Икар

Глава 1. Афины.

Широкая прогулочная терраса царского дворца, которая нависала над юго-западным краем акрополя, была крытой. Массивный архитрав* опирался на высокие мраморные колонны, серовато-голубые с внутренней стороны и золотисто-желтые от солнечного света там, где они бесстрашно встречали горячий сияющий прибой. Но, когда раскаленное летнее солнце замирало где-то высоко над еле видной вдалеке бухтой, спасти от его ярости не могла даже крыша. Золотой ослепительный молот бил сверху вниз, наискось, отточенным ударом опытного воина. Город обезлюдел, попадать под горячую руку светила не хотел почти никто.

*[Архитрав (архитравное покрытие) — прямолинейная перемычка, перекрывающая расстояние между вертикальными опорами (колоннами, столбами) или проёмы в стене.]

Однако, одетый в белый льняной хитон мужчина, застигнутый врасплох на беззащитной перед сияющим натиском террасе, будто не замечал угрозы. Жаркий поток бессильно омывал утес скальной стены, вдоль края которой неспешно прогуливался человек, разбрызгивался и дробился морским прибоем, расступаясь вокруг мерцающих мраморных колонн. Их тени резали слепящий жар на блоки — шагов десять от одной до другой — но не дарили прохлады. Зной безраздельно властвовал на террасе и разливался по городу, будто вражеское войско, заставляя жителей искать укрытия в самых дальних и затененных уголках своих домов.

И все же мужчина не страшился ни выверенного тысячелетиями косого удара сияющего молота, ни иссушающего жара, который он нес. Дойдя до середины террасы, он остановился в прогретом бело-золотом блоке, между двух колонн, и, чуть прикрыв глаза, повернулся лицом к солнцу. Шагнул ближе к низкому — ниже колен — мраморному парапету. Он смотрел на лежащий перед ним город и едва заметно улыбался, не столько губами, сколько еле заметными морщинками — в углах проницательных глаз и возле тонких крыльев благородного носа.

Солнечный жар даже сквозь хитон опалял немолодого, но все еще крепкого телом мужчину, силился испепелить и без того тронутые пеплом темные волосы, пытался прогнать дерзкого пришельца в тень и сумрак коридоров и альковов — безуспешно.

Мужчину звали Дедал, и он любил именно такие летние, дурманяще-знойные дни, которые большинство его знакомых предпочитали проводить где-нибудь в тени и, желательно, в компании вместительного кратера* и пары кувшинов — с охлажденным вином и водой. Но ему нравился этот слепящий жар, обезлюдевшие коридоры и террасы дворца, и тот вид, который открывался отсюда, с середины обзорной террасы, на юго-западе акрополя.

*[Кратер — древнегреческий сосуд из металла или глины, реже — мрамора для смешивания вина с водой. Характерными чертами кратера являются широкая горловина, две ручки по бокам вместительного сосуда и ножка.]

По левую руку Гиметский кряж нависал высокой зеленой волной над восточной окраиной города и кутал его в запахи горячей сосновой смолы и цветущего тимьяна. Справа, неподалеку, выныривал из городского разноцветья изумрудный горб Мусейона, на котором, между олив и сосен, мелькали белые каменные блики — алтари муз и богов, мощеные тропинки, площадки для представлений и танцев. Иногда, когда воздух был особенно чист, можно было увидеть вдали, у горизонта, бирюзовую полосу далекой бухты. Сейчас она неуверенно выглядывала из-за пушистой спины Мусейона, будто чувствовала себя виноватой в том, что именно над ней зависло и беспощадно испепеляло город разбушевавшееся светило.

А прямо под ногами Дедала свернулся многоцветным котом между Гиметом и Мусейоном укутанный в еле заметную лазурную дымку город. Он дремал, осоловевший и вялый от жары и яркого полуденного света — разноцветье крыш и стен, зелень олив и сосен, сияние мрамора и известняка, скудная тень улочек и двориков.

Афины.

Стоя на залитой светом и жаром летнего солнца террасе, мастер впитывал этот вид, этот зной, этот неповторимый, не встреченный им нигде больше дух — дух города, в котором он родился и вырос. Чувство глубокого единения усиливало и то, что богиня-покровительница города, в честь которой он получил свое название, одаряла своим благословением так же и тех людей, кто посвятил свои жизни науке и изобретательству, ремеслу и искусству. И Дедал, без ложной скромности, считал себя вправе рассчитывать на ее благосклонность.

Пока он стоял вот так, среди кипящего бело-золотого прибоя, ему казалось, что он сам сияет, не в силах удержать внутри этот неистовый свет. Солнечный жар пропитывал все его тело до костей и даже вглубь их, вид родного города так же глубоко согревал сердце. Дедал любовался городом жадно, будто в последний раз, будто запасая впрок, будто в скором времени ему придется покинуть все это, и долго-долго где-то в дальних краях носить в себе скаредно собранные и сокрытые крупицы, оставшиеся от этого буйства красоты и света.

Вынырнув из мечтательной задумчивости, мастер подивился странным мыслям о дальних краях. Уж, конечно, не было в мире дела, которое бы заставило его надолго покинуть вросший в саму плоть и душу город. С другой стороны, мысли о путешествии, скажем, к далеким берегам удивительной страны Та-Кемет*, где, по слухам, для царей возводили дома, размером с гору, таили в себе некоторую притягательность. По крайней мере, в такую даль за ним точно не поедет его юный ученик, по упущению богов связанный с ним родственными узами.

*[Та-кемет (черная земля) — самоназвание древнего Египта]

Меньше всего Дедал хотел бы сейчас встретить своего племянника Талоса, который сегодня, к счастью, с утра пропадал в мастерских — увлекся какой-то новой идеей или просто оттачивал навыки. Впрочем, укорил себя мастер, нельзя быть несправедливым к мальчику — для своих двенадцати лет он очень сообразителен... Наверное, даже талантлив.

Дедал какое-то время невидящим взглядом смотрел на мерцающую вдали бирюзу залива и покусывал губу. Потом, со вздохом, заставил себя, хотя бы в мыслях, сказать это — мальчик был гением. Он впитывал науки и умения, будто раскаленная зноем земля — пролитую воду. Новые и, зачастую, оригинальные идеи приходили к нему в самых неожиданных обстоятельствах. Вспомнить хотя бы тот случай с рыбьим костяком, над которым он замер, будто увидев нечто необычайное, а потом сорвался в мастерскую. В тот раз его изобретение быстро принесло ему известность в рядах работающих с деревом ремесленников.

Да, мальчик обещал стать гениальным изобретателем и быстро затмить своего учителя. Эта мысль потревожила скрытую глубоко в душе почти детскую зависть, и Дедал досадливо дернул уголком губ. Право же, иногда он мысленно сетовал на то, что Афина не слишком тщательно выбирала кого одаривать подобными талантами. Подавить в себе недостойную взрослого мужчины ревность к способностям ученика мешало то, что, как и многие гении, Талос был временами совершенно невыносим. Обильная любовь и внимание, которыми окружала мальчика его мать Поликаста — сестра Дедала, похвалы и признание, щедро сыпавшиеся на него со всех сторон, уже зарождающаяся слава — все это было серьезным испытанием для ученика, не менее суровым чем постижение сложностей тех или иных наук.

И, если испытание науками юный изобретатель выдерживал с честью, то испытание славой и вниманием мальчик проваливал: заносчивость и гордость, презрение и высокомерие все чаще сквозили в его речах, в выражении лица и жестах. Дедал уже научился узнавать знаки этих, пока еще почти незаметных за маской напускной учтивости, пороков. Чуть приподнятая бровь, едва намеченная уголком губ презрительная полуулыбка, ехидное ожидание в глазах — племянник ждал, когда же отягощенный более чем троекратным грузом лет дядя поймет то, что он, двенадцатилетний мальчишка, понял сразу, всего за пару мгновений. Так теперь проходили почти все обсуждения его догадок и озарений. О том, что знания наук и уловки разума были вложены в его голову не великой Афиной, а тем самым немолодым учителем, мальчик быстро забывал.

Дедал, устав от неистовства летнего солнца, прикрыл глаза и вздохнул. Возможно, время ученичества юного Талоса подходило к концу. Он ли намеренно так строил диалоги с учителем, или разум мастера и в самом деле больше не поспевал за стремительным полетом мысли мальчика, но чем дальше, тем хуже понимал Дедал его идеи и пояснения. Тем явственнее приподнималась бровь и заметнее изгибался уголок губ, тем насмешливее становился блеск темных глаз.

Еще несколько таких разговоров, вдруг решил он, еще немного подобного непочтительного отношения — и мальчик отправится назад к Поликасте. Ему нужен другой учитель, более талантливый, а главное — более терпеливый. Так будет лучше для всех. А Дедалу нужен покой. Покой, свет солнца и его город...

— Мастер? — знакомый голос долетел до него от восточного конца колоннады.

Дедал не шевелился и не открывал глаз в надежде, что голос ученика ему просто послышался. Меньше всего ему хотелось портить волшебный момент любования своим городом и затевать очередной томительный разговор с не в меру возгордившимся мальчиком.

— Учитель, я искал вас, — пришлось все же повернуться к приближающемуся голосу.

Смуглый мальчик торопливо шагал к нему по террасе, рабочий экзомис* сидел на нем немного неровно, неслышно ступавшие по гиметскому мрамору загорелые ноги были босыми. Судя по всему, Талос шел прямо из мастерских, где его озарила какая-то догадка. Новая идея, которую требовалось обсудить с учителем не столько из действительной необходимости, сколько из вежливости и в силу привычки.

*[Экзомис (или экзомида) — в Древней Греции отрез из грубой ткани, заложенный складками на левом плече, размером примерно 2,30 х 1,40 м. Экзомис скреплялся на талии поясом, а на левом плече завязкой, ремнём или аграфом(зажимом).]

— Я слушаю, Талос, — Дедал постарался собраться.

Возможно, сегодня все будет иначе, и они все же найдут общий язык.

— Я давно думаю о парусе, учитель, — мальчик остановился в паре шагов, — помните, мы говорили...

— Парус, чтобы идти против ветра, — в душе опять шевельнулось раздражение. — Да, Талос, я помню, как говорил тебе, что парус почти бесполезен даже если ветер дует в борт, не говоря уже о хоть немного встречном ветре. И мы закончили этот разговор.

— Мне кажется, я понял каким он должен быть, — не обращая внимания на тон учителя, предполагавший окончание диалога, продолжил мальчик. — Треугольным, вот так.

Он углом изогнул руку над головой.

— Тогда он будет тянуть судно в сторону, а не назад.

— Встречный ветер будет толкать судно назад в любом случае, — странные жесты ученика ни о чем не говорили мастеру, а явная непочтительность лишь подогревала раздражение. — Треугольный парус или круглый — какая разница? С чего ты вообще взял, что при встречном ветре парус потянет куда-то в сторону?

— Я наблюдал за птицами, — и снова это шевеление брови, уголка губ, этот блеск в глазах. — Сегодня я, кажется, понял...

— Что птицы машут крыльями? — не сдержал издевки учитель и тут же укорил себя за недостойное поведение. — При чем тут птицы, Талос, ты ведь не предлагаешь размахивать парусом как крылом?

— Нет, учитель, я предлагаю наблюдать и думать.

О, этот надменный вид! Эта язвительная усмешка! Этот яд в слове "учитель", которое вряд ли можно произнести с меньшим уважением. Дедал уже закипал, но пока еще обуздывал гнев и старался, все же, взглянуть на слова мальчика как изобретатель.

— И о чем же ты думал, наблюдая за птицами?

— Чайки над водой, учитель — они висят. Разворачиваются к встречному ветру и зависают, высматривая рыбу. И для этого им вовсе не нужно постоянно размахивать крыльями. Значит, встречный ветер сообщает их крыльям некую силу, помогающую им держаться в воздухе. Значит встречный ветер может толкать не только назад!

Увлекшись объяснениями, Талос стал больше походить на того, кем он и являлся — увлеченного мальчишку. Он даже начал слегка пританцовывать на месте от возбуждения, переступать с ноги на ногу.

— Чайки ловят поднимающийся вверх ветер и помогают себе взмахами крыльев, — покачал головой Дедал. — Посмотри вокруг, ты хоть раз видел птиц, взлетавших просто раскрыв крылья — от встречного ветра? Нет, сначала им приходится хорошенько потрудится, как трудятся наши моряки, когда плывут с Крита домой, навстречу этесиям*. Предложи им поднять треугольный парус и тебя выкинут за борт — любому моряку ясно, что встречный ветер потянет его назад.

*[Этесии (или Этезии, они же Мельтем, Мельтеми) — сильные пассатные сухие северные ветры Эгейского моря, которые дуют с середины мая до середины сентября.]

— В сторону! — досадливо взмахнул руками мальчик. — Если поставить его как крыло, только вертикально — то его будет тянуть в сторону! А корабль, опираясь на борт и киль, пойдет вперед!

— Нельзя идти против ветра, мальчик, это очевидно! — Дедал истратил все запасы терпения и возвысил голос.

День, который обещал стать одним из его любимых, был безнадежно испорчен.

— Не против ветра, а под углом, но навстречу ему! С треугольным парусом это можно сделать, вы просто не способны понять! — Талос вдруг резко замолк, ошеломленный собственной дерзостью, и посмотрел на мастера с некоторым испугом.

Дедал тоже молчал, в этот миг окончательно осознавая, что время ученичества закончилось. Превзошел его мальчик в науках и таланте или нет, но терпеть эту дерзость мастер больше не желал. Молчание затягивалось, и он решил поставить точку в затянувшемся и очевидно бессмысленном разговоре.

— Я думаю, ты прав, Талос, я просто не способен понять. Поэтому завтра ты отправляешься домой, к матери. Я сообщу ей, что мне больше нечему тебя учить, и вместе вы найдете того, кто понимает тебя лучше, — Дедал повернулся спиной к окончательно напуганному племяннику и зашагал к западному входу террасы.

— Учитель! — тонкие сильные пальцы вцепились в левую руку и потянули назад. — Нет, постойте, я не хотел...

— Довольно, — не оборачиваясь бросил Дедал, и долго копившееся раздражение наконец нашло выход — он резко вырвал руку из отчаянно тянущих пальцев и ускорил шаг.

Обернуться его заставил полный неподдельного ужаса вскрик.

Мальчик замер возле парапета в нелепой и неловкой позе. После того как Дедал вырвал руку, Талос, очевидно, потеряв равновесие, запнулся за низкий парапет и теперь балансировал на ним, отчаянно взмахивая руками и все больше клонясь назад. Мгновения тянулись томительно медленно, будто для того, чтобы четче и надежнее врезаться в память Дедала, стирая из нее теплую зеленую волну Гимета, изумрудный Мусейон, бирюзовый залив, многоцветный город, тимьян и мрамор.

Все, что потом смог увезти с собой в добровольное изгнание немолодой мастер, это замершая в странной позе фигура мальчика, неловко клонившегося над сияющим мраморным парапетом. Высоко вскинутые руки словно дарили надежду полета, словно обещали что все еще можно изменить.

Но потом время, удовлетворенное четкостью врезанной в память Дедела картины, ринулось вскачь — мастер неловко рванулся назад, но жесткая подошва сандалии скользнула по гладкому мрамору террасы, украв те жалкие крохи расстояния, которые отделяли сейчас жизнь от смерти. Талос, в последний раз отчаянно взмахнув руками, опрокинулся назад, и канул в лазурную дымку за парапетом. Дедал упал на колено и, не замечая боли, отчаянно рванулся к племяннику, пытаясь схватить его хотя бы за ногу. Но успел лишь беспомощно скользнуть по стопе кончиками пальцев.

Падал Талос без крика.

Ошеломленный мастер несколько мгновений смотрел туда, где только что стоял его ученик, с пронзительной ясностью осознавая, что все это — Гимет, Мусейон, далекий полумесяц бухты, оливы и улочки — он видит отсюда, скорее всего, в последний раз. А потом кинулся, не разбирая дороги, к широкой мраморной лестнице, ведущей к подножию акрополя.

Он не запомнил, как добежал до места, куда упал мальчик. Жара разогнала людей с улиц, возле нелепо изломанного тела у подножия скальной стены еще никого не было.

Мастер медленно приближался к нему, чувствуя как ужас и осознание случившегося изгоняют свет и жар из его костей, промораживая его нутро, свиваясь ледяным комом где-то в животе, заставляя ноги дрожать и подламываться. Сознание, страшась полностью принять случившееся, цеплялось за отрывочные картины: оливковое дерево неподалеку, куропатка в его ветвях, неровный утес акрополя слева, жесткая, опаленная солнцем пыльная трава под ногами, беспомощное тело на окровавленных камнях, неловко заломленная над головой юноши рука.

— Треугольным, вот так — вспомнилось ему. — С треугольным парусом это можно сделать.

Словно и в смерти надменный мальчишка тщился показать своему непонятливому учителю, как надо плыть против ветра.

"Я так и не понял, о чем он", — тоскливо подумал Дедал.

Внезапное движение вдруг померещилось ему возле тела юноши и мгновенно поглотило все его внимание. Забыв обо всем, он пристально впился глазами в дрогнувшую руку мальчика. Неужели, жив? Неужели, все еще можно исправить! Все еще...

Но в этот миг, выбравшись из узкой тени заломленной руки, по пыли неспешно заструилась маленькая змейка. Небольшая молодая охья*, видимо, случайно оказавшаяся рядом.

*[Охья — черная гадюка.]

Весь ужас произошедшего и предстоящего вдруг словно собрался внутри этого узкого черного тельца. Дедал прыгнул вперед и обрушил жесткую подошву сандалии на голову змейки. Он неистово топтал уже мертвую охью, будто надругательство над ни в чем неповинным существом могло хоть что-то изменить. Из помрачения его выдернул раздавшийся неподалеку голос.

— Что вы делаете? — к месту трагедии подошел первый прохожий, крепкий загорелый мужчина. — Что тут произошло?

За его спиной пришедший в себя мастер увидел двух юношей, которые не решались подойти ближе. Позади них уже спешили со стороны мраморной лестницы акрополя стражники.

— Змея... — будто во сне произнес Дедал. — Я убил змею...

Он оглянулся, в очередной раз увидел бездыханное тело племянника, и окончательное осознание случившегося рухнуло на него, вышибая воздух из легких, сбивая на колени, туманя взор. Скорчившись возле тела мальчика, обещавшего стать одним из самых талантливых изобретателей его времени, Дедал захрипел, сдерживая рвущийся из груди крик.

Глава 2. Критский Бык.

Разноцветная льняная циновка на полу была жесткой и колючей, солнце из светового колодца светило, но не грело, так что на полу становилось зябко. Дедал стоял на коленях, уткнувшись в циновку лбом — поза была неудобной, но единственно возможной, когда в покои вот-вот должен войти Божественный Бык Крита для разговора с глазу на глаз с ничтожным и оскверненным изобретателем, дерзнувшим ступить на землю Его острова.

Судя по тяжелой поступи ванакта — божественного правителя великого Крита — он вполне мог быть настоящим быком, хотя до этого мгновения Дедал подобным рассказам не верил. Со стороны жилой половины Кносского Дворца приближались тяжелые шаги еле слышный перезвон. Мастер смотрел на циновку, а видел...

Бык. Огромный, выше Дедала в холке, черный, как смола. Рога — с руку длиной, острые и изогнутые. В носу и на рогах тяжелые золотые кольца и браслеты — позванивают в такт шагам. Пурпурная накидка на исполинском теле — цвет богов и царей. Войдет в двери, увидит ничтожного, заревет яростно...

— О боги, Дедал! — в первый миг изобретателю и впрямь почудился басовитый бычий рёв. — Мне говорили, что ты умный человек!

Не совсем понимая, как должен вести себя, мастер счел за лучшее остаться в прежней коленопреклоненной позе. Жрецы Божественного Быка, встретившие его на пристани Амниса, многократно повторили — он не достоин лицезреть богоподобного ванакта.

— Встань, Дедал, сын Эвпалама, — тяжелая поступь Миноса затихла в паре шагов от него. — Неужели ты думаешь, что я позвал тебя в закрытые покои, чтоб ты беседовал с моими циновками? Я уже насмотрелся на раболепие во время официальных приемов. Встань, поговорим как подобает серьезным мужам, щедро одаренным мудростью лет.

Дедал послушно, но не слишком поспешно выпрямился и встал на ноги. Возраст уже давал о себе знать ломотой в спине и суставах.

Бык. То есть человек, конечно... но Бык. Выше Дедала, а ведь он сам не из карликов. Смугл, чёрен как смола — и буйная борода и волосы. Но насчет мудрости лет не преувеличивает — не молод ванакт, в смоле соль морская прядями. Могуч и грозен Критский Бык, четыре, пять полновесных критских талантов*, но не тучен — силён. Руки и ноги бугрятся мышцами, ладони широкие, пальцы — не короче ловких пальцев изобретателя — кажутся короткими, до того крупны. Ткни таким в грудь — ребро надвое.

*[На Крите археологами были обнаружены каменные гири, украшенные изображениями осьминога. Вес такой гири составлял 29 кг. Столько же весили и так называемые критские таланты — большие бронзовые слитки, имевшие вид растянутой бычьей шкуры (они играли роль денег в торговых операциях).]

Белый хитон, накидка пурпуром — цвет богов и царей. Его цвет. На плече фибула золотым блеском глаза слепит — жук, не бык, заметил Дедал. Браслеты и кольца — золото и медь. Пояс широкий, кожаный — золотые вставки. Есть чему в такт шагам позванивать. Печать каменная, тонкой резьбы, на поясе, на витом пурпурном шнуре — знак власти.

Но не пурпуром и золотом велик критский ванакт. За широкой спиной — крылья тяжкие, могучие — слава. За широкой спиной — Кносс и Амнис, Фест, Малия, Закрос. Единый и мощный Крит. И море. Только его море — знают об этом все пираты, которые еще живы остались. И каждый мирный корабль в этом море знает, чью воду на ломти режет.

Велик Критский Бык, а вот поди ж ты — снизошел до скромного мастера. Почтил беседой.

— Садись, Эвпаламид, — Бык махнул рукой в сторону тяжелого стола с изящно расписанными кубками, крутобоким пифосом, чашей фруктов. — Налей вина сам, рабов тут не будет. Садись и говори с чем прибыл в мое царство.

Дедал послушно налил вина в кубки и, благоразумно дождавшись, пока ванакт сядет, сам уселся на широкой кипарисовой скамье, напротив него.

— Я прибыл на Крит в надежде, что ты позволишь мне остаться на твоем острове. Я бы хотел выстроить дом на берегу и жить, ловить рыбу и торговать ей в Амнисе...

Минос, отхлебнувший вина, со стуком поставил кубок на столешницу и сурово уставился на Дедала.

— Шутки со мной шутишь? Неразумно.

— Великий ванакт, я...

— Знаю, знаю я про то, что ты совершил, — Минос поскреб бороду. — Все знаю. У нас тут не чествуют убийц, как и в Афинах.

Дедал до боли сжал зубы.

— Ходят слухи, ты ученика своего из ревности убил? — рокотал ванакт, не отрывая взгляда от Дедала. — Превзошел тебя юный Талос в мастерстве, ты и не стерпел. Много ли в этих слухах правды, мастер?

— Много, Великий, — слова давались тяжело, будто в камни в гору толкал. — Талос превзошел меня в мастерстве.

И самый тяжкий камень, с натугой, с болью.

— Я убил его.

— Но ареопаг не изгонял тебя, значит убил ты, не желая того, — ванакт не сводил с осунувшегося лица мастера внимательного взгляда. — Ты принес жертву в искупление за грех перед богами. И по всем законам очищен перед людьми.

— Но не перед самим собой, — глухо выдавил Дедал. — Я запятнал свое имя и не мог больше ступать по земле города, который осквернил своим деянием.

— Сам себя изгнал, значит, — прогудел Минос, облокотившись могучей рукой на столешницу. — Еще какое наказание себе положишь?

— Я... — камни в гору, пот по лицу, — я решил больше не осквернять благородное ремесло, которое опозорил. Больше не изобретать...

Его выстраданная речь была прервана неожиданно раздавшимися рокочущими звуками — Минос смеялся. Великий Бык Крита гулко хохотал, прихлопывая тяжелой ладонью по полированному годами кипарису. Перед глазами Дедала вдруг, как живая, предстала картина — деревянная повозка, груженая знаменитыми критскими каменными талантами. Нагрузили сверх меры, не выдержала, треснула ось, отлетело колесо, накренилась повозка. Посыпались каменные глыбы в пыль, бухают гулко по утоптанной земле, катятся с гулом — смеется Критский Бык. Позабавил правителя Дедал.

Отсмеявшись, Минос отер выступившие слезы, осушил кубок одним добрым глотком.

— Не обижайся, Эвпаламид, да только ты не первый умелец в моем царстве. Служат мне многие мастера, иначе не стал бы я владыкой моря и земли, и не сидел бы в этом дворце, — Минос огладил бороду и лукаво покосился черным глазом на Дедала. — Если бы, к примеру, тунец в море мне заявил, что больше плавать не станет, или, скажем, ласточка тут на столе уселась и отказалась впредь летать — я бы им больше поверил, чем тебе. Тебе, чтоб ты изобретать перестал, надо думать перестать. А для этого пока только один способ есть.

Ванакт весело кивнул головой на фреску на стене, изображавшую ритуальное жертвоприношение.

— Лабрисом по шее получить хорошенько. Но с этим мы спешить не будем.

Дедал молча смотрел в стол. Прав был Минос, кругом прав. Не сможет он перестать думать, крутятся в голове мысли — не избавиться.

— Вот что я тебе скажу, Дедал Эвпаламид, изобретатель афинский. Позволю я тебе жить на моем острове, позволю играть в рыбака, коли тебе так хочется. И тому есть две веские причины. Первая — ты поможешь мне. Службой и советом. Вот этот дворец расширить и улучшить. Статуи богам и богиням ваять. Может, и в морском деле полезен будешь а? — Минос проницательно смотрел на понурого изобретателя. — Ты в Афинах, мне ведомо, не брезговал корабелам советы давать?

Дедал озадаченно поднял глаза на ванакта.

— Думаешь мне не известно, чем ты в Афинах занимался? — улыбнулся в бороду Критский Бык и вдруг подался вперед, сузив глаза. — Это мое море, Дедал. Мое имя известно на каждом его острове, на каждом берегу, и даже дальше, даже в стране, где у львов человеческие лица.

Минос тронул золотого жука на плече.

— И мне известно многое, что на берегах моего моря делается. Хотя про львов-то врут, как я думаю.

Ванакт встал и неспешно зашагал по циновкам по циновкам. Изобретатель поспешно поднялся — когда Критский Царь стоял, сидеть на скамье было совсем невмоготу, да и неразумно. Минос обернулся, смерил сухопарого изобретателя внимательным взглядом.

— Ты, Дедал, поможешь мне приумножить славу Критского царства. Своими советами и службой. А я не обижу.

— Я не приму платы за работу, — твердо сказал изобретатель, — я не в праве больше зарабатывать на жизнь ремеслом, которое опозорил...

— Ладно, хватит уже про позор, — махнул рукой правитель. — Не примешь так не примешь, мне только на руку. Но если я надумаю тебя одарить в награду за службу...

— Великий Минос, я...

— Молчи! — нахмурились брови, будто тучи сошлись над морским горизонтом.

Мерцают в глазах далекие молнии, рокочет негромкий, пока еще, гром в голосе. Критский владыка непочтительности не терпит.

— Молчи и слушай, когда говорит твой царь!

Дедал пожалел, что вообще поднимался с колен. Под грозным взором Критского Быка эта поза казалась единственно разумной. Мастер, не щадя спины склонился, всем видом выражая смирение и покорность.

— Так лучше, — гулко хмыкнул Минос. — Выпрямись. Если Великий Бык Крита надумает тебя одарить за верную службу... Отказываться от даров Божественного Быка — оскорбление богов. А с тебя, я думаю, хватит проступков перед богами, а, Дедал?

— Да, ванакат, ты прав, — вздохнул изобретатель, чувствуя, что разговор подходит к концу.

— Вот и славно, — кивнул Минос и сделал шаг к двери в жилую часть дворца.

— Великий Минос, — неуверенно окликнул Дедал.

Ванакт развернулся и вопросительно посмотрел на мужчину.

— Ты говорил о двух причинах, по которым разрешишь мне жить на Крите. Первая в том, что я буду помогать советом твоим мастерам, а вторая?

Минос какое-то время стоял в задумчивости, сжимая и разжимая широкую ладонь правой руки, словно вспоминая что-то. Потом, отстраненно глянув на Дедала, спросил.

— Почему ты стоял на коленях, когда я вошел, Дедал?

— Твои жрецы, ванакт, сказали мне что я не достоин лицезреть Божественного Быка. Признаться, я думал, что даже не увижу тебя во время нашей беседы.

— Угу, — прогудел Минос. — Божественный Бык, да... Я не совсем выжил из ума, Эвпаламид, чтоб забыть, что я человек, как и все вокруг. Все эти пляски с быком…

Он махнул рукой в сторону красочной фрески на стене.

— Это для народа. Им нужен божественный правитель. Кто еще может править, если не Бог, или хотя бы сын его?

Дедал молчал, понимая, что речь идет о вещах, в которые лучше не лезть неосторожным словом.

— Я человек, Дедал, — веско сказал Минос. — Но я великий человек. Это не хвастовство!

Царь взмахнул рукой, будто отгоняя назойливую мошкару. Были ли сомнения в словах ванакта? Если и были — бежали прочь в страхе, спасаясь от тяжелого взмаха могучей руки. Нет сомнений. Не у Дедала.

— Я объединил Крит в великое царство, — сжался кулак, вздулись вены. — Я подчинил море, и дальние его острова платят мне дань. Мое царство простоит века. Но ничто не вечно.

Разжались пальцы, будто выпуская из рук славу Великого Крита.

— Падут великие царства, затонут корабли, предадут люди, дворцы станут щебнем и прахом...

Ванакт вдруг весело посмотрел на изобретателя.

— Особенно критские дворцы, Дедал. Видят боги, критскому морю я верю больше, чем критской земле, она то и дело встряхивается промокшей собакой и рушит все что мы строим.

Минос посерьёзнел.

— Но есть вещи, которые будут стоять твердо веками и тысячелетиями, есть кое-что, чему не страшна ненадежность земли и людские слабости. Знаешь, что это, мастер?

Дедал качнул головой, не успевая за переменчивым настроением правителя.

— Имена, — слово упало посреди комнаты, будто полновесный критский талант. — Имена, Дедал. Имя Миноса Критского, Повелителя моря, царя великого Критского Царства. Это имя должно звучать в веках, чтобы и через тысячи лет внуки наших правнуков, говоря о нашем с тобой времени, Дедал, называли его моим именем. Именем великого Миноса.

Ванакт снова сжал крепкий кулак.

— И имя великого Дедала, — толстый палец выстрелил из кулака в сторону мастера, будто намереваясь пробить его насквозь. — Имя мастера, равных которому нет на берегах моего моря. Я хочу, чтобы через тысячи лет люди, говоря Дедал, добавляли — Критский. И вспоминали Миноса, в царстве которого ты жил.

Дедал молчал, не зная, что ответить, прекрасно понимая, что ответ и не нужен.

— Живи в моем царстве, Дедал Эвпаламид. Ты получил мое позволение, — Минос развернулся и направился к двери в жилую часть дворца, но на пороге остановился и, не оборачиваясь, добавил. — И прими подобающую позу, прежде чем жрецы придут проводить тебя. Не начинай новую жизнь с оскорбления Богов.

Дедал опускался на колени, слушая как удаляются тяжелые шаги Критского Быка, заглушаемые падающими глыбами гулкого смеха.

Глава 3. Божественная корова

Сегодня Минос был молчалив и задумчив, из чего Дедал заключил, что дело щекотливое. Ванакт тяжело вздыхал, косился на невозмутимого мастера, крутил в руках кубок и молчал. Изобретатель, уже немного привыкший к обществу Великого Критского Быка, терпеливо ждал и, пользуясь случаем, неторопливо пил вино. Вино у царя было во истину царское — густое и крепкое, оно радовало душу, но не туманило голову. Поэтому Дедал ждал, слушал шумные бычьи вздохи Миноса, и рассматривал яркую фреску, изображавшую ритуальное жертвоприношение.

Приносили в жертву, конечно же, быка. Он уже привык к тому что быки на Крите были везде, на носах и парусах кораблей, на кубках и пифосах, и, конечно же, на фресках. Многочисленные фрески дворца изображали сцены танцев с быками, жертвоприношений быков, пасущихся быков, разъяренных быков и просто бычьих голов. Впрочем, хватало сюжетов морских, сцен из обычной жизни, природы, и даже бесхитростных геометрических фигур и спиралей. Единственное, чего не встречал на стенах Кносского дворца Дедал — сцен битв. Поначалу его озадачивало то, что такой известный воитель как Минос, не пожелал украсить свой дом напоминаниями о былых подвигах.

Однажды, набравшись смелости, мастер спросил об этом правителя. Ванакт тогда глянул на него с недоумением.

— Битву на стене? Зачем, что я битв не видел?

— Чтобы твои домочадцы и слуги видели как ты добывал славу Крита в боях, и... — начал было Дедал, но был прерван неожиданным вопросом.

— Ты козлятину ешь, мастер?

— Ем, ванакт, — в недоумении ответил он.

— А коз прямо в доме режешь? — Минос пару мгновений многозначительно смотрел на Дедала, а потом ушел, оставив изобретателя в раздумьях созерцать фреску с синими обезьянами.

От воспоминаний мастера отвлек очередной шумный вздох ванакта и стук кубка, поставленного на кипарисовую столешницу. Минос, подумав еще немного, наконец начал вещать.

— Засмеешься — прямо тут придушу, — для начала веско заверил Бык, глядя в глаза оторопевшего изобретателя. — Ясно, зодчий?

— Ясно, ванакт, — Дедал понял, что дело предстоит не просто серьезное, но и очень интимное.

— Ты знаешь, что на Крите процветает культ Быка, — Минос указал на стену с фреской. — И в ритуалах именно я выступаю в роли Божественного животного.

— Знаю, великий, — послушно кивал мастер.

— Эти церемонии... — ванакт выглядел очень непривычно в своей неуверенности. — Все связано с размножением, плодородием. Ты видел уже наши тавромахии, таврокатапсии...

— Танцы с быками ужасают меня, но и поражают красотой, — подтвердил Дедал. — я стараюсь не пропускать ни одного.

— Танцы... — вздохнул критский царь. — Жречество, Дедал, имеет немалое влияние на мою жену, Пасифаю... А я люблю свою жену, мастер.

Минос встал и принялся ходить по комнате от стены к стене. Теперь он и правда очень напоминал быка, которого заперли в загоне.

— Последняя идея наших жрецов — священный брак Божественного Быка и Божественной Коровы, — прогудел ванакт, и сделал неопределенное движение руками. — Плодородие, понимаешь? Я, Критский Бык покрываю Божественную Корову, тем самым благословляя царство на богатство и процветание.

Минос явно цитировал чьи-то слова. На лице Дедала не дрогнул ни один мускул.

— Пасифае идея ужасно нравится, — доверительно сообщил гигант. — Да и я как-то... Мы не молоды, Дедал, а такие игры добавляют специй в пресные будни...

Дедал с удивлением заметил, что Минос, кажется, краснел. Хотя, под бронзовым загаром гиганта сказать однозначно было трудно.

— Нет, не на главной площади Кносса, конечно, — рокотал Критский Бык. — В закрытой церемониальной зале, перед старшими жрецами, с приличествующими молитвами и обрядами... Но в этом что-то есть...

— Но чем же я могу помочь в этом, Великий?

— Меня в быка превратить не трудно, — хмыкнул Минос. — Сам видишь, мне только шкуру накинуть да шлем с рогами на голову. А вот Пасифая...

Ванакт сделал руками почтительное движение, обрисовывая что-то изящное и воздушное.

— Маленькая она у меня Дедал, тонкая, хоть и выносила мне и дочерей и сыновей.

Глаза мастера сузились, кубок опустился на столешницу.

— Нужно ложе... В виде стоящей коровы. Мне нужна будет одежда царицы чтобы снять мерки...

— Я пришлю раба, — кивнул Минос, усаживаясь напротив.

— Царица желает, чтоб ее было видно?

— Царь не желает! — отрезал Бык и, для убедительности, грохнул кулаком по столу, заставив чаши подпрыгнуть, а покрытый замысловатыми рисунками кувшин опасно покачнуться. — Показать жрецам Приапа я не против, пусть завидуют, но на Пасифаю зарится не дам! Она моя!

— Так даже лучше, — Дедал вскочил и начал мерить шагами комнату. Пришла очередь ванакта наблюдать за изобретателем, который с головой ушел в размышления.

— Деревянное ложе, выложенное мягкими шкурами... ножки ложа — ноги коровы... После того как Царица ляжет, сверху накрыть крышкой... спина, круп, шея и голова коровы... На ногах статуи колеса... нужны стопоры... Нужны отверстия для воздуха... и отверстие для...

Дедал круто развернулся и внимательно уставился на Миноса.

— С тебя, Великий, тоже нужно будет снимать мерку. Высота эээ...

— Все мерки которые нужны получишь, — Минос выглядел слегка оторопевшим под напором изобретателя.

— Нужно будет дерево... кипарис, надежный и прочный... инструменты...

— Сколько времени понадобится, мастер?

— Работать я буду один, значит... — Дедал в задумчивости смотрел на ожидавшего правителя, — не меньше десяти дней. Дюжину... да, думаю дюжину.

— Получишь все мерки и материалы, которые попросишь, — кивнул Минос. — Сам понимаешь, работа не для посторонних глаз, так что...

— Отдельные покои во дворце, — кивнул Дедал, в задумчивости поворачиваясь к ванакту спиной.

Излишнюю робость он оставил, поняв, что с глазу на глаз Минос не особенно требователен к формальным проявлениям раболепия.

— Я понимаю, Великий. Царица будет довольна.

— И ни слова... — сурово прогудел ванакт. — Пока все готово не будет, пока жрецы и Пасифая не одобрят — ни слуха пойти не должно.

— Не от меня, Великий, — мастер сердито обернулся. — Я не из болтливых.

Работа заняла полных одиннадцать дней, чутье не подвело. В течение этого времени Дедал ел и спал урывками, стопками исчеркивал глиняные дощечки, и никого вокруг не замечал. Это был привычный для него ритм, когда голова работала не переставая, и руки едва поспевали за ней. Хотя, на двоих людей, время от времени появлявшихся в выделенной ему мастерской, он все же обращал внимание.

Одним из них был, конечно же, Минос. Критский Бык входил в мастерскую тихо — когда он того хотел, то двигался стремительно и бесшумно. Дедал не раз задумывался о том, каким страшным противником мог быть громоздкий и неуклюжий с виду гигант. Но в мастерской ванакт вел себя тихо, недолго наблюдал за работой мастера, и, не сказав ни слова, уходил.

Вторым человеком, на которого он, почему-то, не мог не обращать внимания, была черноволосая молодая рабыня. Она иногда приносила еду и вино, одежду и воду для умывания, глиняные таблички для чертежей и расчетов. Когда солнце в световых колодцах начинало угасать, она зажигала факелы — часто Дедал работал и по ночам, если очередная идея или работа требовала немедленного претворения в жизнь. Тонкая фигурка рабыни мелькала вряд ли чаще, чем фигуры других рабов, но неизбежно приковывала взгляд и отвлекала. На шестой день, когда Минос в очередной раз зашел понаблюдать за работой, Дедал попросил не присылать ее больше. Критский Бык проницательно посмотрел на него глубоко посаженными черными глазами, понимающе хмыкнул, даже не уточнив о ком идет речь, и вышел. Больше этой рабыни Дедал не видел, и от работы его отвлекал теперь только сам ванакт, но посоветовать и ему не приходить мастер не решился.

На двенадцатый день законченную статую укатили жрецы. Дедал приглашения на церемонию не получил, чему в тайне был даже рад. Своей покровительницей он все же продолжал считать Афину, несмотря на тяжким грузом легший на душу грех убийства, и участвовать в церемониях посвященных Быку не стремился.

Минос проводил взглядом тяжелую, но в то же время неуловимо изящную фигуру Божественной Коровы, и хитро посмотрела на мастера.

— Ты и правда талантлив, великий Дедал, — прогудел он, явно намекая на памятный разговор о именах. — Я не сомневался в этом и раньше, но наблюдать за работой всегда надежнее. И тем более видеть результат. Я рад, что ты решил почтить мой остров своим присутствием.

— Мы ведь еще не знаем, как примет статую Царица, и как пройдет церемония...

— Это как раз не важно, — махнул рукой ванакт. — Со жрецами я разберусь, а Пасифая, мне кажется, останется довольна, — он лукаво глянул на Дедала, — до сих пор-то она не жаловалась, где бы мы не... хм. А вот посмотреть на тебя за работой мне было важно.

— Надеюсь, я оправдал твои ожидания, Великий, — поклонился изобретатель, догадываясь, что только что прошел какое-то испытание, придуманное ему Миносом.

— Оправдал? — хмыкнул Бык. — Я уже говорил тебе, Эвпаламид, что ты не первый мастер в моем царстве. Не первый, за чьей работой я наблюдал. Поэтому повторю тебе: я рад, что ты решил жить на Крите.

Минос направился к дверному проему, в который жрецы недавно укатили статую Божественной Коровы. Дедал смотрел ему вслед, кусая губу, и думал — задать вопрос, мучивший его уже несколько дней, или его выбросить из головы. Но Критский Бык, остановившись в дверном проеме, в очередной раз доказал, что он мудрее, чем кажется на первый, досужий взгляд.

— Навкрата, — пророкотал он, не оборачиваясь. — Ее зовут Навкрата, Дедал.

Мастер смотрел вслед уходящему правителю критского царства и улыбался, сам не ведая чему.

Интерлюдия. Ночь на окраине Амниса.

Лунный свет струился в оконный проем, делая тени в маленькой комнате глубокими и резкими. Мельчайшие пылинки, поднятые в воздух соленым ветром с моря, танцевали в призрачном луче, вспыхивая и угасая, мерцая, словно далекие звезды. Вместе с ветром сквозь оконный проем незримо входил в комнату еле слышимый за звоном редких бессонных цикад шум прибоя. Крались вдоль стен отзвуки чьих-то осторожных, неровных шагов вдалеке. Прятался в темном углу шелест листьев миндаля, который рос перед домом.

Ниша алькова таилась от лунного света за плотной белой занавесью, которая сейчас, казалось, светилась сама, отсылая непрошеный свет бродить по комнате, ловить отзвуки шагов и шелест листьев, шум прибоя и звон цикад. И не мешать укрывшейся за занавесью чернильной, теплой темноте слушать свои собственные, еле слышные ночные звуки.

Мерное, словно прибой, дыхание — женщины и мужчины. Еле слышный, словно шепот листьев, трепет ресниц — женщины и мужчины. Осторожные, словно чьи-то шаги за окном, отзвуки тихих ласк — женщины и мужчины. И тихий, но настойчивый, словно песня цикад, шепот — женщины и мужчины.

— Почему ты пришла?

— Я рабыня. Я должна быть рядом если ты захочешь... чего угодно.

— Это неправда.

— Это неправда.

Тихий шелест волн попробовал скользнуть в темноту алькова сквозь узкую щель под занавесом, но не смог — ему не было там места. Оно было занято мерным прибоем вдохов и выдохов, который скользил в теплой темноте от уст к устам.

— Почему ты пришла?

— Я полюбила тебя сразу, как только увидела там, во дворце Миноса. С тех пор я думала о тебе и мечтала о твоем ложе.

— Это неправда.

— Это неправда.

Шорох отдаленных неровных шагов сунулся было в просвет между занавесом и стеной, но стыдливо отступил, изгнанный из ниши почти беззвучным шелестом огрубелой мужской ладони, с небывалой доселе нежностью скользившей по гладкому женскому бедру.

— Почему ты пришла?

— Я думала о тебе. С тех пор как увидела. Я пришла чтобы понять.

— Понять что?

— Почему я так хочу приносить тебе свет.

Темнота замерла, вслушиваясь, но в алькове вдруг стало тихо. Так тихо, что звуки прибоя и листвы, шагов и цикад — все же прокрались внутрь, и попытались поудобнее устроиться на уютном ложе из шкур и одеял, рядом с мужчиной и женщиной.

— Почему не прогнал?

Еле слышный шепот разбудил и вытолкнул почти задремавшие ночные звуки назад в освещенную лунным лучом комнату. Они сонно столпились возле светящегося занавеса, пытаясь подслушать хоть что-то, пока соленый ветерок ласково поглаживал складки белого льна.

— Я мужчина, и я хотел взять свою новую рабыню.

— Это неправда.

— Это неправда.

Песни цикад пытались проникнуть сквозь ткань тонкими паутинками настойчивого звона, но и их ждала неудача — в уютной темноте, за занавесью, сейчас не было места для посторонних. И ничто не могло соперничать с настойчивостью тихого женского шепота.

— Почему не прогнал?

— Я полюбил тебя сразу, как только увидел там, во дворце Миноса. С тех пор я думал о тебе и мечтал увидеть на своем ложе.

— Это неправда.

— Это неправда.

Шорох листьев миндального дерева решился на попытку последним, но смущенно отступил, даже не приблизившись к занавесу. Его место тоже было занято еле слышным шелестом ресниц — женских и мужских — трепетавших в мраке алькова, словно сонные ночные мотыльки, ищущие друг друга во тьме.

— Почему не прогнал?

— Я думал о тебе. С тех пор как увидел. Я хотел понять.

— Понять что?

— Почему мне так нужен твой свет.

Звуки амнисской ночи толпились возле мерцающей лунным сиянием занавеси, и не решались более войти в чернильную теплую тьму. Сейчас она принадлежала только двоим — мужчине и женщине, как и любая тьма в любых альковах с начала и до конца времен.

— Знаешь, я всегда боялась, что меня отдадут кому-то. Минос справедлив, в его дворце мне было спокойно. А потом пришел ты.

— Я старый ремесленник, девочка. Кто я тебе?

— Сначала — никто. А потом...

Пропахший солью ветер замер возле занавеси, не решаясь коснуться ее бесплотными пальцами, притихли и ночные звуки, жадно ловя каждый отголосок, который доносился до них из теплого уютного мрака.

— Я смотрела как ты работаешь. Забывая себя и все вокруг. Как двигаешься, как смотришь на других и не видишь их. Никого, кроме Миноса, потому что нельзя не увидеть Бога.

— Я видел тебя. Я не мог не видеть.

Только тихий, почти неслышный шелест листьев миндаля сумел различить такой же тихий и неслышный шелест тонких женских пальцев, скользящих по гладкой загорелой мужской груди. Но он не стал делиться услышанным, сохранил и спрятал этот звук среди листьев миндального дерева перед домом. И долгие годы потом осторожно вплетал его в себя.

— Я рабыня. Нас не видит никто. Но ты... Да, ты видел меня.

— Когда ты поняла?

— Когда Минос запретил мне приходить. Мне одной. И знаешь... он вдруг тоже меня увидел.

Ночные звуки бросились врассыпную, прячась по углам от негромкого смеха, такого неожиданного в полной лунного света комнате. Мгновения спустя в серебряную основу мужского тихого смеха доверчиво легли некрупные мерцающие жемчужины смеха женского, и, блестящее в лунном свете, это ожерелье закружилось по полутемной спальне, чтобы раствориться и затеряться среди мерцающих далекими звездами пылинок. В наступившей тишине шелест и шорохи тихой ночи снова подкрались к белой занавеси и прислушались.

— Кто я теперь? Рабыня? Жена? Наложница? Кто я тебе?

— Ты — свет. Спи, девочка.

Темнота алькова нахохлилась, будто заботливая куропатка, укрывая в своем теплом гнезде двух птенцов — мужчину и женщину. Звуки осторожных шагов покинули комнату, и ушли понуро бродить где-то в ночном Амнисе. Притих соленый ветерок, больше не решаясь касаться ласковыми пальцами белой занавеси, и, вместе с ветром, затихли, свернувшись клубочком в темном углу шорох прибоя и шелест миндальных листьев.

И только звон редких неугомонных цикад, скучая, бродил по комнате, тормошил дремлющие в углу шепотки листьев и волн, топтался нерешительно возле мерцающей занавеси. Смущаясь, он пытался рассмотреть что-то в ее заполненных темнотой проемах. Но на него уже никто не обращал внимания, а теплая темнота алькова дремала, укрыв своих птенцов в теплых крыльях, и не собиралась потакать бессонному любопытству. Обиженный, стрекот и звон так и бродил по комнате до самого утра, чтобы с первыми проблесками солнца наконец притихнуть, и уйти спать во двор.

Глава 4. Таврокатапсия.

Бык был великолепен.

Местная порода животных сама по себе повергала в благоговейный трепет непривычного зрителя, но сейчас в центре арены чутко поигрывал бугристыми мышцами один из самых прекрасных ее представителей. Не менее шести поэсов* в холке, бык весил, по скромным оценкам Дедала, порядка 60 критских талантов**. Если бы кто-то захотел ощупать исполина, то вряд ли нашел бы на его теле хотя бы горсть лишнего жира — животное было великолепно сложено и пребывало в самом расцвете своих немалых сил. И, вдобавок, ослепительное в своей красоте оно ослепляло почти в прямом смысле — по прихоти богов бык был белоснежен, словно вершины Белых Гор на западе Крита.

*[Поэс, пус (фут) - порядка 30 см.]

**[Критский талант - 29 кг.]

Вряд ли во всем царстве Миноса можно было найти более красивое животное. Даже для ритуальной таврокатапсии*, на которой присутствовал сам правитель, воплощение Божественного Быка.

*[Таврокатапсия — ритуальный танец, прыжки через быка]

Традиция танцев с быками уходила корнями в глубокую древность. Великолепное и, иногда, кровавое зрелище должно было снискать известность и славу культу Быка, и радовать самого божественного покровителя острова. С тех пор вести о красивых и опасных играх разлетелись по многим островам и городам. Юноши и девушки приезжали на Крит отовсюду, чтобы показать свою удаль и бесстрашие, прославить свои города и самим прославиться.

Сегодня, насколько знал мастер, на арену к быку выйдут семеро юношей и девушек из его родных Афин. Дедал и раньше старался не упускать возможности посетить священные действа, но сегодня просто не мог себе позволить не прийти.

Жрецы-куреты на арене приносили бескровные жертвы Божественному Быку и возносили должные молитвы, призывая сурового бога благословить предстоящее действо. Сладковатый дымок вился над переносным жертвенником, щекотал ноздри терпким запахом возжигаемых подношений, рассеивался над рядами ярко одетых женщин и мужчин, ожидающих начала зрелища. Бык кротко посматривал на жрецов и не шевелился, лишь изредка обмахиваясь хвостом. Дедал не уставал удивляться тому, как эти невзрачные люди в скромных одеждах могли во мгновение ока усмирить даже впавшее в буйство животное парой жестов и негромких слов. Про себя он был уверен, что фигуры жрецов, их голоса и жесты сопровождали быков с первых дней жизни. И животные просто хорошо знали, чем грозит ослушание. Но непринужденность и легкость, с которой жрецы обращались с могучими животными, иногда внушали трепет, и мысли о божественном вмешательстве.

Обряд, видимо, близился к концу, потому что на дальнем краю площади появились афинские танцоры. Тела юношей, по традиции, были окрашены в светло-красный цвет, девушек — в бледно-желтый. Они переговаривались и разминали мышцы, готовясь к непростому и опасному танцу.

Дедал вглядывался в лица молодых людей, пытаясь угадать знакомые черты, возможно, виденные им на улицах Афин. Плечистый юноша, стоявший пока спиной к мастеру, невольно притягивал взгляд. Узкие бедра, затянутые в набедренную повязку, широкие мускулистые плечи и мощные ноги юноши таили немалую силу, но, в то же время, свидетельствовали о гибкости. Дедал невольно скользнул глазами по затененной террасе, на которой восседал Минос с домочадцами. В юноше чувствовалась та суровая несгибаемая сила, которая таилась в могучем Критском Быке. Сила не только тела, но духа.

Юноша обернулся, чтобы бросить на быка оценивающий взгляд, и Дедал задохнулся от удивления и ужаса. Несколько мгновений он стоял, будто пораженный молнией, не в силах поверить своим глазам. Он ни разу не видел этого юношу, но очень часто видел Эгея. Сходство было несомненным и разительным, догадаться кто это было нетрудно. Мастер, расталкивая возмущенных мужчин, бросился к лестницам, ведущим к верхней террасе.

Конечно же, просто так вбежать на террасу, где сидел Минос с домочадцами ему не удалось, дорогу заступили воины стражи.

— Пропустите! — с трудом переводя дыхание, выпалил мастер. — У меня срочные известия для ванакта! Немедленно...

— Мое имя Тавр, сын Ликия. Я тут старший, и я здесь не для того, чтобы каждый праздный зевака командовал моими воинами, — грубо произнес один из воинов, и шагнул вперед, встав перед Дедалом. — Кто ты такой, чтобы тревожить Божественного Быка?

Кровь афинских царей в жилах Дедала отозвалась на пренебрежительный тон стражника бронзовым звоном, заставив выпрямится, сузить глаза и податься вперед. Мастер вдруг успокоился, тихая ярость смыла с души удивление и испуг, даже сбитое бегом дыхание почти выровнялось. Впившись яростным взором в холодные глаза стражника, Дедал, чеканя слова, произнес.

— Я Дедал, сын Эвпалама, внук Метиона Эрехтеида. И ты, Тавр, страж кносского дворца, немедленно отправишься к Божественому Быку и скажешь, что я принес ему вести, требующие безотлагательного обсуждения!

Несколько мгновений стражник удивленно смотрел на пришельца, который на его глазах будто стал вдруг выше ростом, после чего произнесенные Дедалом имена достигли его разума.

— Да, господин. Прошу тебя, ожидай здесь, — он коротко склонился он перед мастером и торопливо зашагал вверх по ступеням, на террасу.

Ждать ответа пришлось недолго, вскоре с террасы донесся гулкий бас ванакта.

— Критский изобретатель, ясно тебе, Тавр? Критский! Пропустить немедленно, и впредь не чинить препятствий!

Вернувшийся начальник караула коротко кивнул стражникам и проводил Дедала задумчивым заинтересованным взглядом.

Танец еще не начался, с площади внизу доносился сладковатый запах сожжений и молитвы жрецов. Минос шел навстречу спешащему мастеру от ряда кресел, в которых расположилась семья ванакта.

— В чем дело, Дедал? Твоя поспешность опасно близка к непочтительности, — грозно вопросил правитель, но мастеру в блеске его глазе чудилась не столько угроза, сколько знакомое лукавство.

— Нужно немедленно остановить представление, великий Минос! Может случиться непоправимое! Я свидетельствую, что среди афинских юношей...

— Тесей, — перебил его ванакт. — Сын Эгея, царя Афин.

Дедал замер, сбитый на середине фразы и совершенно ошеломленный.

— Я же говорил, мне многое ведомо, мастер, — самодовольно прогудел Минос. — Мне ли не знать, кто плывет по моему морю к моему острову.

— Но мой царь... Нельзя допустить, чтобы на кносской арене погиб афинский царевич...

— И твой родич, — добродушно подсказал ванакт. — Великий Тесей, сын Эгея и Посейдона разом, проделавший путь из Трезен в Афины, и перебивший всех разбойников Коринфского перешейка. Славный продолжатель дел моего сводного брата Геракла, победивший по пути чудовищную Файю, то ли вепря, то ли разбойницу, которая сеяла ужас в Кроммионе. Я перечислил все слухи, гуляющие по Пелопоннесу, мой славный мастер, или что-то позабыл?

Минос сейчас выглядел таким же довольным, каким он был, когда дарил ошарашенному Дедалу свою рабыню, Навкрату. Широко улыбаясь, он вдруг вытянул руку и весело хлопнул мастера по плечу, заставив пошатнуться.

— Не слишком ли ты беспокоишься за такого славного героя? Вряд ли мой бык страшнее кроммионской бестии, да и Тесей на площади не один.

— Но мой царь, если Тесей по воле Богов будет изувечен, или убит здесь, то Эгей...

— Что? — вдруг посерьезнел ванакт. — Что — Эгей? Ты приехал ко мне из Афин, мастер, но я вижу, что в дереве и камне ты понимаешь гораздо больше, чем в людях и царствах.

Минос шагнул ближе, глаза его сузились, черты лица заострились, в негромком сейчас голосе послышались знакомые раскаты грома.

— Мальчишка прибыл сюда станцевать с быком, верно, да только не на той арене, о который ты так волнуешься, изобретатель. Афинский правитель не молод, его царствование подходит к концу. Кто, как не славный сын царя, герой и воитель Тесей, воссядет на престол? Ты увидел там внизу афинского царевича? — от тихого смеха ванакта холодок скользнул по спине изобретателя. — Он пришел говорить со мной как царь с царем. Что ж, посмотрим, что он хочет сказать.

Минос повернулся спиной к мастеру, но уходить не спешил и задумчиво стоял, сцепив руки за спиной. Потом обернулся к замершему в молчании изобретателю.

— Я многое слышал об этом юноше, мастер. Если хотя бы половина этой болтовни правда, то в Афинах вскоре появится новый царь, сильный и справедливый. Я не гнал его сюда, он вызвался сам, думая, что выйдет к быку неузнанным, — ванакт посмотрел на залитую солнцем площадь и кивнул. — Пусть покажет на что способен. Ступай. Жизнь Тесея в руках Богов, как жизнь любого из нас.

Ванакт не оглядываясь зашагал к своему резному трону, а Дедала тронул за локоть один из жрецов, давая понять, что пришла пора покинуть террасу. Мастер прошел мимо стражи на лестнице и спустился вниз, провожаемый взглядом Тавра. Несмотря на палящее критское солнце, ему было зябко. Там, в Афинах, он пользовался благосклонностью Эгея, не задумываясь всерьез о проблемах престола. Он принимал как должное то почтение, которым он был окружен, как знаменитый изобретатель и потомок древних афинских царей. Но Тесей приходился ему кровным родичем, и мысль о том, что он может сейчас погибнуть под копытами белоснежного критского быка привела его в смятение.

Не обращая внимания на недовольные восклицания, мастер постарался занять место как можно ближе к первым рядам, заполненным знатными женщинами. Молитвы затихли, жертвенник уже унесли и афинские юноши и девушки наконец выбежали на площадь. Гибкие, сильные, стремительные, они рассыпались по арене, замелькали вокруг быка, то приближаясь, то удаляясь, меняя направление и скорость, путая и не давая уследить за собой.

Бык, видимо, прекрасно понимавший, чего от него хотят, неторопливо бегал по кругу в центре арены, время от времени делая резкие короткие рывки, словно намереваясь броситься на того или иного танцора, но это была лишь игра. Юноши и девушки резко отпрыгивали от мнимой атаки, вызывая смех зрителей. Бык, не спеша, бежал дальше, всем своим видом показывая, как он доволен своей игрой.

Идиллическая и безобидная картина была нарушена в одно мгновение, когда одна из девушек подбежала на слишком короткое, по мнению животного расстояние. Широкие копыта зарылись в пыль, вздулись могучие мышцы — исполин молниеносным рывком сменил направление и, мощно поднырнув, ударил острым, в локоть длиной, рогом, безошибочно метя в сердце. Над ареной пронесся слитный вздох сотен людей — бык не играл, он уверенно и умело убивал пришельцев.

Афинянка увернулась гибким, почти танцующим движением, вскинув руки, острый кончик рога скользнул вдоль нежной кожи, возле ребер. Белоснежное тело быка прошло вплотную с девушкой, не в силах обуздать энергию собственного движения. Стремительно и в то же время мягко, текуче опустив руку на круп скользящего мимо животного, афинянка взметнула себя вверх. На миг она словно замерла в воздухе, опираясь на руки, вытянувшись в гибкую струну, плавно склоняясь на другую сторону. Бык яростно взбрыкнул крупом, и девушка, мягко погасив часть этого рывка руками, вспорхнула в воздух и упруго приземлилась на ноги в двух шагах позади раздраженного животного.

Белоснежный исполин стремительно развернулся, но прямо перед его мордой алым росчерком пробежал юноша, ловко хлопнув быка по широкой скуле. Животное, коротко и грозно рявкнув, ринулось следом за обидчиком — и другая девушка перелетела через его спину в гибком нырке, погладив в полете ладонями белоснежную шкуру. Ловко упала с другой стороны, прокатилась клубочком по пыли арены. Бык, снова молниеносно развернувшийся к новой дерзкой двуногой цели, неожиданно для себя оказался лицом к лицу с юношей, в котором Дедал угадал афинского царевича.

Бык, издав короткий рев, мощно взрыл копытами пыль и рванулся вперед, нанося прямой удар большой лобастой головой — выбить дух, подбросить в воздух, затоптать упавшее ошеломленное тело.

Но Тесей не собирался принимать чудовищный удар. Вместо того чтобы уклоняться, что было почти невозможно из-за раскинутых рогов, он вдруг сделал шаг вперед и схватился за них, вошел в могучее движение шеи быка, и взвился в воздух над его головой. Замерев, как до этого замирала в воздухе девушка, юноша на миг уподобился тугому, натянутому, алому луку. А после, рухнув на спину озадаченно остановившегося быка, афинянин оплел ногами узкие бока и крепко вцепился в основания рогов. Бык издал яростный рев и понесся по кругу, мощно взбрыкивая крупом и пытаясь могучими рывками сбросить дерзкого седока.

Зрители кричали и топали, приветствуя смелость и удаль танцоров, с крытой террасы наверху доносился гулкий смех Критского Быка и восклицания домочадцев. Дедалу показалось, что он заметил мелькнувшее бледное лицо Ариадны — юной дочери Миноса.

Воспользовавшись очередным рывком рассвирепевшего животного, афинянин слетел с его спины и стремительно отбежал в сторону. Юноши и девушки снова начали мелькающий, завораживающий танец, уворачиваясь от стремительных рывков не на шутку обозленного быка. Дедал, не в первый раз наблюдавший за танцами, уже понимал, как по наклону могучего тела, по вздувшимся буграм мышц и смене положения широких копыт танцоры предугадывали направление следующего удара.

Но, скованный тяжестью собственного мощного тела, белый исполин не собирался так просто спускать наглым пришлецам их дерзость. Когда один из юношей, решивший повторить нырок над спиной быка, совершенный ранее отважной танцоркой, побежал ему наперерез, хитрый зверь не подал виду, что заметил наглеца. Он неспешно бежал вперед, будто выбирая новую цель для острых рогов. И лишь когда афинянин уже отталкивался от земли и взмывал в высоком нырке, бык, под запоздалые предупреждающие крики танцоров, стремительно, по-кошачьи, развернулся и поймал уже неспособного увернуться юношу на острый рог. Вместе с афинянином закричали все, кто пришел сегодня любоваться играми.

Рог наполовину вошел в правую сторону груди, юноша судорожно вцепился руками в основание и остановил страшное оружие, но продолжал беспомощно висеть на нем, словно нанизанный на вертел. Бык триумфально взревел и сильно мотнул головой, вскинув напряженное тело в воздух, поймал еще раз на рога, и ударом сбросил на спину. Афинянин прокатился по белоснежной шкуре, щедро пятная ее светло-красной краской и ярко-алой кровью, и рухнул в пыль позади. Скорчился, со стоном зажимая руками рану в груди.

Другой юноша кинулся на помощь упавшему, пока остальные танцоры пытались мельтешением тел и криками отвлечь торжествующего зверя, но бык не дал себя обмануть и, резко взбрыкнув крупом, ударил копытами в мелькнувшего сзади человека. Только молниеносная реакция молодого тела спасла юношу от мгновенной смерти — он успел отдернуть голову и копыто не размозжило ее, а лишь рассекло кожу на скуле и сломало нос. Но второе ударило точно в плечо, разбив сустав и отшвырнув обмякшее тело, словно тряпку. Уже двое афинян беспомощно лежали в пыли арены, среди жрецов началось шевеление, они готовились выйти и остановить избиение.

В этот момент Тесей что-то крикнул товарищу, оставшемуся на ногах и кинулся бежать к дальнему краю арены. Девушки брызнули в стороны, а второй юноша, отчаянно подскочив к быку, отвесил ему звонкую пощечину и побежал чуть в сторону от направления, куда убежал царевич. Бык, чуя кровь, видя убегающих двуногих наглецов, яростно заревел и понесся следом. Тесей, отбежавший вперед, вдруг встал как вкопанный в паре шагов от того места, где должен был пробежать исполин. Бык, снова схитрив, не стал менять направления и нестись прямо на стоящего глупца. Он сделал вид что преследует убегающего, но за несколько шагов до широкоплечего плавно сместился в его сторону, немного замедлился и, поднырнув головой, ловко ударил рогом — в сердце.

Дедал едва не зажмурился, страшась увидеть вздернутое в воздух, нанизанное на рог тело — Тесей даже не делал попытки уклонится, напротив, будто подался телом навстречу смертельному острию. Но в этот миг ударил юноша. Просто ударил кулаком в широкую бычью скулу — с разворотом плеч, всей силой и массой молодого могучего тела, крепостью врытых в землю ног, упругостью узких бедер. Острый кончик рога, почти коснувшийся ключицы присевшего в ударе юноши, мотнуло назад. Бык не мог остановить собственного стремительного тела, но земля внезапно ушла из-под крепких доселе ног. Его повело боком, ноги перестали успевать и бык, тяжело упав на колени, с жалобным и удивленным стоном рухнул, пятная белоснежную, украшенную полосами крови шкуру сухой, прогретой солнцем пылью арены. Несколько мгновений он лежал, шумно дыша, дико кося налитым кровью глазом, потом начал мощно взбрыкивать крупом, силясь подняться.

Сын Эгея, мгновение назад неколебимо, будто скала, стоявший на арене, вдруг текуче заскользил к поверженному исполину, явно не собираясь позволить ему встать. Бык в очередной раз взбрыкнув, протяжно взревел.

— Остановись, Эгеид!

Дедалу показалось, что он ослышался. На миг он даже усомнился в здравости своего рассудка, все-таки летнее солнце Крита грело сегодня немилосердно. Но потом на затененной террасе появилась фигура Миноса, и Дедал облегченно вздохнул. Рассудок в порядке, а могучий бас Критского Быка несложно было принять за бычий рев.

— Остановись, Тесей, — раскатился над ареной рокочущий голос ванакта. — Не смей убивать моего быка. Я надеюсь, что он положит начало славной породе.

Юноша оглянулся на суетящихся возле его друзей девушек-афинянок и врачевателей. Посмотрел на с трудом поднявшегося и ошеломленно мотающего головой быка в потерявшей белизну мантии.

— Вы славно порадовали нас несравненным танцем. А о твоем ударе, я думаю, будут слагать легенды, — рокотал Критский Бык. — Усмири кровь и присоединись к сегодняшнему празднеству, сын Эгея. Я понимаю твою ярость, но уверяю тебя — твоим спутникам окажут всю возможную помощь. Будьте гостями на нашем пиру и забудем раздоры.

В голосе Миноса зазвучал далекий гром.

— У каждого из нас есть что вспомнить. Но к чему сегодня гневить богов?

Многие помнят, о чем рокочет гром в голосе ванакта, подумал Дедал. Тесей вряд ли, слишком молод, но Дедал, как и Эгей, помнили хорошо, как свирепый Морской Бык ставил прибрежные и островные города на колени, в крови и огне выковывая сегодняшнее величие и богатство Крита. Тезей мог не помнить — но не знать не мог. Ни о завоевании Афин критскими воинами, ни о дани, которой обложил Минос родину Дедала.

А сам ванакт никогда не забудет, как пал в битве под Афинами Андрогей — славный сын могучего Быка.

Однако, прав ванакт, прав не только силой могучего царства, но и священной правдой перед богами — таврокатапсия не место для былых обид. Тесей все же совладал с собой и почтительно склонился перед Критским властителем. Минос кивнул, и сделал еле заметный знак жрецам. Пострадавших быстро унесли с арены врачеватели и слуги, сопровождаемые гибкими девушками. Все еще очумело мотающий головой бык понуро и неуверенно ушел вслед за негромко позвавшим его жрецом. Минос скрылся в тени террасы. Верховный жрец вышел на запятнанную кровью пыль арены и возгласил:

— Воздадим хвалу великой Богине-Матери и Божественному Быку, ниспославшим нам прекрасное и грозное зрелище! И да прославятся искусные танцоры Афин, свершившие священный танец с животным воплощением Великого Быка!

Зрители взорвались ликующим рёвом, Тесей и его спутник, оставшиеся на арене, гибко кланялись, явно сгорая от нетерпения умчаться к своим пострадавшим друзьям.