Император
Глава 1
Глава 1
У каждого мгновенья свой резон…
Чу! Росшие у болотины заросли бредины шевельнулись, словно бы там крался кто-то… Человек или зверь?
Высокий, едущий впереди небольшого обоза, мужчина, придержал коня. Пристально всмотрелся в кусты, поправляя висевшую на боку саблю в потертых, видавших виды, ножнах. Широкое, в общем-то, добродушное, лицо всадника, обрамленное густой черною бородой с серебрившейся сединою, ныне искажало предчувствие какой-то опасности, еще неведомой и, быть может, существовавшей пока лишь в мыслях.
- Соболь! – не выдержав, выкрикнул сидевший на первом возу парень в нахлобученной по самые брови шапки, отороченной беличьим мехом. – Семен Игнатьич! Глянь-ко! И впрямь – соболек! Может, стрелой достанем?
Он выхватил уже лежавший рядом, на возу, лук, да чернобородый Семен Игнатьевич, поправив синий, доброго фряжского сукна, кафтан, под которым угадывалась кольчуга, обернулся с усмешкою:
- Ну, че выдумал, Афанасий! Откель здесь, под Юрьевом, соболь-то? Поди, чудь местная да орденские немцы давно всех соболей повыбили. Куница то, не соболь!
- Да как же куница, Семен Игнатьич! – упрямо набычился Афанасий. – Что я, соболя от куницы не отличу?
Сказав так, парень отвернулся, посмотрел на прочих обозников – все мужиков опытных, справных… впрочем, были и молодые ребята, человек пять.
- Эй, вы-то что скажете, отроци? Соболь?
- Да и не приметили как-то, - подъехав, ухмыльнулся в седле юноша в коротком татарском язяме до колен. – Но соболь тут давненько не водится – Семен Игнатьевич прав. Смекай, Афанасий!
Молодой человек постучал себя пальцем по виску и засмеялся. Смех его поддержали в обозе все, даже те, что у самых дальних телег ошивались – эти-то, спрашивается, что и видели?
- Вот, ржут, лошади! – обиженно сплюнув, Афанасий нахохлился, словно воробей у весенней лужи.
И в самом деле, сей обидчивый молодой человек сильно походил на воробышка – худой, сутулый, с вечно растрепанный копною густо-соломенных волос и порывистыми движениями подростка, Афанасий был нынче в обозе самым юным – парню не исполнилось еще и семнадцати.
А уже не кто-нибудь – а молодший приказчик! Ну, то, конечно, дядюшки двоюродного заслуга – славного новгородского купца, «заморского гостя» Семена Игнатьевича Игнатова: пригрел сироту, не обидел – все ж родная кровинушка.
- Ладно, ладно, - посмеялся в усы купец. – Едем. Инда некоторым тут все еще соболя чудятся. Эй, Кольша – чего застыл?
Кольша – тот самый насмешливый парень в азяме – дернул поводья коня, догнал переднюю телегу:
- Ай, Афанасий, и где ж тут твой соболь?
- Да там он, там – вона, в кусточках таится, ждет, когда проедем… видать, нора у него там.
- Нора, - презрительно скривился Кольша. – Вечно тебе, паря, все чудится – то соболь, то людишки лихие.
- Да не чудится! – взорвавшись, Афанасий соскочил с телеги и, догнав купца, швырнул шапку оземь. – Семен Игнатьич! Дозволь быстренько глянуть! Ну, соболь-то был… И вчера кто-то за нами шел, таился – я ж чувствуя, я ж охотник. Да у нас, в Обонежье…
- У них в Обонежье и соболей-то никто не видал, охотничьки те еще! И-и-и, Афоня!
Позади снова грянул хохот – понятно, поддерживали все насмешника Кольшу, а тот и рад – сам коренной, новгородский, семейка его всю жизнь на Плотницом конце проживала, и все остальные обозники: кто с Плотницкого, а кто со Славны – Торговая сторона, друга за дружку горой, вечно с софийскими робятами по праздникам дрались. А Афанасий им кто? Да никто. И что с того, что Семену Игнатьевичу двоюродный племяш? С Обонежья Нагорного до Новгорола-то –у-у-у… Неделю на лодке плыть, да на коне скакать… инда еще и не во всякую пору проедешь с погоста-то Пашозерского. Чужак, чужак Афанасий – деревенщина, что с таким и говорить? Одеться как следует и то не умеет, все в онучах ходил, в лопотках да в кожаных плетеных поршнях… Это сейчас малость пообтесался, сапоги себе справил, да в Юрьевее-Дерпте сторговал за полста кельнских грошей кафтан. С чужого плеча – сразу видно, что и говорить – деревня! Привык там у себя, в Обнежье, с весянами якшаться, а весяне те, многие говорят – язычники!
- У них там, в лесищах, пнищам трухлявым молятся, да знать ничего не знают. Какой там соболь? Белка – и та за счастье! Ох-хотник, ха!
- Дядюшка, Семен Игнатьевич! – от обиды Афоня чуть на колени не пал. Хотел ведь, да постеснялся: засмеют, скажут опять – деревенщина неотесанная!
А он, Афоня-то, между прочим, и немецкий уже почти выучил, и латынь немного и даже свейский… так, чуть-чуть, так ведь тот же Кольша и немецкую-то речь – через пень колоду, а уж о свейской – и знать не знал. А туда же – насмехается!
- Дозволь, дядюшка, соболя поискать, запромыслить, все равно ж – сам сказал - сейчас на привал.
И столько мольбы было в светлых глазах нескладного и угловатого паренька, столько незаслуженной обиды, что…
А позади-то – снова хохот:
- Афонька-то там посейчас расплачется, ровно дите малое. А говорит – шестнадцать уже!
- Да врет он все! Кольша, слышь, у них, в Обонежье, и годов-то считать не умеют… а токмо соболей!
- В Обонежье-то и крашена собака – соболь!
- А рукавицы они, знаете как, называют? Дянки!
- А когда хорошо им, говорят – дивья!
- От деревенщины лыковые!
Тут и гость торговый не выдержал, обернулся, брови сурово сдвинув, погрозил кулаком:
- А ну, цыть! Ишь, рассупонились. Место лучше для дневки приглядывайте.
Оно, конечно, неплохо, когда есть в обозе такой человек, как Афоня. Парень незлобивый, скромный, над которым и посмеяться можно без всяких обид, пошутить шуточки… Как вон вчера, привязали сонного за ногу к старому пню. Забавно вышло. Оно, когда с шуткой все – и славно. И путь быстрей проходит, и об опасностях народ меньше думает, и по дому меньше скучает. Главное только, следить, чтоб до слез не доводили парня.
- Ужо, сходи, Афонасий, сбегай – может, и впрямь соболь? А не соболь, так какую иную дичь добудь – как раз нам на обед.
- Ой, благодарствую, дядюшка! Век за тя буду…
- Да беги уже! А вы что выпялились? А ну-т-ко – живо у меня по дрова! Во-он на этой полянке и встанем.
Схватив саадак с луком и стрелами, Афанасий бросился с дороги в лес – в густые заросли орешника, рябины и липы. Уж если куда соболь и пообедал – так только туда, уж не в болото же! А тут, почитай, по обоим сторонам дороги – трясины да топи. Самому бы не пропасть – да уж Афоня человек опытный. Охотник, зря те смеются… лошади. Бывало, с батюшкой-то покойным и на медведя хаживали – сам-два – и на волка, на рысь… Ну, рысь Афанасий и сам бить наловчился. Как белку – в глаз.
Быстро прошерстив весь орешник, юноша поглядел под липами. Обнаружив лишь отпечатки оленьих копыт, застал, перевел взгляд на темнеющий невдалеке ельник. А не туда ль соболек и подался? Конечно – туда.
Обнаружив рядом с ельником ручеек, Афоня некуда дальше и не пошел, схоронился в кустах можжевельника, держа лук со стрелой под рукою. Солнышко-то нынче разжарило – хоть и начало мая, а здесь, в ливонских землях, тепло, жарковато даже. Вот и зверь –рано или поздно, а к водопою придет, терпение только нужно. И – не спугнуть бы, не спугнуть.
Отрок улыбнулся, и чуть прищурил глаза от яркого солнца. Уж тут-то он не прогадает – умеет и ждать, и таиться. Охотник, что б там не говорил этот краснощекий черт Кольша! Ишь, смеются… Поглядим еще, поглядим!
Соболь это был, соболь – что ж, Афоня не отличил бы его от лисы иль куницы?
Что-то промелькнуло совсем рядом – чья-то стремительно серая тень! Юноша вскинул лук и, углядев за кустом зайца, разочарованно свистнул – а ну-ка, беги отсюда, серый. Заяц в эту пору – никакая не дичь. Его по зиме хорошо кушать, нынче же, зайца клещ сосет, болезни разные через слюну свою поганую напускает. Болезни те к косому не пристают, а вот человек от них и помереть может. Так что, скачи себе, зайчик, дальше – липу, вон, погрызи.
И вновь принялся ждать Афанасий, забыл уже и про обоз, ипро то, что дневка – не вечная. Совсем забыл – охотничий азарт ухватил парня со всей своей властною силою, так, что и не упомнишь ничего, кроме охоты, и не уйдешь. Ох, напрасно отпустил парня дядюшка Семен Игнатьевич!
Таился Афоня в можжевельнике, соболя с терпеливостью поджидал, да о своем думал. О том, что вчерась шли за обозом какие-то незнаемый люди. Об том и доложено было дядюшке, да тот лишь махнул рукой – мало ли кто нынче по дорогам ездит да ходит? Ливонские земли, эт те не Пашозерский погост – народу-то куда как побольше. Вот и ездят. Кто в Дерпт-Юрьев на ярмарку, кто обратно, кто на поля – сев! - а кто и к озеру Чудскому, за сладкой рыбкою. Отрок спорить не стал – гостю заморскому лучше знать. Однако, для себя все запомнил… А сегодня, к ночки ближе, заладил посмотреть: кто ж там все таки бродит? Все же казалось парню – вроде как, таясь, шли. Не нагоняли, но близехонько – то всегда по птицам орущим видно. Они – птицы-то - и сейчас орут, кружат. Но, то ясно, почему – обозники на привал становятся, дровишки для костра рубят. Вот что-то звякнуло, а вот заржала лошадь – нехорошо так, тревожно, видать, увидала змею или почуяла волка.
Оп! Налетевший вдруг ветерок, легкий и по-весеннему теплый, принес явственный запах зверя! Едва различимый, но Афанасий сразу почуял, вскинул лук, затаил дыхание…
Ну, вот он – соболь! Небольшой зверек, мохнатый, с круглой головой и чуть вытянутой мордочкой. А мех… Пей, пей, соболек! Теперь уж ужо… А меха-то и нет! Плохой мех-то – весна. Прежний-то мех, пушистый, зимний – когда соболя только и бить! – сошел, а новый, летний… не мех, а смех!
И чего ради приложить стрелой зверя? Гордость свою потешить, что б знали все, кто такой Афанасий, сын Трегуба Иванкова? Не-ет, настоящие охотники так никогда не поступают – не дело-то! Зверя, если не нужен, не стоит бить.
Смеяться, правда, будут… Да пусть себе смеются-то! Брань – и та на вороту не виснет, а уж смех – и подавно.
Усмехнувшись, отрок поднялся на ноги и вышел из-за кустов – только соболька и видали! Ускользнул в ельник вмиг, лишь хостом махнул напоследок. Да и ладно! Куда лучше сейчас какую-нибудь дичь запромыслить – перепелку, тетерку, рябчика. Чуть подальше – во-он там, в борке, наверняка, есть кто-то. Наверняка! Правда – крюк, ну да ладно – ноги крепкие.
Опытный, несмотря на юность, охотник Афоня, подстрелил двух тетерок довольно быстро – можно сказать, дичь сама в руки далась – и, кинув птиц в котомку,
быстро зашагал к дороге.
Места кругом тянулись незнакомые, и юноша, в поисках соболя и дичи, зашел довольно таки далеко. Нужно было как можно скорей возвращаться или, уж в крайнем случае, перехватить обоз по дороге, стерпев все последующие насмешки. А дичь – она и на ужин сгодиться, хоть в лесу ночевать, хоть на постоялом дворе – тогда уж там хозяйка пусть тетерок запечет или сварит.
Углядев за черноталом дорогу, отрок прибавил шагу, и уже почти бежал, перепрыгивая с кочки на кочку, когда вдруг услыхал впереди лошадиное ржание. Обоз!
Афоня хотел уж было покричать, помахать своим – те вот-вот должны были показаться из ельника…
И показались…
Какие-то мрачного вида люди, всадники в темных плащах, судя по одежде – немцы! Живо схоронившись за куст – а пущай, от греха, проедут – юноша всмотрелся внимательнее, заметив, что никакие это не торговцы, а люди воинские, может быть даже – рыцари или сержанты, кнехты. На ком-то поблескивали кольчуги, на ком-то – кирасы латные, а у кого-то смешно топорщились бархатные, с гвоздочками, курточки. Не курточка-то, а боевой доспех из обшитых тканью пластин, называется – бригантина, и стоит – Афанасий сам видал в Дерпте на рынке - двадцать пять золотых монет – гульденов или флоринов или венецианских дукатов! А двадцать пять флоринов – это… это… это… ммм… это почти две тысячи серебряных грошей! Жалованье младшего приказчика за целый год беспорочной службы! Даже ведь и на один грош, и то много чего купить можно. Кельнский фунт мяса, или дюжину яиц или пирогов или… да на целый день хватит, а, ежели скромненько – так и на два!
- Раз, два, три… - на всякий случай отрок шепотом считал немцев, знал – купец о них обязательно спросит, а сведения должны быть точными. – Дюжина и два… дюжина и три…
У всех всадников покачивались подвешенные к седлам шлемы – обычные, без всяких выкрутасов, каски, которые с удовольствием надевали в битву и рыцари – меч с таких касок соскальзывал. Кроме касок с латами, имелись и длинные рыцарские мечи, и палаши, и боевые топоры – алебарды, а так же еще кистени, шестоперы, палицы… ого! Еще и арбалеты – не со стременем и рычагом «козья нога» а с зубчиками – кремальерой. Удобней в лесу для зарядки, можно с лошади не слезать.
Однако, куда ж они такие оружные направились-то? К чудскому озеру, в псковские земли, кои ныне Господину Великому Новгороду подчиняются, тили Новой Руси, как еще прозывали. Так, вроде, Новгород с орденскими немцами не воюет. Ни с недавно разгромленными тевтонцами, ни с ливонцами…
Зачем тогда столько оружия с собою возить? Больших разбойничьих ватаг – про то дядюшка Семен Игнатьич говаривал – в здешних лесах нет, а малые…
- … три дюжины и один, три дюжины и три… сорок!
…а малые на сорок человек не сунуться! Тем более, те без товаров едут, без телег.. А! Вот и гербы!
Афоня наконец-то разглядел на плащах всадников золотые с черным кресты да черного же одноглавого орда на золотом поле.
Все ясно – тевтонцы. Новгороду – Новой Руси – они теперь не враги, мира, торговлишки выгодной, ищут. У тевтонских немцев, дядюшка рассказывал, самые лучшие корабли – не у всякого ганзейского города таковые сыщутся. С такими –то кораблями – чего бы не торговать? И по-суху, бывает, торгуют… хотя, это-то вовсе на купцов не похожи… Ха! Ну, конечно ж! Ясно, куда эти тевтонцы едут, тут и думать нечего – в Псков, на службу воинскую наниматься, рубежи литовские охранять… бывшие литовские а ныне – Новой Руси! Витовта с Ягайлой нет ныне – убиты иль бегают где – Бог весть! Великий князь Егор-Георгий Заозерскийвсех прогнал, а еще ране – с Ордой замирился, царицу на престол посадив. Теперь та царица князю Егору обязана, вот и мир – никто с набегами на землю русскую не приходит. Правда, у самих замятни хватает. То там, то сям мятеж – все обиженные правды ищут. То бывший московский властелин Василий, то тот же Витовт, а то – и кто из татарских царевичей, бабу на ордынском троне терпеть не желающих.
Да! Эти точно на службу едут, деньжат подзаработать. Дело верное, платят русичи нынче щедро! А говорят промеж собою чудно.
Афоня прислушался, приложил руку к уху: вроде, и немецкая речь… но, не такая, как у орденских или, к примеру, ревельских да дерптских немцев – другая совсем, мало что и понятно.
Да и черт с ними со всеми – пусть себе едут. А показывать себя нечего – вдруг что задумают? Одинокого-то путника пограбить – милое дело, пускай и нечего, честно сказать, с Афанасия взять. Хотя… как же нечего-то? А тетерки?
Пропустив непонятных немцев, отрок еще некоторое время выждал – вдруг да вернуться за чем-нибудь? – и, выбравшись на дорогу, побежал к обозу.
Между прочим, далеконько пришлось бежать!
Взобрался на небольшую горушку, с нее – вниз, да вброд через неширокий ручей, потом опять на пригорок, и снова – вброд, потом – ольшанником, ельником - а уж опосля… Опосля и полянка знакомая показалась.
Никуда еще не делись обозные, даже волов да лошадок, пастись пущенных, в возы не впрягли. Посреди полянки догорал костер, а вокруг…
Выбежав из-за елочной молоди, отрок так и застыл в изумлении…
Быстро пенрешедшем в отчаянье и горе!
Все обозные – все, кого он знал, включая самого купца, Семена Игнатьевича – валялись на свежей травке в самых различных позах. Мертвые! Точнее сказать – убитые. Кто с проломленной головой, кто с разрубленной шее, а кто и со стрелой в сердце… И все – добиты, ни одного раненого…
- Господи-и-и-и!
Оббежав всех и не отыскав ни одного живого, Афанасий грохнулся на колени в траву и принялся истово и громко молиться:
- Господи… да что же это такое? Да за что, Господи?
- Умм! – кто-то вдруг застонал, совсем рядом.
Афоня резко вскочил с колен, бросился к ракитнику – оттуда и слышался стон.
- Господи… Кольша! Живой!
- Живой, - красивое лицо юноши скривилось. – Только ранен малость – вон, в руку. Вовремя ты явился, Афонька… А ну-тк… помоги-ко…
Пошатываясь, раненый поднялся на ноги и, оглядев усыпанную мертвыми телами поляну, застонал:
- О, Святая София! Проклятые тевтонцы!
- Тевтонцы? – переспросил отрок. – А я же их видел – едва разминулся. Человек сорок отряд, и ехали, вроде как, в сторону Пскова.
- Не, не в Псков – просто к озеру, а там до Дерпта – на лодье.
- Я вначале думал – они это на службу…
- На службу? – Кольша неожиданно расхохотался, скорбно покачав головой. – Не-ет, этим денег не надобно – вон, и возы наши не тронули. Не за добром явилися – за пораженье свое мстят!
- Ты думаешь?
- Уверен… Сам посмотри.
Афоня оглянулся и вдруг увидал бегущую на поляну фигуру, в которой узнал тихого и невзрачного обозного паренька из простых – то ли возчика, то шорника, то ли просто слугу «на подхвате».
- Ого! – проследив за его взглядом, удивился и Кольша. – Это ж Микита, челядин наш, раб! Э-эй, Микитка-а-а! давай сюда-а-а-а!
Как и следовало ожидать, Микитка оказался испуган до дрожи и заикания:
- А я это… за водой, да-а… А они… Я смотрю – тут… Бух, бух… мечами, стрелами… Эвон, из ольшанника налетели… Язм в папоротниках схоронился, ага… Господи-и-и-и… что ж нам теперь делать-то?
- Не знаю! Не знаю, не знаю, не знаю!
Кольша, несмотря на весь свой гонор, тоже не далеко ушел от раба, разве что говорил более-менее связно, да вот только предложить ничего не смог. Видя такое дело, Афоня взял ситуацию в свои руки – а что еще оставалось-то? Хоть кому-то, да надо. Почему ж не ему?
- Сперва похороним всех, - быстро распорядился отрок. – Лопаты в телегах есть, давайте могилы копать. Потом крестики сладим, помолимся… А уж потом – поедем домой. Обоз-то цел!
- С ума сошел! – отмахнулся Кольша. – Вот так вот и поедем? Втроем?
- До озера доберемся, а там людишек наймем, - Афоня даже как-то сразу повзрослел, чувствуя нежданно-негаданно свалившуюся ему на голову ответственность. Которую – отрок это хорошо видел – больше не был готов разделить никто. Ни новгородский приказчик Кольша, ни – уж тем более – Микитка-раб.
О челядине тоже, кстати, следовало подумать.
- Ты чей раб, Микита? Дядюшкин?
- Его…
- Дядюшка Семен Игнатьич, упокой его господи, вдовец… думаю, ты и не раб боле!
- Как это не раб? – вскинулся было Кольша, но тут же осел под тяжелыми взглядами двух пар глаз: светло-голубых – Афанасия, и карих – Микиты.
- Не раб! – твердо повторил отрок. – Дядюшка – вдовец, и ныне хозяина тебе, Микита, нету.
- Что ж мне – в изгои, что ль? – челядин в ужасе округлил глаза. – Скитаться? Совсем пропасть?
- Почему в изгои? – рассудительно промолвил Афоня. – Я так думаю, в рядовичи мы тебя в Новгороде поверстаем…
- В рядовичи?! – в карих глазах раба вспыхнула радость.
- Да, в рядовичи! Так, как служил – и будешь дальше служить, токмо уж по ряду. Да не бойся, не бросим, тем более – после такого вот… Нам бы обоз довести, тут ведь и соль, и крицы медные – многие кузнецы в Новгороде его ждут - не дождутся. Раз уж мы живы – доведем, наймем возчиков - серебро у дядюшки было – искать надо. Ну, что смотрите? Обыщем всех да за лопаты. Нам еще до озера добираться.
С трудом, с передышками, но вырыли-таки могилы. Погребли всех, срубили-поставили кресты. Потом по очереди стали читать молитвы, уж как умели, что знали…
Кольшу пару раз вырвало, и он ушел к ручью – вымыться… А серебришко, ксати – нашли! Правда, не так уж и много.
- Одному хватит, - оглядываясь на ушедшего Кольшу, тихо промолвил раб. – Видал, Афоня, как он на серебро зыркал? Собла-а-азн!
- Да какой соблазн? – усмехнулся отрок. – У Кольши в Новгороде и дом, и семейство – куда он денется-то?
- Как бы он нас не…
- Да что ты такое говоришь-то!
- Говорю ж – соблазн! – тряхну темными кудрями, упрямо повторил Микита. – А Кольша – не Святой Павел. Ничо, Афанасий – спокоен будь, я уж за ним прослежу.
- Однако, - Афоня зябко повел плечом, хотя сейчас было довольно жарко. – Смотрю, не шибко-то ты приказчика нашего жалуешь…
- Видал кое-что, - снова оглянувшись, челядин понизил голос до шепота. – Его рыцарь один едва ль было не пришиб… да Кольша заскулил – тот его и в живых и оставил… похоже, что одного. Он, приказчик-то, последний и оставался - в ракитнике.
- Не убил, говоришь? – юный охотник в недоверчивом удивлении вскинул левую бровь. – Так что ж – сжалился?
- Кто его знает? Может – и так.
- А зачем видока в живых оставлять? Не знаешь? – глянув на собеседника, Афоня махнул рукой. - Вот и я не знаю. А что за рыцарь-то?
- Лет, может, тридцать или поболе. Лицом худ, бородка рыжеватая, острая… да, в левом ухе – серьга золотая!
- Золотая?
- Неужто, рыцарь будет медяшку носить?
- Знаешь, Микита, тевтонские немцы не просто рыцари, но еще и монахи. По уставу орденскому у них вообще никаких серег быть не должно!
Тут вернулся и Кольша, разговор на том и закончился. Парни запрягли лошадей
и, связав возы цугом, неспешно подались по лесной дороге к Чудскому озеру, оставив за собой полянку, полную свежих могильных крестов.
В ольшанике радостно щебетали птицы, над желтыми одуванчиками на показавшемся впереди лугу порхали разноцветные бабочки, а в синем высоком небе ярко сверкало солнце.
Глава 2
Глава 2
Своя отметина…
Трехмачтовая палубная ладья «Святитель Петр» под синим с серебряными медведями новгородским флагом вышла из ревельской гавани почти ровно в полдень и, повернув на восток, взяла курс к Нарве. Кормчий Амос Кульдеев, коренастый, косая сажень в плечах, мужик с красным обветренным лицом с небольшой сивой бородкою, поглаживая нывший на погоду бок под темным бархатом длинного – по стокгольмской моде – кафтана, привычно перекладывал румпель, чувствуя, как под кормою ходит-поворачивается руль, устроенный на лодье на манер ганзейского когга. Никаких морских разбойников - хоть ладья и пустилась в путь одна - кормчий вовсе не боялся. Во-первых – что тут и плыть-то? А во-вторых, в сложившейся обстановке, когда Новая Русь властно выходила на Балтику, мало кто б сейчас осмелился напасть на новгородское судно. Все договоры с могущественной Ганзой новые властелины Руси подтвердили, а недобитых тевтонцев – первый на Балтике флот! – Великий Всея Руси князь Георгий втихомолку поддерживал. Так, на всякий случай – в противовес императору Сигизмунду и… против той же Ганзы – мало ли, обнаглеют купчишки?
Каких-либо многочисленных и хорошо организованных пиратских групп, типа не так давно разбитых теми же тевтонцами и Ганзой витальеров, нынче на Балтике не обреталось. Однако, всякая зубастая мелочь, конечно, шастала. От таких имелась на «Святители Петре» дюжина секретных «новгородских бомбард», придуманных все тем же князем Георгием и бьющих тяжелыми оперенными стрелами верст на шесть. Впрочем, бомбарды - это на спокойной воде только, а для всяких неожиданностей держал купчина Амос на своем корабле хорошую абордажную команду в лице бывших ушкуйников знаменитой хлыновской ватаги, некогда заставлявшей дрожать всю Орду. Про нынешнюю царицу Орды – великую ханшу Айгиль - ходили самые разные слухи, один нелепее другого. Говорят, слухи те распускали враги-конкуренты ханши, в первую голову царевич Яндыз и все такие прочие. Вообще же, теперь не Русь Орде длань платила – Орда – Руси. За спокойствие от хлыновцев, коих сам Великий князь обещал ордынской царице унять – и унял таки. Часть ватажников взяв непосредственно под свое крыло в целях создания мощного флота, а часть – большую! – отправив на покоренье Сибири.
Об ордынской правительнице как раз нынче матросики и говорили, косясь на низкие и лесистые ливонские берега, тянувшиеся по правому борту. Особенно не унимался юнга, по-новгородски – «зуек», ма-аленькая такая птичка, на которую как раз и походил юнга – светлоокий, рыжий и веснушчатый до такой степени, что даже не было видно щек. Звали парнишку Тимошей, а кликали все просто – Рыжий – или еще – зуек. Вот этот Рыжий-то всю команду на дальних переходах обычно и забавлял – за то, по большому-то счету, в юнги и взяли.
Нынче же что-то про Орду разговор зашел. Судно исправно шло по ветру хорошо знакомым путем, палуба надраена – больно смотреть, все работы по кораблю исполнены, что еще делать-то? Только лясы точить.
- Говорят, великая ханша Айгиль нраву злобного, а на вид – ну, сущая ведьма! Старая вся, морщинистая, глазки узенькие – татарка ведь – лицо, как блин, а щеки такие, что…
- Ты на свои щеки посмотри, чудо брехливое! – не выдержав, расхохотался один из ушкуйников, десятник Фома, до того спокойно облокачивавшийся на увешанный красными щитами фальшборт и внимающий отроку вполне даже благостно.
- А что? – зуек ничуть не обиделся – он вообще никогда ни на кого не обижался, не имел такой дурацкой привычки: ну, насмехаются люди, так и что с того?
И это еще с какой стороны посмотреть: можно ведь сказать – насмехаются, а можно – просто смеются, веселятся, радуются. И все ему – рыжему зуйку Тимоше – благодаря. Да никто юнгу не обижал, разве вот сейчас только ушкуйник, так тот, сразу видно – злодей, разбойник из разбойников: в ухе серьга золотом горит-плавится, пальцы перстями унизаны, сабли рукоять – самоцветами, кафтан свейский, с узорчатым поясом, на ногах – высокие сапоги, а уж лицо… во уж кто про щеки молчал бы! Уж точно, на свои б посмотрел – бритые, будто немец какой! Но, бритые, может, день назад, а то и все два и ныне синеватостью темной щетинившие, будто несжатая до конца стерня. Вообще, Фому на ладье сторонились, как и ушкуйников его, лиходеев… И зачем только кормчий Амос Кульдеевич таких на борт взял? Говорит – от разбойников… так вот они теперь, на корабле и есть – разбойнички-ушкуйнички – а кто ж?
- Я ж не сам по себе вру, дяденька, - улыбнувшись, учтиво отозвался Тимоша. – Просто передаю то, что своим ушами на торговой стороне слыхал от гостей сурожских.
- Врут твои гости сурожские, как сивые мерины! – расхохотался ушкуйник и, неожиданно потрепав отрока по плечу, уселся на скамью-банку рядом. – Ты не обижайся, зуек. Просто я царицу Айгиль видел – в походе ордынском с князем великим был.
- Ах, вон оно что!
Свободные от вахты матросы обступили ушкуйника широким кругом, даже шкипер Амос Кульдеевич – и тот, ухмыляясь в усы, подошел – бывалого-то человека всегнда интересно послушать.
- Расскажи, Фома, расскажи!
- Да не рассказчик я…
- Так, говоришь – у самого князя Егора служил?
- У воеводы его, Никиты по прозвищу Купи Веник.
- О! То человек знаменитый. Воин! Так что ханша?
- Никакая она не старая, - улыбнувшись, ушкуйник мечтательно посмотрел в небо, на белых, кружащих над мачтами, чаек. – Наоборот – молода даже очень. И красива – как солнце, не отвести взгляд. Худовата – да… как и наша княгинюшка, но красавица, и, говорят, умна. К людям молодая ханша приветлива. За что народ ее и любит.. однако, на расправу крута…
- Все они на расправу круты, - хмыкнул кто-то, и кормчий тот час же погрозил охальнику кулаком – мол, ты тут смотри, паря, не очень-то власть критикуй, не то…
Так вот почти до самого вечера и проговорили, а вечером погода испортилась, как оно обычно на море Варяжском бывает? Ветер злой да колючий подул, погнал волну, натянул исходящие мелким дождем тучи, да так, что кормчий решил ночью в бухточке знакомой на якорь встать, отсидеться. Так-то, если погода позволила, можно было б и ночью идти – просто мористее взять, чтоб, не дай Бог, не наскочить на песчаную отмель. Да Амос Кульдеев тут все мели знал!
И все же, непогодь решил переждать – оно спокойней как-то.
Встали на якорь в местечке приметном – напротив кривой сосны, да сплавали на лодке к берегу, набрали ключевой водички.
Капал по палубе дождь, и спать все полегли рано: кому положено – в каморках на корме, кто – в подпалубье, остальные же разбили меж мачтами узкий шатер, в нем и улеглись вповалку.
Рыжий зуек, уже засыпая, слышал, как кормчий наказывал вожаку ушкуйников:
- Ты уж смотри, Фома, в оба глаза. За кормой у нас – я приметил – постоянно чужие паруса белели, три корабля – не менее. И все, как мы шли - не отставая и вперед не гонясь.
- Ганзейцы?
- Может, они. А, может, орденские. Нам не враги, но… в море-то всякое случиться может. Особенно – когда на всех одну бухту делить.
- Ничо, Амос Кульдеевич, - с усмешкой заверил Фома. – Ужо, не провороним.
- Ты, ежели вдруг какой чужой корабль в бухту войдет, меня разбуди.
Тимоша уснул рано, рано и проснулся – в щелке шатра светлело уже, нынче ночки короткие. Дождь, похоже, ончился – по палубным доскам капли уже не стучали, а небо – привстав, парнишка глянул в щелку одним глазком – от тучек очистилось, и казалось белым, как творог, лишь на востоке, за соснами уже начинала алеть заря.
Выбираясь на палубу, отрок поежился – брр! Промозгло было кругом, склизко, однако же от организм властно требовал освободиться от лишней воды, пришлось идти на нос судна.
Справив свои дела, полусонный зуек поплелся обратно в шатер, досыпать, да чуть было по пути не споткнулся обо что-то тяжелое.
И что б это такое могло валяться на палубе? Вчера ведь только приборку делали.
Пожав плечами, Тимоша опустил голову… и тут с него сразу слетел весь сон!
Под ногами его лежало тело знакомого матроса, вахтенного! И не просто так лежало – скажем, пьяным - а со стрелою в левом боку!
- Господи! – перекрестившись, Тимоша открыл было рот – покричать, позвать кого-нибудь, да, наконец, просто разбудить всех.
Однако, не успел…
Жутко огромная фигура в мокром черном кафтане, отделившись от мачты, с размаху плеснула зуйку кулачищем в зубы! Да так, что несчастный отрок полетел за борт и подняв брызги, скрылся в набежавшей жемчужно-серой волне.
А на судне началась драка!
Часть вахтенных была убита еще по утру, стрелками с подошедших в бухту судов – трех пузатых коггов с орлами и бело-красными флагами славного ганзейского города Любека! Ударили с арбалетов, затем тут же – тихо! – пошли на абордаж… Правда, ушкуйники Фомы оказались наготове.
Даже из пушки успели пальнуть – попав в один из ганзейцев, однако, вражин оказалось на удивление много… как и спущенных с чужих кораблей лодок.
На «Святителе Петре» утробно затрубил рог! Еще раз ударила бомбарда, на этот раз – мимо, лишь вспенив белыми брызгами море.
- Тесни их с кормы, парни! – размахивая саблей, скомандовал ушкуйник Фома. – Кто на Бога и Великий Новгород?
Завязалась рукопашная сватка, в коей ушкуйники вели себя более, чем достойно, несмотря на подавляющий численный перевес уложив немало пиратов. А перевес-то был изрядным, против тридцати пяти – пара сотен, точно.
И все же…
Схватившись с гигантом в черном кафтане, Фома хватанул саблей… Да вражина вовремя успел подставить свою. Послышался звон, скрежет – враги давили друг друга клинками – кто кого? И тут-то, улучив момент, ушкуйник заехал разбойнику кулаком в скулу – все так, как обучал когда-то своих воинов сам князь Егор!
Ошарашенный противник замотал головой, и Фома с силой проткнул острием сабли его кольчугу, сразу же рванувшись на выручку к своим – битва-то уже кипела нешуточная. Рослые, как на подбор, враги орудовали топорами и палицами, а кое-кто – и свои, и чужие – прицельно били из арбалетов.
Все кругом орали, стонали раненые, и короткие арбалетные стрелы с плотоядным свистом рвали людскую плоть. Палуба вмиг стала скользкой от крови,проткнутый саблей Фомы здоровяк, застонав, тяжело повалился на толстые доски. Кто-то, пробегая, споткнулся о его тело и, выругавшись по-немецки, попытался тут же вскочить… да замешкался, и просвистевший в воздухе боевой топор снес бедолаге голову.
Фома – уж так вышло – схватился сразу с тремя. На узком пространстве носовой палубы, противники мешали друг другу, и ушкуйник быстро вывел из строя крайних. Одного достал клинком в шею, другой успел таки отразить удар, да, потеряв равновесие, полетел в воду.
Оставшийся в живых воин – коренастый, в кольчуге и круглом шлеме, получив простор, начал довольно ловко орудовать коротким копьем, так, что едва не насадил на него Фому, словно жука или таракана. Менее опытный воин, наверное, обрадовался бы, оказавшись с одним врагом вместо трех, однако ж ватажник, наоборот, собрался и действовал с той непостижимой четкой грацией, что приобретается лишь годами самых кровавых сражений.
Удар и – тут же – отскочить влево, уклонился, и, когда враг сделает выпад… Не сделал! Видать, тоже опытный. Выжидает.
- Красота! – картинно опираясь на мачту, прокомментировал действия ушкуйника высокий человек с рыжеватой бородкой.
С непокрытой головою, окруженный вооруженными мечами соратниками в серых тускло блестящих кирасах, он держал в руках небольшой арбалет, уже снаряженный. Но, стрелять почему-то не торопился. Просто смотрел, золотая серьга в левом ухе его то и дело вспыхивала в лучах пробивавшегося из-за низких утренних облаков солнца.
- Нам убить его, мастер? – один их воинов обернулся.
Рыжебородый раздраженно повел плечом:
- Нет! Пусть закончат. Все ж таки интересно – кто победит. Ставлю пять гульденов на того русского.
В этот момент Фома, наконец, достал своего противника, ухватив его левой рукой ха копье, правой же нанес сокрушительный удар! Сабля ушкуйника окрасилась кровью, а поверженный враг, бессильно выпустив копье, кувырком полетел в море.
- Вот теперь – пора! – подняв арбалет, рыжебородый пустил стрелу, угодившую Фоме меж лопаток.
И что с того, что кольчуга? Какая ж кольчуга удержит арбалетный болт? Да на таком расстоянии – и не всякие латы даже.
- Жаль, - подойдя ближе, немец с золотой серьгой поставил ногу на грудь только что убитого им ватажника. – Хороший ты был воин, русский… В иных обстоятельствах я б с удовольствием взял тебя к себе… Но, увы, не сейчас. Приказы не обсуждают.
- Господин, - кто-то из воинов подошел сзади.
Рыжебородый резко обернулся. Лицо его, до этого вполне приятное и вовсе не злое, вдруг сделалось жестким, тонкие губы скривились:
- Что такое, Гельмут? Вы до сих пор не захватили корабль?
- Как раз захватили, герр Вандер…
- Не называй меня по имени!!! – злобно ощерился предводитель пиратов. – Забыл уговор?
Воин с явным страхом попятился:
- Помню, мой господин… А корабль уже наш – я об этом и хотел сказать.
- Ну, конечно, наш, - рыжебородый расхохотался. – Кто б сомневался? Что купец, предлагал денег на выкуп?
- Первым делом и предложил, господин.
- А вы?
- Сразу его и убили. Как вы приказали, герр…
- Хорошо! – глянув на поднявшееся солнце, предводитель пиратов потер руки. – Теперь добейте раненых. И убираемся отсюда к черту!
- А судно? – осмелился переспросить воин. – Просто хочу уточнить, кого вы оставите на корабле с новым экипажем?
В ответ снова послышался хохот:
- Только мертвых, мой доблестный Гельмут! Да-да, ты не ослышался – мертвецов. А корабль мы сожжем… чтоб им было приятнее сразу попасть на небо… Или - в Ад, - подумав, добавил рыжебородый.
Рыжий зуек Тимоша не утонул, выплыл, все же смог добраться до берега… где ожидала засада! С полдюжины лучников в коротких немецких куртках с окинутыми зелеными капюшонами высматривали людей, покидающих обреченное судно и пытавшихся спастись вплавь. Стрелы разили метко! И луки были, на взгляд зуйка, весьма странные – слишком уж большие, в человеческий рост, Тимоша раньше никогда подобных не видел. Странные люди. И странные – бело-зеленые – куртки. И странная речь – не немецкая, рыжий смог расслышать несколько фраз, совершенно непонятных – говорили, словно сопли жевали.
Юнге удалось выбраться на берег за кустами, когда стрелки отвлеклись на плывущих со «Святителя Петра» людей. Там, в кустах, паренек и затаился, моля про себя всех святых. Там и пересидел. Видел, как добив последних пловцов, лучники с хохотом уселись в большую лодку и погребли к ганзейским судам.
Вражеские корабли отошли, вздернув на мачты разноцветные паруса, а новгородскую ладью вмиг окутало яростное оранжевое пламя. Запылал такелаж, вспыхнули мачты, кто-то – иль показалось? – все ж оставался в живых, добрался до борта, прыгнул…
Тимоша протер глаза – нет, не показалось. Прыгнул! Ну, хоть еще кто-то.
- Плыви, плыви, друг! Плыви!
Скинув намокшую рубаху – сапоги и кафтан утонули еще раньше – зуек храбро бросился в воду.
- Держись, держись, паря!
- Тимошка… Зуек…
- Давай – за меня. Не бойся, не утонем – я хорошо плаваю.
***
Просторная гавань славного ганзейского города Любека была полна судов. Одномачтовые пузатые когги с зубчатыми надстройками на корме и носу, длинные узкие шебеки с косыми латинскими парусами, рыбацкие шнявы, быстрые трехмачтовые хульки, основательные каракки с крутыми бортами, новгородские палубные ладьи – двух, трех- и даже четырехмачтовые – каких кораблей только здесь не было!
Они все были хорошо видны с террасы портовой таверны под названием «У дуба». Когда-то здесь, рядом, и в самом деле рос дуб, ныне давно спиленный – иначе как было замостить набережную? Замостили, решением бургомистра и городского совета, лет пятьдесят назад – Любек как раз тогда выкупил у императора права вольного имперского города, вот и расстарались на радостях. И собор тогда достроили, и отремонтировали ратушу, да много чего сделали.
Сложенные из серых камней стены таверны были увиты зеленым плющом, весной и летом на улицу вытаскивались столы и скамейки – три длинных стола и четыре маленьких. Привилегия строго контролировалась ратманами - не дай Бог, больше столов поставишь – не обрадуешься! Городские законы хоть и не очень строги, да зато обязательны к исполнению всеми, будь ты хоть сам бургомистр, или богатый купец – нобиль, или вечный подмастерье из тех, что всегда в нищете и грязи. Законы для всех писаны!
- Может, по кружечке? – проходивший мимо таверны молодой парень с простоватым крестьянским лицом и увесистыми кулаками, облизнулся и грустно вздохнул. – Эх, день-то какой. Солнышко!
Его спутник – человек куда более опытный, лет хорошо за тридцать – поправил на голове черный бархатный берет, самый простой, безо всяких украшений, однако ж вполне добротный, хоть малость уже и поношенный:
- Пива, говоришь?
Парень улыбнулся, тряхнув копною светлых волос:
- А что, дядюшка Гюнтер? Праздник ведь сегодня, день Святой Урсулы – забыл?
- Не столь уж и почитаемая святая, - пробурчав, напарник резко остановился у распахнутой двери и потянул носом. – А пиво-то, Михаэль, свежее!
- Так я же и говорю! Как раз и наварили – к празднику.
Дядюшка Гюнтер почесал затылок, подумал… и азартно сверкнул маленькими глубоко запрятанными глазками:
- А, ладно, чего уж! И в самом деле – что, в праздник без пива? Смотри, главное русского не упустить.
- Не упустим, дядюшка Гюнтер! – обрадовано присаживаясь за столик, Михаэль радостно потер руки, подзывая слугу. – По паре кружечек нам… для начала… пока.
- Хватит и пары! – Гюнтер резко пристукнул ладонью по столу. – Упустим – не сносить нам с тобой головы. Как перед ратманом оправдаемся?
- Да не упустим же, говорю ж. Сам же знаешь - русский в эту пору всегда в гавань приходит. Как раз мимо таверны и пройдет.
- Да знаю… А вдруг в этот раз не пойдет? Всякое бывает. Я на этой службе пятнадцать лет уже, а ты, Михаэль, всего-то три года. Вот сейчас по две кружечки выпьем да на постоялый двор пойдем, к русскому.
- Что, прямо к нему?!
- Ну ты и дурень! Конечно же так, издалека, посмотрим. Ну, как всегда.
Сдвинув на затылок круглую кожаную шапку, Михаэль сдул с кружки пену и, с наслажденьем прикрыв глаза, сделал длинный пахучий глоток:
- Ох, и пиво же тут нынче! Нектар.
- Бросай кружку -идем, - неожиданно встрепенувшись, словно старый сторожевой пес, дядюшка Гюнтер торопливо вскочил на ноги. – Вон он!
- Угу, сейчас… Расплачусь только.
Давясь, Михаэль в два глотка допил пиво, кинул подбежавшему служке мелочь и, припустив со всех ног, бросился догонять напарника, шедшего за высоким парнем с длинными темнорусыми волосами.
Русский! Он!
- Ну, вот. А ты говорил – упустим.
Русский был одет не особенно богато, но вполне изысканно и со вкусом, как положено добропорядочному молодому бюргеру средней руки. Желтые скрипучие башмаки свиной кожи, темные штаны-чулки, называемые модниками на французский манер – шоссы – короткий камзол синего бархата, шитый бисером по воротнику, легкий светло-голубой летний плащ из бумазеи и такого же цвета шапочка с небольшим белым пером. Обычный молодой человек, не из «золотой молодежи», но не бедный и за собой следящий.
- Все понять не могу, - болтал по пути Михаэль. – Вот этот русский – такой молодой и уже… уже с поручениями!
- Мы с тобой тоже – с поручениями, - дядюшка Гюнтер ухмыльнулся и прибавил шагу.
- А я вот так думаю, - не отставал говорливый напарник. – Если мы все про него знаем. Так почему б не схватить, да не пытать?
- Э, дурная твоя голова! Схватить! Это уж только в самом крайнем случае.
- Да почему ж?!
- Да потому что этого мы уже знаем, - терпеливо поясни дядюшка Гюнтер. – Он, кстати, тоже знает, что мы знаем, потому как не дурак – дураков на такие дела не ставят. Слышал песенку? Если ставишь ты на дело девять дураков, будешь ты десятым смело – ты и сам таков. Так что не дурак, нет… И нас с тобой, наверняка, уже в лицо знает – мы ведь давненько за ним приглядываем.
- И какой же тогда толк?
- А толк в том, что всякий человек слаб, и рано или поздно, какую-нибудь ошибку все равно сделает! И тут уже мы с тобой, Михаэль, должны быть начеку. А уж, ежели что-то упустим…
- Так я ж и говорю – схватить!
Гюнтер помотал головой:
- Вот дурень! Говорю ему, говорю… Да! Еще одно – там, в Новгороде, на немецком дворе тоже наши люди имеются – о которых, кому надо, знают. И, ежели мы тут кого прижмем, они – там, наших. Все по-честному и вполне справедливо. А потому, как говорит наш ратман, герр Енеке - делай свое дело спокойно и службой гордись! На тайной страже весь порядок и держится.
- Да я б гордился, - не спуская глаз с русского, Михаэль шмыгнул носом. – Жалованье бы только побольше, а то что это – сорок гульденов в год!
- Не всякий ганзейский приказчик столько имеет! – строго прикрикнул напарник. – А что б больше вышло – так послужи с мое.
С минуту оба агента шагали молча, потом остановились за углом, дожидаясь, пока преследуемый посетит книжную лавку. Хозяин лавки был давно прикормлен, так что на этот счет соглядатаи особо не волновались: ежели что, будет на кого списать промах – на лавочника!
Гюнтер довольно щурил глаза от солнца, а его молодой напарник искоса посматривал на женщин – молодых привлекательных дам и сопровождающих их (не менее привлекательных) служанок с большими плетеными корзинами. Видать, на рынок отправились. Тоже не такое просто дело, недаром в той же книжной лавке специальное наставление продается – как, когда и где что правильно купить.
- Эх, хорошо, - протянул Гюнтер. – А ты, Михаэль, послужи, послужи…
- А правда, дядюшка, что скоро стажевые отменят?
Старый агент едва не закашлялся:
- Что-о?! Это где ж ты такую ересь слышал?
- Да так… болтали…
- А ты и уши развесил, дурак! – сердито засопел дядюшка Гюнтер. – Кто ж тогда работать будет? Такие молодые ослы, как ты? А учить-то вас кому? Так что не-ет, шалишь, на стажевые никто покушаться не будет… разве уж только полные дурни, задумавшие все дело развалить – вражины! О! Смотри, смотри – выходит. Пойдем и мы.
Соглядатаи вновь поплелись за своим объектом, который, справедливости ради сказать, вел себя довольно прилично: парики не одевал, бород не клеил, в женское платье не переодевался, даже не пытался ускользнуть узенькими проулками. Одно удовольствие за таким ходить!
- Прежний-то похуже этого был, - на ходу учил молодого дядюшка Гюнтер. – Как только не чудил – и бегал, и скрывался. Бывало, как-то раз даже нанял какое-то отребье с дубинами… Ну, мы с разу же стражу вызвали… Бедные те были дубинщики! А потом и сами… без начальства – послали людишек, да те и зажали нашего черта на узенькой улочке, переломали ребра. А ты не бегай! Не своеволь!
- Может, и этому переломать?
- Не, этот себя прилично ведет. И ходит почти всегда по одним и тем же местам. Вот сейчас куда идет?
- Гуляет просто… Ай, нет – в контору ганзейскую… Слушай, дядюшка! А что же он новгородское подворье для своих дел не использует?
Гюнтер расхохотался:
- Там же полным полно наших людей! Каждое слово ратманам известно будет… не-ет, этот русский далеко не дурак. Вот, сейчас зайдет в контору, поговорит, поболтает с моряками… А нам бы то неплохо послушать, у приказчиков-то и своих дел полно, что они еще к болтовне раной прислушивались. Могут и не дослышать, не сообщить.
- Это – да-а!
- У каждого свое дело, - старый агент задумался и хлопну напарника по плечу. - Слушай, Михаэль, давай-ка, обгони да прибеги в контору первым. Ежели там ставни да окна закрыты – так сделай так, чтоб распахнули, усек?
- Усек. Дело нехитрое.
Молодой соглядатай быстро пошел вперед да, обогнав неторопливо прогуливающегося по набережной русского, скрылся за углом. Там был прямой путь к ганзейской конторе… ставни которой к моменту прихода русского оказались распахнутыми. Вот под окошком-то и устроился многоопытный дядюшка Гюнтер, внимательно прислушиваясь к каждому доносящемуся слову.
У другого окна слушал его молодой коллега.
Русский пробыл в конторе недолго, вышел еще до полудня и все так же, не торопясь, направился в гавань.
- Интересовался судами, отправляющимися в Нарву, - поспешно доложил Михаэль.
Гюнтер задумчиво кивнул:
- Я тоже слышал. Что ж, пошли в порт.
Из всех, отходящих в Нарву – и далее – в Новгород, кораблей, русского интересовали исключительно двух- и трехмачтовые суда, большие и надежные. Каковых, если отбросить традиционно одномачтовые когги, оказалось четыре. Трехмачтовая каракка «Святая Инесса», два нефа - «Золотая Дева» и «Бургундия», плюс двухмачтовый когг «Сигизмунд», недавно сошедший с гамбургской верфи.
По словам матросов, «приятный молодой человек» расспрашивал именно о надежности и мореходности судов, а так же об их охране, никаких особых поручений не выказывая – кому-либо что-либо в Новгороде передать вовсе не просил.
- Зачем тогда приходил? – недоумевал Михаэль.
- А, помнишь, в прошлый раз мы на «Бургундии» грамотку перехватили?
- Да-а, - молодой агент довольно прикрыл глаза и чуть было не споткнулся. – Обещанную награду нам, кстати, так и не выплатили! А сколько уже времени прошло? Безобразие!
- Согласен, - отрывисто кивнул дядюшка Гюнтер. – В удобный момент напомню об этом герру Енеке.
- Х-хе! Давно пора напомнить, давно.
***
Войдя на постоялый двор, молодой человек в светло-голубом плаще с улыбкой кивнул хозяйке:
- Доброго здравия, любезнейшая госпожа Магдалена.
- И вас храни Господь, герр Теодор. Не жарковато в плащике-то?
- Да нет, знаете ли, ветрено нынче.
- Вам обед, как всегда, в апартаменты подать?
- Да уж, сделайте такую милость, любезнейшая госпожа.
Герр Теодор еще раз улыбнулся хозяйке – пышнотелой, лет тридцати пяти, даме с выбивавшимися из под апельсинового цвета чепца медно-рыжими кудряшками. И, провожаемый загадочно-томным взглядом (хозяйка явно благоволила своему молодому постояльцу) поднялся на второй этаж, где снимал небольшую – зато с отдельным входом – комнату, пышно именуемую «апартаментами» и соответствующим образом стоившую. Что ж, за удобства нужно было платить – а деньги, слава Богу, имелись.
Войдя в комнату, молодой человек уселся за стол и, пододвинув к себе стоявший на нем массивный ларец, распахнул крышку. Губы юноши тронула легкая и немного презрительная усмешка: вот эта жемчужная пуговица лежала вовсе не так близко к стенке, а эта вот лента – совсем не той стороной… А, в общем-то, нынче покопались аккуратно, почти что и не заметно. Интересно, как в вещах?
Герр Теодор поднял крышку стоявшего у окна сундука… потом подумал и, открыв окно, распахнул пошире ставни… Заметив, как поспешно отвернулась маячившая на углу парочка.
- Мои маленькие добрые друзья, - улыбнулся молодой человек. – Гюнтер и Михаэль, вы снова со мною. Ну, а как же? Думаю, на этот раз ратману Енеке уж придется поломать свою седую голову.
Герр Теодор прислушался, положив руку на подоконник – на улице весело щебетали птицы. Да что б им не щебетать? Весна. Лето скоро.
Глава 3
Глава 3
Княгиня
Афанасия схватили прямо на улице, едва только тот вышел с подворья. Просто взяли под руки, швырнули в возок, повезли… помчались. Интересно, кто ж такие? И куда?
Ехали, впрочем, недолго, отрок не успел и бока отбить, как распахнулась рогожка, и звероватого вида мужик в сером немецком кафтане нетерпеливо махнул рукой – вылезай, мол.
Выбравшегося на просторный двор – неужто, княжеский?! – парня тут же повели в хоромы, в высокую каменную башню, выстроенную не так давно, но уже снискавшую себе в Новгороде дурную славу.
Пытать будут, - оказавшись в просторном, освещенном горящими факелами, подвале, расстроено подумал Афоня. Краем глаза отрок опасливо глянул на дыбу и блестящие палаческие инструменты, аккуратно разложенные на длинном, покрытом окровавленною рогожкою, столе. В глубине повала жарко пылал камин, сильно пахло нагретым металлом… видать – калили… чтоб сподручней пытать.
Да за что же?!
Сглотнув слюну, отрок дернулся было, но тут же почувствовал на плече сильную стальную руку:
- Охолонь!
Юноша оглянулся – палач!
Ну, точно – палач. Голый по пояс, потный, с перекатывающимися под смуглой кожею мускулами. Такой и щелкнет – убьет! Пегая растрепанная бородища, на волосах – тоненький ремешок… Отвратительная, мерзкая рожа!
Зачем-то подмигнув парню, палач прищелкнул пальцами, и его помощники – тоже те еще гады! – проворно сорвав с жертвы рубаху, подвесили бедолагу на дыбу… Потянули… Захрустели выворачиваемые суставы. Отрок дернулся, закричал:
- Ай!
- Цыть! – снимая висевший на стене кнут, кат обернулся, прикрикнул. – Не торопитеся, парни. Спешка, она в любом деле вредна, а особенно – в нашем.
- Всегда знала, что ты немного философ, Мефодий! – в подвале вдруг прозвучал дивный женский голос, певучий и властный. – А ну, подойди.
Кат тот час же бросил кнут, а висевший на дыбе Афоня приподнял голову, силясь увидеть ту, что имела здесь такую власть. Не увидел – лишь заметил, как шевельнулась бархатная портьера, делившая пыточную на две части. Портьеру эту отрок до того как-то не замечал, все больше на инструменты косился – страшно!
- Да, моя госпожа? - заглянув за портьеру, упал на левое колено палач.
- Не в полную силу, - шепотом приказала женщина. – Не жги! Так, попугай только… а потом поглядим.
Увы, Афанасий шепота этого не расслышал, а потому приготовился к худшему и, как только кат замахнулся кнутом, закусил губу…
Ожгло! Больно, да… но, не так уж, чтоб совсем нетерпимо… Хм... сие, вестимо, только начало… Такой оглоедище, ежели захочет, враз хребет перешибет, с одного удара!
- Не бейте меня, Христом-Богом прошу, - взмолился несчастный отрок. – Я вам все, что надо скажу…и все для вас сделаю.
- Что ж, поговорим, - снова послышался все тот же голос. – Мефодий, оставь нас… и людей своих забери... Как понадобятся – кликну.
Палач с подручным исчезли, ровно их тут никогда и не было. Зашуршала штора, и запахло чем-то таким приятным... Так, верно, пахло в раю.
- Ну, поведай, что хотел.
Афоня глазам своим не поверил, увидев перед собой ослепительно красивую молодую женщину, девушку, с виду лет двадцати. Златовласая, и волосы вовсе не прятала: светлые, словно бы напоенные летним солнцем и медом, локоны так и струились волнами по плечам, стянутые лишь узким серебряными обручем. Длинное темно-голубое платье в талию, какие принято носить в немецких землях, серебряный поясок… и лицо! Красивее, пожалуй, и не бывает! Губки розовые, пухлые… васильковые очи из под длиннющих ресниц смотрели строго, а на щечках играли ямочки. Нет, то не дева – ангел!
- Ишь, смотрит… - усмехнулась про себя дева. – Ты что же, парень, княгиню свою никогда не видал?
- Как же не видал, - Афанасий хлопнул ресницами. – Целых два раза. Правда, издалека – народищу-то вокруг толпилось.
- Поня-атно…
Хохотнув, красавица подошла к столу со страшнымиинструментами и вдруг, присмотревшись, вытащила какой-то свиток, да тут же вслух и прочла:
- Како пичуги трепещут, а рыбы сверещут, тако и ясно всем – весна… Мефодий!
- Иду, госпожа!
- Да не иди пока. Там стой… - дева неожиданно заулыбалась так весело, что и Афоне стало как-то светлее.
- Рыбы, Мефодий, между прочим, не «сверещут»… Да и вообще – я такого слова не знаю. Сам, что ли, выдумал?
- Выдумал, госпожа. Для рифмы.
- Ну-у… поэт ты изрядный, однако ж и размер строфы соблюдать следует… Ох, чувствую, уделает тебя Яков Щитник! Он, говорят, уже поэму целую наверстал, по типу «Илиады».
- Яков Щитник, госпожа моя, на «Илиаду» точно не способен. Не Гомер – куда уж!
- Значит, победишь его?
- У меня, чай, тоже поэма приготовлена. Называется – «О красной полонянице-деве и о возлюбленном ее вьюноше Елисее».
- Вот как? Про любовь, значит… Смотри, я на тебя сто флоринов поставила... и двух сенных девок.
- Не подведу, мой госпожа!
- Ладно, скройся… Ну, так как тут у нас?
Прислушивавшийся к не вполне понятной ему беседе отрок не сразу и сообразил, что красавица именно к нему сейчас и обращается. Дернув головой, заморгал:
- А? Что?
- Ну, поведай, - усевшись рядом, на лавку, дева махнул рукой. – Что ты там хотел рассказать-то?
- Э… о чем, госпожа?
- О том, о чем уже говорил князю! Только на этот раз – правду. Иначе пожалеешь, что и на свет белый родился!
А вот сейчас она на ангела вовсе не походила… нет, ангельски красивая – да… но, такая что, при нужде, прибьет, не задумываясь. Даже, наверняка, сама и пытать сможет. Запросто! Вон, как глазищами зыркнула…
- Ну!!!
- Так я уже говорил, вот… - торопливо начал Афоня.
- Правду!!!
- Так я… госпожа… правду и говорил, зачем мне врать-то? Только…
- Что – только? – жестко переспросила красавица.
- Но то… мои думы только… мысли.
- Давай! Излагай мысли.
Отрок покусал губы:
- Я вот что подумал еще там… тогда. Гербы-то были тевтонские, да… одначе, говорили рыцари промеж собой непонятно, не так, как тевтонцы… И еще! Серьга у одного в ухе была, а ведь устав орденский украшения строго настрого запрещает.
- Плевали они на устав, - дева презрительно отмахнулась. – А вот иная речь, это уже серьезно. Как говорили? Как аглицкие немцы? Французы?
- Как немцы германские…многие слова понимал, но не все.
Красавица вскинул брови:
- Так ты, значит, речь немецкую ведаешь.
- А как же, госпожа моя? Я ж приказчик.
- Хорошо, - дева вдруг поднесла унизанные кольцами пальцы к губам… словно бы хотела погрызть ногти, да вот одумалась, спохватилась – не к лицу.
- Надеюсь, ты все же правду сказал.
- Клянусь Святой Софией! Что б мне…
- Чего ж князю про то не поведал?
- Так то лишь догадки мои… Как можно?
Девушка замолчала, задумалась, машинально перебирая палаческие инструменты. И так они звякали, так действовали парню на нервы, что тот не выдержал, осмелился подать голос:
- Госпожа… а что со мною теперь?
- Домой пойдешь, на черта ты мне сдался. Но, язык за зубами держи, не то живо отрежем…
Очутившись на улице и вздохнув полной грудью теплый летний воздух, Афанасий не поверил своему счастью. Как же все-таки хорошо это все видеть, ощущать! И ласковое дуновение ветерка, и синее высокое небо, и блеск отражающегося в седом Волхове солнышка. Ах, Господи-и-и… Неужели, вырвался?
- Эй, парень, а ну-ка давай обратно. Что стоишь? Ты, ты!
Перст воинского человека - слуги - уткнулся отроку в грудь.
И не убежишь - поймают! Вон, до ворот-то – далеко, хоть и распахнуты настежь. А хоромы – да – княжеские! И что с того теперь?
Поникнув головой, Афанасий поплелся к башне… Снова оказавшись в мрачной темноте пыточной. Злая красавица все так же сидела на лавке… вот обернулась:
- А, ты… Вот тебе, за все твои страдания.
На узкой девичьей ладони золотом вспыхнули флорины… или гульдены, парню сейчас не до тог было, чтоб приглядываться, разбираться.
- Ну, бери, бери же.
- На колени падай, дурак, - подтолкнув, зашептал позади кат. – Благодари княгинюшку…
Так вот она кто! Пресветлая княгиня Елена!
…только матушкой ее не называй – не любит.
Отрок бухнулся на колени, тут же забыв все указания:
- Благодарю за добро, княгиня-матушка!
- Хм, «матушка», - скривившись, совсем как простая девчонка передразнила княгиня. – Вот же черт худой! Да я не намного тебя и старше! Ладно… с этим все. Ступай, парень!
- Благодарю, ма… пресветлая княгиня!
- Ступай, ступай… Мефодий! Рыжего сюда давай. Поглядим, что там были за кораблики. Да! Нянькам скажи, пущай Мишеньку на улицу выпустят – погодка-то, эвон!
Княгиня очень любила маленького своего сынишку, очень. Конечно, не так, как мужа, Великого князя Егора – к маленьким детям и в те времена (да и в более поздние) не принято было слишком привязываться – детишки мерли, словно мухи, особенно во младенчестве. Из десятка родившихся выживало, дай Бог, трое-четверо. Вот и у Елены с Егором второй ребенок во младенчестве умер, после чего князь вдруг озаботился устройством в Новгороде и других русских городах канализации и водяных уборных по типу того, что было в древности в Риме или в той же Орде, ныне вассальной.
Ах, Орда… Вспомнив позорное рабство, бывшая ордынская пленница, княгиня Елена не удержалась, заскрипела зубами да ноготь погрызла в волнении – снова ведь мысль пришла, та самая, что уж не раз приходила. Снова подумалось – а что, если б не случился тогда в Орде князь Егор… даже не князь еще, а атаман разбойной ватаги, князем это уж потом Елена его сделала, за что собой по сию пору гордилась! А как же? И с Москвой справились, и с Ордой, все русские земли себе подчинили, прихватили и Польшу, и Литву, и Константинополь. Почти полмира! И все эти успехи – юная княгиня это точно знала – достигнуты во многом благодаря ей! Благодаря ее уму, сметливости, хватке… ну, и красоте, конечно. Была б уродкой – полюбил бы ее Егор? Даже если б и взглянул, так и то – с жалостью.
Орда, Орда…
Еленка оказалась там еще совсем юной, преданная и проданная родным дядькой, захватившим заозерский трон, на который именно она, Елена, имела все права…. И права эти так бы и остались попранными, кабы не Егор… да не сообразившая что к чему Елена. Ну, что светило в Орде знатной пленнице? Ничего хорошего. Даже если и выкупят, так дорога одна – в монастырь! Уж, что делают в Орде с пленницами, было известно каждому, какая тут потом чистота крови? А Егор на то не посмотрел, замуж позвал… То есть, это Еленка ему намекнула, что, мол, неплохо бы… И ватага у любимого имелась верная, так что любой князек – пробуй, вякни! За жену – муж в полном ответе, а связываться с Егором желающих находилось мало. Сначала – атаман, потом – благодаря Елене – Заозерский князь, а ныне – уже и Великий, Всея Руси! Хорошо, удалось змеищу Софью Витовтовну в монастырь заточить. Еленка, конечно б, ее и прибила, не моргнув глазом, да супруг не дал… Добрейшей души человек!
Юная княгиня любила мужа вполне искренне и всем своим сердцем, но понимала, что совсем его не боится – а это… Это какая-то странная любовь: будоражащая, нежная, сладостная… Это ведь совсем новые ощущения, когда знаешь, что муж тебя никогда не ударит, не приласкает по спине кнутом, не оскорбит даже! От того сперва как-то не по себе было, но потом… Сейчас кажется – иного и не надобно! Никогда!
Да, Елена многому научилась в Орде – научили! Знала, как ублажить мужчин, но мужа поначалу стеснялась… недолго. Он все воспринял так, как она и хотела,.. даже обрадовался, как молодая жена и хотела. Добрый, поистине святой человек… немножко не от мира сего даже.
Как-то даже рассказывал всякие забавные небылицы про волшебное княжество, где якобы когда-то жил, а в Заозерье очутился благодаря какой-то колдунье… И с помощью колдуний же хотел вернуться обратно, да не вышло.
Еленка, конечно, всем этим глупостям не поверила, однако колдуний да волшбиц на всякий случай извела, почище римской святой инквизиции. А чтоб муженька не смущали, прелестницы!
- Государыня! – заглянула в подвал сенная девка – статная, рослая, черноокая, к Мефодию-кату неровно дышащая. – Государыня! Князь великий зовет по важному делу.
Девица низенько поклонилась, бросив на мускулистого палача полный девичьего томления взгляд.
- Зовет? – поднявшись, княгиня махнула рукой. – Ну, пойду… раз по важному. Мефодий, рыжего отпускай тоже – все, что нужно, узнала и так.
- Слушаюсь, моя госпожа.
Поклонился и кат, а Елена быстро вышла во двор и, поднявшись по каменным ступенькам крыльца, вошла в горницу.
Великий князь Георгий (для Еленки – Егор) – статный, с густыми светло-русыми локонами, небольшим усиками и бородкой, настоящий красавец – находился в горнице не один, а с архиепископом Симеоном, коего юная княгинюшка давно уже приручила, превратив в верного своего соратника. Симеон был – умный, глупых людей Еленка терпеть не могла, хоть и использовала без всякой жалости.
- Вот и краса наша, солнышко! – поднявшись с лавки, князь одернул длинный кафтан темно-голубого шелка, какой носили только особы королевской крови, и, приобняв жену за талию, поцеловал в щеку, ничуть не стесняясь проявлять свои чувства даже и при архиепископе. За это, кстати, Елена его еще больше любила!
- Здрав будь, муж мой, - улыбнулась княгиня. – Почитай, с тобой спозаранку не виделись. А с вами, святый отче, со вчерашнего дня. Случилось что?
Елена, как и дражайший супруг ее, давно уже научилась не тратить зря время на разные условности, о деле говорила сразу, того же и от других требовала.
- Случилось, - отец Симеон нервно потрогал бороду. – Случилось. С Любека, от Феодора нашего, вестей нынче нет. А корабли в Нарву пришли – средь них четыре со многими мачтами. Договаривались ведь, что б с ними – и весть. Вот я и пришел – порассудить, покумекать.
По давней новгородской традиции, архиепископ, кроме духовных дел, еще и окормлял внешнюю политику, теперь уже не только новгородскую. Сделав Новгород своей северною столицей, князь Егор вовсе не рушил традиции, так что отец Симеон ведал и всеми шпионами, и тайными делами.
А Елена ему во всем помогала – в охотку! Вот и связь через многомачтовые суда – пока еще на Балтике редкие – она предложила, мол, так легче все проследить. И Федор, и многие другие соглядатаи – не только в Любеке, а и в прочих ганзейских городах – с каждым купеческим караваном весточку присылали. А ныне, что ж – ничего?
Егор пожал плечами:
- Вестей, что ль, у Федьки нету? Я ж, кажется, просил узнать…
- Послушайте, - вдруг всплеснула руками княгиня. – Давайте-ка все с самого начала начнем. Со вчерашних дел... Я тут некоторых людишек, не в обиду сказано, вдругорядь допросила.
- Поди, в пыточной? – прищурился князь Егор.
Елена отвечала вежливо, с достоинством, как и полагается великой княгине:
- Ты, Егор, дурой-то меня не считай! Я что, не понимаю? Ежели мне начать ноздри рвать или спину плетьми жечь, так я что угодно наговорю от боли да страха. Кнуту веры нет! Однако, и пыточную можно использовать… когда у человек надежда остается. Тогда и пытать не надобно, достаточно кое-что показать…
- Ну, ладно, ладно, - тряхнув головой, примирительно промолвил князь. – Так что ты там напытала?
Фыркнув, Елена не выдержала, расхохоталась – знала, мужу нравиться, когда она смеется. А, посмеявшись, продолжила с полной серьезностью:
- В ливонском лесу – не тевтонцы, и в море – не ганзейцы. Лучники, зеленые с белым, откуда? Я вам скажу – из Уэльса, из Англии! Покуда английский король с французским замирился, лучнике те подались в разные земли. И многих Жигимонт-кесарь нанял!
- Кесарь… - негромко повторил отец Симеон. – А поди, докажи! Нам вредить – оно ему надо?
Егор прищурился:
- В открытую нет, а вот с Ганзой да с тевтонцами поссорить... Для того и дали некоторым из наших уйти. Мягко говоря - не самым опытным и умным.
- Тевтонцы не будут воду мутить, точно, - убежденно заявила Елена. – Кто Генриха Плауэна, магистра, из узилища вызволил, куда его свои же рыцари и засадили? На чьи деньги? Магистр добро помнит… больше того, знает, что ссориться ему с нами не с руки - вмиг раздавим! Или снова в темницу засунем – врагов у него множество, только свистни.
- Пока мы тут гадаем – всюду наших людей бьют! – покусал губу князь. – И вестей ни от кого нету. Что ж Федька-то? Может, и не жив уж боле?
- Погоди, погоди… - княгиня задумчиво нахмурила брови. – Федька ведь всегда весточки посылал, даже когда не особо что и было. Просто, чтоб знали мы… Что, совсем ничего никому не передал?
- Хотел, - пригладил бороду владыко. – Наши люди в Нарве матросиков опросили… Так, потихонечку… Подходил к ним в Любеке вьюнош, обликом на нашего Федю похожий…
Елена нетерпеливо фыркнула:
- Ну, ну?!
- Ничего не просил передать, просто разговаривал. Сказал, что есть у него в Нарве приятели, которым он и хотел передать гостинец, а да пока не будет, мол, нет нужды.
- Нет нужды? – повторила княгиня. – Что, так и сказал?
- Именно так, - отец Симеон развел руками.
- Так-та-ак, - задумчиво протянув, князь вдруг встрепенулся, словно проигрывавший в покер игрок, которому вдруг пошла карта. – Раз нет нужды… Понтяно! Отче, что там были за корабли?
- Вот список, - хмыкнув, архиепископ достал из-за пояса грамоту.
- «Золотая Дева», - развернув свиток, вслух прочитал Егор, - «Святая Инесса», «Бургундия»… «Сигизмунд»!!!
- Сигизмунд? – ахнули все.
Князь грозно прищурился:
- Молодец, Федор! Вот уж, поистине – точней не доложишь. Сигизмунд – он Жигимонт по-нашему. Сигизмунд Люксембург – нынче король германский, брата своего старшего, Вацлава чешского, обошел. К императорской короне рвется – вот-вот получит!
Отец Симеон усмехнулся при этих словах:
- Он еще и королевской-то короной не коронован!
- Тем более!
- А говорят, императорскую уже получил. Токмо не все князья за него молвили.
- Егор прав, - поддержала мужа Елена. – И не потому, что он супруг мой и князь великий. Просто прав – и все. Сигизмунд Люксемубргский – честолюбец! Нет такой авантюры в которую б он сейчас не пустился, дабы гордость свою показать и силу. Что б все фюрсты немецкие поняли… Ах, милый! – встав, княгиня подошла к Егору и обняла его за шею. – Вот бы тебе фюрстом стать! Тогда б мы германцев прижали. Сами б могли императора выбирать, с другими фюрстами договариваться… их всего семь, кажется? Тех князей, что императора избирают.
- Семь, - авторитетно подтвердил владыко. – По указу великого короля Карда Люксембурга князья те курфюрстами именуются. Внутренние дела свои сами по себе ведут, императора избирают, и право управлять империей имеют. Четверо светских князей, – тут отец Симеон, чтоб не коверкать язык, перешел на немецкий, – король Богемский, пфальцграф Рейнский, герцог Саксонский да маркграф Бранденбургский, и трое – церковных, архиепископы Майнца, Трира и Кельна. Люксембурги – наследники Богемской короны, а Сигизмунд, удачно женившись, еще и король Венгрии. Опасен зело!
- Знаю, что опасен, - согласно покивал князь. – Он свою империю строит… точней – возрождает, мы – свою. А двум медведям в одной берлоге не ужиться. Вот Сигизмунд и замыслил нас с Ганзой да с орденскими немцами стравить. Не первый же раз такие случаи! Еще и под свеев сработали, помните? Но тут мы сие за правду приняли – свеям ведь есть за что нам мстить – за Стокгольм разрушенный, за Або. Кстати, надо бы на Стокгольм им деньжат покинуть – есть ведь!
- Ой, - закручинился святой отец. – Возьмут ли?
Егор подбоченился:
- Если лично я привезу – возьмут.
- Да, господине… тебя они уважают.
- Было б неплохо и к тевтонским немцам заехать, - на ходу соображала Елена. – И в Ганзу – прямо по городам самым важным – в Любек, Росток, Гамбург… А еще… - тут княгиня вдруг хлопнула в ладоши. – Еще б и по немецким землям… что там рядом-то? Бранденбург?
- Я б и до Трира с Майнцем добрался, - усмехнулся Егор. – Уж не сомневайтесь, настропалил бы всех – хватит Люксембургам воду мутить! Пора, пора уже нам ими заняться. Иначе как бы не поздно было!
Сказал, как припечатал – и Симеон, и супружница молча согласились. Князь довольно потер руки – этих двоих он считал самыми умными людьми на Руси, прекрасно разбирающимися в текущей политической ситуации. Если уж они с ним согласились, так дело ясное – надобно ехать!
- Тевтонский магистр Генрих фон Плауэн да ганзейские ратманы меня в лицо знают, - в возбуждении прохаживаясь по горнице, прикидывал князь. – В Стокгольме – тоже еще не забыли…
- Ой, не надо бы сейчас такой памяти! – Елена бросила в рот засахарившийся кусочек меда – так делала с недавних пор, когда уж очень хотелось погрызть ногти.
- Ничего, - успокаивающе улыбнулся Егор. – Главное, чтоб свеи силу нашу помнили. А они – помнят! Я им против датчан помощь предложу, а потом уж и в Брандернбруг или к саксонскому курфюрсту подамся, мы ведь знакомы. Он меня и другим фюрстам представит. Что ты так смотришь-то, Елена? Сама ведь понимаешь, что мне лично – ехать. Кому же еще?
- Да уж, понимаю, - княгиня вздохнула, как вздыхала бы всякая добропорядочная жена, которой предстояла долгая разлука с мужем. И так же, как любая жена, сказала:
- Ты береги там себя!
Не стесняясь архиепископа - свой человек! - Егор чмокнул супругу в щеку:
- Ты про мои видения не забывай, милая. Знаешь ведь, все опасности я загодя предвижу и сразу на них реагирую.
- Да знаю, - тихо согласилась Елена, и еще тише добавила. – Может быть, потому-то ты до сих пор и жив.
- Что ты там шепчешь-то?
- Говорю, молиться за тебя буду! А ты, любимый супруг мой, поезжай с легким сердцем и не переживай – я за тебя с государством управлюсь…
- Кто б сомневался!
…а корона германская нам бы не помешала!
Юная княгиня вдруг улыбнулась так широко и весело, что даже вечно озабоченный делами владыко посветлел лицом, да поддержал Елену:
- Правильно, не помешала бы! И что с того, что германские земли все сами по себе живут? У нас на Руси так тоже совсем недавно было, покуда ты, великий князь, не пришел.
- С папами бы еще решить, - подумав, предложила княгиня. – Их ведь сейчас трое, так?
- Так, - отец Симеон кивнул и продолжил, поглаживая бороду. – Григорий, Бенедикт и Иоанн.
- Там поглядим, кого поддержать, - махнул рукой князь. – Кто кобениться не будет и с Сигизмундом чуток подмогнет.
Посольство решили править тайно – Сигизмунд хоть и молод, да уперт, умен и коварен изрядно. И руки у него длинные – зачем зря рисковать? Двойника – как когда-то – заместо Егора не ставили, ни к чему было. Просто отправили три богатых обоза да войско разом, да в разные стороны – одно в Москву, другое в Орду, третье – в сторону Вологды. Князя великого во всех трех отрядах видели, а куда он точно выехал - никто поведать не мог. Может, в Москву, а. может, и в Орду, но скорее всего – через Вологду в Хлынов да в Вятку. Говорят, давно туда собирался, самолично глянуть, как сибирские дела идут.
Уезжая, князь совершенно официально, как не раз уже делал, оставил вместо себя править супругу, пресветлую княгиню Елену… Тяжелую руку которой знали отнюдь не только волшбицы-коддуньи. Правила княгинюшка жестко, кровь лить не боялась и мятежи подавляла нещадно, потому и уважал ее народ не меньше, чем самого князя. Страшился! А как без страха-то?
Все три отряда – московский, ордынский, сибирский – отгуляв да отпраздновав, вышли из Новгорода одновременно: быстро, четко, организованно.
Чуть погодя, отчалили от Ладоги три двухмачтовые морские ладьи, две каракки и четыре когга, принадлежавшие некоему Федору Тимофеевичу, посаднику Славенского конца Торговой стороны Господина Великого Новгорода. Федор Тимофеевич, человек пожилой, опытный и умный, всегда поддерживал князя во всех начинаниях, и даже, осмелев, давал ему советы, которыми великий князь не считал зазорным следовать, за что посадник уважал его еще больше.
Курс флотилии тайны не составлял – как всегда, через Нарву и Ревель в Стокгольм – за медными крицами – оттуда в Любек, ну а дальше – домой. Правда, пассажиров на этот раз не брали, всем кормчим хозяин строго настрого наказал, говорить, мол, все места заняты.
- Говорят тебе, все места заняты! – так и объясняли в конторе на ладожской пристани настырному ганзейскому немцу, только что прибывшему из Новгорода на большом челне. Такие рейсы – «Новгород – Ладога» и обратно – выполнялись регулярно, ибо крупные морские суда в Новгород по Волхову не поднимались - пороги! – а разгружались и стояли в Ладоге.
- Ну, как же, как же так? – заламывая руки, причитал немец. – О, майн Гот! Я же опаздываю… и так на этот караван рассчитывал. Ну… может быть, как-нибудь все же можно, а? Я бы заплатил.
- Сказано же – нету местов! Раньше надо было приходить.
- О, Боже!
- Ты вот что, господине хороший, - смилостивился приказчик. – Тут на якоре длинный такой кораблик стоит, видел? Трехмачтовый.
- О, я, я! – немец обрадовано закивал. – Видел. И что это за судно? Оно тоже отправляется в Стокгольм, да?
- До Готланда точно доберешься, а там уж и недалече, - покусов перо, усмехнулся конторский служащий. – «Морская Дева» - так тот корабль зовется, запомни. Шкипер с него и матросы тут недалеко, в таверне, гуляют, попутного груза ждут. С Василькова вымола им меду в бочонках обещали. Не сегодня-завтра доставят, а как доставят, так они сразу и с якоря снимутся. Так что не зевай!
- О, благодарю, любезнейший господин! – рассыпался в поклонах немец.
Смешной такой, забавный – в куцем темной плаще, в кургузом кафтанчике складками. На голове засаленный берег с поникшим петушиным пером, лицо бледное, бородка рыжеватая, усики… в левом ухе – золотая серьга.
«Морская Дева» снялась с якоря еще раньше, чем отчалили суда Федора Тимофеевича. Даже меда своего не дождались готландские немцы, отплыли вмиг, видать, решили, что нечего тут больше ждать.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге