голосом, каким торговался бы за тару. — Навечно закрепи за нами часть портовых доходов в Астрахани и отдай землю в дельте.

Просьба была потрясающе наглой и хорошо просчитанной.

— Благодарю, Кондрат Лукьянович. Не нужно.

— Мало ли, — начал он. — Сабель у астраханского князя тоже будет немало, он же не просто так повсюду ездит…

— Угрюм справится своими силами.

Голос у меня не изменился, потому что любой нажим здесь только испортил бы дело.

— Мне неважно, сколько у противника сабель. Просто придётся выкопать больше могил.

В курене стало тихо.

Формально это был вежливый отказ, а подтекст мы прочли одинаково. Если Кош примет мои условия, а потом всё же встанет за Вадбольского, то его не спасут никакие сабли. Пояснять это было незачем, и паузы хватило с избытком.

Чепига крякнул, поскрёб бритую голову и засмеялся. В этом смехе впервые за вечер не было ни капли игры.

— Ну не хочешь и не хочешь, — сказал он, отсмеявшись. — Мне же дешевле. На одном овсе для этакой оравы разориться можно.

Писарь возник в дверях сразу; судя по всему, с самого начала разговора он ждал за дверью.

Он положил на стол лист, на котором ровным мелким почерком уже были выписаны три пункта, а оговорка про Астрахань повторяла мои слова дословно. Я расписался. Гармаш достал войсковую печать, посмотрел на атамана, дождался кивка и приложил её сам.

Круг, без которого атаман будто бы не мог ничего решить, созвать забыли.

Улетал я в тот же вечер, потому что ночевать в Сечи мне было некогда. Провожали шумно, с песней и пальбой в небо, и Чепига на прощание сгрёб меня в объятия, способные переломать рёбра человеку послабее.

Итог я подвёл уже в воздухе, над погасшей степью.

Заплатил я за всё это ноль.

Снижение пошлины обойдётся мне потерей дохода только после победы; без Астрахани распоряжаться ею я всё равно не смогу. Сталь пойдёт за деньги. Расходы на школу уже заложены в бюджет будущего года независимо от казаков. Сегодня я не расстался ни с рублём, ни с одним человеком.

Взамен моя победа стала выгодна самому Кошу. Проиграю я, и казаки не получат ни пересмотренной пошлины, ни поставок, ни мест в школе, а хлопцы, которых атаман уже видел будущими буровыми мастерами, останутся неумахами. Я не купил обещание нейтралитета, а связал все будущие выгоды Коша со своей победой.

Войну с Астраханью я ещё не начинал, а Вадбольский уже не получит три тысячи конных бойцов.

Душа радуется, когда врагу плохо…

[1] Кубанка — низкая, укороченная папаха цилиндрической формы.

[2] Чекмень — верхняя мужская одежда в переходной форме между халатом и кафтаном.

Глава 5

Дождь над Версалем шёл третий день, и парк под окнами кабинета почернел от воды.

Герцог Хильдеберт VIII Меровинг ждал соединения, стоя у окна. В голове его крутились две даты, и обе означали поражение: дважды главы Бастионов сходились, чтобы поднять Арбитров против великого князя Угрюмского, и дважды он выходил сухим из воды.

Законный ход был испробован и оба раза кончился ничем, поэтому настало время пойти иным путём.

Куда хуже было другое, хотя герцог признавался в этом лишь самому себе: он не знал, чего стоит Платонов. Последний раз Угрюм сходился с равным себе в войне против Ярославля и Костромы, а всё случившееся позднее в Париже считали усобицами, в которых против великого князя не выходил никто крупнее мелкого воронежского князька с дружиной. Ни одна армия не заставила его выложить на стол всё, что у него есть. Был, конечно, Абсолют, но глупо равнять Бездушного с человеком. Значит, настоящей мерки не существовало, а идти против человека с неизвестными возможностями Хильдеберт считал занятием для безрассудных игроков, к которым он себя не причислял.

У ювелиров на такой случай есть простое правило: прежде чем пускать металл в работу, с него снимают пробу. Пробу следовало снять и здесь, причём чужими руками, потому что за открытое вмешательство Парижа совет глав спросил бы строже, чем за два проваленных голосования.

Подходящий человек объявился сам и на редкость вовремя.

Услышав от секретаря, что Берлин на линии, Меровинг вернулся к столу. Магофон зашуршал.

— Я вас слышу, — отозвался Альбрехт тяжёлым голосом.

Справа щёлкнула вторая линия.

— Астрахань, Ваша Светлость, — доложил секретарь и вышел.

— Ваши Светлости, добрый вечер. С вами говорит князь Аксентий Вадбольский. Благодарю, что согласились меня выслушать. Ваше внимание делает мне честь.

— Добрый вечер, князь, — сухо ответил Меровинг.

Вадбольский оставил Габсбургу время для ответной любезности, но Альбрехт промолчал, и князь так же учтиво перешёл к делу.

— Княгиня Одоевская дала мне понять, что крах Платонова, нашего общего врага, вам обоим не безразличен, — начал он. — Иначе я не стал бы отнимать у вас время.

Дальше он изложил своё положение коротко и по-деловому, будто читал сводку. Денег он собрал больше, чем рассчитывал, и соберёт ещё. Хорошего боеспособного войска, способного дать отпор наглому мальчишке, у него нет. Единственное войско, которое можно серьёзно усилить его за деньги, стояло на Кубани: вольные казаки, никому не подданные и никому не обязанные. Однако с поездки он вернулся и без отказа, и без согласия. Зная кошевого атамана, тот протянет с ответом до последнего, потому что промедление ему выгодно — оно позволит задрать цену его бойцов ещё сильнее.

Хильдеберт отмечал про себя, что слово «казаки» астраханец растолковал отдельно, словно боялся, что слушатели его не поймут. Француз был уверен, что Альбрехт сейчас внутренне скрипел зубами. Ненужных пояснений тот не любил, усматривая в них недооценку собственного интеллекта.

— Значит, наш общий друг ищет войско, а не безопасную гавань, — произнёс Габсбург, обращаясь не к астраханцу, а к Меровингу. — Тот, кто ищет войско, уже решил драться. Это хорошо.

— Решить и выдержать — разные вещи, Альбрехт. Меня больше занимает, хватит ли уважаемому князю решимости дойти до конца.

— Спросим?

— Зачем? Он ответит «да». В его положении иначе не отвечают.

Магофон донёс медленный вдох Вадбольского. Хильдеберт не сомневался, что князю неприятно слушать, как его обсуждают в третьем лице, будто его нет на линии. Однако астраханец не вмешался: суетливый начал бы перебивать, обиженный отключился бы, а этот сидел за три тысячи километров и терпеливо ждал, чем кончится обсуждение его самого. Ни одного оскорбления при этом не прозвучало. С ним и не думали обходиться грубо, его просто оценивали вслух, как вещь перед покупкой.

— И ещё одно: не бросит ли он всё на полпути, — голоса Габсбург не понижал. — Робкие духом иногда садятся на теплоход и просыпаются в Персии.

— Уходят те, кому есть куда уйти. У князя Вадбольского в дельте лежит всё, что составляет ценность: порт, промысел, дом, дети. Отдельно от Астрахани он не князь, а пожилой господин с чемоданом.

— Тогда он будет драться, — согласился берлинец.

— Слабый князь в Астрахани долго не продержался бы. Уважаемый князь до сих пор на месте, и этого мне достаточно, — Меровинг наконец отвернулся от окна. — Степная орда, Восточный каганат и собственные купцы испытывают его на прочность не первый год. Я склонен считать, что решимости хватит.

— Хорошо, — Габсбург сдался быстрее обычного. — Князь Вадбольский, мы дадим вам денег.

Названная Хильдебертом сумма вдвое превышала всё, что Аксентий Евдокимович вытряс из должников за три недели разъездов.

На линии стало тихо.

— Что вы хотите взамен? — астраханец выговорил это медленно.

— Войну.

— И?

— И ничего больше, — Меровинг поднял бокал с водой и посмотрел сквозь него на свет. — Ни доли в порту, ни вашей земли, ни торжественных клятв, ни компенсации после победы. Воюйте на здоровье.

Собеседник ответил не сразу, и осторожность Вадбольского понравилась Меровингу: князь понимал, что деньги без условий предлагают неспроста.

Причина была проста, но вслух её называть не следовало. Условия ставят тому, кто, по расчёту, доживёт до их исполнения. Во всех исходах, которые просчитал Хильдеберт, Вадбольский погибал раньше, чем наступало время выполнять условия, поэтому ставить их не имело смысла. В этом состояла вся щедрость Парижа и Берлина.

— Тогда я скажу, как намерен ими распорядиться, — голос в магофоне окреп. — Дельта устроена так, что большие суда могут войти в неё лишь по нескольким рукавам. Я запру эти рукава, поставлю там флот, укреплю город и буду ждать. Осада ему обойдётся дороже, чем мне оборона.

— Вы собираетесь обороняться, — Габсбург выговорил это с интонацией врача, называющего диагноз. — Против него оборона не помогает.

— Объясните.

Объяснил Меровинг, потому что берлинец никогда не растолковывал подобных вещей.

Людей у Платонова больше, денег больше, а время работает на него, и он умеет использовать это преимущество. Всякий, кто запирается за стенами, отдаёт противнику инициативу: осаждающий сам выбирает участок для удара, время штурма и продолжительность блокады. Платонов умеет пользоваться такой свободой как никто другой. Посмотрите хотя бы на Муром, Минск или Казань. Вот и выходит, что сидящий в осаде проигрывает не в день штурма, он проигрывает в тот день, когда сел. Значит, бить нужно самому, и бить первым, а для этого нужно втрое больше людей, чем есть у Астрахани.

Хильдеберт не имел прямых доказательств, что именно Платонов ответственен за захват Казани, но чутьё подсказывало, что не просто так угрюмский правитель появился там в момент присяги дворян новому князю.

— Втрое, — мрачно повторил Вадбольский. — Где я возьму втрое?

— У тех, чьи войска уже собраны и простаивают без дела, — Хильдеберт постучал ногтем по краю магофона. — У жузов Казахской Степной Орды, у янычарских кошей в бейликах, у ватаг помельче, которых на юге кормится десяток.

— Степь?

Переспросил Аксентий Евдокимович с интонацией человека, впервые задумавшегося о такой возможности. Совет был полезным, но одновременно направлял Астрахань по нужному герцогам пути. Князь услышал заботу о союзнике и не заметил скрытого расчёта.

Меровинг откинулся в кресле, довольный собой. Ход выходил вдвойне удачным. В одном англичане всегда были правы: лучше всего воевать так, чтобы самому платить золотом, а остальных заставлять платить кровью. Степь даст Вадбольскому войско, а Платонову придётся расходовать людей и магов, чтобы это войско разбить.

Сейчас Орда напрямую Парижу не угрожала. От Франции её отделяла половина континента, а три жуза тратили силы на распри между собой, поэтому расстояние служило надёжной защитой. Однако если в степях появится новый Чингисхан, разрозненные роды встанут под одну руку, набеги превратятся в большой поход, и тогда Европа снова окажется достижимой.

Такие правители, способные собрать степь в один кулак, рождаются редко, и о последнем из них Европа узнала, когда его конница в 1227 уже стояла на Висле. Спас её тогда мор, выкосивший ханский лагерь, и полагаться на вторую такую удачу Хильдеберт не собирался. Пусть лучше жузы растратят силы на Волге, чем найдут себе нового «владыку Вселенной».

Из Астрахани Орда вернётся уже другой. Часть родов ляжет на чужой земле, остальные перессорятся из-за раздела добычи, а хан, который сегодня держит Младший жуз твёрдой рукой, окажется в долгу перед главами родов, потому что они заплатят своими людьми за его поход. После этого собрать Орду под одной властью станет куда труднее.

Одним ходом Меровинг истощал и Платонова, и Степь. Идеально.

— И людей мы вам дадим, — прибавил французский герцог буднично, будто речь шла об отправке бумаг. — Берлин выставит Железных псов, верно Альбрехт? Париж тоже оплатит несколько наёмных компаний помельче и приставит к ним своих людей.

Габсбург отозвался нечленораздельным возгласом, который можно было принять и за ворчание, и за недовольное согласие. Посылать в бой своих сильнейших наёмников правитель Берлина явно не горел желанием.

Железные псы который год исполняли контракты в Африканских пустошах. Они занимали рудники и держали их, зачищали территории и выселяли общины, оказавшиеся не ко двору новым владельцам концессий, а всякая попытка их остановить кончалась одинаково и быстро. Компания располагала собственной тяжёлой техникой, первоклассными боевыми магами, врачами и целителями. Она не проиграла ни одной кампании, и в немецких гостиных её упоминали так же буднично, как погоду и биржевые новости.

— Я не рассчитывал на такое, — и в голосе астраханца впервые за разговор послышалась ошеломлённая благодарность.

Он и не мог ожидать такой помощи, потому что не понимал её истинной цели. Никакие концессии Парижу и Берлину не требовались. Герцоги платили наёмникам, чтобы столкнуть их с Платоновым и вынудить того показать свои истинные силы и возможности, а приставленные к войскам наблюдатели должны были всё задокументировать и доложить.

Разговор заканчивали обсуждением подробностей: через какие банки пойдут деньги, кто и с кем встретится в Астрахани, каким числом и каким путём прибудут первые отряды.

Ни один из герцогов не назвал срока своей поддержки. Ни один не пообещал прийти на помощь, если у астраханского князя дела пойдут совсем плохо. Слово «проба» не прозвучало вовсе.

Ни одного из этих умалчиваний Вадбольский не заметил: он получил всё, ради чего звонил, и потому не задавал вопросов.

Астраханская линия щёлкнула и погасла, оставив в магофоне один берлинский голос.

— Он справится? — спросил Габсбург.

— Разумеется, нет.

— Тогда молитесь, чтобы ваша проба того стоила.

— Она стоит того при любом исходе, — Хильдеберт отставил бокал. — Выстоит — значит, мы имеем дело с проблемой, которую нельзя решить голосованием, и тогда нам с вами придётся браться всерьёз, без остальных Бастионов и без Арбитров. Погибнет, и вопрос закрыт, причём дёшево и чужой кровью.

В магофоне помолчали.

— В нашем доме помнят, что кастильского инфанта тоже сначала измеряли, — проговорил Альбрехт. — Домерились до того, что коалиции пришлось сносить его стройку полноценной военной операцией.

— Об инфанте к тому дню знали всё: сколько у него людей, сколько денег и чего он стоит сам. О Платонове я знаю, что он спас Детройт и убил Абсолюта, и знание это ничего мне не даёт. Тварь и армия — разные противники.

— Молитесь, Хильдеберт, чтобы ваша проба не обошлась нам настоящей войной.

— Я оставляю молитвы тем, кто полагается на чудо.

Соединение прервалось. Дождь за окном пошёл гуще. Вызвав секретаря, герцог велел приготовить первый перевод к утру.

***

Годами князь Аксентий Евдокимович Вадбольский жил со Степью в равновесии, и держалось оно на одном: роды Младшего жуза не должны были сговориться между собой.

Он следил за этим внимательнее, чем за собственной любовницей. Ссоры из-за пастбищ и колодцев поддерживал деньгами и слухами, обиженных выслушивал и продавал оружие, обидчиков подначивал, а всякого, кто пробовал говорить от имени всего жуза, находил способ хоть немного уронить в глазах соседей, чтобы тот не имел полной поддержки сородичей. На саму Орду он не влиял и влиять не пытался: против трёх жузов, сошедшихся вместе, не устоял бы никто на Волге, и такую беду в Астрахани можно было только пережидать. Младший жуз лежал у князя под боком, и вот на него денег у Астрахани как раз хватало.

Границу степняки переходили постоянно, жгли приграничные посёлки, угоняли скот и людей, и это в счёт не шло. Такие дела улаживались переговорами и выкупом и были частью привычного порядка вещей.

Однако Младшему жузу Астрахань платила всерьёз.

Посольство приезжало каждую весну, и князь принимал его сам. Подавали ковры и соль, серебряную и золотую посуду, отрезы шёлка, дорогое оружие в наборных ножнах, слитки Холодного железа и корзины с Чернотравами; в ответ хан присылал коней, коней отличных, выносливых, но цена которых составляла четверть стоимости даров. В грамотах это именовалось знаком уважения и почёта между добрыми соседями, в астраханских книгах проходило по статье посольских даров, и обе стороны знали, что перед ними настоящая дань. Обе делали вид, что так и положено, потому что для Астрахани это выходило дешевле войны.

Сегодня платить пришлось иначе.

Земли Младшего жуза начинались сразу за северо-восточной границей княжества, и от крайнего астраханского поста до ханской ставки машины шли по степи меньше суток. Стояла она на пологом увале, посреди выгоревшей до цвета старой соломы равнины, а последние километры князь ехал верхом, потому что к ханской юрте на машине не подъезжают. Степняки бы не поняли, ведь в седле не ездит только старик или больной, а настоящий правитель должен быть отменным всадником. Юрт вокруг стояло больше сотни, между ними бродили табуны, и от этого движения степь казалась живой до самого горизонта.

Созыв обошёлся дорого. Хан не собирает племенные союзы по чужой просьбе, и за то, чтобы трое приехали и выслушали князя, Вадбольский заплатил авансом, ещё не сказав ни слова о деле. Цену эту в шатре больше не помянули ни разу: о взятой плате степняки не напоминают, считая её чем-то само собой разумеющимся.

Князь прибыл точно в назначенный день. Хан и трое приглашённых уже ждали его.

Устройство Орды для Вадбольского не являлось загадкой. Старший, Средний и Младший жузы получили названия по порядку происхождения, а не по силе: младший брат бывает богаче и крепче старшего, и в разные годы так и выходило. Младший жуз состоял из трёх племенных объединений: Байулы с двенадцатью родами, Алимулы с шестью и Жетыры с семью. Рядом с ними кочевали и ходили в походы иные рода, в жуз не входившие, но хану подданные, и о тюленгитах, карагашах и каракалпаках в шатре говорили так же буднично, как о собственной родне.

В шатре сидели трое, по одному от каждого, и были они не послами, а самыми прославленными вождями своих родов, имевшими право говорить за всё родоплеменное объединение и вести его ополчение.

Адиль, рубасы рода Кердери, говорил за Жетыров. Самый молодой из троих, он возглавил род после отца и каждый сезон заново доказывал право на это место. Его люди отправлялись в набеги чаще остальных и возвращались с самой богатой добычей, а сам он разглядывал астраханского гостя с откровенным интересом хозяина, прикидывающего цену чужого каравана с жидкой охраной.

Тогум, рубасы рода Адай, говорил за Байулов. Грузный, тяжёлый в кости, с обветренным до красноты лицом и белым следом старого ожога вдоль скулы, он сидел, широко расставив ноги, и держал на колене камчу, короткую степную плеть, не выпуская её ни на минуту. Адаи кочуют там, где вода горька, а трава жёстка, и в Степи их держат за самых неуступчивых. Свой род Тогум водил в набеги дольше, чем Адиль прожил на свете, а с ханом вёл себя как равный, потому что в поле он сам себе хан.

Исфандеяр, рубасы рода Шекты, говорил за Алимулов. Сухой, лет сорока, с прямой спиной и неторопливым взглядом, он единственный из троих подолгу бывал в Содружестве и понимал, чем княжество отличается от Бастиона. Слушал он поэтому внимательнее прочих, а уважения в его голосе было меньше всего: чужие города-княжества Исфандеяр видел вблизи, и они его не впечатлили.

Абулхаир-хан сидел выше всех, на кошме, застеленной старым ковром, и на вид был самым бедным человеком в шатре. На халате не было шитья, сам хан не носил ни камней, ни золота, а сапоги покрывала степная пыль. Так подумал бы только глупец. Никаких дорогих вещей хан не держал, поскольку богатство предпочитал видеть построенным по сотням, а не расставленным по шатру: всё полученное он тратил на коней, оружие, снаряжение и жалованье бойцам.

Опустившись на подушки, Вадбольский назвал вещи своими именами, потому что обманывать себя перед торгом означало проиграть его заранее. Годами он не давал родам Младшего жуза сойтись. Сегодня он собственными руками усадил их в один шатёр, заплатил за это вперёд и сам открыл рот первым. Платонов доберётся до него прежде, чем княжество успеет собрать силы. Войско, как и говорили герцоги, быстро купить он сможет только здесь. Что станет со Степью после войны, князь отложил на потом, как последние полтора месяца откладывал всё, что не касалось ближайших недель.

Смотрели на него без всякого почтения.

Он читал это в глазах Тогума совершенно ясно: перед ними сидел слизняк, князь, не сумевший удержать своё и приехавший в степь покупать чужие сабли. Полезный слизняк, набитый золотом и отпирающий дверь туда, куда до сих пор ходили только набегами.

— Сколько ты просишь воинов? — Тогум небрежно качнул плёткой.

— По меньшей мере десять тысяч. Лучше пятнадцать.

— И на сколько месяцев?

— До конца дела.

— Дорого выйдет, — Тогум назвал цену, и она оказалась вдвое выше той, на которую князь рассчитывал, когда ехал сюда.

Торговались долго и упорно. Вадбольский сбил треть, напирая на то, что кормить войско в дельте будет он. Тогум вернул себе половину уступленного, напомнив, что жуз приведёт своих людей на собственных конях, а погибших будет хоронить за свой счёт. Сошлись на золоте и соли, а сверх того степняки затребовали топливо, вооружение и боеприпасы своих калибров.

Торг на этом кончился, и начались требования.

Первым заговорил Тогум: взятое делится по старому обычаю, а обычай он назовёт, когда придёт время делить. Адиль объявил, что выпасы и колодцы в низовьях он проверит своими глазами и объедет их верхом прежде, чем поведёт туда людей. Исфандеяр спросил, сколько в городе астраханских войск, выслушал про гвардию и заметил, что для его тысяч места в городе тоже хватит.

Каждое требование по отдельности было законным, и на каждое князь ответил бы не задумываясь. Все вместе они складывались в картину переселения.

Понял он это только в конце и почувствовал холод под ложечкой. Землю, на которую приходят на месяц, не объезжают верхом заранее, и казарм в чужом городе для себя не присматривают. Помочь в войне они действительно могли и хотели, а уходить из астраханских земель после неё не думал никто из троих. Вслух этого никто не говорил: пока сделка не заключена, подобные намерения не раскрывают.

Возразить Вадбольскому было нечем. Он мог напомнить лишь, что нанимает их он, но в этом шатре такой довод стоил недорого.

— Сабли — половина дела, — вмешался вдруг Исфандеяр, и разговор свернул туда, куда князь вёл его сам. — Скажи мне другое. Кто выйдет против него?

— Мои маги. Ваши. И те, кого найму сверх.

— Твои маги, — Исфандеяр произнёс это без насмешки, ровно, и оттого князю стало неприятно. — Сколько бы всадников мы ни вывели в поле, если Платонова некому сразить, сражение проиграно до начала. Он один пройдёт сквозь ополчение и остановится там, где захочет. Всё прочее — пыль.

Спорить с этим князь не стал, потому что степняк, увы, говорил правду.

Сами вожди обладали немалой силой. Исфандеяр и Адиль были Мастерами третьей ступени, Тогум — Магистром второй ступени, и каждый из них был по-своему опасен. Однако считать по головам не имело смысла: Младший жуз мог выставить многие десятки магов, но против Великого князя Угрюмского и этого было недостаточно. Степняки знали это лучше нанимателя.

Абулхаир-хан за всё это время не вмешался ни разу. Он сидел, чуть склонив голову, и перебирал костяные чётки.

— Против него выйду я, — правитель Младшего жуза припечатал слова щелчком падающей бусины.

В шатре стало очень тихо. Тогум медленно опустил камчу на кошму.

Хан был единственным Архимагистром Младшего жуза, и до этой минуты никто, включая его собственных вождей, не знал, пойдёт ли он в поход сам или пошлёт только ополчение. Вадбольский услышал, как переменился весь разговор. До слов хана торговались о цене. После них заговорили о сроках, о путях подхода и о том, где ставить коновязи, а такие вещи обсуждают, когда дело уже решено.

Заметно это стало и по остальным. Адиль подался вперёд и впервые за вечер посмотрел прямо на хана, Исфандеяр качнул головой, будто подтверждая давно принятое решение, а Тогум потребовал кумыса и объявил, что теперь разговор пошёл мужской. Глядя на них, Вадбольский понимал, что трое рубасы всё это время смотрели не на него, а на собственного хана. Если хан пойдёт сам, овчинка стоит выделки и роды не останутся без его защиты.

— Тебе всё равно мало магов, — хан не дал паузе затянуться. — Возьми тех, кто уже с ним дрался.

О возможности нанять османские братства князю между делом рассказали ещё герцоги, но там указали лишь направление, а здесь назвали имена.

— Янычары сходились с ним однажды и полегли, — начал Тогум. — Дели он там же разгромил. Как и Хавасов — артиллерией.

— Они пойдут, — Адиль усмехнулся краем рта. — И пойдут дёшево. Они не только людей потеряли, но и опозорились, а такой позор смывают только в бою с тем, кто его нанёс. Платить будешь не за умение, а за злость.

— Все три братства проиграли одному и тому же человеку, — уточнил Тогум и коротко усмехнулся. — Держи их врозь. Янычары дели презирают, хавасы тоже, у муромского князя все три братства стояли в разных лагерях, иначе резали бы друг друга по ночам.

Вадбольский отмахнулся. Выбирать было не из чего, а держать наёмников порознь он умел не хуже покойного Терехова.

Речь зашла о дорогах, и Тогум упомянул между делом промыслы Ромашкинского месторождения возле Альметьевска, куда его сотни ходят который год, обходя стороной крупные узлы вроде Саратова и Оренбурга. Маркграф Урусов из Бугульмы из-за этих гостей держит гарнизоны сорока застав в усиленном составе и хоронит своих десятками; говорил о нём Тогум без злости, скорее с уважением к достойному противнику.

Оставалось выяснить главное, и князь спросил прямо: можно ли рассчитывать на Средний жуз, если война затянется.

Исфандеяр ответил не сразу.

— Средний жуз стоит лицом к Сибири. Там Дондуков…

При упоминании этого имени астраханский князь сразу подобрался. Иона Авдеевич Дондуков был патриархом омского княжеского рода, Грандмагистром и затворником. Он столько лет не показывался в свете, что в столицах о нём говорили как о покойнике, а ещё поговаривали, будто тело его держится на артефактах. Даже если слухи были правдой, одного имени Дондукова хватало, чтобы остановить Степь у края русских земель. Счёты у Орды со стариком были давние и кровные: вожди говорили о нём вполголоса и без подробностей, а по их тону было ясно, что эту обиду здесь помнит каждый.

— Пока мои сотни стоят в твоей дельте, север у нас голый, — подвёл черту хан. — Поэтому войну с Платоновым надо кончать быстро. На долгую войну не рассчитывай.

Сказано это было спокойно, деловым голосом торговца скотом.

— И позовём Восточный каганат, — вставил Тогум. — Они согласятся сразу.

Князь охотно кивнул. У них к великому князю Угрюмскому имелась своя обида, при том личная: Хасан Юсуфов по прозвищу Волкодав погиб от рук наглого мальчишки в собственном форте, а саму Алтынкалу разнесли до основания, и бумаги, которыми покойный держал на крючке половину тамошней верхушки, ушли вместе с победителем. Уговаривать их не потребовалось бы вовсе. Такие союзники не разбегаются, когда кончаются деньги, потому что пришли не за ними.

— А если быстро не выйдет? — осторожно спросил Вадбольский. Вопрос выдавал его шаткое положение, и князь задал его всё равно.

Абулхаир-хан посмотрел сначала на своих вождей и только потом на гостя.

— Один раз, давным-давно, степь уже ходила на закат, вся, какая была. Ушли в затишье: Волну жалмауызов, что вы зовёте Гоном, выбили, дороги стояли пустые, и великий Чингисхан повёл нас туда, где начинаются богатые каменные города. Мы дошли. Сражения не было: князья ещё собирали полки, когда лагерь начал умирать. Коней в таком войске поят из того, что течёт рядом, а текло у нас из болот, и в болотах сидел хозяин жалмауызов. Вы их зовёте Кощеями. Воду он нам и испортил. Мёртвые не оставались мёртвыми, и жечь их не успевали.

Хан замолчал, и тишину никто не заполнил. Тогум отставил чашу с кумысом. По лицам рубасы Вадбольский понял, что чужим этого здесь обычно не рассказывают.

— Его личная охрана слегла первой, — продолжил хан. — Мёртвых нукеров положили вечером в один ряд, чтобы сжечь с рассветом, а поднялись они раньше огня, слишком рано… и вошли к нему в шатёр. Великого хана выпили собственные люди. Жечь пришлось и его, как чумного, потому что иначе он встал бы следом, и могилы у него в степи нет. Из десяти, кто уходил, домой пришёл один, а стояло войско на одном месте меньше месяца. Мои тысячи столько стоять не будут.

Долгой войны князю не продали бы ни за какие деньги. Если Платонов не ляжет быстро, войска уйдут в степь, а война останется Астрахани. Хан фактически назвал не условие, которое сбивают повышением цены, а причину, по которой цена ничего не решает.

Утешения Вадбольский в этом также не нашёл. Во-первых, хан говорил о земле, до которой идут месяцами, а его Астрахань лежала у степи под боком. Во-вторых, рассказ был про войско, стоящее лагерем, а трое рубасы явно собирались не стоять, а переселяться.

Договорились к вечеру.

Ополчение Младшего жуза выступало в кратчайшие сроки, тремя потоками, каждый со своим вождём. Хан шёл сам во главе. Половину золота отдавали немедленно, вторую — в день, когда сотни встанут в дельте. Условия записали на двух языках, и Вадбольский поставил подпись первым.

Он получил войско, какого никогда не собрал бы своими силами, и Архимагистра, готового выйти против Платонова. Он потерял при этом всё остальное и понял это не потом, а в ту же минуту, пока чернила ещё сохли. Кто бы ни выиграл эту войну, Астрахань уже не будет прежней. Степь придёт в дельту и в дельте останется, а разница между исходами сводится к тому, будет ли к тому времени в Астрахани живой князь.

Что ж, в конце концов, новым хозяевам всё равно пригодится опытный управленец, знающий все реалии местной жизни. Степняки с готовностью повесят на него скучные обязанности, оставив себе возможность наслаждаться властью и подношениями.

Отказаться он всё же мог, и эту возможность князь честно взвесил, глядя, как складывают исписанные листы. Отказ означал, что он вернётся домой с деньгами герцогов и с шаткой обороной, выстроенной за лето, а Платонов придёт в выбранный им срок и с теми силами, какие сочтёт нужными. Между смертью и потерей земли после победы выбирают потерю, потому что до неё надо ещё дожить. Кто знает, вдруг Платонов и его «союзники» уничтожат друг друга. Это было бы самым оптимальным исходом.

На прощание ему поднесли белого коня и халат с золотым шитьём.

Приняв дар, он поблагодарил хозяев пространно и церемонно. Знак почёта в этом году обошёлся Астрахани дороже обычного.

Глава 6

В Шарлоттенбург Клару фон Герсдорф вызвали под вечер запиской, без объяснения повода.

В приёмной дворца её продержали недолго, четверть часа, и всю четверть часа баронесса простояла у окна. Время ожидания во дворцах измеряет не занятость хозяина, а вес гостя, и шкалу эту Клара знала наизусть: четверть часа означает «важно, но не настолько, чтобы бросать дела», полчаса — «мы хотим, чтобы вы немного подумали о своём положении», а сразу принимают только тех, кого боятся. Меру она сочла честной и спорить с ней не собиралась. Окно выходило на внутренний двор, и тот тянулся до Большой оранжереи, и по давней привычке Клара разбирала посадки по видам: лаванда узколистная, за ней шалфей, дальше самшитовый бордюр[1], подстриженный неровно с южного края. Ботаника оставалась единственным её увлечением, не связанным со службой, и садовника, отвечавшего за этот бордюр, ей хотелось найти и хорошенько встряхнуть.

Герцог Альбрехт VII Габсбург принял её в малом кабинете и, отпустив секретаря, заговорил прежде, чем она успела сесть.

— Я позвал вас по крайне деликатной причине баронесса фон Герсдорф, — сказал он. — Я бы хотел, чтобы вы выполнили мою просьбу.

Клара опустилась в кресло напротив и сложила руки на коленях. Левая легла поверх правой, и в свете низкого солнца стало видно, что кисть у неё неживая: реликтовые шарниры с рунной набивкой, работа Сан-Франциско, лучшая из существующих для протезов, и всё-таки не настоящая рука.

Двусмысленность в словах собеседника она отметила сразу. Во дворец подданных вызывают в приказном порядке, а просят в других местах, не имеющих отношения к правителю целого Бастиона; она была его подданной, он её сувереном, и всё вокруг говорило об этом громче любой фразы.

На своём веку баронесса усвоила и другое: «я вас прошу» в устах человека, имеющего право приказать, означает поручение, от которого нельзя отказаться и за которое никто не отвечает. Формула эта удобна настолько, что странно, отчего её ещё не чеканят на монетах.

— У государства есть заботы, которых нельзя решать открыто, баронесса, — продолжил герцог. — Не оттого, что они бесчестны, а потому, что решать их открыто нельзя без лишних жертв, причём среди тех, кто ни в чём не виноват. Бывают и угрозы, под которые не предусмотрены ни статьи законов, ни процедуры; Совет Бастионов их не видит вовсе в силу своей близорукости.

Клара ждала, чем это кончится.

— У Арбитра бывает отпуск, баронесса, — утвердительно добавил он.

— Бывает, — осторожно отозвалась фон Герсдорф, не совсем понимая, к чему он ведёт диалог.

— В отпуске человек волен ехать куда пожелает и заниматься чем пожелает. Совет к этому касательства не имеет, и для такой поездки не нужно ни бумаг, ни приказов…

Здесь Клара начала догадываться, что просьба будет не из серии «скажите честно, что вы думаете о работе моего садовника», и промолчала. Герцог подождал вопроса. Не дождался.

О Казани он заговорил осторожно. Город взял некий симбирский князь, захватил чисто и с наскоку, а великий князь Угрюмский в те дни по всем бумагам сидел у себя дома, решая государственные задачи. Появился только на следующий день, чтобы принять участие в церемонии принесения присяги местных дворян новому государю. Подозревать тут его вмешательство можно сколько угодно, предъявить нечего, и всякий, кто попробует, останется в дураках.

О Саратове и Царицыне он говорил уже иначе, и Клара услышала в его голосе то, чего от берлинского герцога не ждала: нечто похожее на уважение. Платонова позвал союзник, атакованный первым на собственной земле. Великий князь пришёл, разбил напавшего в поле и через день взял его столицу. Придраться нельзя ни к одной строчке.

— Человек, умеющий организовать подобное, опасен именно этим, — заключил герцог. — Не силой — умом.

Вопрос она задала вежливо, но прямо, устав от недомолвок и намёков.

— Почему, Ваша Светлость, Платонов должен умереть?

Слово Габсбург принял без поправки. Он не сказал ни «остановить», ни «поставить на место», не оговорил в принципе никакой просьбы, и Клара отметила это прежде всего прочего.

— Потому что его не должно было быть вовсе, — ответил герцог.

Дальше он вещал долго.

Начал берлинский правитель с Бастиона в Гавриловом Посаде, поставленного на земле, где Бастионов не ставят, и при том без единого разрешения. Его получил лишь задним числом. Разбирал он это обстоятельно: чьё согласие требовалось, кто и когда должен был его испросить, какие статьи и процедуры были нарушены. Последствия он расписал не менее подробно. Порядок, простоявший веками, держится на том, что Бастионов ровно столько, сколько признано сообща; если простить одному, то через поколение их станет столько, сколько найдётся людей с деньгами и дерзостью, и ни один не будет считаться с остальными.

Оттуда герцог свернул к Детройту. Всем миром пытались низвести Абсолюта, а в итоге это сделал Платонов, и видели это все, кто там присутствовал. До той осады угрюмский князь оставался провинциальным владетелем с непомерными амбициями, после неё стал величиной слишком значительной, с которой все остальные вынуждены считаться. Официально нового положения за ним никто не признавал: оно сложилось само, за одну кампанию, и отменить его теперь было нельзя.

Третьим, тем же ровным голосом и в тех же выражениях, он назвал убийство барона Отто фон Липпе-Детмольда.

— Моего вассала зарезали в его собственной спальне, — сказал Габсбург. — Барона подло убили в его собственном поместье несмотря на всю охрану, и, что хуже, сделали это на моей земле. Убийцы его и по сей день безнаказанно ходят по свету. Доказать, что это дело рук Платонова, я не берусь, но знаю это в глубине души, как и вы тоже.

После барона он зачем-то вернулся к Гаврилову Посаду снова и повторил сказанное о порядке ещё раз, другими словами. Словно больная мозоль, этот вопрос не отпускал Альбрехта.

Клара слушала и считала.

Доводов у собеседника набралось довольно, и каждый по отдельности стоял крепко. Беда была в том, как он их складывал: столько раз возвращаться к одному и тому же начинает не тот, кто убеждает собеседника, а тот, кто убеждает себя. На нарушение порядка так не злятся, порядок нарушают каждый год, и герцог всякий раз обходится циркуляром. Барон Отто в этот ряд не помещался тем более: смерть доверенного человека называют иначе и не ставят третьим пунктом после нарушений общеизвестных правил и чужих успехов.

Настоящую причину баронесса поняла не из слов, и потребовалась ей на это одна секунда.

Повторяя про Гаврилов Посад, Габсбург поднял руку и тронул верхнюю пуговицу мундира, не поправляя её, а словно проверяя, на месте ли она, и тут же руку отдёрнул.

Про случившееся в Великом Новгороде Клара знала от многих людей, рассказывавших об этом охотно и подробно. Ещё бы такой позор… Посреди заседания, куда приехал сам герцог, воздух в зале сгустился, подсвечники поехали к середине стола, а ручки потянулись из пальцев тех, кто вёл записи. Берлинский правитель, притянутый к земле собственными пуговицами, поклонился Платонову на глазах у всех глав Бастионов и ничего не мог с этим сделать.

Понимали это все, кто сидел тогда в зале, одинаково. Платонов показал, что железо на человеке слушается его, а не хозяина, и выбрал для этого герцога Берлинского с его мундиром, устроив всё на глазах у полного собрания глав Бастионов. Прямая угроза, вот что это было, и прочитали её все одинаково.

Вот это и являлось причиной для странной фиксации Альбрехта на далёком русском князе, и вслух её не назвал бы никто и никогда.

Уточняющих вопросов после герцогского ответа баронесса не задала ни одного: ни сколько ей предлагают, ни сколько времени займёт дело, ни кто ещё едет. Торговаться она не собиралась, а всё нужное ей уже прозвучало.

Про Платонова она думала последовательно, но вслух не сказала ни слова.

Под Детройтом они стояли плечом к плечу против Абсолюта. Там она и лишилась левой руки: задетая вскользь ледяным лучом Хлада, кисть промёрзла до кости и осыпалась крошкой прямо на снег, чего Клара первые полминуты даже не заметила. Медаль Двух Огней им обоим также вручали в один день, по итогам одной кампании и из одних рук.

Благодарности она к нему не испытывала и не считала это недостатком. Оценивала она его по работе, без поправок на прошлое и без скидок на пролитую вместе кровь. Он держал строй, когда строй держать было незачем и проще было отойти. Он вёл в бой чужих людей, не своих, и берёг их лучше многих командиров, отвечающих за собственных бойцов. Ради чего именно все рискуют собственными жизнями, он говорил вслух до боя, а не после отделывался банальными пошлостями. Прочие генералы узнают цифру убитых из сводки потерь и тогда же придумывают ей оправдание. За двадцать пять лет службы баронесса видела в поле почти всех, кого стоило видеть, и похожих на Платонова набралось меньше полудюжины.

Про себя баронесса произнесла определение простое и служебное: боевой товарищ. Друзей у неё не было вовсе, союзы заключают государства, а коллегами она презрительно звала тех, с кем не стояла под огнём. Никому не говоря об этом, Платонова она считала своим.

Перед ответом Габсбургу стоило всё взвесить, и баронесса так и сделала, ведь к таким просьбам нельзя относиться легкомысленно, не просчитав последствия наперёд.

Просил не посторонний, а тот, кому она присягала и в чьих землях стоял её дом. Жалованье и отряд Арбитров от герцогской подписи не зависели вовсе: тех содержат все Бастионы сообща и управляют ими тоже сообща, и служба эта тем и хороша. Зависело другое, и значило оно даже больше. Место фон Герсдорфов в берлинском высшем свете зависело во многом от герцогской милости, а после смерти старшего брата она осталась старшей в роду, и отвечать за их род было теперь некому кроме неё.

Согласие стоило бы ей немногого, а принесло бы изрядно. Габсбург услуг не забывал и расплачивался за них щедро, причём всем сразу: властью, богатством, положением в свете. Ничего этого он вслух не назвал, и надобности не возникло: цену такой работы оба знали и без всякого прейскуранта.

За отказ пришлось бы платить иначе, и вся неприятность заключалась в том, что цену его нельзя было назвать заранее. Опалы не последовало бы, места в отряде герцог её лишить не властен, а началось бы мелкое и неоспоримое вредительство: бумаги, ходящие месяцами вместо недель, ходатайства с ответом много позже срока, приглашения на балы и званые ужины, однажды переставшие приходить. Легло бы это не на неё одну, а на весь род, и предъявить по такому счёту было бы нечего и некому, потому что делал бы это не герцог, а начальники отделов, безо всякого распоряжения, по одному чутью на перемену ветра.

Против прямой выгоды у неё нашлись два довода. Ступенью Платонов превосходил её, а в бою между магами даже одна ступень значит немало; сверх того он делал в бою вещи, которых она прежде не видела никогда. Даже покойный Велеславский, чертовски опытный металломант, не удивлял её так сильно. Себя баронесса оценивала так же трезво, как чужих, и в этом раскладе выходила неудобная правда: сойдись они всерьёз, исхода она предсказать не бралась. Соглашаться на дело, в котором не можешь поручиться за собственную победу, разумно лишь тогда, когда деваться некуда, а в угол её пока что не зажали.

Второй довод весил даже больше первого. Платонов не сделал ей ничего плохого: дороги не переходил, людей её не трогал и ни её саму, ни Берлин не оскорбил настолько, чтобы за это стоило убивать. Вражда была не её, и делать её своей за расположение сюзерена баронесса не стремилась.

Оставалось приложить оба довода к тому мерилу, которым Клара пользовалась, когда иной расчёт не давал ясного ответа. Честь была для неё не убеждением и не украшением, а обязательством, которое человек берёт на себя сам и с себя же за него спрашивает; этому её учили с детства, и за сорок с лишним лет она не нашла правила лучше. Согласиться означало выступить против него ради неочевидной выгоды и оправдываться потом трезвым расчётом. Отказать означало заплатить самой, положением и годами тихого неудобства, и без стыда смотреть себе в глаза в отражении.

Отказ был честнее, и на этом баронесса считать перестала.

Отказывая своему правителю, следовало обойтись без дерзости и без бунта, а для этого требовалось сперва выяснить, оставил ли герцог ей право отказывать вообще.

Второй свой вопрос за вечер баронесса задала так же ровно, как первый.

— Это приказ, Ваша Светлость?

Габсбург помедлил с ответом. Скулы у него отвердели, и зубы скрипнули.

— Просьба, — сказал герцог.

Надавить он мог одним-единственным способом, и она заранее знала, чего это ему будет стоить. Архимагистров в Берлине трое. Второй всю жизнь просидел над артефакторикой и в поле не годился вовсе. Третий герцогу не подчинён и присяги ему не давал: у него своё дело и своя цена, его можно нанять, но нельзя ему приказать. Из троих в распоряжении Габсбурга состояла она одна, и знали это оба. Пойди герцог на принцип и обрати просьбу в распоряжение, она в тот же месяц ушла бы под руку Гамбурга, Франкфурта или мюнхенской герцогини, и ушла молча, потому что предупреждать дважды не в её привычках. Берлинский Архимагистр во главе отряда Арбитров — одна из тех немногих вещей, которые дают Прусской Конфедерации вес на любом серьёзном мероприятии. Потеря такой фигуры ударит не по армии, армия останется, а по имени, причём на годы вперёд.

Всё это герцог несомненно сосчитал сам и получил тот же итог.

Так или иначе, слово было сказано, и Клара им воспользовалась.

— Мне жаль, Ваша Светлость. Этой просьбы я исполнить не смогу, потому что этого не позволит моя честь.

Форма вышла безупречно почтительной, но по существу отказ не допускал возражений.

Лицо у герцога не изменилось, изменился взгляд, и Клара увидела в нём не гнев, а обещание запомнить её решение надолго.

Ответ на это у неё нашёлся прямо в моменте.

— «Честь не выбирают, когда она удобна; её берегут, когда она мешает», — произнесла баронесса, склонив голову. — Это сказал ваш прадед, Ваша Светлость. Я ношу эти великие слова в сердце с юности.

Слова действовали сразу с двух сторон. Отвергнуть их значило отречься от собственного предка вслух, а Габсбурги от своих не отрекаются даже наедине. Потребовать же от неё поступиться честью означало заставить нарушить то, что в этом самом доме объявлено правилом, и никакая герцогская власть не давала права на такое требование. Отказ её тем самым переставал быть упрямством подданной и делался послушанием тому дому, которому она присягала.

Ни одного из своих настоящих доводов баронесса герцогу так и не открыла. Разговор после этого продолжался ещё минуты три, из вежливости, и её отпустили.

Вернувшись домой, Клара взялась за магофон.

Обзванивала она своих Арбитров, одного за другим, и говорила коротко, по-деловому: приходил ли кто-нибудь на этой неделе, не предлагали ли частной поездки, не спрашивали ли про отпуск. Зачем ей это, баронесса не объясняла никому, и никто не спросил.

Токугава ответила, что нет, и, не переводя дыхания, перешла к делу, которое считала куда более важным.

— Клара-сан, я нашла бумагу, которая не мнётся!

— Поздравляю.

— Я вам привезу целую пачку!

— Не надо! — с толикой страха отозвалась немка, привыкшая, что от племянницы сёгуна можно ждать чего угодно.

Бхатт коротко подтвердил, что к нему не обращались. Аль-Хаттаб сказал «нет», помолчал и спросил, следует ли ему чего-нибудь ждать; ему было сказано, что нет. Висконти отпирался с профессиональной обидой в голосе: маркиз считал себя лучшим кандидатом на любое грязное дело и оскорблялся не тем, что дело грязное, а лишь тем, что его не позвали.

— Вещи собирать? — спросил Хауглунд, дослушав вопрос до конца.

— Нет.

— Уже собрал, — зачем-то ответил исландец.

Уртадо и Диалло и вовсе не поняли сути вопроса.

Последним она набрала Париж.

***

Увидев на экране, кто вызывает, Реми де Монтескьё понял, о чём пойдёт разговор, ещё до того, как принял вызов.

Барон третий час сидел над остывшим ужином, так и не притронувшись к тушёной оленине, и собранный слугами саквояж давно стоял в прихожей.

— Приходили, — сказал он вместо приветствия. — Да. Я еду.

Врать ей он не стал, да и не сумел бы: Клара фон Герсдорф командовала им далеко не первый год и фальшь слышала по длине паузы, а не по словам. Честному человеку в его положении оставалось лишь сознаться сразу и не позориться.

По своему обыкновению, спрашивала она прямо и задала три вопроса: кто приходил, что обещали, чем взяли.

Она имела полное право спрашивать: они служили в одном отряде, ходили в одни и те же места и прикрывали друг другу спину, и такие вопросы товарищи задают не стесняясь.

Барон не отшутился, не соврал и не увёл разговор в сторону, а просто не ответил, и пауза вышла долгой и тяжёлой. Человека, всегда трепавшего языком по поводу и без повода, эта тишина выдавала полнее любого признания, и Монтескьё знал, что командир поймёт её правильно.

Поймали его на крючок дважды, и первый раз это случилось десять лет назад.

Тогда на дуэли дрался его близкий друг, которому выпала дуэль с наследником из рода де Ришелье, а этот род в Париже поминают вполголоса, потому что даже у стен есть уши, а этой семейки весьма длинные руки. Проигрывал друг с первой минуты, хотя бился отважно. Реми стоял в двадцати шагах среди прочих зрителей и видел всё с самого начала.

Защитный барьер противника он погасил, не думая, за половину удара сердца. Наследник оказался уязвим, поймал ледяное копьё грудью и умер прямо на песке, не успев понять, что же произошло.

Скрыть случившееся было невозможно, и барон понимал это уже тогда, когда подавлял чужую магию. Эфиромантию не спрятать: щит, сжигаемый диковинным бледно-голубым пламенем, виден каждому, кто умеет смотреть, а наблюдать за дуэлью пришло полторы сотни человек, и добрая треть зрителей была магами. Через час в городе знали и что случилось, и чьих это рук дело.

Род погибшего собирался убить Реми и убил бы непременно, потому что за такое вырезают целые рода и никаких других решений не рассматривают.

Спас его герцог Хильдеберт. Дело он замял, а к родне убитого съездил сам и о чём-то с нею договорился; о чём именно, барон так и не узнал. Знал он только результат: род отступился, дело закрылось, а сам Реми через полгода получил назначение в Арбитры, с которого началась его карьера.

Всё, что было в его жизни после того вечера, стояло на герцогском заступничестве: имя, чин, служба и сама возможность ходить живым под солнцем. Подкупить его никто никогда не пробовал, потому что понимал бесперспективность этой затеи. Он принадлежал Меровингу с потрохами… Сегодня герцогу хватило одной фразы, чтобы напомнить, кому барон обязан своей жизнью.

Второй рычаг был свежим, и от мысли о нём Монтескьё корёжило.

Младшего брата в прошлом году втянули в заговор против Меровинга. Заговор раскрыли осенью, доказательства собрали за зиму, и лежат они теперь в герцогской канцелярии, аккуратно подшитые. Прочих заговорщиков осудили ещё весной: одних отправили на плаху, других в вечную ссылку. Делу против брата ход не дали…

Самое скверное барон понимал сам и без подсказок. Мальчишку подставили слишком вовремя, чтобы это оказалось случайностью: ровно тогда, когда в Париже принялись считать, чего стоит великий князь Угрюмский. Доказать он не мог и этого.

Отговорить его командир попыталась одной фразой, потому что больше одной на такие дела не тратила.

Он хорошо её понял и был согласен с ней целиком, от первого слова до последнего. Ответить ему было нечего.

Слушая её, он понял то, чего Клара из Берлина видеть не могла. Внутри отряда слово баронессы было законом, и никто, включая Совет, этого закона ни разу не оспорил. Однако сейчас Монтескьё действовал не как её подчинённый: в отпуск он ехал по частному делу, поэтому запретить поездку она не могла. Барону хватило воображения представить, каково ей сейчас, и от этого стало совсем скверно.

Разговор кончился ничем, и оба это понимали, когда обрывали связь.

Собираясь, Монтескьё решил для себя, как будет воевать: решение далось легко.

Сражаться изо всех сил он не станет, и славы искать тем более: слава в этом деле пахнет так, что после неё не отмоешься. Он сделает ровно то, что ему поручат, потому что обязан, и постарается не сделать ничего сверх необходимого и не убить ни одного лишнего человека.

О Платонове барон думал без ненависти и без азарта. Однажды они стояли на одном поле боя, и он помнил, как тот работал. Человек был хороший, насколько это слово вообще применимо к людям в их ремесле, и убивать его Реми совершенно не хотел. Заглушить — дело другое. Гасить чужую магию он умел лучше всех, кого знал по обе стороны океана, и именно этого от него и потребуют.

Последняя мысль была короткой: сегодня пришла пора снова платить по старому долгу, что никогда не будет погашен…

***

Третью попытку остановить меня законным путём Меровинг и Габсбург сделали в последнюю неделю августа, и на сей раз повод у них был, казалось бы, беспроигрышный.

Бастиону запрещено начинать войну против княжества. Армия Угрюма подошла по Волге к самой границе Астрахани, подошла открыто, и это видел всякий, у кого имелись глаза и карта. Требование прозвучало прежнее: признать нарушение и санкционировать применение Арбитров.

Спорить я не стал и оправдываться тоже. Согласился, что иду на Астрахань с армией и что останавливаться не намерен, а затем поставил вопрос иначе. Речь шла не о том, нападаю ли я, а о том, когда эта война началась и кто её начал.

Заготовку я держал с весны и выложил в два приёма.

Сначала я предъявил пленных, взятых с оружием на моих судах и возле них, среди которых оказался астраханский капитан береговой стражи Звягин. Весной они жгли наливные баржи с моим грузом, топили буксиры и убивали людей на реке. Приказ свой они получали не от князя, а от генерала, и в этом была слабость их, как доказательства, но…

Затем я предъявил бояр Тарбеева, Бекетова и Жильцова, взятых живыми при нападении на конвой, вёзший тех самых арестантов. Они были дворянами и магами, а не какими-то там ватажниками; маг ранга Магистра в разбой не ходит и на дело отправляется только по слову своего государя, и это понимает всякий, кто когда-либо командовал Боярским ополчением. Под клятвой все трое показали одно и то же: князь Вадбольский направил их лично и приказал напасть на суда Платонова, не оставив в живых никого, включая пленных астраханцев.

Дальше обвинение перевернулось само, без моей помощи.

Войну начала Астрахань, не объявив о ней, и вела её чужими руками, нападая на торговые суда. А князь, приказавший перебить собственных подданных, чтобы те навсегда замолчали, потерял в тот день последних, кто мог бы в за него заступиться.

Совет глав Бастионов герцогам отказал. Постановление о начале волжского конфликта записали коротко и без изящества: военные действия на Волге считать начатыми Астраханью, действия Угрюма признать продолжением обороны, в применении Арбитров отказать. Формулировку я велел перепечатать через газеты Суворина для самых одарённых.

Любопытно, что заседание шло вяло. Меровинг говорил коротко и сухо, Габсбург почти не говорил вовсе, и в обоих не было того упрямого огня, с каким человек отстаивает дело, в которое верит.

Люди, дважды проигравшие одно и то же голосование, в третий раз выступают либо со свежим козырем, либо вовсе не затевают нового спора. У этих не было ни козыря, ни желания его искать, и всё их поведение говорило об одном: выиграть им было не нужно, нужно было занять меня на неделю, то есть заставить вызвать юристов, поднять бумаги, свезти в Новгород пленных, выступить самому и потратить на всё это то самое время, которого перед войной не хватает всегда.

Законный путь для них закрылся публично, на глазах у всего Совета. Зачем им понадобилась эта неделя, я пока не знал, а ответ, похоже, ждал меня в дельте Волги.

***

Коршунов позвонил в девятом часу вечера, и я расстелил карту на всю столешницу в своей каюте прежде, чем он начал говорить. Углы я придавил чем попало: кинжалом, чернильницей и двумя книгами, а магофон положил сверху, на самую дельту.

— Начну с юга, Ваше Высочество, — сказал он. — Оттуда веселее.

Веселья я на карте что-то не увидел.

К астраханской дельте со всех сторон сходились войска, и Родион перечислял их по порядку, а я вёл карандаш по карте следом за ним. Ополчение Младшего жуза Казахской Степной Орды шло тремя потоками во главе с самим Абулхаир-ханом. Из бейликов двигались четыре янычарских коша. Следом шли дели, которых начальник разведки назвал буйными бандитами и был в этом совершенно прав, отдельно нанятые хавасы и мелкие вольные отряды, которых на юге всегда в избытке и которые идут за деньгами куда угодно. Завершали список ратные компании двух герцогов. За всем этим стояли деньги Берлина и Парижа, судя по скорости сборов, немалые.

— Вот и весь список, — закончил Коршунов. — Вороньё слетелось со всей округи, а вот пировать ему не придётся, верно я говорю?..

— Ага, подавятся нами, Родион. Никого не забыл?

— Бессмертных, Ваше Высочество. Впрочем, они, говорят, ещё торгуются, так что могут успеть только к шапочному разбору.

Бессмертными называли остатки персидской гвардии после того, как Персия раскололась на отдельные сатрапии. Подразделение сохранило имя, выучку и цену, а нанимателя с тех пор меняет каждый сезон.

Даже если добавить персов, картина складывалась ясной, и меня это, как ни странно, успокоило. Когда знаешь всё, что идёт на тебя, остаётся только планировать контрмеры; хуже, когда в углу карты остаётся пустое место.

Слушая его, я припомнил разговор двухдневной давности, показавшийся мне тогда странным.

Звонил хан Джеванширов лично и без предупреждения, чего за всё время наших дел не случалось ни разу. Речь его уложилась в полторы минуты и не содержала ни одного лишнего слова: через бакинский портал в последние дни прошли несколько крупных групп хорошо вооружённых людей, все с грузом и с тяжёлым снаряжением, и все до единого сели на суда до Астрахани.

Кто это был, хан не назвал.

Дружеского в этом звонке не было ничего, и обманываться я не стал. Хан рассудил просто, и я разгадал ход его мысли в первые минуты. Люди прошли через его ворота несколькими днями раньше, а позвонил он только теперь, когда моя собственная разведка или уже получила доклад о случившемся, или вот-вот получила бы. Выходило, что сообщил он мне то, что я и без него узнал бы со дня на день, и услуга эта не стоила ему ровно ничего. Зато в моих глазах Ибрагим Фаридович числился теперь тем, кто предупредил, и если однажды придётся отвечать за чужие полки, прошедшие его порталом, оправдаться ему будет много легче. Расчёт был торговый, а не союзнический, и от торговца я такое принимал без удивления.

Рапорты Тайного приказа точь-в-точь совпали со сказанным ханом и добавили то, чего Джеванширов не называл. Обе ратные компании были отозваны с Африки и переброшены порталом, потому что своим ходом они шли бы до Каспия два месяца.

Это целиком меняло картину. До сих пор участие герцогов измерялось слухами и тайным финансированием моих врагов, то есть не измерялось никак. Теперь оно измерялось числом людей, сошедших на астраханский причал.

— Про Железных псов у меня есть отдельная папка и потолще, — предупредил Коршунов. — И сразу оговорюсь, откуда сведения, чтобы вы меня после не спрашивали.

Добывать их, по его словам, почти не пришлось. Компания живёт заказами, заказчику нужна витрина, и потому материалы о своих победах она публикует в Эфирнете сама: годовые отчёты, снимки, названия взятых объектов, имена довольных заказчиков-концессионеров. Разведке остаётся сверить хвастовство с фактами. Факты хвастовство подтвердили.

— Не армия, — сказал начальник разведки. — Предприятие. И устроено как батальон.

Всего тысяча двести человек: семь рот по полтораста бойцов и полтораста человек обслуги, включая медиков, инженеров, транспортников, ремонтников и снабженцев. Роты умеют работать порознь и подолгу обходятся без связи с начальством, зато без собственного снабжения компания не воюет никогда и ни при каких обстоятельствах.

— Теперь маги, и тут стоит обратить внимание.

Магический корпус насчитывал около сорока человек. Основу его составляли Мастера, кроме них служили двенадцать Магистров, а во главе стоял Архимагистр.

Для сравнения у князя Хованского на пять тысяч солдат приходилось одиннадцать магов, из них трое Магистров, и войско это в Содружестве считалось серьёзным. У Железных псов одних Магистров больше, чем у покойного царицынского князя было магов вообще.

Специализации при этом оказались прикладными, а не дуэльными: пироманты работают по площадям, геоманты кладут дороги, ставят укрепления, аэроманты осуществляют разведку и атакуют с недосягаемой высоты, целители сидят в каждой роте, а артефакторы работают с экипировкой и снаряжением. Ратная компания заточена не под полномасштабные сражения стенка на стенку, а под то, чтобы захватить землю и на ней закрепиться.

— И про Африку, Ваше Высочество. Отмахнуться от неё соблазн большой, а отмахиваться нельзя.

Рассказ про африканские пустоши занял у него минут десять, и слушать это на ночь глядя детям бы не стоило.

На всём континенте лишь несколько городов способны переждать Гон за стеной и под куполом, а Бастион и вовсе один: Александрия. Прочие встречают волну с тем, что нашлось под рукой, и потому смертность зашкаливает. Край, устроенный так, куёт людей себе под стать: мягкие не доживают до второго Гона. Остаются лишь те, кто считает любую жизнь расходным материалом, в том числе собственную.

Я знал, о чём речь. Тысячу лет назад ровно так жили на моей родине в лесах, которые теперь зовутся Шведским Лесным Доменом, и мою семью когда-то выковал такой же край.

Отсюда следовало и всё остальное в докладе. Часть тамошних общин пошла кланяться Бездушным, как кланялись им в древности и у нас, до Бастионов и до всякого порядка, и это поклонение принесло с собой людоедство и прочую мерзость. Часть взялась за магию, которую в Содружестве держат под запретом: кровавые обряды, вытягивание души из живого пленника ради силы заклинания. Твари и растения, убивающие человека за сутки от одного прикосновения, — тоже влияние Бездушных, только проявленное там иначе, чем у нас.

Наёмники гибнут в этих местах десятками за один штурм, и это считается нормальной ценой. Оттуда возвращаются другими людьми, и в Содружестве это знают отлично: через такое прошли Велеславский и Крамской. Последнего я убил сам и до сих пор помню, чего мне это стоило.

Всё это важно было знать потому, что объясняло, кто именно пришёл за нашими головами. Перед Угрюмом вскоре встанут люди, для которых такая война была делом всей жизни, а не редким выходом из гарнизона. Коршунов не стал смягчать это в докладе ни на слово и правильно сделал.

Персоналий он назвал три.

Первым значился владелец и глава компании, барон Освальд фон Редерн, гидромант ранга Архимагистра. В Астрахань он отправлялся лично.

Вместе с Абулхаир-ханом Архимагистров против меня в этой войне набиралось двое. Во всех прежних войнах против меня выходил лишь один Архимагистр: Гранд-Командор Конрад фон Штауфен, которого я убил своими руками.

Происхождение начальник разведки выделил особо, и я понял почему. Фон Редерны — древний род, чьё дворянство прослеживается с четырнадцатого века, а старший брат Освальда, Эренрайх фон Редерн, маркграф Бранденбургский, что даёт братьям определённую автономию. Перед нами был не подрядчик, выбившийся из низов, а высшая аристократия, держащая ратную компанию как родовое предприятие, наравне с землёй и рудниками.

Гидромантия объясняла и африканский успех, и цену услуг компании. В сухих землях вода дороже золота, и человек, распоряжающийся ею на десятки километров вокруг, решает исход кампании до первого выстрела.

Я прекрасно представлял себе возможности такого противника. В ранге Архимагистра барон меняет свойства всей воды в округе разом, и держится это часами. Вода под его властью встаёт твёрдой, как камень, густеет до смолы или перестаёт держать суда, и тогда они проваливаются, словно в пустоту: его лодкам дорога есть везде, чужим нигде. Воду он творит из ничего и разом на несколько квадратных километров обрушивает её иглами под давлением, пробивающими доспех. Поперёк русла он ставит воронку, глотающую суда целиком. Сводит парные валы с силой пресса и одновременно создаёт сотни таких тисков, а для пехоты среди проток и камышей хуже этого нет ничего.

Африканские успехи Освальда бумаги Родиона описывали глуше. Дважды он брал осаждённую территорию, не подходя к её стенам: уводил подземные воды вглубь, и колодцы на сорок километров пересыхали за неделю. Ещё трижды дрался в поле всерьёз, и все три раза противник переставал существовать как войско в тот же день.

Отдельно Коршунов отметил, что герцог не может приказывать фон Редерну. Компания не входит в берлинскую армию, а барон не принадлежит к числу подданных, обязанных служить; он брат маркграфа и хозяин собственного дела. Значит, его купили…

Вторым шёл полевой командир, оберст Бертольд Кирхнер. Ему за пятьдесят, прежде он служил в армии и не выказывает ни тени фанатизма. Считает потери, сроки и деньги, попусту не геройствует и на убой бойцов почём зря не ведёт.

— Управленец, стало быть, — сказал я.

— Хуже, Ваше Высочество. Хороший управленец.

С фанатиком было бы проще.

Третьим значился квартирмейстер Йозеф Кемпф, начальник снабжения, фигура неприметная и самая важная. Вся кампания держалась на устроенном им подвозе ресурсов.

— А теперь слабости, — сказал Родион Трофимович, и в магофоне зашелестела перевёрнутая страница. — Ради этого я вас и мучил.

Их он назвал шесть, одну за другой, и ни одна не сводилась к тому, что противник плох.

Род войны у них другой. Они мастера жестокой малой войны и удержания захваченного, и в этом им нет равных. Генерального сражения против регулярной армии, с тяжёлой артиллерией, единым командованием и массой магов, работающих по общему плану, у них не было ни разу. Умение есть, опыта нет.

Драться без перевеса они отвыкли. Африка растит людей жёстких и выносливых, а вот тяжёлую технику там взять негде: нищему краю её не на что купить и не из чего сделать. Против них выставляли только массу людей, готовых умирать, и год за годом компания оказывалась сильнейшей стороной уже благодаря одному вооружению. Привычка эта въелась глубже любой выучки, а под Астраханью перевеса у них не будет впервые за всё время.

Снабжение у них завязано на чужой портал и чужие суда, то есть на Баку и на Волгу. Своего в этой цепи у них нет ничего.

Они наёмники, а не кадровые военные. Пытаться перекупить их бессмысленно: профессионалы дорожат репутацией, и тот, кто однажды продался, больше нигде не получит контракта. Ломать их надо последствиями: у всякого контракта есть порог допустимых потерь, есть ограниченный срок и есть оговорка о том, что происходит при неплатеже со стороны нанимателя.

Более того, каждый убитый Магистр для них потеря невосполнимая. Армия может лечь наполовину и остаться армией, потому что за князем стоят земля и дворянство, и он наберёт новых людей. Компания устроена иначе: она существует ровно до тех пор, пока способна взять заказ, а заказы ей дают под её боеспособных Магистров, составляющих главную силу. Потеряв треть магического корпуса, Псы не просто лишатся части силы, а перестанут быть компанией того уровня, за который им платят. Фон Редерн дорожит своими людьми, и Африка научила его не только драться, но и вовремя отступать.

Оставались соседи. Степняков и наёмный сброд Железные псы терпеть не будут, а воевать им придётся рядом, что скажется на слаженности действий. Возникнет та же беда, что у янычар с дели.

Я отступил на шаг и хмыкнул.

— Родион, понимаешь, что здесь собралось?

— Понимаю, Ваше Высочество, — осторожно ответил он, явно не понимая.

— Против Мурома, Ярославля, Костромы и того же Царицына нам пришлось биться с княжескими армиями, большими и скверно управляемыми, но управляемыми: приказ в ней отдавал один человек. И про них мы знали всё ещё за неделю до боя, — я провёл ладонью над дельтой. — Здесь одного княжества нет вовсе. Здесь половина юга и половина степи, сведённые в одно место на чужие деньги, и командовать ими будут пять разных человек, ни один из которых не подчинён другому. Этим нужно воспользоваться.

— Так точно, — отозвался Коршунов и замолчал, оставив последнее слово мне.

Я долго не отвечал.

За каждой войной, которую я вёл прежде, стоял тот, кто её начал, и цель у него была понятна: земля, месторождение Сумеречной стали, дорога, обида. Здесь финансировали двое, которым не нужно ничего из перечисленного. Астрахань им даром не сдалась: до неё полконтинента чужой земли, и удержать дельту они не сумели бы, даже если бы взяли её завтра.

Значит, деньги платили не за Астрахань, а за нечто иное. Например… за то, что покажет война: сколько солдат способен выставить Угрюм в поле и за сколько дней, чем накормит и вооружит эту армию, как именно будет сражаться и какие покажет тактические решения, как поведёт себя княжество, когда воевать придётся не одну неделю и не в одном месте. Такие вещи хотят разузнать не из пустого любопытства, а чтобы прикинуть, хватит ли собственных сил.

— Они готовятся, Родион, — сказал я наконец. — И Астрахань — это лишь предлог, она им нужна как полигон. На нём они проверяют Угрюм на прочность перед собственным походом.

Начальник разведки возражать не стал.

Я вернулся к карте. Выходило, что рассчитывать теперь надо не на одну войну, а на две, и вторая обещала быть гораздо крупнее первой.

Для второй пока не хватало данных, зато первая лежала передо мной на столе, разложенная и посчитанная до последнего коша.

— Итак, Родион, — проговорил я. — Вот как мы будем воевать…

[1] Самшитовый бордюр — это низкая, аккуратно подстриженная живая изгородь из вечнозеленых кустарников самшита.

Глава 7

С высокого правого берега хорошо просматривалась река, и барон Освальд фон Редерн вёл бинокль вдоль фарватера медленно, задерживая его на каждом судне.

Стеснённый узким руслом, караван растянулся почти на семь километров и шёл в две нитки. Головные суда сидели глубоко, вода стояла у них почти вровень с грузовой чертой. Следом тянулись баржи с техникой, и брезент лежал на грузе плотно, обрисовывая острые углы и скаты.

Барон насчитал шестьдесят три вымпела и сверил число судов с утренним рапортом: разведка герцогов сообщала о шестидесяти с небольшим судах и примерно восьми тысячах человек с техникой и грузами снабжения. Самому оценивать численность войска по судам ему не требовалось, потому что за него это сделали чужие агенты на пристанях выше по течению.

Место высадки назначил не Платонов, а сама река. На сорок километров вверх и вниз по течению не было другого участка без плавней, где глубина у берега позволяла бы подвести суда бортом и выгрузить тяжёлую технику без недельного строительства причалов. Поэтому Платонову предстояло высадить армию именно здесь. Место легко предугадывалось, но вины князя в этом не было: река просто не оставляла ему выбора.

— Роты заняли позиции на скате, — оберст Бертольд Кирхнер бинокля от глаз не отнял.

Полевой командир батальона стоял слева, широко расставив ноги на осыпающейся глине, и в голосе его не было ни удовлетворения, ни азарта. Азарт давно остался в прошлом, где ему и место.

Жара держалась с рассвета, камыш у кромки воды не шевелился, и тёплая мутная вода лежала всюду, куда доставал взгляд. Освальда фон Редерна это устраивало полностью.

— Полчаса, — барон опустил бинокль и вытер ладонь о полу камуфляжной куртки. — Раньше не начнём.

В ожидании барон молча проверял свой план от начала до конца, как всегда перед боем.

Первый удар он нанесёт по судам, когда караван приблизится. Топить всю армию незачем: человек, которого вышибло с палубы, лезет на берег, а не обратно на судно. Уцелевшие попытаются вскарабкаться на берег под огнём Железных псов, поставленных выше. На узкой полосе между водой и первым подъёмом соберётся масса людей, выбравшихся с судов вразнобой и потерявших связь со своими командирами. Чтобы собрать их и восстановить строй, понадобится минут двадцать, но столько времени у них не будет: едва они окажутся на берегу, во фланг ударят подоспевшие степняки. Под огнём с двух сторон люди не построятся вовсе. Затем резерв вступит в бой и загонит уцелевших с полосы высадки обратно в воду, где их и расстреляют.

В двадцати шагах позади, у самого края обрыва, стоял человек в штатском и высоких сапогах, без единого знака различия. Он не подходил к барону с утра, ни о чём не спрашивал и ни разу не поднял бинокля.

Лично Редерн знаком с ним не был, зато слышал достаточно. Барон Реми де Монтескьё, эфиромант из отряда Арбитров, гасил чужую магию лучше всех, кого можно было нанять по эту сторону океана. Появление такого человека на позиции Псов означало, что наниматели потратили на предстоящий бой больше, чем сообщили даже своему ставленнику в Астрахани.

Задача француза укладывалась в одну строку: погасить магию Платонова в решающую минуту и лишить князя силы, а армию его защиты. В докладе, уходящем в Берлин и Париж, имени этого человека не будет, и Редерн понимал это отчётливо. Зато его собственное имя будет стоять там на каждой странице.

Он обернулся к степной кромке, хотя смотреть там пока было не на что.

За обратным скатом в балке ждал команды резерв. Ближайшим отрядам до места высадки было пять минут хода, дальним пятнадцать. Янычар было четыре коша, около полутора тысяч человек в общей сложности. Два коша из четырёх, «Кровавый Полумесяц» и «Длань Султана», однажды уже сходились с Платоновым и легли там на позициях почти целиком. Ни места, ни года барон не помнил, но знал, зачем они здесь: платить по старому счёту и возвращать себе имя. «Белые Колпаки» из Эдирне являлись старейшим кошем и самым дорогим. Платили им, по существу, за это самое имя. «Верные Львы Пророка» умели оборонять крепости и наняты были для защиты Астрахани, а здесь оказались потому, что уже поступили в распоряжение нанимателей. Рядом с янычарами стояли лагерем дели, хавасы и вольные ватаги помельче, набранные с миру по нитке. Персидские Бессмертные подошли третьего дня и в первый же вечер вусмерть поругались с дели из-за колодца, что вылилось в двух убитых и трёх раненых, причём всех со стороны дели. «Безумцы войны» отлично умели резать мирное население и запугивать иррегулярные части, но против действительно тренированных отрядов мало что могли противопоставить, несмотря на весь свой впечатляющий внешний вид. Бессмертных не напугали ни накидки из шкур хищников, ни шлемы из черепов, украшенные перьями, ни дикие вопли.

Так что теперь оба отряда стояли по разные стороны балки и друг друга терпеть не могли. Лошадей у резерва не было, а пехоту дальше держать не имело смысла: пешком она пришла бы к шапочному разбору.

Поставил их туда он сам, убедив с огромным трудом — проблема отсутствия центрального командования, и он же лучше всех знал, чем это плохо.

Эти отряды были наняты по десятку разных договоров. Одними только янычарами командовали четыре аги, каждый со своим контрактом, и ни один ага не был обязан слушать другого. Дели заключали договоры с людьми Вадбольского, хавасы с людьми герцогов, вольные отряды с какими-то посредниками. Общего командира у них не было вовсе. Наниматели сидели в Астрахани и на поле боя не приехали. Барон командовал своим батальоном и никем больше. Никто не мог заставить весь резерв выступить по одному приказу. Отряды вступят в бой лишь после согласия их командиров, на получение которого уйдёт от четверти часа до часа. Так воевать невозможно, но выбора не оставалось.

Хуже всего дела обстояли со «Стрижами». Французская компания наёмников, надёргавшая бойцов со всего света, действовала по собственному договору где-то в окрестностях Астрахани. Барон не знал, где именно, и это его раздражало безмерно.

Он снова поднял бинокль и осмотрел караван, проверяя, не изменилось ли что-нибудь за три дня наблюдений.

Защитный контур над судами виднелся единый. Он накрывал оба ряда судов целиком, и держал его человек, стоявший на баке головного буксира.

Так поступают, когда полностью уверены в собственных силах. Говорили, что Платонов не проигрывал сражений три года. За такой срок легко поверить, что достойных противников больше не осталось. Поверив в это, человек перестаёт оглядываться и ведёт караван по единственному фарватеру под одним щитом, не считая нужным ни рассредоточить суда, ни выслать вперёд дозор. Уязвимость, рождённая гордыней, преподносит самые горькие плоды. Если всё пойдёт по плану, этот урок станет для Великого князя последним.

Полчаса истекли. Караван почти поравнялся с позицией барона.

— Работаем! — приказал Освальд фон Редерн.

Позы он при этом не переменил. Ни жеста, ни слова, ни секунды сосредоточения последовавшее от него не потребовало.

Река остановилась.

Течения не стало вовсе. Вода замерла на девятикилометровом участке от верхнего переката до первой протоки ниже по течению, по всей километровой ширине и от поверхности до дна. Рябь пропала с поверхности, будто её стёрли ладонью. Щепа, камыш и прочий сор, которые Волга щедро несла вниз с самого утра, замерли на месте и остались лежать на воде ровными полосами, повторяющими рисунок прежнего течения. Тёплый верхний слой и холодный придонный, до этой секунды шедшие с разной скоростью, остановились одновременно.

Волна, катившаяся к правому берегу, застыла в полутора метрах от него неестественной наклонной стенкой высотой в полметра.

Из боковой протоки вода шла по-прежнему и упёрлась в неподвижную массу, будто обоз в запертые ворота. В устье на глазах поднялся водяной горб и застыл, достигнув человеческого роста.

Верхний перекат тоже ничего не знал о случившемся. Он продолжал гнать сюда свои сотни тонн в минуту. Вода скапливалась перед неподвижным участком, и напор с каждой секундой рос.

Потом пропал звук.

К постоянному шуму реки на берегу привыкаешь и перестаёшь его замечать, но, когда он исчез, от внезапной тишины закладывает уши. Вместо воды загудела земля: гул доносился снизу, из береговой толщи, ровный и очень низкий, и не было в нём ничего от плеска, прибоя или дождя. Так гудит плотина в высокую воду, когда напор превышает тот, на который она рассчитана.

Затем реальность исказилась ещё сильнее.

Барон разом изменил свойства воды на всём захваченном участке, по-разному в каждом месте. У правого берега, там, где вскоре пойдут его роты, вода отвердела настолько, что по ней можно было катить орудие. Под днищами каравана она, наоборот, разредилась и держать вес отказалась. В двух нижних протоках, куда уходить было бы разумнее всего, она стала настолько вязкой, что весло входило в неё, будто в тесто, и обратно не выходило.

Чары должны были действовать часами, не требуя от него дальнейшего вмешательства.

Кирхнер отступил от края обрыва на шаг. За восемь лет службы при бароне оберст ни разу не отшатнулся от его магии и сам не понял, почему отступил сейчас.

Освальд фон Редерн смотрел на караван сверху вниз, будто на расставленную по столу посуду.

Настало время трапезы.

***

Головное судно шло малым ходом, и на палубе работали молча.

Гвардейский лейтенант Дементий стоял на баке, держась за леер левой рукой, и в третий раз за четверть часа промерял глазами промежутки между корпусами. Строй держался. Двое речников работали в рулевой рубке, третий следил за фарватером с носа, и все трое обходились без подсказок.

Из прежнего гвардейского десятка с ним были двое товарищей, остальные солдаты на головном судне служили в обычной армии и трансформацию не прошли.

Гидроманты Аким Шадрин и Тихон Плахов сидели на кормовом настиле, привалившись к ящикам, и берегли резерв. Артефактную защиту каравана проверяли на рассвете; держалась она на контурах, зашитых в корпуса, частично оберегая суда.

Впереди Дементия, на самом носу, стоял государь.

Стоял он свободно, положив ладонь на планширь, в чёрной полевой куртке без знаков различия, и по его плечам ходил тот отблеск, который на воде виден за километр. Он в одиночку удерживал общий щит над караваном с рассвета.

— Хорошо идём, — задумчиво сказал Шадрин с кормы.

Больше на судне ничего не произнесли.

Внезапно вся река остановилась.

Дементий понял это не глазами, а ногами. Пропал бурун из-под кормы, а вместе с ним пропало то мелкое живое дрожание корпуса, которое матрос перестаёт замечать на второй день и без которого сразу делается жутко. Машина работала, но даже вращение винта не могло сдвинуть замершую воду.

— Твою мать… — глубокомысленно выдал речник на носу, и прозвучал он очень тихо.

Потом вода поднялась.

Она поднялась по всей длине каравана разом, без волны, без бурления и без единого звука, какой полагается нормальной воде. Между судами и под ними река выгнулась горбом в три человеческих роста, подержала на нём весь караван и уронила целиком.

Палуба ушла из-под ног всей длиной сразу. Лейтенанта сорвало с леера, бросило через палубу и ударило плечом о комингс. Другому человеку это раздробило бы весь сустав, гвардеец отделался ушибом. Позади с треском разошлась обшивка. Он поднялся и увидел небо не там, где ему полагалось быть, а потом судно вернулось на ровный киль, зачерпнув воды через оба борта.

Второй удар прошёл вдоль строя.

Вдоль каравана от головных судов к замыкающим прокатился вал, возвышавшийся над палубами. Он двигался со скоростью бегущей рысью лошади, сдавливая корпуса, словно жестяные банки. Четвёртое судно ударилось о шестое, и оба разошлись с треском, слышным за километр. Где-то в середине нитки закричали, и крик оборвался.

Тогда Дементий напрягся по-настоящему.

Смерть грозила ему и раньше, к опасности лейтенант привык. Теперь пугал размах чужой силы. Человек, которого лейтенант в глаза не видел и никогда не увидит, взял реку целиком, будто кружку со стола, и делал теперь с целым отрезком Волги всё, что считал нужным, и без особого усилия. Почти три года Дементий ходил при государе, видел его работу вблизи и такого не видел ни разу. На сорокаградусной жаре ему сделалось холодно.

Караван ответил тем, что у него было.

Контуры, зашитые в корпуса, взяли на себя всё, что доставало до бортов. Общий щит загудел ниже и сел плотнее, обжав каждое судно по обводу, и под настилом заныло железо: контур головного работал на пределе и грелся. Вода у борта отступила на полтора метра и встала там стенкой.

Государь быстрым шагом прошёл по кренящейся палубе до середины, ни разу не оступившись, и поднял обе руки.

— Держаться! — голос его перекрыл треск и разнёсся над водой на всю длину каравана. — За борт не прыгать! Пойдёте на дно в снаряжении!

Дементий видел, чего это стоит. Шестьдесят три судна, растянувшиеся по реке, каждое под отдельным щитом, а против них человек, подчинивший себе всю реку. Отблеск на плечах государя перестал быть ровным и пошёл рывками. Дважды щит на дальних судах проседал до самой палубы, и дважды его выправляли обратно.

Шадрин и Плахов встали разом, не сговариваясь и не дожидаясь приказа, и взяли на себя головное. Им предстояло удерживать воду за бортами, не давая ей захлестнуть палубу. Шадрин работал по правому борту, Плахов по левому, и защита одного судна, с которой князь справлялся наряду с остальными шестьюдесятью двумя, требовала от них обоих предельного напряжения.

— Всем от бортов, к середине! — крикнул Дементий. — Ремни расстегнуть, подсумки и скатки долой! Кого унесёт в снаряжении, того уже не достанут!

Люди пошли по палубе на четвереньках, потому что иначе по ней было не пройти.

Голубое пламя пришло с правого берега.

Оно пронеслось низко над водой, бледное и почти прозрачное на дневном свету, так что Дементий едва успел проследить его глазами от берега до борта. Оно не ударило и не взорвалось. Оно дошло до государя, обняло его целиком, от сапог до непокрытой головы, и горело на нём полторы секунды.

Потом на баке не осталось ничего.

Щит над караваном погас весь и сразу, на всех шестидесяти трёх корпусах одновременно. Гудение оборвалось, воздух сделался пустым, и Волга, которую полминуты назад держали в узде, снова оказалась во власти врагов.

Дементий на мгновение замер, глядя на место, где только что стоял Великий князь.

— Шадрин, корма! — сказал он. — Плахов, не отпускай левый! Взводным считать своих!

Дальше караван перестал существовать.

Вода взяла его снизу и понесла к правому берегу всей массой. Берег стремительно приближался. Головное вынесло на отмель, развернуло кормой и положило на борт. Дементия сбило с ног и протащило по настилу до комингса, в который он и врезался. Он услышал, как под ним ломается днище: длинно, с оттяжкой, с тем особенным звуком, с каким трескается дерево, не выдержав изгиба.

Второе судно вынесло следом и поставило поперёк первого. Третье разломило пополам ещё на воде.

Из разлома в корпусе третьего хлынул песок. Он сыпался широкой струёй, серый и мокрый, образуя на отмели пологую насыпь. Следом сползли брёвна, до крушения тщательно уложенные и закреплённые, как дорогой груз.

Дементий на это и не глянул.

— Всех наверх! — орал он, поднимаясь на четвереньки. — С судов долой! На берег, бегом, влево от воды!

Люди карабкались с матами через борта. Кто-то прыгал сам, кого-то Шадрин снимал водой и ставил на песок, двое перекроенных таскали из-под опрокинутых корпусов тех, кто не поднялся. Плахов держал над отмелью полог, и полог этот был последним, что оставалось у отряда от какой бы то ни было защиты.

С берега ударили.

Пули застрекотали по мокрому песку, по бортам, по воде между судами, и слышался частый ровный стук, словно по жести сыпали горох. Роты на скате били с двухсот метров, не спеша простреливали всю полосу, на которую выбирались люди. Кого-то развернуло и уронило в трёх шагах от лейтенанта. Плахов поймал пулю плечом, его крутануло вокруг своей оси, а полог над отмелью пошёл рябью и опал.

Дементий ухватил мага за воротник, оттащил в укрытие за кормой опрокинутого судна и там оставил.

Он поднял голову только раз, чтобы определить, где кончается склон холма и куда уводить людей.

Со степной кромки, слева, доносился частый нарастающий стук копыт.

Где-то вдалеке, но приближаясь с каждой секундой, шла конница, и остановить её было нечем.

***

Абулхаир-хан ехал в середине среднего потока. Вокруг него на два километра во все стороны растянулось войско.

Духи поднимались у стремян. Всадник подавал вперёд ладонь, и рядом с конём вставало из ничего тело, слепленное магом его сотни: каменные бежали тяжело и низко, вминая солончак, огненные держались выше и оставляли за собой полосы жжёной травы, пыльные не оставляли следа вовсе и различались только по ряби над землёй. Ни один не был похож на зверя целиком. Магу удавалось придать духу лишь часть облика предка: хребет, череп или переднюю половину тела, но и этого хватало, чтобы сражаться.

Позади них скакали люди.

Эта магия была проста, и хан не видел в ней ничего диковинного или жестокого. У каждого мага есть своя стихия, но напрямую против врага он её почти не обращает. Вместо этого он призывает аруаха, духа предка, и создаёт ему оболочку из этой стихии. Дальше дух идёт своими ногами и делает то, что умеет его тело, а маг остаётся в седле и держит привязь. Оболочка стоит магу сил, и в этом весь расход. Разрушение оболочки не убивает духа и не отсылает его обратно: он остаётся без тела, а маг теряет лишь вложенные силы.

Удары принимают на себя духи, отвлекая внимание врага, раздёргивая и сковывая его ближним боем. Степняки почти не несут потерь.

Магии учат в Орде каждого, у кого есть дар, причём учат до уровня Подмастерья; дальнейшее обучение для самых талантливых и умелых оплачивают рода, которым это по средствам. Поэтому в Орде нет магов ниже Подмастерья, но подняться выше этого ранга удаётся немногим. Хан вёл сегодня двенадцать тысяч человек, четверть из них составляли одарённые: большинство Подмастерья, несколько сотен Мастеров, десятки Магистров. Подмастерье держит двух-трёх мелких духов, Мастер до десятка, Магистр до полусотни. Остальные девять тысяч ехали с разнообразным вооружением от винтовки до автомата, готовясь стрелять из-за спин своих духов.

Тех в теснине к этому часу набиралось тысяч восемнадцать, и точнее этого не сказал бы никто.

Доклады с берега шли третью минуту и звучали однообразно.

Караван разбит. Суда вынесло на отмель и на берег, часть переломило. Князь сожжён, защиту над судами сняли. Люди с разбитых судов с трудом выбираются на берег и собираются там в толпу без всякого порядка, а роты с укреплённых позиций бьют по этой толпе.

Оставалось лишь подъехать и добить.

Исфандеяр, шедший в полусотне шагов слева, обернулся и что-то прокричал своим, и в голосе у него слышалось хвастливое нетерпение, которого хан не выносил в молодых. Тогум из правого потока прислал сказать, что его сотни возьмут левее и отрежут противнику путь к воде. Оба торопились добить врага, и хан понимал их нетерпение.

Абулхаиру хотелось иного.

Он вёл сюда двенадцать тысяч не за тем, чтобы стрелять по мокрым безоружным людям на песке. Он шёл помериться силами с человеком, о котором третий год говорит весь свет, и узнать, способен ли его одолеть. Ради этого можно было идти четыреста километров и оставить родной край голым.

Союзники, однако, уже разбили врага и оставили ему работу мясника. Как полководец он был доволен: добыча обещала быть богатой, а потери малыми; к тому же степь могла позволить себе лишь короткую войну. Только самому хану такая победа радости не приносила: добивая беспомощных, своей реальной мощи не проверишь и сильнее не станешь.

Абулхаир-хан отогнал досаду, как отгонял мысли о еде на переходе, и поднял руку, собираясь подать знак прибавить ходу.

Опустить её он не успел.

Магофон на его поясе ожил. Барон говорил коротко, поскольку сам ещё не знал подробностей.

— Суда пустые. Горстка людей, армии нет. Это ловушка.

Хан не переспросил.

Он резко дёрнул на себя поводья, заставив коня забить в воздухе копытами, и всадники стали объезжать его с двух сторон. Потоки шли по теснине между водой и грядой, повёрнутые левым боком и к ней, и к тому, что за ней стояло. Места для быстрого разворота армии здесь не имелось.

Он только успел начать отдавать приказ.

— Что это?! — заорал кто-то из нукеров за спиной. — Там!

Смотреть туда было нельзя, потому что солнце било прямо в глаза, но не смотреть было уже невозможно. В слепящем белом свете стремительно увеличивалось тёмное пятно, и разобрать в нём хоть что-нибудь с этой стороны не мог никто.

Со стороны солнца приближалась… гора.