Иичка и другие

1. Часть 1. Иичка и другие.

~ ~ ~

Нам тепло в мягком гнезде наших воспоминаний.

Они начинаются с нежного маминого лица,

сильных папиных рук,

дедушкиных добрых глаз,

бабушкиных историй о том, «как было раньше»,

огромной старой вишни у покосившегося забора,

гулкого хруста снега под валенками на деревянном мостике…

У каждого они свои, но такие же тёплые, яркие, лёгкие.

Очарованность влечёт нас, ведёт к новым впечатлениям — все мы странники в этой большой жизни.

В сборнике — мои рассказы-миниатюры о детстве, юности, зрелости, об очаровании природы и мимолётности, которая остаётся с тобой навсегда.

В первой части — семейные истории, во второй — очарование природы в стихах, прозе и фотографиях.

~ ~ ~

Часть 1. Иичка и другие.

~ ~ ~

Листая страницы памяти…

… Почувствовать кошачий запах

бабушкиных капель с валерианой,

пушистый коврик с влажноглазыми

оленями над стареньким диваном.

И мамы руку нежную на жарком

лбу твоём, дарящую прохладу.

И дедушку — ему ты, хохоча,

косички заплетала, сидя рядом.

И папин добрый взгляд, и кудри

мягкие, и тёплые колени,

и то, как он, бывало, пел о

сердце, склонном лишь к измене…

~ ~ ~

Иичка.

Своё имя Ирочке совсем не нравилось.

Сначала потому, что противное «р» никак не хотело выговариваться, и у неё выходило Иичка. Конечно, это звучало ласково и по-цыплёночьи пушисто, но незнакомые взрослые всё время переспрашивали:

— Яичко?

— Иичка! — охотно повторяла она.

— Яичко? — снова удивлялись взрослые.

— Иичка! — сердилась она.

— Яичко? — веселились взрослые.

— Нет, Иичка! Иичка! — уже в слезах.

Она никак не могла понять, почему глупые взрослые её не слышат, и старалась произносить своё имя пореже.

Когда упрямое «р» приручилось, имя ей и вовсе разонравилось — какое-то тарахтящее, щёлкающее Ир-роч-чка. Гораздо лучше имя Наташа — в нём слышится что-то мягкое, тёплое, успокаивающее, как звуки колыбельной: ааа-ааа-шшш-ааа… И сама Наташа ей тоже нравилась — у неё были, ах, какие самые-длинные-в-нашем-детском-саду русалкины волосы, спадающие до самых колен, и добрая, беззубая улыбка.

Прошло время, и она стала Ириной. Это имя ей нравилось намного больше — своей напевностью. А когда все бросились выяснять значения своих имён, она прочитала, что Ирина — это «несущая мир и спокойствие». Надо же, а имя-то ей очень подходит — ведь она всегда знала, что именно для того и пришла.

Муж звал её Иронька — и это такое тёплое слово обволакивало и ласкало. Потом настал черёд называться Ирина Альбертовна — столько глубоких, певучих «и» и «а»! Музыка! И она окончательно полюбила своё имя.

А теперь она снова превратилась в Ирину. Там, где она живёт, отчества не приняты — так неожиданно она помолодела. А ещё она Бабушка!

~ ~ ~

В Москве, в сером пятиэтажном силикатном доме на четыре подъезда жили работники загадочного «п/я 238» — электронщики, как папа, химики, как мама, и все остальные. После старых бараков коммунальные квартиры казались настоящей сказкой: кроме комнат в них были кухня, ванная, туалет и длинный коридор, где можно бегать и прятаться среди тысячи пальто!

Вообще-то барак Ире нравился — там было интересно! Барак — это одноэтажный дом, внутри — дли-и-и-и-нный коридор, а по бокам — комнаты. Умный папа смастерил перегородку: получились комнатка и маленькая кухня с погребом для картошки и столиком с керосинкой. В комнатке жили мама, папа и Ира. В ней много чего поместилось: шкаф, кровать, диван, стол, три стула и швейная машинка «Зингер».

Было очень даже уютно! Мама сплела кружевной подзор для кровати, сшила белый чехол на диван и вышила на нём очень красивые цветы. Особенно Ира любила незабудки: они росли на диванных подушках прямо как живые — малюсенькие, голубенькие, с жёлтыми капельками в серединке; когда никто не видел, она потихонечку гладила их пальчиком.

А на противный погреб Ира сердилась, потому что однажды туда грохнулась: прибежала домой, кинулась к маме — но мама куда-то ушла, а дверца погреба осталась открытой.

Ей повезло, и она приземлилась прямо на два больших мешка с картошкой: один, худой, лежал на спине другого, толстого. Посмотрела вверх — высоко. Нашла свой старый стульчик с дыркой посередине, затащила его на мешок, встала на цыпочки, потянулась руками, но куда там — не достала. Села на стульчик, вздохнула и стала ждать маму. А было ей тогда 4 года.

Под окнами барака толпились-толкались цветы и смородина, а совсем рядом тянулся глубокий-преглубокий овраг, и в нём бежал широкий-преширокий ручей. Хотя мама не разрешала, Ира часто туда спускалась — побросать камушки, послушать хлюп-буль-буль и посмотреть, как между камнями извиваются, сплетаются и расплетаются длинные зелёные косы водорослей.

В новом доме они получили большую комнату — целых пятнадцать квадратных метров. В ней всем хватило места: сначала маме, папе и Ире, а потом ещё и сестрёнке Лене.

Директор и главный инженер жили в отдельных квартирах: четырёхкомнатной и трёхкомнатной. На дни рождения к директорским иногда приглашали других детей. У взрослых там была своя спальня с большущей двухспальной кроватью посредине! На ней бы вся Ирина семья поместилась. И у детей была детская комната. И ванна тоже собственная — не надо по очереди с соседями купаться.

Ещё четыре квартиры достались матерям-героиням, у которых детей было по столько, что и не сосчитаешь, и по одному мужу. О-о-очень большая семья устроилась по-особенному: мама, папа и куча детей набились в две маленькие комнатки, а в большой, просторной и светлой, с балконом под самым небом, было… целое голубиное царство. Они клевали крошки, летали, бегали, разговаривали друг с другом, ругались, дрались и кувыркались. Их было штук сто! Но эти голуби Ире не нравились, уж слишком много от них перьев и всякой другой гадости. Фу!

В остальных квартирах жили по три семьи, и детей в доме было видимо-невидимо. Они целыми днями пропадали во дворе, прыгали через скакалку, играли в прятки, казаки-разбойники, салочки, вышибалы и штандер, в морские фигуры, классики, ножички и фантики.

У старших мальчишек была очень трудная игра «чижик». Маленького гладкого деревянного чижика с двумя клювиками с разных концов и большие палки-битки они выстругивали сами. Чижика клали на два камня, поддевали за один клювик и, когда он подпрыгивал, по нему били, чтобы улетел подальше. Младших не принимали, а разрешали только смотреть и иногда вытаскивать непослушного чижика из кустов.

Ещё они играли в «пристенок»: бросали в стену монетки, и тот, чья потом оказывалась ближе к стене, выигрывал и забирал все остальные. Для маленьких эта забава была совсем уж запретной.

В укромных уголках девочки делали «секреты»: выкапывали в земле ямку, укладывали туда фантики, цветные камушки, стёклышки, цветы и накрывали сверху стеклом. Красота! Фантики собирали и меняли: синие «Мишки», жёлтые «Красные шапочки» и серебряное «золотце». «А ну-ка, отними» — Ира не любила, потому что жалела бедную голодную собачку. Девочки постарше рисовали бумажных кукол и шили им бумажную одежду с защипочками на плечах и на талии, такую шикарную! А самые старшие вечером наводили красоту и шли в клуб на танцы. В клубе показывали «Человека-амфибию» и «Алые паруса», а ещё Ира ходила туда заниматься на пианино.

В четвёртом подъезде жил дурачок дядя Петя. Его никто не боялся, потому что он был смешной. Летом ходил в тулупе, а зимой — в трусах. Но однажды он забыл надеть трусы, и его забрали. Больше дядю Петю никто не видел.

В Ириной квартире были ещё две комнаты. В одной жили странные люди: мама, папа, сын и бабушка. Сына Гену никогда не выпускали из комнаты — у него всегда был насморк и болели уши. Их папа каждый вечер уходил на работу, а потом и женщины одевались, вешали на руки большие сумки и тоже уходили. Соседки шептались, что они следили за папой — собирали доказательства. Скоро папа и вовсе пропал.

В самой большой комнате жила другая семья, и у них было два сына. Старшего, тихого Колю, их мама часто лупила ремнём, и он громко кричал на всю квартиру. Было очень страшно! Ещё Коля любил садиться в тюрьму. Он иногда ненадолго возвращался домой, хлебал щи за кухонным столиком у окна, молчал, «смотрел на всех волком» и снова уходил назад — к себе, в тюрьму. Наверное, ему там было лучше.

Младший, Серёжа — его звали Серый — был шумный и шкодливый. Однажды, когда все сидели за столом и праздновали 8 Марта, он схватил со стола гранёный стакан, прицелился и запулил его в своего папу. Папа успел нагнуться, а стакан — со свистом и грохотом! — пробил два стекла оконной рамы, вылетел на улицу и чуть не убил прохожего дяденьку. Взрослые говорили, обоих Бог уберёг!

А ещё Серый был дядей: его старшая сестра жила в соседней геройской квартире. Сколько у неё было детей, никто точно не знал, потому что в ту квартиру никто не ходил из-за детского запаха. Там жил его племянник, старше Серого на полгода. Дядя моложе племянника! Надо же!

Когда Серый подрос, он стал заходить в соседские комнаты и безобразничать там: забирался куда мог забраться, скидывал и разбрасывал всё, до чего мог дотянуться, залезал в кроватку к маленькой Лене и отнимал у неё игрушки. Его просили, уговаривали, запрещали, угрожали, наказывали, да всё без толку. Но было одно, чего он боялся, — Лиса.

Её звали Лисой, но это был состарившийся и облезлый серо-розовый воротник, который сначала прилежно согревал мамину шею, потом долго работал хвостом в Ирином новогоднем костюме Кота в сапогах, и наконец «вышел в отставку» и «коротал свой век» среди своих внуков. Это были весёлый Бобка Собачкин — лопоухий белый щенок в розовом клетчатом костюмчике — и красавица Соня — кукла с закрывающимися голубыми глазами, настоящими длинными волосами, в заграничном блестящем зелёном платье с пуговками, в чёрных кожаных лаковых туфельках и белых носочках. Её привезла в подарок из Германии бабушкина сестра.

Так вот, когда надо было прогнать хулигана, Ира натравливала на него Лису — вытаскивала её из шкафа и показывала ему кусочек спинки. Тот, увидев страшного зверя, с визгом нёсся по коридору к себе в комнату и захлопывал дверь. Так ему и надо!

Соседние мамы без конца ругались. Ирина мама никогда не ввязывалась, и они её побаивались: угадывали в ней «голодное военное детство на бандитской Сухаревке».

Ира дружила с мальчишками. Девочкам она не слишком доверяла. Нет, конечно, она с ними играла и даже иногда ходила в гости, но это было не по-настоящему. Что-то в них её пугало. Не только вредность и ябеды, но ещё такое непонятное, чего не было ни у мамы, ни у неё самой. Не женское совсем, а какое-то — бабское.

С мальчишками всё было намного проще и понятнее. У неё был верный друг — Лёва Гурченков. Ирины родители звали его Лев Гурыч Синичкин, как в кино. Только он был не Гурыч, а Константинович. Лёва жил вдвоём с мамой, а папа Константин приходил к ним только по воскресеньям, но не каждый раз. Лёва его всегда очень ждал, сразу бросал игры и бежал к себе на пятый этаж. Он был большой, как его папа, и красивый, как мама; всегда называл Иру только Ирочкой, смотрел на неё влюблёнными глазами, и они никогда не разлучались.

Другие мальчишки её никогда не трогали, принимали в свои игры и уважали, потому что Лёвы немножко боялись. А она жалела и защищала от них слабенького Сашу, которого все всегда обижали.

Настоящие подруги, только две, нашлись во втором и третьем классе: одна — тихая беленькая Лена, а вторая и главная — та, детсадовская, Наташа с русалкиными длинными косами. В них совсем не было того самого — пугающего.

~ ~ ~

Дом стоял на Нагатинском шоссе — очень-очень длинном. А вокруг было много деревень с красивыми именами: Садовники, Новинки, Нагатино, Коломенское, а подальше, через овраг, рядом со старой церковью — Дьяковское. Ещё одна улица, Высокая, сбегала вниз с другой стороны от дома. Москва-река — далеко, под горкой. А за склон уцепился старенький магазинчик: в нём продавали вёдра и гвозди, и та-а-ак вкусно пахло керосином! Гвозди взвешивали на чудесных весах с двумя тарелочками. На одну ставили тяжёлые чёрные гири, а на другую насыпали гвозди. Сбоку на тарелочках — маленькие «гусики». Поцеловались клювами — можно забирать.

Между рекой и магазинчиком к горе прилепились сараи. Там было столько всего: железяки загадочные, заборчики из ржавых спинок кроватей, замки разные на дверях, скамейки со спинками, скамейки без спинок и много ещё всякого интересного! Иру всегда тянуло туда. Однажды из-под сарая выскочила мышка, маленькая такая, хорошенькая. Захотелось познакомиться, а мышка цапнула Иру за палец до крови. Но та всё-таки изловила хищницу, принесла домой и поселила в трёхлитровой банке. Чем кормить — вопросов не было: конечно, сыром. Упрямая мышь никак не желала есть сыр и через три дня умерла. Слёз было…

Когда зимой всё заметало, с сараев было так весело прыгать в снег. Провалишься с головой и чувствуешь себя прямо настоящим эскимосом! Эскимо Ира очень любила и часто бегала за ним в палатку. Оно стоило целых 11 копеек, и если денег не хватало, она смотрела под ноги и всегда находила то копеечку, то три, а то и целых пять. Но ещё лучше было фруктовое в бумажном стаканчике, к которому тётенька-мороженщица давала специальную деревянную палочку. И всего-то за 7 копеек! А вкуснота какая!

Сверху было здорово съезжать на санках к самой Москве-реке. Как-то очень захотелось поехать не там, где катались все, а там, где был ледяной трамплин. Ух! Санки подскочили, и у них выросли крылья! Но внизу они так грохнулись о твёрдый снег, что Ира долго не могла ни вздохнуть, ни встать на ноги. Потом всё прошло, но больше она так не летала.

Конечно, каталась и на лыжах. Они были маленькие, с ремешками, в которые вставляли валенки. Скользили далеко-о-о, быстро-о-о! Но как-то одна лыжа спрыгнула с ноги и укатилась вперёд в камыши. Ира потопала за ней по снегу. Шла-шла… вот и лыжа… вдруг нога провалилась: внизу что-то хлюпнуло и забулькало. Она выдернула ногу — валенок завяз внизу и заплакал «чвак-буль».

Выудила, вылила воду, надела и побрела к берегу. Бедная лыжа осталась в камышах. Мама была так рада, что Ира не утонула, что не стала её ругать. А она даже не заболела, хотя мороз был градусов тридцать.

А ещё мама с папой купили ей блестящие коньки-снегурки с завитыми кончиками! Они тоже надевались прямо на валенки и прикручивались верёвочками с деревянными палочками. Красота и теплота!

~ ~ ~

Ира всегда была мечтательницей. Иногда видела сны наяву.

Один раз они с папой сидели на диване и читали «Приключения Буратино». Папа задремал, а Ира всё сидела и думала, и вдруг — шорох под шкафом… И из-под него вылезает огромная… Крыса-Шушера!!! Но выглядит она совсем не как крыса, а как настоящая большая женщина — но вся-вся чёрная, с короткой, гладкой и блестящей шерстью! На голове — грива, как у льва, а на длинном тонком хвосте — кисточка. А лицо почему-то немного похоже на мамино, но злющее-злющее.

Крыса протянула к Ире руки с длинными чёрными когтями, хотела схватить её и утащить к себе. Ира испугалась, закричала и разбудила папу, он заглянул под шкаф — никого. Крыса убежала.

В другой раз, на детсадовской даче, все шли парами по лесной тропинке. Воспитательница — впереди, а Ира — почему-то самой последней. Ёлки и сосны — высокие, мохнатые… А там впереди, рядом с тропинкой, справа — что-то темнеет. Пенёк или…?

Подошла — а это сгорбившаяся старушка! Старушка подняла голову, выпрямилась — Баба Яга!!! Она бросилась на Иру, ухватила её крепко-крепко и потащила по кочкам, в самую чащу. Принесла к своей избушке на курьих ножках, посадила на скамейку под окном и спрашивает:

— Как тебя зовут, девочка?

— Ирочка.

— Ирочка, — повторила она. — А мою внучку — Алёнкой.

И стала звать внучку. Алёнка выглянула из окна. Весёлая, чистенькая, в красном платочке. Не то что её противная бабушка.

Баба Яга ей и говорит:

— Неси-ка сюда лопату. Сейчас мы эту Ирочку в печке зажарим на обед. А потом на её косточках поваляемся-покатаемся. Смотри, какая она мягонькая, вкусненькая, наверное!

И руки свои костлявые тянет — пощупать хочет.

Ира не даётся:

— Нельзя детей есть! Как вам не стыдно!

И вдруг всё исчезло. Ира стояла на дорожке. Рядом — никого. Воспитательница и дети ушли далеко вперёд.

~ ~ ~

Ирина мама умела свистеть. Она могла высвистать любую мелодию, даже самую трудную. Особенно Ире нравилась песня «Фонарики», потому что у мамы была капроновая кофточка с рукавами-фонариками и круглым воротничком. Она была такая полосатая: одна полоска совсем прозрачная, а другая не совсем. А спереди — крохотные чёрные пуговки со сверкающими белыми камушками в середине. Ире она так нравилась! Мама говорила: «Когда вырастешь, я подарю кофточку тебе». Ира изо всех сил старалась поскорее вырасти, но у неё долго не получалось.

Папа хорошо пел. Голос у него был не очень громкий, но слушать его было приятно. Ириными любимыми были три песни. Две очень весёлые. Одна — про блоху: «Блоха, ха-ха!», а вторая — про короля, которого звали Анри Четвертый: «Ля-ля-ля, бум-бум, ля-ля-ля, бум-бум...». Третья называлась ария и в ней все были изменщики: «Сердце красавицы склонно к измене и к перемене, как ветер мая.» А потом: «Но изменяю им только я!»

Дома был проигрыватель и много пластинок. Ира часто слушала одну, где пел человек с ласковым голосом и красивым именем Георг Отс. «О, баядера, о, прекрасный цветок! Тебя увидев, позабыть я не смог...». А на другой стороне: «Да, я шут, я циркач. Ну что же? Пусть меня так зовут, вельможи…». Эта очень грустная, но она Ире нравилась даже больше.

Папа включал красивую музыку с волшебным названием: «Интродукция и рондо-каприччиозо Сен-Санса». Эти слова казались заклинанием, как «Крибле-крабле-бумс!», и Ира их хорошо запомнила.

Ещё они с папой смотрели по телевизору «Умирающего лебедя». Его звали Майя Плисецкая. Он был таким красивым и таким бедным. Ира всегда немножко плакала, когда он умирал.

Ни у кого вокруг телевизоров не было. А папа купил КВН с маленьким экранчиком, а потом распилил его на две части и между ними вставил досочки. Достал где-то большую трубку и сделал новый телевизор с большим экраном. Вот какой умный!

~ ~ ~

Сначала у Иры были две бабушки и два дедушки — папины и мамины. Мамин дедушка Коля очень сильно болел. Ира его побаивалась. Он всё время лежал в постели, был грустный и потом умер.

Бабушка Лида не была маминой мамой — она была мачехой, но очень доброй и тихой. Когда она приезжала в гости, она никогда Иру не обнимала, но зато лепила из пластилина очень красивых и совсем не страшных драконов, вытаскивала из пучка шпильку и этой шпилькой ловко делала им глаза, когти и шипы. Ира таких ни за что не смогла бы сделать. Ещё она говорила, что за всю историю были только два великих человека — Христос и Ленин!

Мамину настоящую маму звали Дора, она была немка из Поволжья — это где-то очень далеко. Ирина мама её не помнила, потому что та умерла, когда маме было всего три года.

А папины бабушка и дедушка были замечательными!

Бабушка Настя — учительница русского языка и литературы, и все в городе Дмитрове, где они жили, были её учениками. Ира любила копаться на чердаке, рассматривать старые пыльные учительские журналы — такие светло-кремовые — и играть в школу.

У дедушки — редкое имя — Елпидифор Фёдорович, но все звали его просто Еля. Он был связистом, служил на войне и страшно любил Иру. Но случилась беда. Ночью раздался звонок в дверь — неожиданно. Все проснулись. Родители открыли, а там — два человека в белых полушубках и бурках, а в руках мнут шапки. Они что-то тихо сказали, и мама с папой стали плакать. Той ночью, в страшный мороз, все ехали на машине из Дмитрова в Москву в командировку. Дедушка вышел, чтобы проверить, как там остальные в кузове, не замёрзли ли, и на него с размаху налетел какой-то сумасшедший грузовик. Его хоронил весь город Дмитров, потому что все его очень любили. Так осталась одна бабушка.

У бабушки были три сестры. Старшая — тоже учительница. Средняя — главный инженер на заводе в городе с птичьим именем Гусь-Хрустальный. Она подарила всем хрустальные вазы: бабушке — белую, маленькую, а Ириному папе — рыжую, большую. Белая Ире нравилась немного больше. Самая младшая сестра была учёной, носила очки и изучала биологию.

Муж старшей сестры был большим человеком, профессором и знал всё про стекло. У него была кафедра — Ира не очень понимала, что это такое, — похоже, что-то очень важное! Но для всех он был дядя Лёля. Он очень хорошо говорил по-английски. Английские слова с тихим ворчанием вылезали из-под его белых усов и поэтому казались Ире пушистыми.

К нему иногда приходили серьёзные люди и разговаривали об умном.

Дядя Лёля долго работал в Индии, в университете города с весёлым именем Бом-бей, и учил там студентов. Ездил по разным странам. Из Германии привёз заграничную машину «Опель», и все очень удивлялись, когда её видели. Один раз он решил приехать на дачу к Ириной бабушке и застрял в канаве с водой — машина-то «не наша», и брюхо у неё очень низкое.

Дома у них стояла красивая индийская резная мебель, а на полках — чайная посуда с драконами, статуэтки из дерева и слоновой кости. У богов было так много рук, что и не сосчитаешь, а стадо слоников шло гуськом: впереди самый большой, а сзади самый крошечный.

У балкона, в углу, в вазе, — большой букет из павлиньих перьев (Ире одно подарили), а на стене — страшные маски: цветные, яркие и зубастые!

А на полу вместо ковра лежал большой тигр с зелёными стеклянными глазами, жуткими клыками и красной пастью. Сначала Ира его боялась, но потом привыкла, полюбила лежать на нём, обнимать и гладить мягкую, шёлковую шерсть на голове.

Был в квартире ещё целый отдельный кабинет с письменным столом у окна и шкафами по обеим стенам, а в них — много-много книг. Самыми любимыми были большие и толстые с картинами. Между страницами — тонкая-тонкая папиросная бумага, и Ира всегда перелистывала осторожно, чтобы её не порвать.

В книгах был целый прекрасный мир! Правда, некоторые картины были не очень приличными, и Ира сильно стеснялась на них смотреть.

У них было два сына. Старший — дядя Володя. Он был некрасивый и у него не было жены. Младший — красивый дядя Саша. Его жена Тамара была ещё

красивее его, и она так хорошо пела украинские песни!

«Ніч яка місячна, ясная, зоряна!

Видно, хоч голки збирай.

Вийди, коханая, працею зморена,

Хоч на хвилиночку в гай…»

У дяди Лёли было ещё одно чудо — магнитофон! На нём он записал, как Ира скрипучим голоском читала стихотворение «Петушок, петушок, золотой гребешок», когда ей был всего год. На своём магнитофоне он включал музыку. Особенно грустную — «Аскольдова могила». Ире нравилось слово Аскольдова, но не нравилась — могила, и от той музыки становилось печально.

Один раз все поехали на «Опеле» в Московский университет на Ленинских горах. Там было общежитие, а в общежитии жила дяди Лёлина индийская студентка, которая тогда уже училась в Москве.

Это был дворец: быстрые лифты с зеркалами, большие деревянные двери, широкие коридоры, в них — длинные, мягкие красные ковры. Комната у студентки — маленькая, но там тоже всё блестящее и полированное. Сама она — настоящая красавица из кино, в сари и с красной точечкой на лбу. Очень весёлая, смеялась и обнимала Иру, но почему-то она не пела.

Некрасивый дядя Володя был чудак. Он никогда не ел салат — потому что его голыми руками делают. Летом, поздно вечером он показывал Ире в телескоп кольца Сатурна у них на даче в Кратово. Там на чердаке были навалены необыкновенные сокровища — столько всего интересного! А в темноте чуть светилось его какое-то нездешнее лицо, большие растерянные глаза за толстыми стёклами очков и танцующие вприсядку зубы.

Как-то на даче появилась большая, глупая и ленивая красавица. Дядя вставал перед ней на колени и читал ей стихи по-немецки, а она смотрела на него совсем пустыми, как у собаки из сказки «Огниво», глазами и противно хихикала. Ира сразу её раскусила — стало так жалко его, что хотелось заплакать! Хорошо ещё, что красавица скоро пропала.

~ ~ ~

На горе, прямо рядом с парком Коломенское, построили красивые красно-жёлтокирпичные новые дома, и Ирина семья получила там большую двухкомнатную квартиру: одна комната — четырнадцать квадратных метров, другая — семь, и кухня тоже семь.

Наташа поселилась в соседнем подъезде. А Саша, которого Ира раньше защищала, вообще оказался совсем рядом: она — на шестом этаже, он — на седьмом. Они часто занимались вместе русским языком: ему никак не давались правила, приходилось подтягивать. А Лёва остался в старом доме.

В новой школе был мальчик — звали его Лешуня, потому что до Лёши он не дотягивал. Он прибился к Ире, и они часто гуляли, катались на коньках и разговаривали о его тяжёлой жизни — о том, как его учёный папа обижает домработницу-маму и троих детей.

Однажды в школу пришёл Евгень-Евгенич — красивый человек в полосатом свитере и пиджаке. Он сказал, что будет ставить театральный спектакль, прошёлся по всем классам и почему-то выбрал на главные роли Иру с Лешуней. Другим девочкам тоже очень захотелось играть на сцене, и учительница посоветовала им вместе пойти на прослушивание. Евгень-Евгенич согласился всех прослушать, но всё-таки взял Иру.

Начали репетировать. Пьеса была замечательная! Юные пионеры: Ира, которую звали Галя, и Лешуня-Вася шли по лесу. Хлестал дождь, ревела буря, гром гремел — настоящий гром получался, когда за сценой трясли огромным железным листом. И вдруг они увидели иностранного шпиона Евгень-Евгенича. Шпион крался среди деревьев и замышлял нехорошее. Сверкали молнии, Галя и Вася совсем промокли, но не сдались, выследили врага, рассказали о нём своему вожатому, а тот — пограничникам. Шпиона поймали!

Спектакль всем страшно понравился, и артисты много ездили с ним по соседним школам и предприятиям.

Но потом случилось страшное — уже не на сцене, а в жизни. Евгень-Евгенич помогал мальчишкам гримироваться и наряжаться к новогоднему карнавалу, закрылся с одним из них в классе и... Другие дали показания и его посадили в тюрьму. Все в школе шептались, учителя ходили перепуганные…

~ ~ ~

Ирина мама была знатной грибницей. Если бы можно было, она жила бы в лесу и каждый день собирала грибы. Но у неё была другая работа.

Летом на даче она каждое утро бегала в ближайший лес и через час приносила полную корзинку. Находила грибы даже там, где люди уже много раз прошли. Бывало, идёт немножко поздновато. Все уже возвращаются с грибами и говорят ей:

— Вы поздно, мы всё уже собрали.

А она всё идёт и только улыбается. И снова приходит домой с урожаем. Она знала все грибные повадки, могла отыскать их везде. Сразу угадывала, где они притаились.

Мама никогда не ходила в лес в шапке, даже если было холодно, а всегда повязывала платок, как Алёнушка, под подбородком и открывала уши, потому что говорила, что ей нужно грибы слышать. Если уши спрятать, то отыщет меньше.

Вот под этой ёлочкой или в овраге, под поваленной берёзой; там в траве или на этой полянке — всегда знала точно.

Она с грибами разговаривала:

— Вот куда вы спрятались, негодники. Полезайте-ка в корзину.

— Думали, я сегодня не приду? Обрадовались? А вот и нет — я здесь!

Мама научила Иру: крепенькие, пузатенькие белые — живут под ёлками и соснами. Длинноногие подберёзовики — под берёзами. А красноголовые подосиновики прячутся под осинами. Бархатные, кудрявые лисички скрываются в траве, а опята сидят целой командой на пнях. Сыроежки Ира не любила. Какие-то они страшненькие и вечно ломаются. А маслята вообще скользкие, как лягушки. Фу.

Правда, иногда грибы Иру обманывали, всё перепутывали и не находились там, где положено.

Осенью мама иногда договаривалась с начальником на работе, что придёт после обеда. А утром садилась на электричку и ехала в Домодедово. Лес она знала хорошо, никогда не терялась и любила ходить одна, чтобы другие грибы не распугали.

Однажды случилась беда. Из чащи прямо на неё вдруг выскочил огромный кабан. И было видно, что он хочет её слопать. Он бросился, она уронила корзину и... поняла, что сидит на большой ёлке. А внизу никаких веток. Как она туда забралась, и сама не знала.

Кабан разозлился, начал пинать и толкать корзину, все грибы повысыпал и растоптал. Но потом, видно, устал или ему надоело, и он ушёл.

Мама подождала немного, спустилась с ёлки. Это было очень нелегко.

Собрала остатки грибов и пошла из леса. Больше собирать ей не хотелось.

~ ~ ~

В начале июля, на пустынном берегу тёплого моря, где вокруг — только песок и несколько старых разлапистых деревьев, они разбили небольшой палаточный лагерь. Там девчонки и мальчишки — девятиклассники — жили, загорали, купались, резвились, а в свободное от отдыха время работали на виноградниках — за кормёжку.

Надо сказать, дело это было совсем непростое. Разъярённое солнце с упоением поджаривало наши плечи и затылки. Руки саднили от своенравного мочала, которым мы подвязывали виноградные лозы. Вокруг вились и кружились в нескончаемом вальсе какие-то приставучие, злобные насекомыши, жаждущие полакомиться нашей юной кровью.

Проработав часа четыре, все с трудом доползали до разбитого радикулитом грузовика, в котором их — изголодавшихся и утомлённых яростным полуденным солнцем — отвозили назад в лагерь. Они сметали в два счёта немудрёные, но восхитительные котлеты с макаронами, а потом валялись на пляже, болтали, качались на ласковых волнах и приходили в себя…

Но самое интересное начиналось впотьмах. Однажды ночью несколько девчонок — в зыбком свете луны, пришпиленной к чёрному бархату неба, бесшумно прокрались по задворкам к большой мальчишеской палатке. Притаились там, не дыша, опустились на песок и прислушались к звукам, доносившимся изнутри. Они не спали…

Конечно, пришли они совсем не для того, чтобы подслушивать, а за тем, чтобы измазать мальчишек зубной пастой — за вредность. Но их слова заставили разжать вмиг ослабевшие руки, «оружие» выскользнуло и тихо скатилось на песок.

«Ненавистные» мальчишки говорили о НИХ. Разговор был тихий, раздумчивый, полный мягкой мудрости и восхищения НИМИ. А они-то были абсолютно уверены, что для них девчонки — и не люди вовсе, а объекты дерзких насмешек. Существа с косичками, за которые так приятно подёргать.

Это была песня! Живая, искренняя, поэтичная, тёплая, светлая. Все застыли — совершенно обезоруженные и ошеломлённые. Это было так прекрасно и так волшебно — услышать нежную ночную мальчишью серенаду и понять, что у них такие же трепетные и чувствительные души, как и у них самих девчонок.

А назавтра был день Ивана Купалы. Пылал костёр, летели в ночь невесомые, шальные искры, звучали песни. Почему-то самой популярной была «O Sole Mio», которую одна голосистая девчонка всё повторяла и повторяла на бис. Все тихонько подпевали и потом долго-долго сидели — притихшие, — потому что впервые по-настоящему задумались о том, что на свете есть любовь. Искры всё так же взвивались ввысь — неоново-рыжие, танцующие точки и тире: точка тире точка точка, точка точка тире тире, тире точка точка точка, тире тире тире, точка тире тире точка, тире точка точка тире = ЛЮБОВЬ!

Уже в ночи они пустили по лунной морской дорожке свои венки — из бледненьких, тонких цветов и трав, которые сумели надёргать в песках, — и что-то загадали… Конечно, венки уплыли и не вернулись — но это было совсем-совсем не важно.

~ ~ ~

Вальсы.

В далёкие 60-е годы Ира с родителями и младшей сестрой путешествовали по Крыму на старой, доброй и надёжной «лошадке» — машине марки «Победа». Раньше она была дедушкиной, потом досталась папе. Ненадолго остановились в Ялте, и Ира отпросилась погулять по набережной.

Долго шла, наслаждалась солоновато-свежим морским воздухом, пропитанным пряными ароматами неведомых цветов, пока не добралась до городского парка. Там задержалась, увидев, как на эстраде готовился к выступлению небольшой оркестр. Народ потихоньку подходил, собирался в группы, струился, перетекал по площадке в ожидании танцевального вечера. Это было одно из любимых развлечений молодых и не очень людей того времени, ещё не знавших современных ритмов, дискотек и ночных клубов.

С первыми звуками вальса «На прекрасном голубом Дунае» пары начали кружиться, а Ира, словно заворожённая, наблюдала за их плавным скольжением. Тогда все танцевали очень даже неплохо. Один вальс сменял другой, музыканты были в ударе, пары менялись, сладкий, дурманящий вечерний воздух кружил голову, и она всё смотрела и смотрела, не в силах уйти.

Спохватилась только тогда, когда начало темнеть. А ночь там спускается почти мгновенно! Бегом кинулась обратно и добралась до родителей уже совсем в потёмках. Увидев их тревожные лица, тут же покаялась и рассказала о вальсах. Они сами любили хорошую музыку, прекрасно танцевали и сразу же всё поняли и простили.

~ ~ ~

КЛУБ-НИ-КА — какое вкусное слово!

В нём слышится что-то настоящее, земное, клубящееся, божественное и победное. Особенно красиво вот это — НИКА — летящая в порывах ветра ягода-богиня.

Вообще-то слово клубника родилось от старославянского клуб, что означало шар, комок, завиток. Так что она — не о ночных клубах и не о богинях, а о чём-то кругленьком, плотненьком и сочном.

Утром — к грядке, и спелые душистые ягоды — на столе.

Но с клубникой у Иры очень непростая дружба. Когда ей было лет пять, они с мамой отправились по ягоды на Даниловский рынок — на трамвае. На обратном пути ей так не терпелось попробовать клубнички, что она выпросила у мамы парочку ягод и тут же впилась зубами, размазав сок по мордашке (и как только мама могла ей это позволить?). Расплата наступила скоро: сильнейшее отравление. С тех пор её не заставишь съесть немытые ягоды даже под дулом пистолета.

Потом — долго-долго Ира не могла не то, что есть, но даже смотреть на клубнику, а её дух мгновенно вызывал тошноту. Младшая сестра объедалась ароматными красными ягодами, а она выбегала из комнаты…

Шли годы... Лет эдак через десять запах уже можно было переносить, потом он постепенно стал даже приятным. Правда, съесть ягодку она всё ещё не могла, но нюхала уже с наслаждением. Ещё лет через десять решилась откусить первый маленький кусочек — и ничего, выжила. По шажку — всё больше и больше. Следующий десяток лет — и уже съедала целую мисочку. Коварная связь в её голове наконец-то была разорвана — и к Ире вернулось счастье лакомиться этой волшебно-чудесной, солнечно-сладкой ягодой!

~ ~ ~

Люди и звери.

В семье жили кошки, собаки и белая мышь, павшая в неравном бою с котом Тимофеем. Коварный хищник, решив похвастаться своей доблестью, принес ночью бренные останки несчастной жертвы (хвост и задние лапки) и аккуратно положил их на пол прямо рядом с постелью, где спала маленькая Лена. Её реакция утром, когда она открыла глаза, превзошла самые смелые ожидания душегуба!

Летом на даче злодей продолжил свои кровавые похождения, и его жертвам устраивали пышные похороны с цветами. А к надгробному камню прилаживали эпитафию:

«Здесь покоится с миром мышь, замученная жестоким и коварным Тимкой Феличито, он же Терезино-де-Туа-и-Франки-Верней-де-ля-Валетта».

Это зубодробительно-языколомательное имя Ира встретила в одной книжке, и оно врезалось в память. И Лена до сих пор его помнит.

Вообще-то в юности Тимофей был абсолютно всеядным и ненасытым — поглощал всё, что попадалось, отнимая пищу у своей мамы Мурки. Обожал пастилу и солёные огурцы. Характером он обладал вполне нордическим и позволял детям, делать с собой всё, что вздумается: его пеленали как младенца, вставляли соску, и в таком виде он мог спать часами, не выражая никакого недовольства. В вопросах санитарии вёл себя как истинный джентльмен, презирая коробки с песком и предпочитая пользоваться унитазом.

У его мамы Мурки была возвышенная душа, и она грезила о полётах. Первый полёт с балкона 6-го этажа завершился на балконе 5-го этажа, откуда её извлекли при помощи спущенной вниз на верёвке корзины с мясом, в которую она с радостью запрыгнула. Но мятежная Мурка не оставила своей заветной мечты, и настоящий полёт всё же состоялся. В результате стоявший около дома мальчишка был до смерти напуган, когда внезапно ему на голову с небес свалилась кошка. Мурка, не справившись с сильными и непривычными эмоциями, куда-то спряталась, и только спустя несколько дней послышалось жалобное мяуканье, доносившееся из машинного отделения лифта. Сердобольная лифтёрша выпустила узницу — отощавшую и перепачканную до неузнаваемости машинным маслом.

Ещё один кот однажды незаметно выскользнул из квартиры и пропал. Его долго искали, пока случайно не обнаружили в подъезде на подоконнике за металлической сеткой шахты лифта. Кот был в полном ступоре и ни на что не реагировал, пришлось осуществлять операцию по эвакуации пострадавшего. Лифтёрша остановила кабину между этажами, открыла дверь шахты лифта, папа встал на крышу кабины и, кусачками сделав отверстие в сетке, спас беднягу. Осталось полной загадкой, каким образом кот туда забрался.

~ ~ ~

Пришло время, и Ира поступила в институт. Он был «мужской», и там она была среди своих.

Как-то после занятий наткнулась у ворот на Лешуню.

— Откуда ты здесь?

— Поступил на вечерний в Автодорожный, работаю здесь неподалёку.

Стали возвращаться домой вместе.

Однажды отпустили пораньше, она прошла полдороги и увидела запыхавшегося Лёшуню: он спешил из дома, а совсем не с работы. Какой бессовестный обман! Она-то считала его другом, думала, что им просто по пути, а он, оказывается… Не простила вероломства. Расстались.

Лёва как-то заявился в гости, всё такой же красивый, даже ещё лучше — сидел на стуле, смотрел на неё всё теми же влюблёнными глазами и молчал. Пришёл ещё. Снова молчал. Они уже выросли. Он понял.

Саша ушёл в армию и неожиданно написал оттуда письмо. Она, конечно, тепло ответила — тяжело там парню. Ему хотелось продолжения, ей — нет.

~ ~ ~

2

~ ~ ~

Они были совсем юными — ей 17, ему 19, когда впервые встретились, взглянули друг на друга и поняли, что «пропали». Она — первокурсница, девочка-незабудка с чужой планеты — пришла в студенческий театр и увидела его: на две головы выше остальных, усы топорщатся, тёмно-карие глаза необычного разреза стреляют из-под слегка нависших бровей…

Вечером, захлёбываясь от восторга, рассказывала обо всём маме. Та послушала, улыбнулась и вздохнула: «Толя, Толя, Толя...».

Уже девятнадцатилетняя и бесповоротно влюблённая, она спросила себя: «Хочу ли я прямо сейчас замуж именно за него?» Видела его шероховатости: он не был «принцем». Но она очень ясно помнит, как тогда — не смейтесь — стояла с мусорным ведром на лестничной площадке… и её вдруг ударило:

«А ведь всё это — неважно. Главное — он МОЙ человек!».

~ ~ ~

Прошли годы. Всем было уже по сорок, когда вновь объявились прежние друзья.

Первой — беленькая Лена. Но из неё вдруг пробилось и полезло то самое, пугающее. Выслушивать её телефонные жалобы на скандального мужа, подробности о сковородке в качестве аргумента — и всё это на фоне постоянно лезущего в трубку недовольного, требовательного голоса огрызающегося сына — было тяжело и ненужно.

Захотел увидеться Саша. Кризис среднего возраста, не иначе. Окончательное расставание с юностью. Понятно, но зачем?

Вскоре появился Лешуня — отыскал через Наташу. Они встретились втроём в ресторане. К тому времени он много сделал: примирился с папой, защитил диссертацию, организовал автомобильный бизнес с корейцами, взял к себе на работу многих прежних мальчишек-одноклассников. Неожиданно! Порадовались за него.

Ресторан назывался «Сирена» — им владел Лешунин хороший знакомый, известный ресторатор Аркадий Новиков.

Когда открылась дверь в зал, под ногами оказалась… сияющая вода, а в ней плавали громадные осетры. Они с Наташей оторопели, но сообразили, что пол стеклянный и решительно ступили вперёд, хотя было жутковато. Всё было замечательно — и ужин, и разговоры, и воспоминания. Вроде и не было прошедших десятилетий. Вот так встречаешь уже седеющих мальчиков и девочек из своего детства и юности — и понимаешь, что в чём-то вы всё те же. Вместе вам легко и тепло.

Пришло время уходить, но выход перегородила группа японцев: они на четвереньках стояли на полу, смотрели на что-то внизу и возбуждённо переговаривались. А там… один осётр наполовину проглотил другого, и голова полупроглоченной жертвы застряла в пасти агрессора. Это было невероятное зрелище! Две рыбищи слились в кошмарном поцелуе и никак не могут расцепиться. Запомнилось.

Он иногда звонил, что-то рассказывал, но в его историях чувствовалась какая-то нарочитость, натужность. Она встречала таких успешных, вроде всего добившихся, но продолжавших убеждать себя и других, что они «этого достойны». Печальное зрелище. Постепенно источник сам собой иссяк — осталась память.

~ ~ ~

Они прожили вместе долгие-счастливые-штормовые годы. Скрипели снасти, трещал гик, ветер рвал паруса, менялся галс, а иногда приходилось грести вручную. Но корабль шёл, и вновь прилетал мягкий бриз…

Их несла по жизни одна волна.

Она — внутри. Под семью одёжками и двадцатью застёжками. Под грудой камней и обломков, наваленных сверху жизнью.

Под условностями, приличиями-неприличиями и табу.

Увы, до «золотой гавани» чуть-чуть не доплыли. Он не дожил до неё года. Понять, что значит «Пока смерть не разлучит нас» — выпало ей.

Остались память, бесконечная благодарность, светлая печаль и близкие слёзы в глазах…

Бывало, когда они гуляли или путешествовали, подходили люди:

«Извините, в чём ваш секрет? Как построить свою семью, чтобы быть похожими на вас?» — это совсем молодая женщина с огромными, наивными глазами.

Или: «Я все десять дней любовалась вами и теперь просто не могу вам об этом не сказать», — это взрослая седая дама.

Они были единым целым, но оставались разными, дышали в одном ритме, но не перекрывали друг другу кислород — и другие, наверное, это чувствовали.

Тогда давным-давным-давно она не ошиблась…

~ ~ ~

Липовый цвет.

В этих словах слышна тонкая музыка лета, шорох ветвей, нежно скользящее по щеке касание ветра, несущего волнующий, сладкий аромат. А ещё — в них дыхание уюта, заботы, ласки, далёкого детства и… бабушки.

Скромная сараюшка-дача, сколоченная папой из того, что Бог послал. Колченогий столик покрыт желтоватой клеёнкой в розовый и лиловый цветочек. Толстопузенький старичок-чайник посапывает, заботливо укутанный полотенцем. Чашка с разбросанными по бокам голубенькими незабудками и щербинкой на ободке — наполнена до самых краёв обжигающе горячим, душистым липовым чаем…

Уже во взрослой жизни они плыли на маленьком трёхпалубном пароходе по Оке. Тёмная вода. Тишина. Покой. Бесконечные леса по берегам… И тут — пьянящий аромат напоил воздух: сначала — едва уловимый, потом — всё более заметный, и наконец — яркий, глубокий, манящий, медово-ванильный. Он плыл над водой, обнимал сладким туманом, кружил голову, заставлял трепетать ноздри, прикрывать глаза от наслаждения… И было совершенно непонятно — откуда он?

Всматривалась в проплывающий мимо лес — и вскоре поняла: зелень кажется необычно пастельной, тёплой, дымчатой, приглушённой. Будто кто-то бросил горсть бело-жёлтых живых бусинок с ноткой сливочной помадки — и они рассыпались по листве светлыми, солнечными рябинками. Изменчивый, ускользающий природный импрессионизм с его лёгкими, прозрачными мазками… Господи, да это же липа! Целый, огромный липовый лес! Чистый восторг и то самое, почти забытое, детское, карамельно-липовое счастье…

Зацвела липа.

Ах, как тонок аромат...

Вот летит пчела,

прозрачные крылышки

мягко волнуют воздух...

~ ~ ~

Едем. Справа — поле, слева — лес. И вдруг перед машиной пролетает какая-то птица — нездешняя, ярко-голубая. Промелькнула так быстро, что никто не успел сообразить, что это было.

Добрались. Все отправились в лес за грибами, а они с сестрой решили посидеть на опушке. От мелькания листьев, палочек, веточек и бесконечного высматривания грибов скоро начиналась такая круговерть в голове...

Посидели, поболтали, пошли гулять по дорожке. И вдруг сестра хватает за руку:

— Смотри!

И показывает в поле. А среди скошенной пшеницы — та самая загадочная голубая птица.

Подошли ближе. Да это же волнистый попугайчик! Отлетит на пару шагов, снова сядет и ждёт. Накинули на него куртку, посадили в корзинку, накрыли сверху. Вернулись на дачу. Среди полезного чердачного хлама отыскали старую клетку.

Вечером домой приехали уже вместе с попугайчиком. Два дня он не переставая ел. Оголодал, бедняга, в поле. А потом начал разговаривать. Но так тихо, что нельзя было разобрать ни слова. Записали на магнитофон, включили на полную громкость. Для начала он представился:

— Кеша.

А дальше понеслось такое… Самыми приличными были: «Пойдём покурим» и «Бабка своло…». Остальное — не для печати.

Выпустили Кешу полетать. Он вёл себя, как злобный птеродактиль. Стали присматриваться, что ему нравится, а что нет, и быстро сообразили, как с ним обращаться. Сразу стал общительным и ласковым. А потом вдруг громко и отчётливо произнёс:

— Кеша — пушистая птичка. Кеша — красивая птичка.

И вскоре начисто забыл прежние сомнительные шедевры.

Попугайчик начал придумывать новые слова. Сократил длинные фразы, и у него получилось: «Кеша пушичка», «Кеша красичка». Забавно и так мило! А когда кто-то болел, птичка тоже отчаянно кашляла.

Кеша летал по всей квартире, нигде не безобразничал. Только в своём любимом углу, над дверью, немножко покусывал обои. Вечером сам шёл спать, залетая через открытую дверцу клетки. Но иногда разгуляется. Услышит:

— Кешенька, пойдём спать.

Сразу садится на дверь и начинает бегать туда-сюда с деловым видом — мол, не до вас мне, у меня тут важные занятия, не желаю спать.

Услышит в ответ ласковое: «Ну пойдём, Кеша, пора, уже поздно», — соглашается и прыгает на руку.

Так и жили. Зайдёшь иногда в комнату, а мальчики спят вместе на ковре. Большой лежит на спине, а маленький — у него на плече, прижавшись к шее. Оба одного цвета.

Кеша прожил одиннадцать лет. Его похоронили в парке, в Голосовом овраге, у ручья, под высоким деревом. Часто приходили к нему — постоять, вспомнить, положить цветы.

~ ~ ~

Она жила на Валдае, на крутом берегу красивого озера. В глубоком овраге, под огромной упавшей сосной, ещё совсем молоденькой лисичкой она выкопала большую уютную нору. Каждый год она растила в ней своих малышей, которые потом куда-то уходили — наверное, на тот большой остров, что совсем рядом.

Проснувшись с рассветом, она шла за добычей. Внизу на берегу удили рыбу добрые люди. Садилась поодаль, смотрела на воду, на которой играли солнечные зайчики, жмурила глаза и терпеливо ждала.

Когда рыбакам попадалась мелкая рыбёшка, они всегда бросали её лисе. Дождётся, когда на траве соберётся побольше, аккуратно возьмёт всех в пасть — и назад, к малышам.

Уж как они рыбку любят! Повизгивают от нетерпения, отталкивают друг друга, норовят ухватить побольше. Но она приносит ровно столько, сколько нужно, и строго следит, чтобы досталось каждому…

Любили отдыхать, на Валдае. Тянуло туда и летом, и зимой.

Вокруг — почти таёжные, мшистые леса, воздух — какого нигде больше нет, тёмная, прозрачная вода. Простор. Сказка. Приедешь, и через пару дней приходит лёгкость и вырастают крылья.

Озеро зовётся Ужин, но это совсем не об искушении вкушения, а о «вот такой ужины», поэтому и УжИн. На высоком косогоре, среди старых, задумчивых сосен, стоит нежно-бирюзовая сталинская дача — любил он там отдыхать. А рядом — россыпи земляники, малины, черники. За дачей, в овраге, и жила лиса.

Зимой было занятно бродить-петлять по её следам, но встретилась она только однажды. За ночь намело огромные сугробы, с сосен свисали тяжёлые снежные лапы. Она остановилась на дорожке и замерла в пол-оборота — огненная, пушистая красавица на белом-белом снегу.

Взглянула, отвернулась и медленно пошла дальше по своим лисьим делам.

А летом её часто встречали на набережной. Сидит, дожидается угощения, а потом трусит по траве домой с уловом. Худющая, драная какая-то, смотрит недобро — своими жёлтыми, звериными глазами. Рыбёшки свешиваются из пасти: хвостики — слева, головки — справа. Однажды насчитала восемь штук… Ах, как же хорошо там было!

~ ~ ~

И кто только придумал эти тополя? Нет, в общем-то — ничего против них не имею. Дерево как дерево: растёт быстро; воткнул палку — и больше никаких забот — сама заколосится. И тень дают — так приятно побродить под ними, протянувшими друг другу ветви у тебя над головой: уютно, покойно, прохладно…

А когда по весне они выбрасывают серёжки — вдруг, однажды утром, выйдешь: все дорожки-тропинки усеяны зелёными веточками соцветий. Такими… клейкими, маслянистыми, пахучими. Наступаешь — и они приятно похрустывают под ногами. Втянешь носом воздух — и ноздри защекочет их свежий, терпкий, бодрящий, смолистый дух. Правда, дома потом приходится отмывать подошвы, но это — не самая страшная расплата за удовольствие похрустеть…

Но вот в июне в них точно вселяется бес, и они принимаются извергать облака пуха — прямо какая-то безумная пуховая фабрика: пуховики бы набивать.

Ох уж этот зловредный, вездесущий тополиный пух: он забивает глаза и нос, превращает ресницы в одуванчики, собирается в огромные сугробы во дворе, лениво перекатывается по дорожкам лёгкими, мягкими «снежными» комьями, взвивается в воздух маленькими, стремительными смерчами у подъездов, а после дождя превращается в сбившуюся, неопрятную, сероватую вату… Каким-то неведомым образом он пробирается в квартиру — коварно прячется, таится по углам и щелям, ловко уворачивается от веника…

А вот когда тополям делают радикальную стрижку — и они стоят безобразно обнажённые, жалкие, угловатые, корявые — не деревья, а чудища какие-то из ужастика — становится их безумно жалко. Ждёшь, когда они снова опушатся и похорошеют.

Нежный белый пух

под моими ногами.

Боязно ступить...

Тихо подкралось лето —

набросило дымный плед.

~ ~ ~

О, дивный остров Валаам.

Чуден Валаам! С его почти таёжными, дикими лесами, прорезанными извилистыми заливами, молчаливыми внутренними озёрами, монастырями, скитами, храмами, седыми валунами, отвесными берегами и соснами — то застывшими на уступах, как усталые старцы, то отчаянно цепляющимися за скалы, как отчаянные подростки. С дивными песнопениями в храме, когда чистые, хрустальные голоса возносятся над сводами и уплывают под самый купол...

Даже искупались в одном из маленьких озёр, когда остальные ушли вперёд. Лес, стоящий вокруг стеной… спокойная, тёмная, тихая водная гладь — плывёшь и соприкасаешься с вечностью… Правда, наш восторг и духовный подъём поубавились, когда совсем рядом в воде заметили приподнятую головку любопытной гадюки. Вот так всегда — только проникнешься, и надо быстро выбираться на берег, хватать в охапку одежду и бежать.

От парохода всех повезли на катере на другую сторону острова — туда, где стоит главный храм, Спасо-Преображенский. У берега был пришвартован старый-старый пароходик, где в те времена останавливались паломники (гостиницы тогда ещё не было). Он выглядел ровесником дедушки, а обстановка внутри была, как бы помягче сказать, пионерская. Мы подумали, что, пожалуй, не стали бы ночевать в таком месте даже ради высокой духовности.

Обратно на катере не поехали, а решили вернуться к пароходу пешком. Это было очень по-нашему — пойти своим путём. А он был неблизким, но того стоил. Когда остаёшься один на один с местом, ты выращиваешь волшебные нити связи с его душой — с genius loci, гением места.

Это ощущение потом долго не отпускает. Вообще-то — никогда.

~ ~ ~

Спустя двадцать лет — повторили прежнее путешествие. И то, что увидели, бесконечно опечалило.

На пристани, у знакомого крутого берега с сильно подросшими деревьями, стояла стандартная рубленая деревянная лавка с сувенирами — коммерция как-то слишком бесцеремонно и назойливо сразу лезла вперёд, расталкивая сосны.

Вздохнули и углубились в лес, с наслаждением ступая по мягкой, пружинистой дорожке, покрытой опавшей хвоей. Там — всё как раньше. А какой воздух — аромат тишины и покоя!

В нём — сладковатая терпкость смолы, резковатая, с лёгкой горчинкой свежесть хвои, тёплый, будто чуть выцветший запах сухих иголок, влажные, землистые нотки мха… Иногда — что-то неуловимо пряное или медовое… особенно там, где сквозь густой занавес ветвей пробиваются солнечные лучи и соскальзывают на землю, согревая её и заставляя дышать.

Вот и ферма… Но что это?

Вместо лугового раздолья, окаймлённого смотрящими в бесконечно высокое небо деревьями, нас встретило «офонаревшее» пространство — огороженное решёткой, местами покрытое плиткой… И снова лавка, где продавали молоко, творог, сыры и ещё какие-то баночки…

В отчаянии развернулись и побрели в сторону запомнившейся деревянной церквушки, похожей на сказочный замок, решив немного пройти по тому самому пути, по которому двадцать лет назад — окрылённые, напитавшиеся валаамской чистотой, исполненные покоя — возвращались к пароходу.

Встретили шлагбаум с табличкой: «Посторонним в...».

Погрустневшие, вернулись назад. Вот ведь как бывает: коммерческий напор убил живую душу места, гений отступил, и разыскать его теперь непросто. Он откроется, увы, не всякому.

Остались поднятый двадцать пять лет назад чёрный камень-диабаз и маленькая иконка Валаамской Божьей Матери — защитницы ищущих духовного покоя.

~ ~ ~

Всегда была созданием водоплавающим. Прилично держалась на воде лет с пяти, но плавала только «народным» брассом — не опускала голову в воду. Как черепаха.

Вышла на пенсию и стала ходить в бассейн. По утрам, когда народу поменьше.

Там тренировались девочки-синхронистки из школы олимпийского резерва. Они разминались в большом бассейне, а потом уходили в свой маленький — и там уже отрабатывали фигуры высшего пилотажа.

Однажды увидела под водой, как в метре по соседней дорожке плывёт девочка. Вот оно! Стала подсматривать и учиться.

Ныряла. Подмечала технические тонкости: руки, ноги, голова, тело…

И все стили подчинились, даже баттерфляй.

Стали замечать местные тренеры. Один из них как-то подозвал к бортику и подсказал, что рука не совсем идеально выпрямляется, когда плыву кролем. Показал — быстро исправилась, скорость увеличилась, усталость ушла.

Тренеры давали частные уроки жаждущим научиться плавать. Кто-то попросил продемонстрировать поворот у бортика, когда потерял надежду объяснить технику своему великовозрастному ученику. Ученик присмотрелся и начал делать что-то уже гораздо более похожее на правильный поворот.

Но через несколько лет носоглотка поссорилась с хлорированной водой. Беда…

Подыскала бассейн с морской водой. Её очищали электролитически.

Плавать было так приятно. Но бассейн небольшой, дорожки узкие, и много слегка шевелящих ластами пенсионеров. Они сразу невзлюбили — «мутила им воду».

Гневались, жаловались в администрацию: «Она даже баттерфляем плавает — посмотрите!»

Пыталась договориться, предлагала выделить одну дорожку для тех, кто хорошо плавает, но никто не внял. Пришлось ретироваться.

Потом плавала только на отдыхе, и отдыхающая публика всегда собиралась посмотреть: «Вы бывшая спортсменка?» — «Нет, я сама научилась». — «!!!»

Однажды в Словении, в отеле у озера Блед, была одна в бассейне утром. Сначала заинтересовался один японский турист, потом второй, третий — и наконец целая команда.

Они каждое утро приходили любоваться и в конце заплыва дружно и радостно аплодировали.

Мораль сей басни такова: можно научиться всему, если сильно захотеть.

~ ~ ~

Парящее чудо...

Эх, понимаю их, пернатых! «Вот так бы разбежалась, подняла руки и…»

Ощущение скорости околдовывает.

Встречный ветер крепко обхватывает тебя, держит, не пускает... ты разрываешь его объятия и летишь:

на беговых коньках по искрящемуся льду,

с отвесной скалы — в синеющее далеко внизу окошко воды,

на лыжах — с крутой, высоченной горы…

Ух, дух захватывает!

Правда, внизу может быть бах и шлёп, но это уже мелочи.

Главное – ведь летала!

~ ~ ~

«Звёздная ночь», Ван Гог, 1889 год.

Ночи ясны. Небо глубоко и огромно. Оно притягивает. Хочется смотреть и смотреть, запрокинув голову, или опуститься в мягкую, прохладную траву, лечь, замереть от переполняющего тебя восторга и раствориться в первозданности.

Детство. Дача в Кратово. Двоюродный дядюшка показывает звёздное небо и кольца Сатурна. Большое окно, расчерченное квадратами, стол, маленький телескоп на нём, состарившиеся вещи, исчезающие в темноте чердака, небо, до которого вот-вот дотянешься рукой…

Пионерский лагерь, юные астрономы, тихая ночь, поляна, звёздные россыпи как горсти сияющих жемчужин на чёрном бархате. Молния Кассиопеи и маленькая арфа Лиры с бело-голубой Вегой. Распластал крылья Лебедь с ярким Денебом в хвосте, рядом — Орёл с острым глазом Альтаиром. Над далёким лесом — облачко пушистых пчёл — Улей…

Дыхание перехватывает от красоты. И совсем не чувствуешь себя песчинкой в бездне мироздания. Небо принимает тебя.

Август. Украинская степь, белая дорога, антрацитовый купол неба. Мягко-пуховый Млечный Путь, звёздопадный фейерверк. Стремительные, юркие падающие звёзды притягивают, увлекают за собой, подхватывают: отталкиваешься от одних, перепрыгиваешь через другие, уворачиваешься от третьих и уносишься туда — в бесконечность Вселенной…

А загадывать желания — к чему?

~ ~ ~

Однажды тёплым летним вечером шли вдоль речки. Постепенно темнело, и вдруг впереди, в сгущающихся сумеречных тенях, заметили свет — неровный, колеблющийся, непонятный… Потихоньку подкрались ближе — и открылась сказка.

Тёплый воздух струился над землёй, поднимался вверх, и в его потоках вились, кружились, петляли и перемигивались светлячки. Их были сотни, и их загадочные танцы завораживали. Сияющие, совершенно очумевшие и потерявшие осторожность от любви, они садились на руки, на лицо, на одежду. Словно попали в таинственный, призрачный лес на далёкой планете из фильма «Аватар». Ощущение полной нереальности и сюрреалистичности…

На следующий день их, увы, уже не было.

А ведь взрослые светлячки живут всего несколько дней. Они ничего не едят, только ищут любви и вскоре умирают. И оттого их танец так щемяще прекрасен:

в нём угадываются то лёгкие скользящие повороты вальса;

то стремительные виражи танго и неожиданное замирание;

то загадочный танец-импровизация, у которого и названия нет, но есть душа.

А вместо музыки — тихий шелест листвы, приглушённые разговоры птиц, шуршание неведомых ночных охотников и шум бегущей воды...

~ ~ ~

Летним днём, когда московский асфальт плавился от жары, а раскалённый воздух превращал щёки в помидоры, перебежками возвращались домой. Упали на скамеечку в тополиной тени — немного отдышаться. На соседней сидела пожилая дама: приятное, доброжелательное лицо, внимательные, умные глаза. Несколько минут приглядывались друг к другу, а потом завели незатейливый разговор о погоде. Слово за слово — и беседа перетекла в воспоминания о путешествиях.

Она рассказывала, как в далёкие советские времена чудом поехала в круиз — из Ленинграда в Одессу. 21 день. Море. Берег. Лайнер. Страны и города, о которых простая служащая министерства раньше и помыслить не могла. Когда на работе предложили этот круиз, глаза у неё загорелись, и дыхание перехватило — вот оно! Но, услышав, какую сумму нужно выложить, она погрустнела: это были все их с мамой сбережения. Вечером, вздыхая, она рассказала историю маме, посетовав: так жаль отказываться, но уж слишком большие деньги, отдашь — а жить-то дальше как? А та вдруг: «Знаешь, поезжай. Потом разберёмся. Как-нибудь справимся».

И она поехала, и ни разу в жизни не пожалела. Теперь, одинокими, бессонными ночами, она вспоминает ту сказку, которую подарили ей судьба и мудрая мама.

Иногда нужно решиться на что-то невозможное и запретное, чтобы потом было о чём с теплотой вспоминать долгими ночами.

~ ~ ~

Жара. В утомлённом, дрожащем воздухе, ленивыми потоками плывущем ввысь, кто-то трепещет крылышками, жужжит, стрекочет. Ноздри щекочет запах сухой травы и чего-то волнующе сладкого, пряного. Налились тяжестью почти созревшие колосья, кое-где видны небольшие полоски жнивья. Вишнёвые деревья в саду бессильно опустили ветви, не в силах держать обильный урожай. На террасу просачивается ароматный запах вишнёвого варенья, первые баночки которого уже стоят бок о бок на полках. Нежного, вкусного, без косточек.

Ах, какое же это счастье — просто жить, дышать, слушать, смотреть, ощущать! И мысленно возвращаешься в те бесконечно далёкие времена, когда проводила лето у бабушки в подмосковном Дмитрове. Видишь трещины в тёмных брёвнах старого двухэтажного дома с двумя подъездами, где она жила, высокое крыльцо со скамейкой, козырёк над ним, тяжёлую дверь. Кладёшь руку на приятно гладкие перила, натёртые до блеска прикосновениями вереницы поколений жильцов. Она скользит вверх, туда, где в лучах света, просочившихся сквозь маленькое окошко, резвятся пылинки. Вдыхаешь воздух, пропитанный слабым запахом старого дерева. Слушаешь лёгкий скрип деревянных ступенек под ногами, обутыми в сандалии. Взбегаешь на второй этаж.

Дверь квартиры справа не заперта — заходишь в прохладный, тёмный коридор и распахиваешь дверь бабушкиной комнаты. Она куда-то вышла. Раздаётся знакомый мелодичный бой больших деревянных часов с золочёными стрелками, примостившихся на комоде. Рядом — телевизор с огромной линзой перед крошечным экраном. Слева — большой коричневый потёртый кожаный диван с деревянным изголовьем и моя сбывшаяся мечта — пианино «Заря», подаренное бабушкой. Справа — печка, а к ней привалился кот Васька серо-зелёной масти, жмурится, поглядывает на меня своими жёлтыми глазами, нервно постукивая хвостом по деревянным красновато-коричневым половицам, ждёт чего-то.

Подходишь к окну, в нём открыта малюсенькая форточка, скрипучая, с вечно заедающей защёлкой, наверное, из-за того, что зимой к ней привязывают тяжёлую сетку с продуктами и отправляют прогуляться. А за окном — приволье, обещающее так много беззаботных дней! Во дворе согнулись, устав от прожитых лет, деревья, бережно укрывающие нас, детей, от жаркого солнца. Пахнет летом и свободой. Недалеко от дома, за слегка покосившимся щербатым забором, — две огромные владимирские вишни, на которые ты скоро вскарабкаешься и, оседлав толстую ветку, будешь жадно срывать крупные, тёмные ягоды. Вкус у них особенный: одновременно сладкий и терпкий. Перепачканная соком, капающим с пальцев, почувствуешь себя бесповоротно счастливой, лёгкой, почти невесомой, и впереди у тебя будет целая жизнь…

~ ~ ~

Идёшь неспешно, наблюдаешь, разглядываешь самые мелкие, ускользающие детали, восхищаясь причудливыми линиями, нарисованными природой. Плавным изгибом зелёных холмов, расчерченных рядами виноградников, завораживающим полётом аиста, обнимающего небо своими сильными крыльями, совершенной красотой лугового цветка, прихотливым узором на крыльях опустившейся на него бабочки, филигранью зубцов на стройных ножках кузнечика, качающегося на сухой былинке, или, о нет, изяществом полупрозрачных пальчиков лягушки…

Такое раскрепощает, отгоняет тревоги, отодвигает ненужные мысли, дарит покой и исцеляет, возвращает туда, где свобода, беззаботность, гармония, лёгкость и почти утраченная способность по-детски искренне и доверчиво удивляться жизни.

Воскресное утро. Зной наконец обессилел и отступил. Воздух посвежел, и ласковый ветерок поглаживает кожу лёгкими прикосновениями своих прохладных ладоней. Над головой плывёт приглушённый расстоянием звон колокола, созывающий прихожан на воскресную службу. Велосипедисты энергично крутят педали и проносятся мимо, повинуясь изгибам тенистой дорожки, петляющей вокруг озера. Мягко шелестит по рельсам проносящийся мимо поезд. Тихо струится вода из источника у подножия горы. Виноград ещё зелен, пока.

А на табличке над источником — слова, которые можно перевести так:

Пылающий гнев тёмных времён никогда не угасает,

Не утихают вопли сожжённых душ,

Костры продолжают гореть,

Вода течёт…

Сильно, но как-то чересчур уж мрачно. Ну нет, это не про нас. А вдруг всё-таки? Нет, настроение всё равно лирически-восторженное, тянет совершать подвиги.

~ ~ ~

В гости пожаловала первая пчела. Предложила ей варенье, но неблагодарная отвернулась. Вспомнилось, как однажды, в необыкновенно тёплый и солнечный февральский день, неожиданно обнаружила в лужице растаявшего снега беспомощную, намокшую и едва живую бабочку. Выудила её, принесла домой, обсушила-обогрела. Бедняжка расправила крылышки и похорошела. Она прожила в квартире с месяц, пугая и развлекая приходивших учеников. Чувствовала себя прекрасно, летала, питалась фруктами. Особенно увлекалась яблоками, трогательно раскручивая свой хоботок и высасывая из них сок.

Бабочка любила отдыхать, сидя на занавеске, поближе к свету. Печально, что их век так недолог.

~ ~ ~

Ох, уработалась я сегодня, устала — с самого рассвета не продохнула. Да и макияж, похоже, попортила. На сальсу вечером уже не полечу.

Королева наша капризная — только самую лучшую пыльцу признаёт, а я ещё и норму на сегодня не выполнила…

Дома дел невпроворот: в улье прибрать, детишек накормить. О муже позаботиться — утешить, массаж сделать, приласкать: должность у него ответственная, начальник охраны, выматывается за день. А кто, как не я, ему поможет?

Уфф… Вот только глаза прикрою — и вздремну минутку-другую…

~ ~ ~

3

~ ~ ~

Бродили поздним вечером по Римскому форуму. В это время здесь особенно красиво: воздух свеж, туристов нет, лучи прожекторов выхватывают из тьмы древние арки, храмы и дороги, а вдалеке темнеет Палатинский холм, где, по преданию, Ромул начал строить город почти три тысячи лет назад. На фоне холма Форум выглядит сказочной декорацией и светится призрачно и таинственно. От ушедшего античного величия Рима осталось немного, но и этого достаточно, чтобы представить, как оно было.

Снова задержались у бронзовой Капитолийской волчицы, лениво поглядывающей на нас с высокого пьедестала, — скольких она уже повидала на своём веку. Волчица — древняя, довольно страшненькая и мелкая — размером с лабрадора, а Ромул и Рем, добавленные позже, — совсем лилипуты.

И вдруг в дыхание тишины вторглось что-то чуждое, тревожное, нарушающее дремотный покой древнего города: сначала едва слышно, потом всё громче и громче… Музыка, Carmina Burana! Они спустились с холма и заторопились на звук — он доносился со стороны Колизея. За освещённым кольцом фасада увидели сцену, на которой оркестр репетировал знаменитую кантату Карла Орфа.

Прошли через Арку Константина, опустились на неровные, отполированные временем камни мостовой, по которым когда-то катились колесницы и маршировали легионеры, — и заворожённо слушали, слушали…

Удивительное, почти нереальное ощущение: сидишь прямо на пороге истории и вслушаешься в музыку судьбы — страстное и отчаянное обращение к богине: «O Fortuna…»

Музыка нарастает, пульсирует, закручивается словно гигантский смерч, от которого невозможно спастись. Такова жизнь — во всей своей мощи, первобытности, драматизме, непредсказуемости, непостоянстве.

Всё было потрясающе красиво и символично: музыка, место, время. Они словно попали в мистическую воронку эпох... Совсем не хотелось уходить, пока не осознали, что метро закроется через четверть часа.

~ ~ ~

Девятый этаж.

Тёплый сентябрь в Ницце. На Английской набережной, среди дефилирующей публики, отдыхают клошары. Сидят себе, медитируют, обходить приходится. Вечером спустятся к морю, примут ванну, простирнут одежонку, разложат её на тёплой гальке подсохнуть, снова наденут. Остальные в ужасе отползают.

Возвращаемся с пляжа, огибаем шикарный отель, который стоит-красуется на самой набережной. Видим: в проулке толпа, все смотрят вверх. А там, на последнем, девятом этаже, на внешней стороне балкона стоит старичок в трусах и майке. Носки ступней между прутьями перил, пятки висят в воздухе. Держится только руками. Хочет разжать пальцы… Может, проигрался в казино? Или съел чего-нибудь?

Внизу суетится полиция. Старичок вот-вот спрыгнет. И тут на балкон выходит женщина-спасатель. Начинает с ним разговаривать. Он отрицательно мотает головой, прогибается всё дальше, одну руку уже отпустил. Все замерли, не дышат…

Толпу оттеснили. Ушли. Жутко.

На следующий день — никаких трагических новостей. Похоже, старичка спасли.

А назавтра сын с невесткой перевалили через Альпы из Австрии во Францию и спустились как раз недалеко от Ниццы. Смена декораций. Смена действующих лиц…

Италия, Римини. Прямо напротив гостиницы, на самом краю крыши девятиэтажного дома стоит парень. Он размахивает руками и что-то выкрикивает, опасно наклоняясь над пустотой. А внизу, отчаянно жестикулируя и крича, бегает крупный дядька.

Между ними идёт диалог на грани абсурда и жизни-смерти. Поговорили «душевно». Договорились.

Парень спустился, и дядька заключил экстремала в объятия.

Рассказали, что это был возлюбленный его дочери. Спасался от разъярённого отца на крыше и угрожал спрыгнуть вниз, если тот не согласится на их брак. Папа, конечно, согласился. Не захотел смертоубийства.

Вот такие итальянские страсти. Прямо Монтекки и Капулетти. Слава богу, на этот раз всё закончилось миром.

~ ~ ~

Сентябрьский ранний вечер. Море в Ницце — такого дивного, прозрачного, зовущего оттенка, что сразу понимаешь, почему этот берег называют Лазурным. В нём и синь, и бирюза, и свет, и безмятежность, и глубина, и тайна...

Галечный пляж тянется неширокой полосой — между пальмами, высоким парапетом Promenade des Anglais — Английской набережной — и кромкой воды. Заходишь — и дно сразу ускользает вниз из-под твоих ног. Тёплая вода подхватывает, мягкой волной обнимает тело, тихо-тихо покачивает, поглаживает, баюкает...

Переворачиваешься на спину, раскидываешь руки… Глаза вбирают нежную, чуть приглушённую, утомлённую за день голубизну неба… Паришь — между морем и небом… хочется, чтобы это мгновение растянулось навсегда...

Выходишь на берег — свежая, новая — море слизнуло усталость с твоего тела, растворило её в своей бесконечности и унесло прочь. Душа чиста и хочет воспарить.

Накидываешь на себя парео и вдруг замечаешь: муж как-то слишком настойчиво смотрит на тебя и делает глазами знаки. Осторожно поворачиваешь голову туда, куда указывает его взгляд — и видишь: совсем рядом клошар, с сияющей физиономией, ошалевший от восторга предвкушения, выскакивает из своей несвежей одежды, оставляя её неаппетитным ворохом буквально в паре метров от тебя, — и с разбегу плюхается в твоё чистое, великолепно-чудесно-восхитительно-незабываемо-ласковое море…

Ох… А ты-то думала, оно — только твоё?

~ ~ ~

Австрийские горные речки. Прозрачнейшая вода, несущаяся из-под самого неба, прогрызшая себе дорогу в скалах. Спешит, сердится, натыкаясь на камни, напрягает голос, бурлит, пенится, закручивается в водовороты, падает отвесно, выбивает в камне глубокие омуты, вздымает туман водяных брызг. Всё быстрее и быстрее, поток уже ревёт, беснуется, стиснутый отвесными скалами, и, наконец, выкатывается на отмель, покрытую мелкими камушками, затихает, течёт лениво, спокойно меж пологих берегов, поросших соснами, отдыхает — до следующего взрыва. Бег наперегонки с вечностью. Мощь. Стихия.

Если бы я была Ван Гогом, обязательно написала бы эту воду — волнующуюся, бьющуюся, кипящую среди камней, завивающуюся в затейливые пенные дуги, вихри, виньетки, запятые — крупными мазками, нетерпеливыми, быстрыми.

..

~ ~ ~

Они бродили по одним дорожкам в парке. Начали здороваться, потом познакомились. Забавный дедок: в 80 лет бегал как заведённый, слушал аудиокниги под липой, решал судоку. А за обедом каждый день принимал рюмочку крепкого.

Детдомовец: во время войны мать сдала их с сестрой и уехала во Владивосток. Попали в разные детские дома. Учился хорошо, и руки были на месте. Отслужил на флоте, разыскал сестру, не срослось, потом поехал к матери — не прониклась. Увидел на стене объявление: приглашали в Москву, в ЗИЛовский рабфак, с общежитием. Поехал.

Об отце ничего не знал. Только имя. Но нашёлся человек, который его не оттолкнул, — младший брат отца. Он жил в Москве, работал в МИДе, рассказал, что отец был военным, но после войны вернулся законченным алкоголиком и через несколько лет умер. Про детей не вспоминал. Вот такая судьба поколения.

Отучился, женился, родил сына и дочь. Воспитывал в строгости, по-другому не умел. Дядя хотел устроить его к себе, но жена его панически боялась двух вещей — заграницы и собак. Поэтому за границу не поехали, а в парке с мужем она никогда не гуляла.

Всю жизнь проработал на ЗИЛе. Очень организованный — всё у него по плану и во всём распорядок: подъём, отбой, прогулка два раза в день — как штык.

Ждал её каждый день под любимой липой, издалека выглядывал, улыбался. Слушал и ахал: «Ира, ну ты прямо всё на свете знаешь». Смешной. Однажды, в День Военно-морского флота, рюмочку предлагал — прямо там, на скамеечке, от души, как другу. Увидел её расширившиеся глаза, стушевался, извиняться начал. Очень сокрушался, как же без неё останется.

А её прогулки и разговоры с чудесным Николаем Васильевичем в тот тяжёлый момент очень поддержали…

~ ~ ~

Памяти друга.

Они не были особенно близки, даже в студенческие годы. Сложно найти двух настолько непохожих людей: «волна и камень, стихи и проза, лёд и пламень».

Но он неожиданно позвонил, узнав, что не стало её мужа. Сам к тому времени осиротевший, набирая номер, просто послушался сердца: нужно помочь, поддержать...

И ведь действительно помог, хотя не совсем так, как ему виделось.

Поначалу она не выдерживала и брала отпуск на месяц-другой, чтобы снова вернуться. В сердцах удаляла переписку. Однажды они вдрызг разругались, что для неё абсолютно нехарактерно. Он жил на разрыв, был грешным и преданным, материально помогал совсем незнакомым людям. Кормил всех окрестных бездомных котов. Общение с ним — таким нестандартным, порывистым, умным, интересным, часто категоричным, парадоксальным, невозможно патриотичным, мятежным, чувствующим, временами буйным — много ей дало. И главное — научило находить взаимопонимание и строить отношения с человеком, который так сильно от неё отличался.

Она называла его попытки проникнуть на запретную территорию сталкерством, а он сравнивал их разговоры с прогулкой по минному полю. Но она разглядела за его внешней необузданностью и резкостью нежную душу. Он принял то, что она избегает длительных и бурных дискуссий и предпочитает лишь обозначить свою позицию. Когда он слишком увлекался, она по-дружески шутила: «Евгений, не говори красиво!» А он: «Общение с тобой для меня бесценно!»

Они болтали обо всём: о жизни, людях, семейных сложностях, о родителях, бабушках, дедушках, детях и внуках, о прошлом и будущем. О музыке (у него был идеальный слух, чего у неё и близко нет), о кино, книгах, философии, религии, науке и образовании. О поэзии, живописи (сокрушался, что тут он хромает) и об очень-очень личном. Увы, больше этого не будет.

Он частенько повторял: «Сделаю, если не вымру». И вот… вымер…

«Спасибо, Женя. Буду помнить.»

~ ~ ~

Больничная повесть в восьми главах.

Глава 1.

Больница — место, где вмиг меняется привычное — ты с налёту плюхаешься и тут же, захлёбываясь, погружаешься в нескончаемую круговерть: люди, люди, люди — пациенты, врачи, медсёстры, консультанты, посетители — лежат, сидят, ходят, снуют, как на вокзале. Таблетки, уколы, капельницы, исследования, процедуры, операции, завтрак, обед, ужин — и снова всё сначала…

Только когда немного очухаешься и научишься во всём этом жить, начинаешь с увлечением изучать человеческие характеры и истории.

За те десять дней, что там провела, одна за другой промелькнули с дюжину соседок по шестиместной палате и несметное количество врачей, медсестёр и медбратьев — подсчитать которых, честно говоря, была не в силах. Среди них были профессиональные, умелые, заботливые, сочувствующие, человечные, аккуратные и расторопные. Но были и равнодушные, высокомерные, безразличные, раздражительные, язвительные, медлительные и попросту растяпы.

Одни разговаривают с тобой участливо, тепло, с улыбкой. Другие — холодно, тускло, никак. А кто-то — вообще как будто перед ним не живой человек в беспомощном состоянии, а некая единица без лица, пола, возраста и души…

Глава 2.

Нянечек там вообще нет — всё делают медицинские сёстры и братья. Не только уколы, внутривенные и капельницы, но и все не слишком возвышенные гигиенические процедуры. По наблюдениям и после внимательного изучения «настенной живописи» в коридоре становится понятно, что видовое разнообразие медицинского персонала строго упорядочено.

Дипломированные — очень важные. Всё умеют, за всё отвечают: процедуры, уход, бумаги — ещё и младших натаскивают.

Помощники-середнячки делают то, что попроще: давление-температуру померить, таблеточки раздать, укольчик в нужное место. Работают под присмотром старших — от греха подальше. А если возьмутся не за своё — жди беды: дырки в венах, синяки на руках-ногах-пузике, нервы — в клочья.

Ассистенты по уходу — эти на подхвате. Кормят, моют, перекладывают, усаживают, поддерживают, поднимают. Могут и что-то посложнее сделать… если, конечно, им позволят. Всегда готовы и появляются по первому звонку.

Конечно, они были очень разными. Но самый примечательный из них — Леопольд Великолепный. Короткая стильная стрижка, усы и бородка в духе Арамиса в исполнении Игоря Старыгина. Искромётный, подвижный, энергичный, обаятельный — он порхал по палате, виртуозно втыкал иглы в вены, шутил направо и налево.

А как он вёл слабых после операции бабулек в туалет! С потрясающей грацией танцора: спина прямая, правая рука — под лопаткой партнёрши, ближе к позвоночнику, локоть согнут и изящно приподнят. Левая — чуть на отлёте, локоть в сторону и вверх, в ладони покоится дамская ручка. Элегантно, надёжно и устойчиво! И ведь не только вёл, но ещё и — извините за интимные подробности — снимал и надевал трусики.

Все девчонки-медсёстры в его присутствии расцветали и распушали пёрышки — улыбались, двигались грациознее, начинали ворковать: их голоса теплели, становились грудными и бархатистыми. Артист!

Глава 3.

Клиника была университетская, и кроме врачей, приват-доцентов и профессоров, там водились ещё практиканты, докторанты (аспиранты по-нашему) и прочие ещё не вполне доучившиеся личности. Эти, поглощённые стремлением выглядеть умелыми и профессиональными перед своими маститыми наставниками, смотрят на тебя исключительно как на объект исследования — и чувств твоих не щадят.

Входит лощёный, красиво седеющий приват-доцент, сильно за пятьдесят. С ним — энергичная, собранная девица-блондинка: прямые волосы, короткое каре, роговые очки, холодный взгляд. Дерматологи. Понадобилась их консультация перед операцией. Девица вооружена огромным увеличительным стеклом, которое она судорожно прижимает к груди, словно щит. Прямо с порога она вопрошает взвинченным, режущим нервы голосом — на всю палату:

— Где тут у вас фрау такая-то с раком кожи?

Немая сцена…

Профессионалка, ничуть не смутившись, небрежным взмахом руки отдаёт пациентке команду лечь, решительно наводит инструмент на «рак» (который оказывается банальной бородавкой) — и тут же обсуждает увиденное со светилом, не обращая ни малейшего внимания на парализованную ужасом жертву. Удовлетворив свой интерес, они тут же собираются уходить. Отчаявшаяся бедняга осмеливается задать вопрос:

— А что же с этим делать?

— Что хотите. Мешает — отрежьте. Нет — живите так.

Глава 4.

Операционная — потолки высоченные, помещения крошечные. Когда ты, возлежа на собственной кровати, въезжаешь в первое, возникает ощущение, будто попала в магазин Леруа Мерлен сразу после землетрясения — такой там квардак!

Не успеваешь прийти в себя от увиденного, как уже оказываешься во втором предбаннике. Там всё выглядит поприличнее: металлические шкафы от пола до потолка, ничего особенно не валяется, середина заставлена каталками. Люди входят, выходят, запихивают в шкафы связки каких-то трубок, что-то выуживают — и тут же испаряются. Одного страдальца привозят, другого увозят, а всё ещё спящих после наркоза — мощный дядечка, будто мешки картошки, привычно перебрасывает с операционного стола на кровать. Персонал снуёт туда-сюда, каждый при деле.

К счастью, есть специальная медсестра — чтобы подойти к тебе, вывести из растерянности, поговорить пару минут: что-то сказать, что-то спросить. Мило болтаем с ней о родинах и языках — оказывается, она румынка по маме и венгерка по папе. Дважды интересуется: с какой стороны резать — наверное, чтобы случайно «не отхватить не ту ногу». В третий раз о том же спрашивают уже в самом операционном зале. Быстро подкатывают к кровати операционный стол, сам перебираешься на него — и вперёд, туда, в святаясвятых. А там — кипит жизнь: одна бригада уходит, другая приходит, и ты уже совсем не ты, а просто — «операционное поле».

Анестезиолог перебрасывается с тобой парой слов, показывает «хлопушку» с газом… медсестра быстро подключает приборы, нахлобучивает на твоё изумлённое лицо маску… дышите… не дышите… пуск… Просыпаешься часа через два–три — кому как повезёт — уже на своём ложе в предбаннике, с огромным волдырём на верхней губе от металлической трубки (лежишь ведь фэйсом на тэйбле, который изогнут в виде буквы «П», — в позе раненой птицы — крылья распластаны в стороны, лапки свисают вниз). Чего только в тебя не понатыкают, пока ты паришь — где-то там, в призрачном эфире!

Потом — несколько слов с хирургом, и, уже без лишних, совсем не нужных деталей в позвоночнике, свежезаштопанная, едешь назад в палату, чтобы начать жизнь сначала.

Правда, одна бедолага провела там восемь часов — отключилась, перестала дышать, и ей пришлось делать трахеостомию. Но она довольно скоро ожила, в момент смолотила ужин — как будто и не было наркоза. И уже на следующее утро бодренько бегала по коридорам — ноги у неё в порядке — и куда-то надолго исчезала, похоже, покурить. Разбитная такая дамочка Моника с татуированными бровями и руками.

Ну, а ты ходишь — как диковинный отпрыск нежного союза медведя с каракатицей…

Глава 5.

Нейрохирург — Фелиппе Андрес Тривик-Барриентос. Имя звучит как чудная мелодия. В нём пенится жгучий испано-латиноамериканский коктейль с северными или центральноевропейскими нотками. И почему-то слышится в нём напевное и лиричное «Amigos para siempre» Сары Брайтман и Хосе Каррераса...

Лет тридцати пяти, приятный, внимательный, обходительный. Характерная южная внешность: тонкое, подвижное лицо, буйные чёрные кудри. Он не только починил спину, но и подарил совершенно особенную заботу и внимание. Признался, что у него молодая русская жена — красавица, умница, отличница, спортсменка-наездница — показал её фотографию в обнимку с великолепной гнедой лошадью. Когда он говорил о жене, было совершенно ясно, что он бесповоротно влюблён и счастлив. Расспрашивал о Москве, в которой, увы, не побывал.

Другие хирурги приходили к своим пациентам один–два раза: на следующий день после операции и иногда перед выпиской, а этот забегал каждый день. Заскочил попрощаться — очень тепло и искренне. Пожелала ему любить, беречь и лелеять свою красавицу!

Ещё один чудесный доктор — физиотерапевт. Молодой, мягкий, милый, общительный, светлый и весь какой-то… плюшевый. Приходит, прогуливает тебя по коридорам (один круг — 150 метров), заставляет подниматься по лестницам. В первый раз, перед самой лестницей, в отчаянии вскрикиваешь:

— О нет! Я не смогу! — а он только улыбается:

— Смелее, у вас обязательно получится.

Болтали с ним о жизни, о зигзагах её судьбы. После таких прогулок, с трудом отдышавшись, чувствуешь, как приходит уверенность: «Да, я справлюсь!»

Глава 6.

Ну и напоследок — о подружках. Те, кто приходил на плановые операции, обычно уже на четвёртый день отправлялись домой, так что через палату их прошло немало. С тремя из них сложились особенно тёплые, дружеские отношения.

Как-то поздно вечером в палату привезли девушку «с татуировкой дракона» и золотым кольцом в носу. Такая нереально высокая и тонкая, что было страшно: а вдруг сломается. Бедняжка так кричала и стонала, когда её укладывали в постель, что все застыли от ужаса…

А утром она встрепенулась — и оказалась вовсе не опасной, а яркой, общительной, неугомонной и неожиданно — очень чувствительной и ранимой. Закончила Венский университет, изучала историю и археологию, устраивает художественные выставки и концерты классической музыки, путешествует, любит языки и стихи, широко и мудро смотрит на шторма, бушующие в неспокойном мире. Была в России и кое-что помнит по-русски. Так что с ней оказалось много пересечений и было о чём поговорить. Просила почитать ей стихи, вслушивалась в музыку слов — и… на её глазах блестели капельки слёз. И имя у неё чудесное — такое весеннее, звенит, как колокольчик, — Верена Кубичек.

Беда случилась с ней когда она резко вонзила шпоры в бока своего скакуна с мотором. Тот взвился на дыбы и с размаху ударился о землю — спина наездницы не выдержала.

К Верене приходили суровые парни-байкеры, таскали чернику с малиной, которыми все потом лакомились. Их грозные лица совершенно преображались, когда они улыбались своей подружке — застенчиво и душевно.

Верена очень страдала в застенках, и её даже отпускали домой на все выходные. А в какой-то момент её вены вдруг забастовали и стали ловко уворачиваться от иглы — поставить новую капельницу никак не удавалось, и у неё, вконец измученной и исколотой, случился нервный срыв. Пришлось отогревать её на своей груди, укладывать в постель, показывать как дышать диафрагмой и быстро расслабляться. А потом, когда легко массировала ей затылок, она почти задремала, промурлыкав, что обязательно нужно записывать аудиокниги — с таким-то целебным голосом! Вот так-так...

Верена показала видео со своего последнего концерта: бархатная темнота вечера, внутренний двор старинного замка, жёлтые стены и стрельчатые окна в мягком свете, девушки в изящных чёрных платьях, одухотворённые лица, скрипки, альты, виолончели, дивные звуки музыки… Ах… как же захотелось туда.

Глава 7.

Вторая — удивительная Дорис Шнеевайс. Почти Белоснежка — редкий, необыкновенно светлый человек. Немного за сорок. Профиль — как у императора Максимилиана I Габсбурга. Но стоит ей заговорить — и лицо тут же становится мягким, симпатичным, а в глазах светятся понимание, сочувствие и любовь.

В ней — столько добра, участия и тепла! Она — социальный педагог. Работает с детьми, которых спасают из неблагополучных семей и помещают в группы, где они живут вместе. Дорис с ними каждый день. Отогревает, показывает, что бывает другая жизнь — не только боль и унижения. Гуляет, разговаривает, обнимает, играет, читает, водит в зоопарк, провожает в школу — совсем как мама.

Слушала её, восхищалась и поражалась: как у человека хватает сердца на такое? А она рассказала байку:

— Через пять лет — чувствуешь: всё, больше не могу.

— Через десять — может быть, всё же смогу.

— А через пятнадцать — я всё смогу.

Секрет — не погружаться в чужую боль, а приглашать в свой мир.

У неё две дочки. И хотя она бесконечно влюблена в свою профессию, признаётся, что ни одной из них не посоветует выбрать её: знает, какова цена.

В ночь после операции случился кризис — впечатлительный желудок взбунтовался после наркоза и до утра бесчинствовал. Это была, наверное, самая жуткая ночь в жизни. Сёстры не могли помочь. А она — очень-очень-очень поддержала.

Вернувшись домой, Дорис сразу прислала всем тёплое письмо с добрыми пожеланиями. А потом ещё пару раз приходила — просто навестить.

Её девиз: «Будь позитивным!»

Как это мудро — смотреть на всё со знаком плюс.

С благодарностью принимать малое.

Достойно встречать испытания.

Отыскать в себе главное — и бережно хранить его, несмотря на…

Трудно? Да, нелегко. Особенно поначалу. Но ведь можно попробовать? А там, глядишь, и…

Глава 8. Последняя.

Ну и — добрейшая восьмидесятилетняя бабулька Эли — Элизабет. Чудесная и мягкая, правда, слегка невменяемая. У неё было плохо и с ногами, и с руками, и пришлось взять над ней шефство: причёсывать, намазывать бутерброды, резать мясо, приносить воду и чай. Показывать, как правильно вставать, садиться, поворачиваться, учить, как тренировать пальцы рук, перекатывая между ними соломинки для воды. Эли знакомила со своими многочисленными племянниками и племянницами и с гордостью демонстрировала им свои успехи. Семьи и детей у неё никогда не было — прожила жизнь с мамой.

Через несколько дней после операции её руки-ноги стали потихоньку оживать, и можно было уже вместе с ней и с её бегунками гулять по коридору и болтать о том, о сём. Ей было страшно интересно, что же за птица такая прилетела из России? Пристанешь к ней с вопросами по немецкой грамматике, и она с энтузиазмом и вдохновением учит. Называешь её своей замечательной учительницей, и она сразу расцветает. Совершенно прелестная бабулька! Такую нельзя не полюбить. Когда пришло время отправляться домой, она долго держалась за руки, не в силах расстаться.

Надо сказать, что поначалу, когда на тебя обрушиваются потоки беглой немецкой речи, всевозможных тембров, ритмов и акцентов — ты, совершенно ошеломлённая, не в состоянии обсуждать медицинские вопросы по-немецки, только по-английски. Через несколько дней, понаслушавшись всякого, проштудировав брошюру об «ужасах» операции и правилах поведения после неё, чувствуешь себя подкованной и расслабленной.

Уж если привалило счастье потренироваться в языке — грех упустить такую возможность! Ловишь кураж, к великому удовольствию и облегчению окружающих. Сёстры радостно делятся с врачами новостью:

— Она говорит по-немецки!

Отдельное спасибо — Эли. Без неё бы — просто никак!

~ ~ ~

Каких только чудес во сне не случается! Что-то сказал, что-то увидел или услышал — и оно так нереально видоизменяется, обрастает такими невероятными подробностями, что получается безумно-восхитительно-диковинно-очумительная история!

Как-то снится, что просыпаюсь от шороха. Открываю глаза — и вижу: весь пол в спальне завален какими-то огрызками морковок, сельдерея и прочих витаминностей. А между ними снуют озабоченные крысы. Они бегают туда-сюда от кухни, где каким-то образом вскрыли холодильник, до своей норы в углу спальни — и всё награбленное добро туда волокут. Тут же начинаю шикать, кричать и требовать прекратить бесчинство. Они ухом не ведут и в ус не дуют. Разозлившись, хватаю тапку и с размаху бросаю её в мерзкий, шевелящийся серый клубок.

Крысы тут же разворачиваются, встают в шеренгу, вытягивают вперёд когтистые лапы и шагают прямо к кровати, злобно сверкая глазами. Но самое жуткое — они скалят зубы и нахально смеются прямо в лицо: «Ха-ха-ха».

Чувствую, как в ужасе отшатываюсь и резко перекатываюсь в постели… щека едет по ножке стула вниз… Окончательно просыпаюсь в тот самый момент, когда лоб смачно впечатывается в ковёр…

Сижу на ковре ошалевшая. Господи... В такие-то годы — свалилась с кровати!

~ ~ ~

Маленький Алекс любил поезда.

Когда он выезжал на прогулку, то сразу тянул ручку в сторону железной дороги, вопросительно смотрел и говорил с надеждой:

— Пзд!

Делать нечего — дедушка с бабушкой разворачивали коляску и ехали к поездам.

Сердце Алекса замирало, когда они проносились мимо — стремительные, бело-красные венские, сине-жёлтые — из Будапешта, или жёлтые с чёрным — из Братиславы. Ему хотелось смотреть и смотреть, и его маленькая душа ликовала от такой красоты.

Товарные поезда нравились ему меньше — неказистые, бесконечно длинные. То ли дело — скорые!

Вжик!

— Вень?

— Да, в Вену.

Вжик!

— Бать?

— Правильно, в Братиславу.

Волшебство!

Потом он полюбил шлагбаум. Тот стоит-стоит тихо, и вдруг — динь-динь-динь! — раз, и поднимает вверх свою руку с красным мячиком. Но гораздо интереснее, когда всё наоборот: шлагбаум стоит с поднятой рукой — динь-динь-динь! Вниз. Алекс вскидывается:

— Пзд?

— Да-да! Сейчас поедет поезд!

И снова счастье!

Он немного подрос и научился кататься на самокате. Каждый день они с дедушкой играли в замечательную игру под названием «Шлагбаум». Дедушка садится на корточки, протягивает вперёд правую руку, а Алекс на полной скорости мчится на поезде-самокате по узкоколейке — садовой дорожке. Подъезжает, шлагбаум говорит:

— Динь-динь-динь! —

поднимает руку вверх, и поезд лихо проносится мимо.

Потом — в обратную сторону, и так пока шлагбаум не упадёт от усталости.

Они с папой даже ходили в Музей поездов недалеко от Вены. Чего там только нет! Красавцы! А механизмы такие, что сразу внушают уважение. Можно даже покататься на поезде с настоящим паровозом! Но это опасно — дым такой чёрный, что сразу превратишься в трубочиста. Лучше уж на маленьком, почти игрушечном.

Шли годы, любовь не угасала. Начальник станции рассказывал маме, что есть и другие любители поездов, но Алекс — самый преданный. В награду начальник однажды даже разрешил ему перевести стрелку. Малыш обмер, затаил дыхание, протянул руку, вздохнул, выдохнул — и потянул рычаг. Рельсы со скрипом поехали в сторону и снова встали, как вкопанные.

Ах, какой же это был восторг! Нет, не восторг, а настоящее бла-го-го-ве-ни-е…

~ ~ ~

Алексу приснился сон про вампиров. Он порывался пересказать его за завтраком. Но его истории обычно так бесконечно подробны — с «а потом, а потом, а потом…» — что она его притормозила, опрометчиво пообещав, что обязательно послушает на прогулке. Но недооценила то, что её ожидало.

Его рассказ занял 38 минут! С выражением. С пространными диалогами. Надо сказать — очень смешными, живыми и яркими. Там были «добрые духи, магические камни и кристаллы, порталы для перехода в другие миры. Лошадки, у которых из копыт вылезали ножи. Магические мечи, арбалеты, пистолеты, пулемёты: я выбрал арбалет, а папа — меч».

Вампиры были разнообразны. Самые опасные «жили в пирамидах и притворялись мумиями:

• с зелёными глазами — слабенькие;

• с жёлтыми глазами — уже кое-что умели;

• с красными глазами — совершенно дикие».

Были ещё «такие, с крыльями, которые умели летать по небу». Эти почему-то света не боялись.

Встретилась одна вампирская малышка — «ну очень миленькая, но с красными глазами и крысиным хвостиком».

Временами возникали ещё и злющие крысы-оборотни.

Всё закончилось хорошо: «мы с папой победили». Добрый дух улетел в высшие сферы — устал, потерял свои магические силы и ему захотелось отдохнуть. Своим главным преемником назначил, как вы думаете, кого? «Правда, случилось и кое-что плохое: главная крыса ушла, но сделала своего клона, и он остался на земле и кусал людей» время от времени.

От такого изобилия эмоций и деталей как-то поплохело: потянуло прилечь и сделать дыхательные упражнения.

А когда днём задремала, то проснулась от кошмара, в котором шевелилась, тянула к ней длинные, костлявые руки, заглядывала в глаза и смрадно дышала в лицо всякая нечисть.

~ ~ ~

«Как мне понравились новые бабушкины маркеры! У них цвет необыкновенный — светлый, нежный и милый. Совсем не такой, как у меня или у папы. Бабушка сказала, что они называются пастельные.

Мне сразу тоже страшно захотелось такие маркеры — и я прямо почувствовал, что не могу без них жить!

— Бабушка, ну пожалуйста!

Она вздохнула и протянула мне один. Светло-светло-фиолетовый. Мы назвали его Фиалка. Потом я подумал, что Фиалке будет скучно одной — и мы выбрали ей друга. Такого цвета, как морковка, или как огонь, и ещё он был немножко розовый. Бабушка предложила назвать его Коралл.

Мне сразу стало так весело, что я целый день играл с ними. А когда мы уставали, я пришпиливал их к своей футболке, чтобы отдохнуть вместе. Вечером я никак не хотел с ними расставаться и взял их с собой в кровать. Мама потом рассказала, что, когда я уснул, она пыталась вытащить один… Но я так крепко держал его, что она не смогла. И утром я проснулся — с Фиалкой в руке!

А на следующий день мама заказала такие же маркеры. И когда они приехали — я так страшно обрадовался, что долго не мог успокоиться! Я оставил себе Фиалку и Коралл, потому что это был подарок, а бабушке отдал два новых. А потом мне сразу захотелось дать имена остальным. И бабушка придумала: Незабудка, Розочка, Травка и Солнышко. Теперь у меня — четыре девочки и два мальчика! Имена такие милые, что я сразу бросился на бабушку и начал её целовать.

Потом у меня всё время забывалось имя Незабудка. Получались — то Запоминайка, то Незабывайка, то Забывашка… И я приходил к бабушке:

— Бабушка, я опять не помню, как её зовут?

— Незабудка, — улыбалась бабушка.

И мы вместе смеялись. Теперь я уже больше не путаюсь.

Они — мои самые лучшие друзья!»

~ ~ ~

История покупки австрийской квартиры занимательна. Просто страшно повезло! Одна пожилая обеспеченная пара срочно продавала квартиру — закрытый аукцион. Старички развлекались тем, что периодически, через каждые 10–15 лет, меняли дома и квартиры, постепенно дрейфуя из Вены в винодельческие края. Сын использовал очень правильную тактику, и наградой стали две замечательные квартиры, объединённые вместе, трёх- и двухкомнатная. Полностью оборудованные — с занавесками, светильниками, настольными лампами, камином и встроенной мебелью — и всё по цене хорошей трёхкомнатной!

Квартира сохранила всю прелесть юности: хозяева жили в ней от силы три месяца в году, а всё остальное время путешествовали или странствовали по всей Австрии в поисках музыкальных сокровищ. К тому же у них была приходящая домоправительница, которая всё скребла и чистила до блеска.

Муж занимался экспортом вин, а у жены было необычное и дорогостоящее хобби — посещение антикварных аукционов, поэтому их квартира была просто нашпигована антиквариатом, винтажом, коврами и ковриками.

Они оставили несколько вещиц с барского плеча: парочку стульев из семейного наследства в стиле Бидермайер, пуфики и столики. С чудесным старинным шкафчиком для специй, вмонтированным в кухонную полку, хозяйка прощалась со слезами, но не выламывать же! Ну а мягкую мебель в гостиной и буфет, которые для них изготовили где-то в Англии, они продали по очень сходной цене. Грех было не купить!

У них была даже сауна, но она улетела к знакомым. Так и представляешь себе, как старичок выходит из сауны, накидывает пушистый халат, принимает кружечку пива из небольшого холодильника, стоящего тут же рядышком, и расслабленно опускается на одну из многочисленных козеток…

Купили кое-что в магазине, где продают, по образному выражению юного любителя эвфемизмов, редкое дорогое старьё (читай — антиквариат). Привезли из отпуска в австрийской тиши миленький, хоть и немного прихрамывающий, деревянный сервировочный столик, который откопали в лавке старьёвщика. Почистили его, покрыли лаком, и теперь он стоит как новенький и даже временами оживает в ловких руках внука.

Пришлось завести домашнего питомца. Он оказался очень послушным, покладистым, воспитанным. Команду «место» знает. Правда, иногда забирается под кресло, застревает там и кричит, бедняга, жалуется. Приходится вызволять.

Без него совсем бы пропала — как ещё все эти квадратные метры чистить?

Он — пылесос.

Тут и сказке конец.

~ ~ ~

Их страшно полюбила соседская кошка. Её хозяева — минималисты, и на их травке особенно не разгуляешься. А тут и кипарисы, и вишни-яблони, и малина, и виноград, и пампасы из декоративной травы и цветочков, и садовый домик, и детский пиратский корабль, и деревянная решётчатая пергола, по которой можно разгуливать туда-сюда, подняв хвост антенной, ловко переставляя лапки след в след и поглядывая, всё ли в порядке на вверенной территории. Но, конечно, самое потрясающее – великий и ужасный робот-газонокосильщик. На него можно охотиться! Подкрадываться, напрыгивать, бегать наперегонки, прятаться в кустах и внезапно выскакивать... В общем, сплошные приключения!

Похоже, что киска считала их сад своим, потому что пару раз видели, как она гнала по дорожке здорового чужого котяру. А ведь она маленькая и изящная. Зверь был вытеснен к границе и в панике бежал.

Появлялась она обычно рано утром — у неё любимый лаз через камин, делает круг почёта, проверяет, всё ли на месте. Обязательно проходит через террасу — летом обе двери открыты. Никого не видит, никого не слышит. Работает. А и правда, кому же ещё позаботиться об участке, как не ей?

Как-то её хозяева уехали в отпуск на неделю. Оставили только двух взрослых сыновей, которые с киской особенно не занимались, и она совсем переселилась к ним. Облюбовала коврик на террасе и тихо сидела там, думая о своём, кошачьем. Из задумчивости её выводил только домашний робот-пылесос. Завидев его, она тут же подбегала к стеклянной двери, вытягивала голову, округляла глаза, замирала и, подрагивая хвостом, стояла — следила за неведомым зверем, которому посчастливилось бегать по запретной комнате. Скоро хозяева вернулись, и кошка пропала. Алекс сокрушался, что она его разлюбила. Но пресытившись объятьями, через три дня она опять нарисовалась на камине.

Кошка молоденькая, стройная, гибкая, трёхцветная, чёрно-бело-рыжая. Вдоль спинки ровненько, словно по линейке, черта — справа чёрная кошка, слева рыжая кошка. На передних лапках белые носочки, на задних — гольфы, а мордочка чёрная, с виду диковатая и опасная. Её хозяин рассказывал, что привёз кошечку, совсем крошечную, из Хорватии, куда ездил навестить родственников. Бедняга от переживаний в машине навсегда испугалась и стала очень недоверчивой и осторожной. Она только однажды подставила ушко, когда налили ей молочка.

Но стоило выйти погулять по дорожке в саду, кошка тут же материализовывалась и шествовала за тобой в некотором отдалении. Как только к ней повернёшься, она тут же пряталась в клумбе и поджидала, пока снова не пройдешь мимо, чтобы пристроиться в тыл. Такая у неё была игра.

Единственный, кому она позволяла вольности, — это Алекс. Стоило ему крикнуть: «Мици! Мици!» — она тут как тут на камине. Давала себя погладить и даже недолго терпела, когда он её за хвост таскал. Правда когти всё-таки выпускала, чтобы не зарывался. Неприступная барышня.

Мици очень ловко ловила бабочек – для неё они особый деликатес. Алекс летом часто бегал с сачком по участку, чтобы порадовать свою подружку угощением.

Однажды, как положено, она притащила мышь и гордо положила на траву. Поскольку никто восторга не выразил, кошка обиделась, схватила мышь поперёк обмякшего тельца, голова с одной стороны свешивается, хвостик с другой, и исчезла в камине. Наверное, хозяева к замученным мышам относились благосклоннее.

Бывало, кошка утром заходит на террасу, а вторая дверь закрыта, пройти насквозь не получается. Непорядок! Сразу — мяу-мяу: «Почему дверь закрыта? Открой! У меня утренний обход».

~ ~ ~

4. Часть 2. Очарованность...

~ ~ ~

Часть 2. Очарованность…

~ ~ ~

Из спальни открывался чудесный вид на Москву-реку и парк Коломенское. Он начинался почти у подъезда — выйдешь, нырнёшь в арку, несколько шагов через дорогу — и ты уже там. Любила стоять у окна, смотреть: слева — тихо дремлет низкий берег, справа — круто поднимается высокий, упрямый. Ах, какая красота, какой простор! Сердце затихает, душа летит…

С самого детства это место было для меня родником с живой водой. И каждый день — невидимый гений места ткал новый гобелен из ускользающих нитей изменчивой мимолётности...

Зимой — застывшая река и тихая снежная бесконечность. На белом холме сияет, чуть колеблется в морозном воздухе, белая свеча церкви Вознесения. А за ней, сквозь деревья, проглядывают звёздчато-синие купола храма Казанской Божьей Матери. Левее — Дьяковская церковь, ладная, стройная, подтянутая, парит высоко над рекой среди спящих в снегу садов. Хорошо ей там, уютно.

Деревья — голые, тёмные, с путанными ветвями на искрящемся чистотой снегу или сказочно-заиндивевшие, волшебные…

Приходит весна, оживают почки; кроны, сначала ещё прозрачные, серовато-бурые, скоро опушаются розовато-бронзовой дымкой. Через пару дней из них выбираются молодые, клейкие листочки, и на ветви опускается жёлто-зелёное облако. Листья зеленеют, но они всё ещё светлые, чуть холодноватые. И лишь потом, когда они развернутся в тёплых солнечных ладонях, под ласковым дыханием, срывающимся с губ юного ветерка, зелёный становится ярким, сочным. Стоят рядом узорные, серебристые берёзы, тёпло-фисташковые клёны, сизоватые ивы, золотисто-зелёные дубы…

Летом молодая трепетность сменяется спокойной, чуть ленивой зрелостью, в листве просыпается и копится солнечное золото. Осенью оно выплёскивается и разливается всеми оттенками жёлтого, коричневого, багряного… Выдыхаешь переполняющие тебя чувства в прохладную, влажную осеннюю терпкость — ветер подхватит, и пусть летят...

~ ~ ~

Мы жили на окраине Вены, в самом сердце Венского леса, в окружении гор, лугов, полей и ручьёв.

Соседями были чуткие косули, кабанчики с полосатыми малышами, осторожные красавицы-лисы, неуклюжие, толстые барсуки, шустрые зайцы, милые, доверчивые суслики и вечно голодная нутрия.

В быстрой, прозрачной воде задумчиво скользила форель, одиноко стояли по колено в воде стройные голубые цапли, стремительно ныряли за рыбкой неоновые зимородки, ухаживали за скромными подругами великолепно яркие мандаринки...

Выйдешь из дома, пойдёшь направо — медленно поднимаешься на одну гору; пойдёшь налево — и тебя ждёт другая, с крутым подъёмом, скалами и головокружительными виражами над обрывом. Между горами, в долине, змеится небольшая быстрая речушка. На склонах растёт черемша, кружит голову пряным, будоражащим чесночным ароматом. Прямо не лес, а зелёная кухня невидимого повара — пропитанная ароматами свежих приправ, перемешанных с солнечными зайчиками.

~ ~ ~

Рассвет. Зенит. Закат. Сумерки. Полночь.

В текучей бескрайности неба

живут птицы, самолёты, ангелы и

ТЫ.

Между тобой и небом — нет ничего.

Просто

подними

глаза…

~ ~ ~

Июнь. Немилосердный дневной зной обернулся тесной духотой вечера. Почти в сумерках отважилась выйти на улицу и шла, упрямо и медленно переставляя ноги, раздвигая неподвижный, плотный, вязкий, влажный воздух. Мысли вяло и беспорядочно шевелились, отказываясь повиноваться. Неожиданно взгляд зацепился за что-то необычное, не вписывающееся в привычную картину.

Красные гроздья рябины! Эй, подружка, не заблудилась ли ты во времени? Не поспешила ли нанести этот яркий осенний макияж?

~ ~ ~

Жара всё злится и свирепеет. Изо всех сил стараюсь её обмануть. Температура давно перевалила за тридцать и не собирается останавливаться.

Чуть легче становится только поздно вечером, да и то, если повезёт с ветерком. А если он заупрямился, то накрывает влажное облако с озера, тёплое, вязкое, пахнущее илом.

На прогулку — только ранним утром. На моей любимой черешневой аллее народ всё обобрал, и теперь дрозды суетятся, верещат, доклёвывают по верхам. На дорожку проливается черешневый дождь. Асфальт покрыт спелыми, пузатыми, укушенными ягодами. Пройдёшь — покроешься тёмными рубиновыми брызгами и снизу, и сверху.

Находишь небольшую тенистую улочку и шагаешь вперёд-назад, к озеру, к железной дороге, вперёд-назад…

А рядом с тобой, рука об руку, гуляет ветер — то в спину, то в лицо, то в спину, то в лицо…

И сразу домой, утомлённая солнцем. Я северная девушка. Наверное, немецкая, прусская и лифляндская кровь во мне спорит с костромской и побеждает. В жару мне трудно.

~ ~ ~

Озеро Нойзидлерзее.

Оно мелкое, метра полтора не больше, дно покрыто илом, поэтому вода слегка желтоватая и солоноватая. Берега изрезаны заливами и отмелями, а вокруг буйно разросся камыш. Стоит по колено в воде… пугается ветра… шуршит от волнения… стареет, умирает, ложится на дно вязким покрывалом…

Озеро укрыто дымкой безмятежности, думает о чем-то своём, озёрном… Вода, небо, частокол раскачивающихся мачт вдалеке. И запах здесь особенный — пахнет то ли илом, то ли креветками, то ли русалками…

Днём они, наверное, таятся, прячутся в камышах, спят, а вечером выходят на берег, поют и скользят, кружатся в своих загадочных хороводах.

Сидишь, слушаешь, как чуть позвякивают яхтенные тросы, ударяясь о мачты...

Ш-ш-ш — тихо шумит камыш.

Динь-динь-дон — поют, переговариваются снасти. Тонко, мелодично.

Это ласковый ветерок мягко перебирает их струны.

Если бы я была Дебюсси, непременно разложила бы тишину на звуки и вновь собрала их в волшебную мелодию, добавила дыхание ветра, редкие крики птиц…и назвала бы её «Голос тишины».

~ ~ ~

На берегу — ресторан с романтичным именем «Русалка», на вывеске — надпись: «Nix meer aber lässig» (не морская, но раскованная). Хмм… Впервые пробежав глазами меню, зацепилась за блюдо со словом русалка, и воображение мигом нарисовало нечто восхитительное, изящно сервированное с аппетитными кусочками чего-то очень нежного и сочного, с ароматной зеленоватой подливой, украшенного озёрными травами, специально для тонких ценителей озёрной экзотики… Тут же разыгрался аппетит, но реальность оказалась прозаичнее. Это был всего лишь фирменный бургер. А жаль.

~ ~ ~

Облака прыгают в озеро.

Мягко качаются, плывут…

Камыши опрокинулись в воду.

Мелкая рябь легко-легко подталкивает их.

Они чуть подрагивают, кружат в танце, расплываются узорами по воде.

Далёкие мачты исчертили и небо, и воду.

Где верх? Где низ?

У самой кромки берега по воде расплескалась небесная лазурь.

Всё — покой и гармония…

~ ~ ~

Хорошо убежать от жары в горы!

Внизу +30. Дорога змеится вверх, прихотливо извиваясь; на полпути так пахнуло озоном, что даже окна пришлось закрыть. Вот мы и у подножия горы Пальштайн — в скалолазной мекке. Горы, долина, воздух, небо совсем рядом — сказка!

Устремились вверх; минут через десять поняла, что подъём не для меня — слишком крут, и мы, девочки, спустились и медленно, со вкусом, пошли по пологой тропинке, которая, впрочем, тоже оказалась с препятствиями.

Пока пробирались мимо скал, сверху доносились то восторженные, то исполненные муки голоса скалолазов, болтающихся на своих страховочных верёвках.

Там есть два маршрута разной сложности с крючьями в скале, чтобы цеплять карабины. Но встречаются лихие головы, которые идут своим путём там, где крючьев и в помине нет — вот они-то и вопили. Парни наши в этот раз решили пройти по скале не снизу вверх, а сверху вниз: взобрались на вершину ножками и спустились уже по скале. А это, знаете ли, намного сложнее, чем вверх карабкаться!

Внизу наших скалолазов ждал обед в милом ресторанчике. В таких местах всё обычно очень-очень вкусное! Ребёнок мигом проглотил взрослую порцию супа после такого «нисхождения». Природа, горы — ну что может быть прекраснее?

~ ~ ~

Временами дождит,

Облака укрывают вершины,

Клубятся, тяжелеют, опускаются в долину,

Тихо постукивают капли по крыше, воздух влажен и свеж.

Как же я люблю горы!

С той самой первой минуты,

Как они открылись передо мной, шестилетней, –

Зелёные, округлые, мягкие,

такие меня умиротворяют.

Раздетые, скалистые,

С укрывшимся в трещинах снегом,

Такие дают мне крылья и безмерно вдохновляют.

Угрюмые, тёмно-синие, мощные,

такие меня околдовывают.

~ ~ ~

Пойма Дуная.

Пойма — заповедное царство мохнатых, пернатых, чешуйчатых. Рукава, заводи, отмели, плёсы, деревья и тишина. Только шумит запутавшийся в кронах ветер, и по верхушкам пробегают мягкие волны — одна, другая...

На прозрачной воде играют в пятнашки солнечные блики. Ноги тонут во влажном песке.

Вот здесь недавно тяжело протопал бобр: лопата хвоста слегка проборонила песок и смазала следы. А рядом легко пробежал другой зверь: барсук или, может быть, лисица. Под берегом укрылись чьи-то глубокие норы.

Пахнет влажной свежестью, плывёт — обнимает дурман малиновой недотроги: чуть коснёшься стручка, и он тут же выстрелит дробью семян.

На ветвях висят огромные вечнозелёные шары омелы. Всё время кажется, что в них живут какие-то сказочные существа, защищающие округу от злых сил. И, наверное, не только мне — раз на Рождество дома украшают веточками омелы.

Как хорошо здесь! Душа развернулась и, к счастью, обратно пока всё ещё не завернулась.

~ ~ ~

Меня бесконечно трогают японская поэзия и графика — утончённые, многозначные, исчезающие. Как предрассветный туман, как вздох ряби на воде…

Хайку — 5–7–5.

Танка — 5–7–5–7–7.

Всего несколько строчек — а в них парящая, живая, трепещущая мысль, приручённая, обернувшаяся образом, отыскавшая ритм и ставшая строфой.

Всё затихает…

Август почти истаял

в ночной прохладе.

Птицы забыли песни…

А на воде — жёлтый лист…

~ ~ ~

Иду в потёмках — и вдруг кто-то прошмыгнул прямо перед ногами — чуть не наступила!

Подумала: маленькая крыска. Рассмотрела — малютка-ёжик, в пол-ладони длиной! Тут же уткнул мордочку в траву — спрятался: «Меня здесь нет». Затаился, замер. Только колючие бока ходят в стороны — вдох-выдох, вдох-выдох, часто-часто. Дурашка!

Через пару минут, видно, надоело ему прятаться — высунул любопытную мордашку, смотрит на меня: «Кто это тут?» Не боится совсем, не убегает. Я посидела-посидела рядышком и пошла дальше. Пусть живёт спокойно своей ежиной жизнью.

~ ~ ~

Гуляла-плыла в тумане. Всё было неясным, зыбким… Мысли скользили, переплетались, прилетали, улетали... Родились строчки:

Паутинка в капельках тумана

На моём окне парит, дрожит.

В сумраке лукавства и обмана

Нити нежных связей сторожит.

Близкие, далёкие, родные

Чередой идут сквозь жизнь мою.

Поспешу сказать слова простые:

«Понимаю, верю и люблю».

~ ~ ~

Иду вечером — и вдруг!

Два высоких, сильных дерева в свете фонаря: стоят рядом, переплелись ветвями. А на них, смотрите, — что-то круглое и зелёноватое. Это омела примостилась, пригрелась. Хорошо ей — не надо в землю вгрызаться, корни отращивать. Всё тут, рядышком, под круглым вечнозелёным бочком. А быть может… и хотелось бы ей, да не получается. Или вполне смогла бы и сама, да так ей проще.

Вот и мы стоим, держимся, тянемся к небу, помогаем кому-то…

Хайку:

Сквозь сумерки сна

протягиваю ветви...

его нет рядом.

~ ~ ~

Бесконечная, быстротечная красота. Потаённый смысл…

В объятьях корней —

Белые слёзы весны.

Печаль невесты…

~ ~ ~

… Я на узком зыбком мостике между явью и сном. Подо мной пляж, обнимающий широким рукавом бухту.

Осторожно ступаю вниз. Галька с тихим скрипом и шорохом расходится под ногами. Cажусь, вытягиваю ноги, опускаю на камни ладони. Прохладные.

Смотрю на нескончаемое тихое море, высокое небо, белый парусник и крошечный корабль далеко-далеко…

Сентябрь. Пляж пуст. У кромки воды — муж. Бросает камушки. Прыг, прыг... бульк…

Справа на высоком зелёном мысу, как на палубе корабля, — старинный город Сен-Адрес, который очень любили художники. За изгибом берега открывается Ла-Манш…

Почему-то в сонном, призрачном мираже я часто оказываюсь на этом пляже во французском Гавре.

Видела и более красивые места, а всё возвращаюсь и возвращаюсь на этот утренний пляж. Может быть, зацепилось за уголок памяти какое-то особенное настроение. Чистый воздух, пахнущий солью, ни ветерка, ни облачка, покой и какое-то чистейшее детское счастье…

~ ~ ~

Морской вид, Айвазовский, 1895 год.

Вспоминаю «свою» волну —

огромная, сильная,

она мягко подняла меня вверх

и понесла на своих плечах.

Восторг… Наслаждение… Счастье...

И вдруг заволновалась,

вздыбилась… покатилась к берегу —

стремительно, яростно…

Я была ничто —

целиком в её власти.

Перепутались верх и низ,

и всё стало — хаос!

Но тут она, теряя силы,

разомкнула руки,

отпустила меня,

толкнула к берегу,

закружила в безумном хороводе

песка и мелкой гальки...

Я сидела в полосе прибоя,

окутанная пеной,

оглушённая, ошеломлённая,

родившаяся заново.

Помню до сих пор. Очень ясно.

Всё: притихшую воду, солнечные блики,

человека, протянувшего руки,

чтобы помочь.

А было это —

в далёкой-далёкой юности.

~ ~ ~

Вернулась домой. Домой… Раньше я говорила к себе. Вот ведь как удивительно прикипаешь к месту, где свила гнездо. И уже не ты в нём, а оно — в тебе. Все прежние, покинутые — только в воспоминаниях. В каждом что-то осталось: веточки, пёрышки, скорлупки…

А дома всё на месте: и любимая ореховая аллея, и кудряво-зелёные холмы, и взбегающие вверх по ним строчки виноградников, и шустрые, приветливые велосипедисты-пенсионеры…

В душе что-то расправилось, раскрылось, стало тепло и пушисто. И сверху опустилось ОНО — у-ми-ро-тво-ре-ни-е.

Вспомнилось моё прошлогоднее — появившееся из воздуха в такой же сентябрьский день, у того же источника, и присевшее на плечо. В тишине рождается сокровенное:

Я — ветер. Я — воздух. Я — птица,

Застенчивый шёпот криницы.

Я — кроны, я — ветви, я — травы,

Зелёная поросль дубравы.

Я — облако в кружеве света,

Пьянящая свежесть рассвета.

Я — бабочки нежные крылья,

Цветок, припорошенный пылью.

Я — горы, поток водопада,

Я — камни, притихшие рядом.

Колосья, согнувшие спину,

Над озером — мачт паутина.

Осенней листвы трепетанье,

Томительный стон увяданья.

Природа сроднилась со мной.

Пожалуй, пора мне домой :).

~ ~ ~

Унылая пора сменилась бабьим летом.

Как бабочки прильнём, легко расправив крылья,

К его ладоням мягким, нежностью согретым,

И вдруг застынем в сладостном бессилии.

Проснётся солнца луч, попавшись в паутину

С дрожащим бисером прозрачных капель утром,

Оставит в памяти щемящую картину,

Блеснув жемчужным переливом перламутра.

Истает прелесть тёплых, свежих, ясных дней,

Хрустальной неба синевы и красок карнавала,

И звёздных, скованных осенним холодом ночей,

И вспаханных полей, темнеющих устало.

~ ~ ~

Нереальная жара — 34 градуса. Не упомню такого в сентябре. Взгрустнулось:

Сентябрьское, знойное лето,

Скупая прохлада рассвета.

Ах, осень, ты спряталась где-то.

Зову… от тебя нет ответа.

Багряная, жёлтая, страстная,

В прощальной истоме прекрасная,

Замешкалась ты, заплутала,

Тропу потеряла, устала?

Я вижу: осенней порой

По парку бредём мы с тобой,

Листва под ногами шуршит,

Никто никуда не спешит.

Ты листья сгребаешь, хохочешь,

Как мальчик, уняться не хочешь.

Их пряную прелость вдыхаешь

И в небо горстями бросаешь.

В глаза мои смотришь, смеёшься,

В сентябрьских снах остаёшься…

Я новую осень встречаю

Пронзительно-светлой печалью.

~ ~ ~

Сентябрьское знойное лето внезапно и бесповоротно закончилось.

В одночасье пришла осень, не радостно разноцветная, яркая, с терпким запахом усталой, засыпающей листвы и прохладным, прозрачным воздухом, а недобро нахмурившаяся, угрюмая, тусклая, холодная.

Обрушилась непогода с непрекращающимся, беспокойным дождём, который то обманчиво замирает, то снова, собравшись с силами, яростно бросает потоки воды на дома, дороги, машины.

Одичавший неистовый ветер вырвался на простор и теперь с жутким завыванием набрасывается на деревья и кусты, немилосердно терзая их. Он безжалостно разбрасывает садовую мебель, настойчиво и властно стучит в окна, забирается в дымоходы и гуляет там, лихо посвистывая, вырывает зонтики из рук редких прохожих и сминает их, превращая в постаревшие грибы — лисички с взметнувшимися в небо обтрёпанными юбочками.

Холодно... Грустно…

К окну прильнул пернатый хищник — мокрый, нахохлившийся, жалкий. Сообразительный разбойник, нашёл-таки укрытие! Косит одним глазом, весь подоконник своими перепачканными в земле лапками истоптал, негодный.

~ ~ ~

Оказывается, солнце всё ещё существует! Четыре бесконечных дня безумства стихии с сильнейшим дождём и ураганным ветром — такого и не припомню. Рядом на поле даже озеро образовалось. А бессовестный хищник так прижился на подоконнике, что теперь там и пирует, злодей.

~ ~ ~

Вот и октябрь.

Осень повзрослела, стряхнула юную мягкость, посуровела, нахмурилась.

Раздражённо отмахивается ветром, обдаёт брызгами дождя, окатывает ночным холодом: «Ах, не до тебя мне».

Неуютно, пришлось включить отопление.

~ ~ ~

Кисея дождя,

а на стекле — мокрый лист.

Дождь будит мысли,

ветер уносит их прочь…

Пустота… я снова жду.

~ ~ ~

Октябрь пока ещё совсем не осенний — зелёный. Только краснеют клёны, багровеют пронырливые, любопытные лианы, да кое-где — брызги жёлтого. И ветер гоняет по земле скуксившиеся, заблудшие листочки.

А во мне поселилась глубокая осень. «Очей очарованье» не справляется с унынием.

Осень приходит

лишь ночью. Утренний свет

гонит холод прочь.

Бабочка на ромашке…

… Грусть — омывает душу?

~ ~ ~

Грустно и пусто.

И у порога —

пустая дорога.

Мысли

зависли,

бродят по кругу,

ищут друг друга…

Радость

безрадостна,

истины

бессмысленны.

Не хочется

одиночества…

Свету открыться,

небом напиться,

дождём умыться,

листвой утереться,

туманом одеться.

Ветвями укрыться,

в росе раствориться,

с воздухом слиться,

солнцем согреться…

на смысл опереться…

~ ~ ~

Деревья раздеваются по-разному, как люди.

Одни быстро сбрасывают с себя одежды и беззаботно роняют их где попало, другие — неторопливо и аккуратно складывают их у своих ног.

Некоторые разоблачаются по-царски медленно, церемонно, а какие-то решительно скидывают всё и стоят гордо выпрямившись, презирая приличия и бросая вызов остальным.

Иные стараются оставить, задержать хоть что-то, чтобы прикрыть наготу, и всё же, дрожа на зябком ветру, сдаются, обречённо стаскивают последние листья и стыдливо прикрываются голыми ветвями.

Поднимаю глаза и смотрю на небо сквозь их графичную, запутанную обнажённость — и угадываю то деловитую собранность, подтянутость, готовность встретить неизбежное, то изломанность, страдание и скорбную обречённость.

Вижу, как они цепляются за жизнь искалеченными временем веточками-пальцами, или бесстыдно раскрываются на фоне мягких облаков и лениво раскидывают руки-ветви, или победно вскидывают их вверх, бросая вызов ветру и холоду…

Лианам всё нипочём — эти только хорошеют.

А зима уже заглянула на минутку и рассыпала горсть белой крупы.

~ ~ ~

Ноябрь — самый печальный месяц в году. Бедняга застрял между ярким праздником осени и белоснежной невинностью зимы.

Бредёшь сквозь промозглый туман, под ногами что-то расплывается, хлюпает, чавкает.

Деревья осиротели, и снег ещё не подсвечивает загадочной запутанности их ветвей.

Вороны и воробьи — мокрые, жалкие. Топчутся, понурые.

Недобрый ветер пробирается за воротник и жалит, как стая оголодавших комаров.

Кругом серо, холодно, неуютно: то слякотно, то скользко…

Так хочется тепла, солнца, радуги, моря, песка, ландышей и незабудок…

~ ~ ~

Пора бесснежных туманов. В них тонут вершины холмов и растворяются виноградники. В их призрачной неясности дрожат, плавятся и оплывают вниз деревья и дома. Настроение туманно-элегическое. Посещают созерцательная печаль и тихая грусть.

В туманной идиллии здешней по мягкому снегу скучаю.

Холодное зимнее чудо:

Снежинка на тёплой ладошке.

Подружка, скажи, ты откуда?

Постой, полежи здесь немножко.

Хрустальная прелесть узора…

Озябшие голые ветви

Укрыли пуховые шали.

Листва поспешила за ветром

В слепящие белые дали,

Где стужа проходит дозором…

На спины пригорков горбатых

Наброшены тёплые шубы.

На лапах еловых мохнатых

Зима, сквозь застывшие губы,

Сплела кружевные подзоры...

~ ~ ~

5

~ ~ ~

А снег всё-таки выпал. По лёгкому морозцу прогуливаю зимние сапоги — долго томились-тосковали на полке, бедняги.

Разгадываю следы: маленькие, круглые, без когтей — кошка куда-то торопилась; покрупнее, когтистые — собачьи. А это кто? Не иначе, заяц: маленькие передние лапки сзади, а покрупнее — задние, впереди. Вот ведь путаник прыгучий!

Здесь — совсем непонятный зверь, похоже, куница.

Следы небольшие: два покрупнее, два помельче, и штришки видны — от хвоста, наверное.

На деревьях — тонкие белые кружева, на заснеженных клумбах притаились диковинные зелёные дикобразы. Стало светлее и веселее!

В твоих ресницах

запуталась снежинка.

Её век — лишь миг...

Что ждёт тебя впереди?

Кому это ведомо…

~ ~ ~

Ночь залила льдом тротуары. Мягкие кружева на кустах расползлись, заледенели, раскололись. Машиныприкрылись прозрачными латами и всплакнули.

Под ногами — тонкая, блестящая корочка крем-брюле. Наступишь — хрупнет глухо, обнажит белую снежную мягкость.

Из-под черепичных век заборов в темноте струились тонкие ручейки слёз — где один, а где два или больше. Так их и застиг морозец.

Травинки-былинки замерли — стеклянные. Кусты протянули полупрозрачные щупальца.

Бутоны с усохшими лепестками, ягоды и ёжики чертополоха застыли в ледяных шариках.

Хрустальная сказка! Колдовски красиво.

Скамейки облиты прозрачной глазурью. Что ни дерево, что ни веточка — то ледяное чудо. Хочется задержать, остановить…

Через день сказка подтаяла, оплыла, осела, растеклась и осталась лишь на фотографиях — дневных, и вечерних.

~ ~ ~

Как-то зимой в Подмосковье увидела, как большая стая снегирей опустилась на куст и превратила его в алое, трепещущее чудо. Шебуршатся неторопливо, тихонько тикают, бормочут, посвистывают: ти-ти, пю-пю-фьюк, тьиу.

Грудки — как отшлифованные временем кораллы. Столько лет прошло, а до сих пор вижу эти румяные от мороза или, может быть, зардевшиеся от волнения птички. Красивые!

А однажды гуляли в парке, и вдруг прямо над нашими головами пронеслось, просвистело дымчато-серое облако с яркими разноцветными мазками — и, подрагивая, осело на рябину. Пригляделись — да это же свиристели, крупненькие, с кокетливыми хохолками, красно-чёрно-коричнево-жёлтые.

Не птицы, а праздник! Набросились на ягоды, клюют, переговариваются, перебивают друг друга, свистят с переливами: сви-и-и, свирр, цвир-цвир, фьють-фьють. Дерево звенит-гудит. Мы заворожённо замерли. Не прошло и пятнадцати минут — ягод не осталось.

~ ~ ~

С детства любила зимой, когда землю укутывает пышное снежное одеяло, упасть в сугроб навзничь, раскинуть руки-ноги и долго-долго смотреть в небо: наблюдать за медленно плывущими, загадочно изменчивыми облаками, угадывать в них то коня, то зайца, то лебедя, то, прости Господи, носорога. Не поверите, но в Москве время от времени со мной такое случалось.

Как-то выпал именно такой снег, и зазвучал-заговорил знакомый зов детства. З-з-зуд, иными словами. Отыскала укромное местечко в парке и с наслаждением улеглась на снежную перину.

Снег, я, небо… Время остановилось. Покой смешался с восторгом!..

И в самый интимно-возвышенный момент надо мной внезапно нависло озабоченное лицо. Оно с тревогой спросило:

— Вам плохо? Вам помочь?

— Нет, — говорю, — спасибо. Всё в порядке. Я просто отдыхаю.

Лицо ретировалось, я выдохнула — и вновь растворилась в чистейшем счастье…

~ ~ ~

Белое на белом.

Белые волки,

Белый снег,

Белое небо,

Белый бег.

Белое облако,

Белый след,

Стужа завёрнута

В белый плед.

Белое солнце,

Белая высь,

Белая правда,

Белая жизнь.

Белые сумерки.

Белая тишь,

Белое счастье —

Ты… летишь…

Прямо отсюда —

В белое чудо.

~ ~ ~

Туман опустил

небо на землю. Тихо...

Капли на траве.

Ночной ветер распушил

их морозную колкость.

~ ~ ~

Деревья и кусты нахохлились и опушились, припудренные инеем… Трава тихо дремлет в тумане. Всё затихло… замерло… ждёт…

~ ~ ~

Живём, как ёжики в тумане: изморозь окутала всё вокруг, и колдует, превращая мир в сказку. Сосны одеты в ледяные латы, ёлочки совсем побелели так, что зелёные иголки уже невозможно разглядеть.

Кедры бессильно уронили тяжёлые лапы, а кусты превратились в колючие белоснежные кораллы. Крупные листья украшены кружевной каймой, а ягоды стали и хрустальными. То, что кажется снегом, на самом деле — диковинные длинные ледяные кристаллы.

Всё это выглядит совсем не так, как в родных краях, но необычайно красиво! Чуть другая, не слишком пушистая, но утончённо изящная ледяная сказка!

~ ~ ~

ИЗ-МО-РОЗЬ — слово-то какое дивное!

В нём хрупкий озноб

и красота безысходности…

или безысходность красоты —

не знаю… Обе.

Она настигла веточки, листья, травинки, паутинки…

и превратила в белую ирреальность.

~ ~ ~

Зима блаженствовала на озере, радовала коньколюбов. Нопрошёл дождь — смыл, растворил зиму. Она зарылась в редкие кучки снега, забытые то тут, то там, и притаилась.

Выпрыгнет ещё, присыплет изморозью, куснёт ночным морозцем, пуганёт ледяным порывом ветра, обдаст холодными брызгами дождя — но всё это так, от угрюмого бессилия.

А чуткие деревья, кусты и цветы очнулись, зашевелились, почуяли весну. Ведь у нас она приходит уже в феврале.

~ ~ ~

Рано я обрадовалась, вообразив, что зима истаяла, истекла ручейками, и вновь запахло новой жизнью. Нет — она лишь затаилась, спряталась и только ждала момента, чтобы неожиданно выскочить, хищно вцепиться холодными когтями, искусать лицо ледяным ветром, истерзать одежду.

Коварная, она ночами набрасывается на сонные маргаритки и розы, которые, как и я, поспешили поверить в тепло, раскрылись, распушились, протянув солнцу свои робкие лепестки. Бедняги... Теперь они, дрожа, сжались от холода, бессильно сгорбились и уронили поблёкшие головки.

Весна где-то заблудилась…

~ ~ ~

Зима очнулась. Надула щёки, хлестнула ледяным ветром, плеснула зябкой сыростью. Взмахнула заснеженной полой, стряхнула снег. Набрала пригоршню, размахнулась и бросила — и ещё, и ещё…

А распустившиеся цветочки дрожат, бедные.

Колючий редкий

снег сечёт моё лицо…

Цветы спешат жить.

~ ~ ~

Тепло. Температура дотянулась до плюс семнадцати!

Проснулись цветы, сбросили травинки, стряхнули соринки, расправились, подставили мягкие щёчки солнцу.

Взобрались на пригорок, греются, нежатся, жмурясь и чуть помаргивая на тёплом ветру.

Деревья вот-вот зацветут.

Магнолия уже выпустила пушистые лапки.

Шарики-почки на айве надулись — силятся раскрыться.

А на солнышке скучает чумазый, исхудавший сугроб — нечаянное дитя последнего внезапного снегопада.

Погребок приглашает: «Заходи».

Чувствую, что в моей душе тоже трепещут листочки-лепесточки.

Суетятся и жужжат насекомыши. Возвратились домой горлицы и ласково ворчат-воркуют за окном. Пахнет тёплой землёй и озёрными русалками. Хочется дышать, порхать и впитывать краски весны…

~ ~ ~

Народ уже копошится на виноградниках, пыхтят, снуют туда-сюда миниатюрные трактора, cуетятся электрические грузовички. Горные склоны, под которыми укрылись виноградники, очищают от сухих деревьев.

На стволы надели весёленькие манжеты, наверное, защитили от истомлённых зимней диетой грызунов и зайцев. Зайцы частенько перебегают мне дорогу, но их почти нереально сфотографировать —шустрые, осторожные зверюги, размером с упитанную таксу, только ножищи длинные, мощные, и уши торчком. Здесь они не переодеваются в зимние тёплые пушистые шубки. А и правда, зачем?

~ ~ ~

6

~ ~ ~

Никак не получается уговорить ушастых позировать. В последний раз несговорчивый зверь скрылся вот в этом великолепии, расцветшем на горе земли рядом со строящимся домом на самом краю поля.

Всё-таки, насколько природа — умелый, изобретательный и вдохновенный ландшафтный дизайнер! Её мудрость, чуткость и завораживающий союз гармонии и естественной небрежности — поражают и чаруют.

Эдакий зелёный Везувий — с полевым осотом, выбирающимся из жерла, цепляясь когтистыми лапами, и языками нефритовой лавы, стекающими по склону. Он украшен рассыпающимися искрами-бусинами ожерелья восхитительно безумных алых маков. Понимаю зайца.

~ ~ ~

Всё тянется к солнцу, раскрывается, трепещет от нетерпения, тревожит, манит сумасшедшими, терпко-сладкими ароматами, восхищает и вдохновляет…

Хожу-смотрю с очарованной душой.

Как мудра, тонка и чутка природа.

Какая бесконечная ясность и прелесть в этой сложной простоте.

Снова повсюду юность.

Мечта, дзен...

Хочется жить.

Весна совсем осмелела, вдохновенно и изобретательно прихорашивается. Деревья и цветы изумляют новой красотой. Отовсюду выпрыгивают шальные зайцы, но фотографироваться по-прежнему не желают.

~ ~ ~

На прогулках попадаются пернатые-мохнатые. А вот мой сосед-хищник что-то давно не появлялся. Наверное, забыл меня, непостоянный…

Вернулся, пернатый. Смотрит недобро — стоит подойти ближе: ходят тут всякие, трапезничать мешают.

Вот так раз! Хищник-то хищницей оказался! И сегодня за ней ухаживал великолепный красавец-кавалер.

..

~ ~ ~

Будоражит, тревожит черёмуховый дух.

На ветках поселилось розовое чудо.

Ласкает ноздри что-то сахарно-карамельное.

Сирень пока ещё совсем робкая.

Забрёл на луг жёлтый тюльпан. Откуда? Зачем? А вот захотелось ему.

~ ~ ~

Душистое облако скромной сирени

Присело на ветку, разнежившись в лени.

Тёмно-лиловое, светло-лиловое,

Белое, нежное, трепетно новое.

Вдруг — ветра порыв, и забыто томление.

...Волнение листвы и соцветий смятение…

Вот так же и мы, напитавшись весной,

Отбросим, поднявшись, наш сонный покой,

Откроемся жизни, надеждам, желаньям,

Почувствуем трепет любви ожиданья…

~ ~ ~

Воркуют горлицы,

гудят-ворчат шмели

и пахнет будущим

от вспаханной земли.

Вступает в такт —

лягушек дивный хор.

В их песне — страсть,

порыв, призыв, напор.

Спешит куда-то

деловитый ёжик —

Колючки, чуткий нос,

мелькание быстрых ножек.

Парит, кри-и-и-чит,

Посвистывает глухо сокол,

Лихие зайцы мечутся

В густой траве высокой.

И всюду новой жизни зов,

Весеннее томление —

Вот так рождается

сти-хо-тво-ре-ние…

~ ~ ~

Цветёт абрикос, в воздухе растворён чуть слышный аромат, на траве — конфетти лепестков. На ладонь присели цветки, грустят. Нежные, но уже тронутые временем.

Синеют фиалки, подняли головки одуванчики. Выбрался из луковицы знакомый луговой нарцисс. Пчёлки-шмели жужжат, суетятся…

Вечером послышался первый гром, и пока я убегала от дождя, меня догнали строчки:

Ворчит, ворочается гром,

Напоминает мне о лете.

А удали не слышно в нём,

И тихо дождь ему ответил.

Стучит по крышам и кустам

И затихает... Где-то там…

~ ~ ~

Дерзкая магнолия

бесстыдно взорвалась

прихотливо чувственными

растрёпанными цветами.

А немного поодаль,

на скромную черешню

весна нежно набросила

белую кружевную кисею.

Какие они непохожие,

и какие прекрасные.

Вновь меня настигло весеннее изумление!

~ ~ ~

Почтитанка.

Смотрю на небо

сквозь белые цветы…

Чистота весны

смахнула с лица

зимние морщинки…

~ ~ ~

Увидела совсем близко впечатляющую охоту! Птица парила в воздухе, а потом плавно и мощно спланировала на поле. Размах крыльев поразительный, а их кончики подняты вверх — прямо как у современных дронов с крыльями типа «Гарпия».

Залюбовалась картинным полётом и не сразу заметила, на кого она пикировала. Оказалось, на зайца. Но не схватила сразу длинноухого за спину когтями, а приземлилась рядом и задумалась. Потревоженный заяц недовольно отпрыгнул на пару метров и повернулся к хищнице спиной, выражая полнейшее презрение. Та недолго потопталась и решила улететь. Крупновата добыча!

~ ~ ~

Из густой травы

выглянул одуванчик…

взмах ветра… полёт...

Куда спешите дети?

Туда, где будущее…

Вот — танка, родившаяся на скамейке под цветущими каштанами:

Дыханье ветра.

След лепестков каштана —

тут, на рукаве.

Мои мысли летят... К кому?

Где опустятся они?

Сиреневая танка.

Смотри, теплеет…

Тихо прошелестел дождь…

Как дрожат капли…

Вот сирень распахнула

лиловые ресницы…

И ещё одна:

Как хрупки цветы –

Лёгкий взмах лепестков и

на тёплом ветру

как бабочки снов летят...

А в сердце — след красоты.

~ ~ ~

Хищница долго сидела и внимательно меня разглядывала. Как, впрочем, и я — её. Обычно она поворачивается ко мне спиной и смотрит в поле, наблюдает. Но тут, почувствовав моё приближение, заинтересовалась и стала медленно-медленно поворачивать голову — почти как сова. Мы обе замерли и смотрели друг на друга очень, очень долго. Она глядела напряжённо, остро, сторожко.

Потрясающая красавица! Ржаво-коричневая, с чёрными полосками на кончиках перьев. На спинке пёрышки более мелкие, закруглённые, с чёрными, горностаевыми крапинками. Головка крупная, серая — шапочка более тёмная, а щёчки — седоватые. Вокруг клюва — бело-светло-жёлтая опушка. Ноздри — ярко-жёлтые, клюв серо-чёрный, круто загнутый. Глаза — большие, выразительные, опасные, с огромными, удивлённо-чёрными зрачками и жёлтой радужкой. А бровки — светло-жёлтые, вразлёт. От глаз вниз тянутся тёмные полосы, как будто бы она долго и горько плакала — прямо как у гепарда. Тело — размером с очень упитанного голубя, только чуть более круглое. Лапки — в светлых пушистых штанишках, хвостик тёмный.

Я не выдержала первой, пошевелилась, и она тут же расправила свои крупные, сильные крылья, отороченные чёрной каймой и подбитые снизу кипенно-белыми, чёрно-крапчатыми перьями. Взмыла в воздух, плавно спланировала над полем и исчезла вдали... Удачной охоты, подружка!

~ ~ ~

Среди ветвей в черешневой аллее

Дым лепестков, струящийся, белеет...

Вздох ветра лёгкий, медленный фокстрот,

Скольжение, флейр, затакт и поворот,

Весенний вальс, как вихрь конфетти,

Лишь миг — и наши разошлись пути…

~ ~ ~

Вечер тих. У дороги берёзка стоит,

распустив свои лёгкие косы.

Юный ветер с ней шёпотом говорит —

нежной, ждущей, простоволосой...

Ночь длинна, и, наверно, уже не уснуть.

До рассвета считаешь минутки.

Улыбнуться, ночную усталость смахнуть

и себе подарить незабудки.

Я подарила.

~ ~ ~

Камыши побрили, и только-только начала пробиваться свежая щетинка.

Подбегают, касаются ног чуть заметные жгутики волн.

Прозрачность покоя…

~ ~ ~

Белая акация расплела свои душистые косы, в траве — капли маков такого невообразимо алого цвета, что хочется смотреть и смотреть. Распушили пёрышки пионы, слегка загрустили ирисы — их время, увы, проходит. Просыпаются прелестные, невинные и волнующие розы…

А мне захотелось вновь послушать тот самый романс — «Белой акации гроздья душистые…».

«Дни Турбиных» — о другой весне и о других тревожных временах. Но ведь человеческие чувства и переживания — вечны.

~ ~ ~

Увы, моя любовь к пернатой соседке сосем угасла. Негодница облюбовала маркизу на моём балконе и там пирует. А комочки шерсти, осколки костей, брызги крови и прочее безобразие оставляет мне. Всё понимаю, но уже невмоготу мне от её бесчинств!

Блестящие висюльки и чучела ворон она презирает. Длинные, вьющиеся по ветру ленты игнорирует. Каждое очередное моё изобретение впечатляет её ненадолго — очень скоро она соображает, как его обойти.

Даже страшные стальные шипы злодейку не пугают. Как-то пробралась между ними, застряла и в пять часов утра кричала, била крыльями, возмущалась-ругалась! Выбралась, на несколько дней затаилась, но потом додумалась как просачиваться между шипами и притолокой.

Пришлось мне исполнять акробатические этюды на лестнице-стремянке, нависая над перилами; я воздвигла несколько линий оборонительных сооружений: сплела настоящую паутину из лески, покрыла шипами всё, куда смогла дотянуться, а между ними и притолокой ещё одну леску исхитрилась натянуть. Это был тот ещё головокружительный цирковой аттракцион! Повторить не решусь.

Уже больше десяти дней тихо и чисто. Неужели перехитрила? Вот она – сила человеческого разума!

~ ~ ~

Подошла к окну и вижу: на вспаханном поле пасутся два фазана. Сбегала за мобильным, открыла окно. Опасливые птицы быстро-быстро отбежали и продолжали разгуливать на расстоянии, которое показалось им безопасным.

А моя соседка окончательно признала своё поражение, переселилась на козырёк соседней крыши и уже щедро изукрасила его своими автографами. «Высоко сижу!» Гоняет кротких горлиц — те жалобно ворчат, — и непоседливых скворцов, что мирно живут над окном прихожей и совсем мне не мешают. Чуден мир!

~ ~ ~

Встретила пушистое чудо. Дерево распустило мягкие, пышные, словно страусиные перья. И сладковатый, с перчинкой, аромат щекочет ноздри. Апчхи! Это ясень. Даже не придумала, о чём его спросить…

А вечером мне открылось редкой красоты небо. Неоновое. Позже выкатилась совершенно круглая луна. Хорошо, что я не волчица — а то бы случилось «щас спою». Громко! В человеческом обличье неудобно как-то — соседи. А может, и зря…

~ ~ ~

Темнота.

Она бархатная,

иногда бесповоротно чёрная,

иногда — густой, сапфировой синевы,

а иногда серая, мутная, как будто незрелая.

Но всегда бесконечная…

Подсвеченная то городскими огнями,

то праздником проплывающего мимо огромного парохода,

то просто звёздами…

Я часто стою у окна и смотрю

на темнеющие спины холмов,

на красные подмигивающие огоньки ветряков вдали.

Какой сигнал они мне посылают, какие точки-тире…

И на звёзды.

В них — ясность и смысл, которого мы не знаем…

В них — сила неизбежности.

~ ~ ~

Иду по дорожке. Справа поле, слева задворки. Правда, очень симпатичные задворки. Интересно разглядывать, как там у них в садах всё устроено. Если, конечно, забора глухого нет.

Вижу — впереди заяц. Сидит на дорожке — к полю задом, к саду передом. Уши навострил, замер, смотрит. Тоже заинтересовался.

А тут и второй выскочил из пшеницы — и началось заячье па-де-де. Они сближались, кружились, расходились, разбегались далеко, вновь соединялись, вместе бежали по дорожке, снова расставались...

Интересно, что всё это значило. Вдруг зайцы пропали. Наверное, превратились в васильки.

~ ~ ~

Цветы — сплетение пронзительной невинности и чувственного бесстыдства.

Их чистые краски, изысканные формы, мягкая бархатистость, изящная колючесть, нежность, хрупкость, трепетность — все эти пестики-тычинки с их властным порывом жить и продолжаться — поражают причудливостью и совершенством.

В них — магия прелести, поэзии, гармонии, дерзости и… безумства.

Однажды, в вихре вдохновения,

Природа, выбросив сомнения,

Собрав, что не было и было,

Перемешала, вновь сложила…

Из чуда родились цветы —

Шальные дети красоты.

~ ~ ~

К сожалению, алгоритм этой платформы плохо справляется с большим количеством фотографий: они просто исчезают, а добавлять каждую вручную сложно.

Полная версия без купюр — на другом ресурсе.