Имеющий выбор

Книга первая Grimoire equidem

Du fragst, ob du mir meine Bücher schicken sollst? – lieber, ich bitte dich um Gottes willen, laß mir sie vom Halse!

J. W. Goethe «Die Leiden des jungen Werther»

Сокрытое

Интересно, почему нас вечно тянет ко всему запретному, тайному?

Помнится, в институте нам объясняли, что в основе создания всех секретных сообществ лежит два человеческих качества: гордыня и любопытство.

Гордость, перерастающая потом в заносчивость и снобизм, обычно, исходят от осознания, что все вокруг тебя не знают чего-то важного, и только ты, избранный, достойнейший, причащен великим тайнам.

А природное любопытство гонит все дальше и дальше, заставляя совать нос в дела, которые нас совершенно не касаются.

Вот, к примеру: что общего может быть у нас, людей, и демонов, живущих в другом измерении? Однако уже семь тысяч лет мы упорно ищем лазейки в недоступную нам вселенную.

Не нравятся рогатые бесы? Пожалуйста, пусть это будут колченогие Чужие или яйцеголовые инопланетяне — суть от этого не меняется.

Вся наша история — это ежедневная бойня и передел всех возможных границ.

Нам всегда нужно найти врага и убить его. Лучше, конечно, если злодеи будут по ту сторону реки, границы, Солнечной системы.

Но для глухой ненависти годятся даже соседи по лестничной площадке.

Да что там! Самыми злейшими и мерзопакостными противниками почему-то вечно становятся именно близкие люди: братья, сестры, родители. Порой – даже собственные дети! А про друзей и говорить не приходится. Предательство давно стало непременным компонентом жизни. Наверное, нет человека, который совсем не знает горечи измен.

Увы, это не парадокс сознания, а закономерность, с которой можно не соглашаться, но считаться приходится.

Именно поэтому гражданские войны всегда самые кровопролитные. Что нам абстрактные враги, которых мы и в лицо никогда не видели?

А вот скотина шурин, гадящий, где можно и где нельзя; сводный брат, «настучавший» на тебя участковому; теща, умудряющаяся полить тебя грязью на любой свадьбе или поминках, — вот им мстят так, чтобы умылись зелеными соплями. Не кровью, потому что тогда они не осознают вашего над ними превосходства, а слезами, и чтобы непременно их накрыло ощущением собственной ничтожности.

И все, кто не поддается правке в соответствии с нашими сегодняшними идеологическими представлениями о мире, должны быть объявлены вне закона. И даже саму память о любой иной форме сознания нужно выжечь каленым железом.

Это не фашизм. И это давно сидит в человеческих душах. Эти мысли пестовали в нас тысячелетиями. Я подозреваю, что кому-то это очень выгодно.

Думается, в итоге, однажды мы перебьем друг друга. А все лишь потому, что кто-то хочет очистить нашу планету от человечества, не пачкая при этом своих ручек…

Вот отчего, когда Серега сообщил мне о существовании тайной портабельной программы, которая может пролить свет на все тайны мира, мне стало как-то скучно и неуютно.

Я с тоской слушал, как старый друг захлебывается словами и эмоциями, как он тонет в своем желании донести до меня, твердолобого, свет своей новой непреложной истины.

— Да знаю я, что ты терпеть не можешь компьютеры! — Серега изо всех сил старался убедить меня хотя бы из любопытства открыть его программу. — Ну что ты теряешь? Я же не заставляю тебя покупать планшетник. Моя «прога» работает на любой платформе, на любой системе. Ты вполне можешь войти в нее со своего доисторического «ноута».

— Допотопного. — усмехнулся я.

— Чего? — не понял друг, привычно запрокидывая непослушную челку пятерней назад.

— Мы, мамонты, пользуемся исключительно антиквариатом. Из чисто сентиментальных соображений. А до истории не было культуры, зато она процветала до потопа. Да… А еще: это не я не люблю технику. Это она считает меня своим врагом.

— Да слышал я про твои вечные проблемы… — отмахнулся Серега. Глаза его все еще пылали тем нездоровым оптимизмом, который из умных людей делает фанатиков. — Но ведь в интернет ты ходишь, фильмы качаешь, даже свои труды — и то на компе набиваешь, а не на печатной машинке. И ничего: жив еще. Даже вполне упитан.

— Ладно, — я уже внутренне сдался, и вяло махнул рукой, — ты кого угодно уболтаешь. Давай сюда диск.

— Господи, Валька, ты в каком веке живешь?

— А что такого? Нынче эти болванки стали квадратными и называются Офигенной Базой Персональных Данных?

— Мир уже давно не просто на флешки перешел, а на съемные жесткие диски. Их не поцарапаешь, данные не потеряешь. Да и размер ох как имеет значение. Ты об этом слышал? — Серега вскочил из-за стола, нервно пробежался по кухне и провел рукой по моему телевизору, взгромоздившемуся на холодильнике. Потом он скептически сдул с ладони толстый слой пыли и хмыкнул. — Интересно, ты хоть знаешь, какой нынче президент у власти?

— Это к делу не относится. — уклонился я от ответа. — Президенты, генсеки, короли — они все приходят и уходят, а я остаюсь.

— Ну да. — Серега, стоя у телевизора, допил чай и поставил кружку на стол подле меня. — Не зря тебя в школе «Алхимиком» прозвали.

— Очень смешно. То-то я гляжу, у меня тут самородки под ногами так и валяются. Ага, их уже даже поднимать лень.

— Твои труды, Валька, очень высоко котируются. — не смутился друг. — Есть люди, которые заплатят тебе за любую твою писанину тем самым презренным золотом, ты только в сеть выйди, и они тебя сами найдут.

Я неопределенно хмыкнул.

Серега явно занервничал. Подозреваю, что я в его агитационной работе зиял как огромная такая дыра. И это притом, что сам он свято верил во все, что тут мне наговорил. Он ведь всерьез считал меня личностью незаурядной и знаковой, эдаким скромным трудоголиком. И я, по его же определению, просто не мог не разделить его восторга.

Но я таким никогда не был. Ни трудоголиком, ни энтузиастом.

— Включай уже свою адскую машинку. — Серега взял пустой стакан, осмотрел его, точно увидел впервые, и рассеянно поставил на место. Потом друг достал из кармана флешку и покачал ее на раскрытой ладони. — Сейчас мы скинем тебе на жесткий диск мою прелесть.

— Помнится, Горлум тоже так говорил, — усмехнулся я, — а закончил-таки свою жизнь прямо в жерле вулкана.

— Оптимист ты, Валька, ну прямо до мозга костей.

— Ага, я такой и есть.

Серега сегодня как-то совсем не воспринимал иронии. Он с головой ушел в свои мысли о портабельной программе, он словно провалился в это свое новомодное чудо, и не мог сконцентрироваться ни на чем другом. У меня даже складывалось нехорошее подозрение, что он не столько со мной разговаривает, сколько со всем абстрактным закостенелым в невежестве миром.

За ноутом я не спешил.

У нас с техникой взаимная неприязнь. С самого детства.

— И это… — Серега смотрел в какой-то недоступный для меня мир. — Ты от сети отрубись, ну, когда работу начнешь. Так, на всякий случай. Прога-то запретная, тайная. И скачать ее больше нигде нельзя, потому что ее просто как бы и не существует. Кто знает, может тебя по «Ай-Пишнику» засекут, и повяжут.

Я с трудом скрыл улыбку:

— Ты ж сказал, что она бесплатная, регистрации не требует, так за что же меня фейсом об тейбл?

— За тайные знания, дружище.

— А, ну да. Тамплиеры рядом с компьютерной программой просто отдыхают. Знаешь, давай я и на комп ничего кидать не буду. Посмотрю прямо с твоей флешки, а то вдруг у меня в системе прячутся зловещие «Трояны»; и через них все мои файлы секретные службы каждые полчаса проверяют: не появился ли у Вальки источник тайного знания?!

— А вот это дело. — Серега даже просиял от озарения. — В общем, я тебе «флеху» оставлю. На ней, все едино, только прога да библиотека. А завтра — заберу. И как это я на счет постоянного сканирования жесткого диска сам не догадался?

Поймав мой сочувственный взгляд, Серега потух и сгорбился:

— Осуждаешь, да? Даже не посмотрев? Не по-товарищески это.

— Ладно, не парься. Даю тебе честное слово: вечером отключусь от сети и посмотрю твою чудо-флешку. Зуб даю.

Серега распрямил плечи и улыбнулся. Он знал, что я не обману. Мы росли вместе с шести лет.

— Ну, тогда я побег. Волка, знаешь ли, ноги кормят. — засобирался Серега.

Я сунул компьютерное сокровище в карман, проводил друга и вернулся на кухню.

А ведь в чем-то Серега прав. Телевизор я, в самом деле, не включал вот уже четыре года. Да и что там смотреть? Рекламу?

Однако экран все же протер.

Вечером я достал из шкафа ноут, где он пылился у меня уже около месяца. Проверил почту, пролистал пару информационных блоков, и без сожаления выдернул конектор.

Флешка Сереги была симпатичной, ее дизайн был неприхотлив, но она органично смотрелась сбоку ноута. А у меня есть пунктик на красоте окружающих меня вещей. Забавно, конечно, но внешний вид какой-то там флешки стал для меня последним веским аргументом. И я открыл хваленую портативную программу.

Заставка меня слегка удивила. Два грифона, идущих настороже друг к другу, а между ними геральдический щит с изображением раскрытого фолианта.

При всей тривиальности и естественности используемых геральдических символов, было в этом гербе что-то скрытое, тайное. Нечто незримое присутствовало в изображении, неуловимое, словно тень ветра.

Я попытался найти причину этого странного ощущения, попытавшись проанализировать хотя бы то, что лежало на поверхности.

Во-первых, я совершенно не помню изображения книг на гербовых щитах. Там все чаще красуются черные орлы, красные львы, белые единороги. Встречаются и кабаньи головы, и волчьи морды. Есть всяческие лилии, но вот символов книжной премудрости в геральдике до обидного мало. С другой стороны, а что еще можно укрепить над виртуальными дверями портабельной читалки? Только я бы еще надпись добавил: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Во-вторых, грифоны всегда стоят на львиных ногах, орлиными когтями поддерживая гербы, обычно они не ходят на трех лапах.

Впрочем, в последние годы, на обложках книг по уфологии, я видел-таки подобных грифонов, но там они были похожи на ассирийских крылатых быков. Здесь же, в изображении зверей, не было графических условностей и явной символики. Я видел перед собой существ, будто на фотографии. Именно от этой реалистичности было немного не по себе.

Грифоны, насколько я помню, обычно сторожат башни. А здесь, выходит, они оберегают знания. Ну что ж, ясно от чего Серегу так переклинило. Тайная мудрость. К-хе. На флешке.

Я рассеяно щелкнул пробелом.

Грифоны подмигнули, опустили правые передние лапы.

Я вздрогнул от неожиданности.

Страницы раскрытой книги словно тронул мистический ветер. Конечно, это была лишь анимация, но насколько выпуклая, проработанная, подкупающая в деталях, что создавалась иллюзия реальности.

«Aurora borealis» — всплыла готическая вязь. Я даже растерялся. Привык как-то к тому, что программы обычно не только воруют, но и худо-бедно переводят. С английского.

А это была латынь.

И, самое смешное, что я подумал сначала о знаменитом выстреле «Авроры», и лишь потом о декабристах, тоже входивших в ложи всяческих «Полярных звезд».

И только когда появилась вторая надпись: «Opus magnum», до меня дошло, что я придумываю себе то, чего явно не существует. Ребята просто нашли красивое название. Экстравагантное для обычной читалки, но если в базе есть томики по эзотерике, то вполне объяснимое.

Все знают, что при первом открытии любой программки обычно появляется Лицензионное соглашение, но когда вместо длинной тирады я увидел всего одну, но внушительную фразу «De non preiudicando», то нервно захохотал.

И вот на этот откровенный стеб Серега купился?

Как нам там вдалбливали мертвый язык в институте: «Omne principium deficili»? А это начало просто смешно.

И я согласился с компьютером. Да и кому я могу передать по наследству несколько гигабайтов движущихся картинок и сжатых текстов? Глупо это.

Вентилятор ноута ожил, забулькал, и вдруг воздух вокруг меня дрогнул примерно так, как дергается изображение на мониторе, когда возле него вдруг зазвонит смартфон.

А потом, совершенно неожиданно, раздался шелест листвы. Я был готов поклясться, что кроны деревьев шепчут о чем-то прямо у меня над головой. Казалось, звук шел не из колонок, он был объемным, окружающим меня, а я был внутри него. Как достигался этот эффект — не знаю, но улыбаться я сразу перестал.

Где-то сверху, наверное, выше потолка, затрещали пичужки. Им вторил дятел, ритмично стуча по стволу несуществующего дерева. И сразу запахло еловыми шишками и травой. И земляникой, и грибами. И недавно отшумевшим слепым дождем.

Потом появилось изображение. Как оно меня втянуло в себя, я так и не успел заметить. Словно вселенная вдруг сменила вокруг меня декорации. Была старая квартира — стала гигантская библиотека. Я сидел в читальном зале, но не за ноутом, а перед раскрытой книгой, в которой все еще дрожала смешная латынь.

Но это была не дурацкая 3-D модель вселенной. Это был настоящий, осязаемый мир. Здесь ничего нельзя было приблизить и повертеть камеру со всех сторон, как в привычных играх. И это слегка удивляло.

Иллюзия? Но как они впихнули это в алгоритм программы? Что именно и как действует на мою психику, заставляя ее так галлюцинировать?

До сего дня я пребывал в священной уверенности, что программы созданы именно для удовольствия и удобства. Я, как конечный пользователь, не должен думать о каких-то там реестрах, биосах. Я хочу просто включить штекер в розетку и получить то, что мне нужно. Остальное должно быть скрыто от моих глаз.

Вот, к примеру: иду я утром на работу по чистой улице, потому что дворники подмели ее тогда, когда я еще спал. И это правильно.

Так и в любой программе. Мне не нужно знать, что и как там анализируется, фрагментируется, удаляется, сохраняется. Для этого у нас есть разработчики — невидимые люди, выполняющие специфическую работу, как те же дворники. И они никогда не будут национальными героями, как не может стать гордостью вселенной уборщица только за то, что она двадцать лет драила полы в какой-нибудь, пусть даже очень престижной конторе.

Но тут я впервые захотел понять, как это сделано.

Несколько мгновений я тупо озирался и даже ущипнул себя, ну так, на всякий случай, вдруг я просто заснул.

Модель развернувшейся вокруг меня библиотеки не исчезала. Запахи и звуки оставались. И ветер все также лениво пытался поднять страницу не то книги, не то моего ноутбука.

Здесь, в новом мире, я сидел возле окна, и солнечный свет заливал половину столешницы. От этого мне стало совсем не по себе. Никто не мог знать, что я когда-то буквально провел в библиотеках несколько лет, и очень любил греться в лучах такого вот застекольного, словно бы книжного, солнца.

Программа поражала не столько специфическим знанием дела, сколько какими-то тонкими настройками, адаптирующимися именно к моему восприятию мира. Я-то, грешным делом, думал, что никто уже и не помнит, как выглядят настоящие библиотеки.

Вокруг меня стояли стеллажи, такие, какими я их помню. Длинными рядами до самого потолка. И всюду на них были книги. Это было так неестественно, что даже немного страшно. Такого обилия томов я не видел уже несколько десятков лет. Наверное, с тех самых пор, когда «читалки» окончательно вытеснили почти всю бумажную продукцию.

Я встал из-за стола, прошелся взад-вперед. Нет, я не долбил по клавиатуре, отождествляя себя с юнитом, бредущим по монитору, отнюдь. Я именно двигался. Наверное, по своей квартире, но уверенности в этом у меня не было.

Зато было ощущение, что меня перенесли, телепортировали, вытолкнули из реальности в мир совершенный, идеальный, недоступный и позволили прикоснуться к мечте.

А самым поразительным здесь было оформление стоящих на полках книг. Это были не серийные издания советских времен. Меня встретило не золото на темно-зеленых и бархатно-черных корешках, а чеканная медь. То, что в своей жизни я видел лишь в церквях во время литургии, да в музеях.

Старинные фолианты с овальными камнями в переплете не просто впечатляли, они поражали! Я дотронулся до книг, боясь, что иллюзия рассеется, но ощутил лишь холод и благоговение.

Эта программа привела меня в ту библиотеку, в которую я мечтал попасть в детстве.

Забавно, но в школьные годы я выкапывал такие книги, о существовании которых не подозревали не только сверстники, но даже и преподаватели. Я буквально глотал эти тома, порой по несколько штук за день.

Мать вечно ворчала, что с книгами не едят и, уж тем более, не ходят с ними по улицам, но в нашем городке трамваев не было. Даже автобусы были редкостью. И все машины можно было пересчитать по пальцам, так что, собственно, я ничем не рисковал. Ну, упал пару раз, оступившись.

Правда, один раз позорно налетел на фонарный столб, и после этого парни долго надо мной добродушно хихикали. Но если книга меня затягивала, просто отложить томик в сторону, я был не в состоянии. Наверное, это была разновидность наркотической зависимости.

Еще я терпеть не мог, когда у меня отбирали книжку, чтобы просто ее посмотреть. И когда один из хулиганов нашего первого класса отобрал у меня «Маму, папу, восемь детей и грузовик», я был в бешенстве. Этот тип читал лишь по слогам: «Бе» да «ме», зачастую вообще не улавливая смысла в тексте, а, кроме того, он схватился за листы масляными от пирожка руками.

Помню, как что-то красное залило мне глаза. Я обозвал парня гнусным флибустьером, недостойным даже того, чтобы его презренный труп весело покачивался на рее. Думаю, для хулигана эти слова прозвучали страшным ругательством, он не слышал в них музыки пиратской романтики. А ругаться матом, как все нормальные дети, я тогда просто не умел.

Однако, после того, как нас растащили, ко мне больше никто не лез. Все решили, что я чокнутый. И если девчонок распирало любопытство, что же в очередной раз я притащил в школу, они вежливо просили показать обложку, но никто и никогда больше не пытался отнять у меня даже тетрадь с домашним заданием.

До сих пор помню, как меня передергивало при виде загнутых уголков страниц, как бесило обилие пририсованных ручкой рогов, бород и усов на портретах учебников.

А еще я тогда думал, что порванные страницы — это как старые раны — они ноют долгими зимними вечерами, доставляя фолиантам не только боль, но и приятные воспоминания о тех временах, когда они только вышли из типографии.

Я язычески боготворил книги. Я узнавал старых знакомых по специфическому пряному запаху слегка пожелтевших по краям страниц. И еще я был уверен, что каждый экземпляр живет своей неповторимой жизнью, как люди. Страницы книг словно впитывали в себя тепло пальцев тех, кто читал их, склонившись над настольной лампой.

Давно замечено, что книги после каждого прочтения почему-то становятся толще, словно они не просто бумага, а мыслящее существо, разговаривающее с нами, воспринимающее наши мечты, запоминающее их. Вот почему самые растрепанные томики я всегда предпочитал таким же, но новеньким экземплярам.

Я не просто вживался в текст, но еще каким-то непонятным мне самому способом, видел мир еще и глазами предыдущих читателей.

Иногда я представлял, каким же должен быть автор этих строчек, и вот что удивительно: оказалось, что какие были книги, такой за ними скрывался и писатель. Я специально потом искал портреты тех, кто сплетал слова в волшебные истории. И каждый раз воображение рисовало мне точные авторские портреты. Это было как игра.

Из тех лет я вынес веру в то, что самые классные вещи создали растрепанные чудаки с сумасшествинкой в глазах. А самые скучные — раздраженные толстяки со скучающим взором и брезгливым выражением на отвисших брылях.

Но это было не все. Я четко уяснил, что книги, проживая свои жизни, становятся старичками: ворчливыми и вонючими, или: оптимистичными и светлыми. Это касалось не авторов, даже не конкретных их произведений, а именно каждой книги в отдельности, ведь у каждого экземпляра из одного общего тиража был свой характер, своя ментальность.

Порой мне казалось, что книги имеют даже собственные дурные привычки. Чем еще можно объяснить, что некоторые из них вечно были залиты пивом, или хранили следы от кружки с кофе, хотя, согласно библиотечному листку учета на форзаце, их читал вовсе не один и тот же человек?

Или вот почему некоторые приключенческие романы рано или поздно вечно падали в воду, например, в полную ванную или просто в осеннюю лужу, но при этом непременно пропитывались загадочной желтизной древности?

Я очень любил тисненые обложки. В них, как в пышных одеждах, сказочные истории сами выглядели баронами. И я всегда расстраивался, когда в нарядных обложках на полках стояли бездарные пустышки. Я испытывал тогда детскую обиду за этот чудовищный обман.

Но вскоре я научился отличать никчемные томики — от них не шла энергия. Они были просто бумагой. Ни холодной, ни горячей. Одного прикосновения мне хватало, чтобы понять, что ждет меня внутри.

Обычно, чтобы убедиться, что интуиция меня не обманула, я читал выборочно несколько мест и понимал, что, да, это — тягомотина. И главное: автор сам не верит в написанное.

Есть такой род писателей, взалкавших славы, выдающих на-гора тонны макулатуры, слепо следующих канонам, но у них не чему было учиться. Их фантазии не оживали перед глазами, их героям не хотелось подражать. Их книги рождались мертвыми в прямом значении этого слова. Эти тома вовсе не смердели, к примеру, как фантазии де Сада, они вообще ничем не пахли, словно бы их и вовсе не было в мире.

В общем, я не просто читал, а аккуратно складывал в памяти томики почти личностных воспоминаний о том, что со мной никогда не происходило. И еще я ревностно оберегал это странное хранилище в своей голове от всяческих посягательств.

Я ведь прекрасно понимал, что наступит день, я уйду из школы, но все эти бесконечные полки с книгами я могу унести только в своей душе.

В итоге, теперь я могу вспомнить, не только что и на какой странице было написано, но как пахли страницы, были ли пометки на полях, какие именно. Сколько раз загибали тот или иной уголок.

Никто не понимал тогда этой моей страсти, но кличка «Алхимик», то есть начитанный и чудаковатый тип, намертво приклеилась ко мне. Не букинист, не филолог и даже не библиотекарь, а именно алхимик. Наверное, сверстники видели, что во мне горит нечто большее, чем просто страсть к чтению.

И вот теперь, когда нанотехнологии не просто победили, а подмяли под себя всю культуру, когда я, действительно, здесь и сейчас выгляжу сумасшедшим алхимиком, мне вдруг приоткрыли дверцу в детскую мечту, поманили настоящим чудом.

Я испытывал полную сумятицу чувств. Ведь это просто компьютерная программа, лишь набор символов, нечто бездушное и обезличенное, но именно она, программа, открыла мне запечатанные двери моей же собственной души. И я должен быть благодарен передовым технологиям и прогрессу. И все же я не мог ни на секунду забыть, что все вокруг меня ненастоящее, как «мысль изреченная — есть ложь»…

А разве все книги мира содержат в себе истину? В них ведь преобладают фантазии, многим из которых было суждено позднее воплотиться в реальности. Но изначально в книгах всегда была лишь одна красивая ложь, то есть именно тот мир, который окружал меня сейчас.

Я снова коснулся книги. То, что я ощутил, походило на эйфорию, настоящее ощущение счастья. Наверное, что-то подобное испытал бы настоящий алхимик, если бы ему удалось оживить тело голема, слепленное из глины.

Теперь я понимал безумный восторг Сереги. Да, эта программа — электронное чудо. Но это — первый шаг в создании действительно новой виртуальной вселенной.

Да, подобные опыты нужно запретить, я это понимал разумом, но душа кричала: «Нет, что не позволено ни плебеям, ни патрициям, разрешено мне! Никакая служба безопасности не может отобрать у меня этот мир. Я не позволю»!

Я достал приглянувшийся том с полки. Непривычно было возиться с медными, чуть тронутыми зеленью, застежками. Наверное, я походил на романтика-жениха, запутавшегося в крючках свадебного корсета своей невесты. Но в этом юношеском трепете было ощущение прикосновения к настоящим тайнам бытия и мироздания.

Мир вокруг меня давно лишен даже тени поэзии, гармонии и мечты, которые здесь, внутри компьютерной программы, были фундаментом этой вселенной.

Я огляделся по сторонам, ожидая библиотекаря, эдакого бородатого старичка с дружественным интерфейсом, объясняющим нам, лузерам, с какого конца нужно открывать истинные фолианты.

Я предполагал увидеть даже орангутанга из Незримого университета Терри Пратчетта с его вечным: «Угу».

Но никого не было. Совсем. Наверное, чтобы вызвать справку, нужно было что-то нажать, позвонить в колокольчик, чихнуть, в конце концов.

Впрочем, если ко мне никто не спешил, значит, я пока не совершил ничего предосудительного.

Я еще раз окинул взглядом мир вокруг себя.

Книжные полки стояли стационарно, намертво прикрепленные к полу, словно монолиты, точно камни Стоунхенджа. А еще мне показалось, что они смахивают на деревья, на столетние священные дубы, которые глубоко пустили свои корни. И там, под землей, эти корни точит мировой змей: довольный и хитрый. Наверное, эти мысли навевали шелест листвы и пение птиц.

Конечно, это была не настоящая библиотека. Но она была лучшей из всех, которые я видел в своей жизни. И только здесь я хотел бы остаться надолго. Возможно, навсегда.

И еще я вдруг отчетливо понял, что смогу найти на этих стеллажах любые подлинники, ибо то, чего не существует в реальности — нарисует за программу моя фантазия.

Наверняка, здесь собраны все гримуары о Граале.

Я готов был поверить, что истинный «Некрономикон» тоже здесь, но трогать его опасно — укусит, ибо он даже не книга, а хищник, выпивающий читателей по глоточкам, точно мы для него — выстоявшийся коньяк.

Вдруг мне совершенно отчетливо представилась эта адская книга, тянущая людские души так же, как мы наслаждаемся коктейлем — через трубочку, зажмурив от удовольствия глаза, которыми стали черные агаты на ее чеканной обложке.

Пришлось даже помотать головой, чтобы разогнать навязчивое и жуткое видение.

Усилием воли я вынырнул из фантазий, наконец, открыл взятую мной с полки книгу, и вдохнул пряный запах страниц.

Наверное, Серега всегда подозревал, что я не столько писатель, сколько читатель, причем читатель фанатичный, помешанный на красоте старинных манускриптов.

Старославянская вязь, с летящими птицами титлов поверх букв всегда вызывала во мне восторг. Не знаю почему, но этот язык мне всегда нравился больше современного. Была в нем не только набожность и логическая завершенность, а еще и гармония, красота. Даже само начертание букв несло в себе какое-то тайное послание нам, случайным читателям.

Но это был не вовсе требник и не Псалтырь.

Первое, что бросалось в глаза: отсутствие автора.

На титульном листе красовалось одно единственное слово: «Ni Bi Ra».

Я помнил сказания о летящей к нам двенадцатой планете, но она называлась Нибиру — в одно слово, а это название было разбито на три слога, точно китайское имя; но чутье подсказывало, что это вовсе не история династии Мин. И даже не стилизация под старину. И круг с точкой в центре, расположившийся над средним слогом был лишь литературной игрой, подчеркивающей, что автор слышал и о египетской клинописи, и о древнем пантеоне богов.

Возможно, это была какая-нибудь анаграмма, шифр или даже специально разбитая на слоги мадьярская фамилия, но интуиция подсказывала, что это не так.

Я знал о существовании подобных книг, появляющихся словно бы из ниоткуда, не имеющих никаких следов в истории, но никогда я не держал их в руках.

Нас всегда влекут загадки и тайны. Так уж мы устроены.

Да, я был внутри программы, созданной богом или дьяволом. Я никогда не любил электронные игрушки, но сейчас я не мог противостоять искушению. Я понимал, что, открыв этот том, я рискую раствориться в его вселенной, исчезнуть, оставшись навсегда внутри Серегиной флешки. От волнения у меня тряслись руки. Но я не мог принять иного решения.

Я словно слышал шелест насмехающегося надо мной внутреннего голоса: «Вы не любите портабельные программы? Тогда портабельные программы идут к вам».

Я отдавал себе отчет, что создатели этой читалки подцепили меня, и я заглотил их наживку. Возможно, сейчас кто-то вылавливает нас, последних настоящих ценителей книг, чтобы потом легко захватить наш мир. Гитлер ведь тоже ритуально сжигал сотни томов.

Но даже осознание грядущего мира, в котором не останется того, что я так любил, не могло меня остановить.

Я открыл фолиант.

Trop tard, vous êtes envoyé les avertissements venant de toutes parts n y font rien…

Я ничего не понял, но это не имело больше никакого значения.

Программа вдруг сама перевела текст. Слова в книге по-прежнему были незнакомыми, но в голове зазвучал мой собственный голос. От смысла фразы мне стало не по себе.

Тут же я услышал, как за спиной с лязгом закрылись массивные двери, и вздрогнул от ужаса.

Ни би Ра

Пепел Клааса стучит в моё сердце!

Пепел стучит в моём сердце.

Пепел…

Шарль де Костер корчится в пламени вселенского пожара. Я стою так близко, что вижу готическую вязь букв на обложке. Как получилось, что фюрер внес в черный список «Легенду об Уленшпигеле»?

Синхронные удары каблуков вбивают гвозди мне в голову. Живая свастика из элитных частей движется так, будто черное солнце спустилось и накрыло не только площадь, но и весь Фатерланд. Черные мундиры СС повсюду, и от этого кажется, что нас накрыла живая тьма.

Мрак, накрывший площадь, дышит грудью, как женщина. Однако в этих опустившихся мистических сумерках нет первобытного ужаса. Есть лишь легкий запах гниения. Но это не страшно.

Я принимаю эту тьму, я впускаю ее в свою душу как спасительницу, ибо прекрасно понимаю, что прямо сейчас и здесь мы все умираем, как зерна, посаженные в землю. Нас поливают словами и лозунгами, и мы уже прорастаем, чтобы позднее дать плоды. Пусть невежды твердят, что Германия продала душу дьяволу, это не так!

Впрочем, иногда мне тоже кажется, что дьявол проспорил душу Германии, и теперь бродит по нашим площадям на коротком поводке, сдерживаемый магией собственных слов и обещаний.

Да, в этом страшно признаваться даже самому себе, но порой я ощущаю, что нас охраняет сила, которая и запросто может стряхнуть нас словно пыль с сапогов, но она сама не хочет этого.

Сила, берегущая нацию, почему-то часто представляется мне в наморднике пентаграмм, но я точно знаю, что даже если она вырвется, зла нам причинить не сможет. И не захочет, потому что во время войны именно ей скармливают мертвецов.

Тот, кто охраняет фюрера, тем самым обеспечивает себя едой и процветанием. Да, фюрер вошел с кем-то в альянс, в тайный союз. Но это для блага Германии. Так мне кажется.

И хотя нацизм и тьма появились в Европе одновременно, это ни о чем не говорит. Добра и Зла не существует. Есть лишь сила, которая тебя подчиняет, и сила, которую подчиняешь ты.

Сейчас Германия все еще погружена в темный мистический сон. Меня бы поняли братья Гримм. Германия — это Золушка, отведавшая ядовитого яблока социализма и бесноватой демократии. И пока весь мир вокруг все еще темен. Но с поджогом Рейхстага над нами заалели всполохи близящегося рассвета. Да, именно так: за ночью всегда следуют новые зори. Мрак покрывает и Европу, и Азию, и Америку.

И только мы, немцы, видим в утреннем тумане дорогу. Все остальные сбились с пути и в панике мечутся между прошлым и несбыточным.

Эта предрассветная тьма, обволакивающая и вселенную, и площадь, этот мрак, держащий нас всех под контролем, он необходим, ибо только с ним мы пройдем по земле победным маршем.

Мрак, клубящийся над нами, не даст нам поколебаться, он поддержит нас в этой грязной работе по очистке земли от сорняков. Не от людей, не от наций, а именно от человеческих мыслей, от их желания убивать, воровать, бездельничать и отуманивать мозги алкоголем.

Мы принесем новый порядок, создадим мир, в котором каждый будет частицей нашего мира. Нас всех ждет вечность, в которой больше не будет боли и страданий. И сейчас мы, немцы, в борьбе за этот новый мир, как никогда, едины!

Только трусы и интеллигенция страшатся тьмы и неизвестности. Но мы с гордостью носим на пальце мертвую голову, ибо точно знаем, что без смерти нет и воскрешения. Пусть наш мрак накроет все миры, пусть слабость исчезнет, пусть трусость будет выпита тьмою, пусть мрак, насытившись всеми человеческими пороками, умрет вместе с солдатами, чтобы прорасти Черным Солнцем, которое встанет над миром, и будет сиять нам тысячу лет!

Сама площадь, на которой я стою, напоминает сейчас живое существо. Я ощущаю близость сотен сердец, бьющихся в едином ритме. Это завораживает. Кажется, что передо мной не просто отборные части, а несокрушимый монолит, о который разобьется и советская ересь, и любая оппозиция.

Так приятно ощущать, что мундиры СА на задворках не только парада, но и всемирной истории. Меня переполняет гордость, что «Мы все из СС».

Я чувствую, как губы сами шепчут нашу молитву: «Мы все готовы к битве, в которую нас ведут руны и мертвая голова». Я уже не думаю, как это выглядит со стороны, я подался вперед вместе со всеми: с солдатами и офицерами, вместе со всей великой Германией!

Я ощущаю даже не сердцем, а скорее мозжечком или даже гипофизом, движение магических флюидов. Я чувствую приближение кого-то смертельно опасного. Кто-то есть там, в клубящемся мраке. От движения этой темной стороны нашей силы даже у меня мурашки пробегают по спине. И это хорошо. Это правильно. Когда мы победим, многое выйдет из тени, и пусть тогда содрогнутся наши враги!

Площадь медленно окутывается легким серебристым флером, который я не вижу, но ощущаю. Да, это не человек. И не зверь. Это что-то в воздухе. Это тот, кто растопчет наших врагов, кто прикроет нам спину в схватке с демоном коммунизма.

И тут фюрер вскидывает вверх руку.

«Хайль!» — тысячи рук взлетают в нацистском приветствии.

Все мысли исчезают. Сомнения, гипотезы, теории в единый миг превращаются в семена одуванчика, уносимого на белых парашютах высоко в небо.

Остается чистый восторг. Счастье переполняет меня, вытесняя все лишнее и ненужное.

Я кричу вместе со всеми. Я растворяюсь в этой безудержной языческой эйфории, будто, действительно, вижу живого бога.

И только где-то в дальнем углу сознания все еще бьется истерика Фридриха Ницше: «Бог умер!»

И еще мне чуточку жаль пылающие книги. Пусть они мерзкие, но все же я с детства обожаю запах древних манускриптов, зловещие гравюры на пожелтевших листах, пахнущих пряной стариной.

Да, таким продажным тварям, как советский Ленин, беспринципно делающим свою грязную франкмасонскую революцию на деньги и кайзера, и еврейских общин, конечно, место в очищающем пламени земного чистилища, но он для нас — чужак, и, кроме того, он уже мертв, а мы, немцы должны держаться друг друга.

Я не могу отказаться от своих: Яков ли это Бёме, или Карл Маркс; Фридрих I Барбаросса или Генрих Лев Брауншвнейг. Мы часто противостояли друг другу, но, не смотря на все наши разногласия, — мы, немцы, соль земли, мы — ее альфа.

Да, формулу Священного Грааля открыли в Тампле, но французы так и остались простыми волокитами, длинноносыми Сирано де Бержераками.

Храмовники и Иллюминаты знали истину, но жалкие псы Филиппа Красивого растоптали собственную благодать. Нет, не бывать больше французам первыми нигде и никогда. И да поможет им Святой Гинфорт, ибо остальные от них уже отвернулись.

Площадь взрывается новым приветствием. Не могу понять, чего сейчас во мне больше: любви к Адольфу или мистического вдохновения, скользящего по тонкой грани неконтролируемой истерики.

Гитлер и сопровождающая его зловещая тень всегда появляются вместе, но тот, кто прячется во тьме, обычно опережает владыку на несколько секунд. Он охраняет фюрера, как цепной пес. Он — это даже не сущность, а некая темная аура того, кто просто не может быть человеком.

И вдруг я осознаю, что Адольф давно возвышается над нами, но ведь и тень не могла запоздать. Такого ни разу не было за все эти годы! Значит, там, на трибуне, все время стоял двойник фюрера, и только теперь истинный Гитлер появился где-то в толпе, вот почему религиозный психоз охватил всех.

Да, я всегда чувствовал напор харизмы нашего повелителя. Она как волна, ей нет преград. Она очаровывает, затягивает, заставляет не просто подчиняться, но еще и дарит безотчетное эйфорическое ощущение счастья. Того, простого чувства, которое немцы не испытывали уже много десятков лет.

Фюрер среди нас, а над нами стоит один из его двойников. Да, это многое объясняет. Как член НСДАП и «Немецкого общества по изучению древней германской истории и наследия предков», я знаю о возможности подобной практики.

Вот только не до конца понимаю, что может угрожать вождю здесь, где собран цвет нации? Ведь наш Адольф вывез из Австрии копье Лонгина. Фюрер теперь не просто непобедим, он повелитель Судьбы, он владеет тем оружием, которым добили Христа, и это очень символично.

Новый Тысячелетний Рейх уже строится в Новой Швабии. Там, за толщами льда, вырастет новое племя истинных арийцев, не верящих во всепрощение и прочие слюнтяйские сказки.

Я опустил руку и сжал до боли кулаки. Ладонь левой руки охладил серебряный череп кольца.

Приятно ощущать на безымянном пальце руны нашей победы и германского братства. «Хагалаз» и «совило» пульсируют на перстне, они словно впитывают энергию, которая разливается вокруг волнами. И приходит внутреннее спокойствие.

Воинские части движутся, они образуют живую свастику, они совершают ритуал, они словно раздвигают границы времени. Я физически ощущаю, как колышется ткань мироздания. Здесь и сейчас творится новая история!

Почему-то вспомнился дом. Мой милый Банберг, родина героев. Нет, я подумал вовсе не о Генрихе Втором и его величественной супруге, я вспомнил, как мы с друзьями сидели на берегу нашей «Маленькой Венеции» и мечтали о том, что Германия снова станет такой же великой, как во времена Священной Римской Империи, что французы никогда больше не будут ступать по нашей благословенной земле. Карл и Ричард, бог мой, где они сейчас, мои верные друзья детства?

— Герман. — на мое плечо опустилась тяжелая ладонь. — Вы нам нужны.

Очарование парада тут же разбивается вдребезги.

— Но… — я даже не знаю, как сказать, что мне хочется еще немного погреться в лучах славы рейха и фюрера.

— Гер Вольфлинг, хочу напомнить вам, что «Mein Haus wird ein Haus des Gebetes genannt». — у меня за спиной стоял мой непосредственный начальник.

Забавно, но цитаты в его устах вечно звучат с сильным баварским акцентом, словно подчеркивая речь эдаким курсивом, будто выделяя ее на фоне всего остального. Иногда мне даже кажется, что в такие мгновения он говорит на каком-то тайном, прагерманском языке.

Мой командир и учитель Вильгельм Штенгауэр — коренастый штурмбанфюрер СС, из всех наград предпочитающий носить один лишь Железный Крест Первой Мировой, улыбался в свои лихо подкрученные, кайзеровские усы. Это именно он придумал эту смешную игру слов: гер Герман. Его это почему-то всегда забавляло.

Вильгельм выделял меня и даже по-отечески опекал. Для меня даже разработали родовой герб, раз уж я господин. Но я не барон и никогда им не был. Я тот, кого в узких кругах называют интуитивный природный сенсорик или контактер.

— Гер Герман, если вы вообразили, что мы отправимся снова путешествовать по Вестфалии, — Вильгельм ехидно прищурился, — по земле, так сказать, Германа и Видукинда, то вынужден вас разочаровать.

На нас начали оборачиваться. Мы привлекали внимание. Штенгауэр улыбнулся, точно чеширский кот. Ненавижу эту его самодовольную рожу, которая всегда означает маленькую пакость, которую сам Вильгельм считает приятной для меня неожиданностью.

Штурмбанфюрер развернулся и нырнул в толпу, рассекая ее словно ледокол просторы Арктики. Я двинулся за ним следом, удивляясь способности своего начальника всегда и везде очищать себе пространство для шага вперед, не пользуясь при этом ни словами, ни взглядом. Он умел идти так, что любая, даже беснующаяся толпа, расступалась перед ним. Не зря в конторе ходили упорные слухи, что Вильгельм учился у самого Йорга Ланса фон Либенфельса.

Нас ждала машина. В этом не было ничего странного, но при виде ее, сердце мое почему-то тревожно екнуло. Я почувствовал, что сейчас меня увезут вовсе не на раскрытие очередного политического убийства, а прочь из Германии, навсегда.

Я тревожно оглянулся, словно старался захватить с собой воздух родины, пепел Клааса, который вечно будет стучать в моё сердце.

«Verwiele doch, du bist schon!»

Я вдруг поймал себя на мысли, что думаю сейчас именно так, как цитирует библейские прописные истины мой штурмбанфюрер, так же, слегка растягивая слоги, напевая, катая их на языке.

И вдруг в голове моей мелькнула позорная мысль броситься от судьбы наутек, смешаться с толпой, украсть у смерти хотя бы несколько дней.

Но трезвое благоразумие возобладало. Пока мне не предъявлены обвинения, за мной не пришли солдаты. Штенгауэр вполне доволен и собой, и жизнью. Это просто минутная слабость, осечка моего таланта.

И все же смутная, но вполне осязаемая тревога, стремительно нарастала.

До сегодняшнего дня я еще ни разу не ошибался, и никогда предчувствия меня не подводили. Мой дар интуитивен, он не подчиняется гласу рассудка. Конечно, я прошел обучение в стенах Вевельсбурга, но ничего, кроме уверенности в своих силах, не дал мне даже секретный курс для офицеров «Вельтаншаунг». Мой взгляд на мир не изменился. И никаких новых выводов из учения Гермеса я так и не сделал.

Усаживаясь на заднее сидение, рядом со штурмбанфюрером, с радостью отмечая про себя, что никого, кроме водителя, здесь нет, дрожащим от волнения голосом, я сказал Вильгельму:

— Думаю, что надпись «Domus mea domus orationis vocabitur», появилась задолго до того, как Вевельсбург перешел в ведение Гиммлера, ведь под «Залом обергруппенфюреров» раньше находилась молельня.

— Что? — опешил Штенгауэр, а потом расхохотался. — О, Герман, вот уж не знал, что ты по ночам штудируешь мертвые языки.

И вдруг улыбка сошла с лица штурмбанфюрера:

— Ты что-то чувствуешь?

— Скажите, гер Штенгауэр, Адольф сейчас на трибуне или в толпе со всеми?

— О, как! — крякнул начальник. — Это секретная информация. Но, чтобы ты не мучился, открою тебе одну маленькую тайну: у фюрера есть двенадцать двойников.

— Черное солнце притягивает только двенадцать рыцарей, двенадцать апостолов, двенадцать двойников? — тень не сформировавшейся пока страшной догадки мелькнула в сознании. — Так куда мы едем?

— Тебе назначена встреча.

И тут мои ладони взмокли, покрылись липким, противным потом. Рубашка прилипла к спине. Жар ударил снизу живота копьем предопределенности навылет в затылок. Сразу стало мало воздуха. Со мной случился странный приступ клаустрофобии. Мне нужно было выйти на свежий воздух, немедленно, иначе я просто задохнусь здесь от паники!

— Герман? — в глазах Вильгельма мелькнула несвойственная ему растерянность. — Клаус, тормози!

Очнулся я с холодным мокрым носовым платком на лбу. Личный шофер штурмбанфюрера Клаус Батлер — высокий, голубоглазый, но нескладный, точно подросток, возвышался надо мной подобно каланче, и растерянно глупо улыбался. Как он со своими торчащими лопухами ушей и слишком интеллигентно-виноватым выражением, не сходящим с его лица, вообще попал в элиту элит — для меня всегда оставалось загадкой. Но человеком он был хорошим, незлобивым, умеющим хранить чужие тайны. И если меня Вильгельм величал господином, то Батлер был в его устах «Mein klein Klaus». Такое вот странное чувство юмора. Хотя, надо признать, некая звукопись в ярлыках штурмбанфюрера всегда присутствовала.

— Господи, Гера, ну ты меня напугал, черт стриженный! Вот только не говори, что это опять Рузвельтовские молодчики пытаются взломать магические печати канцелярии Берлина. — обрушился на меня Штенгауэр.

— Нет. — я вытер мокрым платком лицо и сел. — Нет, мой штурмбанфюрер. Нападения не было.

— Ладно, не подлизывайся, шалопай. — лицо Вильгельма снова расцвело той паскудной улыбкой, которая вечно сулила мне одни лишь неприятности. — Тебе бояться вовсе нечего. Мы едем на Принц-Альбрехтштрассе. Поздравляю, друг мой, тобой заинтересовался сам Карл Мария Вилигут.

Это, действительно, было хорошей новостью. Аудиенция с первым магом Германии сулила большие карьерные перспективы.

Вскоре мы были на месте. Но на этот раз штаб-квартира СС произвела на меня гнетущее впечатление. Я вдруг отчетливо понял, что стоит мне шагнуть в кабинет к Вилигуту, и больше мне оттуда не выйти.

— Не робей, Вольфлинг, глядишь, дорастешь до Вольфа, а там и до Вервольфа рукой подать. — штурмбанфюрер по-отечески похлопал меня по плечу.

— Alles fϋr Deutschtland! — вяло буркнул я, даже не заметив, как перешел на баварский акцент.

— Ну, честь-то для себя оставь. — подмигнул Вильгельм. — А что, я, действительно, говорю с такой же убийственной миной на лице? Ну ладно, видимо, мне еще нужно над собой поработать.

— Гер штурмбанфюрер, я не хотел…

— С богом! — Штенгауэр рявкнул это без всякого акцента, и втолкнул меня в кабинет.

Да, похоже, от этой встречи зависело не только мое будущее.

Когда я вошел и вскинул руку в приветствии, на меня поднял глаза немолодой уже человек, немного одутловатый. Он чем-то напоминал Бормана, возможно, слишком большим, пористым носом. Честно говоря, я представлял себе этого теневого владыку несколько иным, более утонченным. Не таким насквозь земным.

Заметив мое замешательство, Карл пригласил жестом присесть, но при этом не проронил ни слова.

Я снова почувствовал, как предательски намокли ладони рук. Я понимал, что если я сейчас снова рухну в обморок, то карьера моя оборвется и навсегда закончится в этом кабинете.

— Герман Вольфлинг. — губы Карла тронула легкая усмешка. Она змеилась по его губам, готовая в любую секунду превратиться в гадюку и ринуться в атаку.

— Так точно! — сесть я так и не посмел.

— Ну, и кого вы видите перед собой? Чудовище? Некроманта? Шарлатана?

Я нервно сглотнул. И это называется не допрос, а собеседование! Только бы угадать, чего он хочет, только бы не проколоться на какой-нибудь мелочи! Он явно меня проверяет. Он замкнут и непроницаем. Я чувствую его магическую стену. Наши лидеры прибегают к такому трюку в одном случае, когда не хотят, чтобы мы слышали их мысли. Значит, все серьезнее, чем можно было ожидать.

— Вилигут переводится как «бог воли». — я начал выдавать банальные, заученные фразы, чтобы хоть как-то скрыть замешательство, чтобы хоть чуть-чуть оттянуть время. — Это синоним понятия «падший ангел».

Господи, что я несу? Падший ангел, это и есть Люцифер, зверь и чудовище. Это я понимаю, что без мрака нет света, но не могу же я, в самом деле, надеяться, что сам Карл Мария в эти мгновения видит меня насквозь, благосклонно принимает мою теорию прорастающего зерна нашей нации.

По сути, все эти мои мысли — ересь. Пройти через тьму, умереть, чтобы вернуться, познавшим силу и мощь той стороны –— это не то, что вправе ждать от меня Германия. И если мои теории сейчас всплывут, то будущее мое может покачнуться в любую сторону. Не такая уж я значимая персона даже в берлинском масштабе, чтобы меня нельзя было просто устранить.

Усмешка Вилигута стала шире. В глазах заплясали огоньки веселья.

— Корни генеалогического древа Вилигутов теряются во тьме веков. Впервые герб вашего рода с двумя свастиками внутри запечатлен в рукописях XIII века. Причем, он практически идентичен гербу маньчжурских средневековых правителей. — я шпарил все, что успел узнать, точно параграф из учебника, и боялся, что меня оборвут и уведут отсюда прямиком в камеру. — Вилигуты из поколения в поколение передавали таблички с древними языческими ритуалами. Отсюда и папское проклятие, наложенное на всю семью еще в Средневековье.

— Браво, мой мальчик. — Вилигут демонстративно похлопал в ладоши. — Отлично. Вы прирожденный зануда и зубрила. Мечта жандармского управления.

И только теперь первый маг Германии расслабился и снял защиту. И я, наконец-то, почувствовал его мысли. Нет, не зря я прикинулся идиотом. По крайней мере, следственного изолятора я, точно, уже избежал. Слишком ревностный, но не далекий офицер — это еще не преступление. Что ж, эти начальственные мысли в те мгновения меня вполне устраивали.

Карл был уставшим. У него болело колено, которым стукнулся еще утром об угол стола, и теперь этот синяк мучил его при ходьбе. А еще он с раздражением думал, что Гиммлер набирает бездарей. И тут мне стало обидно.

— Я слышу вас, гер Карл Мария.

— И что я думаю? — Вилигут отвернулся от меня, чтобы скрыть зевоту.

— Вы решаете дилемму, почему ни один из десяти ясновидцев не смог даже догадаться, что в официальных списках руководителей СС за 1936 год вы значились под псевдонимом.

Карл повернулся ко мне, и взгляд его стал пронзительным. Однако защиту он ставить не торопился.

— И, как же я, по-вашему, подписался?

— Группенфюрером Вайстором.

Вилигут хмыкнул.

— Вы думаете, что это была отличная шутка, назваться одним из имен Одина.

— Да сядьте, вы, наконец!

Я подчинился.

— Послушайте, мой мальчик, наши Цветочные войны скоро закончатся. Грядет новая мировая бойня. Это ясно всем, но я уже стар. Я хочу на покой. Я хочу возродиться в обновленном мире, вот только уже не в Германии. Вы все еще не знаете, но Гитлер проиграет войну.

— Не может быть! — крикнул я в священном недоумении. Я только что с площади. Такого энтузиазма и подъема я не видел никогда в жизни! Фюрера охраняют высшие силы!

— Оставьте свои эмоции, Гера.

— Но я явственно чувствую ту серебристую тень, которая появляется перед появлением Адольфа на людях. Она пахнет серой и видна в тумане легким свечением. — я был смущен и подавлен. Я боялся, что это — еще одна проверка на лояльность, но что-то подсказывало, что Карл не намерен играть со мной в шпионов.

— Сейчас вы выдаете государственные тайны, милый мальчик. Но это уже не имеет значения. Хотите, я тоже расскажу ваши школярские секреты? Вы ведь всерьез полагаете, что мы вызвали из тьмы сущего Цербера, эдакую трехглавую псину, которая и охраняет нашего фюрера. А как адские порождения могут служить светочу нации? И вы решили, что мы все умрем и возродимся во славе, в лучах обновленного солнца.

Вот теперь мне стало по-настоящему плохо. Нигде и никому я не говорил о своих идеях, потому что прекрасно понимал, что они не очень-то хорошо вписываются в нашу стройную идеологическую систему.

Я молчал, точно мальчишка, стоящий у доски и не выучивший урока.

— Мне, Герман, не нужны отличники, у которых все отскакивает от зубов. Их знания мертвы. Мне нужен человек думающий, заблуждающийся, ошибающийся, умеющий признавать свои поражения.

Я вытер со лба предательский пот.

— Я выбрал вас, а это значит, что вы пойдете и приготовите место для меня.

— Куда? — я понял, что предчувствие меня не обмануло. Нельзя было переступать порог этого кабинета!

— В будущее, сынок, в будущее. Там, где Тысячелетний Рейх укроется за толщей арктических льдов, а нашу родину разорвут на части русские и американские франкмасоны. Они всегда преследовали нас. И Германию, и мою семью.

— Ну что ты смотришь на меня, как евреи на стены Иерихона? Давай, спрашивай.

Я медленно поднялся:

— Почему выбрали именно меня?

— Потому что в нас обоих течет не просто немецкая кровь, в наших венах — струится могущество и вера. Ты знаешь, когда Германия падет, нас унизят так, как никогда до этого. Мы будем строить социализм, под чутким руководством недоучившегося грузинского семинариста. Им никогда не понять, что творится здесь и сейчас. Мы закладываем новую эпоху человечества. Нас нельзя победить. А они еще примутся нас судить. Они устроят Нюрнбергский военный трибунал и объявят нас сумасшедшими преступниками против человечества. Мартышки, нашедшие очки, вечно не могут понять, на какое бы их место нацепить. Вот как обезьяны могут судить о поступках людей? Чтобы понять нас, нужно иметь волю, стремление к знаниям, оригинальный ум. А все, что интересует обывателей, сводится к сплетням, деньгам и сексу. Нас обвинят в геноциде и массовых убийствах, но мы не враги пресловутому человечеству.

Я недоуменно поднял глаза на мага.

— Мы ведем битву с врагами человечества, но сами люди нас просто не интересуют.

«Господи, да он просто сумасшедший!»

— Ошибаешься, Герман. Я нормален. Нас назвали падшими, демонами, нечистыми. Но кто? Приспешники демиурга, творца всего живого. Однако самим ангелам свое мнение иметь не положено. Думать, в отличие от нас с тобой, они просто боятся, потому, что тогда в голову вечно приходят одни лишь неутешительные выводы. Добренький бог в гневе своем стирает страны, посылает цунами. Именно Демиург, а не Деструктор творец всех катаклизмов. Не понравились ему первые люди, он их просто утопил. Но и мы ведь тоже швыряем в реку слепых котят, ибо плодятся они, как кролики. Но мы хотя бы не всеблаги. Так почему те, кого топят за ненадобностью, кто не захлебнулся в мутном потоке приторного благословения, должны приползти на коленях к тому, кто ради развлечения не просто убивает и нас, и людей, а внушает человечеству, что это именно мы их враги, что нам нужны их жалкие души? Зачем нам, творцам нового мира, то, что не смог правильно устроить Демиург? Дефектные души через подставных чернокнижников скупают как раз по прямому руководству Яхве. И их потом, эти души, между прочим, утилизируют, а не перевоспитывают.

Мне показалось, что Вилигута совсем уж заносит в дебри прикладной теософии. Я кашлянул, пытаясь привлечь к себе внимание. Однако сбить Карла с мысли таким пустяком не удалось.

— Мы не мечем бисер перед свиньями. Думаешь, почему Христос изгонял бесов в свиней, которые потом бросались с кручи в море? Да он этим хотел показать, что люди для него те же свиньи — и ему все едино, что будет и с человечеством, и с теми несчастными животными. Как это ни парадоксально, но мы сражаемся именно за человечество, и не из любви к нему, а из внутреннего протеста, из природной вредности, если хочешь. Христос такой же позёр, как и Иегова, он такой же Нарцисс. Апостолы ему нужны были в качестве зрителей. Ну не могут боги без оваций и цветов!

Яростное негодование Вилигута было искренним. Он стоял передо мной без всякой защиты, и я чувствовал, как от него исходит неодолимый жар. Я боялся, что от этой вполне реальной волны ненависти вспыхнут и бумаги на столе, и шторы, и гобелены.

— Здесь, в Берлине мы создадим и атомную энергию, и компьютеры и передовые нанотехнологии. Мы откроем всю правду о клонировании. Мы запустим летательные объекты, работающие принципиально по-новому. — Карл Мария, казалось, забыл о моем существовании. — Война — это отвлекающий маневр. Сейчас ангелы в бешенстве, оттого, что мы открыто, не прикрываясь марионетками политических лидеров, захватили власть над целым народом — это небывалый прецедент в истории. Мы — это Прометей, укравший у Зевса огонь. И важно, чтобы искры его не погасли, чтобы наше жертвоприношение Германии не осталось бесполезным. Священное пламя прогресса мы должны донести до людей. И ты будешь лелеять этот огонь в собственном сердце. Ты, Герман Вольфлинг, тринадцатый апостол Чёрного Солнца, тот, которого, по авторитетному мнению бога, просто не может быть.

Безумное адское пламя пылало в глазах Вилигута:

— И помни: перевернутая свастика несет разрушение и гибель лишь нашим врагам. Для своих же у нас припасена свастика, развернутая лопастями в иную сторону. Мы умеем любить тех, кто хотя бы нас слышит.

— Я догадывался об этом. — нужно было хоть как-то поддерживать разговор с этим маньяком, чтобы его не переклинило в иную сторону, чтобы он не решил принести в жертву и меня, вкупе с Германией.

И вдруг, совершенно неожиданно, Вилигут запрокинул голову и захохотал.

Я был раздавлен и не знал, что и думать.

— А ты молодец! — Карл Мария вытер платком выступившие от смеха глаза. — Ты непробиваемый и толстокожий, точно бегемот. Ведь не повелся на такую пламенную речь. Ты первый, кто позволил себе сомневаться в моих доводах. Ведь ты же читал мои мысли и видел, что я был в те мгновения искренен. И то, что ты не дал себя склонить — это очень хорошо. Я не ошибся в своем выборе. Знаешь, сколько подобных безумных лозунгов ждет тебя впереди? Не верь никому, кроме своего сердца. Ты ведь не просто сенсорик, отныне ты посвящен в тайное учение, ты стал нашим знаменем, неугасимым лучом нашего черного солнца.

— Так это был спектакль? — вздохнул я, чувствуя, как тяжелый камень свалился с души. Не хотелось бы, чтобы наши великие идеи проповедовали бы бесноватые сумасшедшие. — Всего лишь проверка?

— Отнюдь. — Вилигут аккуратно сложил платок и убрал его в карман. — Скажем так: всегда отделяй зерна от плевел. Это, во-первых. Разделяй и властвуй. Это, во-вторых. И, в-третьих, грифон всегда сторожит башни, вне зависимости от того, кому они принадлежат.

Карл Мария совсем меня запутал.

Маг внезапно подмигнул:

— Для первого раза, думаю, с тебя достаточно. Ну не демон я, не искуситель, увы, но ведь ты почти поверил в мое пламенное безумие, значит, поверят и другие. Это не обман, а игра. Лицедейство не грех. Оно еще спасет нам обоим жизнь. Вот об этом не забывай.

Я открыл рот, чтобы спросить, что имелось в виду под стражами башен, но Вилигут опередил меня:

— Ты не понял, к чему я приплел грифонов? Да, стоит объясниться. Франкмасоны сколотили Соединенные Штаты. Посвященные тридцать третьей ступени умники решили осчастливить мир. По примеру тамплиеров они создали доллар, не просто используя магию, но вкладывая свои символы прямо в рисунок банкноты. И это работает. Многие считают, что на гербе американцев изображен орел, но на самом деле, если смотреть, в корень вещей — это обычный замаскированный грифон, призванный стеречь масонские ценности. Но это не значит, что где грифоны, там и наши враги.

— Мы живем в мире, в котором геральдика может запутать, но сердце в нем всегда право? — меня самого удивил такой подход.

— В целом, да. Где-то так. — Вилигут закурил. — Явишься завтра в это же время и без своего кортежа. — Добавил Карл Мария, показывая тем самым, что он все знает про опекающего меня Штенгауэра, томящегося в коридоре, хотя, штурмбанфюреры обычно не сопровождают таких незначительных людей, как я.

— Так точно! Я могу быть свободен?

— Свободным от нашей идеи тебе уже не быть, гер Герман. И, естественно, о нашем разговоре — молчок. И еще, если я вдруг опять начну вдохновенно импровизировать, ты челюсть-то подбирай. Наш удел — невозмутимость.

Я кивнул головой, щелкнул каблуками, и вышел.

Если он назвал меня гером Германом, значит, он, действительно, выяснил все, или почти все обо мне. Этот человек не догадывался, а знал наверняка, что ждет меня, он не предугадывал мои шаги, он просто осторожно подталкивал меня в нужном для Германии направлении.

Остаток дня я провел, закрывшись в своей комнате.

Я лихорадочно перебирал и жег бумаги, все личные записи, в которых мог быть хоть малейший скрытый намек на мою нелояльность — все попало в огонь. Камин был озарен каким-то мистическим светом, он словно мерцал в комнате своими синими глазами; жадным ртом он глотал свою добычу, лизал языками огня мои студенческие тетради и довольно потрескивал, напоминая гигантского кота, уплетающего жареную рыбу.

Я чувствовал себя мухой, попавшей в паутину идеологической войны. И спасения не было!

Вилигут непременно отправит меня в будущее, в этом можно не сомневаться. И, если понадобится, он же может вернуть меня обратно, прямиком в свою секретную лабораторию по созданию сверхчеловека.

Конечно, Вилигут постоянно лжет. Он не доверит свою жизнь такому идеалисту, как я. Он, вообще, не умеет верить людям.

Но я догадывался, что меня выбрали именно за нестандартное понимание происходящего сейчас с Германией. Возможно, я случайно догадался об истинном положении вещей, вот меня и хотят выслать в арьергарде, дабы я своим незамутненным взором истинного немецкого мистика увидел, что там, по-настоящему, творится в будущем. Наверное, тень сомнения все же грызет наших партийных лидеров, и одной веры им мало.

Да, Вилигут прямо сказал, что мы будем править миром, но не из Берлина, и все склонятся перед нашей мощью. Мы станем серыми кардиналами, управляющими ходом истории. Видимо, сейчас мы закладываем фундамент нового Черного Ордена.

И если меня можно отправить по спирали времени туда, значит, среди нас есть разведчики и оттуда, из будущего. Их цель: снова погрузить Германию в средневековый сон. Они сделают все, чтобы наше солнце так и не поднялось над миром.

Вот зачем фюреру двойники! Германия не покорилась Гитлеру, она вознесла его над собою. И наши современники не могут поднять руку на пастыря нации! Но наши собственные внуки будут стыдиться своей истории. Послевоенная реальность, новое унижение нации научит потомков ненавидеть и презирать нас, за то, что мы строили новый порядок, но проиграли. Они будут считать нас неудачниками и преступниками.

Что ж, масонские ложи давно научились выворачивать все наизнанку. Проигравшие — всегда преступники против человечности. Выигравшие — освободители, мироносцы.

Но война — это убийство детей и стариков, это грабеж и откровенное мародерство с обеих сторон. По обе стороны фронта вздымаются висельницы для трусов и предателей. Все, все без исключения, от маршала до рядового, все, поднявшие оружие во имя любых идеалов являются преступниками.

Лицемерие — это доблесть победителей.

Вилигут уверен, что будущее можно как-то изменить. Иначе он не посылал бы меня на разведку. Впрочем, может быть, я отправляюсь в неизвестность с определенной миссией. Возможно, прямо сейчас нам нужен технологический рывок. Для полной победы в будущем, вполне может статься, нужно просто выкрасть наши же собственные разработки, которые немецкие ученые шлифовали, работая уже на победителей.

Но, что бы там я не стащил из будущего, какое тайное оружие не пронес бы сквозь занавесь эпох, моя собственная кончина будет трагичной. Они все не позволят мне жить здесь, в своей Германии. В лучшем случае, я останусь разведчиком во времени до самой своей биологической смерти. В худшем, если все обернется против меня, — сбегу от общего тотального контроля и спрячусь в какой-нибудь маленькой стране.

Но, в любом случае, рано или поздно, я заработаю пулю в затылок если не там в иных мирах, то здесь, на Принц-Альбрехтштрассе…

На следующий день я встал в пять утра. Вымылся, надел чистую запасную форму. Я словно бы готовился умереть. Никто не знает, что будет с человеком, если его отправить в иную эпоху.

Меня терзали смутные подозрения, что времени на подготовку для переброски мне отведут совсем мало. Возможно, не будет никаких инструкций, полевых учений, экзаменов. Меня выбрали, значит, теоретически, перемещение во времени может состояться когда угодно.

А что ждет меня там, в мире победившего масонства? Подозреваю, что новое общество будет социумом бездумного потребления. В мире продажного капитализма не останется чистых идей мирового разума. Кант превратится в анахронизм, совесть исчезнет за ненадобностью.

Люди обратятся не просто в пресытившихся свиней, они начнут страдать ожирением в прямом смысле этого слова. Им же все принесут на блюдечке, вот они и начнут полнеть.

Книги, фильмы, вся индустрия развлечений будет собрана в небольшой вещице, которую можно будет запросто засунуть в карман. Духовные поиски станут невозможными.

И всюду человечество будет преследовать реклама, как двигатель продаж.

Нет, это не тот мир, который я заслуживаю. Я вечно буду в нем чужим среди своих. Но во имя Германии мне придется совершить этот подвиг!

И еще неизвестно, не превращусь ли я там, в ином времени, в пережиток прошлого?

А каким языком будут говорить наши внуки?

Ленин, захватив власть в России, убил всю царскую семью, положив Романовых на свой дьявольский алтарь в Уральских горах, в стране Дыя. Этот выскочка реформировал язык, вымарав из него «еры» и «яти», которые, между прочим, унаследовали из старославянского сакральную сущность. Русский язык превратился из наследника священной речи в бесославский. Изменение написаний приставок «без» на «бес» изменило саму семантику разговорной и письменной речи. «Безславный», то есть тот, кто был «без славы» превратился в Беса Славного.

И если эти откровенные масоны, поработят Германию, представляю, что они сотворят уже с нашим языком! В лучшем случае написание, скажем буквы «r» будет без хвостика снизу, на еврейский лад. А в худшем: руническое письмо полностью утратит свое мистическое значение. Будет утверждаться, к примеру, что рунами пользовались лишь купцы, которые вели бухгалтерские книги учета.

От подобных мыслей щемило сердце.

Чтобы отвлечься от мрачных предчувствий, я достал томик Гете, уселся в кресло и начал читать о страданиях Вертера. Забавная, надо сказать, эта штуковина, заставляет отвлечься и даже улыбнуться.

И время, словно остановилось, зависло над моей головой как топор палача, а потом — вновь качнуло свой маятник, двинулось навстречу неизбежному и неизвестному.

В конце концов, я ведь не страус, а немец. Я не боюсь идти по канату, натянутому между пиками познания. И если мне суждено сорваться в клокочущую бездну небытия, то, по крайней мере, я постараюсь умереть достойно!

Увлекшись книгой, я чуть не опоздал на самую главную встречу в моей жизни. Кинув взгляд на карманные часы, я пулей вылетел из квартиры, застегивая на бегу верхние пуговицы мундира. Внизу меня ждало, заказанное еще вчера такси. Оно было оплачено вперед, поэтому водитель не сердился, а просто курил, прохаживаясь вдоль машины.

Мы мчались по улицам Берлина подобно черной молнии. Мне даже на мгновение показалось, что скоро я таким и стану: стремительным, справедливым и беспощадным.

Как бы там ни было, но точно в назначенное мне время, я вошел в кабинет Вилигута.

Карл Мария был чернее тучи. Он напоминал сейчас раненого вепря, которого преследует свора собак и растрепанные погоней всадники. Я бы даже назвал это Дикой Охотой.

— Садись, Герман.

На этот раз я подчинился сразу.

Под глазами мага пролегли черные круги, которых еще вчера не было и в помине.

— Они уже здесь. Оттуда им легче производить расчеты. Вскоре мое влияние будет урезано. На столе фюрера окажутся документы, бросающие тень на мое прошлое. Я знал, что так будет. Просто они опередили нас на полшага.

— Господин Карл Мария, можно нескромный вопрос? — я помялся от смущения. — Наши враги пронюхали, что в ваших жилах течет еврейская кровь?

— Что? — удивился маг и, запрокинув голову, захохотал. — Сынок, если бы это было так, такие документы никогда бы не легли фюреру на стол.

Вилигут заметил сомнение, пробежавшее по моему лицу. Он открыл ключиком дверь сейфа с документами и достал оттуда внушительный томик. Раскрыв книгу на том месте, где была шелковая закладка с вышитым на ней красным кельтским крестом, Карл Мария ткнул мне пальцем:

— Читай!

Я подчинился.

«Все знают, что начал Вторую мировую войну Адольф Гитлер, но то, что он был австрийский четверть-еврей, об этом в Германии, да и во всем мире мало кто слышал. Эта информация тщательно скрывается.

Со стороны России эту войну вел Иосиф Виссарионович Сталин. Кавказский полу-еврей. Об этом говорится в нескольких авторитетных источниках, включая еврейский журнал «Вестник Бнай-Брит» от 3 марта 1950 года. Но и эта информация, как с советской, так и с западной стороны, тоже тщательно скрывается.

Со стороны Великобритании войну вел Уинстон Черчилль. Полу-еврей по матери. Его мать была американская еврейка, а значит по раввинским израильским законам — Черчилль должен считаться полным евреем. Но даже в самой Англии об этом мало кто знает.

С американской стороны войну вел президент США Франклин Рузвельт — скрытый полу-еврей. Семья Рузвельта берет свое начало от еврея Claes Martenszen van Rosenvelt, женой которого была еврейка Janette Samuel (по данным Института Карнеги специально изучавшего семейное дерево Рузвельтов в 1934 году).

Но и в Англии, и в Америке все эти факты тоже тщательно скрываются. Так кто же начал эту войну? Кто ее вел, и кто ею руководил»?!!

— Этого не может быть. — я нерешительно посмотрел на мага. — Все написанное здесь недоказуемо, ибо даже даты источников, которые указаны в тексте, они ведь еще не наступили. И, следовательно, эта книга может существовать только в форме искусной фальсификации.

— Увы, такие факты в будущем не хранятся даже под грифом «Секретно». Эту книгу купил на прилавке наш предыдущий резидент.

Мой немой вопрос повис в воздухе.

— Конечно, Герман, ты не первый наш посыльный. Многие технические разработки мы уже выкрали. Не стану скрывать, что твой предшественник в 1982 году, накануне глобальных мировых изменений, трусливо пустил себе пулю в висок. Тебя мы зашлем еще дальше, глубже в спираль временного витка. И твоя задача не шпионаж, не добыча технологических разработок. Мне нужно только, чтобы ты потом рассказал мне о будущем, дабы я мог правильно и в нужную точку пространства шагнуть прямо из застенок немецкого сумасшедшего дома.

— Но евреи… — я все еще никак не мог справиться с обрушившимся на меня ужасом страшной тайны империи.

— Мой мальчик, фюрер впервые в истории посвященных решил вырвать власть из лап мировой олигархии, кучки зазнаек, вернув их в руки одного, избранного народа. На него долгое время смотрели как на чудака, но на своего, одного из избранных. Собственно, Адольф взял «Тору» и слегка ее отредактировал. И мы получили не тысячелетнее правление евреев над миром презренных гоев, которые в талмудах приравниваются к домашнему скоту, а господство Ариев над народами низшими, но все-таки не над быдлом. Пройдет еще несколько лет, и олигархи поймут истинную угрозу своему положению в этом мире, опомнятся. Вот тогда и начнется настоящая бойня. Но ты должен помнить одно: самыми ярыми антисемитами всегда были и будут сами евреи. Вот пусть они сами решают, как им бороться со своим Яхве, и зачем. Наше дело — сторона. Мы, Герман, ученые. Мы смотрим, наблюдаем, анализируем, подталкиваем к нужным нам результатам.

— Подопытные евреи, так сказать, в их естественном ореоле обитания. — вздохнул я. — Это звучит цинично, если учесть, что они народ без своего государства, без привязанности к родине, и, по сути, без корней.

— Смотри на это более широко. Славян Гитлер тоже не жалует. Однако их тайные оккультные знания мы широко используем. Все думают, что дело тут в возможных территориальных притязаний полабских славян, но все гораздо сложнее. — Карл Мария в задумчивости потер переносицу, словно размышляя, о чем мне можно поведать, а что лучше от меня пока утаить. — В Европе наблюдается противостояние орла черного, нашего, имперского; белого, незаконно присвоенного потомками Речи Посполитой, и орла двуглавого. Двуглавый символ Тамплиеров не просто сияет над миром как альтернатива мирового развития, но он ведь еще и прообраз масонского двуглавого феникса. В этом есть насмешка над Германией. Наш имперский двуглавый орел времен Священной Римской Империи ныне видится всем через призму орла Австрийского, орла потерявшего величие, падшего с пьедестала так же, как и растерзанный последний приемник Византийских тайн — герб Российский. — Тень обиды пробежала по губам мага. — Масоны присваивают себе символы тех, кого не могут победить, они внедряют в сознание масс, что все священные символы пришли прямиком из их Лож. Опорочить врага и присвоить себе все победы противника по принципу крошки Цахеса — это многовековая устоявшаяся практика мирового масонства. Ты не представляешь себе, под сколькими масками выступают враги арийского наследия, под сколькими знаменами они маршируют! К примеру, в геральдике распространен не столько белый, сколько серебряный орел — и это — благодаря стараниям наших врагов.

Глаза Вилигута пылали темным огнем ненависти:

— Вот увидишь, наши потомки будут считать эту войну священной. Это битва не белого и красного дракона, не противостояние белой и красной розы, это последняя схватка черного двуглавого орла со своим полным антиподом — двуглавым фениксом. Тут замешана не геральдика, а противостояние духа. Все народы, жившие под сенью двуглавых орлов, пропитались его священным духом и непременно станут масонам костью в горле. Это все Германские народы, Италия, как это ни парадоксально: Россия, балканские славяне Черногории, и даже часть Богемии и Албании. Это не война Гитлера против верхушки еврейского мирового правительства, это битва Ариев с темными стихиями, которым служат масоны. Мы, немцы, можем торговаться с дьяволом, потому что мы подчиняем природу себе. Мы несем порядок, дисциплину, математическую красоту. Масоны же прогибаются под силой обстоятельств. Они меняют личины, как перчатки, они плывут в потоке истории, не управляя природными явлениями, не обуздывая их, а делая вид, что летят на драконе истории!

— Но, все же, еврейский мировой заговор покорения мира, заметающий следы геноцидом против своего же народа — это чудовищно. — я никак не мог оправиться от груза шокирующих новостей, вылившихся на мою голову, точно ушат холодной воды.

— Хорошо, пусть это будут происки масонов. — глаза Вилигута смеялись. — Для нас с тобой изгнание масонов из Германии было бы более желательным, чем депортация низших народов, которых можно просто использовать как бесплатную рабочую силу. Говорю же: ищи во всем положительные для нас качества, и увидишь, что бог любит Германию. Евреев вовсе не мы развеяли по миру. Это их собственный злобный и ревнивый Иегова отобрал у них и землю обетованную, и родину, заставил другие народы презирать их. Это как возня в песочнице: «Я де тебя породил, я тебя и убью. И, вообще, отдавай мои игрушки, выметайся с игровой площадки! Тут могут веселиться только те, кто говорит, что только я — хороший! А еще я скажу всем, чтобы с тобой никто не водился, вот тогда ты узнаешь, кого потерял»! Такая избранность никому не нужна. Тут изначально нечем гордиться. Пусть революционеры, кем бы они ни были, сами утопят своих соратников в крови, пусть все претенденты на мировое господство перебьют друг друга. Мы создаем всем этим шизофреникам благоприятную почву для разборок, кто же из них самый великий в мире, для того, чтобы вынырнуть в конце бойни, выскочить из ниоткуда, и добить ослабшего победителя.

— Но мы же наследники Тевтонского Ордена, потомки рыцарей, несущих свет солнца на Север! Это как-то бесчестно!

Несколько мгновений Вилигут озадаченно изучал меня глазами, точно увидел перед собой одного из своих знаменитых предков:

— Милый мальчик, ты никогда не задумывался, почему Тамплиеры носили красный крест на белых одеждах, а мы, Тевтонские рыцари, выбрали крест и не белый, и не красный, а именно черный? Свастика — это не столько заимствование чужеродных символов, как может показаться со стороны, сколько следование национальным традициям. Исходя из народной мудрости, я не вижу ничего зазорного в том, чтобы направить орудие врага против него же самого, оставаясь при этом в тени. Знаешь, Адольф Ланц в мае 1894 года, при раскопках в аббатстве Священного Креста, обнаружил надгробную плиту с высеченным на ее обратной стороне барельефом. Это было изображение рыцаря на спине зверя. Так вот мы с тобой — это и есть рыцари Нового Ордена, летящие в бой на спине…

— Нацизма. — завершил я фразу.

— Можно и так сказать. — Вилигут подмигнул. — Первичную природу этого зверя ты уже знаешь. Это та самая аура, защищающая фюрера. А вот наш с тобой бог — Вальфатер, и его руна — «Ар». Ты же хорошо усвоил на офицерских курсах, что это: первичный огонь, солнце и орел?

— Красный орел всегда угрожает орлу белому, который является символом прямых потомков Иисуса. — я вспомнил лекцию по геральдике. — Война против зазнавшегося белого жречества под красными знаменами более известна как вековечное противостояние пресловутых «Йуд» и «Мэм». Но мне казалось, что это миф.

— Миф — это реальность, существование которой трудно подтвердить. Не более того. Вот, к примеру: еще одна сказочная выдумка. — маг протянул мне коробочку, в которой оказалась печатка с хрусталиком в сердцевине. — Легенда и особый отдел Перемещений рекомендуют тебе, гер Герман, не записывать данные, а думать о них в тот момент, когда этот перстень будет на твоем среднем пальце правой руки.

— Камушек запишет мои мысли как граммофон речь? — я был впечатлен.

— Хрусталь — это кристалл, и он, естественно, запоминает любую информацию ментального плана, но здесь он как многомерная матрица, как грампластинка, а мысли твои на нее нанесет обыкновенное механическое устройство, скрытое внутри перстня. Ничего сверхъестественного. — Вилигут помолчал. — А самое забавное в этой истории то, что это не мы украли нано-технологии из будущего, это наши разработки, спустя столетие, наконец-то расшифровали масонские американские ученые Шотландской Ложи.

И тут в дверь настойчиво постучали.

— Гер Карл Мария, откройте!

Мы с Вилигутом переглянулись. Не узнать голос своего штурмбанфюрера было невозможно.

— Ты сообщил Штенгауэру о нашей сегодняшней встрече? — Вилигут вопросительно приподнял бровь. Его вопрос был чисто машинальным, предполагающим отрицательный ответ.

Я покачал головой.

— Что и требовалось доказать. — лицо Вилигута резко изменилось. Из уставшего старика с обмякшим рыхлым телом он вдруг превратился в жесткого правителя. Его черты лица вдруг неожиданно заострились, как это бывает у покойников, затвердели. — Ну, вот теперь мы точно знаем, кто стоит в первой когорте наших врагов.

И тут Карл Мария порывисто встал, поднял руки кверху и холодно запел.

От слов этого псалма волосы у меня на голове стали дыбом.

— Вильгельм Штенгауэр, да будут дни твои предельно кратки, и достоинство твое да возьмет другой. Да будут дети твои сиротами, и жена твоя вдовою. Да не будет сострадающего тебе; да не будет милующих сирот твоих. Да облечешься ты проклятьем, как ризою, и да войдет оно, как вода, во внутренности твои, и, как елей, в кости твои».

— Гер Вилигут, у меня к вам срочное предписание. Это прямое распоряжение Гимлера. Но, уважая вас, и наше общее дело, не желая ссориться с вами, гер Вилигут, я бы не хотел врываться в кабинет без приглашения.

«Штенгауэр не может войти без особого приглашения»? Вот это новость! Не думал, что мой начальник настолько церемониален. Что-то в происходящем было настолько неестественным, что я уже не понимал, кто из этих двух офицеров действительно желал мне добра. Кто и от чьего влияния пытался меня оградить?

Вильгельм догадывается, что я здесь. И мое присутствие в кабинете мага — прямое доказательство заговора против Германии и фюрера. Ведь то, что я здесь узнал, может стать политической бомбой, взрывающей авторитет вождей и самой национальной идеи в глазах не только мирового сообщества, но и немецкого народа! Но кем выставят меня: сообщником или обманутым идеалистом?

И тут я услышал за дверью глухой стук падающего тела. И тут же поднялась суматоха. Раздался топот, крики: «Геру штурмбанфюреру плохо! Врача! Срочно!»

Я понимал, что Вильгельма или убило, или временно парализовало. Но мне не нужно было объяснять, зачем Вилигут обезвредил моего командира. Свидетелей того, что сюда вошел человек, не было, и быть не должно. Меня прямо сейчас или отправят к праотцам, или зашвырнут в будущее. И самое благоразумное — не сопротивляться. Так у меня есть хотя бы тень надежды, что переброска состоится правильно.

Ты же понимаешь, кто у нас на хвосте? Времени на подготовку больше и не осталось. — сказал Карл Мария. — Там, в новом мире ты сам сориентируешься. Я вскоре свяжусь с тобой. Ты не один. Пароль связного: «Милосердие». Ну, да помогут тебе боги!

Вилигут снова воздел свои руки к потолку и вибрирующим, резко изменившимся голосом, запел: «Ар-эх-ис-ос-ур».

Воздух передо мной уплотнился, стал похожим на кисель. Я осторожно дотронулся до этого мерцания и провалился внутрь, как Алиса в кроличью нору.

Падая внутрь безвременья, я вдруг понял, что Вилигут открыл мне священную формулу вечности.

Сбой в системе

Мне показалось, что я падаю в кроличью нору вместе с Германом. Там была огромная, всепоглощающая бездна. Она походила на гигантскую глотку удава, вмиг поглотившую и меня, и странную книгу, и портабельную читалку, и, наконец, свой собственный хвост, дабы кольцо времен замкнулось, а я, вместе с умничающим книжным героем, повис бы в безвременье мыльным пузырем, фантомом, никогда не существовавшим писателем, любящим совать свой нос в чужие, древние книги.

Меня охватила паника. Ощущение падения было настолько реальным, что не только подвело живот, но даже и все мышцы непроизвольно сгруппировались, готовясь к удару, возможно, последнему в моей жизни.

А потом я выкатился из ниоткуда, точно шар, и тут же упал в приготовленную для меня лунку времени. Да, именно так мне это все показалось.

И только спустя несколько мгновений, я осознал, что сижу перед ноутбуком, тупо уставившись на рабочий стол монитора.

Свернутая в трей, на нижней панели одиноко висела одна единственная программа. Та самая пиратская читалка, которую мне так настоятельно рекомендовал Серега.

Мне казалось, что меня сейчас выбросило из самой настоящей развернувшейся вселенной.

Я прекрасно помнил, как включил программку, как буквально провалился в иллюзию библиотеки, создаваемую воздействием «читалки» на мой мозг, как взял там, внутри собственных оживших фантазий, первую попавшуюся книгу, вероятно, прошитую внутри пакета рекомендуемых произведений, со странным названием из трех слогов, повествующую о каком-то юном нацисте.

Хотя нет, книга не рассказывала, она меня словно поселила в шкуру этого пресловутого Германа. И, самое странное заключалось в том, что раньше я не слышал о таком произведении. Никогда.

На мгновение я задумался. Книга была написана не просто понятным именно мне языком, а словно бы вышла из-под моего пера. Отождествление себя с героем и одновременное отторжение себя от него, ведь он — фашист, а я нормальный парень, этот диссонанс создавал некую игру разума. Я — Валька. А Герман — это придуманный персонаж. Наверное. Сейчас я в этом был как-то не особо уверен.

Мне даже казалось, что это я — более архетип, нежели Герман. И, возможно, это меня придумали. Там, в нацисткой Германии, чтобы во время оно я бы не просто нашел этот электронный томик, но и каким-то образом вычитал бы в реальный мир странного посланца нацизма, не уверенного в своих идеологических посылках, сомневающегося во всем, ищущего какой-то свой, особый путь постижения истины. Я словно бы читал не художественное произведение, а некие мантры, которые вздыбили вокруг меня время и пространство, материализуя в моей эпохе некоего, возможно даже несуществующего, немца.

А еще меня преследовало навязчивое ощущение, что я не столько читал, сколько всматривался во тьму, пытаясь различить в ней проблески света, незаметно для себя проникаясь к этому живому мраку странной симпатией.

Я ловил себя на том, что было бы интересно вот так запросто прыгнуть через занавесь столетий, и поспорить с Германом, с этим романтически настроенным чудаком.

Мне мерещилось, что вот это неестественное желание увидеть выдуманного кем-то книжного персонажа может сбыться, и даже быстрее, чем можно предполагать.

Да, этого не могло быть!

Но уверенность в материальности окружающей меня сейчас вселенной пошатнулась.

Меня глодали странные мысли. Меня мучило, что фашистские идеологи чувствовали божественную энергию, удерживающую мир от распада, они верили в сакральное значение холода. Они искали.

И было почему-то обидно, что в то же самое время наша советская власть все уже нашла, закостенела во внутреннем убеждении своего совершенства, утверждая полное безбожие.

И если фашисты расстреливали гомосексуалистов, евреев, коммунистов, всех, кого номинально можно признать врагами движения, то в это же самое время чекисты убивали своих, русских, уничтожали цвет не чужой, а собственной нации!

Сейчас я видел перед собой двух разъяренных зверей, шедших завоевывать мир под одинаковыми красными полотнищами.

Впервые в жизни я вдруг задумался, что Великая Отечественная война велась за расширение пространства влияния под одинаково кровавыми стягами с обеих сторон. На нашем была пентаграмма — символ владычества человека над земными стихиями; на фашистском — свастика — символ господства солнечных, божественных энергией над сознанием. Да, эта война, воистину была священной!

Два дракона сошлись в схватке на Курской Дуге. Два оборотня, которые были рождены одним временем, одним учением, они оба извратили суть древних мистерий, и потому никто из них не должен был победить!

И с той, и с другой стороны строители новых миров, новых систем ценностей были уверены в полноте своих знаний. Они дрались не столько за человеческие умы, сколько жаждали уничтожить друг друга, потому что были слишком похожими друг на друга. Двум львам не ужиться в одном праде!

А в тени ждали американцы. Они ничем не лучше наших драконов. Они были лишь более старыми и трусливыми. Их революции и гражданские войны давно отшумели. И они вовремя явились, прямо к шапочному разбору, чтобы стать победителями, оттяпать земли, а, главное, завербовать нацистских ученых, предоставить им убежище и лаборатории, заставив работать на себя.

И вот что интересно: в последовавшей после холодной войне США победили именно за счет мистических технологий Третьего Рейха. Получилось, что противостояние человека и черного солнца не кончилось в сорок пятом, как и не началось в тридцать девятом.

Забавно, но Вторая мировая война официально развязана именно оккупацией Польши, государства, вознесшего (опять же на бело-красном стяге) белого орла, того самого, символизирующего потомков Христа, которого, как выяснилось, так не любят последователи орла черного.

Я вдруг поймал себя на мысли, что прочитав о теории геральдических орлов, не получив никаких весомых доказательств, я вдруг не просто проникся верой в нее, но стал находить ей подтверждения, складывая обрывки разных знаний в прорисовывающийся рисунок исторической мозаики. Нет, ну нельзя оживлять в своем воображении персонажей, тем более таких: овеянных темной харизматичной аурой зла!

И еще: я почему-то никак не мог отделаться от ощущения, что я не просто прочитал заурядную историю, а увидел все это так явственно, будто присутствовал там, в том Берлине, которого больше нет. И то, что я увидел через щель в заборе эпох, всколыхнуло мою размеренную жизнь жвачного животного.

Я тряхнул головой, разгоняя несвоевременные мысли.

Мне подсунули книгу о делах давно минувших дней. Моим сознанием пытаются манипулировать. Меня словно хотят в чем-то убедить. Я вырос в стране, где фашизм вызывает стойкое отвращение. У нас не может быть непредвзятых исследований мистических аспектов науки, потому что они запятнаны в нашем сознании. И вот сейчас вера в то, что нацизм и черная магия всегда идут в одной упряжке, дала во мне трещину.

Нет, меня не убедить, что во имя светлого будущего нужно перебить евреев или троцкистов-оппортунистов, но я вдруг явно почувствовал, что история — это всегда ложь победителей. Нет чистого зла и добра. Мир давно потонул в серости, которая идет сама на себя под красными знаменами.

Я прошелся по квартире, чувствуя, что окончательно попался в липкие сети «читалки».

Книги нам даны не только для хранения информации, они учат нас думать.

Тот, кто разработал эту программу, этот алгоритм подсовывания читателю книг, заставляющего его размышлять, метаться в поисках собственных маленьких открытий, был настоящим теневым властителем умов, представителем истинной четвертой власти.

Меня только-только выбросило из программы, а я уже рвался обратно, я погряз в неизвестном мне ранее тексте, я вжился в атрибутику сюрреалистической библиотеки. Меня тянуло назад.

Да, с этой программой явно было что-то не так. Не существует трехмерных «читалок» ну хотя бы потому, что книги — не фильмы, в них погружение идет не через движущиеся картинки, и уж тем более не через запахи и галлюцинации.

Такие безумные «читалки» просто не нужны. А если каждый выход из текста будет таким болезненным, то программу нужно запретить.

Хотя, с другой стороны, если хорошенько подумать…

Возможно, Серега принес мне именно то, о чем я втайне мечтал всю свою сознательную жизнь.

Я представил себе, как оживут миры любимых книг, как я сольюсь с сознанием автора, паря над событиями эдаким всезнайкой, и понял, что в этой программе лучше читать те книги, которые не знаешь. Иначе вся прелесть непосредственного восприятия пропадает.

Значит, правильно, что «читалка» предлагает вначале романы совершенно неизвестные. По сути, она как-то сканирует мозг, возможно при каждой своей загрузке.

Не знаю, из каких уголков памяти, и каким нейроторсированием она вытягивает данные о прочитанных томах, но одно остается безусловным: ее создатели — гении.

Почему программа свернулась, а меня в прямом смысле выбросило в реальность? «Ноут» уснул? Был скачок напряжения? Существует лимит времени работы с программой, чтобы не тронуться умом? Ответов не было.

Но, как бы там ни было, а программа по-прежнему притягивала меня. Какой-то математический код, прошитый внутри «читалки», сработал так, что, закончив работу, я не смог вернуть мысли в привычный ритм.

Я не понимал, как при двойственном восприятии прочитанного текста меня неодолимо влекло обратно, даже не столько в мир сказочной библиотеки, сколько именно в текст найденного тома, в чудовищный сон древних богов о пробуждающейся Германии. Да, симпатии к героям книги не было, но магия текста — она успела пропитать меня насквозь.

И все же нужно было остановиться. Некоторые вопросы висели надо мной зловещей тенью гильотины. Такие, к примеру: где Серега, вообще, взял это электронное сокровище? Свою прелесть. Насколько мой том объемист, что случится со мной, когда я дойду до последней страницы? Могу ли я стать героем одной из таких книг? Вот так взять и проникнуть во вселенную, которой не было? Пусть не по настоящему, а лишь через ощущения, но все же…

При чтении в моем мозгу не идут ли необратимые биохимические реакции, ведущие к мутированию личности? И что будет, если остановить этот процесс обращения из человека в некое новое существо?

За окном падал снег. Он кружился в предновогоднем танце вокруг елки, возвышающейся исполином напротив моей квартиры. Площадь подо мной была полна народа. Субботний вечер: чем еще заниматься, как не обновлять недавно залитые горки? В форточку доносились обрывки разговоров, смех, визг восторга и скрип ледянок.

А лучший новогодний подарок для меня — это и есть портабельная «читалка».

Неужели вселенная, действительно, слышит наши мысли? Возможно ли, что каждая наша, пусть даже безумная, противоречащая законам физики, мечта, рано или поздно, становится реальностью?

Ведь нужно было не просто создать программу, необходимо было донести ее до меня. Учитывая мое равнодушие к Интернету и стойкое отвращение ко всевозможной рекламе, узнать о подобной «читалке» я мог спустя десятилетия, тогда, когда бы ее не просто запретили, а уже и уничтожили бы.

Да, наверное, каждый из нас рождается в лучшем именно для него отрезке времени. И, возможно, каждый получает все самое желаемое. Вопрос только в том, почему мы часто хотим того, что впоследствии становится нашим же проклятием? Отчего, как большинство моих сограждан, я везде и во всем ищу подвох, вместо того, чтобы просто наслаждаться тем, что дает жизнь?

Я взял смартфон, выбрал в записной книжке телефон Сереги и позвонил.

— Привет, Валька! — голос друга был бодрым и веселым.

Значит, он сейчас ничего не читал. Впрочем, оно и понятно. Он ждал моего звонка, его беспокоила моя оценка найденной им программы.

— Я по поводу «читалки».

— Кто бы сомневался. — хмыкнули на другом конце линии. — Чтобы ты, да так просто, от нечего делать, позвонил другу накануне праздника, так это же планета остановит свое вращение!

— Ха-ха. Очень смешно.

— Это не шутка. Это констатация факта.

— Ты, Серега, сама чуткость.

— Ага, я такой. Ну, так что, неужели не понравилось? А я думал, что это — твое.

— Не то чтобы совсем не в жилу. — я помолчал, подбирая слова. — Но только у меня возникли вопросы.

— Где я взял это чудо? — понимающе хмыкнул друг. — Честное благородное: скачал. Четыре дня назад. И называлась прога портабельной «читалкой» нового поколения. У сайта когда-то было два зеркала, но они не работали.

— Слушай, оставь свою интернетовскую кабалистику для таких же, как ты сам.

— До чего же сушеный гриб, Валька. Я хотел ощутить свою социальную значимость, желал осознать важность своего бытия в планетарном масштабе, но тут пришел один заурядный и безвестный писатель, книги которого даже его собственная жена не смогла осилить, и все испортил.

— У меня нет жены.

— Вот видишь: от тебя даже жена ушла, потому что просто невозможно жить с таким занудой!

— У меня никогда не было жены. — проворчал я. — Потому что я — гриб.

— О, боги, у него даже не было жены, он так молод! — всхлипнули на том конце провода.

— Ну, ты как, вышел уже из нирваны?

— А я разве не угадал твой первый вопрос? — Серега даже удивился.

— Не без этого, но твой ответ про всякие зеркала никак не доходит до моего высушенного разума.

— Ладно. Объясняю на пальцах. Все, что попадает в сеть, начинает копироваться и выкладываться на сотнях сайтов. Информация разлетается со скоростью солнечного света. А тут такая история: прогу выложили всего в одном месте с двумя сайтами, несущих ссылки сюда же. Я наткнулся на нее случайно. Она оказалась защищенной и снова выложить ее в сеть на любой другой сайт у меня, к примеру, так и не получилось. В доступе эта игрушка была три дня, а потом исчезла, утянув с собой не просто все ссылки, но даже память КЭШа! Теперь следы ее существования не находятся ни через какую поисковую систему. И это означает, что один хакер украл ее прямо у разработчиков, смог выложить, и даже удерживать от атак хозяев три дня, что говорит о его крутизне. В общем, это классная война правообладателей против взломщика высшего пилотажа. Знаешь, такого хакера захотят получить все тайные службы мира.

— Ты серьезно?

— Более чем.

— Во что ты меня втянул, Серега?

— Неужели сушеные грибы умеют трусить?

— Только сморчки, но я ведь гриб белый, не знающий страха и упрека!

— Ага, так я и знал, Валька! Так что ты там крепко подумай, если захочешь вдруг развернуть рекламную компанию этой «читалке», белый ты наш. А какой был второй вопрос?

— Какую книгу ты открыл в программе первой?

Последовало долгое молчание, потом, словно переборов оцепенение, Серега ответил вопросом на вопрос:

— А ты?

— «Ни би ра». Вот прямо так, без автора.

— Нет такого слова. — промямлил Серега. — Темный Ра какой-то. Это из египетской мифологии что ли?

— Нет. Клинописью там и не пахнет. Хотя круг с точкой в центре на обложке нарисован, но более ничего из египетских мистерий в тексте я не нашел. У меня самого возникла другая ассоциация. Есть планета, летящая к нам, но она Нибиру.

— Книга-то хоть про инопланетян? — оживился друг.

— Нет. Про фашистов.

— Дык… — только и смог выдавить из себя Сергей. — Нет, у меня все проще. Перевод потерянной работы Эйнштейна. И эта вещица поставила в моей голове всю упорядоченную систему знаний о современной физике и квантовой механике вверх тормашками. Знаешь, как странно было ощутить себя мухой. Ну, типа, я всегда видел мир в одной плоскости, а тут вдруг пробежался по потолку, и понял, что те детали, которые я созерцал в привычном свете, на самом деле, совсем другие. Там были даже не законы, отменяющие другие законы, в книге оказалась вообще новая система научного подхода. Ну, как если бы мы смотрели сначала в 2-D, а потом вдруг, в 3-D.

Пришло мое время испытать некоторую растерянность. Серега был талантливым, но мне всегда казалось, что и в жизни, и в науке, он просто скользил по поверхности, никогда не утруждая себя углублением в суть вещей. Со мной словно говорил Серега, переживший глобальное потрясение. Возможно, столкновение с этой «читалкой» и было тем толчком, который всколыхнул в нем живые чувства и эмоции.

— А есть, на самом деле, утраченные рукописи Эйнштейна? — спросил я.

— Не все ли равно? — фыркнул Серега. — Главное, что эта книга, пусть она будет сто раз фальсификацией, попала именно в мои руки, и именно сейчас, когда я в этом так нуждался!

— Знаешь, Серый, возможно, в чем-то ты и прав. Мне тоже показалось, что «читалка» сканирует наш мозг, извлекает информацию о прочитанных книгах, производит расчет нашего интеллекта, нашего усвоения тех или иных знаний, учитывает гуманитарный или технический склад ума, сублимирует эти знания, и выдает нам те книги, которые именно сейчас подталкивают наш разум к активной деятельности. И хотя, в принципе, это невозможно, но это здорово! У меня только возникло одно опасение: раз программа исчезла из Интернета, значит, у нее нашли побочный эффект.

— По-моему, эту «читалку» хотели распространять среди элиты, но вовсе не пускать ее в массы. — Серега вздохнул. — Не верю я ни одному правительству. Ты только представь, что будет, если все начнут думать! Начнутся брожения в социальной среде, беспорядки. Нам просто повезло оказаться в нужное время в нужном месте. Теперь, Валька, мы с тобой избранные.

— Ну да, — вяло поддакнул я. — Я уже чувствую поглощающий меня катарсис, который прямо сейчас перерастает в анамнесис. И, с чувством глубокого, так сказать, удовлетворения, я вступаю в апофеоз.

— И кто из нас любит выделываться? — хихикнул друг.

— Ну да, чего-то меня, действительно, занесло на поворотах. Слушай, Серега, а «читалка» всегда выбрасывает из текста так болезненно?

— Чего? — Серега искренне не понимал о чем речь. — Возвращаешься к столу, жмешь на красную кнопку. Появляется библиотекарша, эдакая благообразная старушка, забирает книгу, ну, типа ты сохраняешь том и закладку в нем, а потом закрываются двери библиотеки, и ты сидишь перед монитором. Погоди, а ты-то как вышел?

— В том-то и дело, что никак. — сказал я. — Меня выбросило вместе с главным героем.

— Куда? — не понял друг.

— На нашу с тобой историческую родину.

— А этот, ну, герой, он типа, тоже, того, у нас?

— Серый, ну ты совсем тронулся?!

— Ну, я, типа, подумал… Он же фашист. А ну как тебя там прирежет?

— Он — контактер. Человек, читающий чужие мысли. Он никого не убивает.

— Так это еще хуже: фашист, который все про тебя знает! Да это самый большой ужас, который только может присниться!

— Опять юродствуешь?

— Да не, я серьезно. А вдруг это и есть дефект «читалки»? Вот подумай: ну, не в физическом теле, проник в наше время этот злыдень, так в ментальном. Привидение село тебе на загривок — и вот оно в твоей квартире. Ведь тебя с таким «подарочком» не могли просто выпустить из «читалки»! Там, в проге, наверняка, что-то сканирует сознание, и ожившие куски текста снимаются с гипофиза и возвращаются обратно в книгу. Ну, эдакий антивирус. Это чтобы читатели с ума потом не сходили.

— И кто из нас писатель фантаст? — задался я риторическим вопросом.

— Береженого — бог бережет. Ты как хочешь, Валька, но я еду к тебе. Через полчаса буду. У тебя, кстати, свечи и святая вода есть?

— Экзорцист хренов! — прыснул я. — Мантию с колокольчиком и набор пентаграмм прихвати.

— Это зачем? — удивился друг.

— Забудь. — я махнул рукой, точно Серега мог меня видеть. —Ладно, приезжай.

— И, это. Без меня не читай там про своих фашистов.

— Я постараюсь…

Нас разъединили.

Я поставил чайник и уставился в окно.

На улице все также танцевали хлопья снежинок.

Но мысли мои были не там, а в книге.

Вот чем она меня притянула? Я никогда не симпатизировал нацистам. Да, у фашистов есть темная магическая аура, но на меня она совсем не действовала… до сегодняшнего дня.

И вот как он там, Герман, в другом времени, в чужой стране?

А Серега, как пить дать, попадет в пробку и его полчаса растянутся на два, а то и на три.

Надо себя чем-то занять.

Я налил чаю, и с дымящейся кружкой вернулся к ноутбуку. Свернутая в трее программа манила, она звала к себе, обещая погружение в волшебные миры.

Нацистский идейный офицер, сторонник фашистского бреда Анненербе о сакральном холоде и явный поборник «теории полой земли», некий отщепенец и еретик, считающий, что Гитлера охраняет мистическая темная сила, противостоящая хаосу бесовского большевизма, этот безумный идеалист Герман проник в наше время на моем загривке. Вот чушь-то.

Но как это звучит: просто песня! Путешествие во времени и внутри ненаписанных книг, оживление книжных героев и их вторжение в реальность читателя. О, «Чернильное сердце» — это сказка для школьников, а то, во что я боялся сейчас поверить — это незамутненное литературной игрой и жонглированием цитат, чистое безумие высшей пробы!

И доказать или опровергнуть эту абсолютно сумасшедшую версию происходящего можно лишь одним путем.

Я развернул программу. На мониторе появилось изображение виртуальной библиотеки, только сейчас оно почему-то не было объемным, затягивающим в себя. Это скорее напоминало прорисовку обычной игры, вроде «GTA».

Наверное, и, вправду, был сбой. И не только в компьютере, но и в моей голове тоже.

И все же что-то меня терзало. Я не верил своим глазам. Мне казалось, что прямо сейчас программа тестирует меня на верность мечте.

В ноутбуке на дубовом столе, по которому полз луч света, бьющий из нарисованного в программе обычного окна, осталась открытой старинная книга. Из динамиков слышался шелест, похожий на перелистывание страниц фолианта. Этот звук ни с чем нельзя перепутать! А еще мне казалось, что откуда-то, возможно, с улицы, доносился гул шмеля. И пахло медом.

Я никак не мог избавиться от ощущения, что все запахи и звуки идут из другой, из цифровой реальности. Это там, по ту сторону монитора, свернутые в часовые пружины дремали вероятности возможного!

Каким образом компьютер может влиять на обоняние, если доподлинно известно, что в моем стареньком ноуте просто не может быть поддержки новых технических разработок? И потом, как микросхемы могут испускать запахи?

Нет, ну теоретически я могу себе представить, что идет ультра-сигнал, прошитый в звуковом сопровождении программы, и именно этот звук рождает в мозгу иллюзию запахов. Но не слишком ли я усложняю? Такая программа должна развернуться в памяти компьютера по полной, она заполнит собой все пространство, и моего злосчастного Гигабайта явно не хватит на подобные операции. У меня должна зависнуть система, но этого не происходит.

Как же все-таки это работает?

Я склонился над монитором и услышал шелест крон деревьев. В тот же миг прорисовка изменилась. Она снова стала такой, как была во время моего первого погружения в этот сказочный мир мечты. Я еще подумал, что это было восстановление после сбоя и выброса меня из читалки.

А еще мне почудилось, будто кто-то в этот момент зарычал: «A realibus ad realiora».

Нет, нигде не выплыли слова. Их кто-то изрыгнул из себя, точно виверн плюнул сиреневым язычком настоящего пламени.

Нет, ну это невыносимо!

Конечно, я слышал про все эти дурацкие истории о пропаданцах, которые сейчас издают тоннами. Но здесь другое. Мне, действительно, интересно, что там придумано дальше. Или происходит на самом деле. Я отдавал себе отчет, что для меня становится неважной эта грань, что в моем восприятии она стремительно размывается.

Так не должно быть! Пусть я сто раз сушеный груздь, променявший полет со снежной горки на свет настольной лампы, падающий на страницы книг, но я никогда в своем сознании не совмещал миры реальные и литературные!

Наверное, тут все как-то замешано на гипнозе. От реального — к реальнейшему, от книги — к гримуару, от мечты — к их воплощению! Это явно какое-то заклинание, такое же идиотское, как все эти «левиосы» в «Гарри Поттере», и именно в силу своей простоты — действенное!

Да, именно так! Меня вдруг осенила тень догадки. Ну, конечно же: сплав истинной магии и достижений технического прогресса непременно должен тонко воздействовать на психику конечного потребителя.

Чтобы сказка уровня «Гарри Поттер и все-все-все» свела мир в безумие фанатичного поклонения, чтобы умные люди писали фанфики, продолжения истории, пародии, для этого триумфального шествия по миру, в момент написания изначальной, первой книги необходимо совершить магический обряд, слить реально существующие электронные колебания голоса, читающие заклятия с пишущимся текстом. Это процесс невидимый и неслышимый нами, наверняка отражается в работе электронных датчиков. Это именно те самые посторонние шумы, от которых музыканты очищают свои записи, даже если они производились в профессиональных студиях со звукоизоляцией.

Так вот в чем дело! «Читалка» так и создавалась: на стыке науки и сверхъестественного. Вот как им удалось запрограммировать настоящее чудо! Именно поэтому «читалку» обрамляют высказывания на латыни — они, точно грифоны, стерегут, чтобы магия не просочилась, не вылилась бы из программы. И сами грифоны здесь не случайно.

Выходит, что такие «читалки» не могут быть в массовом производстве. Получается, что каждую такую копию нужно заряжать чарами вручную, и при копировании часть этого волшебства может исчезнуть. И это хорошо, что я открыл программу с флешки. И, между прочим, то, что «читалку» уже один раз скачали — объясняет ее некоторую нестабильность и сбои в работе. Видимо, вначале, окрыленные успехом, программисты не заметили этого дефекта, а потом ужаснулись и затерли все ссылки.

Господи, кажется, я схожу с ума!

Это только «Псалтыри» писались вручную, и только до изобретения печатного станка. Такие книги есть в моей библиотеке. Но только зачем создавать программы для единоличного пользования, если Интернет давно уже компостирует мозги всем обывателям?

Все смешалось в моей голове. Вибрация голоса, пойманная ловушкой вероятности, помещенная внутрь портативной компьютерной программы, эсесовец Герман Вольфлинг, которого первый маг Германии зашвырнул в мое время, древние книги, которые так хотелось прочесть и понять — все превратилось в феерический коктейль.

Словно в трансе, я сам не заметил, как снова подсел к экрану монитора, как щелкнул «энтером», как мир вокруг меня снова изменил декорации.

Да, я обещал Сереге ничего не читать. Но ведь и он клялся, что будет здесь с минуты на минуту. В конце концов, все мы взрослые люди. Никому не убудет, если я побуду здесь еще немного. Капельку…

Ни би Ра

Комната, в которой я очутился, ничем особо не выделялась, разве что у мебели был какой-то упрощенный дизайн. Никаких викторианских кресел и кожаных диванов, к которым я так привык, никаких пейзажей на стенах в массивных лепных рамах. И мебель вся была угловатой, прямоугольной, а не сглаженной. Как будто потомки совсем забыли пользу обтекаемости. Словно лекало навсегда вытеснила линейка. От этого казалось, что в квартире была какая-то нервозная атмосфера резкой нехватки времени. И еще здесь совсем не было душевной теплоты. Да и мистического холода тоже, если уж на то пошло.

Я померил комнату шагами. У меня было стойкое ощущение, что я вывалился сюда прямиком из платяного шкафа. Словно я был тем самым забытым скелетом из бородатых анекдотов. Я даже открыл зеркальную дверь и полюбопытствовал, нет ли среди плащей и курток тайного рычажка для люка, лаза, портала. Но ничего не обнаружил. Не было там ничего, кроме обычной штатской одежды.

На столе лежал легкий, дамский пистолет, и стоял пульт управления. Возможно, это было средство для связи, эдакая межвременная рация. Но как этим воспользоваться, было пока неясно. Пульт этот был складным и переносным, включенным в розетку. Значит, система навигации полетов во времени имеет интегрированную структуру, исключающую всяческие телефонные провода, что весьма функционально. Кто знает, сколько времени я смогу здесь находиться?

Наверняка, внутри пульта есть батарейки или аккумулятор, иначе как им воспользоваться, к примеру, в поле или в лесу? Одно плохо: в карман этот пульт не спрячешь и на пальце, как волшебный хрусталик, не вынесешь.

Еще я заметил, что на экране пульта не было радара, но обилие кнопок и двойная раскладка символов и букв, сильно отличающаяся от привычной «зингеровской», говорили о явной многофункциональности прибора. И, возможно, на этой адской машинке можно не только смотреть самое настоящее кино, но и следить за удаленными предметами и людьми, точно в телескоп или в полевой бинокль, находясь за сотни километров от объекта наблюдения.

Я выглянул на улицу. Квартира находилась этаже на девятом. И надо мной было только небо и бог. Зато внизу, подо мной, на огромной площади, стояла елка с большой огненной пентаграммой на верхушке. Немного сбоку размещалась местная ратуша. Это было ясно уже и потому, что над ней развевался красно-синий, незнакомый штандарт.

А прямо за оживленной трассой, за одинокой часовенкой, обсыпанный инеем, стоял заснеженный лес. Эдакий футуристический пейзаж, лишенный привычных глазу особнячков. Было в этом что-то неестественное, точно переброска во времени состоялась наполовину. И вторая часть города сгинула во мраке эпох, а вместо нее из первобытных времен вырвался этот странный, немного мистический лес. Радовало, что это была не дубовая роща. Значит, оттуда не вынырнет арийский жрец с совой на плече.

Древние, тысячелетние деревья, скрывающие тайны погибших цивилизаций. Дубовые листья в петлицах… Я испытал чувство утраты. По большому счету, что бы там я не выдумывал о расе подземных жителей, которые живут над нами, потому что земля, похоже, и в самом деле вогнута вовнутрь, быть среди своего народа, и даже идти на смерть за дело Великой Германии — это, действительно, счастье.

Я хотел строить новый, божественный порядок, я ждал нового солнца и новых зорь над своей, обескровленной войнами и мятежами, родиной. А теперь я как тот дубовый лист, оторванный от ветки, гонимый ветром времени, бесконечно одинокий, в чужом краю.

Я подошел к зеркалу и критически осмотрел себя. Я не утратил голубизну глаз и пепельный оттенок непослушных волос. У меня не появилось ни морщин, ни шрамов, свидетельствовавших о том, что мгновения до и после переброски я жил где-то еще. Я был все так же молод, и это радовало. Возможно, не так уж далеко во времени меня и закинули. Мало ли что обещал Карл Мария? Все произошло в такой спешке, что при транспортации вполне могли быть сбои. Я остался собой, у меня на месте руки и ноги: чего еще желать?

Но вот в какой стране я очутился, было не понятно. Возможно, в каком-нибудь Независимом Государстве Сибирь. Раз Гитлер не любил евреев и славян, то, скорее всего я именно среди тех или других. Но непременно в той стране, откуда наш Черный Орден, по-прежнему, правит миром.

А вот как мне скрыться среди своих врагов, если я, как белая ворона, наверняка, не владею местным языком, и, тем более, не понимаю специфики диалекта? Почему Вилигут ничего не сказал об этом? Или в чудесном колечке встроен еще и переводчик? Надеваешь перстень на пальчик — и ты настоящий полиглот! Что ж, эту теорию мне вскоре придется проверить на практике. Не скажу, что я был в восторге от этого, но под лежачий камень вода не течет!

Я покатал перстень на ладони. Граммофон, записывающий мысли, носимый на одном пальце — да одно это уже никак не умещалось в моем сознании. И если хрусталь запоминает кучу всякой информации, то почему же грампластинки делают не из него?

Я с сожалением снял нацистское кольцо. Надел перстень с хрусталем и хмыкнул. Мужчина с белым камнем на пальце всегда будет вызывать усмешки толпы. Символ власти и силы должен быть либо: как кровь багряным, либо: как смерть и земля — черным. Впрочем, всегда можно сказать, что это — романтический подарок девушки. А еще лучше — фамильная драгоценность, все, что осталось от матери. Вот эту байку любят во все времена и у всех народов.

В любом случае, и я прекрасно это понимал, нужно выйти на улицу, как бы страшно не было. Утешало одно: по крайней мере, я не могу встретиться здесь с самим собой более старым или молодым. Наверняка, нельзя забросить одного и того же человека вперед, в определенную точку времени и пространства дважды и синхронно.

А еще я подумал, что в своей одежде я буду в этом мире ходячим анахронизмом, сбежавшим сумасшедшим ряженым. И еще неизвестно, как к делу нашей партии относятся в этом заснеженном краю. Естественно, мундир я снял. Что-то подсказывало мне, что никогда уже больше не будут шить такую удобную и красивую военную форму. Все-таки, эстетизм лежит в основе нашего дела. Красота — бог нашего нового мира. Красивость — его дьявол.

Порывшись в шкафу, я нашел в нем абсолютно нейтральный гражданский костюм. Забавно, но некоторые вещи никогда не меняются. Такой же покрой был в ходу в мое время и в моей стране. И, все-таки, что-то мне подсказывало, что в униформе клерка не так-то просто затеряться среди толпы. Была здесь и другая одежда. И вся она была рассчитана на мой рост и мою комплекцию. Из этого можно было заключить, что меня здесь явно ждали.

Я оделся как можно демократичнее. Джинсы, какая-то странная косоворотка, свитер. Не знаю, не вырядился ли я пугалом, но у меня будет время понаблюдать за людьми, сделать выводы и вернуться сюда, чтобы все исправить.

Табельное оружие я взять с собой так и не решился. Глупо рядиться обывателем, но стрелять из пистолета, которому, возможно, больше сотни лет. Это просто роспись в собственной глупости. Конечно, «Meine Ehre heisst Treue», как с пафосом бы воскликнул в такой ситуации мой штурмбанфюрер, но нельзя ведь, в самом деле, путать верность с идиотизмом.

А вот дамская погремушка легко скрывалась во внутреннем кармане куртки. Да, при перестрелке у противника будет преимущество в пару секунд, но ведь пристрастия с годами не меняются. Враги всегда ждут, что оружие у тебя на ремнях, немного выше талии, и когда они не увидят в привычных местах ничего подозрительного, то расслабятся. Почему-то так всегда происходит. Более того, любое современное оружие вызовет меньше вопросов, чем явный антиквариат.

Осмотрев себя в штатском одеянии, я окончательно расстроился. Что ни говори, а я именно тот человек, которого форма красит. Воротничок должен стоять. Мундир должен быть выглажен, а не смят, точно его жевала корова. Возможно, эта неряшливость — писк гражданской моды, но, по-моему, это просто безалаберность и не пунктуальность человека, не знающего что такое порядок и дисциплина. И вот с этим мне придется не просто мириться, но и жить, чтобы не выдать себя!

В общем, все в этом моем новом жилище: от мебели до подбора одежды, указывало на то, что Вилигут не просто рассчитал время и место переброски, он как-то сумел заранее и на мое имя снять эту квартиру, чтобы я не оказался, к примеру, в заброшенной шахте в сорока километрах от деревни, из которой можно улететь лишь на вертолете, и только летом.

Да дело обстояло именно так. Договор на сдачу этой квартиры на мое настоящее имя лежал передо мной на столе. В нем значился январь 2013 года от Рождества Христова. Это меня слегка позабавило. Год, как всегда, подобрали, с насмешкой над языческими поверьями. Что ж, в этом мы себе верны.

Договор был написан на русском языке. Основам языкознания нас обучали хорошо, и отличить чешский от польского я всегда смогу. Загвоздка была лишь в том, что, не зная языка, я сейчас не просто угадывал суть написанного, но именно понимал настоящий смысл. Это было первым приятным сюрпризом.

Странным было только то, что наши эмиссары не придумали мне незаметного славянского псевдонима. С другой стороны, наличие этого договора означало, что немцам здесь, в этой стране, можно передвигаться без опаски за свою жизнь. Это внушало оптимизм.

Однако нюхом природного сенсорика я чувствовал, что никто из наших именно здесь еще не был. Я не представлял, как ученые все это провернули, если только не отправили посылку с надписью: «открыть в …13 году» наследнику одного из наших разведчиков во времени. Не ясно было, как со мной будут держать связь: через забавный складывающийся переносной радар или какую-то другую рацию с возможностью видеоряда, но разве это имело значение? Оставалось лишь радоваться, что я все же когда-нибудь смогу увидеть знакомые лица сквозь толщу разделяющих нас лет.

Я здесь. Я жив. Значит, нужно идти и действовать. Жизнь — это движение. Я несу в себе свет Черного Солнца. Меня выбрали, и это не случайно.

Найдя в коридоре на тумбочке кошелек с местными ассигнациями, ключи от квартиры, паспорт со своей улыбающейся физиономией, я с удовольствием отметил, что оказался не просто в России, а именно в стране поверженного большевизма.

Русские вернули в мировую геральдику своего двуглавого орла. Они отказались от масонской пентаграммы и от прочих своих циркулей, молотов, серпов. А ведь серп, как и коса, — орудие смерти, и коммунисты явно хотели уничтожить сначала свой собственный народ, а потом выкосить и всю Европу.

Я отдаю себе отчет в том, что и тьма, охранявшая Гитлера, и «Черный Орден», и вся Великая Германия вели войну не столько за расширение жизненного пространства, сколько противостояли именно этой красной сатанинской магии, бациллам социализма, обаянию большевистской заразы.

И, выходит, все-таки, мы победили. Коммунисты никогда бы не допустили, чтобы их символику вот так просто заменили бы на свергнутую ими же, царскую. Возможно, Вилигут ошибался, и никто не устраивал суд над нами, но, в любом случае, я не мог сидеть здесь, взаперти, и строить догадки, вместо того, чтобы просто пойти и все узнать.

Рассматривая документы и ассигнации, я поймал себя на мысли, что слишком свободно читаю по-русски. Не как школьник, запинаясь на каждом слоге, а бегло и уверенно, точно это — мой родной язык. «Волшебство перстня»! — мелькнула догадка.

Ради любопытства я расстался с артефактом, но буквы все равно легко складывались в слова. Я вернул кольцо с хрусталиком на место, гадая, какие еще сюрпризы приготовил для меня первый маг Германии.

Спрятав дамский пистолетик во внутренний карман, застегнув куртку под самое горло и надвинув капюшон на глаза, я вышел из квартиры. Где бы я не очутился, нужно соблюдать осторожность.

Лифт не оказался для меня чудом. Но вот запах мочи в нем и шелуха семечек на полу, да разрисованные стены — все это сильно покоробило. Впрочем, бог и порядок, Ordo и Werbo просто чужды народу, которым правили безбожники и разрушители старого мира.

Выскользнув из подъезда, я тут же уткнулся в потрепанный, явно старый, возможно, забытый рекламный щит, скрывающий трансформаторную будку, на котором, естественно, по-русски было написано «Закрытая школа. Сезон второй», и нарисованы какие-то подростки, с подчеркнуто масонским гербом на левом плече. Циркуль — извечный атрибут Геометра, и здесь, на груди учеников, он просто бросался в глаза.

Выходит, мы не победили Тайное мировое правительство, а просто заставили их отодвинуться в тень. Они и теперь играют роль господ мира, только уже не так откровенно, а прячась в мантиях серых кардиналов. Даже этот плакат они установили здесь для меня вместо приветствия.

Но, может быть, подчеркивая то, что они ждут выходца из школы Вевельсбурга, офицера, прошедшего закрытый курс «Вельтаншаунг», они пытаются наладить со мной контакт?

Второй сезон — это вторая попытка вербовки, примирения, устранения? Они не убили меня в точке переброски. Возможно, они просто не смогли вычислить ее, вот и наблюдают за всем кварталом, или конкретно только за моим домом?

Как там сказал Карл Мария Вилигут: «Мы не враги человечеству, мы боремся с его врагами». Кажется, я, действительно, все понял, как надо. Теперь я здесь, чтобы нести людям прогресс и знания, чтобы открыть им правду, которая, к сожалению, им не нужна. И отказаться от этой ноши я уже не могу.

Я офицер, и этим все сказано. Я все еще служу. Ведь есть Германия внешняя, поставленная в этом времени на колени, и есть внутренняя, та, которая стучит в моё сердце.

— Эй, Гера! Как хорошо, что я тебя встретил. — нацепив на лицо дружеский оскал, ко мне шагнул высокий парень с длинными вьющимися волосами. На штанах его позвякивала массивная цепь, очень удобная в драке, но у него она явно носила декоративный характер.

Где-то я встречал этого голубоглазого, но нескладного, точно тринадцатилетний подросток, мужичка. Я уже видел кого-то с точно такими же торчащими лопухами ушей и слишком интеллигентно-виноватым выражением, не сходящим с лица. И даже его пальцы истинного музыканта с неестественно удлиненными фалангами были мне знакомы.

Мне показалось, что мужчина нервно надавил на пуговицу куртки, вернее на железный ее аналог, напоминающий примитивный защелкивающий механизм. И я вздрогнул, потому что настоящий разведчик может прятать в таких вот укромным местах цианистый калий.

Кроме того, я прекрасно был осведомлен, что для шефа тайной полиции разрабатывался встроенный в стол пулемет, фокусирующийся на движущегося посетителя. Достаточно было нажать кнопку, и противника разорвало бы в клочья. Я присутствовал при испытаниях этого оружия. Для чистоты эксперимента тогда втолкнули в комнату четырех евреев. У них была чахотка, так что смерть была им лишь облегчением. Более того, эти люди послужили для дела прогресса. Хотя, осадок в душе у меня все же остался. Выглядело это просто как убийство. И вот если в Германии есть оружие, замаскированное под предметы быта, то в будущем, несомненно, можно стрелять из карандашей или из пуговиц.

Незнакомец тем временем одернул руку от пуговицы, но ничего существенного не произошло, и я успокоился.

Однако, на одно мгновение мне показалось, что воздух вокруг меня пошел рябью, точно испытал на себе странное электромагнитное облучение. Но поразмыслить над этим странным стечением обстоятельств, у меня не было времени.

— Мишка? — слово само сорвалось у меня с языка, но за мгновение до этого мне хотелось назвать его по-другому. — Сколько лет, сколько зим?

Говорил я по-немецки, но почему-то с губ слетали незнакомые, явно русские слова.

— Что, обмоем встречу? — мой знакомый незнакомец увлекал меня прочь от дома. — У меня, блин, проблема. Компьютер у щефа какую-то дрянь подцепил. При загрузке показывает лишь детородный орган и денег требует, зараза! Он даже в систему войти не может. Для тебя же баннер — что семечки, помоги старому другу!

Я слушал его и мысленно улыбался. В моей голове что-то уже прояснялось. Вилигут был прав: на месте знания приходили ко мне сами. Просто за моей спиной стояло оккультное могущество всего Третьего Рейха времен его высочайшего земного расцвета.

Я смотрел на Батлера, водителя своего шефа, который ничуть не изменился, точно его перебросили вместе со мной, и смутные подозрения терзали мою душу.

Не смотря на абсурдность предположений, я готов был поклясться, что передо мной сейчас вовсе не Клаус, а хитрый лис архангел Михаил. И этот крылатый пройдоха был сегодня истинным Локки.

Псевдодруг Миша ненавязчиво прикрывал меня от взоров хулиганов, куривших на детской площадке. У меня складывалось стойкое впечатление, что появись я здесь один, у меня бы непременно попросили сигарету, а потом бы избили до потери сознания. Но вот Мишу эти парни знали, потому меня и не окликали. Я таращился на подростков, они зыркали в мою сторону, демонстративно сплевывали, но не трогались с мест.

Словно угадав мои мысли, Михаил тащил меня прочь от банды подростков. Эта шпана явно нарывалась на драку. У них чесались кулаки.

Не могу понять почему, но мне казалось, что, на самом деле, эти отморозки служили дозорными бога. Того самого Яхве, которого не признавал фюрер. И поджидали они здесь именно меня, посланца Вилигута.

По всему выходило, что у архангела Михаила была своя собственная игра. И это было даже интересно.

Михаил распахнул передо мной дверь машины:

— Погнали, с ветерком.

Так вот почему он зимой без шапки и перчаток. И еще: ну почему он вечно сидит за баранкой?

Я плюхнулся на заднее сиденье и снова вспомнил Штенгауэра, нашу последнюю с ним поездку. Наверное, его убили не просто так, а потому что он был тройным агентом, шпионившим и на бога, и на Вилигута, и на Деструктора.

Машина тронулась.

Я мог бы и раньше догадаться, что высший эшелон ангелов всегда держит подчиненных в неведении. Ведь ангелы и демоны — одной крови.

Видимо, меня нельзя просто убить, потому что вместе со мной в это время вошли не просто наши идеалы, но и то черное пламя прогресса, которое мы, немцы, похитили у бога. И теперь мой огонь нужен всем. А снова украсть его теперь уже у меня — нельзя. Я теперь сам пламя Черного Солнца. Вот почему так суетится Михаил. Меня выбрали. И светлые, и темные. Я как будто вместил в себя Грааль, словно стал чем-то больше, чем просто офицер Черного Ордена.

Я ехал в машине и отдавал себе отчет в том, что, если смотреть в корень вещей, это мое якобы прозрение было чистой воды безумием. С другой стороны пока не происходило ничего, опровергавшего бы мою странную уверенность в том, что меня втянули в интриги верхних эшелонов богов и демонов.

Жизнь, вообще, — это Дикая Охота. Всадники несутся по небу призрачными тенями, а нам кажется, что их нет, что это игра света и тени, узор облаков во всполохах ночной грозы. Но гончие несутся по нашим следам. Нас всех, не только немцев, но все человечество травят эти бессмертные и бездушные убийцы. Сама смерть уступает им дорогу. Возможно, настоящий бог давно умер, и Ницше был абсолютно прав в буквальном смысле этого слова: нам досталась земля без богов, управляемая честолюбивыми ангелами, именно поэтому Мировые войны захлестнули планету.

Мы мчались по заснеженным улицам чужого города. Я смотрел на летящие навстречу однотипные постройки и скучал по Берлину, по городу, которого, возможно, больше нет на карте Европы.

Мой Берлин. Наше логово Медведя. Да, русские боялись магии истинного имени, они страшились Бера, сделав его своим тотемным животным, но мы, немцы, никогда не прячемся от силы за рассадником цветистых фраз.

Возможно, победители обнесли мой город бетонной стеной, сделали его закрытой зоной, выселили всех немцев. Возможно, его затопили и сейчас мой дом где-то на дне озера. От этого было пусто на душе и горько.

А, с другой стороны, я помнил последний парад, горящую в ночи свастику, образованную марширующими отрядами СС.

Как обвинение мне, идейному офицеру Черного Ордена, звучали в моих ушах слова, которые я запомнил навсегда: «Против классовой борьбы и материализма, за народную общность и идеалистический образ жизни я предаю огню сочинения Маркса и Каутского. Против декаданса и морального разложения, за строгость и нравственность в семье и государстве я предаю огню сочинения Генриха Манна, Эрнста Глейзера и Эриха Кейстера. Против искажения нашей истории и принижения ее великих героев, за благоговейное отношение к прошлому, я предаю огню сочинения Эмиля Людвига и Вернера Хагемана».

И в памяти трещал, утробно урчал вселенский костер старого мира, языки которого опалили в ту ночь крылья моей веры в возрождение Великой Германии.

Да, нужно было выжечь из умов страх и растерянность, только огонь и мог поглотить ту буржуазную ипохондрию, которая поглощала страну после поражения в Мировой войне. Но все-таки уничтожать книги, пусть даже пропитанные духом отступничества, полные ереси и мракобесия — все-таки это было то, с чем я никогда не смог бы согласиться и смириться.

Увы, когда пылали страницы томов, мое сердце горело в жерновах обновления, я верил в миссию Гитлера, сейчас же, оказавшись в ином времени, я жалел каждого из тех сто сорока девяти писателей, каждое из тысячи четыреста произведений.

Душа обливалась кровью, но я твердо знал, что очутившись там, на месте триумфального истребления мракобесия и интеллигентского шатания, я снова был бы согласен с доктриной и с Гитлером…

Это я могу сделать правильные выводы из трактатов и гримуаров, а народ примет написанное не как повод к размышлению, а как призыв к действию.

Сонники и чернокнижные сборники всех мыслимых предрассудков заставят бюргеров искать философский камень, разгонять тучи руками, вызывать дожди в засуху и изгонять крыс во время чумы.

Нет такого народа, который без пастырей смело пойдет вперед, чтобы нести свет просвещения миру. Избранных всегда малая когорта.

Тем временем Мишка о чем-то увлеченно рассказывал, но слова его не долетали до моих ушей.

Я думал о том, что произошло за восемь дней до того, как судьба свела меня с первым магом Германии.

Тогда, чуть больше недели назад, вытянувшись по струнке в рабочем кабинете Гейдриха, который находился все там же, на Принц-Альбрехтштрассе, я ждал чего угодно, вплоть до цитирования моего дневника, в котором совсем недавно я записал крамольные мысли о миссионерстве капитана Германии, создающего и ведущего «Титаник» в пучины истории.

Каюсь, в тех записках я неосторожно выделил основные признаки бесноватых и одержимых людей, к которым, безусловно, относятся все пророки и поэты; попытался посмотреть на мир через инквизиторскую маску Лойолы, и ужаснулся.

Все указывало на то, что фюрер пришел в наш мир с великой миссией, но его: то ли скоро подменят, то ли уже подменили. Не в физическом смысле, нет. Сличая списки «Красного и Черного дракона», «Некрономиникона» и двух десятков менее известных трудов, на изучение которых потребовалась подпись самого рейхсканцлера, я пришел к удивительным, невероятным выводам.

По всем признакам получалось, что в тело фюрера, в его разум подселили иную сущность, не человека, но и не беса. Кого-то с удлиненным черепом и огромными глазами. И при этом у Гитлера не было раздвоения личности. Он сросся духовно и физически с инородным сознанием. И первым признаком этого подселения была бесноватость самого оратора во время речей, и фанатичная одержимость всех поклонников Гитлера. А еще в «Черном драконе» упоминалась и та тень, которую я все время чувствовал.

Собственно, это была лишь теория, лишенная всякого вразумительного доказательства, ибо ссылки на магические трактаты даже таких авторитетов, как Парацельс, воспринимаются с известной долей сарказма.

И то, что я, немецкий офицер, занимался подобной казуистикой, могло стоить мне не только нашивок, но и головы. Я ведь толковал центурии Нострадамуса очень прямолинейно: Не желая быть капитаном Германии Гистером, который потерпит поражение, и которого будут возить на потеху людям в железной клетке, фюрер, в насмешку над предсказателем, оставил себе имя «Смотритель». И он преднамеренно не стал возвращать фамилию, которую никогда и не носил, чем, собственно, поменял не только свою судьбу, но и русло истории.

Итак, Гейдрих сидел за письменным столом и сверлил меня глазами. Его длинное узкое лицо и удивительно высокий лоб я видел впервые, и тогда меня это сильно поразило. Примерно так и должен выглядеть тот, кто подселяется в великих лидеров и потом управляет ими, как марионетками. Я увидел того, кого описывали средневековые схимники. И от этого было очень не по себе.

Казалось, он не просто читал мои дневниковые записи, а видел мою ересь прямо в моей голове. Он безо всякого смущения изучал меня беспокойно бегающими, косящими глазами. Когда он, наконец, поздоровался со мной, меня поразил его голос — он был слишком тонким для его большого, сильного тела.

— Ну что, господин Вольфлинг, для нашей иерархии у вас явно подчиненная фамилия. Одно радует: имя начинается на «G» и сам этот замечательный факт открывает перед вами широкие перспективы.

Гейдрих ловко выскочил из-за стола и прошелся по комнате взад и вперед. Широкие бедра придавали его высокой фигуре черты женственности. Я чувствовал, что он подбирается ко мне, своими длинным рукам, пальцы которых напоминали паучьи щупальца, оплетающие воздух.

— Вокруг вас, Герман, затеяна большая игра. Но не воображайте, будто ваши бредни о тенях, охраняющих фюрера, о добре и зле, о подселении душ существ с большими затылками… — тут Гейдрих погладил себя по черепу, явно намекая, что он прекрасно понял течение моих мыслей. — Не думайте, что все это представляет хоть какую-то угрозу режиму. Это просто компромат против вас, но пускать его в дело сейчас просто бесчестно, особенно если учесть, что вы — гордость Черного Ордена.

Я обливался потом, не зная, что и сказать.

— Да, вы не только гордость, но и совесть СС. И вы не позволите себе вести с нами двойную игру!

— Но я…

— Я располагаю сведениями, что вами заинтересовалось одно все еще влиятельное лицо Рейха. Я не буду вербовать вас, и даже настаивать на пересказе будущей вашей беседы, потому что понимаю, кто стоит передо мной, но я должен вас предупредить: добро и зло — это все лишь в вашей голове, Вольфлинг. Ваши данные говорят о том, что вы не способны стать управленцем, но ваш безусловный интеллект может послужить хорошую службу делу Германии. Наше управление вполне лояльно смотрит на некоторые явные заблуждения перспективных офицеров, тем более вы сами прекрасно понимаете, что, даже опубликовав вашу бредовую теорию за границей, вы подвергнетесь осмеянию всего цивилизованного сообщества.

Это было правдой.

Я опустил голову.

— Мы предполагаем, что вам будут открыты некоторые технические подробности забавного физиологического процесса, имеющего некие необъяснимые аспекты. И вот мы хотели бы о них услышать.

Я исподлобья посмотрел на Гейдриха.

— О, милый Гера, это ведь не донос и не предательство. Просто некий немецкий ученый предложит вам работу. И в этом нет ничего противозаконного. Вас выбрали, как идеально подходящего на такую роль. Мы полностью контролируем ситуацию. Просто есть указание рейхсфюрера подстраховаться на тот случай, если произойдет, к примеру, террористический акт. Ведь тогда погибнет дело всей его жизни. А труд этого ученого — достояние всей Германии. Вы меня понимаете?

Я сглотнул и кивнул.

— Вот и договорились.

В тот день я почему-то не кинулся жечь свои бумаги. Но больше, до самой встречи с Вилигутом, ничего и не писал, отчетливо понимая, что всякая неосторожная фраза может обернуться против меня.

Вся верхушка СС, похоже, знала о моей миссии. Мне даже казалось, что наша управленческая машина играла с Карлом Марией. А мои еретические мысли вообще никого не волновали. Для них всех было важно только то, что, находя аргументы в пользу своих доводов, я лишь сильнее убеждался в правоте нашего великого дела.

Тем временем машина резко затормозила. Мишка радостно улыбнулся:

— Приехали.

Мы поднялись на третий этаж и вошли в квартиру. Михаил остался флиртовать с секретаршей, а я шагнул в кабинет, на который мне указали.

За столом, развалившись в кресле, сидел человек, задумчиво перелистывающий книгу, перебирающий страницы, словно это были четки. Увидев меня, незнакомец отложил книгу обложкой вниз, но я успел заметить название «Meine Rache der Götter».

И это название, как резкая пощечина, вернуло меня в действительность. Бог не может читать такие книги! Вилигут уже ломал передо мной комедию, будто он аггел, низверженный, но непобежденный. Нельзя верить только собственным ощущениям, не опираясь при этом на твердые научные факты! С чего я вдруг вообще, взял, что Михаил — архангел? Это все тот же Клаус Батлер, просто здесь его зовут по-другому.

Наверное, на мне испытывают гипнотическое влияние нового механического прибора, возможно, апробируют какое-то психотропное облучение. Может быть, я просто сразу же попался в сети русских спецслужб?

Внешность у человека, отложившего томик, была весьма примечательной. Лучистые серые глаза буквально светились изнутри распирающей абсолютно необоснованной радостью. Я настолько отвык от искреннего счастья, что в последнее время ожидал увидеть его проявление разве только у душевнобольных. Волосы незнакомца были всклокочены, и этим он отдаленно напоминал молодого Гейне.

Одет незнакомец был в костюм цвета мокрого асфальта, и это было для меня настолько броско, что слегка раздражало. Было в этом костюме нечто петушиное, высокомерное. Я еще подумал, что так выглядят попугаи, любующиеся в луже своим отражением. Еще этот хлыщ напоминал лондонского денди: такой же заносчивый сноб, считающий Великобританию и себя лично центром мироздания.

Вдобавок ко всему, у него был красный галстук, который постоянно фиксировал на себе взгляд, и каким-то странным образом рассеивал внимание. Глаза сами скользили по лицу хозяина этого кабинета, и стопорились на его галстуке.

«Если это — бог, то понятно, откуда в мире столько идиотов». — подумал я, садясь без приглашения в кресло стоящее между двух окон. Пускай этот умник отразит, что не его одного учили манипулировать сознанием собеседника.

Свет из окон падал так, что моему оппоненту приходилось напрягать зрение, но мое лицо для него все равно утопало в мягкой тени. Это ему, а не мне пришлось смотреть против солнечных лучей. Однако ни тени раздражения не мелькнуло на лице собеседника. Более того, он даже довольно улыбнулся, точно я прошел тайный тест на сообразительность:

— Давно в наших пенатах, а, сизокрылый птах?

Человек явно цитировал песню, причем на украинском или белорусском языке, но что он этим хотел сказать? И почему меня вечно преследуют любители двойного смысла?

С другой стороны, если эта фраза русская, то слова «птах», как сокращенной формы «птица», в нем явно нет. Или есть?

И вдруг, как озарение: Птах — это бог из египетского пантеона богов. И, стало быть, от меня ждут именно этого понимания.

— Летящая стрела, пропитанная ядом кураре, непременно покоится, а, стало быть, Бог, который умер от этой стрелы, только одной ногой в водах Стикса, и потому нет в моем сознании ни бога, ни стрелы. Вчера я прибыл или пять лет назад — все обращается вспять, и замыкается само на себя. Змей Урборос, пожирающий свой хвост — пусть он вам даст ответ на то, что было, и что грядет.

— О как! — незнакомец даже подскочил на стуле от удивления и двинулся мне навстречу. — Эк, ты меня прижучил. Честно признаюсь: ничего не понял. И так — изо дня в день. Все диссиденты, тайные агенты и прочие скрытые шизофреники — страшные выпендрежники. Мне, между прочим, за вредность общения с вашим братом, молоко положено выдавать. Ну, будем знакомы: царь! — И лохматый повеса протянул мне руку, которую я машинально пожал.

Этот чудак явно говорил на каком-то профессиональном сленге, на жаргоне какой-то узкой группы посвященных. Он точно не мог быть самодержцем, слишком уж у него был всклокоченный вид.

— Мишка говорил, ты в компьютерах просекаешь. А я с электроникой совсем не дружу. Если раньше при моем появлении вся техника зависала, глючила, давала сбои, то теперь — другая напасть. Стоит мне показаться в дверях, и все компьютеры в радиусе трех шагов оказываются забаннены. Как думаешь, может быть, я — вирус?

Итак, возможно, меня приняли за другого. Ну, или делают вид, играя со мной, не выпуская настоящих когтей. Но показать, что я не понимаю, о чем идет речь, — очень опасно.

Интуиция подсказывала, что научно-технический прогресс сделал рывок, и компьютеры, о которых все говорят — вещь обыденная и проникающая всюду. Только зачем эти компьютеры вообще нужны, если они постоянно ломаются, — оставалось загадкой.

И тут меня осенило: я беседую с патологически невменяемым невротиком. Человек, который говорит о себе в третьем лице — это явный синдром несчастного Вертера.

Такое случается с романтически настроенными студентами, которые мнят себя гениями. После двадцати шести подобное студенческое шизоидальное отклонение обычно сходит на «нет».

Все эти ветхозаветные пафосные восклицания: «Я — бог! Я — червь! Я — вирус»! — они всегда являются лакмусовой бумагой безумия, если только не используются поэтами для создания особой атмосферы приобщения к Музыке Сфер.

И если человек задает тебе такие вот вопросы, скользящие по грани обыкновенной глупости, то он либо псих, либо психиатр, что, в принципе, часто удачно совмещается в одном человеке.

Они вычислили меня и привезли для освидетельствования к практикующему врачу. Ловко они это провернули.

Они как-то умудрились заставить меня поверить, в то, что Батлер — этот лопоухий нескладный увалень вовсе не агент советской разведки, а — архангел, и явный чудак-врач — бог.

Они явно чем-то меня облучали, но эта была одна направленная радиоволна, а не постоянная ее трансляция прямо в мой мозг, иначе я не смог бы понять того, что со мной сотворили.

Что ж, предчувствия меня не обманули. Нужно опасаться пуговиц, молний, всяческих металлических украшений. И надо бы постараться украсть у них эти технологии. Не может быть, чтобы такое оружие делалось на заказ в единственном экземпляре, а не штамповалось бы серийно. Значит, у меня будет шанс раздобыть себе подобные облучатели, и тогда мы еще посмотрим, кто кого!

Теперь на цепь, болтающуюся на штанах Батлера, я смотрел уже другими глазами. Если он — санитар в этой психбольнице при НКВД или как там сейчас называется русское Гестапо, то цепь можно использовать для усмирения во время всплесков агрессии у больных. Кроме того, металл хорошо передает электричество, в отличие от деревянных дубинок, и, стало быть, цепь может быть запитана от небольшого конденсатора, чтобы во время удара разряд мгновенно бы утихомиривал буяна.

А еще я вдруг неожиданно осознал, что совершил грубую ошибку: я так и не услышал пароль ни от Михаила, ни от этого светящегося оптимизмом НКВДешника. Все завертелось так быстро, стремительно, точно я оказался на центрифуге.

События и реальность — все, чего просто не может быть — они закрутили меня, смутили, сбили с толку. Поверив в чудо, я на какое-то время растерялся. Конечно, я не разведчик. Да и не боевой офицер. Я прекрасно понимаю, что и дубовые листья в петлицах, и мертвая голова на перстне — это лишь аванс, признание моих интуитивных сенсорных возможностей, не более того.

Меня никогда не отправили бы на передовую, под пули. И это не потому, что мне страшно, а оттого, что солдат у нас много, а сенсориков — единицы. И вот теперь, оказавшись лицом к лицу с настоящим врагом, по своей романтической наивности я едва не выдал ему тайны Рейха!

Нужно как-то выбираться отсюда! Это надо же: не успел прибыть в пункт назначения, как тут же оказался в лапах чекистов!

Я помотал головой, разгоняя панические мысли о бегстве через окно. Внизу, меня, наверняка, встретят с распростертыми объятиями, и сразу укутают в смирительную рубашку. А как сделать из человека идиота, бессмысленно пускающего пузыри, меня учить не нужно.

Мировая медицина всегда преследовала две цели: обогащение врачей и уничтожение политических диссидентов безобидными казалось бы таблетками. Уж лучше смерть, чем такое существование!

За дверями в этот момент раздался шорох, вскрики, грохот падения тел и звон разбитой вазы, скорее всего той, что стояла в углу, явная подделка под Китай династии Мин.

Я понял, что пришла пора действовать, выхватив пистолет из внутреннего кармана, я дважды выстрелил своему чудику в лоб. Лохматого Гейне отшвырнуло к стене. Он ударился о висящую в рамке почетную грамоту, разбил стекло, стек вниз, оставляя противный бурый след.

Я ринулся к окну, но дверь распахнулась, и властный голос приказал мне остановиться. Не на того напали!

Я прыгнул прямо в закрытое окно, группируясь уже в полете. Конечно, на улице меня схватят, но я должен был хотя бы попытаться сбежать от противника.

Бабах! Вместо звона стекла я услышал глухой стук удара, точно я врезался в стену. Меня отшвырнуло от окна обратно в кабинет, прямо под ноги одного из ворвавшихся солдат. Не успел я сообразить, как все это произошло, как мне наступили на руку с пистолетом и выбили оружие ударом ботинка.

Я ожидал, что мне заломят руки или начнут пинать по животу, но вместо этого запястье мое освободили, протянули руку, и помогли подняться.

Ближе всех ко мне стоял седой господин в длинном пальто и улыбался:

— Милости просим в нашу реальность, гер оберштурмфюрер Вольфлинг.

Сопротивление, действительно, оказалось бесполезным.

— Рады видеть вас, Герман, живым и здоровым в нашем времени. Честь имею представиться: обергруппенфюрер Зухгруппен Эрнст Шпеннеман.

Я вздрогнул от неожиданности.

— У Вилигута длинные руки, сынок. — усмехнулся генерал и вдруг, подмигнув, перешел на баварский акцент, явно имитируя голос Штенгауэра. — «Daß das Leben des Menschen nur ein Traum sei, ist manchem schon so vorgekommen, und auch mit mir zieht dieses Gefühl immer herum».

Переместился ли я во времени, или все это — какой-то страшный сон? Откуда этот тип вообще может знать, что именно я читал, коротая последние часы в Германии? Почему этот Эрнст цитирует Гете, а не Кальдерона, что было бы естественнее в этой ситуации?

Неужели они, действительно, все про меня знают, они ждали меня? Выходит, они или не успели первыми перехватить меня, или использовали меня как наживку, чтобы перебить своих врагов в их же логове. Теперь, кем бы ни были эти люди, я связан с ними пролитой кровью.

— Нет смысла задерживаться. — вздохнул генерал-полковник. — Ну же, Вольфлинг, встряхнись! Ты среди своих. Но нам надо убираться. Ты только что уложил полковника ФСБ, и за это русские разведчики нас по головке не погладят.

— А как я могу быть уверен, что вы сами не коммунист, только что моими руками убравший конкурента?

Эрнст вопросительно изогнул бровь, а потом, точно вспомнив что-то, плотоядно улыбнулся:

— Милосердие, гер Вольфлинг, сильно облегчит вам жизнь в наших каменных джунглях.

Ну, наконец-то! Теперь я точно, среди своих.

Или связного схватили, вздернули на дыбе и выбили из него всю подноготную?

Нет, не думать об этом сейчас. Так ведь можно просто сойти с ума. Быть настороже, всегда опасаться всех — и что за доля мне выпала?

Но я выдержу. Ради блага Германии, ради того, чтобы мой Берлин не был затоплен водами искусственного озера!

— Почему стекло не разбилось? — спросил я несколько отрешенно, отправляясь следом за группой поиска.

— Думал, тебя заинтересует, что такое ФСБ. — пожал плечами генерал. — В нашем времени окна делают из стеклопакетов, их вовсе не так-то легко продырявить.

Я отметил про себя это подчеркнуто-пренебрежительное «наше время», словно принадлежность к какой-либо эпохе возвышает человека над плебеями прошлых веков.

— ФСБ — это либо чекисты, либо отдел при «безопасниках» по борьбе с агентами, шастающими из прошлого. Что тут может быть интересного? Инквизицию, за какими красивыми фасадами не спрячь, а она, все едино, останется живодерней для низших народов. — хмыкнул я, пряча пистолет в карман, но, не убирая пальца со спускового крючка.

Кто знает, скольких любопытствующих мне придется еще отправить на тот свет в ближайшие дни? Да и этот Шпеннеман может оказаться либо двойным агентом, либо просто «стукачом». А еще может статься, что он член масонской ложи, лазутчик из тех самых теневых правителей, которые стремятся создать единое правительство Земли, формируя кабинет из банкиров и крупных буржуа.

В приемной, как и следовало ожидать, были лишь трупы. Батлер лежал навзничь, он даже не успел достать оружие. Его пристрелили со спины, словно собаку, словно бешеного зверя, не дав ему ни единого шанса на спасение. Секретарша осталась сидеть в кресле с широко раскрытыми глазами, и на белой блузке ее расцветал огненный цветок.

Мы вышли в подъезд. На лестнице, явно контролируя ее, в каждом пролете стояло по бойцу. Они были вовсе не в кожаных плащах и шляпах. Они ничем не выделились. Можно было подумать, что это жильцы дома вышли из квартир посмолить сигаретку. И все-таки это были опытные убийцы.

На улице нас ждала машина.

Когда мы с генералом сели на заднее сиденье, а остальные члены Зухгруппен втиснулись еще в три легковых автомобиля, Шпеннеман сказал водителю: «Трогай»!

Из-за баранки ко мне повернулось довольное лицо Батлера. Клаус подмигнул мне и сказал:

— С возращением, Гера.

Я с трудом сдержал крик ужаса.

Шутка разума

Я подскочил от резкой трели телефонного звонка. В железную дверь неистово колотили, причем не только кулаками, но и ногами. Меня сейчас непременно хотели выкурить из панциря квартиры и сварить из моих дымящихся мозгов славный черепаховый суп!

Голова тяжело болела, она была налита свинцом. Еще секунду назад я видел глазами фашистского резидента самый большой ужас в его юной эсесовской жизни: оживление мертвеца через минуту после того, как он валялся бесчувственным бревном. И вот все вокруг меня гремит, ходит ходуном, звенит и даже заливается собачьим звонким лаем где-то за стеной, у соседей. Вот она — дьяволиада современного мира!

Ужас электронной книги, кошмар, просочившийся сквозь портабельную читалку, не просто змеею скользнул в мое жилище, он здесь обрел плоть, он ожил и принял бесовскую форму полтергейста рассерженного. И теперь страх грохотал, звенел, лаял, вынуждал открыть дверь и впустить к себе Нечто.

Несколько мгновений после пробуждения я кричал, точно загнанный зверь, обхватив голову руками, заходясь в приступе панического ужаса. Я не отделял себя от Германа, мне чудилось, что это именно я пристрелил Батлера, этого идеалиста, сдавшего меня же российской спецслужбе; словно это я совершил прыжок во времени из понятного Фатерланда в чудовищную снежную Сибирь.

Сейчас я был уверен, знал точно, что я, Герман Вольфлинг, видел множество смертей, но убил впервые, даже не осознав до конца этого факта. И теперь мертвец вернулся за мной сквозь время, чтобы утащить под землю, в тайные проходы Новой Швабии, где меня будут пытать почище, чем бесы в аду.

А потом, как тяжелое похмелье, пришло понимание, что никакой я путешественник во времени, а писатель, не издавший ни одной книги не только на бумаге, но даже не выложивший свои опусы в Интернете. Я — Валька, ленивый и фанатичный книжник, не столько сочиняющий истории, сколько их читающий.

Похоже, я просто уснул за ноутбуком, и проснулся от царящей вокруг какофонии. А голова трещит, потому что нельзя спать на закате.

Но я не верил сам себе. За этой мнимой спокойной уверенностью внутри меня метался перепуганный до смерти подросток, убеждающий самого себя, что ничего страшного не произошло.

Но что бы я сейчас не думал, истинное положение дел было плачевным. Я понимал, что не спал, и даже не читал, а именно вычитывал в наш мир эсесовца.

По логике вещей, когда Герман действительно начнет разгуливать по моей квартире, меня должно втянуть туда, в мир фашисткой Германии. «Если в одном месте что-то убыло, то в другом, непременно — прибыло!»

А пока этот процесс незавершен, я болтаюсь где-то между мирами, сливаясь сознанием с эсесовцем, напрочь забывая собственное «я».

Может быть, он даже живет именно в то время, когда я читаю, и дышит вместо меня!

Я поймал себя на мысли, что съемная квартира Германа подозрительно похожа на мою собственную. И появился он не где-нибудь, а именно в моем времени, в городке, похожем на мой! Из моего окна тоже видна елка, только пентаграмм на ней нет, а есть обычная советская красная звезда. Или это все-таки и есть масонская пентаграмма?

Наверное, идейные фашисты так и видели страну Советов: скопищем мелких бесов из романа Достоевского, кликой сумасшедших палачей, расстреливающих по подвалам собственных братьев и детей. Против такой страны крестовый поход даже для обычного человека — явление понятное и закономерное.

Господи, это что: я пытаюсь оправдать фашистов? Но ведь наши в то время были ничуть не лучше. Два оборотня: национал-социализм и большевизм — они сошлись в поединке за право диктовать свои условия целому миру.

Я потряс головой, точно вытряхивая из нее мусор чужих суеверий и предрассудков.

Нужно немедленно остановиться: ничего в «ноуте» не читать, вообще не входить в программу. Не включать ни компьютер, ни микроволновку, ни пылесос, ни утюг!

Нужно.

Но невозможно…

Трясущимися руками я взял с пола дребезжащий смартфон, нажал кнопку «принять вызов», и проворчал в микрофон:

— И не зачем так стучать. Я и в первый раз хорошо слышал.

— Валька, ты там как? Открывай, давай! Спишь что ли, Обломов несчастный! Ты не писатель, ты — байбак, ленивец обыкновенный.

— Лень — священна, Серый! Посмотри на кошек — вот истинные боги. — я поднялся на ноги и, покачиваясь, побрел к дверям. — Ну и что ты мне принес: мой собственный хвост безвозмездно, то есть даром?

Лязгнул замок. На пороге стоял Серега с горящими, точно у фурии, глазами. А еще он напомнил мне сфинкса.

Вдруг вспомнилось, как на первом курсе во время промежуточной аттестации, от скуки, я написал в письменной работе по Античной литературе, что каменные глаза свинкса смотрят сквозь века в душу Наполеона Бонапарта, который перетрусил до такой степени, что приказал стрелять по каменным статуям из пушек. У нашего доцента глаза округлились: «Валька, а почему «сфинкс», почти иероглифами начертан, да и то с ошибкой?» «Ну, как же, Анатолий Анатольевич, сильно вы отстали от современной египтологии! Проверочное слово: «свин»».

Но Серега на свина сейчас походил менее всего. На разъяренного кабана — пожалуй. На ожившего каменного гостя — возможно.

Вот почему в самые трагические мгновения ко мне вечно приходят мысли и образы, превращающие мистический ужас в фарс и лицедейство? А вдруг это — защитная функция моего мозга, чтобы от страха не сойти с ума?

Серега вошел без приглашения. Это улеглось на дальнюю полочку сознания: выходит, не вампир и не оборотень. Значит, — просто Серега.

Мне было немного стыдно, что я, вообще, об этом подумал, но то, что я вживался в голову давно мертвого фашиста, меняло меня. Я еще не верил в мистические бредни, но уже и не смеялся над абсурдными теориями. Я отдавал себе отчет, что Герман не был безумен, он был скорее более наивен, более открыт любым знаниям. В чем-то он был даже прогрессивнее меня.

Серега скинул с плеча сумку, ринулся на кухню и крикнул на ходу: «Ага! Я так и знал!» — это он обнаружил раскрытый «ноут» и мигающую в трее портабельную «читалку».

Я пожал плечами, мол, что уж тут отпираться, на моем месте так бы поступил каждый.

— Что, опять тебя из «читалки» выкинули? — сочувственно посмотрел на меня Серега. — Видел бы ты себя со стороны: чистый наркоман!

— Ага. — проворчал я. — Почитать книжку и в ней забыться. Просто предел мечтаний.

— Не юли. — Серега явно знал, о чем говорил. — Ты же сейчас просто одержим. Пока не дочитаешь до конца — так и будешь зомбаком со взором горящим: «Мозги, мозги!!!»

— Давно ли ты сам таким был? — парировал я, скрестив руки на груди. Эйнштейн, может быть, и крут, но я тоже хорошо одеваюсь.

— Да в том-то и дело, Валька, что я нормально из «проги» выходил. С чувством эйфории — да, но с больной головой — нет! Не знаю в чем тут прикол, но «порталка» таким вот темпом за пару дней тебя с потрохами сожрет!

— С чего ты решил, что у меня голова болит? — сам не знаю почему, ощетинился я. Даже досаду испытал и обиду, будто меня обматерили.

Серега закатил глаза, как обычно делают женщины, когда их раздражает вранье мужей, и толкнул меня в плечо, явно направляя в коридор.

— Чего пихаешься? — проворчал я, сильно недовольный таким панибратским обращением.

— Смотри! — и Серега чуть ли не носом ткнул меня в зеркало.

В первое мгновение я даже испугался. То, что вид у меня был, точно с похмелья, это — ерунда, но вот в белках глаз были огромные кровавые пятна. И только сейчас я понял, что они болели.

— И когда у тебя последний раз так скакало давление? — Серега не думал издеваться, он всерьез был озадачен происходящим.

Я пожал плечами. Так, чтобы лопались капилляры в глазах, да еще образовывали такие вот гигантские, размером со зрачок, пятна — такого в моей жизни, действительно, никогда не было.

— И ты утверждаешь, что все путем?

Я рассматривал себя в зеркале и с ужасом понимал, что попался бы мне такой тип на улице — я бы его за километр обошел бы.

— Не могу понять, в чем прикол. — сказал Серега, возвращаясь к порогу за брошенной у дверей сумкой, но сдается мне, не обошлось тут без нечистой силы.

— Да чего ты, в самом деле, Серый? Ну, какая такая нечистая сила в двадцать первом веке? Да и мылся я вчера: чисто-чисто, конкретно-конкретно. Ко мне сейчас только чистая сила может прилипнуть.

Серега уже вернулся в кухню и застыл, пораженный какой-то догадкой:

— Блин, надо же, как это меня перемкнуло! Все просто. По ходу, у «проги» защита стоит, и при копировании часть данных просто не переносится на новый носитель. Отсюда и сбои в работе. Меньше всего ошибок должно быть в компьютере, на который первый раз прямо из сети были залиты файлы. И ни какой чертовщины! Флешку я у тебя, любезный друг, забираю и форматирую, чтобы никому неповадно было шастать по тайным библиотекам!

Я смотрел на Серегу, а в голове поднимался какой-то розовый флер тумана. Что-то менялось во мне здесь и сейчас. Я слышал друга, но мне мерещилось, что передо мной стоит лопоухий нескладный Батлер — шофер Штенгауэра, какой-то бессмертный тайный резидент черт знает какой разведки. И он хочет лишить меня самого главного в жизни.

Что-то во всем этом было не так. Я — Валька. Что мне там какие-то книжные герои, тем более — нацисты, враги, которых я ненавидел всю сознательную жизнь?

— Алле, гараж! — Серега пощелкал у меня перед носом пальцами, и я вдруг словно проснулся. Не было никакого наползающего тумана. И Батлера не было. Зато гематома на глазах была. И передо мной стоял друг, втравивший меня в эту историю, но сейчас предпринимавший все, чтобы вытащить меня из той трясины, куда я угодил по собственному желанию.

Мне стало стыдно.

Серега все понял, ну или хотя бы осознал половину тех эмоций, которые обуревали меня.

— Валька, — сказал друг вкрадчиво, словно разговаривая с больным, точно у меня температура зашкалила за сорок градусов, и теперь я находился на самой границе между смертью и явью. — Ты, главное, не волнуйся. Я понимаю, что тебя зацепила книга. Я тебе не враг, и зла не желаю. Я даже пока флешку форматировать не стану. «Ноут», на который я качал «прогу» — он у меня с собой. Давай ты войдешь в «библиотеку» — с него. И если окажется, что твоя версия «читалки» сделала особую закладку, мы найдем ее и скопируем. А если все это не поможет, мы запустим «прогу» с флешки, но с моего «ноута». Есть вероятность, что система через закладку и флешку обратиться за «экзешным» файлом на мой жесткий диск, и тогда ошибок в работе будет меньше. И я буду все это время рядом. Так, на всякий случай. В конце концов, после чтения глаза у меня были нормальными, да и общее состояние — тоже. И вот только не говори мне, что ты просто принял несколько бутылок пива вместо обеда, мол, отсюда и усталость... Я ведь тебя как облупленного знаю!

Серега говорил правильные вещи. Они подчинялись здоровой логике. Но что-то во мне противилось такому раскладу вещей. Вот зачем мне сиделка? Но если смотреть правде в глаза, присутствие в квартире еще одной души мне очень даже не повредит.

На мгновение мне показалось, что в портабельной читалке прошит вирус, поражающий не столько операционную систему, сколько человеческое сознание, гипофиз, если уж быть совершенно точным. Да, такая мысль могла быть характерной для Германа. Это юный нацист видел книги живыми и мучился, когда пламя лизало пожелтевшие от времени страницы фолиантов.

А я… А что я? Чем я лучше? Разве тем, что только «не расстреливал несчастных по темницам». Так ведь и Герман этого не делал. Хотя нашего полковника он шлепнул не задумываясь.

И, вообще, людям свойственно меняться. Ведь он же не любит своего Фюрера, а боится его, он же считает, что в Адольфа вселилась некая инопланетная сущность, цель которой — массовое сокращение численности населения, особенно евреев и славян. И это значит, что среди тех и других есть инопланетяне, конкуренты этой сущности. Для него нацизм — это не просто социальное явление, а некая живая субстанция, эдакая мыслеформа, эгрегор, вдруг ставший живым существом и интересный именно с точки зрения зоологии и психологии масс. Он как-то по-другому видит взаимосвязи и причинно-следственные отношения.

Вот это меня колбасит!

И чего это я сам перед собой выгораживаю фашиста, застрелившего нашего полковника ФСБ? Может потому, что для меня особой разницы между агентами нет? Пусть они там хоть перебьют друг друга, мое дело — сторона. Я тоже сейчас наблюдаю. Настоящий читатель — это уникальная профессия, это дар, равносильный таланту сочинителя. В этом стремлениии все уяснить, дойти до самой сути, не нарушить чистоту эксперимента, мы с Германом похожи. Наверное, все настоящие ученые именно такие.

И все-таки — он убийца, хладнокровный и циничный. А я…

А кто я? Вот это вопрос!

— Валька, ты с нами?

— Да здесь я, здесь. — отмахнулся я от Сереги.

Меня раздирали противоречия. Я хотел снова окунуться в магию «читалки», и страшился этого нового погружения. Я отдавал себе отчет, что начинаю путать книжный мир с реальностью, свои мысли с выкладками нациста. В этом нырянии в мутный омут древних тайн было что-то притягивающее.

Я ощущал, что меня влекут сети гипноза, что меня околдовали через какие-то подброшенные предметы, возможно через эту самую флешку, раз я так боялся с ней расставаться, но я не мог не откликаться на зов, манящий меня к краю пропасти. Я и боялся, и безумно хотел вернуться. — Ладно, Серый, давай сделаем, как ты предлагаешь.

Серега вытряхнул из сумки свой «ноут», бутыль со святой водой, икону архангела Михаила, сжимающего в руке пламенеющий меч, несколько свечей, завернутых в промасленную бумагу и даже маленькое кадило.

Я фыркнул и прикрыл рот руками.

— А чего? — кисло отозвался друг. — Чего тут можно, вообще, подумать?

— Если бы я заявился к тебе в плаще Лойолы с крестом в одной руке, и с факелом — в другой, это можно было бы списать на мое творческое воображение и некую причастность к творческой профессии, но, Серый, ты-то у нас буквально напичкан кибернетикой и физикой по самые ноздри. Как ты, вообще, додумался притащить сюда кадило и масло?

— Ну, Валька, ты полегче. Даже Эйнштейн не ставил вопросы вот так ребром.

— Ну, конечно же, вездесущий Эйнштейн, школьная посредственность, бесноватый еврей, продавший и Германию, и атомную бомбу масонам за свою жалкую шкуру. — Я сам не заметил, как сказал это.

Нет, ну я так не думаю. Я, вообще, не знаю, был ли Эйнштейн евреем, меня это никогда не интересовало. Хотя да, он бежал именно из Германии, выходит, от собственного сородича Адольфа. Вот, блин!

— Валя? — Сергей смотрел на меня, как на душевнобольного.

— Ну что: Валя? Я всю жизнь Валя. Чего уставился? Ну, вычитал я это в твоей программе, и что?

— Валька, тебе не кажется, что позорные убеждения фашиста прямо сейчас, на моих глазах, ты делаешь своими собственными?

— А чего я такого сказал?

— Ровным счетом ничего. Ты знаешь, на кого сейчас похож?

Я хмыкнул.

— На сволочь ты похож, на жирную тупую нацистскую свинью.

— Ладно, Серый, не нуди. Ты ведь сам сказал, что я буду наркоманом, пока не дочитаю, а потом ко мне вернется ясность мышления.

— Валька, ничего назад не возвращается. «Прога» поменяла мои убеждения. Раньше я заблуждался в некоторых спорных вопросах, и именно Эйнштейн открыл мне глаза. Тот, которого я читал в электронном виде, и, которого, возможно, не было в реальности.

Я вдруг отчетливо понял, что зря брякнул эту дурость про евреев. И, на самом деле, мне это все безразлично, а вот не расстреляют ли Германа деятели из Мелдундгенгруппен — это почему-то не давало покоя.

Масоны всегда были среди нас, они долго и упорно готовили сознание масс для восприятия идеи необходимости создания единого мирового правительства. И им все равно, кто захватит власть: Ленин, Сталин, Гитлер или любой другой выскочка, непременно прячущийся под псевдонимом, потому что… Потому что все они скрывали свою принадлежность к тайным обществам и национальность.

Черт! Черт! Черт! Что со мной происходит? Меня зациклило и вертит в водовороте чужих сомнений. И чего ко мне прицепилась эта зараза? Может, Гитлера почитать, чтобы понять, что он — сволочь? А вдруг окажется, что он умница, но гнида, и что тогда? Вот чего он ополчился на славян, к примеру?

— Серый, а Серый, сколько твоя гребанная флешка стоит?

— Рублей триста, наверное. — пожал плечами друг.

— А скажи, Серега, ты мне друг или портянка?

— Знаешь, Валька, а ты меняешься далеко не в лучшую сторону. Раньше ты таким не был. Да вчера еще ты был мировым парнем, правда, занудой. А сейчас…

Я порылся в карманах, достал свернутые комом деньги, отделил пятисотку, разровнял ее и подал другу:

— Продай мне флешку, а?

Серега смотрел то на меня, то на банкноту, а потом вдруг как-то поник, осунулся и даже плечи его резко подернулись вверх:

— Я с друзей денег не беру. Тем более, опиумом для народа не торгую.

— Ладно. — буркнул я. — Но мне так было бы легче.

Я положил деньги на стол, выдернул Серегину флеху из разъема ноута, грохнул ей об пол и принялся прыгать на ней, пытаясь раздавить, словно таракана, будто паука, которого вытащил прямо из своей головы, словно двухвостку, которая ночью заползла в ухо, но еще не успела проникнуть в мозг.

Меня колотило. Я ощущал, как меня объял жар, словно вдруг кости стали мягкими, а вокруг меня затанцевали языки ядовитого зеленого цвета.

Нельзя так с программками обращаться! Только варвары могут топтать книги, даже если эти тома похожи на ядовитых скорпионов, и даже если их страницы уже ужалили тебя!

«Глядите! Хо! Он пляшет, как безумный! Тарантул укусил его».

Я вдруг поймал себя на мысли, что внутри меня в мистерии заходятся слова, читанные мною давно. Они танцевали во мне, точно шаманы, потрясая бубнами смыслов, призывая на мою голову все немыслимые кары.

Но Серега вдруг просиял, хотя так ничего и не сказал.

А мне стало легче. Головная боль вдруг отступила, мир снова стал обретать живые краски.

Серега взял со стола деньги:

— Я на эти бабки две флехи куплю: Одна из них — твоя. Мы на них нормальные библиотеки зальем. Хочешь, Валька, я для тебя взломаю немецкие архивы, раз уж тебя так этот фашист зацепил, а?

— Серый, да ты чего? Они же все на немецком. Кто переводить-то будет?

— Не, Валь, ну ты, точно, темный. Копируешь кусок текста в переводчик Яндекса — и получаешь готовый текст, подстрочник, конечно, но тебе даже ничего на «ноут» устанавливать не придется.

— Ладно, Серега, давай это обмозгуем позднее. А сейчас будь другом: исчезни с глаз.

— Нет, так не пойдет. Я ведь тебя в это втравил. Никуда я не уйду!

— Серый, не вводи меня в грех. Со мной что-то не так. Вот перемкнет меня, я тебе башку проломлю, чтобы «ноут» с «прогой» отобрать, как мне потом с этим дальше жить?

Сергей с полминуты лупал глазами: сосредоточенно, словно до него никак не доходило, что именно я ему сказал.

— Да убирайся же ты!

— А! — друг наконец-то переварил услышанное. Конечно, это было совсем на меня не похоже, но, сколько можно тупить? — Я тебе позвоню часика через два?

Я покачал головой, но ничего не сказал. Я чувствовал опустошенность и усталость. Из меня словно вытекло нечто странное, возможно, даже живое. И теперь это что-то, точно дружелюбное привидение Каспер, ломало руки над раздавленной флешкой.

Серега порывался что-то еще сделать: оставил святую воду, масло, лампадку и икону, но вот дверь за ним захлопнулась.

Я осел возле косяка, буквально сполз спиной по стене, словно студень. Было такое ощущение, что я не спал трое суток и вот, наконец, появилась возможность закрыть глаза.

Я понимал, что это все как-то взаимосвязано: сбои в работе «читалки», необъяснимая симпатия к Герману, раздавленная флеха, мой общий упадок сил.

Вероятно даже, что «читалка» — это тестируемый прямо на нас вид психотропного оружия. И сейчас наступила расплата за порчу чужой интеллектуаоьной собственности.

Раньше я думал, что не существует программ, разворачивающихся не в виртуальной памяти компьютера, а в реальной человеческой голове. Но теперь, соприкоснувшись с тайными разработками, я готов был поверить во что угодно.

Проваливаясь в накатывающие волны сна, я слышал шелест деревьев, мне казалось, что я возвращаюсь в программу, которая все еще живет в поврежденных микрочипах.

И мне приснился старый дубовый стол, и луч света на нем, выхватывающий из мягкой тени раскрытую старинную книгу с массивными железными застежками. Я знал что это такое.

И фолиант тоже знал, что я не смогу развернуться и сбежать из этого сна.

Где-то высоко надо мной пели птицы. Я был внутри «читалки». Я несомненно попал в нее через сон. Как это произошло — уже не имело никакого значения. Важно было, что сейчас я мог сесть за стол, и погрузиться в пьянещее чтение.

Я сделал шаг вперед.

На глаза мои навернулись слезы. То ли от ужаса, то ли от счастья. Я не мог противиться этому магическому зову. Я склонился над книгой.

Ни би Ра

Мы мчались по новогоднему пустому городу, и меня не отпускало стойкое ощущение, что меня дурачат. Словно проверяют на приверженность делу партии.

Ведь нас обучали, что в Новой Швабии уже получен психотропный газ, дейстующий не столько как наркотик, сколько как мощнейший галлюциноген. Первые, неудачные испытания проходили еще во время Первой Мировой войны.

Наше поражение тогда, в той войне, перекрыло денежное довольствие ученым, но после прихода к власти фюрера все изменилось, и такое оружие уже есть. Вот только распылять его боятся. Газ полностью соответствует весу континентального воздуха, и потому не только не поднимается вверх, но и не прибивается к земле. Распыление его в камерах привело к тому, что газ не улетучивался, не растворялся в помещении, не выпадал в осадок на протяжениии трех с половиной месяцев. И без противогазов туда входить было нельзя.

Ведь не мог Вилигут пустить этот газ в сердце нашего Рейха, прямо на Принц-Альбрехтштрассе? А с другой стороны: кто ему может запретить пользоваться своим кабинетом, как заблагорассудится? Главное, не открывать окна и двери, чтобы это облако не опутало Берлин. Но, скорее всего, это невозможно. Нужно ведь выйти за продуктами, по нужде, отдать приказ, да мало ли что…

Непонятно и другое: газ действует на всех. И тогда Карл Мария сейчас тоже должен бродить в дебрях наркотического сна. А кабинет маленький. Мы непременно пересечемся.

И тут у меня внутри все похолодело. Если я прав, если я не покидал кабинета величайшего мага, то в кого я стрелял и от кого пытаюсь сбежать? Уж не убил ли я Вилигута, находясь в этом опиумном сне?

Нет, по здравому рассуждению, я вынужден признать, что Вилигут не мог подвергнуть такому риску нашу столицу, да и свою жизнь тоже. Скорее всего, меня все-таки переместили во времени и в пространстве, но я цепляюсь за законы сохрания массы вещества и прочие физические догмы, которые здесь, в будущем, может быть, и не действуют, именно потому, что мне страшно поверить в реальность происходящего.

А еще я никак не могу понять, почему, обладая такими технологиями, Германия должна проиграть войну? Почему нельзя переместиться в нужную точку и в нужный час, и просто пристрелить лидеров вражеских стран? Ведь это первое — что приходит в голову. Вероятно, масоны из будущего тоже держат свой мистический щит. И все наши диверсанты попадают прямиком в лапы чекистов, точно так же, как и я.

Возможно, меня удалось отбить именно потому, что я пришел в будущее не ради убийства, а с целью тактической разведки на местности, или правильнее сказать: во времени. И еще: в этой священной войне мы отстаиваем право на существование нашей нации как части субкультуры земли, а не как неудавшийся национальный эксперимент.

Машины затормозили резко. Солдаты высыпались из них, точно горох. Они были профессионалами. Они стояли так, что создавали коридор, они прикрывали нас со Шпеннеманом своими спинами. На случай, если на крышах домов засели снайперы. От этого было немного не по себе.

Мы — в тылу победившего противника, мы действуем много лет спустя после нашего поражения и национального позора. Все это похоже на страшный, затянувшийся сон.

Давно ли я в едином порыве, вместе со всем народом думал, что единой стране необходимы: и общее языковое пространство, и один вождь? Так ли давно я готов был отречься от любви к книгам ради будущего Германии? Готов был, но не отрекся. И даже записки свои не сразу сжег.

И вот теперь меня втянули в научный эксперимент, значимость которого может перевернуть мир! По сути, если мы, действительно, можем прыгать во временном потоке, то кто нас остановит? И если наши враги делают то же самое, почему они не убили Гитлера в Австрии, когда он был просто нищим художником? Почему Адольфа спонсировали именно еврейские банкиры? Действительно ли разговоры о чистоте расы — это лишь мишура, которой прикрывают семейные разборки некие крупные кланы, стремящиеся к мировому господству?

Возможно ли, что нацизм — это изнаночная сторона еврейского большевизма? Быть может, эти самые масоны — славяне ли они, евреи ли, американцы ли, но все они толкают мир к мировой войне именно для того, чтобы уничтожить крупные мировые нации? Гитлер с одной стороны, Сталин — с другой, но в итоге нам все равно грозят в будущем массовые избиения не столько евреев, сколько именно русских и немцев.

И из всего этого напрашивается интересный вывод. Кто-то сталкивает лбами воистину великие народы. Это не славяне варвары, а — именно коммунисты, красная плесень, социалистическая чума, ползущая по России. Советская власть, определенно, сатанинская, не потому что, они окружили себя дьявольской символикой, а оттого, что их верхушка расстреливает своих же по подвалам. Наше Гестапо — это щенок по сравнению с бульдогом НКВД.

И если темные мистические силы сошлись в битве за передел мира, то та тень, что охраняет нашего фюрера, сама по себе может быть злом, но в мировом противостоянии непременно должна быть добром…

Тем временем мы прошли в типовое пятиэтажное здание, поднялись на верхний этаж, и скрылись за железными дверями, за такими, какие, на манер сейфа, ставят у нас на входах в секретные бункеры. И самое интересное в этом то, что такие пуленепробиваемые двери были во всем подъезде, а еще они красовались в той девятине, откуда я начал изучение этого странного будущего.

Железные двери, решетки на окнах. У меня возникло странное ощущение того, что вся страна, все население перепугано, и прячется за дверями и решетками, что разгул бандитизма, когда среди бела дня могут вышибить двери, расстрелять у собственной двери какого-нибудь бухгалтера или клерка — это вовсе не то счастливое будущее, ради которого стоило умирать на фронтах!

Что это за народ победителей, трусливо расползшийся по квартирам, как по норам? Стоило ли валяться в грязи, истекая кровью под шквальным огнем, чтобы потом бояться собственных безумных внуков?

Во всем этом был какой-то сарказм судьбы. Мне чудилось, что Третий Рейх применил какое-то странное оружие замедленного действия, нечто такое, что ударило по психике детей победителей.

Возможно, это был какой-то проект возмездия: «Kinder-2037», «Genius», «Gemini». Да, скорее всего, следуя логике, наши ученые открыто издевались над своими вечными врагами, рядились в их одежды, но как бы там ни было, сейчас, в нашем будущем, этот реально существующий город напоминал одну большую исправительную зону, общегородской концлагерь облегченного типа. И это наши победители устроили себе сами. Смотреть на мир через решетки собственного дома — что может быть ужаснее?

Кто мы здесь, в чуждом времени, в иной стране — группа идейных нацистов? И что это за будущее, и за что мы воюем, уж не за свободу ли русского народа от его же собственного безумия? Или это и было нашей целью: пусть через десятилетия, но непременно развалить Советский Союз?

Но еще: крах Русской империи всегда был на руку американскому масонскому сообществу. Немцы и русские — если бы смогли объединиться, раздавили бы этого двуглавого феникса прямо в гнезде, вместе с их последователями. Но масоны уничтожают государства только за тем, чтобы изъять наработки в области психического воздействия на массы.

У меня складывалось стойкое убеждение, что неким силам, которые стоят за тайными обществами, которые даже не являются людьми, важно было, чтобы новое оружие психического воздействия не использовалось бы людьми. Странно, конечно. Пусть бы человечество уничтожило само себя и оставило бы тем, иным существам пустую Землю.

Вот не является ли психологическое оружие не столько пультом управления мозговыми волнами человеческого разума, сколько возможностью подключения к неким био-магнитным, торсионным полям, которые выводят за пределы сознания, позволяют вырваться из клетки нашей реальности в настоящий мир? И тогда становится понятным, кому на самом деле служат масоны.

А Гитлера охраняет одно из тех существ, которые повелевают всеми послушниками Тайных Орденов. Вот только наша Тьма — это Прометей, перебежчик, бунтарь, поднявшийся против засилья богов.

И тогда — это воистину священная война!

Падение Советского Союза и исчезновение виднейших ученых, работающих на стыке паранормального и квантовой физики — это неизбежный исторический итог.

Видимо, Германия подошла к разгадке главной исторической тайны раньше других народов. Масонам нужно было остановить нашу профессуру. Этим и объясняется поражение Третьего Рейха.

Я тряхнул головой, чтобы разогнать несвоевременные выводы и сосредоточиться на происходящем.

Эрнст Шпеннеман тем временем приказал открыть двери балкона. В квартире сразу стало свежо. И это было хорошо, потому что воздух был таким спертым, словно здесь не проветривали целый месяц. Возможно, это и была явочная квартира, некий перевалочный пункт. По крайней мере, Штенгауэр, попади он в подобное положение, никогда бы не стал светить сенсорика или резидента, а провел бы встречу именно на нейтральной территории…

— А теперь время вопросов, господин оберштурмфюрер.— Эрнст достал портсигар, протянул мне, явно проверяя кто перед ним, ибо им должно быть известно, что именно я никогда не курил, потому что это может плохо сказаться на моих паранормальных способностях. Я отказался, а мой собеседник с удовольствием затянулся сигаретным дымом.

Молчание во время поездки не тяготило. Более того, у меня было время подавить охвативший меня ужас, собрать мысли, которые разбегались, точно мыши из раскрытой клетки лаборатории. Теперь нужно было расставить все по полочкам.

— Гер обергруппенфюрер, во-первых, я не понимаю ваших трюков с водителем. Там, в Германии, этот человек был двойником Клауса Батлера — личного шофера оберштурмбанфюрера Штенгауэра. Я уверен, что видел его мертвым в конторе советского Гестапо, и вот он за рулем вашего авто. Они — двойники в этом времени и потомки Батлера?

— Сначала, Герман, тебе нужно уяснить одно правило: «Если к тебе здесь, в этой стране, обращаются по уставу — это ловушка. Иерархия нашего Черного Ордена давно объявлена вне закона и, откликаясь на эсесовские звания, ты можешь подписать себе смертный приговор. Это ясно, гер оберштурмфюрер?

— Не понимаю, о чем идет речь, мистер.

— Будем считать, что первый урок безопасности ты прошел. —Шпеннеман снова затянулся. — Клаус Батлер — это не просто наш резидент, свободно проходящий через временные порталы — это лучший агент всего освободительного движения. У него нет настоящих двойников. Он был во время взрыва атомного реактора в Чернобыле и получил там ряд мутационных психических изменений, которые привели к физической трансформации его способностей. Теперь он может находиться в двух местах одновременно. Тело клонируется работой мозга, а душа Батлера, его сущность свободно перемещается между клонами по радиоволнам.

— Большей чуши я в жизни не слышал. Работа мозга — это волновые колебания, и они могут создать электромагнитное поле, возможно, именно разум порождает феномен животного магнетизма у существ, лишенных шерсти, а, следовательно, и статического электричества, но как энергия мысли может трансформироваться не в мираж, не в галлюцинацию, а твердую реальную субстанцию, более того — в человека? Спиритизм, оккультизм и магия как таковые являются наукой, основанной на непонятных, но физических явлениях. Клонировать человека можно только опытным путем, оперируя цепочками ДНК, но никак не работой мысли. Это — во-первых. А во-вторых, атом — это малая частица, которую без микроскопа увидеть нельзя. Я не понимаю, как взрыв какого-то там реактива может менять геном человека? Опять же налицо попытка грубой фальсификации фактов: атомный взрыв одной материи якобы изменил атомную структуру и свойства ткани мозга, придав им репродуктивную функцию. Извините, генерал, но свои объяснения вы можете оставить неандертальцам. Если я сенсорик, это еще не означает, что умственно-отсталый дегенерат, с восторгом принимающий любую байку. Я бы лучше посмотрел научный труд об этом феномене, и не из вашего отдела, а от физика-нигилиста, ученого атеиста.

Шпеннеман усмехнулся. Он не сердился на мою выходку, более того, он казался довольным. Возможно, они ждали законченного идеалиста, не умеющего оперировать данными. И моя строптивость оказалась весьма кстати.

— Я устрою вам встречу с нашим нейрохирургом, который более понятно объяснит вам феномен Батлера. А полураспад атома на нейтрино, как выяснилось, сопровождается гигантским выбросом энергии, которой научились управлять. И вот эти наши ядерные разработки попали в руки победителей.

— Масонов, окопавшихся в правительстве СССР и США? — на всякий случай уточнил я, помня о последнем разговоре с Вилигутом.

Эрнст не удивился, лишь пожал плечами:

— Можно их и так назвать, но суть от этого не меняется. Знаешь, нынешние теневые правители хорошо защитили свои позиции. Масоны нынче не свирепые инквизиторы, а страдальцы, эдакие мироносцы, про них, да про вампиров, пишут книги, снимают фильмы, им подражают. Изображение двуглавого феникса носят на печатках и на футболках. Ругать масонов — признак дурного тона и бескультурья. С вампирами — и того смешнее. Они, кровососы, дескать, являются символом среднего статичного американского потребителя, который пьет кровь, потому что он — клиент, который всегда прав. Того и гляди, людей скоро начнут загонять в резервации, в эдакие закрытые стойбища, чтобы благородным вампирам легче было питаться.

Я даже вздрогнул от неожиданности. Этот мир оказался хуже, чем можно было предположить!

— Более того: ни в одной стране нельзя открыто говорить о своих религиозных чувствах. Любая доктрина рассматривается как оскорбление чувств каких-нибудь меньшинств. В целом, можно верить только в неразменный доллар и в права потребителя. Идейные педерасты, с которыми вел беспощадную войну наш Фюрер, сегодня юридически скрепляют свои браки. И они теперь не отбросы общества, а так называемые геи, и они, точно победители, проводят свои парады по всему миру. — Шпеннеман был абсолютно серьезен и даже слегка зол на положение дел в его времени. — Почти в любой стране страшно заикнуться, что ты принадлежишь к какой-либо великой нации. — Эрнст покачивал ногой в такт словам, точно мы ехали на поезде. И речь генерала звучала в мозгу как перестук колес. — Даже негра нельзя называть этим словом, потому что это оскорбляет чувства афро-американцев.

— Я понимаю, если евреи обидятся на слово «жиды», русские на «коцапов», но если нельзя назвать подлеца — сволочью, продажную шкуру — гнидой, если все вещи поменяют имена на синонимы, а то и на антонимы, то мир просто изменится, перестанет быть человеческим, и, как следствие этой подмены ценностей, неминуемо придет царство Антихриста.

— Забавно. — улыбнулся генерал. — А это царство уже наступило.

Я подскочил на месте, потом сел. Я не мог понять, шутит ли Шпеннеман, или говорит серьезно. Я почувствовал, как ладони мои вспотели от напряжения. Голова начала болеть.

— Мы победили этот мир, заставив американцев принять не только наши военные разработки, но и духовные ценности. Сегодня США самая циничная страна, политикам которой никто не доверяет. Мы подорвали их могущество, когда янки внедрили в военную сферу разработанные нами еще в сорок четвертом году компьютеры. Сегодня американцы верят, что контролируют все процессы на Земле через сеть этих самых компьютеров, наблюдая за всеми процессами у себя за мониторами. Но на всякого хитреца довольно простоты. Над всеми этими пирамидами Интернета, над паролями секретных служб, скрывающих всю документацию и технологии, находимся мы, ученые Четвертого Рейха.

— Но как это возможно, если Германия капитулировала? Или я чего-то не понимаю? Или история оказалась не такой мрачной, как мне рисовал Вилигут?

— После падения режима мы никуда не исчезли, и основались в Новой Швабии, изолировавшись от мира глыбами льда. И когда к нам совали свой любопытный нос вражеские флотилии, мы применяли силу, и всех обращали в бегство.

Я перестал понимать генерала. Обрывки затянувшегося монолога никак не хотели складываться в единое полотно реальности. Царство Антихриста и контроль над миром секретной нацистской службы, подчиняющейся фюреру Новой Швабии — эти вещи никак не вязались! Фашизм — это учение о чистоте расы, а Армагеддон — это страшилка для всех гоев, которых древние евреи хотели поработить, но так и не смогли.

— Мы разработали новые технологии летающих дисков, чья подъемная сила возрасла в разы. Мы продолжили генетиеские исследования и вывели новую расу служащих, которых везде принимают за инопланетян. И чтобы у врага не было иллюзий в том, кто хозяин на этой планете, мы заставили англичан свернуть исследования о клонировании человека. Мы находились в шаге от новой мировой войны. Мы держали американцев и русских в постоянном напряжении, рассчитывая развязать между ними ядерную войну, потому что нам она не страшна. Но потом в партии произошел раскол. — Шпеннеман фыркнул, точно лошадь, показывая этим свое пренебрежение новым веяньям немецкой молодежи. — И сейчас Новая Швабия стремится открыться миру. Наша молодежь не желает больше тайно контролировать Землю. Юное поколение хочет просто жить. Движение «Вервольф» оказалось скорпионом, ужалившим самого себя. Мы все еще управляем тайфунами и извержениями вулканов, но природа выходит уже из нашего подчинения. Несколько наших биомагнитных баз по облучению людей были захвачены американцами и русскими. Ирония судьбы заключается в том, что оказавшись на пороге новой войны, морально мы сами к ней не готовы.

Теперь я знал, что скажу Вилигуту, если меня когда-либо вернут домой: будущее не стоит того, чтобы во имя его посылать немцев на смерть. И нет смысла рваться в будущий век, ибо мир в нем загнивает. И это счастье, что я рожден был в эпоху величия Германии. Наша война против всех видов масонства была правильной и справедливой.

Генерал внимательно посмотрел на меня, и вдруг резко переменил тему:

— Думаю, на этом инструктаж можно считать состоявшимся. — и Эрнст протянул мне маленькое электронное устройство. — Это средство связи. Мой номер вбит в базу. Нажмете зеленую трубку, увидите мое имя, еще раз на трубку — и все.

Я недоверчиво взял приспособление:

— Портативная рация?

— Телефон. Не удивляйтесь, Гера, мы живем в мире микро-технологий. Одно плохо, пока телефон включен, он передает сигнал, и отследить его месторасположение не так уж и трудно. Однако, в случае опасности, его всегда можно просто выключить, а еще лучше — выкинуть. Важно только вытащить из него маленькую, размером с ноготок деталь — флешку. На ней память о переговорах. Так как телефон наш, пока он у тебя, Герман, я тоже всегда буду знать, где ты сейчас. Пеленгация и уточнение координат займет не более минуты. Так что, в случае беды, можно не уточнять, на какой ты улице, а просто сказать, что нужна помощь.

Я повертел в руках телефон. На маленьком экране светились разноцфетные картинки, которые при прикосновении пальцем оказывались обложкой каких-то картинок. Забавная игрушка.

Вспомнив про подаренный Карлом Марией перстень, я спросил:

— А флешка — это кристалл?

— Почему? — Шпеннеман явно удивился. — С чего ты взял?

И тут я понял, что некоторые наши технологии не известны в будущем даже нашим прямым последователям, возможно, это правильно, и потому стоит все время быть начеку.

— Соль или сахар — являются кристаллами и хорошо хранят ментальную информацию. — я попытался выкрутиться из щекотливой ситуации. — В комнате с покойником всегда стоит открытая солонка, которая впитывает дух смерти и не дает злу выползти в наш мир. Кристаллы сами по себе идеальные хранители любого вида информации.

Солдаты Зухгруппен, присутствовавшие при нашем разговоре, хрюкнули от смеха, но мгновенно подтянулись, как ни в чем не бывало.

«Ладно, ладно. Держите меня за алхимика, бьющегося над созданием философского камня. — подумал я. — По крайней мере, контроль надо мной чуточку ослабнет».

— Нет, Вольфлинг, мы пошли иным путем развития. Мистицизм и интуитивность сведены у нас до минимума. И, потом, в стране наших победителей мы не станем распространять электронику, работающую на непонятных для масс принципе. Флешки — это сплав чипов. Электроника обыкновенная, на манер радиоприемника. И никакой природной, а уж тем более магической среды здесь быть не может.

И все-таки генерал меня не убедил.

— И вот еще что. Вам стоит подучиться работе на компьютере. Ну, чтобы не выглядеть белой вороной, и не привлекать к себе внимания. Наш мир безумен. Компьютеры всех форм и конфигураций есть практически у каждого жителя. Через него можно читать, смотреть кино, вести переписку без бумаги с мгновенной доставкой в любую точку планеты. Молодежь нынче отличается сильной шизоидальной тягой к виртуальному, то есть нарисованному в компьютере игровому миру. Каждый второй не ходит в гости к друзьям, а пьет пиво, сидя дома, чокаясь с монитором.

Да, воистину этот мир безумен!

Эрнст щелкнул пальцами и приказал подать мне ноутбук.

Один из солдат снял с плеча сумку, достал из него такое же устройство, которое я видел в той квартире, в которую меня вышвырнуло прямо из Германии. Так вот значит ты какой пресловутый компьютер, оружие, которым Четвертый Рейх сковал мозги целым народам! А по виду — ничего страшного. Кусок пласмассы — и только.

— Ты ведь, Герман, понимаешь, что пока нельзя соваться на первую квартиру. Кто еще был в курсе твоего появления в этом мире кроме того несчастного офицера, которому ты так ловко всадил две пули в лоб, мы не знаем. Пока — это твой новый дом. — Генерал встал, подал мне ключи и вдруг неожиданно вскинул руку в старом добром приветствии. — Хайль Гитлер!

Я с трудом сдержался, чтобы не ответить. Это было у меня на уровне безусловного рефлекса.

— Молодец. — Эрнст похлопал меня по плечу. — Быстро схватываешь. — И, уже обращаясь к подчиненным, добавил. — Уходим.

И они исчезли: стремительно, но достойно. Щелкнул дверной замок.

Я поставил ноутбук на стол, нажал большую кнопку. Экран устройства ожил. В его матовой тьме вспыхнули четыре стихии: вода, земля, огонь и воздух. Четыре квадрата соедились в одно. Бог мой, это какими нужно быть тупицами, чтобы не понимать, что этой символикой создатели компьютеров смеются людям в лицо, подчиняют их воле пятого элемента, властелина, который находится над всей этой системой компьютеров. Как получилось, что люди смотрят и не видят простейших вещей? Что это — гипноз электроники?

Прозвучал короткий проигрыш. Что он иммитирует? Звон колокольчика, открывающего спиритический сеанс общения с виртуальным миром призраков?

Я приблизил лицо к монитору.

Оттуда, из-за стекла, за мной наблюдали.

И вдруг вспомнился пронизывающий взгляд Штенгауэра, его легкая усмешка, точно это он был жив, а я прямиком угодил в ад. А чем еще может быть это, так назваемое, будущее?

Оттуда, из глубин ноутбука кто-то вглядывался в меня. Я даже ощутил, что у него, того, кто скрывается внутри электронного зверя, болят и слегка подергиваются от напряжения глаза.

В моей голове раздался голос Вильгельма, моего погибшего командира. Он не просто говорил, он снова перешел на баварский акцент, но это была не столько цитата, сколько грозное предупреждение: «Wer mit Ungeheuern kämpft, mag zusehn, dass er nicht dabei zum Ungeheuer wird. Und wenn du lange in einen Abgrund blickst, blickt der Abgrund auch in dich hinein».

Я был уверен, что штурмбанфюрер хочет помочь мне, что он успокаивает, завораживает меня своим голосом. Но что-то в этом было странное, словно я отыскал на чердаке пыльный сундук, заглянул в него, и увидел яростные глаза кобры, поднимающейся надо мной, раздувающейся от бешенства, готовой к смертельному броску.

А потом я не увидел, но ощутил, как из монитора ко мне протягивается рука для пожатия.

Но, может быть, меня хотели затащить туда, в царство мертвой электроники.

Я в ужасе отшатнулся.

Wolfsangel

Мелодия загружаемой системы в ноутбуке вывела меня из сонного оцепенения. В первые мгновения мне казалось, что это я выглядывал из монитора, стараясь вылезть прямо в книжный мир гера Вольфлинга, который почему-то напоминал сейчас более легендарного Мессинга, чем просто фашисткого ученого, явно сдвинувшегося на почве нацисткой идеи и возрожденческого идеализма.

Да, ощущение, что мы не просто увидели друг друга, а физически соприкоснулись подушечками пальцев — это мерзкое чувство собственного слабоумия — не проходило. Мы как-будто обменялись информацией: и Герман стал более человечным, а я — более…

Ну, кажется, я стал чуточку более жирной и более тупой нацистской свиньей. Я даже покатал на языке это незнакомое сочетание звуков: «Schwein». Не смотря на дифтонг «ай», слово почему-то напоминало бравого солдата Швейка, такого же трудного героя, каким мог стать я сам, если не остановлюсь прямо сейчас.

Я поднялся с пола. Ну да, я уснул прямо в коридоре «прислонясь к дверному косяку». И приснился мне кошмар. Такой реалистичный, что вполне мог бы сойти за продолжение рассказа о подвигах посыльного Вилигута в нашем времени, если бы я очнулся за монитором.

Я доковылял до ноутбука. Что заставило его перегрузиться? Индикатор батареи светит в углу рабочего стола стопроцентной зарядкой и никакой скачок напряжения этому электронному монстру не страшен. Так в чем же дело?

Странная догадка мелькнула у меня в голове. Если что-то не поддается логическому объяснению, то, может быть, я вижу сон во сне? Ну, с художественной точки зрения, это забавно. Однако как это может быть в реальности?

А отчего самопроизвольно перезагружаются компьютеры?

И вот тут в груди у меня похолодело. Вирус! Точно: портабельная «читалка» — это очень хитрая программа. Она прописывается в системе как какое-нибудь плановое обновление, а потом тихим сапом вторгается сначала на жесткий диск, затем — в автозагрузку.

Потом вирус меняет расписание автоматически запрограммированных задач и заставляет ноутбук работать даже вопреки воле человека! Серега говорил, что такие «Трояны» созданы давно, и поджидают в сети любителей клубнички и всяческих кровавых мистических сайтов.

Выходит, я сам усложнил себе жизнь. Нужно звонить Сереге, чтобы он спасал и ноутбук, и мои плавящиеся мозги!

Насколько я помню, есть вирусы, пожирающие файлы с жесткого диска, есть, заполоняющие пространство клонированием всех открывающихся файлов и папок, есть разгоняющие процессор до перегрева и сжигающие материнские платы. А этот новый «червь», похоже, точит уже не какую-то там электронику, а вползает прямо в мои извилины! И как с этим бороться — ума не приложу!

Нужно поднимать тревогу, бить во все колокола, звать Серегу, завалить эсемесками всех знакомых, молиться богу, в конце концов!

Но ничего не хотелось.

И даже просто набрать номер друга было чертовски трудно. Ведь если Серега приедет и очистит мой ноут от всей этой дряни, то я никогда больше не увижу полки с книгами, дубовый стол, ползущий по нему луч света. Не услышу пение далеких, но реальных птиц над своей головой, не погружусь в книги, как в реальность, не как в 3-D кино, а как в настоящую, слегка сумасшедшую жизнь…

Теоретически, растоптав флешку, я уже лишил себя возможности войти в программу. Но что-то внутри меня упиралось, не сдавалось, кричало из-за угла, что любую программку можно восстановить из кэша, или другого вида долгосрочной памяти, но если Серега форматнет диск, то с «читалкой», действительно, можно попрощаться навсегда! Каким бы отсталым я не был, но в этом вопросе, Серега меня как раз на прошлой неделе очень хорошо просветил.

И потом, если восстанавливают данные с поцарапанных, нечитаемых дисков, то, наверняка, можно считать информацию и с разбитой флешки.

Вот она лежит, выскочившая из корпуса тонкая пластинка с хитро напаянными микросхемами. Я ведь не стучал по ней молотком, не отрывал детали плоскогубцами, не прошелся лобзиком.

В приступе неконтролируемой ярости я расколол лишь пластик, защищающий электронное чудо, словно ореховую скорлупу, и растоптал именно оболочку. Сам механизм, похоже, выскочил сразу, во время первого же удара, и лежал теперь возле плинтуса. У него даже не помялась и не отвалилась та железная коробочка с контактами, которую вставляют в USB-порт.

Я облизнул пересохшие губы.

Нет, с «читалками» покончено!

Так ведь недолго и на больничную койку угодить! «Валя, Валентина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь»…

Черт! Черт! Черт!!!

Не думать!

Эта раздолбанная хрень даже не флешка, а настоящее живое существо. Черепаха, которую я выколотил из панциря. Детеныш великого Атуина. И он, подобно удаву, смотрит на меня мертвыми механическими глазами, подчиняет своей воле.

Нет, я не двинусь с места! Слово мое — кремень!

Скажи: «Нет» наркотикам и фашистам!

Ну скажи же!…

Магия компьютерных программ потому непобедима, что использует человеческую слабость. И это подло! Подло и мерзко!!!

Я встал из-за ноута, поднял осколок флешки примерно так же осторожно, как минер, перекусывает проводки у бомбы, пролежавшей в земле сорок лет, и которая может рвануть именно оттого, что контакты давно проржавели.

В эти мгновения я ненавидел свою слабость. Господи, никогда не мог представить, что даже не настоящие, а виртуальные книги будут вить из меня веревки! Лучше бы я женился, честное слово! С человеком можно поругаться, развестись, потом снова сойтись, сыграть вторую свадьбу. А с книгами что? Вот правильно их фашисты жгли на кострах! Все зло от книг!!!

Впрочем, кому это я говорю? Старославянские требники, перекупленные у букинистов томики с ерями и ятями — разве поднимется на них рука? «Каббала» на иврите, «Некрономикон» на арабском, — вот их я точно никогда не сумею прочитать, но уничтожить — нет, это выше меня. Я не какой-то там Герман Вольфлинг, что может смотреть на костер из книг, что стреляет в людей, сортируя их по расовому принципу!

Ленин, Каутский, Троцкий, Гитлер — как бы я к ним не относился, но уничтожать любое наследие — это первый шаг к деградации. Книги учат мечтать и думать. Даже у маркиза де Сада можно что-то почерпнуть, и при этом не испачкать душу.

А компьютерные игры вырабатывают болезни и совершенно бесполезные в жизни навыки скоростного нажимания на «мышку». И если на книги я посягнуть не могу, то на программу — запросто!

Ну кого я уговариваю? С кем я веду этот молчаливый диалог? С совестью? Так ведь правда, совесть, честь, знание — они все тут в глобальном сговоре против меня!

А еще вдруг невольно подумалось: Серега знал, что я попробую запустить разбитую флеху, и при этом он не забрал электронную начинку этого ядовитого скорпиона. Почему? Неужели он как-то во всем этом замешан? А вдруг он сам ничего не читал, и нет у него ничего на ноуте, а если и есть, то пробная, иная версия «читалки»?!

Вот может мой друг работать на фашистов, которые тестируют на мне даже не «читалку», а механизм настоящей пререброски по темпоральной дуге в наше время своего агента? Нет? Что-то я в этом уже не сильно уверен.

А вдруг я не просто читаю несуществующий текст, а запускаю какие-то скрытые от глаз механизмы исправления судеб? В этом случае Серега вполне может не осознавать, на кого он работает.

А что если фашисты не зря трындели о Полой Земле, подразумевая не материю, не ткань планеты, а именно форму времени? Ведь может быть, что годы — это страницы, и мы идем по ним от буквы к букве, а можно ведь продырявить том и шастать где угодно! И я был буквой в этой леттописи, да оказался как раз на месте этой временной дыры, вот меня и сводит с ума.

Невозможно? Почему у меня сейчас нет в этом твердой уверенности?

Если смотреть в корень последних событий, то, кроме слов Сереги, у меня абсолютно ничего нет. А факты вещь упрямая. Я медленно, но верно впадаю в наркотическую зависимость от работы компьютерной программы. Новые технологии не просто постучали в мою дверь, они поставили меня на колени.

Остается только бить челом компьтеру, и звать Интернет — Господом Вездесущим!

И вот является всем нам, юзерам, в столбе огня непостижимое явление «Виндоус»! И кто видел его в сиянии славы, тот падал ниц, и не мог больше жить без общения с Господом.

Чушь несустветная.

Однако, как похоже на правду!

Даже правдивее самой истины, которая — где-то там.

Я со всего размаха сел на стул, он затрещал подо мной, но выдержал.

Я заметил, что руки у меня трясутся. Как у заправского алкоголика. И от этого было немного не по себе. Я догадывался, что у меня, помимо кровавых пятен в белках подле зрачков, еще и огромные синие круги под глазами. И стоит мне попасть под прицел психиатра или нарколога — и мое ближайшее будущее станет очень прогнозируемым.

Раньше я всегда думал, что лохматые ученые, вывавливающие языки и безумно хохочущие — это издевка над профессурой. Сейчас же, только приблизившись к пониманию настоящих процессов, которые управляют мирами, я мог допустить все, что угодно. Но по-настоящему хотел я только одного: запустить эту дьявольскую «читалку»!

Я боролся сам с собой, заранее зная о неминуемом поражении.

А потом я просто воткнул остатки флешки в разъем, и молил бога сжечь и флеху, и ноутбук. А втайне я надеялся, что «читалка» все-таки запустится, что грифоны опустят передние лапы, и иной мир впустит меня внутрь самого безумного романа, который когда-либо приходилось мне открывать. И в этом не было ни противоречия, ни лицемерия. Внутренне это было абсолютно цельное желание.

Флешка открылась. Ничего здесь не изменилось.

Я щелкнул на экзешный файл. Секунды бежали. Грифоны не появлялись. Внутреннее напряжение росло. Мне казалось, что голова сейчас лопнет, и вместо мозгов на стены хлынут байты информации.

И вот появились слова. Но я не понимал надписи. Это была совершенно иная заставка: «Machen den Tag zur Nacht und die Nacht zum Tag!» Это было что-то на немецком. На языке, который я не знал, но начал понемногу понимать. Вспомнилась школьная дразнилка «Гутен морген, гутен таг, бьют по морде вот так-так»! Только, по всему выходит, что по морде бьем не мы, а нас, победителей.

И то, что я читал про какого-то там эсесовца, про эту кочку на ровном месте, уже в этом была насмешка Четвертого Рейха. Того тоталитарного государства, которого нет на карте. Или все-таки есть?

Не живет ли дело фашизма в наших же головах? Не изменилось ли наше восприятие, так ли мы ненавидим захватчиков, как во время войны, или воспринимаем это как тему с вариациями, как государственный заказ, на котором всегда можно «сделать деньги»?

Может, в том-то все и дело, что мы навешали ярлыков и успокоились, но в сути исторических процессов так никто и не разобрался.

На самом деле, легко заклеймить Гитлера, но практически невозможно его понять. А все потому, что реальность, в которой он жил, романтический германский дух, который он впитал в себя — все это утрачено как для нас, так и для самих немцев.

Да, возможно, нам ни к чему знание психологии Джека-Потрошителя, графа Дракулы, Адольфа Гитлера, но не понимая истоков, причин и условий, мы собственными руками создаем благодатную почву для возникновения новых маньяков всех мастей.

Я поймал себя на мысли, что снова уговариваю себя сделать первый шаг, что в глубине души я совсем не хочу понимать ни фашистов, ни мистиков, ни убийц. Но как иначе щелкнуть кнопкой, и не винить себя потом за то, что меня втянут в такой мир, где земля будет гореть у меня под ногами?

И еще: раз изменилась заставка, значит программа решила, что ее наживку я проглотил, и теперь мне не сорваться с ее крючка.

И, в целом, все так и есть. Я чувствовал себя именно подбитым «Варягом», поднявшим все знамена и вымпелы, при полном параде идущим ко дну.

Смартфон лежал рядом. Нужно было лишь протянуть руку и нажать кнопку вызова. И Серега прилетел бы как молния. Нужно было только позвонить. Вместе мы бы могли противостоять каким-то там буковкам…

Но читатель во мне победил.

Я нажал «энтер». Вместо грифонов появилась одна единственная руна. Я даже вздрогнул от неожиданности. Да, я ожидал скорее увидеть имперского орла, держащего в лапах свастику, или что-то наподобие двух черных молний в ромбике, да руны, в конце концов, в венке дубовых листьев.

Но помпезности больше не было. Был единственный символ, который, наверняка, что-то означал в фашистской иерархии. Скорее всего, он был в ходу и после падения Берлина. А что еще можно было подумать, уставившись на черного паука свастики с двумя обрубленными лапами?…

Глядя на этого ущербного таракана, я неожиданно даже для самого себя, почему-то живо представил жирного черного фашисткого паука, который отделился от свастики, переполз в интернет, сплел всемирную Сеть для нас, лохов.

И вот все мы, один за другим увязли в вязкой паутине соблазнов. Одни застряли в «Одноклассниках», разводя дурацкие фермы. Другие погрязли в сетевой болтовне или свихнулись на стрелялках. Но результат-то один!

Паук, живущий в самом центре Интернета это вовсе не доктор Веб, это — самый искуссный ловец душ, превзошедший в своем мастерстве и раввинов, и Христа с его апостолами и даже Сатону!

Я нервно хохотнул. Нет, пожалуй, без дьявола тут не обошлось, и Интернент — это бесовское пристанище, а не просто помойка, гигантское вместилище информации с вариациями на тему «Весь Интернет содрогнулся от ужаса, когда узнал»...

Интернет это не просто желтые сплетни прыщавых юнцов, не только играющие гормоны малолетних идиотов, но давно разработанное психотропное оружие против человечества.

К чему же нас ведет паук, сидящий в паутине интернета? Может, в нацистском безумии Германа есть нечто ценное и для нас?

Ведь, действительно, в наших паспортах исчезла графа «национальность». Гордость за предков ныне не толератна и даже уголовно наказуема. Это означает, что постепенно мы должны отказаться от своих корней, предать свою историю, чтобы влиться в единую интернетсемью.

Да только в гробу я видел семью, состоящую из гееев, лесбиянок, сатанистов и прочих извращенцев! Наш мир, действительно, поглотила масонская скверна!

Мечта масонов — упразднить любое государственное правление, и поставить над миром единое не мистическое, а реальное правительство — воплощается в жизнь на наших глазах.

И Гитлер боролся с этим оружием самого масонства. По сути, как ни верти, но Гитлер — это оборотень. И нацистская Германия — тоже. Величие Третьего Рейха не в цветочных войнах, а в том, что немцы применили все-таки свое непобедимое оружие, и уже сегодня достаточно пустить вирус по сети и полмира постигнет катастрофа…

И тут я вспомнил, что означает этот символ, эта кастрированная свастика — это символ Вервольфа, оборотня, особого рода подразделений, созданных уже на исходе войны.

Я свернул читалку в трей, вошел в обычный интернет и вбил в поисковик нужные слова. Информация нашлась быстро, словно давно уже поджидала меня, тугодума.

«Вервольф — созданные в последние дни Второй мировой войны ополченческие подразделения для ведения партизанской войны в тылу наступающих союзнических войск.

Накануне капитуляции «Вервольф» возглавил обергруппенфюрер СС Ханс Прейцман. Отряды вервольфа формировались из военнослужащих, СС, служащих РСХА, беженцев с востока. Члены «Вервольфа» набирались и из подростков, и пожилых лиц. Они, как и Фольксштурм, проходили краткий курс боевой подготовки, сражались в форме, а в случае пленения требовали по отношению к себе прав военнопленных. Их целью было совершение диверсий в тылу наступающих войск союзников.

При создании подразделений «Вервольф», осенью 1944 года, Гиммлер произнес пламенную речь, полную призывов к фанатичному сопротивлению. «Каждый городской дом, каждую деревню, каждое крестьянское подворье будут защищать наши мужчины, мальчики и старики, а если понадобится, то женщины и девушки. Презирающие смерть добровольцы, словно легендарные оборотни, будут обрывать жизненные нити врагов»!

В последние дни войны «Вервольф» распространял листовки с обещанием наказать каждого изменника и его семью: «Наша месть будет смертельной!»

Но, несмотря на подобные угрозы, «Вервольф» так и не стал действенной боевой силой».

Вот теперь все встало на свои места. Я отодвинулся от ноутбука, точно даже клавиатура была заражена проказой.

Руна «Wolfsangel» — это не просто символ, это путь смертельно израненного паука, которому пришлось выползти из фашисткой свастики, чтобы выжить. И сейчас этот паук зализал свои раны, растолстел, расширил пещеры, где в коконах его паутины висит наше человеческое самосознание.

А ведь нас предупреждали. Но ведь мы — победители! Мы выше каких-то там мистических переживаний!

Толкин прямо в лоб расшифрофал оккультные корни Второй Мировой войны, а мы читаем, и не видим! Как же мы измельчали, лишились не только дерзости мысли, но даже элементарной фантазии!

История древнего зла, паучихи Шелоб, стерегущей проход в Мордор, это не просто сублимация человеческих страхов, а описание ожившей свастики, которая сама по себе к фашизму никакого отношения не имела, но хорошо охраняла мистические границы Германии.

Получается, что бои за Берлин и за Бреслау были такими ожесточенными, потому что эта паучиха в тот момент просто не успела прорыть тоннель, чтобы уйти от войск Красной Армии.

Почему демонизм коммунистов и сатанизм фашизма ненавидели друг друга и не могли найти общего языка — это другой вопрос, но факты вещь упрямая!

Свастика мистической Германии не питалась каким-то там Врилом или Праной, нет, она впитывала в себя энергию страха, отчаяния, предсмертного ужаса. И эта паучиха боялась и большевиков, и наших демократических заокеанских партнеров.

По всему получается, что свастика это не просто символ, а некое астральное, но живое существо, сущность, которую разбудили и накормили. Свастика стала вместилищем, эдаким кувшином для джина, в котором росла эта демоническая сущность. И, наверняка, у этого демона было какое-то настоящее имя. Но сущность связала себя с нацистским символом, — и обрела подобие плоти.

Вот и выходит, что немецкий сенсорик Герман Вольфлинг одним из первых увидел эту паучиху, охраняющую фюрера, интуитивно, но он понял саму ее суть. А раз так, выбор пал на него, как на разведчика во времени, вовсе не случайно.

Вольфлинг попал в наше столетие, в нашу страну. А это значит, что Шелоб, вышедшая из свастики, все эти годы движется под землей в сторону Тибета. Туда, куда снаряжали экспедиции нацистские ученые…

Вот что я несу? О чем я думаю?

Да, я писатель, не написавший ни одной книги, но сейчас я с ужасом понимаю, что выдумывая то, чего не может быть, я склонен уже поверить в собственные бредни!

Наверное, на меня действует открытая «читалка», даже если я не пялюсь в экран. Это какое-то магнитное облучение, неизвестная физике частота сигнала. Нужно просто вырубить «ноут», и спокойно во всем разобраться.

Но, с другой стороны, если облучение уже произошло, ничто мне уже не поможет!

Голова начала болеть. Наверное, я никак не мог вместить в себя и принять те выводы, к которым пришел в эти последние полчаса.

Я вышел на балкон. Как был, не накидывая на плечи даже куртки. Мороз сразу прихватил пальцы и уши, приводя меня в чувство.

С высоты девятого этажа я смотрел на новогоднюю площадь, на елку со звездой на макушке, на детвору и их пьяных родителей, которые все вместе, с визгом, неслись со всех шести горок снежного городка. Мир был привычным, радостным. Мы вступали в Новый год. И внизу грел дыханием руки предприимчивый фотограф подле шатающегося от усталости и алкоголя Деда Мороза. Эти веселые деятели где-то потеряли свою Снегурочку. И в этом тоже не было ничего удивительного.

Вот она реальность: в ней нет места ожившим свастикам, ползущим под землей. Здесь не может быть живых эсесовцев, выпрыгнувших прямиком из прошлого века.

И все эти спекуляции вокруг Гитлера, умершего от старости в Аргентине и истерия о Четвертом Рейхе, основанного прямо подо льдами — все они несостоятельны и могут увлечь лишь школьников да впечатлительных барышень, так же далеких от истории, как я от оперетты Богемии XIX века…

И все же «читалка» так зацепила мое сознание, что я никак не мог отвлечься от построения явно безумных теорий. Словно что-то запустило работу моего мозга, и теперь он лихорадочно просчитывал все вероятности событий, начиная именно с физически невозможных.

И самое плохое было в том, что понимая абсурдность всех своих выкладок, тем не менее, я начинал в них верить.

Наверное, так люди и сходят с ума.

Я продрог, меня начал бить озноб. Нет, ничего хорошего из этого проветривания мозгов, кроме простуды, извлечь нельзя!

Я с сожалением вернулся в квартиру.

И почувствовал себя загнанным зверем.

Я даже представил себя пятнистым олененком, несущимся прочь от разъяренной стаи огромных черных вервольфов. Из волчьих пастей высовывались красные языки, точно вымпелы фашистской Германии, и все эти оборотни были не просто нацистами, а людьми Гимлера, членами Ордена в Ордене, элитой элит. И им понабился я — простой писатель. Да ладно, чего уж там: графоман обыкновенный с непомерным самомнением и малюсенькой работоспособностью.

Вот что, эсесовцам, нормальных борзописцев мало? Травили бы Головачевых и Лукьяненков, так нет же!

Я даже всхлипнул от жалости к самому себе.

Вот меня и загнали. Впереди — топь. Лишь обмыленные стволы деревьев поскрипывают среди зеленых предательских холмов. И запах гниения, разложения, осени — он накатывает отовсюду.

Спасения нет. Можно лишь прыгнуть в болото и утонуть: медленно и гордо. А можно пробежать еще пару метров, пока вервольф не оборвет тебе сонную артерию, и пока ты не захлебнешься собственной кровью. И третьего не дано!

Читать проклятый текст «Ни би Ра» или уничтожить портабельную читалку — уже все равно. На меня упала тень проклятия. И поздно уже играть с судьбою в прятки!

Нужно выбрать форму своей гибели и умереть.

Я чувствую этот приторный запах гниения и разложения. Он — повсюду. Он пропитывает все вокруг. И именно от этого отчаяния, повисшего в воздухе, как капли росы на паутине, мне не по себе!

Фашизм — это и есть смерть, разложение и крах. Нацистские ученые не просто убили в себе бога, они потом еще препарировали его, оживили, заставили двигаться. И их Франкенштейн никогда не был сверхчеловеком, а только зомби.

Нельзя раскрыть секрет Грааля лишь для того, чтобы перевернуть мир, подчинить себе землю и низвергнуть не просто христианство, а вообще все этические и моральные принципы и нормы. Древние мистерии, совершаемые фанатично, но без тени нравственности, непременно ужалят того, кто к ним обратился.

И нам кажется, что фашизм был обречен историей. На самом деле он пожрал самое себя, а потом, спустя десятилетия, вдруг выскочил, точно черт из табакерки! Идеи не умирают.

Сначала в мир вернулась Шелоб. Потом — объявились и ее приспешники.

Основанные на нацистских технологиях вещи не просто стали окружать нас в быту, они подчинили себе нас потихоньку, исподволь.

Интернет, именно как мировую паутину мог придумать только паук. Или жрецы этого чудовища.

Люди не понимают, что в этой схватке интеллектов они проигрывают не идейным нацистам, вовсе нет, а той самой сущности, которая была свастикой, которую ненавидят или любят, но забыть никак не могут.

«Первый тайм мы уже проиграли, ничего не успевши понять!»

Да люди ли мы еще, или уже обслуживающий персонал устройств, имеющих выход во всемирную Паутину?

А ведь этой пресловутой техники, привязывающей нас к Интернету уже больше, чем нас самих!

У обычного средне-статичного человека в сеть выходит сотовый телефон, ноутбук, планшетник, домашний стационарный компьютер. Не многовато ли нитей, которыми опутаны наши мозги? Но это еще не все. Вся административная, дизайнерская, да даже писательская работа ведется на компах.

Мы поглупели настолько, что Единый Государственный Экзамен доверили Интернету.

Получается, что за образованием наших детей отечески приглядывает Рейхфюрер Четвертого Рейха. И это означает, что следующее поколение будет страдать психическими заболеваниями, расстройствами и слабоумием. А сами мы — преступники против человечности. Именно мы, а не кто-то абстрактный, не выжившие фашисты, мечтающие о реванше.

Мы разучились принимать решения. Да и зачем? Компьютер выберет правильный ответ быстрее, чем мы озвучим вопрос…

Я потряс головой, словно надеялся вытрести из головы средневековые предрассудки.

…Олененок перед болотом.

А вервольфы близко. В двух прыжках. Времени нет. Нужно решиться.

Олененок прыгает на кочку, другую, третью.

Копыта скользят по мокрому мху. Землямые кочки под весом олененка начинают уходить под воду. И болотная жижа начинает чавкать, выпускать черные пузыри, точь-в-точь, словно безмозглое чудовище, почувствовашее запах еды и пускающее слюни от нетерпения.

Не оглядываться! Не сдаваться!

Сзади раздается хромкий плюх — это один из преследователей сорвался с кочки, забил лапами, пытаясь подняться на зеленые обманчивые островки земли, но спасительные комья тонут под лапами, заставляют паниковать, делать резкие движения.

Трясина получила еду. Она вздохнула, вытягивая жизнь из вервольфа, точно коктель через трубочку.

Остальные оборотни застыли у края болота.

И волчий вой огласил безжизненную долину.

Сколько еще жить олененку?

Сколько я еще смогу прочитать и не сойти при этом с ума?

Уже не имеет значения.

Назад пути нет. Остается рваться вперед изо всех сухожилий. Топи не вечны. Может быть, насытившись, болото пропустит олененка.

Возможно, порорвусь через это безумие и я.

Я отчаянно вернулся к ноутбуку, развернул «читалку» и нажал «энтер».

Вместо пения птиц раздался волчий вой.

Вместо библиотеки на мониторе появилась ночная опушка, озаренная матовым светом полной луны.

Я почувствовал запах леса. Передо мной стояли осины. А под ними ничего не было — лишь черная, точно выжженная земля. Ни травинки, ни кустика. Страшный, мертвый лес, вытягивающий из земли все соки, убивающий все живое вокруг.

И вместо пения птиц над головой ухнул филин. А потом ночной страж с шумом распахнул крылья, и я слышал как перья разрубают ночную тишину. Я ощутил, как вымышленный мир Нибира меняется прямо на моих глазах.

«Читалка» трансформируется, регенирирует. Она словно живая. Она откликается на все мои мысли. Как это может быть? Неужели программа сканирует импульсы головного мозга и дешифрует их? Да, я знаю, что это невозможно, но как еще можно объяснить все это?

Я все еще в своей квартире. Лес на мониторе пока нарисован, но стоит мне пожелать, и я провалюсь в этот мир. В живую книгу.

Ни би Ра

Меня отбросило от волшебного экрана портативного компьютера, словно ударило слабым электрическим разрядом, и это мгновенно прояснило мозги.

Теперь я был полностью уверен, что бы мне ни говорили наши резиденты из будущего, мир электроники и научных достижений этой страны и этого времени базируется именно на магических открытиях немецких исследовательских лабораторий времен расцвета Третьего Рейха.

Я готов был поклясться, что оттуда, из тонкого стекла монитора, на меня глядел кто-то живой и вполне разумный. Это не было ни наваждением, ни иллюзией, ни галлюцинацией. И лицо, всплывшее и исчезнувшее в мониторе, не походило на рисунок, или фотографию. Оно было реальным. Да, оно чем-то походило на мое зеркальное отражение, но разве можно его было рассмотреть в деталях за те доли секунд, когда оно вспыхнуло и погасло в недрах матовой поверхности. Я мог утешать себя тем, что все это — игра теней и света, буйство фантазии, собственное отражение, но в глубине души я знал, что это не так.

Я подул на обожженные подушечки пальцев.

Тут было о чем поразмыслить. Если так здесь происходит общение, то мне должны были выдать шлем для головы и перчатки для рук. Но никто не заикнулся о системе защиты. Значит, подобный контакт через компьютер может осуществлять только сенсорик. И, возможно, наши бойцы об этом тоже ничего не знают, хотя бы потому, что слово «магия» вызывает у них лишь пренебрежительную улыбку.

Но мне непонятно, как духи вообще смогли пробраться внутрь электронной машины? Или эти люди не мертвы, а впали в летаргический сон? Или живы и действуют сознательно?

Меня может найти через хрустальный шар лишь тот, кто видел меня или мое изображение, у кого есть моя вещь или хотя бы отпечатки пальцев. Но, насколько я понимаю, меня зашвырнули в следующее столетие и никто в России не может меня знать, если только спецслужбы разведки специально не ожидают моего прибытия…

Я нервно прошелся по комнате.

Экран не был хрустальным. Это точно. Компьютер не был заряжен энергией стихий. Это просто игрушка — не более того. Квартира не находится в аномальной зоне, и силы здесь никакой нет. Куда ни кинь — всюду клин.

Что-то все-таки во всем этом не срасталось. Я чувствовал, что упускаю из виду что-то очень значимое.

Я осторожно, на цыпочках, подкрался к компьютеру, пытаясь изменить угол зрения. Но на мониторе красовался все тот же водопад, на фоне которого были нарисованы папки из архива. Словно кто-то вытащил на всеобщее обозрение ключевые, знаковые символы из огромной картотеки, которая находится за этими нарисованными папками.

Архив. Конечно! Теперь я понял, что такое компьютер — это доступ через пароли к секретным данным, находящимся в любой точке земли. Удобно, да, но глупо до безумия. Украсть план военной компании — дело пяти минут.

А в нормальном мире документы хранятся в сейфе, и к ним не так-то и легко подобраться.

Я слышал, что теория Дарвина о том, что человек произошел от обезьяны, стала главенствующей в Советской России и превратилась сначала в аксиому, а потом в религиозную догму, не подлежащую критике.

Но ход истории показывает, что это именно люди, арийцы, медленно, столетие за столетием, деградируют и превращаются в обезьян. Нет никакого прогресса. Есть регресс. Наши предки возводили пирамиды и колоссальные фигуры, а мы, спустя десятки столетий, не можем понять, как они это делали.

Изобретения Леонардо да Винчи уникальны тем, что пока мы заново не изобретем то, что было давно известно, мы, вообще не понимаем, о чем может идти речь в тех бумагах.

И чем больше человек окружает себя электроникой, тем он быстрее тупеет.

Собственно, не нужно воевать с человечеством. Нужно каждому дать по компьютеру — и уже третье поколение потеряет свой облик.

Наверное, именно сейчас наступает переломная фаза компьютерной атаки Четвертого Рейха. И правительства сверхдержав или в явном сговоре, или слепы.

Что-то не радует меня наша будущая победа. Мы, наследники Тевтонского Ордена, играем с народами в прятки, подставляем подножки, выныривая из тени прошлого. Как это все мерзко, не достойно великой Германии!

В животе у меня заурчало.

Неожиданно я вдруг осознал, что, наконец-то, меня все оставили одного. В чужой стране, среди врагов, с неясными целями, но именно сейчас у меня есть время заняться собой: вымыться, поесть, посидеть в кресле с томиком, выпить кофе. Никуда не спешить, ничего не бояться. Хоть немного побыть самим собой. Не офицером СС, не лазутчиком Вилигута, не убийцей местных советских разведчиков, а обыкновенным человеком, всего год назад закончившим высшие офицерские курсы.

По сути, и я отдаю себе в этом отчет, я, действительно несколько наивен, в силу своей молодости и идеалистических взглядов.

До сегодняшнего дня я никогда никого не убивал. Сегодня состоялось мое боевое крещение. Подозреваю, потом, когда вся эта гонка событий внезапно оборвется, этого растрепанного противника со светящимися от счастья глазами, я буду помнить всю свою жизнь. Но это нахлынет потом, не сейчас. Я словно бы отгородился от этого выстрела безумием всего происходящего, мне все еще кажется, что не было никакого убийства, ведь я лишь нажал на спусковой крючок. Лишь бы он мне сейчас, в эти дни, не снился!

И, слава провидению, что у меня не было времени обдумать все события. Может быть, депрессия поразит меня позднее, когда будет больше свободного времени, но где-то в глубине души я все еще не верю в реальность происходящего. Так легче.

А с компьютерами я разберусь потом. В конце концов, мне необходимо украсть один из них в тот момент, когда Вилигут решит забрать меня обратно, и пусть там ученые разбирают это чудо техники по транзисторам, по болтикам…

Холодильная установка в квартире, где хранились не препарированные трупы, а еда ничуть меня не смутила.

Люди будущего не едят пасту из тюбиков, они живут так же, как и сто лет назад. Да, комфорта прибавилось, но во всех окружающих вещах не было души. Предметы лишились не только плавности, но и магического обаяния. Остались кресла и диваны, но исчезли книжные полки. Полагаю, что книги тоже впихнули внутрь компьютеров.

Будущее — это мертвый техногенный мир, лишенный не только красок, но и предметности. Не нужно быть пороком, чтобы понять, что еще через пятьдесят-сто лет людям не нужны будут даже кресла. Они научатся медитировать внутри компьютеров, а их тела окаменеют, точно статуи Будды.

Разбивая яйца на сковородку, прямо на кружочки лука и колбасы, наблюдая, как шипит и стреляет белок, я старался ни о чем не думать. Я хотел просто быть. Просто есть.

Перекусив на скорую руку, я с чашечкой кофе сел в кресло, что стояло напротив балкона, и вспомнил, как неделю назад мы ходили в оперу. Тогда давали Карла Марию Фон Вебера. Да, шел именно «Der Freischütz». Вот уж не думал, что спустя несколько дней, я буду размышлять о том, что сам бездарно трачу волшебные пули на русских чекистов.

Семь пуль. Да, именно семь. И одна из них уже успокоила советского разведчика. Всклокоченного, словно композитор во время работы…

А еще этот русский был очень похож на немца. И это засело в моей голове. У меня не было выбора: я должен был нажать на курок. Я это понимаю. Но внутри меня что-то протестовало. Это тоже, что смотреть на корчащиеся в огне книги — невыносимо больно. Но так нужно для блага Германии!

Фюрер смог вызвать из мрака тень, которая охраняет его от происков масонов и большевиков. Если верить книге, которую украли из будущего, то Гитлер еврей, воюющий с другими евреями за благо германского народа. И, значит тень — это дьявол, восставший против инфернальных порядков, пламенный революционер, идущий против засилья мирового демонизма.

Но почему сквозь эту толщу мрака, между щупалец Ктулху, через клубок интриг, которые напоминают ущелье, заполненное змеями, сквозь этот ужас нигде не пробьется лучик надежды? Где настоящие ангелы, где истинный бог, который укроет Германию от скверны?

И сейчас я тот самый вольный стрелок. Но это не радует. Ладно, хоть не вольный каменщик, и на том спасибо.

Отставив кофе, накинув куртку, я вышел на балкон и закурил. Подо мной лежал сонный, впавший в зимнее оцепенение, город. Улица была мертва. Возможно, где-то катались на санях с горок, брали штурмом снежные крепости, но здесь, подо мной, было тихо. Даже машин не было, не говоря о случайных прохожих. Что-то в этом было противоестественное.

В который раз я ловил себя на мысли о том, что в кабинете первого мага Германии на мне испытали неведомое психотропное оружие, в результате которого мое тонкое астральное тело прыгнуло в неизвестность, а сам я бесчувственным бревном рухнул в кабинете Вилигута.

Жизнь вокруг меня была какой-то картонной, нарисованной, она была декоративной. Если бы это был сон или опера, или спектакль, в который, не смотря на все условности искусства, я погрузился с головой и забыл о реальном течении времени, то, как бы я ощутил пришедшую сейчас сытость?

В родном языке у нас две формы будущего, три — прошедшего и лишь одна — настоящего. Конечно, это ни о чем не говорит, из этого нельзя сделать какие-то обобщающие общефилософские выводы о национальной особенности нашего мышления, но этот временной языковой треугольник всегда вызывал во мне смутную тревогу.

Я всегда чувствовал, что будущее подается правке так же, как и прошлое. И только настоящее — статично и непоколебимо! Есть какая-то тайна во времени, которая отражается в языковых конструкциях.

Нас убеждают, что нельзя изменить ход времени. Но вот я убил человека, совершил невозможное, ведь меня здесь быть не может, я должен представляться всем фантомом, призраком давно погибшего офицера. Однако я жив. Я двигаюсь, думаю. Я существую!

Почему-то вспомнился Кант — маленький человечек, идущий по Философской алее, по той самой, по которой он так любил гулять. Он словно бы оглянулся на меня. Он будто что-то хочет сказать.

Я погасил сигарету. Положил бычок в пепельницу.

Нужно осваивать этот чертов компьютер.

Я вернулся в комнату, двойным кликом открыл первую папку в компьютере и начал читать странные документы, явно оставленные для меня.

«В самом начале 20-го века, в царской России, опыты российского химика профессора Михаила Филиппова показали, что «Взрывная волна полностью передается вдоль несущей электромагнитной волны, и таким образом, заряд динамита, взорванный в Москве, может передать свое воздействие в Константинополь».

11 июня 1903 года Филиппов отправляет письмо в газету «Санкт-Петербургские ведомости», где сообщает: «На днях, мной сделано открытие, практическая разработка которого фактически упразднит войну. Речь идет об изобретенном мной способе электрической передачи на расстоянии волны взрыва, причем передача эта возможна на расстоянии тысячи километров».

Газеты того времени писали, что Филиппову, в результате своих экспериментов передачи тока по воздуху, удалось, находясь самому в Петербурге, зажечь люстру в Царском Селе.

На следующий день, после отправки письма в газету, Филиппов был убит, а его научные материалы были изъяты охранкой, где и пропали.

В первой половине ХХ века, кроме Филиппова, разными учеными по всему миру начали открываться и практически воплощаться способы дистанционного влияния, которые они называли «лучи смерти».

Через неделю, после завершения Русско-японской войны, в сентябре 1905 года, в порту Сасебо затонул флагман японского флота броненосец «Микаса». В его пороховом погребе, без видимых причин, вспыхнул порох, что привело к взрыву и гибели 256 моряков. На пирсе видели человека с каким-то непонятным ящиком, из чего многие тогда заключили, что порох был подожжен таинственными «лучами смерти».

Похожая история, со взрывом военного корабля, в 1907 году произошла во Франции.

В 1923 году в газетах были помещены сенсационные сведения, будто в Германии изобретены лучи, которые могут, действуя с земли, останавливать моторы аэропланов и дирижаблей, автомобилей, танков.

Так, Даквелер в бельгийском журнале «Bulletin Beige des Sciences Militaires» приходит к заключению, о возможности такого изобретения. В виде иллюстрации приводится факт: в 1908 году мощная станция «Компания электрической силы света в Колорадо» была приведена в негодность и все ее машины были сожжены вследствие действия приборов высокой частоты в лаборатории Тесла, работавшей на расстоянии нескольких километров от этой станции. Мощность аппаратов Тесла была 300 Kw, никакой антенны не было, и резонанс, вызвавший несчастие, произошел случайно.

По тому же поводу появилась серьезная заметка в американском журнале береговой обороны (январь 1924 года). В особенности же была обеспокоена Франция, когда на ее воздушной линии Париж-Бухарест произошло 8 случаев остановки моторов над одним и тем же местом в Баварии. Вместе с тем, в самой Франции тогда же производились опыты управления автомобилями с расстояния.

Английские журналы писали, что немецкий профессор Езау из города Иена тоже открыл «лучи смерти». Прибор, помещавшийся в папиросной коробке, излучал ультракороткие волны, которыми можно было убить небольших животных и истреблять культуры бацилл. Прибор работал без антенны на усилительных лампах.

Европейская пресса утверждала, что связанные по рукам и ногам Версальским мирным договором немцы ведут эксперименты с «лучами смерти» в России, и якобы большевики уже закупили грандиозные установки для защиты своих воздушных границ. А, кроме того, русские инженеры и сами ведут работы в этом направлении.

Гульельмо Маркони, знаменитый изобретатель и лауреат Нобелевской премии, в июне 1936 года продемонстрировал Бенитто Муссолини свои способности технически дистанционно блокировать систему зажигания двигателей автомобилей.

Незадолго до своей смерти американец сербского происхождения Никола Тесла официально объявил, что изобрел «лучи смерти», которые способны уничтожить 10000 самолетов с расстояния в 400 км.

Американец Лестер Барлоу из Стэнфорда также изобрел «лучи смерти», и пытался продать свое изобретение советскому правительству.

Один из лучших учеников Фрейда — Вильгельм Райх (Wilhelm Reich) из Австрии, в конце 1930-х годов открыл энергию оргона, «универсальную космическую жизненную энергию», и доказал, что оргон принципиально отличается от электромагнетизма.

Концепция оргона согласовывалась с известными физическими и химическими законами и логично увязывалась с теорией Ньютона о строении эфира.

Оргон влияет как на живые организмы, так и на среду обитания. Эта идея пересекается с восточным понятиям «Ци» (жизненная сила).

Феноменальным результатом работы Райха стал генератор для управления человеком — дорбастер (DOR Buster). Устройство могло вводить человека в состояние бесконечного счастья и одухотворения, пребывания в эйфории и приподнятом настроении. Могло наоборот: усыпить, ввести в трансовое состояние.

Райх обнаружил, что с помощью его устройства можно влиять на погоду. Выяснилось, в частности, что шторм связан с накоплением энергии нисходящей ветви спирали, то есть — «мертвой энергии» DOR. Ученый провел серию экспериментов над проявлением энергии DOR в жизни. Результатом стало изобретение несложного прибора, которым Райх научился уменьшать силу штормов и вызывать дожди».

Я отодвинул компьютер и прошелся по комнате. Что ж, теперь многое прояснялось. Используя знания об энергии оргон, наши ученые могли создать не только установку по переброске лучей смерти. Возможно, меня перекинули в будущее именно при испытании этих самых установок. И тогда магия Вилигута – этот напыщенный бред сумасшедшего старика — полностью теряет всякое значение. Но…

Но я в это не верил. Техногенный путь, о котором говорил Шпеннеман никак не объясняет контакта с живым человеком через плоский монитор. Запись информации на кристаллы, похоже, осталась в прошлом. Вопрос только в том: эти знания отринуты или утрачены?

Мои взгляды на мир постоянно осмеиваются, однако это ничего не доказывает. Вера в мистическое превосходство над технологическим — она течет в моей крови, это та основа, тот кристалл моей души, который и составляет понятие обо мне, как о человеке.

Я не смогу принять ни Дарвинизм, ни атеизм, не потому что это извращенная, доведенная до абсурда вера, а потому, что именно эти учения антогоничны прогрессу. По крайней мере, я абсолютно в этом уверен.

Я снова вышел на балкон и едва не выронил сигарету от удивления. Снизу на огромной скорости к моему дому неслись бронированные инкасаторские машины. Они резко тормозили, из них выпрыгивали люди в черных масках, в комуфляже, с оружием в руках. Они явно стремились оцепить не только мой дом, но весь квартал, так, чтобы даже мышь не проскользнула. Видимо, сильно они расстроились из-за своего погибшего командира.

Мне не нужно объяснять, что такое зачистка. И я прекрасно понимал, за кем явилась эта группа захвата.

Значит, меня предали. И Шпеннеман сдал меня советским властям.

Предательство — не просто опутало мир, но стало выше и веры, и любви; оно переросло в религию будущего! Человек из прошлого — он неудобен, вот на меня решили и списать смерть не столько офицера, сколько чиновника. И почему я сразу об этом не догадался?

Ну какие могут быть Вервольфы в далеком русском тылу? Это просто ряженые КГБешники. У них такая же внутренняя грызня за власть, как в любом государстве мира.

Политическая возня всегда сопровождается громкими убийствами. И вот моими руками они убирают конкурента. А что? Разве наши отделы СС поступили бы по-другому? Обвинить явного идиота, который путается в элементарных понятиях, который не может ничего сказать о политической обстановке, — для них это просто дар судьбы.

Но они не просто ждали меня, а наверняка знали о моем прибытии. И весь этот антураж комнаты, в которой я оказался, шагнув через время, — его подбирали вовсе не наши агенты, а русские разведчики!

А я, наивный, на мгновение даже усомнился в элементарном физическом объяснении всего происходящего. Я чуть было не поверил, что в мою жизнь вторглись ангелы и бесы. Сдается мне, что человечество не интересует ни творца, ни его вечных оппонентов.

Да и с чего бы? Мы, люди, никак не можем договориться и жить мирно. Миссия фюрера — объединить народы под одним флагом, создать государство порядка и пунктуальности — похоже, она невыполнима именно потому, что и ангелы, и демоны не просто отвернулись от нас, а создали Землю как полигон для своей игры нашими душами.

Увидев ужас, который ждет планету в ближайшем будущем, я отчетливо понимаю, что концлагеря придумали вовсе не наши идеологи, а именно ангелы, выполняющие прямое указание своего босса.

Фюрер мира, бог, управляющий, но не создававший этот мир, хотел загнать народы в резервации духа, и направлять их по жизни железным посохом, точно это овцы. Но люди — это вовсе не овцы, а свиньи, они не сбиваются в стада, и не блеют: «Аллилуйя» тому, кто их зарежет и сожрет одного за другим.

Свиньи и сами прекрасно пожирают свой помет: именно и детей, и кал. Свиньи купаются в собственной грязи, и не хотят иной земли обетованной, кроме той лужи, в которую они уже упали.

И людей тоже вечно привлекает мерзость духовная и телесная, именно отсюда идет стремление человека быть вечно пьяным. Людям скучно благочестие и простота. Их пленяют интриги, заговоры, серийные убийства. Вот почему евреи, на которых возложили святую обязанность полицейских и старост ближнего Востока, не смогли выполнить своей задачи. В общем, они не виноваты, потому что эта миссия просто невыполнима.

И нет, и не может быть избранных народов, потому что ни один этнос не может выполнить исторической задачи, но это под силу героям-одиночкам!

К сожалению, если смотреть правде в глаза, я не принадлежу к этим рыцарям-выскочкам. Скорее всего, я вполне заурядный сенсорик, выделяющийся из толпы лишь искренней верой в потусторонний мир, и в возможность перехода между мирами живых и мертвых посредством технических средств и приспособлений.

Конечно же, я знал, что в это время и на эту землю еще не ступала нога истинного борца за дело партии, настоящего арийца по духу, а не по имени, но, почему-то, не задумываясь, принял документы, одежду, квартиру — как должное. Да, может быть, я хороший сенсорик, только разведчик из меня, явно, уже не получится.

Западня, если задуматься, была несколько примитивной. Но я ведь попался!

Кстати, это прекрасно объясняет, почему эти псевдонемцы будущего ничего не знают о технологиях Вилигута. Что ж, если придется умереть, то лучше все-таки именно от пули во время штурма квартиры.

Опять вспомнились фон Вебер и семь его волшебных пуль.

Я уже хотел рвануть к дверям, как услышал в небе характерный рокот приближающихся вертолетов.

Да, видимо, сильно я им насолил. Теперь, точно, не скрыться.

Цианистый калий зашит в ампуле под воротником мундира. Что же я о нем не подумал, выходя в мир будущего? Как могут пытать разведчика я прекрасно знаю. Дыба, клещи, иголки под ногти. Да мало ли средневековых способов разговорить человека? А я не могу предать мою Германию! Вот только выдержу ли я пытки? Не уверен.

Страх зашевелился во мне потревоженной змеею.

Нижние чакры, верхние чакры. Вход в сомнамбулическое состояние, трансформация сознания, регенерация — весь арсенал знаний, полученный мной за последние годы, превратился в усмешку будущего.

Здесь нет магии. Этот техногенный мир отрицает само мое существование. Остается только умереть и превратится в звездную пыль, которую развеют на перекрестке дорог, чтобы я никогда не смог больше вернуться в мир живых.

Я вытащил из кармана женский пистолетик. Эх, сюда бы пулемет! А еще лучше — танк, чтобы передавить всех этих жалких клоунов в масках!

Впрочем, нужно отдать должное русским.

Сверху, на веревочных лестницах, спустившихся к моему балкону пестрыми лентами, уже раскачивались бойцы.

Стальную дверь вышибло зарядом динамита, и в облаке пыли в квартиру ворвались солдаты. Церберы победившего масонства. Приспешники ада, продавшие американским отщепенцам не только Третий Рейх, но даже и собственный Советский Союз.

Я успел выстрелить три раза. Не могу сказать, попал ли, потому что пыль, поднявшаяся от взрыва, клубилась серым туманом. А потом за спиной раздался шорох. Я почувствовал укол в шею. Это, точно, была игла. Мне пытались поставить инъекцию. Я обернулся, увидел настороженные глаза Клауса Батлера, и муть заволокла мое сознание.

Ultima thule

На этот раз меня действительно ударило током. Я содрогнутся, и отскочил от ноутбука. На подушечках указательного и среднего пальцев были ожоги. Вполне реальные, осязаемые, точно я схватился за кастрюлю, в которой только что закипел борщ.

Ноутбук зловеще щелкнул, и экран погас.

Перегрелся?

Я выдернул шнур из розетки, извлек батарею, пошел в ванную, где сунул руку под холодную воду. Пальцы болели. Я чувствовал себя полным идиотом.

Я уже осознал, что это именно разбитая флешка вызвала замыкание, и в ноутбуке что-то сгорело. Материнская ли плата, или грохнулся жесткий диск — это уже не имело значения. В любом случае я совершил глупость, ведомый к этому неизбежному финалу, подчиняясь черному гипнозу портабельной «читалки». И теперь у меня нет ни ноутбука, ни программы.

Наверное, это даже хорошо, хотя я прекрасно понимал, что ничто меня не остановит. Как только после новогодней эпопеи откроется любой компьютерный магазин, я куплю планшетник или нетбук — любой вид компьютера портативного, который окажется подешевле, и снова открою программу. Это даже не обсуждается. Но это будет потом, а пока я остался у разбитого корыта. И пара-тройка дней пройдут в томительном ожидании.

Конечно, я попытался включить ноутбук. Биос запускался, но не находился ни жесткий диск, ни дисковод, и, соответственно, система не грузилась. Это был уже не ноутбук, а просто кусок бесполезного железа.

Собственно, я уже был готов к чему-то подобному. Где-то в глубине души я был даже рад этой временной передышке и воспринимал ее вовсе не как кару богов, охраняющих свои священные тайны, а как вмешательство тех самых ангелов, о которых так напыщенно любили разглагольствовать в Третьем Рейхе. Мне дали время выдохнуть.

Если смотреть в корень вещей, то новые электронные или древние оцифрованные библиотеки, открывающиеся руной Wolfsangel, по определению, не могут нести в себе доброе, светлое, чистое. Черная закорючка, паук с отрубленными лапами не вызывал во мне ни восхищения, ни отвращения, а только страх, точно я оказался рядом с тарантулом.

Помнится, в детстве, классе в шестом, когда по весне сгребали прошлогоднюю листву, мы обнаружили огромного, размером с кулак, мохнатого паука. Девчонки завизжали и бросились врассыпную. Парни попятились, а Толик даже вытащил из-под рубашки крестик и поцеловал его.

Да, я тоже смертельно боялся, но некая сила притягивала меня к чудовищу. Что на меня нашло, не знаю, но я вдруг почувствовал любопытство, смешанное со странным ощущением, что если я разгляжу эту тварь получше, то на ее спине непременно увижу не просто орнамент, а некое таинственное послание древних цивилизаций. Я потянулся в сторону паука.

И тут монстр подпрыгнул. От неожиданности, я отпрянул, оступился, рухнул на землю. Это меня и спасло. Прыжок кровопийцы был более полутора метра в высоту. И если бы я не оступился, то эта тварь впилась бы мне в лицо или шею. Я видел много пауков, но такого — впервые.

Не успел я подняться, как за спинами парней возник наш военрук. В руках он держал штыковую лопату. Глаза его полыхали, черные кудри, обычно аккуратно расчесанные, выбились, нависая над бакенбардами размочаленной паклей:

— Все назад! Никого не укусил?

Военрук протянул мне руку, рывком поднял меня на ноги и резким движением сдернул меня с места так, что мои ноги сами побежали прочь от места происшествия.

И я опомнился, остановился уже вне зоны прыжка редкой твари.

А потом военрук резким взмахом лопаты перерубил паука.

Выяснилось, что это, действительно была ядовитая тварь: тарантул, сбежал из банки одного умника, решившего обзавестись домашним питомцем, и в бегах паук был уже трое суток.

Тарантула и всю листву в радиусе метра унесли и сожгли.

Я взглянул тогда последний раз на труп — он остался в моей памяти именно как эта проклятая руна: черным, половинчатым, застывшим. Больше всего я тогда боялся, что он может ожить и снова прыгнуть на меня.

Мне он потом даже снился: шипящий, подползающий к кровати, зовущий: «Открой мою тайну, Валька! Открой тайну, несчастный»! И я просыпался в мокром поту, не соображающий, что мой мозг смеется над опасностью, что он голосом Буратино из кувшина пытается развеять ужас, поселившийся в моей душе…

Думаю, многие замечали странный узор повторяющихся событий, которые происходят с каждым из нас. Просто эти события иногда поворачиваются разными гранями. Детские ощущения трансформируются во взрослые кошмары, но связующее их звено не прочно, иллюзорно.

Возможно, я просто хочу, чтобы была некая связь, некая ниточка судьбы, чтобы ощутить хоть какую-то цель в жизни. Но паучья тема не единственное, что возвращает меня в детство.

Мы все смотрели фильмы про фашистов и белогвардейцев, причем, кроме этого вида кинематографа не было ничего значимого в нашем культурном развитии. Именно пропаганда героизма перемыкала сознанию доступ к фактам истории, мешала оперировать ими, делать выводы. В итоге мы начинали путать белых и нацистов, объединяя их одним словом: враг.

Меня поражала стройность идеологической машины, что фашистской, что советской. И даже в детстве я не видел особой принципиальной разницы между комиссарами НКВД и палачами СС. Конечно, у меня хватало ума молчать об этом.

Тоталитарные режимы хорошо умели управлять сознанием масс, особенно детей. И вот что удивительно, при священной ненависти к захватчикам, к врагам мира во всем мире, я ощущал, что именно эта чрезмерная агитация, констотация видимых вещей, на самом деле скрывает нечто тайное.

Для нас война была и есть священной. Но мы были государством откровенно масонского толка. И атеизм — стал религией коммунистов, громивших все церкви и мечети именно ради наживы.

С кем могут вести священную войну безбожники, те, у кого нет ничего святого?

И фашисты были такими же сатанистами, как и коммунисты. Им тоже стал костью в горле их собственный католицизм.

Общие цели и задачи, единые методы управления, единство духа — вот что связывало Россию и Германию. Режимы были как близнецы-братья. Вот почему Сталин до последнего не верил в нападение. Ведь если бы фашисты и коммунисты объединились, единое мировое правительство могло бы стать реальным.

Не отсюда ли возникла и идея Священной войны? А как еще можно оправдать ненависть к таким же, как ты сам?

Словом, пауки и фашисты — детские страхи вдруг ожили, стоило мне заглянуть в тайную электронную библиотеку. И это означает только одно: на мне тестируют новый вид психотропного оружия, который управляет не столько эмоциями, сколько именно страхами, считывая их прямо с подкорки сознания.

А какие еще книги можно хранить в библиотеке, открывающейся такой паучьей руной? Только те, которые непременно ужалят, едва к ним прикоснешься!

Я отдаю себе отчет в том, что, на самом деле, нет, и никогда не было гриммуара «Ни-би-Ра». Уже хотя бы потому, что одно это слово сильно напоминает египетские мистерии, а эта древняя культура не просто утрачена, она надежно зашифрована и охраняется смертельными проклятиями.

Более того, европейская оккультная мысль обратила пристальное внимание на египтологию сравнительно недавно, а именно после Наполеоновских походов. То есть подобная живая книга, сканирующая мозг читателя, и создающая реальность, понятную для индивида — должна нести в своем названии шумерские корни, или еврейские, или хотя бы греческие. Но никак не египетские. Мы до сих пор не может полностью расшифровать иероглифы в определенных смысловых сочетаниях, так о чем, вообще, может идти речь?

Боле того, когда бы такая воистину магическая книга не была бы создана, как можно было оцифровать подобное чудо?

И в целом, как ни крути, а портабельная «читалка», вместе со всей своей базой регенерирующих книг-хамелеонов была создана сравнительно недавно. Как? Несомненно, при помощи высоких технологий, при использовании неких торсионных полей.

Открытым остается вопрос, почему из миллионов людей на нашей планете, в «Ни-би-Ра» втянули только меня да еще одного немецкого юношу, верящего в нацизм примерно так же, как в прошлом веке мальчики-колокольчики поклонялись светлому образу Владимира Ильича?

Или нет обратной связи? А есть только я и информация, которую может принять и переварить мой мозг? Да, может быть, есть только книга. И это мой мозг порождает своей работой новую реальность, которой, возможно, до моего знакомства с «читалкой», не существовало вовсе.

Конечно, я не сбрасывал со счетов и возможность собственного умопомешательства на почве долгого затворничества.

Но в последние годы я жаждал перемен, хотел чуда, приключения, знакового события, которое бы встряхнуло меня, заставило бы поверить в собственные силы. И вот со мной случилось то, чего я хотел. Меня втянули в нечто невообразимое, удивительное и в тоже время страшное до дрожи в коленках.

Я получил то, к чему стремился. Я не мог сделать вид, будто ничего не произошло, не мог остановиться.

И теперь, выкинутый из «читалки», накопавший в сомнительной книге кучу компромата на реально существующие виды психотропного оружия, разработанного именно в гибнущем Третьем Рейхе, я чувствовал себя потерянным.

А еще очень хотелось выпить. Отвлечься. Не думать какое-то время о «Ни-би-Ру». Но мысли так и ходили вокруг программы.

Вздохнув, я оделся и вышел навстречу реальности, в которой не было ни масонов, ни немецких тайных Орденов, ни лучей смерти, трансформировавшихся в лучи, разрезающие время.

Пустые январские улицы создавали впечатление вымершего города. Да, скорее всего, основная масса жителей или не протрезвела, или похмеляется, но после последней прочитанной главы у меня возникало маниакальное, близкое к истерии, стремление подмечать необыкновенную синхронность книжных и реальных событий.

Да, мне казалось, что Германа забросили не просто в наше время, а в мою квартиру. И, пока меня не было дома, фашисты или ФСБешники встретили гера Вольфлинга, а после его ухода — зачистили все следы его пребывания. Звучит как истерика параноика, но слишком много случайных элементов складывались в эту фантасмагоричную картину. И я уже не был уверен, что такое, в принципе, не возможно.

Скорее всего этот эффект присуствия в реальности вымышленного книжного героя достигался именно при помощи воздействия на меня звуков определенной частоты. Я отдавал себе в этом отчет, но при этом не мог сказать себе: «Стоп. Этого не существует»!

Бредя по снежным улицам, я двигался словно и не по городу, а где-то внутри собственной души. И мне чудилось, что вычитывая события и мысли придуманного кем-то героя, я уже одним своим вниманием и сопереживанием не просто приглашаю в реальность человека, которого никогда не было, но и меняю само русло истории.

Мне чудилось, что вытягивая в наш мир контактера, я сам погружаюсь в сознание Германа. И это было жутко. Мне казалось, что я провалился в книжный мир, погряз в нем, оттого город пребывает не в Новогоднем пьяном оцепенении, а в вечной пустоте, потому что его населяют лишь те персонажи, которые упомянуты в «Ни-би-Ру».

Не знаю, до какого еще абсурда бы я дошел, если бы вдруг не вспомнил, что в моем смартфоне есть встроенный выход в Интернет. До сих пор эта функция мне никогда не была нужна, так же, как и видеокамера на три мегапикселя, и прочие игрушки современной молодежи.

Но теперь, когда я так внезапно лишился ноутбука и программы, меня буквально подмывало зайти в сеть, и проверить некоторые свои предположения. Дерзкие и безумные — да, но мне хотелось найти опровержение своим догадкам, чтобы вздохнуть с облегчением, мол, все вычитанное мной — ерунда, фантастика, видения больного ума гениального программиста.

Я очистил от свежего снега лавочку, сел, нажал иконку интернета и меня сразу выбросило в поисковик. Денег на телефоне было достаточно, чтобы не думать, не отключат ли меня на самом интересном месте. А, кроме того, операторы тоже люди, и в новогодние праздники они расслабляются.

Я вбил вопрос, и открыл один из текстовых документов.

Чтение оказалось весьма занимательным.

«Один из видов оружия, который разрабатывается в рамках программы «Управляемых эффектов»(Controlled Effects), ВВС США, проектирует корпорация Sierra Nevada. Модулированный электромагнитный луч создает внутри головы жертвы, на которую он направлен, громкий, практически невыносимый «звук», от которого невозможно избавиться, пока человек находится в зоне действия луча.

Разработка называется Mob Excess Deterrent Using Silent Audio (MEDUSA), то есть — «Мобильное превосходящее сдерживание с использованием безмолвного аудио».

В её основе лежит известный микроволновый слуховой эффект (Microwave Auditory Effect): генерация звука во внутреннем ухе человека под облучением модулированными микроволнами. Действие основано на термическом расширении тканей вокруг улитки и создании ударных волн, воспринимаемых человеком как звук.

В зависимости от модуляции луча, создаваемый звук может раздражать, вызывать тошноту и даже лишать сознания. Громкость звучания может быть любой вплоть до шоковой.

При этом барабанная перепонка остаётся неподвижной, и заработать таким наведённым звуком акустическую травму невозможно.

Эта система зарегистрирована патентом США № 4877027».

Господи, какой же я неуч! Портабельная «читалка» открывалась именно со звуками: пением птиц, а в последний раз — уханьем совы. Получается, что разработчики встроили микроволновый слуховой эффект прямо в заставку. Таким образом, даже просто запустив программу, любой человек попадает под влияние звуков слышимых и безмолвных.

Да скажу больше: практически все операционные системы открываются со звуком. Включил компьютер — и ты уже зомбирован.

Не зря я так недолюбливаю электронику!

Я снова склонился над смартфоном.

«В настоящее время практически все исследователи, изучающие данный феномен, признают, что механизмом акустического восприятия коротких импульсов РЧ энергии является термоупругое расширение мозга, волну давления которого воспринимает и обрабатывает кохлеарная микрофонная система.

В 1975 г. была найдена пороговая энергия микроволново-акустических реакций человека как функция ширины импульса для радиочастотной энергии 2450 МГц. Также было установлено, что требуется плотность падающей энергии приблизительно 40 Дж».

Я тупо смотрел в экранчик, пытаясь понять, читаю ли я сейчас открытую техническую информацию, или вижу то, что рождает мой больной мозг. Но во всем этом одно было очень плохо: цифры — мое самое уязвимое место. Я обычно их не помню. И еще мне трудно сказать с уверенностью, что мы измеряем в Джоулях, а что Мегагерцах.

Все эти прикладные прописные истины физики для меня всегда были дремучим лесом. И это означало только одно: даже если я и сошел с ума, то читаю сейчас настоящие данные с какого-то реально существующего сайта. И даже если все это ложь, то ее придумали до меня.

Стряхнув с себя охватившее разум оцепенение, я продолжил свои поиски:

«Еще один тип нелетального психотропного оружия — звуковые прожекторы. В зависимости от мощности звука и методики применения, они могут использовать и звук, и инфразвук, и ультразвук, и информационный сигнал.

Инфразвук может формировать эмоциональное состояние человека через влияние на ритмы мозга, а также разрушительно воздействовать на органы человека резонансными частотами.

С помощью ультразвука можно влиять на глубинные структуры мозга, вызывая активацию либо подавление активности определенных мозговых зон.

Наиболее известным типом звукового нелетального оружия является LRAD (Long Range Acoustic Device) — дальнодействующее акустическое устройство, разработанное фирмой «American Technology Corporation».

Это — мощный звуковой прожектор, который эффективно дистанционно влияет на физиологическое и психическое состояние человека. Отличительным свойством этой модели является успешное конструкторское решение ее разработчика Вудди Нориса, позволяющее фокусировать звук в очень узком луче, благодаря чему энергия звука частотой 2100 – 3100 Гц с минимальными потерями передается на цель.

LRAD эффективно действует на расстоянии 300 метров, звук можно фокусировать на отдельного индивида в толпе, вызывая значительные поражения его психоэмоционального состояния, причем можно передавать звук прямо в голову одного человека, при этом, соседние люди ничего не услышат.

Это устройство широко применялось американцами во время войны в Ираке, а в ноябре 2007 года журналисты заметили использование LRAD грузинскими полицейскими против демонстрантов в Тбилиси, о чем широко раструбили газеты и телевидение.

Есть и другие, менее известные широкому населению, но не менее грозные факты психотропного влияния на сознание населения.

В 1980-х — 90-х годах в СССР спецслужбы отрабатывали «сетевой метод» психотропной обработки населения. В 1993 г. на семинарах «Академии Нового Мышления» были раскрыты технические подробности этого метода.

В основе психотропной обработки радиотехническими средствами лежит открытие Михайловского, который в середине 30-х годов установил, что различные комбинации электромагнитных импульсов длительностью от 20 мсек до 1,25 с, повторяющиеся с частотой 25 — 0,4 Гц и модулируемые на несущей радиочастоте в диапазоне средних и коротких волн, оказывают влияние на отдельные зоны мозга, ответственные как за эмоциональный настрой, так и за работу отдельных внутренних органов.

В Советском Союзе широко использовался способ психотропной обработки, при котором энергия генератора вводилась в здание через бытовые сети: телефон, освещение, общая телевизионная антенна, охранная сигнализация, радиосеть и т.п.

Сигналы, кодирующие и зомбирующие население, передавались и на частотах телевидения и радиостанции «Маяк».

Во многих городах Союза устанавливались стационарные системы манипулирования сознанием населения «Воздушный змей» и «Краб».

В Риге «Воздушный змей» был внедрен в 1980-х годах. Система охватывала город когерентным полем, которое соответствовало определенным общим качествам людей, срезала все аномалии, то есть, она уравнивала жителей по уровню физического тонуса, интеллекта и эмоционального настроя. Те, кто не вписывался в установленные рамки, ощущали враждебность окружающих, дискомфорт и, в конце концов, уравнивались со всеми. При этом снималась опасность бунтов, волнений, регулировался уровень преступности.

Система «Краб», с более современной сетью пси-излучателей, была внедрена в Ленинграде, Москве, Душанбе и Алма-Ате. Она позволяла манипулировать сознанием людей, подталкивала к совершению определенных запрограммированных поступков.

В феврале 1990 года в Душанбе система дала сбой, и население города два дня находилось в полубезумном состоянии, грабя магазины и учреждения. В массовых беспорядках принимали участие и милиция, и внутренние войска».

Бог мой! И это я считаю себя писателем! Да реальность страшнее того, что можно не только выдумать, но даже и представить! То, что мне подсунул Серега — вовсе не триумф нанотехнологий. Отнюдь, это результат кропотливой научной работы электронщиков. Мы давно живем в безумном мире, основание которого, действительно, заложили нацисты.

Ювенальная юстиция, которая терзает нынче Европу — это месть конспирирующихся отрядов Вервольф, верим ли мы в это или нет.

Российские чиновники, создающие базу для правового насильственного изъятия детей из семьи, не понимают, что эти детские принудительные лагеря выпустят не послушных рабов, не дешевую рабочую силу, не российский вариант «Гитлер-юнге», а тупую биомассу, которую непременно поднимут на борьбу с государством те, кого так и не смогут облучить.

Всеобщая компьютеризация приведет вовсе не к улучшению жизни, и не к благосостоянию, она уже прямо сейчас становится вторым ударом Четвертого Рейха не только по России, но и по мировому сообществу в целом.

Я увидел это благодаря портабельной «читалке», и вовсе не между строк «Ни би Ру». Это написано уже и в Интернете, прямо в лоб, потому что народ тупеет на глазах, и эзопов язык становится для нас уже неактуальным.

Более того: все эти выводы напрашиваются сами собой. Они лежат на поверхности! Меня лишь подтолкнули в нужном направлении.

Теперь-то я начал понимать, почему Серега читал работу Эйнштейна, а я — космогонию давно минувших лет. С каждым из нас говорят на доступном нам языке!

Начал падать снег. Хлопья кружили, падали на экранчик, на плечи. Они словно пытались отвлечь меня от всей этой головоломки.

Но я лишь смахнул снежную порошу со смартфона.

«На сегодняшний день отдельно выделяется особый класс психотропных устройств — торсионные генераторы.

Теоретическая основа торсионных полей в открытой науке еще окончательно не проработана. Даже терминология этого явления окончательно не устоялась. Каждый ученый обозначает сделанное им открытие по своему усмотрению.

Свойства торсионных полей близки к качествам следующих явлений: скалярная волна, заряд-векторное поле, аксионное поле, спинорное поле, микролептонное поле Анатолия Охатрина, хрональное поле Альберта Вейника, оргон Вильгельма Райха, «A-поля» Рёю Утиямы, Р-волны Николая Колпакова.

Но такое положение дел в науке, не мешает использовать имеющиеся теоретические наработки в практических целях.

Сегодня широко используется и обнаруженный учеными эффект диодов Ганна (на основе кристаллов арсенида галлия, арсенида индия или фосфида индия), позволяющий запоминать картину окружающего излучения, а затем переизлучать его.

Медицинские исследования показали, что если на кристалл записать информацию с патологического очага в организме человека, а затем переписать его обратно в то же место, то болезнь излечивается.

Науке по силам даже электронная вакцинация. Информация снимается с вакцины и переносится излучателем внутрь человека. В организме появляются соответствующие необходимые антитела, при этом пациенту не наносится вред, неизбежный при реальной вакцинации.

В армии уже есть облучатели, в которые нужно лишь положить кристаллы с видами инфекционных заболеваний, а еще лучше — полной амнезии — и направить на потенциального врага. Система «Краб» породила новый тип вооружения «Скарабея». И он уже тестируется на жителях России».

Вот тут я окончательно струхнул.

Мир вокруг меня окончательно и бесповоротно сошел с ума!

Я отключил смартфон и бросился прочь. Меня терзали смутные подозрения, что прямо сейчас за мной наблюдают, что меня отслеживают по сигналу телефона, что меня зомбируют и направляют к нужным государству выводам.

А я сопротивляюсь изо всех сил, держусь на одном только отрицании, на природной вредности и упертости, потому что воля моя давно уже сломлена, и внутри меня, за потоком умных слов прячется маленький мальчик, желающий одного: выбраться живым из этого кошмара оживающих книг!

В первой же забегаловке на меня уставились две пары осоловевших пьяных глаз: продавщицы и охранника. Они были злыми, оттого, что я их разбудил своим шумным вторжением. Но я предпочел бы сейчас получить в морду от живого человека, чем попытаться подключить флешку к смартфону и схватится в рукопашную с безумными фашистами, которые начнут выскакивать из электронной книги, которая еще, наверняка, даже не написана!

— Не хватило, болезный? — поинтересовался охранник, кулаком прикрывая рот. — Дернешь и побежишь, или со своей поссорился?

— Поцапался. — я мотнул головой в знак согласия. — Две бутылки Таманского кагора, салат и стакан.

Охранник хмыкнул и кивнул девушке за стойкой, а потом, обращаясь ко мне:

— Слушай, мужик, ты бы сразу расплатился. Ну, знаешь, потом тебя развезет, а нам проблемы не нужны.

Я согласно кивнул и достал смятые пятисотки.

Охранник сразу раслабился и ушел в дальний угол за столик.

Девушка принесла заказ, отсчитала сдачу и предупредила, что салат двухдневной давности, на что я буркнул, что осетрина второй свежести не бывает, и, что я сюда не жрать пришел.

Красотка соображала медленно, это было видно по тягучей плавности ее движений, по тому как она старательно выговаривала слова заплетающимся языком. Но она с готовностью хихикнула, видимо, нутром чуя заказчика, но совершенно не понимая шуток.

Многозначительно взглянув на меня, девушка словно спрашивала, нужен ли мне собеседник в ее лице? Именно так: человек, которому можно поплакать в жилетку. Она не предлагала себя, а готова была выслушать слезливые откровения брошенного в Новый год парня. Наверное, ей просто было очень скучно.

Я помотал головой в знак того, что все понял, но хочу надраться в гордом одиночестве. Мне не хотелось выдумывать кто и как меня, белого и пушистого, бросил в одиночестве, непременно не только переспав с лучшим другом, но и убежав к нему прямо из ЗАГСА. Я хотел просто побыть у кого-то на глазах, чтобы мне не досаждали прилипчивые мысли об оживающих электронных книгах.

Первые полбутылки прошли легко и на «Ура».

Я никуда не перемещался. Я — Валька, писатель, не накропавший ни одной книги. Может в этом все и дело? Стоит ли читать запоем чужие вещи, вместо того, чтобы создавать свои? Интересный вопрос. Особенно, если учесть, что книги, по большому счету — архаизм, умирающий вид искусства.

Собственно, что читатель, что писатель, живущий в современных реалиях — это не просто диагноз, а показатель неблагонадежности для грядущего века компьютерной зависимости.

Когда первая бутылка оказалась пустой, в голове зашумело и приятная истома разлилась по телу. Проблемы с восприятием портабельной «читалки» стали отходить на второй план. Я поймал себя на мысли, что раз Германа повязали, вколов ему снотворное, то в ближайшие часы он никак не потревожит меня: ни через ноутбук, ни в сновидениях. А потом я допью, да возьму еще с собой побольше, чтобы не бегать: и хоть фашисты, хоть инопланетяне, хоть черти полосатые — мне будет трын трава…

Увидев дно второй бутылки, я вышел в уборную, освежиться. Голова еще была относительно ясной, но вот ноги подкашивались, не держались. И еще очень хотелось поговорить с кем-нибудь о том, как фашисты всех обманули, и теперь правят миром.

Посмотрев на себя в зеркало, я довольно хмыкнул: вот теперь я мало чем отличался от нормальных людей. Я даже захотел уснуть дома под «Иронию судьбы», такую же вечную, как оливье и мандарины.

Нужно было уходить. Еще немного, и я выболтаю все свои страшные тайны, и проснусь в вытрезвителе или в сумасшедшем доме.

Вернувшись за столик, я купил еще четыре бутылки, уложил их в пакет, послал девушке воздушный поцелуй и гордо удалился, дважды промазав мимо дверей, ушибив одно и то же плечо.

Помню, что мне это показалось смешным. Оглянувшись, я встретился взглядом с охранником. Он явно мне сочувствовал. Он тоже думал, что от меня ушла жена.

На улице поднялась метель. Небо стало серым, неприветливым, чужим. На мгновение мне даже показалось, что это не улица, а масляная картина смутно знакомого художника. Я пытался присмотреться к вихрящей снежной пороше, я был абсолюто уверен, что различаю в небе фактуру полотна.

Я понимал, что просто «наклюкался», но все-таки протянул руку, втайне надеясь, что мир вовсе не нарисован. Конечно, никакого холста не было. И тайной двери за картиною — тоже.

А еще я подумал, что вовремя и весьма удачно «набрался», потому что в таком состоянии никуда и никому меня втянуть не удасться.

Дома тонули в снежной вздымающейся круговерти. Я с ужасом понимал, что реальность вокруг меня тает, что эта начинающаяся метель не настоящая, и скрывает она открывшуюся цифровую бездну, которая непременно поглотит не только меня, но и весь мой привычный физический мир!

К нам, точно, прорываются какие-то сущности, они пробили отверстие в стене времени и возможностей, и эта дыра — я.

Я ощутил себя отвесным обрывом, на краю которого, встав на колени, в бездну моей души заглядывает приходящий в себя Герман Вольфлинг. И ему, юному фашисту, кажется, что он нашел край земли, постиг тайны мироздания, и теперь от его решений будет зависить в какую сторону повернут рельсы истории.

А вьюга вздыхала и скулила мне вслед: «Открой мою тайну, Валька! Открой тайну, несчастный!»

И я не выдержал этой мистерии, побежал, поскользнулся, упал, ощутил холод тающего на руке и лице снега. Сел.

А ведь я не просто упал. Я споткнулся о какой-то серебристый предмет, легкий и странный.

Сидя в сугробе, я подобрал случайную находку.

От удивления я даже опешил. Это был планшетник. Я нажал кнопку, экран засветился и загрузил «Восьмерку». Сбоку планшетника был выход для зарядки и пара USB-портов. Наверное, это была дорогая игрушка.

Кому-то очень нужно, чтобы я продолжил чтение.

Меня подставляют! И никакие это не ангелы или бесы, а самые обыкновенные агенты ФСБ. Это они крутятся вокруг меня. Они обо всем уже знают. Они не могут просто придти и дать компьютер, вот они изловчились и подсунули мне его. Вот твари!

Я замахнулся планшетником, чтобы швырнуть его обратно, в сугроб, но не смог этого сделать. Еще несколько дней я должен буду просто существовать, не читая. А это невыносимо!!!

От подарков судьбы нельзя отказываться. Даже если это подачка спецслужб, или хуже того: настоящих фашистов, втянувших меня в эту мутную историю.

Воровато оглянувшись, не заметив никого вокруг, я поднялся, и со всех ног помчался домой. Ну, по крайней мере, мне казалось, что я бегу.

Я боялся, что тайные агенты передумают и отберут у меня планшетник.

А потом, закрывшись в своей квартире, я дрожащими руками вставил разбитую флешку в разъем только что найденой мной игрушки для взрослых.

Я понимал, что могу сжечь планшетник так же, как и ноутбук, отдавал себе отчет в том, что батарея рано или поздно сядет, и мне все равно придется ждать открытия магазинов, чтобы купить зарядник, но главным сейчас было только то, что я снова могу окунуться в мир, которого нет. И только это имело значение.

Несколько томительных минут ничего не происходило. Я уже начал думать, что портабельная «читалка» работает не на всех системах, что от планшетника не больше толку, чем от сгоревшего ноутбука, но вот экран погас и снова вместо пения птиц раздался волчий вой.

Да, что-то в программе бесповоротно исчезло, после того, как я разбил флешку. Возможно, — это такая защита от взломов и исправлений.

А, может быть, трансформируюсь я сам и мое отношение к «Ни-би-Ру», вот и измененилась форма входа в «читалку»?

Можно предположить, что у программы несколько вариантов таких вот обложек, оболочек, чтобы можно было выбирать по вкусу, но мне почему-то казалось, что даже такую малость решаем не мы, а сама программа.

Опять вместо библиотеки на мониторе появилась ночная опушка, озаренная неестественно алым светом полной луны. Ночное светило походило на огромную каплю крови, нависшую над миром.

На этот раз напахнуло не столько лесной свежестью, сколько затхлой водой, точно где-то за осинами была заболоченная, возможно даже непроходимая местность. Но сколько я не всматривался между стволов, всюду была лишь черная, точно выжженная земля. Ни травинки, ни кустика. И никакого-то намека на зеркало водной глади. Значит, впереди была топь, которая, наверняка, начнется внезапно. В любой момент можно потерять опору под ногами и ухнуть вниз.

Ветер шумел в кронах. Не слышно даже филина.

«Здесь птицы не поют, деревья не растут.

И только мы, плечом к плечу, врастаем в землю тут». — Припомнились слова старой песни.

Ни би Ра

Я очнулся привязанным к стулу. Лицо пылало, левый глаз отек так, что трудно его было открыть. Веревка резала руки и ноги. Почему я не умер?

— Ну что, падла, говорить будем? — на меня смотрел офицер с растрепанными сальными патлами вролос. От него несло перегаром, чесноком и луком — и эта гремучая смесь полностью характеризовала этого человека.

Его лицо было помятым, точно он пил несколько суток, при этом не спал, а спорил и дрался. Под глазом у него расцвел фингал и три свежие царапины тянулись по носу и щеке так, словно его отхлестала истерившая женщина.

О неряшливости можно было судить по растегнутой верхней пуговице и по ослабленному галстуку, на котором красовалось жирное пятно. Глаза его были мутные, точно он вообще не осозновал где находится и что говорит, однако голос при этом был четкий, властный, заставляющий содрогнуться.

А еще было в облике этого разведчика что-то скользкое, гнилое и мерзкое, отчего сразу было понятно, что свою большую звезду на погонах он заработал предательством друзей:

— За что ты, гнида, нашего Петю замочил? Ты что же думаешь, что если тебя Панкратов крышует, так можно наших офицеров валить?

Я попробовал облизнуть пересохшие губы — они были потрескавшимися и солеными на вкус. Кровь еще даже не запеклась. Били меня совсем недавно, наверное, выколачивали признание, но ничего этого я не помнил.

Между этим временем и штурмом спецназовцами моей новой квартиры — ничего, огромная зияющая пропасть.

— Ну что, с-сука, молчишь? Я тебя сейчас пристрелю, мразь, а спишем на попытку к бегству. Ты что думаешь, Панкратов вытащит тебя? Накось, выкуси!!! Петя тебя по-человечески просил комп посмотреть, он к тебе как к человеку. А ты… — русский офицер вдруг отвернулся, потянулся за графином, налил себе в граненый стакан и залпом выпил. — Да мы с ним вместе в Чечне таких гнид, как ты, давили. Клянусь, не выйдешь ты от нас! Под трибунал пойду, а тебя, крысеныш, закопаю!

Говорил русский четко, убедительно, я готов был даже поверить в его искренность. Но только я — сенсорик. И это значит, что после длительных медитаций или во время таких вот экстремальных условий я начинаю видеть то, что обычно скрыто от моих глаз, а именно свечение вокруг людей.

Многие думают, что аура — это только нимб у святых над головой, но это заблуждение. На самом деле животный магнетизм присущ вообще всем теплокровным. Аура есть у всех, и она окутывает тело плотным коконом. Возможно, кошки и собаки видят ее постоянно, поэтому и тянутся именно к хорошим людям.

Аура людей просто лучше всего видна над открытыми участками тела: над головой, ладонями рук. И она никогда не бывает однородной. Она всегда какого-то неопределенного цвета. Она смахивает на каплю бензина в дождевой луже: цвета в ней обычно идут яркими насыщенными кругами, распространяются волнами от головы, и отражают не только ежесекундные мысли, но и постоянную психологическую модель мышления. Чем темнее аура, чем больше в ней красных и черных пятен, тем страшнее человек.

Когда Гитлер произносит с трибуны пламенные речи, вокруг него пылает настоящее иссиня-фиолетое пламя, похожее на огонь газовых фонарей, которое переливается прямо на толпу. Я сам видел это собственными глазами. Тень, которая охраняет фюрера всего-лишь защитник нашего национального светоча, и она сама по себе не способна на такие великие поступки.

А когда толпа загорается, световая волна возращается обратно к Гитлеру, и он начинает светится темно-зеленым фосфорицирующим светом. Это величественное зрелище. И лишь одного я никак не могу понять: почему вождь отдает свечение одного цвета, а поглощает обратно — другого?

Существенно еще и то, что в каждой ауре движутся черные и бардовые головастики, словно черви в яблоке — и они есть практически у каждого. На закрытых занятиях нам объясняли, что это это лявры — физическое воплощение мыслей, которые живут, влияют на человека, умирают.

У русского разведчика эти черви были ядовито-желтые, напоминавшие скорее блевотину, чем оттенок какого-либо цвета. И я не угадывал, а знал точно, что передо мной трус и предатель, продающий свою родину.

Он смертельно боялся, что я знаю о нем что-то недозволенное. Возможно, это был осведомитель обергруппенфюрера Шпеннемана. Одно было совершенно очевидно: он не немец, и гибель его непосредственного начальника, хотя и могла стать поводом для его повышнения, была ему сейчас вовсе не на руку.

— А он умер? — я смог выдавить совершенно неуместный вопрос именно для того, чтобы посмотреть на реакцию чекиста.

Майор посмотрел на меня непонимающе, а потом, захлебываясь слюной начал орать что-то совсем уж нечленораздельное. Он схватил меня за грудки, приподнял над землей вместе со стулом, но потом, очнувшись от неконтролируемого приступа ярости, поставил меня на место, заглянув мне в глаза, зло процедил:

— Издеваешься, тварь? Ну, ничего. Ваши хваленые внедренные кроты отключили не все камеры наблюдения. Вчера вечером Петр собственноручно поставил вебку и подцепил ее не к серверу, а собственному ноутбуку. Не только я не знал об этом, но вообще никто, потому что среди нас завелся стукач. И вот мне очень интересно, не хочешь ли ты выкупить собственную шкуру, выдав нам вашего засланца?

— А Панкратов похож на идиота, который всем и каждому дает списки своих резидентов? — окрысился я, понимая, что разговариваю даже не столько со стеною, сколько со страхом разоблачения. Он так нервничал, этот офицер, что становилось ясно: он замешан во всем, и, скорее всего, он даже не двойной, а тройной агент. Вот только кто такой Панкратов?

В дверь постучали.

— Ну кого еще там черти носят? — вскипел следователь, и с разочарованием окончательно отцепился от меня, брезгливо отряхнул ладони от невидимой пыли. — Войдите.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Эрнст Шпеннеман. Один, без группы сопровождения. На его губах блуждала шалая улыбка:

— Что это ты, мил друг, Сергей Абрамович, моих людей хватаешь, в свои казематы тащишь? Сейчас, слава богу, не тридцать седьмой на дворе. Надо бы и честь знать!

— Неужели олимпийские боги снизошли до нас, смертных? — съязвил чекист. — Сам папа явился за своим блудным сыном. Не побрезговал ножки о нашу ментовскую пыль испачкать! Аллилуйя!

— Так ты не ответил, Сережа.

— О, мистер Панкратов, у нас демократия распространяется только на хороших людей. Разве вы не знали? Убийцы должны сидеть в тюрьме. Им там самое место.

— Помилуйте, Сергей Абрамович, да мои люди мухи не обидят. Вы сами посмотрите, кого взяли? Где вы видите здесь гору мускулов, бычью шею, узкие глазки? Это очень порядочный человек умственного труда, и при этом он вовсе не бухгалтер. Ничто человеческое нам не чуждо. Герман — блестящий переводчик, полиглот в прямом смысле этого слова. Он по моей просьбе переводит Гете. Я плачу ему много, но только за это.

— Прокурору рассказывайте свои байки, мистер Панкратов! Мы располагаем записью, сделанной веб-камерой, установленной накануне. И там вне всяких подозрений, выступает наш фигурант в очень неприглядном виде. Убивает российского офицера, скрывается вместе с вами, гражданин Эрнст Панкратов. Не красиво получается.

— Ну что вы, в самом деле, Сергей Абрамович, дело тут нам шьете? Цифровая запись не является доказательством в суде. И, потом, что вы так волнуетесь? Можно подумать, что заинтересованные лица не подменят запись на аналогичный, но монтаж еще до того, как электронка попадет на экспертизу? Я разочорован в вас, Сергей Абрамович. Вы же умный человек, а позволили себя водить за нос. Вы, вообще, уверены, что даже сейчас обладаете реальной съемкой, не инсценировкой ребят Шестопалова, стремяшихся просто испортить мне жизнь?

Русский разведчик ощетинился, стал похож на поднявшую шерсть гиену: трусливую, но опасную именно тем, что ударит от страха:

— А вот пока суд да дело, ваш молодчик трое суток отсидит. А за это время мало ли что с ним приключиться может. Инфаркт миокарда — и все, привет организованной преступности.

— Ну что вы, в самом деле, Сергей Абрамович? Сразу так-таки и инфаркт. Вот знаете о чем кирпичи, падающие с крыши, мечтают? «Лишь бы человек попался хороший!» Неровен час, оказия какая с вами случится, Сергей Абрамович, ведь на все воля божия.

— Вы мне угражаете Эрнст Батькович?

— Ну что вы, боже упаси! Я не могу указывать стихиям, но если сейчас подпишут бумаги об освобождении моего человека, то, возможно, я над вами «тучи разведу руками». Понятное дело, что раз тут условно фигурирует «мокруха», с нас взмен подписка о невыезде и мое слово, что побега не будет — вас устраивает такой расклад?

— Смеетесь? — следователь тряхнул сальными волосами. — Ваша гнида моего друга замочила.

Шпеннеман усмехнулся и достал из внутреннего кармана своего серого пиджака небольшой сверток, хлопнул им об стол, сел без приглашения:

— Ознакомьтесь, гражданин майор. И остыньте. Я все еще хочу договориться с вами.

— Да что вы мне тут подсовываете? — майор развернул сверток. Внутри были официальные гербовые бумаги с печатями.

Сергей Абрамович только пробежал по ним глазами и побледнел.

— Убедились, что это не фальшивка? — Шпеннеман перешел в наступление. Ваш друг Петр Яковлевич не просто знал о том, кто стучит Шестопалову, он уже подготовил приказ о вашем аресте. И вот тут его так удачно застрелили. А кроме того, в этот же день погибают еще трое приближенных Петра Яковлевича и даже секретарша, которая печатала приказ и регистрировала его — и та отдала богу душу. Не многовато ли совпадений? И как вы будете выглядеть, если мы обнародуем документ? У вас, получается столько мотивов для убийства, что даже страшно становится. А так вы избегаете ареста и трибунала, да еще и поднимаетесь выше, прямо еще в теплое кресло Петеньки, и, между прочим, раскрываете громкое политическое убийство вашего друга. Эх, ваш портрет хоть сейчас в иконостас ставь. Жаль, тоько что вы «инфу» сливали не тем людям. Я своих, как Шестопалов, не сдаю.

Разведчик поник. Он тяжело опал на стул, точно ноги его покосились. Глаза его перестали быть мутными. В них появилось отчаяние. Это была гиена, трупоед, жалкая пародия на хищника, но загнанная в угол.

— Собственно, Сергей Абрамович, у меня уже постановление о прекращении этого дела имеется, и даже официальная экспертиза о монтаже той записи, на основании которой вы произвели задержание моего человека. И я настоятельно прошу учесть эти открывшиеся новые обстоятельства, и не посылать запись на повторную экспертизу. Мы поняли друг друга?

Русский офицер поднял голову и в глазах его мелькнула надежда:

— И вы не дадите хода вашим бумагам?

— А зачем, Сергей Абрамович? Вы займете пост, будете стучать моему конкуренту, а после — держать и меня в курсе новостей. Вам будет капать двойной счетчик. Ведь я всегда плачу больше Шестопалова, чтобы быть на шаг впереди. Я не сторонник насильственного метода. Вы же сами видели, что мой человек выстрелил от страха.

— Да, у меня было такое впечатление. — согласился майор.— Мне нужно еще раз взглянуть на то, что вы там понатащили.

И Сергей Абрамович уткнулся в бумаги. Буквально через минуту он отложил в сторону постановление об освобождении и экспертизу видеозаписи и усмехнулся Шпеннеману:

— Умеете вы быть обворожительным, господин Панкратов. Ладно, забирайте своего переводчика. Экспертиза — это святое. И мне не помешали бы копии петиных бумаг.

— Ну так оставьте их себе. — Шпеннеман шутовски поклонился. — Мне чужого не надо. А оригинал получите через месяц.

Майор закрыл в сейф приказ Петра Яковлевича, с шумом выдохнул, вытер со лба проступивший пот, и лишь потом вызвал дежурного лейтенанта, отдавая ему постановление о прекращении моего уголовного дела и результаты экспертизы видеозаписи.

Вошедший офицер был невозмутим. Он даже не стал читать сопроводительные бумаги, просто освободил меня от наручников.

Я с трудом поднялся. Руки и ноги покалывало, места, куда впивалась веревка болели и зудели. А еще подташнивало.

Потом, в приемном отделении, мне по списку выдали вещи: ключи, паспорт, кошелек, в котором не хватало сорока четырех тысяч из сорока пяти. Но в бумагах изъятия значилась тысяча рублей, и я почел за благо не спорить. Пусть я так откупаюсь от российских спецслужб. В конце концов, Шпеннеман, наверняка, покроет эти мои вынужденные издержки…

Когда мы выбрались из полицейского здания, Эрнст повернулся ко мне и подмигнул:

— Вот на минуту вас, доисторических немцев, оставить нельзя. То приметесь с дьяволом договоры заключать, то попадаетесь в лапы спецслужб. И как только вы Третий Рейх сколотили — уму не постижимо!

— Очень смешно. — фыркнул я, чувствуя, как движение губ отдает ноющей болью. — Между прочим это ваши орлы бросили меня одного в вашем безумном сатанинском мире на съедение взбешенным масонам.

— Правда? — улыбнулся Шпеннеман. — Вот прямо таки безвинного агнца швырнули в ров со львами? За что же вас, Герман, сам Вилигут забросил к нам по спирали времени? За то, что вы читаете Шиллера на ночь, молитесь за фюрера перед сном, и видите нечто такое, что нам, грешным, в жизни не узреть?

Вопрос поставил меня в тупик. А ведь я и сам мучился над этой головоломкой, и не находил ответа. Будь я на месте первого мага Германии, отправил бы сюда зрелого мужчину, а не юнца, видевшего только конспекты, да присуствовашего на допросах в рамках закрытых спецкурсов. Здесь нужен опытный разведчик, не раз бывавший во вражеском тылу, а не я. Это правда.

Видимо, Вилигут знает обо мне или о моих способностях что-то такое, что перевешивает все разумные доводы в пользу бывалого опытного офицера. Может быть, предыдущие резиденты провалились именно потому, что не могли вовремя увидеть сущность врага? Или дело в молодости и непредвзятости? Вероятно, здесь замешано и то, что только я один из всех сенсориков смог увидеть тень, охраняющую фюрера, понять ее природу, цели и задачи.

— Так что вы умолкли, гер Вольфлинг?

— Думаю, вам уже известно, что в момент переброски погиб мой непосредственный начальник Вильгельм Штенгауэр. Это был хороший человек, хотя и шпион. Здесь мне пришлось убить русского чекиста, который тоже относился ко мне с явной симпатией. Может, потому меня и прислали, что никого из вас, предателей, я не помилую. Если того потребует благо Германии, я уничтожу здесь, в будущем, любое гнездо шпионов, логово разврата, чтобы Вилигут мог спокойно уйти из Рейха сюда и поднять знамя настоящей борьбы.

— О как! — изумился Эрнст. — Несколько неожиданно. Стало быть, мы все тут не отряды сопротивления, а продажные разжиревшие свиньи? Мило. А ничего, что это мы, а не вы развалили Советский Союз? Мы создали и поддерживаем миф, что русская мафия — самая жадная, беспощадная и беспринципная во всем мире. Мы даже ввели термин «беспредельщики», чтобы выделить именно русских бандитов. Мы восстановили мировую общественность не просто против коммунистов, но и русских вообще, как носителей генофона пьяниц, лентяев, мракобесов и беспринципных убийц. Мы внедрили в сознание российских масс Нордическую теорию, согластно которой Россия без правителей со стороны: викингов, варягов, немцев — просто развалилась бы на удельные княжества, а народ без железного прусского кулака давно бы уже спился и исчез с политической карты мира. Германия проиграла войну на поле сражения, когда на нас навалились скопом все отбросы цивилизации, но мы победили сейчас, когда правим миром, дергая масонов Соединенных Штатов за ниточки, словно кукловоды.

Я пожал плечами:

— И что это доказывает?

— Только то, любезнейший наш эмпирический сенсорик, что главной именно эзотерической ошибкой Гитлера было вовсе не нападение на Советский Союз. — и Шпеннеман победно усмехнулся. — Ведь вам близко и понятно понимание проблемы именно под таким углом зрения, не правда ли?

Я вздрогнул от неожиданности. Мне подумалось, что мир мог и измениться. И идеализм, как форма мышления в будущем вполне мог стать архаизмом. Вот отчего будущие поколения не понимают нашей мечты, пламенного горения, интузиазма и веры в великое будущее Германии.

— Что, зацепил? — Эрнст щелкнул пальцами и, как по волшебству от стен ближайших домов отделились люди. Мне даже показалось, что они вышагнули из них, хотя я прекрасно понимал, что это невозможно. — Гитлер написал «Mein Kamf», а необходимо было написать иную книгу и озаглавить ее «Mein Sieg».

— Победа. — зачарованно прошептал я, догадываясь, куда клонит собеседник. — Возможно, вы правы.

Я вдруг понял, что начинаю испытывать симпатию к Шпеннеманну, но не за то, что он вытащил меня из лап советской инквизиции, а именно оттого, что он не претворялся, а действительно понимал ход моих мыслей. Правда, он смотрел на меня свысока, как взрослый на ребенка, но не смеялся, а даже подыгрывал, предоставляя мне право самому учиться на собственных ошибках.

Конечно, мой покровитель был прав. Гитлер назвал труд своей жизни «Борьбой», вечной и непрекращающейся, а в этом слове заключалось и непременное поражение, и длительная подрывная партизанская война, и прометеевское бессмертие идеи нацизма, которое не померкнет в веках. Но борьба — это процесс. И он никогда не кончается. Даже само это слово лишено завершенности и какого-либо финала.

Нельзя писать и «Я побеждаю», потому что это тоже бесконечный поступательный процесс. Но «Моя победа» — это констотация свершившегося факта, вне зависимости от того, произошло ли это событие на самом деле. Именно такой тезис приводит к желаемому результату. Да, правильная формулировка поставленных целей, вера в успех и трудолюбие — вот три слагающих компонента грядущего триумфа.

— И почему же фюрер совершил эту роковую ошибку? — спросил я, напуская на себя равнодушный вид.

— Не скажу, что это внушила ему та тень, которую вы увидели, отнюдь. Не было причиной и отстранение Вилигута, так как вы прекрасно понимаете, что после публикации главной нацистской книги, ничто и никто не заставило бы Гитлера пересмотреть вопрос о правильности названий, заголовков и лозунгов. Причина всего — само физическое существование пастыря народов. Все пришло из его головы. Вера Гитлера вела армии на запад и на восток. Но он панически боялся затхлости декаданса. Он сжигал книги не столько для утверждения своего господства над миром, сколько из ирреального, мистического страха перед фолиантами былых времен. Гитлер боялся, что однажды из книг выйдет иной Лесничий, оборотная душа уже его самого.

— Да вы сошли с ума! — засмеялся я над россказнями Шпеннемана.

— Отнюдь. — Эрнст уже садился в поданную машину, приглашая жестом последовать за ним. Бойцы сопротивления тоже рассаживались по машинам, подъехавшим к крыльцу полицейского участка небольшим, но грозным кортежем. — Вы ведь были там, вы видели костер собственными глазами. Разве не так сжигают ведьм, развевая их пепел над водами седого Рейна?

Я открыл рот от удивления.

— Гитлер очень боялся попасть под стеклянный колпак. Он верил, что гофмановский студент Ансельм, заточенный в призрачную темницу, тот рассеянный чудак из «Золотого горшка» — это не просто аллегория, не только социальный портрет романтически настроенного бюргера, но и описание работы нового вида психотронного оружия. И оружие это существовало в средние века, но было утрачено. Его запрятали на страницах какой-то неприметной книги. И чтобы активировать мозг человека, настроить его на волну понимания как это оружие сделать, нужно было только прочитать текст вслух.

— Чушь. — парировал я, усаживаясь со Шпеннеманом на заднее сиденье. — Сказки вашего нового времени. Вы совсем меня за идиота держите, да?

— Милейший гер Вольфлинг, мы держим вас за того, кто вы есть — за интуитивного сенсорика. Ну подумайте сами: научные разработки по влиянию холода на человеческий организм, исследование частот радиоволн, на которых можно управлять сознанием солдат, новый принцип летательных аппаратов, поднимающихся вверх вопреки известным законам аэродинамики — разве все это само по себе не фантастично?

Я покраснел от смущения, ибо прекрасно знал, о чем идет речь. Покойный Штенгауэр не просто курировал эти вопросы, но и посвящал меня в эти тайные разработки как самого перспективного офицера. Но никогда, ни разу в моем присуствии, не упоминалось об угрозе, идущей со страниц книг. Это просто нелепо!

Машины тронулись. Я повернулся к Шпеннеману, чтобы поспорить о научности выдвигаемых нелепых теорий, как увидел, что прямо на нас несется колонна легковых машин, разворачивающихся на ходу, перекрывающих нам дорогу. Из машин выскаивали мускулистые парни, похожие на группу захвата, вот только лиц они не прятали, одеты были не в комуфляж, а вполне прилично. Но в руках у них были автоматы.

Времени на раздумья не осталось. Победившая Россия была страной быстрых военных операций. Ее методом был именно блиц. «Буря и натиск» — это уже не столько наше романтическое литературное движение, не кучка немецких светочей, сколько метод правления будущего.

Я на ходу открыл дверь и выпрыгнул. Наверное, я поступил малодушно. Но у меня в полиции отобрали дамский пистолетик. А что я мог с голыми руками против автоматчиков? Откатываясь в сторону, отбивая бока, призывая на помощь бога, я думал только об одном: сейчас непременно нужно остаться живым, ибо там, в золотом веке Германии еще не знают, к чему ведет тяжелая поступь истории. И никто, кроме меня, не сможет предупредить Вилигута о таящейся угрозе будущего, о наступившем Аппокалипсисе.

Кто, если не я, расскажет о деградации не просто отдельных народов, но и о всеобщем массовом безумии, в котором люди отдали себя во власть каких-то там компьютеров?

Затрещали автоматные очереди, а потом прогремели три оглушительных выстрела, точно рядом палили из гаубиц. И разом все стихло. Это было страшно, как в детстве.

В двенадцать лет много месяцев подряд мне снился один и тот же кошмар. Рядом рвались снаряды. Люди под кайзеровским штандартом бежали в атаку, но их раскидывало взрывной волной, точно игрушечных солдатиков.

А потом внезапно надвигалась гнетущая тишина. И мне казалось, что меня просто контузило, как и моего отца на войне. Я был откинут первым же взрывом назад, в окопы, из которых мы все только что поднимались в атаку.

И теперь, вставая над почерневшей травой, я неожиданно понимал, что это не я оглох, а из мира исчезли все звуки. Вселенная превратилась в огромный погост. И до самого горизонта все вокруг было усыпано трупами. И не было никакого движения. Ни ветерка, ни коршуна в небе, ни стрекота кузнечика.

Я был там, в этой войне, мальчишкой в серых шортах с разбитыми коленками и ободранными локтями. Я был чужим в этом остановившем историческом миге, я был заблудившимся во времени. Я хотел найти дверь и выйти из этого сна, но не было здесь никаких стен. Это был настоящий мир. Мертвая земля. Рагнарек.

Оказавшись на холодной заснеженной земле, почуяв веяние мрака и зов метелей, мятущихся в своих далеких узилищах, я вдруг впервые в жизни понял, как все-таки сильно связаны мы своими снами. И нет ничего более личного, тайного и сокровенного, чем эти детские сновидения, в которых почти невозможно отделить реальность от игры фантазии.

Это не события цементирут нас как состоявшуюся личность, а воля как предмет представления, и сон как орудие воли.

Но все-таки для любого офицера честь важнее всего. Я не мог отлеживаться, трусливо прикрыв глаза, прикидываясь потерявшим сознание. Но и вскакивать перед дулами автоматов было глупо.

Я задрал голову, но не смог оглядеться. После трех оглушительных взрывов и матюков автоматов, я слышал лишь шелест огня, пожирающего перевернутые автомобили. В мертвой тишине этот треск занимающихся шин и пластмассы был особенно зловещим. Я поднялся рывком, как во время тренировок в спортзале. Смерть нужно принимать с открытым лицом, усмехаясь в лицо врагу.

Конечно, мне было страшно. По сути, после учебных корпусов, вот так, в одночасье, оказаться в глубоком вражеском тылу, в чужом, сумасшедшем времени, это — настоящий экзамен на зрелость!

Три наших машины лизало пламя, утробно урча, словно оно было живым существом. На мгновение мне даже показались демонические черты в языках вспыхнувшей над саркофагом партайгеноссе перевернутой алой пентаграмме. Но я смог взять себя в руки.

По ту сторону огня стояли враги. Они сжимали в руках автоматы, удерживая меня на мушке. Один из этих бойцов держал на плече гранатомет и очень нехорошо улыбался, обнажая выщербленные передние зубы.

Бойня, настоящие бандитские разборки проводились чуть ли не под окнами полицейского управления. И эти солдаты в штатском, положившие всю Зухгруппен вместе со Шпеннеманом, совершенно не боялись возмездия со стороны властей. Как это вообще возможно в правовом государстве?

Среди бандитов выделялся один — в длинном пальто, без шляпы и без всякого оружия. Держался он свободно и непринужденно, напоминал оберста в полевых условиях. Вот только для офицера у него были слишком длинные волосы, тонкие пальцы и через чур изящные усики. Этот человек щелкнул пальцами, указав на меня.

Автоматчики опустили оружие. Гранатометчик со вздохом разочарования снял с плеча свою махину и отправился с ней в автомобиль, видимо, чтобы упаковать в футляр, точно скрипку. «Они убивают, точно импровизируют без нот». — подумалось мне и от этого стало еще тоскливее.

Они в одночасье уничтожили всех, кого я знал в этом мире, кто мог помочь мне вернуться домой. Теперь бы еще понять, что им от меня нужно?

С грацией гориллы ко мне подлетел посланнец. Его узкий обезьяний лоб не скрывала шапка, залихватски сдвинутая на затылок. А глаза его были хитрыми, жадными и подлыми:

— Слышь, чувак, зацени: тебя пахан зовет. Перетереть надо.

Я растерянно смотрел на этого странного типа с ярко выраженным криминогенным строением лица. Он был ходячим примером аксиом физиогномики. Причем примером низшего уровня развития, примером прогрессирующей деградации вкупе с отвратительной наследственностью. Он не мог быть никем иным, кроме как убийцей и грабителем. И ему еще очень повезло, что он прибился к стае таких же, как он, дикарей.

— Ты чо, в натуре, глухой? — заорал на меня посыльный, жестикулируя пальцами, синими от наколок. — Тебя пахан зовет. Шевели ластами, падла.

Не думал я, что Россию, после коммунистической заразы, поразит еще и такая вот чума. Я мотнул головой в знак того, что понял, и понуро поплелся за бандитом.

Предводитель банды встретил меня ослепительной улыбкой:

— И откуда ты только взялся такой, красава?

— Родился от мамы с папой. — буркнул я, не зная как теперь выпутываться из создавшейся ситуации. Документы у меня явно фальшивые, и истинным хозяевам этого времени это прекрасно известно.

— Ну так и мы не гомункулы из пробирки. — усмехнулся главарь. — Ты ведь не панкратовский человек. Откуда ты явился и на кого работаешь?

Что я мог ответить? На Карла Марию Вилигута? Да помнят ли о его существовании в дикой варварской Сибири? И что бы я сам сказал, если бы, к примеру, привели на допрос лазутчика, а он стал бы утверждать, что служит Аттиле или отбился от арьегарда римских легионеров?

Я помялся, не зная, что и сказать.

— Ну не ломайся, Вольфлинг. Мы не беспредельщики. Киллер неприкосновенен. Профессионал нужен нам всем. Убрал ты Петьку, ну и правильно сделал. Теперь в это кресло сядет наш человек. Я добро не забываю. Только надо же мне знать, кому «спасибо» сказать.

Вот оно что! Они думают, что меня внедрили в банду Панкратова, который на самом деле Шпеннеман, чтобы я убил советского чекиста и подставил таким образом под удар всю нашу группировку Зухгруппен. Получилось, что на встрече сильных мира сего, решивших перекроить карту социального влияния, я оказался тем треснувшим сучком, который был принят за выстрел, в результате чего произошла перестрелка, обезглавившая преступный синдикат.

И вот выплывший в результате этих пертрубаций Шестопалов захватил власть над криминальным городом. По сути, один мой выстрел обеспечил ему мгновенный карьерный рост.

Теперь я красноречиво промолчал, давая понять, что нельзя трепать имя моего мифического шефа всуе.

Шестопалов задумчиво смотрел на меня. В его взгляде таилась угроза. Он прикидывал, не нанесу ли я второй удар уже по нему самому. И ход его мыслей был у меня как на ладони.

Убийство представителей правопорядка — слишком дерзкая предъява прогнившей государственной структуре. За таким наемником не могут стоять криминальные авториттеты, на такое могут послать только люди в погонах и непременно из Кремля.

Внутри федеральных структур идет свой передел власти и быть втянутым в такие политические игры для маленького бандита, держащего несколько городов в своей руке — явное самоубийство. Но попугать меня для проформы он должен. Хотя бы для того, чтобы ближайшее окружение боялось его еще больше.

Пятиэтажное здание полиции высилось над нами, но не было воя сирен, криков матюгальников, топота спецотрядов. Странные они, эти русские. Под окнами правительственной карательной организации бандиты убивают людей, а полиция боится нос высунуть! Нет порядка на востоке, и уже не может быть. Германии нельзя завоевывать эту страну, потому что тогда русские ассимилируются с арийцами и исподволь разложат моральный дух нации.

Да еще странно, что на меня одного охотились с вертолетов. А теперь, когда в городе применяют гранатометы и взрывают машины, — власти чего-то ждут.

Наверное, во всем этом была не просто высокая политика, но внутренняя борьба за власть. Вот только как это Шпеннеман так просчитался? И был ли он, действительно немцем, бойцом сопротивления?

Не исключено, что Панкратов — это и есть его настоящая фамилия. Каким-то образом он пронюхал о моем появлении — и подсуетился. Вот внутреняя служба государственной безопасности таким эффектным способом устранила собственного бандита, засунувшего нос в чужие тайны.

Я чувствовал, что окончательно запутался в хитросплетениях этих интриг. У меня начала болеть голова. Мне хотелось домой: включить торшер, устроиться поудобнее в кресле с чашечкой кофе, сдобренном глотком рома, укутать ноги пледом и читать Гете. Его стихи всегда имели успокаивающий эффект.

А вместо этого я вынужден стоять перед русским бандитом, гадая решится он ли стрелять мне в спину, или ему пришли иные предписания из Москвы.

То, что криминал и полиция связаны неразнывными узами я догадывался, но в России это взаимопроникновение породило теневых магнатов. И как можно победить подобную гидру партизанской войной несдавшихся частей СС — мне вообще никак не представляется.

Есть ли он, вообще, Четвертый Рейх? Не плод ли это больного воображения? Не водят ли меня за нос, пытаясь разнюхать, что мне известно? По крайней мере твердо ясно одно: у русских все еще нет машины времени, а если есть, то она не такая совершенная, как у Вилигута. И я знаю, почему дело обстоит именно так.

Мир будущего более техногенен, компьютери-зирован, автоматизирован, но он бездушен. Нельзя создать аппарат, перемещающий во времени, используя только технические достижения и новейшие технологии. Без магии такое сооружение просто не будет работать. Я имею в виду вовсе не пассы руками и абракадабру из Каббалы или Бхагавад-Гиты, отнюдь.

Магия заключена в нас. Она вытекает вместе с волей и желаниями из души. Вот почему все бездушное у нас не работает. Будущие поколения забыли эту простую, но непреложную истину.

Я еще раз посмотрел на полицейский участок. На третьем этаже колыхнулась штора. За нами явно наблюдали. Скорее всего это смотрит Сергей Абрамович. Тот самый, что разыграл передо мной спектакль о потере друга. Я для него неудобный человек, и если меня все еще не пристрелили, значит этот продажный чекист не может ослушаться приказа. Вот только чьего: верхушки советской контразведки или моих невидимых друзей в этом сумасшедшем времени?

Ясно одно: разгром Шпеннемана — состоялся явно с санкции Сергея Абрамовича. И если ему нужно было бы уничтожить и меня, то я лежал бы сейчас вместе со всеми. Нет, в этой игре у всех на меня живого есть какие-то планы.

— Честь имею! — щелкнул я каблуками, развернулся спиной к бандитам и пошел прочь.

Только сейчас я понял, как сильно напуган. Меня колотило. Трясло, точно в лихорадке. Зубы выстукивали чечетку, тело непроизвольно содрогалось. Еще секунду назад я непоколебимо смотрел в лицо опасности и смерти, презирая своих врагов, и вот теперь у меня словно наступил запоздалый шок. Мне нужно было укрыться где-то, собраться с мыслями, успокоить нервы.

Но куда я мог пойти теперь, когда Шпеннеман мертв, его квартира разгромлена во время штурма. Почти все деньги и пистолет у меня отобрали. Теперь я никто, человек с улицы, представитель потерянного поколения.

Мне бы сейчас в тепло. Залезть с головой под одеяло, как я делал в детстве, оставить маленькую щелочку для воздуха, свернуться калачиком, словно кошка, и провалиться в спасительные сны.

Вот куда мне теперь?

За спиной заурчали моторы. Бандиты торопливо рассаживались по машинам. Наконец-то, откуда-то издалека послышался плач полицейской сирены. Этот звук не приказывал уступить дорогу, а жалостливо так просил, точно потерявшийся щенок, скулящий под дверью. Так мне показалось.

Я резко свернул во дворы и побежал. Не знаю куда. Просто подальше от собственного страха, угнездившегося у меня на плече подобно черному ворону Эдгара По.

Я знал, что все сейчас меня оставят в покое, но потом — непременно найдут и начнут торговаться. То, что найдут — сомневаться не приходилось. У них же мои фото, отпечатки пальцев, данные паспорта.

Уйти от преследования можно только одним путем: опустившись на самое дно социальной структуры, влившись в мир отверженных, во вселенную канализационных философов.

Я бежал не столько от здания полиции, сколько от самого себя, от этого ужасного прошлого, словно я провалился в кошмарный сон, из которого можно вырваться только таким вот нетрадиционным способом.

Будущее не стоит того, чтобы ради него умирать с оружием в руках. Я подозреваю, что так было всегда, а не только здесь и сейчас.

Я бежал от самого себя. Ветер хлестал по глазам, выдавливал слезы, и улицы виделись мне в туманной дымке, в мистическом ореоле.

Советский город казался мне не настоящим, а словно бы картонным. Таким, какой могли бы построить для декораций хорошего фильма.

А еще мне казалось, что этот город — живой, разумный, точно тень, охраняющая Гитлера, что он несется рядом со мной, с тревогой поглядывая: не схожу ли я с ума от собственной экзольтации. Не слишком ли впал в истерию?

Я чувствовал дыхание, я ощущал на себе внимательный взгляд. Мне даже показалось, что город не столько всматривается в меня, сколько вчитывается, словно я — некий старинный текст.

А может это был не город, а что-то другое. Но, определенно, рядом со мной что-то было. Оно с интересом наблюдало за мной…

Когда от бега резко закололо в боку, когда воздуха стало катастрофически не хватать, я остановился, сломался пополам и упал на обледеневшую скамейку.

Прямо передо мной возвышался девятиэтажный дом с одним парадным крыльцом, точно такой же, из которого я впервые вышел в это время и в эту страну.

Я не был уверен, что это именно тот самый дом, но мне очень хотелось в это верить. Ведь тогда получалось, что некий дух этих мест, городовой, проникся ко мне симпатией, поводил меня кругами и вывел к тому месту, где я мог бы просто побыть в тепле.

Я порылся в карманах. Ключи, паспорт, почти пустой кошелек — все что мне отдал лейтенант на выходе — все оказалось на своих местах.

Я поднялся по лестнице и с замиранием сердца приложил круглый электронный брелок к двери. Тайный код сработал. Железная дверь отошла, впуская меня внутрь.

В лифте пахло мочой. И подозрительная лужа скопилась в левом углу. Я стоял, прижавшись к стенке, чтобы не замараться. И было в этом что-то унизительное и постыдное.

Двери натужно сбрякали, выпуская меня из этого склепа.

Ключ подошел.

Да, это был тот самый дом. Сомнений больше не осталось.

Что ж, я хотя бы согреюсь.

Внутри тоже ничего не изменилось. За время моего отсуствия здесь явно никого не было. И это было хорошо.

Я вышел на балкон и смотрел как внизу все так же катаются с горок пьяные мужики и веселая галдящая детвора. Здесь время словно остановилось. И это было здорово!

На елке светилась огненная пентаграмма — символ владычества людей над стихиями природы. Это было немного странно в мире победившего техногенного атеизма, в стране, где всем задурили мозги электронными игрушками.

И вдруг я понял, почему оказался именно здесь. Ну конечно же: дело в этой звезде на вершине исполинской елки: это и есть ключ в портале времен, тоннель между реальностями. Ведь здесь, в этом городе, нет ничего иррационального кроме этой рождественской елки.

И пока горит эта звезда, я могу вернуться в свой Берлин.

И тут раздались шаркаюшие шаги. Кто-то вошел в мою квартиру.

Черт! Неужели я все-таки перепутал дома?

Что теперь? У меня ни пистолета, ни ножа, ни оглобли. Меня примут за вора, и я снова попаду прямо в лапы Сергея Абрамовича, но вытащить меня из застенок теперь уже будет некому.

С диким воплем я выскочил с балкона, намереваясь оттолкнуть вошедшего и выскочить в коридор.

Но тут я подавился собственным криком: передо мной, но не у входа, а у дверей туалета, вышедший из второй изолированной комнаты, стоял Doppelgänger. Он мне показался каким-то слегка нарисованным, скорее это было не просто мое зеркальное отражение, а именно Gegenbild, отражение картиннное, точное, но слегка неестественное, деформированное так, что я не мог понять, чем именно мы отличаемся.

Мой двойник смотрел на меня затуманенным взором, словно он только что оторвался от математических расчетов или от захватывающей книги. Он словно был еще наполовину погружен в нечто иное, трансцендентальное. А еще от него пахло вином.

Конечно, если этот человек читал и слушал музыку в наушниках, он мог и не слышать, как я входил. Но в чем можно быть уверенным в этом диком будущем нашего мира?

Еще я подумал, что встретил здесь, в мире, где меня никак не может быть, своего двойника, и один из нас теперь, точно, обречен на гибель, если только в ближайшем будущем мне не удастся вернуться в Третий Рейх.

— Твою мать… — наконец сказал мой двойник, и неожиданно потерял сознание.

Doppelgänger

Когда я открыл глаза, первое, что я увидел — потолок и свисавшую с него люстру. Мне вдруг показалось, что такие знакомые древние плафоны, которые покупали еще родители — совсем не то, чем они кажутся. Это были крылья чудовищной птицы. Медный орел всматривался в меня своими зловещими энергосберегающими лампочками.

Я приподнялся на локтях и обнаружил, что лежу на кровати, заботливо укрытый одеялом. А надо мной склонился Серега. Вот уж кого меньше всего ожидал сейчас увидеть!

— Ну что, ты как? — друг был явно взволнован, нервничал и кусал от напряжения губы. — Жить будешь?

— А то! — хмыхнул я. — А чего это ты в сиделки переквалифицировался? Что, нынче хакерам мало платят?

— Добрый ты, Валька, отзывчивый.

— Так ведь у меня же было: три видеомагнитофона, три куртки замшевые, импортные. Все, все, что нажито честным трудом — все теперь может исчезнуть. Ты, вот, без ключей вошел, а там, глядишь, и Милославский заглянет. Я же волнуюсь, переживаю, можно сказать.

— Очень смешно. — Серега по-прежнему был непроницаем. Он не просто нервничал, он что-то хотел скрыть. Сколько его знаю, он всегда, когда врать собирается — пуговицу на рубашке крутит. Вот и сейчас пальцы его сами туда так и тянулись. — Только фамилия моя настолько известна в узких кругах, что в замшевой куртке, которой три, мне просто на улицу не выйти — засмеют. А магнитофоны — да кто сейчас вспомнит, что это за зверь такой?

Я поднялся. Голову кружило, точно я весь день провел на каруселях. Это было несколько необычно. Не мог же я вот так нажраться, ведь выпил-то: всего ничего.

Вспомнился последний «глюк», будто выхожу я у себя дома по нужде, а мне навстречу, прямо из ниоткуда иду то ли я сам, то ли все-таки мой двойник. И лицо у него при этом такое, что это я, а не он — фантом в моей квартире.

А я еще как раз только из проги вышел. Все еще под обаянием книги, доходит до меня, как до жирафа. Смотрю сам на себя и думаю: неужели именно вот так со стороны и смотрюсь? Глаза шальные, весь на нервах. Нет, с таким самим собой я бы в разведку не пошел!

А потом вдруг я словно вынырнул из паволоки полусонного состояния, и вмиг понял, что не может здесь никого быть. Замок у меня с тридцатью ступенями защиты. Его на оборонном предприятии папин друг делал еще в советские времена, и он пережил разгул бандитизма в лихие девяностые прошлого века, а, значит, и меня еще переживет.

Да еще этот двойник смотрит на меня, словно сам не форточник какой, а хозяин, и не живого человека увидел, а призрак!

На мгновение я даже усомнился в том, кто из нас более реален.

Но что было потом — не вспоминалось. То ли меня ударили по голове и обнесли квартиру, то ли я сам рухнул в обморок, как истеричная мадемуазель…

И то ли мне все привиделось, то ли был здесь все-таки мой двойник?

— Ты бы, Валька, лежал лучше, сил бы набирался. — Серега стал нервничать еще сильнее. У него даже левый глаз дернулся от напряжения.

Что же здесь, черт возьми, происходит?!

— Слушай, Серый, давай без твоей вот этой проницательности, и без заботы о моем душевном равновесии: руби, как есть.

— Да чего рубить-то? — вдруг искренне удивился Серега. Он даже пуговицу оставил в покое. — Таких, как ты, не то что «не берут в космонавты», их вообще без няньки одних дома не оставляют. Ну вот почему ты не женился на Ленке?

Так, в бой пошла тяжелая артиллерия. Значит, все так плохо, что хуже может быть лишь то, что я сейчас не дома, а в Фашистской Германии или в сумасшедшем доме, что в моем положении, в принципе, одно и тоже.

— Дружище, у Ленки карапузу уже пять лет. Она и без меня хорошо в жизни устроилась. А мой удел — страдать.

— Ага, страдалец нашелся. — пфыкнул Серега. — Увалень толстокожий.

— Ты от темы-то не уводи, конспиратор хренов. Как ты в квартиру попал?

— Так ведь знал, что ты непременно в историю вляпаешься. — вздохнул Серега. — Вот как чувствовал. Да ты еще на звонки не отвечал.

— Серый, ну что ты мнешься, как девица на выданье, так прямо и скажи, что вспомнил про забытую разбитую флешку, и до тебя дошло, что я непременно попытаюсь ее вставить в ноут.

— Ну, как-то так, в общем, да. — я почувствовал, что Серега выдохнул с облегчением, и это означало, что одну маленькую тайну я из него вытянул. — В общем, я приехал, к лифту подхожу, а из него ты выходишь: глаза горят. Ну, думаю, убьёшь на месте. А ты ни здрасьте, ни до свидания — будто я пустое место. Вышел на улицу — только двери сбрякали. А я стою, как оплеванный. И, это… Ну, было в этом что-то странное. Ну, мне показалось, что это не совсем ты был. Что-то в лице такое одержимое, безумное. Ну, ты таким бываешь, когда в очередной раз за свою писанину садишься, только вот людей же ты при этом узнаешь.

— И ты поехал на девятый этаж. — кажется, я начал понимать.

— Ну да, машинально. Я понял, что делаю глупость, лишь когда лифт открылся. Ну, вышел я, думаю: раз уж приехал, то, дверь толкну, мне же потом легче будет, что я, типа, все сделал, а ты просто наркотой баловался... А у тебя незаперто. И ты лежишь на полу, а крови-то нет.

Вот теперь я все понял. Бог мой, да у Серого больше фантазии, чем у меня. Он же, бедный, решил, что я тут спиритический сеанс устраивал, и что моя душа отделилась и поехала на лифте искать приключений. Я посмотрел другу в глаза и понял, что не ошибаюсь. Он все никак не мог решить для себя: вернулся ли я настоящий в это тело или еще нет.

— А ты возле меня кадилом не размахивал? Не распевал сладкозвучно:«Deus in adiutorium»?

— Ой, да иди ты, Валька, темным лесом. Я ему о серьезных вещах, а ему все хиханьки да хаханьки!

— Нет, Серый, ты мне прямо скажи: ты всерьез поверил, что я буквально вышел из себя, выпустил душу или астральное тело и оттого брякнулся в обморок? Да?

— Ну так ведь когда душа гуляет тело всегда спит. — пожал плечами Серега. И, вообще, видеть своего двойника — это к смерти, а видеть двойника друга — по этому поводу примет нет.

— Расслабься, Серый. Я тоже видел этого двойника. Так что недолго будем сходить с ума вместе, скоро мне — кранты. Ну, в этом есть и положительный аспект: нам с тобой в безумии хотя бы не так скучно будет.

Серега аж подпрыгнул от неожиданности:

— Значит, это не фантом, а реальный человек?!

— Ой, да что такого? Полстергейт обыкновенный. Зеркальное отражение гения. У-у-у!!! Кого-то сегодня зарежут. Знаешь, у меня офигенные детские фобии. Вот если их вылить в восковую фигурку и оживить ее, то получится даже не эссесовец, а Джек-поторошитель.

— Смешно тебе, да? А откуда он, вообще, взялся? Не ты ли мне все уши прожужал, что, мол, вычитываешь в наш мир какого-то фашиста позорного? А какое этот бес может принять обличие, если не твое?

Меня, надо сказать, эта фраза сильно смутила. До сего момента мне некогда было задумываться над тем откуда взялся в моей квартире такой материальный, вещественный призрак меня же самого. А теперь вдруг стало жутко.

Вот, и в самом деле, откуда он взялся в моей квартире? Где взял ключи? Или он шагнул через время, как Герман Вольфлинг? И почему он так похож на меня? Это я, вычитывая его, предал ему знакомые черты, или это он, делая переброску во времени, самим этим фактом создал физическое возмущение, в сгустке которого появился я, — его отражение. Или мы просто похожи? Или мы — части одного целого?

Но где фашисты, и где я! Между нами — бездна! Или мне это только кажется?

— И, вообще, Валька, какого хрена ты на звонки не отвечал? Что, опять читал свою мерзость с разбитой флешки?

— И не только читал, но и возложил свой ноутбук на алтарь просвещения! — хмыкнул я.

— Да? — удивился Серега, направляясь к ноутбуку, забытому на столе. А вот это уже интересно.

Про найденный планшетник я промолчал. Тем более я оставил его во второй комнате, а ноут лежал рядом, здесь же, в зале.

Включив ноутбук и получив надпись белыми буквами по черному фону, Серега радостно потер руки:

— Ты прикинь, что творится! Программа повредилась и сработал механизм защиты. Короче, флеха разогнала комп до такой температуры, что вентилятор не смог остудить процессор. Думаю, сгорел один из соединяющих мостов. Теперь это просто груда металлолома. И это проще выкинуть, чем починить. Это тебе не материнскую плату поменять, эта фигня — половина стоимости любого компьютера, даже в том случае, если это паять, а если менять — вообще абзац! Вот это вирус. Вот это я понимаю: с размахом! Круть! Как бы эту систему защиты вытянуть? Ее за такие бабки загнать можно, что не просто новый ноут купим, а новую машину! Валька, а где флешка? Вот только не говори, что она поплавилась и отправилась в мусорное ведро. В жизни не поверю!

Я демонстративно встал и отправился на кухню, бросив через плечо как можно равнодушнее:

— Чаю будешь?

— Валька, да какой, на фиг, чай! Не темни! Ты что, взял у кого-то нетбук и читаешь дальше?

— Да ты в своем уме? У кого в новогодние праздники можно что-то взять? И, потом, у меня столько друзей, я такой душка, что все в очередь выстраиваются, лишь бы мне помочь.

— Ну да. — Серега согласно кивнул. — Писатель и обаяние это не всегда близнецы-братья, особенно в твоем случае. Но где ты, байбак, новый компьютер достал? И не свисти, что сделал интернет-заказ!

— Да нет у меня ничего. — я ускорил шаги, понимая, что друг видит меня насквозь, так же, как и я его. Поэтому-то мы и друзья, что думаем не просто в одну сторону, а практически одинаково.

— Ой, да можешь не спешить. — фыркнул мне вслед Серега. — У меня ведь копия проги есть, так что можешь оставить себе флеху и жечь компы дальше. Ну повожусь дня на три-четыре больше, но я ведь знаю, в какую сторону грести.

Я поставил чайник на плиту, зажег газ. Серега, скрестив руки на груди, с ехидством наблюдал за мной.

— Нет, ну раз все так плохо, я тебе снова копию проги сделаю на новой флешке, но сломанная-то тебе зачем?

— Вот таки не понимаешь? — я достал кружки, сахар, банку кофе и выставил все на стол.

— Нельзя же, в самом деле, настолько привыкать к вещам, которым цена три копейки в базарный день.

— Ты, Серый, уже думал, что каждое новое копирование ухудшает работу программы, но, может быть, на самой флехе оказались битые кластеры, в которые записалась часть программы? Отсюда и сбои. Как ты, в таком случае, возьмешься определить, что именно вызывает нестабильность?

Серега смотрел на меня с недоумением. Я вдруг заговорил на его языке, чего он никак от меня не ожидал.

— Ну хорошо. — я сдался. — Мне кажется, что между мной и флешкой установилась некая симпатическая связь. Возникло некое статическое информационное поле. И оно не появится снова, если не учесть какой-то непредвиденный аспект: цвет флехи, мое настроение, внутреннюю механическую начинку какого-то определенного производителя.

— Ну вот. — сказал Серега. — Теперь ты больше на себя похож. А то я уже волноваться начал. Вдруг, ты, в самом деле, путешествуешь в астрале, а в твое тело подсадили фашиста.

— Чего? — я аж поперхнулся. — Ты вот, значит, как про друзей думаешь! Нечего сказать: хорош гусь! То я гриб у него сушеный, то фашист позорный. Может, тебе, Серый, и не приходить ко мне больше, а ну как я тебя свяжу и в рабство продам. Да вот прямо в фашистскую Германию. Им компьютерщики во как нужны!

— Не мое, конечно, это дело. — вздохнул друг. — Но ты, в самом деле, меняешься далеко не в лучшую сторону. И остановиться ведь не можешь. Нельзя тебе про фашистов читать. Но ведь ты все равно будешь.

— Буду. — подтвердил я. — Еще как буду! Ты, вообще, представляешь, что на самом деле делает эта «читалка»? Она создает вокруг себя изменненое временно-пространственное поле и втягивает в наше время, точно воронка, не живых людей, а только их представление о себе.

Серега явно заскучал. Это читалось в его глазах. По крайней мере, он убедился, что я — настоящий, не подменный нацистами или инопланнетными учеными. А мне вдруг стало неловко. Знаю же, что Серега не всегда поспевает за ходом моей мысли, часто не разделяет моих восторженных теорий. Ему милее компьютерный сленг. Он насквозь пропитан интернетом, он болеет своей всемирной паутиной так же, как я подхватываю ирреальные идеи и ношусть с ними, пока в учебнике физики за седьмой класс не нахожу четкого и логического объяснения почему всего придуманного мной не может быть никогда!

Неожиданно я словно увидел себя со стороны: эдакий полуинтеллигент, полулюмпен, мечтатель, истинный романтик, настолько оторванный от реальности, что даже подумать страшно.

И это приключение с чтением «Ни-би-Ру» только подчеркнуло гротеск и карикатурность всей моей персоны. Не важно, насколько я прав в построении своих фантастических теорий, просто в этом мире один только Серега и может протянуть мне руку помощи, когда я сорвусь с ущелья познания необъяснимого.

Остальные же заметят мое существование только в одном случае: если я сделаю открытие, замолчать которое будет просто невозможно. Например, что нацисты обладали технологией переброски людей во времени не техногенным, магическим путем.

И мне стало неловко за себя.

— Можешь взять флешку. — сказал я, садясь за стол, в ожидании, когда закипит чайник. — Она там, в комнате, в планшетнике на диване.

— Где? — Серега явно растерялся. — У тебя есть планшетник? У тебя?!

— А что такого? — буркнул я обиженно. — Что я, совсем неандерталец?

— Где ты его взял, Валька?

— Не боись, не украл. — проворчал я.

Серега метнулся в комнату, вытащил из разъема флешку и, размахивая у меня перед носом планшетником, заорал:

— Колись немедленно, где ты взял эту дрянь?

— Что сразу: дрянь? — возмутился я.

— Это уже не игрушки, Валька! Ты видел, что у него с тыльной стороны написано? Видел или нет?

Серега тыкнул меня носом в наклейку. «Объем встроенного жеского диска 2ТБ, объем памяти DRR 16ГБ, процессор APLE…» Ну и все в таком же духе — кабалистика для посвященных в великие тайны, то, что меня вообще никогда не интересовало.

— Чего ты от меня хочешь? Ну, циферки. Ну, буковки.

Серега только взмахнул руками, и сел на табуретку:

— Давай уже, наливай кофе. А лучше сразу — коньяку и побольше.

— Да ты можешь толком объяснить, что случилось?

— То, с чего ты читал книжки, если и создано, должно появиться в продаже не раньше, чем через десять лет. В современные планшетники не вставляют настоящие жесткие диски, а используют микрофлешки. И 64 гигобайта в такой игрушке сразу поднимает его цену за тридцадчик. А у тебя этих гигобайтов — хоть попой ешь! Вопрос: сколько же нужно отвалить бабла за эту цацку?

— Говоришь, не вставляют настоящие жесткие диски?

— Такие миниатюрные диски официально все еще находятся на стадии разработки.

— И это значит: мне подкинули планшет из будущего, ну, самый простенький, какой у них там завалялся?

— Идиот! Планшет такой может быть и сейчас, но в колличестве одна или две штуки. Просекаешь? — Серега опять вскочил и начал нервно ходить из угла в угол.

— Нет. Ничего не понимаю.

— В такую дорогую хрень я бы непременно вставил маячок, как в сотовых аппаратах. Мы сейчас все время светимся, возможно, нас пишет встроенная вебкамера, доступ к скрытым файлам которой возможен дистанционно.

— Не грузи.

— Я и так предельно краток. За эту игрушку убьют нас здесь прямо на месте.

— Но я нашел его, в сугробе.

— Вот так всем и говори: ничего не знаю. Шел, упал, очнулся — планшетник.

И тут раздался звонок в дверь. Это явно был кто-то из соседей, ведь попасть в подъезд без ключа дело хлопотное, хотя и вполне реальное. Я встал.

Но Серега вдруг заистерил:

— Не открывай, Валька! Они пришли за нами!

— Да кто пришел-то?

— Сам не догоняешь? ФСБ! Мы же у них вот уже две государственные тайны дюзгнули. Всё: хана котенку — срать не будет!

— Ой, да что ты гонишь? — возмутился я. — Нашу дверь не вышибить. Гляну сейчас: если чужие, то отмолчимся.

— Глянет он! — всплеснул руками Серега. — Да там какая-нибудь соседка твоя стоит, а за спиной у нее — группа захвата.

— По моему, Серый, ты слегка перегрелся. — и я направился к двери.

Друг тем временем вырубил планшетник и засунул его за газплиту. Вот, блин, умник! Не найдут его там, ага!

За дверями, действительно, стояла соседка. Тетя Маша. И никого больше. Я помялся и открыл.

Тетя Маша виновато улыбнулась и сказала: «Прости».

И в тот же миг они посыпались, как горох из банки: все в черном, с автоматами наперевес.

Я молча отстранился.

— Хороший мальчик. — оскаблился мне один из ворвавшихся.

— Стоять! — закричали на кухне.

А ведь Серега оказался прав.

Меня отвели на кухню под дулом автомта и оставли стоять лицом к стене, вместе с Серым. Я затылком чувствовал бешеную ярость солдат. Они готовы были открыть пальбу в любую минуту

Еще через несколько мгновений вошел командующий. Нас развернули от стены, разрешили сесть. И даже налили кипятку в кружки, где был перемешан сухой кофе с сахаром.

Майор, сидевший напротив меня, производил отталкивающее впечатление. Его волосы свисали сальными прядями, а на губах змеилась усмешка победителя:

— И снова здравствуйте, господин Вольфлинг. Это надо же, какая оказия случилась с вашим другом Эрнстом Панкратовым, поразила его чумка — и все — летальный исход. Ах, как не повезло! Теперь мне от вас, Герман, нужны все бумаги вашего босса. А я, так и быть, напрочь забуду о вашем существовании.

Вот теперь мне стало по настоящему плохо. Как ему объяснить, что я вовсе не Герман?

Но что я мог сказать? Что я случайно воспользовался пиратской версией «читалки» и втянул в наш мир из прошлого настоящего идейного нациста, лазутчика Вилигута? Как бы это выглядело?

Однако Серега не растерялся:

— Да вы что, ребята. — затараторил он скороговоркой. — Это же Валька. Валька Савойский. Да покажи ты им паспорт, чего сидишь, как истукан! Он здесь с рождения прописан. Да я его с детства знаю!

Майор вздрогнул, точно получил пощечину и вперил тяжелый взгляд в одного из спецназовцев. Этот, в черном комуфляже, вытянулся в струнку и достал из кармана планшетник, нажал по мониторчику пару раз и развернул видеозапись. В наш дом входил растрепанный, бледный как смерть, я. Хотя, наверное, не я вовсе, а Герман.

— Ну вот! — зачастил Серега. — Вот, вы посмотрите внимательно: у них же прическа разная: у Вальки — пробор налево, а у фашиста вашего — направо. А было ли время, чтобы это переделать? Это ведь не просто челку на другую сторону перекинуть, ведь волосы разной длины получаются! Стричь нужно или наращивать!

— В самом деле… — майор побагровел, еще секунда — и он, казалось, сейчас всех порвет здесь на куски.

— Ну был здесь ваш Герман, был! — Серега зашелся в словестной истерике. И ключ у него подошел, но когда он Вальку увидел, то в бега подался.

— Не может быть, Сергей Абрамович! — отрапортовал тот, кто показал видеозапись. — Человек входил в подъезд, но не выходил.

— Олухи! — простонал майор. — Прочесать в доме каждый миллиметр. Он все еще где-то здесь. Живо!

— А с этими что делать?

Майор презрительно усмехнулся:

— Возьми с них подписку о неразглашении. Вот сейчас этим и займись. А остальные — марш по этажам!

Топот берцев, трели дверных звонков — мой дом мгновенно превратился в разбуженный улей.

Помощник майора стянул с головы черную маску и достал из нагрудного кармана какие-то бумаги.

— Куда же подевалась эта сволочь? — задался риторическим вопросом офицер государственной безопасности…

Через два часа нас оставили в покое. Сначала выясняли наши личности. Быстро, через интернет. Сняли отпечатки пальцев, сфоткали мой паспорт и переслали все это в свою контору. Минут через десять получили подтверждение, что мои пальцы разнятся с отпечатками Германа. И только тут я выдохнул свободнее.

У меня были все основания считать, что Вольфлинг — моя точная копия, раз его вычитал в этот мир именно я.

И я сильно испугался, только представив, что со мной сделают, если «пальчики» совпадут. Если этот майор-иудушка так ловко убирает всех неугодных людей, то и меня могут найти завтра замершим и пьяным — обычное дело в разгул новогодних праздников.

После того, как майор окончательно убедился, что я — не тот, за кем он охотился, он расслабился и даже принес официальные извинения. Но подписку о неразглашении с нас все-таки взяли. И только потом непрошенные гости удалились.

Пока все это тянулось, я успел несколько раз попрощаться с жизнью, подвести краткие жизненные итоги, и придти к неутешительному выводу, что вспомнить обо мне потомкам будет нечего.

Последний мужчина в роду, я уже три года как вообще единственный представитель семьи. Если только выберусь из этого кошмара, из этого сумасшествия, то непременно женюсь, займусь воспитанием детей.

И вот это все равно, что я не написал ни одной книги, но было так муторно, что вообще вся жизнь моя так и осталась тенью бабочки на стене, миражом, скучной сказкой о каком-то там зануде книжнике, который так любил книги, что однажды просто растворился в одной из них, в электронной версии несуществующего романа «Ни-би-Ра».

Меня лихорадило. Возможно, это стучал в висках выпитый кагор, возможно, это запоздалый страх сковал меня своими ледяными щипцами, но, как бы там ни было, у меня дико разболелась голова. Очень хотелось спать.

Я попросил Серегу побыть немного у меня. Друг, видя, в какую я попал переделку, согласился сразу. Однако, я отобрал у Серого свою флешку, вернул планшетник и закрылся изнутри во второй комнате, потому что страшно боялся новых визитов.

А еще я ожидал предательсва уже от самого Сереги. Вот откуда он знал, что спецгруппа захвата ломится в мои двери? Уж не работает ли он сам на ФСБ? В таком разе ему просто необходимо вернуть не просто программу, но изъять и все компьютеры, с которых в эту «читалку» выходили.

Мысли, что все вокруг — предатели, мучили, жгли мою совесть.

И все-таки мне легче знать, что за стеной есть, пусть иудушка, но — живой, чем совсем остаться с этим безумным миром с глазу на глаз.

Я не привык подозревать всех и во всем. От этого было как-то не по себе. Противно, точно я обнаружил у себя на кухне целую колонию тараканов.

Головная боль разрасталась стремительно, она пожирала меня, точно раздутое ветром пламя.

Я упал на диван, сжал голову руками, точно таким образом можно было удержать ее от взрыва, и совсем не по-мужски, но стиснув зубы, чтобы Серега не слышал всхлипов, заревел.

Сейчас, когда меня никто не видел, я размазывал по щекам слезы своего бессилия.

В приступе неконтролируемой ярости, смешанной с ужасом, я включил планшет, запустил программу, но не решился открыть книгу.

Я сидел на диване, поджав под себя ноги, шмыгая носом, точно ребенок, раскачиваясь из стороны в сторону, словно был не дома, а в вагоне экспресса, стены которого обиты голубым бархатом, и который несет меня даже не в тайны истории, а в глубины собственного безумия.

Из программы несло запахом застоявшейся воды и плесени. Выл уже знакомый волк. Отчаянно, одиноко, словно оплакивая судьбы тех, кто не смог остановиться и отложить книгу.

Раздался резкий удар в стекло, и еще, и еще.

Это шальной голубь налетел на окно и в приступе странной паники бился грудью о невидимую преграду, точно он нес мне какую-то важную весть. Словно ему непременно нужно было достучаться до моего сердца!

Я еще подумал, что, наверное, напоминаю сейчас сумасбродного Кая, которого пленила Снежная Королева. Но вот как можно устоять перед тайной, перед древним манускриптом, перед книгой, которой не может быть? Что мне какой-то голубь, обожравшийся на помойке гнилых яблок? Что мне все птицы мира, если они не поднялись с геральдических щитов?

Да, я помню, что мать говорила: «Если птицы стремятся попасть в дом, то это — к покойнику». Только я никогда не видел взаимосвязи между двумя этими явлениями. И, потом, неужели там, наверху, думают, что я испугаюсь каких-то примет?

Я даже хотел встать и прогнать голубя, но почему-то не смог этого сделать. Просто, я смертельно устал. По крайней мере, мне хотелось в это верить.

Но правда и то, что мной овладело какое-то странное оцепенение. Я был даже готов поклясться, что из читалки начал струиться белый газ или, может быть, даже пар. И мир вокруг стал зыбким, он стал проваливаться в молочный туман, наползающий отовсюду.

Ни би Ра

Я смотрел, как внизу суетились люди. Черные фигурки, точно муравьи, змейками проникли в дом. Странные они, эти русские.

Я ведь знал, что Сергей Абрамович рано или поздно опомнится от страха, сковавшего его волю, и бросит своих церберов за мной в погоню. Кто бы, по его мнению, из Москвы за мной не стоял — однако: нет человека, нет и проблемы. И если Шестопалову просто не по зубам убить резидента из столицы, то у «спалившегося» предателя, заметающего следы, просто нет иного выбора.

На месте майора я бы применил старую традиционную уловку: бросил бы меня на пару дней в казематы, а потом, полуживого притащил бы на торги, где на кону стояли бы его тайны и моя жизнь. Я вообще не понимаю, зачем Эрнста вместе со мной выпустили из полицейского участка. Возможно, я недооцениваю русскую организованную преступность. Наверное, умнее бандитов убивать руками таких же отморозков, как они сами, да только мне показалось, что полиция до дрожи в коленках боится этих самых теневых правителей мира.

И как можно охотится на одного человека с вертолетами и военной техникой, и тут же при этом трусливо поджимать хвост перед группой людей, его же подельников, причастных к поступкам того, за кем ведется облава, пусть и ставших над законом? Почему такое вообще возможно?

Я сидел на крыше, мерз и знал, что здесь меня не найдут.

Странно устроен человеческий мозг. Железная ажурная декоративная дверь, спаянная из остатков арматуры, ведущая сюда, на небольшой чердак и ровную крышу, была закрыта на обычный амбарный замок. За этим чудом инженерной мысли была еще одна дверь: деревянная, закрытая на обычный крючок. Открыть булавкой и закрыть этот замок вообще не составило труда. И снова открыться изнутри — минутное дело, ажурная дверь позволяет делать с замком любые манипуляции. Зато снаружи кажется, что обе двери закрыты. И никто сюда не сунется.

И вот я сидел в этой своей мышеловке и ждал. Я знал, что за мной непременно придут, вопрос лишь в том: когда? Я не верил, что среди бела дня можно вот так легко оторваться от служб внутренней разведки.

После того, как я на съемной квартире столкнулся с фантомом самого себя, я знал, что в истории с перемещением что-то пошло не так.

Видимо, в прошлом что-то изменилось, и, возможно, я встретился с самим собой, засланным из другой временной точки. Или, что еще хуже — вообще со случайным человеком. А это означало, что масоны должны ликвидировать меня, чтобы баланс времени не был нарушен. Вселенная не потерпит в одном времени и в одной квартире двух одинаковых людей!

Я просто взял тайм-аут, спрятался от ужаса, несущегося по моим пятам. Мне было не столько страшно погибнуть от пули чекиста, сколько проснуться в палате для сумасшедших. Я готов был принять прыжки во времени, плен и перестрелки на улицах городов будущего, я смирился бы даже с тем, что пришлось бы здесь застрять навсегда, но я бы не пережил, что вся моя настоящая реальность может оказаться лишь фантомом моего же воспаленного воображения!

Я ведь смог смириться с тем, что фюрер — вовсе не немец, что наше движение спонсировалось банками, основанными евреями, что накануне триумфального шествия нашей националистической идеи, из Германии эшелонами выехали все эти миллионеры вместе с сокровищами, оставив Гитлеру почетное право трепать своих бедных сородичей.

Я не хочу верить, что немцы сделали бы тоже самое по отношению к своим низшим классам, но правда в том, что подобная подлость лежит в глубине человеческой психологии и национальная принадлежность здесь, вообще, ни при чем.

Но я не выдержал бы, если б оказалось, что вообще не было ни Адольфа, ни нашего Третьего Рейха! А была лишь моя тоска по былому величию Священной Римской Империи, грусть Людвига Второго, предложившего идею создания Второго Рейха, но тогда, в далеком 1871 году, так и не явившимся на праздник рождения Единой Германии!

Больше всего я сейчас боялся того, что, Фатерланд в изменившейся, из-за моего прыжка во времени, истории, так и не вставал больше с колен! И не было сытых рабочих и довольных бюргеров, не было единого порыва нации, устремившейся к новой, счастливой жизни!

Меня мучило и жгло не наше будущее непременное поражение, потому что войны — это всего лишь шахматная партия, а то, что в один миг могло исчезнуть все то, что я нес в своей душе!

Любить свою землю, вне зависимости, правит нами курфюрст, кайзер или фюрер, любить свой народ вне зависимости от того, травят ли нас за геноцид еврейского народа или презирают за вековую феодальную раздробленность — вот что составляет мою суть!

Моя душа полна древних мистических предчувствий. И я знаю точно, что черный орел Карла Великого всегда будет светить над миром, и когти его еще долго будут в крови наших врагов!

Пока дышу, я буду вечно восхищаться тем, как Тор обрушил свой гнев на Вестфалию, которой тогда ловко заправляли лицемеры-епископы, мучившие наших женщин, объявляя их ведьмами!

Ведь не случайно 11-го января 1815-го года пронесся тот знаменитый зимний шторм! Небесный огонь воспламенил церкви в Ксантине и Падерборне. И третьим ударом, словно последним аккордом в песне гнева, молния ударила в северную башню Вевельсбурга! Башня тогда выгорела полностью. Остался лишь пустой каменный каркас.

И очень символично, что именно в этой башне нами размещён круг, извергающий 12 молний, наше Чёрное Солнце. Оно снизошло сюда, в Северную Башню, в наконечник Копья — задолго до рождения рейхсфюрера!

Наша земля, Фатерланд — это не просто великие реки и благословенные поля, горы и величественные замки, это — дух древних легенд, это ожившие баллады, это кольчуга Вотана, звенья которой — это исторические факты, какими бы фантасмагорическими они не казались!

Моя родина — это сплав древних легенд, это ожившие мифы, а еще это — это несокрушимая немецкая верность!

И пока существует Германия, пока есть люди, помнящие старые сказки, пока звучит в мире немецкая речь — мы будем бороться за то, чтобы наша земля навсегда оставалась нашей!

Да, я сидел сейчас на чердаке высотного дома, смотрел на страну, снова раздробившую мою нацию на куски, жалкий, затравленный, избитый и голодный, ошарашенный всем происходящим, убивший первого в своей жизни человека, вырвавшийся из кровавых лап полиции, торгующейся с преступниками, и, наверное, сейчас я представлял собой жалкое зрелище.

Но думал я о высоком, о вечном! Даже не о деле нашей партии, не о задании Вилигута, а о том, что мы, немцы, — истинный светоч в этом мире. И мед нашей германской поэзии навсегда останется не только на наших знаменах, но и в наших душах!

А еще я ждал, когда же русские кинуться меня искать, и выйдут на этот дом. Конечно, я прекрасно знаю, что такое паранойя, но мании преследования у меня никогда не было, а вот недооценивать своих врагов — это как раз и есть признак скудоумия. Бог никогда не пошлет нам такого противника, логику которого мы не сможем понять!

И вскоре мое терпение было вознаграждено.

Минут через двадцать, после того, как я закрылся на чердаке и смотрел на город с высоты девяти этажей, они появились. На этом раз дешевых эффектов не было. Они прибыли на машинах: человек двадцать, во всем черном, с автоматами. Я даже не сомневался по чью они явились душу.

В дом они просочились змейкой: любо-дорого посмотреть.

Но они почему-то не скрутили моего двойника и не вывели его ни через пять минут, ни через десять. Видимо, что-то есть в нас настолько разное, что, несомненно, доказывает непричастность моего клона к моим поступкам.

Возможно, у нас не совпали рисунки на ладонях. И это означает, что нет во всем происходящем никакой мистики. Просто я встретил очень похожего на себя, но совершенно другого человека.

Даже не знаю, что я испытал: разочарование, что мне не дали шанса скрыться под шумок, пока бы они там разбирались, что повязали невиновного, или все-таки облегчение, что за меня не пострадает двойник. Ведь если мы так похожи внешне, наверняка есть что-то в нас одинаковое и в духовном плане.

Отряд русских упрямо искал меня. Еще целый час дом лихорадило. Бойцы врывались во все квартиры, поставили всех жильцов на уши.

Я с удовольствием слушал, как возле входной двери на чердак препирались спецназовцы и какая-то сварливая старушка, объяснявшая, что вот уже полгода как работники ЖЭУ отобрали у нее ключ, и что теперь за ним нужно ехать три троллейбусные остановки, и что ее дело — сторона, потому как она не нанималась тратить свое время ради полиции. Мол, вам, солдатики нужно, вы и суетитесь. Правда, она назвала их «легавыми» и так презрительно, будто уже имела дело с правоохранительными органами и настолько откровенно их презирала, что даже не скрывала этого.

Для меня это было удивительно. В конце концов, — это обычные люди, надевшие форму, выполняющие приказы. Их неподчинение хорошему ли человеку или предателю в погонах всегда влечет за собой трибунал, разжалование, лишение работы. А ведь у них у всех, наверняка, семьи, которые нужно кормить.

Молодые романтики служат лишь в СС, и только в элитных частях. Внутренние и полицейские войска — это всегда чистильщики улиц от нравственной падали: воров и убийц.

Для меня нет разницы между этими преступниками, а для этих солдат, что шерстят дом, нет разницы между простыми бюргерами, разведчиками и мной — резидентом, подглядывающим через завесу времени. И это правильно.

Нельзя всех жалеть и входить в положение каждого. Система: друзья-враги — самая правильная из всех возможных. Немецкая честь и верность строятся именно на таком линейном, верном традициям, подходе ко всем вещам в мире.

И я никогда не отступал от понятий благородства. Хотя и знаю, что продвижение даже по линии СС строится на доносительстве друг на друга. Мне это противно. Я пришел сюда, в этот мир вовсе не для того, чтобы «стучать», скажем, на Гретхен — нашу секретаршу, вечно остающуюся во внеурочное время из-за природной медлительности.

И, тем более, я не заявил на своего погибшего шефа, который проводил-таки спиритические сеансы и даже присутствовал на так и не удавшихся опытах по извлечению золота из серы. Мне потом была хорошая выволочка, почему де я, на следующее же утро, не написал рапорт об этом незаконном и несанкционированном посещении алхимика.

А когда страсти утихли, и мы с Вильгельмом Штенгауэром остались одни, он похлопал меня по плечу и сказал:

— Эти тыловые крысы просто не понимают истинного арийского благородства. И, слава богу, что вашим продвижением по карьерной лестнице занимаюсь я, а не они. Германии не хватает честных, преданных делу офицеров, сенсориков, которых не касаются внутрипартийные дрязги и склоки. Я горжусь тем, Гера, что вы стоите над этим миром кипящих страстей гордо, точно знамя на ветру.

Да, а вот теперь я — вымпел поверженной Германии. И меня треплет уже самый настоящий январский ветер.

Как все символично в этой жизни, как переплетено в удивительный орнамент неизбежного!...

Еще через час в доме все улеглось. Только два человека остались ждать меня в машине у подъезда. Что ж, это их дело. Мне спешить больше некуда. Крыши над головой у меня нет, паспорт — засвечен, денег — на пару дней можно растянуть. А дальше либо голодная смерть, либо чудо возвращения в Германию. Благо, что порт переброски, если это, действительно звезда на новогодней елке, — рядом.

Я сидел и думал о нашей великой революции, о гении фюрера, о нашей правде, о нашем стремлении сделать жизнь лучше. И почему у нас ничего не получилось?

Английские газеты, с присущим им колониальным снобизмом, еще в наше время, с презрением высказывались о Гитлере, которого якобы поднял из безвестности Пивной Путч. Однако то, над чем пытаются иронизировать иностранцы — лишь игра ума и дань уважения вековым традициям. Гитлер не просто правильно пришел во власть, он смог угодить сразу многим слоям простого немецкого народа.

Кто из этих иностранных графоманов вспомнил о нашем пивном бунте столетней давности? А ведь тогда причиной была всего одна единственная развязная женщина, влюбившая в себя стареющего короля Баварии.

Мюнхенский университет тогда был даже на время закрыт из-за студенческих волнений. А для защиты знаменитой Лолы Монтес фон Ландсфельд был даже сформирован Корпус «Алемания».

И если 11 февраля 1848 готовился приступ дома Монтес, то в марте это уже вылилось в настоящую революцию! Именно тогда, в те дни, в придворной пивной вместо обычных выпиваемых пятидесяти ведер уходило — восемьдесят обычного да еще плюсом к тому сорок ведер крепкого «Зимнего» пива.

Именно в пивных всегда и творилась история Баварии, да и всей Германии. Так было всегда. Это — нити, которые связывают исторические события в некий непостижимый арийский орнамент.

Вот почему из нашей истории нельзя вырвать страницы и сказать, что так и было. Победители могут оклеветать нас, заявить, что мы были преступниками против человечности, но вымарать наше существование из всемирной истории не удастся!

Все немцы в истории связаны этими духовными нитями не просто в единую нацию, они словно проживают единую для всех судьбу, суть которой — вечная борьба!

Когда нас пытаются судить, не принимая во внимание наши национальные особенности, то вечно попадают пальцем в небо.

И мне не кажется странным, что фюрер не женат. Скольких наших лидеров сгубили женщины?

У меня перед глазами так и стоит эта зловещая картина: уже после отречения, конную статую Людвига Первого провозят мимо дворца Лолы, повозка вдруг накреняется и из рук Людвига с жалобным стоном выпадает скипетр.

По-моему, в жизни нет ничего случайного. И если даже тень Лолы Монтес фон Ландсфельд способна поразить каменную статую, то чего ждать от живых авантюристок, так и вьющихся возле нашего генерального штаба?

В борьбе с врагами: будь то евреи, масоны, славяне, предатели-немцы никогда не стоит забывать, что женскими руками были повержены в прах целые империи!

Теряя голову, офицеры в порыве любовной страсти выдают военные тайны, а потом стреляются, пытаясь спасти хотя бы свою честь. Наш фюрер просто возложил на алтарь борьбы за счастье нашего народа собственную благополучную семейную жизнь. Он оказался более мудрым и дальновидным. Вот и все…

Смеркалось. Холод усиливался. В животе урчало.

Русские шпионы не желали трогаться с места. Они ждали. Они были уверены, что голод и холод заставят меня совершить ошибку. Они не исключали того, что я все еще не выскользнул из дома, однако проверить чердак у этих молодчиков ума не хватило.

Но чем больше я думал об этом парадоксе в действиях разведчиков, тем больше меня терзали сомнения.

Мне начинало казаться, что они все про меня знают, и теперь специально, даже демонстративно, словно они здесь ни при чем, подвергают пытке холодом.

Они думают, что издеваются надо мной! Они уверены, что мы, немцы, как наш Людвиг II Отто Фридрих Вильгельм Баварский, непременно погибнем в озере, не в силах ни бежать, ни перенести позора национальной трагедии.

Им выгодно, если я упаду с крыши, и умру в их времени, так и не передав Вилигуту правду о том страшном демоническом мире, в котором будут жить и победители, и наши потомки.

Да, я мерз, и сомнения терзали меня все сильнее. Им не нужен живой перебежчик во времени. Они думают, что ничего нового узнать от такого питекантропа, за которого они меня держат, им не удастся. Они и не подозревают, что разгадали далеко не все тайны самой великой империи магов.

Они поверили в свое всемогущество, в свое компьютерное будущее и даже не подозревают, что наши технологии, основанные на использовании кристаллов куда более долговечны и надежны!

В морозном ночном небе зажглись звезды. Тучи, покрывавшие небо в течение дня, расползлись, точно дырявое покрывало над пологом вселенских тайн, и на меня с изумлением уставилась вечная, как сны Германии, багровая луна.

Мне стало совсем неуютно. Сжимая и разжимая сиреневые негнущиеся пальцы, подпрыгивая, чтобы хоть немного согреться, я выстукивал зубами чечетку как заправский виртуоз.

Мысли улетучивались вместе с наступлением темноты. Хотелось в тепло. Чашку кофе, булочку, плед и томик Шиллера. Что еще нужно для счастья?

Время растянулось, оно расползлось вокруг меня жирной, покрытой льдом, кляксой. Я уже не сомневался, что если не выйду из своего убежища, то останусь здесь навсегда. А в газетах потом напишут, что пьяного бомжа закрыли на чердаке, где он и замерз, не в силах позвать на помощь.

Я попытался улыбнуться этим совсем не оптимистичным мыслям, но оказалось, что мышцы лица плохо слушаются, и моя гримаса причиняла лишь боль.

Подойдя к двери, я отстраненно подумал, что, видно, не случайно в нашем языке священный лебедь, символ таинства Грааля и свинья — знак человеческого скотского начала, стоят в словаре так близко.

«Schwan» и «Schwein» — «а» и «ай» — они не просто ступень различия в «текучем словаре земли», они символизируют ту тонкую, почти незаметную грань между благородством и подлостью, между подвигом и предательством, между долгом и трусостью!

Может быть, мы потому и проиграли будущую войну, что оплотом НСДАП выбрали Вивельсбург, а надо было Schloß Neuschwanstein. Мы ведь закладывали именно новый камень, только он был не лебединым, в нем не было истинного духа Грааля, в нем не было чистоты помыслов.

В Третьем Рейхе вообще мало было красоты ради себя самой. В истерии, охватившей нацию, мы совершенно оторвались от собственных корней. Красота униформы заменила нашим юнцам прелесть картин и книг, величие старинных замков.

Может быть, чтобы понять эту простую, казалось бы, истину, я и отправлялся в будущее планеты. Возможно — именно это и есть ответ Вилигуту. Мы используем и Копье Судьбы, и десятки артефактов для достижения победы. Мы окружили себя крестами и орлами. Как никогда еще в нашей истории оккультная геральдика стала занимать главенствующее положение в определении нашего социального статуса. Но мы забыли главное: внутреннюю алхимию!

Чистота помыслов, жертвенность во имя блага народа, а не во имя процветания новой священной империи, стремление жить по нравственным законам, по совести — вот что осталось в тени!

Наша ошибка в желании не просто расширить наше жизненное пространство, не просто объединить немецко-говорящие народы под одним стягом, а в том, что никто не смог вовремя остановить Гитлера. И не нашлось истинных офицеров в его ставке, способных не просто подать в отставку в знак протеста, не составить план покушения на фюрера, а противостоять ему лично.

Воля наших трезво мыслящих генералов была каждый раз сминаема ликованием толпы. Но народ — это дети, именно поэтому им нужны пастыри и ограничения. И проблема Германии была в том, что у руля власти оказались не повзрослевшие дети: Гитлер и Гиммлер, и не было настоящего противовеса им.

Нам хорошо известно, что у Сталина был наставник, друг по семинарии, истинный духовный учитель некий Гурджиев. Это с его руки Сталин поменял и бандитскую кличку Кобо, и настоящую фамилию на более сильный партийный псевдоним.

Именно под влиянием Гурджиева Сталин изменил себе дату рождения, чем обеспечил изменение влияния звезд. И следствием этого был его быстрый карьерный рост.

У Гиммлера тоже есть учитель — Вилигут. Но у Гитлера такого человека нет. Более того, Карл Мария предупредил меня, что масоны подобрались к нему настолько близко, что ждать обвинения в сумасшествии и отстранении приходится со дня на день.

Впрочем, подобные политические игры: обвинения в безумии или гомосексуализме — это тоже старая немецкая традиция. Вспомнить хотя бы как отстранили от власти Людвига Второго…

И, в целом, получается, что вскоре наши вожди останутся сами по себе, без магических помощников. И это означает, что мировое господство вовсе не разыгрывается как утешительный приз между сверхдержавами. Отнюдь. Нас сталкивают лбами, нами манипулируют, нашими руками создают мифы.

Цель масонского движения: обезглавить все правительства не только Европы, но и всего мира.

Отшумевшие революции не просто свергали монархии, они якобы казнили богопомазанные семьи чаще всего через усечение головы. И это не что иное, как ритуал, человеческое жертвоприношение масонами целых семейств, веками правивших, насквозь пропитанных властью именно с целью перетянуть на себя это дыхание единоличного правления.

Казнить самодержца, венценосца публично — это не просто откровенно чернокнижный обряд, это еще и демонстрация собственной безнаказанности, слабости бога, не вступившегося за короля, это триумф демонической стороны общества.

В Америке масоны открыто и давно стоят у руля власти. Но Старый Свет не принял этих беспринципных продажных тварей, вот они из-за океана и создают конфликты, в которых гибнут целые народы именно с той целью, чтобы мы утвердились в мысли о необходимости и неизбежности единого правления миром.

В этом аспекте Германия с ее раздробленностью, самобытностью, стоит масонам поперек горла! Им не нужна сильная Германия, а только объединившаяся, приведшая все свои земли к некоему общему знаменателю, на манер Соединенных Штатов.

Но как можно сравнивать немецкие вековые традиции с каким-то там масонским государством, простоявшим пару веков, не знавшим ни одной внешней войны, не видевшим в лицо настоящего противника, проигравшим в гражданской войне собственным рабам?

Я прекрасно вижу, что будет дальше.

Европу будут гнать к созданию Общеевропейского Союза. А потом бросят усилия на объединение России и Китая, на создание единой Африканской республики.

Вот только одного масоны не понимают: когда они будут близки к своей цели, в ночь с 12 на 13 апреля их всех перережут либо экстремистки настроенная часть евреев, либо, что еще более вероятно, исламисты правого толка.

Нельзя любить всех, но можно — свой народ. Нельзя жить в одном государстве с людьми, столетиями воевавшими с твоей нацией, но можно — в разных империях. Нельзя без усмешки шагать в едином строю и кричать глупости вроде: «Миру — мир», потому что закон естественного отбора гласит, что слабого всегда пожирает сильный.

Более того: мир во всем мире приведет к гниению общества, к брожению во всех социальных слоях, к всплеску неконтролируемой агрессии, которую люди до этого выливали в войнах. Массовые убийства и грабежи, хаос, отказ от социальной жизни — вот что будет править бал в Едином государстве Земли.

И потому истинная цель масонов или тех, кому они служат даже не единая мировая волюта с единым управленческим центром планетой, а планомерный развал семьи, нации, общества с последующей полной деградацией.

Я больше чем уверен, что в во всех паспортах сначала исчезнет графа «национальность», потом — «дети», потому что единое государство будет забирать их в особые концлагеря, где у них и пройдет все их «счастливое детство».

И если смотреть на мир через масонскую призму, то немецкий фашизм только для того и необходим, чтобы сдерживать поползновения большевистского масонства к мировому господству. Мы встали между масонством, разделившемся в себе, и потому победить нам не удастся.

Человечество кому-то явно мешает. Какой-то иной форме разума и жизни приглянулась наша Земля, но они не хотят воевать с нами, вот они и опутали мир масонскими ложами. И когда единое государство родится, оно будет похоже на престарелого жирного толстяка, страдающего одышкой, атеросклерозом и старческим маразмом.

Люди без исторической памяти уже больше и не люди. Вот тогда нас, всех скопом, или обратят в рабство, или просто уничтожат. И сделано это будет одним нажатием на кнопку. Я даже знаю как.

Сейчас мир лихорадит компьютерный синдром. И люди не остановятся, пока не создадут такие же компьютеры, но размером с ноготь. Потом они добьются работы своей электроники не от электрической сети, а от статического электричества, создаваемого при трении тела об одежду или от животного магнетизма — еще более стабильного вида энергии.

Затем эти чипы-компьютеры вживят в руки, в мозги — да куда угодно. И тотальный контроль над человечеством — обеспечен.

Вместо мониторов картинки и тексты будут разворачиваться прямо в коре головного мозга или отражаться на дне глазного яблока, то есть люди станут видеть мир через призму компьютера.

Это и есть конец цивилизации, человечества, культуры.

Противостоять этому можно только в одном случае: собрать в союз против масонства всех людей, вне зависимости от расы и кастовой принадлежности!..

Я замерз окончательно. Еще немного — и мне не удержать булавку в непослушных руках.

Вот уже двадцать минут я вслушивался в тишину подъезда. Дом казался сытым котенком, свернувшимся клубком и посапывавшем в корзинке. Ничто не предвещало беды. Но даже если бы я почувствовал угрозу с нижних этажей или из-за дверей лифта, — все равно, оставаться наверху было уже невмочь.

Я открыл замок, толкнул ажурную дверь. И тут амбарный замок с грохотом полетел на пол, брякая по кафелю так, словно собираясь не просто расколотить его, а именно перебудить всех в округе!

Я застыл, затаил дыхание, словно этим можно было теперь хоть что-то исправить. Прошла секунда, другая. Никто не выглянул из-за массивных железных дверей квартир. Наверное, все боялись. Возможно, они прильнули сейчас к глазкам и замерли так же, как я, но угол их обзора слишком мал, чтобы увидеть в дверях, ведущих на чердак, мою фигуру.

Мгновения тянулись медленно. Замершие мышцы стали стремительно затекать. И я решился действовать. Осторожно, словно замок был стеклянным, я поднял его, вновь водрузил на место, закрыл булавкой и медленно двинулся по коридору к знакомой двери.

Мысли же вернулись назад, словно именно это и может удержать меня еще от одной ошибки. Мне казалось, что сильная концентрация на мысли как проскользнуть незамеченным, наоборот, подтолкнет меня под локоть, заставит совершить ошбку. И я расслабился, отпустил все страхи. Стал легким и внутренне пустым.

Я шел на встречу со своим двойником не как на казнь, а словно на тайное свидание, будто собирался вступить с ним в сговор. И я думал об отвлеченных вещах...

«Лебедь» и «свинья». Конечно, хочется верить, что это я — лебедь, а мой двойник — жирный и тупой боров. Но тогда он предаст меня и вызовет полицию. Если же во мне победит подлость и трусость, то первым нанесу удар я.

Однако, как бы там ни было на самом деле, меня неумолимо тянет к этому человеку, словно в самом его существовании скрыты ответы на многие мои вопросы.

И если мы так похожи, то, быть может, я ему интересен так же, как и он — мне. Не исключено, что мы сможем договориться. Кто знает, а вдруг свинья и лебедь — в нас обоих правят поровну?

Конечно, это было безумием. Нужно было ехать вниз, и спрятаться в подвале, отогреться и поспать. Но ведь мы, в конце концов, люди! И если мы не протянем друг другу руку помощи, то кто нас спасет, когда масоны нажмут на кнопку и уничтожат весь наш человеческий мир?

Он, этот мой двойник, он — враг. Он — русский. Но если Гитлер не то, кем кажется, если Вилигут пытается вырваться из Германии до того, как его объявят сумасшедшим и отстранят от власти, то кто может четко сказать: где проходит черта, отделяющая тотальную мировую ложь от света правды? И есть ли оно, благородство и верность в чистом виде, без примесей страха и карьерного роста?

Кому можно верить, если я четко понимаю, что при условии возвращения, меня схватят полицейские за соучастие в убийстве Штенгауэра, а потом будет еще и внутреннее партийное расследование, куда это я отлучался на такой большой период времени без приказа, увольнительной и вообще без всяких сопроводительных документов.

В итоге, если меня не расстреляют, то запрут в соседней камере с Вилигутом, возможно, навсегда.

Пошел бы я еще пару дней назад на встречу с врагом не для того, чтобы выведать его тайны, а чтобы просто понять его, поболтать? Конечно, нет! Предаю ли я интересы Германии, решаясь на этот безумный шаг? Не знаю, но это не может меня остановить!

Встреча с двойником — что может быть более волнительным, ужасным и прекрасным одновременно? Нужно смело смотреть в лицо опасности, нужно убедиться, что мой клон умен или глуп, похож на меня или нет.

Нельзя жить и бояться, а потом сожалеть о том, что могло бы быть, но так и осталось несбыточным!

Да пусть меня тысячу раз осудят, пусть протащат сквозь время прямо на Фемгерихт, пусть даже сожгут, как книги, как средневековых ведьм, да пусть обвинят в сговоре с дьяволом, который помрачил мой рассудок, заставив поверить в возможность путешествий по мирам! Все равно я встречусь с этим человеком во имя себя самого, во имя постижения той правды, которую прячут от меня все, начиная от масонов, кончая Штенгауэром и Вилигутом.

Весь мир обманывал меня, искушал и предавал, но теперь, прямо здесь и сейчас нет никакой Германии. Есть только я и мои внутренние противоречия, рвущие меня на части.

Возможно, это мое путешествие — лишь опиумный сон, и, на самом деле, и Вильгельм, и Петр Яковлевич, — оба они, к чей гибели я имею непосредственное касательство, они — живы!

А вдруг эти видения, порождаемые моим умом — лишь путь внутренней алхимии, ведь я сам чувствую, что что-то во мне меняется: не ломается, а перетекает из одной формы в другую. Я остаюсь прежним, но в тоже время я движусь вперед, к совершенству. Медленно, исподволь, мучаясь и страдая, сомневаясь.

Всем известно сакральное значение холода. Замедление жизненных процессов дает долголетие. А что происходит, когда леденеет душа?

Может, в кристаллики льда соединяется все лишнее, наносное, чуждое? А потом, когда душа оттает, эта ментальная грязь талой водой стечет к моим ногам, и это позволит подняться мне в деле познания окружающего мира и его тайн на одну ступеньку выше?

В любом случае, я не могу уйти из этого дома еще раз не встретившись с самим собой!

Я встал перед дверью. Она казалась мне таинственной, ведущей к разгадкам тайн бытия. Я утопил кнопку звонка.

Дверь мне открыл незнакомый человек. Он ничуть не удивился. Он отступил на шаг назад и сказал:

— Заходи Герман Вольфлинг. Нам с тобой есть о чем поговорить.

Я понял, что попал в полицейскую западню, и отшатнулся.

Но незнакомец вдруг криво усмехнулся и добавил:

— Милосердие, Гера, пора про него вспомнить. Сдается мне, ты очень давно о нём не слышал. Не так ли?

Бог мой, так это — связной Вилигута. А Эрнст Шпеннеман был просто самозванцем, русским, пусть умным, но — бандитом! Да и где меня должны ждать, если не на конспиративной квартире?

— Так и будешь стоять? — незнакомец поправил челку рукой. Вернее он взъерошил ее пятерней, словно расчесал. Мне показался знакомым этот жест, словно где-то я его уже видел.

Я вошел внутрь. Дверь за мной закрыли.

— Замерз? — сочувственно покачал головой резидент Вилигута. — Ну, ничего, кофе и булочки тебя ждут на столе, а Шиллера и уж тем более — Гёте, пока не подвезли.

Они все про меня все знают. Что ж, так даже лучше.

Я прошел за хозяином в кухню. На столе дымились две чашки. Кофейный аромат захватывал дух. Ну откуда этот человек, вообще, мог знать, что я вернусь?

Неужели, в будущем немцы научились управлять сознанием отдельных личностей и заставлять их думать не просто в нужном русле, а точно по тексту гипнотического внушения? Впрочем, хорошо, что руки не вяжут, не бьют, не взрывают машины с живыми людьми.

Только сейчас я понял, как, на самом деле, устал.

Благословенное тепло и уют царили здесь.

Я заметил закрытую дверь. Судя по всему, именно из нее выходил мой двойник. И, кажется, сейчас он там. Возможно, связан и избит. Но думать об этом сейчас не хотелось.

Меня жестом пригласили присесть. Я жадно опустошил кружку. Пальцы мои тряслись, зубы непроизвольно стучали по краю фарфора. От этого мне было немного стыдно, но я ничего не мог с собой поделать. Так сильно я вообще не замерзал ни разу в жизни!

Впившись зубами в булочку, я почувствовал, как жизнь медленно возвращается ко мне. Боги, вот так бы и сидеть, не думая, не просчитывая каждый свой шаг, не сверяя каждое слово, просто быть!

Рядом со мной лежала раскрытая книга. Готический шрифт в варварской России, где и книг-то уже нет, а остались одни их проклятые компьютеры!

Я сунул нос в раскрытый фолиант. Рваные строчки стихов, словно пощечины русского январского ветра ударили прямо в душу. Я знал, что это — про меня, хотя и не понимал, как это ко мне относится.

«Ich hab zu viel gelesen in einem Buch.

Die Zeilen so klein die Worte verflucht.

Ich hab versucht zu finden wo nichts war.

So gebunden Schwarz,

wie es jetzt vor mir lag.

Dieses Buch der Hoffnung vertrauter halt

Begründung für Angst Tot und Gewalt.

Worte des Glaubens mit Blut befleckt.

Kalte Hände. — Ich brauch nicht dieses Buch»!

Благословенная немецкая речь!

Да, я думал, что все это время нахожусь в будущем. Я чувствовал, как ко мне протягивают руки местные сильфиды; как из компьютеров и из книг за мной следят духи предков, как весь мир пытается помочь мне стать настоящим человеком.

Это удивительное ощущение, будто я — это вовсе не человек из плоти и крови, а чья-то заблудившаяся во времени фантазия — оно постепенно усиливалось все это время.

Порой мне даже на доли мгновений казалось, что и город, и эта зима, и елка с пентаграммой, и вообще все вокруг — не настоящее, а декорации в огромном театре, где все, кроме меня, выполняют свою работу, а сам я оттого хорошо играю собственную роль, что верю, будто все происходящее — правда.

Бред, абсурд, — да, это ощущение постоянно прорывалось сквозь все происходящее в этой страшной будущей России. И вот теперь это чувство театральности охватило меня полностью, оно достигло апогея. И произошло это потому что мне подсунули строки древнего заклятия. Да, здесь зашифровано арийское послание, я его чувствую!

А еще я подумал, что передо мной сидит вовсе не связной, не бесплотный дух, а мой собственный автор, поэт, придумавший не только меня, но и способ оживления книжных персонажей. От одной только этой мысли я непроизвольно поежился. Я — персонаж поэмы, мятежный дух, аллегория. Я застыл в этом страшном черном манускрипте транскрипцией собственных недоказанных теорий. Я сам превратился в чей-то навязчивый сон.

А мой благодетель смотрел на меня во все глаза и улыбался, словно читал мои мысли, как в раскрытой книге.

Точно! Он прочитал обо мне у Гофмана!

Нет, ну такой подход к делу, в народе, точно, зовется вовсе не экзальтацией, а настоящей дурью!

И вдруг хозяин квартиры подмигнул мне, встал, и постучал в закрытую дверь.

Я испытал угрозу самому факту своего существования, точно там, в недрах комнаты, спит некто, кто придумал уже и моего собственного демиурга. Кто-то всевластный, стоящий над богами!

Раздались обычные человеческие шаги. Они звучали так, будто кто-то чутко спал, и был нами потревожен.

Щелкнула щеколда.

На пороге стоял Gegenbild.

Narrentreppe

Меня разбудил стук в дверь: резкий и настойчивый. Я проснулся мгновенно. Открыл глаза — и будто не спал вовсе. Время, как понятие вообще исчезло. Мне казалось, что я только прилег, как сразу же и очнулся.

Голова болела, где-то в области затылка что-то методично раскачивалось и ударяло, точно молоточек в музыкальной шкатулке. Вот именно как в знаменитой сказке Одоевского. Я даже представлял себе этот сердитый молоток, который с немецкой педантичностью выверяет удары строго по секундам, выбивая четкий ритмический рисунок бравого военного марша.

Рывком вскочив на ноги, я ощутил, как к горлу подкатил ком тошноты. Что ж, видимо, нужно меньше пить. Но, с другой стороны: я живу в такой стране, где не пить может лишь подлец, глупец или святой. А я никак, никаким боком, не подхожу ни к кому из них. Даже немного обидно.

Сереге, наверное, наскучило в «телек» таращиться. Вот он и ломится, как лось, в мои пенаты. Ладно, нужно открыть. В конце концов, это я попросил его остаться, и он согласился, и это именно мне нужно присутствие другого человека, чтобы окончательно не свихнуться в эти бесконечные праздничные новогодние ночи. Как там в песенке: «С первого по тринадцатое». Так что время, чтобы окончательно «слететь с катушек», у меня еще есть.

И, между прочим, реальные люди все сейчас пребывают в алкогольной эйфории. Мир вокруг полностью неадекватен. И только один Серега может принять на себя первый ментальный удар, выступая в роли щита между моим сознанием и психотропным воздействием на мой мозг компьютерной программы.

Я ведь отдаю себе отчет в том, что мы с Серегой не просто дюзгнули из сети новейшие военные разработки в области психологического воздействия на обывателей, но еще и запустили технологии, которые не прошли окончательной проверки. Мы тестируем все на себе, и потому ходим не только по краю безумия, но и балансируем на канате, натянутом между пиками фантазии и реальности, где внизу беснуется пламя полного физического уничтожения. Мне грозит смерть настоящая, не книжная, не с бутафорской косой, а мгновенная, разом обрывающая все нити бытия!

Но остановиться на полпути, вернуться к обычному состоянию, сделать вид, что забыл и о «читалке», и о подсунутой мне «Ни-би-Ру», я уже, точно, не смогу! Тут нужно дойти «до самой сути, до основанья», иначе нет никакого смысла во всей моей графоманской жизни!

Не написав ни одного романа, ни единого целостного рассказа, не разгадав ни одной тайны, не посадив дерева, не вырастив сына — да кто я в этом мире? И что останется после меня, кроме могильной плиты с табличкой «Валентин Савойский»? И разве что Серега придет на кладбище, дернет стаканчик перед моей могилой и пожелает, чтобы земля была пухом.

Щеколда на дверях со звоном отошла, я рванул дверь на себя, приготовившись отпустить Сереге едкую фразу по поводу того, что «покой нам только снится», как молоточек, что выстукивал по затылку незатейливый мотив, шарахнул так, что потемнело в глазах.

Передо мной стояло мое зеркальное отражение, я сам, собственной персоной, только немного странный. В глазах моего двойника горело какое-то мистическое пламя средневекового алхимика, увидевшего первые шаги созданного им голема.

И еще что-то в нем было не так. Ну, как будто он был не совсем живым, словно не хватало какого-то маленького штриха.

Это был тот самый тип, что напугал меня сегодня, но на этот раз настроен он был более дружелюбно.

В первую секунду я решил, что сплю или окончательно сбрендил, раз принимаю Серегу за собственного двойника. Но из-за спины незваного гостя выглянул мой друг и виновато отбарабанил: «Прости, Валька, но я подумал, что вам надо-таки еще раз встретиться!»

Я открыл рот, щелкнул челюстью, но слова не приходили. Что можно сказать, столкнувшись со своим клоном в собственной квартире? Если бы не Серега за спиной этого фантома, то, пожалуй, только: «Так вот ты какая, белая горячка!»

— Ну, чего стоите оба, как засватанные? — трещал Серега. — Давайте вдарим по Чайковскому, обсудим дела наши грешные. Спасать же надо мир, да и Герману стоит помочь вернуться в его Германию. Эх, какой каламбур: это — всемирный заговор! Но Валька и Герман спасут Германию! И от масонов, размахивающих ядерной бомбой, от тамплиеров, открывающих Грааль, и от безумных арабских поэтов, воспевающих сны Кхтулку!

Вот уж не думал, что Серега читал Лавкрафта. Или, может быть, даже настоящий «Некрономикон»? Там, конечно, в «Некрономиконе», больше математической красоты, вычислений градусов и голосовых вибраций, выдаваемых за имена древних богов, чем настоящей магии поэзии; но чтобы вдаваться в эти дебри нужно либо искать что-то, либо быть таким же сушенным грибом, как я. А Серега-то ведь не такой.

Не успел я это подумать, моргая от удивления, как мой двойник резко развернулся и вперил в Серегу пронзительный взгляд, словно рассматривал под рентгеном его душу. Сейчас мой нежданный гость очень напоминал тех ФСБешников, что орудовали тут совсем недавно: то же высокомерие, то же недоверие и страх — они светились в глазах двойника точно две маленькие свастики.

И вдруг мой клон резким движением рванул на Сереге рубашку так, что пуговицы брызнули в разные стороны.

— И как это понимать? — Герман (а я уже, так же, как Серега, решил для себя, что это именно он и есть, выходец из манускрипта, юный эсэсовец, которого волей Вилигута протащило сквозь столетие и выбросило в моем городке) ткнул Серегу в обнажившуюся грудь. — Что это?

Мне стало любопытно. Чего это книжные герои тычут своими пальчонками в моего друга? Ничего себе, финт ушами! Да это мы с Серегой должны связать этого фашиста и сдать полиции, ведь этот Вольфлинг, как ни крути — убийца.

Загвоздка лишь в том, что я знаю это только из прочитанной электронной версии неизвестной никому книги, а передо мной стоял очень даже живой человек. И что самое интересное: это меня почему-то даже и не удивляло.

Я обошел Германа, чтобы тоже посмотреть на грудь Сереги. А там, красками для лица, которые нынче так модны и продаются во всех детских магазинах, была нарисована забавная закорючка. Изображение напоминало печать духов из какой-нибудь оккультной книги, вроде «Ключиков Соломона».

Это были два круга, внутри которых был вписан треугольник с закорючками рун. Внутри равнобедренного треугольника, обращенного вершиной вниз, красовались повернутые на 90 градусов знаки «больше» и «меньше», перечеркнутые так, что казались символами «VA». Меня так и подмывало сказать: «Серега, да ты просто — вау!»

— Не потрудитесь ли объяснить, гер, чего вы так боялись? И откуда вам все-таки известно мое имя? И кто открыл вам пароль? — холодно цедил слова Вольфлинг.

Серега молчал, ошарашенный тем, как ловко его вывел на чистую воду какой-то там фашист из книги.

— Да, Серый. — я мотнул в знак согласия с Германом. — Мне тоже интересно, чего это ты занялся росписью по телу, но при этом совсем не бодиартом под хохлому?

Герман неожиданно решился и все-таки протянул мне руку:

— Рад нашему знакомству. Оберштурмфюрер особого подразделения СС Герман Вольфлинг — интуитивный сенсорик.

Я не знал, как поступить. Он — фашист, более того — эсэсовец. Он убил русского майора ФСБ, человека, жившего со мной в одном городе. Все так. Но вот его похожесть на меня вызывала явную симпатию. Ведь я не видел своими глазами ничего из того, что написано в «Ни-би-Ру».

Я чувствовал, что этот человек должен и думать, и поступать, как я, что бы там ни понапридумывали в электронных книгах.

В конце концов, в газетах тоже много чего напечатано. Да и в интернете, куда ни глянь: «Весь мир в шоке! Нашли то, чего не может быть! Торопитесь, уже три миллиона просмотров. А сайт могут с минуты на минуту закрыть, сами знаете кто!»

Нельзя ведь, в самом деле, верить только словам. Фальсификация и подлог — это стиль современной жизни. Сегодня все врут всем обо всем на свете. И в этом плане, да, царство Антихриста, и в самом деле, наступило.

И я все-таки пожал Герману руку:

— Валентин Савойский. Писатель. Непризнанный гений.

Герман не оценил шутки. Более того, он побледнел, точно увидел призрака:

— Потомок генералиссимуса Священной Римской Империи, принца Евгения Савойского?

Теперь на меня в изумлении уставился и Серега:

— Ты что, Валька, из ихних, из фашистов позорных?

— А ты из экзорцистов недоделанных. — буркнул я. — Защитные круги с пентаграммами на полу рисуют и мелом. Ты бы еще себе на лбу такую наколку сделал, чтобы демонам издалека тебя видно было.

Однако мой ответ никого не устроил. Они оба: и Герман, и Серега смотрели на меня в томительном ожидании.

У меня мелькнула мысль, что весь этот абсурд мне снится. Причем все началось с того самого момента, как Серый пришел ко мне в гости. Вот пока он трещал про свои флешки и интернеты, я и уснул. И — не просыпался. Это просто затянувшийся кошмар!

Я — Валька. И я не виноват, что родился не Иваном Ивановичем Ивановым. Ну, приезжал какой-то: то ли итальянский, то ли женевский герцог, ну были у него какое-то время местные холопы. Вы чьих будете? Дык, мы сейчас Савойские мы, а вы всегда — Попковы! И причем здесь дворянская кровь? Ну ладно, немец этого не понимает, так он, вообще, из прошлого века, но Серегу-то чего так переклинило?

— Ой, да пошли вы все лесом! — махнул я, в конце концов, на обоих рукой. Принцы, герцоги, ага. Вот только где эта ваша Священная Империя, и где я!

— Савойский, ты должен знать. — все еще петушился Герман. — Это не просто каббалистический знак, это символ из «Книги Мертвых», и рисуют его на груди именно за тем, чтобы победить страх перед обрядом вызова демонов из преисподней!

— Ну и что? — зевнул я, усаживаясь за стол. — От этой его картины на груди очень даже большая польза. На нее девки ведутся. Дело-то молодое. Таинственность, все дела — и Серега в дамках, а мы с тобой, Герман, сушеные грибы, вместо сладостей любви видим одни лишь дурацкие книжки. Кто-то тут чаю предлагал. Давай, Серый, суетись. А то мы, два фашиста, мигом тебя в бухенвальдского крепыша превратим.

Герман и Сергей вдруг отпрыгнули друг от друга.

— Савойский, он это нарисовал для вызова мертвых. Понимаешь? Возможно, мертв я, но не исключено, что и ты — тоже. Откуда в России могут быть потомки древнего европейского рода? Он призвал нас обоих, чтобы зомбировать и подчинить своей воле!

— Ну, ей-богу, что вы оба, как в детском саду? За домом ведется наблюдение. В подъезде, наверняка — «жучок». И это означает, что все мы оказались в одной лодке. Ну, пусть, мы мертвецы, а Серега — некромант, предатель и гнусный сообщник масонов, что это меняет?

— Не гони, Валька! Валька, ты — гонишь! — прохрипел Серега и глаз его начал дергаться. — И сам это ты некромант!

— Господи, как трудно с идиотами! — вздохнул я. — Давайте еще поубиваем друг друга, чтобы наши доблестные спецслужбы белых ручек не запачкали.

— Это ты о чем? — оживился Герман.

— Да о том, что если наша служба безопасности знает, что «все мы здесь сегодня собрались», то налета боевиков нет именно потому, что они ждут, кто же из нас выживет, чтобы потом его допросить и тут же усыпить, потому как мы вляпались в государственную тайну по самые уши! Серега, ну ты же сам трясся над своими флешками, боялся, что за тобой следят прямо из компьютера, а сейчас у тебя от страха мозги отсохли что ли? Нас теперь всех троих грохнут. Государству фиолетово, Серый, кто тут фашист, кто маг, кто раздолбай. Нас теперь просто необходимо всех зачистить. Неужели ты этого не понимаешь?

Серега внимательно посмотрел на меня, и согласно кивнул головой, мол, до него дошло.

— Теперь ты, Герман, слушай внимательно. Те, кто тебя ищут, поставили видеокамеру, ну кинематограф на службе у разведки, чтобы видеть все, что происходит в нашем подъезде в реальном, настоящем времени, прямо сейчас. И они, наверняка, уже засекли тебя входящим в квартиру. Теперь они ждут, что будет дальше. Мы все для них, не только ты или мы с Серегой, а вся страна — подопытные крысы или кролики — как тебе больше нравится. И если для блага науки нужно отравить сто крыс или тысячу — это никого не остановит. Вы же в лагерях ставите опыты над низшими расами. Так вот в мире с тех пор ничего не изменилось. И в России этой самой низшей расой после нашей большевистской революции всегда был народ, то есть все мы, а руководящие эшелоны — заменили и дворянство, и духовенство, и даже бога. Вслушайся, Герка: убьют не только тебя за прыжки во времени, но и нас за то, что мы знаем твою тайну.

Вольфлинг зло зыркнул на Серегу, но сел за стол:

— Ну, наливай чай, Сальери.

— Он не Сальери, а — Серый, Серега. — машинально поправил я, и только потом хрюкнул от смеха. Смысл слов до меня доходил так же медленно, как и до обоих гостей.

— Моцарт тут выискался. — фыркнул Сергей. — Умники, блин. Да и ты, Валька — туда же: с фашистами чаи гонять собрался, а они наших дедов газами в своих лагерях травили!

Вольфлинг отмолчался, но в глазах его мелькнула тень вины, словно это он проводил опыты над людьми, а не Вилигут — над ним же самим.

— Не бухти, экзорцист, — я дружески помахал Сереге рукой. — У самого рыльце в пушку. Защитный символ кто на себе нарисовал? Так что давай, кипяти святую воду, и ухаживай за нами.

— Да кто здесь, вообще, хозяин? — взвился Серега. — Не барское это дело: фашистам за столом прислуживать!

— Ну, Баранкин, ну будь ты человеком. Я ж, в принципе, ничего, кроме воды не пью. Плохо мне сейчас. Вот оболью вас кипятком — тогда узнаете.

— Вы гер Баранкин? — удивился Вольфлинг, словно уже слышал эту фамилию, уставившись на Серегу с явным любопытством.

— Это эзопов язык. — миролюбиво пояснил я. — Нарицательное имя.

— Жаль. — почему-то вздохнул Герман.

— Ну, знаете ли! — Серега аж побагровел от ярости. — Это уже ни в какие ворота! Спелись они, молодцы!

— Серый. — я внимательно посмотрел на друга. — А чего ты бесишься? Уж не знал ли ты, что все так и будет? И пентаграммки намалевал, потому что сам работаешь на спецслужбы, а на мне тестишь якобы «читалку», которая, на самом деле, есть не что иное, как портал времени? А технологии вы выкрали у американцев, которые в свою очередь дюзгнули их у тех же пресловутых фашистов? Что скажешь?

Удивление отразилось на лице друга. Но все-таки я заметил и легкий испуг. А еще он непроизвольно начал крутить в пальцах верхнюю, не застегнутую пуговицу рубашки.

— Ладно, уж лучше молчи. — сказал я. — И, правда, плесни кипяточку.

Серега метнулся к плите так, словно искал там спасения. Что ж, судя по всему, ему было что скрывать. И что-то он определено знал. Начать с того, что я не припомню, что говорил Сереге имя фашиста, путешествующего во времени. И это означало, что друг или сам читал ту же «Ни-би-Ру», или был полностью в курсе всего, что открывалось мне через какую-то сложную троянскую систему слежения.

Он мог сделать это из природного любопытства, но все его поведение явственно говорило, что за всем этим кроется нечто большее, чем просто помощь другу.

И еще: было очевидно, что Серегу чем-то шантажировали. То ли припугнули, то ли обещали официальную работу с зарплатой. Вот так сразу — не разберешь. Но решение подставить меня ему далось тяжело, и он все еще заметно переживал, готов был в любой момент пойти на попятную.

Возможно, его взяли за слабое место: пригрозили убить мать. Но, в любом случае, я не собирался осуждать Серегу. Еще неизвестно, что бы я запел в подвалах нашей федеральной разведки. Вон, стоит взглянуть на фингал Германа — и всякие мысли нехорошие, трусливые начинают вертеться в башке.

Серый на службе у государственной разведки! Кто бы мог подумать?!

Хотя, с другой стороны, нашей безопасности очень даже нужны хорошие хакеры, и то, что его завербовали — это вполне логично. Вот только как он все-таки согласился втянуть в эту историю меня, своего лучшего друга?!

И ему сейчас хуже всего: он должен нас выдать в случае побега. А сможет ли он? А догадывался ли, как далеко это может зайти? Понимает ли он, что в конце любого исхода этого опыта его положат в ту же братскую могилу, что и нас с Германом?

И вот мы сели, втроем, друг напротив друга, и уткнулись в чашки, каждый подозревая всех во всем. Не хватало только трех негритят на столе, для пущего эффекта.

Ну, в самом деле, сбежим мы, устроимся где-нибудь на ночь. А утром проснутся только двое. «Я боюсь, что Путин — уже и не Путин. Я проснусь, а рассвета не будет». Вот, блин!

И даже не знаешь, кто тебя первым прирежет: фашист, чтобы сбежать; или Серега, чтобы скрыть свою причастность к ФСБ и следить за шпионом дальше? Или сначала Серега Германа прирежет? Или Герман — Серегу? Или я сам во сне — кого-нибудь, раз уж на то пошло?

Вот Вольфлингу не случалось еще убивать до этого страшного января, а ведь он ничего — держится бодрячком, словно так и надо. А ну как это побочное воздействие программы, и я легко перебью сначала друзей, потом бойцов этой гниды Сергея Абрамовича?

— А что ты, Савойский, предлагаешь? — нарушил тишину Герман.

— Герка, не фамильярничай, у нас это не принято. Меня зовут Валька. Валентин. Не Вальтер и не Вилли.

— Извини.

— Проехали.

— Вот ты, Гера, офицер. Значит, строевая и физическая подготовка тебе знакомы.

— Я — сенсорик. Штабной работник. Мое дело: чтение мыслей, диагноз ауры, все, что не вписывается в рамки физических законов.

— Ну хоть на турнике-то подтянуться сможешь?

Герман виновато пожал плечами, всем своим видом показывая, что он никогда в жизни не висел переспелым баклажаном, сгорая перед одноклассниками от стыда, кожилясь изо всех сил, не в силах подтянуть себя вверх.

— Хреновато. — подвел я итог. — Тогда сразу начнем с плана «Б».

— А какой был «А»? — Серега сумрачно смотрел на меня, размышляя о чем-то своем.

— Да просто самоубиться, чтобы никто не узнал нашей большой правды.

— Очень смешно. — Серега даже не улыбнулся. — Ха-ха-ха! Животик сейчас надорву!

— Ну, выйти надо так, чтобы нас не засекли. Берем веревку, ладим к ней крючок, закидываем на крышу, ну, чтобы зацепить в духовое окно, лезем уже переодетые на крышу. И если камера направлена на квартиру и лифт, то мы просто незаметно спустимся по пожарной лестнице. Патруль внизу не вздрогнет при нашем появлении, потому как мы не выходили из квартиры, да еще оденемся под алкашей. Будем орать песни и обсуждать, где ближайший пивной ларек.

— Ну и где ларек? — саркастически усмехнулся Сергей. — Как ты собираешься обсуждать то, чего, наверняка, не знаешь. А эти вот охранники лучше тебя ориентируются. Спалимся, только рот откроем. Ты же, Валька, через «пожалуйста» нас на хрен посылать будешь.

— Ладно. Придумай получше. — огрызнулся я.

— Вызываем девиц легкого поведения.

— Это чтобы перед смертью не было мучительно больно осознавать, что не успел-таки испытать все прелести нехорошей болезни? — засмеялся я.

Герман с удивлением переводил взгляд с меня на Серегу и явно не улавливал смысла разговора. У него даже лицо покраснело от учсилий вникнуть в наши препирания.

— Ну, можно и напряжение с ними снять. — пожал плечами Серый, — но лучше — в другой раз. Мы им заплатим, легонько свяжем, мы же не садисты какие. А сами в их одежде и улизнем. Через полчасика девицы освободятся, дерябнут кофейку, свиснут золото, бриллианты и свалят в наших шмотках, оставляя ФСБ в дураках.

— А ты, Серый, полагаешь, про Керенского наши дуболомы из охранки не слышали? И за девицами, вышедшими из нашей квартиры даже хвост не установят? Держи карман шире! Да их тут же повяжут и в пыточную, выяснить, не сболтнули ли мы лишнего. Вот тут и выяснится, что никакие это не девицы, а мы. Вот радости у шпионов будет!

— Ну да. — Серега явно расстроился. — Наверное, ты прав.

— По-моему, вы не уверены, ведется ли наблюдение в подъезде. — вставил свое слово Вольфлинг. — А, потом, неужели, в доме нет черного хода? А как попадают сюда всякие водопроводчики, дворники?

— Такой вход есть. Но он рядом с парадным. И он в обзоре наблюдателей. Нет, никак не уйти.

— Валька, какие же мы идиоты! — вдруг оживился Серый. — Мы сейчас по веревке спустимся на крышу банка — с нее спрыгнем — и все!

— На глазах у всей администрации, суда, милиции. Ловко ты это придумал.

— Ну, — пожал плечами Серега, — тогда мы ложками выкопаем тоннель, и вынесем Германа через подземный ход.

— Ложками? — изумился Герман. — Цементный фундамент? Это такие же хитрые ложки, как и ваши компьютеры?

— Нет, Гера. Это он так шутит. Мультиков насмотрелся, теперь шпарит цитатами. — вздохнул я. — Остается ждать, когда нас повяжут и увезут в черном воронке.

— Да что мы раскисли, в самом деле! — Серега подскочил, опрокинул на себя дымящийся чай. — Они не посмеют! Сейчас не тридцать седьмой!

— Я бы на это сильно не надеялся. Ты, Серый, в курсе, что над нами ставят психотропные опыты еще с застойных советских времен? Уж если они тогда, под гнетом партии и общественного мнения, ничего не боялись, то ныне — и подавно.

Серега щелкнул челюстью, но только махнул рукой и пошел в ванную, замывать с брюк чайное пятно.

Мы остались с Германом с глазу на глаз.

— Гер Савойский. — прошептал Вольфлинг, низко наклоняясь ко мне. — Признайтесь, что мы с вами — две вероятности какого-то временного парадокса. Во время перемещения наше с вами сознание распалось и перепуталось. Я вот почему-то стал ощущать неловкость, когда вы меня называли фашистом. Ну, точно есть в этом что-то постыдное. И это ощущение — оно не мое, а приходящее откуда-то извне. Но мне кажется, что я сам пришел к этому выводу. А этого быть не может, потому что фюрер — величайший человек в истории Германии. Он объединил все немецкоязычные народы, он вернул нам самоуважение, он поднял экономику и уничтожил безработицу. Какие там в будущем ошибки не совершил бы наш вождь, он сделал для родины куда больше, чем Вильгельм. И мне нечего стыдиться своей принадлежности к НСДАП.

Я тоже заговорщически сощурился:

— Знаешь, Гера, я ничего не понимаю в истории твоей страны. Я не знаю языка, но мне тоже кажется, что я стал лучше вас, немцев, понимать. Но, знаешь, я ведь все про тебя вычитал в книге.

— Это в гримуаре-то? — засмеялся собеседник. — Кстати, куда вы его дели?

— Кого? — опешил я.

— Да что, а не кого. — хихикнул Вольфлинг. — Черную книгу в кожаном переплете причем на языке моих предков. И ошибок там вроде не было. Да она вот здесь, на столе лежала.

— Унас никто не читает по немецки. — мрачно процедил я.

И странная тень подозрений снова накрыла меня с головой.

Серега, точно, играет в двойного шпиона. Это он подсунул книгу, больше некому. И это означает, что он знал о нашей неминуемой встрече с выходцем из другого времени. Он изначально был готов именно к такому повороту событий. Он сам принес программку, а потом —все время крутился возле меня. И он принес с собой сейчас не портсигар и не амулет, а именно гримуар, потому что знал о пристрастии Вольфлинга к изящной литературе. Да еще этот знак на груди.

Общая картина складывалась как мозаика быстро, неотвратимо: Серега с теми, кто ставит над нами опыты. А мы с Вольфлингом — две подопытные крысы под двойным стеклянным колпаком. Вот уж никогда не думал, что однажды мы с Серым окажемся по разные стороны добра и зла!

Мы посмотрели с Герой друг на друга, и поняли все без слов.

Не смотря на то, что нас всех троих что-то теперь связывало, Серега нас непременно предаст. У него просто нет другого выбора.

А еще я почувствовал, как какие-то магические липкие паутинки окутали сознание, и я теперь был не просто байбак Валька, несостоявшийся писатель, но человек, понимающий, что целую нацию очернили победители: советские комиссары и американские оккультисты.

И это все равно, что все они были масонами разных течений. А даже если и не были, но, оказались такими же сволочами, как и Гитлер. Они все были духовными братьями и грызлись между собой только ради того старшинства, которое даст право первым залезть на престол единого государства Земли.

Гитлер, Сталин, Черчилль— сколько их, этих заговорщиков в бесконечной череде исторических событий? А вот Вольфлинг, наивный романтик, он мечтает о счастье для своего народа. И только!

А я ведь тоже люблю свою родину.

Словно сговорившись, мы с Германом одновременно вскочили с места и кинулись к ванной, закрывая снаружи щеколду.

Серега вдруг толкнул дверь и завыл:

— Идиоты, вы что творите? Вы же не пройдете и пяти шагов. Вас положат еще на крыльце! У них ведь приказ. Валька, да ты хоть опомнись! Пусть себе этот фашист лезет под пули! Тебя-то я вытащу! По любому!

Но я больше не верил старому приятелю.

Мы наперегонки кинулись к сумке Серого, забытой в кормдоре. Там, кроме ноута, телефона, планшетника и пачки сигарет, действительно, оказалась старая немецкая книга.

Я почувствовал себя преданным окончательно. В душе вдруг образовалась ноющая пустота.

Одно дело подозревать друга в предательстве, другое — убедиться в этом самому, лично.

Я полистал томик. Там были стихи. И страшные картинки, похожие на гравюры. Со страниц буквально веяло древними суевериями, страхами и магией. Что-то было в книге иррациональное, неестественное, что-то неуловимое связывало ее и знак на груди Сереги в липкую паутину, которую раскинули на нас с Вольфлингом.

Я отдал фолиант Герману и отвернулся, чтобы скрыть накатившие слезы. Меня предали те, кому я доверял, мной торговали, точно носками на базаре. Было в этом что-то противное, мерзкое, склизкое.

— Пойдем со мной, Савойский. Здесь ведь тебя, все равно, убьют. — голос Вольфлинга вывел меня из оцепенения.

— Куда? Ты не слышал, что у них приказ стрелять на поражение? — выдохнул я, вытирая слезы и оборачиваясь к собеседнику.

То, что я увидел было немыслимым. Моя квартира превратилась в огромный, сияющий всеми цветами, мыльный пузырь. Стены корежила эта прозрачная пленка поврежденной реальности. Мне показалось, что я окончательно сошел с ума.

— Эй, вы чего там задумали?! — забарабанил в дверь Серега. А потом он заистерил. — Выпустите меня, гады! Валька, отбери у него книгу! Отбери!!!

Это был крик вовсе не друга, а какого-то инопланетного существа, Чужого, склизкой гусеницы или разумного паука, увидевшего подлетающий крейсер со своими заклятыми врагами. Я вдруг понял, откуда у Сереги появился на груди этот странный рисунок.

Сжается мне, что настоящего Серегу выманили из тела, посадили в стеклянную банку, и теперь вместо него — инопланетное существо. А, может быть, и та тварь, которой поклоняются все масоны земли?

Есть ли масонский заговор, нет ли его. Существуют ли Древние боги, или их никогда не было? Какая разница? В любом случае я узнал столько, что, действительно, нужно срочно менять время своей жизни. Как знать, кто именно, где, и какую книгу сейчас читает? Во что втянет меня с Вольфлингом это сияние?

Думать особо было некогда. Ясно было одно: портал открылся, как только Герман взял в руки черную книгу. Да, я сам ее ему и передал. Не мог же я предполагать такого исхода событий, ведь Герка уже видел этот фолиант и ничего не случилось! Впрочем, и этого я не видел, а лишь слышал из уст самого Вольфлинга.

Даже не знаю, кому, вообще, теперь можно доверять…

Поднялся сильный ветер, буквально смерч, который потащил меня внутрь мерцающей открывающейся воронки на месте стены. Это было жуткое, но завораживающее зрелище. Я даже особо не сопротивлялся, понимая, что здесь, в своем времени я такой никому больше не был нужен. А там, в лабиринтах фантазий, в оккультных битвах, в войнах настоящих я могу оказаться полезным и даже значимым!

Меня, вместе с Германом, втягивало, всасывало внутрь неизвестного, точно включился гигантский пылесос. Предметы вокруг искажались, но не двигались, точно ветром колыхало гигантские полотна, на которых мир был лишь изображением. Во всем этом чувствовался какой-то страшный обман. Но я хотел быть обманутым. Страстно хотел.

Позади раздался грохот. Это Серега вышиб дверь и растянулся на полу:

— Валька!

— Прощай! — только и успел я крикнуть ему.

— Планшетник. Возьми его, Валька! – это Серега увидел забытый мной компьютер, метнулся к нему и швырнул его мне вослед, хотя мог не делать этого, а сам прыгнуть за мной в магическую воронку.

Наверное, Серега, действительно, многое знал об этом мире такое, что мне даже и не снилось. И, наверное, он оставался моим другом в любой ситуации, ведь не мог же он встроить маячок внутрь планшетного компа, если я его практически не выпускал из рук. Думаю, без этой электронной игрушки не было бы возможности вернуться в свое время, и он хотел дать мне шанс выбраться живым из фашистской Германии ну, или оттуда, куда нас забросит этот ветер перемен.

Не знаю, с чего я так решил, но мне хотелось в это верить.

Я сделал кувырок в воздухе, болтыхаясь в нигде, точно космонавт на орбите, схватил планшетник, и почувствовал, как нас с Германом резким рывком окончательно втянуло во мрак. Раздался лязгающий звук, точно за нами захлопнулись двери, закрываемые на засовы.

Последнее, что я помню: это глаза Германа.

Вольфлинг вперился взглядом в мой планшетник, лицо его исказила гримаса ужаса. И он сказал одно единственное слово:

«Ein Totenbuch»…

Примечания

0. Grimoire equidem— Гримуар моего времени. (лат).

1. Dufragst, ob du mir meine Bücher schicken sollst? — lieber, ichbittedichumGotteswillen, laß mir sie vom Halse! — Ты спрашиваешь, прислать ли мне мои книги? — Милый друг, ради бога, избавь меня от них! (Гете. «Страдания молодого Вертера») (нем).

2. «Aurora borealis» — Северное сияние. (лат).

3. «Opusmagnum» — Основной труд (лат).

4. «Denonpreiudicando» — Без права передачи по наследству (лат).

5. «Omneprincipiumdeficili» — Всякое начало трудно. (лат).

6. Troptard, vous êtes envoyé les avertissementsvenantdetoutespartsnyfontrien… — Поздно, злые чары подействовали, предостережения, идущие отовсюду, уже не помогут вам. (фр.), но это цитата из Генриха Манна звучит сегодня несколько иначе: «Trop tard,le mauvais sorta travaillé, les avertissements venant de partout, ne vous aidera pas»

7. Святой Гинфорт (Saint Guinefort) — собака, жившая в XIII веке. Не признается святой официальной церковью.

8. «MeinHauswirdeinHausdesGebetesgenannt». — «Дом мой наречется домом молитвы» (нем). — фраза пророка Исаии.

9. «Verweiledoch, du bist schon»! — Мгновенье стой, как ты прекрасно»! Гёте. (нем).

10. «Вельтаншаунг». — «Взгляд на мир» (нем).

11. «Domusmeadomusorationisvocabitur» — «Дом мой наречется домом молитвы». (лат).

12. Игра слов. В переводе с немецкого: Вольфлинг — волчонок, Вольф — волк, Вервольф — оборотень.

13. «MeinkleinKlaus». — Мой маленький Клаус (нем).

14. Alles fürDeutschland! — Все для Германии! (нем).

15. Omnia mea mecum porto — Все свое ношу с собой (лат).

16. A realibus ad realiora — от реального к реальнейшему (лат.)

17. Meine EhreheißtTreue— «Моя честь зовется верность». (нем).

18. «MeineRachederGötter» — Моя месть богам (нем).

19. Daß dasLebendesMenschennureinTraumsei, ist manchem schon so vorgekommen, und auch mit mir zieht dieses Gefühl immer herum. — Многим уже казалось, что человеческая жизнь — только сон, меня тоже не покидает это чувство. (Гете. «Страдания молодого Вертера»). (нем).

20. Wer mit Ungeheuern kämpft, mag zusehen, dass er nicht dabei zum Ungeheuer wird. Und wenn du lange in einen Abgrund blickst, blicktderAbgrundauchindich hinein. — «Кто сражаетсяс чудовищами, тому следуетостерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». (Ницше «По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего»). (нем).

21. «Aber ich sage: was fällt, das soll man auch noch stoßen»! (Also sprach Zarathustra. Ein Buch für Alle und Keinen). — «Однако я говорю: что падает, то нужно еще толкнуть»! (Ницше «Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого»). (нем.)

22. «MachendenTagzurNachtunddieNachtzumTag!» — «Превратим день в ночь, а ночь — в день!» Лозунг подразделения Вервольф. (нем).

23. «Der Freischütz» — Вольный стрелок. (нем).

24. Ultimathule — Край света (лат.)

25. «Здесь птицы не поют, деревья не растут.

И только мы, плечом к плечу, врастаем в землю тут» — Булат Окуджава «Белорусский вокзал».

26. Doppelgänger — двойник (нем).

27. Gegenbild — Здесь: отражение как обратная картина, и в то же время: коллега — (черная игра слов) (нем).

28. «Deus in adiutorium» — «Боже, да будет воля твоя» (лат.).

29. Schloss Neuschwanstein — буквально Замок «Новый лебединый камень» (нем).

30. Фемгерихт — тайный суд в Германии на рубеже XIV — XV вв.

31. Ich hab zu viel gelesen in einem Buch.

Die Zeilen so klein die Worte verflucht.

Ich hab versucht zu finden wo nichts war.

So gebunden Schwarz,

wie es jetzt vor mir lag.

Dieses Buch der Hoffnung vertrauter halt

Begründung für Angst Tot und Gewalt.

Worte des Glaubens mit Blut befleckt

Kalte Hände. — Ich brauch nicht dieses Buch! —

Я слишком много прочел в одной книге.

Строчки в ней настолько малы, что слова прокляты.

Я пытался что-то отыскать, где не было ничего.

Переплетенная в черное,

Лежащая передо мной сейчас,

Эта книга надежды со знакомым содержанием.

В ней оправдан и страх, и смерть, и насилье.

И слова веры запятнаны кровью.

Холодные руки — Мне эта книга не нужна.

Перевод песни «DasBuch» (группа Dementi) (нем).

32. Narrentreppe (die Treppe Narren) — Лестница шутов (нем).

33. Totenbuch — книга мертвых (нем).