Император Пограничья 30

Глава 1

Второй участок железной дороги сдали в конце марта, и первый состав на Муром я решил проверить сам.

Шли медленно. Машинист не гнал поезд, а перед мостами и вовсе сбрасывал скорость, потому что насыпь была свежая и всю неделю под ней ходила талая вода. Каждые несколько километров состав останавливали, и Фишер, главный инженер наших железных дорог, шёл вдоль состава, а путь под колёсами осматривал отдельно и подолгу. Я не торопил. Человек, чья привычка щупать каждый узел однажды спасла первый рейс, вправе задерживать великого князя сколько ему нужно.

За окном смотреть было не на что, и оттого думалось особенно хорошо. Поля лежали чёрные, с проплешинами ноздреватого снега по низинам, в колеях стояла вода и рябила от ветра. На переезде под Судогдой лошадь шарахнулась от гудка, и мужик повис у неё на узде, ругаясь без злобы. Ещё в прошлом году пугаться тут было нечему.

На прошлой неделе Мишке исполнился год. Ярослава предупредила меня за два дня, будто бы я мог забыть, чтобы успел вернуться из Гаврилова Посада. Мальчишку событие не тронуло совершенно: его занимала пряжка на моём поясе, которую он пытался оторвать.

Мои мысли снова переключились на убаюкивающий ритмичный стук колёс по рельсам. Дорога впервые делала работу, ради которой её и строили. До сих пор чугунка возила щебень сама себе; теперь рельсы дошли до реки, и порожние платформы шли в Муром за первым настоящим грузом. Цистерны с этого дня поедут не по чужим разбитым трактам.

Я смотрел в окно и подсчитывал, во что обошлась зима, прожитая без этой ветки. Итог выходил скверный.

С осени княжество жило на чужом топливе и переплатило за него изрядно, но тут уж ничего не поделать.

Устройство этого бизнеса я знал наизусть, потому что упирался в него каждым ходом. Своей нефти у меня нет, своей перегонки тем более. После отказа Перми и Баку оставалась только Астрахань.

Однако к самому Вадбольскому я не пошёл, и дело было не в пустой гордости. Аксентий Евдокимович — мой явный враг, сторонник Одоевской и человек, замешанный в большинстве криминальных дел юга. Обратись я к нему за одолжением, оно в тот же день стало бы рычагом, на который он давил бы годами.

Дешевле выходило переплачивать, именно так мы и делали всю зиму, перекупая бакинское горючее у Казани, Царицына, Твери и Нижнего Новгорода. Возили автоколоннами по восемь-десять цистерн, под охраной, по зимним трактам. За три месяца перерасход составил сто девяносто одну тысячу рублей.

Злился я при этом не на них. Соседи всю зиму возили мне то, чего я не мог купить сам, и наценку взяли по делу: за хлопоты, за риск и за то, что договор с Астраханью есть у них, а у меня нет. Тверь с Нижним в декабре и вовсе выручили, когда казённые остатки считали по дням. Бесило другое. Всю зиму девять моих земель держались на том, что четверым чужим людям было удобно мне продавать своё горючее, но ведь это могло измениться в любую секунду. Деньгами этого было не поправить: платил я исправно и всё равно оставался просителем.

Доставка по реке существенно упрощала логистику. Баржа берёт за раз столько, сколько колонна возит неделю, и обходится втрое дешевле. При этом в баржу зальют то же бакинское топливо, купленное у той же четвёрки. Вода удешевляла одну лишь перевозку. Как покупал я чужое через посредников, так и буду покупать, только получать начну быстрее.

Чужую цену сбить я не мог. Оставалось навести порядок в том, как это топливо продаётся у меня дома, и вот тут зима дала первый чистый выигрыш.

Конфискованную у Хлудова сеть запровок я в казённое управление не отдал. Как и предлагал Артём Стремянников, их вывели в отдельное предприятие с ценой, установленной государством, которую печатают в газете рядом с прогнозом погоды. Одна такая колонка удерживает цену от роста во всём районе, и в этом её основная задача, а не в получении выручки.

Сперва мне не поверили. Казённое в этих землях веками означало «хуже и с обвесом». Потом приехали, взяв на пробу, потому что дешевле: частные заправки в кризис ломили цену, а наша не двинулась с места, и к марту очереди у бывших хлудовских заправок сделались длиннее. За зиму контора отпустила тысячи литров, окупила себя и воровством пока не отметилась.

На моей памяти это первый случай, когда казна торгует и не крадёт, и ждать, пока он станет последним, я не намерен. Сеть будем растить за счёт её же прибыли, ставя колонки там, где их нет.

Цена, впрочем, только половина дела. Вторая половина — количество, и с ним колонки сделать не могли ничего.

Норма отпуска в одни руки держалась всю зиму. К марту я поднял норму с тридцати литров до сорока и на этом остановился, хотя Германн приносил расчёты и просил снять норму совсем. Топлива от послабления не прибавилось ни на каплю: очередь у колонки просто стала брать по сорок вместо тридцати.

Снять норму насовсем можно только своим топливом. Зимой я взялся за это всерьёз и получил по зубам: всё упёрлось в сроки.

В январе в Баку я подписал контракт на поставку двадцати буровых установок с трубой, насосами и расходниками на год. Хан согласился без торга и почти с удовольствием: буровыми Ибрагим Фаридович торгует со всеми подряд, а перегонное и химическое оборудование не продаёт никому и причин не называет, но загадки в том нет никакой.

Зимой я поставил себе две задачи разом и по обеим путь оказался длинным.

Сперва начали разведку. Буровые куплены, а бурить негде: разведанных месторождений у княжества нет вовсе. Поисковые партии шли по косвенным приметам: старые горные записи, выходы породы, мужицкие рассказы про ключи, где вода горит. Всё это сужает поиск до определённой территории, а место под скважину называет только геомант-нефтяник, маг земли, умеющий читать пласт под ногами.

Ветвь редкая, и вот почему. Нефть частенько залегает глубоко, от одного до трёх километров, а дар сам собой расходится сферой, и вниз от него доходят крохи. Чтобы достать, его собирают в луч, и держать этот луч на паре километров учатся годами. Верхний слой видит любой маг земли. Дотянуться до пласта могут считаные десятки во всём Содружестве, и все давно расписаны по чужим промыслам.

Я и сам мог бы пройти эти поля и прощупать их насквозь. Только дел у меня зимой хватало и без того, поэтому искать я поставил других, а геомантов перекупал поодиночке, за двойные ставки. Набрал вдвое меньше нужного. Оттого половина партий всю зиму просто ждала приписанного к ним мага, и к началу апреля не было ни одной обнадёживающей пробы.

Вторая работа — школа. Найди мы нефть завтра, гнать из неё топливо будет некому: инженерно-химической школы в княжестве нет и никогда не было, потому что переработке здесь учил один Баку. Собирать её начали с нуля: ищем химиков за границей, отбираем своих выпускников, переманиваем у чужих Бастионов. Расход без отдачи на годы вперёд, и называть это надо именно так.

Буровые и нанятые на год бакинские мастера, которым положено учить моих людей на живой скважине, придут на следующей неделе по той самой воде, к которой я в эту минуту ехал.

Год-полтора минимум до первой своей нефти. Я пересчитал этот расклад трижды и каждый раз получал то же самое. Терпения мудреца во мне от этого не прибавилось.

Пока своя нефть оставалась делом будущего, ближайшая надежда была на чужой готовый завод, до которого рукой подать. Ради него я и поехал в феврале в Альметьевск.

Цепочку от скважины до цистерны там сообща держат трое. На Ромашкинском месторождении возле Альметьевска расположены скважины князя Тенишева. Бугульминская марка маркграфа Урусова прикрывает подступы со стороны степи, а купеческий совет Карима Усманова в Новой Письмянке отвечает за перегонку, склады и вывоз. Старый Адель Рустамович Тенишев умел не доводить конфликты до разрыва; летом он слёг, лекари не обещали, что он доживёт до весны, и всем стал распоряжаться его старший сын. Марат отцовских договорённостей не признавал и полез пересматривать доли, переругавшись с отцовскими партнёрами. Установки выработали ресурс, капитальный ремонт откладывали дважды, а двое из трёх отказывались выделять на него деньги, и завод стоял.

Я приехал в вотчину Тенишева вместе с Георгием Световым, причём нарочно в тот день, когда наследник был в отъезде.

К умирающему хозяину чужого в дом не пускают, и мне это объяснил начальник охраны, который не побоялся встать в дверях.

— Проведи нас к князю, — обронил я. — Он нас ждёт.

Голоса я не повышал. Императорская воля не нуждается в громкости, она вообще ни в чём не нуждается, кроме приказа. Мужчина отступил раньше, чем понял, что сделал. Затем махнул рукой и охрана разошлась, поглядывая на начальника. Никого не тронули пальцем.

Адель Рустамович лежал в спальне при задёрнутых шторах, и первым, что я увидел, была его рука на одеяле, сухая и жёлтая, с проступившими костяшками. Знаменитые его чётки из чёрного янтаря лежали рядом. Он их не перебирал, просто не имел достаточно сил для этого.

Что с ним, я узнал, стоило Светову коснуться князя. Лекари называли это гемолитической желтухой и растолковывали просто: кровь убивает сама себя. Полгода тело разрушало собственные красные тельца быстрее, чем успевало делать новые. Отсюда и желтизна, и то, что человек, у которого ничего не болело, под конец не мог ни поднять руку, ни говорить.

Георгий, недавно подобравшийся вплотную к границе ранга отделявшей Магистра третьей ступени от Архимагистра, приступил к делу.

Целительство такого уровня — незабываемое зрелище, и оно стоит того, чтобы смотреть не отрываясь. Светов опустился на колени у постели больного и положил обе ладони старику на грудь. Комната переменилась раньше, чем он закрыл глаза. Воздух загустел и загудел на низкой ноте, от которой заныли зубы, а пламя в лампе вытянулось в белую нитку и легло набок, хотя окна стояли закрытыми наглухо.

Следом хлынул свет.

Выступил он не из ладоней, а из-под них, изнутри, и был тёмно-красным, как уголь под слоем золы. Сквозь кожу проступила вся сетка сосудов, до последней нитки на висках и на кистях, и по ней от груди к рукам и ногам двинулось живое зарево. Тело светилось насквозь. Рёбра проступали внутри этого свечения чёрными полосами, и под ними было видно, как работает сердце.

Первые полчаса свет держался мутным, с жёлтой подпалиной по краям. Потом Светов принялся выжимать болезнь наружу, и она пошла. На коже выступила испарина цвета ржавчины, в комнате запахло горячим железом, и старуха-домоправительница трижды меняла под хозяином полотенца и уносила их, не глядя.

Стоило это дорого по энергии. К исходу тридцати минут гул сел на полтона ниже, зарево задрожало и стало рваным, а пот шёл у Георгия по вискам, как у грузчика в конце смены. Дважды он просил воды, и его поили из кувшина, потому что рук он так и не снял. К концу часа у него пошла носом кровь; он мотнул головой, стряхнул её на пол и работать не перестал.

Кончилось всё разом. Свет схлопнулся внутрь, темнота ударила по глазам больнее, чем било зарево, и в тишине сделалось слышно, как трещит фитиль. Больной задышал ровнее, потом глубже, потом закашлялся, и это был первый живой звук, который он издал.

Мастерство я уважаю в любом ремесле, и работа была проведена высшего разряда.

Поднявшись на нетвёрдых ногах, Магистр третьей ступени пообещал: «Через полчаса сядет сам, к вечеру пойдёт. Кормить понемногу», — и уснул в кресле у окна, не дойдя до комнаты, которую ему предлагали.

Ошибся он в лучшую сторону. Старик сел через четверть часа.

В курс дела я ввёл Аделя Рустамовича по-быстрому и жалеть не стал. Правитель должен узнать первым, что за полгода его болезни сталось с промыслом, заводом и клятвой, которую он давал проверенным партнёрам. Слушал он в кресле, укрытый пледом до пояса, и к середине рассказа взял чётки. Пальцы принялись перебирать бусины. На фамилии Гагарина сбились.

— Где сейчас Марат? — пальцы остановились на камне.

— В Новой Письмянке вместе с Урусовым и Усмановым.

По информации, добытой Коршуновым, наследник днём отправился в Нижнекамск, а вечером должен был встретиться с отцовскими партнёрами для обсуждения некого делового предложения. Их оно должно было застать врасплох. Мне же цель встречи была хорошо известна, благодаря завербованной Родионом горничной, которая стала свидетельницей любопытного разговора по магофону.

— Успеем, — большой палец Тенишева сдвинул камень.

Ехали втроём. Светова усадили в машину, и за всю дорогу он ни разу не открыл глаз.

Совещание шло в конторе купеческого совета, которая формально принадлежала всем троим. Марат сидел во главе длинного стола под зелёным сукном, по правую руку от него расположился саратовский князь Гагарин Александр Поликарпович с нотариусом и двумя стряпчими, маркграф Урусов, как всегда, сел лицом к двери, а торговый старшина Усманов держал перед собой счёты и молчал с лицом человека, которому пытаются продать гнилые помидоры.

Замысел наследника не отличался особой хитростью. Марат вёл дело к тому, чтобы Гагарин выкупил доли маркграфа и торгового старшины и стал единственным его партнёром вместо двух неудобных. Саратовский князь два года подбирался к перегонному делу и искал выход на Письмянку, так что предложение само шло ему в руки.

Когда в помещение вошёл Адель Рустамович, все остолбенели. Шёл он сам, без палки, в парадном тёмном костюме, и борода его была подстрижена. Урусов поднялся первым, за ним встал Усманов, уронив счёты. Стряпчие с горестными минами осознали, что сделка сегодня не состоится, и бонуса за подписанный договор можно не ждать.

Один только Марат не встал.

Я не сводил с него глаз: всё остальное в этой комнате уже перестало иметь значение. Сын увидел прежде больного отца на ногах, и первое выражение, что пробежало по его лицу, к радости не относилось. Себя он на этом уличил, и стыд его обжёг. Секунда на это и ушла, и поднялся Марат позже всех. Паузу засёк каждый за этим столом.

По информации Коршунова отца он лечил честно: сперва своими лекарями, потом приезжими, и приговор старику вынесли именно они. Целителя нужного ранга Марат достать не мог, таких мало, гильдейские разгромлены, прочие прикормлены сильными родами. Вина его была не в бездействии, а в том, что он поверил приговору раньше срока и перестал искать. Полгода он не столько ждал отцовской смерти, сколько привыкал быть хозяином, и, насколько я мог судить, привык на отлично.

Изучая его лицо, я уверился, что отца он любил, а за полгода полюбил ещё и власть, и в ту минуту это сказалось. Стыд был настоящий, тут ему не откажешь. Сам он объяснил себе просто: сорвался один раз, с кем не бывает. Никакого срыва не было. Человек переменился и себе заметил это слишком поздно.

Главное же, я сделал то, чего он не смог, и это для княжича оказалось обиднее вдвойне.

В чужую семью я не полезу. Адель Рустамович разберётся с сыном сам, и решать тут будет характер старика, а не мои желания.

Гагарин пересчитал новую расстановку за минуту, и я видел, как он это делает: дважды провернул кольцо на правой руке, снял очки и протёр. Долю выкупить уже не получится. Он остался ни с чем.

Скандала не вышло, угроз тоже. Саратовский князь имел репутацию человека, который не воюет дружиной, он давит правом и казной, а тут надавить стало нечем. Он первым поздравил старика с выздоровлением, коротко и без заискивания в голосе, а в дверях, поравнявшись со мной, остановился.

— Завод как стоял, так и стоит, — очки он так и не надел, а глядел мимо меня, в окно. — А князь теперь вам должен. Посмотрим, как ему это понравится через год.

Я промолчал, и он вышел, не дожидаясь ответа. Из всех, кто сидел за тем столом, понял всё до конца он один. Я поймал себя на неприятном уважении к сухопарому крючкотвору из Саратова.

Марат потерял возможность тормозить ремонт, и деньги на него вскоре будут собраны со всех трёх партнёров. Вторая причина простоя никуда не делась и Альметьевску не подчинялась: Баку по-прежнему не слал ремонтных бригад.

Всю зиму Коршунов искал имя того, кто тормозит ремонт. Имени он не нарыл, лишь общее направление. Задерживают заявку не в канцелярии и не в бухгалтерии, нить уходит выше, к самому хану. Твёрдых доказательств не имелось, лишь кое-какие обмолвки и мелкие нестыковки.

Мои мысли переключились с прошедшей ситуации в Альметьевске на другую тему. В конце января Германн Белозёров положил передо мной расчёт компенсаций помещикам, сделанный межевыми комиссиями.

Февраль ушёл на подготовку. Комиссии работали на износ, годных и честных землемеров втрое меньше нужного; при каждой стояла пятёрка солдат с офицером, а впереди по деревням шли выездные судьи, чтобы запуганный мужик знал, к кому идти, раньше, чем к нему придут с договором.

Первого марта указ вступил в силу.

Вблизи это выглядело почти буднично. Комиссия приходила в деревню, мерила и делила землю по дворам, и каждый из них расписывался за свой надел на отдельном листе. Лист и есть вся реформа: пока он не подписан, мужик по-прежнему живёт на барской земле.

За первый месяц случилось всё, что я предугадал, когда объявлял указ. Ошибся я только с размахом.

Комиссии совершали ошибки. Мерить приходится быстро, землемеров не хватало, ошибались и в пользу казны, и против неё, и первое злило меня сильнее: обиженный мужик пойдёт не в суд, а к соседу чесать языками через плетень, и через неделю все окрестные деревни будет знать, что княжеские людишки мухлюют и хитрят.

Во многих деревнях произошло аномальное количество пожаров. Помещики, у которых указ забрал дармовые руки, отыгрывались на подписавших первыми: горели дома, сараи и стога у самых расторопных дворов. Расчёт старый: подписавший должен стать в деревне не примером, а зловещим предупреждением. «Хочешь закончить так же? Тогда подписывай бумажку». Кое-где занялось и с обратной стороны: мужики, решившие, что теперь можно всё, пустили красного петуха на барский двор.

В сорока с лишним деревнях не подписали ни единого листка. Механизм везде один: староста кормится с барской руки и передаёт мужикам господское предостережение, а священник добавляет с амвона, что земля дана Богом барину и брать её грех. Против княжеской бумаги это работает лучше любой угрозы, потому что она далеко, а те двое рядом.

Поджигателей я велел судить вместе с помещиками, которые их послали, публично. Снимать суд я поставил людей Суворина. Другого способа объяснить деревне, что государь сильнее и старосты, и его покровителя, я не знаю: надо показать ей барина, который утратил безнаказанность.

Случилась ещё одна афера, и она мне почти понравилась. Землю попробовали скупать у вчерашних крепостных через подставных лиц: подойти к мужику, который надел получил только что, а денег не видел никогда, дело нехитрое. Разбилась схема о мой же указ, потому что дворянин, не попавший в земельный разряд, землёй владеть не может. Скупщики остались с бумагами и без формального права на землю. Разрядный приказ поймал попытку и показал её при всех, и впервые стало видно, что две мои реформы согласованно работают друг на друга.

Другая сторона того же дела касалась не мужиков, а тех, у кого их отобрали. Докладывал сам глава Разрядного приказа Полетаев. Доклад вышел хороший, грамотный: Сергей Михайлович честно развёл сделанное и обещанное, а не выдал прогноз за итог.

Поскольку к началу марта указ уже поделил дворян по собранным за прошлые годы данным на служилых и земельных, оставалось только считать явку: сколько из тех, кому выпало служить, записалось в армию или Приказы.

Дворянство после указа разделилось на земельное и служилое дворянство. Аристократов, которые сами успешно управляют своими прогрессивными помещичьими хозяйствами, оказалось семнадцать процентов. Ещё тридцать восемь доверили свои земли управляющим, и эти разошлись надвое. У двадцати двух процентов хозяйство работало, и они остались земельными. У шестнадцати процентов управляющий разворовал всё, и служить пошёл хозяин, а не он. Сорок пять землю не видели годами и знали о ней только то, сколько она приносит. В итоге земельных дворян вышло тридцать девять процентов, служилых шестьдесят один. Морозов предсказал эти доли ещё осенью и ошибся на два процента.

Срок постановки на учёт истёк первого марта, месяц назад. Титула пока не лишён никто и лишён быть не мог: дела по неявившимся только заведены, каждое разбирается поимённо в суде, и первого решения раньше начала мая ждать не следует.

Из служилых дворян явилось к сроку и записалось на службу примерно восемьдесят пять процентов из ста. Это больше, чем я закладывал, и причина проста: титул — единственное, что у этих людей осталось после того, как они потеряли земли и крепостных крестьян.

Явка вскрыла перекос, которого я не ждал: в гражданскую пошло вчетверо больше, чем в военную. Приказная должность ближе к дому, не требует ни специальной выучки, ни готовности принимать риск, и с неё не выносят вперёд ногами. Военный приказ недобрал солидно, и Уланов сказал об этом вслух, без обиняков. Спорить я не стал. Сословие, которое веками объясняло свои исключительные права готовностью встать в строй в случае войны, при первой же возможности выбрало канцелярию, чтобы вечерком возвращаться в родное поместье к вину, бефстроганову и мягким простыням. Если это не диагноз всему сословию точнее всякой аттестации, то я не знаю, что это.

Оставшиеся пятнадцать процентов разбираются по одному: кто-то отпадёт из-за смерти, тяжёлой болезни или застрявших бумаг, кто-то явится с опозданием и получит взыскание, кто-то тянет сознательно в расчёте, что до него не дойдут руки. По оценке Полетаева титула к лету лишатся десять-пятнадцать человек из ста, и это будут не самые бедные и не самые тихие.

Попытки обхода всплыли сразу, потому что делались они второпях: срок стоял на первое марта, а на убедительную подделку нужен не один месяц. Способов насчитали три, и ни один не был настоящим обходом: люди проверяли, чего стоят мои указы. Одни дворяне помечали сделку с землёй задним числом — до заморозки подобных сделок, чтобы узнать, глядит ли кто на даты. Другие заявляли успешное хозяйство, которого межевые комиссии у них не видели, и ждали, поднимут ли в приказе списки. Третьи несли справку о неизлечимой болезни, препятствующей службе, от покладистого лекаря и смотрели, дойдут ли руки до самого лекаря. Дел набралось сорок семь, суды шли со скрипом, но шли.

Оставалось теперь ждать первой аттестации, назначенной на первое сентября, когда многие уважаемые носители голубой крови поймут, что формально числиться на службе не получится. Придётся пахать.

Тем, ради чего всё затевалось, я доволен. Приток служилых закрыл дыру, которую зимняя ревизия только обнажила: двадцать шесть воевод я отправил в отставку за негодность, двоих отдал под суд, а ставить на их место было некого. Теперь есть. Годных немного, большинство потянет разве что на писарей и младших офицеров, зато на местах теперь люди, а не мёртвые души.

Те из пятнадцати процентов, кто тянет сознательно, будут искать, к кому прислониться. Искать им долго не придётся: враги мои зимой без дела не сидели.

Пермский князь оказался умнее, чем я думал осенью, и это неприятно. Абамелек-Лазарев — один из двоих, у кого своя нефть и своя переработка разом. Значит, и один из двоих, кто мог продать мне топливо мимо Астрахани. Осенью он отказал, задрав цену втрое и соврав, что свободных объёмов нет, и всю зиму выдерживал меня, как коньяк в бочке, в полной уверенности, что к весне я явлюсь сам и соглашусь на любые его условия. Ждёт он до сих пор.

Зиму он потратил на два хода. Пошёл к Одоевской, чего прежде себе не позволял, потому что ни в чьих коалициях не состоял из принципа и этим гордился. И взялся прибирать окрестные мелкие княжества, у которых своей нефти нет, а зима выпала настолько же тяжёлая, как и у всех. Человек, сорок лет собиравший вотчину, не кланяющуюся ни Баку, ни Бастионам, теперь сам берёт за горло тех, кто послабее.

К январю закончилось и липецкая войнушка. Войной её назвать не повернулся язык, учитывая, как она прошла. В ноябре воронежский падальщик Дашков перешёл границу с наёмными ротами, прикрывшись защитой соотечественников, и это была первая открытая война поглощения за тридцать с лишним лет. Считать Роман Михайлович умеет: богатейшая казна, слабая дружина, умирающий Вельяминов и грызущиеся у постели наследники. К началу года он взял липецкие земли целиком, вместе с домнами и долгосрочными контрактами на поставку железа.

Наследники бежали за территорию княжества и по слухам готовили иск в арбитраж. Правда, в Переславскую Палату с жалобой на войну не придёшь, она разбирает хозяйственные споры, и остаётся обходной путь: требование не о наказании за нападении, а об утраченном имуществе.

Соратники мои за зиму сделали немало.

Анфиса отработала первую полную зиму по своей методике, и вышло у неё лучше, чем я ожидал. Маг поднимается в ранге не выслугой, а испытанием, и оно калечит и убивает: человека ставят один на один с собственным страхом, и кто не выдерживает, тот срывается. В прошлом году Орден допустил сто двух рыцарей, сорвались тридцать восемь, семеро остались калеками, двое погибли. Этой зимой из ста восьми сорвались лишь девятнадцать, калекой не остался никто, погиб один. Цифры эти я перечитал дважды, и главное в них не сами показатели. Через её дюжину помощников за зиму прошло больше рыцарей, чем она прежде вытягивала за год в одиночку, и вели их не Эмпаты с Талантом, а обученные люди. Она фактически перестала быть бутылочным горлышком для целого комплексного процесса. К весеннему выпуску Академии наставники готовы, и мальчишкам для Стихийного погружения придётся общаться с набившими руку помощниками.

Докладная Дитриха превратилась в моё решение. У Ордена открылась своя кафедра в академии Угрюма. Прошли первые лекции и практические занятия. Имелось много шероховатостей, куда без них, но никто не пострадал.

Обучение одарённых Стрельцов боевой магии в монастыре также продолжалось. Первый набор учится до сих пор и совмещает это дело со службой, потому что настоящего мага так быстро не сделаешь. Учат самому нужному, чтобы поручать им то, ради чего раньше дёргали рыцарей. Из этого набора Долматов и отбирает людей себе в отряд.

В кадетских корпусах за зиму сквозь ритуал Трувора прогнали ребятишек, что позволило выявить наличие дара и определить стихию. После побега кадета Артёма Генадьева за мечтой я велел провести обряд везде разом, чтобы не гадать, сколько ещё мальчишек не знают, что скрывает их кровь. Одарённых нашли и записали в особый реестр. После завершения базового обучения многие из них отправятся в Академию.

Штаб Стрельцов всю зиму закрывал белое пятно, которое сам же осенью и обнаружил. Когда донесения всех полков свели на одну карту, четверть её оказалась пуста: полгода корпус смотрел на большую воду, где стояло рыбинское гнездо, а часть Водяных после его разгрома ушла по дну в притоки и мелкие речки, где нет ни маршрутов, ни дозоров. Видеть тварей под водой позволяют буи барона Арсеньева, только каждый буй закрывает один пятачок воды, и место для него надо знать заранее. Зимой на воду не выйдешь, поэтому штаб опрашивал бакенщиков, рыбаков и паромщиков, поднимал старые лоции и перебирал документы за три года. Вышла карта догадок, и по ней весной пойдут промерять. Работа не героическая, зато к открытию воды никто не будет тыкаться наугад.

Вскрытые во время ревизии хищения в арсеналах закрыли. Срок на устранение истёк, список опоздавших у меня, решения по ним уже приняты.

Округ, порученный Ракитину пока что оправдывал себя. До декабря каждое воеводство в Пограничье сидело само по себе: у одного патроны, у другого люди, а свести это мог только личный приятель через две деревни. Руслан Варламович так и делал, помогая соседям без всяких на то прав. Зимой дружины четырёх воеводств впервые сработали как одна: тревогу передали по цепочке деревень, помощь пришла без переписки с Угрюмом, и то, что раньше делалось в качестве одолжения, стало делаться по доверенному ему чину. Значит, такие округа встанут по всему Пограничью во всех девяти землях.

Культ Бездушных, выявленный в северных деревнях, за зиму не дал о себе знать ни разу. С осенних Глухарей, где нашли обезлюдевшие дворы без следов борьбы, подземную камеру с письменами, кострище и тёплого костяного идола, не всплыло ни одной новой точки. Синеус искал тихо, через своих людей и свой архив, и не нашёл ничего. Испанец-психометрист перетрогал всё, что оттуда вывезли, но конкретных зацепок, позволяющих найти виновных, не получил. Молчание это меня не успокаивало: деревни исчезали годами. С чего бы им перестать именно теперь?..

Белгородский княжич Пётр Юсупов по донесениям Коршунова отправился учиться в тверскую Академию. Больше о нём информации не поступило.

Поезд сбавил ход, и за окном пошли муромские предместья.

Своих подходящих судов у княжества нет, поэтому топливо повезут на наёмных наливных баржах по договорам, заключённым в феврале и марте.

На причале меня ждали трое: старший из судовладельцев, грузный, в добротном пальто, и двое помоложе, при нём. Под откосом стояли баржи, облупившиеся за зимнюю стоянку, и на ближней конопатили шов.

Как обговорили основные детали, я предложил простую вещь.

— Ставьте на караваны мою охрану, — я кивнул на баржи. — Бойцов, за мой счёт. Ваши люди пусть возят груз, мои пусть его стерегут.

Старший подумал ровно столько, сколько требует вежливость.

— Благодарю, Ваше Высочество, — поклонился он, но в поклоне не было ни капли согласия. — У нас всё налажено. Люди свои, ходим этой водой не первый год, охрана при караванах проверенная. Ни к чему вам лишний расход.

Река всю зиму простояла подо льдом, и происшествий не случилось по понятной причине: по ней никто не ходил.

Двое помоложе покивали, глядя в сторону.

Настаивать не стал. Заставить их я мог, договоры позволяли надавить, а нежелание купца ничего не значит против воли Великого князя; вот только человек, который стережёт чужое из-под палки, стережёт его плохо. К этому разговору я вернусь позже, если появится необходимость.

С судов под крики рабочих начали переливать прибывшее топливо.

Глава 2

Германн пришёл с папкой в середине апреля, через две недели после моего возвращения из Мурома. Стояла та угрюмая пора, когда снега уже нет, а зелени ещё нет, и город из верхних окон поместья выглядел серым и мокрым. По двору таскали доски. Где-то на соседней улице с утра долбили ещё не отошедшую землю под фундамент, и стук доносило ко мне всякий раз, когда ветер заходил с той стороны.

Бумаги казначей раскладывал на столе всегда одинаково: сверху итог, под ним расшифровка, а ниже то, из чего она собрана. Привычка удобная. Можно посмотреть только результат или при желании закопаться в цифры, его подтверждающие. После осеннего дела с топливными хищениями он работал ещё старательнее и точнее, и верю я ему теперь больше, чем до этого. Коршунов дожидался своей очереди у окна и в чужой доклад не лез.

— Перевозка подорожала, Ваше Высочество, — казначей остался стоять и тронул перстень. — Фрахт с открытия навигации вырос почти в полтора раза. Статья бюджета на доставку топлива свёрстана в прошлом году, по старой ставке, а на нашем объёме набегает столько, что разницу до осени я буду брать из других статей, и вам это не понравится. И то если тариф больше не тронут, — мрачно подытожил собеседник.

— Тронут, — я подвинул к себе верхний лист. — Самое благоприятное время для купцов на фоне общего дефицита.

— Тронут, — согласился он.

Причину он назвал сразу, и она оказалась проще всего, что я успел напридумывать. На баржи начали нападать, и судовладельцы, не став ни жаловаться, ни ждать разбирательств, наняли охрану и заложили её цену в доставку груза. Стоили бойцы относительно недорого, зато большая часть расходов набежала у страховщиков, трезво оценивших риски. Те ведь считают не ружья на палубе, а вероятность того, что придётся выплачивать страховку за утраченный груз, и за две недели навигации она переменилась. Прежде в страховой полис шли найденная днищем мель, пожар и мелкое воровство, теперь угон целиком, с судном и грузом.

В итоге страховщики задрали ставку, а владельцы судов тут же перезаложили её в тариф. Дальше механика шла честная до отвращения. Фрахт оплачиваю не я, а покупатель топлива на бумаге: мои владения в этих бумагах не стоят нигде. Судно нанимает казанский, тверской, нижегородский или царицынский купец, представляющий интересы своего правителя, пристань в договоре стоит их же, и в Астрахани грузоотправитель в накладной видит ровно это. Я же компенсирую покупателю на бумаге и стоимость груза, и его доставку, и всё это с наценкой. Причём плачу авансом, потому что на иных условиях топливо мне перепродавать отказались. Даже тверская княгиня Разумовская, с которой установились вроде бы неплохие отношения.

Отдают втридорога, потому что покупают топливо в Астрахани по действующим договорам, где зафиксированы их объёмы. Каждый из них берёт свою норму, сверх неё ему в такой год на фоне кризиса не нальют, и мне достаётся ровно то, что они соглашаются отрезать от себя. Теперь к их наценке прибавились охрана и страховка: плачу и за целую баржу, и за пропавшую.

— Что взяли у меня? — спросил я.

Германн перевернул следующий лист и повёл пальцем по строке.

Ночью на восьмое апреля караван шёл ниже Камышина. Три буксира тянули восемь барж, растянувшихся почти на километр, и в узком проходе связки потеряли друг друга из виду. Этим нападающие и воспользовались. Из головной связки увели буксир с обеими наливными баржами, отцепив и бросив сухогрузную с зерном, что перегородила реку, лишив остальные буксиры с охраной возможности преследовать разбойников.

Три тысячи тонн бакинского горючего, моего в среди этого было было треть, остальное шло казанскому и тверскому покупателям: судовладелец нижегородский, и вёз он разом для всех, кто заплатил за плечо. В Нижнем связку разбивали, тверское уходило Волгой дальше, моё сворачивало Окой на Муром. По накладной моя доля также числилась за казанским купцом, и на нём бумажный след кончался, а переход к новому хозяину оформляли потом и задним числом.

— Сколько сделали выстрелов? — уточнил я.

— По рассказам выживших, всего несколько. Двоих охранников потом нашли убитыми, матросов и четверых бойцов подобрали с берега ниже по течению — выпрыгнули за борт, как началась резня. Нападавших описать толком не смогли. Показания снимал местный следователь. Копия у Родиона Трофимовича.

Столько выстрелов — это не попытка обороны, а фарс. Струсили, решил я. Злость поднялась ровная и сухая, как всегда, когда человек берёт деньги за работу, которую делать не собирался.

Насторожило меня другое. Взяли не груз, а судно с грузом, и увели так, что искать нечего. Целый буксир с двумя баржами надо куда-то деть: спрятать в затоне, перебить номера, смастерить фальшивые документы на груз, а потом найти на всё это покупателя, который возьмёт три тысячи тонн горючего вместе с чужим железом и не станет задавать лишних вопросов. Обычной ватаге такое не по силам. Так работает организованная опытная банда.

Зимой у меня ведь тоже воровали и немало. Только там я знал, с кого спрашивать: колонны шли по тракту, охрану на них ставил я сам, и нашёлся конец, за который можно потянуть. Дело не в реке и не в разбойниках, а в том, чьи люди охраняют груз. На суше они принадлежали мне. На воде и суда чужие, и люди.

Коршунов подступил, когда Германн вышел.

— Скажу сам, пока вы не спросили, Ваше Высочество, — начал он, положив передо мной сводку. — Бьют не только нас. Бьют всех подряд.

Он был прав, и цифры это подтверждали. От Астрахани до Самары за две недели навигации набралось тридцать одно нападение. Брали всё подряд: зерно, соль, кровельное железо, лес, два раза пассажирский пароход, на котором пощипали какую-то купеческую свадьбу. Единого почерка или охоты именно на меня в этих цифрах я не увидел, и читалось всё это как обычный речной разбой, только гуще, чем прежде.

Он дал мне дочитать столбец и только тогда достал из-под сводки второй лист, исписанный от руки.

— Наливных барж из тридцати одной, подвергшейся нападению, было девять, — он повёл пальцем вниз по колонке. — Ваших четыре.

Я посчитал сам. Караванов с горючим по Волге идёт много, моих среди них меньше половины.

— Что в остальных трёх?

— Мелочь. Дважды сняли бочки с палубы, один раз отбились на ходу у Чёрного Яра. Мелкий разбой, по сути.

Значит, всерьёз работали единожды, а это ещё не почерк.

— Насколько увеличилось количество нападений вообще?

— Втрое против того же срока прошлой навигации, — Коршунов не стал смягчать ситуацию. — И вот тут скажу честно, Прохор Игнатич: не понимаю. Ватаг развелось больше, чем река может прокормить. Разбой — промысел с нехитрой арифметикой, лишние рты в нём не держатся, а тут их девать некуда. Значит, кормит их кто-то другой, и это вовсе не река.

Он положил передо мной вторую сводку и характерно покосился на неё, мол, глядите, что творится.

Так… На средней Волге речные ватаги взялись за хозяйство самарского князя Аничкова. С открытия навигации сожжены два причала, разграблены четыре его хлебные баржи, обстрелян пароход у элеваторной пристани. Началось это вскоре после того, как Ростислав Данилович отказал князю Киндякову в союзе, по факту, не пошёл под его руку. Прямой связи разведка не нашла, доказательств не добыла, и в сводке стояло ровно то, что известно, без выводов.

Сложить два и два я умею. Только тут арифметика не сходилась: против Аничкова наняли бы тех, кто разбойничает на средней Волге, а жарко стало по всей реке, от Казани и до самой Астрахани. Да и не моё это дело. Самарский хлеб мою землю не кормил, воевать за чужие причалы я не собирался, и кому Ростислав Данилович перешёл дорогу, меня касалось мало.

Я скользнул взглядом по строке и, отложив лист, поднялся, прошёл к стене с картой и посмотрел на реку, по которой сейчас шло почти всё горючее девяти моих земель. Астрахань, Царицын, Камышин, Саратов, Сызрань, Самара, Ставрополь-Волжский, Симбирск, Казань, Нижний Новгород, потом Окой до Мурома. От того, дойдёт баржа или её ночью уведут в протоку, зависело, будут ли ходить поезда между Угрюмом, Владимиром и Муромом, и будет ли на чём гонять патрульные машины по заставам. Держалось это на наёмниках, для которых мой груз был чужим добром.

Решение я принял, не отходя от карты.

— Поставим на караваны свою охрану, — я провёл пальцем от Астрахани до Мурома. — Так будет надёжнее.

— Чужие люди на барже, Прохор Игнатич, — Коршунов поднял бровь, — это повод остальным трепать языками, где не следует. Команда их увидит и в первом же кабаке выдаст, чьи они и что стерегут. Через неделю это будет знать вся река, а через две — Астрахань.

— Поставим бойцов без мундиров и с продуманной легендой. Пусть рассказывают, что они наёмники.

— На причале в Муроме, помнится, купцы уже отказались от нашей охраны, — напомнил он.

— Разговор был на ходу, да и предлагал я тогда просто из предосторожности. Теперь причина другая, и разговор будет другой.

— А если откажут и теперь?

— Тогда будем разбираться, — я вернулся к столу.

***

Нижний Новгород я видел впервые, и первой мне бросилась в глаза сажа. Она лежала везде: на карнизах, на конских спинах, на воротниках встречных, на подсохшей корке грязи вдоль колей. Снег доживал только в тени северных стен, и был он не белый, а серый в крапину. Город поставлен на горе двумя ярусами, и жили они порознь. Наверху каменные дома в три и четыре этажа, широкие окна, жестяные козырьки, выметенная мостовая, кованые ограды палисадов; под горой, у самой воды, склады, кучи угля под рогожами, длинные крыши литейных, стапеля с голыми рёбрами мелких недостроенных судов и трубы, которым я не нашёл конца. Дым шёл из них не столбом, а плоско, тремя слоями, и апрельское солнце светило сквозь эту муть ржавым. Половодье залило низину. Улицы обрывались прямо в разлив, между заборами ходили лодки, по бурой воде плыли щепа, кора и обломки серого льда, а на отмелях остался вымытый с огородов сор. Отовсюду несло гарью, мазутом и навозом. Всё это перекрывал ровный гул, какого в Угрюме не бывает даже в кузнечном ряду, и я поймал себя на том, что смотрю мимо чистых фасадов, вниз, где варили сталь и клепали корпуса.

Поехал я по понятным причинам не к продавцам в Астрахань и не к покупателям, ведь своих судов у тех нет, и фрахтуют они у конкретной компании. Поэтому любое моё требование об охране легло бы в итоге на неё, а я бы за него ещё и переплатил посреднику. Нет, говорить стоило сразу с тем, кто владеет баржами.

Почти весь судоходный парк в городе принадлежал «Волжскому пароходному товариществу». Правление стояло на бровке горы, в двухэтажном особняке с террасой над кручей, и денег на этот дом в своё время не пожалели. Выбрано место было с умом: от стола хозяина до его затона километр, если по воздуху, и всё хозяйство отсюда как на ладони. Вода мутная, поднявшаяся, с крутящимися воронками у свай; баржи отстаивались тесно, борт к борту, на ближней конопатили шов, а дальше по берегу тянулись пакгаузы под новым железом.

Тайны я этой встречей не выдавал. Владелец товарищества и так всё знал: по документам моё горючее идёт дальше, а на деле часть барж уходит на Муром. Такое возможно только по распоряжению собственника компании. Я приехал на беседу с человеком, который мой секрет и хранит.

Молчал он, понятное дело, не из верности. На этом манёвре он зарабатывал отдельно, и огласка стоила бы ему и этих денег, и подряда на перевозку материалов для железной дороги. Опасность шла не от него, а от его сотрудников: им терять нечего, и слышать мои слова им не стоило.

Разговора я сразу просил без чужих ушей, и хозяин товарищества это понял правильно. Аверьян Гордеевич Сушков встретил меня у дверей и сам провёл наверх, в свой кабинет, где нас осталось двое и больше никого. Грузный, седоватый, в добротном костюме и с руками портового грузчика, поклонился он точно как предписано перед Великим князем, и ни на палец больше. Фамилия его не первый год мелькала в ведомостях казначейства, а самого я до этого видел единственный раз.

Разговор он повёл издалека. Половодье, мол, в этом году доброе, лёд сошёл без заторов, река до конца мая будет стоять высоко, а это спокойная навигация и никаких простоев. Потом он перешёл на железную дорогу и говорил о ней долго, со знанием дела. Металл для неё возит его товарищество: из Нижнего вверх по Оке до Мурома. Работой этой он доволен и надеется, что и на следующий участок Великий князь никого другого не поставит.

Я слушал и не перебивал. Купец начинает с приятного, когда не знает, чего ждать от заказчика, опасаясь какой-то каверзы. Вот и выкладывал передо мной всё, чем полезен.

Своё предложение я изложил коротко: на каждую баржу с наливным грузом до Мурома встаёт полдесятка моих людей, без мундиров и без оружия на виду, наём оформляет товарищество, платить буду я, и стоить это ему не будет ни копейки.

Сушков опустил глаза в стол и держал их там ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ прозвучал обдуманным.

— Благодетельство, Ваше Высочество, и не по заслугам нашим, — Аверьян Гордеевич поднял голову, и голос у него был мягкий, хорошо поставленный. — Только у нас всё налажено. Охрана нанята на всю навигацию, старшие у них наши, ходят с нами не первый год. Мы ведь вашим княжествам груз возим, а не суда в аренду сдаём.

— Налажено… — повторил я. — Оно и видно.

Он ждал, и я договорил:

— Куда же тогда делось моё топливо, Аверьян Гордеевич?

Ответ нашёлся у него сразу.

— То не наши были, Ваше Высочество, — голос его дрогнул. — В Астрахани взяли местных на один рейс. Там такого годами не случалось. А убыток закроют страховщики.

Последнее он произнёс, глядя мимо меня.

— Кому закроют? Мне?

— Владельцу груза по накладной, — он чуть повёл плечом.

— То есть казанскому купцу.

Отрицать Сушков не стал.

— А судно? — спросил я.

— Судно наше, и на него полис отдельный.

Замечательно, за баржи и тягач получит он, за пропавшее горючее тот казанский купец, который его в глаза не видел, получив за него от меня полную плату авансом, а я, заплативший и за одно и за другое из своего кармана, не стою в бумагах нигде и не получу ни рубля.

— В том договоре вас нет, Ваше Высочество, — сказал он без всякого вызова, как говорят о погоде. — Спрашивать не с кого. Форс-мажор. На всё воля божья…

— Тогда молитесь, Аверьян Гордеевич, чтобы больше ничего не пропадало, — я положил ладонь на стол. — Потому что рельсы и мостовые опоры на муромскую ветку возили вы, и помнится, не все счета ещё оплачены. Значит, из ближайшего счёта и вычту стоимость украденного.

Голову он вскинул быстро, посерев лицом.

— Железо и те баржи — дела разные, Ваше Высочество.

— Для вас, быть может, разные, для меня деньги одни — мои, — я не дал ему договорить. — Я плачу вам через посредника за то, чтобы мой груз доходил до конечной точки в целости и сохранности. Не дошло — не плачу. Хотите подряд на следующий участок железнодорожной ветки, я подпишу его охотно, а вычет пойдёт уже с этого.

Он молчал и считал. Считал недолго: против годового подряда на всю дорогу такая сумма невелика, а ссора с тем, кто его подписывает, обойдётся куда дороже. Да и понимал он прекрасно, что ещё одним участком до Гаврилова Посада мы не ограничимся. Уже ходят слухи по Содружеству о том, что и до Москвы проложат отрезок, и ходят они не просто так…

— Как скажете, Ваше Высочество. Это будет… справедливо, — последнее он произнёс с таким лицом, будто в рот ему засунули лимон и провернули до характерного щелчка.

Назови я эту сумму при его сотрудниках, к вечеру кто-нибудь принялся бы считать, откуда она взялась, а к утру и сосчитал бы. Потому и просил разговора без них.

Своё я забрал, только украденное топливо деньгами не заменишь, и потому я перешёл ко второму пункту, а по факту вернулся к тому, с чего начинал: моя охрана на его судах.

В ответ на это собеседник зачастил. Дальше пошли доводы, и разумны они были условно все, кроме денежного. Чужой человек на палубе не подмога, а помеха: в команде на воде знают своих по шагам, по кашлю, по тому, как кто ходит по трапу в темноте, и подбирают таких годами. За убитого наёмника хозяин платит вдове и на том дело кончено, а погибни на его барже княжеский солдат, спросят с него уже не деньгами. Уступи он мне сегодня, завтра того же потребуют иные княжества, и на каждом судне сядет по отряду; возить он будет уже не грузы, а дружины. И, наконец, пока лихие ватаги берут добычу, а матросов ссаживают живыми, убыток терпим. Появится вооружённый отпор, и стрелять начнут на поражение, а считать придётся не украденные бочки, а убитых матросов и затопленные суда. Сторожам вдобавок уплачено до октября, и денег этих назад не вернуть.

— Никого не гоните, — на это я и ловиться не стал. — Пусть дослуживают срок, за который им уже заплачено. Мои идут сверх и за мой счёт, так что не теряете вы ни копейки. И страховщик за корпуса сбавит: борт под двойной охраной он посчитает дешевле.

Он не спорил и не благодарил, а просто переждал.

— Есть и то, Ваше Высочество, о чём при своих я говорить не стал бы, — Сушков развёл ладони над столом. — Оттого и рад, что вы просили без них. Бумага одна, хозяин по ней другой, и так у всех, кто вам продаёт. Сегодня в Нижнем про это знают двое: я да вы.

Верно, потому что в Муроме груз передают одному неприметному купцу, и матросня уверена, что начальство приторговывает астраханским добром из-под полы, но вовсе не в интересах Великого князя.

— Ваши люди молчать, может, и умеют, — продолжил собеседник, — только в караване с ними будет команда в десяток душ, и вот эти не умеют. Через месяц на всякой пристани от Астрахани до Брянска будут знать, чью баржу стерегут княжеские бойцы, а знают на реке всегда сразу все.

Вот тут причина и вскрылась. Про бумаги Сушков сказал правду, но не всю и не главную. Я это скорее ощутил интуицией, чем понял на основе каких-то логических доводов.

Боялся он не моих бойцов, а посторонних глаз. Хоть десяток моих людей на палубе, хоть четверо — это столько же свидетелей, и стоят они там всю дорогу, от первой перевалки до последнего причала. Им видно всё: сколько налили в Астрахани и сколько сдали в Муроме, куда девалась разница, откуда взялась подтоварная вода в остатке, чьи бочки взяли попутно у частника на полпути и кому слили ночью у безымянного затона. Речной промысел кормится этой разницей столько, сколько по реке возят. Она заложена в цену, о ней знают все, и воровством её никто не называет ровно до того дня, когда её начинают считать. Пустить на баржу моего человека, в мундире или без, значит посадить себе на шею ревизора, которого нельзя ни выгнать, ни перекупить, ни пересидеть.

И это если на барже одна лишь недостача. Богатеют ведь и не только с неё: мимо застав ходит беспошлинный товар, ходят стволы без клейма, а с низовья поднимают и то, за что в Содружестве идут на каторгу без права амнистии. Не зря же Астрахань служит вратами в Содружество для Восточного каганата. Что из этого лежало в трюмах у Сушкова, я не знал и знать не хотел, потому что знание обязывает. Он знал точно. Для него мой человек на борту был хуже ствола у затылка.

Прятал он это плохо и, ведь когда я сказал, что мои люди в книги и в трюм не полезут, у него волна прошла по лицу, и он тут же увёл разговор на другую тему.

Мысленно я искал возможные решения.

Первым лежало самое простое: купить свои суда и возить самому. Не годится, и вовсе не из-за денег. Во-первых, это время на покупку нормальных судов, но это полдела. Поиски шкиперов, лоцманов и машинистов, а также проверка их биографии тоже отнимет немало времени. Во-вторых, у товарищества баржа идёт вниз не порожняком: сверху она несёт одни товары, а бакинское горючее берёт уже обратным рейсом, и половину расходов на неё оплачивает чужой груз. Мне везти вниз нечего. Свой борт пойдёт до Астрахани пустым, вернётся полным, и каждая тонна выйдет дороже нынешней, со всей наценкой перекупщика вместе взятой. Либо же придётся разводить коммерческую деятельность и искать заказчиков, в общем, овчинка не стоит выделки.

Вторым возможным решением стало бы выдвинуть ультиматум покупателям: приму только то, что придёт под моей охраной. Пусть уже они надавят на Сушкова. Законно и надёжно, но не годится: суда всё равно его, а покупателю дешевле отказать мне, чем ссориться с теми, кто возит ему всё остальное.

Третьим вариантом было взяться за страховщиков. Заставь контору вписать охрану в полис условием выплаты компенсации, и пароходство приведёт моих людей на борт само, добровольно и с глубоким поклоном. Только требовать от конторы я не могу ничего: меня нет и в этих бумагах тоже, а первое же моё письмо туда откроет ровно то, что я прячу.

Оставалось последнее, и вот оно было мне по руке. Товарищество сидит в Нижнем Новгороде, и я ему не хозяин, зато муромский причал мой, перекачка идёт на моей земле, и всякая их баржа рано или поздно встаёт у моего берега. Достаточно поставить там заставу и не выпускать порожние баржи обратно, пока их владелец не подпишет то, что мне нужно. Простой судна съедает больше, чем приносит любая контрабанда, и недели через две они приехали сами, да ещё и благодарили бы за то, что я выделил им охрану.

Причина, почему я не стал так делать, была проста. От Меровинга с Гасбургом я отбился на совете глав Бастионов, но после Юсупова за мной тянется репутация человека, который решает любые вопросы через ликвидацию своих врагов. Что отчасти недалеко от правды. Ничего другого против меня у врагов сейчас нет, и всякий раз, когда я подтверждаю эту репутацию новой выходкой, у них прибавляется патронов в магазине. «Великий князь Платонов силой удерживает купеческие суда» — готовый заголовок, и в Берлине с Парижем его напечатают раньше, чем в Нижнем закончат опись. Сам по себе он мне не опасен. Хуже то, что из десятка таких строк складывается уже не репутация, а обвинение, и вот тогда совет соберётся заново, и разговаривать со мной будут Арбитры, а бывших боевых товарищей убивать не хотелось бы. Габсбург с Меровингом буквально ждут, когда я сам подброшу хворост в костёр.

В итоге эта часть беседы так ни к чему и не привела. Уходя, я оставил ему последнее предупреждение.

— Оговорённая компенсация — это не разовая уступка мне, Аверьян Гордеевич, а порядок нашего взаимодействия на всю дальнейшую навигацию. Каждая моя тонна, которая не дойдёт до Мурома, будет вычтена из ваших счетов по цене пропавшего груза. Без долгих судебных разбирательств и без вашего согласия.

Тут он впервые за всё утро посмотрел мне в лицо и взгляда не отвёл.

— Ваше Высочество, Волга нам не подчиняется.

— Мне тоже, — согласился я. — Зато вы подчиняетесь. Возите, как хотите, охраняйте, как хотите, но за каждую пропажу платить будете вы, а не река. Захотите переложить эти риски на меня, милости прошу пожаловать с моими людьми на борт. Условия те же.

Он не ответил, и я договорил уже от двери:

— Если история повторится, в следующий раз вы приедете ко мне сами, и я приму. Только разговор тогда выйдет короче, а условия хуже.

Спорил он мало, и меня это не обмануло. Случившееся он считал бедой одной ночи: ватаги пошумят и уймутся, ажиотаж спадёт, а подряд на доставку железа никуда от него не денется. Камышинский инцидент я читал иначе.

Он проводил меня вниз и заверил, что товарищество сочтёт за честь служить мне и впредь. Поклонился он на этот раз глубже, чем при встрече, потому что теперь ему было волнительно, как бы я ещё чего не потребовал.

Глава 3

Река тронулась девятого апреля, и в тот же месяц началась война.

Самарская Лука лежит подковой, и всякий караван обязан обойти Приволжскую возвышенность по всей длине, потеряв на этом полтора дня. Место это старое и дурное. Волга здесь бьёт в известняк, течение прижимает суда к правому берегу, а с Жигулёвских гор, поросших дубняком, виден каждый дым на десять километров вниз по воде. Тот, кто сидит на горе, видит здесь караван за час до того, как караван узнает о нём. Горы изрыты провалами и трещинами, и на пристанях от Ставрополя до Сызрани пересказывают про них одно и то же: слышно, как в расщелинах кто-то шепчет, камень на изломе не треснул, а оплавился, а старики и вовсе любят пересказывать басни, будто в древности озеро, что стояло когда-то в излучине, исчезло за одну ночь. Всерьёз в это не верит никто, но без нужды в Жигулях не задерживаются.

Всё, что делало Самарскую Луку дурным местом для купца, делало её удобной для того, кто на купца охотится.

Первыми пошли брандеры.

Корпуса под них скупали ещё зимой, по затонам между Симбирском и Ставрополем-Волжским, у хозяев, которым дешевле было отдать рухлядь за бесценок, чем платить за её отстой. Конопатили наспех, лишь бы дотянуло до места. Грузили паклей, стружкой, бочками со смолой и мазутным отстоем. Керосина в них не было ни капли по понятным причинам. Пускали ночами, по большой воде, километрах в двадцати выше города, чтобы корпус дошёл до причалов ещё затемно. Команды на нём не держали: двое гребцов доводили баржу до створа, запаливали её у самого строя и уходили на лодку сопровождения. У Самары струя переваливает к левому берегу, под причалы, и дальше всё делало течение.

Первый брандер пришёл в ночь на двенадцатое. Самарский караван стоял у причалов плотно, борт к борту, потому что элеватор не успевал их грузить, и баржа, ткнувшись в этот строй, подожгла четыре судна разом.

Огонь сбили только к утру.

Обошлось это дорого. Пожарные обозы качали воду из той же реки, по которой оно и пришло, и, пока их растаскивали по берегу, пламя ушло на нижние причалы, а оттуда по смолёным сходням в склады под элеватором. Канатный завод занялся от искры, и бухты просмолённого троса горели сами по себе, пока их не растащили баграми. Единственные двое гидромантов достаточного уровня силы, проживающих в городе, работали до рассвета и верхние склады отстояли. Подэлеваторные склады с транспортёрами выгорели дотла, и ударило это позже больнее всего: принимать зерно с воды стало нечем. Нижнюю пристань бросили раньше всего: горело у неё под настилом, куда струя не доставала, а разбирать доски под огнём никто не полез. К рассвету от неё осталась чёрная гребёнка свай. Выгоревшие баржи сели на грунт у самого берега, и зерно в них тлело ещё неделю, воняя на весь город горелой кашей: полноценно пролить трюм насквозь не вышло ни у обозов, ни у магов.

Случившееся списали на разбой, хотя разбоем оно не выглядело. С пожарища не унесли ни мешка, а нападавшие потеряли на нём целую баржу: за такую ночь никто не заработал ни копейки. Ватажник приходит за ценным грузом, а не чужими причалами. В городе рассудили просто: хотели взять караван, не сумели, обозлились и сожгли. Искать объяснение получше было некогда — город тушил, считал убыток и ставил караул.

Списать-то списали, а порт всё равно вооружили в четыре дня. Считал князь Аничков не то, повторится ли: этого не знал никто. Считал он, во что обойдётся ошибка. Если ночь была единственной, всё поставленное пропадёт впустую. Если не единственной, второго такого пожара город не переживёт. Из двух убытков правитель выбрал меньший.

От левого берега на подходе к причалам вывели отбойный бон — связку брёвен на цепях, поставленную наискось течению, чтобы всё, что идёт самосплавом, разворачивало на отмель; русло он не перекрывал, и транзит ходил мимо, как ходил. На портовых кранах поставили прожекторы, на верхнем причале и у зернового ковша — по пулемёту, за элеватором развернули миномётную батарею.

Буксиры к тому времени уже начали пропадать, и защищать в них взялись то, без чего судно встаёт: два самых крепких обшили железом по рубке и машинному отделению. В десяти километрах выше, на правом берегу, посадили пост с магофоном и сигнальной ракетницей, а по гребню Жигулей растянули цепочку наблюдателей: горючего это не ело вовсе, а видно оттуда дальше, чем с любого здания.

Одного дозора было мало по той же причине: увидеть не значит остановить, и на ракету кто-то должен был выходить. На ночь стали держать под парами катер, чтобы успеть к корпусу раньше, чем его запалят. Пятнадцатого сигнал дали впустую, приняв за брандер плывущее дерево. Катер сходил, никого не нашёл и сжёг всё горючее, что ему было отпущено на ночь. На широкой воде в темноте чёрная баржа не видна и с двадцати шагов, так что надеяться приходилось не на катер, а на бон.

Шестнадцатого пост дал ракету вовремя. Прожекторы взяли корпус за километр, миномёты положили по воде полтора десятка мин и не попали ни разу по цели, идущей с течением. Остановил его бон. Брандер развернуло и посадило на отмель, где он и сгорел, не дойдя до причалов, а дежурная лодка к нему так и не подошла: отвести горящую баржу баграми способен только тот, кто согласен встать к ней вплотную, а желающих не нашлось. Гидромантов на воду не пустили. После ночи на двенадцатое берегли их на случай второго пожара в элеваторе, который мог оказаться для Самары последним.

Восемнадцатого неизвестные пустили сразу два брандера, с разных концов плёса. Первый сел на ту же отмель, второй прошёл мимо бона и занял одну баржу из разведённых вдоль берега. На этом попытки пускать такие горящие суда кончились. В Самаре решили, что размен перестал окупаться, и были правы наполовину: жечь по одной барже, теряя за неё две, действительно невыгодно.

Настоящая причина заключалась в другом, и в городе её знать не могли. Тому, кто платил за эту войну, Самара требовалась целой: он собирался её забрать, а не сжечь. Когда он узнал, что нанятые по его приказу душегубы едва не спалили элеватор — то самое, ради чего всё и затевалось, он сразу спустил им новые инструкции.

Миномёты после шестнадцатого молчали до конца войны: стрелять по воде больше не пробовали, а других целей им так и не досталось.

Самарский порт отстояла. Реку — нет.

Аничков удержал то, до чего дотягивалась его сила, и две недели считал, что этого хватит. Правду понял он позже, и не благодаря одному конкретному случаю, а благодаря целой россыпи. Разбойник берёт то, что можно продать, и уходит. Эти топили буксиры вместо того, чтобы их угонять, жгли причалы, за которые никто не даст ни копейки, и ни разу не тронули чужого груза, идущего мимо, всегда выбирая лишь суда, направляющиеся в Самару. Иными словами, воевали не ради добычи. Воевали ради того, чтобы хлеб не ушёл из Самары ни по воде, ни посуху, и противник действовал чужими руками.

Удерживать реку оказалось нечем, и упёрлось всё не в оружие, а в горючее: прожектор светит от движка, катер зависит от мотора, и то и другое ест солярку, а купить её в тот год было непросто. Два патрульных катера дружины выходили две ночи в неделю: на большее не хватало нормы. Угадать, какие это будут ночи, было нельзя. Двести километров ночной реки так не перекрыть: огневая точка стоит там, куда её поставили, а лодка должна патрулировать всегда, чтобы быть эффективной.

Движение по реке при этом не встало. Мимо Самары как ходили, так и ходили чужие караваны: снизу тянули бакинское горючее на Казань и Нижний Новгород, сверху шло железо, лес и соль. Ватаги их не трогали, потому что платили им за одну Самару, и на реке это поняли в первую же неделю. Чужие буксиры проходили Луку ночами, не сбавляя хода и не приставая, а вахтенные глядели на дымы у левого берега как на чужую грозу. Хозяева этих грузов сидели по всей реке, от Астрахани до Нижнего, и каждый из них, получив доклад капитана, считал в уме одно и то же: пока горит сосед, стоит промолчать, а вот своё плечо, пожалуй, пора брать под усиленную охрану, мало ли что…

Тогда князь Аничков направил дружину вдоль воды, верхом и пешком: горючее берегли для катеров. Она обшаривала затоны, брала мужиков, которые накануне продали ватаге хлеб или сдали сарай под ночлег, и к двадцать пятому прибрежные деревни перестали разговаривать с княжескими людьми вовсе. Где ночуют лодки, князь больше не узнавал ни подкупом, ни угрозами. С гребня Жигулёвских гор видели много и вовремя, вот только бросать в бой было некого и не на чем.

Пока в порту ставили пулемёты, ватаги уже резали экипажи буксиров выше и ниже по течению.

Наум Бирюк воевал бесшумно и в бой не лез, если мог его избежать. Его территория лежала ниже, от Хвалынска до Вольска; на Самарскую Луку он поднялся по найму и хозяйничал там как у себя. На воде у него ходило восемь лодок. Из полутора сотен людей треть сидела по берегам и в затонах, держала горючее, ночлег и наблюдателей. Кто вышел из Самары, с чем и когда, атаман знал раньше, чем судно доходило до поворота.

Охотились за одним — за буксирами. Ни хлеба, ни денег, ни пассажиров не трогали, и добычи с этой войны почти не имели: платили им бочками солярки. К порожним судам заходили с кормы, заглушив мотор, на вёслах; к гружёному подбирались с борта, под прикрытием его же барж, откуда ни с рубки, ни с носа ничего не видно, а шум собственной машины глушит вёсла в двух шагах. Забрасывали кошки, лезли через низкий борт с двух сторон разом и шли не в рубку, а в машинное. Одной гранаты туда хватало. Угонять буксир смысла не было. Требовалось, чтобы он встал, а с уничтоженным двигателем он вставал намертво. Команду сгоняли за борт, били тех, кто брался за оружие: атаману нужны были мёртвые машины, а не мёртвые машинисты, и тут он смотрел дальше своего нанимателя.

Пострадавший буксир в строй не возвращался, и мешала этому не поломка. Чинить было где: судоремонтный затон стоял ниже Самары и всё ещё работал. Трудность заключалась в том, чтобы до него добраться. Подбитое судно выбрасывало на мель там, и своим ходом с песка не сходило, а стащить его могло только такой же буксир. Посылать за ним последние оставшиеся на плаву значило потерять их той же ночью, и подбитые так и оставались на мелях, где сели. К двадцать пятому от полутора десятков самарских буксиров осталось на ходу четыре, считая оба обшитых железом, и князь держал их у пристани, не выпуская дальше поворота.

Купить судно на стороне оказалось легче, чем его удержать. В первую же неделю Аничков сговорился по магофону с Нижним Новгородом и взял там два буксира с командами, отдав задаток и пообещав остальное на месте; пришли они к двадцатому. Люди на них служили чужие: нанятые вместе с судами и с семьями за тысячу километров. Держать их в Самаре было нечем.

Вскоре команда обоих снялась от причала без приказа и ушла вниз по реке. С берега по своим огня не открыли, а когда разобрались, бить было уже не по чему. Куда их убедили уйти и за сколько, дознаться не успели. Флот у Самары стал такой же, каким был до покупки.

Двадцать первого попробовали поймать на живца. Один буксир вывели на ночь порожняком, а в трюм и в кубрик посадили полтора десятка солдат с автоматами: полезут через борт — там их и возьмут. Абордажа не случилось. Из темноты, метров со ста, по пароходу дали несколько очередей, прошлись по рубке и палубе, развернулись и ушли. Засада не сделала ни одного выстрела: стрелять было не в кого и не видно куда. Назад судно привёл кочегар, потому что рулевого убило первой же очередью. Про засаду на реке ватажники узнали раньше, чем судно отдало концы благодаря своим людишкам в городе. Ловушка работает, лишь пока о ней не знают.

В какой-то момент князь Аничков понял, что проигрывает эту асимметричную войну, не вступив ни в одно сражение, и двадцать третьего послал своих людей перекупить ватаги. Разбилось всё об объём горючего: запаса доставало купить одну ватагу на неделю, а лодок на этом участке Волги было уже два десятка. Бирюк выслушал, цену назвал и в тот же день доложил о разговоре в Симбирск — не из верности, а чтобы наниматель поднять предлагаемую плату.

Топливо было единственной артерией этой войны, и князь Аничков знал, где она идёт: с симбирской базы на Кашпир под Сызранью. Только база стояла на чужом берегу, а атака туда — уже не разбой, а война между князьями, которую в одиночку не ведут. Возили горючее по суше, избегая реки. Соседям Аничков написал и позвонил в первую же неделю.

Ответы пришли с запозданием. Саратовский князь Гагарин отписался через своего юриста, вежливо и обстоятельно. Армию за границу своего княжества он не поведёт: ловить разбойников — забота того, чьё имущество атаковано. Хлеб у Самары он купит хоть завтра, правда, по цене осаждённого города. Царицынский князь Хованский предложил охранный конвой из собственных суд и запросил втрое против прошлогоднего, а когда Самара стала торговаться, поднял цену ещё вдвое. Казанский князь Мамлеев не ответил вовсе.

Помогать не стал ни один, и все трое по одной причине. Самара годами держала причальные и биржевые сборы ниже соседских, и заволжский хлеб шёл на её весы, а не на саратовские, царицынские или казанские. Каждый из троих терял на этом из года в год солидные суммы. Никто не станет вкладываться в то, чтобы конкурент опять отбирал у него доходы. Пока Самара горела, её место делили между собой те, кто уцелел.

От гагаринского «щедрого» предложения Аничков отказался сам, и упрямства в этом не было нисколько. Город кормился тем, что вывозил чужой хлеб. Продать его на месте задёшево значило вслух признать осаду и, что вывозить груз нечем, и продавцы ушли бы к конкурентам. Второй раз менять покупателя никто не станет, так что ушли бы навсегда. Да и слабость демонстрировать соседям последнее дело. Уже плохо, что вообще пришлось звонить им.

Лодок, наполненных лихими людьми, на Волге становилось больше с каждой неделей. Слух о дармовом промысле разошёлся по реке быстрее срамной болезни, и к концу месяца вдоль берегов ходило десятка два лодок, среди них Науму Бирюку по-прежнему принадлежало только восемь. Прочих не нанимал никто.

Этих Аничков и попробовал перекупить, натравив на Бирюка: рубли в городе ещё имелись. Тут он и напоролся на то же, обо что разбилась вся его оборона: нет чести среди воров. Три лодки деньги взяли и не вышли ни разу, посчитав неразумным ссориться с «коллегами по цеху». Четвёртую, которая всё-таки вышла и атаковала его, Бирюк поймал в затоне выше переката и утопил. Больше желающих не нашлось. Считали они просто: на самарский задаток жизнь не купишь, а убивают за него всерьёз.

Двадцать шестого Самара дала единственный за месяц настоящий бой. Три из четырёх уцелевших буксиров взяли по две баржи каждый и пошли вниз, к саратовским пристаням: хлеб надо было сдать хоть кому-нибудь. Шли ночью, потому что днём караван виден с Жигулей за час и засаду ставят заранее. Шли в кильватер, борт в борт не вязались, на головном поставили пулемёт, всю наличную охрану посадили на палубы. Расчёт был простой: вместе как-нибудь отобьются. В узком месте ниже города, где фарватер жмётся к правому берегу и караван обязан сбавить ход, их встретили с трёх сторон.

Ватажные лодки шли без огней и с заглушёнными моторами, но первую очередь дали не с них, а с берега — по рубке головного самарского буксира, чтобы выбить рулевого. Дальше вышло то, чего князь и боялся. Пулемёт бьёт туда, куда развёрнут, а лодки слишком быстро оказались под бортами. На палубах дрались топорами и ножами, потому что очередь в упор клала и своих. Головной буксир без рулевого навалило на камень и развернуло поперёк течения с горящей рубкой. Второй ушёл к городу с дырками в корпусе. Третий взяли на абордаж и увели вниз вместе с баржами и зерном. После этой ночи на ходу у Самары остался один буксир, и от причала он больше не отходил.

Оставшиеся в Самаре баржи могли идти только вниз и только самотёком, и к концу апреля в городе стояло больше сорока таких плавучих «амбаров», и зерно в них начинало гнить.

Первыми отказали в своих услугах страховщики. Обе городские конторы подняли ставку на второй день после пожара, через неделю перестали выдавать полисы на грузы, идущие через самарское плечо вовсе, а к концу месяца одна из них рассчитала приказчиков и заперла двери до особого распоряжения. За страховщиками снялись комиссионеры. Эти скупали в Самаре зерно для иногородних хозяев, а без вывоза покупать было незачем. Следом ушла половина артелей, которым нечего стало разгружать. Хлебная биржа не открывалась с девятнадцатого: хлеба в городе было вдоволь, только вывезти его стало не на чем, а покупать «чемодан без ручки» никто не хотел. Заволжские ссыпщики, занимающиеся скупкой зерна у крестьян и помещиков, ждали, когда просохнут тракты, а дождавшись слуха с реки, не отправили обозов вовсе. Во многих точках Содружества экономили топливо переходя на гужевой транспорт, поэтому остатки империи Меншикова, раскупленные конкурентами, чувствовали себя прескверно.

Пожары Самара пережила бы. Убивал её уход тех, кто держал на себе торговлю. Пристань можно отстроить за месяц, обгорелые баржи — тоже, а вот вернуть уехавшего страховщика нельзя ничем: без полиса баржу не грузят, без груза не нужен причал, без причала не нужен и город.

С двадцатого хлеб пробовали вывозить повозками по земле, чтобы грузить его уже за поворотом Самарской Луки. Апрель для такой затеи — худший месяц в году: тракты развезло, подводы садились по ступицу, разбойники уже на суше тоже шалили, и тонна, дошедшая до нижних весов сушей, стоила вчетверо больше против речной. К двадцать восьмому от этого плана отказались. Про железную дорогу тут и вспоминали с завистью. Проблема заключалась в том, что ближайшая ветка лежала за тысячу километров к северо-западу, между Угрюмом и Муромом, и к волжскому хлебу отношения не имела.

Казна убывала на глазах. Львиную долю её составляли транзитные пошлины, а чужие караваны шли теперь мимо, не приставая, и денег городу не оставляли. Жалованье дружине задержали впервые за многие годы, и младшие офицеры ходили хмурые, думая о том, что пора бы обновить резюме. Это умное слово они услышали от одного из княжеских писарей, но многие понятия не имели, что это за зверь такой.

Двадцать седьмого троих ватажников всё-таки захватили живыми, причём не по доносу: конный разъезд наткнулся на них в прибрежной деревне, где они отсыпались после очередного дела. Допрашивали их жёстко, но получили немного. Имени нанимателя они не знали вовсе. Горючее им привозили на условленное место и отмеряли бочками, расписывался за него вожак. О том, чьи баржи жечь и какие буксиры брать на абордаж, сказали Науму, а тот уже направлял своих ребят. Ни герба, ни бумаги, ни фамилии они назвать не могли. Имя, которое стояло за ватагами, князь знал не хуже собственного, только предъявить его было некому да и улик не имелось.

Тридцатого бояре, у которых на реке гнили баржи с зерном, съехались в Боярскую думу и сидели там до вечера, а вечером вышли к князю всем составом.

— Одних только наших барж на реке одиннадцать штук, Ростислав Данилович, — старший говорил за всех, не садясь и не глядя по сторонам. — Зерно в них преет. Через две недели его останется только вывалить в реку. Больше ждать нечего.

— Вода спадёт, и протоки станут мелью, — Аничков не поднял глаз от стола. — Прятаться им будет негде.

— Вода спадёт в июне, Ростислав Данилович, — старший так и не сел. — К июню мы будем уже не бояре, а погорельцы. И тот, кто нас топит, топит заодно себя: вместо биржи он получит пепел и гниль. Дайте нам сговариваться самим. Хоть с ними, хоть с тем, кто за ними стоит.

Ответа у князя не нашлось.

К концу апреля на реке поняли простую вещь. Чтобы отнять город, не нужно ни армии, ни сражений. Хватит двух десятков лодок, отчаянных людей и столько горючего, чтобы им платить. У кого горючее есть, тот и хозяин на воде, а у кого нет — тот жертва.

Глава 4

Полигон рядом с Гавриловым Посадом устроили на старом выгоне, за отвалами, и весна показала, чего это место стоит в распутицу. Снег сошёл неделю назад, колеи стояли полные воды, студёный ветер тянул с талого поля, и ботинки пачкались в глине на каждом шагу. Поле от нас отгораживал земляной вал, невысокий, по грудь. Поверх него уходили вдаль щиты и разметка. Вдали виднелись трубы Бастиона, и по ним нельзя было угадать, какой завод дышит под землёй.

Выгон этот был выбран не за красоту. Ни один чужой человек не должен был увидеть, что тут стреляет, и место подбиралось исходя из этого условия. Отвалы закрывали поле с трёх сторон, с четвёртой обрыв, до ближайшей деревни пришлось бы полчаса добираться через лес. Дорога сюда вела одна, и на въезде стоял КПП, пропускающий только по списку.

Возня эта шла не от мнительности. Боевую технику Детройт мне продал, а вот повторять их Бастион не разрешает никому, и это прописано в контракте. Мы занимались этим всю зиму. Если узнают, закроют поставку запчастей, и купленное встанет само собой через год-полтора. Следом разразится скандал на всё Содружество, и всякий, кому я мешаю, получит на руки очередной довод против меня. Скрытность мне не по нраву, но здесь она обходилась дешевле огласки, и я платил эту цену без разговоров.

Зиму я простоял за верстаком.

До ноября я бывал здесь наездами, раз в неделю, а с ноября стал оставаться на неделю и сидеть в цеху до ночи. Сервомотор экзоскелета «Вендиго» я разобрал и собрал столько раз, что перестал считать, а под конец видел его во сне: как ложится пружина, как садится втулка, куда уходит люфт при перекосе, что происходит с крайним зубом, если затянуть крышку на четверть оборота сильнее нужного. Дважды я собирал его неправильно и оба раза понимал это не умом, а пальцами, по тому, как неловко шёл вал. Масло из-под ногтей отмывалось с трудом, и бурчание Ярославы стало моим вечным спутником.

Ремеслу меня учили наши инженеры, и спуску они мне не давали. У верстака приказывать бесполезно. Узлы этого не слышат, и взять их можно только умением. Курт Нойманн втолковывал мне передаточное число, не жалея времени, и на второй день начал попросту говорить, где я неправ. Бирман забирал у меня деталь и повторял, что смотреть надо не туда. К февралю я на слух узнавал затупившийся резец, а плохо снятую фаску находил на ощупь. Такого не купишь ни за какие деньги и силой ни у кого не отнимешь.

Пять с половиной месяцев мой Бастион изучал чужое железо, и к весне стало видно, что потратил время не зря. Как только я снял заряды самоуничтожения, экзоскелеты и РСЗО разобрали до последнего винта и собрали обратно уже своими руками; танки так и простояли под брезентом, до них очередь не дошла. Нойманн вёл механику и к февралю выдал первую собственную оснастку, Бирман перевёл её в технологические карты, Зарецкий поставил ракетное топливо и начинку, и производственная линия в алхимическом крыле с января пахала без остановки. Вахлов собирал боеприпасы и держал полигон. Лестница шла так, как я её и разложил: сперва снаряды, следом РСЗО, потом экзоскелеты, танк последним.

Три ступени из четырёх Бастион прошёл сам, и то, что вынесли сегодня на рубеж, сделано по большей части без меня.

Направляющая РСЗО «Анимики» встала рядом с родной, ящик первых своих снарядов, восемь осколочных, без аркалия. Тут же, на козлах, стоял скопированный мной Вендиго, готовый к примерке, трансмутированный целиком. Отдельный сервомотор от него дожидался своей очереди на стенде. Танки я за зиму так и не тронул: Каркажу я оставил напоследок, и все восемь машин простояли в Бастионе под брезентом, пока я возился со снарядами, пусковой и Вендиго. Зима кончилась раньше, чем до них дошли руки

Экзоскелет, попавший на полигон, от начала и до конца я сотворил Оружейной трансмутацией. Талант на моём ранге Архимагистра не лепит вещь из железа. Он берёт саму идею вещества, которая старше любой руды и любого горна, и вещь встаёт из неё готовой. Что окажется в ней самой, Таланту безразлично: металл, камень, дерево, стекло, кожа или пластик. Без использования реальных ресурсов выходит дороже по энергии, зато штамповать необходимое оружие можно прямо в поле. Как и с классическим созданием через настоящие материалы, знать нужно всё до последней шайбы.

К этому я и шёл с ноября. К началу марта Вендиго стоял у меня перед глазами весь: титановые направляющие вдоль позвоночника и вдоль каждой конечности, сервоузлы в плечах, локтях и коленях, фонари в наплечниках, гнёзда под кристаллы на спинной пластине, шарнирная платформа стрелковой системы на правом предплечье и щиток на левом, способный выдержать удар когтей Стриги. Я мог заранее сказать, на какой ноте загудит привод под нагрузкой и на сколько просядет этот щиток.

А потом отдельные части сложились, как элементы пазла, и я увидел машину целиком.

Из воздуха экзоскелет поднялся за одно усилие воли. Сперва проступил каркас, следом наросли сочленения и пластины, в наплечниках сами собой сели фонари, последними встали гнёзда, куда потом лягут кристаллы величиной с грецкий орех. Со склада я не взял ни куска реального материала: Вендиго вырос из одного лишь образа, который я держал в голове. Наблюдавшие за тем инженеры, что стояли рядом, молчали ещё с полминуты после того, как я опустил руку. Вид у них был благоговейный. Кто не мечтает воплощать в реальности свою задумку усилием мысли?..

Смешно, что ту же машину я мог бы создать ещё в ноябре, когда только начал в ней разбираться, и она развалилась бы через десять шагов, потому что тогда я не понимал, зачем в плечевом узле планетарный ряд, а не простая пара шестерёнок. Талант не прощает пробелов в знаниях и не спрашивает, сколько у тебя земель или войск.

Вынырнув из воспоминаний, я оглядел собравшихся, что ждали только моей команды. Получив её, заговорил Максим Арсеньев:

— Начнём с малого, — технический директор производства вытер пальцы ветошью. — Стенд готов, ветер встречный, четыре метра. Вахлов просит четверть часа на промер.

— Ждём. Я никуда не тороплюсь.

Пока в поле мерили, запустили сервомотор. Он принял нагрузку, вышел на обороты и держал их ровно столько, сколько положено по каталожной таблице, а Нойманн стоял над приборами с часами в руке и шевелил губами, пересчитывая. Потом поднял голову, и лицо у него сделалось такое, будто цифры сошлись до последнего знака, а он этого не ждал.

— Как родной, — удивлённо выдохнул он, потому что при создании мной Вендиго не присутствовал, а только слышал от коллег, но слышать, не значит поверить.

— Он и есть родной, — ответил я. — Я его теперь знаю лучше того, кто его спроектировал.

Дальше проверяли экзоскелет. Доброволец нашёлся сразу: караульный из бастионной охраны Осип Кожин, сорок лет. Считать прибавку надо от обычного человека, иначе сравнивать не с чем. Зарецкий своих перекроил так, что они и без экзоскелета сильнее и быстрее прочих, и всё, что даёт Вендиго, утонуло бы в их собственной силе. Поэтому и проверяли эффективность на мужике, в крови у которого не было ни капли алхимических зелий.

Его поместили в каркас, подключили кристаллы, и сервомоторы в плечах отозвались на первый ток коротким сухим щелчком. Осип постоял, качнулся, тронулся с места. Двадцать шагов по глине, разворот, столько же назад. На третьем заходе он перестал следить за ногами и начал смотреть по сторонам.

— Ну? — окликнул его Арсеньев.

— Тяжести не чую, — отозвался боец, поднимая и опуская руку в наплечнике. — Иду, будто налегке. Только глине всё равно, налегке я или нет, вязну по щиколотку, едрить-колотить.

Ему подтащили ящик, который он утром волок вдвоём с напарником. Осип взял его один, подержал и поставил, косясь себе под ноги. Потом ему подали стальной пруток толщиной в большой палец, и караульный согнул его вдвое, хотя своими руками не согнул бы и на палец. Стоявшие у навеса переглянулись. Первый экзоскелет, рождённый Талантом, демонстрировал, что затраченные мной месяцы усилий того стоили.

Семён Вахлов, ездивший со мной в Детройт, записал показатели. От них и будем считать всё остальное.

Вторым в экзоскелет примерил Никифор Ерёмин, из тех, кого Зарецкий перекроил в третьем эшелоне, мужик спокойный и тяжёлый, как чугунная тумба. Про моих гвардейцев в Угрюме рассказывают, как один на спор держал одной рукой сотенную наковальню. То был Дмитрий Ермаков, старательно избегающий известности. Никифор подобное умел и без всякого усиливающего железа, и его тестовые показатели к этому моменту были уже хорошо известны.

Начали с дефектного куска рельсов, который привезли специально для испытаний. Никифор поднял его одной рукой, как поднимал и раньше, а потом сжал пальцы, и металл под его пальцами начал крошиться будто холодное сало. Обломки он ссыпал под ноги и вытер перчатку о бедро. Следом подогнали грузовик, на котором привезли щиты. Он поддел его под раму, оторвал от земли целиком и выжал над головой, а Вахлов отсчитал вслух до десяти, прежде чем машину поставили обратно на колёса.

С места, без разбега, Никифор прыгнул на высоту колокольни и упал, не присев при приземлении.

Последним мерили скорость. До дальних мишеней два километра, обратно столько же, и по распутице Никифор с Вендиго взял это расстояние за две с половиной минуты. Вахлов пересчитывал трижды, потому что не мог поверить — почти сто километров в час… На бегу его не различал никто: по глине мчалась серая смазанная тень.

У навеса больше не переглядывались, лишь потрясённо молчали. Экзоскелет сделал обычного тренированного солдата сильнее любого бойца в моей дружине, а гвардейца превратил в то, от чего враги на поле боя с матами бегут сломя голову.

— Как тебе? — спросил снизу Нойманн.

— Плечо тянет, — прогудел Никифор из каркаса. — Слева подхватывает с опозданием на долю секунды. В драке этого хватит, чтобы меня достали.

Вот тут и подтвердилось, зачем понадобились оба захода. Осип этого бы не заметил никогда: он сам медленнее машины и всю дорогу за ней тянулся. Никифор её обгонял, и Вендиго за ним не поспевал.

— Зафиксируй, — я кивнул Курту. — Позже уберём. После стрельб пусть ходит до вечера, и пусть его валят, толкают, роняют. Мне нужно знать, где железяка сломается.

Третьими испытывали пусковые направляющие РСЗО «Анимики». Вахлов развёл всех по местам, сам лёг у пульта и дал четыре снаряда: по детройтскому и по моему с каждой. Обе выдержали, станки не повело, все легли в цель. Чужие разорвались у дальних щитов, в двух километрах, как им и положено. Мои дошли до тех же щитов и подняли такой же чёрный куст земли. Семён, дав отбой, вылез из-за вала и пошёл в поле. Проверял он одно: рвётся ли боевая часть ракет, созданных моим Талантом, так же как у детройтских.

Два километра по глине дались ему нелегко, сапоги приходилось буквально выдирать из грязи. Мишени он обошёл по разметке, а железо выковыривал из досок ножом. Назад тащился ещё дольше и остановился передо мной, разглядывая собственную ладонь.

— Ну говори, — велел я.

— Осколок правильный, Ваше Высочество, — он высыпал железо мне на ладонь. — Рубашка рвётся по насечке, как задумано, мелочи почти нет, и пробоин по щитам столько же, сколько от детройтских ракет. Я, признаться, ждал крошева.

Напоследок Вахлов вынес ящик, который держал отдельно и с утра никого к нему не подпускал.

Лежали в нём четыре снаряда, и на каждом я вырезал руны сам: не детройтскую гравировку, стоящую на их заводских экземплярах, а древнюю вязь. Только руны тогда складывали под усиление клинка или наконечника стрелы, а не под то, что рвётся в двух километрах от тебя. Готового рисунка под такую работу не существовало вовсе, и я собрал его заново из того, что помнил: силу, которая прежде шла вдоль лезвия, свёл с давлением и огнём и развернул наружу, во все стороны разом.

Первый же снаряд ушёл к дальним щитам, и разрыв вышел другим. Воронка получилась вдвое шире прежней, щиты не иссекло, а вывернуло из земли и раскидало плашмя, и до самого вала выплеснуло воду из ям. За валом у людей заложило уши. Секунд десять никто ничего не слышал, потом ветер снёс дым вбок.

Зарецкий дошёл первым, поворошил рукой землю и вернулся, вытирая ладони о штаны.

— Это что было? — он всё оглядывался через плечо.

— Это было то, чего у Детройта нет, — я отряхнул руки. — Гравировальный цех у них хорош, но наш лучше.

Итоги разбирали у стенда, под навесом, стоя, потому что сесть было не на что. Считать вслух я велел Вахлову.

— В войну с Хладом Детройт выдавал двести магоусиленных снарядов в сутки, — Семён держал перед собой лист, — а в бою сжигал девятьсот. Всё, что город наработал за месяц, сгорало у них за неделю. Литейные дворы, гравировальный цех, школа в четыре поколения, и всё равно город уходил в минус в ходе полноценной осады.

— Ни литейного двора, ни гравировального цеха мне не нужно, — я положил ладонь на ящик. — За одно усилие я сотворю тысячу готовых снарядов с вязью, и на прошлой неделе я это проверил: партия лежит в арсенале. Начинку сварит алхимическое крыло нашего Бастиона, там же их и снарядят. Зимой я учился и теперь у меня есть образец. Простыми словами, снарядный голод нам не грозит.

Нойманн открыл было рот и закрыл. Вахлов свернул бумагу трубкой: цифры на ней разом устарели.

— Радоваться нечему, — я не дал паузе затянуться. — Всё это держится на одном человеке. Пока я жив, войско получит столько, сколько запросит, а на другой день после меня ему останется то, что даёт завод. Армия не имеет права зависеть от одного лишь человека, и это я исправлю. Производство в Бастионе должно быть способно самостоятельно производить технику в достаточном количестве.

Майор Веремеев, воевода Гаврилова Посада, всё это время простоял в стороне и промолчал, а теперь чуть заметно кивнул: этот считал не снаряды, а людей, которым придётся молчать.

Дальше я раздавал приказы.

Снаряды идут в серийное производство. Осколочные останутся заводскими. Магоусиленные, с вязью, пока создаю только я, и это ровно та зависимость, которую я и собираюсь убрать. Тратить в деле разрешаю только реактивные: снаряд сгорает при попадании, и клейм на осколках никто не прочтёт. Всё остальное уходит в арсенал и лежит там до войны.

Следом идёт школа гравировщиков из молодых магов, набранных в Академии. Будут наносить руны по по древнему шаблону.

Экзоскелеты «Вендиго» пойдут малой серией для спецподразделений армии, Стрельцов и моих гвардейцев. Их придётся держать в секрете и каждое использование обсуждать отдельно.

Танки «Каркажу» я оставил на конец.

— Фишер, — я нашёл его взглядом, и Манфред вздрогнул, хотя за зиму мы просидели над его схемами дольше, чем над всем прочим. — Танковый двигатель за тобой с ноября, так что бери любой экземпляр из восьми и разбирай до последнего винта. Пока ты не поймёшь его до последнего клапана и не сможешь объяснить мне так, чтобы я это увидел, танка у нас не будет.

— Ваше Высочество, у меня железная дорога, — выговорил он, вцепившись в папку обеими руками. — Второй участок только сдали, третий размечают, и мостовые опоры…

— Знаю. Возьмёшь помощников и распределишь обязанности. Торопить не стану, спрошу через три месяца. Твой тепловоз и их танк ближе друг к другу, чем тебе кажется, и с этой стороны заходить будет легче.

Он кивнул, глядя в глину, и щека у него дёрнулась: бессонные ночи свои он уже сосчитал.

Веремееву на всякий случай сделал повторное внушение. Про производство молчать, готовые изделия держать только в своих арсеналах, посторонних в дальнее крыло не пускать, чужеземных бойцов из отведённых им комнат не выпускать. Чем позже Габсбург с Меровингом узнают, что у меня растёт парк бронетехники, тем дороже обойдётся им это знание. Майор выслушал, козырнул и ушёл к своим постам, не спросив ни о чём.

Уходя с полигона, я забрал у Вахлова бумагу, которую он всё утро мял в кармане и не решался показать. Заявка на солярку для прогонов ходовой части Каркажу. Поперёк листа стояла резолюция Германна, выведенная аккуратным почерком: «Отказать. Нет и до осени не будет».

Я вернул листок Семёну и пошёл к вертолёту. В Угрюме ещё на входе в поместье меня перехватил мажордом.

— Ваше Высочество, вас больше часа в приёмной дожидается один человек, — произнёс Савва Михайлович. — Ему не назначено.

— Кто таков?

— Владелец Волжского пароходного товарищества Сушков.

Так… Похоже, неприятные новости не заставили себя ждать.

Аверьяну Гордеевичу пришлось подождать ещё четверть часа, и причиной тому была не моя спесь. На столе меня ждал срочный доклад Коршунова, и читать его при госте я не собирался. Савва Михайлович покосился на мою обувь в глине и вышел молча.

Итак, ещё один караван перехватили в ночь на двадцатое апреля, ниже Балакова. Шесть барж за буксиром, четыре наливные, и все четыре мои. Шесть тысяч тонн. Тросы перерезали, две порожние отпустили по течению, а наливные растащили по протокам. Команду буксира вместе с «охраной» выгнали на берег и велели сидеть до рассвета, а машинисту, который полез в драку, сломали руку и на том остановились. Денег в наливной барже не возят, и шли налётчики конкретно за соляркой.

Донесение я перечитал дважды, пересчитав украденное в рублях и последствиях для княжеств. Пропажу пары барж я ещё мог проигнорировать, но тут исчез караван целиком, и это была уже не строка в убытках, а прореха в снабжении девяти земель.

Сушков вошёл, держа шляпу в обеих руках. Под глазами его набрякли мешки. Выехал он, судя по всему, рано утром и в дороге не останавливался.

— Ваше Высочество, — поклонился он, и поклон вышел ниже, чем в прошлый раз.

— Про караван я уже в курсе, — жестом показав ему на кресло, отпил из чай из кружки. — Садитесь и излагайте.

Он присел на самый край и начал с компенсации, и этим сразу купил себе право говорить без перебиваний. Во что обошёлся недошедший груз, он сосчитал сам, ещё в дороге, и привёз готовый лист: по нашему уговору каждая непришедшая тонна вычитается из его неоплаченных счетов, и итог стоял внизу листа, подчёркнутый дважды.

— Считать вы умеете, — холодно заметил я.

— Считать, Ваше Высочество, я умею лучше, чем возить, — Сушков невесело усмехнулся. — Считал я всю дорогу, и вышло просто: ваша охрана мне не стоит ни копейки, а каждая непришедшая тонна стоит полной цены. Дешевле пустить вас на палубы. Тут и думать не о чем…

— Удивительное дело, — заметил я. — Как быстро проясняется в голове, когда счёт выписан тебе, а не соседу.

— Ставьте на баржи своих людей, — он выговорил это ровно, без надрыва, потому что всё решил ещё в дороге. — Сколько и на какие суда сочтёте нужным. С нашей стороны препон не возникнет.

Не так уж давно это называлось досмотром, и тот же человек говорил мне про проверенных людей и про то, что мне возят груз, а не сдают суда в аренду. Теперь он предлагал ровно противоположное и торопился, чтобы я не передумал. Удивительны дела твои, Всеотец.

Торжества я не испытывал: радоваться тому, что расчёт оправдался, странно. Я бы предпочёл не терять топливо вовсе.

Сушков уехал, не оставшись на ужин, а я тем же вечером вызвал Федота, сообщив ему, что на караван с моим грузом отныне встаёт дюжина гвардейцев. Старший над ними один и отвечает прямо передо мной; понадобится прикрыть второй караван — наберём новый отряд.

Федот тут же порекомендовал назначить во главе отряда Дементия, который хорошо зарекомендовал себя в Белгороде. На том и порешили.

Гидромантов я назначил сам, Акима Шадрина и Тихона Плахова, оба Мастера: Магистры у меня наперечёт и все заняты. Им сбивать людей с бортов водой и гасить любой огонь раньше, чем он доберётся до наливных ёмкостей.

— Дело срочное, — добавил я. — Такая ватага живёт с добычи, а без добычи разбегается за неделю. Как только они получат вместо груза трупы товарищей, промысел станет невыгодным, и река опустеет сама. Потребуется каравана два, от силы три.

С речным разбоем я сталкивался один раз в жизни: атаман Ерофей Праведник вывел четыре челна на головной струг каравана идущего к Белой РУси, не разглядев под купеческим флагом военное судно, и вся его ватага легла там же. Оттуда я и снял мерку, другой у меня не имелось.

***

Дементий шёл через двор и перебирал в уме, зачем его могли вызвать.

Набралось ровно одно: во вторник он завернул от ворот боярина из Разрядного приказа с просроченным пропуском. Тот объяснял, кричал и уехал, а жалоба наверняка легла куда следует. Своей вины Дементий не видел и заранее решил, что скажет: на воротах служба, и чины в этом деле не имеют значения.

В кабинете уже горели лампы. Государь сидел не за столом, а на подоконнике и держал в руках скатанную в трубку карту.

— Белгород помнишь? — спросил он вместо приветствия.

Дементий помнил её лучше многих других ночей: противники в гвардейской форме, у которых униформа отличалась от настоящей. Их он опознал сразу.

— Помню, Ваше Высочество.

— Мне нужен человек, который видит чужого раньше, чем тот себя покажет, — государь спрыгнул с подоконника. — Принимай отряд под командование. Ваша задача будет охранять грузовые караваны от Астрахани до Мурома. Полсотни людей на все караваны Федот отберёт к утру, магов я назначил сам. Завтра указом произведу тебя в лейтенанты.

Отряд, каким его только что назвали, на воде был бы слепым, и Дементий понял это раньше, чем успел порадоваться повышению и назначению. Гвардейцы отменно читают человека, а не реку. Возражать государю в лицо ему до сих пор не приходилось, но и промолчать было нельзя: вести отряд с такой дырой предстояло ему самому.

— Ваше Высочество, гвардия на воде слепа, — начал он и, поняв, что его слушают, договорил. — Мои люди узнают чужого в строю, в толпе, на дороге. На реке я не знаю ни где мель, ни где протока, ни откуда может подойти лодка. Местный знает в лицо каждую на своём плёсе, скажет, чья она и куда ходит, а после драки покажет, в какую протоку враги могли уйти и есть ли там второй выход. Дайте мне таких людей, иначе мы будем вязать рыбаков и упускать бандитов.

Государь дослушал молча, и Дементий успел подумать, что зря открыл рот.

— Бери, — государь перехватил карту поудобнее. — Сколько надо и откуда хочешь. Казна оплатит. Ещё что?

— Пока нет.

— Тогда свободен.

Так Дементий и понял, как с этим человеком придётся работать: князь спрашивал и слушал, и перечить ему было можно, если по делу.

У двери его догнало второе распоряжение, и под ложечкой сразу стало холодно.

— Первый караван поведу сам, с твоим отрядом, — обронил государь, разворачивая карту на столе. — В каюте сидеть не собираюсь. Пора бы размяться.

Возразить Дементий не посмел. Про себя он понял простое: с этой минуты он отвечает не за груз и не за своих людей, а за человека, которого нельзя потерять. Отряд разведут по баржам, и в бою офицер увидит одну схватку из нескольких. На любой из оставшихся может оказаться государь. Он вышел во двор и пошёл искать, кто в Угрюме может знать волжских моряков.

***

Караван собрали в Астрахани и вверх он пошёл так, как ходит на Волге всякий наливной груз: медленнее, чем идёт человек берегом. Буксир «Ёрш» тянул шесть барж, сцепленных вместе, и выгребал против большой воды на пределе. Ниже Камышина, где река разошлась вширь, Дементий засёк на берегу пастуший костёр и потом три часа кряду смотрел, как тот делается всё меньше, пока его не закрыл поворот. Государь шёл на головной барже, в простой гражданской одежде без знаков различий, и за всю дорогу не сказал Дементию ни слова сверх дела.

Речных людей он затребовал не зря, только нашлось их шестеро, по одному на баржу, и ни одного сверх. Против ватаги, которая живёт и умирает в этих водах круглый год, шестерых было маловато.

Ночь на тридцатое апреля выдалась безлунной и тихой.

Караван полз вдоль левого берега, где течение слабее. Вода отдавала дневное тепло, и над ней слоем по пояс лежал туман, ровный, будто слой молока. Дементий стоял на носу баржи. Смотрел он не вперёд, а вправо, где туман упирался в берег.

После курса Зарецкого гвардейцы различали в темноте то, чего обычный человек не разглядел бы вовсе. Дементий был самым глазастым из них. На реке его зоркость наконец пригодилась.

Сперва он поймал не движение, а перемену. Над ровной кромкой тумана встали тёмные бугры: головы и плечи, четырьмя кучками, через равные промежутки. Самих лодок он не видел, а считать умел и так.

— К бортам, — выдохнул он и тут же гаркнул так, что поднял на ноги бойцов. — К бортам! Справа, четыре лодки!

Вёсла заработали чаще, таиться гребцы больше не стали.

Кто стоит на палубах, они знать не могли.

[1] Выгон — земельный участок, покрытый растущими на нем различными кормовыми травами, используемый как пастбище для скота.

Глава 5

Шестнадцатого апреля в затоне ниже Хвалынска собрались атаманы сразу нескольких речных ватаг.

Местечко было старое, рыбацкое. Изба стояла на сваях, залитых половодьем почти до пола. От мостков до чистой воды оставалось четыре взмаха весла. Лодки поставили носами к воде, чтобы можно было спешно уйти, если мирная беседа превратится в поножовщину. Внутри, в свете двух фонарей под потолочной балкой, стоял устоявшийся за закрытыми окнами запах смолы и вчерашней ухи.

Народу набралось десятка три. Семеро сидели на лавках у длинной стены, остальные встали у дверей, у остывшей печи и за спинами сидящих. Наум Бирюк занял место в торце стола. Лет под сорок, сложённый по-бурлацки, с короткой шеей и рыжими бакенбардами, он сидел вполоборота, готовый вскочить в любую секунду. Двадцать лет во главе ватаги отучают садиться основательно, а те, кто не выучил этот урок, долго не живут.

Заговорил первым однако не он.

— Двадцать пять бочек, — сутулый мужик от печи загнул один палец и на этом остановился. — Уговорено было на сотню в месяц. Привезли только четверть…

— Так и уговорено, — Бирюк на голос не обернулся. — Четверть вперёд, остальное по завершении. Я говорил это дважды. Кто не слушал, пусть теперь не удивляется.

От дверей отделился коренастый мужчина в мокром до колен армяке. Звали его Сафрон Мокеев, и по тому, как перед ним расступились, было видно, что под ним ходит не одна утлая лодка.

— Двадцать пять бочек на две сотни ртов, Наум, — начал он, подходя к столу. — Ты это посчитал раньше меня, я тебя знаю. И раньше меня понял, что мимо нас каждую ночь идёт то же самое горючее, только не бочками, а баржами.

— Понял, — согласился Бирюк.

— И всё равно мы их пропускаем.

— Верно, — равнодушно кивнул Наум.

— Почему?

Бирюк наконец поднял глаза.

— Потому что таков уговор.

Сафрон упёрся кулаками в столешницу и наклонился так, что фонарь высветил ему когда-то сломанную скулу.

— Уговор заключал ты. Не я.

— У тебя свой собственный, — Бирюк говорить громче не стал, но в голосе прошелестела угроза, точно заточка плавно вынимаемая из скрытых ножен, — со мной… И пока ты ходишь под моей рукой, ты будешь его держать. Коли выйдешь, тогда и будешь сам решать.

По лавке прошло движение. Двое переглянулись и подались вперёд, третий, наоборот, откинулся к стене и сложил руки на пузе.

— Князь платит за одно дело, — бросили из глубины, — а чем мы заняты в остальные ночи, его не касается. Меньше знает — крепче спит.

— Скажу один раз, братцы, — Бирюк развёл ладони на столе. — чтобы после не спорили и не обижались. На баржи, не принадлежащие Аничкову, никто из моих не полезет. Кто пойдёт, тот отвечает за себя сам: возьмут его, выкупать не стану, убьют, мстить не буду. А придут ко мне его искать, я покажу дорогу.

— Складно говоришь, — Мокеев выпрямился. — Как ты объяснишь, что нам суют четверть обещанного, когда мимо носа каждую ночь идёт тысяча тонн?

— Никак, — Бирюк перевёл взгляд на лавку и прошёлся глазами по всем, кто на ней сидел. — Я перед вами не отчитываюсь. Кому не нравится, дверь вон там.

Мокеев отошёл от стола первым. За ним поднялись с лавки двое атаманов помельче, у одного из которых лодки ходили быстрее всех на плёсе. Никто их не остановил и в спину не бросил ни единого слова.

У дверей Сфарон обернулся.

— Мешать не станешь, Наум?

— Не стану, — Бирюк холодно отмахнулся. — Ступай.

Дверь хлопнула. Слышно было, как сталкивают лодки и как в уключины вставляют вёсла.

— Троих насчитал, — уронил Бирюк в тишину. — Думал, будет пятеро.

От печи спросили осторожно:

— А если они ещё людей наберут?

— Обязательно наберут, — атаман поднялся. — Народу на реке нынче больше, чем лодок, охотники найдутся. Мои восемь как ходили под моей рукой, так и ходят. А за чужих я не в ответе.

На том «совещание» и закончилось.

***

Крик Дементия прошёл от носа к корме, и баржа ожила.

Место я выбрал ещё с вечера — оттуда весь правый борт головной баржи просматривался до кормового кнехта, и до любого его конца было недалеко. Идти там приходилось аккуратно. Проход вдоль борта на наливной барже — полтора шага, остальную палубу занимают кожухи горловин и трубопроводы, идущие к задвижкам; запотевший к ночи металл стал скользким, как рыбья спина. За леером[1] лежала вода, чёрная и близкая: гружёная баржа сидела низко, и до воды было — руку протяни.

Оттого наливную баржу и берут на абордаж охотнее всякой другой. На сухогруз надо лезть по верёвке, а сюда достаточно встать в лодке в полный рост и перевалиться через леер.

Тумана ватажники не разгоняли. Лодки шли ровно, двигатель гудел, и наш речной человек, немолодой камышинский бакенщик, которого подобрал Дементий, успел сказать мне негромко: «Заходят сзади наискось, чтобы течение само прижало лодку к борту».

Первая лодка обошла нас на полкорпуса и легла так, что река сама подтащила её к нам и грести на последних метрах не пришлось вовсе. Люди в ней поднялись заранее, по двое у каждого борта, и держались на качке привычно, будто тренированные акробаты, без единого лишнего движения.

Крючья на верёвках, брошенные умелой рукой, взмыли вверх. Первый перелетел через леер, когда до борта оставалось метра три, и зацепился за леерную стойку между двумя кожухами; за ним пошли остальные, четыре, шесть, восемь, и верёвки натянулись разом, притягивая лодку к железу. Её приложило бортом о борт с тем деревянным стуком, который на воде слышно дальше всякого крика. Со второго буксира донеслось то же самое, глуше и с запозданием на пару секунд.

Мне уже рассказывали про аналогичную ситуацию. Тогда на палубах стояли наёмные люди, которые едва ли сделали по паре выстрелов. Сегодня на палубах ждали гостей мои ребята. Гвардейцы разошлись по заранее распределённым местам молча, ещё после крика Дементия, и с того мгновения на барже сделалось тише, чем до тревоги. Такие душегубы ведь лезут на палубу, рассчитывая на суматошные панические крики и беготню, а неожиданная тишина нервирует куда сильнее чем звучащие с борта угрозы «перестрелять их всех к едрени-матери».

— Аким! — крикнул Дементий с носа. — Две дальние!

Гидромант Шадрин ждал этого крика с той минуты, как лодки вышли из тумана, и задача у него была своя, отдельная от нашей. Река у левого берега шла тихо, и поднимать её пришлось ему самому. Вода под двумя дальними лодками вспухла горбом и пошла вбок, и обе повело. Одну подняло и швырнуло поперёк, сбив гребцов с банок. Выправилась она уже далеко от нас, наполовину без вёсел. Вторую отнесло меньше, но к барже она вернулась косо и потеряла на этом полминуты.

Стоял он при этом у самого леера, упёршись обеими ладонями в мокрое железо, и головы не поднимал. Магистр здесь играючи создал бы настоящий девятый вал. Мастеру, к тому же лишённому нормального боевого опыта, приходилось изворачиваться. Для того его сюда и взяли. Пускай набирается уму-разуму. Задержка второй лодки стоила ему четверти запаса, но окупилась: за это время гвардия успела гостепреимно встретить первую.

Второй гидромант Тихон Плахов лодок не трогал вовсе и метался по всей барже. Работа у него была проще, чем у Шадрина, и страшнее всего остального на палубе.

У наливной баржи никто не имеет права на открытый огонь, ни они, ни мы. Одна пуля в горловину, одна искра над открытым лючком, один опрокинутый фонарь, и груз взлетит на воздух вместе с судном, командой и тем, кто это устроил. У переднего ватажника из-за пояса торчал обрез, и он ни разу к нему не потянулся: эти люди жили добычей, получаемой с реки, и знали её правила лучше меня. Поэтому за всю драку ни одно ружьё или винтовка на палубе так и не выстрелило.

Зато у Плахова не оставалось ни секунды покоя. Он гасил всё подряд, не разбирая, опасно оно или нет. Кто-то из ватажников выронил масляный фонарь. Плахов накрыл фонарь водяным колпаком ещё в воздухе, и на палубу упало мокрое стекло. Когда чей-то топор высек из кожуха длинную белую искру, Плахов залил это место раньше, чем я успел повернуть голову.

Дальше вступила в дело гвардия, начав страшную в своей эффективности работу.

Первым через леер перевалился мужик в засаленном полушубке, и встретил его гвардеец от кормовой задвижки. Багром ватажник грамотно кольнул снизу вверх, под подбородок, но не достал. Атаковать прошедшего улучшения гвардейца в ближнем бою, всё равно что ловить измазанными маслом руками кошку в тёмной комнате. Сумеречная сталь чужого дерева и железа не замечает вовсе: клинок гвардейца прошёл дубовое древко насквозь, а следом и запястье, и обрубок багра упал на палубу вместе с кистью, всё ещё его сжимавшей. Мужик посмотрел на свою руку, увидел белый срез кости и мясо вокруг неё, культю в такт сердцу выбросившую кровь, и только после этого начал орать, как резаный. Хотя почему как… Орал он недолго. Гвардеец, скользнувший мимо него, распорол противнику горло от уха до уха, и крик перешёл в булькающий свист, потому что воздух пошёл уже не через рот, а через распоротую трахею.

Кровь на мокром железе не стоит лужей, а расходится плёнкой и течёт под уклон к борту, отчего настил с той стороны почти сразу сделался таким, что упасть на нём было легче, чем пропустить удар.

Со второй лодки на борт залезли сразу трое, и вот тут стало видно, что делают с человеком снадобья Зарецкого. Мои и так были сильнее и злее любого из этих, а усиленными двигались вдвое быстрее, и хватало этого с избытком: ватажник бил туда, где мой человек стоял мгновение назад, и в это же время получал контрудар. Занесённую для удара руку рослого верзилы с топором гвардеец поймал, умело сломал в локте и швырнул хозяина через бедро о доски палубы. Тот ещё падал, когда боевой нож с хрустом вошёл ему под основание черепа, и крик оборвался на середине.

Тому, кто залез следом, клинок вошёл над ключицей и вышел из подмышки; человек осел у леера и стал смотреть, как из-под руки у него толчками выходит кровь, и промежутки между ними делаются всё длиннее. Последний отшатнулся, поскользнулся в чужой крови и сел, глядя снизу на чёрные фигуры. Глядя на бедолагу я легко мог угадать его мыслительный процесс, если это слово подходит к тому, кто решил избрать своей стезёй грабёж речных судов. «Их не взяла бы и пуля, — подумалось ему, — а он вышел на них с ножом». Смотрел он недолго, потому что топорик в руке другого гвардейца развалил его голову до самой переносицы.

Один из ватажников попробовал единственное, что тут вообще имело смысл. Он не полез в драку, а рванулся вдоль борта к дальней горловине и задвижкам. Намерения его я разгадал легко: стоит пустить топливо на воду, а дальше хватит одной искры. Его сняли на четвёртом шаге, поймав за плечо, и с такой силой приложили лицом о трубопровод, что на нём остались зубы.

Нанятый нами бакенщик сидел на корточках за кожухом, обхватив голову руками, и не мешал никому, молясь, чтобы никто не отыскал его.

Сопротивление на палубе продержалось меньше минуты, ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы понять, куда именно он влез, и что эта неприятная субстанция пахнет далеко не фиалками.

Почти в самом начале схватки ко мне подбежали трое.

Доспеха на мне не было, знаков различия тоже, а куртка была самая обычная, непромокаемая, в какой ходит любой грузчик на причале или моряк. Для них я был кем-то из судовой обслуги, и меня это устраивало. При моём ранге железо на теле — только лишний вес: прикрыться в ту ночь мне было чем и без него.

Клинок я создал из воздуха за долю секунды, воплотив его из чистой энергии: короткий сужающийся к острию тесак в две ладони. Длинное железо в таком проходе цепляется за трубу на первом же замахе, и пока ты его выдираешь, тебя успевают достать, поэтому всякий, кто хоть раз дрался в корабельной тесноте, берёт с собой что покороче.

Первый держал нож обратным хватом и бил сверху вниз, в основание шеи. Удар был простенький, от плеча, зато в полную силу, и другого человека он возможно даже достал бы. Я шагнул внутрь замаха, встретил его локоть своим предплечьем и снизу-вверх вбил свой тесак в чужую подмышку по самую рукоять. Там под кожей идёт артерия, и вскрытая, она бьёт не струёй, а толчками, в такт сердцу; первые три легли мне на грудь и сапог. Нож он выронил на четвёртом толчке, а опрокинулся на задницу на пятом.

Второй подскочил слева, между трубопроводом и леером — глупая ошибка, ведь там он сам себя и запер. Развернуться полноценно для замаха в такой тесноте нельзя, а бить одной кистью бессмысленно. Усилием мысли, я вырвал магией чужое оружие из рук, заставив противника удивлённо вспучить глаза, и, пока он смотрел на пустую ладонь, вбил ему эту же рукоять ножа в переносицу. Хрящ ушёл внутрь, глаза залило сразу, и ослеп он раньше, чем успел это понять. Дальше я взял его за волосы, притянул к себе и провёл лезвием поперёк горла, после чего равнодушно толкнул мертвеца в сторону третьего. Умирающий бандит кричать в таком состоянии не мог, а лишь свистел и пытался зажать разрез ладонями, но это ему не помогало.

Не сводя глаз с оппонента, я наклонился и вырвал свой тесак из подмышки первого. Третий на провокацию не купился и предоставленным ему шансом не воспользовался.

Он оказался лучше двоих первых: не полез через павшего соратника, а остановился в трёх шагах, присел и приготовился ловить момент, когда я атакую, открыв бок. По тому, как он держал нож у бедра, было видно, что с этим ножом он «на ты» не первый год.

Было бы невежливо его разочаровать, поэтому я сблизился подшагом, принял выпад на плоскость тесака и наказал противника за дерзость, рубанув по вооружённой руке. Тесак вошёл в запястье с внутренней стороны и рассёк там всё, что способно держать предметы. Кисть осталась на месте, а вот сухожилия и мышцы разошлись до самой кости. Он завыл тонко, по-бабьи, и глаза у него заметались между моим лицом и собственной рукой. Нож вывалился из хватки, потому что держать его стало нечем, а через миг я вбил свой клинок под грудину снизу вверх, убедившись, что отыскал чужое сердце. Оседая, он цеплялся за мой рукав.

После этого по какой-то причине ко мне больше никто не полез.

Двое у кормового кнехта бросать своё железо не собирались, и я решил облегчить задачу гвардейцам, взяв этих на себя.

Мой талант не ломает вещь и не рвёт её. Он лишь возвращает ей то состояние, в котором она находилась до встречи с кузнецом. Нож у первого просел в кулаке полосой сырого железа и выскользнул между пальцами; у второго топор распался на обрубок дерева и кусок грубого металла, звякнувший о палубу. Оба остались с пустыми руками и простояли ровно столько, сколько нужно гвардейцу, чтобы подсечь человека и уложить его мордой в доски. Эти двое и оказались единственными выжившими пленными за ночь.

На другом буксире врагов дожали без меня, и управились быстро. Из тех, кто успел забраться, гвардия положила почти всех, ещё двое перемахнули через леер сами и ушли в воду.

Под бортом стояли две лодки, и в каждой оставалось по паре гребцов и кормчий на случай вынужденного отхода. Снизу им было отлично видно, чем кончается подъём на палубу, и от борта они пошли раньше, чем последний из своих отдал богу душу.

От моего борта до их кормы было метров тридцать, и это расстояние Хрустальная паутина прошла раньше, чем они успели сделать пятый гребок.

Заклинание не давало ни вспышки, ни грома, и в этом всё его достоинство: у наливной баржи любой огонь обойдётся дороже любого врага. Паутиной эти чары зовут не за красоту. Воздух сворачивается в частую сетку сверхтонких кристаллических нитей, в трёх плоскостях разом, ячейка с кулак, и ждать, пока в неё войдут, она не станет. Она сама ищет жертву и летит быстро, а увидеть её тяжело даже днём, и невозможно ночью.

Заметен был только её след. В тумане над рекой, будто прорезанная рубанком, появилась ровная просека шириной с сетку и помчалась к лодкам.

Треска не последовало. Дерево не ломается, когда его режут сверхострые струны, и человек не способен кричать, когда грудная клетка у него уже развалилась на куски размером с ладонь. Паутина прошла ближнюю лодку насквозь, от кормы до носа, и та осталась сидеть на воде ровно такой, какой была мгновение назад: борта, банки, две согнутые спины, поднятые для гребка вёсла. Ничто её не толкнуло, и полсекунды она простояла целой, дав мне разглядеть, что вся сложена из кубиков, как детская игрушка. Потом держаться стало не на чем, и лодка вместе с людьми осела в реку разом грудой мяса, дерева и металла.

Крик всё-таки раздался, ровно один. Одного из гребцов на второй лодке зацепило самым краем, и досталось только его правой руке. Та ушла в воду отдельными ломтями от плеча до пальцев, а сам он остался жив и орал во всю глотку пока его соратник и кормчий, отобравший весло, лихорадочно лупили вёслами по воде

Новая Хрустальная паутина догнала лодку на развороте и взяла её бортом — всю разом, от носа до кормы. Больше оттуда не крикнул никто. Осталась алая вода, и муть в ней за полминуты разошлась шагов на десять. В этом бульоне плавало то, что полминуты назад было людьми, и разобрать по кускам, где кончался один и начинался другой, не взялся бы никто.

За спиной у меня кто-то из гвардейцев сказал крепкое словцо. Я не обернулся.

Четвёртая лодка к барже так и не подошла. Её отбросило волной Шадрина на первой минуте, и, пока она выправлялась, лезть на палубу стало уже незачем. Теперь она уходила стороной, изо всех сил налегая на вёсла. Я мог бы их достать, но не стал.

Дементий стоял в двух шагах и смотрел на меня. Вслух он ничего не спросил, но вопрос читался на его лице.

— Иначе некому будет уйти, — я кивнул на туман. — Нужно, чтобы эти вернулись к своим и заодно привели нас с собой.

Он кивнул и пошёл к корме отдавать распоряжения, а я развоплотил тесак обратно в воздух.

Пленных на весь караван вышло двое, и оба держались на ногах. Допрашивали жёстко и поспешно. Разговаривали они охотно, торопливо и наперебой, выкладывая единственное, чем можно было откупиться. Я разглядел их при свете, и смотреть было не на что. Обычные мужики. Сапоги чиненые, руки в наколках и в мозолях от весла, на груди клеймо с каторги, у одного на шее оловянный складень. Служилого человека видно сразу, а в этих не было ни выправки, ни той матёрой повадки, какая остаётся у людей после нескольких лет в строю. Разбойники обычные и есть разбойники.

— Чей ты? — спросил Дементрий.

— Сафрона, — тут же выдохнул тот, что помоложе, лет двадцати, с рассечённой бровью. — Сафрона Мокеева. Шесть лодок у него. Было…

— Кто наводил? — уточнил уже я.

— А чего наводить-то, ваша милость? — он даже удивился. — Наливные снизу идут третью неделю. Кто ж про них не знает.

Дементий поднял на меня глаза, и я качнул головой. Мальчишка не хитрил и не выкручивался: они шли на первое, что везли по реке, и о том, чья это баржа, узнали бы только из накладной, которую всё равно не стали бы читать по причине безграмотности.

— Где зимовали?

— Под Балаковом, кто где. По деревням. Сафрон в Балакове дом снимал.

— Стоянка нынешняя где?

Замялись оба. Старший, мужик с обмороженным носом, назвал старую: в протоках у левого берега, за третьим перекатом, где раньше стоял бакен. Её бросили сразу после ледохода, когда залило по колено. Куда перешли потом, не знал ни один.

— Врёшь ведь, — обронил Дементий, прижимая нож к чужой щеке под самым глазом.

— Вот те крест, ваша милость, — старший дёрнулся встать, и его усадили обратно. — Нам не говорят. Мы стоим по деревням, вечером соберут, укажут, куда грести, и всё. На стоянке ночует не всякий.

Он не врал.

Значит, всё сходилось к отпущенной лодке. Куда она пойдёт ночью, значения не имело: важно было, где она встанет на день, а до рассвета ей деться было некуда.

Первая встреченная ватага оказалась ровно тем мусором, которого я и ожидал. Оставалась выяснить, разбежится ли она, потеряв людей.

Вскоре небо посерело, и туман к тому часу сел на воду плотнее прежнего, так что с палубы дальше двадцати шагов не было видно ничего. Скальду это не помеха: ворон-фамильяр видит сквозь такую пелену не хуже, чем я через оконное стекло.

Подъём, дружище.

«О-о, — отозвался фамильяр с такой скорбью, будто его тащили на плаху. — Хозяин вспомнил. А знаешь, чем я занимался всю ночь, пока ты там развлекался на челноке?

Где только слов-то таких набрался?..

Вопрос мой остался без ответа.

«Я всю ночь дышал этой вонью! Ведь палуба у вас пропахла горючим так, что у меня перья слиплись в один комок. Я теперь пахну, как заправка. Меня родная стая не примет, а голуби будут издеваться и показывать на меня крылом! Голуби, Прохор!!»

Лодка ушла в протоки. Найди её.

«Ага. Значит, ночью ворон не нужен, а утром — здравствуй, дорогой друг, слетай-ка в туман. За что мне это?»

За орешки.

«Подробности!», — потребовал Скальд немедленно.

Крупные и солёные. Сколько унесёшь.

«Так бы сразу и говорил», — ворон снялся с кожуха и ушёл в серое марево, обиженно щёлкнув клювом на прощание.

Дальше я смотрел его глазами, и лучше этого у меня на воде ничего не имелось.

Левый берег ниже Камышина — не берег, а какое-то решето. Река там разваливается на два десятка рукавов, разделённых песчаными островами в ивняке, и всё это меняется от половодья к половодью, так что вчерашняя карта врёт уже сегодня. Лодка вошла в эту сеть и сразу сменила рукав, потом ещё раз, потом ушла влево за длинный песчаный остров.

Пересев на катер, до этого момента прицепленный к одной из барж, мы пустились следом. До второго поворота шли хорошо. Дальше начались перекаты. Катер у меня тяжёлый, железный, с осадкой в метр с лишним, и на мелководье от него столько же проку, сколько от телеги на пахоте. Лодка ватажника сидит на четверть метра и уходит там, где моё железо сперва скребёт днищем, а потом садится намертво. К седьмому часу катер полз на ощупь, а Скальд шёл над лодкой и видел, как она втягивается в узкий ерик[2] за отмелью.

Сверху я её не терял из виду, А вот быстро догнать оказалось проблематично.

Мы вышли к устью ерика четверть часа спустя, и тут навстречу нам из-за косы показались две плоскодонки.

Засада! — именно такая мысль родилась в моей голове при их появлении, но правда оказалась куда банальнее. Никто никого не подстерегал. Пограничный разъезд камышинского князя шёл своим чередом, патрулируя, а мы поднялись из тумана ему в лоб, и вышло это по чистой случайности.

Там, где мой катер полчаса назад искал проход, эти прошли напрямую, и мысль пришла ироничная: реку держит не тот, у кого мощный двигатель, а тот, у кого правильная лодка.

Народу на них было человек десять, в сером камуфляже, при карабинах. Старший стоял на носу. Был он молод, лет двадцати пяти, сержант судя по лычкам, и на его глазах из белого молока выходил железный катер с вооружёнными до зубов людьми в гражданской одежде.

Соображал он быстро. Я видел, как у него дёрнулся кадык, как он перехватил оружие и вытер ладонь о штанину, а вторая рука сама поползла к ремню и остановилась на полдороге. Он посчитал своих людей, посчитал моих и понял, чем это кончится, если дойдёт до стрельбы.

Присягу он при этом не нарушил.

— Стой! — он крикнул это громче, чем требовалось, и голос дал петуха на первом же слоге. — Кто такие?! Здесь земля камышинского князя, и с оружием на берег нельзя!

Дементий встал ко мне вплотную и заговорил, не поворачивая головы.

— Прикажете — пройдём, Ваше Высочество. Только, если кто сбежит, к вечеру это будет во всех газетах.

— Поступим тоньше, — отозвался я так же тихо, и на этом для себя всё решил.

Потом я поднял голос настолько, чтобы меня услышали на плоскодонках.

— Сержант! Этой ночью выше по реке на нас вышли четыре лодки ушкуйников… разбойников, — поправился я, решив, что старое слово они могут и не понять, — около тридцати человек. Почти всех мы перебили, но одна ушла сюда и вошла в ваш ерик минут двадцать назад, а стоянка, надо думать, поблизости. Земля, быть может, ваша, и распоряжаться на ней я не собираюсь, но те люди мне нужны. Они должны ответить за всё.

Он молчал секунды три, и было видно, как в нём борются облегчение и служебный долг. Позади него на обоих лодках стало очень тихо: люди ждали приказа и очень надеялись, что он будет взвешенный. Один из солдат медленно, будто невзначай, снял палец с пусковой скобы.

— Кто такие были известно? — выговорил сержант наконец, и вопрос дался ему тяжелее, чем окрик.

— Ватажники Сафрона Мокеева. Двое сидят у меня на буксире, отдам вашему князю, если запросит.

— Фамилия ваша?

Назвавшись, я терял инкогнито в ту же минуту: к вечеру хозяину этого берега подали бы рапорт о вооружённом отряде великого князя Платонова на его воде, а такие бумаги всплывают потом в самое неудобное время. Промолчать было хуже. Разъезд занёс бы в журнал слова неизвестного человека с баржи, а им грош цена.

След в княжеской канцелярии стоил дороже имени: пусть у них будет записано, кто именно и в котором часу сказал им про стоянку.

— Платонов.

Обветренное лицо у него посерело, а пальцы на ремне разжались и сжались снова. Уточнять, тот ли это Платонов, он благоразумно не стал. И всё-таки договорил своё:

— Ваше Высочество, на берег я вас всё равно не пущу. Не имею права. Хоть режьте.

— Тогда схватите сбежавших разбойников, — приказал я.

Плечи у него опустились на палец.

— Разберёмся, — он обернулся к своим и махнул рукой. — Даю слово, разберёмся. Ерик я знаю, там за отмелью много рыбаков.

Обе лодки развернулись и пошли в ту сторону. Заслона за собой они не оставили, и это тоже было по уму: прикрываться от меня им было нечем, а больше не от кого.

Конец я досмотрел сверху.

Скальд показал мне поляну за ивняком. Пограничники дошли до места, развернулись в цепь и прочесали его до последнего куста. Смотреть было не на что. Утоптанная земля, чёрное пятно кострища, две жерди от навеса и борозды от лодочных килей на песке. Ушли. Отпущенная лодка успела первой, подняла своих, и за ней снялась вся ватага.

Сержант сделал ровно то, что обещал, но опоздал настолько, насколько не мог не опоздать.

Ворон покружил над поляной и сварливо сообщил, что тут даже котелка не забыли, а он рассчитывал хотя бы на него. Я направил его на поиски беглецов и остался стоять на носу катера, глядя на воду.

Виноватых здесь нет, стоянки тоже больше нет, а завтра такая же встанет на десять километров ниже, у другого острова. Берег всегда чужой, а права ступить на него у меня нет. Пока я найду того, у кого это право есть, и объясняю ему, зачем оно мне понадобилось, они снимаются и уходят. Значит, на реке я их не возьму никогда. Сержант тут ни при чём: он исполнил закон, и я на его месте действовал так же. Выходит, мешает мне не человек, а правило, по которому чужой берег для ватаг открыт, а для меня закрыт.

Правило пишет не сержант, значит, и говорить буду не с сержантом.

— Разворачивай, — бросил я Дементию. — Идём в Камышин.

От пограничников ватага может и ушла, от Скальда не ушёл никто, и к полудню ворон нашёл их в затоне за дальним островом, сильно ниже по реке. Разбираться с ними я велел ему самому: силы в этой птице с хорошего Магистра, заклинания у неё мои, а железа в их посудинах довольно, чтобы после Металлического вихря на воде не осталось ни щепки, ни человека.

***

Пристань в Камышине была деревянная и чинёная, а городок за ней лежал невысокий, в две улицы вдоль воды и одну поперёк. Княжеский особняк больше напоминал доходный дом где-нибудь во Владимире, и нашёлся он сразу за складами: каменное здание в два этажа, флигель, конюшня и ворота с гербом — три зелёные рогозинки на белом фоне над голубой лентой. Колоритно…

О приёме я не договаривался и о времени не спрашивал. Просто приехал и вошёл как к себе домой.

Дементий ступал за моим левым плечом, юристов я не взял вовсе. Двое караульных у крыльца дёрнулись мне наперерез, посмотрели на Дементия, посмотрели на меня, трезво оценили свои силы и остались на месте. Правильно, «князья приходят и уходят, а я у мамы один». Дворецкий, встретивший нас в сенях, спросил, как доложить, услышал ответ и побежал по лестнице, оступившись на второй ступени. Мы поднялись следом и вошли в кабинет раньше, чем он успел договорить.

Дом внутри был обжитой и небогатый. По стенам лестницы висели старые картины, изображающие виды пристани, на площадке стоял сундук, накрытый ковром, а из глубины коридора тянуло характерными ароматами: в княжеском доме готовили завтрак. Судя по запаху, яичница с беконом.

Князь Гурий Михеевич Обручев стоял у стола в домашнем халате, растерянно сжимая кружку с кофе. Лет под шестьдесят, невысокий, с торчащими вверх волосами на висках вокруг лысины на макушке. Вид человека, поднятого с постели полчаса назад. На стене за его спиной висела карта княжества, пожелтевшая по краю.

Дементий остался у дверей. За весь разговор он не открыл рта, и от него этого не требовалось: хватало того, что он там стоял и угрожающе смотрел на князя, освобождая меня от необходимости делать то же самое.

Хозяин шагнул мне навстречу и указал на кресла.

— Ваше Высочество, какая честь. Прошу, садитесь. Я признаться не ожидал вашего визита. Полагаю, секретарь мой что-то напутал, раступа. Не уведомил о нашей встрече. Давайте я прикажу подать…

— Я постою.

Он сразу понял посыл. Сесть при стоящем госте он теперь не мог, а стоять у себя дома напротив чужого человека — то же самое, что ждать в чужой приёмной. Обручев переступил с ноги на ногу и в конце концов поставил чашку на подоконник, сцепив руки за спиной, потому что девать их было некуда.

— Этой ночью на мой караван напали в двенадцати километрах выше вашей пристани, — начал я. — Одна лодка ушла в протоки на вашем берегу. Ваш пограничный разъезд не пустил моих людей преследовать бандитов, а когда дошёл до стоянки опоздал на полчаса, потому что узнал о ней от меня, а не от вашего Сыскного приказа.

— Позвольте же, — он поднял ладонь. — Мои люди…

— Ваши люди действовали неплохо, — я не дал ему договорить. — Сержант ваш не пустил меня на берег, соблюдая закон. Я приехал не для того, чтобы жаловаться на него.

Обручев моргнул. Похвалы он не ждал, и, потеряв первый заготовленный ответ, второго он подобрать не успел.

— Тогда я, признаться, не вполне понимаю…

— Неделя, — просто сказал я. — Через неделю на вашем берегу не должно быть ни одной стоянки речных бандитов. Ни в протоках, ни на островах, ни в затонах.

Он ждал продолжения. Продолжения не последовало, и в кабинете стало слышно, как во дворе конюх гремит ведром.

— Ваше Высочество, — заговорил он наконец, — у меня дружина в двести сабель, из них половина сидит по деревням. Берегов у меня общей протяжённостью сто сорок километров, если смотреть с обеих сторон Волги. Протоки я весной сам не берусь сосчитать.

— Знаю.

— Так как же…

— Это ваша забота, не моя. У меня девять земель, и берега там подлиннее ваших. Стерегу я эти берега тем, что есть, и не жалуюсь, что людей мало. Вы допустили, чтобы на ваших землях расплодились бандиты, наносящие прямой ущерб моим интересам. Если вы не способны сами разобраться с проблемой, я это сделаю за вас, но мои методы вам не понравятся.

Он прошёлся до дальнего окна и обратно, заметно припадая на левую ногу.

— С чего вы вообще решили, что это разбойники из моего княжества? — он попробовал другую интонацию, помягче. — Они с верхов, с самарских плёсов, с саратовских. Приходят, стоят неделю и уходят. Я их не звал и денег с них не беру.

— Верю.

— Тогда почему спрашивают с меня?

— Потому что берег ваш, Гурий Михеевич. Вы отвечаете за всё, что происходит на территории вашего княжества. Такова ноша государя, и другой у него не будет.

Тогда он зашёл иначе.

— А если я скажу, что на них за пять лет не подал жалобы ни один мой рыбак? Что они наших не трогают? Тут ведь у берегового человека своя арифметика, Ваше Высочество: пока ватага сидит в протоке тихо, холопы с ней уживаются, а тронь её, она вырежет полдеревни, и вдовы придут ко мне бить челом.

— Верю и этому. Ваша арифметика меня не касается. Мою я вам назвал, как и сроки.

Обручев остановился у карты и посмотрел на неё так, будто рассчитывал отыскать там спасительный ответ.

— Есть, знаете ли, такая вещь, как суверенитет, — произнёс он, не оборачиваясь. — Камышин никому не подчинён, и на моей памяти это никто не оспаривал. Обычай тоже чего-нибудь да стоит: такие дела разбирают через посредников, а не входят к хозяину без доклада и не назначают ему сроков в его собственном кабинете. Есть, наконец, Белая Палата, и там при желании спросят и с вас. Найдётся кому за меня вступиться, и не из любви ко мне: сегодня вы пришли ко мне, завтра к ним…

Он говорил ещё с минуту, и я его не перебивал. Возразить тут было нечего. Всё, что он назвал, действительно существовало и действительно работало, и к тому, что сказал я, никакого отношения не имело.

Именно на этом месте он и сломался. Не на угрозе, которой я не произнёс, а на том, что его слушают спокойно, до конца, с вежливым вниманием, и ничего от этого не меняется. Голос у него сел, и последнюю фразу, вышедшую тише первой, он договорил по инерции, потому что начал, а не потому, что верил в неё.

Он вернулся к столу и переложил какую-то книгу с угла на середину.

— Хорошо, — он выдохнул. — Допустим. А если я не успею? Что тогда?

Вот этого вопроса я и ждал.

— Через неделю узнаем, — сказал я.

Он поднял на меня глаза. Приготовился он услышать про дружину на границе, про перекрытую перевалку, про пожары в затонах — про всё то, что можно взвесить, обсудить с боярами и заранее подготовить. Ему сказали три слова, в которых не было ничего конкретного, но угрозой от них веяло такой, что собеседник сглотнул.

— Посчитаем… — повторил Обручев.

Объяснять я не стал. Не намекнул тоже.

— Всего доброго, Ваша Светлость. Не смею задерживать.

Этот укол вышел особенно острым, ведь задерживает кого бы то ни было в своём кабинете обычно его хозяин, а не гость.

Я повернулся и пошёл к дверям, и Дементий шагнул следом. Ответа я не ждал.

На лестнице позади щёлкнул замок кабинета, а уже во дворе до меня донеслось, как в доме кого-то громко зовут по имени.

[1] Леер — это туго натянутый трос, канат или металлический прут, закрепленный концами на судовых или иных конструкциях.

[2] Е́рик, Е́ричек — относительно узкая протока, соединяющая озёра, заливы, протоки и рукава рек между собой, а также с морем.

Глава 6

Машины и повозки на остров не пускали, и последние триста шагов до Переславской Палаты Правосудия я прошёл пешком по мокрому после ночного дождя мосту. Внутри всё было по-прежнему: выбеленные до рези в глазах стены и ни одного герба на них.

Заседание назначили на утро вторника, ровно через две недели после того, как я вышел из княжеского кабинета в Камышине.

Неделю Обручеву я, понятное дело, дал не на подготовку к суду. За это время он мог бы вычистить свои берега от головорезов и не попасть под иск, но не изобразил даже вялой деятельности. Прошло вдвое больше времени, а сделано не было ни-че-го.

Материалы для дела собирались с той минуты, как я покинул Камышин. Артём Стремянников считал убыток, а его дядя Пётр Павлович собирал доказательство того, что камышинский Сыскной приказ не делает ничего, и оба управились раньше, чем истёк чужой срок.

Гурий Михеевич сидел за столом ответчика между двумя юристами, в тёмном старомодно сюртуке, застёгнутом наглухо. Спину он держал прямо и на левую ногу больше не припадал, а может, просто не вставал. Через зал он поклонился мне первым, и я ответил тем же вежливым наклоном головы. Вежливость эта ничего не стоила ни ему, ни мне.

С начала навигации на Волге лилась кровь. Восьмого апреля ватажники зарубили двух охранников на баржах, что шли с моим топливом, у Балакова команду выбросили за борт посреди реки, и трое до берега не доплыли. Ни по одному из этих случаев камышинский Сыскной приказ не сделал ничего. И это ведь только атаки на мои суда, а страдали и многие другие. Люди гибли на участке реки, который Обручев называл своим, и никого из погибших он не считал своей виной: чужие работяги, чужой убыток, чужая беда…

Разбойник грабит, потому что это его ремесло, и его не остановит ничто кроме пеньковой верёвки. С хозяина берега спрос другой. Обручев про эти ватаги знал и не трогал их, попустительствуя им, пока грабили посторонних купцов, а такое молчание душегубы всегда воспринимают как разрешение. Кто собирает с реки пошлину, тот отвечает и за то, что на ней делается, иначе пошлину не за что платить.

Коршунов допускал и худшее. Возможно, князь с этого промысла кормится напрямую, только доказательства такого сговора пока не нашлось. Не просто ведь так уважаемый Гурий Михеевич обронил «Я их не звал и денег с них не беру». До того момента у меня и мысли подобной не возникло.

Так что вражда между нами началась ещё до того, как я переступил порог его кабинета, даже если Обручев о ней не догадывался, рассчитывая на разговор двух государей, которым нечего делить.

Судебная коллегия вошла ровно в восемь. Председательствовал Векшин, сухой старик с непропорционально длинными кистями рук. Голоса он за всё заседание не повысил ни разу.

Охрану на баржах по документам несёт ратная компания «Северные Волки». Компания после переезда из Твери приписана к моим землям, её люди — мои подданные, и говорить за них здесь могу только я. Пётр Павлович уложил это в три фразы, и трое судей из семи кивнули прежде, чем он договорил.

Право стоять в этом зале у меня имелось ровно по одной причине. С момента обретения взаимопонимания с Сушковым охрану на судах Волжского пароходного товарищества по договору несёт ратная компания «Северные Волки», и мои гвардейцы записаны в ней ради прикрытия. Компания приписана к моим землям, её бойцы — мои подданные, однако Переславская Палата разбирает только экономические споры государей. Ни судовладельцев, чьи баржи пропадают на Волге, ни Северных Волков, сюда бы просто не впустили. Чтобы иметь возможность говорить от лица моих пострадавших подданных в суде нужно было доказать именно экономический ущерб, причём вызванный действиями другого правителя.

Для этого нам пришлось задним числом подписать фиктивную версию договора, где Северные Волки отвечают перед хозяином судов за груз, который не сберегли, и за каждое удачное нападение платят товариществу неустойку. Это демонстрировало, что успешный разбой наносит прямой ущерб ратной компании, что и позволило мне предъявить иск князю Камышина, из-за бездействия которого на его землях расплодились бандиты.

Проверить бумагу можно было только по бухгалтерским книгам товарищества, а книги эти лежали в Нижнем, в чужом княжестве, и никто бы их Обручеву не открыл.

Пётр Павлович уложил это в несколько фраз, озвучил прямой ущерб от пропажи барж, а также размеры неустойки, и трое судей из семи кивнули прежде, чем он договорил.

Княжеских гвардейцев просто так на частные палубы не отправишь, поэтому и родилась идея прикрытия с Северными Волками. О том, что через несколько недель из этой бумаги вырастет иск, я тогда ещё не знал.

Юрист придавил папку ладонью и добавил, не поднимая головы:

— Счёт открытый. С каждой ночью он растёт.

Зал шевельнулся. До этой минуты половина публики ждала спора о попранных правах Великого князя, о неприкосновенности границ и о том, куда всё это заведёт Содружество, а речь пошла о деньгах камышинского князя. Спор о сумме устроен иначе, чем спор о принципах. От суммы нельзя отмахнуться ссылкой на обычай, её приходится либо разбирать по пунктам, либо платить.

Обручев понял это быстрее своих юристов. Он отодвинул поданный ему лист и заговорил сам, игнорируя юриста, и говорил хорошо.

— Ловить разбойников на моей земле — дело моего Сыскного приказа, — он смотрел на председателя, а не на меня. — Я от этой обязанности не отказываюсь. Она моя, и никакого особого права посторонним на моём берегу не нужно.

Это был единственный настоящий довод за всё заседание, хоть мне и хотелось рявкнуть «Так какого же чёрта ты этого не делаешь?!».

— Сколько ватаг взял ваш Сыскной приказ с открытия навигации, Ваша Светлость? — уточнил Стремянников.

Гурий Михеевич молчал, потому что ответ лежал у председателя со вчерашнего дня.

Доказательство мой юрист выстроил на двух источниках. Первый — наши собственные бумаги. После каждого нападения Волжское пароходное товарищество подавало заявление в Сыскной приказ Камышина, а на копии ставили отметку канцелярии о принятии. Никаких чужих архивов для этого не требовалось: бездействие доказывалось нашими же дубликатами.

Второй источник — сам князь Обручев. Переславская Палата вправе истребовать у ответчика документы, что она и сделала.

— Одиннадцать заявлений, — продолжил Пётр Павлович. — На каждом отметка вашей канцелярии о принятии. Ни повестки, ни вызова, ни отказа.

Далее он передал слово мне.

— Стоянки в ваших протоках стоят месяцами, — заметил я, — а исчезают за день до проверки. Потрясающая осведомлённость мелких душегубов о том, когда за ними выдвигаются блюстители порядка.

Обручев изобразил кислую мину.

— За две недели на баржи под этой охраной нападали дважды, и оба раза преступники сбежали на ваш берег, — я выдержал паузу. — Отбиваться мы умеем и сами. Чтобы окончательно ликвидировать угрозу, нам нужен доступ на ваш берег.

Председатель Векшин наклонился вперёд, показывая, что слушает внимательно.

— Вы не злоумышляете, Гурий Михеевич, — я говорил в сторону коллегии, а не ответчика. — Вы просто не справляетесь, и видно это по вашим же отчётам.

В неспособность его я не верил ни секунды, но умысел доказать не мог, а бездоказательное обвинение убило бы весь иск. И потому я потому ограничился тем, что стояло в его собственных отчётах.

Проиграв спор о деятельности Сыскного приказа, он использовал последний козырь, что у него оставался, и вопрос вышел по-настоящему неудобным.

— В рапорте моего пограничного разъезда записано ваше имя, — Обручев наконец встал. — Не название ратной компании, осуществляющей охрану, а ваше имя, Прохор Игнатьевич. Объясните суду, будьте добры, как среди наёмных бойцов на чужой реке оказался лично Великий князь Платонов?

В зале стало тихо.

— Всё очень просто, Гурий Михеевич. Я нанял Северных Волков для собственного удовольствия. Хотелось, знаете ли, поохотиться на речных разбойников. Они согласовали моё присутствие с собственными нанимателями из Волжского пароходного товарищества.

Тишина продержалась ещё пару секунд.

— На… разбойников, — растерянно повторил Обручев.

— На разбойников, — я посмотрел на него с самым честным лицом, какое у меня было. — Кабан и олень мне давно наскучили.

На задних скамьях кто-то хрюкнул в кулак и немедленно закашлялся. Судья слева от председателя опустил глаза в бумаги и держал их там дольше, чем требовало дело. Камышинский князь открыл рот, закрыл и посмотрел на своих юристов, а те очень внимательно изучали столешницу.

Первым не выдержал младший из них. Он поднялся, одёрнул пиджак и осведомился, известно ли истцу, что охота на человека законом не предусмотрена.

— На человека не предусмотрена, — согласился я. — Речной разбой в вашем княжестве, судя по отчёту вашего же Сыскной приказа, тоже не предусмотрен. Выходит, мы с вами квиты.

Хмыкнул уже кто-то из судей. Векшин повёл глазами по аудитории, и зал сделался очень тихим.

— И как охота? — непроизвольно вырвалось у Обручева.

Спросил он это раньше, чем подумал, и понял это сразу, а вопрос уже лёг в протокол.

— Три лодки за одну ночь, — я развёл руками, показывая, что похвастаться особо нечем. — На вашем берегу, полагаю, улов был бы богаче: там их больше.

Юрист сел, не дожидаясь разрешения. Обручев остался стоять, и было видно, что стоять ему теперь неудобно во всех смыслах.

Удовольствие я, к слову, действительно получал. Просто не то, о котором сказал вслух.

Не поверил мне, естественно, ни один человек в этом зале, включая председателя. Возразить тоже никто не смог. За последние века дворяне ставили на кон поместья в петушиных и собачьих боях, проигрывали целое состояние на скачках, стрелялись из-за перчатки прелестной девушки, поднятой не тем человеком, и в этом ряду охота на речных разбойников выглядела почти пристойным занятием. Уличить Великого князя во лжи означало сказать ему это в лицо при полном зале, а князь тот имел отменную репутацию по части дуэлей, поэтому никто не рискнул.

— Суд принял к сведению ваше объяснение, — обронил Векшин, и лицо у него при этом не дрогнуло.

Обручев постоял ещё немного и сел.

— У вас два пути, Ваша Светлость, — я повернулся к нему. — Либо вы компенсируете все понесённые убытки, и будете платить и дальше. Либо не мешаете тем, кто нанят это прекратить. Третьего я вам не предлагаю.

Он смотрел на меня очень долго. Две недели назад я честно предупредил его, и теперь он понял, что это не были пустые слова.

Обручев сделал свой выбор.

Платить он не согласился, и я на его месте поступил бы так же: счёт оставался открытым, а второго такого года его казна не выдержала бы. Палата закрепила его собственный выбор решением на две страницы. Бойцам ратной компании, нанятой охранять речные суда, дали право преследования на два километра вглубь от берега, с обязательным уведомлением местных властей по факту.

Механику Пётр Павлович проговорил отдельно, чтобы потом не спорили. Стоянки прячутся в протоках, а склады с припасами стоят на суше. Берег протоки юридически такой же берег, и двухкилометровая полоса накрывает стоянку вместе со всем, что при ней держат.

Клятву стороны принесли стоя, как здесь и заведено.

На крыльце я взял бумагу у Петра Павловича и посмотрел на неё против света. Победой я это не считал: разбойников на реке от подписи не убавилось ни на одного, а горючее, уведённое в апреле, никакая коллегия не вернёт.

В следующие две недели ту же бумагу подписали Ахтубинск, Вольск, Балаково и Царицын, и никто из них не спорил: судиться на условиях Обручева желающих не нашлось.

***

Первую неделю мая Дементий провёл на воде и ни разу за семь дней не спал дольше пяти часов подряд.

Отряд к тому времени развели по караванам. Пятьдесят четыре гвардейца, шесть групп, и каждая шла со своим конвоем от Астрахани до Мурома. Дорога в один конец занимала недели, так что в любой день одна группа только отваливала от астраханской нефтебазы, вторая ползла мимо Камышина, третья сдавала груз на муромском причале. Вместо поиска ватаг было решено устроить ловлю на живца. Бойцы охраняли конкретные баржи с топливом, и драка начиналась там и тогда, где нападали на них.

Гидромантов на каждый отряд выделили по одном-два человека, а речных людей к маю набралось полтора десятка, по одному на баржу, и платила им казна, причём щедро.

Половодье держалось. Вода залила берега вместе с кустарником, и лодка проходила там, где летом сухо, так что уйти от погони можно было почти в любую сторону. Бакены сорвало ледоходом, привычные ориентиры скрылись под водой, и карта помогала мало. Нос и скулы у Дементия обгорели, ладони загрубели, а нагрудник из сумеречной стали он бросил в каюте на второй день и больше не доставал.

Порядок был один на все шесть групп. Нападение отбивали на палубах и конвой при этом не останавливали: буксир шёл прежним ходом, половина группы оставалась при баржах. Вторая половина садилась в катер и шла за теми, кто уцелел и уходил в протоки. Гнались не ради самих лодок, а ради места, куда они приведут: у каждой ватаги на берегу был склад с припасом и запасными лодками, и жечь требовалось его. Ради права беспрепятственно сойти на чужой берег Великий князь и ездил в Переславль. Заканчивалось всё на суше, обычно к рассвету.

Сам Дементий шёл с третьим караваном, тем, что вышел из Астрахани. Про остальные пять он знал из донесений, которые собирал на стоянках.

Ниже Вольска, в ночь на третье мая, на его головную связку вышли три лодки. Отбились за минуту с небольшим: одну лодку Шадрин перевернул волной, две ушли в темноту. За ними Дементий и повёл катер, а рядом стоял Мирон и подсказывал повороты раньше, чем те открывались.

— Левее держи, лейтенант, — говорил тот, не оборачиваясь. — Ход здесь есть, только он не там, где вода посветлее. Там песок.

— Откуда знаешь?

— По кустам видно. На песке ива низкая, а где глубоко, там она в рост человека.

Гвардеец на руле глядел на те же кусты и не видел ничего, а Дементий глядел и запоминал.

Стоянку нашли в полукилометре выше устья, у самой воды. В два километра, отмеренные Палатой, она укладывалась с запасом, и уведомление в вольский пост Дементий отправил ещё с борта. Людей на месте не застали: ушли пешком, побросав хозяйство — двенадцать бочек с горючим, мешки с мукой и солью, бухты каната, две запасные лодки на подпорках и навес с постелями из старой парусины. Лодки разбили топорами, бочки загрузили на катер и постепенно перевезли на баржу, остальное подожгли. Горело долго, и вонь стояла такая, что Тарас, оказавшийся ближе всех, полдня потом отплёвывался.

Пленных не брали.

Задачу Дементию поставили простую: не пересажать ватагу, а сделать её промысел невыгодным. Пленные тут были только помехой. Конвой, чужая тюрьма и разбирательство отняли бы лишние дни и половину людей, а караван при этом стоял бы на воде и ждал. Уведомления в ближний пост Дементий отправлял исправно, а выживших после себя не оставлял.

Пятого мая под Балаковом взяли на абордаж пятый караван, шедший в двух сутках позади. Донесение пришло к Дементию вечером шестого. Старший той группы отбился без потерь, прошёл по следу до протоки и застал стоянку в процессе сбора. Эта была последняя ошибка той ватаги в этой жизни.

Слухи по реке расходились быстрее лодок, и работало это в обе стороны. Количество нападений сократилось значительно.

Отряд за эти дни стал другим, и перемену Дементий видел по мелочам.

Гвардейцы перестали хвататься за леер на волне и ходили по мокрому железу так же ровно, как по плацу. Тяжёлый доспех оставили в Муроме, взяли облегчённый и приноровились бить сверху вниз, через борт, по рукам и головам тех, кто лез.

Гидромант Аким Шадрин постепенен набирался боевого опыта, научившись считать резерв. В апреле он тратил четверть запаса на одну лодку, и Дементий это помнил хорошо.

— Раньше я её всю поднимал, — объяснил гидромант, показывая ладонью что-то похожее на горб. — Красиво, а глупо. Теперь бью узко, под край борта. Лодка ложится боком, гребцы летят с банок, и стоит мне это впятеро дешевле.

Тихон Плахов гасил любой огонь, а перед схваткой поливал палубу, чтобы искре не за что было взяться, и за неделю не дал вспыхнуть ни одному фонарю.

Раненые были: Тарасу распороли багром бедро, Лука сломал палец о чужой затылок, неудачно ударив, и потом ещё долго шутил, что у бандита, небось, башка была чугунная. Убитых не было ни одного, и ни один караван не опоздал и не потерял свой груз.

Дементий поймал себя на том, что перестал мысленно оглядываться на государя, обретя уверенность в качестве командира.

Пару дней назад одна лодка нарочно потянула погоню на залитую отмель, забирая всё левее, и половина группы уже смотрела ей вслед. Дементий развернул катер и пошёл за второй, гружёной, которая тихо уходила вниз вдоль самого берега. Достали её через десять минут, и уйти не смог никто.

Раньше он бы спросил разрешения. Теперь спрашивать было не у кого, а главное, не о чем: реку он читал сам и лучше любого офицера, которого посадили бы на его место месяцем раньше.

Под Белгородом, где он брал ряженых в чужой гвардейской форме, было проще: там противник хотя бы притворялся кем-то. Здешние не притворялись никем и дрались отчаянно, без выучки и без надежды. К концу недели Дементий думал о ночных выходах спокойно, как о ремесле, которому обучился и в котором пока не ошибался.

Работа шла хорошо.

***

В Угрюм я вернулся к концу первой недели мая, и река отпустила меня почти сразу.

Михаил встретил меня в дверях на своих двоих, качаясь, как матрос в шторм, и с полным намерением идти дальше, чем ему разрешали. Ярослава стояла в трёх шагах позади и ловить его не собиралась, пока он держался. Полчаса я не думал ни о баржах, ни о протоках вовсе.

Потом жена всё-таки взяла со стола переславскую бумагу и прочла её от начала до конца.

— То есть теперь мои Волки по этой бумажке будто бы гоняются за речной швалью, — она не подняла глаз от листа, — а нанял их Великий князь ради развлечения.

— Именно так и записано, а протокол врать не будет, — я улыбнулся. — Смотри, какая большая там печать.

— Прохор… — Ярослава оторвалась от листа и глянула на меня в упор. — Мои люди столько лет зарабатывали себе имя. Штурмовые операции, зачистка укреплений, и ни одного своего, брошенного на поле. А теперь в переславском протоколе стоит, что нас нанимают вместо скоморохов для княжеской потехи.

— В протоколе стоит, что твоя компания получила право высаживаться с оружием на суверенный берег чужого княжества, — я забрал у неё лист. — Такого права нет ни у одной ратной компании Содружества. За такую строчку твой отец отдал бы половину дружины.

— Эту выходку я тебе ещё припомню, — усмехнувшись, Ярослава всучила мне лист обратно и поцеловала, прикусив губу.

Коршунов принёс сводку в понедельник утром и разложил её по привычке картой, а не столбцами.

— За неделю по участку от Камышина до Балакова пусто, Ваше Высочество, — доложил он. — Три стоянки сожжены, четвёртая брошена сама. Часть лодок ушла вверх, за Сызрань, часть людей осела по деревням. Мы им сделали промысел убыточным, ядрёна-матрёна, а убыточный промысел на реке долго не живёт неделю, люди разбегаются сами.

— Причину роста количества ватаг нашли?

— Так точно, — Родион положил передо мной обугленный кусок клёпки с клеймом. — С двух сожжённых стоянок. Бочки казённые, клеймо симбирской топливной базы. Понятно, что могли и перелить, но мы их сразу в нескольких стоянках нашли.

— Дальше.

— Дальше совсем просто. Похоже, что ватагам платят не деньгами, а соляркой. Возит её по берегам человек по фамилии Аксаков, а сидит он на жалованье у князя Киндякова.

Сызрань и Симбирск… Я подошёл к карте.

Складывалось скверная картина. Киндяков стянул бандитскую вольницу к Самарской Луке и кормил её топливом, лодок набралось больше, чем он был способен удержать, часть вышла из-под руки и пошла грабить всех подряд. Под эту раздачу и попали мои баржи. Чужая война невольно втянула в себя и мои интересы, и поначалу лезть в неё мне было не с руки, но так было ровно до того момента, когда погибли люди и исчез мой груз.

— Что будем решать? — Коршунов ждал у карты.

— Будем думать. Неделю назад мы не знали даже, кто нам мешает. Теперь хотя бы есть фамилия.

Ближе к вечеру доложил Германн. Стоимость фрахта пошла вниз впервые с открытия навигации. Страховщики сбавили ставку на суда под охраной, товарищество Сушкова тут же переложило скидку в тариф, и на тонну выходило уже вполне удобаваримо.

Ягужинская прислала подшивку. Три газеты писали, что Великий князь очистил Волгу, четвёртая рассуждала о том, к чему приведёт право высадки на чужом берегу, и рассуждала, к слову, грамотно. Я пролистал и отложил.

Отдельно лежало письмо от Сушкова. Глава товарищества просил держать охрану до конца навигации на прежних условиях, ссылался на общее благо и расписывался так витиевато, что подпись занимала полстроки.

— Вычитать больше не из чего, — Германн подвинул ко мне расчётный лист. — Сто тысяч, снятые с подряда в апреле, так и остались единственным вычетом за сезон.

— Пишите ответ, — я вернул письмо. — Условия те же, срок до ледостава.

Река отняла у меня месяц с лишним и обошлась дешевле, чем я опасался в апреле. Тогда, глядя на балаковский доклад Коршунова, я готовился к возне без конца и края, к дюжине потерянных связок и к тому, что придётся всё-таки лезть на чужие берега силой. Вышло терпимо.

Уланову я отписался неделей ранее. Гвардейцев у меня чуть больше двух сотен, каждый стоит дороже роты, и держать их на баржах до ледостава — расточительство. На воде нужен свой род войск, а не откомандированная пехота: постоянный речной отряд из обычных солдат, свои катера, своя учебная команда, свои лоцманы и штатные гидроманты. Дементий за месяц выучился читать реку, значит, научится и новый полк. Ватаги вернутся, не эти, так другие, и встречать их должен тот, для кого река — служба, а не командировка.

***

Ночь на двенадцатое мая выдалась тёплой и безлунной.

Шкипер Влас Рогачёв вёл судно ниже Ахтубинска малым ходом, с тремя баржами в связке. Две были наливные, и на каждой стояло по трое бойцов с волчьей нашивкой на рукаве — тех самых, о которых на реке говорили, что никакие они не наёмники.

Лодки вышли из-под берега на левом повороте, три штуки, низкие, без огней.

Влас ждал, что они станут забирать наискось, чтобы течение само притёрло их к железу, как делают все, и заранее считал, сколько времени у них уйдёт. Лодки встали поперёк течения метрах в сорока и держались там на вёслах, ровно, как на учении.

Потом с них начали стрелять.

Первые пули ушли высоко и щёлкнули по надстройке. Гвардейцы на палубах, несмотря на секундную заминку, опомнились и тут же ответили автоматными очередями, стараясь, чтобы ни одна искра и ни одна раскалённая гильза не упала в ёмкость с топливом. У наливной баржи стрелять нельзя никому, это на реке знает и матрос, и разбойник.

Нападающие опустили стволы и повели огонь ниже, по борту головной баржи, короткими очередями, кучно, в одно место.

Влас понял, куда они бьют, за секунду до того, как реагировать стало поздно.

Сначала ничего не происходило ещё несколько ударов сердца. Из пробоин било топливо, растекаясь по железу тёмной плёнкой, и шкипер успел подумать, что обошлось. Потом внутри баржи глухо ухнуло, и крышку горловины подбросило вверх.

Воздух над баржей загорелся весь разом.

Огонь встал не столбом, а расширяющимся вверх грибом, и внутри него ещё были видны чёрные обломки настила, поднятые выше мачты. Ночь сделалась жёлтой до самого берега. В этом свете Влас на один удар сердца увидел лодки: гребцов, поднятые вёсла и человека, стоявшего в передней во весь рост, который смотрел на огонь и не садился.

Палубу баржи выгнуло и разорвало по швам вместе со всеми, кто на ней лежал.

Ударом снесло корму с двумя матросами, стоявшими у гака. Стёкла рубки вылетели внутрь, Власа выбросило в дверь и через леер, он ушёл под воду, не успев вдохнуть, и это его спасло: наверху уже полыхало.

Вынырнул он метрах в тридцати ниже, в темноте между двумя пятнами огня. Топливо расходилось по реке широко и горело всё сразу, а пятно росло быстрее, чем плыл человек. Буксир занялся с кормы. Машинная команда наверх так и не поднялась. Вторая наливная взялась через минуту, третья, с солью, догорела до воды к утру.

Первыми к берегу выбрались трое: сам Влас, частично обваренный паром машинист и боец, у которого не работала левая рука.

— Пу-пугали, — заикаясь, сказал шкипер. — Хотели охрану с палубы согнать. Сами себе добычу и спалили.

Ни машинист, ни боец, помогающий ещё одному соратнику вылезти из воды, на его слова не отреагировали.

Другого объяснения у него не нашлось: наливной барже хватает одной пули, и на реке это знает каждый.

Глава 7

Косу ниже Ахтубинска выбрали не за красоту, а за то, что на десять километров вокруг это было единственное место, куда мог сесть вертолёт. Тринадцатого мая, в четвёртом часу пополудни, он поднял над отмелью бурую тучу песка, просел на мягком грунте и стих. Всю дорогу мысль о том, что топливо, которого мне официально не продают, исправно крутит винты, оставалась единственной приятной.

На этом хорошее и кончилось.

Радужная плёнка, растянутая вниз по течению метров на двести, шевелилась у берега вместе с волной. Пахло не рекой, а перегоревшим маслом и мокрой золой. Что осталось от связки барж, вытащили на песок в трёх местах: рваный лист борта, кусок настила с обломанными стойками и кормовой крюк с полуметром троса. Всё прочее лежало на дне или ушло вниз, унесённое течением за ночь.

Дементий встретил меня у самой кромки и доложил, не дожидаясь вопроса. За три недели на реке он огрубел лицом, а теперь у него ещё и сел голос, будто наглотался того же дыма, что стоял здесь до утра.

— Трое, Ваше Высочество. Ерохин, Ушаков, Ратников. Двоих нашли сразу, третьего искали до утра и только недавно обнаружили ниже по течению.

— Все с головной?

— Все трое. Стояли там, когда рвануло. С остальных барж за борт успели уйти почти все.

— Что с ними?

— Пятеро с ранениями, один целый. Трое лёгких, все на ногах. Двое тяжёлых, оба обожжены, их увезли в Ахтубинск той же ночью.

— Живы будут?

— Лекарь сказал, что будут, и добавил кое-что от себя. С такими ожогами человек до берега не доплывает, а эти двое держались, пока не подошла подмога.

— Экипаж?

— Больше половины команды выжило.

Слушая его, я смотрел на песок и считал вовсе не деньги. На одного гвардейца уходят месяцы отбора и тренировок, а также редкие снадобья Зарецкого, что стоят дороже отменного рысака. Да и для самих улучшений подходят далеко не все. Такого бойца не наймёшь взамен на соседнем рынке и не выучишь за квартал. Пуля в нагрудник в упор высекает искры и уходит рикошетом, чужой клинок ломается о Сумеречную сталь раньше, чем достанет до тела, и всё это ничего не значит, когда баржа взлетает на воздух, а вода вокруг горит вместе с ним. Перекроенное тело способно выдержать многое, но оно не бессмертно.

Всё, что до этой ночи забрала у меня река, я сумел записать в столбик допустимых потерь. За троих, чьи имена высекут на стеле памяти, кому-то придётся заплатить своей кровью.

Я присел над листом металла, лежавшим на песке выгнутой стороной вверх. Пробоины шли полосой в две ладони шириной, не выше и не ниже, и было их столько, что края местами сошлись в одну рваную щель. Стреляли, значит, не по палубе, не по рубке и не по людям, а по топливной ёмкости под ногами у людей, и клали пулю к пуле с сорока метров с качающейся лодки. Проведя ладонью по кромке, я порезался об острый заусенец, чего со мной обычно не случалось — металл инстинктивно чувствовал хозяина.

Речную шпану я до этой весны считал помехой, а не серьёзным противником, и основания для этого у меня имелись все. Когда я вёл корпус к Минскому Бастиону, ватага вышла на головной струг каравана, приняв военное судно за жирного купца, и легла почти целиком, не успев толком подняться на борт. Я тогда даже не вмешивался, разобрались без меня. С той поры мерка у меня держалась одна: люди с ножом и багром против тренированных бойцов в Сумеречной стали — это не бой, а так, прополка.

Оценку эту следовало пересмотреть ещё в апреле.

Получивших лёгкие раны держали в палатке выше по косе. Тот, у кого левая рука висела на перевязи, поднялся мне навстречу и вытянулся одной правой, придержав вторую у бока, чтобы не мотнулась. Звали его Никифор Сальников, и говорил он медленно, подбирая слова, потому что за сутки с лишним пересказывал это уже раз шесть.

— Мы ждали, что полезут, как всегда, на абордаж, Ваше Высочество. Стояли по местам. Они не полезли.

— Даже не попытались?

— Так точно. Сразу открыли огонь на поражение. Потом стало светло, как днём, и меня снесло за леер. Вынырнул — вода горит, головного буксира с баржей нет, а они уходили.

— Кто уходил?

— Лодки, — сказал он и посмотрел на реку, будто они всё ещё там были. — Три штуки, вниз, вдоль правого берега. И на ходу постреливали, Ваше Высочество. По воде, по головам. Я Гришку за шиворот держал и нырял с ним, сколько дыхания хватало, а вынырнешь — опять очередь, только каждая дальше прежней. Спасло, что горело по сторонам, а мы были в тёмной полосе, и с лодок нас толком не видели.

— Кого-то из них удалось поразить?

— Так точно, Ваше Высочество. Автоматы на дне остались, зато пистолеты при нас. Им пожар больше в глаза слепил, чем помогал, и сидели они в лодках как в театре, а мы в чёрной воде по глаза. Двоих я сам с банок свалил, и Гришка кого-то достал, только он к тому часу уже мало что видел от ожогов. До берега потом добрались и залегли в траву, и лежали, пока лодки не ушли.

— Тела?

— Ищем, — ответил за него Дементий. — Течение здесь сильное, и половодье ещё не сошло. Пока пусто.

Ему важно было, что они с Гришкой отбились, а мне — что стреляли по ним на отходе. Ватага, спалившая собственную добычу, уходит молча и патроны бережёт: с человека, которого ты утопил, не снимешь и сапог, а стрелять ночью по головам — это почти всегда стрелять в молоко. Эти палили, не сбавляя хода. Задерживаться ради выживших им не велели, но и оставлять их живыми, выходит, тоже. Двое или трое из них лежат сейчас где-то ниже по реке, и это единственные люди, способные ответить, кто они такие, потому что мёртвого можно раздеть, осмотреть руки, зубы и клеймо на грудине. Река, увы, унесла их раньше, чем я до них добрался.

Психометриста я привёз тем же бортом, потому что на основе предварительного доклада уже сумел сделать кое-какие выводы. Коршунов выдернул Хоакина из владимирского штаба Стрельцов ночью, и всю дорогу ибериец сидел, вцепившись в скамью, зелёный от болтанки, и всё равно с любопытством поглядывал в окно. На песке он ожил, обошёл вытащенное железо по кругу, присел на корточки у листа лодки и потрогал края пробоин длинными пальцами.

— Пусто, Ваше Высочество, пусто, как в кошельке поэта, — сказал он с сожалением человека, которому не дали заработать. — Железо, изволите видеть, помнит не события, а чувства, и только сильные. Когда в этот борт входили пули, рядом не стояло ни одной живой души. Стреляли издалека, и оно оказалось уничтожено молча, так и не поняв, что с ним случилось.

— А что не молчит?

— То, что человек держал в руках, когда ему было страшно. Страх, Ваше Высочество, лучший из писцов: пишет крупно, разборчиво и без единой помарки.

Я качнул головой.

— И должен предупредить, Ваше Высочество, — добавил он, поднимаясь и отряхивая колени с бережностью человека, отряхивающего бархат, — вещь такого рода читается тяжело. Смерть сидит в железе плотно, как смола в дереве. После подобной работы я сутки ни на что не годен, а однажды в Кадисе меня выхаживали трое суток кряду, и почтенный доктор при мне уже составлял бумагу, в которой…

— Хоакин.

— Молчу. Просто имейте в виду, что молчу я неохотно.

Врал он привычно и без злого умысла, просто потому, что всю жизнь продавал себя дороже, чем стоил, и остановиться уже не мог. Отучать его я не собирался: у меня хватает людей, говорящих только то, что есть, а этот всю жизнь платил вымыслом за место среди высокородных, и такой человек замечает то, чего не видят родившиеся в богатстве.

Дементий принёс автомат, вернее, то, что от него осталось: ствол повело от жара, цевьё выгорело до металла, а ремень оплавился, присохнув к скобе. Сев прямо на песок, Хоакин положил железо на колени и накрыл его ладонями с двух сторон.

Работал он долго. Сначала у него сбилось дыхание, потом задёргалась щека, потом он начал коротко и неглубоко хватать воздух, будто ему давили на грудь. Дважды он вздрагивал всем телом. Стоя рядом, я смотрел, как этот человек проживает нападение, и отворачиваться не стал. Кто-то должен был при этом стоять, а других желающих на косе не нашлось.

Отпустив железо сам, он завалился набок и утёрся рукавом. По верхней губе у него текло, и на песок капало красным. Заговорил он не сразу, и по речи стало видно, чего это ему стоило: ни одного лишнего слова, ни одного украшения, будто на всё прочее сил уже не осталось.

— Лодок было четыре, — выговорил Вела, отдышавшись.

Я ждал продолжения и не сразу понял, что это и есть главная находка.

— Три он видел прямо перед собой, а четвёртая стояла выше по течению, в стороне, без огней. С неё не стреляли. Он посмотрел на неё дважды, и оба раза вернулся к тем трём, потому что опасность исходила оттуда.

— Чем занимались на четвёртой лодке?

— Оттуда подали знак, и все три начали стрелять разом.

Дементий за моей спиной сплюнул, и я его понимал.

— Что ещё?

— Они не подошли, — отозвался Хоакин. — Он ждал абордажа. Он всё время его ждал, потому что до этого всегда было одинаково: лодка притирается, летят крючья, начинается драка на палубе. Вот этого ожидания в железе больше всего.

Ибериец потёр висок и поморщился, будто искал слово на ощупь и всё время натыкался не на то.

— Он не понимал, кто перед ним. До самого конца не понимал. Ожидал ватагу, а увидел профессионалов.

Помолчав, Хоакин добавил уже спокойнее:

— Он злился, что его лишили драки. Это последнее, что там есть. Звали его Сергей Ерохин, — тихо подытожил ибериец.

Я велел дать ему воды и увести в тень.

Ватага лезет на палубу, потому что там лежит то, ради чего она вышла на воду, готовая рисковать головой. Ей нужен ценный груз, и драться она готова ровно до той минуты, пока драка окупается, а дальше разворачивает лодки. Третья баржа в связке шла с солью, горела медленно и догорела до воды только к утру, и всё это время с неё можно было снимать мешки хоть до рассвета. Никто не вернулся. Значит, добро им не было нужно вовсе. Главной целью было уничтожить груз.

— В четвёртой лодке сидел командир, — сказал я Дементию. — Это не разбойники…

Лейтенант молчал, глядя на реку, и по лицу его было видно, что он заново оценивает возникшую угрозу.

— Тогда задача меняется, — отозвался он.

— Верно. До сих пор вы искали стоянку. Теперь ищем нанимателя.

***

Повторения случившегося я дождался быстрее, чем рассчитывал.

В ночь на восемнадцатое мая, ниже Царицына, случилось всё то же самое, слово в слово. Выйдя из темноты, лодки встали на прежней дистанции и повели огонь по хвостовой наливной.

К этой ночи Дементий готовил людей к двум вещам разом. Первой было упреждение: стрелков он развёл по бортам ещё засветло и приказал бить по вспышкам сразу, не дожидаясь ни команды, ни второй очереди. Второй была оперативная отцепка. Наливные Дементий перевёл в конец каравана, к каждому канату между баржами посадил матроса с топором и приказал рубить сразу, как загорится, не спрашивая и не оглядываясь на буксир. Расчёт был простой: удержать баржу, по которой стреляю, нельзя, а бросить её можно, и тогда сгорит она одна. Через это он прогнал команду столько раз, что люди делали это не просыпаясь.

Первое сработало плохо. Огни на буксире не погасишь: бакены сорвало ледоходом ещё в апреле, и судно без света садится на первую же отмель. Связка идёт освещённая от рубки до кормы, её видно за километр, а лодка в сорока метрах от борта — чёрное на чёрном, и обнаружить её можно только тогда, когда она уже стреляет. Стрелять в ответ приходится на вспышку, используя трассеры[1], то есть в то место, где сидевший там человек больше не находится. Попали мои стрелки хоть в кого-нибудь, мы не знаем до сих пор. Важным оказалось другое: под встречными очередями стрелки в лодках оказались прижаты к воде, а стрелять кучно, по одной точке, из такой позиции нельзя. Обработать они успели одну баржу вместо трёх и сбежали раньше, чем рассчитывали.

Остальное сделала отцепка. Пока топливо шло из пробоин на воду, матрос на корме успел рубануть по канату дважды. Буксир прибавил ход, и связка, вытянувшись, поползла вперёд, а брошенная баржа осталась позади. Рвануло на ней через минуту с небольшим, когда между ней и кормой было уже метров сто, и с буксира в жёлтом свете видели, как огонь расходится по воде широким пятном и как оно отстаёт. Тысячу тонн я на этом потерял, остальное дошло до Мурома, зато никто из людей не погиб.

В ночь на двадцать третье, выше Дубовки, нападение и вовсе отбили. Перестав к тому времени держать катер у борта, Дементий высылал его вперёд, за полкилометра, чтобы встречать гостей до того, как те встанут на позиции. Нащупал он их первым, только и они услышали катер задолго до того, как он подошёл: мотор на воде слышно дальше, чем видно что бы то ни было. Встретили гвардейцев сосредоточенным огнём с трёх лодок сразу, и гидромант Шадрин поднял воду перед носом стеной, чтобы принять очереди на неё. Драки не вышло. Отстреливаясь, лодки развернулись и скрылись в темноте.

Оба раза противника преследовали, и оба раза впустую. Лодка на вёслах не шумит, так что уходили они от нас по слуху, а мы за ними шли вслепую. Половодье ещё держалось, вода стояла в кустарнике, и лодка проходила там, где летом суша, поэтому направлений у них было столько же, сколько проток. Ни следа на воде, ни стоянки на берегу: к рассвету обе группы гвардейцев возвращались пустыми.

Эту вторую ночь группу сопровождал Скальд. Летел он неохотно, жалуясь всю дорогу от Угрюма.

«Ты хоть представляешь, каково махать крыльями над этой лужей? — ворчал он у меня в голове. — Ни одного приличного потока! Над сушей я парю, как подобает благородной птице, а тут тружусь, будто галка помойная. И ради чего? Ради того, чтобы посмотреть, как какие-то немытые люди гребут в темноте».

Будут орешки.

«Орешки! — отозвался Скальд с высоты оскорблённым клёкотом. — Мелкие, я полагаю? И, разумеется, пресные?»

Вот чё-ты прибедняешься?! — не выдержал я. — Тебя хоть раз такими кормили?! Крупные и солёные.

«Вот с этого и надо было начинать. И учти, я считаю. В прошлый раз ты остался должен четыре штуки».

В момент нападения я пристально следил за этим, и чем дальше, тем меньше мне это нравилось. Обычная ватага в какой-то момент дробится: одна лодка уходит в протоку, другая жмётся к берегу, третья бросает всё лишнее, чтобы идти легче, и через полчаса ты гоняешься за тремя лодками в трёх разных местах. Эти шли строем. Держались стрежня[2], где течение само тащит, ничего за борт не бросили и ни разу не сунулись под берег, не разойдясь даже там, где впереди открылось два потенциальных хода.

Лодки дошли до границы царицынских вод, сбавили ход и исчезли в поднявшемся тумане, настолько плотном, что его не взяло даже улучшенное зрение ворона.

— Драться они с нами не хотят, Ваше Высочество, — сообщил Дементий, когда я позвонил ему по магофону. — Мы им неинтересны. Им нужно железо с горючим, и если на пути встаёт катер, они уходят и приходят завтра в другом месте. Обидно даже. Мы к ним со всей душой, а они от нас, как от налоговой. Оборону я выстроил, а дальше упираюсь в пустой берег: жечь нечего. За две недели по этим — ни склада, ни стоянки, ни одного человека, которого можно было бы взять за шиворот и потрясти…

Двадцать четвёртого Коршунов свёл всё, что накопилось за две недели, и по своему обыкновению выложил чётким докладом.

Первым лёг месячный свод по всем нападениям на Волге, из которого Родион вычеркнул те, где след кончался на стоянке со складом, потому что там всё было давно понятно.

— Осталось пять случаев, Ваше Высочество, считая последнюю попытку, — сказал он. — Три по вашим караванам, два по чужим, и в этих пяти ни разу ничего не взято. Ни бочки горючего, ни каната, ни даже расшитых сапог с покойника. Появляются, работают чётко и уходят, а добро остаётся плавать. Разбойник так себя не ведёт: у него промысел. Мозги у меня набекрень и глаза в кучу от такой арифметики.

— За две недели пять… — протянул я, — а до мая ни одного.

— В том и дело. До мая на реке пировали ватаги, и они хотели разбогатеть. С двенадцатого числа на реке появился кто-то ещё.

— На кого думаешь?..

— Дальше всё просто, Прохор Игнатич. Складываем то, что уже имеем, — сказал он. — Разбойников на реку нагнал Киндяков, и это у нас доказано клеймом на бочках и фамилией того, кто их развозит. Симбирский князь кормит их соляркой, он же пытается захватить Самару, и всё идёт к тому, что до конца месяца с этим справится. Теперь смотрите: те, кто жжёт ваши баржи, работают там же, где ходят его лодки, и уходят туда же, откуда никто их не выковыривает. Кто на реке хозяин лихой вольницы, тот на реке хозяин и всему прочему.

— Мотив?..

— Думается мне так, мотив у него двойной. Первый: ему нужна река без чужих караванов, потому что через недели-две он будет штурмовать Самару, лишние глаза на реке ему во время войны не нужны. Второй: Аничков уже отказал Киндякову, и когда дело дойдёт до битвы, самарский князь побежит искать заступника, а главный заступник на всё Содружество один, — Родион весьма характерно кивнул в мою сторону. — Киндяков видел, чем кончился Белгород: вы вошли в чужое княжество и посадили на трон свою княгиню, а Дашков остался с носом и контрибуцией. Ему нужно, чтобы к тому дню вы тушили собственный пожар и считали убытки, а не смотрели на среднюю Волгу.

— Люди-то у него на такую работу есть?

— У него три города, неплохая армия и полная казна, — Родион развёл руками. — Отобрать полсотни человек, посадить их в лодки и велеть жечь чужое — тут ни гения не надо, ни колдовства. Надо только не бояться, что дознаются. А он и не боится: всё, что мы до сих пор находили на реке, вело к бандитской вольнице, а он её к себе не пускает близко.

— Тогда зачем ему вообще дались ватажники? Свои люди у него есть, и они, как ты говоришь, вполне справляются.

Коршунов подумал недолго.

— А это, Прохор Игнатич, и есть самое красивое место в его затее. Вольница ему нужна не вместо своих солдат, а как прикрытие для них. Пока река кишит ватагами, любое нападение считают разбоем, и считают правильно в девяти случаях из десяти. Его лодки ходят внутри этого шума и ничем из него не выделяются.

Версия имела право на существование. Она объясняла многое и даже объясняла, почему нас не грабят: тому, кто платит соляркой бандитам, чужая солярка не нужна вовсе, ему нужно, чтобы её не было у меня.

Складно. Слишком складно. Когда известный подозреваемый объясняет всё до последней мелочи, это чаще говорит о том, что подозреваемый у нас лишь один, чем о том, что он реально виновен. Впрочем, проверить это следовало прежде, чем действовать.

— Берём посредника, — сказал я. — Как его там?.. Того, кто возит бандитам горючее от Киндякова. И как только он у нас запоёт, зовём князя на душевный разговор.

— Приедет ли?

— Приедет, — я забрал у него сводку. — Один раз в жизни каждому приходится выбирать между неприятной поездкой и очень неприятными последствиями.

***

Тридцать первого мая, к вечеру, я третий час смотрел на воду с судна, стоявшего на якоре посреди Волги у симбирских плёсов.

Место я выбрал сам, причём именно за пустоту. На берегу всякий разговор идёт в чьём-то доме: у одного за спиной свои люди и свои стены, а второй сидит гостем, тратя половину сил на то, чтобы это не влияло на его ответы. Река же не принадлежит никому. На ней нет ни хозяина, ни гостя, и разговор идёт о деле с первой минуты, потому что пускать пыль в глаза и пыжиться здесь бессмысленно.

Пришёл я с запасом в час, и это тоже было решено заранее: тот, кто приходит вторым, всегда подходит к чужому судну, а не к пустой воде.

Улёгшийся к вечеру ветер оставил воду гладкой и тяжёлой, как масло, и в ней стояло опрокинутое небо с длинными розовыми полосами. С левого берега тянуло дымом от подожжённой прошлогодней травы. Комары поднялись от воды сразу же, и гвардейцы на палубе стояли, не шевелясь, потому что отмахиваться при мне считали неприличным. Комар не разбирает чинов и не знает, что при государе пить кровь неприлично, поэтому работал по площадям и был единственным на реке, кого моё присутствие ничуть не стесняло.

Я ещё раз прошёл по всему, до чего мог дотянуться. Промеры, снятые Дементием с обеих точек, оказались чистыми: под нами четыре метра, до ближайшей мели триста. Пара Мастеров отдыхала в кубрике, чтобы к разговору быть с полным резервом. Двух гвардейцев Дементий поставил не на виду, а у машинного отделения, откуда просматривается корма. Скальд висел высоко над рекой, держа глазами обе стороны сразу. Если что-то пойдёт не так, бить смогу в полную мощь, не боясь задеть чью-то деревню.

Больше проверять было нечего, и оставалось только ждать, чего я делать не люблю.

Разговор я тоже продумал заранее, до последнего вопроса.

Мимо прошёл вниз сухогруз, гружённый лесом, и рулевой на нём долго разглядывал нас в бинокль. Судно посреди чистой воды, вставшее на якорь без всякой на то причины, на реке видно издали и обсуждается неделю. Завтра о том, что посреди реки стояли два судна, будут знать от Казани до Астрахани, и ни в одном из трёх городов не догадаются, о чём тут говорили.

Аксакова, того самого агента, передающего топливо бандитам, взяли двадцать пятого у заброшенной деревни ниже Сызрани, на разгрузке: его посудина стояла у берега, и бочки успели скатить на песок. Порадоваться им речные душегубы не успели, потому что их всех положили подошедшие из кустов гвардейцы. Агента взяли умело: ни драки, ни свидетеля, который наутро побежал бы в канцелярию. За ним можно было съездить и в Сызрань, откуда он возил топливо, только Сызрань — это чужая земля, и брать на ней человека силой означало повторить старую ошибку. Второй раз наступать на одни грабли я не собирался.

Оказался он немолодым, лысеющим и до противного обыкновенным: такой человек сидит в конторе у окна, пьёт чай из своего битого стакана и тридцать лет работает с чужими деньгами. Первый вечер он держался версии о недоразумении, уверяя, что везёт мазут по договору с частными лицами и что у него в Сызрани семья.

Заговорил он на второй день, и заговорил сам, без всякого давления и расширенных методов допроса. Пугало его не то, что с ним сделают в Угрюме, а то, что об этом узнает господин. Правило на юге общее для всех, и посредники его знают лучше своих нанимателей: если дело вскрылось, хозяин от своего человека отказывается, а тот платит за все грехи в одиночку. Рассудив, что молчать ради чужих интересов он не подряжался, Аксаков попросил пустой лист.

Дал он много и по делу. Рассказал все детали операции с речными бандитами, имена, явки, пароли. Не дал он одного, и не из упрямства. Информации об атаках на мои топливные баржи. Вполне возможно, что эту операцию курировал другой человек.

Письмо в Симбирск ушло на следующий день. Написано оно было вежливо, коротко и без единой угрозы, и всё, что в нём стояло сверх приглашения, это имя Аксакова и упоминание, что он гостит у меня и чувствует себя хорошо.

Скальд подал голос раньше, чем его увидели с палубы.

«Идёт, — сообщил он деловито, без обычного ворчания. — Людей на палубе дюжина, оружия не вижу».

Я поднялся и вышел на нос.

Из-за мыса, разворачиваясь по дуге, выходил теплоход. Шёл он ходко, дым стелился по воде длинной серой лентой, а стук машины катился впереди самого судна. У правого борта, положив руки на поручень, стоял человек в кремовом пиджаке с водолазкой и смотрел прямо на нас.

[1] Трассеры (трассирующие боеприпасы) — это специальные пули или снаряды, которые оставляют яркий светящийся след в воздухе во время полёта. Этот след помогает стрелку видеть направление стрельбы.

[2] Стре́жень — наиболее быстрая часть течения реки.

Глава 8

Теплоход сбавил ход за две сотни метров до нас и подвернул к моему сдуну левым бортом, без суеты и без единого лишнего оборота машины. Матросы приняли концы, между палубами лёг короткий сходень, и по нему, удерживаясь за леер, перешёл ко мне хозяин судна.

В одном Киндякову не откажешь: перейдя ко мне на борт, он отдал себя в мои руки. Здесь его не прикрывали ни охрана, ни маги, чьё присутствие чувствовалось на борту, и, захоти я его убить, помешать мне было бы некому. Половина князей Содружества на такое не решилась бы никогда. Особенно в напряжённых условиях, в которых состоялись эти переговоры.

Вблизи князь Симбирска и Сызрани и Ставрополя-Волжского оказался ровно таким, каким я его себе и представлял по докладам Коршунова. Лет пятидесяти, среднего роста, сухой, как щепка, коротко стриженный, с сединой и проплешиной, не очень убедительно прикрытой зачёсанными набок волосами. Светло-бежевый пиджак был сшит на заказ и стоил, надо полагать, дороже всего, что было в гардеробе всех моих гвардейцев вместе взятых, а вместо сорочки с галстуком под ним сидела тонкая тёмная водолазка, какую в Содружестве пока мало кто решается носить. Ни перстней, ни цепочки, ни монограммы на манжетах пиджака, зато на запястье сидели изящные часы. Одевался этот человек дорого и заметно.

— Прохор Игнатьевич, — произнёс он и коротко наклонил голову.

— Максимилиан Платонович, — я ответил ему тем же.

С собой он захватил лишь одного помощника, сухого лысого человека с плоской чёрной книжицей, и тот встал у сходни, не доходя до нас десяти шагов. Мои гвардейцы стояли у надстройки, не приближаясь. На середине палубы я велел загодя поставить стол с кувшином холодного чая, благо тёплая погода располагала к подобным напиткам, и два стула, и больше между нами ничего не было, только голая палуба и вода вокруг.

— Садитесь, князь. Разговор недлинный.

Он сел, положил руки на стол и стал ждать. Я толкнул к нему папку.

— Показания Аксакова. Читать не обязательно, вы и так знаете, что в них.

Собеседник всё-таки открыл папку. Листал он быстро, цепляя глазом только цифры и даты, и на четвёртой странице закрыл папку и отодвинул её обратно.

— Ватаги нанимал я, — сказал он. — Отпираться тут значило бы не уважать ни ваше, ни своё время. Из тех головорезов, кого я посадил на топливный паёк, часть ушла в самостоятельное плавание и взялась грабить всё, что попадётся. Ваши люди их выжгли, и претензий у меня к вам нет.

Признал он ровно то, что и так было доказано бумагами, и не сказал ни слова сверх того, но меня такая пародия на «искренность» не устроила.

— Дальше.

— Дальше позвольте предположить вслух, — Максимилиан Платонович сцепил пальцы. — Допустим, некий город на этой реке ищет себе заступника. Город богатый, с биржей и элеватором, и заступник ему нужен прежде, чем к нему придут враги. Искать он будет в Угрюме, потому что больше негде. Если это уже случилось, я предпочёл бы услышать об этом от вас, а не от своих людей через месяц.

— Аничков ко мне не обращался, — равнодушно ответил я, не видя смысла играть во все эти придворные игры.

— Хорошо, — сказал он и замолчал на секунду дольше, чем следовало.

Он мне не поверил. Проверить мои слова ему было нечем, а на моём месте он и сам ответил бы так же.

— Тогда предположим другое. Допустим, Угрюм этой весной понёс на реке убытки. Вины второй стороны в том нет, но она готова помочь, по-добрососедски. Назовите сумму, и через неделю она будет у вашего казначея.

Вместо ответа я просто качнул головой. Попытка купить меня вызвала непроизвольный зевок.

Заставить его сказать правду я мог одним негромким приказом. Пока человек говорит сам, приказывать ему незачем, и я ждал. Если слишком привыкаешь к одному инструменту, теряешь гибкость ума и возможность находить альтернативные решения.

— Тогда та же сторона предложила бы вам не деньги, — осторожно добавил он. — У неё накопились неплохие запасы горючего, а оно в этом году особенно в цене. По себестоимости смогли бы забрать, сколько увезёте, до конца года.

Вот это было серьёзное предложение. Горючего мне не хватало с осени, он знал это не хуже меня и предложил ровно то, за чем я гоняю караваны через полстраны.

— Нет.

Киндяков расстегнул пиджак и промокнул платком лицо. Затем, чтобы выгадать паузу на размышления, отпил чая. По нему прямо читалось, что он не понимает, в какую сторону следует вести беседу дальше.

— Теперь послушайте меня, Максимилиан Платонович, — сказал я. — Самара мне не нужна, и вставать между вами и Аничковым я не собираюсь. Звал я вас по другому делу.

Он ждал, затаив дыхание.

— С двенадцатого мая мои наливные баржи больше не пытаются захватить, а сразу уничтожают. Подходят ночью, бьют по ёмкости издали, груза не берут и растворяются на реке. Трое моих людей уже сгорели заживо. Я думаю, что это вы. И поверьте мне на слово, в ваших же интересах убедить меня, что это не так.

Тишина держалась долго, а лицо собеседника пошло пятнами, когда он понял, что именно стоит на кону. И всё же, самоконтроль возобладал, и он сумел взять себя в руки.

Где-то ниже по течению работала машина сухогруза, и было слышно, как она меняет ход.

— Ваше Высочество, — выговорил наконец Киндяков, перейдя совсем уж на официоз, — позвольте предположить ещё раз. Допустим, есть человек, который планирует включить чужое княжество в свои владения.

Не перестаю поражаться умению современных дворян сформулировать любую пакость обтекаемым образом. Не «вести захватническую войну», а «включить чужое княжество в свои владения ». Смотри не перепутай… И не то что бы мне так уж претила идея подобной войны, ведь тысячу лет назад я и сам захватил добрых три четверти собственных владений таким образом. Просто вещи надо называть своими именами.

— Человек этот не хочет, чтобы о его затее знали раньше времени, — продолжил симбирский князь, — и оттого не двигает своих солдат, а нанимает всякую шваль, которой не жалко. И платит ей не деньгами, а соляркой, и не сам, а через посредника, от которого при необходимости тоже можно отказаться. Всё это делается с одной целью, чтобы в Содружестве на среднюю Волгу не смотрели вовсе. И вот такой осмотрительный человек берёт и жжёт баржи Великого князя, то есть своими собственными руками привлекает внимание Угрюма к происходящему на реке. Это похоже на трезвый расчёт?..

— Довод хороший. Вот только пока что это просто слова.

Он развёл руками и начал перечислять.

— Тогда посмотрите, кому эти пожары выгодны. Первое: мои караваны шли по той же реке и в те же ночи, что и ваши, и ни один не пострадал. Спросите в любой конторе на реке. Будь происходящее моей работой, я для отвода глаз спалил бы и пару своих барж. Иначе на реке сложили бы два и два раньше вашей разведки. Второе: страховщики подняли ставки для всех, кто ходит Волгой, и мой полис подорожал одним из первых. За горящие суда я каждый месяц плачу из своего кармана. Вы называете это выгодой?

— Ни первое, ни второе вас не обеляет. Караваны у вас были бы целы в любом случае: невиновному их жечь незачем, а виноватый просто пожалел денег на прикрытие. Второе значит ещё меньше. Надбавку страховщики взяли со всех, кто ходит по Волге, и с того, кто жжёт, тоже, если он хоть что-то возит. У вас три города и на подходе четвёртый, а подобная наценка против этого мелочь, о которой стыдно говорить. Вы доказали одно: вам это в убыток. Убыток не оправдание, Максимилиан Платонович. В убытках сейчас все прибрежные княжества.

Киндяков замолчал.

— Назовите сумму, — сказал он через минуту. — Любую. Я заплачу.

Платить он предлагал уже в третий раз за вечер, и ждать дальше стало нечего, потому что эта беседа стала мне в тягость.

— Да уберите вы свои деньги. Если баржи жгли вы, я даже армию собирать не стану. Домой вы просто не вернётесь.

Он не сказал ничего. Лицо у него осталось прежним, вежливым и внимательным, а дыхание сбилось, и правую руку он убрал со стола на колено. Взвешивал он, надо думать, не мои слова, а чужие судьбы: и белгородского князя Юсупова, погибшего в прямом эфире, и воронежского Дашкова, оставшегося с контрибуцией и без уже почти захваченного княжества. Счёт у него вышел коротким.

— Я не жёг ваши баржи. Клянусь!

Первый раз за вечер он сказал что-то без «допустим».

— И штурма Самары не будет. Не будет вовсе, ни в этом месяце, ни в следующем. Своего хлеба у Аничкова нет, а всё, что через него поступает, приходит по воде. Лодки мне нужны не для драки. Они стоят на реке затем, чтобы к Самаре по воде не приходил груз. К июлю его сместят собственные бояре, и они придут ко мне сами, и я возьму город без единого выстрела.

Он перевёл дыхание.

— И боялся я не Аничкова, Аничков мне не страшен. Я боялся, что в Угрюме посмотрят на среднюю Волгу раньше срока и вся моя работа кончится ничем. Вы на неё теперь и обратили внимание. Из-за того, кто жжёт ваше горючее, я получил ровно то, чего…

Я ему почти поверил, и «почти» меня не устраивало. Проверка его слов заняла бы недели, а трое моих людей уже погибли.

— Максимилиан Платонович, — перебил его я.

Он поднял голову, и я добавил в голос Императорскую волю, не повысив его.

— Вы уничтожали мои наливные баржи?

— Нет, — слова вышли раньше, чем он успел решить, отвечать ли.

— Знаете, кто это делает?

— Нет, — второй ответ дался ему тяжелее первого. Губы он разлепил через силу, как человек, которому чужая рука залезла в глотку, и на висках у него выступил пот.

След от Киндякова не тянулся никуда, оборвавшись впотьмах.

— Забудьте последнюю минуту. Её не было.

Он моргнул и договорил слово, на котором я его оборвал.

— …избегал.

— Верю, — сказал я. — Вы смогли меня убедить.

Молчали мы недолго. Двое сидели на общей реке и считали одно и то же: сколько на ней ещё осталось места для всех заинтересованных сторон. Он забирал землю хитрыми схемами, я — иначе, и когда-нибудь нам предстояло сойтись, но уже без стола между нами. Однако сегодня этого не хотел ни он, ни я.

— Симбирск не помешает Угрюму в устье Волги, — произнёс он наконец. — Что бы вы ни задумали. Если ваши войска пойдут вниз мимо моих владений, они пройдут их так, будто нас там и вовсе нет.

— Угрюм не смотрит на среднюю Волгу, пока не найдёт того, кто это затеял.

— Этого довольно.

Союзом ни один из нас это не назвал. Мы оба понимали, что срок жизни у этой договорённости ограниченный. Киндяков поднялся, застегнул пиджак и подал руку. Рукопожатие у него оказалось сухим и крепким, как у человека, привыкшего таскать не только лишь бумаги.

— Позвольте напоследок ещё одно предположение, Ваше Высочество. Про вас говорят, будто вы умеете спрашивать так, что не соврёшь. Я весь вечер этого ждал и, признаться, готовился. Так и не понял, почему вы не стали…

— Досужие сплетни, — отмахнулся я.

— Так и думал, — согласился он.

У сходни он обернулся.

— Прохор Игнатьевич, тот, кто на вас нападает, знает эту реку лучше вас.

— Ему это не поможет.

Теплоход отчалил, развернулся по широкой дуге и пошёл вверх. Полоса дыма ещё долго лежала на воде, а я стоял у поручня, пока её не размыло.

Общий пожар на реке разоряет всякого, кто с неё кормится, и в этом Киндяков оказался прав, но пожара как такового не было вовсе. За май на Волге случилось пять таких нападений, и три пришлись на мои караваны. В те же ночи по тому же маршруту прошли десятки чужих судов и дошли невредимыми. Два оставшихся случая вполне могли стать отвлекающим фактором.

Если так, выходило, что жгут не реку, а меня одного. Противнику требовалось, чтобы движение по Волге не прекращалось, совсем как Киндякову.

Это не сужало круг подозреваемых, но это меняло саму постановку вопроса. До сих пор я искал того, кому выгодна вставшая река, а такого на Волге не имелось вовсе. Теперь искать следовало того, кому выгодно, чтобы по реке ходили все, кроме меня.

И искать их следовало вниз по течению. Право преследования ватажников я вытряс из пяти князей, начиная с камышинского, и на бумаге оно накрывало всё, от Балакова до Царицына. Ниже его бумага теряла свою силу, а уходили они каждый раз именно туда, и в тумане даже ворон терял их из виду. Я выторговал себе право ровно там, где оно было мне нужнее всего.

Артёма Стремянникова я поднял магофоном в тот же вечер, ещё с палубы, не дожидаясь берега, и потребовал от него не убытки, а бумаги: накладные, коносаменты, фрахтовые записи по всем караванам, в которых пострадали мои баржи, с апреля и по сей день.

Он принёс в поместье папку к утру и начал, как всегда, с извинения за то, что не смог раньше.

— Я взял всю статистику по нашим судам. С начала мая наших караванов прошло одиннадцать, сгорели три. Во всех трёх шло горючее, что для нас берут Казань и Царицын. Восемь остальных везли, купленное на имя Твери и Нижнего Новгорода. Их не тронули вовсе.

Дальше всё разворачивалось само. Топливо я беру не напрямую, а через соседей: они выкупают его по старым договорам, бумага выписана на них, их имя и их фрахт стоят в накладной, а мне горючее уходит потом и с наценкой. С воды все караваны выглядят одинаковы. По какому договору взято горючее в трюме, ни один человек на берегу не скажет. Выбирали, однако, не наугад. Восемь караванов от двух покупателей дошли целыми, три от двух других сгорели все. Значит, во всей цепочке ровно один человек знает, что топливо с этих барж пойдёт в Угрюм, и человек этот — покупатель, на которого бумага и выписана.

Коршунов, услышав эту информацию, почесал бровь.

— Ядрёна-матрёна, слишком точное совпадение, Прохор Игнатич, но само по себе ещё не доказательство. То, что казанский с царицынским князем стоят в бумагах, ещё не сажает их за один стол с бандитами. Пока у нас на них ничего, кроме логики и арифметики.

— Согласен. Поэтому проверять будем всех четверых для порядка. И для этого закажем через каждого по новой партии, но с зазором по времени. Понял, кого послать?

— Раису с Матвеем, — сказал он без малейшей задержки. — Если надо тихо и быстро, лучше не сыскать.

***

В Твери Раиса Лихачёва провела две ночи и не нашла ничего.

Дворец княгини Разумовской стоял в старом кремле, и охрана в нём была поставлена лучше, чем в иных банках, но против тенеброманта её ранга это значило немного. Раиса вошла в изнанку у наружной стены, а вышла уже в галерее второго этажа, где тени лежали ровно и никого не смущали. Варвара Алексеевна работала за полночь, и занималась денежными вопросами: кредитная линия Торжку, залоги, поручительства и разбор сметы, в которой миниатюрная женщина с каштановым узлом на затылке отыскала подчищенную строку и заставила своего казначея объяснять её стоя. Сомнительной переписки или иных улик не нашлось ни в кабинете, ни в конторке секретаря.

Проверка Нижнего Новгорода досталась Матвею Крестовскому и заняла полтора дня. Демидовский двор кишел приказчиками, и злых собак на нём держали не для красоты, только сидели они на коротких цепях у ворот, а рыжий кот прошёл к чёрному крыльцу вдоль дальней стены, и никто на него не оглянулся. Вечер метаморф отлежал на сундуке в передней, где обсуждали облигации и новый участок железной дороги, ночью обернулся человеком и перебрал в конторе подшивки, а под утро выбрался тем же путём. Топливом магнат торговал охотно и наценку задирал без всякой неловкости, потому что дружба дружбой, а табачок врозь. Про то, что информация сливается на сторону, в его бумагах не было даже намёка.

Царицын встретил Матвея жарой и вонью мазута от нижних причалов.

В княжеский особняк Крестовский вошёл поутру, и это время суток он выбрал сам, не из удобства, а по расчёту. Про подагру Демьяна Саввича на пристанях знали все, как и то, что в эти часы к нему не суются даже доверенные сподвижники, а раз не лезут свои, то и чужих глаз поблизости не будет. Кот прошёл вдоль стены, поднялся по внутренней лестнице, скользнул в приоткрытую дверь и улёгся на шкаф в углу кабинета, уткнув нос в лапы.

В первый день ничего интересного не произошло, зато утром второго Хованский разбирал счета. Рослый, тучный, с багровым лицом, он сидел боком к столу, вытянув больную ногу, и перстни на его пальцах постукивали по столешнице всякий раз, когда приказчик называл очередную цифру.

— Астраханские документы за майский транзит, Ваша Светлость. Причальный сбор, стоянка под перевалку, лоцманские, шестеро суточных. Итого выходит на четверть больше апрельского.

— На четверть?!

— На четверть, Ваша Светлость.

— Они хоть вдвое поднимут, Игнат, а принять придётся. Мимо Астрахани моя нефть на Каспий не выйдет, и торговаться мне нечем, — Хованский подвигал ногой и поморщился. — Дальше.

— Дальше приписка. Просят, как всегда, дополнить информацию.

Приказчик сказал это ровно, не поднимая головы, и князь так же ровно ответил, глядя в столбец:

— Из последней партии три наливные баржи уходят к угрюмскому покупателю. Номера впиши все три, и осадку впиши тоже. Вечером передашь тем же порядком.

Ручка заскрипела. Разговор на этом не остановился, и никто из двоих не сказал ни слова о том, зачем это нужно. За приписку взялись, как берутся за пошлину: она стояла в счёте, значит, её оплачивали.

Хованский стукнул ладонью по столешнице и проворчал себе под нос:

— Деньги, деньги, а сверху ещё и доноси им…

— Про соль ещё, Ваша Светлость.

— Про соль допиши, что за простой платить не будем, пусть ищут дурака в другом месте.

Дальше пошли пенька, пошлины и тяжба за Котовскую слободу, и больше в это утро ничего сказано не было.

Матвей пролежал на сундуке ещё четверть часа, потом сошёл вниз и выбрался на улицу через кухню. Выводов из услышанного он не делал, потому что посылали его не за этим. Задача его была принести слова в том виде, в каком они прозвучали, и он повторил их про себя дважды, чтобы не потерять ни одного.

Казань обошлась дороже.

Князь Мамлеев говорил мало и не при слугах, подслушивать у него было нечего. Раиса пошла искать бумаги. Канцелярия занимала весь нижний ярус восточного крыла, писари сидели там до полуночи, а после полуночи в коридоре ставили ночных сторожей. Она вошла между двумя обходами сторожа и работала в полном мраке, не нуждаясь в источниках света — преимущество тенебромантии.

Торговая переписка лежала в общих подшивках и не представляла интереса. Раиса взялась за приходные книги.

Нашлось там две записи. В мае на счёт казначейства поступили крупные суммы, обе без указания за что. Ни товара, ни подряда, ни услуги за этими деньгами не стояло. Обе записи прошли по статье прочих поступлений, куда сваливают всё, чего не хотят прямо называть.

Магофон лежал в кабинете князя, в запертом ящике стола. Раиса открыла на нём журнал вызовов и отмотала к началу весны. Говорил казанский государь помногу и со всеми подряд, и почти каждый номер был подписан именами. Кроме одного. Этот значился, как «Волжская пеньковая контора». По нему говорили дважды.

За пару дней до поступления денег. Оба раза.

Уносить бумаги или магофон она не стала. Пропажу заметили бы к обеду, а с ней заметили бы и то, что во дворце кто-то был. Раиса переписала своей рукой даты, суммы, номер магофона и название конторы, после чего убрала всё на прежние места.

На обратном пути, у самой лестницы, ей встретился сторож, и встретился некстати: фонарь он поднял чуть раньше, чем она успела уйти в тень, поэтому ей пришлось отшатнуться за угол. Мужику было под шестьдесят. Щурился он подслеповато и без всякой тревоги, уверенный, что показалось. Она стояла в двух шагах от него и слышала, как тот сопит.

Год назад из этого коридора старик бы не вышел. Раиса знала это про себя точно, без всякого самообмана. Знала она, и что после такого убийства ей было бы легче ровно на одну ночь, а потом опять тяжелее. Она отошла назад и ушла изнанкой сквозь стену, оставив старику его вахту.

***

В начале июня я собрал совещание у себя в кабинете.

Коршунов положил на стол доклады Раисы и Матвея, Артём принёс свою папку, Германн — расчёт по остаткам, а Дементий приехал точно к сроку и всё совещание просидел, пытаясь сделаться меньше, комплексуя из-за своего не шибко опрятного вида. Бумаги я им пересказывать не стал: они их уже прочли.

— Ясности нет, — начал Родион. — Есть двое, на которых указывают косвенные улики, но этого мало. Установить за ними слежку?

— Нет. Подозреваемых двое, и оба у нас покупатели. Два каравана уже запланированы: казанский и царицынский. Вот на них и проверим обоих.

Германн поднял голову.

— Но там ведь топливо настоящее?..

— Настоящее. Пустая баржа сидит высоко, и это видно с воды за полкилометра. Тот, кто на нас нападает, пустышку опознает раньше, чем подойдёт на выстрел, и в ловушку не полезет. Придётся рискнуть.

— А врём тогда в чём? — спросил Дементий.

— В частностях. Про то, чей груз, соврать нельзя, зато можно наврать про всё, чего с берега не разглядишь. Первое: в какой из барж внутри связки идёт основной объём. Второе: где караван встанет на ночёвку. Обе эти вещи знает только покупатель, и обе он получит от нас в письменном виде, вместе с фрахтовой запиской. Казанскому напишем одно, царицынскому другое, и посмотрим.

Коршунов начал улыбаться примерно на середине моего объяснения.

— И встанем мы, стало быть, там, где написали.

— Именно. Ударят по цели, названной в казанском источнике, значит, течёт оттуда. Ударят по царицынской, аналогично. Ударят по обеим сразу, что тоже возможно, значит, разбираться будем с обеими протечками, и тогда мне станет ещё проще.

Германн переложил бумаги и назвал цену ровным голосом человека, который сосчитал её сразу:

— Две связки по три баржи в каждой, из них четыре наливные, Прохор Игнатич. Даже если сгорит по одной в каждой, убыток выйдет такой, что июньскую заявку Гаврилова Посада я закрою на две трети, а Фишеру придётся ждать до августа. Если же сгорит больше…

— Понял.

— И ещё одно, Ваше Высочество, — сказал Дементий. Он смотрел не на меня, а на свои колени. — Люди на этих баржах будут настоящие, как в ту ночь под Ахтубинском.

Про троих он не сказал ни слова сверх этого, и больше не требовалось. Имена сейчас вырезают на стеле, и в комнате их знал каждый.

— Знаю, лейтенант. Плачу и эту цену. Разница в том, что в прошлый раз мы платили ни за что, а теперь получим имя врага и, надеюсь, улики. Дальше слушайте задачу, она у нас обратная той, что была в апреле.

Я разложил перед ними карту плёса.

— В первом бою они лезли к нам сами, и вся работа делалась на судне: гвардия встречала их у борта и клала на месте. Эти на палубу не поднимутся вовсе. Работают они с дистанции и уходят, ни разу не притираясь к нашим бортам, значит, встречать нам некого, и ловушку надо ставить не на судне, а на воде. Держится всё на одном: возможность отхода надо отрезать в первые секунды. Вот как мы поступим…

Глава 9

Ночь на одиннадцатое июня выдалась безлунной, и это было первое, что пошло по плану.

За Чёрной косой чистая вода сжималась в полосу шириной в две баржи. Слева тянулась песчаная гряда, намытая половодьем, справа торчали коряги на мелководье, и всякому судну, идущему снизу, приходилось здесь переходить на самый малый ход. Ночевать под косой считалось у бывалых волжских матросов последним делом. Дно там песчаное, якорь в нём не держится, и судно за ночь стаскивает вниз по течению. Вода к утру спадает, отмель прирастает, и баржа, вставшая с вечера на глубине, к рассвету сидит на дне. Ниже косы река заворачивает назад, к берегу, и подхваченное ею судно разворачивает поперёк и тащит боком на песок. Свернуть при этом некуда, и на мель садится не одна баржа, а весь караван.

Именно поэтому место и годилось. Выбирал я его не для ночёвки, а для драки, и годилось оно по двум причинам сразу.

Первая заключалась в том, что в такую стоянку верят. Ловушка держится на одном: противник должен прийти туда и тогда, куда и когда мы его позвали. Значит, место выбираю я, а подсунуть его надо так, чтобы в выборе не заподозрили недоброго умысла. В рейсовом плане, известном казанскому покупателю, стояло, что караван встанет на якорь под косой и тронется с первыми лучами, и тот, кому эта строчка попадётся, прочтёт её как чужую оплошность.

Вторая причина заключалась в том, что это место связывает подошедшего. Судно на якоре стоит неподвижно, и людей можно развести по бортам и по берегу загодя, а не бегать с ними по палубам в темноте. Попробуют нападающие уйти вверх, придётся идти против течения мимо нашего же каравана и подниматься дальше в реку, где им негде укрыться и незачем быть. Остаётся вниз. Значит, перекрывать надо одно направление. Вот и выходило, что подойти к нам можно одной лишь дорогой и уйти тоже, потому что свернуть тут некуда.

Так мы и поступили.

Связка шла за буксиром «Ёрш» и состояла из трёх барж: одной с солью и двух наливных. Главной наживкой шла концевая, названная в том же рейсовом плане баржей с основным объёмом: её можно было расстрелять проще всего, а случись что, её отцепили бы, не разбирая всю связку. Топливо в ней хранилось настоящее, до последней тонны, иначе её опознали бы с воды раньше, чем подошли на выстрел. Людей сняли с неё ещё засветло, кроме одного человека. Фонарь на носу оставили гореть, на корме бросили ведро и брезент, и со стороны она выглядела так же беспечно, как все прежние.

Гвардейцев я с вечера посадил укрыл под косой, у самой воды, где лодкам врага предстояло встать. Камыш там стоял стеной, уходя вниз чуть не на километр, так что спрятать в нём можно и роту. Иначе было нельзя: эти ублюдки на борт не полезут, будут бить издали и уйдут, а с палубы до них не дотянуться ничем кроме огнестрела. Нам же они нужны живыми.

Криоманты сели в те же лодки, что и гвардейцы: у них была важнейшая задача, а начни кто бить по камышу, пуля нашла бы сперва выставленный барьер.

Место для лёжки вычислялось без всякой хитрости. Бьют налётчики всегда по наливной, а концевой у нас шла как раз она, и примерное расстояние, отмеренное вниз по течению от её борта, ложилось в одну и ту же точку.

На баржах остались гидроманты, на буксире — матросы. У каждого каната посадили одного с топором на случай, если дело всё-таки обернётся скверно. Двадцать шесть бойцов, шестеро волжан, два гидроманта, два криоманта. Дементий обошёл всё это дважды и остался доволен.

— Не уйдут, Ваше Высочество, — ухмылка появилась на его лице. — Если я хоть что-то в этом понимаю, никак им не уйти!

Обходить своих перед боем я начал тысячу лет назад и не бросил до сих пор. Шагая, я запоминал лица на случай, если кого-то из них больше не увижу. Красивых слов при этом не произносил, потому что незачем: просто делаем свою работу, пафосные речи тут не нужны.

Макар, спускаясь в лодку, держал в руках очки ночного видения и не знал, куда их деть. Эти очки Сазанов делал по образцу тех, что носит Марья Брагина, только проще и без хитростей с жизненной аурой, чтобы ускорить изготовление. Стекло собирало любой свет, какой находило: свет звёзд, блики на воде, отблеск жести. Из этого оно складывало серую зернистую картинку без теней. Мои гвардейцы и без того видели в темноте благодаря улучшения Зарецкого. Разница между «вижу» и «вижу за полтораста метров» обошлась мне в три круглосуточные смены артефакторской мастерской в Бастионе, и я считал, что взял дёшево. Одну пару из этой партии отдали Шадрину, хоть он и не гвардеец: работать ему предстояло по тому, чего с баржи не разглядишь.

За прошедшие века в устройстве засады не изменилось почти ничего. Сидеть тихо, дать подойти, отрезать пути к отступлению. Разве что одежда изменилась на более удобную. В непромокаемой куртке лежать в кустах гораздо комфортнее.

Дементий перебрался ко мне в начале второго.

— Триста метров, Прохор Игнатьевич. Четыре лодки.

Шли они ровно и медленно, выключив двигатели. Это их и подвело. Человек, девять раз сделавший одно и то же и девять раз ушедший целым, на десятый идёт по накатанной, расслабившись.

Я дал им приблизиться.

На сорока метрах лодки развернулись поперёк течения и встали. Ни крика, ни крючьев, ни попытки притереться к железу. Стволы автоматов навелись на цель.

Защитную стену воды вдоль борта баржи Аким Шадрин поднял раньше, чем они успели выстрелить. Простоял он там с вечера ради этого и ждал не моей команды, а вот этой самой секунды.

Залп целиком ушёл в напитанную магией воду и не смог её пробить. Всплески легли полосой шириной в две ладони, один к одному, а ведь стреляли с качающихся лодок в темноте.

Дальше у них по плану полагалась вспышка взрыва, но её не последовало, и сбило их это сильнее любого ответного огня. Эти секунды замешательства я и забрал себе.

— Пошли! — рявкнул я.

Источник света они себе так и не создали, и работало это на нас: у моих на глазах были очки, а у них только лунный свет.

Оба криоманта в этой засаде имели ранг Мастера, как и оба гидроманта. На эту ночь хватало и Мастеров: перегораживать реку никто не собирался. Зимин положил ледяную гряду поперёк течения ниже лодок, и вода за ней покрылась коркой, прихватив винты у тех, кто уже начал разворот. Фёдор Марков, криомант из «Северных Волков», седой в висках и молчаливый, наращивал ту же гряду от её конца к середине реки и достроил её до самого берега, обеспечивая прямую дорожку моим бойцам. Вниз по течению врагам хода не осталось. Единственная щель вела не на волю, а на мелководье, где глубины по колено.

Шадрин выдержал все три залпа и после этого не сделал за ночь больше ничего. Второй гидромант Тихон Плахов отработал по лодкам. Волной он не бил, зато поднимал её под самые борта, разворачивая лодки боком и сбивая с них тех, кто ещё держал оружие. За эту работу я потом выписал ему премию.

Гвардия понеслась к цели, молчаливо и сосредоточенно. Никаких дурных завываний и улюлюканья.

В апреле ситуация вышла обратная: бандиты лезли к нам на палубу, и всё, что от нас требовалось, стоять и отбиваться. Эти рвались прочь, и убивать их не следовало. Мёртвый враг был бесполезен и не отвечал ни на один вопрос.

На моих глазах один додумался быстрее прочих. Он наставил автомат на бегущих бойцов, но я успел раньше: спусковой крючок ушёл у него из пальцев струйкой жидкого металла. Прыгнувший со льда гвардеец схватил его за шиворот и вбил лицом в борт лодки, ломая нос и зубы.

Ждать новых попыток я не стал. Железа у них в руках хватало, и я снял его разом, со всех четырёх лодок: у ружей выворачивало стволы, затворы вылетали в воду, клинки размякали и, обратившись в полосы металла, выскальзывали из кулаков. Кому-то при этом распороло ладонь, кому-то вывернуло кисть, и жалеть об этом я не собирался. Человек без железа не зарежется и не застрелится, а мне нужны были те, кого можно допросить.

Ближнюю лодку взяли у меня на глазах. Ерёмин прыгнул на неё с трёх метров. Двое противников полетели за борт, ударившись о лёд, третий успел развернуться и получил локтем в челюсть с такой силой, что её своротило набок.

— Ну и как он будет говорить?! — не выдержав, рявкнул я.

— Виноват, вашбродие! — заорал Никифор, выпучив глаза.

— Ерёмин, не дуркуй! — тут же гаркнул на него Дементий.

Заняло всё секунд десять. Вражеские лодки к тому времени уже тащили на песок, и бойцы, стоя по колено в воде — лёд потрескался, вылавливали сброшенных и подавали наверх поштучно, ругаясь так, что опытные по этой части матросы на барже крестились.

К половине третьего на песке лежали девятнадцать человек. Двое были тяжело ранены. Живыми дались не все, и щадить особо боевитых никто не собирался. Кто лез врукопашную с веслом или булыжником, того клали на месте: перекроенный снадобьями человек бьёт быстро и сильно, иногда не успевая придержать руку. Другие в попытке сбежать уходили под воду сами, и в чёрной воде между льдом и мелью вытащить успевали не всякого.

Первое, что я увидел при свете костров на косе, это руки.

Речному человеку мозоли набивают весло и сеть, а у этих все девять пар рук были сбиты одинаково. Ботинки стоптаны на один манером. Одежда с чужого плеча, гражданская, только подогнана по фигуре и подшита изнутри, чего мужик с драным зипуном делать не станет. В лодках, вытащенных на песок, всё лежало по местам: вёсла у борта, канат в бухте, ни объедков, ни тряпья, ни бутылки.

Ватага живёт в мусоре и уходит, бросая половину своего добра. Эти пришли на работу и собирались вернуться домой к семьям.

Костров, если по-хорошему, жечь не следовало вовсе, только выбирать не приходилось: двое тяжёлых среди раненых узников лежали в мокром, и до больницы им было не дожить. Лекарь возился с ними у самой воды, а остальных посадили на песок в ряд, спинами к реке.

Допрос я начал сам и вёл его буднично, без нажима.

Поначалу не сказали мне ничего.

Это рассеяло последние сомнение, что передо мной могут быть обычные ватажники. Речной разбойник на допросе торгуется. Он врёт, путается, валит на атамана, набивает себе цену, обещает показать стоянку и просится в услужение. Эти не выдумывали баек, не изображали рыбаков и не спрашивали, что с ними будет. Они держали язык за зубами и храбрились. Связанного рано или поздно везут куда-то дальше, а по дороге всякое случается. Иногда ведь и бегут… Их специально учили молчать и ждать.

Старшего я определил не по годам и не по одежде, а по взглядам остальных, косившихся на него всякий раз, когда я подходил ближе. Присел перед ним на корточки, чтобы глаза оказались на одном уровне.

— Кто вы такие? — спросил я негромко.

Императорская воля не ломает и не мучает. Она вынимает ответ раньше, чем человек успевает решить, отвечать ему или нет, и в этом вся её мерзость и всё её удобство.

— Береговая стража Астраханского княжества.

Двое рядом дёрнулись. Один задохнулся и попытался перебить старшего, и ближайший гвардеец легонько огрел его прикладом. Просто чтобы не забывался.

— Особый отряд? Сколько вас?

— Особый. Двадцать восемь человек.

— Командует?..

— Капитан Звягин.

— Капитан здесь?

— Был. В четвёртой лодке.

Счёт Дементий свёл ещё до света. Девятнадцать лежали связанными, семь мёртвых вытащили из воды, одного унесло течением. Ещё двоих недоставало, и одним из них оказался капитан.

Куда они делись, не знал никто, и Императорская воля тут ничем не помогла: она достаёт из человека то, что он видел, а в такой каше не видел никто и ничего. Обоих могло убить шальной пулей или ударом, утянув под лёд. Могло вынести на стрежень и унести к дельте вслед за тем, кого не достали баграми. Был и третий вариант: от дальнего края ледяной гряды до камыша под косой метров сорок мелкой воды, а в зарослях человека не найдёт и собака.

Если сотник всё-таки ушёл, то в Астрахани узнают о случившемся, и узнают скоро. Что ж, это ничего не меняло.

Дальше я спрашивал пленников по одному, а Дементий записывал, едва не ломая карандаш.

Приказ им дали простой. Груза не брать вовсе, добычу не трогать, судно не угонять. Бить в наливную ёмкость и уходить, не дожидаясь, чем всё кончится. Отдельным пунктом велено было постараться не оставлять свидетелей, потому что случившееся должно выглядеть либо как разбой, либо как несчастный случай по вине пьяного шкипера.

Наводки приходили готовыми. Номер связки, номер баржи, место ночёвки. Иногда и осадка. Откуда они брались, им не сообщали, а спрашивать в береговой страже не заведено.

Уходили всегда в одно место. Вниз, в дельту, к казённой пристани у ерика, где лодки принимают без вопросов и в тот же час выводят из воды. Одежду складывают в мешок и сжигают, людей отправляют в казарму. Ни в Царицын, ни в Ахтубинск они не совались никогда: чужая земля, чужой государь, служилому человеку там делать нечего.

Счёт с момента начала операции они вели сами, и сошёлся он с нашим до последней запятой: пять выходов начиная с двенадцатого мая, три против моих караванов и два против чужих. Причём те сожгли для отвода глаз, и на этом вся их хитрость кончалась.

Дементий за моей спиной перестал писать. Он не сказал ни слова, я только слышал, как он дышит. Вспоминал он не баржи, а павших товарищей.

Я поднялся и отошёл к воде.

Месяц я гонялся за врагами, пропадавшими в тумане, и всё это время не происходило ничего волшебного. Они не растворялись, а возвращались домой. Разбойник прячется, потому что ему негде жить в цивилизованном обществе, а солдат идёт в казарму или к жену, и найти его нельзя ровно потому, что он не прячется.

При мысли об Астрахани с Вадбольским ни удивления, ни злорадства я не почувствовал. Крестовский ведь на днях доложил мне слова Хованского про сотрудничество с южным князем, так что оставалось только подтвердить этот факт с обратной стороны. Злее я к тому часу быть уже не мог.

Оставалось спросить последнее, и я вернулся к костру.

— Кто приказал?

— Наш капитан.

— Ему кто?

— Начальник береговой стражи.

— Имя.

— Генерал Жемякин.

Имя мне естественно ничего мне не сказало. Остальные пленники подтвердили то же самое.

Больше никто ничего не знал. Ни приказа, ни князя, ни княжеского человека они не видели. Начальник береговой стражи получает жалованье в Астрахани и служит её государю; на этом сведения кончались, до нынешней ночи ничего сами по себе не доказывая.

Весь юг работает через прокладки и посредников, и это мне выложили ещё зимой, на допросе Хлудова. Хозяин ставит между собой и делом столько людей, сколько нужно, чтобы в случае беды откреститься от любого из них.

Небо над косой начало сереть.

***

В Угрюм я вернулся вертолётом и собрал у себя троих: Коршунова, Петра Павловича и Артёма.

Протоколы допросов, составленные на месте, лежали на столе , и вслух их никто читать не собирался.

Первым заговорил Стремянников-старший. Он подтянул к себе стопку, выровнял её ребром ладони и начал с того, что было ему явно неприятно.

— Ваше давление на пленников доказательством не станет, Ваше Высочество. Это вы знаете и без меня. Скажу про остальное.

— Крылов подтвердит, что они не лгут.

— Крылов — ваш служащий, а его вывод нельзя подтвердить ничем, кроме его же дара. Вашему слову поверят и без Крылова, тут я не спорю. Только поверить и доказать — разные вещи: против государя нужна улика, которую возьмёт в руки посторонний. Слово захваченного солдата против слова целого князя стоит мало.

Он поднял палец.

— Вы взяли рядовых, а рядовые — это мелкие сошки, увы. Приказ им отдавал не князь, а начальник береговой стражи. Значит, между ими и Вадбольским целых два слоя. Астраханский князь отопрётся от пленников первым же делом. Скажет, что таких в его страже не числится, что они уволены в январе или дезертировали в марте, и подаст бумагу, в которой именно так и записано. У него на юге любую бумагу оформят задним числом, и обойдётся она дешевле миски супа. Можно сослаться на то, что солдаты получили приказ от генерала, но с учётом тех бумаг, это не поможет, да и от генерала Вадбольский при необходимости откажется тоже. Скажет, что тот превысил полномочия, проявил самоуправство, уже отстранён и отдан под суд.

— А коалиция Одоевской этим воспользуется.

— Непременно. Они вывернут всю ситуацию наизнанку. Вооружённый отряд Великого князя в чужих водах, два десятка чужих подданных в темнице, ни одного свидетеля со стороны. И некоторые Бастионы это подхватят.

Он сложил руки на животе и замолчал.

Артём подвинул мне свой лист, не дожидаясь вопроса.

— По потерям. Потерь нет вовсе: обе баржи-наживки целы, ни одной пробоины, ни одной тонны в реку. Майский расчёт Германна можно убрать в стол, он не понадобился.

Коршунов дождался паузы и озвучил итоги по второму каравану, за безопасность которого отвечали гвардейцы под командованием Натальи.

— Второй караван, Прохор Игнатич. Она взяла их выше Дубовки в ту же ночь. Схема сработала без единой осечки: выход перекрыли льдом раньше, чем они развернулись, баржу отстояли, шестерых взяли живыми. Без вашего разоружения пришлось положить самых дерзких.

Родион дошёл до второго листа.

— Показания полностью совпадают с полученными при вас.

Договорил он коротко. Люди, которых взяла Наталья, вышли к той самой барже, которая значилась основной в рейсовом плане царицынского покупателя. Напали они именно там, где в том же плане была назначена ночёвка. Мои гости пришли по казанскому рейсовому плану, к казанской барже и прямиком на нашу стоянку. Каждая ложь ушла по своему адресу и по нему же вернулась.

Выходит, наводки Астрахани давали оба князя.

— По Мамлееву есть ещё одна находка, — сказал Коршунов. — Встреча с людьми Одоевской у него состоялась ещё в апреле, теперь это подтверждено вторым источником. Он к ним не примеривается. Он к ним уже примкнул.

— А Хованский?

— Тот, как и сообщил Крестовский, платит таким способом за транзит. Мимо Астрахани его нефть в Баку не попадёт, и за проход он платит не только деньгами, но и сведениями. Он делает это не из злобы, Прохор Игнатич. Просто платит дань.

Как будто бы мне от этого должно быть легче.

Я подошёл к окну.

С продавцами выходило и вовсе скверно: договоры исполнены до последней тонны, и ни один из четверых не сорвал ни единой поставки. По меркам Содружества они не нарушили ни одного закона, юридического или тем более нравственного. Просто Хованский с Мамлеевым весь май передавали врагу сведения о моих караванах, потому что у княжества нет постоянных друзей и постоянных врагов, есть только постоянные интересы.

Стена за стеной, и каждая сложена не из вражеской дьявольской хитрости, а из правил и законов.

Злость моя к тому времени улеглась. Месяц назад, на песке ниже Ахтубинска, рядом с телами троих погибших гвардейцев, она ещё жгла меня изнутри. Теперь от неё остались только угли и неоплаченный счёт, который следовало предъявить.

Я повернулся к столу и сказал два предложения.

— Раз по закону мы ничего сделать не можем, ни с Астраханью, ни с Казанью, ни с Царицыном…

Пётр Павлович наклонил голову, соглашаясь.

— Значит, будем действовать вне закона.

Артём поднял на меня глаза и тут же нервно опустил. Коршунов не шевельнулся вовсе, и я знал, что он ждал этих слов со вчерашнего вечера.

Оправдываться я не стал ни перед ними, ни перед собой. Решение это я принимал не в горячке и не впопыхах: перебрав все варианты, я не нашёл ничего, а мои люди страдают и будут страдать дальше, пока против них ведёт необъявленную войну тот, против кого закон бессилен. Цену такого решения я сознавал в полной мере.

Смешнее всего было то, что всю весну я вёл эту войну по закону. Судился в Переславле, вытряс право преследования у камышинского князя, а потом заключил такие же соглашения ещё с четырьмя и радовался, что защищаю свои интересы, не поднимая войска и не теряя репутации. Добивался я всего этого не зря, но сегодня всё это мне просто не помогает.

С Мамлеевым и с Хованским я поступлю по-разному, и оба горько пожалеют о своих решениях.

— Родион, зови Лихачёву и Крестовского ко мне сегодня же. Задачу поставлю сам.

— Сделаю, Прохор Игнатич.

— Что делаем с пленными?

— Всё ещё плывут.

— Держать под охраной, кормить, целителя к тяжёлым. Живыми нужны все до одного.

К вечеру Лихачёва и Крестовский стояли у меня в кабинете, и разговор занял всего восемь минут.

***

В Астрахани день князя Аксентия Евдокимовича Вадбольского начинался в половине девятого, и всегда одинаково.

Сквозь шторы проникало ровно столько света, чтобы в спальне сохранялся мягкий приятный полумрак. С реки тянуло прохладой — единственной за весь день: к полудню город раскалялся, как печь. Поэтому утренними часами князь дорожил особенно. Простыни были из Европы, тончайшие, менялись через день. Под потолком лениво вращался артефактный вентилятор, самостоятельно генерирующий прохладный воздух, и тень от его лопастей ползла по резной спинке кровати.

Он проснулся сам, без стука и без будильника, и первые минуты не открывал глаз.

Порядок этот сложился у него лет двадцать назад. Сначала полежать неподвижно. Потом потянуться всем телом, с хрустом, чувствуя, как расправляется спина и уходит скованность из плеч. Потом сладко, до слёз, зевнуть.

Дальше полагалось думать о вкусной еде, и завтрак нынче обещал быть хорошим. С вечера привезли живых раков и молодую спаржу. Повар грозился подать яйца по-голландски, белый хлеб с солёным маслом и сёмгу. Кофе будет на веранде, под тентом, с видом на воду. К одиннадцати приедет управляющий с портовыми ведомостями. Это скучно, зато после обеда можно заехать в дом на Каспийской, где его ждёт Жанночка, где ему всегда рады и где никто не заводит разговоров о делах.

Вадбольский улыбнулся и потянулся ещё раз, длинно и с удовольствием.

Повернув голову, он почувствовал щекой что-то мокрое.

Рядом лежало что-то тёплое и тяжёлое, и князь, ещё не проснувшись, подумал, что горничная опять оставила на постели свёрнутый плед. Он приоткрыл один глаз.

На соседней подушке, в четверти аршина от его лица, лежала отрезанная человеческая голова.

Глаза её были открыты.

Крик, который у него вырвался, слышали на первом этаже.