Икра шара: Наследие взаперти

Глава 1: Искра Шара

Магический престол был не местом, а состоянием — спрессованной тишиной в сердце вечно шепчущего леса. Воздух здесь был густым, как старое вино, и пахнул воском угасших свечей, пылью древних свитков и холодным, металлическим запахом озона, который всегда витал перед бурей. Ежегодно из этой тишины, подобной спячке, престол выделял одну из своих частиц. Одна гадалка. Одна жертва, облечённая в мантию служения. Её отправляли в маленькую хижину на опушке, где тропы человеческих судеб сплетались в такие узлы, что развязать их могло лишь провидение. Или иллюзия его.

Подготовкой занималась Миссис Луиза Пэркинс. Великая волшебница, чьи глаза видели не линии на ладонях, а сами трещины в ткани реальности. Она учила не картам — она учила языку тишины, что живет между картами. И все её ученицы, все гадалки престола, получали свой инструмент, свой мир и свою тюрьму — шар. В его глубине, за слоями дымчатого стекла, клубились и рвались наружу смутные картины будущего. Вернее, одного из будущих.

В этом году очередь пала на Грендитту Ваоленс. Последнюю. Ту, что завершила курс лишь вчера, и чьи пальцы ещё дрожали от непривычного веса магии.

Престол — а это были всего четыре девушки и их учительница — собрался в главном зале, чтобы проводить её. Сводчатый потолок, выточенный из корней древних деревьев, давил на темя. Четверо. Динвида, чьи волосы были цвета забвения — тяжёлые, густые, неподвижные, как вода в заброшенном колодце. Она первой попала сюда, потерявшись в лесу, собирая грибы. Проснулась уже здесь, с шаром в руках и воспоминанием о волчьем вое, разорвавшем тишину.

Рядом с ней — Маттирина, её тень и её отрава, с волосами пепельного блонда, выцветшими от страха. Она ушла искать подругу и сама растворилась в зелёном мраке; чем глубже заходила, тем чернее становились стволы, пока не слились в сплошную стену ночи.

Антрайна стояла чуть поодаль, обняв себя за плечи. Длинные, тёмно-каштановые косы, некогда её гордость, теперь казались чужим покровом. Она говорила, что её увели незнакомцы, но те разбежались, заслышав рык. Недавно она потеряла свой шар. Не уронила — именно потеряла, будто он сам решил уйти. Новый брать отказывалась, и её способности, как вода из треснутого кувшина, медленно иссякали. В её глазах стояла пустота, более страшная, чем любой ужас.

И вот — Грендитта. Та, кого в лес привели не тайные тропы, а грубые руки. Бандиты, спутавшие её с некой «Буривладыкой», уже заносили топор, когда из чащи вырвался вой — низкий, звериный, полный такой древней ярости, что у мужчин побелели лица. Они бежали, а она осталась, прижавшись спиной к сосне, слыша, как в темноте что-то дышит. Потом её нашла Луиза. Как и всех.

— Поздравляем, — голос учительницы прозвучал как колокол под водой, — Грендитта. Твой путь начинается.

Путь вёл в «Искру Шара». Мастерскую и лавку, сердцевину всего магического ремесла в их краях. Место, куда престол отправился всем составом, впервые за долгое время покинув свою обитель.

Сама лавка была подобна жеоде, расколотой пополам. Снаружи — ничем не примечательное строение, внутри — вспыхивающее фиалковым, аметистовым, лиловым сиянием. Воздух вибрировал от сконцентрированной магии, пахнущей статическим электричеством и горьковатым миндалём. На полках, будто в невесомости, плавали шары всех размеров и оттенков — от бледного, как утренний туман, до густого, как запекшаяся кровь.

Продавец, Шенпар, человек с лицом уставшего смотрителя музея, встретил их почтительным кивком. Его глаза, быстрые и внимательные, скользнули по каждой из девушек, задержавшись на Антрайне чуть дольше положенного.

Грендитта замерла перед выбором. Её пальцы тянулись то к одному прозрачному шару, то к другому, но не решались прикоснуться.

— Позвольте, — тихо произнёс Шенпар, и в его протянутой ладони оказался шар. Не тот, что она рассматривала. Совсем другой. — Иногда шар выбирает гадалку сам.

Он был непохож на остальные. Не тёмный — чёрный. Не просто чёрный, а пульсирующий вселенной чёрного бархата, прошитый алыми, тонкими, как паутина, прожилками. Они мерцали, как трещины в самой реальности. От него не исходило привычного тихого гула — лишь глухое, едва уловимое рычание на самой грани слуха, звук перетираемых камней глубоко под землёй.

Грендитта взяла его. Холод пронзил ладонь, поднялся по руке, сковывая плечо. Не морозный, а пустой, космический холод вакуума. Заглянув внутрь, она на долю секунды увидела тень — изогнутую, знакомую до мурашек по коже. Но тень мелькнула и исчезла, а на её месте осталось лишь ощущение пристального взгляда из кромешной тьмы.

Вое, которое она помнила, вое волка-спасителя, в этом шаре отсутствовало. Его заменило низкое, неумолимое рычание.

— Он… странный, — выдохнула она.

— Уникальный, — поправил Шенпар, и в его глазах промелькнуло нечто неуловимое. — Как и его новая хозяйка.

Подруги поздравляли её, каждая по-своему. Динвида с Маттириной — с опасливой улыбкой. Антрайна — молча, лишь кивнув, её взгляд был пуст и далёк. Учительница Луиза смотрела на шар с лёгким, едва заметным недоумением, морщинка между бровей выдавала стремительный бег мыслей. Но через мгновение её лицо вновь обрело непроницаемое спокойствие.

— Поздравляю, Грендитта, — сказала Луиза, и её голос прозвучал окончательно и бесповоротно. — Ты готова. Готова сиять.

В руках у Грендитты тяжёлый, чужой шар продолжал тихо рычать, а алые прожилки в его глубине пульсировали в такт ускоренному биению её сердца. Он был мал снаружи. Но она уже чувствовала — внутри него скрывалась бездна.

Глава 2: Трещина во времени

За несколько часов до того, как Грендитта впервые переступила порог «Искры Шара», в хижине гаданий царила мёртвая тишина перерыва. Воздух, обычно плотный от запахов трав, ладана и человеческого пота, был неподвижен и прохладен. Пылинки лениво танцевали в единственном снопе света, пробивавшегося сквозь запылённое окно. В пустом приёмном зале стоял лишь стол, накрытый вышитой скатертью с потускневшими звёздами, и два стула — один для просителя, другой для того, кто должен был дать ответ.

Никто не должен был работать в это время.

Но окно для записей, та самая тетрадь в кожаном переплёте, где отчаявшиеся угольком нацарапывали свои имена и вопросы, оказалось открыто. И в нём значилась новая строка. Чернила были не угольные, а густые, чернильно-чёрные, и буквы будто впились в бумагу, оставляя на обороте болезненные рельефные отпечатки.

Клиентка пришла беззвучно. Она не открыла дверь — просто оказалась внутри, когда ветер внезапно качнул пламя единственной огарковой свечи. Женщина в плаще, накинутом на плечи так, что лица не было видно, лишь бледный подбородок и слишком красные губы, сложенные в подобие улыбки. В её руках был шар.

Но не такой, как у престола. Этот шар был пустотой, завернутой в стекло. В его глубине не плыли видения — бушевала чёрная буря, и в её центре, как ядро торнадо, метался и ревел волк. Его рык был не звуком, а вибрацией, от которой звенела посуда на полках и по стенам бежали паутинные трещины.

Неизвестная не гадала. Она вершила.

Каждое слово, произнесённое ею хриплым, безжизненным шёпотом, не предсказывало судьбу — оно меняло её. Клиенты, приходившие с надеждой в сердце, уходили с пустотой в глазах и тенью за спиной. Они рассказывали потом, что, выйдя из хижины, не находили дороги домой. Тропинка извивалась, уводя в чащу, знакомые деревья оборачивались незнакомыми стражами, а вдалеке, сквозь густой туман, доносился всё тот же, знакомый до слёз волчий вой. Они попадали в лес. Тот самый. И не могли выбраться.

Незнакомка манипулировала, лгала, играла с нитями их жизней, как кукловод с оборванными верёвками. Она видела всё — самые тёмные уголки их душ, самые постыдные страхи, самые сладкие мечты — и использовала это как рычаг, чтобы открыть потаённую дверь в их реальности и вытолкнуть их в зелёный ад.

А её шар чернел. Он не просто темнел — он впитывал свет, как провал в пространстве. Он увеличивался, его стенки тонко и жалобно поскрипывали, пытаясь вместить невместимую тьму. И тогда на его идеально гладкой поверхности появилась первая трещина. Небольшая, тонкая, как волосок. Из неё сочился не свет, а мрак — густой, маслянистый, холодный.

Незнакомка замерла. Её красные губы дрогнули, сомкнувшись. Она пристально смотрела на трещину, а потом её взгляд устремился куда-то вглубь шара, туда, где бушевала буря. Что-то там изменилось. Что-то повернулось к ней. Не волк. Нечто за волком.

Она в ужасе отшатнулась. Впервые за весь этот кошмарный приём в её движениях появилась паника. Сорвав со стола платок, она грубо, судорожно заклеила трещину, будто пыталась зашить рану на живом существе. Шар болезненно завибрировал в её руках.

Не оглядываясь, не забирая плату, она схватила его и выбежала из хижины, оставив дверь распахнутой. Ветер закрутил листы тетради записей.

Её путь лежал обратно, в «Искру Шара». Она мчалась по тропинке, прижимая к груди чёрный, треснувший шар, и её тень, удлинённая заходящим солнцем, скакала за ней, похожая на огромное, бесформенное чудище.

А в хижине, в опустевшем приёмном зале, пылинки вновь закружились в луче света. Тишина вернулась. Но это была уже другая тишина — напряжённая, выжидающая. Готовая быть нарушенной.

И дверь, в которую уже никто не входил, с глухим стуком захлопнулась сама собой. Будто что-то снаружи решило, что пора прекратить игру в ожидание.

Глава 3: Сон, треснувший наяву

Той ночью над обителью престола разразилась гроза не из мира сего. Небо не затягивали тучи — оно само почернело, как гнилая плоть, и разверзлось молниями цвета тёмной меди. Гром гремел не сверху, а из-под земли, заставляя содрогаться каменные плиты пола и стонать древние балки. Ветер выл в сотнях голосов, и среди них ясно слышался знакомый, леденящий душу вой.

Грендитта спала, но её сон был не убежищем, а продолжением кошмара наяву.

Она стояла на краю пропасти внутри собственного шара. Вокруг бушевал тот самый лес — искажённый, гипертрофированный, где деревья скрючились в мучительных позах, а листья шептали проклятия на языке, который она почти понимала. Перед ней, огромный, заполняющий собой всё пространство, стоял её волк. Но это был не защитник из её воспоминаний, не благородный зверь, разогнавший бандитов. Его шерсть была не серебристо-серой, а смоляной, впитывающей скудный свет. Глаза горели не янтарным огнём, а холодным, бездушным сиянием тлеющих углей, в которых отражалось её собственное, перекошенное ужасом лицо.

Он не рычал. Он обнажил клыки в беззвучном оскале, с которого капала чёрная слюна, разъедающая мох под ногами. И он шагнул к ней. Не чтобы защитить. Чтобы поглотить.

Ощущение было настолько физическим, что Грендитта почувствовала во рту привкус железа и гнили, запах звериной шкуры и горячего дыхания. Холодная дрожь, поднимавшаяся от копчика к затылку, свела челюсти. Она попыталась закричать, но из горла вырвался лишь хриплый стон.

И он набросился.

Она проснулась с этим воплем, сорвавшимся с её губ в реальной тишине спальни. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться через рёбра. Простыни были мокрыми от пота, холодными и липкими. Она сидела на кровати, судорожно хватая ртом воздух, и несколько секунд не могла понять, где находится. Знакомые очертания комнаты, тусклый свет ночника в форме полумесяца — всё казалось чужим, декорацией, наброшенной на истинный лик мира.

Обычно после пробуждения от дурного сна она чувствовала смутное присутствие своего волка-хранителя — тёплую, спящую силу где-то на краю сознания. Теперь там была лишь пустота и… голод. Чужой, всепоглощающий, направленный на неё же.

Она в ужасе обхватила себя руками.

В этот момент комната осветилась не молнией, а вспышкой багрового, больного света из окна. Грендитта вздрогнула и подняла голову.

За стеклом, в кромешной тьме бури, стояли они. Неясные, расплывчатые силуэты, больше похожие на сгустки тени, чем на людей. Их лиц не было видно, но она чувствовала на себе тяжесть их взглядов. Один из них медленно поднял руку и прижал ладонь к стеклу. От прикосновения по мокрому стеклу поползли трещины, не физические, а светящиеся тем же багровым светом.

Верни нас, — прозвучало у неё в голове. Голос был множественным, скрипучим, как трение веток друг о друга. Ты не бог.

Грендитта отпрянула к изголовью, вжавшись в стену. Двери её комнаты с треском распахнулись. На пороге стояла Луиза Пэркинс, в ночном халате, с лицом, застывшим в ледяной маске спокойствия. За ней, перепуганные, маячили Динвида и Маттирина.

— Что случилось? — голос учительницы был ровным, но в нём слышалась стальная струна.

— Там… в окно… они… — Грендитта бессвязно прошептала, указывая дрожащим пальцем.

Луиза подошла к окну, вгляделась в кромешную тьму, где уже ничего не было, кроме льющихся потоков дождя. Она медленно повернулась.

— Никого нет, Грендитта. Лишь буря. — В её глазах не было ни удивления, ни страха. Была лишь глубокая, непроницаемая усталость.

— Но я видела! Я слышала!

— Случается, — Динвида подошла и осторожно присела на край кровати. Её тёмные, неподвижные волосы казались в полумраке частью ночи. — Особенно с новым шаром. Он… привыкает к тебе. Иногда показывает страхи. Или вспоминает прошлых хозяев.

— Бывает, — эхом повторила Маттирина, не решаясь переступить порог. — Первые ночи самые тяжёлые.

Их успокаивающие слова не дошли до сознания Грендитты. Её взгляд упал на прикроватный столик, где лежал её шар. Он не просто стоял — он будто притягивал к себе слабый свет ночника, превращая его в мутное, болезненное свечение. И прямо посередине, там, где раньше была гладкая поверхность, теперь зияла трещина. Не та, тонкая, что она могла бы вообразить. Грубая, неровная, заклеенная тем самым грязным платком, который она видела в своих обрывочных мыслях о незнакомке. Из трещины сочился мрак. Не тьма, а нечто более плотное, живое. И она была абсолютно уверена — видит это только она.

Сердце упало. Это не было игрой воображения. Это было доказательство. Доказательство того, что кошмар просачивается наружу.

Утром, едва первые лучи серого света пробились сквозь разбитое небо после бури, Грендитта, не завтракая, закуталась в плащ и выскользнула из обители. Её шары сжимал в руках так крепко, что пальцы побелели. Ей нужны были ответы. И был только один человек, который мог их дать — или, по крайней мере, знал больше, чем говорил.

«Искра Шара» в утренних сумерках казалась поникшей и неприветливой. Вывеска тихо поскрипывала на ветру. Грендитта толкнула дверь.

Внутри царил полумрак. Шенпар не стоял за прилавком. Полки с шарами казались пустыми, будто их обитатели затаились, затаив дыхание. Воздух был неподвижен и густ.

— Шенпар? — тихо позвала она.

Из-за дальнего стеллажа вышел не продавец. Вышли они. Те самые незнакомцы из её ночного кошмара. Трое. Их черты были размыты, будто их стёрли ластиком, но ощущение от них было то же — леденящая пустота и немой, полный ненависти упрёк. Они не двигались с места, лишь повернули в её сторону свои безликие головы.

В этот момент из-за прилавка, согнувшись в три погибели, выскочил Шенпар. Его лицо было бледным, глаза выпучены от страха. Увидев Грендитту и её шар, он издал нечленораздельный звук и, не говоря ни слова, рванулся вглубь лавки, к чёрному проёму двери в подсобку, и захлопнул её за собой. Щелчок замка прозвучал невероятно громко.

«Предатель», — мелькнуло у неё в голове.

— Грендитта! Стой!

Она обернулась. В дверь лавки, запыхавшись, вбежали Динвида и Маттирина. Их волосы были растрёпаны ветром, на лицах — смесь беспокойства и укора.

— Ты куда? Мы тебя пол-обители искали! — выдохнула Маттирина.

Динвида же смотрела не на неё, а на тех троих. И на её обычно неподвижном лице появилось понимание и… жалость.

— Ты видишь их, да? — тихо спросила она.

Грендитта кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Они… призраки шара. Эха. Не обращай внимания, — Динвида сделала шаг вперёд, будто пытаясь заслонить её от их взглядов. — Шенпар! Выйди! Что происходит?

Дверь в подсобку приоткрылась на щелочку. Оттуда донёсся дрожащий голос:

— Уходите! Все, уходите! И… и забери ЭТО! — он явно имел в виду шар Грендитты. — С ним что-то не так! Он… он не должен был быть продан! Он сам…

Голос оборвался, будто продавца схватили за горло.

Маттирина, всё ещё держась за руку Динвиды, обернулась к Грендитте. Их движения были на удивление синхронны.

— Может, зря ты так? — осторожно начала Маттирина.

— Ты пока не привыкла, — тут же продолжила Динвида, словно это была одна мысль на двоих. — Новый шар, новая связь… Это болезненно. У нас тоже сначала было тяжело.

Они разом подняли свои свободные руки. На их ладонях, лежащих рядом, покоился один шар на двоих. Он был крупнее обычного и мерцал ровным, перламутровым светом. В его глубине, если приглядеться, можно было разглядеть силуэт волка. Но не одного. Двухглавого. Существа с единым телом и двумя парами глаз, которые смотрели в разные стороны, но видели одно. Они боялись разделяться. Их сила, их защита, их безумие — было общим.

После этих слов напряжение в лавке, казалось, слегка спало. Безликие тени за стеллажом растаяли, словно их и не было. Девушки повернулись к выходу.

— Пойдём, — сказала Динвида. — Здесь сейчас ничего не прояснишь.

Грендитта бросила последний взгляд на захлопнутую дверь в подсобку. В её душе поднялась волна чёрного, горького презрения. Ко всем. К продавцу-трусу. К подругам с их сладкими утешениями. К учительнице, которая «ничего не видела». И к этому проклятому, треснувшему шару в её руках, который теперь, как ей почудилось, тихо, едва слышно, зарычал у неё за спиной, когда она повернулась к выходу.

Она ушла, не сказав больше ни слова. Дверь «Искры Шара» захлопнулась за ней, оставив лавку в прежней гнетущей тишине. Но теперь в этой тишине, из-за прилавка, послышался тихий, неуверенный шёпот Шенпара, обращённый в никуда:

«Прости… я не знал… он просто хотел спасти…»

Глава 4: Зверь Внутри

Утро пришло серое и безжалостное, омытое слезами ночной бури. Солнце, если оно и было, скрывалось за сплошной пеленой хмурых туч, окрашивающих мир в оттенки свинца и пепла. Грендитта проснулась не от света, а от тишины. Той звенящей, гулкой тишины, что наступает после катастрофы.

Она лежала, уставившись в потолок, чувствуя, как холодное пятно страха под ложечкой пульсирует в такт негромкому, чуждому гулу. Гул исходил не откуда-то извне. Он исходил от столика. От шара.

Медленно, будто кости её стали свинцовыми, она поднялась и подошла к нему. И замерла.

Шар изменился. Он был больше. Ненамного, но безошибочно — его объём увеличился, стенки казались тоньше, напряжённее. А внутри… внутри плавало нечто новое. Обломки. Осколки других миров. Она узнавала их. Тусклое серебристое сияние — осколок шара Динвиды и Маттирины. Тёплый, медовый отсвет — частица шара Луизы. Даже тусклая, почти угасшая искорка — то, что осталось от потерянного шара Антрайны. И среди этих обломков, словно в болотной трясине, медленно тонули призрачные, искажённые боли силуэты их волков. Двухглавый зверь скуляще вился, пытаясь собраться воедино. Величественная волчица билась в немой агонии. Они были ещё живы, но уже обречены — медленно переваривались чёрной, алчно пульсирующей субстанцией её собственного шара.

Он съел их. Пока она спала, её шар, её «избранник», пожрал волков её сестёр и учительницы.

Закон престола был древним и нерушимым: каков шар, таков и носитель. Шар был отражением души, а волк в нём — её стражем, её силой, её сутью. Если шар совершил такое… значит, и она была способна на это. Значит, в ней жил тот же всепоглощающий голод.

Холодный пот выступил у неё на спине. Она схватила шар, чувствуя, как его ледяная поверхность жжёт ладони, и бросилась из комнаты.

В главном зале их уже ждали. Весь престол. Луиза стояла неподвижно, как изваяние, но её лицо было опустошено, будто из него вынули душу. Динвида и Маттирина держались за руки так крепко, что их костяшки побелели, на щеках блестели слезы. Антрайна стояла поодаль, прислонившись к стене, и в её глазах, обычно пустых, плясали странные искры — не горя, а почти… удовлетворения.

— Я… я не знала, — хрипло начала Грендитта, протягивая перед собой шар, будто он был уликой. — Я проснулась, и он уже… Я не хотела! Простите, пожалуйста, простите!

Её слова повисли в тяжёлом, гнетущем молчании.

Первой заговорила Луиза. Её голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенный клинок.

— «Не хотела». Интересное оправдание для того, чья сущность пожирает сущности других. Мой волк… — голос её дрогнул, впервые за все годы, что Грендитта её знала. — Она была со мной дольше, чем любая из вас жива на свете. Она вытащила меня из кромешной тьмы. А твоя… твоя тварь превратила её в пищу.

— Зверь, — прошептала Динвида, и в её шёпоте звучал не страх, а омерзение. — В тебе сидит зверь.

— И он голоден, — добавила Маттирина, пряча лицо в плече подруги.

Решение было молчаливым и единогласным. Даже Антрайна кивнула, не отрывая от Грендитты своего странного, пронзительного взгляда. Луиза сделала один шаг вперёд, и её жест был непререкаем.

— Престол отрекается от тебя, Грендитта Ваоленс. Ты более не наша сестра. Ты — угроза. Уходи. И забери с собой своё проклятие.

Изгнание не было церемониальным. Её просто вытолкнули за порог, и тяжёлая дверь из чёрного дерева захлопнулась у неё за спиной с окончательным, похоронным стуком. Звук щелчка замка отозвался в её душе глухим ударом.

Она стояла одна на каменной площадке перед обителью, сжимая в руках шар-чудовище. Ветер трепал её волосы, завывая в такт вою, что теперь звучал только у неё в голове. Она была одна. Совершенно одна.

Что ей оставалось? Идти. Брести без цели, пока ноги несли. Лес принял её безразлично — деревья-великаны, мшистые валуны, тихие, предательские тропинки, ведущие в никуда. Она шла, не чувствуя времени, не чувствуя усталости, лишь ледяную пустоту внутри, которая росла с каждым шагом.

И тогда она вышла на поляну. И увидела их.

Те самые незнакомцы из её видений и из «Искры Шара». Они стояли полукруглом, неподвижные, как деревья. Их безликие маски теперь были обращены прямо на неё. Они не нападали. Не угрожали. Они просто… смотрели. И ждали. В их молчаливом ожидании было больше ужаса, чем в любом рыке.

Грендитта отступила на шаг, спина её наткнулась на ствол сосны. Она прижала шар к груди.

— Отстаньте… пожалуйста… — её голос сорвался на жалобный шёпот. — Я не сделала вам ничего… Я сама ничего не понимаю…

Один из них сделал шаг вперёд. Тень вокруг него сгустилась, поползла по земле, обвивая корни деревьев, поднимаясь по стволам. Воздух зарядился статикой, запахло грозой и озоном. Вокруг неё, исходя от шара в её руках, начала зарождаться буря. Не настоящая, а магическая — вихрь из листьев, пыли и сгущающегося мрака. Ветер завыл уже не метафорически, а по-настоящему, вырывая с корнем папоротники.

— НЕТ! — закричала она в панике, падая на колени. Она стала яростно рыть землю пальцами, чувствуя, как ногти ломаются о камни. Ей нужно было спрятать это! Закопать источник кошмара, этот ненасытный шар! — Уходи! Уходи от меня!

Она засунула шар в неглубокую ямку, сгребая на него землю и мох, придавливая ладонями, как будто могла задавить пульсирующую внутри тьму. Её тело сотрясали рыдания, в горле стоял ком.

Когда подняла голову, незнакомцы исчезли. На поляне никого не было. Лишь следы бури и маленький, неприметный холмик свежей земли.

К ней подошла старушка. Появилась так же внезапно, как и те тени. Одетая просто, даже бедно, с лицом, изрезанным морщинами, как старым пергаментом, но с тёплыми, проницательными глазами цвета мокрого камня. В руках у неё была корзина с травами.

— Дитя, — голос её был хрипловатым, но добрым. — Что ты тут одна, в слезах? Лес — не место для одиноких душ.

Грендитта не могла вымолвить ни слова, лишь бессвязно всхлипывала.

— Я содержу небольшой приют, недалеко отсюда, — продолжала старушка. — Для сирот, для потерянных. Место скромное, но тёплое. Тебе явно нужен кров и… работа. Умеешь гадать?

Грендитта, всё ещё в шоке, машинально кивнула.

— Вот и прекрасно. Детям нравятся сказки о будущем. Поможешь мне — и у тебя будет крыша над головой, и еда. А главное — ты не будешь одна.

Это была соломинка для тонущего. Грендитта позволила старушке — представившейся просто Бабушкой Ильмой — поднять себя, отряхнуть и повести за собой по тропинке, ведущей прочь от поляны, прочь от закопанного кошмара. Она не оглядывалась. Боялась увидеть, как земля на том холмике начнёт шевелиться.

Приют «Тихая Гавань» оказался большим, но обветшалым домом, пахнущим щами, воском и детской печалью. Грендитту поселили в маленькой комнатке под крышей, выходящей окном в лес. Её шар, откопанный дрожащими руками уже у самого порога приюта (она не могла оставить его, это было всё равно что оставить часть собственных внутренностей), лежал на столе, завёрнутый в тряпку, и тихо, едва слышно, вибрировал.

Вечером, когда по коридорам разбежались спать немногочисленные воспитанники приюта, в её дверь тихо постучали. Вошла девушка, чуть старше Грендитты, с опущенной головой и всклокоченными волосами. Лицо её было бледным, под глазами — синяки бессонницы.

— Бабушка Ильма сказала… что вы можете погадать, — прошептала она, не поднимая глаз. — Мне нужно… мне нужно знать, кто это был. И где она.

Оказалось, девушка была той самой клиенткой, посетившей хижину в неурочный час. Она рассказала о незнакомке в плаще, о чёрном шаре, о сломанной судьбе и о лесе, в который она попала, выйдя за порог. Рассказывала отрывисто, путаясь, а по её рукам пробегала мелкая дрожь.

— Я чувствую её, — девушка наконец подняла глаза, и в них был животный, неконтролируемый ужас. — Она рядом. Опасность рядом. Пожалуйста, узнайте. Узнайте, кто это и как мне от неё спастись.

Грендитта кивнула. Сердце колотилось. Она боялась прикасаться к шару, боялась того, что может увидеть. Но в просьбе девушки была такая нагота отчаяния, что отказать было невозможно. Она сняла тряпку. Шар лежал чёрный, неспокойный, алые прожилки в нём пульсировали быстрее, будто чувствуя приближение жертвы.

Грендитта положила ладони на холодную поверхность. Магия, тёмная и чужая, хлынула в неё, заставляя зубы стучать от холода. Она заставила себя сосредоточиться на образе незнакомки, на страхе клиентки.

Шар потемнел окончательно, став окном в абсолютную тьму. А потом в этой тьме что-то проступило. Сначала — отражение. Грендитта увидела в глубине… себя. Но не себя настоящую. Своё лицо, искажённое злобой и высокомерием, губы, растянутые в жестокой улыбке. И глаза… глаза были чёрными, без дна, и в них отражался всё тот же чёрный волк.

Она смотрела в глаза самой себе из кошмара. И та, в шаре, смотрела в ответ. В её взгляде было узнавание. И голод.

Затем видение сменилось. Она увидела воспоминания клиентки, но пропущенные через призму собственного ужаса. Лес. Панику. И рёв. Тот самый рёв. Он шёл не извне, а изнутри её самой, из глубины шара, который она, та другая Грендитта, держала в руках. Потом — бурю. Не стихию, а воплощённую ярость, которая подхватила девушку и понесла, как щепку, преследуя по пятам, пока та не потеряла сознание.

И в тот момент, когда клиентка в видении падала в темноту, Грендитта увидела, как шар в руках её двойника треснул. Не маленькой трещинкой, а сокрушительно, с сухим, как хруст костей, звуком. Из трещины хлынул не свет, а чёрная, живая масса. И из этой массы разверзлась огромная, зубастая пасть, усеянная клыками, похожими на обломки лунного света.

Пасть ринулась вперёд. Не на клиентку. На неё. На Грендитту, смотрящую в шар.

Она вскрикнула и попыталась отдернуть руки, но было поздно. Пасть сомкнулась вокруг её запястий, вокруг самой сферы видения, и с невероятной, чудовищной силой потащила её внутрь. В чёрную пустоту треснувшего шара.

В реальной комнате приюта Грендитта исчезла. Просто растворилась в воздухе с тихим всхлипом. Девушка-клиентка в ужасе отпрянула, зажав рот ладонями.

А на столе в обители престола, в пустой, давно не использовавшейся комнате Грендитты, с глухим стуком материализовался чёрный, треснувший шар. Он покатился по полированной поверхности, сделал круг и замер, излучая тихое, зловещее сияние. Внутри, за стеклом, теперь была видна крошечная, но отчётливая фигурка. Фигурка Грендитты, бьющейся в пасти чёрного волка в бескрайнем, мрачном лесу.

Глава 5: Тюремщик и узник

Когда Грендитта исчезла из комнаты в «Тихой Гавани», оставив лишь запах озона и привкус страха в воздухе, в приюте наступила не тишина, а звенящая пустота. Девушка-клиентка просидела на полу, обхватив колени, до самого утра, не смея пошевелиться. А Бабушка Ильма, как оказалось, не спала. Она стояла в дверях кухни, наблюдая за коридором, ведущим к комнате новой гадалки. И когда раздался тот тихий, резкий звук — не хлопок, а скорее щелчок рвущейся реальности — на её морщинистом лице не появилось ни удивления, ни тревоги. Лишь тень удовлетворения, глубокого и безжалостного, скользнула в её глазах цвета мокрого камня.

Тем временем в обители престола царил хаос отчаяния. Исчезновение Грендитты вместе с её чудовищным шаром не принесло облегчения. Напротив. Словно спусковой крючок был нажат, воздух стал густым, тяжёлым, заряженным надвигающейся бедой. Антрайна первая почувствовала неладное — она металась по залу, прижимая к груди пустые, ничего не значащие теперь жесты, будто пытаясь ухватиться за призрак собственной утраченной силы. Динвида и Маттирина, бледные как смерть, сидели, прижавшись друг к другу, их двухглавый волк в шаре замер, уставившись в одну точку пустыми глазницами-обломками.

Луиза Пэркинс стояла посреди зала, пытаясь собрать рассыпающуюся на глазах действительность силой воли. Она пыталась прощупать магические связи, найти следы Грендитты, но везде натыкалась на непроницаемую стену чужеродной, жадной тьмы. Она поняла: их преследует не просто угроза. Их преследует неумолимое последствие.

И тогда они попытались бежать. Собрать немногие оставшиеся вещи, шары-инвалиды, и покинуть обитель, что внезапно стала чувствоваться ловушкой. Они выбежали во двор, под низкое, свинцовое небо.

Их встретила Бабушка Ильма.

Она стояла посередине каменной площадки, небольшая, сгорбленная, опираясь на простую палку. Казалось бы, хрупкая старушка против четырёх волшебниц. Но воздух вокруг неё искривился, задрожал. Земля под её босыми ногами потемнела, стала сырой и холодной.

— Куда так спешите, мои пташки? — её голос прозвучал громко и ясно, без тени старческой хрипоты. В нём звенела сталь. — Оставили столько добра без присмотра. А добро, знаете ли, должно работать. Приносить пользу.

Луиза шагнула вперёд, её осанка выпрямилась, в глазах вспыхнул жёсткий, холодный огонь.

— Отойди, старуха. Ты не знаешь, с кем связываешься.

— О, знаю, — улыбнулась Ильма, и её улыбка была ледяной. — Знаю лучше вас самих. Вы — ключи. А ключи должны быть при деле.

Она ткнула палкой в землю. Не резко, а почти небрежно. Но от этого движения по каменным плитам побежали трещины, из которых вырвался чёрный, смоляной дым. Воздух завихрился, завыл, поднимая с земли пыль, сухие листья, мелкие камешки. Началась буря. Но не природная. Это была магическая воронка, сгусток искажённой реальности, центром которой была Ильма.

Престол попытался сопротивляться. Луиза выбросила вперёд руки, пытаясь создать щит, разорвать сплетающиеся нити чужой магии. Динвида и Маттирина, взявшись за руки, выпустили слабую, дрожащую волну энергии от своего двухглавого волка. Антрайна просто кричала, бессильно сжимая кулаки.

Их усилия были как щепки против цунами. Буря сжалась, превратилась в гигантскую, невидимую ладонь, которая накрыла всех четырёх гадалок, прижала к земле, а затем, с чудовищным давлением, стала вдавливать их внутрь самих себя, заталкивая в шары, которые они в ужасе пытались спрятать.

Но Ильма была хитра. Она не стала втискивать их в их собственные, поломанные сосуды. Её взгляд упал на тот самый шар, что материализовался на столе в обители. Шар Грендитты. Он лежал там, чёрный, треснувший, пульсирующий алой агонией изнутри.

Именно в него.

Буря с ревом схлопнулась, увлекая за собой кричащие, бьющиеся в паутине чужой силы фигуры четырёх гадалок, и втянула их, как воду в воронку, внутрь проклятой сферы. Последним исчезла Луиза, её взгляд, полный ярости и невероятной боли, был обращён на лицо старухи, прежде чем тьма поглотила её.

Всё стихло. На опустевшей каменной площадке валялись лишь несколько личных вещей. А в воздухе медленно опускался, чтобы лечь на холодный камень, чёрный шар. Теперь внутри него, среди бескрайнего леса, помимо Грендитты, были заточены и все остальные.

Бабушка Ильма подошла, наклонилась и подняла его. Она повертела его в руках, будто оценивая вес и качество товара.

— Вот так-то лучше, — пробормотала она. — Всё в одном месте. Компактно.

Её путь лежал обратно в «Искру Шара». Она вошла в лавку так же внезапно, как и в прошлый раз. Шенпар, сидевший за прилавком и нервно теребящий пергамент, вздрогнул и поднял на неё глаза. Увидев шар в её руках, он побледнел ещё больше.

— Ну что, торговец, — голос Ильмы был деловитым. — У меня есть уникальный товар. Целый престол гадалок в одном шаре. Живые, так сказать, эмоции, первоклассный ужас. Должен стоить дорого. Особенно для таких ценителей, которые любят наблюдать за чужими страданиями. Что скажешь?

Шенпар медленно поднялся. Его руки дрожали. Он посмотрел на шар, потом в глаза старухи, и в его взгляде мелькнуло нечто большее, чем страх. Мелькнуло отчаяние.

— Нет, — выдохнул он. — Я не куплю. И никто не купит. Это… это не товар. Это катастрофа. Ты не понимаешь, что ты несёшь!

Ильма нахмурилась. Тёплая, приветливая маска окончательно сползла с её лица, обнажив холодное, алчное безумие underneath.

— Что? — её голос стал тише и опаснее. — Ты отказываешься? Мне нужны деньги, торговец! Деньги на приют! На еду для детей!

— Детям твоего приюта нужна не еда, купленная на такие деньги, — прошипел Шенпар, обретая неожиданную смелость. — Им нужна защита от тебя!

Ярость Ильмы была мгновенной и ужасающей. Её глаза загорелись тем же багровым светом, что и трещины в шаре.

— НЕСМЕШНО! — крикнула она, и её голос раскатился громом по лавке. Полки затряслись, шары зазвенели, как погремушки. — ТЫ СМЕЕШЬСЯ НАД МОИМ ДЕЛОМ?!

Она швырнула шар на прилавок. Он покатился, но не упал, будто примагниченный. А сама Ильма взмыла в воздух на несколько дюймов от пола, её платье и седые волосы забились в невидимом вихре. Она протянула руку, и из её пальцев вырвались сгустки искажённого воздуха, молнии чёрного электричества.

Шенпар в ужасе отпрянул. Но не для защиты. Он рванулся не к выходу, а вдоль прилавка, к полкам. Его руки, дрожащие и точные, схватили один шар, потом другой, потом третий. Он не пытался атаковать. Он… прятался. Как кролик, пытающийся запутать след, он стал носиться по лавке, заскакивая за стеллажи, перепрыгивая через ящики, а Ильма, вися в воздухе, методично, с глухими хлопками, разбивала шары, мимо которых он пробегал. Каждый разбитый шар взрывался тихим криком запертой в нём судьбы, выпуская в воздух сноп искр и клубы дыма. Дорогие, редкие, уникальные шары — коллекция всей его жизни — превращались в пыль и осколки под ударами её безумной бури.

— СТОЙ! ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! — орал Шенпар, и в его голосе была уже не только страх за свою жизнь, но и невыразимая боль коллекционера, видящего гибель своего музея.

Вдруг он споткнулся о разбитую витрину и упал, прижав к груди последний, небольшой, тускло мерцающий шар. Он поднял голову, глядя на парящую над ним разъярённую старуху. И в этот момент, сквозь ярость и боль, в его глазах вспыхнуло узнавание. Не просто «я знаю, кто ты». Более глубокое. «Я знаю, что ты».

— Ты… — прошептал он, и кровь стыла в его жилах. — Это ты тогда… в лесу… ты…

Ильма замерла. Её взгляд стал острым, как бритва.

— А-а-а, — протянула она с ледяным интересом. — Понял, наконец. Да, торговец. Это была я. И твоего жалкого волчонка, которого ты так пытался спасти всеми этими годами, я тоже тогда прибрала к рукам. Жалко было смотреть, как он мучается. Я его… освободила.

Шенпар застыл. Весь его мир, вся его многолетняя, тайная борьба, всё, что придавало смысл его существованию после той ночи в лесу, рухнуло в одно мгновение. Он не просто проиграл. Он служил тому, кто уничтожил смысл его служения.

Ильма улыбнулась, видя эту пустоту в его глазах.

— Ну что ж. Поскольку ты не хочешь покупать, ты сам станешь товаром. Наблюдай, торговец. Наблюдай за ними вечно.

Она махнула рукой. Последний, зажатый в его руках шар, вырвался и присоединился к тому, чёрному, на прилавке. А сам Шенпар был поднят вихрем, скручен в неестественную позу и с силой вдавлен внутрь собственного, разбитого мира. Он исчез с тихим, обиженным всхлипом.

Бабушка Ильма опустилась на пол. Вокруг царили разруха и тишина. Она отряхнула платье, её дыхание было немного учащённым, но лицо выражало лишь холодное удовлетворение. Она подошла к прилавку, взяла чёрный шар, теперь содержащий в себе целый микрокосм страданий.

— Глупый старик, — сказала она в пустоту. — Любил наблюдать за людьми в шарах. Теперь будешь наблюдать, будучи в нём сам.

Она унесла шар с собой, обратно в приют. Войдя в свой кабинет — маленькую, заставленную полками комнату с тяжёлой, тёмной мебелью — она остановилась перед одной из них. На полке лежали детские рисунки, несколько пожелтевших книг и пустая, аккуратно застеленная кровать. Табличка на полке гласила: «Антрайна».

Ильма поставила чёрный шар именно на эту полку. Аккуратно, почти бережно.

И случилось нечто. Комната не изменилась физически, но… наполнилась. Тени в углах стали гуще, воздух — холоднее и влажнее. На стенах, на полу, на потолке стали проступать миражные образы: стволы искривлённых деревьев, клочья бурого тумана, вспышки далёких молний. Тихий шум леса, вой ветра и заглушённые, отдалённые крики наполнили пространство. Комната превратилась в проекцию того, что происходило внутри шара. Она стала окном в ад, который нёс в себе этот маленький, чёрный, треснувший мир.

Бабушка Ильма села в своё кресло, сложила руки на коленях и уставилась на шар. На её лице застыла странная, сосредоточенная гримаса — не удовольствия, а скорее ожидания. Как садовник, наблюдающий за тем, как пробиваются посаженные им семена.

А внутри шара, в бескрайнем, мрачном лесу, теперь было на четыре потерянные души больше. И тихий, вечный вой отчаяния стал на несколько голосов громче.

Глава 6: Лес проклятых

Мир внутри шара не подчинялся законам ни физики, ни логики, ни здравого смысла. Это был клубок первобытного ужаса, сплетённый из страхов, воспоминаний и чужой, ядовитой магии. Воздух был густым, как сироп, и пахнул гнилой хвоёй, сырой землёй и озоном после вспышки молнии, которая никогда не приходила. Небо отсутствовало — его заменял бесконечный, пульсирующий свод чёрного стекла, испещрённого теми самыми алыми прожилками, что были на поверхности шара. Они мерцали, как больные вены, освещая лес призрачным, кровавым светом.

Здесь постоянно бушевала буря, но без дождя и ветра — буря тишины, прерываемая рокотом подземных толчков, треском ломающихся веток и далёким, вездесущим воем. Мистика витала в каждом клочке тумана, тьма была осязаемой, как влажная шерсть на коже, а ужас — единственной постоянной температурой.

Именно в этот ад вывалился весь престол, кроме Антрайны, которая осталась снаружи, в комнате-проекции. Грендитта, всё ещё приходившая в себя после ужаса поглощения, первой увидела их. Луиза, Динвида и Маттирина лежали неподалёку на сыром мху, отряхиваясь от несуществующей пыли с лицами, на которых застыло неподдельное, животное недоумение, быстро сменяющееся паникой.

— Где мы? — прошептала Маттирина, цепляясь за руку Динвиды.

— Внутри, — хрипло ответила Луиза, поднимаясь. Её взгляд, острый и холодный, впился в Грендитту. — Внутри её шара. Того самого, что сожрал наших волков.

Их глаза встретились. В глазах учительницы не было ни капли былой строгой теплоты, лишь ледяное презрение и горечь.

— Ты, — сказала Луиза, и слово прозвучало как приговор. — Ты всё это навлекла. Твой шар. Твоё ненасытное чудовище. Из-за тебя мы здесь. Из-за тебя наши волки… — голос её сорвался. Она отвернулась, но её плечи напряглись.

Динвида и Маттирина поднялись, не отпуская друг друга. Их лица, обычно такие разные, теперь были одинаково искажены ненавистью и страхом.

— Зверь, — повторила Динвида, как заклинание.

— Проклятая, — добавила Маттирина.

Их слова, полные яда, ударили Грендитту сильнее, чем любая физическая боль. Она хотела что-то крикнуть в ответ, оправдаться, но язык прилип к нёбу. Они были правы. Она была звеном в этой цепи кошмаров. Её шар, её присутствие притянуло беду. Отвернувшись, она беззвучно зарыдала, но слёз не было — лишь сухие, болезненные спазмы в горле.

Тем временем Антрайна, оставшаяся в относительной безопасности у себя на полке, от страха вскарабкалась на ближайшее в её новом, «комнатном» лесу дерево. Она забилась в развилку ветвей, дрожа всем телом, и тихо плакала, прижимая к груди пустые ладони. Внезапно рядом, на соседней ветке, материализовалась Луиза — не настоящая, а её проекция, голограмма страха и упрёка.

— Успокойся, дитя, — сказала голограмма, но в её голосе не было утешения, лишь пустая формальность. — Мы найдём выход.

Антрайна лишь сильнее вжалась в кору.

И тут они все — и те, кто внутри, и Антрайна снаружи — заметили нечто. За пределами леса, за стеклянной сферой своего мира, в туманной дали реальной комнаты, стояла огромная, искажённая фигура. Бабушка Ильма. С этого ракурса она казалась исполинским божеством, нависающим над их вселенной. Её лицо, гигантское и морщинистое, было обращено к шару.

Она смотрела прямо на Грендитту. И её губы, размером с пещеру, шевельнулись. Звук донёсся искажённо, эхом, раскатывающимся по лесу:

«...не допусти этого...»

И прежде чем Грендитта успела что-то понять, осмыслить эти слова, фигура старухи дрогнула и смылась, растворилась в набежавшем из ниоткуда вихре бурого тумана, который на мгновение полностью затмил «небо»-стекло.

Грендитта осталась стоять, ошеломлённая. «Не допусти этого». Не допусти чего? Гибели? Но они уже погибли. Побега? Его не существовало. Она ничего не понимала, но в груди что-то ёкнуло — смутная, необъяснимая догадка, что старуха пыталась не запутать, а… предупредить. Намекнуть на что-то.

Под взглядами, полными ненависти, она не выдержала. Развернулась и бросилась бежать. Прочь от них. В глубь леса, в гущу кошмара, который был хотя бы честнее их осуждения.

Её «самостоятельное приключение» в этом аду было медленным самоубийством. Лес менялся вокруг, подстраиваясь под её страх. Деревья тянулись к ней скрюченными ветвями-пальцами, корни хватались за щиколотки, словно руки утопленников. Выход, если он и был, находился где-то высоко, на вершине самого высокого дерева, чья крона терялась в пульсирующей черноте «неба», будто запечатанного наглухо. Всё тряслось изнутри — не земля, а само пространство, содрогаясь от неведомых спазмов шара. Холод пробирал до костей, липкий, проникающий, от которого не спасала никакая одежда. И за спиной, в глубине теней, что-то преследовало. Невидимое, неосязаемое, но неумолимое. Ощущение взгляда на затылке, тяжёлого дыхания в спину, шелеста шагов, всегда сохраняющих дистанцию, но никогда не отстающих.

А шар тем временем начал медленно, неотвратимо схлопываться. Это не было физическим уменьшением — это было сокращением территории. Лес по краям её восприятия начинал темнеть, затем рассыпаться в чёрный песок и исчезать в пустоте. Пространство сжималось, как легкие утопающего. Паника, и без того тотальная, приобрела новый, острый оттенок клаустрофобии.

И вот, в один из моментов, когда она остановилась, чтобы перевести дух, она увидела их вдалеке. Тех самых незнакомцев. Но теперь они были не безликими тенями. Они сидели, вернее, были втиснуты в грубые, чёрные, покрытые ржавчиной клетки, висящие среди деревьев. Их позы выражали предельное истощение и отчаяние. Они выглядели как… корм. Припасённая пища для какого-то тёмного хозяина этого места.

Увидев её, они зашевелились. Их лица, наконец обретшие черты — изможённые, испуганные — обратились к ней. И они начали умолять. Тихими, надтреснутыми голосами, полными слез:

— Пощади… отпусти нас… мы не сделали тебе ничего…

— Спаси… мы не хотим быть его пищей…

Сердце Грендитты сжалось. Внезапный порыв, чистый и ясный, как луч света в этой тьме: она должна их спасти. Она не знала как, но должна попытаться. Она сделала шаг вперёд.

— Я… я постараюсь, — хрипло сказала она. — Я вас спасу.

В ответ они не оживились. Напротив. В их глазах вспыхнула не надежда, а яростная, обжигающая ненависть.

— Ты? СПАСЁШЬ? — закричал один из них, хватая ржавые прутья. — Ты заточила нас сюда! Ты! Буривладыка!

Слово ударило её, как молотом по темени. Буривладыка. То самое имя, что кричали бандиты в лесу. Имя, с которым её хотели казнить.

— Что?.. Нет, я не… — начала она.

Но в этот миг её сознание пронзило. Не мысль. Воспоминание. Чужое. Яркое, как вспышка боли.

Она стоит посреди этого же леса, но не жертвой, а повелительницей. Её руки подняты, её волосы развеваются в бушующем вихре, которого нет в реальности. Её глаза — те самые, чёрные, бездонные, что она видела в шаре. Перед ней — эти самые люди, но не в клетках, а связанные магическими путами страха. Она с холодной жестокостью смотрит на них, а затем поворачивает голову к глубине чащи и зовёт, голосом, полным власти и презрения:

«Волк. Твоя пища ждёт.»

И из-за её спины, из сгустившейся тьмы, выходит огромная, чудовищная тень. Тень волка, но искажённая, гигантская, с глазами-углями и оскалом, в котором поместилась бы вся её фигура.

Воспоминание-вспышка погасло. Грендитта стояла, онемев, всё ещё чувствуя на губах вкус того чужого, властного зова. Она медленно, преодолевая свинцовую тяжесть ужаса, обернулась.

Оно было здесь. Прямо за ней.

Тень не была просто отсутствием света. Это была физическая сущность тьмы, высокая, как две сосны, поставленные друг на друга. Она колыхалась, пульсировала, и в её очертаниях угадывались лапы, пасть, лопатки чудовищного зверя. И два уголька, тлеющие в её глубине, были прикованы к ней. К Грендитте.

Она не успела ни закричать, ни двинуться. Только осознала:

Это не просто волк в шаре.

Это тень того, что она, возможно, сделала.

И оно пришло за платой.

Глава 7: Плата за плату

Тень за её спиной была не просто видением. Она была давлением, сжимавшим воздух в лёгких, холодом, выедающим кости, и беззвучным рёвом, от которого стыла кровь в жилах. Гигантский, пугающий волк, сплетённый из самой гущи лесного мрака, сделал шаг вперёд. Мох под его невесомой лапой почернел и рассыпался в прах. Его пасть, зияющая пустотой с редкими вспышками алых, как трещины в шаре, искр, разверзлась в беззвучном рыке, обращённом ко всем сразу — и к пленникам в клетках, и к беглянке Грендитте, и к самому лесу.

Время застыло на лезвии ножа.

— Клетки! — выдохнула Грендитта, и её собственный голос прозвучал чужо, тонко и пронзительно. Инстинкт, чистый и необъяснимый, затмил страх. Она рванулась вперёд, к ржавым решёткам. Её пальцы, неуклюжие от холода и ужаса, нащупали засов — грубый кусок деформированного металла.

Незнакомцы в клетках забились, их лица, секунду назад полные ненависти, теперь исказил животный, неконтролируемый страх. Они кричали, но не слова, а бессвязные, гортанные звуки.

Грендитта потянула засов. Металл скрипнул, поддался на миллиметр, заел. Она вцепилась в него изо всех сил, чувствуя, как рвутся ногти и кожу на ладонях сдирает в кровь. Рывок. Ещё рывок.

За спиной прогремел оглушительный удар. Волк, не желая ждать, ударил лапой — тенью-клеймором — по земле между нею и клетками. Ударная волна отбросила Грендитту, как тряпичную куклу. Она ударилась спиной о дерево, мир на миг поплыл перед глазами, наполнившись звёздами боли.

Клетки закачались, затрещали, ржавые прутья изогнулись под невесомым давлением. Внутри них поднялся нечеловеческий крик, в котором слились голоса всех узников. И в этом крике, пробиваясь сквозь паническую какофонию, Грендитта вдруг различила… знакомые тембры.

Голос Луизы, сломанный и лишённый всякого достоинства: «Не давай ему…»

Голос Динвиды, слившийся с голосом Маттирины в единый визг: «Отпусти!»

И даже слабый, потерянный шёпот: «Я не хотел…» — голос, который она слышала лишь раз, в «Искре Шара». Голос Шенпара.

Незнакомцы оказываются ПРЕСТОЛОМ.

Осознание ударило с силой второго физического удара. Это были не чужие люди. Это были они. Души, сущности, «я» её сестёр, учительницы и продавца, заключённые в эти клетки-образы. Лишённые своих шаров, своей магии, своей защиты, они предстали в самом обнажённом, самом беспомощном виде — в виде тех самых «заблудших», которых когда-то спасали или использовали. Они кричали не на неё. Они кричали от ужаса, который она, Грендитта, на них навлекла.

Без магии кажется это что натворила Грендитта.

Они её отвергли, прокляли, изгнали. И теперь, глядя на их истинные лица, искажённые болью за решёткой, которое она помогла сковать, она поняла — они были правы. Она была причиной. Виновником. Проклятием. И всё же, сквозь эту горькую, разъедающую душу правду, в ней шевельнулось другое чувство. Жалость. И желание, отчаянное и безумное, всё исправить. Спасти.

— Я вытащу вас! — закричала она, поднимаясь на дрожащих ногах, не обращая внимания на боль в спине. — Я должна!

Она снова бросилась вперёд, на этот раз мимо клеток — прямо на волка. Её план был безумием с точки зрения тактики и единственно возможным с точки зрения отчаяния. Если это её шар, её волк, её ответственность — значит, она может его контролировать. Значит, должна.

Она прыгнула. Не на зверя, а в сторону, пытаясь схватиться за клочья тени, что образовывали его шерсть на холке. Её руки прошли сквозь холодную, вязкую пустоту, обжигающую, как жидкий азот. Но она зацепилась. Повисла на несуществующей гриве, чувствуя, как тьма липнет к её коже, пытается просочиться внутрь.

Волк взревел на этот раз по-настоящему. Звук, низкий и раздирающий, прокатился по лесу, заставляя деревья гнуться. Он резко дёрнулся, пытаясь сбросить нахальную букашку. Грендитту оторвало и швырнуло прочь. Она перекувырнулась в воздухе и упала на мягкий, предательский мох.

А волк, не теряя времени, развернулся к клеткам. Из его разверстой пасти вырвался не рык, а нечто вроде чёрного дыхания, тягучего и цепкого, как смола. Оно потянулось к решёткам, обвивая их, заливая внутрь.

И в этот момент в сознании Грендитты зазвучали голоса. Не снаружи. Изнутри. Множественные, накладывающиеся друг на друга, полные боли и укора.

Его рёв… это плач по украденному небу…

Ты не убежала тогда… не убежишь и сейчас…

Карма твоя настала… за каждое изменённое предсказание… за каждую сломанную судьбу…

Плата за плату… долг нужно вернуть…

Она лежала, не в силах пошевелиться, слушая этот хор обвинений. И хуже всего был голос, который звучал знакомо. Её собственный. Но искажённый, полный тёмного удовлетворения.

Они правы, обманщица. Ты носила личину гадалки, а сама была палачом. Ты лгала им, когда говорила, что не помнишь. Ты помнишь. Ты просто боишься признаться. Скоро не придётся бояться. Скоро тёмный волк полностью завладеет твоим телом, твоим разумом, твоей душой. И ты станешь тем, кого всегда боялась увидеть в зеркале.

Физические изменения начались почти сразу. Пока она лежала, впитывая в себя яд этих мыслей, по её коже пробежала волна мурашек — не тех, что от холода, а болезненных, будто под кожу насыпали битого стекла. Волосы на её голове, распущенные и спутанные, вдруг стали тяжелее, темнее, будто в них вплелись пряди ночи. Кончики пальцев заныли, и под ногтями показалась неестественная синева, постепенно темнеющая до чёрного.

Она застонала, пытаясь подняться. Её тело не слушалось, движения были резкими, угловатыми, не её. С трудом встав на четвереньки, она увидела свои руки. Сухожилия на них напряглись, кожа на костяшках пальцев натянулась и… потрескалась, обнажив не кровь, а ту же чёрную, мерцающую субстанцию.

Она поползла. Не к волку. К клеткам. Её разум уже почти не контролировал тело — им управлял слепой, древний инстинкт, вложенный в неё тем самым внутренним голосом. «Открой их», — шептало что-то внутри. «Освободи пищу».

Её руки, с выросшими, острыми, как когти, ногтями чёрного цвета, впились в ржавые прутья. Металл не скрипел — он шипел и плавился под её прикосновением, как лёд под паяльником. Она рвала решётку, кусок за куском, не чувствуя боли, лишь холодное, пустое удовлетворение.

Клетки рухнули. Обитатели их высыпались наружу, не вставая, ползая по сырому мху, кашляя и давясь чёрным дымом, что их наполнял. Они не смотрели на неё с благодарностью. Они смотрели с ужасом, который превосходил всё, что они испытывали до сих пор. Они увидели не спасительницу. Они увидели само превращение. Монстра, рождающегося на их глазах.

И они, не сказав ни слова, не попытавшись помочь, повернулись и поползли, а потом побежали прочь. Спасались. От неё.

Лишь Луиза осталась на миг дольше всех. Она поднялась на колени, её лицо было бледным, но в глазах горела не ярость, а нечто иное. Решимость последнего шанса. Она смотрела не на Грендитту, а на её грудь, туда, где должно биться сердце.

— Я… я не позволю, — прошептала Луиза, и её голос дрожал от усилия. — Есть запрещённая магия… магия последнего шанса. Можно убить шар… расколов его сердце… в душе носителя…

Она подняла руку, пальцы её сложились в древний, забытый знак. Знак разрыва. Но ничего не произошло. Лишь слабая искра соскользнула с её кончиков пальцев и угасла в воздухе.

Способности Луизы иссякли. Окончательно и бесповоротно. У неё не было больше ни волчицы, ни магии, ни силы. Только знание, которое она не могла применить, и память о том, кем она была.

Её рука опустилась. Она посмотрела на Грендитту — на полудевушку-получудовище, разрывающее клетки её же собственной тюрьмы — и медленно покачала головой. В её взгляде была бесконечная усталость и горечь, более горькая, чем любая ненависть.

— Я тебя такому не учила, — произнесла Луиза Пэркинс очень тихо. Последние слова учителя ученику, который превзошёл все её худшие опасения.

Затем она обернулась и, не оглядываясь, ушла в лес, растворяясь в тумане вслед за другими. Оставив Грендитту одну с её когтями, её чёрными прожилками на коже и с внутренним голосом, который теперь звучал уже не шепотом, а полнозвучно, заполняя всё её существо ликующим, чудовищным рыком одержимости.

Глава 8: Разбитое зеркало

Ночь внутри шара не наступала — она просто сгущалась. И без того тотальный мрак становился плотным, тягучим, как чёрная смола. Холод, пробирающий до костей, сменился внутренним жаром — лихорадочным, нездоровым. Грендитта сидела, прислонившись к обугленному дереву, и чувствовала, как её тело медленно предаёт её.

Мурашки под кожей превратились в спазмы. Каждый мускул напрягался и дёргался сам по себе, будто под ним копошилось что-то живое. Кости ныли, а в суставах раздавался тихий, противный хруст — не костный, а будто ломались тонкие стёклышки. Но самое страшное происходило внутри её черепа. Мысли путались, набегали друг на друга волнами паники, а затем отступали, оставляя после себя пустоту, которую тут же заполнял низкий, настойчивый гул. Гул воли тёмного волка. Он ещё не говорил словами, но его присутствие было ощутимо, как чёрная икра, залившая каждый уголок её сознания. Она чувствовала, как её собственные воспоминания, страхи, желания покрываются липкой плёнкой чуждой личности. А когда взойдёт луна — той самой, что должна была быть на «небе» этого мира, но была лишь тусклым, багровым пятном за стеклянным сводом — она потеряет контроль. Окончательно.

Она видела, как вдалеке, у подножия гигантского, мёртвого дерева, собрались остатки престола. Те, что только попали сюда, ещё не вкусившие до конца ужаса этого места. Динвида и Маттирина, прижавшись друг к другу, что-то тихо обсуждали, их глаза блестели в темноте. Луиза стояла поодаль, наблюдая за «небом» с выражением глубокой, беспомощной сосредоточенности. Вид их, их относительная целостность, лишь подчеркнула её собственное падение.

Они справятся. Без меня. Я уже опозорила их, предала, уничтожила всё, к чему они прикасались.

Мысль была горькой, но чистой. Последней островок ясности в замутнённом разуме. Бежать. Не чтобы спастись, а чтобы не стать для них окончательным проклятием. Чтобы не дать волку внутри себя добраться до них в первую очередь.

Она поднялась. Движения были неуклюжими, будто она заново училась управлять конечностями. Пресмыкаясь, она поползла прочь от огоньков их лагеря, в противоположную сторону, в самую гущу искривлённого, враждебного леса. «Куда глаза глядят» здесь означало «куда темнее всего». Она знала, что престол прятал свои шары (вернее, то, что от них осталось) в символическом «чулане» — в глубине сознания, в самых потаённых уголках этого общего кошмара. Прятали сердце. Потому что понимали: шар — это сердце гадалки. Разрушь его — и освободишь душу, но убьёшь её. Они сбежали от неё, но бежать им было некуда. Границы мира сжимались, и тьма поглощала окраины всё быстрее.

Грендитта брела, спотыкаясь о корни, которые, казалось, тянулись к её лодыжкам, цепляясь. Вдруг пространство перед ней дрогнуло. Воздух заплавал, как над раскалённым камнем. И из этой дрожи материализовалась фигура. Стояла, опустив голову, так, что лица не было видно, лишь чёрные, спутанные волосы. На ней было простое платье, знакомое до боли — форма ученицы престола.

Сердце Грендитты ёкнуло. Она остановилась.

Фигура медленно подняла голову.

Это было зеркало. Не стекло в раме, а вертикальная, идеально ровная плоскость отражения, висящая в воздухе. И в нём отражалась она. Но не та, что стояла перед ним, измученная, с чёрными прожилками на коже и диким взглядом. В зеркале была она же, но… иная. Лицо чистое, без следов тьмы, глаза широко открыты, полные невинности и того особого трепета, что бывает у гадалки перед первым в жизни настоящим предсказанием. Это была она. Грендитта Ваоленс. Только что принятая в престол. Ещё не сломанная. Ещё светлая.

И зеркало заговорило. Голосом, который был эхом её собственного, но без хрипоты, без надрыва. Чистым и страшно обвиняющим.

— Это была ты.

Грендитта попятилась.

— Ты меняла мою судьбу. Ты манипулировала. Я пришла к тебе в хижину, когда окно для записей было открыто в неурочный час. Я просила помощи. Умоляла погадать — смогу ли я победить тьму, что наступала на мой дом, на мою семью. Я так надеялась… А ты… — голос в зеркале дрогнул. — Ты ответила мне тьмой. Ты посмотрела на меня своими чёрными глазами и сказала: «Твоя тьма уже здесь. Она в лесу. Иди и встреться с ней». Ты отправила меня туда погибать. Сознательно. Холодно.

— Нет… — вырвалось у Грендитты. — Я не… я не помню…

— Ты помнишь! — крикнуло отражение, и его лицо исказилось болью. — Ты просто вытеснила это! Потом, когда всё случилось, когда я, выбравшись чудом, пришла снова, уже после того кошмара… я спрашивала тебя. Умоляла. «Кто та незнакомка, что сломала мою жизнь?» А ты смотрела на меня и улыбалась. Ты знала. Всегда знала.

Зеркало сделало шаг вперёд (хотя это была лишь иллюзия движения). Отражение приблизилось, заполнив собой всю плоскость.

— Теперь я поняла. Это была ты. Ты и есть та незнакомка. Ты раздвоилась. Одна часть тебя творила зло, а другая притворялась жертвой. Но я больше не хочу быть частью этого. Частью тебя. Ты — болезнь. И её нужно выжечь.

Отражение подняло руку и прижало ладонь к стеклу с той стороны.

— Отдай мне своё тело. Отдай то, что осталось от светлой Грендитты. И я покончу с этим. Я убью нас. Освобожу и тебя, и себя, и всех, кого ты заразила.

Ужас, исходивший от этого предложения, был не в смерти. Он был в его леденящей, безупречной логике. В его… милосердии. Это был путь к чистоте через полное уничтожение. И это исходило от её же собственного, неосквернённого «я».

Грендитта стояла, парализованная. Внутри неё бушевала гражданская война. Тёмный волк рычал от ярости, чувствуя угрозу уничтожения. Остатки её собственного «я» цеплялись за жизнь, как утопающий за соломинку. А зеркало, её светлая сторона, предлагала безупречный выход из тупика, в который она сама себя загнала.

— Нет… — простонала она. — Я не могу…

— Ты должна, — настаивало отражение. — Иначе он съест тебя целиком, а потом, надев твою кожу, пойдёт за другими. За Динвидой. За Маттириной. За Луизой. Ты хочешь этого?

Этот вопрос стал последней каплей. Мысленный образ волка, пожирающего её сестёр, стал слишком реален, слишком невыносим.

И тогда в Грендитте что-то надломилось. Не рассудок — инстинкт самосохранения, загнанный в угол. Чистейшая, белая ярость отчаяния. Не против волка. Не против зеркала. Против всего. Против себя. Против невыносимой правды, которая смотрела на неё её же собственными глазами.

С диким, нечеловеческим криком она рванулась вперёд. Не на отражение, а на саму зеркальную плоскость. Она сжала кулак, чувствуя, как чёрная субстанция под кожей сгущается в точке удара, придавая ей нечеловеческую силу, и со всей дури вмазала по холодной, гладкой поверхности.

Звук был оглушительным. Не хруст, а звон, как от разбивающегося колокола, умноженный на тысячу. Зеркало разлетелось на тысячи, на миллионы осколков. Они не упали, а повисли в воздухе, сверкая в призрачном свете, каждый — крошечное, искажённое отражение её лица, то светлого, то тёмного.

А потом осколки посыпались вниз, словно струится дождь из лезвий. И когда они коснулись земли, они исчезли, оставив после себя лишь пустоту и тишину.

Грендитта стояла, тяжело дыша, её рука болела от удара, по сжатому кулаку текла чёрная, густая жидкость вместо крови. Она моргнула, смахивая со лба пот и осколки несуществующего стекла.

И увидела перед собой труп.

Он лежал там, где секунду назад стояло зеркало. Тело в том самом платье ученицы. Светлые, чистые волосы растрепались, лицо было спокойным, почти умиротворённым, если бы не синева на губах и не остекленевший, неподвижный взгляд, устремлённый в пульсирующее «небо». На груди, прямо над сердцем, зияла небольшая, аккуратная рана — не от когтя или клинка, а будто что-то маленькое и острое вырвалось изнутри, пробив плоть и ткань.

Это была она. Точная копия той светлой Грендитты из зеркала. Только мёртвая. Убитая. Ею.

Тихо, беззвучно, Грендитта опустилась на колени перед своим же трупом. Её светлый путь, её несостоявшееся будущее, её шанс на искупление лежал перед ней, холодный и бездыханный. Она убила его. Своими же руками. Вернее, руками того чудовища, в которое она превращалась.

Она не закричала. Не заплакала. Она просто сидела, уставившись в ничего не видящие глаза своего двойника, и чувствовала, как последние остатки тепла внутри её души гаснут, поглощаемые наступающей, окончательной тьмой. Луна на «небе» шара, багровая и уродливая, медленно выползла из-за черноты, заливая лес кровавым светом.

Время почти вышло.

Глава 9: Хоровод теней

Багровая луна повисла в стеклянном небе, отливая всё вокруг в цвет запёкшейся крови. Это был сигнал. Последний отсчёт.

Грендитта не могла оторвать взгляда от своего трупа. От этого спокойного, чистого лица, на котором не было ни капли боли — лишь удивление и лёгкая усталость, как у человека, внезапно уснувшего глубоким сном. Она убила его. Она уничтожила последний мост к своему же собственному спасению.

Боль была не острой. Она была глубокой, тупой, разлитой по всему существу, как тяжёлый, ядовитый газ. Она хотела плакать, но слёз не было — лишь сухая, разрывающая горло спазма. Она поднесла руку к лицу, пытаясь протереть несуществующие слёзы.

И её рука сама себя предала.

Пальцы, уже почерневшие и узловатые от внутренних изменений, не коснулись щеки. Тыльная сторона ладони, где кожа была тоньше, резко заныла, а затем… отпечаталась. Не синяк. Чёткий, тёмный отпечаток волчьей лапы, будто кто-то прижал к её коже раскалённую печать. Боль была мгновенной и жгучей, но быстро сменилась леденящим онемением. Отпечаток пульсировал, сливаясь с её собственной кожей, становясь её частью.

Она сдавалась. Поражение было полным и безоговорочным. Не было сил бороться, не было желания убегать. Единственное, что оставалось — изолироваться. Исчезнуть. Не дать тому, во что она превращается, причинить кому-то ещё боль.

На четвереньках, двигаясь с неловкостью раненого зверя, она поползла прочь от мёртвого двойника. Куда — не имело значения. Лишь бы дальше. Лишь бы глубже в этот лес, который был теперь не тюрьмой, а единственно возможным пристанищем для такого, как она.

Она не слышала, как сзади, вокруг тела светлой Грендитты, начал собираться хоровод.

Они пришли тихо. Из теней, из-за деревьев, из самого мрака выползли фигуры. Престол. Но не тот, что прятался в страхе. Другой. Искажённый, гротескный, словно отражённый в кривом зеркале кошмара.

Луиза Пэркинс шла впереди. Её осанка была прямой, но лицо… лицо было маской безумного веселья, с широкой, неестественной улыбкой, доходящей почти до ушей. За ней, взявшись за руки, прыгали Динвида и Маттирина. Но их движения были не плавными, а резкими, дёргаными, как у марионеток. Их лица слились воедино в каком-то пародийном единстве, ухмыляясь одной и той же жуткой, беззубой ухмылкой. И они пели. Тихий, нестройный, жуткий напев, больше похожий на завывание.

Они окружили труп и начали водить хоровод. Не торжественный, а дикий, неистовый. Они прыгали через него, наступали на неподвижные руки, пинали безжизненные ноги. Их тени, отбрасываемые кровавой луной, удлинялись и сливались, образуя на земле одно огромное, бесформенное пятно.

А потом из этих теней, из самого центра хоровода, стали выходить волки. Но не стражи. Не защитники. Пародии на них.

Волк Луизы — огромная, тощая волчица с вытертой шерстью и глазами-пустотами, из которых сочился тот же багровый свет. Она была не благородным зверем, а древней, злобной тварью, «Волчицей-важаком» в самом уродливом смысле.

Двухглавый волк Динвиды и Маттирины выполз, переваливаясь. Его две головы не смотрели в гармонии — они яростно грызлись друг с другом, рыча и пытаясь вырвать кусок из соседней шеи, но будучи неразрывно связанными одним телом.

Они присоединились к хороводу, выплясывая вокруг трупа, пуская слюни и воя на луну. Это был праздник безумия. Триумф искажённой, опошленной версии того, чем когда-то был престол. И все они — и гадалки, и их звери — были против неё. Против Грендитты. Их взгляды, полные ненависти и насмешки, то и дело скользили в ту сторону, куда она уползла.

Грендитта, спрятавшаяся за валуном, смотрела на это сквозь щель между камнями. Ей было очень больно. Не физически. Душевно. До самого нутра. Ведь это она, её шар, убил их настоящих волков, разрушил их шары, из-за неё они оказались здесь, в этой пародии на ад. Она сгноила всё, к чему прикоснулась.

И вдруг её взгляд упал на место в хороводе. Там, где должна была быть Антрайна… стояла она. Сама Грендитта. Её тёмная, искажённая версия с чёрными глазами и улыбкой волка, весело подпрыгивала в общем кругу, сливаясь с этим кошмаром воедино. А потом эта версия повернула голову и посмотрела прямо на неё, спрятавшуюся. И беззвучно, одними губами, произнесла:

«Осталось два часа. Потом я съем Антрайну. И займу её место. Настоящее место в престоле.»

Грендитта поняла. Это был не просто кошмар. Это было предсказание. Прогноз того, что случится, если она сдастся окончательно. Волк внутри неё не остановится на ней одной. Он пойдёт дальше. Доберётся до Антрайны, чья душа, лишённая защиты, витала где-то здесь, в этом шаре, и поглотит её, чтобы завершить превращение, занять её опустевшую нишу в искажённом престоле. Стать частью этого хоровода навсегда.

Мысль об этом была последней каплей. Она не могла этого допустить. Не ради себя. Ради Антрайны. Ради той толики правды, что ещё теплилась в памяти: Антрайна тоже была жертвой. Пусть и странной, пусть и подозрительной, но жертвой.

Она вскочила, готовая рвануться прочь, чтобы найти Антрайну, предупредить, спасти… Но её тело не слушалось. Ноги подкосились, и она грузно упала на колени. Из груди вырвался не крик, а хриплый, бессильный стон. Она была слишком слаба. Слишком сломлена.

И в этот момент, когда отчаяние достигло своего пика, сзади что-то свистнуло в воздухе.

Петля из грубой, волокнистой верёвки, сплетённой, казалось, из корней и теней, накинулась на неё сзади, охватив грудь и руки. Прежде чем она успела понять что-либо, верёвка резко дёрнулась, и её оторвало от земли. Она повисла в воздухе, беспомощно дрыгая ногами.

На другом конце верёвки, в гуще тёмных деревьев, стояла незнакомая фигура. Высокая, худая, закутанная в плащ. Лица не было видно. Фигура лишь резко дёрнула верёвку ещё раз, развернулась и рванула вперёд, волоча за собой Грендитту, как трофей или как груз.

Она билась, пыталась схватиться за что-то, но скорость была слишком большой. Деревья, камни, кусты мелькали перед глазами, царапая и обдирая кожу. Хоровод и багровая луна остались позади, их жуткий напев быстро растворился в рёве ветра в ушах.

Куда её тащили? Не имело значения. Это было движение. Бегство. И пусть оно было унизительным и болезненным, это был хоть какой-то выход из ледяного ступора отчаяния.

Она захлопнула глаза, смирившись с тем, что контроль окончательно потерян. Теперь её судьба была в руках (или в верёвке) того, кто тащил её в неизвестность. И в этой потере контроля, как ни парадоксально, было странное, горькое облегчение.

Глава 10: Лестница в никуда

Её тащили долго. Время в шаре потеряло всякий смысл, оно растягивалось и сжималось, как больная плоть. Деревья мелькали смутными пятнами, земля и небо сливались в одно тёмно-багровое месиво. Петля впивалась в тело, каждый рывок отзывался огнём в рёбрах и плечах. Грендитта перестала бороться. Сознание плавало где-то на грани шока и забытья, цепляясь лишь за одно: это движение прочь. Прочь от хоровода, от трупа, от себя.

И вдруг рывки прекратились. Её опустили, верёвка ослабла. Воздух изменился. Пахло не гнилью и озоном, а… ничем. Абсолютной, стерильной пустотой. И было тихо. Так тихо, что в ушах зазвенело от отсутствия звука.

Грендитта, не открывая глаз, прошептала в сгустившуюся вокруг пустоту:

— Заберите. Убейте меня. Нельзя подпускать его к другим…

Её голос, хриплый и разбитый, прозвучал одиноко и бессмысленно. Она ждала удара, когтей, зубов — любого конца.

Вместо этого раздался голос. Спокойный. Женский. Не старый и не молодой. Просто… нейтральный.

— Не бойся. Я с тобой. Я помогу.

Грендитта осторожно приоткрыла веки.

Она лежала не на земле. Поверхность под ней была твёрдой, гладкой и холодной, будто отполированный камень, но тёплым отсветом изнутри. Она была в небе. Или на чём-то, что его имитировало. Вокруг простиралась бесконечная пустота цвета тёмного шёлка, усеянная неподвижными, немигающими точками — не звёздами, а скорее застывшими искрами. И прямо перед ней, уходя ввысь и теряясь в этой искусственной ночи, вздымалась лестница.

Она была шикарной. Сложенной из идеально отполированного чёрного мрамора, который не просто поглощал свет, а, казалось, испускал собственное, глубинное сияние, как обсидиан под луной. Каждая ступень была широка и массивна, балюстрады украшены витиеватой, странной резьбой, изображавшей то ли сплетённые ветви, то ли застывшие языки холодного пламени. Она блестела влажным, зловещим блеском и вела наверх, в непроглядную высь. И вниз — в такую же непроглядную бездну.

У основания лестницы стояла женщина. Та самая, что говорила. Она была одета в простые, серые одежды, не старые и не новые. Её лицо… его было трудно запомнить. Черты были правильными, но словно размытыми, не оставляющими в памяти отпечатка. Лишь глаза — такого же цвета, как мрамор лестницы, глубокие и спокойные.

— Вы… — прохрипела Грендитта, с трудом поднимаясь на локти. — Вы та самая старушка… что спасла меня? Из приюта?

Женщина медленно покачала головой.

— Нет. Это ты спасла себя. И всех тех людей в приюте, которые в итоге разбежались, почуяв неладное. Они тебе благодарны. Ты дала им последний толчок, чтобы увидеть правду. Прости, я забыла представиться. Моё имя — Грендитта Ваоленс.

В мозгу у Грендитты что-то коротко замкнуло. Она уставилась на женщину.

— Что?.. Моё имя… Грендитта Ваоленс.

— Да, — подтвердила женщина, и в её голосе не было ни насмешки, ни вызова. Лишь констатация факта. — А моё — Грендитта Ваоленс. Мы — одна личность. Но не один человек.

Она сделала шаг вперёд, и её размытые черты на миг стали чуть чётче, отражая… нет, не Грендитту. Нечто в её осанке, в изгибе брови.

— Ты получила сразу три шара, дитя. Это уникальность, о которой не говорят. Редкость, граничащая с проклятием. Тот шар, что ты держишь, — она кивнула в сторону, и Грендитта с удивлением обнаружила свой чёрный, треснувший шар, лежащий рядом на той же мраморной глади, — он тебе не был предназначен. Ты… перерождалась. Целых три раза.

Женщина подняла руку, и в воздухе перед ней возникли три смутных, прозрачных образа, наложенные друг на друга, как плёнки.

— Буря однажды унесла тебя. Не та, что в лесу с бандитами. Другая. Древняя. Она стёрла тебя с лица земли, смешала твою сущность с волчьими перьями трёх сортов: белым, серым и чёрным. Ты существуешь в трёх измерениях сразу. И все мы, — она обвела рукой себя, Грендитту на полу и третий, невидимый образ, — твой путь. Вернее, его развилка.

Грендитта слушала, и слова проникали в сознание, но не находили отклика. Слишком абстрактно. Слишком непостижимо.

— Ты видела зеркало, — продолжала женщина, и её голос приобрёл оттенок печали. — Но это была твоя светлая сторона. Самая чистая, самая наивная часть. Ты разбила её. Её шар был превращён в зеркало волей того, кто управляет этим местом. Ты не узнала под ним себя, потому что уже была под воздействием тьмы. Потому счастливого конца не будет. Ты убила себя. Уничтожила этот путь навсегда.

Она снова подошла ближе и теперь смотрела на Грендитту с… не жалостью. С холодным, отстранённым сочувствием.

— Теперь у тебя осталось два выбора. Ты можешь выбрать мой путь, — она указала пальцем вверх, по лестнице. — Скрыться. Исчезнуть в этой пустоте. Помогать оттуда, как призрак, как эхо. Без лица, без тела, без боли. Это безопасно. И бесполезно.

Она опустила руку и посмотрела прямо в глаза Грендитте.

— Или же… что правильнее… выбрать свой путь. Даже во тьме можно найти себя. Не светлую, не чистую, но свою. Настоящую. Даже если это будет путь Буривладыки. Не той, которой тебя боятся, а той, которой ты можешь стать. Той, что направляет бурю, а не становится её рабом.

Женщина отступила на шаг, и её фигура начала растворяться, таять на глазах, как утренний туман.

— Выбор за тобой, Грендитта Ваоленс. Но помни — каждая ступень этой лестницы весит как целая жизнь. Ступай. И не подведи… — её голос стал эхом, — …имя самой Буривладыки. Грендитты Ваоленс.

Последние слова раскатились по пустоте и затихли. Женщина исчезла. Осталась лишь Грендитта, чёрный шар и гигантская, бесконечная лестница, уходящая в никуда и в ниоткуда одновременно.

Она лежала, глядя в искусственное небо, чувствуя, как слова «три шара», «три перерождения», «Буривладыка» отдаются в ней глухими ударами. Это не было откровением. Это было… диагнозом. Объяснением её раздробленности, её чёрного шара, её неконтролируемой силы.

«Даже во тьме можно найти себя».

Она медленно поднялась. Ноги были тяжёлыми, будто налитыми свинцом. Она посмотрела вверх, на лестницу, ведущую в безопасное забвение. Потом вниз — в бездну, откуда её, вероятно, и вытащили. А потом — на свой шар.

Осталось чуть больше часа. Час до того, как тёмный волк проглотит последние остатки её воли. Час до того, как в шаре начнётся охота на Антрайну.

Мысль об этом, конкретная и жестокая, пронзила туман философских откровений. Она вспомнила видение из хоровода. Как её тёмное отражение говорило о том, что съест Антрайну. Чтобы занять место. Чтобы завершить цикл.

«Нет».

Одно-единственное слово, выжженное в сознании. Она не позволит. Не этому. Если уж она обречена быть частью этого кошмара, то последнее, что она сделает как человек, — попытается помешать ему поглотить ещё одну душу.

Она не выбрала путь вверх. Не выбрала путь вниз. Она выбрала путь назад. Туда, откуда пришла.

Собрав остатки сил, Грендитта Ваоленс повернулась спиной к лестнице в никуда, схватила свой тяжёлый, ненавистный шар и, не оглядываясь, побежала. Обратно в ад.

Глава 11: Цена спасения

Обратный путь не был возвращением по своим следам. Лестница и пустота исчезли, как мираж, едва она сделала первый шаг от них. Грендитта очутилась на краю всё того же проклятого леса, но в неизвестном месте. Её ноги действительно стали невыносимо тяжелыми, будто каждый шаг отливали из чугуна и приковывали к земле. Каждое движение требовало невероятных усилий, а внутри черепа тикали невидимые часы, отсчитывая последние минуты до часа «Х». До полного контроля тёмного волка.

Она вспомнила видение с жуткой чёткостью: своё тёмное отражение, веселящееся в хороводе, и его слова: «Съем Антрайну». Это не было пустой угрозой. Это была программа, заложенная в саму суть происходящего. Волк должен был завершить цикл, поглотив последнюю незащищённую душу из оригинального престола, чтобы закрепить свою власть в этом искажённом мире.

«Нет. Не позволю».

Эта мысль горела в ней единственным чистым огнём, сквозь боль, усталость и наступающую тьму. Она заставила себя побежать, вернее, затрусить тяжёлой, неуклюжей рысью, вперёд, в чащу, наугад, следуя лишь смутному внутреннему импульсу — остаткам связи с шаром, который был и её тюрьмой, и компасом в этом аду.

Бегство превратилось в эпический, мучительный поход. Каждый корень был преградой, каждый поворот — ловушкой отчаяния. Лес издевался над ней: деревья сдвигались, преграждая путь, тропинки закручивались в петли, возвращая её к отправной точке. Она падала, поднималась, снова падала, сдирая кожу о камни и кору. Шар в её руках тянул вниз, как якорь, его холод прожигал ладони.

Но она упрямо двигалась вперёд, пока не оказалась на краю небольшого обрыва. Внизу виднелось подобие поляны. И там, у подножия, она увидела то, что искала: Антрайну. Та сидела на корточках, обхватив голову руками, и тихо раскачивалась. Рядом с ней, на земле, валялся какой-то мелкий предмет, блестевший в тусклом свете.

Грендитта попыталась закричать, предупредить, но из горла вырвался лишь хриплый выдох. Она сделала шаг вперёд, чтобы спуститься, и её нога наступила на край. Камень под ногой дрогнул, потрескался.

Лестница. Не та, мраморная и вечная. А хлипкая, каменная, ведущая вниз с обрыва. Она треснула под её тяжестью, как печенье. Грендитта с криком полетела вниз, кубарем, шар вырвался из её рук и покатился в сторону.

Удар о землю отозвался во всём теле оглушительной болью. Она лежала, не в силах пошевелиться, в глазах плавали тёмные пятна. И через это пятно она увидела, как её шар, подпрыгивая на неровностях, катится прямо к сидящей Антрайне. И ударяется о какой-то другой, маленький предмет, лежащий на земле.

Раздался тихий, звонкий звук — будто хрустальный колокольчик разбился о камень. Шар Грендитты замер. А тот мелкий предмет откатился в сторону. Это был… шар. Крошечный, не больше кулака, идеально прозрачный, внутри которого, как в макете, плавала миниатюрная, но абсолютно точная копия всего этого леса, этого неба, этого ада. Мини-копия их тюрьмы.

И из-за ближайшего дерева, с тихим, испуганным визгом, выскочил Шенпар. Его одежда была порвана, лицо покрыто царапинами и грязью, а в глазах горела та же одержимость, что и раньше в лавке, но теперь смешанная с животным страхом.

— Нет-нет-нет! — забормотал он, бросаясь к крошечному шару-макету и хватая его дрожащими руками. — Только не это! Он мой! Мой ключ! Моё спасение!

Грендитта, превозмогая боль, подняла голову. Шенпар… он всё ещё наблюдал. Даже здесь, в аду, в котором сам был заключён, он нашёл способ подглядывать. Эта мини-копия была его окном, его последней игрушкой.

Ярость поднялась в ней чёрной, кипящей волной. Не на волка. На него. На этого жалкого, ничтожного человечка, который даже в самом сердце кошмара думал только о своём спасении, о своей коллекции, о своём мёртвом волке! Из-за его сделки, из-за его страха и алчности она получила этот проклятый шар!

Она не помнила, как встала. Боль отступила перед всепоглощающей ненавистью. Она рванулась вперёд, движения её были резкими, звериными. Она налетела на Шенпара, повалила его на землю, вцепилась руками в его грязную одежду.

— Ты! — прошипела она, и её голос звучал хрипло, нечеловечески. — Всё из-за тебя! Из-за твоего страха! Ты дал мне его! Ты втюхал мне эту тварь!

Шенпар забился под ней, его глаза выкатились от ужаса.

— Не убивай! Не надо! Я всё расскажу! — захрипел он.

Грендитта замерла. Её пальцы впились в ткань его рубахи. Она чувствовала, как её собственная ярость, её желание убить, разорвать его на части, было… не совсем её. Оно было слишком острым, слишком наслаждённым. Это был голод волка, маскирующийся под её гнев. Она не хотела убивать. Она хотела… правды.

Она ослабила хватку, но не отпустила.

— Говори. Быстро.

Шенпар, задыхаясь, выпалил:

— Ладно! Ладно! Я не хотел ей подчиняться! Но мне нужен был шар! Особенный шар! Для спасения своего умирающего волка! Он… он был болен. От той самой ночи в лесу, когда та старуха… Он угасал. Я слышал, что можно превратить шар, починить его особым способом, перенаправить энергию… Но для этого нужен был шар с невероятной силой, с чистой, необузданной магией! Я искал его годами!

Он умолк, глотая воздух, а потом продолжил, и в его голосе прозвучала настоящая, жалкая боль:

— Но этот шар… он не слушался. Он был не просто сильным. Он был… злым. Он хотел быть тёмным. Я не мог его контролировать, не мог направить энергию на спасение. Тогда я начал собирать другие шары, сильные шары, чтобы подавить его волю, подчинить, выжать из них силу для своего плана… но ничего не выходило. А теперь… теперь он где-то здесь, в этом лесу. Мой волк. Прошу, я должен его найти! Должен хотя бы увидеть, что с ним!

Грендитта слушала, и паззлы в её голове сдвигались, образуя ужасную картину. Трусливый, но одержимый торговец. Особый шар. Чистое зло. Сделка.

— Кого? — тихо, но очень чётко спросила она, не отпуская его. — Кого ты не хотел слушаться? Кто заставил тебя дать этот шар именно мне?

Шенпар замер. Весь его страх, вся его жалкая сущность, казалось, сконцентрировались в этом моменте. Он зажмурился, а потом открыл глаза, и в них был ужас, превосходящий страх перед ней.

— Ты… не знаешь? — прошептал он.

— Что? — холод пробежал по её спине.

Он собрался с духом, губы его задрожали:

— Она… А… Ан…

Он не успел договорить.

Сверху, с обрыва, раздался оглушительный треск. Что-то огромное и тяжёлое обрушилось вниз. Не камень. Ботинок. Гигантский, грубый, с приваренным к подошве изогнутым, зазубренным лезвием, похожим на коготь исполинского хищника.

Он пришёлся точно на лицо Шенпара.

Раздался влажный, кошмарный хруст. Тело под Грендиттой дёрнулось и обмякло. Кровь, тёплая и липкая, брызнула ей на руки, на лицо.

Грендитта отпрянула, в ужасе глядя на то, что секунду назад было человеком. Потом её взгляд медленно пополз вверх, по грубой коже ботинка, по ноге в тёмных штанах, дальше, выше…

Над ней, на краю обрыва, теперь обрушенного, стояла Антрайна.

Но не та Антрайна, что сидела внизу в позе жертвы. Та исчезла, растворилась, оказавшись лишь приманкой, иллюзией. Эта Антрайна была другой. Она стояла прямо, её поза была властной и непринуждённой. Длинные тёмно-каштановые волосы развевались в несуществующем здесь ветре. Лицо, обычно бледное и потерянное, теперь сияло дикой, торжествующей яростью. И она смеялась. Звонко, громко, безумно, закинув голову.

— А-ха-ха-ха-ха! — её смех раскатился по лесу, заглушая всё остальное.

Грендитта застыла, не в силах пошевелиться, с кровью Шенпара на щеках.

Антрайна перестала смеяться так же внезапно, как и начала. Она посмотрела вниз, и её взгляд, полный ледяного презрения и наслаждения, встретился с взглядом Грендитты.

— Прощай, торговец, — бросила она вниз, плюнув на бесформенное тело. — Ты своё отслужил.

И затем, не дав Грендитте опомниться, Антрайна развернулась и шагнула назад, в чащу, начиная растворяться в тенях.

Но Грендитта уже двигалась. Инстинкт, ярость, отчаяние — всё слилось в один резкий порыв. Она вскочила, перепрыгнула через тело Шенпара и взметнулась вверх по осыпающемуся склону с нечеловеческой ловкостью, которую дала ей пробуждающаяся тьма. Её рука выстрелила вперёд, цепкие пальцы впились в запястье Антрайны, уже почти исчезнувшей.

— НЕТ! — крикнула Грендитта.

Кожа под её пальцами была холодной, как лёд. Антрайна вздрогнула и попыталась вырваться, но хватка была стальной. В этот момент, в момент физического контакта, в Грендитту хлынуло.

Не просто образы. Воспоминания. Чужие. Яркие, острые, как лезвия.

Класс Луизы. Антрайна скучает, её взгляд скользит по окну. Уроки кажутся ей мелкими, ничтожными. Она хочет не предсказывать судьбу — она хочет её вершить. Она хочет подчинять. Но престол, с его законами и лицемерной «помощью», стоит у неё на пути. Без его ресурсов, без его авторитета её план — детская затея. Нужно терпеть. Притворяться.

Каникулы. Пустая хижина. Она тайком открывает окно для записей. Подделывает записи. Ждёт. Первые клиенты. Она не гадает — она экспериментирует. Меняет нити их судеб легко, как переставляя мебель, отправляя их в лес, наблюдая, как они там тонут в страхе. Ей это нравится. Но это лишь репетиция. Для настоящего величия нужна большая сила.

Ночь. Сон. Не сон — вторжение. Она стоит в тёмном мире, на краю бездны. Перед ней — Демон. Не в огне и рогах, а в облике извращённого, огромного волка, сплетённого из теней и боли. Он говорит с ней. Предлагает сделку. Тёмную силу, неограниченную власть над судьбами… взамен на то, что он, демонический волк, вселится в неё. Станет её частью. Её силой. А потом… захватит её разум. Полная ассимиляция. Плата за плату.

Антрайна не слушает до конца. Её ослепляет перспектива могущества. «Согласна», — говорит она, не думая о последствиях.

И всё получается. Сила течёт через неё, сладкая и опьяняющая. Шар в её руках чернеет, наполняется мощью. Но однажды, когда на приём приходит светлая, наивная Грендитта (та самая, что потом будет разбита у зеркала), происходит сбой. Девушка просит не о богатстве или любви, а о помощи против наступающей тьмы. И Антрайна, движимая демоном внутри и собственным садизмом, использует шар, чтобы не помочь, а наслать на неё кошмар. И шар… трескается. Треснул не просто так. Треснул, потому что демон внутри, учуяв в светлой Грендитте что-то знакомое, рванулся к ней, нарушив баланс. Антрайна понимает — её время на исходе. Демон скоро вырвется и поглотит её.

И тут она видит Грендитту настоящую. Ту, что пришла в «Искру Шара». И видит в ней… родственную душу? Нет. Идеальную жертву. Демон уже знает её, тянется к ней. И Антрайне приходит гениальный, подлый план. Она подменяет шары. Договаривается с Шенпаром, который отчаянно ищет спасения для своего волка. Она даёт ему свой треснувший, демонический шар, выдавая его за «особый», который можно «починить». А Грендитте подсовывает… чистый сосуд зла. Шар, который жаждет не власти, а кары. Который ненавидит всё живое. Волк-Демон из её сделки теперь видит в Грендитте не жертву, а преемницу. Того, кто должен заплатить по её, Антрайны, счёту. Грендитта принимает на себя всю тяжесть демонического договора, все его кошмары и расплату, пока Антрайна, создательница этого ада, разыгрывает из себя невинную жертву, мирно наблюдая со стороны.

Воспоминания отступили так же резко, как и нахлынули. Грендитта стояла, всё ещё держа за запястье Антрайну, и смотрела на неё. Теперь она видела. Видела не жертву. Видела архитектора.

Антрайна вырвала руку из её ослабевшей хватки и, бросив последний насмешливый взгляд, окончательно растворилась в темноте, оставив после себя лишь тихое эхо своего смеха.

Грендитта осталась стоять на краю обрыва, над телом Шенпара, с руками, испачканными в его крови, и с правдой в голове, которая жгла сильнее любой ярости.

Она носила чужую ношу. Чужие грехи. Чужие кошмары.

И всё это время их истинный создатель притворялся пленником в своей же собственной ловушке.

Глава 12: Тень творца

Тишина после исчезновения Антрайны была гулкой, звенящей, наполненной запахом крови и тлением открывшейся правды. Грендитта стояла над бесформенным телом Шенпара, и её руки медленно разжимались. Чужая кровь на пальцах была липкой и тёплой, но внутри неё всё замерзало.

Она обманула демона. Антрайна. Не Грендитта. Она взяла его силу, поигралась с ней, как ребёнок со спичками, подожгла чужие жизни, а когда пламя стало лизать её пальцы — подсунула ему другую девочку. Подсунула её.

Ярость поднялась не сразу. Сначала пришло холодное, кристально ясное понимание. Оно смыло остатки сомнений, жалости, растерянности. Каждый кусочек паззла — странное поведение Антрайны, её «потерянный» шар, страх перед «Искрой Шара», её место в хороводе теней — встал на своё место, образуя картину такого чудовищного, расчётливого эгоизма, что дух захватывало.

И только потом пришла ярость. Не слепая, кипящая, как раньше. Холодная, острая, как лезвие, отточенное на льду предательства. Она повернулась туда, где исчезла Антрайна, и её голос, когда она заговорила, был тихим, но он резал тишину, как нож.

— Ты… обманула его.

Эхо разнеслось по лесу. И из теней, будто в ответ на вызов, вышла Антрайна. Уже не притворяясь, не скрываясь. Она стояла в полный рост, её поза была вызовом, а на губах играла та самая надменная, жестокая улыбка, что Грендитта видела во вспышке воспоминаний.

— И что? — парировала Антрайна, разводя руками. — Он был глуп. Как и ты. Сделка есть сделка. Я получила то, что хотела.

— Ты получила силу, которую не смогла удержать! — Грендитта сделала шаг вперёд, и земля под её ногой почернела. — И сбросила последствия на меня! Ты отдала мне свой проклятый шар! Свой долг! Своё… своё чудовище!

— О, не драматизируй, — Антрайна фыркнула, играя прядью своих тёмных волос. — Ты была идеальным кандидатом. Наивной, чистой, полной глупых идеалов о «помощи». Демону нравятся такие. В них больше всего боли, когда они ломаются. Да и кто, по-твоему, пустил слух о «Буривладыке» среди тех бандитов? Кто навел их именно на тебя? Нужно было, чтобы ты оказалась в том лесу, в тот момент, уже напуганная, уже травмированная. Готовая принять любой «спасительный» шар, который тебе подсунут.

Каждое слово было ударом. Грендитта сжала кулаки, чувствуя, как чёрные прожилки под кожей пульсируют в такт её бешеному сердцебиению.

— Ты ужасная дрянь, — прошипела она. — Ты не умеешь отвечать даже за собственные поступки.

— А ты умеешь? — Антрайна парировала, и её глаза сверкнули. — Посмотри на себя! Ты уже почти он. Ты носишь его, как вторую кожу. Ты думаешь, это я во всём виновата? Ты приняла шар, Грендитта. Ты взяла его в свои руки. В тебе всегда была эта буря. Я лишь… открыла дверь.

— Заткнись!

— И что? — Антрайна сделала шаг навстречу, её лицо исказила гримаса превосходства. — Ты меня цапнешь? Укусишь? Я умнее тебя в сотню раз! А ты слишком наивная, чтобы понять простую вещь: я не боялась шара. Я получила своё. Люди, их судьбы, их страхи — всё это теперь здесь, навечно запертое. Я почувствовала то, что должна была чувствовать — абсолютную власть. Я не обязана служить этому жалкому престолу с его лицемерными правилами! Это они, это весь мир мне обязаны служить! Великой Буривладыке!

Она кричала последние слова, и в её голосе звенела неподдельная, маниакальная вера в собственную избранность.

— Ты? Буривладыка? — Грендитта рассмеялась, и это был сухой, горький звук. — Ты не Буривладыка. Ты крыса, которая спровоцировала лавину и теперь прячется в норе, хвастаясь, что сдвинула гору. Ты не заменишь меня. Ты даже себя не смогла заменить — лишь подсунула демону более удобную куклу.

Антрайна на мгновение смолкла, её глаза сузились.

— И что же ты сделаешь? Убьёшь меня? Демону не нужна я. Он не хороший, он не плохой. Он — сила. И он сам дал на это согласие, когда принял мои условия. Он пришёл за тобой, Грендитта. За твоей силой, за твоей болью, за твоей… первозданностью. А мне пора. Пора уйти с этой сцены и оставить вас двоих разбираться друг с другом.

Она развернулась, намереваясь уйти, бросив через плечо:

— Удачи, «наследница». Наслаждайся моим подарком.

Но Грендитта уже двигалась. Не в приступе слепой ярости, а с холодной, выверенной решимостью. Она не бросилась вперёд. Она рванулась. Стремительно, как тень, пересекая пространство между ними. Её рука выстрелила вперёд, но не для удара. Она впилась зубами в запястье Антрайны, которое та инстинктивно подняла, чтобы защититься.

Боль была острой и чуждой. Вкус крови — не человеческой, а горькой, с привкусом озона и тлена. Антрайна вскрикнула не от боли, а от шока и ярости.

— А-а-а-а! ДЕРЬМО!

Грендитта отпрянула, сплюнув. На её губах осталась чёрная, густая субстанция. А на руке Антрайны зияла рана, из которой сочилось не кровь, а тот же чёрный, вязкий сок, что пульсировал в жилах самого шара. И плоть вокруг раны… осыпалась. Не кровоточила, а рассыпалась в мелкий, тёмный пепел, обнажая кость, которая тут же почернела и дала трещину.

Антрайна в ужасе отпрянула, зажав рану другой рукой. Её глаза, полные невероятного страха и осознания, встретились с глазами Грендитты.

В этот миг Грендитта поняла. Поняла то, что ускользало от неё раньше. Антрайна могла бежать от демона. Могла подставлять других, строить козни, притворяться. Она могла убежать от последствий своего договора, переложив их на чужие плечи.

Но от судьбы, от той истинной, неумолимой цены, которую требует за свою силу само мироздание, от этого она не могла убежать. Рана на её руке была не просто физическим повреждением. Это было проявление её собственной, внутренней тленности. Разложение, которое началось в тот миг, когда она сказала демону «да». И которое не остановится, даже если демон перейдёт к другому.

Пока она думала, оценивая эту страшную истину, Антрайна, схватившись за почерневшую, осыпающуюся руку, метнулась прочь. Не в чащу, а куда-то в сторону, где Грендитта раньше заметила слабый, призрачный отсвет. К той самой лестнице из чёрного мрамора, что вела вверх, в пустоту, к пути «исчезновения».

Антрайна рванулась к ней, к этому иллюзорному спасению, к обещанной безопасности забвения.

Грендитта сделала шаг, чтобы броситься в погоню. Но в этот момент…

Над лесом, в стеклянном, пульсирующем небе-своде, багровая луна достигла своего зенита. Она зависла прямо над головой, заливая всё вокруг кроваво-красным, нестерпимо ярким светом.

И ночь, настоящая, окончательная ночь превращения, наступила.

Всё её тело пронзила судорога, в тысячу раз сильнее предыдущих. Грендитта упала на колени, впиваясь пальцами в землю. Из её горла вырвался не крик, а хриплый, звериный рык. Она чувствовала, как под кожей ломаются и перестраиваются кости, как мышцы наливаются новой, чудовищной силой, как зрение затягивается плёнкой, и мир окрашивается в оттенки тепла и движения. Мысли спутались, замещаясь простыми, животными импульсами: ГНАТЬСЯ. РВАТЬ. УБИВАТЬ.

Антрайна была уже на первых ступенях лестницы, цепляясь здоровой рукой за мраморные перила. Она обернулась, увидела Грендитту, корчащуюся в муках превращения, и на её лице мелькнуло торжество. Она ускользала.

Грендитта подняла голову. Её глаза в последний раз встретились с глазами Антрайны — человека. В них было отчаяние, ярость и… прощание.

А потом человеческое окончательно погасло. Из её согбенной спины вырвались клубы чёрного дыма, сформировавшиеся в очертания мощных лопаток. Позвоночник выгнулся с жутким хрустом. Когти на её пальцах и ногах впились в камень, удлинились, заострились. Лицо исказилось, вытягиваясь в морду, шерсть, чёрная как смоль, проросла сквозь кожу, покрывая всё тело.

Лестница перед Антрайной дрогнула. Сначала ступенька, на которой она стояла. Потом следующая. Мрамор, казавшийся вечным, начал трескаться и рассыпаться, как песчаный замок под напором волны. Путь наверх исчезал прямо у неё на глазах. Воплощение её выбора — безопасное, бесполезное забвение — отказывалось принимать её.

Антрайна застыла в ужасе, глядя, как спасение рассыпается в прах. Пути для неё больше не было.

А сзади, с рыком, от которого содрогнулся воздух и затрещали деревья, на неё обернулось Чудовище. Полностью сформировавшийся Волк-Демон. Бывшая Грендитта Ваоленс.

Охоты больше не было. Был лишь хищник и добыча, запертые в клетке безвыходного ада.

Глава 13: Последняя битва Престола

То, что поднялось с земли, было больше не Грендиттой. Это была буря на четырёх лапах. Волк-Демон. Шерсть цвета спрессованной ночи колыхалась в невидимых потоках ярости, каждый волосок источал тусклое, багровое свечение, совпадающее с трещинами в «небе». Его глаза — две раскалённые угольные ямы — не отражали света. Они его поглощали, оставляя после себя лишь ощущение леденящей пустоты. Пасть, усеянная рядами зубов-кинжалов, была разверзта в беззвучном, но от того не менее оглушительном, рёве, от которого дрожала земля. Он был безумно сильным, и он был голоден. Голоден не просто плотью, а самой сутью, душами, страхом — всем, что делало этот шар его личной кладовой.

Антрайна застыла на рушащейся лестнице, её лицо, секунду назад торжествующее, теперь обезображено животным, первобытным ужасом. Она видела конец. Не просто смерть. Полное, тотальное поглощение. И она поняла, что её гениальный план дал чудовищную осечку. Она не просто подставила Грендитту. Она создала нечто, что теперь было сильнее её, сильнее демона из сделки, сильнее всех их вместе взятых. И это нечто первым делом обернулось к создательнице.

Но пока демонический Волк фокусировался на Антрайне, в самом сердце леса что-то дрогнуло. Престол — то, что от него осталось, — почувствовал не просто опасность. Он почувствовал предательство. Глубинное, ядовитое, разъедающее саму основу их когда-то общего братства. Луиза, Динвида и Маттирина, прятавшиеся в страхе, вдруг ощутили единый, острый укол — осознание того, что их общая беда, их заточение, гибель их волков — всё это не случайность, не трагическая ошибка Грендитты. Это был чей-то план. И этот кто-то был среди них с самого начала. Антрайна.

Это знание, горькое и ясное, стало тем катализатором, что разорвал петлю парализующего страха. Они не могли сражаться за себя — они были слишком сломлены. Но они могли сражаться против предателя. И за ту, кого сами же предали, но кто теперь был единственным, кто стоял между ними и полным уничтожением.

Динвида и Маттирина, не отпуская рук друг друга, бросились в самую гущу леса, туда, где тлели остатки их связи с двухглавым волком. Они не шли — они бежали, движимые отчаянием и внезапно вспыхнувшей надеждой на хоть какое-то правосудие. Их объединённая воля, подкреплённая болью от потери, пронзила мрак, и они почуяли его. Не зверя, а отголосок, эхо того, что когда-то было их защитником и другом. Запутанное, искажённое, но живое.

Они нашли его в тени гигантского, мёртвого дерева. Двухглавый волк лежал, скуля, его два тела (или одно сдвоенное) были покрыты чёрными, некротическими пятнами, но искра в его четырёх глазах ещё теплилась. Увидев их, он попытался подняться, издав слабый, надломленный звук.

Они упали перед ним на колени, не говоря ни слова, просто положив руки на его горячий, больной бок. Их слёзы, смешиваясь, капали на его шерсть. И случилось чудо — не магическое, а человеческое. Их объединённая скорбь, их абсолютное принятие его боли и своей собственной, стала мостом. Яркая, хрупкая нить света — не белого, а тёплого, медового, цвета последнего осеннего солнца — протянулась между ними и зверем. Он поднял обе головы и взвыл. Тихо. Но в этом вое была не боль, а освобождение. Они снова стали целым. Не таким, как раньше. Увечным, умирающим, но — целым. Обединились. Они были готовы.

Их волк, хромая, поднялся, став между ними и наступающим мраком. Он был готов к бою.

В этот момент из чащи выскочил другой волк. Меньше, тоньше, с потрёпанной шерстью и одним помутневшим глазом — волк Шенпара. Он тоже почуял свою пару. Не волчицу, а родственную душу в агонии. Он подбежал к двухглавому, коснулся носом его бока, и между ними пробежала тихая искра понимания. Он нашёл их. И он тоже хотел быть с ними. Хотел помочь, даже если эта помощь была последней. Он примкнул к ним, заняв место у их фланга.

А сзади, бесшумно, появилась она. Луиза Пэркинс. Она шла не спеша, её осанка была прямой, но лицо было лицом человека, который прошёл через все круги ада и ничего больше не боится. На её лице не было ни ярости, ни скорби. Лишь ледяная, абсолютная решимость. И за ней, вытянувшись в длинную, серебристую тень, шла Волчица. Но не та, важак из кошмарного хоровода. Это был призрак. Дух. Тень от тени. Её очертания были прозрачными, сквозь неё просвечивали деревья, но в её глазах горел холодный, нечеловеческий огонь. Луиза не нашла её заблудшей — она призвала её из самой глубины своей души, из той связи, что не могли разорвать ни смерть, ни предательство. Это была жертва. Последний призыв. Крепчайшая связь ценою собственного растворения.

Луиза остановилась рядом с девушками и их волками. Она посмотрела на искажённую, демоническую фигуру вдалеке, на рушащуюся лестницу и прижавшуюся к ней Антрайну.

— Престол не хочет гнаться за прошлым, — тихо, но чётко сказала она, и её слова были обращены не к ним, а ко всему пространству. — Он хочет победить демона. Не того, что в сделке. Того, что в нашей сестре. Для нас важнее освобождение. Вырвать его из неё. Освободить Грендитту Ваоленс.

Она обвела взглядом Динвиду, Маттирину, их волков и примкнувшего сироту.

— Наследие не запирает. Оно помогает. Тот, кто сбежал от своего наследия, от своей вины — не член престола. Он сам прописал себе приговор. Ему некуда бежать, он больше никому не нужен.

Её взгляд стал острым, как сталь.

— Потому начинается схватка. Не за выживание. За освобождение.

И она взмахнула рукой.

Волчица-призрак рванулась вперёд беззвучным рывком. Двухглавый волк и волк Шенпара, откликаясь на её порыв, бросились следом. Они бежали не строем, а как три стрелы, выпущенные из одного лука отчаяния и надежды.

Их цель была одна — огромный, чёрный Волк-Демон, который уже разворачивался от лестницы, чувствуя приближение новой угрозы.

Бой начался не с рыка, а с тишины, что громче любого крика.

Волчица-призрак первой достигла цели. Она не стала атаковать в лоб. Она пронеслась сквозь демоническое тело, как луч холодного света сквозь туман. Там, где она прошла, чёрная шерсть вспыхивала серебристым пламенем, оставляя после себя полосы боли и замешательства. Демон взревел, ударив лапой туда, где она была секунду назад, но ударил в пустоту.

В этот момент в него врезался двухглавый волк. Он атаковал с двух сторон одновременно, его пасти впились в плечо и бедро чудовища. Зубы встретили сопротивление, будто впиваясь в камень, покрытый сталью, но они держались. Волк Шенпара, маленький и верткий, метнулся снизу, пытаясь вцепиться в горло.

Это была не атака на убийство. Это была атака на удержание. Они цеплялись, кусали, царапали, зная, что каждое их действие подписывает им смертный приговор. Они были царапиной на теле титана. Но царапиной, которая отвлекала, которая причиняла боль, которая напоминала демону, что он не единственный хищник в этом лесу.

Демон взбесился. Он дёрнулся, сбросив с себя волка Шенпара, отправив того с воем в ближайшие кусты. Затем он схватил двухглавого волка за одну из шеи и с чудовищной силой швырнул его в ствол ближайшего дерева. Раздался сухой, кошмарный хруст. Дерево треснуло пополам. Тело волка упало на землю и не двинулось больше. Две его головы лежали безжизненно, смотря в разные стороны.

С гибелью зверя что-то порвалось и в Динвиде с Маттириной. Они, стоявшие в отдалении, держась за руки, одновременно вскрикнули — негромко, как будто воздух вышел из проколотых лёгких. Их лица побелели, и они рухнули на землю, без сознания, но ещё живые — их связь, их единая душа была ранена смертельно, но не разорвана окончательно.

Волчица-призрак снова атаковала, пытаясь отвлечь демона, но он был теперь сосредоточен. Он развернулся, и его лапа, быстрая как молния, впилась в её полупрозрачную форму. Не разорвала, а… поглотила. Чёрная субстанция обволокла серебристый свет и потянула его внутрь себя. Волчица издала беззвучный вопль и исчезла, ассимилированная тьмой.

Луиза, наблюдающая за этим, не дрогнула. Лишь её губы плотнее сжались. Её связь с волчицей оборвалась, оставив после себя пустоту, холоднее любой тьмы в этом лесу. Она была теперь совсем одна.

Демон, подкрепившись энергией призрака, стал ещё больше, ещё сильнее. Его шерсть встала дыбом, а из пасти повалил чёрный дым. Он уже был не просто волком. Он был хозяином этого шара. Владыкой. И перед ним, на пути к его главной цели — Антрайне, а затем и полному контролю над всем этим миром, — стояла лишь одна преграда.

Луиза Пэркинс. Великая волшебница, гадалка, учительница. Теперь — просто женщина с пустыми руками и полным решимости сердцем.

Демон развернулся к ней, и его раскалённые уголья-глаза встретились с её ледяным, спокойным взглядом. Бой закончился, едва успев начаться. Теперь начиналась расправа.

Глава 14: Расплата по счёту Волчицы

Вой, сорвавшийся с губ Луизы Пэркинс, разорвал адскую тишину леса. Это был не человеческий крик. Это был рёв самой земли, матери, у которой на глазах растерзали всех её детей. Звук вырвался наружу, когда тёмная лапа Волка-Демона не просто убила, а поглотила последние серебристые искры её Волчицы-призрака. В той вспышке угасла не просто тень зверя — рассыпалась последняя нить, связывавшая Луизу с миром живого, с её прошлым, с её сутью. Боль была острее любого лезвия — это была агония души, вывернутой наизнанку.

Её детёнышей убили.

Двухглавый волк Динвиды и Маттирины, в котором билось одно сердце на двоих, теперь лежал с перебитым хребтом. Волк Шенпара, жалкий и преданный, исчез в кустах с раздавленным черепом. А её Волчица… её Волчицу съели. Престол, её жизнь, её наследие, развалился на глазах, обратившись в окровавленную пыль. Те, ради кого она жила, чьи жизни пыталась выправить, теперь были либо мёртвы, либо бессознательно дышали где-то в грязи, либо стали топливом для того, во что превратилась её последняя ученица.

И всё же. Сквозь ледяную пустоту, наступившую после рёва, сквозь невыносимое давление отчаяния, в глубине её существа тлел один-единственный, раскалённый докрасна уголёк. Воля. Не спасти себя. Не отомстить. Закончить начатое.

Она выпрямилась. Казалось, титаническим усилием она собрала воедино все осколки своего разбитого «я». Кровь стыла в жилах, но взгляд её стал ясным и холодным, как лезвие под полярной звездой. Она посмотрела на Чудовище.

Волк-Демон стоял, подавив сопротивление. Чёрная шерсть его дыбилась от поглощённой энергии, из пасти клубился дым, а в глазах-углях плясало торжество и ненасытный голод. Он уже считал себя победителем. Хозяином этого крошевого, сжавшегося ада.

Луиза не произнесла ни слова. Слова умерли вместе с её волчицей. Она просто подняла руку — пустую, без жезла, без шара. Пальцы её сложились в знак, который не показывали столетия. Знак Последнего Раскола. Знак жертвы, которая платит собственной душой за один-единственный, невозможный удар.

И из ничего, будто вытягиваясь из самых глубин её памяти, из боли за каждого потерянного ученика, из любви к погибшему зверю, в её руке вспыхнуло Лезвие. Оно не было металлическим. Оно было сплетено из хрупкого лунного света, пойманного в ночь её посвящения, и запёкшейся, тёмной крови Волчицы. Оно мерцало призрачным, холодным сиянием, а вокруг него воздух звенел, как натянутая струна перед разрывом.

Схватка началась.

Луиза не побежала. Она ринулась. Остатки её магии, выжатые из самой сердцевины её существа, подхватили её, и она понеслась низко над землёй, не касаясь её, — призрачная валькирия на последнем вихре собственной гибели. Её цель была не тело демона. Убить его было нельзя. Её цель — сердце. Тот багровый, пульсирующий сгусток тьмы, что бился в его груди, — сердце самого проклятого шара.

Это был не бой. Это был последний танец смерти. Страшный, кровавый, безнадёжно прекрасный в своём отчаянном уродстве.

Волк-Демон встретил её яростным рёвом, от которого содрогнулись стволы деревьев. Его лапа, размером с её туловище, рассекла воздух. Луиза вильнула в последний момент, и лунное лезвие чиркнуло по чёрному боку. Там, где оно прошло, не осталось раны — осталась полоса серебристого пламени, которое не горело, а разъедало тьму, заставляя демона взреветь от настоящей, шокирующей боли.

Он взбесился. Его атаки стали хаотичными, яростными, непредсказуемыми градом ударов. Луиза металась в этом урагане когтей и зубов, её движения были на грани человеческих возможностей, каждое уклонение — чудом. Она оставляла на его теле новые и новые полосы серебряного огня, каждая из которых шипела и дымилась, испуская тонкие, душераздирающие визги запертых в нём душ.

Но он был слишком быстр, слишком силён. Одна из его лап, двинувшись по немыслимой траектории, настигла её. Огромные, бритвенно-острые когти вонзились ей в бок, прошли навылет со звуком рвущейся влажной ткани.

Боль была ослепительной. Белой и абсолютной. Но Луиза не закричала. Из её горла вырвался хриплый, яростный вопль триумфа. Она не отпрянула. Она насадилась на коготь глубже, используя чудовищную силу противника как опору, и из последних сил рванулась вперёд, прямо к его груди, к тому месту, где пульсировало багровое сердце тьмы.

Лезвие в её руке вспыхнуло ослепительно. Не просто светом. Всем, что в ней оставалось. Всей её жизнью, всей магией, всей любовью к погибшим, всей невысказанной нежностью к сломленной Грендитте. Оно стало маленьким, сжимающимся солнцем в её ладони.

И она вонзила его.

Не в плоть. В самую реальность этого кошмара.

Раздался звук. Не хруст и не всплеск. Звук разбивающегося мира. Звук лопнувшей вселенной в миниатюре.

Лезвие вошло в багровый сгусток по самую рукоять. На миг всё замерло. Потом из раны хлынул ослепительно-белый свет, смешавшийся с фонтаном чёрного, густого, как смола, пламени. Волк-Демон издал рёв, который уже не был звуком — это было само воплощение агонии, вопль бездны, получившей смертельную рану. Его тело начало бешено сотрясаться, чёрная шерсть вспыхивала и осыпалась пеплом, форма теряла очертания, растекаясь.

Луиза висела на его когте, её жизнь быстро утекала вместе с алыми струйками, окрашивающими чёрную шерсть зверя. Но на её лице, в последний миг, не было ни боли, ни страха. Было умиротворение. И глубокая, безмерная усталость. Она сделала это. Она не убила демона. Она расколола его тюрьму изнутри. Освободила ядро зла от его оболочки.

Её взгляд, уже теряющий фокус, нашёл в метре от себя фигуру, выползающую из клубов чёрного дыма. Грендитту. Человеческую. Искалеченную, в крови, с лицом, полным шока и пустоты, но — человеческую.

Губы Луизы дрогнули, сложившись в едва уловимую, кроткую улыбку. В ней не было упрёка. Не было сожалений. Была лишь тихая гордость и… надежда.

— Иди… — прошептала она, и шёпот этот был слышен сквозь грохот разрушающегося чудовища. — Не подведи нас… Буривладыка…

Её рука безвольно опустилась. Взгляд остекленел, устремившись в багровый, трескающийся свод их неба. Великая Волшебница Луиза Пэркинс испустила последний вздох.

А Волк-Демон, с торчащим из груди светящимся клинком, завершил своё разрушение. Его форма схлопнулась, чёрная масса с рёвом втянулась обратно в пронзённое сердце, как вода в пробоину. На месте исполина остался лишь шарик. Тот самый, чёрный, треснувший шар Грендитты. Теперь в его главной трещине навсегда торчала рукоять ледяного лезвия, медленно угасая, как памятник последней жертве.

Грендитта, дрожа всем телом, подползла к телу Луизы. Она не плакала. Она была слишком опустошена для слёз. Она просто смотрела. А потом её взгляд оторвался и устремился вдаль.

И она увидела.

Шар треснул окончательно. Не внешняя оболочка, а его внутренние, невидимые стены. И в другом слое реальности, словно проецируемом на сам воздух, как мираж, разворачивалась другая история. Там стояла она. Третья. Версия-призрак с лестницы, выбравшая путь тихого спасения. Та Грендитта была прозрачной, как утренний туман, но её действия были твёрдыми. Она не сражалась. Она спасала. Вокруг неё, цепляясь за полупрозрачные края её платья, толпились смутные, испуганные фигуры — те самые «заблудшие» из приюта, жертвы Антрайны. Третья Грендитта указывала им путь к слабому, дрожащему просвету в самой ткани леса — к выходу.

И они поднимались. Не вставали. Всплывали. Подхваченные странной, невесомой силой, все эти искалеченные души потянулись к свету, к свободе, которую им дарила та версия, что выбрала милосердие. Они уплывали прочь. А та, третья, оставалась, чтобы позже, в своём, созданном из теней и памяти приюте, ухаживать за ними.

Светлая же Грендитта, та, что была разбита у зеркала… её холодное, неподвижное тело всё ещё лежало неподалёку. Окончательно мёртвая. Убитая её же собственными руками в припадке ярости и отчаяния.

Грендитта смотрела на это тройное отражение себя: мёртвую, спасающую и… ту, что осталась здесь, в аду. Она была мостом между всеми ними и в то же время — ни одной из них.

И в этот момент, из трещины в том самом, почти неживом теперь шаре, лежащем рядом, выползла Антрайна.

Глава 15: Ад, который мы выбрали

Из трещины в шаре, похожей на чёрную, бездонную рану, Антрайна выползла не как победительница. Не как хищница, сбросившая шкуру жертвы. Она выползла как тень от тени. Её тело было целым, но казалось пустым внутри, будто выпотрошенным. Длинные каштановые волосы, некогда её гордость, висели безжизненными прядями. Лицо было маской из грязи и запёкшейся чужой крови — крови Шенпара. Но самое страшное были её глаза. В них не было ничего. Ни ярости, ни страха, ни триумфа, ни даже осознания происходящего. Два стеклянных шарика, отражающие лишь багровый свод и пустоту. Жертвы волков и престола спасли жертв демона и проклятого шара Антрайны. Они купили их свободу ценой своих жизней. А сама архитекторница кошмара вышла на свободу пустой. Свободной от демона, от совести, от самой себя. Просто оболочкой.

Грендитта смотрела на неё, сидя на коленях в луже крови Луизы. И в этот миг что-то в ней — то, что ещё оставалось от Грендитты Ваоленс, а не от Буривладыки или демона, — не выдержало. Окончательно и бесповоротно.

Всё было напрасно. Все смерти. Все жертвы. Луиза, Волчица, двухголовый пёс, Динвида с Маттириной, Шенпар… Они полегли не для победы добра. Они полегли, чтобы очистить авгиевы конюшни чужой подлости. И виновница всего стояла тут, целая и невредимая в самом главном — в своём безумии и своём бегстве от ответственности.

Тихо, беззвучно, с губ Грендитты сорвался не рык, а сдавленный, надорванный стон. Она протянула дрожащую руку к тому самому шару, что лежал рядом, пронзённый лезвием Луизы. Он был холодным и удивительно лёгким, как скорлупа от огромного яйца, из которого уже вылупилось чудовище.

Она прижала его к груди, к тому месту, где должно было биться её собственное сердце. И заплакала. Не рыдая — слёзы текли по её грязным щекам молча, горячими, солёными ручейками, смывая кровь и пепел.

— Извините… — прошептала она в пустоту. Слово было обращено ко всем: к Луизе, к сестрам, к призракам леса, к самой себе, которую она потеряла. — Простите…

А потом она сделала выбор. Не жертвы. Не бегства. Выбор Буривладыки. Той, что не боится бури, потому что сама — её ядро.

Она не выбросила шар. Не разбила его. Она поднесла его к губам, как чашу с ядом, которую должен испить король, проигравший войну. И вдохнула.

Не воздух. Тьму.

Всю оставшуюся тьму, весь концентрированный ужас, все грехи, всю боль, скопившуюся в этом разбитом сосуде. Она вбирала его в себя не как жертва, одержимая против воли. Она принимала его. Осознанно. Добровольно. Как плату. Как крест. Как единственный способ запереть это зло навсегда — внутри самой себя.

Шар на её ладонях дрогнул, потускнел и рассыпался в мелкую, чёрную пыль, унесённую несуществующим ветром. А Грендитту начал поглощать вихрь.

Чёрные ленты тьмы вырвались из неё самой, изо рта, из глаз, из пор кожи, и обвили её, сплетая новый кокон. Снова ломались кости, вытягивалась морда, прорастала шерсть цвета космической пустоты. Она снова превращалась в Волка-Демона.

Но это было иначе. В последний миг перед тем, как сознание поглотила звериная ярость, в её глазах — уже превращающихся в угольные ямы — вспыхнула не безумие, а ледяная, скорбная ясность. Не он поглощал её. Она обнимала его. Она была тюремщиком и камерой. Хозяином и узником. Симбиотом.

Верхушка шара в её сознании, последний символ связи с внешним миром, с громким, похожим на щелчок замка вечности, закрылась.

И тотчас же свет погас.

Тот слабый, миражный просвет, куда третья Грендитта вела спасённые души, захлопнулся, как захлопывается книга о несбывшемся счастье. Все те люди, что уже почти вырвались на свободу, все эти души — рухнули вниз. Обратно. В ад. Их тихие, короткие крики отчаяния потонули в оглушительном раскате грома, который прокатился по всему лесу, по всему шару, выворачивая его наизнанку.

И тогда она рванула с места.

Грендитта в облике Волка-Демона. Не бежала. Низвергалась. Она неслась сквозь лес, снося на своём пути всё. Столетние сосны ломались, как спички, под ударами её когтистых лап. Камни вылетали из земли, как шрапнель. Она была живым ураганом, воплощённым гневом и скорбью, и вокруг неё, в такт бешеному сердцебиению, вспыхивали и гасли видения.

Динвида и Маттирина, призрачные, держась за руки, шептали нараспев: «Мы бились за тебя… чтобы ты была свободной…»

Луиза, с дырой в груди и лицом, полным покоя: «…чтобы люди были свободны…»

Её версия-призрак, та, что спасала, смотрела на неё с бездонной, вселенской грустью: «Мне стыдно быть с тобой одним человеком…»

И хором, финальным, сокрушительным аккордом:

«ТЫ ПОДВЕЛА НАС. ТВОЯ ЖЕ БУРЯ ТЕБЯ ЖЕ ПОГУБИЛА.»

Видения развеялись, как дым. Оставив после лишь один, чёткий след в её помрачённом сознании. Антрайна. Та, с чего всё началось. Та, кому всё сойдёт с рук.

Грендитта-Демон настигла её у подножия той самой, теперь уже навсегда разрушенной, мраморной лестницы в никуда. Антрайна стояла, всё так же пустая, бесцельно глядя в пространство.

Чудовище встало на её пути. Земля содрогнулась. Антрайна медленно подняла свои стеклянные глаза.

— ТЫ… — прогремел голос Грендитты, вырываясь из звериной глотки, низкий, утробный, пропитанный всей болью разрушенных миров. — СЛОМАЛА МОЮ ЖИЗНЬ! ТЫ ПОГУБИЛА ВСЁ! ВСЁ РАЗРУШИЛА!

Дикий, нечеловеческий РЁВ вырвался из её пасти. Это был не просто звук. Это была физическая волна, ударная сила, которая ударила в «небо», в «землю», в стены их вселенной. Звук был таким плотным, таким материальным, что, казалось, он долбился изнутри в стеклянные стены шара, пытаясь разбить их и вырваться, или, наоборот, впустить ещё больше тьмы извне.

Антрайна вздрогнула. Даже в её опустошённом состоянии сработал инстинкт. Её губы шевельнулись, выдав последнюю, жалкую, заученную мантру самооправдания:

— Все жертвы… напрасны… и все из-за тебя! Ты могла жить свободной жизнью… но твоя дикая буря… твоя же буря тебя погубила…

— ЗАТКНИСЬ!

Голос Грендитты прорвался сквозь рёв. Он был тише, но от этого в тысячу раз страшнее. Пугающим. Ужасным. Демоническим до самых основ. Она протянула лапу — уже не совсем лапу, а нечто среднее между конечностью зверя и чёрной, костяной рукой с длинными пальцами. Они обхватили шею Антрайны и сжали.

Хруст не последовал. Было ощущение, будто сжимают мешок с трухой. Антрайна захрипела, её пустые глаза на миг наполнились последней, животной искрой страха. Грендитта подняла её, заставив смотреть в свою звериную морду, в бездонные глаза, где теперь горела холодная, всепонимающая ярость.

— Ты можешь убежать от демона, — прошипела она тем же леденящим душу, не от мира сего голосом. — Но от судьбы… ты не убежишь.

И она начала терзать её.

Это не было убийством. Это было ритуалом уничтожения. Медленным, методичным, невероятно жестоким. Её когти не просто рвали плоть — они выскабливали из неё остатки памяти, клочки души, саму возможность когда-либо существовать. Антрайна кричала. Сначала гортанно, потом всё тише, пока её голос не превратился в беззвучное, открытое в немом вопле горло. А потом и оно замолкло навсегда.

Но Грендитта не остановилась. Она сжирала её. Не в смысле плоти. Она поглощала саму пустоту, что звалась Антрайной. Она пожирала её предательство, её трусость, её самую суть. И когда от неё не осталось ровным счётом ничего — ни пепла, ни воспоминания, — они провалились.

Не упали. Просочились. Слои леса, почвы, камня расступились перед ними, как вода перед камнем. Они устремились вниз, сквозь фундамент этого искусственного мира, в его обратное, подземное измерение.

Туда, где не было пародии на лес. Там были лишь голые, чёрные скалы, реки из застывшей тени и вечный, давящий мрак, нарушаемый лишь багровыми всполохами, бившими из-под земли, как отголоски земного ядра. И в центре этого всего, на возвышении из обсидиана, стоял Трон. Настоящий. Не для правителя людей, а для властителя этого карманного ада.

Волк-Демон, которым была Грендитта, вышел к этому трону. С его высоты открывался вид на всё творение. И она увидела, что шар был поделен. Здесь, внизу, в этом истинном аду, в чёрных, кричащих клетках из сгущённого страха, сидели вторые версии Престола. Те самые, что водили хоровод вокруг её светлого трупа. Их пародийные, вечно ухмыляющиеся лица теперь были обращены к ней в немом ожидании. Они были пойманы. Заключены в самое сердце своего же кошмара.

Грендитта, стоя перед троном, посмотрела на них. На эту вечную, жалкую пародию на семью, которую она потеряла.

И поняла. Ей не нужно было правление. Ей не нужна была эта власть. Её путь — не сидеть на троне. Её путь — быть стражем. Вечным затвором на двери этой темницы. Чтобы больше ничто и никогда не вырвалось отсюда.

Она махнула лапой — не властно, а с оттенком бесконечной усталости. Клетки с искажёнными версиями растворились. Не со вспышкой, а тихо, как тает иней на стекле. Их сущности рассеялись в вечном мраке, не оставив после себя даже эха.

Но шар больше не откроется. Ни для кого. Потому что она — его сердце. А у неё сердца больше нет. Она носит форму Волка-Демона как симбиот. Как вечный страж и вечная узница в одном лице.

Здесь был настоящий ад. И сюда стекались не только живые. Сюда, в эти вечные сумерки, спускались мёртвые души, погибшие в шаре. И вот они гуляли теперь, тихие и бесплотные.

Душа Луизы Пэркинс, бледная и невероятно спокойная, шла рядом с призраком её Волчицы, теперь цельной, величественной и навеки свободной.

Рядом с ними, неразлучные даже в смерти, парили тени Динвиды и Маттирины, а между ними витала лёгкая, почти неосязаемая дымка — дух их двухглавого Волка, наконец обретшего покой.

Чуть поодаль, робко, как прибившийся пёс, следовал призрак волка Шенпара.

Все они. Все, кто пожертвовал собой в той последней, отчаянной битве. Они отдали свои жизни, чтобы дать шанс на свободу чужим душам — жертвам Антрайны. Они принесли себя в жертву не для победы, а для искупления. И теперь их души, освобождённые от боли, но не от памяти, вечно странствовали в этом подземном царстве.

И они смотрели. Собрались полукругом и смотрели на то, что происходило в центре их мира.

На Грендитту в форме Волка-Демона. Она стояла на том самом месте, где поглотила Антрайну, и снова, и снова, в бесконечном, безумном цикле, её чёрные, как ночь, когти проходили сквозь пустоту, разрывая невидимый, уже не существующий призрак. Она пытала тень. Мстила тому, кого уже не было. Месть полностью поглотила её, заставив забыть, что мстить уже некому, что она уже давно победила, что она теперь — и палач, и жертва, и тюрьма.

Мёртвые души смотрели на это. И в их взглядах — Луизы, Волчицы, девушек, их зверей — не было ненависти. Не было даже осуждения. Была лишь глубокая, бездонная печаль. И разочарование. Тихим, бесшумным строем, не сказав больше ни слова, они повернулись и стали уходить. Уходить вглубь этого кошмарного ада, подальше от зрелища бесконечной, бессмысленной агонии той, ради которой они отдали самое ценное.

А Грендитта рычала. Оставшись одна. Рычала так сильно, так громко, так страшно, что холод пробирал до самых костей, даже у вечных призраков. Это был рёв не повелителя. Не стража. Это был рёв вечного узника. Рёв того, кто нёс в себе весь ужас мира, который сам же и не смог исправить, а лишь навеки запёр в собственной груди.

Жертвы были напрасны.

Исход был предрешён.

Она стала тем, от кого бежала. И бежать от себя было уже некуда.

КОНЕЦ!

!!ABSOLUTE CINEMA!!