Илья. Ученик Чёрного Солнца

Пролог

— Дядя, дядя! — Василиса окликнула Мефодия, который ехал на коне рядом с санями.

— Эй, Ясимир, что это там, впереди? Мы подойдём? — тот, будто и не заметив слов девушки, обеспокоенно спросил воина рядом.

— Дядя, дядя!!! — продолжала звать Василиса.

— Не разобрать, господин. Я подъеду ближе. Отряд, всем стоять.

Копыта лошади простучали по снежному насту тракта, шедшего посреди поля.

— Ну дядя! — снова крикнула Василиса, когда Ясимир отъехал от отряда и дядя перевёл с него взгляд в сторону.

— Да что такое, Василиса? Чего ты дядькаешь?

— Дяденька, да посмотрите вы! Парнишка этот, он глаза открыл!

— Ну и что? Хорошо, что открыл. Сказал что-то?

— Молчит...

— А ты спросила-то чего-то?

— Нет... Я...

— А ну, отойди, я сам гляну.

Мефодий сошёл с коня и залез в сани, туда, где лежал закутанный в меха человек. Глаза его были открыты, но смотрели вперёд безо всякого выражения.

— Эй, парень! Пришёл в себя? Назови нам свой род и имя. Слышишь? Род и имя.

Мальчишка продолжал смотреть прямо перед собой и никак не отзывался.

— Тьфу ты, юродивый, что ли. Эй, Вук, рядом есть деревня? — спросил Мефодий у одного из воинов свиты.

— Да Род его знает, господин. Может, Ясимир знает, а я здесь впервые иду.

— Ладно, спрошу у него, как вернётся. Завезём мальца к родным, чай, его кто-то ищет, а он, того, малость не в себе.

К саням приближалась чёрная точка. Вскоре она выросла: Ясимир скакал во весь опор обратно.

— ...

Ветер унёс его слова, и никто не услышал.

— Разворачивай! — закричал он снова. В этот раз голос долетел отчётливо. Воины зашептались.

— Что случилось, Ясимир? — крикнул Мефодий.

— Снежный буран впереди! Поворачивайте! — выдохнул Ясимир, держась за грудь.

— Нехорошо. А деревеньки впереди нет? Там обождать.

— Да нет там ничего... Больше... Навь в буране.

— Как, Навь? Ты уверен?

— Уверен. Видел, как сквозь снег внутри мелькают чёрные тени.

— Плохо. Плохо. Делать нечего, нам не сбежать. Как знал! Ну как знал же! Не бойся, Василисушка, дядя тебя в обиду не даст. Ясимир, доставайте тот сундук. Будем ставить защиту.

Ясимир кивнул своим людям и спрыгнул с лошади, всё ещё переводя дух.

Сани распрягли, коней стреножили и поставили всех вместе, чтобы те от испуга не разбежались. Глаза им закрыли шорами.

После этого люди Ясимира вытащили тяжёлый сундук. Мефодий подошёл и открыл крышку. В сундуке лежали деревянные идолы. Он тут же подхватил их и расставил по кругу, глубоко вогнав в промёрзшую землю.

Затем встал в центре круга, сделал руками несколько жестов и произнёс:

— Первозданная. Защита. Рода.

Над ними поднялся купол зеленоватого цвета, и все люди вместе с лошадьми и санями исчезли в снегу посреди открытого поля.

— Ну всё, надеюсь, этого хватит, — сказал Мефодий и вернулся в сани. — Будьте готовы к сражению, — обратился он к Ясимиру. — Подготовьте всё, что вам нужно, на всякий случай. Натяните тетивы на луках и возьмите стрелы. Даже если защиту разобьют, существа Нави не будут видеть нас ещё какое-то время. Пока купол цел, мы сможем укрываться под ним даже в таком буране. Только те, кто забредёт в это место, смогут нас обнаружить. Остальные пройдут мимо. Но до тех пор постарайтесь не шуметь. Навь чувствует малейшие колебания и слышит шумы издалека. Кони не должны испугаться. Купол не даст им услышать вой существ Нави, поэтому шуметь они не станут. Но у купола есть ограничения, а потому — общайтесь только жестами. Без моего дозволения всем молчать. Василиса, если парнишка застонет или захочет что-то сказать, зажми ему рот рукой.

Мефодий оглядел отряд и продолжил:

— Отряд у нас сильный. Бальша, ты в отряде недавно, но ты на средней ступени Дружинника. Если зевать не будешь, то и яругу потянешь. Остальные на последней ступени, а я — Воин. Если что, не робей, мы справимся с большинством существ Нави. Нам не страшны ни чёрные псы, ни болотники, ни даже несколько яруг. Если придёт что похуже — бросаем сани и уходим на запад, к заставе. До тех пор — ни звука.

Воины кивнули. Василиса наклонила голову и посмотрела на парнишку, который лежал и всё так же смотрел прямо перед собой.

Воины, Василиса и Мефодий всматривались в приближающийся буран. Снежная пелена становилась всё плотнее и скрывала поле, дорогу, далёкие деревья. Вскоре за зеленоватым куполом уже ничего нельзя было различить.

Потом в снегу мелькнула тень. За ней другая.

Василиса подалась вперёд, стараясь разглядеть чёрные силуэты. Между снежными вихрями проступали знакомые очертания болотников, яруг и чёрных псов. Следом двигались полумёртвые существа: одни брели, с трудом переставляя ноги, другие скользили над землёй, не касаясь снега. Попадались и такие, которых она никогда не видела. Василиса пыталась понять, где у них головы, где лапы, но силуэты исчезали в буране раньше, чем она успевала рассмотреть.

Твари проходили совсем близко. Ни одна не повернула в сторону саней.

Воины неподвижно держали луки. Мефодий следил за потоком существ, а Василиса время от времени поглядывала на лежавшего рядом парнишку. Тот молчал.

Одно из чёрных животных внезапно остановилось, наткнувшись на невидимую преграду. Его тело дёрнулось, пасть приоткрылась. Купол не пропустил ни звука, но Василисе показалось, что тварь коротко взвизгнула. Потоптавшись на месте, она обошла препятствие и скрылась в снегу.

Проходившая следом яруга замедлила шаг.

Она повернулась к куполу и застыла. Затем приблизилась, вытянув вперёд длинные руки-щупальца. Их концы коснулись преграды и поползли по ней, ощупывая невидимую поверхность.

Василиса затаила дыхание.

Яруга долго водила щупальцами по барьеру, то прижимаясь к нему, то отступая на шаг. Потом резко ударила.

По зеленоватому куполу пробежала рябь.

Существо ударило снова. Преграда устояла. Тогда яруга упёрлась в снег и обрушила на неё оба щупальца. Пасть широко раскрылась, тело затряслось от рёва, которого укрывшиеся под куполом люди не могли услышать.

Но другие твари услышали.

Из бурана выступила ещё одна яруга. За ней вторая. Они приблизились к первой, ощупали преграду и тоже принялись бить.

Вскоре за куполом уже теснилось несколько чёрных тел. Щупальца взлетали и падали, а по зеленоватой поверхности расходились всё новые волны.

В какой-то момент за спинами яруг появилась тень, в несколько раз больше любой из них. Из-за бурана никто из воинов не мог разглядеть, что это. Но после первого же удара по барьеру Мефодий прошептал так тихо, что услышал только сам:

— Это хмара.

Последовал новый удар, и земля вместе с барьером начала проседать.

Удар. Ещё удар. И ещё.

На куполе появилась трещина.

Воины напряглись, крепче стиснули луки и потянулись за стрелами.

— Луки убрать, стрелы спрятать. Они не помогут, — сказал Мефодий. — Будем использовать всё, что есть. Все наши самые сильные заветы. Сюда пришла хмара. Боюсь, даже мне её не победить, поэтому готовьтесь немедленно отступать.

Последовал очередной удар хмары, и защитный купол осыпался зелёной крошкой. Два идола по сторонам круга треснули пополам. Целыми остались только три.

Часть тварей Нави по-прежнему проходила мимо. Но те, что собрались вокруг хмары, уже чуяли: за дымной завесой что-то скрывается. Как только барьер рухнул, они ввалились внутрь круга и увидели людей, укрывавших княжну, и её дядю, стоявшего среди своих воинов.

Василиса оторопела. Перед отрядом возвышалось страшное чудище. С его чёрного тела капала слизь, огромная зубастая пасть была полна пены.

Как только хмара шагнула в круг, она махнула своей конечностью, которая стала невероятно длинной и схватила одного из воинов, а затем потянула его к себе.

— Богота! — крикнул Ясимир и хотел было броситься к товарищу, но одна из яруг преградила ему путь.

Мефодий прокричал:

— Великий. Колосс. Предков!

Над ним взметнулся огромный сияющий образ витязя с мечом в руке. Зелёные искры посыпались с плеч, снег под его сапогами вскипел и обратился в пар. Ростом он не уступал самой хмаре. Витязь шагнул вперёд, и от этого шага поле дрогнуло так, что с саней посыпались мешки.

Хмара, казалось, не обратила на него никакого внимания. Она вцепилась зубами в ногу воина, который истошно закричал. Что-то хрустнуло. Богота кричал и вместе со всеми смотрел, как хмара пережёвывает его ногу. Воин потерял сознание, как и Василиса. Лишившись чувств, она рухнула прямо на парнишку, укутанного в тёплые шкуры.

Небрежно отбросив Боготу в сторону, хмара шагнула навстречу образу витязя.

Мефодий крикнул:

— Берите на себя яруг! Я возьму хмару. Когда отобьёмся от яруг, забирайте Боготу, парня и Василису и отступайте. Я попытаюсь отвлечь на себя ещё пару тварей, а после задержу всех, чтобы вы отошли.

Он сделал движение руками, и образ рубанул сверху вниз. Клинок прошёл по воздуху с протяжным треском, как рвётся парусина. Ударная волна сорвала с поля снежную пелену на добрую сотню шагов. На один миг стало видно всё, что скрывал буран.

Люди увидели поле. Оно было чёрным.

Твари шли от самого горизонта, плотной рекой, без разрывов, и конца этой реке не было видно. Болотники, псы, яруги и существа, имён которых они не ведали. Только после этого буран сомкнулся снова, будто ничего и не было.

Хмара вскинула руку и поймала клинок на лету. Раздался истошный крик, от которого у людей зазвенело в зубах. Кони заржали и заметались в путах. Один рванулся вперёд, сломал ногу и упал, огласив поле отчаянным ржанием.

Хмара взмахнула второй рукой и оттолкнула сияющий образ. Витязь отступил, пропахав в промёрзшей земле две глубокие борозды, но тут же развернулся и дёрнул меч на себя. Клинок выскользнул из хватки твари и рассёк ей плечо. На снег хлынула чёрная слизь и зашипела, прожигая наст до земли.

Тем временем сомкнулось кольцо вокруг саней.

Первой на воинов бросилась яруга с обрубком вместо одного из щупалец. Ясимир встретил её у самых саней. Меч в его руке завертелся с тонким свистом, и сам воздух вокруг клинка стал плотным и режущим.

— Ярость. Рубящего. Ветра!

Из-под меча вырвался вихрь. Он пролетел над снегом узкой полосой, срезая всё на своём пути, и яруга лишилась трёх щупалец разом. Обрубки упали, дёргаясь и разбрызгивая слизь. Следом вихрь вошёл в туман и вынес оттуда две чёрные головы псов, не разобрав, чья какая.

Слева от Ясимира сомкнули щиты сразу четверо. Вук, самый крупный из них, шагнул вперёд, и по краям щитов пробежал бурый свет.

— Стена. Великих. Щитов!

Земля под их ногами растрескалась, как лёд по весне. Щупальца ударили в щиты и отлетели, оставив на дереве чёрные ожоги. Вук держал удары плечом, и в какой-то миг колени у него подломились, но он поднялся снова. По его подбородку потекла кровь из прокушенной губы.

— Держимся, ребята! — рявкнул он. — Держимся!

С другого края Бальша бил копьём. Он пробил болотнику грудную клетку, провернул древко, вырвал вместе с гнилыми рёбрами и ударил следующего. Оба упали. Из пробитых тел вывалился пар, пахнувший тиной и железом.

Но яруг прибывало. Они лезли в круг с трёх сторон, и в просветах между ними уже мелькали узкие тени псов, проскальзывавших под ногами.

Витязь держался ещё какое-то время. Он упёрся плечом в хмару и пытался вытолкнуть её из круга, но та стиснула его обеими лапами, и по сияющему телу побежали трещины. Свет стал гаснуть кусками. Огромный меч увяз в чёрной плоти, когтистая лапа прошла сквозь грудь образа и вышла между лопаток.

Образ лопнул.

Мефодий пошатнулся, поперхнулся кровью и отплюнул красное на снег. Тем не менее выпрямился и крикнул воинам:

— Отходим! Я больше не могу её сдерживать!

Мгновением позже небо над санями закрыла тень. Обломки колосса, ещё светившиеся зелёным, падали вниз, и каждый разбивался о землю с гулким звоном, как о наковальню. Один обломок, размером с телегу, рухнул прямо на яругу и вмял её в снег по самые плечи.

Другая яруга, оставшаяся без прикрытия, потянулась щупальцами к Василисе. Мефодий выхватил свой меч, метнул его в сторону твари и отсёк одно из щупалец у самого основания.

Капля чёрной крови брызнула на лицо парнишки, всё ещё смотревшего прямо перед собой.

Тот вдруг поднял руку и коснулся щеки. Стёр чёрные пятна, осмотрел пальцы, поднёс их к носу и скривился.

Его глаза засветились синим. В глубине зрачков засверкали молнии.

Через мгновение шкуры соскользнули с него, и нагое тело поднялось в воздух. По коже, по плечам, по рёбрам вспыхнули голубые нити, ветвясь, как корни, как русло реки на карте. Грязь и нечистоты слетели с него хлопьями. Затем тело залило неестественно ярким светом, и снег вокруг саней начал таять кругом, обнажая чёрную землю.

Все существа вокруг замерли и уставились на него.

Воины и Мефодий не были исключением.

Они опешили. Они чувствовали, как от парня исходит неистовое давление, которое, однако, никак на них не действовало. Холодный, чистый ветер прошёл сквозь людей, не потревожив даже плащей.

Существа Нави почувствовали эту волю на себе.

Яруги, только что тянувшиеся к саням, отдёрнули щупальца. Псы прижались брюхом к земле и заскулили по-щенячьи. Хмара шагнула назад. Тело её исказилось, из пасти потекла пена. Огромная тварь, секунду назад ломавшая образ витязя, попятилась, будто на неё надвигалась стена.

Парень произнёс звук, похожий на протяжное «Е».

Воздух хрустнул. От его тела по полю разошлась круговая волна, белая, плотная, видимая глазу. Она шла по снегу, срывая его пластами, и под снегом обнажалась мёрзлая земля. Яруги в первом ряду оплыли, как свечи, не успев закричать. Следом пошли псы, затем болотники. Хмара вскинула лапы в последнем усилии, но волна дошла до неё, прошла насквозь, и огромное тело потеряло очертания, раскололось на тысячи чёрных хлопьев, и ветер унёс их. Буран изорвался в клочья, как ткань, в которую вцепились с двух сторон. Над головой разошлись облака, и ударил слепящий свет.

Белая пелена залила пространство, ослепив воинов и Мефодия.

Зрение вернулось не сразу. Лишь спустя какое-то время Мефодий увидел снег. Слепящий белый снег. А над снегом стояло яркое зимнее солнце. От бурана не осталось и следа. Как и от существ Нави. Поле лежало ровное, чистое, без единого чёрного пятна, и только вокруг саней темнел широкий круг голой земли, прокалённой так, что от неё ещё шёл пар.

Три уцелевших идола стояли на своих местах. Один из тех, что треснули, развалился надвое и теперь дымился. Вук сидел на земле и тупо смотрел на свой щит. Дерево обуглилось по краю, на нём остались отпечатки щупалец. Бальша осторожно щупал рёбра. Ясимир медленно опустил меч, и ветер на лезвии затих.

Парнишка лежал на снегу, нагой, но чистый, недалеко от саней.

Богота, которому откусили ногу, лежал целый и невредимый, только сапога и штанины не хватало.

Лошади тихо похрапывали, стоя на своих ногах, все до единой.

Мефодий осмотрел Боготу, убедился, что с ним всё в порядке. После этого с опаской подошёл к парнишке.

Стоя над ним, он некоторое время просто смотрел. Грудь у парня ровно вздымалась. Тот спал, как спят дети после долгой дороги.

Присев на корточки, он приложил руку к его лбу. Лоб был тёплый, но не горячий. Щёки румяные.

— Род всемогущий. Что ж это было-то? Ну да неважно. Раз Род тебя свёл с нами и ты нас спас, я тебя не брошу. Юродивый ты или нет, неважно. Я буду заботиться о тебе как о родном.

Мефодий помолчал немного. Затем встал и повернулся к воинам.

— Укутайте его и верните в сани. Боготу туда же. И поскорее, нужно убраться из этого места, — бросил Мефодий и заторопился сам.

На санях соорудили ложе на скорую руку. Часть вещей Мефодий просто выкинул, другими соорудили помост, чтобы уложить раненых. Василису подняли на руки и осторожно уложили отдельно в ложе. Она всё ещё была без сознания, но дышала спокойно. Лошади, освобождённые от пут, стояли смирно. Пока воины запрягали сани, Мефодий вернулся к тому месту, где недавно ломал свою волю о хмару. Снег там лежал нетронутым. Ни следа слизи, ни борозд от меча. Только его собственный клинок торчал из земли, воткнутый до рукояти. Он вытащил его и долго вытирал о тряпицу, хотя вытирать было нечего.

Потом он бросил тряпицу наземь и трижды плюнул через плечо, после чего вернулся к саням и, не оглядываясь, приказал ехать на запад.

Глава 1. Скорбь

Грачи опять сбивались в стаи. Соломон уже сбился со счёта, в который раз он это видит с тех пор, как не стало старшего.

Птицы слетались на голые ветки придорожных вязов, рассаживались так плотно, что ветки гнулись, потом снимались все разом — и гул стоял такой, что лошади вздрагивали. Покружат над полем и снова садятся. Будто никак не могут решить, пора уже или ещё нет.

Степь под ними держала память о лете. Трава пожухла, но не легла, стояла жёсткими стеблями, шуршала сухо, как пергамент. Пахло прелью и первым несерьёзным холодом — тем, что ложится инеем на траву по утрам и к полудню сходит без следа.

— Опять расселись, как на вече, — буркнул Мирослав, глянув вверх без особого интереса. — Ворон считают?

— Считают, но не ворон, — отозвался Соломон. — Бабка говорила: пока кружат в небе — значит, не все ещё в сборе.

— Ну началось. Давай, рассказывай про своих пернатых, а то соскучился по бабкиным историям.

Соломон не обиделся — слишком давно друг друга знали для обид на такое, да и привык он к характеру княжича. Только хмыкнул в бороду, которая у него за последние пару лет вышла густая, не в пример Мирославовой: у того всё больше клочками.

— Знаешь, она мне эту байку раз десять рассказывала. И всякий раз по-новому. Сегодня скажет: грачи душегубов неприкаянных уносят, тех, кого ни предки, ни Род не берёт. Завтра — что воинов, павших в сече без погребения. Послезавтра вообще что-нибудь ещё выдумает, не упомню уже. И каждый раз клянётся, что это самая правда и ничего другого сроду не говорила.

— Так врала она тебе, выходит. Или бредила. Такое, знаешь, часто через поколение передаётся. — Мирослав криво улыбнулся, но Солома и бровью не повёл.

— В том-то и дело, что непохоже на враньё или бредни. — Соломон нахмурился, вспоминая. — Вроде каждый раз всё по-разному, а одно не меняется никогда. Что есть за тёплыми морями земля, Ирия. Что там жерло, прямая дыра в Навь. И что предки наши оттуда ушли, давно, когда жерло расти начало и сёла целиком пожирать. Вот это у неё одинаково всегда было. А остальное — куда ветер подует.

— Старая была, забывала, что вчера наплела.

— Может. — Соломон пожал плечами. — А может, оно там по-своему каждый раз оборачивается. Пойди проверь.

Мирослав фыркнул и перестал глядеть вверх — смотрел теперь на дорогу впереди, щурился на ветер.

— Ты мне лучше вот что скажи. — Он явно обрадовался поводу сменить разговор. — Чего тебе эти грачи дались? Тебе бы о делах поважнее думать. Когда ты последний раз на девицу хоть засматривался? Третий год со мной едешь, а всё монахом.

— Ты бы за собой следил. По всей округе до сих пор о тебе молва.

— Это о какой же молве речь?

— А о такой. Малые Дебуньки напомнить?

Улыбка у Мирослава слегка подувяла.

— Да… Неловко вышло. Хорошо, что обошлось.

— Обошлось, потому что я Кабану битый час заливал, какой ты честный и блаженный, девиц боишься пуще огня, а к той за водой пришёл, потому как у самого во фляге пересохло. Соврал человеку ради тебя — а он, между прочим, в своих краях уважаемый. Хоть и не поверил мне до конца, но и напирать не стал.

— Можно подумать, я без тебя бы не выкрутился.

— Выкрутился бы он. Братцу своему Лютому это расскажи — не про удальца молва пойдёт, а про того, кого чуть на кол не посадили. И не пришлось бы ему по углам земель необъятных тебя разыскивать. Я бы ради тебя из-за такого на селян руку не поднял.

— Да брось. Кабан твой тоже не образец чести. Это он потом по всей округе разнёс, что я упырь, в тело молодца вселился, чтоб девичьей крови испить. После того на меня ни одна девица взглянуть не осмеливалась. А я всего-то словом перемолвиться хотел.

— Ага, перемолвиться. — Соломон не сдержал смеха. — Хорошо хоть без исподнего не остался, когда папаша той девицы нагрянул. Голый упырь в Малых Дебуньках и батька чернавки с вилами в руках — вот потеха была бы на всю округу.

— Смейся, смейся. — Мирослав скривился, хмыкнул против воли — и тут же посерьёзнел, как будто вспомнил что-то некстати. — Тебе хорошо смеяться, по лесам бабкины байки собираешь да Роду кланяешься. А я, может, потому к девицам липну, что иначе свихнусь давно. Думать меньше хочется, вот и весь сказ.

— Я и не ищу другого объяснения. — Соломон тоже посерьёзнел. — Только скажи, Мирослав. Бегаешь от девицы к девице, не думать чтобы — а прок-то есть? Или пока бежишь, не думаешь, а после всё одно накатывает?

— А ты почём знаешь, что у меня накатывает?

— А у меня, думаешь, нет? Только я хоть не делаю вид, что всё в порядке.

— Ты вместо этого Роду кланяешься да слушаешь сказки, в которых все одно помирают. Тоже мне спасение.

— Лучше так, чем от себя бегать.

— Я бегаю? — Голос у Мирослава зазвенел. — Ну и пусть. Зато я живой! Хотя бы сопли под каждым деревом не подлизываю, как бабка тоскливая.

— Это кого бабкой назвал?

— Тебя и назвал! Оглох, что ли, вместе с совестью?

— Да как ты смеешь! — Соломон развернул коня, рука сама легла на рукоять.

Мирослав тоже выхватил клинок — свист, и конь под ним заржал, затанцевал, чуя напряжение хозяина.

Небо треснуло.

Молния ударила в старый вяз у дороги, так близко, что обоих на миг ослепило. Оба запоздало прикрыли глаза, но несколько мгновений вспышку заменяла тьма. Гром пришёл следом почти без зазора, тяжёлый, будто небо само пыталось расколоть степь надвое. Вяз занялся с верхушки, вспыхнул весь разом, и конь Мирослава взвился на дыбы, чуть не сбросив седока. Часто моргая, тот с трудом справился с конём, чтобы не свалиться.

Меч в руках Соломона отозвался. По клинку, от гарды к острию, побежали голубые нити — сперва робко, потом гуще, с треском, точно рядом рвали мокрую холстину. Так бывало и раньше, под напором силы Соломы. Но сам, без воли хозяина? Соломон смутился.

Дождь пошёл мелкий, мерзкий. Сбил пламя с дерева быстро, оставил только пар да горький запах гари.

Никто не двигался. Лошади стояли, прижав уши. Всадники замерли с обнажёнными клинками.

— В эту пору грома быть не должно, — выговорил наконец Мирослав, уже без всякой бравады, нарушая тишину. — Отец когда-то рассказывал, что если грянет гром по осени — жди беды. Или чего-то такого, что беда сказкой покажется. А сейчас того и гляди снег пойдёт, зима на пороге.

Соломон сглотнул. Молнии на клинке гасли одна за другой, нехотя. Рука дрожала от напряжения.

— Мирослав. Ведь прямо когда мы… Будто по затылкам огрели. Как Илья, бывало…

— Не начинай, — резко бросил Мирослав, глядя на дымящийся остов вяза. Медленно убрал меч в ножны. — Прости, Соломон. Погорячился. Я бы тебе в жизни вреда не причинил. Разве чуть-чуть укоротил бы. — Мирослав выдавил кривую улыбку. — Лишнее между твоей шеей и небом.

— И ты меня прости. — Соломон тоже опустил клинок, хотя руки ещё подрагивали, а пальцы отказывались разжиматься. — Я, кроме обещания старшему, ещё и Роду клялся калек да юродивых не обижать. Тебе бы разве язык чуть подрезал бы. А то давит на зубы, и оттого рот вечно не к месту открывается.

Мирослав фыркнул, и на этот раз смех вышел почти настоящим.

— Слушай, а ты на язык поострее стал. Ладно. Хватит гневить и старшего, и духов степных, а то ещё раз шарахнет, и уже по нам.

К опушке подъехали уже затемно, промокшие и порядком вымотанные. Лес стоял стеной, чёрной и плотной, без единого просвета. Мирослав выбрал место в стороне от деревьев, у поваленной берёзы — та хоть немного держала ветер.

Костёр разгорелся не сразу: сырой валежник упрямился, дымил, плевался искрами, но всё же занялся. Соломон повесил над огнём котелок, бросил пшено, кусок сала, щепоть чабреца из своей сумки. Мирослав обтирал лошадей пучком сухой травы, укрывал попонами.

— Ты тоже боишься ночного леса? — спросил Соломон, когда оба уже сидели с мисками в руках.

— Я его и днём боюсь. А кто не боится?

— Мне почему-то кажется, Илья не боялся. Рядом с ним я и сам про страх забывал. Лес будто сам собой светлел.

Мирослав подбросил ветку в костёр, посмотрел, как её берёт пламя.

— Странно, но похоже на правду. Его сам лесной хозяин дважды из беды вытаскивал. А сейчас… — Он кивнул на тёмную стену деревьев. — Сейчас давит.

— Лешего сейчас можно не бояться. Дед говорил, он с первыми холодами засыпает. Может, уже и спит.

— Утешил, — хмыкнул Мирослав, косясь на ельник.

В глубине леса что-то хрустнуло. Оба замолчали разом. Не повторилось — и через мгновение оба сделали вид, что ничего не слышали. Только Мирослав подвинул меч поближе к колену, а Соломон перестал жевать.

До Коваля оставалось полдня пути, если выйти пораньше. Соломон уже предвкушал, как Ивушка выбежит навстречу — молчаливый по-прежнему, но хоть глазами улыбнётся. Пацан, поди, опять все вечера просиживает у кузни, у кургана рядом с воткнутым в землю мечом. Холмик за эти годы так никто и не тронул, ни Коваль, ни сам Соломон. Меч стоял — единственное, что у них осталось. Раскапывать никто не брался. Да и незачем было.

Пришли не из леса — из степи, где темнота стояла совсем густая, без единого проблеска.

Сперва — глаза. Низко над землёй, на высоте волчьей груди, и светились не отражённым от костра светом, а каким-то своим, тусклым, будто под шкурой тлели угли.

Один. Три. Пять.

— Волки, — прошептал Соломон, уже поднимаясь.

— Не волки. — Мирослав не сводил глаз с ближайшей твари, рука на рукояти. — Шерсть глянь. Чёрная, как смоль, свет не берёт.

— Псы Нави. — Соломон слышал это название от бабки, но никогда не думал, что придётся произносить не в сказке. — Лошади, Мирослав. Сожрут их.

— Эти-то? По нашу душу они. Ватрушка и ухом не повела. Мы с тобой таких в прошлом году видали, забыл? — глухо сказал Мирослав, не отводя взгляда, и даже сейчас в нём прорвалась обычная его подколка: — Люди Хана степного к нам сунулись, не рассчитали — их самих же такие твари и съели.

— Не помню я, кто кого съел. — Солома сглотнул.

Вожак, покрупнее остальных, с огромными клыками, качнул головой. Четверо остальных растянулись полукругом, беря костёр в кольцо.

— Солома. Не дёргайся первым, — тихо сказал Мирослав. — Пусть сами…

Не успел договорить.

Вожак прыгнул — высоко, тяжело, и сама тьма за его спиной будто подалась следом. Воздух лопнул, отзываясь в ушах болью.

Клинок Соломона уже потрескивал, почуял врага раньше хозяина, встретил прыжок снизу вверх дугой — вожак вильнул в воздухе с нечеловеческой гибкостью, ушёл в сторону, его зацепило лишь краем. Шерсть на боку обуглилась, задымилась, а зверь даже не взвизгнул: приземлился на все четыре лапы и тут же присел для нового броска.

Крепкий. Такого одним испугом не возьмёшь.

Остальные четверо пошли разом, с четырёх сторон, будто сговорились заранее.

Мирослав не отступил. Шагнул навстречу ближайшему, и тело у него сделалось другим — ниже, собраннее, в стойку, которую он знал лучше собственного имени.

— Горная. Поступь. Змея.

Три слова упали в темноту тихо — и земля под ногами отозвалась. Земля зашаталась так, что всё вокруг ходуном заходило. Пёс не успел оттолкнуться, замешкался. Мирослав крутанулся и рубанул наискось, от бедра.

Не так чисто, как рассчитывал — зверь извернулся в последний миг, и клинок вместо горла достал плечо. След от взмаха разрезал воздух и землю золотой дугой. Тварь взвыла, отлетела кубарем, но тут же вскочила снова, припадая на переднюю лапу, злая вдвое.

— Ну и ладно, — процедил Мирослав уже без всякой весёлости. — По частям, значит.

Трое оставшихся набросились на Соломона разом. Одного отбил плоской стороной клинка, другого встречным уколом, третий прошёл по касательной, оставил на предплечье горячую полосу. Соломон охнул, отступил на шаг — и этого мгновения хватило, чтобы отброшенные твари уже разворачивались для нового захода.

— Соломон, вожак за спиной!

Крутнулся на пятке — и увидел его в шаге от себя. Рваное ухо, красные угли вместо глаз, пасть раскрыта так, будто готова заглотить вместе с ним и костёр, и всю ночь.

Думать было некогда. Было только то, чему успел научиться у старого друга, а после его ухода оттачивал день за днём.

Не бей туда, где враг есть. Бей туда, где он будет.

Меч вспыхнул разом, по всей длине, слепяще — вобрал, кажется, всю грозу, что прошла над степью и так и не нашла выхода. Закалился, насытился. Голубое пламя потекло от гарды к острию, и свет залил поляну мелкой искрящейся сеткой, на миг выхватив из темноты оскаленные морды остальных зверей.

— Изначальный. Молниеносный. Удар!

Последнее слово он не промыслил, как учил Илья, а выкрикнул, на самом пределе связок. Получилось не так грозно, как он хотел, под конец фразы связки вероломно пискнули.

Клинок прошёл сквозь воздух быстрее, чем взгляд успел за ним угнаться. Серебристо-голубая полоса, дрожащий, потрескивающий след за ней. А меч, рождённый копить и усиливать, взял технику старшего и отдал назад утроенной силой: удар дошёл не клинком уже, а разрядом, коротким громом, вспыхнувшим там, где мгновение назад была пасть вожака.

Громыхнуло — у Соломона заложило уши. Землю на десять саженей вокруг вспучило, траву выжгло дочерна. Лошадей чудом не задело. Вожака швырнуло в темноту. Он покатился по земле, вскочил и завыл — протяжно, с хрипом, совсем не так, как выли волки или собаки. Потом бросился прочь. Остальные псы рванули за ним. Даже тот, которого ранил Мирослав, кое-как поднялся и захромал следом.

Соломон ещё какое-то время всматривался во мрак, ожидая, что они вернутся. В ушах звенело. Пахло палёной шерстью, а там, где ударило, дымилась трава.

Он посмотрел на руки. Пальцы тряслись, и унять их не получалось. Страшно уже не было, только сердце колотилось так, что трудно было перевести дух. Соломон растёр ладони, но от этого стало лишь хуже: теперь дрожали и плечи.

— Живой? — Мирослав подошёл, зажимая рассечённое предплечье.

— Живой. А ты? У тебя кровь.

— Пустяк. — Мирослав убрал ладонь, осмотрел рану и поморщился. Снова зажал её. — К утру пройдёт. Ты бы на себя поглядел. Скрючило, как ту бабку в лесу, что дохлого оленя жрала.

— Тьфу, не напоминай. И так жутко.

Соломон сел у костра. Хотел подвинуться поближе к огню, но сил не было даже на это.

— А первая тварь, помнишь? — спросил он, глядя на Мирослава. — Кто это был? Выворотень?

Мирослав сел напротив, помолчал, зажимая рану обрывком рукава.

— Такое забудешь. — Мирослав помолчал. — Знаешь, что бесит? Сколько лет прошло, а я всё на средней ступени Дружинника. Раньше по ступени за полгода брали.

— Тебе хорошо, ты хоть на середине. А я на начальной как встал, так и стою. Гвоздём вбили.

— Может, потолок?

— Может. — Соломон посмотрел на меч, на последние искры вдоль лезвия. — Хотя не будь старшего, мы бы до сих пор в Ратниках ходили, радовались бы, что на дороге не трогают первые встречные. Хотя, может, если бы ты из княжества своего не сбежал, уже и повыше стоял бы.

Мирослав не ответил. Кивнул и подбросил ветку в костёр.

Спать легли поздно, по очереди сторожили. Дождь давно кончился, трава вокруг костра была примята.

Заснуть не получалось. Соломон лежал, глядя на угли, думал об Илье, о навыках, полученных от него, о прошедших годах — и о том, что завтра наконец покажется курганчик с мечом у кузни и мальчонка, который всё сидит рядом по вечерам и что-то лопочет.

Конь всхрапнул, громко, с присвистом, как храпят, когда чуют неладное.

Соломон приподнялся.

Обе лошади стояли, натянув поводья, дрожали — и смотрели не в лес, откуда веяло прелым, а в степь, откуда приходили псы Нави.

Мирослав уже держал в руке горящее полено, поднимая его повыше.

Свет озарял землю, выжженную молниями меча Соломона и помятую в битве траву по краю. За выжженным кругом колосья стояли повыше. Остался лишь след, где уходили псы.

След не был пустым.

В траве показалось бледное лицо. Блёклые белые глаза слабо отражали свет от костра.

Меч в руках Соломона, всё ещё тёплый после боя, снова ожил — искры по лезвию, тише прежнего, но такие же злые.

А из темноты, где маячило лицо, тонко, жалобно, по-девичьи прозвучал голос:

— Дяденьки… Пустите погреться.