Илман Отава

Часть 1. Глава 1

- В незапамятные времена, в лесах дремучих, жили да были два брата богатыря. Один – тихий, как омут лесного озера. Второй – гневливый, как молния перед грозой. Пошел гневливый брат рыбу ловить. К озеру брата пошел. Закинул невод – невод шелковый. Пошли в невод окуни-полосатики, окуни жирные, чешуей серебряной блещут! Видит тихий брат в своем озере чужие сети, да и забрал всю рыбу себе. А гневливый брат взъярился, рассердился пуще прежнего. В бой пустил он кулаки, поднял камень черный и тяжелый, кинул в брата. Покатился камень под гору крутую, а за ним вражда лютая, вражда ужасная. И потекли реки крови, у которой нету края. День за днем они дрались, проклинали, друг другу кожу снимали, руки-ноги ломали, топорами по темени били, за горло душили, копьями поддевали…

Голос старухи Скыбы суховато трещал в темноте горницы. Пламя свечи, которую она держала в руке, колыхалось от дыхания, выхватывая из тьмы то щеку, то впалый глаз, отчего ее морщинистое лицо казалось еще более безобразным, чем обычно.

- Опять бабка бесовским бредит, - шепнул Каран, - Мороколун, ты зачем за ней шепчешь? Матушка говорит, что это скверно…

Мороколун, который действительно едва слышно нашептывал вслед за Скыбой, лишь отмахнулся, и недовольно шикнул:

- Тсс!

Беззубая старуха, что уже почти умолкла, вздрогнула, приоткрыла глаза и заверещала не своим голосом:

- День за днем! Год за годом! Бил брат брата! Клял брат брата! Пока не поглотила вражда их самих… Пока не иссушила роды их до корня… - старуха зевнула, широко раскрыв беззубую пасть, - Ибо вечной течет та кровавая река, вечной, да горькой…

Каран презрительно хмыкнул. Он не любил сказки старой няньки, брезговал ее вниманием, ненавидел ее противные седые патлы и уродливые морщины. Он всегда хотел, чтобы сказки читала лишь их матушка.

Мороколун же слушал внимательно и жадно впитывал каждое дребезжащее слово. Он страшился и удивлялся одновременно, восхищался ловкости героев и запутанными колдовскими историями. Вздрагивал от рассказов про кровавые расправы и боялся каждого ужаса ночи. Теперь он, притихнув, терпеливо ожидал, когда вконец сомлевшая от усталости и выпитого вина бабка задремлет прямо на скамье, затем, как это обычно бывает, всхрапнув, очнется от дремы и пробурчав что-то нечленораздельное, шаркающей походкой отправится в свои покои. Тогда-то будет можно и пищать, и прыгать, и рассказывать друг другу веселые, а совсем не страшные истории. Или вовсе вылезти через окно и зацепившись за длинные ветви лозы, спуститься вниз, и убежать к реке. Купаться в ее теплых водах, освещенных белым светом луны, лежать в мокрой, покрытой росою траве, и смотреть в бесконечное темное небо, усыпанное мириадами звезд. Отчего взрослые уходят в свои покои лишь только солнце зайдет за горизонт? Отчего так боятся тьмы? Неужто не сознают, как хорошо виден мир, когда глаза не слепит солнце?

Как и ожидалось, старуха уснула. Руки ее, придерживающие свечу ослабли и теперь горячий воск, стекая, капал ей на подол. Одна, особенно тугая капля, упала на кривой старушечий палец.

- Ааай, - возопила бабка, разомкнув глаза, - Доколе… Жисть моя… Скокова ещщще?

Старуха, возмущенно бурча, сплюнула на пальцы, потушила слабый уже огонек и натужно кряхтя направилась вон.

Мороколун мгновенно выскочил из-под одеяла и подбежав к двери, приложил ухо к створке:

- Ушла? – прошептал он и, убедившись, что в теремах тихо, повернулся к Карану, - Смотри, как луна за окном блестит! Как серебро тех окуней! Пойдем к реке! Там вся река сейчас – живая!

Каран же наоборот, сильнее закутался и прикрыл глаза.

- Маменька не велит! - будто бы сонно пробурчал он, - Приказ маменькин ясен: после заката – по кроватям.

Братья были похожи как две капли воды. Одинаковые прямые носы, одинаково высокий, выступающий вперед лоб, одинаково густые, кустистые брови, нависающие над темными, словно спелые черешни глазами. Похожие лицом, но совершенно отличные складом мышления и повадками. Каран был рассудителен до занудства, часто без повода тревожился, всегда мнил себя старшим, несмотря на то, что братья точно не знали, кто из них родился первым. Мороколун же отличался живостью характера и некоторой легкомысленной беспечностью.

- Откуда матери узнать? – подпрыгивая на одной ножке возразил Мороколун, - Храпят они там все, как медведи в берлоге!

Князь был стар. Так стар, что давно уже редко вставал из постели. Все приказы свои он давал оттуда. Правда приказы его обычно звучали из уст княгини. Потому мальчишки уже даже и не помнили, как выглядит их отец. А вот мать почитали, а Каран даже немного побаивался ее. Княгиня была строга и щедра на наказания. Любое неподчинение заканчивалось всегда одним – долгой покаянною молитвою, которая должна была очистить их детские души от порока. Мороколун никогда не понимал, как можно от чего-то очиститься стоя на коленках в грязи, и сбегал, как только отворачивался жрец, приставленный к ним для наставлений. А вот Каран всегда честно отбывал свое наказание до конца. Потому-то послушный Каран всегда был любим матерью чуть больше, чем неугомонный, вечно дерзящий и шалящий Мороколун.

- Нас на прошлой седмице ловили. Мало тебе было? Опять на сырую горошину? До сих пор коленки болят, - занудно процедил Каран и поежился, непроизвольно потерев ногу, на которой до сих пор виднелись синяки, - Матушка назовет это бесовством. И будет права. Ложись.

Мороколун фыркнул, снова лег на кровать и отвернулся к стене.

- Вот и спи.

С минуту в горнице стола тишина, нарушаемая лишь трескотней кузнечиков за окном. Затем Мороколун снова повернулся к брату и упрямо проворчал:

- Маменькин послушник…

- Что-о-о-о? – Каран мгновенно откинул в сторону одеяло и присел на кровати, - Усохни!

- Еще чего! – выкрикнул Мороколун, - Трус ты!

- Сопляк еще, трусом меня обзывать!

- Это я сопляк? - обиделся Мороколун, - Я больше тебя!

- А вот и нет! Я старше! Я первый родился, мне мама говорила!

- Врешь ты все! Ничего тебе мама не говорила!

Каран напыжился и покраснел от злости.

- Не вру я!

Мороколун набрал в легкие воздуха, застыл и затем, резко выдохнув, проговорил:

- А ты не болтай! Ты делом докажи!

- Каким еще делом? – насторожился Каран.

- Кровью поклянись! - сощурился Мороколун, - У Стены Шепотов. Если врешь, то камни тебя проклянут.

- Никого камни не проклянут. Это все глупости, – дрожащим голосом ответил Каран и тут же пожалел о своих словах. Старое капище и днем внушало суеверный ужас: тихое усыпалище в самой глубине мшистого леса, окутанное вечным сумраком и туманом. Обитель духов, демонов и лешаков. Мороколун недаром именно его упомянул, знал, что больше княгини Каран боится Леса и теперь коленки Карана тряслись только от одной мысли, что придется войти в лес ночью.

- Трусишь, - довольно заявил Мороколун.

Каран храбро выкатил тощую грудь вперед и заявил:

- Не трушу! Возьму и поклянусь! И увидишь, что все это… древесные бредни!

Последнюю фразу Каран выпалил так громко, что сам же съежился и оглянулся в сторону двери – не разбудили ли кого? Было видно, что он изо всех сил старался, чтобы голос его звучал уверенно, но на самом-то деле, он и кричал-то лишь для того, чтобы скрыть свое нервное заикание.

Оделись быстро и тихо. Мороколун подвинул дубовый сундук ближе и забравшись на него, как на ступеньку, прильнул к стрельчатому окну, а затем перекинул ногу через подоконник. За окном зияла пропасть, и поначалу Мороколун будто бы провалился в пустоту, к его горлу поднялось противное липкое чувство ужаса, но затем мальчишка нащупал ногой знакомую опору - резной горбыль, уперся в него, руками ухватился за упругую ветвь лозы и осторожно двинулся вниз.

- Можно лезть, мелкий! - раздался тихий шепот Мороколуна откуда-то из черного проема окна.

Каран поежился, в последний раз подумал, что стоило бы отказаться, но признать Мороколуна старшим было выше его сил. Даже в собственной трусости признаться было бы легче.

- Сам ты мелкий! – прошипел он.

Где-то внизу заплескалась вода – может кикимора балует в какой-нибудь луже? Каран снова поежился, и даже чуть слышно пискнул, представляя ужасную встречу с болотной ведьмой, руки его непроизвольно разжались, и он кулем плюхнулся вниз. И уже через несколько минут оба крались по узкой тропе, меж яблонь князева сада в сторону леса.

- Тихо, - пригнулся Мороколун, - Ни звука!

Мимо княжичей засеменил старый служка, что-то тихо бормоча себе под нос. Каран зашебуршался, прячась глубже в кусты.

- Тсс! - зашипел Мороколун, но служка явно был уже глух, потому что на шорохи не обратил ни малейшего внимания и как ни в чем ни бывало продолжил свой путь.

- Чего это вы тут делаете? – раздался голос позади.

Братья вздрогнули и обернулись.

- Валкан! – облегченно выдохнул Мороколун и поднялся на ноги.

Совсем рядом с ними, возле смородинового куста притаились две маленькие тени.

- А эту-то зачем с собой притащил? – неодобрительно покачал головой Каран, кивая в сторону тощенькой фигурки возле Валкана. Вечно растрепанная и грязная кухонная девчонка Вихра постоянно таскалась за Валканом по пятам. А тот хоть и возмущался, и гонял ее прочь, на самом деле как будто бы не был против ее общества.

Валкан был родом из далеких земель, оттуда, где бесконечные леса растут на голом камне, где озера так чисты, что видно дно, до которого на самом деле не доплыть и не добраться, где странные дикие люди строят дома в дуплах огромных деревьев и на курьих ножках над болотами, и вечно в ярости бьются друг с другом, отбирая всякие разные ценности. Мороколун часто расспрашивал Валкана о его доме, но мальчишка, один из сыновей лесных хысы (по крайней мере так княжич запомнил название его народа), захваченных в плен во время одной из кампаний Велибора, почти ничего не помнил о своем детстве. Несколько лет он жил в одном из сел под столицей, трудился, изучал местный язык и традиции. Теперь же, Валкан, двенадцати лет от роду, жил и воспитывался в княжеском доме. На него возлагали большие надежды, он должен был стать в ряды Первых Мечей – стать частью одного из элитных военных корпусов, а затем, как тот сам втайне надеялся, и правой рукой княгини. Потому и обучался он тем же наукам, что и княжичи, ел с ними за одним столом, разве что спал в отдельной опочивальне.

Вихра сморщила нос. Даже в темноте было видно, как отчаянно покраснела девчонка – ее одолевал гнев. Но ответить что-то резкое княжичу она не решилась, лишь взглянула как-то беспомощно на Мороколуна, молча насупилась и недовольно сложила руки крестом на груди.

- Так куда вы собрались? – хмыкнул Валкан.

- В лес! - радостно выпалил Мороколун и тут же получил от брата локтем в бок.

- А тебе-то какое дело, раб? – хмуро процедил Каран.

Каран и Валкан никогда не ладили. Во-первых, приемыш был старше аж на три года и выше почти на две головы. Во-вторых, он был крепок и умен, потому не однажды обходил Карана и в науках, и в борьбе. А Каран ревностно относился к чужим достижениям. Ведь тот, кто хорошо себя показал, мог заслужить снисходительный взгляд княгини, а иногда и ее поцелуй. Мальчишку страшно бесило, когда его мать целовала этого «выкормыша дикарей» (именно так он обычно называл Валкана), а не его, родного сына, ну или хотя бы Мороколуна, который хоть и доставучий, но все-таки свой. Потому-то Каран никогда не уставал напоминать Валкану о том, где на самом деле находится его место. А Валкан в свою очередь отчаянно отказывался кланяться мальчишке, слушаясь приказов лишь князя.

- В лес? – нахмурился Валкан, - Сбрендили? Там сейчас не наши ходят.

Каран презрительно хмыкнул:

- А чьи?

Валкан оценивающе посмотрел на Карана. Так старший смотрит на юнца, лезущего в неподобающую драку.

- Не ходите! – испуганно прошептала Вихра и прижалась к его плечу.

- Не пойдут они… - возразил Валкан и добавил язвительно, – Их вера в стены терема крепче, чем ноги.

Каран в который раз за этот вечер покрылся пятнами гнева. Этот дикарский выкормыш и не пытался скрывать своего презрения ко всему, что ему дала княгиня-матушка, а фраза «их вера» прозвучала как насмешка над всем, что Каран ценил.

- Трус тут только ты! – выкрикнул он, развернулся на пятках и почти помчался к выходу из княжеского сада.

- Ну, бывайте, - растянулся в улыбке Мороколун и направился следом.

Лунный свет пробивался сквозь рваные тучи, окутывая сад мерцающей пеленой. Воздух гудел от скрипа сверчков. Тропинка вилась меж деревьев к маленьким воротцам, через которые обычно ходила только челядь, затем все дальше, к полю. А по полю стелился туман, цепкий и холодный, и вдали, за болотцем, темнели очертания древних сосен, высоких, словно богатыри старых лет, сторожащие путь в непроглядную тьму.

Лес принял Мороколуна в свои объятия, сжал цепкие черные пальцы за его спиной. Тени сосен мелькали справа и слева, а их корни выпирали из земли, норовя схватить мальчишку за пятки. Грудь Мороколуна уже горела от быстрого бега, и он был готов вот-вот упасть без сил, как сосны расступились, открывая перед ним старое капище: камни, поросшие бархатом мха, замыкающиеся вокруг векового дуба, с корою, которая казалось испещрена личинами, одни из которых плакали, а другие смеялись. В лунном свете черты этих личин ползли словно живые, внушая Мороколуну суеверный трепет.

Каран остановился на другом краю, возле груды валунов. Даже отсюда, издалека, Мороколуну было слышно обрывки слов, доносящихся от этих камней. Он пытался убедить себя, что это лишь ветер, который гудит в трещинах меж валунами, но голоса были слишком отчетливыми, а слова почти понятными, будто духи спорят друг с другом на давно забытом языке.

По плечам Мороколуна внезапно пробежали холодные мурашки.

- Не подходи! - шепотом окликнул он брата.

Каран быстро оглянулся, а затем, снова повернувшись спиной к Мороколуну приблизился к стене еще на несколько шагов.

- Эй! Каран! - снова полу-крикнул полу-прошептал Мороколун, - Не ходи, там кто-то есть!

- Где? – снова обернулся Каран.

- За стеной! Там кто-то есть! Ты разве не слышишь?

Каран посмотрел на камни непонимающим взглядом, даже повернулся одним ухом в сторону валунов и прислушался, но явно так ничего и не услыхал.

- Нет там никого. Это ветер, глупый, - неуверенно заключил он и неожиданно поежился, - Наслушался бредней Скыбы, вот и придумываешь невесть что. Кажется тебе…

Мороколун зажмурил глаза, пытаясь унять гомон голосов, который доносился будто бы из-за стены, но тот становился только сильнее.

- Не ветер! Говорю тебе, там кто-то говорит! Вдруг это лешаки? Пойдем отсюда!

- Я посмотрю, - ответил Каран и, помедлив мгновение, исчез за валунами. С минуту было тихо, лишь странные полустертые голоса отзывались эхом меж деревьев.

- Пусто! – раздался крик Карана, - Хочешь, сам посмотри!

Мороколуна накрыло волной страха от мысли о том, чтобы приблизиться к камням.

- Выходи Каран! Я верю тебе! Пойдем домой!

Короткий смешок, звук шагов.

- Сказал же, никого, - Каран снова показался из-за стены.

Голоса зазвучали будто еще громче и только теперь Мороколун понял: они звучат не из-за стены, они доносятся изнутри нее.

- Камни…

- Что?

- Камни говорят! – Мороколун страшно побледнел, на его лбу выступили капельки пота, - Слышишь? Они… Они зовут! – мальчик прерывисто вздохнул, на глазах его выступили слезы.

- Не слышу! – лицо Карана вдруг исказилось от ярости.

Мороколун, захлебываясь от слез, сделал первый шаг в сторону брата. Разум его изо всех сил сопротивлялся, пытался ослабить ноги, сделать их непослушными, сделать что угодно, лишь бы не приближаться к проклятым камням. Душа же его рвалась к стене, каждой своей частицей, каждым своим порывом слиться с этими голосами. Ноги, поначалу ватные от страха, вдруг словно налились силой и понесли его вперед.

- Идем домой! Не надо никаких клятв! – схватил он Карана за руку, - Я верю тебе! Ты старше! Идем!

Мороколун взглянул брату в глаза и понял, что Каран не верит в говорящие камни и видит в мольбах лишь насмешку.

- Испугался? – прокричал Каран, вырывая руку. Глаза его горели от обиды, - Говорил же, что меня проклянут?! Что я вру! И что я трус… А трус-то ты!

Оттолкнув брата, Каран наклонился и поднял с земли увесистый камень:

- Посмотрим кого проклянут на самом деле!

Голоса звучали теперь совсем рядом, Мороколуну казалось, что теперь они звучат вовсе не из стены, а где-то внутри, в самом сердце, что-то отчаянно требуя от него.

- Нет! – закричал Мороколун, сопротивляясь не то брату, не то тем таинственным голосам, - Каран прекрати!

Он бросился к брату и схватил его за руку, пытаясь выхватить камень.

- Перестань!

Каран внезапно остановился, будто в тот миг и он услышал те манящие потусторонние шепоты, затем встрепенулся и дернулся в сторону, занес руку с камнем, намереваясь оцарапать себя до крови и принести-таки обещанную клятву. В тот миг стена словно взорвалась от пронзительных криков, сливающихся в одно единственное понятное слово: «Кровь!». Мороколун почувствовал будто что-то незримое толкает его в спину, навстречу брату. Он успел увидеть напряженное лицо Карана, его руку со сжатым в ладони острым камнем над своей головой и услышать звенящую, давящую тишину. Затем его голову пронзила резкая боль, мир вздрогнул, поплыл, и последним, что он ощутил, были холодные объятия мокрого от росы мха.

Глава 2

Через приоткрытую дверь просачивался слабый свет свечи. Валкан, который хотел было пройти мимо, все же остановился и прильнул к щелке носом. Из комнаты пахнуло тягучими приторными травами. Неприятный, до омерзения знакомый запах: так пахнет болезнь.

Вот уже три дня ничего не менялось: Мороколун опекаемый бесчисленными врачевателями пребывал в забытье. Но в забытье неспокойном: мальчишка то и дело бесновался, метался в кровати, что-то бессвязно бормотал и звучно плакал.

Валкан в ту ночь насилу отмылся. Крови Мороколуна на его одеждах было столько, что казалось, он пропитался ей насквозь. Картина, которая открылась перед ним с Вихрою в ту ночь была страшной: темный могильник, Каран с камнем в руке, глаза его вращаются как у безумного, а возле его ног лежит бездыханный Мороколун. И кровь, черная кровь стекает по мшистым камням. Визг Вихры до сих пор стоял у Валкана в ушах. И страшно становилось от этих воспоминаний, от того, как надсадно и дико кричала мелкая тощеногая девчонка. Кричала не от страха, нет-нет! От необузданной ярости. Приди они минутою раньше, смогли бы что-то изменить?

В тот вечер, после встречи с близнецами, Вихра вцепилась Валкану в рукав и отчаянно вереща потребовала пойти следом. Если б не приставучая девчонка, ни в жизнь бы не пошел Валкан к капищу. Не потому, что боялся, а потому что были чужды ему эти детские шалости избалованных княжеских сынков. Валкан был усерден в учебе, его занимала математика и астрономия, в верховой езде он тоже добился успехов, так же, как и в стрельбе из лука. Близнецы же то и дело сбегали с уроков под тем или другим предлогом. Даже Каран, который вроде бы был честолюбив, не прилагал особенных усилий к тому, чтобы оправдать свое тщеславие. Ему было незачем, мать его любила и так. Усердному и трудолюбивому Валкану было невыносимо скучно в обществе княжеских сыновей.

С Вихрой было по-другому. Мелкая, вечно грязная, простоватая кухонная девчонка должна была бы быть не менее скучной. Но она была упряма и своевольна, несколько горделива и обладала пытливым умом. И в отличие от Карана и Мороколуна, ее амбиции оказались не пустыми. В княжеском доме никто и помыслить не мог учить простую служку, даже если эта служка жаждет знаний всей душой. Валкану же было плевать на чины и положения. Потому вечерами, втайне от всех, он учил Вихру грамоте. Это и было его главным развлечением в княжеском доме. Потому-то и таскались они везде вместе, две неприкаянные души. Один – сирота в доме у чужаков, другая – бесправная черная девка.

В ту ночь они вдвоем насилу дотащили Мороколуна до палат. Безумная ярость Карана спала едва он услышал злобный визг Вихры, и на место ярости пришло бессилие. Он брел позади, едва слышно бормоча: «Я не хотел… Я не думал… как так…», - и не был способен ни здраво размышлять, ни здраво действовать.

У палат на суматоху выбежали слуги. Поднялся шум, разгорелись огни. Вышедшая на шум княгиня задала лишь один вопрос:

- Кто?

Каран вздрогнул, глянул на мать глазами, наполненными стыдом и ужасом, и тут же отвел взгляд. Валкан не знал, что будет, когда в палатах узнают правду о произошедшем. Возможно, мальчишку щедро угостят розгами по воле княгини? Или мать наградит его презрением и отчуждением, что куда страшнее для жадного до материнской ласки Карана… А может и вовсе она откажется звать его сыном… И так соблазнительна была месть надменному княжескому сынку! Но внезапно Валкану стало нестерпимо его жаль.

- Это… - заблеял Каран едва слышно.

- Благочестивая княгиня, - Валкан вышел вперед, чуть замялся, кинул на Карана еще один взгляд и затем, отбросив все сомнения выпалил, - Мороколун упал. Зацепился за корень и упал…

Каран не стал возражать, лишь посмотрел на Валкана с облегчением, Валкан же в ответ брезгливо поморщился. Что будет, когда Мороколун очнется? Что будет тогда, когда он расскажет всем правду? Думал ли об этом Каран? Или он надеялся, что брат не очнется никогда?

Валкан потер глаза, отбрасывая в сторону тяжелые воспоминания. В конце коридора послышались шаги. Валкан вздрогнул, отпрянул от двери и тихонечко попятившись, отступил в темноту. Съежился так, чтоб его как можно меньше было видно, и притих. В коридоре показались три фигуры. Впереди шел Каран. Голову он опустил так низко, что Валкан не смог разглядеть его лицо. Рядом с ним царственно возвышалась его мать, Рогнеда. Она шла прямо, плечи ее были горделиво расправлены, а рука снисходительно покоилась на плече сына. Следом за ними, вольготно выпятив пузо вперед семенил Стромир – придворный жрец. Скрипнула дверь в покои Мороколуна, все трое вошли внутрь комнаты. Тогда Валкан вышел из тени и снова прильнул к щелке.

Княгиня опустилась на колени перед постелью мечущегося в бреду сына. Руки она положила на его одеяло, но как только Мороколун дернулся от судороги, словно хотел прикоснуться к матери, спрятала ладони под свой подол.

- Каран! - строго прикрикнула она, - На колени!

- Покайся, сын мой, - кивнул Стромир и расположил руки на своем объемном животе. Толстые пальцы его, усыпанные перстнями, переплелись. Крупные каменья тускло мерцали в полумраке.

- Одними молитвами, одними лишь молитвами выживет, - продолжил он назидательно.

Мать и сын глухо запричитали. Каран причитал тихо, Рогнеда громко. Помимо того, она то и дело грохалась на пол и ударялась лбом о деревянный настил. И делала она это с таким рвением, что Валкан испугался, что она вот-вот разобьет себе лоб.

Чем сильнее причитали мать и сын, тем сильнее стонал Мороколун, тем больше извивался он в постели. То и дело он принимался говорить. Слова были почти знакомыми, но неясными, спутанными, будто говорил он на велиборском языке, но на старом, давно забытом наречии. Валкану было ясно, что молитвы не помогают, даже наоборот, делают хуже. Но кажется, никто из присутствовавших в опочивальне не замечал этого.

- Беснуется… Демоны исходят, - уверенно заявил Стромир, указывая на исходящего болезненным потом мальчишку.

- Кажется… ему хуже? – неуверенно протянул Каран и повернулся к княгине, - Мама?

- Делай что велено, - отрезала Рогнеда, взглянула сперва на Карана строго, затем смягчилась, и погладив его нежно по темным волосам, сложила руки в замок перед собой и принялась истово молиться. Каран выдохнул и также сложил руки перед собой. Теперь и Стромир деловито забормотал, попутно осеняя себя знаками.

Мороколун глубоко вздохнул и замер. Несколько секунд от кровати не доносилось ни звука, казалось, мальчишка уже умер. Но затем он громко всхрапнул и следом истово закричал. Тело его извивалось, будто его стиснули невидимые путы, и мальчик изо всех сил пытался освободиться. Крик перешел в густой низкий вой. А затем в сухой дребезжащий хрип.

Не в силах более выносить ужас происходящего, Валкан отпрянул от двери, развернулся на пятках и помчался прочь по темноте коридора. Он бежал и бежал вперед, затем по лестнице вниз, промчался по кухне, мимо подсобки, пока не оказался в самом дальнем конце палат, где с размаху наткнулся на растрепанную девчонку.

- Ты что здесь делаешь? – спросил запыхавшийся Валкан.

Вихра отвела глаза, а затем все же посмотрела на Валкана с каким-то странным вызовом, как будто мальчик собирался ее за что-то отчитать, а Вихра была готова обороняться.

- На кухню иду, - ответила она, - дел много.

- Аааа, - протянул Валкан.

- А ты чего тут? – спросила в ответ Вихра. Было видно, что интересуется она не искренне, а только потому что уйти сразу подозрительно. Девчонка так отчаянно кидала взгляды по сторонам, что было ясно, что идет она не на кухню. Или же именно туда, но с теми целями, о которых нельзя знать посторонним, но Валкан так сильно устал, что ему это было совершенно безразлично.

- Я заплутал… Спать пойду. А тебе зачем на кухню?

- Сказала же, дела у меня! – раздраженно буркнула Вихра, - А ты это… иди уже спать. Поздно.

- Да… - согласился Валкан.

События последних дней настолько истерзали его душу, что под вечер он чувствовал себя совершенно опустошенным и засыпал, едва голова коснется подушки. Вот и сейчас, едва заговорив о сне, мальчик почувствовал знакомую слабость в ногах и руках, а перед глазами стало мутно.

Вихра, глядя как Валкан отчаянно зевает, в последний раз кинула: «Иди!» - и шустро прыгнула куда-то в тень коридора.

***

Едва свернув за угол, Вихра затаилась. Прислушалась к легким шагам Валкана в другом конце сеней. Ушел. Заметил ли ее смущение? Понял ли ее ложь? Вихра не собиралась на кухню, не было там у нее никаких дел. Она шла в самую дальнюю, самую темную каморку на нижних этажах палат. Туда, куда не ходил никто из чиновников, и даже никто из слуг. Туда, где жила старая уродливая нянька Скыба.

Здесь, в обиталище старухи пахло ветхостью. Пахло еще до того, как откроешь двери в ее маленький чулан. Этот старушачий запах вызывал в Вихре отвращение и легкий страх, но она, преодолев дурные чувства, все же трижды постучалась и, услышав сиплое: «Кооооого это нечисть принесла?» - толкнула от себя дверь.

Комнатенка старухи была так мала, что казалось, что бабка заняла собою все пространство. Голова ее упиралась в одну стену, а ноги в другую, длинный крючковатый нос едва не вонзался в потолок. Старуха повернулась на гостью и Вихре показалось, что она слышит скрип ее старых костей.

- Вихрааа, - просипела старуха, - От работы отлыниваешь? Вот тебя тетка-то как высечет! Чего явилась?

- Ты меня бабушка накорми, а только потом выспрашивай… - дрожащим от волнения голосом попросила Вихра. Есть она совсем не хотела, просто не знала, как подступиться к разговору, как рассказать старой няньке о своей беде.

Скыба кряхтя приподнялась на кровати.

- Сидай! – бросила она, махнув рукой на колченогий табурет. Вихра послушно присела на краешек стула и покорно положила руки на коленки.

- Ох тощщщаяя, ох, голоднааая… Сиротка… - заверещала старуха. Пошарилась под худой подушкой своей костлявой рукой, и вытащив сухую корку хлеба, протянула ее девчонке.

Вихра с благодарностью приняла хлеб, вяло облизнула его и отложив в сторону заговорила:

- Княжич слег, ты знаешь, бабушка?

- Знаю, деточка, как же не знать… Все о том говорят. Жалко мальчонку, - кивнула Скыба.

- От чего же жалко бабушка? Встанет он. Встанет же?

Старуха жалостливо взглянула на Вихру своими белесыми глазами и промолчала.

- От чего он не встает? Ты знаешь, бабушка? - продолжила Вихра, не дожидаясь ответа, - Столько знахарей вокруг него, столько лекарей… День за днем снадобья ему льют, а он все не встает и не встает. Знаю жрец сегодня приходил, молить его…

- Не лечат такое дитятко, - сокрушенно пробормотала Скыба, - и не молят.

- Отчего же?

- Оттого что лешачий он ребенок…

- Лешачий? – заинтересованно спросила Вихра.

- Лешааааачий… Как есть, лешачий, - кивнула старуха, - Отчего уж он таким уродился, не знаю, но видала я такое, и не раз. Духи его к себе зовут.

- Духи? – округлила глаза Вихра.

- Духи, - подтвердила Скыба, - Откуда родился, туда и пошел. Коль путь назад не найдет, так и останется навечно там… - старуха мотнула седой головой куда-то в сторону.

- Там? – в ужасе прошептала девчонка, - Где там?

- По ту сторону. Где духи тех, кто жил, и тех, кто не жил никогда.

- А если найдет путь назад?

- А найдет путь, так не быть ему таким как прежде никогда. Безвещником станет мальчишка твой.

- Безвещником? – задохнулась Вихра.

Грудь ее стянуло ледяным страхом. Безвещники – проклятое племя. Племя изгоев и отщепенцев. Их голос слышат те, кого боятся обычные люди. Они ходят туда, куда дорога открыта лишь тем, кому больше не жить в подлунном мире. Не люди, но и не духи: пропавшие без вести меж мирами. Те, кто могут лечить, но могут и убить. Убить так, что и не узнаешь никогда, откуда пришла твоя смерть, знать будешь только кто ее привел – безвещник.

- Может лучше и помереть ему, - вздохнула Скыба и хрипло прокашлялась.

- Как умереть? – из глаз Вихры брызнули слезы.

- Вот так, деточка, - пожала плечами бабка, - Может так-то оно и лучше будет…

- Не хочу я чтоб он умирал! – зарыдала навзрыд Вихра, - Научи меня, бабушка! Научи, как оживить его! Я знаю, ты умеешь!

Скыба с минуту помолчала, внимательно вглядываясь в заплаканное грязное лицо, затем ее взгляд, прежде теплый, почерствел.

- Ничто не дается даром дитятко…

- Я найду золотых! – закричала Вихра, - Сколько тебе нужно? Я найду! Я украду!

Старуха захохотала. В полутьме крохотной грязной комнатушки этот смех звучал зловеще, но на самом деле, в глазах старухи плясало веселье.

- Золотых? Глупая девчонка! Зачем духам твое золото?

- А что же нужно духам? – кротко спросила Вихра.

- За жизнь цепляются жизнью, да памятью. Забудешь тот час, когда нитью судьбу вязала. Забудешь слово, что шептала у постели смерти. Забудешь, как жизнь его покупала. Он для тебя станет чужим княжичем, чье имя ветром снесло…

Вихра оторопела. Сперва она не могла произнести ни слова, мысли смешались в ее голове. Забыть?

- Забыть, - подтвердила старуха, словно прочитала ее мысли, - Не так-то и крепка детская любовь. Это разумная плата. Но это не все…

- Какая любовь? – перебила Вихра бабку. Она так сильно смутилась, что не дослушала до конца старуховы предостережения, - Не люблю я его… Друг он мне. Будет больше не друг. Забыть, так забыть.

- Как скажешь, - пожала плечами Скыба и понимающе улыбнулась своим беззубым ртом, - Тогда слушай меня внимательно. Время у тебя до следующего дня, до полуночи. Нить вяжи, да не простую, из собственного волоса…

- Из моего? – глупо переспросила Вихра.

Старуха злобно топнула ногой.

- Вот дура-то! Слушаешь меня, али нет? Из твоего, конечно, не из моего же!

Скыба сплюнула на пол и растерла слюну сапогом.

- Дальше слушай. Молока достань. Свежего, с под коровы. Духов не обижай, неси чтоб еще теплое было, поняла? Молоко сама не пей, не тебе оно, нельзя тебе. Под кровать его поставь и пусть стоит.

Старуха с неожиданной для ее возраста проворностью нагнулась, пошарилась рукой под кроватью и достала откуда-то из окутанной паутиной черноты толстый огарок свечи.

- Свечку эту на пограничье поставь, - протянула она огарок Вихре.

- Где это пограничье?

- Где-где… - раздраженно пробурчала Скыба, - ну у порога поставь, али на окно… Где наш мир с чужим край делит? Вот там и ставь. Княжич огонь-то тогда увидит, да на него и пойдет.

- А нить зачем? – поинтересовалась Вихра.

- Вот смотри, - старуха поелозила задом на кровати, устраиваясь удобнее, - ты нить-то вяжи. До полуночи, как я и сказала. Потом, в полночь, к мальчонке приходи. Миску и свечу поставь как я сказала. Сама руки ваши нитью вяжи, к тебе он пойдет по нити по той. Шуйцу вяжи! У тебя левую и у него левую! Знаешь, где левая рука?

- Знаю, - Вихра с готовностью подняла нужную руку вверх, радуясь, что Валкан успел ее этому научить.

- Смотри не перепутай! Шуйный путь самый короткий! – погрозила старуха пальцем, - Как повяжешь нить, так и зови его. Только по имени не зови.

- Как же его тогда звать?

- А так, чтоб живого, каким он был, мертвые больше не нашли. Не быть ему больше Мороколуном. Будет у него имя безвещника. Мороком зови.

- Мороком?

- Да. Руки обвяжи, да зови его… так приговаривай, - Скыба прокашлялась и засипела, - «Морок, дом тебя ждет… Морок, печь теплом дышит… Морок, солнце встает… Вернись ко мне, Морок!».

Вихра затаив дыхание прислушивалась к каждому слову, губы ее непроизвольно двигались, повторяя заветные слова за старухой.

- Зови его так, и он очнется. Нить ты потом сожги, а молоко под яблоню вылей. Свечу потуши и мне принеси. И гляди, не попадись никому, а попадешься, так обо мне ни гугу! Тебя пороть будут за такие выходки, а меня, чай, совсем загноят…

- Не попадусь бабушка! Спасибо тебе! – Вихра подскочила с места, и развернувшись волчком выскочила из темной комнаты прочь.

Маленькая девочка, сердце которой переполняла надежда, уже не слышала последнее напоминание старухи, и оно растворилось в ночи:

- Помни, расплата будет, дитятко! Будет расплата! Духи берут свое сполна. Они всегда забирают больше, чем дают…

Глава 3

День тянулся медленно. Вся жизнь в палатах будто бы застыла около постели умирающего Мороколуна. Застыла и не двигалась, потому что, сколько бы ни окуривали травами ложе, сколько бы ни читали молитвы жрецы у ног страждущего, сколько бы не поили его лекари отварами, тому нисколько не становилось лучше. И казалось, этого никто не хотел замечать: изо дня в день, все продолжали делать одно и то же.

Старый князь здоровьем сына не интересовался. Впрочем, он и сам был слишком болен и телом, и душою, чтоб ему хватило сил думать о ком-то еще, кроме самого себя. Каран повсюду ходил за своей матерью, путаясь у нее в ногах, как испуганный котенок. А она тому была и рада. Каждый час являлись они в опочивальню к Мороколуну и тогда Рогнеда ставила Карана на колени и убеждала молиться. Казалось, она и вовсе не желала выздоровления Мороколуна, а скорее получала какое-то извращенное удовольствие от той власти, которую она обрела над одним из сыновей.

Трагедия нарушила прежний уклад и теперь до Валкана никому не было дела. От привычных занятий науками его освободили, да и Вихру теперь он видел редко. Потому время он все больше коротал в своей каморке, изнывая от тоски. Эти несколько дней он чаще, чем раньше вспоминал родные леса. Дома не было каменных дворцов, были деревянные избы, построенные вокруг деревьев. Избы-деревья и деревья-избы. Много-много деревьев-изб. Там, дома всегда пахло мхом, хвоей и холодным дождем. А еще там пахло мамой. Те воспоминания почти истерлись из его памяти, они отзывались лишь неясными картинками, короткими звуками и знакомыми с детства запахами. Но они все еще тревожили и манили, ведь было в них то, чего не было в воспоминаниях о времени, проведенном в Велиборе. В них было счастье.

Ближе к полуночи, так и не дождавшись сна и замучившись вертеться в постели. Валкан встал и вышел в коридор. Ноги сами понесли его к опочивальне Мороколуна. Было что-то странное, темное, в его забвении. Что-то, что бередило душу и вызывала холодное липкое любопытство, с которым Валкан никак не мог совладать.

К светлице подобрался тихо, едва ступая по дощатому полу. Впрочем, не было никакой нужды ступать аккуратно, ведь из комнаты Мороколуна доносились громкие надсадные стоны, которые перекрывали все посторонние звуки с лихвой. И только Валкан приоткрыл дверь, чтобы тихонечко заглянуть внутрь, как услышал в дальнем конце коридора скрип половиц. Там, в темноте сеней, сжавшись в комочек, пряталась тоненькая фигурка.

- Вихра! – тихо позвал Валкан.

- Тссс, - шепнула девочка и отпрянув от стены приблизилась к Валкану.

- Ты чего здесь?

- Мимо проходила, - ответила Вихра отчаянно оглядываясь по сторонам.

- С миской молока? – недоверчиво протянул Валкан. Он пригляделся: как всегда, растрепана, но теперь чуть-чуть по-другому… Что же это… Обрезана часть волос?

Вихра глянула на мальчика с вызовом:

- А что? Я всегда пью на ночь молоко!

- Из миски, как собака? – хмыкнул Валкан, - Что ты задумала? Дай сюда!

Валкан попытался ухватить миску, но Вихра резко отпрянула назад и зашипела на мальчишку как дикая кошка:

- Прочь! Прочь!

- Отдай! – рассвирепел Валкан, - Что ты придумала? К Мороколуну идешь? Кто узнает, выпорют тебя!

- Прочь говорю! – еще дальше отпрыгнула Вихра, - Уйди с дороги, а не то…

- А не то что?

Вихра нахмурила брови и уверенно ответила:

- А не то стукну!

Валкан удивленно отпрянул. Сколь ни была Вихра храброй, а Валкану никогда не возражала. Мальчишка был высок и плечист, куда больше своих ровесников, а кухонная девчонка, восьми годков – наоборот. Валкан не раз таскал Вихру за темно-коричневые космы, когда та криво писала букву или неправильно вела счет. Так что коль теперь встала девчонка в позу, значит задумала действительно дурное.

- Не пущу, - отрезал Валкан.

Руки Вихры задрожали, и она внезапно горько расплакалась. Валкан не раз видел, как та пускала сопли, но чаще слезы девчонки были мелкими и злыми. Скатится одна слезинка и девчонка тут же вытрет ее рукавом, стараясь, чтобы никто не заметил ее слабости. Теперь же она не отводила взор, а слезы текли и текли по ее щекам ручьями, а глаза были наполнены не злобой, а отчаянием.

- Ты чего ревешь? - растерялся Валкан.

Вихра судорожно всхлипнула и перехватив миску поудобнее, все же вытерла слезы рукавом. В сжатом кулаке Валкан заметил толстый огарок свечи. Обрезанные волосы, молоко, свеча… В голове у Валкана все стало на места.

- Ты ворожить решила? Сдурела? – задохнулся он, - Ты представляешь, что будет если нас поймают? Если тебя поймают? Ты представляешь, ЧТО с тобой сделают?! Выпорют как сидорову козу!

- Не поймают!

- Безумная! – рявкнул Валкан.

- Никто уже сегодня к нему не придет! А завтра уж поздно будет!

- Тебе-то откуда знать? – недоверчиво спросил Валкан, - Кто тебя на такое надоумил?

- Скыба… - созналась Вихра, запнулась, сжала губы.

- Полоумная эта? – покачал головой Валкан.

- Старая она, да не полоумная, - упрямо возразила девчонка, - Сколько раз меня врачевала. Все лучше знахарей… Авось поможет… - Вихра взмолилась, - Посторожь! Посторожь чутка, а я уж быстро управлюсь! Помрет же!

- А тебе какая беда, коль помрет?

- Коль помрет, так всем беда, - возразила Вихра, - Бревно ты чтоль совсем? Совсем никого не жалеешь?

В опочивальне снова надсадно закричал Мороколун, этим криком словно подтверждая, что смерть уже держит его своими цепкими лапами и вот-вот заберет с собой навсегда. Валкан застыл от страха, и он не понимал, что страшит его больше: мысль о том, что их с Вихрой поймают за ворожбой, или мысль о том, какие чудовищные муки испытывает сейчас несчастный Мороколун.

- Себя я жалею. Да тебя, - вздохнул Валкан, - Ладно... Но долго ждать не буду! А увидит кто, сбегу. И меня не смей приплетать, как хочешь, так и выпутывайся.

Вихра благодарно кивнула, и влажно шмыгнув носом, скользнула в светлицу. Валкан чуть прикрыл дверь, и прильнув носом к щелке принялся наблюдать за приготовлениями. Вихра порхала по опочивальне словно маленький мотылек, ноги ее ступали тихо-тихо. Валкан так и не приметил, куда подевала девчонка ту самую миску с молоком, огарок же она зажгла и поставила у окна. Затем она аккуратно присела на край постели. Мороколун затих. Затих не смертельно, а покойно. Дыхание его было хриплым, но ровным, словно он чувствовал Вихру рядом с собой и был согласен со всем, что она делала. С минуту Вихра смотрела в лицо Мороколуну, и даже отсюда, с другого конца комнаты, из-за полуоткрытой двери, Валкан сумел рассмотреть глубокую нежность во взгляде девчонки. Она протянула руку, мягко убрала со лба мальчишки мокрые волосы, а затем наклонилась и поцеловала его щеку.

Сердце Валкана кольнуло ядовитой иглой, и чувство это было настолько жгучим, что он сперва оторопел, отступил назад и инстинктивно схватился за грудь. Такое он ощущал впервые. Что это за невыносимая боль с привкусом горячего гнева? Почему сердце бьется так быстро, словно готово выскочить из груди? Отчего так неприятно смотреть туда, в полумрак комнаты, пропитанной запахами лечебных трав? Отчего так неприятно смотреть на… них?

Валкан отвернулся, прикрыл дверь, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Холодная стена чуть остудила его пыл, он глубоко выдохнул, пытаясь выпустить из легких весь воздух. Сердце стало биться чуть спокойнее. Надо признать, что он не хотел, чтобы Вихра спасала Мороколуна. Какое ей до него дело? Не быть кухонной служке с княжичами друзьями. И ему, Валкану с ними друзьями не быть. Слишком велика между ними пропасть. Вихра – лишь служка, Валкан – лишь плененный лесняк. И какое им тогда дело до глупой драки избалованных княжеских сынков? Почему не спасать друг друга? Почему не быть опорой друг другу? Зачем спасать их? Валкан снова выдохнул. Ведь и он сам несколько дней назад спас Карана от гнева княгини. Так же, как сейчас Вихра спасает Мороколуна. Зачем? Этого Валкан и сам до конца не понимал.

Из комнаты донесся тоненький голосок Вихры, она звала Мороколуна назад, звала идти на ее голос, но звала чужим именем, звала так, как никто и никогда его не называл – Морок.

Где-то вдалеке послышались шаги. Валкан открыл глаза и прислушался. Звук шагов становился яснее, и мальчишка смог расслышать обрывки разговора:

- Только твоею молитвою, Рогнеда… Твоя власть нерушима…

Валкан встрепенулся и рывком открыл дверь. И увиденное настолько поразило его, что мальчишка невольно отшатнулся. Комната погрузилась в полумрак, все свечи, кроме одной – на подоконнике, погасли. Пламя единственной свечи танцевало так, будто окно не было закрыто, будто раздувал его незримый ветер, а на стенах плясали неясные мрачные тени. Вихра склонилась над бездыханным Мороколуном и тихонько напевала: «Морок… Морок… Морок…»

Шаги раздались совсем близко. Валкан поежился, собрался с силами и шикнул:

- Вихра!

Девчонка вздрогнула и обернулась.

- Вихра, идут! Бросай его и бежим!

Вихра, не говоря ни слова, развернулась обратно к постели и отчаянно вскрикнула:

- Вернись ко мне, Морок!

В ту же секунду пламя свечи погасло и послышался глубокий, протяжный полу-стон полу-вдох. Валкан не мог разглядеть в кромешной тьме, что происходило в глубине комнаты, он слышал лишь напевный глас Вихры, продолжавший взывать к больному и тихие стоны Мороколуна.

- Вихра, быстрее! – снова прошептал Валкан. Обернулся. Голоса раздавались уже совсем близко, за углом, а часть стены осветило пламя свечи, - Я ухожу! Вихра!

- Еще чуть-чуть! Чуть-чуть! – заверещала девчонка.

Перед глазами встали воспоминания о тяжелых мешках с репой на плечах, которые таскал еще тогда, когда жил под столицей. О перебитых коленках, когда учили драться на палках, о том, как стоял на этих коленках часами и отмаливал свою неловкость и безграмотность. Ведь так тяжело ему давалась грамота! Таких трудов стоило ему научится читать! Таких трудов ему стоило научится читать и писать лучше, чем другие, чтобы завоевать место здесь, в палатах! А теперь, из-за вольностей глупой девчонки он должен рисковать всем?

Секунду Валкан сомневался. Но бежать в комнату – значит подписать себе приговор, не изменив ее судьбы ни на йоту. Потому он, в последний раз обернувшись, захлопнул дверь в опочивальню и ринулся вглубь коридора. И едва успел схорониться в самом темном углу, как из-за поворота вышли Рогнеда и Стромир в сопровождении еще троих младших жрецов.

- Давай же, Вихра… - едва слышно прошептал Валкан.

Взрослые настолько были увлечены своим разговором, что, если бы Вихра тихонечко скользнула из двери прямо сейчас, она бы успела раствориться в темноте сеней и никто из присутствовавших не разглядел бы, кто именно гостил в опочивальне больного. Но Вихра не вышла, дверь оставалась закрытой. И лишь тогда, когда Рогнеда со жрецами подошла к двери комнаты вплотную, оттуда раздался громкий возглас: «Очнулся!»

Сердце Валкана застыло от страха. Поздно! Они ее поймали…

Рогнеда и жрецы на секунду застыли, переглянулись и затем княгиня вихрем ворвалась в опочивальню.

- Ах! – послышался разгневанный крик Рогнеды.

- Да что же это… - вторил ей Стромир, который ворвался следом, - Что ты здесь делала?!

Отчаянный вопль Вихры, звук разбивающейся глиняной миски и гневный рык придворного жреца:

- Ворожила! Ворожила окаянная! Скверна вошла в этот кров!

Вихра снова громко закричала:

- Ааааа! Пустите! Пустите меня! Я не делала ничего дурного!

Послышался звук пощечины и протяжный озлобленный вой Вихры:

- Я сделала хорошо! Хорошее дело! Хорошее!

- Дрянная девчонка! Ты осквернила его! Моего сына! Кровь князей! – голос Рогнеды сорвался на визг.

- Я его спасла! Спасла! – отчаянно сопротивлялась Вихра.

- Ты не спасительница, гадина! Ты лишила моего сына чистоты!

- Он дышит! Смотрите! Он очнулся! Он жив, жив!

- Прочь отсюда, убогая! Прочь! Уберите от меня эту мерзость!

Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге показались один из молодых жрецов и Вихра. Жрец держал девчонку за косы, а она отчаянно цеплялась за его руку, пытаясь высвободиться, извивалась и рычала как дикая лисица.

- Пусти, гад! – верещала она, - Я не сделала дурного! Не сделала!

Жрец, не обращая ни малейшего внимания на сопротивление Вихры, протащил ее вперед по сеням, куда-то вглубь княжеских палат, и вскоре ее вопли стихли. Валкан выдохнул, пытаясь унять волнение и прислушался к звукам в опочивальне. Оттуда снова раздавались стоны Мороколуна, но теперь он не только стонал от боли, теперь он говорил, и говорил на знакомом языке:

- Кто ты? Кто? Оставь… Ты говоришь слишком громко… - послышался слабый голос Мороколуна.

С кем он говорит? С жрецами? Или, может, со своей матерью? Сквозь дверной проем Валкан мог видеть очертания людей. Жрецы стояли далеко и к мальчишке не прикасались. Княгиня и вовсе застыла почти у самого входа, и было понятно, что к постели сына она не подходила и подходить не собирается, несмотря на то что прекрасно видела, что ее ребенок, столь долго пробывший в горячке, наконец-то пришел в себя.

- Глаза открыты, Стромир, - сказала Рогнеда чуть дрожащим голосом, - Живой.

- Живой ли? – усомнился Стромир.

- Он говорит и дышит ровно, разве не слышишь? - уверенно возразила княгиня.

- Не все, кто говорит и дышит – живые. Чья воля будет шевелить его плотью? К какой скверне взывала проклятая девчонка? Какие ужасы в нем породит ее глупость? Этого мы не знаем. Он больше не чист.

- Он чист моей кровью! - грозно рыкнула княгиня.

- Кровь князей запятнана им навеки, - возразил Стромир.

Рогнеда развернулась в сторону дверного проема и в свете свечи, которую она держала в руках, стало видно, как корчит ее красивое, холеное лицо от отвращения и гнева. Так и не приблизившись к сыну, она вышла из комнаты и остановилась в коридоре.

- Что нам делать? – спросила она у Стромира.

- Вам решать, княгиня, - склонил голову тот.

Рогнеда с минуту размышляла, нахмурив тонкие темные брови.

- Девчонка не безвещница. Это видно. Ворожба у нее простая, как у чернавок на деревне. Но скверну выбивать надо.

- Надо, - согласился Стромир.

- Пятьдесят ударов плетью. Да не жалеть. Отдай приказ.

Валкан непроизвольно вжавшись в стену, застыл, душа его упала в пятки. Пятьдесят ударов плетью! Слишком… Слишком много! Валкан помнил, как однажды княгиня велела отсыпать ему пять ударов за дерзость. И он, Валкан, крепкий малый, стискивая зубы до скрежета, смог дотерпеть только до третьего. На третьем ударе он завыл, как сопливая девчонка, на четвертом упал и бился о пол, задыхаясь от боли и унижения, на пятом он уже молил о пощаде, готовый делать что угодно, абсолютно что угодно, лишь бы эта невыносимая пытка прекратилась.

Валкан почувствовал легкую тошноту. Пятьдесят… Маленькой Вихре никогда не выдержать пятьдесят ударов плетью. Это смертельный приговор. И ведь это он! Он позволил девочке войти в комнату Мороколуна и провести обряд! Он мог остановить ее, и не остановил…

- Кто ее, интересно, надоумил?

- Под плетьми расскажет, - уверенно заявил Стромир, - Под плетьми все всё рассказывают.

- Помрет, - протянула княгиня.

- Помрет, - ответил Стромир злобно, - Туда и дорога. Ворожбе не место в княжеском доме.

- Это верно, - согласилась княгиня.

- Пороть прилюдно? – деловито поинтересовался один из жрецов.

- Ни в коем случае, - резко возразила Рогнеда, - Коль проговорится девчонка, честь княжеского дома навсегда будет запятнана. Тихо порите, в подвале. И смотрите, чтоб криков было не слышно!

Княгиня развернулась и посмотрела в сторону постели своего сына. Все молчали, ожидая ее приказаний, напряжение словно повисло в воздухе.

- Ребенка не выпускать, - ее лицо снова скривилось в отвращении. Валкан приметил, что княгиня словно специально не назвала своего сына по имени, будто нет у него больше ни имени, ни матери, ни дома, - И никого не впускать. Понаблюдаем. Может и повезло ему, может не тронуло его дыханием мертвых.

- Княгиня, вы ведь знаете правду, - проговорил Стромир одновременно сочувственно и льстиво.

- Что мне предлагаешь? – озлилась Рогнеда, - Его не вылечить ни розгами, ни любовью. Скверну не вымолить и не выбить. Ее можно только выжечь. Мне жечь княжеского сына? Моего сына? Разве такое я чудовище?

- Он больше не ваш сын, госпожа, - возразил Стромир и добавил, - Мне жаль.

Рогнеда посмотрела на Стромира с ненавистью, затем снова взглянула в сторону Мороколуна. В ее взгляде все же мелькнули какие-то отголоски нежности, но их тут же сменила холодная брезгливость.

- Мы будем наблюдать, - отрезала Рогнеда.

Слова повисли в тишине коридора, холодные и окончательные, как удар топора. Жрецы молча поклонились и стали расходиться, их шаги гулко отдавались в опустевших сенях. Рогнеда, не оглядываясь, скрылась за поворотом. А Валкан остался один в темном коридоре, прижатый к стене тяжестью вины и предчувствием неминуемой беды.

Глава 4

Шум. Шум внутри, и он внутри шума. Ни стен, ни людей, ни собственного тела – лишь оглушительный, всесокрушающий гул. Гул, который слышно не ушами, его слышно всем естеством. Его чувствуешь костями, в его ритме бьется сердце. Его вдыхаешь вместо воздуха, и он проникает внутрь тебя: густой, как смола, вязкий, как болотный ил, пропитанный запахом гниющих трав. И если прислушаться, если не сопротивляться, то гул распадется на голоса. Голоса, которые звучат не в воздухе, а прямо в голове, взрываясь осколками смысла и бессмыслицы. Сотни, тысячи голосов, спорящих, умоляющих, ругающихся, поющих песни на непонятных языках. Голоса умерших предков, сливающиеся в неразборчивый рев. Голоса духов леса – древних, хитрых, полных тоски и злобы. Голоса чего-то другого – холодного, безликого и вечного, как сама смерть. И они все время кого-то зовут:

- Морок… Морок… Морок… Морок!

Кто он? Кто это такой? Морок… Имя, нацарапанное предками на его окровавленной душе. Единственная твердыня в океане хаоса, теплое прикосновение в ледяном ужасе. Морок…

«Это я? Я – Морок?»

Да. У него осталось теперь только имя. Это имя. Все остальное рассыпалось в прах, как старая глина. И в вихре чужих воспоминаний, чужих смертей, чужих желаний, не мог он вспомнить о себе больше ничего.

Попытался открыть глаза. Вот он – мир. Нарисованный дрожащей рукой неумелого художника. Пляшущий, разваливающийся на куски. Кто это рядом? Люди? Они… живые? Или это обман его сознания? Они говорят… Эти люди тоже говорят… Но что? Как в этом бесконечном гуле понять, о чем же они говорят?

Женщина… Мать. Его мать? Нет. Это не мать Морока. Чья-то еще. Того, кто был до него. Как его звали? Имя вертится на языке, но его невозможно вспомнить. Можно ли вообще это имя вспоминать?

Ушли. Стало тише. Лишь чуть тише. Но с удвоенной силой вернулась боль. Не боль раны или горячки. Боль души. И нет ничего сильнее этой боли. Она терзает. Она бьет изнутри. Она не дает дышать. В груди его бушевал пожар, а пальцы ног леденели. Его рвало, будто он хотел исторгнуть наружу самого себя и все то, что пришло в этот мир через него. Он силился остановиться и не мог, из глаз его текли слезы, смешиваясь с потом и слюной, стекавшей по подбородку.

А голоса все нарастали. Они звали, они манили за собой. И этому Зову было невозможно противостоять. Он сбросил с себя мокрые, липкие простыни, и попытался встать. Тело слушалось плохо, будто принадлежало не ему. Он рухнул с кровати, больно ударившись коленями о пол. Боль пронзила, но она была лишь каплей в море его мучений. Он пополз. Не к двери, откуда все еще доносились голоса живых – такие плоские и пустые, по сравнению с многоголосым адом в его голове. Он пополз к окну, туда, откуда лился лунный свет, так похожий на свет иного мира. Туда, откуда голоса, казалось, звучали громче, зовя на свободу, в темноту и неизвестность.

Его трясущиеся руки нашли подоконник. Он вцепился в него, подтянулся. Каждое движение давалось ценой нечеловеческих усилий. А голоса в его голове почти кричали от нетерпения:

- Морок! Морок! Морок!!!

Он распахнул ставни. Ночь ворвалась в комнату – не тихая и спокойная, а живая и дышащая, полная шепота листьев, пения птиц и мерцания звезд. Запах свободы – сырой земли, хвои и чего-то еще тонкого, сладкого и нежного – ударил в ноздри, смешавшись с адской какофонией в голове. Это был запах его мира теперь. Мира голосов. Мира духов.

Он перевалился через подоконник и рухнул вниз, в холодные, покрытые росою кусты сирени. Ветви больно оцарапали его кожу, но такая, физическая боль почти не принесла ему страданий. Он лежал на земле, задыхаясь, и голоса внутри него на мгновение стихли. Снова поднялся на ноги. Коленки его дрожали от напряжения. Княжеские палаты возвышались за его спиной – огромный, чужой, враждебный монстр из камня, дерева и страха. А впереди - лес. Темный, таинственный, зовущий.

«Хииси», - мелькнуло в голове старое, почти забытое название.

Голоса снова зазвучали, но теперь они пели внутри него ликующую песнь из одного лишь слова:

- Морок!!!

Шаг. Еще один шаг. Голоса вели за собой, указывая путь. Все дальше от палат, все глубже в чащу черного леса, в объятия ночи, навстречу своей новой, страшной и непостижимой судьбе. Голоса указывали путь домой.

***

«Пятьдесят… Пятьдесят ударов…» - слова Стромира бились у Валкана в висках. Пятьдесят. Это смерть. Медленная, мучительная.

И пусть. Какое ему дело в конце концов? Это просто кухонная девчонка. И не надо придумывать никакую дружбу, нет у него здесь друзей и не может быть. Его отец – Велибор, его мать - княгиня Рогнеда. Его дело – служить княжеству. Ввязаться в авантюру девчонки – это значит потерять все, чего добивался все эти годы потом и кровью. Потерять место в палатах, возможность образования, будущий статус. А возможно и жизнь…

Пятьдесят ударов! Ледяной ужас сковал горло. Бедная маленькая Вихра! Почему-то вспомнил, как стащила она с кухни пряник, как разделили они лакомство на двоих, и как со смехом поедали его, сидя на подоконнике теремов. Так просто… Просто пряник, просто ветер, который дует обоим в спины. Какая-то иллюзия свободы. Той свободы, которая была у него тогда, когда он был совсем маленьким. Тогда, когда он еще жил дома. Бедная, бедная Вихра!

Тошнота подкатила к горлу, и он сглотнул комочек горечи. То самое жгучее чувство, которое кольнуло его тогда у дверей опочивальни теперь казалось мелким и недостойным. Какое значение имеет как именно она смотрела на Мороколуна, если больше не посмотрит она никогда и ни на кого?

Может сказать, что это он ее надоумил? Спасет ли это ее от ударов плетью? Сомнительно… И что в таком случае ждет его самого?

«Бежать? Найти ее? Вырвать из их лап?» - мелькнула безумная мысль. Но куда бежать? Где она? Кто ее сторожит? Княгиня говорила про подвал… значит там ее держат? Когда будет исполнен приказ?

По плечам побежали мурашки страха, когда Валкан понял, что решение уже принято. Неужто он рискнет всем ради сопливой малявки? Ноги сами понесли его в свою комнату, там он достал из сундука небольшой вещевой мешок, сунул туда телогрейку и пару сухарей, которые остались после вчерашнего ужина, кресало и кремень. Закинул мешок на спину и направился вниз, в подвальные помещения палат.

Княжеские подвалы тонули в липком полумраке. Тяжелое испуганное дыхание Валкана эхом отражалось от сводчатых потолков. Здесь мерзко пахло сырой землей и кислятиной: запах корнеплодов и квашеной капусты, которые тут хранили в огромных мешках и бочках. Где-то в углу шуршали крысы.

Лабиринт коридоров уходил куда-то вперед и терялся в непроглядной темноте. Где-то здесь маленькая Вихра? Валкан прислушался. Откуда-то из темноты послышалось громкое всхрюкивание и смачный плевок. Мальчик осторожно пошел на звук. Впереди он увидел легкие отблески света. Там!

В одном из помещений дверь оказалась открыта. Валкан притаился за горой мешков с зерном и пригляделся. Под единственным тусклым и ржавым светцом, прямо на холодном полу сжавшись в комочек лежала Вихра. Ее тощее тельце судорожно вздрагивало от холода. Лицо ее было бледным, но упрямым. И ни одной слезинки на щеках. По тому, как она поглядывала на тяжелую сыромятную плеть в углу, было понятно, что она очень сильно боится. Но этого наверняка не заметил толстый лысый жрец, стоящий напротив, потому-то и поглядывал он на девочку без доли жалости. Жрецы вообще никого не жалеют и не замечают ничего дальше своего носа. Однажды весь мир рухнет в бездну, пока они коленопреклоненно молятся.

- Ну что ты как воды в рот набрала? – снова сплюнул на пол жрец, - Кто ворожбе учил, окаянная?

Вихра упрямо молчала и Валкан почувствовал восхищение: сколько же воли, силы духа в этом маленьком теле? Как возможно терпеть такой страх и молчать?

- Немтырь ты что ли? – покачал головой жрец и потянулся за плетью.

Умирая от стыда за свое малодушие, Валкан выбрался из своего укрытия и шагнул назад в темноту. Смотреть на пытки Вихры он не мог. Ему казалось, что едва шлепок коснется кожи несчастной, как он почувствует на себе всю ее боль. Так, впрочем, и произошло. Всего один хлесткий удар и послышался судорожный всхлип, а затем и вопль. Этот крик пронесся по коридору и вонзился Валкану меж лопаток. Он резко остановился, хватаясь за грудь так, будто его сердце вот-вот выскочит наружу. Нельзя сбежать! Но как помочь? Валкан заметался в темноте. Что делать?

- Боль очистит твою душу, - жестко приговаривал жрец, - Или выгонит ее. Если ты ее еще чертям не продала. Черти тебя ворожить учили, а?

Вихра кричала, и хрипела, и всхлипывала. Но ничего жрецу не отвечала.

Валкан вспомнил, что два пролета назад он приметил огромную бутыль, от которой за три версты несло перебродившим вином. Вот оно! Под вопли Вихры, которые все еще не стихли, он помчался вперед, с размаху наткнулся на ту самую бутыль, и не мешкая ни секунды, навалился на нее. Бутыль покачнулась и с грохотом, достойным падения хрустальной горы, завалилась на бок. Раздался звук бьющегося стекла, по коридору разнесся кислый запах бражки.

- Что там еще? – послышался недовольный возглас жреца.

Валкан метнулся назад за мешки с зерном. Жрец, поигрывая плетью в руке, тяжелым шагом прошел мимо.

Дождавшись, когда жрец скроется за поворотом, Валкан кинулся к Вихре.

- Тихо, - шепнул он, - Пойдем!

Вихра смотрела на него глазами, полными слез и немого ужаса. Возражать не стала, вцепилась в его руку тонкими пальчиками и быстро поднялась на дрожащие ноги.

- Что за чертовщина?! Кто там? – донеслось откуда-то из коридора ругательство жреца, - А-а-а, треснула, проклятая…

Валкан испуганно обернулся и поторопил Вихру:

- Быстрее!

Вместе они бросились в темноту коридоров.

- Куда же?! – заметался Валкан.

Он помнил, что из лабиринта подвалов есть второй выход. Он сам пришел со стороны кухни, но была и дверь, через которую продовольствие заносят в подвалы из княжеского сада. Та дверь, которая совсем рядом с конюшнями. Но как найти этот выход в кромешной темноте? Выход один – бежать прямо и надеяться, что наткнешься на заветную дверь, а не на тупик. «Что, если дверь закрыта?» - пронзила Валкана внезапная мысль. Его прошибло холодным потом. Он судорожно попытался вспомнить, запирают ли когда-нибудь вообще эту дверь? И вспомнить не мог.

- Вот чертовка! – послышался возглас жреца. – Ты чего удумала? А ну вернись! Думаешь я тебя не найду?

Вихра судорожно вцепилась Валкану в рукав. Теперь, рядом с ним, она не притворялась сильной, этим движением она будто умоляла его: «Только не бросай меня!». Звук шаркающих шагов жреца эхом отражался от стен и потому было совершенно невозможно понять, насколько он близко. Вместе с тем был слышен и другой звук: странный скрежет, будто чудовищный монстр подземелий ведет по каменной стене своим железным когтем. По всей видимости жрец нащупывал путь вперед, касаясь стен кончиком своей плети.

Валкан потянул за собой Вихру, и они, крепко взявшись за руки, побежали вперед. Несколько поворотов, закрытые двери… Не те двери! И… Прямо перед ними выросла сырая стена с грибницей, похожей на паутину.

- Тупик… - едва не плача прошептала Вихра.

- Ничего… Не бойся… - шепотом ответил Валкан.

Сам-то он боялся чудовищно. Пятиться назад, навстречу этому невыносимому скрежету и веселому посвистыванию жреца… Лоб Валкана покрылся испариной.

- Не бойся, - повторил он не то Вихре, не то самому себе.

Они, оба обмирая от ужаса, двинулись назад. Звук шагов становился все ближе и ближе. Ноги Валкана покрылись зловредными мурашками страха. Все ближе и ближе, посвистывание уже за поворотом…

Валкан толкнул Вихру в щель и инстинктивно загородил девчонку спиной. Совсем мелкая. Авось не увидит! А его поймает… Так пускай! Он стоял, затаив дыхание в ожидании конца.

Шаги раздались совсем рядом, Валкан даже почувствовал сладкий запах ладана от одежд жреца. Тот шел медленно, он словно играл с ними, как кот играется с мышью. Кот никогда не спешит, он дает мышке убежать чуть дальше. Он знает, что так или иначе ей не уйти. И пока мышка в панике бегает, кот наслаждается ее страхом.

Наконец, шаги стали тише и Валкан с Вихрой, выбравшись из укрытия, побежали в другую сторону. Развилка. Два длинных коридора, уходящих куда-то во тьму.

- Сюда! – Валкан уверенно потянул Вихру направо.

Из этого коридора веяло чем-то свежим и сладким. Они побежали быстрее. Поворот… Еще один… И тусклый серый прямоугольник впереди. Вот она – долгожданная свобода!

- Повезло, - выдохнул Валкан.

Дверь не просто была не заперта, она была открыта нараспашку. Как будто сама судьба позаботилась о двух маленьких детях, бегущих от жестокости.

Они выбежали в сад, Валкан захлопнул дверь за собой, в надежде, что толстый жрец не поймет, что дети нашли выход, и всей грудью вдохнул холодный ночной воздух. Вихра от избытка чувств расплакалась. В страхе, что девчонка завоет во весь голос, Валкан строго ее одернул:

- А ну не ной! Скорее!

Они пробежали сквозь сад к конюшням и спрятались за оградой одного из стойл. Вихра все еще плакала, размазывая слезы и сопли по маленькому лицу.

- Хватит уже, - еще жестче сказал Валкан, - утрись немедленно, пока уши не надрал!

Вихра протяжно всхлипнула, выдохнула и затихла. Валкан протянул ей свой вещевой мешок:

- На. Тут одежда и чуть-чуть еды. Воды нет, имей это ввиду.

- Куда же я пойду? – испуганно всхлипнула Вихра, - Может к тетке вернуться?

- На кухню? Глупее ничего не придумала?

Вихра была сиротой. Ни мамки, ни папки. Жила она в палатах вместе со своей теткой кухаркой, которой помогала на кухне. Тетке до Вихры не было дела, пристроена и ладно. Не однажды, когда Вихра тяжело заболевала, тетка, тяжело вздыхая, приговаривала:

- Мож издохнет? Даже дохлой легче, чем сироте…

Так что Валкан не был уверен, что она вообще заметит ее пропажу. А уж если заметит, плакать точно не будет.

- На север пойдешь, поняла? Все время на север.

Губы Вихры предательски задрожали.

- Ой, ну только вот не надо опять реветь! – раздраженно буркнул Валкан.

На самом деле его нисколько не злили слезы Вихры. Он и сам понимал, что тот путь, в который он ее отправляет, ничуть не безопасней княжеских палат. Но другого выхода он не видел и пытался спрятать свое волнение за напускной грубостью.

- На север. Запомни!

Валкан чуть помешкался и запустил руку под рубаху, снял свой оберег и протянул Вихре:

- Ищи Метсалинну. Отец мой – Уко, мать моя – Тарья. Если живы, передай им весточку от меня. Скажи, где я теперь.

- А ты?

- А я останусь, - твердо ответил Валкан.

Как оставить княжеский дом, который и вправду за эти годы стал вторым домом? Как оставить службу великому княжеству? Стать блудным потерянным сыном, вернувшимся в отчий дом босым? Или же стать великим воином, у которого есть и имя, и честь, и достоинство? Валкану казалось, что выбор его очевиден.

- Я без тебя не смогу! – окончательно испугалась Вихра.

Сердце Валкана дрогнуло. Как есть не сможет. Погибнет за первым же поворотом.

- Я останусь, - покачал Валкан головой, - Пока… Сегодня… А позже приду за тобой.

- Они же убьют меня!

- Кто?

- Лесняки!

Валкан от души расхохотался.

- Это йокки дикие, а мецлины не убивают детей! Будешь моей матери дочерью. Моим братьям по крови - сестрою. Найди Метсалинну, покажи им подвес, расскажи обо мне, и они тебя приютят. А я…

Валкан осекся. Что? Что это такое мелькнуло, теплое и мягкое, задев его сердце кончиком хвоста? Что это за чувство, наполняющее душу теплом? Вихра посмотрела на Валкана с надеждой.

- А я сразу за тобой, - закончил Валкан, - Чуть позже…

В саду послышался шум.

- Беги! – Валкан нервно подтолкнул Вихру в плечо. Та снова разревелась, теперь уже отчаянно, не пытаясь скрыть своего страха.

- Не бросай меня! Не бросай! Уйдем со мной!

Валкан сморщился: ему казалось, что девчонка вопит на весь сад, хотя на самом деле она тихонько шептала.

- Сказал, беги!

Вихра, кинув последний испуганный взгляд в сторону сада, резко обняла Валкана и так же резко отпустив, выбежала из конюшен. Валкан выдохнул, приводя чувства в равновесие и уверенным шагом вышел в сад.

- Ты что здесь делаешь?

Почти сразу мальчишка наткнулся на того самого лысого жреца, что всего несколько минут назад преследовал их с Вихрой. Позади него стояли два конюха, которые явно присоединились к нему в поисках.

- Лошадь чистил, - не моргнув глазом соврал Валкан.

- В такой час? – хмыкнул жрец, - Где девчонка?

- Какая девчонка? – старательно изобразил из себя глупца Валкан.

Жрец сложил руки на груди.

- Так, значит? Этого отведи в опочивальню, - обернулся он на одного из конюхов, - А ты, - показал пальцем на другого, - Со мной. Надо найти девчонку, а то не сносить мне головы.

Валкан покорно пошел следом за конюхом вон из княжеского сада, от всей души надеясь, что Вихра успеет убежать достаточно далеко.

Глава 5

Высокие узкие окна уже пропускали скупой свет весеннего утра. Солнечные зайчики плясали бликами по золоченым фрескам. Рогнеда терла пальцами виски, пытаясь унять нестерпимую головную боль, которая возникла после бессонной ночи. Но густой удушливый запах ладана, который заполнял собой всю залу, не давал боли утихнуть: каждый удар пульса отдавался в висках, словно молот по наковальне. У ее ног копошился Каран. После той ночи, когда слег Мороколун, он все свое время проводил рядом с матерью, вцепившись в ее подол и заискивающе глядя ей в глаза. Даже ночи он теперь коротал в опочивальне матери, засыпая в ее объятиях.

- Светлейшая княгиня! – дрожащим голосом говорил мужик в старом добротном, но поношенном кафтане, - Отроковица создателя! Прости за дерзновение…

Стромир, который стоял от княгини по правую руку и перебирал перстни на своих пальцах, презрительно хмыкнул.

- Пред тобой сама княгиня Рогнеда Гориславная! Склонись!

Мужик охнул и торопливо поклонился.

- Говори! – величественно произнесла Рогнеда, - Воля Создателя объемлет все нужды верных.

Мужик секунду подумал, еще раз низко поклонился, будто бы на всякий случай, и затараторил:

- Весна нынче… обманчива, Светлейшая. Солнышко припекало, земля будто оттаяла сверху… но в ночи – лютый морозец. Земля-матушка, копни на локоть – леденит руку! – мужик протянул руку со сжатым кулаком вперед, будто такой жест мог сделать его слова более убедительными, - Не готова она принять семя, не прогрелась!

Стромир сморщился.

- Ты кто такой?

- Я Кветун. Староста Триречья… У западного лесу. Пришел с мольбой от всего мира деревенского.

- Кветун, значит? Читаешь ли ты Книгу Путей, Кветун? – спросил Стромир и сложив руки за спиной так, что его пузо еще более, чем обычно выпятилось вперед, принялся вышагивать по зале.

- Читаю, Светлейший! Каждый день читаю, - смиренно ответил мужик.

- Тогда ты должен знать, что земля оттаивает по Воле Создателя. В Книге Путей указан срок сева. Каков срок сева, Кветун?

- На третий день после весеннего равноденствия… - мужик сперва стушевался, но затем заговорил с жаром, - Святейший, знаю я сроки священные! Но… но земля-то каменная! Посеем сейчас – семя ляжет в мерзлоту, да сгниет, не взойдя! Погибнет даром! Мы ждать просим… хоть недельку! Пусть солнышко глубже прогреет! Урожай тогда будет – и в закрома княжеские, и в амбары наши, и десятину сполна внесем! А нынче посеять – значит обречь людей на голодную зиму! Уже запасы на исходе…

Рогнеда вздрогнула при слове «голод». Убрала руки от висков, сложила их на коленях и выпрямилась. Голод… Который год уже голод. Села беднеют. Рогнеда хотела бы не замечать этого, но более это было невозможно. Отчего Создатель от них отвернулся? Отчего не посылает больше урожаев? Не оттого ли, что каждая бабка на селе вместо молитв – ведует? Не оттого ль, что безвещников тьма расплодилась? Не оставит ли и вовсе их Создатель за то, что в княжеском доме – безвещник? Не накажет ли их всех за ее мягкосердечность, за то, что не смогла прекратить страдания родного сына несмотря на то, что прекрасно видела во что он превращается?

- Голод… это испытание веры. Урожай – милость Создателя. Но милость сия ниспосылается лишь тем, кто неукоснительно следует Его пути, - твердо сказала она, прикоснувшись рукой к тяжелой позолоченной звезде Создателя на своей груди, словно хотела всем зримо и незримо присутствующим показать свою верность. Ей почудилось, что лики Создателя на фресках неясно блеснули в лучах солнца, будто выражая свое одобрение.

- Но, княгиня…

Стромир резко обернулся:

- Ты сомневаешься в мудрости, запечатленной в Книге Путей? В предначертании Создателя?

Стромир грозно сдвигал брови, но делал он это не из праведного гнева, а из холодного расчета. Он знал, стоит уступить одному – завтра придут десятки. Порядок держится на неукоснительном соблюдении догм. Голод? Значит недостаточно молятся! Значит таится где-то неверие, которое необходимо уничтожить.

- Конечно нет, Светлейший! – залепетал мужик, - Но… но люди-то гибнуть будут! Детишки малые… Старики…

- Грех неверия! - громко пробасил Стромир, - Да как ты смеешь сеять семена сомнений?! Ты желаешь навлечь гнев Создателя на всю округу?! На все княжество?!

С каждым словом Стромира Кветун сгибался все ниже и ниже. Будто били его не словами, а плетью. Рогнеда примиряюще подняла руку, приказывая Стромиру умолкнуть.

- Посевы, не начатые в срок, осквернят землю. Ибо нарушат круговорот, установленный при сотворении, – сказала она строго, - Воля Создателя непреложна. Сеять необходимо немедленно.

Кветун поднял глаза на княгиню, в них плескалась бездонная тоска и понимание неминуемой беды.

- Воля твоя… - сказал он и снова опустил взор, - Исполним… Сию же минуту начнем… сеять…

Он глубоко поклонился и так до конца и не распрямившись, пошел вон из залы. «Сеять… в камень…» - прошептал он так тихо, что княгиня едва расслышала эти слова. Его поношенный кафтан вдруг показался Рогнеде саваном.

Стромир громко крякнул и ухватился за пузо.

- Ты посмотри, Рогнеда! Совсем распустились… Надо подаяния увеличить.

Рогнеда задумчиво посмотрела в сторону окна.

- Не надо увеличивать, - твердо сказала она, - Плохо это Стромир. Вера не крепка. А голод лишь усугубляет…

- Вера укрепляется молитвою.

Княгиня устало вздохнула.

- Нам остается лишь надеяться на милость Создателя…

За дверями гридницы послышались крики. Стражники, обнажив мечи, выскочили в коридор.

- Прочь убогие! Прочь!

В залу ворвался толстый лысоватый жрец. Запыхавшийся, с трясущимися руками, он рухнул на пол прямо перед ногами княгини и заголосил:

- Сбежала! Я не виноват, клянусь! Сбежала!

Княгиня подняла вверх брови. Ее сердце застучало чаще: она мгновенно поняла, что именно произошло.

- Кто сбежал?

- Девчонка! Сбежала окаянная!

- Что ты так вопишь, негодный?! - княгиня невольно вскочила со своего места. Каран тут же вцепился в подол ее платья. Княгиня опустила взор – в глазах сына плескался страх. Рогнеда ласково погладила Карана по голове и взяв под контроль свои чувства, села обратно на кресло. Каран, отпустив подол, вцепился в ее руку. Ладонь его была мокрой от пота.

- Как это произошло? – процедила Рогнеда сквозь зубы, изо всех сил стараясь скрыть тревогу и гнев.

- Я не знаю, как так вышло! – заблеял жрец, - Бутыль – дзынь… И разбилась! Я смотреть пошел, минуту меня не было… Клянусь Создателем, всего минуту! А девчонки глядь – и след простыл. Куда подевалась? А я мальчонку-то поймал… А она…

Жрец в подтверждение своих слов принялся отчаянно биться челом о пол.

- Прекрати! – сказала Рогнеда, пальцы свободной руки впились в подлокотник так, что костяшки побелели, - Немедленно прекрати!

Жрец поднял голову и в отчаянии заломил руки у груди.

- Убегла… - тихо всхлипнул он.

Рогнеда стиснула ладонь Карана так сильно, что тот пискнул от боли.

- Как ты допустил такое?! – щеки Рогнеды побагровели от гнева, - Будет ли в палатах порядок?! Неужели ты даже с ребенком не мог справиться?

Жрец, громко всхлипнув, снова завыл и повалился на пол.

- Какого мальчонку ты поймал? – уточнила княгиня.

- Воспитанника…

- Которого?

- Не упомню имен, Святейшая… Поймал его в конюшнях. Но девчонки с ним не было! Я все проверил! Одна она была, клянусь!

Рогнеда нахмурилась, а Каран, который стоял рядом, вцепился в мать теперь уже обеими руками.

- Веди ко мне мальчишку.

Жрец вскочил на ноги, торопливо поклонился и выбежал вон, громко хлопнув дверями.

- Княгиня… - подал голос Стромир.

- Оставь нас, - жестко осекла его Рогнеда и указала на дверь, - И вы тоже выйдите, - кивнула она стражникам.

Стромир поклонился и вышел. Как показалось княгине, поклонился он недостаточно низко для почтения княгине, будто считал их равными, но возможно кланяться ниже ему мешал объемный живот.

Рогнеда посмотрела на сына. Как будто обмельчал за три дня, всхуднул и побледнел… Каран всегда был послушным мальчиком, но теперь он не столько послушный, сколько заискивающий. Как маленькая мышка. А мужчина должен быть львом.

- Отпусти мою руку, Каран. Ведь ты уже взрослый, - мирно проговорила Рогнеда.

Каран послушно отпустил руку матери, и та довольно погладила его по щеке. Мышонок. Ее маленький мышонок… Неужто так сильно переживает он о брате? Неужто так тоскует?

- Ты мой первенец, самый важный мужчина в моей жизни. Веди себя как мужчина.

- Мороколун сказал мне, что первый – он! – выпалил Каран.

Этот выпад показался Рогнеде странным. Не похоже, чтобы Каран терзался о брате. Что же его так беспокоит? Быть может, он ревнует к тому вниманию, которое оказывала княгиня младшему сыну последние три дня?

- Первый ты, я всегда говорила тебе об этом. И это тебя ко многому обязывает, - ответила она, в ее голосе появились железные нотки, - Быть первенцем – значит быть единственным, Каран. Ты – мой единственный сын. Будь моим и не подводи меня.

Каран виновато опустил взор и Рогнеда смягчилась.

- Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю?

- Да, мама…

В гридницу снова ворвался лысый жрец. За ним шел тот самый воспитанник, о котором он ранее рассказывал. Торопливые движения жреца выглядели комично на фоне плавных уверенных движений подростка.

Каран нервно дернулся, будто пытался снова схватить мать за руку, но в последний момент смог сдержаться. Лицо его стало смертельно бледным.

- Вот он! Вот он, окаянный! – размахивал руками жрец, - Клянусь, был в конюшнях! В самую темень, под утро!

Рогнеда помнила этого воспитанника. Самый смышленый из всех. Пожалуй, даже смышленей ее Карана. От этой мысли где-то в глубине души Рогнеды шевельнулось раздражение. Но раздражение не на воспитанника, а на своего сына. Раздражение, что тот недостаточен. Недостаточно умен, недостаточно красив, мелковат и слишком худ для мужчины… Хорош, вполне хорош… Но все же не совсем такой, как хотелось бы.

- Как тебя зовут? – спросила Рогнеда у воспитанника.

- Валкан Нуорта, госпожа, - склонил голову тот.

Рогнеда ревностно оглядела мальчишку. Высок, что обычно для лесных хииси, широкоплеч и уже проклевывается первая бородка. Еще годок и будет похож на мужчину. Рано повзрослел.

Валкан опустился на одно колено и чуть склонил голову. Он вежлив, но не подобострастен. Потому-то Рогнеда и запомнила его. Мальчишка всегда был чрезмерно своевольным.

- Что ты делал в конюшнях ночью?

- Я чистил лошадь, госпожа. Занятий нет, мне скучно. Я не привык бездельничать, - ответил Валкан не поднимая головы.

- Посмотри на меня! – велела княгиня.

Валкан поднял на нее глаза. Он дышал ровно, в отличие от захлебывающегося жреца, и встретил ее взгляд без страха.

Всех новоприбывших мальчишек обращают в веру Создателя. Они все молятся каждый день, учат язык Велибора и приобщаются к их культуре и обычаям. И все они через несколько лет жизни забывают свой дом и становятся верными сынами Велибора. Но не этот.В голубых как лед глазах Валкана до сих пор плескались океаны тайги. Мальчишка горд и амбициозен, он может проявлять усердие и изображать послушание ради статуса, но слепое подчинение ему чуждо. Он вполне бы мог соврать о том, где коротал ночь и почему.

Каран внезапно выскочил вперед и ткнул в Валкана пальцем:

- Это он! Он помог ей бежать! Они дружны, я знаю!

Валкан метнул взгляд на Карана. На секунду в этом взгляде мелькнуло презрение, казалось, что вот-вот он бросится на княжеского сына с кулаками, но Валкан быстро взял себя в руки и взгляд его снова стал равнодушным.

- Да, мы были дружны, – согласился он, - Но я не знаю, где она сейчас и как смогла убежать.

Рогнеда подала Карану знак отойти, и, приблизившись, взяла Валкана за подбородок.

- Ты молился сегодня, сын мой?

Мальчишка едва заметно задержал дыхание.

- Да, госпожа. До завтрака.

Ответ был слишком гладким, слишком правильным. Он молился. Но кому? Не своим ли лесным божкам? В этих светлых, умных глазах не видно ни слепого подобострастия, ни слепой веры.

Рогнеда вздохнула и поцеловала Валкану лоб.

- Ступай.

- Но княгиня! – попытался возразить жрец.

- И ты ступай, - милостиво ответила Рогнеда, - пусть Стромир зайдет.

Жрец кивнул и потянул мальчишку за собой. Оба они вышли и через минуту в залу вошел Стромир.

- Стражу не впускать! – велела княгиня.

Стромир кивнул и жестом велел стражникам закрыть дверь снаружи.

- Что сказал мальчишка? – поинтересовался он, - Он сознался?

- Сказал, что чистил лошадей.

- Он врет! – немедленно выпалил Каран, в голосе слышались истерические нотки. Княжич дрожал всем телом, глаза его блестели от слез.

- Каран… - мягко сказала княгиня.

- Он врет! Врет!!! – лицо Карана перекосило от страха. Казалось, что княжич вот-вот лишится чувств от переполнявшего его напряжения.

- Сын мой… Ты переволновался. Иди в опочивальню, приляг. Тебе нужен покой.

- Но мама! – по лицу княжича покатились слезы.

- Ступай.

Каран разрыдался еще сильнее, нехотя развернулся и выбежал прочь из залы.

- Мы все сегодня напряжены… - бросил Стромир в пустоту, когда дверь за мальчишкой захлопнулась.

- Да, - скупо ответила Рогнеда.

- Святейшая… Мне сообщили…

Стромир на секунду затих, помялся и затем поклонился. На этот раз глубоко, так, будто боялся разозлить свою княгиню. Рогнеда почувствовала неладное.

- Слушаю тебя.

- Княжич Мороколун бежал, - выдохнул Стромир.

Рогнеда почувствовала ледяной ком в горле, он прокатился к груди, а затем рухнул вниз, к животу. На секунду дыхание перехватило и ей показалось, что она больше никогда не сможет дышать.

- Как? – наконец выдохнула она.

- Я не знаю, Святейшая, - покачал головой Стромир, - Стража всю ночь стояла. Клянутся, что не отлучались. Вероятно, сбежал через окно. Больше неоткуда.

Рогнеда тяжело вздохнула и поднявшись с кресла подошла к окну. Воцарилось неловкое молчание. Рогнеда думала. Как выбраться из столь сложной, запутанной ситуации так, чтобы не запятнать честь княжеского дома? Сомнения – вот худший враг. Народу голодно. Народ недоволен, он уже ропщет. Пока недовольство едва слышно, пока еще его возможно сдерживать молитвой и покаянием. Но лишь только в головах у черни проклюнется зерно сомнений, как вспыхнет бунт. Нельзя чтобы правда выплыла наружу. Никак нельзя.

Рогнеда устало обернулась на жреца. Понимает ли Стромир в каком отчаянном положении они оказались? Как неустойчива сейчас их власть? Она попыталась найти ответ на эти вопросы в выражении его лица.

- Немедля найти девчонку? – наконец спросил Стромир, ни один мускул на его лице не дрогнул, а голос оставался спокойным.

Жрец фанатичен и глуп. Ничего-то он не понимает. Для него происходящее – лишь мелкие семейные склоки высокопоставленных лиц.

- Нет нужды, - возразила княгиня, - На улицах долго она не протянет. Для нас она не опасна. А вот мальчишку необходимо немедленно выслать на границы, - сказала она, задумчиво глядя куда-то вдаль, - Быть может он и не врет, но знает точно слишком много. Кто знает, что девчонка ему нашептала? Может и делилась с ним своими планами. Он умен, участвовать бы не стал. Но то, что он знает… Это как тлеющий уголек в сухой траве.

- Ему двенадцать, Светлейшая. Церковь не велит приступать к службе ранее четырнадцати, - возразил Стромир.

- Создатель простит нам эту маленькую глупость. Что если мальчишка начнет болтать? Только болтовни нам сейчас не хватало.

Княгиня сделала несколько шагов вокруг своего кресла и продолжила:

- Речняки все также нам неподконтрольны. И жгут границы. В Засечной Страже мальчишка будет всегда под присмотром и при деле. А язык отучится болтать лишнее.

Стромир чуть замялся. С одной стороны, всем положено следовать воле Создателя. И они, те кто несет необразованным низким людям Его волю, должны в первую очередь соблюдать Его законы. Но в такой ситуации, для столь праведных людей, ведь могут быть допущены исключения?

- Это мудрое решение, - кивнул Стромир, - Я отдам распоряжение. Что до вашего сына…

- У меня лишь один сын, - отрезала Рогнеда.

- Мы не будем искать Мороколуна? – удивился жрец.

- Не будем, - подтвердила Рогнеда. Лицо ее стало жестким. Теперь на нем не было видно ни следов усталости, ни следов тревоги, - Мой сын – порождение тьмы. Княжича Мороколуна больше нет. Так мы всем и объявим.

- Мы объявим…

- Да, - кивнула Рогнеда.

На секунду княгиня умолкла. За эту секунду в ее душе пронеслась целая буря чувств. Вихрем смешались отчаяние и гнев, разочарование, сожаление, и даже скорбь. Все эти эмоции промчались лишь чуть тронув ее сердце и растаяли без следа. Виски снова отозвались гулкой болью, будто все эти невозможные переживания, которые она с таким усердием сдерживала, решили разорвать ее голову на части.

- Ты все правильно понял, - сказала она, чуть поморщившись от мучившей ее мигрени, - Мы скажем, что болезнь была слишком жестока. Мы скажем, что мой сын не выдержал горячки. Мы скажем, что что Создатель позвал его к себе, и этой ночью княжич Мороколун скончался.

Часть 2. Глава 6

Ветер гнал над землей запахи сырости, конского пота, дыма и старой гари от сгоревших изб на окраине. Валкан сидел на скрипящем от его веса колоде у чадящего кострища. Дрова отсырели после вчерашнего дождя, так что костер больше дымил, чем горел. Десять зим сменили друг друга над Велибором с тех пор, как он был сослан на границы в стан Засечных Стражников. Десять зим он вгрызался в пограничную грязь, стирая в себе княжеского воспитанника. Десять зим пытался смириться со своей новой судьбой, в которой он больше не мог быть Первым среди Мечей.

Шшшшик… шшшшик…

Низкий, звенящий шелест его оружия. Звук, сливающийся с завыванием ветра в кольях ограды. Такое знакомое холодное пение стали.

Шшшшик… шшшик…

Точильный камень постепенно стирал следы старых поражений и засохшей крови, и сталь снова становилось чистой. Именно таким должен быть меч воина Засечной Стражи. Острым и всегда готовым к новой битве с лесными. Засечник должен служить княжескому дому, не задавая вопросов. Несмотря на обиды. Несмотря на разочарования.

Шшшшик… шшшик…

Валкан всматривался в лезвие, будто читал по нему вести. А вести в последнее время были неутешительные.

Страшный голод, который охватил все села Велибора, темнота, разруха, страх. И туман. Беспросветный могильный туман, приходящий ниоткуда. Он стелился по земле густой пеленой у одних сел и глухих застав, обходил стороной другие. И где ложился этот туман – там начиналось. Сырая, гнилая хмарь рождала тени, которые бросались яростно, молча, словно бесы, гонимые неведомой волей. Блокпосты, сторожевые вышки, малые дружинные отряды – все стиралось в кровавую кашу. Вместе с простыми селянами. От Громовца до заставы – то тут, то там – дымились пепелища, да лежали непогребенные. И никогда не узнать, куда ляжет проклятый туман завтра, в каком конце княжества снова заревет тревожный рог. Быть может, рог прозвучит здесь?

Взгляд Валкана скользнул по череде черных, полуразвалившихся изб с обугленными балками, разрушенных старыми набегами, по простым походным палаткам, перекрывающим и без того узкие улочки, по временному горну под навесом уцелевшего сарая, и чуть дальше, к частоколу, где над самым высоким амбаром развевался стяг княжества. Сторожевые, закутанные в темные плащи, сливались с тенями частокола. И никакого тумана. Туман до сих пор никогда не ложился на пограничные заставы, а Засечные Стражники не схватывались с тенями.

Где-то в глубине деревни захныкал ребенок, и лай собаки тут же оборвал плач. В отдалении вяло переругивались двое воинов. Обычные звуки. Даже слишком обычные, слишком мирные для порубежья, на которое то и дело нападают дикие речные йокки.

- Поберегись!!!

Мимо промчались с десяток всадников, едва не сбив с ног одного из юных оруженосцев, бредущего через улицу с ведром воды наперевес. Рослые, широкоплечие мужчины, в светлых зипунах и кожаных кирасах поверх кольчужной рубахи, на груди под жалкими лучами весеннего солнца горит восьмиконечная звезда. Капля чистоты в море разрухи. Становые… Что забыли на погранзаставе? Сердце Валкана забилось быстрее, предчувствуя неладное: Становые кирасу в покойное время не надевают, да и на кафтанах алеют пятна крови. Валкан медленно вложил меч в ножны, висевшие у пояса и двинулся навстречу прибывшим.

Кони под всадниками были в мыле, сами воины – с перекошенными от усталости лицами. Один едва не вывалился из седла, в попытке спрыгнуть с лошади.

- Ратко! Ратко Чермный! – прокричал он, задыхаясь.

Голынь зашевелилась, забегала, послышался чей-то крик:

- Ратко! Гонцы приехали!

Движение на крохотных улицах усилилось, вокруг забегали:

- Ратко! Где Ратко! – метались вояки.

- Ратко позовите!

Из полуразрушенных изб посыпались жадные до последних вестей местные жители:

- Марька, выходь! Вести приехали! – крикнула какая-то беззубая бабка в окно одной из изб.

- Иииидууу! – послышался женский голос из избы.

- Гонец приехал! – вопил мужик в потрепанной косоворотке.

Позади Валкана послышались тяжелые шаги. Валкан обернулся.

- Что случилось? – спросил Ратко, нахмурив рыжеватые брови. Его взгляд, холодный и оценивающий, сразу уцепился за гонцов, - Со столицы?

- Не знаю, - покачал головой Валкан, - Сомневаюсь…

- Ладно.

Ратко шагнул в сторону гонцов. Движения его были сдержанными и чуть резковатыми. Он весь был такой: сухой, жесткий, немногословный. Даже весь его внешний вид – темная, чуть выцветшая от старости накидка, знак Создателя, который Ратко носил не в виде золоченой пряжки, а в виде глубокой гравировки прямо в железе доспеха – говорил о том, что это честный воин, лишенный жажды славы. Тем не менее, Ратко в стане признавали и любили. Валкану несказанно повезло, что он заметил его еще тогда, двенадцатилетним мальчишкой, и взял под свое крыло. «Недокормыш», - так, с любовью, по-отечески, Ратко называл Валкана до сих пор, несмотря на то что Валкан давно перегнал его в росте и размахе плеч, и уже командовал десятком воинов.

- Черный Яр! Нападение! – выдохнул гонец, срываясь на хрип. Слова его, резкие и тяжелые, упали на внезапно наступившую тишину, - Вырезали… Вырезали дозор на рассвете…

- Кто? – хмуро спросил Ратко. Но по выражению его лица было видно, что он прекрасно знает ответ.

- Тени, - коротко бросил гонец.

Тишину взорвал гул голосов.

- Тени! – слышалось со всех сторон.

- Черный Яр… Это всего полдня скачки!

- Великий Создатель, защити! Матушка моя… Там же матушка... – завыла в отчаянии какая-то молодая женщина.

Валкан замер, рука его вцепилась в рукоять меча. Туман до сих пор никогда не ложился на пограничные заставы. До сих пор. Черный Яр – это еще не граница. Но туман близко. Он следует по пятам за каждым воином Создателя.

Ратко поднял обе руки вверх:

- Тихоооо!!! – пробасил он. На улице снова наступила тишина, - Вы отбились? – спросил он у гонца.

- Мы на волоске, - голос гонца дрогнул, - Там еще держатся… Или уже нет.

По улице снова пронесся ропот. Люди испуганно переглядывались, воины хмурились и шептались низкими голосами. Валкан почувствовал, как что-то холодное сжалось у него внутри. Он не боялся крови – бесконечные стычки с йокки закалили его характер. Но в тех нападениях было что-то по-настоящему жуткое, что-то, что тревожило даже выдержанного Валкана, какая-то сверхъествественная природа происходящего, непонятная человеческому разуму. Будто смерть дохнула на тебя еще до того, как ты оказался в самом пекле.

- Приказ княгини, Засечным Стражникам выступать, - продолжил гонец.

Ратко окинул взором толпу, его взгляд на секунду задержался на Валкане, а затем двинулся дальше.

- Тихо! – наконец заговорил он. Ратко не повышал голоса, но слова его звучали как удары топора, - Седлать коней! Полный доспех, запас стрел и воды! – взгляд его снова задержался на Валкане.

Валкан одним движением глаз указал Ратко на бытовку, повел плечами, сбрасывая охватившее его вдруг напряжение, и двинулся в сторону амбара, где под несколькими грубыми балками, поддерживающими покатую крышу из темного, местами прогнившего теса бытовал Ратко.

Жилище воеводы было таким же сдержанным, как и он сам. Дверь, положенная на две козлы вместо стола, два чурбана вместо табуретов и небольшая узкая койка в самом углу. На дальней стене висит приколотая гвоздем карта, с воткнутым в одну из точек кинжалом, повсюду оружие, расположенное так, чтобы оно в любой момент само прыгало в руку. И никаких излишних удобств или украшений: Ратко редко сидел и мало спал.

- Считаешь, Засечные Стражники должны принять бой? – спросил Валкан, едва зашел в помещение.

- Должны, - ответил Ратко.

- Граница останется неприкрытой. Йокки близко, - возразил Валкан, - Черный Яр выручим, так Голынь падет.

Речные йокки едва ли не каждый день спускались на своих долбленках вниз по течению и быстрым набегом схватывались с Засечной Стражей, стараясь проникнуть глубже в Велибор, туда, где села побольше и побогаче. Впрочем, не гнушались йокки и оружием и латами, которые они снимали во время стычек с мертвых засечников.

- У нас приказ.

Говорил он это с каким-то снисхождением, будто заподозрил Валкана в трусости. Валкан стиснул зубы. В сердце его теплилась обида и на собственную разрушенную жизнь, и на ту разруху, которую он видел годами вокруг себя. День за днем он наблюдал, как Велибор, управляемый не то мелочным истеричным подростком, не то его мамашей катится в ад. Слуги Создателя лишь разрушали все то, что было некогда построено.

- Ты слышал о казнях в южных лесах? Княжеский дом устроил охоту на ведуний… Резню! В каждом нищем теперь видят безвещника… Последние приказы безумны. И ты знаешь, кто на самом деле их отдает! Недобро это все…

Ратко прошел в глубь навеса и уселся на один из чурбанов.

- Ты эти неприязни из себя вышвырни. Ты должен знать свое место. Твое дело – служить Создателю и Велибору. Сейчас приказы княжича исходят из уст княгини, но однажды, он сам будет тебе приказывать.

Говорил он это назидательно, но с теплом, по-отечески, будто на самом деле разделял неприязни Валкана.

- Твои обуты?

Валкан сдержанно кивнул.

- Тогда седлай коней. И слушай… - Ратко ткнул пальцем в его грудь, - Ты слишком высоко нос не задирай. Кто нос задирает, потом без носа остается… а то и без головы.

- Ты уж меня, аки батька воспитываешь, - усмехнулся Валкан.

- Я и есть твой батька, - еще жестче ответил Ратко, - Коней седлай.

Валкан вышел из-под навеса обратно на солнце. Лагерь кипел как потревоженный улей. Трубили рога, собирая отряд. Повсюду слышались крики воинов, которые перебивал лязг оружия и громкое ржание коней. Всадники стекались к главным воротам. Возле них уже сновал жрец в рясе поверх кольчуги, окуривая воинов травами и напоминая воинам о Порядке и Воле Создателя. Его одежды развевались на ветру, отчего он был похож на большую сказочную птицу из иного мира, из царствия Создателя.

Валкан отвязал конец от коновязи. Привычным движением кинул попону и приладил седло, сбоку от седла пристроил щит и повел коня к амбару. Ратко, что уже вышел из-под навеса забрался в седло.

- Садись, чего ждешь? – указал Ратко на крепкую гнедую кобылу Валкана, - Пусть окурят и поедем…

- Как будто это поможет, - скептически хмыкнул Валкан.

Валкан презирал все, что было связано со служением Создателю. Он презирал и белые рясы, и золоченые бляхи, и напыщенные ритуалы. Он давно не служил никаким богам, благо для прагматичного воеводы Ратко, который и сам-то молился больше из привычки, это не было проблемой. А больше на заставе за порядком коленопреклонений следить было некому.

Валкан забрался в седло и направил коня в сторону главных ворот. Жрец, напевно читая молитву Создателю махнул возле носа Валкана отчаянно дымящим кадилом. Валкана окутало пряным терпким дымом. Дым проник в ноздри и он, не стерпев, громко чихнул.

- Не болей, недокормыш! – засмеялся Ратко, - Ты мне здоровым нужен!

Ратко гикнул и подняв меч над головой, пришпорил коня. Валкан, держа взглядом спину Ратко впереди, ударил поводьями, изо всех сил стараясь не отставать. Слева и справа раздался грохот копыт, вокруг тучей поднялась пыль. Широкая железная река пронеслась через главные ворота, подхватив своим течением и Валкана. Засечные Стражники устремились на юг.

Копыта коней утопали в раскисших после дождя дорогах. Тишина… Весь путь стояла глухая мертвенная тишина. Ни птичьего звона, ни шелеста ветра. Лишь мягкий хлюпкий стук копыт, ржание коней, да скрип повозки, на которой везли раненых Становых.

К вечеру послышался запах гари. А над холмом впереди повисло багровое зарево. Еще несколько минут и перед отрядом стала белесая могильная стена. Туман. Он висел над дорогой и селом таким плотным саваном, что даже багровое зарево пожара было лишь тусклым, зловещим свечением где-то в вышине. Густой дым поднимался над селом, и черной тучей уносился куда-то вдаль, распространяя на версту свой смрадный запах. И тишина. Все та же мертвенная тишина, будто туман поглощал своим ненасытным чревом все звуки, будто убивал все живое вокруг.

- Стоять! – крикнул Ратко, хмуро оглядывая белесую стену впереди.

Отряд остановился, кони испуганно ржали и перебирали копытами на одном месте.

- Как тут воевать? Видимость – на копье! – услышал Валкан напряженный шепот одного из воинов.

- Рот закрой, - грубо осек воина Валкан. Засечные Стражники, в отличие от Становых умеют воевать в условиях плохой видимости. Главный противник Стражника – разбойники йокки. Бои с ними на погранзаставах, да у Чистых Озер, которые по утрам всегда покрыты туманом. Часто покрыты туманом и Гремячьи болота, хотя болотники-суолы редко бунтуют и нападают на велиборских воинов. Но там, в Заповедных лесах туман другой, понятный и естественный. Ты знаешь, что там за этим туманом – там лес или вода, или ватага сбившихся в кучу дикарей. Опасных, жестоких, но несобранных. Здесь же – туман колдовской. И бой вслепую, непонятно с кем. С людьми ли или с демонами мертвого мира? И не хватало только паники в рядах. Запаникуют – пойдут на корм вражескому мечу.

Валкан, не отрывая глаз от белесой молчаливой стены, за которой таился ад, приблизился к Ратко.

- Цепью пойдем? – задумчиво вопросил воевода, скорее сам у себя, нежели у Валкана.

- Пойдем цепью, нас перебьют по одному, - ответил Валкан, покачав головой.

- А строем – перебьют всех сразу, - возразил Ратко, - Хорошей мишенью будем. Отстреляют как уток и пальчик себе не порежут.

Валкан лихорадочно думал.

- Блок посты в Черном Яре западнее, - неожиданно даже для самого себя ответил Валкан, - Я оттуда зайду со своим десятком. Зайдем пешими, Становые со мной. Пусть думают, что наш отряд – это все, что они успели выклянчить.

- Вас тут же перебьют.

- Не успеют. Мои ребята крепкие, - уверенно хмыкнул Валкан, - Пошумим немного с мужиками: а вы успеете пройти восточнее.

Ратко улыбнулся в седую бороду, и похлопал Валкана по плечу.

- Молодец, недокормыш.

Десяток Валкана отделился от основного состава и сделав небольшой крюк нырнул под плотную завесу тумана. Валкана мгновенно охватила слепота, но зато слух стал куда острее. Тишина отступила и послышался треск пожара, лязг столкнувшейся в бою стали и хриплые крики. Множество зловещих звуков, доносящихся с разных сторон, будто туман эхом распространял их по всему селу.

- Рассыпаться! – приказал Валкан. Звук его голоса прокатился, кажется, через весь Черный Яр и Валкан хмуро улыбнулся – именно на это он и рассчитывал.

Некоторое время двигались вслепую, не видя ни дороги впереди, ни даже друг друга, и с каждым шагом грудь Валкана все больше сдавливало чувство невыносимой тоски. Мысли начали путать друг друга, возникая в голове крошечными обрывками горьких фраз, возникающих из ниоткуда, тех самых фраз, которые он повторял сам себе каждый день:

«Против отца своего воюешь…

Убийца брата своего…

Убийца! Убийца!»

Что за чертовщина?! Валкан испуганно обернулся вокруг, не понимая, слышит он голоса в своей голове или же это туман нашептывает ему бредни. Он едва видел своих спутников, но смог разглядеть в их лицах недоумение и ужас: кажется, и они слышали что-то подобное.

«Склони голову, раб!

Отпустил ее… Ты должен был уйти с ней… Уйти!

Предал! Предал! Всех, кого любишь за монетку предал!»

Валкан помотал головой, будто этим движением мог бы выгнать странные голоса из своей головы.

- Не обращайте внимания, - процедил он сквозь стиснутые зубы своим воинам, - Это лишь морок.

Из завесы тумана на Валкана с диким воплем прыгнуло двое мужиков, одетых в поношенные кафтаны.

- В бой! – рев Валкана рассек адскую пелену.

- Во славу Создателя! – послышался громкий крик рядом.

- Во славу!

Железо загрохотало. Валкан почувствовал, как его меч вонзился во что-то мягкое и тут же кровь, теплая и липкая, знакомо брызнула на лицо. Валкан снова заорал, услышал, как справа один из его воинов с дикими воплями бьет рукоятью по щиту, одновременно дразня противника и создавая хаос. Тут и там, в глубине тумана раздавались крики и лязг железа, послышался предсмертный хрип. Его боец пал, сраженный тенью или же наоборот? Ничего не разглядеть в этой белесой мгле.

- За спиной! – вынырнул из тумана один из его бойцов.

Валкан едва успел развернуться и принять удар огромного топора. Перекошенное злобой лицо мелькнуло и человек снова укрылся в густом тумане. Возле уха просвистела стрела, едва не сбив шелом с головы Валкана.

- Стрелы!!! Спина к спине! Щиты!

Десяток наощупь сбился в кучу. Головы загородили щитами, а мечи держали наготове, выставив лезвия вперед. Просвистела еще одна стрела и с глухим стуком вонзилась в щит Валкана. Краем глаза он ухватил знакомое оперенье. «Стрела Становых. Пали. Оружие захвачено», - мелькнуло в голове. Туман вокруг вращался вихрями, а в этих вихрях мелькали темные озлобленные тени.

Знакомый звук боевого рога разрезал воздух, словно лезвие меча. Валкан снова улыбнулся: смогли подойти тихо. Сколько теней воины Ратко вырезали по пути?

- В бой! – послышался крик воеводы.

- В бой!!! – вторил ему Валкан.

Мир взорвался грохотом железа. Валкан бился, ориентируясь лишь на свои ощущения. Рука гудела от бесконечных ударов, которые он принимал на свой щит. Меч то сталкивался со сталью, то погружался во что-то темное и мягкое. Валкан не мог знать сколько длился бой, он не видел ни земли, ни неба, не понимал, наступил ли, наконец, вечер. Но когда его охватила нестерпимая усталость, бой начал стихать, а туман медленно, нехотя редеть, открывая страшную картину: выгоревшие остовы домов, тела в лужах грязи и крови. Тела простых сельчан, тела воинов в светлых зипунах - Становых, тела воинов в темных плащах – те из Засечных Стражников, которые не пережили боя. И еще тела вооруженных мужчин в простой, изношенной одежде, которые отличались от сельчан только тем, что были до зубов вооружены: кто топорами, кто вилами, а кто оружием Становых.

Валкан подошел к одному такому трупу и пнул его ногой.

- Человек… - буркнул он себе под нос.

- А ты думал черти из ада повылазали? – услышал Валкан рядом знакомый голос. Чуть левее, нахмурив рыжие брови, стоял Ратко. Он рассматривал тот же труп.

- Готов был в это поверить, - хмыкнул Валкан и оглянулся.

Двое бойцов преследовали мужика, который теперь, не защищенный туманом, отчаянно вереща, бежал от Засечных Стражников во всю прыть. Просвистела стрела, и мужик, пронзенный, на секунду застыл, и затем свалился лицом в грязь.

- Прочешем деревню и обратно? Не хочу здесь и дня оставаться, - хмуро процедил Валкан.

- Жрецам отмолить все надо, - покачал головой Ратко,

- Это не отмолить.

Это уже не был тот Черный Яр, который они знали. Его словно тронуло дыханием смерти. Побывав по ту сторону, полностью обратно не вернуться, навсегда останешься где-то у порога – одной ногой в мире мертвых, другой – в мире живых.

- У нас приказ. Княгине решать, когда нам возвращаться. Смирись.

Валкан уныло сморщился, но возражать не стал.

До вечера прочесывали улицы. Повсюду слышались крики испуганных сельчан и мучительные стоны раненых. Лишь когда ночь упала на Черный Яр, стало чуть тише.

- Валкан!

Окна ближайшей избы слабо светились, а в желтом прямоугольнике дверного проема стоял Ратко, призывно взмахивая рукой. Валкан, поправив перевязь с мечом, зашел в избу следом за уже исчезнувшем в проеме воеводой. В нос пахнул запах спертого воздуха, как будто в этой избе раньше жили старики. К тягучему запаху старости присоединялся и запах мужского пота и крови. В помещении теснились с десяток человек: несколько Становых, около пяти Засечных Стражников во главе с Ратко, два воина в чистых белоснежных накидках – Первые Мечи, которые явно только прибыли из Громовца и в сражении участия не принимали, и еще старый жрец, тоже явно из столицы. В самом центре маленькой, захламленной комнатки, съежившись в комочек сидел мальчишка, то и дело поглядывая на взрослых большими глазами, лишенными всяких эмоций.

- Пустота в очах! Душа его – дыра, из которой льется скверна!

Жрец нависал над мальчишкой, едва не касаясь его затылка своими длинными седыми патлами. Мальчишка внезапно дернулся, запрокинул голову, и из его горла вырвался хриплый, низкий, совсем не детский смех, больше похожий на предсмертный хрип. Его лицо исказилось до неузнаваемости, глаза закатились, оставив только белки, а рот растянулся в неестественной, жуткой гримасе. Казалось, будто смеется не сам мальчишка, а кто-то другой, овладевший его маленьким телом.

- Глядите! Безвещник! – провозгласил жрец. Его голос шипел, как раскаленный камень в воде.

Смех стих и мальчишка со стоном повалился на пол. Тело его чуть вздрагивало, как будто он только что побывал на холоде.

- Он не может быть безвещником, - громыхнул Ратко и жрец уставился на него с нескрываемым раздражением.

Воин Первых Мечей, с очень широким лицом и непомерно маленькими для такого лица глазами, возразил:

- Они знали – где караул, где слабый частокол! Кто-то из местных предал нас! Становые говорят, что знают мальчишку. Он все время слонялся без дела возле караульных. К тому же… Ты и сам видишь, - махнул воин на мальчишку рукой.

Валкан, прислонившийся к почерневшей печи, стиснул кулаки. Маленький, обессилевший ребенок, со склонившимся над ним жрецом – все это напомнило ему полузабытую картинку из его детства. Та же беспомощность, та же беззащитность… Вихра. Ту девчонку звали Вихра.

- Это же мальчишка! Они всегда слоняются… Он одержим, вы разве не видите? – выпалил Валкан.

- Безвещники… Они странники, - Ратко остановил Валкана движением руки, – Они не оседают. С селами не вяжутся. Если мальчишка местный – он не безвещник.

Жрец, важно одернув на себе рясу приблизился к Ратко вплотную:

- Я видел безвещников, глупый вояка, - глаза жреца превратились в щелку, он весь полыхал от возмущения, - Я смогу отличить…

- Отличишь? Бред! - Валкан громко расхохотался, не дав жрецу закончить мысль, - Никого ты не видел! У безвещников глаза – как уголья в пепле! А у этого…пустота. Отпустите мальчонку, облегчите его участь!

По помещению пронесся глухой ропот. По недовольным лицам Первых Мечей было видно, что никто до сих пор не смел так открыто возражать жрецу. Да и им, важным и привилегированным, первым из первых, никогда не возражал какой-то Засечный десятник. Тот самый широколицый воин переводил взгляд с Валкана на жреца, затем на Ратко и снова на Валкана. Губы его были крепко сжаты, а на виске от напряжения вздулась и пульсировала толстая синяя вена.

Жрец перевел злобный взгляд на Валкана.

- Его участь облегчат в княжеском доме, - голос жреца дрожал от фанатичного рвения, - Земля здесь проклята. Воинам выйти из Черного Яра. А сие гнездо скверны предать чистому огню.

Широколицый воин согласно кивнул.

- Сжечь?! Село? Людей? – громыхнул Ратко, - Весь Велибор в тумане! Если мы будем жечь каждое село…

Жрец побледнел, но выпрямился:

- Таков приказ князя Карана Гориславного, - спокойно ответил он, - Его воля – воля Создателя.

Валкан почувствовал, как гнев сжал его горло, мешая дышать. Он хрипло кашлянул, и ярость вырвалась из него потоком.

- С каких пор он князь? Он не посажен!

В избе повисло гробовое молчание. Все замерли, и, казалось, даже перестали дышать. В этой тишине еле слышно прозвучал свистящий шепот одного из воинов: «Он оскорбил княжича!» Валкан так и не понял, кто это говорил: кто-то из Первых Мечей или один из Становых – абсолютно все смотрели на него с удивлением и неприязнью.

Глаза жреца вспыхнули праведным гневом:

- Ты… Жалкий десятник… Ты смеешь оспаривать волю помазанника Создателя? Это измена вере и княжеству!

- Настоящий князь до сих пор жив! И я присягал его воле! Я не палач и не стану участвовать в этом безумии!

Воин Первых Мечей выхватил оружие. Валкан, не мешкая также обнажил меч.

- Наказание за измену – смерть, - заявил жрец, - Взять его!

Широколицый воин бросился к Валкану. Мновение, и перед Валканом выросла широкая спина Ратко. Его огромный меч с глухим лязгом вышел из ножен, преграждая широколицому путь. Со всех сторон раздались возмущенные вопли, в тесной избе мелькнули клинки, несколько ударов верных Ратко Засечников и Первые Мечи остались безоружными.

- Моих людей не трогать! Нас и так мало, - сухо сказал Ратко, толкая Валкана спиной в сторону выхода, - Я сам его накажу.

Широколицый воин вопросительно взглянул на жреца и тот великодушно кивнул. Первые Мечи отступили, а Валкан едва дыша от ярости выбежал из избы.

- Чертов сукин сын! – слова Ратко ударили в спину, - Что мне прикажешь теперь делать? Ты подвел меня, недокормыш!

- Ты знаешь, что я прав! – выкрикнул Валкан в ответ.

- Да хоть тысячу раз прав, научись, наконец, держать язык за зубами! – рявкнул Ратко.

Воевода остановился, потер лицо огромными ладонями, а затем махнул рукой в сторону коновязи.

- Седлай коня! Не собираюсь рубить твою голову.

Гнев внутри Валкана схлопнулся как огромный воздушный пузырь и на его месте образовалась глубокая необъятная пустота. Подвел, ведь и правда подвел… Но, если бы можно было вернуть время вспять, Валкан бы подвел своего воеводу еще раз.

- Они попросят твоей головы… - тихо сказал Валкан.

- На кой им моя голова, - махнул рукой Ратко, - Я могу брехать, я старый и битый. А вот ты… Седлай говорю, скажу, что сбежал.

Валкан метнулся к коновязи. В седло вскочил одним движением.

- Прости, Ратко…

- Валяй, недокормыш… Смотри не сдохни!

Валкан вонзил шпоры. Его конь, обиженно заржав, припустил сквозь уцелевшие переулки во тьму ночи и дальше, на север. Последнее, что он увидел, оглянувшись – багровое зарево, поднимавшееся над обреченным Черным Яром. Валкан ударил коня шпорами и помчался вглубь бескрайней тайги. Туда, где нет ни мертвенного колдовского тумана, ни безумных приказов узурпатора, ни костров, зажигаемых фанатиками. В Лес, где единственный закон – меч, и где честь еще не растоптана в грязи княжеской смуты.

Глава 7

Сквозь узкие бойницы, забранные слюдой, лился тусклый свет угасающего дня, едва освещая лики Создателя на стенах маленькой молельни. Каран сидел на коленях перед дубовым налоем, его голова склонилась так низко к полу, что темные, мокрые от пота волосы касались деревянного настила. Его обнаженная спина, пресеченная старыми серебристыми шрамами и новыми глубокими порезами, из которых сочилась свежая кровь, вздрагивала от напряжения. Воздух в молельне был густ от ладана, и княжич едва не задыхался от исступления.

- Создатель Единый, светоч пути прямого!

Рука судорожно сжала рукоять дисциплины – увесистой плети из сыромятной кожи. Плеть коротко свистнула и спину ожгло болью. Тугая капля пота скатилась по лбу и тяжело упала, смешавшись с кровью на полу.

- Внемли мольбе раба Твоего недостойного! - слова вырывались из пересохшего горла Карана хриплым шепотом.

Свист плети. Боль. Боль – расплата, она смывает позор. Боль уничтожает вину и сомнения, уничтожает страх. Тот страх, который не оставляет уже много лет, который мучит, являясь в кошмарных снах. Боль - искупление.

- Да укрепиться воля моя в служении Воле Твоей!

Тело мелко задрожало, испуганно предвкушая очередную порцию страдания, и Каран вмиг ощутил себя слабым и грязным. Тени от свечей заплясали на лике Создателя, и теперь казалось, что тот насмехается над его трусостью, над его немощностью, над его недостаточностью.

Каран стиснул зубы и снова занес плеть. Свист. Боль.

- Да не совратит меня путь кривой со стези, Тобою указуемой!

Вырвавшийся из горла недостойный стон прервал скрип тяжелой дубовой двери. Каран застыл, в груди мешался гнев и разочарование. Кто?! Кто посмел явиться во время молитвы?! Кто осмелился осквернить святость мирским?! Каран медленно обернулся: в проеме, заливаемом светом факелов из коридора, замер слуга. Лицо мальчишки было бледным, а глаза широко раскрыты – он явно боялся гнева княжича и тушевался святости молельни.

- Я-я-ясновельможный княжич… - голос слуги дрожал от ужаса. Он уставился в глаза Карана, еще переполненные молитвенным экстазом, запнулся на полуслове и замолчал, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.

- Что встал? Говори немедля! - процедил Каран сквозь стиснутые зубы. Он едва сдерживался, чтоб не ударить нерадивого слугу плетью.

Слуга дернулся от страха, подскочил на месте и отвесил глубокий поклон.

- Помилуй… Осмелился прервать…

- Говори!

Слуга, поклонившись еще ниже, залепетал:

- Княгиня-матушка велела явиться!

Каран поднялся с колен. Ноги задрожали и его чуть повело в сторону, боль в спине вспыхнула жарким пламенем. Он опустил плеть, но все еще не выпустил рукоять, с разочарованием бросил взгляд в сторону налоя, на котором возлежала Книга Путей в толстом кожаном переплете. Настолько ли велика необходимость явиться? Что мирское столь неотложно, что прерывает стезю к Создателю?

- Явиться в опочивальню?

- В гридницу, господин, - слуга склонил голову в третий раз, - Немедля…

- Ступай, - велел Каран тихо, - Молви княгине, что иду. Вслед за вестью твоей.

Слуга исчез, захлопнув дверь с таким грохотом, будто бежал от погони. Каран сморщился: такие резкие звуки неприятно слышать в молельне, где должно быть тихо и степенно, где все должно способствовать единению с Создателем. Он откинул в сторону дисциплину и сорвал с крючка белую накидку. Грубая ткань больно легла на израненную спину, и Каран почувствовал, как накидка тут же пропиталась кровью и влажно прилипла к его телу. Звала бы матушка в опочивальню, можно было бы не спешить. Но коль просит в гридницу, значит нужен он сейчас как княжич, а не как сын. Такую просьбу нельзя игнорировать.

Дверь гридницы была распахнута настежь, стражи покорно ожидали в сенях. Это означало одно – княгине сейчас не нужны были лишние уши. Теплый, густой воздух, отвратительно воняющий воском, медовухой и чем-то еще, тревожным: кажется, мужским потом и дымом - ударил в лицо после ладанной сладости молельни. Тихий гул голосов, доносящихся из гридницы, неприятно резал слух, уже привыкший к благоговейной тишине. Каран, еще до конца не остывший после молитвенного пыла, на секунду остановился, глубоко вдохнул, успокаивая чувства, и вошел в залу.

- Закройте двери, - велел он стражникам, предвосхищая просьбу княгини, и те послушно затворили.

Княгиня была не одна. Подле ее кресла, нашептывая что-то государыне на ухо, стоял Стромир. А в зале скучали несколько Становых в помятых, черных от копоти нагрудниках. Их взгляды скользнули по Карану: по его бледному, перекошенному лицу, по длинным, мокрым от пота волосам и по накидке, пропитанной кровью, затем они снова уставились в центр залы, где у главного столпа лежал привязанный цепями маленький мальчишка.

Каран прошел мимо, не повернув и головы, стал перед резным княжеским креслом и склонился в низком поклоне.

- Оставьте нас! – приказала Рогнеда.

- Но, госпожа… - возразил было один из дружинников, настороженно указывая взглядом на прикованного, - Мальчишка…

- Я сказала, оставьте. Он прикован надежно.

- Но…

- Прочь.

Дружинники склонили головы в вежливом поклоне и вышли за дверь.

- Останься, - велела княгиня Стромиру, который уже было дернулся выйти следом за Становыми.

Рогнеда перевела взгляд на Карана. Все еще склоненный он чувствовал испытывающий взгляд матери на своем темени.

- Сын мой… - наконец сказала Рогнеда бархатным голосом. Этот голос, необычайно низкий для женщины, резал тишину, как нож пергамент, - Пришел. Хоть и не спешил.

Каран поднял голову. Сердце его сжалось от ледяного укола вины. Она звала, а он медлил. Предпочел молитву ее воле… Серчает ли теперь матушка? Недовольна им? Каран настороженно вглядывался в лицо княгини, пытаясь угадать, в каком она теперь настроении. Лицо Рогнеды, бледное, холодное, с резкими, властными чертами, было спокойно. В ее глазах Каран не разглядел ни раздражения, ни укора. Это значило, что княгиня сегодня ему благоволит.

- Молитва была долгой, - ответил Каран, голос его все еще был хриплым от напряжения, - Создатель требовал усердия.

Стромир довольно кивнул, а губы княгини тронула едва заметная улыбка. Ее темные глаза, обычно столь непроницаемые, на миг задержались на влажной от пота и крови ткани, обрисовывающей его плечи, и в них мелькнуло наслаждение. Сегодня мать не просто благоволила, она была им довольна. Каран, подавив желание броситься ниц, прижаться к замшелой опушке ее сапожек и целовать ее царственные ступни, снова поклонился.

- Усердие похвально. Но мир не ждет, пока мы очистим каждую каплю порока. Ты должен исполнять свой долг, - Рогнеда строго взглянула на сына, будто напоминая ему, что ее воля - превыше молитвы, а служение ей, превыше служения Создателю, - Взгляни.

Ее рука с длинными пальцами, унизанными перстнями, указала в сторону столпа. Прикованный мальчишка лежал тихо-тихо, скрючившись на полу, как червячок. Очень маленький и худой, настолько худой и беспомощный, что толстые обручи оков на его руках и ногах казались насмешкой. Лет десять, не больше. Оборванный, грязный, лицо исцарапано, как будто он продирался сквозь терновник.

- Почему в цепях? – спросил Каран.

Княгиня подошла к сыну и мягко положила ладонь на его спину, будто не замечая окровавленной рубахи. Пальцы ее слегка сжались, сминая ткань, словно Рогнеда сочла усердие сына недостаточным и хотела доставить ему еще большую боль. Каран содрогнулся, на миг лицо его исказило судорогой, но он быстро взял себя в руки.

- Посмотри в его глаза, - сказала Рогнеда.

Глаза мальчишки действительно были странно пустыми, они дико вращались, не видя ничего вокруг.

- Безвещник? – сказал Каран скорее утвердительно.

Рогнеда кивнула, сложила руки в молитвенном жесте, закрыла глаза и принялась читать славу Создателю. Мальчишка внезапно зарычал и бросился вперед с такой силой, что железные цепи глубоко вонзились в дерево столпа. Его тело конвульсивно содрогнулось и неестественно выгнулось, еще больше натягивая цепь, а глаза, которые до сих пор вращались, закатились под лоб, обнажая белки. Потрескавшиеся губы зашевелились, извергая поток звуков: то гортанных, похожих на звериные рыки, то шипящих, словно змеиных, то скрежещущих, как не смазанные колеса. Каран понимал, что мальчишка так разговаривает, но не смог разобрать ни слова. Это был не язык. Это был хаос, воплощенный в звуке.

- Госпожа… - обеспокоенно прервал Рогнеду Стромир. Он все также стоял возле княжеского кресла, по всей видимости, подходить к бесноватому близко он опасался.

Княгиня прекратила молитву и удовлетворенно вздохнув, открыла глаза. Мальчишка словно почувствовал облегчение, он затих и обмяк, снова опустившись на пол. Тело его било мелкой, нечеловеческой дрожью.

- Из Черного Яра, что на дальнем рубеже, - пояснила княгиня, легким жестом поправляя золоченый звезду на своей груди, - Опорный пункт уничтожен. Я велела Засечным Стражникам вмешаться, но почти всех Становых все равно успели вырезать. Вести идут слишком медленно, а туман скор.

- Снова туман? – сам не зная зачем уточнил Каран.

Княгиня кивнула. Каран почувствовал, как ледяная волна пробежала по его израненной спине.

- Мальчишку поймали сразу после боя, - продолжила Рогнеда, - Говорят, он из местных.

- Если он из местных, значит не безвещник, - покачал головой Каран, - Безвещники не остаются долго на одном месте.

Рогнеда подошла к мальчишке, склонилась к его лицу, и внимательно посмотрела в его глаза, словно хотела детально изучить ту тьму, что таилась за ними. Она стояла так близко, что казалось, еще секунда и тот вцепится ей в горло.

- Он мал, может быть новообращенным, - высказал предположение Стромир.

Каран задумчиво откинул влажные пряди волос с лица. Каков шанс поймать безвещника сразу после обращения? Не слишком велик. Но, несомненно, могло быть и так.

- Черный Яр… - заговорил он, - Это на самой границе. Последнее нападение было на западе, у Синь-озера. Хворь бредет по всему Велибору, заражая села одно за другим. И она забралась уже слишком далеко…

Он замолк. Не одно село уже пало в тумане, рождающем страшные тени. Туман расходится в разные стороны, оставляя за собой горы трупов и бесконечный ужас смерти, который не отпускает больше никогда. Но хворь ли это? Не секрет, что туман ни разу не охватывал простые, маленькие села, промышляющие сельским хозяйством. Туман всегда разрушал блокпосты, уничтожая военную силу Велибора.

- Обряд очищения провели? – спросил Каран.

- Село сожжено, - спокойно ответил Стромир, - Есть надежда, что хворь не распространиться дальше.

Каран подошел к мальчишке вплотную. И в этот момент мальчишка замер. Дрожь его прекратилась, а голова, до сих пор свободно болтавшаяся на тонкой шее, медленно поднялась. Глаза, налитые безумием, но теперь видящие, уставились на Карана, а затем на Рогнеду. Губы растянулись в чудовищной гримасе и мальчишка, закинув голову назад, хрипло расхохотался.

- Не поможет… - из горла мальчишки вырвался низкий, совсем не детский голос, - Ка…аааа…ран! Тебе… ничего… не поможет! У тебя… княжья кровь… но гнилая…

Княгиня не дрогнула, но Каран видел, как ее тонкие белые руки сжались в кулаки.

- Знаете… - прошипел мальчишка, - Знаете! Почему! – последнее слово звучало, как удар грома, - Я буду бить… все села… Весь Велибор… охватит туманом… Все ваши твердыни… Будут уничтожены! Пока ваша власть не падет… Пока вы сами… не сгинете!

Тишина в гриднице стала абсолютной, гнетущей. Даже факелы, казалось, горели тише. Каран почувствовал, как его собственная кровь стынет в жилах, вот-вот и совсем перестанет течь. Мальчишка совершенно очевидно, не был безвещником. Это был сосуд. Сосуд для чего-то… или кого-то сильного и безмерно злобного.

- Кто ты, тварь? – хрипло гаркнул Каран. Он хотел, чтобы его голос звучал грозно, но страх перед существом, захватившим власть над телом мальчишки, был слишком велик и его не удалось скрыть до конца.

- Ты… Знаешь меня… Каа..а..ран…- он выпрямился, насколько позволяли цепи, голос внезапно стал чистым, ледяным, пронизывающим до костей, - Знаешь… Мое имя…

Слова повисли в воздухе, как проклятие. Каран почувствовал, как земля качнулась под ногами, в ушах зазвенело. Нет! Не может быть! Не может он знать того, кто прячется за тщедушным тельцем ребенка. Откуда ему знать демонов? Насмешка тьмы. Эта темная тварь лжет.

- Лжешь, тварь. Я не знаю тебя, - проговорил Каран, и голос его, хотевший звучать твердо, дрогнул.

Мальчишка как-то странно захихикал и оскалив зубы, вперился насмешливым взглядом в Стромира:

- Не знаешь? Спроси…у жреца…

Стромир, услышав эти слова, испуганно попятился, будто пытался спрятаться за высокой спинкой княжеского кресла. Каран метнул взгляд на верховного жреца. Что он скрывает? Какие тайны прячет?

- У мамы спроси… - продолжил бесноватый, переводя взгляд на Рогнеду, - Она… расскажет... тебе… кто я…

Каран обернулся на княгиню и увидел, как мелькнуло что-то – ужас, настоящий первобытный ужас - в темных глазах Рогнеды. Кровь отлила от ее лица, делая его белым, как у мертвеца, а губы слабо задрожали, словно княгиня вот-вот расплачется от избытка чувств. Такой Каран не видел свою мать никогда. Он был готов поклясться, что она прекрасно знает о чем идет речь. И она, и этот проклятый жрец.

Мальчишка снова перевел взгляд на Карана.

- Ты… Меня знаешь… - заявил он, - Ты помнишь меня… Или настолько прогнил… Что уже и не упомнишь? – мальчишка хрипло закашлялся, изо рта его потекла пена, - Дааа… Ты… прогнил насквозь… Спроси у мамы… Она расскажет… кто я такой…

Мальчишка обернулся на княгиню и склонил голову на бок, как сова, будто пытался разглядеть что-то в бледном лице Рогнеды.

- Ты… помнишь! Все… помнишь… - прошептал он, - Я… вернусь… к тебе. Я вернусь так… что весь твой мир… содрогнется!

- Довольно! – выкрикнула Рогнеда.

Мальчишка в последний раз отчаянно расхохотался. Этот жуткий, хриплый смех прокатился эхом по гриднице, отражаясь от стен, проникая куда-то глубоко, в самую душу Карана, в самые темные и мрачные ее закоулки. Наконец смех прервался, мальчишка слабо пискнул, закрыл глаза, рухнул на спину и затих.

Княгиня была бледна, по ее лбу текла капелька пота. Ее взгляд снова стал холодным и непроницаемым, но Каран всей кожей ощущал то напряжение, которое требовалось княгине, чтобы сдерживать страх.

- Скверна, - четко произнесла Рогнеда. Ее голос, чуть дрогнув, отозвался от дубовых стен, - Глубокая скверна отравила сей сосуд. Ложь, только грязная ложь исходит из этих уст. Дух вселился губительный. Его не изгонят ни молитва, ни покаяние.

Она замолкла, ее взгляд, тяжелый как свинец, впился в Карана. Он читал в нем не просто приказ и ожидание немедленного повиновения, а испытующий вопрос: «Сможешь ли? Для меня? Ради меня?» И что-то еще… Темное. Общее с этим существом знание, которое связывало их крепче любых уз. То знание, которое она сейчас так сильно желала уничтожить. И Каран был уверен, что не хочет прикасаться к этому мраку, к этому черному пятну на душе своей матери, которая всегда оставалась для него святой, потому что эта ее тьма могла разрушить их с Караном связь навсегда. Потерять их святую близость для него было куда страшнее забвения.

- От скверны избавляет только огонь, - сказал Каран, - Чистый, очищающий, - он выпрямился во весь рост, золоченая звезда Создателя на его груди вспыхнула в свете свечей, - Велю приготовить костер. На рассвете. На главной площади. Пусть видят все, как княжество Велибор очищает скверну. Пусть видят. Как горит… - Каран чуть запнулся, глотая комок тошноты, - Как горит этот сосуд тьмы.

Его решение, твердое и бесповоротное, повисло в воздухе. Мальчишка, услышав слова «костер» и «огонь», снова забился в припадке. Но теперь Карану казалось, что завывал он совершенно по-детски, тоненьким мальчишеским голосом, будто морок, наконец, отпустил его.

На секунду Каран усомнился в верности своего приказа: последний вопль мальчишки был таким по-детски тоненьким… Но затем мысленно напомнил себе, что, явившись однажды, туман не отпускает больше никогда. Он вернется. Мальчишка обречен. Каран посмотрел на мать, и в глубине души, там, где таилось интуитивное понимание «почему», шевельнулось что-то темное и тягучее, похожее на тот самый губительный туман.

Глава 8

Крепкий гнедой конь под Валканом тяжело дышал, покрытый мыльной пеной. Они скакали без оглядки целый день с тех пор, как Валкан оставил позади горящий Черный Яр и перешел походный мост через кипящую белой пеной Лешанку – последнюю нить, связывающую его с Велибором. Ветер гулял среди толстых стволов вековых сосен, завывая в ушах тоскливой песней. Эта песнь сливалась с болью в душе, растекаясь тяжелым горьким томлением. Перед глазами стояли тени. Не тени из тумана. Нет! Призраки прошлого.

Весть о ссылке в тот день, десять лет назад, стала ударом. Едва Валкан вышел из гридницы, как столкнулся с Караном. Княжеский сынок был весь в слезах и соплях, и трясся как осиновый лист, не то от страха, не то от злобы.

- Ты! – прошипел Валкан и оглянувшись по сторонам, убедившись, что рядом нет взрослых, схватил наследника за шиворот, - Маленькая паскуда! – выплюнул он в ярости, - Разве я не помог тебе? Зачем меня подставлял, гаденыш?

Каран вцепился в руку Валкана в попытке высвободиться.

- Пусти, ублюдок! – завопил он во всю глотку, - Я расскажу все маме! Понял?

- Про себя расскажи, - прорычал Валкан, как следует встряхнув обидчика, - Расскажи, как брату черепушку проломил, а? Не хочешь такое мамочке рассказывать?

Каран сжался от страха, весь ссутулился, став похожим на маленького загнанного охотниками зверька.

- Может я расскажу, а? – продолжил Валкан, - Как тебе такое?

- Ты не посмеешь! – жалко пискнул Каран, и вдруг весь подобрался, ощетинился, взглянул на Валкана исподлобья с непомерной, нечеловеческой жестокостью, рот его исказился в зверином оскале, - Ты – выкормыш! Не посмеешь, раб! Я все расскажу, и мама посадит тебя в темницу! Навсегда-навсегда!

Кровь прилила к лицу Валкана, свободная рука сама собой сжалась в кулак. В этот миг все, чего он хотел – треснуть по отвратительной маленькой роже так, чтобы мерзавец больше не помнил своего имени. К его великому сожалению, такая выходка точно не осталась бы безнаказанной, потому Валкан разжал пальцы и отпустил ворот дорогого княжеского кафтана. Лицо его исказилось от омерзения, как будто он только что прикасался к червяку.

- Иди поплачься мамке, гаденыш, пока она еще не отказалась кормить тебя сиськой! – бросил Валкан презрительное и, развернувшись, направился в свои покои.

Через час он уже собирал свои нехитрые пожитки. И все думал и думал о том, не было ли желание пожалеть гнусного княжеского сынка самой большой ошибкой в его жизни? Изменилось бы что-нибудь, если бы он сразу рассказал правду? Изменилось бы что-нибудь, если бы он промолчал?

Эти мысли жгли Валкана до сих пор. Жгли хуже раскаленного железа. Могло ли быть как-то иначе? Мог бы он ступать по дубовым полам княжеских сеней? И была бы такая судьба хороша для него, зная кому в таком случае ему пришлось бы подчиняться? И какая судьба на самом деле для него хороша?

Вместо того, чтобы быть Первым Мечом Велибора – десять лет грязи на краю света. Десять лет борьбы за звание какого-то жалкого десятника среди тех, кого княжество считало воинами низшей пробы. Десять лет борьбы… Чтобы увидеть, как Каран, вознесенный на волне безумия и очистительного огня, приказывает жечь свои же деревни? Чтобы понять, что все эти годы он, Валкан, в попытке выслужиться перед гнилью княжеских верхов, воевал против своих?

Боль сжала горло. Он, в кольчуге Засечного Стража, рубил набеговые отряды речных йокки, защищая княжеские амбары. Мецлины тоже воевали с йокки. Все воевали с йокки. Но йокки все же больше свои, чем велиборцы. Надеть доспех Засечника и рубить любой из лесных народов – предательство. Сколько крови сородичей на его руках? Сколько душ ушло, проклиная его? Он убивал тех, кого инстинкт звал братьями. Ради чего? Ради клочка признания от тех, кто всегда видел в нем лишь плененного волчонка, выдрессированного на цепи?

Лес становился все гуще. Меж стволами сосен больше не оставалось воздуха – все поросло густым плотным кустарником. Конь едва не ударился грудью об эту зеленую изгородь, взмылился, остановился, тяжело задышав. Валкан сполз с седла, ноги подкосились, и он упал на колени в мягкий влажный мох. Где-то вдалеке пела кукушка, словно считая все те дни, которые Валкан провел в Велиборе. А может быть вещая птичка считала те дни, которые ему еще остались?

- Кто я теперь? – горько прошептал Валкан.

Не Первый Меч. Не Засечный Страж. Беглец. Человек без имени, без рода, без будущего. Враг – и там, откуда бежал и там, куда держит путь.

Безысходность давила и Валкан внезапно почувствовал тяжесть своей брони. Руки, сильные и привыкшие к оружию, дрогнули. С усилием, будто сдирая с себя кожу, он сорвал с себя плащ со знаками Засечной Стражи, затем доспех и кольчугу. Тяжелая рубаха упала на землю с глухим стуком. Поддоспешник. Пояс с ножнами. Подвес со звездою Создателя. Все, что связывало его с Велибором, все прочь!

Он остался в простой посконной рубахе и штанах, порыжевших от пота и пыли, с одним лишь маленьким ножом. Голый перед мраком леса. Голый перед своей судьбой.

- Крови своей ищи, Валкан, - тихо проговорил он сам себе, поднимаясь на ноги, - Крови и духов леса…

Сомнения не исчезли. Страх не улегся. Но иного пути не было. Только лес, только смутная память детства – запах сосен, пряный вкус взвара, гортанные песни под сенью деревьев.

- Беги, друг… - прошептал Валкан и ударил своего гнедого по крупу. Ему туда, где зелень смыкается над головой, скрывая небо и звезды, в самую гущу леса, туда, куда не пройти на коне.

Проводив взглядом своего верного гнедого, Валкан двинулся через кустарник. Ветки мгновенно оцарапали его лицо и порвали рубаху на локте. Несомненно, существовала тропа к Метсалинне, и кто-то из Засечных Стражников знал ее, но не он. Валкан лишь старался вслушиваться в пение птиц и шорохи в глубине мха, и в треск ветвей, старался услышать средь этих звуков леса, другие, человеческие, те, что указали бы ему верный путь.

День слился в дорогу, в бесконечный путь в самую чащу. Деревья становились все выше, а стволы их – шире. Казалось, что кроны упираются в небо, словно зеленые руки великанов. Идти было сложно, будто лес не пускал его к своему сердцу, будто пытался ухватиться за одежду Валкана или подставить огромные изогнутые корни под его ноги, сделать все, чтобы он остановился. Но Валкан шел.

Стемнело быстро, будто чаща враз поглотила собой солнечные лучи. Кроны потонули в непроглядной мгле, а за нижние ветви зацепилась сизая дымка испарений с болотца неподалеку. Листья густого папоротника казались тускло-зелеными привидениями. Вокруг раздавался постоянный, нервирующий гул невидимых жизней. Шорох то тут, то там – то ли мышь под корягой, то ли что-то скользкое по мху. Где-то далеко ухнула сова, и звук раскатился эхом по чащобе, будто пробуждая что-то спящее. И этот постоянный неуловимый шелест вокруг – дыхание самого леса, словно гигантская грудь великана, то медленно поднимается, то вновь опускается обратно…

Валкан, усталый, притулился под корнями вывороченной бурей ели. Он чувствовал: разводить костер здесь – дерзость. Но холод и тьма куда страшнее гнева духов. С трудом, проклиная сырость и самого себя за оставленную у порога леса теплую одежду, Валкан наскреб сухих еловых веточек. Старый трут долго не хотел ловить искру от кремня. Искры шипели, но падая на влажный мох, вновь и вновь гасли. Наконец, закачался слабый огонек. Валкан подышал на него, подложил щепочки, с тревогой поглядывая в темноту, туда, где тени шевелились живее, чем следовало бы. Так глубоко в чаще он был впервые. Обычно его отряды ходили западнее в сторону Чистых Озер, где больше воды и камней, чем леса. И в такой темной и живой глубине Валкану было неловко.

Огонь запылал и тогда внезапно наступила тишина. Звериный шепот леса замер. Валкан инстинктивно ухватился за рукоять ножа. Запах… Новый запах ворвался в сознание – тяжелый, незнакомый, с примесью старой крови и ярости. Валкан услышал лишь короткий рык, как из черной завесы кустов, где мгновение назад была лишь пустота, вывалилась тьма. Не просто зверь. Огромный, черный медведь-шатун.

- Черт! – выкрикнул в страхе Валкан.

Медведь уставился на Валкана горящими как уголья глазами, казалось, сам лес обрел плоть и ярость. Он снова зарычал, низко и глухо, как гром, и бросился.

Валкан успел отпрыгнуть в сторону от первого удара когтистой лапы, сметающей костер. Угли разлетелись в разные стороны. Нож Валкана скользнул по боку зверя, едва поцарапав толстую шкуру. Медведь взревел – на этот раз громко, обиженно сотрясая чащу. Валкан почувствовал жгучую боль в плече: одной лапой бурый рассек его кожу и опрокинул Валкана на спину. Нож улетел куда-то в темноту. Пасть медведя повисла перед лицом. Обмирая от ужаса Валкан вцепился руками в клыки, пытаясь удержать зубы чудовищного зверя как можно дальше от собственного горла.

Силы уже почти покинули его, как раздался дикий крик, похожий на клекот лесной птицы. Затем свист и щелканье. Медведь внезапно отступил. В его глазах-углях промелькнуло что-то знакомое, почти человеческое, словно зверь пробудился от ярости. Он глухо буркнул, и это бурчание больше не было похоже на рев, скорее на ворчание старика, разбуженного шумом.

Из-за деревьев, из-за корней вынырнули другие тени – стройные и высокие. «Мецлины… Нашел…» - промелькнуло на краю сознания Валкана.

- Хайсы! Прочь! Прочь, старый! – закричал один из мужчин, с головой укрытый кожаным плащом. Язык был родным и чужим одновременно, но Валкан понял каждое слово.

Он не поверил своим глазам: медведь, услышав грозный крик мецлина, попятился, развернулся и исчез в темноте так же внезапно, как и появился.

Мужчины тут же обступили Валкана кругом.

- Засечник! Слепой недоумок! – выплюнул один из лесных людей, с длинной светлой, заплетенной в косы бородой. Он приставил к горлу Валкана меч, - Кровью звал беду! Как смел ты охотиться на меччи?!

Даже в темноте леса было видно, как пылают огнем гнева его щеки.

- Я не охотился... - слабо возразил Валкан. Голос его, давно не говоривший на этом языке, сорвался, зазвучал сипло и непривычно.

- Калле! – мужчина в плаще отвел рукой лезвие от горла Валкана и покачал головой, предупреждающе взглянув на своего друга, - Говоришь на мецанкели? Кто такой? Откуда идешь? От кого бежишь? – с подозрением спросил он Валкана.

- Не бегу. Ищу Метсалинну.

- Что Засечнику нужно в Метсалинне? Мало пил крови мецлина?

- Я никогда не бился с мецлинами, - ответил Валкан и не соврал, - Я служил лишь на дальних заставах у Чистых Озер.

Мужчины переглянулись, перебросились друг с другом несколькими фразами, в которых Валкан услышал лишь одно знакомое слово, сказанное с неприязнью - «йоккилайсет». Мецлины никогда не любили речников.

- Я кровь свою ищу, - добавил Валкан.

Тишина повисла густая, как тот проклятый туман. Мужчины снова переглянулись.

- Кровь? Считаешь себя мецлином? - усмехнулся Калле, - Кровь мецлина не носит шрамов от княжеских плетей. Не пахнет чужим потом и смрадом каменных стен. Неважно, где ты родился. Ты не мецлин. Ты велиборский Засечник.

Имя «Засечник» прозвучало как плевок.

- Я Валкан. Сын Уко и Тарьи из рода Нуорта. Меня увели в Велибор в восемь…

- Ты сын Уко? – брови мужчины в плаще поползли вверх.

Он секунду молчал, весь его вид говорил о крайней степени изумления. Затем мецлины переглянулись, Калле пожал плечами. Тогда мужчина в плаще повернулся в сторону дальних сосен и его крик, похожий на уханье совы, разрезал ночную тишину. Валкану показалось, что там, среди темно-зеленых елей мелькнула черная тень.

- Иди, - приказал Калле, повернувшись к Валкану. Он снова поднял свой меч, - Плевал я, кто ты. Руки видишь? Шаг в сторону – умрешь. Слово лишнее – умрешь. Пока вождь не скажет, ты нам – не брат.

Валкан кивнул. Шаг за шагом, под прицелом десятка колючих взглядов, он шел вперед. С каждым шагом лес становился реже, деревья постепенно расступались. И все же сначала он не увидел, он почувствовал: густой запах смолы, дыма и… жизни. Лишь затем его взгляд, уже привыкший к ночным теням, различил очертания.

Посреди обширной поляны, залитой лунным светом, высилась исполинская сосна. Ее ствол, темный и морщинистый терялся в вышине, сливаясь с черным бархатом неба. Казалось, она подпирала самый купол ночи. Могучие ветви ее раскинулись на невероятную ширину. Они были так густы, что лунный свет пробивался лишь редкими, призрачными лучами. А среди них тут и там мерцали слабые теплые огоньки. Один, два, пять… Десятки. Они светились в окнах. Там, на недосягаемой высоте, среди невероятных ветвей и в развилках стволов соседних, почти столь же могучих деревьев, висели избы. Неправильные, причудливые, они будто бы вырастали из самой древесины, обвивались вокруг ветвей, цеплялись за стволы резными балконами, и смотрели на лес вокруг светящимися, красновато-желтыми глазами очагов и жировых ламп.

Глубоко в душе шевельнулись отголоски воспоминаний. Сейчас, так же, как и тогда, он чувствовал себя карликом, букашкой у подножия колосса, Великой Сосны. Дыхание перехватило от почти детского восторга. Убежище в царстве ветра и звезд, под покровительством Леса.

- Метсалинна... - прошептал Валкан едва дыша.

- Иди, - буркнул Калле и ткнул Валкана кончиком меча в бок.

Валкан почувствовал, как ткань пропиталась теплым, сморщился от боли, но стерпел.

Чем ближе приближались они к сосне, тем шире и выше она казалась. Наконец, они приблизились к узкой деревянной лестнице, которая обнимала ствол дерева и вела куда-то наверх, к зеленой верхушке. Они поднимались все выше и выше, пока не остановились у одного из домов. Белобородый Калле жестом велел войти. Остальные остались около входа. Сердце Валкана сжалось, вся жизнь промелькнула и остановилась в этой точке. Вождь или примет его, или он будет изгнан собственным народом. А может… и убит. Что ж… Наверное, и поделом ему…

Валкан вошел внутрь. Половицы скрипели под ногами. В нос ударили знакомые ароматы мясной похлебки, кислых ягод и теплой шерсти. В дальнем углу в глиняном очаге кипел котел, а правее на колченогом табурете сидел широкоплечий мужчина. Валкан узнал его мгновенно, хоть и положили десятилетия морщины у его глаз.

Уко. Отец.

Вождь мецлинов? Такая судьба у его отца? Уко поднялся со своего места и медленно подошел к Валкану. Он явно уже знал, кто его гость.

- Засечник, - жестко сказал Уко.

- Сказал, что мецлин по крови. Зовут Валкан Нуорта, - сообщил зашедший следом Калле.

Рука Уко, сильная и твердая, поднялась. Пальцы коснулись щеки Валкана, грубо ощупали скулу, линию подбородка. Голубые глаза Уко пристально вглядывались в лицо Валкана, пытаясь распознать знакомые черты.

- Засечник, - повторил Уко, - Нойда скажет… Есть ли в нем еще хоть капля нашей крови.

Уко буравил Валкана взглядом. Калле и вовсе выглядел обозленным. Сердце Валкана, которое только недавно замирало от страха, теперь билось изо всех сил, пытаясь выпрыгнуть из груди. Ладони покрылись липким потом и Валкан, стараясь делать это незаметно, вытер руки о свои брюки.

Наконец дверь снова распахнулась и в избу вошел старик. Приземистый, абсолютно седой, он был одет в шкуру, украшенную зубами диких животных, на поясе его висел бубен.

- Вайдналем! – бросил он невпопад всем присутствующим. Калле и Уко благодарно склонили головы.

Старик подошел вплотную и с нескрываемым интересом обнюхал Валкана со всех сторон. Валкан, едва сдержав желание отстраниться, стоял ровно и терпеливо ждал. Нойда уставился Валкану в глаза. Его пронизывающий взгляд был страшно неприятным, а глаза казались странными, в них словно пылало синеватое пламя, какое бывает иногда над влажной древесиной. Нойда недовольно сморщился.

- На нем кровь меччи, - с яростью сообщил Калле, увидев с каким омерзением искривилось лицо нойды.

- Это просто зверь! – ответил Валкан.

Калле чертыхнулся, а Уко еще больше нахмурился и вопросительно взглянул на нойду.

- От него за версту несет скверной, Уко, - ответил нойда.

- Скверной? – поднял брови тот.

- Он прикасался к скверне, да.

- Он не лешак, Чукай. Он Засечник, - возразил Уко, - Глаза и уши тех, кто давит Лес.

Чукай отошел на шаг назад.

- Не лешак, но к скверне прикасался. Дух до сих пор в нем, - покачал головой нойда, - Но это можно исправить. А его прошлое – нет. А прошлое у него разное… Тебе решать.

Уко уставился на Валкана долгим, испытывающим взглядом.

- Он чужак! Не уважает законы леса! Отравлен велиборским ядом! – выкрикнул Калле. В каждом слове чувствовалась ненависть. К Велибору, к Засечной Страже, и к самому Валкану. - Он накликает на нас беду!

Уко остановил Калле, подняв вверх руку,

- Валкан, сын Уко… - произнес он.

Калле гневно сплюнул, а Валкан почувствовал облегчение, будто гора свалилась с его плеч.

- Кровь от крови моей, - продолжил Уко, - Ты – сын леса, мецлин из рода Нуорта. Но… - он на секунду замолк, и взгляд его стал тяжелым, как свинец, - Тень ложится на тебя. Доверие нужно заслужить. Не кровью, но делом. Не словами, но верностью. Ты войдешь в Метсалинну. Ты будешь жить вместе с нами, есть наш хлеб и пить нашу воду. Но имя твое будет молчать, до тех пор, пока не зазвучит в песнях, как имя настоящего мецлина. Ты будешь жить в самых низах. Будешь работать как последний из безродных. Ты будешь заново учиться быть мецлином.

Валкан выпрямился во весь рост, глядя в глаза отцу.

- Я приму любое испытание.

Уко кивнул. Брови его еще хмурились, но взгляд, казалось, потеплел.

- Калле, отведи его к избе у ручья. Дай еды.

Калле, пробурчав что-то нечленораздельное, распахнул дверь пинком и вышел вон. Валкан двинулся следом за ним, и тут же почувствовал на себе множество любопытных глаз. Люди выглядывали из окон и из дверей, кто-то таращился на него снизу, а кто-то свешивался сверху с перил, выглядывая блудного сына вождя.

Калле, беспрестанно чертыхаясь и проклиная мерзкого Засечника, повел его по ступеням вниз, затем они отошли от Великой Сосны и вообще от деревьев и подошли к ветхой, заваливающейся на бок избе, грустно умостившейся у ручья. Место для изгоя. Место для раскаивающегося.

- Вот твоя собачья будка, - сообщил Калле, - Туула принесет похлебки и теплых одеял.

Калле снова плюнул под ноги и, развернувшись, уже собрался было уходить, но Валкан окликнул его.

- Калле!

Тот нехотя обернулся и вопросительно поднял брови.

- Тарья… Моя мать…

- Ушла несколько зим тому, - хмуро ответил Калле.

Мецлин ушел. А Валкан, выдохнув, уставился на покосившуюся лачугу. Не сложилась бы над его головой и не прибила бы его во сне… Что ж… Придется построить себе новый дом. И добыть себе имя. Новое имя. Снова.

Дзынь!

Звук разбитой глиняной миски заставил Валкана опустить взгляд. Осколки у ног девушки, застывшей с широко открытым в удивлении ртом. В платье мецлинов, но не местная – слишком темные глаза, слишком темные ее растрепанные коричневые косы. Валкан замер. Что-то дрогнуло в глубине памяти, мягкое и теплое.

Девушка сделала шаг вперед, осторожно обходя осколки, не сводя с него взгляда, полного немого вопроса и нарастающего узнавания. Подошла совсем близко и рука ее медленно, нерешительно потянулось к его лицу. Валкан не шелохнулся, затаив дыхание. Она почти прикоснулась, но затем резко отдернула руку.

- У тебя… - заговорила девушка дрожащим голосом, ее огромные, как озера, глаза не отрывались от его лица, - Борода выросла!

Воспоминания прорвали невидимую завесу и хлынули в сердце Валкана потоком, сметая все на своем пути. У него перехватило дыхание.

- Вихра?

Вихра… Маленькая Вихра… Теперь уже совсем и не маленькая.

- Нойда не велит называть меня собачьей кличкой, - покачала она головой, - Вихра умерла под снегами Велибора пять зим тому. Отныне духи ветра зовут меня Туула, - взгляд ее прикипел к боку Валкана, - Ты ранен?

Валкан посмотрел на рубаху, пропитанную кровью в том месте, куда Калле ткнул его мечом. Плечо, изодранное медведем, тоже болело.

- Пустяки, - отмахнулся он.

Туула отступила назад и наклонилась, чтобы собрать черепки. Ее движения были осторожными, сосредоточенными и Валкану показалось, что руки ее немного дрожат. Когда она выпрямилась, держа в руках глиняные осколки, ее взгляд снова встретился с его взглядом.

- Я не могу сама тебя лечить. Ты вуоджа, тебе нельзя прикасаться к алтэ. Но я принесу травы, они помогут остановить кровь и унять боль.

Туула ушла, а Валкан так и остался стоять, глупо разглядывая Великую Сосну, глядящую в ночь желтыми глазами, думая о том, чем терзалась маленькая Вихра, пока он, Валкан был вуоджей в Засечной Страже? Где была она те пять лет? Какие беды пришлось ей пережить, покуда не стала она Туулой мецлинов?

Глава 9

Воздух в Триречье был густым, как деготь. Не от весенней мороси, висевшей над жалкими крышами, а от страха. Каждый вечер селяне вглядывались в опускающиеся сумерки – не побелеет ли краем леса? Не поползет ли к ним эта молочно-смертная хмарь, несущая в своих глубинах злобные тени?

- Слыш, Волын, какие вести?

Малой Борич в крепком кафтане присел на скамью подле ветхой избы бочком к старому, до ушей заросшему седой бородой деду Волыну. Тот аки баба собирал сплетни со всей деревни и потому всегда все знал.

- Да что вести? – с готовностью отозвался Волын, - всяко говорят, да сплошь нехорошее…

- Туман где был, али тихо? – шепнул Борич.

- А чего ты шепчешся? - удивился Волын, - Секрет что ль какой? Знамо дело был туман. В Краке вояк Тени сожрали. И в Тихом Плесе тоже.

Борич поерзал на скамье от нетерпения.

- Да знаю я про Плес! – отмахнулся он, - А новое-то, новое есть?

- О Черном Яре говорят… - почесал бороду Волын.

Оперся руками на свою клюку, прищурился, подставил лицо слабому солнышку. Издевается старый гад! Специально тянет, чтобы значитца спрашивали больше, да разговаривали с ним, со старым, подольше.

- Так что с Черным Яром? Говори уж, не тяни! – подпрыгнул на месте Борич.

- А что говорить-то? Туман нашел…

- Тумаааан… - протянул Борич и скривился в отвращении, - Проклятые безвещники! Это все они. Омерзительные, такой позор… Да?

Волын пожал плечами, мол, нюхать не нюхал.

- А с селом-то что? – продолжил Борич.

- Говорят отбили село, да сами же и сожгли.

Борич застыл.

- Как сожгли?

- Вот так, - снова пожал плечами Волын, - Взяли и сожгли. Скверна, говорят…

- Да как же скверна-то, - голос Борича задрожал, - А люди?

- А что люди? Знамо дело, с людями и сожгли.

Борич непонимающе уставился на Волына. В его глазах мешались неверие и страх.

- А как же… - заблеял он, - А что же… А если ж к нам туман придет? Нас тоже что ль сожгут?

- Так знамо дело, сожгут, - деловито ответил Волын, будто издеваясь над молодым Боричем.

Тот вжал голову в плечи, словно от удара. Слова Волына о Черном Яре висели в воздухе. Густые и ядовитые, как тот самый туман.

- Да как же так-то… - бормотал Борич, глядя куда-то в грязь между лаптями, - Живых… в избе… а?

Волын уже открыл было рот, чтобы продолжить свое мрачное повествование, но его перебил гулкий металлический звук. Раз-другой ударили в подвешенный у избы старосты колокол – сигнал сбора.

- Ого… - протянул Волын, с трудом поднимаясь со скамьи, - Знать новые вести пришли… Зуб даю, не слаще прежних.

- Да были б у тебя зубы… - пробормотал себе под нос Борич.

Он двинулся следом за едва ковыляющим Волыном. Триречье медленно, нехотя, стягивалось к избе старосты: мужики в потертых зипунах, бабы, закутанные в платки, поверх страха, старики и старухи, цепляющиеся за палки, и даже любопытные ребятишки. Обычно, такие сборы сопровождались громким гомоном – воплями баб, да смехом детей – но сегодня было тихо. Весть о Черном Яре уже облетела село быстрее ветра, и это собрание нависло над всеми новой, неведомой бедой.

Из избы, к удивлению собравшихся, вышел не староста, а дозорщик. Не тот, прежний, Становой, что хоть изредка глядел на людей, а не сквозь них, а новый, из княжеской элиты. Сухой, как щепка, в начищенном доспехе, с огромной золоченой бляшкой Создателя на вороте, вероятно, даже большей, чем у княгини, и таким огромным носом, как будто не нос это, а клюв заморской птицы. И клюв этот смотрел прямо в небо – так высоко он его задирал. За дозорщиком выстроились такие же холеные дружинники в белых накидках. Спереди – те, кто прибыл из Громовца, чуть позади – местные Становые, сегодня разодетые в пух и прах под стать дозорщику.

- Смотри, Волын, - хихикнул Борич и пихнул старика в бок, - Стая гусей!

- Тссс… - шикнул Волын, потирая ребра.

Дозорщик откашлялся. Звук был резким, как будто разрубили ствол сухого дерева.

- Слушайте, люди велиборские! – заговорил он, - Говорю с вами я, Пыха Свирепый, главный дозорщик княжеской дружины Первых Мечей! От княжича Карана Гориславного, благословлённого светом Создателя, властью им данной! – он на секунду замолк, впиваясь взглядом в толпу, - Зло, скверна туманная умножается! Тени пожирают плоть нашу и дух! Тени забирают наших воинов, наших защитников! И не оттого ль, что вера наша слаба? Что души ленивы? Что очи не видят скверны в себе и ближних своих?

Толпа замерла. Борич почувствовал, как по спине его пробежала дрожь. Старик рядом глухо крякнул.

- Княжеская воля и воля Создателя едины! – дозорщик благоговейно замер и задрал свой огромный нос еще выше, - Чтобы оградить землю нашу от посягательств тьмы, чтобы укрепить веру и очистить души, дабы Создатель не отвернул от нас свой лик… Приказывается: отныне и до очищения скверны, все здоровые мужики от четырнадцати и до сорока зим, не занятые на службе или в дозоре, обязаны встать в ряды Священного Ополчения!

Тишина повисла как топор над шеей приговоренного. Казалось, даже ветер, который до того шевелил ветви деревьев, стих.

- Священное Ополчение? – прошептал кто-то позади Борича.

- Завтра на рассвете! – Пыха ударил кулаком в ладонь, - Строится здесь, на сходе! Без пожитков! Под конвоем моего караула отправка в Сторожевой Острог! Там под моим началом будете обучены и брошены на восстановление павших блокпостов и очистку захваченных туманом земель! Сия есть высокая честь и жертва ваша во спасение Велибора и очищения душ ваших…

Толпа качнулась и по ней пронесся ропот.

- В Сторожевой? – ахнул кто-то, - Да это же… Три дня пути!

- Моя-то как… Одна с малым? – схватился за голову один молодой парень, женившийся только в том году.

- Нас?! Куда?! – сорвался чей-то вопль, - Мы не вояки! Нас как кур перебьют!

Толпа заходила волнами.

- До сорока зим… - бурчал Волын, - Да я в такие года уже внука на коленях качал, а тут мечом махать…Совсем уж одурели, стариков-то куды?

- Точно! – кивал дед рядом, - В могилу нас, старых пней, собрались гнать! Да мы ж до Острога, на марше издохнем!

Тут же одна из старух, завывая упала в грязь, цепляясь за ногу своего деда и громко завывая от ужаса.

- Кто сеять будет?! – завопила другая баба, потрясая кулаком, - Детей как кормить?! Нелюди!

- Ага! – вторила ей баба рядом, отчаянно качая завернутого в тряпку младенца, - Мы тут свои хаты, свое поле… И так все поотбирали… Теперь уж и мужиков. А коль туман придет? Кто нас защитит? Сами вилами махать будем?

Дозорщик надменно окинул толпу взглядом, полным презрения.

- Ваши хаты? Ваше поле?! – выплюнул он, - Все – земля княжеская! Все – под властью Создателя! Ваша жертва – малая цена за очищение земли от скверны!

Какой-то мужик, отчаянно размахивая кулаком прокричал:

- Ага?! Знамо дело! Нам, значитца жертвовать? Туман на вас, вояк, и приходит! Не было б вас в селе, и очищать было бы нечего!

Пыха недовольно сморщился:

- Кто уклонится – еретик и пособник Тьмы! Село, укрывающее уклонистов – очаг скверны, подлежащий очищению!

- Очищению?! – выкрикнул Борич, - Как Черный Яр нас очистите?!

- Его судьба – удел маловеров, - холодно произнес Пыха.

Страх сменился сокрушающей яростью. Триречье больше не молчало. И больше не слушало.

- Да вы… кровопийцы! – вдруг рявкнул староста Кветун, который как оказалось, стоял тут же, в толпе, рядом с остальными. Лицо его побагровело от бешенства. Он шагнул вперед, сжимая кулаки, - Податями нас замучили! Сроки сева да покоса не подвигаете! Старики да дети голодные! Так теперь на смерть нас ведете как баранов?! Себя очистите! Да чтоб вас туман сожрал вместе с вашим княжичем! Лучше здесь сгинем, чем так!

- Не отдам сына! – вскричала какая-то баба, и вытянула вперед фигу, - Вот вам! Ни одной молитовки больше не прочту! Чтоб вас! – она от души плюнула в сторону дружинников и, прежде чем кто-либо успел опомниться, схватила увесистый камень с земли и швырнула его в дозорщика со всей силой материнского отчаяния.

Камень угодил дозорщику в плечо, со звоном отскочив от доспеха. Боль и унижение вспыхнули в его глазах. Его худое лицо раздулось от негодования и покрылось багровыми пятнами.

- Вязать ее! – визгливо заорал он, выхватывая меч, - Бунтовщица! Еретичка! Рубить ослушников!

Но камень этой бабы оказался лишь первым в череде полетевших в княжеских дружинников камней. Страх перед туманной гибелью, ужас перед судьбой Черного Яра, отчаяние от этого окончательного приговора – вырвалось наружу с неудержимой силой.

- Не тронь жену! – вскричал один из мужиков, хватая оглоблю, - Зашибу! Вон отсюда, палачи! Вон!

- Убийцы! Сами Черный Яр спалили, теперь нас добиваете!

- Это не скверна туманная, это вы – скверна княжеская!

- Вон отсюда, нелюди! Вон!

Один из кузнецов, как разъяренный медведь, врезался в строй дружинников. Огромными ручищами он вцепился в шею молодому воину, тот опешив, отступил, принимая удары огромных кулаков на свой доспех. Тут же рядом мелькнул стальной блеск – другой дружинник, опомнившись рванул меч из ножен. Громкий вскрик и окровавленный кузнец упал обратно в толпу. И эта первая кровь, стала последней каплей для Триречья. Толпа взревела, сотрясая воздух яростью и плотной стеной навалилась на отряд дружинников. Во все стороны летели камни и комья грязи. Они звонко стучали по шлемам и нагрудникам.

- Держать строй! – взвизгнул дозорщик, но дружинники, не ожидав такого напора со стороны селян, уже бегали как куры, безуспешно пытаясь закрыться от летящих камней и от бешеной давки.

Одна из баб с визгом вцепилась в копье дружинника и повисла на нем в попытках отобрать, пока молодой пахарь отчаянно лупил вояку камнем по шлему. Воздух зазвенел от воплей, лязга железа и треска ломаемого дерева. Борич, подчиняясь единому, заразному порыву толпы, выхватил клюку у стоящего рядом Волына и с громким воплем ринулся вперед. Палка свистела над его головой, опускаясь куда попало, то по спинам и затылкам своих же, заставляя их орать и ругаться, то глухо стуча по железным шеломам воинов, не причиняя им вреда. Борич махал слепо, захлебываясь общим воплем, толкаемый со всех сторон. В какой-то момент давка показалась Боричу невыносимой, и он даже стал задыхаться, но тогда толпа хлынула ручьем вдоль улицы следом за позорно убегающими с места сражения дружинниками.

- К воротам! Все за мной! Отход! Отход! – вопил дозорщик, прикрывая голову щитом.

- Куда же ты, Свирепый? Войска ждут твоего грозного приказа! – раздался крик в толпе, сопровождающийся громким озлобленным хохотом.

- Они к конюшням бегут! – прокричал Кветун, - Лупите их!

У конюшен уже стояли вооруженными дружинники местного гарнизона Становых. Лица их были мрачны, но пики и мечи смотрели на толпу. Пусть те и пили с сельчанами одну воду, а ослушаться приказа столичного воеводы не смели. Толпа на секунду остановилась, будто ударившись о стену вояк, которые много лет жили вместе с пахарями на одной земле, но затем снова бросилась вперед.

- Вон! Все прочь из Триречья! – доносились крики из толпы.

- Гоните их в шею, мужики!

- Упыри дворцовые!

Борич, подталкиваемый толпой, прыгнул на одного из местных дружинников, лицо которого показалось Боричу знакомым, кажется пили бражку они вместе как-то раз? Вцепился в край его белоснежной накидки, дернул на себя.

- Петух! Ряженый петух! – с чувством вопил он, пытаясь содрать с дружинника его наряд.

- Уйди, олух, зашибу же! – кричал дружинник.

Послышался треск разрываемой ткани и Борич, размахнувшись изо всех сил, треснул воина по щиту, который тот, таки успел выставить перед собой. Тут же на щит дружинника навалилось еще пятеро, и он под тяжестью нападающих рухнул на землю, где и остался лежать, так больше никогда и не поднявшись на ноги.

Местный гарнизон еще несколько минут держал строй, все больше отступая назад, в сторону ворот. Затем послышался громкий крик дозорщика.

- По коням!

Толпа радостно взревела, наблюдая как дружинники рвут с привязи коней, рвут так яростно, что слышен треск узды. Один конь, испуганный гвалтом, стал на дыбы, сбросив не успевшего вскочить всадника. Тот кубарем скатился под ноги толпы. Раздался жуткий, нечеловеческий крик, мгновенно смолкнувший под тяжестью десятков ног. Другие дружинники не пытались помочь - они били коней пятками в бока, мчась к воротам, осыпаемые градом камней и проклятий. Лица их, еще недавно надменные, были искажены паникой, а белоснежные накидки превратились в грязные окровавленные лоскутья.

- Первые Мечи! – захохотал староста Кветун, - Да вы скорей Последние Трусы!

Пыха, обернувшись, потряс над головой окровавленным мечом.

- Недоумки! – вскричал он, - Еретики! Помеченные скверной!

Его голос срывался от бессильной ярости.

- Княжич Каран узнает! Я сообщу! Он сотрет Триречье с лица земли! Пепел ваш развеет по ветру! Близок ваш конец! Близок!

Он развернул коня и понесся по дороге прочь, увлекая за собой жалкие остатки своего отряда и местного гарнизона.

- Катись в преисподнюю! – громыхнул Кветун ему вслед.

Триречье радостно взревело. Вверх полетели шапки. Но рев этот быстро стих, сменившись тяжелым молчанием. Радость оказалась горькой и короткой. Взгляды упали на землю, где уже растекались темные лужи, и на неподвижные тела тех, кто только что кричал вместе со всеми.

Борич стоял тихо, напор толпы и пыл бунта только оставил его и теперь он смотрел на свою руку, в которой до сих пор сжимал измазанную в крови клюку Волына. Радости не было. Вместо нее в душе поселилась какая-то оглушительная пустота. Клюка Волына оставила бурый след на его ладони. Борич попытался стереть его о штанину, но кровь лишь размазалась. Он сжал кулак, будто пытаясь спрятать следы преступления, и почувствовал, как от живота к горлу поднимается дрожь, полная тревоги и усталости. Что же теперь? Они подписали себе смертный приговор? Быть им сожженными, как Черный Яр или быть может, их участь будет еще хуже? Хотя, хуже уж и не придумаешь…

Борич, утомленный, мучимый мрачными мыслями, поплелся в сторону дома старосты. На этой узкой улочке там и тут валялись трупы. Не один, не два – не меньше двух десятков. Кто-то затоптан в грязь, у кого-то голова камнем пробита, и серая каша смешалась с рыжей грязью. Из-под крыльца соседней избы доносился хриплый клекот – еще один раненый мужик, которого не успели подобрать, медленно истекал кровью. А вон там, чуть дальше, своя, Полянка, с грудью, разрубленной мечом почти до пояса. Борич отвернулся, словно стесняясь смотреть на свою односельчанку в таком, нелепом виде, изуродованною смертью.

У дома старосты Борич огляделся. Бабы, притихшие и бледные, осторожно переворачивали тела, ища своих. Один из стариков, опираясь на костыль, тыкал палкой в труп стражника, бормоча бессвязные проклятия. На бревне у края площади сидел Волын. Он был цел. Только глаз подбит, и то, по всей видимости случайно, потому что весь вид старика говорил о том, что он мудро в драке участия не принимал. Борич подошел и сел рядышком, бочком к деду.

- Слыш, Волын… - неуверенно начал он.

- А? – спросил старик, его мутные глаза блуждали по площади – по брошенному дружинником щиту, по пятну крови возле колодца, по кучке женщин, плачущих над телом Полянки. И не было понятно по этому взгляду, что же думает о произошедшем старый битый Волын.

- Что теперь-то? – тихо спросил Борич.

Дед растерянно почесал затылок, отчего его шапка свалилась на одно ухо, обнажая круглую, всю в пятнах старости, лысину.

- Да мне то почем знать? – неуверенно ответил он, - Придут небось… Порядок наводить, уму разуму нас учить. Знамо дело…- старик поправил шапку и продолжил, - Да-а-а… Теперь уж знамо дело, придут… И порешат.

- Кого порешат? – сник Борич.

Он надеялся, что старик хоть сколько-нибудь его успокоит, но совсем забыл, что дед Волын всегда приносил только плохие вести. Других от него и не услышишь, потому что одинокий Волын любил поболтать, а хорошее – никому не интересно.

- Нас порешат. Как Черный Яр. Знамо дело.

Старик отобрал у Борича окровавленную клюку, тяжело поднялся с бревна и двинулся в сторону своей ветхой избенки. А Борич остался один посреди разоренной площади, под тяжелым, низким небом, которое угрожающе нависло над его головой.

Глава 10

Лес дышал сосновой хвоей и прохладным ветром. Солнце, поднявшееся уже высоко, выжигало последние капли росы с зеленых иголок. Метсалинна уже ожила после ночного сна. Женщины громко переговаривались и бранили озорных детей, весело бегающих по лестницам вверх и вниз, мужчины перетягивали тетиву на луках или потягивали горячий брусничный взвар, перебрасываясь хриплыми шутками.

- Вайдналем, вуоджа! Ты избу строишь или скворечник?

Раздался громкий смех. Валкан обернулся. Ему кричал один из подростков, крепкий, с переброшенным за спину луком. Валкан покраснел от досады и унижения. Чего уж греха таить, строитель из него оказался никчемный. Вот уже две недели Валкан бился над избой, но та краше не становилась.

- Выше подпирай, что ты… - завопил паренек, - Эээх…

Паренек подбежал ближе и подхватил одну из балок, которая уже норовила свалиться Валкану на голову.

- Это хозяин леса не дает тебе жизни… - заявил он, - Зря ты с ним ссорился.

- А кто хозяин этого леса? – глупо спросил Валкан. Ему почему-то сразу представился какой-то важный усатый барин и за ту секунду собственной глупости, он не смог вспомнить, когда успел с барином поссориться.

Паренек уставился на Валкана, выпучив глаза.

- Глупый как кастрюля! – наконец рассмеялся он, - Меччи, конечно!

Жар отступил от щек Валкана и бросился куда-то вглубь его груди. И где-то там, в самой глубине его души зашевелилось что-то мелкое и зловредное. Оно заскреблось и завертелось, задевая сердце Валкана нестерпимой болью, зашептало внутри его головы:

« Глупый…

Никчемный ты… Поделом тебе!

Не будет тебе жизни!!!»

Валкан помотал головой, стряхивая морок. Глупый, как есть глупый и слабый. И ничего не может с собой поделать. То самое зловредное с каждым днем все глубже и глубже проникало внутрь и будто пожирало его, будто питалась им. Руки слабели, мысли путались. И раз за разом, ничего не выходило: каркас избы едва держался, а крыша так и норовила завалиться на бок.

- Почему вы все время говорите «вайдналем»? Что это значит? Я не помню это слово. Я не помню многих слов… - признался Валкан.

- Это значит «яви себя!», - с готовностью объяснил подросток, - Миру. Духам леса и холмов. Сородичам. Что все знают и признают – ты здесь, ты часть Меца, и твой дух не скитается впотьмах, как Илман Отава. Быть невидимым – хуже смерти…

Местным парням было вольготно поддевать Валкана, ведь, с одной стороны, он – Засечный Страж. А кто ж не хочет хорошенько пнуть Засечника? Но настоящего Засечника не так-то просто пнуть, а вот вуоджу… Но, на удивление, грубо и жестоко над Валканом никто не издевался, относились скорее снисходительно, как к запутавшемуся ребенку. Из всех жителей Метсалинны, пожалуй, только Калле смотрел волком.

- Чужак! – плевался он, - Не быть каменному псу мецлином!

Нойда приходил каждый день, хмыкал и уходил снова. Первые три дня Валкан гадал, что такое Чукай высматривает возле избы изгоя. На четвертый Туула объяснила, что нойда должен первым войти в построенную избу с обережной песней, так положено, иначе изба останется пустой и в нее никогда не войдет дух дома. Валкан, конечно, не помнил таких условностей, а может никогда и не знал. Ведь в Велибор его забрали совсем ребенком. Теперь он чувствовал себя кукушонком: некрасивой несуразной птицей, залетевшей невесть откуда. Он увяз меж этих деревьев, будто плавал на границе своего сознания, в котором этот дивный зеленый мир был ненастоящим. И лишь она, Туула, связывала его с реальностью.

Видел он ее мало. Она приносила еды (нечистого вуоджу не брали с собой на охоту, как и женщин), иногда подсказывала ему что-то про местные обычаи. Про то, что прежде, чем уйти на охоту, нужно испросить дозволения предков, иначе Отец Лес, великий Хииси, разозлится, и тогда всем несдобровать. Про то, что лишь нойда может заговорить от болезней, а ее, Туулы, травы все ж слабы, хоть и отдала она себя духам. Чукай обучал ее каким-то премудростям, а местные чаще называли ее «алтэ». Валкан смутно помнил, что это означает – «начинающая».

Она никогда не подходила близко и не прикасалась к нему. Вуодже нельзя касаться не только мецлинского оружия, но и мецлинской женщины, такое право нужно заслужить. Оттого Валкан несколько раз ловил себя на мысли, что может быть ему на самом деле показалось? Что может быть Туула – это вовсе не та маленькая Вихра, может быть это совсем другая, чужая женщина? Вихра была крохотной, теплой и понятной, по-детски застенчивой, несмотря на всю свою дерзость. Рядом с Вихрою он чувствовал себя большим и сильным. Рядом с Туулой же, он чувствовал себя маленьким. Один раз Валкан попытался расспросить ее о том, как она нашла путь в Метсалинну, но Туула ничего не ответила, лицо ее перекосило, будто он спросил что-то запретное, что-то очень неприятное. Она нахмурила брови, молча развернулась и убежала куда-то вверх по лестницам.

Вечер принес прохладу и какую-то тревогу. Метсалинна гудела. Все, закончив дневные тяготы, по обычаю стягивались к большому костру, который разжигали возле почти оттаявшего после зимы ручья, неподалеку от покосившейся избы Валкана. Бабы несли глиняные чашки с хмельной настойкой, источающей ароматы сосновых шишек, да пышущие паром горячие калитки, со смехом угощали мужчин. Воздух гудел от человеческих голосов, трещал от огня и пах дымом.

В первых рядах Валкан увидел Уко, впервые после того самого дня, как он пришел в Метсалинну. Валкан осторожно пристроился в самых последних рядах. Тревога внутри него разрасталась. Сегодня местный праздник. Но какой? Черт бы его побрал, не вспомнить. Казалось, что-то внутри его головы мешает понять этих людей, своих людей, тех на кого он так похож и не похож одновременно. Взгляд сам нашел Туулу. В груди потеплело и стало чуть спокойней. Она сидела рядом с Чукаем и закручивала в тугой пучок стебли зверобоя. Пальцы ее двигались резво, а брови сосредоточенно хмурились.

Наконец, все заняли свои места в кругу. Уко поднялся со своего места, поднял вверх обе руки и гомон стих. Не говоря ни слова, он дал отмашку старому нойде и снова занял свое место. Туула подожгла зверобой и пройдясь с ним в руках по кругу, окурив едким дымом всех присутствующих, снова села рядом с Чукаем и закрыла глаза.

- Отец Лес, великий Хииси! - провозгласил Чукай, - Снизойди до нас! Наполни наши руки силой! Мать-земля, подними голову! Вода, теки бодро! Бог над богами, бей огнем по льду! Дай снегу растаять, льду – в реку уплыть, траве – зазеленеть!

Туула мягко запела. Ее голос летел как весенний ветерок над уже покрытой росою травой и вонзался Валкану прямо в сердце.

- Очистим круг, очистим души… Все темное, все злое, все незваное… Пусть уйдет, - Чукай уставился прямо на Валкана, отчего тому стало так неуютно, что захотелось, отбросив все приличия, съежиться и отползти куда-то глубже в тень, туда, где на него не будут падать оранжевые отблески костра. Как будто именно о нем говорил сейчас старый нойда. Как будто это именно он – незваный. Тот, кто должен уйти.

Валкан собрал всю свою волю в кулак, все-таки сумел выдержать пытливый взгляд нойды, и не дрогнув, остался на месте. Чукай отвел взгляд в сторону костра.

- Слушайте духи воды! Слушайте духи леса, как уходит Холод и приходит Жар! Огонь небесный, огонь земной! Соединитесь в один костер! Грейте, светите, очищайте! Пусть зреет хлеб, пусть множится скот, пусть крепнет род людской!

Нойда поднялся и, снова закрыв глаза, ударил в свой бубен. Бубен загудел. Этот первый удар будто содрогнул все миры. Они на секунду соединились и разъединились вновь, оставив всех присутствующих внутри. Внутри этой борьбы и вечного столкновения, но рядом с благодатным и спокойным огнем, ведущим в жизнь.

Валкан замер, внутри него все бунтовало, что-то темное тянуло его дальше от огня и с каждым ударом бубна это темное становилось все лучше видно, пока, наконец, скрывать тьму стало совершенно невозможно. Схватившись за грудь, пытаясь удержать раздирающий его мрак в узде, Валкан вскочил на ноги. Бубен затих. Вокруг раздались смешки.

- Ого! – В толпе раздался голос Калле, - Вуоджа хочет говорить вместо нойды!

Все дружно рассмеялись. Не смеялись только Уко, да еще Чукай и, неожиданно, Туула. Девушка смотрела настороженно, переводя взгляд с Валкана на Чукая и обратно.

- Засечному псу никогда не быть мецлином! – плюнул Калле, - Мы уже видели такого однажды! Не знаешь, как вести себя! Не знаешь, как говорить!Охотишься на хозяина тайги! Ты можешь только кланяться своим хозяевам, вуоджа!

Рука Валкана сама рванулась к поясу, пальцы сжали знакомый черенок ножа. Горячая волна ярости ударила в виски. Что-то внутри зашептало:

« Давай…

Давай… Ты же хочешь этого!

Ты можешь… Убей его!»

В воздухе повисло напряжение, густое, как перед грозой. Все замерли, чувствуя искру. В тот момент Валкан был готов плюнуть на все – на честь, на достоинство, на узы крови, и убить. И быть убитым самому в никому не нужной потасовке.

- Валкан, которого я знала, не решал споры кровью, - раздался звонкий голос.

Туула смотрела Валкану в глаза, словно пыталась найти внутри него того, кто ей был когда-то знаком. Был ли он там? Вероятно был, ведь Валкан тут же выдохнул, пальцы его сами собой разжались, и он медленно опустился обратно на свое место. Жар ярости все еще пылал внутри него и Валкан едва сдерживался, чтобы снова не вскочить со своего места и не порвать ненавистному Калле глотку.

Туула теперь задумчиво смотрела на костер, перебирая ткань платья на своей груди. Что она прячет там под платьем? Неужели…

По кругу пошли чаши с отваром. Валкану сунули чашку последним. Отпил. Горько, как унижение.

Вдруг - топот, огни и крик, рвущий ночь.

- К нам влезли! Воры!

В круг света ворвались двое дозорных.

- Вождь! – отрывисто выкрикнул один из них, - Нойда… Все перевернули… Воры! Тапани оглушили! И перевернули все вверх дном!

Тишину порвало, кругом пошел злой гул.

- Йокки! Собаки! – услышал Валкан чей-то голос справа.

- Да! Головы воров на колья! – выкрикнул кто-то.

Уко поднял вверх руку. Мгновенно стихло. Он снова повернулся к дозорному, лицо вождя было каменным.

- Говори, что произошло?

- Влезли в дом нойды, - голос дозорного дрожал, - Искали что-то… Все побили, да разбросали…

Калле не стерпел и вскочил со своего места:

- Йокки, речные демоны! Чего гадать? Вождь! – стукнул он себя в грудь, - Разреши вести погоню! Мы их до рассвета настигнем, головы принесем!

По рядам снова прошелся согласный ропот. Мужики посматривали друг на друга, кивали. Женщины тихонько шептались между собой.

- Не йокки, - внезапно вырвалось у Валкана. Казалось, говорил даже не он сам, а Засечный Стражник внутри него, которого Валкан всеми силами пытался уничтожить и никак не мог.

Все головы повернулись к нему, застывшему в тени, в самом последнем ряду, за спинами всех мужчин. Калле фыркнул, оскалив зубы:

- Тебе-то откуда знать, вуоджа?

Валкан почувствовал, как кровь ударила в виски, ярость, только что едва усмиренная Туулой, снова подняла голову, и он вскочил с места, не зная себя.

- Йокки украли бы женщин! – прошипел он злобно, - И перерезали мужчин! Йокки не оглушают стражников, они убивают! Это суолы. Кто-то из них…

Краем глаза Валкан видел, как Чукай пристально впился в него взглядом.

- Мудрость из велиборских книжек? – презрительно хмыкнул Калле, - Суолы не воры и не враги нам!

По кругу покатился ропот. Валкан внезапно почувствовал себя ослепляюще глупым и оттого разозлился еще сильнее.

- Йокки убивают! А суолы нет. Суолинна на болотах, там часто бродит лихоманка…

Воспоминания хлынули на Валкана. Прошлым летом, гонимые речными бандитами, отступали от Чистых Озер до самых болот. Это был единственный раз, когда Валкан видел удивительный город, построенный на сваях прямо над болотами – Суолинну. После он несколько недель валялся с горячкой, вместе с несколькими своими боевыми товарищами. Лихоманка - верная спутница болот.

- Верно искали заговор от лихоманки! Пойдете на йокки, затеете ненужную драку! – повторил Валкан.

Тишина повисла тяжелее свинца. Уко нахмурился и смотрел испытующе, а Калле, побагровев от гнева и унижения, медленно поднялся и вперил взгляд в Валкана.

- Умолкни, раб, - прошипел он.

Это слово, «раб», то самое слово, которым в детстве так часто называл Валкана Каран, вонзилось в висок словно нож. Валкана повело в сторону. Казалось, голову вот-вот разорвет на части. Одно это слово звучало вокруг и внутри него и Валкан никак не мог понять, откуда, от кого оно исходит. Все внутри него толкало его сделать шаг вперед, выхватить нож и перерезать горло напыщенному индюку. А потом еще и еще, резать и бить, их всех, уничтожать все, что приносит столько страданий. Но это желание… Оно было каким-то чужеродным, словно принадлежало не ему. Валкан схватился за голову:

- Прочь! Прочь из моей головы! – вскричал он.

Тело само собой подалось вперед и Валкан чудовищным усилием воли остановил его. Внутри будто что-то надломилось и в следующий миг его пронзило нестерпимой болью, тело само собой изогнулось дугой, как тетива лука перед разрывом, руки судорожно сжались, а ноги подкосились. Валкан рухнул на спину, ударившись затылком о землю, но почти не почувствовал боли. Чукай подошел ближе и едва слышно проговорил:

- Справишься. У тебя сильная душа.

Мышцы Валкана, словно сопротивляясь словам нойды, напряглись в чудовищном неконтролируемом спазме, а изо рта вырвался низкий, хрипловатый смех:

- Аххахахах! – Валкан не узнал свой голос, с усилием сдержал этот жуткий смех, чуть захлебнулся и прохрипел, - Прочь!

Вокруг послышались вопли ужаса.

- Скверна… - выкрикнула одна из женщин, возле нее заплакал ребенок.

- Дух недобрый… - прошептал кто-то.

- Вуоджа осквернен!

Все сделали несколько шагов назад, и Валкан оказался в центре круга. Он бился и бился на земле, во власти тьмы, которая пыталась вырваться наружу через него и которую Валкан нечеловеческими усилиями удерживал.

- Помрет… Не выдержит, - услышал Валкан голос Уко.

- Посмотрим… что он выберет… - ответил Чукай, - Засечник не выдержит… Выдержит сын мецлинов.

Уже на краю сознания он увидел, как к нему подходит старый Чукай и поднимает свой бубен.

«Убей его, убей! Вставай и убей!» – звучало у Валкана в голове. Валкан с силой сжал кулаки, сквозь сомкнутые зубы прорвался тихий стон:

- Не надо…

Весь мир закрыло бледное лицо Туулы:

- Смотри на меня, - спокойно сказала она, - Только на меня…

Напряжение разрезал первый, оглушительный удар. БУМ! Тело снова содрогнулось, а сердце пронзила нестерпимая боль, словно где-то там, внутри него дикий хищный зверь в злобе и ужасе раздирал душу Валкана на части. Он почувствовал, как по лбу прокатилась холодная липкая капля пота.

- Больно… - прохрипел он и вцепился пальцами в рубаху на своей груди.

- Знаю, - спокойно ответила Туула, - Это сейчас больно, а потом станет легко…

Ее темные глаза занимали половину неба, в них плескались такие знакомые звезды. Те же самые звезды, которые он столько раз видел в глазах маленькой Вихры.

БУМ! Звук, казалось, встряхнул саму ночь. Бум! Он бил не в такт судорогам, а поверх них, властно, пронзительно, словно пытаясь выгнать незваного гостя из искаженного тела. БУМ! БУМ! БУМ! Удары бубна превращались в мерный гул, который, казалось, сливался с лесом и с небом, и с ночью, и со всеми людьми, которые считали его чужаком, изгоем, вуоджей, которые стояли поодаль, но все же не размыкали круг.

- Вставай и убей! – почти прокричало в голове Валкана, - Убей ее!

Казалось, что последняя фраза все же вырвалась из его уст, потому что глаза Туулы чуть округлились. Он, не помня себя рванулся вперед, пальцы судорожно сжались на тонкой шее девушки, она негромко охнула от боли, но все же не дрогнула и не отступила. Краем глаза Валкан увидел, как бросился к ним чертыхающийся Калле. В последнем усилии Валкан ослабил хватку и громко прошептав: «Прочь… из моей… головы…» - провалился в беспамятство.

***

Очнулся в кромешной тьме. Перепугался поначалу, не понял, где находится и кто перед ним. Та секунда, пока гудящая голова пыталась разобраться, что происходит с телом, показалась вечностью. Наконец Валкан понял, что он в своей избе изгоя, под ним старая скрипучая лавка, над ним прогнившие балки, а перед ним изможденная, прикорнувшая на соседней лавке Туула.

Приподнялся на локтях. Громкий скрип разрезал тишину. Туула вздрогнула и открыла глаза.

- Слава всем богам… - хрипло прошептала она, - Я позову Чукая.

- Не нужно, - ответил Валкан.

Впервые с того момента, как он оставил Черный Яр, Валкан чувствовал себя хорошо. Да, его руки и ноги были слабы и плохо слушались, как обычно бывает если слишком долго спишь. Но где-то внутри его души больше не было глухой всепоглощающей пустоты, теперь там было полно, и потому Валкан знал – тело восстановится быстро.

- Что произошло? – спросил он.

Туула подошла ближе и присела на колени подле его ложа.

- Дух черный прицепился к душе. Едва не убил тебя. Нойда прогнал его. Теперь ты чист, - она вздохнула устало и будто бы разочарованно, - Но ты все еще вуоджа.

Валкан вспомнил тот странный шепот в своей голове и содрогнулся.

- Мы бились в тумане… - сипло заговорил он, голос его чуть дрогнул, - Тогда я услышал это впервые. Я не думал, что скверна во мне. Не догадался… Я думал она осталась там, в пепле Черного Яра.

Туула слушала внимательно, чуть склонив голову набок. Было видно, что она не понимает, о чем идет речь, и принимает рассказ Валкана за болезненный бред.

- Тебе больше не нужно бояться туманов, - ответила она, - В Метсалинне их не бывает.

Туула сунула руку за ворот и стянула со своей шеи подвес. Деревянный медведь, протягивающий вперед когтистую лапу.

- Ты сохранила? – слабо удивился Валкан. В груди растеклось что-то теплое, что-то настолько целительное, что захотелось в тот же миг вскочить на ноги и плясать.

- Меччи… - задумчиво сказала она, погладив пальцем подвес, - Я ждала, чтобы его отдать, - голос ее чуть дрогнул, будто девушка вот-вот расплачется.

Туула протянула вперед дрожащие руки, намереваясь надеть подвес на шею Валкана, но тот остановил ее и покачал головой.

- Я – вуоджа… - прохрипел он, - Ты подождешь еще чуть-чуть?

Туула ничего не ответила.

- Что это за знак? Знак алтэ? – спросил Валкан, приметив бледную метку за открытым воротом рубахи Туулы. Та сперва нахмурилась, одернула ворот, но затем выдохнула и грустно ответила:

- Может однажды я расскажу тебе… - она сжала деревянного меччи в кулаке и медленно наклонившись коснулась губами лба Валкана, - Жар спал. Ты скоро поправишься.

Лоб Валкана загорелся огнем, словно губы Туулы оставили на коже ожог.

Она поднялась на ноги и шагнула в сторону выхода. Остановилась на секунду, будто хотела сказать что-то еще, но затем, так и не обернувшись, молча вышла за дверь.

Глава 11

Семь долгих дней Триречье жило, затаив дыхание. Как заяц под взглядом волка – не шелохнётся, но знает: рано или поздно клыки сомкнутся. Каждое утро Борич выходил на улицу и первым делом смотрел на дорогу – не пылит ли там княжеская дружина? Каждую ночь прислушивался – не скрипят ли за окном сапоги Становых? Но пока было тихо. Слишком тихо.

– Недоброе это, – ворчал Волын, разминая костлявые пальцы у общего костра. – Молчат – значит, знамо дело что-то затевают.

Староста Кветун лишь хмурился в ответ. С тех пор, как разогнали княжеских, он словно посерел. Да и вся деревня ходила, как во сне – дела делали, но в глазах плескалась глухая тревога. Все ждали своей недоброй судьбы.

Туман пришёл на рассвете восьмого дня.

Борич увидел его первым. Вышел на крыльцо – а там, за околицей, в двух шагах от последней избы, уже стоит. Не ползёт, не расстилается, а будто выросла за ночь ровная, плотная стена, белая, как молоко, и неподвижная, как камень. Краем глаза можно было подумать, что это просто утренняя дымка, но нет – слишком густо, слишком неестественно. Понятно сразу не природное это, а колдовское.

- Волын! - Борич рванул дверь в избу. - Глянь-ка!

Старик вывалился на улицу, сплюнул и замер.

- Ну и дела...

К полудню все село толпилось у края деревни. Граница у тумана четкая, будто ножом отрезали: вот трава зеленая, а чуть дальше, всего в полуаршине, уже и нет никакой травы, лишь белесая дымка. Лишь чуть проглядываются очертания деревьев и крупных кустарников, которые теперь выглядят не как деревья вовсе, а как полуразмытые фигуры демонов. И поначалу никто не смел подойти близко к этой границе, жались друг к другу, испуганно глядя на колдовской туман издалека. Повсюду слышался напряженный шепот:

- Что же это делается? Что же теперь будет?

- Это все черти играются!

Одна из баб начала отчаянно завывать:

- Бежать надо отсюдова! Бежать!

Кветун сердито нахмурился:

- Хорош верещать! Прежде чем бежать, разведать все надобно! Кто со мной?

Вызвалось трое. Вооружились вилами, да топорами, один взял иконку Создателя. Кветун глядя на это сморщился, но запрещать не стал. Коль поможет иконка от колдовского тумана, пусть будет так.

Вернулись мужики через час.

- Кругом туман, - сообщил Кветун, - Со всех сторон, как в котле.

- Насквозь пройдем… - завыла та же баба.

- Не пройдете вы насквозь, - покачал головой Кветун, - Палку совали, она инеем покрылась. Мракобесие какое-то...

- Да и пусть! Не останусь тут!

- Угомонись! – рассердился Кветун, - Кто его знает, что там, внутри этого тумана? Детей пожалей!

На минуту воцарилось молчание.

- Эт-то что же мы… Заперты? – спросил Борич, слегка заикаясь от нервного напряжения.

- Заперты, - подтвердил Кветун.

- Но мы же так сгинем тут с голоду… Поля за туманом… И лес… Запасы на исходе… Что же мы есть-то будем?

Кветун тогда промолчал.

Шесть дней. Еще шесть дней голодной липкой тишины ждало Триречье, придавленное белой стеной. Туман не шел вперед, не надвигался, не нападал, но и не отступал. Село еще больше притихло. Ни смеха детей, ни перебранки баб у колодца, ни стука топора. Ничего. Лишь слабый ветер и глухая тишина. Особенно тихо и темно было по вечерам. А еще – холодно. Печи не топили, дрова берегли, кутались в одеяла да в тулупы, да спали так все вместе, семьями, вповалку, согревая друг друга от ночной зяби и страха, защищаясь в объятиях от невидимого зла.

Кветун еженощно обходил село. Все, кто видел его во время таких обходов, замечали, что он что-то бормочет себе под нос. Что-то о своей вине и ответственности, о том, что староста из него получился плохой и что накликал он беду на село. Борич как-то вызвался помочь с обходом, да Кветун отказался. Тогда Борич стал обходить сам, с другой стороны.

Поутру же Борич выходил на крыльцо. Не на дорогу глядел – бесполезно. Да и дороги-то не видать. Глядел на туман. Недвижный. Губительный. Мертвый… И манящий. Подходил близко-близко, так что туман оказывался в двух шагах от кончика его лаптя, но касаться колдовской дымки не смел. Лишь разглядывал эту четкую грань между реальным миром и миром мглы, шепчущим и зовущим. Иногда ему чудился в этом шепоте некий смысл, почти что тихая речь, обращенная к нему одному. И тогда ему казалось, что шагнуть туда, во мрак, может стать спасением.

Бедный старый Волын за эти дни совсем иссохся. Борич никогда не видел его таким слабым и тощим. Казалось, старик, который изо дня в день рассказывал односельчанам страшные байки, только теперь по-настоящему напуган.

- Сгинем, - хрипел Волын, сидя рядом на обледеневшем бревне. Глаза старика ввалились, борода слиплась. - Знамо дело. Истлеем тут, как псы под забором. Никто и костей не соберет.

Отчаяние висело тяжелее тумана. Бабы уже не плакали – сил не было. Невозможно так долго бояться – никто не сможет. Однажды страх покидает вместе с надеждой и остается только пустота и бессилие. И тогда все вокруг становится безразлично. Возможно Триречье выдержало бы дольше, если бы опасность была понятной, если бы опасности можно было сопротивляться. Туман же просто нависал молчаливой глыбой, которая неизвестно когда упадет. И нет такого шелома, чтобы от глыбы той защитила… И это ожидание конца, эта неопределенность, куда мучительней прямо надвигающейся смерти.

- Не может быть, - прошептал Борич Волыну в ответ, - Не может быть что вот так вот сгинем всем селом… Да за что ж нам это? Неужто мы люди плохие?

- Да знамо дело, за что… - вяло крякнул Волын, - Может не выгнали б Становых, они б и порешали…

- Да чего б они порешали… - уныло махнул рукой Борич, - первые б и удавилися…

На седьмой день, когда отчаяние достигло своего пика, белесая недвижная стена, наконец, зашевелилась. Задвигалась не снаружи, а где-то там, внутри, в самом сердце туманной бездны. Сначала – едва уловимое мерцание. Как далекая звезда, пробивающаяся сквозь грозовую тучу. Потом – теплая струйка воздуха, пахнущая весной. Настоящей весной! Травами, талым снегом, живой землей… Борич вдохнул полной грудью – и впервые за неделю воздух не обжег легкие ледяным комом отчаяния. Люди, словно ведомые этим светом и этим свежим запахом подтягивались к окраине Триречья.

- Глядите… - прошептал кто-то сзади, полный недоверия, - Чудесаааа…

- Это сон? – вторил другой, - Смерть пришла такая?

Мерцание росло. Туман у самой границы сгустился, а затем будто свернулся и отступил от невидимой черты, образуя врата. И оттуда, из густой белизны рождался золотистый свет. Не ослепляющий, а теплый, ласковый, как первое утреннее солнце. Он лился на потрескавшуюся землю Триречья, на бледные, изможденные лица.

Сквозь этот золотистый свет начала проступать фигура мужчины. Он шел в сторону села с широко расставленными руками, будто хотел обнять ими всех собравшихся. Одетый не в княжеские шелка и не воинские белоснежные накидки, а в серый потрепанный плащ поверх простой рубахи из грубого льна. Невысокий, стройный, с темными, посеребренными сединой волосами, но при этом молодым лицом, которое светилось изнутри. Светилось чистотой, силой и каким-то неземным спокойствием. Глаза его, темные как ночь, смотрели не поверх голов, а внутрь, в самую душу. В них не было ни капли надменности Первых Мечей или Становых, ни фанатизма Жрецов. Была лишь тихая мудрость и какая-то необузданная решимость.

Тишина стала звенящей, будто сама природа затаила дыхание перед чудесным явлением. Даже дети перестали хныкать. Все, от мала до велика, заворожено смотрели на явившегося. Борич почувствовал, как глаза нестерпимо защипало, не то от слепящего света, не то от немого изумления, почти благоговения. Страх отступил, а душа его наполнилась теплом.

Мужчина поднял руку. Движение было плавным, исполненным невероятного достоинства.

- Отступи, - прозвучал его голос. Тихий, но невероятно звучный. Он заполнил все пространство, как колокольный звон в тишине, проник каждому в сердце. В нем слышался шелест листвы, журчание ручья, глубокий вдох пробуждающейся земли. Боричу поначалу показалось, что явившийся разговаривает с ним и сам не понимая почему подчиняется незнакомцу, Борич послушно сделал несколько шагов назад. Но явившийся говорил не с людьми. Он говорил с туманом.

И туман отступил. Он не рассеялся, но отхлынул от границы широкой волной, как занавес, открывая взорам потрясенных селян жизнь. Зеленеющую траву за околицей, уже свободную от инея; первые одуванчики, горящие, словно желтые солнышки на проталинах, далекий лес, одевающийся в нежную дымку молодой листвы. И солнце! Настоящее, теплое, весеннее солнце, которого они не видели неделю, заливало открывшееся пространство золотом. Воздух затрепетал от пения проснувшихся птиц.

Борич ахнул. Слезы, горячие и неожиданные, хлынули у него из глаз. Поначалу он стыдливо попытался утереть их, но затем заметил, что старый Волын тоже едва не плачет и осеняет себя знамениями, тихонько бормоча: «Чудо… Избавитель явился… Услышал нас, миленькой…» Даже Кветун стоял, разинув рот, топор бессильно повис в его руке.

Явившийся повернулся к ним, взглядом обвел толпу, останавливаясь то на одном, то на другом лице. В его глазах читалось сострадание к их голоду, страху, отчаянию. Неспешно поднял руку и этот жест был исполнен такого достоинства и спокойной власти, что всякое сомнение исчезло. Он указал на расступившийся туман, на открывшуюся за ним зелень, на пробивающееся сквозь дымку солнце.

- Видите? - прозвучал голос. Он не был громким, он был вездесущим, - Это – мир. Ваш мир. Он не забыл вас.

Никто не осмелился ответить. Все замерли, впитывая этот голос и этот свет.

- Но им - Его рука резко, почти гневно, указала в сторону, где должен был быть Громовец, - Тем, кто восседает в княжеских палатах, им мир не нужен! Им не нужна истинная жизнь!

Голос зазвучал тверже, в нем появилась сталь праведного гнева.

- Они молятся! Они возводят храмы и целуют бляхи! Они молятся не Создателю, но идеям о нем, и потому их молитвы – ложь! Они вознеслись на троны, возомнив себя избранниками! Они кричат о благочестии и о служении, воздвигая стены из золота, догм и страха! Они забыли о том, кому должны служить на самом деле! Простому земледельцу! Ремесленнику! Матери и ее ребенку! Они должны служить не идеям! Они должны служить вам!

Он сделал шаг вперед, к самому краю села и его светящийся взгляд обжег каждого. Толпа протяжно вздохнула и качнулась вперед, будто все единым порывом хотели не то обнять явившегося, не то упасть к его ногам.

- Скверна - не в тумане! – снова заговорил мужчина, - Скверна - в их сердцах! В их алчности! В их жестокости! В их лицемерии! Они обрекли вас на голод и страх! Они сжигают ваши дома и называют это «очищением»! Они забирают ваших сыновей и отцов на бессмысленную бойню и зовут это «жертвой»! Они - причина ваших страданий! Они - истинная тьма, явившаяся от гордыни!

Его слова падали как молоты, разбивая годами копившийся страх перед княжеской властью. Борич чувствовал, как в его груди что-то рвется и восстанавливается заново. Как будто он наконец понял, что именно в его жизни происходило не так. Как будто он понял, вот она - правда, вот он - праведный путь! Борич испытал такое облегчение, что ему показалось, что только этот светлоликий человек может указать ему, как именно правильно жить дальше.

Рядом Волын всхлипывал, прижимая к груди дрожащие руки. Кветун стоял, как громом пораженный, его лицо искажала ярость – но теперь ярость не бессилия, а осознания страшного обмана. Того обмана, в который с полной самоотдачей верил каждый из них.

Явившийся протянул руки к селянам. Жест был одновременно призывом, благословением и обещанием защиты.

- Туман – не ваша тюрьма! - Его голос вновь стал мощным и успокаивающим, - Он – моя длань! Моя защита от них! От тех, кто грозил вам расправой! От лживых князей и лицемерных жрецов! Он – щит, воздвигнутый над вами, моими детьми, страдающими от неправедной власти!

Он легко двинул рукой и туман снова сгустился, закрывая от глаз толпы зеленый горизонт. Дымка стала настолько плотной, что казалось, будто ни Становые, ни Первые Мечи, никто из мяса и крови не сможет пройти сквозь этот барьер. Ни снаружи, ни изнутри. Одна из баб испуганно вскрикнула и прижала к себе своего притихшего ребенка, явно испугавшись, что жителей села снова заточили в туманную клетку. Явившийся взглянул на женщину снисходительно и тепло, мягко улыбнувшись ее испугу.

- Я предлагаю вам не рабство, а спасение! – сказал он женщине и всем собравшимся одновременно, - Я предлагаю вам не покорность лжи, а защиту Истины!

Явившийся обвел взглядом потрясенных людей. В его глазах горела решимость.

- Примите мою волю! Примите мою защиту! Отвергните тех, кто прикрывается высшей волей для вашего угнетения! Станьте под сень мою, и ни один меч, ни одна ложная молитва княжеского дома не коснется вас! Ваши очаги будут целы! Ваши дети – сыты! Ваши души – свободны от их страха!

Он сделал паузу. Его светящийся взгляд искал ответ в глазах селян.

Тишина длилась мгновение. Но это была тишина перед взрывом. Потом раздался душераздирающий вопль одной из старух. Она повалилась ниц, протягивая руки к явившемуся:

- Милостивый! Прости нас глупых! Прости нас слепых!

Плотину прорвало. Люди, рыдая падали на колени, протягивая вперед руки. Несколько женщин подняи вверх своих маленьких детей, будто хотели искупать их в благословенном свете избавителя. Общий накал влился внутрь Борича и его и без того восторженные чувства усилились во множество раз. Не в силах стерпеть мощь экстаза он упал ниц, лицом в грязь, прижимаясь лбом к оттаявшей земле, ощущая ее живое тепло и ему казалось, что это - Его тепло.

- Прости! Прости!!!

- Спаси! Защити! - доносилось со всех сторон.

Даже Кветун, скрипя зубами от нахлынувших чувств, выронил из рук топор и медленно опустился на одно колено, склонив седую голову:

- Веди нас... Милостивый...

Свет вспыхнул ослепительно, окутывая толпу невыразимым теплом, силой, ощущением абсолютной защищенности. Мужчина раскинул руки в благословляющем жесте.

- Встаньте, дети мои! - голос гремел, наполняя все вокруг любовью и могуществом, - Отныне Триречье – под моей дланью! Туман – ваш страж! Ваша стена! И пока ваши сердца верны истине, а не лжи княжеского дома – ничто не сокрушит вас!

Он повернулся и шагнул обратно в сияющие врата тумана. Белесая пелена мягко сомкнулась за ним, а затем волной подвинулась дальше, открывая поле и маленькую рощу. Вокруг медленно затихали рыдания. Люди поднимались с колен, отирая лица, грязные, заплаканные, но сияющие.

- Видал, Борь, а? Видал? Я ж говорил… Неспроста… - просипел ошарашенный Волын, растирая слезы по морщинистому лицу, - Тепереча иначе все будет! Тепереча заживем!

Борич глупо посмотрел на свои руки, измазанные в грязи, пытаясь найти подходящие для ответа слова.

- Знамо дело… - наконец неуверенно проговорил он. Вокруг стояли все те же дома, теперь залитые солнцем, но все такие же нищие. А живот Борича все так же ворчал от голода. Ему хотелось бы верить в то, что теперь все будет по-другому. Нет, пожалуй, он даже верил в это, как не верить, когда видишь… такое? Но он совсем не понимал, по-другому – это как именно? Одно было ясно, мрак тумана больше не угрожал Триречью, а поля и лес снова открыты, и скоро голод отступит.

Слабое сияние, напоминающее о явлении избавителя, еще долго висело в воздухе. А в душах селян осталось нечто большее – безусловная вера, безумная надежда и яростная убежденность: их истинный покровитель – с ними. А княжеская вера и княжеская власть – великая ложь и скверна. Они больше не боялись однажды услышать топот копыт княжеских воинов. Теперь он прозвучал бы не угрозой, а жалким стуком о туманную стену высшей воли избавителя. Триречье было под защитой.

Глава 12

Утренний воздух был густым как деготь и холодным как лед. Природа никак не хотела признавать, что зима ушла, и скоро на ее место придет зеленое жаркое лето. Ветви великой сосны все еще покрывались тонкой корочкой инея по ночам, а дома мецлинов промерзали к утру насквозь.

Тем утром Валкан стал рано, вышел из своей избы, которая уже приобрела вполне сносный вид, и задумчиво разглядывал Великую Сосну, пробуждающуюся ото сна. Когда-то же он станет частью того мира, мира Метсалинны? Когда-то же он станет частью хоть чего-то? Когда он сможет чувствовать себя на своем месте? Однажды. Это случится однажды.

Валкан выдохнул и из его рта вырвалось маленькое облачко пара. Холодно. И тревожно. В груди было тяжело от предчувствия. Оно зверем скреблось где-то под сердцем и не давало спать. Всю ночь он проворочался в постели, просыпаясь то от уханья совы, то от низких мужских голосов, доносящихся откуда-то издалека. Потому и встал, едва лишь забрезжило солнце.

Выше по ручью уже сновали плоты. Несмотря на недавний инцидент, Уко велел не прерывать торговлю ни с суолами, ни с йокки, потому их уже снаряжали особо ценными сортами древесины, диким медом и выделанными шкурами.

Где-то наверху едва слышно заскрипели доски. Валкан насторожился, посмотрел наверх. По гибкому мостику, проложенному между могучими ветвями, прошли несколько мецлинов. Ничего необычного, или… Почему двигаются, словно воры и тихо перешептываются друг с другом?

Мецлины спустились вниз по винтовым лестницам, подошли к плотам. Валкан увидел, как один из них, с длинной заплетенной бородой, что-то отдает торговцу и тот, пожав руку, отходит от плота и устремляется вглубь Метсалинны.

Недолго думая, Валкан подошел ближе и перегородил проход к плоту.

- Калле! – голос Валкана прозвучал резко, нарушив лесную тишину, - Куда собрались такой ватагой? Медом торговать?

Калле злобно посмотрел на Валкана. Его спутники, пятеро молодых мецлинов, смотрели также недоброжелательно. Валкан раньше видел их всех, но по имени знал только одного – Тапани, сын одного из охотников, тот самый, которого оглушили воры.

Узкие глаза Калле, словно щелки во льду, сверкнули презрением. Звериный оскал обнажил желтые зубы.

- Дорогу, вуоджа! – прошипел он, - Не твоя забота, куда!

Валкан фыркнул.

- В пекло друзей своих ведешь?

- Мецлины идут мстить! За оскверненный дом нойды! За кровь Тапани! Йокки ответим железом!

Мецлины за его спиной согласно загоготали. Уже в тот момент Валкан понял, что не сможет их остановить. Они шли против воли Уко, который не отдавал приказа преследовать йокки, но они не скрывались ни от кого и не боялись гнева вождя, ведь их собственный гнев был куда сильнее.

- Мецлины не мстят. И ты знаешь, что это не йокки! – в последний раз попытался вразумить Калле Валкан.

- Я знаю, что ты так сказал, - возразил тот.

- Ты с щукорылыми в одной лодке сидишь, вуоджа? – рыкнул один из молодых из-за спины Калле.

- Да, - кивнул Калле, - Слыхал я, ты частый гость в Лауталинне? Это правда?

Валкан нахмурился.

- Правда, - ответил он неохотно, - А еще йокки частые гости в Голыни. Навещают Велибор с топорами, да тесаками. Об этом ты тоже слыхал?

Калле двинулся вперед, наседая грудью на Валкана. Ростом он был чуть ниже, но зато сильно тяжелее и шире в плечах, так что Валкан едва не отступил назад.

- Уйди с дороги, вуоджа, и у нас сегодня не будет ссор.

- Не собирался ссорится с тобой, - миролюбиво ответил Валкан, - Я предупреждаю, что ты накликаешь беду. Но вижу, тебе плевать, - он на секунду замолк, а затем выпалил неожиданно даже для себя самого, - Значит, я с тобой.

Позади Калле расхохотались.

- Нам не нужен мешок с костями, вуоджа! – заявил насмешливо Тапани, - Утянешь за собой на дно!

- Ты же говорил, что я в одной лодке с щукорылыми, - спокойно напомнил Валкан, - Пойду на дно, утяну их, а не вас.

Калле презрительно хмыкнул, но все же кивнул, приглашая Валкана следовать за собой. Валкан усмехнулся про себя. При всей своей неуравновешенности, вспыльчивости, Калле далеко не дурак. Понимает, что Валкан в первую очередь не вуоджа, а Засечный Стражник, воин, обученный Велибором убивать речных разбойников.

Мецлины забрались на плот и схоронились среди шкур. Валкан уже видел, как охотятся мецлины, как уверенно они передвигаются по лесу, не оставляя за собой следов. По ручью они шли так же тихо и быстро, ничуть не уступая в ловкости йокки.

Спустя час хода по бурному ручью, который быстро превратился в узкую речушку, мецлины приблизились к озеру.

- Это Чистые Озера? – удивился Валкан, - Не думал, что они так близко.

- Близко, - буркнул Калле, - тут все близко. Тихо сиди.

Плот бесшумно заскользил по ровной глади озера, направляемый уверенной рукой Калле.

Переход по Чистым Озерам показался Валкану возвращением в привычный ему, старый мир, в котором он не был вуоджей, а был десятником Засечной Стражи. Вокруг вода и редкие, призрачные очертания скалистых островков, укутанных в утренние туманные шали. Густой, почти осязаемый туман вязко цепляется за кожу, наполняя легкие запахом тины, холодной воды и гниющего тростника. Словно сами озера дышат на них своим сырым, равнодушным дыханием.

И вот, как мираж, возникли десятки, сотни плотов, больших как поляны и малых как лодки, скрепленных гибкой ивой. Они колыхались на темной глади озера, примыкая к скалам и скользя вокруг них. На этих плотах ютились хижины из коряг, крытые камышом и берестой; сараи, туго набитые сетями; кузни на отдельных, почерневших от копоти плотах. Шаткие мостки из жердей, скрепленных веревками, змеились между этими плавучими островками, поскрипывая и покачиваясь над едва движущейся гладью озера. Лауталинна, город на воде.

Лодка мецлинов приблизилась к крайнему плоту возле рыбацких сараев. В нос Валкана ударили такие знакомые резкие запахи вяленой рыбы, дегтя и мокрой древесины. Запах йокки.

Лауталинна молчала. Город спал, не ведая о приближающейся беде. Лишь единственный заспанный рыбак вышел навстречу торговому плоту мецлинов.

- Эй! Вы сегодня рано! А где Урхо?

Калле не стал хитрить. Ярость требовала немедленной жертвы.

- Урхо спит дома! Сегодня за тобой пришел сам Хииси!

Его лодка с грохотом врезалась в плот и с диким воплем мецлин выскочил наружу.

- За мецлинов! Руби! Жги! Щукорылым смерть!

Безумие началось. Тапани и двое других кинулись к привязанным челнам йокки. Мечи взметнулись, круша борта, рубя весла. Дерево трещало. Кто-то швырнул горящую головню на крышу сарая – мокрый камыш задымился, зашипел, но вспыхнуть не смог. Двое с дикими криками ворвались в ближайшую хижину. Раздался звон битой утвари, женский визг и детский плач. Калле же, размахивая мечом, ринулся по центральным мосткам к самому большому плоту. Валкан на секунду застыл, сердце его забилось чаще. Он знал, куда именно бежит Калле. И это было нехорошо, очень нехорошо.

Ринулся следом. Впервые за все время пребывания в Метсалинне почувствовал себя голым: мецлины были прикрыты плащами, скрывающими прочный кожаный доспех. На Валкане была все та же посконная рубаха Засечного Стража. Мецлинскую одежду вуоджа еще не заслужил. Из оружия при нем был лишь его нож, по той же причине. «В рубахе – против йокки… Таких безумств я еще не совершал…» - подумал про себя Валкан. Йокки никогда не были зайцами. Они еще спят, но застать их врасплох сложно. Особенно если несешься через всю Лауталинну, топая и горланя, как возбужденный олень.

Первый пронзительный крик тревоги чайкой взвился над водой, подхваченный десятками глоток. Из хижин, из-под мостков, из тихих проток между плотами стали появляться фигуры. Сначала поодиночке, затем толпами. Мужики с кривыми ножами и острогами, парни с тяжелыми дубинами. Их глаза горели свирепым огнем. Лауталинна проснулась и ощетинилась сталью.

Путь Валкану преградил молодой йокки. Такой же светловолосый и светлоглазый, как и сам Валкан.

- Засечник? – удивился он.

- Уйди с дороги, – рыкнул тот.

Но йокки только оскалился злобно и направил свой тесак к горлу Валкана. Несколько ударов, тесак оказался в руках Валкана и молодой йокки упал за борт, окрасив прозрачные воды озера кровавым.

Впереди Калле, ослепленный гневом, шел все дальше, вглубь плавучего города, раскидывая в разные стороны всех, кто попадался ему на пути. И тогда из самой большой хижины на центральном, самом крепком плоту, украшенной резными головами щук, вышел молодой йокки, гибкий, как налим, в короткой кольчужке поверх рубахи из грубого льна. Валкан мгновенно узнал его лицо.

- Йорма… - буркнул Валкан себе под нос.

Вождь йокки, Йорма Лайн, отличался бурным нравом, который был нарисован на его лице огромными розоватыми шрамами. В руках – два изогнутых ножа, лезвия которых ловили отблески первого солнца, поднимающегося над Чистыми Озерами.

- Калле! – выкрикнул Валкан, - Уходим!

Но Калле даже не обернулся. Он прыгнул вперед, с размахом опустив на голову Йормы свой меч.

- Крысы древесные! – вскричал Йорма, отскакивая в сторону, - Пришли сюда как крысы! Не будь я Йорма Лайн, живыми на дно пойдете, рыбам на потеху!

- Воры! – заорал на него Калле, - Осквернили дом нойды! Грязные воры!

- О чем ты? Это вы с оружием пришли! – разъярился Йорма. И даже взбешенному Калле было ясно, что Йорма действительно не имеет ни малейшего понятия о том, в чем обвиняют йокки мецлины.

Йорма ринулся навстречу Калле. Калле могучий, но тяжелый, неповоротливый, неуверенно закачался на мостках, принимая удары ножей Йормы. Один нож скользнул по предплечью Калле, разрезав плотный доспех, как рубаху. Другой едва не вонзился в горло.

Валкан слышал, как позади него громко кричит Тапани, пытаясь отбиться от множества нападающих йокки.

- Глупцы, какие же глупцы… - снова пробурчал Валкан. Не отбиться. От йокки не отбиться малым отрядом, да на их территории, да нападая вот так, лоб в лоб. На что рассчитывали? Удаль показать? Наказать хотели наглых йокки, аки малых детей по заду ремешком? Глупцы и гордецы!

Калле оступился. Мостки под ним качнулись особенно сильно. Он на миг потерял равновесие, широко раскинув руки. Йорма, как тень, устремился вперед. Левый нож – отвлекающий взмах перед глазами. Правый нацелил низко, под ребра, в печень – смертельный укол.

Валкан двинулся вперед. Тихо, как призрак. Перехватил тесак удобнее и в мгновение оказался между Калле и его смертью. Удар был сильным, руки Валкана чуть дрогнули.

- Засечник! – рыкнул Йорма и сплюнул, - Крысы якшаются с Засечниками! Почему я не удивлен?

Первый удар! Валкан принял его на свой тесак.

Второй удар! Валкан развернулся всем корпусом, подставив под удар пустоту. Йорма, не ожидавший такой скорости и точности на зыбких мостках, промахнулся, инерция понесла его вперед. И тут Валкан нанес свой удар. Не лезвием, а массивным навершием рукояти, коротко, жестко, точно в висок. Удар усмиряющий, но не убивающий. Нельзя мецлинам убить вождя йокки. Если убить, с ними больше никогда не договориться о мире.

Йорма ахнул, глаза закатились, он пошатнулся, едва не кувыркнувшись с мостков в черную воду.

- Тапани! Уходим за мной! – заорал Валкан, - Через склад сетей! К лодке! К лодке!

Команда Валкана подействовала как удар весла по воде. Тапани резко рванул направо, сбив с ног одного йокки. Остальные ринулись за ним, увидев шанс. Валкан, зная, что напрямую не пробиться, бежал вглубь плавучего города. Калле и остальные мецлины торопились за ним.

Йокки замешкались лишь на миг, но этого хватило. Валкан вел мецлинов по узким проходам между хижинами, опрокидывая бочки с солью, сбивая сушившиеся сети под ноги преследователям. На одном из мостков, толчком ноги сбросил йокки, бежавшего по зыбкой жерди.

- Там! Долбленки йокки! – крикнул Валкан, когда они вырвались к краю города, к темному силуэту склада сетей, - Тапани, отчаливай! Мы на следующей!

Калле, все еще яростно рыча, втиснулся в лодку. Обернулся разочарованно.

- Надо было маслом жечь! – хмуро буркнул он, - Тогда бы им ясно стало… что почем.

- В другой раз! - отдуваясь ответил Валкан, запрыгнувший в долбленку последним.

Он оттолкнулся тесаком от плота йокки. Стрела со стуком вонзилась в борт рядом с его рукой. Еще одна просвистела над головой.

- Гребите! - заревел он, хватая весло, - Гребите, черти!

Мецлины, обессиленные, но живые, налегли на весла. Лодки рванули прочь от опоясанного криками ненависти плавучего города, в спасительные, укрывающие объятия тумана Чистых Озер.

***

Возвращение в Метсалинну было горьким. Молодая жена Тапани, увидев мужа окровавленным тут же подняла вой, потому скрывать произошедшее не было никакого смысла. Мецлины высыпали на лестницы и деревянные помосты. Слухи разлетелись быстро, так что смотрели на них, как на провинившихся щенков. Где-то среди чужих лиц мелькнуло знакомое, Туула взглянула на них и исчезла. И Валкану показалось, что ее взгляд переполнен беспокойством и гневом.

Валкан остался внизу, у подножия сосны. Он счищал с тесака, своего вновь приобретенного оружия, кровь и озерную слизь, стараясь не обращать внимания на осуждающие взгляды мецлинов.

Уко явился не сразу. Он спустился по винтовой лестнице лишь к концу дня, когда небо уже начало чернеть. Лицо его, обычно невозмутимое, как гладь лесного омута, теперь было темнее грозовой тучи. Он прошел мимо Калле, не удостоив его взглядом, остановился перед всем потрёпанным отрядом, стоявшим у корней Сосны.

- Слепые кроты! - его голос, тихий, но от этого звучащий лишь страшнее, резал тишину, - Волчьего разума не хватило дождаться слова вождя? Полезли в щучью пасть? Чуть костей своих не оставили в чужих водах? На позор всему роду!

Он подошел к каждому. И каждому вручил свою «милость» – тяжелую, оглушающую оплеуху, от которой мужики косились и сплевывали кровь на мох. Досталось и Валкану, а Калле получил дважды. Второй удар сбил его с ног. Калле смотрел на вождя снизу вверх и в его взгляде читалась бесконечно-злобная обида.

Уко навис над ним.

- Тебя лишаю доли в осенней лососьей путине и права голоса на вече до первой грозы. Остывай. Разум ищи.

- Вуоджа… - внезапно бросил Калле и запнулся, искоса поглядывая на Валкана.

Валкан почувствовал, как напрягаются его мышцы. Калле всегда его недолюбливал, а обиженный Калле наверняка попытается кинуть всю вину на пришлого Засечника.

- Что? - нахмурился Уко.

- Вуоджа вывел нас.

Валкану показалось, что он ослышался. Но нет. Калле действительно сказал это. Признал, что вуоджа, Засечник-изгой, спас его жизнь.

Вождь повернулся к Валкану. Оглядел оценивающе с головы до ног, взгляд его был тяжел как валун.

- Вуоджа… Стал мецлином, - Уко произнес эти слова медленно, чеканя каждое слово, - Кровь не опозорь.

Не дожидаясь ответа, Уко развернулся и быстро пошел наверх, скрываясь в темноте ветвей.

- Это ничего не значит, вуоджа, - сплюнул кровь Калле, - Для меня ты все такой же. Вуоджа и Засечник.

- Я это переживу, - хмыкнул Валкан и похлопал Калле по израненному плечу. Тот скривился, но отвечать на дерзость не стал и молча поплелся в сторону своего дома.

Валкан также двинулся к своей избе. Ноги подкашивались от усталости. Он знал, что теперь, когда он больше не был изгоем, он мог бы строить себе дом где-то у подножия Великой сосны (на вершине строили лишь почтенные мецлины, а он почтения еще не заслужил), но его собственная изба на твердой устойчивой земле казалась удобней и привычней. Потому Валкан решил, что, как бы то ни было, останется здесь, в доме, который таки смог сделать пригодным для жилья.

Толкнул дверь, она отворилась со скрипом, мелькнула изогнутая тень. Щеку ожгло болью. Перехватил руку, с силой сжал. В полутьме избы дыхание Туулы казалось очень громким.

- Алтэ не должна касаться вуоджи! – прохрипел устало Валкан, глядя как выгибается ее тело, пытаясь высвободить руку из капкана его пальцев.

- Вуоджа?! – задохнулась Туула, - Первый Меч! Засечный Страж! Мецлин! Могу касаться любого из них! Или ты труп?! Ты – труп? Скажи! Трупов я тоже касаться могу! Я видела, как вы уходили! И видела, как ты вернулся! Ты до сих пор в крови! - она стукнула его кулачком в грудь, - Я ведь выхаживала тебя! Я ждала тебя… Я ведь тебя ждала!

Ее голос сорвался. Гнев в нем сменился чем-то хрупким и острым как стекло по краю. Туула вдруг выхватила из-за ворота свой подвес с Меччи, резко дернула, оборвала веревку и швырнула его к ногам Валкана.

- Не хочу больше… Десять лет я выглядывала… тебя! Когда ты вернешься! Когда ты решишь, наконец, кто ты такой!

- Десять лет?

Валкан растерянно отпустил ее руку. Она отступила на шаг назад, даже в темноте было видно, как ее глаза покрылись пеленою обиженных слез.

- Ты обещал… Что придешь за мной!

- И ты ждала?

Вопрос повис в усталой темноте как гильотина готовая в любой момент упасть между ними и разорвать все хорошее что было на части. Туула не ответила, она приблизилась и ее дыхание смешалось с его. И от этого тепла что-то давным-давно тлеющее прорвалось наружу, как пламя сквозь пепел. Близость была такой внезапной и оглушающей, что Валкану показалось, что внутри его души что-то взорвалось. Не это ли он всегда искал? Не это ли ответ на все его вопросы?

Горечь обещаний жгла их губы, растворяясь с каждым ударом сердца, пока годы ожидания не рухнули, как тонкий лед под ногами, оставив лишь молчаливое понимание и дрожь от прикосновений рук, сплетенных в темноте. Запах ее кожи, теплый и знакомый, перебил запахи крови и лесного ветра. Запах детства, другого детства, не здесь, не в Метсалинне. Запах их детства. И вдруг пришло понимание, что он не велиборец и не мецлин. Он и то и другое одновременно. Все запутанное внезапно сплелось в один прочный узел, и все стало просто и понятно, здесь, в объятиях этой одновременно знакомой и незнакомой женщины, с которой он мог быть кем угодно.

Глава 13

Тяжелый воздух опочивальни князя был пропитан запахами лекарств и болезни. Того тихого, гнилостного смрада, что годами точил стены этой горницы. Каран стоял у ложа отца на коленях и молился. Сегодня молился особенно истово, потому что казалось, что князю чуть лучше. Щеки его порозовели, а глаза блестели чуть более живо, чем обычно, словно больной изо всех сил пытался очнуться от своего забвения.

Рогнеда стояла по другую сторону ложа. Ее лицо, обычно непроницаемое, сегодня было напряжено. Взгляд, устремленный в окно, казалось, старался разглядеть за кусочками слюды тот самый туман, что уже несколько месяцев глумился над княжеством, поглощая селения одно за другим. Тот самый туман, что глумился над ними, над княжеской властью и над самим Создателем.

Одно из сел, совсем крохотное, отказалось впредь признавать княжескую власть. Туда отправился отряд Становых, но наткнулся на… туман. В этот раз из тумана не выскакивали Тени, туман не проявлял агрессии, он лишь путал и не давал пройти дальше, словно то самое, маленькое село, для княжества Велибор теперь перестало существовать. Сколько ни бродили Становые по туману, а села так и не нашли.

Слухи ходили разные, но все больше о том, что село-то не тужит. И безвещники село не обижают. Живет себе это село прежней жизнью, только теперь уж без надзора княжеских воинов, да без десятины. Такая весть пришлась по сердцу и другим простолюдинам, потому еще несколько сел подняли Становых на вилы и выгнали всех дружинников за ворота. Каран рвал и метал. Рогнеда же казалась спокойной, лишь чуть более задумчивой, чем обычно.

- Каран. Пора, - голос матери разрезал тишину как нож, вырывая Карана из плена собственных мыслей, - Стромир давно принес лекарство.

Она все так же не смотрела на сына, разглядывала что-то за окном. Руки она спрятала в складках своего платья, словно хоронила там, сжатые в сильных тонких пальцах тревожные мысли. Лицо ее, как и всегда оставалось беспристрастным. Карану приходилось вглядываться в мельчайшие изменения мимики матери, чтобы понимать, что на самом деле она чувствует.

Каран взял в руки кубок и наполнил его густой темной жидкостью из склянки, стоящей рядом. Пятьдесят капель, ровно пятьдесят. Ни больше, ни меньше. За много лет он приноровился отсчитывать верно. Машинально наклонился к больному. Глаза отца, блестящие, но все еще потерянные, встретились с его взглядом. Что там? Страдание? Боль? Или уже ничего?

Рогнеда наконец повернулась к нему лицом. Медленно подошла ближе и положила свою руку поверх его руки, держащей склянку с лекарством.

- Время пришло, сын мой, - сказала она, в глазах ее заплясали искры ярости, - Слепцы и предатели отказались слушать глас княжеской крови. Укрылись во мгле скверны. Во мгле… нечисти, - она чуть споткнулась на последнем слове, - Княжеству нужна твердая рука. Рука князя. Твоя рука. Кровью непослушных смыть скверну! Но сперва… долг отцу исполнить.

Она чуть нажала рукой, и темная жидкость полилась в бокал не каплями, а толстой струей. Пальцы Карана сами собой сжали сосуд, сопротивляясь давлению матери. Она чуть ослабила хватку.

- Дай ему покоя больше прежнего. Ты ведь видишь, он мучится, - настойчиво потребовала она.

Князь судорожно вздохнул, из его горла раздался стон. Карану показалось, что это стон пробуждающегося ото сна, но Рогнеда, приподняв брови многозначительно кивнула в сторону ложа. В ее взгляде читалось: «Мучится, сын мой. Видишь, как стонет он от страданий?»

Каран, отбросив сомнения, поднес кубок к губам отца. Чуть нажал пальцем на подбородок, чтобы больной пошире раскрыл рот, и позволил темной, горько пахнущей жидкости влиться внутрь. Князь слабо закашлялся, его тело вздрогнуло в судороге, а затем обмякло. Дыхание стало чуть тише.

Рогнеда удовлетворенно кивнула:

- Хорошо. Теперь идем. Отдохнешь в моих покоях. Ты бледен сегодня, Каран. Заботы иссушают.

Ее рука легла ему на плечо. Прикосновение, всегда столь желанное и гнетущее одновременно, заставило сердце бешено колотиться. Он жаждал этих прикосновений, как воздуха, и ненавидел себя за эту жажду.

- Я попрощаюсь… - выдохнул Каран, не оборачиваясь на мать, - Наедине.

Рогнеда замерла на миг, потом кивнула снова, уже отстраненно. Казалось, ей хотелось запретить сыну эту слабость, и Каран напрягся, готовый обороняться и настаивать на своем желании, но Рогнеда неожиданно сдержалась.

– Не мешкай. Я тебя ожидаю.

Она плавно вышла, ее шелковые одежды шелестели по каменному полу, как змея.

Каран остался один на один с отцом. Тишина сгустилась, давя на виски. Казалось, князь уже почти не дышит, по крайней мере Каран уже не слышал его дыхания. Он смотрел на впалые щеки, на синеватые губы. В горле встал ком. Где-то в глубине души он понимал, что все эти десять лет главной причиной немощи отца был он сам. Он, и лекарство, которое великодушно готовил князю главный жрец. Но даже сейчас Каран отчаянно сопротивлялся этой мысли. Княжич опустился на колени рядом с умирающим отцом, взял его за руку и принялся молиться. Не столько, чтобы замолить свои грехи, хотя он и чувствовал, что несколько греховен. Он молился, чтобы отпустить грехи отца, коих, он полагал, было предостаточно несмотря на то, что уже много лет тот почивал в своей постели. Так Каран заставлял себя думать, что он сделал все для благополучия родителя. Князь в ответ на молитву глубоко вздохнул, и Каран в один миг поднявшись на ноги, бросился прочь из опочивальни, страшась увидеть тот самый, последний вдох.

Он почти бежал по сумрачным сеням, торопясь к теплу и забвению материнских покоев, когда из ниши, где стояла древняя скамья, на которой любили восседать самые пожилые обитатели палат, возникла тень.

- Княжич… - хрипло проскрипел знакомый голос.

Каран вздрогнул, рука инстинктивно легла на пояс в попытке отыскать рукоять кинжала, который конечно же в палатах он не носил. Перед ним стояла Скыба. Старая нянька, согбенная, морщинистая, как печеное яблоко, но глаза – острые, как шило, глядели прямо в душу.

- Скыба? Чего впотьмах шныряешь? А ну прочь, - нахмурился Каран.

Но Скыба загородила проход и неожиданно цепко схватила Карана за рукав.

- Каранушка… - залепетала она беззубым ртом, - Сынок…

- Какой я тебе сынок? – рявкнул Каран, выдергивая рукав из ее рук, - Я твой государь!

Скыба усмехнулась и в полутьме коридора эта улыбка показалась Карану омерзительной.

- Твой трон… Трон – твой! Да построен он на крови, да на костях, - заявила Скыба, неодобрительно потрясая всклокоченными патлами.

Каран рассвирепел. Он едва сдержался, чтобы не отвесить старухе здоровенную оплеуху.

- Что ты болтаешь, старая? Совсем страх потеряла? Велю заткнуть твою зловредную пасть! Казнить тебя велю!

Теперь старуха отчаянно расхохоталась, закинув наверх свою седую голову. Ее сиплый гогот эхом разнесся вдоль сеней, казалось его могли услышать все обитатели палат, таким громким и жутким он был.

- Стара я, солнышко мое… Сама давно смерть зову, да все не идет за мной, костлявая… За тебя ж тревожусь, не за себя. Уж не найду себе покоя! Мой век прошел, не мне тут жить, а тебе, да детям твоим. Коли будут у тебя дети… Да и на костлявом троне как усидишь? Бороду отрастил, а ум нет, - старуха откашлялась, и снова взяв Карана за рукав, продолжила, - Чую я… Чую мертвеца…

Каран застыл словно оглушенный. Слова старухи проникли холодом вглубь его души, едва не заморозив сердце страхом. Она знает? Знает про отца? Или какого мертвеца она имеет ввиду?

- Веет мертвецом… - продолжила Скыба, - Ужо здесь он. Ходит в темноте, да отклика ищет. Кровь ищет кровь…

Страх теперь пронзил Карана насквозь. Княжич вздрогнул, отпрянул и с силой отдернув руку, прокричал:

- Хватит чушь нести! Пусти!!!

Старуха разжала костлявые пальцы и бормоча что-то невнятное под нос, растворилась в темноте сеней. А Каран сжал кулаки и, стараясь не поддаваться страху и шагать медленно, двинулся в сторону покоев своей матери.

***

Рогнеда стояла у окна спиной к двери. Рядом полыхала печь, отбрасывая тревожные тени на стены, увешанные дорогими тканями и образами Создателя. Она не обернулась, услышав скрип двери и шаги.

– Закрой, Каран. Сквозняк, - сказала она тихо, все глядя в ночь, на едва видные сквозь мглу огоньки сторожевых вышек.

Шаги приблизились. Она почувствовала его присутствие за спиной. Но не почувствовала тепло, обычно исходившее от него. Сын стал чуть дальше. Отчего отстранен? Сломлен уходом отца? Все ж любил его?

Наконец, Рогнеда обернулась. Лицо Карана было бледным, покрытым легким лихорадочным румянцем, а глаза – огромными и темными, полными интереса и какого-то немого вопроса. Странное, несвойственное Карану выражение лица. Слишком живое, слишком любопытное.

- Прощание затянулось, - недовольно проговорила Рогнеда.

Когда Каран изволил остаться с отцом, где-то в глубине ее души шевельнулась острая ревность. Хотелось запретить, схватить крепко руку сына, и силой отвести в покои, но она понимала, что такими действиями лишь надломит их прочную связь. Что эти действия лишь родят сопротивление, а вслед за сопротивлением и вопросы, которые Каран никогда раньше не задавал. Потому, скрепя сердце, Рогнеда оставила сына в опочивальне отца. Даже если хоть что-то, хоть какая-то маленькая нить между ними когда-либо существовала, сегодня она все равно прервется.

Как оказалось, ее опасения были напрасными. Каран не задерживался у постели отца слишком долго. Ведь княгиня и сама едва успела войти в свои покои. Обвиняла сына она скорее из вредности и ревности, нежели потому, что он действительно задержался.

- Мы проведем обряд коронации как можно скорее, - продолжила Рогнеда не дожидаясь ответа Карана, - Начнем готовить, как только справим тризну. Хоть твое посажение и было очевидным, нам все же необходимо соблюдать приличия.

Рогнеда устало вздохнула и продолжила:

- Мы не можем больше ждать. Скоро весь Велибор окажется в тумане… Мы должны остановить эту хмарь. Ты должен. Ради нас. И ради всех.

Она умолкла, ожидая услышать слова согласия от сына, но тот все также молчал. Тогда Рогнеда медленно обошла его, наблюдая за тем, как живые темные глаза Карана следят за каждым ее движением. Села на кровать и похлопала ладонью рядом с собой:

- Подойди, сын мой, - мягко сказала она, - Нездоровится? Голова болит? Глаза блестят как от лихоманки…

Каран молча подошел и сел рядом с нею на кровать. Обычно он сразу прикладывался на постель и клал голову ей на колени. Эта привычка так и не исчерпала себя с самого детства. Но сегодня он просто сидел рядом и рассматривал ее немигающим взглядом.

Рогнеда требовательно постучала по своим коленям:

- Ложись, - почти приказала она, - Вижу, измучен.

Каран чуть дернулся, словно попытался воспротивиться этому мягкому требованию, но затем лег на кровать, положив голову ей на колени. Рогнеда опустила руку на волосы сына и привычными движениями принялась гладить и перебирать их. Жесткие. Слишком жесткие. Рогнеда пригляделась и ахнула.

- Седой… - прошептала она, - Великий создатель, Каран… Ты весь седой!

Ее голос дрогнул. Бедный, бедный ее сынок! Столько забот свалилось на его юную голову! Кто бы мог подумать, всего девятнадцать зим, а седина, как у глубокого старика…

Рогнеда, мягко поглаживая посеребренные пряди, наклонилась еще ниже, ее губы почти касались его волос.

- Ты не должен так… Не должен так беспокоиться…- расстроенно протянула она, - Ты моя единственная надежда… Моя единственная опора в этом мире… Все остальное – прах и тлен. Все остальное не стоит твоих страданий.

Рогнеда почти коснулась губами кончика его уха, в нос ударил запах, непривычный, терпкий. Запах кореньев, влажной земли и хвойного опада. Рогнеда чуть отстранилась, запах показался ей неприятным. Куда хуже обычного сладковатого шлейфа благовоний и ладана. Чем это пахнет? Он пропитался лечебными снадобьями в опочивальне отца? Все же пробыл там слишком долго и несет от него теперь чем-то чужим.

Каран поднялся, в его глазах читалось недоумение.

- Каран… - прошептала княгиня виновато, придвинулась ближе и коснулась рукой его щеки. Она сама привела сына к отцу, не стоит теперь его отталкивать, мальчик ни в чем не виноват, - Ты… Мое солнце. Моя единственная любовь. Ты станешь тем, кто сметет скверну и вернет княжеству былую силу. Тебе суждено стать великим, Каран…

Рогнеда наклонилась и легко коснулась губами его губ, содрогаясь от нестерпимого удовольствия. Каран внезапно отпрянул, брови его поднялись от еще большего изумления, затем в глазах мелькнуло понимание и следом его лицо исказилось гримасой отвращения.

- Да… Суждено, - произнес он совершенно незнакомым голосом, - Вот только меня по-другому зовут, мама.

Рогнеда отпрянула, как от удара. Весь ее цвет мгновенно сбежал с лица, оставив мертвенную бледность. Глаза расширились от невероятного, леденящего ужаса. Она вскочила, сбивая табурет, стоящий у ложа. Не может быть… как?!

- Что не так? Меня ты не хочешь? Я нравлюсь тебе меньше, мама? – проговорил он тем же самым, совершенно незнакомым голосом. Его лицо перекосило широкой издевательской улыбкой.

В этот миг дверь в опочивальню снова открылась и на пороге показался… Каран. Настоящий Каран.

Рогнеда медленно обернулась, сначала к сыну, застывшему в проходе, затем к другому. Тело, скованное страхом, плохо слушалось ее и поворачивалось с трудом. Лже-Каран уже стоял на ногах и глумливо ухмылялся, поглядывая то на княгиню, то на княжича. В покоях повисла густая, звенящая тишина.

Наконец, Каран в дверном проеме охнул и визгливо закричал:

- Стража! Стража!!!

Еще минута тишины, в которой никто из присутствующих не двинул и пальцем. Княгиня – из-за страха. Каран – из-за изумления. А лже-Каран – из-за желания еще немного насладиться властью над своими жертвами. Затем в покои с диким топотом ворвались Первые Мечи. Они застыли на пороге переводя непонимающие взгляды от одного княжича к другому, рассматривая их абсолютно одинаковые лица и не понимающие, кого из двух государей сейчас необходимо вязать. Затем окна в опочивальне с громким грохотом распахнулись, впуская в комнату густые клубы белесого тумана. Он пошел вихрами, окутывая присутствующих со всех сторон. Было видно, что подчиняется этот туман легким движениям пальцев того княжича, что стоит в глубине светлицы.

- Безвещник! – вскричал одновременно изумленно и испуганно один из стражников, - Вяжи его!

Воины кинулись вперед, но было уже поздно. Туман оказался таким густым, что они плохо видели собственные руки, вытянутые вперед.

Через несколько мгновений, Рогнеда тоже перестала видеть, что происходит вокруг. Туман ослепил ее, и она слышала только громкие вопли, ругательства и лязг железа. Она не тешила себя иллюзиями, она понимала – ушел. И железо стражников бряцает, ударяясь друг об друга. Первые Мечи дерутся сами с собой. А безвещник – давно исчез в неизвестном направлении.

Когда туман немного рассеялся, как и предполагала Рогнеда, от двойника не осталось и следа. Лишь в зияющем окне сжималась непроглядная мгла, а в животе Рогнеды – животный ужас. От того, что больше негде спрятаться. Что стены палат больше не могут охранить ни ее, ни ее драгоценного Карана, ее любимого сына. От того, что несмотря на это, безвещник почему-то сохранил им жизнь. И это было для Рогнеды еще ужасней: понимать, что этот оскверненный, это чудовище, играет с ними как кошка с мышками, чувствовать свою беспомощность перед ним.

Она понимала, что тайне недолго оставаться тайной. Сколько времени пройдет, когда у кого-нибудь из стражников развяжется язык? Ее обман будет раскрыт. Скоро. И неизвестно, что будет, когда он наконец раскроется.

Глава 14

Метсалинна засыпала медленно, как неугомонный младенец. Последние лучи солнца, острые, как стрелы, пробивали хвойную крышу мира, сея багряную пыль на мостки, опоясывающие древнюю великаншу сосну. Воздух, густой от влаги и запаха хвои, прелой листвы и дыма очагов, тянулся ленивыми струями меж изб, приютившихся в могучих развилках. Лестницы все еще скрипели, провожая последних жителей ко сну.

Валкан втянул полной грудью вечернюю прохладу и уже привычно оглядел Великую Сосну. Своя. Впервые за многие годы он чувствовал, что вокруг все – его. А он внутри этого всего – свой.

Странно, что именно так он смог стать своим. Именно в бою с йокки, там, где привычно Засечному Стражнику. Может быть не зря судьба распоряжается человеком так, как распоряжается? Может жизнь сама прекрасно знает, где именно должен быть человек? Уко тогда долго переговаривал с вождем йокки, и, казалось, на чем-то они смогли примириться. По крайней мере, и мецлины и йокки все также, как и раньше, пускали по ручью торговые плоты.

Взгляд сам нашел Туулу. Она спускалась с верхнего яруса, оттуда, где располагалась изба нойды. Валкан в полутьме едва отличил ее тонкую фигурку от других. Простой сарафан, стянутый поясом со знаками алтэ, обрисовывал стан. В руках – глиняный кувшин за водой для умывания к ключу, что бил совсем рядом с избой Валкана. Сердце забилось чаще при мысли о том, что она вот-вот подойдет близко и можно будет сказать ей еще немного теплых слов, тех, что не успел сказать тогда. Прошло уже несколько недель. Туула избегала встреч с ним, а ее щеки раз за разом покрывались стыдливыми алыми пятнами, когда Валкан пытался с ней поговорить.

Темные глаза, глубокие как лесные озера, поднялись и встретились с его. Миг. Длинный, как дорога в Метсалинну, и короткий, как удар стрелы. Уголки ее губ дрогнули в едва уловимой улыбке, прежде чем она опустила глаза и поспешила дальше.

Раздался грохот и Валкан обернулся на звук. Это Калле отшвырнул в сторону копье, и оно ударилось наконечником о железное ведро, то опрокинулось и со звонким лязгом покатилось вниз по ступеням. Калле чертыхнулся и бросился следом, уши его полыхали красным от смущения, будто увидел что-то не предназначавшееся для его глаз. Подхватил. Обернулся на Туулу, затем на Валкана, руки плотно сжались на ручке ведра.

Туула звонко рассмеялась, глядя на мельтешащего Калле, отчего тот еще больше покраснел. Чуть выше, опершись на перила за всем происходящим наблюдал Чукай. В какой-то момент Валкану показалось, что нойда зовет его, не вслух, не движением рук, лишь взглядом и Валкан, разочарованно обернувшись на Туулу, набирающую воду из ручья, направился вверх.

Чукай стоял в тени своего высокого крыльца, закутанный в плащ из грубой шерсти, цвета выветренного камня. Лицо его, словно вырубленное из того же камня, было неподвижно, но глаза, живые и пронзительные, пристально разглядывали засыпающее селение. Особенно долго вглядывался Чукай в спину алтэ. С минуту он словно не замечал Валкана, который стал тут же, рядом с ним.

- Кто такие лешаки? – Валкан первым нарушил молчание.

- Нойды, которые потеряли дорогу в этот мир, - ответил Чукай.

Валкан вопросительно поднял брови. Из ответа нойды ему не было понятно примерно ничего.

- Ты ведь знаешь, что не каждый человек может быть нойдой?

- Знаю.

- Некоторые слышат Зов. Немногие. За ним нельзя не пойти. Кто-то потом приходит к людям, как человек. А кто-то уходит слишком далеко и больше не может вернуться. Таких и называют лешаками. Безумных, одержимых чужой волей. Тех, кто перестал быть похожим на человека.

Чукай тяжело вздохнул, его яркие глаза все так же смотрели вдаль, но теперь казалось, что мысли его где-то далеко. Возможно, старый нойда вспоминал свою собственную борьбу за человечность.

- А Илман Отава? – вспомнил Валкан рассказ подростка.

Чукай бросил быстрый взгляд на Валкана, подобрал губы недовольно, но все же ответил.

- Илман Отава не одержим. Он сам выбирает свою долю - быть без доли.

- Быть без доли?

Чукай снова вздохнул и протянул руку к синеющему куполу неба, где уже слабо мерцали бледные звезды.

- Отава, семизвездье, объединяет всех под одним небом. Ось, по которой вращаются все миры, ориентир, который направляет нас и показывает каждому его место. Быть Илман Отава – значит быть лишенным самого себя, обреченным на блуждания во тьме, отверженным и своей землей, и небом. Откуда ты слышал об этом?

Валкан пожал плечами.

- Метсалинна принимает и спасает всех. И больных и презренных, - сказал Чукай, наконец посмотрев прямо на Валкана. Эти слова больно ударили Валкана, будто нойда отвесил ему здоровенный подзатыльник. Чукай не согласен с решением вождя? Это его, Валкана, он называет презренным? Валкан все еще вуоджа в его глазах?

- Всех? – спросил он, пока еще до конца не понимая, зачем его позвал Чукай.

- Всех, чья душа ищет спасения.

- Разве не все души ищут спасения?

- Не все.

Валкану показалось, что нойда смотрит не на него, а куда-то вглубь, в самую суть. От этого взгляда по рукам побежали маленькие неприятные мурашки.

- Метсалинна приняла Туулу, когда она была Вихрой, - Чукай намеренно подчеркнул это слово – «была», - А потом тебя. Не спрашивай о том, как она искала путь сюда. Я знаю, ты хочешь спросить, но не должен.

Валкан действительно не раз спрашивал Туулу о том, что с ней было до того, как она пришла в лес, о том, как она искала дорогу. Что было те пять лет до Метсалинны, которые она провела в Велиборе. Но Туула всегда уходила от ответа.

- Почему? – спросил Валкан нойду.

- Потому что Метсалинна принимает всех, кто ищет спасения, - повторил Чукай, -И ее тоже. Не спрашивай и не напоминай.

- Не напоминать о том, о чем не надо спрашивать? О чем именно не нужно напоминать? – окончательно запутался Валкан.

- Ты - ее прошлое. Она помнит тебя, но не помнит остального, не помнит от чего бежала сюда израненной пташкой. У нее теперь новое имя. Не буди в ней старую тьму, не напоминай ни о чем, чего не стоит вспоминать ни ей, ни тебе.

Валкан недоуменно обернулся на Туулу, та уже шла в сторону лестницы с полным кувшином воды. Платье ее чуть намокло, а глаза блестели от веселья. Остановилась у самого подножия сосны, поставила полный кувшин на землю, чтобы поправить сбившуюся косу. Сердце Валкана снова дрогнуло и забилось чаще. Чукай теперь глядел на Валкана менее пристально, а в глазах его явно читалось понимание.

- Держи язык за зубами… - сказал он, - А пыл – в узде. Она алтэ и обручена с духами леса.

- Я ведь… Я не… - Валкан неожиданно для себя самого смутился.

Нойда махнул рукой и отвернулся, словно отсекая разговор. А Валкан раздраженно поджал губы – надо же, отчитал его, как шкодливого щенка! Чукай ушел, а в голове словно осы остались жужжать вопросы, ответы на которые, судя по предостережениям нойды, искать было нельзя.

Сумрак окончательно сгустился, поглотив последние отсветы багрянца и превратив мир в очертания теней под зелеными сводами. Воздух остыл, а у ручья замерцали малыши-светляки. Валкан постоял еще мгновение, глядя в темноту, куда скрылась Туула, ощущая горечь предостережений Чукая и сладость ее мимолетной улыбки. Затем, он развернулся и направился не к своей избе, а к краю мостков, туда, где толстые ветви сосны образовывали естественную колыбель. Сегодня он останется здесь, под открытым небом, один на один с наступающей ночью и ее холодом.

Расстелив плащ на толстой упругой ветви, он лег, уставившись в непроглядную черноту кроны над головой, где лишь изредка мерцала одинокая звезда, пробившая хвойную крышу мира. Становилось все тише, человеческие голоса уступили место голосам зверья, доносящимся из глубин леса. Меховой плащ мецлинов грел хорошо, и глаза Валкана постепенно начали смыкаться. И в тот миг, когда Валкан уже почти окончательно заснул, зыбкую паутину мягких вечерних звуков разорвал дикий нечеловеческий вопль. Потом другой. И еще! Вой ярости и смерти, доносящийся откуда-то снизу. Валкан вынырнул из сна резко, вскочил на ноги, едва не вывалившись вниз, вгляделся во тьму.

- Йокки! – пронесся меж мостков громкий крик. Голос сорванный, полный ужаса, - Идут! Из леса!

Тишину разорвало в клочья. Хриплые голоса, боевой клич йокки, который Валкан узнал бы из тысячи. Совсем близко! Они крались ночью по лесу, тихо, как мыши, там откуда их никак не могли ждать. Перерезали немногочисленную охрану. И никем не замеченные оказались в самом центре Метсалинны.

Первые йокки выплыли из тьмы как призраки, ловкие и юркие. Сначала были видны лишь мелькания: быстрые тени, скользящие между стволами. Затем разбойников осветили первые отчаянно зажженные факелы. Много. Слишком много. Это не малый отряд, тут все зрелые мужи. Йокки двигались стремительно и слаженно, как стая хищников, знающая свое дело. Они тут же начали карабкаться по лыковым лестницам и создавать новые переправы с помощью веревок с крючьями.

«Дело дрянь…» - мелькнуло в голове у Валкана. Велибор так и не смог захватить Лауталинну. К Чистым Озерам раз за разом заходила огромная армия, а возвращалась лишь треть: йокки жестоки и умелы. А мецлины… А мецлины – спят.

- Йокки! – заорал Валкан и ринулся наверх, - Тревога! Йокки!

Тут и там зажигались факелы. Вскоре стало казаться, что полыхает вся Великая Сосна и другие сосны рядом с ней, и Валкан боялся, что так оно и есть. Где-то уже слышался треск ломаемого дерева, звон железа и первые крики боли. Из распахнутых окон вырывались испуганные вопли женщин, плач перепуганных детей. По мосткам, сталкиваясь, метались полуодетые люди. Мужчины, выскакивавшие из изб, хватали первое, что попадалось под руку – дровяные топоры, тяжелые чурбаны, ножи для разделки рыбы. Крики сливались в неразборчивый гул ужаса и ярости.

- Нападение!!! К оружию!!! – чей-то голос, пытавшийся командовать, тонул в общем гуле. Воздух наполнился запахом страха, дыма и первой крови.

Валкан достиг узла мостков, где три ветви расходились вверх к жилым ярусам. Его взгляд упал на толстую, туго натянутую веревку, идущую от этой платформы к соседней ветви – опору для настила. Рядом валялся тяжелый деревянный чурбан, откатившийся от дровницы. Мысль ударила в голову мгновенно, словно молния. И Валкан вонзил свой нож в узел, крепивший опорную веревку к огромному железному крюку, вбитому в сосну. Он работал ножом, как долотом, расшатывая крепление. Металл скрежетал о железо.

Один из йокки, цепкий как ящерица, уже достиг края мостков и переваливался через перила. В тот же миг Валкан бросил нож, схватил чурбан обеими руками и рывком вставил его как клин под основание ослабленного крюка. Затем, ухватившись за свободный конец опорной веревки, он прыгнул вниз. Поначалу сердце поднялось к самому горлу и показалось, что не рассчитал расстояние и падает к корням Великой Сосны. Но ноги его тут же ударились о соседний, чуть ниже расположенный мосток.

Вес дернул веревку с чудовищной силой. Ослабленный крюк, подпертый чурбаном-рычагом, не выдержал нагрузки. С оглушительным треском он вырвался из коры и опорная веревка, потеряв точку крепления, хлестнула, как бич. А весь участок мостка, который она держала, рухнул вниз с жутким грохотом, увлекая за собой двух уже взобравшихся йокки и преграждая путь снизу каскадом обломков и спутанных веревок. Раздались дикие вопли падающих и тех, кто оказался под обвалом.

- Режь мостки! Режь мостки!!! – заорал во всю мочь Валкан.

Опрокинуть бы все мосты! Остановить продвижение йокки наверх, к жилым домам! Где женщины, где дети, спящие, беспомощные… Но Валкан понимал – поздно. Время упущено. Уже слышны были женские крики и звон разбивающейся посуды – йокки грабили дома мецлинов.

Знакомый до боли голос прорвался сквозь общий шум:

- Валкан! Валкан!!!

Валкан посмотрел наверх и тут же пожалел, что перерезал веревки, удерживающие лестницы. Туула была на соседнем ярусе, выше, отрезанная от него зияющей пустотой и дымом. Один из йокки, юркий и быстрый, как горностай, уже вцепился в ее косу и тащил за собой по соседней лестнице вниз. Туула отчаянно вереща попыталась лягнуть обидчика босой ногой в бок. Йокки резко дернул ее на себя и Валкан задохнулся от ужаса и беспомощности. Убьет! Он ее сейчас убьет! Туула повалилась всем телом и неожиданно ловко выхватила с пояса йокки нож. Резкий, точный удар – и тот захрипев, отпустил ее волосы, схватившись руками за шею. Один неловкий шаг назад, и лесной разбойник, уже мертвый, кубарем покатился вниз.

- Туула! Жди меня! Слышишь? – выдохнул Валкан, ему казалось, что он кричал всем телом, стараясь уберечь ее хотя бы словами, - Я приду за тобой!

Валкан осмотрелся. Через корявый сук? Рискнуть прыжком? Не допрыгнуть… Придется в обход, через нижний ярус…

Услышал отчаянный крик Туулы, снова обернулся на нее. Рядом с ней, словно из самых глубин ночи выросло три фигуры. Двое ниже, рослые, в добротных кольчугах, поверх кожаных рубах. И один пролетом выше. Валкан тут же узнал его.

- Йорма… - процедил он сквозь зубы.

Йорма сделал едва заметный жест рукой и йокки обступили Туулу с двух сторон. Они не держали ее, но, к счастью, Туула, видимо понимая, что обречена, не пыталась сопротивляться. Йорма шагнул к ней и лишь тогда Туула выставила перед собой нож. Ткнула удачно, потому что Йорма схватился за живот и с удивленным видом отпрянул, а его спутники дружно расхохотались. Одним быстрым движением он отобрал у Туулы оружие, приблизился, смахнул волосы с ее лица. Улыбнулся одобрительно.

Ждать было больше нельзя. Чуть дальше широкая обрубленная ветвь, а под ней… Пропасть. Валкан не думая рванул вперед, к краю своей платформы и прыгнул. Ноги приземлились на сук, но влажная кора предательски скользнула под ногами, и он неловко завалился вниз. Едва успел ухватиться за ветвь и повис, болтая ногами над чернотой внизу. Сердце отчаянно стучало, в голове мешался животный страх высоты и человеческий страх за Туулу. Он вцепился пальцами в кору, а ноги наконец нашли опору. Валкан с трудом вскарабкался на ветвь и едва удерживая равновесие побежал в сторону мостков.

Миг, и он уже прыгнул на лестницы чуть выше йокки. Перед глазами оказалось искаженное от ужаса лицо Туулы.

- Отпусти ее, отродье! – рявкнул он.

Йорма обернулся, в глазах мелькнуло узнавание.

- Засечник! – оскалил он злобно зубы. Оглядел Валкана и ухмыльнулся, - Безоружный.

- Я тебя голыми руками задушу, - пообещал Валкан, - Зря я тебя тогда не убил.

Йорма расхохотался. Но смех этот был настороженным. Йокки помнил тот единственный удар Валкана, который оставил его в беспамятстве.

- Ваша алтэ? - кивнул он в сторону Туулы.

Выше раздался громкий треск. Йорма поднял голову и ухмыльнувшись, толкнул Туулу вниз. Его воины, будто с полувзгляда понимая намерения вожака, тоже отступили, не давая девушке свалиться по ступеням.

- Больше не ваша, - злобно рыкнул он, снова взглянув на Валкана.

Валкан бросился вперед, но в этот миг сверху рухнула груда огня, едва не утянув Валкана за собой: упала сгоревшая почти дотла опорная балка.

- Валкан! – послышался испуганный вопль Туулы.

Балка проломила лестницы и рухнула куда-то вниз, разбрызгивая во все стороны снопы оранжевых искр. Теперь между Валканом и йокки зияла огромная обугленная пропасть.

Валкан в последний раз за тот вечер увидел глумливую улыбку Йормы и вождь вместе со своими спутниками и сопротивляющейся Туулой исчез в темноте.

- Туула!

Голос осип от густого дыма, который казалось, пропитал Валкана насквозь. Он примерил расстояние глазами. Велико. Но сегодня он не в первый раз будет прыгать по веткам. Прыгнул в этот раз без разбега, прокатился кубарем вниз по ступенькам, вскочил. Ринулся вниз, не разбирая дороги. Придушил одного йокки, прыгнув на него со спины. Забрал у бесчувственного речника тесак и выпрыгнул на поляну перед Великой Сосной, готовый в ярости рубить каждого, кто попадется под руку.

Крона Великой Сосны полыхала, как огромный факел, роняя вниз огненные слезы – обгоревшие куски лестниц и ветвей, и тлеющие хлопья пепла. Пожар занимался и в кронах соседних деревьев – вот-вот заполыхает лес и пойдет огненная стена, уничтожающая все на своем пути. Тогда не будет спасения никому.

Мецлины, наконец, очнулись ото сна и вооружившись принялись теснить йокки в сторону чащи. А йокки и не собирались долго оставаться в Метсалинне. Давать бой вооруженному мецлину на его территории, в лесу – самоубийство. Йокки совершенно точно рассчитывали лишь на эффект неожиданности, потому теперь, разграбив город, быстро отступали, пытаясь скрыться в густом дыму.

- Туула! – вновь закричал Валкан.

Но в общей суматохе ни Йорму, ни Туулу не было видно.

- Инкери! – послышался мужской голос в толпе, - Инкери!!!

Валкан замер, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Горечь и ярость подступили к горлу. Лицо Туулы, застывшее от ужаса и отчаяния стояло перед глазами. Увели. Из мести увели алтэ мецлинов, его Туулу, как овцу. Из мести увели и других женщин.

Кто-то из мецлинов уже бежал с ведрами к ручью. Вдалеке прогремел гром – угрожающе и спасительно одновременно. Значит у мецлинов по крайней мере останется дом. Придет дождь и потушит пожар боя, оставив лишь пепел. Но разгорится другое пламя – неистовое и беспощадное. Пламя ярости, пылающее в груди мецлинов. И его не получится потушить дождем.

Глава 15

- Уходи! Прекрати!

Кровь теплая и соленая брызнула на каменный пол, смешавшись с потом, уже залившим тело. Дыхание, с хрипами срывалось с губ в такт ударам дисциплины. Каран пытался выбить из себя тот образ, то лицо. Пытался забыть, и не мог. Оно смотрело на него из зеркал, и из отражений медных светильников, и даже в маленьком прудике у заднего входа в палаты отражался ОН.

- Прекрати!

Насмешка над годами лжи. Воплощение ужаса, призрак детской вины. Живой.

- Прекрати! Прекрати!!!

Каран выл, занося плеть снова. Боль была ничто, по сравнению с ледяным ужасом, сковывающим сердце. Больше боли – меньше страха.

Удар. Еще один.

Каран отшвырнул в сторону дисциплину и отчаянно взвыв, повалился на пол. Холод камня чуть остудил его жар, слезы сами собой потекли по щекам. Он съежился, будто пытался скрыть от Создателя свою наготу.

Дверь раскрылось едва слышно. Раздались шаги. Вошедший нисколько не сомневался, что имеет право войти.

- Вон!!! – рявкнул Каран, не поднимая головы, - Вон отсюда!

Шаги раздались ближе. Израненного плеча коснулась мягкая прохладная ладонь. Каран дернулся.

- Вон! Убирайся! – снова закричал он, - Со мной здесь может находится лишь Создатель! Осквернение! Никому! Ни даже тебе! Не позволю здесь находиться, когда я… Я! Тут я…

Каран захлебнулся гневом и снова завыл, стыдясь своего порыва, но не в силах сдержать страдания.

- Тихо, мальчик мой… Тихо… - прошептала Рогнеда, поглаживая Карана по голове. Она опустилась на колени и крепко обняла его, положив голову сына себе на грудь. Каран пытался сопротивляться, даже оттолкнуть… Можно ли поверить?! Впервые за столько лет, быть может впервые с младенчества, Каран попытался оттолкнуть мать и не смог. Ее сердце билось ровно и сильно. Успокаивающе. Каран обмяк и ухватившись обеими руками за Рогнеду, дал волю рыданиям.

- Дитя мое… - жалостливо шелестела Рогнеда, укачивая Карана, словно младенца.

- Ты не сказала… Не сказала… - всхлипывал он. Вдруг открыл глаза, взглянул в холодное лицо матери и снова гневно вскричал:

- Ты солгала!

Рогнеда смотрела прямо на сына, не пытаясь спрятать глаза или отвернуться. Ее лицо было как всегда холодным и беспристрастным. Она солгала. Она не пыталась этого отрицать и явно не чувствовала за собой вины.

- Я берегла твою душу, Каран. Твой брат мертв. И в этом я тебе нисколько не лгала.

Каран чуть отстранился и взглянул на мать с гневным удивлением.

- Я видел его! Так же как сейчас тебя! Не пытайся мне лгать!

- То, что ты видел – не твой брат!

Рогнеда вспыхнула яростью. Такое бывало редко, обычно мать держала себя в руках. Каран тут же почувствовал себя маленьким и слабым. Он вцепился в мать еще крепче и почти упал обратно в ее объятия. Он будто всем своим естеством пытался сказать: «Прости, матушка! Прости меня слабого! Не гони… не оставляй… Не владею собой, виноват… Не владею!»

- Он мертв, Каран. Твой брат мертв. То, что ты видел – не человек. Люди не могут ходить к мертвым и обратно. То, что ты видел – это лишь тень твоего брата. Лишь обрывок души, заблудившийся меж миров. Он – ничто.

- Я боюсь его… - голос Карана дрогнул.

Рогнеда глубоко вздохнула. За время этого вдоха Каран даже успел пожалеть, что сознался в собственной слабости. Но мать, кажется, больше на него не злилась.

- Не нужно бояться призраков, сын мой. Создатель с тобой, а когда ты с ним, тебе ничто не может угрожать.

Рогнеда отстранилась и поднялась на ноги. А Каран, стоя на коленях под взглядами Создателя, протянул вперед окровавленные руки, схватил подол ее дорогого, вышитого серебром платья и прижался лбом к ее ногам.

- Весть пришла с дальних концов княжества…

«Снова туман?» - подумал Каран. Спросить не успел, Рогнеда продолжила.

- Толпа черни, подстрекаемая смутьянами да, как шепчут, Становыми-отступниками, собирает ополчение.

Каран поднял удивленные глаза на мать.

- Становые? Предали нас?

- Поговаривают, что некоторые отряды собирают чернь под своими знаменами. Но не думаю, что смуту сеет кто-то из них.

Каран отпустил подол и откинул со лба влажные волосы.

- Кто? – спросил он, заранее зная ответ.

- Поговаривают, что некий Морок обещает людям раскрыть истину и спасти от княжеского гнета, - лицо Рогнеды презрительно искривилось, - Он обещает показать им праведный путь… Он отрицает власть Создателя и княжескую власть, и обещает защиту всем, кто откажется служить княжескому дому.

В этот момент Каран почувствовал себя мелким и жалким. Куда мельче, чем его собственный брат. Даже тень, даже морок брата имел смелость противиться воле Создателя и воле княгини, убедить людей отступиться от всего, вот что они верили, смог пробраться в защищенные княжеские палаты и украсть поцелуй матери. Словно пытаясь преодолеть это чувство ничтожности, Каран поднялся на ноги и расправил узкие плечи. Так, возвышаясь над своей княгиней он чувствовал себя чуть уверенней.

- Ты будешь посажен сегодня же, - твердо сказала Рогнеда.

- Мы должны соблюсти приличия и справить тризну, - возразил Каран.

- Плачь по отцу в сердце твоем, - голос Рогнеды стал железным, - Но ныне ты должен быть князем. Немедленно. Пока мятежная волна не накрыла столицу. Пока трон не стал добычей хаоса. У нас нет времени ни на страх, ни на скорбь. Стромир подготовит тебя.

Каран молча склонился.Рогнеда развернулась и быстрым шагом подошла к двери. У порога застыла, столкнувшись со старым жрецом. Княгиня и Стромир молча кивнули друг другу, обменявшись многозначительными взглядами. Так смотрят друг на друга те, у кого есть какое-то общее дело какой-то общий секрет, которым нельзя ни с кем делиться. Каран недовольно нахмурился.

Рогнеда ушла. А Стромир прошел в дальний угол кельи, и поставил на стоявший там низкий столик короб со множеством склянок.

- Я омою ваши раны и облеку вас в княжеское, - сообщил он, не оборачиваясь, - Мне нужно прочитать несколько молитв…

- Ты знал? – перебил его Каран.

- О чем? – Стромир обернулся на княжича. Взгляд его казался настороженным.

- Знал, - хмыкнул Каран утвердительно, - У тебя осталось лекарство князя?

Седые брови Стромира удивленно взлетели вверх.

- Да, немного осталось…

Каран подошел ближе к столу и медленно оглядел склянки. Одна была наполнена почти до краев темно-бордовой жидкостью. Той самой, Каран никогда бы не перепутал, ведь он сам так долго заботился о лечении отца.

- Эта? – спросил он скорее утверждающе, поднял склянку на вытянутой руке, и взглянул на нее, прищурив один глаз.

- Для чего оно вам? – поинтересовался Стромир, - Князю лекарство больше не понадобится.

- Оно не для князя, - ответил Каран и развернулся к жрецу, - Оно для тебя.

Стромир побледнел так сильно, что губы его стали синеватыми. Он отшатнулся и уперся спиной в стену кельи. Взгляд его метнулся в сторону выхода из комнаты, но затем снова сосредоточился на княжиче. Стромир прекрасно понимал, что Каран не даст ему убежать – слишком много знал придворный жрец, всю жизнь прослуживший подле княгини.

- Ты побледнел, Стромир, - сообщил Каран и саркастически добавил, - Сдается мне, тебе нездоровится.

Княжич протянул жрецу склянку.

- Выпей, - потребовал он, - Это лучшее лекарство во всем Велиборе. Все-таки им лечили самого князя. Тебе вмиг полегчает.

Стромир испуганно глядел в глаза Карану, будто надеялся, что княжич сейчас расхохочется громко и вдруг окажется, что он просто хотел подшутить над стариком.

- Я прекрасно чувствую себя, спасибо, - ответил Стромир, правая щека его нервно задергалась.

Каран, не отрывая взгляда, приблизился. Он подошел так близко, что едва не касался окровавленной грудью толстого живота старого жреца.

- Неужто ты думал, что я оставлю тебе жизнь? – прошипел он.

- Я верен Вам… - проблеял Стромир, - Я никогда не стану болтать…

- Ты уже болтаешь, жрец! – выплюнул Каран ему в лицо, - О чем еще ты болтаешь с моей матерью? Какие между вами секреты? Ты думаешь, что можешь иметь секреты с моей матерью? Что-то общее с нею?

- Клянусь, я…

Каран отступил на шаг назад и ткнул кулаком с зажатой в нем склянкой в живот жреца. Стромир, наконец опустил глаза на склянку и, казалось, только сейчас он абсолютно уверился, что Каран не шутит. Живот его мелко-мелко задрожал и в следующую секунду жрец рухнул на колени перед княжичем.

- Помилуй, господин! Прошу! Впредь я никогда…

- Я сказал пей, - отрубил Каран.

Стромир громко завыл. На пороге показалась привлеченная громкими криками стража. Они застыли, глядя на происходящее и не решаясь войти.

- Все в порядке, - сообщил Каран, ставя склянку на пол перед носом Стромира, - Я позову вас, если будет необходимо.

Стража снова скрылась за дверью и Стромир завыл еще громче. Его взгляд метался между Караном, склянкой и выходом. Он словно обдумывал: то ли выпить яду, то ли ударить склянкой княжича по голове, то ли просто попытаться бежать.

- Прекрати немедленно, - брезгливо сморщился Каран, - Какой же ты слизняк…

Княжич отошел в сторону и поднял свою рубаху.

- Ты знаешь, что стража верна только мне, - продолжил он, одеваясь, - И выхода у тебя нет. Но ты можешь выбрать свою смерть, - Каран обернулся на жреца и ухмыльнулся, - Если попытаешься выйти отсюда, будет больнее.

Стромир громко сглотнул слюну, в последний раз дернулся в сторону выхода, словно намереваясь бежать, затем едва слышно прошептал что-то вроде «Создатель, помилуй», и приложился губами к склянке. Сделал несколько быстрых глотков и отстранился от бутыли, словно внутри была не жидкость, а огонь.

- До дна! – потребовал Каран.

Стромир коротко всхлипнул и снова приложился к склянке. Теперь он пил медленно, пытаясь отсрочить свою кончину хотя бы на несколько секунд. Каран, одевшись, подошел к жрецу и присел рядом с ним.

- Очень хорошо, - проговорил он, глядя как Стромир допивает последние капли, - Замечательно…

Руки Стромира дрогнули и бутыль упала между жрецом и княжичем, мгновенно разбившись о каменный пол на множество маленьких осколков.

- Столько лет я служил вам… Верой и правдой… - дрожащим голосом проговорил Стромир, язык его уже заплетался, - Столько лет… А теперь… Почему?

Каран почувствовал, как гнев затапливает душу тяжелой волной. Той самой волной, под которую попал несчастный старик, который конечно же не был причиной непогоды. Не придворный жрец вызывал туманы в Велиборе. Каран секунду колебался с ответом, взвешивая, может ли он сейчас показать самое сокровенное. Решив, что опасности нет, и старик все равно через несколько минут умрет, Каран криво усмехнулся и злобно ответил:

- Потому что она – только моя.

***

Собор Создателя горел тысячами свечей возле грозного лика, запечатленного на множестве золоченых икон. Воздух был густ и тяжел от ладана, воска и запаха человеческого пота, который издавала толпа втиснутых в здание знати и дружинников. Последние в спешке согнали бояр в собор выразить свое почтение новоявленному князю и стали возле стен, обнажив блестящие, остро наточенные мечи. Сделано это было под предлогом безопасности, но все понимали, оружие было обнажено не для защиты, а для демонстрации силы и власти. Все понимали: любое неверное движение, любой протест – и сталь заговорит.

Пение хора, мощное и гнетущее, катилось волнами под сводами. Но оно не возносилось, оно давило, как грозовая туча. И чем громче звучала слава Создателю, тем более фальшивыми казались вычурные наряды всех присутствующих жрецов.

«Где Стромир?» – слышался шепот в их рядах. Жрецы столпились чуть поодаль от алтаря. Старший, тот самый, что должен был возложить корону, выглядел растерянным. Его взгляд метался от Карана к пустому месту рядом с собой, где всегда стоял доверенный советник княгини - Стромир.

«Не прибыл…»

«Княгиня вызывала его на рассвете…»

«Что случилось? Княгиня молчит…»

Страх витал между ними. Стромир не был зияющей раной в ритуале, но каждый из них чувствовал, что сегодня что-то пошло не так. Непоправимо не так.

В толпе знати, скученной, как овцы перед стрижкой, под охраной стальных клинков, шепот был иным, но столь же ядовитым:

«Тризны не было! Не плачей, ни поминального стола…»

«Князя опустили в землю как слугу… Какой стыд!»

Бояре переглядывались, недовольно косясь в сторону алтаря и испуганно – в сторону обнаженного оружия Первых Мечей.

Каран двинулся сквозь толпу. Червленая бархатная мантия с золотыми кистями весила пуды, врезаясь в свежие рубцы на спине. Тело пылало огнем, но он почти не замечал этого. Его взгляд был прикован к матери. Рогнеда стояла подле алтаря, дерзко заняв место главного жреца. Было видно: она прекрасно знала, почему тот не явился. На ее безупречном, словно высеченном из мрамора лице, была легкая тень осуждения… и страха. Каран еще никогда не видел, чтобы мать смотрела на него вот так: тщетно пытаясь спрятать свой испуг под маской холодной решительности. Он сломал ее любимую игрушку, убил ее верного советника. И она такого не ожидала.

Каран подошел ближе, так близко, что увидел каждую морщинку, каждую неровность на лице матери. А она улыбнулась сыну уголками губ, приторно и неестественно.

Пение хора достигло кульминации и один из жрецов поднял подушку с короной древних князей Велибора. Он успел сделать лишь шаг, прежде чем Рогнеда остановила его. Тонкие пальцы княгини легли на корону. Толпа ахнула.

«Не может быть!» - пронеслось по рядам.

«Она что, будет короновать сама?!»

«Какая неслыханная дерзость!»

Жрец вцепился в бархат подушки так, что костяшки его пальцев побелели.

- Но княгиня… - пролепетал он.

Рогнеда не удостоив жреца даже взглядом, развернулась к Карану с короной в руках и громко произнесла:

- Каран Гориславный, сын крови княжеской! Предстань ныне пред ликом грозным!

В храме наступила тишина. Каждое слово княгини эхом отражалось от стен, врезаясь в души всех присутствующих словно ледяной клинок.

- Да примет он тебя ныне под сень свою! Да будет воля его – твоим мечом, твоим щитом, твоим единственным законом! Да укрепит Он твою длань, как скалу, о которую разбиваются волны смуты! Да одарит Он разум твой ясностью льда, не ведающего жалости к врагам Его и твоим!

Рогнеда замолкла, будто хотела отдышаться. Храм же вовсе не дышал.

– Да будет дух твой неуклонен, как путь звезд, предуказанный Им! Да горит в груди твоей огонь ревности к истинной вере! Огонь, испепеляющий ересь и малодушие! Да не знает сердце твое пощады к отступникам и клеветникам на волю Его! Ибо милость к врагам Создателя – есть измена Ему!

Каран опустился на одно колено и склонил голову.

– И ныне, по воле небесной и праву крови, возлагаю на чело твое венец власти земной…

Толпа качнулась вперед, словно никто из присутствующих до конца не верил, что княгиня решится на такую дерзость – короновать сына самостоятельно. Будто бы каждый из бояр старался подвинуться чуть ближе, приподняться на цыпочках и взглянуть через голову соседа – действительно ли княгиня настолько самодовольна?

- Невозможно! – прокричал один из вельмож, - Неслыханная дерзость! Не стану участвовать в этом фарсе!

Довольно упитанный муж двинулся через толпу в сторону выхода, но у самых дверей наткнулся на обнаженные мечи стражи.

- Уйди с дороги, холоп! – прошипел боярин.

- Вернитесь на свое место, - бесстрастно ответил дружинник.

Боярин задохнулся от гнева и на стражника полились проклятия. Дружинник взглянул поверх голов на Рогнеду, и та спокойно кивнула ему в ответ. Стражник размахнулся и одним движением отсек голову бунтовщику. Толпа ахнула, по рядам пронеслась дрожь, и в следующую секунду воцарилось глухое молчание.

Рогнеда взглянула на перекошенные от ужаса лица знати и усмехнувшись, опустила корону на голову Карана, будто не был храм только что осквернен потоками крови.

- Правь железом и волей, как правят избранники Создателя. Да содрогнутся пред тобой враги Его. Да трепещут. И да падут.

Каран поднялся с колен и стал по левую руку от своей матери.

- Славься князь Каран Гориславный! – провозгласила Рогнеда.

В храме повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском свечей. Наконец, в самом дальнем углу храма громко охнул боярин, поддетый мечом в бок сообразительным воином Первых Мечей.

- Слава! – закричал он и пожелания славы покатились через толпу знати нестройной волной.

Каран снисходительно улыбнулся и поднял руку вверх, призывая к тишине. Снова стихло.

- Молитесь! Молитесь, сыны Создателя! – провозгласил он, - Молитесь, чтобы Создатель даровал нам победу над силами тьмы и смуты! Готовьте ваши личные дружины! Каждого боеспособного мужчину! Коня, доспехи, оружие! Княжество зовет вас!

Уже в который раз за этот день толпа ахнула и качнулась. Послышались возмущенные вопли, которые, однако, быстро стихли после окрика вооруженной охраны. Каран поднял голову и его глаза встретились с глазами матери. Каран внезапно ощутил вес короны на голове, тот самый вес власти. И тяжесть меча, который теперь предстояло обнажить против своего же народа. Тяжесть всего, что должно было быть содеяно его рукою. Он было даже усомнился, справится ли? Но мать смотрела на него с такой надеждой, что Каран отбросил в сторону все сомнения и продолжил:

- Первые Мечи – наша элита! Становые! И те, кто хранит наши рубежи – Засечная Стража! Мы все должны стать единым кулаком, чтобы раздавить бунт в зародыше! Чтобы утопить его в крови прежде, чем пламя охватит все княжество!

Где-то в самом центре толпы прозвучало громогласное: «Да! Раздавим Тени в зародыше!». Несколько голосов неуверенно поддержали радовавшегося. Остальные словно оцепенели, полные страха. Воздух густел от тяжелого предчувствия. Начиналась война.

Часть 3. Глава 16

Дремучий лес окружил со всех сторон зеленой стеной. Он был стар, дик и враждебен ко всякому, кто не знал его тайных троп. Тут и там поднимались каменные холмы, обросшие колючим брусничником и скользким мхом, а меж них гудел злой ветер.

Йокки, дети рек, чувствовали себя здесь неуверенно. Дважды плутали. Туула не узнавала дороги: женщины Метсалинны никогда не охотились в глубине леса и все знакомые тропы кружили вокруг Великой Сосны. Но она видела и настороженность, и раздражение воинов и то, как навязчиво они гнали пленников то на запад, то в обратную сторону, как спорили друг с другом, гадая, куда же свернуть.

Веревка, связывающая Туулу с другими пленницами, врезалась в запястья, кончики пальцев посинели. Больно. Голодно. Холодно. Пусто… Мир сузился до спин впереди идущих женщин. А в душе словно не осталось ни одного воспоминания, кроме рук, пропахших тиной и войной, вырвавших ее из дома, увлекших в ночь.

Ищут ли их мецлины? Ищет ли ее Валкан? Однажды она так же потерялась на бесконечных улицах Велибора. И каждый день звала его и надеялась, что он придет за ней, как обещал. И он не пришел. Есть ли надежда сейчас? Или нужно надеяться только на себя?

Веревка натянулась, руки больно дернуло. Это пленница впереди запнулась и упала на колени. Туула дернула веревку и наклонившись, зашептала:

- Инкери, вставай!

Девушка закачала головой, по ее щекам текли слезы.

- Вставай! Прошу тебя!

Туула потянула Инкери за рукав, но та так и не смогла подняться на ноги. Ее тянула к земле не истощение или усталость, а отчаяние. Отчаяние – самый тяжелый груз.

- Что здесь?

Туула почти почувствовала взгляд на своей спине. Тяжелый, словно глыба льда. Тот самый йокки, который похитил ее. Все называли его Йорма. Волосы перехвачены серебряным обручем, не медным даже, кольчуга тонкая, дорогая, да и приказы всегда исходили от него. Кажется, именно он здесь главный.

Туула загородила собой Инкери и смело глянула в лицо мучителю. Глаза чистые, синие, как озера, на которых стоит Лауталинна, а лицо нестерпимо безобразно, искаженное бесконечным самодовольством и кривыми розовыми полосами, пресекающими скулы. У йокки почти у всех были такие – на лице и на руках. Под латами, наверное, тоже шрамы. Страшные знаки людей войны.

- Нужен привал. Все устали, - сказала она, преодолевая страх.

Йорма ухмыльнулся и в его глазах мелькнуло неподдельное удивление, быстро сменившееся привычной спесью.

- Мы не понесем слабых на своих плечах, - ответил он жестко, - Слабая девка – мертвая девка.

- Тогда скоро вы останетесь без девок, - сказала Туула, изо всех сил стараясь не отвести взгляд.

Йорма отступил, секунду подумал, а затем кивнул одному из своих воинов и по рядам йокки понеслось:

- Привал!!!

Туула выдохнув, опустилась рядом с Инкери на колени. Девушка уже почти лежала на холодном мху.

- Ты должна подняться, - прошептала Туула, - Ты его слышала, они не станут тебя жалеть… Никого не станут… Ты должна набраться сил и идти!

Инкери громко всхлипнула.

- Незачем… Незачем больше… Тебе не понять…

- Тапио? – с ужасом спросила Туула.

Инкери покачала головой. Туулу бросило в холодный пот: Тапио – маленький новорожденный сын Инкери… Каким же чудовищем нужно быть, чтобы убить беспомощного младенца!

- Мы отомстим… - прошептала Туула и прижалась лбом к плечу Инкери. Она не могла найти слова утешения и не могла даже обнять, путы не давали приблизиться, - Обязательно отомстим…

Йокки рядом шумно устраивали привал. Несколько завалились отдохнуть под деревьями, другие натаскали веток и развели костры. Туула недовольно сморщилась: ведут себя шумно, суетливо. Много пьют какой-то напиток из своих мехов. Явно крепкий, вон как их уже шатает. Потому и переругиваются грязно и дерутся на кулаках, пересчитывая и отнимая друг у друга добычу, которую тут же выгрузили из повозки. Духи леса не любят такое. Сразу видно – йокки не в своей стихии, здесь они – чужаки.

- Алтэ!

Снова послышался хриплый голос Йормы.

- Ты же алтэ?

Туула, отстранившись от Инкери, настороженно кивнула. Йорма подошел ближе и снял с себя плащ. Туула бросила беглый взгляд и внезапно узнала этот плащ – раньше он принадлежал вождю Уко. К горлу подкатила тошнота. Этот Йорма – вор или убийца? Жив ли еще Уко?

Йорма стянул с себя тонкую кольчугу, а затем и грубую рубаху, и показал пальцем на глубокий порез под сердцем. Тот самый, который она оставила ему в Метсалинне.

- Это вылечить можешь?

- У тебя есть свои лекари, - нахмурилась Туула.

- Ты ударила. Хочу, чтоб ты и лечила, - снова усмехнулся Йорма, глядя на Туулу сверху вниз.

- Это царапина. В Метсалинне такое не лечат.

Туула хотела добавить, что «настоящие мужчины вообще не замечают подобной ерунды», но промолчала, решив, что не нужно злить человека, в руках у которого конец от твоей удавки.

Йорма, казалось, прочитал все ее мысли, нахмурился недовольно, и развернулся к Тууле спиной. Туулу подташнивало от ужаса и гнева. Какая гадкая издевка! Заставить ее ухаживать за ним, ублажать его… Ей претила даже мысль о том, что придется прикасаться к уродливому речному чудовищу, но отказав ему, она могла потерять единственный шанс на побег. Потому собрав всю свою волю в кулак, она его окликнула:

- Постой! Я знаю местные травы. Смогу остановить кровь и сделать так, чтоб не болело. Если ослабишь мою веревку.

Йорма обернулся.

- Зачем ослаблять?

Туула подняла руки вверх, показывая свои побелевшие от постоянного давления кисти.

- Пальцы холодны и почти не двигаются. Мне не собрать травы и не полечить раны. Ослабь путы, и я тебе помогу.

Йорма вынул из-за пояса нож и подошел ближе.

- Взамен…

Йорма удивленно глянул на Туулу, явно уже почти раздраженный ее дерзостью.

- У тебя нет права требовать.

- Взамен ты дашь воды и еды женщинам, - не отступила Туула, но почувствовав его сопротивление, чуть смягчила давление, - Это не требование. Это просьба.

- Посмотрим…

Йорма расковырял узел на ее руках. По кистям побежали кусачие мурашки. Туула растерла ладони, разгоняя кровь. Взглянула на Инкери успокаивающе. Та уже перестала всхлипывать и притихла. Остальные женщины, которых бросили тут же, на мокром мху, вдали от теплого пламени костра, босыми и голодными, смотрели на Туулу с благодарностью и надеждой.

Туула, все еще растирая запястья, обошла молодую серую березку и склонилась у ее корней. Травы знакомые, много раз собирали такие вместе с Чукаем. Вот эти лечат, а эти – калечат. Главное, не перепутать одни с другими.

- Поторапливайся! - потребовал Йорма.

Туула, проигнорировав требование, принялась рыться в зеленых зарослях. Перешла к осинке, склонилась под ней в поисках необходимого. Она пыталась вспомнить травы, которым учил ее Чукай и вместе с тем перестать думать о Лауталинне, плавучем городе без корней, городе-призраке, живущем грабежом. Мысли путались в голове, и не думать получалось лучше, чем вспоминать.

- Долго еще?! – недовольно окликнул ее Йорма.

- Наберись терпения. Лекарство требует выдержки.

Туула поднялась на ноги, придерживая подол, полный диких трав. Голос ее звучал твердо, но сердце трепыхалось, как испуганный заяц, вот-вот выскочит из груди. Она не знала где заканчиваются границы терпения йокки, но положение всех пленниц, включая ее саму, было настолько печальным, что она готова была рискнуть.

- Сядь.

Йорма послушно опустился на бревно, явно довольный всем происходящим. Туула разложила травы рядом, отделив одни от других.

Она растерла на ладони несколько зеленых ростков, все время принюхиваясь, сверяя свои ощущения. Запах был резким, горьковатым, как раз таким, как она помнила. Раскрыв края раны, она натолкала растертых трав внутрь, стараясь делать это как можно быстрее: каждое прикосновение к телу йокки, мерзко пахнущего потом и квашеной рыбой, вызывало в ней отвращение.

- У нас тоже есть нойды, - морщась от боли сказал Йорма, - Старые и злые. Ты тоже злая. Но красивая.

- Я не нойда, - отрезала Туула.

Она скатала скрутку из других веточек и подожгла ее в горящем тут же костре, на котором воины поджаривали свой хлеб.

- Я попрошу Великую Матерь-землю о милости. Но у тебя нет корней, ты не мецлин. И заживать будет медленней, чем тебе хотелось бы.

Туула закрыла глаза и мысленно перенеслась назад. Туда, где запах хвои был не просто запахом леса, а запахом дома. Где было тепло, где впервые почувствовала себя в безопасности. И песня сама полилась изнутри, складывая нужный мотив. Он словно родился сам собой, заново, тот самый, нужный именно сейчас. Дым окутывал ее и йокки, сидящего рядом и Туула старалась не думать о том, что теперь, возможно не будет чувствовать себя безопасно нигде и никогда.

- Не ходи вокруг мужа тоска-кручинушка… Не ходи вокруг мужа зараза черная, злобная… Пойди буря, погода великая… Пойди частые мочалые дождички за мхи, за болоты топкие… Пойди тучи темные, грозные…Завейте ветра буйные, ветра буйные северные, с четырех со сторон… Растащите ветра буйные этот желтый песок, эти круглые камни на чужую на сторонушку… Покажите этому мужу его место хоронное…

Туула прервала песнь и быстро открыла глаза, настороженно глянув на Йорму. Но тот, как будто и не прислушивался к словам, которые напевала алтэ.

- Все, - заявила Туула, бросая в огонь остатки скрутки, и тщательно вытирая руки о подол, - А теперь дай женщинам воду, - потребовала она.

Йорма кивнул своим воинам и те понесли пленницам воды из общей братины. Тууле же он подал собственную серебряную флягу.

- Пей алтэ, - сказал он, - Не пристало женщине вождя издыхать от жажды.

Туула отшатнулась, кровь ударила в лицо. Лишь сейчас она окончательно осознала собственную участь. Воды не приняла, на что Йорма лишь презрительно хмыкнул, самодовольно приложившись к курдюку у нее перед глазами.

Привал был недолгим. Спустя несколько часов, подчиняясь грозным приказам Йормы, йокки снова собрали награбленное в телегу и двинулись дальше в путь. Руки Тууле так и не связали. Кажется, Йорма не боялся ее бунта. Это было резонно, ведь сбежать не представлялось никакой возможности: теперь она шла в самом центре отряда йокки, окруженная воинами, рядом с Йормой, который то и дело скользил по ней пристальным, тяжелым взглядом. Он был доволен ею. Доволен как дорогой вещью, которая может служить долго и повышать статус своего хозяина. Понимание этого погружало Туулу в пучину липкого ужаса.

Вскоре послышался громкий гул. Где-то поблизости шумела вода. Йокки оживились, предвкушая возвращение в свою родную стихию. Они покрикивали, поругивались, подгоняя пленниц, и вскоре весь отряд вышел на край высокого яра. Внизу, далеко под ногами, меж черных скал, пенилась и ревела незнакомая река, неся свои хляби туда, где качалась на волнах Лауталинна. Сердце заколотилось и Туула едва не задохнулась от отчаяния. Еще немного и они приблизятся к пологому спуску, а там, судя по всему, йокки и их добычу ждут лодки. Как только она окажется в долбленках, не будет пути назад. Чистые Озера – это бесконечный лабиринт из озер и рек, а Лауталинна – город-остров, с которого некуда бежать.

Едва видимая тропа огибала каменный выступ. Повозка с награбленным зацепилась колесом за корень. Возня, хриплые крики воинов, бросившихся освобождать награбленное добро из цепких лап сосны, лошадиный храп. Туула кинула последний беглый взгляд на Йорму, и, убедившись, что он тоже отвлекся на переполох, ринулась в сторону. Кто-то успел схватить ее за локоть, Туула стукнула ногой невпопад, услышав брань, рванулась и высвободившись метнулась в лес. В чащу, как можно глубже в чащу, туда, где молодой ельник густо подступает к тропе. Пробежать чуть дальше, схорониться в зарослях. Неуклюжие йокки никогда не найдут ее в чаще леса. Они не знают глухомани, они дети рек. Так успокаивала себя Туула. И бежала, бежала, бежала…

Она неслась во всю прыть, не чувствуя под собой ног. Каждый громкий звук за спиной казался угрозой и заставлял сердце замирать от ужаса. Она в панике оборачивалась, вглядываясь в зеленый мрак, но видела лишь колышущиеся от ее бега ветви. Мышцы, непривычные к долгому бегу, быстро загудели, а в груди разгорелся предательский огонь, обжигающий легкие. Нестерпимо закололо бок. Туула уже почти не бежала вперед, она едва двигалась, мысленно умоляя исстрадавшееся от голода и долгого пути тело, выдержать еще хоть чуть-чуть.

Позади раздался громкий треск ветки, сломавшейся под грубым сапогом. Туула обернулась на бегу и внезапно земля ушла из-под ног. Холодное липкое чувство падения комом поднялось к горлу. Обрыв. Она не заметила обрыв.

Руки инстинктивно взметнулись, цепляясь за воздух и сами собой ухватились за ствол маленькой кривой сосенки, что упрямо росла на голых камнях. Теплое чувство облегчения растеклось в груди. Туула повисла над пропастью, едва удерживаясь на тонком, гнущемся под ее тяжестью стволе. Внизу, далеко-далеко, клокотала и ревела вода, ударяясь о черные зубы-камни. В ушах стоял ее гулкий рев.

Шаги. Тяжелые, неторопливые. Треск ветвей за спиной ей не показался. Йокки все время были рядом. Туула прижалась щекой к шершавой коре, не в силах пошевелиться. Ноги ее то и дело скользили на влажном камне, норовя опрокинуть ее со скалы, сосенка предательски трещала. И все существование Туулы сосредоточилось тут, между приближающимся к ней йокки и темной бурлящей водою где-то далеко внизу.

Из зарослей вышел Йорма. Он, в отличие от Туулы, даже не запыхался. Он не бежал, все это время он шел не спеша, зная, что добыча никуда от него не денется. Душа Туулы сжалась в маленький комочек от страха: она переоценила свои силы и недооценила йокки. Сколько б ни были неуклюжи они в лесу, но все же они были выносливыми сильными воинами. Куда сильнее, чем она.

Йорма остановился на краю, явно нисколько не пугаясь бурного течения снизу. В его глазах не было ни злобы, ни досады. Лишь холодное, хищное любопытство и то же довольство, что и раньше.

- Лихая попытка, девка. Смелая. Хоть и глупая, – голос его, спокойный и властный перекрыл шум реки.

Йорма присел на корточки, оказавшись лицом к лицу с Туулой. Йокки был так близко, что она видела каждую черточку, каждую морщинку на его лице. Его глаза влажно блестели еще большим интересом, чем раньше.

- Глупая, - повторил Йорма, - Глупая ты. Будешь жить подле меня, а я многое могу. Сыта будешь. Золотом осыплю. Будешь купаться в нем, как в песке речном. Ни в чем не будешь знать отказа.

Он протянул ей руку и медленно придвинулся, не отводя от нее взгляда.

- Незачем губить себя, - голос его стал мягким, в нем появились елейные нотки, - Брось упрямство. Негоже так. Алтэ… - произнес он смакуя. Именно это, кажется, ему нравилось больше всего, то, что он захватил себе невесту духов. И он никак не хотел отпускать такую ценную добычу.

- Красота твоя не для могилы, - криво улыбнулся Йорма, придвинувшись еще ближе, - Я тебе такие радости подарю, о которых твои мецлины и не ведают…

Самодовольное лицо йокки оказалось так близко, что закрыло собой половину синего неба. В голове Туулы промелькнули годы прошлого, все пять лет скитаний в Велиборе пронеслись перед глазами в один миг. Туулу замутило от омерзения. Лицо само собой скривилось в гримасе гнева, страха и отчаяния.

- Лучше издохну! – прошипела она и разжала руки, выскочив из слабых объятий спасительной сосенки.

Пальцы Йормы коснулись ее запястья, едва не обжегши кожу. Он лихорадочно попытался ухватить ее, но было уже поздно. Туула изо всех сил оттолкнувшись от камня, летела вниз.

Падение казалось бесконечным. Ветер свистел, вырывая из груди последний крик. Перед глазами пронеслось лицо Валкана – сначала юное, потом и взрослое. Яростное, потерянное, любящее. Такое разное, но всегда – его. Пронеслась келья Чукая, наполненная запахами трав и солнце над кронами Метсалинны. И что-то еще… Давно забытое, как страшный сон.

Удар. Оглушительный, ледяной, вышибающий дух. Тьма, холод, бешеная пляска пузырей. Объятия воды и солнечные блики где-то там, над головой, где кончается ее край. Край этот так близко и далеко одновременно, и выплыть невозможно. И река закрутила ее и понесла в неудержимом беге, увлекая своим течением куда-то вперед, куда-то в неизвестность.

Глава 17

Суолинна проступала из болотного марева словно мираж, рожденный испарениями и горячечным бредом, настолько отталкивающе странен был этот город. Он не стоял на земле, а будто рос из нее, словно грибница чудовищного размера. Десятки, а то и сотни избушек, стоящих над вязкой топью на могучих, искривленных сваях. И каждая свая, вбитая в зыбкую почву, была подобна исполинской птичьей лапе, корявой, замшелой, с когтями-сучьями, впившимися в неустойчивую твердь. Эти неестественно вытянутые лапы придавали всему городу вид огромного многоногого чудовища, присевшего отдохнуть в трясине. Избы соединялись шаткими, скрипящими мостками, прогибающимися под каждым шагом. А за низкие крыши цеплялся белесый и недвижный туман.

Немногие знавали дорогу в болотную топь. Еще меньше людей осмеливались этой дорогой пройти. Гремячьи Болота не щадили тех, кто оступался. Мецлины осмелились. Их встретили настороженно, с копьями и стрелами в слабых уже руках: лица воинов встретивших их, пылали лихорадочным румянцем. После недолгих переговоров между вождями, мецлинов пустили в город. Вели одним суолам знакомыми тропами, пошли бы мецлины сами, непременно увязли бы и сгинули в пропащей воде. Сверху, со своих темных гнезд на сваях, на мецлинов настороженно поглядывали иссушенные болезнью местные жители. Одного взгляда хватало, чтобы понять – Суолинна умирает. Умирает смертью медленной и мучительной.

Мецлинов не сразу пустили в дома. Одна из старушек, с лицом, испещренным глубокими морщинами, ударила Валкана чугунком, едва тот успел зайти в ее избу.

- Негодная! – возопил он, - Лекарство же несу, лекарство!

Среди этого скорбного царства топи, мецлины разносили отвар из огромного чана, в котором его сготовил старый Чукай. Помогали схоронить мертвых, завернутых в грубую рогожу. Подавали воду.

- Себя сгноим лихоманкой, - проворчал Калле, прикрывая нос и рот тряпицей от кислого духа гниющих кореньев, перемешанного с дымом от горьких трав. Поскользнулся на мостках, схватился рукою за скользкую сваю, резко отшатнулся и с отвращением посмотрел на слизь на руке, - Фу-у-у... Доколе?

- Стерпи, - ответил Валкан, - На Чистых Озерах сгинешь быстрее.

Калле презрительно фыркнул, вытирая руку об рубаху на животе.

- Может и сгину. Так лучше сгинуть, точа клинок о ребра щукорылых, чем заживо сгнить в топи, вытирая сопли болотным жабам…

После нападения йокки, часть мецлинов рвалась в ту же секунду преследовать врагов, бросив оставшихся жен и детей, бросив трупы братьев, оставив догорать израненную и униженную Метсалинну. Калле тогда гневался больше всех. Гневался, когда Валкан остановил его попытки преследовать йокки немедленно. Гневался, когда вождь вместо приказа об отмщении, велел созвать совет.

- Мы выйдем сейчас же! Я вырву сердце Йормы своими руками! Я…

Уко недовольно нахмурился.

- Ты уже сделал достаточно.

Калле, задыхаясь от гнева подошел так близко к вождю, что это стало казаться угрозой.

- Каждый миг, что мы мешкаем, они глумятся над нашими сестрами и матерями! Они пируют сейчас в Лауталинне, пропивая наше добро! Надо выходить сейчас, пока ярость наша остра! Надо сжечь поганую Лауталинну дотла!

Ропот одобрения прошелся по кругу воинов. Оскорбленные мецлины не хотели ждать, их сердца горели огнем мщения.

- Твоя горячность стоила нам крова и чести, - обрубил Уко, - Теперь ты будешь молчать и слушать.

Калле отшатнулся. Поверх ярости в его глазах мелькнула доля сожаления. Он понимал, что нападение йокки это его вина, но признать это было выше его сил. Поэтому он замолчал, отошел в дальний угол и скрестил руки на груди, всем своим видом показывая недовольство.

- Выйдем на Лауталинну – обретем погибель. И для себя, и для тех, кого жаждем вызволить, - Валкан встал со своего места на самых дальних рядах, где сидели те, чье слово не было первым, - Надо идти к суолам.

Все взоры обратились к нему.

- Опять за свое, вуоджа? – хмыкнул Калле, - Кто дал тебе слово?

- Я больше не вуоджа и ты это знаешь. У меня есть слово, как и у тебя, - спокойно ответил Валкан, - Йорма ждет нашего хода. Если мы обнаружим Лауталинну там же, где видели ее в прошлый раз, нас встретят градом стрел и копий. Но скорее всего город уже переместили на дальние острова…

- Мецлин не прячется в гнезде, когда осквернено его родовое древо! Разве ты не знаешь этого, вуоджа? - прошипел Калле, нарочито подчеркивая последнее слово, словно хотел еще раз напомнить Валкану то место, которое он, по мнению Калле, заслуживал. В избе снова зазвучали одобрительные возгласы.

- Зачем нам в Суолинну? – спросил Уко, бросив хмурый взгляд на Калле, от которого тот снова насупился и замолчал.

- Полгода назад, когда я нес службу в Засечной Страже…

По рядам прошелся шелест. Все недовольно переглядывались друг с другом, тут и там звучали гневные возгласы.

- Когда я нес службу на засечной черте, - как ни в чем ни бывало продолжил Валкан, - до меня доходили слухи. Йорма положил глаз на солевые залежи топей. Он напал на сторожевой пост суолов на сухом острове. Суолинна горела так же, как Метсалинна этой ночью. Среди плененных была нойда суолов, старая Хельми. С тех пор в Суолинне бушует лихоманка. Суолы остались без защиты от болотных скверн, людей некому врачевать. Некому задобрить духов топи, и они забирают свои подношения.

Мецлины ошеломленно выдохнули. Кража нойды – высочайшее оскорбление. Это удар в самое сердце народа, даже кража вождя куда менее болезненна.

- И что с того? – выкрикнул со своего места Тапани, который всегда поддерживал Калле.

- Я говорил раньше, и говорю сейчас. Йокки не крали ничего в доме нойды. Здесь побывали суолы. Чукай – могучий нойда, его травы и заговоры сильны. Суолы забрались в его дом в поисках лекарства. Они искали спасения от лихоманки, что ныне косит их род. Они обокрали нойду, чтобы спасти свой народ.

- Так и пусть их подчистую скосит лихоманка! Нам нужны йокки! – возразил Тапани.

Валкан покачал головой и вышел вперед, ближе к свету, так, чтобы его было лучше видно всем мецлинам.

- Им нужен нойда? Мы дадим его. Мы придем к ним не с оружием, но с миром. Мы вылечим их детей. Разделим с ними хлеб и горе. А потом… Потом мы предложим разделить с нами гнев. Тогда на Лауталинну пойдет не горстка мецлинов, а объединенное войско двух родов…

- У йокки наша алтэ! – внезапно выкрикнул Калле, все его лицо покрылось алыми пятнами, - Тебе ли не знать этого? – добавил он с горечью, - Ты строишь великие планы, пока она в лапах у Йормы!

- Пойдем сейчас на Лауталинну и Туула умрет! Нам нужен союз с суолами!

В доме совета повисло молчание. Калле смотрел на Валкана, а Валкан на Калле, каждый как будто хотел убить взглядом другого и оба понимали, что сейчас главная причина противостояния – не статус Валкана и даже не йокки. Калле путал общее с личным, и в его понимании сначала Валкан, имевший связь с невестой духов, а потом и йокки, украли алтэ не у всех мецлинов, а лично у него.

Тапани растерянно оглядывал всех присутствующих, не зная теперь к кому присоединиться согласием. Все остальные встревоженно ждали слова вождя.

Уко внимательно вглядывался в лицо Валкана, словно увидел в нем то, чего не замечал ранее, и затем, положив руку на грудь, произнес всего одно слово:

- Вайдналем.

С тех пор прошло две недели. Лихоманка, стараниями Чукая, постепенно угасала. Кое-кто из суолов, из тех, кого не свалила с ног болезнь, ловко пробирались через болота одним им известными тропками в поисках трав для нойды. Один из подростков показал как искать сухие тропы Калле, Тапани и Валкану, и вскоре мецлины проходили топи почти также быстро как и местные. Стон в хижинах стих и Суолинна наполнилась звонкими голосами. Постепенно болотники, что поначалу встретили мецлинов настороженно, привыкли к постоянному присутствию в своем доме чужаков. Только тогда вождь Уко попросил говорить с советом старейшин. И вождь суолов Айнор, дал согласие.

В Метсалинне собирались в главной хижине, просторной, но не вычурной, а к совету допускались все мужи, признанные племенем, и каждый имел вес и слово. В Суолинне царили другие порядки. Здесь совет заседал в центральной избе, огромной, помпезной, стоящей на древнем, уже почти окаменевшем дереве, вросшим своими корнями в болото. А к совету допускались не все взрослые мужи племени, а лишь старейшие и мудрейшие. Потому мецлины на этом совете оказались самыми молодыми и дерзкими. Глаза суолов, привыкшие вглядываться в болотные дали, оценивали мецлинов с холодной, отстраненной проницательностью. Они не были враждебны, но и тени благодарности в их взглядах не читалось. Благодарность – чувство мимолетное, а эти старики думали веками и поколениями. Признаешь, что должен – вовек не будешь свободен. А суолы – свободный народ.

В самом центре сидел Айнор. Кожа его походила на потертую кожуру, а руки, лежавшие на коленях, были узловаты и сильны, как корни старой ольхи. Именно он первым поднял на пришельцев свой взгляд, тусклый, словно заболоченная вода. В тот момент, глядя на этих дряхлых стариков, Валкан подумал, что план объединиться с суолами, возможно не был так хорош, как казалось вначале. Суолы не гневались, скорее тихо ненавидели. Но кого? Племя йокки? Или болезнь, которая унесла их близких за край? По спине поползли мурашки от мысли о том, что они, рискуя схватить лихоманку, помогали суолам зазря. Что они лишь потеряли драгоценное время. Что прав был Калле, что нужно было выступать на йокки той же ночью…

- Лесные племена всегда жили в мире, - раздался низкий спокойный голос Уко, - Велибор – вот единственный враг, который во все времена жег лес и сушил воду. И мы всегда ставали единой стеной против каменного железа Велибора. Люди леса, и люди болот, и люди рек всегда чтили друг друга. Но не теперь! Теперь Йорма думает, что Север принадлежит ему одному. Что его жадность – закон для всех, кто живет у воды и у леса. У нас он отнял будущее и надругался над нашим домом. У вас он отнял защиту, обрек ваши семьи на мор. Мы принесли вам то, что могли – жизнь ваших детей. Теперь мы предлагаем вам не долг, но честь. Честь вместе стереть с лица земли тех, кто посмел поднять руку на наши земли!

Айнор слушал, не шелохнувшись. Когда Уко закончил, вождь суолов долго молчал. Его взгляд блуждал по лицам соплеменников, пытаясь прочесть в них согласие или несогласие. Но остальные старики смотрели на Уко так же бесстрастно и, как показалось Валкану, так же безразлично, как и сам вождь. Он застыл не дыша, в ожидании ответа Айнора.

- Слова твои прямы, как стрела, Уко Нуорта, - наконец произнес он, и голос его был похож на скрип старого дерева. - И правда в них есть. Велибор всегда вставал против народов леса и воды. А народы леса против Велибора. Вот только ты принял под свое крыло Велиборского Засечника. Как мы можем верить тебе?

Старики внезапно зашевелились, будто проснулись ото сна. По рядам прошелся шепоток. «Засечник…» - скрипели старейшины, с отвращением глядя на Валкана. Кто-то в дальнем углу презрительно сплюнул. У Валкана кровь прилила к лицу, а душа ушла в пятки, словно только что раскрыли самый постыдный его секрет. С секунду Валкан словно малый ребенок ждал, когда вождь оправдает его, затем будто очнулся и сделал шаг вперед.

- Это правда. Я был рожден в Метсалинне. Мать моя Тарья. Отец мой Уко из рода Нуорта, - Айнор метнул быстрый взгляд на вождя мецлинов, - Плененный Велибором я десять лет служил на Засеке. Десять лет я сражался с йокки. Я знаю, как они бьются, и я знаю, как найти Лауталинну. Я знаю о них все. А тот, кто знает врага лучше, чем себя, уже на полпути к победе.

Айнор с удивлением глянул на Уко. А один из старейшин презрительно выплюнул:

- Ты дал слово Засечному Стражу, потому что он твой сын. Ты размяк Уко. Как ты будешь воевать против йокки? Йокки – змеи, что жалят и пьют кровь. И сила их велика. Мы лишь обагрим кровью воду, а они станут еще сильнее на нашей погибели.

Другой старик громко крякнул и кивнул:

- Зачем нам мстить йокки? Зачем лезть в драку лесных? Мы отсиживались в топи века. Переждем и эту бурю.

Старейшины согласно забормотали.

- У Валкана есть слово не потому, что он сын вождя! - выкрикнул яростно Калле, - У Валкана есть слово потому, что он – мецлин! И он доказал, что имеет право носить свое имя! Это вы прячетесь в болотах! Вы также прятались, когда в доме нойды…

Валкан быстро пихнул Калле локтем в бок и покачал головой. Нельзя обвинять суолов в краже. Суолы ни за что не сознаются и начнется конфликт. Калле быстро захлопнул рот и выпучил глаза, его раздуло на глазах, как будто ярость распирала его изнутри – вот-вот лопнет.

Валкан смотрел на Калле с удивлением. Этот мецлин поразил его во второй раз со дня знакомства. Засечников презирали и в лесах, и на болотах, и у Чистых Озер. Нужно иметь смелость, чтобы защищать того, кто был в рядах тех, кого ненавидят все народы. Только вот храбрость Калле не всегда к месту. Лишь бы теперь молчал, этот сдуру многое может наговорить.

Уко кивнул, подхватывая разговор:

- Калле говорит правду. Валкан доказал свою верность, как и любой другой чужак, который пришел бы в Метсалинну. Теперь он мецлин, как мы. Теперь он человек леса и воды – как и вы. Мы все одной крови…

Уко умолк, вглядываясь в лица стариков, а затем продолжил:

- Мы все одной крови. Мы все – люди леса и воды. И духи хранят нас одинаково. Мы не ищем мести. Мы ищем мира и безопасности для детей Метсалинны, Суолинны… и Лауталинны. Гнет Йормы душит йокки. Так избавим их от гнета и на наших землях наступит мир.

Айнор вновь обвел взглядом старейшин, которые теперь сидели тихо и молча, словно ожидали его решения.

- Нам нужно посовещаться, - наконец вздохнул он, - Это решение мы должны принять без давления. Я прошу вас оставить нас.

Уко кивнул и все мецлины вышли из избы. Запах болотной тины тут же окружил Валкана. Над топью уже поднимался вечерний туман.

- Болотные жабы никогда не совали носа дальше Суолинны, - хмуро сказал Калле, облокотившись на крепкие перила, - Сидят на своих кочках, да комаров кормят. Но я почти поверил в твой план, вуоджа. Он был хорош.

- Они еще не ответили отказом, - возразил Валкан.

Уко стал между ними, словно ожидал драки и хотел ее предотвратить. Однако Калле злился будто бы и вовсе не на Валкана, а на йокки, и на суолов, и на самого себя. На все происходящее в целом. За следующие десять минут, пока из центральной избы доносились суховатые голоса спорящих друг с другом старейшин, ни один из них не проронил больше ни одного слова. Вскоре дверь избы открылась и мецлинов пригласили внутрь.

Валкан едва не дрожал от тревоги. А от стоящего рядом Калле почти сыпались искры раздражения. Уко же, наоборот был спокоен, будто уже знал, какое решение приняли Старейшины Суолинны.

Айнор обвел мецлинов блеклым взглядом и заговорил.

- Старейшины приняли решение. Не буду долго вас томить. Суолы пойдут с мецлинами. Мой внук Ламми Тухкайнен поведет суолайсет к Чистым Озерам. Мы помним добро. И помним зло. Счет будет сведен.

Он тяжело поднялся, и взяв глиняный кубок с дальнего стола, отпил от него и протянул его Уко.

- За союз. До последнего воина. До последней капли крови.

Уко взял кубок, также отпил и передал ее Валкану. Тот, не колеблясь, сделал глоток горьковатой болотной настойки и передал дальше. Кубок пошел по кругу, обошел всех мецлинов и каждого из старейшин. Каждый присутствующий на совете, сделал глоток, соединяясь в одной цели.

Когда кубок дошел до Калле, тот, после мгновенной паузы, тоже поднес его к губам. Теперь Калле казался спокойным и даже чуть расслабленным. Его глаза на миг встретились с глазами Валкана. И Валкану показалось, что в этом взгляде больше нет неприязни.

Союз был скреплен. Без ликования и без радости. На одной лишь бездонной ненависти к общему врагу и на трезвом понимании кровавой цены, которую предстоит заплатить.

Глава 18

Холод. Беспросветный, всепоглощающий, вышибающий душу из тела холод. Он обрушился на Туулу внезапно, могучим ударом в спину, обнял со всех сторон и понес за собой куда-то вдаль. Вода поглотила ее в свое бушующее чрево словно ревущий зверь, жаждущий ее жизни.

Ее крутило и метало в бешеном хороводе течения. Слепые, сильные воды били об огромные подводные камни, отчего в ушах звенело, а в глазах вспыхивали багровые искры. Несколько раз ей удавалось выплыть и жадно глотнуть каплю воздуха. Вокруг бороздились белые гривы пены, потоки воды бешено грохотали, а галька скрежетала под водяным прессом. Но вскоре, всего через пару маленьких вдохов, ее вновь затягивало вглубь, и Туула снова и снова хлебала ледяную, пахнущую вонючим илом воду.

Туула пыталась бороться, бить руками и ногами, плыть, но поток был сильнее. Он играл ею как щепкой, уносил то на глубину, то ближе к берегу, так что ей казалось, что вот-вот и она спасется. Один раз она зацепилась руками за ветку, но руки предательски соскользнули и поток понес Туулу дальше, вместе с зажатыми в ладони зелеными листьями ивы.

Силы таяли на глазах, покидая тело вместе с теплом. Руки и ноги стали тяжелыми и чужими. Где-то на глубине сознания вспыхнуло ужасное понимание – ей не выплыть. Она тонет, она умирает! Из последних сил Туула рванула вверх. Свет! Размытое солнце в высоком небе, такое далекое и равнодушное. Желтое, теплое, оно на миг ослепило ей глаза. Туула успела сделать судорожный, короткий вдох, полный брызг и ветра, как тут же ее снова накрыла волна, и потащила вниз в свой сумрачный дом.

Перед глазами поплыли темные круги. Сознание стало угасать как тлеющая лучина. Последнее, что она увидела – все то же яркое солнце над головой, там, поверх маленьких коричневых пузырьков, выше края воды, недостижимо высоко. Потом наступила тьма. Тихая, беззвучная и безболезненная.

… Боль в боку… Песок на щеке… И в носу… И все та же тьма, и слабость конечностей. И руку невозможно поднять, чтобы отереть грязь с лица.

Громкие, чужие голоса рядом, резали слух, будто ножи.

- Глянь-ка, утопленница!

Голос низкий мужской. Ответила ему женщина:

- Не подходи к мертвячке! Стой! Не тронь ее, говорю… Запачкаешься!

- Да не мертвая она, - возразил мужчина, - Посмотри, дышит еще.

Послышались шаги, и женщина снова заговорила. Голос ее прозвучал где-то очень близко, над самым ухом.

- Что это на ней? – женщина охнула, - Она из этих… Из хииси! Из лесу пришла! Может ну ее? Назад бросим, в воду? Пусть к своим лешим плывет?

- Сдурела совсем старая? Это же человек! А ну-ка…

Туула пыталась открыть глаза, но тяжелые, слипшиеся веки не слушались. Она почувствовала, как ее грубо переворачивают на спину, и изо рта хлещет горькая речная вода. Ее рвало, тело сотрясалось от конвульсий, а мир вокруг снова уплывал в густую, черную тьму. Последнее, что она почувствовала – жесткие руки, крепко держащие ее за плечи, и снова пустота.

Очнулась она уже в тепле. Не на сырой земле, а на чьей-то твердой лавке, укрытая грубым, но сухим и пахнущим дымом зипуном. Воздух был густой – пахло тушеной репой и дымком. Над головой темнело почерневшее от времени бревно матицы, в углу грустила старая икона без оклада. Велибор. Здесь поют славу Создателю и ставят ему иконы. Туула мысленно содрогнулась. О Велиборе у ней ни осталось ни одного теплого воспоминания. Раньше она хотя бы вспоминала Валкана и детство, проведенное с ним. Теперь все лучшее, что произошло между ней и Валканом осталось в Метсалинне.

Рядом сидела старуха, с лицом, изрезанным морщинами. А чуть дальше, за столом, такой же старый мужик с окладистой бородой.

Старуха подошла ближе, едва лишь заметила, что Туула приоткрыла глаза.

- Живуча ты, дитятко, - проговорила она, - Река тебя била-колотила, а ты ей вопреки… выбралась. Знать нужна ты для чего-то Создателю…

- Пить… - слабо прохрипела Туула.

Старуха всплеснула руками и принесла Тууле деревянную чашку с желтоватым молоком, поднесла краем к ее рту, придержала, чтобы было удобней пить. Туула глотала молоко жадно, ощущая как теплый, жирный напиток разливается по телу, возвращая его к жизни.

- Скоро окрепнешь… - прощебетала старушка, - Сильная ты. Крепкая. Из лесу?

Туула кивнула. Старуха охнула и осенила себя знамениями, как будто до последнего надеялась на отрицательный ответ. Туула с трудом приподнялась на локтях и смогла сесть. Все тело ныло и гудело, каждый мускул кричал об усталости.

- Не бойтесь меня… - выдохнула она, - Я не сделаю вам зла. И не задержусь. Сейчас же уйду.

- По-велиборски говоришь? Эко ж бывает… - мужик, до того молчаливо косившийся на нее, хмыкнул, - Куда ты пойдешь к вечеру? Лес нонечь неспокоен. Да и Засечная Стража чужака просто так не спустят. Особенно… твоей породы.

- Я найду путь через лес, - упрямо возразила Туула, - там мой дом.

Это была ложь. Лес Туула знала плохо. Но даже самая темная тропка в лесу была куда светлее улиц Велибора.

Старик и старуха переглянулись. Старик тяжело вздохнул.

- Останься уж. Едва стоишь. Заутро пойдешь, раз дорогу знаешь. Проведу тебя к частоколу мимо дозорных. А пока поспи, да поешь…

Весь день старики хлопотали. Старик все больше сидел, старуха то за скотиной, то хлеб поставить, то полы подмести. Простые, добрые люди. Туула больше спала, немного поела, постоянно благодаря своих спасителей и уверяя их, что наутро непременно уйдет и не будет отягощать их своим присутствием. Старуха все так же охала, качала головой и бормотала себе под нос о том, что не понимает, как так человек может жить в глухом лесу. Старик молчал, с интересом поглядывая на Туулу, которую, конечно же, так же, как и его старуха, считал непонятной и даже опасной дикаркой.

Стемнело. Сизой дымкой по земле пополз туман, с каждой секундой становясь все плотнее и плотнее. Он тек рекою и вздымался плотными клубами, огибая деревянные избы, оседая в оврагах, цепляясь за нижние ветви деревьев, проникая все дальше и глубже в село. И поначалу он казался естественным, таким какой, бывало, приходит теплыми ночами или поутру. Но затем, когда он накатил стеной, белой и плотной, поглотив сначала дальние покосы, потом огороды, а затем втянув в свое беззвучное чрево и всю деревню, стало ясно – этот туман не простой. Он был густым как сметана, неподвижным и мертвым. Все звуки словно вязли внутри него: собаки лаяли тихо, а мычание коров звучало далеко и жалобно. Этот странный туман был сухим, холодным и от него пахло чем-то древним и забытым.

- Создатель, защити нас! – причитала старуха, накрепко закрывая ставни, и забивая щели тряпицами, - Знала я, что и к нам придет, туман проклятущий… Что тепереча будет? Ох, спаси нас Создатель…

- Не поможет, - хмуро сообщила ей Туула и указала пальцем на ставни, - Окна затыкать не поможет.

Старуха со слезами на глазах обернулась на нее.

- Чую я, скверной пахнет, - пояснила Туула, - Скверне двери и ставни не помеха. Она везде вас найдет.

- Ты безвещница? – спросила старуха одновременно со страхом и надеждой, - Можешь нам помочь?

- Побойся гнева Создателя! – громыхнул старик. Туула подпрыгнула на своем месте от неожиданности, - Ишь чего удумала! Никакой ворожбы в моем доме!

Туула поднялась со своей лавки. Ноги все еще плохо слушались ее, но в теле уже дышала жизнь. Она знала – если выйти сейчас, она выдержит путь.

- Я не нойда, - с сожалением ответила она старухе, - Я не могу вам помочь и выгнать туман с ваших улиц. И я хочу уйти. Сейчас.

- Я тебя не поведу. Чего тебе неймется? - покачал головой старик, а его старуха прижала руки к груди и залепетала:

- Но как же… Там же… Туман! И еще эти… Разве ты не слышишь?

- Слышу что? – удивилась Туула.

- Те голоса… Мертвые голоса… Не ходи к мертвякам дитятко!

Туула слабо улыбнулась.

- Я не боюсь туманов. И мертвых не боюсь. Они там, а мы здесь. Если вы не будете пускать тьму в свое сердце, она и не войдет, - она поднялась со своей лавки, - Спасибо вам. За все. И провожать меня не надо. В тумане дозорные меня не увидят.

Ни старик, ни старуха не стали препятствовать Тууле. Кажется, они отпустили ее даже с каким-то облегчением, словно она могла быть виновной в Велиборских туманах или могла привлечь морок к себе. Старуха завернула ей краюху серого хлеба в тряпицу, накинула на плечи старую телогрейку, и Туула, еще раз поблагодарив их обоих за спасение и кров, выскользнула из избы и шагнула в молочную мглу. Туман обнял ее, скрыв землю под ногами дальше, чем на пядь. Воздух стал густым, тягучим, им трудно было дышать. Туула мгновенно поняла – поздно. Нужно было уходить раньше, пока туман еще стелился по земле куцей дымкой. Теперь же, в этом белесом мареве дорогу найти невозможно: не видно ни зги.

Туула сделала несколько шагов, тут же запнулась о кучу дров и едва не свалилась навзничь. Тогда она вытянула руку вперед и нащупав деревянный заборчик, пошла вдоль него в поисках калитки. Отчаянно скрипящая дверца вскоре нашлась и Туула, отворив ее, сделала шаг в кромешную белизну. Мир съежился до размеров шага, до клочка земли, видимого под ногами. Шаг влево — и она бродит по мягкой, проваливающейся под ногами земле, вероятно, огороду. Шаг вправо — и она натыкается на бревенчатую стену дома или высокий забор.

Издалека доносились приглушенные звуки. Где-то рядом плакал ребенок, но его плач тонул в тишине, то и дело обрываясь, будто младенцу зажимали рот. И невозможно было понять, откуда доносится этот плач. Совсем с другой стороны слышался лязг железа, не ритмичный бой, а хаотичные удары, скрежет стали о сталь. Еще неясные, обезличенные крики. И женский визг, полный такого животного ужаса, что по коже Туулы пробежали мурашки. Она не слышала тех голосов, о которых говорила старуха — ни шепотов умерших, ни их зовущих песен. Для нее туман был просто немым и слепым. Но он был полон боли и страха живых.

Внезапно из белизны на нее прыгнула тень, низкая, сгорбленная. Мелькнуло бледное, перекошенное гримасой лицо, жестоко сверкнул короткий нож, едва не задев живот Туулы. Тень, словно не ожидала встречи, метнулась в сторону, растворившись так же быстро, как и появилась, оставив Туулу с отчаянно бьющимся от испуга сердцем.

Спустя еще несколько минут в тумане, нога Туулы наткнулась на что-то мягкое. Туула присела, вгляделась. Сквозь кружева тумана у ее ног проступили очертания. Человек. Мужик в портках и грубой рубахе. Он лежал лицом вниз, и темное, почти черное пятно медленно расползалось по земле вокруг его головы. Запах крови ударил в нос, пробиваясь сквозь запахи пепла и влажной земли. Она отшатнулась, спиной наткнувшись на стену какой-то постройки. Где-то совсем близко, казалось, за этой же стеной, вспыхнул пожар. Белизна тумана вдруг окрасилась в багровые, оранжевые и ядовито-желтые тона. Послышался треск пожираемых пламенем балок, отчаянный крик: «Тушаааай! Воды!» — и снова тот же зловещий лязг оружия, теперь уже прямо за углом.

Туула прижалась спиной к стене, стараясь унять отчаянно бьющееся сердце. Туман не опасен. Туман – это просто туман. Хаос и свирепая людская злоба, которую он высвободил – вот что по-настоящему страшно. А она, блуждая в непроглядной белесой дымке оказалась в самом центре этого беспорядка. И вдруг почувствовала Его. Неясное, едва ощущаемое движение. Почувствовала даже не она, Туула, почувствовала алтэ внутри нее. Пульсацию тумана, его дыхание. Его суть. Туула поднялась на ноги и двинулась в сторону источника. Всего несколько шагов и белесая дымка стала как будто реже, а затем, чуть дальше, плотная завеса и вовсе разорвалась, будто сдвинули ее невидимые руки. И в самом центре в средоточении этого, словно живого тумана, стоял мужчина. Глаза его были закрыты, а лицо покойно.

Туула уставилась на незнакомца не в силах отвести взгляд. Она никогда не видела ничего подобного. Даже когда творил Чукай. И все потому, что незнакомец не творил в понятном и привычном ей смысле, он пребывал. Он не создавал этот туман, не управлял им с помощью ворожбы, которой ее, Туулу много лет учил нойда. Он был туманом, а туман был им.

Мужчина вздрогнул, как будто кто-то неожиданно коснулся его плеча в то время, когда он был сосредоточен. И внезапно… туман рухнул. Вздыбился огромными клубами, и раздался в разные стороны, на мгновение обнажая горящую и стонущую от боли велиборскую деревушку. Крики и лязг железа ударил Туулу по ушам. Но она не успела даже двинуть руками, чтобы зажать уши, как туман снова окружил ее и незнакомца, вырастая стенами и башнями из сырой земли.

Мужчина открыл глаза и недоуменно огляделся, словно искал причину такого разлада. Тууле внезапно захотелось съежиться, спрятаться в глубине тумана так, чтобы этот странный, очевидно могущественный нойда никогда ее не нашел. Но было уже поздно. Их с Туулой взгляды встретились. Тууле показалось, что ноги ее приросли к земле и стали такими тяжелыми, что она не смогла сдвинуться с места ни на пядь. Мужчина сощурился гневно и быстро приблизился.

- Ты кто такая? – спросил он одновременно удивленно и озлобленно.

Туула не решилась ответить, но незнакомец будто бы и не ждал ответа. Он быстро обошел ее кругом, тщательно осмотрел ее спутанные косы и ее одежды, мецлинские знаки на поясе, словно бы даже обнюхал. Затем дернул за край телогрейки, ухватив и сарафан, обнажая старое клеймо на плече.

- Велиборская проститутка на учении у нойды Метсалинны? – презрительно выплюнул он и расхохотался.

Его смех был коротким, сухим и колким, как удар хворостины. Туула, покрывшись алыми пятнами унижения, молча схватилась за ворот сарафана и прикрыла плечо. Глаза предательски защипало от слез. Мужчину слезы Туулы нисколько не растрогали, он все также смотрел на нее с ледяным презрением и любопытством, как на диковинного несуразного зверя.

Внезапно Туула почувствовала, как воздух вокруг сгустился, стал вязким и тягучим. Стало трудно дышать. Мужчина повел рукой, невзначай, словно играясь, и туман заплясал вокруг его тонких пальцев, приковывая к себе взгляд Туулы. И все остальное вдруг перестало существовать. Словно не было никакого Велибора, не было Метсалинны, Валкана, да и ее самой. Словно не было ничего, кроме этого, клубящегося вокруг узких ладоней тумана.

Что-то внутри нее попыталось воспротивиться. Туула захотела отступить, бежать, кричать – но тело перестало ее слушаться. Мысли, еще секунду назад ясные, поплыли, расползаясь как чернила в воде. Образ незнакомца, странный, расплывчатый словно морок, рассеивался перед глазами.

- Иди, - прозвучало у нее внутри. Это был не ее внутренний голос. Это не был голос вообще. То была чужая воля, обволакивающая ее сознание. Вязкая и липкая, словно мед.

Туула шагнула вперед. Она сделала это не потому что хотела. И даже не потому, что ее повлекли. Она шагнула потому, что в тот момент это казалось ей единственно верным. Таким же верным как падение капель дождя. Дождь капает с неба на землю, а не наоборот, и это единственно верно. Где-то в глубине души тлел невысказанный вопрос: «Почему я иду?» Но он тонул внутри Туулы, так же как все голоса велиборской деревушки утонули в белом мраке.

Мужчина развернулся и пошел вперед. Он прокладывал путь в тумане так уверенно, будто прекрасно видел на версту. Он не оборачивался, нисколько не сомневаясь в ее следовании. И Туула действительно шла за ним, уверенная, что именно так все и должно происходить, через крики и зарево пожара, которые теперь она почти не замечала.

Ее последней разумной мыслью было внезапное понимание того, что это не он видит сквозь туман. Это туман расходится сам, отворяя ему путь. Расходится, а затем поглощает, сначала его, а затем и ее. Они просто растворялись в белой мгле, пока и вовсе не исчезли, будто не было их никогда.

Глава 19

Обширное поле за околицей стольного града взъерошили бесчисленные подковы и сапожищи. Воздух звенел зловещей тишиной, что всегда предшествует буре, и лишь изредка этот гнет прерывало ржание коня или лязганье железа о железо. Сюда, на это поле, стянулось все воинство Велибора. Первые Мечи и Становые, и отряды Засечной Стражи, и дружинники из личных отрядов именитых вельмож, все собрались здесь, чтобы услышать слово новоявленного князя Карана.

Каран ступил на высокий деревянный помост, сбитый из крепких смолистых плах, и оглянул свою рать. От самого края помоста и до самого леса, темнеющего вдали зловещей щетиной, простиралось железное море. Ближе к нему – личная дружина княжеского дома, Первые Мечи во главе с дозорщиком Пыхой. Их доспехи, изготовленные лучшими кузнецами, отливали блестящей сталью под лучами утреннего солнца, белоснежные накидки развевались на ветру, а червленые щиты были сомкнуты в единую несокрушимую стену. Чуть дальше – Становые в кожаных кирасах, а слева, будто чуть в отдалении – полки Засечной Стражи под руководством своего воеводы Ратко. Сегодня засечные были без обычных для них темных плащей, одетые в добротные потертые доспехи. А на самом краю, ближе к лесу, теснилось вельможье ополчение – тысячи кожаных куртков, рогатин и простеньких луков. Каран смотрел и не видел отдельных лиц, перед ним простиралось единое тело – тело Велибора. Тело страждущее и немощное, изъеденное изнутри неведомой хворью. И он, Каран, был ему и целителем, и спасительной железной десницей.

Каран воздел руки. Рукава его белоснежного жреческого облачения ниспали, обнажив худые жилистые руки. Тишина стала абсолютной, гнетущей, казалось даже ветер, затаив дыхание, притих.

- Чада Велибора! – провозгласил Каран и его голос предательски сорвался. Позади, в тени княжеского стяга, недвижима, как изваяние стояла Рогнеда. Под ее требовательным взглядом, подняв над пергаментными свитками перья, сидели около двадцати писарей, готовые засвидетельствовать каждое слово князя в обращение для народа, которое затем разнесут по весям гонцы. Каран чувствовал ее присутствие за спиной, и оно его поддерживало и вместе с тем давило на него. Каких слов она ждет от него? Волен ли он сам выбирать эти слова?

– Внемлите слову! – продолжил он, - Не моему, но слову того, чьей волей дышит мир!

Каран повернул голову, и его взгляд упал на ряды Засечных Стражников и их воеводу Ратко, стоящим перед своим строем. Воевода был неподвижен, будто вырубленный из старого дуба. В его взгляде не было вызова, но было сомнение, будто тревожил воеводу вопрос, который он не мог задать своему государю.

- Открыта мне Книга Путей! – продолжил Каран, переводя взгляд на Первых Мечей, - И сказано в ней: «И воззрил Создатель на чад своих и узрил скверну, и воспламенился его взор огнем очищения!»

Он на минуту смолк, дав священному ужасу проникнуть в каждое сердце.

- Я вижу эту скверну! Чувствую ее дыхание! – Каран указал рукой на север, где над кромкой леса, недвижимо висел утренний туман, - Скверна отнимает свет! Крадет дыхание у младенцев в колыбелях! Обращает плоть в тлен, а волю в прах! Скверна – порождение тех, кто отверг светлую стезю Создателя и пал ниц пред духами распада и тления!

По толпе пробежала судорога. Люди невольно косились на север, сжимая древки копий и рукояти мечей. Их страх обретал форму, и Каран чувствовал, как направляет его.

- Кто же они, слуги скверны? Каждый знает, кто живет ворожбой! Мы знаем, кто поклоняется пням и корягам! Не люди! Люди служат Создателю! Мы знаем кто служит тьме, называя ее духами леса и духами луны! Хииси! Лесные оборотни, что носят личину человеков, чтобы творить свое черное дело! Они что волки в овечьих шкурах, что вкрадываются в доверие малодушных и слабых духом! Лесные хииси ненавидят наши каменные стены, ибо стены суть оплот порядка! Они ненавидят наши храмы, ибо храмы суть обитель света! Они жаждут повернуть вспять реку времен и вернуть мир во власть дремучих чащоб и болотных трясин, где правят уродливые духи и безымянные страхи!

Каран услышал, как в толпе раздался согласный ропот. Князь довольно улыбнулся и продолжил.

- Они насылают на нас туманы свои! Они шлют своих призрачных убийц, что крадутся из мрака! Они совратили наших людей, заставив их отвернуться от Велибора, от своего дома… и от Создателя! Но они не должны обмануть нас! Обмануть тех, чьи сердца чисты! И не найдут для себя прощения! Ибо сказано: «Да не убоится ревнитель веры, и да не сжалится рука его, ибо милосердие к скверне – есть предательство пред ликом Создателя!»

Каран ощущал жар, исходящий от Рогнеды, стоящей за его спиной. Он чувствовал ее молчаливое одобрение, ее волю, текущую в его жилы. Он знал, сегодня он выбрал правильные слова.

- Мы сжигали села, пораженные скверной! – почти выкрикнул Каран. На лицах некоторых воинов он увидел замешательство и неодобрение, но ему было плевать. Единственное одобрение, которого Каран ждал – это одобрение матери, - Мы хоронили павших в битве, чьи души были пожираемы изнутри! Мы совершали акт милосердия, дабы остановить заразу! Но этого мало! Пока живо змеиное логово, будут плодиться новые гады! Безвещники! Пропащие души, слуги скверны, рожденные лесом, забредшие в Велибор!

Каран выпрямился во весь рост, пытаясь охватить взглядом все свое воинство.

- Ныне я, князь ваш и верховный жрец Создателя, объявляю им войну! Не ради земли, и не ради богатства, а ради спасения ваших душ! Ради нашего очищения! Мы не будем драться друг с другом! Мы оставим вражду и объединимся против их подлого обмана! Не ведая страха, пойдем в их гиблые чащи, в их топкие болота, переплывем их ледяные реки! Мы найдем их обители – Метсалинну, Лауталинну и Суолинну, и сравняем их с землей! Мы вырвем с корнем саму память о них! И на пепелище их капищ мы воздвигнем новые храмы, и имя Создателя будут славить от северных лесов до южных гор!

Тишина взорвалась. Сперва это был сдавленный рык Становых, затем громоподобный рев Первых Мечей, и наконец – дикий, исступленный вопль ополчения, в котором страх окончательно переродился в ярость. Тысячи копий взметнулись в небо. Грохот тысяч ног, бивших в такт, сотрясал землю. Каран развел руки в стороны в молчаливом согласии с зарождающейся бурей, и ему казалось, что сквозь его тело проносятся сотни молний, чудовищной силы, подаренной ему Создателем в награду за благочестие. Охваченный восторженными чувствами, он видел не армию – он видел ревущую стихию, реку железного огня, готовую хлынуть по его слову и сжечь все на своем пути. Он видел ликующий триумф веры.

- Да будут Первые Мечи острием нашего гнева! – прокричал Каран, - Пыха Свирепый исполнит свой долг и поведет вас во имя веры!

Главный дозорщик Пыха просиял и склонился так низко, что едва не достал своим огромным носом до земли.

Только сейчас он заметил, что засечные единственные не воздавали славы князю. Они стояли нерушимым строем, выученные, недвижные, верные своему воеводе. Засечные Стражники сомневаются, что странно. Они больше всех встречались с яростью лесных народов. Так почему же сейчас они не ликуют вместе с остальными?

- Идите к сердцу скверны! – продолжил Каран, внимательно наблюдая за воеводой Ратко, - К Метсалинне!

Ратко, не дрогнув, вынул из ножен меч и, отдавая честь, ударил рукоятью себя в грудь, коротко, сильно, как и подобает воеводе. Каран удовлетворенно кивнул. Верность княжескому дому – вот что главное. А сомнения рассеются перед величиной миссии.

Речь отзвучала, поглощенная ревом десятков тысяч глоток. Единый гул толпы начал дробиться, превращаясь в короткие приказы, громкие окрики, зов сотников, строящих свои отряды. Дружина пришла в движение. Сперва это было подобно ходу гигантского зверя, только-только почуявшего добычу. Медленные, осторожные шаги. Затем земля начала гудеть и содрогаться от ровного топота ног. Казалось, дрожала не только округа, но и само небо, померкшее от туч пыли. Живое, дышащее яростью чудовище выползало с поля старой северной дорогой, тянущейся к туманному лесу.

Только теперь Каран обернулся к Рогнеде. Та смотрела на сына снисходительно удовлетворенно. Она молча подошла и положила ладонь на плечо Карана.

- Мы сделаем это, матерь, - прошептал Каран, едва не плача от восторга, - Я сделаю. Я очищу от него мир. И настанет новый день. Светлый для нас.

Он улыбнулся. Счастливый и слепой в своей правоте.

***

Предрассветная дымка тумана повисла над Чистыми Озерами, цепляясь за сваи, за борта гигантских плотов, за скрюченные снасти Лауталинны. С восточного края города, где плоты глухой стеной встали против открытой воды, доносились приглушенные голоса дозорных йокки.

- Что-нибудь видно? - лениво спросил один.

- Да что тут увидишь в таком тумане? Глаза свести можно, вглядываясь, - отозвался второй, любовно прижимая к груди огромный тесак, - Зря Йорма нас на стражу поставил. Не найдут нас лесные меж островами, они ж слепые как черви.

Первый зевнул, проглатывая речной воздух, крепко пропахший мокрым деревом и тиной. Город спал спокойно, не пробуждаясь от крика чаек или плеска рыбы. Лауталинна никогда не боялась мецлинов. Лауталинна никогда никого не боялась.

Из молочно-белой пелены проступила слабая тень. Дозорный вгляделся. Еще одна. И другая. Из тумана выплывали долбленые челны, черные и немые. В самой первой сидело трое гребцов.

- Смотри-ка! Лесные муравьи приползли! – расхохотался дозорный с тесаком. Он тоже заметил долбленки мецлинов, приближающиеся к городу, - Сколько их там? Три? Четыре?

- Ты погоди… - напряженно ответил первый.

За первыми челнами в тумане проступили другие. И еще. Они возникали будто из ниоткуда, десятки, а затем и сотни угрюмых лодок, полных молчаливых воинов. В одной из лодок первый дозорный заметил мужчин, одетых в добротные кожи, поверх темных камышовых рубах, лица их были дочерна вымазаны болотным илом.

- Да не может того быть…

- Что там? – насторожился второй, крепко сжимая в руке рукоять тесака.

- Суолайсет… - ответил первый, ошарашенно глядя в сторону бесчисленного количества лодок, что все прибывали и прибывали. Второй на секунду застыл, воздух вокруг дозорных йокки загустел, едва не трескаясь от напряжения. Затем йокки рубанул тесаком воздух и изо всех сил заорал:

- Тревога!!! – его голос сорвался на визг, - Тревога! Мецлины и суолы! На нас!

Завыли рога, глухо и тревожно, пробуждая спящий город ото сна. Но было уже поздно. Первые ладьи с сухим стуком ударились о бревна плотов и на Лауталинну хлынула первая яростная волна мести.

Йокки не были готовы. Они ждали мести неделю, потом стали ждать меньше, а потом и вовсе перестали. Мысль, что мецлины могли договориться с упрямыми и медлительными суолами, которые носа из своих болот не высовывали, показалась бы им абсурдной, даже если бы кто-то заранее сообщил бы им об этом. Кроме прочего, они были уверены, что мецлинам ни за что не найти их новое пристанище на дальних островах Чистых Озер. Сюда и сами йокки доплывают с трудом…

Валкан ступил на плоты Лауталинны одним из первых. За ним из долбленки выскочил Калле. Справа и слева швартовались лодки и разъяренные мецлины врывались в спящий город. Посыпались первые стрелы и Лауталинна взорвалась криками и лязгом железа. Из изб вывалились первые заспанные йокки. Кто-то уже с тесаками, а кто-то с простыми топорами, поленьями – с чем придется. Похватали первое, что попало под руку.

Из низкой избы у самой воды, прямо на Валкана вывалился здоровенный йокки, сонный, без доспеха, лишь в портах, с огромным кулаком, потянутым потереть глаза. Увидев мецлинов, он не схватился за оружие, а лишь глупо вытаращился. Валкан, не замедляя шага, провел мечом, и йокки рухнул на влажные доски, даже не поняв, что произошло.

Переступив через труп йокки Валкан двинулся дальше. Он здесь не ради мести и то, что он ищет – не на пристани. Прямо перед ним, двое полуголых йокки, явно только выскочивших из своих изб, уже опомнились от первой растерянности. Они свирепо оскалили зубы и бросились на Валкана плечом к плечу. Их гортанные крики слились в единый боевой клич. Валкан легко обезоружил первого и сцепился со вторым. Несколько ударов и второй йокки свалился замертво, приняв удар меча Валкана на незащищенную доспехом грудь.

Валкан огляделся, ожидая увидеть Йорму. Сколько раз Засечная Стража билась с йокки – их предводитель всегда дрался в первых рядах. Но сегодня, когда на Лауталинну обрушился не отряд Засечников, а целая армия, вождя не было.

Один из молодых мецлинов разгорячившись, бросился вперед, к избам, в самую гущу врага, и чуть не свалился с шаткого мостка, но его вовремя подхватил за пояс седой суол с лицом, вымазанным илом. Вождь Уко, не спеша, шел в центре натиска, и его тяжелый меч с глухим стуком опускался на головы и плечи йокки. Левее Калле, с перекошенным лицом рубился с огромным молодым йокки и теснил его к воде. Ярость слепила, и Калле явно не замечал, как с соседнего плота в него прицелился лучник. Валкан, не сбавляя шага, метнул свой нож-леуку. Нож вонзился лучнику в глаз, и стрела ушла в небо. Калле, обернувшись на крик, увидел падающего врага и Валкана, уже отбивающего атаку другого йокки. Их взгляды встретились на миг и Калле коротко кивнул. Валкан кивнул в ответ, и двинулся дальше.

Вот и изба Йормы, больше и крепче других, украшенная знаками вождя – не перепутать. Валкан ногой вышиб дверь и его едва не сшибло с ног нестерпимым смрадом гниющего мяса и трав. Валкан закашлялся, с трудом подавил приступ тошноты и закрыв рот и нос рукавом, ступил внутрь. В дальнем углу на дорогих лоснящихся шкурах лежал иссохшийся, красноватый от лихорадки человек, в котором Валкан едва узнал Йорму. Тело некогда могучего воина истощало. Из-под грубой повязки на груди сочилась желтоватая жижа, смешанная с кровью, а от раны по всему телу расходились отвратительные белесые струпья.

Йорма, казалось и не заметил, что в избу кто-то зашел. Он метался в лихорадочном бреду, бормоча какие-то глупости о летучих рыбах и поющих камнях. По лицу его струились капельки пота. Валкан, сморщившись от омерзения толкнул Йорму сапогом в бок. Йорма, охнув от боли, с удивлением посмотрел на Валкана.

- Где Туула, щукорылый?

- Туула? – выражение лица Йормы стало более осознанным.

Валкан наклонился ближе, и едва не задыхаясь от отвратительной вони прошипел:

- Где алтэ, мерзавец? Отвечай!

- Алтээээ… - протянул Йорма и внезапно расхохотался. Смех его был звонким и отрывистым, как крик речной чайки, - Видишь, что она сделала? Видишь, что сделала эта шлюха?

Йорма приподнялся на своих мехах и сорвал повязку со своей груди. Под самым сердцем зияла источающая гной глубокая рана. Валкан отшатнулся.

- Отравила меня, - заявил Йорма, - Девка! - его глаза округлились, словно он до сих пор не мог поверить, что его, сильного и смелого вождя йокки убила какая-то… женщина.

Валкан улыбнулся. Смелая маленькая Туула, не испугалась огромного Йорму и нанесла ему смертельный удар. Совершенно женский удар, такой, что будет убивать медленно и верно.

- Не найдешь ты ее, - продолжил Йорма, заваливаясь обратно на свое ложе, - Сдохла она. Даже до Лауталинны не дошла. Сдохла и меня за собой утащит. Ведьма. Тебе повезло. Она бы и тебя за собой утащила.

Валкана окатило холодом. Он в ярости схватил Йорму за горло и надавил на рану рукоятью меча.

- Ты лжешь! – прорычал он, - Скажи правду, и я убью тебя быстро! Ты же хочешь этого, да?

Йорма снова расхохотался, во все стороны полетела кровь, смешанная со слюной.

- Сдохла алтэ! Упала со скалы и разбилась о камни. Сама прыгнула. Отравила меня и прыгнула…

Валкан отпустил горло Йормы и двинулся в сторону выхода.

- И что? Ты не убьешь меня?

Вопрос вождя йокки повис в воздухе. Валкан остановился и не обернувшись ответил:

- Нет. Умри позорно от руки женщины.

Толкнул дверь, вышел наружу. Голова разорвалась от безумных криков, раздающихся со всех сторон. Вдалеке прокричал Уко:

- Что Йорма?

- Мертв! – крикнул ему в ответ Валкан.

Жаркая горечь задалась в груди и не в силах бороться он тоже закричал. Меч его вонзился в толстые бревна избы, потом в ограждения и в бросившегося на него йокки. Валкан рубил яростно, пытаясь выместить этими ударами всю свою боль. Бил пока пот не застил глаза, и только тогда, опустившись на корточки рядом с избой вождя, он понял, что бой начал стихать, и что голоса вокруг, это больше не вопли боли, а возгласы радости. Это мецлины и суолы провозглашали общую победу, которая теперь не принесла Валкану ни капли радости. Вскоре смолкли последние крики. Лауталинна была повержена.

Валкан сидел, оперевшись о стену еще некоторое время, пока, наконец, один из мецлинов его не окликнул:

- Идем! Уко на помосте! Слово говорит!

У помоста уже столпились люди. Ближе к помосту стояли обезоруженные йокки, которых по краям охраняли мецлины и суолы. Валкан стал чуть поодаль и прислушался.

- Лауталинна пала! Ваш вождь – мертв! С этих пор вы – под рукой мецлинов. Вы можете жить так же, как жили, вы останетесь свободными. Но с этих пор у вас будет новый вождь. Тот, который научит вас жить правдой, по законам Леса. Да будет вашим новым вождем Калле Кюрт!

Калле, все еще дышащий жаром битвы, сперва оторопело уставился на Уко, затем издал воинственный вопль и стукнул себя рукоятью меча в грудь.

- Вождь! – раздался крик со стороны пристани, все обернулись, выискивая взглядом источник звука, - Уко, ты должен это услышать!

Уко, нахмурившись, спустился с подмостков и направился к лодкам. Валкан, предчувствуя неладное, двинулся следом.

На пристани, под мечами двух мецлинов скорчился окровавленный йокки. Валкан стал позади вождя, рядом с ним встал и Калле.

- Алтэ? – тихо спросил Калле у Валкана.

Валкан не отрывая взгляда от плененного йокки покачал головой. Он страшился перевести взгляд на Калле, чувствуя тяжесть своей вины: не успел, не смог. И оттого алтэ лишился не только он сам, но и весь лесной народ. Почти кожей он почувствовал напряжение и боль Калле, но тот ничего Валкану не сказал.

- Вождь, этот говорит… - мецлин запнулся и неуверенно посмотрел на Уко, - Он разведывал... Нес весть для йокки.

- Говори, какую весть?

Мецлин ткнул йокки кончиком меча:

- Отвечай!

Йокки вздрогнул, поднял на захватчиков окровавленное лицо и дрожащим голосом заговорил.

- С юга к лесу подходит рать…

- Полк Засечной Стражи? – уточнил Валкан.

- Не полк… - покачал головой йокки, - Несметная рать. Их там как саранчи. Все в железной чешуе, с чужацкими стягами…

Валкан и Калле переглянулись.

- Куда они идут? – спросил Уко, лицо его застыло от напряжения.

- На нас, - просто ответил йокки.

- На Лауталинну? – переспросил Калле, все еще не веря в происходящее.

Лазутчик йокки утер лицо от крови и скривился.

- На Лауталинну. На Суолинну. На Метсалинну. На нас на всех.

Над поверженным городом, над водой, начинавшей рдеть от восходящего солнца, воцарилась гробовая тишина. Грозная туча ушла, дабы дать место другой, куда большей.

Глава 20

- У нас есть не больше недели, - нахмурил брови Валкан.

Его слегка мутило. От переживания смерти Туулы, и от легкого страха перед огромным воинством, идущим в сторону леса, и еще оттого, что избу слегка покачивало на озерных волнах. За три дня в Лауталинне Валкан не смог к этому привыкнуть. Ему казалось, что качает не только избы, казалось, раскачивается весь мир вокруг. Весь мир внезапно стал зыбким.

- Так быстро не доберутся, - возразил Калле, - Если их действительно столько…

Калле казался нервно встревоженным, даже взбудораженным. Невозможно было сказать, беспокоит ли его происходящее или он радуется новой возможности попробовать остроту своего меча.

- Я боюсь, что они доберутся даже быстрее, - возразил Валкан, - Метсалинна первая, нельзя, чтобы они до нее дошли.

- Встанем стеной? – настороженно спросил Ламми Тухкайнен, - Нас слишком мало, даже если выйдем все.

Ни один из суолов не покинул Лауталинну несмотря на то, что уговор был уже свершен. Велибор – тот враг, чье имя никогда не нужно было называть. Враг, против которого лесные народы объединялись сами собой, отбросив в сторону все прежние разногласия.

Уко до сих пор молча сидел в самом углу, возле остывшего очага. Глаза его были закрыты, будто в дреме, но каждый мускул на лице напряжен – Уко внимательно слушал и размышлял над каждым словом.

- Стеной встать – себя погубить, - наконец проговорил он, не открывая глаз.

- А выход какой? – сложил руки на груди Ламми.

Валкан задумчиво постучал пальцами по деревянной столешнице.

- Лес нас породил, лес и защитит, - ответил он, - На нас идет не единая армия. Хотя Карану очень этого хотелось бы. Идут три рати. Недружных и силой слепленных.

Он поднял вверх три пальца.

– Одна рать – Первые Мечи. Золоченая броня, острые клинки, да кони под ними – кровные жеребцы. Но… – Валкан усмехнулся, и усмешка эта была горька. Сейчас, спустя всего-то несколько месяцев жизни в Метсалинне, ему казалось глупым то детское желание стать частью этого военного корпуса. – Первые Мечи – это княжеские щеголи. Охраняли палаты да щекотали служанок. В бою никогда не бывали. Рубятся красиво, на потеху князю, а в настоящей сече растеряются и полягут первыми, потому что не знают, как это – когда не на потеху, а на смерть.

Он уверенно загнул один из пальцев.

– Вторая рать – Становые. Сборщики дани. Всю жизнь на блокпостах в самом центре княжества. Сила в них есть, и храбрости поболе, чем у князевых, но дух оседлый, жирный. Им бы у печи сидеть да мед пить, а не по чащобам продираться. Не любят они грязи, невзгод и внезапностей. В лесу и они слабы.

Валкан загнул еще один палец и хмуро продолжил.

– А вот третьи… Третьи – Засечная Стража.

- Их мы знаем, - неприязненно нахмурился Калле.

Валкан кивнул.

- Да. А они знают нас. Знают, как мы деремся. И знают лес, как свои пять пальцев. Они не испугаются ни крови, ни лесной тьмы. Ведет их Ратко Чермный. Воевода старый, но сильный, как меччи. Я знаю его, он бывалый и никогда не отступит.

Валкан загнул последний палец и ударил сложенным кулаком в раскрытую ладонь.

- Значит, дружину поведут Засечники? – уточнил Ламми.

Валкан отрицательно покачал головой.

- Сомневаюсь. Это не в духе князя. Хотя это было бы самым правильным решением, ведь засечники – хребет всей дружины. Но Засечных в княжестве не любят: недостаточно светлы и набожны.

- Нигде не любят… - пробурчал Калле.

Валкан пожал плечами и согласно кивнул.

- Думаю, поведут Первые Мечи, - продолжил он, - И это наш шанс. Разъять их. Отсечь Засечную Стражу от основного войска…

- И перебить! – сплюнул Калле.

Валкан снова покачал головой.

- Переманить на свою сторону.

В избе на секунду повисло молчание, а затем Ламми с Калле переглянулись и громко расхохотались. Даже Уко приоткрыл глаза и смотрел на сына с недоверием, такой нелепой показалась всем идея Валкана.

- Переманить Засечников? Ты сам сказал, что Чермный ни за что не отступится! – все еще усмехаясь сказал Калле.

- Я выйду к нему, - пожал плечами Валкан, - Поговорю.

Ламми еще больше расхохотался.

– Ты с ума сошел, парень? Он тебя в щепки изотрет, прежде чем слово вымолвишь! Или на кол посадит как предателя!

- Слишком большая ставка для одного разговора, - согласился Уко, снова задумчиво прикрывая веки.

- Я знаю Ратко, - твердо ответил Валкан, - И мне есть, что ему сказать. Ратко Чермный – честный воин. Он служит Велибору, ибо дал клятву. Но он не слеп. Велибор под рукой нового князя обречен, и Ратко прекрасно об этом знает…

Валкан скривился, не желая называть даже имя нового правителя Велибора.

- Нам не нужно воевать. Зачем рисковать своими людьми? Переманим Стражу на свою сторону – и вся рать Велибора рассыплется как гнилой пень. Щеголи и сборщики без Засечной Стражи в лесу и дня не продержатся.

Уко открыл глаза, шумно выдохнул и встал с лавки. В глазах плескалось молчаливое согласие. А согласие вождя означало одно – теперь лес готовится к встрече непрошеных гостей. И встреча эта обещала быть страшной.

***

Лес шумел. Не так, как он шумит обычно. Не звоном листвы, но звоном стрел, появляющихся ниоткуда и летящих в никуда. Не криками птиц и зверей, но воплями людей и хриплым ржанием коней.

Все началось с тихого, едва слышного хруста. Пыха Свирепый, мнящий себя главным воеводой, надменно проигнорировал совет Ратко и погнал конницу вперед по тропе. Его золоченый конь, шедший в голове колонны вдруг дико заржал, пошатнулся и рухнул на бок, передние ноги провалились по грудь в глубокую яму, присыпанную лапником. Раздался отчаянный, животный визг и приглушенный хруст костей. Всадник кубарем полетел через голову своего скакуна, блестящая броня с грохотом ударилась о землю.

– Засада! – успел крикнуть кто-то и паника мгновенно охватила головной отряд Первых Мечей.

Кони, испуганные запахом крови и предсмертным хрипом сородича, вставали на дыбы, бросались в стороны, попадая в новые и новые ловушки. Звон дорогой брони, смешивался с руганью и воплями ужаса. Первые Мечи, привыкшие к парадам и турнирам, оказались абсолютно беспомощны в лесу. Они метались, слепо размахивая мечами, рубя воздух и ветки, задевая своих же. И один за другим попадали в смертельные ямы.

- Держать строй! – пытался перекричать сумятицу Ратко. Его засечники, бывалые воины, не паниковали, но они не могли двинуться ни вперед, ни назад – путь преграждало месиво из тел, коней и ополоумевших от страха людей.

Ратко Чермный, сжимая в руке рукоять меча, понимал – они по-настоящему разозлили лес, и теперь он сжимается вокруг них. Паника, давка, ругань – все это смешало стройные ряды велиборского воинства еще до первой настоящей стычки.

И тут на них обрушился второй вал. Сверху, с густых крон вековых елей и сосен, посвистывая, словно злые духи, посыпались стрелы. Лучники, невидимые и безмолвные работали хладнокровно и методично. Они не поливали велиборцев градами, они выбирали цель – там пробили латы десятнику, вот тут упал сотник, а вот стрела прилетела и в щит самого Пыхи. Нападение не было дикой и бездумной атакой йокки, как это бывало раньше. Теперь лесные воевали расчётливо, перерезая жилы огромной армии, заставляя ее истекать кровью по капле, уничтожая ее предводителей, сея панику, ужас и безумие.

- Собраться! Засечники! – хрипло кричал Ратко, - Щиты! Стоять! Всем стоять!

Засечная Стража стала, как вкопанная, прикрываясь щитами, пока Первые Мечи, обезумев толкались спереди, а Становые в страхе пятились назад. Что в таком хаосе можно противопоставить лесу, который сходится стеной?

Потом пошел дым. Едкий, удушливый, несущийся с двух сторон. Лесные люди подожгли кучи сырой хвои и листьев, смешанных с какими-то одуряющими травами. И эти дымящиеся травы слепили глаза, выедали горло, превращали мир в серую, грязную муть. Велиборцы ослепли.

– Кругом! Они везде! – завопил кто-то из Становых.

Внутри этой дымовой завесы снова послышались крики, теперь уже не от боли, а от ужаса. Они доносились со всех сторон, то тут, то там, а из зарослей слышался бесконечный шелест шагов, будто лес насмехался на ними.

- Назад! К ручью! – нервно прокричал Ратко.

Вперед идти – впустую погубить людей. Этого только Пыха не понимал, продолжая вести Первых Мечей все глубже в лес, видимо пытаясь оправдать прозвище, которое сам себе и придумал.

Но назад пути тоже не было. Оттуда, из дымной завесы, доносились звуки яростной сечи. Единственный путь, свободный от дыма и явной резни, вел вглубь чащи, на старую волчью тропу. Инстинкт подсказывал Ратко, что это ловушка. Но иного выбора не было. Остаться значило быть сожранным в дыму невидимыми лесными хииси.

– Строем! Вперед! – скомандовал он своим воинам, и те ринулись в узкую теснину, уводящую в самую глубь леса.

Они шли, каждую секунду нервно ожидая удара в спину. Был слышен треск множества натянутых тетив, был шелест мха под ногами невидимых погонщиков. Но удара не было. И вот, когда тропа вывела их на небольшую поляну, окруженную с одной стороны непроходимыми зарослями, а с другой широким болотом, стало ясно – путь окончен.

– Кольцо! Щиты в замок! – скомандовал Ратко, и засечники, дыша тяжело, но без паники, образовали плотное боевое каре, ощетинившееся копьями во все стороны.

Ратко напряженно ждал атаки. Ждал, что из чащи хлынет поток дикарей и начнется последняя, кровавая рубка. Но атаки не последовало. Вместо этого, из-за древнего, покрытого мхом валуна, вышел один единственный человек, с мирно поднятыми вверх руками.

- Недокормыш? – удивленно округлил глаза Ратко.

В доспехах мецлинов, с заплетенными назад волосами по обычаю лесного народа, и длинной светлой бородой. Другой, едва знакомый, но все же он – Валкан.

- Тетиву не спускать, - велел Ратко.

Лучники в центре построения, послушные своему командиру, чуть ослабили тетиву, но луки, как и было велено, не опустили.

- Как лихо лес тебя переделал… - прищурился Ратко, - Едва узнаю тебя. А прошло-то… всего ничего.

- Я быстро учусь, - ответил Валкан, широко улыбаясь, - Рад видеть тебя, воевода. Пусть и по такому поводу.

Валкан, безоружный, остановился в десятке шагов от щитовой стены. Ратко немедленно вытянул меч вперед.

- А я что-то не рад, - нахмурился он, - Не хочу тебя убивать, недокормыш. Ты хоть и лесняк теперь до мозга костей, а все равно свой. А убить тебя придется.

- Или мне тебя? - расхохотался Валкан.

Ратко ревностно оглядел воспитанника. Возмужал. Он выглядел будто выше и шире в плечах, чем раньше, хоть и давно вышел из возраста, когда люди растут вверх. Быть может от тяжелой жизни в глуши? Или от того, что остался без опоры и был вынужден карабкаться сам? Или дело в осанке? В той уверенности, которой теперь светились его глаза?

Валкан перестал смеяться, лицо его стало серьезным.

- Я тоже не хочу тебя убивать. Я многим тебе обязан и уважаю, и люблю тебя как родного отца. А раз так, может сложим оружие?

- Ты ведь знаешь, что я не могу, - покачал головой Ратко, - Я связан клятвой.

- Клятвой кому? – четко спросил Валкан. В звенящей тишине поляны его слова были слышны каждому засечнику, - Горе-славному князю? Тому, кто жжет собственные деревни? Убивает детей? Тому, кто шлет тысячи людей на убой, лишь бы не потерять теплое место в палатах?

- Молчи! – гневно рявкнул Ратко, - Я ошибся, ты ничуть не изменился! Я и раньше говорил, что ты слишком много болтаешь!

Валкан подошел ближе к военачальнику. Воины Засечной Стражи угрожающе выдвинули копья.

- Нет, Ратко, ты все же ответь. Кому ты клялся? Ему? Или своему народу?

- Молчи, - повторил Ратко, но в его голосе уже не было прежней силы. Слова Валкана попадали в самую суть сомнений, которые он и сам давно в себе носил.

Валкан сделал шаг назад и обвел рукой густые заросли.

- Ты знаешь лесной народ, Ратко, - продолжил он, - Ты знаешь, что вы в западне и мы давно могли бы перебить вас всех до единого. За мной сейчас стоят все народы. Стрелы суолов не знают промахов, а тесаки йокки жаждут крови засечников. Они ненавидят вас, но не убивают. Потому что я сказал им - люди Ратко нам не враги. Я сказал им, люди Ратко – такие же, как и мы.

- Ты лжешь, - настороженно отозвался воевода, - Йокки не жалеют засечников. И йокки не воюют с суолами вместе.

- Теперь воюют.

Валкан громко, с присвистом по-мецлински гаркнул. Ему в ответ отозвались множество мужских голосов. Казалось, сам лес загоготал на разный лад. С одной стороны, звучали глухие низкие крики болотной птицы – Ратко узнал суолов. А с другой – резкие отрывистые вопли речной чайки – боевой клич йокки. И между ними заливистые посвисты хииси – воинов леса, мецлинов. Без сомнений, велиборских Засечников в котле сегодня держали все: люди леса и люди рек, и люди болот. Все лесные народы объединились против одного врага – Велибора.

- Первые Мечи бегут, бросив своих. Позорно бегут. Их военачальник уже, поди, на полпути к границе, седло целует от страха. Становые за ними, кто поспевает… Лес сегодня пропитался кровью. Вашей кровью.

- Они не уйдут, - ответил Ратко, - Князь не позволит.

- Не уйдут, - согласно кивнул Валкан, - Все здесь останутся. Не сегодня, так завтра. Или послезавтра. Все сгинут в лесу, как бродячие псы.

Валкан на секунду умолк, он вглядывался в лицо Ратко, будто спрашивал: «А вы? Вы тоже бродячие шавки?» А Ратко мысленно задавал себе тот же самый вопрос.

– Все народы сейчас за мной, - продолжил Валкан, - И они здесь защищают свой дом. Ты здесь для чего?

Ратко промолчал. Сомнения, которые прежде теплились в нем, теперь сжигали его дотла. И сказать воеводе было нечего.

- Велибору конец. Ты и сам это видишь. Он гниет изнутри. Там нет ни правды, ни чести. Князь предал свою клятву перед народом. Твоя клятва – мертва. Теперь твоя клятва – тем, кто за тобой стоит. Мы тебе не враги. И ты нам не враг. Метсалинна принимает всех, кто в этом нуждается. Метсалинна примет и тебя, и твоих людей. Пойдем с нами и нам нечего будет больше делить.

Ратко обернулся и посмотрел на своих воинов. На их усталые, почерневшие от дыма лица. На глаза, в которых читался не страх, но вопрос. Вопрос к нему. Они были готовы умереть по его приказу. Но он видел – ни один из них не хотел этой смерти. Он видел тени, двигающиеся в лесу. Десятки, сотни теней. Засечники были в пасти у зверя. И зверь этот ждал его слова.

Воевода опустил голову, будто пытался спрятать глаза. В его голове мелькало множество мыслей. Он думал о непреложности своей клятвы, об отступничестве и о верности князю. О том сколько лет служил Велибору верой и правдой. Но думал он и о сожженных деревнях, и о безумии тех людей, в чьих руках оказалась власть. И о том, сколько еще хотел бы прослужить. Не князьям в золоченой парче, но защите простого народа.

Меч дрогнул в его ладони. Он смотрел на землю, на растоптанную траву, на которую уже ложилась тень от его решения. Тишина повисла как предсмертный вдох.

Он медленно поднял голову. Взгляд его, тяжелый и непроницаемый, скользнул по бледным, закопченным лицам Засечных Стражников, задержался на неподвижной фигуре Валкана и, наконец, утонул в зеленой, безжалостной мгле чащобы, откуда на него смотрели сотни невидимых глаз.

Губы Ратко дрогнули. Он сделал глубокий вдох, приготовившись произнести приговор. Самому себе. Своим людям. Всей своей жизни.

- К черту! – выплюнул он. Брови его грозно нахмурились.

Занесенный с размахом меч, упал в густой мох. Лес, до сих пор недвижный, зашевелился и сжал Засечную Стражу в капкане в последний раз.

Глава 21

В ноздри ударила острая смолистая свежесть хвои и земляной дух влажного мха, смешанный со сладковатым запахом прелой древесины. Звуки приходили приглушенными, словно доносились из другого мира. Там, где-то высоко, в белесой пелене прокаркала ворона, и ее крик тут же растворился в сознании. А сквозь это карканье доносился мерный качающий гул: БУМ, БУМ, БУМ.

С ветки старой лиственницы скатилась тяжелая капля и холодно упала Тууле за шиворот. Тогда она окончательно очнулась.

Вокруг лес. Ветви сосен тянутся вверх, словно гигантские руки исполинов, перебирающих пальцами клочья облаков. Эти облака спускаются вниз, легкой полупрозрачной вуалью, сотканной из мириад мельчайших капель, падают белесой паутиной на кусты и еще ниже, на мох.

А впереди мужчина, тот самый нойда с бубном в руках. Глаза закрыты и движутся под веками, беспрестанно и быстро, а губы шепчут полуслышно какие-то странные напевы. Туула никогда не слыхала таких песен, ни в Велиборе, ни в Метсалинне.

На языке почудилась легкая горечь. Полынь. Кажется, именно она горит в костре неподалеку. А легкий дымок чадит прямо на Туулу. Тошнотворный вкус.

Туула выдохнула, пытаясь убрать изо рта противную горечь. Звук бубна мгновенно стих. Мужчина открыл глаза и уставился на Туулу, в его глазах мелькнула злость. Он смотрел так, будто пытался заглянуть в каждый закоулок ее души, словно где-то там, в ее темных коридорах можно было найти важные для него ответы.

Молчание длилось, кажется, вечность, прежде чем он заговорил.

- Перестань.

- Что? – не поняла Туула, оглядываясь по сторонам. Она попыталась вспомнить, что делала до этого, но в воспоминаниях зияла пустота.

- То, что ты делаешь, - ответил он, - Дышишь так громко. Шевелишься. Смотришь на меня. Мешаешь.

- Я ничего не делаю, - огрызнулась Туула.

- Да. Ты просто существуешь. И это невыносимо, - мужчина скривился, - Ты как бельмо на глазу. Раздражаешь и не даешь сфокусироваться.

Мужчина снова закрыл глаза и ударил в бубен. Звук бубна эхом прокатился между сосен.

- Я знаю кто ты, - громко сказала Туула.

Мужчина прекратил бить, открыл глаза и криво ухмыльнулся.

- Ты – Илман Отава, - выдохнула Туула, старательно скрывая ужас.

- Чукай Суур рассказал тебе обо мне? – хмыкнул тот, не требуя ответа, - А он знает, кого он взял себе в ученицы? Или для него и эта падаль сойдет, лишь бы руки греть у костра?

В голосе мужчины нескрываемо слышалось презрение. Щеки Туулы залились румянцем, будто ее только что ударили наотмашь. К горлу подкатил ком. Она нервно проглотила его, и ответила не менее хлестко:

- Знает. Он взял в ученицы того, кто выжил. А тебя он изгнал.

Мужчина резко побледнел, а глаза его загорелись пламенем, будто ветер подул на черные угли. Он дернулся вперед, словно намеревался ударить Туулу, но отчего-то сдержался и снова сел на свое место.

- Клеймо позора на тебе, - прошипел он, - а Илман Отава – это я. Несправедливо, не находишь?

- Справедливость? Ты предал его учение. А я лишь родилась не в том месте. Чья вина позорнее, изгнанник? Падаль – это ты, - выплюнула Туула.

На этот раз мужчина вскочил на ноги. В воздухе запахло озоном и пеплом, а куцые ошметки тумана уплотнились и заклубились меж еловых ветвей.

- Осторожней со словами, - прорычал он, - Думаешь пестование Чукая тебя спасет? Тебе не быть нойдой, ты мне не ровня. Я прицеплю к тебе такую скверну, что ты будешь молить о той участи, что была у тебя в борделе.

Илман Отава говорил медленно и тихо, но в его голосе слышались глухие раскаты грома. Каждое слово вонзалось в Туулу, словно кинжал, нанося кровоточащие раны, пугая ее до смерти. Но ее унижали уже столько раз, и столько раз в своей жизни она боялась, что гораздо сильнее страха в ней была холодная ярость загнанного зверя. Туула медленно поднялась на ноги и подошла так близко, что они едва не стукнулись носами.

- Цепляй своих бесов, - выдохнула она, - Может я тогда увижу могучего нойду, которым ты когда-то был. А не того, кто пытается запугать женщину, потому что видит в ее глазах своего Учителя.

Он замер. Ярость в его глазах внезапно сменилась изумлением. Затем он запрокинул голову и рассмеялся, но смех его был безрадостным.

- Как тебя зовут? - спросил он, в его голосе появилась новая нота, которая показалась Тууле гораздо более опасной, чем пустая ярость. На секунду она успела пожалеть, что так бодро отбрехивалась. Изобразила бы из себя слезливую жертву, авось и оставил бы ее здесь в лесу. А теперь так просто он ее не отпустит. Потому что теперь ему – интересно.

- Ну? Что молчишь? – Илман Отава нетерпеливо качнул головой и тени вокруг него сгустились, - Может мне называть тебя «эй, ты»? Так тебя в публичном доме звали?

Он бил точно в больное, явно проверяя на прочность. И, быть может, она снова почувствовала бы стыд и страх, если бы он уколол ее в рабство. Но на этот раз он ударил в ее нынешнюю жизнь, ту, которую она выбрала для себя сама.

- Меня не зовут «эй, ты», - Туула выпрямила спину, с трудом отрывая слова от пересохшего горла, - И я давно не ношу собачью кличку из того дома. Меня зовут Туула.

- Туула… - он хмыкнул, - Как ветер? Пустой и ни к чему не привязанный. Носится, пыль поднимает…

- И разгоняет туман, - ощетинилась Туула.

Мужчина снова громко расхохотался, но теперь в его смехе слышалось неподдельное веселье. Он, очевидно, не видел в Тууле угрозу.

- Или теряется в нем, - захлебываясь от смеха, проговорил он, - Имя твое тебе подходит. Имя для бесплотного духа.

- А тебя? – неожиданно для себя парировала она, заставляя его на секунду смолкнуть, - Чукай никогда не называл тебя по имени. Не считал тебя достойным… Или у тебя и имени нет, как у беса?

- У бесов есть имена. И дьявол дал имя мне…

По спине Туулы пробежали мурашки. Он так просто и холодно говорил о бесах и о дьяволе, что она сразу поверила – он с ними на короткой ноге.

- Меня зовут Морок.

Морок. Туман. Помрачение. Тьма. Имя-предупреждение.

- Морок… - невольно повторила Туула.

- Да, - прошипел он с мрачным удовлетворением, - Запомни это имя. Оно станет тебе колыбельной, когда мой туман будет окутывать тебя по ночам.

Туула внутренне сжалась от страха, но не отступила ни на шаг. Морок смотрел изучающе, как на диковинную игрушку.

- Идем, - наконец сказал он, и оттолкнув Туулу рукой, двинулся в чащу.

- Я никуда с тобой не пойду, - слабо воспротивилась Туула, прекрасно понимая, что у нее нет выбора. Если будет нужно этот нойда заставит ее следовать за ним куда угодно, - Куда ты меня ведешь? Зачем?

Морок на ее слова даже не обернулся. Он продолжил следовать дальше, а Туула, обреченно выдохнув, двинулась за ним. Он шел, а мох под его ногами не сминался, будто не было в этом человеке ни грамма тяжести, будто это был и вовсе не человек, а призрак из мира мертвых. Он скользил, едва касаясь земли, ловко огибая деревья, так что ни одна ветвь не коснулась его одежд, не оцарапала его лица. Туман клубился вокруг него, а он касался вихрей рукой и отбрасывал их в сторону, будто игрался с легкими белоснежными перьями.

- Чукай… Он все так же сушит грибы-лисички и бормочет заклинания от комаров? Есть у него еще юродивые ученики, которых он учит ненужным добродетелям, кроме тебя?

- Он учит слышать… И видеть. А не ломать, - спокойно ответила Туула. И в этот раз Мороку не удалось ее поддеть. Ведь Морок явно когда-то любил Чукая. Если бы он не уважал нойду мецлинов, не ревновал бы его так к алтэ.

- Ничто не вечно. Все ломается с треском, - ответил Морок, не оборачиваясь, - И мир этого заслуживает. Твой учитель мягок и слеп. Он изгнал меня, думая, что остановит бурю. Но лишь подарил буре новое имя.

- Он дал тебе шанс одуматься.

- Он попытался стереть меня. Ты говоришь, он даже имени моего не называл. Но теперь каждая буква моего имени выжжена на щитах тех, кто пошел за мной. Он сделал меня сильнее сам того не желая. Надеюсь, он это знает.

- Что ты натворил? – выпалила Туула, не в силах справиться с любопытством. Что такого может сделать человек, что его лишат права… быть? Воровство? Убийство? Что именно? Чукай никогда не рассказывал об этом. Он говорил всегда отстраненно, намеками, сколько бы Туула ни расспрашивала. Он говорил о том, что тьма любит, когда ее называют, и о том, что тот, кто делает выбор в сторону смерти навсегда остается потерянным.

Морок остановился, наконец обернулся. В его глазах, как и прежде горел огонь.

- Такого ты и представить себе не можешь.

Дальнейший путь они продолжили в молчании. Шли долго. Казалось, Морок вел ее сквозь самую непроходимую чащу. Сначала сквозь бурелом, а потом, по одному ему известной тропе через болото. Темно-зеленый, погруженный в седую дымку, мир вокруг часами не менялся. И не было понятно, есть ли цель, конечная точка их пути, или Морок просто водит ее по кругу, пытаясь запутать и одурачить.

Вскоре ноги Туулы, непривычные к долгой ходьбе начали ныть, а живот – сворачиваться в узел от голода. В носу снова стоял горький, тошнотворный аромат полыни и Туула никак не могла определить источник этого запаха. Не то так пах сам лес, не то тот самый зловредный туман.

- Я устала! – окликнула она Морока, который шел чуть впереди.

- Потерпишь, - отрезал он.

Но Туула, которая уже чувствовала легкое усталое головокружение, села на ближайшее поваленное дерево, всем своим видом показывая, что больше не сделает ни шагу. Морок остановился, обернулся злобно, но ничего не сказал. Вместо этого он снял свой плащ и, кинув его на мох под пушистыми лапами раскидистой ели, прилег, прикрыв глаза рукой.

Туула с несколько минут подождала и поняв, что Морок не собирается обустраивать ночлег, подавила в себе желание взмолиться о еде, поднялась со своего места и принялась собирать валежник. Пусть не будет сегодня крыши над головой и не будет крохи хлеба во рту – она по крайней мере не замерзнет насмерть от холода. Ночи в этих краях всегда холодные.

Туман вокруг уплотнился. Теперь он стелился по земле не легкими вихрами, а тяжелыми влажными лоскутами. Воздух стал густым, как кисель и дышалось им с трудом. Узловатый ствол старой сосны на миг обернулся скорченной древесной спиной какого-то существа. Туула выдохнула, отвернулась от видения, и сложив грудой собранный валежник принялась нашептывать песню, призванную согреть сырые ветви.

Туман зашевелился. Не от песни и не от ветра, ветра не было и в помине. Он пульсировал изнутри, как живая плоть. И в этих пульсирующих сгутках стали проступать лики. Справа, в метре от земли, из белесой пелены медленно выплыло лицо с пустыми глазницами и скорбным, безгубым ртом. Оно повисло на секунду, искажаясь мукой, а затем растаяло. Затем, левее, у корня поваленной ели загорелись зеленым пара щелевидных глаз. Они не моргали, а просто смотрели сквозь Туулу, полные древнего бесчеловечного знания. Чуть дальше мелькнул оскал с звериными клыками. Туман клубился, и в его глубинах рождались и умирали кошмары и Туула понимала, что тонкая белоснежная грань – это единственное, что отделяет ее от НИХ. Но кроме этого, Туула понимала, что Морок по какой-то непонятной причине не в силах их к ней призвать и потому кошмары бессильны.

- Прекрати, - спокойно сказала Туула, - Я знаю, что это ты. Я не боюсь.

Морок хмыкнул, глянул на Туулу разочарованно и пышущий злобой туман во мгновение ока рассеялся.

- Чего же ты боишься? – спросил Морок и Тууле показалось, что он и не ожидал, что она ответит. Что он хотел, чтобы она не отвечала. Он хотел догадаться сам. Если бы она ответила, загадка оказалась бы слишком простой, - Брось. Духи леса и так недружелюбны. Не зови их теплом, - кивнул Морок в сторону костра, который Туула пыталась разжечь, - Они ненавидят напоминание о тепле.

- Как и ты? – язвительно бросила Туула.

- Кто нуждается в том, чтобы его согревали другие, никогда не узнает, насколько жарко может гореть он сам. Ненависть согревает куда лучше.

Туула посмотрела на Морока с интересом. Кого он так сильно ненавидит? Неужели Чукая? Или был в его жизни кто-то, кто причинил такую боль, что внутри него осталось так мало света, что даже нойда мецлинов не смог его излечить?

- Это не тепло, - ответила Туула, - Это лихорадка. Она сжигает тебя самого.

- Я сам решаю, что мне жечь. А вот ты… - Морок кивнул на маленькие язычки оранжевого пламени, что наконец поднялись прямо из-под земли и принялись лизать сосновые веточки, - Ты все еще ищешь чужие костры, чтобы погреться. Ищешь, и не находишь, потому что ты вечная алтэ.

Огонек поднялся выше, веточки бодро затрещали, разгоняя остатки холодного тумана в стороны. Туула подвинулась ближе и подставила ладони к огню. По телу разлилась радостная живость, живот скрутило еще сильнее, а к горлу подкатила голодная тошнота.

- Что, нойда не научил тебя выпалывать сорняки?

Туула недоуменно подняла брови.

- Ты спрашивала у меня за что меня изгнали? – хмыкнул Морок, - За то, что я прикасался к мертвому. К тому, что уже ничего не чувствует. Тебе же, невесте духов, кажется, можно прикасаться к чему угодно… и к кому угодно.

Туула напряглась, все еще не понимая, в чем ее обвиняют.

- Говори яснее, если хочешь что-то сказать.

Морок усмехнулся.

- Мне нельзя прикасаться к прошлому. А тебе – можно творить будущее. Какое бесстыдство и лицемерие… - Морок присел на своем плаще, сунул руку в котомку и вытащив из нее краюху хлеба, кинул Тууле, - Ешь, раз устала.

Туула, секунду подумав, сунула в рот черствый хлеб и с наслаждением откусила. Надо поесть. Что если потеряет интерес и бросит тут, в лесу? Тууле никогда не найти дороги назад, охотиться ее никто никогда не учил, да и оружия у нее нет. А руки и ноги слабы… Быть может еда поможет выдержать долгий переход.

Морок сидел все также в отдалении, не желая приближаться к огню, будто совсем не ощущал холода или действительно чувствовал отвращение к теплу.

- Ты… Часто ходишь туда? – тихо спросила Туула.

- Куда? – переспросил он.

- Туда… К тем, которые в тумане. В мир мертвых…

Лицо Морока внезапно дернулось на миг исказившись не издевательской гримасой и не привычной уже злобой, а каким-то нестерпимым, первобытным ужасом. Но в ту же секунду он взял себя в руки и глаза его потемнели сдержанным спокойствием.

- Молчи.

Туула с удивлением уставилась на него:

- Почему? Боишься? Ты, тот кто говорит с бесами, боишься мертвых?

- Ты ничего не понимаешь, алтэ, - тон его стал язвительным. Он старательно подчеркнул последнее слово, в очередной раз напоминая, что Туула, никогда не слышавшая Зова, не сможет стать нойдой, а значит и никогда не будет ему, Мороку, равной, - Скверны можно нагнать как дыму. Бесу – приказать как псу. Но тот мир… Это не место, где мертвые. Это состояние. Вечный туман, в котором теряются голоса и души. Чтобы зайти туда, нужно распасться на части. Чтобы вернуться – собрать себя воедино. Можно не найти пути обратно. Можно принести с собой что-то чужое. Оттуда никогда не возвращаешься прежним. Я никогда не хожу туда. И даже не заглядываю в щель под дверью.

Морок снова улегся на свой плащ и прикрыл глаза рукой.

- Ешь и спи. Нам еще далеко.

Через несколько минут дыхание его стало ровным и глубоким, и Туула поняла, что он заснул. Она сама сначала жевала, потом вынашивала план побега. Затем, снова вспомнив, что лес для нее – смертельная ловушка, долго уговаривала себя, что ни за что не заснет рядом с Илман Отава. Кто знает, какие демоны придут за ним из ночной мглы? Затем она, смертельно уставшая, все же прилегла. Вспомнила о Валкане, мысли о котором почему-то не посещали ее последние сутки. Чуть-чуть поплакала, и обессиленная заснула, съежившись комочком возле костра.

Глава 22

Победа, вырванная у железной рати Велибора, еще витала меж сосен, но уже горчила на зубах предчувствием новой сечи. Отступившие за черту леса велиборцы были как раненый зверь, зализывающий раны перед новым броском. И лес затаился, прислушиваясь.

На поляне, которая теперь стала советным местом теснились воины. Мецлины, суолы и йокки расположились меж коряг и валежника, кто на колоде, кто на плахе, кто прямо на влажном мху. Они чистили клинки, натягивали тетивы, и тихий гул их переливистого лесного говора сливался с шелестом листвы.

Но взоры их, тяжелые и недоверчивые, раз за разом возвращались к воинам в темных плащах, расположившимся по другую сторону поляны. К тем, что годами жги селения и угоняли в полон. Засечные Стражники сидели особняком, не вступали ни в споры, ни в диалог. Между лесом и засекой лежала невидимая черта, прочерченная годами ненависти.

Валкан чувствовал это напряжение кожей. Оттого, что Засечные Стражники поддержали лес, они не стали Лесом. Нужно потрудится, чтобы все: мецлины, суолы, йокки, да еще и Засечная Стража – воевали вместе и слаженно, чтобы они стали единой военной силой. Пока это просто горстка бойцов из разных лагерей.

Кажется, это напряжение чувствовали и остальные: его отец, Уко, Ламми Тухкайнен, Калле и Чукай, которые расположились тут же, у костра.

- Первая кровь пролита, и пролита удачно, - сказал Уко, но в его голосе не было слышно радости, - Скажи мне, Ратко Чермный, что ваш князь забыл в нашем лесу с такой ратью?

Ратко вздохнул, потерев ладонью усталое лицо. Он смотрел не на Уко, а в огонь перед ним, словно искал там ответы.

- Велибор тонет в тумане, - сказал он с печалью в голосе, - И в смуте, которую туман родил. Люди боятся и бунтуют. Власть князя на волоске. И лес теперь – разменная монета.

- Каран обвинил лес в сожжении Черного Яра? – разъярился Валкан. На виске его вздулась толстая голубая вена.

Ратко устало вздохнул.

- Князь обвинил лес в тумане, который Черный Яр поглотил.

- Это одно и то же! - выплюнул Валкан.

Уко положил руку на его плечо, останавливая, и кивнул Ратко, предлагая продолжить.

- Люди в ужасе и ищут виноватых, - снова заговорил воевода, - Князь нашел им козла отпущения. Он не стал отрицать слухи о безвещниках. Он перевернул их. Теперь на каждом углу кричат, что лесные нойды насылают на Велибор туманную чуму. И люди поверили. Сюда идут жечь тьму во имя спасения и очищения. Тысячами.

Чукай хмыкнул презрительно и недовольно сложил руки на груди. Пальцы Уко сжались на плече Валкана так сильно, что тому стало больно.

- Хитрый ход, - процедил Уко через силу, - Объединить народ против внешнего врага, чтобы забыть о гнили внутри.

Ратко кивнул.

- Да. И потому он не отступит.

Калле повел плечами.

- Пусть сунутся! Лес наш союзник! Мы знаем каждую тропку в лесу, а суолайсет – на болоте…

Ламми согласно кивнул.

- Я поведу йокки по самым бурным ручьям, - продолжил Калле, - Мы будем нападать с воды, прыгать на них со скал, стрелять в них из-за деревьев. Мы можем водить их по кругу до скончания зим, пока последний велиборец не падет от стрелы или не сгинет в топи.

Ратко покачал головой.

- Сюда придет столько воинов, сколько понадобится, чтобы сжечь лес дотла.

Его лицо обветренное и жесткое, с умными, усталыми глазами, было обращено к Уко.

- Вы видели строй на опушке. Думаете это армия Велибора? Разбитое войско? Это потревоженный улей. А их – тьма. Тьма тьмущая.

- Значит, мы – щит между ним и гневом его народа? – протянул наконец Ламми, - Почетная роль…

- Сомнительная честь, - возразил Валкан.

В воздухе повисло тягостное молчание. Каждый из присутствующих напряженно думал.

- Надо искать союзников, - наконец заговорил Валкан, - Раз нас мало, надо сделать так, чтобы стало больше.

- У нас нет союзников за засекой, - глухо произнес Ламми.

- Вообще-то есть, - возразил Ратко. Глаза его задорно загорелись, - Тот, кого князь боится больше, чем нас. Тот, кто начал смуту. Безвещник! Его знамя уже поднято, а имя шепчут во всех кабаках. Этого человека зовут Морок.

Что-то мягко взметнулось в голове у Валкана, какое-то полузабытое воспоминание. Где он уже слышал это имя? Но вспомнить он не успел, потому что едва это имя прозвучало, Чукай вскинул голову и отшатнулся.

- Морок – Илман Отава, - процедил он сквозь зубы, - Лесной народ никогда не станет договариваться с Илман Отава. Не думай даже помышлять о таком.

Брови Ратко поползли вверх от удивления.

- Почему? Морок – наш единственный шанс получить численное преимущество. И он в нас тоже заинтересован. Его оружие – туман, а воины – простой народ с вилами наперевес. У него нет никого, кто бы мог управлять бунтом. А у нас есть. К чему эти ваши сказки, если мы все умрем? Мои люди, ваши… Самое время оставить былые обиды и объединиться!

Валкан мысленно улыбнулся, внезапно вспомнив себя и свои первые дни в Метсалинне. Он тоже тогда не понимал, что такое Илман Отава. Велиборцу не понять – почему нельзя. Нет у Чукая никаких обид на этого самого Морока. Просто Морок больше не может принадлежать. Ни Метсалинне, ни мецлинам, никому из лесных народов, ни даже самому лесу. Для леса он просто больше не существует. Невозможно договориться с тем, кого нет. А пытаться поговорить – величайшее табу.

- Ты не ведаешь о ком говоришь, - глаза Чукая заполыхали живым огнем, будто в них отражалось пламя костра, - Ты говоришь: «этот человек», но это не человек вовсе. Это – сама тьма! Говорить с ним – все равно, что говорить с самой Погибелью! Никто из лесных людей не может воззвать к нему!

Слова нойды повисли в воздухе как свинец. Кажется, даже Ратко смог ощутить их тяжесть, хотя было видно, что он так до конца и не понял причин такого жесткого отказа.

- Я могу, - голос Валкана врезался в тишину. Все взгляды повернулись к нему и Валкан непроизвольно выпрямил спину, - Для лесного человека, рожденного под сенью этих деревьев, для мецлина, суола или йокки – это табу. Но я… я не только мецлин. Я вырос по ту сторону засеки, как велиборец. Мецлин не может говорить с Илман Отава, но Засечный Стражник – может. Я могу говорить с Мороком от имени лесного народа и услышать его ответ.

Калле согласно хмыкнул:

- Я до сих пор зову его вуоджа. Какой он мецлин?

Пожалуй, впервые «вуоджа» в устах Калле было не оскорблением, а скорее братским прозвищем, знаком своего, хоть и с подковыркой. Валкан растянулся в улыбке, а Калле отвернулся, старательно изображая, что не желает отвечать на дружбу. Мол де, не шутит он вовсе, мол де и вправду считает, что Валкан все еще не мецлин. Но Валкан конечно же понимал, что это давно не так.

Чукай едва не вспыхнул от ярости, казалось, даже воздух вокруг него потеплел. Уко предостерегающе посмотрел на нойду.

- Вождь… - склонил голову Валкан, - Мы не выстоим в одиночку. Мы должны искать союзников.

- Не нам судить, кто он. Но его туман и его головорезы - это сила, - глухо произнес Ратко, - Сила против силы. Другого выхода я не вижу.

- Если не нам судить, то кому?! Ответь мне, засечник! – взорвался Чукай. Голос его громыхнул так, что Валкану показалось, что это небо столкнуло меж собой седые тучи.

- Вождь! – более настойчиво повторил Валкан, пытаясь поймать взгляд отца, - Нам нужны союзники! Вели – и я буду говорить с ним.

Уко обвел взглядом совет: веселое лицо Калле, невозмутимое – Ламми, суровое – Ратко, исполненное гнева и одновременно ужаса – Чукая, и решительное – своего сына. Медленно, будто нехотя, он кивнул.

- Да будет так. Иди не как мецлин, но как засечник. И принеси нам весть.

Чукай, услышав это, едва не задохнулся:

- Ступив на этот путь однажды, назад дороги может не найтись!

Брови Уко сдвинулись к переносице. Даже нойде нельзя было возражать вождю и Чукай это прекрасно знал. Он резко замолчал и закрыл рот, покраснев и раздувшись в разные стороны, будто заглотил слишком много воздуха. Затем развернулся на пятках и бросился в лес, не в силах принять такое решение вождя.

Напряжение, которое и до того витало вокруг, стало почти невыносимым. Горечь риска отравляла воздух, веселя своим ядом Калле и удушая Валкана. Его выбор не был продиктован жаждой приключений, которая так была близка Калле, только лишь долгом. Пониманием того, что другого выхода нет. Выбор без выбора. Идти на сделку с тем чье имя – погибель. Или погибнуть самим.

***

Совет кончился, но воздух, казалось, все еще дрожал от произнесенных слов. «Ступив на этот путь однажды, назад дороги может не найтись…» - звучало у Валкана в голове. Он видел, как сгорбившись, опираясь на посох, в глухую чащу, подальше от людских глаз удалился Чукай Суур. Спина старого нойды выражала такую скорбь и непринятие, что у Валкана по плечам пробежала тревожная дрожь. Старый мудрый Чукай никогда не болтал понапрасну. Да и такую ярость нойды Валкан видел впервые. Неспроста Чукай так сильно злится, ох неспроста…

Валкан двинулся в чащу вслед за стариком и довольно быстро нашел того за густыми зарослями кустарника. Чукай сидел на обнаженном, словно кость, корне великой сосны, что росла на самом краю топи. Он смотрел на черную воду, и та разбегалась кругами в разные стороны от его взгляда.

- Нойда… - окликнул его Валкан и склонился в поклоне.

Чукай не обернулся, но Валкан готов был поклясться, что тот видел, как он смиренно склонился и жест оценил.

- Хочешь удаль показать? Не по нраву тебе воля старика, что стала поперек дороги молодецкой? – ворчливо спросил Чукай.

Валкан подошел и сел рядом на сосновый корень и также уставился на разбегающиеся в разные стороны черные волны.

- Я ценю твое слово, - возразил он, - Я бы никогда… Никогда! Слышишь? Не пошел бы против твоей воли, не будь на то просьбы Леса, стонущего под железной пятой. Острая необходимость…

- Необходимость всегда остра, как отточенный нож! – перебил его Чукай, - Она всегда оправдывает сделку с темной силой. Ты хочешь договориться не с врагом, а с безумцем. А безумец непредсказуем. Он может ударить в спину не из злобы, а потому что голоса в его голове велят ему так сделать. Договариваться с безумцем – все равно что строить дом на топи. Рухнет, и следа не останется.

- Но люди строят дома и на болотах. Суолинна стоит сотни лет… Потому что суолы знают болотные тропы. Покажи и ты мне тайные тропы! Морок – твой ученик. Расскажи мне… Расскажи, кем он был? Почему он стал Илман Отава?

Чукай вздохнул, и его усталый вздох был подобен шелесту опадающих листьев.

- Он услышал Зов ребенком. Маленьким мальчиком. Он был так слаб, что даже позабыл кто он такой. Духи шептались ему в уши, сбивали с толку, звали в чащобу, сулили забвение. Мы, нойды, чувствуем друг друга. Я почуял его отчаяние за версту. Такую тьму… редко кто носит в себе и выживает.

Старик замолчал, его глаза потухли и будто покрылись пеплом.

- Когда он пришел в Метсалинну он был уже одной ногой во тьме. Глаза его смотрели, но не видели мира. Казалось, он навсегда останется лешим – пустым сосудом для духов и голосов ветра. Но… в нем тлела искра. Искра воли. С трудом, с великим трудом он сумел отступить от той пропасти. Метсалинна дала ему кров и хлеб, дала защиту. А я… я взял его в ученики. Стал учить искусству нойды. Не слушать духов, а слышать их. Не повелевать, а договариваться. Искать путь. И искать равновесие.

Глаза нойды на мгновение ожили, и в них блеснула старая гордость.

- Он был сильным учеником. Очень сильным. Схватывал на лету, чувствовал мир тоньше иных. Казалось, сама судьба вела его по пути становления великим нойдой, ведь я научил его всему, что знаю сам и, кажется, он понял даже больше, чем я ему объяснял…Но… - голос старика снова стал горьким. - Чем сильнее он становился в искусстве, тем сильнее становилась и его старая боль. Та тьма, что он в себе носил. Чем старше он становился, тем больше страдала его душа. Он искал ответы на вопросы, которые не следовало задавать. Искал причину своей боли вовне, а она сидела глубоко внутри. И однажды… он не удержался на краю. Окончательно упал во тьму, что была рождена его собственной израненной душой.

Валкан слушал, затаив дыхание. И когда нойда на мгновение умолк даже дернулся навстречу старику, не в силах сдержать напряжение любопытства.

- Что же он сделал, нойда? - спросил он дрожащим голосом, - Что такого он совершил, что стал изгнанником?

Чукай закрыл глаза. По его лицу пробежала судорога.

- Метсалинна дала ему кров и хлеб. Но он… совершил страшное кощунство. Он покусился на покой наших предков и разорил могилу мецлинских вождей.

Валкан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Даже он, выросший среди велиборских обычаев, знал, что нет ужаснее греха, чем потревожить прах предков.

- Ради какой власти?

- Ради власти над собственной памятью, - с горьким презрением ответил Чукай, - Ради знания. Ради ответа на свой больной вопрос. Он общался с Духом Леса Хииси. Разорив могилы, он осквернил Лес и оскорбил его дух. Хииси был зол и хотел мстить. И… он позволил озлобленному Хииси овладеть плотью живого человека. Овладеть плотью мецлина. Чтобы спросить…

Валкан притих. Чудовищность поступка не укладывалась в голове. Что искал Морок в глубинах темного мира? Лечение от какой болезни, разъедавшей его до костей? Что за боль уродует человека настолько, что он готов пожертвовать целым народом, только бы больше ее не чувствовать?

- Что спросить? Какой вопрос? Какой вопрос он задал? – тихо спросил Валкан.

- Он хотел знать кем он был. До того, как я полумертвым нашел его в лесу.

- И он… узнал? Кем же он был? Это действительно столь важно?

Чукай устало улыбнулся.

- Нет. Это не имело значения ни для мецлинов, ни для меня, ни для Леса. Это имело значение только для Морока. Потому-то и разрушило его. Для всех в Метсалинне он был в первую очередь человеком…

Валкан снова замолчал, пытаясь осмыслить все, что сказал ему нойда.

- Значит… Он действительно безумец? – наконец спросил он.

- Безумец с силой великого нойды… Ты станешь говорить с ним, - нойда не спрашивал, кажется, он понимал, что Валкан все равно не отступит, - А он станет говорить с тобой. И он будет убедителен. Он будет предлагать справедливость, месть, силу… все, что угодно. Он будет искренен в своем безумии. Потому слушай меня сейчас, и вложи эти слова в самое сердце свое…

Чукай впервые обернулся на Валкана и посмотрел ему в глаза.

- Что бы он тебе ни говорил, как бы ни клялся, как бы ни убеждал – не верь ему. Ни единому его слову. Он может говорить правду, может лгать, но цель у него одна: затянуть тебя в свою тьму. Потому что он одинок. Бесконечно, вселенски одинок. И он будет искать хоть кого-то, кто разделит с ним его мрак. Не становись тем человеком. Не верь ему. Помни, ради чего идешь. Не дай ему запутать тебя.

Валкан смотрел в древние, полные мудрости глаза старика и больше не видел в них запрета. Лишь предупреждение от того, кто прошел долгий путь и видел, как много тех, кто падал. И тех, кто не смог больше подняться.

- Я запомню, - снова склонил голову Валкан, - И не дам ему меня запутать. Я иду туда ради Леса. Ради того, чтобы Метсалинна выжила сегодня. И только для этого. Спасибо, нойда.

Чукай повернулся обратно к черной воде и по глянцевой глади снова пошли круги. Словно нойда видел в воде отражение того, о ком только что говорил и хотел стереть оттуда этот образ.

Валкан поднялся на ноги и ступил на тропу.

- И еще! – окликнул его нойда, не оборачиваясь, - Я не стану помогать тебе искать его. Не проси меня об этом.

- Я сам его найду, - ответил Валкан и не говоря более ни слова пошел прочь. А позади него остался старик, охраняющий покой леса и память о том, какая страшная цена бывает у знания, добытого не тем путем.

Глава 23

Пронзительное чувство присутствия вырвало Туулу из бездны сна. Сквозь бархатную пелену дремы она ощутила тяжесть взгляда, холодную, словно ледяной утренний луч. Все существо, еще не успевшее до конца проснуться, сжалось в комок животного ужаса. Кожа на спине и плечах покрылась ледяной испариной, а сердце, замершее на мгновение, вдруг сорвалось и забилось о ребра. Живая тишина была готова лопнуть от невысказанного слова, когда Туула почувствовала беззвучный выдох над своим ухом.

Вскочила, словно ошпаренная, сдавленный крик вырвался из груди. Откатилась в сторону, угодила рукой в горячее. Завизжала снова, теперь от боли и от отвратительного ощущения застрявших между пальцами угольков, сжигающих кожу до черноты.

Впереди, в непроглядной тьме был виден лишь неотчетливый силуэт и пылающие, словно те самые угольки глаза. Глаза нойды. Глаза безвещника. Илман Отава.

Холодная земля, запах тлеющего костра, темнота и дикая лесная тишина, прерываемая странными голосами животных. И дыхание, теплое дыхание чужого человека. Реальность ворвалась в разум Туулы словно молния. Она не в Метсалинне. И уже довольно давно. Она в лесу, бок о бок с проклятым.

- Убирайся! – выпалила Туула задыхаясь, - Что ты делаешь?

- Кто ты такая? – проскрипело в темноте.

- Ты знаешь мое имя! Я все тебе рассказала! Что тебе еще от меня надо?

Тень отступила чуть дальше и Туула словно освободилась от тягостного бремени.

- Я чувствую тебя, - голос Морока дрогнул от удивленного раздражения, - Чувствую всегда, когда слушаю тишину. Ты… такая громкая!

Туула обхватила израненную руку и прижала ее к своей груди. Она чувствовала, как на коже начали вздуваться огромные водянистые пузыри.

- Я спала. Я тихо сплю.

- Для глухих может и тихо, - буркнул Морок, - Ты дышишь и твое дыхание режет слух. А я… каждую трещинку во льду чувствую. Даже маленькой трещинки достаточно, чтобы потерять равновесие.

- Это совесть твоя по швам трещит, - заявила Туула, баюкая ноющую от боли руку.

Тень снова дернулась в сторону Туулы.

- Тебе больно.

Морок не спрашивал. Он утверждал. И Тууле показалось, что он знает, что раненная рука женщины болит, но не понимает до конца, что это такое. Словно он не в состоянии по-настоящему понять чужую боль. Словно он пытается, но не может.

- Хочешь, научу?

- Чему? - насторожилась Туула.

Морок присел рядом с ней на корточки. Он был так близко, что Туула даже в темноте ночи смогла разглядеть черты его лица.

- Тело трусливо. Оно всегда кричит «спасайся» если ему больно. Но если не отталкивать боль, а впустить ее в себя, позволить течь по жилам… То в следующий раз, когда тебе будет больно или страшно, унизительно… Тебе не придется кричать.

Морок подвинулся еще ближе. От него веяло лесом и дождем, холодной моросью, смешанной со снегом. Тууле внезапно стало зябко.

- Я научу тебя как превращать боль в силу, - слова Морока прозвучали почти над самым ухом.

Перед глазами промелькнул дощатый пол публичного дома и мерзкая улыбка тетушки Груни – его владелицы, не менее отвратительная улыбка Йормы, обещавшего все радости мира в обмен на ее честь. И в голову ударил гнев, мгновенно согревая Туулу.

- Хорошо, - произнес он и в его голосе прозвучало удовлетворение, - Ведь так лучше, правда? Так легче…

Его холодные пальцы коснулись ее израненной руки и Туула вмиг отшатнулась, в отвращении к нему, к его близости и к той боли, которую подняли изнутри его прикосновения и его слова.

- Не надо мне твоей силы! – почти прокричала она.

Сердце ее стучало часто-часто. Казалось, он сумел прикоснуться к самой темной части ее души, к трусости, которую она тщательно прятала, к жажде мести. К невысказанному гневу. И это прикосновение было куда страшней всех тех туманных демонов, которых он ей до того показывал.

Морок снова отступил назад, как будто с разочарованием. Кажется ему хотелось сделать ей больно, покалечить. Но он почему-то не делал этого специально, несмотря на то, что мог.

- Твои руки созданы лечить. А мои калечить, - хмыкнул он и продолжил почти радостно, - Я калечу и тебя. Рядом со мной ты больше не сможешь лечить.

- Я и такими руками смогу врачевать, - ответила сухо Туула.

Она оторвала край своего сарафана и пробормотав короткое четверостишье, обмотала саднящую ладонь. Боль нисколько не утихла, то ли слова она перепутала, то ли духи ее не услышали. Травы же искать в темноте не было никакого смысла. Стоит перепутать лепестки впотьмах и ее ждет конец вождя йокки.

- Вставай, - потребовал Морок, увидев, что Туула закончила с перевязкой. И он, не дожидаясь ее, шагнул дальше в темноту. Туула лишь услышала, как тихо прошуршали ветки за его спиной.

- Вставай и иди, - почувствовала она приказ. Первую секунду она пыталась ослушаться, и ее голова едва не раскололась на части от напряжения. Тщетно. Невозможно ослушаться приказа, когда приказывают не извне, а внутри тебя. Тело вновь ей не принадлежало, оно принадлежало ему.

Туула поднялась на ноги и ее повело. Мир перевернулся, она оступилась и с шумом повалилась на бок. Голова кружилась не то от голода, не то от недосыпа и напряжения. К горлу подкатил новый приступ вчерашней тошноты, отдающей горьким вкусом полыни.

- Вставай и иди! - почувствовала она новый жестокий приказ.

Туула поднялась на дрожащих ногах и последовала за Мороком. Несколько часов пути через спящий лес слились в темное изматывающее пятно. Черные ветви хлестали по лицу и царапали кожу. Рука саднила все больше и больше, будто в ладонь впились сотни острых кинжалов. Туула быстро выбилась из сил, словно кто-то или что-то вытягивало эти силы из нее. Она снова хотела есть и спать. Ее снова подташнивало от усталости, и ко всему добавилась еще и тянущая боль в пояснице, которая отказывалась дальше удерживать ее тело в вертикальном положении. Но ведомая приказом безвещника она шла, уставившись в спину своего провожатого – худой и невысокий силуэт, что без устали вел ее сквозь чащобу.

И вот, сквозь черный частокол стволов пробился первый, жидкий и пепельный свет. Ночь отступала, уступая место холодному бесцветному утру. Лес редел и вскоре Туула и Морок вышли на опушку, за которой лежало широкое, ничем не занятое поле. И там, вдалеке, в самом конце этого поля виднелась молочно-белая пелена тумана. Он лежал неподвижно, словно озеро плотного пара, поглощая звук и свет. И чем ближе они приближались к нему, тем плотнее он казался Тууле.

- Тебя не было, почему туман здесь лежит? – спросила Туула удивленно.

- Потому что я так захотел, - холодно обрубил Морок, - Идем.

Не замедляя шага, он шагнул в эту белую мглу и исчез, как призрак. Туула, стиснув зубы, последовала за ним. Мир уменьшился до мутного шага впереди, до влажного прикосновения тумана на коже. Он лишился времени и пространства, и когда Туула уже почти поверила, что этот белый покров – навсегда, туман вдруг поредел, отхлынул словно занавес и отступил за их спины. И вместе с этим туманом Туулу отпустил и внутренний тиран, который до сих пор приказывал ей идти дальше.

Туула замерла, ослепленная. Прямо перед ними, под ласковыми лучами внезапно пробившегося солнца, лежала бурлящая жизнью деревня. Ее гомон резал слух. По узкой улочке сновали люди с корзинами, у колодца звенело ведро, с площади доносились обрывки музыки и смеха. Воздух приятно пах свежим хлебом и дымком из труб. Целый мир, яркий и шумный. Возникший из ничего, как мираж, рожденный утренним туманом.

- Где мы? – удивленно спросила Туула.

- В Триречье, - ответил Морок, - Им не презренна моя сила. И они живут.

Туула огляделась вокруг. Деревня и впрямь не казалась погруженной во мрак. Она казалась… живой. Тут и там сновали маленькие дети. По улицам с гоготом неслись огромные белоснежные гуси. Слышался громкий хохот и невнятная ругать. Жизнь. Такая, какая она есть.

Морок двинулся вдоль главной улицы. Они успели пройти лишь пару пролетов, как из-за плетня вырвалась исхудавшая пожилая женщина с седыми растрепанными волосами под платком. Лицо ее было залито слезами. Она, не глядя, бросилась к Мороку и упала в пыль у его ног.

- Избавитель, благодетель! - голос ее был прерывистым шепотом, полным отчаяния, - Смилостивись над нами, грешными! Чадо мое, мальчик мой, покидает меня… Недуг его одолел, жаром пожирает, а речи его - чужими, темными голосами! Молю тебя, помоги… Не дай ему угаснуть!

Морок стоял неподвижно, глядя поверх ее головы. Затем коротко кивнул.

- Веди.

Изба была полна тяжелого, болезненного духа. На лавке, укрытый тулупом, метался мальчик лет пятнадцати. Рыжеватый, конопатый, уже и не мальчик вовсе, почти взрослый мужчина. Но для матери сын в любых годах – ребенок. Тело парня выгибалось в судорогах, а из перекошенного рта лился поток гортанных, незнакомых слов. Туула в ужасе замерла у входа. Она видела похожее однажды, когда к Валкану прицепилась скверна, но тут было что-то другое. Не власть бесплотного духа над телом, а сила тела над духом, сила, которую тело не выдерживало и теперь умирало. Умирало медленно и мучительно.

Морок приблизился к лавке, неспеша обошел ее, склонился над мальчиком, вглядываясь в его потемневшее лицо. Он даже принюхался, словно выискивая запах неведомой Тууле хвори. Потом обернулся к матери, которая стояла, заломив руки.

- Как наречен мальчик при рождении?

- Борич, Милостивый… - всхлипнула она. – Боричем звала его.

Морок откинул серый плащ и снял с пояса свой бубен.

- Милостивый… - ужаснулась мать, узнав главный инструмент безвещника, - Как же так…

- Молчи, коль хочешь, чтоб выжил. Лучше печь затопи.

Женщина, охнув, метнулась в сторону печи и трясущимися руками принялась разжигать огонь. Морок сел на табурет у изголовья, положил бубен на колено и замер. Туула почувствовала, как знакомо сгустился воздух вокруг них. Так бывало всегда, когда творил Чукай. Так никогда не бывало, когда ворожила она, Туула.

Морок ударил по натянутой коже. Глухой, рокочущий удар, отозвавшийся у Туулы в костях.

- Бора… - тихо позвал он, и еще раз ударил в бубен. Воздух задрожал, словно этот звук пытался проникнуть сквозь миры. Словно он был той самой паутинкой, за которую мог бы уцепиться мальчишка, который одной ногой уже стоял в Мире Мертвых. Паутинкой между Миром Мертвых и живым Мороком в мире живых.

- Бора! – позвал Морок требовательнее, - Чувствуешь тепло печи, Бора? То печь в твоем доме! Она ждет тебя, Бора!

Он бил в бубен снова и снова, мерный, почти гипнотический ритм. От этого звука по стенам побежали тени, которых никак не должно было быть в этой избе. Туула замерла, все происходящее как будто что-то напоминало ей, что-то страшное и темное, давно забытое, спрятанное в самые темные чуланы ее памяти. И все попытки вспомнить причиняли почти физическую боль, боль, которая сжимала ее спину в тиски, и скручивала живот в тугой узел. Попытки вспомнить будто бы выталкивали из нее жизнь.

Но с каждым ударом теней становилось все меньше, судороги в теле мальчика стихали, а чужие голоса на устах становились все тише и тише.

- Иди ко мне Бора, иди на мой голос, иди на жар огня… Дом тебя ждет!

Наконец Борич слабо всхлипнул, глаза его закатились, и он обмяк, погружаясь в глубокий естественный сон. Жар, казалось, сам собой отступил. Морок встал. Он посмотрел на мать, и взгляд его был тверд и холоден.

- Не хочешь, чтобы демоны его нашли, забудь, как нарекла при рождении. Бора – его новое имя. Поняла?

Женщина лишь беззвучно закивала, снова падая ему в ноги, но он уже повернулся и вышел из избы, а Туула молча последовала за ним. Она видела, как трясутся его пальцы мелкой дрожью, будто он сам вот-вот забьется в судорогах как тот мальчишка.

- Кажется в тебе не только ненависть… - бросила Туула Мороку в спину, едва сошла с крыльца.

Морок молча шел дальше, не удостоив Туулу даже взгляда.

- Тот мальчик… Парень… Ты его спас, - пояснила Туула. Морок так и не обернулся, будто прятал от нее свое лицо. И по тому, как неестественно были подняты плечи Морока, как непроизвольно дергал он шеей в сторону, она понимала, это спасение далось ему нелегко.

- И ты думаешь, из жалости? Или из сострадания? – ответил он, - Людям нужны символы. Эти хотят святого, и они его получат. Если бы им нужен был палач, я с тем же усердием рубил бы головы.

- Не верю. Не сострадал мальчишке, так сострадал материнской любви…

Морок остановился как вкопанный, так резко, что Туула едва не налетела на него. Он медленно повернулся, на его губах горела недобрая улыбка, а глаза полыхали безумием. Тууле показалось, что он вот-вот вцепится ей в глотку.

- Не обманывай себя. Исцеление этого щенка стоит мне сотни новых последователей. Если это можно назвать исцелением. Ты разве не видела суть его хвори? Какая ж ты тогда алтэ? - Морок презрительно хмыкнул, - Этот мальчишка слышал Зов. Я привел его обратно в этот мир. И ты знаешь, что это значит для него здесь.

Туула знала. У лесных людей слышать Зов – почетно. Нойда один из самых почитаемых людей любого лесного народа. В Велиборе боятся нойд, потому и называют так презрительно – безвещник. Ни живой, ни мертвый. Потерянный для общества.

- «Любовь» — это всего лишь инстинкт. Грязный рабский инстинкт, который согнется от первого же удара…

Понимание пронзило Туулу словно кинжалом.

- Что она сделала с тобой? Твоя мать? – вырвалось у нее, прежде чем она сумела сдержаться.

Морок едва не задохнулся, на его виске запульсировала толстая голубая вена.

- Моя мать хотела моей смерти, - процедил он сквозь зубы, - Поверь, мать этого мальчонки тоже захочет, чтобы он умер.

- А я не знала свою мать… - ответила Туула невпопад с такой искренностью, которую и сама от себя не ожидала.

Глаза Морока удивленно округлились, словно он ожидал от нее ругательств, насмешек или оскорблений, всего чего угодно, кроме… понимания. Он прерывисто выдохнул, успокаивая дрожь в руках. И едва собрался ответить, как их окрикнул широкоплечий мужик с окладистой бородой.

- Милостивый! Не вели казнить!

Мужик склонился в глубоком поклоне.

- Не гни спину Кветун. Мне это ни к чему? Какая весть? Говори!

Кветун поднял голову и выпрямился.

- Весть из лесу идет по деревням, да по селам. Только вот не знаю я, говорить ли…

- Говори! – потребовал Морок.

- Из лесу весть то…- понурился виновато Кветун, - От лесных дикарей. Вожак их с тобой встречи просит, надеется на союз…

- Вожак лесных людей? – удивился Морок.

«Не может быть», - пронеслось в голове у Туулы. Никто из лесных людей не мог просить разговора с Илман Отава. Это абсолютно невозможно.

- Да, - кивнул Кветун.

- И кто же…- недоуменно протянул Морок, - Кто же у них вожак?

Бородатый Кветун переступил с ноги на ногу, задумчиво припоминая имя.

- Кажется его зовут Валкан Нуорта, - наконец, вспомнил он.

Туула сдавленно охнула. Неужто он все-таки ищет ее? Неужто идет за ней? Неужто готов поступиться любыми табу ради нее?

Морок внимательно уставился на Туулу, его взгляд, прежде рассеянный, мгновенно стал острым и пристальным. Он оглядел ее с ног до головы и взгляд его задержался на животе Туулы. В этот миг на его лице отразилось странное понимание.

- Значит, Валкан Нуорта… Так, значит, его зовут, - протянул он задумчиво, будто говорил сейчас не о вожаке лесных народов, который просит встречи, а о ком-то другом. О ком-то, с кем у него личные счеты.

Сердце Туулы забилось чаще. Понял ли он? Понял ли, что она ждет Валкана? Понял ли, что он ищет ее? Не откажет ли поэтому ему во встрече?

- Хорошо, - взгляд Морока снова стал твердым, словно он снова вернулся из мира раздумий в реальный мир, - Передайте от меня весть ему. Скажите, что он был услышан. Что я жду его седьмого дня на границе Заповедного Леса. Пусть явится. Я буду ждать.

Глава 24

Лучи утреннего солнца робко пробивались сквозь слюду, которой были выложены стрельчатые окна храма Создателя. Они играли бликами на отполированном до зеркального блеска белоснежном камне стен. А в самом центре их преломления, на невысоком возвышении, стоял Каран.

Он был безмолвен и бездвижен как изваяние, но его стройная, невысокая фигура в простом белом поддоспешнике казалась хрупкой и маленькой. В темных, почти черных глазах горел лихорадочный блеск, а лоб покрылся испариной. Сохранять спокойствие и недвижность стоило Карану больших трудов.

Служители двигались вокруг него с церемониальной медлительностью, отточенной годами ритуалов. Их движения казались неестественно, раздражающе тягучими. Первый из них поднял с бархатной подушки наплечник. Холодная тяжесть легла на левое плечо Карана и он ощутил знакомое, суровое бремя власти. По спине пробежали мурашки, но не от благоговения, а от чувства враждебного недоверия, исходящего с другой стороны, от группы воителей Первых Мечей. Он чувствовал своей кожей их шепот, их взгляды полные сомнения. Их сомнения… Почти осязаемая угроза.

Дружинники давно шептались, передавая вести из уст в уста. Они рассказывали друг другу о поддельном княжиче, как две капли воды похожем на Карана, о том, как исчез он в туманной дымке. И о том, что уж слишком быстро короновали нынешнего князя, что ой как неспроста…

За первым наплечником последовал второй, затем и наладонники, и наручи – каждый элемент облачения. Часть единого целого, второй кожи воина Создателя, отлитой в горниле веры. Пусть вера покинет последнего из воинов Первых Мечей и последнего жителя Велибора, Каран останется верен Создателю. Несмотря ни на что.

Когда последняя застежка была закреплена, другой служитель, не старше Карана, но с таким же фанатичным блеском в глазах воздел руки. Двое других бережно, словно священный грааль, внесли нагрудную кирасу. В центре ее, на месте сердца, пылала звезда Создателя. Она была отлита из чистого золота и казалась каплей застывшего солнца, вечным огнем, взывающим к своей пастве. Звезда горела, и Каран горел вместе с ней.

Не успели кирасу водрузить на грудь Карана, как дверь с грохотом распахнулась, послышались гулкие гневные шаги.

- Остановитесь, - голос Рогнеды был обжигающе тихим, - Подите прочь.

Служители замерли. Каран вздрогнул, но не повернулся. Он смотрел на звезду Создателя на кирасе, пытаясь в ее холодном сиянии найти опору.

- Ты не можешь отдавать приказов! Теперь не можешь… - голос Карана сорвался на высокой ноте, - Продолжайте.

Служители, скованные волей Рогнеды и правом власти Карана, застыли недвижимо, не зная, кому теперь им подчиняться.

- Сын мой… - голос Рогнеды смягчился, но глаза все также пылали гневом, - Ты не можешь надеть это. Не сегодня. Не сейчас.

Каран медленно, будто преодолевая невероятное сопротивление, повернулся к ней. Внутри него кричал каждый натянутый нерв – ты недостоин! Недостоин возражать Ей. Руки Карана дрожали, и он сжал их в кулаки, спрятав за спину.

- Матушка, мы в святом месте, - проговорил он сквозь зубы, - Перестань унижать меня.

- Я унижаю тебя? – вспыхнула Рогнеда, - Это ты своим непослушанием плюешь в дарованную тебе милость! В ту власть, что я вложила в твои руки!

Она выдохнула в попытке успокоить чувства, подошла ближе и положила руки Карану на грудь.

- Война – дело дружины, - миролюбиво продолжила она, - Твое дело – быть здесь. Со мной. С чего ты взял что сможешь? Ты ведь не воин…

- Я мужчина! – выкрикнул Каран и схватив мать за запястья, оттолкнул ее от себя. Рогнеда оступилась, зацепившись за бархатный подол своего платья и едва не упала навзничь. Секунду в сердце Карана трепыхалось чувство вины, но он силой воли спрятал его как можно дальше от чужих глаз. А самое главное – от глаз матери. Создатель – вот его главная любовь. И все, что противно Создателю должно быть уничтожено. "Или то, что противно ей?" — едкий вопрос занозой вонзился в сознание. Где кончается ее воля и начинается его вера? Ответа не было. Была лишь привычная, выжженная пустота.

- Я не стану прятаться в покоях, пока эта мразь насмехается над нами, - сказал он, едва сдерживая волнение, - Пока дружинники шепчутся у меня за спиной… Презирают меня!

- Что они там шепчут? – брови Рогнеды подлетели вверх, в голосе прозвучали стальные нотки. Она оглянулась на охранников возле двери, было видно, как те съежились под ее холодным взглядом, - Расскажи мне! – потребовала она и в ее голосе тут же появились елейные нотки, - Кто? Я накажу их!

- Они говорят, что мы похожи! Что мы с ним – как две капли воды! Слышишь? – в срывающемся голосе Карана слышалось отчаяние, сколь ни пытался он это скрывать.

Он выкринул это, и в зале воцарилась мертвая тишина. Служители потупили взоры. Рогнеда побледнела. Ее губы плотно сжались.

- И ты слушаешь эту грязную болтовню? – ледяным тоном спросила она, - Ты, князь? Ты, свет Создателя? Он – тварь, порождение тьмы. Только ты – мой сын. И только тебя я люблю. Мы столько раз говорили об этом! Ты – мой сын! Разве этого недостаточно?

Каран смотрел на мать и ему хотелось упасть в ее ноги и молить ее: «Мне этого недостаточно! Никогда не было достаточно и никогда не будет! Сделай так, чтобы мне не было больно! Сделай хоть что-нибудь, мама!»

Горло свело спазмом, слеза подступила к глазам. Он был в шаге от падения. Но тут его взгляд упал на служителей. На их лицах он увидел не благоговение, а приправленный страхом голодный интерес. Точно так же смотрели на них и дружинники. Так же, как зрители с интересом смотрят представление шутов.

- Наложите кирасу, - приказал он жрецам, всеми силами стараясь, чтобы в глазах его они видели не мольбу, а твердость, - По приказу вашего князя.

- Каран…

- Их шепот – это эхо твоей лжи.

Каран чувствовал, как лицо его пылает от гнева. Жрецы, словно наконец почувствовав княжескую волю, поспешили продолжить облачение.

- Каран, сынок… - голос Рогнеды снова смягчился, - Ты не готов… Посмотри, как ты весь дрожишь… Я не хочу, чтобы ты снова страдал… Ты серчаешь? – голос ее теперь стал заискивающим, - Разве я была жестока с тобой? Груба? Разве я не любила? Отчего ты теперь отворачиваешься? – Рогнеда прикоснулась ладонью к шершавой щеке сына и повернула его лицо к себе, так, чтобы он смотрел ей прямо в глаза, - Я виновата пред тобой?

- Виновата, - сухо ответил Каран, - Ты лгала. И теперь я должен исправить твою ошибку.

Он должен все исправить. Уничтожить причину ее лжи. Уничтожить того, чье существование угрожает их миру. Убить того, кто когда-то был его братом… Или же никогда и не был им? Убить, чтобы навсегда остаться тем, кто он есть. С нею. Чтобы больше им никто и никогда не помешал. Эта мысль, уродливая и ясная, пронзила его, придав сил.

Служители, не дожидаясь нового приказа, поспешно, почти небрежно водрузили кирасу ему на грудь. Холодный металл обжег кожу. Звезда Создателя пылала у его сердца, но теперь она не грела.

Каран выпрямился, делая вид, что не замечает, как подкашиваются ноги. Он посмотрел в лицо матери и, к своему ужасу, теперь увидел в ее глазах не гнев, а разочарование. Тот взгляд, которого он всегда так страшился.

- Засечная Стража перешла на сторону Леса, - сказал он глухо. Брови Рогнеды взметнулись вверх, - Они были единственными, кто знал, как воевать с хииси. Единственные кто знали лесные тропы. Стоило дать преференций Чермному, как я и предлагал. Будь он правой рукой князя, никогда бы не посмел ослушаться. Теперь, без Засечных армия слепа. А твой Пыха глуп как пробка. Я больше не могу доверять. Никому. Теперь только я сам могу все решить, - произнес Каран так, будто бы выносил сам себе приговор.

Он пошел к выходу, более не ожидая ее ответа, чувствуя, как ее молчаливый, тяжелый взгляд впивается ему в спину.

***

Свечерело быстро. Так Карану показалось. Он уверенно шел к материнским покоям, и звон его собственных доспехов отдавался в висках мерной, успокаивающей болью. Все это тяжелое железо, эти доспехи, которые он нес на своих плечах – были щитом против мира и против собственной дрожи в руках. Он шел с ней проститься. Он был готов перед ней каяться. Сказать: «Я еду, я все исправлю. Ради нас. Ради тебя. Будь же благословенна, матушка». Отрепетировал слова, как молитву. Но уже на подходе к внутреннему саду, им стала овладевать тревога.

Сперва до него донесся звук. Не привычный гул придворной жизни, а сухой методичный стук топоров и молотков. Не одного – такой звук не был бы удивительным – десятков. Это был звук вбивания. Вбивания кольев. Потом его ударил запах. Тяжелый, смолистый дух свежеструганной древесины, смешанный с едва уловимым шлейфом страха, исходивший от замершей в стороне челяди.

Каран вышел к арочному своду галереи и сердце его пропустило удар.

Дворцовый сад, место его детских игр, пышущий по весне белым цветом, был изувечен. Куда ни кинь взгляд — повсюду, меж розовых кустов и яблонь, вкопанные в землю, стояли они. Грубые, свежесрубленные глаголи. Несколько десятков. Они уходили вдаль, к самым стенам палат, как чудовищный, прорастающий из-под земли частокол смерти. Между ними сновали, словно муравьи, множество плотников. Работали быстро и деловито. Один, заметив Карана, остановился, склонил голову в почтительном поклоне.

- Кто отдал приказ? – прошипел Каран.

- Княгиня Рогнеда, милостивый, - ответил плотник, кивнул в сторону главного входа и двинулся дальше.

Каран проследив за взглядом жреца, заметил возле палат статную фигуру своей матери, которая отдавала приказы работникам. Она приказывала не с яростью, а с холодным сосредоточенным вниманием садовника, выпалывающего сорняки.

Каран шагнул вперед. Ноги сами понесли его через этот зарождающийся лес виселиц. Встал прямо перед ней и только тогда Рогнеда подняла на него взгляд. В ее глазах он не увидел ни любви, ни гнева, лишь какую-то несвойственную ей прежде отстраненность. И слова мольбы и покаяния умерли у Карана на губах. Их вытеснило нечто иное. Холодное, тяжелое, как глыба льда в груди.

- Мне доложили, что ядро крамолы в дружине Брячислава, - буднично сообщила она Карану, - Не удивлена. Он всегда казался мне подозрительным… Я начну с него. Его повесят первым, чтобы другие видели. И побеседую с его женой и дочерьми… Женщины обычно довольно болтливы. Мы найдем всех, кто распространяет мерзкие слухи.

- Ты рубишь сук, на котором сидишь, матушка, - холодно ответил Каран.

Слова вылетели из его рта будто бы сами со собой, он услышал их со стороны и внутренне ахнул от собственной дерзости.

Рогнеда удивленно подняла брови, будто совершенно не понимала причин недовольства сына. Каран видел, она искренне считает, что может самостоятельно принимать решения, не считаясь со словом князя, и что эти решения – правильные.

- Это все для тебя. А ты упрямишься… Как в детстве. Помнишь, ты не хотел есть кашу? Я доооолго тебя не кормила. Пока ты не пополз к моим ногам и не вылизывал миску, - Рогнеда улыбнулась своим воспоминаниям, - Я тогда плакала, глядя на тебя. Мне было так тебя жаль…

Каран отшатнулся. Он не помнил этого. Но помнил другое: самого себя на коленках в покаянной молитве, за которой следил приставленный жрец. Раз за разом, за провинность и без. И ее нежность в ответ на это покаяние, и свою благодарность за эту нежность, которая никогда не была безусловной.

- А помнишь ты разбил мою фарфоровую вазу? – радостно продолжила Рогнеда, не замечая замешательства сына, - Я сказала, что больше не люблю тебя. Это был мой любимый фарфор! – возмущенно воскликнула она, будто это не было делом решенным и происходило то вчера, - Ты ночь не спал, рыдая у моей двери. Умолял простить. Говорил, что лучше умрешь, чем я не буду тебя любить, - Рогнеда заглянула в лицо Карана, - Ты помнишь? Ты и сейчас этого хочешь. Я ведь вижу. Ты не сможешь без меня…

Рогнеда шагнула вперед и поправила сбившуюся прядь у лба Карана.

- Я так сильно тебя любила… Так сильно, что хотела умереть… Утопиться вместе с тобой, - Рогнеда погладила Карана по щеке. Рука ее была холодной и влажной, - Я не сделала этого. Я спасла тебя. Я всегда спасаю тебя от тебя самого. И сейчас спасу. Останься. Останься со мной. Я не переживу, если ты уйдешь… Ты разве хочешь, чтобы твоя мать умерла от горя?

Вместо ответа Каран с силой ударил мать тыльной стороной ладони по щеке. Рогнеда ахнула и прижала обе руки к лицу, будто сын ударил ее наотмашь дважды. В глазах ее застыло недоумение. Ее любимый сын, ее Каран не упал, не прильнул к ней, не взмолился о прощении… А вместо того, ударил ее!

- Я выжигаю проказу, что точит древо нашей власти! - взвизгнула она, - Я очищаю твой путь! Чтобы ты вернулся в чистый дом!

Каран вспыхнул.

- Мой путь? Кто будет держать эти стены, когда людье затеет бунт? Чьи руки? Твои? Ты готовишь мне пепелище! Ты… Меня подводишь!

Последняя фраза с горечью сорвалась с губ. Каран впервые почувствовал это. Не страх подвести ее, свою мать. А страх перед тем, что она… кто бы мог подумать? Она! Может его подвести.

Рогнеда ахнула, будто ее снова хлестнули по лицу. Каран знал, что никто и никогда, ни единая живая душа за всю ее жизнь не смела говорить с ней так. И все же он говорил. И сказал бы еще раз.

Он посмотрел матери в лицо и впервые увидел морщины вокруг ее глаз. Надо же… Она всегда казалась ему такой молодой. Но это была иллюзия. Морщины, дряблые, уродливые, уже опускающиеся вниз щеки, седые виски… Она чудовищно стара. Она больше не может быть властной.

- Ты не станешь больше меня подводить, - сказал Каран жестко, - Ты будешь сидеть в своих покоях. Ты не отдашь ни единого приказа без моего одобрения. Ты не тронешь моих людей. Ты будешь ждать. Ждать моего возвращения.

Он видел, как в ее глазах боролись ярость и страх, и какая-то новая, непривычная расчетливость. Она впервые посчитала его равным и теперь оценивала его, ища слабое место. Искала, и не находила.

Выражение лица Рогнеды стало настолько беспомощным, что она, несмотря на свой довольно высокий рост, стала казаться Карану не только старой, но и согбенной, совсем маленькой. Тогда он невольно смягчился.

- Ты будешь ждать, - мягко повторил он, приблизившись так близко, что их губы едва не соприкасались, - А когда я вернусь… мы снова будем вместе. Как ты всегда и хотела. Как я хотел.

Каран выпрямился и, не дав ей опомниться, повернулся и пошел прочь. Он не оглядывался, зная, что стоит ему это сделать — и он рухнет к ее ногам. Но он также знал, что оставил ее в полном смятении, в разломе между яростью и той самой извращенной надеждой, которую он ей только что подарил.

Он шел через этот лес будущих смертей ровно и твердо, и его спина, прямая и закованная в сталь, была красноречивее любых слов. Где-то за спиной он услышал сдавленный, яростный шепот Рогнеды, обращенный к удивленным плотникам: «Убрать все это! Немедленно!» И в этом шепоте не было раскаяния, лишь паническое желание стереть улики, доказательства ее провала, с которым она не могла смириться.

Каран не обернулся. Он вышел за ворота, где его ждал конь и верный отряд. Воздух за стенами пах дымом и тревогой, и каждый глоток был горьким, как ее ложь. Ее безумие, отраженное в нем, возвращалось к ней с утроенной силой. Но сам себе Каран не казался безумным. Он казался себе храбрецом, сжигающим за собой мосты. Он не замечал, что этот пожар освещает путь в новую, бездонную тьму.

Глава 25

Наутро они покинули Триречье так же быстро, как и пришли, оставив за спиной гомон и запахи теплого хлеба. Морок не дал Тууле и минуты на передышку, ни поесть, ни пересохшее горло смочить в колодце. Он просто развернулся и ушел, и Туула, повинуясь незримому поводку, поплелась следом. И если раньше Тууле казалось, что он издевался над ней, все время куда-то шагая в безумном темпе, голодая и ночуя под открытым небом, то теперь она поняла, что он, судя по всему, всегда так жил. Ему было плевать на удобства и красоту, его не интересовала еда, он не получал от нее удовольствия. Он не мог долго оставаться на одном месте, ему все время нужно было куда-то двигаться. И причиной тому могло быть только одно – невозможность встречи с самим собой. Он не бежал куда-то, к какой-то конкретной цели. Морок бежал от самого себя.

Теперь они шли вдоль реки. Неширокой, но стремительной, с темно-коричневой, мутной водой. Она бесновалась меж берегов, поросших чахлым тростником, и ее глухой рокот был единственным звуком, что нарушал гнетущую тишину окрестных лесов. Воздух был влажным и холодным, пахло гнилой осокой и сырым камнем. Солнце, ненадолго пробившееся у деревни, снова спряталось за сплошную пелену низких свинцовых туч.

У Туулы ныла поясница, напоминая о долгой дороге и о ночи на холодной земле. И с каждым шагом боль становилась все сильнее. Вскоре волной накатила слабость, голова закружилась, поплыла, и мир вокруг потерял четкие очертания. Каждый шаг давался с усилием, будто ноги были налиты свинцом, а земля манила к себе, в прохладное забытье.

Ее снова затошнило. Горло сжалось спазмом, во рту встал уже знакомый, отвратительный привкус. Она остановилась, упершись руками в колени, пытаясь прогнать мерзкую слабость. Но вместо облегчения, ее натужно вырвало.

Морок, обернувшись, недовольно нахмурился.

- Долго еще?

Вместо ответа Туулу вырвало снова.

- Мы не станем останавливаться. Надо идти.

Туула с трудом выпрямилась. Перед глазами заплясали черные мушки.

- Не могу... - прошептала она, и сама удивилась тому, как тихо и прозрачно звучал ее голос, - Мне нужно... отдышаться.

Морок стоял в двух шагах, спиной к реке. Худое, до прозрачности бледное лицо покрыла мелкая испарина. Его пальцы, длинные и костлявые, беспрестанно теребили край плаща, сжимались и разжимались в попытке унять мелкую, предательскую дрожь, что исходила из самых глубин. Он вздрагивал, словно от невидимых ударов, подергивание века и судорожный тик в уголке рта выдавали титаническое усилие воли, которым он пытался сковать собственное тело. Как-будто где-то там, под кожей у него билось и корчилось что-то чужое, живое и несчастливое.

- Я сказал, иди! - повторил он, и в его глазах вспыхнули те самые угольки, что пылали в ночи, - Иди! Мы торопимся!

В его голосе послышалась дрожь: отчаянная ярость загнанного зверя, который силой воли удерживает себя от падения в бездну.

- Позволь отдохнем! – почти прокричала Туула, - Посмотри на себя! С тебя пот градом льет! Твои руки… Они все еще дрожат! Тебе тоже нужен отдых!

Туула с ужасом подумала, что Морок не до конца осознает, что он в шаге от безумия. А Морок, подтверждая ее догадку, недоуменно посмотрел на свои руки так, будто до сих пор не чувствовал в них дрожи, затем сдвинул брови и снова поднял глаза на Туулу. Он сделал шаг к ней, и Туула невольно отступила. От него тянуло не просто холодом, а ледяным дыханием пустоты, будто он был живым провалом в иной, мертвый мир.

- Тебе не до моих рук, алтэ. Тебе бы свое бренное тело донести. А то твой мецлин найдет не цветущую деву, а бледную тень.

- Он тебя ищет, а не меня, - резко ответила Туула, пытаясь скрыть смущение.

- Как знать… - задумчиво ответил Морок и повернулся спиной, - Идем, - бросил он через плечо и двинулся вперед по тропе.

Приказ вновь пронзил ее изнутри, жгучий и неоспоримый. Боль в животе заныла сильнее, к горлу снова подкатила тошнота. Но ноги сами понесли ее вперед, вдоль черной реки, вопреки воле рассудка, который молил о передышке. И с каждым шагом Туула чувствовала, как все шире разливается в ней какая-то странная тихая тоска, как будто что-то внутри нее, что-то хрупкое и драгоценное, неумолимо угасает.

Они шли, и боль в животе из ноющей превратилась в дергающую, острую, будто кто-то тупым ножом резал ее изнутри. Сперва Туула лишь глубже дышала, стискивая зубы, пытаясь обмануть тело, угнаться за неуклонной тенью Морока. Но скоро и это перестало помогать. Спазмы сжимали ее поясницу стальными обручами, заставляя сгибаться пополам на ходу.

Звуки реки стали отдаленными, чужими. Туула уже почти не видела тропы под своими ногами.

- Замедли шаг... - выдохнула она, но голос ее был слаб, как шелест сухой листвы, и потонул в рокоте воды.

Морок не обернулся. Он шел вперед гонимый собственной дрожью и не слышал мольбы Туулы.

И тогда случилось. Острая, разрывающая боль пронзила ее, такая яркая и жгучая, что Туула вскрикнула и рухнула на колени. Руки сами собой впились в холодную землю, пальцы сгребли влажную грязь. Мир померк, поплыл. Она услышала собственный стон, чужой и далекий.

Очнулась она от того, что ее трясли за плечо. Перед глазами проплыло бледное лицо Морока.

- Вставай! Не потерплю притворства!

Но в его глазах Туула увидела не злобу, а страх. И мгновенно поняла – он знает. Знает, что она не притворяется. Чувствует, как чувствовал всегда.

- Это ты со мной сделал? – слабо прошептала Туула.

- Не говори чушь! Вставай! Иди! Иди!

Морок потянул ее, словно верил, что если Туула встанет на ноги, то недуг ее сам собой пройдет.

Она попыталась встать, опереться на его руку, но новая волна боли, тупая и раскатистая, повалила ее набок. Тело выгнулось дугой, из горла вырвался хрип. Она чувствовала, как что-то горячее хлестнуло по ногам, просачиваясь сквозь одежду. Это была не просто боль. Это было крушение. Разрушение некоего устоя, потеря силы, о которой она и не подозревала.

Мир снова поплыл, на этот раз в кроваво-багровых тонах. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, и не могла пошевелиться. Сквозь пелену в глазах она видела его сапоги. Он стоял над ней, неподвижно. В этот раз не ерничал и не торопил. Просто стоял.

- Умираешь? – спросил он.

Голос его звучал как-то буднично, словно он прекрасно знал, что так случится.

Туула не смогла ответить, она терзалась болью. Но она знала: да, умирает. Она почти чувствовала, как покидает ее жизнь. Как ее затягивает в тихий ужас небытия.

Она снова потеряла сознание. А когда вернулась, то увидела, что Морок сидит на корточках рядом, перебирает дрожащие пальцы. Глаза задумчиво устремились вдаль.

- Дотерпела, обменял бы… Слишком много внимания… не хочу смотреть на эту смерть… Только не рядом со мной. Фу.

Его голос был тихим и почти беззвучным, словно разговаривал он не с Туулой, а с самим собой.

- Идти за тобой? Туда?! Зачем ты мне? Обуза. Нет. Не стану…

Лицо Морока оказалось совсем близко. Он заглянул Тууле в глаза, будто искал что-то за ними, где-то там, глубоко внутри.

- Так вот оно как? Почему же так пусто… Так кто же ты такая? - прошептал он.

Еще секунду Морок вглядывался в глаза Туулы в поисках ответа на свой вопрос. Затем, в полуосознанной пелене Туула почувствовала, как ее тело отрывается от земли. Что происходит? Он несет ее – куда? Шум реки становится все громче… Он несет ее к реке? Он хочет ее утопить?

Тело погрузилось в ледяной поток. Под спиной – холод камня, на ноги давит мокрая ткань сарафана. Шум реки медленно превращается из внешнего гула в гул внутри ее головы, будто она погрузилась в мутную воду не телом, а всей душой. Вода залила рот и уши. Легкое его касание, кажется он лег рядом с ней в мутный поток…

- Умирай, раз так, - услышала она голос Морока, исходящий откуда-то из полумрака.

Туула успела испугаться происходящему, но сил сопротивляться не осталось. Тьма медленно поглотила ее и последнее, что она почувствовала сквозь нарастающий холод и пустоту была горячая ладонь Морока, вцепившаяся в ее ослабшую руку так крепко, что заболели кости. Прикосновение – последняя нить к реальности, единственное, что осталось существовать во всей вселенной.

***

Сознание вернулось к Тууле волной леденящего холода и завыванием ветра в ушах. Она лежала на сырых камнях и бурлящий у груди поток то и дело поднимался выше, к лицу. Все ее существо было сплошной пульсирующей раной. Боль терзала где-то глубоко, в самой сердцевине, тупая и всепоглощающая. И там же, глубоко внутри, разливалась пустота, как будто кто-то вырвал кусок плоти, часть ее самой, оставив черную бесплодную дыру.

Вода плеснула в лицо, Туула захлебнулась, легкие обожгло болью. Она закашлялась и с трудом приподнялась на локтях. Темно, льет дождь. Где-то вдалеке раскатисто грохочет гром. Где она? И как здесь оказалась? Тело отозвалось пронзительной слабостью, словно все силы унесла с собой эта бурная река. Тяжелые намокшие пряди волос тянули голову обратно, на твердую смертельную подушку. Лечь. Захлебнуться. Умереть.

Умереть. Разве она еще не умерла? Кажется еще нет… Что произошло? Мир плыл перед глазами, двоился, и она сперва не могла понять, где небо, а где земля. Воспоминания возвращались клочьями, цеплялись за слабую память и ускользали вдаль. Боль. Кровь. Теплая рука Морока, крепко держащая ее у края бездны. Держащая, но не удерживающая. Он шагнул вместе с ней по ту сторону? Туула не помнила точно, но какое-то внутреннее ощущение подсказывало – да.

Туула с трудом перевернулась на живот и выползла на берег. Снова упала на камень, отдышалась. И тут услышала невнятное глухое бормотание, едва слышное за раскатами грома и мерным шелестом дождя. Низкий голос, больше похожий на рычание озлобленного дикого животного. Туула медленно повернула голову, и дыхание ее застряло в горле.

Морок.

Он стоял на корточках возле большого валуна, едва заметный в полумраке за стеною дождя, и с упоением вгрызался в шею дохлого суслика. Сырого дохлого суслика. Морок сладострастно урчал, выгибая дрожащую спину, по рукавам его мокрого плаща стекала свежая кровь. Туула с отвращением заметила, что суслик все еще трепыхался в руках хищника, это, кажется, заметил и Морок. Потому что он тут же вынул зверька изо рта и, недовольно подвывая, с силой ударил его головой о камень. Суслик пискнул и затих, а Морок пробормотав что-то непонятное на чужом Тууле языке, снова впился животному в глотку.

Туула едва не задохнулась от ужаса, и он придал ей сил, будто какой-то внутренний нойда приказал ей: «Беги!» Она поднялась на четвереньки, поскользнулась на влажном мху, и маленький камень, задетый ногой, со звоном покатился к реке.

Морок тут же замер, будто принюхивался к воздуху. Голова его медленно повернулась и глаза, горящие в темноте мутным огнем, уставились на Туулу. Сердце Туулы екнуло. Это был не Морок.Или точнее не совсем тот Морок, которого она до сих пор знала. Это была истерзанная и не собравшаяся воедино душа, несущая за собой части Мертвого Мира. Душа, лишь отдаленно напоминающая человеческую.

Морок отбросил суслика в сторону и по-звериному, на четвереньках приблизился. Туула привстала на корточки и вытянула вперед руку:

- Тихо… - полушепотом проговорила она не то Мороку, не то самой себе, - Тихо, все хорошо… Не бойся… Я соберу тебя… Снова… Я помогу тебе соединиться.

Морок подбежал еще ближе и Туула невольно опрокинулась назад, отползла на несколько шагов и зажмурила глаза. Она и сама не верила в то, что только что говорила.

Ледяной дождь хлестал по лицу, а по телу пробежало горячее дыхание. По животу, выше, к груди, остановилось возле шеи, затем еще выше, у щеки. На Туулу навалилось тяжелое и только тогда она распахнула глаза. Исковерканное безумием, испачканное темной кровью, оскалившееся лицо Морока было прямо перед ней. Черные волосы его еще больше поседели, а в темных глазах, казалось, отражалась бездна потустороннего мира.

Морок медленно поднял руку и коснулся пальцами ее щеки. В тот миг в Тууле что-то надломилось. Перед глазами мелькнули все унижения, через которые пришлось когда-то пройти, и страх и гнев слились в единый порыв.

- Нет! – выкрикнула Туула, отбросила его руку и изо всех сил оттолкнула Морока от себя.

Тот, не ожидав такого отпора, завалился навзничь. Лицо его сначала тронуло удивление, а затем оно исказилось от ярости. Он снова встал на четвереньки и бросился на Туулу, явно примеряясь к ее горлу. Туула отчаянно завизжала, и вскочила на слабые еще ноги, которые тут же подломились под тяжестью веса собственного тела. Она успела лишь чуть отползти, когда почувствовала, как Морок тянет ее за подол платья.

- Пусти!

Пнула его ногой в лицо. Морок в ответ зарычал и обиженно помотав головой, снова бросился вперед. Навалился всем весом, вцепился тонкими цепкими пальцами ей в шею. Она извивалась, царапала ему лицо, но он был силен, как дикая рысь. Воздух перекрыло. В глазах потемнело. И тогда ее пальцы нащупали на земле тяжелый, шершавый камень.

И она ударила. Со всей силой отчаяния.

Камень тяжело стукнулся об висок и откатился куда-то в сторону. Морок ахнул, его хватка ослабла, и он завалился набок. Какая-то нечеловеческая сила подняла Туулу. Она ухватила двумя руками еще более увесистый валун, почти прыгнула сверху, стараясь удержать извивающегося Морока на месте, и занесла свое оружие у него над головой. Сердце отчаянно колотилось. Всего один удар, чтобы размозжить его проклятую голову, чтобы прекратить этот странный путь, ведущий в никуда, это безумие, этот не прекращающийся кошмар.

В этот миг глаза Морока распахнулись. Безумие отступило, как вода после шторма. Взгляд, что уставился на нее, был ясным, но до ужаса чужим. Глубоким, бездонным, и совсем детским.

- Каран не надо! – в отчаянии выкрикнул Морок тоненьким, срывающимся на писк голосом, - За что?

Сердце Туулы отчаянно трепыхнулось. Воспоминания о детстве накрыли удушливой волной и снова отступили. За всю свою жизнь, она знала лишь одного Карана – княжеского сына. И Морок знает его? Какая история их связывает?

Туула занесла камень еще выше, но внутри нее уже не было той уверенности, с которой она могла бы убить. И то ли этот неодолимый страх, в по-детски округлившихся глазах Морока, то ли знакомое имя на его устах смутили ее, но ненависть и ярость лопнули внутри, как мыльный пузырь, оставив лишь леденящую пустоту. Руки Туулы дрогнули, и она с воплем отчаяния откинула камень в сторону.

И тогда из темных глаз Морока покатились слезы. Не тугими каплями, как это бывает у мужчин, а целым потоком, бурным и искренним. Так могут плакать только маленькие дети. Морок приподнялся и порывисто обхватил Туулу за талию, прижимаясь к ее груди мокрым от крови и слез лицом. Его плечи судорожно вздрогнули.

Туула сидела неподвижно, а потом ее руки, будто сами по себе, поднялись и легли на его взъерошенную голову. Она поглаживала его, будто баюкая. В ней не было ни сожаления, ни жалости. Туула чувствовала лишь невыносимую тяжесть утомления. От боли, страха и бесконечной борьбы. И тогда она оперлась на него, потому что больше не на что было опереться. Положила руки на его плечи, а щеку на макушку. И внезапно ощутила покой.

Они упали вместе на холодную землю, сплетенные в объятия. И не было ясно, кто теперь палач, а кто жертва, кто безумец, а кто целитель. Были лишь два одиноких искалеченных человека, нашедшие в агонии друг друга призрачное утешение. И истощение, тяжелое, как каменная глыба, накрыло их обоих, погрузив в глубокий, беспробудный сон.

Глава 26

К утру стало холодно. Еще во сне Туула почувствовала потерю: что-то теплое и живое, что грело ее всю ночь в крепких объятиях, исчезло. Повертевшись еще немного на жестком холодном камне, она нехотя вынырнула из объятий сна.

Гроза уже стихла. С седых небес накрапывал меленький дождик, больше похожий на колючую водную пыль. От этой мороси озноб пробивал до костей и Туула инстинктивно попыталась закутаться в свой поношенный кафтан, но он был мокрым насквозь и совсем не грел.

Морок сидел на корточках у бурлящего потока и умывал лицо. На секунду Туула застыла в страхе. Что если он все еще безумен? Но тот выглядел абсолютно обычным. Со стороны его можно было бы принять за пожилого усталого странника: он был сгорблен и практически полностью сед.

Туула обхватила себя руками и сжалась в комочек, в попытке согреться. Юбка ее сарафана была перепачкана красным и вид крови снова пробудил в Тууле воспоминания, которые навалились на нее неподъемной глыбой. Горькое чувство несправедливости защипало горячими слезами на глазах. Почему так произошло именно с ней?

- Ревешь? – раздался голос Морока совсем рядом. Он подошел тихо, словно тень. Теперь, вблизи, он не казался ни старым, ни усталым. Казалось, он снова полон сил и готов бежать неведомо куда, по нескончаемому кругу.

- Ты знал? – подняла на него глаза Туула.

- Знал.

- А Чукай? Как думаешь?

- Конечно знал, - хмыкнул Морок, присаживаясь рядом, - от тебя брюхатостью за три версты несло.

Туула отвернулась, будто ее ударили наотмашь. Ей внезапно стало стыдно перед Чукаем за свой обман и свою слабость. И несмотря на этот стыд еще больше жаль своего нерожденного ребенка.

- Я прислуживала, - зачем-то сказала она, - Там, в том доме. Я была мала и просто прислуживала. Я не обслуживала господ. Потом, когда стала старше, сбежала. А тот знак… Это просто рабское клеймо. Меня приняли в Метсалинне, Чукай дал мне новое имя и велел не вспоминать былое.

- Он всем велит забыть. Но человек без прошлого, как дерево без корней – чахнет. Я зажгу тебе огонь, - невпопад ответил Морок, так, будто на самом деле ему было все равно, была ли она на самом деле проституткой или нет. Он поднялся со своего места и принялся собирать в одну кучу сырые ветки, валяющиеся тут и там.

- Я любила его… Валкана… - настойчиво продолжила объясняться Туула. Почему-то ей страстно хотелось убедить Морока в своей невиновности. А может и не Морока вовсе, возможно она хотела оправдаться перед самой собой, - Ты обвинял меня в том, что я падшая. Но разве я виновата, что полюбила? Разве наш ребенок виноват? Разве любить – это плохо?

Слезы сами собой выкатились из глаз и потекли по щекам. Туула упрямо вытерла их, но от Морока они все же не укрылись.

- Не стоит страдать по тому, чему никогда не бывать, - сказал он, укладывая ветки друг на друга. Он сидел спиной к Тууле и не оборачивался. Казалось ему было некомфортно от таких признаний Туулы, будто он не хотел знать о чем-то настолько личном и сокровенном. Будто он ранился о человеческое.

- Почему не бывать?

- Ты же пустая, - пожал плечами Морок и наконец обернулся, - Пустая, как дырка. Тебе не выносить дитя. Он с самого начала угасал. И все равно бы умер.

По веткам заплясал огонь, но вместо тепла Туулу накрыло холодным липким ужасом. Она инстинктивно положила руку на живот, словно хотела проверить, действительно ли там есть та самая дыра, о которой говорил Морок.

- Ты врешь, - отшатнулась она.

- За кого жизнь отдавала? – спросил в ответ он. Его темные глаза впились в Туулу.

- Не было такого, - уверенно ответила она.

Морок подбросил в костер еще веток и те отчаянно задымили, сопротивляясь пожирающему их огню.

- Решила, что раз алтэ, значит все можешь? – не обращая внимания на ее слова продолжил Морок, - Я – нойда. И даже я плачу маленькой толикой. А ты баловалась с силами, которых не понимаешь.

- Ни с чем я не баловалась! Я просто травница и повитуха!

- У меня есть инструмент, мой бубен, который дает мне возможность это делать, и чувствительность, которая подскажет, когда остановиться. Я знаю цену всему и плачу только тем, что могу позволить себе потерять. Ты же, глупая, отдала все, даже не спрашивая, сколько возьмут. Заплатила собой. Сознавайся, за кого? За этого самого Валкана?

- Не было такого!

Туула громко разрыдалась. Пустота отчаяния заполнила ее с головой. Больше нет надежды на жизнь. На будущее. На любовь. Больше нет ничего, за что можно было бы зацепиться. И она совершенно не понимала, почему.

- Ты должен был меня оставить, - захлебываясь от слез простонала она, - Там. Я должна была уйти. Здесь для меня больше нет места…

Морок обернулся. В его глазах мелькнуло понимание. Кто еще мог бы понять Туулу лучше, чем Илман Отава?

- Я тебя никуда не гоню, - спокойно ответил он, - Для тебя есть место рядом со мной.

- Сложи две пустоты и получишь пустоту вдвое большую, - ответила Туула с горечью и отвернулась.

Морок закинул последнюю ветку в костер и отсел в сторону, то ли подальше от дыма, то ли подальше от обжигающего огня, то ли подальше от Туулы.

- Грейся, - кивнул в сторону костра, - Обсохни и пойдем. Нам далеко.

***

За спиной Валкана дышали вставшие стеной сосны, уходившие в глухой сумрак и хмурую мощь леса. Перед ним — выжженный пустырь, упирающийся в унылую, холмистую степь Велибора. Место было гиблым, ничейным. Даже крапива здесь росла чахлая и серая.

Пахло прелой осокой да медвяным душком повилики, что мертвой хваткой опутала сухостой. Ветер не шевелил и былинки, будто и природа затаилась в тревожном ожидании. Он был один. Как и настаивал. Уко, Ратко и Калле остались в лесу, зажав в кулаках свою тревогу и свое доверие.

"Ступив на этот путь однажды, назад дороги может не найтись..."

Слова Чукая висели в ушах навязчивым, неумолчным звоном. Валкан не боялся. Он не боялся смерти от меча или стрелы – с этим он сроднился. И не боялся безумия, тьмы, что, по словам нойды, липнет к душе и не счищается ничем. Он однажды справился с тьмой, справится и еще раз. В конце концов, как и говорил Чукай, Морок – просто человек. Человек имеющий свою боль. Очевидно, эта боль делает его опасным, но она же его и ослабляет.

Солнце, бледное и водянистое, начало тонуть в мгле наступающих сумерек. Длинные, уродливые тени поползли по пустырю, сливаясь в единую, безликую темень. Воздух стал холоднее, запах тления — острее. По низине поползла легкая едкая дымка тумана.

Валкан узнал его сразу. Тот же самый, что и в Черном Яре. Легкость дымки обманчива. Это не перья, которые разлетятся от одного дуновения ветра. Этот туман сейчас быстро набежит и накроет с головой, словно плотное пуховое одеяло. Валкан судорожно сжал в кулаке рукоять ножа, сердце забилось быстрее, страх сам собой растекся в груди.

«Ни к чему убивать того, кто хочет союза. Я единственный посредник между ним и Лесом» - мелькнула в голове здравая мысль, которая тут же отрезвила. Валкан расслабил руку и отпустил нож. Страх отступил.

Вот оно, то, о чем предупреждал Чукай. Они еще не встретились, а Морок уже проник в чувства Валкана и пытается ими управлять. Валкан выдохнул. Нельзя давать ему ни крупицы власти над собой.

Туман, как и ожидалось накатил волной, но не поглотил Валкана, а встал перед ним непроницаемой стеной, подернутой мерцающей рябью. И из этой стены, будто из воды, выступили две фигуры. Обе невысокие, почти одного роста. Но одна явно мужская, а вторая женская.

Взгляд Валкана скользнул по мужчине. Лицо бледное, почти прозрачное, с глубоко запавшими темными глазами, блещущими какой-то неестественной живостью. Черты лица вызывали смутное, тревожное ощущение узнавания, будто виденный когда-то, почти вечность назад, портрет, но мысль не могла зацепиться, ускользая, как рыба в мутной воде.

Перевел глаза на женщину, стоявшую рядом, чуть позади, будто в тени Морока. И мир для Валкана рухнул. Он узнал ее мгновенно. Несмотря на смертельную бледность и болезненную худобу. Несмотря на испачканную в крови, изорванную одежду, в которой она больше была похожа на нищенку. Это была Туула. Его Туула. Та, чей образ хранил в самой сокровенной глубине сердца, как самое светлое и самое горькое воспоминание. Воспоминание о собственной силе и собственном бессилии.

Сердце его сжалось, замерло, а потом рванулось в бешеной пляске. Кровь ударила в виски, в ушах зазвенело. Это наваждение, которое наслал Морок? Она – призрак? Тень из мира мертвых?

Туула смотрела на него. В ее широко распахнутых глазах, таких же ясных, как он помнил, плескалась целая буря – радость, боль и огромная надежда. Это несомненно была она. Живая.

Чертов Йорма! Лжец!

- Туула? – голос сорвался в какую-то глухую хрипотцу.

Что он с ней сделал, этот Морок? Почему она настолько измождена? Откуда кровь?

Увидев его ошеломление, его немой вопрос, она вдруг содрогнулась, словно от удара, и отступила на шаг назад, за спину Морока. Ее губы дрогнули, и в этом движении была бездна разочарования и обиды.

И в этот миг, глядя на них двоих – на эту пару, стоящую вместе в ореоле враждебного тумана, в голове Валкана все щелкнуло, как ключ в замке. Обрывки слов Чукая: «Он хотел знать кем он был. До того, как я полумертвым нашел его в лесу». Он вспомнил, откуда знал это имя – Морок. Имя, которое он слышал в палатах Велибора, когда был еще несмышленым ребенком. Имя, которое исступленно выкрикивала маленькая Вихра за закрытой дверью. Княжич, которого позже объявили мертвым. Княжич Мороколун.

И вдруг он понял – Чукай был прав. Он был прав, когда говорил о бесконечном одиночестве и о том, что Илман Отава сделает все, чтобы не быть одному в своей тьме. И то, о чем Чукай предупреждал, произошло. Но не с Валканом – с Туулой. И не найдется для нее пути назад, потому что связаны эти двое друг с другом навечно. Той тьмой и тем кощунством, которое Валкан мог бы остановить, еще тогда, в детстве, но не стал.

- Ты совершаешь ошибку, - грустно сказал он.

Слезы, наконец, хлынули по ее бледным щекам, оставляя чистые следы на запекшейся крови. Голос ее дрожал:

- Ошибкой было думать, что ты ищешь меня. Ошибкой было снова тебя ждать.

Бессилие затопило Валкана с головой. Показалось, что все жизненные силы утекли куда-то в землю и оттого теперь руки и ноги мягкие, словно сделаны из теста. Он, Валкан, здесь, потому что сделал тысячи неверных выборов тогда, когда выбора – не было. Он здесь, потому что тут должна свершиться судьба. А судьба, та еще злодейка. И коль она чего хочет, ему, Валкану, того не поменять.

- Я искал тебя…

- Ошибкой было все, что связано с тобой! – захлебнувшись слезами выкрикнула Туула.

- Я искал тебя, Туула!

Валкан сделал порывистый шаг вперед, рука сама потянулась к ней, забыв обо всем – о договоре, о Мороке, о несметной рати Велибора, подступающей к Лесу. Но она, покачав головой, вновь отступила назад, а Морок, до этого бывший безмолвным истуканом, наоборот, плавно и беззвучно двинулся навстречу. Он не стал между ними, он просто встал перед Туулой, закрыв ее собой, как живой щит. Его тень накрыла Валкана, а туман, послушный его воле, сгустился позади него, окончательно скрыв Туулу из виду.

- Ты искал силу, чтобы спасти свой Лес. Она нашла силу, чтобы спасти себя от забвения. Вы оба получили то, чего хотели. Не требуй теперь того, что ей больше не принадлежит.

Голос Морока был тих и лишен всяких эмоций. И невозможно было понять, то ли он настолько надменно уверен в своем величии, то ли настолько слаб, что не может отказаться от единственного, что может дать ему опору.

- Ты живешь благодаря ее жертве! Не ты ли слишком многого от нее требуешь? – зло бросил Валкан.

Глаза Морока на мгновение округлились, а лицо озарилось внезапным пониманием, но через минуту он снова выглядел абсолютно спокойным.

- Ты хочешь моего раскаяния? – насмешливо спросил он, - Что ж, я раскаиваюсь, забирай ее себе. Я могу ее заставить, если ты так хочешь…

Он вытянул руку в приглашающем жесте, губы растянулись в глумливой улыбке и Валкан внезапно почувствовал себя унизительно маленьким. В сердце вспыхнул жар ярости, хотелось вопить, бросать проклятия, выхватить нож и зарезать этого самодовольного ублюдка на месте… Но Валкан сдержался. Стиснул зубы так, что заболела челюсть, сдержался и промолчал.

- Мы встретились не ради женщин, ведь так? – продолжил Морок, опуская руку. Туман от этого движения запульсировал, словно дышал и двигался вместе с ним, - Я слышал о дружине, которую отправил мой братец в сторону Леса. И я знаю, что Лесу нечего ей противопоставить. А ты, несомненно, знаешь, что я имею право на престол не меньшее, чем новоявленный князь.

Валкан все еще молчал, пытаясь сбить злость ровным глубоким дыханием.

- Мы можем помочь друг другу. Мои люди... это отчаяние и гнев Велибора, воплощенные во плоти. Они идут на зов тумана. На мой зов. И я поведу их в бой по твоему зову. Они будут биться на стороне Леса

Взгляд Морока уперся в Валкана.

- Ты хотел союза. Вот он. Моя сила - туман, смятение в стане врага, страх, что подтачивает железную дисциплину Велибора. Мои люди - шип, что вонзится в оголенное тело армии, лишенной доспехов порядка. Тебе нужны люди. А мне нужен Велибор.

Валкан, все еще опьяненный горем и яростью, с трудом смог сосредоточиться. Он, Валкан, мускулы и сталь, Морок – яд и тень. Армии княжеского дома не выстоять против такого союза и с первого взгляда, такой союз был единственно верным. Но что-то в этом договоре было не так… Какое-то неуловимое сомнение словно назойливая муха жужжало где-то возле виска Валкана

Лесных людей есть кому повести, у них есть Уко и Валкан. У Засечной стражи есть Ратко. У бунтовщиков Велибора есть только безвещник Морок. А Морок - нойда, его оружие не меч, а бубен. Он не знаком с военным делом, он не стратег и может сеять только хаос и разруху. Людей поведет призрак?

- Если твоя тьма однажды обратится против моих людей…- ответил настороженно Валкан. Голос его едва слышно сорвался: он так и не сумел до конца совладать со своей злостью.

Морок улыбнулся и Валкану показалось, что тот ожидал яростного выпада, что он специально провоцировал Валкана и радовался такой власти над ним.

Морок посмотрел на Валкана каким-то странным глубоким взглядом. Так иногда смотрел Чукай – внутрь.

- Я слыхал о тебе, Валкан Нуорта, - спокойно ответил Морок, - У нас с тобой общие цели. Мне нет дела до твоих людей. Мне нет дела до Леса, и я не собираюсь Лесу мстить. Я Илман Отава. И я сам выбрал, кем мне быть. Я лишь хочу взять то, что положено мне по праву. Чужого мне не нужно. Как и тебе, неправда ли?

Он смотрел в глаза Валкану и ярость внезапно схлынула. Ведь и правда, княжич Мороколун имеет не меньше прав на престол, чем князь Каран. А Лес имеет право быть свободным. Чувство справедливости заполонило сердце Валкана и там снова дрогнула ярость, но уже не к Мороку, а к тем, кто пришел в Лес с войной. И где-то на границе сознания трепетало понимание, что это не его, Валкана, мысли. Это Морок хотел, чтобы он так думал.

- Ты построишь людей и поведешь их, когда туман сгустится так, что доспехи запотеют изнутри. И тогда каждый из нас получит то, что хочет. Жди моего знака.

Он шагнул вглубь туманной дымки и спустя несколько минут туман откатился в разные стороны, оставив Валкана одного в наступающих сумерках. И чем дольше он стоял, тем больше ему казалось, что несмотря на все старания, несмотря на предостережения Чукая, несмотря на то что Валкан мысленно готовился ко всему, чему угодно, Илман Отава все же смог его жестоко обмануть.

Глава 27

Каран въехал в стан дружины Велибора к полуночи. Воинство кровоточило, как свежая рана на плоти княжества. Воздух был пропитан смрадом боли и пота. Вместо победных стягов с ликом Создателя над лагерем словно саван висело низкое черное небо. Велиборская рать была побита. Не смертельно, нет-нет! Болезненно изувечена.

Воины сидели у тлеющих костров, безучастно уставившись в огонь. Одни заботливо обтирали клинки своих мечей, счищая с них багровые подтеки, другие лежали, закутавшись в плащи, и их тихие стоны были похожи на шорох сухих листьев. Броня на них была помята, щиты иссечены, а в глазах стояла не ратная удаль, а серая усталость и еще… страх. Один проигранный бой не означает проигранную войну. Но дружина, сломленная страхом, лишенная воли – не дружина.

Через этот лагерь скорби, словно сквозь бурелом к Карану пробирался Пыха Свирепый. Теперь это прозвище казалось насмешкой, ведь от свирепости в военачальнике Первых Мечей ничего не осталось. Его холеные белоснежные накидки более не были белоснежными, теперь они были пропитаны грязью и кровью, огромный нос он повесил к земле, а маленькие глазенки бегали из стороны в сторону, будто пытались спрятаться от жестокого стыда.

Каран осадил своего вороного жеребца, и зверь фыркнул, закатил глаза, чуя смерть в воздухе. Князь не слез с седла, возвышаясь над воеводой, и голос его, холодный и острый, как лезвие, рассек унылый гул стана.

- Где Засечная Стража?

Дозорщик опустил нос еще ниже и ничего не ответил.

- Пыха, отвечай!

Пыха наконец поднял на князя полный отчаяния взгляд.

- Не устояли, княже… - чуть заикаясь прошептал он, - Лес их сманил.

Каран наклонился в седле, и тень от его стального шлема легла на лицо Пыхи.

- Как… Как ты мог упустить засечников?! – левая щека Карана задергалась от напряжения, - Ты лишил дружину головы!

- Но Первые Мечи… - жалко проблеял Пыха.

- Напыщенные петухи! – процедил Каран, - Засечники единственные, кто знал Лес! Еще их отцы и деды сторожили заставы… А ты… Ты был здесь хоть раз?! Ты видел Хииси, этих демонов?! Хоть раз?

Князь не кричал, но каждое слово жгло Пыху словно раскаленный уголь. И он сжимался все сильнее и сильнее, будто хотел и вовсе исчезнуть.

- Они пропали в чаще... Мы даже не увидели когда они ушли… И куда…

Каран выпрямился, взгляд его ушел в сторону темной, недвижимой стены Леса на горизонте.

- Они будут отринуты. От Велибора и от Создателя. И все убиты как предатели и еретики, на живом огне, - он перевел взгляд на Пыху и тот снова съежился, несомненно опасаясь, что и его сожгут заживо за такую ошибку, - Твоя вина, дозорщик, не смыта. Ты должен искупить ее. Кровью. Их или нашей.

Эту ночь Каран не спал. Он обходил лагерь, пересчитывая потери, и чем больше считал, тем больше хмурился. Когда армия выходила из главных врат Велибора, она была очевидно больше. Тогда победа казалась неизбежной, теперь же приходилось уповать на удачу. Раньше можно было тянуть время, ведь рано или поздно Морок был бы найден. И тогда победа над дикими лесняками больше не была бы нужна. Они смогли бы снова прыгать по своим деревьям и болотным кочкам, а Велибор жить дальше своей жизнью. Но не теперь. Теперь Велибор и Лес воюют по-настоящему.

К утру по стану пробежала дрожь. Сначала легкая, едва заметная. Затем она переросла в уже слышимый гул.

- Туман…

- Снова туман…

Шепот перетекал между походными шатрами, словно ветер.

- Со стороны Велибора…

- Нет, с севера… Из лесу…

Каран нахмурился, вслушиваясь. Неужто Морок решил напасть первым? Как он мог решиться? Одно дело разбить заставу в маленьком селе, совсем другое – кучкой мародеров напасть на княжескую дружину.

Он вышел к краю стана со стороны Велибора и тогда впервые увидел его своими глазами. Туман.

За линией сторожевых рогаток воздух застыл и побелел, словно молоко. Потом еще клочья белизны, и еще. Они не плыли по ветру, ибо ветра не было, а вырастали из самой земли, из воздуха, материализуясь из тревоги и страха. Они сгустились, слились и начали медленное, неумолимое движение к лагерю.

- Стройся! – прокричал он, - Оружие к бою!

Войско встревожилось. Воины вскакивали, хватая оружие. Слышались отрывистые команды сотников. Прозвучал тревожный рог.

- К бою! Не для смерти, но для очищения! - голос Каранa прозвучал, как удар медного гонга, разрезая нарастающую панику, - Создатель взирает на нас! Он испытывает нашу веру!

Скрежетали стальные кольчуги, натягиваемые на потные тела. Глухо стучали о края щиты, складываясь в подобие стены. Кони, чуя незримую угрозу, беспокойно переступали, вздрагивали крупами, и били копытами об утоптанную землю. Один из дружинников, юный еще, с бледным, как полотно, лицом, стоял, сжимая древко копья так, что костяшки его побелели. Пот стекал с его висков несмотря на то, что вокруг стоял пронзительный холод.

Каран выехал перед строем. Первые Мечи, конница в тяжелых доспехах с длинными мечами – встали в центре, железной стеной. По флангам теснились Становые в кирасах поверх кожаных рубах и боярские ополченцы с секирами и топорами, в глазах которых читался ужас. Последние стояли, подпираемые лишь дисциплиной основной дружины и фанатизмом своего князя. Копья уже ощетинились в сторону угрозы, а стрелы были вложены в луки, скрипела натягиваемая тетива.

И тогда туман встал. Всего в метре от строя велиборской дружины, плотный, словно каменная стена. Воины Велибора оказались запертыми в огромном белесом котле. Свет утра померк, став серым и безвременным. И наступила тишина.

Она обрушилась внезапно, густая, тяжелая, осязаемая. В ней разбивалось и тонуло тревожное ржание коня, заглушалось позвякивание уздечки и боевого железа. И все, что слышал Каран – лишь стук собственного сердца, который вдруг стал оглушительно громким, да собственный прерывистый вздох, который обжигал легкие холодом.

Они стояли в самом сердце молочно-белого кошмара, отрезанные от мира, запертые в ловушке, стены которой нельзя было ни пощупать, ни разрубить. И из глубины этого безмолвия, каждый воин Велибора чувствовал на себе незримый, древний и полный ненависти взгляд. Взгляд того, кто однажды пропал в этом тумане и стал его частью.

Один из молодых воинов, тот самый, обливающийся холодным потом, не выдержал и спустил тетиву. Стрела со свистом улетела куда-то в глубину молочной бездны. Туман завихрился вокруг нее и успокоился, поглотив человеческое оружие без следа.

- Не стрелять! – скомандовал Каран.

Но слова его тонули в бездне безмолвия. И тогда из этой белизны, прямо перед строем Первых Мечей, проступила тень.

Сначала – лишь смутное пятно, колебание в молочной пелене. Потом оно обрело форму. Высокую, неестественно худую, будто составленную из сучьев и теней. Фигура замерла в нескольких десятках шагов, недвижимая и безликая, но от нее веяло такой древней, мертвенной холодностью, что у нескольких воинов вырвался сдавленный стон.

- Щиты! — скомандовал кто-то из сотников, и первый ряд брякнул стальными краями о землю.

- Стоять на месте! – прорычал Каран, - Создатель испытывает нас! Он отринул шептунов и маловеров! Те, кто устоял, будут благословенны!

Из тумана, справа, послышался звук. Тихий, мерный, влажный.

Шлепок. Шлепок. Шлепок.

Будто кто-то шел по мокрой глине босыми ногами. Звук приближался, обходя их строй. Пыха Свирепый, стоявший у ноги княжеского коня, повернулся к тому месту, откуда доносился шорох, и вздыбил свой меч.

- Покажись, тварь! – истерично прокричал он, - Или боишься велиборской стали?!

Откуда-то из глубин раздался смех. Тихий и легкий словно ветер. В нем не было ни веселья, ни злобы — лишь пустота.

И тут же, слева из тумана выросли руки. Они не атаковали, не хватали, просто шевелились, ощупывая воздух перед собой. Один из дружинников, не выдержав, с диким криком рубанул по ним мечом. Сталь со скрежетом вонзилась в землю, перерубив несколько пальцев. Те во мгновение растворились в воздухе, но на их месте уже показались другие.

Туман играл с ними. Он был не просто завесой — он был оружием. Он был разумным, живым, и он знал, чего они боятся больше всего: невидимого, незнакомого, того, что нельзя пронзить мечом.

Внезапно тишину разорвал крик. Не крик страха или боли, а вопль полный яростного безумия. Он прозвучал с самого края строя, где стояли ополченцы. И словно этот крик был сигналом, туманная стена перед ними вздыбилась и растворилась. И из белесой мглы на дружину Велибора хлынули люди. Десятки, сотни людей в кожаных доспехах. А впереди войска тот – высокий, плечистый, со светлыми, почти белоснежными волосами, забранными назад, и холодными как озерная гладь в стужу, глазами. В доспехе из толстой, мастерски выделанной кожи, украшенном волчьими клыками. Живое воплощение гнева Леса, человеческое воплощение Хииси, мецлин.

- Копья держать! Сомкнуть строй! — закричал Каран, но его команда утонула в нарастающем гуле.

Мецлин поднял меч и голос его, звенящий и властный, прорезал воздух, будто удар бича. В этот миг Каран поймал его взгляд. И что-то дрогнуло в глубине его памяти. Это лицо… оно было смутно, до боли знакомо. Не имя, не место, но ощущение, будто он уже видел эти ледяные глаза, смотревшие на него гордо, без тени страха. Велиборец? Нет, несомненно, лесняк. Может, заложник? Подробности стерлись, но уверенность — нет. Он его знал. Он видел его при дворе.

Пока его ум цеплялся за этот обрывок памяти, с левого фланга, от самой стены Леса, донесся новый шум. Дикий, многоголосый, состоящий из воющих гортанных криков, свиста и какого-то странного клацанья. Туман отступил и там, открыв второе войско. Еще лесняки. Громкие и резвые, почти все в легких кольчугах, явно снятых с воинов Велибора. Несомненно, йокки.

В тот же миг справа, сквозь туман проступила еще одна рать. Тихие, почти слившиеся с туманом, лица вымазанны в болотной грязи… Неужто суолы? Те самые?Каран за всю свою жизнь не видел людей болот. Неужто на поле боя… все? Кто и как сумел объединить все лесные народы, которые во все века грызли друг другу глотки?

Все три войска бросились на велиборскую дружину. Казалось, что сам Лес обрушился на Велибор своей несокрушимой древней силой.

Тот самый мецлин внезапно закричал на незнакомом Карану языке. В ответ на его призыв, один из молодых лесняков коротко скомандовал и воинство йокки, укрываясь от удара велиборской конницы, сдвинулось левее, замыкая велиборскую рать в живой смертоносный котел. Они видели друг друга. Они действовали сообща.

С тыла, откуда не ждали, раздался треск ломающихся частоколов и знакомый, ненавистный крик:

- За Велибор!

- Ратко! Окружай справа! Справа! – отчаянно закричал мецлин теперь уже по-велиборски, так чисто, будто всю жизнь говорил на этом языке, не было слышно даже того легкого гортанного акцента, что характерен для всех лесняков, - Клин на щитоносцев! Фланги охватывают!

Воинство Засечной Стражи на тяжелых толстоногих конях, окружили велиборскую рать, окончательно обрубив им все пути отхода.

Дикарь? Ведет не толпой? Строем… по-велиборски? Как?

Все случилось настолько неожиданно и быстро, что Каран растерялся и так и остался стоять с выпученными глазами и молитвой Создателю на губах.

Велиборская составная дружина раскололась при первом же ударе, отдав свой самый значимый кусок Лесу. При втором ударе обученная велиборская дружина мгновенно оказалась в смертельной петле. А воинство каких-то дикарей действовало так слаженно, будто им командовал опытный полководец. Кто, черт возьми этот мецлин? И откуда Каран его знает?

Бой грянул. Но не тот бой, о котором могли бы сложить былину сказители, с честными поединками и ясными замыслами – кровавая сеча. Первый натиск вражеской дружины пришелся на боярских ополченцев. И строй, скрепленный одной лишь верой, рассыпался, как песок.

- Держаться! Первые Мечи, ко мне! — попытался Каран выстроить хоть какое-то подобие порядка.

И тут обрушилась вторая волна. Не стеной щитов, а живым, змеиным клубком. Суолы, приземистые и юркие ловко проскальзывали под брюхами лошадей, их мечи впивались в ноги коней, и благородные тонконогие скакуны Первых Мечей позорно валились на землю, увлекая под себя всадников. Мецлины, выскакивая из клубов тумана, словно рои слепней, осыпали дружинников тучей стрел. Те не пробивали сталь, но впивались в шеи, в лица, в незащищенные ремни сбруи. И воин, секунду назад грозный, начинал биться в предсмертных корчах, синея на глазах. Йокки неслись волной. Их отчаянный грозный крик впивался в уши, а огромные острые тесаки, мгновенно разрубали плоть на части, будто не были воины Велибора защищены железом.

Каран рубился как в кошмаре. Парировал удары мечей, а его вороной жеребец, обученный и яростный, лягал копытами, хрустя чужими костями. Но не прошло и получаса, как руки его, привыкшие к рукояти дисциплины, а не меча, ослабли и более не могли поднимать оружие. Легкие раздирало огнем, а глаза щипало от соленого пота.

Удар! И мир перевернулся вместе с конем Карана, который едва не придавил князя своим крупом. Каран, выдернув зажатую под боком коня ногу, пошатываясь встал в полный рост.

- Пыха! Отступаем! – попытался прокричать он, но из горла вырвался только слабый хрип.

Он огляделся. Со всех сторон доносились крики и лязг железа. Мир казался кровавой пеленой, в глазах рябило.

- Пыха!

Наконец Каран увидел дозорщика. Тот схлестнулся с юным лесняком, низеньким и еще по-детски щуплым. Но вместо того, чтобы срубить его голову одним ударом, Пыха метался. Богатый, но негодный в этой свалке меч, описывал в воздухе жалкие дуги. Глаза Пыхи были полны скотинного ужаса.

- Мечи вперед! - вновь прозвучал властный голос светловолосого мецлина. Он стоял, как утес посреди бушующего моря сечи и вбирал в себя все. Он видел слабины, видел смятение. И легко ими управлял.

С тыла, словно нож в спину, ударили Засечники. Их кони, приземистые и цепкие, смяли и без того расстроенные ряды Становых. Круг замкнулся. Отступать было некуда.

Бой превратился в побоище. Первые Мечи, хвалёная княжая дружина, оказались бессильны. Их длинные мечи были неуклюжи в тесной свалке, а тяжелые кони, ослепленные туманом и обезумевшие от боли и ужаса, давили своих же. Строй рассыпался, превратившись в толпу обреченных. Дружинники, сбитые с коней, гибли под копытами и ударами своих врагов.

Каран увидел, как стяг с ликом Создателя, подхваченный чьей-то дрожащей рукой, закачался и рухнул в хлябь и кровь, где его тут же растоптали.

И внезапно, будто продираясь сквозь окружавший воинов туман, в голову Карана проник до боли знакомый голос, низкий, хриплый и пустой:

«Она лгала тебе, Каран…»

Каран обернулся во все стороны и не глядя махнул мечом, разрезая лезвием подступающие белесые вихри.

«Пустое… Ты ведь знаешь об этом… Она всегда тебе лгала…»

- Превеликий Создатель, смилостивись! – взмолился Каран, осеняя себя знамениями.

Его мысли взорвались отчаянным хохотом:

«Создатель?! Аххаха!!! Создатель давно забыл тебя…»

- Где ты, подлец?! – вскричал Каран, - Покажись! Покажись!!!

«Она тоже тебя забудет… Забудет, как только узнает, что я люблю ее так же сильно…»

Каран схватился за голову и с силой надавил на виски, словно это могло облегчить страдания. Он почти не слышал криков вокруг, бой превратился в туманно-кровавую дымку. Для него больше не существовало ничего, кроме этого пустого, мертвого голоса внутри его головы, терзающего его самые болезненные раны.

«Она о многом тебе солгала… И вмиг забудет тебя… Ведь на самом деле первым был я.»

Что-то надорвалось в груди Карана. Какая-то последняя надежда, за которую он цеплялся, последний оплот его правоты. Он окинул взглядом поле боя. И горькое осознание поражения подкатило к его горлу.

- Княже! - чей-то хриплый крик прорвался сквозь завесу безумия. Это был один из старослужащих Становых, его лицо было залито багровой жижей. - Прорываться! Надо прорываться! Иначе все здесь костьми ляжем!

- Бесполезно… - прошептал Каран самому себе. Он рухнул на колени и воздав руки к небу, принялся истово молиться, пытаясь заглушить исступленный хохот, разрывающий его сознание на части.

«Ахххахаха! Ахххахахаха!!!»

Лишенная своих предводителей, неуправляемая дружина Велибора металась в предсмертной агонии.

Но вот яростные крики стали редеть, сменившись нестройными, но победными кличами на чуждом наречии. Бой распадался на отдельные, затухающие схватки. И только тогда хохот смолк. Каран, все еще стоявший на коленях, почувствовал это — тихий, холодный вдох, прошедший по его вспотевшей шее. Создатель не услышал его. Поле боя охватила тьма. Туман накатывал все сильнее. Не стеной, а тихим, неумолимым приливом. Он стелился по земле, вползая в пустые глазницы павших, окутывая ноги еще дерущихся, цепкими прядями отделяя живых от мертвых. Еще слышался редкий лязг, чей-то хрип, но и они тонули в наступающей белизне. И наконец, наступила та самая оглушительная тишина, что была вначале. Но теперь она была иной — не зловещей и тревожной, а тяжелой и окончательной, как крышка гроба.

Велибор пал.

Часть 4. Глава 28

Валкан ступил на мостовую Громовца. Десять лет… Десять лет он не был в столице. И Громовец изменился. Он помнил этот город суровым, строгим, дышащим мощью и порядком. Раньше воздух пах дымом кузниц, хлебом и воском из храмов. Теперь же он вязнул в легких удушающей смесью перегара, мочи и смрада гниющего мусора. Лавки заколочены, а дальше, впереди, у подножия белоснежного храма Создателя горит огромный костер, возле которого греются бродяги в лохмотьях. У водопоя двое, судя по нашивкам, бывших становых, отбирали кожаный бурдюк у старика. Старик о чем-то молил, хватая их за руки, и один из них, недолго думая, ткнул его в живот. Старик осел, захлебываясь беззвучным стоном. Никто не вмешался.

Сколь бы не презрел теперь Валкан Первых Мечей, особенно после боя на границах, но те всегда следили за порядком в столице. Теперь никто не патрулировал улицы, не гонял пьяных и бездомных, никто не преследовал убийц. В Громовце больше не было закона.

Этот упадок – результат правления Рогнеды и Карана? Или Громовец умер за те два месяца, когда Велибором правил Морок. Правил ли? Или же просто сидел на троне?

Валкан шел, и его спина, прямая от природы, непроизвольно выпрямлялась еще больше, будто отторгая окружающую грязь. За ним тенью следовал Ратко, бросая неприязненные взгляды вокруг.

- Не княжество, а сборище падали… - пробурчал Ратко, глядя на опойку, прикорнувшего калачиком у колодца.

Ночлег они нашел в кривом, приземистом доме у самой стены, что звался «Утехой матушки Груни». Раньше Валкан никогда не остановился бы в подобном месте. Теперь же выбора не было – нет других мест. Везде – одинаково. Везде из распахнутых дверей льется пьяный гомон, женский визг и верещанье расстроенных гуслей.

Зашли, уселись за стол.

- Видишь, что творится? – кивнул Ратко куда-то в неопределенную сторону. Куда ни кивни, везде гниль, - Не врал я тебе?

- Не врал, - согласился Валкан.

Сморщился брезгливо – стол был липким. Приметил возле очага невысокую плотную женщину в добротном чистом платье. Ее лицо, полное и румяное казалось почти добродушным, но глаза… Глаза были маленькими, как бусинки, и смотрели вокруг с хищной расчетливостью. Несомненно, это была матушка Груня.

- Эй, хозяйка! – махнул рукой он.

Груня приметила гостя, приветливо улыбнулась, но сама не подошла. Подозвала девку и кивнула в сторону Валкана. Та, юная, почти ребенок, резво подбежала и поставила перед ним глиняную кружку.

- Пива, господин воин? – спросила она звонким голоском, наклонившись к Валкану так низко, что ее крошечная молодая грудь едва не выпрыгнула из глубокого выреза платья. Там, за воротом, над ключицей, синел маленький, свежий еще знак.

Валкана окатило жаром с головы до ног, будто кто-то вылил ему на макушку ведро кипятка.

- Покажи! – захлебнулся он, вскакивая со своего места и тыча пальцем девчонке в вырез.

Девушка звонко расхохоталась и отпрыгнула в сторону.

- Ишь, резвый! - подмигнула она, - А золото-то есть у тебя? Коль есть, так пойдем, все что захочешь покажу тебе…

Ратко смотрел на Валкана с удивлением.

- Сколько тебе лет? – нахмурился Валкан.

Девушка перестала смеяться и выпрямилась, гордо расправив плечи.

- Пятнадцать. Хочешь моложе? Моложе нельзя. Или позвать кого постарше?

- Этот знак… - Валкан ткнул пальцем на клеймо возле ее ключицы, - Что это за знак?

Девушка посмотрела на рисунок и пожала плечами.

- У матушки Груни заведение приличное! Нельзя обижать девушек. Нельзя приставать к малым, нельзя бить старших. И платить надо. А это… - она дотронулась до клейма, - чтоб все знали, чьи мы. От других отличить.

Валкан опустился обратно на скамью. Неужели… Об этом прошлом нельзя спрашивать? Не сама ли Туула стояла когда-то на ее месте? Та же юность, тот же знак на коже, та же участь? Горечь, едкая и густая, подкатила к горлу. Да, она была права, скрывая это. Но разве в этом была ее вина? Чья тогда? Его? Ведь это он отправил маленькую Вихру на темные улицы Велибора. Что он мог понимать в двенадцать? Что за первым же поворотом ее подстерегут либо нож, либо работорговцы? Тогда ему казалось, что он ее спасает. Но с тех пор она тонет во тьме.

- Брать-то будешь? - деловито спросила девчонка у Валкана.

- Еду буду брать, - ответил он, поднимая голову, - И пиво. Тебя – нет.

Девка оскорбленно повела плечом и хмыкнув, направилась в сторону очага. Ратко проводил ее тяжелым, понимающим взглядом, потом медленно перевел его на Валкана. В его глазах читалось не осуждение, а усталая горечь.

- И в твоей душе неспокойно? – проговорил он хрипло, - Вижу я. Был мужик, а теперь снова недокормыш. Вон – глаза запали, как у мертвеца. По девке страдаешь?

- Не за блудницами сюда пришли, - отмахнулся вяло Валкан.

- Не за блудницами… - согласился Ратко, - А за тем, кто вольницу эту благословил.

- Ничего от меня не жди. Лесу плевать на Велибор. А Мороку плевать на Лес. Все остались при своем.

Валкан не смог сдержать горечи и на последней фразе голос его дрогнул. Все – да не все.

Ратко отхлебнул из своей кружки и поставил ее на стол с глухим стуком.

- Может и при своем… Пока. Скоро Лесу понадобиться засека. От тех животных, которые поползут в Метсалинну.

- Мецлины – хорошие охотники. Убьют любого зверя, - пожал плечами Валкан, - И мецлинов много.

- Но нойда у вас всего один, - возразил Ратко.

Валкану нечего было ответить. До сих пор он чувствовал на языке тот сладковато-гнилостный дух, что принес с собой туман. Он клубился в низинах, будто изорванный чьей-то рукой, клочья его пульсировали, словно в них бьется чье-то черное сердце. И ни травинки под ним – лишь земля холодная и безжизненная, как могильная плита.

Туман уже перешел границу и вторгся в Лес. Вполз меж стволов, обнял древние сосны и хвоя, которую он ласкал своей белоснежной рукой порыжела и опала. Опушки, где только недавно гудели пчелы, затихли. Не было слышно ни пения птиц, ни звонкого стука дятла. Лес, великий и мудрый, медленно задыхался в смертельных объятиях Скверны.

Ночевали в каморке под самой крышей. Комната была крошечной, с одним закопченным окошком, в которое заглядывала бледная луна. Две грубые деревянные лавки стояли друг против друга. Едва они погасили свою жалкую сальную свечу, как снизу, сквозь щели в полу, поднялся оглушительный гвалт. К пьяному гомону и гусельному треньканью прибавились дикие крики, звон разбитой посуды и тяжелые удары. Кто-то горланил похабную песню, кто-то исступленно рыдал, а чей-то хриплый голос выкрикивал угрозы, тонувшие в общем хоре безумия.

- Слышишь? - просипел в темноте Ратко, - Пляшут на костях. Веселятся, скурвились…

Внезапно дверь их каморки с грохотом распахнулась, и на пороге, очерченный светом из коридора, возникла пьяная громадина. Он, шатаясь, уставился на них мутными глазами.

- Моя… берлога… - проревел он и, не целясь, швырнул в них пустой кружкой.

Ратко и Валкан не сговариваясь подскочили, вдвоем схватили забулдыгу и с размаху вышвырнули обратно на лестницу. Тот, грузно перекатываясь, с грохотом полетел вниз, и на миг шум снизу стих, сменившись взрывом нового хохота.

Под утро, когда самый ярый разгул немного поутих, сменившись пьяным забытьем, Валкан наконец сомкнул глаза. Но и во сне его преследовали образы: белесый, ядовитый туман, подбирающийся к стенам Метсалинны, и веселый, пьяный хохот, доносящийся из самой его гущи.

Валкан проснулся рано, будто кто-то выдернул его из забытия. Через грязное окно пробивался холодный рассвет. Голова отчаянно гудела.

Спустившись вниз, они застали убогую картину: пьяные тела валялись на столах и на полу, словно павшие на поле боя. В углу, у очага, спала сидя та самая девчонка, которая вчера им прислуживала. А матушка Груня, не теряя деловитого вида, уже обшаривала карманы спящих, и ее бусинки-глазки удовлетворенно блестели.

- Пойдем. Сил моих нет, - проговорил хмуро Ратко. Валкан согласно кивнул.

Они вышли на улицу. Воздух был едва ли свежее, чем в притоне – влажный и едкий. Белесые, рваные пряди тумана лениво ползли по мостовой, обвивались вокруг столбов, цеплялись за подолы спящих у обочины бродяг. Один такой клочок, проплывая мимо, вдруг потянулся к лицу Ратко, будто желая его ощупать. Ратко, не глядя, махнул на него рукой, как на назойливую муху. Туман отпрянул, сжался в комок и уплыл за угол, словно обидевшись. Он жил своей жизнью, не управляемый никем, он был почти живым.

Путь к княжеским палатам, некогда строго охраняемый, был пустынен. Раньше здесь, на подступах к центру власти, кипела жизнь, стояли часовые, сновали гонцы и челядь. Теперь – лишь ветер гонял по дороге сор. Ратко и Валкан прошли через внешние ворота, распахнутые настежь, и никто не окликнул их.

Внутри двое стражников в кафтанах Велибора спали, прислонившись к копьям. Один из них посапывал с пустым мехом вина в руке.

- Столица… Первые Мечи… - с горьким презрением выдохнул Ратко, переступая через спящее тело.

Никем не остановленные, они поднялись по широкой лестнице и толкнули тяжелые двери тронного зала. Тронный зал был не пуст. И не тих.

Лучи холодного рассвета проникали сквозь высокие окна, они рассыпались в разные стороны, распугивая черные тени, которые метались по стенам и потолку словно обезумевшие озлобленные пауки. Со всех сторон раздавался леденящий душу шепот.

Морок сидел на троне, его костлявые пальцы впились в подлокотники. Темные глаза, пылающие лихорадочным огнем, блуждали по залу, выхватывая невидимых собеседников.

- Нет, - говорил он, глядя куда-то в пустоту, - Ты получишь меня, когда я решу! Не тогда, когда ты зовешь!

У огромного арочного окна, затянутого пыльной паутиной, стояла Туула. Она была неподвижна, как изваяние. Валкан впился взглядом в ее спину и ему показалось, что она стала еще прямее, еще неприступнее.

- У меня еще есть дела здесь! - выкрикнул Морок, и в его голосе слышалась отчаянная угроза, обращенная к незримому противнику, - Я не уйду, пока не превращу в прах все, что они любили! Слышишь?!

В этот момент Туула повернулась к нему, все еще не замечая Валкана и Ратко, или же делая вид, что в зале они с Мороком до сих пор одни. Она всматривалась в искаженное безумием лицо Морока, словно оценивая его состояние.

- Хватит!

Морок затрясся, из горла вырвался хрип, и тени на стенах с воем взметнулись к потолку.

Туула подошла к трону и положила свою ладонь ему на лоб. Она что-то тихо зашептала, поглаживая его седые волосы и с каждой секундой лицо Морока становилось все спокойнее. Наконец он выдохнул и открыл глаза. Тени успокоились, снова забегав по стенам, но уже без прежней ярости.

За спинами Ратко и Валкана хлопнула дверь, и мимо них гордо прошагала Рогнеда. Валкан узнал ее мгновенно, за годы она почти не изменилась, лишь сеточка морщин легкой паутинкой тронула лицо, которое оставалось таким же холодным и надменным, как и много лет назад.

- Ты доказал свою силу. Хватит этих игр, - твердо сказала она, обращаясь к Мороку. Присутствующих она словно не замечала, - Ты мой сын, плоть от плоти моей. Вместе мы можем править этим княжеством так, как оно того заслуживает. Займи свое место при дворе. Я признаю тебя и твою власть.

Морок зло скривился. Тени угрожающе заплясали, казалось, на Рогнеду прямо из преисподней уставились тысячи черных глаз. Туула положила руку на плечо Морока и крепко его сжала, словно хотела удержать то темное, что рвалось из самого сердца названного князя.

- Я справлюсь с правлением без тебя, матушка. Это Карану нужна была помощь. Ты и сейчас ему нужна… Поправить здоровье. Заботься о самочувствии Карана, не о моем. Заботься лучше, иначе останешься одна. Со мной.

Морок кивнул на тяжелый дубовый стол, на котором уже стояла бутыль, в которой плескалась темная, как столетнее вино, жидкость. Рогнеда устремила взгляд в сторону стола, кончики губ ее дрогнули, не то от страха, не то от неприязни. Едва сумев сохранить лицо, она схватила склянку и быстро удалилась из залы.

Только теперь Морок перевел взгляд на Валкана и Ратко, будто они были досадной, но упрямой и настойчивой помехой, на которую пришлось обратить внимание помимо его воли.

- Ты травишь своего брата, - проговорил Валкан, сам не понимая спрашивает он или утверждает.

Морок ухмыльнулся, соглашаясь. Казалось, этот чудовищный факт его отчаянно веселил.

- Ты травишь Велибор, - продолжил Валкан и Морок улыбнулся еще шире, хищно обнажая белые зубы, - И я мог бы тебе не мешать. Но твой туман уже перешел границу. Он душит мой Лес.

- Мог бы не мешать? – расхохотался Морок, - Ты что, угрожаешь мне, Валкан Нуорта?

Валкан с силой сжал зубы, в попытке сдержать ругательства, которые так и рвались наружу.

- Твой туман убивает Лес. Останови его, - процедил Валкан.

- Лес? А, да... Он сопротивляется. Кричит. Это... приятно, - Морок наклонился вперед, вырываясь из цепкой хватки Туулы, - Он отверг меня, и я нашел нечто большее, чем Лес…

Тени на стенах сдвинулись и приблизились, сжимаясь вокруг Ратко и Валкана. Ратко дернулся настороженно, взгляд его забегал по сторонам. Валкан подавил в себе нестерпимую жажду оглянуться и продолжил смотреть Мороку в глаза.

- Ты теряешь контроль над собой, - спокойно ответил он, - Остановись, пока не уничтожил все вокруг… и самого себя.

Глаза Морока вспыхнули огнем.

- Слуги Создателя контролируют. Я же соединяюсь. Со всем что есть. Все станет частью тумана… и меня. Ты мог бы тоже стать частью этой тишины, Валкан. Вместо того, чтобы быть очередным криком, который нужно заглушить.

- Ты поглощаешь, а не соединяешь, - презрительно скривился Валкан.

Морок снова откинулся назад. Огонь в его глазах потух и теперь на его лице читалась смертельная скука.

- Плевать, - ответил он и в этом слове был ответ на все вопросы Валкана. Ответ на вопрос зачем он здесь и что именно хотел показать ему Ратко Чермный. Ответ на вопрос получится ли договориться. И ответ на вопрос, что же теперь делать.

Впервые за все это время Туула подняла глаза и посмотрела на Валкана. И впервые на ее лице мелькнули отголоски каких-то чувств – страха и сожаления, и еще какой-то невыносимой смертельной тоски. Валкан выдержал этот взгляд, чувствуя, как что-то окончательно и бесповоротно умирает в его душе, что-то живое и жаждущее, то, что было возможно только рядом с ней.

- Вайдналем, Илман Отава, - в ярости бросил Валкан и развернувшись направился прочь.

Они вышли из княжеских палат, и тяжелые двери захлопнулись за их спинами, будто запечатывая мир живых от того безумия, что копилось внутри. Утренний воздух, пропитанный смрадом, показался им чистым.

Валкан шел, не глядя по сторонам, сжав кулаки так, что ногти больно впились в ладони. В ушах еще стоял тихий, безразличный голос Туулы, приглушавший бурю Морока. И ее взгляд– полный невысказанной тоски. Тоски, но не раскаяния.

Ратко, тяжело ступая рядом, первым нарушил гнетущее молчание.

- Ну что, недокормыш, убедился? – голос Ратко был хриплым, - Лесу придется иметь с этим дело.

Валкан резко остановился, повернув к спутнику бледное, искаженное яростью лицо.

- Это уже не дело Леса, - прорычал он, - Это дело всех, у кого еще бьется сердце! Морок думает, что Лес — это тишина и покой, что Лес – это терпение и безответность вековых сосен. Он ошибается. Лес — это острые клыки волчьей стаи. Лес никогда не умрет!

Ратко мрачно усмехнулся, и в его глазах вспыхнул отблеск старой, дикой надежды.

- Наконец-то. Или мы сгорим, пытаясь остановить эту чуму, или задавим ее, как гадину.

Валкан кивнул, глядя на клочья ядовитого тумана, что цеплялись за стены домов, живого и угрожающего.

- Лес будет драться. До последнего вдоха.

Глава 29

Двери в гридницу захлопнулись, отсекая суету дворца. Туула снова отошла к окну и стала там недвижно, вглядываясь теперь не в происходящее на улице, а в узоры на стене, где тени сплетались в подобие высохших жил. Из оконных створок чуть веяло холодом, но воздух в зале был напротив удушающе теплым и сухим. Губы пересохли, горло сдавило. Она никак не могла понять, что чувствует. Злость? На кого? На Морока или быть может на Валкана, который заявился в палаты как ни в чем ни бывало? Который так нагло смотрел на нее, будто их могло еще что-то связывать.

- Навеселился? - наконец спросила она. Голос ее был ровным и холодным.

Морок, развалившийся на бархате княжеского кресла, издал короткий хриплый смешок.

- Навеселился, - ответил он, не оборачиваясь, - Два пса пришли полаять на хозяина. И убрались, поджав хвосты.

Туула сморщилась. В речи Морока было столько самодовольства, что слышать эти обидные слова было едва ли лучше, чем нюхать навоз.

- За волчонка своего обидно? - спросил Морок. Он заметил недовольство Туулы даже не оборачиваясь, будто для того, чтобы знать, что она чувствует ему не нужно было на нее смотреть или что-либо у нее спрашивать, - Он глядел на тебя, будто был готов помереть от одного твоего взгляда.

В груди у Туулы потеплело и это чувство было настолько томительным, что на секунду ей стало даже больно. Так больно, как бывает, когда разминаешь затекшие мышцы или отогреваешь озябшие пальцы. Душа тоже болит от тепла, если до того на сердце было смертельно холодно.

- Ревнуешь? - язвительно переспросила Туула и по тому, как Морок резко отшатнулся, как быстро обернулся на нее, поняла, что сама не желая того, угадала. Это было странно и чудовищно, видеть в нем что-то настолько человеческое и большое, эту уязвимость, привязанность к другому, которой он всеми силами пытался избежать.

- Он выживет, - продолжила она, - В отличие от тебя. Ты рассыпаешь на глазах. Посмотри, - Туула показала рукой на пляшущие на стенах тени, - Вот она, гниль, которая разъедает тебя изнутри. Она вокруг. Везде.

В глазах Морока мелькнула искра гнева.

- Вспомнила, что ты алтэ? Мне, к счастью, не нужна повитуха.

- А тебе никто не нужен, - голос Туулы дрогнул, - Ты травишь землю, которой хочешь править. Убиваешь подданных. Где твоя хваленая мощь? Ты несешь только смерть.

Морок поднялся со своего места и прошел через залу к Тууле. Чем ближе он подходил, тем сильнее сжималось ее сердце, едва не переставая стучать. Казалось, Морок тоже чувствовал и этот страх, и эту боль, потому что встал он чуть поодаль, опершись руками о подоконник.

- Это не смерть, - проговорил он тихо, - Это покой… Тишина.

- Тишина мертвеца, - хрипло проговорила Туула.

Морок застыл. Его гнев схлынул, сменившись пронзительной, невыносимой ясностью. Он смотрел на нее, будто видел насквозь, различая не ее, а некую нить, что навеки связывала их. И Туула, подчиняясь внезапному порыву, приблизилась и крепко его обняла.

- Остановись! - попросила она, - Пока еще можешь… Пока ты еще управляешь…

От Морока все еще пахло лесом. Хвоей и притоптанной дождем пылью. Запах, такой неестественный в этом сомкнутом смраде каменных палат. Запах живого. Живой еще способен сделать выбор.

Морок дернулся, пытаясь освободиться, но Туула держалась крепко, как крепко держится хрупкий и нежный вьюнок за толстую ветвь, никакому ветру не оборвать такую связь. И тогда Морок вдруг потянулся в ответ, крепко прижимаясь к ней.

- Я пытался. Не могу. Поздно. Это река, и я уже в ее стремнине. Мы оба.

Он шептал едва слышно и в его голосе больше не было ни гнева, ни насмешки. В нем было то, чего Туула до сих пор ни разу не слышала – всепоглощающий ужас.

- Мы оба? – переспросила она.

- Разве ты не чувствуешь? – хрипло спросил он. Туула попыталась отстраниться, но теперь уже Морок держал ее крепко, не уступая ни вершка пространства между ними, - Чувствуешь как ты отзываешься в моей силе? Каждым вдохом… Биением сердца… Ты разве не чувствуешь… эту пустоту? Мою пустоту в тебе…

Туула резко высвободилась. В глазах предательски защипало. Сколько еще он будет терзать ее, напоминая об этой боли?

- Ничего я не чувствую!

- Лжешь! – почти прокричал Морок, ухватил Туулу за запястье и потянул на себя, - Я спросил тебя однажды, за кого ты продавалась! И ты солгала, сказав, что будто бы не знаешь!

- Не тронь!

Туула, вырвав руку, подалась вперед и ударила его по лицу. Глаза Морока снова вспыхнули огнем.

- За меня ты продавалась! За меня!

Туула застыла. Что-то ухнуло вниз ее живота, будто она упала с большой высоты. Мгновенно стало холодно.

- Неправда. Я не знаю тебя…

- Я всегда думал, что это был Чукай, - уже спокойнее продолжил Морок, - Что это он провел меня в этот мир, а затем обучил искусству нойды. Но нет. Это ты. Я знаю этот знак, - Морок указал пальцем на ключицу Туулы, - Это знак девиц матушки Груни. Ее дом тут неподалеку. Твое детство прошло в Громовце, верно?

Туула поджала губы, не желая отвечать на вопрос.

- Я не знаю когда и не помню как, но это ты. Ты не слышала Зова и не можешь быть нойдой, но ворожить может каждый. Ты оплатила мое будущее своим, а я отдал часть себя за твою жизнь. И теперь мы осуждены идти друг за другом.

Внутри все кричало от ужаса и отрицания. Но разум Туулы, холодный и отточенный, видел жуткую правду его слов. Она плохо помнила детство, где-то в обрывках ее воспоминаний кроме Валкана остались княжеские кухни и маленький княжич, который, как говорили, умер. И еще – беспричинная злоба княгини. Как ей казалось – беспричинная. Та от которой она бежала на темные улицы Громовца. Та, что родила пустоту, которую она всегда носила в себе и которую так и не смогла заполнить.

Стало нестерпимо горько. Он прав. Он всегда был прав.

- Я не пойду за тобой во тьму, - покачала головой Туула.

- Согласна или нет, ты пойдешь за мной, куда бы я ни пошел. А я пойду за тобой.

На последних словах уверенный голос Морока дрогнул. И Туула вдруг заметила, какое худое и изможденное у него лицо, как седы и сухи его волосы, как темны глубоко запавшие глаза. Она вдруг заметила, как сильно он устал. Слабость, которую он показывал только ей.

- Тогда иди за мной, - предложила Туула, мягко погладив его по раскрасневшейся от ее удара щеке. Ей казалось это таким простым – выбрать другое. Ведь всегда можно выбрать другое? Но Морок как-то неприятно усмехнулся и отрицательно покачал головой.

- Куда? Тебе некуда идти.

Туула выдержала его взгляд, пустой и унижающий. Но выносить более эту жестокость она не могла. Она убрала руку и резко развернулась к выходу. И тут он произнес то, от чего ее кровь застыла.

- Он придет за тобой. Твой мецлин. С мечом и яростью. Знай, я сотру его в прах. Он станет частью тишины. Первым из многих.

Туула обернулась. Глаза Морока были покрыты пеплом. Он не гневался, он был спокоен. Его старая цель – месть матери и брату за отвержение, больше не имела смысла. Он победил, он отомстил. И он маялся неприкаянный, пока не нашел новую цель для направления собственной тьмы – Валкана. Того человека, который мог отобрать у него жалкое подобие близости и единения с другим. Единственное, что теперь у него было, что он смог заполучить чудовищной ценой. Морок никогда не откажется от нее и не потерпит противника.

- Тронь его… - голос Туулы сорвался в шепот, полый от ужаса и гнева, - И я найду способ лишить тебя сил, даже если мне придется вырезать часть их из себя ножом. Посмотрим, кто ты есть, если ты не нойда.

Она вышла, захлопнув дверь. Морок остался там, в одиночестве. Туула знала, он почувствовал то же, что и она. Он знал, что в ней еще осталось то, чего давно нет в нем, нечто чистое. И оно осталось в ней не благодаря той жертве, что он для нее совершил. Оно там по другой воле, большей чем он, чем сила нойды, и чем любая из сил.

***

Воздух Громовца выедал легкие, воздух Метсалинны – врачевал душу. Но Валкан не чувствовал облегчения. Каждый вдох обжигал его изнутри, ведь он помнил – скоро этому придет конец.

Он стоял у подножия Великой Сосны, глядя на уходящие в небо лестницы. Ее гигантские корни вонзались в каменную землю, удерживая на себе грубый, испещренный шрамами веков ствол, который был подобен коже древней старухи, что повидала всё. Ветви, могучие, как руки божества, простирались к небу, укрывая под своим пологом жизнь. Дерево-праматерь, дерево-твердыня, соединяющее землю и небо.

Сверху доносилась ровная, убаюкивающая речь мужчин, прерываемая мерными ударами топора о свежее бревно. Где-то вдалеке куковала неугомонная кукушка. Внизу, в бархате из опавшей хвои, возились ребятишки, их звонкие крики были похожи на пересвист лесных пташек. Один карапуз, споткнувшись о выступ корня, шлепнулся в мягкую хвою и тут же поднялся, отряхивая штаны из оленьей кожи. Его мать, несущая в большой корзине рыбу из ручья, сердито прикрикнула. Метсалинна жила.

Валкан видел это, слышал, вдыхал — и сердце его сжималось в комок. Он представлял, как белесая, ядовитая пелена выползет из-за деревьев, коснется корней Великой Сосны, и та содрогнется от боли. Как рухнет к ее корням чудесная Метсалинна. Как помутнеет вода в озерах йокки. Как болота суолов, таинственные, дышащие мириадами жизней, превратятся в зловонное, бездвижное месиво. Как сгинет и высохнет все, что было ему дорого.

Совет собрался под сенью Великой Сосны. Не в доме, не у огня, а под открытым небом, под взглядом Семизвездья. Сегодня здесь были не только старейшины, не только вожди и нойды, а все, кто хотел послушать слово Валкана. Уко Нуорта, молчаливый и тяжелый, как валун, восседал на обнаженном корне. Рядом с ним уселся на корточки Калле Кюрт, в глазах плясали нетерпеливые огоньки. Ламми Тухкайнен устроился на замшелом камне, его тонкие пальцы безостановочно перебирали бородатый лишайник. Пришел и старый нойда Чукай, опираясь на тугую березовую ветвь. Присел осторожно на поваленное бревно и прикрыл глаза, словно собирался слушать не речи, а тишину между слов. Ратко стоял поодаль, в тени, как чужак, несмотря на то что был свидетелем падения Велибора и его слово кое-что значило. Не столь долго дружен был воевода с людьми Леса, а уже освоил некоторые их традиции.

Уко поднял взгляд на Валкана. В вечернем полумраке глаза его казались почти черными, словно омут лесного озера.

- Слово твое, Валкан. Мы слушаем.

Валкан сделал шаг вперед, в центр круга. С минуту молчал, терзаясь, что принес дурные вести. И когда в кругу уже начали шептаться, наконец, заговорил:

- Я видел город-труп. Улицы – разверстые гнойные раны. Воздух – смрад гниющей утробы. Ни стражи, ни закона. Лишь звериный оскал. А на троне я видел безумца, с которым невозможно договориться. Оболочку, оставшуюся от человека, которого когда-то называли Морок…

- Не ты ли настаивал на союзе с Илман Отава? - хмыкнул Калле.

В голосе Калле не было злобы, лишь знакомая, едкая ирония. Калле давно перестал чувствовать в Валкане угрозу и его уколы были лишь дружеской игрой. Но сегодня укол пришелся точно в незажившую рану. Валкан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он видел, как напряглись пальцы Чукая, сжимавшие ветвь. Нойда тоже помнил, как Валкан пренебрег его предостережениями.

- А ты не отказался, - сухо возразил Валкан, - Тогда не было другого выхода. Союз был нам выгоден. Посмотрите же вокруг сейчас!

Ламми поерзал на камне.

- Я смотрю. И вижу Лес, - сказал он неуверенно, - Наш Лес силен. А болота наши далеки и многое повидали. Иное зло, если переждать в глубине трясин, само себя изживает. Щупальца его длинны, но сила – у сердца. Не стоит ли выждать, пока Лес сам отторгнет заразу?

По рядам пролетел легкий согласный шепот. Лишь Калле презрительно хохотнул, и вопросительно подняв одну бровь глянул на вождя Уко.

- Выждать?! - голос Валкана прозвучал, как удар клинка о камень, - Духи поставили нас на защиту, взамен дав нам дом! Лес – это мы!

Уко сложил руки на груди и сосредоточенно нахмурился:

- Чукай Суур, что скажешь ты?

Чукай медленно открыл глаза. Они были мутными, как у слепца, и, казалось, видели то, что недоступно прочим.

- Чую скверну, - тихо, но властно произнес старик, - Силы неизмеримой. Несется как ураган, уничтожая все на своем пути.

- Это Морок скверну несет? - поинтересовался Ратко со своего места.

Нойда вздрогнул, словно на миг проснулся ото сна, но затем снова погрузился в свое странное полусонное состояние.

- Не он скверну создавал. Она была всегда. И будет всегда пока существует мир. Морок лишь открыл для нее сердце. И через него она найдет путь к каждому из нас.

Ратко, стоявший в тени, сделал шаг вперед. Его лицо, испещренное глубокими морщинами, исказилось от понимания.

- Значит, я был слеп, - хрипло проговорил он, обращаясь больше к Валкану, чем к нойде, - Я думал, он просто сошел с ума от власти. Я просил помощи против тирана. Но ты говоришь о чуме...

Взгляд Валкана встретился с взглядом Ратко. В нем не было упрека, лишь тяжесть общей судьбы. Они оба теперь были людьми двух миров, и оба их мира горели.

Калле вскочил со своего места и хлопнул кулаком по ладони.

- Значит, пусть закроет все, что открыл! Надо заставить его эту скверну остановить!

- Он уже не сможет скверну остановить. Теперь она живет своей волей, волей пожирать. Лес для нее – пир, а жизнь – свеча, что нужно задуть. Она не остановится, - Чукай тяжело вздохнул и открыл глаза.

- Получается мы ничего не можем сделать? – уныло протянул Ламми.

Чукай ничего не ответил. Валкан снова шагнул в центр круга, и на этот раз его голос сорвался, потеряв всю свою привычную твердость.

- Можно. Можно посмотреть мне в глаза и сказать: "Мы проиграли". Можно отдать скверне болота суолов, которые мы только-только избавили от лихоманки. Корни Великой Сосны, под которыми спит прах моей матери…- Он запнулся, проглотил застрявший в горле комок горькой вины, обвел взглядом толпу, - И ваших родителей, ваших дедов! Озера йокки… Можно сказать, что это не наша война. Но это ложь. Это моя война.

Валкан замолчал – что-то дрогнуло в глубине памяти и на него нахлынули воспоминания. Каменные стены княжеского дома, ночь и небольшая рощица. Окровавленный мальчишка на его руках, едва не убитый собственным братом. И его собственная гнусная ложь: «Он упал». Жалкое подобие доброты, поощряющее насилие и безнаказанность. Это всегда была его война.

- Мы не можем уничтожить скверну, но можем остановить поток, - снова заговорил Валкан, - Если мне идти на его уничтожение в одиночку – я пойду. Против всей дружины Морока – пойду! Но я умоляю вас… не заставляйте меня хоронить вас вслед за Велибором.

Повисло молчание, тяжелое и густое, как предгрозовое небо. Все смотрели на Уко Нуорту.

Вождь мецлинов сидел недвижимо, его взгляд скользил мимо разгневанного Калле к осторожному Ламми, затем переместился на сына и, наконец, на нойду. Он смотрел на старого Чукая, будто пытался вычитать ответ в его глухом и мутном взгляде. Казалось, прошла вечность, прежде чем он встал. Медленно, как гора, поднимающаяся из недр.

- Лес не будет ждать своей смерти, словно ягненок, - сказал он, - Мы — не стадо травоядных, что бегут от волка, теряя самых слабых. Мы найдем его и перережем глотку, воздав дань предкам и Хииси.

Он повернул голову к Валкану, тот ожидал увидеть ярость, но увидел лишь суровое спокойствие вождя… и отца. Пожалуй, впервые с того момента, как Валкан пришел в Метсалинну, Уко смотрел на него, не как на чужака, а как на сына. Который пришел к отцу с самой большой бедой. Настолько большой, что ее невозможно исправить. Ее можно только разделить.

- Мы идем на Громовец. Готовьте своих воинов. С рассветом выступаем.

Глава 30

Тревожный рог разрезал белесую мглу нестройным хриплым воплем. Он звучал не как победная песнь, скорее, как предсмертный крик старого зверя. Звук его не звал, он предвещал – час пробил.

Туула, выглянув в окно, увидела, как лениво стекаются по улицам остатки дворцовой стражи. Отовсюду слышались резкие отрывистые окрики. Лишенные командования Первые Мечи всеми силами пытались собраться самостоятельно, нестройно, будто шли на потасовку в один из кабаков.

- Что там? – лениво спросил Морок, приблизившись к окну с другой стороны.

- Я не знаю, - холодно ответила Туула.

Туула знала, почему сегодня звучал тревожный рог. И Морок тоже знал. С минуту он буравил взглядом площадь перед палатами, затем молча развернулся и направился к выходу из гридницы.

Туула как тень последовала за Мороком, сердце ее отчаянно стучало, едва не выпрыгивая из грудной клетки. Сени, лестница вниз, парадный вход и длинная, смрадная, грохочущая мужскими голосами улица… Она прошла этот путь, почти не видя ничего вокруг себя. Перед собой она держала лишь узкую спину Морока, который каким-то непостижимым образом умудрялся проплыть через суматошную толпу никого не задев.

Впереди показались главные ворота. Морок скользнул через них и прошел сквозь строй Первых Мечей. Тела воинов неспешно колыхались, будто их раскачивал ветер, в нос Туулы ударил удушливый запах пота и браги. Если тревожный рог прозвучал по той самой причине… Тогда они пришли на смерть. Слишком долго гуляли они по кабакам и пили. Такие ратники для мецлинов и йокки – корм.

Морок остановился и Туула остановилась вместе с ним, заняв место по правую руку. Перед ее глазами открылось огромное рыжеватое от пожухлой травы поле, по которому стелился низкий плотный туман. Там, в сердцевине этого тумана виднелась низкая приземистая, до боли знакомая фигура.

Нойда Чукай!

Старый как корни дремучего леса, с лицом испещренным глубокими мудрыми морщинами. Душа Туулы затрепетала, а по щекам потекли горячие слезы вины и раскаяния. Тепло Чукая для Туулы, лишенной матери и отца, всегда было целительным. Тем страшней ей казалось ее собственное предательство.

- Тот выбор, который он тебе дал – иллюзия, - сказал Морок, даже не обернувшись на Туулу, - Быть при нем, никогда не получив права быть кем-то. Невеста духов, ха! Вечная алтэ… Ни нойда, ни жена. Выбор без выбора. Ты не просто так оказалась здесь, со мной. Только со мной ты по-настоящему свободна и по-настоящему сильна.

- Это неправда, - твердо ответила Туула, - Чукай Суур – сильный нойда. Он всегда знал, кто я такая… Проклятая. Он дал мне единственный шанс быть частью чего-то, быть уважаемой. Другого шанса у меня никогда бы не было. А с тобой… С тобой я не свободна. Лги кому хочешь, но только не мне. Твоя ложь надо мной не властна.

Морок рассматривал нойду каким-то внимательным, полупустым взглядом. Воздух между ними сгустился, стал тягучим, как смола. Ни слова не было произнесено, но Туула кожей ощущала безмолвный диалог, который теперь протекал меж ними. Казалось, сами духи шепталась в этом беззвучном разговоре. Чукай и Морок понимали друг друга без слов, находили общий язык в тишине, недоступной простым смертным, никому, кто никогда не слышал Зова.

Морок стоял недвижно, но Туула видела, как напряглась его спина, как он чуть наклонил голову, внимательно вслушиваясь в то, что ему говорит его старый учитель. Внезапно он коротко кивнул, будто подтвердилась какая-то его давняя догадка. Губы Морока тронула ухмылка. Кривая, безрадостная усмешка, в которой читалось нечто – то ли презрение, то ли странное одобрение. Не сказав ни слова Тууле, он внезапно развернулся и зашагал прочь, вдоль стены, в сторону вековых сосен, растущих в небольшой роще неподалеку. Он шел уверенно, с видом человека, нашедшего ответ, который давно искал.

Чукай же поднял свой бубен. Первый удар прозвучал как бой по натянутой струне мироздания. Глухой, пронзительный звук промчался над полем. Воздух вздрогнул. Второй удар – настойчивее. Третий – завел мертвенную, монотонную песнь бубна. И с каждым ударом деревянной колотушки туман у ног нойды начинал редеть, становиться прозрачнее, будто его оттягивали в сторону невидимые руки.

Сквозь этот поредевший туман проступили тени. Сначала смутные, будто дрожание воздуха над раскаленными камнями. Но затем тени обрели плоть. Бесчисленная рать, не стройные ряды, а живая, дышащая стена из кожаных доспехов, деревянных щитов, раскрашенных личин. Мецлины, суолы и йокки, объединившись, безмолвно надвигались на Громовец. Чуть позади проступали фигуры повыше – всадники Велибора. Засечная Стража воеводы Ратко, которые и теперь ступали на стороне лесного народа. Слышался скрежет стали, да тяжелый топот сотен ног, вдавливающих в землю последние надежды Громовца. От этой молчаливой лавины веяло холодом северных ветров и древней, дикой яростью.

Впереди, на гнедом коне возвышался Валкан. Еще более широкий, бородатый и хмурый, чем раньше. Будто все прожитые испытания состарили его враз. Сердце Туулы словно провалилось, упало в бездну, и на миг во рту стало горько и пусто. Она почувствовала острый укол под ребра, будто от удара ножа, странное непостижимое чувство, ударившее прямо туда, где смешались не так давно похороненная нежность и черный ужас. Ужас за него и о нем. О том, что сегодня его может не стать.

Она на мгновение застыла, разрываемая между прошлым и темным, неумолимым настоящим. Хотелось бросится к нему, закричать, стать рядом. Но что она может ему предложить? Свою пустоту? Свою никчемность? Нет. Никогда бы она не хотела для него такой жизни. Путь назад был отрезан невозможностью. Отрезан ей самой, тем выбором, который она однажды сделала по глупости и незнанию.

Слезы сами собой брызнули из глаз, соленые и горячие, но неспособные растопить лед ее добровольного плена. Преодолев последние сомнения, она все же сделала шаг вслед за уходящим Мороком. Ее ноги, будто чужие, понесли ее за ним, оставляя за спиной и Первых Мечей, и нойду Чукая с его леденящей душу музыкой, и того, чей образ когда-то согревал ее душу.

***

Война пахла потом и страхом. Не своим – чужим. Этот смрад бил в ноздри Валкану, когда его гнедой конь, фыркая, вступал в клубящийся у стен Громовца туман. А тревожный рог все гудел и гудел вдалеке, отдаваясь в его ушах глухим, предсмертным стоном.

Его конь нервно бил копытом в пожухлую рыжую траву. Впереди – жалкие остатки Первых Мечей. Не дружина даже, отряд. Они стояли покачиваясь, будто сама Смерть трясла их за плечи. И в их глазах не было ни ярости, ни отваги. Все понимали – каждый из них останется на этом поле навсегда.

Туман клубился у самых ног Валкана, стелился по земле, холодный и влажный. Он легко подрагивал и разлетался в разные стороны, пугаясь живой дроби бубна Чукая. Но не исчезал полностью, пытаясь обнять подходящих к Громовцу воинов, схватить коней за копыта, повалить, запутать, запугать.

Дружина Леса двигалась вперед неумолимо, все больше набирая скорость пока с оглушительным грохотом железо не столкнулось с железом. Первый удар меча Валкан обрушил на щит седого воина из Первых Мечей. Тот не кричал — мычал, как раненый бык, и рухнул, не успев понять, что умирает. И вокруг начался ад: хриплое дыхание, пронзительные визги раненых лошадей, влажный хруст, чей-то обрывающийся стон. Глаза залило чужой кровью. Валкан рубил, отступал, снова рубил. Его мир состоял из взмахов меча, грубых лиц врагов, мелькающих перед ним на миг, и спин своих соплеменников.

Туман вокруг шептал. Сначала это был неуловимый шорох, как от змеи, ползущей в сухой листве. Потом в голове знакомо зазвучали дурные мысли. Не свои, чужие, истертые и незнакомые. Рядом с Валканом молодой йокки вдруг замер, уставившись в пустоту. Его глаза округлились, наполнились страданием. Он замахал мечом в разные стороны, будто пытался ранить множество невидимых противников, нападающих на него со всех сторон. Затем упал навзничь, захлебываясь собственным безумием, где тут же был затоптан.

Чуть левее старый суол с седой бородой просто опустил оружие и упал на колени. Его взгляд уставился куда-то внутрь себя, в открывшуюся бездну. Затем он запрокинул голову и завыл. Долго, пронзительно, по-волчьи. Этот вой был страшнее любого боевого клича – в нем была вся бездна животного ужаса, нашептанного туманом.

Валкан тряхнул головой, пытаясь отогнать липкие пальцы тьмы. И направил все свое внимание на звуки бубна. Чтобы там, где поверх гулкого крика войны повисла тишина, и звучал только он и воля Леса. Стало легче и свободней, на теле будто разжались ледяные тиски. И Валкан бросился вперед, вместе с яростью лесных народов, которая оказалась куда сильнее страха.

Бой длился недолго. Первые Мечи, теряя последние силы, попытались сомкнуть щиты, но было поздно. Конница Засечных Стражников во главе с Ратко обрушилась на их стену, раскалывая ее, а в прорыв тут же хлынули словно вода легкие суолы и йокки со своими огромными тесаками. Мецлины, подгоняемые громкими отрывистыми приказами Уко завершили начатое. Немногочисленных защитников Громовца смяли, как слабые колосья пшеницы и дружина, подобно бурному потоку хлынула на улицы столицы. Гнедой конь под Валканом нервно переступал через тела, фыркал, чуя запах смерти. Они не встречали больше сопротивления. Местные жители в страхе попрятались в избах, даже бродяг и попрошаек не было видно, настолько силен был страх простых людей перед народом Леса. Громовец был мертв.

Перед самыми палатами Валкан спешился.

- Победа! – услышал он хохот Калле.

Тот стоял неподалеку, радостно потрясая мечом.

- Не тут-то было, - пробурчал Валкан себе по нос.

Что-то было не так, слишком легко и просто они зашли в Громовец, Морок даже не пытался сопротивляться. Где его люди? Где все те, кто следовал за ним все это время? Невозможно, чтобы Морок не попытался дать отпор.

- Надо найти Морока! – прокричал он Калле в ответ.

Сердце пропустило удар. Морока ли он ищет на самом деле? Где-то там Туула… Поймет ли она его в этот раз? Пойдет ли за ним теперь?

Палаты князя встретили их гробовой тишиной и тревожным полумраком. Калле и Валкан переглянувшись выставили вперед мечи и поднялись на второй этаж, за ними следовало с десяток йокки, вооруженных тесаками. Шаги тревожным эхом отражались от стен.

Внезапно откуда-то из глухого сумрака сеней послышался хрипловатый старушечий смех. И навстречу выплыла старая согбенная фигура няньки Скыбы. Она уставилась на вооруженных окровавленных воинов без тени страха, ее рот растянулся в отвратительной беззубой улыбке.

- Чего пожаловали, молодцы? – проскрипела она. Ее голос впивался в виски, как тот самый зловредный туман, словно хотел просочиться куда-то глубоко, в мысли и чувства, сжать их, исковеркать, надругаться над ними. Странное ощущение, которого тогда, в далеком детстве, Валкан не замечал.

Йокки застыли в замешательстве, они удивленно и непонимающе уставились на старуху, словно завороженные этим гадким шамканьем. Застыли и Калле с Валканом. Скыба подошла ближе, глаза ее, мутные и прозрачные, уставились на Калле.

- Зряяяяяя пришли… Ой, зря. Велибор ранил себя собственным заступом, - прошипела она, голос ее все также скрипел, как ржавая дверь, - Нет таких повязок на тяжелые порезы, на синеющие раны… Бежит ручьями кровь его, и никакое слово, никакое знахарское нашептывание не сможет ее остановить…

Калле вздрогнул, будто просыпаясь ото сна, лицо его исказила гримаса презрения. Его меч описал короткую, страшную дугу и опустился на голову старухе.

Валкан инстинктивно дернулся вперед, затем остановился. Поздно. Скыба не кричала, лишь коротко ахнула, не то от неожиданности, не то от боли, и осела на пол. Темное пятно быстро расползалось по ее старой одежде.

Йокки позади радостно вскрикнули и подняли вверх тесаки. Их гортанный вопль пронесся по сеням и эхом вернулся обратно.

- Зачем? – тихо спросил Валкан, подходя ближе, - Это… это всего лишь старуха, - он на секунду замолчал, - Я помню ее с детства. Нянькой была у княжичей. Сказки читала…

- Акка! - Калле сплюнул на измазанный кровью дощатый пол. Один из йокки позади снова одобрительно потряс тесаком, - Сказки читала? Хорошо, что я не понял ни слова из ее бредней. Не видишь разве? Она – ведьма!

Валкан с любопытством глянул на старое тело Скыбы, еще больше изуродованное смертью. Не она ли когда-то совратила Морока? Или же она лишь засвидетельствовала то, что и так должно было произойти?

- Акка, – повторил Калле, - Шепчет, ядовитая змея… Лучше так.

Они двинулись дальше, распахивая двери одну за другой. Пустота и мертвый холод встречали их повсюду. И вот – узкая лестница вниз, крохотная деревянная дверь.

Валкан распахнул, удушливый запах ладана ударил в лицо. Тесная, убогая комнатенка, в которой лишь кровать, да стул, а больше ничего и не войдет. На узком ложе, покрытом тусклым пологом, лежал князь Каран. Бледный, бездыханный, с синевой вокруг губ. А на стуле, возле его изголовья – Рогнеда. Все так же, как и раньше – в шелках, да в бархате, с высокой, расшитой жемчугами кикой, венчавшей ее голову. Будто сидит она не на колченогом табурете в заплесневелой каморке, а как и прежде – на троне. Руки с длинными восковыми пальцами были сложены на коленях, спина выпрямлена в струну. Только узкие губы ее беспрестанно, судорожно шевелились – княгиня едва слышно разговаривала с Создателем.

Рогнеда подняла голову и взглянула на вошедших. Взгляд ее был мутным, затянутым дымкой безумия, но, скользнув по Калле, он нашел и зацепился за Валкана. В глубине помутневших глаз на мгновение мелькнула тень живого, болезненного узнавания.

- Валкан Нуорта… - задумчиво протянула она, - Я помню тебя, мальчик. Ты всегда был смышленым. Куда смышленей моего Карана. Я надеялась, тебя убили.

Валкан медленно подошел ближе. Его сапог задел маленькую склянку из темного стекла, покатившуюся по половице с сухим, зловещим перезвоном. На дне виднелись крохи какого-то бурого вещества. Кажется, того самого, которое Морок предлагал для лечения брата.

- Мертвец, - безжалостно заключил Калле, кивая на Карана, - Холодный как могила.

Валкан снова перевел взгляд на Рогнеду. Все ясно как божий день. Каран мертв, и самой Рогнеде недолго осталось.

- Зачем? – спросил Валкан. Его собственный голос звучал глухо, - Зачем ты это сделала?

Рогнеда еще больше выпрямилась, и в этой неестественной позе было что-то невыносимо жуткое.

- Ради него.

Она и теперь держала себя в смертельных тисках холода. Однако во взгляде ее читалась какая-то исступленная, болезненная нежность. Быть может это и есть то, что она удерживала внутри себя всю жизнь? То, чему не давала силы и жизни?

Ее рука внезапно потянулась и легла на бледно-серую щеку Карана.

- Я так его люблю… - внезапно прошептала она, - Не могу отдать его вам. Никому. Мой сын, моя кровь… Я его освободила от бремени… От этой тяжести… От всего. Он должен остаться… со мной. Всегда.

Она склонилась над мертвым лицом, закрывая его собой, как хищная птица добычу. И тихо, почти по-девичьи, запела какую-то старую, знакомую с детства колыбельную.

Валкан и Калле молча вышли из каморки, оставив мать наедине с ее мертвым дитем. В коридоре Калле с силой ударил кулаком в каменную стену.

- Где же этот пес?! Где Морок? Провалился сквозь землю!

Валкан хмуро вглядывался в сумрак коридоров. Сердце трепетало от тревоги. В висках пульсировали все те же вопросы: где Морок? Где его люди? Где все?

В его памяти всплывали картины далекого детства. Игры в этих самых палатах, потайные ходы и чуланы. Перед глазами стало улыбающееся лицо маленького Мороколуна, и затем его же лицо, исковерканное чудовищной болью. Звездная ночь и темные громады сосен на краю того самого, теперь покрытого кровью поля.

Затем перед глазами мелькнули картины битвы за Лес. Тумана было много, а в тумане… Люди Карана: Первые Мечи и Становые, и доспехи боярских ополченцев с горящими золотыми звездами мелькали то тут, то там. Еще мецлины, йокки, суолы и Засечная Стража. А люди Морока…

- Их не было! – внезапно воскликнул Валкан, - Их там не было!

- Что? - удивился Калле.

Все началось в той маленькой темной роще. Там его уничтожили и вновь возвратили. И он стал тем, кто он есть: лжецом и манипулятором. Чукай не ошибался, когда говорил об одиночестве Морока. Не было у него никаких последователей. Никогда не было. Он всегда был один.

Мысли схлопнулись в голове, как уже прочитанная книга. На душе потеплело от уверенности.

- Я знаю где он.

Глава 31

Ветер, резкий и влажный, хлестнул Туулу по лицу, когда она ступила на опушку. Только что он терялся меж деревьев, но тут обрел новую силу. Он завывал громко и тоскливо, будто оплакивал чью-то несчастную долю.

Перед ней на небольшом пригорке стоял дуб. Такой древний, старше всех времен. Кора его была изборождена глубокими морщинами, похожими на лики забытых духов, а могучие, скрюченные ветви простирались к белесому небу в немом укоре. Под ним, в неровном полукруге, лежали валуны – огромные, поросшие лишайником и ягелем, темные и мокрые от тумана. Они были навалены друг на друга в хаотичном порядке, образуя не то стену, не то жертвенник, не то братскую могилу. Место казалось знакомым до боли, до тошноты, будто она уже видела его тысячу раз – в кошмарах, на границе между сном и явью.

«Стена Шепотов», - мелькнуло в голове полузабытое название.

У ее подножия, спиной к ней, стоял Морок. Он пристально рассматривал камни, кажется, даже принюхивался к ним, вжимался в них ладонями. Его пальцы, белые от напряжения, впивались в шершавую поверхность, словно искали какие-то скрытые неровности или невидимые глазу знаки. Все его тело содрогалось в мелкой, частой дрожи. Он прислушивался к чему-то невидимому. К шепоту того мира, что смешивался с посвистами ветра, разбивающегося о старый могильник. К тому шепоту, который никогда не слышала Туула.

Страх, холодный и липкий, сжал ее горло. Она знала эту дрожь. Видела уже столько раз! Это была грань. Пропасть, в которую он вот-вот рухнет. Вместе со страхом на плечи навалилась бесконечная усталость. В глазах защипало от беспомощности. Сколько ей еще быть якорем, что удерживает целый мир от падения?

Сделала шаг. Под ногой хрустнула ветка, но Морок не обернулся. Он был целиком поглощен диалогом с незримым.

- Карана больше нет… - едва слышно прошептал он.

Каран… В памяти Туулы черной стеной стала ночь. Давящая, беспросвеная тьма. Легкий треск кузнечиков в траве. Терпкий запах хвои… и крови. Ее собственный крик – высокий, пронзительный, детский, который звучал будто со стороны, из чужого горла. Сердце ее бешено заколотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки.

- Все началось здесь? - выдохнула она, сама удивившись тому, как низко и хрипло прозвучал ее голос.

Дрожь в спине Морока прекратилась. Он замер, превратившись в каменное изваяние.

- Да, - его голос был низким, безжизненным, словно исходящим из самой глубины тех валунов.

- Как ты узнал? - спросила Туула, подходя ближе, - Я едва помню…

Ее ладонь легла на темно-серый камень. Воспоминание было таким зыбким, что ей хотелось к нему прикоснуться, чтобы удержать.

Морок медленно повернул голову, и его глаза были пусты, как два черных колодца, готовых поглотить все сущее. Губы растянулись в насмешливой улыбке.

- Чукай Суур только что подсказал, - ответил он, - Сказал, что здесь нет краев для моей силы.

Туула почувствовала, как похолодело внутри. Чукай просто так никогда бы не открыл Мороку такую тайну. Он скорее бы принял смерть, чем добровольно вручил своему падшему ученику ключ к безграничной мощи.

Будто прочитав мысли, которые тенью скользнули по лицу Туулы, Морок хмыкнул.

- Думаю, он надеялся, что скверна разорвет меня на части. Что я рассыплюсь прахом. Впрочем, им больше не на что надеяться.

Он сделал шаг к ней, и Туула инстинктивно отпрянула. Воздух вокруг него вибрировал и сгущался, образуя плотную белесую дымку. Он снова был частью своего морока. Надолго ли? Как скоро его вновь охватит безумие? Остановит ли его это безумие, как надеялся Чукай?

- Такого никогда не случится, Туула. Никогда, - голос Морока снова окреп, будто он вбирал в себя всю силу скверны, - Он сделал меня сильнее, снова. Никто из них сегодня не уйдет из Громовца.

Его слова как отравленные иглы впились в самое сердце. Морок подошел ближе и коснулся кончиками пальцев ее запястья. От этого прикосновения стало нестерпимо, до боли холодно.

- Тебе жаль? – спросил он тихо.

- Мне жаль тебя, - честно ответила Туула.

Морок крепко сжал ее руку, так же как сжимал когда-то, когда душа Туулы отправлялась в небытие, готовый держать ее до окончания времен.

- Тогда останься со мной, - не то попросил, не то потребовал он, - Мы – одно целое. Если я паду, ты падешь со мной.

Шаги. Шелест раздвигаемых сапогами пожухлых листьев, хруст валежника под тяжелыми подошвами. Из-за вековых стволов сосен вышли двое. Калле, весь – сгусток ярости, с лицом, перекошенным ненавистью. Он сжимал рукоять меча так крепко, что вены вздулись на руках. И Валкан, спокойный, как утес перед бурей. Его широкое, обветренное лицо было серьезно, но в глазах, тех самых, что когда-то согревали Туулу, не читалось ни страха, ни гнева. Лишь глубокая, бездонная решимость и боль. Он смотрел прямо на нее.

Морок вздрогнул, словно его хлестнули плетью. Он дернул Туулу назад, мгновенно закрывая ее своим телом. Его спину затрясла мелкая дрожь, а по лицу пробежала судорога, исказив черты до неузнаваемости, обнажив звериный оскал. Он что-то властно рыкнул и туман послушался. Смрадный, белый морок, клубящийся у его ног, ринулся вперед как приливная волна, и в его клубящихся клочьях рождались и умирали чудовищные лики. Весь ужас, все кошмары, что копились в душе Морока, выплеснулись наружу и обрушились на пришедших.

- Черт возьми! - взревел Калле, отчаянно замахиваясь мечом и рассекая пустоту. Сталь со свистом прошла сквозь туман, и он на миг расступился, чтобы тут же сомкнуться вновь, рождая новую, еще более мерзкую хмарь, - Дрянь!

Взмахнув мечом еще несколько раз, он откинул оружие в сторону и, взревев, вцепился руками в свои волосы. Туула знала какие черные мысли сейчас нашептывает ему Морок, для того не нужно обладать какой-то особенной проницательностью – Калле Кюрт прост, как сапог. Сейчас в его голове звучало лишь одно слово – «вуоджа». Вуоджа – тот, кем Калле больше всего на свете боялся оказаться. Изгоем, позором своего народа.

Валкан же едва дернулся. Его лицо на миг исказилось судорогой, затем он вяло скользнул взглядом по изогнутым теням внутри белесого тумана и снова перевел взгляд на Морока, словно все эти ужасы были для него не более, чем дымовой завесой, скрывающей единственное, что по-настоящему имело значение.

- Ты действительно решил ее заставить? - голос Валкана прозвучал на удивление тихо, - Я думал, ты мужчина. Думал, ты можешь быть мне соперником. Но нет. Ты – просто ничтожество. Мерзкое подобие своей собственной скверны. Ты не можешь ничего.

Туула почти почувствовала, как вспыхнул Морок от ошеломления и гнева. В его глазах мелькнула почти детская обида, будто из-под маски темного нойды на миг выглянул потерянный мальчишка, испугался, и тут же спрятался обратно. Морок никак не ожидал от Валкана такого напора, и потому ничем ответил. С усилием, будто отрывая от себя кусок плоти, он разжал пальцы, которые до сих пор сжимали ладонь Туулы. Гримаса ярости медленно сползла с его лица, уступая место ледяной, безжизненной маске. Темные лики в глубине тумана растаяли, словно их и не было. Смрадная пелена откатилась назад, к Стене Шепотов, и замерла там, тихо подрагивая.

- Она к тебе не вернется, - ответил Морок, его голос снова был пуст и холоден, - Ты еще можешь уйти. Один. И я не трону Метсалинну. Даю слово.

Валкан не удостоил его ответом. Было видно – он больше не слушает. Не потому, что есть силы сопротивляться, а потому что теперь ему все равно, что Морок говорит. Его слова больше не имели над Валканом никакой власти.

Валкан снова повернулся в сторону Туулы и посмотрел на нее поверх головы Морока. И от этого взгляда Тууле на секунду стало тепло и спокойно на душе. На секунду ей показалось, что на этом старом капище нет никого, кроме них двоих. Валкан сделал шаг вперед и молча протянул руку ладонью вверх. И впервые за много месяцев, Туула не почувствовала приказа, лишь молчаливое предложение. В душе ее заметались испуганные зайцы. У каждого из этих зайцев была своя правда и каждый из них тянул Туулу в свою сторону. Она неуверенно сделала шаг назад, а Валкан, напротив, снова шагнул ей навстречу.

- Я всегда помнил о тебе, - твердо сказал он, - Каждую секунду своей жизни. Даже если тебе кажется, что это не так.

И Туула, отбросив сомнения, сделала первый шаг. Ей показалось, что с плеч ее сорвалась гора и рухнув вниз, к ногам, разбилась на сотни маленьких осколков. Облегчение мягко разлилось в груди, обволакивая и лелея все раны, которые до того нанесла жизнь. Из глаз потекли горячие, соленые слезы. Туула шла вперед, захлебываясь счастьем. Прочь от тьмы. Прочь от безумия. Навстречу этому протянутому жесту, этому взгляду, который видел в ней… ее. Вихру, ту кем она была. И Туулу – кем она стала.

Она не видела, как темнеет лицо Морока, как в его глазах, только что пустых, снова закипает черная ярость. Но она чувствовала эту ярость всем своим естеством, как будто тьма изо всех сил пыталась утянуть ее назад. Рука Валкана была в паре шагов. Казалось, еще мгновение – и его пальцы сомкнутся на ее запястье, согреют ледяную кожу и увлекут за собой туда, где нет боли и страха. Всего лишь миг…

- Расскажи ему, чего ты его лишила. Расскажи, что он потерял по твоей вине.

Слова вонзились в спину Туулы подобно лезвию ножа. Все счастье улетучилось со свистом, так же выходит воздух из проколотого бычьего пузыря. Она застыла, не в силах сделать больше ни шагу. И та гора, которую она пару мгновений назад сбросила со своей спины, навалилась на нее черным удушающим валом. Ужас, отчаяние, скорбь и та самая, невыносимая, чудовищная усталость – все смешалось в ней, раздирая сердце на части.

Невозможно. Это не кончится никогда.

Взгляд ее упал на рукоять ножа, торчащего из-за пояса Валкана. Леуку. Простой, не боевой, с нарочито грубо обработанным черным клинком и деревянной рукоятью. Мецлинский нож охотника.

Движение было стремительным. Туула не думала, лишь чувствовала. Холод рукояти в ладони. Легкий, звенящий звук вынимаемого из ножен клинка. Легкий трепет и тугое, упрямое сопротивление собственной плоти. Вдох. Удар.

Боль пришла не сразу. Сначала лишь ощущение вторжения, странного и неотвратимого. Потом – жар, разливающийся по жилам, и острый, режущий спазм. И судорожный, испуганный вздох Валкана прорывающийся в сознание будто из другого мира. Краски на секунду стали ярче и Туула увидела, как дернулся Валкан вперед, как стиснули его пальцы воздух в последней попытке подхватить, удержать.

В пронзительной тишине послышался переполненный яростью и скорбью рев Морока. Вспышка. Туман схлопнулся и разорвался с силой, сотрясающей землю. Уши Туулы заложило от оглушительного грохота. Ураганная стена обрушилась на поляну, срывая кору с деревьев и вырывая с корнем кусты. Этот шквал отбросил Валкана назад как щепку. Он кубарем покатился, пытаясь вцепиться в землю, но сила была неодолимой. Калле, пригнувшись, заслонился рукой, его крик потерялся в общем шуме.

Туула стояла в самом центре бури. Ее не касались проносящиеся мимо тени, не трепал ветер. Даже волосы ее не шевелились, будто и вовсе не было вокруг урагана. Она лишь чувствовала, как с каждым мгновением из нее вытекает жизнь, расползаясь по светлому платью уродливым красным пятном. Туула закрыла рану рукой, в другой же крепче сжала рукоять ножа. И двинулась вперед, к Мороку.

Его фигура расплывалась перед глазами. Сквозь пелену Туула видела, как содрогается его тело в жестоких конвульсиях, будто не может он выдержать того, что приходит сюда из небытия. Будто вся боль человечества, которая когда-то потерялась между мирами наконец-то нашла выход, здесь, на старом капище, через маленькое худое тело истерзанного человека. Не в силах выдержать такую боль, Морок терял остатки разума, и вместе с ним рушилось все вокруг. Его дикие, невидящие глаза были полны слез и безумия. Он не узнавал Туулу, которая подошла уже почти вплотную. Но он был там, в глубинах скверны, один, в агонии, которую не мог остановить.

Из последних сил Туула прижалась к нему, обняла крепко, прижавшись щекой к его плечу. Рука на миг дрогнула, затем нож вошел в спину Морока. Глубоко, по рукоять. Морок захлебнулся воздухом, на миг в его глазах мелькнуло узнавание.

- Морок… - прошептала Туула над его ухом.

Тело Морока затряслось с новой силой, но ее объятия были крепки.

- Твоего дома больше нет…

Изо рта Морока хлынула черная густая кровь, тонкой струйкой стекая на воротник его потрепанной рубахи.

- Морок, печь давно остыла…

Она чувствовала, как его сила, его ярость, его боль переливаются в нее по лезвию ножа, обжигая холодом и огнем одновременно.

- Морок, солнце садится…

Туула чувствовала, что вот-вот окончательно погрузится во мрак.

- Возвращайся со мной…

Собрав последние силы, она выкрикнула:

- Возвращайся туда, откуда пришел, Морок!

С оглушительным, вышибающим воздух хлопком туман сжался, будто невидимый великан раздавил его своей гигантской ладонью. Свист ветра и треск ломаемых деревьев – все внезапно прекратилось. Сквозь разорвавшиеся облака на мгновение проглянуло бледное-багровое заходящее солнце, осветившее древний дуб и безмолвные валуны Стены Шепотов. Наступила оглушительная, давящая тишина, которую нарушал лишь предсмертный хрип Морока. Еще мгновение Туула смотрела в его глаза, в которых теперь было видно что-то маленькое и трепещущее, то, чему так и не дали жить. И в следующий миг они рухнули на землю вместе. Он – навзничь, она – на него. Два тела, две изломанные судьбы, наконец-то нашедшие покой.

Эпилог

Власть, что столетиями держалась на покорной молитве да княжеской крови, переломилась. И Велибор застыл в ожидании своей новой судьбы и нового ярма.

Все хотят перемен к лучшему. Никто не хочет жить в эпоху перемен. В то время, когда прошлое уже перестало быть, а настоящее еще не наступило. Когда мир вокруг, и ты сам, застыли в ожидании грядущего. В эпоху беспорядков и борьбы за власть. Потому в день коронации Велибор выдохнул.

Все случилось куда быстрее, чем ожидалось. Кровавые распри неконтролируемых вооруженных групп быстро прекратила Засечная Стража. Они сменили растерянных Первых Мечей и на улицах Громовца наконец-то воцарился суровый, но честный порядок.

Седой морок все еще бродил по улицам, прячась в щелях и низинах, нападая на велиборцев и путая их мысли, но с каждым днем его становилось все меньше. Поговаривали, что в деревнях за небольшое вознаграждение, скверну разгоняли безвещники. Смрад тумана, страха и железа понемногу развеивался ветром, уступая место запаху свежей древесины от починенных стен и свежеиспеченного хлеба.

В тот день было ясно и холодно. Солнце, цвета бледного серебра, висело в выцветшей лазури неба, воздух был свеж и колок. Валкан, стоя на помосте возле собора Создателя, чувствовал этот холод сквозь свой мецлинский плащ. Он смотрел, как по багряной ткани, расстеленной от самых врат храма, ступает Ратко Чермный. Бывший воевода был облачен не в княжеские ризы, а в простой доспех Засечника, лишь на плечи наброшен парадный белоснежный плащ. В руках он держал свой старый меч, положив его лезвием на ладони – старый обычай воинов Велибора, клятва защищать землю оружием и жизнью. Короновали не в храме, куда раньше допускались лишь высокопоставленные лица, да жрецы, а у его порога. Голос Ратко, дающего обет перед лицом Создателя и народа, был слышен даже в дальних концах площади – таким он был громким, голос воеводы, привычного командовать в грохоте сечи.

Рядом с Валканом, неподвижный и молчаливый, стоял Уко. Седая борода вождя мецлинов лежала на мощной груди, а взгляд, острый как стрела, внимательно следил за происходящим. В его взгляде читалось молчаливое согласие. То, что происходило, было правильно. Так должно было случиться.

Когда обеты были даны и над площадью прокатилось нестройное, но мощное «Ура!», Ратко спустился со ступеней храма и подошел к Уко. Он склонил голову, сложив руки в замок на груди – жест уважения равному.

- Вождь мецлинов, - голос Ратко был тверд и ясен, - Отныне Велибор и Лесные народы – братья навек. Кровь, пролитую вместе, мы не забудем. Мечи наши будут обращены к общему врагу, а границы открыты для мира и добрых вестей.

Уко ответил тем же жестом, и в его обычно суровых глазах мелькнуло нечто, похожее на одобрение.

- Мир будет, князь. Пока честь жива в сердцах.

Затем взгляд Ратко обратился к Валкану и тот повторил жест отца.

- Слыхал я, что отныне по всему княжеству моления Создателю – дело личное, - сказал Валкан с улыбкой, - Не требует более княжеская власть покаяния на площадях и исповеди в чуланах. Каждый волен искать путь к свету в тиши храма или в шепоте леса.

- Отныне так, - кивнул Ратко и улыбнулся в ответ.

- Велибору повезло. Ты – его единственная надежда.

- Надежда – в силе и справедливости, - поправил его Ратко, - И в верных союзниках. Однажды и ты, недокормыш, станешь достойным вождем Метсалинны. Я в том не сомневаюсь.

Уко, услышав это, обернулся к сыну, и губы его тронула легкая, едва заметная улыбка. Гордая и печальная одновременно.

- Однажды, - согласился Валкан, - Но это будет еще очень не скоро.

Валкан почувствовал, как в груди растекается ледяной океан. Где-то там, за стенами города, в старой роще, лежали два камня, под которыми он похоронил свое сердце. И бесконечная тоска, знакомая до боли, подступила к горлу.

Ратко увидев тень на лице Валкана, положил крепкую руку на его плечо.

- Ты оправишься. Раны затягиваются. Даже самые глубокие.

- Да, - ответил Валкан дрогнувшим голосом, - Однажды. Но и это случится не скоро.

Часть него навсегда осталась там, на мокрой от тумана земле, смотрящей в ничего не видящие глаза. И эта его часть не оправится никогда.

Поклонившись новому правителю, Уко и Валкан направились к коням. Жизнь должна продолжится. И его жизнь там, среди чистых озер и бурных рек, среди топких болот и вековых сосен и елей Метсалинны.

Уко и Валкан уже сели в седла и развернули коней в сторону леса, темной громадой видневшегося за равниной, когда сзади раздался голос Ратко.

- Валкан Нуорта!

Валкан обернулся в седле. Ратко стоял на том же месте. Он поднял руку вверх, лицо его, покрытое рыжеватой бородой, засветилось радостной улыбкой, а голос раскатом грома пронесся над площадью:

- Вайдналем!