Illuminated

Глава 1

***

— Раз, два, три, четыре! Давайте-давайте! Йоу!

Микрофон фонит, фонограмма заедает, руки-ноги не двигаются и ужасно хочется есть. А скакать еще двадцать пять минут. О, нет, уже двадцать.

— Йоу-йоу-йоу! Девочки и мальчики-и-и!

Голову Марии открутить за такие контракты. Или притащить сюда и заставить прыгать под дурацкий бит в толпе бешеных малолеток. Бедный балет уже еле шевелится, а завтра прогон и концерт.

— Давайте-давайте! Еще немного! Скоро мы выберем победителей!

***

В торговом центре очередной флешмоб. Гремит музыка и толпа подростков и молодежи повторяет движения ведущего. Тот азартно скачет по сцене и время от времени жизнерадостно орет в микрофон:

— Победители получат билеты на танцпол на завтра! Иржи-Иржи-Иржи! Ты выбираешь?

Из самого центра толпы отзывается еще жизнерадостней:

— Йес! Но это невозможно! Они все прекрасны!

— Давайте покажем Иржи прекраснейших из прекрасных! — вопит ведущий, не переставая двигаться. — Все свои лучшие стороны! Только, умоляю, не раздевайтесь! Здесь дети!

Дети скачут на границе флешмоба. Их родители толкаются тут же. Народу нравится новое развлечение. И новая знаменитость, мелькающая в толпе, то тут, то там, ослепляя ярко-оранжевым балахоном и такими же волосами. Только ему можно так выглядеть. И творить, что взбредет в голову. Говорят, внучка Главного без ума от этого клоуна.

— Танцуйте, как в последний ра-а-аз!

Да где же она? Серый комбинезон — плохая цель в толпе почти таких же расцветок. Но направлялась точно сюда.

— Ирик! — визжит дебелая девица и подпрыгивает от избытка чувств.

— Блядь!

— Ой, простите, пожалуйста!

— Ничего.

Нос разбила, овца неуклюжая. Да где ж эта сука? Тоже решила потанцевать?

***

Не привлекать внимания, пробираясь сквозь толпу — первый курс учебки, первый семестр. Но не с мутной от долбящего ритма, криков и прыжков вокруг, головой.

— Блядь!

Слева за спиной. Да отстанешь ты когда-нибудь? Или потащишься на танцпол?

— Танцуйте-танцуйте-е-е!

Что-то рыжее и вопящее проносится мимо, чуть не сбивает с ног и скрывается за рядом танцующих. Зрители шарахаются, потом тянутся за ускользающей кометой, и Еву бросает вперед. По инерции она пробегает несколько шагов, влетает в жуткого цвета балахон и хватается, за что придется. Приходится за бедра. Костлявый какой. Не кормят этих артистов, что ли? Зато с реакцией все норм: немедленно развернулся и отпрыгнул подальше.

— Упс. Безумно приятно, и все такое, но танцы, вроде, не парные.

— Прости, споткнулась.

— Иржи, все в порядке? — тут же вопит ведущий.

Бдительный. Видимо, не первая она падает на кумира. Как не задавили еще, бедолагу.

— Да-да-да — танцу-у-у-ем!

На секунду рыжий замирает, ловит ритм и снова двигается вместе со всеми. Движения, кстати, не путает.

Над флешмобом парят коптеры, выводя изображение на большой экран за спиной у ведущего. Сейчас там сияет крупный план звезды, но камера уже сдвигается влево.

— Кепку подари!

— Что?

Ева срывает с рыжего кепку, натягивает на самый нос и прыгает, старательно повторяя движения. Рыжий запинается, хихикает и накидывает ей на плечи свой балахон.

— Штаны, прости, не отдам.

— Свои есть.

Камера опять возвращается. Пора валить с этого праздника жизни. Теперь ее точно не опознают: в толпе фриков и с этим оранжевым ужасом на плечах, как в лесу в камуфляже. Главное, не забывать пританцовывать.

***

— Четвертый уровень. Мы ее потеряли.

***

Всегда найдется идиот, который не запрет гримерку. Проверено. В узкой пыльной каморке помещаются две стойки с одеждой и залапанное зеркало. На полу и стульях раскиданы сумки, под ногами — обувь. А вот переодеться — не во что: на стойках только цивильная одежда. Если кто-то останется без любимой юбки, вора точно начнут разыскивать. Можно позаимствовать что-нибудь со стойки звезды, но его тряпки настолько неописуемы, что дальше поста охраны в них не уйдешь: примут и отправят, хорошо, если в обезьянник, а не в психушку. Вон, к примеру, сиреневая мантия с блестками. Сколько ему лет?!

За дверью шумят. Человек восемь, не меньше. Ева ныряет за приставленные к дальней стене пыльные маты. Туда точно никто не полезет, главное — не чихнуть.

— Какой идиот забыл запереть гримерку?

В каморке сразу становится шумно и пахнет потом. Артисты шаркают ногами, стонут, матерятся — точь в точь вернувшиеся марш-броска курсанты.

— А где босс?

— Ему еще награждать победителей, потом фоткаться с каждым, автографы, то-сё.

— Стоит так корячиться для здешнего быдла.

— Что?

Вопрос задан очень вежливым тоном, но хрустнувшие костяшки намекают на драку. А на драку прибежит охрана и начнет проверять документы. Ева от души желает идиоту не нарываться.

Но тот непонятлив:

— Ну, этот Четвертый уровень — такой отстой. Бомжатник. Матрасов каких-то навалили, грязь кругом.

Маты трясутся, но стоят, подняв в воздух тучу пыли.

— Мы все помним, что ты у нас с Шестого уровня, небожитель, но на твоем месте я бы выражал свою боль потише, — советует вежливый.

— Это почему?

— Потому что босс — с Третьего.

— Да ладно, это сказка для репортеров про бедного талантливого сиротку.

— Ты его татуировку видел?

— Нет, а что там?

— Пента.

Надо же, значит, не сказка. Пенту бьют в известной молодежной группе. Дети - отморозки, когда подрастают, пополняют местные банды. Если доживут. Интересно, какого цвета его татуировка?

— Все еще хочешь поговорить про уровни?

— Ну, вы же ему не расскажете? — занервничал «небожитель».

— А мы с Серной — с Четвертого.

— Ладно, ребята, не обижайтесь. Мне просто трудно привыкнуть: Шестой и Четвертый…

— Нидда с девятого.

— Да ну?! И что ты вообще здесь забыла?

И правда — Девятый — уровень истинных небожителей. Выше только правительство.

— Танцую у Ирика.

— Да на кой тебе, с твоим уровнем, этот Ирик?!

— Ирик — бог.

Эта муть говорится со спокойной уверенностью апостола. Еве даже хочется вылезти и посмотреть в глаза этой Магдалине. Просто, чтобы убедиться, что девушка в себе. И почему-то никто, кроме спросившего, не смеется.

— Ваш Ирик — обыкновенный клоун! Кривляется, дергается и красится, как идиот. А вы все носитесь с ним! Ну чем он так хорош?

— Ты же слышал, как он поет.

— Нормально поет, есть и получше. Зато двух слов толком связать не может! И ведет себя, как придурок!

— Он делает, что хочет. И он свободен.

— Да не бывает такого!

Парень уже орет. Его даже немного жалко, но пора бы знать, что открывать сектантам глаза на их гуру — занятие для идиотов или самоубийц. Как у них тут занятно, на самом деле.

— До него просто не добирались по-настоящему. Был бы, как все. И гимн бы пел, и на Дне Государства выступал, как миленький!

— Ладно, ребята, мне пора. Всем — до завтра.

Ну, наконец, хоть кто-то умный! Следом быстренько разбегаются остальные. Интересно, сколько продлится раздача автографов? На стойке болтаются одинаковые «школьные» юбочки и разноцветные спортивные топы. Что тут покороче?..

Видимо, расписывается звезда так же быстро, как танцует. Зато ходит без охраны, и это в нашем случае — большой плюс.

— Да брось ты уже! Подумаешь, балахон… А вот он и вернулся.

***

Балахон валяется на стуле. Девчонка рядом со стойкой подает голос, угадывая первую реплику один в один:

— Какой идиот не запер гримерку?

— Точно. А ты кто?

Бирки на ней нет — значит местная. Фанатка? По возрасту подходит, но вместо восторга в глазах какая-то гадкая ирония и вопрос. Что-то вроде «чего ты стоишь?» Ирик не любит, когда на него так смотрят. Он начинает нервничать и кажется идиотом. Вот и сейчас, так и тянет что-нибудь выкинуть.

— Девушка, здесь запрещено находиться посторонним, — чеканит Зои.

После такого тона обычно отцепляются самые отбитые фанатки. Девчонка смотрит Ирику за плечо, и Зои как будто давится воздухом.

— Я скоро вернусь.

Дверь хлопает, девчонка осматривает Ирика и отворачивается к стойкам.

— Запри, пожалуйста, дверь.

С какой-то стати он слушается. Идиотская ситуация. Может быть это террористка? Он же никогда не смотрит новости, а Зои узнала ее и побежала за охраной?

— Все-таки пришла за штанами?

— Нет, тут определенно нужна юбка.

Девчонка тащит одну из вешалок, бросает ее на стул и скидывает лямки комбинезона. Ирик настолько не догоняет ситуацию, что тупо пялится на упавший комбез, потом выше, и соображает отвернуться, только когда белое с синей розочкой белье прикрывает юбка.

— Тут нужно что-то поярче.

Серый, армейского вида, топ летит на пол, его место занимает бирюзовый, с ярко-розовой цифрой «2» на груди.

— Ну, как?

— Слишком быстро для меня.

— Извини, малыш, стриптиз в другой раз.

***

Он явно нервничает. Это заметно даже при видимой неподвижности: подрагивают пальцы и угол рта, а голова все норовит дернуться влево. Что-то в детстве с ЦНС. Если правда с Третьего уровня, то и не лечили. Кто там будет обращать внимание на нервные тики у сопляков.

«Бог» не то, чтобы красив, скорее «на любителя». Тонкий, нервный, со странной мимикой. А вот огромные глаза, изо всех сил рассматривающие потолок, пока она одевалась, делают мелкие черты лица неожиданно изящными, а потому — привлекательными. А он еще и красится — глаза, волосы — теперь видно, не рыжие, а ярко-красные, и уложены в невыразимую прическу. Да, среди здешних регламентаций внешнего вида и поведения — как мак на болотной кочке. Интересный тип. Явно ведь не по себе от непонятной ситуации, а пытается не паниковать. И все еще не зовет охрану.

— Слишком быстро для меня.

— Извини, малыш, стриптиз в другой раз.

— Не коротковата юбка?

— Чем больше смотрят на ноги — тем меньше — в лицо.

— Ясно. Ты кто?

— Меня зовут Фева.

***

Ну вот, стоило перевести дух, как она достает нож. Ну, не совсем нож, лезвие, но только что он видел ее раздетой, и расслабился. А потом она достала лезвие из ботинка.

— «Ты узнал мое имя, и теперь умрешь?» — блин, не хотелось бы.

И эти ее странные взгляды — даже не сразу разглядишь, какого цвета глаза, оказывается, карие — хочется отвернуться, и не получается. И нож.

— Нет.

Смеется она хорошо, открыто, как будто никогда не хихикала, оглядываясь по сторонам и зажимая ладонью рот.

— Это не для тебя.

— Стой! Зачем?!

Но волосы, скрученные в жгут, уже отрезаны по самые корни, и открытая шея выглядит тонкой и трогательной. Она смотрится в зеркало, замирает и поворачивается в сторону двери. Стучат.

— Плановая проверка помещений. Откройте дверь и предъявите документы.

Это снова слишком быстро. Он моргает, а лезвия уже нет, и нет Февы у зеркала. Она очень близко, зажимает ему рот и прижимает палец к своему. И неожиданно стонет.

— Откройте.

***

— Как вы не вовремя! — умница, сообразил.

И вдруг, словно включается тот Ирик, который танцевал, орал и прыгал без перерыва.

— Закрой глаза!

На голову льется лак, волосы дергают. Что-то рисует на щеке? Еще и подпихивает, чтобы не забывала стонать.

— … немедленно, или мы вынуждены будем применить силу.

— Все, — шепотом, а потом в сторону двери, громко. — Все, все! Открываем!

Из зеркала смотрит… странное. Торчащие вверх волосы, ярко-малиновая прядь на лице, узоры на щеках, блестки. Мама!

— Что происходит? — Суровая девушка - администратор безумно вовремя.

— Проверка документов.

— Вот, пожалуйста.

Охранник утыкается в папку, второй откровенно облизывает глазами голые ноги и бирюзовый топ.

— Почему не открыли сразу?

— Не могли прервать репетицию.

Ирик включает «звезду», неосознанно пытаясь запихнуть Еву за себя, прикрыть. Приятно, но бесполезно: сейчас администратор присмотрится и сообразит, что девица в костюме балета никак к этому балету не относится, потом припомнит балахон…

— Зои!

— Это артистка ансамбля. Она новенькая, требуются дополнительные репетиции. Господин Лангелл, как руководитель группы, занимается этим сам.

— А новыми мальчиками он тоже занимается сам?

— А также новыми осветителями, звуковиками или охранниками, — надменно кивает Ирик.

— Ясно.

Хмыкай-хмыкай. И вали отсюда со своим напарником, пока он на казенной юбке дырку не проглядел.

— Зои, проводи, пожалуйста, господ проверяющих.

Да, и не возвращайся. Ты дома свет забыла выключить. На каком там уровне? На Шестом? Вот и хорошо. Иди.

— И снова: кто ты, Фева?

Садись поудобнее, спаситель, я тебе расскажу.

*** — Я просто поклонница. — «Поклонница», — фыркает он нагло. — Так выражаются тетеньки за тридцать. — Фанатка? — Уже лучше. И чья? Меня ты точно сегодня увидела впервые.

— Ты поразил меня в самое сердце? — предполагает она.

Ситуация становится все абсурднее. Это забавно, любопытно и небезопасно, потому что… — Ты стараешься вести себя, как девчонка, но все равно получается боевик… боевичка… боёвка? Как правильно-то?

Что, не ожидала? Приятно удивлять девушек, даже тех, что могут свернуть тебе шею. Хотя, эта конкретная — не допрыгнет.

— И что же меня выдало? — Нож в ботинке? А, нет! Ты совершенно не умеешь обращаться с косметикой. — Как будто ты умеешь, — ржет она. Действительно, в зеркале — чумазый подросток с размазанной подводкой. Один-один. — Так что, расколешься или тебя пытать? — Не советую. Мне просто нужно на Седьмой уровень. Кстати, что написано на твоей бирке? Она тянется к бейджику. Не так быстро!

— Что я живу на Седьмом.

Он помахивает биркой перед наглым носом, моргает, а когда открывает глаза — его собственные руки снимают ленту с шеи и протягивают ей. Что за нафиг?

— Сейчас ты немного поспишь, а, когда проснешься, позвонишь охране уровня и сообщишь, что потерял бирку и не можешь попасть домой. — Еще чего! Я прекрасно посплю дома.

Уговоры явно закончились. Злая, она выглядит даже повыше. И поопаснее, если уж совсем честно. — Отдай. Мне нужен всего час. И твой ключ от квартиры. — От жилого блока. Ты что, с Луны? — Ты не пострадаешь. Скажешь, поклонница выкрала. Отдай. Я не хочу драться, и у меня уже совсем нет времени. В голову ударяет веселой злостью. Давно его так не опускали. Соплячка. Да она ему по грудь, и то на цыпочках! — Я с тобой справлюсь! — Какого цвета твоя пента?

*** Обиделся. Какой он страшненький, когда злится. И улыбка эта, нездоровая, на одну сторону.

— Я с тобой справлюсь! В драке, учитывая татуировку, может быть. Но шуметь мы не будем. — Какого цвета твоя пента? Не ожидал. Ошарашенно моргает, как будто перезагружается. Забавно мешаются реакции «бога», и «психа». Таких или любят, или терпеть не могут. Послушать, что ли, как он поет? Наверняка есть в сети. — Красного. — Ясно. Значит скальд. Их берегли, не пускали в боевку. Взамен те, как умели, развлекали команду. Красные выживали чаще остальных. — Что тебе ясно?! — Что ты хорошо поешь.

Вот это скорость: мгновенно вскипел, остыл и недоумевает. От общения с ним у эпилептиков, наверное, приступы случаются.

— Иначе не выжил бы. Обещаю, когда вернусь домой, послушаю все твои концерты. Договорились?

А вот эта пакостная улыбка на любой планете означает «а давайте…», и потом очень крупные неприятности.

— А пойдем ко мне в гости. Что? Я взрослый мужчина, звезда. Я что, не могу к себе девушку привести? — Ирик, ты осознаешь масштаб проблем, которые у тебя будут, когда ваше ФСБ просмотрит записи с камер? — А ты хочешь что-то украсть? Тебе ведь нужен напарник? В фильмах всегда есть напарник. — Ирик, ты псих? Глупый вопрос: характерный огонек в глазах и нездоровый энтузиазм заметны и без психиатра. — Ну… меня часто так называют. А что? Это будет весело! Давай, а? Заодно посмотришь, где я живу.

Времени нет уже совсем. Тратить силы неразумно, а сам не уляжется и не позволит себя усыпить. И лучше попасть в его квартиру с ним вместе. — Хорошо, пойдем. Только быстро: я опаздываю. — Куда? — он влезает в очередной балахон, теперь серый, путается в рукавах. — Тебя ждут подельники? — Ждут-ждут, заждались уже. Шевелись!

Звонок бесит, потому что разговаривать на ходу звезда не желает. Останавливается, тычет пальцем в комм, вставляет наушник. При этом подпрыгивает, гримасничает, но все это — не двигаясь ни на шаг вперед. — Да, Зои? Зои извиняется. Она забыла выключить свет, поэтому не вернется сопроводить драгоценного Ирика к лифту. И после паузы советует снять номер на Четвертом, а не тащить неизвестно кого домой. Все это время Ирик лазает по карманам, достает какие-то бумажки, убирает обратно, надевает капюшон, снимает капюшон, крутится вокруг своей оси, отстукивает кроссовком ритм. Ева начинает понимать тех, кто его ненавидит: придурка хочется связать, чтобы перестал мельтешить. — Конечно, моя хорошая, — произносит он медовым голосом, — сделаю все, как ты говоришь. Пока! — Она там не растаяла? Нет, это не зависть и не ревность. Но ей «моя хорошая» в последний раз говорили лет десять назад, когда она сломала руку и пропустила конкурс. — Кто? — «Твоя хорошая». — Зои? Он озадаченно моргает, словно забыл, кто это. — Не-ет! Просто, когда я так говорю, они сразу от меня отстают. Клево же? Клево. Наконец Еву озаряет: его нужно просто брать за руку и тащить, иначе они заночуют тут. — Пойдем уже! И кто такие «они»? — Девочки из моей команды. Зои, Мария, Карла — те, кто постарше. Кажется, они видят во мне сына. — А кто помладше? — А с ними я так и не говорю. Я же не совсем дурак.

Смеется он громко и заразительно. И расслабляется, пальцы перестают вздрагивать. До выхода из торгового центра недалеко. Публика пялится теперь на Еву: Ирик мимикрирует привычно и не задумываясь: капюшон, серый цвет балахона, руки в карманах, а вот она — во всей ведьминой красе. Блестки даже во рту, юбка такой непривычной длины, что, кажется, ее вовсе нет. Ева дважды проверяет, пока не запрещает себе пялиться под ноги и не начинает контролировать окружение. Она, если честно, надеялась на такси или авиетку — на чем тут передвигаются звезды? — но Ирик тащит ее к остановке монорельса и плюхается на скамейку с вполне довольным видом. — Далеко до выхода из сектора? — Три остановки. — У меня нет денег. — Я тебя подброшу.

На них восхищенно смотрит какая-то девушка и понимающе — какой-то мужчина. Ева бы подумала, что он принимает ее за проститутку, но на этой планете легальной проституции нет, да и нелегальной, как утверждают власти — тоже. Может быть, она сойдет за аниматора? Забыла переодеться, потеряла плащ? — …потеряла стыд! — шипит подошедшая дама средних лет и начинает озираться, видимо, в поисках полицейских. Ирик одним движением поднимается, вторым — выскальзывает из балахона, а третьим закутывает Еву и прижимает ее к себе. Дама видит его волосы, открывает рот, Ева готова ее заткнуть, но та вдруг осекается и быстро отходит за остановку.

Ева смотрит вверх и понимает причину испуга: лицо Ирика снова перекашивает улыбка (оскал, полный острых зубов), голова подергивается, а в глазах что-то такое, на что очень неуютно смотреть. Ее обнимает совсем другой человек, не тот, что заразительно смеялся и корчил из себя дурачка. — Ирик?.. Ты в порядке? Сперва изгибаются брови, потом улыбка становится симметричной и ужасно довольной. — Ты тоже купилась, да? Страшно? Я все-таки артист какой-никакой!

Еве хочется стукнуть его по лбу, но она изображает аплодисменты и натягивает балахон поудобнее. Ирик в серой футболке и черных штанах почти не привлекает внимания. Девушка протягивает ему серый шарфик, улыбается и ныряет в монорельс. Остальные грузятся следом, Ирик повязывает шарфик, как крестьянка — платочек, и ржет, когда Ева закатывает глаза. Как бы перетерпеть три остановки и не выкинуть этого клоуна на ходу?

В вагоне он затихает. Смотрит в окно, подергивает рукой, и Ева, используя передышку, пытается вспомнить, что им говорили про устройство городов на 3-СР. «Город выстроен вокруг огромной лифтовой шахты. На нее, как на детскую пирамидку, нанизаны кольца — уровни. Сообщение между уровнями — только лифтами, охрана — специальное подразделение. Верхние уровни имеют дополнительные лифты, не спускающиеся ниже Седьмого. Каждое кольцо делится на сектора: жилой, торговый, развлекательный, социальный и деловой. Работают в деловом, закупаются в торговом или доставкой, в социальном — все нужные службы, врачи, школы, детские сады. Перемещаться между секторами возможно, как через внутренний коридор, расположенный вокруг лифтовой шахты (весь периметр контролируется камерами), так и воздушным транспортом, типа „такси“, по внешнему кругу».

Ева вспоминает, как хихикала над этим «типа такси» дома, и вздыхает. Сейчас не до смеха, не запутаться бы. «Жилой сектор устроен сотовым способом. Ширина дома — одна квартира. Вход-коридор-комната с окнами на соседнее здание того же типа. Наверху — дорогое жилье, чем ниже, тем дешевле. Прозрачные подъемники снаружи и техническая лестница внутри. В цокольном этаже — службы быстрого реагирования (скорая, полиция), мелкие магазинчики и дежурная бригада ремонтников».

Сколько цокольных этажей реально проверить за оставшееся время? А если их уже перевезли? Зачем она столько уговаривала этого придурка? Повеселиться ему захотелось. Адреналина не хватает? Спустись на родной Третий уровень и кепку сними! — Ты, вроде, спешила. — Что? Да что ж такое! Когда она начала спать на ходу? Ну, не ела, допустим, с утра, психовала, бегала, но не работала же. Не всерьез, по мелочи. В руки себя возьми, институтка, сама влипнешь и ребят подставишь, позорище. — Как ты меня проведешь? — Скажешь свой ID, тебе выдадут гостевой пропуск. — Сколько охранников одновременно находится на посту? Он останавливается и внимательно смотрит ей в лицо. — Дорогая Фева, успокой меня, пожалуйста. Ты же не собираешься своим лезвием зарезать двоих спецов? А? Ева смеется, но смолкает, увидев скептически-осуждающую рожу Ирика. — Нет. Я просто в гости. Кстати, возвращаю.

Ирик молча принимает балахон, на пару секунд залипает взглядом на ее груди, мужественно отворачивается и нажимает кнопку вызова. Массивные панели разъезжаются. Ирик шагает в отсек, Ева — следом за ним.

— Встаньте на платформы для сканирования, пожалуйста. Пока световая волна опускается от макушки к ногам, Ева осматривается. Двое, как Ирик и сказал. Вооружены «двойкой» — шокер плюс огнестрел. Серьезные ребята. Один стоит у входа, другой далеко, у пульта, готовый заблокировать двери и лифт. — Девушка, медленно выньте нож из ботинка, положите на пол и заложите руки за голову. Краем глаза Ева видит, как дернулся Ирик, качает головой и ловит взгляд спеца. — Это не нож. Это пилка для ногтей. Керамическая. Спец моргает. — Ваш ID? Второй спец подходит к Ирику. Тот называет идентификатор и подставляет запястье под сканер. Ева говорит похожий набор цифр и букв. Сканер не выдает ответного светового импульса, но спец кивает и вставляет пластинку с прикрепленной лентой в печатное устройство. — Гостевой пропуск действителен до одиннадцати ноль-ноль следующего дня. — О, класс! Спасибо! Еще и позавтракать успеем, — изображает веселье Ирик.

Он очень заметно дергается, и Ева быстро тащит его в лифт, подальше от чужих глаз. В кабине нет никаких кнопок, всем управляют спецы снаружи. Когда двери закрываются, Ирик внезапно лезет обниматься, правда, ни за что не хватает, просто судорожно обвивается вокруг и вцепляется намертво. — Эй?

*** — Эй?

Приходится изрядно согнуться, чтобы достать до ее уха. И взять себя в руки, чтобы не зарыться носом в пушистые волосы. — Камеры. Конспирация. Ты же идешь ко мне не чай пить. Когда становится ясно, что прямо сейчас его коленом не двинут, Ирик решает, что ради конспирации спины не жалко, и уютно устраивает подбородок на ее макушке. — А сколько тебе лет?

Никогда не держал в объятьях хохочущую девушку. Оказывается, это здорово. Особенно если она смеется не над тобой. Нет, ну, конечно, над тобой, но не над тобой, типа: «ты, убогий, тощий утырок», а: «ты, конечно, псих, но ниче так».

— Мне уже можно по законам любой планеты. А что, были прецеденты? — Ох. Ты не представляешь, насколько бывают развитые школьницы! — Вот видишь, а ты не спросил у меня документы. — А они у тебя есть?

Двери лифта открываются в пустой коридор, отделанный сероватым пластиком. «Добро пожаловать на Седьмой уровень».

Она шагает вперед, на мгновение в голове Ирика явственно звучит обрывок какой-то мелодии. — Ну, и где твой жилой блок? Веди! Фева прижимается к нему и берет под руку. Ах, да, в коридорах же тоже камеры. Жаль, идти совсем недалеко.

*** Стены, стены, стены, таблички. Социальный, развлекательный… Жилой.

Двери сектора гостеприимно разъезжаются. Дома начинаются сразу же, отделенные от входа проезжей частью и тротуаром. Развернутые торцом ко входящим, абсолютно одинаковые, они тянутся до самого горизонта, и напоминают Еве парадное построение на плацу. — Впечатляет. Который твой? — Ближайший. Очень удобно, не нужно никуда ехать. Экономия. Людей вокруг почти нет, машин тоже. Над головами стрекочет авиетка. Наверное, все еще на работе в других секторах? Когда-то такие районы называли спальными. — А что это за вход? Нам туда? Изображать любознательность как-то не получается. Еву потряхивает, голос жизнерадостный, как у дебилки. — Нет, нам к центральному входу. А это участок охраны порядка. — Полиция? — У нас не употребляют это понятие, но да. — А можно подойти поближе? Мне так интересно! Видел бы ее потуги маэстро! Отобрал бы диплом и сжег на клумбе рядом с театром. Ирик тоже не в восторге, но не спешит с вопросами. Чудесный мальчик. — Ничего там нет интересного. Однако, ждет. Ева подходит вплотную к стене, делает вид, что рассматривает гранитную плитку, закрывает глаза, кладет ладони на шершавый камень и — да! Ей не могло так повезти. Просто не могло, но она слышит. Здесь. В этом самом доме. — Какой у тебя этаж? — Второй. — Второй? Ущипнуть себя, что ли? Но, кажется, ее удивление поняли как-то не так. Ах, да! «Наверху — дорогое жилье, ниже — дешевле». — Пока второй. Но я еще доберусь до верхнего. — Ничуть в тебе не сомневаюсь! — выдыхает Ева, и он едва не взлетает от удовольствия, как воздушный шарик. — И это ты еще не слышала, как я пою! В лифт? — А можно через лестницу? Я скоро, я уже здесь. Ее трясет теперь почти видимо. Нужно успокоиться. Немедленно успокоиться. — Вообще-то она техническая, но я знаю код. — Откуда? Он светится, словно лампочка — так доволен собой. — Подслушал. Тут у кнопок немного разные звуки. Техники нажимали, я потом подобрал. — У тебя такой хороший слух? — Ну, я все-таки немного певец. О, да, коллега. Ева совсем забыла, что кроме них шестерых есть еще и просто люди с хорошим музыкальным слухом. — И зачем тебе лестница? — У нас раз в день перекрывают лифты, ненадолго, минут на двадцать. Технический перерыв. Тогда я хожу по лестнице, чтобы не торчать на улице.

Ну да, и удобно вывозить задержанных: никто не может выйти, никто ничего не видит. — Во сколько у вас этот технический перерыв? — Примерно через час. — Прекрасно. Время еще есть.

***

На лестнице, конечно, тоже камеры, но никого из них больше не тянет обниматься. Фева напряжена и о чем-то сосредоточенно думает. Он — думает, что со всем этим делать.

— Моя дверь напротив двери на лестницу. Конечно, бывает шумно, но это редко. Обычно тут никто не ходит, кроме меня.

Ключ-карта, как всегда, куда-то пропала. Он, как идиот, роется по карманам, роняя на пол бумажки. Какого хрена у него вечно всякая дрянь в карманах?

— Вот тут я и живу. Не дворец, конечно… Ну, в общем, проходи. Чего-нибудь выпьешь? — Воды, пожалуйста.

*** Коридор от входной двери ведет в просторную комнату с окном во всю стену.

— У тебя мило. А скажи, сюда можно вызвать авиетку? Или на нижние этажи нельзя? — Воздушное такси? — поправляет он. — Конечно можно. Пульт на стене. Когда он возвращается с водой, Ева стоит у окна. — Научи меня вызывать такси? — она еле сдерживается, чтобы не склонить голову к плечу и похлопать глазами. — А то я ни разу не пробовала. Оно подлетит сюда?

Он нажимает что-то на пульте. Стекло бесшумно уходит в стенные пазы, открывая выход на площадку за окном. — Это просто. Набираешь вот этот код, потом нажимаешь зеленую кнопку, и через несколько минут такси висит за окном и ждет тебя. Он проделывает все это сам, недолго держит палец над зеленой кнопкой и убирает руку. — Откуда ты взялась, Фева? У тебя нет ID, нет штрихкода. Как спец перепутал нож с пилкой? Зачем ты здесь? — Где? — На Седьмом. У меня. Зачем? — Зачем?

Ева тянется вверх, а он все не понимает, или не хочет понять. Приходится встать на цыпочки и потянуть за ворот футболки. Он нагибается, она целует, ждет ответа, целует еще, отодвигается, смотрит… У него странное лицо, он словно спрашивает и просит одновременно, и слегка плывет, пока руки трогают ее волосы. Еве больно, но заслоняться будет нечестным. Он нравится ей, и от этого только хуже. И когда она кладет руку ему на сердце, он ломается и целует ее сам — жадно и торопливо. Времени, и в самом деле, почти нет.

— На диване будет удобнее, — шепчет она. Он послушно идет, не отпуская ее руки, ложится, не отводя взгляда. Он ее держит всем собой. — Закрой глаза. — Хорошо. Только не режь меня сразу, ладно? Дай немного помечтать. Сволочь. Теперь он не смотрит, но улыбается, и хочется еще целовать, но… — Спокойной ночи, Ирик.

*** А чего ты ждал? Пора привыкнуть, что если красивая девушка садится тебе на бедра, она или клофелинщица, или просто тебя зарежет. В удачном случае — два в одном, чтобы не было больно.

— Спокойной ночи, Ирик. Будет ли доброе утро? Обидно.

*** Противно. Как будто ребенка обидела. Он так и заснул, грустно улыбаясь. Но теперь мы об этом думать не будем. Где там зеленая кнопка?

Ева сует в лифчик ключ-карту, проверяет окно и аккуратно закрывает дверь.

Код она тоже запомнила — глазами, а проверяет, как Ирик, на слух. Дверь на лестницу тихо пищит, открываясь. Ты, моя умница. Вот я тебе сейчас спою, и ты немножко постоишь открытой. Чтобы петь, ей не обязательно издавать звук, и это удобно, не то сюда давно сбежались бы все жильцы. Первый этаж, цоколь. В камеры ее видно, но Ева надеется, что боевая раскраска, блестки и длина юбки дадут пару секунд форы.

Дверь в участок посерьезней, но электронные замки одинаково не любят верхние ноты. Полицейских трое. Один, за пультом, с бутербродом в руке, и двое у дальней стены, тоже что-то жуют. Эти не нужны.

Двое валятся лицами в стол, третий стоит столбом, безучастный ко всему: у Евы сейчас нет сил работать незаметно, поэтому она просто давит его и приказывает: — Привести задержанных.

Полицейский нажимает кнопки на пульте и идет внутрь участка. Еве не нужно следить, она прекрасно слышит его. И, кстати, кто-то из двоих все еще трепыхается, пытается вырваться, боль бьет в висок, отвлекает. Ах, ты… Заткнись!

Она даже подходит посмотреть, что это за уникум такой, и останавливается в удивлении: вот этот, лысеющий, пожилой, красномордый мужик оставил ей головную боль? Спецура на пенсии? Нераскрытый талант? Из коридора выводят задержанных.

— Снять ограничители. Полицейский шаркает к пульту и жмет там еще кнопку. Силовое поле гудит и гаснет. — Шеф. Двое прислоняют третьего к стене и быстро обыскивают бессознательных полицейских, собирая оружие. — Еще раз назовешь меня «шеф», выжгу мозги. — Да их там не очень-то, — хмыкает весельчак, держась за бок. — Ранен? — Ребра. Полицейский так и топчется у пульта. Внушаемость уровня зомби. — Сядь и спи. Ева заносит руку над пультом. — Сначала камеры, потом мы. Я впереди. Четыре пролета вверх и притормозили.

Все готовы, вооружены и сосредоточены. Ева мысленно набирает воздуха, пробует ноту, еще, на полтона выше. Пульт умирает, а за дверью начинают взрываться камеры. — Побежали. По лестнице Эрна тащат под руки, но Еве все равно кажется, что они ползут, а не бегут, перепрыгивая через две ступени.

Ева проверяет коридор — никого. Здесь камеры просто гаснут (ей стало спокойнее, уже не так судорожно сжимается горло). Ключ-карта провалилась глубже, и Ева шарит по белью, словно ловит там мышь. Время-время-время. — Пошли. Прямо к окну, и в машину. Там ли машина?

Такси висит за окном, и Ева выдыхает. Пока ребята грузят раненого, она позволяет себе еще один взгляд на диван, подхватывает балахон и лезет следом. Ивар на переднем кресле копается в настройках, с ним рядом Стэн. Эрн уложен на заднем сидении. — Полетели, шеф?

Ева молча блокирует ему болевые центры и возится, пытаясь натянуть балахон. У нее отходняк, и трясет, почти как Ирика. Балахон пахнет его парфюмом. Настроение гадкое.

— Полковник тебя убьет, — вздыхает Ивар. — Сестра заступится. Ева же вернула ей любимого муженька,— возражает Стэн, и Эрн тихо смеется.

У ребят тоже отходняк, но другой — они балагурят, а женитьба Эрна на сестре полковника всегда была любимой шуткой. Еве не хочется разговаривать. Она слишком потратилась, да и неприятности все-таки будут: прямое нарушение приказа, даже при ее привилегиях, не обойдется отеческим порицанием. Но напрягает другое:

— Что это было, ребята? — Подстава! Все сразу подбираются и перестают шутить. — Нас ждали. А еще там был «ящик». И спрашивали, есть ли четвертый, и где он.

«Ящик» — абсолютно ментально невосприимчивый и обычно глухонемой человек, обвешенный глушилками всего, чего можно. Большая редкость. И это значит, что они в курсе, кого ищут.

— Моего информатора тоже не было.

А был небольшой отряд, от которого она ушла, почти не напрягаясь. Следовательно, они знают, кого ищут, но не знают, как он выглядит. И это хорошо.

— Вас ждут на борту, к вылету должно быть все готово. На Седьмом есть космодром, и это тоже замечательно: с нижних уровней так просто не улетишь. — Что значит «вас»? Ты разве не с нами? — У меня еще есть дело. Ивар, настрой мне маршрут до социального сектора.

Всем хочется поспорить, но дисциплина, время, ее особый статус делают это бессмысленным.

Такси высаживает ее в сквере. Уже вечер, поэтому, кроме парочек и собачников там никого нет. Ева бессознательно копирует Ирика: капюшон поглубже, руки в карманы, ссутулиться, а когда замечает, только вздыхает. Сил осталось — медленно передвигать ноги. Хорошо, что нужный банк почти рядом. Охранник внутри равнодушно окидывает ее взглядом. — Где у вас туалет? — Там. Возле туалета — неприметная каморка с табличкой «Техническое обеспечение». Ева набирает код, толкает дверь и приваливается к ней изнутри. По губам течет теплое. Балахон пачкать жалко, и она вытирается ладонью. В узком коридорчике внезапно тесно: директор банка и его телохранитель сталкиваются, пытаясь разглядеть, кто пришел. Вспыхивает свет. Ева стаскивает капюшон. — Эвочка, деточка, на кого ты похожа? — ахает директор. — На бога, — сообщает она и начинает сползать — на пол и в обморок — одновременно.

*** Утро начинается гадко. Окно нараспашку, голова гудит, в дверь кто-то ломится. Настырные трели звонка продалбливают дыру прямо во лбу.

— Иду! А где девчонка? Вроде, вчера все было норм. На завтрак, значит, не осталась. Ну и ладно: у него все равно одни снэки и прочий мусор. Зои грозится выкинуть все его пакетики, но он хорошо их прячет и не ест при ней. — Да иду я уже!

Ирик закрывает окно, на всякий случай проверяет в ванной (пусто) и отпирает дверь.

Вваливаются двое очень похожих, крепких ребят. Один сразу проходит в комнату, другой предъявляет документы. — Охрана правопорядка. Что же вы, господин Лангелл, не спрашиваете «кто?», открываете. А вдруг нападение? — На Седьмом не бывает нападений, — возражает он. — Главная забота правительства — спокойствие наших граждан. — Ну, ну, — хмыкает порядочник и тоже идет внутрь. — Меня зовут Тиль Эванс. Позвольте задать вам несколько вопросов? — А что случилось? Ирик еще не умылся, голоден, а сегодня концерт — видал он эти вопросы, и этого Тиля. Его напарник уже облазил весь блок и теперь торчит у двери, словно ждет, что Ирик начнет прорываться с боем. — Технические неполадки в коридоре, — поясняют ему любезно. — Камеры вышли из строя. Опрашиваем жильцов, на всякий случай. Вы, вот, вчера когда вернулись домой? — Около пяти часов вечера. — Один? — Нет, с девушкой.

Глазки блеснули. Так вот, что ему нужно — вчерашняя… как ее? Фира? Фая? — Камеры были в порядке? — Не обратил внимания. Мне было немного не до этого. — Понимаю, понимаю… — порядочник отечески улыбается и потирает руки, — дело молодое. А когда ваша девушка ушла?

Самому бы знать. С чего бы он так вырубился, что даже не проводил? Да и не помнит ничего толком. Выпили или чего-то курнули? — Не помню. Я заснул. — Значит, хорошо провели время, — одобряет Тиль. — А номерок девушки не подскажете? Или имя? Так, для порядка. Нам отчеты сдавать. — Не подскажу. — Ирик нагло улыбается и разводит руками. — Поклонницы, сами понимаете. Совершеннолетняя, вменяемая, женщина — остальное, в принципе, не важно. — Эх, молодежь… Тилю на вид не больше тридцати, пышет здоровьем и пиджак тянет в плечах; стариковская повадка ему идет, как Ирику галстук. — И все-таки, постарайтесь припомнить хотя бы имя. Ирик послушно морщит лоб: — Что-то на «Ф»… — Феба? — подсказывает порядочник. — Нет. Фира… Фаина… как-то так. — Ну, хорошо. — Тиль отвлекается на свой комм, что-то набирает на экране. — Собственно, это все вопросы. Я тут случайно записал наш разговор. Давайте, чтобы сэкономить время, вы быстренько прослушаете и подтвердите, что с ваших слов записано верно, ну, и так далее?

— Что? Нет! — нашли дурака. — Почему? Вы нам не доверяете?

Нашли дурака — еще раз. Кто вам доверится — дня не проживет, этого только младенцы в люльках не знают.

— Я вам полностью доверяю, — горячо заверяет Ирик, даже руку к сердцу прижал, — но, если я оставлю где-нибудь свою звуковую подпись, меня мой агент просто сожрет.

Звуковая подпись, это не только «с моих слов записано верно», это ID, полное имя и год рождения, и, произнесенная его голосом, открывает доступ к любым сведениям, документам, сделкам, ко всей его жизни. А без этих сведений его «с моих слов» не стоит использованной батарейки. — Вы пока пишите, я подожду и подпишу, как положено, — без ID.

Звонят в дверь. Тот, что толкался у выхода, прижимается к стене и вынимает оружие. Второй поднимается, отступает за шкаф и кивает.

Ирик опять сперва открывает дверь, потом спохватывается: — Кто там? — Ты повредил глаза? — интересуется Зои буднично, словно он это делает по пять раз на дню. — Нет. Здравствуй. — Почему не одет? Ты ел? Нам через час выезжать. Ты что, спал, не смыв лак? К двадцати пяти полысеешь. Иди в душ и вымой голову.

Все это она произносит разом, входя, раздеваясь, абсолютно без интереса разглядывая удивленных порядочников. — Это кто? — Это охрана правопорядка. — И что им нужно? — Подписать протокол, — Тиль пытается перехватить инициативу, но тщетно. — Господин Лангелл не подписывает ничего без консультации со своим агентом. — И кто его агент? — Я. Составляйте протокол, а мы пока вас оставим. У господина Лангелла режим, ему нужно поесть.

В кухне она достает еще теплые контейнеры с завтраком. Ирик даже не пробует упираться. Зои готовит ему сама и строго из натуральных продуктов. Это стоит диких денег, но попытки Ирика заплатить отвергаются однозначно. К счастью, у нее не часто есть на это время. Но день концерта — святое. Поэтому он ест.

— Мне всегда казалось, что я тебе не доплачиваю. — Не начинай. Во что ты вляпался в этот раз? Это девица с Четвертого? — Да, вроде нет, — пожимает плечом Ирик, — классно потрахались и разошлись. — Классно потрахались, разошлись, а теперь тут спецы? — Почему спецы? — Разуй глаза, эти качки не умеют носить цивильное и все время щурятся, как в прицел. Ирик, ты точно ничего не хочешь мне рассказать? — Спасибо за завтрак, моя хорошая! Я в душ.

Снова работает. Зои позволяет поцеловать себя в щеку и отмахивается, скрывая улыбку. А Ирик вспоминает, как он встретил это сокровище на служебке, холодной зимой, три года назад.

На служебку он тогда выходил с опаской: фанатки разного возраста норовили накинуться скопом, заобнимать, оторвать пару шнурков или пуговиц на память, и оставляли помятым, в помаде, с цветами и абсолютно без сил и самоуважения: коллеги — все старше, опытнее и знаменитее — ржали и издевались.

В тот вечер он нарочно собирается подольше. Все уже пообщались, и половина фанов свалила за своими кумирами. За дверью подозрительно тихо. Ирик выходит, жмурится от летящего в глаза снега и слышит привычный визг и вопли, однако, никто не налетает. Фанатки стоят сплоченной кучкой, кричат, подпрыгивают и размахивают плакатами. Откуда-то сбоку командуют: — Цветы!

Девочки подходят по одной-две, дарят цветы, задают вопросы, фоткаются и отбегают. Кто-то встает рядом и забирает букеты. Ирик даже не сразу понимает, куда девается этот ворох из рук, просто отдает и продолжает общаться.

— Общее фото! Ирик не глядя обнимает, кто попался под руки, улыбается, прощается, выдыхает, глядя в спины разбредающимся поклонницам, и оборачивается на деловитое: — Цветы забираем? — Да.

Цветы он любит — всякие. И дорогие, и дешевые — они очень радуют; девчонки об этом знают, и задаривают. С поклонов он всегда уходит клумбой, и над этим тоже подшучивают коллеги.

— Только нужно, наверное, такси… — Уже ждет. Вон туда. Давайте, я помогу отнести. — А ты кто? — Я Зои.

Она работает учителем младших классов, но школе приходится смириться с потерей: Ирик больше ее никуда от себя не отпускает. Он даже слегка влюбляется, но Зои говорит: — Если я захочу семью, я найду себе мужчину, а ребенок у меня уже есть, — и ерошит ему волосы. Ей бы очень пошло быть хирургом — режет быстро, чисто и безжалостно. Зато верна, и правда, как мать. Приходится смириться.

Зои в кухне, а в комнате беседуют порядочники. Ирик подходит к двери и прислушивается. — А, может, заберем его и спросим, как следует? Хлюпик же, расколется вмиг. — Если это была тварь, у парня в памяти сейчас только то что она оставила. И это ему еще повезло, что не стерла совсем, жил бы беспамятным идиотом. Понравился, наверное. — Слушай, она же приказывать может. Небось, развлеклась и затерла. — А ты бы поменьше веселился, — обрывает коллегу Тиль. — Представь, что она с тобой развлечется. Уже не смешно? И камеры все попортила, стерва. Осталась только на записях в общем лифте, но там прилипли друг к другу, хрен что разглядишь. Госпожа администратор, мы закончили!

Подписать протокол Зои позволяет, и выставив порядочников, берется за Ирика всерьез.

*** Незачем ждать доброго утра, когда накануне выложилась до донышка, заработала головную боль и проблемы с полицией. Но как же приятно проснуться в кровати, а не в полицейском участке. И пусть под капельницей, зато среди своих.

— Доброе утро, Эвочка! Уважаемый директор отделения госбанка — не менее уважаемый, и очень засекреченный резидент родной разведки. Еве о нем знать не положено, но куратор неофициально «проговорился» про адрес и код, а таинственный резидент внезапно оказался давним другом маэстро. В коридоре она его не узнала, но сейчас, услышав «Эвочка», вспомнила голос и имя. — Синьор Витале! Неужели это возможно? — А что тебя удивляет, деточка? Ты ведь тоже пошла по этой линии. И ты еще станешь легендой. — Ни в коем случае! В «этой линии» легендами становятся только посмертно, да и то, если тебя как-нибудь особо зверски казнят. — Я про пение, деточка. А ты подумала про что-то другое? Смеется он так же заразительно, как и много лет назад, когда обучал ее итальянскому в интернате, и седина только красит крупную голову. — Синьор Витале… — Эвочка, зови меня просто Витале. Когда такая прелестная девушка обращается к тебе «синьор», чувствуешь себя старым стоптанным башмаком. И я знаю, что ты хочешь спросить. До завтра даже не думай вставать. Твой молодой человек потребовал от меня клятву, и я ее дал. — Мой молодой человек? — Очаровательный юноша по имени Берси. Он, кстати, здесь, и очень хочет тебя увидеть. И, по-моему, у меня нет полномочий ему отказать. Полномочия есть у Евы, но лучше уж получить выволочку сразу, чем нервничать в ожидании.

«Очаровательный юноша по имени Берси» — тридцатилетний, бородатый умник, и больше напарник, чем куратор. Сам он себя считает нянькой, телохранителем, личным секретарем и мальчиком на побегушках. И, стойко прикрывая Еву от начальства, сам высказывает ей все, что наболело, ничего не стесняясь. — Проснулась-таки. С добрым утром! — Звучит так, словно ты жалеешь, что я не сдохла. — Я жалею, что не завербовался буровиком на дальний астероид до того, как ты закончила школу. — Что тебе мешает сейчас? — Возраст. И нервные болезни. Зачем ты туда поперлась, идиотка? — За ребятами.

Лучше дать ему проораться сразу, тем более, она действительно нарушила кучу правил и наплевала на текущую миссию, для которой, в общем-то, и оказалась на 3-СР. — Твои «ребята» — подготовленная команда спецназа. Как они вообще попались? Пьяные были, когда их брали? Как? А вот это хороший вопрос. — Там ждали меня. Были глушилки и «ящик». И хорошо еще, что ребята не пытались бороться: парализующее рассчитано на человека, а вот менталки спекли бы им мозги минуты за две. — Значит, тебе нужно быстро убираться с планеты. — Я не могу, у меня задание.

Берси выдыхает и садится на стул у кровати. Значит, порка окончена, начинается конструктив. — Вчера тебя оно не интересовало. Ты бы видела, что тут творилось. Перекрывали сектора, останавливали транспорт… Ты вообще, где была? — На Четвертом. Так получилось. — Глядя в его расширяющиеся глаза, Ева торопится успокоить: — Ну, все же закончилось хорошо. А с ребятами, так вообще — зашли и вышли. — Сегодня наверняка тут продолжат шерстить. Лежи, приходи в себя. Завтра я тебя заберу. Сможешь сработать спеца в лифте, или брать официальные документы? — Не надо, я попробую. Только… — как бы не подвести Витале. — Меня вчера видел охранник, и на камерах внутри банка я есть. — Спустя десять минут ты вышла из туалета, покинула банк, села в монорельс и затерялась в толпе болельщиков у стадиона. Синьор Витале — брависсимо! Профессионал во всем. — Одежду думали выкинуть, но решили спросить тебя. — Ее нужно будет отправить по адресу. Я уточню в сети. Ты же оставишь мне пад? Попробовал бы он не оставить.

В сети открывается два десятка страниц по запросу «Ирик», и еще пятнадцать по запросу «Ирик Лангелл, певец». Сколько-сколько ему? Двадцать два? Еве и самой на первый взгляд давали пятнадцать, но она не ожидала, что Ирик старше нее. Хорошо. Все-таки не школьника соблазняла, не так стыдно.

Фото самые разные, на некоторые просто неудобно смотреть. Ирик не стесняется в сценических образах: волосы — алые, синие, седые, зеленые. Одежда — от наверченных вокруг тела многослойных коконов, до минимума, допускаемого здешней цензурой. Лицо иногда раскрашено так, что не разберешь, где мейк, где родные черты. От фото со шрамами Еву просто мутит: грим так натурален, что раны кажутся настоящими; а от вереницы разнообразных клоунов рябит в глазах. Зацепившись за нормальное фото, Ева заходит в официальный блог. Концерт сегодня, по адресу… Адрес летит к Берси, а Ева читает дальше, благо, делать совсем нечего, а до трансляции концерта целых шесть часов.

*** — Что это он так бесится? Не накормила? — Карла невозмутимо курит у входа в зал, слушая ор Ирика, не заглушаемый даже железной дверью.

— Разве ж это «бесится»? — хмыкает Зои. — Беситься он вечером будет. Так, выпускает пар. Зои уверена, что им всем очень повезло со звездой. Ирик нервный, нестабильный, быстро заводится и изводит своими порывами всех вокруг. Ярко выраженный холерик, прямо по методичке. Зато, сколько бы Ирик не орал, он орет в пространство. Ни разу не послал техников, дружит с коллегами и балетом, прислушивается к администраторам и улыбается фанаткам в любом состоянии, даже подыхая или во сне.

— Ты как хочешь, а у нашего мальчика недотрах. Карле обычно лень искать приличные выражения, и говорит она коротко, и по делу. Как при этом ей удается организовывать концерты и привлекать спонсоров — еще одна вещь, которой Зои предпочитает не удивляться. — Думаешь? — Зря ты тогда ему не дала. Жили бы себе тихо, по-семейному. — Я его старше на пять лет, — Зои лень возражать. Они это уже обсудили со всех сторон и забыли, но Карла в плохом настроении, и цепляется к ней просто, чтоб побрюзжать. — Да и вообще, я не сплю с детьми. — Хоть бы уже кого-нибудь подцепил, кругом ведь идиоток полно, на каждом концерте — цветник. А то так и будет орать.

Зои посомневалась, и не стала рассказывать про вчерашнюю девицу с Четвертого. Что-то там было, кроме «потрахались и разошлись», а судя по Ирику, разошлись, но вряд ли потрахались. Интересно.

— Кто ставил свет?! Какой косорукий… Карла!!! — Пойду, — Карла тушит окурок и поправляет прическу. — Самой, что ли, с ним переспать? Так, старовата уже. Не клюнет.

Зои хихикает и идет следом. Лапочке нашей выставили неправильный свет, детку надо утешить.

*** Трансляцию начинают чуть раньше, и Ева смотрит, как заполняется зал, ходят по сцене техники и музыканты, в последний раз проверяя оборудование. Помещение темное, узкое, витражные окна создают атмосферу собора, а не ночного клуба.

Ирик появляется на сцене неожиданно и сразу поет, Ева цепляется глазами за прореху в черной футболке, ловит ритм, и выныривает спустя два с половиной часа, с гудящей от музыки головой, клокочущей внутри энергией и уверенностью, что может взлететь, стоит только откинуть одеяло и взмахнуть руками.

Как он это делал? Носился по сцене, постоянно двигался, то резко и дергано, то перетекая, как ртуть. Сиял седыми на этот раз волосами, и пел. Пел каждый трек, как будто ему предсказали смерть на последней ноте. Пел голосом, руками, глазами, всем телом, сгибаясь и выкручиваясь на трудных местах. Вытягивался над танцполом, словно собирался упасть в протянутые к нему ладони, улыбался и каждым движением все больше заводил зал. Ева практически видела, как энергия пульсирует в поднятых руках фанатов, течет на сцену, закручивается вокруг Ирика и бьет через экран почти ощутимым телесно ударом.

С последним аккордом он замирает, раскинув руки, обнимая весь зал — весь мир — и Ева наконец читает, что написано на рваной футболке мелкими белыми буквами: «Кто сказал, что я — псих?» — и, чуть ниже, — «Кто меня выдал?»

*** Где-то за сценой Зои вручают пакет с костюмом балета и балахоном Ирика. Девица с Четвертого решила напомнить о себе? Но почему — ей? Зои хмурится и вздыхает, предчувствуя неприятности.

*** — Приглядывайте за ним, — вещает начальник. Вещает, отложив пад и тыча пальцем в замершее лицо на экране. Стоящий перед столом Тиль послушно кивает. За окном темно. Стилизованный под старину настольный светильник освещает руки начальства, бликует в очках и стекает на полированное дерево стола большой рыжей кляксой. Хочется выпить и завалиться спать. — Вдруг она снова появится где-то рядом. Только поаккуратней, сам знаешь, внучка Верховного… да и на Девятом у него много поклонников.

По скромному мнению Тиля, тринадцатилетку, сбегающую от охраны, чтобы колбаситься в толпе таких же бешеных идиоток любого возраста, стоит выпороть. А этого клоуна — сослать по месту прописки — на Третий. И пусть там поет, пока не зарежут свои же «конкретные пацаны». Но кто его спрашивал? — Все понял? — Так точно. Разрешите идти? — Иди.

*** — Мне нужно полчаса наедине, и чтобы никто не мешал. Тогда я успею его прочесть, а он ничего не заметит. — Ты нигде не можешь с ним встретиться. Он не выходит без охраны, сесть рядом в театре — не вариант. В туалете с ним запереться? Ну уж нет. Еву передергивает. Объект — неприятный, пожилой и известный бабник. Запереться с ним в туалете, и даже подделать воспоминания о быстром сексе она может, но как же противно. — А если пригласить его к нам? Прием в посольстве в день рождения? Берси — спаситель, и, как всегда, вовремя. — И поговорить с именинницей лично. Никто ничего плохого не заподозрит. Вот только нужно продумать культурную программу. — У меня есть идея, — роняет она безразлично. — Что, если устроить маленький, приятный концерт?

*** — Это что, шутка такая? Это Мария придумала? Что мне там делать, в этом посольстве? Петь про нивы и зори?

— Я тут не при чем, — отказывается Мария, — ты же знаешь, меня к инопланетникам на плазменный выстрел не подпускают. И почему ты думаешь, что это шутка? — Не шутка, — прерывает их Зои, закончив звонок. — Ирик, тебя вызывают в департамент. Отдел музыскусства, референт Веллер. Сегодня в пять. Оденься прилично и сделай что-нибудь с головой.

Ирик ненавидит министерство культуры и тамошних референтов. Они через одного — особисты, и в искусстве разбираются, как он в ионных двигателях. А с головой он «что-нибудь делал» три дня назад, и не собирается портить волосы, перекрашиваясь дважды в день для каких-то там.

— Зато на людей посмотришь. Ты, вообще, был на Девятом? — Был. — Он хмур и старается избавиться от дурных предчувствий. — Нидда приглашала. Ничего особенного. — Ну конечно, — смеется Карла. — Просто на тебя никто пальцами не показывал. На Девятом же Посольский корпус. Они там повидали разных инопланетников, на их фоне ты не слишком-то выделяешься. Но мы все равно тебя любим. Не грусти. На, похрусти пока.

При виде чипсов Ирик оживляется. Есть ему хочется всегда, особенно то, что вкусно и вредно. — Не ешь мусор! — спохватывается Зои, но поздно: Ирик уже схватил пакет, чмокнул воздух и испарился. — Ну вот зачем ты, — вздыхает Зои. — После двадцати пяти все это пойдет в бока, а жрать он не перестанет, привык уже. — Ты серьезно думаешь, что в двадцать пять он еще будет петь? — Теперь Карла выглядит на свои сорок с лишним, и тоже грустнеет. — Или сорвет к херам голос с таким пением, или закатают, куда транспорт никто не гонял. Пока молодой — терпят непонятого таланта. А поймут, что не в возрасте дело, и перекроют кислород. Сопьется и будет в ДК на Третьем на гитарке лабать. — Тьфу на тебя! — огрызается Зои зло. — Я не для того тут столько лет торчу, чтобы он спивался. И ты торчишь. И хватит из себя сивиллу корчить. Зачем ты вообще влезла? Теперь он попрется в министерство с синей головой, просто из принципа.

— И пусть прется. И в министерство, и в посольство, и еще морду пусть раскрасит. Ему еще хочется что-то доказывать, не то, что вам, старым кошёлкам, — смеется Мария. — И пусть там, раскрашенный, девчонку какую-нибудь поразит. На Девятом хорошие девочки, образованные, с богатыми родственниками, со связями. Глядишь, и будет в порядке. Карла, пойдем лучше, выпьем. Зои? — Я — домой, — отказывается Зои. — Мне еще расписание утрясать.

Они расползаются — три кошёлки, которых очень молодит их общий ребенок. И они его любят, ревнуют — немножко друг ко другу, и сильно — к публике. И они стараются, чтобы он пел и жил хорошо.

*** В кабинете темно. Сколько бы он ни бывал здесь на беседах, верхний свет никогда не горит, а шторы закрыты. Словно особисты не хотят показывать лиц, или, наоборот, подчеркивают свою значимость и таинственность, включая только одинаковые настольные лампы. Ирика это дико раздражает, но приходится держать себя в руках: министерство не то место, где можно орать и хлопать дверями.

— Здравствуйте. — Добрый вечер, Иржи Ладислович. Рад, что вы нашли время прийти.

Этот конкретный Веллер — еще не худший из вариантов. Когда им хочется его наказать за какие-то выходки, присылают Агату. Дама похожа на хлыст, и всегда в черном. Ирику на ней мерещатся кожаные ремни и шипы.

— Как я мог отказаться. — Собственно, да… — Веллер изображает рассеянность, Ирик — внимание. Оба не очень верят друг другу, но правила должны соблюдаться. — О чем я… А! Тут на вас пришла заявка. Ну, вы, наверное, знаете. Посольство Арса просит вас выступить на дне рождения дочери их главы. Думаю, вы согласны? — Я не пою на корпоративах, — в десятый раз повторяет Ирик.

Обычно это работает. Его журят, сетуют о молодости-недальновидности, и отпускают с миром, но в этот раз, кажется, не прокатит. Так высоко его еще не звали.

— Ну что же вы, молодой человек, — укоряет Веллер, — вам выпала честь представлять наше государство перед межпланетным сообществом. На празднике будут послы всех держав Содружества. Такой шанс заявить о себе в других мирах. — Меня знают в других мирах, — упрямится Ирик.

Он не понимает, зачем его суют в это посольство, с его непредсказуемостью, наглостью и разноцветными волосами.

— Безусловно! — льстит Веллер с прохладцей. — Благодаря всепланетной сети вы известны не только на родине. Но именно родине вы обязаны своим успехом и своей славой. — И что же я должен сделать для родины? — интересуется Ирик. — И почему вы уверены, что я, наоборот, не опозорю ее своим выступлением? Вдруг на Арсе запрещены синие волосы? Или считается неприличным петь фальцетом и прыгать по сцене? — Значит, узнайте об Арсе побольше и перекрасьтесь обратно в зеленый! — не сдерживается Веллер. — И меньше прыгайте. А с фальцетом там все в порядке. Вас захотела послушать дочь их главного посла, она наверняка знакома с правилами поведения и этикетом. Если бы вы были нежелательной личностью, пригласили бы какого-нибудь баса из Гос оркестра, и выпивали бы под него.

Вот же дерьмо… Тут не хватает Карлы с ее умением объясняться. Ирик душу отводит мысленно, хотя Веллер как будто слышит: усмехается очень понимающе, гад.

— Давайте договоримся, кого вы с собой возьмете. Сами понимаете, объект режимный. Балет и ассистенток тащить не надо. Только тех, кто действительно нужен. — Клавишник, звуковик, гитарист — это минимум. — Значит клавишник, звуковик. А гитариста я вам порекомендую. Отличный специалист, музыкант. — Так специалист или музыкант?

Ирик чувствует, что закипает. Еще не хватало к нему в команду ищеек своих подсовывать. — Какая вам разница? Пришлете ему ноты, ну, или что там у вас, он будет готов играть. — Нет. — Объяснитесь. — Мне дорого мое имя, и я не собираюсь позориться, играя со «специалистом». Сами напишете отказ, или придется мне? — Не надо ставить тут условий, Иржи Ладислович!

Веллер привстает, но через стол качественно нависнуть не удается, тем более Ирик тоже поднимается, и они оказываются лицом к лицу.

— Я не играю с непроверенными музыкантами. Мне очень жаль.

Веллер садится обратно, и снова принимает отеческий вид.

— А дочь посла так хотела познакомиться с вами. Обидите девушку в день рождения? Кстати, забыл сказать: ваш гитарист не имеет допуска на Девятый уровень, так что все равно не поедет. А вы поедете, Ирик. И будете петь. И только посмейте там что-нибудь учудить. Я вас предупреждаю.

Предупреждает он с победной улыбкой, но глядит настороженно. Интересно, надеется, что Ирик не выдержит и начнет орать и драться, или ему важнее концерт в посольстве?

— И мы вам в который раз очень рекомендуем уволить госпожу Хансен. Такой администратор бросает тень на артиста. Вы так за нее держитесь, что могут возникнуть сомнения и в вашей благонадежности. Подумайте, господин Лангелл. Можете идти. И свяжитесь с посольством.

Ирик выскакивает из кабинета, пинком распахнув дверь, потом еще пинает ее, закрывая. Марию вам? Не получите. А концерт он отработает и без гитариста. Мог бы и без клавишника, под одну минусовку, но Антон — его талисман, и Ирик везде, где может, таскает его с собой.

Глава 2

Всю следующую неделю Зои ходит вокруг него на цыпочках, спрашивает разрешения на каждый пустяк и даже не отбирает чипсы. Она выдыхает, только когда он интересуется, утвердили ли в посольстве сетлист.

— Они такие странные, Иричек. Сказали — все на усмотрение артиста.

Зои начинает так разговаривать, когда не знает, куда его понесет, и старается снизить накал.

— Их секретарь, вообще, ничего парень. Спрашивал, будешь ли ты смотреть зал.

— «Зал»! — фыркает Ирик. — Поставят подальше от столов, чтоб в глаза не бросались.

— Их это не спасет, — язвит Зои, — ты не умеешь не бросаться в глаза.

И спохватывается:

— Нет, там зал. Небольшой. Мне присылали снимки. Маленький домашний концерт, минут на сорок, и не оговаривается репертуар. Красота же.

— Красота. Вот только с чего бы такие подарки?

Ирик все еще недоволен, но теперь ему чуть спокойней.

— Видимо, папа-посол очень любит дочку. А дочка — тебя.

— А сколько лет этой дочке? А то спою еще что-нибудь не для детских ушей.

— Не беспокойся, дочке исполняется двадцать. Так ты поедешь?

Надо бы, но не хочется. Лишний раз раздражаться.

— Съезди с Артуром. Ну, хоть не тринадцать…

У него в Легионе (вот придумали же название) полно тринадцатилетних девчонок, и он совсем не знает, как с ними разговаривать, старается улыбаться и «я вас всех люблю!» Хотя, дети, наверное, бывают разные.

— Костюм тоже на усмотрение артиста?

— Иричек, я тебя умоляю! Только не перья!

— Хочешь, я буду в белом, как ангел?

— Я тебя когда-нибудь задушу!

У Зои явно отлегло, даже смеется и снова строго зыркает на Ирика: он случайно задевает карман, и пакет сухариков издает предательский хруст.

Ирик убирается вовремя, пока она не пришла в себя окончательно и не полезла обыскивать. Нужно посмотреть песни и выбрать поспокойней. Ему очень хочется что-нибудь выкинуть, чтобы увидеть, как будет беситься Веллер, но — на нем Мария, команда, балет. Ирик искренне считает себя одиночкой, но на деле от него зависит куча народа. Как его девочки с этим всем управляются?

Не касаются они только музыки. «На усмотрение артиста». И Ирику очень нравится такой подход.

Ехать приходится утром. Посмотреть зал, настроиться, чекнуть. Ирик недавно делал акустику в маленьком клубе, правда там все-таки были свет и аппаратура, но, в принципе, можно обойтись минимумом, который таскает в своем компьютере звуковик. Вот кому досталось работы. Встречает их секретарь, который общался с Зои, представляется «Берси», обеспечивает разгрузку и провожает в зал.

Зал, скорее, для заседаний: рядами стоят стулья с мягкой обивкой, стены — белое с золотом. Ирик даже жалеет, что смыл краску. На этом фоне ярко-синий смотрелся бы по-королевски. Зато Зои едва не расплакалась от счастья, увидев его с родным цветом волос и в пиджаке без перьев.

— Неужели даже стрелки не нарисуешь? — язвит Карла.

Она тоже волнуется. Будет теперь курить одну за другой, пока он не отзвонится, что не взорвал посольство, и не в тюрьме.

Сам посол заходит поздороваться, даже жмет руку и желает удачного выступления. Выглядит дружелюбным дядькой, седой, высоченный и, вроде бы, добродушный.

— Интересно, дочка на него похожа?

— Тоже двухметровая и седая?

— Заткнитесь, братья-дебилы! — шипит Ирик. — Хотите устроить звездные войны? Что, у нас уже клавиши настроены? И микрофоны? И нам совсем нечего делать? А то я могу добавить работы.

— Да, босс, ты для этого и существуешь.

Они и шутят одинаково, и ржут, как близнецы-братья. И даже имена у них на одну букву. Ирик как-то пытался звать их Арчи и Анти, и оба одинаково взбеленились и остались Артуром и Антоном, но за глаза все их зовут «2А». Команда мечты.

Ирик не вникает в райдеры — это вотчина Зои, и та ничего не забывает, поэтому перед концертом их кормят, и не в кухне с работниками, а в соседней комнате, где накрыли на четверых. С ними ест Берси. Он вообще не отходит далеко. Ирик подозревает, что Берси приставлен, чтобы гости не лезли, куда не надо, но ведет секретарь себя мирно, общается по делу, большую шишку из себя не корчит.

После обеда еще раз проверяют звук, Ирик лично сидит на каждом ряду, пробует пару песен, прикрывает глаза и просыпается от ласкового тычка звукаря.

— Вставай, звезда. Там уже гости съезжаются. Берси спрашивал, нужен ли тебе визажист.

— То есть, про его любовь к макияжу уже и на Арсе знают?

— Все бы вам ржать, — вздыхает Ирик. Чем ближе к делу, тем больше портится настроение. — Не нужен мне визажист. И такие вот юмористы тоже. Уволю-ка я вас сразу после концерта.

— Ой, ужас какой! У меня, кажется, усилок полетел, — смеется Артур.

— И руки теперь трясутся, — угрожающе вторит Антон. — Концерт под угрозой!

Ирик трет лицо, надевает пиджак и лезет в сумку за расческой. Пропади оно пропадом, министерство. Это точно будет единственный раз.

Пока заполняется зал, Ирик сидит за ширмой, поставленной в качестве задника, оставив ребят устраиваться на сцене, и выходит, только когда Берси машет ему «пора». В зале, навскидку, человек пятьдесят. На первых пяти рядах — пожилые, солидные, в мехах и бриллиантах дамы и господа, чуть дальше — публика помоложе и посовременней. Посольская молодежь, по этикету в вечернем, все же обходится без ретро, и выглядит, как ровесники Ирика, принаряженные на торжество. Шмотки, правда, дороже в разы, но, это если знать, на что смотреть.

Ирику слегка хлопают, он раскланивается, и все поворачиваются к дверям. Папа-посол появляется под руку с девушкой.

— Не седая, — шепчет Антон. — И я ошибся сантиметров на сорок. Но вообще — ничего.

— Заткнись.

Хозяева уже возле «сцены». Дочка, действительно, невысока даже на каблуках, поэтому пара смотрится забавно. Ирик аккуратно окидывает взглядом фигуру, пушистые волосы, тонкую шею; остального не разглядеть под платьем.

Она берет из стойки микрофон странно привычным движением. И так же привычно проверив, включен ли, становится рядом.

— Добрый вечер. Друзья! Рада вам представить нашего гостя. Молодой, знаменитый, прекрасный певец и артист — Иржи Лангелл. Господин Лангелл оказал нам честь, согласившись на это выступление. Спасибо, Иржи.

— Я очень рад быть здесь сегодня!

Она ослепительно улыбается и возвращает микрофон на место. В открытые двери Ирик видит еще людей снаружи, но никто больше не входит.

— Мы можем начинать, или еще не все гости тут?

Ирик спрашивает у Берси, но отвечает ему именинница.

— Это наш персонал и приглашенные официанты. Они очень хотели послушать вас, и им разрешили. Правда, им запрещено кричать и аплодировать, но, думаю, они смогут выразить эмоции и по-другому. Если вам будет скучно смотреть на первые ряды, работайте прямо на них.

— Я обычно работаю для всех зрителей, — возражает Ирик.

Почему она так странно на него смотрит? Может быть, он должен ее знать? Они встречались? Или, не дай бог… Нет, не так уж у него было много таких случаев, и все он помнил. Ее бы запомнил точно, она вполне в его вкусе, он любит миниатюрных. Она ему даже никого не напоминает. Невысокая, темненькая, стриженная короче, чем здесь принято. Он просто мнительный и выдумывает всякую чушь?

Ирик не замечает, как она садится в первом ряду: проверяет микрофон, оглядывается на ребят, кивает. Поехали!

***

Как странно видеть его не красно-сине-зеленым. Он выглядит старше, спокойней, уверенней. Но это — для публики. Рядом заметно, что угол рта снова ползет, а пальцы отбивают невидимый ритм в воздухе. Это нормально: она и сама всегда трясется перед спектаклем. Но все равно хочется успокоить. Двое парней на сцене явно хорошо его знают: смешат, отвлекают. «Не седая». Интересно, это о ней говорили? Ирик шипит на них и вежливо улыбается ей.

— Я очень рад быть здесь сегодня!

Ее блоки всегда работают. И убрать их, кроме нее, может только тот, кто ее учил. Жаль. Ева немножко надеялась, что он сумеет их сбросить. Она могла бы… но нет, неприятности никчему.

Он начинает петь.

Первая песня — что-то лиричное, тихое, про мертвые розы, если она правильно понимает язык. Мелодия увлекает, манит покоем, но пробивающаяся в голосе горечь отнимает надежду и не дает дышать. Покой получается явно кладбищенским. И Ирик опять поет, как в последний раз. Он словно прощается, хотя это только начало концерта.

Пара секунд тишины, Ева пробует отдышаться, и проваливается еще глубже. Знакомый ритм, это она уже слышала, и ее словно тащит в водоворот этим жутким «Пусти меня в дом. Пусти меня в дом, к Эделин».

***

Первые пять рядов вежливо слушают. Молодежь реагирует живее. А за дверями подпрыгивают, машут руками, танцуют, беззвучно, но интенсивно. И Ирик действительно начинает тянуться туда, к привычной, как на концертах, живой публике. Он чувствует, что голос звучит глубже, чище, легче, словно кто-то беззвучно поет с ним, держит его, как держат ребенку голову над водой, осторожной, легкой рукой.

***

— Эва, очнись. Ты поешь. У мальчика сейчас взорвутся колонки, а из ушей пойдет дым.

— Все решат, что он это сам придумал, — улыбается Ева. — Спецэффекты как раз в его духе.

— Держи себя в руках, Эвочка, нам еще работать.

— Я помню, Дамас, не беспокойтесь.

Ирик пьет воду, кивает клавишнику, и ее опять уносит следом за ним.

Взрывается прожектор, но только в конце, когда хлопают и пританцовывают уже все — и первые, чопорные ряды — сидя, и последние — вскочившие и танцующие на месте. Ирик танцует и поет уже совершенно отвязное: «Я ночами слушаю музыку, я ночами схожу с ума», за дверями ему подпевают в голос, и, когда он сгибается, допевая свою фирменную фальцетную ноту, лампа лопается и осыпает осколками его спину и голову.

Ева подается вперед, но Дамас не дает ей вскочить. Впрочем, Ирик в порядке, смеется и вытряхивает стекло из волос. Финальный аккорд как раз в его стиле.

— Спасибо-о-о!

Она так и сидит, пока гости благодарят артиста, кидают на нее любопытные взгляды, выходят. Последним испаряется Берси. Тогда она поднимается и подходит к сцене, на которой собирается клавишник и что-то колдует в своем ящике звуковик.

***

— Спасибо за прекрасный концерт. И извините за прожектор.

— Вас-то за что? Это же наша лампа, — удивляется он.

— Ах, да…

Теперь она смотрит, словно прощается. Что это, блядь, за сказки? «Ты не узнал меня между семью такими же дочками, и теперь я отправлюсь в подводное царство к злому водяному царю»?

— Простите, мы с вами не встречались раньше?

Где-нибудь на концерте? Он уже готов поверить в свою амнезию, потому что — ну не смотрят так на совсем незнакомых, даже тех, чью жизнь постоянно наблюдают в сети. Или он все-таки параноик?

— Я вам кого-то напоминаю? — рассеянно спрашивает она.

— Нет. Совсем нет, — это-то и странно. — Тогда, наверное, я на кого-то похож?

Отвлеклась, даже улыбнулась, но как-то грустно. Чем же он так испортил девушке настроение? И неожиданно подняла руку, словно собиралась погладить его по голове, но не стала.

— Его волосы были другого цвета.

Вот в чем дело.

— Мне жаль.

— Мне немного тоже. Но ничего… Я хотела пригласить вас и ваших друзей быть гостями на моем празднике. Если вы не слишком устали после концерта, отдохните и приходите. Гостевой пропуск вам продлят до утра.

— У нас тут вещи, аппаратура.

— Сейчас я пришлю охрану, и, обещаю, к ним никто не прикоснется до вашего возвращения. Об остальном позаботится Берси. Пожалуйста, оставайтесь.

Она отворачивается и идет к выходу, и Ирик моргает, а кто-то из мужиков давится воздухом.

Строгое платье с длинными рукавами оставляет открытой всю спину до поясницы. И это неожиданно и красиво.

2А дожидаются, пока закроется дверь.

— Э-э-э… Очень винтажно.

— Похоже, принцесса хочет твою туфельку. Не теряйся, Ирик!

— Пойдем, босс? Заодно пожрем, как люди.

— Куда в тебя лезет? — привычно огрызается Ирик.

Антон тоже длинный и тощий, но все же крепче, внушительней. Ирик слегка завидует.

— Ну пойдем, босс. Интересно же, — поддерживает друга Артур.

— Подчиняюсь давлению, — сдается Ирик. — Отзвонитесь Зои, дождитесь охранника и гуляйте. Только не позорьте отечество, а то опять за всех огребу я.

Сам он сходил умыться, прилег на диванчик в соседней комнате, подышал на счет. Но успокоиться не получалось. После двухчасовых концертов эти сорок минут ему — ни о чем. Вместо того, чтоб устать, он только завелся, и таким нельзя выходить к цивильным людям. Адреналин стучит в голове, бродит по телу и требует праздника. Как бы не начудить.

— Босс, мы пошли. Ты будешь спать?

— Нет, я с вами. Будете меня пасти. Задача ясна?

2А синхронно кивают: им не впервой. И это он еще совершенно трезв.

За дверью — классический, очень скучный праздник. Тихие струнные, приглушенный свет, столики с едой. Люди перемещаются, разговаривают. — И что нам тут делать? — недовольно бурчит Ирик. — Конечно, жрать!

Они пристраиваются к столику, что-то едят и пьют. В какой-то момент Ирик видит, что ему подсовывают воду и убирают бокал с вином. Он из вредности допивает и замечает как напротив, в укромной нише именинница вовсю кокетничает со скользким пожилым типом, на котором прямо написано «Я — очень большой босс».

Она притягивает взгляд, наверное, из-за платья: стального цвета с серебристым узором, оно сияет, когда в их угол падает свет. Еще там рядом папа посол, но его, видимо, не смущает, что тип с сальной ухмылочкой лапает девушку за руки и явно подбирается к голой спине. Он занят едой. Или просто не против такого альянса. Интересно, они исчезнут сейчас или дождутся, когда все упьются и никто не будет следить?

— А вот хрен тебе! Ирика выносит из-за стола. Где-то в глубине он понимает, что стоит остановиться, но ноги уже несут через весь зал на серебряный свет. — Господин Лангелл!

Берси очень технично перехватывает его под локоть и разворачивает спиной к троице в углу. — Господин Лангелл, я обо всем позаботился. Аппаратуру погрузили в ваш кар, вещи охраняют. Когда соберетесь уходить, охранник сообщит мне, я вас провожу. — Спасибо, Берси. — Господин Лангелл, мне бы хотелось вас попросить… — Да я уже понял. Не буду мешать союзу планет. — Благодарю.

Ирик возвращается в свой угол к жующим коллегам. Они немного смущены, что проморгали его попытку, но, слава секретарям, на этот раз обошлось. Ирик мрачно цедит воду, наблюдает, как папа изящно отводит от доченьки гостей покрупнее, и начинает догадываться, что тут не просто интрижка, а как минимум деловой разговор.

Потом он моргает, а серебро уже покинуло угол. Она, снова под руку с папой, передвигается от одной группки гостей к другой. Ирик так и следит за этим сиянием, мрачный и молчаливый. Весь кураж куда-то пропал, переродился в злость, и таким он очень себя не любит. Таким он влезает в грязные драки или нарывается у особистов, и не обращает внимания, что и где ему порвали или сломали. Тупые рефлексы, наследство Третьего уровня. Не нужно было ему сегодня пить.

Неожиданно светлеет. Он поднимает голову. Посол с дочерью стоят рядом. Она улыбается, папа слегка рассеян. Ирик выпрямляется и исправляет выражение лица. — Как вы, Иржи Ладислович? Не скучаете? — Спасибо. Прекрасный праздник. Вы очень щедрый отец.

Еще бы. Ирик воображает, сколько кредитов отвалил этот папа министерству в межпланетной валюте. Самому ему достанутся крохи, даже на новую лампу не наскребешь. Посол смеется:

— Знаете, у нас тут ходит дежурная шутка: «Все для Эвочки». Признаюсь, это вовсе не шутка. А она — большая ваша поклонница. — Папа, «поклонница» говорят тетеньки за тридцать. Фанатка.

А дальше Ирик не слышит: у него какой-то звон и пустота в голове. С глазами тоже творится непонятное. Он смотрит на девушку, видит ее, и вдруг — не ее. Как брак на старой, выцветшей кинопленке: изображение накладывается одно на другое. Розовая помада и — блестки на алой; уложенная прическа и — малиновая прядь прикрывает глаз. Гладкие, чуть припудренные щеки, и — узоры, которые он рисовал — сам?

— Иржи, вам нехорошо? Эва? — Эва?.. Фева? — Ему нужно выйти. Дамас, прикройте. Нет, с ним будет все хорошо, у нас есть медик и нашатырь.

Ирик помнит этот отрывистый, приказной тон. Так она разговаривала в гримерке… В какой гримерке? Что с его головой? Почему он помнит так много разного — сразу?

*** Доигралась. Зачем? Ну вот просто — зачем? Захотелось послушать вживую — послушала. Захотелось еще увидеть — увидела. «Все для Евочки». Но зачем трогать блоки? Да еще так топорно, вживую, ломая мозги? Это в детстве можно было мямлить «оно само», Герт тебе еще тогда объяснил, что само ничего не бывает. Так хотелось, чтоб вспомнил? Ну, разгребай теперь. Сейчас, у него голова пройдет, и — вперед, объясняй.

*** Они почти бегут по каким-то пустым коридорам, Ирик все еще плохо видит, одной рукой трет глаза, за другую его волокут. Голова больше не болит, только кружится, и противно звенит в ушах. Что это было вообще?

— Что это было, Фева? Или ты Эва? Или тебя еще как-нибудь зовут? Хочется орать, но он шипит: в голове отдается болью любой громкий звук. — Что ты видишь? Ирик? Как ты себя чувствуешь? Что ты помнишь?

«Ты меня бесишь, звуки меня бесят, свет меня бесит, особенно бесит память. Моя память. Которую, оказывается, так просто украсть и вернуть потом, с барского плеча, как ненужную вещь» — все это ему хочется сказать, но получается только хриплое: — Все. — Что именно? Ирик, посмотри на меня. — Я помню, на чем мы остановились. Продолжим?

Ирик рывком вжимает ее в себя, стискивает голую спину, замирает, ощущая ее тепло. У него ледяные руки, наверное, ей неприятно. Она даже вздрогнула, но не отстранилась. У нее, он уверен, снова где-нибудь спрятан нож, но она просто стоит, и ждет, когда его перестанет колбасить. Вот хорошо. «Запомни меня истеричкой. Я же настоящий мужик, могу изнасиловать, могу расплакаться — как пойдет». Этого он тоже не говорит. Он говорит: — Прости.

*** — Прости.

Еве хочется прижать пальцами уголок рта, чтобы не дрожал и не сползал в эту нервическую улыбку. — Я все объясню. — Значит, другие волосы? Ты, вообще, все это планировала или получилось само? Что себе врать? Если блок слетает, значит, ты ему помогаешь, сами блоки, как их бетонные тезки, летать не могут. Но она не хотела. Или хотела. Черт, где этот Герт, когда он так нужен?

— Я все объясню. Только скажи, голова не болит? Посмотри на меня и не шевелись.

*** Она снова тянет его за рубашку — как тогда, и всматривается в глаза. У нее травяные духи, никакой сладости. Минимум косметики и капельки бриллиантов в ушах.

— Все хорошо. Я тебя вижу. «И ракурс этот мне нравится». Он отводит глаза. Теперь он не уверен, читает ли она мысли. А если читает, то что ему делать? Не думать совсем? Думать о еде? Песни петь? — Я менталист. Немного работаю с памятью и волей. Помнишь спеца в лифте? Я внушила ему про пилку, а лицо мое он забыл. — А мысли читаешь? — Обычно нет. — Знаешь, не успокаивает вообще.

Она смеется. Не издевается. Кажется безобидной и не умеющей делать гадости. Или она его отвлекает, и сейчас сюда ворвется команда зачистки? Отыщут его на Третьем, где-нибудь на пустыре.

— Ну, извини. — Зачем ты сделала это со мной? Что-то звучит не очень, да?.. Зачем ты трогала мою память? Черт… В общем, зачем? — Тебя же допрашивали особисты? Если бы вдруг посмотрел менталист, меня бы узнали. А я еще нужна была здесь. — А сейчас не нужна? — Теперь нет. — Значит, скоро ты улетишь?

И тут, действительно, открывается дверь. Только за ней не команда вооруженных головорезов, а Берси. Уже привычный, вроде бы безопасный Берси, но кто их тут знает? Может быть, он прикажет, и Ирик сейчас зарежется сам.

— Ты что натворила опять, идиотка? Голова не болит? Не кружится? Посмотри на меня! Все это он говорит Феве. И так же лезет проверить ей глаза. — Я разберусь. — Уж ты разберешься. Друзья господина Лангелла его потеряли. А гости разыскивают именинницу. Как трудно сложить два и два!

Ирик понимает: получается некрасиво. И нужно что-то делать. Вот только что? — Но я же звезда! Со мной интересно общаться. Может быть, мы фотосессию делаем. Или я расписываюсь. — На спине. — Не ерничай, Берси. Действительно. Я его пригласила. Логично, что я хочу с ним побольше поговорить. Отправь друзей на танцпол, скажи, что Ирик скоро придет, и вернись за ним. — «Все для Эвочки» — кланяется Берси. — Стучаться не буду, так что не очень тут. — Юморист.

— Он кто? Уж явно не секретарь. Какой секретарь будет звать дочь начальника идиоткой? — Мой напарник. — Тоже менталист? — Нет, он не будет делать это с тобой. Не тронет твою память. — Прекрати! Ирик не уверен, что смеется нормально. Судя по тому, что она гладит его по руке — он прав. — Берси проводит тебя к друзьям, на танцпол. — Ты придешь? Или уже прощаться? — Через двадцать минут. Потанцуй пока. — И что тут у вас танцуют? Менуэты? Вальсы? — Сегодня для молодежи устроили что-то вроде ночного клуба. В большой гостиной пол, бар, даже есть диджей. — Почему через двадцать минут?

Ирик серьезно боится, что она сбежит. А прийти обещает, чтобы он не устроил сцену или снова не стал орать. И она права: он замечает, что держит ее за руки и тянет к себе.

*** — Почему через двадцать минут?

Ну, давай посчитаем: если одновременно переодеваться и диктовать отчет, она как раз все успеет. К счастью, Берси так мало интересуется девушками (или конкретно ей), что его можно спокойно просить расстегнуть платье. Он расстегнет, продолжая спорить о формулировках. Отчеты — его стихия, она же все норовит вместо официальных бумаг сочинить роман. — Я вернусь.

Он все же ее отпускает, кажется, сам удивленный своим порывом. Еве хочется поцеловать уголок рта, но она касается губами щеки. Им обоим нужна передышка, по крайней мере ей точно нужно сбежать, чтоб прийти в себя.

***

— Вот видишь, он не умер. — Еще надо проверить, он ли это. А вдруг к нам хотят внедрить двойника? — Да где ж ты возьмешь второго такого звездного? — Звезданутого, ты хотел сказать? — Заткнитесь, придурки. Ребятки уже выпили и им весело. И они тут же принялись стебать беззащитного босса. Все, как всегда. — Все нормально, Ирик? — Нормально. А почему вы без девушек? Смотрите, какой цветник.

Кругом — как в обычном ночном клубе, грохот музыки, вспышки света, толпа на танцполе. Ирику кажется, что гостей стало больше, или просто зал такой маленький, что все собрались на одном пятачке.

— Наши девушки дома, — чопорно сообщает Антон. — Если ты помнишь, у всех твоих знакомых есть девушки. — Даже у девушек, — подсказывает Артур. — Да, Ирик. У всех есть девушки. Кроме тебя.

Грустно, но правда. Никакой личной жизни — одни концерты. Пара провальных попыток и редкие эпизоды после — не в счет.

— А вот обломитесь! Я как раз девушку жду. И она придет через… пятнадцать минут. — Ты уверен, что это не киборг? Поверь опытному человеку: девушки никогда не приходят вовремя. Антон женат, и в этом ему можно верить. — Спасибо за поддержку, дорогие друзья. Она точно не киборг, я проверял.

Но он совсем не уверен, что она придет.

— Привет! Она появляется, когда Ирика уже задолбали шутками про часы, на которые он косился все это время. Ровно пятнадцать минут. И она — снова не она. В черных штанах, серой футболке с пентой, никаких локонов и бриллиантов. И совсем другая улыбка.

— Ирик, познакомишь нас? — Мы знакомы. Кстати, хотела сказать после концерта — у вас клавиша си второй октавы чуть западает, скоро сломается. Вы проверьте. — С-спасибо, проверю. Ирик с наслаждением скалится в обалделые лица друзей. Что? Съели? — Ирик, пойдем танцевать? И они бегут на танцпол.

*** — Ты откуда узнала про клавишу? Он же к своей детке никого близко не подпускает.

— Услышала. Там легкий такой шорох идет со звуком… Что? Наверное, не нужно было выпендриваться. Но поздно. — Погоди, у тебя абсолютный слух? Так у Антона тоже, и он не слышал. — Просто не обращал внимания. Или ты глушил. — Ага, и прожектор я взорвал. — Нет, прожектор не ты.

Она давно уже столько не смеялась. И не танцевала так — до упаду, до звона в ушах. Как он вовремя вспоминает прожектор: еще немного, и стекла в окнах начали бы трястись. Еве хочется петь.

*** Ирику хочется пить. И все равно — воду ли, сок, водку. Спиртное не опьяняет, потому что — куда еще? Музыка, танцы, Фева. Спросите, как выглядит рай — он скажет. Оба уже еле дышат, и ноги гудят, но только они собираются посидеть, как включают медляк.

— Хочешь на воздух? Ему все равно, он согласится куда угодно, пока она улыбается и ведет его за собой.

После зала на балконе свежо. Она поводит плечами, а он забыл пиджак где-то внутри. — Можно, я… Он осторожно прислоняется грудью к ее спине, обнимает, сгибается, прячет лицо в чуть вьющихся волосах, дышит ими. — Когда ты улетишь? Мы еще увидимся? — Точно не знаю. Ты сможешь сам попасть на Девятый? — Смогу. — Я тебе напишу в сети. — Как я узнаю, что это ты? — Узнаешь.

Она поднимает голову, в полумраке блестят глаза. Ирик слышит музыку, но не может понять, откуда. Она поворачивается, и он понимает, что снова залип на футболке. На том, что под ней. — Почему пента? — Красиво. Мне всегда нравилось. — Только она не на месте. Ее бьют вот здесь.

Он оттягивает футболку так, чтобы принт оказался прямо над сердцем. Ворот тут же открывает ключицы и обтягивает все, на что голодные мальчики пялятся вместо глаз.

— Ты посмотрел мою пенту, покажи мне свою. Он застывает, она снова смеется. — Ирик, я шучу. Ох, не стоило так шутить. Он еще обдумывает ответ, а пальцы уже бегут по застежкам вниз. — Какая красивая. И когда ее рука очерчивает контур татуировки, всего становится слишком много. Ирик еще ловит мысль, что нужно спросить, но спрашивать поздно, он уже целует ее, а она — его, и больше вокруг ничего нет.

Пока кто-то возмущенно не кашляет у входа. — Госпожа Эва, вас просил подойти отец. Господин Лангелл, ваши друзья собираются уходить. В вытянутой руке у Берси пиджак Ирика. Смотрит он осуждающе, но молчит. — Я напишу, — кивает она, и Ирик понимает, что это прощание. Он провожает ее глазами, натягивает пиджак и возвращается в зал.

— Ого! Теперь мы видим, что ты хорошо провел время. — Все видят. Босс, ты бы застегнулся. Ирик неторопливо приводит себя в порядок. Ему, если честно, плевать, как он выглядит. На концертах, бывало, и полуголым скакал. Привык. — Надеемся, отчизну ты не посрамил. — Антон! Кто про такое спрашивает? — Артур! Я не спрашиваю, я выражаю надежду! И, глядя на его довольную рожу, я думаю, Арс тоже был на высоте. — Идите вы все... домой.

Они прощаются, едут к Шахте, там их долго мурыжат, проверяя аппаратуру. В результате Ирик тащится с каром в грузовой лифт, потому что студия на Седьмом, а ребятам на Шестой и Четвертый.

На Седьмом он загоняет кар в гараж и решает, что возвращаться домой смысла нет. Скоро утро, и все сбегутся сюда, узнавать новости. Он два часа крутится на диване, а потом вырубается и спит, как младенец. Ему снится музыка и какой-то новый концертный номер. Он просыпается и начинает писать концепт.

*** Ирик что-то пишет, и лезть в это время к нему бесполезно: не слышит, не видит, не соображает. Поэтому Зои расспрашивает ребят. Их не приходится долго пытать, и все собравшиеся облегченно выдыхают: концерт прошел хорошо, звезда ни во что не вляпалась, даже побыли гостями. В переглядках Антона с Артуром Зои видит, что все им не говорят, но не цепляется. Лучше потом, наедине.

— Нидда! Вот и кончилась тишина. Его опять озарило, и теперь все будут бегать ошалевшими тараканами. — Нидда, иди сюда! Интересно, думает Зои. Балет?

*** — Да, Ирик?

Нидду вообще может удивить только упавший на голову метеорит. Причем — на его голову, к своей Нидда относится так же прохладно, как ко всему вокруг. — Нидда, мне нужна твоя помощь.

Как неудобно просить что-то у человека, когда ты уверен, что он не сможет тебе отказать. Ирик вообще не любит чего-то просить. Чаще получается, что ему все предлагают сами. За спиной говорят, что он виртуозный манипулятор и заставляет всех пахать на себя бесплатно. Но, честно, все сами приносят и сами дают. Это удобно и не обязывает, но со своими кажется все же неловким. Нидда уже однажды его приглашала и заверила, что готова помочь в любом деле в любой момент.

— Конечно, Ирик. — Мне нужно приглашение на Девятый. Только пока не знаю точное время. Когда узнаю, могу я тебя попросить?.. Она кивает: — Давай сделаем проще. Я позвоню? Ирик выходит, за дверью слыша: «Привет, папа». Спустя десять минут на почту приходит уведомление: «Вам разрешено пребывание на Девятом уровне в течение двух недель, начиная с первого посещения». — Нидда, ты прелесть! Конечно, главная прелесть тут папа — министр экономики и финансов, но Ирику, правда, нравится Нидда — спокойная, отстраненная и закрытая. Немногие знают про ее уровень и семью. Сам Ирик узнал, только попав в гости. Ушел он оттуда живым и целым, продолжил петь, а Нидда — работать в ансамбле, так что этого папу тоже можно отнести к категории «Все для доченьки», ну, или действительно, оказался приличным человеком. — Спасибо, Ирик. Если я больше не нужна, я пойду? — Ты всегда нужна. Спасибо тебе!

*** Ирик присаживается на диван и листает сети. В личке полсотни сообщений. Сперва он открывает все подряд, но устает, и пробегается сверху вниз, читая ники. Юзер «Все для Эвочки» написал еще утром, и Ирик, ругаясь, торопится открыть письмо.

«Я посмотрела твое расписание на сайте, но там нет репетиций, интервью и левых концертов. Как насчет завтра?» «У меня нет левых концертов!))) Завтра свободен с двух до пяти. От папы тебе не влетело?» «Берси не стукач, а мне не пятнадцать. Завтра в два в Парке Содружества у фонтана? Надеюсь, он там один))) Найдемся?» «Да!»

Она отвечает сразу же, как будто ждала. Это так приятно, что Ирик теряет бдительность. — И кому это наш гений так улыбается? Зои подкралась бесшумно, словно акула, и смотрит так же — прямо в мозги, а вроде не менталист. — Никому. — А это никак не связано с красивой дочкой посла? Вот сволочи, протрепались. Хотя, когда допрашивает Зои, хочешь — не хочешь, а сознаешься во всем. — Никак, — отрицает он, и спохватывается: — Какого посла? — Ирик, — Зои включает «мать», — ты уже большой мальчик. Не буду напоминать тебе об очевидном. Но про разницу уровней забывать нельзя. Ты ведь не хочешь, чтобы посол потребовал твою голову? Или не голову? Конечно, твой любимый фальцет останется, но вот про низы можно будет забыть. — Фу, Зои! Прекрати. Я не маленький, разберусь сам. — Конечно ты разберешься, — воркует Зои с издевкой. — Просто не отключай мозги, хорошо? — Хорошо.

*** Ирик пообещает сейчас что угодно. Он уже мысленно на Девятом, с этой девчонкой. Зои, конечно же, это видит, но только вздыхает. Трудно быть матерью сумасбродного гения: выпороть не получится, в угол уже не поставишь. А на увещевания улыбается и «хорошая моя, все, как скажешь». Паршивец мелкий. Зои, конечно, не покупается, но отстает. Все-таки мальчик старается жить мирно и делать вид, что они тут главные. Насмотревшись на всяких звезд на сборных концертах, Зои это ценит.

— Вот и молодец.

*** Фонтан, и правда, один, ровно посредине парка. И Фева уже там, стоит, запрокинув голову, подставив ладони воде.

— Привет! Когда она улыбается, Ирику хочется и зажмуриться, и смотреть. И волосы у нее сегодня вьются во все стороны. — Давно ждешь? Тебе идут кудряшки. И вообще — классно выглядишь. Что будем делать? — Привет. Недавно. Спасибо, это от влаги. Что только я не делала, все равно крутятся, как хотят. Пойдем погуляем?

Ирик согласен, и улыбается, не может остановиться. Он даже не слушает, просто любуется и кивает. Фева берет его за руку, и они идут от фонтана вглубь парка.

— Я так давно не гуляла. Все бегаю, бегаю. А тут так здорово, много деревьев, и тихо. Действительно тихо: рабочий день, все в деловом и социальном секторах — на службе и в школах. Здесь, в развлекательном, в это время мало кого встретишь. Поэтому парк — только для них, не считая редких пенсионеров и мам с колясками. — А у себя, на Арсе, ты часто гуляешь? Хотел спросить, «чем занимаешься», но решил, что лучше не надо. — Там совсем некогда. Работа, учебка, репетиции. — А что за работа? — Мы коллеги вообще-то, только наоборот. Я служу в театре и немного пою на концертах. Действительно наоборот: он немного в театре, и больше концертов. Надо же, как интересно. — А учебка, это?.. — Занятия по… самообороне. По выходным, в отпуске. Раньше на каникулах занималась. — Давно? — Класса с восьмого. — У вас так положено, или — только для некоторых? Если я что-то не то спрошу, ты не отвечай. — Для некоторых, вроде меня. — Ясно. А как ты совмещаешь «самооборону» с театром?

Это ведь постоянные командировки. Ирик не спец в боевке, судит только по фильмам, но он артист, и знает, сколько времени отнимает любой спектакль.

— Нет, я обычно этим не занимаюсь. Просто одолжение старшему другу. Он собирался прилететь сам, но не смог. Я предложила помочь. — И тебя пустили?! Вот это друг.

Ирик возмущен. Нет, он счастлив, что она сюда прилетела, но как можно отпускать девчонку вместо себя в пекло — не понимает.

— А что такое? — она отпускает его руку и упирает свои в бока (это немного смешно). — Мне двадцать один, я взрослый, подготовленный специалист. И не хуже некоторых могу… в общем, могу, и все. — А позавчера отмечали двадцать. Она остывает так же быстро, как завелась. — Мой день рождения зимой. И мне будет двадцать два. Ты меня всего на год старше. — И посол — не твой папа. — И посол… Блин, Ирик, ты провокатор! Это именно то, что мы не будем обсуждать. — Понял, молчу, забыл. — Лучше расскажи о себе.

Ирик аккуратно берет ее руку. Она теплая, и ходить так, оказывается, очень приятно. Ирик честно старается думать о прекрасной погоде, а не об коротком оливковом сарафане, подлетающем от каждого ветерка.

— Обо мне все написано в сети. — Нет, не все. Значит, все-таки почитала. Ирик надеется, что ей попались официальные сайты, а не те помойки, где его поливают грязью и разбирают по составляющим его руки, ноги, голос и прочие, не относящиеся к пению параметры и размеры. Сам он давно уже только ржет, когда ему присылают ссылки, иногда вставляет что-нибудь от анонима, но, представлять, что все это прочитает Фева, вдруг неприятно. — Расскажи про Третий.

Про Третий можно рассказывать много, а можно сказать одно слово — яма. Вспоминать, как он из нее выбирался, не слишком приятно, но если ей интересно…

— На Третьем не очень приятно жить.

Городские низы. Работяги — шахтеры, мостовики и градостроители — на уровень ниже. Там у них своя идеология: если ты работаешь хорошо — ты наш. А на Третьем нет никаких «наших». Там гетто для тех, кто не хочет работать нормально, но хочет пить, трахаться и жрать. Вахтовики, по полгода кочующие с Первого по Четвертый, уборщики улиц, вычищающие город сверху до низу по ночам. Днем и в перерывах между вахтами им нечего делать. А когда людям нечего делать, они начинают пить и гнобить тех, кто слабее их.

Ирику повезло — у него не было отца, он жил с бабкой. Мать работала уборщицей, мыла подъезды, искала себе мужика. Им не интересовалась, и слава богу, потом вообще уехала в другой город и осталась там. Но с другой стороны — не иметь отца или старшего брата, значит быть без защиты. А Ирик, вдобавок, был хилым, тощим, с писклявым голосом и вечно нестриженными волосами. Чтобы не дразнили «девчонкой», пришлось постараться. Он привык первым бить в зубы, когда они только начинают скалиться, завел себе двух друзей покрепче и начал петь.

— В школе я учился не очень хорошо, больше любил гулять и слушать музыку.

В школе их держали, как в тюрьме, чтобы хоть как-то контролировать. Он, действительно, впервые запел там — когда их оставили после уроков, в наказание за выбитую кем-то дверь в директорский кабинет. Они торчали в спортзале уже второй час. Никто не хотел сдавать хулиганов (за это бы просто прибили). Было невыносимо стоять, не двигаясь, и Ирик плюхнулся на пол и запел «Друг, не сдавайся, победа уже близка». Дежурный учитель не сразу к нему протолкался: ребята стояли насмерть, но, все-таки его оттащили в директорский кабинет. Директор был умный мужик, и, на вопрос: «почему нельзя петь гимн доблестных партизан?» только подзатыльник отвесил. Договорились: директор отпускает всех по домам, а Ирик едет от школы на конкурс военной песни. И платит за дверь, потому что нехрен наглеть, сопляк. На дверь ему насобирали всей школой, на конкурсе дали третье место.

А когда вернулся — позвали в Организацию. Это теперь смешно, а тогда только так — с придыханием и с большой буквы. Когда Ирик снял рубашку в раздевалке перед физрой, все замолкли и отодвинулись, а после урока отозвал физрук, задрал футболку, попялился на татуировку, но промолчал.

— Потом мне набили пенту.

Потом умерла бабка. По идее, должны были отправить в детдом, но он уже имел свои деньги, а кто-то из старших договорился со взрослыми (конечно, малолеток курировали местные банды, но он тогда этого не знал, думал, что его сотни хватило на взятку и жил спокойно). Стало легче — никто не пытался набить морду или отрезать волосы, но времени на учебу и друзей почти не осталось: там — постоишь на стреме, там — отвезешь посылку. Пытались припахать по-крупному, но Ирик выкрутился: застрял в форточке, начал орать, разревелся, ему ввалили и не стали больше рисковать; дурачок, зато хорошо поет.

— А потом к нам приехала одна группа.

На Третий с гастролями приезжали бородатые, накачанные рокеры или откормленные попсовики с песнями про любовь. Вторых Ирик не считал певцами вообще, а вот на первых всегда бегал с друзьями. Они пролезали по крышам, в открытые окна туалетов или подвалов, бесились под сценой. Их даже никто не гонял: музыканты были не против. Мальчишки помогали убрать зал после концерта и бегали за выпивкой и сигаретами. Ирик всегда колбасился вместе со всеми, орал, подпевал в голос, и те, кто приезжали не в первый раз, кивали ему, как знакомому и отдавали сетлист, который он потом выгодно загонял.

— Группа «Элис».

Это была любовь с первого звука. Ирик услышал басы, потом мелодию, потом солист запел, и Ирик пропал. На втором концерте он уже пел все, что запомнил, а что не запомнил — орал без слов, на слух.

— Я их помню. Они были у нас, и я слышала в записи. Интересная группа.

Он тоже помнит. Они подметали зал после второго концерта. Ирик бегал с мешком и собирал мусор, когда на сцену вышел солист. Кёрст был жилистым, немолодым, уставшим. Седые волосы торчали над головой, как помятый нимб. Когда он пел, на висках и на лбу у него вздувались жилы, и Ирику было страшно смотреть и невозможно не слушать. — Эй, ты, патлатый! Ирик даже не понял, что это ему. — Ты, ты, с мешком. Бросай это дерьмо и тащись сюда. Парни притихли, даже веником завозили неслышно. Ирик приготовился удирать, если что, но оставил мешок и пошел на зов. — Чего? — Залезай. На сцене было классно и видно, кто, где возится в зале. Ирику вдруг понравилось: он будто вырос, смотрел на всех сверху вниз, а они копошились у его ног. — Это ты весь концерт проорал внизу? Ирик на всякий случай сдвинулся ближе к краю. — Я больше не буду. — Песни когда выучил? — Вчера. — А ноты где взял? — Какие ноты? — Значит, на слух? — Ну. Ирик еще попятился. Кёрст подошел вплотную, оглядел, поморщился, вздохнул. — Заработать хочешь? — Допустим. — Тогда пошли. Ага, конечно. Пошел один такой. Ирику было уже двенадцать, он не дурак. Зарабатывать можно разно. Несмотря на девчачий вид, Ирик предпочитал по-другому. — Я лучше мусор пойду соберу. Кёрст неожиданно ухмыльнулся и позвал: — Данс, иди-ка сюда, — и Ирику: — мусор, так мусор. Из-за кулис выкатился продюссер группы. Они с ребятами звали его «жиртрестом». Он был вредным, орал на них и сгонял с даже не занятых мест. — Что еще? У нас концерт через два часа. Ты бы лучше поел. — Данс, нам нужен контракт. Вот этого хилого нанимаем разнорабочим. Он мусор убирать любит — сам говорил. Продюссер брезгливо оглядел Ирика, сморщился, но полез в папку за бумагами. — Он у тебя не только мусор вынесет. Микрофонов точно не досчитаемся. Вон, тем разбойникам малолетним и загонит. Тут распишись.

Ирик внимательно прочитал, переглянулся с собравшимися под сценой ребятами, те пожали плечами. Правильно, каждый сам за себя. — Я — только убираться и вещи таскать! — как можно внушительнее заявил Ирик Кёрсту и продюссеру сразу. Те переглянулись, Кёрст развеселился, жиртрест скривился и подсунул бумагу поближе. Ирик выдохнул и подписал.

И, действительно, убирался и таскал. И бегал по магазинам. И ездил с ними по городам, посмотрел на Третий везде. Все было одинаковым, кроме поклонников и поклонниц, которые приезжали к любимой группе с любых уровней. Эти были видны в толпе. На зарплату Ирик отъелся и приоделся. Однажды его даже поставили на бэки, но после антракта погнали, Кёрст сказал: «орешь». Ирик и орал, теперь из-за кулис и немного тише, но просто не мог сдержаться. Гастроли подходили к концу, и с ними — контракт.

Кёрст позвал его в гримерку после концерта. Ирик захватил бутылку, салфетки, и постучался. — Можно? — Входи, сопляк. Ирик привык, что в «Элис» по имени его не зовут. Мужики изощрялись, придумывая разные клички, но не шпыняли, и в целом относились куда лучше, чем он ожидал. — Че хотели? — «Че хотели?» — передразнил Кёрст — Вот куда тебя, такого, девать? Он был навеселе, а пьяных Ирик привык опасаться. — А не надо меня девать, я сам денусь. И тут Кёрст его ошарашил: — Поедешь со мной на Четвертый? — Это как — с тобой? — от неожиданности Ирик позабыл про «вы» и отошел от двери. — А тебе не все равно — как? Вылезти из этой ямы? — В другую яму? — окрысился Ирик. — Не, не все равно. В родной яме места и люди знакомые. И благодетелям не надо платить. — Да нужен ты мне, придурок! — рявкнул Кёрст. Кто-то сунулся в дверь и быстро скрылся. — На, читай. Это был новый контракт. С выездом на работу в Четвертый уровень. Тоже разнорабочим, и с зарплатой поменьше, но — Четвертый! Ирик уже собирался делать независимую рожу при расставании, и вдруг — такие подарки. За подарки надо платить. — Точно, за так? — Слушай, дятел, задолбал. Ну, хочешь, в контракт внесем, что никто тебя не будет ебать? Повеселим Данса. — А давайте. Кёрст как раз пил из бутылки и подавился. Откашлялся, посмотрел с уважением. — Далеко пойдешь, сопляк.

У Ирика была еще куча вопросов: зачем он им там? Именно он? В магазин бегать, что ли, никого не найдут? Но он решил не наглеть. Данс ругался, группа ржала до слез. Барабанщик стал щипаться и строить глазки «Пока еще можно, а то потом и не подойдешь», но контракт составили и подписали. Ирик даже не стал возвращаться к себе, так и поехал на новый уровень с одним рюкзачком.

— Они меня взяли с собой на Четвертый. Я у них работал помощником. Потом Кёрст устроил меня в хор.

Детский Патриотический хор — визитная карточка Четвертого уровня Столицы. При нем был интернат. И Ирика, поморщившись в очередной раз, все-таки взяли. Помогло, что в двенадцать он выглядел где-то на девять, а голосил так звонко и нагло, что иногда перекрикивал хор.

— Там была преподаватель от бога, Зара Исаевна. Она за меня взялась, как за родного: гоняла, учила дышать, открывать рот. Знаешь, совала в зубы пробку от шампанского и заставляла так петь. И ноты учить. Ненавижу сольфеджио!.. Ты не устала? Я о себе прекрасном могу говорить часами. Не стесняйся заткнуть, если надоел. Хочешь в кафе?

В кафе они покупают чай и пирожные, и Фева слушает так, словно он поет, а не нудно рассказывает про несчастное детство. А он не может молчать, когда так слушают, и разливается соловьем.

— Меня ставили впереди. В белой рубашечке, в бабочке, как идиота. И я пел «Родные просторы» и «Всех в мире сильней и свободней». Почти четыре года пел. По самые уши наелся.

А еще их возили на всякие конкурсы, а иногда на праздники к разным большим людям. Туда, правда, не всем хором, а избранных. Ирика тоже брали пару раз, но он сидел, прилипнув к руководителю хора, и не отходил даже в туалет, и его брать перестали.

А в пятнадцать у него стал ломаться голос, и попер рост, и из интерната его попросили. Золотой человек Зара пустила его к себе и устроила в ансамбль к знакомому режиссеру. Танцевать Ирик не умел, но чувство ритма было приличное. И девочки там были хорошие, натаскивали, заботились, научили.

— С пятнадцати лет я работал в ансамбле в музыкальном театре, в семнадцать стал там петь. Потом не только там. Ну, и все. Так и пою.

А теперь она его явно жалеет. Чего такого страшного он рассказал? — Ты устала? Я надоел? Что-то болит? — Нет. Тебе там было плохо, в твоем интернате? У тебя стало такое лицо, когда ты рассказывал, как будто ты мечтаешь его взорвать.

Опа. Да тут, как по минному полю, вообще. Зои учила: за языком следи, за лицом следи, теперь и за мыслями тоже, будь добр, приглядывай.

— А ты сейчас, случайно, меня не читала? Она даже краснеет от возмущения: — Нет! Я вообще никогда не… Ну, если только… — Я понял. Пойдем еще погуляем? Остался час.

Оставшийся час они мало разговаривают, предпочитая скамейку и — целоваться. Ирик изо всех сил держит руки в приличных местах: на плечах, на спине, на талии. Он помнит, что девушкам важна романтика и надежность, что торопиться нельзя, но сколько у них еще времени? В любой момент она может просто исчезнуть. Его не пустят на Арс, даже начни он петь весь свой детский репертуар, а ее не отпустят сюда. На месте ее начальства он бы точно не отпустил. Ирик нервничает: он не чувствует себя достаточно взрослым и терпеливым для романа в сети.

А потом звонит Зои и напоминает про репетицию. — Да, Зои! Я скоро! — Ирик, любовь тебя не накормит, а вот работа — да.

*** — Ирик, любовь тебя не накормит, а вот работа — да.

Ева старается не подслушивать, но слышит. Зои абсолютно правильно говорит, но все равно хочется ее послать. Хочется и Ирику: вместо медового голоса Зои получает отрывистое «Я в курсе», и он отключается, не прощаясь.

Ее, кстати, уже полчаса, как достает Берси. Ну, никакой личной жизни. — Кажется, мне пора. — Мне тоже.

Она показывает Ирику комм. На экране — двадцать пропущенных. Это не страшно, (если бы срочно была нужна — есть другой номер), но впечатляет.

— Ух ты. Тебе пора спасать мир? — Похоже на то.

Ирик вызывает такси, провожает ее до посольства. Прощаться не хочется. У нее сегодня был замечательный день.

— Ты еще мне напишешь? — Пришли мне свою занятость. — Не нужно. Пиши, когда сможешь, я подвину свое расписание. Ты будешь свободна завтра?

Завтра ей нужно будет придумать, как задержаться на 3-СР еще на неделю. Потом заставить Берси убедить в этом руководство.

— У тебя послезавтра спектакль на Седьмом. Я могу прийти?

*** — Тебе бы самой мозги проверить, деточка! Какие спектакли? Тебя там ищут!

Берси орет, но весьма обреченно. Знает: что втемяшется этой красотке в голову — дубинкой не выбьешь. Набаловали ее дома. «Все для Эвочки», а Эвочка встретила принца, и слетела с катушек. Была отличница-умница-радость начальства, а теперь что?

— С ума сошла? — Там ищут кого-то, не знают, кого. И полно фанаток. На Ирика толпами ходят пятнадцатилетки. Оденусь попроще, не буду краситься. Что я, в театр сходить не могу? — Только через мой труп!

Обиделась. Щурится, словно целится. Берси знает, что ему ничто не грозит, но все равно холодок по спине.

— А это очень легко устроить. И, знаешь, Берси, чтобы я там не видела никого из посольских и прочих ваших. Это может меня раскрыть. Ты ведь не хочешь стать причиной провала?

Я не хочу, чтобы ты влетела в неприятности, дурочка. Но у тебя первая любовь и слишком большая сила. И сейчас тебе кажется, что с тобой ничего не случится. Так всем поначалу кажется, а жизнь учит. И пусть лучше это будет разочарование в мальчике, а не здешнее ФСБ.

— А позвоню-ка я Герту. — Не советую. Только покажешь, что не справляешься. Мне, конечно, попадет, но мне и так попадет. А кого-то отправят на астероидный пояс, астероиды сачком ловить. И это буду не я.

Герту он звонит все равно, но не жалуется, а объясняет необходимость еще задержаться. А девочку сопровождают две «прочих ваших», которых точно никто не свяжет с посольством и вообще с Арсом. Мама и дочь идут поглазеть на кумира. Дочь подписана на него в сети, а маме давно хотелось сходить в театр.

Ирик посылает билет. Точнее, после долгих сомнений он посылает два. Он ведь ничего не знает о Феве. Кроме Берси наверняка есть приятели или подруги. Обычно немногие ходят в театр в одиночку. Но она пишет «второй не нужен», и он подпрыгивает от радости, чуть не падая с декорации. Режиссер орет:

— Ирик! Ты, конечно, играешь раздолбая, но — несчастного раздолбая! Убери эту дебильную улыбку с лица, или я тебе уши дверью прижму!

Режиссер богичен. Пол-прогона вся труппа развивает его креатив. Ирик сносит подколки, дерганье за уши, прочую веселуху. Его коллеги — прекрасные люди, но знают его давно и привыкли, что Ирик — для стеба, приколов, юмора и битья. А ему нетрудно сделать друзьям приятное, тем более, все они ему помогали, кто чем, когда в жизни случалась жопа. А если кого-то он раздражает, можно просто не подходить близко и поменьше лезть на глаза.

*** — Ирик! Ты кому сейчас поешь о любви? Рампе? Партеру? — Нет, Варри. — Вот и смотри на Варри! Привык на своих концертах! — орет режиссер. — При чем тут концерты? — У нас серьезное произведение, а не твой сольник! А ты все время таращишься в зал, как будто там твои девицы визжат!

Варри старается не заржать, когда Ирик почти утыкается ей в лицо с воплем «Чем он лучше меня-а-а?», а потом еще и трясет бедняжку за плечи. Режиссер закатывает глаза и машет рукой: — Ладно, дальше. Господи, за что мне это все? «Это все» продолжает лыбиться и, отпев свое, снова втыкается в комм.

*** В театре не аншлаг, но довольно людно. Фанатки Ирика угадываются издали: собираются группками, что-то бурно обсуждают, строчат в коммы, фоткаются с цветами и без на фоне афиш. Ева подбирается к ним поближе: одинокая девушка привлечет внимание, а вот группа нет.

С одной из таких групп она оказывается рядом в зале. Удачно. Гаснет свет. Ева увлеченно следит за действием. История, простая и трогательная — любовь накануне войны. Ирик играет нелепого друга героя. Он тайно влюблен в героиню, разумеется, не взаимно. В этом спектакле он отвечает за шутки и попадает в глупые ситуации.

Пол-спектакля Ева смеется, но когда Ирик поет, признаваясь в любви невесте друга, он настолько пронзителен, что у нее наворачиваются слезы. Его больное «Чем он лучше меня? Я сделаю все, что ты хочешь!», заставляет сжиматься сердце и ненавидеть дурочку, которая отворачивается и уходит. Ева косится на соседок. Девчонки сидят, забыв про коммы и болтовню, и смотрят на сцену с горестным возмущением.

Потом он легко превращает трагедию в фарс, веселится на свадьбе, и, никому не сказав, уходит воевать. И, конечно, гибнет. Вернувшийся героем герой вспоминает его за столом, героиня вздыхает. Все танцуют и поют про любовь и мир. История завершается правильно, весело, но Еве уже не смешно.

На поклонах Ирика задаривают букетами больше, чем героиню. Коллеги аккуратно стебутся. Кто-то неаккуратно завидует, но в целом все хорошо. Нормальная театральная атмосфера: зависть, особое братство и специфический юмор. Она понимает, что соскучилась по своим, театру, маэстро. На пару секунд ей хочется оказаться дома, но на комм приходит: «Ты тут? Если тут, то сиди на месте, не уходи».

Подошедшая девушка спрашивает: — Вы Фева? Идемте, я вас провожу.

Все театры мира устроены одинаково. Они идут к гримеркам, и Еву не нужно вести, она все нашла бы сама. У двери их ждет та самая Зои. Она красива. Высокая, голубоглазая блондинка, похожая на модель. Еве она не нравится, но Ирик о ней так тепло говорил. Зои без стука толкает дверь.

— Прошу.

Гримерка общая, в ней привычный бардак. В углу кто-то роется в тряпках, у зеркала снимает грим актер, игравший героя. Ирик сидит на стуле в одних костюмных штанах и снова пальцами отбивает ритм. Нервничает или недоволен спектаклем? Алая татуировка словно горит на груди, но никого, похоже, не беспокоит.

— Привет! — Он срывается со стула, но тут бежать некуда, два шага и дверь. — Как тебе спектакль? — Здорово! — честно отвечает Ева.

Герой с интересом рассматривает ее, но его очень удачно кто-то зовет в коридор. Из угла вылезает актер ансамбля, натягивает добытый пиджак, бурчит «всем пока», и выходит за дверь. Зои постукивает носком туфли по полу.

— А, ну да! Знакомьтесь, это — Фева, а это — Зои. Зои окидывает ее по-женски проницательным взглядом. Узнала. Мужчины смотрят на грудь и блестки, женщины видят сразу и все. — А мы уже виделись. Спасибо, что вернули костюм. — Мне он не подошел. — А мне показалось, вполне эффектно. Вон, Ирику тоже понравилось. Правда, Ирик? — Девочки, ну вы что? Не ссорьтесь.

*** Он так растерян, вон, даже улыбка сползла. Зои становится немного стыдно. Не ожидал от нее? Она и сама от себя не ожидала внезапной свекрови. Если узнает Карла — насмешками со свету сживет.

— Что ты, Иричек, мы не ссоримся. Правда, Фева? — Правда, Зои. Осталось чмокнуть друг друга в щечки. Этакая светская жизнь двух гадюк. — Зои — мое все. А еще есть Карла — организатор концертов. Я вас потом познакомлю.

Ух ты, у мальчика большие планы. Знакомство с родителями? Ну-ну.

— Знаешь, как я ее нашел? Зои фыркает. Хорошо, что Карла не слышит. — Кто кого нашел? — уточняет она. — Ладно, она меня. После первого моего сольника подходит ко мне на служебке дама, выдыхает дым прямо в лицо и говорит: «Концерт классный, организация — говно». Я откашлялся и говорю: «Сделай лучше», она мне «Да не вопрос». И сделала лучше. И делает до сих пор. — Умеешь ты привлекать неординарных людей, — хвалит девица.

И за счастливую рожу Ирика Зои готова простить ей костюм и наглость. Впрочем, наглости вроде даже и нет. Но уже одно то, что она тут стоит, а он с нее глаз не сводит, делает Зои стервозной, хотя, по логике и не должно.

Зои смотрит выжидающе, но Ирик ее не видит. Он так и стоит, рассматривая свою Феву, а Фева пялится на него. Зои вздыхает.

— Ирик, оденься. Или вам уже неактуально?

Ирик спохватывается и начинает метаться, потом лезет в ту же кучу, откуда выныривал парень с пиджаком, и, невнятно ругаясь, принимается в ней рыться. Девчонка понимающе смотрит на Зои и улыбается, нисколько не смущена.

— Да, чтоб… Да где она…

Зои оглядывает гримерку. Вот у нее всегда все понятно — где его костюмы, где балета. А тут просто свалка. Как можно работать в такой обстановке?

— Это твое? Девчонка держит ирикову футболку. — А, да, спасибо!

Ирик подскакивает к ней со штанами в руках. О посторонних оба явно забыли. Фева уставилась на татуировку, и Зои слегка опасается, что девчонка сейчас ее оближет, и они начнут трахаться прямо здесь.

— Ты ее не прячешь? — Зачем? — Ирик пожимает плечами. — Если прячешь, начнут сплетничать, выяснять. А так — есть, и есть. Тем более, как тут спрячешь?

Он ныряет головой в ворот, и Зои слегка переводит дух. Ей неловко, словно при ней включили хоум-порно, хотя детки ведут себя смирно, а Ирик не опускает взгляд ниже глаз. Это он-то, норовящий каждой партнерше нырнуть в декольте, или хотя бы поближе прижаться. Зои была уверена, что ему нравятся девушки постарше и пофигуристей, и вдруг — цыпленок, без форм, без модельной внешности, а это несчастье забыло дышать и смотрит, как на цветы. Но она рано выдохнула: Ирик снимает штаны.

*** — Тем более, как тут спрячешь?

Действительно. При их профессии, на гастролях, в общих гримерках, в перелетах и переездах, нужно быть невидимкой, чтобы чего-то не показать. Актеры относятся к телу, как к инструменту, и не стесняются переодеваться в одной куче. Ева привыкла. Кто будет пялиться на тебя масляным взглядом, прыгая на одной ноге, когда другая застряла в штанине, а ты одновременно смываешь грим, тянешь с себя платье и ищешь упавший под ноги парик, спеша сдать его костюмерам, а рядом кто-то толкается и бьет тебя локтем в бок? Круче только в учебке. Там общие душевые. Но после марш-броска тебя не заинтересует даже голая мисс Галактика, не то, что жилистая сослуживица, которую ты каждый день валяешь по матам, и от которой не раз получал синяки. В общем, романтики ноль, сплошное боевое братство. — Я сейчас, быстро!

*** Ирик с трудом стягивает штаны, они неудобные, узкие, плохо снимаются. Зои издает что-то среднее между стоном и матом, и он приходит в себя. — Да, блин! — Иричек, ты возьми себя в руки, тут же девушки. — Извини…те. Зои, впрочем, даже и не думает отворачиваться. Фева сдерживает улыбку и задирает голову к потолку. — Ничего, я привыкла. Ирик быстро одевается, не зная, смеяться ему или плакать. Идиотничать — не привыкать, но теперь Зои ему прохода не даст. А Фева…

*** Она привыкла!

— То есть, ты привыкла видеть его без штанов? — Зои сдерживает смех и желание оттрепать обоих за уши. — Как много я упустила! Может быть, мне выйти? И этот предатель кивает: — Я бы не возражал.

Зои вываливается из гримерки и беззвучно хохочет. От нее кто-то шарахается, и это — последняя капля. Отсмеявшись, Зои достает зеркало, проверить, не потекла ли тушь: дохохоталась до слез.

Они выходят за ручку, как первоклассники, оба в приличном виде. Ну, может быть поцеловались пару раз, вон, губы блестят. — Зои, как бы мне сбежать? У служебного входа звезду ждут фанатки. Зои слегка злорадствует: мальчику нынче не до цветов. — Идите на крышу. — Зои достает комм и набирает код. — Я скажу, что у тебя деловая встреча, так что не зависайте в людных местах. Фанклуб обидится.

*** На крыше парковка для воздушных такси. Когда они поднимаются, машина уже ждет и оплачена.

— К Шахте. После спектакля обычно хочется помолчать. Наверное, это невежливо. Ирик пытается что-то придумать, но Фева берет его за руку и смотрит в окно.

Как назло, на площадке людно. Ожидающих проверки человек пять, но, по закону подлости, его узнают и немедленно окружают. Он оглядывается, ища Феву. Она словно привыкла маскироваться: в неприметном балахоне, на голове — капюшон, и встала вплотную к дверям — ниоткуда не подойдешь. На нее оглядываются, пытаются сделать снимок. Но таких — пол-уровня. Лишь бы не сняли лицо.

Он отвлекает, как может: позирует, обнимается, двоих даже поцеловал. Они, оказывается, тоже смотрели спектакль.

— Почему ты не вышел к фанам? В сети все возмущаются, плачутся, грозятся больше не тратиться на цветы. — У меня деловая встреча, — таинственно поясняет он. — Может быть, будет контракт. Но пока — т-с-с.

Они кивают. Он сейчас принял их в тайное общество, в свою банду. Вечером новость разлетится в сети, но сейчас они клянутся молчать.

— А это кто? На нахалку цыкают, но вопрос читается во всех взглядах. — Секретарь, надеюсь, будущего продюссера. Он пока не уверен, и, разумеется, не афиширует. Девушки, милые, можно, мы пройдем? Меня уже ждут.

Разумеется, его пропускают. Фева умудряется так и не показать лица. В лифте он кладет подбородок ей на макушку, теперь уже без опасений, что ему прилетит.

— Ну ты и манипулятор. И мозги всем запудрил, и без очереди пролез. — Они сами пустили. Ты же видела, я не настаивал. — Ага, просто улыбнулся, расцеловал, и они — твои.

Она улыбается, но Ирику немного неловко. Действительно, прилично ли целовать поклонниц на глазах у своей девушки? Раньше он с этой проблемой не сталкивался. И ведь не у кого спросить.

— Не ревнуй. Они все хорошие, но их слишком много. — И будет еще больше. Ты же ими питаешься. Чем больше любви, тем ты сильней.

Теперь она точно смеется, и Ирику от облегчения тоже смешно:

— Ты пересмотрела «Вампирских хроник»? — Нет, я почитала, что про тебя пишут. Ты же, оказывается, энергетический вампир и на концертах всех жрешь. А вообще, я просто немного актриса, и знаю, о чем говорю.

Как же классно, когда человек шарит в твоей профессии. Не нужно объяснять и оправдываться. А еще Ирик давно ни с кем, кроме Золтана, так душевно не ржал.

Глава 3

*** На Девятом снова такси, но домой пока не хочется. Ева просит остановить недалеко от посольства. Через дорогу — сквер. Днем немного прозрачный, в темноте он кажется сказочным лесом, со скамейками и фонарями.

*** Усадив Феву к себе на колени, Ирик ощущает ее тепло и весомость и обхватывает обеими руками крепче, прижимает к себе, утыкается лбом в плечо. Она тихо гладит его голову, а он никак не может придумать, о чем говорить. Он бы сидел и дышал в ее волосы до рассвета, хотя, никогда не мог просидеть спокойно больше получаса, даже на фотосессиях. Но здесь и сейчас — может.

— Так как тебе спектакль? — Мне очень понравилось. Не сама история… понимаешь, она немного… — Банальна и поучительна? У нас только такое и разрешают ставить. — Да. Но актеры прекрасны. И ты… — Был смешной. — Прекрасный. Когда ты признавался в любви, весь зал замер. Девчонки перестали писать в сети, а у меня слезы на глаза навернулись. — Правда? Мне говорили, что я лучше пою, чем разговариваю, да. — Ты поешь, как сирена. Об тебя разбиваются корабли.

Он помнит про сирен из учебника, но это не важно. Ее голос становится глубоким и низким, в нем переливается что-то такое, от чего у него дрожат пальцы и еще немного в груди.

— Я все время боюсь, что ты исчезнешь. Я проснусь на своем диване, в дверь ломятся, и ничего этого не было, просто приснилось. — Я здесь.

Он тянется к ней, но она поднимает голову и щурится на фонарь. Ирик видит, как напрягается тонкая шея, чувствует, как внутри зарождается звук, но не выходит наружу. Он собственным телом ощущает дрожь диафрагмы, почти слышит, какая будет нота, но Фева молчит, а фонарь мигает и гаснет.

— Так вот кто взорвал прожектор, — это он говорит уже в шею, невнятно, чувствуя губами ее тихий смех. — Фева, что мне делать? Что нам делать?

Под балахоном у нее майка. Тонкая бретелька сползает сама. Может быть Ирик немного помогает губами. Он не знает, что делать, зато его тело знает и делает — за него. Но не на скамейке же!

— ...В посольство тебя не пустят. Берси я не продавлю, ему ставил защиту Герт.

Посольство лучше скамейки, а еще лучше прийти в себя и не делать того, о чем потом она станет жалеть. Не так, не здесь и не на бегу. Лучше бы разойтись, но вдруг завтра она не придет? Как заставить себя уйти, он не знает. А глядя на ее раскрытые губы — не хочет знать. Лучше продолжать разговаривать.

— Кто такой Герт? — Я бы хотела вас познакомить. Вы похожи. Только он страшный, а ты… — Смешной. — Нет.

Он не сдерживается, целует зло, словно она обещала и обманула. Как будто он обвиняет. Она отодвигается и смотрит печально и виновато.

— Хочешь, я сотру себя? Перед отлетом? С самого начала. Меня просто не будет. Он взвивается: — Нет! Не смей! Я хочу тебя помнить. Я хочу тебя… Всю. Целиком. Себе. Навсегда. Но как? Их спасает звонок.

*** Этот номер она берет всегда. — Ты нужна дома. Срочно. — Ирик, мне нужно идти. Бежать. Но как оторваться? В результате они плетутся до ворот, делая вид, что спешат. Они целуются, когда из дверей вылетает Берси, хватает ее за руку и тащит внутрь. — Эва, не время! — и, в сторону Ирика, — Прошу прощения.

*** Все понимаю, парень, но извини.

— Эва, быстро. Бойцу едва не спалили мозги, как еще до дома дошел. Эва деловито скидывает балахон. Ну и мода здесь — бесформенные серые тряпки, зато для маскировки — самое то. — Какой мясник лазил к нему в голову? — Пациент стонет. — Тише, мой хороший. Все будет в порядке. Мы успели, Берси. Можно присесть, но некуда. Берси садится на пол и прикрывает глаза.

*** Ирик остается у закрытых ворот и думает побиться об них головой. Но вместо этого звонит давней знакомой, будит ее и нагло напрашивается в гости. Немного неудобно, но ей не привыкать, а ему проще дать, чем отказать, это знают все.

У нее оказывается только одна краска, и к утру он становится нежно-розовым, как пион. Зои хватается за сердце: — Когда ты успел? Или она тебя отшила, и ты снова лечишь разбитое сердце? — Как ты хорошо меня знаешь! Это просто опасно. Пора тебя увольнять. Она фыркает и продолжает смотреть с вопросом. — Просто ярким окрасом пытаюсь привлечь внимание — как всегда.

— Кому тут нужно внимание? Я готов! Золтан входит, как обычно: громко, внезапно, без стука. Целует руку Зои, оборачивается на него. — О господи, ты опять! — Зови меня просто «Боже», так будет короче. — Что тут у вас за зефирные облака? Зои скучающе пожимает плечами.

Золтан — шикарный голос и алкоголик в завязке. Иногда он развязывает, и это бывает эпично. Ирик обычно присутствует на перформансе, но Зои настороже, и развозит их по домам чуть раньше, чем доберутся порядочники.

Золтан старше, но на Третьем взрослеют раньше, чем на благополучном Восьмом, и они прекрасно понимают друг друга. Познакомились на сборном концерте, немного померялись микрофонами, поняли, что споются, и понеслось.

Им нечего делить: у них разная аудитория. У Ирика — девочки и театралы, у Золтана — дамы с большими связями и большими деньгами и отвязные рокеры из поклонников старой рок-группы. А еще у него нет балета, за что Ирик его нещадно стебет. Хоть чего-то у него нет, а у Ирика есть!

— Тебе опять «двух мальчиков покрепче и девочку»? — Нет, мне тебя. — Прости, дорогой, я уже несвободен. — Ну, если ты не хочешь на мой концерт… — Хочу! Сколько-чего поём? — Как быстро ты передумал, милый. — Да я уже буквально на все готов. Видишь, покрасился в твой любимый цвет.

Это может тянуться вечно, особенно, когда кругом зрители, и Зои уходит к себе в кабинет. Золтан потом зайдет и все ей расскажет — когда, где, сколько. Пока Ирик будет лопаться от креатива, придумывать костюм, макияж и звонить ей каждые полчаса.

*** — Опять Девятый, что и требовалось доказать. Посольство. Все тянется оттуда. И девочонка оттуда, и парень приполз туда. Значит, надеялся получить помощь. — Думаете, она? — Все может быть. Посмотри: он сыграл в посольстве — она к нему прицепилась. Гуляют теперь. Та — тоже была с Арса, хотя мы ее и не поймали. И группу как следует допросить не успели, эта сука из-под носа всех увела. — Но она же соплячка, лет пятнадцать. Он клоун, а не дурак. В тюрьму, небось, не хочет. — А откуда ты знаешь, сколько ей лет? Да если даже пятнадцать, мы же не знаем, что там она ему навнушала. Может, он уверен, что трахается с мисс Галлактика или с этой администраторшей своей. Может он уже без мозгов вообще. — Зачем он ей нужен? — А связи? Связи! Он мотается между уровнями, знает кучу народа. Этот его бешеный фанклуб, как их там? — Легион. — Вот-вот. Тоже все разные. Если ей нужно куда-то попасть или с кем-то связаться, идеальное же прикрытие. — А это все-таки она? — Так и не разобрались. Нормальных снимков той — нет, а этой нет ни в одной базе. Или она там работает нелегально, или кто-то из членов семьи. — Семей.

В посольстве работает дофига народа. Были бы свои, Тиль бы выстроил всех в шеренгу и отобрал по росту, а потом всех пигалиц допросил хорошенько, сразу бы и нашли. Но с дипломатами так нельзя, вот они и гадают. Та была невысокая, но лица никто не запомнил (все запомнили ноги и сиськи). Эта — тоже короткая, но ни ног особых, ни сисек вроде бы нет. Хрен их, баб, разберешь.

— А, может, взять? Тихонько так, и проверить? — А, может, нарваться на дипломатический скандал и устроить войну? Продолжайте наблюдение. Пока не будет четких доказательств… Она проколется. Соплячка еще, хоть и тварь. И с этого глаз не спускать. Может быть она ему в голову что-нибудь вложила. Возьмет, и посреди концерта всех подорвет к херам.

*** — Ты не починила фонарь. Или все-таки он сам потух, а ты меня дуришь? — Да, нехорошо получилось. Сейчас починю, смотри. В сквере опять никого нет. Прекрасное место. Только сегодня прохладно, и Ирик снова пытается согреть девушку без подручных средств, прижав к себе и прячась в ее волосах.

*** — Опять обнимаются. Хоть бы трахались, все веселее. Сколько мы уже тут сидим? — Не, ну вчера было ничего, когда он ей под юбку полез. — И чего веселого? Полез, затупил, снова стали болтать. Скукота. — Так, все заткнулись. Кто-нибудь, быстро дайте мне снимок из лифта. Быстро, я сказал!.. Она? — Как-то не похожа. — Ты не на ноги пялься! На рост смотри, на позу. Она? — … Вроде она. — Берем. — А, может быть, доложить? — Берем! Пока ты будешь докладывать, согласовывать, она опять смотается. А так — победителей не судят. — Это, если победителей… — Хватит болтать. Выдвигаемся. — Есть.

*** — А еще будет оркестр! И вообще, будет классно! Золотой классный, я тебя познакомлю, хочешь? Ева кивает. — И на концерт придешь? — Приду.

Герт вчера ей звонил. И был так зол, что видеосвязь трещала. Через два дня она улетает, но все не может выбрать время признаться. Ирик так горит будущим концертом друга, что Еве ужасно не хочется портить ему настроение. Концерт через две недели, а она еще не придумала, как ему сказать.

— Тебе правда понравится, отвечаю! Золотой классно поет, даже лучше меня. — Да ладно?

И ведь ни капли не врет, а искренне восхищается. Откуда в сети все эти сплетни про «словил звезду» и «завидует всем»?

— Нет, ну мы, конечно, разные, но… Ты что, не хочешь идти? — Понимаешь, Ирик…

Ева собирается с духом, но слышит звук: открылась дверца машины, и не закрылась. Она бы не обратила внимания, если бы не быстрая боль в виске. Кольнула — ушла, появилась опять. Воздух стал гуще, темнее, картинка перед глазами дернулась. Догулялись. Две с половиной минуты. Она успеет уйти или стереть ему память. Уйти. Улететь сегодня же дипломатическим рейсом. Оставить его тут. Их криворуким менталистам, бездарям-мясникам. В начале аллеи появляются трое мужчин. В голове шумит. Ирик тоже трет лоб.

— Голова болит? — Ага. Что-то вдруг.

Две минуты. Если менталки настроены на нее, через две минуты они спалят ему мозги. Через тридцать секунд до них достанут парализующим.

— Ирик! — Ева разворачивает его боком, чтоб спецам было хорошо видно, встряхивает, чтобы собрался и посмотрел на нее. — Через двадцать минут очнешься, и быстро найди Берси. Понял?

Он уже спит, когда она очень демонстративно, кончиками пальцев ударяет его в лоб. Ирик падает. Мужики нехорошо ухмыляются и срываются на бег. Через секунду Еву парализует.

Они не боятся смотреть ей в глаза, и это понятно. От боли и пустоты в голове она почти ничего не видит. Один становится сзади, кладет руку ей на лоб, а другую на горло. Так вот, почему «ящик»: она словно в могиле — темно, страшно, невозможно двигаться и кричать. А за спиной черная пустота, которая дышит, держит тебя и молчит.

— Вот и не надо доказывать! Сама подставилась. — Почему? — Что? — Почему подставилась? Могла бы сбежать. Пожалела клоуна? — Его забираем?

Ирик валяется на земле, прямо у них под ногами. В розовых волосах трава и какой-то сор. Старший толкает его ботинком в висок и обращается к ней:

— Надолго ты его? Горло чуть отпускают. — Три часа. — Стерла все? — Разумеется, — хрипит Ева как можно презрительней. Она профессионал, на гражданских ей наплевать. — Тогда не берем, — он ставит ногу прямо на шею Ирику. — Пойдешь спокойно сама или горло ему сломать?

Она пожимает плечом и закрывает глаза, до крика боясь услышать треск позвоночника под ботинком.

— Ты там не очень ее? — волнуется главный. — Может, отпустишь немного? Сдохнет еще. — Отпущу — сдохнете вы, — слышится из-за спины громко и с характерным растягиванием слов. «Ящик» — глухой. — Хотите? — Тогда волоки сам.

Возле фургона ей что-то колют в шею, голова взрывается болью, Ева глохнет, слепнет, а потом ей становится все равно, и наступает ночь.

*** Ирик вскакивает, еще не открыв глаза, и не слишком понимая, кто он, и где он. Вспоминает, бежит, звонит, а потом и колотит в двери.

— Берси! Срочно! Его не хотят впускать, но Берси зовут. Тот меняется в лице и тащит Ирика за рукав внутрь. — Где Эва? Ирик вспоминает то, чего, в общем, не видел: — Три мужика. «Ящик». Велела идти к тебе.

Берси на пару секунд замирает и тащит Ирика вниз, в подвал. Помещение похоже на компьютерный центр и студию: пульт, экраны. Техник привстает и вопросительно смотрит на них.

— Красный код. На нем должен быть маячок. Где она руки держала в последний раз? Вспоминай. Быстро! Техник уже водит вдоль Ирика датчиком. Ирик хватает Берси за предплечья и трясет, как трясла его Фева. — Так. Датчик отзывается тихим сигналом. От плеча разворачивается голограмма: какие-то синие линии, ветки, одна розовеет и движется. Техник щелкает пальцами: — Есть! Берси с профессиональной скоростью лупит по клавишам пульта. К голограмме подстраивается карта. — К внешнему везут.

Вокруг всего уровня есть транспортное кольцо, наземное и воздушное. Если ехать все время по кругу, можно добраться до космопорта и внешнего лифта.

— Сколько им ехать? — Пару часов, может дольше. Общая протяженность, пробки…

Техник и Берси кажутся Ирику идиотами. Стоят, рассуждают, будто не понимают, что, чем больше проходит времени, тем… Что там с Февой? Ирик чувствует, что не может сдержать дрожь в руках.

— Чего мы стоим? Что-то надо делать! Ирик орет, а они смотрят мимо, как будто оглохли, или он онемел. — У тебя есть кто-то на Десятом, достаточно крутой, чтобы поспорить с главой ФСБ? Нет? Так я и думал.

Берси отворачивается и утыкается в комм. Техник двигает Ирика поближе к себе и бурчит: «Стой так. Не дергайся». Голограмма идет помехами и выравнивается снова. Ирик стоит истуканом, сжимая и разжимая пальцы, и не отводит глаз от мигающей розовой линии. Та движется медленно, иногда замирая совсем.

— Как это «некому»? — кричит Берси в комм. До этого он говорил тихо и быстро. — Как будто мне нужна армия!.. Плевать, что с других. Тащите сюда!.. Я понимаю, с кем говорю!.. Увольняйте! Я сейчас отзвонюсь наверх, и сам пойду. А вы будете разгребать!.. Жду. Техник вопросительно смотрит. — У них нет людей! Будут стаскивать с уровней. — Сколько там нужно-то, — возмущается техник, — максимум пятерых. Трое у нас есть. Перестраховщики, блядь. Берси снова хватает комм. — Да? Три часа? Вы с ума сошли! Он прерывает вызов и набирает сам: — Витале? Ваши мальчики могут с нами потанцевать? Да, красный… Прямо сейчас… Трое? Прекрасно. Пусть поднимаются, мы их заберем через тридцать минут.

Берси выдыхает, садится прямо на стол и снова звонит: — Эрни, десять минут на сборы, красный код, полный комплект себе и еще на троих. — И, обращаясь к Ирику: — Славно вы погуляли, Ромео. Кучу народа придется отправлять домой. Головы полетят. А что с тобой делать — вообще непонятно. В подвале держать или закопать в саду? Слишком много знаешь. Ирику плевать на все головы, и на свою. — Ее вытащат? — Мы работаем, умник, — бурчит техник. — А ты не дергайся, не мешай. И тут что-то щелкает, и розовая линия начинает краснеть. — А-а! Твою же богиню-ма-ать! - шепотом орет техник и растерянно смотрит на Ирика. — Болевые импульсы второй… третьей степени. Берси?

Берси растягивает узел галстука, трет лоб, поправляет ворот рубашки. Это невыносимо. Ирик смотрит на красную линию до рези в глазах.

— Они там что? Ее… — Пытки, Ромео. Одновременное ментальное и болевое воздействие довольно часто приносит результат.

Ирику кажется, что его душат. Светло красный цвет перетекает в алый. Как кровь. Как пента.

— Берси, — хрипит он, — как ты вообще так спокойно можешь… — А что мне?! Орать?! — орет Берси и выскакивает за дверь.

*** Ева открывает глаза и почти ничего не видит. В фургоне мало места, влезла каталка, к которой она привязана, двое спецов на откидных сидениях, и «ящик» за головой. Она чувствует его сразу, очнувшись — пустота, дыхание и твердые пальцы. В голове темно и какой-то невнятный шум. «Ящик» почти бережно держит ее за виски, прибирает волосы. Ева его не видит, но ощущает, как страшный ночной кошмар. Они говорят:

— А ты не можешь влезть ей в голову? Всё бы без хлопот посмотрели. Он вздыхает, от вздоха волосы Евы шевелятся, она дергает головой, но он напрягает пальцы, и не дает двинуться.

— Я не менталист, я глушилка. Перекрываю сигналы на выход и на прием. — Это как? — Пока я держу — она никого не слышит и не может вас приложить. Так понятней? — Оглохла, что ли? — Ментально не слышит. В мозгах.

Ева почти сочувствует «ящику»: понятно, что он забодался всем повторять одно и то же. Она открывает глаза, смотрит вверх:

— Как тебя зовут? К ней наклоняется крупное, обыкновенное мужское лицо: — А зачем тебе знать? Хочешь установить контакт и вызвать сочувствие? Все по учебнику. Его голос мучительно слушать: резкие, растянутые или рубленные слова он произносит громко. Ева старательно артикулирует: — Скажи.

Она не знает, зачем ей. Наверное, чтобы не так бояться. Если у тьмы есть имя, может быть она не совсем тьма? Действительно, все по учебнику. Ее тренировали на этот случай, Герт гонял много раз, она наизусть помнит методичку. Но на деле оказалось, что это — как прогуляться по кладбищу и очнуться в могиле — разные вещи.

— Верер. Но это тебе не поможет. Ты у меня не первая, девочка. Я знаю, что с вами расслабляться нельзя.

Такая у тебя первая, Верер. Но, раз ты сам не заметил, не будем тебя огорчать. Она не может их приложить, но может слышать, только вот того, кто мог бы позвать, на этой планете нет.

— Ну, раз ты уже можешь болтать, — перебивает спец, — то поболтай со мной. Имя? Задание? Зачем тебя отправили на планету? — Эфеба Ана. Приехала в гости к отцу. Девятый уровень, посольство Арса. Вы уверены в том, что делаете? — Не дури нас. Мы знаем, что ты за тварь. Ты же сама подставилась, с этим клоуном. Трое свидетелей, как ты его вырубила. Позже ему проверят мозги. Наверняка ты что-то оставила незатертым. — Проверяйте, — смеется Ева. — Если найдете там мозги.

Смеяться больно: на горле как будто ошейник. Думать о будущем страшно. Об Ирике думать гораздо легче: она надеется, Берси сможет ему помочь.

— Ах ты дрянь. Ржет она тут еще.

Теснота и руки Верера не дают ударить как следует. Тыльная сторона ладони приходится по губам, задевает нос.

— Не бей девочку. Зачем лишние следы? Можно гораздо проще. Чисто из сострадания еще раз спрошу: будешь говорить?

Она молчит. Спец пожимает плечами и рывком задирает на ней футболку.

— Штаны приспусти.

Она хочет казаться спокойной, но все равно дергается, конечно, безрезультатно. Верер сжимает руки. Сквозь темноту в виски ввинчивается боль. Штаны сдергивают на бедра.

Спец отпивает воды из бутылки и плещет ей на живот. — Сейчас будет больно. Но наглых нужно учить.

Он достает что-то, похожее на карманный фонарик, прижимает его внизу живота и наступает боль. Ева кричит, но крик не покидает тела: горло едва выпускает хрип, и нечем дышать. Боль не может вырваться, бьется о ребра, рвет диафрагму. Еву колотит. В вывернутых руках тоже боль, но по сравнению с током, она ничто.

— Старый добрый электрошок — и никаких синяков и переломов. С какой целью тебя послали? Теракт? Устранение Первого лица? Через кого?

Ева рада бы что-то ответить, но просто не может. Она смотрит, как шокер медленно приближается, и не может закрыть глаза. За секунду до боли чувствует, что горло теперь свободно, и кричит, и собственный крик ее почти ломает. Он похож на звериный. Ева никогда не издавала такого звука, и теперь чувствует себя грязной, ей стыдно, как будто ее вырвало на себя. Верер убрал руки с висков и держит одну на лбу, а другой вытирает ей слезы. Ева благодарна ему за помощь: он позволил дышать, хотя был не обязан. «Спасибо» она говорит одними губами. Он неожиданно спрашивает: — Сколько тебе лет? Спецы удивляются: — Думаешь, она тебе ответит? Упрямая дрянь. — Если ей меньше восемнадцати, стоит уменьшить разряд и сделать перерыв. У нее пульс шкалит. Не довезете живой. — Да что ей будет, — хмурится спец. — Если сейчас не расколем, очередное звание получат очкарики из Бюро. Эй, красотка, будешь отвечать или еще подпалить? — А, может, по-другому? — предлагает второй. Он тянет ее штаны, они сползают еще ниже. Ева хочет закрыть глаза, но боится: ее тошнит.

*** Берси возвращается спустя десять минут. Линия остается красной. Ирик уже не может стоять на месте, сжимает зубы и кулаки, встряхивает головой.

— Подключай группу, — командует Берси технику. — И этого отпусти, он рухнет сейчас.

Ирик, и правда, садится на пол, как только техник его отключает, но сразу вскакивает и хватает Берси за пиджак. Тот отмахивается, утыкается в монитор. Ирик торчит рядом. Бесполезность грызет. Он не может молчать и ждать.

— Так и будем сидеть? Пока ее там... мучают? Берси поднимает глаза, Ирик ловит взгляд техника, и, похолодев, понимает, что трое мужчин подумали об одном. — А что мы можем? — страдальчески кривится Берси. — Но так нельзя! — орет Ирик, и подскакивает, услышав знакомый щелчок. — Ну-ка, еще поори, — пихает его техник. — Что поорать? — Ну, как сейчас орал. — Так нельзя! Берси пялится в монитор с лицом офигевшего от чудес пророка. Потом тычет в Ирика пальцем: — Ты с ней спал? — Что? Ирик уверен — ему послышалось. — Отвечай, это важно. — Ты нашел время поревновать. — Отвечай, идиот! — Нет! — Но ты любишь ее?! — Да! Пока они орут, техник лупит по клавиатуре. — Есть контакт. И Берси ошарашивает Ирика идиотским приказом: — Пой. — Что петь?

Берси явно слетел с катушек, но техник, вместо того, чтобы звать врачей, бодро набирает что-то на пульте похожем на микшерную консоль. — Любую свою песню. Нужно проверить. Ну? Ирик решает не спорить с чокнутым и поет то, что первым приходит в голову: «Эделин».

*** — Даром потеряете время, — роняет Веррер. — Тут смысл в шоке жертвы, а шока не будет. Она сейчас, как собака: понимает только ласку и кнут. Если только вы не просто развлечься.

Первый решительно отрубает: — Некогда развлекаться. Скоро съезд на кольцо. Ну-ка, попробуем еще так…

Как? Ева пытается испугаться, но вдруг понимает, что сошла с ума. Это точно, потому что как объяснить, что она слышит песню Ирика, ту, с концерта. Он поет: «Пусти меня в дом, Эделин, у меня есть ключ». Ева оглядывает спецов, те что-то делают с зажигалкой, смотрит на Верера, он явно не слышит. Ирик заканчивает биться в дом к Эделин и переходит к «Старым богам». Так тому и быть, решает Ева. Это не так уж плохо. Слушать хорошую музыку, слушать Ирика. Если это ее сумасшествие, оно, по крайней мере, приятно; и принимается подпевать. Спецы озадачены, и почему-то пахнет паленым.

*** — Ослабление болевого импульса, — отчитывается техник. — То есть? — Ты как-то пробиваешься к ней. — Берси тоже трясет, но он не замечает. — Ваша связь работает. Как попроще тебе объяснить? Ты сейчас для нее анальгетик. Пока поешь, ей не больно. Смотри. Ирик, не прекращая петь, смотрит в монитор. Красная линия быстро становится розовой.

— Продолжай. Группа остановит их на кольце. Еще сорок минут — час. Раньше — никак. Пой, Ромео, пой.

*** — Что она там бормочет? — Вроде поет. — Она что, того? Слетела с катушек? Верер? — Может быть. Если менталист неопытный, не умеет выдерживать «глухоту», прибавить слишком сильное болевое воздействие… Могла и тронуться. — Так что ж ты молчал, гад? Ладно. Попробуем еще раз током, от него хоть орала. Ева закрывает глаза и слушает «Я приду в твой сон». Ирик так это поет, что ей хочется, чтобы он пришел не во сне. Ее трясет, но больше не больно. Есть только голос: «Засыпай на моих руках». Как, оказывается, приятно сойти с ума. Как ей повезло.

*** Ирик поет сорок минут, час. Берси принес воду, сарафан Февы и стул, но Ирик не может сидеть. Он мечется по комнате, постоянно заглядывает в монитор, и поет все, что помнит — с концертов, спектаклей, даже гимн и «Светлый, прекрасный край».

— Съехали на кольцо. Видят их, — говорит Берси. — Сейчас отъедут подальше от поста и будут брать. Продержись еще.

Ирик хрипит, не вытягивает верха, плюет на тональность. Линия остается розовой, не краснеет. Всем немного спокойней, Ирик даже садится на стул. Он пытался, как говорил Берси, представить Феву, но перед глазами появляется окровавленный труп, и он трясет головой и просто поет — туда, далеко, где она сейчас, прижимая к себе оливковый сарафан.

Резкий сигнал бьет по ушам. — Отключение жизнедеятельности, — сообщает техник. Ирик задыхается и замолкает. Берси подскакивает: — Совсем? Техник не попадает по клавишам, матерится беззвучно. — Кома. Пока первичная, но с вектором в глубину. — Что? Объясните! — Представь, что она тонет. И ей это нравится. Можешь ее убедить вернуться? Пой!

И Ирик орет уже не связками, а непонятно чем: — Ве-ерни-и-ись!

*** — И куда ее теперь? Теперь с них точно голову снимут. Без приказа взяли, она спятила, ожоги и следы от шокера — налицо. — Да хватит уже! Раз прижег, два — не реагирует, только развел вонищи. Убери зажигалку нахуй, а то я сейчас тебя подпалю, идиот!

В фургоне тошнотно пахнет паленым. Девка валяется, улыбается и поет, «ящик» заверил, что с его стороны все в порядке. Значит, точно поехала. Нужно что-то решать. По пути космопорт. Подкинуть на склады? А вдруг очухается? Из-за какой-то твари под трибунал? Ну уж нет.

*** Ева чувствует новый укол в шею. Кружится голова. Ей становится сперва больно, потом хорошо. Голос Ирика отдаляется, затихает. Перед глазами вода. Над головой она быстро становится льдом. Ирик не поет. Устал, наверное, бедный. Ева закрывает глаза и погружается вниз. Чем ниже, тем теплее, ничего не болит, и хочется только спать. Она уже не видит света над головой, только зеленую воду, обнимающую ее. И вдруг покой разлетается вдребезги криком «Вернись!». Лед, успевший стать панцирем между ей и миром, летит в стороны. Брызжут осколки, прошивают воду, как пули, бьют по лицу. Ева слышит голос, узнает песню и тянется к ней:

«Ве-ерни-и-ись!»

«Вернись ко мне. Дай мне руку и иди из темноты на свет»

Я не хочу. Там больно.

«Вернись ко мне. Что ты забыла там, если меня там нет?»

Его здесь нет. Зато здесь спокойно и их нет тоже.

«Вернись ко мне. Я зову тебя. Я жду тебя за этой чертой»

Он ждет. Ева отталкивается от ставшей тяжелой и вязкой воды и спешит наверх. Туда, где прорубь быстро затягивается льдом.

«Вернись ко мне. Хватит раздумывать, руку мне дай и иди за мной!»

Это так больно, что Ева отшатывается, но последним усилием хватается за голос, словно за руку.

«Ко мне!»

Она открывает глаза за секунду до того, как водитель ударяет по тормозам. Спецы падают, бьются об каталку и сидения, стонут с пола. Руки Верера пропадают. Ева выворачивается, пытаясь увидеть, где он. «Ящик» с разбитым виском лежит рядом с ее головой. Мертв. Ева чувствует это, потому что снова слышит и может петь. Дверь открывается. Ева готова ударить, но лицо бойца ей знакомо, и, вместо того, чтобы бить, она смеется. И смеется, пока ее переносят в другую машину, и парень, которого она лечила недавно, гладит по голове и шепчет на ухо «Все. Успокойся. Все».

*** — Все. Они закончили. Эва в порядке. Все. Берси трясет Ирика. Тот замолкает на полуслове и садится на пол, складываясь пополам. Техник смотрит на свои трясущиеся руки и убирает их подальше от пульта. Сам Берси чувствует себя выжатой тряпкой. Он сдирает галстук и сверяет хронометраж. Два часа двадцать пять минут. Ему еще нужно сделать кучу всего: принять группу, отправить гостей на Седьмой и придумать, что они тут могли делать. Если не выйдет — придется их вывозить. Палату для Эвы. Разбудить доктора. Отчитаться наверх. Он завидует черной завистью этому Ирику. Спел — и свободен. А ему еще разгребать и разгребать.

— Берси? — зовет техник почему-то шепотом. — Что? Ирик спит на полу, уткнувшись лицом в сарафан, который по наитию притащил Берси, надеясь на фиг знает что. Может быть, помогло. — Что делать? — Он тебе не мешает? Тогда пусть спит. А то привезут, начнет рваться в палату, орать. У меня от него уже голова болит. И Эве сейчас нужен покой, а не это вот. Техник возится в шкафу, достает плед и укрывает Ирика. — Пусть спит, мне-то что. Потом лезет обратно, вытаскивает бутылку и пьет, как воду. — Ты будешь? Берси вздыхает. — Нет. Мне еще… — Это да.

В коридоре Берси немного стоит, машинально накручивая измочаленный галстук на кулак. Ему страшно увидеть Эву. Группа отчиталась, что «видимых повреждений нет», но после такого обычно невидимых куда больше. Берси не отпускает стыд. Он, здоровый мужик, сидел и руководил. Даже Ромео, и тот — голос сорвал, бегал, орал так, что стекла тряслись. Достал девочку изо льда. А Берси? Ладно, Герт быстро избавит его от чувства вины. А пока — некогда ныть. Берси натягивает галстук и идет работать. А выпьет он вечером. Или ночью, после доклада начальству. Если его по видеосвязи не задушат. Ходят слухи, что Герт может и так. Наверное, врут.

*** Ирик просыпается и не понимает, сколько прошло времени. Все куда-то делись. Он выходит в коридор, натыкается на охранника, открывает рот, и понимает, что может только хрипеть. Его провожают наверх и зовут Берси.

Тот похож на труп — белый, с ввалившимися глазами. От внезапно налетевшего страха не держат ноги, и Ирик прислоняется к стене. — Фева? — Не пущу! — рявкает Берси. — Только уснула. А ты чего так хрипишь? Голос сорвал? — Да хрен с ним! — сипит Ирик. — Как она? — В принципе, хорошо. Следы от электрошока и пара ожогов. — Х-хорошо?! — Намного лучше, чем могло бы быть, — обрывает Берси его истерику. — Теперь о тебе: сегодня никуда не пущу. Может, и завтра не пущу — как начальство скажет. Если что-то надо, пиши. Номер вот. Ирик запоминает короткий номер. — А когда можно?.. — Завтра. Если доктор разрешит. Эличка, проводи. Эличка в форме горничной возникает из-за спины и кивает. Берси, уже скрываясь в дверях, останавливается и зовет: — Иржи? Ты с голосом что-нибудь сделай. Если нужно врача, или что-то еще, — и машет рукой, затыкая Ирика: — Не говори, пиши.

Еду Ирику приносят в комнату. Там он и сидит, а потом ворочается в кровати до утра. Эличка просит автограф и ведет на второй этаж. — Будьте добры, подождите. Господин Энис скоро выйдет. Ирик остается сидеть, недоумевая, кто и зачем выйдет. Из-за двери слышится голос Берси. Он непривычно уныло звучит, и Ирик непроизвольно прислушивается. — … без меня? — Прекрасно долечу. И прекрати спорить! Ирик подскакивает: это точно Фева. Просто голос трудно узнать, так она хрипит. — Я должен… — Ты должен не купаться в своей великой вине, а думать. Меня он не сожжет прямо на трапе. А ты прилетишь позже, когда уже перегорит. — И почему ты уверена, что тебе достанется меньше? — упрямится Берси. — Потому, что я его не боюсь.

*** — Потому, что я его не боюсь. Трудно бояться того, кто таскал тебя на спине и кормил конфетами. Ева до сих пор не уверена, что он их не воровал в соседнем ларьке. И совсем не страшно смотреть на второго человека в Совете, вспоминая, как сидела с ним под столом и уговаривала поесть.

Герта тогда звали иначе. В приют его привезли спецназовцы, и долго торчали в кабинете директора, объясняя, зачем, почему, и кто будет виноват, если он сбежит или всех убьет. Об этом Еве потом рассказал маэстро. Тогда она только видела, как взрослый парень, грязный, с пучком косичек на голове, шел за дежурным учителем и зыркал по сторонам.

Наутро его не нашли в спальне, перерыли сверху донизу весь приют, и отыскали под столом в кабинете химии. Маэстро сел рядом на пол и пытался убедить его выйти или хотя бы поесть. Парень молчал и дергал ноздрями: булочка пахла вкусно, а он был голодным. В дверях толпились ученики и учителя, но старались вести себя тихо.

— Не выйдешь? — маэстро оглянулся и поманил ее. — Эва, иди сюда. Парень уставился на нее подозрительно и жадно, как на еду. Ева даже поежилась. — Эберт, это Эва. Она тоже тут живет. Если хочешь, можешь поговорить с ней, а мы пойдем, у нас есть дела.

Дверь закрылась. Ева слышала, что все в самом деле ушли. Парень прислушался и выхватил булку у нее из рук. — Эй! Я бы и так отдала. Ты взрослый, а такой невоспитанный. — Воспитают, — хмыкнул Эберт, — у них не заржавеет. Этот ваш директор еще долго проуговаривал. Упорный мужик. Тебе сколько лет?

Еве недавно исполнилось девять. Ему было шестнадцать, и он казался ей взрослым, почти, как учителя.

— Блин, девять — много. Если поймают с едой, выпорют. Было бы пять… Ева не поняла, но обиделась: — Не выпорют! Маэстро не такой, он справедливый и добрый! А зачем бегать с едой?

Он смеется и стряхивает с коленей крошки. Булки ему явно мало, но не тащить же сюда обед, проще сходить в столовую. Суп Ева уж точно не донесет, разольет.

— Как ты его называешь? — Маэстро. Он у нас музыку преподает. Вокал, сольфеджио, музисторию. — Вот я попал, — сокрушается он. — И не сбежишь.

На ноге у него браслет — тонкий, сразу и не заметишь. На нем огоньки, он блестит, и Ева тоже хочет себе такой.

— Успеешь еще, — ухмыляется Эберт. — Пока глупая — слушаешься так, а поумнеешь, наденут. — Я умная! — обижается Ева. — А вот ты не очень. Взрослые не едят под столом, а ходят в столовку. И моются иногда. — У вас в душевых нет замков. — Конечно. А вдруг кто-то не сможет выйти? Или ему станет плохо, а никто не сможет войти? Он прислушивается и нехотя вылезает. — Дура ты, Евка. — Сам дурак! Немытый, вонючий!

Вместо того, чтобы драться, он выглядывает в дверь и зовет: — Ладно, показывай, где тут у вас душ? Я в темноте как-то не разглядел, куда шел.

Ева провожает его по пустым коридорам. Все на уроках, кое-где нянечки моют пол. В спальне старших мальчиков тоже никого нет. Ева спрашивает, где его кровать, достает из тумбочки полотенце.

— И волосы тоже вымой. — Его голова и рукав в чем-то буром. — В чем ты так измазался? — В краске. — Ты иди. Не волнуйся, я тут постою. Он смотрит неожиданно благодарно, хотя отвечает насмешливо: — Пользы-то с тебя, если что… Постоит она.

Ева чувствует, что он чего-то боится, но не понимает по малолетству. И очень хочет, чтобы он узнал: она не малявка, и сможет его защитить. Маэстро не так давно объяснил ей, что она не простая девочка. Но это — большая тайна. Ева ждет под дверью, чувствуя себя часовым, охраняющим короля.

Он высовывается из двери и быстро оглядывает спальню: — Ты еще здесь? Одежду подай, я забыл.

Вымытый, он выглядит и пахнет намного лучше. И волосы у него длинные, черные, и так здорово вьются. Ева понимает, что он красивый, очень красивый, не как остальные мальчишки. — Чего уставилась? Он не грубит, скорее смущен. Ева больше не обижается. — У тебя есть расческа? Давай, я свою принесу? — Нет, вместе пойдем.

Они идут в спальню младших девочек, там он пытается расчесать свои кудри ее розовым гребешком, вырывает несколько зубьев, Ева дарит ему любимую, шоколадного цвета, резинку, и они идут в столовку, обедать. Потом маэстро зовет их обоих в свой кабинет, и Ева едва не скачет от радости, потому что, оказывается, Эберт такой же. Они одинаковые, и с ним можно об этом разговаривать, только, чтобы никто не слышал.

Ева даже просит, чтоб их поселили вместе, как брата с сестрой, но маэстро задумчиво смотрит на Эберта и возражает: — Эвочка, Эберт большой мальчик. Ему будет интересно поговорить с ровесниками и найти друзей. И ты разве не будешь скучать по Марте и Лиззи? Эберт переглядывается с маэстро и кивает: — Малявка. Играй с подружками в куклы. — Ну, и пожалуйста, и пойду!

Однако, из кабинета они выходят вместе. И до отбоя, а, часто и после него, торчат в кабинете химии (химичка уволилась, другую еще не нашли, ключ Эберт украл).

Иногда с ним случаются странные приступы. Он хочет всех убить (это он так говорит). Ева немного не верит, но садится к нему на колени и поет тихонько, пока у него не пройдет. После этого он сразу спит или бывает очень голодный, и Ева таскает ему еду. Маэстро разрешил поварам давать ей все, что нужно, и часто интересуется, как у них дела. Он волнуется за нее, Ева чувствует, и старается успокоить. Подробно рассказывает, что они делали, о чем говорили. Все хорошо. Эберт немного стал привыкать, и ночью теперь снова можно спать у себя, а не с ним под столом.

*** — Потому, что я его не боюсь. — Интересно, как тебе удается? Только его уже не слышат: пинком открывается дверь, влетает Ирик и пытается что-то шипеть. Эва хрипит в ответ. Берси не может сдержаться, хоть смех здесь точно сквозь слезы. — Ну вы даете! Как в серпентарий попал.

Он тут не нужен. Эва взглядом просит «уйди», а Ромео вообще не замечает: стоит рядом с кроватью и не сводит с Джульетты глаз. Берси сваливает: смотреть на них завидно и печально. И нужно предупредить охрану, вдруг влюбленная дурочка решит, к примеру, сбежать. Когда сможет ходить.

*** Ирик не может отвести взгляда, ему страшно. Он ищет в ее лице признаки той, мертвой, которой он ее представлял, но их, слава богу, нет. Она усталая, бледная, губы потрескались, бинты на запястьях. И такая маленькая, словно под одеялом ничего нет. Он хочет взять ее за руку и останавливается, не коснувшись.

— Не будет больно? Она берет его ладонь сама. И улыбается так, что от ее взгляда тепло. — Я тебя слышала. Там, — шепчет она. — Не говори, просто думай. «Будешь читать мои мысли?» — думает он. Она отвечает: — Да. «Я так боялся» — Ты все делал правильно. «Это все Берси». — Возвращаться ужасно больно, но ты меня уговорил. «Уорал» Фева смеется. Ему тоже немного легче. Все позади. К сожалению, все позади. — Ты очень красиво орешь. К тебе хочется возвращаться. «Но ты улетаешь. Когда? Скоро?»

Он сам запихнет ее в космолет, своими руками. Потому что еще раз такого не выдержит. Становится стыдно. Он не выдержит? А она?

— Попробую поболеть еще пару дней, может быть, неделю. — С ума сошла? А если они опять? — Молчи. Фониатр будет вечером, а пока молчи, береги голос. «Зачем? Через пару дней само восстановится. Или это тебе?» — Мне, конечно. Я же здесь «Все для Эвочки». Ну, и тебя заодно посмотрят. — Фева… — Т-с-с. Я сейчас скажу тебе имя, а ты повтори, что услышишь. Я тебе потом объясню, хорошо? Ирик кивает, не понимая, но соглашаясь. Фева смотрит ему в глаза и говорит: — Меня зовут Ева. Он слышит «Ева» — Как? — Что ты услышал? Подумай. Он думает: «Ева. А Фева, значит, псевдоним. Эва — тоже?» — Не совсем. Непонятный звуковой сбой. Я всегда говорю одно, но каждый слышит что-то свое. Коллеги, как правило, «Эва», чужие «Фева», еще бывает «Эфеба», «Феба». — А «Ева»? — А Евой меня слышит только один… человек.

Заминка заметна, и Ирик ее понимает. «Один человек» остался на Арсе. А тут — он, чужой, оказавшийся вдруг полезным. А теперь еще слышит то, что не для него.

— Я понял.

Но ты могла бы не объяснять. Хотя — почему? К удивлению Ирика, он не ревнует. Горько? Да. Но не слишком. На что тут было надеяться? Пока смерть их не разлучит? Его встряхивает: ну уж нет. Это они уже проходили. Спасибо, не надо. Лучше десять «одних человек», чем такое вот.

Все это время она смотрит в сторону и выглядит очень печальной. Он чуть было не спрашивает, где у нее ожоги, но затыкает себя. Дурак, как всегда дурак. Правы все кругом. Ева сдвигает вниз одеяло и задирает рубашку. Две вздувшихся алых полоски под левой грудью залиты прозрачным гелем повязки. Он вздрагивает. Как же, наверное, больно.

— Уже почти не болит. — Ты все это время была у меня в голове?! — Ирик… «Уходи!» — Я уже не читаю. Ирик! — Я пойду. Тебе нужно отдыхать. Извини. — Стой!

У нее не то, чтобы прорезался голос, просто он звучит так, что Ирика толкает в спину волной и заставляет затормозить.

— Пожалуйста, не уходи.

Ирик возвращается, но поднять глаза ему стыдно. Опять истерил, пусть только в голове, но чувство, будто орал в лицо «Почему не я?». Актеры и роли, блин. Все, как в спектакле. Он садится на край кровати и изображает улыбку. Та едет влево, перекашивая лицо.

— Что ты знаешь о сиренах? — Ну, это русалки такие? Из мифов. И эти ваши рыбы на Арсе, если про них не врут. — Да, рыбы… Не знаю, как бы тебе сказать. Я — рыба.

Ирик думает, что не он один тут веселый клоун. Может быть, это лекарства так действуют?

— А где твой хвост? — А я без хвоста. Это, вообще-то, гостайна, так что не говори Берси, что я тебе рассказала, а то он тебя вывезет на Арс. Или закопает. — Ага, в саду. Гостайна, что ты рыба? Фева… — Ева. Не разговаривай, пожалуйста. Побереги голос. — Ты тоже, между прочим, хрипишь.

И несешь бред. Если сейчас начнется «дело не в тебе, а во мне», он заорет и что-нибудь расколотит. Ну, или просто сбежит. Да, пожалуй, лучше сбежит, чтобы не пугать.

*** — Ты тоже, между прочим, хрипишь.

Она еще и трясется. Хорошо, что ему не видно. И все болит, доктор сказал, мышечное перенапряжение после тока. А руки сейчас ходуном у обоих, так что рыбак рыбака…

— Мне не страшно. Я, вообще-то, пою не этим. — Чем «не этим»? — фыркает он. — Тебе доктор какие таблетки давал? Может, хочешь поспать?

Она все никак не соберется с духом. Нужно ему объяснить, но страшновато: вдруг не поверит. Или поверит и, как те, из машины — «тварь»?

— Ирик, послушай меня, это важно. Он изображает внимание, дергает головой и кривит рот. — У нас на Арсе есть такие… люди, которые не совсем люди. Ну, то есть, похожи очень, но все-таки не такие. В общем, я — не человек.

Уф. Главное сказано, но он явно не верит. И аккуратно тянет из кармана комм. — Кому ты хочешь звонить? — Берси. — Берси тебе потом все подтвердит, у него есть допуск. А пока попробуй поверить мне. Я — сирена. Я «пою». Мы это так называем. Это как голос, только на другом уровне. Я им ломаю технику, замки… мозги. Могу стереть память, поставить блоки, могу прочитать, вложить идею или ложные воспоминания. Могу оставить беспамятным инвалидом. Убить тоже могу. Не пробовала пока, но могу.

Герт еще тогда, в одиннадцать лет, научил. Сам он предпочитал ножом, но считал, что девочке некрасиво. Так и сказал: «Некрасиво, Евка, когда женщина в крови. Хочешь своими руками — лучше учись стрелять».

*** Он хочет возразить, но вспоминает свою съехавшую память, фонарь над скамейкой, спеца в лифте, еще несколько мелочей.

— Ты говорила, что менталист. — Менталист. Только другого уровня. — И поешь «не так» — это как?

*** Еве еще не приходилось этого объяснять, но она помнит, как ей самой объяснял маэстро. — Ну, вспомни дельфинов или летучих мышей. Ультразвук, звуковые волны, вот это. — А нормальным голосом ты поешь? Как люди? — Да, только у вас максимум восемь октав. Представь себе круг, — она чертит пальцем на одеяле. — Вот — твои три, вот — максимальные восемь. А вот, — обводит круг еще раз, — это мы. Просто это твое ухо слышит, а это — нет. — Так не бывает. — Бывает, Ирик. Вспомни, как я гасила фонарь. Ты же почувствовал звук. Но не услышал, правда? Поэтому я завтра смогу петь, а тебе придется молчать дня три, если связки не надорвал. — А как же рыбы? — А рыбы — придумка наших спецслужб, чтобы прикрыть нас. На самом деле, это была байка, но так хорошо пошло, что оставили. — Вас? А вас таких много?

*** — А вас таких много?

Может быть, там вся планета — сирены, и не зря их у нас так боятся? Может быть, Берси тоже сирена? Или сирен? Как их мужиков зовут? А с кем они спариваются? То есть, создают семьи? Значит, ему ничего не светило сразу? Или…

— А чем вы еще отличаетесь от людей? Я вообще ничего не заметил. Ох. Извини. Я идиот, как всегда. Ну, ты, наверное, уже привыкла.

Когда он научится думать, потом говорить? Но, правда, были бы жабры или какие-нибудь перепонки, он бы увидел.

— Ничем. Только «голосом».

Она снова берет его за руку и любуется, словно чем-то красивым. А он смотрит на перевязанные запястья, и у него перехвачено горло, как будто он и сегодня полдня орал.

— Тебе очень больно? — Уже не очень. Только… — Что? Он тянется к ней и целует в ладонь. — Страшно спать. Снится вода, лед, эти, в фургоне. Я там сегодня тонула, а тебя не было. — Ну теперь-то я здесь.

Ее губы царапают, и он снова пугается: ей ведь не больно? Но она улыбается и сдвигается на кровати.

— Полежи со мной? А то я опять хочу спать, и боюсь. Он скидывает обувь и ложится поверх одеяла. — Не противно, что я… — Рыба? А я розовый. Хочешь, набью чешую на лбу? И еще можно жабры вот тут и тут.

Она смеется и прижимается к нему. Ирик гладит плечо, волосы, утыкается в них носом, вдыхает. Он всегда был неравнодушен к запахам, а от ее духов вообще сносило мозги. Но сейчас на ней нет духов, а его все равно трясет.

— Спи. Хочешь, спою колыбельную? — Тебе же нельзя. — Я тихонько. Могу вообще про себя. Подключайся. — Правда?

А что нам уже терять? Ирик перестает контролировать мысли. Не то, чтобы он когда-то умел — это знают все, кто с ним общался — просто пропал весь страх. Ну, что она там нового прочитает? Все, что мог, он уже выдал — весь день на арене ваш клоун. Осталось спеть. Здесь он хотя бы точно не опозорится. — Закрывай глаза.

В нашем домике хорошо. Что нам нужно с тобой еще? Засыпай, засыпай, а я буду беречь твой сон. Я всегда буду рядом, я буду беречь твой сон.

*** Скандал мог бы устроить доктор, но Берси успел первым.

Принцесса спит, принц, чтоб его, дрыхнет рядом. Даром, что не раздетый и поверх одеяла, но с такой довольной рожей, что Берси подозревает сразу и все. Он тащит Ирика из постели за ухо, выволакивает в коридор и шипит:

— Ты, озабоченный идиот! Ей сейчас нельзя напрягаться! Вообще никак! У нее не только мышцы болят, у нее сосуды после «ящика» все в труху! Чем вы вообще думали?

Ромео смотрит, как разбуженный кот, и потирает ухо. От его недоумения Берси злится еще сильнее.

— А-а! Кого я спрашиваю? Дорвались, блин! Хочешь, чтобы Герт меня еще и выебал за нее? — Кто такой Герт? — интересуется Ирик. — А вот это тебе знать не надо. — В самом деле, мне же этот маньяк не грозит. — На твоем месте я бы не зарекался, — вздыхает Берси. — В соседней комнате доктор. Иди, покажи ему свое золотое горло. — Приятно, конечно, но почему золотое? — Потому что светило, личный доктор этого вашего, придворного… как его? Герострата? Кастрата? — Истрата! — ржет Ирик. — А попроще никого не нашли? Я этого финансово не потяну. — За счет заведения, Ромео. Посольство оплатит.

Берси вталкивает Ирика в комнату и возвращается к Эве. Над ней стоит доктор и не решается будить.

— Сон в ее случае— тоже лекарство. Давайте, я подожду.

*** Ирик забыл про комм, и напрасно. Семь пропущенных от Зои — это почти приговор. «Золотой, прикрой меня. Скажешь Зои, что мы с тобой загуляли?» «Прости, друг, но Зои сейчас рядом со мной, и уже набирает порядочников, искать пропавшего детку. Дать тебя?» «Ненене! Я тут немного голос сорвал. Убьет» «Немного?» «К херам вообще. Что делать?» «Я сейчас все удалю, а ты мне напиши, что загулял с фанкой» «Ты лучший!!!» Ирик пишет. От Зои приходит: «С Девятого — ни ногой! И не забывай про фальцет» «Я тебя люблю!!!»

Он действительно ее любит. И Золотого. И вообще всех вокруг, даже Эличку, притащившую из комнаты Евы его кроссовки.

*** — Что ты ему рассказала?

Берси кажется, что он уже не жилец. За эту неделю произошло столько, что, наверное, скоро он поседеет и чокнется. Умрет психом, зато импозантным. — Всё. — Сотри сегодня же! — А я не могу. Мне теперь восстанавливаться неделю, не меньше.

Эта паршивка довольна. Еще бы: неделя, потом можно еще покапризничать. А Берси — ломай голову обо всем сразу: как ее безопасно отправить домой (страшно выпускать из посольства, вдруг арестуют или просто утащат, изобразив теракт)? Почему местные спецслужбы затихли и не шевелятся? Неужели поверили в автокатастрофу? Или те молодчики действовали без приказа, и просто никто не знал о захвате? Это было бы неприличным везением, и Берси предпочитает быть пессимистом. Все посольство готово к эвакуации и осадному положению. Дамас, наверное, сто раз уже проклял и его, и малолетнюю специалистку. Одно хорошо: Герт сюда не поедет. Какая бы ни была причина, этой планете здорово повезло.

— Ты не можешь торчать тут еще неделю. — Значит, будет помнить. И вообще, я отказываюсь стирать ему память. Ищите другого специалиста. У Берси чешутся руки дать ей ремня. И просто чешутся: от нервов обострилась экзема. — По правилам я могу его ликвидировать, как объект, угрожающий безопасности Арса. — Попробуй.

Эта малявка даже не может сесть на кровати, но у Берси резко пропадает желание спорить. А говорили «блоки». Тут или ученица круче учителя, или работает умение деточки смотреть на людей в прицел. Есть у Берси еще версия: привык, жалеет, расслабился. Но это уже не профессионально, поэтому он предпочитает думать, что побаивается ее.

— Ну, а что мне прикажешь делать? — Взять его с собой. Он даже не сомневался. — Деточка, он ведь не игрушка, захотела — взяла. У него тут друзья, родные, работа. Не говоря уже об их поганой политике выезда за пределы планеты. Кто его выпустит: ни жены, ни детей, не за что зацепить. — Нужно приглашение на гастроли. — Ты представляешь, во сколько кредитов это выльется? — Берси, почитай сеть: он окупится в первый же вечер! — Ты — влюбленная дура, и не можешь быть объективна. И его не выпустят, он потенциальный невозвращенец. — 3-СР не выгодно сейчас ссориться с Арсом. Сколько они нам должны? — Ты хоть в экономику не влезай! У Берси стучит в висках: будет болеть голова. — А его ты спросила? Может быть он никуда не хочет. Я бы, вот, лично, босиком от тебя убежал. Ой, блин! Берси поднимает кроссовки и выглядывает за дверь. — Кто-нибудь, передайте Эличке, пусть отнесет в гостевую. Эва что-то затихла. — Да, ты прав. Я его спрошу… И нам нужно приглашение от минкультуры. А ты останешься здесь и проконтролируешь выезд. И всем будет хорошо!

Ему точно будет хорошо. Не получить по мозгам за все здешние фестивали, поспать спокойно, отдохнуть от роли няньки при атомной бомбе.

— А если… — Да какое «если» прямым рейсом до Арса! За мной прилетят ребята, все будет под контролем. Перестань психовать. Ну, украли меня один раз, что теперь, до старости будешь надо мной трястись? — Я до старости не доживу.

В этом он уверен. И в том, что придется звонить в минкультуры уже сегодня.

— Ты, все-таки спроси. И не огорчайся, если что, хорошо?

*** Спать он не хочет, выспался днем, с Евой. Сидеть в комнате скучно, разгуливать по посольству Берси ему запретил: тут много местного персонала, а он приметный. Кто сидит в гостевой, знают несколько человек из главных и Эличка, которая зачастила в комнату с водой-едой-свежими полотенцами и напропалую строит глазки. Ирик этого не любит, потому что (никому не признается, хоть убейте) смущается. Агрессивные женщины вызывают желание сбежать, и оно сильнее других желаний. Вот и сейчас, Ирик сидит — дурак-дураком, вежливо улыбается девушке и думает, не запереться ли в ванной. Когда там у нее кончается рабочий день?

После двенадцати уже вряд ли кто-нибудь бродит по коридорам, значит, можно попробовать выйти. И Ирик тут же натыкается на Берси. Тот вздыхает, машет рукой и велит не соваться на третий этаж и вниз. Ирик таскается по второму, сужая круги, и понимает, что не отходит далеко от комнаты Евы. Из-под двери виден свет, и Ирик стучится.

— Привет. Снова не можешь уснуть? — неубедительно сочувствует он. — Готов помочь.

Она улыбается и двигается, откидывая одеяло. Он в замешательстве: не лезть же в постель одетым. А если раздеться, последствия могут быть непредсказуемы. То есть, как раз предсказуемы, а ей нельзя.

— Тут жарко, — бормочет он (идиот!), тщательно укрывая ее при этом. — И я в этом на полу спал. И Берси мне уже оторвал одно ухо. Второе хотелось бы сохранить. А что ты смеешься? Куда я буду наушник пихать, без ушей?

Вроде бы не обиделась. Ирик ложится рядом, обнимает ее поверх одеяла, дышит и уплывает. Хорошо, что успел подумать головой, пока та еще работала, и завернул девушку хорошо.

— Что говорит врач? — Что меня лучше пока не трогать. Перегрузки, тряска, все это противопоказано. «Сосуды», — вспоминает Ирик. И тут же задает дурацкий вопрос: — А что такое «ящик»? — «Кто». Ящик — такой человек. Трудно объяснить. Он отключает ментально. Ломает. — Как вирус — компы? Он тебя сломал? Не лучшая тема для разговора, но Ирик тем и славен, что вечно спрашивает не то или не тогда. — Извини, не надо было… — Нет, не сломал. Ты ему не позволил. — Я — твой герой! Правда? Или… нет? Ну чего ты молчишь?

*** — Ну чего ты молчишь? Потому что смеется. Он такой трогательный и тактичный, что Ева кажется себе недостаточно принцессой для этого принца. — Конечно, ты мой герой. Поедешь со мной на Арс?

Теперь он замолкает надолго. Ева видит удивление, радость, тоску, упрямство и сожаление. Выражения лица так быстро меняются, что кружится голова, и Еве не нравится, на чем он остановился.

— Меня не выпустят. — Но ты бы хотел? — Кем? Этот вопрос радует Еву больше, чем если бы он согласился сразу. — Звездой. Арс официально приглашает тебя на гастроли. — Не получится. — Но ты хочешь? — Конечно хочу! Ты еще спроси, нравится ли мне петь!

*** — Ты еще спроси, нравится ли мне петь!

Он понимает, что опять спорол чепуху. Нужно было, наверное, сказать про нее. Что не хочется расставаться, что он будет счастлив попасть на ее планету и быть там с ней. Но, блин! Первым делом — петь-петь-петь. Работа — счастье. Она — тоже счастье, другое и большее, просто он еще не привык, и вряд ли у него будет для этого время. Даже если его отпустят, сколько там тех гастролей? Неделя — две, и опять прощай. Что ж у него все не как у людей, а?

— Значит, поедешь. Завтра Берси сделает приглашение. — Ева, меня не выпустят: я на плохом счету. На меня работает диссидентка, нет родных, семьи. Если только быстро жениться на Зои. Но она за меня не пойдет. — Точно? — Железно. Я узнавал. Он хлопает себя по лбу и зарывается в ее волосы, чтобы не сморозить что-нибудь еще. Она поднимает голову и целует его в подбородок. — Тебе же нельзя. — Немножко можно.

Знать бы, где это «немножко» превращается в «много». Он честно старается, она легким движением разбивает его бастионы. Ирик вздыхает и прощается со вторым ухом. Засыпают они к утру.

На этот раз Берси стучится, и Ирик успевает скатиться с кровати и даже начать обуваться. — Доброе утро. Пришел запрос от минкультуры и доктор, так что, Ромео — на выход. У Ирика сигналит комм. Это Зои. — Выходные кончились, — заявляет она строго. — Надеюсь, ты в курсе про гастроли? Или твоя девушка готовит тебе сюрприз? В общем, тебя ждут в департаменте. Тот же кабинет, снова Веллер. В пятнадцать часов ровно. — Зои, я не могу.

Зои ахает, и Ирик прямо видит, что она сделает с ним, когда доберется. Варианты непривлекательны и очень жестоки.

— Что ты делал своим горлом, придурок? — Вообще-то я им пою. Обычно. А что еще можно им делать? — Ну, если бы ты был не с девушкой, я бы могла предположить пару вариантов. Или она у тебя… — Так, Зои, мы не будем упоминать мою девушку и всякие извращения в одном разговоре. Ясно?

Ирик умудрился забыть, что не один в комнате. Повернувшись, он видит смеющуюся в одеяло Еву и раздраженного Берси. Зои, между тем, берет себя в руки.

— Конечно, котик. Твоя личная жизнь — твой выбор. Только горлышко все же побереги. — И снова стальным тоном: — быстро домой и вызывай врача. В министерство я передам, что ты заболел. — Врач смотрел. Даже справку выдал, — отбивается Ирик. — Я сказала — домой! — Да, мама, — вздыхает он. — Уже иду.

Берси сейчас очень похож на сердитую Зои. Это странно выглядит, особенно с бородой. Ирик разводит руками: — Вот. — Его нельзя выпускать. Если он под подозрением, обязательно покажут менталисту. А он тут столько наслушался… Ликвидировали и за меньшее. — Я могу временный блок… — Никаких блоков! Тебе нельзя работать. Сама сказала — неделю. — Это почти не напряжет, если он сам даст. — Я дам! — быстро соглашается Ирик. Берси закатывает глаза и вздыхает. Очень демонстративно. — Слышала? Он тебе даст. — А что нужно? — Как «что»? Мальчик, что ли? Раздевайся, ложись. Ирик пытается снять футболку. — Не смешно, Берси, — сердится Ева. — Так что нужно? — Иди сюда. Сядь. Берси, выйди пока. Ева берет Ирика за руку. — Ничего не бойся. Я просто уберу несколько воспоминаний, как будто на дальнюю полку. Когда все закончится, мы их достанем. Даже если я вдруг не смогу, на Арсе есть, кому их достать. — А себя? Тоже уберешь? — Не совсем. Просто сделаем вид, что у нас роман. А все гос- и прочие тайны скроем. — Что значит «сделаем вид»? — теряется Ирик. — Я думал, у нас роман. — Нашли время выяснять, — суется в комнату Берси, и Ирику хочется прищемить его дверью. — Он пускает тебя в свою голову, ты его слышишь. В наших условиях я бы назвал это крепким, проверенным временем браком. Эва, не тормози, там доктор ждет. — Закрой дверь! — огрызается Ева. — Не помогаешь! Ирик, все будет хорошо. Просто впусти меня.

Он моргает и видит ее будто другими глазами. — Ты заболела? — Нужно было меньше гулять по ночам, — смеется она. — Зои звонила… Мне нужно идти. Я напишу? — Конечно. У тебя сейчас будет много дел.

Да уж, много дел, это слабо сказано. Пройти комиссию по разрешению на вылет с планеты, получить характеристику с места работы, подписать ее в комитете; еще собеседование в местной инстанции, одобрение от спецов. И это кроме собственно подготовки к гастролям. А сперва нужно получить резолюцию Веллера, и если они там думают, что он будет ему ботинки лизать ради подписи, то пусть сами летят и поют. Только вот Фева… В дверь стучат: — Госпожа Эва, там пришел доктор. — Ну все, я побежал! — Пока!

Глава 4

Зои и предатель Золтан сажают Ирика под домашний арест, хотя он и уверяет, что с голосом все в порядке. Ну, Золтана можно понять, концерт уже через неделю. Ирик ему обещал, так что честно молчит. Вот только пропуск на Девятый закончился, а Нидда улетела в отпуск с родителями. Так что Ирик теперь сидит на своем Седьмом и молчит, и это ужасно скучно. И Фева болеет, поэтому ей нельзя приехать к нему. Они переписываются в сети, но этого мало. Ирик начинает сходить с ума от безделья, и тут его посещает мысль.

«Сегодня у нас День семьи и верности, кое-кем называемый еще Днем влюбленных. Я рад всех видеть и объявить, что у нас сегодня не обыкновенный эфир».

Ирик быстро печатает текст. Об эфире он объявил заранее, и зрителей много. Ирик счастлив. Ему давно не хватает общения. Хотя, сегодня оно будет своеобразным.

«Пора объяснить, в чем прикол. Мы поспорили с одним человеком. Вы все его знаете, но имени я не скажу. Вообще ничего не скажу. Сегодняшний эфир мне придется вести молча. Совсем. Иначе я проиграю спор. Поддержите меня!»

По экрану плывут солнышки и сердечки. Ирик кивает, посылает воздушные поцелуи, и краем глаза читает в комме: «Попробуй только открыть рот, еще неделю будешь молчать». Ирик отсылает Зои сердечко. Он себе не враг.

«А, поскольку у нас такой романтический праздник, мы с вами будем учиться говорить о любви без слов. Кто знает, что такое язык жестов?»

Снова летят сердечки и плюсики.

«Класс! Тогда первая фраза: „Я люблю тебя“. Это просто. Показываешь на себя, потом касаешься губ, сердца и тыльной стороной руки на того, кому это, собственно и говоришь. Пробуем!»

Ирик несколько раз показывает жест, повторяя слова губами.

«Все будьте свидетелями: я молчу. Но артикулировать нужно. Ну, так в сети пишут, сам я не знаю. У всех получилось? Тогда идем дальше! „Я скучаю по тебе“. Я — указательный палец направить себе в грудь. Скучаю — три пальца правой руки полусогнуты, мизинец и безымянный прижаты к ладони, сделать у носа рукой поворот сверху вниз. Ну, типа „повесил нос“. По тебе — указательным пальцем показать на собеседника. Я в вас верю, у вас получится! Делаем!»

В дверь звонят. Ирик пишет: «тренируемся, я сейчас», выскакивает из-за компа, открывает. Фева влетает, хлопает дверью, сразу зажимает ему рот. У нее в руке комм, открытый на его эфире, за спиной рюкзак. Комм она сует Ирику, и свободной рукой показывает на себя, на сердце, на него. «Я тебя люблю»?

Они быстро целуются, и Фева толкает Ирика в комнату и машет: «иди!»

Он возвращается и пишет:

«А вот и я! Продолжаем. У всех получилось? Тогда идем дальше!»

Фева тихо проходит и усаживается на диван. Комп развернут к ней спиной, Ирик видит, как она устраивается, и на душе у него, как на экране: тепло и сердечки с бабочками.

Справа по экрану бегут комменты:

«А кто это там пришел?»

«Что-то вид у Иричка больно счастливый»

«Еду, небось, принесли. Он же все время жрет»

Ирик фыркает и продолжает:

«Не отвлекаемся! Следующая фраза: «Живи в моей голове»

Пока он водит руками и объясняет движения, Фева возникает в его голове, как он и просил.

— Привет.

— Ты как здесь?

— Сбежала. Но я отправила сообщение, что со мной все в порядке.

— Я так соскучился!

— Да, я смотрела эфир. Я тоже, но тот жест я не повторю. Долго еще?

— Сорок минут. Я только начал.

— Ладно, не отвлекайся. Что ты сейчас говоришь?

«Я счастлив» — показываем на себя и обеими руками дважды хлопаем указательным и средним пальцами о большой. И обязательно улыбаемся! А то с унылой рожей покажете, вам не поверят. «Я счастлив!»

Фева смотрит в комм, а он — на нее. Тормозит, пишет с ошибками. Наконец перерыв.

«Антракт!»

Он кидается к ней на диван, путается в шнуре и приземляется на пол. Хорошо, что не лбом. Вот бы сейчас обсуждали шишку.

— Слушай, тебе не влетит?

— Можешь молчать: я все еще в твоей голове.

«Замечательно!»

Антракт затягивается. Ирик прыгает в кресло, включает картинку и только потом вспоминает, что нужно было пригладить волосы. Ладно, они его видели с такими прическами… Оказалось — нет.

«А что это Иричек такой встрепанный? Кто трепал котика?»

«А мне кажется, это он пробовал причесаться, да позабыл, как это делают»

«Уверена — его специально кто-то взлохматил! Чтобы все знали: котика есть, кому приласкать!»

«Но кто? Кто-нибудь в курсе? Поделитесь инсайдом, умоляю!»

Фева молча хихикает на диване. Да блин!

«Еще пара фраз, и будем смотреть мультик про влюбленных с двух планет, разделенных войной».

Он кашляет, а вода в стакане закончилась. Фева достает из рюкзака термос, наливает в чашку и подает ему чай. И начинается фейерверк, потому что ее рука попадает в кадр.

«АААААА!!! Я говорила! Говорила!!!»

«А чья это у нас такая нежная ручка?»

«Кто там поит котика молочком?»

И все это — в ворохе возмущенных и умиляющихся смайликов, разбитых сердечек и плачущих котиков. Ирик их сейчас ненавидит. Ну ладно, не ненавидит, но он сердит и огрызается: «Это Зои».

Лучше бы молчал. В комментах тут же появляются два скрина: руки Зои с недавней фотки — с длинным ярким маникюром, и — кто успел? — рука Февы с короткими розовыми ногтями.

«И кто тут скажет, что это Зои?»

«Фиг с ним, с маникюром, но рука вообще не похожа. Как художник вам говорю!»

«А, может, проверим? Девочки, кто на Седьмом?»

Зои шлет в личку глумливые смайлы и пишет: «Так тебе и надо! «Котик» )))»

Фева тоже что-то читает. Пора заканчивать этот бред.

«А теперь — мультик. Смотрим, плачем, и помним, что все будет хорошо!»

***

«Кажется, мы знаем, чьи эти ручки, — пишет Берси. — И сейчас эти ручки с ножками и всем остальным быстро поедут домой. Сиди там, не смей выходить одна. Я пришлю Раста».

Как только Ирик прощается, в двери опять звонят.

Раст здоровается и сообщает:

— Там, у подъемников четыре девчонки. Говорят про руки, спорят, выйдет или не выйдет и просят входящих жильцов провести их в дом. Так что мы, видимо, на такси. Я вызову?

Ирик кивает и тащит Еву в кухню.

— Я планировала остаться подольше, но не получается. Извини. Сходи в министерство. Если они подпишут, мы сможем послать официальное разрешение посещать Девятый. А то Берси меня совсем посадил под арест.

— Эва, такси прилетело.

— С днем влюбленных, Ирик!

И он остается один, с открытым окном. Опять.

***

Веллер встречает Ирика непривычно сурово. Не приглашает сесть, морщится на розовый цвет, кривит губы. В общем, всячески выражает свое отношение к негодному подопечному. Ирику, видимо, положено устыдиться, но он плюхается на стул и закидывает ногу на ногу как можно наглее.

— Добрый день.

— Добрый, добрый, Иржи Ладислович. И что, вот в таком виде вы и намерены представлять нашу родину на другой планете?

— Еще не решил. Может быть в красный покрашусь. Или в фиолетовый? Давно не был фиолетовым.

— Хватит шутить!

О, первым не выдержал. Ирик прячет улыбку. Резвиться можно до определенной границы, потом наступают последствия. А ему все-таки нужна резолюция от этого упыря.

— Вы же понимаете, какая ответственность ляжет на вас в случае, если гастроли все-таки состоятся.

— Конечно. А еще я тут подсчитал, сколько пользы могу принести родине в финансовом плане. Это так вдохновляет. Сразу чувствуешь себя полезным членом общества.

— Слушай, клоун!

Веллер все-таки не в себе. Обычно он держится куда лучше. Да и Ирика знает, так что они привычно играют роли: Ирик бодается, Веллер отечески журит, немного давит. Но чтобы орать?

— Да, господин Веллер?

— Сядь и заткнись.

— Сижу и заткнулся. Что-то еще?

— Замолчи.

***

— Замолчи.

И сам тоже заткнись. Нашел время. Но как сдержаться? Высоким начальством велено отпустить. Кстати, похоже сучонок уверен, что у него все в ажуре. Интересно, кому он так приглянулся? Вроде, на Десятый пока еще не таскали. Договорились — после гастролей?

Ну-ну. Веллер знает его два года. Парень изображает клоуна, но совсем не дурак. Скорей всего не вернется. Тем более, если с дочкой посла замутил, будет при бабе и в шоколаде. Может, и правда, отпустить? Хоть поржать, когда там поймут, что остались с носом. Политики, блядь.

— Вам нужно написать свою биографию и заявление, заполнить три формы по образцу и предоставить в выездную комиссию следующие бумаги: вот список.

— А можно в электронном виде?

— Нет, ручками, Ирик, ручками. Или отвыкли? За вас ваши ассистентки пишут?

Сиди, сопляк, и пиши. Там к тебе еще у СБ дело есть.

— А где взять образцы?

— Сейчас принесут.

С бумагами входит «секретарь». Веллер бы за такую топорную маскировку увольнял с треском. «Секретарь» выглядит, как коммандос, запакованный в дешевый костюмчик. Сопляк, вон, тоже насторожился, но взял бумаги и начал писать.

— Я ненадолго отлучусь. Секретарь за вами присмотрит.

Веллер выходит за дверь и засекает время. Полчаса у него есть.

***

— Секретарь за вами присмотрит.

Причем, в буквальном смысле. Садится в кресло Веллера и смотрит в упор. У Ирика немедленно начинает болеть голова. Он пытается сосредоточиться на заявлении. А ведь еще биографию писать.

— Вы закончили? — Веллер вроде спрашивает у Ирика, но смотрит при этом на секретаря. Тот освобождает кресло.

— Даже половину не написал.

— Ну, пишите, пишите. А вы зайдите попозже.

Секретарь выходит, едва не щелкнув каблуками. Конспираторы. Хоть бы в театр походили, почитали, как надо вживаться в роль.

— Иржи Ладислович, на ваше заявление, скорее всего, будет положительная резолюция, поэтому сразу укажите, кого из команды вы намерены взять с собой.

— Всех. Музыкантов — обязательно. Трех ассистентов, техников, балет...

Да Ирик бы полпланеты вывез. И девчонок своих, которым точно не светит полетать дальше своего уровня, и театральных, и режиссера. Да кто ж ему даст.

— Без балета придется обойтись, увы. Ну, да вы ведь поете. Главное — музыканты, правда? Ассистентку — одну. Думаю, ваша Зои вполне справится. Она же с вами ездила по другим городам.

— У меня в команде каждый занимается своим блоком дел. Навесить на личного секретаря организацию концертов — гарантированно провалиться. Не говоря уже о финансовой и юридической стороне дела — тут разбирается только Мария.

— А вот о госпоже Хансен поговорим особо. Вы же не думали, что ей позволят выехать и позорить родину в стане, если называть вещи своими именами, врага.

— Разрешите, я поясню. — Ирик кладет ручку. — Я, как вы знаете, человек творческий. Совершенно не разбираюсь в документах и едва умею читать.

— Ай-яй-яй, Иржи Ладислович, что, так плохо учились в школе?

— Знаете, в школе на Третьем охотно учат химию (что с чем смешать, чтобы из подручных средств получилась бомба) и физкультуру (как быстро унести ноги от места взрыва). Так что даже к лучшему, что я не учился. А документы у меня читает Мария. Вы не боитесь, что без нее я там что-нибудь не то подпишу?

— Думаю, там найдется, кому подсказать. А на госпожу Хансен не сегодня-завтра заведут новое дело. Это я вам по дружбе говорю. Уезжайте. И не окажетесь в глазах поклонников трусом. Вы ведь поэтому так за нее держитесь? Вроде бы сделали доброе дело, и теперь неудобно сдавать назад?

— Конечно поэтому.

Ирик прячет руки под столом и сжимает пальцы, чтобы не дрожали. Ему ведь еще писать. Вот же гады. Вот же сволочи, а!

— Вот видите. А так — всем удобно. Вас нет на планете, какой с вас спрос. Ну что, дописали? Ах, да, писать же трудно. А ложку держать? А с девушками у вас как? Сами, или тоже есть ассистент?

— Юморист вы, Веллер.

***

— Юморист вы, Веллер.

Да уж, самому весело. А ты, мальчик, поплыл. Наконец я тебя достал. А то такой несгибаемый, такой смелый. Ручонки-то дрожат. Нечего зыркать, сопляк. Давай, выбирай: красивая девка и деньги или красивый имидж. Я даже знаю, что ты выберешь… Надоел.

— Иржи Ладислович, давайте свои бумажки. Что мы, не знаем вашу биографию? Так, для проформы. Секретаря попрошу дописать, раз вам так трудно.

— Спасибо.

— Не за что! Решение вам сообщат на почту. В случае положительного — там же будет памятка, что делать дальше. Идите.

— До свидания.

До свидания, сучонок. Не отпустить не получится, а вот нервы потрепать — вполне. Наглых надо учить.

*** Ирику так тошно, что он садится на ступеньки у министерства и набирает Феву.

— Привет. Я сходил к Веллеру. Наверное, разрешат. Фева недолго молчит. — Иди к Шахте.

Пока он добирается, на почту падает приглашение от посольства. Ирик рад. Ему сейчас не хочется никого видеть и отвечать на вопросы. Только уткнуться Феве в плечо и пожаловаться на жизнь.

— Что случилось? — Да, ничего. Поговорили. Вроде бы разрешают. — И что не так? — Как только я улечу, они арестуют Марию. — Твою Марию? За что? — Да не за что! Просто так, понимаешь? И от этого тошно! Как можно жить, не зная, когда ты не понравишься, и тебя закатают на Первый? Как здесь вообще можно жить?! Извини. Я больше не буду кричать. — Здесь живет очень много людей, — осторожно говорит Фева. — И я здесь живу. Но это не значит, что мне это нравится. — Что ты будешь делать? — Не знаю.

Ирик, правда, не знает. Если он улетит, не простит себе никогда, что даже не попробовал бороться. А что он может? Взять Марию с собой ему не дадут. Предупредить? И что? Куда она денется? Будет сидеть и ждать. Сказать, разумеется, нужно. Но делать-то что?

— Может быть, возьмешь с собой? — Я бы с удовольствием, но ее не выпустят. Понимаешь, в чем дело… Давай, я тебе расскажу.

Их познакомила Карла. Ну, как познакомила? Ирик про нее уже знал. И все музыкальные знали.

— Есть певец. «Придворный». Гимн официально всегда в его исполнении, на всех праздничных концертах поет, имеет кучу наград за заслуги перед отечеством. Даже живет на Десятом. Такой вот заслуженный, ну, ты поняла. Мария работала с ним. Она профи. Контракты, юрсопровождение, документы, плюс связи в тусовке, в общем — незаменимая, в трех лицах одна. И этот вот уважаемый артист любил помогать молодежи. Найдет молодого композитора, пригреет, подбодрит, и возьмет у него песню — две, чтобы помочь юному дарованию стать популярным. А заплатить забывал.

Кто поумнее, молча радовались, что одну-две. А те, кто искал справедливости, быстро вылетали из Союза композиторов. Или у них просто не покупали песни. Тусовка приближенных весьма сплоченная, и парень шел работать на завод или в школу — музыку преподавать.

— Мария сперва не знала, он не афишировал, разумеется, но кто-то ей сболтнул или пожаловался. Она стала копать. Потом пошла к Истрату поговорить, вышла уже уволенной. А спустя пару дней ее обвинили в пропаганде чуждого образа жизни и закатали на три с половиной года на Первый уровень, в лагерь.

Через полтора года выпустили за примерное поведение. Но на Первом нормально жить негде, там только семьи охранников, тюрьмы и колонии-поселения. Устроилась в клубе, книжки выдавала, полы мыла, жила тоже там, в каморке.

— Когда срок прошел, ей запретили селиться выше Третьего. А у Карлы там родня. Они случайно встретились в каком-то кабаке. Карла полгода обивала пороги всех, кого можно, пока не достала ей гостевой на два часа на Четвертый, и меня туда зазвала.

— Это что за котенок? — Мария пьяновата, и Ирик её явно не впечатлил. — Твой новый мальчик? — Можно и так сказать.

Они сидели в каком-то задрипаном баре. Ирику хотелось есть, но там была только закусь и водка. Сошло бы и это, но завтра концерт. Приходится грызть хлеб.

— Ирик, это Мария. Я тебе говорила. Она сейчас пьяная в жопу, поэтому будет грубить. Не обращай внимания. — Уж после тебя-то конечно не обратит. Всегда удивлялась, как на тебя западают мальчики. Ты же как рот откроешь, нужно уши всем затыкать. — Это обычно про меня так пишут после концерта, — хмыкает Ирик. — О, ты еще и поешь? Или танцуешь? Нет, для танцев ты хиловат. Значит поешь. В ансамбле мальчиков-ангелочков? — Ну, не дура ли? Не хами будущему боссу. — Ух ты! Он у нас босс? И что боссу надо от пьяной зечки? — Да, собственно, ничего. Посмотреть зашел.

Ирику нафиг не сдалась пьяная тетка за тридцать с ее проблемами, но он доверяет Карле, а еще вчера его снова вызывали в департамент и песочили там. Он представляет, как перекосит суку Агату, и ухмыляется.

— Ну посмотри, ангелочек. Кстати, что ты поешь? Может, я слышала? — На Третьем — вряд ли. Но, если интересно, могу достать тебе на завтра пропуск на Пятый. Посмотришь концерт. Она щурится, фокусируя зрение. Он, видимо, расплывается. — Можешь на Пятый? А ты крутой парень, да? — Да. — Ну, давай. Если получится, даже трезвой приду. — Договорились.

Там же, на Пятом, он подписал с ней контракт с правом жить на Четвертом. И даже вспоминать не хочет, как потом получил от Агаты, но уперся, и не уволил. С этих пор Ирик вообще в профессии прикрыт со всех сторон, потому что Мария бросила пить и показала класс.

— А теперь ее хотят посадить снова. Уж не знаю, то ли есть за что, то ли просто мне досадить. — Есть за что? — уточняет Фева. — Что ты имеешь в виду? — Может, куратора обматерила, может, откат не дала. Она же меня надуть не позволяет, загрызет любого. А я, видишь ли, такой глупый, ничегошеньки-то в делах не понимаю, даже деньги сам не умею считать. Убрать ее — и можно меня без хлеба съесть.

Ирик еще сомневается, но другого выхода не видит. Противно, нечестно, но честно тут — только в тюрьму.

— Я сейчас сделаю очень неэтичную вещь. Просто очень. Буду использовать ребенка в своих целях, врать и манипулировать. Помоги мне. — Что нужно делать? Она даже не сомневается. Это слегка утешает. — Просто посиди рядом, а потом обнимешь меня, если не будет слишком противно.

Ирик включает комп, выходит в сеть со специальным паролем. Ему его дали под страшные клятвы не говорить никому-никому, никогда. Фева садится рядом, чтобы не попадать в камеру.

— Может быть, наденешь наушники? — Нет, слушай. — Ладно. На экране появляется девочка, Ирик широко улыбается и радостно говорит: — Привет, Лола! — Иричек!!! Это правда ты! Спустя секунд десять радостных вздохов и воплей, она, наконец, способна слушать. — Лола, я позвонил тебе, потому что только ты можешь мне помочь в одном, очень важном деле. Она кивает так, что хвостики бьют по щекам. — Конечно помогу! А что за дело? — Понимаешь, я должен лететь на гастроли на Арс. — Да, я уже знаю! Я тоже туда полечу, буду тебя смотреть! — Это здорово, Лола. Но гастроли могут не состояться. — Почему?

За спиной Лолы — обыкновенная детская, с розовыми обоями, мягкими игрушками и шторами в белых бабочках. На его концерты она приходит в черной косухе, перчатках без пальцев и с ирокезом непредсказуемых цветов. А сейчас — нормальный ребенок. И кофточка розовая, и бабочки в волосах.

— Мне очень нужна там Мария. Ты же ее помнишь?

Конечно помнит. Ирик специально просил команду приглядывать за ребенком. Да и с Легионом она дружила, хотя там про нее никто ничего не знал.

— Да. — Ее не хотят отпускать со мной. Какие-то проблемы с документами, что ли. А я без нее просто боюсь лететь: мне говорили, на Арсе нас очень не любят. Вдруг подсунут какой-нибудь договор, а я подпишу. Ты же знаешь, я ничего не читаю, сразу даю автограф.

Лола смеется: это внутренний мем. Мол, хочешь выйти за Ирика — подсунь свидетельство о браке после концерта, он подпишет не глядя.

— Мария мне очень нужна. Я без нее не поеду. — Я поняла, — кивает Лола. — Я поняла, зачем ты звонишь. — Лола, ты настоящий друг.

Он говорит это искренне. Сейчас этот ребенок — единственная возможность. Очень зыбкая, к сожалению, но ближе к Десятому у него больше никого нет.

— Я позвоню. — Я буду ждать, Лола. — Я приду на концерт Золтана. — Э-э-э! Нет!

Она уже отключилась, а Ирик еще пытается ей запретить. Концерт Золтана под грифом +18. Остается надеяться на охрану. Ему не хочется скакать полуголым перед такими вот детками и петь то, что он собирался.

— Уже можно обнять?

Фева обнимает очень утешительно. Ирика понемногу отпускает, и становится не так противно и нервно. Только вот голова… Он трет лоб.

— Снова болит? — Как в министерстве разболелась, так и ноет. — Ты так и не рассказал, что там было. — Веллер. Орал на меня. Потом секретарь притащил кучу бумаг и всю дорогу таращился, как будто хотел автограф. — Бедный. Давай поцелую, и все пройдет. Фева целует в лоб, висок, и голова, и правда, проходит. — Ну и квалификация у этих ваших секретарей. Бездари криворукие, — бурчит она. Ирик не понимает, при чем тут секретари, но соглашается, сползая головой ей на колени: — Факт. Придешь на концерт послезавтра? — Нет, не смогу. Но я посмотрю запись, как только ее выложат в сеть.

Ирику надо на репетицию, но не хочется шевелиться. Он игнорирует сообщения Зои, но на звонок Золтана не ответить не может.

— Ты где? — Я скоро приеду. — Опоздаешь, я с тебя деньги сдеру за репу. Тут пол-сцены оркестра, толпа народа, а принцессы-зефирки нет. — У меня еще куча времени, — стонет Ирик, вставая. Знает он эти оркестры, пока разместятся, настроятся. — Принцесса-зефирка уже в пути.

*** — Ну, что там? — Ничего интересного. Встретились на концерте, перепихнулись в гримерке, поехали продолжать к нему. Потом на дне рождения в посольстве, видимо, познакомились. Сплошные розовые сердечки в мозгах. — Так он у нас что, романтик? А по делу? — Ничего. Никаких зацепок. Она или шифруется, или все затирает. Ну, еще есть вариант, что она просто дочь посла. — Ты хорошо смотрел? — Никаких оговорок при нем; то, что он случайно услышал, тоже чисто. — Наверное, все же затирает. Они что, ни разу не ссорились? Не спорили? Если не про политику, так хоть про еду или игры? Ну, не бывает, чтобы в башке только любовь. — Иногда бывает. У подростков особенно. — Ну, ему уже не тринадцать. — Я бы поспорил. Довольно инфантильная личность. Да, и с девушками там было не очень. А тут — сама подошла, обратила внимание. Такая красотка, да еще и с другой планеты. — Ладно. Пиши отчет. Веллер проведет инструктаж, и пусть валит в свое путешествие. Вернется, нужно будет заняться этим романтиком, а то он нам всю молодежь перегадит. Вон, в столичных школах мода пошла волосы красить. Скоро мальчишки стрелки себе начнут рисовать. А дальше что? Юбки? Девицам штаны? Безобразие!

** Ирик нервничает. Карла с Марией болтают на диване, Зои что-то пишет в комм, а он все сомневается: сказать или не сказать?

— Девочки! — девочки поворачиваются к нему. — По поводу гастролей на Арсе: мне разрешили взять только одного администратора. — Значит, полетит Машка, — кивает Карла. — А что? У принимающей стороны свои организаторы, свои площадки, свои техники. Я там тебе не нужна. Зои прекрасно может пересылать все необходимое на почту отсюда. А Машка…

А Машке придется съехать на Третий, и сидеть там, пока за ней не придут.

— Зои? — Оплатишь межпланетную связь. И будешь снимать все: что ешь, пьешь, во сколько ложишься. И только попробуй удариться в загул, я достану тебя и там. Мария справится с расписанием. А мамочка тебе уже не нужна, ты большой мальчик. — Ты противоречишь сама себе. Я большой или снимать, во сколько ложусь? — И, желательно, с кем. Но, хотя бы с этим пока все понятно. Просто не волнуй мамочку, будь на связи и не безобразничай там, хорошо? — Мария? — Я не понимаю, вы тут о чем размечтались? Кто меня пустит?

Ирику хочется спорить, но он молчит: ответа пока нет, и надежды немного.

— Не сопи, упрямище, — смеется Мария. — Я понимаю, ты уже все придумал, но чаще всего бывает не так, как хочется нам, а как хочется им. — Все равно… — Иричек, — вот теперь она не смеется, — не надо. Не бодайся с ними. Они припомнят. У тебя еще вся жизнь впереди. Знаешь, как просто ее отобрать? Не стоит из-за меня. — Если тебя не пустят, я не поеду.

Ирик только что сомневался, до последнего сомневался, но решить оказалось легче, чем он представлял.

— А гастроли? — Ну, не последние же гастроли. — А девушка? — … Девушки есть везде. — Смотрите, какой решительный котик! — умиляется Карла. — И какую хрень тут несет! И ты тоже, мать, хороша, распустила сопли. Босс сказал: «едешь ты», значит, взяла под козырек и пошла собирать манатки. Не разучилась еще «с вещами на выход»?

Ирик не знает, что делать. Всех обнять и поплакать на коллективной груди или сбежать и пореветь одному.

— Зои, послезавтра собери мне балет. Нужно им сказать. А завтра… — А завтра после концерта будешь лежать и молчать. Знаю я ваши голосовые нагрузки. Орете всякое, пока не начнете хрипеть. Ну, золотые же голоса, а репертуар — гопников из подворотни.

Зои не совсем права: первое отделение будет с оркестром и классикой, а вот уже второе… Лучше бы ей не видеть, но Зои всегда ходит с ним на концерты Золтана, хотя, зачем себя мучить, если так не нравится репертуар?

*** Концерт плавно катится к концу. Первое отделение все были прилично одеты. Приглашенные гости в костюмах и гостьи в вечерних платьях сияли красотой и пели с Золтаном под оркестр. В антракте все накатили по первой-второй и переоделись. Оркестранты собрали инструменты, посмотрели на них за кулисами, и остались в зале. Еще бы. Нежные девы оделись (разделись) на свое усмотрение. Характер и понятие о допустимом у всех разные, а фигуры и прочее — невозможно прекрасны и разнообразны. Ирик вертит головой, пока она не начинает кружиться, а вокруг мелькают ноги, вырезы, голые спины. Мужчины тоже не подкачали. Золтан весь в золотом, но выглядит самым приличным, потому что брюки — нужной длины, а под пиджаком — футболка. Ирик не стал мелочиться: он — в коротких блестящих шортах и смокинге на голое тело. На шею девочки ему пристроили цепь, и каждый желающий уже подергал и съюморил. Так, при полном параде, накатили по третьей, и понеслось.

Второе отделение все просто отрываются, кто во что горазд. И все это прекрасными, а кто-то и оперными голосами. Золтан никогда не зовет на такие концерты заслуженных, не делает трансляций, получаются этакие камерные отдушины для своих. В зале орут не переставая. Все танцуют; всё сверкает, веселится и дружно сходит с ума.

Отпев свое, Ирик решил, что имеет право. Обычно на концертах не пьют. Некоторые коллеги и сегодня чокались водой, но Ирик так психовал все эти дни, что уверен: расслабиться — не повредит. Четвертая (или пятая?) — дальше он не считает. При его весе лучше бы остановиться на трех, но душе не хватает праздника. Чего-то еще не хватает. Ирик думает было, что не допил, потом натыкается на комм и понимает.

— Привет. Не спишь? — Привет. Концерт уже закончился? — Еще нет. Я тут хотел сказать… Я соскучился. — Приезжай. — Я тебя люблю. Поэтому я к тебе не поеду. Я в ж-ж… в хлам. — Я слышу. — Зои сняла все мои номера, сейчас я тебе пришлю. Только ты не пугайся. — Так плохо спел? — Нет, но я там почти без штанов. — Я уже видела тебя без штанов. Мне понравилось. — Правда? — Ирик счастлив, и хвастается: — Девчонки в зале визжали! — Вот видишь, поклонницам можно верить. Наверняка ты был сногсшибателен. — Да я, вообще-то, всегда... Ой, я побежал! Ты пока смотри.

Ирик врывается на сцену, когда все уже вышли на финальную песню, виснет на Золтане, и только тут понимает, что потерял микрофон. В итоге он по очереди висит на тех, кто рядом, поет в их микрофоны, потом решает, что это несправедливо, и отправляется обнимать всех подряд, включая музыкантов и зрителей. Пока его болтает по сцене, кто-то из техников приносит запасной микрофон. Финальная превращается в две, а потом в три песни. Ирик устал, он садится прямо на сцену, и поет так. Потом все веселятся, фотографируются, танцуют, пьют. Из толпы возникает Зои. Ирик радуется ей, как родной.

— Имей в виду, я все сняла. Покажу тебе завтра. Чтобы запомнил, как не надо себя вести. — Зои Прекрасная! — Золтан не вовремя приходит на помощь другу. Ирик жмурится: вот кто сейчас огребет. — Ты зачем его напоил?! — Я? Что ты, моя королева! У него просто хорошее настроение. Как тебе концерт? — Первая часть — прекрасно.

Зои поджала губы и сверлит Золтана взглядом, а тому — как об стенку горох. Он сияет. Причем, буквально. У Ирика даже слезятся глаза.

— Мне тут шепнули, что на второй ты танцевала. — Я?! — И подпевала мне. Только не говори, что это неправда, а то я пойду утоплюсь.

Зои фыркает и отворачивается.

— Ирик, ты остаешься? Имей в виду, если попадете к порядочникам, тебе зарубят гастроли. — Тогда я лучше домой. Золотой, ты не обидишься? — Ирик, ты же не можешь бросить даму одну. Я все понимаю: ты рыцарь. — А ты юморист. — Я понятливый друг. Пока!

Понятливый друг сегодня зажжет без него: вон как рванул к столу, Зои идет к гримеркам. Ирик не чувствует себя рыцарем и очень хочет спать, но надо надеть штаны и вернуть Варри цепь.

*** — Господи! И вот это мы везем показывать Герту? Смотреть страшно. Он там пьяный? — Нет, тут еще трезвый. Берси изображает ужас. — А не надо заглядывать в чужой пад. — Ты уже полчаса пялишься с идиотской улыбкой. Должен же я знать, на что. Хотя, мог бы и догадаться. Почему он без штанов? — Это сценический образ. — То есть, в жизни он так не ходит? Успокоила. А что там за девушка, справа? Девушка справа, в блестящем и тонком, как вторая кожа, трико, становится на руки, делает шпагат в воздухе, заворачивается узлом и, развернувшись обратно, ложится поперек сцены. Ирик ползает на коленях вокруг, норовит потрогать, падает рядом, вскакивает, звенит своей цепью и нервно поет про греховную страсть.

— А тебя это не напрягает? — Ты сейчас про девушку или про штаны? Меня все устраивает. Кстати, посмотри дальше. Там такая красавица с Ириком поет, просто Принцесса Льда.

Берси включает вторую запись. Партнерша Ирика его увлекает. Он переслушивает еще раз, запоминает фамилию девушки и лезет в сеть. А Ева снова включает Ирика, теперь одного, без принцесс.

*** Ирика будит комм. Он отрывает голову от подушки и отвечает, не глядя.

— Ирик, все получилось. Только я не лечу на Арс. Ирик трясет головой и не может сообразить. — Получилось? — Ну да. Марию отпустят с тобой. — Лола? Он садится и пытается немного прийти в себя. — Ты не летишь? — Нет. Вот, он снова испортил кому-то жизнь. — Тебе не сильно попало? — Не сильно. И тут до Ирика, наконец, доходит. — Лола! Лола, ты… человек! Спасибо тебе! Я пришлю запись. — Я буду смотреть трансляцию. — Я спою тебе песню! Извини, что из-за меня тебя наказали. — Да ладно, наказали! — фыркает Лола. — Подумаешь, месяц без концертов и отобрали пад. Я у охраны возьму, в первый раз, что ли. И, слушай, мне тут пароль сменили. Новый потом дам, через месяц. Все, я пошла. Хороших гастролей, Ирик!

Он даже не успевает попрощаться — она отключается. На почту падает разрешение на выезд Марии и памятка с документами. Он смотрит, все еще не до конца верит, но Зои пересылает вызов в министерство, к Веллеру. А, значит все-таки это не похмельный бред.

*** Веллер сегодня очень официален.

— Добрый день. Садитесь. Распишитесь вот здесь, что прослушали инструктаж. Покидая 3-СР гражданин обязан вести себя достойно, не роняя чести родной планеты. На любые сомнительные предложения отвечать четким и ясным отказом и сообщать о них куратору. — Куратору? — С каждой группой, по инструкции, отправляется наш сотрудник. Он будет курировать ваше пребывание на Арсе и, при надобности, помогать решать возникающие проблемы. — Понятно. — Далее. Вы, как руководитель группы, отвечаете за всех ее членов. Если случится ЧП, кто-то попадет в полицию или будет замечен в поведении, позорящем честь гражданина 3-СР, ответственность будет возложена на вас. Если кто-то откажется возвращаться, по возвращении вся группа будет отвечать перед государством и народом за предательство своего бывшего товарища. Это понятно? — Да. Веллер трет переносицу и поднимает глаза от бумаг. — Вы уверены во всех своих людях, Иржи Ладислович? Рискнете карьерой и сотрудниками ради желания что-то непонятно кому доказать?

Ирику хочется объяснить, что это тут не при чем, но стоит ли говорить усталому и злому особисту про совесть? Пусть думает, что Ирик рад победе и готов добиваться ее любой ценой. Почему нет?

— Я абсолютно уверен в своих сотрудниках и готов поручиться за каждого. Кроме вашего куратора, разумеется. Кстати, а что делать, если остаться захочет он? Веллер не принимает подачу, и так же казенно поясняет: — В таком случае вам следует обратиться в посольство 3-СР на Арсе. Пожалуйста, вот здесь напишите: «Я, И. Л. Лангелл, руководитель музыкальной группы, беру на себя ответственность за поведение своих сотрудников во время гастролей на Арсе (с 1 по 20 августа), включая перелет и внерабочее время». И распишитесь. Спасибо. Во время гастролей не следует посещать подозрительные собрания, нестандартного типа ночные и развлекательные заведения, брать в долг, принимать в подарок или для передачи третьим лицам деньги и ценности. — Что такое «нестандартного типа»? — Бордели, гей клубы, игорные дома и наркопритоны. — Ясно. — На этом — все. И, Иржи Ладислович… — Веллер поднимается, обходит стол, становится вплотную к Ирику и говорит почти на ухо. — Вам просили передать дословно: «Еще раз, мразь, увижу тебя рядом с внучкой или узнаю, что звонил — прибью гвоздями к забору и буду ружья пристреливать». Вы все поняли? — Я понял.

У Ирика перехватывает горло. Он кашляет едва не в лицо Веллеру, а тот выглядит таким довольным, словно его уже пригласили пострелять и дали самое кривое ружье.

— Передайте, что я приношу свои извинения… Можно мне воды? — Дома напьетесь. Всего хорошего.

Хорошего мало. Но его не просили звонить, и силой никто к компу не тащил. И что теперь делать? На концертах она все время подходит обняться и сфотографироваться, на спектаклях дарит цветы. Кажется, пора готовить руки к гвоздям.

Балет, разумеется, уже в курсе новостей, и Ирику жаль их разочаровывать.

— Все слышали про гастроли? — Да, конечно. — Мы вчера прилетели с Арса, — кивает Нидда. — Там уже вовсю рекламят. Ирик озадачен. Зои снова что-то строчит в комм. — Зои, скажи-ка мне, почему нас рекламят на Арсе до того, как я дал согласие на прилет? — Не волнуйся, босс. Предреклама в стиле: «хотите ли вы, чтобы к нам прилетел вот этот?», сбор лайков на платформах, немного песен на радио, немного видео в локальных сетях. Кстати, там тебя ждут. Местные партнеры сообщают, что ты имеешь хорошие перспективы и уже приносишь им деньги. — Я приношу им деньги, а они мне? — Рекламят почти бесплатно, а ротации — за их счет. Мария все посмотрела, а я тебе скинула договоры в почту. Все, что выделено красным, прочти внимательно, остальное можешь пролистывать. Ну, если Мария… Когда она успевает? Ее гоняют по инстанциям так, словно решили уморить, а из министерства она возвращается вообще неживая. — Я посмотрю. Так вот, о поездке. Ребята, мне очень жаль, но вас взять не разрешили. — Я, конечно, могу поехать сама, — вздыхает Нидда. — Но зачем тебе там я одна? — Простите, никак. Зато у вас оплаченный отпуск. Отдыхайте. Они нестройно прощаются, кто огорчен, кто нет. Ирик высматривает в углу растрепанную тень. — Ула, останься. Ула переползает поближе и замирает, как неживая. Ирик ждет, пока все выйдут. — Ула… — Да, Ирик? Я сделала что-то не так? У Улы торчащие острыми иглами, жесткие, лохматые волосы и синдром самозванца размером с ириков комплекс бога. Если он свернет себе шею, Ула будет уверена, что виновата: была в другой комнате, доме, планете, и не смогла предотвратить. — Ула, у меня к тебе просьба. — Конечно! — Можешь пожить в моей квартире? Боюсь оставлять дом без присмотра. Мало ли что случится. — На Седьмом ничего не случается, — шелестит она. — Это пусть седьмые так думают. Но мы-то с тобой с Третьего, знаем жизнь. Лучше подстраховаться, да? — Хорошо, Ирик, — кивает она. — Я поживу. — Спасибо. Зои оформит бумаги, я передам ключ. Ты ведь придешь нас провожать? — Да. Ула выходит. Зои поднимается с кресла. — Пожалел девочку? Всеобщая мать. Не боишься, что на всех тебя не хватит? — Ты ее видела? Как она вообще жива с такими мозгами. — С такими тараканами, я бы сказала. А где она живет сейчас? — На Шестом, с парнем. Но ее парень улетает с нами на Арс, а ей придется возвращаться на Третий. И пока я могу… — Все-все, я поняла. Ты бы вообще закрыл Третий, но пока еще не генсек. Что будем делать с арендой? — Платить, как обычно. Я не сдаю жилье, я пригласил подругу пожить у себя.

Зои хочет спросить еще что-то, но Ирика отвлекает комм. — Привет! — Ирик, я улетаю.

*** — Чуть меньше месяца. — Целый месяц!

Ирик в отчаянии, и выглядит обиженным и несчастным, как ребенок, которого не пустили с друзьями в поход. Берси отворачивается и хмыкает, а Еве совсем не смешно. Она бы не уезжала. Но Герт уже на пределе: слишком вежливый тон и ледяные нотки обещают Еве немало приятных минут за нотациями и на плацу. Хотя, он может и совместить.

— Ты тут забегаешься, и не заметишь. А у меня спектакли. Я не могу подвести людей. Спектакли — это ему понятно. Но все равно, он расстроен так, что едва не плачет. — А если там что-нибудь опять… — Не переживай. За здешние приключения пару месяцев я вообще буду под домашним арестом. — Ой, а тебя отпустят на мои концерты? — Не волнуйся, отпустят. И я тебя встречу: ты же должен все вспомнить. — А я что-то забыл? — Чуть-чуть. — Эва, пора.

Обниматься на глазах охраны и Берси не очень уютно, но только пару секунд, потому что ей тоже непонятно, как она будет жить этот месяц, без его розовой головы, без его рук. Без него.

— Так, молодежь, расцепляйтесь уже. Эва! — Я встречу тебя. — Я буду писать. Не скучай!

*** — Несгибаемый воин света не хлюпает носом. — Иди ты, Берси. Если с ним тут что-то случится, я специально Герта на тебя натравлю. — Я не так боюсь Герта, как твоих слез, принцесса.

Берси не врет. За все годы, что он ее нянчит, слез было — пару раз, и не по пустякам. Он привык считать, что сирены холоднее, чем люди. Попробуй быть эмоциональным менталистом — с ума же сойдешь. А тут едва не ревет. И у Ромео тоже глаза блестели. Эх, молодежь, молодежь, одни хлопоты с ними. Берси еще никогда не чувствовал себя стариком. Пора начинать?

— Я за ним присмотрю, отправляйся спокойно. И не выделывайся там, покайся начальству. Он к тебе явно неравнодушен, может, отделаешься ремнем.

*** Подпускать к себе Герта с ремнем Ева бы точно не стала. Тогда уж с ножом, с ним он себя контролирует лучше. Но Берси живет в счастливом неведении, и боится больше образа, чем настоящего человека. А Ева помнит того, кто был Эбертом.

— … девочку? А если его сорвет, и он ее так же прикончит? — Пока, насколько я знаю, жертвами были мужчины определенного типа.

Маэстро еще никогда не говорил так жестко и с отвращением. И Ева чувствует, что он рассержен на этих двух, на себя и на что-то еще.

— Кто может знать, что в его голове. Из мужчин здесь вы и еще пара учителей. И вы тоже рискуете. — Думаю, больше, чем Эва. Но мы к нему не пристаем. — Мы не уверены, что и те приставали. Были свидетели, что он подходил первым. Договаривался, садился в машину. И это — с тринадцати лет. — Почему же его не остановили раньше? — Сперва не сообразили, что серия, потом искали того, кто мог справиться со взрослыми мужиками. Никому и в голову не пришло, что это ребенок. Потом он пару раз попался на глаза свидетелям. Следователи три года шли по цепочке из трупов. И взяли его над трупом. — И привезли в интернат, полный детей.

Ева оглядывается. Эберт стоит за спиной. Они вместе решили подслушать, о чем говорят в директорском кабинете приехавшие следователь и спец.

«Это про тебя?» — ужасается Ева беззвучно. Он уже научил ее говорить мысленно, и подсказывал на контрольных, стоя под дверью и даже из своего класса. «Про меня» «Почему?»

Ева не верит: она его любит, она его знает, почти, как себя. Хотя в свою голову Эберт ее пускает редко и аккуратно. Может быть там, где от нее закрыто, и живет вот этот ужасный, который…

«Рано тебе еще»

— Вы хотя бы знаете, с чем имеете дело. У вас допуск и дочь… А куда нам его было девать? Он пол-отряда вырубил, пока не усыпили. Все лаборанты поувольнялись. Пришлось договариваться. Когда он вменяемый — он хитрый. Увидел браслет, сообразил, что не уйдет, и согласился на интернат. Тут все-таки дети, они ему не опасны. А девочку поберегите, научит плохому.

Уже научил, думает Ева. Она не знала и половины своих возможностей. Эберт показывал, объяснял, и гораздо лучше, чем та репетитор, которая приезжала раз в месяц и учила, не что делать, а что не делать: «Не пой так, сломаешь компьютер», «Не смотри пристально, подчинишь человека». И все время: «Тебе еще рано, подрастешь, тобой займутся специально обученные люди». Теперь и этот туда же.

«Рано? Мне уже десять!» Он хватает ее за руку и тащит.

«Надо поговорить»

Кабинет химии наконец-то занят новой химичкой, но сейчас она на ужине, а Ева знает, что им обоим не нужен ключ, достаточно спеть. Под стол он больше не помещается: вытянулся и перестал прятаться в норах. Подхватывает ее и усаживает на парту. — Рассказывать не буду. Все — не покажу, маленькая еще. Смотри.

Ева видит черноволосого, миловидного мальчика. Знакомые кудри и узнаваемые черты. Кто-то зовет «Эб!». — Девять лет. Мужчина ведет его за руку, подходит к другому (другу?), о чем-то говорит и кивает. — Отчим. Друг уводит ребенка с собой. Первый мужчина — на полу, хватается за сердце, что-то бормочет и затихает. — Одиннадцать лет. Отчим сдох. Пустой школьный класс. Мужчина (учитель?) — Интернат. Математик. Математик влетает в стену, что-то кричит, на стене за головой — кровь. — Двенадцать лет. Второй мужчина (друг отчима?) хватается за горло и начинает кашлять. Эберт стоит над ним, в руке мелко дрожит нож. — Тринадцать. И тут до меня дошло, что я могу и без ножа. Но с ножом — наглядней… Хватит с тебя.

Ева вытирает глаза и шепотом спрашивает: — А остальных за что? — За то же самое. Я-то справлюсь. Ты бы тоже отбилась. А Лиззи? Роза? Нортон? Вся эта мразь не должна жить. — И что с тобой теперь будет? — А ничего. Нас осталось семь штук на весь Арс. Будут договариваться и торговаться. — Или убьют. — Ну, это если я совсем с катушек слечу. Но у меня же есть ты. Правда? Эберт ждет ответа, и очень боится. Ева видит его сквозь ухмылки и напускную браваду. И любит. Она спрыгивает со стола и обнимает его. Какой стал длинный! — Да.

Назавтра он застает ее с ножом, утащенным из тайника, отбирает, взвешивает в руке и прячет обратно. — Рано тебе еще. И вообще — не нужно. Я тебя научу, что петь, чтобы не понадобились ножи.

В этот раз директор его отстоит, но через год Эберта заберут в военное училище. Перед отъездом он научит ее, как и обещал, ему сделают новые документы, и Ева потеряет его почти на четыре года. А потом познакомится снова – с Гертом Вебером, перспективным работником министерства внутренних дел.

*** Фева права: времени нет совсем. И это при том, что документами занята Зои, а Карла следит за техникой, инструментами, костюмами и всем остальным. Ирик мечется, лезет всем под ноги, и, если музыканты вежливо его обходят, то администраторы, звуковик и гример не ставят босса ни в грош и постоянно гоняют. Стоит присесть на краешке стола и начать писать, как кто-нибудь принимается орать в комм или двигать компьютер. А у Ирика, как назло, вдохновение. Он может затормозить посреди коридора, на улице и начать набирать текст в комм или писать ноты на обрывках счетов.

Нужно собрать программу, сделать сетлист и пару аранжировок, а у него в голове песни, в мозгах бардак, а по ночам — бессонница и разговоры. Почему-то Фева может звонить только ночью, и они разговаривают до утра. Ирик поет или просто болтает всякие глупости, чтобы подольше смотреть, как она улыбается. — Столько времени уходит на грим — ты не представляешь! Хотя, ты, наоборот, представляешь. Потом еще съемки на час — полтора. И все — для одной афиши. Как твои спектакли? — Прошли. — А кого ты играла? — А ты как думаешь? С моим типажом — сплошные подруги героини или служанки. Сейчас вот — героиню в детстве. — А у нас детей играют дети. — У нас обычно тоже. Но в этом спектакле ей пятнадцать, и очень сложная партия. Во втором составе есть одна девушка, которая тянет, обычно мы с ней меняемся. Но она попала в больницу, пришлось мне работать весь блок. Зато теперь я свободна до следующего сезона. — А сезон — это, как везде, с осени? — В театре — да. В антрепризе — как скажет режиссер. — Все, как у нас. А я тут написал песню. Хочешь послушать?

Соседи стучат в стену уже в четвертом часу. Ирик прекращает концерт, но прощаются они около шести.

*** — Ты еще не уехал, а межпланетная связь уже нас разоряет.

Зои показывает счета, но Ирику не до них. Когда он сочиняет, рядом могут ложиться снаряды или голые женщины, в лучшем случае он невпопад кивнет и продолжит витать в облаках.

— Зои! Я понял! Нужно все поменять!

И так каждый день, а иногда — по два раза. Хорошо, что музыканты давно с ним работают, и не торопятся выполнять распоряжения босса немедленно, зная, что к вечеру его опять озарит. Вчера позвонил ночью, Зои даже испугалась, подумала, что-то стряслось.

— Зои! Срочно нужен совет! Женский! Ну, в смысле, от опытной женщины. Ты же опытная? То есть, ты женщина? Блин, что я несу! Но ты же меня поняла? — Иричек, успокойся, я тебя слушаю. Только не ори так, я уже легла спать. — Так рано? А что, уже… Ой. На часы посмотрел я… поздно. Извини. В какой цвет мне покраситься? — Ирик! — Зои захотелось его убить. Ей этого постоянно хочется, но в этот раз — по-особенному кроваво. — В любой! Любой твой цвет достаточно отвратителен и эпатажен. — А чтобы не отвратителен? — расстроился он. — Ну, чтобы понравиться? — Кому, милый? — ядовито интересуется Зои. — Зрителям! — В любой! — отрезает Зои и выключает комм.

Наутро он — золотой. И это чудовищно. Хотя голубые глаза кажутся синими и глубокими, как никогда. Полдня он заглядывает в попадающиеся зеркала и стеклянные двери, морщится, и с утра появляется красным с одной золотой прядью. Гример отмахивается от него пуховкой, как от нечисти и стонет, что не нанималась придумывать новый образ на каждое обострение таланта.

— А так лучше? Ну, Зои! Так — понравится? — Ей, несомненно, очень понравится, когда ты приедешь лысый, — мстит Зои за ночной звонок. — Почему лысый? — Потому что краситься каждый день — очень вредно для волос. Полысеешь.

Ирик уходит расстроенный, но по дороге встречает фанаток. Они все в восторге, осыпают звезду комплиментами, и он слегка утешается и остается красным. Но до вылета еще пара недель, так что Зои бы не поклялась, что цвет для гастролей выбран и утвержден.

— Я понял! Нужно все поменять! Зои! Зои вздыхает и откладывает счета. — Конечно, милый, конечно. Раз надо, мы поменяем. Бедные музыканты.

*** — Ночь — для того, чтобы спать.

Подкрадываться — это он любит. Ева его чувствует за две двери и коридор, но, чтобы не огорчать, вздрагивает.

— Натурально. Я оценил.

Они еще не виделись: он был занят, Ева тоже. И вообще Герту нравится мариновать людей ожиданием. На многих действует. На Еву — нет.

— Я-то думала, куда все испарились. А это за мной смерть пришла.

Из душевой действительно все смотались рекордно быстро. А он все это время стоял в дверях и рассматривал ее синяки.

— Где будешь есть? Прямо в душе? Или я все-таки выйду и улягусь на простыню?

С этой стороны их отношения никому не понятны, и вызывают жутчайшие сплетни и подозрения. Но считается, что Герт читает мысли (хотя он не читает — из чистой брезгливости), и при нем даже думать боятся. А вот Еве достается вся эта прелесть, потому что она постоянно ловит чужой фон. Как Герт ее ни учил закрываться, не хватает опыта. А еще она многое слышит. Чего только про них не болтают. Сейчас, за стеной, например, обсуждают то же: даст он ей выйти из душа, или употребит прямо там. На самом деле он смотрит на нее, как усталый врач на больного: равнодушно прикидывая, как будет лечить.

— Вылезай, — он отходит и протягивает ей полотенце. — Мне сказали, ты кричишь по ночам.

В раздевалку заходит другая группа. Их, видимо, не предупредили, что лучше не лезть. Надеялись на скандал? Герт продолжает стоять, переселясь в ее голову.

«Видимо, Энис мне не все доложил. Показывай, быстро»

Ева и не думает подчиниться, хотя сопротивляться сложно. Он давит, и люди кругом мешают. Поэтому он и приперся в душ — максимально некомфортное положение отвлекает, не дает собраться и отразить удар. Педагог чертов.

Для окружающих они выглядят дико: молча стоят и пялятся друг на друга. Он — насмешливо, Ева — сердито. Вот-вот начнут драться. Солдаты торопливо пробираются мимо них в душевую — подальше от начальства и его сумасшедшей бабы.

«Отстань от меня» «А ты заплачь, может быть пожалею. Что там за мальчик у тебя? Покажи»

Еве хмыкает. Он же не думает, что так она хоть что-то ему покажет. А давить всерьез побоится, потому что точно знает ее предел. Они идут по плацу, и Ева снова ловит фон: любопытство и жадность. Здесь так мало новостей, что любое происшествие становится сплетней. Сейчас пол-базы будут представлять себе его кабинет.

— Что ты устроил?

Ева сердита. Ей, конечно, плевать, что будут болтать, и любые поползновения она остановит, не напрягаясь. Да и ночует под охраной своей команды. Просто раздражает вся эта театральщина. Ему опять скучно, а отдуваться ей.

— Это я устроил? — взрывается он неожиданно. — Ты могла положить их всех еще у машины. Когда ты прекратишь чистоплюйничать? Один направленный удар по мозгам — и проблемы нет.

Вот она прокололась! Значит, пока прикрывала одно, он читал другое. Ева смеется:

— Ну, ты гад! — А ты дура, Евка. Во-первых, держи щит лучше. Во-вторых, еще раз повторяю: не жалей, бей.

Убивать Еве страшно, противно и невозможно. Она еще не боялась за себя так, чтобы захотеть убить.

— А Энис пусть не думает, что я это ему забуду. — Конечно. Ты ничего не забываешь, все знают. Заодно отомстишь за то, что он тебя по плацу гонял?

Ева мало знает о тех четырех годах, когда он пропал из виду. Слышала несколько сплетен, немного подсмотрела у Берси, немного — у других офицеров в мозгах, влезла в отчеты. Первые несколько месяцев прошли для него в постоянных драках и наказаниях. Герт бил все, что косо смотрело, а то, что продолжало смотреть, избитое, трахал. Не насильно, но психолог все равно в отчетах писал о склонности к садизму и желании добить жертву, и настойчиво рекомендовал психованного курсанта комиссовать. Но к концу года бешеная коса наткнулась-таки на камень, и один из молодых офицеров избил курсанта Вебера до полусмерти, и этим, как подозревала Ева, не ограничился.

С тех пор эти двое били только друг друга. И занимались только друг другом. Что, конечно, возмущало начальство, но СБ не давала их развести: Герт все еще был малоуправляем, носил браслет и никому не доверял, и терять возможный рычаг влияния на него им было не выгодно. Так что, через день — драки, потом — гауптвахта, и так — до выпуска.

— То, что Энис был моим офицером, не дает ему права врать в отчетах. А ты, если еще раз допустишь подобное безобразие — получишь от меня по мозгам. И это будет больнее, чем электрошок.

Ева его не боится. И не собирается чувствовать себя жертвой.

— Ты не сможешь. Ты меня на коленях качал. — Иди, еще покачаю, — он сдвигает кресло назад, чтобы ей было удобнее сесть. — Будешь лучше спать. Откройся.

Он прижимается к ее уху губами, и Ева убирает щиты. Звук, который никто из людей не услышит, вливается в ее голову тихой, нежной мелодией. Она вспоминает, как ей пел колыбельную Ирик, и закрывает глаза. В дверь стучат, заглядывают и тихонечко прикрывают.

— Наверное, придется на тебе жениться, — фыркает Герт. — Больше тебя никто не возьмет, побоятся связываться со мной. — Возьмет, — возражает Ева.

Ей спокойно, и что-то починилось внутри. Сегодня наверняка не будут сниться эти гады и их фургон.

— Этот? — Герт задевает сенсор, и компьютер включает картинку. — Занятный мальчик. Даже интересный.

Еве не нравится его тон. Она смотрит на экран. Там большое фото с одной из фотосессий Ирика. Он избит, на полу, лицо и руки в крови, испуганный взгляд. Еве не нравится ни фото, ни задумчивая улыбка Герта.

— Он совсем не такой. И он хороший актер. — Убедительная игра. Как ты думаешь, что бы он стал делать, если бы это не было фотосессией? — Уж точно не смотреть на тебя с испугом, — злится Ева. — Встал бы и снова в драку полез. Убери эту гадость! — Тогда тебе повезло. Герт выключает экран и снимает ее с коленей. — Да, мне повезло.

Ева в этом уверена. Как уверена в Ирике, и в Герте тоже. Он столько лет сдерживает то, что живет в его голове, и давно уже делает это сам, без ее помощи. И он никогда не причиняет вреда слабым. А слабые в его случае — это все, кто не нападает на него, и тех, кого он считает своим.

Глава 5

***

Ирик в детстве мечтал, что полетит в космос на огромном, красивом корабле и увидит звезды так близко, как нельзя увидеть с планеты. Но, подрос и забыл: на Третьем было не до звезд, да и корабли — только на картинках или в кино. Сейчас он ощутил что-то вроде того детского нетерпения, но их провели коридором, уложили в капсулы и включили сон. А когда он открыл глаза, двигатели уже молчали, снова — коридор и такой же почти сектор прилета. Вот и вся мечта.

После процедур проверки, их выпускают в общий зал. Ирик вертит головой, пытаясь увидеть в толпе встречающих Феву, но ее, разумеется, нет. Куратор и Берси ведут всю их толпу в сторону автостоянки, грузят в автобус и везут в отель. Все, и Ирик, прилипают к окнам, стремясь получше разглядеть чужой, такой интересный мир.

Здесь очень разноцветно, даже пестро. Одежда, машины, рекламные баннеры. У некоторых людей Ирик видит кожу другого цвета.

— Да, Ирик, нужно было тебе оставаться золотым. Хоть как-то бы выделялся. А то потеряешься, и не сразу заметят, что ты чужой.

Чужим Ирик себя и чувствует. Дома он привык быть особенным, добавлять красок в унылую жизнь. Здесь ему нравится, хочется стать своим, пусть даже обычным. Он бы прижился во всей этой пестроте. Но, раз это невозможно, он просто сделает так, что этот праздник его запомнит.

Но где же Фева? Одна половина Ирика орет, что он знал, знал, что так будет. Вторая рассудительно объясняет, что она может быть занята, в отъезде, ввелась в спектакль вместо внезапно умершей примы, или просто родители не отпустили. Вторая звучит очень доходчиво и разумно, но, почему-то побеждает та, что орет.

Номер у Ирика отдельный. Он не привык. Обычно на гастролях всех старались напихать, как горошин в банку. Жили по трое — четверо, и плевать, кто звезда, а кто ставит свет и таскает кабель. Здесь все по-другому: гостиная, спальня. Ирик такое видел у Нидды и у Золтана на Восьмом. На Арсе твой уровень измеряют деньгами. Сам Ирик тут вряд ли поднялся бы выше Пятого, так что спасибо принимающей стороне.

В дверь стучат, когда он смотрит на город в огромное окно.

— Кто там?

— Обслуживание номеров, — отвечают из-за двери, и Ирик не полагается больше на свой слух.

— Я принесла полотенца, — она договаривает уже внутри.

Теперь он не верит своим глазам, потому что перед ним Фева — и снова не Фева: горничная в коротком форменном платье и даже фартучке. И это — форменное издевательство, после месяца без нее и, если честно, еще пары без никого.

— Как ты тут оказалась?

Обнимать ее — так знакомо. Полотенца валяются на полу. Она тихо смеется. Как он скучал по ней, Ирик понимает только сейчас.

— Обманом пробралась в номер к звезде.

— И что с тобой делать?

Глупый вопрос. Что делать, когда тебя обнимает воплощение твоих эротических подростковых грез? Но не нести же ее на кровать, они ведь не в порнофильме.

— А что ты обычно делаешь с фанатками?

Он с сожалением разжимает руки и признается:

— Автографы даю.

— Здорово. Можно и мне автограф?

В кармане как раз маркер любимого алого цвета. Ирик пару секунд думает — где? Но Фева склоняет голову к плечу, и он просит:

— Можно?

Ирик сдвигает воротничок, отводит взгляд от выреза платья и расписывается там, где шея переходит в плечо. Ее руки идут мурашками, а волоски на них встают дыбом. Ирик не выдерживает и стирает собственный автограф губами.

Когда он поднимает голову, Фева охает и смеется.

— Что?

— Посмотри в зеркало. Если ты в нем еще отражаешься.

В зеркале — бледный, растрепанный и очень несчастный Ирик с окровавленным ртом. На плече у Февы, на щеке и губах — алые пятна.

— У меня осталось всего десять минут. Помнишь, я говорила, что ты должен кое-что вспомнить?

Ирик стирает маркер с губ (размазывает вокруг) и кивает.

— Садись и не удивляйся.

Воспоминания возникают внезапно. Словно в плотную шеренгу солдат протискиваются новички. Ирик зажмуривается, стараясь не показать, что не удивлен, а напуган. Но скоро это кончается. И перед ним — Ева.

— Привет.

— Я так боялся, что ты не придешь.

Она исчезает ужасно быстро. Он даже не нагляделся. Но обещает прийти завтра на репетицию, а потом на концерт. Он подбирает полотенца и маркер, рисует себе кровавые слезы и идет умываться, пока кто-нибудь из команды не пришел проверить, не заскучал ли босс.

***

Ирик наблюдает, как Артур мечется по залу. Он вообще мог явиться на пару часов позже, вокалистов чекают после всех, но не сиделось на месте. Теперь не сидится здесь, но попадать под ноги звуковику во время работы боится даже Мария, которую тот нежно любит в обычное время.

— Никто ничего не двигает!

Он орет это на каждом чеке, все уже выучили: не хочешь получить по рукам — ничего ими не трогай, но он все равно орет.

— Артур, мне мешает…

— Стоять! Руки убрал! Я сам подвину.

Артуру помогают двое местных коллег, как рабочая сила.

— Поверните колонку туда. Нет! Не туда, а туда! Тут яма. И еще вот тут.

Он несется показывать, где именно нет звука. Ирик зевает и выходит попить воды.

Клуб большой. Больше, чем те, в которых он пел раньше. Он сомневался, наберется ли зрителей, но Мария подносит ему пад и показывает проданные места.

— Солдаут, Иричек. Ты продан полностью.

— Это только первый концерт. Любопытство. Посмотрим, сколько придет на второй.

Второй не так быстро, но все-таки продается. Ирик прикидывает и распоряжается:

— Делаем акцию: скидки пятнадцать процентов для тех, кто был на первом, и предъявит билет.

Мария связывается со здешним администратором. Та выкладывает информацию в сеть. К вечеру они поймут, сработало ли. А пока недовольный продюссер долбит Марии мозги, а она отговаривается самодурством звезды.

Звуковик все еще царь и бог.

— Ударник пока свободен. Только вылезай аккуратно. Не дай бог, что-то сорвешь, будешь играть в подвале! Бас — следующий.

Ирик всегда идет после Антона и микрофонов. Он уже пожалел, что не остался в отеле. Ночью почти не спал, вдруг бы сейчас удалось. Но знает, что вряд ли. Перед концертами он не может сидеть на месте. Возбуждение внутри бурлит и дергает. Ирик помнит, что псих, и старается держаться, не подскакивать, не орать и не трогать лишний раз никого руками. Поэтому сидит и обнимает себя сам. Вот бы Зои сюда.

— Тишина, пожалуйста. Антон, начинай.

Все в порядке. Билеты распроданы, люди придут. А гнилыми фруктами, как в древности, нынче кидаться не принято. Блин! Где сетлист? Ирик лихорадочно шарит в карманах. А, вот, нашел. Бумажка уже так измята, что нужно будет переписать.

— Ирик! Ирик! Толкните его кто-нибудь!

— Нет! Не надо! Я слышу! Уже бегу!

Наконец-то он — на сцене. Микрофоны только что проверяли, но центральный отказывается включаться, а левый мерзко свистит.

— Это ты их ломаешь! — орет Артур. — Одним своим видом!

— Я их даже не трогал, только успел подышать.

— Значит, не дыши! Где пакет с батарейками? Кто все время таскает… а, нашел.

На чеках Ирик всегда поет одну и ту же песню. От субтона до того, что Артур деликатно зовет: «А теперь повизжи». «Повизжав», немного еще подпевает парням, без слов, так, в кайф и для настроения. Теперь нужно пройтись по программе вместе с осветителем — он же отвечает за видеоряд.

— Санни, таймкоды у тебя есть, сейчас только трудные места. Ребята, давайте начало.

Начало Ирик переделал за пару дней до отъезда, и Санни еще не привык, остальное он знает.

— Я выхожу в темноте, становлюсь сюда и ты… — ребята играют, Ирик выходит, становится, — вот на это «бумс»…

***

Осветитель врубает софиты, сведенные в одну точку — в спину Ирику. Тот стоит, раскинув руки крестом, черным и тонким в белом безжалостном свете. Начинается песня, и свет медленно расходится, оставляя его в темноте, и снова падает, теперь уже сверху, лучом прожектора.

— То, что нужно. И виджеинг берем черно-белый. Тут у них все привыкли к пестрому, давайте покажем им чистый цвет.

Сцена одета в черное. Свет — ослепительно-белый. И голова Ирика — чистый алый с росчерком золотого.

— Ты будешь в черном или белом? — спрашивает от сцены Мария.

— В черном. Техники, посмотрите дым. Санни, давай еще выход после антракта.

Ева зажмуривается и просто слушает. Вот, он идет по сцене, вот щелкает — включается микрофон. Он начинает петь:

Я живу, для того, чтобы любить тебя. Не бросай, не оставляй меня на этом ветру. Если ты будешь рядом, я никогда не умру…

Она отзывается непроизвольно, и он — неожиданно — слышит. Прерывается на полуслове, опускает микрофон и, прикрываясь от света ладонью, всматривается в зал.

— Что-то еще нужно повторить? Нет? Санни? Ребята? Артур? Тогда давайте закончим. Завтра с утра пройдемся еще раз, а пока — гуляйте.

— Ирик, у нас интервью! — возражает Мария.

— Никаких интервью до концерта. Зои забыла тебя предупредить? Все завтра. Завтра!

Он прыгает со сцены и бежит к стене, где Ева пряталась за колонной, чтобы не мешать репетиции. И все равно сорвала. Музыканты что-то играют, Санни переключает свет. Солист не особо нужен, его команда репетирует без него.

***

— Привет.

— Извини, я не хотела мешать.

— Да, мы все это уже сто раз делали. Просто пробуем новый зал.

— А почему в клубе?

— Пробный шар. Два — в клубе, потом в залах побольше, с сидячими местами. Если, конечно, зрители будут.

— Конечно будут. На первый концерт билетов уже нет. На второй сейчас скидки, последние из рук друг у друга рвут.

— Значит, сработало.

Ирик доволен: билеты продаются, его обнимают. Сейчас бы еще поесть, и с Евой куда-нибудь.

Он мысленно бьет себя по рукам: тащить ее в гостиницу — неприлично. К себе она не зовет. Снова скамейка? Или, как школьники — в кино на последний ряд? Он скоро взорвется. Или родит шедевр (если помнить про сублимацию). Но, к черту шедевры, он живой человек, в конце-то концов.

— У тебя есть время? Хочешь что-нибудь посмотреть?

— Хочу есть и на небоскреб. Я читал, у вас в кафешках вкусная уличная еда. Мы с ребятами даже пытались готовить, но получилась ужасная дрянь.

А небоскребы — та же мечта о звездах. С них, как со сцены, можно смотреть на всех, кто внизу, и представлять себя властителем мира. В детстве он это любил, иногда даже больше, чем петь. Ты стоишь там — и ты уже не тощий, патлатый уродец. На тебя смотрят, тебя хотят слушать, и ты делаешь с ними все, что захочешь. Поёшь — и они плачут, поёшь — и они смеются. И снова хотят тебя. И ты властелин.

— Я поняла. Пойдем. И правда, уже поздно. Нужно тебя покормить.

Этим вечером Ирик в немного невменяемом состоянии. Он словно попал в сказку: яркие краски, довольные, а не угрюмые лица. Даже порядочники улыбались, когда они с Евой перебегали дорогу, обгоняя прохожих. А им все казались медленными. Ирик вообще думает, что, отпусти он руку Евы, и может взлететь. Только горчащая в глубине мысль, что все это ненадолго, мешает полному счастью окончательно затопить мозги.

В кафешке кормят не так сказочно, как он воображал, но все равно вкусно. Ирик не ел с утра — просто забыл, а Мария не привыкла быть ему матерью вместо Зои. Зато, глядя, как Ева слизывает соус с губ, он почти сочиняет песню. Поэтому делает то, что делал во все время их знакомства — поддерживает разговор и следит за руками и языком.

— Кто твои родители?

— Мама была учительницей, отец — военным. Я его плохо помню, он погиб, когда мне было около четырех.

— Извини.

Он не думал, что она тоже может быть сиротой. Ирик обычно узнает их по поведению, что ли. Особому быстрому взгляду, ненастоящей улыбке. Ева выглядит, как любимый домашний ребенок.

— Ничего.

— А где ты жила, когда…

— Я пела, сколько себя помню, и мама отдала меня в школу при музучилище. Там был пансион, я неделю жила в школе, а выходные дома. И не заметила, что мама больна, пока ее не положили в больницу. Когда мама умерла, меня хотели отдать в интернат для детей военных, но маэстро оставил меня в училище.

И платил за учебу. Об этом не знал никто, кроме бухгалтера. Тот и рассказал Еве, когда она выпускалась.

— А с кем ты живешь сейчас?

Конечно, она уже взрослая и работает. Но наверняка есть кто-то — друзья… друг. Маэстро этот — она вспоминает его через раз, говоря о себе.

— С солдатами.

Видимо, Ирик выглядит ошарашенным и достаточно жалким, потому что она даже не смеётся, а сразу же поясняет:

— Помнишь, я говорила про домашний арест? Вот. Я живу в военном лагере, под охраной. А так — у меня есть квартира здесь. Сейчас закрыта, ключи у меня отобрали. Так что, в гости пригласить не могу.

— А как ты попала сюда, если тебя охраняют?

— Ребята меня прикрыли, а Герт уехал.

Ирику очень хочется снова спросить, кто такой Герт, но он уже пробовал, и тогда ему не ответили. И лучше не заставлять ее врать, если вдруг этот Герт не просто начальник, и это он отобрал ключи.

Что Ирик вообще про нее знает? Не так уж мало: когда она хмурится, у нее смешно шевелится кончик носа, а когда улыбается — виден верхний краешек ровных зубов и чуть выступающий клык справа. Когда она нервничает — говорит отрывисто; много смеется, ласково обнимает, неумело целуется и сводит с ума. Ирику хватило, чтобы влюбиться. И он надеется, что нравится ей.

— Наелся? На небоскреб?

— Я готов!

— Вперед!

Ей нужно вернуться в лагерь к отбою, но они успевают полюбоваться на город в огнях. Когда она рядом, Ирик забывает о мире и не рвется в его властелины. Ему достаточно синицы в руках. Он не хочет отпускать ее, но не решается спорить. Теперь она сажает его в такси и отправляет в отель, а сама исчезает в метро.

— Ух ты! Здесь даже душ есть!

Вчера они не смотрели гримерки. Какая разница, где кинуть одежду? Был бы стул и замок на двери. Ирика часто гримировали прямо за сценой или, к примеру, в туалете. Гример привычна ко всему, выдержана и закалена испытаниями. Ее не бесят снующие вокруг работники сцены или балета, не раздражают наблюдатели и не пугает отсутствие нормального света. Но в этот раз все на неприлично высоком для Ирика уровне: личная гримерка, и не узкая захламленная каморка, а большая, светлая комната с душем, диваном и нормальным гримерным зеркалом с удобным креслом.

— Вот, как настоящие звезды живут, понял, Ирик? Смотри, не привыкай, дома тебе такого не видать.

Антон с Артуром снуют по гримерке и болтают, не давая Ирику собрать мысли в кучку. Может, и к лучшему, иначе опять бы трясся, как в первый раз. Перед каждым концертом так: чувствует себя девочкой на первом свидании: придет — не придет, давать — не давать. Сколько лет нужно ждать, чтобы это прошло?

— Ой, а это что? На столике рядом с диваном стоит ваза для фруктов, наполненная чем-то в разноцветных блестящих обертках. — Конфеты какие-то? Я не смотрел. Зато они посмотрели и дружно принялись ржать. — За кого тебя тут принимают, босс? Да мы всей командой столько не перетрахаем!

В вазе, оказывается, презервативы. Разных фирм и расцветок, видимо и размеров. Ребята гребут халявную радость в карманы.

— Здесь, наверное, выступают настоящие суровые рокеры. И, чтобы потом детей не подкидывали к дверям клуба…

Наконец, приходит гример и выставляет юмористов из комнаты. Ирик ей благодарен. Нужно ведь как-то собраться перед концертом, а эти все ржут и прикалываются. Весельчаки, блин.

Хочется сбегать и посмотреть, есть ли зрители в зале. Билеты, конечно, проданы, но все-таки… Ирик не может сидеть спокойно, вскакивает, машет руками, пытается что-то рассказывать, сам смеется, вскакивает опять. Гример привычно грозит привязать к стулу. Мария приносит термос с чаем: «Попьешь в перерыве». Какой перерыв! Тут хотя бы начать. Мария редко была с ним перед концертом, обычно психованный Ирик доставался бедняжке Зои, но тут, видя, в каком состоянии звезда, Мария садится рядом и гладит его по руке.

— Все будет хорошо, Ирик. Народ собирается, снаружи спрашивают лишний билетик. У ребят все готово, трансу наладили. Твоя девочка в зале. Все хорошо.

Эта новость немного его отвлекает. Он закрывает рот и дает Лере его накрасить. В этот раз они не делают сложный грим — тон, скулы, главный акцент на глаза и блестящие черные тени под ними. Ирик чихает от лака, тянется потереть нос, получает по рукам, прячет их под накидку.

— Не бейте звезду! — Не трогай лицо, сколько раз говорила! Если почувствуешь, что течет грим — я справа, за дым-машиной. Выйди на минуту, поправим. А то к концу вечера будешь, как съеденный кислотой монстр.

Все смеются: такое уже бывало. Он, когда поет, не отвлекается ни на что. А потом в сети писали, что это — удачная фишка. Его герой, якобы, терял человеческий облик с каждой песней, и к окончанию концерта превратился в чудовище. Ирик тогда долго ржал и запомнил концепт. Нужно будет как-нибудь воплотить.

Перед выходом он трясется уже заметно. Тут нет кулис, негде прятаться, неоткуда выглянуть в зал. Поэтому Ирик мается за дверью на сцену и бьется об нее лбом. Мария оттаскивает его подальше и обнимает. До начала пятнадцать минут. Артур говорит в наушник «Сделай их, босс». — Понеслось!

*** Еве не нужно становиться рядом со звукарем — она «отключает» мусор и слышит чистый звук в любом месте зала. А еще с ее ростом или толкаться в первом ряду или проситься на спину к какому-нибудь крепышу. Нужно было звать Эрна, он как раз в увольнительной. Но у человека женатого всегда свои планы на выходные, поэтому Ева одна, и выходит из положения своими силами. По бокам зала — столики для солидных гостей, но Ева знает, что к середине концерта никто не усидит на местах, и нагло утаскивает стул. Из угла и со стула ей хорошо видна сцена, а она никому не мешает. Главное — не свалиться, когда станет прыгать. И не петь, потому что это, в конце концов, невежливо, Ирик сам справится, это его концерт.

Начинает он, как всегда, резко, без разговоров. Повисает на бьющих в спину лучах, как бабочка, распятая на игле. Иглы неохотно расходятся, отпуская, а дальше Ева видит только его. Белые пятна — рубашка, лицо, руки. Черный, растрепанный какой-то, пиджак. Ломаные, острые линии. Яркий отблеск в волосах. Чистый цвет, чистый свет. И голос. Чистое наслаждение для глаз, слуха — на грани боли, потому что в нем — эта боль и он делится ей с каждым, достает до самых оберегаемых уголков души. Все, что он поет — о любви и смерти. Или смерти во имя любви. Или любви, побеждающей смерть. Он верит и заставляет верить их всех. И Ева сдается. Она его знает другим, но этот — тоже сирена, и сейчас, здесь — сильнее нее.

И сам он это прекрасно знает:

— Добрый вечер! Я рад видеть вас у себя! Продолжим?

*** Поэтому Мария и не любит бывать на его концертах. Лучше в трансляции или в записи. Потому что — вот только трясся, бегал, путался у всех под ногами, немного бесил. А вышел на сцену — и вдруг: «Рад видеть вас у себя» — король, не меньше. И хочется обвешаться оберегами и ткнуть его заговоренной иголкой. Сколько она его знает, а этот контраст между «ну, что вы хотите, это же Ирик» и королевским «Спаси-и-бо!» со сцены портит Марии картину мира.

*** Он берет вторую гитару, ставит стул ближе к краю сцены, прилаживает микрофон, продолжая общаться:

— Не устали? Тогда немного повеселей, перед тем, как плакать опять, да? Сегодня у меня для вас пара новых песен. И первую я хочу посвятить своему другу. Ее нет здесь, но без нее мы бы сегодня не встретились. Я надеюсь, что ты нас смотришь. Давайте, все скажем ей: — Привет, Лола!

Зал радостно приветствует, а он начинает играть. Второй гитарист вступает и ведет мелодию, и в зале уже танцуют, подхватывая припев.

Надеюсь, ты успеешь сбежать Пока до них еще не дошло. Клади единорога в кровать, Под одеяло.

Мы будем ждать тебя на шоссе, Мы назовем тебе имя твое А значит, время уже пришло, Пора настала.

— Привет, Лола!

Снаружи никто ничего не поймет, не заметит, Ло-о-ола! Оставь свои бабочки в волосах, косуху зарой под платья в шкафу. Мы знаем, мы видим тебя другой, ты же знаешь, Ло-о-о-ола! Сегодня у нас общий сбор в облаках, вон там, наверху.

— Привет, Лола! — Спасибо-спасибо-спасибо! А теперь — а-а-антракт!

*** — Не отвлекаю?

Ева ругается про себя. Попалась, значит. Кой черт принес его на базу на два дня раньше? — Нет, сейчас антракт. — И только что, как я понимаю, твой мальчик поставил крест на своей карьере на 3-СР. — Возможно. — Хочешь, оставлю его на Арсе? Глупый вопрос, но заданный таким тоном — глупый вопрос с огромным подвохом. — Что я буду должна? — Два месяца в лаборатории, честно, никуда не сбегая. В лаборатории ее ужасно тошнит. Остаточные эмоции тех, кого там держали при прошлом Совете. — Хочешь меня клонировать? — Никаких процедур, обещаю. А ты должна пообещать, что будешь сидеть там, сколько скажу. — Но он же улетит. — Никуда он не улетит. Мы договорились? — Я могу досмотреть концерт? — Можешь даже попрощаться, но из здания — ни ногой. Тебя заберет твоя группа, больше ни с кем не уходи. И вообще, не отсвечивай. Слезь со стула.

Ева оборачивается, но не видит никого из знакомых. Тогда она закрывает глаза и слушает. За звуковым пультом что-то жует Эрн, у колонки справа сидит на полу Ивар. Стэн, видимо, снаружи, в машине. Она выцепляет Ирика, где-то за сценой, наверное, в гримерке, и отодвигает все мысли в сторону. Сначала концерт. Без стула сцены не видно, и Ева проталкивается к ограждению, пока не все вернулись в зал и можно пройти.

После антракта он выходит без пиджака, с закатанными рукавами. Справа на лбу, на щеке ниже и правой руке дорисована чешуя, шею Ева не видит, но почему-то уверена — там есть жабры.

— Не устали? Продолжим?

Он видит ее, хитро улыбается и тянет в стороны воротник. По бокам худой шеи — по три серых полоски.

— Меня часто спрашивают про личную жизнь. Могу рассказать. Хотите? Зал отвечает утвердительным гулом и визгом. — Точно хотите? Еще никому не рассказывал. В первый раз, — бормочет он, и все затихают, жадно пытаясь расслышать. — Ну, слушайте.

Ева хохочет. Потому что — чешуя, потому что — песня. И удивленные лица людей вокруг. И хитрая рожа звезды, жалующейся на личную жизнь.

Моя подруга удивляет и пугает меня: она как будто не от мира сего. И мне кажется, она не совсем человек, а словно странное божество. Она всегда весела и улыбается мне, ее глаза с любовью глядят, Но иногда в ее взгляде я вижу голод, и мне кажется, меня съедят.

Ты положи меня спать на своем алтаре А я доверюсь тебе, я закрою глаза. И, если хочешь убить, то делай это скорей, Пока от страха я «нет» не сказал.

Принеси меня в жертву на своем алтаре, Пойди и выброси нож, а я воскресну к утру. Умой от крови лицо и приходи на заре, Не плачь, ну хочешь, я больше никогда не умру?

*** После концерта — фотки, автографы — тоже приятная часть. Ирик крутит головой, но не видит Еву. Когда зрители немного расходятся, Ирик выбирается из обступившей толпы и кидается к Артуру.

— Ты Эву не видел? — Это ту, из посольства? Видел. Она подошла и сделала мне комплимент: я «хорошо сработал в этом не очень удачном месте». Хоть кто-то похвалит, от вас, звездунов, не дождешься. Кстати, откуда она знает про ямы и эхо от голых стен? — Она тоже поет, — отмахивается Ирик. — Ну, и? — К ней подошли двое очень серьезных парней, спорили, настойчиво так направляли к выходу. Я спросил, не позвать ли охрану, она отказалась. Наверное, телохранители. Она же у тебя из посольских, девочка непростая.

Ирик как-то резко устает и бредет обратно к сцене: нужно общаться. Хоть бы у нее не было неприятностей, она же под домашним арестом. Он проверяет комм — никаких сообщений. Пишет: «У тебя все в порядке?» Ответа нет.

От усталости не хочется есть. Ирик допивает чай и тащит себя в душ. Дверь щелкает, когда он уже вытирается. Вот кому-то неймется. Он же запирал. Или не запирал? Ирик завязывает полотенце на поясе, выходит с недовольным: — Кого там несет? И останавливается, как будто наткнувшись на ее взгляд и тихое: — Меня.

Ирик встречал в книжках, но сейчас впервые до конца понял это вот: «он почувствовал себя голым». Не просто голым, а, как будто, без кожи — сплошные открытые нервы, и их задевает любое ее движение, любой вздох. Он так и стоит, замершим идиотом, пока она подходит к нему, гладит по щеке, трогает шею, и отмирает только когда ее губы касаются солнечного сплетения. Выше ей не достать, и он нагибается сам.

Он слишком быстро помогает ей раздеваться, плохо соображает и мало видит. Где-то в процессе теряется полотенце. В дверь несколько раз стучат, но он понимает это только потом, когда в голове немного яснеет, а Ева сдвигается к краю, потому что он все же тяжелый, и абсолютно растерявший мозги от внезапного счастья. Он бы так и лежал, прижимаясь лбом к ее груди, но в дверь барабанят в третий, кажется, раз.

— Ирик, ты там в порядке? — Да! Я в порядке! — рявкает он. — Отстаньте!

*** — Отстаньте!

За дверью озадаченно шепчутся:

— Что он не открывает? — Слышно что-нибудь? — Нет.

Это те два смешных парня: звуковик и клавишник, Ева помнит их голоса.

— По-моему он там не один. — Ну так и оставьте его в покое, — это администратор Мария, и она не снисходит до шепота, даже Ирику слышно. — В кои-то веки ребенок собрался развлечься, так вся команда под дверью. Ждете, что вывесит простыню? Быстро все в бар. — Господи, какие же идиоты, — стонет Ирик. — Прости… Все хорошо?

Ева слушает его голос, медлит с ответом, и появившаяся было улыбка начинает съезжать в сторону, подбородок дергается к плечу. Она гладит его по щеке.

— Хорошо. — Правда? А-а-а хочешь… воды? Чай я допил. Кажется.

Он кидается за бутылкой, и Ева отводит глаза: его полотенце досталось ей, а остальная одежда почему-то в разных углах гримерки. По дороге он вспоминает, что нужно одеться, хватает футболку, бросает, заматывается до пояса в балахон, протягивает бутылку и смотрит во все глаза.

— Спасибо. — Она собирает свои вещи, он пытается помогать. — Я сейчас.

Ева скрывается в ванной, через пару секунд в дверь просовывается голова. Она хлопает его по лбу, получается звонко, и он смеется — уже за дверью.

Штаны он успел надеть, а в футболке запутался, и Ева прячет руки за спину, чтобы не потрогать пенту. У нее мало времени. Ребята, конечно, ждут, но у них приказ. Поэтому — главное:

— Ирик, скажи, ты хотел бы остаться на Арсе?

Решать за других очень приятно, к этому привыкаешь, а потом начинаешь решать кому нужно жить, а кому нет. Он мрачнеет и становится очень несчастным.

— У нас, если кто-то не возвращается, сажают всю группу. Я бы очень хотел остаться, но я не могу.

Значит, нужно оговаривать с Гертом условия. Обещал — пусть придумывает, как.

— Но, если бы никто не пострадал, ты бы остался? — Конечно, — выдыхает он устало и грустно. — Я бы остался. Но я не привык мечтать о несбыточном. — Это ты-то? — изумляется Ева. Человек, который живет мечтами и делает их реальностью, говорит, что мечтать не привык. — Ты не мечтаешь? — Мечтаю, — он улыбается и наконец нормально расправляет футболку. — Поедем ко мне?

*** — Поедем ко мне?

У Ирика еще интервью. Журналистка уже час ждет его в баре, но вот прямо сейчас ему на все наплевать. Ева отводит взгляд, и внутри леденеет. Так он и знал, что все не может быть хорошо. А думал, в сказку попал, да?

— Ирик, я должна тебе сказать…

Очень вовремя. Ведь было все хорошо. Он готов зажать уши и заорать, чтобы не слышать.

— У тебя есть муж. Или жених, да? Или куча родственников-сирен, которые утопят меня в фонтане, если узнают? Если бы ты была мужчиной, я бы заметил. Еще вариант — ты из королевской семьи, и… не знаю, что еще предположить. — Ирик… — Ладно, молчу. Итак? — Я должна уехать на два месяца. — Как — уехать? Куда? Зачем?

Как она может уехать? Вот сейчас? И на два…

— У меня же гастроли всего двадцать дней! — Меня переводят. Это далеко, сбегать не получится. Но там есть сеть, можно будет звонить и писать. Я буду смотреть трансляции. Ты же скоро в тур по городам. Я бы все равно не смогла ездить за вами.

Чем горячее она убеждает, тем яснее становится: это все. Они больше не увидятся. Или ее начальство — последние гады, или ревнуют. Или он облажался так, что девушка решила сбежать, но не хочет расстраивать истерика и психопата.

— Я тебя не обидел? — перебивает он ее заверения. — Что? Нет!

Вот теперь, похоже, обидел. Такой сердитой она была, когда требовала у него бирку и ключ.

— Если бы мне что-то не понравилось, (и не хмурься, я не лазила тебе в голову!) я бы сказала честно, а не стала заговаривать зубы и придумывать командировки. Меня призывают на службу. Срок — два месяца. Я не имею права отказаться. Мы — как врачи, пока не нужны — занимаемся своими делами, но в случае необходимости обязаны помогать.

Ирик в отчаянии. Он не может поверить, что больше они не увидятся. После всего… Да он просто не представляет, как теперь без нее.

— Ну, можно же что-то придумать! Давай поженимся! Жену же не будут разлучать с мужем? Она улыбается, и он снова почти счастлив. — Предложи мне это через два месяца, если не передумаешь. — Через два месяца я буду на 3-СР. Тебе туда точно нельзя! — Ирик, — она берет его лицо в ладони, придвигается близко-близко и говорит, задевая его губы своими: — Я тебя найду. Обещаю. Честно.

И целует. И исчезает. Остается запах ее духов. Ирик вдыхает и говорит в воздух:

— Я тебя люблю. И слышит ее ответ, не понимая как.

Ирик рассеянно пихает в сумку концертный костюм. Раньше за этим следила Зои, теперь приходится самому. Скоро его и стирать заставят. И сцену мыть. Ирик представляет себя со шваброй и морщится: какая муть лезет в голову. Комм сигналит. Мария пишет: «Ирик, я видела, что твоя девочка вышла из клуба. Теперь ты сможешь подойти? Мы в баре». В баре? Вот это кстати.

Журналистка похожа на всех мисс Галактика сразу: длинные ноги в мини смотрятся изумительно, в вырезе блузки Ирик с головой утонул бы еще вчера.

— Добрый вечер.

Бармен понятливо подсовывает стопку. Ирик пьет, игнорируя осуждающий взгляд Марии. Наверное, ей нелегко, но бар — он на то и бар, чтобы пить.

— Скажите, Иржи…

Он столько раз повторял свою биографию, что может рассказать ее и во сне. Приглаженная Зои история вылезает в сетях на любой запрос о нем, но каждый новый журналист считает оригинальным начать расспросы с творческого пути. А эта, видимо, порылась немного глубже.

— Правда ли, что вы состояли в молодежной банде? — Да, это правда. — Ирик пьет вторую и загадочно улыбается. — Примерно с девяти до двенадцати лет. Представляете, какой я тогда был опасный?

Журналистка хихикает. Мария из-за ее спины грозит Ирику кулаком. Бармен ставит перед ним третью стопку и подпирает щеку рукой. Ему бы еще попкорн.

— Говорят, у вас есть татуировка, — журчит журналистка. — А можете показать?

Она томно поводит плечами и кладет ногу на ногу. Да, детка, тебе-то точно есть, что показать. У Ирика тоже ноги, и даже не хуже. Он повторяет жест с той же ленивой грацией.

— Или, если тут неудобно, можно найти менее людное место, — намекает она.

Как же его раздражают такие подкаты. Девушка, сиськи в жизни вещь, конечно, необходимая, но желательны еще и мозги. Бармен облизывается и вопросительно смотрит на Ирика, мол: ну, ты чего, мужик, совсем тормозишь? Ирик манит девушку ближе, интимно склоняется над красивым бюстом. Какие гадкие у нее духи — отравиться можно приторной сладостью.

— Ну, зачем же, — тянет он, припоминая, как же ее? — М-м-м… Марта? Я вполне могу показать все, что вас интересует, прямо здесь. И неудобно будет не мне, а тем, кто пришел отдохнуть.

Мария прикрывает лицо рукой. Бармен хрюкает и двигает стопку к нему поближе. Ирик вспоминает, что в последний раз ел утром, и пьет. Нужно смотреть на вещи трезво: он уже пьян, и одна-другая стопка ничему не мешает. Журналистка оскорблена в лучших чувствах и смотрит на него с обиженным удивлением: как это так? А грудь? А ноги? Ноги, деточка, есть у всех. Ирик снова красиво и медленно перекладывает свои, и какой-то тип начинает строить ему глазки.

— Мы все еще говорим о моем концерте?

Можно представить, что она о нем понапишет. Но Ирику наплевать. Уже к утру в сети обсудят концерт, выложат в чатах рецензии и просто восторги, нарежут самопальных клипов и клипов получше от тех, кто купил трансу, рассыплют фоточки. Кто-то будет восхищаться, кто-то плеваться, кто-то строить из себя знатока и обсуждать, как он испортил голос и куда скатился с прошлого года. Ирик привык. Главное — о нем говорят. А обиды этой красотки утонут в море ругани и восторгов.

Ирик не помнит, куда она делась. Бармен оказался классным парнем. Они обсудили, как трудно с женщинами, сделали вывод, что без них еще хуже, и на этом сознание отключилось.

Проснулся Ирик в собственном номере и снова поклялся себе страшной клятвой, что будет пить только чай.

*** Этот придурок устроил-таки шоу. Спугнул журналистку, напился, болтал с барменом. Мария побоялась его бросать и отправила всех в отель. Особист остался. Сидел, пил воду, смотрел возмущенно. Когда Мария потащила Ирика к выходу, вызвал такси и помог вести.

Пока усаживались, Ирик заснул у него на плече. Особист слегка растерялся, но залез в машину, придерживая мотающуюся голову, а этот придурок сполз и улегся к нему на колени. Мария плюнула и уселась вперед. Поехали — уже хорошо. Спит — прекрасно, не будет болтать ерунды. Вылезать было еще труднее: Ирик не хотел просыпаться, бормотал что-то, называл куратора «золотым». Мужик так обалдел, что просто взял сомлевшую звезду на руки и понес, как невесту, (в отеле их точно запомнят надолго), а в номере уложил на кровать и даже заботливо снял с него обувь, но опомнился и сбежал.

Мария попыталась представить его отчет, но ей не хватило фантазии. Она натянула на Ирика одеяло и пошла жаловаться Зои и Карле.

Ну, хоть кому-то этим вечером было весело.

— Зои, как ты его выносишь?! — Да ладно, он лапочка. — Сегодня эта лапочка выламывалась так, что из строя стали выходить суровые мужики.

Зои свела брови и перестала смеяться. — А вот это мне что-то не нравится. Завтра очухается, и пусть мне позвонит. Концерт через два дня.

*** Конечно же, никакой связи. «Без особого разрешения» — заявил офицер охраны. Ребят не пустили внутрь, Еву провожал местный охранник. Зато не встретили никого в белых халатах, на которые у Евы аллергия с детства. Герт позаботился: ее разместили в крыле для персонала. Тут никого не держали насильно, поэтому комната не фонила, и Ева смогла уснуть. Не заперли, не выставили охрану, даже не померяли температуру. Утром в столовую она шла одна по пустым коридорам и встретила только пару охранников. Странно. Зато в столовой ее ожидал сюрприз.

— Доброе утро. — О! Раз он притащил сюда свою девочку, значит или решил остаться единственной сиреной в галактике, или планирует переворот. Кто помнит, сколько отсюда до резиденции? Вместе достанем? Дарси похожа на престарелую хиппи — патлатую, нечесанную и пьяную. Но Ева знает: спиртное тут не при чем. — Здравствуй, Дарси. Шон. Мелинда, что с тобой?! Мелинда в кресле-каталке с перевязанным плечом и гипсом на ноге. — Все в порядке, не беспокойся, — улыбается ей Мелинда. Ее муж, единственный человек в комнате, вздыхает и качает головой. — Здравствуйте, Макс. Ева хочет спросить, что все они тут делают, но чувствует неприятную щекотку. — Дарси! — Ну, извини. Просто хотела посмотреть, что задумал наш Ирод. Зачем-то он нас всех сюда притащил. Не знаешь? — Не знаю. — Или не скажешь? Потому что, если не знаешь, у меня для тебя плохие новости, девочка. Герти никогда не любил конкуренцию. А тут такая возможность. — Ты это о чем? — Нет, — Дарси картинно всплескивает руками, — я не утверждаю, что он решил нас передушить здесь, как крыс. Может быть ему нужна помощь с Советом и президентом? Тогда я охотно помогу. Я им все еще должна. — Дарси, пей чай. Муж Дарси — Шон, крупный, грузноватый мужчина, немного сонный и флегматичный, гладит ее по руке. — Эва, с тобой в ближайшие дни ничего странного не случалось? — спрашивает Мелинда. — Странного? В последний месяц, пожалуй, все было достаточно странным, но Мелинда интересуется явно не этим. — Вчера вечером, например? — Нет. — А я говорила! — взрывается Дарси. — Он просто ее нам подсунул. Кто знает, что она уже может? Закрываться же научил!

Ева помнит, что Дарси лазит по мозгам всех, кто оказывается рядом. Ее паранойя понятна, но давать себя потрошить Ева не обязана и не станет.

— Дайте ребенку поесть, — требует Макс. Он, вообще-то, не слишком рад находиться в их компании, но держится бодро. Ева берет себе чай, кашу и тосты и садится за столик к Мелинде. Дарси шипит ей в спину: — Пусть подкрепится: все-таки в одиночку на троих — это непросто. Хорошая будет драка. — Я не участвую, — возражает Мелинда. — Да и вам не советую. Должен же Герт объясниться. — Или пустить газ. — Но Эва же здесь. — А Мота нет.

— Мота не будет, — говорит Герт от двери. — Мот убит. Все ахают. Герт берет стул, садится, складывает руки на груди, досадливо морщится. Дарси зло охает. — Не лезь ко мне. Всем доброе утро. — Доброе? — хмыкает Дарси. — Не слишком. Но лучше, чем вчерашний вечер. Теперь хмыкает Макс. — Вчера на пятерых из нас были совершены нападения. Мот погиб. Мелинда ранена. — Мелинда — дура! — возмущается Дарси. — Если бы не Макс… Ева оглушена новостями и не понимает: — Что случилось? — Эта дура теперь пацифистка. «Занимайтесь любовью, а не войной», Приходи, убивай, она отвечать не будет. — Мы принесли людям слишком много горя, — тихо возражает Мелинда. Сейчас она напоминает молодящуюся старушку. Ева помнит ее представительной дамой, и это превращение тревожно и неприятно. — Это они нам должны! — орет на нее Дарси. — После всего, что с тобой делали, ты решила дать себя убить очередному подонку? — Да что случилось?! Герт хлопает ладонью по столу: — Дарси, хватит. — И поясняет Еве: — Мелинда решила не сопротивляться, но Макс, спасибо ему, расстрелял нападавших, уволок ее в дом и позвонил мне. — Я даже никого не убил, — бормочет смущенный Макс. — А жаль! — снова вставляет Дарси. — Дарси, пей чай, — повторяет Шон и гладит ее по плечу. — Дарси и Шон… — Отбились. — Милый, ты хотел сказать: «размазали их внутренности по своему газону». — Да, дорогая. — И, раз на Эву никто вчера не нападал, то остается… — Да, Дарси, ты умеешь считать. Поздравляю, — кивает Герт. — Так что же, вчера это не ты все устроил? Еве хочется возмутиться, но она тут самая младшая, да и Герт справляется сам. — Почему ты решила, что это я? — Потому что девочка жива и целехонька. — Ты тоже жива. — Мы с Шоном тебя сильнее! — Нет. — Герт поворачивается к Еве. — А девочку тоже ждали, но в другом месте. У нее по расписанию репетиция. Кто же знал, что она сбежит на концерт? — Их взяли? — интересуется Макс. — Взяли, но толку мало. У них стоял предохранитель. Стоило мне тронуть, они сгорели. Теперь в камере четыре овоща, а у меня вопросы.

Это уже серьезно. Ева отставляет чашку и жалеет, что не сидит поближе к стене или двери. Если начнется драка, Герт станет ее прикрывать, а с Дарси опасен любой прокол.

— Предохранитель ставил кто-то из вас? — Или просто крутой менталист, — возражает Шон. Герт встает и делает шаг к стене. Дарси с Шоном синхронно отодвигаются от стола. Ева начинает вставать, но ее удерживает Мелинда. — Прекратите! — тихо требует она. — Нас кто-то хочет убить, а вы пытаетесь передраться? Герт, это не я. Можешь посмотреть. — А кто посмотрит его? — шипит Дарси. — Откуда мы знаем, что на него покушались? Только с его слов? И зачем он вообще притащил нас в эту тюрьму? Новые гении придумали способ нас размножать или делать киборгов?

Еве кажется, что вокруг них закручивается вихрь, и скоро взлетит посуда, начнут дрожать столы и лопаться окна.

— Дарси, перестань. — Заткнись, юродивая! Хочешь родить еще парочку мертвых детей? Или нет, мы с тобой уже старые, так что рожать придется девчонке. А кто будет папочкой? Как и раньше, все сразу? Ой, их же осталось всего двое! Герти, отдашь свою девочку моему Шону? Герт переводит взгляд с истерящей Дарси на Шона и говорит: — Прекрати.

Ева смотрит, как Шон обнимает Дарси, целует в лоб. Та моргает и сползает к нему на плечо. Ее трясет, но буря в комнате унялась.

— Пожалуй, нам стоит выпить еще чая, — дрожащим голосом заявляет Макс. Ева подставляет чашку.

Все молча глотают чай, уставившись кто куда, а Ева напоминает себе, что Дарси не зло, и все они просто жертвы.

При прошлом Совете сирены считались собственностью государства. Они рождались редко, у самых разных родителей, и закономерность не выявлялась. Тогда ученые попытались бороться с природой. Мелинде, Дарси и еще нескольким женщинам пришлось вынашивать сперва нормальные, а потом искусственные беременности. Отцами были сирены и простые мужчины. И всех их держали в лабораториях — в этой, столичной, и еще одной — где-то в лесу. Они долго терпели, но любому терпению приходит конец. В рапортах это назвали «Восстание», но была просто бойня. Сирены потеряли разум и выжгли мозги всем, кто работал в лабораториях, а потом и в ближайших к ним городах. В столице пострадал целый район. Жителям внезапные смерти объяснили загадочным вирусом, а Совет и половину министерства выбрали заново. Сирен пытались ловить с помощью военных, потеряли людей и решили договориться. Но многие, очнувшись и увидев, что натворили, сошли с ума, кто-то покончил с собой, кто-то, как Мот, сжег сам себя и больше не мог петь. Их осталось совсем мало.

Лесная лаборатория сгорела, а столичная уцелела и работала, но теперь — как научный отдел. Новый Совет разрешил сиренам жить на свободе и даже назначил пенсию, как участникам государственных экспериментов. Им надели сигнальные браслеты и пообещали неприкосновенность. Мелинда уехала на север и вышла замуж за фермера, Дарси вытащила Шона из горящей лаборатории, позже они поженились. И только он мог успокоить жену, когда она срывалась и рвалась убивать.

К счастью, про Еву было тогда еще неизвестно, и Герта поймали позже. Он еще успел поносить браслет, но, попав в Совет, быстро прибрал к рукам работу с сиренами, и браслеты сняли.

И теперь, снова оказавшись в лаборатории, Дарси и остальные чувствуют себя, как в тюрьме. Даже Еве тут тяжело, что уж говорить о них?

Герт отставляет чашку.

— Давайте начнем с начала. На нас покушался кто-то, владеющий информацией и ресурсами одновременно отправить несколько групп в разные районы планеты. Кто-то, имеющий менталиста, способного установить предохранитель в мозгах. Мне нужно время, чтобы во всем разобраться. А вам нужно пересидеть в безопасном месте. Поэтому вы здесь.

— И сколько нам тут торчать? — упрямится Дарси. — Давай лучше снова сменим Совет. — Это не Совет, — возражает Герт. — В них я уверен. — Читаешь их? — Каждый день. Так вот. Чтобы у меня не болела голова еще и за вас, будете сидеть здесь, пока я не решу проблему. Охрана — моя, пройти сюда можно только со мной. Здесь вас не достанут. — А система воздуховодов? — напоминает Шон.

Ее строили так, чтобы при надобности подать газ в каждое помещение одновременно. — Я ее заблокировал. Если не доверяешь, проверь сам. Герт поднимается. — Мне пора. Ева, на два слова. — А нас ты смотреть не будешь? — вдогонку спрашивает Мелинда.

Герт останавливается в дверях: — Я уже посмотрел. И выходит под смех Дарси: — Вот же сволочь!

*** Уже за дверью Ева готова забросать его вопросами, но приходится терпеть до комнаты: у всех, кроме Макса, слишком хороший слух.

В комнате он садится и приглашающе кивает. — С тобой все в порядке? — спрашивает она. — Абсолютно. Сейчас, когда их спрятали, он — единственная мишень, и Еве это очень не нравится. — А если они повторят? Конечно, он все понимает. И подставляется сознательно, ловит врага на живца, и это Еве не нравится еще больше. — Я все контролирую, не волнуйся. — Как именно? Ответа она не ждет, но, видимо, он чувствует ее беспокойство и немного вину за обман, поэтому поясняет: — Я все время работаю на прием, слушаю всех. Диаметр покрытия — примерно половина столицы, так что можешь не переживать, в спину меня не ударят. Ева представляет, сколько это ест сил и энергии, и ужасается. Ему же еще нужно работать. — А когда спишь? — Когда я сплю, не спит Себ. — Он не слышит. — Но он хорошо стреляет. Себ достаточно тренирован, в том числе, как личный телохранитель, и Еве слегка спокойней. — А если по старинке — просто снайпер? — Тогда я услышу и остановлю пулю. Это умеешь даже ты. Ева фыркает: «даже»! — Тебя надолго не хватит. — Не беспокойся, я справлюсь раньше, чем свалюсь. — Почему ты не сказал мне сразу, когда звонил? — Ты бы сорвалась, бросила мальчика, прилетела. Не хотел портить вечер. — А так — не испортил! Ева не злится. Она бы действительно прилетела. Но эта привычка врать во благо всегда бесила. — Судя по всему — не испортил. Я рад за тебя. Ева быстро проверяет щиты — нет, все в порядке. Он улыбается. — Когда ты говоришь про него, у тебя меняется голос. Глубже, чище. Другая тональность и опора ниже. Просто, чтобы ты знала. Старайся поменьше мечтать при Дарси.

Ева решает, что стесняться ей нечего. Тем более, есть повод перевести разговор.

— Что со связью? И мне нужен доступ к счету, чтобы купить трансляцию. — Вынужден тебя огорчить: связи не будет. Слишком легко заметить трафик из «пустой» лаборатории. Про трансляции тоже придется забыть. Я буду слать тебе записи через завлаба: он мне присылает отчеты, я ему отправляю распоряжения. Только так. — Ты мне обещал… — закипает Ева. — Я обещал — никаких процедур. Про связь речи не шло. — Но как же?..

Ей совестно нагружать его своими проблемами. Теперь она видит, что он садится, потому что еле стоит. И продолжает слушать, хотя тут все свои и, вроде бы, нечего опасаться. Но она обещала звонить!

— Потерпите, это не так уж и долго. Все равно послезавтра он поедет по городам, потом еще два концерта здесь. Я помню про договор. Он останется. — Но нужно как-то предупредить! — Хорошо. У тебя пятнадцать минут. Заблокируй дверь.

Он протягивает ей свой комм. Тот защищен от всего, что можно придумать. Ева вводит номер Ирика и понимает, что он там уже есть. — Герт? Герт валится на кровать и закрывает локтем лицо. — Через пятнадцать минут меня разбуди. Или раньше, если кто-то будет ломиться. К двери не подходи, пока я не начну соображать. Поняла? — Герт, почему у тебя его номер? Он фыркает: — Интересный мальчик. — Ты для кого его хочешь оставить? И что скажет Себ? Он усмехается: — Себ уже сказал, — и подтягивает рукав: на предплечье синяк. — Вторую трансляцию я смотреть, пожалуй, не буду. А ты можешь задушить меня подушкой. Ну, не смешно? «Партнер и любовница убивают члена Совета из-за заезжего музыканта» — прямо просится в заголовки. Ладно, день не резиновый, мне еще на работу. Пятнадцать минут. Он засыпает мгновенно. Ева еще раз проверяет дверь, слушает окружение. Вроде, пока спокойно. Ирик откликается сразу, но прохладно: все-таки незнакомый номер. — Слушаю вас. И она понимает, что имел в виду Герт. Голос ей изменяет. Он повторяет: «Слушаю, говорите», и она говорит: — Привет, это я.

*** Ирик все утро валяется в номере, ссылаясь на похмелье. Он ждет звонка, не верит, что она позвонит, и снова ждет. От Зои отделывается в рекордно короткие сроки фразами «все нормально» и «все в порядке». Она вздыхает и прощается со словами «если захочешь поговорить…»

Та, с кем он хочет поговорить, как будто пропала. И, когда к обеду звонит незнакомый номер, Ирик уже не ждет. — Слушаю, говорите. — Привет, это я. — Ева! Как ты? Где ты? — Я не могу рассказать. — Ах, ну да! Я понимаю. У тебя все в порядке? — У меня — да. Но тут перебои со связью. И нам объявили полное молчание в эфире, так что, видимо, больше я позвонить не смогу.

Ирик так рад ее слышать, что не сразу воспринимает, что, собственно, она ему говорит. Просто слушает голос и представляет ее рядом. — Ирик? Ты слышал? Я больше звонить не смогу. Это ужасно. — Совсем? Никак? Может быть, потихоньку, ночью? — Здесь глушилки, Ирик. Мне дали пятнадцать минут, предупредить и попрощаться. В горле пересыхает. — Попрощаться… совсем? — Конечно нет! Она говорит так, что он верит. И переводит дух, но потом вспоминает про два месяца и свой отъезд. — Я же обещала. Верь мне. Все будет хорошо. И я буду смотреть тебя в записи — каждый концерт.

Ирику хочется поверить, но Третьего уровня в нем больше, чем веры в сказки. Прагматик иногда вылезает и наступает на горло мечтателю. Но он берет себя в руки: стыдно раскисать и тревожить девушку, она же за него переживает. Вон, дозвонилась, пытается успокоить. Наверное, тоже скучает? Ирик хочет надеяться, что ее не просто тревожит совесть.

— Конечно. Служи спокойно. Я буду ждать. — Ирик, — зовет она, — я пойму, если ты не захочешь.

*** — Дура ты, Евка.

Она не понимает, кто это сказал. Оглядывается на кровать. Герт сидит, но глаза еще закрыты. В комме Ирик отвечает похоже, но вежливей и нежней.

— Я тоже, — торопливо шепчет она. — Больше не могу говорить. Я тоже.

Комм выключается сам, Герт открывает глаза, сообщает: «Ну, я пошел» и снова валится на кровать. Ева тихонько поет ему еще пятнадцать минут, потом комм начинает сигналить и будит его опять. — Все, ушел. Пока.

Ева открывает дверь. В коридоре его уже ждет охрана. Он уходит, прямой, окруженный солдатами, и Ева отгоняет мысли про арест и конвой.

*** — Совсем ничего? — Абсолютно. После первого концерта напился, отлежался день, и теперь просто паинька. Наверное, получил от Хансен. — Как она? — Все время при подопечном. Никуда не отлучалась, ни с кем не встречалась, не пьет. — Может быть, кто-то из группы?

Вот уж кому сейчас не до чего. Хэнк сам еле передвигает ноги, что говорить про группу. Отыграв концерт, они забиваются в очередной транспорт и валятся спать. Хэнк много слышал про жизнь артистов и представлял себе пьянки, загулы, визжащих поклонниц. А оказалось — это нервы, переезды, постоянные попытки устранить косяки и желание спать.

— Группа все время на глазах. Начальство явно недовольно. — Что, и с бабами трахаются на глазах?

Трахаются они со своими инструментами. Бережно обнимают, укладывают поудобнее, орут, если кто заденет. Тому, кто с ними не ездит — не объяснишь.

— По два концерта в день и сразу же переезд в другой город. У них просто нет времени. Разве что в перерывах. Но в туалетах с фанатками я еще никого не ловил. — А Лангелл?

А Лангелл — просто лапочка. Подошел, извинился за безобразное поведение, поблагодарил за помощь. С утра накрутит на шею шарф, обнимется с бутылкой воды и молчит. Хэнк даже проверил — вода, без газа. «Чтоб не сушило связки» — пояснил барабанщик. Ирик молча открыл другую бутылку, даже скандалить не стал.

Хэнк не отследил, когда оно стало для него Ириком. Честно возмущался идиотскими волосами, дебильными пиджаками, вызывающим поведением. Но где-то в середине гастролей он смыл краску и стал нормального цвета, не на концертах ходил в одних и тех же штанах и кутался в балахон. И, если не спал — то молчал, и группа его не трогала. Оживлялся перед концертом или на интервью.

— Лангелл ведет себя обычно. Дает интервью, с поклонницами общается после концертов или на запланированных мероприятиях. Никого не выделяет, к себе не водит. Чужих к нему не допускает Хансен — в три глаза бдит. — Невеселая жизнь у звезд? — Так точно. — Ладно, продолжай наблюдение. Если что-то будет, докладывай сразу. — Есть.

*** — Ты мне не нравишься. — А я должен? — Тебя же заткнуть было невозможно, а теперь слова не вытянешь. — Я расту. Умнею. Мне фониатр говорил, что после концерта связкам нужен покой. День, а лучше — два.

Да, с покоем у них туговато. Ежедневные концерты, иногда даже по два в день, это, конечно, жесть. Зои ругается, Карла вторит ей нецензурно, но организаторы твердо намерены получить от звездного мальчика максимум кредитов и попиариться, а родное минкультуры — просто валюты, поэтому вдобавок — интервью местным телеканалам, встречи с фанатами. Предлагали еще рекламу, но тут Мария взорвалась и высказала им все, что думала, прямо в стиле Карлы. Организаторы извинились и немного снизили аппетиты, правда, Ирику хватало и того, что есть.

Но беспокоит Марию не это. Он катает программу, горит на концертах. Зрителям не на что жаловаться — халтурить на сцене Ирик просто не может, зажигает и летит. Но перестал каждый день кричать «Все меняем! Ребята, мне тут пришла идея!». Музыкантам, которые раньше от этого выли и матерились, тоже не по себе.

— Хорошо, не буду тебе мешать. Один личный вопрос, чисто из любопытства: твоя девочка… Видимо, да. Потому что он с прежним пылом рявкает: «Она занята!» и отворачивается к окну.

— Ну, бывает, — разводит руками Зои. — Понятно было, что свадьбой это не кончится, но не в первый же раз. Помолчит, погрустит, напишет еще пару песен. Зато мир посмотрел.

Марии хочется вернуться назад, сесть с ним рядом, обнять и гладить по голове. Хотя в ней нет и не было этого материнского, которое так щедро дарит ему Зои. Мария вообще не любит трогать людей. Но Ирика жаль.

*** Он уже должен вернуться из тура. Завтра предпоследний концерт в столице. Герт пропал. Сначала еще присылал записи концертов, потом все затихло. Ева пыталась с ним связаться, но он щитился или ей не хватало силы.

В их коммуне все без изменений: Дарси злится, Шон дремлет. Общаться нормально Ева может только с Максом, но он почти всегда занят Мелиндой. Сегодня с нее, наконец-то, сняли гипс. Врач под взглядами четырех сирен едва двигал руками. Он был из штатных и знал, с кем имеет дело. Поэтому все свои действия сперва объявлял: «сейчас я возьму резак и разрежу гипс», а потом комментировал: «Плохо режется… сейчас я немного прибавлю мощности, будет чуть громче гудеть…». Он очень боялся. Ева видела, что это мучает Мелинду, хотела уйти, но опасалась оставить Дарси. Вдруг сорвется, втроем удержать ее будет легче. Правда, если Шон поддержит жену — им всем конец. Шон выглядел тихим и сонным, но Герт объяснил, что Дарси слабее мужа. Они — идеальный тандем: Шон не имеет навыков, управлять своей силой его не учили, зато Дарси умеет брать от него энергию и направлять. Правда, у Шона, в отличии от жены, неплохие мозги и нет желания убивать все, что раздражает или просто попадается на глаза.

— Вот и все, — доктор вытер лоб и поспешно собирал свои инструменты. — Я вас навещу через пару дней? — Лучше не надо, — вздыхает Макс. Он не эмпат, но чувствует общее недовольство не хуже доктора. — Если нас что-то смутит, вас вызовут. — Хорошо! Доктор ретируется так поспешно, что Дарси только фыркает вслед: — Мясник! — Он слишком молод, — возражает Мелинда грустно. — Поэтому жив. Я всех их помню в лицо. И, будь уверена, если встречу кого-то, выжившим он пробудет недолго. Примерно пару секунд. — Дорогая, — вздыхает Шон. — Здесь были другие врачи. Наших ты уже встретила, помнишь? — А вдруг кто-нибудь ушел? — От тебя?

Ева уходит. Она переживает и боится за Герта, и дела двадцатилетней давности, хоть и ужасные, заботят ее не так, как то, что от него совсем нет вестей. Остальные тоже боятся, но обсуждают это между собой. Ева — младшая, Ева — «девочка Герта», Мелинду Дарси тоже не принимает всерьез и считает дурой, поэтому говорит о своих опасениях только с Шоном. Сама Мелинда хочет верить в хорошее, и тут Ева внезапно согласна с Дарси.

Ей очень хочется позвонить Ирику. Но здесь, и правда, глушилки. Завлаб только разводит руками, а охрана демонстрирует каменные рожи и уверяет, что у них нет ничего, кроме оружия. Показать?

Ева злится, но их понимает: она, конечно, может влезть в мозги или уронить на голову шкаф, но Герт страшнее. Он бережет свою репутацию, и часто жалеет вслух, что отменили публичные казни. Посторонние его просто боятся, а свои, к удивлению Евы, еще и любят. Среди его людей — железная дисциплина. Самые чистые мысли, самые верные руки. И, если он сказал — никакой связи, никакой связи не будет, даже начни она шантажировать и пытать.

*** Это не Совет, это министерство. Слишком много людей. Министров он может проверить, а как проверить всех секретарей, референтов, помощников, прочих клерков? Среди них ходит кто-то с блоком. Поверхностное сканирование не покажет, а выстраивать всех в шеренгу и проверять каждого пока нельзя. Герт притворяется, что не замечает охоты, они осторожничают, менталист скрывается. Герт бы зацепил его, будь он в городе.

Он слышит столько всего, что мутится иногда в голове, но постоянный гул чужих мыслей не перекрыл бы нужную ноту. А если не в городе, то следует проследить, куда летают и ездят служащие министерства. Зачем их так много? Любая уборщица, навещающая за городом престарелую маму, может оказаться связной. Кому можно верить? Только своей команде. Их Герт сканирует постоянно, и знал бы, если кто-то продался или, в случае внедрения, заметил чужой приказ. Времени мало, людей мало. Врагов много. Врагов надо убивать.

— Спи. — Не могу. — Нужно. — Я лучше знаю, что нужно.

Себ сейчас в отпуске и спит днем, чтобы Герт мог отдохнуть ночью. И срываться на нем глупо. Но больше не на ком. К счастью, за восемь лет Себ привык к его выкрутасам и держится стойко. Хотя Герт до сих пор умеет его взбесить.

— Конечно. Нужно свалиться завтра на совещании и попасть в больницу. Там так удобно вколоть что-нибудь «по ошибке». Быстро закрыл глаза. — Сейчас. Я обещал записать концерт для Евы. Забегался, стыдно. — Я запишу, спи.

Герт, наконец, ложится, но перед тем, как уснуть, снова слушает все вокруг и повторяет дела на завтра. Себ ставит на запись трансляцию, проверяет оружие, окна и двери и усаживается на постель. Герт спит.

*** — Ирик, ты как? — Все нормально.

Как же Марии надоели эти «нормально» и «в порядке». Так бы и оттаскала за уши, чтобы проснулся и наорал. Нет, сидит. Лера справляется за полчаса вместо часа. Ребята говорили, он что-то там поменял в порядке, вставил новую песню, и, глядя на его меланхоличную рожу, Мария надеется, что он не споет Реквием или Погребальный хорал.

— Ирик, пора. — Хорошо. Идем.

Первая песню он тоже сменил и поет «Молитву матери». Если дальше так пойдет, люди уйдут отсюда седыми, а пол будет мокрым от слез. У Марии уже навернулись, и Лера блестит глазами. Вот паразит. Сирена какая-то, как в кино.

— Добрый вечер!

Зал молчит несколько секунд и взрывается криком. Мария уходит в гримерку. Она слишком ценит свои нервы и натуральный пока еще цвет волос.

*** Он теперь не алый, а словно выцветший, на фоне темной сцены и монохромного видеоряда. Различные оттенки серого иногда переходят в черный и никогда — в белый. Первая песня проходится Еве по нервам. Он поет, словно у него и правда, умирает ребенок. И почти не общается с залом, только «здравствуйте» и «спасибо». Пьет воду, кивает музыкантам и поет без перерывов.

Зрителям нравится. Они чувствуют его силу, ловят драйв, их качает энергией, а у Евы болит голова от эмоций, бьющих через экран. И это в записи. Что же он творил на концерте? Еву трясет, ей хочется выключить и смотреть по кругу всю ночь.

— Знаете, что нас держит на этой планете, когда кажется, что ничего уже не осталось?

Он выходит к зрителям и садится на монитор. Он выглядит усталым, грустным и почему-то мудрым. Ева устала переживать и, похоже, сейчас заревет.

— Любовь может пообещать и сгинуть. Вера… каждый верит во что-то свое. Веру очень легко потерять, а проще вообще ничему не верить. Так что же у нас остается?

Зал на едином выдохе выкрикивает: «Надежда!»

— Правильно. Она уже еле теплится, но давайте надеяться вместе!

Он поднимает вверх руку и микрофон к губам, и зрители затихают. Как он читает стихи — отдельное волшебство.

Когда-нибудь закончится война. И наши семьи, все же, примирятся, И, наконец, оставят нас в покое. Мы будем жить вдвоем на маяке И видеть только море и друг друга. В чем счастье? Быть, любимая, с тобой…

— Мне кажется, что я тебя теряю! - он кричит так, что Ева вздрагивает.

И сразу — удар, резкая, тяжелая музыка. Он слетает с монитора, вытягивается над залом, зовет:

Куда бы ты не отправилась, где бы ты не была, над тобою всегда будет свет. Ты сияешь, и я должен вырваться, должен прийти к тебе, Перед тем, как рассвет зальет алым крыши наших домов. Я должен прийти к тебе ночью. У нас одна ночь. Только одна ночь.

И я знаю, что буду проклят, если осмелюсь прийти, И точно уж буду проклят, если все-таки не решусь. Мое сердце сгорит с рассветом. И последнее, что я хочу Видеть в этой жизни — Тебя с моим сердцем в руках. И свет над тобой.

Только одна ночь, И твой вечный свет. Над тобой всегда будет свет… Всегда будет свет.

*** Что он творит. С залом, с музыкой. С самим собой, наконец. У Марии разрывается комм. Зои, Карла, Золтан, еще кто-то, пытаются пробиться, выспросить, выяснить, что он устроил сегодня. На первом концерте был фейерверк, на этом случился атомный взрыв. А что ждет нас в финальном? Ядерная зима?

Сегодня его долго не отпускают. Мария успевает отчитаться Зои, выслушать восхищенный мат Карлы, вежливо послать Золтана и кого-то из министерских. Какое-то время Ирик еще оживлен, но в отеле сбегает в номер. До последнего концерта четыре дня, и Мария намерена отгонять от него не только фанатов и журналистов, но даже мух. Пусть отоспится, нормально поест, может, придет в себя.

*** Из-за опухших глаз на обед Ева идет, когда там уже никого не должно быть, и нарывается прямо на Дарси. Та подскакивает: — Новости? Откуда? Что ты ревешь? Что-то с Гертом? Ева отмахивается. — Нет, ничего. Это так… Дарси щурится, делает вид, что верит, и спустя пару секунд, охает: — Деточка, бедная… А Герт знает? Хотя, я уж точно не стану ему говорить. А ты молодец, так ему и надо. Не реви. Ева спохватывается и поднимает щиты. Разумеется, поздно. Дарси подсаживается и гладит ее по плечу. — Пробовала пробиться? Ева качает головой. — Я не достаю. Не хватает сил. — А где он? — В «Марсе». — Не так уж и далеко. — Дарси приподнимается и тихо зовет: — Шон, милый, ты нам не поможешь? Шон появляется быстро. — Да, дорогая? — Девочке нужно поговорить.

Ева видит, что Дарси что-то ему объясняет, но слышать не может: их связь позволяет общаться без посторонних. Она сама так же говорит с Гертом, и те, кто в курсе, считают это подтверждением их отношений. Ева не удивляется: они ведь тоже семья.

Шон садится на диван, Дарси зовет Еву: — Иди, иди. Не волнуйся, я выйду. Шону ведь ты доверяешь? Ева не доверяет, но Герт говорит о нем с уважением, и она кивает. — Отель в той стороне. Милый, вы справитесь. Дарси выходит, Шон хлопает по дивану. — Иди сюда. В первый раз? Тогда потихоньку сперва. Ты быстро разберешься. Готова? Готова, только к чему? Шон обнимает ее, придвигает к себе, прижимается губами к ее виску, шепчет: — Спокойно. Расслабься. Откройся и направляй.

Она пробует потянуться, нащупать Ирика, путается в пространстве, не достает, и вдруг ощущает поддержку. Как будто она — лодка, и ее несет ласковый, мощный поток. Шон действительно великолепен. Ева восхищается, но слышит Ирика, и забывает про все. — Привет. Это я. Я здесь.

*** Ирик ковыряется в тарелке, и Марию это ужасно бесит. Ребята стараются, рассказывают смешное, подкалывают его, он рассеянно улыбается и молчит. За соседним столом сидит куратор, и тоже бесит. Косится, прислушивается. Бесит. Мария чувствует, что взорвется, если все немедленно не прекратят.

Ирик роняет вилку, таращит глаза и озирается вокруг в полном непонимании. — Что? Где ты? Опрокидывает стул и выскакивает из ресторана, едва не врезавшись в дверь. — И что это было? — растерянно спрашивает Лера. — Галлюцинации? Наконец-то сошел с ума? — Или просто мы его так достали, что он сбежал. Артур и Антон смотрят на нее вопросительно: что делать? Мария вздыхает и продолжает есть. — Не бегать же за ним. Взрослый мужик. Барабанщик фыркает. Это, правда, смешно, но по сути-то, так и есть. — Проголодается и вернется. Словно он ей непослушный сын. Теперь смеются все, даже особист.

*** — Как? «Мы ведь уже так делали, помнишь? Можешь не говорить, просто думай» «Так все это время мы могли?..» «Нет, не могли. Мне сейчас помогают, сама я не дотянусь до тебя, слишком далеко» «Как ты?» «Все хорошо. А вот ты? Что это было — на концерте? Я смотрела в записи и уревелась. Что ты творишь, Ирик? Зачем?» «Ничего. Оно как-то само. Просто я очень скучал… Скучаю. И уезжаю через неделю. И у меня нет ни одной твоей фотки, даже поплакать не над чем» Она не знает, что в планах у Герта, поэтому не решается обнадежить Ирика, ей просто нечем. «Вот и не плачь. Сделаешь для меня кое-что?» «Да, конечно» «Покрасься обратно в розовый и спой, как я хочу тебя съесть» «Ева! — в его голове мелькают обрывки картинок. Ева вспоминает про Шона: тот сейчас слышит и видит все, что она. — Так нельзя! Я в холле, тут куча людей, и мы не виделись целую вечность. Мне даже спрятаться некуда» «Я буду тебя смотреть. И попробуй еще раз довести меня до слез — тебе точно конец» «Я готов. Просто скажи, куда лечь, и доставай свой нож» «Ирик… Ты пишешь прекрасные песни. Я очень скучаю. Но все будет хорошо» «Я верю тебе» «До свидания, Ирик» «До свидания, Ева» — слышится уже издали.

Ева теряет связь. Шон убирает руки и сдерживает зевок.

— Спасибо! — Прости, дорогая, мне сейчас нужно поспать. — Я слишком много взяла? Извини! — Ничего. Было… приятно помочь.

Еве кажется, он хотел сказать «забавно послушать», но Шон очень воспитан.

— Я пойду. Если будут новости про Герта, пожалуйста, сообщи. Дарси волнуется, а ей вредно. Волнение Дарси обычно вредно для всех. — А, может, попробовать так же с Гертом? — Я не решусь, — отказывается Шон. — И тебе не советую. Вдруг попадешь не вовремя, помешаешь.

Ева понимает — он прав. Но как же трудно терпеть. А Ирик был рад ей. Она забывает поесть и идет к себе переслушивать записи — одну за другой, все, кроме последней.

*** К концу обеда он влетает обратно, снова роняет стул, долго возится, поднимая, путается в скатерти. Все настороженно ждут, что он выдаст.

— Лера! На минуточку! Срочно! Ирик уволакивает гримера. Мария оглядывает сидящих. В недоумении все, даже особист. — Вроде, ожил? — осторожно спрашивает Антон. — С чего бы? Возвращается Лера, берет сумочку и на вопросительные взгляды разводит руками: — Хочет в розовый. Мы — в магазин. За ней закрывается дверь. — Ну, слава богу! — Но все-таки, с чего это он? — Может, позвонила, — предполагает Мария. — Нет, никто не звонил.

*** — Нет, никто не звонил, — возражает Хэнк неожиданно для себя. И тут же жалеет, потому что во взглядах группы очень сердитый вопрос. — Ну, что смотрите? Да, я отслеживаю звонки. Работа такая.

Как будто не знали. Хансен поднимается и идет к нему. Интересно, бить будет? За нападение на сотрудника — срок, ей ли не знать. — Говоришь, не звонили? — Нет. — А что с ним тогда? — Это я должен знать? Ваш сумасшедший, вы и следите. Меня и так начальство полощет, за то, что вы все положительные, не трахаетесь, не устраиваете поджогов, не о чем написать.

С чего его так несет, он же не пил ничего кроме компота? Или этот клоун заразный? Хэнку на мгновение хочется в розовый цвет. — Ты здоров, вообще? Хансен трогает его лоб, и это приводит в себя. — Нет. Пойду полежу. Будете что-нибудь взрывать — разбудите.

Уходя он слышит сочувственное: — Спекся мужик. — С вами спечешься. Тут либо в психушку, либо пить. А этот не пьет.

В номере Хэнк достает бутылку и выпивает, сколько в него лезет. Это просто стресс. Главное, чтобы никто не донес, но эти, вроде бы, не такие. Разве что, Хансен захочет избавиться. Хэнк закутывается в одеяло и смотрит в окно. Как же домой хочется. Как там мама? Ночью он спит, как младенец, а утром стыдно идти на завтрак. Надо же так облажаться! Какой позор.

Его встречают, как обычно, без ухмылок и косых взглядов. Хэнку кажется, что к нему даже чуточку потеплели. Ирика нет. Он приходит сонный, ярко-розовый, еле передвигает ноги и просит кофе. От умильного взгляда тает даже Хансен, а гример с барабанщиком дружно срываются за кофе и завтраком ленивой звезде.

Все будто выдохнули. Интересно, они правда так за него переживали, или боятся, что он сорвет гастроли и оставит их без денег? Ирик вливает в себя кофе, смотрит на тарелку, потом вокруг…

— Так, ребята, я тут подумал… Нужно все переделать!

За столом начинают ржать, и даже Хэнку смешно. Все на круги своя.

*** Приглашение из тех, от которых нельзя отказаться. Но Ирик пытается. Злится, бурчит, ноет, ходит за ней и нудит.

— Ты должен пойти. Там будет министр культуры и всякие их шишки. — А я украшу банкет? — Ты там будешь приглашенной звездой. Просто походишь, пофоткаешься, дашь интервью светской хронике. Наше посольство представляет дни культуры 3-СР на Арсе. Истрат прилетит. — Вот пусть он и дает интервью. Он это обожает. — А ты не будешь ему хамить. Он, при всем неуважении — в два с половиной раза старше тебя. — Давай, я не пойду, а? — Ирик, — внушительно, но держась из последних сил, заявляет Мария, — ты пойдешь. А сейчас — отвали от меня! Иди выбирай пиджак. Перья не смей надевать! Он уже сбежал.

Она думала, будет хуже, но Ирик — артист во всем. Что касается образа, на него можно положиться (если вовремя запретить перья). Графитовый костюм с темным узором отлично на нем сидит, и розовый цвет волос кажется тут уместным. — Смотришься дивно. Мария злорадно представляет полноватого, невысокого Истрата рядом с этой иконой стиля и хихикает. Жаль, что она не может пойти. Полюбовалась бы. И проследила, чтобы звезда не натворила чего, просто от скуки или «любви» к Придворному и его окружению.

— Не вздумай трогать Истрата! Он мстительная сволочь, и у него на тебя зуб. — Вставная челюсть, — фыркает Ирик. — Я иду развлекаться. Сиять. Украшать людям праздник. Нужен мне твой Истрат. У него давно уже голоса нет. — У него есть связи.

Лера заканчивает с мейком, снимает накидку, поправляет прическу и добавляет лака. В дверях зачем-то торчит куратор, и все они стараются его не замечать. Торчит и торчит. У Марии нехорошие предположения, но мужик, вроде, смотрит на Ирика меньше, чем на ту же Леру. Рук не тянет, разговаривать не пытается. Но ведет себя странно. Вот и сейчас притащился, стоит.

Ирик подходит к двери и особист отмирает: — Можно на пару слов? А, может, она права?

*** — Можно на пару слов?

Ирик пожимает плечами. Куратор к нему вообще не подходит. Один раз только бутылку с водой отобрал, отпил, извинился, и больше не лезет. С чего бы сейчас? Они выходят из номера в коридор.

— Ирик… Простите. Иржи Ладислович, пару советов, если позволите. — Слушаю.

Ирику он напоминает Веллера, хотя ничего общего в двух разных мужчинах нет. Наверное, это фантомная неприязнь. Сразу хочется нахамить, но он обещал Марии.

— На приеме будет много людей. И с нашей стороны, и от Арса. Постарайтесь следить за тем, что говорите. Не берите бокалов из чьих-то рук. Только с подносов, и, желательно, разных официантов. Ни с кем не уединяйтесь. Поменьше пейте. — Да что вы? — откровенно ерничает Ирик. — Я думал, что иду на прием, а не на войну. — Вы известный человек. Возможны провокации. Я прослежу, конечно, но могу что-то пропустить. Помогите мне и себе. Мария выглядывает из двери и хмурится. — Хорошо, — соглашается Ирик скорее с ней, чем с куратором, — обещаю быть паинькой. — Благодарю.

Куратор хочет уйти, но у Ирика тоже вопрос: — А что это вы так за меня переживаете?

Он ждет, что тот скажет что-то вроде: «Это моя работа», но особист криво улыбается: — Стокгольмский синдром. — И исправляется: — Извините, неудачная шутка. — Бывает, — сочувственно кивает Ирик. — Не расстраивайтесь. В меня многие так влипают. Может, еще пройдет.

*** — Стокгольмский синдром. Хэнк понимает: все, это профнепригодность. Но его же не зря тащат на этот прием. Там проще простого подставить, завербовать, скомпрометировать, наконец. Все есть в методичке. И, если не местные, но свои могут постараться. Начальству эта звезда давно колом в горле. В отчетах сплошная благодать, и им уже точно не верят. Хэнк будет следить, но ему могут приказать отойти. — В меня многие так влипают. Придурок, да тебя просто жалко. Ты своей розовой головой даже не придумаешь того, что можно с тобой сделать. И с наивной наглостью считаешь себя королем. — Может, еще пройдет.

Хэнк всей душей надеется, что пройдет. Но сперва пусть пройдет сегодняшний вечер и этот поганый прием.

*** Прием, как сотня до него — такая же махровая скука. Оркестр, столики, официанты. На первом этаже — выставка достижений и народные коллективы. Ирик обходит подальше Патриотический хор. У него с ним связано много воспоминаний, и не все радужные, хотя они теперь печатают в рекламках его фамилию. Он бы подошел, будь там Зара, но она давно никуда не летает, а больше Ирику никто не интересен.

На втором — танцы, гости, фуршет. Тоже скучно, но приходится улыбаться. Посол 3-СР приобнимает его и демонстрирует подходящим, как декоративного попугая. Ирик терпит, кивает и скалится. Особист ошивается где-то рядом. Наконец приезжает Истрат, и все внимание — на него. Ирика трогают за плечо.

— Иржи Ладислович, с вами хотят поговорить. — Кто? — Имя вам ни о чем не скажет. Однако, дело касается вашего будущего. — Я с вами не пойду.

Ирик видит облегчение на лице особиста. Тот стоит далеко, по губам, что ли, умеет читать?

— Почему? Это в ваших интересах, поверьте. — Мой куратор запретил мне уединяться с незнакомцами. — Мы будем не одни. Точнее — втроем. — Если это будут две прекрасные девушки — я согласен. В противном случае — извините; мама с детства мне запрещала ходить с незнакомыми дядями в подворотни.

Собеседник не знает, сердиться или смеяться, но не отпускает.

— Иржи Ладислович, мы с вами взрослые люди. Понимаю опасения ваши и куратора, однако, речь идет о вашем будущем. Могу гарантировать приватность и безопасность. Мы, действительно, планируем только поговорить.

— Надеюсь, вы придерживаетесь плана.

Ирик все-таки идет за ним в коридор и комнату за поворотом. Там его ждет мужик, похожий на всех Веллеров сразу, и еще один, постарше — вылитый папик. Ирик тут же жалеет, что согласился. Тот, кто его привел, выходит и прикрывает дверь.

— Здравствуйте, Иржи. — Здравствуйте… кто? — Мое имя вам ничего не скажет. — Зато скажет полиции, когда я буду давать показания. Вы ведь планируете оставить меня в живых?

Оба смеются. Тот, что постарше, почти на него не смотрит и сам сидит в тени. Говорит «Веллер». — Вы негативно настроены, и напрасно. У нас к вам интересное предложение.

«Интересных предложений» Ирик наелся еще на Третьем. Они ему неинтересны. На кой хрен он вообще сюда пришел? Предупреждали ведь.

— Удивите меня, — предлагает он, и им неожиданно удается: мужик предлагает мечту. — Хотите остаться на Арсе? На один миг Ирик думает, что он — от Евы, но тут же одергивает себя. Да не может быть. — Что вы имеете в виду? — На вашей планете искусство душат. Не дают развернуться таланту, цензура бдит. Если артист захочет свободной жизни, никто ведь не удивится. Тем более такой, как вы: молодой, талантливый, креативный.

Ирик молчит, и «Веллер» развивает мысль, чтобы понял даже тупой «талантливый и креативный»:

— Если вы попросите политического убежища, вам его обязательно предоставят. — А взамен я должен рассказать, как давят свободу на 3-СР, и как мне не дают развиваться? Они рады, что пришли к пониманию. — Именно так. Как приятно разговаривать с умным человеком. Так вы согласны? Ирик не сомневается. Они ему так же противны, как и свои. Он отвечает: — Нет.

Родина, как мать, может быть любой: уродливой, злой или глупой. Он может ее не любить. Но предавать? Выступать с рассказами о том, как его, бедного, притесняли и издевались? Нет уж. Ирик видел подобное, и не осуждал тех, кто «выбрал свободу». Но для себя такой славы совсем не хотел. Тем более там Зои, Карла, ребята. Если он такое устроит, их всех на Первом сгноят. Что он, совсем урод?

— Подумайте еще раз. — Повторяю: нет.

Он выходит, и никто не пытается его задержать. За дверью — тот, который привел, провожает обратно в зал. Куратор глотает коньяк залпом, как водку. Ирик ищет глазами поднос и берет вино. Напротив стоит Истрат.

*** — Ну, что? — Сопляк. Зазвездившийся мальчик. — У него есть основания: он популярен. — Да. Какой бы поднялся шум. Было бы идеально. Но, видимо, невозвращенца из него сделать не выйдет. А указание сверху в силе. Как нам его оставить? — Кому он тут нужен? — Совету. И, как бы, не Самому. Так, чем его соблазнить? — А давайте предложим ему ваше место? Министр культуры смеется искренне и весело: — Представляю его в Кабинете! Половину наших старцев вынесут с сердечными приступами от его наглости и прически. А кое-кто потеряет сон и покой и примется строить мальчику глазки. Тогда-то Совет и возьмет нас голыми руками. Нет, пусть Сам его ест сам. А нам нужно что-то не такое убойное, но соблазнительное. Думай. Осталась неделя.

*** Истрат позирует. Он вообще постоянно позирует. Наверное, он и в ванной лежит не просто так, и зубы чистит по-звездному. Местные посматривают в его сторону с интересом, соотечественники подбегают буквально на цыпочках и просят сделать фото. Ирик все помнит про связи и про наставления Марии, но самодовольство безголосого «короля» бесит, а злость на особистов требует выхода. Почему бы и нет?

— Истрат. Тот глядит снисходительным королевским взглядом. — Добрый вечер… — Иржи. — Ах, да, конечно. Ирик выше Придворного почти на голову, и тому это явно не нравится. Он пытается отодвинуться и продолжает смотреть на Ирика, как на дерьмо. — Проблемы с памятью? — сочувствует Ирик. — Рановато, конечно, но бывает. Есть такие таблетки… — У меня хорошая память.

Он не добавляет «щенок», потому что вокруг уже зрители и журналисты. Ирик с улыбкой придвигается вплотную, салютует бокалом в сторону камер. Какое-то время они позируют.

— Тогда вы, наверняка, помните Марию.

Ирик не дает ему отойти, продолжая разговор. Вокруг все еще много народа, на них смотрят, и нужно держать лицо. Ирик улыбается самой ослепительной из своих улыбок. Он излучает счастье. Истрат начинает краснеть. Из-под толстого слоя пудры и тона пробивается пот, и Истрат выглядит раскрашенным, злобным пупсом.

— Марию? — Она, кстати, здесь. Не хотите встретиться? Вспомнить прошлые времена, дать интервью?

Приближенные короля наконец замечают неладное. К ним проталкивается дама из свиты, щебечет «Извините, я на минуточку украду…» и уводит кумира с собой. Ирик допивает вино, ищет глазами официанта и натыкается на куратора. — Ирик, пожалуйста, хватит. На мужика жалко смотреть, и Ирик как-то теряет задор. Он еще часа полтора мотается по помещению, «торгует лицом», фоткается с поклонниками. Наконец, приличное время уйти. Особист лично вызывает ему такси и отправляет в отель.

*** — Как прошло? — Напился и чуть не подрался с Истратом. Начальство довольно: ну, наконец-то звезда ведет себя, как положено: пьет и дерется. — А куда он исчезал на полчаса? Хэнк врет, не моргнув глазом: — Сидел в туалете. Расстройство. Совершенно точно, я сам провожал.

Хэнк только молится, чтобы придурок не учинил какой-нибудь глупости. Явно ведь уводили поговорить. А о чем? Расспрашивать — тупо, он не расскажет. Вот, сбежит после концерта, и Хэнк будет выглядеть идиотом. А дома — козлом отпущения. За Хансен, что ли, следить? А смысл? Если парень решит кинуть всех, то и ее.

— Глаз не спускай. Они всегда бегут под конец, когда времени нет искать. Если увидишь, что собирается или с кем-то шепчется, что хочешь делай, хоть к себе привяжи. Но скандала на все миры нам не надо.

Не надо скандала — не выпускайте скандалистов, считает Хэнк. Он вчера чуть не поседел, когда Ирик исчез, а потом еще мило беседовал с Истратом. Но все еще впереди: до отъезда почти неделя. Хэнк согласен на какой-нибудь нервный тик, на худой конец, седина тоже сгодится. Только давайте уже домой, а?

*** Последний концерт — точка, по которой его запомнят. Мария надеется (и розовые волосы как-то намекают), что все должно быть немного повеселее, чем в прошлый раз. Надежды сбываются примерно на половину: он не устраивает траурных прощаний и взрывов. Одевается не как звезда, а как по улице бегал: в светлые джинсы и серую, с забавным узором, футболку. И даже песни пытается подобрать повеселее, хотя веселье, конечно, так себе. Но, хотя бы убрал «Молитву» и не страдал, как обычно умел.

— Я рад был побывать на этой прекрасной планете!

Зал отвечает ему воем, свистом и визгом. Он любит их всех, а они его. Мария стоит за кулисами, ей тревожно и пусто. Что-то закончилось, что-то новое начинается. И каким оно будет, не ясно, хотя она могла бы и предсказать. И даже уверена, что не ошибется. Мальчик едет домой, и родина примет его в свои объятия. Колючие, ледяные, патриотично-правильные объятия. И сломает, потому что гнуться он не привык. А если привыкнет, будет еще печальней. И Мария не знает, чего ему пожелать: приспособиться, выжить, или устроить из себя фейерверк.

У них еще два дня, несколько интервью и прощальная вечеринка. Ирик влетает за сцену — счастливый, почти безголосый. Обнимает ее, потом всех, кто попался под руки. И снова летит — на бис. И поет еще полчаса.

*** На вечеринке Ирик уже не так оживлен. Через два дня они улетают, а от Евы все еще никаких известий. Он оглядывается, пытается разглядеть ее или хотя бы Берси, но кругом только незнакомые лица. И снова тот мужик, который в прошлый раз звал его поговорить.

— Вы опять?! — Иржи Ладислович, я просто секретарь. Будьте любезны… — Я уже все сказал. Что непонятно? — Вот, прямо этими словами, но не мне, а начальству, пожалуйста. Ирик как раз в настроении нахамить любому начальству. — Да, пожалуйста! Не вопрос!

В этот раз нет условного «Веллера», только «папик». Секретарь выходит, Ирик садится, не дожидаясь, пока его пригласят. Ему так хочется наорать на хозяина кабинета, что он с трудом берет себя в руки, которые, заразы, опять дрожат.

— Мы же с вами все уже обсудили. «Папик» качает головой: — Не со мной. Видите ли, Иржи Ладислович, людям, с которыми вы разговаривали, не принято отказывать ни у вас, ни у нас. Так что мне, в прошлую нашу встречу, не дали высказать мое предложение. А высказали свое, от которого вы, ожидаемо, отказались. Теперь я, наконец, могу озвучить то, что хотел предложить изначально. — А вы, вообще, кто? — Вообще, я министр культуры Арса, — заявляет «папик» и не скрывает веселья, наблюдая, как Ирик переваривает новость. — Прямо целый министр? — Как видите, пока целый. И хотел бы, чтобы вы выслушали мое предложение. Ирик изображает внимание. — С чего бы начать… У нас, как и у вас на родине, государство скажем так, курирует вопросы искусства. И не нужно так скептически усмехаться. Это неплохо. Искусство в первую очередь — рычаг влияния на массы, и нужно приглядывать за рычагом, если не хочешь однажды получить им по голове. Так вот, о чем я? У вас свои направления: патриотизм, семейные ценности, история. У нас все не так структурировано. Есть, если брать глобально, классика и андеграунд. И мы давно думаем, что стоит расширить, так сказать, жанры. — Не понимаю, при чем тут я. — Сейчас объясню. У вас распространены музыкальные театры. Население ходит на спектакли, и, развлекаясь, слушает хорошую музыку и приобщается к классическим произведениям. У нас подобного нет. Опера — да, балет — сколько угодно, но их посещает не так много людей. Интеллигенция, столичные жители. А хотелось бы приобщить и другие слои общества. Более… простые, скажем так. Что касается андеграунда, то бывают же и рок-оперы? — Все еще не понимаю. — Вы ведь служите в музыкальном театре? Знаете, как там все устроено. Вот и возникла смелая мысль пригласить вас поработать у нас. — Кем? — Художественным руководителем. — Вы смеетесь?

Ирик уверен, что над ним издеваются, и это не министр, а какой-нибудь особенно остроумный особист.

— Нет, зачем же? У нас в столице есть театр. Два года назад умер худрук. Труппа переругалась, кто-то ушел в другие театры, часть с новым худруком организовала свой. В результате остались цеха, рабочие, персонал. Сейчас кто-то на минимальной зарплате, кто-то в отпуске. Очень убыточно, некрасиво, непрофессионально. К тому же здание в столице — лакомый кусок для многих. И, если оно не будет работать, мы его лишимся.

Даже если это и вправду министр, у него точно с головой не в порядке.

— Вы помните, сколько мне лет? Да, даже если не помните — посмотрите на меня и скажите, сколько актеров будут меня слушать, а сколько — надо мной ржать? — Наберёте молодежную труппу. Будете ставить все, что хотите. — И никакой цензуры? — Почти. И выбирать себе главные роли. Я знаю, как важно для артиста играть то, что хочется.

Стоп. Ирик прикрыл глаза и подышал на счет, стараясь сделать это незаметно.

— И за это я должен устроить балаган с эмиграцией? «Выбрал свободу» — вот это все? — А вы согласны? — Н-нет. — Вот и не надо. Просто контракт, как иностранному специалисту. С вашим минкультуры мы все уладим. Насколько я помню, основная часть заработанного идет в их фонд. Им даже будет выгодно. А размеры вашей оплаты и прочее обговорим позже, если услышим от вас предварительное согласие. — Мне надо подумать. — Конечно. До вашего отлета осталось сколько? Два дня? Подумайте. Только недолго. Проблемы с визами, согласования… Бюрократия. Министр разводит руками, и поднимается. Ирик тоже встает. — Позвоните, когда надумаете, вот по этому номеру. Ирик берет листок с номером, прощается и выходит. В голове шумно. Там орет: «Да! Да! Дадада!» и тихонько воет, что все кончится плохо, и нужно уносить ноги.

*** — Это же мечта! Понимаешь, мечта! — восклицает Ирик. Он носится по ее номеру и бьется о стулья, стол и углы дивана, но не замечает и даже не морщится. — Хватит бегать, будешь весь в синяках. И не слышит. — Ставить, что хочешь! Любые роли! — Любые? — Ну, не сразу, конечно. До некоторых я пока не дорос, что я, не понимаю? Потом, в перспективе…

Ей очень не хочется спускать его на землю. Разбивать мечты — злое занятие. Мария сама не любит мечтать, но Ирику никогда не мешала. Но тут нельзя промолчать. Мария отодвигает с его пути злополучный стул, и опять не решается. У него огонь в глазах, и он словно вот-вот взлетит.

— Это же... Это... Да я с детства об этом мечтал! Театр! Целый театр! — И твой. — Да! — И ты согласишься? Он останавливается, и возмущенно отвечает: — Конечно нет! Неожиданно. — Почему? — Слишком все это соблазнительно. Как будто специально для меня придумали. Подставой какой-то выглядит.

Ну, вот, он все понимает, умный мальчик. Мария рада, что ей не нужно его огорчать. Он все сделает сам.

— С другой стороны — как-то глупо. Не такая уж я звезда, чтобы ради меня крутить большие, сложные схемы. Целый театр. И даже не просят выступить с осуждением. — Точно не просят? Может быть, намекали, а ты не заметил? А, может, на что-то еще намекали? Ирик кривится, дергает шеей. — Это бы я заметил. Пока нет. Пока? Может быть. Но кому он так приглянулся, что такая цена? Целый театр. — Да сядь ты уже. Он садится, вскакивает и снова начинает носиться по номеру, причитая «Мечта, мечта».

*** Зои старается быть спокойной. Очень старается, это ее и подводит. Ирик кивает, пока она хвалит концерт, его, говорит, что все скучают и ждут.

— Что случилось? — она не успевает собраться, или не может. — Все равно ведь узнаю. Ну? — Приходили спецы. На Марию завели дело. Нас всех вызывают давать показания. Ты, как приедешь, тоже должен будешь пойти. Ирик старается думать быстро. — А Мария? — Сказали, что ее арестуют. Еще быстрее. — Зои, не плачь, у тебя тушь потечет. Я перезвоню.

Похоже, это ответ, что ему выбрать. Ладно… Где эта проклятая бумажка? Почему опять какие-то фантики во всех карманах? Вот.

Он набирает номер. — Приемная министерства культуры. Секретарь министра. Слушаю. — Это Иржи Лангелл. — Господина министра нет. Что-то передать? — Передайте, что у меня есть условие. — Молодой человек, вы в своем уме? — возмущается секретарь. — Беженцы с вашей убогой планетки у нас рады дворниками работать, а вы — условия ставить?.. Доброе утро, господин министр. — Кто там? — Господин Лангелл. — Переключи ко мне. — Оставайтесь на линии, — казенным тоном говорит секретарь, и вскоре Ирик слышит министра. — Доброе утро, Иржи Ладислович. Вы подумали?

Ирик очень надеется, что не совершает ошибку. Он мог бы посоветоваться, только с кем? С Марией? С Зои, которую в первый раз видел плачущей? С особистом? Собрать всех ребят и устроить совет? В конце концов — его голова на кону, ему и решать.

— У меня есть условие. — Слушаю. — Мне нужна еще одна рабочая виза, на имя Марии Хансен. — Вот как. — Это принципиально. — Ясно. — На любую работу, хоть суфлером, хоть костюмером. — Правильно ли я понимаю, что вы намерены согласиться? Он все понимает правильно. Ирик уже согласился. — Все документы отправьте мне на почту. И я их внимательно прочитаю. Министр хмыкает. В голосе Ирик слышит улыбку. Доволен, что облапошил? — Документы будут у вас в почте в течение часа. После того, как изучите — пусть ваш агент позвонит, внесем необходимые правки и будем подписывать. И лучше бы не тянуть. День уйдет на визы, переписку с вашим минкультом. — На бюрократию, помню.

Ирик прощается с чувством, что вылез в окно небоскреба, и не знает, куда теперь: вперед страшно, назад тоже никак, захлопнулось. Правда, есть еще один выход: взлететь. Как раз для него.

*** — Это ты?

Герт, наконец, посетил их и принес новости для Евы и отсутствие новостей для всех остальных.

— Нет, у меня была мысль уронить эту Хансен с лестницы, но их особисты сами справились. Он же, как я понимаю, ее не бросит. Значит, останется.

Ева смеется. Уронить с лестницы. Ну, конечно. Как раз его уровень. Она бы поверила, сфабрикуй он дело на Хансен, или внуши Совету, что без Ирика им — никак.

— Хорошо, что обошлось без переломов… Как ты? Плохо выглядишь. Он похудел, побледнел. Сейчас популярна франшиза про древних вампиров. Он так напоминает одного из них, словно сбежал ее навестить прямо со съемок. — Нормально. В зеркале пока отражается — значит нормально. Никогда себя не жалел. И других не умеет жалеть. — Новости есть? — Нет. Но я продвигаюсь.

Ева только собирается попросить комм, как тот сигналит. Герт машет ей на прощание и исчезает, как чудится Еве, взмахнув плащом.

*** Оформление документов занимает на редкость мало времени. Ирика и Марию вызывают в родное посольство. Ирик идет с куратором, Марию, на всякий случай, не берет. Там с ним обращаются, как с дурачком, проводят беседу о поведении в стане врага, выражают надежду, что чуждые ценности не испортят его и не приведут к краху его хрупкого душевного равновесия. Подготовленный Марией и особистом, поклявшийся страшной клятвой кивать и молчать, Ирик кивает, молчит, соглашается, и его отпускают.

В трудовой договор он включает пункт об открытой визе для своих музыкантов. Если он будет давать концерты, они должны приезжать за месяц, для репетиций. Правда, за его счет, но на это Ирик готов.

Зои он звонит, чувствуя себя виноватым. Он, получается, бросил их с Карлой. И всех остальных тоже бросил. Контракт на три года. И, если даже в министерстве опомнятся и через полгода его уволят, они же не смогут столько сидеть без работы и ждать, когда босс вернется.

— Зои, как дела? Мария ей уже все сообщила. Ирик звонит, чтобы извиниться и посмотреть Зои в глаза. — Дела — зашибись. По-другому как-то даже не скажешь. — Зои, я… — Ты молодец. Они тут так бесятся. Тебе бы понравилось. — Зои, прости. — Я хотела тебе сказать, но не знала, как, а тут такой удобный случай. В общем, я увольняюсь. — Что? — Прости, малыш, я бросаю тебя и выхожу замуж. Ирик настолько огорошен, что не сразу соображает спросить главное: — За кого? — За меня. Золтан появляется на экране и обнимает Зои за плечи. — Что?! Да вы что? Издеваетесь? Он негодует и даже чувствует себя совсем немного, но преданным. — Когда вы успели? Почему я не знал? — Извини, друг. — Какой ты мне друг? Ты! Ты мать у меня увел! Золтан торжественно салютует кулаком: — Я стану тебе хорошим отцом, клянусь! Зои пытается хмуриться, но смеется. Ирик видит, что она счастлива, и вспоминает, что это он их бросил, а не они его. — Стань лучше хорошим мужем, — бурчит он смущенно. — И поздравляю. Зои, можно мне с ним поболтать наедине? — Только не ссорьтесь, — Зои встает. За экраном Ирик видит дом Золтана, а Зои в домашнем. — Никогда, моя королева! — Золтан провожает ее взглядом и снова смотрит в экран. — Слушаю, сынок. Говори.

Был бы Ирик рядом, за «сынка» точно бы двинул. Правда, с комплекцией Золтана, тот бы даже не охнул. Зато Ирик хоть какое-то удовлетворение получил.

— Раз ты, гад, украл у меня Зои… — Начало не радует, — вздыхает Золтан. — Молчи и слушай! Раз намечается свадьба, на которую я, кстати, не попадаю, у меня для тебя подарочек. — Надеюсь, не бомба. — Надо бы. Но я слишком люблю Зои. — Прости, но теперь Зои люблю я. — Помолчи минуточку. Золтан изображает, что запирает рот на замок. Ирик кивает. — Хочу подарить тебе свой балет. Если, конечно, ты будешь достойно к нему относиться и хорошо кормить. — Какая щедрость! — Золтан прищуривается. — Подарить или отдать на передержку? Ты думаешь возвращаться? Когда?

Что ответить? Такие перспективы, что дух захватывает, но настолько еще неверные. Ирик не знает, сколько продержится. Потому что — одно дело — петь второстепенных героев, другое — ворочать такую махину, как целый театр. Он, конечно, полон энтузиазма, но хватит ли этого, чтобы не загубить дело и не чокнуться самому?

— Побарахтаюсь, пока не попрут. Посмотрим. А ребятам нужно есть каждый день. Сейчас они в отпуске. Так берешь? Золтан думает и говорит то, что всегда говорил Ирик: — Посоветуюсь с Зои. — Да ладно, ты всегда на него облизывался. — На кого именно? — интересуется Зои от двери. — Он должен сам признаться, — хихикает Ирик, еще раз поздравляет обоих и выключается. Пусть Золотой повертится, а Зои Ирик потом еще позвонит.

Глава 6

— Представляешь? Зои и Золтан!.. Ты знала? Знала! Ирик обвиняюще тычет пальцем в Марию. Та пожимает плечами. — Вообще-то, все, кроме тебя, замечали. — Как? — утихает Ирик от удивления. — Правда, что ли? А я… Я… Ладно. Я хотел посоветоваться. Понимаешь, Карла… Мария разворачивает экран. — Вот тебе Карла. Ирик совсем не готов. — Э-э-э, Карла, привет. Ты уже знаешь? — О том, что вы остаетесь? Это ты ловко провернул, умница. — Но ты… — Думаешь, я работу себе не найду? До тебя работала, и после тебя буду. — Ее все время кто-то пытался сманить, просто мы тебе не говорили, — поясняет Мария. Ирик думает, сколько же и чего он еще не заметил или ему не говорили. — Так что обо мне можешь не беспокоиться. Лучше думайте о себе. Первым делом — толковый директор, администратор, бухгалтер. Юристом может Мария. Наладь отношения с завцехами, пусть вспомнят прошлых поставщиков. Пиаром тоже может Мария, и сам постараешься, пока тебя помнят. Ирик отмирает и в ужасе: — Что значит «пока»? — Пока помнят концерты, пойдут на тебя-певца. А если удастся первый спектакль, запомнят еще и актера. — Зачем я в это ввязался?! Карла его не жалеет, злорадно смеется: — Ничего. Пора повзрослеть, не все же нам за тобой бегать. Побарахтайся сам, авось не утонешь. Глядя, как Ирик хватает воздух, Мария вступается: — Хватит, Карла, не пугай мальчика. Вы далеко, а мне его утешать. — Ничего, пусть знает, что его ждет.

Ирик в полном ужасе зарывается в сеть, находит свою должностную инструкцию, пугается еще больше и начинает читать все подряд — от устройства театра до учебника менеджмента. К счастью, директор театра есть, и даже не смотрит на Ирика свысока. «Будем работать», и вызывает из отпуска администратора. Бухгалтер тоже на месте. «Юристом может Мария», и Ирик какое-то время ее не видит. Они с администратором и директором занимаются чем-то своим, пока Ирик исследует свой театр.

Театр Ирика вдохновляет. Он бегает по залу, лазит по колосникам, рабочей галерее, верхним и нижним сценам; все трогает, щупает, даже нюхает. Когда он стоит на сцене (на настоящей сцене, с кулисами, с поворотным кругом) и смотрит на занавес, в нем просыпается что-то торжественное и большое. Оно мешает дышать, но вселяет уверенность, что он справится. Этой уверенностью он пытается делиться со всеми вокруг. Получается криво.

Нет, с завцехами проблем нет, им, по большому счету, все равно, кто худрук, кто директор, лишь бы платили вовремя и закупались в срок. И — большой плюс: все они дамы среднего возраста, и Ирик сходу их обаял, заверил и успокоил. Труднее успокоить себя.

Директор с администратором пока наблюдают и не лезут в его отношения с коллективом. Они зауважали Марию, а вот Ирика еще нет. Прорыв случается, когда Ирик требует противопожарный занавес. Ну, как требует? Он орет. На сцене техники, и все они старше Ирика вдвое, ему неудобно, и он вопит вверх, прямо в колосники. Оттуда свешивается осветитель, но его ор Ирика не касается, и он любуется бескорыстно.

— Он должен быть! Ирика тянет добавить «я читал», к счастью он вовремя затыкается. — В чем дело? — интересуется директор, сдерживая улыбку. Ирик понимает, что смеются над ним, но ему привычно. — Иржи Ладислович? — Должен быть противопожарный занавес. Где он? По инструкции я отвечаю за пожарную безопасность! — Вы читали инструкцию? — удивляется директор. Ирик надменно кивает: — Конечно. И про устройство сцены, количество занавесов и осветительные приборы я тоже читал. Где горизонтное освещение?

Директор поднимает голову. Осветитель тут же смывается. — Эти вопросы мы уладим в ближайшее время. А вы… Ирик прямо слышит «не суйтесь не в свое дело», но директор — стойкий мужик, и продолжает: — Можете уже заняться набором труппы.

Перед тем, как открывать кастинги, следует заявить о себе, а, значит — телевидение, интервью. Ирик идет торговать лицом. Ему не привыкать, хотя времени жутко жаль.

Потому что он еще бегает по театрам. Ему это интересно и нужно для работы: что смотрят, что любят, чем интересуются здесь. По сравнению с 3-СР, выбор велик: любовные истории, комедии, драмы. Балет, опера — и никаких патриотических произведений. Здесь в тренде романтика и экшн. И Ирик, кажется, знает, с чего ему начать. Но сперва — труппа. Если, конечно, вообще кто-нибудь придет.

*** Менталист очень хочет появиться неожиданно. Он закрывается, но Герт настолько привык к посторонним шумам, что новую ноту слышит мгновенно. И да — это сирена. Но кто из них? Он отправляет Себа с дурацким поручением за город и выставляет секретаря. И это не милосердие: очень неприятно, когда на тебя начинают кидаться близкие люди, и ты вынужден их убивать. Пожалуй, он не ответил бы только Еве, и очень надеется, что в такой ситуации судьба их не сведет. Эберт считает ее своим продолжением, и обычно Герт с ним согласен. Только в драке каждый сам за себя.

Герт убирает флешки в сейф, выключает компьютер, снимает комм. У него есть оружие, но кто всерьез полагается на стволы в дуэли двух менталистов? Он придет не один, с группой поддержки, но вряд ли сразу начнут стрелять. Им что-то нужно, иначе его бы уже попытались убить. Что, он целый месяц зря подставлялся?

«Он» казался «ей». Слава богу, совсем незнакомой. Очень юной, чуть старше Евы, очень сильной и злой. — Ну, здравствуй, Эберт. Доступ к засекреченным документам? У нас вопросы к министру внутренних дел и его канцелярии. — Здравствуй… — Дива. — Претенциозно. Но пока ты красива — тебе идет. Откуда ты? — Спросил бы лучше «зачем?»

К чему тратить слова? Она его откровенно ломает. Пытается подчинить, пока спецназовцы, пришедшие с ней, обыскивают кабинет. Но, если ей так хочется, он спросит:

— Зачем? — А ты не такой уж и сильный, — смеется она. Он исполняет приказ «сесть», и сразу встает («встать»). Эберт очень мешает, но Герт ему обещает: попозже, и надеется обойтись. — Что тебе нужно? Или твоим хозяевам? — У меня нет хозяев! Главное вовремя взбесить. Ловится, как ребенок. — Нет хозяев? А под чьим ты конвоем? Ты их читала? Я отсюда вижу приказ от тебя избавиться, если что-то пойдет не так. — Ничего не пойдет не так! — взвизгивает она. — Сядь! Герт послушно садится. — Видишь? Сейчас ты подпишешь приказ о роспуске Совета. — У меня нет таких полномочий. — Вызови сюда всех восьмерых и заставь! — Знаешь, что, — зевает он, — работай сама. — Если хочешь остаться в живых… — злится она. Спецы направляют на него оружие. Герт чихает. Они падают. Смешно получилось. — Упс. Извини. Поговорим, как коллеги, без этих вот нервных. Кто тебя учил? — А тебя разве учили?

Значит, дикая. Поэтому прет такая дурная сила. Пусти меня, детка. Ты даже не заметишь, как я посмотрю, может быть там еще одна Дива? Нет? Ну и славно: вдвоем вы бы были сильней.

— Сперва нет, потом учили. Не хочешь договориться? Давай, я расскажу, что с тобой будет. Думаешь, они дадут тебе спокойно жить? — Мне обещали… — Обещать можно что угодно. Могу познакомить тебя с Дарси, Мелиндой. Они еще помнят лаборатории и обещания. — Я сломаю тебя и сяду на твое место. И все будет по-другому! — А ты уже придумала, как? Она все еще злится, но как-то иначе. Может быть, он достучался, но явно не до того. — А еще я знаю, где остальные. И про систему воздуховодов. Так что делай, что говорят. А потом я тебя убью. — И всех остальных? — Их — нет. Их убьют раньше. Нужно было не ждать, а шерстить всех, начиная с силовиков. — Так что? Кто тебе дороже? Решай, Эберт! Что ж, хочешь Эберта — будет Эберт. Герт закрывает глаза. Открывает — уже другой.

*** Они все чувствуют это одновременно. Ева выскакивает из комнаты, и в коридоре ее перехватывает Дарси.

— Ну что? Наш Ирод решил-таки стать Темным властелином всего Арса? Или просто где-то взорвался реактор? Ева вырывается и бежит на пост. Там еще ничего не знают. — Шон, ты можешь помочь? У дежурного раздается сигнал.

*** Очень мило: снова кровь и трупы. И без ножа обошелся, какой-то железкой… Скрепкой?! Ругаться с самим собой некогда и бредово, тем более Герт целиком и полностью одобряет такой подход к решению проблем. Дива умерла удивленной. Прости, красотка, но из двух девочек я выберу не тебя. Комм включается слишком долго, и это бесит. — Выводите всех, и — во второй бункер. Дай громкую связь. Шон — проверь воздуховоды. Ева — щиты. Дарси, можешь делать фарш из всего, что шевелится. Присмотрите за Максом с Мелиндой. — Я сама присмотрю за мужем. — Вот это — по-нашему! — Дарси довольна, и Герт ее понимает. — Герти, детка, не переживай. Все с нами будет в порядке. — Пошли! Дальше — проще. — Закрыть резиденцию. Неизвестный вирус. Входы и выходы. Аннулируются все полномочия и пропуска. Убраться в моем кабинете. Всем оставаться на рабочих местах. Группа медиков осуществит проверку.

«Группа медиков» в бронежилетах готова ко всему, но Герту некогда. Он бьет прямо через дверь и быстро читает. Всех подозрительных забирают «на карантин», остальным приказано ждать.

Силовиков приходится наскоро заменять своими. В такой обстановке так удобно устроить переворот, что Герт пару секунд позволяет себе насладиться мыслью об абсолютной власти. Потом возвращаются слабость и головная боль. Да, чтобы удержать власть, сперва нужно вырастить свою армию. А потом какой-нибудь ученик все-таки доберется до тебя, когда ты не будешь ждать. Верить нельзя никому. Может быть, Еве. Но это не точно: у Евы отказали мозги и появился мужчина, а ему нельзя доверять (потому что верить нельзя никому).

*** Он входит и валится на ее кровать. Объясняется Себ. Ева слушает из своей комнаты, немного уже представляя, как все было. Герт спит три дня. Все это время они с Себом от него не отходят. Себ спит на полу, в ногах, Ева — в постели, и Герт ее обнимает. Ночью Ева слышит, как Себ поднимается и долго стоит у кровати, смотрит на них. Но днем он молчит и приносит ей есть.

Герт открывает глаза и просит: — Евка, уйди. Она уходит, не оглянувшись на Себа. Дверь запирает Герт.

— Ну, что, теперь нам можно уехать? Характер Дарси не смягчился за два месяца заключения. Ева чувствует, как ей хочется все разнести. — Еще неделю, пока я подчищу хвосты в войсках. — Почему ты один? Давай, мы поможем, будет быстрей. — Мне нужно тихо убрать виновных, а не вешать их внутренности на ветках в Центральном парке. — А мне нужно домой! Я тут скоро свихнусь! — Да что ты? — смеется Герт. — Дорогая, еще чаю? Еве тоже не терпится. Теперь она смотрит новости и клипы в сети. Ирик везде, и ее тоска по нему становится все сильнее. Звонить все еще нельзя, и, глядя на интервью и песенные эфиры, Ева едва сдерживается, чтобы не сговориться с Дарси. — Может быть, я помогу? — Ты же у нас принципиально не убиваешь? Ты бесполезна. Это жестко, даже обидно, но тут он прав. — А обязательно убивать? — Хочешь, чтобы убили всех нас? — Эвочка, не стоит соваться в эти дела, — советует Шон. С некоторых пор Ева ему доверяет, поэтому просто уходит, не попрощавшись. Ночью на почту приходит старый концерт. Он еще с 3-СР, Ирик совсем юный, лет семнадцать, не больше. И он безусловно прекрасен. Ева принимает это, как извинение, но становится только хуже. Ирик объявляет кастинг. Ева ревнует сразу — к профессии и артисткам.

*** На кастинги приходят студенты и безработные. Ирик смотрит всех. Ему нужны универсалы, или пусть драматические, но с голосом, а таких мало. Он готов брать всех, кто попадает в ноты и не ходит на деревянной ноге.

Ансамбль, к счастью, набирает не Ирик, и там все нормально. А вот с артистами ему пока не везет. Мария и администратор советуют не торопиться. Они не успели — открылся сезон, артисты уже разобраны, остались те, кого никуда не взяли. Но лучше талантливая молодежь с последних курсов, чем алкоголики и скандалисты с чужого плеча.

Одного «скандалиста» Ирик все-таки взял. Мужик колоритен: пожилой, но высокий, плечистый, с длинными волосами, как влитой будет в ролях отцов и злодеев. Спел классический бас и рок. Ирик прямо влюбился.

— Наши старперы к тебе не пойдут, — заявляет тот откровенно. — Посмотрят сперва, подумают. У всех свои гнездышки, поклонницы, зачем рисковать? — А ты? — А я забодался эту оперу петь. Кстати, забыл сказать: танцевать не умею. Если только медленно и печально. И скорую за кулисами обеспечь.

На самом деле Брейт — накачанный и спортивный. Но любит покрасоваться возрастом и рассказать, «как бывало раньше, цыплята». Девочки из ансамбля от него без ума.

К концу сентября появляются приличные голоса. Некоторые откровенно признаются, что никуда не попали. Некоторые недавно услышали; кто-то приезжает из других городов. Половина труппы есть, и Ирик потихонечку воскресает.

— Спасибо, мы вам позвоним. Следующий. Ирик, помощница режиссера и окончательно к ним примкнувший администратор, уже устали. — Еще пара человек, и — перерыв. После перерыва — вторая группа. Ирик ужасно хочет спать, сгибается, трет глаза.

И медленно поднимает голову, услышав: «Здравствуйте, меня зовут Ева, мне двадцать один год. Номер двадцать один».

Ева стоит на сцене. У Ирика в глазах — цветные круги, как будто ей в спину включили свет. Она сияет. — Что будете петь? Она поет. Ирик не слышит слов, не узнает арию. Он погружается с головой в чистый звук, и понимает, что ни разу еще не слышал ее голоса. — Ну, с классикой у вас все хорошо. А что-то характерное? — просит администратор. — И шепчет помрежу: — Какая-то маленькая. Точно двадцать один? — Ева… Его голос срывается, но ему плевать: она улыбается и поправляет отросшие волосы незнакомым движением. Как же он от нее отвык. Как скучал. — У вас есть любимая песня? — Есть. — Спойте. — Она немного неформат. Но, если хотите… Администратор косится на Ирика и машет рукой: — Хотим.

Включается минусовка. Ирик ее узнает, и вцепляется в подлокотники, чтобы не вскочить. Теперь он слышит слова, и в груди стучит так, что, кажется, разорвется.

Вернись ко мне. Дай мне руку и выведи из темноты на свет. Вернись ко мне. Как я устала ждать, а тебя так давно здесь нет. Вернись ко мне. Я зову тебя. Я жду тебя, борюсь с пустотой. Вернись ко мне. Встань рядом со мной. Пой вместе со мной.

— Спасибо, мы вам позвоним.

Хлопает дверь, а Ирик все еще приходит в себя. Вот как поют сирены: ему казалось, что он один слышит ее голос, прямо у себя в голове. И, очнувшись, понимает, что стоит, и чуть не влез на сцену.

— Где?.. Ему в руки суют анкету. Он пробегает глазами «Эва Мира», ищет номер и забивает его в комм. — Я так понимаю, дюймовочку мы берем? — спрашивает помреж. Ирик не отвечает. Он уже бежит из зала, прижимая комм к уху. — Перерыв — двадцать минут!

*** — Вот это скорость, — иронизирует администратор. — Ты же видел — он чуть на сцену к ней не полез, — пожимает плечом помреж. Она столько тут повидала. Сопливый худрук, побежавший ловить певичку — это банально. — Неэтично же. — А ты хочешь поспорить с начальством об этике? Ну, вперед, догоняй, пробуй. В конце концов, он же не будет ее насиловать. Ну, предложит. Согласится — будет у нас прима. Пошлет — будет злой худрук. Лично мне — все равно. Пойду объявлю перерыв, хоть пожрем.

Ирик выскакивает в коридор, пролетает мимо соискателей, бежит дальше. Ее нигде нет.

— Ева! Ева, ты где? Она отвечает: — В гардеробе. Надеваю куртку. Что? Нет уж! Снова исчезнуть?! — Стой! Раздевайся! — Ладно. — Сдавай куртку обратно и иди на второй этаж. Ирик бежит на лестницу, не прекращая звонка. Кажется, нажми он отбой — и она исчезнет. — А что на втором этаже? Он слышит, что она слегка задыхается, стучат каблучки — бежит. — Там… Они встречаются на лестнице между первым и вторым этажом. Ирик не дает ей спросить, хватает за руку и тащит за собой. — Куда мы? Она не сопротивляется, доверяет, и это делает его еще счастливее, хотя он думал, что больше и невозможно. — У меня теперь есть кабинет, — поясняет он и захлопывает дверь этого кабинета. Там табличка. Написано: «И. Л. Лангелл. Художественный руководитель». Он потом похвастается, сейчас не до этого. — Ева! Это ты! Он ее прижимает, хватает, возит руками по плечам, спине, трогает лицо. — Это ты. Она позволяет себя целовать, целует в ответ, смеется: — Это продолжение кастинга? А ты точно худрук? Он рычит: — Эти твои застежки!

Все закрыто, не доберешься. Он дергает молнии, стаскивает пиджак, целует открытые плечи. Дальше никак — лиф, брюки, и все заело намертво. Или у него так пальцы дрожат, что он не может открыть?

— Как раз для таких случаев. Он медленно убирает руки, прижимается лбом к ее щеке, размеренно дышит, чтобы прийти в себя. — Так, начнем сначала. Это ты. — Я. Он снова трогает ее плечи, зарывается лицом и руками в волосы, нюхает. Да, она. Вряд ли он внезапно спятил и видит призрак. — Где ты была столько времени?! Это не вопрос, просто вопль, но она отвечает: — В лагере. Нет, не в таком лагере, не пугайся! В тренировочном лагере. А потом в… санатории для военных. — Тебе что-то сломали? Избили? Ранили? — Просто плановая проверка. Он сползает на пол, к ее ногам, утыкается лбом в живот. — Господи, это ты. Наконец. В дверь стучат. Помреж интересуется: — Иржи Ладислович, вторую группу перенести на завтра? Ирик готов перенести на завтра все, весь этот мир. — Нет. Я подойду через пятнадцать минут. — Она все еще там, — шепчет Ева. Знала бы она, как ему наплевать! — Не уходи. Ты опять пропадешь, и я точно сойду с ума! — У меня вечером спектакль. Ева кладет на стол программку. На тот самый стол, на который он был готов ее уложить. — Если будет время, можешь прийти, — рядом ложится билет. — Если не интересно, вот мой адрес.

Она поднимает пиджак, накидывает на плечи, прикрывая красные пятна. Он слишком сильно ее хватал. За дверью помреж и администратор. Смотрят только на Ирика, словно он вышел один, а она невидимка. Он провожает ее вниз, помогает надеть куртку и думает, что репутацию ей испортил, не напрягаясь. Думает еще, и целует в щеку: хуже уже не сделать. Он надеется только, что вечером Ева его не побьет.

— Иржи Ладислович? Так, берем девушку? В штат или на контракт? — Как она захочет, так и оформим. Пусть думают, что хотят, шипят в спину, но в его театре Еве в лицо ядом плеваться не будут. Он тут начальник, в конце концов.

На спектакль он идет. Бежит. Покупает букет, на входе снова разыскивает билет по всем карманам. Его узнают, не зря торчал в каждом экране почти месяц. За спиной шепчутся. Две девушки спорят, зачем он тут. — Высматривает, кого бы переманить. — У нас поющих не так много. Бесси, Эва, Нейтон, ну, я. Остальные — так, полушепчут. Интересно, кого он выберет. — Я бы выбрала Бесси, она шикарная. Или Нейтона, если он по мальчикам. А вот посмотрим, кому будет дарить букет. — Как жаль, что сегодня не моя очередь. Герда как раз-таки шепчет. А я бы спела. Ирик не выдерживает и оборачивается. — У нас, между прочим, открытый кастинг. Спокойно можно прийти и спеть. Они сконфужено переглядываются. — А потом режиссер узнает и... обидится. — А мы не публикуем фамилий на сайте, разве что сами растреплете. Тихонечко приехали, показались, и убежали. — Он протягивает визитку. — По вторникам и четвергам с трех до пяти. А теперь давайте смотреть. За спиной весь спектакль тишина, после антракта они не возвращаются. Побежали сплетничать дальше?

Ева играет героиню-подростка, ту самую, с трудной партией. И поет идеально, но не так волшебно, как пела на кастинге. Теперь Ирик знает, что Ева может гораздо лучше, слышит, как она сдерживает голос, не дает ему воли. Но даже то, что есть — прекрасно звучит.

После спектакля он ждет в фойе. И дожидается режиссера. Тот не очень-то дружелюбен. — О, наш уважаемый конкурент! — Коллега, — возражает Ирик как можно мягче. — Что привело к нам такую звезду? Пришли соблазнять наших артистов? Все это, конечно, в шутку и с милой улыбкой. Но напряжение чувствуется, а Ирику война ни к чему. — Пришел любоваться и восхищаться. У нас дома ничего подобного не увидишь. До сих про помню, как мы подпольно скачивали ваши спектакли и смотрели по ночам. Режиссер смягчается, но не слишком. — Значит, будете воровать идеи? Ирик едва не фыркает: у него своих некуда девать, одну бы какую наконец выбрать, а то его бросает в разные стороны. — Ни в коем случае. Да и заметят: идеи такого мастера будут сиять в любой постановке.

Ирик достаточно польстил: режиссер расслабляется и улыбается уже не так ядовито. Но тут очень не вовремя появляется Ева. Не вовремя, потому что Ирику тут же становится наплевать на все, кроме нее, а режиссер понимающе ухмыляется:

— Вот как… — Ирик… Мэтр, это Иржи Лангелл. — Мы уже познакомились, Эва, благодарю. И позволь посоветовать: будь аккуратней, хотя бы на людях. Господин Лангелл теперь тоже мэтр, даже если и позволяет кому-то называть себя по-домашнему. Интимность допустима наедине. Ты еще молода, и твоя репутация… впрочем, это скорее забота Мастера. Эвочка же у нас любимица главного режиссера. Вы не знали? Ах, как неудобно вышло.

Высказавшись, он прощается и уходит. Ева хмурится: — Крыса. Как раз начинают выходить актеры, на них смотрят. Ирик расстроен: — Я и тут тебе все испортил? Не надо было… — Забудь, — она пожимает плечом и машет коллегам: — До завтра, девочки!

Он любуется, помогает застегивать плащ, выпутывает ей волосы из цветов. Какой-то сложный букет, все оттуда торчит. Забирает его себе, подставляет локоть. Хорошо, что двери открываются сами. Он бы точно запутался, врезался и что-нибудь уронил.

— Эвочка, не через служебный? — Ты что, не видишь, она занята! Кто-то еще прощается, шутит и обсуждает. Ирик за букетами видит только пол под ногами, и чувствует Еву рядом с собой. — Ты голодная? — Очень. — Ресторан? — Уличная еда.

Они почти в такой же кафешке, как та, где она кормила его, и Ирику кажется, что не было этих двух месяцев. И вообще ничего еще не было. Он смотрит на каплю соуса на кончике носа, на губы с которых она слизывает крошки, и думает: «я сейчас умру».

Оказалось, не просто думает — говорит. Ева смотрит (может быть и читает мысли, но он сейчас и так на ладони), берет его за руку, и они выходят, оставляя букеты лежать на столе.

Из ее окна виден утренний город. Ирик оглядывает здания, дороги, мост и какой-то парк с озером посередине. Как здесь старомодно. Наверное, специально, этакий исторический центр. — Ты богатая? Он так и живет, точнее — ночует, в отеле (теперь ему и Марии номера оплачивает театр), и не выбрал времени зайти к кому-нибудь в гости, поэтому не знает, сколько может стоить такое жилье. Точно не Седьмой уровень. Девятый? Десятый? Здесь все не так. Ирик запутался в уровнях. К какому относится Ева и где он сам? — Нет. В институте жила в общаге. Две пенсии — военная и по потере кормильца, иногда гонорары, зарплата в театре. Все.

Она подходит и становится рядом. Он убирает ей волосы от лица и забывает, о чем они вообще говорили.

— А квартиру мне подарили на совершеннолетие.

Он не собирается спрашивать — кто. Ни у нее, ни у других, желающих поделиться. Он и сам все ей готов подарить, но что у него есть? Только песни, которые он по ночам пишет в стол — все они о ней.

— Сегодня — спектакль. А завтра? — Завтра я свободна. — Приходи в театр. Если нужно, я попрошу позвонить. Официально. — Так меня берут? — А ты не догадалась? Она смеется. Ирик любуется и щурит глаза: солнце бьет в стеклянную стену, и Ева снова сияет. — Я надеялась. — Ты прекрасно поешь. — Я пою хорошо. На кастинге я зацепила тебя, не сдержалась. Остальные слышали обыкновенный голос. Знаешь, в детстве меня учили: «Не больше трех октав, Эвочка! В крайнем случае можно четыре. У людей не бывает таких нот. И так низко тоже нельзя, тебе двенадцать лет, какой может быть бас?» — Бас? — Ну, раз ты меня берешь, просто имей в виду: я всегда могу сделать немножечко больше. Если сложная ария, например, или кто-то не тянет, тоже могу помочь. — Это как? Она усаживает его на кровать. — Какая у тебя самая верхняя нота? — «Соль» второй. — Могу подтянуть до «ля». Хочешь? — Конечно.

Он не распет, даже не выпил воды с утра, но как обычно, плюет на технику безопасности ради авантюры. «Соль» удается легко, Ирика словно поддерживает волна. Ева кивает, и он пытается взять «ля». Связкам непривычно, но голос что-то подталкивает вверх, и у него получается!

— Ух ты! — Но она не останется, — предупреждает Ева. — Только пока я держу. — Я понимаю. — В общем, если что-то случится на сцене, я помогу. — Да ты просто сокровище! Хочешь в штат или контрактом? — Наверное, я спрошу у Мастера, как будет лучше. — Кто такой Мастер? — хмурится Ирик. — Почему должно быть лучше ему, а не тебе? — Это наш худрук и главреж. Тебя же вчера предупредили: «Ах, вы не в курсе? Как неудобно!» Она мастерски передразнивает вчерашнего режиссера. Ирик фыркает. — Ясно. Худрук и главреж Центрального театра — это серьезно. Ева потягивается и, выходя из комнаты, объясняет: — Просто не хочется обижать.

Он смотрит на озеро, в нем отражается солнце. Но без Евы в комнате хмуро и тускло, и Ирик идет за ней.

Ева переходит в его театр. И, хотя за спиной и в сети, ее обзывают дурой и предрекают, что он прогорит, а ее больше никуда не возьмут, Мастер, видимо, не обиделся. Ирик готов ее поддержать, но она спокойна. И уже знакома со многими: с кем-то училась, с кем-то играла. Тусовка поющих артистов очень мала, и все знают всех.

Когда Ирик ее представляет, кто-то позволяет себе гримасы, но из-за спин возникает Брейт и басит: — Вот и доча моя! А я все жду, когда ты сюда доплывешь. Ну, привет! Оказывается, они вместе пели в «Отцовской заботе» она — дочь, он — генерала-отца. — Сколько тогда тебе было-то? Семнадцать? А сейчас? И что же не подросла?

Ирик смотрит, как Брейт ее тискает, наверное с завистью, пока не замечает, как за его спиной администратор сигналит Брейту, делая страшные глаза и кивая на Ирика. Только стена танцзала — зеркальная. И когда администратор это понимает, у него делается смешное лицо. Первым ржать начинает Ирик, остальные за ним.

— Да куда уж мне, старому, больному пенсионеру, против красавцев-то молодых, да еще при чинах! Брейт оставляет Еву, оборачивается и ловит двух девушек из ансамбля. — Утешьте дедушку, девоньки!

Поднимает их на руки, крутит, девчонки визжат. И Ирик так же восхищенно на него смотрит, как все остальные. Администратор под шум сбегает, и до вечера Ирика не дергает. Тоже хорошо. Через неделю — окончание кастингов и общий сбор труппы. Наконец-то.

— Здравствуйте. Меня зовут Гера, мне тридцать… семь лет, и это я мешала вам смотреть спектакль.

Ирик сразу решает — берем. Высокая, статная, с глубоким контральто блондинка. Типаж королевы-матери. То, что нужно. Поет она хорошо, классно танцует. «Спасибо, мы вам позвоним» Ирик говорит для проформы. Завтра же позвонит: такой бриллиант потерять нельзя.

Он выходит из зала и натыкается на нее опять. Точнее, слышит разговор в коридоре, и останавливается: любопытно же.

— О, и ты тут, мать! — приветствует Брейт. — Что, твой режиссер завел себе помоложе? — Ну что за люди у нас! Мужики сплетничают, как бабы. — Да ладно тебе, я ж по-доброму. Кстати, у нас тут, если что, ловить нечего. — Да, ваш молодой совсем, — вздыхает она. — Хотя… без жены, детей… — Ты не в его вкусе. — Откуда ты знаешь? Ирик выходит из-за угла и приобнимает Брейта за талию. — Он-то знает. Правда, красавчик? Тот, не моргнув глазом, прижимается теснее, мурлыкает: — Да, дорогой.

Гера приподнимает брови, и только. — У меня есть друг. Герой, баритон, почти не занят в театре. Прекрасно двигается, очень гибкий, двадцать шесть лет. — Это что, Нейтон? — узнает Брейт. — Нейтон. — Высокий? — уточняет Ирик. Он без ума от этой парочки ветеранов. Они работают слаженно, как после месяца репетиций. — Высокий, красивый, — хвалит Гера. Брейт показывает себе ладонью у уха и кивает: «высокий, да». — Тогда пусть приходит. На кастинг. А то у меня в кабинете диван ужасно скрипит. Помнишь, милый? Как бы не доломать. Будем смотреть по старинке. Не через постель.

*** — Что это было? Гера позволяет себе удивиться только когда шаги худрука затихают где-то внизу. — С каких это пор ты у нас «красавчик»? — Это был мастер-класс от начальства с привлечением подчиненных. — Брейт смеется. — А ты купилась? Он без ума от Эвки. Но Нейтона все равно приводи. Два спектакля в месяц — не дело. Как парень еще с голоду не подох.

*** Нейтона Ирик пытается невзлюбить. Он действительно высокий, красивый. Классический герой на главные роли. Правда, слегка деревянный, но герою простительно. Бархатный, глубокий баритон — и это в двадцать шесть лет! Но Ирик главные роли хочет себе. Хотя понимает, что с физикой не повезло: он тоже высокий, но тощий. Хотя, кого это смущало в героях?

И тут Нейтон поет бродягу, и Ирик тут же влюбляется и в него. Потому что из деревянного красавчика вдруг вылупляется потрясающий характерный актер. И рост с красотой совершенно ему не мешают, и баритон звучит то густо, то дребезжаще. Ирик берет его, даже не отсылая с дежурным «мы вам позвоним».

Сбор труппы — это как первый концерт. Ирик психует все утро. Ева его утешает, обнимает и обещает, что все будет хорошо.

В зале всего сорок человек, а кажется, что сто сорок, двести, тысяча. Ирик становится перед сценой и оглядывает тех, кто станет его семьей на эти три-четыре месяца, а, если у них все получится, на целый год и дальше.

— Здравствуйте. Если кто не помнит — я ваш художественный руководитель. Всем меня видно, или на табуретку встать?

Раздаются сдержанные смешки. Он мог бы говорить со сцены, но не хочет возводить барьер с первого шага. Здесь важны не подчиненные, а единомышленники, и сегодня их нужно завоевать.

— Рад видеть вас в театре. Все вы — прекрасные певцы и актеры. И мы будем делать из певцов — актеров, а из актеров — певцов. Никто не уйдет живым.

Ирик не готовил речь, и вообще не слишком понимает, что говорит. Перед ним — Ева, Мария, директор и администратор. Наверное, пока они не вызвали скорую, можно продолжать. Аудитория снова смеется, но сдержанно: еще не знают, чего от него ждать. Если бы он сам знал, было бы хорошо.

— От первого спектакля зависит многое: имидж театра, успешность вас, как актеров, ну, и моя рабочая виза, я думаю. Так что всем нам есть, что терять. Поэтому первым я предлагаю поставить «Ученика чародея». — Это старье? — раздается с задних рядов. Ирик взвивается: — Кто это сказал?! Все затихают, не шевелятся, первые ряды вовсе не дышат. Ирик злится. — Значит, кричать из-за спин мы можем, а встать и сказать — нет? Со мной можно спорить. А прятаться за другими — нельзя! Поднимается рыжий парень. «Стэн, — вспоминает Ирик — Тенор, герой, друг героя, двадцать один год». — Так ты считаешь, что это старье? — Считаю. — Не старье, а классика! — горячится Ирик. — Смотри: есть чародей, который вычисляет конец света, всемирную катастрофу. И, чтобы ее избежать, нужна жертва. Это — старье? Сейчас в новостях скажут: на нас летит астероид. Там такое-то население. Намного меньше, чем на планете. Какие-то дикари. Эвакуировать некогда, можно успеть сбить. Что бы ты выбрал? Стэн честен: — Сбить. — Ага! Дальше! Вычисляют жертву. Какая-то девица из Города. Сам чародей туда не идет: его там помнят по прошлому, да и девицы уже не клюнут. Поэтому идет ученик. Сирота. С детства учитель — главный и мудрый, знает все, знает, как лучше. В общем — почти бог. И — ради спасения мира — возьмешь кого-то за руку и поведешь на смерть? На этот раз Стэн молчит. И молчат все. — Не так уже просто? Ученик встречает жертву и — ах! — влюбляется. Понятно: он девушек близко не видел, а она — фея, принцесса, мечта. Он заливает ей про спасение мира, зовет идти с собой, не говорит, конечно, как именно ей придется спасать. Правильные слова ее убеждают, да и ты в них раньше свято верил, а теперь они кажутся гниловатыми. Ради спасения — убивать? И тебе придется резать наивную дурочку. А ты влип по уши, видишь ее во сне. Простенько и старо, да? Стэн стоит, уже испытывая неловкость, но Ирик завелся, ему не до чужих проблем. — Он уже понимает, что убить вот такую — не сможет. А она — ну наивная, добрая. Дура. И ты понимаешь, что учитель ей скрутит мозги, и она добровольно пойдет под нож. И еще счастлива будет, что мир спасла. — Дура, — жалостно выдыхает кто-то из девочек. — И убить ее придется тебе. И раньше ты был готов, а теперь перережешь глотку себе, учителю, лишь бы она жила. И помним про мир. Вроде, их больше. Их надо спасать. Но кого? Служанку, которая обматерила? Священника, который в детстве ставил коленями на горох? Соседей, которые не добили только потому, что учитель ехал мимо и вовремя отобрал? Кого — ценой ее смерти — спасать?!

Стэн садится. Ирик выдыхает. — И вот, ты придумал, как поступить. И надо только, чтобы она не догадались, а учителя ты уболтаешь. Старик уже спятил, ему все равно, кого убивать. Тебе хочется верить в это. И — сцена прощания. Ирик хватает Геру за руку, тащит на сцену. У нее огромные, испуганные глаза. — Ты же это пела, я видел клипы. — Я это пела, когда еще было меццо. Сто лет назад! — Я в тебя верю!

Ирик включает минус. Она не подводит, и звучит с ним в унисон, словно они играли это годами. Даже помнит слова.

Когда они замолкают, в зале долгая тишина. Ирик не думал, что первые аплодисменты достанутся ему от труппы. Это приятно. Он целует Геру — руку, потом, не сдержавшись, в щеку. Она обнимает его, и счастливо улыбается.

— А говоришь — сто лет! Кто еще думает, что это старье? Никто не встает. Ирик даже обещает: — Репрессий не будет. Просто интересно. В зале молчат. — Хорошо. Завтра список ролей будет на стенде. Читка — с утра на малой сцене. На большой — декораторы и свет. Ансамбль, как обычно — в танцзале. Ко мне есть вопросы? — Почему фиолетовый?

*** — Почему ты — не ты? Розовый давно смылся. И настроения краситься нет. — Я же теперь начальство. Должен выглядеть солидно и основательно. Видишь, даже пиджак ношу. А реклама? Кто пойдет в театр, худрук которого — розовый? — Но ты же набрал труппу. Труппу набрал, пьесу выбрал. Ева… Ева рядом. — И правда.

*** — Почему фиолетовый? — Чтобы закрасить раннюю седину, — смеется Ирик. — Нет, вру. Это, ну, такой салют в честь нашего дня рождения. В честь вас всех. Вы — самые крутые, и я вас люблю!

Ирику нравятся аплодисменты. Мария закатывает глаза и тоже хлопает. Врачам никто не звонит, значит, есть шанс, что он все сделал правильно.

Ансамбль уже репетирует: Ирик нашел им старые самопальные записи, в которых можно было разобрать основные номера, и попросил оставить главную тему, но осовременить рисунок танца. Хореограф задумался, покивал, а наутро уже летел в танцкласс с горящими глазами. А ребята выползали с репетиций по стеночке, но продолжая изображать вращения и пируэты руками.

Эскизы декораций Ирик принял сразу, и огреб познавательную лекцию от директора о ценах, распределении бюджета и необходимости корректировать творческие порывы с реальным состоянием финансов. Речь уважительна, корректна, но очень напоминает головомойки от Зои с Марией, когда он рассказывал сценарии новых концертов. Зои обычно предлагала купить сразу живую лошадь, космолет и слона.

— Смысл я понял, — кивает Ирик, — а что у нас вообще по финансам? Директор моргает и поспешно отрекается: — Денег нет.

Тоже не привыкать. Их никогда нет, зато всегда можно заработать. Ирик объявляет сбор. Анонсирует спектакль, интригует — в этом он мастер. Предлагает всякие плюшки тем, кто пожертвует на постановку, продает трансляции, как на концертах, обещает съемки с репетиций и личные письма с автографами от всех актеров. Внезапно — первыми включаются поклонницы Брейта. Потом начинает работать его Легион. Реклама-реклама-реклама. Ирик каждый вечер в сети, благодарит, улыбается, «продает себя за гроши» (а как же без критиков и ненавистников этого — в любую дырку пролезет и выпросит грош у нищенки — так себе певца и никакого актера).

Посещает несколько вечеринок, делает концерт-интервью на радио. Ужасно жаль времени, зато находятся спонсоры — пара небедных компаний. Директор обалдевает и только машет рукой, когда Ирик тащит команду участвовать в телевикторине и объявляет концерт на площади перед театром. Трансляции нет, так что билеты расходятся, как расходились на сольники в его лучшие дни.

На улице холодно, Ирик смотрит на девочек в вечерних платьях, и ему хочется их укутать и спрятать в театре, но они храбро сбрасывают перед выходом куртки и с блеском работают свои номера. Публика аплодирует стоя, им тоже холодно. Счет растет. Директор бледнеет. Мария хихикает: «это наш мальчик!». Декорации Ирик отбил и даже ушел в плюс.

— Если это шелк — он не должен блестеть, как дешевый штапель! Ирик старается не орать: в мастерской дамы. Но то, что ему предлагают, похоже на эскизы, как мышь на кота. — Костюмы из марли — позор! Сетка — позор! Он за локоть вытаскивает Геру на середину. — Вот эту королеву вы хотите одеть в такое?

Гера берет ткань аккуратно, почти брезгливо, прикладывает к себе, стойко молчит, но лицом поясняет всем и каждому, как ей противно даже держать в руках такую неприличную тряпку.

— Или снова денег нет? — Ирик отбирает у Геры отрез и сует директору. — На вот это — есть, на нормальную ткань нет? — Ладно, будет вам ткань, — сдается директор. — На натуральную не рассчитывайте, но приличная будет. — Сперва покажете мне, — распоряжается Ирик, когда директор уходит. Завмастерской с умилением кивает. Ирик догоняет директора в коридоре. — А что у нас с париками? Тот молча сворачивает в туалет и запирает дверь.

— Так. Объявление. Девушки! Наши прекрасные! Поскольку с париками пока проблемы, я, тиран и сатрап, королевским указом запрещаю всем стричься. Совсем. До самой премьеры. Растим локоны, косы; особенно ты и ты. «Ты и ты» согласно кивают. Остальные поправляют прически, уверяясь, что у них не такая беда, как у названных двух. — Это еще не все, — продолжает Ирик. — Юноши, мальчики и мужчины — тоже перестают стричься. — И бриться? — уточняет Брейт, которому играть отца героини. — Может, конечно, что-то путное отрастет… Интересуется (правда, молча) и Нэйтон — отшельник, старик, главный злодей. — На бороды наскребем, — ободряет Ирик. — А краситься? — девушки. — Если только в блондинок. — Почему? — Очень блондинок люблю. Уф… Вроде, никто не обиделся и не пойдет жаловаться в профсоюз на его самодурство. Смеются. — А нам нравится фиолетовый. — После премьеры можем хоть всей труппой покраситься. Всех люблю, мои дорогие! Всё, убежал!

— Значит, любишь блондинок?

Он теперь каждый вечер едет к ней. Сперва — с цветами, потом — с едой. Готовить обоим некогда. Она все еще играет у своего мэтра и в антрепризе, он — с головой в работе, и, даже, если встречает ее в театре, нет времени подойти.

— Тебя я люблю отдельно. Даже лысую и с бородой. — Ну у тебя и вкусы. — Мне говорили, что я псих, — соглашается он. — Тогда дай мне отшельника, он характерный. А то опять какие-то девочки. — Что значит «какие-то»? Ты играешь главную роль! Постыдилась бы жаловаться.

Ей не стыдно. Ирику иногда кажется, что он бы мог так сидеть, глядя в смеющиеся глаза, всю свою жизнь. И он купил кольцо. Но загадал: если все получится со спектаклем, если премьера пройдет… не провально, тогда он спросит. А сейчас, что он может ей предложить, кроме себя самого и своей любви? У него даже дома нет.

— И что обо мне подумают, если я наряжу любимую женщину в балахон и бороду? Хочешь выставить меня извращенцем? Она хохочет и гладит его по волосам. — Об этом я как-то не подумала.

«Тебя не очень обижают в театре?» — хочет спросить он, но не решается. Она выглядит спокойной, вечерами — даже счастливой. Наверное, он бы заметил, если бы что-то было не так. Или нет?

На читках Ирик старается, вспоминает своих режиссеров. Пристает к актерам с вопросами: кто твой персонаж? Почему он это сказал? Ребята стараются тоже, даже Брейт и Гера. Хотя Ирик подозревает, что в душе они стебутся над ним. Но он же не режиссер!

Хуже становится, когда начинаются мизансцены. Он не может придумать, куда и кому идти, зачем, почему. Какой же это кошмар! Радуют только танцы: хореограф уже все знает, ансамбль повторяет за мастером, а Ирик сидит в углу и ругает себя. Знал же, что не получится! Знал же, что опыта нет! Это тебе не лицом светить и из публики деньги выклянчивать. Какой же позор, господи, какой позор!

— Всё! — на него оборачиваются, прерывая танец. — Ансамбль свободен! Все свободны! Я тоже, похоже, свободен. Все расходятся. Рядом садится Ева. Из кулисы ей мигает Брейт, за его плечом — Нейтон. Гера становится рядом. — Мэтр, что-то случилось? Мы можем помочь? Ага, прочтите мне пару курсов режиссерского мастерства за одну ночь. — Нет, Гера, спасибо. До завтра можете отдыхать.

Ева, конечно же, остается. — Я не читаю тебя, но чувствую фон. Ты отчаялся. В чем дело? Все же шло хорошо. — Хорошо?! Я бездарность! Только могу, что орать. Нет, я пою хорошо, но, как режиссер, полное… отстой. — Значит, нужно пригласить режиссера. Ты вполне можешь это сделать. — Кого?!

Если бы это было дома, Ирик нашел бы нужного человека, но на Арсе он никого не знает, и никто не знает его. Студента какого-нибудь соблазнять?

— Я здесь никого не знаю. — Я знаю. Как тебе Йован Томич? Он хмыкает, не понимая, за что над ним издеваются. — Он мне — легенда, как всему миру. И что? — Я с ним немножко знакома. — Правда?! — Могу дать тебе его телефон. И познакомить вас. Ирик скисает опять. — Зачем ему я? Он гений.

В интернате они скачивали всякое по ночам. Кто — порнушку, кто мультики. Как-то попался спектакль. Ирик отобрал пад и смотрел до подъема, потом еще раз двенадцать, потом начал искать другие. Оказывается, Мастер живет на Арсе, и Ева с ним знакома. Ирик даже представить себе не может, что с этим человеком можно поговорить. И, уж точно, даже его наглости не хватит позвать его в режиссеры. Вот просто нет.

*** — Я с ним немножко знакома. Он мне немножко отец. — Мне было девять, когда я впервые запела.

Ее учитель вокала Еву невзлюбил с первого дня. Соплячка, дурочка, поет что попало, когда захочет. Нет, на концертах и хоре вполне попадала в ноты, но на занятиях с ним выдавала такое, что уши сворачивались и начинали болеть. Маэстро потом объяснил, что она чувствовала неприязнь, а еще не умела управлять голосом, и пела то басовую ноту, то такие верха, что уходили далеко за фальцет. Учителю казалось, что над ним издеваются. И в конце концов, он ее ударил и крикнул: «Заткнись». Еве было больно, обидно, а еще — она впервые разозлилась настолько, что захотела ударить в ответ. И сделала это, но не рукой, а чем-то другим, изнутри.

Учитель упал. Загремел перевернутый стул. В дверь заглянул директор, изменился в лице и бросился к ней: — Эва!

Ей показалось, что он тоже сейчас будет бить, и от испуга Ева ударила и его. Он поднялся с пола, сел на корточки и позвал:

— Эва… Деточка, успокойся. Не надо петь. Просто послушай меня.

Учитель сбежал из класса и уволился в тот же день, а Эва узнала, что бывают такие сирены, которые поют не как люди.

*** — И познакомить вас. А почему бы и нет? Хоть автограф возьмет у кумира своего детства. И юности. И… говорить о зрелости рано, но Ирик уверен — гениальнее режиссера ему не встречалось и не встретится впредь. — Здорово! Познакомь! А то потом Ирик будет жалеть, что струсил и не воспользовался случаем. Нет уж, он не такой дурак. — Познакомь!

*** Трубку он берет сразу. Ева не ожидает и опаздывает с приветствием. — Здравствуй, девочка. Как давно я тебя не слышал. Все ли благополучно у юных талантов? — По поводу них и звоню, — сознается она.

Обычно у маэстро немного времени, хотя на нее он всегда тратит с избытком. Но лучше, все же, не тянуть с реверансами.

— Нужен режиссер? — Откуда?.. — Наблюдаю за любимой ученицей. Твой мальчик хороший шоумен, умеет делать деньги, но не спектакли. Я прав?

Ева косится на сидящего на краешке стула Ирика. Тот готов взлететь, а на лице такая смесь надежды и недоверия, словно ему пообещали подарок и уже открыли мешок.

— И он это понимает. — Молодец. — Маэстро вздыхает. — Скажи, девочка, это он попросил мне позвонить? — Нет, я предложила сама. — Хорошо. Но он действительно тебе нужен? — Нужен. — Включи общую связь. — И сразу, без перерыва. — Слушаю вас. Ирик кидается к комму. — Здравствуйте, Мастер! Я так счастлив, что могу… — Я польщен, но, увы, ограничен во времени.

Ева гладит Ирика по плечу. Когда он растерян и нервничает, ему трудно собраться с мыслями. Она уже жалеет, что не поговорила с маэстро заранее. Это с ней он всегда нянчится, а с посторонними очень закрыт.

— Чего вы хотите? Лицо Ирика меняется. Теперь его уже не нужно утешать. — Хочу поблагодарить вас за все, что вы сделали для искусства и для нас. — Для вас лично? — И для меня, и для многих еще молодых актеров. И я счастлив, что имею возможность сказать это. Простите, что отвлек. Хорошего дня, Мастер. Ирик аккуратно кладет комм на стол и выходит из кабинета. Ева отключает общую связь и упрекает: — Маэстро, зачем? — Какой вежливый мальчик, — говорит маэстро. — Пусть свяжется с моим представителем. Номер ты знаешь. Попробуем. А что о нем думает Герт? Ева надеется, что Герт о нем не думает. — Не имею понятия. — Но у тебя все хорошо?

Ева не может на него рассердиться и попросить не лезть в ее жизнь. Она помнит, как переживал маэстро, узнав, что они с Гертом снова встретились. Она тогда прибежала делиться радостью, что Эберт нашелся, и теперь он Герт. Маэстро обнял ее, погладил по волосам, усадил рядом.

— Понимаешь, Эвочка… Вот ты говоришь — новое имя. У Эберта теперь новое не только имя: новая жизнь, новые друзья… новые отношения. Ей уже пятнадцать, и объяснять про отношения немного поздно. А про Эберта она всегда знала больше, чем остальные. — Отношения? — У него теперь есть… друг. Я уверен, что Эберт по прежнему тепло к тебе относится, но так получилось, что вы слишком долго не виделись. И ты, все-таки, намного моложе него. Я понимаю, что это трудно — терять человека, который дорог. Но иногда приходится смириться с его выбором. — Вот гад! А мне даже не рассказал!

Несмотря на все ее заверения, маэстро так до конца и не верит, что Герт ей как брат, как продолжение ее самой.

Позже Герт сам пытается с ним объясниться, но проговаривается, что еще четыре года назад подсказывал ей на уроках. Маэстро бледнеет и выгоняет Еву из кабинета. У него дочь — сирена, и он знает, что так общаться можно только с близкими, определенно близкими людьми. Ева подслушивает, как Герту влетает:

— Ей пятнадцать, Эберт! А четыре года назад было одиннадцать! Как ты мог?!

Она начинает хохотать прямо под дверью, слушая, как Герт оправдывается за двоих и пытается не грубить. Вроде бы, глядя на ее веселье, маэстро даже им верит. Но все равно переживает — теперь за Герта. Ева не будет ему объяснять, что бояться нужно не за волков, а волков.

— У меня все прекрасно, маэстро. Но мне нужно найти Ирика и уговорить пообщаться с его кумиром. — Чем же он тебе так приглянулся, девочка? — Он помог мне, слышит меня, и поет так, что дозвался из комы. — Как?! Не нужно было упоминать кому, но Ева злится, и потому жестока. — Простите, маэстро. — Как он тебя достал? — Спел. — Что именно? — Я вам пришлю. Извините меня. — Это мне стыдно, Эвочка. Пусть твой мальчик приходит, поговорим. Прости, мне пора.

Ева идет искать Ирика и находит на подоконнике в коридоре. Он смотрит на улицу, там идет дождь, и Ева непременно бы пошутила про кофе и плед, если бы его пальцы не отстукивали в воздухе нервный ритм.

— Маэстро просил его извинить и согласен встретиться. — Маэстро? Какой маэстро? — Йован Томич, — поясняет она и присаживается рядом. — Так это он — твой маэстро? Тот, о котором ты постоянно вспоминаешь? — А еще он — тот самый «главреж и худрук». Ирик пару секунд переваривает, потом хохочет так, что падает с подоконника. — Так вот за что он меня! — сквозь смех стонет он. — За любимую героиню. Тогда понятно.

Ева так рада, что он нашел себе объяснение сам. Разочаровываться в ком-то очень обидно и больно. А маэстро неплохой человек, просто очень переживает за близких людей, как и все они.

*** Ирик так к свадьбе не будет готовиться, как готовится к встрече с маэстро. Даже стоит у зеркала и меряет пиджаки. Все они у него — идиотских ярких расцветок, и Ирику очень нравится их надевать, но люди возраста Мастера могут быть консервативны. Он выбирает почти классику (классики в прямом смысле в его гардеробе просто не водится), вот только с волосами ничего не сделать. Придется идти фиолетовым. Ирик робеет: если мастер так суров в разговоре по комму, как бы не получить еще чего-нибудь язвительного при личном знакомстве. Ирик не хочет нарываться, не хочет разочаровываться. Его кумир велик и прекрасен в его голове, но ведь в чьей-то и Истрат, наверное, прекрасен. Ева предлагает пойти вместе, но Ирик отказывается: это только его бой. Самому смешно от патетики. Главное — там не ржать. И не трястись.

Маэстро принимает его в театре. Ирика провожают глазами (театр никогда не бывает пустым), шепчутся за спиной. Кабинет худрука украшен статуэтками, масками, диковинными призами. Если бы Ирик стал их считать, получилось бы долго. Мастер указывает на кресло.

— Добрый вечер… Иржи? — Добрый де-е-е… в-вечер! Да, можно Иржи. Здравствуйте, Мастер! — это, наконец, получается внятно.

Мастер рассматривает Ирика придирчиво и внимательно. Интересно, каким он кажется человеку, старше втрое, умнее всемеро и талантливее в миллионы раз? Фиолетовым червячком?

— Простите, что в прошлый раз не уделил вам времени, но теперь готов выслушать. Он готов выслушать, но готов ли Ирик предложить? Если выкрутить наглость на сто… — Понимаете, Мастер, мы — смешно, конечно, говорить — коллеги. Но я не могу поставить спектакль, я не режиссер. — А где вы учились? — Я вообще не учился. Ну, то есть, меня учили петь в детском хоре, и все. — Но ваши концерты вы ведь ставите сами? Или у вас есть постановщик? — Нет, сам. Так ведь это концерты. Придумал концепт и — вперед, набираешь песни. А тут целый спектакль, уйма ролей. Люди. — А что именно вам мешает? — Я же не могу чувствовать вместо них. За себя могу, а их много, они разные. Да мне проще сыграть все роли самому, чем объяснять! — Понятно. — И я хотел попросить… Нет, это, конечно, бред. Но, может быть, вы хотя бы посоветуете, к кому обратиться?

Маэстро задумчиво смотрит, и у Ирика начинает чесаться лоб, потом нос, он сжимает руки, чтобы не лезли в лицо, и трет коленку (ее под столом не видно).

— Я понимаю, что это стоит денег. — А вам известны расценки? — Да. Ирик их посмотрел. И директор честно сказал, сколько они могут себе позволить. Или нужно опять начинать эту свистопляску со сборами, а времени нет, репетиционный процесс, и месяц уже прошел. — Мы готовы. Ирик перевел с 3-СР свои деньги, и готов сам платить режиссеру. А, когда видит горящие глаза и энтузиазм своей труппы — еще и бегать за ним, уговаривая принять.

— Хорошо. Мой секретарь пришлет вам на почту райдер. Он обсуждаем, в разумных пределах. Если все устроит, можем подписать договор. Ирик не верит. Ему или чудится, или он прямо сейчас под кайфом в какой-нибудь луже. — Ваш райдер? Вы?! — А что, молодой человек, я вам не гожусь? — Конечно нет! То есть да! То есть… я счастлив! Ирик чувствует, что смеяться сейчас нельзя, и заталкивает истерику в горло. — Но у меня есть одно условие. Не скажу, что категоричное, но очень и очень желательное.

Так он и знал, что будет какая-то гадость. Ну не могла просто так исполниться голубая мечта.

*** — … но очень и очень желательное.

Какой интересный мальчик. На лице сто выражений сразу. Калейдоскоп. И кому-то, кажется, сейчас сломали мечту. Он снова становится очень вежлив и светски-улыбчив.

— В другой обстановке я, наверное, даже сказал бы, что польщен. — А в нашем случае? — Вынужден отказаться. Простите, что снова отнял у вас время, Мастер. — Иржи, пожалуйста, задержитесь еще на пару минут.

Бедные дети. Как их калечат приюты. Он тогда согласился стать директором именно потому, что хотел исправить хоть что-то, хоть кому-то из них помочь.

Он садится, он спокоен, но очень несчастен, и уверен, что прячет разочарование под безупречной маской. И неплохо выходит, кстати, только глаза выдают.

— Я вижу, вы не удивлены? Улыбается. — Скажем так, вы не первый, кто проявляет интерес к сотрудничеству в подобном ключе. К сожалению, я предпочитаю другие формы работы. — То есть, дело тут не во мне? — Что вы! Конечно нет!

Очень невежливо сейчас рассмеяться, но мальчик так искренне восклицает, как будто, веди он список, «мастер» был бы там первой кандидатурой; но — так вот вышло, так вот не повезло. Ничего личного, мой престарелый кумир. Просто не судьба.

— Мне кажется, я непонятно выразился. Дело в том, что я преподаю режиссерское мастерство и очень хотел бы, и даже настаиваю, чтобы вы поступили на мой курс. — Но почему? — Я не смогу уделять вам все свое время. У меня свой театр. На один спектакль — да, но дальше будете продолжать сами. — А заочное есть? По-деловому. Ему нравится этот мальчик. — Есть. Так что, приемлемое условие? — Я бы вам руки расцеловал, но, боюсь что-нибудь опять не понять. Мастер, вы бог!

Приятно снова ощутить себя богом. Мальчишка наверняка знает это чувство. В чем-то они — одной крови. А мастерство придет. Или не придет. Все в его руках.

— Эвочка, я предложил твоему мальчику неприличное. И знаешь, что он ответил? Что я у него не первый. — Не обольщайтесь, маэстро, даже я у него не первая. Так что именно вы предложили? — Поступить ко мне на курс. Думаю, ему пригодится. И твоя задача теперь — его убедить. — Вот уж кого не заставишь, если сам не захочет. Но я попробую поговорить. — Хорошо. И, кстати, он знает, что ты — сирена? А сам он? Его очень хочется слушать. — Это потому что он льстит от чистого сердца и не стесняется говорить, что чувствует. Да уж. Руки поцеловать, богом назвать, и верить в то, что несешь. — Он знает про меня, и он человек. Но вы слышали, как он поет? — Да. Ты мне обещала прислать ту песню. На почту приходит клип. — Простите, маэстро, мне нужно бежать. Встретимся в театре? — «Все ради Эвочки», как всегда. Просто поменьше спать. В его возрасте это уже не трудно.

*** — Я наконец-то понял, что такое счастье!

Он постоянно счастлив. Или несчастлив. У него нет делений между двумя состояниями. Среднего вообще нет — ни чувств, ни эмоций, только минус и плюс. Сейчас у нас плюс, и счастье передается всем. Даже осветители на редкость внимательны и все успевают. Ева слышит с колосников: «Да просто не хочется ему настроение портить. Летает вон, не орет. Да ладно, нормальный пацан». «Не, про нормального ты, конечно, загнул. Но да — ничего».

— Счастье — это руки Мастера, — продолжает Ирик, и Ева радуется, что на сцене они только вдвоем. — Когда из тебя лепят, а ты даже думать не должен, просто слушаться и делать. Такой кайф! — Ирик, больше нигде это не повторяй, хорошо?

Журналистам как раз не хватает сенсаций. Когда узнали, кто взялся режиссировать их первый спектакль, лилось столько слухов, что менее привычные просто бы утонули. Потом все как-то сошлись на двух версиях: Ирик дал или Ева дала. Была еще третья, про них обоих, но, поспорив, в сети решили, что маэстро уже не молод. И до сих пор гадали — кто же из них двоих, с намеком, что Ева могла уже надоесть.

— А что я сказал? А почему?.. Блин! Ладно. Никто же не слышал, правда? Вот и прекрасно. Но ты ведь меня поняла? Она поняла. Хороший режиссер, это действительно счастье. А маэстро не просто хорош. — Он бог! Ева полностью с ним согласна.

Маэстро проникся ответными чувствами (Ева бы посмотрела, кто б не проникся, когда на тебя смотрят, как на божество, и не пытаются это скрывать), оценил любовь и всеобщее восхищение, все дни проводит в театре, возится со всеми, как будто они его студенты.

*** — Он бог!

Ирик бы это на главном занавесе золотом вышил. Ноябрь подходит к концу, и у них уже есть спектакль. Конечно, еще работать и работать, но Ирик видит свою мечту, почти уже воплощенную в жизнь.

— Я опоздал?

Брейт вовремя. Это Ирик очень соскучился и пришел пораньше, чтобы немного побыть с Евой. Вечером чаще всего не было сил, а если и были, тратить их на разговоры не получалось. В свой кабинет Ирик ее демонстративно не звал, общался при людях. В редкие перерывы они выходили на улицу или садились рядом в буфете. Труппа, в общем, мирилась с их конспирацией. Немного все взволновались, когда Ирик представил маэстро, но тот с истинно королевским равнодушием проигнорировал сплетни и интерес, и все успокоились. Вообще, ребята так за него переживают, что Ирику кажется — у него теперь сорок Зои вместо одной.

— Нет, вовремя. Начнем с ссоры. Ева, ты на стене.

На сцене пока еще только часть декораций. Стену изображает лестница, остальное обещали сделать через два дня. Ева поднимается на площадку, Брейт стоит внизу и выговаривает «дочери», что глупо мечтать о свободе. В городе ты сыта, одета, можешь гулять без охраны и не бояться, что тебя украдут. Она возражает, они ссорятся, Ева смотрит «за стену» — в зал, делает шаг, и настил уходит из-под ее ног. Доски летят вниз, Ева скользит руками по ограждению, бросает себя вперед, и падает не в провал лестницы, за досками, а перед ней. Брейт, слава богу, совсем близко, и успевает ее подхватить, потому что Ирик из зала только запрыгивает на сцену и врезается в них обоих, чувствуя, как сердце снова начинает стучать, а руки дрожат.

— Ева! Как ты? — Со мной все хорошо! Все в порядке!

*** — Все в порядке!

Брейт аккуратно ставит ее на ноги, пытается что-то спросить, но Ирик отпихивает его в сторону, ощупывает Еву, прижимает к себе, снова отодвигает, хватает за руки и ужасается. — Какое там хорошо! У тебя ладони в крови!

Он шарит по карманам, находит салфетку, прикладывает к руке. На самом деле у нее небольшая ранка на правой, но Ирик пугается так, словно ей перерезали горло у него на глазах. И приходит в такую ярость, что Брейт отодвигается подальше и изумленно качает головой.

— Техников всех сюда! Кто крепил эту долбаную площадку?! Кто такой криворукий дегенерат?! Техники появляются из кулис, видят разбитые доски, Ирика, и тоже пугаются. — Ева, заткни уши.

Она послушно затыкает и слушает такой мат, которого не слыхала в военном лагере от сержантов. Ирик всех увольняет, потом возвращает, приказывает все убрать и немедленно починить, а уволить обещает потом. Пытается вызвать медика, но тут она перестает делать вид, что не слышит, и берет его за руку.

— Все хорошо. Ирик, Иричек, ну очнись. Из его глаз уходит паника и возвращается жизнь. — Все. Я все. Но ты точно в порядке? — Ты же видишь, что да. — Ну ты и акробатка, дочь, — Брейт восхищенно разводит руками. — Где научилась? — Йога по выходным. — Я в первый раз рад этой твоей йоге, — вздыхает Ирик. — Но лучше б она больше не пригождалась. Мирно пожить хочется. — Это в театре-то? — хмыкает Брейт. — Не мечтайте, мэтр.

*** — Не мечтайте, мэтр.

Он мечтает сесть прямо на сцену и поорать, но техникам хватит. Он бы с удовольствием их убил, но мужики в возрасте, и сегодня чуть не схватили инфаркт, как, впрочем, и Ирик. Брейт, кстати, тоже уже не мальчик, но его, в отличие от разных хлюпиков, не трясет.

— На сегодня хватит. Брейт — свободен до вечера, Ева — ко мне в кабинет, у меня, вроде, была аптечка. И плевать на все грязные рты и мозги. Еве нужно обработать порез, а Ирику срочно пообниматься.

Теперь все декорации Ирик проверяет сам. По справедливости, нужно бы гонять техников, но они после прошлого раза так впечатлились, что сами прыгают на настилах и каждой ступени по двое-трое, и не уходят, пока везде не потопчутся. И все равно Ирик ползает после них и тоже прыгает. И пусть все хихикают. Скоро премьера, и хотелось бы обойтись без несчастных случаев. Хотя — это театр.

Артист ансамбля чуть не проваливается в люк, перегревается и взрывается рампа. Вспоминаются байки о духах старых актеров и призраках оперы. Ирик все время роняет пад, поэтому распечатывает себе текст на бумаге, и постоянно плюхается на него, даже на улице и в магазине. Вместо искусственного снега на сцену валятся гвозди. Это опасно, но не плохая примета, и все кидаются их разбирать на счастье, пока Ирик орет на техников. В общем, все, как всегда.

Открываются продажи билетов. Идут хорошо, но Ирику все равно хочется побыстрее. Пустые места на премьере — его страшный сон.

Он трясет Марию и организует пиар. Информацию вбрасывают по крупицам. То трехсекундное кривое видео с репетиции, то кто-то из актрис снимает себя на пустой сцене, а на заднем плане проходит коллега в костюме, то вроде бы пиратское фото куска декорации. Ребята улавливают идею и тоже стараются. У каждого свой фанклуб или просто поклонники, все требуют информации, и интерес легко подогреть, даже просто загадочно промолчав.

На финишной прямой Ирик снова на всех экранах. И во всех сетях — сам или команда. Зои, Карла — там, Мария и Ирик — здесь, а есть еще Легион. От простого «купите билет» до разных «Проел все деньги? Гопники отняли стипендию? Нет? Тогда приходи на спектакль!» «Не знаешь, что подарить девушке? Шоколад и цветы — банально. Пригласи ее на премьеру в театр. Будешь крут!» Это, конечно, в сетях и для молодежи. Сам Ирик с маэстро и старой гвардией работает на остальную аудиторию. Фиолетовый приходится смыть.

Фотографа Ирик находит случайно. В очередной раз приземлившись в лужу на выпавший текст, он замечает девушку, нацелившую на него объектив. — Не надо! Она опускает камеру и протягивает руку, помогая подняться. — Извини. Я Саманта, и снимаю так, для себя. А почему ты в луже?

Ирик, радостный, что его не узнали (попасть в сеть в мокрых штанах — не его мечта), объясняет про примету. Она немного снимает его и людей вокруг, и они расходятся. Потом Мария присылает ссылку на те его кадры, Ирик лезет в паблик фотографа и понимает: оно!

Директор сопротивляется, но Ирик выбивает из него деньги. Делают три фотосессии для всей труппы: в стиле ренессанса, рокерскую и просто черно-белые фото.

Ирик смотрит результат и не может оторваться. Фото в старинном стиле — с тенями и мягкими, приглушенными красками — делают всех такими прекрасными, что глаз не отвести; рокерские — в коже и агрессивной раскраске — неожиданно очень идут девочкам, особенно Гере, ну, и, конечно, Брейту. Тот еще очень хорош в черно-белом виде. Неожиданно мудрый, чуть ироничный, без вечной своей маски пожилого шута. Сам Ирик себе очень нравится во всех трех вариантах. Саманта словно видит в нем что-то кроме миловидного личика, которое Ирик, к слову, не слишком-то любит. Ему все время хочется выглядеть старше, взрослее. И Сэм как-то умудряется вытащить это, да еще и сделать его красивым.

А Еву… На трех фотографиях Ирик видит трех разных Ев. Может быть, это особенности сирен, или, как актриса, она настолько вживается в образ. А, может, навыки «йоги по выходным» с маскировкой работают даже здесь. На старинном снимке Ирик почему-то видит взрослую, немного холодную, отстраненную женщину, на рокерском — огненную, бесшабашную музу, а третий… На третьем он залипает. Он бы назвал это фото «Душа». Потому что в нем свет. Тот самый ее свет, к которому его тянет, который, однажды увидев, он так боится теперь потерять. — Как же она… — Сияет? — угадывает Саманта. — Да, хорошо получилось. Я вообще люблю монохром, он раскрывает душу. Знаешь, без красок, без одежды, видишь только модель, как она есть.

Все три фотосета выкладывают на официальном сайте театра, а черно-белый еще и развешивают по стенам в фойе. Все бегают посмотреть, фоткаются на фоне и очень нравятся себе. А Ирик, кажется, нравится Сэм.

— Не пугайся, — заявляет она, — Это рабочий момент: каждый художник когда-нибудь, да влюбляется в музу. Я сублимирую. Получаются классные снимки. Но если тебе неудобно, больше не буду надоедать. Ирик делает вид, что все нормально, они просто дружат, зовет ее на премьеру и старается не обнимать. Премьера из чего-то, что скоро уже случится, становится тем, что случится вот прямо сейчас. А Ирик вдруг не готов.

Накануне он так трясется, что просит Еву его усыпить. Только бы не забыть текст. Только бы не сорвать голос, только бы… — Спокойной ночи, Ирик. Только бы все хорошо…

Утром Ирик приезжает в театр раньше всех. Ева еще спала, и он не стал ее трогать, тихо ушел, а теперь мотается по кабинету. Явился директор, заглянул, вздохнул и закрыл дверь. Мария пришла часом позже, с завтраком на троих. Молча поели и разошлись. Куда они — Ирик не знает, сам — таскаться по коридорам.

Наконец, пришел хореограф, следом — ансамбль. Ирик увязался за ними, размялся; к этому времени подтянулись артисты.

Спектакль начинается вечером, но никому не сидится дома. Брейт с Нейтоном на малой сцене машут мечами, девочки распеваются и растягиваются в каждом углу. Мальчики пытаются держаться солидно, но все равно тут, со всеми, как Ирик. Никто не расходится в гримерки, никто не хочет оставаться один. Ирик впервые думает о них, как о своей семье.

Он берет у звуковика микрофон и объявляет: — Просьба всем актерам собраться на малой сцене.

Малой сценой тут называется большое помещение вроде ангара. Сейчас там пусто, через два часа привезут столы и будут готовиться к банкету после премьеры. Директор за эти дни похудел вдвое и цензурно мог говорить только «денег нет!».

Когда все приходят, Ирик просит: — Присядьте. И, глядя сверху, вдруг понимает, что больше не хочет завоевывать мир. Этот мир уже есть, и сидит у его ног, ждет, что он скажет, по его слову готовый сорваться и полететь.

— Ребята, — Ирик вздыхает и тоже садится. — Я ужасно боюсь забыть текст. И вообще — трушу. Но все будет хорошо. Ему улыбаются и кивают, но все еще чувствуется — не убедил. Ирик оглядывается: — У кого-нибудь есть молоток? — А как же, — гудит из-за спин Брейт. — Гвозди-то все взяли? Пора забивать. — Пора, — соглашается Ирик. — Значит, пойдем и забьем. Ну, давайте, по одному. Только сцену мне не сломайте!

Брейт уходит за сцену первым, потом передает молоток соседу. Все делают вид, что не замечают (забивать-то следует тайно). Нейтон начинает петь первую арию, следом подключается Ирик, и они продолжают импровизированный сидячий прогон, пока последний гвоздь не забит. — Всем обедать, на грим, одеваться. — А вы, мэтр? — А я пойду, попрыгаю по декорациям, мало ли что. Дайте-ка мне молоток.

Ирик смотрит, чтобы никто не подглядывал, забивает свой гвоздь и снова лезет на «стену». Все в порядке, все десять раз проверено, все распелись. Текст он еще с детства знает так, что любому подскажет не хуже суфлера. Мастер его хвалил, ребята верят. Все будет хорошо. Просто должно.

На Еву он натыкается возле гримерки, привычно тянет к себе и понимает, что — ни обнять, ни поцеловать. Грим, микрофоны, костюм — смажется или помнется. Приходится просто стоять. Ирик держит ее в руках, не отпускает, не может отвести взгляда, и чувствует себя мухой, тонущей в янтаре. Ему тепло, спокойно, сердце перестает заполошно стучать. — Это ты делаешь? — Что? — Успокаиваешь меня? — Нет, это ты сам. Она проводит ладонью рядом с его щекой, чтобы не смазать нарисованный шрам, потом — над сердцем. Он чувствует жар и прохладу. Наверное, что с ним что-то ненормально, но она улыбается, и ему все равно. Лечиться будем потом.

Маэстро приходит их подбодрить, и на вид он вполне уверен в успехе. Все складывают руки, «раз, два, три, с богом!» и улыбаются. Там где-то прочно забиты гвозди удачи, а значит, сегодня все пройдет хорошо. — Понеслось!

Зал невидим. Он чувствуется, дышит, шевелится в темноте, как огромный зверь. Только когда переключается рампа, можно разглядеть первый ряд — белые пятна лиц. Ирик знает: маэстро, Мария, директор сейчас — в директорской ложе. Там, перед ним, нет никого родного, сплошной чужой, темный мир. И, как его герой, Ирик делает шаг. И начинает петь.

Ева-Селена в белом. Легкое платье, легкие волосы, легкая, доверчивая улыбка. Ирик влюбляется снова, теперь за героя, и поет, словно в первый раз, чувствуя ее магию на себе. Непонятно, почему его всегда так задевает. Она даже извинялась на репетициях, но дуэты с ней превращают Ирика во что-то воздушное и влюбленное. К счастью, так и нужно по роли. Маэстро вздыхает: — Эвочка, тебе не нужно очаровывать Иржи, пусть Селена нравится Каю, думай о них. — И ему: — Иржи, это пройдет. Вы с Эвой привыкнете. Ты правильно выбрал пьесу, тут ваши горящие глаза как раз к месту. Эвочка, не дави.

Кай берет ее за руку, уговаривает, уводит, прямо в этом воздушном платье. Ирик думает, во что бы оно превратилось, будь тут настоящие поля и леса. Кай заботится, привыкает, влюбляется еще больше. Укрывает своим плащом и не спит у костра, представляя (Не представляя! Боясь даже думать!), как поднимет на нее нож.

Антракт.

— Так, ребята, все хорошо, — Ирик стучит по ближайшему стулу. — Зрители реагируют, значит они, по крайней мере, есть. — Есть, есть!

Мария говорила, что зал заполнен весь, даже приставные стулья, но Ирик, пока не увидит своими глазами, старается не обольщаться. Идет поправить грим — в темноте наткнулся на занавес и ненароком смазал часть шрама. По дороге всем улыбается, всех хвалит, не различая лиц. Антракт заканчивается, кажется, едва начавшись.

И Ирик снова — Кай, и должен ее убить. Он дает ей сонное зелье и оставляет в гостинице, сам спешит к учителю, уговорить, потребовать, зарезаться самому, в конце-то концов. Но она, оказывается, не выпила зелье, незаметно идет за ним и приходит туда, где ее так ждут учитель и смерть. Ирик (нет, Кай) ненавидит и любит, и это его разрывает. Учитель — почти отец, спас от смерти, растил, учил. А теперь хочет сделать единственное, что он не может ему позволить. Уговоры — когда они помогали? И Ирик (нет, Кай) закрывает ее собой. Заклятье ударяет в грудь. Дальнейшего Кай не видит, а Ирик слушает, как врывается Брейт. Учитель убит, Кай мертв. Селена вцепляется в его рубаху и не уходит. — Оставьте ее, скоро рассвет. Пусть попрощается.

Селена поет. Ирик слышит в ее голосе слезы. Кай не слышит, не чувствует, что его обнимают, целуют, плачут над ним. Он не может протянуть руки, встать, даже просто взглянуть. Ирику никогда не было так сложно просто лежать на сцене. Она ложится с ним рядом и укрывает обоих плащом. Скоро рассвет.

В затемнение Ирик бежит в кулису, там ему поливают волосы из баллончика, он возвращается, ложится, находит руку Евы, дает пластинку. Вторую едва успевает положить в рот. Включается свет, луч солнца (прожектора) падает на лежащих. Мертвого Кая выгибает, он кашляет, изо рта идет черный дым. Селена пытается его удержать и отдергивает руку: из груди тоже взвивается черная струйка. Ирик больно бьется о сцену и край декорации, выплевывает пластинку. Кай воскресает. Он жив, но почти седой (в темноте не было видно, красили, как попадет). Ирик наконец-то видит глаза не Селены — Евы, они, и правда, заплаканы. Он гладит ее по щеке, позабыв про грим. Они поют финальный дуэт. Гаснет свет. В темноте голос Брейта говорит зрителям, что катастрофы не будет. Боги увидели их любовь, и пощадили мир.

Наощупь пробираясь в кулису, Ирик думает, что это не слишком убедительная концовка, но классику, как известно, не перепишешь. Потом в них кто-то врезается, обнимает, Ева теряется в темноте, и, наконец, включается свет.

Раз. Два. Три… На «трех» Ирик начинает паниковать. Четыре…

На «четырех» зал взрывается аплодисментами и криком. Ирик смотрит, наконец, на ком он висит. Ева, Нейтон, ансамблевые девчонки — все они слиплись в один, блаженно улыбающийся, ком.

Поклоны проходят немножко в тумане. Ирик все еще наполовину Кай. Он вцепляется в Еву и Нейтона, и они его направляют. Ему даже чудится Зои с цветами, он принимает букет, смаргивает, но, конечно, ее нет. Маэстро вызывают на сцену. Он пытается скромно встать сбоку, Ирик роняет цветы, бежит к нему и тянет на середину, между собой и Евой, и не отпускает, пока не закрывают занавес. Теперь они сами аплодируют друг другу. Ирик падает на колено перед маэстро, кто-то уже раздает шампанское. Все кругом взбудоражены, и даже не чувствуют усталости, она будет потом, чуть позже. Маэстро откладывает букеты и принимает бокал. Ирик не понимает ни слова, просто стоит, кивает и улыбается. Сам он говорить не готовился, но от него, похоже, этого ждут.

— Ну, с премьерой нас. Все молодцы. Мастер, вы гений! Без вас бы мы… Огромное вам спасибо! Ребята, спасибо всем! Разбор, кто как спел, кто куда не встал, и прочее будет во вторник, а сегодня переодеваемся и — на банкет. А завтра — всем спать, есть, гулять с любимыми. — А если не с кем? — Нейтон, да после сегодняшнего спектакля просто выйди на служебку, и на неделю вперед расписание составишь, — хохочет Брейт.

Пока все смеются и допивают, Ирик тихо уходит к себе, снимает грим, переодевается, просто сидит в кресле. Надо бы смыть седину, но отходняк все же его догнал. На этот раз рановато: еще банкет для всяких полезных, родных и знакомых, и на служебку, хоть на пару минут нужно показаться. А хочется просто сидеть и молчать.

Он берет себя в руки, идет к служебному входу. Охранник силой набрасывает на него пальто. Там и правда морозно, но зрители ждут, и Ирик так благодарен им за любовь и терпение: всего десять минут среди них — и он снова живой. Как тут не вспомнить те статейки про вампиризм? — Иржи Ладислович, вас просят в зал, на минуточку.

Он прощается и уходит. Может быть, Мария договорилась об интервью, или какой-то важный гость хочет пообщаться прямо у сцены? В зале ему кажется, что с освещением что-то не то. Или с глазами. Вся его труппа тут, но в странном виде, как в школе: белый верх — черный низ. И фиолетовые волосы у всех, даже у администратора и девочек, раздающих программки. Спустя несколько секунд Ирик понимает, что одет так же — в белой концертной тунике и черных джинсах. Откуда они узнали? Ах, да, есть, кому рассказать, в чем будет мэтр.

Ирик ищет глазами Еву, видит директора и Марию. Они не красились, но на волосах у обоих — фиолетовые шарфики в тон. Директор в нем очень напоминает пирата. Ирик смеется, когда к нему подходит Гера, пряча что-то за спиной. — О, нет! — Да, мэтр. — Может, не надо? Она достает баллончик. — Закройте глаза, мэтр. Я сделаю это быстро, больно не будет. Ирик закрывает лицо руками. — Почему мне кажется, что ты не красить меня собралась? Под общий хохот его оборачивают какой-то тряпкой и поливают краской. — Все, мэтр. Он открывает один глаз, и видит в дверях маэстро и Еву. Гера что-то хватает с кресла и быстро идет к ним. — Не смейте красить Мастера! — в панике кричит Ирик. Мастер седой, солидный. Это какое-то святотатство! Оказывается, у ребят хватило ума не только раскрасить Ирика. Мастеру преподносят шикарный шелковый шарф такого же цвета. Он благодарит и позволяет Гере надеть. — А вот теперь — на банкет.

В прессе, в сети и в народе их с утра уже будут звать на иначе, как «Цветной театр», но пока — банкет. Надо ведь уже и поесть.

Когда они входят, все аплодируют, направляют на них софиты. Труппа позирует для общей фотографии и растворяется среди гостей. Ирика поздравляет министр, еще какие-то люди в галстуках и костюмах. Он послушно стоит, улыбается, благодарит, а потом сбегает. Он голоден, но вылезать к столам, где толпа народа, ужасно не хочется. В темном углу, куда он забрался, его и находит Ева с тарелкой и бокалом вина.

— Не знала, что тебе принести, взяла красное. Если нужно, схожу за белым.

Нужно срочно обняться, но даже в этом углу их умудряются разглядеть и узнать. К счастью, публика не простая — нужные люди, друзья театра, родственники актеров. Они не кидаются за автографом и обниматься, просто косятся, жадно разглядывая, иногда подходят поблагодарить и сказать комплимент. Все уже собрались в компании, Ирик расслабляется, отпивает вина и тут в спину кто-то влетает.

— Иричек! — Лола?! — он откашливается. Ева забирает еду из рук. — Ты откуда здесь? — Так месяц уже прошел. Поздравляю с премьерой! Все было круто. Как ты ее спасал! И этот ваш, отец героини, крут!

Она вытянулась, и теперь на полголовы выше Евы. И, вместо ирокеза — локоны, платье розовое и пышное, как у принцесс. Но сверху — очередная косуха, а на ногах — ботинки с заклепками. И бабочка в волосах — черная и блестит.

— Спасибо. Ты с кем тут? — С мамой. Она болтает с женой министра культуры. — Я очень рад тебя видеть! Хочешь, познакомлю с Брейтом? — А это кто? — Отец героини, который крут.

Брейт как раз неподалеку, возвышается над толпой. Ирик протискивается сквозь поклонниц таланта и представляет старому рокеру — молодого.

— Это Лола. А это Брейт. Лола считает, что ты крутой. — Какая умная девушка. Я с ней совершенно согласен.

Ирик отвлекается на пару минут, а когда возвращается, эти двое уже разбирают достоинства мотоциклов и шлемов. Брейт моргает ему, отпуская. Ребенок в восторге. Ирик разворачивается и влетает в знакомую, да что там — родную грудь.

— Зои?

Он думал, ему примерещилось. Но перед ним — Зои в вечернем платье, а рядом Нидда, Ула и особист. Ирик смаргивает и трясет головой: особист его добивает.

— Привет, солнышко. Ты мне не рад?

Ирик всхлипывает и кидается обниматься, уже не думая, что кто-нибудь снимет или заметит. Он так скучал!

— Зои! Откуда ты? Зои… А Золотой здесь? — Нет. Его не пустили, ты же помнишь: или муж, или жена. Мы на семейном совете решили, что ребенку больше нужна мать. Ты, случайно не в гриме? — Что? Нет! Ирик перестает возить лицом по груди и платью, и обращает внимание на остальных. — Нидда, привет! Ула! — Ты не против, что я приехала, Ирик? — Я очень рад тебя видеть! Вас всех! И… даже вас. А почему?

*** — А почему? Хэнк фыркает про себя. Какой вежливый мальчик. Не спросил: «что ты здесь ошиваешься, гнида?» — Сопровождаю группу. — Приятно снова увидеться.

Приятно ему. Вот носом в декольте у блондинки, небось, приятней. И эта, дочка министра не сводит глаз, да и танцорка его вполне ничего. «Ты не против, Ирик?»

— Спектакль был очень интересный. — Спасибо.

Конечно, им не о чем говорить, но Хэнк рад, что у парня все получилось. И что он не сбежал, а легально нашел работу. Хэнку не надавали по мозгам и не отправили охранять Первый уровень — тоже спасибо ему.

— Пойду я, поем. Тут у вас вкусно кормят. — Я передам директору. Угощайтесь.

Хэнк отходит, чувствуя спиной их недоуменные взгляды. Ну и к черту. Работа, она работа, но пожрать спокойно кто ему запретит? Авось, эти-то не сбегут. Папа — министр, зачем им?

*** Ирик тащит их в угол, подальше от журналистов. Нидда рассказывает, что пригласила Улу слетать с ней. Зои молчит, улыбается, поправляет ему то волосы, то воротник. И первая замечает Еву.

— Здравствуйте, Фева. Или, простите, Эва? Ирик счастлив: значит, они уже не чужие, если слышится так? — Эва. Здравствуйте, Зои. Как вам спектакль? — Прекрасно. Вы замечательно пели. — Спасибо. Ирик, держи, мне нужно отойти.

Ирик берет тарелку и бокал и смотрит, как Ева протискивается сквозь толпу. Она обиделась? Не хочет мешать? Да что происходит? «Я скоро вернусь. Все хорошо»

Успокоенный и счастливый, он болтает и обнимается с Зои. Черт с ней, с едой. Такой подарок стоит того, чтобы поголодать.

Но Зои — есть Зои. — Ну-ка, быстро все съел. Допивай этот бокал, и хватит. — Завтра же выходной! — Ладно, можешь еще один.

Пока он ест, получает еще несколько «не торопись» и «спокойнее, не отнимут», и это так напоминает об их работе, команде, доме, что Ирик совсем в растрепанных чувствах. Зои и девочки говорят сами, наверное, чтобы он не болтал, а жевал.

— У Карлы теперь продюсерский центр. Будешь к нам приезжать на гастроли — имей в виду. Балет — у Золтана, некоторые ушли, но основной состав все тот же. Нидда уволилась, Ула — выходит замуж. Арти и Анти, ну, и вся группа, передают привет. В общем, все по-старому. Нет, сначала доешь, а потом будешь вещать о себе.

На подиум в конце помещения вытаскивают ударную установку, кто-то берет гитару. Ребята, видимо, не напелись в спектакле. Гера садится за клавиши и дает джаз. Девочки кучкой у микрофона, быстро ловят ритм. Отсюда Ирику плохо видно, но, рядом с Брейтом у установки — розовое пятно. Гости бросают есть и идут танцевать. Нидда с Улой тоже. Ирик остается с Зои наедине, и понимает, что не хочет хвастаться и расписывать, какой он молодец и гений, как в прошлые времена. Нет, он, конечно, и молодец, и гений. Просто теперь ему не нужно себя в этом убеждать с помощью других.

— Я поступил на режиссерские курсы. Правда, заочно. Ой! Мне же первую сессию скоро сдавать!

Маэстро принял его задним числом и, снисходя к обстоятельствам, разрешил сдать экзамены в начале второго семестра. Ирик купил все учебники, даже пытался читать, но — до того ли тут, когда на носу премьера? Просто старался слушать маэстро, что-то даже записывал. Но потом забыл, а теперь вот, вдруг догнало. — Блин! — У тебя все получится. Не хватайся за голову, у тебя там и так твой обычный ужас, а тут много фотографов. Утром будешь не рад. Кстати, это ты выкрасил подчиненных? — Нет! Они сами. — Ясно, значит, заразил. Ты, как вирус: цепляешь всех, до кого дотянешься. К ним пробирается Ева. — Ирик, маэстро уезжает.

Ирик идет прощаться, надеясь, что Ева пойдет с ним, но она остается с Зои, и это немного нервно. И вообще, он с ней так после спектакля и не поговорил.

*** Девчонка, даже фиолетовая, выглядит хорошо. В Зои опять это, материнское: «наша-то лучше всех». Нет, не лучше, тут у Ирика есть такие дивы, что Зои не удивилась бы, не найдя эту Эву рядом. Но, видимо, в личной жизни мальчика все путем. И славно: все-таки, на чужбине и при такой должности, пусть лучше будет под присмотром. В Эве чувствуется серьезность и что-то еще (забота?). В общем, мальчика есть, кому обнимать, а там — как пойдет. Умные актрисы обычно худруков не бросают. А Ирик у нас ответственный, какое-то время можно не переживать.

— Я присмотрю за ним, не волнуйтесь. Она что, мысли читает? — А я не волнуюсь. Но рада, что у вас все хорошо. Хорошо же? Правда? — Да, хорошо. Ирик возвращается, она что-то шепчет ему на ухо, он сияет виноватой улыбкой и отпускает ее. — Даже не поцеловал? Ирик! — Т-с-с! Я же здесь худрук. Мне нельзя целоваться с актрисами. Только на сцене. — Ах, ну извини. — Не хочешь потанцевать?

Они гуляют почти до утра. Ирик все-таки ухитрился подвыпить, веселится, едет провожать их в отель, там еще часа два не может угомониться, и засыпает в номере на диване. Все так привычно, что Зои даже не может сердиться. Сидит над ним, умиляется, и слегка переживает за Эву: (вдруг она ищет его или ждет?), но только слегка. Молодежь потом разберется, а им завтра уже улетать.

Утром он залипает в комм, и, судя по блаженной улыбке, девица его не послала, а все еще любит. — Что, ругают? — Нет. Она вообще не ругает. Зои, это такое чудо! Мне так повезло! Зои не в настроении слушать гимны прекрасной даме, и неопределенно кивает. — Ну и славно. Завтрак пока закажи, скоро в космопорт.

Летят они вместе: и Нидда, и дочь Самого с внучкой. Особист явно вчера погулял на славу — опухший и умиротворенный. Зои поспорила бы, что одну из актрис обаял, но не стоит дразнить гусей. — Ирик! — Внучка в изящном пальто и шапочке в тон. Зои отходит. Пусть пообщаются. Мама, вроде, не против, так не будем мешать.

*** — Ирик! — Да, Лола? — Ирик, забыла вчера сказать: спасибо за песню. Мне в школе все, знаешь, как завидовали? И песня — класс! Дед, правда, ругался. А папа ржал. И разрешил сюда полететь. — Я рад, что тебе понравилось. — Ирик… Я, наверное, буду переписываться с Брейтом. Ты же не против? А если что-то понадобится, ты все равно пиши. Я ему оставила номер. — Лола, Брейту уже сорок семь… — Ага. И у него внук. Это прикольно! И прицепиться не к чему. Я же была с мамой, у всех на глазах. Ирик вздыхает: — Как ты быстро растешь. — Приходится, — серьезно отвечает Лола. — Но я все равно тебя люблю, ты не думай. Просто ты не шаришь в мотиках и глэм-роке. — Точно, не шарю. — Сфоткаешься со мной?

Они обнимаются. Лола, и правда, уже не ребенок, и Ирик держит руки так, чтобы попали в кадр. Ее мама понимающе улыбается и снимает. Все прощаются. Ирик протягивает руку особисту, хотя сам от себя такого не ожидал.

— Хорошего полета. — И вам не хворать. Зои отпустить трудно. Она тоже расстроена, гладит по голове и по привычке ворчит. — Отправляйся уже к своей фее. А то так недолго и остаться с носом. Она, небось, ждать не будет, поспокойнее подберет. Ирик смеется. — Не пугай. Если подберет — мне первому скажет. Я тогда тебе буду звонить по ночам и страдать. Золотой меня проклянет.

***

Зои идет на посадку с чувством, что перевернулась страница. Следующие будут интересны и увлекательны, но эту все же немного жаль.

*** Ева встречает его в пижаме, в кресле и с книжкой. Ирик просто снимает все, что снимается, и идет к ней.

Глава 7

Следующий месяц проходит в тумане: спектакли, учеба, интервью. Снова спектакли: премьеры играют еще второй и третий, потом включается второй состав, где Кай — Стэн, Селена — Мари из ансамбля. Еще есть каверы, и Ирик планирует их выпускать, даже если с первыми составами все будет хорошо. Сам Ирик решает в ансамбле пока не прыгать, ему же нужно учиться. Ева занята у маэстро, и на себя у них времени снова нет.

Экзамены сдаются каким-то чудом. Маэстро интересуется: «А Эва тебе не читает из коридора?» Ирик удивлен. Он и не знал, что так можно, иначе бы точно поддался соблазну: почему-то, на удивление не уверен в себе. Маэстро даже расстроился: «Ну вот, подсказал», и Ирик ему клянется учить и сдавать без Евы.

Зимой случается ее день рождения, и они проводят его вдвоем, отключив связь. Ирик иногда ловит себя на мысли, что в прошлом году в это время делал концерт, бегал, суетился, ругался с Веллером и Агатой. Та жизнь теперь кажется далекой и ненастоящей. Но и здешняя настоящей пока не стала. Ирик как будто плывет по течению, а к этому он не привык. Тут даже волосы красить незачем. Против чего бунтовать, если все хорошо, и не позерство ли — выделываться, если стал начальством?

Однажды Ирик обнаруживает себя у витрины с классическими костюмами, ужасается и звонит Еве. Наверное, нужно было позвать ее на небоскреб или сделать предложение при всей труппе, но Ирик тащит ее в кафешку в каком-то обшарпанном переулке. И там, как обычно, полчаса шарит по карманам, разыскивая кольцо.

От удивления она чуть не обливается соком. Ирик немного в панике.

— Нет, я понимаю, ты, наверное, пока не собираешься замуж. Надеюсь, только пока, а не совсем. Я не тороплю, не настаиваю, и… что еще не? А, не буду спорить, если ты ничего не хочешь менять. Но, может, захочешь когда-нибудь?

Она молчит, и Ирик придумывает, что ему делать, если вдруг «нет». Он не собирается смирятся и расставаться друзьями. И он, правда, согласен ждать, сколько нужно. Она же совсем юная, у нее только карьера пошла, зачем ей дом, быт, обязательства? И чего его понесло с кольцом?

Противный голосок внутри пытается заикнуться, что карьера-то не без его помощи. Ирик давит гаденыша. Он прекрасно помнит, кто, кому и сколько помог, и счет далеко не в его пользу. Так что, нечего тут, заткнись, дай девушке проглотить сок и придумать ответ.

— Тебе плохо здесь?

А он-то и позабыл, с кем связался.

— Что, так фонит?

— Ага.

— Мне хорошо — с тобой. А здесь… наверное еще не привык. Ну, хочешь, сделаем вид, что просто зашли поесть? Сотрешь мне память, а кольцо подари официанту. Он все равно на тебя так пялится, что хочется ему морду набить.

Она, наконец, смеется.

— Еще чего! Официанту! Мне принес, мне и надевай.

Руки, сволочи, не дрожать! Не ронять! Спокойно и медленно надеваем.

— Я, правда, не тороплю. Это помолвочное кольцо. Можешь ходить в невестах, сколько хочешь, хоть до пятидесяти… Но лучше не так долго, а то я испорчу свадебные фотографии лысиной и животом.

— Ирик, я…

И тут проклятый официант приносит им свечку, зажигает и ставит на стол, понимающе улыбаясь.

***

— Ирик, я…

А слов-то и нет. Еву омывает изнутри теплом и счастьем. Им, конечно, и так хорошо, и Ева не сомневается в нем ни капли, но, как все девочки, когда-то мечтала о прекрасном принце и белом платье.

— В детстве я делала себе кольцо из фольги. Это — намного красивей. Я постараюсь не тянуть до пятидесяти.

— Ты не пожалеешь! Обещаю, нам будет весело!

Ты даже не представляешь себе, как. С сиренами вообще весело. То командировка, то «ящик», то еще разное приключается. Вон, Себ веселый какой уже восемь лет.

Ева с трудом может говорить: когда она чем-то взволнована — слишком многое ловит, а тут кругом столько чужих эмоций, что пробивает даже ее.

— Ирик...

— Что? Только не говори, что передумала! Уже поздно! Все-все, первое слово дороже!

Это невыносимо! Слова не дает вставить.

«Ирик, просто заткнись и дай мне сказать»

Он закрывает рот и кивает.

«Я тебя люблю, я согласна. Осторожно!»

— Свечку не урони! Откуда тут вообще свечка? Вроде не было?

— Официант принес.

— Да? Я не заметила.

Я вообще вижу только тебя.

— Но лучше, и правда, не торопиться. И, можно, я буду его снимать иногда?

К примеру, при встречах с Гертом. Ужасно не хочется объясняться, а ведь он захочет «узнать жениха поближе» и устроит для проверки какой-нибудь чернушный балаган.

— Да можешь вообще не носить! С вопросами приставать будут меньше.

***

— С вопросами приставать будут меньше.

А просто приставать — больше. У нее теперь тоже фанклуб, и даже больше цветов, чем дарят ему. А некоторые фаны ничем не хуже, к примеру, Нейтона. Но Ирик готов доверять, терпеть и ревновать молча.

— У меня еще кое-что для тебя есть, но это пока секрет.

Ирик прикидывает, во что одеться. Нужно что-то новенькое. Или, все-таки, перья? Ну, ладно, месяц на подготовку, есть время придумать. А вот ребят пора вызывать. Что-то стали в сети забывать Иржи Лангелла. Да, точно — в перья. И с ярко-оранжевой головой. Или нет — наоборот, с седой. Ладно, потом решит.

Кольцо Ева носит на шее, на длинной цепочке. В театре, конечно, все заметили и переглядываются с пониманием, но, к удивлению Ирика, наружу новость пока не просочилась, и он горд за своих ребят, и за себя особенно: он все-таки гений. Как выбрал! Какая труппа!

Вот кого Ирик не ожидает увидеть на служебке, так это Берси. В дорогом элегантном пальто, с цветами, среди девушек и редких мужчин он смотрится инородно. Букет достается Еве, а Берси — ее радостные объятия, и в глазах фанов тут же — вопрос: «Кто это? Кто? Кто?!», и все почему-то глядят на него. Ирик сперва думает отвернуться, потом подходит и здоровается. Вопросов немедленно становится еще больше.

В сетях весь вечер гадают, кто это «солидный, красивый и явно не бедный», и почему «Эва на нем так висела, что Иричеку пришлось подходить и их разгонять»? Он постит очередную историю и вворачивает про «встретил давнего знакомого и коллегу». Фанов это не унимает, но дает другой вектор сплетням. Ева, пообщавшись с кем-то по комму, приходит и говорит:

— Звонило начальство: Берси нужно как-то легализовать. Ты ведь не против?

— То начальство, которое «йога по выходным»?

Разумеется, он не враг себе и не против. Берси, как понимает Ирик, все равно будет где-то рядом, так что лучше в качестве друга Ирика, а не сталкера при артистке. И на служебках с цветами не будет торчать, он там, как небоскреб посреди деревни, со своей бородой и в дорогих очках.

— А еще можно его просто на работу взять.

— Кем, охранником?

— Ты напрасно смеешься. У него два диплома: менеджмент и юридическое, между прочим.

Ирик не удивлен: он что-то такое подозревал.

— И как он попал к тебе в няньки?

— Герт попросил. Он доверяет Берси, а мы с ним нормально ладим.

И снова у нас Герт.

— Юрист, говоришь?

Мария все еще едина в трех лицах: пиар, юрист и зам директора, и она с радостью скидывает часть работы на новичка. В сети еще немного бурлят по поводу «поналетели и тащат теперь своих коллег и знакомых на все места», но быстро смолкают: юрист, как инфоповод, не интересен.

Для второго спектакля Ирик выбирает комедию положений. В ней куча действующих лиц, три пары: одна влюбленная и две сперва ненавидят друг друга; переодевания, шутки, страсти, а в финале тройная свадьба. Тоже классика и очень удобная пьеса: занята почти вся труппа, герои отвечают за любовь и романтику, а две остальные парочки тянут сюжет.

Список ролей Ирик составил так, что получилось не два, а три с половиной состава. Все репетируют всех. Все знают все роли, каждому удастся сыграть не только в ансамбле. Брейт репетирует разных отцов и правителя города и боится запутаться в текстах.

— Так, значит, когда я в синем — я Эвкин отец. Когда лысый — правитель. Когда я… блин, в каком я отец Нейтона? Мэтр, это будет провал.

Ирик уверен — провала не будет. Все радостно учат роли, скачут с ансамблем, энтузиазм у всех прет из ушей.

— Когда я правитель, ты — отец Нейтона. Когда Нейтон — герой, ты — отец Эвы. Когда герой Стэн, ты — правитель.

— Так, нужно записать. Когда я…

Себя и Еву Ирик на этот раз вместе не ставит. Она играет с Нейтоном и Дитоном одну из характерных героинь. Он — тоже характерный, но из другой парочки. Просто на всякий случай, вдруг его опять от ее голоса закоротит.

У них есть одна совместная сцена: короткий дуэт в саду. На карнавале герой Ирика одевается девушкой, а евина героиня — мужчиной, и, встретившись у фонтана, они флиртуют, пока не выходит ансамбль.

Костюмеры вздыхают и шьют два варианта костюмов: те, что впору Еве, второму составу просто не натянуть.

Маэстро пару раз приходит взглянуть на репетиции, советует, поправляет и благословляет в свободное плаванье. Ирик очень боится, что не выплывет, но решает барахтаться до конца.

Ева возвращается поздно, усталая и печальная. Ирик сперва обнимает, потом кормит, и очень хочет спросить, но молчит.

Потому что не спросишь же «где ты была?», максимум — «что случилось?». Но, может быть, когда поест и отдохнет, расскажет сама?

— Были с маэстро в больнице.

— Он заболел?

— Нет. Он — нет.

***

— Он — нет.

Просто сегодня день рождения Верушки, пятый, который она проводит в больнице.

— У него там внучка. Она в коме. Сегодня ей исполнилось двенадцать лет.

— Бедный ребенок. Бедный маэстро. И родители.

А родителей нет.

— Дочь маэстро была сиреной. Немного меня учила. Пять лет назад они попали в аварию. Верушке было семь, она выжила, но не очнулась. Обычно маэстро бывает там один, но в день рождения — тяжело.

— Понимаю. И что, ничего нельзя сделать? Если не вылечить, то... позвать?

Звали. Они все ее звали. И Ева, и даже Герт. Маэстро, как подозревала Ева, тоже пытался. Верушка была где-то там, иногда поднималась ближе, Ева чувствовала ее, но зацепить не могла.

Герт прямо сказал, что вытащил бы, не будь это ребенок, и не осуждай общество некоторые отношения между людьми. Ева подозревала, что его бы это не остановило, но маэстро Герт тоже любил, как бы не фыркал. Поэтому ему сказал аккуратно, что вытащить можно кого-то близкого или родного, а он, Герт, девочку, к сожалению, совсем не знал.

— Она не сирена. И маэстро тоже.

— А что, только сирена может вытащить? И сирену? Но я же тебя как-то дозвался.

— И все до сих пор ломают головы — как.

— Кто это «все»?

— Вот Герт, к примеру, считает, что тут очень важны личные отношения. А Берси уверен, что ты на какую-то долю все-таки можешь быть потомком сирен.

Все они в школе учили, что Арс заселили беженцы с 3-СР. Неудавшийся переворот, Ева даже не помнит, сколько сотен лет назад. Потому и языки одинаковые, и обычаи в чем-то тоже. И вражда, припорошенная цивилизацией, но не забытая.

— А может я, и вовсе, сирена?

Ей бы было гораздо спокойней, но, увы.

— Нет. Когда ты мне пел, Берси провел тесты. Ты не воспринимаешь наши частоты и не слышишь нас.

— Жаль.

Еве не жаль. Он ей нравится в любом виде и качестве, хоть водяным змеем.

— Ты уникален. Я тебя слышу, а так не бывает.

— А другие сирены могут меня слышать?

Ева вспоминает про Герта и «личные отношения» и хмурится.

— Давай не будем этого проверять.

***

Наутро Ева мнется, о чем-то хочет спросить, но никак не спросит. Это непривычно, и Ирик немедленно начинает придумывать всякое и психовать.

— Нет, ну что ты, — вздыхает она.

Он снова забыл, что, наверное, фонит на весь город. Интересно, кто раньше научится, он — сдерживаться, или она — не ловить чужие эмоции, как свои? И то, и это звучит не слишком правдоподобно.

— Просто думаю, как сказать… В общем, маэстро раньше хотел тебя попросить сходить к Верушке.

— А теперь?

— Мне показалось, что он совсем пал духом, очень устал и не верит уже в хороший исход. Но, может быть все же…

— Конечно, я готов. А меня туда пустят?

Его пускают. Ему вообще кажется, что на Арсе с Евой пустят везде. «Все для Евочки» работает безотказно. Хотя, может быть, его просто внесли в список тех, кому разрешены посещения. Ирик входит и останавливается у двери.

Он мало бывал в больницах, и не таких (уж на Третьем уровне таких точно не было). Из всего знакомого он уверенно опознает только капельницу и стул. Девочка в палате одна. На большой кровати, с проводками и всякими мониторами, очень маленькая, бледная, в цвет подушки, с заплетенными в косичку светлыми волосами.

У окна цветы в вазе и связка воздушных шариков, и от их яркости в этом унылом месте Ирику не по себе.

Ева берет стул, садится, трогает маленькую ладонь.

— Привет. Это снова я. Не успела соскучиться, да? Сегодня со мной пришел друг. Он очень хочет с тобой познакомиться.

— Привет, я Ирик.

Это очень странно — разговаривать с ней. Ирику девочка упорно кажется мертвой, он вспоминает, как представлял мертвой Еву, берет себя в руки и пытается разглядеть в неживом теле хоть какую-то жизнь.

У нее светлые реснички и темные брови. Сухие губы и проколы от сережек в ушах. Он ее не знает. Она — совершенно чужой ребенок. Но он знает маэстро. Он в курсе теперь, что тот все эти годы живет один, в большом пустом доме, допуская к себе только некоторых учеников и Еву.

«Первое время я даже жила там, с ним. Боялась оставить одного. Он был… очень расстроен»

Очень расстроен. Ирик читал в сети заметки про похороны, внучку, видел его фотографии до — энергичного, русоволосого, быстрого, и после — совершенно разбитого и седого. Но на его горе всем, по большому счету, было плевать. Интересовали сплетни. Больше всего полоскали Еву. «Тела не успели остыть», «Юная протеже дождалась, наконец, предложения», «День свадьбы будет объявлен на похоронах?»

— Представляю, как тебе все тут надоело. Скучно, небось, одной? Могу тебе спеть, хочешь?

Ирик поет совсем тихое и простое, ему еще бабушка пела «солнце встало, и ты вставай, не ленись»

Песня смешная, детская, и только она приходит на ум рядом с этими шариками и белым мертвым лицом.

В дверь заглядывают, Ева встает и выходит, потом возвращается, воодушевленная, становится рядом с ним.

— Верушка, прости, нам пора. Но Ирик еще придет, очень скоро.

Ирик прощается.

— Ты куда меня тащишь?

В соседней комнате — врачебный пост. Тоже какие-то мониторы и экран, выдающий картинку с камеры из палаты.

— Так в чем дело?

— Смотри.

Он смотрит на какие-то цветные линии, схемы. Естественно, не понимает. Врач поясняет:

— Когда он запел, участился пульс, активизировались... Вы же не специалисты, давайте, я вам попроще: он запел — ей стало лучше. Немного, но лучше. И я не понимаю: вы же тут все ей пели. Дедушка, вон, через день приходит, поет. Может быть тембр, может еще что-то. Нужно изучать, думать. Вы приходите, молодой человек. Чудес, конечно, не бывает, но вдруг.

Они прощаются, но тут на мониторах что-то меняется. Ирик видит: в палату вошла сиделка и принялась убирать. Доктор изумленно смотрит на диаграммы, кидается что-то переключать.

— Да что такое? Ч-черт… не понимаю.

Ева выскакивает из комнаты, показывается на экране и возвращается, таща за собой сиделку.

— Что я не так сделала?! Куда вы меня?! Ой.

При виде Ирика она перестает вырываться и млеет. В ее кармане играет его прошлогодний концерт.

— Ой. Ирик… То есть, Иржи. А вы что тут… вы как… А что вообще происходит?

Ева хмурится, и комм замолкает. Доктор еще раз осматривает свои мониторы.

— Кира, скажите, вы часто включаете музыку, когда убираетесь в палате?

— Включаю. А что?

Сиделка — девчонка совсем, наверное, лет девятнадцать — чувствует напряжение и начинает обороняться.

— А почему не в наушниках?

— По инструкции! Если заткнешь уши, можно не услышать сигнала системы или еще чего-то. А ей, — она смотрит на Еву и осекается, — девочке же все равно не слышно. Ей не мешает же. А мне…

— Что вы слушаете обычно?

— Ну, так, вот его.

Она показывает на Ирика, сомневается, но все-таки просит:

— А дайте автограф? А фото можно?

— Можно, — соглашается доктор. — Только сперва сходите еще раз в палату и включите «его» опять.

Ева уходит с ней. Когда возвращаются, Ирик расписывается на какой-то бумажке, доктор быстро печатает, а Ева сияет. По дороге домой радостно делится:

— Ты явно нравишься Верушке. Знаешь, когда эта Кира включила музыку, я почувствовала, что она подплыла ближе. Почти совсем близко. Раньше так тоже случалось, только, как мы не старались, за лед она не идет.

— За какой лед?

***

— За какой лед?

Еву передергивает: этот лед она сама хорошо помнит. И она бы тоже не стала пытаться, если бы не Ирик. А у Верушки причины нет.

— Я могу объяснить, что мне там казалось. Может быть у нее все совсем не так. У меня была вода. Теплая, ласковая такая. Снаружи тогда было больно и страшно. А там — безопасно и хорошо. Я уходила вниз. Не тонула, а именно уходила. Медленно опускалась. Там не было дна. А сверху — лед. Он — как броня. Он меня спасал, прикрывал от всего плохого. И, когда ты меня позвал, я подплыла к нему и… Это так больно. И страшно. Если бы ты не звал, я бы не стала. Я бы ни за что не решилась вернуться, если бы не ты.

Ее давно трясет. Она не замечает, что они остановились посреди площади, и Ирик ее обнимает. Вспоминать — тоже больно. И страшно представить, что она могла бы лежать сейчас так же, в палате под писк приборов.

— Наверное, просто нет человека, ради которого она может на это решиться.

Ей не к кому захотеть вернуться. Нет ни отца, ни мамы. Некого любить. И совсем маленькая еще.

— Но ты ей явно нравишься. Будешь ее навещать?

Он вытирает ей щеки.

— Конечно буду, не плачь.

Ирику нужно почитать про кому. Или про психологию подростков. Или плюнуть на все, просто войти и сказать:

— Привет, это я, Ирик. Помнишь меня? Я звезда, и у меня толпы фанатов по всему миру. За билеты на мои концерты дерутся. Не веришь? Зря, я сам видел. Жаль, ты не можешь прийти и послушать. Зато тебе повезло: я пришел сам.

*** — Эвочка, а что Иржи делает в больнице?

В первый раз его привела она, но теперь мальчик что-то зачастил, и без Эвы. Он болтает с Верушкой, как будто та отвечает. Хвастается, поет, снова хвастается, говорит только про себя. Йован привык к другому Ирику. Он, безусловно, знает себе цену, но не настолько же, чтобы бессовестно хвалиться в пустой палате, ребенку, который даже не слышит. Доктор, показывая записи, интересуется, нет ли в его поведении других отклонений, а в родне — заболеваний психики. Может быть, не пускать?

— А он там бывает? Я не знала.

Ирик сейчас весь в подготовке к концерту и, одновременно, к спектаклю, пропадает там или с музыкантами. А теперь, выясняется, еще и в клинике. Эва видит его меньше, чем те же врачи. Йован переслушивает записи, что-то в них цепляет, но что? Запретить? Не пускать? Отказаться от последней надежды? Да что он может? Но ведь Эву достал? А Верушке рассказывает, какой он крутой, какой будет концерт. «Жаль, что ты не можешь прийти»… Стоп.

— Маэстро, если вам неприятно… — Нет, нет, Эвочка, пусть ходит. Верушке там скучно одной. Лучше не надеяться, нет. — Пусть поет.

*** «Внимание, Легион, общий сбор, построение, все такое!»

Ирик обычно не пишет в сообщество, для этого есть Зои, Мария, админ. Он только общается на концертах, всех хвалит, благодарит, некоторых помнит в лицо и по именам. Но сейчас ему некогда, и он обращается сам:

«Срочно! Опрос! Важно! Какие песни — мои или не мои — нравятся подросткам от одиннадцати до пятнадцати? Возраст важен! Составляем два списка, выбираем, пишем. Всех прошу поучаствовать! Опросите друзей, врагов, соседей и просто знакомых!»

«Ирик, что у тебя стряслось?» «Ирик, солнышко, что такое?» «Сынок, помощь отца не нужна?» «Если тебе не четырнадцать, то, спасибо, не надо» — пишет Золтану Ирик. Остальных успокаивает рассылкой: «Все хорошо, очередной флешмоб»

Легион начинает работу, всё гудит, удивляется, вопрошает, но списки уже составляются. Ирик любит их всех — за отзывчивость, способность организовываться, за то, что они есть. Списки меняются, работа кипит. Ирик переживает и ждет. А вдруг он не прав, и ничего не выйдет? Но попробовать-то он может? И он попробует.

— Сходишь со мной в больницу? Нужно послушать.

Ева, конечно, сходит, но когда? С утра — репетиция в театре, в обед — у него с группой, вечером — снова в театре. Ночью? Действительно, ближе к ночи. Еве приходится поработать, иначе их не пускают. В коридорах уже выключен верхний свет, остались гореть ночники. В палате все, как обычно, тут ничего не меняется, только вынесли шарики и сменились цветы. С недавних пор Ирик таскает сюда подаренные букеты. Ему все равно много, а медсестры и дамы-врачи радуются, благодарят.

— Послушай, она здесь? Вообще, реагирует, или нет? И расправляет плечи, картинным движением откидывает волосы: привычно «дает звезду». — Привет! Еще не спишь? Вот, решил заглянуть после репетиции. Поболтаем?

Ева чувствует, как Верушка где-то там, в глубине, замирает и начинает приближаться гораздо быстрей, чем к ней или маэстро. А Ирик уже говорит, рассказывает про концерт.

— Солдаут, ты представляешь? Билеты раскуплены в первые же три дня. Будет куча новых песен, никто не слышал. И я еще такую штуку придумал… Нет, не расскажу, это нужно смотреть. Верушка все ближе. Ева ощущает ее так близко, словно между ними стекло. — Ну, ладно, кусочек спою, так и быть. Но ты — никому, договорились? Это будет бомба! Я классные песни пишу. Жаль, что ты не можешь прийти на концерт.

Он тихо включает минус и так же тихо поет. Ева пытается зацепиться, но невозможно. Проклятый лед словно броня, как он тогда смог его пробить?

— Ну, все. Спокойной ночи, Верушка. Ева остро чувствует ее разочарование и обиду, и еле сдерживается, чтобы не пообещать, что он завтра опять придет. — Ну, что? Она там? Или… — Она рядом, но я не могу достать. Может быть, попросить Шона? Страшно спугнуть. К Ирику она близко, а от чужого может уйти в глубину.

*** Списки составлены, осталось только выбрать. Своё он все помнит, чужое — учит. Он всегда учит все наизусть, ненавидит забывать или подглядывать текст, хотя здесь мог бы, кто его видит, не на концерте же. «Спасибо всем, кто участвовал! Вы классные! Я вас люблю!» Список большой, но ему нужно не больше пяти-шести песен. Правильно расположить, правильно спеть, правильно позвать. Ирик очень надеется не ошибиться. В конце концов, что он знает про девочек ее лет?

— А вечером у меня концерт. Я буду в классном прикиде — в перьях. И волосы выкрасил. Угадай, в какой цвет? Не скажу, сама угадай. Блин, я хотел сделать такой классный номер: дуэт отца с дочерью. Но сорвалось. Представляешь, дочери нет: все девчонки мне в невесты годятся. Я слушал записи — ты классно поешь. Ну, это понятно: при таком дедушке. Вот если бы ты спела за дочь… Жаль, ты не можешь. Да, я понимаю. Но все равно жаль. Представляешь: мы на концерте. На сцене. Кругом свет, дым, музыка. Зрители орут. И мы с тобой поем. Эх. Это была бы бомба! Все бы рыдали! Ну, нет, так нет. Тебе, конечно, решать. Ты же не против, если я тут распоюсь?

Он начинает с конца списка и движется вверх. Ева у изголовья сжимает руки и не открывает глаз. Верушка лежит, неподвижная, мертвая, не меняясь в лице, не дыша. Ирик надеется, Ева надеется, оба не верят. Но не отступать же? Ирик поет.

Первая, вторая, пятая песня. Он изо всех сил держит насмешливый, легкий тон. Повторяет свое «как жаль, что ты не можешь» и «это твой выбор». Ева кивает, не открывая глаз, не вытирая слез. Ребенок, девочка, должна сама сделать шаг. Разбиться о лед, пробить его, почувствовать боль. Тут даже Ирик ей не поможет. Хватит ли для этого просто захотеть на концерт? Захотеть к нему? Или он недостаточно соблазнял?

— Какого я буду цвета? Нет, не скажу. Сама угадай.

*** Ева чувствует Верушку, совсем близко, рядом, но ледяной панцирь не пропускает. Она помнит, как это больно, чувствует, как мечется девочка, как ей страшно. Ирик поет, зовет, завлекает — настоящая сирена. Ева уже бы выбросилась на берег на этот зов. Девочка все не решается. Ей так страшно и больно, что Ева плачет вместо нее.

*** — А тут уже будут все танцевать — отвечаю! Я этот трек всегда берегу под конец, девчонки прыгают и визжат.

Кто бы знал, как странно и неудобно петь в больничной палате, но осталось последнее:

Я чувствую музыку, я слышу ее в ночи, я иду за ней. Она, как огонь, пожирает меня, зовет за собой. И, оглянись я, увижу круг из болотных огней. Я слушаю музыку, что станет и стала моей судьбой.

Я чувствую музыку, как чувствуют руки любимых тела. Я слушаю музыку, как слушают дети сказки отцов. И, оглянись я, она идет за мной, все вокруг сожгла. И пламя ее опаляет весь мир и мое лицо.

Я чувствую музыку. Я слушаю музыку. Я умираю с ней. Я живу! Ну же, девочка! Ну? Я живу!

***

Ева чувствует этот удар всем телом, и ей больно, словно это она прорывается сквозь лед, словно ее режут острые осколки, не пускает плотный панцирь, ломается под руками стена. И она подхватывает, обнимает, не дает соскользнуть обратно, держит, изо всех сил держит девочку, и умоляет: не отпускай, не уходи, живи!

Верушка дрожит ресницами, открывает глаза, шевелит губами. Ева слышит и повторяет беззвучное: «В зеленый?» Ирик падает на стул и смеется: — Не угадала! В красный. Смотри. Смотри на меня! Вбегают врачи. Ева не видит, что происходит дальше. Она вообще начинает соображать только за дверью палаты. — У тебя получилось. Ирик жадно глотает воду. — Блин. Мне еще концерт петь, а я уже никакой. Она молча тянет его к себе и целует. — Пой. Я помогу. Но ты сможешь и сам. Ты вообще все можешь! Она готова молиться ему, как богу, но он не требует. Достаточно целовать.

Маэстро врывается к ним прямо с утра. Истошно звенит звонок. Ирик еще спит, Ева встает, чтобы открыть дверь. Вчерашний концерт он спел сам, но уснул на диване в гримерке после биса, даже не вышел на поклоны. Зрители были огорчены, а Ева сидела над ним и гадала: будить? Не будить? Спасибо ребятам из группы, помогли сонного довести до такси.

— Где он?! — Маэстро… — Погоди, Эвочка. Где он? Ирик с трудом разлепляет глаза и пытается прикрыться. — Маэстро? Как она? Маэстро падает на пол рядом с кроватью. Его плечи дрожат. Ева выходит из комнаты. Пусть поговорят, а она пока нальет воды, накапает валерьянки. Ее саму до сих пор трясет. Это же просто чудо. Бедный маэстро, как бы от радости не хватил удар.

*** — Маэстро, как она? Ирик пугается, что девочка снова уснула. Или вообще умерла, и маэстро пришел его убивать. Ирику ужасно неловко. Он голый, только успел натянуть на ноги одеяло, и большой, пожилой мужчина уткнулся ему в колени и плачет. Ирик не знает, что делать, и Ева ушла. — Маэстро, все хорошо? — Ирик… Мальчик… Ты… — Я, правда, хотел, как лучше. Она жива? Маэстро поднимает голову, и Ирик машинально вытирает с его лица слезы, как вытирал Еве. Но спохватывается и вцепляется в одеяло. — Ирик, ты… Ну, сколько можно! Пусть бы уже бил или сказал что-нибудь. Спросонок Ирик плохо соображает, и уже сомневается, не приснилось ему? Была ли Верушка, был ли концерт? — Спасибо, мальчик. Спасибо. Все, что смогу… Всегда… Любую помощь... К счастью, появляется Ева. Маэстро пьет воду, поднимается с пола, и, не прощаясь, вылетает в дверь.

— Ужас какой. — Держись, спаситель. Скоро еще Верушка встанет. Придется все обещания исполнять. — Я с ней с удовольствием спою, если ты об этом. — А если она влюбилась? — Будем дружить. У меня богатый опыт, вспомни хоть Лолу. Маэстро же не станет настаивать, чтобы я женился? Ева нервно смеется: — Принцессу ты спас. Хочешь ее и полцарства? — У меня уже есть принцесса. Так что будешь меня прикрывать.

*** Верушку он навещают вместе. Ева аккуратно читает. Нет, их опасения не подтвердились. Девочка без ума от Ирика, мечтает с ним спеть, для этого старается заниматься, слушается врачей. Ждет, когда он придет. Но в этом столько детского обожания и восторга, что Ева спокойно отпускает Ирика в больницу. Больше ее тревожит маэстро с его поклонением. Они поменялись ролями и теперь у него в глазах отчетливо читается «Ирик — бог».

*** Вторая премьера близится, и Ирик психует еще больше, чем перед первой, потому что первая смогла выехать на интересе зрителей к новому жанру и новым людям, а теперь их уже знают, и, если не удалось зацепить в первый раз, больше не придут. А нужно, чтобы пришли.

«Если мы вам понравились, приходите с цветами, если не понравились — с фруктами» — цитируют его в сетях. Ирик говорит это на интервью модному радиоведущему. «Понравится — получите удовольствие от спектакля, не понравится — от забрасывания актеров гнилыми яблоками». Ведущий сдерживает смех и подводит итог: — Ну, что ж, господа, не знаю, как вы, а я не устою перед таким предложением. Кажется мне, в Цветном театре знают толк в удовольствиях на любой вкус. А начиналось все так прилично.

Ирик получает множество приглашений на интервью, Ева помогает Марии отсортировать совсем уж желтые источники и скандальных ведущих. Хотя Ирик не понимает, чего там бояться, и за словом обычно в карман не лезет. Этого ведущего Ева одобряет.

— Он из наших: бывший певец, актер. На съемках простудился, сорвал голос. Больше не может петь, зато разбирается в музыке и театре, с ним можно разговаривать, он не топит специально. — А не специально, значит, топит? — Только если дашь повод или совсем плохо поешь, но хочешь за его счет попиариться. Тогда пощады не будет. — Ну, мне пиариться ни к чему, я сам, кого хочешь, прорекламирую, — фыркает Ирик.

Идут они вместе с Евой. Ведущий встречает их лично:

— Здравствуйте! Иржи, я Вилланд Аспер. Эвочка, вы все прекраснее с каждым днем! Все это от импозантного, с седыми висками, красавца под сорок, с таким голосом, что у Ирика мурашки бегут по рукам. И это великолепие явно клеится к Еве. Бесит! Почему всему Арсу нужна именно его девушка?! — Когда же вы примете мое предложение? — Вилле, боюсь, я уже приняла другое. — Жаль, Эвочка, жаль.

Его отвлекают. — Обалдеть, — не может сдержаться Ирик. — Как же он пел, если вот это — сорванный голос? И красавец. Не понимаю, чего ты ждала? Я бы точно за него вышел. Слушал бы всю жизнь «вы прекраснее с каждым днем» и млел. Она старается смеяться тихо, чтобы не привлекать внимания. Зря: вокруг уже бегает местный фотограф, и Ирику приходится делать приветливое лицо. — Он мне предлагал пойти к нему в соведущие. Но, вообще-то Вилле открыт любым предложениям, так что у тебя есть шанс. Ты купишь ему другое кольцо или отдать мое? — Извини.

Возвращается Вилланд, приглашает в студию. Дает отбивку и: — Добрый вечер! С вами программа «Искусство в себе» и ее ведущий — Вилланд Аспер. И сегодня у нас интересные гости: художественный руководитель музыкального «Цветного» театра и популярный певец Иржи Лангелл, а также ведущая актриса того же театра, Эва Мира. Здравствуйте!

Звучит он интимно и почти неприлично. Ирик бы поставил ему 18+ и перевел в ночной эфир. Вот что значит тембр и актерское мастерство.

— Здравствуйте, Вилланд. — Здравствуйте. — С чего начнем? — Выбирайте вы. — Тогда объясните, почему вы сегодня нормального цвета? Иржи, зачем вы вообще краситесь? Хотите что-то доказать этому миру? Донести послание? Произвести впечатление на поклонников? Ирик сто раз уже слышал этот вопрос, даже от Веллера и Агаты. И каждый раз нужно было улыбаться и отвечать. А хотелось просто послать, если честно. — Мне говорили, вы прекрасно разбираетесь в музыке, Вилланд. Но, я вижу, в психологии вы вообще эксперт. — Уходите от ответа? — щурится «эксперт» и улыбается Еве. — Я крашусь под настроение. Никаких посланий. Ну, и моей девушке нравится. — То есть, сейчас ей нравится ваш натуральный цвет? — Она выбирает. — Как это мило. Ваша девушка художник? — Все мы в душе художники. — Великолепно. Мы разобрались с цветовой гаммой, а теперь давайте послушаем, как наш гость поет. Звучит сигнал, в эфир идет музыка. Ирик снимает наушники и поворачивается к Еве.

«Серьезно? Вот этот треп про волосы — «разбирается в музыке и театре?» — Не напрягайтесь, Иржи. Прежде, чем перейти к главному, необходима прелюдия. Кому-то интересны волосы, кому-то — музыка. Мы удовлетворяем всех. Снова отбивка. — Идем дальше, — предупреждает Вилланд и снова переключается с делового тона на «рабочий»: — Перейдем от прекрасного к еще более прекрасному: Эва, вы долгое время служили в Центральном. Почему решили сменить известный театр и знаменитого режиссера на… — Кота в мешке? — подсказывает Ирик. — А я как раз искал синоним повежливее. Спасибо, Иржи. Ева безмятежно улыбается им обоим: — Центральный — прекрасный драматический театр, но там почти не востребованы поющие артисты. А я очень люблю петь. Ну и всегда хочется попробовать что-то новое, не так ли? — А также играть главные роли? Иржи, Эву можно назвать примой вашего театра? — Интересный вопрос. Эва, безусловно, одна из ведущих актрис, но и остальные тоже играют главные роли. Вся наша труппа — прекрасна, талантлива и великолепна. — Но привели вы Эву. — Я бы с радостью привел всех, но тогда бы мы тут точно не поместились. Хотя, если у вас есть студия попросторней… — Пока мы ищем студию попросторней, послушаем дуэт наших гостей из будущего спектакля.

Ирик снова стягивает наушники, отпивает воды. Ева выглядит безмятежной, и это успокаивает: значит, никто не создает неприятный или тревожный фон. Кроме него самого. Ладно. Подумаешь, очередной интеллектуал с претензией на искрометный юмор. Ирик таких перевидал — не сосчитать. Зато реклама. И, если подумать, большинство, действительно сперва интересуется волосами, сплетнями, а музыкой — только потом. Пусть приходят просто поглазеть, втянутся.

— Мы говорили о труппе. Неужели у вас действительно нет разделения на премьеров и массовку? — Я стараюсь сделать так, чтобы все играли разные роли. Кстати, и я, и Эва в разных составах участвуем в ансамбле. — Худрук в ансамбле? Х-м-м… Какое странное новшество в репертуарном театре. У вас там демократия? — Нет. Я — тиран и деспот. — Эва, это так? — Конечно. Слово мэтра — закон, приказ, голос с небес. — То есть, он — бог? — Безусловно, бог, — смеется Ева. — А что вы думали от меня услышать, пока он сидит рядом? — Действительно, что это я? Давайте переговорим в перерыве. — Я все слышу! — сварливо отзывается Ирик. — Что ж, через несколько минут мы уходим на перерыв, а пока, может быть, споете нам? — С удовольствием.

Следующий блок открывает реклама. Ирик озвучивает начало продажи билетов, дату премьеры, рекламирует сайт, театр, спонсоров, (тут и вставляет про яблоки, очень всех смешит). Вилланд долго расспрашивает Еву про любимые и нелюбимые роли, партнеров, подарки поклонников, атмосферу в театре. Напоследок возвращается к Ирику: — Иржи, скажите, почему именно музыкальный театр? — Музыка — это же универсальный язык общения — между планетами, людьми, между душами, наконец! Музыка, она, как воздух — нужна, чтобы жить! Без нее — никак! Пустота!

Ирик спохватывается, видя мелькнувшую во взгляде Вилланда горькую зависть. Он забыл, что тот больше не может петь, и немного увидел его, настоящего. Хотя, может быть, настоящий Вилланд — просто хороший актер и делец, и вовсе не горюет о прошлом, а уютно чувствует себя в этом кресле, с удовольствием препарируя тех, кому пока больше везет. — А чем бы вы занимались, если бы не смогли больше петь? — Ставил бы спектакли. Играл в драматическом… если бы взяли. Да мало ли занятий в театре? Занавес бы открывал! — Что ж, господа, мы беседовали с энтузиастом и фанатиком своего дела, Иржи Лангеллом. Он и очаровательная Эва Мира приглашают вас на премьеру спектакля «Полуденный сон у реки». Увидимся на спектакле. Спасибо, что слушали нас!

Прощаются они уже без подколок. Вилланд хмур, Ева устала, Ирик голоден и хочет домой. Но они едут в театр на вечернюю репетицию, по дороге опять забежав в первое попавшееся кафе.

На премьере зал снова заполнен. Ирик вслух надеется, что зрители принесли не слишком много гнилых яблок, и в этом только доля шутки. Потому что он режиссер, он отвечает за все, что получится. И, если спектакль не понравится, конечно, реально кидаться никто не будет, а виртуально, в сети, придется «прогонять всех со сцены» и стоять самому. Первый поставленный спектакль, как первый рожденный ребенок. Ирику хочется верить, что он сделал что-то хорошее. Очень подбадривает маэстро, на предпоказе журналисты хвалили и восхищались, но сколько в этом правды, а сколько профессиональной этики, угадать нельзя.

Вилланд Аспер чувствует себя в театре, как дома. Что-то шепчет Гере, улыбается Еве, крутит в руке яблоко. — Гнилое? — уточняет Ирик. — Вижу, вы подготовились. — Свежее, — возражает Вилланд. — Чтобы наверняка: понравится — съем, не понравится — будет больнее. — В девушек не вздумайте кинуть. Цельтесь в меня. — О, как по-рыцарски! Не беспокойтесь, Иржи, с первого ряда точно не промахнусь. — Почему посторонние в служебной зоне? — рявкает Ирик. Вилланд насмешливо скалится и уходит сам, попутно раскланявшись с входящим маэстро. — Вижу, ты заинтересовал Вилле. Он всегда такой был. Еще в институте всех пытался взбесить и «посмотреть на нутро». — У него хорошо получается. Ирика прекрасный Вилле уж точно бесит. Особенно его манера томно глядеть на девушек вдвое моложе себя и пролезать везде.

— Ну, с богом! Ирик готов молиться любому богу. Он все проверил сто раз, но в любой момент что-то может пойти не так.

Зал реагирует, вроде, как надо: в смешных местах все смеются, в романтических — затихают. Ирик чувствует зрителей, воспринимает их вместе с театром, зданием, сценой и галереями, как одно большое, непостоянное, но сейчас — благосклонное существо. И себя вместе с ним — единым целым. И это прибавляет ему сил.

Потому что играть и следить за спектаклем ужасно трудно. Ирик всегда удивлялся, почему режиссеры не берут себе главные роли, а предпочитают сидеть в зале и наблюдать. Теперь он, кажется, начинает понимать, в чем проблема. Ева хихикает: «Так приходит мудрость», — и убегает в другую кулису: сейчас им петь дуэт, тот самый, в саду. Ирик не чувствует себя мудрым. Усталым и раздерганным — да, потому что — косяки со звуком, с аппаратурой. Тина из ансамбля подвернула лодыжку, а кому-то порвали юбку прямо перед выходом. Со всеми проблемами нужно успеть разобраться. И еще нужно петь. Помреж, замотанная и запыхавшаяся, шепотом орет: «Не лезьте к Иржи! Все вопросы — ко мне!», но бегут все равно к нему.

Зато к финалу ему уже не важно, чем будут кидаться. Главное — все закончилось, остались поклоны, и можно будет никуда не бежать, никем не командовать, а просто присесть и закрыть глаза.

На этот раз считать не приходится. Аплодировать начинают прямо на затемнении, и каждого, выходящего на поклоны, приветствуют радостным гулом. Очень много цветов. Лично Ирику выносят на сцену корзинку глянцевых, темно-красных яблок, а в первом ряду Вилланд демонстративно подкидывает в воздух такое же, и, кривясь, начинает есть. — Он терпеть не может яблоки, — говорит Ева. — А он что-то вообще любит? Кроме как пялиться на девушек и издеваться? — Но ты его сделал. И по части девушек тоже. И правда. Ирик раздает яблоки прямо на сцене, оставляя последнее для маэстро. Ансамблю не хватает, но тут выносят еще, из-за кулис.

— Теперь нас будут звать не «Цветной», а «Яблочный»? — Не надейтесь, мэтр, — смеется Гера. Ирик сдается неизбежному. — И какой же на этот раз? — Розовый. Благослови, господи, изобретателей спреев на один день, иначе Ирик давно бы ходил лысый, а завтрашний спектакль играли бы в париках.

*** Что ж, два успешных спектакля в год — вполне приемлемая цифра. Ирик выходит из кабинета министра обласканный и довольный. Его контракт на три года, но он не был уверен, что столько продержится. Теперь все подтвердилось. Можно покупать дом, устраиваться надолго, начинать жить. Ева встречает его у министерства. Он попросил пойти с ним, поддержать, так, на всякий случай. На самом деле ему просто приятно видеть ее рядом, идти под руку, болтать ни о чем. После премьеры она надела кольцо, и теперь фаны млеют и постят их фотки рядом. Ее фанклуб считает, что девушка могла бы еще поискать получше, а его — что девушке удивительно повезло. Они стараются не читать, что о них пишут, а, если читают, то вместе. Здесь, на Арсе, Ирик котируется не так высоко, как дома: «Эвочка, конечно, могла бы не торопиться… но любовь, очевидно, зла». На 3-СР считают ровно наоборот, и поминают поговорку «обещать — не значит жениться». Все переживают. Оказывается, Ирик «бросил Золтана, и бедняжка, чтобы унять тоску, женился на ком попало». Ирик надеется, что Зои не наймет киллера, чтобы его убить.

Скоро — конец сезона. Работа наладилась. Спектакли идут, составы меняются, Ирик сдает экзамены и присматривает пьесу на следующий год. Гера выходит замуж за Брейта. В сети то радость, то траур по этому поводу. Ирик прикидывает, как бы спросить у Евы, не надумала ли она.

«Ученик чародея» идет лучше «Сна», и это понятно: героизм, самопожертвование, смерть. Ирик влюблен в персонажа и с удовольствием его играет — но только с Евой. К счастью, может себе позволить выбирать партнерш.

В этот раз все не так: Брейт забывает слова, Ева снова едва не падает с декорации, кто-то из балетных опять тянет ногу (что за напасть, вообще?), в антракте кому-то из зрителей становится плохо. Все не идет. Ирик готов поверить, что их кто-то сглазил. И, когда в зале появляются вооруженные люди, он даже не удивляется.

Они, как призраки, возникают из-за кулис, рассыпаются по залу. Глохнет музыка, включается свет, и изумленные зрители и актеры обнаруживают себя в окружении. Ирик как раз на сцене, и наблюдает, как поднимается паника. Люди сперва непонимающе оглядываются, в надежде, что это часть спектакля, потом пугаются, пытаются вскочить и выбежать в проходы. Кто-то из напавших стреляет длинной очередью прямо над головами, и все, кто бежал, валятся между кресел, а вставшие было с мест, падают обратно. На сцену поднимаются двое, похоже, главных.

— Просим всех сохранять спокойствие, — объявляет один громко. — Это не шутка и не учебный захват. Попытки сопротивления будут подавлены. Второй приподнимает оружие. Впрочем, и без пояснения можно догадаться, как именно. — Мы намерены выдвинуть правительству Арса ряд требований. Как только они будут выполнены — вас отпустят. — А если не будут? Второй усмехается и стреляет в сторону голоса, пока — в воздух. Но снова начинается паника, и окружившие зрителей начинают орать «Всем сидеть! Сидеть!».

Ирик слишком близко к этим двоим: их с Брэйтом «уронили» метким тычком под колено и стоят теперь за спиной. На сцене еще Ева, ее не тронули, где остальные, Ирик не знает, надеется, что все живы: стреляли пока только здесь.

Тот, что говорил, кривится. Его явно раздражают крики и суета. Второй, наоборот, доволен. Оба почему-то смотрят на Еву, и Ирик холодеет. Она слишком привлекает внимание: в белом платье, на авансцене — просто мечта охотника или мишень. И он не знает, что хуже. Она, конечно, сирена, но, пригрози ей, к примеру, убить кого-то, будет ли защищаться? Один раз уже сдалась, прикрывая его.

— И чего ждем? — интересуется тот, что кривился. — Ткнули шприцем, на руки и на выход. — А ты попробуй, сейчас к ней подойди.

Ева натянута, как струна, не шевелится, кажется, даже не дышит. Смотрит прямо перед собой, молчит. Ирик молится, чтобы так и стояла. Не кричала, не пыталась разговаривать, не геройствовала. Он не знает, чему ее учили на этой ее «йоге», но она — маленькая, хрупкая девушка, и это не то, что нужно против отряда вооруженных мужчин. В зале гораздо тише. Зрители рассаживаются по местам, многие закрывают глаза, кто-то даже улыбается. Ирик не понимает.

— А что? — Получишь так, что мозги вскипят. Подожди. Видишь, что она делает? Он кому-то кивает. В зале снова стреляют, теперь — в стену. Летит штукатурка, люди шарахаются, падают, кто-то визжит. Паника разгорается с новой силой. — Что? — Успокаивает. Держит зал. Но она соплячка еще, надолго ее не хватит. Пусть выдохнется, пригрозим кого-нибудь пристрелить, а уж потом и шприц.

Ирик старательно давит панику и пытается соображать, понимает, что именно услышал, и леденеет от страха: так они за ней? Опять этот кошмар?

*** Ева не замечает, когда они появляются: слишком занята ролью, а еще — музыка, свет. И они не фонят агрессией или злобой, скорее деловитой поспешностью (не опасно на первый взгляд, поэтому не выделяется в общем хоре) Это не оправдание, разумеется, но оправдываться и некогда. Нужно уменьшить ущерб, не дать панике привести к жертвам, дождаться помощи. Она пытается охватить зал, и почти справляется, но страх сочится отовсюду. В театре слишком много людей, и не только на сцене. Ева чувствует, как боится ансамбль, как плачут девочки из буфета и у кого-то заходится сердце в билетных кассах. Всего слишком много. Ева понимает, что не удержит долго. Саму ее от паники спасает только сознание, что, разреши она себе испугаться, все, кого убьют, будут на ее совести. И она поет, стараясь захватить всех — и зрителей, и тех, кто по ним стреляет, и тех, кто стоит у дверей или боится внизу.

*** — Давай-ка ускорим процесс, — говорит первый. Он медленно приближается к Еве и неожиданно бьет ее в живот. Тут же отлетает на пол, но вскакивает и, матерясь, снова идет на нее, а она, согнувшись, пытается отдышаться. В зале опять начинают кричать.

Ирик кидается молча, хватает его за ноги, валит. К ним бегут, его отдирают от схваченного, вздергивают за волосы, бьют об сцену лицом, добавляют ногами. Ирик вслепую пытается отбиваться, вырывается, не видит, куда бежать, снова падает, и все это почему-то в полной тишине. Или он оглох? Он пытается испугаться, но вдруг отчетливо слышит в голове евино: «Ирик, держи меня».

И все прекращается. Те, кто его бил, валятся рядом. Ирик вытирает кровь с лица, убирает волосы и видит, как с колосников падает автомат, а следом за ним — человек. Медленно оседает на сцену Ева. И ужасно тихо вокруг (или в его голове). Ему больно разгибаться, поэтому — проще ползком. Перелезая через тела (Тела? Трупы!), он добирается до Евы, трясет ее, затягивает к себе на колени, обнимает и начинает петь. Тихо, а потом, услышав, как дрожит голос, и вовсе молча, просто в своей голове. Он помнит, как это было, зовет, затыкает страх, загоняет внутрь истерику и «что, если?». Тут нет ни Берси, ни техника, и некому сказать, слышит ли Ева, жива она еще или уже в коме. Поэтому он сидит и поет, слепо таращась в зал.

Ему кажется, что он в страшном сне, и не может проснуться. Мертвые на сцене, мертвые в зале. Ева в измазанном его кровью, белом платье. Ирику чудится, что и за дверями театра нет никого живого. А он остался один в этом мертвом мире, и так и будет ходить среди трупов. И никогда не умрет.

И, когда открывается дверь, он готов увидеть чудовище, ходячего мертвеца, но видит очередных вооруженных людей, живых, нацеливших на него оружие и оцепляющих зал. Второй акт кошмара? — И без антракта? — спрашивает Ирик неизвестно кого. Смех разрывает его изнутри, но на истерику времени нет: он поет.

*** Он держит ее в руках, раскачивается, словно баюкает ребенка, и поет. Он в панике, почти в истерике, но его хватает, чтобы девочка не ушла. Он поет, как будто держит ее за руку над пропастью. Он почти теряет сознание, но скорее свалится сам, чем выпустит ее. И приходится поспешить, чтобы не искать потом обоих. Тем более, Еву он вытащит, не напрягаясь, а этого — пойди еще найди, а потом зацепи. Слишком уж… своеобразен. И да, интересный мальчик. Очень интересный. С этой его готовностью к жертве, избитый и весь в крови. Не сейчас, Эберт, а лучше бы никогда. — И без антракта?

*** Ирик смотрит на подходящего мужика, и думает, что это точно сон. Среди военных — один в штатском, высокий, худой, красивый, как мечта старшеклассницы, с черными кудрявыми, забранными в хвост волосами. Он — руки в карманах пальто — проходит между спецами легкой походкой, кидает взгляд в зал, дергает плечом:

— Девочка справилась. Эти, — кивает на зрителей, — проснутся, помнить не будут. И, толкая ногой одного на сцене: — Эти — всё. Можно выносить. Ирик так и пялится, забыв закрыть рот, а мужик садится рядом, смотрит пару секунд на Еву, потом на него. — Хватит голосить, отпускай, я держу. Ирик отодвигается, прижимая Еву к себе. — Я говорю, отпускай, а то свалишься следом за ней, а мне придется доставать. Ирик не реагирует. Как он может доверять этому хлыщу? Кто он, откуда он? За кого он? — Ну, как знаешь, — хмыкает хлыщ, — мне, вообще-то без разницы, могу и так. Он кладет руку на шею Ирику, дергает на себя и целует. Ирик пытается отпрянуть, но что-то, как молния бьет сквозь него в Еву и уходит в сцену. В ушах снова мертвая тишина, но, к счастью, звук возвращается быстро, Ирик не успевает испугаться и решить, что оглох. Хлыщ отпускает его и довольно лыбится.

— Ты, как я понимаю, Герт. А кто еще это может быть? Ирик вспоминает все, что о нем слышал: страшный, сирена, маньяк… Вот оно — перед ним, сидит на сцене, облизывается, на губах — кровь Ирика, рука — у Евы на лбу. — Угадал. А ты, значит, Ирик. Будем знакомы. — Иржи. — Как пожелаешь. И перестань уже голосить. Ты занижаешь и врешь — ушам больно. Я же сказал, что держу. Выдохни. — А почему она без сознания? — Пусть отдохнет. А мы пока познакомимся ближе. Давно вы с ней?.. Ирик старается не хамить, все-таки это Евин начальник. Может быть, не просто начальник, а бывший. Или не совсем бывший. Постоянный, вечный, будущий — кто их, сирен, разберет? — Какое тебе дело? — А я с ней спал еще в школе. Это смешно. Подначки, провокации, может еще померяемся, у кого длинней? Ирик оглядывает сидящую рядом мечту всех женщин и незаметно вздыхает. — И что? Мне полагается заплакать от зависти или вообще убежать? — А хочется? — азартно интересуется Герт. — Ни капли. — А ты кремень. — Долго ей еще спать? Нестерпимо хочется убедиться, что все в порядке. Что она очнется, улыбнется ему. Или Герту. Да все равно, лишь бы была жива. — Сколько я захочу. — Герт берет руку Евы и рассматривает кольцо. — И зачем ты ей? — Очнется — спросишь, — бурчит Ирик.

Его задолбали эти словесные игры. Он недавно чуть с ума не сошел, а тут еще этот король сирен. В зале появляются медики и начинают выносить зрителей, а он сидит рядом с опасным придурком. Ирик боится оставить с ним Еву и переживает, как там остальные ребята.

— А сам не расскажешь? — мурлыкает Герт, и Ирика продирает ознобом: звучит как-то не так. Как-то опасно звучит. Потом Герт хмурится и приказывает: — Умойся иди. И оденься нормально. Только теперь Ирик замечает, что рубашка на нем порвана в клочья и вымазана в крови. — Да, ладно, — отмахивается он. — Нет, не ладно. Уматывай, я сказал. Ирик знает за собой: если на него давят, упрется, и будет стоять, даже во вред себе. — Зачем? Герт прикрывает глаза. — Ты хоть сознаешь, как выглядишь? Мечта маньяка. Избитый, в крови, испуганный. — Я тебя не боюсь! — А стоило бы. И снова он говорит как-то не так. Словно поет дуэт, но один за двоих. Что за нафиг, блин? — Ты понимаешь, что мне даже говорить не надо, только подумать, и ты пойдешь со мной в любую гримерку. Да, хоть прямо здесь начнешь раздеваться. — Это что, инстинкты сирен? Потому что за Евой Ирик не замечал кровожадности или каких-то особенных вкусов. Но, мало ли? Может быть она просто моложе или сдержаннее. На будущее лучше узнать. — Инстинкты людей. Вот Евка, глядя, как тебя бьют, просто вскипела и всех убила. А я, к примеру, избавился бы от них и… продолжил сам. — Хватит прикалываться! — не выдерживает Ирик. — Я как будто в кино про маньяков попал… Ты же шутишь, да? Один из них — тех, кто у этого Герта внутри, похоже, не шутит. Другой пытается объяснить, и Ирик почти различает их по голосам. — А что, похоже? Как бы его отвлечь? И вообще, пообщаться с разумной половиной маньяка? — Слушай, ты ведь сирена? Сирены же все хорошо поют? Я как раз собирался ставить «Вампирские хроники». Давай, ты нам Князя споешь? Опасный, загадочный, мрачный — точно твой типаж! Герт смотрит, как на невиданное, но очень тупое чудо. — Иди и умойся, сколько можно просить? — Да ладно тебе! — отмахивается Ирик, но рубашку на груди собирает. — Можно подумать, я такой уж соблазнительный! Ну, что насчет Князя? Соглашайся, а? Герт начинает ржать и выдергивает из его рук Еву. — Евка, вставай. Твой дятел задолбал даже меня. Ева открывает глаза и говорит странное: — Эберт, не смей. Герт отзывается голосом, который пугает Ирика: — Я видел, что это твое. — И, тут же вторым: — Ты как, Евка? Она запинается, и из глаз неожиданно текут слезы: — Я их убила, да?

*** Убила. Не только тех четверых, которых уже вынесли. (Герт специально ее не будил. Сентиментально, но не хотел, чтобы видела своими глазами, особенно того, который свалился сверху). Но и тех, кто был в зале, внутри театра, а также всех, кто стоял в оцеплении, на стреме, сидел в машинах через дорогу и за углом. — Или ты их, или они — его. Разве трудный выбор?

*** Ирик чувствует, что этим двоим (троим?) нужно поговорить. — Если ты в порядке, я пойду, посмотрю, как там все? Ева кивает и улыбается. — И умойся! — приказывает Герт. — Или не умывайся, — предлагает его двойник. Ева хмурится. — Эберт. Ирик сбегает. Он не знает, кто такой Эберт, но ему он не нравится еще больше, чем Герт.

*** Подняться она пока не может, а все медики заняты зрителями, поэтому Герт снимает пальто, затаскивает ее себе на колени и укутывает. Ей сейчас холодно, да. И, наверное, хочется есть. Ева вздыхает и кладет ему голову на плечо. Герт на секунду жалеет, что мальчишка смылся: интересно, что бы сказал — как все, или выдал бы что-то свое? Герт отсюда слышит, что с артистами и прочими все в порядке, спят. Но пусть уж лучше умоется. Герта достало тратить внимание на глупости Эберта. Да и Евка, если что, обоим им подогреет мозги. Убить — не убьет, но все равно приятного мало. С девочкой теперь точно лучше дружить.

— Все нормально. — Я вижу. Так сколько человек я убила? — требует она. Жестко. Бывает в ней это — стальное. Особенно, когда в панике, и нужно взять себя в руки. — Я пока не считал. — После всегда так плохо? — Если физически — просто схватила большой кусок. Потренируешься, сможешь контролировать больше. Если морально — зависит от убеждений. Я совершенно спокойно воспринимаю. Ты — будешь рыдать на плече своего красавца минимум пару недель. — Я не справилась? — уточняет она напряженно. — Ты молодец, и все сделала правильно. Хорошо, что сперва послала сигнал, плохо — что не услышала их на подходе. Но тут нужен опыт или постоянный прием. А у вас тут шум, свет. Я бы тоже поздно заметил. Не хочешь перейти в министерство? Там тише, никто не подкрадется со спины. — Ну конечно, — смеется она. — А та, дикая? — Я слушал ее пару часов. То-то! Молчи и восхищайся, соплячка. И думай. Спрашивай, пока никто не дергает, и твой красавчик смывает кровь. — Каков «мой кусок» теперь? — Теперь? Почему теперь? — Ты говорил, чем больше убиваешь… — Это не так работает. Да, он говорил, но не все: маленькая была. — Ты ограничена, пока сама ставишь ограничения. Как только разрешаешь себе все — сможешь все. — То есть, ты можешь контролировать полпланеты, потому что можешь убить полпланеты? — Я могу убить полпланеты, потому что знаю, что я могу. Ты тоже сможешь, когда поверишь. А пока — смотри: театр, пара кварталов вокруг, подсчитаешь потом. — Я не хочу. — Ну, не считай. — Я не хочу стать, как Дарси. — Ты и не станешь, — вздыхает Герт. Дарси ему лично как-то понятней, а Эберту даже симпатична, — сколько бы ты не убила: тебе это не нравится так, как нам. — Герт, я боюсь.

*** — Герт, я боюсь. Ева понимает: Дарси с ее жаждой убивать всех, Эберт, с тем же самым, но лучше скрываемым желанием — они ведь не родились такими. Ей это тоже может грозить. Если ей понравится убивать, если она хоть раз почувствует радость от власти над чужой жизнью, она станет такой же страшной и сумасшедшей. И что тогда они смогут сотворить на пару с Эбертом, да даже и с Гертом? И кто ее будет любить, такую? Бешеную, с окровавленными руками, страшную. Ирик этого точно не заслужил.

*** — Герт, я боюсь. — Я здесь! Ирик выскакивает на сцену. Почти весь зал уже пуст, суетятся врачи. Ева сидит на коленях у своего Герта и плачет. Нет, слез еще нет, но Ирик их слышит. И злится на себя, за то, что ушел, и оставил с этим гадом, позволил ее доводить. — Все хорошо. Все ребята живы, все спят, как и зрители. Мертвы только напавшие, но этого Ирик не станет говорить. Пусть думает, что всех усыпила. Зачем ей лишние нервы? Вон, этот придурок двойной и так напугал. — Все хорошо, — повторяет Ирик, садится рядом. Ева тянется к нему от своего... этого. Ирик безумно рад и прижимает ее к себе. Ева дрожит даже в пальто, и, укутывая ее в мантию Нейтона, Ирик бурчит: — Чего сидите? Нет бы, успокоительного, или хоть чаю какого-нибудь принесли. Сидят, треплются. — Не треплются, а разбирают ошибки. — А до завтра, значит, не подождет? У нас, вообще-то спектакль был, тоже не отдых. А потом — вот это всё. И даже доктора не позовем?

В больницу Еву, конечно, отвозят. Ирик остается в театре, осматривает его, проверяет все места, где могли спрятаться люди, пересчитывает труппу, техников, гримеров — вообще всех, чтобы никого не забыть. Рядом с ним бегает Берси. Блоки Герта не прикрыли его от Евы, но позволили разбудить раньше, чем остальных. Потом они оба едут в больницу. Ирика осматривают, что-то колят, и он остается в палате. Смотрит, как спит Ева, и сам засыпает. Завтра надо будет подумать, что делать. Что ему говорить? Что объявят власти? Что скажут зрители? Будут бояться к ним приходить? Будут вообще бояться ходить в театры?

Ирик так ненавидит этих гадов с оружием. Они словно сломали его самого, испачкали его дом, его любимый театр. Ему никогда раньше не хотелось кого-то убить, теперь хочется. Хорошо, что Ева спит, и не чувствует его фон. Он сейчас — сплошные злоба и ненависть, она не знает его таким, и, если повезет, не узнает. Ирик противен сам себе, но это сильнее его.

Утром все так болит, что даже глаза открываются с трудом. Лицо распухло и радует синяками. Зато нос ему не сломали, и славно: Ирику нравится его нос. Его теперь все устраивает, главное, чтобы целое и работало. Вот как меняет приоритеты один небольшой теракт. Ирик вообще пострадал минимально. При таких вводных могли и ребра сломать, да и просто убить. А когда били об сцену, удачно успел подставить руки. Теперь костяшки распухли и болят, зато нос… — «Скажи мне, зеркало на стене…» — Ох! Напугала. Ирик действительно испугался. И это очень паршиво, потому что он не собирается из-за каких-то уродов вздрагивать от каждого шороха и кричать по ночам. Вот уж нет. — Как ты? Она выглядит обычно. Ну, может быть, слишком бледной, как будто без замены сыграла два блока подряд. — Со мной все хорошо. А вот ты… — Могу хоть сейчас сыграть мертвеца, сэкономим на гриме. — Жаль, что у нас ни в одном спектакле нет мертвецов. — Жаль. Он ругает себя: зачем завел разговор о мертвецах? Вот идиот! Она всегда делает вид, что все хорошо, но Ирик уже настолько ее знает, что различает, где правда хорошо, а где «улыбаюсь, не хочу тебя волновать». — Я могу их стереть, — предлагает она спокойно. — Помнить будешь, а эмоции уберу. — А себе так можешь? Ева возвращается на кровать, закутывается в одеяло. Она все еще мерзнет. Когда тут завтрак, в этой больнице? Сходить, хотя бы чаю ей поискать? — Себе — нет. — Тогда и мне не надо. Он смотрит на часы: полпятого. Завтрак явно будет не скоро. Значит, можно еще поспать. — Ирик… — Двигайся. Что-то я замерз. Он, и правда, замерз на кушетке под тонким пледом, но ей холодно больше, и она радостно отодвигается, позволяя ему лечь. Когда Ирик ее обнимает, ему кажется — он может все. И плевать на этих гадов. И почти неважно, что будет со спектаклем. Главное — Ева согрелась и засыпает. На ум приходит колыбельная, и Ирик тихо поет. Что-то слишком часто он делает это в больницах, пора прекращать. — Вот нам и весело, — тихо вздыхает Ева. — Все, как ты хотел. — Люблю веселиться. Женщина-праздник — это просто прекрасно. — Главное, не устань.

Она засыпает, а Ирик лежит и думает: от одного ее голоса успокаивается ненависть и уходят дурные мысли. Куда он от нее? Главное, чтобы сама не устала. Он понимает, что не слишком выгодное приобретение, и кругом этих Гертов-Эбертов и прочих Вилландов тьма. Но, пока она спит на его руках, под его колыбельную. А завтра они проснутся в их общем доме и поедут в театр — тоже — один на двоих. И это очень близко к его пониманию счастья. А прочее — досадные мелочи. Даже если в следующий раз ему все-таки сломают нос, оно того стоит. А деньги на пластику у него теперь есть.

Герт заявляется в семь утра. Бесцеремонно садится на край кровати. На нем все то же пальто, хвост растрепался и под глазами круги. И наглый такой же: «не замечает» Ирика, тянется через него к Еве. — Евка, вставай! — Доброе утро, — хмуро приветствует Ирик. И получает высокомерное: — Спасибо, Иржи. Евка, мне некогда! Подъем! Она рывком садится в кровати и, только спустя пару секунд, открывает глаза. — Доброе утро. — Иди сюда.

Ева перелезает через Ирика, и, несмотря на синяки и ссадины, он жалеет, что она это делает слишком быстро. Герт усаживает ее на колени, утыкается губами куда-то в висок, а сам не сводит пакостных глаз с Ирика. «Ну давай, еще язык мне покажи», — предлагает Ирик. «А ты нахал» — возникает в его голове.

Как он и думал: Герт шарится по его мозгам, одновременно что-то делая с Евой. Ирику это не нравится, но, раз она разрешает… Он берет одеяло и оборачивает Еву коконом прямо поверх рук Герта. Тот перехватывает поудобнее и говорит вслух: — Значит так, детишки. Генеральная линия партии такова: неизвестные террористы ворвались в знаменитый театр, но наши доблестные спецы пустили усыпляющий газ и быстренько всех спасли. Никто ничего не помнит, молодец, Евка. Вы — тоже спали. Поэтому в интервью только общие слова. Думаю, Иржи сможет, он мастер проникновенных речей.

«Куда мне до тебя»

Ирик, действительно, думает очень проникновенно. О террористах, будущих интервью, и о Герте, да. Он пока не привык следить за мыслями: Ева его не читает (ну, он надеется, что не читает), так что скрывать что-то нет нужды.

«Как хорошо, что ты это понимаешь» Сегодня с ним проще: второй, страшноватый, не вылезает. Ирик думает, не показалось ли ему с перепугу, но Герт поднимает глаза, и это смотрит не Герт.

— Евка, ты легко отделалась, даже странно. Есть, пить, спать. Просто спать. Ты понял, герой? — Опять сосуды? — спрашивает Ирик. И, кажется, зря: Герт спихивает Еву с коленей и вкрадчиво интересуется: — Что значит «опять»? На этом Ирика выставляют из палаты, и он мается под дверью, пока Ева не выходит, насупленная и сердитая. — Извини. — А Энису передай, что его предсказание сбудется! — мимо них пролетает рассерженный Герт и скрывается в лифте.

Какой вампир пропадает. Даже полами пальто взмахнуть не забыл. Ева звонит Берси и что-то виновато ему объясняет. Ирик улавливает: «прямо сейчас приезжай ко мне» и вызывает такси. Нужно уже завести машину, наверное. И квартиру побольше, чтобы ей было где прятать всех несчастных от Герта. Похоже, он себя прилично ведет только при ней, да и то не всегда.

— Мне нужно в театр. Берси накормлен, Ева уже засыпает. Сам Ирик мечется: не может сидеть, разговаривать внятно, все время сбивается с мысли. Кроме одной: ему нужно в театр. Конечно, он не потащит с собой Еву. Пусть спит, а Берси побудет нянькой. Ирик должен сам убедиться, что сгоревший, разрушенный, с пустыми, разбитыми окнами театр — это только сон. Он, разумеется, был там, видел все своими глазами, и потом составлял с Берси какие-то списки повреждений, но руины из сна так навязчиво стоят перед глазами, что Ирику кажется, он сойдет с ума, если не убедится. — Иди, конечно. Ева, похоже, его понимает. У нее наверняка свои страхи и свои сны. Нужно было попросить Герта, чтобы помог. Есть же у сирен способы стирать память. А этот паразит даже не стал бы спрашивать, просто влез в мозги и убрал все. Нечестно, конечно, зато ей было бы легче. Ирику становится стыдно: его-то спросили, а он тут планирует диверсию. Нужно ее убедить. — Я туда — и назад, только гляну, как там что, и позвоню ребятам. — Там ремонт, — сообщает Берси. Его как раз оттуда сорвали. — Можешь тогда проследить… Ирик с трудом вырывается и сбегает: Берси такой обстоятельный и занудный, как будто не юрист, а прораб, а Ирик работает на него.

Вот чего Ирик не ожидает, так это толпы журналистов и зевак у входа в театр, и влетает в них с разбега. Прятаться поздно. Повисшая при его появлении тишина спустя пару секунд взрывается градом вопросов: — Иржи Ладислович! — Господин Лангелл, вы сбежали из больницы? — Что с вами, Иржи? — Вы хорошо себя чувствуете? Ирик чувствует себя дураком: это же надо — не подумать о журналистах, забыть о побитой морде и сунуться прямо под камеры. Легенда Герта трещит по швам. — Спасибо, все хорошо. — Господин Лангелл! Ваш пиар-менеджер утверждала, что никто не пострадал. Как это понимать? — Есть еще пострадавшие? Власти скрывают? — Каково настоящее число жертв? — Что у вас с лицом? Что с лицом? Любому, хоть раз схлопотавшему по морде, все вполне очевидно. И улыбаться этим лицом, между прочим, больно. А еще больно долго стоять, но кого тут это волнует? — Мария сказала вам чистую правду. Спецы сработали четко и быстро, никто, действительно, не пострадал. Все просто уснули. — А вы так беспокойно спите? — А я, как самый удачливый, в этот момент оказался на декорации, — вдохновенно врет Ирик. — Вдохнул и скатился вниз по ступенькам. Результат везения вы видите на лице. — Брейт стоял на пару ступеней ниже? У спящего Брейта была ссадина на виске. Ирик еще спросил у врача, не опасна ли рана. Его заверили, что не опасна, Ирик выдохнул и забыл. И когда это Брейт успел покрасоваться на публике? Да еще раньше босса? — Нет, но он же высокий, а с высоты обычно падать больней. Так что, сам виноват, нечего расти выше начальства. Под общий смех Ирику удается улизнуть. За дверью уже Мария, администратор. Директор наверняка тоже где-то здесь. Вчера на спектакле его не было, так что ремонт в надежных руках.

Мария обнимает его и ругает за неосторожность. — Да ладно, это всего лишь синяки, — пытается вырваться Ирик. Не тут-то было. — Ах, всего лишь? Тогда я тоже оставлю парочку, от себя. Не возражаешь? — За что? — Зачем ты полез под камеры? Ты таким идиотом и дома не был. — Прости, не подумал. Да что тут страшного? Мария примеряется дать ему подзатыльник, спохватывается и вместо этого гладит по голове. — А то, что через час твоя побитая рожа будет во всех сетях. Девочки устроят всемирный траур, будут рыдать, страдать и рисовать тебя в гробу, цепях и кровище. А через два часа кто-нибудь выдвинет версию, что на тебя положил глаз глава террористов, и избил, потому что ты ему отказал. А мне эту ересь опровергать.

Мария — профи в оценке аудитории. Правда, версия с главарем появляется на полчаса быстрей, а с ней — версия, что «бедный Иричек» приглянулся всем террористам скопом. А вместо гроба ему рисуют ступени, где он эффектно разлегся, и да — в кровище.

Директора Ирик находит в зале. Там деловито снуют рабочие, и ремонт в разгаре. Ирик вчера еще видел, как им повезло: двери не выбиты, даже не сломаны камеры. Их просто отключили на пульте. Только в зале повреждены кулисы, стены и потолок. Интересно, во сколько это все обойдется. Директор выдает любимое «денег нет», потом со вздохом обещает: — Но на ремонт найдутся. — Если не хватит, могу дать концерт, через пару недель, как синяки сойдут. — Не нужно путать свой собственный кошелек с деньгами театра, Иржи Ладислович, это порочная практика. Как я проведу по счетам ваши деньги? Как пожертвование мецената? И кто тогда вам их вернет? — Не вернете, и ладно, — смущенно отбивается Ирик. Он, вопреки слухам, умеет считать деньги, но ведь это его театр. Его дом. — Нет уж, позвольте! — кипятится директор. — Что значит «ладно»? Давайте еще с артистов брать на ремонт. Проценты введём. — Как хотите, — сдается Ирик. — Просто имейте в виду: если не хватит, я могу снять со счета наличные и принести вам в сумке. А потом так же вернете. — А если не верну? Улечу на Марс? «Герт найдет», внезапно думает Ирик. И это настолько не его мысль, что он огрызается, хорошо, что не вслух: «Пошел вон, рыба!» И тут же хватается за директора, чтобы не упасть: голова закружилась. Хотя, это может быть просто от сотрясения. Его же били об сцену лбом. «Ну ладно, не рыба. Но отвали уже, а?» Ирику самому смешно от собственных мыслей. Словно он малолетка-школьник, наслушавшийся баек про страшных сирен. Этак недолго и до паранойи дойти. А директор уже жалеет, что с ним связался: худрук — краше в гроб кладут, и совсем на ногах не стоит. — Предпочитаю доверять близким людям. Вы прекрасный директор, будет жаль вас потерять. — Тогда не давайте мне сумки денег. Иржи Ладислович, ехали бы вы домой. Мы здесь справляемся, а вам нужно отдохнуть. Ирик еще пару часов толчется в театре, всем мешает, попадается под ноги, не успевает уйти с дороги, и, после того, как едва не падает с лестницы, Мария отправляет его домой под угрозой связаться с Зои.

Пресс конференцию устраивают спустя два дня. В зале все еще идут работы, так что все располагаются в фойе. За столами — Ирик, директор, администратор, Мария; в импровизированном зале из стульев — куча народу. Вроде бы за аккредитацией следили, так что Ирик надеется, что просто зевак здесь нет. И, конечно, куда же без прекрасного Вилланда Аспера. Он — в первом ряду, слава богу, без яблок, но скалится предвкушающе и смотрит в упор. — Итак, начнем. Господа, пожалуйста, по порядку. Первый вопрос — «Искусство в себе». — Здравствуйте, Иржи. — Здравствуйте, Вилланд. — Скажите, синяки прошли, или это удачный грим? Все хихикают. Другого бы осудили, но Вилле можно. Он тут слывет остроумцем и непререкаемым авторитетом в вопросах театра и музыки. Мария косится на Ирика и взглядом умоляет не нарываться. — Конечно грим. Неужели вас никогда не били? Синяки так быстро не сходят. — А вас сейчас разве били? — сразу цепляется гад. — Нет, — Ирик опускает «как бы вам ни хотелось», — но синякам это безразлично. Сходят они одинаково. — Следующий вопрос! Ирик привычен. Правда, давненько не практиковался, но дома, на 3-СР умельцы его иногда доводили до нервного тика. Тут все стараются быть вежливыми и тактичными: он все-таки пережил стресс, творческая натура, гения нужно беречь. — Иржи Ладислович, ваши дальнейшие планы? — Конечно, играть! — А сможете? — снова вмешивается Вилланд. — Должен, — честно говорит Ирик, — значит смогу. — Не страшно? Ирик бы согласился: «Страшно», но не хочется откровенничать перед всеми. — А вы, Вилланд, ничего не боитесь? Давай, посмотрим, кто кого разведет на честность. — Я же человек. Конечно, боюсь. А вы? — Я боюсь бояться. Я не должен бояться. На мне труппа, театр, зрители. — Чувствуете себя стеной? Богом? В ответе за всё? Не слишком ли большое самомнение? Ведущий пытается вмешаться, но Ирик с Вилландом уже сцепились, и не слышат никого вокруг. — Не самомнение! — возражает Ирик. — Я же тут, вроде как, главный. Значит, за все отвечаю. И вообще — это мой дом! — Здесь ваши близкие? Это понятно. Но с «лестницы падали» вы один. Не обидно? — Я не один! И никогда не был один. Всегда был кто-то, кто помогал, поддерживал, вытягивал из ям и депрессий. И он, помня о них, старался тоже быть для кого-то поддержкой. — То есть, вас не остановить? — Как показала практика — меня остановить очень легко, достаточно столкнуть с декорации. Но искусство, простите за пафос, не остановишь. Спихнёте меня — будет второй или третий состав. А ведь есть еще каверы и несколько человек, которые знают вообще все роли. Так что — да, нас не остановить. Мы в любом случает сыграем спектакль. — Спасибо, Вилланд! — успевает ведущий. — Еще вопросы? — Ваши ближайшие планы? — Ремонт. И, кстати! Пользуясь случаем, хочу объявить, что мы делаем повтор спектакля «Ученик чародея» для зрителей, которые не смогли его досмотреть. — Это бесплатно? — Вход по ранее приобретенным билетам. Если вдруг у кого-то не сохранились, в электронной почте театра все сведения есть. Приходите, попробуем еще раз. — А состав? — Состав планируется тот же. Если будут какие-то изменения, мы сообщим как можно скорее. Просто некоторые актеры еще в больнице. Но к концу ремонта, думаю, все уже будут в строю. — А вы? — Я — точно буду играть.

Ирик усилием сдерживает кривящийся рот, заставляет улыбку оставаться ровной, приветливой и симметричной. Он будет играть. Плевать на кошмары, на страх сцены, на постоянное ожидание незнакомцев из-за кулис. Он будет играть. Потому что иначе — зачем он тут? Зачем вообще? Если все время бояться, нужно зарыться в землю и сложить руки на груди, как на том, разошедшемся по всем сетям перепостами, арте. Да, его таки нарисовали в гробу — красивого и в кровище. Мария сказала: — Ну, тут на тебе хотя бы штаны. Я знаю этого артера, она минималист по части одежды на любимых героях. Ирик тоже помнит этого артера: он в ее любимцах давно, и про минимализм знает не по наслышке. — Я буду играть. Остальной список смотрите на сайте театра. Прошу меня простить, господа: дела.

Мария находит его за кулисой — той самой, простреленной, ее еще не успели сменить. Ирик смотрит сквозь дыры в зал. — Ну, и зачем? — Нужно. — К психологу тебе нужно. — Непременно. Вот, сыграю, и сразу пойду. Она вздыхает и задает вопрос, на который Ирик пока не может ответить: — Эва будет играть? — Не знаю. Я не спросил. — Ирик… — К психологу, помню. А пока — не лезь в мою семейную жизнь. Пожалуйста, — спохватившись, смягчает он. — «В семейную», и то хорошо, — ворчит, уходя, Мария. Ирик достает комм. Ева сегодня в больнице, навещает Верушку. И он, действительно, пытался решить за нее, в который уже раз. — Привет. — Ты закончил? Заедешь за мной? — Конечно заеду. Ее голос успокаивает даже на расстоянии. Ирик начинает серьезно беспокоиться за свои мозги и психическое здоровье. Он «подсел» на Еву, жизнь без нее не мила, и ему везде мерещится Герт.

В его жизни определенно слишком много больниц. От Верушки они поднимаются этажом выше, к маэстро, которого уложил в палату сердечный приступ от новостей о захвате. К счастью, прогноз благоприятный. Ирик все еще в гриме, чтобы никого не пугать, поэтому убедить маэстро, что все в порядке, им удается. После кардиологии следует неврология, где отдыхает с сотрясением мозга Брейт. — О, мэтр! Неожиданно, но приятно. На тумбочке Брейта — цветы и конфеты, которые он тут же предлагает Еве, и просит ее отнести коробку медсестрам. Когда она выходит, Брейт еще немного мнется, трогает пострадавший висок. — Ты, это… Короче, прости, что я не помог. Только дернулся, в голову прилетело, и все — темнота. — Так ты что, помнишь? Брейт усмехается: — Лучше б не помнил. Как тебя, блядь, ногами по сцене возили, а я торчал пнем? Запомнилось, да. Мне тут объяснил один, в пиджаке с галстуком, что, когда меня тюкнули, я потерял сознание, поэтому не попал под действие газа. Но нужно молчать в тряпочку, а то вдруг еще попаду. А ты, я смотрю, тоже помнишь, как тебя метелили, а? — Такое забудешь. — Я думал, ты где-нибудь тоже лежишь… Если еще лежишь. Ирик тронут, даже шмыгает носом, но не может придумать, что сказать, и просто кивает. — Да, все путём. А как ты в сеть попал? — По дурости. Очнулся, решил узнать, чем дело кончилось, а, как выяснилось, что никто не погиб, дай, думаю, порадую фанов, покажу, что тоже в порядке. Ну и выложил историю из больницы. Хорошо, что сказать ничего толком не успел, кроме «Ребята, все хорошо, не волнуйтесь». Через десять минут уже набежали «официальные лица». Телефон отобрали, про газ объяснили. Лежу, скучаю теперь, один. Ирик уверен, что медсестры не дают ему заскучать. И Гера, наверняка, постоянно бывает. Но из солидарности вздыхает тоже, и начинает прощаться. Поздно уже, все равно вот-вот придут выгонять.

Ева встречает его за дверью. — Поговорили? — Ага. Поедем домой? Голова болит. Дома она молчит, наливает чай, ждет, пока он выпьет, и сообщает: — Ирик, я буду играть в спектакле. Я видела пресс конференцию. Я буду. С ней Ирику намного проще, чем с Брейтом, и они обнимаются до тех пор, пока она не устает держать его больную голову у себя на плече.

Играют в том же составе, кроме Брейта, которому врачи пока запрещают нагрузки. Спектакль идет хорошо, совсем без накладок, но Ирик суеверно боится радоваться удаче. И оказывается прав: на затемнении его накрывает. Он не может вдохнуть, разогнуться, отвести взгляд от кулисы, не помнит слова — просто белый лист. И слышит в голове сквозь звенящую панику евино ласковое: «дыши» и ехидное хихиканье Герта: «говорил же, что он слабак». «Ах, слабак?!»

Вдохнуть удается как раз вовремя, перед первой фразой, а дальше становится почти не страшно: спектакль он не сорвет. Связки — работают, уши — слышат, слова он помнит, а мизансцены потерпят, подумаешь, пойдет не туда, лишь бы в оркестр не упал. Что, рыба? Съел? Кто это тут слабак?

А потом Ева его «цепляет»: Ирик видит сияние, слышит голос, и все мысли вообще выдувает из головы. Кай уговаривает Селену бежать. Ирик помнит — это их любимый дуэт, и они поют: — Не сломать, не удержать, Не запретить за себя решать. — Всю жизнь провести за стеной и только мечтать, Или решиться, все бросить, бежать? Жить и дышать. Что тут выбирать? Руку твою держать и дышать. Мечтать. Летать.

Следующего затемнения он даже не замечает. Уходит со сцены — Кай за своей Селеной, Ирик — за своей Евой, и не отпускает ее руку. После антракта они выходят из новой, без всяких следов случившегося, кулисы. Ирик чувствует себя тоже новым и теперь он ведет ее за собой.

*** — Мне мерещится Герт, — говорит Ирик, кланяясь и улыбаясь. Ева держит его за руку, тоже улыбается и старается не смеяться. — Не мерещится. Он здесь. Контролирует, как обычно. — Меня? — возмущается Ирик. — Меня. А вообще, мне кажется, он просто пользуется случаем вывести в свет Себа и не показаться сентиментальным или, не дай бог, чувствующим. — Себа? Ирик принимает очередной букет, благодарит, отходит назад с солистами. Теперь кланяется ансамбль. — Себа. Своего партнера. — У этого упыря есть партнер? Терпеливый, наверное, парень. А у вас это вообще, нормально? У нас — сразу в лагерь, и потом — на разные уровни. — У нас тоже не слишком афишируется, но Герт — это Герт. Ему можно все. Занавес, наконец, опускается. Ева убирает улыбку, давая лицу отдохнуть. Это был тяжелый спектакль. Она все время следила за Ириком, и подхватила вовремя, хотя, нужно признаться, в основном он справился сам. — А он вообще кто? Ну, если простыми словами? — Он — член Совета, один из девяти. Курирует работу с сиренами. Это официально. — А неофициально — делает все, что хочет? — Пожалуй, да. — То есть, сирены распоряжаются Арсом. А почему ты не в министерстве или не в Совете? — Герт окончил юридический, а я — театральный. Разницу чувствуешь? Ирика отзывает помреж. Ева идет на разгрим, и нужно еще успеть к костюмерам.

— Ева, посмотри меня. Я или тронулся, или у меня в мозгах твой Герт. Даже не Герт, а второй — маньячный. Все время шипит, и голова болит. Ева этого ожидала. Надеялась, правда, что ошибется, но это же Герт. Хуже Дарси, ей богу. — Давно? — С больницы. — Давай посмотрю. — Ах ты, гад! — Больше не будет шипеть. Ни тот, ни другой.

Пусть попробует пошипеть теперь. Посмотрим, как у него получится. Ева хватает ключи от машины. Водит она еле-еле, но Ирик не возражает и терпит парковки по полчаса и внезапные остановки посреди трассы. Воздушную они решили пока не брать, потому что падать больнее, чем ломаться на твердой почве. И водят вместе. А ей сегодня очень нужно добраться до Герта, пока не перегорело. — Я скоро вернусь!

— Я же тебя просила! Как человека! — А я не человек. Кстати, ты тоже. Ладно, убрала, так убрала, зачем истерить? Теперь он — полностью твоя ответственность, и, если начнет есть людей по ночам — тебе разбираться. — Ирик? Глупостей не говори! — Уверена? У него вообще-то с психикой ой как все не в порядке. Ты хоть смотрела? И татуировка. Значит, в форточки лазил, и пару старушек точно ограбил, если не прибил. Ева замирает и смотрит на Герта другими глазами. Ей сейчас его жалко, но как-то, немножко как крысу: вроде милая, но с помойки. — Да, непростое детство. Но он никого резать не стал. Эберт смотрит на нее с интересом. Герт — грустно улыбается, и ей становится стыдно. — Да, он умнее меня. Вовремя почувствовать и сбежать — тоже талант. Я был дурачком и слушался взрослых, он — нет. — Ох, прости! У Евы брызгают слезы. Герт их ей вытирает и опять улыбается: — Мы все еще друзья, дурочка. И все равно — верить нельзя никому. Если любит — потерпит. Знаешь, как мне сняли браслет? Надели на Себа. — И ты позволил?! — Я сам это предложил. Потом подстроил покушение и обвинил в нем Совет. Притворился, что слетаю с катушек. Получил место в Совете и снятие всех браслетов. Ну, и от Себа потом получил, когда тот из больницы вышел. Но и он признал мою правоту. Потом, когда осознал.

Ева не знает, как ему объяснить, что нормальные люди — и сирены, а чем они, в общем, не люди? — чувствуют и размышляют иначе. Ей, конечно, не привыкать, к тому, что зовется Гертом-Эбертом, и его ощущению мира, но к Ирику она отказывается применять эти конструкции. А мычать с придыханием: «он не такой!» не позволяет вкус.

— Я поставила блоки. Лучше не лазай больше. Может быть неприятно и даже больно. — Ты думаешь, от меня твои блоки помогут? Ева улыбается: — Я знаю — помогут. Ты — хороший учитель, так что лучше — не лезь, я не стану тебя лечить. Он смеется. Хотя Ева ожидала ехидного выговора и насмешек. — Ну, хоть так будешь верить в себя. Умница, Евка. Но я, все же, проверю, вдруг да найдется брешь. А водишь ты, как взбесившийся ИИ. Ева трясет у него перед лицом ключами и выходит, громко хлопая дверью. Она водит намного хуже, это Герт ей польстил. И позволил выпустить пар.

*** — … покажется, что тебя хотят убить — не бойся, тебе не кажется. — К каким прекрасным людям мы едем в гости. — Не к людям. Шон и Дарси — сирены, Дарси своеобразна, Шон — классный и очень спокойный, так что все будет хорошо.

Дарси своеобразна — не то слово. Пожилая хиппи со злым лицом. Амплуа ведьмы. А муж на первый взгляд типичный тюфяк, а на второй не так прост. И крепко держит женушку за локоток, вежливо приглашая их в дом.

— Гляди-ка, какой глазастый! — фыркает Дарси. — Дарси читает мысли всех, кто не может закрыться, — говорит Ева. Стоило предупредить пораньше. Ирик косится на Шона: он тоже читает? По безмятежному взгляду нельзя ничего понять. Ему или скучно, или он прекрасный актер. — Но твои больше не сможет прочесть. — А ты подросла, девочка. Так значит все-таки решила натянуть нос Герти? Всецело одобряю и помогу. Только не вижу, чем. Ты все уже сделала: даже мне не пробиться. — Закрой его от меня. — Мне не хватит сил. — Шон поможет. Правда ведь, Шон? Дарси игнорирует Ирика и собственного мужа. Хмурится, неодобрительно качает головой: — Не перемудри, детка. Всегда может понадобиться рычаг управления. — Я не хочу управлять. — Молодость, романтика, понимаю. Пожалеешь потом. — Нет. Ирик устал изображать манекен вместе с Шоном. Наверняка тот понимает больше, но не торопится встревать в женский спор. — Что происходит? — Девочка хочет отпустить тебя на свободу. Цени, мальчишка. — Я не куда не уйду! Шон тихо смеется, Дарси смеется громко и издевательски: — Видишь, он не уйдет. И, подумай сама: вот, захочешь ты шубку, дом на побережье или планету. Придется же уговаривать. А так — подумала, и он пошел добывать. Хотя… Найдется, кому подарить. Герт принесет тебе все, что попросишь, так что, собственно, проблемы и нет. Можно поиграть в благородство. — Ева, мы можем поговорить? — Дорогой, помоги мне в кухне. Шон обнимает жену за плечи и прикрывает дверь.

*** — Ева, мы можем поговорить? Что происходит? — Я закрыла тебя от воздействия наших, но не могу закрыть от себя. А Дарси может. — Зачем? А как тогда разговаривать? А когда ты поешь? Я не согласен! Он не согласен. Он еще не понял, с кем связался, и Герта ему не хватило. А если она обидится, взбесится, приревнует — да, мало ли что бывает — с ума сойдет? И прикажет ему что-нибудь ужасное? Он же сделает. — У тебя были девушки, которые на тебя давили? — Была. — Представь, как могу надавить я. Судя по лицу, он представил, но, к сожалению, не испугался. — И что? Захочешь шубу — продадим машину и купим. Захочешь планету... тут уже сложней, да. — А если я захочу, чтобы ты умер? Ирик моргает, дергает подбородком и прикрывает рукой половину рта. Еве немедленно становится стыдно, и хочется его поцеловать, утешить, но он должен понять, что им обоим это необходимо. — Знаешь, если я доведу тебя до такого, то нечего там и беречь, так что, не стесняйся. Как думаешь, если мы сбежим, хозяева не обидятся?

*** — Я говорила, что он упрямее даже Эвки! — Милая, ты, как всегда, права. И что, Эвочка действительно так хорошо его закрыла? — Я не пробилась. Герти тоже пробьется не сразу, у девочки будет время на ответный удар. Ох, я бы посмотрела на эту битву Ирода с любовью всей жизни. Вот ведь как бывает: вырастил, выучил, пылинки сдувал, а она тащит в дом такое вот… — Дорогая, ты цитируешь своего папу. — Разве? Мой алкаш-папаша нес всякую чепуху. А вот я… — А ты, как всегда, права.

*** Ирик объявляет кастинг на роль Князя. Герт больше не проявляется, и, на предложение позвонить и спросить, Ева смотрит так выразительно, что с идеей приходится распрощаться. А жаль, был бы всем вампирам вампир.

Впрочем, желающих много. Даже Брейт грустно вздыхает. Ирик его с удовольствием бы взял, но ему высоко. Теперь к ним не стесняются идти и, как выражался когда-то Брейт, «старперы». Некоторые звонят и просят, даже требуют, посмотреть их отдельно: «Я, так и быть, к вам приеду, но обеспечьте мне условия — без толпы». Таких Ирик не берет. У него свои звезды, зачем ему чужие? Премьерить все равно будет Нейтон, да и второй состав есть из кого выбирать.

И уж точно, Ирик не ожидает увидеть на сцене прекрасного Вилле с номерком на груди. — Здравствуйте, меня зовут Вилланд Аспер, мой номер… — Спасибо, мы видим. Вилланд, можно на два слова? Вилланд послушно подходит к рампе и становится на колени. — Да, мэтр? — Вы издеваться пришли? — Нет, мэтр, я пришел на кастинг.

Как же он Ирика бесит. И новой своей ролью «я скромник и скромно пришел на кастинг» и этим покорным «мэтр», и голосом блядским своим. Пел бы — Ирик его без разговоров взял. Но не факт, что не удавил бы потом за кулисами.

— Я слышал, вам нельзя петь. Вилланд выпрямляется и вытаскивает из кармана какие-то бумаги. — Вот — заключение врачей, вот выписка из больницы, послеоперационный период прошел, я могу петь. Бумаги вздрагивают, выдавая волнение абсолютно спокойного с виду Вилланда. Ирик дает ему еще лист. — Что ж, хорошо. Сейчас пишите мне, что сознаете все риски, пришли добровольно, а свои выписки отнесете нашему юристу. — Ирик манит его поближе, Вилланд тянется за рампу, складываясь пополам. — Потому что, если это внезапное журналистское расследование или попытка с фантазией самоубиться, я не желаю иметь с этой дуростью ничего общего. — Хорошо, мэтр. Можно, я, все же, спою? — Прошу.

Ирик садится, сжимает подлокотники, чтобы не тряслись руки. Он вдруг представил себя в такой ситуации, и злость превратилась в сочувствие и страх: а вдруг не споет? А если соврал, и ему нельзя? Ну, не идиот? Вилланд справляется идеально и с той же гадкой улыбочкой, которую Ирик так ненавидит. Он даже арию выбрал издевательскую: насмешки шута. И Ирку кажется, что все колкие, едкие фразы бросают ему в лицо. — Спасибо, мы вам позвоним. Идите к юристу. Мария проверит его бумажки. И, если все, правда, в порядке, Ирик его возьмет, пусть даже придется за Евой хвостом ходить. Потому что в этот голос нельзя не влюбиться. И все влюбятся, Ирик уверен. А еще этот тролль прекрасный актер, и на коленях стоит, как бог.

Вилланд дожидается его у служебного выхода. Подходит, даже не скалится. — Пойдем, посидим? В кафешке напротив они берут кофе и что-то сладкое. Ирик не знает, чего ему ждать, поэтому не спешит начинать разговор. — Я, правда, сделал операцию. — Мария проверит. — Не возьмешь меня? Слишком достал? — Жди звонка. — Ясно. А в ансамбль? — Ансамбль укомплектован. — А занавес открывать? Ирик все-таки теряет терпение. — Что б тебе не пойти в Центральный? Мастер с радостью примет блудного Вилле. Почему ко мне? Вилланд отодвигает чашку. — Ты знаешь, сколько я не пел? Меня в драму и раньше звали. Нужна она мне. Жил себе, вел модную передачу. А потом ты приперся — с огнем в глазах, весь на крыльях. Занавес бы он открывал! Сдох бы ты от тоски и спился! А я тебя круче!.. Был. Он трет лоб, допивает кофе, не смотрит в глаза. — Ладно, я пошел. Ирик еще колеблется: зачем ему эта заноза в собственной заднице? Одного психа в театре за глаза хватает, тем более, если псих — худрук. — В третий состав пойдешь? Когда Мария скажет, что все в порядке. — Спрашиваешь. Мой номер пятьдесят девять, мэтр. — Мы вам позвоним.

Все, как он обещал: музыка, дым, зрители. Свет бьет по глазам, но переключается по его знаку. Ирик довел врачей до истерики и желания убивать, но выяснил все, что может (или не может, но вдруг) повредить Верушке. Яркий свет в глаза — убирают прожекторы, дают подсветку софитами в спину. Громкая музыка и ритм — на всякий случай все первое отделение целиком в акустике. Ирик даже хотел вынести ее на руках, но Верушка сама выходит на сцену. Ирик сажает ее на колени, наклоняется, шепчет: «Ты как?» и кивает ребятам: «Можно».

Обычно этот дуэт в его исполнении вызывает снисходительные улыбки: смотрите, как мило, будто понимает, о чем поет. Но сегодня он и сам чувствует: все по-другому. Словно рядом его ребенок, которого он растил и оберегал, о котором болит душа. Верушка так искренна и чудесна, что наворачиваются слезы. Когда замолкает последняя нота, а зрители аплодируют, Ирик обнимает ее, целует в щеку, гладит по светлым волосам, а ту — мертвую, спящую, прогоняет из памяти прочь. — Все как я обещал. Понравилось? Споешь у меня в вампирах? Она обнимает его в ответ и прерывисто дышит. Еще тяжело, еще больно, но в ней столько воли к жизни — всем им поучиться. — Спасибо! Да! — Наша прекрасная гостья — Верушка Раич! Запомните это имя! Мы еще услышим его, я вам обещаю!

Ирик все-таки относит ее за кулисы, к маэстро, а сам возвращается: его ждут.

Зрители, для которых он поет. Ева, для которой — все остальное. Концерт, которых будет еще много. (Ну, Ирик оптимист и надеется, что завтра не свалится на репетиции в люк и не словит кирпич). Все кажется таким устоявшимся и обычным, но каждый день — что-то новое. Не всегда хорошее, но так даже лучше: помогает не размякать.

Ирик застрял на середине нового спектакля (опять мизансцены), подрался с Вилле (никто не видел, но все уже знают), убедил директора поменять весь свет и играть с оркестром. У него куча работы и совсем нет времени.

И прямо сейчас у него триста зрителей, смотрят из темноты, ждут. — Я хочу пригласить на сцену Эву Миру. Ева идет из конца зала, на середине прожектор выхватывает ее из темноты. На ней серебристое платье, оно сияет, но Ирик знает, что платье тут не при чем — сияет она сама.

— Мы не готовились, но, пожалуйста, спой со мной. Ирик протягивает ей микрофон. Она улыбается, становясь почти нестерпимо яркой. Ирик закрывает глаза, и начинается волшебство.

Время бежит слишком быстро, Но сегодня мы можем потратить немного На нас двоих. Возьми меня за руку. Просто закрой глаза. Доверься мне. Досчитай до пяти, и открывай.

Видишь, как все сияет? Твои глаза, твоя улыбка, твоя душа. Все вокруг сияет твоим светом. И я с тобой рядом — весь на ладони. Больше нет теней.

Больше не спрятать свои темные стороны, свои мысли. Я весь открыт. Ты видишь, и все же ты улыбаешься мне. Пока ты рядом — не будет теней. Пока ты рядом, я тоже буду светом. Твоим отраженным светом. А ты сияй. И больше не будет теней. Сияй.