Иллиан

Пролог

Дневник Иллиана

Мне приснился странный сон о матери.

Впечатление от него было тем более тревожным что через два дня мне предстояло уехать в школу на новое место.

В нашем доме в стенном шкафу нашелся преступник.

Он был связан по рукам и ногам и

сидел на стуле.

Как он там оказался я не знал, зато мне было известно, что и мы сами были перед ним виноваты так что сдать его в полицию было нельзя.

Я открыл дверь в комнату матери и увидел как она развлекается с любовником.

Меня передёрнуло.

Этого мужчину я видел впервые, но он уже был мне неприятен.

— Что мне делать с преступником? — спросил я взрослых, но они не ответили мне и лишь улыбнулись.

Тогда я понял, что и сам стал взрослым

.

В школу

на свете, кто смог бы ему помочь. Однозначно это была не мать, душа которой походила на трубу пылесоса - так называлось древнее устройство, ныне почти забытое. Она хотела поглощать, наслаждаться, она жаждала возвышения через другого, ибо была не в силах возвысить себя сама. При этом она хотела результата явственного, всем и каждому видного. И чем скорее, тем лучше.

И в то же время ей хотелось облаков, романтики. Всё это - ужас в голове.

У него же было, по видимому, неудачное для нашего времени сочленение талантов. Громкий, выразительный голос и трясущиеся колени. Тяга к небесному и мучительная невозможность достичь хоть чего-то, выражавшаяся в самобичевании и написании никому не нужных карявых текстов - он и сам признавал, что совершенно не умел писать.

Между тем люди голосистые и смелые вели на восстания, вдохновляли на погромы, возглавляли бандитские шайки - чем только не занимались эти голосистые люди. Но не мой отец, нет, не мой. Он говорил о том, что никого тогда не интересовало. Если его и слушали, то по магии голоса. Сомневаюсь, что кому-то нужно было Единое.

P.S

Впрочем, некоторые моменты в его сочинениях были для меня более чем тёмными. Старшие всегда описывали время его юности как апофеоз анархии в то время как тот не раз упоминал о так называемом юридическом и математическом мышлении.

Это, конечно, говорит о том, что реальность всегда гораздо сложнее, чем представление о ней у того или иного человека.

И вс

НАЧАЛО ДНЕВНИКА ИЛЛИАНА О НЁМ САМОМ

Система школы была в полном развале.

Даже здания. Они виднелись то тут то там в виде обвитых плющом кирпичей и блоков. Никто не знал куда мы идём и чему на самом деле стоит учить. Всюду царили упадок и разочарование.

*

Школы в её прежнем понимании, когда существовало общее для всех образование давно не было. Обучение перестало быть всеобщим и обязательным, хотя классы по интересам существовали.

Я попросился в сельскую духовную школу при университете "Маккарон" в северном Причерноморье.

Мать не была против, хотя и переживала, что я могу не справиться из-за разницы в языке ведь мы всю жизнь прожили в Иллирии.

Но я решил попробовать.

Ведь отец мой был с тех мест. Там он прожил первые свои двенадцать лет и в раннем моем детстве учил меня языку.

Я не считал себя чистым листком.

*

Я знал, что мать хотела устроить меня понадежнее. Мой же выбор надёжным не был.

И всё же она всё позволила.

В общем, мои слова "не была против" означают именно это.

А "переживала" - что я вернусь.

Думаю она тяготилась мною. Даже не так - я совершенно уверен в том, что тяготилась.

Не могу в одночасье рассказать почему. Даже листку бумаги.

Слишком всё сложно.

*

Мне было двенадцать. По правилам принимали в четырнадцать, но я прошел собеседование и меня взяли. Хотя поначалу и глядели с опаской.

Школой заведовал один единственный профессор, но принимающих было несколько - из института или, как его называли в память о временах ушедших - университета.

Экзамены сдавали в классе при "Макарроне".

Нас сидело, должно быть, человек сто.

Баллы за письменную работу я получил не самые высокие так что на следующий день перегрыз все ногти пока меня таки не вызвали на беседу.

Здесь успех был б`ольшим и я прошел безоговорочно.

Стоя перед великим морем моих детских легенд я обещал себе, что возьму от жизни всё.

Три предмета

В первом классе было всего три предмета:

античная философия в общих чертах, библейские чтения, а также история противостояния Рима и Константинополя.

Мы были начинающими, многого от нас пока не требовали, тем более что во всех библиотеках творился сущий кавардак: в полуразрушенных зданиях разгуливал ветер, с крыш сочилась влага, книги грызли крысы.

Мы были почти волонтёрами: крестьяне учили нас латать крыши, женщины — мести полы.

Всё хотели сохранить то, что раньше, до войны, называлось культурой.

Никто не понимал зачем это нужно, но каждый свято надеялся на что-то: будто там, в бумагах, сокрыта тайна ради которой стоит жить.

Первое рассуждение о плоде

Учились мы вечерами.

Если, конечно, это можно назвать учебой.

Начиналось занятие с того, что из подсобки мы приносили кучу ваты и пенопласта.

Они были нужны для того, чтобы наши задницы не замёрзли пока мы сидим на дощатом полу.

Эта возня ужасно отвлекала, но без неё все примерзли бы к полу попами.

*

Лекции профессора Мика, нашего единственного учителя, погружали меня в мир снов.

Мне казалось, будто я воочию видел всё, что он говорит и, проснувшись, был полон видений.

Я видел бога Эрота в мраморе, хотя никто никогда мне его не показывал, я слышал, как "Платон" говорит о нём, что он есть любовь и что философия это тоже эрос как стремление к тому, чего у тебя нет — к мудрости.

Я знал об этом из книг но, казалось, будто голос профессора Мики заставлял меня всё видеть иначе.

Параллельно я видел и то, о чем не говорили. Ум мой переносил меня в другие места, на другую землю.

Я видел обнаженных мужчину и женщину бродящих по райскому саду.

Потом женщина отделилась и далее пошла одна.

Под плодом дерева познания она остановилась...

***

Сок плода стекал по её губам, шее, груди.

Змей вился вокруг её тела, душа и мучая.

Что-то было не так.

Мне казалось, будто она впервые в жизни задумалась о чём-то.

Она ещё не понимала что такое мысль, прежде такой вещи для неё не существовало. Ведь мысль есть мысль о чем-то, что отделено от тебя, что не есть ты, когда же всё едино никакой мысли не должно быть.

А рай это то место, где всё едино.

*

Ум мой летал и кружился, соединяя легенды и образы.

Рождение появлялось из страсти.

Поэтому первый бог — Брахма-творец у индусов, он же Сварог у славян

Рождение это страсть между мужчиной и женщиной.

*

Познание и рождение это одно и то же.

Только познание это рождение мысли.

Любовь к мудрости в душе человека возникла в тот же момент когда Ева испробовала плод. А то, что бог рассказал ей о необходимости телесного порождения — лишь извещение о том, что и так уже случилось.

Дерево оказалось ловушкой, а познание — незнанием. Ведь стремятся к тому, чему нет.

И это — философия Платона как эротика.

*

Легенда евреев вновь вплотную подошла к учению Платона.

Мне казалось, будто я слышу её шаги.

Платон шепчет своим друзьям о воспоминаниях, Библия — о рае.

И то и другое суть нечто Единое.

*

Дерево растет от ветви к ветви. Каждый год каждая из ветвей делится на множество других. Подобным же образом до войны делились и науки, но ни одна из них не приближала к знанию. Ведь познание это тоска по знанию, стремление к нему, но ни в коем образом не обладанию.

Это дерево змея, но не бога.

*

Очнувшись ото сна я увидел что зала опустела.

Было холодно.

Заметив что я проснулся ко мне подошёл профессор Мика.

Он спросил меня что мне приснилось и я без утайки рассказал ему обо всём.

Я был самым младшим во всей школе. Должно быть оттого он относился ко мне покровительственно.

Выслушав меня он ответил мне:

— Нельзя обладать знанием как Единым.

Единым вообще невозможно обладать.

Потому что обладать можно только тем, что отделено.

В Едином можно только быть.

Рождение и смерть

В саду Ева вкусила плод.

Сложно сказать, что заставило её это сделать.

Но что она, как и Адам, попала на какую-то другую ступень мира — это определенно.

*

Большинство людей верят в то, что мир сотворён, причём они принимают это в буквальном смысле: будто не было ничего, а потом постепенно появилось.

Так верили мои деда и баба.

И мама тоже.

Но чуть поразмыслив нетрудно прийти к идее от том, что ничто это всё. Только не как явное, а скрытое, потенциальное.

Аристотель называл эту потенциальность материей, другие — иначе.

Физики позднейших времён материей стали называть «всё, что нас окружает».

Я только начинаю слушать философию и поэтому не знаю многого.

Только мне уже сейчас начинает казаться будто они слишком всё упростили.

*

Каждая новая культура более сложная в том смысле, что она сталкивается с соединением.

Это соединение — необходимость человеческого сердца, которое воображает, будто бы знает теперь и то и другое, осталось лишь соединить.

Сколько бы ни рассуждали люди и том, что познание — не знание, им трудно вырваться из объятий змея.

***

В моей комнате на полке лежит Библия. На ней же — метафизика Аристотеля и несколько сочинений Платона.

И уже одно то, что каждый из них пытается войти в мою голову, вынуждает мой мозг хоть как-то их соединить.

*

Профессор Мика называет меня ученик-сновидец за то, что я часто засыпаю на уроках.

В отличие от всех моих прошлых педагогов он не устраивает за это порки.

Он просто понял мою особенность. Путь моей мысли — через сон.

*

Я не знаю чему доверять.

Что такое всё то, что пишут ?

Когда люди вспоминают Единое, а когда плещутся в бурном потоке познания как незнания?

Я выбрал доверять своим снам и тем мыслям, которые придут легко.

Если у сна нет трактовки — я не насилую свой мозг ибо, думаю, так легче всего впасть в худший из видов познания.

*

Во сне я снова вижу обнаженную Еву с плодом в руках.

Она всё ещё в раю, в царстве Единого, но плод уже здесь. Плод древа рождения и смерти.

Никто не знает что появилось раньше — семя или дерево. Никому не ведомо, кто первее — сын или отец, ибо и отец чей-то сын.

В раю вместе с Адамом уже есть Ева. Ещё до так называемого греха.

Она будто существует для того, чтобы нагрешить.

В раю, или Едином, есть всё чтобы его разрушить — и возможность греха, и знание и эрос как мужчина и женщина.

Такова библейская потенциальность.

Первая встреча с Дити

Я сидел на руинах древней библиотеки как неожиданно увидел девушку в белых одеждах.

Она медленно поднимала ногу вверх, вплодь до головы и столь же неторопливо, изящно опускала ее вниз.

Очевидно это было всего лишь упражнение, но оно столь заворожило меня, что я тихо, на носочках, отправился в "её комнату" стараясь чтобы она меня не заметила.

Девушка продолжала.

Теперь она кружилась вокруг себя в невообразимом вихре и я не мог оторвать от неё глаз как вдруг меня одолело непреодолимое желание напасть на неё сзади, пресечь её волшебное действо.

Я не мог понять откуда оно взялось.

Это был полнейший стыд и срам, но я вдруг поддался ему совершенно, подскочил со своего места и напал: поволок девушку в сторону стены, крепко прижал её к ней и слился с ней в поцелуе, насилуя её.

Сердце её отчаянно билось в груди.

Я мучил девушку, но это был только поцелуй, других намерений у меня не было. Должно быть она быстро это поняла ибо через несколько секунд перестала сопротивляться, поддавшись мне совершенно.

Преодолев первый страх она с любопытством разглядывала меня, затем же и вовсе закрыла глаза словно предавшись наслаждению.

Я понял: это был первый её поцелуй. Как и мой.

Её так же как и меня томила жажда слияния.

И всё же мне было страшно оторваться: что теперь будет...

*

Я не был наглым и не пошел дальше, хотя в какой то момент мне показалось, будто кончить всё это совершенно - легче.

Но девушка явно не была шлюхой и я быстро понял, что лучше ограничиться поцелуем.

Колени мои дрожали от охватившего меня волнения. Казалось, будто жизненный воздух целиком ушел вверх, сделав бессильными мои ноги.

Я тяжело дышал.

Не шелохнувшись мы с любопытством глядели друг на друга в безмолвии.

Её лицо с растрепанными волосами было краше любого из всех, которые я видел.

Я больше не держал её, а она не убегала застыв как мраморная статуя.

В какой-то момент она стала совсем белая, затем же яркая краска стыда покрыла её щеки.

Тогда я пустил свою руку к её волосам и одним движением заставив их широкой волной раскинуться к плечам.

Так она была ещё краше. Слаще любого меда, чудесней всякого нектара.

Она высвободилась, но не убежала, будто хотела от меня ещё чего-то, но боялась.

- Тебя зовут Иллиан. Я знаю кто ты, - сказала она.

Волна ужаса прокатилась по моему телу, заглушив последние приступы любовного волнения.

Я жаждал опыта. Я слишком долго грезил первой женщиной. Но разве не для того я напал здесь, в безлюдном месте, чтобы никогда не быть пойманным?

Сердце подсказывало мне, что жизнь состоит из обвалов, горных крушений и равнинных капканов. В них попадаются и невинные, что говорить о виноватых?

Она потому почти не испугалась, что знала кто я!

Подойдя вплотную ко мне она подняла мои ослабшие руки к своей груди, положив их на неё.

Я чувствовал как она дышала. Груди ходили вверх вниз, выдыхаемый ею воздух достигал моей шеи.

Я был высоким, а девочка совсем крохотной, изящной, хотя и вполне сформированной.

Но теперь она насиловала, издевалась надо мною.

- Сегодня день твоего рождения. Тебе тринадцать. Славная цифра, не правда ли? - произнесла она прильнув губами к моей щеке.

Испугавшись я попятился к стене и тут же словил себя на мысли, будто именно такую глупость делают все, когда как именно её ни в коем случае нельзя делать.

В одночасье я поверил и в ведьм, и в злых духов, и в русалок, и в богинь крепостей.

Она брала тем же, чем ещё несколько минут назад взял я: наскоком, неожиданностью.

Теперь она целовала: нагло, насмешливо, я же боялся опустить головы.

Воздух остановил во мне своё течение: я не дышал.

Я ненавидел её, и в то же время какой то голос во мне говорил: мучай, мучай меня прекрасная дева. Кем бы ты ни оказалась.

Я сполз вниз по стене.

Она целовала: страстно и насмешливо, мучительно и упоительно.

Качели моих эмоций набирали обороты. Мне казалось, будто ещё немного и они сделают солнышко - настолько огромной была амплитуда от насильника до жертвы, случившаяся всего за несколько минут.

Я был неопытный мальчишка рядом с нею.

Ещё несколько минут назад я был уверен, что её поцелуй со мной первый в её жизни, теперь же мне казалось, будто в течение веков она погребла здесь сотни юношей и мужчин, решивших заполучить в свои руки женскую невинность.

Это Лорелея античных развалин, - думалось мне.

Теперь мне была понятна охватившая меня жаждах, стало ясно, почему я не устоял перед соблазном.

- Ты придёшь сюда ещё, - сказала она на прощание.

И я пришел.

Калейдоскоп Дити

Теперь я почти каждый день целовался с девушкой на развалинах, забыв обо всём на свете.

Она топила мой разум не сказав ни слова, доводила моё тело до мучительных конвульсий, не собираясь ни удовлетворить, ни успокоить.

Звали её Дити.

Она рассказывала мне индийские легенды.

Одна из них гласила, что некая женщина с таким же именем соблазнила мудреца мои имени Кашьяпа, своего супруга, к любовной связи в неположенный день, отчего родились жуткие демоны, терзавшие потом всю землю.

«Но она не эта Дити», — говорила девушка, накрывая мою мокрую от дождя голову своими тёплыми руками, до боли лаская мои губы горячими поцелуями.

— Как ты думаешь, душа это кровь или что-то другое? — спрашивала она.

И я не знал что ей ответить.

Тогда она взяла в руки небольшую цветную палочку и, погремев с полминуты, накрыла ею мой глаз.

Это был калейдоскоп.

Дити медленно двигала рукой так, что камешки лишь слегка изменяли положение, затем же наступал момент, когда они резко перестраивались, обваливались, изменяя рисунок до неузнаваемости.

— Медленное движение камешек это жизнь. — говорила Дити. — Их обвал — смерть.

Новый рисунок — новая жизнь.

Она связана с прошлой, но не так, как прошлое и будущее, а как причина и следствие.

Она отняла калейдоскоп от моего ока и вновь погрузила меня в пучину грез и поцелуев, в сладкий сон без конца и края на развалинах древнего знания.

А затем танцевала для меня одного.

То танцы огня и страсти, то белой лебединой невинности.

Без дороги домой

Мы жили при учителе как сыновья.

Никто из нас не платил за учение.

Мы трудились, строили, окрестные крестьяне приносили нам еду.

У нас не было каникул, хотя при желании мы могли сездить домой на несколько дней.

У меня такого желания не было.

Боль сжимала моё сердце когда я думал о матери, хотя я и любил её.

Вместо неё у меня была теперь Дити — моё упоение, моя отрада, мой грех.

Я не мог больше свободно говорить о грехе матери — я и сам был теперь грешник.

Грех оказался липким и сладостным как фруктовый сок — сок плода.

Сон о преступнике в шкафу сбывался совсем не так, как я ожидал.

Плод — апофеоз мира, его высшая, культовая точка и он же — начало его падения, гниения, порчи.

Плод моей любви с Дити, я чувствовал это, ещё не достиг её — он был на стадии роста, но, боже мой, как же мне было страшно — до дрожи, когда эта наглая девчонка обвивала своими бесстыжими руками мою шею.

Нет, домой, к матери я ехать не хотел. Я боялся и в ней увидеть женщину.

Отвращение сжимало моё горло, душило, давило.

Если когда-нибудь я хоть раз ещё увижу её, я просто скажу, что не мог к ней приехать. Конечно это будет наглая ложь, но я не могу иначе.

Она поверит мне: ведь дороги на самом деле разбиты. В прежние времена, в эпоху молодости моего прадеда, по этому пути ходили не только поезда, но даже автобусы. Войны, эпидемии, революции сломали абсолютно всё — даже рельсов не найти. Так что, будь добр, радуйся, если раздобудешь повозку с парой коней — ведь и то ужасно дорого.

Можно, конечно, отработав на крестьянина всё лето, взять у него одну из лошадок, но ведь она об этом не знает. Она отправила меня через знакомых переселенцев. Мы были готовы, что никогда больше не увидимся.

Впрочем, зачем я говорю это всё: ведь она сама была рада от меня избавиться.

И всё же жизнь противоречива: если мы встретимся - она обвинит меня!

***

Нужно ли говорить, что со всего нашего городка мало кто уехал на учение.

Это было довольно опасно.

Мне стоило быть благодарным, что меня вообще отпустили.

Вернее - что хотели отпустить.

Как и тому, что я доехал, ведь дорогой на нас насколько раз нападали и лишь поняв, что взять совсем нечего — отпускали.

Каждый раз я точно умирал и просыпался с того света.

Хотя разбойники всегда делали до банальности одно и то же: подставляли нож к горлу, потрошили старый мешок с книжками. Иногда, правда, ещё плевали в морду от злобы.

Новые законы делали невыгодными убийства ради пары монет или же за мешок капусты.

И всё же люди бывают разные. Кто-то готов вспороть кишки и для забавы....

Ни капли раскаяния

Когда нибудь это должно было произойти.

При той страсти, что была между нами.

Я медленно снимал с нее одежды, наслаждаясь каждой складкой, покрывавшей её кожу, вдыхая её аромат, чувствуя желание и ни капли раскаяния.

Чуть приоткрыв уста мы скользили влагой - по щекам, шее, точно боясь встретиться губами, словно зная, что за этим поцелуем - увядание.

Мы не торопились. Потому что боялись торопиться.

Мы были раскалены до предела и в то же время холодны и сдержанны.

Каждый из нас был чем-то вроде паяльника на коже другого: мы вздрагивали от прикосновений и прикасались, зная, что чертим рисунок, который останется доколе не умрем.

Я мял упругие груди Дити, сосал её сосцы.

Мне казалось ещё чуть чуть и из них потечёт первозданное питающее молоко - первое в мире.

Потому что для любовника в момент акта всё первое и всё последнее.

Дити молчала. И вздрагивала.

И тогда, разорвав платье, я проник в её кровь.

Она сморщилась. Напряглась. Боль исказила её черты.

Затем они разгладились и волна принятия прокатилась по её телу и я вошёл в него полностью.

Сострадание

Мой учитель видел, что я не совсем в порядке.

Вокруг меня стелилась пелена непонимания, отчаяния и какого-то особенного, никогда прежде не испытанного отупения.

Я всё слышал, всё видел, но с трудом реагировал.

Он как будто понимал, что происходит, пару раз обмолвился, что мальчишки нынче ранние.

Конечно, это можно было списать на трудности нашего детства, но мне мерещилось что-то другое.

Наверняка он осуждал меня.

Стыд накрывал меня с головы до ног. Сквозь него я не видел ничего.

Я чувствовал своё грехопадение и в то же время ощущал себя обречённым на него.

Как Адам и Ева, упавшие с рая на землю.

Моё детство казалось мне раем, хотя прежде и было обителью невзгод.

Начиналась история моих грехов.

Но вместе с тем я чувствовал и нечто новое: на место прежнего ханжества и непонимания перед лицом греха приходило сострадание: к матери, отцу, а где-то и самому себе.

Сострадание это было направлено к страждущим: если кто-то пошлил, я по-прежнему отворачивался. Но если кто-то звал меня жестом, бессильной рукою, наяву или в глубинах памяти — я не мог не откликнуться.

Я был в агонии, но предчувствовал возрождение.

Даже Дити я целовал теперь иначе — не столько с вожделением, сколько с состраданием. В нём я находил теперь отраду и счастье.

И только в нём.

Оно успокаивало стыд и вверяло надежду.

Моё сострадание не было спокойным и безбрежным: оно было действенным и страстным.

«У тебя сумасшедший темперамент», — не раз говорила мне Дити. — «Именно поэтому я тебя полюбила».

Нельзя призвать каяться

Нельзя призвать каяться. Нельзя призвать сострадать. Можно лишь рассказать, что всё это существует.

Об этой невозможности говорит падение всякого лидера.

Пока лидер жив, люди идут.

Но потеряв его идти продолжают лишь те, кто не мог не пойти.

Верхушка дерева

Я был сумасшедшим.

И Дити тоже.

Но вместе мы были огромным сгустком энергии.

Увы, грех и понимание взаимосвязаны.

Не поймёшь пока не согрешишь.

Без личного греха не поймёшь греха другого.

А без понимания — не придёшь к состраданию.

Так мы поняли.

Своим бедным умом и слабым разумом.

***

Иисус — безгрешное сострадание.

Кто он такой?

Отсеченная верхушка дерева?

Или бог, который «человек», но не человек?

Который сострадает, принимает боль, знает, что такое боль, но при этом безгрешен?

Это какое-то непостижимое чудо.

— Не печалься, Иллиан, — говорила мне Дити. — Твой учитель любит тебя за твой огонь.

А что до знания, человеку не дано всё знать.

Не стыдись. Не бойся. Стыд отравляет тебя.

Она говорила очевидные вещи, но смысл был не в словах. Я чувствовал, что и она, вместе со мной, на той же ступени огромной лестницы до небес имя которой рождение сострадания.

Известь и кровь

Из хаоса не рождается нечто.

Хотя оно и может казаться появившимся.

***

Хаос был вокруг нас: по дорогам, в домах, на перепутьях.

В обуглившихся черепах, которые мы находили в полуразрушенных домах, была пустота.

Хаос и пустота: как же это было странно. И как близко.

Природа существовала сама по себе, в самой себе находя своё начало•

В её движении была цель — плод, цель которого — новое движение.

И лишь человеку такого движения недостаточно.

Он жадно тянется к чему-то другому, чего не способны увидеть глаза, а уши — услышать.

Ему недостаточно музыки, его утомляет даже пение птиц и созерцание величественных колонн и башен.

Глядя на развалины с одной стеной из четырех, на обвалившиеся крыши, изорванные книги и потрескавшиеся лак картин каждый, даже самый жизнерадостный человек, поневоле всплакнёт в сердцах, подумав «ну зачем всё это нужно?»

Люди пытались жить так, будто никакой цели не существует и потерпели крах.

Люди пытались представить, будто и в их природе, как и в природе естественной, есть движение, и это движение — желание.

Желание блага.

Но они не поверили сами себе, потому что не поняли, отчего человек стремится ко злу.

И тогда они раскроили мир надвое, будто он женское платье — на рубаху и юбку. Смешно и досадно.

***

Мы вступили в новый век почти покинув города.

Город стал казаться чем-то пугающим и даже страшным.

По ночам за его стенами пищали и плодились крысы. Вокруг домов рылись огромные ямы, в которые сваливались трупы больных белой чумой — наша новая смерть.

Волдыри появлялись на телах людей и за считанные дни покрывали их с головы до ног. Затем они лопались, из них сочился сок, после чего лишившиеся тонкой кожицы раны покрывались белой плесенью.

Здания быстро пустели, но это не мешало мародерам захватывать полюбившиеся вилы, вырезая их жителей ножами и секирами.

Кровь была в канализациях и водопроводах, на стенах в виде пятен пальцев. Никто не пытался её закрасить.

Кое-что из этого довелось увидеть и мне.

Я помню как мать бегала по квартире и кричала моей старшей сестре, чтобы та во что бы то ни стало раздобыла какую-то жидкость, которой якобы можно было обезвредить стены.

Всё, что смогла добыть сестра — известь.

Она возлежала ради неё как проститутка, после чего (как нам сказали, не знаю, правда ли это) насиловавший её огромный мужик размозжил её голову об стену, кровь же размазал и покрыл той самой известкой как бы в надругание.

А труп спустил с окна, объявив, что девочка больна чумой.

Лицо девчонки также было покрыто известью, люди же всему поверили, ибо были в полнейшем безумии.

Утром тело сестры закопали со всеми накануне умершими.

Так мир, начавшийся с тяги к плоду знания погрузился в полнейшее безумие.

Морковка

Ева и Адам потянулись к плоду как ослик к морковке, которая есть ничто иное как неизведанное.

И выпали из мира единства.

Но как и почему это происходит с нами?

Ведь мы уже в двойственности.

Отчего один ребенок, глядя на мародерства предается ужасу, а другой вовсе нет.

Минута, две, и ты уже видишь его, убивающего кошку или собаку.

Можно разделить мир на чёрное и белое и заранее определить, что кто-то предоставлен добру, а кто-то — злу, но это, как говорит профессор Мика, путь к инквизиции*.

Хотя трудно определить, есть ли на самом деле выбор, и если есть, то до какой степени.

***

В детстве меня считали чистым ребенком сторонящимся зла и только я сам считал себя лютым грешником.

Во мне было много холода — столько же, сколько в чумном здании, которое не топят потому что боятся в него зайти.

Я испытывал отвращение от поцелуя за окном, мне казалось, губы мои никогда не коснутся девичьих потому что это ужасающий грех. Но в то же время украдкой увиденный поцелуй приходил ко мне вновь и вновь — видением, сном: он не оставлял меня.

Я казался себе твердым и холодным как железо, но чувствовал, что обманываю и себя, и других.

Во мне всё было натянуто, напряжено.

Я казался сильным и решительным, но нити внутри меня вот вот должны были лопнуть.

И морковку протянула мне Дити.

Вечное возвращение

Принятие греха как признание есть путь к раскаянию и состраданию.

Но Адам и Ева вновь вкусят плод и все повторится.

Это и есть вечное возвращение.

Родятся добро и зло, судить о которых можно, лишь помня единое.

*

Идея дьявола всегда казалась мне полнейшим бредом.

Моя бабка верила, будто Бог и Бес собирают души каждый к себе.

А я верю, что все они возвращаются в Единое, которое распадается вновь и вновь без конца и края.

Ибо край линии — отрезок — условность, придуманная человеком, в мире же даже земля круглая. Как и все планеты.

***

То, что написано в начале, может показаться не совсем понятным, поэтому я, пожалуй, поясню.

Конечно, всё, что я хочу рассказать основано на моем опыте и уже оттого может быть ограниченным и ложным и всё же, по иронии судьбы, истинно правдивое для человека только в его опыте.

И всё же стоит быть очень осторожным со всем, что я сейчас скажу, ведь это всего лишь предположение.

Огонёк моего существа с раннего детства был окружён огромным металлическим забором так, что о нем мало кто догадывался.

Этот забор был моей защитой и в то же время моим ханжеством.

Только признание греховности своей природы могло спасти меня от холода и льда, но достичь этого я смог, лишь вступив в грех.

Хотя, разумеется, это не было осознанной идеей.

Став открытым грешником я через боль и страдания нашел в себе сочувствие к тем, кого прежде осуждал, потому что теперь был ничем не лучше них. Гордыня слезла с меня как краска с железа.

И тогда мои похоть и страсть преобразились во что-то иное.

Может быть это и есть то, что люди называют любовью.

Две Тоски правят балом под названием жизнь* — любовь и знание.

Но если первое единит, то второе разделяет.

Поднявшись силами любви и испытав единение, мы вновь желаем знания и так возвращаемся в грех и землю.

*Имеется в виду жизнь людей

Стройка

Мы жили в одной комнате, учитель — в соседней.

Третья была классной: с несколькими книгами на полках, раскладными столами для приема пищи и мешками картошки в самом дальнем углу.

Всё было очень скромно и скученно.

Школа была чисто мальчишеской, ни о каких девочках не шло и речи. Это упрощало организацию.

В спальной комнате стояло пять трехярусных кроватей. В итоге — максимальный набор учеников — пятнадцать.

Достаточно, чтобы общаться и дружить.

Хотя лично я так ни с кем и не сошёлся. Даже для учеников профессора Мики я оказался слишком странным. К тому же они считали меня маленьким.

Я был необщительным и казался скромным.

Так что никто не подозревал что со мной творится.

На работы мы ходили не одни.

Вместе с нами шла группа мальчиков — скульпторов и группа строителей — архитекторов — тоже учеников.

Всего нас было человек пятьдесят.

В последнее время мы красили колониальную залу. Чтобы, увы, превратить её в склад, куда планировалось временно перенести книги с сырого подвального хранилища, где они плесневели и где их грызли крысы.

Никто не знал что делать с этими подвалами — в них стояли грунтовые воды, которые не было смысла откачивать ибо они возвращались вновь.

Разумнее всего было построить новую библиотеку.

Восстанавливать старую не было большого смысла. В ней было шесть огромных зданий с несколькими читальными залами, библиотеками, столовыми и даже концертными залами.

Не всё из этого было необходимо.

Тем более здания эти находились у берега моря воды которого все ещё поднимались.

*

Каждый день мы вставали в пять часов утра.

Час времени отводился на омовение в море, лёгкую прогулку, полчаса — на завтрак.

И вот мы нестройной толпушкой уже шли в пыльную библиотеку, её первый корпус. Не тот, где я встретился с Дити.

*

Мы содрали старую шпаклёвку и теперь наносили новую.

Это было непростое занятие ибо стоять приходилось на огромных лестницах. От высоты кружилась голова и подкашивались ноги.

Один из мальчишек даже умер шпаклюя.

Толстый слой лепнины свалился ему на голову.

Так что работа наша была опасна.

К тому же мы все были страшно худыми от недоедания. Голова могла закружится ещё и от этого.

Мы все знали — если шлёпнешься — умрёшь. Но никто не ныл и не жаловался. Детей давно не облизывали, особенно мальчиков.

Новая эпоха забыла времена слюнтяев.

Профессор Мика работал с нами пару раз в неделю. Остальное время он готовил группу мальчиков — переводчиков. В неё входили не только наши ребята, но и несколько мальчишек из соседних школ.

Поступить туда было большой привилегией.

В моей основной школе, куда я ходил до двенадцати лет, не было иностранных языков.

Потому ночами я пытался учить то английский, то русский, то итальянский, то латынь, из-за чего надо мною часто насмехались одноклассники, опуская мои усилия ниже плинтуса и советуя остановиться для начала на одном-двух.

После ночных учений я приходил на работы ослабленным и обессиленным и лишь к обеду приходил в себя.

Начальник смены из сострадания ставил меня на первые ярусы — чтобы в случае чего не так высоко было падать.

Я выживал лишь благодаря моей уникальной способности засыпая на занятиях всё слышать. А так как спал я на них часто, то вскоре получил кличку ученик-сновидец.

Надо мной смеялись, профессор же Мика качал головой точно предчувствуя что ничем хорошим это не кончится.

Сновидения накладывали на мою душу романтический характер — ненужный и даже вредный в наше практическое время.

Через него все мои знания оказывались окутанным пеленой романтики и грёз.

Наказание

Вечером после работ до занятий я сидел с Дити у Гранатовой дороги.

Она разглядывала косточки этого чудесного плода, а я наблюдал за ней.

— Каждое зерно это одно и то же. И в то же время нечто другое.

Каждый человек — зерно граната. И каждый мир тоже зерно граната.

Но оболочки непрозрачны и мы ничего не видим , - болтала Дити.

И вдруг я услышал хруст веток.

Мы обернулись но, разумеется, никого не увидели.

Вечером я как ни в чём ни бывало вернулся в школу.

Всё было как обычно.

Но утром ко мне подошёл учитель, сказав, что сегодня я не пойду со всеми.

На меня донесли, — подумал я.

Вскоре мои худшие предположения подтвердились.

*

Учитель драл меня с остервенением.

Спина моя давно была изорвана в кровь, ноги ломило от ударов. Я не был уверен, что выйду из комнаты живым. Мне казалось даже, что лучше совсем из неё не выйти.

Я не думал ни о чём. И не чувствовал ничего кроме боли.

Если ад существует то, должно быть, примерно так мучаются грешники.

Положение моё казалось мне справедливым.

Когда он кончил, я сомневаюсь, что был похож на человека.

Я долго лежал, купаясь в луже крови, а учитель сидел и думал. Молчание его было страшным наказанием, даже большим, чем побои. И всё же мне хотелось задержать мгновение чтобы оно длилось вечно — настолько я боялся его слов.

Первое, что он обронил, было " Я давно догадывался, что ты крутишь с кем-то ".

*

Он сам омыл мои раны и наложил повязки. Я ничего и говорил и лишь стонал от боли.

Мы провели с ним весь день и всю ночь — все уроки были отменены.

Кто-то из ребят просунул голову в учительскую комнату. Сквозь мокрые волосы, застилавшие моё лицо, я не видел кто это был.

Я слышал испуганный крик, но не понял кому он принадлежал.

Должно быть вид мой был настолько плачевен, что мальчишка испугался точно был девочкой.

*

Несколько дней я прожил в комнате учителя.

Долгое время я не мог разговаривать.

Без единой мысли я глядел в большое серое окно.

Многие часы я лежал один в совершеннейшем бреду, содержание которого не знаю до сих пор: то того оно было ни с чем не сообразным.

Лишь через несколько недель я смог заговорить.

Но до сих пор не помню что сказал.

Ответ же мне был:

— Я не хотел убивать тебя, Иллиан. И даже выгонять.

Но тебе нужно всё рассказать. Или же я пущу тебя по миру.

Исповедь

Была сырая темная ночь.

В комнате было не топлено потому что топить было нечем. Профессор сидел под сальной свечой и долго что-то писал. Над его головой бессмысленно болталась лампочка — когда-то в доме было электричество.

Слишком. Слишком давно.

Заметив, что я гляжу не него ясными глазами он остановился. Мы до сих пор не объяснились потому что в прошлый раз у меня начался приступ.

Я был серьезно болен.

Меня знобило. Учитель накрыл меня целым ворохом каких-то старых дрянных тряпок, но ничто не помогало.

Я мучался и, казалось, умирал наверное с месяц.

И вот я очнулся.

— Благодари свою болезнь. Ведь по правилам я должен был тебя выгнать, — тихо промолвил учитель.

Я молчал.

Должно быть я выглядел рассерженным потому что профессор сказал мне:

— Не злись. Чего ты так брови насупил. Ты ведь знал куда идёшь.

А теперь рассказывай.

Я нервно переминал руки. Затем встал и, как бы холодно мне ни было, подошёл к окну сквозь рамы которого просачивался свежий воздух.

И увидел как, танцуя, раскачиваются деревья, как сияет окружённая небесами луна.

Мне стало легче. Дрожь моя прошла и я ответил:

— Её зовут Дити. Мы познакомились на развалинах. Она танцовщица. И немного художница.

— Немного?

— Именно так. Во всяком случае она может то, чего не могу я. Вернее видит.

— И что же это?

— Форму?

— И какую же?

— Всякую: предмета. Явления. Мысли. У меня всё расплывчато, а она видит.

— Да, в этом ты не силен. Мне даже нравится, с какой скромностью ты это признаешь. Но ведь это не всё, разве не так?!

И тут я начал свою повесть. Которую позднее начертал в семнадцати листках.

Я ничего не утаил, ничего не скрыл и честно поведал ему, что же именно я хотел знать и что в итоге открыл.

А дальше...

Дальше мы чуть не плакали вместе. Вернее я рыдал на его плече, а он сжимал глаза чтобы из них не шли слезы.

В эту минуту он был моим отцом которого я давно потерял.

Он узнал мою историю — страшную и мерзкую.

Когда мне было семь лет моя мать убила моего отца ударив его ведром по голове.

Со мной случился жесточайший приступ. Я кричал так, что потом целый месяц не мог говорить. Разумеется это было на руку матери и помогло ей избежать следствия.

Её никто не наказал.

Ни через месяц, ни после.

Придя в себя я настолько стыдился матери, что не мог о ней говорить.

*

В то время у меня было слабое представление о том, что такое преступление за которое несут наказание.

Резали и убивали ведь всюду.

Сестру, например, тоже убили.

Лишь когда меня принял в свой дом брат отца, священник Роби, я понемногу разобрал что такое закон. Вернее нашел подтверждение того, что всегда чувствовал.

Ко мне вернулась надежда, что мир образумится.

И действительно: немногим позже к власти пришёл Теодорит издавший ряд указов, запрещавший кражу детей, разграбление вилл и внёсших за эти и прочие преступления довольно строгие наказания.

Их называли санкции.

Это слово гуляло по городу точно было живым существом. Оно звучало в каждом дворе, каждом доме, каждой лавочке.

Оно пело, танцевало, его отпинывали, ему радовались, его боялись.

Это было так волнительно!

Никогда не забуду дня когда впервые его услышал.

Если бы оно пришло раньше! Быть может тогда мой отец остался жив!

Впрочем, я отвлекся.

*

Итак, я лежал и плакал в объятьях профессора Мики в его холодной комнате.

Я рассказывал ему не только о Дити. Я поведал ему всю свою жизнь.

Моя мать — преступница. Я боялся женщин и в то же время страстно их желал потому что чувствовал что всё может быть иначе.

Конечно это кавардак сознания слабо способного к анализу.

Я каялся и бранил себя.

Я говорил, как ненавидел женщин, как всегда хотел над ними надругаться и в то же время жаждал узнать что такое их любовь, ведь и христородица Мария — женщина.

В доме дяди Роби, куда меня спешно отправили после смерти отца, была огромная скульптура — Мария с младенцем — отрада моих глаз. Часами глядел я на её мрамор — то жёлтый в лучах солнца, то холодный и бледный, точно лишенный всякой теплоты и счастья.

Я пробыл у дяди Роби около года.

Это было спокойное сельское житие.

Меня научили читать, писать, помогать в саду и играть на флейте.

Но священник Роби сочел нужным, чтобы меня растила мать. Ведь он, наивный и милый, думал, что мне нужна лишь временная перемена места. Он не знал об убийстве и искренне верил, что спрятал меня от грехов города.

С Дити всё вышло странно.

Она была прекрасна когда я впервые её увидел. И всё же жестокая страсть, желание надругаться победило.

Но то, как она мне ответила, её взаимная страсть и влечение совершенно сбили меня с толку.

Долгое время я просто не владел собой.

А потом увлекся ею совершенно.

Я возжелал надругаться, а получил любовь.

И пусть она была горячая и страстная, всё же это была любовь. Которая, к тому же, помогла мне понять что такое сострадание. И пусть она была грехом.

Пусть, пусть! — всхлипывал я.

*

Мы старались говорить тихо чтобы никому не помешать. Ведь на дворе была темная ночь.

Мне было стыдно что я ною и меня могут услышать.

И всё же я говорил. Говорил. Ничто не могло сбить поток моей речи.

— Люди всегда обходили меня стороной, — продолжал я. — У меня не было друзей потому что на мне было пятно подозрения.

Единственным человеком, который не был ко мне холоден, был дядя.

Но после моего отъезда мы почти не общались.

Жизнь моя стала пустой на близость.

Тогда же я пробовал молиться. Как молился мой дядя. В какой-то момент мне даже казалось, будто мне кто-то отвечает, но едва я стал подрастать как тонкая ниточка таинственной связи оборвалась и я остался наедине с собой.

В душе моей были холод и мрак.

*

Профессор Мика слушал молча.

Он никогда не был священником и, должно быть, впервые в жизни принимал исповедь.

Брови его были сдвинуты к переносице, сверкающие в лунном свете усы и борода нервно подёргивались, большие черные глаза смотрели куда-то вдаль, в вечность.

Он качал головой и, очевидно, не знал что со мной делать.

Затем же с ним произошла странная перемена. Точно всё напряжение вечера, какое ещё оставалось, в один миг куда-то ушло, исчезло. Он взял меня за руки и спросил:

- Что мучает тебя более всего на свете?

Я опустил голову и,ю без запинки ответил ему то, что когда-то придумал сам, но к чему настолько привязался, что выучил наизусть точно оно было чужое :

"Никто не узнает что это: тяга, фантазия, бедность ли ума, но мне так нравятся сказки о божественном. Без них жизнь моя лишена всякого смысла. Но, всякий раз приходя в восторг от идеи вселенского закона который, должно быть, суть правда и истина, я чувствую в душе моей бурю, океан негодования так что не знаю более, что мне милее - истина или мой бунт.

Я боюсь веревки которая свяжет меня окончательно, сделает костным и неспособным на мысль, знание. Потому что закон это и есть связь, так что я ищу того же, от чего и бегу.

*

Всё это я произнес голосом более чем спокойным но, стоит ли говорить, в душе моей бушевала буря так что прошло, быть может, некоторое время, прежде чем я понемногу пришел в себя и прислушался к тому, что говорил мне учитель.

- Тот момент когда познание растворяет всё вокруг, когда пространство и время точно перестают существовать, есть только ты и твоё открытие. Ты в нём и оно в тебе. И это тоже знание, но иного рода. Оно не исследует, не разбирает, не уничтожает, в нём нет ничего мертвого, а только живое. Оно наполняет сердце, возносит душу . Пожалуй, это даже ошибка - называть его знанием, как, в сущности, неверно говорить и о познании в том смысле, какое мы вкладываем в это слово. Кто-то, быть может, скажет, что, находясь в этом состоянии ( а речь идёт именно о состоянии) мы ничего не обретаем, но я скажу тебе, что лишь лишившись всего можно обрести всё. Это как жертва. Её смысл вовсе не в том, что Иисус, будучи распят, искупил грехи каждого человека а, скорее, в том, что каждый из нас как Иисус должен принести свою жертву. Потому что жертва - движение от себя к другому, от крохотной единицы к двоице и от неё - ко всей вселенной.

Теперь, когда по всему миру разрушены церкви - надёжные оплоты массового безразличия и формализма, всё, что нам остаётся - заглянуть в свою душу.

*** Отчасти трагедия человека, его метаний в том, что он не отделяет "знание" от "Знания". Потому что есть суетное любопытство, а есть "знание-бытие". В нашей душе отсутствует инструмент чтобы изменить, отделить одно от другого. Мы хотим всего и сразу и, ослепленные жаждой, теряем способность различать. Лишь иногда, потрясенные событием, идеей или же гениальной догадкой мы точно сливаемся с чем-то, что гораздо, неизмеримо выше нас и, теряя голову, на доли секунд приходим приходим к вечности после чего неизбежно вновь падаем в свою яму со словами: и всё же оно есть - Единое. Никто не знает что на самом деле произошло там, в раю. С этими, "первыми". Как, впрочем, и того, были ли они первыми, или же только одними из. Известное нам, записанное, истолкованное, сохранённое преданием всегда не более чем модель. Она нуждается в истолковании которое часто суть ничто иное как знание первого рода, так что мы, парадоксальным образом, желая получить второе и используя первое, привязываемся к ступени вместо того чтобы продолжить путь. Здесь всё приходит в смешение: ленность человеческая выдаётся за бунт, "своё мнение", в то время как найденная "истина" лишь крохотная ступенька на огромном пути. Быть может лестница Иакова - об этом.

Это, конечно, не совсем ответ для тебя. Но мне вдруг вспомнились твои сны. Быть может веревка - это и есть "первое" знание. Не первое в смысле первоначала, а всего лишь первое в моем изложении. Веревка, которая привязывает к ступени. Потому что любой ограниченный закон для человека - лишь одна из моделей.

Свечной воск

После того ночного разговора я ещё долго был болен.

Учитель ухаживал за мной как за ребенком.

Когда же я стал поправляться он спросил меня какими языками я занимался в начальных классах.

Я ответил ему, что в моей области языки не преподаются, однако же я пробовал научиться хоть чему-то уже здесь.

Немного поразмыслив он спросил, как именно я занимался после чего проверил меня на знания.

Целый вечер я писал и переводил вполне успешно, но разговор не складывался.

У меня совсем не было опыта.

*

После так называемого экзамена он, немного поразмыслив, объявил мне, что теперь я буду заниматься отдельно ото всех. И только языками.

Как и всё последнее время мне будет запрещено выходить из комнаты.

Желательно, чтобы другие ребята считали, что я всё ещё на краю гибели.

Я был на всё согласен. Единственное, чего желало моё сердце — отправить письмо к Дити. И получить в весточку от неё.

Мой учитель задумался. Постучал пальчиками по деревянному столу. Смочил пальцы в свечном воске (он всегда так делал когда нервничал) после чего спросил меня:

— Ты хоть знаешь где она живёт?

Я ответил :

— да

И с готовностью написал адрес.

Долгое время я ничего о ней не слышал.

Мне было тревожно.

*

Каждый день учитель приносил всё новые свитки.

Книжные страницы, проходившие мимо моего взора, были нескончаемы.

Древние тексты, недавние, совсем почти новые...

Для меня было загадкой, что задумал мой учитель и почему он вдруг занялся со мной языками не выпуская из комнаты ни днём ни ночью.

У меня не было свободной минуты — настолько много я теперь учился.

Но я с благодарностью впитывал новые знания.

Письмо Дити

Однажды вечером я получил письмо.

Его принес учитель.

Насколько я понял добыть его было непросто.

Для этого профессору Мике пришлось привлечь кого-то из друзей.

Это было письмо от Дити.

Дрожащей рукой Дити писала:

«Милый, бесконечно милый Иллиан. Сегодня всё раскрылось. Не знаю какая крыса нас предала. Должно быть это очень дурной человек.

Я пишу в большой спешке и не знаю, прочтешь ли ты когда-нибудь эти строки. Ведь отец уже закладывает телегу.

Он отодрал меня как скотину.

Я ненавижу хныкать, это противно моему духу, но отец бил меня до тех пор, пока не выдавил слезу.

Он считает, что мы все должны уехать, но не говорит, куда мы отправляемся.

Мы будем ехать вслепую и лишь на месте узнаем где мы.

Думаю, это будет Дакия. Ты ведь знаешь, теперь именно так зовётся Румыния. Ведь Теодориту нравятся римские названия.

Он жаждет вселенского мира. Гораздо большего, чем та древняя империя.

Это так смешно и глупо. Ведь до него о них никто не помнил.

Но что это я. Ведь это так неважно.

У нас там, в «Дакии» живёт тетушка Лютеция.

Я не знаю адреса. Даже места не знаю.

Я видела её совсем маленькой. Но она добрая, славная женщина. И место, где она живёт, не в городе.

Это всё что я знаю.

Но может мы совсем не туда едем...

Я не знаю.

То главное, что я хотела тебе сказать — я не злюсь на тебя и ни о чём не жалею.

Ведь я сама на всё согласилась.

Бедь счастлив.

И, если тебе так лучше, забудь обо мне.

Ведь отец сказал, что если «найдёт подонка», то убьёт его.

Слава Богу он не знает кто ты.

Как того не знал и доносчик.

А теперь иди

Всё, что я могу для тебя сделать — отправить на обучение в другое место. Ведь ты понимаешь — оставить тебя здесь было бы дурным прецедентом, — говорил профессор Мика медленно шагая по комнате с белым конвертом в руках. — У меня есть идея, куда я мог бы тебя отправить, но возьмут тебя или нет — зависит от тебя.

Это место — в Дакии, в окрестностях бывшего Бухареста. Там работает мой коллега — переводчик. При нём — несколько помощников. Некоторые из них уже зрелые переводчики, другие — лишь проходят обучение.

Работы очень, очень много. Ведь за последние два века все языки посмешались. «Прогресс прошлых времён», сам понимаешь. К тому же второе великое переселение...

В общем, мне кажется, ты справишься. Ведь в тебе огромное усердие. И, я надеюсь, ты наконец найдешь себе друзей.

Я дам тебе рекомендательное письмо. И, разумеется, ничего не напишу об известном случае...

Поедешь с мои другом-торговцем. По дороге поработаешь для него грузчиком. Ему как раз нужен человек.

Увы, это всё, что я мог для тебя сделать. А теперь ступай. И никогда больше не приходи.

Но, если хочешь, можешь прислать мне письмо. Через моего друга Марио.

По почте не надо, умоляю тебя, она почти не работает! Напрасный труд, его свалят в канализацию, — проворчал профессор и двинулся к шкафу, откуда достал что-то вроде блокнота с адресами и вырвал листок с подписью «Марио».

— Держи, я знаю наизусть.

И, да, если не сможешь поступить к переводчикам, можешь устроиться санитаром в больницу. Тоже через Марио. Он обо всём тебе расскажет.

А теперь иди. Иди, говорю же тебе!

История Дити

Несколько глав посвященных Дити

Авксентий Петрарка

Авксентий Петрарка был человеком состоятельным. Владея сразу пятью кораблями он плавал по Босфору из Черного в Мраморное, а оттуда по Дарданеллам в Эгейское море и далее через Суэцкий канал в море Красное и Аравийское доходя вплоть до Индии, откуда перевозил пряности и украшения.

Надо признать, что в районе бывшего Стамбула, бывшего Константинополя (он же Византий сегодня) жило теперь немало индусов, прибывших сюда ввиду перенаселения собственной земли.

Тут же обитали сирийцы, никуда не делись и турки с греками, к потомкам последних, смешанных, правда, с итальянцами, относился и наш дорогой друг Авксентий.

*

Индусы жаждали пряностей, Авксентий же относился к тем немногим, кто мог их удовлетворить.

Но Авксентий не был бы самим собой если бы вместе с тем не привозил кое-чего гораздо большего — книг древней индусской мудрости.

*

Жил Авксентий в так называемом греческом районе, образованном в постчумные временна его коллегой Агафитом Агафангелом, также торговцем, в паре с которым Авксентий бороздил море.

Дом Авксентия не был большим ибо в наше время строить таковые нет особого смысла, ведь их так тяжело отапливать. Но было в нем по сравнению с другими большое достоинство: он обладал огромным подвалом, вырытым по тайному заказу самого Авксентия, куда тот собственноручно переносил все купленные им на востоке книги. Находился же дом его на высоком холме.

Разграбление дома

Был праздник. Во всех углах были расставлены свечи. Сверкали гирлянды из множества шариков разного цвета — такие можно было купить только в Китае. Ну или в Индии, если знать места. Сами индусы такие, конечно, не выпускали, ведь для этого нужно знать как делать батарейки, а об этом знали теперь разве что китайцы.

Так что гирлянды совершенно точно были китайские.

Женщины давно закончили танцы и теперь была очередь мужчин: предстояли долгие ночные разговоры: о политике, торговле и, конечно же, философии. Это был самый элитный клуб Причерноморья. А может быть ( как знать?) и всего мира.

Гирлянды были погашены, вместо музыки давно пели ночные птицы, трещал огонь в печи, переливаясь в воздухе множеством теплых лепестков и лишь одна единственная девочка не желала уходить с родительницами и продолжала танцевать словно не замечая, что всё вокруг изменилось.

Ей было лет шесть. Ночные колокольчики нежно позвякивали на её маленьких ножках, розово-желтое сари было украшено большими белыми цветами, на шее была золотая подвеска в форме круга с китайскими Инь и Ян, что наводило на мысли о смешанном происхождении.

Авксентий мельком взглянул на девочку. Затем другой раз, третий. Она не уходила.

У него не было семьи. Когда-то была жена но, едва они поженились как их дом в Болгарии был разграблен.

Придя со службы он нашел жену истерзанной, изнасилованной, со вспоротым животом и отрубленной головой. Видение было настолько ужасным, что в ту же ночь, не дожидаясь утра он покинул дом и навсегда исчез из Болгарии.

Некоторое время он скитался, поку судьба не забросила его в Византий, где он встретился с

Агафитом Агафангелом, своим дядей по матери.

— Чей это ребенок, — спросил он Агафита.

Агафит вздохнул, глотнул немного турецкого кофе и сказал:

— Об этом я и хотел поговорить со всеми.

Девочка — дочь индусов, пострадавших от нападения сирийцев в северном квартале.

Они разрушили несколько домов протащив под покровом ночи каменоломни.

Не понимаю, как это возможно. Неужели эти индусы настолько ужасно работают, что по ночам так крепко спят. Но как бы то ни было у неё больше нет ни родителей, ни дома. Сама же она уцелела лишь потому, что кто-то из домочадцев засунул её в крохотный проем для хранения продуктов под половицей.

У сирийцев нет культуры разбоя — это большой вопрос почему они вообще напали на индусов. Но, как бы то ни было, под ковёр они не залезли и городская служба имени Теодорита, прибывшая на место преступления, без труда нашла тайник.

Теперь делом занимаются теодоритовские следователи.

— Странно, она так наряжена. Точно принцесса. Украшения из дому? Разве он не был разграблен?

— В том то и дело, что не был. Похоже на личные счёты.

— Кто родители девочки? Есть ли родственники?

— Абхишек Бурман отец. Мать неизвестно.

Да, да.

Как и ничего про родственников. Они из недавних переселенцев. Сама же девочка ничего не поняла. Ей что-то объяснили, но она даже не заплакала.

С собой взяла картинку с Вишну в облаках и ночные колокольчики.

Нарядные платья захватили следователи: весьма предусмотрительно. Может по ним её и опознают.

У каждой индусской семьи особый стиль.

Так говорят. В Болгарии. Не знаю так ли это.

***

Тем временем, пока мужчины разговаривали девочка продолжала танец.

Вздернет ручонками, мотнет головкой, улыбнется чему-то.

Авксентий засмотрелся, задумался и, неожиданно для самого себя спросил:

— А можно ребенку пожить у меня?

Агафит обратил внимание с какой рассеянность произнес эти слова его племянник.

Но, отпив глоток турецкого кофе он ответил ему:

— Бери.

Дом танцев

Девочка сидела на полу в доме Авксентия Петрарки и пела песенку.

Сердце Авксентия, жаждающего семьи, пело и плакало вместе с нею.

Он не знал, что понимает, а чего не разумеет детское сердце. Они не говорили на одном языке.

*

Задумавшись что делать дальше опытный деловой человек через многочисленных знакомых разыскал центр индусских танцев для греческих и болгарских женщин.

*

Дверь открыла матаджи в ярком разноцветном платке. Она явно удивилась увидев на пороге грека средних лет.

Поднялась суета.

Лишь спустя полчаса началась конструктивная беседа.

Авксентий рассказал историю в том виде, в котором услышал её от Агафита Агафангела.

После умолял оставить девочку у него.

— Ну скажите на милость, кому в наше время нужен лишний рот? — взмолился Авксентий.

Он же человек немолодой, опытный, к тому же обеспеченный и уважаемой в городе.

У него есть слуга и охранник.

В наше время это важно.

И, к тому же, он готов сохранить этническую неприкосновенность девочки. Пусть она занимается танцами. Хотя бы здесь, у вас же. С другими девочками.

Немного подумав матаджи, у которых и без того забот был полон рот, согласились. К тому же кто отказывается от клиентов?

Когда же они увидели девочку, то поняли: это талант. Талант каких мало на свете.

Авксентий также не мог не нарадоваться.

Теперь у него долгожданная дочь.

К тому же удача: прихожанки быстро научат её греческому.

Встречи с Иллианом

Творчество приближает человека к творцу, уподобляя его последнему. Но...

Оно возможно лишь в тварном мире.

Этот парадокс давно мучил Дити.

Она знала, что буддисты отвергают творчество, как и то, что матаджи совсем не против последнего, хотя их культура также духовная.

Или же лишь прикидывается таковой?

Может Дити слишком молода, чтобы понять?

Встретив Иллиана она услышала его мысли о вечном возвращении и была глубоко растрогана.

Не только знание и познание, но и творчество с тварью, — думала она.

Человек — это тварь творящая. Таково его определение.

Человек бог в мире как уподобленный ему творец. Следует отказаться от творчества чтобы перестать претендовать быть богом?

Или же стоит уподобиться богу через творчество, слившись с ним в единое целое и, отказавшись от своей доли, всю прелесть сотворенного объявить божеским делом?

Но ведь твориться-то разное. Слишком, слишком разное....

Почему возвращение?

Потому что пожелав сотвориться мир раздвоился.

Сотворенное и есть плод. Он же рожденное, конец его гибель.

Даже если плод — от бога. Что же говорить о плоде от твари ?

Ещё одна странность — как от вечного временное. Из вечности — время.

«Ничего не понимаю, ничего», — думала Дити срывая поцелуй Иллиана. — «И всё хочу ощутить. Чтобы хотя бы так прожить».

***

Не в интересах Авксентия лишать языка индуску — ведь у него столько нечитанных книг в подвале. Одна Махабхарата чего стоила.

Часто, среди свечей и китайских ламп он, Дити и няня гречанка сидели в гостиной Авксентия по очереди читая великую книгу: Авксентий и няня робко и ломано, Дити — уверенно и четко.

Авксентий вел жизнь праведную и почти святую, за что получил от Дити прозвище «совершенный вайшью». Было смешно как совсем маленькая девочка на родном для неё языка рассказывала зрелому греку вековую мудрость об обязанностях «его сословия» перед миром и богом.

Смешно и вместе с тем так мило.

И хоть времена, о которых шла речь, были далеко позади, всё же Авксентий был скорее согласен с предписанным, нежели против.

***

Дити получила прекрасное образование, но ей всего было мало.

Новые языки, новые страны. Её манили другие земли. Большим подарком, к примеру, было для неё путешествие по Дакии.

Но самым главным было в её жизни занятие танцами. Сочетание балетной растяжки и выворотности суставов с народным индийским творчеством было новой струёй в танцевальном мире этнически смешанного Причерноморья. Не мешал даже упадок культуры.

Глаза и уши — первое, что начинает работать. И только после — умозрение.

Дити не с кем было поговорить. Зато её танец чувствовал каждый. Он был её языком, инструментом общения и даже воздействия — тем, чем не могли стать ни греческий, ни хинди, ни тем более санскрит.

Отсюда так много мыслей о творчестве. Оно было её жизнью. И, в то же время, болью. Она чувствовала, какой властью обладает, какой благоговение внушает и боялась этой власти, которая мгновениями делала её равной богу.

Она танцевала в давно забытых пуантах в Паласе (вещь невиданная) и могла выдать жаркий народный танец на песке среди развалин. Но более всего любила ходить на развалины старой библиотеки далеко от города, в селе, куда они теперь переселились, в Канди.

Это было опасно. Потому что ставило жизнь на волосок.

Потому что могло принести приключения.

И действительно принесло однажды...

*

Когда молодой человек напал на неё, она была даже рада. Не оттого, что была похотлива, а потому, что он, казалось, был начисто лишён благоговения и взял её запросто, одним смелым ударом.

Но, не желая греха, Дити в мгновение ока познала, ощутив его сладость, всю его прелесть. Юноша оказался живым, чувственным и страстным, хотя Дити и удалось его унизить.

Это было новое дыхание: она знала о нём из книг, но жаждала испытать сама.

Алое Ананда

Отец, греческий торговец, был наивен для Дити. Но даже он ощутил неладное. И это неладное — особое развитие её таланта.

Прежде она была милая девочка, теперь — страстная красавица, сводившая с ума всякого, кто глядел на неё с лавочек вокруг сцены.

Но если быть красавицей дело вполне естественное, то страстность вызывала вопросы и опасения.

Тем более эти новые мысли...

Дити давно изучала библию под наставничеством Агафита Агафангела, но впервые, казалось, проявила столь большую к ней внимательность, заинтересовав необычностью трактовок.

Впрочем, и это было ничего.

Ребёнок взрослеет, набирается опыта.

Однако оставался вопрос: где Дити пропадает до поздней ночи едва ли не каждый день?

Ответов она не даёт. Упрямство.

Но отцу, тем более отцу ответственному, всё равно стоит знать.

Ведь путь дочери на его душе.

**

Дити на отвечала ни день, ни два, ни месяц. Её не пугали ни розги, ни китайские бамбуковые палки.

— Можешь жечь меня раскалёнными ароматными палочками, — дерзила она отцу.

Всё, что тому оставалось, — направить слежку.

Времена тяжёлые, совсем недавно отгремели последние погромы.

Нужно быть начеку.

*

Человеком, направленным на слежку, был неприметный Алое Ананда, в тот же вечер обнаруживший Дити в объятьях Иллиана на Гранатовой дороге.

Ничего запретного, не считая нескольких поцелуев, дети не натворили, но, быть может, как и донёс Ананда, лишь оттого, что, кажется, вовремя услышали хруст веток.

Вечером Авксентий вызвал Дити на разговор. Девушка во всём созналась, ответив даже на вопрос спит ли она с этим парнем, и ответив правдиво.

Видя реакцию Авксентия, соглядатай отказался сообщить кто юноша и где он скрывается, несмотря на уговоры отца.

— Если вы найдёте его, то убьёте. А так нельзя.

Нельзя ни в коем случае. Ибо первая заповедь — не убий.

Избив Дити он собрал домочадцев.

Наутро вся семья уехала в неизвестном направлении.

Корабли и дом достались Агафиту Агафангелу.

Дорога

Телега трещала так, что болела голова. Дити, нянечка и сам Авксентий ехали со всем своим скарбом.

Было холодно.

Дити зарылась в кучу сена и вот уже много часов как ни разу не пошевельнулась.

Она и прежде, ещё во время сборов прятала глаза.

Авксентий, как это бывает с людьми благочестивыми, после совершенного поступка ещё долго пребывал в раздумьях. Что и говорить: теперь решение казалось ему поспешным.

А ведь он всего лишь хотел спасти дитя.

Но спас ли?

Это ещё вопрос.

И, в конце концов не самого ли себя он берег от позора?

И почему, почему он даже не поговорил с девочкой? Он ожидал жёсткого отпора, ведь она всегда была так упряма, но...

Как дошло до дела серьезного, она тут же созналась: скромно, смиренно, доверившись его доброй воли.

И была избита. Благо что не изувечена.

***

Дити не пыталась бежать, не дулась, не была обижена. Однако вид её был совершенно потерянным. Мир в её душе точно перевернулся как у людей, которые хоть и ждут чего-то и всё же...

Встретившись лицом к лицу с ожидаемым пугаются так, что не сразу приходят в себя.

***

Вправду ли ей так дорог это мальчик? А если дорог, то чем привлек?

Всё это не те вопросы, которые девочка расскажет отцу. Тут нужна женская помощь.

За отцом остаётся лишь действие. Но порой это так грубо. И даже бессмысленно.

Можно ли было выдать её замуж?

Почему она скрыла своё увлечение?

Скорее всего он ученик, нарушающий завет. Тут не в пору говорить о послушании.

Если Алое рассказал и там, то в школе его больше нет...

Алое не назвал даже имени.

И Дити не назовёт уж точно.

«Здесь нужна женская рука», — подумал Авксентий. — Поэтому едем к Лютеции.

Лютеция

Дом Лютеции как и в давние времена был уютным. Большой зал с камином и свечами.

Множество маленьких комнаток с такими же маленькими, точно игрушечными печками с трубками в окно.

Приехали поздно.

Успевшая было уснуть Лютеция была напугана голосами, но узнав Авксентия и Дити была несказанно обрадована, хотя от глаз её не скрылась подавленность и обречённый вид гостей.

Она целовала Дити, удивляясь её красоте и тут же плакала, вопрошая:

— Неужели, неужели опять разбойники?!

— Успокойся, Люти. Нет разбойников.

Лютеция вытаскивала выпечку, кипятила воду, заваривала травы. Садилась, вновь куда-то бежала, обнимала грустную, но улыбающуюся Дити, удивляясь неоднозначности её эмоций.

Лишь ночью всё выяснилось. Когда Дити отправилась спать, а Авксентий прочел исповедь своих страхов и сомнений.

— Выпороть тебя мало, Авви, злилась тетушка. — Да нет на тебя руки. — Неужто сам безгрешен?

— Не знаю тетушка. Наверное нет, но...

— Девчонок разве до жены твоей не познавал?

— Чего не было, того не было, — удивлялся её вопросам отец Дити.

— Эх, Авви, не думала, что скажу это, но тем хуже!

— То есть как это, тем хуже? Что-то ты путаешь, милая Люти.

— Эх, да что тут говорить. Чую я, не всё тут так ужасно, как ты накрутил! Всё тебе или чёрное, или белое.

А Дити он так нравится. На себя не похожа от тоски.

А ведь она всё гордая такая ходила, ни взгляда, ни привета, сколько ни смотри в её сторону.

Думаешь легко такой найти себе человека?

— Тиши Люти, не кори меня, ведь и ты ничего ещё не знаешь.Вечно ты торопишься!

***

Лебедь

Напрасно старшие надеялись, что Дити быстро откроется. Она предпочла горевать в одиночку, никому ничего не рассказывая.

Лишь по красноте вокруг глаз можно было догадаться о пролитых из них слезах, да и та быстро проходила на молодой темноватый коже.

Дити помогала по дому, готовила сено для скота, мило беседовала с Лютецией о чем угодно кроме «мальчика».

Лютеция часто просила её потанцевать, но и здесь натыкалась на отказ.

— Не могу я, не танцуется.

***

Однажды, глянув в замочную скважину Лютеция увидела как девочка растягивается, затем надевает пуанты и скромный белый костюм и танцует так чудесно что кажется, будто вот-вот остановится сердце.

И действительно, исполнив молчаливый номер Дити ложилась на пол и подолгу глядела в синеватый вечерний потолок и серую бездну серого дня за окном.

Это время казалось ей переходом из одной поры суток в другую: когда в доме уже почти ночь, а за окном ещё день.

Ни о чем кроме этого Дити не думала.

В серой пустоте мыслей она часто засыпала на холодном полу.

Дверь она не запирала. Так что Лютеция безнаказанно будила «умирающего лебедя», поднимала с полу и уносила в объятия пушисто-белого одеяла. К ужину «лебедь» не выходил.

— Всё нормально, Авви, — она растягивалась. Только не говори, что я тебе об том сказала. Проснется к ночи. Напою её чаем. Уснет ещё раз. Если бы ты знал как она мне помогает, какая она у тебя трудяга!

И как она хороша в танце!

— Не думаю, что увижу её ещё раз в образе, — сказал, поднимая тяжёлую голову отец.

— Отчего же, — дерзко ответила на его вопрос пришедшая вдруг Дити. — Только ты уверен, что хочешь? Скажи, ты хочешь этого?

Это звучало дерзко и почти нагло. Вопиющая непочтительность.

Но если учесть, что вот уж несколько месяцев как она не высказывала ни малейшего ропота, это было другое дело. Это было «накипело». Это было «чувствую как вы за моей спиной шепчетесь и не люблю этого». Это было «раз хочешь, то получишь но, быть может совсем не так, как хочешь». «А ты вообще знаешь, чего хочешь?».

И наконец это был буйный темперамент — основа её таланта. Это был запертый на замок клубок огромной энергии.

Авксентий чувствовал, что запрещать было нельзя. Бессмысленная, беспощадная жестокость.

Так нельзя. Если сейчас наказать, то искры её весь дом спалят.

И она начала свой танец без музыки — сложнейшее из действ.

Авксентий был напуган и вместе с тем восхищён. Руки его дрожали, ноги ходуном ходили от жажды и истомы. Он почувствовал, как девочка манит его и сжигает, поглощает, уничтожает.

Увидь он её в развалинах — умер бы от жажды, не посмев двинуться с места.

Нет, никогда бы он не посмел. А этот юнец взял себе. Кто он?

Спросил отец и получил в ответ:

Он как учитель. Не сейчас, но потом.

— Ты думаешь с ним всё хорошо?

— Иначе и быть не может, — отвечала Дити кончиком пальца.

— Что ты чувствуешь?

— Рождение, начало и конец. Всё танцует, умирая. Пируэты из стороны в сторону.

— С тобой можно разговаривать без слов.

— Это искусство, которому я училась годами, но познала в мгновение. Теперь это процесс завершенный.

— Ты как демоница

— Нужно быть почти богом чтобы меня обуздать.

Ты никогда этого не поймёшь.

Отцу казалось будто он видит акт любви дочери, хотя, если разобрать её движения в отдельности, в них не было ничего неприличного.

За вспышками страсти следовала успокоенность, размеренность. Даже боль.

Боль женщины пронизанной остриём.

А затем принятие.

Дити вращалась в танце крепко обняв ногу растянувшись в вертикальном шпагате. Затем опустилась на пол, который под её спиной казался матерью землёй и успокоилась совершенно. Взглянув на отца она прочла в его глазах:

— Иди, иди прочь отсюда.

И ушла. В совершенном самообладании.

***

Когда дочь удалилась тело Авксентия горело огнем.

Лютеция смотрела на него с опасением боясь как бы не случилось удара.

Первые несколько минут она его не трогала, но всё время находилась рядом чтобы в случае чего прийти на помощь. Увидев же что основная беда миновала, она предложила свой фирменный массаж головы от которого всем становилось лучше.

«Авви» не отказался.

Никто ничего не обсуждал. Отец старался ни о чём не думать, Лютеция обзывала Дити чертовкою, но признавала, что та «невероятно как хороша».

Тут любой упадёт, но не каждый посмеет.

Даже она сама, старая Люти, ещё неизвестно, посмеет ли.

Каково же было её удивление когда, войдя с чаем посреди ночи в комнату «чертовки» она нашла в ней милую стеснительную девочку, не знающую куда себя деть от стыда.

— Мой лучший номер, не правда ли, Люти?, — с раскаянием произнесла она.

— Что видел твой мальчик, когда ты с ним впервые встретилась. Ты ведь танцевала, я тебя правильно поняла? Ты танцевала!

Дити кивнула головой.

И что ты танцевала? — полюбопытствовала Лютеция.

— Примерно это, — мрачно отозвалась Дити.

— А твой маль...

— Да хватит его так называть. Иллиан. Его зовут Иллиан!

Дити тут же устыдилась что произнесла его имя.

— Только ничего ему не делайте, ничего. Если вы его убьёте, то я убью вас всех, — прошипела Дити вновь превратившись в ту танцующую чертовку.

Лютеция отпрянула в ужасе и быстро скрылась за дверью.

Гольдмунд

С того вечера Авксентий почти жаждал найти «этого Иллиана».

Было отправлено письмо к Алое Ананде, но ответа они так и не получили.

Не то почта как всегда не работала, не то Алое не откликался.

Пришлось прибегнуть к Агафиту. Но и там ответа не было.

Так что едва на пороге показалась весна пришлось Авксентий тронуться в путь, оставив присмиревшую к тому времени Дити на пару с Лютецией.

***

— Ну и начудила же твоя Дити. А теперь запирается. Боится она, что ты ей парня кокнешь, — положив голову на руки говорил Агафит Агафангел.

— Да я о том только и думаю, как бы её ему отдать!

— Выросла, не справляешься, — смеясь спросил Агафит.

— Не то слово.

— Что мы можем сейчас, так это составить список всех школ, в которых учатся подростки. И в каждой спросить, числился ли в ней когда-нибудь отрок по имени Иллиан и если да, то когда именно.

— Но они вправе не отвечать, они же автономны.

— А ты знаешь иной путь?

***

Со школами было непросто.

Монахи не хотели сотрудничать, отгоняли посетителей, пресекали слежку, не называли имён.

Сами же отроки народ особый, друг за другом держатся стеной.

И лишь в одной из них настоятель пригласил их внутрь, сказав:

— Был у меня таковой. Но не делайте ему зла. Он теперь далеко. Очень далеко.

— Я хотел бы выдать ему мою дочь, которую он изнасиловал два года назад.

— Тогда другой разговор. Хотите знать о мальчике? Дочь не рассказывала, раз ищете его, — догадался монах.

— Нет, — с тоской произнес отец.

— Он пришел из Иллирии, откуда и имя его и был самым способным из всех ребят, кого я только видел, но способности его от души, и ум от сердца, а не от холодно мозга. Это имеет особую цену, но таит немало опасностей. Такие не могут сидеть на месте. Это Гольдмунды великого Гессе. Им всё нужно испытать на своей шкуре.

Я был чрезвычайно расстроен узнав что он спутался с вашей дочерью и в то же время ожидал подобного. Мне не двадцать и не тридцать лет, я давно живу на свете, — с тоской произнес учитель. — Его чрезвычайно увлекла легенда об Адаме и Еве. Слишком увлекла. Ему снилось грехопадение но, я так думаю, он не всё в ней понимал и жажда понять толкнула его на это преступление. И, к тому же, ваша дочь, говорят, была чудо как хороша. Не просто хороша. Талант, бриллиант театра. И вдруг — на развалинах. Одна. Такая блистательная и такая беззащитная. Простите, должно быть мои слова звучат как издевательство, я ведь никогда не видел вашей дочери.

— Продолжайте, она всё станцевала.

— Да? — удивился учитель. Тогда зачем вы здесь?

— Чтобы найти его.

— Откуда пришли туда и возвращайтесь, — сказал учитель и, развернувшись, удалился в свою комнату.

Авксентий и Агафит восприняли его слова как насмешку.

Волосы Дити

Однажды теплым летним вечерком Дити шла по городу.

Лютеция отправила её за пряностями. Как и каждый последний четверг месяца — у той всё было распланировано.

Было теплое солнце, мягкий успокаивающий ветерок — ничего особенного, но какая отрада для раскаленного существа Дити. Она страдала от любви, которая так неожиданно уплыла от неё. Её било отчаяние и тут этот тихий, спокойный ветер.

Спокойный, как вечность. Можете ли её почувствовать? «Она в ветре», — сказала бы Дити и, испытав то же, что и она, вы не смогли бы ей возразить.

Знаете ли вы человека, способного мыслить кожей? Руками, ногами?

Это Дити.

Как же её смешило библейское «в начале было слово». Какое слово? Смотря что за начало!

А что за такое начало, если о нем уместен вопрос «Смотря что за начало?». «Не смешите мою душу» — ответила бы вам Дити и под её напором вы не осмелились бы возразить. Но сейчас она была спокойна.

За парком на рыночной площади взгляд её приковали две фигуры. Всё было куплено, до отправки телеги в село оставалось целых два часа. Можно и позабавиться.

Фигуры в серых рубашках с надписью BW — метка крупнейшего переводческого союза условно продолжавшего существовать региона европейского востока....

Интересно, куда они пойдут?

Мальчишки были серьезны и не обращали внимания на индуску.

Она же не сводила с них глаз, точно преследуемая животным инстинктом.

Один из них показался ей похожим на Иллиана. В сердце воскресла надежда: её любимый жив и хорошо устроен.

Но, едва молодой человек повернул голову как она тут же скрылась в стенной нише, больно ударив себе голову о камень.

Сердце стучало как сумасшедшее. Дыхание её было прерывистым, тяжёлым, лоб истекал испариной.

«Хоть бы не заметил, хоть бы не заметил» — подумала она и тут же, поддавшись любопытству, выглянула вновь.

Молодые люди заходили в здание городской библиотеки. В сумках у них были свитки. У одного из них, чья рука отличалась особым изяществом, была книга.

Волосы его были распущены и чуть-чуть не достигали плеч. Осанка гордая, прямая, лоб высокий, глаза ясные. Дити узнала в нём Иллиана.

«Хоть бы не заметил, нет, это не дай Бог» — молилась Дити не зная в точности, что это за школа, BW.

Вдруг его опять выгонят. Ведь в прошлый раз он потерял место и просто чудом оказался здесь. Мысли в голове путались.

Может им здесь всё можно, ведь это академия молодых учёных. А может у них целибат? Ведь, в конце концов, кто знает?

А может она могла бы им помочь. Как никак и её многому научили. Где сейчас найдешь человека с санскритом? Почему девочек никуда не пускают? Почему, почему?!

Впрочем она же ни к чему не способна. Она разорвет все эти книги если не будет получаться!

Так что нельзя давать их ей.

Но...

Это так странно. Иллиан так близко. Это безумие. Как во сне!

Хоть бы он меня не заметил, хоть бы не пострадал от меня.

Дити провела рукой по плачущим глазам и заметила, что рука в крови, а сама она не может идти — настолько свело ногу.

В отчаянии, боясь что ребята, сдав бумаги и приняв новые повернут в её сторону, она наскоро разорвала ленту, скреплявшую её волосы и поток черноты залил её с головы до ног — настолько длинными они были, что ими можно было укрыться как плащом. На что и надеялась Дити.

Но всё тщетно.

Чьи-то теплые руки, аккуратно поправив волосы, повернули плачущее от счастья и страха лицо к себе, губы ласково поцеловали щеку.

— Дити вздумала играть в прятки? Как будто я не узнаю этих волос...

Как будто.

Кошка

Глава от имени Дити

***

Мне было страшно каким отец увидит Иллиана. Страшно, потому что для меня он был чуть ли не всем на свете.

Он возмужал с тех пор как мы виделись в последний раз. Его притягательность возрасла более прежнего.

Мы все обговорили заранее. Тетушка Лютеция приготовила свою лучшую выпечку.

Я видела как отец волновался, как переводил дыхание, как топтался со стопы на стопу.

Мы все были не в себе.

Мне кажется они боялись его, а я их. Вернее их реакции.

И тут появился Иллиан.

Ему открыла нянечка.

Так что мы точно не сразу поняли что произошло.

Иллиан был спокоен. Отец — в смущении. Должно быть не таким он ожидал увидеть насильника дочери. И уж точно не столь скромным, хотя скромность его совсем не была похожа на робость.

Я отошла чтобы не мешать им. Хотя, признаюсь честно, я наблюдала за ними из-за шторки. Но кто сказал что я не вправе?

Немного повозившись в кухне я принесла поднос с соками в нескольких графинах.

Мы пили только соки, воду и чай. Последний — лишь вечером.

Отец спросил Иллиана о родителях, но тот лишь смущённо покачал головой, что означало нет, не могу, не надо.

И отец, боже правый, всё понял и не стал настаивать, увидев в жесте Иллиана не скрытность, а, скорее, честность и правдивость чем он, собственно, и являлся.

Не рассказывать же эту историю здесь и сейчас.

Я кивнула отцу в знак того, что всё знаю.

Иллиан посмотрел на меня с благодарностью.

Они не знали о чём разговаривать и были скованы, но я чувствовала: им стало спокойнее. Оттого, что никто ни от кого не прятался. Оттого, что теперь можно было просто жить.

***

В моей комнате отвели место Иллиану тоже.

На постели лежало два комплекта.

На полу мылась кошка с шерстью в три цвета.

В селе тетушки Лютеции молодожёнам всегда дарили кошку. Как символ плодородия и домашнего очага.

Мурлыка посмотрела на нас будто давно уже была здесь королевой и мы сразу поняли: с характером. Кто бы сомневался.

***

Утром Иллиану на работу. Много документов, но мы уже договорились, что он возьмёт меня с собой и представит как невесту. Это совершенно безопасно, меня никто не тронет хотя все, должно быть, удивятся откуда я такая взялась.

Представляю как он похвастается моими знаниями санскрита...

Меня охватывает неуверенность, ведь последний год я ничем не занималась, но Иллиан уверяет меня, что всё восстановится и, возможно, нам даже удастся работать вместе.

Он обнял меня за плечи и мне стало спокойнее. Это всё, чего мне не хватало.

Жить, без раздирающий тоски внутри.

Приложения

...

Вступительное сочинение Иллиана для обучения на первом курсе духовной школы

Экзаменационная работа номер семь.

Ученик Иллиан.

Местность откуда прибыл ученик: Иллирия

Возраст: 12

Задание первое:

Опишите путь древнейшей философии не как философскую историю, а как движение мысли. Вашей собственной мысли сквозь века. Как будто вы существо которому дано долго жить.

Задание второе: что такое философия лично для вас?

Задание третье:

Таит ли разум опасность?

Задание четвертое:

Чего на сегодняшний момент достигли история и философия

Задание пятое:

Опишите вышеперечисленное пункты как

движение.

***

Расположение частей в произведении ученика произвольное.

Итоговая работа:

Часть первая.

Рацио

***

Движется ли мир из ниоткуда в никуда или же он движется по кругу, по спирали?

Да и что же это в конце концов за штука такая "ниоткуда" и "никуда"?

Кто-нибудь их видел, чувствовал, осязал? Или же они лишь обозначения человеческого незнания?

В наше время модно говорить о спирали. Но так ли она отличается от линии как об этом принято говорить, ведь и она должна иметь начало и конец.

Если же ни того, ни другого нет, то так ли уж велики её отличия от круга?

*

Существование человека призрачно.

Мне кажется, будто он подобен небольшой куколке, идущей по огромной паутине, лишь отчасти сплетенной им самим.

*

Если у единого мира есть единая цель, то всё стремится к ней.

Причем совершенно не важно, что именно происходит.

Это положение о всеобщей цели забавным образом лишает таковой каждое единичное действие.

Получается, что для действующего цели нет.

Но если её нет у единичного, как она может возникнуть у "единого"?

*

Задумавшись о печальной участи всего и вся человек придумал спасение в слове "благо".

Мол, всё действующее совершает движение во имя того, что считает благим, смысл же человеческой жизни состоит в том, чтобы искать "благо" , для чего ему, собственно, и дан разум.

/благое - оно же разумное/

*

Мир с интеллектуально постижимым "благом" во главе получился постигаемым, богом же его был объявлен всеведающий, движущийся по кругу и мыслящий сам себя "ум" .

В этом мире есть четкие "да" и "нет"

"если", то...

Он - попытка ухватить ящерицу за хвост, найти объяснение тому, каким образом можно мыслить о чем-либо, если мир вокруг постоянно меняется.

Тем же самым, в сущности, занимались и те, кто искали саму по себе красоту.

***

Всё, что не умещается в "слово" - не сущее.

Этот тезис будет мучить не одно поколение искателей счастья.

(Ведь для чего человек хочет знать как не для того, чтобы быть счастливым?)

Причудливым образом попадет он туда, где ему, казалось бы, совсем не место.

"В начале было слово"

Так ли это?

***

Каждый, должно быть, хоть раз в жизни встречался с тем давящим ощущением "знания" другого, когда ты уверен в обратном, но не можешь доказать.

*

В мире "слова" сомнениям подобного рода не место.

Их отгоняют точно надоедливых мух.

Здесь нет места правде.

Здесь правит истина.

*

Самое же страшное - когда подобного рода "истина" применяется к тому, что на самом деле является верой.

Худшего союза едва ли можно найти.

*

Философией называют любовь к мудрости.

Некоторым, правда, это название пришлось не по душе и они заменили его другим, корень которого - эрос.

Эрос - стремление к тому, чего у тебя нет.

У человека нет мудрости, он лишь вечно к ней стремится.

*

Быть может именно это, казалось бы, простое открытие - самое важное, то, о чем стоит помнить.

*

Мудрость, как известно, штука весьма неопределенная.

Если есть Бог, то высшая мудрость это он.

И истина тоже.

Так что любовь к мудрости это любовь к Богу.

*

Если путь собственно религии или, коль скоро угодно, веры, подарил миру нечто существенное и оригинальное, то это нечто следовало бы назвать "благодатью".

На мой скромный взгляд, философия - это путь или, вернее, попытка пути человека к богу, кем бы и чем бы он ни был.

Благодать же - это путь бога к человеку.

Философствованием человек лишь выражает намерение идти, настоящий же путь даруется через благодать.

Но язык благодати - не человеческий, коль скорого его столь трудно перевести на людской.

*

Поскольку мы принимаем только философию - для нас существует только путь и намерение.

*

Часть вторая

"Не рацио" и ненасилие

*

Чистое рацио как представление о мире как о чем-то постижимом не приемлет благодати.

Благодать может принять лишь "рацио сомневающиеся", ищущее.

Стоя не этой точке не лишним будет задать извечный вопрос "что такое философия?"

Отыскание начал, первопричин всего? Система знаний? Мировоззрение?

Или же отношение к миру?

*

Для меня лично - отношение к миру.

Не мировоззрение - потому что это нечто устоявшееся, "Готовый взгляд на мир".

*

Философия как эрос не приемлет готового.

Потому что то, что готово, уже нельзя мыслить. Мысль это процесс.

Готовое же можно лишь изучить, а изучив - принять или отвергнуть.

*

Именно поэтому христианство, создав догматику, убило дух философствования как свободного пути от человека к богу.

Рацио стало в нём каменным изваянием.

*

Если есть какая-то одна высшая истина и она установима человеческим разумом и входит в согласие с ним, противоречащее ей непременно объявляется ложью, устранение же лжи повсеместно ведёт к насилию, что мы и можем наблюдать на протяжении всей человеческой истории.

Таким образом высшая истина, принятая как рацио, оказывается вскоре проводником насилия вне зависимости от того, рассуждает ли она об абстрактном "благе" или же о "Боге" потому что и вера, объявляя что-либо истинным, окрашивает вещи категориями разума.

*

Радикальные люди, установив насилующую природу возведенных до абсолюта относительных истин нередко предлагают и вовсе отказаться от рацио для начала духовного пути, предлагая заменить вопрошание на молитву, повернув сократовское начало "я знаю, что я ничего не знаю" шиворот навыворот, из начала сделав конец, приговаривая при этом, что рацио занимается относительными, а не абсолютными истинами.

Откинув разум как веру в абсолютную истину они предполагают достичь ненасилия, но и тут не всё так просто, ибо и здесь мы буквально ловим себя на мысли, что стали называть новый путь истинным, а мировоззрение правильным.

*

Чего же на сегодняшний момент достигла история?

Наука, наследница философов природы, занимается миром относительных истин, религия замурована изваянием абсолютной истины, философия же идёт, идёт куда-то, не то по кругу , не то из ниоткуда в никуда.

Да и что же это в конце концов за штука такая "ниоткуда" и "никуда"?

Кто-нибудь их видел, чувствовал, осязал? Или же они лишь обозначения человеческого незнания?

***

Оценка работы ученика по 22 балльной системе :

16

Допуск к собеседованию считать:

Полученным.

*

Стихотворения Дити

Волшебный корабль

*

Где корабль, там утопленным сласть

Где корабль нам с тобою веселье

Где отрада - примешан и ад

Где янтарь - там нет мухам спасенья

Тишина разорвется на миг

Чтоб затем воплотилось единство.

Заглушила собою и крик, и безмолвие -

Всё растворится.

Потеряться не трудно где мир -

Не всегда мы найдем и спасение.

Ты прости, не хочу но - уйди

Ты на миг - и найду настроение.

По наитию и не сама

По приливам того, что однажды

Море к берегу вынесет мне

И омоет страдания дважды.

Ты не прячься - не в этом смысл.

Хочешь выйти - ты можешь уйти.

Выйти сможет лишь тот кто однажды

Растеряет навеки узлы.

Кто не хочет быть связанным - смойся! Навеки! -

Раскаленным тебе не быть!

Что останется - это корабль.

Но останутся ли следы?

***

Демон

*

Сердце сердцу не скажет спасибо

Сердце сердцу не скажет прощай

В раскалённом аду среди льдины

Оно скажет тебе "погибай".

Что ты корчишь средь неба "Святого"

Мирный дух ведь почил в небесах

Не осталось тебе ведь другого

Растворись до остатка в слезах!

Отмахнусь от нечистого духа

И скажу я: иллюзия ты

Хоть не знаю я: что иллюзорно.

И не знаю: иллюзия ль Вы?

Кто судьбою наречен мне близким

Кто со мною прошел этот путь

Чтоб слезами со мною умыться

И пузырь этот мыльный надуть.

***

О любви

*

Мир полон муки и добра

Полон волнения, скуки

Полон печали, тишины

И криков муки.

Полон забот, полон тоски

И пенья птиц, и танцев.

Но только когда ты любишь ты

Полно засилье краски.

Как часто сер он и тосклив

Когда цветет и пахнет.

Лишь глянешь ты тоской своей

И он уж чахнет.

Погибли мухи, ушла моль

Оставив дыры в ткани.

Но не о том была ведь боль

Что шерсть кусками в длани.

Что в том краю где тишина

Теперь лишь крики.

А в том что на душе тоска

А на глазах лишь блики.

Где та вода и где огонь

Которые ласкают.

На сердце каменная бронь

И лишь душа алкает.

***

Сияет блеск

*

Где есть рождение - там смерть

И плод не вечен.

Хотя и знаем мы о нём

Всякий из нас беспечен.

И мой, и твой и каждый труд

Едва поставишь руки

Уже в тот миг он обречён

Но ты не видишь муки.

Ты сеешь землю, косишь травы

И в солнца греешья лучах.

И благодарности отрады

Сияет блеск в твоих очах.

***

О ворах

*

Хоть мир и полон и широк

Ограбить хочет каждый.

И это главный твой порок

Который совершил однажды.

Вошёл ты в сад и взял лозу

И вгрызшись в гроздь зубами

Сожрал и стебель и плоды

Обеими щеками.

И пойман был беспечным псом

Не ведшим добро службу.

Всю жизнь дружил с твоим котом

Имел и с мышью дружбу.

Но вот в крови сияет зад

Враги, друзья, соседи -

Тебе смеяться всякий рад

На свете больших нет отрад.

***

Чаша с маслом

*

В чашу с маслом опущу

Тонкую я руку

Ты не бойся, не кричи

Не устрою муку

По спине я проведу

Мягкою ладонью

Вокс оставлю на свечи

Нет, не боялся, не кричи.

***

Повторы

*

Погляди, ведь всякий танцует

Пляска смерти - и та хороша

Нас накрыла прозрачной сетью

Третья в мире чума.

Подглядела как мы воюем

Посмотрела, но не ушла

Нас накрыла прозрачной сетью

Третья в мире чума.

Рассмеявшись покрыла сетью

Белых камешек точно роса

Непрозрачной белою сетью

Нас покрыла чума.

***

Огонь

*

Тушь стекала по твоей

Рисовой бумаге.

Ты скажи спасибо ей

И её отваге.

Всякое снесет она

Из твоих каракуль.

Точно снег была она

А теперь как вакуум.

Перестань, не бейся к ней

Уплывёт корабль.

Море душ оставь ты ей

Здесь стоит журавль.

Погляди вокруг себя

Не твори ты воин.

Не пойми превратно мне

Нужно: будь спокоен!

Будь с душою в сердце и

Ты не будь печален.

Сердце сердцу в пелене

Не раскроет таен.

И пока горит свеча помни:

Ты подарок.

Мне, так знай же, нужно - жги!

Средь колонны арок.

Жизнь огнем сотворена

Хоть идёт землёю.

Но война - лишь часть огня

Ты найди другую.

***

Противоречия

*

Ветер, ветер поток надежд

Погаси полосу желаний

Чтоб однажды свободным духом

Мне взойти на гору страданий

Ветер, ветер, не будь жесток

Успокой мою душу сладким

Неги полным листвы шебуршаньем

Пусть отраду всхлестнёт поток.