Император Пограничья 24

Глава 1

Я спал мало. Кровать в гостевом особняке была мягкой, бельё пахло лавандой, а шум и лязг Детройта, где производство не останавливалось даже ночью, отличались от привычной тишины Угрюма. Где-то дальше по коридору в одной из комнат по-богатырски громко храпел Сигурд. Где-то на первом этаже прошёлся дозорный, скрипнула половица, и снова стало тихо. Василиса отужинала рано и ушла к себе, Федот выставил удвоенные посты, Вахлов заперся с каталогами. Особняк затих, а я лежал в темноте и складывал картину, которая мне совершенно не нравилась.

Резиденцию обыскали, пока мы осматривали мануфактуру. Производственные зоны закрыли сразу после моего вопроса о дронах. Евсея пытались завербовать на улице. И в довершение всего менталист Накомис Бижики, советница, сидящая по левую руку от Хранительницы, полезла мне в голову посреди официального приёма.

Четыре вектора давления за неделю. Я перевернулся на бок, отметив про себя, что мне очень не хватает ровного дыхания Ярославы, и уставился в стену, где лунный свет, пробившийся сквозь щель между портьерами, чертил бледную полоску. Привычка раскладывать события по полочкам и разбирать ошибки минувшего дня осталась со мной ещё с прошлой жизни. Здесь ошибок пока не наблюдалось, зато хватало вопросов без ответов.

Я перебрал варианты, начиная с самого мягкого.

Первый: Совет осторожничает с опасным гостем, а ментальное сканирование является стандартной процедурой проверки всех иностранцев. Бижики прощупала мой эмоциональный фон, убедилась, что я не вынашиваю планов нападения, и отчиталась перед Хранительницей. Версия имела право на существование, если бы не масштаб остальных действий. Обыск нашего жилища и вербовка моей охраны выходили далеко за рамки разумной предосторожности, решительно ступая на территорию шпионажа. Проверяющий гостя хозяин не роется в его чемоданах и не подкупает чужую охрану. Это давление, рассчитанное на то, чтобы выжать из делегации максимум информации. К тому же Совет охладел к переговорам подозрительно быстро, закрыв производственные зоны после единственного вопроса, который их явно задел за живое. Осторожностью тут и не пахнет.

И ещё кое-что не давало покоя. Я являлся главой Бастиона, признанного Содружеством. Не купцом, не странствующим авантюристом, а правителем, прибывшим с официальной торговой миссией. Сканировать разум такого гостя менталистом посреди приёма означало плевать на все писаные и неписаные нормы межгосударственных отношений. Если бы ситуация оказалась зеркальной и Хранительница узнала, что на территории Угрюма мой маг лезет в голову к её послу, любой правитель счёл бы это объявлением войны. Либо в Детройте считали, что я никогда не обнаружу вторжение, и тогда это был расчёт на мою слабость. Либо им было всё равно, обнаружу я или нет, и тогда это было сознательное решение поставить собственные интересы выше дипломатических последствий. Оба варианта говорили об одном: к делегации здесь относились не как к партнёрам, а как к объекту разработки.

Второй вариант объяснял больше. Кукловод, которого я приехал сюда искать, контролирует Совет или его часть через Бижики, и вся линия враждебных действий ведётся по его инициативе. Тогда всё сходилось: и уровень давления, непропорциональный для обычной проверки, и менталист при руководстве, и наглость ментального сканирования, на которое Совет сам по себе вряд ли пошёл бы без веской причины, и то, почему след дронов привёл именно в Детройт. Если кукловод сидит внутри системы, он располагает и ресурсами Совета, и доступом к военному производству, и возможностью закрывать двери перед любым, кто подберётся слишком близко. С другой стороны, версия требовала допущения, что кукловод готов рисковать разоблачением Бижики ради считывания моих эмоций. Высокая ставка за скромный выигрыш, если только кукловод не считал выигрыш вовсе не скромным.

Имелся и третий вариант, который я не имел права проигнорировать. Хранительница сама и есть кукловод, а Бижики просто её личный инструмент. Мари-Луиз Текумсе-Дюваль была достаточно умна, достаточно властна и, судя по мощному боевому артефакту на запястье, достаточно опасна. Она задавала вопросы правителя, а не торговца. Если ментальное сканирование санкционировала лично она, дерзость этого шага объяснялась не высокомерием хозяйки, а куда более практичной причиной: кукловоду необходимо знать, насколько близко я подобрался к правде и знаю ли я вообще, что ищу. Вдруг русский князь приехал охотиться на неё, а не торговаться. Данных, чтобы подтвердить или опровергнуть этот вариант, у меня пока не набиралось, и я отложил его на край сознания, где он мог вызреть, пока не появится что-нибудь новое.

Решение созрело к тому часу, когда небо за окном начало сереть. С Советом договариваться бесполезно. Если за ним стоит кукловод, переговоры ведут в тупик по определению, потому что каждое моё слово будет передано тому, кого я ищу, а каждая уступка будет использована для выигрыша времени. Мне нужен рычаг для давления на Совет, а если потребуется, то и для смены расклада сил, чтобы добраться до информации о дронах и дальше по цепочке к кукловоду. Единственный известный мне человек с оппозиционной повесткой, ресурсами и самомнением, достаточным для такой игры, носил фамилию де Понтиак.

Утром я оделся, позавтракал, выпил кофе, и сказал Федоту, что еду к маркизу. Бабурин кивнул, не задавая вопросов, и через двадцать минут машина остановилась у ворот особняка де Понтиака. Охрана осталась в автомобиле, Скальд занял позицию над крышей. Дворецкий провёл меня через знакомую анфиладу с картинками на стенах.

Ренар ждал в кабинете. Маркиз поднялся из-за стола, когда я вошёл, и жестом предложил кресло. На столике между нами уже стояла бутылка с белым вином и два вытянутых узких бокала. Де Понтиак потянулся к инкрустированному ящику и откинул крышку, обнажив ряд сигар.

— Ваша Светлость, доброе утро. Могу предложить превосходный Совиньон-блан, прошлогодний урожай. И сигары, если желаете.

— Благодарю, маркиз, но пока рановато, — я выразительно глянул на часы. — Да и приехал я не за вином.

Ренар чуть приподнял бровь, закрыл крышку ящика и сел напротив, сцепив длинные пальцы на колене. Он умел ждать, когда чувствовал, что разговор пойдёт не по протоколу.

— Маркиз, я буду говорить прямо, — произнёс я ровным голосом. — Переговоры с Советом, несмотря на все ваши заверения, зашли в тупик. Производственные зоны закрыты, доступ ограничен, а уведомление от Совета было написано настолько обтекаемым языком, что от него ломит зубы. Я не вижу смысла продолжать биться в запертую дверь, когда хозяин дома стоит с другой стороны и придерживает засов.

Де Понтиак слушал, не перебивая, и лицо его менялось по мере того, как я говорил. Сперва учтивая внимательность, затем тень удовлетворения, которую он быстро спрятал, и наконец настороженный интерес. Маркиз не ожидал, что я приду к нему так рано. Ожидал, видимо, через пару дней, после ещё одного раунда бессмысленных обсуждений, когда усталость и раздражение сделают меня сговорчивее. Я ускорил процесс, и он это оценил.

— Если в вашем Бастионе нет людей, которые заинтересованы в Сумеречной стали, то я не вижу смысла продолжать переговоры, — сообщил я, глядя ему в глаза, — или такие люди есть, и я просто не с теми говорю?

Маркиз не ответил сразу. Откинулся в кресле, расстегнул запонку на манжете и снова застегнул. Жест, выдававший не нервозность, а задумчивость: де Понтиак решал, сколько правды отмерить. Пауза длилась секунд десять, и я не торопил его.

— Вы правы, не с теми, — произнёс маркиз наконец, — Я могу провести нашу сделку в обход Совета.

Он наклонился чуть вперёд, и голос его стал деловитым, словно Ренар снял перчатки церемониальности, перейдя к сути.

— Внешняя торговля Бастиона проходит через мой кабинет. У меня есть каналы, выстроенные за пределами официальных структур Совета, есть партнёры за океаном, есть логистические цепочки, отработанные задолго до того, как Хранительница заняла свой пост, — де Понтиак сделал лёгкий жест рукой, очертив невидимый контур. — Сделку можно провести через меня. Объёмы, сроки, маршруты поставок, всё решаемо.

Я оценивал его слова, перебирая их, как монеты, на предмет фальши. Сделка как таковая мне интересовала мало. Да, хорошо бы заполучить новейшие образцы оружия, но приехал я в Детройт вовсе не за этим. В первую очередь меня интересовал след кукловода, ответ на вопрос, кто заложил мину в голове Потёмкина и кто снабжал Шереметьева с Щербатовым дронами. Торговое партнёрство с де Понтиаком давало легальную причину задержаться в городе, расширить контакты и получить доступ к той части Детройта, которую Совет закрыл на замок.

— Допустим, — кивнул я. — Детали проработаем позже. Меня сейчас интересует другое.

Ренар чуть подался вперёд, и я увидел, как в его глазах мелькнула быстрая тень, похожая на азарт. Маркиз учуял, что разговор пойдёт глубже, чем он рассчитывал.

— Зачем лично вам нужна Сумеречная сталь? — спросил я. — Не Бастиону, не Совету. Вам, маркиз. Контроль над уникальным ресурсом усиливает того, кто его контролирует. Для чего вы планируете усилить собственные позиции?

Вопрос попал точно в яблочко. Ренар на мгновение замер, и я отметил, как пальцы его сжали подлокотник, прежде чем расслабиться снова. Пауза вышла длиннее предыдущей. Маркиз не ожидал, что я сформулирую вопрос так прямо, минуя все приличия.

Затем де Понтиак заговорил, подбирая слова с осторожностью ювелира, выкладывающего камни на витрину.

— Далеко не все в Детройте довольны нынешним руководством, Ваша Светлость, — произнёс он, понизив голос. — Есть люди с ресурсами и амбициями, которые видят будущее города иначе. Хранительница держится за устаревшую модель закрытого самодостаточного Бастиона, а мир вокруг изменился. Город, который отгораживается от торговых партнёров стеной «процедурных вопросов», рано или поздно обнаружит, что торговать стало не с кем.

Имён он не назвал, масштабов не раскрыл. Обтекаемые формулировки, каждая из которых звучала разумно и ни к чему конкретному не обязывала. Маркиз прощупывал, сколько мне нужно услышать, чтобы продолжить разговор, и при этом не выдать лишнего, чтобы не получить обвинения в госизмене.

Я зафиксировал главное: де Понтиак позиционировал себя как лидера внутренней оппозиции. «Реформа Совета» и «открытие города для международной торговли» звучали разумно. В другое время и в другом месте я мог бы даже согласиться с ними по существу. Сейчас мне было безразлично, верит ли маркиз в собственные слова. Передо мной сидел конкретный человек с конкретными рычагами, готовый двигаться в нужном мне направлении. Совпадение целей ценнее совпадения убеждений, когда действовать нужно быстро.

Я задал последний важный для меня вопрос:

— Маркиз, мне нужно понять одну вещь. То, что вы описали, — это разговоры недовольных за бокалом вина или за вашими словами стоят реальные ресурсы?

Лицо Ренара приобрело выражение сосредоточенной серьёзности, которое я впервые увидел за всю неделю знакомства с ним. Похоже, он буквально ступал по тонкому льду.

— Отнюдь не разговоры, Ваша Светлость, — ответил собеседник ровным голосом. — Я могу это доказать, если вы готовы посмотреть лично. Дайте мне день на подготовку.

Я кивнул, поблагодарил за гостеприимство и вышел. В машине, откинувшись на спинку сиденья и глядя, как мелькают за окном оживлённые бульвары, я подвёл итог. Де Понтиак — не идеалист и не идейный диссидент. Он прагматик с собственной повесткой, которую не раскроет до тех пор, пока не убедится, что раскрытие принесёт ему больше, чем молчание. Ближайшие цели совпадали: оба мы хотели ослабить Совет. Мотивы различались настолько, что о них даже не стоило думать. Если завтра маркиз покажет что-то реальное, с ним можно работать. Если покажет пустышку, эта линия закрыта и придётся искать другой рычаг. Промежуточных вариантов я себе позволить не мог, потому что каждый день в Детройте оставлял делегацию открытой для людей, которые рылись в наших вещах, пытались перевербовать мою охрану и лезли ко мне в голову.

***

Дверь за русским князем закрылась, и шаги его затихли в анфиладе. Ренар де Понтиак постоял у окна, наблюдая, как Платонов пересёк двор пружинистой походкой человека, привыкшего к тяжёлым доспехам, и сел в машину, даже не обернувшись на особняк. Гвардейцы захлопнули дверцу, мотор урчал негромко. Через минуту автомобиль исчез за кованой оградой.

Маркиз вернулся к столу, подвинул нетронутый графин, плеснул в бокал на два пальца, поднёс к свету, оценил цвет и сделал первый глоток, прикрыв глаза. Белое лучше помогало думать. Бордо годилось для ужинов и представлений, а «Совиньон-блан» было рабочим напитком, спутником расчётов.

Русский князь оказался именно тем, что обещало досье, присланное герцогом Хильдебертом два месяца назад. Прямолинеен. Нетерпелив. Привык решать проблемы силой, а когда сила не годилась, подминал ситуацию под себя чистым напором. Предложение обойти Совет Платонов принял без колебаний, словно сворачивал на обходную тропу в лесу, не задумываясь, кто протоптал её до него. Вопрос «зачем вам это лично» был неудобен, и Ренар допустил крошечную паузу, о которой жалел: она могла выдать его нерешительность. Впрочем, любой серьёзный игрок задал бы этот вопрос.

Важнее было другое. Когда речь зашла об оппозиции, Платонов не отступил. Не изобразил удивление, не начал расшаркиваться, что его неправильно поняли, не стал прятаться за формулировками о «сугубо торговом визите». Спросил про ресурсы. Это означало, что русский князь готов к серьёзной игре и не боится запачкать руки. Для планов Ренара это подходило идеально.

Маркиз поставил бокал на подоконник и сел за стол, где в верхнем ящике лежал блокнот с заметками, которые он вёл от руки, никогда не доверяя бумаге ничего, что можно было истолковать однозначно. Раскрыл чистую страницу, записал дату и подчеркнул. Привычка, оставшаяся с академических лет в Париже: мысль, не зафиксированная на бумаге, имеет свойство менять форму при повторном обращении.

Платонов являлся внешней силой, которую можно было направить против Совета. Князь командовал собственным Бастионом, располагал армией, не знавшей поражений, и контролировал собственное месторождение Сумеречной стали. Если торговый канал пойдёт через де Понтиака, его ценность в глазах Хильдеберта вырастет многократно. Герцог давно интересовался этим ресурсом, и та же шахта Вавилонских в Лихтенштейне не могла покрыть потребности всех желающих. До сих пор Ренар никак не мог доказать собственную полезность, потому что канала не существовало. Теперь канал сидел перед ним в кресле и сам предлагал сотрудничество.

Одновременно маркиз не обольщался. Русский князь оставался временным инструментом. Когда Детройт перейдёт под протекторат Меровинга, а Ренар получит обещанное место по правую руку от наместника, Платонов станет лишним. Возможно, даже помехой, учитывая его характер: люди, привыкшие к прямым решениям, плохо переносят ситуации, в которых их используют. До этого момента оставались месяцы, а может, и годы. Времени хватало, чтобы выжать из союза максимум пользы.

Ренар допил вино, записал в блокноте три пункта и закрыл его. Оставалась практическая проблема. Платонов попросил доказательства серьёзности. Разговоры его не интересовали, это было очевидно по тому, как он задал финальный вопрос. Как человек, готовый уйти в любую секунду, если ответ его не устроит.

Нужно было показать что-то конкретное. Что-то, после чего князь перестанет сомневаться в масштабе и захочет продолжить.

Маркиз перебрал варианты с той же методичностью, с которой когда-то в юности раскладывал фехтовальные комбинации. Людей показывать рано. Имена сторонников нельзя раскрывать до момента, когда Платонов окажется связан обязательствами, из которых не выйти без потерь. Парижские каналы исключены. Русский князь не должен знать о Меровинге, потому что знание о Хильдеберте превратит Ренара из союзника в шпиона, а шпионов Платонов, судя по досье, предпочитал вешать. Коммерческие схемы слишком мелки, ими не впечатлишь человека, который перед поездкой в Детройт провёл несколько войн и выиграл каждую.

Оставались исследовательские материалы. Те, что пришли по каналу, о котором знали только Ренар, его начальник охраны и человек на другом конце цепочки. Данные, полученные от партнёров, заинтересованных в дестабилизации текущего порядка не меньше, чем он сам.

Достаточно, чтобы впечатлить. Достаточно, чтобы показать масштаб организации, стоящей за оппозицией. Недостаточно, чтобы проследить цепочку до её источника.

Де Понтиак убрал бокал и бутылку в шкаф, закрыл блокнот на ключ и вышел из кабинета. Завтра он покажет русскому князю ровно столько, сколько нужно, чтобы тот поверил в серьёзность оппозиции. Ни каплей больше.

***

На следующее утро я снова стоял у ворот особняка де Понтиака. Охрана осталась в машине, Скальд занял позицию на каминной трубе соседнего дома, откуда просматривался и двор, и подъездная дорога. Дворецкий провёл меня через вестибюль, и на этот раз маркиз ждал не в кабинете, а у лестницы, ведущей вниз.

— Доброе утро, Ваша Светлость, — Ренар жестом пригласил меня следовать за ним. — Прошу вниз. У меня всё готово.

Вопросительно изогнув бровь, я всё же последовал за хозяином. Лестница привела в полуподвальный этаж. Коридор с низким потолком заканчивался тяжёлой дверью с рунным замком, тускло мерцавшим синеватым отсветом. Де Понтиак приложил ладонь к пластине, замок щёлкнул, и дверь отошла внутрь. Комната за ней оказалась невелика: каменные стены без отделки, ни единого окна, магические руны защиты от прослушки выжжены прямо в кладке. Вентиляция гудела негромко, вытягивая воздух через узкую решётку под потолком. На столе лежали три кожаные папки и два запечатанных контейнера размером с обувную коробку.

Я отметил рунную защиту: контур был выстроен грамотно, с перекрытием по всем шести осям, и перехватить разговор из этой комнаты не смог бы даже менталист-Архимагистр. Де Понтиак не шутил, когда обещал серьёзность.

Маркиз открыл первую папку и подвинул её ко мне. Я наклонился над столом, перелистывая страницы. Биология Бездушных. Детальный анализ тканей всех известных классов, от Трухляков до Кощеев. Сравнительные таблицы нервных систем, срезы энергетических структур, реакции на различные виды магического воздействия. Классификация по плотности некротической энергии в тканях, коэффициенты регенерации повреждений, время восстановления при разных типах ран. Уровень детализации поражал: некоторые таблицы содержали данные, которых я не встречал ни в одной академической работе Содружества, а описание нервной системы Жнецов включало информацию о нейронных узлах, о существовании которых я не знал даже из воспоминаний прошлой жизни.

— Оборонная программа, — прокомментировал де Понтиак, скрестив руки на груди. — Результат работы людей, которым тесно под управлением узкомыслящей Хранительницы и её советников. Люди, видящие угрозу Бездушных не как повод для торговли оружием, а как задачу, которую нужно решать.

Я кивнул, не отрывая взгляда от страниц, и перешёл ко второй папке.

Здесь лежало то, от чего у меня внутри похолодело.

Управляющий сигнал. Частоты, амплитуды, структура некротического импульса, через который Кощей транслирует команды подчинённым тварям. Механизм передачи приказов от Кощея к Жнецам и далее вниз по иерархии. Схемы резонансных частот, на которых работает мёртвая нервная сеть, диапазоны затухания сигнала в зависимости от расстояния и плотности магического фона. Прилагался теоретический раздел о возможности подавления или перехвата сигнала, с расчётами мощности, необходимой для глушения Кощея на разных дистанциях.

— Если понять, как Кощей управляет ордой, — произнёс маркиз, постукивая пальцем по таблице частот, — можно создать средства подавления. Перехват контроля. Представьте: генератор, который глушит командный сигнал в радиусе нескольких километров, и тысячи Бездушных превращаются в дезориентированное стадо. Ни один Бастион в мире не предложит ничего подобного.

Я слушал, сохраняя на лице выражение заинтересованного покупателя, и одновременно подавлял желание перевернуть стол. Маркиз понятия не имел, что именно он мне показывал. Менталист, чей обруч-артефакт мы нашли среди обломков вертолёта после искусственного Гона, сработал на тех самых принципах, которые были разложены передо мной на столе. Частоты, амплитуды, механизм подчинения. Обруч усиливал ментальный импульс человека, пропускал его через артефакт-преобразователь внутри мёртвого Кощея и превращал в некротический командный сигнал, понятный тварям. Исследования управляющего сигнала являлись не прикладной наукой для создания оборонительного оружия. Они являлись фундаментом, благодаря которому был спровоцирован Гон, направивший тысячи Бездушных на мой Бастион.

Я задал несколько технических вопросов нейтральным тоном, показывая интерес, но не знание. Де Понтиак отвечал уверенно, оперируя терминами бегло, однако неглубоко. Маркиз пересказывал чужие выводы, и это было заметно по тому, как он обходил вопросы, требовавшие понимания методологии. Ренар не разбирался в биологии Бездушных и не знал, как ставились эксперименты. Он получил готовый продукт от кого-то, кто знал.

Третья папка содержала данные по некроэнергии как ресурсу. Замеры энергетической плотности тканей Бездушных разных классов, коэффициенты конверсии некроэнергии в формы, пригодные для использования, теоретические расчёты ёмкости. Де Понтиак подал это мимоходом, как побочный результат основных исследований.

— Некроэнергия потенциально неисчерпаема и превосходит кристаллы Эссенции на порядки, — заметил он, вращая бокал с водой в пальцах. — Вопрос лишь в способе стабильной добычи. Детали для следующего разговора.

Я кивнул, отложив эту информацию на задворки сознания, и перешёл к контейнерам. Ренар откинул крышки. Внутри, в рунных капсулах, сохраняющих биоматериал, лежали срезы тканей Бездушных. Настоящие, не подделка. Я ощутил слабый фон некротической энергии даже через рунную изоляцию.

На протяжении всего осмотра я не отпускал ни на секунду второй слой восприятия, который работал параллельно содержанию и читал форму. Структура протоколов. Система обозначений образцов: буквенно-цифровая, с характерным разделителем-дефисом между серией и номером. Формат фиксации отклонений от нормы: процентное отношение к контрольной группе с тройной перекрёстной проверкой. Специфическая нумерация серий экспериментов, которую не использовал ни один Бастион мира, потому что она была разработана для условий, где исследователь скрывает работу от внешнего контроля. Таблицы оформлены единообразно, с одинаковым набором обязательных полей и характерной последовательностью: сначала параметр, затем контроль, затем отклонение, затем интерпретация. Ни одна академическая школа в Содружестве не использовала эту последовательность. Её использовала одна-единственная организация.

Гильдия Целителей, чей почерк, безошибочный, как личная печать на сургуче, я только что имел неудовольствие наблюдать.

Глава 2

Когда папки были закрыты и контейнеры запечатаны, я выпрямился и посмотрел на маркиза.

— Впечатляет, — сказал я, и это было правдой.

Я действительно был впечатлён, только не тем, чем думал де Понтиак. Маркиз расправил плечи, и по его лицу скользнула тень удовлетворения. Проверка пройдена, князь убеждён в серьёзности оппозиции. Мы обсудили следующий шаг: конкретные условия торгового партнёрства, через которое пойдёт Сумеречная сталь. Сроки, объёмы, расценки. Я соглашался, уточнял детали, задавал правильные вопросы. Ренар отвечал, всё больше оживляясь.

Я уехал через сорок минут. В машине откинулся на спинку сиденья, и Федот, сидевший рядом с водителем, покосился на меня через зеркало, но ничего не спросил. Он умел читать моё лицо и знал, что сейчас лучше молчать.

За окном тянулись детройтские бульвары, мелькали чугунные фонари и витрины с французскими вывесками. Я смотрел на них и думал.

До этого утра картина была простой. Ренар де Понтиак — честолюбивый аристократ с парижскими корнями, который недолюбливает Совет и явно хочет занять положение повыше. Всё понятно, всё логично. Мотивы прозрачны, поведение предсказуемо. Я мог работать с таким человеком, потому что знал, чего от него ждать. Честолюбие — надёжный поводок: оно ведёт человека по прямой к его цели, и весь расчёт строится на том, что цель известна.

Теперь в эту головоломку добавился кусок, который в неё не помещался. Откуда у маркиза, торгующего из-под полы оружием и мечтающего о жизни в Париже, исследовательские протоколы Гильдии Целителей?

Первое, что требовалось понять: означало ли присутствие конфиденциальных данных у де Понтиака присутствие самой Гильдии в Детройте? Вовсе не обязательно. Соколовский, которого я не добил в Содружестве, мог уйти за океан и обосноваться здесь, работая под прикрытием местных структур. Детройт, с его закрытостью, внутренним расколом и промышленной базой, годился для тихой гавани идеально. Кроме того Гильдия Целителей могла существовать здесь всегда, встроенная в городскую ткань на правах невидимого арендатора. По сути, региональное отделение, ведущее свои независимые исследования.

Однако материалы могли также прийти издалека — по каналу, о котором я пока ничего не знал. Кто-то мог продать маркизу данные, передать их в рамках сделки или использовать как валюту в игре, правила которой мне ещё предстояло разобрать. Присутствие протоколов в подвале Ренара не означало присутствия Гильдии в городе так же, как присутствие французского вина на столе не означало, что виноградник растёт во дворе.

Засела ли Гильдия в Детройте или нет, заранее ли подстелил себе соломку глава организации или был вынужден спешно метаться после разгрома штаб-квартиры в Москве и потери сети по всему Содружеству, уже не важно.

Вопрос о местонахождении Гильдии был вторичен. Первичен был вопрос о де Понтиаке. Три папки с полным спектром исследований, от биологии тварей до управляющего сигнала Кощея, плюс законсервированные образцы тканей в рунных капсулах. Это не обрывки, вынесенные уволенным лаборантом в кармане через проходную. Это систематизированная выборка, подготовленная для передачи, с сохранением внутренней логики и единообразия оформления. Так выглядит пакет документов, собранный по запросу. А это означало связь, не случайную, не разовую, а рабочую. Маркиз являлся контактным лицом — либо напрямую, либо через посредника, но с уровнем доступа, который случайным покупателям не достаётся.

И вот это меняло всё. Если де Понтиак связан с Гильдией, то его «оппозиция» могла быть не самостоятельной инициативой честолюбца, а операцией прикрытия. Подготовленной площадкой, через которую Гильдия внедрялась в структуру города, используя внутренний раскол как точку входа. Тогда маркиз не просто хотел сменить Хранительницу, а работал на людей, которым нужен был контроль над высокотехнологичным оружейным Бастионом.

Я мысленно переместил де Понтиака из категории «полезный союзник» в категорию «опасный инструмент, за которым нужно наблюдать в оба глаза». Разрывать контакт я не собирался. Наоборот: маркиз, сам того не подозревая, только что стал нитью, ведущей к Соколовскому. А через Соколовского, возможно, к кукловоду, который стоял за обручем, дронами и закладкой в голове Потёмкина.

Звенья цепи ложились одно к одному: менталист Бижики, исследования управляющего сигнала, детройтские компоненты в дронах, протоколы Гильдии в папках де Понтиака. Связь между Бижики и Гильдией пока оставалась непроверенной, но направление поиска выстроилось в линию, которую можно было проследить.

Так или иначе пока я продолжу изображать впечатлённого князя, готового к серьёзному союзу. Пусть Ренар думает, что ведёт партию. Тем приятнее будет его огорчить.

Следующие дни я вёл двойную игру.

На поверхности торговое партнёрство с де Понтиаком набирало обороты. Мы согласовали конкретные объёмы первой партии Сумеречной стали: тонну слитков стандартного сечения, с опцией увеличения до двух тонн при подтверждении качества образцов. Курт Нойманн получил от людей маркиза спецификации на миномётные и ракетные системы детройтского производства, технические описания которых заняли два толстых каталога с грифом «ограниченное распространение». Сделка двигалась, де Понтиак был доволен, и на очередной встрече позволил себе открыть бутылку того самого Совиньон-блан, от которого я отказался в первый визит.

По факту я аккуратно тянул за ниточки, пытаясь выведать больше. На каждой встрече с маркизом я задавал ещё один вопрос, который со стороны выглядел как деловой интерес, а на деле продвигал расследование на шаг вперёд.

— Исследования впечатляют, — заметил я, пролистывая копию отчёта по биологии Жнецов, которую Ренар разрешил забрать. — Кто проводит работу? Людей такого уровня можно пересчитать по пальцам одной руки.

— Группа учёных, покинувших официальные структуры, — де Понтиак чуть повёл рукой, будто отмахиваясь от несущественной детали. — Независимые исследователи, которым стало тесно в рамках, установленных нынешним руководством.

— А где физически расположена лаборатория? Если партнёрство пойдёт дальше, мне понадобится прямой канал доступа к вашим людям.

Маркиз изобразил улыбку, которую я за эти дни видел не раз: безупречно учтивую и совершенно пустую.

— Для первого этапа партнёрства достаточно результатов, а не адресов, Ваша Светлость, — произнёс он мягко. — Адреса появятся, когда обе стороны убедятся в серьёзности намерений друг друга.

Я принял ответ с понимающим кивком.

Параллельно я раздал поручения. Федот получил задачу отслеживать маршруты курьеров де Понтиака: кто приезжает к маркизу, откуда, с чем уезжает. Двое гвардейцев посменно скрытно наблюдали за особняком, фиксируя номера автомобилей, лица, время визитов. Скальд патрулировал ночами вокруг резиденции маркиза, невидимый в тёмном небе.

Бабурин выслушал задание, не задавая вопросов, и только поинтересовался, кого именно мы ищем. Я ответил коротко: след Гильдии Целителей. Федот кивнул, и глаза его на мгновение стали жёсткими. Он помнил базу Фонда Добродетели и тела подопытных, которых мы оттуда вытаскивали. Гвардейцам полную картину я не раскрывал; для них задание выглядело как стандартная контрразведка.

На очередной встрече с маркизом, когда разговор свернул к деталям логистики, я вплёл Императорскую волю в обычную фразу, произнеся «Скажите мне честно» с той силой, которая у большинства людей выбивала правду раньше, чем они успевали подумать. Де Понтиак даже не моргнул. Приказ, подавляющий волю собеседника, упёрся во что-то твёрдое и рассеялся, не достигнув цели.

Я не подал виду. Продолжил фразу о сроках первой поставки, а сам мысленно оценивал то, что почувствовал. Защита на разуме маркиза оказалась не природной, а артефактной: ровный, плотный барьер без единой щели. Штучная работа, причём высочайшего класса. Артефакт ментальной защиты такого уровня не покупался на рынке и не заказывался у рядового мастера. Подобные вещи делались в единичных экземплярах для людей, которым было что прятать. Даже у покойного Потёмкина, правителя целого Бастиона, ничего подобного не имелось, иначе сохранил бы жизнь.

Выждав момент, когда разговор перешёл к вопросам безопасности поставок, я задал вопрос как бы между делом:

— Любопытная вещь, маркиз, — я указал глазами на его левое запястье, где под манжетой угадывался контур тонкого браслета. — Артефакт ментальной защиты, если я правильно понимаю. Вещица такого уровня встречается нечасто. Откуда подобная редкость?

Ренар опустил взгляд на запястье, чуть отодвинул манжету и коснулся браслета кончиками пальцев с выражением человека, которого похвалили за хороший вкус.

— Семейная реликвия, — ответил он легко. — Мой прадед был параноиком с превосходным вкусом в артефактах.

Ложь, разумеется. Это не отвечало на вопрос, почему обычный в общем-то аристократ носит защиту уровня главы государства. Я не стал давить и вместо этого сменил угол подхода.

— Разумная предосторожность, — согласился я, откинувшись в кресле. — Мне бы и самому не помешало обзавестись чем-то подобным. Недавно, представляете, кое-кто пытался забраться ко мне в голову без приглашения! — произнёс я это таким тоном, словно рассказывал светский анекдот.

Де Понтиак оживился. Учтивая маска на мгновение сползла, обнажив что-то живое и злое.

— Совет использует грязные приёмы для ведения дел, — произнёс он с нескрываемым отвращением. — Ваша Светлость, это ещё одна причина, по которой нынешнее руководство не должно стоять у власти. Применять менталиста против гостя, прибывшего с торговой миссией, — позор, о котором в приличном обществе не принято говорить вслух.

— Вы о госпоже Бижики? — уточнил я ровным голосом.

Ренар кивнул с гримасой, в которой брезгливость смешалась с привычной неприязнью.

— О ком же ещё, — маркиз подхватил бокал и покрутил его в пальцах. — Накомис Бижики — личная ищейка Хранительницы, и весь Детройт об этом знает. Мари-Луиз использует её для контроля над Советом, над гостями, над всеми, до кого может дотянуться. Именно поэтому я ношу эту «семейную реликвию» и не снимаю её даже во сне.

Я кивнул, изображая полное согласие, и внутренне замер. Ренар защищал свой разум не от кого-нибудь, а от Бижики. Артефакт был направлен против менталиста из собственного же Совета, которого я до этого момента считал возможным инструментом кукловода. Если маркиз и Бижики играли на одной стороне, зачем де Понтиаку от неё защищаться?..

Вывод напрашивался, и мне он совершенно не нравился. Либо маркиз не имел отношения к кукловоду. Либо имел, а Бижики являлась не союзником загадочного серого кардинал, а угрозой, от которой нужно прятать мысли. В обоих случаях стройная схема покрывалась трещинами.

Сколько же сторон участвовало в этой игре? Кто с кем в союзе, а кто только притворялся? Если за маркизом стояла Гильдия, а за Накомис — Хранительница, то это были разные фракции с несовпадающими интересами, и Детройт превращался не в логово одного кукловода, а в арену, где несколько игроков вели собственные партии одновременно.

Пришла пора форсировать ответы, иначе я увязну в этом болоте по горло.

***

Накомис Бижики я перехватил двумя днями позже, у здания Совета Двух Огней.

Советница вышла из бокового входа одна, без сопровождения, накинув на плечи лёгкую замшевую куртку с бисерным орнаментом по вороту. Шла быстрым, размеренным шагом человека, привыкшего добираться до дома пешком и не нуждающегося в охране. С её уровнем магии в принципе немудрено. Я приказал Федоту подъехать вплотную. Машина остановилась рядом с тротуаром, я опустил окно.

— Госпожа Бижики, — окликнул я, — позвольте вас подвезти. Вечер выдался прохладный.

Женщина остановилась. Жёсткий взгляд тёмных глаз скользнул по мне, по машине, по Федоту на водительском месте. Накомис не была дурой и прекрасно понимала, что приглашение подвезти означало приглашение на разговор. Несколько секунд она простояла неподвижно, прикидывая риски, затем подошла, открыла дверь и села на заднее сиденье рядом со мной.

— Благодарю, Ваша Светлость, — произнесла она сухо. — Действительно, прохладно.

Федот тронулся. Некоторое время мы обменивались репликами, не имевшими никакого веса: погода, городская архитектура, программа завтрашнего заседания. Бижики отвечала коротко и точно, держа спину прямо и сцепив пальцы на коленях. Она ждала удара и готовилась к нему.

— Госпожа Бижики, — я повернулся к ней, — у меня есть вопрос, который я задам прямо, потому что не вижу смысла оборачивать его в любезности. Лезть ко мне без спроса в голову было невежливо. Зачем вы это сделали?

Советница подобралась. Пальцы сжались чуть крепче, а лицо осталось непроницаемым.

— Понятия не имею, о чём вы, — ответила она ровным голосом. — Если у вас есть претензии к Совету, адресуйте их Хранительнице.

— Я готов забыть об этом оскорблении, — продолжил я тем же тоном, — если вы честно ответите на один вопрос. Кто поручил вам это сделать?

— Высадите меня вот здесь, — Бижики потянулась к ручке двери.

Я задействовал Императорскую волю.

Это не был удар. Я не кричал и не повышал голос. Я произнёс те же слова ещё раз, вложив в них всю силу древнего дара, который подавлял чужую волю и заставлял повиноваться.

— Кто поручил вам провести ментальное сканирование?

Волна давления заполнила салон. Бижики дёрнулась, словно её ударили в грудь, и вжалась спиной в сиденье.

А потом упёрлась.

Ментальная защита Магистра, специализирующегося на работе с разумом, отличалась от защиты любого другого мага так же, как крепостная стена отличалась от садовой ограды. Накомис не отражала давление; она его поглощала, перенаправляла, распределяя по внутренним барьерам, выстроенным за годы ежедневной практики. Защищаться для менталиста всегда легче, чем атаковать. Бижики знала это и использовала. Её глаза, тёмные и яростные, смотрели на меня сквозь плёнку слёз, выступивших от напряжения, вены на висках вздулись, и на мгновение я почувствовал, как её барьер прогибается, пружинит и снова выпрямляется, отбрасывая мой импульс назад.

Я нажал сильнее. Задействовал весь резерв Архимагистра, пропуская поток сквозь себя так, что в ушах зазвенело от собственного расхода энергии. Императорская воля навалилась на сознание Бижики, как каменная плита на хрупкий свод. Защита прогнулась, пошла трещинами и с глухим внутренним хрустом подалась.

Накомис выдохнула сквозь стиснутые зубы и заговорила. Каждое слово давалось ей с усилием, словно она выталкивала их из горла против собственной воли.

— Я штатный менталист Совета, — произнесла советница, глядя на меня с ненавистью. — Подчиняюсь напрямую Хранительнице. Моя работа — проверять гостей, отслеживать настроения в Совете, защищать переговоры от прослушки. Всё, что я делала с вами, входит в мои обязанности.

— Подробнее, — потребовал я, удерживая давление.

— Важный гость с репутацией завоевателя прибыл в закрытый Бастион, — Бижики сглотнула, на скуле дёрнулась мышца. — Мари-Луиз лично поручила мне прощупать ваш эмоциональный фон на приёме. Стандартное поверхностное считывание, которое проходит незамеченным у обычных магов. Вы… — она запнулась, — …ваша ментальная защита на порядок выше того, с чем я привыкла работать. Я попробовала, и вы мгновенно это засекли.

— Связаны ли вы с Гильдией Целителей? — спросил я. — С маркизом де Понтиаком? С тем, кто стоит за смертью князя Потёмкина?

Бижики моргнула. На её лице, измученном ментальным сопротивлением, проступило нечто, чего нельзя подделать под давлением Императорской воли: искреннее недоумение.

— Не слышала ни о какой Гильдии Целителей, — ответила она с усилием. — Маркиза де Понтиака я презираю не меньше, чем он презирает нас. У нас нет ничего общего. И я понятия не имею, кто устранил вашего Потёмкина.

Один вопрос мог решить всё. Одно предложение, которое поставило бы точку в самой важной части расследования: поставлял ли Детройт боевых дронов князьям Щербатову и Шереметьеву? Я уже открыл рот, чтобы озвучить его, когда почувствовал, как что-то изменилось.

Давление Императорской воли, которое я удерживал на максимуме, встретило внезапное, яростное сопротивление. Бижики стиснула зубы так, что побелели скулы. Из её левой ноздри показалась тонкая струйка крови, потекла по губе и упала на замшевую куртку. Советница собрала осколки ментальной защиты, вложила всё, что у неё оставалось, в один рывок, и контроль лопнул с ощутимым отзвуком, ударившим меня по вискам.

Накомис рванула ручку двери и вывалилась из машины на ходу. Федот инстинктивно вдавил тормоз, и автомобиль дёрнулся, скрипнув шинами по мостовой. Я увидел, как советница перекатилась по тротуару, поднялась на ноги и побежала, не оглядываясь, в боковую улицу.

— За ней? — Федот обернулся, рука уже на рычаге передач.

— Нет. Поезжай, — велел я.

Бабурин посмотрел на меня коротко, кивнул и тронулся с места. Машина влилась в вечерний поток, оставляя за собой пустой тротуар и тёмный проём улицы, в котором исчезла магесса.

Я откинулся на спинку и провёл ладонью по лицу. Обе стороны нарушили правила. Совет запустил своего менталиста мне в голову, я применил Императорскую волю к их советнице. Бижики вырвалась и не выдала ничего, кроме того, что являлось суть её штатной работы. Секретных сведений я не получил, потому что они меня интересовали мало. Честь обеих сторон оставалась формально в неприкосновенности: они полезли ко мне, я залез к ним, счёт равный. Хранительница, скорее всего, получит доклад от Бижики, оценит ситуацию и придёт к тому же выводу. Публичный скандал не выгоден никому, а арестовывать правителя, прибывшего с торговой миссией, за допрос советницы, которая первой нарушила неприкосновенность его разума, шаг, который обрушит репутацию Детройта в глазах любого потенциального партнёра.

Беспокоило меня другое. Тщательно выстроенная схема рассыпалась. Бижики не была связана ни с Гильдией, ни с кукловодом. Она являлась обычным государственным менталистом, делавшим свою работу по приказу Хранительницы. Если так, то версия о связи Детройта с событиями в Содружестве начинала шататься. Менталист при Совете не означал менталиста при кукловоде. Детройтские компоненты в дронах не означали, что Совет передал дронов Шереметьеву. Цепочка, которую я считал выстроенной в линию, расползалась под руками, и вместо ответов я получал всё новые вопросы.

***

Первые результаты от поручений, данных моим людям, начали поступать на третий день, и поначалу порадовали меня ровно настолько, насколько способен порадовать пустой колодец путника, умирающего от жажды.

Курьер, приезжавший к де Понтиаку дважды за неделю, оказался местным жителем Детройта, работавшим на транспортную контору. Возил обычную деловую корреспонденцию, ни разу не отклонился от стандартного маршрута, ни с кем подозрительным не встречался. Гвардейцы проверили контору, прошлись по маршрутам, порасспрашивали соседей под видом заблудившихся туристов и вернулись ни с чем.

Василиса тоже не преуспела. Голицына попыталась через светские беседы с супругами детройтских чиновников нащупать что-нибудь о научных проектах, исследованиях Бездушных или людях, «покинувших официальные структуры». Она умела обаять собеседника и вытянуть из непринуждённого разговора больше, чем иной следователь из протокола допроса, но жёны чиновников оказались крепким орешком. Они охотно обсуждали моду, кулинарию и городские сплетни, а при малейшем намёке на что-то серьёзное переводили тему с ловкостью, выдававшей многолетнюю привычку молчать о делах мужей.

Зато третье направление принесло нечто осязаемое. Скальд, патрулировавший ночами окрестности особняка де Понтиака, в два часа ночи засёк автомобиль, покинувший двор маркиза через задние ворота. Машина направилась не в город, а за его пределы, на северо-запад, по дороге, ведущей к Великим озёрам. Через тридцать километров автомобиль свернул на частную дорогу и исчез за воротами с охраной. Скальд запомнил координаты, покружил над территорией и вернулся. За воротами располагалась обширная усадьба с несколькими строениями, окружённая лесом и ограждённая по периметру.

На следующее утро, за обсуждением маршрутов первой поставки, я попросил де Понтиака порекомендовать место для отдыха. Пояснил, что мои люди работают вторую неделю без перерыва и нуждаются в разрядке.

— С удовольствием, — маркиз без запинки назвал три заведения в городе. Клуб с бильярдом в Верхнем квартале, ресторан с живой музыкой на набережной и небольшой театр на бульваре Обвандияга.

Ни одно из них не находилось на северо-западе. Локацию у озёр он не упомянул.

Вскоре, на очередном приёме, организованном для иностранных торговых представителей, я разговорился с двумя собеседниками из числа местной публики. Первый, представитель торговой гильдии из Верхнего квартала, грузный мужчина с багровым лицом и манерами человека, привыкшего к дорогим удовольствиям, после третьего бокала стал разговорчивее.

— Ваша Светлость, если вашим людям нужна настоящая разрядка, — он понизил голос и подмигнул, — в городе есть приличные места, а есть одно за городом, где месье может позволить себе всё, что в городе позволить себе неудобно.

— Всё? — переспросил я с ленивым любопытством.

— Решительно всё, — торговец ухмыльнулся, и в ухмылке промелькнуло специфическое удовольствие, с которым люди делятся запретным знанием. — Казино, ресторан, спа, номера для отдыха. И кое-что сверх перечисленного, если понимаете, о чём я.

Я понимал. Намёк включал в себя вещи, которые в городской черте покупать опасно.

— Владелец — Дезире Борегар, — продолжал собеседник, покачивая бокалом. — Человек, который умеет решать вопросы. Любые вопросы.

Стоявший рядом владелец небольшой мануфактуры, державшийся скромно и пивший мало, при звуке этой фамилии чуть напрягся, пробормотал что-то о том, что ему нужно поздороваться со знакомым, торопливо допил вино и откланялся. Я проводил его взглядом, отметив, что одна и та же фамилия за один вечер вызвала у двух людей противоположные реакции: развязную усмешку у первого и едва заметное напряжение у второго.

— И как называется это чудное место? — поинтересовался я у торговца.

— О, вам понравится, — тот ухмыльнулся. — Наши считают название остроумным, индейская часть города скрипит зубами. «Чёрный Вигвам».

Глава 3

Торговец ещё что-то рассказывал о достоинствах заведения, когда я почувствовал на себе взгляд. Тяжёлый и такой же жизнеутверждающий, как отчёт налоговой службы. Мари-Луиз Текумсе-Дюваль стояла в трёх шагах от нас, держа бокал двумя пальцами за тонкую ножку, и смотрела на меня так, что мой собеседник поперхнулся на полуслове, пробормотал что-то о необходимости освежиться и исчез в толпе, словно его выдернули невидимым рыболовным крючком.

Хранительница не стала занимать его место. Она подошла вплотную и заговорила тихо, почти шёпотом. Ни следа кокетства, которым она пыталась обезоружить меня на прошлой встрече. Ни светских прелюдий. Голос звучал сухо и ровно, и именно эта ровность насторожила меня больше, чем крик. Люди, которые действительно опасны, редко повышают голос.

— Князь Платонов, мне доложили, что вы провели допрос советницы Бижики, — произнесла Мари-Луиз, глядя мне в глаза без единого моргания. — Каким-то образом вы продавили ментальную защиту моего Магистра и вынудили её отвечать на вопросы против собственной воли. Вы понимаете, что любой акт насилия против должностного лица нашего Бастиона является актом насилия против меня лично?

Собеденица не повысила голос ни на полтона. Женщина, привыкшая управлять Советом одним взглядом, сейчас сдерживала себя усилием воли, которое угадывалось по напряжённым мышцам челюсти и чуть побелевшим костяшкам пальцев на ножке бокала.

— Это нарушение дипломатического протокола, — продолжила она. — Я требую объяснений.

В этой формулировке слышался язык правителя, привыкшего мыслить категориями государственных интересов, а не личными обидами.

Я выдержал её взгляд и ответил тем же тоном, которым привык отвечать на обвинения: прямо, без извинений и без попытки смягчить сказанное.

— Ваша советница залезла мне в голову без разрешения и без предупреждения, мадам Текумсе-Дюваль, — я чуть наклонил голову, не сводя с неё глаз. — В Содружестве это называется ментальной атакой на главу государства. За такое я вызвал бы её на дуэль и убил, и ни один суд не счёл бы это чрезмерным. То, что я ограничился допросом, должно говорить вам о моей сдержанности. Считайте, что ваша советница легко отделалась. А теперь, если вам угодно обсуждать нарушения протокола, давайте начнём с того, которое произошло первым.

Мари-Луиз выдержала удар. Лицо её осталось неподвижным, только янтарный ободок вокруг зрачков словно стал ярче, и в тёмных глазах промелькнуло что-то, что я расценил как уважение. Она не стала отрицать или оправдываться. Промолчала, и это молчание длилось секунд пять, не меньше. За эти мгновения я узнал больше, чем за всю предыдущую неделю переговоров. Она фактически подтвердила слова Накомис, утверждавшей, что сама Хранительница санкционировала её вмешательство.

Глава Бастиона чуть повернула бокал в пальцах, собираясь с мыслями. Когда она заговорила снова, тон изменился. Злость никуда не ушла, но поверх неё легла та холодная рассудительность, которая отличала правителя от человека, тешившего уязвлённое самолюбие.

— Накомис всего лишь пыталась проверить намерения иноземного гостя, — сказала Мари-Луиз без тени смущения. — Это стандартная процедура для любого визитёра вашего ранга. В Ваавийатаноонге ментальный скрининг является частью системы безопасности, как обыск при входе в крепость. Разница лишь в том, что обыск виден, а скрининг нет. Я понимаю, почему это вызвало вашу реакцию, — она выдержала паузу. — Я не рассчитывала, что вы сможете засечь работу менталиста её ранга. Бижики никогда раньше не сталкивалась с таким уровнем восприятия.

Она признала факт, не извиняясь, и я оценил этот ход как грамотный. Извинение выглядело бы как слабость, а Мари-Луиз не могла позволить себе слабость перед чужаком, который только что на практике доказал, что способен продавить ментальную защиту её Магистра. Я принял объяснение, потому что оно было логичным, а вот принимать оправдание не собирался.

— Я приехал торговать, а не воевать, — произнёс я ровно. — Я рассчитываю на то, что мои намерения будут оцениваться по моим словам и действиям, а не по результатам сканирования, проведённого без моего ведома. Если кто-то ещё раз попытается залезть мне в голову, я отвечу не дипломатической нотой, а так, как привык отвечать на атаку. Это не угроза, Хранительница. Это обещание.

Мари-Луиз чуть сузила глаза. Между нами установилось новое равновесие: оба показали клыки и оба уяснили себе границы друг друга. Она несомненно знала, что я способен исполнить обещанное и приняла это к сведению.

— Торговать ли?.. — переспросила Хранительница, и в её голосе прозвучало не столько сомнение, сколько усталая проницательность. — Знаете, почему мы так тщательно проверяем вашу делегацию, князь? Причина тому — осторожность, а вовсе не желание оскорбить вашу делегацию. Вы приехали с торговой миссией, и я охотно верю в ваш интерес к продаже Сумеречной стали. Я лишь сомневаюсь, что этим ваш интерес исчерпывается.

Мари-Луиз сделала глоток из бокала и продолжила, глядя куда-то поверх моего плеча, в сторону зала, где гости негромко переговаривались у столов с закусками.

— У вас репутация человека, который привык добиваться желаемого любыми средствами. Промышленный шпионаж, перекупка специалистов, выведывание ноу-хау — стандартные инструменты для визитёра с вашими возможностями. Мне нужно быть уверенной, что торговая миссия не является прикрытием для чего-то иного, идущего во вред нашим стратегическим интересам.

Я покачал головой.

— Не любыми, — поправил я. — Есть границы, которые я не перейду. И промышленные секреты Ваавийатоонга меня не интересуют.

Мари-Луиз повернулась ко мне и посмотрела с выражением, в котором лёгкая насмешка смешалась с чем-то похожим на тёплое удивление.

— Ваавийатаноонга, — мягко поправила она, выделив пропущенный слог. — Вы почти справились.

В её голосе мелькнула нотка, которую я не ожидал услышать. Хранительница, привыкшая к тому, что чужеземцы упрощают название до «Детройта», не считая нужным даже попытаться произнести настоящее имя города, оценила усилие. Мелочь, которая стоила ровно столько, сколько я потратил на запоминание правильного произношения, и при этом сработала лучше любого дипломатического жеста. Если бы я ещё не оступился в этом переплетении гласных и согласных…

Я смотрел на эту женщину и видел за злостью и подозрительностью нечто знакомое. Правителя, защищающего свой народ. Ту же логику, которой я сам руководствовался каждый день. Хранительница не была врагом. Она отвечала за четверть миллиона людей, живущих в городе, который одновременно тянули в разные стороны внутренний раскол, парижские амбиции и заокеанская изоляция. Любой незнакомец с моим уровнем сил и репутацией выглядел бы для неё угрозой.

И всё же я не мог рисковать. Где-то в складках этой цепочки скрывался кукловод, и я не знал, сидит ли у Мари-Луиз в голове такая же закладка, какая убила Потёмкина. Одно неосторожное слово о Гильдии Целителей, о дронах, о том, что я на самом деле ищу в этом городе, могло активировать механизм, о существовании которого она сама не подозревала. Спрашивать напрямую означало подставить либо её, либо себя. Не хватало ещё, чтобы очередной правитель умер в моей компании на глазах у всех.

Поэтому я сменил тему.

— Мне порекомендовали заведение за городом, — сказал я, взяв с подноса проходившего мимо слуги бокал, из которого не собирался пить. — Называется «Чёрный Вигвам». Место для отдыха высокопоставленных гостей, как мне объяснили. Что вы знаете о нём?

Облик Хранительницы изменился. Впервые за весь вечер с него исчезли расчёт и контролируемый гнев, уступив место чему-то совсем иному. Отвращение проступило на её изящном лице, и я понял, что задел что-то личное, не имевшее отношения к политике. Полные губы женщины сжались в тонкую линию, пальцы стиснули ножку бокала так, что я услышал еле слышный скрип стекла.

— Достаточно, чтобы считать его существование оскорблением, — ответила она после паузы, и голос её стал ниже, глуше. — Если бы это зависело только от меня, его бы уже не существовало.

Она сделала шаг в сторону от гостей, к высокому окну, за которым фонари бульвара отбрасывали мягкие жёлтые пятна на мостовую. Я последовал за ней. Хранительница некоторое время смотрела в темноту, словно решая, стоит ли продолжать, а потом заговорила тише, и в её интонации проступил другой ритм, который я встречал у людей, произносящих слова, выученные в детстве и повторённые сотни раз.

— В верованиях коренных народов Великих Озёр есть два места силы, связанных друг с другом, как свет и тень, — начала Мари-Луиз. — Белый Вигвам — обитель духов, управляющих людьми и природой. Место добра и истины. Ключ к нему — любовь. Там звучит смех, идут сладкие дожди, и всё живое тянется к правде и красоте.

Она замолчала на мгновение, и тёмные глаза, отразившие свет фонаря за окном, стали совсем чёрными.

— Чёрный Вигвам — его тень, — продолжила Хранительница, и голос окреп, наполнившись тем горьким ритуальным весом, который отличал предание от обычной байки. — Если Белый Вигвам открывается любовью, то Чёрный открывается страхом… Страхом человека, ставшего жертвой жестокого убийства. Это скрытая земля приглушённых криков и разбитых сердец, место невообразимого могущества, полное тёмных сил. Духи в нём скорее сорвут плоть с костей, чем поприветствуют вошедшего. Время внутри не имеет значения, его обитатели говорят задом наперёд, загадками и недомолвками, — собеседница перевела взгляд на меня. — И всё же каждый погибший человек на пути к совершенству обязан пройти через Чёрный Вигвам и встретить там «Живущего на Пороге» — воплощение собственной тени. Кто одолеет его, обретёт силу. Кто не сумеет — останется там навсегда. Вот почему никто не дерзнёт молиться о спасении внутри.

Я слушал, не перебивая.

— Мой народ считает, что Бездушные, как называют их люди за океаном, пришли из Чёрного Вигвама, — закончила Мари-Луиз негромко, и в её голосе прозвучала убеждённость, которая не нуждалась в доказательствах.

— Что ещё говорят о них ваши предания? — спросил я.

Хранительница кивнула, и медальон с силуэтом койота качнулся на кожаном шнурке.

— У каждого коренного народа Америки своё обозначение и свои предания, — подтвердила она. — Чероки зовут их Калану Ахьелискъи — «Вороны-Пересмешники». В их преданиях это духи, высасывающие жизненную силу из живых существ. Ночью они движутся стаями, и их приближение выдаёт звук, похожий на крик ворона, пикирующего на добычу. Этот звук считается предвестием смерти.

Я кивнул. Описание было расплывчатым, как любой миф, но суть схватывало верно: стайное перемещение, привязка к ночному времени, высасывание жизненной силы. Чероки видели то же, что видел я, и облекли увиденное в форму, доступную устной передаче.

— Алгонкины, частью которых являются оттавы, мой народ, — Мари-Луиз коснулась медальона на груди, — называют всех Бездушных «Вендиго». Злые духи с человекоподобными чертами, способные вселяться в людей. Вендиго вызывает у жертвы неутолимый голод, желание пожирать других людей и склонность к убийству. Вместо сердца у них лёд. Их приближение выдают смрадная вонь или внезапный неестественный холод.

Описание совпадало с тем, что я знал о Бездушных, и удивляться тут было нечему: тварей видели все, кто имел несчастье с ними столкнуться. Поэтому народы, живущие за океаном, описали те же явления в своих легендах, используя другие слова, подразумевая ту же суть.

— У ирокезов, соседей моего народа, есть предание о сотворении мира, — продолжила Хранительница, повернувшись ко мне всем корпусом. — Мир создали два близнеца: добрый — Хавеннею, творец света и жизни, и злой — Хавендаэтга, воплощение разрушения, тьмы и всего вредоносного. Добрый близнец победил злого и изгнал его в тёмную пещеру под землёй, — голос Мари-Луиз стал тихим и жёстким одновременно. — Ирокезы верят, что эта пещера и есть Чёрный Вигвам. Злой Близнец сидит в ней и оттуда повелевает Вендиго. Он не приходит сам. Он посылает своих слуг.

По залу прошла волна смеха: кто-то из гостей рассказал удачную шутку. Хранительница не обернулась. Она смотрела на меня, и в её взгляде читался вопрос, который она не задавала вслух: «Вы понимаете, почему я говорю вам это?»

Я понимал, и понимал глубже, чем она могла предполагать. Злой Близнец весьма отчётливо напоминал мне Того-кто-за-Гранью, древнюю сущность по ту сторону портала, назвавшую меня по имени в подвале дворца Чернышёвых. Разные народы, разные континенты, и за всеми описаниями проступал один и тот же силуэт. Индейцы знали о нём задолго до того, как князь Бранимир открыл свой портал.

— Вот почему назвать этим именем смесь борделя с казино — осквернение наших верований, — закончила Мари-Луиз, и в голосе проступила горечь, которую она не пыталась скрыть. — Франкоязычная часть города считает название остроумным. Я считаю его демонстративным оскорблением.

Я выждал, давая ей закончить мысль, прежде чем задать следующий вопрос.

— Дезире Борегар, владелец Чёрного Вигвама, — произнёс я. — Чей он человек?

Хранительница ответила коротко, без обычных дипломатических оговорок:

— Борегар называет себя свободным предпринимателем. Спросите у де Понтиака, согласен ли маркиз с этой формулировкой, — она весьма выразительно посмотрела на меня. — А то, чем он занимается за стенами своего заведения, я предпочла бы и вовсе не обсуждать на приёме.

Я запомнил ответ, мысленно привязав его к остальным фрагментам, которые накопились за последние дни. Картина ещё не сложилась, но контур уже начинал проступать, и каждая новая нить вела обратно к одному и тому же человеку и месту.

Мари-Луиз отступила на шаг и посмотрела на меня со странным выражением, в котором предупреждение смешивалось с чем-то, напоминавшим сочувствие.

— Будьте осторожны, князь, — произнесла она негромко. — Чёрный Вигвам безвозвратно поглощает тех, кто входит туда без должной храбрости.

Развернувшись, Хранительница ушла. Тёмно-синее платье мелькнуло среди гостей, две тонкие пряди с бирюзовыми бусинами качнулись на спине, и через несколько секунд Мари-Луиз уже стояла у дальнего стола, разговаривая с военным в мундире, словно ничего не произошло.

Я остался у окна.

Завтра предстояло решить, как именно я нанесу визит в Чёрный Вигвам, и сделать это следовало до того, как маркиз узнает о моём интересе. Я поставил нетронутый бокал на подоконник и направился к выходу.

***

Прохор пригласил их в кабинет резиденции после ужина, когда прислуга убрала посуду и закрыла двери столовой. Василиса вошла первой, Сигурд следом. Князь стоял у окна, заложив руки за спину, и повернулся к ним, не тратя времени на предисловия.

— За городом расположено одно своеобразное заведение, — начал Прохор, опёршись ладонью о край стола. — Называется «Чёрный Вигвам». Владелец — Дезире Борегар, человек де Понтиака. Каким-то образом это место связано с Гильдией Целителей.

Василиса заметила, как кронпринц при слове «Гильдия» чуть наклонил голову, словно волк, уловивший знакомый запах. Шрам на его предплечье, оставшийся после керамического клинка в штаб-квартире Гильдии, побелел под рукавом рубашки.

— Мне нужно знать, что там происходит, — продолжил Прохор, — но сам я ехать не могу. После инцидента с Бижики за мной следят слишком плотно, а моё лицо в Детройте слишком примелькалось.

Он перевёл взгляд на княжну, и она поняла, к чему идёт разговор, раньше, чем он произнёс следующую фразу.

— Ты хочешь отправить туда меня, — сказала Голицына, опередив его.

— Вас двоих. Ты менее приметна. Молодая аристократка из свиты, которой стало скучно в четырёх стенах и которая интересуется экзотическими развлечениями. Сигурд — твой спутник, скандинавский принц, желающий посмотреть на заокеанскую ночную жизнь. Легенда органичная, готовить ничего не нужно.

Василиса кивнула. Легенда и впрямь ложилась естественно: в свите князя она выглядела именно так, как описал Прохор, и никому в Детройте не пришло бы в голову подозревать в ней разведчика.

— А что именно я там ищу? — Голицына скрестила руки на груди. — Лаборатории? Пленников?

— Всё, что покажется тебе подозрительным. Мне нужна информация от доверенного человека, а не пересказ от местных сплетников.

Княжна прикусила губу, прокручивая в голове расклад.

— Хорошо, — сказала она. — Я справлюсь.

Прохор помолчал и добавил:

— Одно условие, Василиса. Если увидишь или почувствуешь опасность, уходи. Немедленно, без вопросов и без геройства. Обещай мне это.

Голицына хотела отшутиться, сказать что-нибудь вроде «я не Полина, меня спасать не надо», но осеклась, вспомнив Химеру. Да и Прохор смотрел на неё серьёзно, без тени иронии, и в его взгляде она прочитала не приказ командира, а беспокойство старшего брата, отправляющего близкого ему человека в опасное место.

— Обещаю, — ответила княжна тихо.

Память услужливо подсунула ей десятый этаж медицинского холдинга «Гиппократ»: коридор, провонявший порохом и кровью, и лица усиленных Реликтами бойцов Гильдии, двигавшихся с механической точностью автоматов, лица, в которых не осталось ничего человеческого. Она помнила, как один из них продолжал наступать со сломанной рукой, висевшей плетью, и его глаза при этом оставались стеклянными, пустыми, как у рыбы на прилавке.

— С её головы не упадёт и волосок, — произнёс Сигурд ровным голосом.

Швед стоял у двери, скрестив руки на груди, и его лицо с широкими скулами и светлыми глазами выражало спокойную готовность, с которой он вступал в любой бой.

Вечером следующего дня нанятый автомобиль свернул с городской дороги на частную аллею, обсаженную стрижеными вязами. Василиса сидела на заднем сиденье рядом с Сигурдом, одетая в вечернее платье тёмно-зелёного шёлка, которое уложила в чемодан перед поездкой «на всякий случай». Вот и случай представился… На запястье мерцал браслет из лунного камня, в ушах покачивались серьги. Образ пресытившейся молодой аристократки, ищущей острых ощущений, сидел на ней так же ладно, как само платье.

Территория «Чёрного Вигвама» производила впечатление загородного клуба для людей, которые могли топить камин деньгами. Подстриженные лужайки, фонари с коваными завитками вдоль подъездной аллеи, на парковке с полтора десятка автомобилей, каждый из которых стоил больше, чем годовое жалованье армейского офицера. Здание оказалось бревенчатым комплексом, стилизованным под охотничий домик, но масштаба большого отеля: три этажа, широкие террасы, увитые диким виноградом, и медные буквы над входом, складывавшиеся в название.

Снаружи всё выглядело пристойно.

Внутри иллюзия начала рассыпаться в первые же минуты.

Игровой зал занимал большую часть первого этажа, и сам по себе был обставлен дорого и со вкусом. С тем оттенком нарочитого порока, который подобные заведения культивировали сознательно. Зелёное сукно столов, хрустальные люстры, приглушённый свет, тяжёлые портьеры бордового бархата, бар из полированного чёрного дерева вдоль дальней стены. Публика соответствовала обстановке: промышленники с драгоценными запонками, старшие чиновники с выражением людей, которые знали, что их здесь никто не осудит, несколько военных в штатском, угадывавшихся по выправке и коротким стрижкам. Женщины в зале были слишком красивы и слишком внимательны, чтобы сойти за обычных гостей; их взгляды скользили по мужчинам с профессиональной оценкой ювелира, разглядывающего неогранённые камни.

Василиса взяла бокал шампанского у бармена и, пригубив его, начала присматриваться к деталям, которые скрывались за внешним блеском. Мужчина за рулеткой с остекленевшими зрачками, не моргнувший, когда крупье сгрёб его фишки. Женщина рядом с ним, касавшаяся его запястья с той точно отмеренной нежностью, которая не имела ничего общего с привязанностью, и одновременно подававшая знак бармену: жест незаметный, отработанный. В воздухе висел не только табачный дым, но и что-то ещё, сладковатое, на самой грани восприятия. Василиса втянула воздух и задержала дыхание. Она вспомнила рассказы Прохора о «Чёрной Зыби», наркотике на основе Реликтов, который снимал боль и давал эйфорию, а потом забирал всё с процентами. Здесь ими был пропитан сам воздух.

Дезире Борегар встретил гостей лично. Крупный мужчина лет пятидесяти, с широкой улыбкой, в которой было слишком много зубов, и золотыми перстнями на каждом пальце. Перстни были массивные, безвкусные, из тех, что носят люди, путающие богатство с количеством драгметалла на руках. Хозяин заведения окинул Василису сальным взглядом, задержавшись на её бёдрах и украшениях, затем перевёл глаза на Сигурда, чью фигуру оценил иначе, на предмет возможной угрозы, и расплылся в ещё более широкой улыбке.

— Мадемуазель, месье, добро пожаловать в Чёрный Вигвам, — произнёс он голосом радушного хозяина. — Позвольте, я покажу вам сию обитель пороков, — последнее он произнёс таким тоном, словно предлагал им вместе посмеяться над общей шуткой.

Он повёл их по залам, и по мере продвижения вглубь здания наружный лоск сползал, обнажая то, что под ним скрывалось. На втором этаже располагалась «лаунж-зона»: полумрак, тяжёлые портьеры, кальянные кабинки, утопавшие в клубах ароматного дыма, откуда доносился негромкий смех и звуки, которые Василиса предпочла бы не слышать.

Проходя мимо одного из кабинетов, она скользнула взглядом в приоткрытую дверь и увидела человека, которого узнала по приёму в резиденции Совета. Чиновник среднего ранга, чьё имя она не запомнила, сидел в кресле с откинутой головой и мутным взглядом, а рядом с ним находились две девушки, выглядевшие так, словно им не было и пятнадцати. Слуга перехватил её взгляд, и дверь закрылась с мягким щелчком.

Голицына заставила себя не сбавлять шаг. Она почувствовала, как внутри поднимается тошнотворная волна, но сжала зубы и пошла дальше, цепляясь за роль, которую играла.

На третьем этаже начинались «приватные номера». Борегар не предлагал заглядывать, но коридор говорил сам за себя. Приглушённый стон за одной дверью, отчётливый запах наркотического дурмана из-под другой, у третьей стоял телохранитель с мордой-кирпичом. Борегар вёл их мимо с непринуждённостью человека, демонстрирующего гостям винный погреб.

— Здесь мадемуазель и месье могут позволить себе абсолютно всё, о чём не принято говорить за семейным столом, — произнёс он, заложив большие пальцы за отвороты жилета. — Конфиденциальность — наша главная ценность.

Борегар помолчал, не глядя на Василису, и добавил тем же ровным тоном:

— Если мадемуазель или месье пожелают чего-нибудь особенного, это можно устроить в течение получаса. На любой вкус. Любого возраста.

Рядом с ней Сигурд на секунду окаменел. Василиса почувствовала это всем телом, потому что воздух вокруг шведа сгустился, как перед грозовым разрядом. Пальцы кронпринца сжались в кулак, костяшки побелели, мышцы предплечья напряглись под рукавом пиджака. Василиса, не оборачиваясь, положила ладонь ему на локоть и чуть сжала. «Не сейчас». Он медленно разжал кулак.

Василиса мысленно отметила другое. Борегар произнёс «любого возраста» не понижая голоса, без капли стыда. С той же непринуждённостью, с какой минуту назад предлагал шампанское. Человек, торгующий детьми, не говорит об этом вслух незнакомцам, если за ним не стоит сила, которая делает его неприкасаемым. И эта сила располагалась не в игровом зале, а где-то выше, у самых вершин власти. У Борегара имелся покровитель, внушивший ему абсолютную уверенность в собственной безнаказанности.

Княжна рассмеялась, и смех получился таким, каким она хотела, чтобы он получился: высоким, глупым и с оттенком капризной скуки.

— Ах, мсье Борегар, я просто обязана была увидеть это место собственными глазами! — она всплеснула руками, изображая восторг. — Папины деньги тратить та-а-а-к скучно, нужно же хоть иногда делать что-нибудь захватывающее! Я подумаю насчёт вашего предложения. У меня сто-о-о-олько фантазий! Правда, милый?

Сигурд слегка одеревенело кивнул.

Борегар одобрительно хмыкнул. Маска сработала.

Когда хозяин оставил их в покое, предложив располагаться в игровом зале и обещая прислать «лучшее шампанское в этой части континента», она отправилась в дамскую комнату, где активировала Эхо камня. Привычное ощущение разлилось по телу: камень, кирпич, металлическая арматура в стенах, бетонные перекрытия, подсобные помещения, кухня, трубы водопровода. Три наземных этажа читались чисто, каждая стена, каждый фундаментный блок откликались на её восприятие, как струны на прикосновение.

Ниже начиналась пустота.

Не отсутствие пространства, а именно пустота: плотный, ровный барьер, гасивший магическое восприятие так, словно под зданием ничего не существовало. Василиса знала этот почерк. Экранирование аркалием. Она закрыла глаза и сосредоточилась на границе, где каменная структура фундамента обрывалась в глухую тишину. Швы между экранирующими пластинами, способ их стыковки, плотность прилегания. Не похожий почерк. Тот же самый. Помещения «Гиппократа» в Москве, невидимые для геомантии Прохора, откуда вышла усиленная Реликтами охрана с керамическими клинками. Гильдия Целителей строила свои тайники одинаково, на каком бы континенте они ни находились.

На обратном пути девушка свернула не туда, сознательно, чтобы посмотреть служебные помещения. Коридор был узкий, с дешёвым ковровым покрытием, совсем не похожий на парадные залы наверху. В конце коридора обнаружилась лестница вниз, перегороженная дверью с рунным замком, чью ауру Василиса почувствовала ещё за пять шагов. У лестницы стоял охранник, и она сразу поняла, что это не вышибала казино. Военная выправка, спокойные глаза человека, привыкшего к дисциплине, расслабленная, но готовая к мгновенному движению поза. Профессиональный боец.

Княжна уже собиралась повернуть назад, разыграв смущение заблудившейся гостьи, когда из-за приоткрытой двери дальше по коридору донеслась фраза. Несколько слов на русском. Негромко, ровно, с характерной интонацией человека, привыкшего, что его слушают с первого раза и не переспрашивают. Через миг дверь закрылась, звук глох за толстым деревом.

Василиса замерла.

Она слышала этот голос один раз в жизни. Холодный, тихий, с бархатной обволакивающей уверенностью, от которой у неё тогда перехватило дыхание от страха. Голос, который невозможно ни с кем спутать.

Виссарион Соколовский, Верховный целитель Гильдии.

Глава 4

— Ой, простите, я заблудилась! — пропищала Василиса, глядя на охранника широко раскрытыми глазами, и для убедительности икнула, изображая опьянение. — Тут так много коридоров, у меня голова кружится…

Охранник молча указал рукой направо. Голицына поблагодарила его сбивчивой скороговоркой и пошла обратно, стараясь не ускорять шаг. Сердце колотилось так, что она ощущала пульс в горле, в запястьях, в кончиках пальцев, которые едва заметно дрожали. Она сжала руки в кулаки, пряча дрожь в складках платья, и вернулась в игровой зал.

Сигурд сидел за столом, методично проигрывая фишки за карточным столом с выражением скандинавского божества, уставшего от человеческих забав. Принц играл рассеянно, почти не глядя на карты, и это выглядело настолько естественно, что Василиса на мгновение позавидовала его способности носить маску, не выдавая себя ни единым движением лицевых мышц.

Когда княжна подошла и села рядом, он поднял на неё глаза и спросил одним взглядом. Не словом, не жестом, просто посмотрел ей в лицо и увидел всё, что нужно было увидеть.

— Уходим, — сказала она тихо.

Принц положил карты на стол рубашкой вверх, поднялся и протянул ей руку. Они вышли из зала, спустились по лестнице и прошли через вестибюль мимо гардеробщика, мимо швейцара, мимо фонарей на подъездной аллее, к автомобилю, который ждал их на парковке.

В машине Василиса откинулась на спинку сиденья, и только когда огни Чёрного Вигвама скрылись за поворотом, позволила себе выдохнуть. Руки всё ещё дрожали. Сигурд молчал, глядя на дорогу, и его молчание было лучше любых слов. Он не засыпал её нетерпеливыми вопросами. Вместо этого ждал, пока она будет готова рассказать.

Княжна закрыла глаза, прогоняя в голове всё, что удалось узнать.

Прохор должен был услышать об этом как можно скорее.

***

Лифт остановился на нижнем уровне с мягким гидравлическим выдохом, и двери разошлись, открывая коридор из серого бетона. Виссарион Соколовский шагнул в прохладу подземелья, привычно отметив работу вентиляции: воздух двигался ровным потоком, без сквозняков и застойных карманов, прогоняемый магическими нагнетателями через систему фильтров. Температура держалась на четырнадцати градусах, и Соколовский, одетый в тёмный пиджак без галстука, почувствовал знакомый холодок на шее, но не стал поднимать воротник.

Коридор тянулся метров на сорок, прежде чем разветвлялся на три направления. Стены покрывала цементная штукатурка, в которую тончайшими жилами была вмурована аркалиевая паутина. Едва заметная при обычном освещении, при магическом взгляде она проступала сетью нефритовых нитей, образуя сплошной экранирующий кокон. Ни одно заклинание не могло пробиться наружу, ни одна поисковая магия не дотягивалась сюда извне. Лаборатория существовала в слепом пятне магического восприятия, невидимая для прорицателей, геомантов и любых сенсорных техник, которыми располагал современный мир. Именно так строились все объекты Гильдии Целителей, от московского «Гиппократа» до этой базы, и Виссарион лично утверждал стандарт стыковки экранирующих пластин двадцать три года назад.

Рунные замки на каждой двери реагировали на его ауру автоматически, и он проходил, не замедляя шага. Светокамни в потолочных панелях давали ровный белый свет, стерильный и лишённый теней, от которого ныли глаза при долгом пребывании внизу. Виссарион проводил здесь в среднем четыре часа в сутки и успел привыкнуть.

Детройтская лаборатория существовала больше двадцати лет. Задолго до того, как Платонов разгромил московскую инфраструктуру, Виссарион позаботился о запасном плацдарме на другом континенте. Де Понтиак, пришедший к власти около пятнадцати лет назад, обеспечивал прикрытие: его оппозиционная сеть, его связи в торговой палате, его постоянная нужда в деньгах и ресурсах для негласной борьбы с главами Бастиона делали маркиза идеальной ширмой. Исследовательские материалы из тех, что можно было показать широкой публике, проходили под грифом «научной программы», финансирование растворялось в торговых операциях де Понтиака, а персонал въезжал в страну по приглашениям департамента внешней торговли как «консультанты».

Борегар появился позже и закрыл другую потребность. Когда Виссарион выбрал участок за городом, у Великих озёр, именно Борегар организовал строительство: сначала вырыли котлован и возвели подземные этажи, а уже потом, поверх всего этого, поднялся бревенчатый комплекс казино. Проект подавался как загородный клуб для состоятельной публики, и ни одна инспекция не усомнилась в глубине фундамента, которая, судя по документам, объяснялась винными погребами и техническими помещениями. Рабочие, участвовавшие в монтаже нижних уровней, потом исчезли. Соколовский не спрашивал, каким именно способом Борегар обеспечил их молчание, потому что знал его методологию достаточно хорошо, чтобы не задавать лишних вопросов.

Годами лаборатория работала в тишине. Здесь не случалось облав, утечек и внезапных визитов инспекторов. Здесь можно было заниматься наукой, не оглядываясь через плечо.

Подземный комплекс Гильдии занимал площадь, сопоставимую с небольшой фабрикой. Три блока, каждый со своим назначением и степенью доступа: исследовательский, тюремный и ритуальный. Персонал составляли три десятка учёных, отобранных за годы из лучших выпускников Бастионов трёх континентов. Каждый прошёл проверку, которая заняла от полугода до двух лет: биографию, связи, мотивы, психологический профиль. Каждый знал, чем занимается Гильдия, и каждый сделал её цели своими. Соколовский не доверял наёмникам и карьеристам. Люди, работавшие в этих стенах, делали это не ради денег. Таким людям всегда можно предложить больше денег, а вот убеждённых фанатиков перекупить нельзя.

Он остановился у развилки. В тишине подземелья, нарушаемой только ровным гулом вентиляции, мысли сами возвращались к тому, от чего Виссарион отмахивался при подчинённых. К потерям, которые за последние два года превратили Гильдию Целителей из тайной империи в горстку выживших.

Железнов погиб в бою под Владимиром вместе с тремя десятками усиленных бойцов и химерами, в которых Гильдия вложила годы работы и сотни тысяч рублей. Неклюдов, Долгорукова и Одоевский оказались в плену у Платонова, и давно сдали всё, что знали: имена, явки, связи, маршруты, финансовые потоки. Каждый пункт их показаний превращался в удар по остаткам сети, которую Гильдия выстраивала полвека, от закрытия филиалов Фонда Добродетели и Общества Призрения до арестов контактных лиц по всему Содружеству. Из всего руководящего совета на свободе остались трое: он сам, Шереметьев и Скуратов-Бельский.

Первый порвал все отношения с организацией, сбежав, по слухам куда-то в Европу, где и залёг на дно. Второй продолжал действовать в Содружестве. Недавно организовал покушение на Платонова в Гавриловом Посаде. Увы, безуспешное, как и все предыдущие. Константин Петрович доложил об этом сухо, без оправданий, перечислив причины неудачи с методичностью человека, привыкшего препарировать собственные ошибки. Виссарион выслушал и ничего не сказал, потому что говорить давно было нечего. Скуратов делал то, что умел, и делал хорошо. Просто Платонов умел выживать на порядок лучше.

Виссарион тяжело вздохнул и двинулся по левому коридору к тюремному блоку.

Потери были чудовищны. За два года один человек уничтожил инфраструктуру, которую Гильдия наращивала десятилетиями. Выпотрошил сеть Общества Призрения, расколол союзных князей, разгромил лаборатории и перебил элитных бойцов. Забрал людей, деньги, влияние, оставив от некогда могущественной организации обгорелый остов. Однако у Гильдии сохранялось то, чего не было ни у кого в мире, и это единственное перечёркивало любые потери.

Тюремный блок начинался с тамбура, отделённого от коридора дополнительной дверью с двойным рунным контуром. Соколовский приложил ладонь к сенсорной пластине, и замок разомкнулся с тихим щелчком. За дверью дежурили двое охранников, подобранных Борегаром из отставных военных, которые умели стоять на посту, держать язык за зубами и не задавать лишних вопросов. Именно такие тут и требовались. Оба вытянулись по струнке при виде Верховного целителя. Тот прошёл мимо, не удостоив их взглядом.

Камеру усилили после недавнего побега. Старую стальную дверь заменили на новую, сваренную из бронированных плит толщиной в два пальца. Аркалиевые наручники, которые Объект сумел расшатать, заменили на почти средневековые цепи, с удвоенным сечением звеньев.

Соколовский остановился у смотрового окна. Стекло было армированным. Через него он видел камеру: четыре на четыре метра, голые бетонные стены, потолочная лампа в защитном кожухе, ведро. Никакой мебели. Объект лежал на бетоне, лицом к потолку, с закрытыми глазами. Новые цепи тянулись от запястий и щиколоток к кольцам, вмурованным в стену. Длины хватало, чтобы дойти до ведра и обратно. Больше ни на что.

Виссарион смотрел на Объект и думал о том, как Гильдия его заполучила.

Молодой человек без семьи, без документов, без прошлого. Бродяга, попавший в одну из заокеанских благотворительных структур Гильдии, которые существовали не столько ради благотворительности, сколько ради доступа к людскому материалу, которого никто не хватится. Врач при приюте обратил внимание на аномалию: рваная рана на предплечье, полученная в драке, затянулась за несколько минут. Не магическое исцеление с его характерным свечением и остаточным следом, а просто плоть, сросшаяся сама с собой. Врач оказался достаточно опытным и достаточно умным, чтобы не списать увиденное на последствия усталости. Он доложил наверх, и доклад прошёл по цепочке, добравшись до Маршана, а от него попав на стол к Соколовскому.

По обрывкам информации, которые Виссарион собрал впоследствии, вырисовывалась примерная картина: молодой человек сходил с ума от невозможности умереть. Что-то грызло его изнутри, какая-то вина или память, от которой он не мог избавиться, и бессмертие превращало эту муку в бесконечность. Он скитался, искал помощь у врачей, у магов, у шарлатанов, у кого угодно, готовый ухватиться за любую протянутую руку, и в итоге прибился к приюту, где его и подобрала Гильдия. Когда Объекту предложили «изучить его состояние и найти лекарство», он согласился с облегчением, которое показалось Виссариону подозрительным уже тогда, но на которое тот не обратил должного внимания: слишком уж ценным был экземпляр, чтобы копаться в его мотивах. Двери закрылись за спиной Объекта, и «лекарство» оказалось аркалиевыми наручниками и столом вивисектора.

Когда Объект понял, что за помощь его ожидает, он перестал говорить. Замкнулся, словно внутри захлопнулась дверь, обшитая железом. Не рассказал о себе ничего. Ни имени, ни происхождения, ни причины, по которой его тело восстанавливалось после любого повреждения. За десятилетия экспериментов, включавших процедуры, от описания которых у любого нормального человека опустошило бы желудок, Объект не произнёс ни единого слова о своём прошлом. Кричал, скрежетал зубами, однажды откусил себе язык, который регенерировал за полчаса. Молчание было абсолютным, непробиваемым, и оно раздражало Виссариона на протяжении всех этих лет, потому что механизм регенерации невозможно было понять до конца, не зная, что произошло с телом до попадания в лабораторию. Загадка, которая не давалась, и упрямый безумец, который держал ответ за стиснутыми челюстями.

За годы Гильдия перепробовала всё, что позволяла изобретательность десятков учёных и значительный опыт самого Виссариона. Расчленение: отсечённые конечности регенерировали в течение нескольких часов, каждый раз с одинаковой скоростью, без малейших признаков замедления или адаптации. Удушение: сердце останавливалось, мозг прекращал активность, тело лежало мёртвым пять, десять, пятнадцать минут, а потом грудная клетка вздрагивала, и процесс запускался снова. Яды: нейротоксины, коагулянты, алхимические составы, которые могли убить мага ранга Магистра за считаные секунды, Объект расщеплял их за считаные минуты, словно обычную воду. Некротические заклинания: живая ткань начинала отмирать, чернела, разлагалась, а затем обновлялась с той же непостижимой неизбежностью. Полное обескровливание: тело белело, сосуды сжимались, после чего откуда-то изнутри начинала поступать новая кровь, и через час гемоглобин возвращался к норме.

Механизм не укладывался ни в одну известную модель. Магический дар, как и Талант, у пленника имелись, исключительной силы, если быть честным, но дело было вовсе не в них. Аркалий успешно подавлял магическое ядро, а регенерация всё равно функционировала. Алхимия тоже отпадала: в крови не обнаруживалось следов Реликтов, зелий или стимуляторов. Виссарион лично проверял, не стоит ли за регенерацией чужое вмешательство, и собственный дар Архимагистра позволял ему утверждать с уверенностью: тело Объекта не несло на себе отпечатка чужой биомантии.

Единственная зацепка, обнаруженная на шестой год исследований, заключалась в остаточных маркерах некротической энергии, намертво вплетённых в клеточную структуру. Некроэнергия присутствовала в каждой клетке, в каждом митохондрии, в каждой молекуле ДНК, словно впечатанная в саму архитектуру организма. Тело помнило некое состояние, в котором находилось до попадания в лабораторию. Состояние, природу которого Объект отказывался раскрывать.

Именно эти маркеры привели к главному открытию.

Виссарион отвернулся от смотрового окна и направился в исследовательский блок, расположенный по центральному коридору. Охранник у двери тюремного блока провожал его равнодушным взглядом. Верховный целитель шёл ровным шагом, заложив руки за спину, и выглядел в точности так, как выглядел последние тридцать лет: зрелых лет мужчина с аристократическими чертами лица, безупречной осанкой и змеиной улыбкой, которая не затрагивала глаз. Перстни на пальцах поблёскивали в свете ламп. Три камня из пяти были не украшениями, а артефактами: два защитных и один боевой, способный испепелить живую ткань в радиусе трёх метров.

В исследовательском блоке его ждал доктор Леон Маршан. Старший исследователь детройтской лаборатории сидел за столом, заваленным бумагами и кристаллами Эссенции, и при виде Соколовского поднялся. Маршан был невысоким французом лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой и аккуратной бородкой, из тех людей, чья внешность не задерживалась в памяти. Работал здесь больше пятнадцати лет, не уступая Неклюдову в квалификации, а по надёжности превосходя его на порядок.

Маршан принадлежал к той породке учёных, которых не нужно мотивировать, контролировать и направлять. Дай ему задачу, подопытного и оборудование — через полгода он принесёт результат, о котором не додумались бы трое коллег вместе взятых. За пятнадцать лет он ни разу не спросил, зачем нужны его исследования. Его интересовало только «как».

Ни разу он не поднимал вопрос об этике экспериментов. Не из цинизма — Соколовский встречал циников и хорошо умел их использовать. Леон просто не видел этического измерения в работе, как математик не видит морали в уравнении. Регенератор для него являлся задачей, а не человеком, и именно это делало француза незаменимым

— Обновлённые результаты, — произнёс учёный, протянув ему скрижаль с данными. — Третья серия калибровочных тестов завершена. Отклонение от расчётных значений составило ноль целых три десятых процента.

Виссарион взял носитель и сел в кресло напротив. Столбцы цифр, графики, схемы рунных контуров отобразились на экране бледно-голубым свечением. Он читал данные молча, строчка за строчкой, и параллельно позволил мыслям вернуться к тому, как всё началось.

Гильдия десятилетиями изучала ткани Бездушных и ткани Объекта параллельно, как два направления одного проекта. Некротические маркеры в обоих случаях оказались похожи, родственны по структуре, но всё же не идентичны. Маршан сравнил их с диалектами одного языка, и метафора оказалась точнее, чем предполагал сам француз. Три года назад, проводя очередную серию микроскопического анализа клеточных мембран Объекта, Леон обратил внимание на микроструктуру, проявлявшуюся при определённом увеличении и специфическом магическом освещении: повторяющиеся узоры. Паттерны, как обозначил их Леон. Регулярные, повторяющиеся, слишком упорядоченные для биологического шума и слишком геометричные для случайности.

Маршан принял их за погрешность оборудования. Перепроверил. Паттерны остались. Изменил тип освещения, длину волны, интенсивность. Паттерны изменились в ответ, перестроились, приняли иную конфигурацию, оставаясь столь же регулярными.

Помехи оборудования и искажения Леон исключил после третьей перепроверки. В клеточных мембранах Объекта обнаружилась закодированная информация на уровне, который обычная магическая диагностика попросту не различала, потому, что никто прежде не знал, куда смотреть.

Пять лет ушло на расшифровку. Пять лет кропотливой, монотонной, сводящей с ума работы, в которую Маршан вгрызался с упорством гончей, вставшей на след. Паттерны оказались формулами. Магическими конструкциями, записанными не на бумаге и не в чернилах рунных кругов, а в живой ткани. Формулы описывали процесс, о котором Гильдия Целителей могла только мечтать: добычу, конденсацию и стабилизацию некроэнергии. Перевод рассеянной энергии мёртвого мира в концентрированную, пригодную для использования форму. Промышленная добыча ресурса, который превосходил кристаллы Эссенции на порядки.

Виссарион потратил месяцы на верификацию. Привлёк двоих дополнительных специалистов, посвятив их только в ту часть данных, которая требовалась для проверки. Формулы оказались внутренне непротиворечивы. Математика сходилась. Механизм аварийного прерывания был встроен в саму структуру ритуала, что говорило о продуманности, которая выходила за рамки экспериментального нащупывания. Кто бы ни создал эти формулы, он знал, что делал, и предусмотрел последствия.

Единственное необъяснённое требование, выделявшееся на фоне безупречной логики остального, касалось «стабилизатора конденсации». Для его работы необходим был непрерывный источник интенсивных… страданий.

Виссарион за годы экспериментов научился различать градации в этом вопросе с точностью сомелье, оценивающего выдержку вина. Дискомфорт — бессонная ночь на каменном полу, неприятно, но организм привыкал и переставал реагировать. Боль — выдернутый ноготь или сломанная рука; мучительно, однако энергетический отклик угасал, стоило телу приспособиться к повреждению. Страдание начиналось там, где тело разрушалось быстрее, чем успевало приспособиться: вскрытая грудная клетка, содранная кожа, раздробленные суставы, и так непрерывно, час за часом, пока жертва не прекращала кричать и не начинала выть. Обычный человек не выдерживал такого режима, потому что умирал за считаные минуты от болевого шока.

Тысячи жертв, сменяющих друг друга на платформе, были логистически затруднительны, хотя сама по себе цена не смущала Виссариона. Победа человечества стоила дороже, чем любое количество отдельных жизней. Эту арифметику Виссарион освоил давно: когда на одной чаше лежали около миллиарда жизней всего человечества, а на другой — жалкие тысячи, весы не колебались.

Объект подходил идеально. Бессмертный регенератор, чьё тело генерировало некроэнергию при повреждении, мог служить стабилизатором неограниченно долго. Каждая рана причиняла ему боль, а регенерация восстанавливала тело для новых страданий. Замкнутый контур, не требующий замены расходного материала.

Откуда формулы оказались вписаны в клетки Объекта, Виссарион не знал. Рабочая гипотеза Маршана, которую француз изложил полтора года назад на одном из ночных совещаний, звучала так: паттерны являлись следствием некоего события в прошлом Объекта, того самого прошлого, о котором он молчал с абсолютным упорством. Некий контакт с некроэнергией настолько глубокий и длительный, что информация записалась на клеточном уровне, впечаталась в ткани, как форма отпечатывается в воске.

— Ноль целых три десятых, — повторил Виссарион, не отрывая взгляда от проекции. — Допустимо. Что по финальной калибровке?

Маршан сел обратно и сложил руки на коленях.

— День, — ответил он. — Максимум полтора, если четвёртый контур потребует перенастройки.

Виссарион кивнул и деактивировал скрижаль. Он поднялся и направился в ритуальный блок.

Третий коридор вёл в самую глубокую часть лаборатории. Здесь даже воздух ощущался иначе: тяжелее, гуще, пропитанный остаточным фоном рунных контуров, которые покрывали стены, пол и потолок камеры. Виссарион вошёл и осмотрелся.

Камера была почти готова. Рунные круги на полу светились бледно-зелёным, соединяясь в узловых точках с защитными контурами на стенах. Шестнадцать кристаллических матриц высотой в полтора метра окружали платформу, готовые принимать и сжимать поступающую некроэнергию. Сама платформа, низкая и массивная, стояла в центре камеры, и Виссарион задержал на ней взгляд. Крепления для запястий, щиколоток, груди и лба фиксировали тело неподвижно. Вокруг платформы, на поворотных рычагах и выдвижных штангах, были смонтированы механизмы, которые Маршан проектировал с дотошностью хорошего часовщика. Режущие, давящие, прижигающие, вытягивающие — каждый тип воздействия запускался в произвольной последовательности, чтобы нервная система Объекта не успевала адаптироваться к одному виду боли, прежде чем её сменит другой. Процесс не требовал участия оператора и мог работать автономно столько, сколько потребуется для заполнения энергоререзвуаров.

Виссарион прошёлся вдоль решёток, проверяя каждую визуально. Он остановился в центре камеры, у самой платформы, и посмотрел на крепления, думая о своём.

Гоны усиливались. Каждый последующий превосходил предыдущий по масштабу, по количеству тварей, по мощности Жнецов и Кощеев. Статистика за два века, которую Виссарион собирал лично, показывала нарастающую кривую. Интервалы между Гонами постепенно сокращались. Численность Бездушных в каждой волне увеличивалась. Появлялись новые типы тварей, которых не фиксировали предыдущие поколения. Традиционная оборона, стены и маги, стрелки и пулемёты, артефакты и Бастионы, работала до сих пор, справлялась, держала линию. Вопрос заключался не в том, сработает ли она в следующий раз, а в том, когда именно перестанет.

Через пятьдесят лет, через сто, может, через двести. Виссарион видел расчёты. Он единственный среди живых, кто их видел, потому что остальные предпочитали не смотреть. Князья строили стены и нанимали магов, полагая, что так будет вечно. Бастионы копили Эссенцию и совершенствовали вооружение, полагая, что технический прогресс опережает угрозу. Никто не задавал вопроса, что произойдёт, когда тварей в одном Гоне окажется больше, чем смогут уничтожить все оборонительные линии всех Бастионов вместе взятых. Никто, кроме него самого.

Концентрированная некроэнергия представляла собой субстанцию, из которой состояли сами Бездушные. Их кровь, их плоть, их управляющие импульсы были производными одного источника. Научившись перерабатывать и направлять некроэнергию, можно было создать оружие, работающее по принципу самого врага: некротические барьеры, подавляющие поля, управляющий сигнал, аналогичный импульсу Кощея. Перейти от обороны к наступлению, от отражения волн к контролю над ними. Бить противника его же оружием. Буквально.

Жертва одного бессмертного существа против спасения миллионов. Этот вопрос даже не стоил раздумий. Если для этого придётся разобрать Объект по кускам, щедро поливая острым соусом в процессе, Виссарион сделает это столько раз, сколько потребуется. И проведёт за этим занятием столько ночей, сколько понадобится.

Он вышел из ритуальной камеры, запечатав дверь за собой, и направился к лифту.

Наверху Чёрный Вигвам жил своей ночной жизнью. Приглушённый свет, стук рулетки, клубы дыма, перемешанного со сладковатым привкусом Чёрной Зыби, который оседал на языке, стоило подняться из лифта в служебный коридор первого этажа. Виссарион прошёл мимо охранника и свернул к лестнице, ведущей в приватную часть здания.

Дезире Борегар, владелец заведения, не интересовал Соколовского как личность. Он являлся всего лишь инструментом. Идеальным инструментом, лишённым моральных колебаний и этических сомнений. Борегара мало занимала миссия Гильдии, философия борьбы с Бездушными, судьба человечества и прочие абстракции. Его интересовали деньги и власть, которые ресурсы Гильдии, вложенные в его заведение, обеспечивали с избытком. Наркотики, проституция, медовые ловушки из несовершеннолетних для влиятельных граждан Детройта, чьи пристрастия становились потом рычагом давления, пропадающие люди, которых никто не искал, потому что искать их было некому, периодические убийства конкурентов или свидетелей, которые Дезире организовывал с деловитостью мясника, разделывающего тушу. Для него всё это было рутиной, и Соколовский ценил именно это качество.

Маркиз де Понтиак ждал Соколовского в отдельном кабинете на втором этаже, обставленном с той претенциозной роскошью, которую Борегар считал признаком хорошего вкуса, а сам Верховный целитель находил вульгарной. Ренар сидел в кресле с бокалом коньяка и был в приподнятом настроении, что выражалось в чуть более быстрой речи и оживлённой жестикуляции.

— Месье Соколовски, — начал де Понтиак, как всегда слегка обрубив фамилию собеседника, едва тот опустился в кресло напротив, — у меня прекрасные новости. Новый партнёр. Русский князь, владелец собственного Бастиона. Контролирует уникальный ресурс, который я давно пытался получить для наших целей.

Маркиз говорил, расписывая детали с увлечённостью человека, привыкшего считать себя единственным стратегом в комнате. Рассказал о торговой миссии, о показанных исследовательских материалах, которые произвели на партнёра впечатление, о перспективах торгового сотрудничества. Де Понтиак уже видел, как совместными усилиями они сместят Хранительницу: внешнее давление нового союзника в сочетании с внутренними ресурсами маркиза расшатает Совет. Соколовский слушал с профессиональным спокойствием, откинувшись на спинку кресла и сцепив пальцы на колене. Новый союзник де Понтиака его не интересовал. Маркиз и прежде приводил «перспективных партнёров», ни один из которых не задержался дольше полугода. Все они приходили с амбициями и уходили с разочарованием, столкнувшись с реальной расстановкой сил в Детройте.

Затем де Понтиак упомянул Сумеречную сталь, и Виссарион ощутил, как в груди шевельнулось нехорошее предчувствие. Холодное, тяжёлое, оно поднялось откуда-то из области солнечного сплетения и замерло, ожидая подтверждения.

— Как зовут вашего князя? — спросил Виссарион ровным голосом, не меняя позы.

— Прохор Платонов, — ответил де Понтиак, отпив из бокала.

Два удара сердца Виссарион потратил на то, чтобы загнать всё, что поднялось внутри, обратно за стену самоконтроля. Множество лет на посту руководителя Гильдией, четыре пережитых покушения, три Гона, десяток переворотов и заговоров приучили его контролировать тело в моменты, когда внутри всё рушилось. Единственное, что мог бы заметить внимательный наблюдатель: пальцы Верховного целителя, сложенные на груди, на секунду побелели.

Прохор Платонов… Человек, который в одиночку разгромил инфраструктуру Гильдии на территории Содружества. Человек, ворвавшийся в их штаб-квартиру с горсткой бойцов, перебивший элитную охрану на десяти этажах и добравшийся до кабинета руководящего совета. Дравшийся с Виссарионом лично, один на один, и не проигравший. За двадцать лет Платонов оказался единственным, кто продержался против Виссариона дольше нескольких минут, а за всю жизнь Верховного целителя — единственным, кого Архимагистр с даром биомантии и Талантом Адаптации, полвека щедро раздававший смерть собственными руками, не сумел убить.

Страх поднялся изнутри. Виссарион знал этот страх, отличавшийся от рационального расчёта рисков, к которому Верховный целитель привык и которым пользовался ежедневно. Этот страх жил не в голове, а в теле, в мышцах спины и в глубине живота, и сидел там с того дня в Москве, когда его кости трещали под давлением металломантии, а тело регенерировало и ломалось снова. Звериное чутьё внушало ему подсознательную уверенность, что этот человек найдёт его, где бы он ни спрятался. Что целый океан являлся недостаточным расстоянием. Что Платонов принадлежал к породе людей, которые не оставляли работу незавершённой.

И вот он здесь. В Детройте. Совсем рядом…

Виссарион задавил страх привычным усилием воли, вогнав его обратно, под рёбра, туда, где тот мог скулить, не мешая думать. Лицо Верховного целителя осталось неподвижным, а голос сохранил привычную бесстрастность.

— Что именно вы ему показали? — спросил Виссарион.

Де Понтиак перечислил. Соколовский слушал и молча оценивал ущерб. Документы были очищены от идентификаторов. Стандартная процедура, которую Маршан выполнял при подготовке любых материалов для внешнего использования.

— Имена сотрудников? — уточнил Виссарион.

— Разумеется, нет, — качнул головой де Понтиак, и в его голосе прозвучала лёгкая обида. — Я знаю, как работать с конфиденциальными данными, месье Соколовски.

— Адрес лаборатории?

— Нет.

— Прямые ссылки на Гильдию?

— Обижаете… Всё подано как независимые исследования оппозиции.

Соколовский замолчал. Формально Платонов не мог привязать материалы к Гильдии Целителей. Загвоздка, однако, заключалась в том, что настойчивы князь плотно вцепился в Гильдию… Его люди не раз изымали документы при зачистке их лабораторий. Он видел отчёты Неклюдова… Он, вероятно, знал почерк Гильдии. Даже очищенные от идентификаторов, документы сохраняли структуру, логику построения и терминологические привычки, которые невозможно было замаскировать полностью. Вопрос заключался не в том, сможет ли Платонов узнать этот почерк, а в том, когда именно он его узнает.

Де Понтиак, не заметивший ни единой перемены в собеседнике, продолжал с энтузиазмом расписывать перспективы союза с русским князем. Соколовский его не слушал, размышляя о дальнейших шагах. Камера почти готова. Калибровка займёт день, может, полтора. Платонов находился в Детройте с торговой миссией и горсткой людей, а не с армией и не со всей поддержкой своего княжества за спиной. Другое дело, что этот безумец вполне способен развязать войну в чужом Бастионе, наплевав на все последствия и голос разума.

Так или иначе, если действовать быстро, можно было завершить подготовку и провести первый цикл до того, как князь доберётся до подвала Чёрного Вигвама. Вся арифметика сводилась к скорости.

— Маркиз, — произнёс Виссарион, прервав де Понтиака посреди фразы о стратегическом значении Сумеречной стали для их целей.

Де Понтиак замолчал, удивлённый грубостью собеседника. Тот обычно давал ему разглагольствовать всласть.

— Ваш перспективный партнёр, маркиз, — произнёс Виссарион тем ровным голосом, который люди, знавшие его давно, научились бояться больше крика, — это человек, который практически уничтожил мою организацию. Вы впустили в дом человека, который сожжёт его дотла, и показали ему, где стоят канистры с бензином.

Ренар побледнел. Бокал в его руке замер на полпути к столу, коньяк качнулся у стенок. Маркиз открыл рот, напоминая рыбу на прилавке.

— Я не… Виссарион, мне никто не сообщил…

— Разумеется, не сообщил, — перебил Соколовский. — Вы не спрашивали. Вы увидели Сумеречную сталь и перестали думать.

Де Понтиак поставил бокал на стол с негромким стуком и выпрямился в кресле, пытаясь восстановить достоинство.

— Что нам делать? — спросил он, и голос маркиза потерял всю прежнюю оживлённость.

— Вам — ничего, — Виссарион поднялся. — Продолжайте торговые переговоры, улыбайтесь, не меняйте поведения. Платонов не должен почувствовать, что его раскрыли. Если вы начнёте нервничать, юлить или избегать встреч, он поймёт мгновенно. Ведите себя так, словно этого разговора не было.

Собеседник кивнул, сглотнув.

— А вы?

— А я займусь тем, чтобы он опоздал, — Соколовский направился к двери, не оборачиваясь.

Он передал новые приказы Леону, после чего дошёл до камеры Объекта. Тот лежал в прежней позе: на спине, руки вдоль тела, лицо обращено к потолку. Соколовский смотрел на человека за стеклом и думал о том, что тело, лежащее на бетонном полу, несло в себе ответ, который Гильдия искала десятилетиями. Его клетки хранили формулы. Его страдания дадут человечеству оружие против Бездушных. Путь к этому оружию не будет ни быстрым, ни безболезненным, и чистотой здесь тоже не пахло. Плоды науки редко удавалась снять с дерева познания чистыми руками. Прорывы рождались из грязи, из крови и тяжёлых решений, которые нормальный человек не смог бы принять, не потеряв сон.

Вторая мысль пришла непрошеная, пробив заградительный барьер привычного самоконтроля.

Платонов, от которого он бежал через океан, но и этого оказалось недостаточно. Виссарион помнил презрение в голосе Платонова, когда тот назвал его жалким стариком, полвека тешившим самолюбие. Помнил, как этот щенок походя раздавил достоинство троих членов совета, перечислив их пороки вслух с брезгливостью человека, описывающего насекомых. Помнил короткий злой смех и слова о верёвке и дереве, произнесённые с тихой убеждённостью палача, которому не нужен приговор суда. Виссарион помнил всё это и не мог забыть собственное бешенство, когда ему пришлось обрушить десятиэтажное здание, чтобы выйти из боя, потому что убить Платонова так и не получилось. Если этот человек доберётся до подвала Чёрного Вигвама, он уничтожит последнее, что осталось у Гильдии, и тогда полвека жертв, чужих и собственных, превратятся в бессмыслицу.

Объект открыл глаза.

Виссарион увидел, как зрачки узника сфокусировались на смотровом окне. Рефлекс, автоматическая реакция на ощущение чужого присутствия по ту сторону стекла. Их взгляды встретились: сквозь армированное стекло, сквозь пропасть, отделявшую палача от его жертвы.

На лице Объекта расползлась улыбка. Медленная, кривая, обнажившая зубы, испачканные засохшей кровью от последней попытки побега. Узник поднял правую руку, насколько позволяла цепь, и провёл ребром ладони по горлу. Жест был неторопливым и совершенно недвусмысленным.

Виссарион вздрогнул. Жест вонзился в сознание, и на долю секунды Верховный целитель увидел в нём предзнаменование: дверь, которая вот-вот откроется, тень, которая вытянется из-за спины. Глупость. Суеверие, недостойное учёного и стратега. Соколовский заставил себя отвести взгляд, загнал тревогу обратно в ту же область под рёбрами, где скулил задавленный страх перед Платоновым, и отвернулся от окна.

Сутки. Нужно было успеть.