Император Пограничья 20

Глава 1

Перелом случился в конце третьей недели.

Степан вернулся домой поздно вечером мрачный, как могильщик. Весь день он провёл в следственном изоляторе, разбираясь с парой арестованных ещё князем Платоновым бояр из числа тех, кто помогал князю Терехову прикрывать его грязные делишки. Дело было рутинным, документы собраны, протоколы подписаны, оставалось только уточнить некоторые детали, что новый ландграф решил взять на себя. В конце разговора один из арестованных, начальник городской стражи боярин Глинка, бросил через решётку:

— Пёс, которого посадили на трон хозяина, вот ты кто. Только гавкать от этого он не перестанет.

Охрана вопросительно глянула на нового господина, мол, прикажете научить его вежливости?.. Безбородко не изменился в лице, качнул головой и вышел из изолятора ровным шагом. Всю обратную дорогу он молчал, вцепившись в поводья так, что побелели костяшки пальцев.

Екатерина заметила его состояние сразу, когда он вошёл в гостиную. Степан сел в кресло у камина, не сняв пиджака, и уставился в огонь. Она налила ему чай, поставила на столик рядом и села напротив.

— Что произошло? — спросила Терехова, и голос её прозвучал иначе, чем обычно: без холодной деловитости и расчёта.

— Ничего, — отозвался пиромант, не поворачивая головы.

Екатерина не стала настаивать. Она взяла свою чашку и молча пила чай, глядя на камин. Тишина между ними длилась несколько минут. Потом Безбородко потёр лицо ладонями и заговорил сам, глухо, не глядя на жену. Пересказал произошедшее, коротко и без эмоций, словно зачитывал строчку из рапорта.

Ландграфиня слушала молча, не перебивая. Когда он закончил, ответила ровным голосом, но в словах была та тяжесть, которая приходит только с личным опытом:

— На этом троне до тебя сидели люди самых чистых кровей, и мой отец среди них. Вот только он держал людей в клетках. Так что не путай породу с добродетелью, Степан, это разные вещи.

Безбородко повернул голову и посмотрел на неё. Несколько секунд они молчали, глядя друг на друга, и Степан кивнул. Не нашёл слов для ответа и не стал их искать. Потом откинулся на спинку дивана и уставился в камин. Екатерина не ушла. Сидела рядом, грея ладонями чашку, и тоже смотрела на огонь. Минуты шли, угли оседали за каминной решёткой, рассыпая мелкие искры, и тишина между ними впервые не тяготила.

Обычно в этот час Екатерина желала спокойной ночи и уходила в свои покои. Сегодня она медлила.

Степан замечал больше, чем казалось. Он вообще замечал многое: привычка, усвоенная за годы службы.

— Поздно уже, — произнесла Екатерина, не двигаясь с места.

— Поздно, — согласился он, и тоже не двинулся.

Снова тишина. Огонь потрескивал за решёткой, мерцая красноватым отсветом на дубовых панелях. Екатерина смотрела на пламя, Степан — на неё. Она чувствовала его взгляд, но не поворачивалась.

— Степан… — начала девушка, и оборвала себя.

Он наклонился к ней. Ближе, чем когда-либо за все недели их совместной жизни. Екатерина подняла глаза. Его лицо оказалось совсем рядом: шрам через щёку, жёсткие черты, ожоги на запястьях, выглядывавшие из-под закатанных рукавов рубашки. Ничего аристократического. От него пахло дымом и оружейным маслом.

Безбородко поднял руку и убрал прядь волос с её лица. Осторожно, словно боялся, что она отстранится. Пальцы у него были грубые, с мозолями от эфеса и спускового крючка, зато прикосновение вышло мягким.

Екатерина не отстранилась.

Он поцеловал её — коротко, почти вопросительно. Она ответила.

Что произошло дальше, осталось за закрытой дверью гостиной и никого, кроме них двоих, не касалось.

Утром ландграфиня проснулась рядом с ним. Сонная, растрёпанная, без привычной ледяной брони, без собранного узла волос на затылке, без внимательного взгляда, настороженно просчитывающего каждый жест собеседника. Степан не спал. Лёжа на боку, подперев голову рукой, он смотрел на неё, и на его лице было выражение, которого Екатерина прежде не замечала.

— Что? — хриплом спросила она, щурясь от утреннего света, пробивавшегося сквозь неплотно задёрнутые шторы.

— Ничего, — ответил он, и едва заметно улыбнулся.

Ландграфиня закрыла глаза и придвинулась к нему ближе, устроившись под его рукой.

К исходу первого месяца совместной жизни Екатерина с удивлением обнаружила, что её «проект» пошёл не по плану, хотя результат оказался интереснее задуманного.

Она привыкла мыслить системно, раскладывая задачи на этапы: гардероб, манеры, речь, умение держаться на публике. Каждый пункт предполагал конкретный результат и срок исполнения. Результаты были. Безбородко носил хорошие костюмы, заказанные у выбранного ею портного. Научился не класть локти на стол, хотя иногда забывался за ужином. Читал отчёты, пусть и засыпал над ними через раз. Перестал называть казначея по должности, запомнив наконец имя-отчество

Всё это Екатерина записала бы в графу «достигнуто». Загвоздка состояла в том, что итоговый результат не совпадал с замыслом. Она мысленно рисовала отполированного, управляемого мужа-аристократа, который будет принимать гостей на приёмах, произносить заученные фразы и оставлять реальные решения ей. Вместо этого получился Степан Безбородко: грубоватый, прямой и упрямый, как баран. Просто теперь он проявлял все эти качества в хорошем костюме, который сидел на нём, как влитой. А ещё теперь его запах дыма и оружейного масла ассоциировался у неё не с казармой, а с теплом чужой кожи рядом в темноте. Это тоже не входило в планы.

Понимание, что она больше не хочет его переделывать, пришло не в спальне и не у камина, а на совещании. Леонтьев и Старицын полчаса водили ландграфа кругами по вопросу зерновых поставок, подсовывая цифры, из которых следовало, что повышение закупочных цен необходимо и неизбежно. Безбородко слушал молча, скрестив руки на груди. Тишина затягивалась, оба чиновника начали нервно переглядываться.

Потом ландграф достал из папки листок с собственными расчётами, положил на стол и ткнул пальцем в нижнюю строку. Закупочные цены в докладе Леонтьева были завышены на четырнадцать процентов по сравнению с рыночными, которые слуга, по приказу Безбородко, проверил лично у троих купцов на городском рынке. Леонтьев побагровел. Старицын уставился в свои бумаги. Екатерина, присутствовавшая на совещании в качестве советницы, сидела с невозмутимым лицом, а внутри у неё всё замерло от простого и ясного чувства: ей нравился этот человек. Не «проект», не «инструмент», не «политическая необходимость». Человек, который рубит с плеча так, что опытные бояре вздрагивают, а решение оказывается правильным.

Вечером она стояла у окна и смотрела, как Степан тренируется во дворе. Он скинул пиджак и рубашку, оставшись в нательной майке, и отрабатывал удары топором на деревянном столбе, обмотанном верёвкой. Шрам через щёку блестел от пота. Ожоги на предплечьях, которые Екатерина поначалу хотела прятать под перчатками, краснели в закатном свете. Теперь она знала эти руки иначе, знала, какими нежными они бывают. Она вспомнила гладкие лица придворных кавалеров, которых видела на балах при отце. Ухоженных, надушенных, с безупречными манерами и пустыми глазами. Ни один из них не встал бы за неё перед залом, полным враждебных дворян. Ни один не привёз бы ей книгу с рыночного развала, смущённо буркнув «подумал, пригодится». Запланированный ею «идеальный муж» был бы, пожалуй, скучнее того, который получился. Да, вышел не тот, кого она рисовала в голове, зато лучше.

Через несколько дней они устроили небольшой званый ужин, пригласив проезжего боярина из Арзамасского княжества. Дородный мужчина с внушительными седыми бакенбардами и манерами уездного барина, прибыл в Муром по торговым делам. За второй переменой блюд, когда вино развязало ему язык, гость откинулся на спинку стула, обвёл взглядом столовую с портретами прежних муромских князей и повернулся к Екатерине с выражением искреннего недоумения.

— Простите моё любопытство, Ваше Сиятельство, — начал он, покрутив бокал в пальцах, — но я до сих пор не возьму в толк, как княжна оказалась замужем за… — Селезнёв запнулся, подыскивая слово, — за человеком незнатного происхождения. Не в обиду ландграфу, разумеется.

Безбородко, сидевший во главе стола, медленно опустил вилку. Скулы его напряглись. Раньше Екатерина отреагировала бы на подобный вопрос ледяным молчанием или уклончивой фразой, не подставляя ни себя, ни мужа. Сейчас она положила ладонь на салфетку, разгладила складку и посмотрела на гостя тем самым взглядом, от которого муромские чиновники инстинктивно выпрямляли спины.

— Мой муж — ландграф Муромский, боевой пиромант ранга Мастера в шаге от становления Магистром и один из ближайших соратников князя Платонова, прошедший с ним четыре военные кампании, — произнесла Терехова ровным, спокойным голосом. — А кто, простите, вы?

Гость поперхнулся вином. Сидевший рядом с ним муромский купец уткнулся в тарелку, пряча ухмылку. Арзамасский боярин промокнул салфеткой губы и до конца ужина больше не заговаривал.

Под столом Безбородко нашёл руку Екатерины и сжал её пальцы. Жест был уже знакомым, привычным за эти дни, и от этой привычности у девушки потеплело в груди. Они переглянулись. Секунда, не дольше. Степан чуть приподнял уголок рта, Екатерина едва заметно наклонила голову. Со стороны обмен выглядел незначительным, мимолётным, но Екатерина знала, что стоит за ним: его рука на её пояснице, когда они идут по коридору, и пальцы ложатся туда сами, без вопроса и без разрешения, и она не отстраняется, потому что не хочет.

Партнёрство, выросшее из прагматизма, работало: его прямота и верность, её ум и знание людей давали вместе больше, чем порознь. Муром чувствовал это по сотне признаков. Бояре начали уважать ландграфа за честность и бояться за резкость. Купечество оценило в ландграфине предсказуемость и деловую хватку. Чиновники начали исполнять указы, потому что знали: Безбородко проверит каждую цифру лично, а если промахнётся сам, его жена заметит то, что он пропустил.

Партнёрство работало… Только теперь оно называлось иначе, и потёртый томик, подаренный ей Степаном, стоял уже не на прикроватном столике Екатерины, а на их общем.

***

Я догнал Ярославу на крыльце. Она шла так, словно собиралась таранить стену, и белая фата, откинутая назад, развевалась за ней, как знамя перед атакой. Платье матери, бережно перешитое и подогнанное по фигуре, мягко очертило её стройный силуэт в движении. Левая рука по-прежнему сжимала букет, стебли хрустнули ещё раз, и несколько белых лепестков упали на каменные ступени.

У подножия лестницы стояли два автомобиля. Чёрные, с хромированными решётками радиаторов, начищенные до зеркального блеска. На обеих номерах красовались родовые гербы: на щите, разделённом перпендикулярно на две равные части, справа в голубом поле ангел в серебряных одеждах с мечом и золотым щитом, слева в золотом поле чёрный одноглавый орёл в короне с распростёртыми крыльями, сжимающий в лапе золотой крест.

Действительно, Волконские.

Из первого автомобиля уже вышла женщина лет сорока пяти или пятидесяти. Высокая, статная, в платье дорогом, но сдержанном, из тех, что выбирают люди, привыкшие к богатству и не нуждающиеся в его демонстрации. Медно-рыжие волосы, тронутые сединой у висков, уложены были строго, без единого выбившегося локона. Из противоположной дверцы автомобиля показался мужчина лет сорока, чуть ниже ростом, с теми же высокими скулами, тем же оттенком волос, той же породой в лице.

Я считал их мгновенно: не муж и жена, а брат и сестра. Фамильное сходство читалось так ясно, что гадать о принадлежности к роду не приходилось. Оба несли в чертах то же, что я каждый день видел в лице Ярославы: разрез глаз, линию подбородка, посадку головы. У женщины эти черты смягчались возрастом и округлостью, у мужчины заострялись, придавая лицу выражение настороженной сдержанности. За каждым из автомобилей стояли двое охранников в тёмных костюмах, крепкие, профессиональные, державшиеся чуть позади хозяев.

Ярослава каменела. Я почувствовал это раньше, чем увидел: воздух вокруг неё уплотнился, загустел, как перед грозой. Аэромантия Засекиной сработала раньше мысли. Инстинкт, вбитый десятью годами войны и потерь.

Порыв направленного ветра обрушился на оба автомобиля. Машины заскользили по мостовой, как щепки по воде, тяжёлые корпуса скрежетали по брусчатке, высекая искры. Охранников Волконских подхватило и потащило вслед за автомобилями, двоих опрокинуло на спину, один вцепился в ручку дверцы, пытаясь удержаться, и скользил вслед за седаном. Водители жали на тормоза, колёса визжали по камню, и звук этот разносился по всей площади перед собором.

— Вас сюда не звали! — голос Ярославы сорвался на крик, хлестнув по площади так, что его наверняка услышали и внутри собора, и за оцеплением. — Вам здесь не рады!

Я заметил движение по периметру. За ограждением, расставленным людьми Федота на почтительном расстоянии от собора, расположились журналисты. Какая свадьба двух князей без репортёров на улице? Трое уже развернули записывающие кристаллы в нашу сторону, артефактные линзы мерцали голубоватым светом. Двое строчили в блокноты, сгорбившись над страницами. Один поднял магофон и снимал видео, приседая, чтобы найти лучший ракурс, и попутно комментировал происходящее. Материал был золотым: невеста князя Платонова атакует неизвестных знатных гостей магией прямо у стен Успенского собора. К вечеру запись окажется во всех выпусках новостей Содружества, к утру обрастёт комментариями и домыслами.

Ветер усилился. Ярослава сделала шаг вперёд, спустившись на одну ступень, и воздух вокруг неё завибрировал, поднимая с мостовой пыль и мелкие камешки, закручивая их в спираль. Платье матери трепетало за её спиной, как парус в шторм. Подол приподнялся, обнажив носки белых туфель, стоявших на каменной ступени с такой устойчивостью, словно вросли в неё. Я краем глаза увидел Федота у входа в собор. Командир дружины подал знак гвардейцам коротким жестом левой руки, не меняя выражения лица. Двое в штатском сместились к боковым колоннам, ещё один отошёл на шаг от стены, расстегнув пиджак, под которым пряталась кобура. Ситуация балансировала на грани.

Женщина из первого автомобиля шагнула навстречу ветру. Я почувствовал знакомый всплеск магии, прежде чем увидел результат. Она тоже была аэромантом. Вокруг неё сформировался собственный щит, спрессованный воздух загудел, гася порывы, удерживая её на ногах. Седеющие рыжие пряди даже не шевельнулись. Женщина шагала сквозь ветер, выставив перед собой невидимый барьер, и тянула за собой мужчину, прикрывая его тем же щитом. Подол её платья оставался неподвижен. Спина прямая, подбородок поднят. Её магия не уступала Ярославе, и она тоже не собиралась отступать.

— Яся! — крикнула женщина сквозь шум ветра, и голос её сорвался на последнем слоге. — Яся, успокойся! Это же я!

Моя невеста замерла. Ветер не прекратился, воздух по-прежнему гудел, закручивая пыльную спираль вокруг ступеней собора, но Засекина застыла на полушаге. Я наблюдал, как менялось её лицо. Ярость ушла из скул, из сжатых губ, из прищуренных серо-голубых глаз. На смену ей пришла растерянность, и для Ярославы Засекиной это выражение было куда страшнее гнева. Я знал его. Видел один раз, во дворце, когда она стояла перед портретом отца, возвращённым из подвалов дворца. Что-то в этом обращении пробило броню, которую Засекина выстраивала десять лет. Я видел это по тому, как дрогнуло её лицо, как на секунду исчезла ярость и проступило что-то совсем другое, беззащитное, из тех времён, когда родители были живы, а мир ещё не обрушился.

Я мягко коснулся её спины ладонью. Не надавил, не остановил, просто дал почувствовать, что я рядом. Ярослава вздрогнула, словно очнувшись от сна, и чуть повернула голову, скользнув по мне коротким взглядом. Ветер начал стихать. Не мгновенно, а как затухающий шторм: порывами, постепенно. Пыль осела на ступени. Камешки перестали кружиться и со стуком покатились по мостовой.

— Как ты меня назвала? — голос Ярославы прозвучал тихо, показавшись севшим.

Женщина сделала ещё шаг. Щит вокруг неё растаял. Глаза блестели, и я не мог понять, от ветра или от слёз. Вблизи стали заметны морщины у рта и между бровями, прорезавшие её лицо.

— Неужели ты забыла свою тётю Женю? — произнесла женщина, и губы её дрогнули. — Я качала тебя на руках, когда ты была совсем крохой. Я навещала вас с мамой, когда ты ходила пешком под стол.

Ярослава смотрела на неё. Я видел, как что-то в её глазах менялось, медленно, как оттепель на реке, скованной льдом. Прощения там не было. Скорее воспоминание, пробившееся сквозь годы боли. Детская память, запечатанная горем и предательством, осторожно выглянувшая наружу, как зверёк из норы после пожара, принюхиваясь, проверяя, безопасно ли.

Мужчина выпрямился рядом с женщиной. Поправил костюм, стряхнув пыль с лацкана невозмутимым жестом, и одёрнул рукава. Держался с достоинством, спина прямая, руки спокойны, однако я заметил, как дёрнулся мускул на его челюсти. Нервничал.

— А я — твой дядя Тимофей, — проговорил он голосом ровным и негромким — осторожно, как разговаривают с вооружённым человеком. — Мы, к сожалению, пока не знакомы. Надеюсь, это ещё можно исправить.

Повисла тишина. Площадь перед собором словно замерла. Я слышал, как потрескивает остывающий двигатель одного из автомобилей, сдвинутого ветром на добрых пятнадцать метров от ступеней. Журналисты не шевелились. Профессиональное чутьё подсказывало им, что прямо сейчас происходит нечто более ценное, чем скандал: семейная драма двух аристократических родов. Я насчитал четыре записывающих кристалла, направленных на нас, и ещё два магофона, поднятых над головами.

Оценив обстановку, я обвёл рукой площадь, спокойным, неторопливым жестом, привлекая внимание Ярославы к репортёрам. Десятки глаз, записывающие кристаллы, открытое пространство. Любое слово, сказанное здесь, станет достоянием Содружества к утру. Любая реплика превратится в заголовок. Любая гримаса окажется на обложке.

— Дамы и господа, предлагаю продолжить в ином месте, — сказал я негромко, обращаясь к Ярославе.

Она на секунду заколебалась. Уходить с крыльца, где она стояла в позиции силы, на своей территории, на своей свадьбе, в помещение, где придётся разговаривать, а не атаковать. Ярослава мельком взглянула на журналистов, и я увидел, как за серо-голубыми глазами мелькнул расчёт. Засекина была прямолинейной, но вовсе не дурой.

— Идёмте, — бросила она коротко и резко, повернувшись к дверям собора.

Я пропустил Волконских вперёд, мягко указав жестом на боковой вход. Евгения прошла мимо, чуть склонив голову в мою сторону. Тимофей кивнул мне сдержанно, поравнявшись на ступенях, и в его взгляде я прочёл благодарность пополам с настороженностью. Охрана Волконских осталась у автомобилей, и Федот проследил за этим молча, одним взглядом дав понять своим людям, что незнакомцам с оружием вход в собор закрыт.

Глава 2

Они прошли через узкий боковой коридор в ризницу, тесноватую комнату с дубовыми шкафами вдоль стен, заставленными церковной утварью и облачениями. Здесь пахло старым деревом и лампадным маслом. Через высокое окно с витражным стеклом падал цветной свет, расчертив каменный пол красными и синими полосами. Федот прикрыл за ними тяжёлую дверь, оставшись на той стороне. Выражение его лица не оставляло сомнений: мимо командира гвардии не проскользнула бы и мышь.

Снаружи, за стенами ризницы, приглушённо доносился гул собора. Савва наверняка уже взял ситуацию в свои руки. Мажордом знал свою работу: успокоит гостей, заверит, что церемония пройдёт по плану, что задержка незначительная. Ярослава мельком подумала о Голицыне, которого видела внутри. Князь Московского Бастиона наверняка обменялся взглядом с Оболенским. Оба поняли, кто приехал, и оба промолчали, потому что знали: в чужие семейные дела лезть не следует, особенно когда одной из сторон является разгневанная и способная вызвать ураган невеста, чья свадьба под угрозой срыва.

Засекина встала посреди ризницы, повернувшись лицом к Волконским. Покалеченный букет она положила на край дубового шкафа, рядом с позолоченным потиром. Выпрямила спину, расправила плечи, подняла подбородок. Руки, секунду назад сжимавшие стебли с силой, способной раскрошить кость, скрестились на груди, и тут же сжались в кулаки. Она намеренно не ослабляла хватку, потому что себя нужно было чем-то занять. Если бы она разжала кулаки, они бы задрожали, а дрожь Засекина не могла себе позволить. Не здесь. Не перед ними.

Прохор встал чуть позади, у дверного косяка, сложив руки перед собой. Он не касался её, не говорил ни слова, не пытался направить разговор. Просто был рядом, как скала за спиной, о которую можно опереться, если ноги подведут. Ярослава ощущала его присутствие кожей, и это присутствие удерживало её на плаву, не давая сорваться ни в ярость, ни в ту другую пропасть, которая разверзлась внутри, когда голос тёти произнёс забытое детское имя.

Евгения и Тимофей стояли напротив, у стены с дубовыми шкафами, заставленными церковной утварью. Цветные полосы витражного света падали на их лица, расчерчивая красным и синим знакомые скулы, знакомый оттенок волос, знакомую посадку головы. Сходство с матерью било под дых. Ярослава отвела взгляд, уставившись в каменный пол, пересчитывая выбоины на плитах, пока не почувствовала, что голос слушается.

Тишина длилась пять секунд, шесть, семь. Каждая из них весила как год.

— Говорите, — произнесла Ярослава первой, и собственный голос показался ей чужим: ровный, спокойный, ничего не выдающий. — У вас мало времени. Меня ждут в соборе.

Евгения вздохнула, словно набираясь сил, и начала рассказывать.

— Ты знаешь, каким был наш отец и твой дед? — спросила она, и Ярослава не ответила, только чуть сузила глаза. — Христофор Волконский. Тульский оружейник до мозга костей. Человек, который гнул сталь голыми руками и считал, что людей можно гнуть точно так же. Когда Лиза влюбилась в твоего отца, он вызвал её к себе в кабинет и поставил ультиматум. Семья или, — Евгения горько усмехнулась, — «этот ярославский щегол. Он именно так и сказал. Князь Засекин, глава древнего рода, а для нашего отца — «щегол». Лиза, как ты знаешь, выбрала Фёдора.

Ярослава слушала и чувствовала, как что-то внутри неё, давно запертое и заваленное камнями, шевельнулось. Мать рассказывала ей эту историю по-другому. Короче, суше, без подробностей. «Я выбрала твоего отца, и они вычеркнули меня из рода». Мать говорила об этом так, словно резала ножом, быстро и точно, чтобы кровь шла недолго.

— Мой отец не просто отлучил её, — продолжала Евгения, и голос её, дрожавший поначалу, обрёл горькую устойчивость человека, который пересказывал эту историю много раз, хотя бы самому себе. — Он запретил всем в семье поддерживать с ней связь. Для Волконских Лиза перестала существовать. Её имя не произносилось за столом. Её портрет убрали из гостиной. Её комнату отдали под библиотеку.

— Я приезжала к вам дважды, — продолжила Евгения, и голос её стал глуше. — Первый раз, когда тебе не было и полугода. Лиза положила тебя мне на руки, а ты вцепилась мне в косу и орала, пока не заснула. Второй раз тебе было четыре. Ты уже бегала по дворцу, как ураган, и вовсю командовала прислугой.

— Я тогда был подростком, — добавила Тимофей, — и не мог ослушаться отца. Физически не мог. Ты не знала нашего отца, Яся. Он не терпел неповиновения ни от кого. Ни от рабочих на мануфактуре, ни от собственных детей.

Ярослава стиснула зубы при звуке детского имени, подавив рефлекторное желание оборвать дядю. Тимофей заметил её реакцию и опусти глаза, умолкнув. Пиджак на нём сидел ровно, руки висели вдоль тела, но Ярослава видела, как подрагивал мускул на его скуле, выдавая напряжение.

— Когда отец узнал о моих поездках, он не кричал. Христофор Волконский никогда не кричал, он считал это ниже своего достоинства. Он вызвал нас обоих, меня и Тимофея, в мастерскую и связал магической клятвой. Если кто-то из нас ещё раз свяжется с Лизой или с кем-либо из её семьи, мы будем отлучены от рода. И не только мы, — она сжала губы. — У меня к тому времени росли двое детей. Сын и дочь. У Тимофея появилась молодая жена. Отец всегда знал, куда бить, чтобы мы не ослушались.

Евгения замолчала, давая словам осесть. Ярослава молчала тоже. Лицо княжны оставалось каменным, только желваки ходили под кожей, перекатываясь у скул, как живые.

— Значит, вы знали, — проговорила она наконец, и под ровностью голоса пролегли трещины, тонкие, как разломы на стекле, которое вот-вот лопнет. — Знали, что мама умерла. Знали, что я осталась одна в шестнадцать лет. Знали, что Шереметьев назначил награду за мою голову. И ничего не сделали.

Евгения побледнела. Краска отхлынула от щёк разом, и веснушки, рассыпанные по скулам, проступили отчётливее. Тимофей опустил голову ещё ниже, уставившись в пол, и его руки сжались в кулаки.

— Мы не могли сделать это открыто, — ответила Евгения. Голос дрожал, как натянутая до предела струна, но она не прятала глаз, глядя на племянницу прямо, без уловок, без попытки спрятаться за словами. — Любой контакт, и мы теряли всё. Наших детей выбросили бы из рода. Как мусор. Как выбросили твою мать. Отец был жесток, Яся. Клятва не оставляла лазеек.

— Вы могли бы помочь хотя бы удалённо, — Ярослава не уступала, и её злость разгоралась заново. — Передать деньги через посредника. Нанять охрану. Послать кого-нибудь. Что угодно!

Евгения горько усмехнулась, и морщины у её рта прорезались глубже.

— А кто, по-твоему, — произнесла женщина, чуть подавшись вперёд, — сделал так, что на тебя не было покушений от каждого охотника за наградой в Содружестве?

Ярослава запнулась. Заготовленная фраза, уже лежавшая на языке, застряла на полпути. Впервые за весь разговор она сбилась не от гнева, а от неожиданности. Руки, сжатые в кулаки, чуть ослабили хватку.

— На меня нападали, — возразила она, подбирая слова осторожнее, чем секунду назад. — Несколько раз, за пределами Твери. А основную защиту мне давала Варвара Разумовская.

— Да, — кивнула Евгения, — мы не смогли остановить всех. Были те, до кого мы не дотянулись, и были те, кто оказался слишком упрям, несмотря на деньги и угрозы. Ты сама знаешь, как устроен рынок наёмников: всегда найдётся дурак, которому плевать на предупреждения. Отвадить всех невозможно, — она сделала паузу, подбирая слова. — Зато очень многих мы отвадили. Тульские оружейные артефакты покупают большинство ратных компаний и наёмников-одиночек в Содружестве. Через наши мануфактуры проходят тысячи заказов в год. Когда кто-то из клиентов брал контракт на рыжеволосую девушку из Ярославля, мы узнавали об этом раньше, чем охотник успевал собрать дорожную сумку. Одних предупреждали. Другим предлагали более выгодный контракт в другом направлении. Третьим, — она помедлила, и в её голосе прозвучала тульская сталь, наследственная и холодная, — объясняли, что с Волконскими лучше не связываться.

Ярослава молчала. Внутри неё что-то перестраивалось, медленно и болезненно, как кость, сросшаяся неправильно и ломаемая заново, чтобы срастись ровно.

— Мы работали с Разумовской, — добавил Тимофей негромко, подняв наконец голову. Глаза у него оказались светлее, чем у сестры, но взгляд всё таким же прямым, не бегающим. — Вместе. Координировали усилия. Мы сами попросили, чтобы ты никогда не узнала о нашем участии. Знали, что к тому моменту ты затаила на нас обиду и из гордости откажешься от нашей помощи.

Последнее предложение попало точно в цель, и Ярослава это понимала. Она бы отказалась. Десять лет назад, семь, пять, даже два года назад она швырнула бы их деньги им в лицо и сказала бы, что Засекина не нуждается в подачках от рода, который бросил её мать. Она знала это о себе, и они, оказывается, тоже знали.

Руки, скрещённые на груди, медленно разжались. Ярослава опустила их вдоль тела, потому что скрещённые руки были бронёй, а броня мешала думать. Она стояла перед Волконскими открыто и пересматривала десять лет убеждений, которые выстроила вокруг себя, как крепостную стену. Княгиня всегда была уверена, что выжила одна. Что семья матери не пошевелила для неё и пальцем. Узнать, что это не так, оказалось не облегчением. Облегчение было бы простым, понятным, почти приятным чувством. То, что она испытывала сейчас, напоминало ожог: больно, горячо, и непонятно, заживёт или останется рубец.

А под ожогом, глубже, в том месте, куда Ярослава старалась не заглядывать, шевельнулось другое. Голодное. Рядом с Прохором она обрела мужчину, которого полюбила, и дом, куда хотелось возвращаться. Рядом с Северными Волками она обрела братьев по оружию, готовых умереть за неё и друг за друга. Этого должно было хватать. Она убеждала себя, что этого хватает, каждый раз, когда видела, как её заместитель Марков звонит матери, или как Василиса Голицына ссорится с отцом по магофону и потом полчаса жалуется на него, сияя от счастья, что он есть.

Чужие семьи, чужое тепло, чужие ссоры, в которых никто не боится потерять друг друга навсегда. У Засекиной ничего этого не было. Прохор заполнил пустоту, огромную, зияющую пустоту одиночества, заполнил так, что стало можно дышать. Княгина любила его за это так сильно, что иногда пугалась собственных чувств. И всё равно оставалось место, которое Прохор не мог заполнить. Место для тех, кто помнит тебя ребёнком. Для тех, кто знает, как смеялась твоя мать и какую еду она любила больше всего на свете. Для тех, у кого такие же скулы, такой же цвет волос, такой же наклон головы, когда они задумываются. Кровь. Род. Семья. Не та, которую ты выбираешь сам, а та, в которую рождаешься и которая остаётся с тобой, даже когда всё остальное рушится.

Ярослава злилась на Волконских. Злилась так, что зубы сводило, злилась десять лет, каждый день, каждый раз, когда вспоминала, как стояла одна на пороге тверской казармы в шестнадцать лет, без гроша, без родни, с мёртвыми родителями за спиной и наградой за собственную голову. И под этой злостью, если копнуть достаточно глубоко, лежало не презрение, а тоска. Тоска по тому, что должно было быть и чего её лишили. По семейным ужинам, по тётке, которая приезжает на праздники, по дяде, который учит фехтовать или рассказывает смешные истории. По людям, которым ты не «командир» и не «княжна», а просто Яся, маленькая девочка.

Эти двое стояли перед ней и предлагали именно то, чего ей не хватало. И Ярослава ненавидела себя за то, как сильно ей хотелось всё это принять.

— Ваш отец умер? — спросила Ярослава.

Она произнесла «ваш отец», а не «мой дед», и Евгения это услышала. Тимофей тоже. Оба промолчали, приняв границу, которую княжна провела одним словом.

— Три месяца назад, — ответил Тимофей. — И клятва умерла вместе с ним.

— Мы узнали о помолвке и ждали свадьбу, — продолжила Евгения, голос которой стал тише, осторожнее, словно она ступала по тонкому льду и прислушивалась к треску под ногами. — Надеялись получить приглашение. Когда не получили, поняли, что ты нас не простила. Имеешь полное право. Мы не станем оспаривать твоё решение, каким бы оно ни было. Приехали, потому что решили попробовать. Мы одна семья. Были и остаёмся.

Снова тишина. Ярослава стояла неподвижно, глядя в каменный пол ризницы, в выбоины между плитами, отполированными столетиями шагов. Она считала трещины и думала о том, как странно устроена жизнь: десять лет она ненавидела Волконских за молчание и предательство, а оказалось, что всё это время они помогали ей единственным способом, который не уничтожил бы их собственных детей. Скверный и недостаточный способ, но единственный, который оставил им их собственный отец.

Евгения выпрямилась, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала не мольба и не оправдание, а тихая твёрдость.

— Яся, наша семья расколота больше двадцати лет. Из-за глупого упрямства и уязвлённой гордости одного человека, который решил, что его воля важнее родной крови. Христофор Волконский был великим оружейником и скверным отцом. Он разорвал нас на куски ради принципа, который не стоил ни одной слезы твоей матери. Мы не должны оставаться порознь из-за мертвеца, которому уже всё равно.

Тимофей негромко добавил, глядя на Ярославу прямо, без той осторожности, с которой держался до сих пор:

— Лиза не простила бы нам, если бы мы позволили отцовскому упрямству пережить его самого. Она выбрала любовь, а не род. А мы двадцать лет жили так, словно род важнее всего. Хватит.

Не дожидаясь ответа, Евгения заговорила снова, и голос её стал ещё тише, почти шёпотом. Она говорила уже не о клятвах и не о политике. Она говорила о другом. О двух своих визитах в Ярославль. О том, как грудная Яся тыкала маленьким пальчиком в веснушки на её лице и хватала её за косу, а Лиза смеялась и говорила: «Это она тебя запоминает, Женя. У неё хватка, как у отца».

О том, как Елизавета пекла яблочный пирог в день приезда сестры. Единственный рецепт, который она выучила сама, без прислуги, и пирог каждый раз получался чуть другим, потому что мать никогда не следовала рецептам точно, всегда добавляла что-нибудь от себя: корицу, или мёд, или горсть орехов.

О том, как четырёхлетняя Ярослава притащила тёте свою деревянную лошадку и протянула обеими руками, серьёзная, с нахмуренными бровями, и сказала: «Тётя Женя, это тебе, потому что ты грустная».

Ярослава закрыла глаза. Она вспомнила лошадку. Отец вырезал её сам и покрыл лаком. Одна нога была чуть длиннее других, потому что князь Засекин, при всех своих достоинствах, был посредственным резчиком. Ярослава не помнила, как дарила её тёте. Не помнила саму тётю. Воспоминание о деревянной лошадке всплывало в памяти отдельно от всего остального, как обломок корабля в пустом море, без контекста и привязки. А теперь Евгения вложила этот обломок обратно в историю, и он встал на место, как кусок мозаики, двадцать лет пролежавший в кармане.

Евгения рассказывала, какой была Елизавета: весёлой, тёплой, невыносимо упрямой. Как смеялась, запрокидывая голову, так что медно-рыжие волосы рассыпались по плечам. Как пахла цветами, потому что настаивала делать духи сама, вместо покупных.

Ярослава помнила этот запах. Она пронесла его сквозь всю свою жизнь. Полевые цветы. И чуть-чуть что-то ещё, сладковатое, что она так и не смогла определить и что больше нигде не встречала.

— Она тебя очень любила, — сказала Евгения, и голос её сломался. — Она говорила мне, что ты — лучшее, что случилось в её жизни. Даже лучше, чем твой отец, хотя его она тоже любила. Невыносимо.

Подбородок Ярославы дрогнул. Едва заметно, на долю секунды, и княжна стиснула зубы, пытаясь остановить эту дрожь, как останавливала её сотни раз, на поле боя, на похоронах своих бойцов, в ночи, когда просыпалась от кошмаров и лежала в темноте, вцепившись в подушку. Она справлялась. Она всегда справлялась. Дочь князя Засекина не плачет на людях.

Одна слеза скатилась по щеке. По той, где белел шрам от сабельного удара, полученного в стычке с наёмниками под Ростовом, когда ей было двадцать. Слеза прошла по рубцу, как по руслу, и упала с подбородка на белую ткань платья матери.

Евгения плакала открыто, не стесняясь, не вытирая лицо, и слёзы оставляли мокрые дорожки на её щеках, стекая к подбородку. Тимофей держался, стиснув челюсти, побелевшими пальцами вцепившись в рукав собственного пиджака, и только часто моргал, глядя в потолок.

Ярослава сделала шаг вперёд. Один шаг, и расстояние между ней и Евгенией перестало существовать. Тётка обхватила её руками, крепко, по-женски, прижав рыжую голову племянницы к своему плечу, и Ярослава позволила себе то, чего не позволяла годами: не сопротивляться. Тимофей шагнул к ним через секунду, неловко обхватив обеих длинными руками, пристроив подбородок на макушке сестры. Три рыжие головы, три оттенка одного цвета, от тёмной меди Евгении через яркий огонь Ярославы до приглушённого каштана Тимофея. Три Волконских.

Ярослава стояла в этих руках и думала о том, что объятие не означает прощения. Что она обязательно поговорит с Варварой, чтобы проверить озвученные ей факты, что доверие придётся заслужить, долго и трудно, и что одного разговора мало, чтобы стереть десять лет. Она впустила их на шаг ближе, не дальше. Дверь приоткрыта, а не распахнута. Этого на сегодня достаточно.

Объятие распалось. Все трое отступили друг от друга и стояли, шмыгая носами и делая вид, что ничего не произошло. Евгения торопливо промокнула глаза тыльной стороной ладони. Тимофей поправил лацкан пиджака, одёрнул рукава, кашлянул. Ярослава провела пальцами по щеке, стирая мокрый след, и выпрямила спину.

Прохор ждал у двери. Не торопил, не комментировал, не отводил глаз, но и не пялился. Просто стоял, как стоял всё это время, скала за спиной, тихая и надёжная. Когда Ярослава повернулась к нему, она увидела на его лице лёгкую улыбку, едва заметную, тёплую, без тени насмешки или снисхождения.

— Я попрошу слуг поставить ещё два стула, — сказал он негромко.

Глава 3

Все вместе мы вышли из ризницы. Перед дверью в основной зал Ярослава остановилась, вытащила из рукава платья маленькое зеркальце и придирчиво осмотрела лицо. Глаза были чуть покрасневшими, и она промокнула их краем платка, аккуратно подправила тушь на ресницах, одёрнула корсаж платья матери. Спина у неё уже была прямой, подбородок — поднят. Всё это заняло секунд двадцать, и вскоре она снова стала непроницаемой. Я наблюдал за ней молча, привалившись плечом к дверному косяку. Евгения смотрела на племянницу с выражением, в котором смешались гордость и что-то похожее на грусть.

Я толкнул тяжёлую дубовую дверь и придержал её, пропуская Ярославу вперёд. Волконские пошли за ней. Тимофей держался ровно, но мускул на его челюсти мерно подёргивался. Евгения оправила воротник платья, выдавая, что ей неуютно, хотя выглядела она безупречно.

Гул в соборе стих. Двести с лишним пар глаз повернулись к нам, как по команде. Я поймал взгляд Саввы и показал два пальца, кивнув в сторону гостевых рядов Ярославы. Мажордом не переспросил, не кивнул даже — просто мягко двинулся к левому нефу, и через полминуты двое слуг уже несли дополнительные стулья. Вот за что я ценил этого человека: он умел читать жесты быстрее, чем иные читали приказы.

Пока мы шли по центральному проходу к алтарю, я считывал зал. Привычка, которая въелась в меня ещё в прошлой жизни и в этой не собиралась отпускать. Голицын, сидевший в первом ряду справа, коротко скользнул взглядом по Волконским и отвернулся к Мирону, поправляя мальчику воротник. Расчётливое безразличие: он уже всё понял и решил, что не его дело. Оболенский рядом с ним поступил точно так же — поджал губы и уставился на алтарь, словно всю жизнь мечтал изучить именно этот иконостас. Разумовская, сидевшая в ряду Ярославы, при виде Волконских чуть приподняла бровь, но тоже промолчала.

Потёмкин — другое дело. Князь Смоленского Бастиона сидел через проход, чуть откинувшись на спинку стула, и разглядывал родственников моей будущей жены с тем ленивым вниманием, с каким кот рассматривает новую мышь. Тульские оружейники, контролирующие значительную долю рынка артефактного оружия в Содружестве, только что оказались за одним столом с человеком, который четыре месяца назад уничтожил две армии. Я видел, как Потёмкин мысленно перекладывает фигуры на своей шахматной доске.

Интересное наблюдение пришло мне в голову, пока я занимал место у алтаря. Магическая клятва, связавшая Евгению и Тимофея, умерла вместе с Христофором Волконским. А ведь до этого момента для всех, кого я связывал магической клятвой, они казались здесь чем-то неслыханным. Даже многие представители знати принимали их как новшество. А оказывается, некоторые рода всё же хранили эту практику веками, передавая знание от поколения к поколению. Тульские оружейники, работающие с металлом и рунами каждый день, наверняка сохранили больше, чем дворцовая знать, растерявшая прикладные навыки за столетия.

Евгению и Тимофея усадили рядом с Разумовской. Удачно: если Ярослава собиралась проверять их историю, лучшего свидетеля было не найти. Варвара координировала защиту Ярославы от наёмников вместе с Волконскими, значит, знает о тайном покровительстве из первых рук. Княгиня Тверская уже что-то тихо говорила Евгении, и та отвечала, чуть наклонив голову. Выглядело это как светская беседа между давними знакомыми, что, собственно, так и было.

Ярослава встала рядом со мной, лицом к алтарю. Я почувствовал, как её плечо едва ощутимо коснулось моего. Она не смотрела в зал, не проверяла реакцию гостей, не оглядывалась на Волконских. Она смотрела вперёд, на митрополита, который поднимался с кафедры, опираясь на посох чёрного дерева с серебряным навершием.

Филарет начал обряд. Голос старика звучал неожиданно мощно для его лет, заполняя пространство собора до последнего свода. Седая борода до пояса, худощавое лицо с глубоко посаженными глазами, массивный золотой крест с изумрудами на груди — он стоял прямо, по-военному, и слова венчального чина ложились из его уст весомо, как кирпичи в стену. Я ловил обороты церковного языка и невольно сравнивал с тем обрядом, который помнил из прошлой жизни.

Тысячу лет назад, на берегу Ладожского озера, волхв обвязал наши с Хильдой руки кожаным ремнём, смоченным в медвежьей крови, и произнёс семь слов, которых я не понимал даже тогда. Хильда смеялась. Вокруг стояли три сотни дружинников, гудели факелы, и Синеус по пьяни чуть не упал в костёр. Всё было проще, грубее и честнее. Здесь — мрамор, позолота, хоровое пение и двести гостей, половина из которых прикидывала, как использовать этот брак в собственных интересах.

Филарет читал, я слушал вполуха и наблюдал. Сигурд Эрикссон, расположившийся через два места от Голицына, смотрел не на нас с Ярославой, а на Василису. Та сидела с идеально прямой спиной, сложив руки на коленях, и, кажется, не замечала его взгляда, хотя я в этом сомневался. Далёкий потомок Хакона и дочь московского князя — будет занятно, если из этого всё-таки что-нибудь выйдет. Мне потребовалось усилие, чтобы не усмехнуться.

Отец стоял в третьем ряду, рядом с Захаром. Игнатий Платонов был непривычно неподвижен. Он смотрел на меня так, словно не мог до конца поверить, что всё это происходит. Что его сын, за которого он заложил дом, продал фамильные драгоценности и сел в долговую тюрьму, стоит сейчас у алтаря Успенского собора и женится на княгине. Захар, напротив, лучился самодовольством, будто сам всё это устроил.

На карнизе колокольни, в узком окне, виднелся знакомый чёрный силуэт. Скальд сидел нахохлившись и молчал, что случалось с ним примерно никогда. Обычно ворон комментировал всё подряд — от моего внешнего вида до качества местного мяса.

— Обменяйтесь кольцами, — произнёс Филарет, и его голос вернул меня к настоящему.

Ярослава повернулась ко мне и протянула левую руку. Пальцы у неё чуть дрожали — совсем немного, заметно лишь тому, кто стоял вплотную. Не так давно в ризнице по её щеке скатилась слеза, и она обнималась с тётей, которую не видела двадцать лет. Броня была на месте, спина прямая, лицо спокойное, а вот пальцы её выдавали.

Я взял её руку обеими ладонями и задержал на секунду дольше, чем требовал обряд. Ощутил тепло её кожи, едва заметную вибрацию магического резерва под поверхностью — аэроманты всегда чуть «гудели» на ощупь, как натянутая струна, которой коснулся ветер. Дрожь прекратилась. Ярослава посмотрела мне в глаза, и что-то неуловимое прошло между нами — что-то, для чего слов не требовалось.

Кольцо из белого золота с бриллиантом, которое я сотворил сам, легло на её безымянный палец. Белое золото — упрямый металл, требующий терпения и точности. Бриллиант я приобрёл в Москве во время недавней поездки.

Ярослава взяла второе кольцо — простой, крепкий ободок из белого золота без камней — и надела мне на палец. Металл лёг плотно, прохладно. Я сжал и разжал пальцы, привыкая к ощущению. Кольцо было хорошей работы, с правильно распределённым весом.

— Объявляю вас мужем и женой перед Богом и людьми, — голос Филарета прозвучал как колокол.

Собор ответил сдержанным гулом. Аристократы хлопали ладонями мягко, почти беззвучно — не от равнодушия, а от привычки. Такова была манера. Голицын хлопнул дважды и остановился, что для него означало высшую степень одобрения. Игнатий в третьем ряду вытирал глаза тыльной стороной ладони, не стесняясь и не скрываясь. Захар хлопнул себя по коленям и что-то сказал ему на ухо.

Федот стоял у колонны, скрестив руки на груди, и улыбался — широко, по-настоящему. Гаврила рядом с ним скалился во все зубы. Евсей кивнул мне, коротко и точно, как на построении. Для людей, которые ходили со мной на Кощеев, держали щиты над моей головой под градом пуль и видели, как я ронял десятиэтажное здание, этот кивок значил больше любых оваций.

Мы вышли на крыльцо собора, и я сразу оценил работу Саввы. Площадь перед Успенским собором, где полчаса назад Ярослава ударом направленного ветра откатила два тяжёлых автомобиля и опрокинула охранников, выглядела так, словно ничего не произошло. Оба чёрных седана Волконских были аккуратно отогнаны в дальний угол площади, развёрнуты капотами к стене — чтобы вмятины на корпусах не бросались в глаза. Выбоины в брусчатке, оставленные сдвинувшимися машинами, были прикрыты тремя цветочными корзинами, расставленными так, словно они стояли здесь всегда. Импровизация, выполненная за то время, пока мы были в ризнице. Савва заслуживал премии.

Журналисты по-прежнему стояли за оцеплением. Записывающие кристаллы на треногах были нацелены на крыльцо, репортёры с магофонами прижимали их к ушам, передавая прямые включения в эфир. Я насчитал семь кристаллов — семь углов съёмки, семь редакций, которые к вечеру выпустят материал. Вопрос был в том, какой именно материал: «Свадьба князя Платонова» или «Невеста князя Платонова атакует гостей у стен собора». Нужно было решить эту проблему быстро, но сейчас — не время.

Гости выходили за нами, рассыпаясь по широким ступеням. За оцеплением стояла толпа горожан, пришедших поглазеть на свадьбу. Гвардейцы в парадных мундирах держали линию оцепления, но без напряжения, просто обозначая границу.

Ярослава остановилась на верхней ступени, рядом со мной, и повернулась к площади. Рыжие волосы горели в солнечном свете, платье матери из шёлка цвета слоновой кости с серебряной вышивкой сидело великолепно. Шрам на щеке, обычно почти незаметный, сейчас побледнел на фоне чуть раскрасневшейся кожи.

Повисла короткая пауза, и Ярослава улыбнулась. Не той каменной улыбкой, которую она натягивала для официальных мероприятий. Не вежливой гримасой, которой одаривала дипломатов и просителей. Это была настоящая улыбка — немного растерянная, немного удивлённая, как у человека, который не может поверить, что всё это происходит с ним. Я видел такую улыбку у неё раз пять за всё время, что мы знали друг друга.

Толпа за оцеплением замерла на секунду, потом вздохнула на выдохе — единый, невольный звук, и следом посыпались аплодисменты. Не придворные хлопки, а настоящие, громкие, с криками и свистом. Кто-то бросил в воздух шапку. Бойцы в оцеплении переглянулись и заулыбались, нарушая уставную невозмутимость.

Я смотрел на Ярославу и думал, что эта улыбка на крыльце стоит дороже любого пресс-релиза. Семь записывающих кристаллов поймали её — и к вечеру именно этот кадр пойдёт в заголовки, а не история с автомобилями. Уж я об этом позабочусь.

***

Банкетный зал владимирского дворца гудел приглушённым многоголосьем. Слуги разносили закуски, гости рассаживались по местам, сверяясь с именными карточками на столах. Я перехватил Святослава в тот момент, когда кузен направлялся к своему месту с бокалом игристого в руке. Волков выглядел непривычно торжественно — тёмный костюм вместо его обычного полуделового стиля, волосы зачёсаны назад.

— Есть минута? — я взял его за локоть и отвёл к нише за колонной, подальше от ближайших столов.

Святослав мгновенно перестроился. Бокал опустился, плечи чуть подобрались, взгляд стал цепким. Журналист в нём включился быстрее, чем погас гость.

— Мне нужен пресс-релиз в Эфирнете, — я говорил негромко, контролируя, чтобы голос не уходил дальше метра. — В ближайший час, лучше — в ближайшие тридцать минут. Княгиня Платонова воссоединилась с родственниками по материнской линии, Волконскими. Встреча была эмоциональной, семейный конфликт, длившийся более двадцати лет, завершился примирением. Точка.

Кузен прищурился, перебирая в уме то, что видел на площади перед собором.

— Эмоциональная встреча — это мягко сказано, — протянул он. — Ярослава откинула два автомобиля ветром. Там были журналисты.

— Именно поэтому мне нужен твой текст раньше, чем выйдут их записи, — я загнул палец. — Первый тезис: Волконские приехали мириться. Они не были приглашены, потому что конфликт между родами тянулся с девяностых. Они приехали по собственной инициативе в попытке забыть старые обиды. Второй тезис: Ярослава не видела родню матери с четырёхлетнего возраста. Двадцать лет разлуки. Любой человек в такой ситуации отреагировал бы сильнее, чем следовало. Третий: конфликт исчерпан, род воссоединился, и на свадебном ужине они сидят рядом с княгиней Разумовской.

Святослав уже доставал магофон, набирая заметки одной рукой.

— Не «нападение невесты на гостей», а «бурная встреча после двадцати лет разлуки», — повторил он, убеждаясь, что уловил тональность. — Подам через «Голос Пограничья», продублирую в Пульс через наши каналы. У Листьева есть контакт в «Содружестве-24», они возьмут перепечатку, если подать быстро.

— Действуй.

Кузен кивнул и исчез за колонной, прижимая магофон к уху. Я проводил его взглядом и двинулся обратно к залу, на полпути перехватив Коршунова. Родион стоял у стены, держа бокал с водой и изображая скучающего гостя, хотя скучающим этот человек не бывал ни секунды в жизни. Его глаза методично сканировали зал.

— На площади работали семь съёмочных групп, — сказал я, остановившись рядом и не поворачивая головы. — Записывающие кристаллы на треногах. Выясни, кто из них готов продать запись или хотя бы задержать публикацию на сутки.

Коршунов не стал переспрашивать и уточнять. Он слегка наклонил голову, что означало «принято», и через десять секунд растворился среди гостей. Я вернулся за свой стол, где Ярослава обсуждала что-то с Голицыным, и занял место рядом с женой.

Женой… Чудное слово, к которому ещё предстояло привыкнуть.

Банкет набирал обороты. Жан-Пьер Дюбуа, княжеский повар дворца, превзошёл себя: четыре перемены блюд, каждое — маленький шедевр. Тосты следовали один за другим. Голицын произнёс первый, как и полагалось главному союзнику, коротко и ёмко, упомянув «начало новой главы». Оболенский был теплее и чуть многословнее. Разумовская, вопреки обыкновению, обошлась без цифр и процентов: она говорила о Ярославе — о девушке, которую знала шестнадцатилетней, потерявшей всё, и о женщине, которая заслужила этот день. Голос княгини Тверской не дрогнул ни разу, но Ярослава рядом со мной на секунду опустила взгляд, и я почувствовал, как её пальцы сжали мою ладонь под столом.

Вибрация магофона во внутреннем кармане пиджака застала меня между вторым и третьим блюдом. Я скользнул взглядом по экрану: входящий вызов, Новосибирск. Номер я знал.

— Прошу прощения, — я коснулся плеча Ярославы, давая ей понять, что отлучусь ненадолго, и поднялся из-за стола.

Коридор за банкетным залом был пуст, если не считать двух гвардейцев у дверей. Я прошёл несколько шагов, остановился у высокого окна, выходившего во внутренний двор, и принял вызов.

— Прохор Игнатьевич, — голос Светлоярова звучал ровно, с лёгкой интонацией человека, привыкшего разговаривать с экранами, а не с людьми. — Примите мои искренние поздравления. Жаль, что не смог присутствовать лично.

— Благодарю, Артур Сергеевич. Ваши цветы и подарок доставлены, мы их видели утром.

Корзина экзотических растений, которые я не смог опознать, и артефактная музыкальная шкатулка тёмного дерева с инкрустацией серебром, способная играть широкий перечень композиций.

— Увы, дела не отпускают, — продолжил новосибирский затворник. — Инфраструктурное обновление восточного узла, плановые работы, которые нельзя перенести. Как прошла церемония?

— Достойно, — ответил я, не раскрывая подробностей. — Митрополит провёл обряд, гости в сборе. Сейчас банкет.

Пауза. Светлояров ждал деталей, я их не давал. Обычная игра.

— Рад слышать, — наконец сказал он. — Передайте княгине мои наилучшие пожелания.

— Обязательно, — я опёрся плечом о стену и перешёл к делу. — Артур Сергеевич, раз уж мы на связи. У меня к вам вопрос, который не терпит отлагательства.

— Слушаю.

— Мне нужны магофоны. Партия в несколько сотен единиц.

Тишина на линии продлилась две секунды дольше, чем требовалось для обычного осмысления.

— Несколько сотен — это серьёзный объём, — голос Светлоярова не изменился, но за нейтральной интонацией я уловил расчёт. — Для каких целей, если не секрет?

— Не секрет. Стрельцы, патрульные взводы, администрация четырёх территорий. У меня люди в поле без связи, командиры взводов передают приказы через посыльных, потому что магофонов не хватает. Так нельзя управлять, и так нельзя воевать. Мне нужна связь, и мне нужна она сейчас, а не через полгода.

— Понимаю вашу ситуацию, — ответил Светлояров. — Проблема в том, что объёмы такого масштаба регулируются квотами. Бастионы подписали соглашения о распределении, существуют логистические ограничения, очереди на производство…

Я слушал, как он перечислял причины, по которым продать мне магофоны было «сложно», и отделял зёрна от плевел. Квоты — реальная проблема. Соглашения между Бастионами — тоже реальная, Голицын мне это объяснял. Логистические ограничения — вежливая ложь. Светлояров производил магофоны тысячами и поставлял их по всему Содружеству. Моя потребность для него были каплей в море. Он не отказывал, он торговался. Хотел что-то получить взамен и ждал, пока я сам предложу.

— Артур Сергеевич, — перебил я его на середине фразы о «сезонных перегрузках производственных линий». — Давайте начистоту. У вас есть возможность поставить мне хотя бы триста магофонов, и мы оба это знаем. Вопрос в том, на каких условиях. Я готов обсудить.

Пауза. На этот раз совсем короткая — он оценил прямоту.

— Что вы готовы предложить? — спросил Светлояров, и его голос прозвучал с оттенком неподдельного любопытства.

— Три образца захваченных дронов. В относительной целости, включая мнемокристаллы и аркалиевые сердечники.

Тишина. Длинная, осмысленная тишина. Я практически слышал, как на другом конце линии гениальный артефактор просчитывает ценность предложения. Эти дроны использовали нестандартный протокол подключения к его сети, что означало одно: кто-то имел доступ к закрытой документации «Сибирского Меридиана». Для человека, построившего монополию на телекоммуникациях целого континента, утечка такого рода была угрозой экзистенциальной.

— Припоминаю, мы с вами говорили о них ещё во время войны, — медленно произнёс Светлояров. — Я просил предоставить образцы для изучения.

— Верно. Сейчас образцы лежат в хранилище в Угрюме, и я готов организовать их доставку в Новосибирск в течение недели. Три единицы с полной начинкой. Если кто-то добрался до вашей документации, эти машины могут помочь вычислить источник утечки.

Ещё одна пауза. Я ждал, глядя через окно на внутренний двор, где охранники Волконских курили в стороне от моих гвардейцев.

— Триста магофонов по специальной цене, — сказал Светлояров. — Существенно ниже рыночной. Поставка в течение недели. Техническое обслуживание включено в стоимость первого года.

— Образцы дронов отправлю курьером, как только получу адрес точки приёмки в Новосибирске.

— Я пришлю координаты сегодня до полуночи.

Мы попрощались вежливо и коротко. Я убрал магофон и постоял ещё секунду у окна, прежде чем вернуться в зал. Триста магофонов не закроют все потребности, но закроют самые критичные. Стрельцам и патрульным — в первую очередь. Командирам гарнизонов — во вторую. Администрации — в третью. Остальное буду решать по мере поступления.

Двери банкетного зала я открыл и сделал три шага к своему столу, прежде чем меня перехватили.

— Прохор Игнатьевич, — знакомый голос, дружелюбный и обволакивающий, раздался справа. — Позвольте украсть у вашей супруги минуту вашего времени.

Глава 4

Потёмкин стоял с бокалом красного вина, в безупречном тёмно-сером костюме, с выражением лица, которое можно было бы принять за дружелюбие, если не знать, кому оно принадлежит. Князь Смоленского Бастиона улыбался — открыто, широко, располагающе. Так улыбаются продавцы, предлагающие дрянной товар, в котором ты не нуждаешься.

Я улыбнулся в ответ. Два хищника, обнаживших зубы и называющих это вежливостью.

— Илларион Фаддеевич. Конечно.

Мы отошли на несколько шагов от ближайшего стола, остановились у каминной ниши, где огонь не горел — лето, камин был заложен сухими цветами. Два человека с бокалами, разговаривающие в непринуждённой манере. Ни один наблюдатель в зале не заподозрил бы, о чём шла речь.

— Прежде всего — мои поздравления, — Потёмкин приподнял бокал. — Искренние. Княгиня Засекина — выдающаяся женщина. Ваш союз усиливает обе стороны, что в наше время — редкость.

— Благодарю.

— И позвольте заметить, — продолжил он, наклонив голову с лёгкой доверительностью, — какой впечатляющий путь вы проделали. От воеводы Пограничья до правителя четырёх территорий за два года. Как говорил Сэмюэл Джонсон, великие свершения достигаются не силой, а упорством. Хотя в вашем случае, пожалуй, и тем и другим.

Я молчал и ждал. Потёмкин не из тех, кто тратит слова на пустые комплименты. Каждая фраза вела куда-то, и мне было любопытно, куда именно.

— Знаете, о чём я думаю иногда? — князь Смоленска покачал бокал, наблюдая, как вино оставляет тёмные следы на стенках. — Трое из тех, кто выразил несогласие с вашими методами на том экстренном совете, уже… покинули сцену. Шереметьев, Щербатов, Терехов. Вадбольский… впрочем, Астрахань далеко, думаю, у него ещё есть время на размышления. Остался только я. Согласитесь, тенденция прелюбопытнейшая.

— Это значит, что вы умнее покойников, Илларион Фаддеевич, — ответил я спокойно.

Потёмкин рассмеялся — коротко, оценивающе, принимая и комплимент, и предупреждение, упакованные в одну фразу.

— Пожалуй, — он кивнул. — Я никогда не разделял их подход. Силовое урегулирование разногласий с вами — это… скажем так, стратегия с отрицательной рентабельностью. Вы это доказали на практике, причём весьма наглядно. Однако даже Ахиллес имел своё уязвимое место, не правда ли?

— Например?

— Например, снабжение. — Потёмкин посмотрел мне в глаза, и улыбка сделалась чуть жёстче. — Быть может, вы способны в одиночку разбить любую армию. Ваши солдаты могут стать лучшими в Содружестве. Однако что вы будете делать, когда деловые партнёры… утратят интерес к сотрудничеству? Когда запчасти к технике и станкам перестанут находить дорогу к вашим складам? Когда выяснится, что вашим шахтам требуется оборудование, которое производят только в Бастионах?..

Он сделал паузу и добавил с нарочитой задумчивостью:

— Впрочем, до меня доходили слухи, что нечто подобное уже наметилось.

Лицо я не менял. Внутри отметил точность удара — Потёмкин знал о блокаде поставок, а значит, либо участвовал в ней, либо имел информатора среди участников. Скорее всего, и то и другое. Смоленск контролировал средства массовой информации, а через них — информационные потоки Содружества. Для Потёмкина знать было так же естественно, как для меня — воевать.

— Проблемы решаемы, — сказал я ровно.

— Решаемы, возможно, — Потёмкин позволил себе лёгкую усмешку, обнажив ряд ровных белых зубов. — Вопрос — в какие сроки? И какой ценой? Вы строите империю, Прохор Игнатьевич. Замечательное начинание. Вот только история учит, что империи гибнут не от внешних врагов, а от перенапряжения собственных ресурсов. У меня есть каналы, контакты, возможности для взаимовыгодного посредничества. Я мог бы поспособствовать вам.

— Не бесплатно, разумеется, — закончил я за него.

— Разумеется, — Потёмкин развёл руками, не выпуская бокал. — Безвозмездность — привилегия святых, а мы с вами люди практичные.

Я сделал глоток из своего бокала, давая себе три секунды на выверенный ответ.

— Суворин уже пытался меня завербовать, Илларион Фаддеевич. В пентхаусе своей медиабашни, за шахматной партией и виноградом. Рассказывал мне притчи о людях, которые отказались от покровительства Смоленска и плохо кончили. С тех пор ничего не поменялось. Я тогда сказал, что готов к партнёрству, а не к вассалитету. Моя позиция осталась прежней.

Потёмкин не дрогнул, но я заметил, как едва ощутимо сузились его зрачки — микродвижение, которое невозможно контролировать. Упоминание Суворина и конкретных деталей той встречи дало ему понять, что я помню всё.

— Партнёрство — это прекрасно, — протянул он, покачивая бокал. — Главное, чтобы обе стороны трезво оценивали… ландшафт. Видите ли, технологические затруднения — это, если позволите, лишь увертюра. У вас четыре территории, растянутые коммуникации, армия, которая не успевает за вашими амбициями. Достаточно одного неудачного месяца, одного непредвиденного обстоятельства, чтобы конструкция начала терять устойчивость и посыпалась, как карточный домик. Было бы… огорчительно наблюдать за этим со стороны, располагая средствами для решения этой ситуации.

Фраза прозвучала мягко. Почти заботливо. Именно так Потёмкин предпочитал угрожать — словами, которые при желании можно было списать на дружеское участие.

Я поставил бокал на каминную полку, освобождая обе руки. Привычка, оставшаяся с тех времён, когда разговоры подобного рода заканчивались иначе.

— Раз уж мы говорим начистоту, Илларион Фаддеевич, — я смотрел ему прямо в глаза, не повышая голоса, — то вот вам моё наблюдение в ответ. В документах Гильдии Целителей было много чего интересного. И полигон «Чёрная Верста» никуда не делся из моей памяти. Вы знаете, что там происходило. Я тоже знаю. Возможно, однажды я приду в ваш Бастион, чтобы спросить с вас за эту мерзость. Приду без приглашения.

Потёмкин не моргнул. Улыбка осталась на месте, неизменная, как нарисованная. Он кивнул — медленно, отмеряя вес моих слов — и поднял бокал в мою сторону, как будто я произнёс особенно удачный тост.

— Талейран говорил, что язык дан людям, чтобы скрывать свои мысли, — произнёс он. — Приятно иметь дело с человеком, который этим инструментом пренебрегает.

— Если мне не изменяет память, он же говорил, что некоторые должности похожи на крутые скалы: на них могут взобраться лишь орлы и пресмыкающиеся.

Спасибо Прохору Платонову, который задолго до моего появления в его теле читал по верхам множество самых разных книг, и потому оказался всесторонне недоразвитой личностью.

Улыбка собеседника стала более натянутой.

— Наслаждайтесь вечером, Прохор Игнатьевич. Передайте княгине мои наилучшие пожелания.

Развернувшись, князь Смоленска прошёл между столами обратно к своему месту, кивая знакомым по пути, обмениваясь улыбками. Со стороны — светский человек, вернувшийся после дружеской беседы с хозяином торжества.

Я забрал бокал с каминной полки и медленно допил вино, наблюдая за его спиной. Потёмкин сел, что-то сказал соседу по столу, рассмеялся. Превосходный актёр. Опасный, умный, терпеливый. Он не станет нападать в лоб — это не его стиль. Он будет давить экономически, информационно, через посредников и обходные манёвры. Именно поэтому его нельзя было игнорировать, и именно поэтому наш конфликт однажды станет неизбежен.

Разговор не закончился. Он только начался, и мы оба это понимали.

Не успел я вернуться к фаршированной перепёлке, как от дальнего стола поднялись двое мужчин и направились ко мне. Они шли рядом, и контраст между ними бросался в глаза сразу.

Первый — высокий, поджарый, загорелый до темноты, какую не получишь ни в солярии, ни на курорте. Такой загар наживается годами на открытом ветру, под палящим солнцем и резким морозом вперемешку. Лицо обветренное, с сеткой мелких морщин у глаз, короткий ёжик тёмных волос с ранней сединой на висках. Он двигался, как военный — прямая спина, экономные шаги, руки свободно свисают вдоль тела, готовые в любую секунду к действию. Маркграф Невельский из Благовещенска. Дальний Восток — граница с Маньчжурской провинцией.

Второй — полная противоположность: кряжистый, широкоплечий, на полголовы ниже спутника, с основательностью человека, привыкшего стоять крепко. Тёмный костюм сидел на нём ладно, но натягивался в плечах, выдавая мощь, не свойственную кабинетным чиновникам. Ладони у него были крупные, с характерными утолщениями на пальцах — я видел такие руки у кузнецов, оружейников и артефакторов, работавших с молотом ежедневно. Маркграф Татищев. Уральскоград.

Оба — маркграфы. Оба — те, кем я сам был год назад, когда жил в Угрюмихе и отбивался от Бездушных с парой сотен охотников. Между людьми, которые стоят на рубеже, существует особая связь, не требующая ни объяснений, ни доказательств. Ты либо знаешь, каково это — считать патроны перед ночной атакой, либо нет. Эти двое знали.

— Князь Платонов, — Невельский первым протянул руку, и пожатие у него оказалось жёстким, сухим, без показной силы. — Геннадий Невельский. Позвольте без долгих предисловий — не мой стиль.

— И не мой, — ответил я, кивнув на свободные стулья у стены. Мы отошли от стола на несколько шагов, но ни один из нас не сел. — Слушаю.

— Я следил за вашей карьерой с тех пор, как вы получили титул, — Невельский говорил негромко, без дипломатической обёртки. — Сначала из любопытства. Потом с интересом. Потом с уважением. Вы начали с того же, с чего начинаем все мы: деревня, частокол, нехватка патронов и толпа вечноголодных тварей за периметром. Только вы из этой точки дошли до четырёх княжеств.

— У меня были обстоятельства, которые это ускорили, — заметил я.

— У всех есть обстоятельства, — отрезал Невельский. — Не все ими пользуются, — его серые глаза, выцветшие от солнца и ветра, смотрели прямо, без маневрирования. — Благовещенск — далеко, и большинству князей в Содружестве плевать на то, что происходит за Уралом. Маньчжурская провинция давит на границу третий год подряд. Теневой тарселит, месторождение на нашем рубеже, — лакомый кусок. Маньчжурцам нужен ресурс, нам нужно его удержать. Мне нужны союзники, Прохор Игнатьевич. Настоящие. Не покровители, которые пришлют вежливое письмо и забудут, а люди, которые понимают, что значит держать оборону, когда за спиной тысяча вёрст пустого поля и ни одного подкрепления.

Я молча смотрел на него. Невельский не просил помощи, не искал защиты и не пытался произвести впечатление. Он оценивал меня, как один боевой командир оценивает другого, и говорил вещи, которые считал важными, без упаковки. За полтора года в этом мире я наговорился с дипломатами, интриганами и торговцами до оскомины. Маркграф с Дальнего Востока был как глоток свежей воды.

— Вы — единственный правитель в Содружестве за последние несколько лет, — добавил он, — кто получал маркграфский титул и знает, каково это. Остальные — наследники. Им достались стены, гарнизоны и бюджеты. Вам досталась деревня и сотня мужиков с охотничьими ружьями. И вы из этого сделали что-то боеспособное.

— Союзники — это взаимные обязательства, — ответил я. — Что вы можете предложить Благовещенску?

— Политическую поддержку, — Невельский ответил без паузы, как человек, давно сформулировавший ответ, — а при случае — обмен опытом. Ваши люди знают, как воевать с Бездушными. Мои знают, как воевать с маньчжурцами. Есть чему поучиться друг у друга. Остальное обсудим в рабочем порядке.

Татищев, молчавший до этого, переступил с ноги на ногу и вступил в разговор. Голос у него оказался глубоким, чуть хрипловатым, шуршал как гравий, и говорил он размеренно, взвешивая каждое слово.

— Позвольте и мне, — маркграф Уральскограда чуть наклонил голову. — Мой коллега — человек военный и мыслит категориями рубежей. Я, с вашего позволения, мыслю категориями дорог. Уральскоград, несмотря на постоянную опасность от Бздыхов, живёт торговлей. Сырьё с Урала идёт на запад, товары из Москвы — на восток. Караваны проходят через Муром, через Владимир, дальше на Москву. Раньше эти пути контролировали два разных княжества с разными пошлинами, разными правилами и разным уровнем безопасности. Теперь всё это контролируете вы.

— Верно, — подтвердил я.

— Мне нужны гарантии, — Татищев говорил прямо, хотя и осторожнее, чем Невельский. — Что торговые пути останутся открытыми. Что пошлины не вырастут произвольно. Что караваны не будут стоять на заставах по три дня, пока чиновник изволит проверить документы. При Сабурове во Владимире досмотр мог занять неделю, если приказчик не давал взятку. При Терехове в Муроме было лишь чуть лучше.

— При мне этого не будет, — сказал я. — И я готов предложить больше, чем просто гарантию статус-кво.

Татищев приподнял бровь, скрестив массивные руки на груди.

— Единый торговый коридор от Уральскограда до Москвы, — продолжил я. — Фиксированная пошлина, одинаковая на всём протяжении маршрута. Никаких дополнительных сборов на внутренних границах между моими территориями. Безопасность перевозок обеспечивается патрулями Стрельцов на всём участке от Мурома до владимирской заставы, дальше — по договорённости с Голицыным. Караваны, идущие по этому коридору, получают приоритет на заставах. Досмотр — стандартный, по утверждённому регламенту, без самодеятельности на местах. Если ваш приказчик простоит на моей заставе дольше четырёх часов без объективной причины, начальник заставы ответит лично передо мной.

Невельский, слушавший молча, повернулся к Татищеву. Уральский маркграф расцепил руки и потёр подбородок, раздумывая. Я видел, как за его глазами работает калькулятор: фиксированная пошлина убирала риск внезапного повышения ставок, единый коридор сокращал время доставки, патрулируемый маршрут снижал потери от бандитизма. Для человека, чей город жил торговлей, это была привлекательная схема.

— Вы хорошо подготовились, — заметил Татищев после паузы.

— Я управляю четырьмя территориями, через которые идут основные сухопутные пути между Москвой и Уралом. Было бы странно не думать об этом.

— Формальное соглашение потребует времени, — сказал маркграф, и в его голосе не было отказа, только привычная основательность. — Мне нужно вернуться, обсудить условия с местными торговыми гильдиями, просчитать объёмы. Через месяц я пришлю делегацию для переговоров. Людей с полномочиями.

— Угрюмский дворец будет для вас открыт, — кивнул я.

Невельский хлопнул Татищева по плечу — привычный жест человека, для которого физический контакт означал одобрение.

— Видишь, Алексей Дмитриевич, — обронил он. — Я же говорил, что стоит приехать.

Татищев фыркнул, однако без раздражения. Они обменялись со мной рукопожатиями — крепкими, деловыми, означавшими начало чего-то конкретного, а не ритуальную вежливость. Оба маркграфа вернулись к своим местам.

Провожая их взглядом, я отпил из бокала и позволил себе секунду удовлетворения. Невельский — военный союзник с общим пониманием того, что значит стоять на рубеже. Татищев — торговый партнёр с выходом на уральские ресурсы и восточные рынки. Ни тот, ни другой не были подданными или просителями, но, возможно, могли бы в будущем стать вассалами.

Остаток вечера превратился в работу. Тосты отзвучали, музыканты играли что-то негромкое, гости разбились на группы, и банкетный зал стал тем, чем он всегда был на мероприятиях такого уровня — торговой площадкой, где вместо товаров выкладывали обещания и ожидания. Я перемещался от стола к столу, от группы к группе, с бокалом, который почти не пил, и вежливой улыбкой, которую надевал по мере необходимости.

Первым перехватил меня Вяземский. Князь Арзамаса, знакомый ещё по московскому балу у Голицына, держался дружелюбно, даже чуть теплее, чем требовал протокол. Невысокий сухопарый старик с орлиным носом, он говорил оживлённо, жестикулировал, шутил. За этой лёгкостью, однако, просматривался расчёт: Арзамас был зажат между моими территориями с севера и запада и Нижним Новгородом с востока. Вяземский прекрасно понимал, что при желании я мог бы поглотить его княжество за неделю — у него не было армии или союзников, способных этому помешать. Он искал гарантий, и я ему их дал.

— Мне нужны торговые партнёры, — сказал я, глядя ему в глаза, — а не новые территории, которые нужно кормить и обустраивать. У меня четыре княжества и головной боли от них хватает на десятерых. Арзамас мне интересен как сосед, а не как добыча. Впрочем, если когда-нибудь вы решите, что проще быть частью единого целого, чем выживать в одиночку, мои двери открыты. Каждый выбирает для себя сам.

Вяземский вздохнул с облегчением, которое не сумел скрыть, и перевёл разговор на пошлины за транзит через Муром. Арзамасский князь ушёл настороженным, но успокоенным — на ближайшие полгода этого достаточно.

Следом подошёл делегат из Вологды. Не сам князь, а присланный представитель, что говорило о том, что маленькое северное княжество не считало мою свадьбу событием, требующим личного присутствия правителя. Человек средних лет, в добротном, однако провинциальном костюме, он интересовался одним: можно ли купить оружие из Сумеречной стали для защиты от Бездушных. Пограничье подступало к Вологде с севера, и последний Гон основательно ударил по ним, едва выстояли. Я передал его Белозёрову для обсуждения деталей. Стандартная сделка, не требующая моего участия.

Бабичев из Черноречья оказался куда интереснее. Князь, который открыто поддержал меня на экстренном совете, когда четвёрка во главе с Потёмкиным пыталась продавить коллективное осуждение, подошёл с двумя бокалами и протянул мне один.

— За продолжение дружбы, — произнёс он без затей.

Мы чокнулись. Черноречье специализировалось на взрывчатых веществах, а мои солдаты и шахты, потребляли боеприпасы в количествах, заставлявших Германна хвататься за голову при виде квартальных счетов. Расширение поставок из Черноречья закрывало критический пробел. Бабичев был согласен увеличить объёмы, но взамен хотел доступ к Сумеречной стали по сниженной цене. Я не отказал, но и не согласился на его первоначальные условия: скидка в двадцать процентов была избыточной. Мы сторговались на двенадцати, обменялись рукопожатием и договорились подписать контракт в течение месяца.

Савва Демидов, глава Палата Промышленников Нижнего Новгорода, подошёл сам. Узкое лицо с высокими скулами, тонкий нос, карие глаза за стёклами очков, аккуратная серебристая полоска усов. С нашей последней встречи в переславском ресторане он не изменился ни на волос. В ту ночь мы заключили сделку, и к утру его старший брат Никита «скоропостижно скончался от инсульта». Савва не стал медлить ни часа. Прагматик, связанный со мной магическими узами, которые не позволяли ему злоумышлять против меня, моего рода и моих владений. С таким я мог работать, хотя поворачиваться к нему спиной не собирался.

— Прохор Игнатьевич, — Демидов чуть наклонил голову, и в этом коротком жесте не было ни подобострастия, ни вызова. Два человека, знающих друг о друге слишком много, чтобы тратить время на притворство. — Позвольте поздравить вас и княгиню.

— Благодарю, Савва Акинфиевич.

— Мои мануфактуры готовы к расширению, — негромко продолжил он, поправив очки и перейдя сразу к делу. — Вы отстраиваете четыре территории одновременно. Это дороги, мосты, казармы, укрепления. Металл, арматура, трубы, крепёж, строительное литьё, инструмент — всё это нужно вам в количествах, которые ваши собственные кузни не потянут ещё несколько лет. Нижегородские мощности простаивают на треть после того, как Кострома и Ярославль перестали размещать заказы. Мне нужна загрузка, вам нужен металл. Арифметика простая.

Предложение было ожидаемым и разумным. Магическая клятва гарантировала, что Демидов не подложит мне бракованные товары и не сорвёт поставку в критический момент, а собственное производство в моих землях покрывало потребности лишь частично. Развернуть полноценные мануфактуры с нуля — дело нескольких лет. Нижегородские мощности могли закрыть разрыв уже сейчас. Мы условились, что Демидов пришлёт представителя с конкретными цифрами по ценам и срокам. Рукопожатие вышло деловым и коротким — двое людей, которых связывала не дружба, а нечто более надёжное.

Князь Тюфякин из Суздаля нашёл меня у десертного стола. Суетливый, нерешительный, с мягким одутловатым лицом, без жены, которая, по устойчивым слухам, и была настоящим правителем Суздаля. Тюфякин подтвердил союзнические обязательства скороговоркой, как школьник, отвечающий заученный урок, и попытался ускользнуть. Я его задержал.

— Яков Никонорович, — сказал я тихо, придвинувшись на полшага. — Суздаль — маленькое княжество, зажатое моими владениями с двух сторон. Вас тревожит будущее, и я это понимаю.

Тюфякин замер, прижав бокал к груди обеими руками.

— Если когда-нибудь вы решите, что управление княжеством приносит вам больше тревог, чем удовольствия, мы можем обсудить вхождение Суздаля в мои земли. Вы сохраните положение, комфортный уровень жизни и избавитесь от головной боли. Я обеспечу безопасность и возьму на себя администрирование. Подумайте. Мне не нужен ответ сейчас или завтра. Просто подумайте.

Суздальский князь моргнул, поглядел на меня, открыл рот, закрыл и кивнул, после чего ретировался к своему столу. Я видел, как он сел и уставился в тарелку, не замечая еды. Задумался. Это хорошо.

По существу, у Тюфякина не было выбора, и он это понимал. Суздаль со всех сторон окружён моими территориями. Торговля идёт через мои дороги, безопасность обеспечивают мои патрули, караваны досматривают мои заставы. Князья Дулов в Иваново-Вознесенске и Ковров в одноимённом городе не станут тянуть на себя чужой буфер, а больше Тюфякину не к кому прислониться. Можно было, конечно, просто подождать, пока Суздаль сам дозреет под давлением обстоятельств. Через год-другой экономика маленького княжества окончательно завязалась бы на мои инфраструктуры, и формальное присоединение стало бы вопросом бухгалтерии, а не политики. Я предпочёл предложить это сейчас, открыто, без принуждения. Добровольный вассал полезнее покорённого, а Тюфякин, избавленный от необходимости принимать решения, к которым не был приспособлен, мог оказаться на удивление лояльным.

Представитель Касимова — осторожный, немолодой чиновник в хорошем костюме — интересовался торговыми условиями для караванов, идущих через мои земли. Небольшое юго-восточное княжество не имело ни амбиций, ни ресурсов для самостоятельной политики. Я предложил стандартные пошлины и охрану караванов, обеспеченную силами регулярных патрулей. Чиновник записал условия, поблагодарил и откланялся.

Представитель Иваново-Вознесенска оказался живее и тревожнее. Текстильный центр к северо-востоку от Владимира, зажатый между моими территориями, страдал от набегов Бездушных с востока. Окраинные мануфактуры теряли рабочих, караваны с тканями грабили то бандиты, то твари. Я предложил обучить их Стрельцов по угрюмской системе в обмен на льготные поставки текстиля для армии. Представитель оживился: форма, палатки, перевязочные материалы — мои бойцы потребляли ткань в промышленных объёмах. Договорились о визите инструкторской группы в течение двух недель.

Ковровский делегат говорил о холодном оружии. Ковров славился клинковым производством, и заказы от моей армии могли загрузить их мастерские на годы вперёд. Меня интересовали не столько готовые изделия, сколько возможность размещать заказы на ковровских мощностях, предоставляя Сумеречную сталь в качестве сырья. Делегат ухватился за идею мгновенно: работа с редким металлом поднимала репутацию их оружейников на совершенно другой уровень. Мы договорились о визите делегации с мастерами-оценщиками для обсуждения технологических возможностей.

Последней встречей вечера стали братья Мальцовы из Гусь-Мальцевского. Иван и Сергей — крепкие бородачи, деловитые, без тени аристократической спеси, которая так раздражала меня в большинстве местных правителей. Вольный торговый город на юге от Владимира управлялся купеческим советом, а не князем, и братья Мальцовы были его фактическими хозяевами. Они говорили быстро, по существу, перебивая друг друга и тут же дополняя. Их интересовало одно: стабильность и предсказуемость.

— При вас правила понятны, — сказал старший, Иван, прямо глядя мне в лицо. — Пошлины фиксированные, коррупцию караете, дороги патрулируете. Нам большего не нужно.

Они предлагали сделать Гусь-Мальцевский торговым хабом между моими территориями и южными княжествами. Город стоял на перекрёстке дорог, имел развитую складскую инфраструктуру и репутацию нейтральной площадки. Идея была здравой, и нейтральный статус города мог пригодиться для переговоров, на которые другие правители не поехали бы ко мне в Угрюм. Я согласился обсудить детали в рабочем порядке.

К полуночи я вернулся к нашему столу, где Ярослава разговаривала с Евгенией Волконской. Жена подняла на меня вопросительный взгляд, и я чуть качнул головой: всё в порядке.

Откинувшись на спинку стула, я позволил себе минуту, чтобы свести воедино всё, что произошло за вечер. Карта вокруг меня перестраивалась.

Откровенных врагов среди ближайших соседей не осталось. Щербатов лежал в земле под Владимиром. Шереметьев и Терехов исчезли с доски. Вадбольский сидел далеко, в Астрахани, и не представлял угрозы. Потёмкин — другое дело: далеко, опасен, умён, располагает ресурсами и терпением. Для прямого удара у него пока не было повода, и после сегодняшнего разговора у камина он знал, что у меня есть документы по «Чёрной Версте», где этот ублюдок проводил эксперименты над Бездушными и людьми. Страховка, не абсолютная, но рабочая.

Главной проблемой оставалась технологическая блокада. Бастионы контролировали производство всего, от станков до шахтного оборудования, и кто-то целенаправленно перекрывал мне доступ к этим товарам. Первый шаг к решению был сделан сегодня — триста магофонов от Светлоярова в обмен на образцы дронов. Это латало дыру, а не решало проблему, и я отдавал себе в этом отчёт. Необходимо было либо наладить собственное производство, либо найти обходные каналы, либо заставить тех, кто организовал блокаду, отступить. Желательно — всё одновременно. Этим предстояло заняться завтра.

Сегодня у меня была свадьба.