Именем Предков
Пролог: Песок сквозь пальцы
Холод въедался в кости, несмотря на толстый свитер и пыхтящую батарею под подоконником. Январский Томск за окном квартиры на улице Шишкова был погружен в синевато-серые сумерки. Улицы, запорошенные снегом, редкие огоньки фонарей, отражающиеся в ледяной корке на асфальте – картина уныло-поэтичная, как открытка из прошлого века.
Артём Туманов, студент третьего курса кафедры культурной антропологии ТГУ, смотрел на этот пейзаж без особого восторга. Его больше занимало ощущение назойливой пустоты где-то под ложечкой. Не голод, с этим у него не было проблем. Скорее… как будто забыл что-то очень важное. Что-то, без чего все вокруг кажется бутафорским, декорацией к чужой пьесе, где он играет роль «студента Артёма».
«Ну да, Антрополог Туманов, специалист по пыльным обрядам и мертвым культурам, – мысленно процедил он, отходя от окна. – Самый что ни на есть живой экспонат в музее собственной жизни. Глубокомысленно».
Он повернулся к комнате, вернее, к тому, что раньше было комнатой его бабушки, Антонины Игнатьевны. Теперь это был лабиринт из коробок, зачехленной мебели и старых вещей, пропитанных запахом времени – смесью лаванды из шкафа, старой бумаги, воска и чего-то неуловимо кисловатого, как будто что-то где-то начало подкисать.
Бабушка ушла тихо, почти месяц назад, и только сейчас Артём нашел в себе силы разобрать ее «архивы». Бабушка Тоня была человеком системы. Каждая пуговица, каждая открытка, каждый клочок бумаги имел свое место. И вот теперь он, ее внук-антисистемщик, должен был навести здесь свой, циничный порядок.
Скрип половиц под ногами звучал громко в тишине квартиры. Артём подошел к массивному комоду цвета выгоревшей вишни – настоящему реликту середины прошлого века. Верхний ящик заедал, как всегда. Пришлось приложить усилие и дернуть с характерным треском.
«Ну здравствуй, бабушкин сейф, – подумал Артём. – Что хранишь сегодня? Секреты кулинарии 60-х? Или список должников по квартплате за 1973 год?»
В ящике царил образцовый хаос, тщательно упакованный в папки, конверты и перетянутые ленточками стопки писем. Артём принялся методично, с присущим ему скептическим любопытством антрополога, изучать содержимое. Старые фотографии: вот бабушка молоденькая, строгая, в платье с огромным бантом; вот дед, которого Артём почти не помнил, в военной форме с загадочной полуулыбкой; вот родители Артёма, такие юные и беззаботные, за год до того рокового ледового перехода через Обь… Артём отложил фото родителей в сторону, легкое покалывание под ложечкой усилилось. Он быстро переключился на другие стопки.
Счета, вырезки из газет с рецептами, поздравительные открытки… Ничего необычного. «Эпическая поэма о советском быте, – пошутил он про себя. – Том первый: «О борьбе с пылью и дефицитом». Захватывающе».
И вот, под толстой папкой с надписью «Документы», внутри которой аккуратно хранились справки о наградах за ударный труд и инструкция по пользованию стиральной машиной «Вятка», его пальцы нащупали что-то тонкое и жесткое. Как карточка или открытка.
Он вытащил небольшой, пожелтевший прямоугольник. Старая фотография, явно дореволюционная, судя по одежде и качеству. На ней был снят молодой мужчина. Высокий, стройный, в добротном, но неброском сюртуке. Лицо серьезное, почти суровое, с высокими скулами и темными, очень внимательными глазами, которые, казалось, смотрели прямо на Артёма сквозь толщу лет. Что-то в этих глазах, в линии бровей… было неуловимо знакомо. Как эхо.
«Интересный тип, – подумал Артём. – Не бабушкин жених, часом? Хотя… стиль не тот. Смахивает на какого-нибудь чиновника из губернского правления. Или ссыльного интеллигента. Классический сибирский типаж».
Он перевернул карточку. На обороте, выведенным аккуратным, но уже слегка выцветшим почерком, чернилами цвета сепии, было написано:
"А.Н. Ты не последний. Помни кровь. Ищи Змея у истока. Когда тень ляжет на Петров крест, путь откроется. Не верь слепым служителям Света. Духи помнят долг. 1911 г."
Артём замер. Он перечитал надпись дважды.
«А.Н.? – мысленно ухмыльнулся он. – Прям как у меня - Артём Николаевич. Оригинально, бабуль. Как в дешевом романе: «Ты избранный. Вот и письмецо из прошлого столетия…». Хотя… Странное совпадение. Или бабушка с чувством юмора? «Ищи Змея у истока»… «Петров крест»… Это что, инструкция по кладоискательству? Или она увлекалась спиритизмом в молодости или на старости лет? Не припомню что-то»
Он потер виски. Ощущение нереальности слегка усилилось. Кровь… Духи… Слепые служители Света… Звучало как бред, но написанное было слишком конкретным, слишком… странным для обычной бабушкиной шутки. И датировано 1911 годом. Задолго до ее рождения.
«Ладно, Антрополог, – сказал он себе. – Не паникуй. Старые вещи часто хранят чужие тайны. Может, это чья-то шутка столетней давности? Или фрагмент какого-то забытого ритуала секты «Сибирские мистики»? Надо копнуть…» - иронично завершил он свою мысль.
Он снова заглянул в ящик, рядом с тем местом, где лежала фотография, нащупал еще один предмет. Конверт из плотной, желтоватой бумаги, не заклеенный. Внутри – сложенный вдвое лист. Артём вытащил его и развернул. Это была карта. Не современная, а старая, отпечатанная на тонкой, хрупкой бумаге. И все это делало ее куда более интригующей.
Карта оказалась картой Томской губернии, судя по обозначениям. Реки Обь, Томь, даже мелкая Ушайка, знакомые названия уездов. Но на ней не было привычной сетки координат, только ручьи, леса, холмы обозначены с удивительной для печатного издания детализацией. Карта явно была ручной работы, копией с чего-то еще более древнего. И вот посредине, примерно в районе среднего течения реки Кеть, чуть севернее обозначения какого-то безымянного притока, было… пятно. Не нарисованное, а словно выжженное на бумаге тонким раскаленным пером. Оно изображало извивающегося змея, кусающего себя за хвост – Уробороса. Это Артем знал, символ встречался не редко. Знак был небольшой, но четкий, обугленные края бумаги слегка крошились под пальцами.
Артём присвистнул тихо.
«Вот это поворот, – подумал он, сравнивая карту и надпись на фотографии. – «Ищи Змея у истока». Вот он, Змей. Аккуратненько выжженный. Как будто кто-то взял паяльник и… Хотя нет, бумага вокруг не повреждена, только сам знак. Странно. Очень странно». Его инстинкты историка воодушевлено оживились.
Он положил карту на комод рядом с фотографией. Ощущение легкого озноба, не от холода, а от чего-то иного, пробежало по спине. Он попытался рационализировать:
«Вариант первый: бабушка коллекционировала антикварные диковинки. Вариант два: это чей-то розыгрыш. Возможно, деда, у него было своеобразное чувство юмора. Вариант три: я слишком много времени провожу в архивах ТГУ, и у меня галлюцинации от пыли XIX века. Вариант четыре…»
Вариант четыре повис в воздухе, неоформленный, но тревожный. Что если… нет, бред. Духи? Долг? Кровь? Он, Артём Туманов, потомок сибирских крестьян и рабочих, вдруг оказался замешан в какую-то дореволюционную мистическую авантюру? Смешно.
«Ну конечно, – съязвил он внутренне. – Моя бабушка – тайный хранитель древнего пророчества. И оставила мне, любимому внуку-антропологу, загадку с картой и криптограммой. И что теперь, мне бросить учебу, купить кирку и искать «исток Змея»? Стать Индианой Джонсом от Томска? Прямо эпично: «Артём Туманов и Проклятие Бабушкиного Комода»».
Он громко рассмеялся в тишине комнаты. Звук получился резким и немного нервным. Чтобы отвлечься, он решил продолжить разборку. Но внимание снова и снова возвращалось к фотографии и карте. Глаза того мужчины… Почему они казались такими знакомыми? Он подошел к зеркалу, висевшему над комодом. Посмотрел на свое отражение: темные, слегка растрепанные волосы, серо-зеленые глаза, обычные скулы… Ничего особенного. Хотя… линия бровей? Уголок глаза? Мимолетное сходство, на грани воображения.
«Паранойя, – отрезал он себе. – Слишком много Кафки и Лавкрафта на ночь. И архивной пыли».
Разобрав еще пару папок, где нашлись потрясающие экземпляры, такие как билеты в кинотеатр «Октябрь» 1958 года и инструкция по уходу за кактусом примерно того же периода, Артём почувствовал усталость и легкое головокружение. Воздух в комнате был спертым. Он решил выйти, подышать морозцем и, может, заодно развеяться. Натянул старую дубленку, шапку-ушанку, шарф.
Томск встретил его привычным зимним дыханием – колючим, чистым, с запахом снега, дыма из труб и едва уловимой остротой выхлопных газов. Он вышел из подъезда на Шишкова, свернул на улицу Аптекарский мосток, направляясь в сторону площади Батенькова.
Вечерний город был неспешен. Фонари бросали желтые круги света на утоптанный снег тротуаров. Проехал трамвай, перестукивая колесами, и умудрившись брызнуть серой слякотью. Артём засунул руки в карманы, стараясь не думать о фотографии и карте, но мысли возвращались, как назойливые мухи.
«Духи помнят долг… – цитировал он про себя. – Классно. Значит, мне должны? Или я им? И в какой валюте? Волшебные бобы? Или просто вечное чувство вины?»
Он дошел до улицы Ленина и уже видел набережную. Еще недолго и его взору открылся вид на заснеженную долину Томи, на редкие огни домов на том берегу, на темную ленту реки, уже схваченную льдом. Вид был величественный, вечный. Артём прислонился к холодной металлической ограде, вдыхая морозный воздух. Ощущение отчужденности ненадолго отпустило. Здесь, на высоте, глядя на спящий под снегом город и темную реку, он чувствовал… связь. С этим местом. С Сибирью. Это было глубже, чем просто место рождения. Что-то исконное.
«Вот она, моя антропология, – подумал он с легкой иронией. – Чувство места. «Гений Лоци». Только без гения и без латыни».
И тут его взгляд упал на реку. Точнее, на участок открытой воды чуть ниже по течению, где в пустоте обычно ничего никогда и не бывало. Там, где черная вода отражала свет далекого фонаря, на поверхности возник… рисунок. Словно легкая рябь, но не хаотичная, а сложившаяся на мгновение в четкий, извивающийся контур. Контур змея, кусающего себя за хвост. Тот самый Уроборос. Как на карте.
Артём замер, не веря глазам. Он резко моргнул. Рябь изменилась, рисунок распался. Просто игра света, тени и течения. Совпадение. Случайность.
«Галлюцинация от усталости и бабушкиных тайн, – сказал он себе твердо, но голос внутри звучал неуверенно. – Или… «Змей у истока»? Исток Томи? Но это же далеко в Кузбассе…»
Он отвернулся от реки, чувствуя, как по спине снова пробежали мурашки. Надо было идти домой. Или… нет. Завтра с утра у него была работа в университетском архиве. Может, там он найдет что-то о старых картах, о символике? Ради научного интереса, конечно. Чисто антропологическое исследование бабушкиного фольклора.
«Да, именно так, – убеждал он себя, спускаясь обратно в город. – Научный подход. Никакой мистики. Просто артефакты семейного архива, требующие изучения. А видения на воде – это просто мороз и усталость. И точка».
Но точка не ставилась. Тревожное, щекочущее нервы чувство тайны уже запустило свои щупальца. Обычный мир дал первую трещину.
Архив Научной Библиотеки ТГУ (НБ ТГУ) на проспекте Ленина, 34а, встретил Артёма привычным запахом: пыль, старое дерево стеллажей, клей от переплетов. Никакого душка канализации на сей раз, и на том спсибо.
Он пришел пораньше, надеясь найти что-то до начала потока студентов. Сегодня его интересовали не столько материалы для курсовой по погребальным обрядам селькупов, сколько старые карты и, возможно, упоминания о странных символах или… «слепых служителях Света».
«Профессиональная деформация, – подумал он, регистрируясь у вахтера. – Вижу загадку – лезу в архивы. Хотя обычно загадки заканчиваются квитанциями на квартплату или забытыми любовными письмами».
Он поднялся в читальный зал рукописей и редких книг. Здесь царила особая, почти священная тишина, нарушаемая только шелестом страниц и тихим скрипом стульев. Артём заказал несколько подборок: «Картографические материалы Томской губернии, конец XIX – начало XX вв.», «Исторические общества Томска. Документы», «Церковные летописи и упоминания о неканонических практиках в Сибири».
Пока ждал заказ, перечитывал копию надписи с фотографии, сделанную на телефон. «А.Н. Ты не последний…» Кто такой А.Н.? Александр Николаевич? Алексей? Анатолий? И почему «не последний»? Последний в чем? В роду? В каком-то деле? «Петров крест»… В Томске есть Петропавловский собор на Алтайской, но «крест»? Может, имеется в виду какое-то урочище, забытое название? И «тень на крест» – это астрономическое явление? Солнечное затмение? Но в 1911 году в Томске было ли затмение? Надо гуглить. Позже.
Подборки принесли. Артём погрузился в изучение. Старые карты были удивительны своей детализацией, но… его карта с выжженным змеем явно была уникальной. Ничего похожего по исполнению и стилю он не нашел. Больше походило на рукописную копию с еще более древнего оригинала. В документах исторических обществ, таких как Общество изучения Сибири, Томский отдел Императорского Русского Географического Общества, упоминаний о «Змее у истока» или «Петровом кресте» тоже не обнаружилось. Сплошь протоколы заседаний, отчеты об экспедициях за образцами флоры и фауны, сбор фольклора.
Оставались церковные источники. Он открыл папку с копиями страниц из «Летописи Томского Богородице-Алексеевского монастыря» за начало XX века. Сухие записи: службы, визиты архиереев, постриги, ремонт кровли… Ничего о духах или слепых служителях. Артём уже начал зевать от монотонности, когда его взгляд зацепился за запись, датированную осенью 1911 года:
«…сего октября, 12 дня, явился в обитель муж незнаемый, именем Григорий, странного вида и речей. Беседовал с отцом архимандритом долго и тайно в келье. Говорил о древних долгах крови, о тени, что скоро ляжет на Крест Предтечи, и о слепоте слуг Света, кои не ведают истинного Лика. Упоминал он и о знаке Змия-Кольцедержца у истока Кети. Отец архимандрит выслушал, но словам его не внял, почтя за бред бесовский или умопомешательство. Странник удалился в ночь, более не являлся. Записано со слов келейника отца архимандрита, инока Варсонофия».
Артём замер. Сердце стукнуло гулко где-то в горле. Он перечитал запись еще раз, потом сверил с копией надписи на фотографии.
1911 год.
«Древние долги крови».
«Тень… на Крест». В летописи – «Крест Предтечи». В надписи – «Петров крест»? Ошибка переписчика? Или разные кресты? «Слепота слуг Света». «Знак Змия-Кольцедержца у истока Кети». Уроборос! У истока Кети! Именно там на его карте был выжжен знак!
Совпадение? Невозможно. Слишком много совпадений. Дата, термины, символ… Странник Григорий… Офигеть! Неужели Распутин? Он действительно бывал в Сибири, но в Томске? Нужно проверять. Но суть не в этом. Суть в том, что слова с бабушкиной карточки эхом отозвались в монастырской летописи столетней давности.
Артём почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки, куда более отчетливые, чем на морозе. Это был уже не бабушкин розыгрыш. Это была… связь. Сквозь время. Запись в летописи была реальным историческим документом. А надпись на фотографии… была частью этой же истории.
«Окей, – мысленно произнес он, пытаясь сохранить саркастичный тон, но голос внутри дрогнул. – Ситуация апгрейдится от «странного бабушкиного сувенира» до «возможного исторического детектива с элементами мистического бреда». Прогресс. Наверное, мне теперь надо искать этого «Григория»? Или «Крест Предтечи»? А может, сразу купить билет до верховьев Кети? Стать героем квеста «Найди Змея»? Как Индиана Джонс, да, только местного разлива. Да и отпуска давно не было…»
Он откинулся на спинку стула, закрыв глаза. В ушах шумело. Рациональные объяснения трещали по швам. Слишком много фактов. Фотография мужчины, чей взгляд будил смутное воспоминание. Загадочная надпись с пророчеством и предупреждением. Уникальная карта с выжженным Уроборосом. Запись в монастырской летописи, повторяющая ключевые слова. Видение на воде… Может, это и было «тенью», ложащейся на «крест»? На «крест» его собственного рационального мировоззрения?
«Духи помнят долг… – пронеслось в голове. – А мне, похоже, пора помнить, что я учусь на антрополога, а не на экзорциста».
Он собрал документы, поблагодарил библиотекаря, вышел из прохладной тишины архива в шумный университетский коридор. Яркий свет люминесцентных ламп, голоса студентов, звонки – все казалось вдруг слишком резким, слишком громким, слишком… поверхностным. Как будто обычный мир был лишь тонкой пленкой, натянутой над чем-то огромным, темным и древним, что только что шевельнулось под ногами.
По дороге домой, по проспекту Ленина, мимо строгих корпусов университета, мимо вечно спешащих людей, Артём зашел в небольшое кафе «Солянка» на Учебной. Заказал двойной эспрессо. Нужно было прийти в себя. Он сидел у окна, смотрел на падающий снег, пил горький кофе и пытался осмыслить.
«Ладно, Артём, – говорил он себе. – Допустим, это не совпадение. Допустим, просто допустим, в бабушкином комоде лежал кусочек какой-то… неизвестной истории. Забытой истины. Что это меняет? Я – Артём Туманов. Студент. Житель Томска. У меня курсовая горит, завтра семинар по тотемизму, а в холодильнике пусто. По факту-то, у меня нет времени на поиски древних змеев и слепых служителей!»
Но даже эта мысль звучала фальшиво. Ощущение пустоты под ложечкой сменилось другим – щемящим, острым любопытством. И страхом. Но не страхом перед неизвестностью, а скорее страхом… упустить что-то важное. Нечто, что касалось лично его.
Он достал телефон, нашел в интернете информацию о солнечных затмениях, видимых в Томске. 1911 год… 17 апреля 1912 года было кольцеобразное затмение, хорошо видимое в Сибири. Осенью 1911 – ничего. «Тень на крест» – явно не астрономия. Тогда что? Символ? Событие? Или… указание на место? Нужно было выяснить, что такое «Петров крест» или «Крест Предтечи».
Дома, в своей комнате уже в современной части квартиры, Артём снова разложил перед собой на столе три артефакта: фотографию с надписью, карту с выжженным Уроборосом и распечатку той страницы из монастырской летописи. Он включил ноутбук, открыл поисковик и карты.
«Крест Предтечи, Томск… – набирал он. – Крест Иоанна Предтечи…»
Первые ссылки вели к Иоанно-Предтеченскому женскому монастырю в Томске. Но в летописи говорилось о Богородице-Алексеевском мужском монастыре. Нестыковка. Артём копнул глубже. Исторические форумы, краеведческие сайты. И на одном из них, в ветке про утраченные святыни Томска, он наткнулся на упоминание:
«…а на западной окраине Ярского, за нынешним приборным заводом, стоял когда-то большой деревянный крест. Местные звали его «Петровым». По легенде, поставил его в стародавние времена некий Петр-пустынник, первый поселенец в тех местах. Крест был местным «намоленным» местом, пока в тридцатые его не снесли при строительстве…»
Ярское. Заводская окраина современного Томска. Когда-то – отдельное село. И крест «Петров». Близко к «Петрову кресту» из надписи! А «Предтеченский» в летописи могло быть ошибкой переписчика или местным названием? Вполне.
Артём почувствовал прилив азарта, знакомый любому исследователю, напавшему на след. Он нашел на спутниковой карте район бывшего села Ярское, ныне поглощенного городом. Промзона, частный сектор… Где-то там должен был быть этот «Петров крест». Или место, где он стоял.
«Когда тень ляжет на Петров крест, путь откроется… – процитировал он про себя. – Окей, мистические инструкции получены. Теперь надо выяснить, что за «тень» и когда она «ляжет». Закат? Облако? Птица? Призрак Петра-пустынника?»
Он отложил ноутбук, подошел к окну. На улице снова стемнело. Шел снег. В отражении стекла он видел свою фигуру, а за ней – знакомую комнату, книги, постер с ироничным сюрреализмом. Но теперь это отражение казалось ненадежным. Как и весь его привычный мир. Фотография, карта, летопись… Они были мостиком. Мостиком в иную реальность, где действовали другие правила. Это же был способ хоть как-то развалить рутину? А вдруг там найдется все-таки что-то стоящее
Артём вздохнул. Ощущение бутафорской жизни вернулось, но теперь оно было окрашено не тоской, а странным предвкушением. Он посмотрел на фотографию серьезного молодого человека в сюртуке. Теперь эти темные глаза смотрели на него не просто сквозь время. Они смотрели на него. Знающе. «Чего только воображение не подкинет, хах».
«Ну что ж, «А.Н.», – мысленно обратился Артём к портрету и к самому себе. – Похоже, ты прав. Я явно «не последний» в этой истории. И, кажется, мне пора выяснить, где же я первый. И куда ведет этот чертов «путь». Только, чур, без духов, мне этой шаманисткой эстетики уже хватило. Ну хотя бы до второго эспрессо».
Он убрал артефакты в толстую папку, но не в ящик стола, а в свою походную сумку. На завтра после университета он решил съездить в Ярское. Посмотреть на место, где стоял Петров крест. Просто посмотреть. Чисто антропологический интерес к локальным легендам и историческим артефактам.
Я извиняюсь перед теми, кто читал и добавил в библиотеку, книга была удалена. выкладываю по новой
Глава 1: Ярское. Крест, которого нет, и прочие неудобства
Утро после архивных откровений встретило Артёма Туманова с характерным сибирским гостеприимством – пронизывающим холодом, пробивающимся сквозь щели в старых рамах его квартиры на Шишкова. Он лежал, укутанный в одеяло как сибирский пельмень в тесте, и с тоской смотрел в потолок.
"Ну вот, Артём, – мысленно констатировал он. – Ты, мать его, антрополог. Изучай лучше погребальные обряды по учебникам, а не лезь в бабушкины комоды с надеждой найти инструкцию по эксплуатации машины времени или, того хуже, приглашение на бал к призракам Романовых. Теперь придется тащиться на край света, точнее, на промзону Ярского, искать крест, которого лет сто как нет. Гениально. Просто шедевр логики."
Он с трудом оторвался от относительного тепла постели. Мысль о том, что герои кино или тех же аниме обычно не носят три свитера поверх пижамы, а эффектно вскакивают по первому зову судьбы в минимальном количестве одежды, вызвала у него лишь саркастическую усмешку. "Да, мой сенсей – это томская зима. И его уроки суровы: сначала надеваешь термобелье, потом все остальное, включая чувство собственного достоинства."
После ритуала облачения, превратившего его в подобие подвижного стога сена, Артём потянулся к походной сумке. Туда уже были бережно уложены папка с Фотографией, Картой и распечаткой из летописи, бутерброды, ибо надежда на приличное кафе в Ярском была призрачной, термос с чаем, потому что "не эспрессо, конечно, но в полевых условиях сойдет", мощный фонарик и телефон с картами. Фотоаппарат он в последний момент оставил. "Зачем? Снимать ржавые гаражи и покосившиеся заборы? И так ясно – место историческое, то есть очень старое и заброшенное. К тому же, телефон всегда с собой."
Выход на улицу был как прыжок в ледяной бассейн. Воздух обжигал легкие. "Ах да, – подумал Артём, спускаясь по обледенелым ступенькам подъезда. – Идеальное время для археологических изысканий. Промозгло, скользко, темнеет в четыре. Прямо как в лучших традициях приключенческих квестов. Только без пиратов. По крайней мере, пока что."
Его путь лежал к трамвайной остановке на Кирова. Трамвай №2, по его расчетам, должен был довезти его до площади Южной, а оттуда – маршрутка до Ярского. "Общественный транспорт – верный спутник искателя древних тайн, – философски отметил он, втискиваясь в переполненный вагон. – Особенно в час пик. Сейчас меня точно примут за святого – такой ореол терпения и всепрощения излучаю."
Трамвай пыхтел, скрежетал и периодически останавливался, будто раздумывая, стоит ли вообще ехать в такую даль. Артём наблюдал за сонными лицами пассажиров. "Вот они, обычные люди, – думал он. – Едут на работу, учебу, по делам. Не подозревают, что среди них затесался офигенный Избранный, которому судьба уготовила... выполнить вымышленный крест на свалке истории. Эпично. Просто мурашки по трем свитерам."
Пересев на маршрутку у площади Южной, он погрузился в созерцание томских окраин. Архитектурный стиль плавно перетекал от «деревяшек» и "сталинского ампира с налетом времени" к "советскому модернизму с элементами разрухи" и далее к "частному сектору с преобладанием синего сайдинга и покосившихся заборов". "Атмосферно, – констатировал Артём. – Прямо декорации для постапокалипсиса местного разлива. Только зомби не хватает. Или они просто еще не проснулись?"
Маршрутка выплюнула его на конечной остановке "Ярское". Перед ним открылась картина, до боли знакомая любому жителю российского города: промзона, перемежающаяся островками частного сектора. Заводские корпуса, дымящие трубы, гудки тепловозов где-то вдалеке. И тут же – покосившиеся деревянные дома, заборы из профнастила, стаи воробьев, оживленно обсуждающих что-то на проводах. Воздух пах снегом, угольной пылью и чем-то химически-нейтральным. Малоприятная картинка. Все как обычно.
"Ну что ж, – мысленно вздохнул Артём, включая на телефоне карту и заметку с примерным описанием места. – Добро пожаловать на Историческую Родину. Вернее, на место, где она когда-то теоретически могла быть. Итак, по легендам краеведов-энтузиастов с сомнительной репутацией, Петров крест стоял где-то за нынешним приборным, ближе к реке. Ориентир – старая березовая рощица. Потому что без старой березовой рощицы ни одно мистическое место не обходится. Это, типа, правило."
Он двинулся вдоль забора какого-то предприятия, утыканного предупреждениями "Посторонним В.", "Соблюдайте чистоту" и "Видеонаблюдение". "Охранник, увидев меня, наверное, подумает, что я либо террорист, либо очень плохой шпион. Если он, конечно, не спит, или не в отключке в силу …иных обстоятельств. – размышлял Артём, чувствуя себя нелепо. – А так, человек в трех свитерах, с огромной сумкой, явно не местный, шастает вдоль забора и тыкается в телефон. Классика жанра."
Заводом, как и ожидалось, начинался частный сектор. Узкие, нечищеные улочки, сугробы по пояс у заборов, редкие протоптанные тропинки. Дома – смесь старых пятистенков, обшитых вагонкой, и новоделов из силикатного кирпича с обязательными кованными, но уже ржавыми воротами. Из труб валил дым – топили печки. Артём старался идти быстро, но не выглядеть подозрительно. "Главное – не встретить местного Рекса, – подумал он. – Судя по объявлениям на заборах, тут водятся 'злые собаки на цепи'. А я не в бронежилете. Моя броня – это три свитера. Вряд ли это остановит цепного пса, воспитанного на идеях защиты синего сайдинга от посягательств."
Он свернул на улицу, которая, по карте, вела ближе к реке. Названия у нее не было, только табличка, сообщающая, что он ступил на "ул. Октябрьскую". "Оригинально, – съязвил про себя Артём. – Видимо, креатив здесь не в чести. Как и по всей остальной территории России."
Примерно через полчаса блужданий по лабиринту заборов и сугробов, Артём вышел на более-менее открытое пространство. Перед ним простилался пустырь, заваленный строительным мусором, старыми покрышками и тем, что когда-то было диваном. За пустырем виднелась "старая березовая рощица" – десяток чахлых березок у кромки обрывистого берега реки Томи. Слева маячили корпуса завода, справа – гаражи и сараи.
"Ну вот и эпицентр, – объявил себе Артём. – Место силы. Чувствуете? Тонкие вибрации… холода и запах мазута. Истинная аура древнего намоленного места. Тут явно молились о скорейшем сносе и начале стройки."
Он подошел к краю обрыва. Вид на Томь отсюда открывался неплохой. Река, скованная льдом, заснеженные берега, промзона на том берегу. "Вот где стоял тот самый крест, – представил он. – Петр-пустынник, мужик, видимо, с чувством юмора, выбрал место с видом на завод. Пророк, что ли?"
Артём начал методично, как и подобает антропологу на полевых работах, пусть и не совсем в поле, осматривать местность. Он обходил пустырь, заглядывал за кучи мусора, изучал заборы гаражиков на предмет древних граффити или знаков. Нашел только надписи "Здесь был Вася" и "ЦСКА – чемпион!", явно не 1911 года.
"Охота на призраков, – комментировал он свои действия. – Этап первый: поиск материальных свидетельств. Находка: кирпич неопределенного возраста, пластиковая бутылка из-под 'Балтики 9' и дохлый воробей. Богато. Прямо клад для антрополога будущего, изучающего культуру «Россия начала XXI века: эпоха синего сайдинга и пластика»."
Он спустился по склону поближе к реке. Лед у берега был покрыт снегом, но ближе к середине виднелись темные пятна. "Вот она, Томь, – подумал он. – Река, на которой привиделся мне тот змей. Теперь тут только лед и тоска. Никаких мистических знаков. Только, может, трещина, похожая на вопросительный знак. Что вполне символично."
Внезапно его внимание привлекло что-то на старом бетонном блоке, валявшемся у самой воды. Кто-то вывел краской нечто, отдаленно напоминающее спираль или… нет, скорее просто мазня. Но приглядевшись, Артём увидел в хаосе линий контур, похожий на хвост, закрученный в кольцо. Совсем как на его карте. Совсем как в видении.
"Вот те на, – пробормотал он. – Граффити-пророчество. Или местные гопники увлекаются алхимией? Вариант: кто-то видел мое видение и решил его запечатлеть. Краской. На бетоне. Как водится."
Он достал телефон, чтобы сфотографировать находку. В этот момент раздался громкий, недовольный лай. Из-за угла ближайшего гаража выскочила крупная, лохматая собака неопределенной породы и цвета. Она не была на цепи. И выглядела крайне недружелюбно.
- А вот и местный босс, – констатировал Артём безо всякого удивления. – Рекс, привет. Я мирный антрополог, изучаю древние граффити. Не кусайся… хмм… пожалуйста? Тебе бутерброд?
Собака, не вдаваясь в дипломатию, рыкнула и сделала предупредительный выпад. Артём, не раздумывая, рванул вверх по склону. Его три свитера и сумка с термосом резко стали казаться непозволительной роскошью.
"Беги, Артём, беги! – мысленно кричал он сам себе. – Твоя судьба – не быть сожранным дворнягой на берегу Томи в процессе поисков мифического креста! Это залог на получение премии Дарвина!"
Бег по глубокому снегу в гору с ревевшей следом собакой – то еще удовольствие. Артём пыхтел, спотыкался, чувствуя, как адреналин смешивается с абсурдностью ситуации. "Я, антрополог, ученый человек, между прочим… улепетываю от шавки по имени Шарик! Вот она, великая история в действии!"
К счастью, пес преследовал его недолго. Добежав до какого-то забора, он остановился, гордо облаял удаляющегося Артёма еще пару раз и важно удалился обратно к своим владениям. Артём, прислонившись к холодному профнастилу, отдышался. Сердце колотилось как бешеное.
"Фух, – мысленно выдохнул он. – Исследовательская миссия «Поиск Креста» успешно перешла в фазу «Спасение от Пса». Очков опыта, надеюсь, накапало. Хотя бы на уровень «Новичок в Беге по Сугробам»."
Он решил обойти пустырь с другой стороны, подальше от гаражей и потенциальных сторожевых псов. Тут местность была еще более заброшенной. Заросли бурьяна выше человеческого роста, торчащие из-под снега, как кости доисторического зверя, остатки кирпичного фундамента какого-то снесенного барака, кучи битого стекла и кирпичей.
«Романтика, – констатировал про себя Артём, продираясь сквозь сухие стебли лопухов и крапивы. – Прямо декорации для постапокалиптического хоррора. Жду, когда из-под снега вылезет зомби в телогрейке и замычит: «Мооои кирпичиии..."
Он наткнулся на небольшое углубление в земле, частично заваленное мусором. Место выглядело странно ровным на фоне окружающего хаоса. «Интересно, – подумал он. – Может, тут и был фундамент? Или яму копали? Или... о, святое место! Помойка священная!» Он все же попытался представить здесь высокий деревянный крест. Не получалось. Место казалось слишком уж обыденно-заброшенным.
"Ну что, «Петров крест», – мысленно обратился он к пустоте. – Где твоя тень? Когда она должна лечь? Может, это тень от той вон заводской трубы? Или от меня? Прям сейчас падаю, вот она моя тень! Путь открылся? Нет? Жаль. Может, чаю попить?"
Он нашел относительно чистый, не заваленный снегом валун, отряхнул его и присел, доставая термос. Пар от горячего чая приятно щипал лицо. Артём осматривал окрестности. Тишина. Только далекий гул завода да карканье вороны где-то наверху. Никаких духов, никаких знамений. Только промзона, снег и чувство легкого разочарования, смешанного с облегчением.
"Ну что ж, – резюмировал он про себя. – Экспедиция завершена. Результаты: подтверждено наличие пустыря, березок, реки и агрессивной собаки. Крест не обнаружен. Тень не легла. Путь никуда не открылся. Зато бутерброды отличные. Бабушка бы одобрила." Он чувствовал себя немного глупо, но и это чувство было знакомым и почти уютным по сравнению с архивными откровениями.
В этот момент из-за кучи битого кирпича появилась фигура. Старик. Очень старый. Ну прям очень и очень старым. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, как старая карта неизвестных земель. На нем была потертая телогрейка, шапка-ушанка с оторванными ушами и валенки, обмотанные веревками. В руке – пустая бутылка из-под портвейна. Он шагал медленно, пошатываясь, и что-то бормотал себе под нос.
Увидев Артёма, старик остановился. Его мутные, белесые глаза уставились на него с нездоровым интересом.
– Молодой-то… – прохрипел старик, подходя ближе. От него несло дешевым вином и немытым телом. – Чего ищешь? Золотишко? Али клад?
– Крест ищу, дед, – ответил Артём, стараясь говорить спокойно. – Деревянный. Петров. Говорят, тут стоял.
Старик засмеялся, звук напоминал скрип несмазанных ворот. – Крест? Пфф… Снесли давно. Как и все… Все снесли… – Он махнул рукой в сторону завода. Потом прищурился, вглядываясь в Артёма. – Ты… не здешний. Чужая кровь… Чужая…
Артём напрягся. – Чужая?
– Кровь… – старик ткнул пальцем в его сторону. – Она… помнит. Помнит долг! Духи… они не спят! Они ждут! – Он вдруг закашлялся, долго и мучительно. Потом вытер рот рукавом и продолжил, его голос стал тише, почти шепотом, но почему-то от этого еще более жутким. – Тень… скоро ляжет… Ляжет на крест… настоящий… Не на этот… на тот, что внутри… Понимаешь? Внутри!
Артём смотрел на старика. Рациональная часть мозга кричала: – Бред сивой кобылы! Алкогольная энцефалопатия в чистом виде! – Но по спине снова побежали те самые предательские мурашки. Слова "кровь", "духи", "тень", "долг" – они били точно в цель, повторяя слова с фотографии и из летописи. Слишком много совпадений для простого бомжа.
– Какой крест внутри, дед? – осторожно спросил Артём. – О чем ты?
Но старик, видимо, исчерпал запас связных мыслей. Он покачал головой, бормоча что-то неразборчивое про "слепых", "огонь" и "не верь", потом резко повернулся и заковылял прочь, увязая в снегу и продолжая свой монолог для невидимых собеседников.
Артём смотрел ему вслед. – Ну вот, – подумал он с нервной усмешкой. – Бонусный уровень квеста пройден: «Получение пророчества от местного оракула в состоянии алкогольного транса». Сюжет явно толкают вперед. Скоро, наверное, кат-сцена с драконом или хотя бы с дворником с метлой.
Он допил чай, чувствуя, как абсурдность ситуации вытесняет мистический трепет. – Крест внутри? – переспросил он себя. – Что, в сердце? В душе? В багажнике той разбитой «девятки» за углом? Вариантов много. Все идиотские.
Солнце уже клонилось к горизонту, отбрасывая длинные синие тени. Пора было возвращаться. Артём встал, потянулся, окинул пустырь последним взглядом. Его взгляд упал на лед у самого берега, где снег немного растаял под скудными лучами солнца. Там, на гладкой поверхности льда, проступил узор. Тонкие линии трещин и замерзшие пузырьки воздуха сложились в причудливый рисунок. И опять – извивающийся контур. Змей, кусающий себя за хвост. Уроборос. Четкий, как будто нарисованный невидимой рукой.
Артём замер. Сердце на секунду сжалось. Он быстро моргнул. Узор не изменился. Он подошел ближе, наклонился. Да, это было невообразимо, но это было там. На льду. Совершенно естественно, но абсолютно узнаваемо.
– Ладно, – тихо сказал он льду. – Ты победил. Два раза – это уже система. Знак принят. Но это не значит, что я верю в духов, долги крови и прочую лабуду. Это… совпадение. Игра света. Кристаллизация льда по законам физики, просто принявшая странную форму. Ага. Именно так. Вообще, все закономерно. Люди видят символы и знаки и придают им мистические функции. Значит змея видел не только я, вот и все. Что тут его рисует? Течение?
Он выпрямился, отвернулся от реки и твердым шагом направился обратно к остановке. В голове стучало: "Кровь помнит. Духи ждут. Тень ляжет. Крест внутри. Не верь слепым…"
– Заткнись, глупый внутренний голос, – приказал он себе. – Сейчас главное – успеть на маршрутку. А потом – горячий душ, учебник по тотемизму и полное забвение этого… этого ярского трипа. Чисто антропологическое частное исследование завершено. Результаты отрицательные. И точка. К лешему его!
Но когда он сел в маршрутку, грея окоченевшие руки у теплого дефлектора, он поймал себя на том, что мысленно рисует карту. От Томска – к истоку Кети. К тому месту, где на бумаге был выжжен Змей. И почему-то фраза "ты не последний" звучала уже не как абстракция из прошлого, а как что-то… личное.
Путь, возможно, и не открылся сегодня в Ярском. Но следы, казалось, уже вели куда-то дальше. Глупее, опаснее и абсолютно нерационально. Артём вздохнул, глядя в запотевшее окно на мелькающие огни уходящего поселка. "Да е мое... Антрополог Туманов, ты явно влип."
Глава 2: Архивные страницы
Артём Туманов выковыривал засохшую крошку чёрного хлеба из-под клавиши «Enter» своего старенького ноутбука. Специальным инструментом – скрепкой, разогнутой в тонкую упругую проволоку. Действо требовало концентрации, почти хирургической точности. Идеальный способ не думать о вчерашнем дне. О Ярском, промозглом ветре с Томи, лохматой собаке-терминаторе и особенно – о ледяном Уроборосе, проступившем на серой глади реки, как шрам на совести реальности.
"Полевая заметка №1, – мысленно диктовал он, поддевая упрямую крошку. – Объект исследования: локация «Пустырь в Ярском». Цель: верификация устной традиции о существовании «Петрова креста». Результаты: материальные свидетельства отсутствуют. Обнаружены: а) граффити неустановленного возраста с абстрактным символом (интерпретация: вероятно, подростковый вандализм или арт-акция местного значения); б) агрессивная особь Canis lupus familiaris (интерпретация: стандартный элемент постсоветского ландшафта); в) информант в состоянии алкогольной дезориентации (интерпретация: источник недостоверный, хотя и колоритный). Вывод: легенда о кресте не подтверждена артефактами. Рекомендации: закрыть тему."
Крошка наконец сдалась, вылетела на крышку ноутбука. Артём сдул её. "Ага, закрыть. Как дверь в морозильник." Вчерашний ледяной знак упрямо маячил в памяти. Совпадение? Конечно. Игра света, кристаллизация, особенности течения. Наука знает миллион объяснений. Он знает три. Остальные девятьсот девяносто семь тысяч девятьсот девяносто семь просто не пришли в голову. Пока.
Он щелкнул мышкой, открыв файл с черновиком диплома. «Погребальные обряды селькупов: трансформация в условиях урбанизации». Курсор мигал на чистом месте. Дедлайн – через три недели. Его научный руководитель, профессор Галина Викторовна Морозова, женщина, чей взгляд мог заморозить кипящий чайник, ждала внятного продвижения. А он копался в бабушкином комоде и бегал от дворняг по промзонам. Гениальная стратегия. Прямо путь к красному диплому и блестящей академической карьере. "Карьера дворового антрополога, специалиста по помойкам и граффити, – съязвил он про себя. – Степень кандидата наук по изучению поведения бомжей в условиях сибирской зимы. Перспективно."
Встал, костяшки пальцев хрустнули. Три свитера – базовый, флисовый и грубый шерстяной свитер деда – создавали ощущение легкой бронированности, но скрипели при движении, как старая кожа. "Экипировка исследователя аномальных зон, версия «эконом», – подумал он, наливая в термос крепкого чая из заварника, пахнущего вечностью и дешевым чайным пакетиком. Сегодняшний маршрут был предсказуем и скучен: университет, архив Научной Библиотеки ТГУ, она же НБ ТГУ, на проспекте Ленина. Храм фактов. Цитадель рациональности. Туда, где мистике было не место по определению. Туда, где он мог снова стать просто студентом Тумановым, а не… кем он себя начал чувствовать после той проклятой фотографии.
Двери НБ ТГУ встретили его знакомым гулом тишины, нарушаемым лишь шелестом страниц да отдаленными шагами. Воздух был сухим, прохладным. Тут было атмосферно и спокойно. Артём направился к стойке информации в отделе рукописей и редких книг.
– Пропуск, – произнесла женщина за стойкой, не поднимая глаз от монитора. Голос ровный, без интонаций, как диктофонное сообщение. На бейдже значилось: «Ирина Петровна. Ведущий библиограф».
Артём протянул студенческий и читательский. Ирина Петровна взглянула, сравнила фото, где он был помоложе и явно оптимистичнее, с оригиналом, ткнула пальцем в журнал регистрации. – Распишитесь. Цель визита?
– Работа над дипломом. Фонды по истории Томской губернии, конец XIX – начало XX веков. Особенно интересны документы городского управления, метрические книги, возможно, личные фонды… – начал он.
– Опись фондов в каталоге. Заполните требование, – перебила она, протягивая бланк. Ее пальцы были длинными, тонкими, с безупречно подстриженными ногтями. Руки архивариуса. Инструменты для обращения с хрупким прошлым.
Артём заполнил бланк, стараясь писать разборчиво. Тема: История городской топонимики и утраченных памятников, на примере легенды о «Петровом кресте» в поселке Ярском. Научно. Корректно. Нормальная формулировка. Сухая, как пыль на стеллажах.
– Сумку – в камеру хранения, – скомандовала Ирина Петровна, приняв бланк. – В зал – только карандаш, бумага, ноутбук. Перчатки обязательны при работе с оригинальными документами до 1945 года, – Она указала на коробку с белыми хлопковыми перчатками у входа в читальный зал. – Фонд 172, опись 3, дела 45-48 – документы Томской городской управы, земельные вопросы, отводы участков. Фонд 431, опись 1 – метрические книги Томского уезда за 1890-1915 гг. Фонд 89 – личный фонд краеведа С.И. Мальцева. Его материалы по селам вокруг Томска. Вам повезло, дела расставлены. Ждите у стола №5.
Читальный зал отдела напоминал скорее лабиринт. Высокие стеллажи из темного металла, до самого потолка, образовывали узкие коридоры. Между ними – массивные деревянные столы, освещенные матовыми лампами дневного света, вмонтированными в полки стеллажей выше. Свет падал холодными, ровными прямоугольниками на столешницы, оставляя углы столов и проходы между ними в полумраке. Воздух был еще холоднее, чем в фойе. Батареи где-то тихо шипели, но их тепло тонуло в этом пространстве, предназначенном для сохранения, а не для комфорта живых. Несколько человек сидели за столами, склонившись над папками, их лица в тени казались сосредоточенными масками. Тишина была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь редким шорохом страницы, скрипом стула или сдержанным покашливанием.
Артём занял указанное место у стола №5. Через несколько минут к нему подошла девушка-дежурная, везя тележку с двумя толстыми папками в коленкоровых переплетах и несколькими коробками с карточками. – Фонд 172, опись 3, дела 46 и 47. И картотека Мальцева по селам. Осторожно, бумага хрупкая, – прошептала она, ставя материалы перед ним. Артём кивнул, надел перчатки. Ткань была тонкой, но ощутимо мешала тактильному контакту с бумагой, делая его опосредованным, дистанцированным. Как будто прошлое можно было изучать только через защитный барьер.
Он открыл первую папку. Дело №46: "Переписка Городской Управы с Земским Начальником 2-го участка Томского уезда о размежевании земель под сенокосы и выгоны близ села Ярское. 1905-1907 гг.". Страницы, исписанные аккуратным канцелярским почерком чернилами, поблекшими до коричневого. Планы, схемы, списки домовладельцев. Артём методично листал, делая пометки в блокноте карандашом. Имена, фамилии: Петров, Сидоров, Козлов... Ничего необычного. Упоминаний о кресте, разумеется, нет. Земельные споры – вот реальная религия того времени.
"Петров крест... Петров крест... – мысленно бубнил он, переходя к делу №47. "Жалобы жителей с. Ярское на захват городской земли под свалку мусора. 1912-1914 гг." Вот он, корень проблем Ярского! Уже тогда. Свалка. Ирония истории. Жалобы были написаны более нервным почерком, с кляксами. "А сего числа, чиновники городские, приехав, отвели под свалку место рядом с Крестом Петровым, коий издревле почитаем..." Артём замер. Вот оно! Упоминание! Мимоходом, в контексте жалобы на свалку, но оно было. "...место рядом с Крестом Петровым..." Значит, крест был. Реальный географический ориентир в 1912 году. Не просто легенда.
Он аккуратно переписал фразу в блокнот, отметив номер дела и листа. Маленькая победа. Научная. Осязаемая. Никакой мистики. Просто факт, зафиксированный в канцелярской переписке. Он почувствовал прилив профессионального удовлетворения. Вот ради этого стоило копаться в архиве. Чтобы вытащить из небытия крохотный кусочек подлинной истории, пусть даже это была всего лишь жалоба на свалку.
Перешел к картотеке С.И. Мальцева. Краевед-энтузиаст начала XX века собирал все подряд: вырезки из газет, заметки о престольных праздниках, записи бесед со старожилами, зарисовки исчезнувших построек. Карточки были пожелтевшими, написаны разными почерками – видимо, сам Мальцев и его помощники. Артём начал просматривать раздел "Ярское (Ярск)".
"1910 г. Престольный праздник в честь Иоанна Предтечи. Крестный ход от церкви до Петрова креста..." – гласила одна карточка. "Из беседы со ст. жителем П.И. Голубевым (1870 г.р.): "Крест Петров стоял на бугре, над самым обрывом к Томи. Высотой в три человеческих роста, лиственничный, с крышечкой. Старики говорили, поставил его еще первый поселенец, мужик Петр, беглый, с Волги. Место считалось..." Запись обрывалась. Следующая карточка была о сенокосе. Артём вздохнул. Вечное "многоточие" истории.
Он листал дальше. Заметки о ценах на овес, о пожаре в двух домах, о приезде земского начальника... И вдруг глаз зацепился за фамилию. Не на карточке о Ярском, а в разделе "Томск. Городские жители. Списки (выборочно)". Карточка была аккуратно заполнена чернилами: "Туманов, Антон Николаевич. Мещанин. Домовладение: набережная р. Ушайки, уч. 15 (быв. дом купца Смирнова). Семья: жена Пелагея (урожд. Козлова), сын Дмитрий (1900 г.р.). Примечание: пропал без вести осенью 1918 г. Дальнейшая судьба неизвестна. Ист.: Городская управа, списки домовладельцев; опрос соседей, 1924 г. (зап. Мальцева)".
Артём замер. Карандаш в его руке дрогнул, оставив маленькую точку на чистой странице блокнота. "Туманов. Антон Николаевич." А.Н. Туманов. Не Туманин, не Туманский. Туманов. Как он. Антон Николаевич. А.Н. Инициалы – как на обороте фотографии. И как его собственные – Артём Николаевич.
"Совпадение, – немедленно прозвучало у него в голове. – Фамилия не уникальная. Тумановых – как грязи. Особенно в Сибири. Антон – распространенное имя. Николаевичей – тоже. Просто совпадение. Статистическая погрешность."
Но сердце почему-то стукнуло гулко, как будто пытаясь выбить эту мысль. Он перечитал карточку еще раз. "Пропал без вести осенью 1918 г." Разгар Гражданской войны. Томск переходил из рук в руки. Пропасть без вести – обычное дело. Дом на набережной Ушайки... Артём знал этот район. Старые купеческие дома, часть уцелела. Участок 15... Он мысленно представил карту. Недалеко от того места, где он сейчас сидел.
"Интересно, – заставил себя подумать он, стараясь сохранить спокойный, аналитический тон. – Еще один Туманов в Томске начала века. Возможно, дальний родственник? Бабушка говорила, что корни у нас сибирские, крестьянские, но мещанин – это уже городское сословие. Надо будет проверить по метрическим книгам, может, удастся проследить ветку. Для генеалогического древа. Чисто научный интерес." Он аккуратно переписал все данные с карточки в блокнот, отметил шифр картотеки. Рука была чуть менее твердой, чем обычно. Затем достал телефон, сфотографировал карточку крупным планом. "Для дальнейшего изучения."
Он отложил картотеку Мальцева и потянулся к коробке с метрическими книгами Томского уезда (Фонд 431). Тяжелый фолиант в потрепанном кожаном переплете. "Книга записей браков, рождений, смертей по Томскому уезду. 1910 год." Он искал записи о Тумановых. Перелистывал страницы с колонками аккуратного церковно-славянского письма. Рождения... Смерти... Браки... Вот раздел "Браки". Июль 1910 года. Имена жениха и невесты... Поручители... Священник...
Артём замер. Напротив одной из записей, в самом низу страницы, аккуратным, но явно поздним почерком (не церковным, а светским, похожим на почерк Мальцева или его помощников) была сделана пометка на полях: "Свид. Григ. См. дело о зем. отводе Ярск. 1911 г. странно".
Странно? Что странно? Сама запись о браке выглядела обычной: мещанин Федор Игнатьевич Соколов бракосочетается с мещанской девицей Анной Петровной Беловой. Никаких Тумановых. Поручители – тоже другие люди. При чем здесь "Григ." и земельный отвод в Ярском 1911 года? И почему "странно"? Артём почувствовал легкое раздражение. Эти маргиналии, эти загадки прошлого... Они как крошки под клавишей – мешают сосредоточиться на главном.
Он перевернул страницу. И ахнул. На обратной стороне листа, прямо напротив пометки, к бумаге прилип небольшой, не больше ногтя, кусочек темно-красного сургуча. Очевидно, когда-то здесь была прикреплена печать, и кто-то неаккуратно ее оторвал. Артём осторожно, в перчатке, прикоснулся к нему. Сургуч был твердым, холодным. И на его сломанной поверхности... угадывался рельеф. Не герб, не вензель. Четкий, глубоко вдавленный контур – часть изогнутого тела и кольцо хвоста. Уроборос. Тот самый знак.
"Черт побери!" – мысленно выругался Артём, отдернув руку, как от огня. Сердце опять стукнуло невпопад. Это было уже слишком. Слишком навязчиво. Граффити в Ярском, лед на Томи, а теперь вот – кусочек печати со змеем в метрической книге 1910 года, прилепившийся напротив загадочной пометки про "Григ." и Ярское? "Совпадение, – отчаянно повторял он про себя. – Кусок сургуча отвалился от какой-то другой бумаги и прилип сюда случайно. Знак... ну, просто узор. Могли же поставить какую угодно печать. Может, у нотариуса был такой штамп? Или у землемера?"
Но рационализации звучали натянуто даже для него самого. Он осторожно, пинцетом, который всегда носил с собой для работы с хрупкими документами, поддел крошечный фрагмент сургуча. Тот легко отделился. Артём положил его в маленький бумажный конвертик, который нашелся в кармане блокнота. "Вещественное доказательство случайного загрязнения архивного документа, – мысленно обозначил он. – Образец сургучной печати начала XX века. Для возможного анализа." Он засунул конвертик в блокнот.
Работать дальше было невозможно. Мысли путались. Фамилия "Туманов". Инициалы "А.Н.". Пометка "Григ." и "Ярск". Кусок печати со змеем. И над всем этим – тень того старика из Ярского, бормочущего о крови и духах. Артём аккуратно сложил документы, вернул их дежурной. "Спасибо. На сегодня все."
На прощание он столкнулся у выхода с профессором Морозовой. Она как раз сдавала какие-то папки.
– Артём Николаевич, – кивнула она, ледяные глаза скользнули по нему. – Продвижение? Архив – не место для праздных фантазий. Документы требуют сосредоточенности. Напоминаю, время поджимает. Структуру глав жду к пятнице. – Ее взгляд не обещал пощады за срыв дедлайнов.
– Работаю, Галина Викторовна, – постарался ответить ровно Артём. – Нашел интересные детали по городскому землепользованию начала века. Уточняю контекст.
– Контекст – это хорошо, – отрезала она, поправляя очки. – Но не увлекайтесь маргиналиями. Факты, Артём Николаевич, факты и анализ. А не домыслы о призраках прошлого. – Она сказала это без тени иронии, совершенно серьезно, словно предостерегая от реальной опасности. Или просто считая его склонным к ненаучным бредням. Артём промямлил что-то вроде "конечно" и поспешил к камере хранения за своей сумкой.
На улице ударил холод. Артём сунул руки в карманы дубленки, стараясь согреть пальцы. В правом кармане пальто он нащупал бумажный конвертик. Достал его, развернул. Крошечный кусочек темно-красного сургуча лежал внутри. Он вытряхнул его на ладонь, уже без перчаток. Сургуч был гладким с одной стороны, со сломом – с другой. Он прижал подушечку большого пальца к рельефному месту – к тому самому фрагменту кольца. И почувствовал легкое покалывание, почти как от статического электричества. Отдернул палец. На подушечке осталось четкое, крошечное темно-красное пятнышко. Как отпечаток. Часть круга и хвост змеи.
Артём попытался стереть его о ткань брюк. Пятно побледнело, но не исчезло. Оно въелось в кожу, как татуировка миниатюрой. Под ногтем забилась красноватая пыль. Он сжал кусочек сургуча в ладони, чувствуя его твердую, холодную неровность, и сунул обратно в конверт, а конверт – глубоко в карман.
Он шел по проспекту Ленина, мимо освещенных витрин и спешащих людей. Холодный воздух обжигал лицо, но он его почти не чувствовал. В голове стучало: "Антон Николаевич Туманов. Дом на набережной реки Ушайки. Пропал без вести. 1918 год." И – "Григ. Ярск. 1911. Странно". И кусочек сургуча, оставивший след на пальце. Физический след. Который он не мог стереть до конца.
"Перепроверить по спискам, – решительно сказал он себе, глядя на красноватое пятнышко на подушечке пальца. – По всем спискам. Городским, церковным, переписным. Найти этого Антона Николаевича. Его семью. Его дом. Чисто научный интерес. Ради генеалогии. Ради фактов." Он сунул палец в карман, сжал его в кулак, будто пытаясь спрятать улику. След был маленьким, но упрямым. Как змей, кусающий себя за хвост. Замкнутый круг вопросов только начинался.
Глава 3: Кости и камни
Поезд «Томск-Абакан» полз сквозь сибирскую ночь, словно усталый зверь по глубокому снегу. Артём Туманов, прижатый к холодному стеклу вагона плацкарта, наблюдал, как в темноте мелькают редкие огоньки деревень, похожие на угли, брошенные в черную бездну. Он кутался в свой верный шерстяной свитер деда (слой №2, базовый – термобелье, слой №3 – дубленка сверху как броня) и пытался убедить себя, что эта поездка – верх рациональности.
«Диплом, Артём, – мысленно бубнил он, – «Погребальные обряды селькупов: трансформация в условиях урбанизации». Хакасия, Абакан. Центр хакасской культуры. Музей имени Кызласова – кладезь экспонатов. Надо же посмотреть аутентичные артефакты, а не картинки из «тырнета». Никакой мистики. Чистая наука. И точка.» Он даже потрогал пальцем то место на ладони, где въелось крошечное красное пятнышко от сургучной печати со змеем. Оно почти исчезло, но подушечка пальца все еще чуть почесывалась. «Аллергия на архивную пыль. Или на собственную глупость. Варианты равнозначны».
Путешествие длилось вечность. Соседи по купе – дед с вечно мокрым кашлем, молодая мама с орущим младенцем и студент, уткнувшийся в ноут, – создавали какофонию, против которой даже скрежет колес казался музыкой. Артём пытался читать статьи по селькупскому тотемизму, но слова расплывались. Вместо них перед глазами вставали: ледяной Уроборос на Томи, безумные глаза ярского старика, карточка с именем «Антон Николаевич Туманов» и этот проклятый кусочек сургуча. Он судорожно потянулся за термосом. Чай был уже холодным и горьким. «Идеально под настроение. Антропологический эквивалент энергетика – без энергии, зато с горечью познания».
Серым, промозглым утром они наконец оказались в Абакане. Вокзал – типичное советское наследие из бетона и стекла, оживленное толпой в разношерстной зимней одежде. Выхлопы десятков машин наполняли воздух неприятным адором. Город раскинулся в широкой долине, обрамленной невысокими, сглаженными временем горами. Архитектура, как и во многих городах Сибири, составляла эклектичный винегрет: старые деревянные домишки, пятиэтажные «хрущевки», современные торговые центры с кричащими вывесками и посреди всего этого парадоксально выделявшееся – здание республиканской филармонии, напоминающее гигантский белый рояль.
«Привет, Абакан, – мысленно произнес Артём, спускаясь по ступенькам вокзала. – Город на стыке степи и тайги. Русских и хакасов. Истории и… и чего? Современного дизайна вроде того рояля? Интересно. Чисто антропологически интересно.» Он поймал маршрутку до центра. Цель номер один – гостиница «Абакан», недорогая и, по отзывам, с горячей водой. Цель номер два – Хакасский национальный краеведческий музей имени Л. Р. Кызласова. На Пушкина. Таковы факты. Артефакты. Спасение для диплома и, возможно, спасение от навязчивых мыслей.
Музей оказался солидным зданием, недавно отреставрированным. Широкие ступени, колонны у входа. Внутри – просторные залы, приглушенный свет, тишина, нарушаемая лишь шагами редких посетителей и тихими голосами экскурсоводов. Артём купил билет, получил в гардеробе номерок и, вооружившись блокнотом и карандашом, двинулся навстречу истории Республики.
Первый зал – древность. Каменные изваяния, менгиры, стелы с выбитыми личинами. «Окуневская культура, – читал Артём пояснительные таблички. – Эпоха бронзы. Антропоморфные стелы – вероятно, изображения духов предков или мифических существ». Он подошел к одной из стел. Грубо высеченное лицо с огромными круглыми глазами смотрело в пустоту. Казалось, в камне застыл немой вопрос. Артём почувствовал легкий холодок, исходящий от древней поверхности. «Воображение, – отрезал он себе. – Или сквозняк. Музейный, стандартный».
Он методично осматривал витрины: каменные топоры, наконечники стрел, керамика с геометрическим орнаментом. Все логично, все укладывалось в канву истории древних кочевников. Потом зал раннего железа. Тагарская культура. Знаменитые «скифские» курганы Хакасии. В витринах сверкали золотые бляшки в зверином стиле: олени, кони, грифоны. И вот тут его взгляд зацепился.
Витрина с предметами конской упряжи. Стремена, удила, накладки на седло. Бронза, железо. И одно стремя, явно более позднее, но все же древнее, инкрустированное серебром. На его широкой пластине был выгравирован орнамент. И в центре этого орнамента… извивающаяся фигура, замкнутая в кольцо. Уроборос. Четкий, стилизованный, но узнаваемый. Змей, кусающий себя за хвост.
Артём замер. Сердце стукнуло разок громче обычного. «Совпадение, – немедленно сработал внутренний рационализатор. – Уроборос – древний универсальный символ. Вечность, цикличность. Вполне логично, что кочевники его использовали. Особенно в конской сбруе – символ вечного движения? Или просто красивый узор. Да, именно так.» Он сделал в блокноте пометку: «Стремя таштыкской культуры (?) с инкр. серебром. Орнамент – стилиз. змея, кольцеобразная композиция. Возм. символ цикличности/вечности. Сравнить с общесибирскими аналогами.» Сухо. Научно. Без лишних «ой».
Но тревожное щемящее чувство не уходило. Оно усилилось в следующем зале, посвященном русскому освоению Сибири. Карты, макеты острогов, оружие, предметы быта первых переселенцев. И вдруг – портрет. Небольшая гравюра в деревянной раме. Молодой мужчина в мундире офицера Русской Императорской армии. Лицо… Артём подошел ближе. Высокие скулы, прямой нос, темные, очень внимательные глаза. Почти как у того человека на бабушкиной фотографии. И на груди мундира – орден. На ордене, если приглядеться, угадывался не двуглавый орел, а… та же извивающаяся фигура. Стилизованный дракон или змей в кольце.
«Ну все, – подумал Артём с нарастающей паникой. – Галлюцинации пошли. Или я везде теперь змей вижу? Это просто орден Святого Станислава, что ли? Или Анны? Там вроде кресты…» Он прочитал пояснительную табличку: «Портрет прапорщика Дмитрия Петрова. Участник походов в Хакасско-Минусинскую котловину. 1820-е гг. Из фондов музея». Фамилия не та. Но глаза… «Племянник, – отмахнулся Артём. – Или просто сибирский типаж. Скулы, нос – классика. Игра света на ордене. И точка.»
Он поспешил дальше, в зал этнографии хакасов. Яркие костюмы, шаманские бубны с рисунками духов, модели юрт. Здесь было легче дышать. Чужое, но понятное. Ритуалы, верования – его хлеб как антрополога. Он увлекся, делая зарисовки орнаментов на женских нагрудниках («пель»), сравнивая их с селькупскими узорами. Рациональность брала верх.
В зале, посвященном советскому периоду, его ждал новый сюрприз. Среди прочих экспонатов – фотография раскопок 1940 года. Черно-белый снимок: археологи у основания странного сооружения. Не курган, не изба. Каменные стены с характерной изогнутой крышей… напоминающей пагоду. Подпись: «Раскопки т.н. «дворца» Ли Лина на территории г. Абакана. 1940 г. Объект впоследствии утрачен».
«Китайский дворец? В Абакане? – удивился Артём. – Вот это поворот. Ли Лин… кто это? Перебежчик? Мифический персонаж?» Он записал название. Интересно, но не более. Исторический казус. Как и памятник Ленину в виде… пагоды? Он видел его по дороге в музей – странное бетонное сооружение на привокзальной площади, действительно напоминающее восточную башню, увенчанную бюстом вождя. «Архитектурный винегрет, – подумал он. – Прямо символ города на стыке всего.»
После нескольких часов в музее, с блокнотом, полным сухих заметок и зарисовок, Артём решил сделать перерыв. Он вышел в небольшой внутренний дворик музея, где под навесом стояли каменное изваяние, оно же «баба» – «Иней тас». Морозный воздух обжег легкие, но был свеж после музейной атмосферы. Он присел на холодную скамейку, доставая бутерброд.
Рядом, подметая уже и без того чистый асфальт метелкой из тальника, не спеша работал старик-смотритель. Лицо темное, словно вырезанное из старого дерева, в глубоких морщинах. Одет скромно, но опрятно: телогрейка, валенки и, как ни странно, шапка-ушанка. Он посмотрел на Артёма умными, живыми глазами, явно не соответствующими его почтенному возрасту.
– Замерзли, батечка? – спросил он, сипловатым, но доброжелательным голосом. – Внутри-то теплее. – Да нет, воздухом подышал, – ответил Артём. – Интересно у вас тут. Особенно древности. Старик кивнул, прислонив метлу к каменной «бабе». – Место сильное. Испокон веков. Камни помнят. Кости земля хранит. Много родов тут кочевало, селилось. Сильные роды. Которые и след простыл. – Он вздохнул. – Как тот Ли Лин, с его палатами каменными. Сгинул, и дворца как не бывало. Только на картинке остался. – А кто он был? – спросил Артём, заинтригованный. – Кто его знает, – пожал плечами старик. – Беглец, говорят. От большой беды. От большой власти. Искал место, где его не достанут. Нашел? Вроде. Да только земля чужая редко привечает надолго. Особенно если кровь… сторонняя. – Он многозначительно посмотрел на Артёма. – Кровь она… она помнит. Долги помнит. Рода помнят. Даже если люди забыли. Или хотят забыть. Артём почувствовал, как по спине побежали знакомые мурашки. «Кровь. Долги. Рода.» Слова как из проклятого манускрипта его последних недель. – Какие долги? – осторожно спросил он. Старик махнул рукой. – Кто их знает. Старики говорили: были роды, что с землей договаривались. С духами гор, рек. Защиту, силу брали. А потом… договор нарушали. Уходили. Или их с корнем вырывало. А долг оставался. Висит. Ждет. – Он ткнул пальцем в небо. – Вот как тот дворец китайский. Стоял – и нет его. А земля помнит. Камня фундаментного где-нибудь в подвале музея лежит, чай. Молчит. Ждет. – Он снова взглянул на Артёма, и его взгляд стал пронзительным. – Ты, батечка, не здешний. Чужая кровь. Чужая? Или… забытая? Сюда потянуло неспроста. Камни зовут тех, чьи кости стерегут. Или чьи долги не уплочены. Артём съежился внутри. «Местный колорит, – отчаянно думал он. – Старики любят загадочности. Особенно для приезжих. Антропологический факт.» – Я… я просто диплом пишу, – пробормотал он. – По селькупам. Меня, можно сказать, и насильно сюда выпнули. Старик усмехнулся, обнажив беззубые десны. – Диплом… Хорошее дело. Только бумага все стерпит. А вот земля – нет. Она правду помнит. – Он взял метлу. – Ладно, батечка, не замерзай. А то духи холода шутят зло. Особенно с теми, кто не верит. – И он медленно заковылял прочь, поскрипывая валенками по асфальту.
Артём сидел, ошеломленный. Бутерброд замерз в руке. «Духи холода. Камни зовут. Кровь забытая. Да он просто старый чудак!» Но рационализация не приносила облегчения. Слова старика ложились на уже подготовленную почву его тревог. Он встал, решив вернуться в музей, к безопасным витринам.
Вечером, вернувшись в гостиницу «Абакан», где его номер оказался скромным, но чистым, с работающим душем и скрипучей, но теплой батареей, Артём пытался привести в порядок записи. Но сосредоточиться не получалось. Он сидел у окна, глядя на огни ночного города. Внизу гудели машины, где-то далеко играла музыка. Обычная жизнь.
И вдруг… тень. Напротив, на стене соседнего здания, освещенной уличным фонарем. Тень от дерева? Но деревья были голые, а тень была плотной, движущейся. Она скользнула по стене – длинная, извивающаяся. Как гигантский змей. Всего на миг. И исчезла.
Артём замер. Сердце застучало. «Фары машины, – немедленно подсказал мозг. – Игра света. Или птица пролетела. Совы тут водятся?» Он встал, подошел к окну ближе, прижался лбом к холодному стеклу. Ничего. Только обычный городской пейзаж. «Усталость. Переутомление. Стресс от диплома и этой дурацкой поездки.»
Он принял душ, почти ошпарившись, пытаясь смыть ощущение нелепости и какого-то подспудного страха. Лёг спать. И почти сразу погрузился в странный, навязчивый сон.
Он шел по степи. Высокая, сухая трава шуршала о ноги. Вокруг стояли каменные изваяния – похожие на «Иней тас», но их личины были ожившими. Они смотрели на него пустыми глазницами, и из их каменных ртов лился шепот. Непонятный, древний. Он шел к чему-то большому, темному на горизонте. То ли кургану, то ли руинам. Над ним, в темно-синем небе, сияли незнакомые созвездия, складываясь в причудливые узлы. И он чувствовал, что должен попасть туда. Что его зовут. Изнутри зовут. Во сне это не пугало, а казалось… правильным. Он поднял руку, чтобы разглядеть ладонь, и увидел, что то самое красное пятнышко от сургуча светилось слабым, багровым светом.
Артём проснулся с резким вздохом. В комнате было темно. Часы на тумбочке показывали три часа ночи. Сердце колотилось. Он включил свет, ослепленный резкой лампочкой. Вскочил, подошел к зеркалу в ванной. Включил свет там. Внимательно посмотрел на свое отражение. Усталое лицо, растрепанные волосы, тени под глазами. Ничего необычного. Ладонь чистая. Пятнышко еле заметное, почти обычный след.
«Нервный срыв, – констатировал он себе, плеская ледяной водой в лицо. – На почве академического перенапряжения и недосыпа. Идиотизм полный. Бегать по музеям, слушать стариков-мистификаторов, видеть сны про каменных идолов…» Он чувствовал жгучий стыд. Стыд за свою слабость, за то, что поддался на эту дешевую мистику. Он был ученым! Антропологом! В двух шагах от диплома! Его оружие – факты, логика, анализ, а не сны и тени на стенах!
Он вернулся в комнату, сел за стол, где лежали его блокноты и распечатки. С отчаянной решимостью открыл папку с материалами для диплома. «Селькупы. Погребальные обряды. Вот реальность. Вот что важно.»
Но взгляд упорно скользил к отдельной папке, где лежали копии: надпись с фотографии, страница монастырской летописи, фотокарточки Антона Туманова, снимок сургучной печати… и распечатка из абаканского музея о стремени с Уроборосом и портрете прапорщика Петрова. Он открыл эту папку. Надо было систематизировать. Хотя бы для того, чтобы доказать себе абсурдность этих «совпадений».
Он разложил листы. Сравнивал символы. Уроборос с карты, выжженный у истока Кети. Уроборос на стремени в музее Абакана. Фрагмент на сургучной печати из метрической книги. Стилистика разная, но суть одна: замкнутый круг, змей. «Универсальный архетип», – упрямо твердил он. Сравнивал лица: мужчина на бабушкиной фотографии (1911 г.?), прапорщик Петров (1820-е гг.). Сходство? Общее сибирское строение лица? Или игра воображения?
Он искал в интернете информацию о «дворце Ли Лина» в Абакане. Скудные сведения: раскопан в 1940 году, кирпичная кладка, элементы, напоминающие китайскую архитектуру, но не типичные. Объект не сохранился, точное назначение неизвестно. Упоминания о беглом «китайском принце» – скорее легенда. Ничего о долгах крови или рода. «Мифология местного разлива», – вздохнул Артём.
И тут его взгляд упал на распечатку документа из фондов музея, который он сфотографировал в зале русской колонизации. Это была копия страницы из какого-то реестра земельных отводов начала XIX века. Сухой текст: «…отведено земли под сенокос мещанину города Красноярска…» И ниже, в списке свидетелей или поручителей: «…и Туманову А.Н., состоящему при комиссии…»
Туманов А.Н. Опять. В Абакане. В начале XIX века. За сто лет до «его» Антона Николаевича из Томска.
Артём вгляделся. Даты документа – 1805-1807 гг. Имя: «Алексей Никитич Туманов». А.Н. Но не Антон. Алексей. «Ну вот, – с облегчением подумал он. – Совпадение частичное. Инициалы те же, имя другое. Просто однофамилец. Или очень дальний родственник. Ничего удивительного в Сибири.»
Он уже хотел отложить бумагу, как его взгляд скользнул по тексту ниже. Была приписка, явно более поздними чернилами, возможно, музейного работника или архивиста: «Прим.: Любопытный экземпляр. В реестре Красноярского архива за тот же период упоминается как Алексей Николаевич Туманов. Ошибка писца? Или…? См. также фонд Р-ХХ по Романовым в Хакасии (?!), но там даты не сходятся.»
Артём перечитал приписку дважды. Алексей Никитич в этом документе. Алексей Николаевич – в Красноярске? Ошибка писца? Возможно. Но… «Фонд Р-ХХ по Романовым в Хакасии?!» С вопросительным и восклицательным знаком. Это что? Шутка архивиста? Описка? Романовы в Хакасии? В начале XIX века? Полный бред. Царская фамилия здесь не жила, не владела землями. Это было исторически невозможно.
Но сочетание слов «Туманов А.Н.» и «Романовы» в одном контексте, даже таком сомнительном, ударило его, как током. Он вспомнил слова ярского старика: «Кровь… чужая… или забытая». Вспомнил смотрителя музея: «Сильные роды. Которые и след простыл». Вспомнил старую фотографию и серьезный взгляд человека, который мог быть его… кем? Предком? Но Романовы? Это же абсурд! Полное безумие! Но это было до жути интересно! Если царская семья и вправду добралась до этих мест…
Он сидел в тишине гостиничного номера, глядя на разложенные перед ним бумаги – сухие свидетельства прошлого, которые вдруг сплелись в какую-то нелепую, тревожную паутину. Уроборосы, прапорщики с таинственными орденами, «китайские дворцы», старики, вещающие о долгах крови и зовущих камнях, тени на стенах, вещие сны… и вот теперь – Туманов А.Н. в контексте Романовых? Даже если это ошибка, сама возможность такой ошибки казалась интригующей.
Рациональный подход трещал по швам. Он чувствовал это физически – как напряжение в висках, как холодок в основании позвоночника. Стыд за свои «непрофессиональные» ощущения боролся с необъяснимым, нарастающим чувством связи. Связи с этими людьми из прошлого, с этими местами, с этой землей, которая, по словам стариков, «помнила». Он не верил в мистику. Он верил в факты. Но факты начинали вести себя странно, складываясь в узор, похожий на тот самый замкнутый круг.
Артём медленно собрал бумаги в папку. Руки слегка дрожали. Он посмотрел в окно. Над спящим Абаканом занимался новый день. Обычный. Сибирский. Но для Артёма Туманова он уже не был прежним. Поездка в Абакан перестала быть просто этапом дипломной работы. Она стала первой лопнувшей нитью в ткани его привычного мира. Даже без Тумановых, это все стало очень и очень интересным. Если он вскроет нечто новое в истории России… Артем почувствовал, как его ладони вспотели от волнения.
Мог ли он сейчас все бросить? «Черт! Ну проверить-то я должен! В конце концов, лучше сделать и жалеть, чем не сделать. Или как оно бишь говорится…?»
Сейчас он знал одно: его исследование только начиналось. И оно явно выходило далеко за рамки погребальных обрядов селькупов. Впереди был исток Кети. И Змей, который ждал его там.
Глава 4: Расщелина Старого Мира
Путь из Томска в сторону Кемерово начался с того, что томская маршрутка №27, на которой Артём ехал до автовокзала, застряла в сугробе на нечищеном переулке. Водитель, мужчина с лицом, выражавшим глубочайшую, экзистенциальную усталость от всего сущего, вышел, закурил, посмотрел на занесенный колеса и произнес:
– Ну, вот такой писец.
Это было настолько философски точно, что Артём даже проникся. Он вылез и помог толкать, утопая в снегу по колено и думая, что это, наверное, некий духовный практикум перед основным мероприятием. «Подготовка к просветлению через отчаяние и промокшие ноги», – мысленно заключил он, с трудом втискиваясь обратно в салон, от которого пахло мокрым собачьим мехом и дешевым табаком.
Автовокзал встретил его знакомым хаосом. Очереди к кассам, гул голосов, объявления о задержках рейсов из-за непогоды. Он купил билет до Юрги – ближайшего к его цели крупного узла. Рейс был всего через сорок минут. «Повезло, – подумал он, разглядывая в кафе при вокзале витрину с пирожками, цвет которых вызывал вопросы о их настоящем возрасте. – Или не повезло? Сложный вопрос. Если я еду навстречу своей гибели в тайге, то, наверное, не повезло. Но если пирожок с капустой старше меня, то шансы уравниваются».
Автобус оказался стареньким «ПАЗиком», дремавшим на площадке. Кондукторша, женщина с лицом, не предвещающим ничего хорошего, проверила его билет с таким видом, будто сверяла банкноту на подлинность.
– До Юрги, – бросила она, не глядя. – Садись, куда хочешь. Только не к бабке с курами, она у меня сзади. Перья летят, чихать будешь.
Салон встретил его коктейлем запахов: антифриз, бензин, лук и та самая курица, которая, судя по всему, не слишком хорошо переносила дорогу. Артём нашел свободное место у окна, оттер замерзший конденсат рукавом и уставился на томящийся пейзаж за стеклом. Пока автобус тащился по трассе Р255, белая пустота за окном медленно, но верно смывала остатки городской цивилизации. Бесконечные берёзовые перелески, заснеженные поля, изредка – темные островки тайги на горизонте. Снег валил густой, тяжелой пеленой, превращая мир в черно-белое кино с очень плохим сюжетом. С другой стороны, может оно и к лучшему было. Пейзаж вездесущих болот Томской области ему в целом приелся.
«Ну вот, – размышлял Артём, – едет Артём Туманов, антрополог-недоучка, навстречу своей судьбе. А судьба, судя по всему, – это замерзнуть насмерть где-нибудь у заброшенного лесопункта. Эпично. На моей могильной плите можно будет выбить: «Он искал смысл. Нашел гипотермию». Он достал термос, открутил крышку. Пар от горячего чая ненадолго скрасил уныние. Рядом тетка с авоськой, набитой свертками, что-то жевала, громко чавкая. «Сибирский гламур, – вздохнул про себя Артём. – Прям как в Инстаграме. Только без фильтров. И без смысла».
Через пару часов автобус, поскрипывая всеми своими многочисленными немолодыми суставами, свернул на заправку «Роснефть» у какого-то поселка с названием, стершимся от времени и соли на указателе. «Итатка», – прочитал Артём с трудом. Здесь ему нужно было выходить. Дальше – только попутки или свои обе ходули. Он вылез на холод, от которого все нутро вмиг скукожилось даже сквозь три слоя одежды. Автобус, фыркнув черным дымом, умчался в белую пелену, оставив его одного на обочине.
Метель тут, за пределами относительно оживленной трассы, чувствовалась совсем по-другому. Неприветливая, злая. Ветер свистел в проводах, идущих вдоль дороги, срывая с них игольчатые шапки инея. Артём поднял воротник, натянул шапку на лоб и побрел вдоль дороги, надеясь увидеть хоть какие-то признаки жизни. Через пятнадцать минут промозглого шагания ему повезло – из бокового переулка выполз видавший виды УАЗик-«буханка». Артём замахал руками, как потерпевший кораблекрушение.
УАЗик остановился. За рулем сидел мужик в телогрейке и ушанке, с лицом, обветренным до состояния невосприимчивости. – Куда? – прокричал он сквозь шум ветра. – До… до лесной дороги на Кеть, – выдохнул Артём, едва разжимая закоченевшие челюсти. – Садись. Только с курами не брезгуешь? Я птицу везу. В кузове действительно стояли клетки с беспокойно гогочущими гусями. Артём втиснулся на пассажирское сиденье. В салоне пахло бензином, махоркой и птичьим пометом. «Атмосферно, – констатировал он мысленно. – Прямо как книге, где главный герой едет с гусями навстречу погибели. Жаль, у меня нет крутого меча и трагической предыстории. Только диплом по селькупам и чувство глубокой безысходности от происходящего».
Мужик за рулем оказался разговорчивым. – На Кеть? – переспросил он, крутя баранку. – Туда сейчас только отбитые ездят. Да и дорогу замело, поди. Охотники еще неделю назад вернулись, говорят, зверь глухой, ничего не берет. Метель спугнула. А ты чего там забыл? – Исследую, – уклончиво буркнул Артём. – Места там… странные, – продолжил мужик, не настаивая. – Старики говорят, земля там помнит. Всякое помнит. И не всегда хорошее. Войны там были, беглые скрывались… Кладбища старые, никому не ведомые. Духи, говорят, бродят. Особенно в такую погоду. Им холод нипочем. – Духи? – переспросил Артём, стараясь, чтобы в голосе звучала только вежливая заинтересованность, а не нарастающая истерика. – А то! – оживился водила. – То стон в лесу услышишь, то огонек меж деревьями мелькнет. А то и вовсе… тень какую невиданную увидишь. Моя покойная тёща, царство ей небесное, рассказывала, видела она раз в молодости у Кети всадника. Весь в черном, на черном коне, а лицо – как маска без глаз. И сквозь него деревья видны были. Испугалась, и деру дала. А он – за ней. Не скакал, а как плыл по воздуху. Чуть не загнал. Еле ноги унесла. С тех пор к той расщелине – а дело было у старого разлома, Расщелиной его зовут – и не ходит никто. Место проклятое. «Расщелина, – подумал Артём, и по спине побежали противные мурашки. – Вот и цель. Проклятое место. Как раз то, что мне нужно для полного счастья».
УАЗик высадил его на развилке, где уходила в тайгу грунтовая дорога, больше похожая на заснеженную тропу. – Вон туда, – ткнул пальцем мужик. – Километров пять, не меньше. До первого кордона. Если он еще стоит. Смотри, не заплутай. А то помрешь, как тот всадник тёщин явится. Хах. Всадник! Ну бывай! Артём поблагодарил, сунул водителю пару сотен «за спасибо», тот кивнул и развернул свою «буханку», скрывшись в снежной круговерти. Артём остался один. Тишина, наступившая после урчания мотора, была оглушительной. Его закладывало уши. Только свист ветра в вершинах сосен да скрип снега под собственными ногами.
Он достал телефон. Прием, разумеется, пропал. Навигатор показывал пустой экран с надписью «Нет сигнала». «Спасибо, дорогой смартфон, – мысленно произнес Артём. – Ты всегда вовремя превращаешься в самый дорогой в мире кирпич. Ладно, выручай, бумажная карта». Он развернул распечатку со спутниковым снимком местности, сделанную еще в Томске. Тропа должна была идти вдоль ручья, потом повернуть на северо-восток… В теории. На практике все вокруг было белым, однообразным и абсолютно негостеприимным.
Он двинулся в путь. Первые полчаса были даже бодрыми. Снег хрустел, воздух был холодным и чистым, дышалось легко. «Ничего сложного, – обманывал себя Артём. – Древние люди без GPS жили, и ничего. Правда, они в шкуры одевались и знали местность как свои пять пальцев. А я – студент культурологии в трех свитерах. Но мелочи!»
Еще через час бодрость сменилась усталостью. Ноги начали ныть, спина – затекать от тяжести рюкзака. Снег стал глубже, местами по пояс. Приходилось буквально продираться сквозь сугробы, тратя уйму сил. «Да, – думал он, останавливаясь передохнуть, опираясь на колени. – Вот так и умру. Меня найдут весной грибники. Лежит, бедолага, с выражением глубокой обиды на лице и с дипломом по селькупам в рюкзаке. Напишут в газете: «Трагически погиб, занимаясь полевыми исследованиями». А на деле – просто идиот, который пошел не туда и заблудился в трех соснах».
Метель не утихала. Наоборот, ветер усиливался, залепляя лицо колючей снежной крупой. Видимость упала до пары десятков метров. Ориентиры, которые он с трудом угадывал по карте – кривая сосна, каменная гряда, – тонули в белой мгле. Он сбился с пути. Это стало ясно, когда он вышел к замерзшему ручью, которого на карте не было. «Ну вот. Прекрасно. Просто замечательно. Теперь я официально потерялся. Поздравляю себя с этим выдающимся достижением».
Он попытался вернуться по своим следам, но их уже заметало с пугающей скоростью. Паника, холодная и липкая, начала подбираться к горлу. Он заставил себя дышать глубже. «Паника – плохой советчик. Особенно когда вокруг минус двадцать и тонны снега».
Он решил идти вдоль ручья – вода обычно ведет к чему-то. Хоть к пропасти, хоть к спасению. По крайней мере, это было какое-то решение. Может, получится выйти на чье-нибудь жилище.
Шел он, уже не чувствуя времени. Мир сузился до белого круга перед лицом, скрипа снега под ногами и ноющей боли во всем теле. Мысли путались. Он вспоминал теплую библиотеку, стойку с кофе в университете, свою комнату… Все это казалось сейчас невероятно далеким и абсурдно комфортным. «Великие открытия, – бубнил он себе, спотыкаясь о скрытый под снегом бурелом. – Все великие открытия делают идиоты, которые пошли не туда. Менделеев свою таблицу во сне увидел, а не в метель по колено в снегу. Колумб думал, что в Индию плывет, а открыл Америку. А я что открою? Зато мой собственный труп найдут в отменном состоянии в таком-то холоде!»
Именно в этот момент, когда отчаяние начало брать верх, он ее увидел. Расщелину.
Она зияла в склоне поросшего лесом холма, как шрам на лице земли. Два каменных утеса, покрытые наледью и цепким кустарником, образовывали узкий, темный проход. Снег вокруг был изрыт и переметен ветром, создавая причудливые, неестественные волны и воронки. Оттуда, из темноты, веяло таким холодом, что воздух казался густым и колким. И тишиной. Не природной, умиротворяющей, а гнетущей, абсолютной, как в склепе. Даже птиц не было слышно. Оно и понятно. В такую-то погодку, нормальные сидели дома, в своих дуплах.
«Вот она, – подумал Артём с странным чувством обреченности. – Расщелина Старого Мира. Прямо как по заказу. Хм. Ну и где тут и что искать прикажете?».
Он подошел ближе, с трудом пробираясь через наносные сугробы у входа. Ветер здесь чувствовался значительно меньше, затихший меж скал, но холод лишь усилился. Артём заглянул внутрь. Тьма. Глубокая, почти осязаемая. И из этой тьмы на него пахнуло странным запахом. Запахом старого камня, промерзшей насквозь земли и чем-то похожим на противную вонь полыни. Запах, от которого замирало сердце и холодело в животе.
Он сделал шаг внутрь, доставая фонарик. Луч света выхватил из мрака стены, покрытые толстым слоем инея, свисающие с потолка ледяные сталактиты, уходящий вниз неровный, обледенелый пол. Пещера? Или рукотворная шахта? Сложно было сказать.
И тут под ногой на обледенелом склоне что-то хрустнуло, подломилось. Он не успел даже вскрикнуть. Пятки безнадежно скользнули по льду, и он полетел вниз, в черноту, ударяясь о выступы камней, разрывая на себе одежду, чувствуя, как по лицу течет что-то теплое. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что это была кровь. Падение казалось бесконечным. В ушах стоял оглушительный грохот, смешанный с собственным прерывистым дыханием.
Он рухнул на какое-то скопление камней внизу, отчего больно ударился ребрами и головой. Свет фонаря, выбитый из руки, погас, оставив его в абсолютной, давящей темноте. Боль пронзила все тело – острая в боку, ноющая в спине, пульсирующая в голове. Он лежал, не в силах пошевелиться, и слушал, как его собственное сердце колотится где-то в горле. «Ну вот и все, – пронеслось в сознании. – Финал. Артём Туманов, погиб в глухой дыре, разбившись о камни. Ни тебе диплома, ни известности».
Он попытался двинуться, и новая волна боли заставила его застонать. Судя по тому, что болело абсолютно все, но при этом он четко чувствовал каждый свой болезненный кусочек тела, Артем сделал вывод, что отделался ушибами. «Как же выбраться отсюда…?» Вверх по гладкому, обледенелому склону, в темноте, с более чем вероятно, поврежденными ребрами… Шансы были примерно как у снежинки в адском котле.
И тогда он услышал. Сначала это был просто шум в ушах от удара. Потом – свист ветра наверху. А потом… шепот. Неясный, едва различимый, словно доносящийся сквозь толщу воды или времени. Он не мог разобрать слов. Это был не русский, не хакасский, не селькупский… какой-то древний, гортанный, полный шипящих и щелкающих звуков. Шепот, казалось, исходил отовсюду – из стен, из темноты, из самого воздуха.
«Галлюцинации, – сразу же диагностировал Артём, зажмуриваясь. – Классика жанра. Удар головой плюс переохлаждение. Мозг, спасибо тебе за демоверсию сумасшествия. Очень вовремя. Мне сейчас как раз этого не хватает».
Но шепот не утихал. Он нарастал, обрастая новыми голосами. Кто-то словно спорил, кто-то стонал, кто-то отдавал приказы на том же непонятном языке. В воздухе запахло дымом, каким-то таким едким, древесным, как от старого костра. И вдруг перед его глазами вспыхнул яркий, болезненный свет.
Он увидел… себя. Но не себя. Он стоял, опираясь на длинную, тяжелую винтовку с штыком, в длинной шинели, промерзшей насквозь, в ушанке, из-под которой выбиваются темные пряди волос. Руки в грубых перчатках. Перед ним – заснеженный склон, а на склоне – цепь людей в серых шинелях, бегущих в атаку. Грохот выстрелов, крики, далекий, хриплый звук горна. И чей-то голос рядом, молодой, срывающийся: «Туманов, прикрой фланг! Чтоб они все сдохли, сволочи!»
Вспышка погасла. Артём снова лежал в темноте, на камнях, весь дрожа. Сердце колотилось, как бешеное. «Что это было? – лихорадочно думал он. – Мираж? Сон наяву?» Он потрогал лицо – кровь из рассеченной брови, никакой шинели. Но в памяти с фотографической четкостью стояло лицо того парня, кричавшего ему… ему?.. «Туманов». И винтовка в руках была на удивление реальной, тяжелой.
Еще одна вспышка. Теперь он скакал на лошади. Не он, нет, а тот, в чьей шкуре он сейчас был. Лошадь под ним была горячей, взмыленной, изо рта ее валил пар. Вокруг темнела тайга, мелькали стволы сосен. Он оглянулся – за ним гнались несколько всадников в черных бурках, с обнаженными шашками. Чей-то выстрел грохнул рядом, с визгом рикошетя от сосны. Он почувствовал дикий, животный страх, смешанный с яростью. И снова голос, его собственный, но другой, хриплый от усталости: «Держись, Николай! До своих рукой подать!»
Тьма. Холод камней под спиной. Собственный стон. Артём пытался отдышаться. Это было уже не похоже на галлюцинацию. Это было… воспоминание. Чужое. Но в то же время свое. Оно приходило не как картинка, а как полное погружение – со всеми ощущениями, запахами, эмоциями. «Кровь помнит, – пронеслось в голове чужой, знакомой фразой. – Ты не последний».
«Да заткнитесь вы все! – мысленно закричал он в пустоту. – Какой нафиг Николай? Какие всадники? Я Артём Туманов, я из Томска, у меня диплом горит! Это не я!» Но протест был слабым. Слишком реальными были эти вспышки. Слишком знакомым было это чувство – бежать, спасаться, знать, что позади – смерть.
Он не знал, сколько времени провел так – то проваливаясь в странные видения, то возвращаясь в холодную реальность расщелины. Он видел себя то солдатом в окопах Гражданской, то беглым каторжником, скрывающимся в тайге, то… кем-то еще, в одежде, похожей на старинный мундир, с тем самым знаком Уробороса на пряжке ремня. Все эти «я» были объединены одним – страхом, борьбой и этим местом. Расщелиной. Она фигурировала в видениях постоянно – как убежище, как ловушка, как место встречи.
«Или я схожу с ума, или я стал героем самого дешевого сценария в истории, – бормотал он, пытаясь сесть и снова падая от боли. – Где тут, к черту, сохранение игры? Хочу чекпоинт! Хочу назад, в свою реальность, где самое страшное – это дедлайн по диплому!»
Его силы были на исходе. Холод проникал сквозь одежду, боль становилась тупой, постоянной. Сознание начинало плыть. Видения становились более яркими, более безумными. Вот он стоит у входа в расщелину, но скалы вокруг – не скалы, а гигантские ребра какого-то исполинского существа. Вот по ледяным стенам ползут тени, шепчущие на непонятном языке, и их шепот складывается в слова: «Исток… найди исток… ключ… долг…» Вот он видит себя в современной одежде, но с горящим, как угольки, красным пятном на ладони, и этот свет пробивается сквозь кожу.
Он уже почти смирился с тем, что это конец. Что он так и останется здесь, еще одним призраком в коллекции этого проклятого места. Его глаза закрылись. Сознание угасало.
И в этот самый момент, в самой глубине темноты, он увидел свет.
Не яркую вспышку видения. А маленький, тусклый, но устойчивый огонек. Как от факела или керосиновой лампы. Он мигал, призывно, словно взывая, маня за собой.
Последним усилием воли Артём поднял голову. Это не было галлюцинацией. Это был реальный свет где-то впереди, в конце этого ледяного коридора. Возможно, выход. Возможно, чье-то стойбище. А возможно, просто какая-то ловушка.
Но выбирать не приходилось. Собрав остатки сил, стиснув зубы от боли, он пополз на свет.
Глава 5: Енисейск-Центр
Сознание вернулось к Артёму не мгновенно, а постепенно, как будто кто-то медленно и не очень умело настраивал старый, затуманенный телевизор. Сначала появилась боль. Головная, тупая, давящая на виски изнутри. Потом – холод. Пронизывающий, цепкий, пробивающийся сквозь ткань куртки и свитеров прямо к костям. И только потом – звуки. Не оглушительная тишина тайги и не шепот в расщелине, а неясный гул. Многоголосый, нестройный гул человеческих голосов, скрип полозьев, далекий звон колоколов, лай собак и еще что-то… металлическое, ритмичное, похожее на работу старого парового механизма.
Он открыл глаза. И сразу же зажмурился от яркого, белого света, отражающегося от снега. Когда глаза немного привыкли, он открыл их снова и несколько секунд просто лежал, тупо вглядываясь в деревянный потолок какого-то навеса или сарая. Над ним свисали сосульки, под которыми аккуратными рядами висели заледеневшие бараньи туши. Рядом стояли бочки, от которых тянуло кисловатым запахом квашеной капусты.
«Так, – медленно и тягуче подумал Артём. – Мясная лавка. Я в мясной лавке. Интересный поворот. После расщелины и глюков про гражданскую войну я оказался на складе мясокомбината. Логично. Наверное, меня нашли и привезли сюда. Или это предсмертный бред, и мои нейроны, отмирая, решили устроить последнее шоу в стиле «В мире мяса».
Он попытался приподняться, опираясь на локоть. Тело отозвалось тупой болью во всех мышцах, особенно в ребрах. Он был укутан в какую-то жесткую, колючую, но сухую и теплую ткань – типа старого солдатского одеяла. Под ним – груда мешков, похожих на те, в которых хранят зерно или муку. Не пятизвездочный отель, но после ледяного камня в расщелине это казалось верхом комфорта.
Он выглянул из-под навеса. И мозг его, уже подготовленный к странностям, все равно на секунду отказался обрабатывать информацию.
Он находился на краю какой-то площади. Но это была не знакомая ему площадь Ленина в томском или красноярском стиле. В конце концов, догадка была не хуже прочих. Площадь Ильича была-таки в каждом городе.
Перед ним высилось массивное здание из темно-красного кирпича с арочными окнами и высокой башней с часами. На фронтоне здания красовался не советский герб и не вывеска «Администрация», а золоченый, сильно потускневший от времени двуглавый орел. Но не тот, что на рублях. У этого орла в лапах были не скипетр и держава, а какой-то свиток и… меч? И вокруг орла вились не совсем понятные вензеля, отдаленно напоминавшие те самые змеиные петли.
По площади двигались люди. Много людей. И вот тут начался полный диссонанс. Примерно половина была одета так, словно только что сошла со страниц учебника по истории России конца XIX века: женщины в длинных, до пола, шубах и ботах, с меховыми муфтами; мужчины в поддевках, казакинах, ушанках и шапках-кубанках; дети в валенках и тулупчиках. Но другая половина… Другая половина ломала весь шаблон. Мелькали люди в длинных, похожих на лабораторные, халатах поверх меховой одежды, с блестящими медными очками на носу. Какие-то типа военные в шинелях стального цвета, но с приборами на плечах, похожими не на погоны, а на миниатюрные щитки с мерцающими зелеными огоньками. Мимо прошел человек в обычном пальто, но на шее у него висел не шарф, а гибкая, похожая на змею, трубка, соединявшаяся с небольшим латунным устройством в кармане, от которого шел легкий пар.
И транспорт. Рядом с обычными, хоть и старомодными на вид, грузовиками, запряженными парой лошадей, стояли… экипажи. Но не просто экипажи. Некоторые из них были оснащены вместо передка какими-то сложными механизмами из трубок, поршней и блестящих цилиндров, от которых шел легкий, едва уловимый гул. Один такой экипаж, без лошади, медленно и плавно покатил по утрамбованному снегу, управляемый седобородым мужиком в овчинном тулупе, который крутил не руль, а нечто вроде штурвала с наброшенными на него проводами.
Воздух был насыщен запахами. Вполне обычными, но смешанными в невероятный коктейль: запах лошадиного помета и дыма из труб, запах жареных пирожков с ближайшего лотка и едкий, маслянистый запах горячего металла от тех самых странных экипажей. И еще – сладковатый, пряный запах, который он не мог опознать. Как будто жгли какую-то особую древесину или траву.
Артём заморгал. «Так, – сказал он себе очень медленно и четко. – Вариант первый: я все же умер, и это моя личная версия ада, стилизованная под исторический парк. Вариант второй: сотрясение мозга такой силы, что я теперь вижу историческую реконструкцию в 8К Ultra HD с полным погружением и звуковыми эффектами. Вариант третий… Нет, вариант третий даже рассматривать не будем, он слишком идиотский».
Он с трудом поднялся на ноги, опираясь о скользкую стену сарая. Голова закружилась. Он выглядел настоящим бомжом: помятая, порванная в нескольких местах современная куртка, грязные джинсы, на ногах – один ботинок, второй куда-то пропал при падении. Лицо, как он понял по ощущениям, было в ссадинах и запекшейся крови.
Его заметили. К нему подошли двое мужчин. Один – пожилой, с окладистой седой бородой, в длинном, подпоясанным кушаком, кафтане и меховой шапке. Второй – помоложе, в форменной шинели с медными пуговицами и такой же меховой шапке, но с кокардой, на которой был тот же странный орел. У молодого на поясе висел не пистолет, а нечто вроде короткой, утолщенной палки из темного дерева с металлическими вставками.
– Эй, ты, – произнес старший, и его голос звучал на удивление привычно – сипловатый бас с сибирским оканьем. – Ты чего тут прикорнул, а? У Макарыча под тушами отогреваешься? Вставай, а то замерзнешь окончательно.
Артём попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.
– Гляди-ка, Степаныч, – сказал молодой, присматриваясь. – Одежа-то на нем… диковинная. И не местный, по роже видать. Беглый, что ли? С приисков, али из команды ссыльных?
«Беглый, – пронеслось в голове у Артёма. – Отлично. Начало хорошее. Сейчас меня, как в добрые старые времена, побьют и в острог упрячут».
– Я… я не беглый, – с трудом выдавил он. Голос звучал чужим и слабым. – Я… турист. Понимаете? Турист. Заблудился.
Мужчины переглянулись.
– Турист? – переспросил старший, почесав бороду. – Это который по заграницам шастает, на курорты? Ты, милок, видать, совсем тюрюхнулся. У нас тут не курорт, а Енисейск-град. Ты куда, собственно, путь держал-то?
«Енисейск, – зафиксировал мозг. – Ну хоть что-то знакомое. Так, город Енисейск. Значит, меня все-таки вывезли из тайги. Но почему он «град»? И почему все вокруг… такие?»
– В… в Красноярск, – соврал Артём. – Автобус сломался. Я отстал от группы.
– Красноярск? – молодец фыркнул. – Так он ж вон, по тракту, верст триста будет. Ты пешком, что ли, сюда приплелся? В одном башмаке? Да ты, друг, либо врунишка, либо… – Он прищурился. – Аль из тех, что по лесу шастают, с духами знаются? Шаманствующий?
«Шаманствующий? – мысленно повторил Артём. – О, вот это новый термин. Мне нравится. Лучше, чем «беглый»».
– Нет, я не шаманствуюший, – постарался он сказать как можно убедительнее. – Я студент. Из Томска. Археологическую практику проходил. Упал, ударился головой. Наверное, у меня… галлюцинации. – Он надеялся, что это слово поймут.
Поняли, но не так. – Галлю… а, это когда белочка, – кивнул старший. – Бывает. От голода, от стужи. Видения. Ну, тогда тебе не в часть, а в богодельню, либо к знахарю. Степаныч, глянь-ка на него получше.
Молодой парень в шинели шагнул ближе. Его взгляд упал на лицо Артёма, задержался на нем, потом скользнул вниз, на его одежду, на единственный ботинок. И вдруг его выражение из подозрительного стало… заинтересованным, даже почти почтительным.
– Постой, дед Игнат, – сказал он тише. – Гляди-ка, рожа-то… Чистая. И кость широкая. И взгляд… Не мужицкий взгляд. И одежа хоть и странная, но ткань добротная, заморская, поди. А ну-ка, парень, ты не из служивых будешь? Али из каких… потерянных?
Артём почувствовал, как по спине пробежали мурашки. «Потерянных». Прямо как в бабушкином письме. «Ты не последний».
– Я… не знаю, о чем вы, – искренне сказал он.
– Фамилия твоя как? – вдруг строго спросил Степаныч.
Артём чуть не ляпнул «Туманов», но вовремя остановился. Вдруг это здесь что-то значит? Или, наоборот, его сразу куда-нибудь препроводят? Он промолчал.
– Ну, ладно, – старший, дед Игнат, махнул рукой. – Стоять тут нечего. Замерзнешь. Степаныч, ты его в участок отведи, пусть там разберутся. А мне за мясом народ идет.
Артём понял, что «участок» – это последнее место, куда ему сейчас нужно. Он попытался отшатнуться, но Степаныч взял его под локоть довольно цепко.
– Не боись, не съедим, – сказал он, и в его голосе странным образом смешались и официальный тон, и любопытство. – Просмотрим по спискам. Может, ты и вправду чей-нибудь заблудший. Такое нонче время – много кого ветром сюда заносит.
Он повел Артёма через площадь. Тот шел, почти не сопротивляясь, в состоянии глубочайшего ступора. Его мозг лихорадочно пытался анализировать.
Площадь была вымощена булыжником, который местами проседал, образуя колеи. В центре площади стоял не памятник Ленину, а высокий каменный столб, увенчанный тем же двуглавым орлом со свитком и мечом. У подножия столба горел не вечный огонь, а большая чугунная жаровня, в которой пылали не дрова, а какие-то синеватые камни, отдававшие тот самый сладковатый запах. Вокруг жаровни грелись несколько человек, и от нее действительно шел ощутимый жар.
По краям площади стояли здания, в которых Артём с трудом узнавал знакомые по фотографиям енисейские памятники архитектуры, но… измененные. Дом купца Дементьева – тот самый из красного кирпича с орлом. Но на его крыше теперь стояли не телевизионные антенны, а ажурные металлические конструкции, похожие на опоры ЛЭП, но меньшего размера, и между ними переливалось и искрилось едва видимое марево, как от горячего воздуха над асфальтом. Из окон того же дома не светились люминесцентные лампы, а мерцал ровный, теплый желтый свет, исходящий от каких-то подвешенных к потолку сферических светильников. И тени за окнами двигались плавно, неестественно.
Они прошли мимо лотка, где торговка в цветастом платке продавала сбитень и пирожки. Но рядом с лотком на треноге стоял не самовар, а медный аппарат, похожий на дистиллятор, с колбами и трубками, из которого валил пар и исходил тот же сладковатый запах. Торговка налила сбитень покупателю не из ковша, а повернув краник, и струя напитка сама собой, извиваясь, наполнила кружку, будто живая.
«Гарри Поттер и Суровый Сибирский Десант, – промелькнуло в голове у Артёма. – Или, может, это такой новый аттракцион в историческом парке? Очень реалистичный. Даже слишком».
– Эй, смотри! – вдруг сказал Степаныч, одергивая его.
Артём едва не наступил на… на маленькое, мохнатое существо, сидевшее прямо на камнях. Оно было похоже на помесь хорька и куска мха, с парой блестящих бусинок-глаз. Существо держало в лапках объедок пирожка и быстро-быстро его уплетало. Увидев ноги Артёма, оно фыркнуло, испустив маленькое облачко инея, и юркнуло в щель между булыжниками.
– Шнырик местный, – пояснил Степаныч без особого удивления. – Духи мелкие, бестолковые. Еду воруют. Но трогать их нельзя – навлечешь беду. Или насмешишь их. Тоже не лучше.
Артём просто молча кивнул. Его внутренний монолог достиг критической скорости. «Духи. Мелкие. Воруют пирожки. Ладно. Принимается. Поехали дальше. Скоро, наверное, единороги появятся, которые гадают на картах таро и продают страховки».
Они свернули с площади на улицу, которая, судя по сохранившимся табличкам, должна была называться улицей Ленина. Здесь она называлась Большая улица. И выглядела соответствующе. Деревянные двухэтажные особняки с резными наличниками и высокими крылечками соседствовали с каменными зданиями в стиле модерн, но и те, и другие несли на себе следы явно не XIX века. На углу одного дома висел не фонарь, а большой, вделанный в стену кристалл кварца, который изнутри мягко светился голубоватым светом. У другого дома стояла будка, похожая на телефонную, но внутри нее вместо аппарата был установлен медный диск с нанесенными на него сложными концентрическими кругами. К диску был приставлен человек в очках и что-то ему негромко нашептывал.
Из открытых окон одного из трактиров доносилась музыка – не радио, а живая игра на гармони, но звук был странно усиленным, чистым, будто через мощный усилитель, хотя никаких колонок видно не было.
Артём почувствовал, как у него начинает болеть голова уже от попыток осмыслить это. Он пытался найти хоть что-то знакомое, хоть одну деталь, которая вписалась бы в его картину мира. И не находил. Все было похоже на Россию, но чужую, параллельную, развивавшуюся по какому-то совсем другому пути.
– Постой тут, – сказал Степаныч, останавливаясь у массивной деревянной двери с коваными железными накладками. На двери висела вывеска: «Енисейское Городовое Управление. Часть 1-я». – Я доложу о тебе приставу.
Он скрылся за дверью, оставив Артёма на улице под присмотром еще одного такого же шинельного, который вышел из будки и смотрел на него с немым любопытством.
Артём прислонился к холодной стене. Его трясло уже не только от холода. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была вполне реальной. Он посмотрел на свои руки. Ссадины, грязь, замерзшая кровь. Он провел языком по губам – вкус железа и пыли. Он видел свое дыхание, парящее на морозном воздухе. Он слышал каждый звук этого странного города – скрип полозьев, смех из трактира, далекий заводской гудок, тот самый ритмичный металлический стук, который теперь казался громче.
«Это не сон, – с ужасом подумал он. – Сны так не пахнут. И так не болят. Галлюцинации… галлюцинации не бывают такими… последовательными. Такими детализированными».
Он вспомнил слова Степаныча: «Много кого ветром сюда заносит». Вспомнил деда из Ярского, смотрителя из Абакана. Вспомнил карту с выжженным змеем. Вспомнил все эти «крови» и «долги».
И тут до него стало медленно, неумолимо доходить. Вариант три. Тот самый, который он отказывался рассматривать. Он не в больнице. Не в коме. Он… совершенно в другом месте. В другом времени? Или в другом… мире?
– Ладно, мозг, – прошептал он сам себе, глядя на причудливый светящийся кристалл на стене напротив. – Кажется, ты победил. Это не галлюцинация. Это… реальность. Какая-то левая, кривая, неправильная, но реальность.
Дверь управления скрипнула и открылась. Вышел Степаныч, а с ним – другой человек. Высокий, худощавый, в идеально сидящей форменной тужурке из темно-синего сукна с бархатным воротником. На его лице – пенсне с толстыми линзами в золотой оправе. Он нес в руке не папку, а гладкий, темный планшет из полированного дерева, на поверхности которого мерцали и перетекали какие-то светящиеся знаки, похожие на руны.
Человек остановился перед Артёмом и внимательно, без особого выражения, оглядел его с ног до головы. Его взгляд задержался на лице, на одежде, на отсутствующем ботинке.
– Так, – произнес он голосом сухим, без эмоций, голосом чиновника от Бога. – Степанов доложил. Заблудившийся. Без документов. Подозрительная внешность. И одеяние… да. Любопытно.
Он сделал шаг ближе. Артём почувствовал легкий, едва уловимый запах лаванды и чего-то металлического, исходящий от него.
– Именуй себя, – сказал чиновник негромко, но так, что слова прозвучали как приказ.
Артём понял, что врать бесполезно. И, может, даже не нужно. Он сделал глубокий вдох, ледяной воздух обжег легкие.
– Туманов, – выдохнул он. – Артём Николаевич.
На лице чиновника ничего не изменилось, но пальцы, лежавшие на деревянном планшете, слегка пошевелились. Светящиеся знаки на поверхности плашки замерцали быстрее, выстраиваясь в новые узоры.
– Туманов… – протянул чиновник. – Ар-тём. Редкое имя. Почти забытое. Николаевич… – Он поднял глаза на Артёма, и за толстыми стеклами пенсне его зрачки казались огромными, черными, бездонными. – Из каких краев будешь? Где род твой значится?
– Из Томска, – честно сказал Артём.
– Томск… – Чиновник снова что-то пробормотал, водя пальцами по планшету. Знаки вспыхнули ярко-зеленым. – По спискам Томской губернии… Тумановы… есть. Мещане. Крестьяне. Но… – Он снова посмотрел на Артёма, и в его взгляде появилась тень какого-то странного, хищного интереса. – Есть и другие списки. Старые. Очень старые. Известно ли тебе, что прозвище «Туманов» могло произойти от… несколько иной фамилии? От фамилии, которая ныне под большим секретом?
Артём почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он молчал.
Чиновник улыбнулся тонкими, бледными губами. Это была недобрая улыбка. – Ну, что ж, господин Туманов, – произнес он. – Добро пожаловать в Енисейск-Центр. Думаю, нам с тобой есть о чем поговорить. Особенно с учетом твоего… необычного появления. И вопроса твоей крови.
Он сделал легкий жест рукой. Степаныч снова взял Артёма под локоть, но на этот раз его хватка была тверже, будто его внезапно взяли под арест.
– Прошу проследовать, – сказал чиновник и повернулся, чтобы идти внутрь здания.
Артём, почти не сопротивляясь, позволил вести себя. Его мозг, еще минуту назад лихорадочно соображавший, теперь был пуст и тих. Осталась только одна, четкая, ясная мысль, холодная, как енисейский лед.
«Ладно. Игра началась. Это не турпоход. Это что-то гораздо, гораздо худшее».
Глава 6. Имперский Томск
Дверь в Енисейском городовом управлении закрылась за спиной Артёма с тихим, но окончательным щелчком, словно захлопнулась крышка гроба. Только гроб этот пах не сырой землей, а старым деревом, лавандовой пудрой и чем-то едким, химическим — вероятно, чернилами для магических канцелярских принадлежностей.
Его проводили по длинному, слабо освещенному коридору. Свет исходил не от ламп, а от матовых стеклянных шаров, подвешенных к потолку на медных цепях. Внутри них мерцали и переливались тусклые искры, словно заключенные молнии. По стенам висели не портреты Ленина или Путина, а тщательно выписанные изображения суровых мужчин в мундирах с тем самым двуглавым орлом, а также схемы каких-то сложных механизмов, больше похожих на алхимические реторты, чем на чертежи паровых машин.
Чиновник в пенсне, представившийся коллежским асессором Любимовым, шел впереди, не оборачиваясь. Его деревянный планшет теперь был сложен и заправлен под мышку. Степаныч следовал за Артёмом сзади, и его присутствие ощущалось спиной как излучение от горячего утюга.
«Коллежский асессор, — едко подумал Артём, шагая по скрипучему полу. — Чин примерно как у моего научрука после защиты докторской. Только тот заведовал кафедрой, а этот, видимо, отделом по отлову подозрительных личностей в неподобающей обуви».
Их привели в небольшой, до потолка заставленный стеллажами кабинет. Воздух здесь был густым и спертым от запаха старой бумаги, кожи переплетов и все той же лаванды. За массивным дубовым столом, заваленным кипами документов и свитков, сидел еще один человек — полный, лысый, с заправленными за уши баками и в очках с толстыми линзами. Он что-то быстро и раздраженно писал не пером, а острым металлическим стержнем, который оставлял на бумаге светящиеся синим следы, медленно угасавшие до черного.
«Стилус. Электронные чернила. На минималках и на магии. Круто», — констатировал внутренний голос Артёма, уже почти смирившийся с происходящим.
— Садитесь, господин Туманов, — указал Любимов на жесткий стул перед столом. Сам он остался стоять, приняв позу следователя.
Полный человек за столом поднял на Артёма усталые, выцветшие глаза. — Опять привезли? — его голос был хриплым и глухим, как скрип несмазанной двери. — Ну-ка, предъявите документы. Вид на жительство, подорожную, справку о благонадежности от волостного старшины или цехового управа.
Артём молча развел руками. — Они… у меня их, можно сказать, изъяли. При падении.
— Падении? — переспросил Любимов, снова доставая свой планшет. Он провел по деревянной поверхности пальцами, и руны замерцали. — Вы утверждаете, что прибыли из Томска. Пешим ходом. В непогоду. Без соответствующей экипировки и документов. И при этом ваша одежда… — он с явным отвращением окинул взглядом помятые джинсы и порванную куртку, — …выполнена из материалов, не значится в реестре разрешенных тканей Имперской мануфактурной палаты. Объясните.
Артём глубоко вздохнул. Он чувствовал себя актером, которого заставили играть в пьесе, где он не знал ни роли, ни даже названия. — Я же говорил. Я студент. Антрополог. Из Томского университета. Мы проводили полевые исследования в районе Кети, я отстал от группы, заблудился, упал в какую-то расщелину… Очнулся уже здесь. В вашем… Енисейске.
Любимов и полный чиновник переглянулись. — Томский Императорский университет не проводил никаких экспедиций в верховья Кети в этом сезоне, — отчеканил Любимов, сверяясь с планшетом. — Более того, факультет этнографии и шаманистики закрыт на карантин по указу Санитарной инквизиции после инцидента с оживлением тотемного медведя.
«Факультет шаманистики. Санитарная инквизиция. Оживший медведь. Ага, — мысленно закивал Артём. — Все логично и укладывается в картину мира. Как же иначе».
— Может, я из другого Томска? — рискнул он предположить.
— Другого? — чиновник за столом хмыкнул. — А сколько у нас, по-вашему, Томсков? Один — на Томи, второй — на Луне, что ли? Не морочьте голову. Ваша история не выдерживает никакой критики. Одежда — явно заморского, возможно, японского или немецкого производства. Речь — с странными оборотами, пахнет вольнодумством и ересью. Отсутствие документов… — Он многозначительно посмотрел на Любимова. — Коллега, я думаю, это случай для Третьего стола.
Любимов кивнул, и на его лице появилось почти удовлетворенное выражение. — Именно так я и полагал. Господин Туманов, вы будете этапированы в Красноярск, а оттуда — в губернский центр, в Томск. Ваше дело требует более… глубокого изучения.
— Этапированы? — Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. — В смысле, под конвоем? Вы что, мне предъявляете что-то? Я что, преступник?
— Вы — лицо без установленных документов и внятной биографии, — холодно парировал Любимов. — В приграничной зоне. В военное время.
— Какое еще военное время? — вырвалось у Артёма.
Чиновники снова переглянулись, на этот раз с явным подозрением. — Империя ведет непрерывную борьбу с духами-отступниками, сепаратистами с Урала и агентами Японского магического сёгуната, — проскрипел полный чиновник. — Или вы и этого не знаете?
«Магический сёгунат. Ну конечно, — взвыл внутри Артёма. — Как я мог забыть про магический сёгунат».
— В общем, — подвел черту Любимов, — вам предоставят казенную одежду и отправят с очередным этапом. В Томске разберутся. Степанов, оформите протокол и препроводите господина в камеру предварительного содержания.
Ему выдали грубые штаны из серого сукна, простую рубаху, зипун и валенки, забрав его рваные джинсы и куртку как «вещественные доказательства». Камера представляла собой маленькую, без окон, комнату с нарой, прикованной к стене цепью, и парашей в углу. «Ну вот, — подумал Артём, садясь на жесткую доску. — Полный комплект. Теперь я настоящий политзэк дореволюционной эпохи. Только вот политики тут, кажется, еще хлеще».
Через несколько часов дверь открылась, и Степаныч в сопровождении еще двух таких же шинельных велел ему выходить. Во дворе управления его ждал не автозак, а закрытый тюремный фургон, запряженный парой лошадей. Фургон был сделан из темного дерева и обитый снаружи железными полосами. На дверях красовалась печать городского управления — тот самый орел со свитком и мечом.
— Садись, — коротко бросил Степаныч. — До Красноярска довезем, там передадим жандармам.
Дверь захлопнулась, внутри стало темно, если не считать узкую щель под потолком. Фургон тронулся, и Артём почувствовал, как его начинает методично трясти на выбоинах дороги. Он сидел на голых досках, прислонившись спиной к холодной железной обшивке, и слушал, как скрипят колеса, фыркают лошади и перекликаются возницы.
«Отлично. Просто замечательно. Вместо защиты диплома по селькупским миграциям я еду в тюремной повозке по просторам альтернативной Сибири. Лайфхак: как провалить сессию, не приходя на экзамен».
Он пытался следить за дорогой через щель. Проезжали мимо каких-то деревень, но и они выглядели иначе. Над некоторыми избами вились не обычные дымы, а струйки разноцветного пара. Он видел, как дети гоняли по улице не мяч, а небольшой светящийся шар, который послушно менял траекторию по их крикам. Один раз мимо промчался странный экипаж — без лошадей, на каких-то самоходных полозьях, управляемый человеком в меховом шлеме с большими стеклянными очками.
«Вот бы такой на пару дней взять, — с тоской подумал Артём. — Прокатиться до Дивногорска. Хотя, стоп, а есть ли здесь Дивногорск?»
Путь занял несколько дней с ночевками в придорожных тюремных полуэтапах. Наконец, в воздухе повеяло влагой и чем-то промышленным. Фуртон въехал на мостовую, грохот колес стал ровнее. Артём прильнул к щели.
Они ехали по мосту. Огромному, арочному, из темного камня. И не по тому мосту, что он знал. Это был мост через Енисей, но совершенно другой. По бокам вместо перил стояли массивные каменные фигуры — то ли львы, то ли грифоны, а между ними на высоких опорах были установлены не фонари, а огромные, в рост человека, кристаллы кварца. Внутри них пульсировал мягкий свет, освещая полотно дороги и черную воду Енисея внизу. Сам мост был двухуровневым: внизу, по рельсам, медленно полз состав, из трубы которого валил не дым, а снопы искр, а навстречу им по верхнему ярусу двигались повозки и странные механизмы.
«Красноярск. Добро пожаловать в парк юрского периода с элементами стимпанка», — мысленно прокомментировал Артём.
Их провезли по улицам города. Он узнавал очертания — вот часовня на Караульной горе, вот здание краевой администрации… но все было искажено, как в кривом зеркале. Часовню венчал не шпиль с крестом, а тот же двуглавый орел, сделанный из темного металла, и с высоты от него расходились по городу едва видимые синие лучи, словно сканируя местность. Здание администрации было перестроено в нечто монументальное, с колоннами и знаменами на фасаде, а перед ним стоял не памятник Ленину, а гигантская бронзовая фигура человека в мундире и с неправдоподобно длинной бородой, одной рукой опиравшегося на шпагу, а другой державшего какой-то сложный прибор.
«Царь-инженер. Или царь-маг. Крутотень».
Их фургон въехал во двор большого каменного здания, больше похожего на крепость, чем на вокзал или тюрьму. Это был Красноярский центральный пересыльный пункт. Здесь его вместе с десятком других таких же оборванцев и подозрительных личностей пересадили в нечто, что окончательно добило остатки его рационального сознания.
Поезд. Состав из нескольких вагонов. Но вагоны эти были деревянными, старинными, с надписью «Томская железная дорога» на боку. И запряжены они были не в паровоз, а в… Он не сразу понял во что. Впереди состава стояла огромная, в три человеческих роста, механическая конструкция, напоминающая стального краба. Вместо головы у нее была кабина с окнами, из которой торчала голова машиниста в кожаном шлеме. От «груди» этого монстра отходили десятки рычагов, тяг и поршней, которые были соединены с колесами и, видимо, и приводили его в движение. От всей конструкции шел сильный гул и исходил волнами жар. Но самое странное — это то, что по всему корпусу «краба» были нанесены сложные золоченые узоры, явно магического свойства, которые слабо светились изнутри.
«Паровоз-шаман. Или шаман-паровоз. Логично, что именно так здесь и ездят. Наверное, он перед отправлением бубном трясет и уговаривает духов пути быть послушными».
Их, арестантов, затолкали в один из вагонов. Внутри было грязно, темно и пахло потом, кожей и овечьей шерстью. Вагон тронулся с ужасным скрежетом, рывками, но затем движение стало на удивление плавным и быстрым. Артём устроился у маленького зарешеченного окошка и смотрел на мелькающие за ним пейзажи Сибири, которые были так похожи и так не похожи на родные.
Через несколько часов пути показались знакомые силуэты. Томск. Но и он был другим. Узнаваемым до боли и совершенно чужим.
Первое, что он увидел — это огромный, сияющий позолотой купол над университетом. Не тот скромный купол, что был в его мире, а нечто вроде храма Спаса-на-Крови в Петербурге, только еще вычурнее. Шпиль над главным корпусом был увенчан не звездой, а все тем же орлом, но на этот раз в его лапах были не свиток и меч, а свиток и… чертежный циркуль. «Символично, — подумал Артём. — Наука, но под крылом империи. Или империя, но с научным уклоном».
Поезд медленно подходил к вокзалу Томск-I, который тоже претерпел метаморфозы. Он напоминал не столько вокзал, сколько дворец какого-нибудь восточного владыки — минареты, арки, ажурная резьба по камню. И над всем этим — огромные часы, стрелки которых были сделаны в виде змей, кусающих себя за хвост. Уроборос. Знак, преследовавший его с самого начала.
«Ну конечно, — с горькой иронией подумал Артём. — Главные ворота города. И на них — ихний главный символ. Привет, Томск. Меня тоже твой знак достал».
Их выгрузили на перрон, где уже ждал конвой — на этот раз люди в более парадной, синей форме с серебряными аксельбантами и с карабинами, у которых приклады были из темного дерева, а стволы и механизмы покрыты сложной гравировкой.
Его и еще нескольких человек погрузили в закрытый экипаж и повезли по городу. Артём, уже почти смирившийся со своей ролью узника, смотрел в окно и чувствовал, как его охватывает странное ощущение дежавю и полной отчужденности.
Он узнавал улицы. Улица Ленина здесь называлась, конечно же, Императорский проспект. Но на ней не было ни одной знакомой вывески. Вместо «Сбербанка» — «Имперский ссудный банк сберегательных касс». Вместо «Вкусно и точка» — «Трактир для народа «Единая Россия»». Вместо пафосных бутиков — «Магазин маготехнических приборов и аксессуаров» или «Салон церковной утвари и защитных амулетов».
Повсюду висели флаги — черно-желто-белые имперские знамена. На площадях стояли не памятники революционерам, а бронзовые цари, генералы и… Григорий Распутин. Его узнаваемая фигура с пронзительным взглядом и растрепанной бородой возвышалась на площади Новособорной, у подножия огромного белого собора, который в его мире был сквером с фонтаном.
«Распутин. Ну, а кого еще? Конечно, он здесь главный поп-идол».
Люди на улицах были одеты так же причудливо, как и в Енисейске, но здесь явно чувствовалось большее богатство и столичный лоск. Мелькали дамы в роскошных шубах и с причудливыми зонтиками, от которых исходило легкое свечение. Мужчины в строгих сюртуках несли не портфели, а те же деревянные планшеты, что и у Любимова. Даже извозчики здесь были «продвинутее» — их пролетки были оснащены небольшими паровыми двигателями, которые тихо пыхтели и испускали клубы белого пара.
Экипаж свернул с проспекта и остановился перед внушительным зданием из красного кирпича с башнями по углам. На массивных дубовых дверях висела вывеска: «Томское Губернское Жандармское Управление. Отдел по надзору за благонадежностью и противодействию магической диверсии».
«О, — устало подумал Артём, когда его вывели из экипажа. — Специализированное заведение. Для особо одаренных вроде меня».
Его ввели внутрь, снова оформили какие-то бумаги, обыскали — на этот раз какой-то офицер водил над ним металлическим маятником, который странно вибрировал над его головой, — и затолкали в камеру получше предыдущей, но все равно камеру. С кроватью, привинченной к полу, столом и табуреткой. И даже с окошком, правда, с массивной решеткой.
Он подошел к окну и выглянул. Он узнал этот вид. Это был задний фасад управления, выходящий на улицу… он напряг память… на улицу Советскую, кажется. А напротив… напротив должен был быть его университет. Тот самый, где он проучился четыре года.
И он был. Тот самый краснокирпичный корпус. Но теперь он выглядел как неприступная крепость. На его стенах висели мемориальные доски не в честь ученых, а в честь «Великих Маготехников Империи» и «Героев подавления Духовного мятежа 1932 года». По двору ходили не студенты в джинсах и куртках, а молодые люди в строгих мундирах с золотыми галунами, а некоторые — в длинных мантиях поверх формы. Они о чем-то оживленно беседовали, и от их групп исходило легкое, едва заметное глазу свечение — результат интенсивных магических дискуссий, как он позже понял.
Артём прислонился лбом к холодным железным прутьям решетки. Он смотрел на этот другой, чужой, но такой знакомый мир, и внутри него все окончательно перевернулось. Исчезли последние остатки надежды, что это сон или розыгрыш. Это была реальность. Жестокая, безумная, но реальность.
Его дикий, спасительный сарказм начал медленно менять свою окраску. Из защитного механизма он начал превращаться в горькое, ядовитое осознание.
«Ну что ж, — прошептал он сам себе, глядя на студентов-магов. — Привет, альма-матер. Видимо, я твой самый неудачный выпускник. Не доучился, не защитился, зато умудрился попасть в жандармское управление напротив. Карьера, блин, выдалась».
Дверь камеры открылась. Вошел не конвоир, а тот самый офицер с маятником. Он был немолод, с жестким, непроницаемым лицом и холодными глазами.
— Туманов? — бросил он, даже не глядя на бумаги. — Со мной. На допрос.
Артём молча повиновался. Его повели по другому коридору — более чистому, с ковровой дорожкой на полу. Офицер остановился перед дубовой дверью с табличкой «Кабинет N 7. Полковник Воронов».
Он открыл дверь и пропустил Артёма внутрь.
Кабинет был просторным и строгим. Никаких лишних деталей. Стол, пара стульев, портрет Императора на стене — молодого человека с усталым и надменным лицом, — и большой герб Империи. За столом сидел полковник Воронов. Человек лет пятидесяти, с идеальной выправкой, гладко выбрит, с пронзительными серыми глазами, которые изучали Артёма с безразличной холодностью хищника.
— Садитесь, — сказал он голосом, не терпящим возражений.
Артём сел.
Полковник положил перед собой папку с его — уже томским — делом. — Артём Николаевич Туманов. По документам — отсутствуют. По словам — студент-антрополог Томского Императорского университета. Прибыл из района реки Кети в состоянии, указывающем на длительное нахождение в тайге. Одежда — иностранного образца. История — неправдоподобна. — Он поднял глаза на Артёма. — Вы понимаете, что все это выглядит крайне подозрительно?
— Я понимаю, — тихо сказал Артём. — Но это правда.
— Правда? — Полковник усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья. — Давайте проверим вашу правду. Что вы можете сказать об этом? — Он достал из папки… его, артёмовский, современный российский паспорт. Его, видимо, нашли в кармане куртки.
Артём почувствовал, как у него перехватило дыхание. Паспорт. Кусочек его настоящего мира. Здесь, на этом столе.
— Это… мой документ, — выдохнул он.
— Документ? — Полковник повертел паспорт в руках. — Бумага странная. Печать — не опознана. Герб — неизвестен. И бы сказал, что искажен. Надписи — на каком-то упрощенном, вульгарном русском. Где вы его взяли?
— Мне его выдали. По месту жительства.
— По месту жительства? — Полковник откинулся на спинку стула. — Господин Туманов. Или как вас там. Мы проверили. По всем спискам. Во всех губерниях. Нет такого человека. Артём Николаевич Туманов не значится ни в ревизских сказках, ни в университетских списках, ни в метрических книгах за последние пятьдесят лет. Вы — призрак. Никто.
Он произнес это с ледяной уверенностью. Артём понял, что врать бесполезно. Да и сил уже не было.
— Может, я из другого места? — снова рискнул он предположить, уже почти веря в это.
Полковник внимательно посмотрел на него. Долгим, пронизывающим взглядом. — Другого места? — Он обвел рукой кабинет. — Вы что-то упоминали о другом Томске. Есть только одна Империя. Одна Россия. Других мест нет. Вы либо беглый сумасшедший. Либо… — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то сложное, что-то помимо служебного рвения. — Либо вы из тех, о ком говорят старые легенды. «Пришедшие из ниоткуда». Но такие обычно не задерживаются у нас надолго. С ними… случаются несчастья.
Он снова открыл папку и достал оттуда еще один предмет. Маленький, знакомый. Старую фотокарточку, найденную у бабушки в комоде. Тот самый снимок незнакомца в дореволюционном сюртуке.
— А это? — спросил полковник, и его голос потерял часть своей официальной холодности. — Откуда у вас изображение графа Антона Орлова? Он пропал без вести в восемнадцатом году. При крайне загадочных обстоятельствах. Его дело до сих пор не закрыто.
Артём смотрел на фотографию. На лицо человека, которое теперь оказалось лицом какого-то графа. Его мозг, уже измотанный до предела, отказался работать. — Я… не знаю. Мне это досталось по наследству.
Полковник Воронов отложил фотографию. Он долго молча смотрел на Артёма, словно пытаясь разгадать сложную головоломку. — Ваше дело слишком… необычно, чтобы разбираться на уровне губернского управления, — наконец произнес он. — Вам «повезло», господин Туманов. Завтра утром вас отправляют в Санкт-Петербург. В Особый комитет по аномальным явлениям при Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Там с вами и разберутся.
Он произнес это с такой интонацией, что у Артёма по спине снова побежали мурашки. «Особый комитет по аномальным явлениям». Звучало как приговор.
— А пока… — Полковник подозвал офицера, стоявшего у двери. — Отведите его в камеру. И подготовьте к дальнему этапу.
Его снова отвели в камеру. Дверь закрылась. Артём подошел к окну. Наступал вечер. Окна университета на той стороне дороги светились теплым, желтым светом. Оттуда доносились смутные звуки — то ли лекция, то ли спор. Там шла обычная жизнь. Жизнь этого безумного мира.
А он стоял за решеткой, с билетом в один конец в Питер, в какой-то жуткий «комитет», с клеймом человека, которого не существует.
Он опустился на табуретку, уставившись в каменный пол. Его сарказм, его последняя защита, окончательно иссяк, оставив после себя только пустоту и леденящий ужас.
«Ну что ж, Сибирская Империя, — прошептал он в тишину камеры. — Кажется, я твой новый экспонат. Бери меня, я готов. Только, чур, без экскурсовода с флажком».
Глава 7. Красный Град
Этап до Санкт-Петербурга задержался. Сперва сломался паровоз-«краб» на перегоне Томск-Мариинск — у него, по словам конвоиров, «отказал дух-накопитель», и его три дня уговаривали и «умиротворяли» жертвами из угля и льняного масла. Потом выяснилось, что в столице как раз проходил какой-то съезд маготехников, и все гостиницы и казематы были забиты до отказа. В итоге Артёма и еще пару таких же «неуказных» решено было на время оставить в Красноярске — в главном пересыльном пункте Восточной Сибири, который здесь гордо именовался «Красный Град».
Сам Красноярск, впрочем, своего имени не утратил. Но к нему прочно приклеилось это прозвище — Красный Град, — и оно красовалось на всех официальных вывесках и в документах. Город, как сразу стало ясно Артёму, был не просто административным центром. Он был сердцем всего восточного маховика Империи, местом, где традиционная мощь царизма встречалась с магическим технологическим укладом, порождая причудливый и временами пугающий симбиоз.
Его не отпустили на свободу, разумеется. Но режим содержания сменился на более мягкий. Вместо камеры его определили в так называемую «казенную гостиницу» для подследственных — по сути, тот же общажный номер с решетками на окнах, но с правом выхода в город под надзором жандарма на первые три часа дня. Официальная причина — «ожидание дальнейшего этапа и уточнение личности». Неофициальная, как он подозревал, была в том, что томские и красноярские жандармы перекидывали его, как горячую картошку, не зная, что с ним делать, и ожидая указаний из Питера.
У него даже появились какие-то деньги. Местный следователь, порывшись в его изъятых вещах, обнаружил пачку потрепанных российских рублей и, посмеявшись над «фальшивками», все же выдал ему эквивалентную сумму местными имперскими кредитными билетами — «николаевками», с портретом молодого царя. Еще он продал за бесценок свой полуразвалившиеся кроссовок старьевщику на рынке, который с интересом разглядывал «диковинную заморскую обувь». На вырученные деньги он купил себе самый дешевый, грубый, но теплый зипун и шапку-ушанку, чтобы не выделяться так катастрофически из толпы.
И вот теперь он стоял на том самом месте, где в его мире находилась знаменитая красноярская «Царь-рыба» — на смотровой площадке на Покровской горе. Вид отсюда открывался сюрреалистический.
Енисей тек внизу все так же мощно и величаво. Через него были перекинуты мосты. Но это были не те мосты, что он знал. Октябрьский мост, например, представлял собой ажурное сооружение из стали и стекла, по которому неслись не автомобили, а вагончики подвесной дороги, а по бокам, на специальных полках, шли пешеходы. Коммунальный мост и вовсе был двухярусным гигантом: внизу, по рельсам, пыхтел и дымил обычный поезд, а наверху двигались повозки — как на конной тяге, так и те, что на магическом ходу, от которых исходил тихий гул и сияние. Самый же невероятный, новый мост — его называли «Императорский виадук» — был и вовсе фантастическим: он был сделан из какого-то прозрачного, похожего на кристалл, материала, и внутри его структуры переливались и пульсировали потоки энергии, освещая воду и берега мягким голубоватым светом.
«Ну что, Енисей, привет, — мысленно обратился к реке Артём. — Ты всё тот же. А вот всё вокруг тебя немного… обалдело».
Городская застройка была причудливой смесью старого и нового. Рядом с классическими сибирскими особняками XIX века высились здания в стиле «магического конструктивизма» — с геометрическими формами, остекленными фасадами, по которым бежали светящиеся рунические строки, и с крышами, увенчанными не антеннами, а сложными металлическими конструкциями, собирающими, как он понял, «эфирную энергию». По улицам ездили не автомобили, а в основном конные экипажи, но и они часто были «прокачаны»: с фарами-кристаллами, с подогревом сидений от маленьких паровых машинок, а то и вовсе самоходные, на магической тяге — они плавно скользили по булыжникам, не издавая ни звука, кроме легкого шипения.
Было и что-то похожее на общественный транспорт — трамваи. Но и они были другими. Вагончики были деревянными, старинными, но на крышах у них вместо дуг располагались спиралевидные медные аккумуляторы, которые искрили и потрескивали, а из-под пола вагонов валил не электрический гул, а глубокое, мерное урчание, как у большого зверя.
«Трамвай-медведь. Или трамвай-шаман. Опять же, логично».
Люди на улицах были одеты так же эклектично, как и в Томске, но здесь чувствовалось большее благополучие и деловая активность. Многие носили на груди или на запястьях небольшие устройства — не то смартфоны, не то магические артефакты — которые периодически вспыхивали мягким светом или издавали тихие мелодичные звуки. Он видел, как женщина, идущая рядом, на ходу провела пальцем по поверхности такого кристалла, и перед ней возникло легкое, полупрозрачное изображение — то ли карта, то ли письмо.
«Магический айпад. Безлимитный интернет от духов Енисея. Хотел бы я знать пароль».
Он спустился с горы и пошел по улице Ленина, которая здесь, конечно же, называлась проспектом Императора Николая III. Улица была оживленной. Здесь соседствовали магазины «Имперской мануфактуры» с витринами, полными сукна, бархата и шелка, и яркие вывески современных — на местный лад — заведений: «Эфирная связь и телеграф», «Маготехническая баня с паровыми автоформами», «Кофейня «У Дракона» — лучший латте с клубеньем змеиной силы!».
Последняя его особенно заинтересовала. Он зашел внутрь. Пахло кофе, корицей и чем-то еще — сладковатым, травяным. Внутри было уютно, играла тихая музыка — не то арфа, не то что-то электронное. Люди сидели с ноутбуками… нет, не ноутбуками. С деревянными планшетами, похожими на тот, что был у Любимова, или с плоскими кристаллическими экранами, на которых плавали светящиеся буквы. Бариста готовил напитки на обычной эспрессо-машине, но рядом стоял странный аппарат с колбами и трубками, в котором переливалась разноцветная жидкость, и он периодически подливал ее в чашки, отчего те начинали слегка дымиться или менять цвет.
Артём заказал обычный черный кофе. Бариста посмотрел на него с легким удивлением, но налил. Заплатил Артём местными деньгами — бумажными «николаевками» с портретом царя. Чувствовал он себя при этом полным идиотом.
«Сижу в кофейне в альтернативном Красноярске, пью кофе, расплачиваюсь портретом Николая III. Жизнь удалась».
Он вышел на улицу с картонным стаканчиком в руке — хоть что-то было знакомым — и продолжил путь. Его цель была одна — красноярская краевая научная библиотека. Вернее, как она здесь называлась — «Губернская публичная библиотека и архив Красного Града». Как человеку, формально находящемуся под следствием, ему был запрещен выезд из города и доступ к «стратегическим и магическим объектам», но в библиотеку его, после недолгих препирательств с жандармом, сопровождавшим его, все же пустили. Мотивация он указал простую и неубиваемую: «Я антрополог. Историк. Хочу изучить местные архивы, пока жду этап». Жандарм, парень по имени Ефим, только пожал плечами: «Твое дело, барчук. Только смотри, ничего там не сглазь и не сожги. А то потом на меня же повесят».
Библиотека располагалась в знакомом ему здании — том самом, что и в его мире, на улице Карла Маркса, которая здесь называлась Улицей Графа Сперанского. Но и само здание было изменено. К классическому советскому строению была пристроена огромная стеклянная призма, внутри которой вились этажи-галереи, а между ними летали не лифты, а кабинки, плавно перемещающиеся по воздуху с помощью все тех же магических технологий.
Внутри пахло старыми книгами и пылью. Было так же незримое присутствие чего-то электрического. Ощущение было слабым, но ощутимым —видимо, побочный эффект работы многочисленных кристаллических устройств, расставленных вдоль стен. Они напоминали огромные телевизоры или мониторы, но вместо изображения на них плавали, переливаясь, каталоги, оглавления и даже целые страницы книг. Рядом с такими экранами стояли пульты с клавиатурами, но клавиши на них были не с буквами, а с рунами.
«Электронный каталог. Только магический. Надо же».
Он подошел к обычному стеллажу с бумажными каталогами — деревянным ящикам с выдвижными ячейками, где лежали пожелтевшие карточки. Ему было проще иметь дело с этим. Он искал все, что могло быть связано с историей Сибири, с генеалогией, с известными родами. И, конечно, с фамилией Туманов.
Он провел за этим занятием несколько часов. Жандарм Ефим скучал у входа, переминаясь с ноги на ногу. Артём же погрузился в мир пыльных фолиантов, старых газет и журналов. Он нашел упоминания о нескольких купеческих и мещанских родах Тумановых в Енисейской губернии. Ничего особенного. Ремесленники, торговцы, один даже был городским головой в каком-то маленьком городке. Но никакой мистики, никаких тайн.
Он уже собирался закрыть последний том, почувствовав разочарование, как его взгляд упал на подшивку старых газет за 1918-1920 годы. Это была местная красноярская газета «Сибирская жизнь». Он машинально начал листать хрупкие, пожелтевшие страницы, читая о событиях Гражданской войны, которая здесь, судя по всему, тоже была, но называлась как-то иначе — «Великая Смута и Борьба с сепаратистами».
И вдруг он наткнулся на небольшое сообщение в разделе «Хроника» за октябрь 1918 года.
«…Прибывший на днях в Красноярск из Томска чиновник особых поручений при его императорском величестве, А. Романов, посетил с инспекцией лазареты для раненых воинов…»
Артём замер. Романов. Фамилия, которая в его мире была символом целой эпохи. Здесь она, видимо, тоже что-то значила. Он посмотрел на инициал. «А». Александр? Алексей? Анатолий? Он не знал. Но сердце его почему-то заколотилось чаще. Он оглянулся — Ефим мирно дремал на стуле. Артём быстро вынул блокнот и карандаш, которые ему разрешили иметь при себе, и записал название газеты, дату и фамилию.
«А. Романов. Чиновник. В 1918 году. Интересно, — подумал он. — Может, просто однофамилец? Или дальний родственник? В России, поди, полстраны Романовых, если копнуть».
Но что-то внутри него зашевелилось, защемило. Та самая фотография из бабушкиного комода. Человек в дореволюционном сюртуке. Граф Антон Орлов, как сказал полковник. А здесь — Романов. Косвенная связь? Или простое совпадение?
— Ищешь что-то конкретное, юноша, или просто пыль глотаешь? — раздался у него за спиной тихий, старческий голос.
Артём вздрогнул и обернулся. Рядом с ним стоял высокий, очень худой, почти иссохший старик в темном, поношенном сюртуке. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, а глаза, маленькие и очень живые, смотрели на Артёма с любопытством и какой-то древней, птичьей проницательностью. В руках он держал толстую папку, набитую бумагами.
— Я… да так, — смущенно ответил Артём. — Изучаю местные рода. По работе.
— По работе? — старик усмехнулся, и его морщины сложились в причудливый узор. — У тебя вид не рабочего, а скорее… искателя. Или беглеца. — Он кивнул в сторону Ефима. — И сопровождение у тебя соответствующий.
Артём ничего не ответил. Старик шагнул ближе и взглянул на раскрытую подшивку газет. — А, «Сибирская жизнь». Мрачные времена. Смута. Много чего тогда потерялось. И много кто пропал. — Он ткнул длинным, костлявым пальцем в заметку о Романове. — Вот, к примеру. Алексей Петрович Романов. Чиновник. Из ветви, что пошла от Михаила Николаевича. Пропал без вести через неделю после этой заметки. Где-то под Ачинском. Говорили, партизаны. А может, и не партизаны вовсе.
— Вы… вы его знали? — удивился Артём.
— Я много кого знал, юноша, — старик загадочно улыбнулся. — Я здесь, в этих стенах, уже больше шестидесяти лет. Сначала учеником, потом библиотекарем, теперь… так, хранителем пыли. И я помню многие лица. И многие имена. — Он пристально посмотрел на Артёма. — И твое лицо мне тоже… что-то напоминает. Не имя, нет. Имена — они ведь как листья, опадают и меняются. А вот кровь… кровь помнит. Кость помнит.
Артём почувствовал необъяснимый холодок. — Что вы хотите сказать?
— Да ничего, юноша. Просто старый человек болтает. — Старик сделал паузу, осматривая Артёма с ног до головы. — Ты из каких будешь? Фамилия твоя как?
— Туманов, — автоматически ответил Артём.
— Туманов… — Старик повторил фамилию, словно пробуя ее на вкус. — Туманов… Знакомое прозвище. На Урале, помнится, был такой род. И в Сибири… Но это было давно. Очень давно. — Он снова посмотрел на Артёма, и в его глазах вспыхнул какой-то странный огонек. — А ведь бывало, что иные рода… меняли свои имена. Прятались. Особенно после Смуты. Особенно те, у кого была… особая кровь. Та, что могла бы претендовать на большее. Или ту, что хотели уничтожить.
Он говорил загадками, полунамеками. Артём слушал, и внутри него нарастало странное чувство — смесь страха, любопытства и полного неприятия. «Да что он несет? Особая кровь. Прятались. Да я из простой семьи! Папа — инженер, мама — учительница. Бабушка — бухгалтер. Какие нафиг претензии?»
— Я не понимаю, о чем вы, — сказал он вслух, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— И не надо понимать, — мягко сказал старик. — Это ж истирои. Даже мифологие почти. Просто знай, что в Сибири много тайн. И многие из них… спят. Но некоторые начинают просыпаться. Особенно сейчас, когда духи стали беспокойны, а Иггра близка.
«Иггра?» — мелькнуло в голове у Артёма. Это слово он слышал впервые, но оно прозвучало зловеще.
— Кто вы? — спросил он.
— Просто хранитель, — старик улыбнулся уже почти по-доброму. — Зови меня дед Архип. Все так зовут. — Он сделал шаг назад, собираясь уходить. — Ищи не имена, юноша. Ищи связи. Ищи знаки. Они везде. В архитектуре. В символах на гербах. В старых газетах. — Он кивнул на подшивку. — И смотри не только на то, что написано. Смотри на то, что между строк. И что было стерто.
Он повернулся и засеменил прочь между стеллажами, быстро растворившись в полумраке библиотеки.
Артём остался стоять один, с карандашом в оцепеневших пальцах и с хаосом в голове.
«Особая кровь. Меняли имена. Прятались. Иггра. Что за бред? Этот дед, наверное, тут все двадцать четыре часа в пыли сидит, вот и повредился рассудком».
Но несмотря на все попытки отмахнуться, семя сомнения было посеяно. Он снова посмотрел на заметку о Романове. Просто фамилия. Просто чиновник. Ничего особенного. Но почему-то именно она, в сочетании с словами старика, вызвала у него прилив какого-то непонятного, глубокого страха.
Он потянулся к другой папке — с геральдическими альбомами. Какие такие древние старые рода тут считались главными? Те же что и в его мире? Он начал листать уже не как исследователь, а как одержимый, ища что-то, сам не зная что. Гербы сибирских городов, дворянских родов… И вдруг он снова наткнулся на него. Уроборос. Змей, кусающий себя за хвост. Он встречался на нескольких гербах — то в углу, то как часть более сложной композиции. И всегда — у старых, знатных родов, ведущих свою историю чуть ли не со времен Ермака.
«Знак. Он и правда везде. Что он значит?»
Он закрыл альбом и откинулся на спинку стула. Голова шла кругом. Рациональная часть его мозга пыталась все объяснить: совпадения, бред старика, его собственная паранойя, усиленная стрессом от попадания в другой мир. Но другая часть, более глубинная, шептала, что все это как-то связано. Фотография. Знак. Расщелина. Этот мир. Старик. Романов.
«Нет, — резко оборвал он себя. — Это уже шизофрения начинается. Я археолог, черт возьми, а не герой романа. У меня нет никакой «особой крови». У меня есть диплом, неоконченная диссертация и куча проблем».
Он собрал свои записи и встал. Пора было возвращаться к Ефиму. Он вышел из библиотеки на улицу. Был уже вечер. Фонари — не электрические, а те, что с кристаллами внутри — уже зажглись, отбрасывая на булыжник мягкие, пульсирующие пятна света. Город жил своей жизнью. Смеялись прохожие, звенели трамваи-медведи, из кофеен доносился запах кофе и магии.
Он стоял на ступенях библиотеки и смотрел на этот странный, прекрасный и пугающий Красный Град. Город, где прошлое и будущее сплелись в единое, магическое настоящее. И он чувствовал себя абсолютно чужим. Заброшенным сюда по ошибке. Но ошибки, как он начинал понимать, не было. Была какая-то своя, извращенная логика. Логика, в которой его собственная история, его фамилия, его кровь — все это вдруг обретало новый, пугающий смысл.
«Ладно, — мысленно вздохнул он, спускаясь по ступеням к зевающему Ефиму. — Допустим, у меня и правда интересная родословная. Какой-нибудь древний сибирский род. С своим гербом и своими скелетами в шкафу. Ну и что? От этого мне какого-то проку? Меня же все равно в Питер отвезут, в какой-то жуткий комитет, и там уже разберутся, кто я есть».
Но где-то в глубине души уже шевелилось неприятное, холодное чувство. Что разбираться будут не с «кем-то». А именно с ним. И что его кровь — это не абстрактное понятие, а самая что ни на есть реальная вещь, которая может стать либо ключом, либо приговором.
Он посмотрел на темнеющее небо, на причудливые очертания магического города. «Ну что ж, Красный Град, — обратился он к нему мысленно. — Ты красивый. Жаль, что, похоже, ты для меня — всего лишь очередная остановка на пути в какую-то непонятную жопу».
И, повернувшись к Ефиму, он сказал уже вслух: — Пошли, что ли. Наверное, пора назад, в казенную гостиницу.
Тот крякнул, поправил ремень с кобурой, где лежал не пистолет, а тот самый жезл с гравировкой, и бодро тронулся в путь.
Артём шел за ним, и его сарказм на этот раз был тихим, усталым и безрадостным. Шутки кончились. Впереди была только дорога в Питер и страх перед тем, что он может узнать о себе в конце пути.
Заметка автора:
Дорогие читатели, места по которым движется герой настоящие, насколько я это знаю. Мною были изучены данные нескольких сайтов, картинку стараюсь всегда выдать достоверную. Но кто его знает...
Глава 8. Имперский мост
Идиллии, если она и была, пришел конец быстро и без предупреждения. Ровно на третий день его красноярского «гостевания», когда Артём уже начал с опасливой надеждой задумываться, что этапирование в Питер может и не состояться, в его казенную комнату без стука вошли двое военных. Не жандармы в синих мундирах, а люди в практичной полевой форме защитного цвета, с нашивками, изображавшими скрещенные меч и жезл на фоне стилизованного горного ущелья. Их лица были невозмутимы и холодны, движения выверены до автоматизма.
— Артём Николаевич Туманов? — бросил старший, даже не глядя в бумаги. Его голос был ровным, лишенным всяких эмоций, как голос автоответчика. — С нами. Ваше дело пересматривается. По статье о шпионаже и магическом саботаже.
Ложка с овсяной кашей странного фиолетового оттенка замерла на полпути ко рту Артёма. «Шпионаж. Саботаж. Охереть, — молнией пронеслось в голове. — А я-то думал, что самый страшный приговор здесь — это пожизненное питание этой разноцветной дрянью».
— Вы… вы уверены? — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Может, там однофамилец? Я вот, к примеру, максимум что могу — это Wi-Fi на роутере перезагрузить. Магический саботаж — это явно не мой уровень. Я даже бубна в руках ни разу не держал.
Солдаты не улыбнулись. Младший, коренастый детина с квадратной челюстью, просто взял его под локоть и грубо поднял со стула. Хватка была железной. — Не разговаривать. Следовать за нами.
Его не стали даже переодевать или позволять собрать вещи. В том же самом казенном зипуне и стоптанных валенках его вывели из здания, грубо втолкнули в закрытый экипаж без окон на магической тяге и куда-то повезли. Внутри пахло кожей, маслом и чем-то металлическим. Ехали недолго, но несколько раз резко поворачивали, и Артём, сидя на жестком сиденье, чувствовал, как его бросает из стороны в сторону.
Когда дверь наконец открылась, его ударил в лицо резкий, леденящий ветер с Енисея и ослепительное зимнее солнце, отражавшееся от белоснежного льда и полированного металла.
Он был на мосту. На том самом, фантастическом Императорском виадуке из прозрачного кристаллического материала, который он видел с Покровской горы. Вблизи он был еще более впечатляющим и пугающим. Под ногами, сквозь толщу какого-то прочного, слегка матового стекла, пульсировали и переливались синие и золотые потоки энергии, уходящие вглубь конструкции. Они освещали его изнутри, создавая ощущение, что идешь по живому, бьющемуся сердцу. По бокам возвышались ажурные, устремленные в небо металлические опоры, увитые сложными узорами из проводов и трубок, по которым тоже бежала энергия. А вокруг, за перилами, расстилалась панорама зимнего Красноярска и заснеженных Саян на горизонте. Вид был потрясающий, сюрреалистичный. Жаль, что наслаждаться им приходилось в роли обвиняемого, которого вот-вот могут швырнуть с этого самого моста в ледяную воду Енисея.
Посреди моста, в специально отгороженной зоне, его уже ждала «судебная коллегия». Несколько офицеров в парадной форме с золотыми аксельбантами, один гражданский чиновник с невозмутимым, как маска, лицом и толстой папкой в руках, и… священнослужитель? Но не простой. Это был человек в темном, почти черном облачении, отделанном серебряными нитями, с вышитыми на груди и рукавами символами — все тем же двуглавым орлом, но с нимбом вокруг голов, и каким-то колючим, режущим глаз солнцем. Его лицо было аскетичным, худым, а глаза смотрели на Артёма с холодной, отстраненной проницательностью.
«Военный трибунал. Прямо на мосту. Со священником-инквизитором в придачу. Ну что, Артём, похоже, твоё дело посчитали настолько важным, что даже зал суда для него не подошел — только самое пафосное и символичное место в городе. Поздравляю, тебе оказали высшую честь», — едко подумал он, пока его подводили к импровизированному «суду». Ветер свистел в ушах, леденил щеки и забирался под одежду.
Офицер, похожий на председательствующего — седой, с жесткими усиками и орденской колодкой на груди, — начал зачитывать что-то с листа. Слова сливались в угрожающий, официальный гул, который ветер рвал на клочки: «…обвиняется в незаконном проникновении на охраняемую территорию Империи… подозрение в использовании запрещенных магических практик и порталов… связь с враждебными элементами, в том числе с японским магическим сёгунатом… намеренное сокрытие личности и происхождения… ношение одежды и предметов, способных нанести ущерб имперской стабильности и духовной безопасности…»
Артём слушал этот бред, и внутри него всё закипало от возмущения и бессилия. «Запрещенные магические практики — это когда я втыкаю в роутер шпильку, чтобы он заработал? Японские диверсанты — это суши, которые я однажды попробовал и меня потом три дня колбасило? Одежда, наносящая ущерб стабильности — мои рваные джинсы, оскорбляющие эстетические чувства жандармов? Да вы что, ребята, серьезно?»
— Ваша вина очевидна, — голос председательствующего прозвучал громче, насколько это позволял ветер. — Улики — при вас. Странная, иноземная одежда. Полное отсутствие документов. Неправдоподобная и постоянно меняющаяся история. И самое главное… — он многозначительно посмотрел на священника, — …отмеченная отцом Саввой из Церковной охраны явная аномалия в вашем энергетическом поле. Признавайтесь, пока не поздно. Кто ваш наниматель? Какова ваша цель?
Артём попытался вставить слово, но ветер сбивал дыхание. — Да никто меня не нанимал! Я вам уже сто раз говорил — я студент! Историк, антрополог! Я заблудился в тайге, упал в какую-то дыру, очнулся здесь! Какие нафиг диверсанты, какие порталы?!
Его голос прозвучал слабо и жалко, потерянный в гулком пространстве моста и вое ветра. Офицеры переглянулись с выражением легкого презрения. Священник, отец Савва, медленно поднял руку. На его пальце был надет массивный перстень с тем самым колючим солнцем.
— Он лжет, — произнес он тихо, но так, что слова, странным образом усиленные, были слышны отчетливо, как будто он говорил прямо у уха. — Его аура испещрена разрывами и шрамами иного мира. Он пришел не через границу, а через Разлом. И он несет на себе печать… древних, дремлющих сил. Возможно, тех, что враждебны Империи и Свету.
«Аура. Разрывы. Печать. Боже, да я просто не выспался, не мылся три дня и у меня мешки под глазами размером с рубли старой чеканки! Это что, теперь доказательство вины?»
— Послушайте, — попытался он снова, уже почти отчаявшись, — может, вы мне хотя бы объясните, чего вы от меня хотите? Ну нету у меня никакой печати! Ну есть родинка на левой ягодице, похожая на очертания Австралии, хотите, покажу? Может, это и есть та самая карта диверсантов?
Его сарказм пропал впустую. На него смотрели как на умалишенного. Председательствующий холодно улыбнулся. — Признания не последовало. Виновен. На основании законов военного времени и императорских указов о борьбе с магическим вредительством приговариваю…
Артём замер. Сердце ушло в пятки, в висках застучало. Сейчас прозвучит «к высшей мере» или что-то в этом роде. Ветер внезапно показался ему ледяными пальцами, сжимающими горло. Он машинально посмотрел вниз, сквозь прозрачный пол, на быструю, темную, покрытую льдинами воду Енисея далеко внизу. Прыгнуть? Безумие. Спастись? Нечем. Его участь была решена этим клоуном в мундире и мракобесом в рясе.
И вдруг раздался новый голос. Спокойный, уверенный, без тени нервозности или подобострастия, режущий ветер подобно отточенному лезвию. — Прошу прощения, господа. Кажется, вы несколько поторопились с выводами.
Все обернулись. К группе подходил еще один офицер. Он был не в парадной форме, а в практичной, потертой полевой одежде защитного цвета, без лишних аксельбантов, но с нашивками, говорящими о высоком чине. Его лицо было испещрено шрамами, один из которых бледной полосой рассекал левую бровь, а глаза, холодные и внимательные, смотрели на происходящее с оценкой хищника, случайно наткнувшегося на драку шакалов.
— Полковник Коваль, — представился он, слегка кивнув председательствующему, но не отдавая чести. — Командир особого оперативного подразделения «Орден Грани». Я полагаю, это дело находится исключительно в моей юрисдикции.
Председательствующий нахмурился, его надменное выражение лица сменилось на раздраженное. — Полковник, здесь ведется процесс по обвинению в шпионаже и магическом саботаже против Империи. Это дело…
— Я в курсе содержания дела, — перебил его Коваль. Его взгляд, скользнув по Артёму, быстрый и сканирующий, вернулся к офицеру. — Но ваш предполагаемый «шпион», как вы его называете, представляет для Империи куда больший интерес живым, чем мертвым. Его появление… не случайная удача енисейских жандармов. И его возможные связи уходят гораздо глубже и опаснее, чем к японским диверсантам или уральским сепаратистам.
Отец Савва насторожился. Его тонкие пальцы сомкнулись на серебряном символе на груди. — Полковник, вы оспариваете выводы Церковной охраны? Его аура чисто и ясно указывает на…
— Отец Савва, я глубоко уважаю вашу работу по спасению душ, — голос Коваля оставался ровным, но в нем появилась стальная, не терпящая возражений твердость, — но мое подразделение занимается не аурами, а вполне материальными угрозами, которые уже не раз пытались разорвать эту Империю на куски. И этот человек, по моей информации, является ключом к пониманию одной из таких угроз. Я беру его под свою личную ответственность. Соответствующий приказ уже санкционирован штабом Восточного военного округа и завизирован в Канцелярии Его Величества.
Он достал из внутреннего кармана кителя не лист бумаги, а небольшой плоский кристалл в металлической оправе. Прикоснувшись к нему пальцем, он заставил его вспыхнуть проекцией печати и текста, написанного острым, официальным шрифтом. Он протянул кристалл председательствующему. Тот пробежал глазами по светящимся буквам, и его лицо вытянулось, а щеки затряслись от сдерживаемой ярости.
«Орден Грани. Ответственность. Ключ. Что за чертовщина? — лихорадочно думал Артём, чувствуя, как земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. — Меня только что вот-вот должны были объявить врагом народа и, наверное, швырнуть с моста, а теперь этот весь в шрамах полковник заявляет, что я кому-то там нужен живым? Отлично. Просто отлично. Из диверсанта — в «ключ». Карьера растет как на дрожжах. Только бы не закончить на дне Енисея».
— Но… процедура… судебный протокол… — попытался слабо возразить председательствующий, отдавая кристалл обратно.
— Все процессуальные тонкости будут соблюдены, — отрезал Коваль, пряча кристалл. — Я предоставлю вашему секретарю исчерпывающий отчет. А теперь, если вы закончили этот фарс, я забираю моего подопечного. У нас очень мало времени.
Не дожидаясь ответа, он резким кивком велел своим двум солдатам, которые сопровождали его и стояли по стойке смирение, взять Артёма под руки. Их хватка была жесткой и профессиональной, но без лишней грубости.
— Пойдемте, господин Туманов, — сказал Коваль, уже обращаясь к нему. — Побережем ваше ценное время. И мое. Его у меня всегда в обрез.
Его повели прочь от группы офицеров, которые стояли в полном и бессильном недоумении. Отец Савва смотрел им вслед с явным неодобрением и холодной злобой в глазах, но молчал, лишь его губы чуть слышно шептали какую-то молитву или проклятие.
Артём шел, почти не чувствуя ног под собой, оглушенный внезапным поворотом событий. Его вели по пульсирующему мосту к ожидавшему на том берегу угловатому, темно-серому экипажу на магической тяге. Он был больше похож на броневик, чем на извозчичью пролетку — без окон, с мощным, чуть вибрирующим корпусом, с которого свисали какие-то приборы и антенны.
Только когда они уселись внутрь, и тяжелая дверь захлопнулась, заглушив вой ветра и оставив их в тишине, нарушаемой лишь мягким гулом двигателя, Артём нашел в себе силы говорить. Внутри пахло оружием, кожей и холодным металлом. — Спасибо, я… я думал, всё. Концы в воду. В прямом смысле.
Коваль, сидевший напротив на складном сиденье, изучающе разглядывал его при свете небольшой лампы, встроенной в потолок. — Не благодарите раньше времени. То, что вас не приговорили к высшей мере на том мосту, еще не значит, что вас ждет долгая и счастливая жизнь. Вы влезли, сами того не ведая, в очень большую и грязную игру, господин Туманов. И стали в ней очень ценной, но крайне уязвимой пешкой.
«Пешка. Опять это слово», — с горечью подумал Артём. — «Сначала «ключ», теперь «пешка». Наверное, я ключ, который пешка. Или пешка, которая ключ. Боже, я начинаю сходить с ума». — А нельзя просто взять и выпустить пешку с доски? Я, честно говоря, не очень хочу играть. Особенно не зная правил, названия игры и того, кто мои противники.
— Нельзя, — холодно и без обиняков ответил Коваль. — Правила этой игры пишутся кровью на стенах подземелий и в отчетах, которые никогда не увидят свет. И вы уже в нее вступили. С того самого момента, как вас нашли без сознания у истока Кети. А может, и значительно раньше. Ваше появление здесь — не несчастный случай. Это часть чьего-то плана.
Экипаж тронулся и поехал по улицам Красного Града, но не в сторону центра, а куда-то на промышленные окраины, в район, где дымили трубы и стояли мрачные кирпичные здания дореволюционной постройки, но оплетенные современными магическими коммуникациями.
— Кто вы такой? — спросил Артём, пытаясь понять своего невольного спасителя. — И что это за «Орден Грани»? Вы как-то связаны с жандармами?
— Мы — те, кто чистит самые темные и вонючие углы этой Империи, — сказал Коваль, глядя в щель смотрового прибора в стене. — Те, кто воюет с тем, что обычная армия, жандармы и даже церковные инквизиторы предпочитают не замечать. С аномалиями. С разломами реальности, из которых прут твари, не поддающиеся классификации. С духами, вышедшими из-под контроля старших шаманов. И с теми, кто использует их силу против людей. «Орден Грани» — это последний рубеж. Между людьми и тем, что люди не должны видеть.
Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. Духи. Аномалии. Разломы. Это было уже слишком. Он, конечно, успел кое-что прочитать в библиотеке и понаслушаться от старика Архипа, но это? – ни в какие ворота не лезло. — И вы думаете, я имею к этому какое-то отношение? Ко всем этим… аномалиям?
Коваль повернулся к нему. Его шрам над глазом дернулся. Взгляд был колючим, проницающим, лишенным иллюзий. — Я думаю, что ваше появление здесь — не случайность. И ваша фамилия… Туманов. Она мне встречалась. В старых, засекреченных отчетах полувековой давности. О делах, которые велись еще до Великой Смуты. О делах, связанных с очень старыми и очень могущественными силами, которые принято называть духами-покровителями Империи. Или духами-разрушителями. Смотря с какой стороны посмотреть. Силами, которые кто-то очень могущественный очень хочет разбудить. Или, наоборот, усыпить навсегда, похоронив правду вместе с носителями их памяти.
Он помолчал, давая словам просочиться в сознание Артёма, как лезвию — в плоть. — Вас, господин Туманов, не просто так хотели убрать на том мосту. Кто-то очень влиятельный в местной администрации или в Церковной охране дал команду быстрого и тихого уничтожения. И кто-то другой — не менее влиятельный в военных или тайных кругах — прислал меня, чтобы этого не допустить. Вы — приз в большой войне, которая идет в тени, под ковром официальной истории и имперского благолепия. И пока вы не поймете, кто вы на самом деле и зачем вы здесь, вы будете живой мишенью. Для всех.
Артём откинулся на твердую спинку сиденья, пытаясь осмыслить услышанное. Война в тени. Старые силы. Мишень. Приз. Его жизнь за последние недели превратилась в дурной сон, который плавно перетекал в кошмар наяву. «Отлично. Значит, варианта «вежливо извиниться и вернуться домой, забыть, как страшный сон» больше нет. Я либо ценный приз, либо живая мишень. А я-то думал, что самое страшное в жизни — это просрочить сдачу диплома».
— И что мне теперь делать? — спросил он, и в его голосе прозвучала искренняя, животная усталость.
— Для начала — выжить, — безжалостно четко сказал Коваль. — А для этого вам нужно понять, какие карты находятся у вас на руках. Или, что более вероятно, — в вашей крови. Я могу предоставить вам временную крышу над головой и защиту от немедленных покушений. А вы… постарайтесь не сделать ничего глупого. И запомните раз и навсегда: доверять в этой игре нельзя никому. Абсолютно никому. Даже мне. Особенно мне.
Экипаж свернул за угол, проехал через контрольно-пропускной пункт с угрюмой охраной и въехал на территорию огромного, мрачного комплекса из красного кирпича, похожего на старый оружейный завод. Высокие трубы, узкие, как бойницы, окна, массивные ворота. Над главным входом висела массивная чугунная вывеска: «Завод №7. Производственное объединение «Грань». Ниже мелким шрифтом: «Доступ посторонним воспрещен. Зона повышенной магической опасности».
«Грань. Ну, название говорящее. Похоже, я и правда на грани. Между жизнью и смертью. Между безумием и реальностью. Между своим миром и этим чертовым шаманским цирком», — подумал Артём, чувствуя, как его ведут к массивным стальным дверям.
Его вывели из экипажа и повели внутрь. Внутри было чисто, пустынно и по-военному аскетично. Яркий, холодный свет лился с потолка, отражаясь от полированного бетонного пола. Коваль шел впереди, его сапоги гулко и мерно отбивали шаг, эхом отзываясь в длинных, безлюдных коридорах.
Артём смотрел на его широкую, по-военному прямую спину и понимал, что его единственный шанс на выживание сейчас — это этот суровый, неразговорчивый полковник. Человек, который спас его не из милосердия или веры в его невиновность, а потому что он был «ценным активом», «ключом», «призом». Пешкой в игре, правил которой он не знал.
«Ну что ж, — с горькой, почти истерической иронией подумал он, шагая за своим новым «покровителем» вглубь этого мрачного места. — Привет, большая игра. Мечта любого выпускника-историка. Надеюсь, хотя бы страховка от несчастных случаев положена. Или похороны за казенный счет».
Глава 9. Кызыл-Город
Решение ехать в Кызыл родилось не на пустом месте. После нескольких дней, проведенных в казематах завода «Грань» — которые оказались не столько производственным цехом, сколько укрепленной базой «Ордена» — Коваль вломился к Артёму рано утром. Его лицо было мрачнее тучи.
«Ну вот, — сразу подумал Артём, откладывая в сторону миску с очередной странной кашей. — Опять что-то не так. То ли каша не понравилась, то ли меня снова решили куда-то этапировать. Может, в Монголию, для разнообразия».
— Собирайся, — бросил Коваль, не здороваясь. — Мы уезжаем. Надолго.
«Как будто мне есть что собирать». - Ехидно поворчал Артем про себя.
— А что случилось? — спросил Артём, уже привычно подчиняясь. — Японский сёгунат высадил десант на Камчатке? Или духи Енисея объявили забастовку и перекрыли течение?
Коваль бросил на него усталый взгляд, явно не настроенный на шутки. — Хуже. Церковная охрана провела обыск в красноярском архиве. Подожгли полкрыла, чтобы скрыть следы. Вынесены все дела, связанные с «докмутной» эпохой и родовыми списками. Они идут по следу. И они знают, что ты где-то здесь.
«Докмутная эпоха». Этот термин Артём уже слышал — так здесь называли период до заключения некоего «Великого Мута» или «Договора», который и положил начало нынешней Империи.
— И что, мы бежим? — уточнил он, натягивая казенный зипун.
— Не бежим. Перемещаемся на заблаговременно подготовленную позицию, — поправил его Коваль. — Есть место, куда щупальца Савелия и его присных дотянутся не сразу. Где информация хранится не на бумаге, которую можно сжечь, а в камне и в памяти людей. Мы едем в Кызыл.
Кызыл. Столица Тувы. Центр Азии. В его мире это был своеобразный, немного сонный городок на слиянии Большого и Малого Енисея. Место силы для хиппи, шаманов и любителей этнографии. Что он представлял собой здесь, в этой безумной Империи, Артём мог только догадываться. И догадки эти были тревожными.
Путь занял несколько дней. Их везли на том же угловатом, безоконном экипаже, который Артём в шутку окрестил «бронетранспортером для особо ценных пешек». Маршрут пролегал не по главным трактам, а по каким-то второстепенным дорогам, а то и вовсе бездорожью. Коваль, сидя напротив, большую часть времени молчал, что-то проверяя на своем кристаллическом планшете, или спал, сохраняя при этом бдительность хищника.
Артём же тщетно пытался составить в голове карту этого нового мира. Без интернета, без GPS, без обычных дорожных знаков это было невозможно. Он видел через смотровые щели лишь мелькающие пейзажи: бескрайнюю заснеженную тайгу, сменившуюся холмистыми степями, могучие хребты Саян. Всё как у него дома. И в то же время — совершенно не так. Он видел придорожные часовни, увенчанные не крестами, а магическими кристаллами. Видел деревни, где над избами рядом с дымом из труб вились слабые, разноцветные марева — следы бытовой магии. Видел один раз, как по небу пролетела не птица и не самолет, а нечто, напоминающее огромного железного орла с распростертыми крыльями, от которого исходил низкий гул.
«Ну конечно, — мысленно комментировал он. — Почтовые голуби устарели. Теперь почту доставляют стимпанковые горгульи. Логично».
Наконец, экипаж начал замедлять ход. Они въехали в какой-то населенный пункт. Через щель Артём увидел знакомые очертания. Улица Ленина? Нет, здесь она, конечно, называлась иначе. Но здание национального музея — любопытной архитектуры в форме юрты — узнавалось сразу. Рядом с ним, впрочем, высилась не менее внушительная постройка — массивный православный храм, но его купола были увенчаны не традиционными крестами, а теми же двуглавыми орлами с мечами и свитками. Имперский синтез в действии.
Их экипаж миновал центр и остановился где-то на окраине, в районе частного сектора, у неприметного одноэтажного дома из силикатного кирпича, ничем не отличающегося от других. «Конспиративная квартира. Как в плохом шпионском сериале», — подумал Артём.
Но когда они вошли внутрь, оказалось, что дом — это лишь надземная часть. Лифта не было, но за потертым шкафом-купе обнаружился люк и узкая лестница, ведущая вниз. Внизу их ждало настоящее бомбоубежище, а может, и нечто большее: несколько комнат, заставленных стеллажами с оборудованием, и — что самое интересное — полки, уставленные не книгами, а плоскими камнями, дощечками и свитками из желтоватой кожи.
— Добро пожаловать в полевой архив «Ордена Грани», — мрачно провозгласил Коваль, включая свет. — Одно из многих таких мест. Здесь хранятся копии и оригиналы того, что Империя предпочла бы забыть, а Церковь — уничтожить.
Артём осмотрелся. Воздух был сухим и прохладным, пахло пылью, камнем и металлом. Ничего мистического. Обычное хранилище. — Уютненько. Прямо как в моей общаге, только книжки другие. И спутникового телевизора нет.
— Телевизор тебе тут не понадобится, — отрезал Коваль. — Твоя задача — вот это. — Он указал на стеллаж в углу, заваленный кожаными свитками и стопками каменных плиток с выбитыми на них письменами. — Тувинские, сойотские, старомонгольские летописи. Переведены и прокомментированы нашими специалистами. Всё, что касается родов, правивших в Урянхайском крае до прихода русских и после. Ищи любые упоминания о стражах, хранителях, о «людях с печатью» или о «крови, что помнит долг». Ищи всё, что кажется тебе знакомым или… ну вроде как отзывается.
Последнее слово он произнес с особой интонацией. Артём понял, что речь идет не только о интеллектуальном поиске. — А что, я должен как-то… чувствовать? — спросил он скептически.
— Должен? Нет. — Коваль пожал плечами. — Но иногда такое случается. Кровь знает свое. Особенно древняя кровь.
С этими словами он оставил Артёма одного, выйдя в соседнее помещение, похожее на командный пункт, где загудели какие-то аппараты.
Артём с тоской посмотрел на груду непонятных материалов. «Отлично. Сначала диплом по миграциям селькупов, теперь вот это. Карьера антрополога явно идет в гору. Только вот селькупы хотя бы на мои вопросы не отвечали угрозами на непонятном языке».
Он вздохнул, подошел к стеллажу и взял первый попавшийся свиток. Кожа была грубой, шершавой. Текст был нанесен от руки каким-то стойким чернилами, местами выцветшими, на смеси старого монгольского и русского языков с вкраплениями непонятных терминов. Это был отчет какого-то имперского чиновника середины XIX века о контактах с местными князьками.
Он читал несколько часов. Большинство текстов было скучным: списки податей, описание границ, отчеты о стычках. Никакой магии, никаких тайн. Только сухая бюрократия имперской колонизации. Артём уже начал засыпать, когда его взгляд упал на одну из каменных плиток. Она была меньше других, более тщательно обработана. И надписи на ней были не выбиты, а как бы прочерчены каким-то острым инструментом, оставившим гладкие, будто оплавленные борозды. Письмена были ему совершенно незнакомы — не кириллица, не латиница, нечто угловатое и сложное.
Но внизу плитки была нанесена другая надпись. Более свежая, выбитая резцом на русском языке, но с использованием дореволюционной орфографии: «Сия запись повествует о Роде Стражей, пришедших с Севера во времена Великой Стужи. Несть им числа в летописях, ибо имя их было табу. Но кровь их помнила долг перед Землей и Небом».
Артём замер. «Кровь помнила долг». Эта фраза преследовала его с самого начала. Он потянулся к плите, чтобы рассмотреть ее лучше. И в тот момент, когда его пальцы коснулись холодного камня, с ним случилось нечто странное.
Это не было видение или голос. Это было ощущение. Внезапный, резкий толчок где-то в солнечном сплетении, заставивший его вздрогнуть. И мгновенная, пронзительная до боли вспышка в памяти. Даже не образ, а чувство. Чувство холода. Такого холода, от которого стынет кровь и трескается камень. И чувство невероятной, давящей ответственности. И еще… щемящая тоска по чему-то безвозвратно утраченному.
Он отдёрнул руку, как от огня. Сердце бешено колотилось. «Что это было? — в панике подумал он. — Наверное, током ударило. От статического электричества. Или я уже начинаю сходить с ума и придумывать тактильные галлюцинации».
Он отполз от стеллажа, стараясь дышать глубже. Через несколько минут он снова подошел к плите, уже с опаской. На этот раз ничего не произошло. Камень был просто камнем. Но фраза «кровь их помнила долг» теперь горела в его сознании.
Он продолжил поиски, но теперь уже с другим чувством — не скуки, а настороженного, почти болезненного интереса. Он откладывал в сторону все, где упоминались «древние рода», «хранители», «те, кто пришел с холода». Информация была отрывочной, разрозненной, намеренно запутанной. Якобы несколько столетий назад в эти земли пришла группа людей с севера. Их называли по-разному: «люди белого камня», «молчаливые», «стражи молчания». Они не воевали, не захватывали земли, а будто бы что-то охраняли. Заключили договор с местными правителями и с русскими первопроходцами. А потом… исчезли. Растворились среди других родов, сменили имена. Но в летописях остались намеки, что их потомки остались. И что они несут в себе какую-то миссию, какой-то «долг крови».
Никаких конкретных имен. Только туманные намеки и легенды.
Разбирая одну из кип бумаг, Артём наткнулся на более современный документ — отчет агента «Ордена» предположительно 20-х годов XX века. Агент писал о своих беседах со старыми шаманами в верховьях Енисея. Один из них, умирающий старик, рассказывал легенду о «спящем царе» или «царе под горой». О том, что истинный правитель этих земель не тот, кто сидит на троне в Петербурге, а тот, чья кровь хранит память о «Первом Договоре». И что, когда придет время, «спящий царь» проснется, и его приход будет ознаменован «игрой стихий и дрожью земли».
Артём отложил бумагу. В голове у него стучало. «Спящий царь. Договор. Игра стихий. Прикольно, чего только не придумают». Может они тут не историю, а фольклор какой собирали? Мифы? Не ясно. Он потер подбородок размышляя.
«Отличная сказка для туристов. И слог не плохой… Жаль только, что не любят тут туристов. Встречают не сказками, а пулями. Или чем похуже».
«Какой бред!» - Артем раздраженно взмахнул обеими руками. Происходящее в равной степени страшило и бесило его до чертиков.
Идея о «спящем царе» особенно раздражала. В его опыте всё, что долго спит, потом просыпается злым, голодным и с претензиями. А он как раз не подписывался быть первым, кого спросят за старые долги.
Он сидел среди разбросанных бумаг и камней, и его охватывало противоречивое чувство. С одной стороны, всё это вызывало у него глубочайшее, физиологическое отвращение. Вся эта имперская мишура с орлами, вся эта церковная догматика, вся эта магическая машинерия, работающая на подавление и контроль. Он презирал эту власть, этот насквозь фальшивый театр, где люди в мундирах и рясах разыгрывали спектакль, основанный на лжи и силе.
Но с другой стороны… С другой стороны, эти символы, эти гербы, эти упоминания о долге и крови… они почему-то задевали в нем какую-то потаенную струну. Когда он видел изображение имперского орла, у него не возникало желания плевать или смеяться. Возникало странное, непонятное чувство — не гордости, нет, а скорее… узнавания? Или смутной тоски по чему-то, что когда-то могло быть великим, а стало жалким и лицемерным. Его тянуло к этим древним манускриптам, к этим камням с выбитой историей. Он ловил себя на том, что проводит пальцем по высеченным знакам, как будто в надежде почувствовать что-то, получить ответ.
«Что со мной? — думал он с ужасом. — Я что, начинаю верить в эту чушь? В «спящих царей» и «долг крови»? Это же… это же шизофрения! Или промывание мозгов. Может, Коваль подсыпает мне что-то в еду? В конце концов, в ней вечно что-то светится.»
Он встал и начал метаться по подвалу, стараясь заглушить внутренний разлад сарказмом. «Если спящий царь, значит он спит. Так зачем его будить и беспокоить? Себе дороже оно же сто пудово. Долги крови вообще зачем искать? Долг он же платежом красен. Так ведь говорят? Ну и пусть он вместе с царем дремлет. А то занимал кто-то, а отдавать поди мне?»
Но смех получался нервным и фальшивым. Сомнения грызли его изнутри. Слишком много совпадений. Слишком много знаков. Слишком много людей, которые видели в нем что-то, чего не видел он сам.
К вечеру вернулся Коваль. Он выглядел уставшим, но довольным. — Ну что, нашел что-нибудь ценное для себя? — спросил он, снимая плащ.
— Нашел, что я, похоже, начинаю медленно, но верно ехать кукухой, — мрачно ответил Артём. — Ваши сказки про «долг крови» и «спящих царей» действуют как допинг на параноидальные фантазии.
Коваль усмехнулся. — Это не сказки, Туманов. Это история. Та, которую не пишут в учебниках. Та, что прячется между строк. — Он подошел к столу, где лежали отобранные Артёмом материалы, и бегло просмотрел их. — Хорошо. Очень хорошо. Ты на правильном пути. «Стражи». «Люди белого камня». Это оно. Одно из имен.
— Одно из имен чего? — с вызовом спросил Артём.
— Того рода, к которому ты, возможно, имеешь отношение. Рода, который когда-то стоял на страже самых больших тайн этой земли. И который заплатил за эту стражу почти полным уничтожением.
Артём почувствовал, как по спине бегут мурашки. — И что, вы хотите сказать, что я… последний из могикан? Из этих ваших «стражей»?
— Я не знаю, кто ты. И хм… «могикан» твоих не знаю, — честно сказал Коваль. — Но твое появление здесь, твоя кровь, твоя… реакция на артефакты — всё это говорит о том, что ты не случайный человек. Ты — часть уравнения, которое кто-то пытается решить. И разные силы хотят получить этот ответ первыми. Одни — чтобы уничтожить его. Другие — чтобы использовать.
Он посмотрел на Артёма своим пронзительным, сканирующим взглядом. — Ты чувствуешь это, да? Отторжение ко всей этой имперской мишуре. К этим ритуалам, к этой показной силе. Но одновременно… тягу к чему-то настоящему, что стоит за всем этим. К тому, чем эта власть должна была быть, но не стала.
Артём молчал. Полковник попал в самую точку, и это было пугающе.
— Это потому, что ты чувствуешь подлог, — тихо сказал Коваль. — Ты чувствуешь, что нынешняя власть — не истинная. Что она построена на обмане и страхе. А твоя кровь, какой бы она ни была, помнит о настоящем договоре. О настоящей силе. О настоящем долге.
Он подошел к одной из стен, где висела большая карта Азии. На ней были отмечены не только города и дороги, но и какие-то странные символы, линии силы, зоны аномальной активности. — Завтра мы идем в город. Тебе нужно увидеть его своими глазами. Увидеть, как всё переплетено. Империя, Церковь, шаманизм. И понять, где в этой паутине можешь оказаться ты.
Артём смотрел на карту, на причудливые узоры, покрывавшие Сибирь и Монголию. Он чувствовал себя мухой, попавшей в эту паутину. Он хотел только одного — вырваться. Вернуться домой. К своей простой, понятной жизни, где нет никаких «договоров» и «долгов крови».
Но где-то в глубине души, вопреки всему, шевелилось мерзкое, опасное любопытство. Кто он? Почему всё это происходит именно с ним? И что за сила таится в этих древних камнях и в его собственной крови, что заставляет могущественных людей бояться его и охотиться на него?
«Ладно, — с горькой покорностью подумал он, глядя на уходящего Коваля. — Игра продолжается. Я всё еще пешка. Но, похоже, пешка, которая постепенно учится, как ходят фигурки покрупнее. Надо бы понять еще, как их… рубят».
Глава 10. Салбыкская крепость
Путь из Кызыла на север занял несколько дней. Их маленький караван, состоявший из всё того же угловатого экипажа и пары верховых из людей Коваля, двигался по пустынным дорогам, петляющим среди холмов и бескрайних, пожухлых от осени степей. Справа синели неприступные хребты Западных Саян, слева расстилалась Минусинская котловина — огромная чаша, наполненная ветром и светом.
Артём, привыкший к сибирским просторам, всё равно не мог не поражаться масштабу. Но его восхищение тут же тонуло в волне едкого сарказма.
«Ну конечно. Чем дальше от чего-либо, напоминающего нормальную жизнь, тем ближе к "разгадке". Следующую подсказку, наверное, надо будет искать в жерле вулкана. Или на дне Байкала. "Нырни за истиной, Артём, осторожно, а то простудишься"».
Но вслух он этого не говорил. Коваль и его люди и так смотрели на него как на непредсказуемый и слегка опасный груз, который то ли надо охранять, то ли — пристрелить при первой же попытке к бегству. Молчание было его единственной тактикой выживания.
Они миновали Абакан, вернее, его местный аналог — скучный, пыльный городишко с претензией на столичность, увешанный имперской символикой. Двуглавые орлы с мечами смотрели с каждого более-менее официального здания, и их каменные или бронзовые взгляды казались Артёму одинаково пустыми и надменными.
«Управляют отсюда всей Сибирью? Сомнительно. Скорее, собирают налоги и боятся собственной тени. Настоящая власть, должно быть, где-то ещё».
Его догадка подтвердилась вскоре после того, как они свернули с главного тракта на грунтовую дорогу, ведущую вглубь степей. Пейзаж стал ещё более безлюдным и древним. Воздух звенел от тишины, нарушаемой лишь свистом ветра и редким криком пролетающей птицы.
Наконец, впереди показалась цель их путешествия.
Салбыкский курган.
Даже в его мире это место поражало воображение. Огромная земляная пирамида, возвышающаяся посреди абсолютно плоской степи. Но здесь, в этой реальности, оно выглядело иначе. Гораздо масштабнее и... ухоженнее.
Массивные каменные плиты, стоящие по периметру кургана, не были полуразваленными и поваленными, как в его памяти. Они образовывали четкий, грозный круг, напоминающий частокол исполинов. Некоторые плиты были подклинены более мелкими камнями, другие — стянуты тугими стальными обручами, на которых поблескивали рунические насечки. Маготех в действии. У подножия кургана виднелись походные палатки, дымок костра и фигуры в форменных шинелях с погонами «Ордена Грани».
«Ага, Стоунхендж по-хакасски. Только с инженерным надзором и техникой безопасности. Интересно, у них тут сувенирная лавка есть? Магнитик хочу "Я пережил Салбыкскую крепость и не сошёл с ума"».
Экипаж остановился в отдалении. Коваль вышел первым, окинул взглядом местность, кивнул своим людям. Затем обернулся к Артёму.
— Выходи. Добро пожаловать в одно из мест силы. Имперский форпост №7, «Салбыкская крепость».
Артём выбрался наружу, с наслаждением разминая затекшие конечности. Воздух здесь был особенным — сухим, холодным и на удивление чистым. Он пах полынью и выгоревшей на солнце травой, к этому примешивалось что-то еще, едва уловимое. Словно кто-то точил сталь где-то очень далеко.
— Крепость? — фыркнул он, оглядывая каменное кольцо. — Где гарнизон? Где артиллерия? Или вы тут врагов камнями из пращи забрасываете?
— Защита тут иного рода, — без улыбки ответил Коваль. — Камни — не стены. Они... усилители. Антенны. А гарнизон — это мы. И они. — Он кивком указал на пустую степь.
Артём почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он вспомнил ощущение от каменной плиты в подвале под Кызылом. Холод. Ответственность. Тоска.
«Только не это. Опять эти танцы с бубнами».
Его отвели к одной из палаток, дали странную одежду — просторную рубаху из грубого льна и такие же штаны. Ни пуговиц, ни металлических пряжек.
— Правила безопасности, — коротко объяснил один из солдат. — Металл и синтетика могут... помешать. Исказить поле.
«Поле. Конечно. Какое же мистическое место без своего поля». — Артём мысленно закатил глаза, но переоделся. Спорить было бесполезно.
Когда он вышел, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая степь в багряные и золотые тона. Тени от мегалитов вытянулись, стали длинными и зловещими. Ветер усилился, и его свист в расщелинах камней теперь отдалённо напоминал голоса. Множество голосов. Шёпот.
Коваль подошёл к нему.
— Пора. Тебе нужно пройти внутрь.
— Внутрь? Внутрь кургана? — Артём невольно отшатнулся. — А там что, экскурсовод будет? "Слева вы можете видеть древнее захоронение, справа — призрака со стажем в три тысячи лет"».
— Там — испытание, — твёрдо сказал Коваль. — Испытание рода. Духи этого места... они проверяют тех, кто претендует на знание. Или на власть.
— И ничего я не претендую! — почти выкрикнул Артём, охваченный внезапным, животным страхом. — Я вообще-то по ошибке здесь! Меня втянули в эту авантюру!
— Для них это не имеет значения. Ты здесь. Твоя кровь здесь. Она говорит громче твоих слов.
Двое солдат взяли его под локти. Не грубо, но недвусмысленно. Артём попытался вырваться, но его держали железной хваткой.
— Эй! А можно я просто тест напишу? Устный опрос? Что угодно, только не лезть в эту древнюю могилу!
Его не слушали. Провели через узкий проход между двумя самыми высокими плитами и буквально втолкнули в центр каменного круга.
И всё изменилось.
Внешний мир словно отрезало. Свист ветра стих, сменившись натянутой, звенящей тишиной. Воздух стал густым, тяжёлым, им было трудно дышать. Солнце за пределами круга ещё светило, но внутри царил странный, разлитый по воздуху сумрак.
«Ладно, Артём, не паникуй. Это массовый гипноз. Или они что-то в воздух закачали. Надо просто сосредоточиться и...»
Мысли прервались. Перед ним заколебался воздух, и из него возникла фигура. Высокий, сухощавый мужчина в меховой одежде скифского воина. Его лицо было скрыто тенью, но Артём чувствовал на себе его взгляд. Древний, холодный, оценивающий.
Фигура не двигалась. Она просто стояла. И ждала.
«Отлично. Призрак-экзаменатор. И что, я должен рассказать ему теорему Пифагора? Тогда, могли бы и самого Пифагора притащить…»
Он сделал шаг в сторону. Фигура тут же повторила его движение, оставаясь напротив него. Артём замер. Тишина давила на уши. Он почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот. Это было не похоже на галлюцинацию. Это было... реально.
И тогда он услышал. Сначала это был едва уловимый шёпот, словно шелест сухой травы. Потом голоса стали четче. Они звучали на незнакомом языке, гортанном и жёстком. Но он понимал их. Потому что, по сути своей, они не были словами, а смыслами.
...кровь... ...пришёл... ...долг... ...покажи...
Внезапно на его плечи сдавившей тяжестью обрушилась невидимая ноша. Он едва удержался на ногах, его колени подогнулись. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Он почувствовал, как напрягается каждая мышца его тела, будто он тащит на себе неподъёмный груз.
«Что... что это?» — он попытался сделать вдох, но воздух не шёл в лёгкие.
В ушах зазвенело. Голоса нарастали, сливаясь в оглушительный хор. Он увидел вспышки образов: скачущих всадников, падающих людей, кровь на снегу, танцующих у костра шаманов в звериных масках. Боль. Ярость. Скорбь. Всё это обрушилось на него одновременно, сокрушая сознание.
«Нет! Прекратите! Я не то, что вы думаете!»
Он попытался крикнуть, но издал лишь хриплый стон. Его тело согнулось под невыносимой тяжестью. Он упал на колени, упираясь руками в холодную землю.
И вдруг давление ослабло. Голоса стихли, отступили, превратившись в тот же настороженный шёпот. Артём, тяжело дыша, поднял голову.
Перед ним снова стояла фигура воина. Но теперь она смотрела на него. И ждала.
«Испытание силы прошёл? Или завалил?» — в его промокшем от пота мозгу пронеслась абсурдная мысль.
Он медленно поднялся на ноги. Фигура не двигалась. Тогда он сделал шаг вперёд. И пространство вокруг снова исказилось.
Теперь он стоял на развилке двух троп. Одна — широкая, утоптанная, освещённая ровным, спокойным светом. Она вела к силуэту величественного города с золотыми куполами. Вторая — узкая, тёмная, едва заметная, уходящая в непроглядную чащу леса.
Голоса прошептали снова.
...выбирай... ...путь служения... ...путь свободы...
Артём посмотрел на широкую дорогу. Империя. Порядок. Безопасность. Возможно, ответы. Затем на узкую. Неизвестность. Одиночество. Бегство.
И его вдруг охватила дикая, бессильная ярость. На него снова оказывали давление. Снова заставляли выбирать из того, что ему не нужно. Снова пытались встроить в свою дурацкую систему.
«Да пошли вы все! — мысленно закричал он на голоса, на духов, на всю эту нелепую реальность. — Это не мой выбор! Я не выбирал быть здесь! Я не хочу ни служить вашей ублюдочной Империи, ни бежать, как затравленный зверь! Я хочу домой! Понимаете? Домой!»
Он не двинулся ни по одной из дорог. Он просто стоял, сжимая кулаки и пытаясь совладать с дрожью, сотрясавшей его тело. Он ненавидел это место. Ненавидел этих духов. Ненавидел Коваля, который привёл его сюда. Ненавидел себя за свою слабость и страх.
Тропы дрогнули и растаяли, как мираж. Фигура воина тоже исчезла. Артём снова оказался в центре каменного круга. Ночь окончательно опустилась на степь. В небе вспыхнули звёзды — яркие, незнакомые, расположенные в непривычных созвездиях.
Он стоял один, дрожа от холода и пережитого потрясения. Испытание закончилось. И он не знал, прошёл он его или провалил.
Из темноты к нему вышел Коваль. Его лицо было невозмутимым.
— Идём. Тебя ждут.
Артём молча последовал за ним. Он был слишком опустошён, чтобы даже язвить.
Его провели не к палаткам, а к самому кургану. У его основания, почти незаметная среди камней, зияла низкая, узкая расщелина. Охранник, стоявший у входа, отодвинул в сторону железную решётку, забранную руническими символами.
«Надеюсь, внутри есть отопление», — устало подумал Артём, наклоняясь, чтобы войти.
Внутри оказался не сырой земляной склеп, как он ожидал, а просторное помещение, вырубленное в материковой глине и укреплённое каменной кладкой и стальными балками. Воздух был сухим и прохладным. Пахло... кажется, ладаном. По стенам горели не факелы, а те самые светящиеся кристаллы, которые он видел в часовнях. Их холодный, мерцающий свет выхватывал из полумрака странные детали: развешанные по стенам старые знамёна, витрины с древним оружием, карты Сибири с нанесёнными на них загадочными символами.
В центре зала стоял массивный дубовый стол, за которым сидел человек.
Он был одет в богатый, но строгий мундир незнакомого Артёму образца — тёмно-синий, с серебряными шитьём и аксельбантами. На плечах — погоны с имперскими орлами. Лицо его было правильным, даже красивым, но абсолютно безжизненным. Глаза смотрели на Артёма с холодным, отстранённым любопытством, словно на редкое насекомое.
«Ну вот и он. Местный царёк. Губернатор Сибирский, что ли? Или главный по духам?»
— Ваше превосходительство, — доложил Коваль, щёлкнув каблуками. — Он прошёл испытание у камней.
Человек за столом медленно кивнул. Его движения были плавными, слишком отточенными.
— Оставь нас, полковник.
Голос был ровным, бархатистым и таким же безжизненным, как и лицо. Коваль, отдав честь, развернулся и вышел, оставив Артёма наедине с незнакомцем.
Артём стоял, чувствуя себя полным идиотом в своей грубой холщовой рубахе перед этим вылощенным вельможей.
— Ну что, — не выдержал он первым. — Будем знакомиться? Или сразу к делу? Меня, кстати, Артём зовут. На случай, если в ваших бумажках это не указано.
Человек за столом улыбнулся. Это была неживая, официальная улыбка.
— Имена имеют значение. Но не всегда то, которое им придают. Садись.
Артём плюхнулся на стул напротив. Он был измождён, и ему было наплевать на церемонии.
— Так кто вы такой? И почему все вокруг делают вид, что моё появление — это событие вселенского масштаба? Или начало прорыва границ? Или… ну еще бред какой.
— Я — слуга Империи, — последовал гладкий, заученный ответ. — Один из многих, кто обеспечивает стабильность и порядок на вверенных ему территориях. Что касается тебя... — Он сделал паузу, изучая Артёма. — Сибирь — особое место. Это не просто провинция. Это... резервуар силы. Источник той энергии, что питает нашу маготехнику, и колыбель тех духов, что Церковь так тщетно пытается подчинить. Управлять этим из Петербурга невозможно. Там думают о дипломатии, об экономике, о престиже. Здесь же решается нечто большее. Поэтому здесь нужна... особая власть.
— Ваша власть? — едко уточнил Артём.
— Власть тех, кому Император доверил этот пост. Моя задача — поддерживать хрупкий баланс. Между технологией и мистикой. Между волей центра и... местными реалиями. Твоё появление этот баланс нарушает.
Артём смотрел на этого человека, на его идеально отутюженный мундир, на безупречные манеры, и его вдруг осенило.
Он был ненастоящим. Красивая, выхолощенная оболочка. Витрина. Марионетка, которую поставили играть роль правителя там, где настоящая власть была слишком дикой, слишком древней и слишком опасной, чтобы с ней соприкасаться напрямую.
«Боже мой. Так вот она какая, "настоящая власть" в этой дыре. Сидит в подземной конторе и делает вид, что управляет ветром и духами. А если это моя альтернатива? Если и меня вот так вот посадят в эту каменную мышеловку, нацепят мундир и заставят изображать из себя "особую власть"?»
Его охватило не страх, а глубочайшее, всепоглощающее отвращение. Он не чувствовал ни капли зависти. Лишь леденящую жалость и к этому человеку, и... к самому себе. Это было то самое кривое зеркало, в которое ему не хотелось смотреть никогда.
— Я ничего не нарушаю, — хрипло сказал Артём. — Я просто хочу уйти.
— Уйти? — Безжизненная улыбка снова тронула губы вельможи. — Ты уже здесь. Твоя кровь здесь. Она вписана в здешний баланс, хотите вы того или нет. Вопрос лишь в том, какую роль ты в нём займёшь. — Он произнёс это без угрозы, как констатацию факта.
Артём вскочил со стула. Ему стало душно в этом подземном зале.
— Мне надо... на воздух.
Человек за столом кивнул, словно такого исхода и ожидал.
— Конечно. Полковник Коваль проводит тебя. Подумай над моими словами. И помни — Империя предлагает защиту. Но требует взамен верности.
Артём, не прощаясь, повернулся и почти побежал к выходу. Он жаждал выбраться из этой каменной ловушки, из этого театра абсурда, где ему предлагали главную роль в пьесе, которую он не писал и не хотел играть.
Он выскочил наружу и, прислонившись к холодному камню мегалита, стал жадно глотать холодный ночной воздух. Звёзды над головой казались насмешливыми, далёкими и абсолютно равнодушными.
Коваль молча подошёл и встал рядом.
— Ну что? — спросил Артём, не глядя на него. — Я прошёл проверку? Годен в правители Сибири? Или мне пора бежать, пока не надели мундир и не засунули в ту пещеру навсегда?
— Ты сделал то, что должен был сделать, — уклончиво ответил Коваль. — Ты увидел. И ты остался собой. До поры до времени.
«Остался собой. Какая прекрасная новость». — Артём горько усмехнулся про себя.
Он смотрел в тёмную степь, на этот древний, молчаливый мир, который с такой настойчивостью пытался его поглотить. Он всё ещё не знал, кто он такой. Но он начинал понимать, кем он не хочет становиться.
«Если это и есть "судьба", то, может, я лучше снова в университет? Там хотя бы в архиве не орут духи и не таскают от Волги до Енисея по сомнительным местечкам».
Но он уже знал, что обратной дороги в его старую жизнь не существует. Оставалось только двигаться вперёд. Сквозь вихрь этой безумной игры.
Глава 11. Живая шаманская карта
Мороз поджимал к рассвету особенно цепко. Степной ветер, не встречая на пути ни единого пригорка, выл на разные лады, забираясь под полог палатки и заставляя её брезентовые бока трепетать, как паруса призрачного корабля. Внутри пахло остывшим железом печки, оленьей шерстью и холодным потом. Артём сидел на скрипящей походной койке, кутаясь в казённую шинель, и ворочал в руках свёрток из кызыльского подвала — кусок сыромятной кожи, грубой на ощупь, с проступающими местами странными, стёртыми знаками.
После Салбыка внутри него всё ещё стоял звон. То ли от пережитого ужаса, то ли от ледяного взгляда того, кого он мысленно окрестил «Вельможей-манекеном». Руки слегка тряслись. Чтобы заглушить эту внутреннюю вибрацию, он пытался занять мозг привычной работой — анализом.
«Ну и что ты такое? — ворочал он кожаную карту в руках. — Карта невидимых чернил? Термочувствительное покрытие? Нанотехнологии древних укров? Ладно, не смешно».
Он повертел её к свету тусклой маготеховой лампы, что висела на центральном шесте палатки. Ничего. Одни лишь потёки и шрамы на старой коже. Он потер её пальцем — никакой реакции. Поскоблил ногтем — тоже.
«AR на оленьей шкуре. Дополненная реальность по-сибирски. Только где тут кнопка «обновить драйвер шамана»? Или инструкция на русском? Желательно, постреволюционном, а то я с «ять» не дружу».
Он зябко ёкнул и, не думая, поднёс кожу ближе к лицу, чтобы разглядеть какой-то особенно тёмный завиток. Его дыхание, тёплое и влажное, коснулось поверхности.
И тогда это случилось.
Под его пальцами, прямо в толще кожи, что-то шевельнулось. Словно по жилам побежала не кровь, а свет. Тончайшие, едва заметные нити вспыхнули бледно-голубым и тут же погасли.
Артём резко отдёрнул руку, будто обжёгся. Сердце ёкнуло и застучало где-то в горле.
«Показалось. От усталости. Или они мне в ужин чего-то подсыпали. Местный айран с психоделическими грибами».
Он с вызовом ткнул пальцем в то же место. Ничего. Тогда он, уже почти машинально, снова подул на кожу.
И снова — тихий, внутренний взрыв света. На этот раз чётче. Линии не просто светились — они пульсировали, образуя причудливый, нестабильный узор. Он видел изгибы, похожие на русла рек, острые углы гор, круги, которые могли быть и озёрами, и… чем-то другим.
«Господи, да это же…» Он не договорил. Мысль была слишком абсурдной.
В палатку вошёл один из людей Коваля, здоровенный детина с обветренным лицом, неся в руках два жестяных котелка с парящей похлёбкой.
— Завтрак, Туманов. Берите, пока не остыло.
Артём, не раздумывая, сунул ему в руки кожу. — Вот, смотри. Видишь что-нибудь?
Солдат покосился на свёрток, потом на Артёма с таким выражением, будто у того на лбу выросла третья глазница.
— Вижу. Кусок старой кожи. Вам бы поесть, а то совсем ослабеете.
— Ничего? Никакого света? Линий? — настаивал Артём, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Чего света? — солдат флегматично поставил котелки на ящик. — Может, вам отдохнуть ещё? Говорят, после Салбыка такое бывает. Галлюцинации.
Он вышел, оставив Артёма наедине с горящей в руках картой. Она снова была просто куском кожи. Холодной и молчаливой.
«Отклик договора», — прошептал кто-то у него в голове чужим, чужим-чужим голосом.
Артём сгрёб свою «добычу» и сунул её за пазуху, под тёплую рубаху, прижав к телу. Через мгновение он почувствовал лёгкое, едва уловимое тепло. И тихую, ритмичную пульсацию, почти совпадающую с биением его собственного сердца.
Они снова были в пути. Угловатый экипаж «Ордена Грани» плыл по зимней степи, оставляя за собой дымный шлейф из снежной пыли. Артём сидел в углу, отгородившись от всех видом в заиндевевшее окошко, и украдкой изучал свою находку.
Теперь он знал, как её «включать». Достаточно было подышать на неё, держа в руках. Или просто подождать, пока его собственное тепло не сделает своё дело. Карта оживала, и её светящаяся паутина была видна только ему.
Это было сюрреалистичное зрелище. Поверхность кожи превращалась в объёмную, живую модель местности. Он узнавал изгибы Енисея, видел тёмные пятна тайги на склонах Саян, мерцающие точки, которые могли быть посёлками. Но поверх этого географического базиса накладывались три других, несовместимых слоя.
Первый — шаманский. Узнаваемые по архивам тамги, знаки родов, стилизованные маски зверей и птиц. Они лежали на карте, как татуировки на теле великана, отмечая древние места силы: курганы, одинокие скалы-останцы, истоки рек.
Второй слой — маготеховый. Тонкие, идеально ровные линии, похожие на схемы, и шестерёнки, наложенные поверх ключевых точек: перевалов, мостов, зданий в городах. Это была кровеносная система Империи, её опоры и маяки. От некоторых исходил ровный, уверенный свет, другие мигали тревожно или были совсем тёмными.
И третий слой — церковный. Крестообразные печати, намертво «запечатывающие» некоторые из шаманских точек. Они излучали холодный, неприятный, статичный свет, похожий на мерцание люминесцентной лампы.
Артём водил пальцем по тёплой коже, и карта отзывалась — свечение под его пальцем усиливалось, а вдали, на периферии, другие точки начинали мигать в ответ, будто подавая сигналы.
«Правила игры, — мысленно констатировал он. — Только вот инструкцию я, как обычно, не получал».
Методом тыка он начал в них разбираться.
Карта работала только с ним. От дыхания и тепла рук светилась ярче. Однажды он, разозлившись на её молчание, нечаянно уколол палец о край металлической застёжки на одеяле, и капля крови брызнула на кожу. Карта вспыхнула ослепительно, почти ослепляя, и на несколько секунд он увидел всю сеть — от Волги до Енисея, — прежде чем свечение снова угасло до привычного, тусклого уровня.
Она показывала ярко только ближайшие узлы — три, от силы четыре. Остальные тонули в серой дымке, как далёкие города в смоге. Но иногда, в моменты особой ясности, он улавливал очертания чего-то грандиозного на западе. Казань? Самара? Саратов? Они были «приглушены», закрыты слоем церковных печатей, но само их наличие на карте говорило о масштабе. Сибирь была не глухой провинцией, а одним из нервных узлов гигантского организма.
Она держала заряд до рассвета. С первыми лучами солнца свет угасал, и карта снова становилась куском кожи.
Однажды Коваль, сидевший напротив, бросил на него колючий взгляд. — Ты чего там копошишься, как сыч над мышью?
Артём вздрогнул и прикрыл карту полой шинели.
— Да так… изучаю местный фольклор. Очень познавательно. Особенно раздел «как не замёрзнуть насмерть в чистом поле».
Коваль хмыкнул, но больше не лез.
Внутренний конфликт бушевал с новой силой. Рациональная часть мозга кричала, что это массовый гипноз, продвинутый голографический проектор или его личный психоз. Но другая, пробудившаяся после Салбыка часть, настаивала: это рабочий инструмент. Единственный, который у него есть в этом безумном мире.
«Это не колдовство, — пытался он убедить себя, водя пальцем по светящемуся руслу Енисея. — Это биометрия. И немного мошенничества с допреальностью. Никакой мистики. Просто шкура знает мой пин-код: тридцать шесть и шесть, и лёгкая анемия».
Но чем дольше он смотрел на эту пульсирующую карту, тем меньше верил в свои же шутки.
Их маленький караван остановился на ночлег недалеко от трассы Р-257, в месте, которое люди Коваля считали безопасным. Разбили лагерь, растопили печку в походной кухне. Степь вокруг была пустынна и безмолвна, лишь изредка вдалеке проносились огни какого-нибудь грузовика, освещая снежные просторы на секунду.
Артём сидел у колеса своего экипажа, втихаря изучая карту. Она показывала три ярких узла: пройденный Салбык, и два следующих — Сундуки и Оглахты. Он уже начал привыкать к этому странному интерфейсу.
Внезапно по лагерю прокатилась волна напряжения. Люди Коваля разом замолкли, руки потянулись к оружию. Из темноты, со стороны трассы, выплыли несколько тёмных фигур на лошадях. Несмотря на холод, они были в длинных, тёмных одеяниях, а не в практичной военной форме. Церковная охрана.
Артём быстро сунул карту за пазуху. Сердце тревожно застучало.
Всадники подъехали почти вплотную. Их возглавлял худой, суровый мужчина с лицом, испещрённым морщинами аскета. Его глаза, холодные и пустые, как два кусочка льда, обшарили лагерь и остановились на Артёме.
— Во имя Света и Порядка, — его голос был скрипучим и безжизненным. — Поступила информация о нахождении на вашем участке еретического артефакта. Подлежит изъятию и очищению.
Коваль вышел вперёд, его поза была спокойной, но готовой к взрыву. — Отец Савва. Вы заблудились? Ваш участок — южнее.
— Мой участок — везде, где гнездится скверна, полковник, — не моргнув глазом, парировал тот. — Артефакт. Кожаный свёрток. Передайте его, и мы удалимся.
В воздухе запахло угрозой. Люди с обеих сторон нервно переминались с ноги на ногу.
Коваль медленно повернулся к Артёму. — Туманов. Покажи им свою «книжку с картинками».
Артём, чувствуя на себе колющий взгляд инквизитора, с трудом заставил себя вынуть карту. Он протянул её Савве. Тот взял кожу с таким видом, будто брал в руки ядовитую змею, и стал внимательно разглядывать. Его спутники напряглись.
Прошла минута. Другая.
— Пустая кожа, — наконец изрёк Савва, и в его голосе зазвучало разочарование, смешанное с яростью. — Где же скрытый яд? Где начертания тьмы?
В этот момент Артём, нервничая, непроизвольно прижал ладонь к груди, туда, где только что лежала карта. И сквозь толстую ткань шинели он почувствовал её ответный, горячий импульс. А из-под полы его одежды пробился наружу луч синеватого света.
Отец Савва увидел это. Его глаза расширились от бешенства. — Колдовство! Он скрывает её! Держи его!
Это был момент чистого хаоса. Люди Коваля среагировали мгновенно, встав стеной между церковниками и Артёмом. Крики, угрозы, лязг оружия — всё смешалось.
Артём, повинуясь инстинкту самосохранения, отпрыгнул назад, в темноту, за пределы круга света от фар и костров. Он чувствовал, как карта жжёт ему грудь, словно раскалённый уголь. Он выхватил её и, почти не глядя, прижал к себе.
И карта вспыхнула. Не просто светящимися линиями, а яркой, ясной тропой, уходящей в ночную степь. Она была видна только ему — бледно-голубой след на снегу, обходящий возвышенности и промерзшие ручьи.
«Учебник по ориентированию для идиотов, — пронеслось в голове, — только автор — дух степи, и редактору на всех плевать».
Не раздумывая, он побежал. Побежал по этой светящейся тропе, оставив за спиной крики и начинающуюся потасовку. Ветер бил в лицо, снег забивался за воротник, но он бежал, сверяясь с пульсирующей в руках картой. Это был его шанс. Его единственный козырь во всем этом безумии.
Он бежал, пока в лёгких не стало нечем дышать, и рухнул за большой замшелый валун, скрывавший его от дороги. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Он прислушался. Кроме воя ветра, ничего не было слышно. Ни погони, ни криков. Только бескрайняя, молчаливая степь под холодными звёздами.
Он был один. Совершенно один в этом чужом, враждебном мире. И единственным его спутником была эта странная, живая карта. И в этот момент он даже не знал, хорошо это было или плохо.
Он развернул её. Она светилась ровно, показывая его точку — крошечную светящуюся бусинку — и уходящую вперёд нить маршрута. Она вела его не по трассе, а напрямик, через заснеженные поля, перелески, через замёрзшие ручьи, где лёд трещал под ногами.
Он шёл всю ночь. Карта была его путеводной звездой. Она помогала обойти придорожные посты, которых было несколько, указывая безопасные броды и укрытия. Иногда он видел вдалеке мачты имперских маяков — те самые «опоры» с карты — и слышал их низкий, утробный гул, от которого закладывало уши.
Он шёл, и карта постепенно раскрывалась перед ним. Она не просто показывала путь. Она рассказывала историю. Историю этой земли.
Вот мерцает узел «Сундуки» — причудливые скальные останцы, похожие на древние крепости. Карта показывала их окружёнными целым роем шаманских знаков, но с несколькими впившимися в них церковными печатями, будто гвоздями.
Вот «Оглахты» — длинная горная гряда. Там свет был более спокойным, зеленоватым, и маготеховых линий почти не было.
А вот вдалеке, на самом краю карты, тускло мерцали другие города, другие названия. Казань. Самара. Саратов. Волгоград. Нижний Новгород. Они были «серыми», заблокированными, но само их наличие завораживало. Он чувствовал масштаб. Он был не просто в Сибири. Он был в нервной системе гигантской, живой Империи, и Сибирь была её сердцем, мощным, диким и прирученным лишь наполовину.
Он шёл, и силы были на исходе. Мороз пробирал до костей. Карта в руках начинала тускнеть, её свет становился неровным, мигающим. Она требовала подпитки.
«Ну конечно, — с горькой усмешкой думал он, спотыкаясь о замёрзшую кочку. — Батарейка садится. Нужно зарядить. Розетка в степи не предусмотрена, значит…»
Он посмотрел на свои пальцы, побелевшие от холода. Один из них, мизинец, уже не чувствовался, и на его подушечке краснела трещина от мороза. Не думая, почти от отчаяния, он сжал палец. Из трещины выступила капля крови.
Он смахнул её на кожаную карту.
Эффект был мгновенным. Карта вспыхнула ослепительным золотым светом. Вся серая дымка на востоке рассеялась, и ярко-золотым, почти огненным шаром вспыхнула новая точка — Пор-Бажын. Островная крепость на озере Тере-Холь.
И вместе со светом пришла боль. Резкая, обжигающая. Не в пальце, а в самой ладони, которой он держал карту. Он взглянул и увидел, что на его коже, точно повторяя один из шаманских знаков с карты, проступил красный, воспалённый след, будто ожог. Шрам. Плата за пользование.
«Гениально, — прошипел он сквозь зубы, сжимая больную руку. — Бесплатный GPS с подпиской «свежая кровь раз в сутки». И бонусом — татуировка хной от самого духа степи».
Но путь был ясен. Ярок как никогда. И на том спасибо.
Он сидел под прикрытием густой куртины степного кустарника, прячась от поднимающегося ветра, и сосал свой обожжённый палец. Карта лежала перед ним, всё ещё ярко светясь, показывая путь к Пор-Бажыну. Боль в ладони была чёткой, ясной, напоминающей о цене.
И в его сознание, уставшее и воспалённое, стали пробиваться обрывки… чего-то. Не мыслей. Скорее, как с ним уже случалось, ощущений. Воспоминаний, которые ему не принадлежали.
Он чувствовал холод ветра на лице, но не своего, а другого. Видел мир глазами человека, идущего по бескрайней степи не для того, чтобы куда-то прийти, а для того, чтобы… соединить. Соединить один одинокий курган с другим. Договориться с духом реки, чтобы пропустил людей. Убедить дух горы не посылать лавину.
Это не было повелевание. Это была работа. Тяжёлая, бесконечная, часто неблагодарная работа проводника. Не правителя, а посредника. Того, кто «сшивает» земли, народы и силы, чтобы всё это могло существовать хоть в каком-то подобии мира.
Его род. Тумановы. Не цари. Не воины. Проводники. Те, кто помнил дороги и умел разговаривать с теми, кого никто не видел.
«Родовая профдеформация, — с горькой иронией подумал он. — Вот откуда эта тяга к архивам, к картам. Это в генах, блин. Предки уработались».
Карта была не магическим артефактом из сказки. Она была инструментом. Таким же, как лом у шахтёра или скальпель у хирурга. Сложным, опасным и требующим оплаты. Она истощала не магию, а его собственные силы, его волю. Она вгрызалась в память, оставляя там обрывки чужих жизней. И она метила своего пользователя, оставляя на его теле шрамы-напоминания.
«Ну что ж, — мысленно развёл он руками. — Раз уж я тут оказался, а профессия у нас, выходит, наследственная… Ладно. Примем условия».
Он посмотрел на золотой шар Пор-Бажына на карте. «Только учти, карта, — пробормотал он. — Соцпакет мне положен. Отпускные, больничный. И премию за вредность».
Он не услышал их приближения. Он просто в какой-то момент поднял голову и увидел их. Три фигуры в камуфляже «Ордена Грани», возникшие прямо из завихрений снега подобно призракам. Они стояли полукругом, их оружие было наготове, но стволы смотрели в землю.
Впереди был Коваль. Его лицо было замёрзшим маской, но глаза горели холодным огнем.
Артём медленно поднялся, сжимая в одной руке карту, а другой инстинктивно сжимая кулак, чувствуя жгучую боль от свежего шрама.
— Игра в прятки окончена, Туманов, — голос Коваля был спокоен, но в нём слышалась сталь. — Отдай карту.
— Чтобы вы что с ней сделали? — хрипло спросил Артём. — Сдали вашим учёным? Попытались «оцифровать»? Она же сдохнет! Или, того хуже, взорвётся вам в лицо!
— Возможно, — холодно согласился Коваль. — Но, если её получит Церковь — они её сожгут. И то, что с ней связано, умрёт. Если её перехватят имперские техномаги — они попытаются подчинить её себе, «переподписать договор». Это убьёт тебя. Или выжжет всё, что ты собой представляешь, оставив пустую оболочку. Карта — это ключ. Но ключ, встроенный в замок. Выдернешь замок — сломаешь дверь.
Артём помнил слова Коваля из их первой встречи: «Не верь никому. Особенно мне». Но сейчас в голосе полковника не было лжи. Был лишь жёсткий, неприкрытый прагматизм.
— Ни черта не понимаю. Что ты предлагаешь? — спросил Артём, не опуская руки.
— Временный альянс, — отчеканил Коваль. — Я знаю, куда она тебя ведёт. Пор-Бажын. Гиблое место. Полное сюрпризов, и не самых приятных. Один ты там сдохнешь к вечеру. Мои люди обеспечат тебе проход через посты, снабжение, прикрытие. А ты… ты делаешь то, что должен делать. Снимаешь первый «узел». А я посмотрю, к чему это приведёт. Так мы хотя бы поймем, с чем имеем дело.
Это не было предложением дружбы. Это был расчёт. Чистая, холодная сделка.
Артём посмотрел на горящую в его руке карту. На золотой шар цели. Потом на своё обожжённую ладонь. У него не было выбора. Одиночное плавание закончилось, едва успев начаться.
— Ладно, — тихо сказал он. — Но руля мы делить не будем. Я — водитель этого коврика. Вы — пассажиры. И за поведением ваших людей я буду следить. Если кто тронет карту — вас всех ждёт сюрприз. Неприятный.
Коваль едва заметно кивнул.
— Договорились.
Они двигались дальше. Теперь не в бронированном экипаже, а на быстроходных снегоходах с маготеховыми двигателями, которые Коваль, видимо, припас на крайний случай. Ветер бил в лицо ледяными иглами, снежная пыль слепила глаза. Но Артём уже почти не смотрел по сторонам. Он смотрел на карту, прикреплённую к предплечью поверх рукава, чтобы не обжечь кожу.
Он чувствовал её пульсацию. Она вела. Она была больше, чем карта. Она была компасом, договором и клеткой одновременно.
Внутри него что-то перевернулось. Он больше не спорил. Не искал рациональных объяснений. Он принял правила этой безумной гонки. Не из веры, а из простого прагматизма. Это был единственный способ выжить и, возможно, единственный способ когда-нибудь понять, что вообще происходит.
Он посмотрел на мерцающий знак Пор-Бажына, на воспалённый шрам на своей руке, на спины людей Коваля, едущих впереди.
Он больше не был учёным-антропологом из Томска, случайно попавшим в переделку. Он был… Тумановым. Последним (или первым?) в длинной череде таких же, как он. Обречённым на эту ношу.
Он глубоко вздохнул, и его дыхание превратилось в клубящийся пар на ледяном ветру.
— Ладно, — сказал он тихо, но так, чтобы услышала карта, ветер и возможно его собственная странная карма. — Я — Туманов. Это больше чем вера. Это договор.
И карта, словно дожидаясь именно этих слов, замерла. Её мерцание стабилизировалось, свет стал ровным и уверенным. Золотой шар Пор-Бажына засиял, как маленькое солнце, указывая путь.
Он больше не бежал от своей судьбы. Он заключал с ней сделку.
«Ну что, карта, — он мысленно обратился к куску кожи на своей руке. — Веди. Но учти: обратный билет я всё-таки надеюсь получить».
Впереди, на фоне синеющих гор, уже угадывался призрачный контур острова и древних стен. Ледяное озеро Тере-Холь ждало его.
Холод сжал ладонь — и карта повела его на восток. На остров, где стены помнили то, чего он пока не хотел знать.
Глава 12. Встреча с Тенью Договора
Ледяной ветер, пришедший с просторов Тувы, выл на развалинах Пор-Бажына, словно оплакивая давно забытых хозяев этих стен. Артём, съёжившись от холода, брел по заснеженному периметру острова, стараясь не смотреть на чёрную, бездонную гладь озера Тере-Холь по левую руку. Казалось, лёд впитывал все звуки, оставляя лишь этот пронзительный, тоскливый вой и скрип снега под сапогами.
«Романтика, блин. Прямо как в рекламе турфирмы «Сибирский Адвенчер». Только горячительного чая нет, палатки нет, и вместо аниматора-гида — параноидальный полковник с подручными, которые косятся на меня, как на бомбу замедленного действия».
Лагерь Коваля расположился в относительно уцелевшей части крепости — невысокие армейские палатки с маготеховыми подогревателями, замаскированные под цвет старого камня. Люди вели себя тихо и настороженно. Пор-Бажын имел дурную славу. Даже они, закалённые охотники на аномалии, чувствовали здесь неладное.
Артём отдалился от лагеря, чтобы проверить карту. Её постоянная, чуть ощутимая пульсация стала для него чем-то вроде второго сердцебиения — тревожным, но привычным. Он нашел укромное место у подножия полуразрушенной стены, которая хоть как-то прикрывала от ледяного ветра, и развернул кожаный свиток.
Дыхание тут же превратилось в облачко пара. Карта, как живая, отозвалась на тепло. Знаки на ней вспыхнули привычным голубоватым светом. Золотой шар, указывавший на Пор-Бажын, теперь пылал прямо в центре композиции, но от него расходились десятки тонких, мерцающих нитей — словно нервные окончания, соединяющие крепость со всей Сибирью.
«Ну, здравствуй, эпицентр. Надеюсь, тебя не трясёт».
Он водил пальцем по тёплой коже, пытаясь понять логику этой сети. Одни нити светились ровно и уверенно — маготеховые коммуникации Империи. Другие пульсировали неровно, как бы проживая свою собственную жизнь. Третьи, церковные, были похожи на мертвенные, статичные шрамы, пересекающие и подавляющие всё вокруг.
Внезапно карта вздрогнула у него в руках. Свет на мгновение погас, а затем вспыхнул с новой, почти ослепительной силой. Голубые линии стали белыми, ослепительно яркими. Они заструились по поверхности, переплетаясь, образуя сложный, вращающийся узор прямо перед его лицом.
«Что, опять кровь требуешь? — со внутренней паникой подумал Артём. — Сейчас, только палец отогрею…»
Но крови не потребовалось. Светящиеся линии вдруг вырвались за пределы кожи, в воздух. Они сплелись в трёхмерную проекцию, висящую в полуметре от него. Сначала это был просто клубящийся свет, но затем формы стали уплотняться, обретая черты.
Это была фигура человека. Высокого, сутуловатого, в длинном, старомодного покроя кафтане. Черты лица проступали постепенно — густая борода, пронзительные глаза, которые казались слепленными из самого света и темноты. Проекция мерцала, по её контуру пробегали статические помехи, словно это было голографическое сообщение с помехами, но невероятно реалистичное.
Артём отшатнулся, прислонившись спиной к холодному камню. Сердце заколотилось где-то в горле.
«Голограмма. Продвинутая шутка Коваля. Наверное, где-то камеру спрятал. Сейчас выйдет и поржёт. То-то он мне карту отдал без споров».
Но фигура не исчезала. Она смотрела прямо на него. И взгляд этих светящихся глаз был тяжелым, физически ощутимым. Воздух вокруг стал гуще, холод будто отступил, сменившись странным, давящим безмолвием. Даже вой ветра стих, словно кто-то выключил звук.
Фигура медленно подняла руку — не из света, а скорее из тьмы, заключенной в светящийся контур — и жестом, полным какой-то древней, безраздельной власти, указала на карту в его руках.
Артём, всё ещё не веря своим глазам, машинально посмотрел на кожу. Линии на карте пульсировали в унисон с фигурой. Он видел, как его собственная, крошечная светящаяся точка на карте — он сам — оказалась прямо в центре золотого свечения Пор-Бажына. А от фигуры на него смотрела вторая точка, старая, невероятно мощная, которую он раньше не замечал. Она была где-то здесь, на острове, и одновременно… повсюду.
— Добро пожаловать в Узел, — раздался голос. Он шёл не снаружи, а звучал прямо у него в голове, глубокий, низкий, с лёгкой хрипотцой и неуловимым сибирским акцентом. — Долгий путь ты проделал, Артемий. Искал ответы в пыли архивов. А они всегда были здесь. В камне. Во льду. В крови.
Артём попытался найти в голосе металлический отзвук записи, признаки технологической подделки. Их не было. Голос был живым.
«Всё. Я таки дошёл. Дошёл до точки, где начал слышать голоса в голове. Классика жанра. Скоро начну вещать про рептилоидов или пришельцев, или…».
— Эй, светящийся призрак! — дрогнувшим голосом крикнул он в пустоту, стараясь вложить в слова как можно больше бравады. — Прекратите светиться в глаза! Или вы тут все официально с катушек слетели? Где скрытая камера? Коваль! Я знаю, это ты! Довольно шутить!
Проекция не исчезла. Мерцающие глаза сузились, в них мелькнула усталая, почти отеческая усмешка.
— Полковник Коваль — слуга. Полезный, но слепой. Он видит угрозу и порядок. Он не видит узора. Ты же видишь? — Голос в его голове стал тише, доверительнее. — Ты смотришь на карту и видишь не линии. Ты видишь договоры. Союзы. Предательства. Ты видишь боль этой земли.
Рука из света указала на карту. Артём, против воли, посмотрел. И правда, он видел. Видел, как церковные печати, словно раковые опухоли, сжимали живые нити троп духов. Видел, как маготеховые линии грубо прошивали древние места силы, пытаясь подчинить их ритм своему.
— Это ведь не просто карта, — сказал он вслух, сам не понимая, зачем вступает в диалог с галлюцинацией. — Это… медкарта. Диагноз.
— И история болезни, — парировал голос. — И рецепт. Для того, кто сможет его прочитать.
Фигура сделала шаг вперёд, не приближаясь, но словно заполняя собой всё пространство между ними.
— Меня зовут Григорий. Я служу Империи. Точнее, тому, чем Империя должна была стать. Договору, который скреплял не бумага и не сталь, а кровь и дух.
«Григорий. Ну, конечно. Куда же без него. Телепорт, голография и прочие чудеса техники на службе у старца».
— Распутин, значит? — съязвил Артём. — Приятно познакомиться. А я вот Артём. Студент-историк, случайно попавший в вашу… ролевую игру. Не подскажете, где тут выход со сцены? Диплом мне ещё писать надо.
— Выход есть всегда, — голос прозвучал почти с сожалением. — Но он ведёт назад. В маленький мир, который считает себя большим. Ты уверен, что хочешь туда? Ты уже видел узор. Игнорировать его — всё равно что игнорировать рану на собственном теле.
Артём сжал кулаки. Холод уже не казался таким важным. Его жгло изнутри.
— Ладно, допустим, вы не мираж. Допустим, вы и вправду тот самый… Григорий. Что вам от меня нужно? Я не колдун. Не шаман. Я даже в армии не служил! Я никто!
— «Никто» — это тоже имя. И у него есть вес, — спокойно ответила проекция. — Ты держишь в руках ключ. Карта откликается на тебя. Духи шепчут тебе, а не Ковалю. Разве это не ответ?
— Это значит, что я либо сумасшедший, либо меня выбрали мишенью для каких-то ваших дворцовых игр! Меня таскают по всей Сибири, как клоуна, под пулями церковников бегаю, пальцы о камни режу… Мне это всё не нужно, понимаете?
Проекция Распутина снова улыбнулась. Это была улыбка человека, видавшего тысячи таких вот «не хочу» и «не буду».
— Пешке на доске тоже не нужны правила игры. Но от её хода зависит — станет ли она ферзём или будет съедена. Ты боишься быть пешкой? Это мудро. Но даже пешка, дойдя до конца, может стать кем угодно.
Он снова указал на карту. Светящиеся линии сместились, выделив один-единственный путь. Он шёл от Пор-Бажына на север, через горные хребты, и упирался в точку, помеченную сложным, двойным знаком — переплетением маготеховой шестерёнки и шаманской тамги.
— Есть путь. Долгий. Опасный. Он называется Иггра. Испытание для тех, кто претендует на знание. Или на власть. Карта проведёт. Но выбор — за тобой.
— Претендую? — фыркнул Артём. — Я уже сказал, я никто!
— Все мы — никто, пока не вспомним, кто мы есть, — голос стал торжественным, пророческим. — Иггра покажет. Она — зеркало. Она покажет тебе самого себя. Твои страхи. Твою силу. Твою кровь.
Артём почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод, пострашнее внешнего. Эти слова отзывались в нём смутным, глубинным эхом. Он вспомнил Салбык, давящую тяжесть, выбор между двумя дорогами. Вспомнил жгучую боль от шрама на ладони.
— И что, если я откажусь? Сойду с ума в тишине и адекватности?
— Тогда узор распадётся, — без всякой угрозы, констатируя факт, сказал Распутин. — Церковные печати сожгут всё живое. Маготех погрузится в хаос. А духи… духи уйдут в тень. И забудут дорогу обратно. Империя падёт. Не с грохотом пушек, а с тихим шёпотом уходящего ветра. Ты этого хочешь?
— Да какая мне разница до вашей Империи?! — почти взвизгнул Артём, чувствуя, как его затягивает в воронку этого безумия. — Я из другого места! Я здесь случайно!
— Случайностей не бывает, Артемий. Только договоры, которые мы ещё не поняли.
Мерцающая фигура стала медленно растворяться, свет возвращался к карте, собираясь в привычные узоры.
— Карта научит. Слушай её. Доверяй крови. И не доверяй никому. Даже мне.
— Постойте! — крикнул Артём, чувствуя, что теряет что-то важное. — Почему я? Почему именно я?
Последнее, что он увидел, — это глубочайшую, бездонную печаль в тех светящихся глазах.
— Когда Змей сомкнёт кольцо, тот, кто держит кровь, либо спасёт, либо разрушит. Это не пророчество. Это… диагноз.
Свет погас. Давящая тишина ушла, и на Артёма снова обрушился ледяной ветер, вой и скрип снега. Он стоял один, прислонившись к стене, сжимая в дрожащих руках кожаную карту. Она была просто тёплой кожей с потёками.
Но в его голове звенели слова. «Иггра». «Зеркало». «Кровь».
Он медленно сполз по стене на корточки, закрыв лицо руками. Рациональный мир дал трещину, и в эту трещину хлынуло нечто древнее, тёмное и невероятно реальное.
«Так, стоп. Берём паузу. Дышим. Ситуация: я, Артём Туманов, выпускник истфака, только что разговаривал с голограммой исторического персонажа. Которая, судя по всему, не совсем голограмма. И которая предложила мне пройти квест под названием «Спасение Империи». Варианты: а) я сплю; б) я в коме после падения в расщелину; - и мне уже начинает нравится этот вариант - в) это самый долгий и дорогой розыгрыш в истории; г)…»
Он не стал договаривать. Вариант «г» был слишком пугающим.
Он разжал ладонь и посмотрел на шрам. Знак, оставленный картой, слабо воспалился и пульсировал в такт его сердцу. Напоминание. Плата за вход.
«Ладно, — он с трудом поднялся на ноги, отряхивая снег с колен. — Допустим, это реально. Допустим, этот… Григорий… Гришка, ага… говорит правду. Тогда я не случайная жертва. Я… инструмент. Ключ. Пешка, которую двигают к концу доски».
Мысль была одновременно унизительной и странно успокаивающей. У него появилась роль. Пусть непонятная, пусть навязанная, но роль.
Он снова развернул карту. Она больше не светилась, но он уже знал, что нужно сделать. Он подышал на неё. Сначала слабо, потом — увереннее. Линии загорелись. И тот самый путь, который показал ему Распутин, проступил ярче остальных. Он вёл на север. К первому испытанию.
«Иггра. Ну что ж, — он с горькой усмешкой посмотрел на тёмные воды Тере-Холь. — Раз уж меня записали в игроки… Пора учить правила».
Он повернулся и пошёл обратно к лагерю. Походка его была ещё неуверенной, но в глазах появилось новое выражение — не просто страх и отрицание, а жгучее, неотступное любопытство.
Он должен был узнать. Узнать, что за сила говорила с ним через мерцающий свет. И что за тайну хранила его собственная кровь.
Лагерь Коваля встретил его гробовой, если не сказать — церковной, тишиной. Трое бойцов, копошившиеся у маготехового генератора, замерли и проводили его взглядами, полными немого вопроса. Артём почувствовал себя лабораторной крысой, возвращающейся после особенно издевательского эксперимента.
«Ну что, глядите? Ваш подопытный кролик не сдох. Пока что. Но аппетит, я вам скажу, прощупал знатный. Снова питаемся святым духом и мхами с северных скал?»
Один из солдат, самый молодой, с лицом, ещё не обветренным до состояния «грубости», неуверенно мотнул головой в сторону центральной палатки. Артём флегматично кивнул и побрёл туда, чувствуя, как под взглядами спина покрывается мурашками.
В палатке Коваль изучал разложенную на складном столе обычную, бумажную карту Хакасии. Увидев Артёма, он отложил карандаш.
— Ну что? Нашёл своего духа-проводника? Или просто замёрз и решил сдаться? — его тон был ровным, но в глазах плавала та самая тревожная искорка, которая выдавала в нём не просто солдафона, а учёного, наблюдающего за непредсказуемым образцом.
— Духа нет, — буркнул Артём, с наслаждением протягивая руки к тепловому излучателю. — Зато был полноценный сеанс голографической связи с загробным миром. Ваш местный оператор, Григорий, передаёт привет. Говорит, вы тут все слепые кроты, а узор вижу только я. Лестно, конечно.
Коваль не смутился. Не стал кричать «не может быть» или хвататься за пистолет. Он лишь медленно кивнул, словно получил подтверждение давней гипотезе.
— Распутин. Так и знал. Он мониторит все активные узлы. Пор-Бажын для него — как красная кнопка на пульте. Что сказал?
— О, много всего интересного! — Артём с издевкой развёл руками. — Что я избранный, что мне нужно пройти «Иггру» — видимо, такой местный аналог «Фортнайта» только со смертельным исходом, — что я держу в руках ключ, а вы все — слепые служки. Ещё был намёк на какой-то апокалипсис с участием змея. В общем, стандартный набор для секты «Спасите мир за три дня». Я уже почти поверил. Готовьте мне корону и скипетр.
Он ждал сарказма в ответ. Скептической ухмылки. Но Коваль слушал со смертельной серьёзностью.
— Иггра, — он произнёс это слово с придыханием, как будто это было имя древнего божества. — Значит, так. Он действительно считает тебя готовым.
— Готовым к чему? К групповому психозу? — не унимался Артём. — Послушайте, полковник, давайте начистоту. Вот вы — человек военный. Технарь. Вы вот это вот всё — генераторы, ружья, броневики. Пусть и с фигней этой вашей, маготеховской. И вы всерьёз верите в то, что какой-то дед, который должен был сдохнуть ещё при царе-батюшке, является мне в виде проекции и вещает пророчества? Да вас же в психушке с радостью примут! В палату к тем, кто общается с инопланетянами!
Коваль вздохнул, подошёл к ящику с припасами и достал оттуда две железные кружки и термос с чем-то дымящимся.
— В этой «психушке», Туманов, я служу пятнадцать лет. — Он налил густой, чёрный чай. — И за эти пятнадцать лет я видел, как ветер вырезает на скалах лица, которых нет в природе. Видел, как целый отряд опытных бойцов сошёл с ума за одну ночь, потому что «голоса в камнях пели». Видел, как самые современные наши приборы, способные засечь подлодку за полсотни вёрст, слепнут и глохнут в некоторых районах Саян. — Он протянул кружку Артёму. — Так что да. Я верю. Потому что не верить — значит подписать смертный приговор своим людям. Я могу не понимать природу этого явления. Могу ненавидеть его. Но я не могу его игнорировать. А Распутин — единственный, кто хоть как-то его объясняет и… структурирует.
Артём взял кружку. Чай был обжигающе горячим и горьким, без сахара.
— Отличная речь. Прямо в профориентационный буклет для юных экзорцистов. И что, этот ваш Распутин всем является? Вот так вот, заходит в палатку — ой, извините, голограмма зашла — и всем рассказывает про его великое предназначение?
— Нет, — отхлебнул чая Коваль. — Только избранным.
— О, как! — Артём фальшиво ахнул. — Я теперь «избранный»! А бонусы какие? Повышенная пайка? Именной ствол? Или сразу пенсия по утрате связи с реальностью?
— Бонус — возможность выжить, — холодно парировал Коваль. — Остальные, кого он «избирал», либо сходили с ума, либо бесследно исчезали в этих самых «узлах», либо их находила Церковная Охрана. Или мы. С пулей в голове. Потому что сошедший с ума контактёр с доступом к силе — это хуже, чем вражеская диверсия.
Артём почувствовал, как по телу разлилась знакомая ледяная волна. Но на этот раз он не позволил страху взять верх. Включил сарказм, как щит.
— Восхитительно. Просто сказочный набор опций. Сойти с ума, умереть или быть убитым. А где вариант «вернуться домой, забыть всё как страшный сон и написать диссертацию про влияние психоделиков на фольклор народов Сибири»?
— Его нет, — просто сказал Коваль. — Ты вошёл в игру. Из неё есть только два выхода: победа или смерть. Третьего не дано.
Они стояли молча, попивая свой горький чай. Снаружи завывал ветер, и этот звук теперь казался Артёму зловещим смехом.
— И что он сказал про Иггру? — наконец спросил Коваль.
— Что это такое-то испытание. Зеркало, которое покажет мне мою… силу. И кровь. Кстати, о крови, — Артём показал ему свой шрам. — Это тоже часть программы? Бонус в виде стильной татуировки?
Коваль внимательно посмотрел на знак.
— Это клеймо. Метка договора. Теперь духи будут узнавать тебя. И Церковная Охрана — тоже. Поздравляю.
— Ура, — безэмоционально произнёс Артём. — Мечта сбылась. — Он допил чай и поставил кружку на стол. — Ладно. Допустим, я поверил в эту ахинею. Допустим, я ваш избранный козёл отпущения. Что делать-то? Куда идти? Ваш голографический друг сказал: «на север». Это как? Прямо по азимуту, через тайгу и горы? В надежде, что не замёрзну, не сломаю шею и не стану обедом для медведя?
— Карта покажет, — сказал Коваль. — А мы обеспечим тебя транспортом, прикрытием и припасами. Наш путь лежит в Ергаки. Горный массив. Там… активность. Та, что нам нужна.
— Ергаки? — переспросил Артём. — Это те, что «Спящий Саян»? Огромная каменная голова? Вы хотите сказать, что нам нужно идти будить какого-то каменного великана? Это уже даже не сказочка-легенда, это какой-то трип-рок на полной громкости!
— Мы идём туда, куда ведёт карта, — непоколебимо повторил Коваль. — Готовься. Выходим на рассвете.
Рассвет на Пор-Бажыне был делом условным. Серое, свинцовое небо медленно светлело, окрашивая лёд озера в цвет грязного стекла. Лагерь сворачивался с молчаливой, вымуштрованной быстротой. Артём, получив свой скромный рюкзак с припасами, наблюдал за процессом, чувствуя себя лишним винтиком в огромном, непонятном механизме.
«Так, погнали. Отряд косплееров «Сталкер» отправляется в поход. Цель: найти артефакт «Вырвиглаз» и не подраться с кровососами. Группа настроена позитивно, если не считать того, что всех нас явно подменили».
Коваль подошёл к нему, держа в руках странный предмет — не то браслет, не то наручный терминал из матового металла.
— Надень. Это маячок. И сканер эфирного фона. Зеленый — норма. Желтый — аномалия рядом. Красный — беги. Или готовься. Связь через него не всегда работает, но попробовать можно.
Артём скептически повертел штуковину в руках.
— А он не взорвётся? Или не вживится мне в руку, превратив в киборга-убийцу? Вы уж сразу всё расскажите, я морально готов.
— Он поможет тебе выжить, — Коваль не поддавался на провокации. — И нам — найти тебя, если потеряешься. Это всё, что тебе нужно знать.
Артём с неохотой застегнул браслет на запястье. Металл был холодным и неприятным.
«Отлично. Теперь я иду на север с шаманской картой, магическим шрамом и имперским фитнес-браслетом. Набор настоящего героя фантастического опуса».
Транспортом, как выяснилось, были не лошади и не броневик, а странные снегоходы-вездеходы на гусеничном ходу. Они выглядели угловатыми и архаичными, но их двигатели, питаемые от маготеховых батарей, издавали лишь лёгкое, почти неслышное гудение.
— Садись, — Коваль указал на место за спиной одного из бойцов. — И держись крепче. Дорога будет не самой ровной.
Артём вскарабкался на железного коня, чувствуя себя нелепо.
«Эх, знать бы мне раньше, что для путешествий по Сибири будущего нужны не лыжи и не снегоступы, а умение не упасть с этой штуковины на первом же сугробе».
Снегоход рванул с места, и Артёма чуть не снесло потоком ледяного воздуха. Он вцепился в шинель впереди сидящего бойца, пытаясь удержать равновесие.
Их маленький караван — три снегохода — выдвинулся с острова по узкой, наскоро проложенной через лёд дороге. Позади оставались тёмные, молчаливые стены Пор-Бажына. Артём невольно обернулся. Ему почудилось, что из-за одной из бойниц на него смотрит пара светящихся глаз. Он быстро отвернулся.
«Галлюцинации. Голод. Усталость. Кислородное голодание. Всё сходится».
Они мчались по замёрзшему озеру. Лёд под гусеницами потрескивал, но держал уверенно. Ветер бил в лицо ледяными иглами, заставляя глаза слезиться. Артём пригнулся за спиной бойца, пытаясь укрыться. Он чувствовал, как на его запястье то и дело вибрирует браслет-маячок. Он посмотрел на него. Индикатор светился ровным зелёным светом.
«Пока всё спокойно. Как в игре перед внезапной атакой босса».
Они проехали так несколько километров, пока берег не начал приближаться. Но Коваль, ехавший впереди, поднял руку, подавая знак остановиться. Снегоходы замерли.
— Впереди пост Церковной Охраны, — без эмоций сообщил Коваль, подъехав к Артёму. — Официально мы здесь на учениях. Неофициально — они знают о тебе. И очень хотят заполучить. Придётся сделать крюк.
— А что, нельзя просто проехать? — наивно спросил Артём. — Показать им ваш указ о учениях и помахать ручкой?
— Можно, — согласился Коваль. — Но тогда они потребуют предъявить тебя для «допроса по делу об аномальной активности». И нам придётся либо стрелять, либо сдать тебя. Ни то, ни другое не входит в планы.
«Вот же ж жизнь. То тебя хотят убить, то заполучить для допроса. Прямо как популярная девушка в школе».
— И какой же у нас план «Б»? — спросил он, уже чувствуя подвох.
— План «Б» — мы идём пешком. Через перевал. Он крутой, но короткий. Они его не патрулируют — считают непроходимым зимой. — Коваль указал на мрачную, заснеженную гряду холмов, нависавшую над берегом.
Артём посмотрел на эти склоны, покрытые настом и острыми скальными выступами.
— Ага. Непроходимым. Звучит обнадёживающе. А снегоходы?
— Спрячем в пещере у подножия. Вернёмся за ними.
«Вернёмся. Если, конечно, не сорвёмся в пропасть и не замёрзнем насмерть. Мелочи».
Час спустя Артём уже жалел, что не выбрал вариант с церковным допросом. Подъём был адским. Глубокий снег по пояс, скользкие камни под ним, пронизывающий ветер, который, казалось, хотел сорвать их вниз. Бойцы Коваля двигались легко и уверенно, как горные козлы. Сам полковник шёл впереди, прокладывая путь. Артём же спотыкался на каждом шагу, хватая ртом ледяной воздух и ругаясь про себя на чём свет стоит.
«Так, Артём, дыши. Вспоминай уроки физкультуры. Раз-два. Раз-два. Нет, так не пойдёт. Вспоминай героев блокбастеров. Они же вон как бегают по крышам! У них сюжетная мощь! А у меня только сарказм и тоска по тёплой квартире».
Он посмотрел на свою карту, прикреплённую к предплечью поверх одежды. Она молчала. Видимо, для такого примитивного физического труда её сила была не нужна.
— Эй, Коваль! — позвал он, останавливаясь передохнуть. — А нельзя было найти путь попроще? С канаткой, например? Или с лифтом? Я бы прокатился с удовольствием!
Коваль, не оборачиваясь, бросил:
— Лифт сломался. Канатку съели медведи. Двигайся.
«Остроумный чертяка. Прямо стендап-комик в моём личном аду».
Они карабкались ещё с полчаса. Мускулы горели, в легких не хватало воздуха. Артём уже почти смирился с мыслью, что так и останется здесь, вечным памятником глупому иномирцу, как вдруг Коваль снова поднял руку.
— Стой. Тишина.
Все замерли. Артём, пользуясь паузой, прислонился к скале, пытаясь отдышаться. И тут он услышал. Сначала это был просто шум ветра. Но потом в него вплелись другие звуки. Глухие, ритмичные удары. Как будто кто-то бил в огромный барабан. И пение. Низкое, горловое, на незнакомом языке.
— Что это? — прошептал Артём.
— Церковный обряд, — так же тихо ответил Коваль. Его лицо было напряжённым. — Очищения территории. Они близко.
Он сделал знак рукой, и группа бесшумно, как призраки, стала пробираться вдоль скалы, стараясь держаться в тени. Артём, стараясь не дышать, последовал за ними.
Через расщелину в скалах он увидел их. Человек двадцать в тёмных, похожих на монашеские, одеяниях с капюшонами. Они стояли кругом на небольшой площадке ниже. В центре круга горел костёр, но пламя было странным — не жёлтым, а холодным, синевато-белым. Рядом стояла массивная, похожая на арбалет, установка, нацеленная в небо. От неё вверх уходил луч такого же синего света, растворяясь в низких облаках.
Один из людей, видимо, главный, читал что-то с большого свитка. Его голос, усиленный какой-то техникой, раскатывался эхом по горам, и, хотя слов разобрать было нельзя, они вызывали неприятное, давящее ощущение.
— Что они делают? — снова прошептал Артём.
— Ставят печать, — сквозь зубы процедил Коваль. — Запечатывают узел силы. Чтобы «нечисть» не просочилась. И чтобы такие, как мы, не могли ей воспользоваться.
Артём посмотрел на свою карту. Она по-прежнему молчала, но ему почудилось, что её свет стал чуть тусклее. А на его запястье маячок вдруг завибрировал и переключился с зелёного на жёлтый.
«Вот и аномалия. Только это не духи. Это люди. И они, по ходу, опаснее любого духа».
Он наблюдал за ритуалом с смешанным чувством страха и омерзения. В этом было что-то механическое, бездушное. Как будто они не верили в то, что делали, а просто выполняли инструкцию.
Внезапно главный инквизитор, а это, видимо, был он, замолчал и медленно повернул голову в их сторону. Его лицо было скрыто капюшоном, но Артём почувствовал на себе его взгляд. Холодный, сканирующий, как луч радара.
Коваль резко дёрнул его за рукав.
— Нас заметили. Бежим. Быстро!
Они бросились вперёд, уже не стараясь быть тихими. Сзади раздались крики, потом — резкий, сухой звук выстрела. Что-то просвистело над головой Артёма и ударилось о скалу, осыпав его осколками камня.
«Стреляют! В меня стреляют! Настоящими пулями! Всё, я в боевике. Только почему без трюков и красивых перебежек под замедленную съёмку?»
Они неслись по узкой тропе, петляющей по краю обрыва. Сзади слышалось тяжёлое дыхание и быстрые шаги погони.
— Впереди пещера! — крикнул один из бойцов. — Уходим туда!
Артём увидел тёмный провал в скале. Он был узким, как щель. Коваль первым нырнул внутрь, за ним — бойцы. Артём, собрав последние силы, ринулся за ними.
Внутри пахло сыростью и холодным камнем. Было темно. Коваль щёлкнул фонарём, луч света выхватил стены низкого грота.
— Глубже! Они не рискнут лезть в неизвестность!
Они побежали вглубь пещеры. Тропа шла под уклон. Сзади, у входа, послышались голоса и крики: «Выходите! Вы окружены!»
«Окружены в пещере. Отлично. Как в плохом вестерне. Только вместо ковбоев — мраккультисты с арбалетами».
Вдруг Артём почувствовал знакомое тепло на руке. Он посмотрел на карту. Она светилась. Ярко. Ярче, чем когда-либо. Светящиеся линии пульсировали, указывая вглубь пещеры.
— Сюда! — крикнул он, уже не думая, повинуясь инстинкту. — Карта показывает путь!
Коваль, не раздумывая, изменил направление, следуя за ним. Они свернули в узкий боковой проход, который вскоре начал сужаться.
— Тупик! — крикнул один из бойцов, освещая фонарём каменную стену.
Артём подбежал к стене. Карта пылала у него на руке. Он прислонил её к камню. И тогда случилось нечто действительно странное.
Камень… подался. Не сдвинулся с места, а словно стал мягким, податливым. Поверхность стены заколебалась, как поверхность воды, и свет с карты перелился на неё, образуя светящийся проход.
— Входите! — скомандовал Артём, сам не веря в то, что говорит.
Он шагнул первым. Ожидая удара о камень, но… провалился вперёд. Не было сопротивления. Лишь лёгкое ощущение покалывания, как от статического электричества. Он оказался в другом тоннеле — более широком, с ровными, словно отполированными стенами.
За ним, один за другим, проскочили Коваль и его люди. Как только последний боец пересёк порог, светящийся проход погас, и снова стала видна сплошная каменная стена.
Снаружи послышались крики и удары по камню. Но звуки были приглушёнными, далёкими.
— Что… что это было? — один из бойцов, молодой парень, смотрел на стену с суеверным ужасом.
— Экстренный выход, — сказал Артём, стараясь, чтобы голос не дрожал. — По карте. Видимо, у духов тоже есть свои секретные ходы.
Коваль молча смотрел на него. В его глазах читалось нечто новое — не просто настороженность, а настоящее, неподдельное изумление.
— Ты… ты открыл проход. Ключ. Он действительно работает.
— Ну, я всего лишь приложил карту, — пожал плечами Артём, хотя внутри у него всё трепетало от бурлящего в крови адреналина и шока. — Как смартфон к терминалу оплаты. «Пропикни» и проходи. Только вместо скидки на кофе — спасение от религиозных фанатиков.
Он посмотрел на карту. Она снова светилась ровным, спокойным светом, показывая путь дальше по тоннелю.
— Ну что, господа? — он сделал театральный жест рукой вперёд. — Приключение продолжается. Следующая остановка — каменная голова великана. Надеюсь, там будет потеплее.
Он пошёл вперёд по тёмному тоннелю, чувствуя, как за спиной на него смотрят взгляды, полные уже не подозрения, а чего-то другого. Возможно, страха. А воможно, надежды.
А может, и того, и другого.
Глава 13. Бирюсинские пещеры
Лёд на ветвях пихт трещал под порывами ветра, словно кости маленьких животных. Бирюсинские пещеры, а точнее, целый лабиринт под названием «Бирюсинский-2», зияли в склоне горы чёрным, неестественно правильным полукругом. Не то природное образование, не то древний, забытый портал.
Артём стоял перед входом, подняв воротник шинели. Внутри всё его нутро сжималось в один маленький, испуганный комок.
«Ну конечно. Опять пещера. Видимо, по замыслу создателей этой вселенной, все ключи к мирозданию валяются исключительно в сырых и тёмных местах. Прямо как в плохом рогалике — чем глубже в подземелье, тем ценнее лут. Только вот вместо меча легендарной ярости мне, похоже, светит очередной виток психоза и татуировка хной от духов».
Коваль, стоявший рядом, щёлкнул затвором своего карабина, проверяя боекомплект. Звук был сухим, деловым, окончательно возвращающим к реальности.
— Готов? — спросил полковник, не глядя на него. Его взгляд сканировал тёмный проём, выискивая угрозы, которые он мог понять: засады, мины-ловушки, следы техномагнитных аномалий.
«О, я более чем готов. Готов сбежать, готов заплакать, готов закричать «мама». Но так как эти опции, видимо, отключены в моём тарифном плане «Избранный», придётся играть в вашу дурацкую игру».
— А что, есть варианты? — вместо ответа буркнул Артём. — «Готов» или «мёртв»? Стандартный выбор ассорти.
— Вариант — сделать это правильно, — без улыбки парировал Коваль. — Внутри — не просто пещера. Это Порог. Первый круг Иггры. Он… проверяет.
— На профпригодность к сумасшествию? Уже проверен, зачёт сдан с отличием.
— На стойкость. На то, кто ты есть. Игра покажет тебя самого. И часто зрелище это не для слабонервных.
«Отлично. Так и знал. Квест «Познай себя» в формате хоррора. Любимый жанр всех психологов и садистов».
Артём посмотрел на свою руку. Шрам от карты, затянувшийся тонкой розовой полоской, слабо пульсировал, словно наливаясь кровью в предвкушении. Сама карта была пристёгнута к его предплечью поверх рукава. Она молчала, была просто куском кожи. Но он чувствовал её тихое, настороженное ожидание.
— Ладно, — вздохнул он, сделав шаг вперёд. — Пора на встречу с внутренним ребёнком. Только, чур, без обоюдных травм.
Он пересёк невидимую черту, отделяющую мир снега и ветра от мира камня и тишины.
Разница была мгновенной. Как если бы его голову накрыли стеклянным колпаком. Внешние звуки — скрип снега под сапогами Коваля, вой ветра — отрезало. Воцарилась абсолютная, давящая тишина, нарушаемая лишь редкими, отдалёнными каплями воды. Воздух внутри был холодным, но не промозглым, а… статичным. Застывшим. Он пах только камнем. Холодным, чистым, без намёка на плесень или гниение.
Артём сделал несколько шагов вглубь, его глаза привыкали к полумраку. Луч фонаря, закреплённого на его груди, выхватывал из тьмы фантастические декорации. Гигантские сталактиты и сталагмиты, похожие на сросшиеся колонны какого-то подземного собора. Стены, отполированные до зеркального блеска водами подземной речки Бирюсы. Всё было монументально, безжизненно и прекрасно в своём ледяном равнодушии.
«Ну, атмосферно. Прямо как в той поездке на экскурсию в Кунгурскую пещеру. Только там был гид в застиранной куртке и толпа скучающих школьников, а здесь — лишь я и моя неминуемая психологическая пытка. Прогресс налицо».
Коваль остался у входа, его силуэт растворялся в световом колодце, падающем с поверхности. Он был якорем. Последней нитью, связывающей с той, старой реальностью, где люди не разговаривают с голограммами и не носят на руках говорящие карты. «Хотя, стоп, есть же Алиса и… А ладно…»
Артём шёл дальше, глубже. Его шаги отдавались гулким эхом, которое, казалось, шло не от стен, а изнутри его собственной головы. Свет фонаря прыгал по стенам, и ему начало мерещиться, что тени двигаются не так, как должны. Они догоняли его, обгоняли, сливались в странные, угловатые очертания.
«Так, Артём, дыши. Это просто игра света. Оптическая иллюзия. Нервы. Хотя, чёрт, кто их знает, этих духов… Может, у них тут тенебалы какие-нибудь водятся. В смысле, бал-маскарад для теней. Приходят, танцуют, пугают прохожих».
Он пытался шутить, но внутренний голос звучал всё тише и напряжённее. Воздух начал меняться. Он стал… гуще. Словно в него добавили что-то тяжёлое, металлическое. И холод сменился странной, нейтральной температурой, не тёплой и не холодной.
Впереди туннель расширился, превратившись в огромный зал. И здесь Артём увидел их.
Знаки.
Они покрывали стены и потолок, вырезанные или выжженные в камне. Спирали, похожие на лабиринты. Стилизованные фигуры зверей — мамонтов, медведей, птиц. И — чаще всего — змеи. Змеи, кусающие себя за хвост. Уроборос.
Свет фонаря скользил по ним, и на секунду ему показалось, что линии знаков светятся изнутри собственным, тусклым, фосфоресцирующим светом.
«Окей, декорации на месте. Главному герою — то есть, мне — пора бы уже получить вводную к квесту. Где тут мудрый старец с бородой по пояс? Или хотя бы всплывающее окно с текстом «Нажмите F, чтобы взаимодействовать»».
Он подошёл к одной из стен, к самому большому изображению Уробороса. Кольцо змеи было идеально ровным, без начала и без конца.
«Символично. Как моя жизнь в последнее время. Круг замкнулся. Точнее, меня в него загнали».
Неосознанно, почти против воли, он протянул руку, чтобы прикоснуться к холодному камню.
В тот момент, когда его пальцы должны были коснуться поверхности, мир перевернулся.
Не было ни вспышки, ни грома. Просто реальность… моргнула.
Одна секунда — он стоит в пещере, чувствует шероховатость камня под пальцами. Следующая — всё то же, но… не так.
Звук капель воды растянулся, превратился в металлический звон. Тени задвигались уже не случайно, а осмысленно, сплетаясь в знакомые очертания. Свет фонаря погас, но сам зал начал светиться — ровным, рассеянным, не имеющим источника светом, который не отбрасывал теней. Камень под ногами стал идеально гладким, словно отполированным стеклом.
А на стене перед ним Уроборос ожил. Каменные чешуйки зашевелились, и кольцо начало медленно вращаться.
«Вот и началось. Добро пожаловать в кино, Артём. Только ты не в кресле, ты — главный актёр. И сценарий, похоже, пишется по ходу действия».
Он отшатнулся от стены, озираясь. Пещера была той же, но иной. Более идеальной. Более ненастоящей. Как дорогая декорация в павильоне.
— Ну что, приняли? — раздался голос.
Он прозвучал прямо у него за спиной. Голос, который Артём слышал каждый день, чистя зубы или ругаясь в пробке. Его собственный голос. Но… с искажённой, язвительной, ядовитой интонацией.
Артём резко обернулся.
В центре зала стоял он сам.
Тот же рост, те же черты лица, та же казённая шинель. Но поза была другой — развязной, уверенной, с вызовом. Улыбка кривая, наглая. А глаза… глаза были пустыми. Как две дыры, прожжённые в реальности.
— Чего встал, как вкопанный? — спросил Двойник, и его голос скрипел, как несмазанная дверь. — Ждал кого-то другого? Мудрого гуру? Милую девушку-проводника? Ага, щас. Здесь ты сам себе и гуру, и враг, и приз. Парадокс, да?
Артём не мог пошевелиться. Он чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Это было страшнее любого монстра — видеть самого себя, изуродованного и озлобленного.
— Это… это что? — выдавил он. — Голограмма? Иллюзия?
Двойник рассмеялся. Звук был противным, металлическим.
— О, милый, наивный «я». Это и есть ты. Тот, кем ты станешь, если продолжишь вот это вот всё. — Он сделал широкий жест, обводя им всю пещеру. — Бегать по указке карты, слушать старцев-призраков, заключать договоры с ветром. Слушать Распутина? Серьезно? Ты думаешь, ты сохранишь себя? Нет. Ты сотрёшься. Станешь пустой оболочкой, инструментом. Куклой, которая будет танцевать под дудочку духов и имперских генералов. Я — это твоё будущее. Весёлый такой, правда?
Он подошёл ближе. Его шаги не издавали звука.
— Посмотри на меня! Я — это ты, который принял правила. Который перестал сопротивляться. И что в итоге? Пустота. Цинизм на костях. Я умею только ехидничать и подчиняться. И то, и другое — одинаково бесполезно. Добро пожаловать в клуб, оригинал.
«Нет. Нет-нет-нет. Это не я. Это ловушка. Это Иггра так работает. Она показывает самые кошмарные кошмары».
— Отстань от меня, — прошипел Артём, чувствуя, как страх сменяется яростью. — Ты — не я.
— А кто же? — Двойник склонил голову набок, с преувеличенным любопытством. — Тот парень из Томска, который писал диплом и боялся сдать его на тройку? Он уже мёртв, дружок. Его растоптали, стёрли в порошок. Остался только вот этот… этот винегрет из страха, сарказма и чужой крови. И из этого теста я и слеплен. Приятно познакомиться, кстати.
Он протянул руку для рукопожатия. Его пальцы были длинными, костлявыми, неестественными.
Артём отпрыгнул назад.
— Не тронь меня!
— Ой, боимся? Правильно. Бойся. Потому что я — это то, во что ты превращаешься с каждой минутой в этом аду. С каждым прикосновением к этой дурацкой карте. С каждым шагом, который ты делаешь не потому, что хочешь, а потому что «договор», «долг», «судьба». — Двойник сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Ты уже на полпути ко мне. Осталось совсем чуть-чуть. Перестать задавать вопросы. Просто плыть по течению. Стать удобным винтиком. И всё. Привет, новый я!
Он рассмеялся снова, и его смех эхом разнёсся по залу, умножаясь, накладываясь сам на себя, пока не превратился в оглушительный гул.
Артём зажал уши, но звук шёл изнутри. Это был смех его собственного отчаяния.
— Заткнись! — закричал он. — Я не стану тобой! Я выберусь отсюда!
— Куда? — внезапно перестав смеяться, спросил Двойник. Его лицо исказилось гримасой наигранного сочувствия. — Домой? В Томск? На улицу Ленина, в свою общагу? Откроешь дверь, а там… пустота. Потому что тот мир уже не примет тебя. Ты уже не впишешься. Ты испорчен. Ты — аномалия. Ты либо здесь, с нами, либо… нигде.
Пещера вокруг них дрогнула. Свет померк, и на секунду Артём увидел сквозь прозрачные стены… знакомые очертания. Свой старый дом. Квартиру в Томске, обычном, скучном, реальном. Но всё было серым, безжизненным, как выцветшая фотография. И он сам стоял там, посреди гостиной, неподвижный, с пустыми глазами, как манекен.
Видение исчезло.
— Вот твой вариант «никуда», — тихо сказал Двойник. — Стать призраком в собственном прошлом. Симпатичный выборчек, да? Либо ты становишься мной — циничным рабом системы. Либо ты становишься им — пустым местом. Третьего не дано. Добро пожаловать в Иггру, Артём. Правила просты: проиграешь — сойдёшь с ума.
Артём стоял, парализованный ужасом. Это был не страх смерти. Это был страх потери себя. Страх, что его личность, его воля, его «я» — всё это будет стёрто, переписано, использовано.
Двойник, видя его состояние, ухмыльнулся.
— Что, слова закончились? Остроумие кончилось? Где же твой знаменитый сарказм, а? Где эти язвительные комментарии ко всему на свете? Испарились, когда дело дошло до настоящей проблемы?
Он поманил Артёма пальцем.
— Давай, попробуй. Пошути сейчас. Сделай свою улыбочку. Скажи что-нибудь ядрёное. Не можешь? Потому что глубоко внутри ты уже знаешь, что я прав. Ты — всего лишь пешка. И твой лучший ход — это сдаться и сделать себя удобным для тех, кто дергает за ниточки.
Гнев. Чистый, белый, обжигающий гнев поднялся из глубины его существа, сметая страх и оцепенение. Этот… этот клоун, эта пародия на него смела говорить ему о сдаче? Смела насмехаться над его единственным оружием — его словами, его умением посмеяться над всем, даже над собственной гибелью?
— Удобным? — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Ты… это называешь удобным? Выглядеть как черте-что? Злодей на низкобюджетном фестивале? Говорить штампами из плохого психологического триллера? Это и есть твой идеал? Нет, спасибо. Уж лучше я буду тем занудным студентом-историком, чем вот этим… этим скулежом в моей плоти.
Двойник вздрогнул. Его наглая ухмылка сползла с лица.
— Ты ничего не понимаешь…
— О, я понимаю! — Артём сделал шаг вперёд, и на этот раз это он заставлял свою проекцию отступать. — Я понимаю, что Иггра пытается меня сломать. Показать самое страшное. Что я могу потерять себя. Что во мне есть эта… эта гнильца цинизма и слабости. Ну так знаешь что? Есть. Есть, чёрт возьми! Я боюсь! Мне страшно! Я каждый день просыпаюсь с мыслью, что сейчас сойду с ума! Но я не сдаюсь! Я продолжаю идти! И я буду идти дальше, и буду иронизировать над этим всем, потому что это моё! Моё единственное, что у меня осталось от прошлой жизни! И ты, эта жалкая карикатура, не отнимешь это у меня!
Он кричал. Кричал в лицо своему страху. Кричал так, что горло разрывалось от боли. Свет вокруг них замигал, стал неровным. Стены поплыли.
Двойник изменился. Его черты поплыли, стали расплывчатыми. Пустые глаза расширились в ужасе.
— Нет… остановись… ты разрушаешь…
— Что разрушаю? Твой дурацкий сценарий? — Артём не останавливался. Он чувствовал прилив силы. Это была не физическая сила. Это была сила осознания. — Ты — не я. Ты — моя слабость. Тень. И я не дам тебе управлять мной!
Он не ударил его. Он просто… перестал бояться. Перестал верить в него.
Двойник издал пронзительный, нечеловеческий звук — нечто среднее между визгом и помехами. Его тело начало распадаться на пиксели, на клубы чёрного дыма. Он метнулся, пытаясь сохранить форму, но было поздно.
— Ты… пожалеешь… — просипел он, исчезая. — Иггра только начинается… Она найдёт другие страхи… другие слабости…
— Пусть ищет! — бросил ему вдогонку Артём. — А я буду здесь. И буду смеяться над ними. Потому что я — Артём Туманов. И я не брошу дело на половине дороги.
Последнее, что он увидел, — это искажённое злобой лицо, растворившееся в воздухе. И тишину.
Свет стабилизировался. Стеклянная гладкость пола снова стала шероховатым камнем. Фонарь на его груди снова зажёгся, упёршись лучом в стену с Уроборосом.
Змея снова была просто вырезанным в камне рисунком. Неподвижным и безмолвным.
Артём стоял, тяжело дыша. Сердце колотилось, выскакивая из груди. Руки дрожали. Но внутри было странное, новое чувство. Не победа. Нет. Скорее — перемирие. С самим собой.
Он подошёл к стене и на этот раз уверенно положил ладонь на холодный камень.
— Что дальше? — спросил он вслух, обращаясь к пещере, к Игре, к самому себе. — Показывай следующую фобию. Я готов.
Из глубины туннеля, ведущего дальше, донёсся звук. Не капли воды. Не ветра.
Тихий, едва уловимый смех. Детский.
Глава 14. Монастырское Озеро Святого Креста
Туман пожирал мир. Он лизал стволы сосен, заглатывал тропу, превращая её в зыбкую, неуловимую память. Воздух был влажным и холодным, но не промозглым — скорее, стерильным, словно всё вокруг погрузилось в гигантский холодильник богов. Артём шёл, ориентируясь лишь на пульсацию карты на предплечье. Она вела его вглубь этого молочно-белого ада с упрямством погонщика.
«Отлично. Новый уровень. «Сибирь: Симулятор Туманности». Разработчики явно переиграли в хорроры. Где-то тут должны бегать слепые мутанты с когтями вместо рук. Или хотя бы табличка «Осторожно, низко летающие пельмени»».
Но вокруг царила неестественная, давящая тишина. Не слышно было ни птиц, ни ветра, ни даже собственных шагов — звук поглощался ватной пеленой. Только лёгкий хруст подошвы о мёрзлую хвою и назойливый, предательский звон в ушах.
Карта привела его к воде. Она появилась внезапно — тёмная, почти чёрная гладь, рассекающая белое марево идеально ровной линией, будто кто-то провёл по миру резцом. Берег был пологим, песчаным, усыпанным коричневой хвоей. Артём знал это место. Он видел его фотографии в туристических буклетах ещё в своей прошлой жизни.
«Монастырское озеро. Жемчужина Енисейского района. Целебная вода, сосновый бор, атмосфера умиротворения. Ага, щас. В буклете явно не хватало предупреждения: «Внимание! Возможны встречи с призраками и экзистенциальные кризисы»».
Озеро казалось неестественно спокойным. Ни ряби, ни всплесков. Вода была тёмной, но не чёрной — в её глубине угадывался странный, красноватый подтон, словно в воду капнули гигантскую каплю крови, и она теперь медленно, лениво растворялась, отказываясь исчезать полностью.
На том берегу, едва угадываемые в тумане, темнели силуэты строений. Деревянная церковь, крест. Руины скита, о которых говорилось в легендах его мира. Всё как в туристическом путеводителе. И всё — совершенно нереальное, как декорация, выставленная специально для него.
«Ну что, Артём, прибыл на локацию. Квест обновлён: «Поговори с призраком монаха», «Собери целебной грязи», «Не сойди с ума от одиночества». Награда: чувство глубокого удовлетворения и, возможно, новая татуировка».
Он сделал шаг к воде, и туман позади него сомкнулся. Тропа исчезла. Остались только он, озеро и молчаливые, застывшие сосны-стражи.
И тогда он увидел её.
Фигура появилась у кромки воды, в нескольких метрах от него. Она не возникла из тумана — она просто всегда там была, просто он не замечал. Женщина. Высокая, прямая, словно вырезанная из старого, пожелтевшего кедра. Её лицо было сокрыто в тени, но он чувствовал на себе взгляд — древний, пронзительный, видящий насквозь.
На ней было нечто среднее между одеянием и доспехом — платье из мягко выделанной оленьей кожи, расшитое сложными, геометрическими узлами-оберегами. На плечи накинут мех рыжего лиса. А на голове — венец. Не корона, а именно венец, сплетённый из упругих прутьев и перьев филина, в который были вплетены отполированные до зеркального блеска камни — зелёные малахиты и тёмно-синие лазуриты. В одной руке она держала длинный посох, увенчанный резным изображением летящей гагары.
Она была полупрозрачной.
Сквозь неё проступали очертания сосен и вода озера. Она мерцала, как мираж, колебалась в воздухе, словно изображение на плохо настроенном телевизоре. Но при этом выглядела куда реальнее всего окружающего мира.
«Окей. Либо у меня началась ломка после кызыльского айрана, либо Игра решила подкинуть мне новый образ. Шаманка-призрак. Стильно. Могли бы и аниме-девочку с кошачьими ушками, но нет, надо было с национальным колоритом».
Он попытался издать звук, но горло пересохло. Он сглотнул и заставил себя говорить, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Приветик. Вы к гидам по экотуризму относитесь или к отделу по работе с потерянными иномирцами? Я, кажется, заблудился. Или меня заблудили. Неважно. Вы не подскажете, где тут можно взять лодку? Или вызвать такси до ближайшей точки с Wi-Fi?
Женщина не ответила. Она медленно повернула голову, и её взгляд скользнул по поверхности воды. Туман над озером заколебался, и Артём увидел отражение. Не её. Отражение было его собственное.
Но не того Артёма, который стоял на берегу в поношенной шинели. Другого. В том отражении он был в одеждах, похожих на те, что были на женщине, но более потрёпанных, дорожных, ну и мужских соответственно. Его лицо было опалённым ветром и усталостью, а в глазах горел тот же холодный, отстранённый огонь, что и у шаманки. За его спиной виднелся не сосновый бор, а бескрайняя, заснеженная тундра.
Отражение моргнуло и исчезло.
— Ты ищешь исток, — прозвучал голос.
Он не шёл снаружи. Он родился прямо у него в голове. Тихий, низкий, без эмоций. Он был похож на скрип веток, на шелест высохшей травы, на сотню других природных звуков, слившихся в подобие речи.
«Вот и заговорила. Телепатия. Надо же, а я всегда думал, что это бред сивой кобылы. Хотя в моей ситуации это уже даже не двадцатое странное явление».
— Исток? — переспросил он вслух, стараясь, чтобы в голосе звучала только ирония. — Исток чего? Реки? Проблем? Или может, исток этого бесконечного балагана? Я, если честно, уже и сам забыл, что ищу. Мне бы для начала найти нормальный бутерброд с колбасой. А там посмотрим.
Женщина снова не отреагировала на его слова. Она сделала медленный шаг по воде. Её ступня не погружалась в воду, а касалась поверхности, словно стекла. От точки касания расходились круги, но не водяные, а светящиеся, золотистые.
— Река всегда течёт в двух мирах, — продолжил голос в его голове. — В мире плоти и в мире тени. Ты шагаешь по одному руслу, но отбрасываешь отражение в другое. Чтобы найти начало, нужно идти против течения в обоих.
«Супер. Ещё и загадки загадывает. Прямо как тот кот из Алисы, только менее пушистый и более призрачный».
— Понял. Идти против течения. Классический совет всем, кто хочет усложнить себе жизнь. А нет ли варианта попроще? Спросить у местных, например? Или на карте гугл посмотреть? Ой, точно, я же забыл — тут у вас цифровизация хромает. Сплошной шаманизм и голограммы.
Он ждал, что она рассердится, исчезнет или, на худой конец, метнёт в него посохом. Но она лишь подняла руку и указала перстом на воду. Туман над озером сгустился, и в нём замерцали огоньки — крошечные, как светлячки, но расположенные в строгом порядке. Они образовывали знакомый символ. Уроборос. Змея, кусающая себя за хвост.
— Ты вошёл в круг. Для тебя нет больше «простого» пути. Только погружение еще глубже. Только вперёд. Пока кольцо не сомкнётся.
В её безэмоциональном голосе прозвучала неотвратимость гильотины. Артём почувствовал, как ледяной комок страха снова сжимает его желудок. Он попытался затолкать его поглубже. Оставалось только раздраженно комментировать.
— Кольцо? Отличненько. Значит, я теперь как хомяк в колесе. Бегу, бегу, а всё на месте. Только вот у хомяка есть миска с едой и заботливый хозяин. А у меня — вы какая-то, туман и перспектива сойти с ума.
Он сделал шаг к ней, и его нога наполовину погрузилась в ледяную воду. Он дёрнулся назад. Вода была обжигающе холодной.
— Ой, нет, спасибо. Купаться я не планировал. Особенно в воде кровавого цвета. Это, надеюсь, от железа, а не от… ну, вы знаете.
Шаманка наклонила голову. Камни в её венце позвякивали, издавая тонкий, хрустальный звук.
— Вода помнит кровь. Земля помнит боль. Воздух помнит крики. Ты вошёл в место памяти, путник. Здесь всё — эхо.
И тогда его озарило. Монастырское озеро. Легенды. Монахи, убитые и сброшенные в воду. Тело, которое не тонуло. Вода, что не замерзала и стала красной. Это было не просто красивое место. Это была рана. Шрам на теле мира. И он стоял прямо на нём.
Его сарказм наконец иссяк, испарился, как вода в лютый мороз. Осталась только щемящая, всепоглощающая тоска. Тоска по дому. По простым, понятным вещам. По запаху кофе из автомата в университете, по стуку клавиш в компьютерном классе, по глупым шуткам с одногруппниками. По тому времени, когда «память» была всего лишь предметом в расписании, а не чем-то, что могло материализоваться в виде полупрозрачной шаманки и говорить с ним телепатически.
«Домой. Я хочу домой».
Мысль пронеслась ясно и чётко. Но за ней не последовало привычной надежды. Только горечь. Потому что он с ужасом осознал — он не помнил дороги. Он не мог мысленно представить себе путь назад. Тот мир — мир Томска, университета, магии из сухих завтраков — начал расплываться, как старый снимок. Он становился сказкой. Выдумкой. А этот кошмар — с картами, требующими кровавой платы, с полковниками, охотящимися на духов, с призраками, читающими лекции, — становился единственной реальностью.
— Обратной дороги нет, — произнёс он вслух, и это прозвучало как приговор.
Голос в его голове отозвался тише, почти с сочувствием:
— Дорога есть всегда. Но она ведёт только вперёд. Ты сделал выбор, когда вступил на тропу. Теперь твой путь — идти по ней до конца.
— Какой ещё выбор? — голос его сорвался на крик. Он больше не пытался шутить. — Меня втянули силой! Подбросили в этот мир, как щенка в мешке в чужой двор! Я ничего не выбирал!
Шаманка медленно покачала головой. Её полупрозрачная фигура колебалась, грозя рассыпаться.
— Выбор — не в действии. Выбор — в принятии. Ты принял боль карты. Ты принял вызов тени. Ты стоишь здесь и слушаешь меня. Это и есть твой путь. Твой договор.
Она подняла посох и ударила им о призрачную поверхность воды. Звука не было, но по озеру побежала золотая волна. Она достигла берега и облизнула его сапоги. Ледяной холод сменился странным теплом. В голове пронеслись обрывки образов. Бескрайняя тайга. Группа людей в мехах, идущих через снега. Человек с его лицом — усталым, но твёрдым — который чертит на куске кожи карту… его карту. Чувство долга. Невероятная, давящая тяжесть ответственности.
Он отшатнулся, как от удара током.
— Что это было?
— Память крови, — ответила шаманка. — Твой род всегда был проводником. Давал возможность мирам соприкоснуться. Заключал договоры. Ты — последний стежок на этом полотне. Последний шанс.
«Проводник. Опять это слово. Как будто я кондуктор в автобусе между мирами. Только пассажиры у меня — духи, а платят они болью и воспоминаниями».
Но теперь эта мысль не вызывала отторжения. Она вызывала тяжёлую, усталую покорность. Словно он нёс на спине груз, который таскал так долго, что уже забыл, каково это — быть без него.
— И что? Я должен всех спасти? Восстановить этот ваш «договор»? Объединить миры? Я даже не видел этот ваш договор! Вы хоть представляете, кто я? Я не герой. Я даже курсовую по истории с трудом сдал! Я для такого не предназначен!
— Предназначение — не дар. Предназначение — бремя. Его не выбирают. Его несут.
Она сделала шаг назад, и её фигура стала ещё прозрачнее, начала растворяться в тумане.
— Поднимись выше. К началу реки. К камню, где решаются судьбы. Там тебе ответят.
— Постой! — крикнул он, чувствуя, что теряет единственную нить в этом безумии. — Кто ты? Почему я должен тебе верить?
Он успел увидеть, как её губы тронула едва заметная улыбка. Первая и последняя эмоция на этом каменном лице.
— Я — страж на входе. Я — эхо тех, кто был до тебя. И тех, кто придёт после. Верь или нет — твоё право. Но путь твой отныне — только вперёд. Назад дороги нет.
Она растаяла. Бесследно. Туман над озером начал редеть. Светлело. Артём стоял один на пустынном берегу. Вода была тёмной и спокойной. Сосны молчаливыми. Казалось, ничего и не было. Никакой шаманки. Никакого голоса в голове.
Но на песке, там, где она стояла, лежало одно перо из её венца. Длинное, серое, с тёмным узором на кончике. Реальное. Осязаемое.
Он наклонился и поднял его. Перо было тёплым.
«Сувенир из туманности. На память. Теперь у меня есть доказательство, что я не окончательно спятил. Ну, почти».
Он воткнул перо за обшлаг шинели и посмотрел на озеро. На реальное, мрачное, легендарное озеро Монастырское. Тоска накатила с новой силой, сжимая горло. Он больше не шутил. Не иронизировал. Он смотрел на воду и понимал, что та, прошлая жизнь — закончилась. Окончательно и бесповоротно. Он пересёк некую черту, за которой не было пути к отступлению.
Он был здесь. Застрял. Впутался в какую-то древнюю, безумную историю с договорами, духами и кровью. И единственный способ не сойти с ума — это… играть по правилам. Пройти эту дурацкую Иггру до конца.
Он глубоко вздохнул. Воздух пах сосной и холодной водой. Никакой мистики. Только Сибирь.
— Ладно, — тихо сказал он самому себе. — Иггра так Иггра. Только учтите, я играю на повышение. И приз мне нужен соответствующий. Например, обратный билет… нет, стоп. Обратного хода нет. Значит, вперёд. К камню, где решаются судьбы. Звучит многообещающе. Как минимум, там должно быть меньше тумана.
Он повернулся спиной к озеру. Карта на его руке дрогнула и указала новое направление — вверх, в горы, к истокам. Он не оглядывался. Он боялся, что увидит в воде то самое отражение — усталого человека с горящими глазами, которое уже не было его отражением. А было — его будущим.
Он сделал первый шаг. Потом второй. Спина его была прямая, но внутри всё кричало от боли и протеста. И единственным утешением были тихие, язвительные комментарии, которые он теперь вёл в собственной голове.
«Ну что ж, Артём, поехали. Навстречу приключениям. Надеюсь, там, наверху, меня ждёт хотя бы котёл с горячей похлёбкой. А то герой-то голодный. И немного обиженный на всю вселенную».
Дорога вперёд была единственной. И он её принял.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге