Иллюзия контроля

Глава 1

Глеб Волков не смотрел на женщин. Он их оценивал.

Как активы, как риски, как графу в балансе, которую рано или поздно придется списать. Я узнала это в первую же секунду, когда он переступил порог моей мастерской. Он окинул меня взглядом — холодным, тяжелым, как свинцовое литье, — и я почувствовала, как он мысленно присвоил мне инвентарный номер.

— Вы Кира Лебедева? — спросил он. Голос был низким, без единой интонации. Сухой, как треск старого пергамента.

— Зависит от того, кто спрашивает, — ответила я, не отрываясь от микроскопа. Я реставрировала акварель восемнадцатого века, и одно неверное движение могло уничтожить работу трехмесячной давности. — Если вы по поводу счета за аренду, то бухгалтерия на втором этаже. Если вы по поводу картины — у вас пять минут.

Он подошел ближе. Я почувствовала запах. Не дорогой парфюм, как можно было бы ожидать от мужчины в костюме, который стоил больше моей годовой зарплаты. От него пахло морозом, озоном и чем-то неуловимо опасным. Как перед грозой.

— Я Глеб Волков. Я купил это здание. И у вас есть ровно тридцать дней, чтобы освободить помещение.

Мои руки дрогнули. Тончайшая кисть царапнула бумагу. Крошечная, почти невидимая ошибка, но для меня это было равносильно катастрофе. Я медленно подняла голову.

Глеб стоял, заложив руки в карманы брюк. Идеальная осанка, жесткие скулы, глаза цвета мокрого асфальта. В них не было ни капли сочувствия. Только расчет.

— Вы не можете просто так меня выселить, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У меня действующий договор аренды еще на два года.

— Я заплатил неустойку в тройном размере, — парировал он. — Договор расторгнут. У вас тридцать дней.

Он развернулся и пошел к двери. Легко, бесшумно, словно хищник, который уже знает, что добыча никуда не денется.

— Волков! — крикнула я ему в спину.

Он остановился. Не обернулся. Просто замер, ожидая.

— Это здание — памятник архитектуры, — выпалила я. — Если вы начнете снос, я подам в суд. Я заблокирую ваши стройки на годы. Клянусь.

Глеб медленно повернул голову. Впервые за эту минуту в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на интерес. Не на уважение. На интерес энтомолога, который нашел жука, способного укусить.

— Вы блефуете, Кира, — сказал он тихо. — У вас нет ресурсов тягаться со мной. Но мне нравится ваш огонь. Поэтому я сделаю вам предложение.

Он подошел обратно к столу и положил передо мной папку.

— В этом здании есть скрытый зал. По моим данным, там находится фреска, которую считали утерянной. Если вы найдете и отреставрируете её за тридцать дней — здание ваше. Я даже оплачу ваш счет. Если не найдете — вы уходите тихо, без судов и скандалов.

Я посмотрела на папку. Потом на него. Это была ловушка. Я знала это. Но это был единственный шанс спасти мастерскую, которую мне оставила бабушка. Единственный шанс не потерять всё.

— Где гарантии? — спросила я.

— Я никогда не нарушаю слово, — ответил он. — В отличие от людей, которые подписывают контракты, не читая их.

Он ушел. А я осталась стоять посреди своей мастерской, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я знала, чем это кончится. Я знала, что он меня сломает.

Но я также знала, что не сдамся без боя.

Первые две недели были адом.

Глеб не просто контролировал процесс. Он жил в здании. Он занял кабинет на первом этаже, превратив его в свой временный офис. Я видела его каждое утро, когда спускалась за кофе. Он сидел за столом, окруженный мониторами, и его профиль был таким же застывшим, как у мраморной статуи.

Мы почти не разговаривали. Только короткие, колкие фразы.

— Вы опять забыли выключить свет в коридоре, Лебедева. Электричество не бесконечно.

— А вы опять забыли, Волков, что в этом доме живут люди, а не роботы. Мы имеем право на свет.

Но по ночам, когда дом затихал, я слышала его шаги. Он не спал. Я знала это. Иногда я выходила на кухню попить воды и видела свет в его кабинете. Он работал до рассвета.

Однажды ночью, в конце второй недели, погас свет.

Я шла по темному коридору, нащупывая стену, когда столкнулась с ним. Он шел мне навстречу. В темноте я почувствовала его раньше, чем увидела. Тот самый запах мороза и озона.

— Осторожнее, — его рука легла мне на локоть. Его пальцы были горячими. Обжигающе горячими для человека, который казался сделанным из льда.

— Вы меня напугали, — выдохнула я, не отстраняясь. Почему-то в темноте его присутствие не давило. Оно… согревало.

— Я не хотел, — он отпустил мой локоть, но его рука задержалась в воздухе на долю секунды. — Идите за мной. У меня есть фонари.

Мы сидели на полу в его кабинете, освещенные тусклым светом одного фонаря. Он разлил виски в два стакана. Не спрашивая, пью я или нет. Просто протянул мне один.

— Почему вы не спите, Волков? — спросила я, делая глоток. Жидкость обожгла горло, разливаясь теплом по груди.

— Сон — это потеря контроля, — ответил он, глядя в темный угол комнаты. — Я не люблю терять контроль.

— Контроль — это иллюзия, — тихо сказала я. — Вы думаете, что контролируете всё. Здание. Меня. Свою жизнь. Но вы даже не можете контролировать свой сон.

Он повернулся ко мне. В полумраке его глаза казались почти черными.

— А что вы контролируете, Кира? — спросил он. Голос был хриплым. — Вы цепляетесь за старые стены и потрескавшиеся краски, потому что боитесь, что если отпустите прошлое, у вас ничего не останется.

Его слова ударили точно в цель. Больно. Точно.

— Я цепляюсь за то, что имеет ценность, — парировала я, поднимая подбородок. — В отличие от некоторых, кто готов снести всё, что не приносит прибыли.

Он усмехнулся. Это была горькая, кривая усмешка.

— Прибыль — это безопасность, Кира. Деньги — это стены, которые не пускают внутрь боль. Вы думаете, я сношу здания, потому что мне плевать? Я сношу их, потому что они гнилые. Потому что если оставить их стоять, они рухнут и погребут под собой тех, кто внутри.

В его голосе прозвучала такая неподдельная, глухая боль, что у меня перехватило дыхание. Я посмотрела на него по-новому. Не как на корпоративного акулу. Как на мужчину, который однажды увидел, как рушатся стены, и поклялся, что больше никогда не окажется внутри.

— Глеб, — прошептала я. Впервые назвав его по имени.

Он вздрогнул. Медленно поднял глаза на меня. Расстояние между нами сократилось до нескольких сантиметров. Я чувствовала его дыхание. Видела, как напряглась его челюсть. Как он борется с самим собой.

— Не называй меня так, — выдохнул он. Голос дрожал. — Кира, пожалуйста. Не делай этого.

— Почему? — я не отводила взгляда. — Потому что теряешь контроль?

Он не ответил. Вместо этого он медленно, словно во сне, поднял руку и коснулся моей щеки. Его большой палец провел по моей скуле. Прикосновение было легким, почти невесомым, но от него по всему телу пробежал ток.

— Потому что, — прошептал он, глядя прямо мне в душу, — если я потеряю контроль сейчас, я не смогу остановиться.

Я закрыла глаза. Сердце билось так сильно, что, казалось, он должен его слышать.

— Тогда не останавливайся, — выдохнула я.

Он поцеловал меня.

Это не был нежный поцелуй. Это было падение. Крутое, стремительное, без парашюта. Его руки вцепились в мою талию, притягивая к себе так, что между нами не осталось ни миллиметра воздуха. Он целовал меня так, будто пытался запомнить вкус моего рта навсегда. Жадно. Отчаянно. С той самой болью, которую он прятал за броней безупречных костюмов и холодных взглядов.

Я ответила ему. Вцепилась руками в его волосы, сбивая идеальную укладку. Я чувствовала, как он дрожит. Как его контроль, тот самый, которым он так дорожил, рассыпается в прах под моими пальцами.

Мы рухнули на ковер в темном кабинете, окруженные запахом старой бумаги, виски и грозы, которая наконец-то разразилась. Не снаружи. Внутри нас.

На следующее утро я проснулась одна.

Кровать была холодной. На тумбочке лежала записка, написанная его четким, острым почерком: «Уехал на встречу. Фреску в восточном крыле нашли рабочие. Ты была права. Она имеет ценность. Дом твой. Г.»

Я сидела на кровати, сжимая в руках бумажку, и чувствовала, как внутри всё рушится. Он ушел. Он получил то, что хотел — доказал свою правоту, нашел фреску, выполнил сделку. А я… я была просто частью контракта. Очередной графой, которую он списал.

Я оделась. Собрала свои вещи. Вышла из здания, не оглядываясь. Дождь моросил мелкий, противный. Я села в такси и поехала в свою новую, пустую квартиру.

Прошла неделя. Потом вторая.

Я не видела его. Не звонила. Он не звонил. Я реставрировала фреску, перенесенную в музей, и старательно не думала о том, как его рука касалась моей щеки в темноте. Я говорила себе, что это была просто ошибка. Сбой в системе. Иллюзия.

Но иллюзии не оставляют таких глубоких шрамов.

На тридцатый день, ровно в тот срок, который он дал мне в самом начале, в дверь моей новой мастерской постучали.

Я открыла. На пороге стоял Глеб.

Он выглядел ужасно. Под глазами залегли тени, щетина была неровной, а идеальный пиджак мятым. В руках он держал не папку с документами. В руках он держал маленький, потертый альбом. Мой альбом. Тот, который я потеряла в его кабинете в ту ночь.

— Ты оставила это, — сказал он. Голос был хриплым.

— Спасибо, — я протянула руку, чтобы забрать альбом.

Он не отдал его. Вместо этого он шагнул внутрь, закрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

— Я не могу, Кира, — выдохнул он, опираясь лбом о косяк двери. — Я пытался. Боже, я пытался. Я строил стены. Я писал отчеты. Я сносил здания. Но я не могу выкинуть тебя из головы.

Я застыла. Альбом выпал из моих рук, шлепнувшись на пол.

— Ты сказал, что не любишь терять контроль, — прошептала я.

— Я потерял его, — он поднял глаза. В них не было расчета. Не было холода. Только паника. Чистая, неподдельная паника мужчины, который впервые в жизни не знает, что делать дальше. — В ту ночь. В кабинете. Я потерял его навсегда. И я ненавижу это. Я ненавижу, что ты имеешь надо мной власть. Что одно твое слово может заставить меня бросить всё и приехать к тебе.

Он сделал шаг ко мне. Потом еще один.

— Я не умею любить, Кира. Я не знаю, как это делать. Я знаю только, как владеть, как контролировать, как уничтожать. Но когда тебя нет рядом, я чувствую, что задыхаюсь.

Он остановился в шаге от меня. Смотрел так, будто я была последним глотком воздуха в горящем здании.

— Скажи мне уйти, — прошептал он. — Скажи одно слово, и я уйду. Я больше никогда не переступлю этот порог. Клянусь.

Я смотрела на него. На этого сильного, сломанного, отчаянного мужчину, который стоял передо мной совершенно голым. Без брони. Без масок.

Я вспомнила его слова в темноте. «Деньги — это стены, которые не пускают внутрь боль». Он построил вокруг себя крепость. А я была той, кто нашел лазейку в его стенах.

— Я не скажу, — выдохнула я.

Он замер.

— Что?

— Я не скажу тебе уйти, — повторила я, делая шаг навстречу. — Потому что я тоже потеряла контроль, Глеб. В ту ночь. И я не хочу его возвращать.

Он выдохнул. Звук был похож на стон. Он схватил меня за лицо обеими руками и поцеловал. На этот раз не жадно. Не отчаянно. А глубоко. Медленно. С обещанием. С признанием, которое не требовало слов.

Я обвила его шею руками, чувствуя, как он прижимает меня к себе, словно боясь, что я исчезну. Его сердце билось в ритме с моим. Быстро. Сильно. Живо.

— Я не отпущу тебя, — прошептал он мне в губы. — Даже если ты захочешь уйти. Я буду идти следом. Я буду строить стены вокруг тебя. Я буду контролировать всё, кроме одного.

— Чего? — выдохнула я.

— Твоего права на ошибку, — он улыбнулся. Едва заметно. Горько. Но по-настоящему. — Ты можешь ошибаться, Кира. Ты можешь злиться. Можешь плакать. Я буду контролировать мир вокруг нас. Но внутри этих стен… внутри ты будешь свободна.

Я закрыла глаза, уткнувшись лицом в его плечо. Пахло морозом, озоном и домом.

— Это шантаж, Волков, — пробормотала я, чувствуя, как по щекам текут слезы. Счастливые, горячие слезы.

— Нет, Лебедева, — он крепче обнял меня, целуя в макушку. — Это иллюзия контроля. На самом деле, это ты контролируешь меня. И ты будешь делать это всю оставшуюся жизнь.

За окном шел дождь. Город шумел, спешил, жил своей хаотичной, несовершенной жизнью. Но в этой маленькой мастерской, в его объятиях, время остановилось.

Мы оба думали, что знаем правила игры. Мы оба думали, что держим ситуацию под контролем.

Но любовь — это единственная сила во вселенной, которая смеется над любым контролем. И это была лучшая ошибка в моей жизни. Ошибка, которую я никогда не захотела бы исправить.