Ихтис

Глава 1. Порча

Царство Небесное подобно неводу, закинутому в море и захватившему рыб всякого рода, который, когда наполнился, вытащили на берег и, сев, хорошее собрали в сосуды, а худое выбросили вон.

(Матф.13:47,48)

1. Порча

– Порча на тебе!

Старуха указала артритным пальцем на Павла.

– И на тебе, девка!

Палец качнулся стрелкой барометра и уперся в Нину. Та вздрогнула, нашарила под столом руку Павла, сжала. Пламя свечей затрепетало, сильнее пахнуло ладаном, густые тени зазмеились по стенам. Бабка Ефимия завела глаза и забормотала что-то неразборчивое, но Павел прочел по губам: «…порчу навели… свечи не зря трещат… болезни… ах ты!»

Он ободряюще стиснул руку Нины в ответ, другой придерживал у живота медный крест. Металл нагрелся и больше не холодил кожу, но все равно напоминал о прикосновении хирургических инструментов из прошлой, почти забытой жизни.

Бабка Ефимия закончила бормотать, перекрестила Нину, потом Павла:

– Вынимайте!

Оба креста – литой мужской и узорчатый женский – беззвучно упали на стол. Павел приподнял край рубашки: на коже расцветали зеленоватые пятна. Краем глаза заметил, как шевельнулись губы Нины, повторяя за бабкой:

– Порча…

Знахарка удовлетворенно кивнула:

– Снимать будем.

Поднялась, заковыляла в недра дома. Павел поглядел на Нину и вопросительно поднял брови. Девушка мотнула головой, слова сложились в узнаваемое:

– Все хорошо.

По комнате поплыл запах ладана, такой густой, хоть черпай горстями. В воздухе дрожала дымная взвесь, и лики с закопченных икон смотрели неласково и строго. Отчего-то накатило беспокойство. Павел сунул руку в карман и со вздохом облегчения нащупал прохладный пластиковый цилиндрик. Не выронил, не потерял.

Вернулась бабка Ефимия с подносом, на котором оказались молитвенник, стакан воды и куриное яйцо. Аккуратно поставила на стол, обтянутый липкой клеенкой. Отблеск свечей полыхнул на гранях стакана.

– Сюда! – знахарка указала рядом с собой. Павел послушно пересел. Темные глаза Спасителя смотрели, не мигая, будто спрашивали: «Веруешь?»

Знахарка встала за спиной. Шею Павла обожгло ее горячее дыхание, влажные руки коснулись лба. Краем глаза он увидел, как зашевелились губы Нины и понял, что она шептала молитвы. Он повторил за ней:

– Да воскрес-нет Бог… и рас-то-чатся враги его… да исчезнут… тает воск от огня… так по-гибнут бесы от лица лю-бя-щих Бога…

Бабка Ефимия несколько раз обвела куриным яйцом вокруг головы Павла, а тот уже не повторял за Ниной, а просто крутил в кармане Пулю и смотрел, как в полумраке мигают оранжевые огоньки, да к потолку тянутся зыбкие тени.

Закончив молитву, знахарка пошла к столу. Павел потянулся следом, но со стула не встал. С его места было хорошо видно, как Ефимия разбила яйцо над стаканом, и в воду потек зеленовато-бурый желток, в котором копошилось что-то белое и живое.

Нина подскочила и прижала ко рту ладони. Бабка повернулась к Павлу и выгнула черненые брови:

– Сколько зла! Черви клубятся… Вот порча… Отмаливать надо.

Она открыла изрядно потрепанный молитвенник, отслюнила несколько страниц и сунула Нине:

– Читай!

Нина склонилась над книгой. Темные локоны почти полностью скрыли ее лицо, и Павел не мог разобрать, читает она или только делает вид. Он покорно ждал, а знахарка важно кивала, крестила притихшую девушку и время от времени шлепала губами, приговаривая:

– Так, так… сохрани от неверия… и несчастий… так! – и укоризненно грозила Павлу. – А в тебе бес! Морщишься? Искушает тебя… неверием и гордыней. Оттого детей нет… Господь не дает…

Нина дочитала, откинула со лба налипшие пряди. Ее грудь взволнованно колыхалась, лицо блестело от пота. Она что-то спросила, но Павел не успел разобрать. Зато Ефимия протянула руку:

– Давай!

Девушка полезла в сумочку и вытащила фотографию. Павел вытянул шею, но и так знал, кто изображен на снимке – родители Нины.

Знахарка аккуратно положила фотокарточку на клеенку, бережно разгладила сухими ладонями, потом взяла резную свечу, привезенную из паломничества и пропитанную эфирными маслами. Сквозь плотность ладана донесся едва уловимый тонкий аромат елея.

– Мать суставами мается, верно? – сказала бабка, косясь на гостей и, дождавшись кивка, продолжила: – А у отца простатит… Пусть молится. Порча... Могу по снимку откатать… в следующий раз. Подходящего яичка нет…

– Мне по-га-дайте! – сказал Павел. Видимо, слишком громко, потому что девушка вскинула голову, а бабка Ефимия глянула удивленно. Павел улыбнулся извиняющейся полуулыбкой и достал черно-белый снимок.

– Вот. Пле-мянник, – он постарался, чтобы голос прозвучал как можно естественнее. Бабка Ефимия покачала головой, но снимок приняла бережно, заметила:

– На тебя похож.

Повела свечой слева направо. Восковая капля скользнула вниз, кляксой расплылась по краю снимка, и Павел подался вперед. Бабка ткнула его в грудь сухой ладонью.

– Ш-ш! Не волнуйся… На племяннике порчи нет. Здоровый... Ждет судьба светлая… легкая. Сто лет проживет!

Она вернула снимок. Темноволосый паренек с фотокарточки сверкнул белозубой улыбкой. Павел не улыбнулся в ответ, аккуратно сложил фото и сунул во внутренний карман. В вечную жизнь он не верил, и знал, что парень с фотографии не верит тоже.

– А напоследок погадаю, – сказала Ефимия, достала потертую карточную колоду и принялась умело тасовать, пришептывая:

– Тридцать шесть…сестры и братья… черные, красные… скажите правду! Что было? Будет? Не утаите!

Замелькали пестрые рубашки, в глазах зарябило, будто в калейдоскопе, и карие глаза Нины блеснули от любопытства. Павел подсел ближе, впился взглядом в шевелящийся рот знахарки, стараясь не пропустить ни слова.

– Вижу свадьбу, – бормотала бабка Ефимия, поддевая скрюченными пальцами карты и шлепая каждой о клеенку. – Будет у тебя, девка, двойня. В церковь ходи… Сорокоуст… молебен. Спасителю и Богородице… а еще целителю… всем святым. Ты, парень, молись Николаю… архангелу Рафаилу, целителю. Сила окрепнет… бесплодие отступит. Скоро дорога, – указала на шестерку треф, – дальняя, сложная. Нехорошее... А что? Не разгляжу. Шестерка бубей с пиками – болезни. Обман. А тут, – ткнула в короля пик, – дурной человек. Рядом пиковая дама. Ох, неприятности… а пользой закончится или вредом, не пойму. Карты путают. Только здесь пиковый туз при семерке. А это значит…

Она замолчала, нахмурилась. Нина подняла на бабку испуганный взгляд, и Павел прочел по губам:

– Что же?

Знахарка не ответила. Что-то мягкое ткнулось в ноги, блеснуло зелеными плошками глаз.

– Что там? – повторила Нина.

– Кош-ка!

Павел нагнулся и с удовольствием погладил лоснящуюся спинку. Зверек широко зевнул, а, может, мяукнул и начал тереться о щиколотки, вздымая подрагивающий хвост. Ефимия разулыбалась:

– Дашка моя. Она болезни чует. Вишь, льнет? Ну, будет, будет!

Она похлопала по скамье рядом с собой, и кошка прыгнула к хозяйке, свернулась черным клубком. Бабка смахнула колоду на край стола, затушила витую свечку.

– Помните наказ, – прошамкала она, старательно выговаривая слова. – Читайте молитвы десять дней, а после ко мне возвращайтесь. Поняли?

Павел кивнул. Кивнула и Нина. Оба поднялись, попрощались. В благодарность оставили у порога крупу, молоко и масло – деньгами Ефимия не брала.

После задымленной избы воздух показался Павлу освежающим. Березы, черные и мокрые после дождя, клонили к плетню отяжелевшие ветки. У дороги притулилась белая «Нива», а кругом стояла тишина, да такая, что в ней вязли все звуки мира, и Павел видел только, как трепещет на ветру листва, как дворовый пес бесшумно разевает пасть, как гравий под подошвами откатывается в стороны. Павел тонул в тишине, как в омуте, и в этом было какое-то болезненное наслаждение.

Лишь по вибрации понял, что заработал мотор. Нина пихнула его локтем. Павел повернулся и встретился с ее вопрошающим взглядом. Нахмурившись, она намекая постучала себя по уху. Игра закончилась.

Павел вытащил Пулю. Пластиковый корпус был черным, а звуковод и регуляторы – серебристыми. Поэтому слуховой аппарат напоминал Павлу трассирующий снаряд. Он и был снарядом, однажды пущенным в голову и оставшимся там навсегда.

Завиток вкладыша нырнул в слуховой канал. Павел завел цилиндр за ухо, щелкнул регулятором и тишина взорвалась.

Это слегка дезориентировало его. Каждый раз, включая слуховой аппарат, он чувствовал себя выброшенной на берег рыбой. За треском помех Павел безошибочно узнал гул работающего двигателя и нетерпеливый голос Нины:

– Так что думаешь?

Павел пожал плечами.

– Ни-че-го инте-ресного, Нинель, – ответил он, и собственный голос показался ему неожиданно громким и резким. Он подкрутил регулятор громкости, и продолжил уже более спокойно и внятно: – Обычная бабка, таких в любой деревне навалом. Пользы от них нет. Но и вреда немного.

– Значит, помиловать? Или все же… – напарница выдержала паузу и повернула книзу большой палец. Павел хмыкнул:

– Сама-то как думаешь?

Нина, счастливая в браке за некрупным чиновником, рассмеялась.

– Моя Анька только на прошлой неделе ходить начала. К двойне я пока не готова. Но папеньке скажу, чтоб проверился. Чем черт не шутит?

– Поверила?

– Кто знает. Говорит, порча на всех. Еще и этот пиковый туз при семерке. Ты поищи по справочникам, что это может значить?

Павел подозревал, что ничего хорошего, но вслух этого не сказал, а Нина и не ждала ответа, спросила снова:

– Червей в яйце видел?

– Не в первый раз. У деревенских знахарок это популярный фокус. Можно птицу заразить, а можно скорлупу проколоть, посадить внутрь опарыша, потом воском запечатать. Слышала ведь, что она сказала? Мол, сейчас такого яйца нет, а к следующему ритуалу приготовит.

– А как же это? – Нина задрала блузку и продемонстрировала на животе зеленые отпечатки. – Говорят, если металл следы оставляет, это первый признак порчи.

– Это первый признак оксида, а не порчи. Ты, Нинель, в школе училась? Кресты у бабки медные. А медь от пота окисляется и темнеет.

Нина надула губы.

– А так хотелось поверить в настоящую деревенскую колдунью! Бабка Ефимия, порчу снимает, мужскую силу возвращает, бесплодие лечит, лад в семью приносит. А она даже не поняла, что мы не пара! – Нина, шутя, ткнула Павла в плечо. – А все ты, вредина!

– Работа такая, – Павел перекинул через плечо ремень. – Поехали, Нинель. Мне до обеда статью сдать.

Нина вздохнула, погладила оплетку руля.

– Одно радует, хоть на ком-то порчи нет. Ты передай племяннику.

Павел отвернулся к окну. Над избами лениво текла облачная река. Май в этом году выдался холодным и дождливым, и, верно, к вечеру снова зарядит ливень.

– Нет никакого племянника, – сказал Павел, не заботясь о том, слышит ли его Нина. – Брат это мой. Он умер десять лет назад.

Глава 2. Червоточина

Однажды фотокор Денис приволок аквариум на восемьдесят литров.

– Переезжаем, а жена против, – пояснил он. – Говорит, лучше кошку заведем. Ее хоть погладить можно.

Рыбки пугливо трепыхались в наполненном водой пакете. Мертвый меченосец лежал на дне, некогда ярко-алое тело обесцветилось, его плавники вяло пощипывал сом. На другой день после новоселья скончался гурами: повредили сачком. Зато остальные прижились и чувствовали себя неплохо в стеклянном мирке, приютившимся между кадкой с фикусом и затертым диванчиком. Старожилом аквариума был Адмирал – жемчужная скалярия. Поврежденный в драке глаз зарос бельмом, но рыба держалась королевой, величественно проплывая мимо пластиковых кораллов и вздымая плавник, будто потрепанный штормом парус.

Из всех сотрудников «Тарусского калейдоскопа» Адмирал особенно выделял Павла, и сразу подруливал к стеклу, стоило спецкору появиться в поле зрения.

– Чувствует родственную душу, – подшучивала Нина.

– Я просто не забываю их кормить, – отвечал Павел, но этим утром рыб кормила бухгалтерша Оля, и Адмирал недовольно прятался в искусственных водорослях, повернувшись к миру хвостом.

К обеду все-таки пошел дождь, и вскоре окна заволокло водяной пленкой, а здание редакции само превратилось в аквариум. Лампы изливались электрическим светом, теплым и тусклым, как в бане. Павел зажмурился, помассировал пальцами веки, а потом снова попытался прочесть фразу:

«Если туз пики находится острием вниз, это означает убытки, плохие известия. В сочетании с семеркой, девяткой, десяткой – крупные неприятности, болезни. Иногда смерть».

Буквы расплывались и таяли в желтизне страниц. Смертью пугали многие уличные гадалки. Дешевые фокусы.

Павел пролистал штук пять брошюрок, с обложек которых глядели лукавые цыганки. Страницы пестрели изображениями карт во всевозможных комбинациях, но толкования разнились.

В раздражении Павел отодвинул книжки на край стола. Рассеянно тронул в подстаканнике ручки, красную – к правому краю, синюю – к левому, между ними выстроил карандаши. Выровнял стопку нарезанных для записей бумажек – в редакции их называли «склеротничками», – и покосился на соседа. Артем иногда посмеивался над педантизмом коллеги, но сейчас не замечал ничего. Нацепив наушники, он выпал из реальности, поглощенный и материалом, и музыкой.

Окно осветилось молнией, в отдалении раздался приглушенный хлопок. Павел порадовался, что вовремя выключил Пулю – в грозу электроника барахлила.

– Глухота после травмы никогда не бывает полной, – повторяли врачи и обещали, что слух вскоре восстановится. Но если верить старой поговорке: обещанного ждут три года. Для Павла тишина длилась уже десять лет.

Едва подумалось, не сделать ли перерыв на кофе, замигала и погасла лампочка, и кабинет на мгновение провалился во тьму. Потянуло сквозняком, словно кто-то настежь распахнул окно. Потом в нос ударила вонь перегноя и гари – запах, характерный скорее для ноября, чем для середины мая. А когда свет загорелся снова – в комнате что-то изменилось.

Что именно – Павел понял не сразу. Все так же ровно, будто солдаты на построении, замерли в подстаканнике карандаши. Все той же аккуратной стопкой лежали книги по гаданию. И Артем размеренно тыкал в кнопки клавиатуры, согнувшись в три погибели. Павел потянулся к регулятору громкости.

«Ты видел, а? – хотел сказать он. – Когда только починят эту чертову проводку!»

Но так и не включил Пулю, потому что заметил: Артем печатал на неработающем компьютере.

Безжизненный квадрат экрана темнел, как и окно, по которому нескончаемым потоком лилась вода. Индикаторы системника не мигали. Но пальцы Артема по-прежнему бегали по клавиатуре, и если бы Павел передвинул рычажки аппарата, то вместо гула работающего компьютера услышал бы только сухое пощелкивание клавиш.

Шею снова обдало сквозняком. Павел хотел поправить воротник, но вместо этого зачем-то взял карандаш и вытянул из стопки «склеротничок».

Лицо Артема, повернутое вполоборота, приобрело желтушный оттенок. По впалой щеке побежали черные нити капилляров, на лбу вздулась и лопнула вена, но вместо крови на кожу выплеснулась черная муть. Его губы шевельнулись, и Павел ткнул острием грифеля в бумажку, проводя первую черту.

В мигающем оранжевом свете рот Артема казался черным провалом. До Павла донесся удушливый запах разложения, и он понял: Артем мертв. А может, кто-то лишь прикидывался Артемом, надев его кожу, как деловой костюм. И теперь этот кто-то двигал чужими пальцами, шептал чужими губами:

– …ер… в… ы…

Настало оцепенение, когда нельзя ни встать, ни отвести взгляд, а лишь механически выводить на бумаге каракули, повторяя за мертвецом: «Черв…»

Ощутимый тычок в плечо заставил Павла вздрогнуть. Он выронил карандаш, моргнул раз, другой. Предметы обрели четкость, и прямо перед глазами всплыло встревоженное лицо Нины.

– В порядке? – шевельнулись ее губы.

За соседним столом привстал Артем. Его брови озадаченно хмурились, наушники болтались на шее. Ни лопнувших вен, ни копошащихся червей под кожей. С экрана компьютера лился мягкий свет, и Павел различил развернутое окно пасьянса. Все карты показывали узорчатые спинки, кроме двух: туз пик в сочетании с семеркой.

– Все… хорошо, – сердито ответил Павел и включил Пулю. Голова тотчас наполнилась щелканьем и потрескиванием статических помех.

– Ну, слава Богу! – вздохнула Нина. – Я подумала, в обморок грохнешься.

– Давление упало. Кофе бы, Нинель... У тебя есть?

– Как раз собрались. Только сели – ни Пашки, ни Артема. Ну, думаем, совсем заработались мальчики! Прихожу, а ты бледный, как будто мертвеца увидал, – Нина сглотнула, покачала головой: – Это все бабка, да? Напугала нас, вот ты и…

– Ерунда! – перебил Артем. – Вспомни, как за Пашкой два года назад сатанисты охотились. Вся Таруса на ушах стояла! А тут – бабка.

Они засмеялись. Павел вежливо улыбнулся и украдкой взял со стола листок, исписанный небрежным подростковым почерком. С обеих сторон читалось: «черви», «червон», «не ходи».

Павел скомкал бумажку и швырнул в мусорную корзину.

Внизу пахло кофе. Фотокор Денис, шмыгаяносом, шумно прихлебывал из кружки.

– Как некультурно! – кокетливо скривилась бухгалтерша Оля и завела за ушко крашеную прядь.

– Культура есть ошибка цивилизации! – тут же среагировал Денис. – Лишь в дикой природе человек чувствует себя свободным.

– То-то в последнем походе на Чертов перевал ты ныл, как девчонка! – заржал Артем и плюхнулся на свободный стул.

– Да, – грустно согласился Денис. – Горняшка не щадит ни хрупких красоток, ни мужчин в расцвете лет. Так что вы в следующий раз без меня. Я лучше на рыбалку.

– После такого дождя ох и черви попрут! – подал голос мечтательный верстальщик Юра, а Павел вздрогнул. – Может, махнем на выходных? Паш, ты с нами?

– Можно, – без энтузиазма согласился тот. – На Быструю или Рыбень?

– Быстрая ближе, – ответил Юра. – А карпы там – во!

Они заговорили о рыбалке, наперебой вспоминая былые победы и обсуждая, где дешевле докупить недостающую оснастку. Павел не был заядлым рыболовом, но его отец был. По крайней мере, на шестнадцатилетие ему с братом подарили по новенькому спиннингу. Подарили до того, как…

– Ребята! Там кто-то есть.

Оля вклинилась в разговор и подскочила к Денису, испуганно потянув его за рукав.

– Чего выдумываешь, дикая? – фотокор шутливо приобнял бухгалтершу за талию. Она не отстранилась, как прежде, а ухватилась за руку, ища поддержки.

– Я слышала, как хлопнула дверь, – прошептала она. – Кто-то вошел. И сейчас он стоит в холле.

Вообще посетители не были редкостью для «Тарусского калейдоскопа», но в обеденный перерыв редакция запиралась на ключ. Павел уставился на дверь кухни, приоткрытую на ладонь, и подкрутил регулятор громкости, но услышал только щелчки в микрофоне, поскуливание Оли и шумное дыхание коллег.

– Пошли, посмотрим! – первой решилась Нина.

Ее слова звоном отдались в голове, и Павел поспешно снизил громкость до привычного уровня. Пока он возился с Пулей, все уже выкатились в холл и остановились, заслоняя дверной проем. Павел невежливо пихнул Юрку локтем, тот посторонился, но не проронил ни слова.

В редакцию действительно вошел чужак. И он был мокрым с головы до ног.

«Босых ног», – отметил Павел.

Цепочка следов тянулась от самого порога, словно незнакомец долгое время брел по лужам, нарочно выбирая самые глубокие и грязные. Под темным дождевиком угадывался камуфляж, а вот лица не разглядеть: капюшон нависал так низко, что виднелся только кончик носа и спутанная, изрядно вымокшая борода.

К груди незнакомец прижимал штыковую лопату.

– Куда поставить? – глухо донеслось из-под капюшона

Журналисты переглянулись.

– Я говорю, лопату куда поставить? – повторил незнакомец.

– А вон туда! – не растерялся и махнул рукой Артем. – Ставьте в уголок, за фикус.

Мужик повернулся. Движения у него были заторможенные, от одежды исходил запах выпотрошенной рыбы, и Павел поежился. Вспомнился оранжевый свет, шепчущие губы мертвеца: «Черв…»

– Там у вас рыбы, что ль? – мужик указал на аквариум.

На этот раз никто не отозвался. В воздухе накапливалось напряжение, но чужак не спешил уходить, а стоял, раздумывая и покачиваясь с мыска на пятку.

– Рыба на червя хорошо идет, – наконец прогудел он. – В дождь надо добывать. Вот этим! – он потряс лопатой, и Оля с Ниной тотчас шмыгнули за спины мужчин. Денис ободряюще потрепал Олю по руке, а вслух сказал:

– Ты ставь. Мы как раз на рыбалку собрались, будет, чем накопать.

– А это правильно! – обрадовался мужик. – Червь сыроту любит. А как выползет на свет Божий, тут его и бери.

Он покрутил головой, будто принюхиваясь, но с места не сошел и лица по-прежнему не показал, только сбивчиво забормотал:

– Чую… чую его… жирный… красный… Прямо тут она, червоточина, – он постучал согнутым пальцем по лбу. – Да только в ком из вас? Не разберу.

И шумно засопел, втягивая воздух. Павел тронул за руку Нину, шепнул:

– Беги к Евген Иванычу. Пусть полицию вызывает.

Девушка испуганно кивнула и отступила на шаг.

– В тебе! – мокрый палец с обломанным ногтем вытянулся и уперся в Дениса. Парень заозирался, но быстро взял себя в руки и ответил:

– Нет во мне никаких червей. Могу справку предъявить.

– И верно, верно, – мужик засопел снова, а Нина продвинулась еще на пару шагов. – Тогда в тебе!

Он указал на Олю. Девушка пискнула и обмякла в руках Артема. Тот сдвинул брови, прошипел:

– Ну и урод!

Нина тем временем обогнула диванчик и поравнялась с аквариумом.

– Может, вам такси вызвать? – предложил Павел, с некоторой брезгливостью оглядывая незнакомца. – Я оплачу.

Он достал из кармана сложенные купюры. Но это произвело на незнакомца совершенно неожиданное впечатление. Он завопил и отшатнулся. Капюшон, наконец, слетел с головы, и Павел увидел его глаза – выцветшие до прозрачной голубизны, совершенно безумные.

– Бесовские бумажки! – мужик указал на Павла и зачастил: – Вижу теперь! В тебе червь сидит! В тебе червь! Вижу! В тебе!

Девушки завизжали. Павел заметил, как Нина наткнулась на кадку с фикусом и едва не опрокинула ее. Безумец повернулся на звук, зарычал по-звериному:

– А-а! Черви! Кормите рыб!

И швырнул лопату.

Раскат грома и звон разбитого стекла раздались почти одновременно. Артем первым бросился на мужика, пнул его в голень. Тот зашатался, размахнулся, чтобы ударить в ответ, но следом навалились Денис и Павел. Мужик плевался, пробовал отбиваться, но силы были не равны, а потому его быстро скрутили и обмотали принесенным из кухни удлинителем.

– Что ни день, то праздник, – тяжело дыша, резюмировал Денис, и повернулся к Павлу: – Машинка цела?

Павел поправил за ухом Пулю, пригладил всклокоченные волосы и нервно ответил:

– В порядке. Чертовы фанатики…

Денис кивнул и буркнул:

– А вот Адмиралу, кажется, хана.

Павел обернулся. На полу, среди осколков аквариума, стояла Оля и ревела в голос. Возле ее ног трепыхались рыбы.

– Чего разнюнилась? – грубовато прикрикнул на нее Артем. – Быстро банку тащи!

– Какую? – всхлипнула девушка.

– Любую!

Оля закусила губу и ринулась на кухню. Павел рванул следом, но как раз в эту минуту в холл спустился Евген Иваныч. Остановившись на нижней ступени, он хмуро окинул поле боя и сказал безапелляционно:

– Верницкий, ты идешь со мной.

– Евгений Иванович, надо рыб спасти! – откликнулся Павел.

– Спасут без тебя. Полицию вызвали?

– Едут уже! – по лестнице сбежала запыхавшаяся Нина и с опаской глянула на чужака. – Жив хоть?

Мужик замычал что-то невразумительное, показывая, что жив, и пустил в бороду слюну.

– Чтоб в последний раз! – пригрозил Евген Иваныч. – Оплачивать охрану будете из своего кармана.

Он развернулся и быстро поднялся по лестнице. Павел поплелся за ним, но остановился на полпути. Оглянувшись, увидел, как из кухни с литровой банкой прибежала Оля, и, причитая, принялась подбирать рыб. Юрка бросился ей помогать, и первым выпустил Адмирала в новое жилище. Скалярия заметалась от стенки к стенке, но вскоре успокоилась, замерла посреди банки, распушив ободранный хвост. Только тогда Павел вздохнул с облегчением и, перепрыгивая через ступеньки, взбежал на второй этаж.

Шеф терпеливо ждал в кабинете.

– Твой клиент? – осведомился он.

Павел пожал плечами. С тех пор, как он приобрел репутацию «охотника на ведьм» в качестве ведущего рубрики «Хрустальный шар», в редакцию нет-нет, да и заглядывали странные личности вроде сегодняшнего гостя. Иногда приходили письма с угрозами, иногда под дверью находили кости мелких животных или нанесенные мелом оккультные знаки. Евген Иваныч нанял охрану – бойкого старика, судя по лицу неровно дышащего к водке, но вскоре шумиха поутихла, тиражи упали, и старика отпустили на вольные хлеба.

– Ладно, забудь, – сказал главред. – Скоро психи с лопатами и бабки с медными крестами ерундой покажутся. Ты последнюю передачу «Тайного мира» смотрел?

Висок заломило, и Павел вспомнил пустой и далекий голос Ани:

– Нам надо отдохнуть друг от друга.

И гудки, разрывающие тишину квартиры.

Павел потер лоб, выровнял на чужом столе раскиданные листы, придвинул к краю карандашницу, параллельно друг другу положил ластик и авторучку, ответил:

– Простите, Евгений Иванович, некогда было.

– Вот и плохо! – редактор бросил на стол флешку. – Держи, сегодня же посмотришь. А к концу недели оформим командировку.

– Куда? – машинально спросил Павел.

– Узнаешь. Да чтоб не ударить в грязь лицом! Чтоб все на высшем уровне! – главред постучал пальцем по столу. – Сделаешь достойный репортаж, на всю страну прославимся! Золотая жила эти «червонi пояси»!

В отдалении громыхнуло: гроза уходила на запад, но электроника отозвалась в голове слабым потрескиванием, и сквозь помехи почудилось призрачное: «Черви… червон… не ходи!»

– Сделаем, Евгений Иванович, – сказал Павел, пряча флешку в карман. – Если вы рекомендуете, значит, это и вправду что-то стоящее.

Глава 3. Чудо старца Захария

Говорят, любовь проходит за три года. Ане хватило двух с половиной.

Павел познакомился с ней в центре сурдологии. Слуховой аппарат он сдал на сервисное обслуживание, а сам томился в ожидании диагностики и отирался возле кофейного автомата. Здесь его и облила шоколадом светловолосая незнакомка.

«Извините», – жестом показала она, поспешно выудила из сумочки влажную салфетку и протянула Павлу. Салфетку он принял, а злиться на очаровательную растяпу не стал, поднял большой палец: «Все в порядке!»

Девушку звали Аня. Она привезла на обследование маму, и хотя сама глухонемой не была, но освоила и дактильную азбуку, и язык жестов.

«Ты говоришь? Слышишь?» – спросила она у Павла.

Он ответил вслух:

– Гово-рю… Слышу… нем-ного. Читаю… по губам.

Аня заулыбалась.

Так начался их роман: яркий и закончившийся нелепо и быстро.

Павел стоял, сжимая и разжимая кулаки, пока Аня собирала вещи и кричала:

– Ты весь в работе, в работе, в работе! А я? А мы? А наше будущее?

– Это дело моей жизни, – зло твердил он, но Аня не понимала, только всплескивала руками:

– Желтая газетенка – это дело твой жизни? А если тебя убьют? Все эти экстрасенсы, маги, ясновидящие, сектанты… Что тебе вообще до них?

– Ненавижу, – отвечал Павел, стискивая зубы до хруста. – Всех ненавижу.

Аня, кажется, не слышала, или не хотела слушать.

– Тебя ведь звали в отдел новостей, чего не пошел? – и с горечью добавила: – Одержимый!

Отчаяние и злость копились внутри, но не находили выхода. Аня не понимала его, как не понимали и коллеги. Откуда им, нормальным, знать, с чем приходится жить ему? Жить с пониманием, что все можно было повернуть вспять, накопить денег на операцию, вернуть слух, если бы только…

Сейчас Павлу хотелось отключить Пулю и провалиться в тишину. Аня заметила его жест.

– Только попробуй, – с неожиданным спокойствием сказала она. – Только попробуй, и я возненавижу тебя.

Он опустил руку и процедил:

– Давай успокоимся. И подумаем. Оба.

Аня кивнула, подняла спортивную сумку с уложенными вещами.

– Ты прав. Нам нужно успокоиться и подумать. И отдохнуть друг от друга.

Хлопнула входная дверь, квартира опустела. Павел наблюдал из окна, как девушка стремительно пересекает двор. У проезжей части она остановилась и обернулась.

Павел прижал ладонь к губам: «Люблю тебя». Аня поднесла кулак с оттопыренным мизинцем к уху: «Я позвоню». И действительно перезвонила через неделю, предложив расстаться.

Сказкам свойственно заканчиваться.

Сначала он с головой ушел в работу. Потом набрал смс: «Ты хорошо подумала?» и «Давай встретимся», но стер, так и не отправив. По пути домой зашел в магазин, кинул в корзинку четыре банки пива, упаковку кофе и вафли. Но, пока шел к кассе, передумал, вернулся и выложил пиво: знакомиться с материалом предпочитал на трезвую голову.

Без Ани в квартире непривычно и пусто. Она привносила толику хаоса в разложенный по полочкам мирок, хотя Павел часто сердился на беспорядочно разбросанные баночки, тюбики и флаконы. Но пока Аня находилась рядом – демоны отступали. А теперь одиночество сочилось из каждого угла, стекало с каждой опустевшей полки, и тишина вновь стала постоянной подружкой Павла – зачем слуховой аппарат, если некого слушать и не с кем говорить?

Павел прошелся по дому и зажег во всех комнатах свет. Прежде, чем снять мокрую куртку, вытащил из шкафа фотоальбом. Красный бархат протерся и почернел на сгибах, поэтому Павел держал альбом в целлофановом пакете – не столько в целях сохранности, сколько для собственного спокойствия. Склеенные страницы переворачивались нехотя, под пальцами мелькали счастливые лица: круглое, обрамленное темными кудрями – матери, улыбчивое и курносое – отца. Свадьба. Рождение близнецов. Новогодние посиделки. Первый класс. Старшая школа.

На последнем фото за праздничным столом – двое подростков. Одинаковые курносые носы, одинаковые ямочки на щеках, толстовки с одинаковым принтом. И подписано старательно: «Андрюха и Пашка. Уже шестнадцать!»

Через две минуты они задуют свечи на праздничном торте. Через десять минут отец подарит близнецам по спиннингу. Еще через два часа семья закинет палатки в автомобиль и выедет на трассу по направлению к реке Рыбень. А через пятьдесят километров от города у летящего с горы большегруза откажут тормоза…

Как там обещала бабка Ефимия? «Здоровый парень. Сто лет проживет!»

Знахарка лгала. Они все лгали.

Павел вытащил из-за пазухи карточку и сунул в пустой кармашек альбома. Траурная полоска, нарисованная маркером, перечеркнула уголок по диагонали и закрыла пятно от воска. Ниже чернели буквы:

«Андрей Верницкий».

И даты: рождение, смерть.

Павел захлопнул альбом и убрал подальше в шкаф. Лучше провести этот вечер без воспоминаний.

Он наспех поужинал вчерашними макаронами, взял вафли, кофе и вернулся в комнату. Ноутбук подмигнул огоньком диода, на флешке оказалась только одна запись, озаглавленная: «Таежный мессия». Стоило нажать воспроизведение, как на экране появилась заставка: призраки, появляющиеся на лестнице и проходящие сквозь стены, огненные пентаграммы, молящиеся люди в белых одеждах, звездное небо, в котором спиралью раскручивалась галактика. Затем экран погас, и в центре вспыхнули огненные буквы «Тайный мир».

Настолько тайный, что никто его не видел.

Павел усмехнулся и отхлебнул кофе – крепкий, без сахара, как приучил отец.

– Удивительное рядом, – тем временем, заговорила с экрана ведущая. Внизу появилась отбивка: «Софья Керр». Павел знал, что настоящее имя девушки Ирина Глазова, но Софья Керр звучало эпатажно. Девушка и выглядела соответствующе: черное до пола платье, корсет, аккуратное каре красных волос, густо подведенные глаза. С Павлом у нее негласное состязание, сенсации рвали друг у друга из рук, кто первый успеет – тот и победил. Сейчас счет был явно не в пользу Павла.

– Призраки, ведьмы, потомственные ясновидящие, – продолжила Софья. – Они живут рядом с нами. Об этом рассказано в прошлых передачах. Но сегодня мы стали свидетелями настоящего чуда. Чуда, которое пришло в семью Краюхиных.

Кадр сменился. Крупный план выхватил бледное лицо ребенка лет десяти. Глаза распахнутые, на губах недоверчивая полуулыбка.

– У Леши ДЦП, – послышался закадровый голос Софьи. – Серьезные нарушения опорно-двигательного аппарата приковали малыша к инвалидному креслу. Мама Светлана долгие годы обивала пороги больниц. Она уже не надеялась на чудо. Но чудо все-таки случилось.

План изменился на общий. Мальчик уперся ладонями в подлокотники инвалидного кресла. Привстал. Сделал робкий шаг, потом еще один. Лицо покраснело от волнения, но испуганная улыбка превратилась в уверенную, ребенок протянул руки:

– Мама! Я хожу!

В кадр ворвалась плачущая женщина и сгребла сына в охапку. Заиграла волнующая мелодия, и Павел закатил глаза. Телевизионщики умело играли на эмоциях: в такие моменты домохозяйки плакали от умиления.

– Мы почти не надеялись, смирились, – заговорила Светлана Краюхина. Ее щеки блестели от слез, но женщина не утиралась: так зрелищнее. – Лешенька спрашивал: мама, а я навсегда инвалид? А что я ребенку отвечу? Он когда видел, как мальчишки в футбол гоняют, глаза загорались, от окна не оттащить, – женщина все-таки смахнула слезу, но в уголке глаза тут же набухла новая. – Я решила, что жизнь положу, а сына спасу. Как услышала про старца, думаю: вот она, последняя наша надежда!

В кадре снова появилась Софья. Она картинно прошлась по железнодорожной станции, остановилась под деревянной табличкой:

– Последняя надежда Леши Краюхина живет здесь. Доброгостово. Таежный тупик. От Тарусы до станции четверо суток пути. От станции до деревни – пару часов на «Уазике».

Павел недоверчиво хмыкнул: такие как Софья на поездах не ездят. Им покупают билет в бизнес-класс или даже выдают в личное пользование компактный вертолет. С утра вылетел – к обеду на месте. Вечером – материал.

– А ты не завидуй, Верницкий, – однажды сказала ему Софья. – В нашем деле не клювом щелкать надо, а впахивать, как негр на плантациях.

Тем временем по экрану поплыли таежные виды, снятые с высоты птичьего полета. Щетина тайги меняла оттенки с нежно-зеленого на черный. У горизонта вырастали обточенные зубы гор, их склоны белели снежными проплешинами. Река тянулась широким серым шрамом, а на правом берегу притулилась деревенька.

– Доброгостово. Не правда ли, говорящее название? – продолжила Софья. – Добрый гость. У славян Доброгостом звали посланника богов, покровителя добрых вестей.

Павел считал, что о славянах Софья Керр знает столько же, сколько корова о балете. Вряд ли она ночами просиживала за книгами по оккультизму, чтобы втереться в доверие к сатанистам. Вряд ли выписывала из закрытых столичных библиотек последние экземпляры «Хаоса непознанного». Да и в подлинности «чуда» Павел сомневался: половина сюжетов «Тайного мира» оказывалась на проверку спектаклем.

– Отшельника Захария знает и стар, и млад, – Софья широко улыбнулась, сунула микрофон под нос смущенной женщине неопределенного возраста, одетой по-деревенски неброско и бедно.

– Захария-то? А что ж, знаем! – заговорила та, с любопытством косясь на камеру. – Вон его дом, крайний к лесу. Отшельником живет. Болящие к нему частенько приезжают, а которые тут остаются и быт налаживают. Краснопоясники, значит.

– Старец Захарий – местный мессия, – снова заговорила ведущая. – В Доброгостове живет почти шестьдесят лет, сейчас разменял девятый десяток. Всю жизнь зарабатывал плотничеством, пока не случился инсульт. Захария парализовало, зато открылся дар целительства. Прозрение слепых, исцеление недужных, очищение от бесов – вот неполный список чудес старца. Правда, попасть к отшельнику непросто. Но мы все же попробуем.

Софья заговорщически подмигнула зрителям и постучалась в ветхую избу. Дверь распахнулась, и на порог вышла женщина в белой домотканой рубахе.

– Чего нужно? – недружелюбно осведомилась она и хмуро глянула в сторону оператора, но тут же опустила взгляд, затеребила красный, расшитый узорами кушак.

– Нам бы старца Захария увидеть, – елейным голосом попросила Софья. – С телевиденья мы.

– Мирское нам нельзя! – отрезала женщина.

– Мы отблагодарить за исцеление Леши Краюхина! О нем передачу снимаем!

– Нельзя! – упрямилась женщина и хотела захлопнуть дверь, как из глубины дома донесся надтреснутый голос:

– Маланья! Пусти…

Женщина поджала губы, прибрала под белую косынку выбившуюся прядь и посторонилась:

– Раз сам зовет, то входите.

В избе царил полумрак. Грязное окошко почти не пропускало свет. Электричества не было, в углах потрескивали лучины, и комната походила на ощетинившегося ежа. На скамье, застеленной шкурами, полулежал старик – совершенно седой, заросший от бровей до самого выреза расшитой, но давно не стираной сорочки.

Софья остановилась посреди комнаты, слегка нагнув голову – потолок в избе невысок. Павлу показалось, что на миг губы ведущей брезгливо опустились, но она тотчас справилась с эмоциями и вежливо заулыбалась, даже попробовала отвесить поясной поклон:

– Доброго здоровья, дедушка!

Старик поднял дрожащую левую руку, перекрестил Софью двуперстием и ответил:

– И вам, гостюшки дорогие. Зачем пожаловали?

– Мы с телевиденья. Передачу снимаем об исцелении Леши Краюхина.

– Помню мальца, – слабым голосом ответил старец. – Неходячий был. Ходит теперь?

– Ходит! – радостно отозвалась ведущая. – Вашими стараниями! Откуда дар у вас такой, дедушка?

Старец протяжно вздохнул.

– Да вот, одно Господь забрал, другое взамен дал, – он поднял левую руку: – В этих перстах Божий дар теплится. А вот эти, – дотронулся до согнутой правой руки, – и не чую вовсе. Даневедаетшуйца твоя, чтотворитдесница твоя.

Захарий цитировал Священное Писание, только на старославянский манер. Павел вспомнил медные кресты и темные образа в доме знахарки Ефимии: вера – лучший друг и оружие любого шарлатана. Только не покидало ощущение, что в избе старца чего-то не хватало.

– Как вы живете здесь, дедушка? – спросила Софья.

– Так и живу. Хорошо, люди добрые помогают по хозяйству. Вот Маланья, например, – Захарий поманил женщину здоровой рукой. – Подойди, сестра. Подойди, не бойся. Сядь сюды.

Маланья присела, все так же теребя засаленные концы кушака. Захарий погладил ее по плечу, она не отстранилась, прижалась доверчиво. Куда подевалось прежнее недружелюбие?

– Бесом девка маялась, – пояснил старец. – Скажи, Маланья, сколько в тебе бесов сидело?

– Шесть… – блеклым голосом ответила женщина.

– Ше-есть, – протянул Захарий. – Дьявольское число. А скажи, Маланья, откуда они в тебе народились?

– Грешила я, батюшка, – залепетала женщина, уставившись в пол. – Телом торговала. От плода избавилась, а потом новый плод родился, сатанинский.

– А теперь-то как? Мучают бесы?

Маланья мотнула головой.

– Нет. Как ты мне на чрево ладонь наложил, так я тут же бесовским бременем разрешилась. Одному Господу я теперь служу, да еще тебе, батюшка.

Старец заулыбался, погладил женщину по спине.

– Так, моя хорошая. Так. Ну, ступай теперь.

Маланья встала со скамьи, по-прежнему не глядя в камеру, скользнула в тень.

– Так и живем, – вздохнул Захарий. – Ты-то, девка, тоже городская. Тоже в тебе, поди, черви клубятся. Во всех вас, мирских да пришлых, червоточина…

По спине Павла мазнуло холодком. Он понял, чего не хватало в избе старца – на стенах не было икон.

План снова поменялся. Теперь Софья стояла у покосившегося плетня, а ее крашеные волосы трепал ветер.

– Многие из тех, кого исцелил Захарий, остались в Доброгостове, – ведущая указала на одинаковые аккуратные срубы. – По примеру старца люди бежали от мира и зажили отшельниками. Что заставило их пожертвовать благами цивилизации? Ответа на этот вопрос нет. «Рыбари Господни», или как их называют местные, Краснопоясники, наотрез отказались разговаривать с журналистами. На собрание общины тоже попасть не удалось. Однако мы заполучили ценную запись: ее украдкой сделал один из родственников девушки, над которой проводился обряд экзорцизма. Просьба отойти от экранов впечатлительным людям, детям и беременным женщинам: следующие кадры повергнут вас в шок!

Экран погас и оставался темным несколько секунд. Затем по нему замельтешили разноцветные мушки, изображение запрыгало – видимо, действительно снималось из-под полы. Потом Павел увидел людей в белых балахонах: они стояли полукругом, воздев руки в молитве. Павел покрутил настройки слухового аппарата, но вскоре понял, что на записи не было звука изначально.

В центре круга билась девушка, простоволосая и босая. Ее тело выгибалось дугой, затылок колотился о доски. Каждый раз, когда девушка открывала рот, с губ срывалось темное облачко, похожее не то на рой насекомых, не то на клуб пыли. Потом в круг вошел старец Захарий. Вернее, его ввел высокий и плечистый мужик, лица которого Павел не разглядел. Старец наклонился над девушкой и зашептал что-то, осеняя ее двуперстием. Бесноватая замолотила ладонями в пол, выгнулась так, что касалась досок только затылком и пятками. Ее глаза завращались и уставились в камеру – совершенно белые, как отшлифованная галька. И, наверное, никто, кроме глухого Павла, умеющего хорошо читать по губам, не понял бы, что на выдохе протянула она:

«Чер-во-о…»

Изо рта вынырнул язык – тонкий и верткий, как гусеница. Чашка в руках Павла накренилась, и остывший кофе тонкой струйкой потек на колени.

Старец коснулся лба бесноватой. Белесые глаза заволокло мглой, от уголка глаза потекла темная капля.

Старец коснулся ее груди. Девушка мелко задрожала, и вдруг начала медленно отрываться от пола. Павел не верил своим глазам, но все же видел совершенно точно, что тело теперь висит в воздухе где-то сантиметрах в тридцати от пола.

Старец коснулся ее живота. Бесноватая разинула рот, да так широко, что в уголках губ треснула кожа. Ее горло напряглось, раздулось, будто зоб. А потом бесноватая изрыгнула поток клубящейся мглы.

Чашка выпала из расслабленных пальцев. Остатки кофе выплеснулись на ковер. И в этот же самый миг бесноватая грянулась оземь.

Экран зарябил, пошел полосами, и вскоре на нем снова показалась ведущая Софья.

– Сотворил ли чудо таежный мессия? Правда это или вымысел? Мы не беремся судить, – заговорила она. – Для Леши Краюхина и бесноватой девочки ответ очевиден. Мы же покидаем Доброгостово, но не прощаемся с мудрым отшельником и обязательно сюда вернемся. Кто знает? Может, в следующий раз мы сами станем свидетелем самого настоящего чуда.

Камера крупным планом выхватило лицо старца Захария – нависшие брови, слегка опущенный после инсульта уголок рта. До Павла донесся надтреснутый и тихий старческий голос:

– …Разреши оковы неправды, развяжи узы ярма; раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого, одень его, и от единокровного твоего не укрывайся. Тогда откроется, как заря, свет твой, и исцеление твое скоро возрастет, и правда твоя пойдет пред тобою, и слава Господня будет сопровождать тебя. Тогда ты воззовешь, и Господь услышит.

Глава 4. Ночные гости

Центральный вход городской библиотеки смотрел прямо на главную площадь Тарусы. Причудливая лепнина на фасаде и атланты, поддерживающие балкон, придавали бывшему купеческому особняку очарование ренессанса.

По городу ходили слухи, будто по ночам в бывшем танцевальном, а ныне читальном зале видят призрака купца Смородина. Мол, ходит мимо стеллажей черный, всклокоченный, ищет зашитые в матрасе червонцы. А где теперь те матрасы? Сгнили давно, но призраку о том не скажешь: вышагнет из угла, поведет горящими глазами и спросит: «Ты червонцы взял?» И откупиться можно, если монетку или пуговицу в угол кинуть со словами: «Что найдешь – все твое!» А иногда из пустого зала раздавались легкие шаги по паркету, смех и музыка – отзвуки прошлых балов.

Павел не раз пользовался услугами ночного абонемента, но никаких призраков, разумеется, не встречал, и никакой музыки не слышал, о чем однажды написал в рубрике «Хрустальный шар». Но слухи после этого не прекратились.

– Совсем позабыли о нас, молодой человек, – пожурила директриса, пожилая и ухоженная женщина с осанкой аристократки, подавая изящные сухие пальцы, унизанные перстнями. – Сейчас и без того в библиотеку не часто заходят, все в Интернете сидят.

Павел пожал руку, улыбнулся:

– Мы с вами вымирающий вид, Ирина Петровна. Мне бы поработать пару часов. Разрешаете?

– Составишь компанию даме? – в голосе директрисы послышалось лукавство. – Ваше счастье, молодой человек, что я с отчетами задержалась. И, похоже, надолго. Так что читальный зал и книгохранилище в вашем распоряжении. Сторожа предупрежу.

– Спасибо, Ирина Петровна. Я ваш должник.

– Ну-ну, пустое! – она снова заулыбалась. – Хотя роль мисс Марпл мне не светит, побыть информатором великого Шерлока я могу.

У директрисы библиотеки было две страсти: старинные украшения и детективы.

Пустой читальный зал выглядел неуютно. Ряды стеллажей уходили в густой сумрак: директриса попросила экономить электроэнергию, и Павел расположился поближе к выходу, включив минимальное количество ламп. Запустив компьютер, он вытащил блокнот, где на первом листе схематично зарисовал план деревни: домики на берегу реки, лес и горы. Вверху подписал«Доброгостово – добрый гость». Дальше шли заметки, которые Павел сделал дома, повторно пересмотрев телесюжет. Старец как старец, не злой и не добрый, взгляд простой, бесхитростный, правая рука висит плетью – паралитик. Зато Маланья, женщина в платке, настораживала. Павел записал в блокнот: «Враждебность, покорность, страх. Типичное поведение сектанта», перевернул страницу и добавил: «В избе старца нет икон. Почему?» Вопросительный знак жирно обвел и дважды подчеркнул.

Ритуал экзорцизма просмотрел с особой тщательностью. На стоп-кадрах изображение рябило, и сколько Павел ни присматривался к воспарившей над полом девушке, но так и не разглядел поддерживающих тросов. А ведь они должны быть, правда? Должны, иначе придется признать, что это действительно…

– Чепуха, – сказал вслух и записал в блокноте: «Левитация – иллюзия!!»

Павел решил, что к фокусам вернется позже: работать он привык планомерно, и сейчас его больше интересовали материалы по краеведению. Часть из них, благодаря всемирной паутине, разыскал еще дома.

Доброгостово – деревенька на реке Полонь, в таежной глуши между Новой Плиской и Сосновцами. Когда-то обладала статусом села, а теперь насчитывала не больше тридцати дворов и делилась на две части: в новой возвышалась Троицкая церковь, вокруг которой и текла размеренная деревенская жизнь, раз в неделю устраивалась торговля, а по выходным даже работал местный дворец культуры. А на отшибе, ближе к лесу располагалась старая часть – наверное, там и жили сектанты, но подтверждений догадке Павел не нашел, зато нашел кое-что другое.

Он тщательно скопировал найденный фотоснимок в блокнот: на фоне черного леса, возвышаясь деревянным куполом над крестами и надгробиями, стояла Всехсвятская кладбищенская церковь. И называлась тогда деревня – Погостово.

«…остов», – эхом отозвалось в Пуле.

Павел распрямил спину и огляделся: он находился в зале совершенно один. Лампы освещали ближайший стеллаж и десяток столов, а дальше все проглатывал полумрак. В окно бил желтый и теплый свет фонаря, от рамы на подоконник падала косая тень – крест-накрест. Ветки клена царапали стекло, и в слуховом аппарате неприятно потрескивало. Павел поморщился и отключил Пулю.

Тишина окутала, как периной. Подумалось, что хорошо бы чашечку кофе, но спускаться вниз и отвлекать Ирину Петровну не хотелось. Павел потянулся, разминая мышцы, зевнул и вернулся к сохраненной заметке:

«Погостово – бывшее ссыльное поселение. Сюда свозили каторжан и бродяг. Часть ссыльнопоселенцев задействовали в добыче угля и леса, осужденные батрачили в кулацких хозяйствах и промышленных заведениях купцов, однако экономическое положение оставалось крайне тяжелым. Местное население встречало ссыльных недоброжелательно и настороженно. Не было возможности освоить землю, обзавестись скотом и сельскохозяйственным инвентарем, а многие поселенцы некрестьянских сословий и вовсе не имели навыков к земельному труду. Жилища располагались по большей части на окраине деревни и строились из плохого леса, обмазывались глиной для тепла. Многие ссыльнопоселенцы уходили на заработки и редко возвращались назад: кто-то по-прежнему занимался кражей, кто-то погибал в тайге. В Погостове хоронили преступников, в народе – окаянников, со всего Новоплисского уезда, отчего Всехсвятская церковь получила второе название – Окаянная. Небольшой процент ссыльнопоселенцев все же сумел приспособиться к создавшимся условиям и влился в крестьянское сословие. Дети ссыльных либо наделялись земельными угодьями, либо жили работой по найму. Последующие поколения уже ничем не отличались от местных крестьян, в результате чего жители подали прошение о переименовании поселения в Доброгостово, чтобы прежняя лихая слава не нависала над деревней».

Переименование состоялось около сорока лет назад. А если верить материалу «Тайного мира», старцу Захарию исполнилось девяносто. Значит, целитель – старожил деревни, а если старожил, то…

На блокнот упала тень, словно кто-то встал за спиной и глянул через плечо. Шею обдало морозным дыханием. Павел быстро оглядел помещение. Стеллажи стояли незыблемые и ровные, как надгробия. Кошачьим глазом подмигивал за окном болтающийся фонарь, и крест – тень от рамы – покачивался туда-сюда, как маятник гипнотизера.

Павел поднялся, дошел до выключателя и щелкнул клавишами. Одна за другой вспыхнули лампы, разбрызгивая свет над мертвым залом. Павел заглянул за ближайший стеллаж: никого. Коридор, сложенный из пестрых книжных корешков, был прямой и пустынный, как ночная автомагистраль, и упирался в противоположную стену, выкрашенную в теплый персиковый цвет. Павел дошел до ближайшей развилки, глянул вправо-влево. Лампы слепили глаза, словно он попал не в библиотеку, а в операционную или того хуже – в мертвецкую. На миг показалось, что стол, за которым он только что сидел, блеснул хромированной поверхностью, и по краям выступили бурые пятна. Павел моргнул, и пятна исчезли. Он вернулся к столу, провел рукой – ни пятен, ни хромированного блеска, только дерево и лак.

– Бред! – произнес Павел и включил Пулю снова: именно теперь, в полной тишине и одиночестве, он чувствовал себя наиболее уязвимо.

Стараясь не обращать внимания на статические помехи и постукивание веток по стеклу, Павел вернулся к материалу, но замер в недоумении: это была совсем не та статья, что он просматривал несколько минут назад, и которая одной из первых выпадала на запрос «Деревня Доброгостово». Та называлась: «Новоплисский уезд. История края». Эта же – «Лешачья Плешь, Окаянная церковь и другие проклятые места».

Взгляд зацепился за фразу:

«…беглые каторжане рассказывали. Они по тайным тропам ходили, вот и вышли к Лешачьей Плеши».

Павел плюхнулся на стул, поджал одну ногу и принялся читать дальше:

«Испокон веков деды твердили: нечистое место, гиблое. Зверь ли наткнется, человек ли – все одно пропадают, и только кости находят. Если птица пролетит – так камнем падает. Ну да каторжане народ бойкий, голод глаза застилал, уж готовы друг другу глотки перегрызть, как вдруг, откуда ни возьмись под ноги заяц бросился. Каторжники его поймали, да и голову свернули. Стали судачить, как жарить-варить. А ни спичек нет, ни котелка. Вот судачат, а сами не видят, как ноги по тропке все дальше и дальше несут. Только один очнулся, когда ногу на сук напорол. «Глянь! – говорит. – Куда это мы с тобой, братуха, забрели?» Огляделись, и верно – место чудное. Посреди чащи круг, и не растет на нем ничего – ни травы, ни деревьев. Одна голая земля, и та черная-пречерная, зыбкая, как багно – торфяное болото. Вот и говорит первый: «Давай-ка отсюда выбираться. Место со всех концов просматривается, не разберешь, откуда пулю поймаешь». Вот и пошли обратно к лесу. Идти тяжело – ноги в земле вязнут, а лес все не приближается, будто на одном месте стоишь. Вот уже и шаг ускорили, вот и побежали – по щиколотку в землю уходить начали, семь потов сошло, а с места – ни на пядь. Тут и второй каторжник взмолился: «Не могу больше. Видать, в трясину попали. Еще и этот чертов заяц, почитай, целый пуд весит! Выкину его!» И только взялся за лапы, чтобы как следует размахнуться, а заяц повернул мертвую голову, глянул человечьими глазами да как захохочет…»

Павел подвинул блокнот, перелистнул страницы и нацарапал карандашом: «Лешачья Плешь. Окаянная церковь», а глаза уже бежали по строчкам дальше:

«А вот что про Окаянную церковь рассказывают. Известно, часто хоронили в Погостове народ лихой. Эти люди редко своей смертью умирали, потому и считалось в этих краях, что в Царство Небесное их Господь не пускал. Вот и хоронили в два круга: в первом, внутреннем, всех православных христиан. А уж во втором, за оградой, лиходеев. Одним из таких, недобрых да пришлых, был старик, которого в народе колдуном прозвали. Вот как пришла ему пора помирать, мучился он сильно, вокруг его избы пыль столбом ходила, в крышу молнии били – значит, черти его мучили, пока он силу другому не передаст. Но не было у колдуна ни детей, ни внуков. Так и помер, измучившись. А перед смертью сказал: «Как хоронить меня будете, обейте гроб железными обручами. А после пошлите в церковь мальчика черненького аль девочку рыженькую. Дайте свечку, которую освящали на Сретенье, и Псалтырь. А после отрок или отроковица пусть одну ночь проведет в церкви, жжет свечку и читает Псалтырь. Что бы ни случилось, только сидит и читает Псалтырь». Так и сделали. И вот понесли на кладбище. Когда несли, налетела откуда-то буря, и лопнул один обруч. Люди и говорят: «Ничего. Еще два есть». Как поднесли домовину к яме, лопнул и второй обруч. «Ничего – сказали люди. – Ведь один остался». Так и закопали колдуна. Только на погост никого не отправили – кто ж своего ребенка пустит? Вот закопали, и прошло семь дней, а потом этот колдун стал приходить и кровь у живых сосать…»

Павел протер глаза и посмотрел на часы: они показывали десять вечера. Мышцы затекли, Павел потянулся, хрустнул суставами и принялся читать дальше:

«…тогда объявился дьячок, который сказал, что так и будет колдун деревню мучить, пока его наказ не выполнят. Но он готов горю подсобить. Взял пастушонка, мальчишечку черненького, привел с собой в церковь и наказал читать Псалтырь и жечь свечку, освященную на Сретенье. А еще насыпал мальчику полный карман конопляных зерен, и говорит: «Ты не бойся ничего. Как колдун явится, ты знай себе читай, а между делом зерна щелкай, а на вопросы отвечай вот что…» И научил. Потом обвел мальчика кругом, а сам за клирос спрятался. И вот настала ночь. Раскаркались на погосте вороны, поднялся вихрь и услышал мальчик за стенами церкви лязг – это лопнул последний обруч с гроба колдуна. Но мальчик вспомнил, что сказал ему дьячок, принялся читать Псалтырь, а между делом конопляные семечки щелкать. И хоть страшно ему было, но наказ выполнял. Тогда заходили ходуном стены церкви, ворвался ветер и задул все свечи, кроме тех, которые в центре круга горели. А вместе с ветром в церковь ворвался колдун – синий, раздутый, волосы и борода до пят свисают, ногти на руках, будто волчьи когти. Ворвался и закричал: «Кто меня от дела оторвал, помешал у новорожденной и некрещенной кровь пить?» А ведь верно – не так давно у молодых ребенок родился, а покрестить не успели. Колдун хотел мальчика схватить, туда-сюда, но не пускает его круг. А мальчик знай себе читает, конопляные зерна ест, а они трещат. Остановился колдун на самой границе круга и спрашивает: «Что ты, отрок, делаешь?» А мальчик отвечает ему: «Псалтырь читаю да голову чешу». – «А что ешь?» – «Вшей». – «А разве можно вшей есть?» – удивился колдун. – «А разве можно, чтоб мертвые к живым ходили?» – ответил мальчик. Тут из-за клироса и выскочил дьячок. Облил колдуна святой водой, припечатал крестом. Мертвец завертелся волчком, закричал по-звериному, от савана повалил дым, а тело раздулось и лопнуло. И брызнули из него во все стороны кости да черви. Дьячок и принялся червей топтать, а кости в саван собирать. Да только не уследил – в одном месте круг стерся, и к ногам мальчика подкатилась косточка махонькая, самый мизинчик. Нашло на мальчика помутнение, он косточку подобрал и в карман спрятал. А саван потом похоронили во второй раз, и уж тогда забили в гроб осиновый кол, и колдун больше деревню не мучил. А кол тот пророс спустя годы деревцем…»

Хлопнула дверь, но не закрылась, а заходила туда-сюда на петлях. В проеме появилась и тут же спряталась чья-то тень.

– Ирина Петровна? – спросил Павел и подкрутил регулятор громкости.

За дверью хрипло, по-стариковски закашлялись. Конечно, это пришел сторож – нерасторопный пенсионер с вечно слезящимися глазами. Как его имя? Федор Яковлевич? Или Иванович? В прошлый раз, когда Павел задержался в библиотеке допоздна, сторож ходил под дверью читального зала, нарочито громко кашляя и ворча на «молодежь, которой заняться нечем, только ночами за книжками сидеть».

Павел выглянул в коридор. Прямоугольник света перечеркнул порог и протянулся к резным перилам. На этаже царил сумрак, но Павел все равно разглядел фигуру, застывшую у стены.

– Федор Иванович? – окликнул он сторожа. – Я почти закончил, скоро уйду.

А про себя решил, что обязательно вернется утром, чтобы найти материал о Краснопоясниках. Но сторож не отозвался. Повернувшись к углу лицом, он что-то увлеченно выцарапывал на окрашенной стене. Павел шагнул было за порог, но остановился: покидать границы желтого прямоугольника совершенно не хотелось. Он отчетливо понял, что там, в полумраке, небезопасно. Что кто-то, стоящий у стены, только притворяется сторожем, как несколько часов назад, в редакции кто-то притворялся Артемом.

Призрак купца Смородина?

Павел нащупал в кармане медяки. За годы общения с сектантами и колдунами он уяснил одно: начинать игру нужно всегда по их правилам, а заканчивать – по своим.

– Что найдешь – твое! – сказал Павел и швырнул в темноту монетку.

Ночной посетитель повернулся, и Павел понял, кто стоит перед ним: ни призрак купца, ни ночной сторож, а подросток. Щуплый и угловатый, в растянутой толстовке с принтом – в темноте надпись не разобрать, но Павел и так знал, что выведено большими желтыми буквами: «The Bullet», любимая рок-группа брата.

Подросток широко улыбнулся, отчего черная корка на правой щеке треснула, поднял сухую руку – послышался хруст, с которым ворошат в костре угли, – сунул в обгоревшее ухо провод наушника.

Висок пронзило острой болью, будто что-то острое и раскаленное пробило кость, и Павел ухватился за дверной наличник.

Призраков не бывает. Мертвые не встают из могил, не влезают в тело твоего коллеги, не поджидают в библиотеке. Это только усталость. Только игра воображения, подогретого репортажем и глупыми сказочками. Только галлюцинация…

И все же Павел вытолкнул крутившееся на языке имя:

– Андрей.

Мертвец вытянул указательный палец, его губы шевельнулись и сложились в неслышное, но узнаваемое: «Бах!»

Лампы на этаже вспыхнули.

Павел машинально вскинул руку, свет опалил роговицу.

– Эй! Парень! – донеслось со стороны.

Перед глазами еще мельтешили мушки, но, проморгавшись, Павел увидел, что стоит на этаже совершенно один, а снизу по лестнице поднимается ночной сторож – от него за версту несло пивом и копчеными крылышками.

– Ты до рассвета тут торчать будешь? Время два часа ночи!

– Как два? – машинально повторил Павел и глянул на часы: стрелки застыли на десяти.

– Да уж и третий пошел, – сторож недовольно сощурился и ворчливо переспросил: – Долго еще сидеть будешь, спрашиваю?

– Нет-нет, уже собираюсь, – заверил Павел.

Дед кивнул.

– Давай. Я двери запру. Надо мне очень, охранять тут всяких…

Павел проследил, как сторож, ворча и ругаясь, спускается обратно в холл. Потом шагнул к перилам, где несколько минут назад стоял его мертвый брат, но не увидел никаких следов и не почуял запаха гари. Павел вздохнул, провел ладонью по стене и замер.

По краске, будто гвоздем, кто-то нацарапал рисунок.

Рыбу.

Глава 5. Первое доказательство

На пыльном стекле старенькой отцовской «Лады» Андрей нарисовал здоровенную рыбеху и позвал брата:

– Гляди, вот такую я сегодня поймаю!

Павел глянул мельком, хмыкнул:

– Угу, как же!

И принялся укладывать в салон удочки, куль с шерстяными одеялами и подушки, завернутые в целлофан. Пока он возился, Андрей дорисовал рыбе внушительные буфера и подписал «Юлька».

– А вот такую поймаешь ты.

Павел оттопырил средний палец. Андрей довольно заржал и, заметив приближение отца, быстро вытер рисунок.

С Юлькой Павел дружил давно, с шестого класса, а в девятом из долговязой и тощей девчонки она превратилась в фигуристую модель, на которую оборачивалась вся сильная половина школы. Но только Павлу позволялось провожать ее до дома и целовать, запуская руки под трикотажную кофту и млея от возбуждения.

– Ну и когда ты ее наконец трахнешь? – однажды прямиком спросил Андрей.

В семье он считался за старшего, потому что родился на несколько минут раньше Павла, и в жизни тоже все успевал первым: первым научился считать, первым закурил, первым лишился девственности с веселой и разбитной Викой. Насчет последнего пункта возникали сомнения, но уж очень красочно описывал Андрей свой подвиг.

– Может, она мне после дня рождения даст? – отшутился Павел. – Классный подарок на шестнадцать лет!

– Ну-ну, ты главное до шестидесяти не досиди, – едко ответил Андрей.

Павел досадовал, что так и не сумел уговорить Юльку ехать на рыбалку с ночевкой. Может, им удалось бы уединиться в рощице и довести задуманное до конца, а теперь приходилось только мечтать о горячих поцелуях и смотреть, как в окне проносятся пятиэтажки спального района.

Андрей пихнул его локтем и указал на рекламный щит:

– Во, смотри! К нам в следующем месяце «Револьверы» приезжают! Пап, можно мы пойдем?

– Будет зависеть от вашего поведения, – отозвался из-за руля отец.

– Вот уж нет! – возмутилась мама.

– Почему нет? – завопил Андрей. – Вы слышали их последний кавер на «The Bullet»? Обещаем: никакого пива!

– Да пусть, – добродушно сказал отец, выруливая на окружную. – Я их довезу и привезу обратно.

Мама недовольно откинулась на сиденье и буркнула что-то вроде: «Посмотрим».

Братья издали ликующий клич.

– На, послушай! Вещь! – Андрей протянул брату вкладыш наушника. Голова тут же взорвалась от рева басов, и Павел показал брату «козу» в знак одобрения. Тот ухмыльнулся и сложил пальцы пистолетом: «Бах!» Павел, подыгрывая, схватился за сердце и повалился на сиденье. Краем глаза он заметил, как на боковое окно надвигается тень.

Потом последовал удар.

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Это неправда. Павел ничего не видел и ничего не запомнил, только ощутил, как затылок обожгло огнем, и навалилась тьма.

Потом Павел очнулся, но как – не помнил тоже. Только что его сознание блуждало во тьме, а в следующую секунду он уже стоял, пошатываясь, на обочине и повторял беспрестанно:

– Мама! Дай!

Слова соскальзывали в беззвучие. По лицу текло что-то горячее, неприятно липкое, и Павел сердился, потому что стоящая рядом женщина не была его матерью и не понимала, что Павел просит у нее салфетку. Женщина тормошила его за локоть и говорила что-то неразборчивое. В ушах все еще хрипели басы, и под аккомпанемент электрогитары к искореженным консервным банкам автомобилей бежали люди.

О последствиях аварии узнал гораздо позже, как и о том, что из лап смерти выкарабкался он один: брат и отец скончались на месте, мама умерла в реанимации, не приходя в сознание. Павел отделался черепно-мозговой травмой, переломом затылочной и височной костей и кровоизлиянием в барабанную полость.

Смерть близких и инвалидность – такие подарки Павел получил на шестнадцатилетие и больше дни рождения не праздновал.

Кто-то настойчиво похлопал его по плечу. Павел вздрогнул, стряхнул дремоту и воспоминания и встретился с недовольным взглядом таксиста.

– Эй, парень! Заснул что ли? Приехали мы! Старослободская, двадцать.

Павел поблагодарил, оставил водителю хрусткую купюру и выбрался из пропахшего табаком салона. Под ногой чавкнуло, и Павел чертыхнулся, выдирая начищенные утром ботинки из грязевой жижи. За городом дороги совершено развезло, но от разбитого асфальта до барака кто-то заботливо выложил тропинку из кирпичей. Перепрыгивая с одного обломка на другой, Павел радовался, что не взял с собой насмешливую Нину: уж она бы прокомментировала чудеса акробатики, а настроение после бессонной ночи ни к черту.

Злило, что информации о секте «Рыбари Господни» не нашлось никакой – сколько Павел ни просматривал страницы поисковых систем, – из чего вытекал вывод: община возникла недавно, и, судя по недружелюбному поведению Маланьи, отношения с большим миром не поддерживала.

Кое-как допрыгав до лестницы, Павел с облегчением оперся о перила и тщательно вытер ботинки о нижнюю ступень. С жестяного козырька прямо за шиворот скользнула капля. Павел передернул плечами и в два прыжка одолел ступени, дернул заржавленную ручку. Дверь оказалась не заперта и вела в полутемный коридор, где пахло кошками и прелым тряпьем. У дальней стены заворочалось что-то темное, живое, выгнулась горбом мохнатая спина. В груди тревожно бухнуло, и Павел инстинктивно отпрянул. Но серая полоска света, протянувшаяся от порога, выхватила из темноты очертания колес и спинки с накинутым на нее пледом – не призрак и не монстр, всего лишь старая инвалидная коляска. Из-под пледа вынырнула черная кошачья голова.

– Наглое животное, – буркнул Павел.

Кошка зевнула, соглашаясь, продемонстрировала красную тряпочку языка и юркнула обратно под плед. Павел пихнул с прохода эмалированную миску с остатками кошачьего обеда, вздохнул и постучался в дверь, обитую черным дерматином – на ней не было номера, но инвалидная коляска в коридоре явно показывала, что Павел не ошибся адресом. Ждать пришлось недолго: через пару минут послышались щелчки открывающегося замка, пахнуло лекарствами и жареным луком, и в коридор высунулась остроносая женщина. Павел сразу узнал ее – мать Леши Краюхина.

– Здравствуйте, Светлана… – начал Павел и запнулся, вопросительно поднял брови.

– Вячеславовна, – подсказала женщина. – Вы кто?

– Простите, что врываюсь и отвлекаю от дел, – улыбнулся Павел. – Мы не знакомы, но мне очень нужно с вами поговорить. Я видел передачу…

– Вы репортер?

В голосе женщины слышалось осторожность, взгляд оценивающе скользнул по чужаку: вверх-вниз. Павлу вспомнилось, что так же оценивающе и недоверчиво смотрела на репортеров Маланья, и поспешно ответил:

– Нет-нет! Что вы! Я просто увидел передачу про вас и вашего сына. Понимаете, мне нужна помощь. Видите ли, десять лет назад я попал в аварию, с тех пор оглох… – он указал на Пулю. – Вы не представляете, что значит жить с этим, надеяться и…

– Очень хорошо представляю, – сказала Светлана и шире распахнула дверь. – Я тоже живу с этим десять лет. Пройдете?

– Не задержу вас надолго, – пообещал Павел, протискиваясь в тесную прихожую. Макушкой задел лампочку, и она закачалась, поливая тусклым светом выцветшие обои, изъеденные грибком, и замотанные изолентой провода.

– Все проводку никак не починим, – словно извиняясь, сказала Светлана. – Мужских-то рук у нас нету. А теперь и без надобности.

– Это почему? – машинально спросил Павел, стараясь держаться подальше от стен. Тараканов он пока не видел, но подозревал, что, если не принять соответствующие меры, то унесет за собственным шиворотом парочку-другую.

– Да переедем скоро, – ответила женщина, подумала и добавила: – наверное. Вот только Леша немного окрепнет. Может, к следующему лету. Как, говорите, вы адрес узнали?

– Так весь город о вас судачит! – соврал Павел, хотя на самом деле узнал адрес у знакомого участкового. – В очереди женщины переговаривались. Может, соседки ваши?

– Может, – вздохнула Светлана. – Вы не первый уже, кто приходит.

– Потому и съехать хотите?

Светлана неопределенно повела плечом, ответила тихо:

– Да что нас тут держит? Мужа у меня нет. Работы хорошей тоже… Только ребенок и держал. А теперь вижу, не помогли ему тут, в городе. Решила: уедем в деревню. Земли много не надо, курочек заведем, огород посадим. На свежем воздухе Лешеньке лучше будет.

«Не в Доброгостово ли уехать?» – подумал Павел, а вслух сказал:

– Очень вас понимаю. Вот и меня ничего не держит: врачи давно крест поставили. Жены нет – кто ж на инвалида посмотрит?

Светлана улыбнулась, и взгляд ее потеплел, словно говорил: «А я бы посмотрела…»

– А можно мне самому с Лешей поговорить? – спросил Павел. – Не то, чтобы я не верил, но…

– Конечно, – сказала Светлана и толкнула дверь, ведущую в спальню. – Когда сказали ученики Христа: мы видели Господа! Один Фома, называемый Близнец, сказал им: если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, не поверю, – и позвала в полумрак: – Лешенька? Выйди, сыночек, не бойся. С тобой дядя хочет поговорить, – обернулась к Павлу и спросила: – Как вас зовут, вы сказали?

– Не говорил, – ответно улыбнулся Павел и выдал первое, что пришло в голову: – Андрей.

В детской комнате запах лекарств ощущался острее. Через задернутые шторы плохо проникал свет, зато горел торшер: желтый кружок из-под абажура падал на разобранную постель, на которой полулежал ребенок и собирал из кусочков мозаики картинку. Увидев вошедших, мальчик свесил с кровати тощие голые ноги.

– Давай, Лешенька, смелее, – ласково подбодрила мать.

– С-сам знаю, – заикаясь, буркнул мальчик и, пыхтя, сполз с кровати, стукнул пятками о пол. Покачнувшись, ухватился за спинку, но выстоял. Шагнул раз, другой – видно, движения давались ему с трудом, непослушные ноги гнулись, но все же держали. Леша отпустил спинку кровати и победно улыбнулся: каково?

– Молодец! – похвалил Павел. – Помощник мамке вырастет! И что же, совсем не ходячий был?

– Посмотрите сами, – Светлана с готовностью метнулась к шкафу и вытащила лежащую на видном месте медицинскую карту. – Вот тут вся история. Вот диагноз.

Павел пролистал карту бегло, но внимательно изучил анамнез: спастическая диплегия, нарушена функция мышц, контрактура коленного сустава, повышенный тонус мышц, спастика в нижних конечностях выражена в наибольшей степени, сопутствующая болезни задержка психического и речевого развития. Могло ли наступить улучшение? Могло. Только почему так странно совпало с поездкой в Доброгостово?

Леша проковылял ближе и тоже заглянул в карту.

– Это ему еще расходиться надо, – сказала Светлана и потрепала сына по макушке. – Сначала тяжело, а потом привычно. Уже во двор бегает.

– Я с-скоро буду в мяч играть, к-как Мишка! – поддакнул мальчик. Видно, подобные представления были ему не в первой.

– А расскажи дяде Андрею, как тебя дедушка лечил? – попросила мать.

– Он м-мне руку с-сюда положил, – Леша нагнулся и тронул острую коленку. – Горячо было!

– Старец ему все ножки огладил, – сказала Светлана, с умилением глядя на сына. – Гладил и молился. Леша сказал, от прикосновений старца как огнем опалило. А потом, – она всхлипнула, – потом пошел мой сыночек…

– Мне дедушка с-сказал с коляски встать, – поддакнул мальчик. – Я и вс-стал.

Он покачнулся, шагнул снова, на этот раз увереннее, остановился возле Павла и, ощупав его цепким и слегка косящим взглядом, спросил:

– Дядя, а вы к-конфет принесли?

– И как только догадался? – натянуто улыбнулся Павел и выудил из кармана шоколадный батончик, хотя рука так и тянулась хорошенько встряхнуть попрошайку, но сдержался – даром, что инвалид.

– А вы все это время рядом находились? – спросил у Светланы Павел, возвращая ей карту.

Женщина смахнула слезу, кивнула.

– Да, рядом. И на колени встала, как старец велел. Поклоны земные била. Все молилась у Боженьки за исцеление.

– А жили где?

– У бабушки Матрены. Не за даром, конечно, но плата пустяковая. Что поделать, и людям надо как-то выживать, деревня заброшена, – Светлана вздохнула, погладила сына по плечу. – Ты бы, Лешенька, аппетит шоколадом не портил. Вот покушаешь, тогда…

– С-сам знаю, – насупился мальчик и поспешно завел руку с шоколадкой за спину. Растянутая футболка съехала с худого плеча, и на грудь скользнул медный крестик на засаленном шнурке.

– Что это у тебя? – Павел наклонился.

– Подарок от старца, – вместо сына ответила Светлана. – Вы только руками не троньте: заговоренный он!

Павел трогать не стал, но сразу понял, что это вовсе не нательный крестик, как он сначала подумал, а рыбка, скрученная из медной проволоки.

– Оберег это, – пояснила Светлана и встала рядом. – Велено сорок дней носить, не трогая и не снимая.

– Рыбари Господни, – пробормотал Павел и выпрямился. Женщина расцвела.

– Вы знаете! И сказал Господь своим апостолам: идите за Мною, Я сделаю вас ловцами человеков. И они тотчас, оставив сети, последовали за Ним.

– Вы их видели? – спросил Павел. – Краснопоясников?

Улыбка женщины потускнела.

– Не говорите так. Они не любят, когда их так называют, – нервно дернула плечами. – Будто какая-то секта.

– А они не секта?

– Нет же! – всплеснула руками Светлана. Леша покосился на мать испуганно, и она смягчилась, погладила сына по голове. – Иди, сыночек. Иди на кухню, я там котлеток нажарила. Покушай.

Мальчик шмыгнул носом и поковылял в коридор, время от времени хватаясь руками за стены.

– Они добрые люди на самом деле, – тихо заговорила Светлана. – Только от мира далекие. Да и что в этом миру? Я его полными ложками нахлебалась, и горя, и безденежья. Вот уедем, будет жизнь другая. Тихая, спокойная. Там знаете воздух какой? А виды какие? А река… – она мечтательно отвела взгляд к окну, будто за шторами видела другой, недоступный Павлу мир. – Нам и домик обещали построить.

– Кто же обещал?

– А игумен Степан, – женщина отвернулась от окна и глянула на Павла затуманенными глазами. – Святой человек и очень приличный мужчина. Моего Лешу на руках нес до самого дома старца. И во время ритуала помогал. Он всей общины староста. Когда прощались, так и сказал мне: «Приезжай, сестра, когда от мирского устанешь. Напускное это все, греховное. Деньги, телевиденье, Интернет, и все, что люди измыслили, не убоявшись Бога». Может, вместе поедем, а?

Павел не сразу осознал, что Светлана обращается к нему, вежливо улыбнулся:

– Мне бы сначала тут дела уладить и денег на первое время собрать. Да сами знаете, как тяжело решиться, когда уже нет надежды.

Светлана согласилась:

– Верно. Но вы не бойтесь. И не слушайте тех, кто говорит, будто там места гиблые и проклятые. Это все злые языки: мелют, что ни попадя.

Гиблые места… Погостово…

В памяти всплыла полутемная библиотека и надломленная фигура подростка у перил. Павел шумно прочистил горло, просипел:

– Извините. А вы сталкивались с чем-нибудь, – он неопределенно покрутил рукой, – этаким?

– Вы имеет в виду с чем-нибудь потусторонним? – проницательно спросила Светлана и оглянулась, зябко повела плечами. – Видела… однажды, – она понизила голос, – в ночь перед ритуалом, когда Лешеньку надо было к старцу нести, проснулась я от стука в окно. Тихо так стучали: тук-тук. Пауза. И снова: тук-тук. Будто прислушивались, проснулся ли в доме кто? Я подумала, может бабушка Матрена на двор вышла? Дверь заперла ненароком, а попасть не может. Или сосед пришел за чем-нибудь. В деревне все люди друг друга знают, все помогают, да мало ли, что понадобилось? Я уже и встать хотела, ноги с кровати свесила, чтоб Лешеньку не разбудить – он под боком сладко так сопел. Да тут и он проснулся и за руку меня схватил. «Не ходи, – говорит, – мама. Там кто-то плохой». А окна ставнями закрыты. И кто за окном – не видно. Только после этих слов стук еще настойчивее стал.

Она замолчала, затеребила край джемпера.

– Может, сон плохой приснился? – предположил Павел.

– Может, – Светлана вздохнула. – Я ему тоже сказала: «Ложись, Леша. Это, наверное, соседка за солью пришла. Я сейчас бабу Матрену разбужу, а ты постарайся заснуть». А про себя думаю: ну какая соль в три часа ночи? А Леша мне и говорит: «Нет, я вижу, мамочка. Стоит прямо за окном. Худой очень, косматый, а на руках ногти длинные, как у волка. Мамочка, не ходи. С места встанешь – он учует и стекло разобьет».

– И что же? – не выдержав, перебил Павел. Почему-то страстно захотелось уйти: в комнате пахнуло подвальной сыростью, шторы шевельнулись, будто кто-то невидимый укрылся за ними и теперь поджидал, дыша могильным холодом.

– А потом на крыше что-то загрохотало, – продолжила Светлана. – Будто камни покатились. А потом забегал, да гулко так! Леша едва не закричал, ко мне прижался, я его обняла. А сама отчего-то понимаю, что кричать нельзя, и двигаться нельзя. Ведь и правда, тогда случится что-то плохое. Молиться я начала, – Светлана оттянула край воротника и достала тоненькую цепочку, на которой медью блеснула та же плетеная подвеска-рыбка, что была и на мальчике. – Все молитвы, какие были, вспомнила. А этот кто-то грохотал по крыше долго, очень долго. То затихнет, то снова затопочет. Я так в беспамятстве и валилась, только сына крепче прижимала. Так мы до утра и просидели в обнимку. А когда рассвет забрезжил, все и стихло. До сих пор не знаю, что это было, – Светлана нервно усмехнулась и подняла на Павла болезненный взгляд. – Это ведь нечистый ходил, да? Игумен Степан говорил, что там, где святые живут, там и бесы ходят, с пути истинного сбивают. А, может, это из мальчика моего так болезнь выходила?

Павел только кивнул: стало неуютно и зябко. Шторы подергивались, будто кто-то снаружи настойчиво теребил их мертвой рукой. Он отступил к порогу, заговорил торопливо:

– Наверное. Так и есть. Но главное, что позади все. Главное, что ваш сын теперь здоров. Да и не буду вас больше задерживать. Вы только объясните, как до старца добраться?

– А это я вам сейчас скажу, – оживилась Светлана и продиктовала Павлу, каким поездом ехать, и на какой станции сходить, и как до деревни добираться. Он кивал и записывал в рабочий блокнот, и, уже распрощавшись, на пороге вспомнил последнее, о чем хотел спросить:

– Интересно, почему «Рыбари Господни» носят красные пояса?

Светлана вскинула брови, поморщилась, будто вопрос ей неприятен, но все-таки ответила:

– Опоясывание чресел – знак целомудрия, принадлежности Богу, готовность к борьбе и очищению. Как длинен этот пояс, так и путь до Царства Небесного долог. И поскольку он тернист и усыпан шипами грехов и соблазнов, пройти по нему нельзя, не изранившись. Потому и цвет его – красный. А когда грехи мирские смоются окончательно, то поменяют пояса на белые. Ибо сказано: если будут грехи ваши, как багряное, – как снег убелю; если будут красны, как пурпур, – как волну убелю…

– Что ж, теперь мне все понятно, – сказал Павел и пожал протянутую ладонь. – Спасибо вам.

– И вам, – хихикнула Светлана. – Вы заходите, если вдруг будет одиноко. Ладно?

– Обещаю, – соврал Павел и вышел в сырой и серый майский день.

Глава 6. Прибытие

Утро встретило моросью и туманом: весна запаздывала в эти края, и хотя деревья оперились листьями, по оврагам еще лежал снег. Платформа пустовала, только под жестяной табличкой с облупленной надписью «Доброгостово» смолил папиросу парень лет пятнадцати, одетый в резиновые сапоги и черную парку. Завидев Павла, он отлепился от перил и окликнул:

– Эй, дядя! Тебе в деревню надо?

– Мне в Доброгостово, – отозвался Павел. – Дорогу покажешь?

Пацан ухмыльнулся и ткнул пальцем за спину:

– Дорога-то вон. Спускаешься с платформы и вперед.

Павел хмуро оглядел молчащий лес: грунтовая дорога петляла между стволами и исчезала в туманной пелене. Неподалеку от края платформы под тенью развесистого кедра прятался «Уазик».

– А машина чья?

Подросток пустил сероватую дымную струйку и, явно рисуясь, похвалился:

– Моя, дядя. Я для того тут и околачиваюсь, чтобы приезжих вроде тебя в Доброгостово подвозить. Только удовольствие это не бесплатное.

– Само собой, – Павел с готовностью сунул руку в карман, нащупывая командировочные. – Полтинник пойдет?

– Обижаешь! – по-взрослому протянул парень. – Две сотни и по рукам!

– У, заломил! Да тут, наверное, и недалеко вовсе. Пешком дойду, – Павел взвалил на плечо спортивную сумку. Пацан неприятно ухмыльнулся:

– Ну, иди, иди! Дорога через тайгу проложена да через болота. По весне бывает совсем топко. А если с пути не собьешься и в болоте не увязнешь, то потихоньку-полегоньку, к ночи, может, и дойдешь. Если, конечно, волки не попадутся: они по весне голоднющие…

– Черт с тобой! – не вытерпел Павел и вытащил банкноты. – Сотня сейчас, сотня потом.

– Другой разговор, дядя! – парень щелчком отбросил окурок через ограждение и вальяжно приблизился к Павлу: ростом он доходил корреспонденту до плеча, но смотрел уверенно, с вызовом, чем жутко напоминал Андрея. От пацана разило табаком и соляркой.

– Курить тебе не рано? – не удержался от язвительного замечания Павел, хотя сам первый раз попробовал в четырнадцать.

– Да ты, никак, мой пропавший батя? – делано поразился парень и ловко выхватил бумажку. – Как однажды за папиросами вышел, так девятый год по всей области ищут. А тут ты и объявился, да сразу и прие...!

– Ладно, не паясничай, – оборвал Павел соскользнувшее с языка матерное ругательство. – Вторую часть, как договорились, на месте.

– Идет, – парень спрятал за пазуху купюру и шустро спрыгнул с платформы. Павел примеру следовать не стал и спустился, как все нормальные люди, по лесенке. Правда, едва не поскользнулся на мокрой ступени, сумка соскользнула с плеча и плюхнулась в снежную проплешину.

– Ты, дядя, аккуратнее! – запоздало прикрикнул парень. – Тут по зиме Авдотиха ногу поломала в двух местах! Аж до города везти пришлось!

– Спасибо за предупреждение, очень вовремя, – буркнул Павел, проверил, не соскочила ли Пуля, и тоже спрыгнул вниз. – А что ж ваш старец не помог… как его… Захарий, что ли?

– Гы-гы! – заржал пацан, демонстрируя кривоватые зубы. – А ты, дядя, думал, он и тебя так сразу примет? Вот прямо сегодня?

– А ты откуда знаешь, что я к нему?

– А мне и знать не надо. Сюда просто так городские не приезжают, – парень распахнул дверь кабины и прыгнул на водительское сиденье. – Залезай, дядя.

Павел подергал ручку второй двери, но та не поддалась. Сквозь маленькое и грязное окно он рассмотрел, что салон завален досками.

– Дядя, ты на переднее садись! – крикнул парень, высовывая кудлатую голову. – Сзади завал, стропила для бани везу!

Павел подчинился, пристроил под ногами сумку, и сразу же перекинул через плечо ремень безопасности, чем вызывал у пацана радостную усмешку.

– Да ты не бойся, офигенно довезу! – парень повернул ключ зажигания, и мотор зафырчал. – Я не первый год езжу, дорогу знаю вдоль и поперек.

– Права-то у тебя есть, гонщик? – буркнул Павел и прикрыл глаза. После аварии он решил для себя: никогда не садиться за руль и по возможности не ездить впереди. Второе удавалось не всегда, а пацан подтвердил худшие опасения, снова улыбнувшись во весь рот:

– Кому они нужны! Тут на километры тайга, из патруля только медведи. Эх, держись, дядя! – присвистнул и тронулся с места.

«Уазик» сразу затрясло. Павел одной рукой ухватился за ручку, второй – за кресло, и пожалел, что вовремя не отключил Пулю: пацан оказался словоохотливым. Звали его Кирюха, жил он с мамкой и младшей сестрой в новой части деревни, аккурат возле Троицкой церкви, год назад бросил школу, потому что до Гласова добираться нужно километров десять, а машина на самом деле соседская, да и мужских рук дома нету.

– Мамка у меня доярка, – делился он подробностями своей деревенской жизни. – Уходит, когда мы еще спим. Сеструхе шестой год. Как мать уйдет, мне надо встать, дров наколоть, скотине корма задать, завтрак разогреть, потом сеструху кормить. Потом мамка приходит и отдыхает до следующей дойки, а я с Танюхой занимаюсь. Мамка хочет, чтобы хоть она человеком стала, если мне не удалось.

– Зачем же тогда школу бросил? – Павел одним глазом косил на пацана, другой держал крепко зажмуренным. Проглоченный утром чай плескался в желудке и на каждой кочке норовил выскочить наружу.

– Да я двоечник! – радостно ответил Кирюха, словно бы гордился этим. – Мне и учителя говорили: ничего путного из тебя, Рудаков, не выйдет! Чтоб после девятого и духу твоего в школе не было.

– Вот и закончил бы девятилетку.

– Пох! – махнул рукой Кирюха, и машина подпрыгнула. Павел стиснул зубы, удерживая рвотный позыв. – В вечерку пойду. А летом подработаю на фермерстве. Может, и в механизаторы возьмут. Я с техникой лажу. Да и если я целыми днями в школе пропадать буду, – парень перешел на доверительный шепот, так что Павел едва его расслышал за гудением двигателя, стуком гравия о днище и тресками в слуховом аппарате, – кто за Танюхой присмотрит? Скрадут ведь!

– Кто скрадет? – машинально переспросил Павел.

Пацан глянул недоверчиво, проворчал:

– Ты, дядя, полудурком не прикидывайся! К Захару едешь, должен знать, кто возле него оттирается.

– Краснопоясники?

Кирюха не ответил, насупился. Какое-то время вел машину, молчал и сосредоточенно глядел прямо перед собой. Потом не выдержал.

– Ты, дядя, как у Захара побываешь, – пробубнил он, – сразу разворачивайся и у-е домой, понял?

– А что так? – подначил Павел. – Боишься, останусь?

Пацан стиснул пальцы не оплетке руля, на скулах заиграли желваки.

– Дядя, не шути так. Думаешь, ты первый, да? Думаешь, все просто? А вот сам посмотришь, как эти «рыбари» сетями оплетут, не выкарабкаешься, – и добавил зло: – Ненавижу их! А особенно этого муд…

Машина снова подпрыгнула, проглотив окончание фразы. Павел шумно задышал носом и уставился на драный рукав Кирюхиной парки, чтобы только не глядеть на дорогу и мельтешащие по бокам деревья.

– И многие остаются? – отдышавшись, наконец поинтересовался Павел.

– Не считал, – буркнул Кирюха. – Мне до них дела нет. Лишь бы подальше от нашего двора держались. Мы их не трогаем, пусть и они нас в покое оставят.

– А они не оставляют?

Кирюха неопределенно мотнул головой.

– Не… Ходят иногда. Вынюхивают. На рынок там. Или просящего осмотреть. Дозволено ли ему к Захару попасть.

– Это что же получается, инвалидов на профпригодность проверяют? – спросил Павел и едва не расхохотался, настолько абсурдной показалась мысль. Кирюха поглядел с неодобрением.

– Сам увидишь, как приедешь. Главное, первым к ним не суйся, а просто жди. Придет к тебе тогда… ну, если не Сам, то кто-нибудь из них точно.

– Сам – это старец? – уточнил Павел.

– Какой там старец! – поморщился Кирюха, явно досадуя на непонятливого пассажира. – Старец – мессия! Безвредный, потому что парализованный, только дома сидит и просящих принимает. А Сам – это Сам. Черный Игумен, то есть. Главный он над всей общиной, понял?

«Святой человек и очень приличный мужчина. Он всей общины староста», – пришли на ум слова Светланы Краюхиной. Павел нащупал во внутреннем кармане блокнот с заметками, вспомнил имя:

– Степан Черных?

Кирюха дернул рулем. «Уазик» вильнул, взметнулся из-под колес гравий, застучал дробно о днище. Туманом заволокло глаза, и Павел схватился за горло, чувствуя, что еще немного, и завтрак точно окажется на его новых шерстяных брюках.

– Осто… рожнее! – прохрипел он.

Машина выровняла ход. Кирюха зло стрельнул на пассажира карими глазами и резко сказал, будто пролаял:

– А ты, дядя, не спрашивай того, о чем сам знаешь!

И до самой деревни больше не проронил ни слова.

Лес поредел, в стороне, за стволами потянулась серая лента реки Полонь. Туман шапкой висел над водой, как пенка на молоке. Дорога пошла под уклон. И вскоре Павел различил сначала церковный шпиль, а потом и двускатные крыши, черными кляксами выступающими из туманной белизны.

– Приехали, дядя! – сказал Кирюха и затормозил у околицы. – Вторую половину гони, как договаривались.

Павел глянул в окно. Дома казались одинаковыми и недружелюбными. Не было на них ни номеров, ни названий улиц.

– А как же мне найти Центральную, пять? – спросил у парня.

Кирюха хмыкнул.

– Я разве в экскурсоводы нанимался? Уговор был – до деревни довезти.

Павел скрипнул зубами. Руки чесались отвесить пацану подзатыльник, как обычно поступал с Андреем отец, когда тот слишком уж кочевряжился, но после поездки еще мутило, да и ссориться с первым встреченным селянином не хотелось.

– Накину еще двадцатку, – пообещал Павел.

Кирюха покосился на деньги и сдался.

– Ладно. Только бабло вперед!

И с готовностью цапнул протянутые банкноты.

– Так где ты, дядя, остановиться решил?

– Улица Центральная, дом пять, – заученно повторил Павел.

Кирюха хохотнул по своему обыкновению:

– Хых! Это у вас, городских, номера да улицы. Без карты, поди, никого не сыщешь. А у нас все просто. Ты картам не верь, это при последней переписи дома нумеровали и названия раздавали. А было это, когда меня в планах у мамаши с папашей не было. Мы здесь все соседи, друг друга в лицо знаем. Ты имя скажи.

– У Матрены Синицыной.

– А, у бабки Матрены, – протянул Кирюха и снова завел мотор. – У нее все на постой остаются.

– А сейчас живет кто-нибудь?

– Не. Последние постояльцы неделю назад съехали. А дом у нее на краю деревни. До Захара рукой подать.

Кирюха вырулил на дорогу, но здесь уже трясло не так сильно, и Павел смог разглядеть деревню получше, а заодно сделать несколько кадров на выданную ему «мыльницу». Дома, одинаковые на первый взгляд, при ближайшем рассмотрении оказались совершенно разными: вот покосившийся, с облупившейся штукатуркой и просевшей крышей, вот совсем новенький, беленый, а на голубых ставнях нарисованы задорные петушки. В одном из дворов Павел заметил молотилку, а рядом с ней бесновался привязанный цепью пес размером едва ли не с теленка.

– Это дом Грошева, – бубнил Кирюха, степенно проезжая мимо. – Агронома. А тут администрация и почта. Только почта закрыта. Теперь главный филиал в Гласове, а до него десять километров. Там, – махнул рукой, – школа была, а теперь закрыли. Магазин сделали. Продукты раз в неделю привозят. Так что если тебе, дядя, нужно чего, ты заранее у бабки Матрены закажи, она Лешихе передаст, а Лешиха Тимохе закажет. Он у нас главный снабженец, сам из Гласова, а к Лешихе ездит за самогоном, а может еще за чем-нибудь, – Кирюха хохотнул и подмигнул Павлу, чтобы у того не осталось сомнений, зачем Тимоха приезжает к Лешихе. – А ты, дядя, никак турист? Зачем снимаешь?

– На память, – ответил Павел, щелкнул в последний раз старенькой «мыльницей» и спрятал в карман. Кирюха хмыкнул и добавил:

– В общем, ты дальше околицы нос не суй, дядя. Бабку Матрену слушай, и жди, когда тебя к Захарке позовут. Если позовут.

– А могут и не позвать?

Кирюха кивнул и затормозил у выкрашенного в зеленый заборчика.

– Могут. Это уж с какой просьбой приехал. Если пустячная, то Захар на тебя время тратить не будет. Ну вот, Матренин дом.

Павел поблагодарил и выбрался из кабины, чувствуя себя моряком, ступившим, наконец, на твердую землю.

– Как Матрену по отчеству? – напоследок окликнул парня.

– А зачем тебе отчество? – отозвался тот из кабины. – Баб Матрена да и все! Вся деревня ее так зовет, и ты, дядя, не выеживайся! Бывай!

Кирюха отсалютовал и включил заднюю передачу. Павел посторонился, шагнул к калитке, и принялся искать звонок, но звонка не было, зато из будки выскочил кудлатый пес и залился лаем на всю улицу.

– Умница, – похвалил Павел. – Зови хозяйку.

И нарочно затряс калитку, отчего кудлатый принялся еще больше рваться с цепи. А потом до Павла донесся визг тормозов, чей-то пронзительный крик, и на дорогу из-под колес «Уазика» выкатился серый клубок. Взметнулись тонкие руки, плетью хлестнула коса, и оказалось, что не клубок это, а девчонка, одетая в одну только грязную сорочку до пят. Девчонка закричала, пронзительно и тонко, и покатилась по гравию, сотрясаясь всем телом и заламывая руки.

Сумка соскользнула с плеча и упала возле калитки. Не обращая на нее внимания, Павел бросился к девочке.

– Ты в порядке? Больно?

Из кабины выпрыгнул Кирюха с глазами круглыми, как плошки. Он матерился и повторял на все лады:

– Мать твою… Да как же это…

– Скорую вызывай, – отрывисто бросил ему Павел и опустился на колени. На вид девчонке было не больше десяти-двенадцати. Она дышала хрипло, ловила потрескавшимися губами сырой воздух, волосы липли ко лбу. Павел подумал, что, наверное, он сам так же валялся на дороге, когда десять лет назад выполз из покореженного автомобиля. Ноздри защекотал запах гари, вернулась дурнота. Девчонка тем временем закатила глаза и застонала протяжно и долго, будто на одной ноте:

– О-оо…

Звук срезонировал где-то глубоко под ребрами: «Черво-о…» и Павел отдернул протянутую руку.

– Да я только… Да я ведь по зеркалам смотрел! – услышал он плаксивый голос. И другой, старческий и ворчливый:

– Балбес! Как есть балбес! Что теперь Самому-то скажешь? А ежели переломана она?

Рядом на колени бухнулся Кирюха, протянул к девчонке руки.

– Акулинка! Да я ведь не хотел…

– Не трогай! – поспешно сказал Павел. – Если перелом, можно навредить еще сильнее. Нужно звонить в скорую. Есть у вас вообще телефон?

Никто не ответил. Девочка вздрогнула и обмякла. Глаза завращались, уставились на Кирюху, и Павлу показалось, что он уже видел этот стеклянный и злобный взгляд – несколько дней назад, когда смотрел репортаж об исцелении бесноватой. Вот сейчас она округлит черный рот, вот вынырнет тонкий и красный язык, похожий на дождевого червя. Девчонка и правда приоткрыла рот, и уголки губ изогнулись, словно в усмешке.

– Кирюшка, – скрипуче произнесла она. –Кирюшка-хрюшка, по бучилу ходил, лягушек давил – хрусть-хрусть! Лягушачью кожу в костер, а себе приговор.

Она тихо рассмеялась. Кирюха побелел и откачнулся. Павел тоже замер, потому что взгляд девочки медленно переместился и уставился на него.

– Вижу огонь, – проскрипела она. – Вижу гниль. Правая половина живет, левая гниет. Правая половина горит, а в левой черт сидит!

Она запрокинула голову и захохотала, заскребла скрюченными пальцами по земле.

– Акулина, прекрати! – раздался старушечий голос. Павел растерянно оглянулся и увидел стоящую рядом раскрасневшуюся потную бабку в сбитом набок платке. Губы старухи дрожали.

– А, Матрена! – проскрипела девочка, приподнимаясь и опираясь на локти. Рубаха провисла на еще не сформировавшейся груди, подол задрался до бедер, обнажив исцарапанные колени. А крови не было, и Павел с облегчением выдохнул – значит, не сильно пострадала.

– Любишь гроши, Матреша? – продолжила девчонка. – Знаю, где ты кубышку хоронишь. Да как бы тебе самой не пришлось подле той кубышки лечь.

– Умолкни, бесовка! – старуха стукнула клюкой о землю. Брызнул гравий, оцарапал голую ногу девчонки, но она даже бровью не повела. Зато у Кирюхи глаза стали испуганными и мертвыми, губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но не смог выдавить ни слова, а так и застыл, глядя куда-то за спину корреспондента.

Павел оглянулся.

Сначала показалось, что выступившая из тумана долговязая фигура бежит к ним со всех ног. Но, присмотревшись, Павел понял – мужчина не бежал, а шел такими огромными шагами, что обычному человеку вряд ли удалось бы поспеть за ним. При этом он широко размахивал руками, и от каждого взмаха туман разлетался невесомой пеной, взметался за плечами, как дымные крылья.

– Помяни черта… – проворчала бабка Матрена и быстро перекрестилась.

– Акуль-ка-а! – взрезал тишину раскатистый бас.

Кирюха подскочил на ноги, беспомощно заозирался. Павел тоже поднялся, и лишь теперь понял, насколько высок приблизившийся незнакомец – роста в нем было не менее двух метров. Распахнутая спецовка болталась на широких плечах, будто тряпье на вороньем пугале. Он и сам походил на пугало – курчавый, жгуче черный, заросший неопрятной бородой. Мужик с размаху хлопнулся на колени, и девочка узнала его, протянула руки:

– Ба… тя…

Лицо ее покривилось, из глаз брызнули слезы – куда девалась прежняя нечеловеческая злоба? Обычный, насмерть перепуганный ребенок.

– Цела ли, Степушка? – елейно протянула бабка Матрена.

Мужик поднял голову. Из-под крупных надбровных дуг ненавистью сверкнули цыганские глаза.

– Кто Акульку обидел? – глухо выдохнул он.

Кирюха отступил, забормотал сбивчиво:

– Я… не нарочно! Не видел! Она сама…

– Я думала, конфеты приехали! – девочка разревелась.

– Кирюха-а! – с оттяжкой произнес мужик и, подхватив дочь на руки, выпрямился во весь рост. – Вот я… – он поднял громадный кулак, и парень совершенно съежился, посерел, пролепетал жалкое:

– Я нечаянно! – и оглянулся на Павла, словно ища у того поддержки.

Павел вдохнул и сказал как можно спокойнее и мягче:

– Мы и вправду не видели девочку. Может, она у забора играла? Вот тут, в смородине. Надо бы кусты подрезать.

– Ой, не говори, мил человек! – подхватила бабка. – Я бы с радостью, да силы уже не те! Мне бы помощника.

– Помогу, если нужно, – пообещал Павел. – А девочку надо в больницу. Вдруг у нее перелом? Или сотрясение?

– Не надо… никуда, – мужик прижал девчонку к груди, погладил по спутанным волосам, и та уткнулась ему в плечо, прохныкала:

– Б-больно…

– Идем домой, птенчик.

Мужик поцеловал дочь в макушку, и шагнул было на дорогу, но на полпути остановился, оглянулся, и Павел поежился – настолько неприятно и зло сверкнули черные глаза.

– А ты, Кирилл Рудаков, запомни! – прокатился тяжелый бас. – Будешь по-прежнему скакать да под ногами путаться, не ровен час, споткнешься. Вот тогда каждой своей косточкой за мою Акулину поплатишься.

Развернулся окончательно и пошагал прочь. И только когда в тумане растаяла долговязая фигура, Кирюха прижался спиной к забору и разрыдался.

Глава 7. Погостово

– Он меня проклял, проклял!

Бабка обняла мальчишку за плечи.

– Ну будет тебе, сыночек! Мало ли, что в сердцах сказано!

Кирюха оттолкнул ее руки, упрямо вздернул подбородок:

– А то я не знаю, что у Степки глаз черный! Слыхала, что Акулька накаркала?

– А ты Акулину не слушай, – бабка погладила парнишку по плечу. – Соврет – недорого возьмет.

– Как же! – шмыгнул носом Кирюха и утерся рукавом. – Она и про тебя сказала, и вот про дяденьку…

Мотнул головой в сторону Павла, и тот натянуто улыбнулся.

– Если бы я гнил, разве стоял бы тут? – Павел постарался говорить как можно спокойнее, но память подсунула картинку: обугленное лицо брата, рисунок рыбы на стене… Павел привычно поправил за ухом Пулю, стряхивая оцепенение.

– Ты бы и не стоял, если б помощь Захара не требовалась, – проворчал Кирюха, и, проглотив последние слезы, успокоился окончательно. – Поеду я, баб Матрен. Мне еще машину Михасю возвращать.

Он взлохматил чуб, ссутулился и побрел к «Уазику». Бабка Матрена дождалась, пока мальчик запрыгнет в кабину, прижала к груди кулак и вздохнула:

– Ох, лишенько… Как бы и правда чего не вышло.

Павел скептически поднял бровь, бабка пожевала губами и спросила:

– Ну а ты, милок, чьих будешь? Никак, на постой ко мне?

– Да, мне вас рекомендовали, – Павел заметил, как из кабины Кирюха махнул ему рукой, улыбнулся и помахал в ответ – в запыленном стекле лицо мальчика казалось пепельно-серым.

– Так идем, – бабка отворила калитку. Пес во дворе завертелся юлой, замахал хвостом, приветствуя хозяйку. Павел подождал, пока «Уазик» медленно протарахтит мимо, поднял с земли сумку и последовал за бабкой.

В сенях оказалось прохладно, пахло ношеной обувью – у входа стояла пара галош. На лавке валялся старый тулуп, с потолка свисали связки чеснока.

– Надеюсь, с девочкой все в порядке, – произнес Павел, чтобы сказать хоть что-то.

Хозяйка открыла вторую дверь, пропуская постояльца.

– Акулина-то? Что ей будет! К Захарию понесли, не куда-нибудь.

– Неужели старец на самом деле чудотворец? – поинтересовался Павел и шагнул в дом. Здесь было гораздо теплее, из кухни доносились приятные запахи хлеба, настоянного на травах чая.

Бабка загремела засовами, откликнулась:

– А ты, милок, верь! Чем вера крепче, тем хвори слабее! Только верь с умом, а то некоторые ум-то теряют.

– Вот и мне показалось, что девчонка немного, – Павел покрутил пальцами у виска, – не в себе. Почему ее старец не вылечит?

– Тело исцелить просто, душу сложнее, – бабка вздохнула, скинула платок – волосы у нее оказались на удивление темные, едва тронутые сединой. – Одно дело, когда кость сломана или глаза не видящие. Совсем другое – когда душа гниет.

Тут она покосилась на Павла, перекрестилась и продолжила торопливо:

– Ты на Акулину зла не держи. Бесноватая она. Кликуша, – и, поманив Павла, Матрена пошла вглубь дома. – Ты проходи, милок! Вот тут твоя комната, коли по нраву.

– Говорят, кликуши будущее видят, – заметил Павел, повесил куртку на рожки вешалки и, переложив блокнот из кармана куртки в задний карман брюк, прошел в комнату.

Спальня – небольшая и чистая. Кровать, видимо, перестилалась недавно, хозяйка убрала ее накрахмаленными наволочками и подзорами. На столике – подсиненная скатерть, обвязанная по краям цветочным узором. Покосившийся шкафчик и стул – вот и вся мебель.

– Очень уютно, – сказал Павел и только теперь понял, насколько устал. Ночь, проведенная в поезде, прошла почти без сна, и аккуратная пирамидка подушек – мал мала меньше – влекла свежестью и покоем. Хотелось уткнуться в прохладную наволочку и спать, спать…

– Вот и отдыхай, – бабка Матрена будто прочла его мысли. – А я обед сготовлю и баню истоплю. Умыться можно из рукомойника. Водопровода у нас нет, воду из колодца носим. За баньку, правда, доплатить надобно.

Павел покорно отдал задаток и, оставшись один, сделал пару кадров. После чего, скинув одежду, нырнул под одеяло и заснул почти сразу. Сны ему не снились, но незадолго до пробуждения почудилось, будто кто-то тронул за плечо мягкой лапкой, ткнулся влажными губами в щеку.

– А-ню-та, – сонно выдохнул Павел и повернулся на другой бок, но его руки встретили только пустоту. Павел зевнул и приоткрыл глаза: мимо прошмыгнуло что-то маленькое, темное. Колыхнулась занавеска, и худая черная кошка на миг замерла на подоконнике, уставив на человека внимательные зеленые глаза. Кошка была точной копией той, что мурчала на лавке у знахарки Ефимии. Или той, которая спала на старой инвалидной коляске Леши Краюхина. Впрочем, мало ли на свете худых черных кошек? У этой к тому же оказалось белое пятнышко на лапе, и Павел попытался вспомнить, были ли белые пятна у тех, оставшихся в Тарусе?

Между тем гостье надоело играть в гляделки, она махнула хвостом, словно прощаясь, и ловко нырнула в открытую форточку.

«Разве я открывал ее?» – подумал Павел и проснулся окончательно.

В комнате посвежело. За окном тянулся унылый серый день. Часы показывали половину третьего.

Ежась, Павел прошлепал босыми ногами к окну и закрыл форточку. Круговыми движениями потер лицо. Приснилась ему кошка или нет? А была ли сном Акулина, катающаяся в пыли и выкрикивающая пророчества нечеловеческим скрипучим голосом? В голове клубился туман, и отдохнувшим Павел себя не чувствовал.

Чтобы развеяться, он принялся разбирать вещи. Их было немного: сменные брюки, пара свитеров, белье, бритвенный набор и носки. Подумав, достал и открыл блокнот. Присев на край кровати, Павел отлистал последнюю страницу, расчерченную на две колонки. В шапке одной значилось «За», в другой – «Против».

В графе «За» написал: «Мальчик ходит». В графе «Против» – «Результат лечения».

Перед отбытием в Доброгостово Павел проконсультировался с неврологом. Наверняка мальчику назначались процедуры вроде массажа, лечебной гимнастики для профилактики атрофии мышц, назначали медикаментозное лечение, электрорефлексотерапию. Лечение, конечно, дорогостоящее, немудрено, что Светлана Краюхина, в конце концов, обратилась к народному целителю. Говоря проще – к шарлатану.

В том, что мессия Захарий шарлатан, Павел был уверен если не на сто процентов, то на девяносто девять точно. Один процент содержал зерно сомнения, ведь мальчик все-таки ходил.

Павел захлопнул блокнот.

Чудо произойти не могло просто потому, что его не существовало в природе. Верующая мама не отвела несчастье, подвесив в машине иконку. Когда бабушка взяла Павла под опеку, вместо того, чтобы отвезти внука на операцию, она пять лет таскала его по целителям, которые отмаливали, отчитывали, поили святой водой, кормили заговоренными яйцами, заказывали молебны. А он верил, верил и ждал… и ничего не происходило.

Слух не возвращался, как не возвращались из могил мертвые.

Павел верить перестал. Все чудеса и исцеления оказывались совпадением или эффектом плацебо, и он больше не ошибался, а лишь убеждался в своей правоте. Но где-то глубоко нет-нет, да и поднимала голову надежда, робко нашептывая: а может, все-таки…?

Решив, что, если не попробуешь – не узнаешь, Павел спрятал блокнот, оделся, закрепил за ухом Пулю и вышел из комнаты. В нос тут же ударили аппетитные запахи – жареной картошки и свежих котлет. Из кухни выглянула бабка Матрена, облаченная в фартук, проворчала:

– Проснулся? А я уж хотела тебя будить. Иди скорее, обед стынет! Руки вон там вымой.

– За обед я тоже должен? – шутливо спросил Павел и сунул ладони под носик рукомойника.

– А ты, милок, хочешь святым духом питаться? – все так же ворчливо отозвалась хозяйка. – С голоду, гляди, опухнешь! А ресторанов тут нету. Что я тебе сготовлю, то и покушай, не побрезгуй.

– Как же брезговать, когда так вкусно пахнет! – Павел тщательно обтер руки и сел за стол, привычно выровняв на столе тарелку и вилку.

Бабка Матрена поджала губы, но скрыть улыбку не смогла. В конце концов, заулыбалась открыто и подала гостю тарелку наваристого борща, на который Павел накинулся волком, изрядно соскучившись по домашней пище. Матрена наблюдала за ним, продолжая улыбаться, и когда Павел выскреб остатки со дна, подала второе, заметив как бы невзначай:

– Видать, жены-то у тебя нет? Вон какой голодный да худющий!

– Кто же за меня пойдет? – завел привычную пластинку Павел и указал на слуховой аппарат. – Инвалид я.

– А по виду не скажешь, – покачала головой бабка. – А что за машинка-то? Глухой что ли?

– Оглох, – подтвердил Павел. – Несчастный случай.

И вспомнил, как поначалу стыдился признаваться в своей глухоте. Ловил насмешливые или того хуже – жалостливые, – взгляды. Но годы шли, и он сросся с Пулей, словно она всегда была его частью, но можно ли было смириться с потерей близких?

– Теперь понятно, что тебя к старцу привело, – сказала бабка Матрена. – Только ты с этой машинкой к нему не ходи. Все равно снять потребует. Не любит он ничего мирского. А так, может, и вылечит.

– А долго мне ждать, пока позовут? – спросил Павел, прожевав последний кусок и потянувшись за чаем. – Кирилл сказал, чтобы я сам никуда не совался. Что сами придут и оценят, достоин ли я встречи.

– Так уже приходили, – отозвалась бабка и принялась шустро убирать со стола. – Степан тебя приметил, а он чужака сразу распознает. Да и то – мы все тут, как на ладони. Все друг друга в лицо знаем.

– А как он поймет, с какой бедой я приехал? – усомнился Павел и вспомнил тяжелый цыганский взгляд, от которого становилось неуютно и жарко, словно к раскаленным углям прикасаешься.

– Узнает, в этом не сомневайся, – убежденно ответила бабка. – Ну, поел? Отдыхай теперь с Богом.

– Спасибо, баб Матрен, – ответил Павел, поднимаясь из-за стола. – Я прогуляюсь, пожалуй. С деревней познакомлюсь. Дождя вроде нет?

– Иди, иди, – махнула бабка. – Только к лесу не ходи: в лесу темнеет рано. И от Червона кута подальше держись! – Павел вопросительно приподнял брови, и бабка пояснила: – Это община Краснопоясников. Не любят они, когда чужаки подле них рыскают и что-то вынюхивают.

– Не буду, – пообещал Павел, хотя именно это и собирался сделать, а на пороге помедлил и спросил:

– Баб Матрен, а правда, что старец парализованный?

Хозяйка прекратила сметать со стола крошки, покосилась хмуро.

– Рука у него высохшая, – буркнула она. – Ноги ходят, только держат плохо. А почему ты, милок, спрашиваешь?

– Так если старец такой чудотворец, то почему себя не исцелит?

Матрена вздохнула, протянула:

– Эх! Не ты первый спрашиваешь, ну да секрет невелик. Епитимья это, милок. Наказание за прегрешения наши. Одной рукой Господь дает, другой отнимает.

Она перекрестилась и вернулась к уборке, давая понять, что разговор окончен. Павел настаивать не стал, обулся, набросил куртку и вышел на улицу. Пес снова выскочил из будки и принялся отрабатывать хозяйский кусок, усердно облаивая Павла и роя задними лапами землю. Дождя действительно не было, хотя облака текли лениво и низко. Туман истончился, и улица просматривалась от края до края. Справа над избами возвышался шпиль Троицкой церкви. Слева дорога шла под уклон, ныряла в неглубокий овраг, выныривала снова и уходила к прилепленным друг к дружке срубам.

Червонный кут.

Красный угол, значит. Когда-то так называли почетное место в избе, где стоял иконостас и куда сажали особенно дорогих гостей. Павел сделал мысленную пометку: записать вечером в блокнот. Обычно его коллеги брали в командировку диктофон, но Павел не хотел остаться без информации на случай, если вдруг в Пуле сядут батарейки. А вот визуальную память имел цепкую, да и камера не подводила.

Узнал и покосившуюся избу, стоявшую чуть в стороне, едва ли не на склоне оврага – дом старца Захария. Он так и спросил у пробегающей мимо девчушки:

– Подскажи, это дом старца?

Девчонка замерла, поджав одну ногу, как цапля, глянула испуганными глазищами, но ответить не успела. Из соседнего дома выскочила растрепанная женщина, закричала:

– Верка! А ну быстро сюда!

Девчонка опустила поджатую ногу и, прошмыгнув мимо Павла, нырнула в приоткрытую калитку. Женщина замахнулась на нее, девчонка вжала голову в плечи и скрылась в сенях.

– Я только хотел спросить, – крикнул Павел, – не это ли…

Женщина зыркнула недобро и захлопнула за собой дверь.

– …дом старца, – закончил Павел и усмехнулся. В деревне явно недолюбливали чужаков.

Он спустился к оврагу, нарочито небрежно обойдя избу Захария, но успел сделать снимок, быстро окинув взглядом пустой и чистый двор с аккуратно прореженными грядками, сохнущие на бельевой веревке штаны, поленницу дров у вросшего в землю сарайчика. Старец явно не бедствовал.

Долго задерживаться на склоне Павел не стал, чтобы не вызывать лишних подозрений, а перешел мелкий ручеек по самодельным мосткам и очутился по другую сторону оврага – отсюда, с косогора, хорошо просматривалась старая часть деревни. Троицкая церковь стояла на самой возвышенности, от нее редкими извилистыми лучами расходились дороги. Самый длинный тянулся к лесу и исчезал за густым частоколом сосен и лиственниц, другой же конец «луча» проходил прямо под ногами Павла и упирался в Червонный кут. Избы тут и, правда, отличались от деревенских – построенные добротно, но совершенно одинаково. Они стояли на невысоких деревянных сваях, будто сказочные дома на птичьих ногах. По дворам неспешно прогуливались куры, где-то в хлевах возились свиньи, но ни один человек не встретился на пути. Прорубленные под самой крышей окна были темны, и хотя Павел не мог сказать достоверно, наблюдает ли кто-то за ним, всей кожей он ощущал настороженные и недружелюбные взгляды. Это чувство преследования не прошло, даже когда Павел миновал Червонный кут и приблизился к лесу – березы и осины соседствовали с елями и лиственницами, меж ними пролегала узкая тропинка, скользкая от влаги, увитая выступающими корнями. И кто-то прошел по ней совсем недавно: на грунте отпечатались свежие следы.

Павел шагнул в сырой полумрак. На щеку упала невесомая нить паутины, словно предупреждая: «…черво… не ходи…» Он брезгливо вытерся ладонью, но упрямо двинулся вперед, отодвигая нависшие над тропинкой ветки и ежась от пробирающего ветра.

Первый крест стоял прямо возле тропинки – это был голбец с прибитыми сверху дощечками в виде крыши. Прогнивший, обломанный, будто пустивший корни во влажную землю. Ни имени, ни дат уже не разглядеть.

Павел тронул крест – древесина набухла, крошилась от малейшего касания, из борозд деформированной резьбы выскочил и шлепнулся на землю жучок-шашель. Павел отдернул руку и вернулся на тропу – из-под подошв беззвучно покатились осклизлые комья глины.

Еще через несколько шагов на пути попалась поломанная оградка – тропинка огибала ее по дуге, и Павел послушно обошел, нырнул под заваленную сосну, едва не зацепившись воротом куртки за выступавший сучок, и наконец увидел настоящее лицо деревни.

Погостово.

Старообрядческое кладбище.

Здешние могилы давно просели, поросли можжевельником, волчьим лыком и папоротником. Восьмиконечные кресты и голбцы торчали вкривь и вкось, кое-где виднелись деревянные надгробия в виде домиков, сложенные из досок и замшелые настолько, что казались обычными колодами. И впереди, над крестами и могилами, прячась в тени осин, стояла деревянная Всехсвятская церковь, прозванная в народе Окаянной.

Она сама походила на надгробие: черная от смолы, покрытая резьбой, почти не тронутой временем, с чешуйчатой маковкой купола и заколоченными окнами. Церковь вросла в землю, будто старый валун, но не обветшала, не покосилась, а стояла прочно – созданная на века. И вокруг такая тишина – ни треска сучка под ногой, ни щебета птиц. Ветер дул в спину непрестанно и ровно, будто сзади работал гигантский вентилятор, и листва колыхалась на ветру, но не шелестела. Павел покрутил туда-сюда регулятор громкости – ничего не изменилось. Воздух сгустился и отяжелел, и какое-то неясное чувство снова заворочалось под ребрами – как тогда, в темной библиотеке.

Павел огляделся, почти ожидая увидеть нескладного подростка в обугленной толстовке, и вздрогнул, когда действительно заметил чью-то фигуру, склонившуюся возле рассохшегося голбца. Сердце ухнуло в пятки, и первой мыслью было: «Бежать!» Но Павел не побежал, только стиснул в кармане камеру и присмотрелся.

Это был ни призрак, и ни подросток, а девушка. Приникнув к кресту так близко, что почти касалась его лбом, она плакала, а, может, что-то говорила – ее плечи вздрагивали, а до Павла по-прежнему не доносилось ни звука. Он осторожно отступил вбок, прячась за кустом можжевельника, потом еще и еще, пока не увидел ее профиль, правильный и бледный, как полумесяц. Она действительно бормотала что-то под нос, а руки сновали вокруг креста быстро-быстро, будто пряли на невидимой прялке. Тишина обволакивала и густела, ветки лениво покачивались над головой, и тьма постепенно наползала на кладбище. Вот черное щупальце скользнуло между голбцами, вот тронуло длинную, до пят, юбку незнакомки. Девушка испуганно вздрогнула, выпрямилась и обернулась.

И тотчас увидела Павла.

Ветер сдул с ее лба тугие черные кольца волос, распахнул не застегнутую душегрею, под которой оказалась сорочка, подпоясанная длинным алым кушаком. Какое-то время девушка внимательно смотрела на Павла, но в ее взгляде не было страха, а только молчаливая сосредоточенность. Он тоже смотрел на нее, и в голове не возникало ни одной мысли, но наконец решился и окликнул:

– Эй!..

В ту же секунду лопнул мыльный пузырь тишины. Собственный голос показался Павлу невероятно громким, и он втянул воздух сквозь сжатые зубы, тронул регулятор громкости. А девушка подобрала юбку и скользнула в тень.

– Подожди! – крикнул Павел, доставая фотокамеру.

Он перепрыгнул через надгробие, едва не споткнулся о поваленный крест, да куда там! Девчонки и след простыл, только за деревьями протянулась и скрылась красная нить кушака, а вокруг того самого креста, где еще недавно стояла девушка, ровным кругом лежала рассыпанная соль.

Глава 8. Слово живое

Акулина впала в забытье. Между приоткрытыми веками влажно поблескивали белки, дыхание вырывалось со свистом. Обмякла на руках. Степан шёл тяжело и размашисто. При каждом шаге раздавался хруст, будто крошились раздавленные кости, но это только гравий летел из-под подошв.

– Мала-анья! – Степан толкнулся плечом в покосившуюся дверь. – Помоги!

Он согнулся в три погибели, перехватил обмякшую Акулину, и она испустила тихий и протяжный стон, отчего в животе заворочался страх, расправляя ледяные иголки.

– Маланья!

Женщина выскочила из темноты, запыхавшаяся и шальная, неуклюже толкнула Степана в плечо. Блюдо в руках Маланьи подпрыгнуло и накренилось. Белая крупа взвилась тяжелым облаком, просыпалась на порог. Степан откачнулся и стукнулся затылком о притолоку. Голову обдало жаром.

– Маланья, чертова девка!

Перед глазами заплясали белые искры. Маланья перехватила блюдо, зачастила, кланяясь:

– Простите, батюшка! Простите… рыбу я солить шла. Уж не чаяла, что вы придете…

Блюдо накренилось еще сильнее и на порог потек соляной ручеек. Степан зашипел и отдернул ногу:

– Да что ж ты делаешь, окаянная?

Маланья отшатнулась, затравленно озираясь.

– Что мешкаешь? – послышался из глубин дома надтреснутый голос Захария. – Веник неси!

Женщина по-сорочьи подпрыгнула и нырнула обратно в полумрак, но вскоре вернулась и принялась сметать рассыпанную соль. На всякий случай Степан отступил еще на шаг. Лоб покрылся испариной, но вытереться он не мог – Акулина оттягивала руки, будто весила вдвое больше, а от ее тела исходил такой жар, что рубаха вымокла насквозь.

– Шевелись! Видишь, дочке нехорошо? – рявкнул Степан и выругался.

– Все, батюшка, я уже и все, – ответила Маланья, тщательно вытерла порог тряпкой, и, отойдя в сторону, поклонилась в пояс: – Пожалуйте, батюшка! Проходите в дом!

Жар еще распирал грудь и голову, но белые мушки перед глазами исчезли. Степан поднырнул под низкую балку, но, выпрямляясь, все равно задел головою связку трав и снова выругался.

– Чего сквернословишь? – ворчливо отозвался из темного угла старик. – Благодари, что впустил!

Закряхтел, приподнимаясь с лавки. Серенький свет, едва пробивающийся сквозь стекло, выхватил недовольное лицо старца.

– Благодарствую… – выдохнул Степан ипротянул обмякшее тело дочери. – Акулька!

– Положь сюды, – велел Захарий.

Степан осторожно опустил девочку на оленьи шкуры, а сам отошел, сгорбился, задевая макушкой низкий и закопченный потолок.

– Сученыш Рудаковский ее сбил, – хрипло произнес Степан и стиснул кулаки. – Поплатится за это. Сгорит в пламени. Переломанными ногами не двинется. Выколотым глазом не моргнет. Зашитым ртом не…

Захарий поднял ладонь:

– Будя!

Степан осекся на полуслове. Пот заливал глаза, отчего лицо старца подернулось рябью, будто отражение в воде.

– Ты, Степушка, не забывайся, – донесся дребезжащий голос Захария, – норов при себе держи, и худые речи в моем доме не заводи.

– Как утерпеть, когда дочь единственная…

– Тихо! – Захарий снова махнул рукой, приказывая молчать. Степан послушно замолк, утерся рукавом, глядя исподлобья, как старец поводит ладонью над вздрагивающим телом Акулины, ощупывает ее лицо, ключицу, руки, живот, ноги.

– В порядке твоя дочь, – проговорил Захарий, и ледяные иголочки, покалывающие изнутри, истаяли, как иней. Степан глубоко вздохнул и рухнул на колени.

– Помоги, Захар! – забормотал он, ловя руку старика. – Заклинаю!

Прижался к сухой ладони лбом, потом щекой, потянулся губами. Захарий выдернул руку, махнул куда-то за спину Степана:

– Ступай пока на двор, Маланья! Понадобится помощь – позову!

Стукнула дверь, но Степан не обернулся. Смахнул с густых бровей пот, глянул на старика:

– Прошу…

Захарий не ответил, только ласково погладил Акулину по голове. Перекрестил двуперстием, положил ладонь на лоб. Девочка вздохнула, выгнулась, дрожа всем телом. Под склеенными веками заворочались глазные яблоки.

– Ш-ш… – медленно выдохнул Захарий. И Акулина повторила за ним, протяжно, по-змеиному выдыхая: «С-ссс….»

Руки расслаблено упали на лавку. Девочка задышала спокойнее, ровнее. Затрепетали и поднялись ресницы.

– Вот хорошо, умница, – тихо сказал Захарий. – Цела, дуреха. Да только испужалась.

Он улыбнулся девочке, и Акулина робко улыбнулась в ответ, глядя на старика чистыми блекло-голубыми глазами. Степан сгорбился, коснулся лбом пола. В нос ударили запахи пота и прелых шкур.

– Навеки твой должник! – пробасил он и услышал, как тихо рассмеялся Захарий:

– И так уже, Степушка. Ну да ничего! Придите ко Мне, и Я успокою вас. Ибо Я кроток и смирен сердцем, и бремя Мое легко.

– Слава Тебе! – пробормотал Степан и размашисто перекрестился, поднял тяжелую голову и напоролся на льдистый взгляд Акулины.

– Что же ты, птичка? Пойдем домой.

Девочка качнула головой и опасливо отодвинулась, прижалась к старцу, глядя на отца настороженными круглыми глазами.

– Родных в страхе держишь, Степушка? – Захарий снова рассмеялся, и пальцы Степана помимо воли сжались в кулаки. – Кровное дитятко тебя боится!

– Я Акулину пальцем не трогал и не трону!

– Акулину не трогал, а Ульянка от тебя на всю деревню воет.

– Да убоится жена мужа своего, – огрызнулся Степан, поднимаясь с колен.

– Каждый да любит свою жену, как самого себя, – возразил Захарий. – Ты смотри, грех-то на душу не возьми.

Степан скрипнул зубами, ощущая, как в груди снова закручивается пульсирующим жаром клубок, произнес глухо:

– Грехи на нас обоих давят.

Захарий тотчас перестал улыбаться, ответил примирительно:

– Ну, полно тебе. Не серчай, Степушка. Иди с Богом домой. А дочка пусть у меня побудет, коли ей тут легче, – погладил Акулину по спутанным лохмам. – Легче со мной, касаточка?

– Легче, деда, – пролепетала она и положила голову на стариковские колени. Сердце Степана заныло, наполняясь ревностью, как ядом. Он закусил губу и, не глядя на дочь, буркнул:

– Ты девке голову морочь, да не заигрывайся. Ей не от тебя – от Слова живого легче!

– А пусть от Слова, – согласился Захарий. – Оно по жилам течет, как благословение Господне. Всяка тварь его чует и ему радуется. И птичка лесная, и гад ползучий. И даже ты, Степушка.

– И даже я, – эхом подхватил Степан и, помолчав, добавил: – Только одного не пойму, почему на тебя такая благодать сошла?

– Неисповедимы пути Господни! – закатил глаза Захарий, но в его голосе послышалась фальшь, и окатило омерзением, как волной. Степан уперся в стену ладонями, навис над стариком.

– А вот тут не лукавь! Ты об этих путях меньше моего слышал. А ходил по другим дорогам, все больше по кривым, и не с десницей исцеляющей, а с ножиком…

– Ну что ты, Степа? Что ты? – забормотал Захарий, и глаза его забегали, заюлили. – Я же для тебя и для Акулины твоей стараюсь! Господь-то меня уже наказал…

– До Господа далеко, – хрипло ответил Степан, – до солнца высоко. А я вот он. И слово мое, – он сжал кулак и потряс им перед посеревшим лицом Захария, – вот здесь! Не живое, не благодатное, но тоже сильное! И терять мне, Захар, сам знаешь – нечего!

Рядом тонко, по-девичьи пискнули. Степан опустил взгляд, и в груди защемило нежностью и обидой.

– Нечего, – повторил он и выпрямился. – Кроме Акулины…

Девочка обняла старика и разревелась.

– Злой ты, папка! – сквозь всхлипы забормотала она. – Уходи, уходи!

Степан обтер ладонью испарину, растерянно оглянулся, будто в поисках помощи. Но темные углы только щерились погасшими лучинами и молчали. Возились под полом мыши. Где-то взбрехивала собака. И Акулина плакала тихо, но горько, пряча лицо на груди старика.

– Ладно, – сказал наконец Степан, и Захарий вздохнул с облегчением, откинулся на бревенчатую стену. – Но прежде, чем уйду, еще одно скажу. Чужак в деревне объявился.

– Просящий?

– Кто разберет.

– Теряешь хватку, – качнул головой Захарий и обратился к девочке. – А ты, касаточка, что скажешь?

Акулина подняла заплаканное лицо, заговорила тоненько:

– Странный человек, деда! На вид здоров, а болезнью тянет. Вроде живой, а гнильем несет. Один – а в груди два сердца: одно красное, другое черное, одно огонь, другое уголь. Да и то, где огонь, с одного края уже прогорать начало.

– Умница ты у меня, касаточка, – Захарий наклонился, поцеловал девочку в рыжеватую макушку, после чего, сощурившись, глянул на Степана: – Так приводи, коли просящий. Слово-то без выхода не может, – старик поскреб ногтями по горлу и протянул плаксиво: – Жжется!

Степан мрачно ухмыльнулся:

– А ты Слово мне отдай!

– Спорый какой! – погрозил пальцем Захарий. – А это, Степушка, не мне решать. Только, – ткнул вверх, – Ему! Вот разве что тело мое бренное земной путь окончит, тогда…

– Тогда я сам возьму, – перебил Степан.

– Возьмешь, коли на то Божья воля будет. А пока не помышляй, Степушка. Не думай даже! Забудь! Понял?

– Понял…

– А коли понял, то иди себе с миром.

– Благодарю за исцеление, – Степан отвесил поясной поклон и вышел на улицу.

Ветер налетел, встрепал волосы, огладил бороду сырой ладонью. Степан оглядел двор и заметил хлопочущую под клеенчатым навесом Маланью.

– А ну, девка, подь сюды!

Женщина вздрогнула, обернулась, тут же бросила засолку и подбежала, комкая рушник.

– За Акулиной моей проследи, – велел Степан. – Как совсем поправится – веди домой. Нечего ей у Захара прохлаждаться.

– Сделаю, батюшка игумен! – она поклонилась, а Степан отступил на случай, если и теперь неуклюжая баба что-нибудь просыплет на его любимые сапоги. Он не попрощался, молча вышел за калитку, и гравий снова захрустел под ногами – шух-шух.

Будто по костям идешь.

Степану хотелось, чтобы это были кости Кирюхи Рудакова. А еще, пожалуй, рябого Лукича. И бабки Матрены, привечающей чужаков. Остальные молчали. Или делали вид, что молчали, и кланялись Степану при встрече, а он чуял страх – прозрачный и липкий, тянущийся от избы к избе, сетью раскинутый над деревней от Троицкой церкви до церкви Окаянной. И он, Степан, тянул за каждую из нитей, потому что знал человеческую природу – гнилую и лживую, которую не исцелить никаким Словом, а можно только задавить или умертвить.

Восток серел, по небу текла вечерняя мгла. Лес полнился призрачным шепотком. Степан поднялся по скрипучим порожкам к дому, рывком распахнул дверь:

– Ульянка!

Жена выбежала по первому зову – в темном сарафане, с прибранными под повойник волосами. Ее мышиное лицо, в полумраке похожее на вечно испуганное лицо Маланьи, сморщилось, будто Ульяна хотела чихнуть. Зато глаза – два бледно-голубых фарфоровых блюдца – стали еще больше и тревожнее.

– С возвращением, Степушка, – жена поклонилась, а он выставил вперед правую ногу и спросил:

– Готов обед?

– Готов, Степушка, – покладисто ответила Ульяна, стаскивая с мужа сначала правый сапог, потом левый, приняла от него спецовку. Степан сполоснул руки и прошел за стол, накрытый скатертью с красным круговым узором по краям. Ульяна поставила перед ним тушеную капусту и расстегаи. Степан склонил голову на скрещенные пальцы, делая вид, что молится, хотя голова полнилась жаром и звоном, слова на ум не шли, и он только беззвучно и фальшиво шевелил губами, искоса поглядывая в окно, откуда открывался вид на реку – широкую ленту, столь же безжизненную и серую, как ее близнец-небо.

Ульяна ждала.

Степан неспешно съел капусту, почти не чувствуя вкуса, потянулся за расстегаем. Она все стояла, потупив взгляд и переминаясь с ноги на ногу, будто хотела что-то спросить, но не смела. Степан делал вид, что не замечает жены. Дожевал один расстегай, взял второй.

– Киселя бы…

Ульяна поджала губы, не говоря ни слова, вернулась к столешнице, налила в стакан киселя, обтерла края и поднесла мужу. Кисель охладил разгоряченное нутро, и Степан выпил с удовольствием, причмокивая и утирая рушником бороду. Ульяна ждала.

– Ну? – он поднял на жену тяжелый взгляд.

Она вздохнула и спросила тихо:

– Где же Акулина, Степушка?

Он крякнул, неспешно скомкал и отложил рушник. Поднялся, огладив ладонями бока и одернув рубаху. Перекрестился двуперстием, а потом с размаху отвесил жене оплеуху.

Ульяна охнула, схватилась за щеку. Фарфоровые глаза увлажнились, задрожала нижняя губа.

– А ты сначала скажи мне, как дочь одну во двор выпустила? – ровным голосом спросил Степан.

– Не… доглядела, – Ульяна всхлипнула, но не заплакала, только лицо перекосило еще сильнее.

– Не доглядела-а! – передразнил Степан и снова замахнулся. Жена зажмурилась, отступила, уперлась спиной в беленый бок печи, но удара не последовало.

Степан так и замер с поднятой рукой, когда с улицы донеслись крики:

– Е… ей! У-у…

Кто-то завыл, как почуявший беду пес. И внутри у Степана тоже заныло, заскулило черное предчувствие. Забыв о жене, он кинулся в сени, натянул сапоги и выскочил на улицу как раз в тот момент, когда мимо избы пробегал Ануфрий.

– Что? – выпалил Степан.

Мужик приостановился, безумно завращал глазами, заозирался и выдохнул куда-то в вечерний полумрак:

– Евсейка утоп!

Воздух треснул, наполнился голосами. Вдали возник и принялся набирать силу протяжный и горестный бабий вой.

Глава 9. Второе доказательство

Павел понял, что заблудился, когда в третий раз наткнулся на сгнивший крест. И вроде тропинка одна, и перелесок негустой – вот-вот выйдешь к Червонному куту, – только самих домов не видно, лишь оседают на ветках клочья дыма из печных труб. Павел перешагнул корягу, поднырнул под сваленную сосну и снова оказался возле креста. Из-за осин подмигнула слепым глазом Окаянная церковь: не уйдешь, мол.

– Да что б тебя! – выругался Павел и, вытерев вспотевший лоб, добавил крепкое словечко.

Вечер замешивал акварельные сумерки. Сырость гладила по спине лягушачьей лапкой, и ноги начали ощутимо подмерзать.

Павел вернулся на кладбище и обошел обсыпанный солью крест-голбец, вспоминая, в каком направлении исчезла девушка. Повернулся к церкви так, что она оказалась за спиной, отсчитал шагов двадцать, двигаясь перпендикулярно тропе. Потом развернулся параллельно кладбищу и отсчитал еще пятьдесят, тщательно обходя муравьиные кучи, неглубокие овраги и поваленные ветки. Когда по его подсчетам кладбище осталось позади и справа, Павел повернулся к нему лицом и попытался вернуться на тропу, полагая, что небольшой крюк поможет ему выйти из «заколдованного круга». Но внутренний компас все-таки дал сбой, потому что ни через двадцать, ни через пятьдесят шагов никакой тропинки не оказалось, зато за деревьями плеснуло водной гладью, стволы поредели, расступились, и Павел вышел на косогор.

Река Полонь катила воды молчаливо и сонно. На другом берегу тянулись поросшие лесом холмы, в наступивших сумерках почти сливающиеся с небом. А ниже по косогору к причалу бежали люди: ветер доносил отрывистые крики и горестный плач.

Павел принялся спускаться к реке. Теперь он хорошо различал белые рубахи под распахнутыми телогрейками, красные пояса, развевающиеся, как узкие языки. В стороне двое мужиков поспешно отвязывали лодку, а у кромки воды билась в истерическом припадке простоволосая женщина.

– Уто… ул! Ев… мой! – звенело в слуховом аппарате.

И серая лента реки на миг превратилась в автомагистраль, лодка – в пробитый автомобиль, а люди в белых одеждах – конечно же, в фельдшеров скорой. И вой звенел, эхом отдавался в голове, вплетаясь в статические помехи и рев электрогитар.

Павел ускорил шаг, потом побежал. Подошвы скользили по глине и прошлогодней траве. Один из мужиков в лодке повернулся в его сторону, приставив козырьком ладонь над рябым лицом, потом решительно двинулся наперерез.

– Чего тебе?

Иллюзия рассыпалась мозаикой, захрустели под ногами мелкие камешки.

– Вам, наверное, помощь нужна! – выпалил Павел. – Я могу!

Мужик качнул головой, сложил на груди руки.

– Ступай своей дорогой! Разберемся!

Павел глянул через его плечо. Женщину держали подруги, но она вырывалась и снова валилась на берег. Соскользнувший платок подхватил ветер и, протащив по берегу, макнул в воду.

– Кто-то утонул?

Рябой мужик сощурился, процедил сквозь зубы:

– Ее сын.

Второй, оставшийся возле лодки, нетерпеливо махнул товарищу рукой, крикнул:

– Куда удрал? Помогай!

– Не вишь, с чужаком говорю? – огрызнулся рябой и добавил с ненавистью: – Скоро вся деревня сбежится.

– Возьмите меня с собой! – Павел на ходу принялся стаскивать куртку. – Я хорошо плаваю. Я…

Рябой шагнул навстречу – на Павла повеяло запахом пота и кислой капусты, – сощурил бесцветные глаза:

– Ты глухой, парень? Или не понимаешь? Вали отсюда! Пока…

Мужик не закончил, но недвусмысленно потряс кулаком.

Сердце болезненно толкнулось в грудь. Воздух уплотнился, словно между двумя мужчинами возникла преграда из тонкого стекла: тронь ее – разлетится осколками.

– Идут! Идут! – закричал кто-то.

Рябой мужик обернулся на голос. Павел проследил за его взглядом: у причала собралось человек тридцать, и все подходили новые. Безутешная мать обессилела, и ее оттащили от реки, где, будто кувшинка, покачивался на воде белый платок. Мужики стояли с окаменевшими лицами, и никто не пытался помочь – все смотрели, как по косогору спускается долговязый Черный Игумен. Но теперь он нес на руках не обморочную дочь, а старика, закутанного в тулуп.

– Да черт с ним! – тут же донеслось из лодки. – Не наша забота, пусть Сам разбирается!

Рябой мужик широко раздул ноздри и отступил.

– Уходи, – глухо проговорил он, и, сгорбившись, пошагал обратно.

Павел медленно разжал руки – пальцы свело от напряжения, – и, поправив за ухом Пулю, упрямо двинулся к причалу.

Люди отходили с дороги, отвешивая поясные поклоны, и старик медленно, будто нехотя, поднимал левую руку и крестил перед собой воздух, но не произносил ни слова. Молчали и люди. Только заходилась в рыданиях женщина:

– Батюшка, помоги-и…

Черный Игумен прошествовал мимо, загребая сапогами землю. Остекленевший взгляд скользил над головами, но ни на ком не задерживался. Зато старик, будто по наитию, повернул голову – глаза оказались холодными и водянистыми, как у речной рыбы, – и сразу выцепил из толпы чужака: Павлу показалось, словно в лицо ему бросили слипшийся ком водорослей, и мокрая петля обернулась вокруг шеи, затрудняя дыхание.

«Не любят они, когда чужаки подле рыскают…»

Павел осознал, что ему очень нужно остаться здесь, у причала, где от воды несет тиной, и сонно хлопают по воде весла. Остаться во что бы то ни стало, потому что сквозь щелчки и помехи слухового аппарата колотилась в висок мысль: что-то случится. Что-то важное, то, что много лет пряталось от Павла, проскальзывало сквозь пальцы, как юркая плотва, и уходило на глубину.

У причала Черный Игумен остановился и бережно опустил старика на землю. Тот покачнулся, сгорбился, опустив плечи и втянув голову в ворот тулупа, как в панцирь. Сам Игумен Степан встрепенулся, черные глаза недобро блеснули и уставились на Павла.

– Чужак! – глухо пробасил Степан.

Люди разом повернулись. Их взгляды опалили Павлу лицо, и за воротник скользнула горячая капля.

Что-то случится именно сейчас.

Старик выпростал руку – белую, как ветка, с которой ободрали кору, и дотронулся до своего уха:

– Машинку… сними. Коли хочешь остаться.

Голос у Захария тихий, как шорох сброшенной листвы. Так на старообрядческом кладбище шелестел в кустарнике ветер. Павел хмуро оглядел вставших полукругом людей – из-под картузов и платков настороженно поблескивали глаза, и надвигающиеся сумерки накладывали на лица густые тени, превращая их в одинаковые глиняные маски.

– Не бойся, – снова сказал старец. – Слово Мое сильно, но мирского не терпит. А вера вот здесь сидит, – он дотронулся до груди, – в сердце. Оно и узрит, и услышит.

Павел увидел: лодка выгребала к середине реки, и плеск весел становился все тише, а платка уже не видать – унесло течением. Сколько времени прошло с момента, когда утонул мальчик? Сумерки обесцветили пейзаж, придав небу и реке одинаковый свинцовый оттенок. Полоска тайги пролегла между ними. Теперь только водолазов вызывать, да помогут ли водолазы? Мертвые не поднимаются с илистого дна. Но Павел все же послушно щелкнул регулятором и аккуратно вывел из уха дужку звуковода.

Люди сразу потеряли к нему интерес. Даже Игумен отвел взгляд и тяжело ступил на сходни: доски беззвучно прогибались под его весом. Следом, цепляясь за поручни и припадая на одну ногу, заковылял старик.

Павел подумал, что сейчас самое время снова включить слуховой аппарат или сделать пару снимков, но не решился. Сквозь тишину, давящую на виски, проникал пульсирующий шепот: что-то случится…

Старик остановился у края причала и вцепился в поручни. Неподалеку черным пугалом застыл Черный Игумен – его долговязая фигура отчетливо выделялась на фоне серого полотна реки. Степан запрокинул лицо к небу, широко развел руки в стороны, постоял так, покачиваясь с носка на пятку, и быстро сомкнул ладони над головой.

Хлопка Павел не услышал. Зато увидел, как люди взялись за руки и замкнули круг.

Качнувшись, хоровод двинулся вправо. Павел неосознанно повернулся следом и понял: его взяли в кольцо. Между ним и причалом замелькали фигуры в одинаковых белых рубахах. Старец и его помощник все так же неподвижно стояли над водой, но Павлу показалось, что губы Захария шевелятся, произнося – молитву? заклинание?

Павел еще раз огляделся, просчитывая пути к отступлению. Два года назад ему довелось побывать на ритуале сатанистов. Он снимал на портативную камеру из засады, со стороны замороженной стройки, спрятавшись за арматурным каркасом. И убегать пришлось так же, через стройку, прыгая по шлакоблочным плитам и рискуя переломать ноги. В итоге отделался лишь синяками и выговором начальства. Впрочем, выговор получился формальным, больше для острастки: Евген Иваныч остался доволен материалом, и номер расхватывали, как свежую выпечку. Люди падки на чудеса и их разоблачение.

Здесь спрятаться негде: впереди – река, позади – продуваемый ветром косогор, а дальше тайга и кладбище. Может, не такое и заброшенное? Может, хоронили там незадачливых просящих?

«Прекрати панику», – сказал себе Павел. Но на всякий случай прикинул, успеет ли нырнуть под сцепленными руками, если дела окажутся совсем плохи.

Ответ пришел сразу: не успеет.

Круг сузился. Зазмеились на ветру красные пояса. Люди ускорили шаг, странно вскидывая колени и притоптывая. Их лица, обращенные к небу, блестели от пота. За мелькающими спинами Павел различил, как Черный Игумен ударил в ладоши во второй раз.

Почва под ногами качнулась, следом возникло и стало нарастать гудение – Павел не слышал, но ощущал всем телом электрическую вибрацию, идущую из-под земли. Танец сектантов стал быстрее, дерганее. Наращивая темп, хоровод двигался противосолонь – быстрее, еще быстрее. Взмахи мельничных лопастей. Эпицентр бури. Ветер набирал силу, рвал подолы сарафанов и вороты косовороток, швырял в лицо водяные брызги. Голова пульсировала и гудела, отзываясь на подземную вибрацию. Со стороны пахнуло озоном, как бывает перед грозой.

И тогда Черный Игумен хлопнул над головой в третий раз.

Толчок был такой силы, что Павел едва удержался на ногах. Кружащиеся сектанты повалились друг на друга, но рук по-прежнему не расцепили. Земля вздыбилась и просела, комья глины покатились по откосу, а деревянные доски причала заходили ходуном. Павел видел, как старец что есть силы вцепился в поручни: ветер яростно срывал с него тулуп, и длинные полы тяжело вздымались, будто крылья умирающей птицы. Вода в реке пошла рябью, забурлила, а мужики в лодке побросали весла. Один из них – наверное, тот, рябой, который велел Павлу убираться подальше – выпрямился во весь рост и некоторое время балансировал на носу, будто раздумывая. А затем принял решение и шагнул за борт.

Павел рванулся вперед, но выйти за пределы круга ему не далии грубо толкнули в грудь, отчего Павел оступился, поскользнулся на мокрой глине и сел прямо в траву. Люди возобновили движение – на этот раз медленно, по часовой стрелке. За их спинами река вздувалась пузырями, будто в воду опустили гигантский кипятильник. И выпрыгнувший из лодки мужчина почти по колено погружался в кипящий бульон, поэтому шел медленно, сонно, будто на ощупь.

Шел?!

Павел поднялся на дрожащие ноги. Голова плыла, в висках колотился пульс. Павел не слышал ухом, но ощутил, как вокруг него треснул и осыпался невидимыми осколками рациональный мир.

Мертвые не поднимаются со дна реки, живые не ходят по ее поверхности. В подобное верят отчаявшиеся домохозяйки и сумасшедшие фанатики. Только не он, только не Павел Верницкий, ведущий рубрики «Хрустальный шар». Не верил…

…и все же видел собственными глазами.

Мужчина отошел от лодки не более чем на пару метров. Вода по-прежнему бурлила вокруг его лодыжек, выбрасывала фонтанчики гейзеров, но это ничуть не мешало самозваному мессии. Нагнувшись, он погрузил руки в кипящую воду и поднял то, что не нашла бы в сумерках и бригада водолазов.

Тело утонувшего мальчика.

Прижав находку к груди, мужик медленно двинулся обратно к лодке, за ним потянулись темные жгуты водорослей. Кроме Павла, в сторону реки никто не смотрел – люди двигались медленно, по инерции. Слева тяжело вздохнула женщина и расцепила руки. Хоровод распался. В это время краснопоясник с мальчиком забрался в лодку, а второй мужик заработал веслами, разворачиваясь к берегу. Тогда Павел поднырнул под сцепленные руки и рванул по сходням – доски качались под ним, но никто не сделал попытки удержать его, вернуть в круг.

Добежав до неподвижно замершего старика, Павел дернул его за плечо.

– Это… как? – выкрикнул он прямо в лицо Захария, и, не услышав своего голоса, встряхнул старца за ворот. – Что вы… сдела-ли?

Захарий фальшиво улыбался. Морщины разбежались, как трещины на глиняной посуде. Губы шевельнулись, но из-за густой бороды Павел не смог разобрать слова, и тряхнул старика снова.

– Там брод? Тросы? Что?

Мощный рывок отбросил его к перилам, где он ощутимо приложился затылком и сквозь расплывающиеся круги видел, как Черный Игумен шипит что-то с высоты своего роста и потрясает внушительным кулаком.

«Он меня проклял, проклял!» – вспомнились отчаянные всхлипы Кирюхи.

Павел вытер рот дрожащей мокрой ладонью и ошалело глядел, как Степан почтительно подхватил старика под руку и повел по сходням на берег.

Мысли неслись вскачь.

Только что перед Павлом развернули весьма убедительное представление. Допустим, на середине реки мелководье. Допустим, люди точно знали, где остановить лодку, чтобы не сесть на мель. Но как объяснить, что именно здесь оказалось тело мальчика? Вынесло течением? А непонятная дрожь земли? А кипящая, словно на плите, вода? Не говоря о том, что для такого убедительного фокуса пожертвовали жизнью ребенка.

Павел поднялся, пошатываясь, и приладил за ухом Пулю. На автомате щелкнул переключателем, и только потом вспомнил о запрете. Но, видимо, это уже не имело никакого значения: круг разомкнулся, и сошедший с лодки мужик положил мальчика на землю. В наступивших сумерках лицо подростка казалось черным, словно вымаранным сажей – так должно быть выглядел Андрей, когда его вытаскивали из горящей машины. Павлу почудилось, что он слышит хруст обуглившейся кожи, но это только в слуховом аппарате привычно шелестели помехи, да под ботинками поскрипывали сырые доски пристани.

Степан помог старику опуститься на колени, и ряды людей сомкнулись, заслоняя от Павла происходящее, но он все же успел увидеть, как ладонь старика легла подростку на лоб. Павел остановился, переводя дух и ожидая чего угодно: землетрясения, молнии, волн в высоту человеческого роста, и жалел только об отсутствии видеокамеры. Но ничего не случилось. По крайней мере, ничего внушительного: тот самый рябой мужик, который велел Павлу убираться, а потом шел по воде, аки по суху, помог подростку подняться. Тот неуверенно стоял на ногах, покачиваясь и подергиваясь, как больной детским параличом Леша Краюхин. Вода текла с мальчика в три ручья, и он подрагивал худеньким телом, обхватив себя за плечи. В остальном выглядел вполне живым и здоровым, словно всего-то попал под ливень, а не пролежал на дне реки добрый час, если не больше. И коварный вопрос «…как?» жалил висок. Но ответа не находилось.

Павел прижал к груди кулак, успокаивая сердцебиение и стараясь дышать глубоко и ровно. Что бы ни происходило сейчас на его глазах, этому есть разумное объяснение. И Павел обязательно его найдет, как находил много раз до этого. Чудес не бывает, и мертвые не возвращаются – ни утонувшие в реке, ни сгоревшие в отцовской машине. Нужно только поговорить со старцем. Поговорить и хитростью выудить все шарлатанские приемы, в том числе чудесное хождение по воде. А в том, что старец Захарий захочет говорить с Павлом, не было никаких сомнений: иначе его не пригласили бы на это представление, не так ли?

Словно отзываясь на эти мысли, старик повернулся к Павлу и поманил его пальцем.

Сенсация сама шла в руки.

«Сделаешь достойный репортаж, на всю страну прославимся! Золотая жила эти «червонi пояси»!»

Когда Павел приблизился, старик уже поднялся на ноги и опирался на суковатую палку, которую ему подал Степан. Мальчика уводили обрадованные родители, но судя по хмурому лицу отца, дома малец отведает не только материнской ласки, но и отцовского ремня.

– Ты тоже иди домой, иди, Степушка, – донесся до Павла добродушный голос старика.

– Кто ж тебя доведет? – прогудел в ответ Игумен.

– А вот он и доведет, – Захарий кивнул на подошедшего Павла. – Поможешь старику, соколик?

– Помогу, – согласился Павел и отметил, как на заросших скулах Степана так и ходят желваки.

– Добро, – процедил Игумен, повернулся и зашагал к Червоному Куту.

Старик поглядел ему вслед, вздохнул, помассировал впалую грудь.

– Устал я, соколик, – жалобно протянул он. – Не найдешь ему выхода – огнем опалит. А найдешь – как пустыню иссушит.

– Что иссушит? – машинально спросил Павел.

– Слово, – старик пожевал губами, крепче ухватился за палку и поднял слезящиеся глаза. – Пойдем, что ли?

Павел подхватил старика под локоть: Захарий оказался на голову ниже его и был хрупким, как кузнечик. При каждом шаге его суставы похрустывали, и старик кряхтел и охал, обдавая Павла кисловатым запахом старости.

– А все же, – первым нарушил молчание Павел, – как вы провернули этот фокус с хождением по воде? В середине реки какая-то каменная гряда, я прав? Если так, это ведь можно проверить!

– Попробуй, – спокойно ответил Захарий. – Завтра поутру и сходи. Плавать-то умеешь? Течение в нашей Полони быстрое.

– Если со страховкой, то и ребенок справится.

Захарий тяжко вздохнул.

– Эх, соколик! Ты ведь не просто так сюда приехал. Ты ведь за ответами приехал. А коли я даю тебе ответ, почему не принимаешь его? «Если я сказал вам о земном, и вы не верите, как поверите, если буду говорить вам о небесном?»

– А еще говорят: «Если на клетке слона прочтешь надпись «буйвол», не верь глазам своим».

– Глаза да уши часто подводят, – прокряхтел Захарий, с трудом преодолевая подъем. Избы Червонного Кута остались по правую руку. – Мои глаза видят парня молодого, здорового. А вот сердце трепещет да волнуется. Червоточину чует.

– Так что же, – сказал Павел, – значит, вы словом божьим и лечите, и чудеса сотворяете?

– Истинно так, – безмятежно ответил старик. – Блаженны слышащие Слово Божие и соблюдающие его. Услышишь и ты, коли веру в свое сердце впустишь. Трава засыхает, цвет увядает, а Слово пребудет вечно.

– И мертвых к жизни можно вернуть? Вот как утонувшего мальчика?

– Но скажет кто-нибудь: как воскреснут мертвые? и в каком теле придут? Безрассудный! то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет. Сеется тело душевное, восстает тело духовное…

В слуховом аппарате щелкнуло, словно кто-то издал короткий смешок. Павел встревожено огляделся: вечер окончательно вступил в свои права, вымазав чернилами и лес, и Червонный Кут, и золотую луковицу Троицкого собора. У крайнего дома, избы старика, жалась фигурка в сарафане и белом платке.

– Ульянка уже встречает, – проговорил Захарий. – За дочерью пришла, видать. Ну, так дальше я сам дойду. Спасибо, соколик, что проводил. А ты, коли надумаешь, так приходи завтра в полдень. Как уверуешь – так и будет тебе.

Он выпростал руку у опешившего Павла и заковылял к дому.

Глава 10. Темна вода

Не спалось. Едва только накатывала дремота, как в голове звенело тревожное: чудо или нет?

Павел думал об этом весь вечер после возвращения домой, пролистал получившиеся снимки. В блокноте появились записи: «Хождение по воде», «Воскрешение», и рядом – несколько вопросительных знаков. В графе «Против» Павел написал: «Массовый гипноз» и дважды подчеркнул фразу.

Ритуалы работают по одной и той же схеме: определенная музыка, однообразные повторяющиеся движения, выкрики или монотонные молитвы, хоровод на берегу. Все это погружает участников в транс, а зрителей заставляет поверить в происходящее. Павел все больше утверждался в мысли, что перед ним развернули показательный сеанс групповой гипнотерапии.

«А теперь на счет «три» вы поверите, что человек идет по воде…»

И Черный Игумен трижды хлопает в ладоши.

Тогда понятен и феномен Леши Краюхина: мальчик прошел курс лечения, но для полного исцеления не хватало веры.

Как уверуешь – так и будет тебе. Эффект плацебо.

Павел промучился до часу ночи, но в итоге сдался. Ажурный ночник плеснул на подушку коньячной желтизной. В обволакивающей тишине было что-то непривычное, напряженное – затишье перед бурей. Помассировав лоб, Павел вздохнул и принялся одеваться: не мешало освежить гудящую голову.

За порогом разливалась ночная прохлада. Желтки фонарей висели над крышами, тускло подсвечивая изрезанную тенями дорогу. Хозяйский пес высунулся из будки и затявкал – неслышно, потому что слуховой аппарат остался дома, на столике. Павел прицыкнул на лохматого охранника и вышел за калитку. Дом бабки Матрены – последний, освещенный. Дальше царила темень, в которой избы старца Захария почти вовсе не было видно.

Темна вода во облацех…

Неплохое название для будущей статьи. Или лучше: «Лазарь, восстань!» Пафосно, как раз по вкусу Евген Иванычу. Оставалось только гадать, какие сюрпризы приготовит старец к завтрашней встрече. И хорошо бы они остались наедине: уж Павел постарается узнать и об истории села Погостово, и об Окаянной церкви, и о Слове.

Что-то живое коснулось голени. Павел опустил взгляд. Блеснули отраженным светом пуговки глаз

Кошка. Черная, как сажа.

– Кс-кс! – позвал Павел, не слыша собственного голоса. Кошка приоткрыла пасть, словно улыбнулась. Из будки выскочил пес и, натягивая цепь, забегал вдоль забора. Как бы не разбудил хозяйку!

– И-ди сюда! – снова попробовал Павел. Захотелось узнать, есть ли у этой кошки белое пятно на лапе? Но поймать не удалось: зверек метнулся в тень, вытянув подрагивающий хвост, и Павел шагнул следом, выходя из освещенного фонарем круга в пустую черноту.

Силуэты стали резче, контрастнее. Дом старца выглядывал из-за покосившегося плетня, как сказочный горбун. За черным шрамом оврага выступал косогор, утыканный избами Червоного Кута, словно бородавками.

Со стороны оврага показался силуэт. Павел отступил было назад, к оранжевым пятнам света, где заходился лаем сторожевой пес и над крышами висели клочья дыма. Но вовремя понял, что так его сразу увидят, поэтому прижался спиной к забору, надеясь, что ни шагами, ни дыханием не выдаст своего присутствия. Силуэт метнулся к избе старца и замер, словно ожидая чего-то. Потом сложился вдвое – человек присел на корточки и убрал со лба налипшие кудри.

Девушка. Та самая, с кладбища.

Из черноты выскользнула кошка и легко прыгнула в подставленные руки. Девушка поднялась, прижимая зверька к груди. Оглянулась по сторонам: не видит ли кто? И устремилась к оврагу, подметая юбкой дорожную пыль.

Что она делает ночью возле дома старца?

Подождав, пока силуэт растворится в залитой чернилами низине, Павел осторожно прокрался к забору. В доме Захария ни огонька, во дворе – ни души, только призрачно белеет постиранное белье, да от сарая к порогу тянется цепочка наколотых чурочек.

Тем временем плотную вату облаков разорвал ветер, и в прорехи глянула луна. Серебристый, будто неживой свет пролился на избы, дорогу и косогор по ту сторону оврага. Перебравшись через мостки, девушка на мгновенье замерла, потом подобрала юбку и припустила бегом по тропе. Вот только, понял Павел, бежала она не к домам.

В лунном свете лес казался отпечатком с негатива. Макушки деревьев сонно покачивались в вышине, но здесь, внизу, царило совершенное безветрие. Даже выбравшись из оврага на косогор, Павел не почувствовал ни единого дуновения на щеке. Осинки, высветленные луной, застыли в холодном и вязком воздухе, их листья поблескивали, как холодные чешуйки. А если сделать еще несколько шагов вверх по склону, можно различить вознесшийся над деревьями крест Окаянной церкви.

Павел остановился, тяжело дыша и ощущая глухие удары собственного сердца. Он осознал, что стоит возле однообразных изб Червонного кута. Дом старца остался позади, за оврагом, а впереди змеиным языком вилась тропа и ныряла за частокол деревьев, где всего несколько минут назад скрылась незнакомка.

Он обернулся: деревня спала крепким сном, утонув в искусственном оранжевом свете. В бабкиной избе осталась чистая постель и подушки, выложенные пирамидкой, как в детстве. Если кому-то и охота гулять по ночному кладбищу, то явно не ему, не Павлу, и без того пережившему суматошный день. Какая-то часть тянула его назад, шептала: «Не ходи!». А еще: «Вчера ты узнал достаточно. Так собери вещи, заплати пронырливому Кирюхе и езжай домой. Материала хватит для крепкого репортажа. Что не узнал – додумаешь. А что не додумал – подхватят люди. Темна вода во облацех…»

Другая же часть червячком подтачивала изнутри и шептала: «Но ты можешь узнать гораздо больше. Иди без страха, и по вере воздастся тебе…»

От дальней избы отделилась тень – длинная, угловатая. Павел тотчас нырнул в пролесок, и уже оттуда, присев за поваленным стволом березы, осторожно глянул.

Вороньим крылом мазнул по воздуху подол спецовки, и долговязый Степан замер на крыльце, напряженно вглядываясь во мрак.

Заметил?

Павел понял, что ни в коем случае не должен попасться Черному Игумену на глаза. Он не знал, откуда пришла эта иррациональная уверенность, как не знал, почему тем дождливым вечером написал на «склеротничке» бессвязные: «Червы… не ходи…» Что-то вело его руку тогда. И что-то пригибало к земле теперь, шепча в оглохшее ухо: «Не показывайся…»

Степан медленно повел головой вправо-влево. Глаза Игумена сверкнули оранжевыми прожекторами. Наклонившись вперед, он потянул носом воздух. И черная тень поползла по косогору, пересекая тропинку и извиваясь, как щупальце спрута.

Павел затаил дыхание и вжался плечом в березу. Легкие окаменели, словно два мокрых голыша, вложенных под ребра. Тень извивалась и дергалась, ощупывая подлесок и хрупкие кости молодых берез.

Вправо-влево… вправо-влево… Вот замерла.

Степан вздрогнул, уставил пылающий взгляд прямо на Павла, но в тот же миг на луну набежало облачко. Мир сразу выцвел и почернел. Степан откачнулся, взмахнул руками, будто ища опору. Павлу показалось, что между ними натянулась и лопнула нить с неслышимым, но ощутимым щелчком: тра-ак!

Или это разошлась молния на куртке?

Он машинально потянул собачку, но та оказалась на месте. Луна снова вынырнула из-за облака, показав белесое рыбье брюхо. Крыльцо избы пустовало.

Павел выдохнул и тяжело поднялся на ноги. Во рту чувствовался привкус железа – должно быть, прикусил губу. Воистину говорят: у страха глаза велики. Но довольно на сегодня и страхов, и чудес. Павел принялся сердито отряхивать брюки от налипшего сора и глины, как вдруг замер: на березовой коре алела свежая рана. Не рана – красный лоскут, зацепившийся за сучок.

Красный пояс. Девушка с кошкой.

На кладбище? Ночью? Что тянет ее туда?

«Колдовство», – ответил себе Павел. И огляделся, опасаясь, не произнес ли это вслух.

Какой-то магический ритуал, прерванный накануне. Колдовство, рядом с которым, возможно, хождение по воде покажется детскими играми.

Пульс зачастил снова, но теперь от волнения. Павел шагнул вглубь леса, жалея только о том, что оставил на столике и слуховой аппарат, и записную книжку. А еще больше – что не захватил камеру, которую оставил в походной сумке.

Прихваченная изморозью глина больше не скользила под подошвами, и Павел шел уверенно и быстро. Впереди отчетливо виднелась глыба Окаянной церкви – наверное, там и скрылась девушка. На кладбище ни души, только лунный свет серебрил рассохшиеся голбцы, которые напоминали теперь языческих идолов. Павел медленно прошел по кладбищу. Вот надгробие. Вот поваленный крест. А вот и могила, где колдовала девушка. Густые тени клубились у подножия креста, и Павел отодвинул заросли волчьего лыка. Соляной круг был тут – в лунном свете блеснули рассыпчатые кристаллики. Ровная дорожка почти полностью скрывала подножие креста, но в нескольких местах осыпалась, обнажив процарапанные в дереве буквы «…ерн…» и «…емь…». Имя усопшего?

Поколебавшись, Павел сорвал несколько листьев и аккуратно счистил соль. Сердце подпрыгнуло в груди и заколотилось часто-часто. На сбитых, рассохшихся от времени дощечках пляшущими старославянскими буквами было вырезано:

«Черных Демьян Афанасьевич».

И ничего больше.

Отец Игумена Степана? Или, может, дед?

Вспомнилось прочитанное в Тарусской библиотеке:

«Вот закопали, и прошло семь дней, а потом колдун стал приходить и кровь у живых сосать…»

Павел выпрямился и оттер со лба испарину. Сразу пожалел, что не взял с собой «мыльницу». Облака набегали, как волны. И луна качалась в них поплавком, то стыдливо укрываясь тенью, то подмигивая бельмастым глазом. Окаянная церковь щурилась заколоченными ставнями, сквозь которые пробивался тусклый свет.

Свет?

Павел моргнул. Встряхнулся, отгоняя морок. Свечение не погасло – холодное, мертвенное, глубоководное, оно сочилось из щелей, как сукровица из ран. Кто-то вошел в церковь, пока Павел разглядывал могилу Демьяна Черных. Кто-то… девушка с кошкой?

«Пусть отрок или отроковица одну ночь проведет в церкви, жжет свечи и читает Псалтырь. Что бы ни случилось, только сидит и читает Псалтырь…»

Ритуал закончится там. Павел мог поклясться, что будь у него слуховой аппарат, он услышал бы заунывные слова молитвы или заклинания, отгоняющие нечистого. Ведь ритуалы работают по одной схеме. Кому, как не Павлу, знать!

Он перешагнул могилу, как что-то дернуло его за рукав. Холодок сразу пробежал по позвоночнику, волоски на шее встали дыбом. А ну, как мертвец поднялся из гроба? В истлевшем саване, с горящими оранжевыми глазами, с бородою по самые пяты. Черных Демьян Афанасьевич, упокоившийся с миром, но потревоженный рукою Павла. Ведь смахнул он с могилы соль, нарушил волшебный круг, а значит…

Павел сжал зубы и осторожно скосил глаза. Сухая рука крепко держала его за ворот. Беззвучно вскрикнув, он рубанул ладонью наотмашь: под пальцами скользнула кора, и ветка обломилась, упала под ноги. Павел вытерся рукавом. Хотелось рассмеяться, настолько нелепым показался собственный страх. Он, Павел Верницкий, следивший за сатанистами на заброшенной стройке, испугался можжевельника. Хорошо же его обработали Краснопоясники! Поверил и в хождение по воде, и в воскрешение мертвых, и в колдовство на заброшенном кладбище.

Павел прижал кулак к груди, успокаивая колотящееся сердце. Свет в окнах не угасал, но и не становился ярче. В его мерцании было что-то гипнотическое, нереальное. Что-то, напрочь отключающее страх. Так морской удильщик мерно покачивает фонариком, заманивает добычу прямо в зубастую пасть. И Окаянная церковь, притаившаяся в центре старообрядческого кладбища, тоже подманивала Павла, словно тащила на невидимом аркане. Открой и по вере воздастся тебе.

Дверь поддалась легко, сразу. Фосфоресцирующий свет выплеснулся через порог, и в ноздри ударил запах прелости и гари. Если здесь случился пожар, почему об этом не написали в заметках? Павел прочел достаточно, чтобы знать историю деревни. Он сощурился, пытаясь разглядеть закопченные стены, потолок, уходящий в кромешную темноту. Попытался разглядеть свечи, расставленные для ритуала. Но взгляд напоролся на темную фигуру, замершую у алтаря.

Человек стоял к Павлу спиной, но он сразу понял, что это не девушка, которая бежала по высеребренной тропинке, прижимая к груди кошку с белым пятном на лапе. Не Краснопоясник и не любой из деревенских жителей. Уж слишком знакомой была желтая надпись на черной толстовке. И слишком резко щекотал ноздри запах горелого мяса. Мертвый брат, однажды явившийся Павлу в Тарусской библиотеке, а теперь стоящий здесь, внутри Окаянной церкви, где не было ни свечей, ни ламп, а мертвый свет изливался прямо от стен, поднял голову и вынул вкладыши наушников.

– Вот… и дождался… – проскрипел мертвец, и Павел услышал его, и поднял ладони к ушам. Кровь ударила в голову, как в барабаны. Визгливо запели электрогитары, и время развернулось и понеслось – прочь от Окаянной церкви, от кладбища, от Доброгостова. Назад, к родной Тарусе, на трассу, где ревели автомобили, сливаясь в пестрый поток.

– Это-го нет, – пробормотал Павел. – Те-бя нет. Ты мертв!

Андрей улыбнулся, отчего обугленная часть лица пошла трещинами. Покачнувшись, он лениво скользнул навстречу: ноги в перепачканных кроссовках не касались пола, совсем как у бесноватой на пленке.

– Зато… жив ты, – возразил скрипучий голос в голове. – Тебе не кажется… что это… несправедливо?

Призрак продолжал ухмыляться краем рта. Левый глаз подернут белесой пленкой, правый – выпучен и воспален. Павел хотел отступить, но тело отказывалось подчиняться.

– Непослушный… братик! – дразняще прошелестел призрак. – Предупреждали… не ходи… все равно пришел… теперь пеняй на себя…

«Почему? – хотел спросить Павел. А еще: – Как ты можешь стоять тут, когда ты умер?»

Но слова не выходили из высохшего горла. Словно это он, а не Андрей, десять лет назад сгорел в автомобиле. Словно это его, а не Андрея, отпевали в закрытом гробу. Пульс колотился в висках, рождая глухое эхо.

Все это сон. Все не по-настоящему.

Мертвец протянул руку, обугленными костяшками ткнул Павла в рот.

– Ш-ш! Теперь… говорить… буду я…

Второй рукой разжал Павлу зубы и надавил на нижнюю челюсть так, что хрустнули суставы. Павел задохнулся, чувствуя, как с уголка глаз выкатываются слезы. На языке появился мерзкий привкус золы и гнили.

– И жить за тебя… я буду тоже… – сипло шепнул Андрей и одним резким движением разодрал Павлу рот.

Боль затопила, скрутила в тугой клубок. Повалившись на колени, Павел замычал, захлебываясь слюной и кровью. Кожа натянулась не хуже резины, пока мертвец проталкивался в его горло – неспешно, настойчиво. Так оса-наездник откладывает яйца в еще живую гусеницу, парализованную ядом. Сознание затопила чернильная тьма. Почувствовав, что еще немного, и он задохнется окончательно, Павел дернулся из последних сил.

И стукнулся затылком о деревянную стену сарая.

Горло еще сводило спазмами, по лицу катился пот и слезы. Павел сплюнул розоватую слюну, ощущая во рту привкус металла и желчи. С отвращением отодвинулся от вонючей лужицы и вытер трясущейся ладонью рот. Только теперь он заметил, что сидит прямо на земле возле старенькой бани во дворе бабки Матрены. Не было ни кладбища, ни Окаянной церкви, ни мертвого брата. Ночь уходила, таща за собою страхи, и небо на востоке алело узкой полоской зари.

Пошатываясь, Павел поднялся на ноги. Высморкался, отплевался от остатков желчи. В висках еще колотились барабаны, саднило в груди. Был он ночью на кладбище или нет? Или вчера все-таки распробовал хваленый Матренин самогон, и все это привиделось ему? Все это игра воспаленного и слишком живого воображения? Групповой гипноз?

На всякий случай, Павел ощупал лицо – щеки и подбородок кололись щетиной, но кожа была цела. Никаких разрывов, никаких шрамов. Только к губе прилип кусочек пищи. Павел соскреб его, но, прежде чем отшвырнуть щелчком, глянул – и по спине пополз знакомый холодок. На пальце чернела чешуйка пепла.

Он брезгливо вытер руку о штаны, одернул куртку и увидел, как по улице бежит простоволосая худая женщина, подпоясанная красным кушаком. Грудью налетев на забор, она вцепилась в штакетник и выкатила безумные глаза.

– Убили! – прочел по губам Павел. – Старца Захария… убили!

Потом потеряла сознание.

Глава 11. Ложь

Стоило Степану переступить порог, как ходики в глубине дома отчетливо пробили третий час. Нечистое время, лживое. Сквозь плохо прикрытые ставни сочился лунный свет, полосами расчерчивая комнату. Кольца теней душили пустое изголовье кровати: Ульяна ушла за дочерью давно, да так и не вернулась.

Степан остановился посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Хотя в доме было натоплено, колотило ознобом. В висках пульсировала боль, зародившаяся после ритуала – не то отголосок Слова, не то эхо давнего недуга, мучавшего Степана с малолетства. Может, оттого и Акулина такой уродилась? Может, оттого и не дается Слово ему, Степану?

Он скрипнул зубами, покачнулся, задев макушкой лампочку на длинном шнуре. Загудела потревоженная муха, села на мокрую шею Степана, и он согнал ее ладонью. Есть люди как мухи – бесполезные, бестолково прожигающие жизнь. Все городские такие, и новый просящий не исключение. А ведь он с первого взгляда не понравился Степану. Акулина и вовсе гниль от него почуяла. Зато старцу ко двору пришелся, ну да свояк свояка издалека видит.

Степан оглянулся и вздрогнул: показалось, метнулась за спиной юркая тень, обдала морозным дыханием.

– Не боюсь, – глухо сказал он. – Ни ужасов в ночи, ни стрелы, летящей днем. Ни тебя, Захарка-душегуб. Ни даже…

Степан поперхнулся. Слово не родилось, скатилось вязкой слюной в бороду. Подумалось: «Вот оно! Сейчас!»

Мышцы лица напряглись, под косовороткой заколола стужа. Степан отступил к столу, уперся левой ладонью о крашеные доски, а правой попытался схватить графин с водой, но промахнулся. Пальцы стали чужими, несгибаемыми и дрожали на весу, будто наигрывали на домре. Он ждал, тяжело дыша и глядя, как по стеклянным граням ползут лунные блики. Тени перешептывались, шныряли по углам, часы отсчитывали секунды, а приступа не было.

Кажется, пронесло.

Степан глубоко вздохнул, подхватил графин и приложился к горлышку. Вода потекла в иссохшее горло, пролилась на бороду и грудь. Вернув графин на стол, Степан утерся рукавом. В подушечках пальцев покалывало – не сильно, но неприятно. Пустяки для деревенщины, но фатально для хирурга.

Взгляд сам собой упал на дальний угол. Луна высветила замки на крышке сундука, отчего показалось, что тот подмигнул серебряным глазом: помнишь? Здесь похоронены мечты, которым не суждено сбыться.

Иногда, оставшись наедине с собой, Степан открывал сундук, словно саркофаг, где вместе с бумажной пылью витали призраки прошлого. Они прятались в конспектах, исписанных мелким и аккуратным почерком, в учебниках по анатомии, в фармацевтических справочниках, в дипломе, кроваво-красном, выстраданном бессонными ночами и бесконечными часами практик, в трудовой книжке, где последней записью стояла: «Уволен по собственному желанию», хотя, конечно, желания никакого не было, а была только досадная необходимость. Степан Иванович Черных, подающий надежды хирург, исчез, едва добравшись до возраста Христа, а вместо него в Доброгостове появился Черный Игумен.

Бог дал, Бог и забрал.

Степан исподлобья глянул на часы: стрелки перевалили за половину четвертого, а жены с дочерью все не было.

Степан хищно оскалился, вспоминая давешний разговор с Захарием. С виду старец благочестивый, а изнутри гнилой и лживый. Избавить от такого мир – как вырезать злокачественную опухоль, ведь сказано в пятом псалме: «Ты погубишь говорящих ложь». Степан хорошо знал, как убирать метастазы, вот только Слово… Слово не давало покоя, горело и жгло, как маленькое солнце, возле которого только и возможна жизнь. Великая несправедливость этого мира: награждать недостойных и обделять одаренных.

– Крест это твой, Степанушка, – елейно говорил старец. – Господь наказал за дедовские грехи.

Степан отмалчивался. Зная о дурной славе деда, всуе его не поминал, а уж Господа и подавно – не верил Степан в бога, поэтому дар Захария был еще чудеснее, а собственная тьма еще страшнее.

По лестнице дробно простучали шаги. Скрипнула, поворачиваясь на петлях, тяжелая дверь. Степан повернулся и сощурился, оглядывая тени, застывшие на пороге.

– Ну, входите, гулящие, – пробасил Черный Игумен. – Чего встали?

Маленькая тень дрогнула, отлепилась от двери и превратилась в растрепанную Акулину. Вторая, высокая, нерешительно мялась в дверях.

– Почему не заперто, Степушка? – пролепетала голосом Ульяны. – Да и темно как… ух, напугал!

– Тебе надобно не мужа бояться, а тех, кто ночью по дворам бродит да нечистые помыслы имеет, – ответил Степан и протянул ладонь. – Поди сюда, Акулька. Сюда, кому говорят!

Девочка глянула из темноты глазами-плошками, мотнула головой и прыснула в свой закуток, только цветастая шторка за спиной взметнулась, и Акулина завозилась там, запыхтела, устраиваясь на постели, как в гнезде. Степан слушал, глядел на жену исподлобья, пригнув лобастую голову, в груди колотилось тревожно и глухо.

– Где были, спрашиваю? – процедил он и раздул ноздри. Пахло от жены сыростью, ночной прохладой, и еще чем-то возбуждающим, терпким, как от раненой птицы.

– К Захарию ходила, – едва слышно ответила Ульяна. – Дочь забирала, раз ты не сподобился.

Степан хлопнул ладонью по столу. Дерево загудело, в кожу вошла колкая бахрома облупившейся краски, и Степан поморщился, вытер саднящую ладонь о штаны.

– Не пустил меня Захарка, – с ненавистью сказал он. – С просящим ушел. А ослушаться я не могу, Словом связан.

Ульяна дрожала, теребила ткань сарафана, не решаясь выйти из спасительной тени.

– Знаю, – прошептала она. – Вот поэтому, Степушка, я…

– Не ври! – он снова хлопнул по столу. Графин подпрыгнул, вода омыла изнутри стеклянные стенки. За шторкой испуганно замычала Акулина, и Степан замолчал, стиснув зубы, чувствуя, как наливаются болью и вспухают желваки на скулах.

– На кухню иди, – медленно сказал он.

Ульяна всхлипнула, подобрала подол и скользнула по коридору мимо. Степан прошел к двери, закрыл ее на засов. Из кухни доносились тихие всхлипы, в комнате копошилась Акулина, бормоча под нос что-то неразборчивое, глухое, приходящее к ней с темной стороны, куда иногда падал и сам Степан. Он снова ощутил сверлящую боль, на этот раз в затылке, и взъерошил волосы.

Ульяна ждала на кухне. Не решаясь сесть, опиралась о стол спиной и загораживала окно, сквозь которое луна облизывала цветастые шторки.

– Проходил я мимо, – тихо заговорил Степан. – А тебя не видел. Маланья сказала, ушли давно. Где нелегкая носила?

Жена затрепетала, взгляд заметался по кухне, нижняя губа задрожала – вот-вот расплачется.

– Гу… гуляли, Степушка…

– Гуля-яли, – повторил он и шагнул вперед. Ульяна отшатнулась, стол громыхнул, звякнули вымытые чашки на подносе. Степан сжал кулак, поднес его к лицу женщины: – Вот у меня твои прогулки где! Забыла, какой я тебя тут подобрал, а? Или напомнить?

– Я помню, Степушка, – плаксиво взвыла Ульяна. – Грешна была…

– Может, потому Акулька такой и родилась? – продолжил он. – Бесы в нее перешли, теперь мучают, покоя не дают. И мне тоже. Как подумаешь, лучше бы не рождаться ей вовсе…

– Да что ты говоришь, Степушка!

Он навалился на нее и зажал рот ладонью, зашипел в ухо:

– Молчи! Молчи, Ульянка, ведь убью! Шалава ты, ведьма. Обворожила, к себе привязала, теперь расплачивайся…

Она билась в его руках, как пойманная в силок утка. Кровь кипела, ударяла в голову, где разрасталась пульсирующая боль. Степан повалил жену на стол, провел ладонью по бедрам, задирая юбку – кожа под ней была разгоряченной, гладкой, податливой. Ульяна замычала ему в ладонь, из-под зажмуренных ресниц брызнули слезы.

– Страшная грешница ты, Ульянка, – хрипло проговорил Степан, развязал пояс и расстегнул штаны. – Только я страшнее тебя.

Он раздвинул ее колени. Ульяна глухо вскрикнула, но покорилась напору. Стол под ними шатался, чашки подпрыгивали на подносе, и луна за окном качалась вверх-вниз, отбеливая лицо Ульяны до мертвенной синевы. Она совсем не походила на ту резвую хохотушку, которую впервые встретил Степан на берегу реки Полонь и взял ее, пахнущую травой и молоком, возле Окаянной церкви. Деревянные кресты глядели на них с упреком, на могилах плясали вихревые бесы, и было в этом что-то неправильное и притягательное, что-то темное, зарождающееся на старообрядческом кладбище, ради чего было не страшно оставить старую жизнь и похоронить ее в деревянном саркофаге, заперев на два замка. Что-то, обещающее силу и власть…

Степан захрипел, придавив Ульяну к столу. Жар истекал толчками, мышцы свело судорогой – они больше не подчинялись ему, зрачки закатились, и тогда вал тьмы настиг и ударил наотмашь, оглушив и утянув на глубину, где не хватало воздуха и время остановилось.

Сознание вернулось внезапно, стегнув по глазам искусственным светом. Степан судорожно вздохнул и взмахнул руками, словно пытаясь удержаться на этой стороне бытия.

– Все хорошо, Степушка. Хорошо…

Ульяна перехватила его руки, прижала к груди. Под ладонями трепыхалось сердце, во рту было солоно и горько.

– Снова, да? – прохрипел Степан и моргнул, пытаясь выхватить из тусклой желтизны бледное лицо жены. Та всхлипнула, поцеловала его ладони.

– К доктору бы, – пролепетала Ульяна. – В город. Уедем?

Он кашлянул, выпростал руки и утерся рукавом. Мутная пелена висела перед глазами, в ушах все еще грохотал пульс.

– Сама знаешь… не хуже меня… не помогут в городе.

– Так приступы все учащаются. И доченьке невмочь.

– Акульке… тут легче, – прохрипел Степан. – От Слова живого она светится. А что до меня, так потерплю. Наказание это за грехи. Убийца я, Ульяна. Колдун.

– Забудь, Степушка! – она ухватила его за руку, потянула на себя. – Сколько лет прошло, а ты все помнишь. Не твоя вина…

– А чья? – он вскинул голову. – Тех, кто эпилептика до скальпеля допустил? Или деда моего, которого здесь даже мертвого чураются? Терпи, Ульяна. Терпи, вот я Слово заполучу, тогда…

Она тоже распрямилась, выдохнула решительно и зло:

– Ты его не получишь! Он не отпустит тебя и не отдаст! Будешь вечно ему собачонкой прислуживать, пока…

Степан ударил ее по щеке. Женщина ахнула. На мгновенье в ее взгляде промелькнула злость. Мелькнула – и исчезла, словно рушником вытерли. Глаза потускнели, налились слезами, и Ульяна закусила губу.

– Сте-епушка, – выдавила и потянулась к нему. Он оттолкнул ее, затрясся сам.

– Молись! – захрипел он и стащил через голову рубашку. – Молись о прощении за нечистые помыслы и блуд. Подними дочь и проси о здравии, об отпущения грехов. Проси, и по вере воздастся тебе!

Степан схватил пояс, перекрутил его в жгут. Ульяна, взвизгнув, отпрянула. Описав в воздухе петлю, жгут просвистел мимо и хлестнул Степана по голым плечам. Черный Игумен вздрогнул и простонал сквозь зубы:

– Вот наказание! За все грехи...

Жгут раскрутился над головой снова, вспорол жестким узлом кожу.

– Леность и уныние…

Еще удар!

– Злословие и ложь…

Удар!

– Гнев и колдовство…

Свет резал глаза, пол качался, качалась за окном луна, и далеко за лесом у Окаянной церкви бесновалась нечисть. Они обещали силу и власть, но Слово получил старый паралитик, а он, Степан, остался во тьме с больной дочерью на руках и ненавистью в сердце.

– За убийство…

Он распростерся на полу, дрожа всем телом, ощущая запах пота и крови, и слушая, как эхом разносится на улице:

– Уби-ийство! Старца уби-и-и…

По лестнице загрохотали шаги, потом кто-то настойчиво замолотил в дверь.

Глава 12. Круговая порука

Павел лишь немного опередил Черного Игумена, но, приметив в конце улицы великанскую фигуру, благоразумно затерялся в толпе. Люди все подходили и подходили: и простые деревенские, боязливо жмущиеся за забором и передающие шепотком новость о смерти старца, и Краснопоясники – они угрюмо стояли в сторонке, с растерянностью и надеждой косились на Степана Черных. А тот, лишь мельком глянув в пустой зев избы, потемнел лицом, до желваков стиснул челюсти и послал за участковым, Михаилом Ивановичем. Пока ждали, Павел успел выловить в толпе вездесущего Кирюху и попросил его сгонять за слуховым аппаратом. Мальчишка вернулся одновременно с прибытием участкового – тот оказался пожилым и уставшим, одетым в поношенную полевку.

Сунув в угол рта папиросу, Михаил Иванович прокомментировал:

– Емцев с бригадой запаздывает, – и, крякнув, протянул Степану ладонь. – Здорово, Черных!

Степан вяло ответил на рукопожатие: угрюмый и молчаливый, он неподвижно стоял посреди двора. Рядом с сараем на скамье подвывала Маланья. Ее всхлипы, отчаянные и глухие, неприятными потрескиваниями отзывались в Пуле. У входа в избу валялся жестяной таз, и снятое с просушки белье, некогда уложенное аккуратной стопкой, комом лежало в грязи. А дальше, за дверью, плескалась тьма, и каким-то обострившимся чутьем Павел распознал запахи закисшей обуви, пыли, сырых бревен и еще чего-то тяжелого и страшного, напомнившего не то вчерашний сон, не то трагедию на Тарусской трассе. Запах смерти.

Наконец, в сопровождении судмедэксперта, приехал оперумолномоченный Емцев. Был он средних лет, сухощав и хмур и, зыркнув тусклыми, на выкате, глазами деловито осведомился:

– Кто обнаружил?

– Я-а! – завыла Маланья, прижав кулаки ко рту. – Оставил нас Господь, не уберег батюшку от когтей нечистого. Осироте-лии!

Судмедэксперт ненадолго скрылся в доме. Женщины, опоясанные красными кушаками, запричитали наперебой. Мужчины принялись что-то бормотать и целовали медные подвески. Павел хорошо разглядел их: скрученные из проволоки рыбешки. Такая подвеска была у Леши Краюхина. Павел икнул и почувствовал привкус гари, словно он лизнул сгоревшую спичку. Утерев ладонью рот, толкнул какого-то мужика плечом, отодвинул греющего уши Кирюху и подошел ближе.

Вышагнув из темени на двор, судмедэксперт поймал вопросительный взгляд опера и покачал головой.

– О-оо! – заревела Маланья и, подавшись вперед, ухватила Степана за руку, словно умоляя о помощи. Игумен аккуратно, но настойчиво выпростал ладонь и отступил на шаг.

– Все решим, – сказал Емцев и вынул потрепанные бланки из папки.

Вопросами опер стрелял бойко, разряжая обойму давно зазубренных правил. Убористо фиксировал ответы, пережидая истерику, уточнял: во сколько часов обнаружили тело? Почему решили, что старец мертв? Заметили что-нибудь особенное? Встретился ли кто-то подозрительный?

– Да что говорить, Илья Петрович, – лепетала Маланья. – Пошла белье снимать, увидела дверь распахнутую. Глянула, а та-ам… – ее плечи мелко затряслись, лицо перекосило и пошло пятнами. – Лежит, родненький, головушка а-алая. Кровь повсюду. Я таз и выронила. Помутилось все перед глазами, бегу – а куда не ведаю. Ноги сами несут, и надо бы к Игумену Степану, а я к дому Матрены Синицыной. Кому сказала первому? – Маланья шумно втянула воздух, выпрямилась и ткнула пальцем в Павла: – А вот ему!

Взгляды воткнулись с нескольких сторон, как ножи.

– Та-ак! – хрипло протянул Игумен, стряхивая оцепенение. – Допросить бы, Илюша.

Опер глянул исподлобья:

– Кому Илюша, а кому Илья Петрович! – и обратился к Павлу. – Приезжий?

– Просящий, – зло пробурчал Степан. – Третий день тут ошивается.

– Я не глухонемой, – перебил Павел, машинально дотронувшись до звуковода Пули. – Сам могу ответить.

И вынул заготовленные документы. Емцев бегло просмотрел бумаги и буркнул:

– Бардак тут у тебя, Иваныч. Развел дармоедов, что ни день, то новые лица появляются. Медом им намазано, что ли?

– Так живут себе тихо, Илья Петрович, – принялся оправдываться участковый. – Никому не мешают, никому зла не делают.

– Не делают, – повторил Емцев. – Откуда только трупы берутся?

Помолчал, записывая данные Павла в бланк. Потом вздохнул и начал выспрашивать, когда узнал о трупе, да в каких отношениях состоял с Захарием, что делал ночью между двумя и пятью утра.

– Узнал сегодня утром, – с готовностью отвечал Павел. – Вышел по нужде, тут и Маланья бежит. Кричала, что старца убили. А больше не знаю ничего. Ночью спал, это можете у моей хозяйки, Матрены Синицыной, спросить, – Павел оглянулся, ища в толпе бабу Матрену. Не нашел, зато снова ощутил тошнотворный привкус гари. Павел сглотнул и продолжил: – За лечением я приехал. Видел передачу, как старец Захарий немощных на ноги поднимает и от любой болезни исцеляет, – при этих словах опер и участковый переглянулись, а судмедэксперт поморщился.

– Иваныч, опроси-ка пока своих тихонь, – сказал Емцев. – Что время терять.

Он вернул Павлу документы и, смурно глянув на Степана, с досадой проговорил:

– Ты в понятых, что ли?

– Надо – пойду, – угрюмо ответил Игумен.

– И я пойду! – решительно подхватил Павел.

Под перекрестными взглядами снова окатило льдом. Молчание повисло тяжелым туманом, и можно было почувствовать, как оседают на коже холодные капли. Павел подавил желание обтереть взмокшую шею и осведомился:

– Меня ведь не подозревают, правда?

– Увидим, – уклончиво повторил Емцев и, развернувшись, побрел по влажной земле к избе.

Воздух в помещении был плотным и душным. Здесь давно не проветривалось, и оттого мешанина запахов ощущалась острее, до рези в глазах. Павел прикрылся рукавом и чуть не поперхнулся: от куртки тянуло гарью.

– Назвался груздем – полезай в кузов, – произнес судмедэксперт и перешагнул черную колоду, лежащую почти у самого порога. Павел моргнул, вытер проступившие слезы и понял, что это не колода, а труп.

Старец лежал головою в проход, подвернув руки, будто пытался встать. Борода и волосы представляли сплошной войлочный колтун: не понять, где у старца лицо, все покрыто кровяной коркой.

«Как уверуешь – так и будет тебе…»

Не уберегла Захария его вера и никакие чудеса не помогли. Вернув утонувшего мальчика к жизни, сам принял смерть, и не поднимается больше, некому воскресить.

– Черных, что встал столбом? – прикрикнул опер на мнущегося у порога Степана. – Заходи живей!

Черный Игумен дрогнул, будто очнулся ото сна, согнулся в три погибели и протиснулся в узкий проем. На миг Павла окутала совершенная тьма, в которой не было видно ни распростертого на полу старика, ни опера, ни медицинского эксперта, а только два пылающих уголька – ткни пальцем и обожжешься. Потом тень отодвинулась в сторону, из проема снова плеснуло серостью наступившего дня, и Степан запалил лучины: электричества в доме не было.

Опер приткнулся в угол и принялся заполнять бумаги убористым почерком, перекидываясь с экспертом рублеными фразами. Павел щурил глаза на скачущие тени, дышал ртом и старался запоминать. Пол, возраст, положение трупа. Осмотр головы, лица и рук. Выраженность трупного окоченения. Характер повреждений. Павел решил, что как только вернется – обязательно занесет это в блокнот, а еще зарисует план помещения и место, где обнаружили тело.

Ни ножевых ран, ни пулевых отверстий, зато в стороне валялась окровавленное полено, и край печи вымаран кровью. Орудие преступления или нет?

– Увидим, – повторял излюбленное словечко Емцев.

Степан молчал и не глядел на Павла, лишь стоял в стороне, как в воду опущенный, и едва шевелил губами: может, молился, а может, проклинал кого-то. Цыганские глаза потухли, только блестящий пот катился из-под черных кудрей и мелким бисером оседал в бороде.

На воздух вышли с явным наслаждением. Емцев утер взмокший лоб и обратился к медицинскому эксперту:

– Грузи труповозку. Результаты сразу мне…

Он не договорил. Степан вдруг вскинул голову и ухватил медэксперта за плечо.

– Ни за что! – прошипел он. – Не позволю!

Тот дернулся, затравлено оглянулся на опера.

– Ты что, Черных! – прикрикнул Емцев. – С ума спятил?

– Не позволю! – повторил Степан, впиваясь ногтями в плечо судмедэксперта. – Не разрешу Захарку резать!

Емцев покосился на Павла, прошел мимо него, обдав табачным духом, ухватился за рукав Игумена и заговорил низким тоном:

– Ты это, Черных, брось! Ты думай, на кого зубы скалишь. Без документов живете, дома не на балансе. Пока тихо сидели, мы с Иванычем глаза закрывали, а теперь дело серьезное! Труп-то криминальный!

Степан тяжело дышал, раздувая крупные ноздри, не пробуя вырваться из захвата Емцева, но и эксперта не отпускал. Желваки перекатывались под черной порослью бороды. Только тронь – и вспыхнет пожаром, пройдется ураганом по деревне. Павел отступил и огляделся: далеко за калиткой участковый неслышно беседовал с деревенскими, на коленке строча что-то в бланках, и в сторону избы не глядел. Маланья сидела на скамье обмякшим и равнодушным ко всему кулем. А тут, возле избы, искрило напряжение.

– Пусти! – так же вполголоса проговорил Емцев, не отводя взгляда от подергивающегося лица Степана. – Не нарывайся, Черных, с огнем шутишь!

Игумен заскрежетал зубами, но потом осекся и обмяк.

– Разрыв сосуда пишите, – буркнул он. – С образованием субдуральной гематомы.

– Проверим, – медэксперт аккуратно отцепил пальцы Степана и одернул измятый рукав. Следователь выдохнул с облегчением, потом обернулся к Павлу:

– На пару слов можно, молодой человек?

Они отошли. Павел не оборачивался, хотя и чувствовал спиной прожигающие взгляды. Напряжение не отпускало, звенело где-то поблизости потревоженным болотным гнусом.

– Надолго вы здесь? – спросил Емцев.

– Думал сегодня со старцем встретиться, а завтра уехать, – ответил Павел и вспомнил:

«Коли надумаешь, так приходи завтра в полдень…»

– Завтра, значит, – повторил опер и, покопавшись, вытряхнул нераспечатанную сигаретную пачку. – Будете?

Павел отрицательно мотнул головой. Емцев вздохнул, покрутил пачку и снова сунул в карман:

– И я бросил, а по привычке ношу, – он помолчал, ощупывая цепким взглядом городскую одежду Павла. – Придется вам задержаться на несколько дней. До выяснения, так сказать.

Сердце екнуло, но Павел и бровью не повел, ответил:

– Конечно. Если появятся еще вопросы, с удовольствием на них отвечу.

– Вот и правильно. Михаил Иванович договорится с Синицыной, чтобы не в три шкуры драла. А вы уж, пожалуйста, на рожон не лезьте, и к ним, – тут Емцев ткнул за плечо, где у леса на косогоре высились срубы Червонного кута, – вообще не суйтесь. Сами видели, народец странный, на голову двинутый, зато друг за друга горой. А вы для них чужак, таких тут не любят. Так в случае чего, ни я, ни Иваныч не поможем.

– Ясное дело, Илья Петрович, – с готовностью отозвался Павел.

– Ясное, – рассеянно повторил Емцев и полез за блокнотом, – что дело темное. Вот телефон дежурки, – он быстро набросал цифры. – В случае чего звоните.

Павел поблагодарил и взял листок. Первая семерка похожа на кривую «Ч».

«Черви… не ходи…»

Павел вытер сухие, воняющие гарью губы, и спрятал листок за пазуху.

Глава 13. Кто старое помянет?

Завтракали в полном молчании. Аппетита не было, гречка оказалась недосоленной и подгоревшей, от чая мутило. Бабка Матрена старалась избегать общества Павла и несколько раз посреди завтрака подавалась на двор – то покормить собаку, то проверить, не накрапывает ли дождь. Когда она возвращалась, вместе с ней проникало с улицы звенящее напряжение: деревня пропиталась им как ядом. Тишина выматывала, и Павел не выдержал первым.

– Баб Матрен, вы не волнуйтесь, я сколько нужно заплачу!

Бабка недобро покосилась на постояльца, выхватила у него обеденную тарелку и принялась ожесточенно тереть губкой.

– Ладно уж, чего там. Коли надо, живи. Надолго ли?

– Как следствие решит.

– Ох, горе! – вздохнула Матрена и принялась размашисто креститься. – Ох, страх какой! Вот и домовой меня давече душил. Проснулась – кругом темень, что глаз коли! И ни повернуться, ни вздохнуть! Сидит на груди, как камень, и давит, – Матрена всхлипнула, прижала ладонь к шее. – Я уж спросила его, к добру или к худу, Кузя? И вот тебе крест, Павлуша, услышала в ответ: к худу! Вот и случилось. Вот и грянула беда. Говорила мне Латка, хоть на поверхности озеро тихо, а дно бесы мутят. Недаром деревня окаянную славу снискала. А с той поры, как Захар сюда перебрался, так и вовсе…

Она осеклась, стрельнула вбок настороженным взглядом.

– Так что же стало, баб Матрен? – подстегнул ее Павел.

Матрена ополоснула тарелку, поставила ее на решетку стекать и, завернув кран, принялась вытирать руки вафельным полотенцем.

– То и стало, – буркнула она. – Сам видел, поди.

Бабка махнула полотенцем в сторону окна, где за низеньким заборчиком просматривался косогор с темными срубами Червонного кута.

– Так они же безвредные, – сказал Павел и вспомнил хоровод на берегу Полони. Гортанные выкрики, нелепые движения. И человек, вышагивающий из лодки на воду, как на шоссе.

– Безвредные, пока к ним попусту не лезешь, – ответила Матрена. – И то сказать, всех Захарий держал, а теперь кто удержит?

– Черный Игумен?

Бабка зыркнула, как водой обдала.

– Не диво будет, – медленно сказала она, – если Степан Захария и убил.

Потом вздрогнула, заозиралась по сторонам, перекрестила все четыре угла, бормоча под нос:

– Боже, Отец Всемогущий, благослови, освяти силою Святого Креста… сохрани от огненного пламени… от удара молнии избавь… от злого умысла сохрани и спаси…

Перекрестилась сама, заморгала редкими ресницами, на которые тотчас набежали слезы:

– Не слушай меня, Павлуша, дуру старую. Сама не знаю, что говорю. Такая беда! Такое горе! Как же теперь нам жить? Какой-никакой, а кормилец был!

Павел промолчал. Действительно, кормилец для всей деревни. Кто-то просящим комнаты сдает, а кто-то от них подарки принимает: не деньгами, так продуктами, а то и новые рабочие руки появляются.

– А вы ничего подозрительного утром не заметили?

Бабка утерла слезы и вытаращилась на Павла:

– Ты как наш Иваныч говоришь! Тот по всем дворам прошелся, всюду нос сунул. Только в своих бумажках строчит. Что мне замечать, милый? Спала я крепким сном, только услышала, как соседи заголосили. Тогда и на двор выскочила.

Павел кивнул. На какой-то миг ему стало не по себе: а ну, как сказала бы Матрена, что видела его, возвращающегося ночью, испачканного сажей и кладбищенской грязью? Может, и правда все это было сном?

– Баб Матрен, а расскажите, каким человеком был этот старец? Как он вообще здесь появился?

Матрена задумалась. Мяла передник, жевала узкими губами.

– Да что сказать, – наконец, ответила она. – О мертвых или хорошо, или ничего. Я мало что знаю. Слухи они как мухи: по деревне разлетаются, где окна открыты – туда и ныряют, людям в уши залетают, а те по-своему пересказывают. Слышала я, по молодости Захар нехорошим человеком был. Кто-то говорил, вор. Кто-то – душегуб. Я еще девчонкой была, когда его в эти места сослали, – Матрена опустилась на табурет, подперев кулаком подбородок. Воспоминания, наконец, прорвали плотину молчания, и слова хлынули, сбивчивые и торопливые. – В этих местах, Павлуша, лесозаготовки велись. Если по берегу реки идти да идти, все по течению, то вскорости выйдешь на то место, где бараки стояли. Там арестанты и жили. Нам строго-настрого велели дальше Окаянной церкви не ходить, пугали всякой нечистью. Байки, чтобы девки далеко от дома не бегали и со всяким сбродом не путались. Особенно, когда зону закрыли, а бараки бульдозерами снесли.

– Как снесли?

– Вот так, подчистую, – глаза Матрены заблестели, как слюдяные горошины. – Заключенных перевезли, а куда? Бог ведает! Только Захар остался на поселении, но тихо себя вел, плотничал помаленьку, семьей так и не обзавелся, жил себе бирюком. А потом парализовало его, – бабка помолчала, словно собираясь с мыслями, потом сказала: – Сам говорил, это епитимья за грехи. Да только слухи другие есть.

– Какие же? – спросил Павел, и показалось, что качнулась за окном серая пелена, приникла к стеклу, заволокла дымкой косогор и тени поползли по кухне, свиваясь в клубки и подбираясь к Матрениным ногам. Бабка словно почувствовала, поджала ступни в двойных вязаных носках, и запахнулась шалью.

– На том месте, где бараки построили, – проговорила она, – там издавна места нечистые были. Мне еще моя бабка рассказывала, а ей ее бабка, что леших да чертей там видели. Потому и название место получила – Лешачья плешь.

– Так причем тут старец Захарий и его чудеса?

– А притом, что Захар эти места вдоль и поперек изведал. По деревне пройдись, старожилов спроси… правда, тебе никто не расскажет: чужой ты здесь. А если бы рассказали, то узнал бы, что Захар нет-нет да и уходил в леса на месяц, а то и два. И где все это время жил? Что делал? Того никто не знает. Лишь старая Латка, которая еще прошлый век помнила, говорила, что Лешачья плешь большой силой напитана. Такой, что можно и больных исцелять и мертвых воскрешать. Только никакой человек ее взять не мог, как ни пытался.

– А пытались?

Мысленно Павел уже делал пометки для будущей статьи, и теперь оставалось только разобраться, где заканчивалась реальность и начинался вымысел.

– А то как же! – закивала Матрена. – Латка сказывала, искали. Да не кто-нибудь, а сам Демьян Черных. От него Захар про Слово и узнал.

Павел вспомнил могилу, увитую волчьим лыком. И соляной круг в свете бледной луны. И буквы, прорезанные в дереве.

– Черных, – повторил он и вопросительно поглядел на Матрену. – Уж не родственник ли Черного Игумена?

– Родной дед его, – подтвердила бабка.

Серая хмарь за окном лопнула и потекла гноем, истончаясь и пропуская лучи едва пробивающегося сквозь облака желтоватого солнца. Блики скакнули по окладам икон, и Матрена зажмурилась, заморгала слезящимися глазами. А вот в доме Захария икон не было. И ни у кого из Краснопоясников не было крестов, а только рыбешки, скрученные из медной проволоки.

«Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков…»

– Я видел его могилу на старом кладбище, – сказал Павел.

Бабка приоткрыла рот и всплеснула руками.

– Что ты, Павлуша! Не ходи туда больше! Окаянное место, не хоронят там уже никого…

Осеклась, увела взгляд в сторону. Солнечные блики покружились по комнате и пропали: небо снова заволокло мутью. Павел ждал, Матрена теребила ткань, сминая ее скрюченными пальцами, наконец, сказала:

– Демьян и был последним, кого там похоронили. Потом настоятель наш, отец Спиридон, запретил. Говорит, там нет дороги в царство небесное, где покоятся преступники и душегубы.

– А кем был дед Степана?

– Колдуном, – быстро ответила Матрена и снова осенила себя крестом. – Ох, святой Михаил Архангел, помилуй нас грешных…

«Колдуном», – мысленно повторил Павел и ощутил зуд, какой обычно бывает у журналистов, когда перед носом маячит сенсация. Понятно, почему на эти места положила глаз Софья Керр, вот только глубоко копать не стала, а напрасно.

Здесь, в Богом забытой деревушке, бывшем ссыльном поселении отмечено место с паранормальной активностью. О нем знал местный колдун, который сам хотел добыть силу, но по каким-то причинам не смог, и рассказал о секрете бывшему заключенному. И тот уходил в лес на поиски до тех пор, пока его не парализовало. Епитимья, наказание за прегрешения. Или некий побочный эффект? А потом зазвучало Слово, и недужные исцелились, а утонувший мальчик ожил…

Павел досадливо сморщился. Еще немного подобных сказок, и он сам поверит во всю эту сверхъестественную чепуху, как почти поверил в то, что мертвый брат поджидал его в Окаянной церкви.

Накатила духота. Павел оттянул воротник, кашлянул, глотнув застоялого воздуха, и сказал:

– Что ж, спасибо за разговор, баб Матрена! Непростой сегодня день выдался, нервный. Так голова и кружится. Мне бы на воздух.

– А сходи, сходи, милок, – закивала бабка, с кряхтеньем поднимаясь с табурета. – С умным человеком и разговор приятен. Кому еще байки потравить, коль не приезжим? Местные-то все волком глядят, да ты к ним и не лезь. Расспросит тебя Илья Петрович, о чем надо, и отпустит. Жаль только, не успел исцелиться-то. Ох, горюшко!

Матрена опять завела протяжный причет, но Павел не слушал. Обувшись, он вышагнул на крыльцо и с удовольствием подставил лицо влажному весеннему ветру.

С первой встречи Павел понял: непрост этот старец. Снаружи елейный и благочестивый, а внутри… кто теперь узнает, что за бесы мутили внутри? Старца увезли на вскрытие, избу опечатали, и на Червонный кут опустилась тишина и траур. Павел вышел на дорогу и сощурился, пытаясь разглядеть в едва подсвеченной солнцем дымке, не пройдет ли по косогору знакомая долговязая фигура? Не мелькнут ли красные пояса? Не было никого. Ветер не доносил ни звука из-за плотно запертых дверей. Люди отгородились от смерти, как от чужака. И казалось – выжидали.

Павел повернулся спиной к оврагу и побрел в гору, ориентируясь на купола Троицкой церкви. На ходу мысли потекли быстрее, и подумалось: откуда Демьян Черных знал о тайной силе? Для чего рассказал о ней бывшему ссыльнопоселенцу? Облегчить душу перед смертью? Или, как водится в старинных поверьях, некому было передать собственную колдовскую силу?

«Пошлите в церковь мальчика черненького аль девочку рыженькую. Пусть одну ночь проведет в церкви, жжет свечку и читает Псалтырь…»

Где же тогда находился его внук, Степан?

Павел остановился и оглянулся через плечо, словно опасаясь, что по его следу ползут тени-щупальца. Вдруг захотелось закурить. Павел облизал губы, уже ощущая во рту табачный привкус, и сам удивился этому. Он пробовал курить еще в далеком отрочестве, по наущению брата, но не успел приобрести привычки. А потом трагедия разделила жизнь на «до» и «после», и Павел обходился лошадиными порциями кофе и жевательными конфетами. Он сунул руку в карман, но нащупал только старый скомканный фантик. Павел вытащил его, покатал между подушечками пальцев и отбросил в сторону жестом, каким когда-то Андрей выбрасывал окурок.

В Пуле затрещали помехи, и Павел схватился за колесико, регулируя громкость. Поэтому не услышал, как из-за поворота вынырнул мопед и знакомый голос во все горло закричал:

– Эй, дядя! Посторонись, дядя!

Павел отпрыгнул в последний момент, когда ноги обдало прыснувшей из-под колес щебенкой. Мопед вильнул в сторону, объезжая Павла по дуге, и остановился. Кирюха взлохматил вихры и набычился.

– Вот рассеянный с улицы Бассейной! – воскликнул он и покрутил пальцем у виска. – Не слышал, что ли?

– Не слышал, – помехи, наконец, прекратились, а привкус табака пропал, и Павел с облегчением выдохнул и улыбнулся пареньку. – И горазд же ты гонять!

– А вы так под колеса ко мне и лезете, – буркнул пацан. – Мало мертвяков на сегодня?

– Ну извиняй! – Павел поднял обе ладони. – Тяжелый день, все мысли из головы не идут. Кто бы мог сделать такое?

– Что тут думать! – фыркнул Кирюха. – А то у Захара мало недоброжелателей! Это только с виду все перед ним на пузе ползали, а что за глаза говорили? У-у! Может, смерти и не желали, а уж проклинали по-черному. Даже те, кто рядом. Да вот взять хотя бы Степана…

Он вдруг прикусил язык и ухватился за руль. Щеки побелели, глаза поблекли и вылезли из орбит.

– Давай, дядя! – хриплым от страха голосом проговорил Кирюха. – Поеду я, мне тут надо продуктов у Лешихи взять, а еще…

Павел шагнул вперед и ухватил пацана за промасленный рукав.

– Стой!

Мысли понеслись галопом. Если Демьян Черных, прослывший на деревне колдуном, передал знание о силе не родному внуку, а чужаку, то не мог ли Степан за это ненавидеть Захария? Увивался рядом, прислуживал, выжидая удобного случая. Что он делал этой ночью? Павел вспомнил неподвижную фигуру, подсвеченную луной, и извилистые тени, клубящиеся вокруг Черного Игумена.

– Вот что, Кирилл, – твердо сказал Павел, вынимая из кармана бумажник. – Предлагаю тебе тысячу за неделю пустяковой работы.

– А что надо делать? – Кирюха шмыгнул носом и покосился на протянутую купюру.

– Ерунда! – усмехнулся Павел. – Ты парень местный, юркий. Людям продукты возишь, помогаешь, чем можешь. Всего-то и нужно, что время от времени на Червонный кут поглядывать и запоминать, когда Степан Черных из дома выходит, куда уходит и во сколько возвращается.

Кирюха, протянувший было руку, дрогнул и затравленно глянул на Павла.

– За Черным Игуменом следить? Да ты спятил, дядя?

– Еще пятьсот, – тот вынул вторую купюру. – И столько же, если увидишь что-то необычное. И по рукам.

Кирюха часто задышал, заозирался по сторонам, потом цапнул деньги и сунул за пазуху.

– Идет! – буркнул он. – На что только не иду ради тебя, дядя! А все потому, что здорово ты на моего батю похож! Вылитый просто!

– И ты мне нравишься, – Павел улыбнулся и потрепал парня по плечу. Хотел сказать, что Кирюха похож на покойного брата, но не стал. Вместо этого вспомнил еще: – И второе. Среди этих… Краснопоясников… девушку одну встретил. Молодая, симпатичная, на цыганочку похожа. Так если еще и за ней присмотришь, на исходе недели еще сотню накину.

Глаза Кирюхи блеснули лукавым огнем.

– Никак, влюбился?

– Вроде того. Теперь ты мои глаза и уши. Если что заметишь…

– Сразу к тебе, дядя! – понимающе кивнул пацан. – Только близко подходить к Краснопоясникам не буду, уж не обессудь. Если что – я не я, телега не моя. Понял?

– Договорились!

Они деловито пожали друг другу руки.

– И еще одно, – вспомнил Павел. – Нужно кое-что узнать про вашу деревню. Слышал, из старожилов у вас самая древняя некая Латка. Как бы повидаться с ней, не знаешь?

– Латка-то? – Кирюха почесал затылок и озадаченно нахмурился. – Вообще Лукерья Тихоновна она, и повидать-то ее можно, да только без толку это.

– Почему? Я бы смог ее разговорить, – Павел улыбнулся, но ответной улыбки не получил. Вместо этого Кирюха вздохнул, почесал подбородок и ответил:

– Да потому что, дядя, нет уже в живых нашей Латки. Померла она прошлой зимой.

Глава 14. Похороны

Следующий день тянулся и тянулся, как много раз пережеванная жвачка, и был таким же безвкусным и скучным. Павел несколько раз пытался подкатить к бабке Матрене с расспросами про Доброгостово, но после вчерашних откровений хозяйка глядела угрюмо и отвечала односложно. Да, деревня раньше называлась Погостово. Как давно? Когда ныне покойная Латка под стол пешком ходила. Нет, не осталось больше таких древних жителей, все ее, Матренины, одногодки. Из молодежи кто мог уехать – уехал. А вместо них новые обосновались. Те самые, с красными поясами. Чем живут? Что вырастят сами – тем и живут. Старец Захарий с просящих денег не брал, все больше продуктами, зато брал Черный Игумен: то избы подлатать, то кур или козочек прикупить. Да и сами деревенские подношениями не брезговали. Неплохо жили, в общем.

Проговорив это, бабка прикусила язык и замолчала надолго. Видимо, вспомнила скрипучий голос юродивой: «Любишь гроши, Матреша?» И как Павел ни пытался ее расшевелить, разговор сам собой заглох.

Прибегал Кирюха. Покрутился у забора, подождал, пока Матрена не выйдет кормить птиц, только потом юркнул в калитку и постучал в окно.

– Я это, дядя, с докладом! – запыхавшись, скороговоркой протараторил мальчишка.

Павел распахнул ставни и облокотился на подоконник.

– Чего видел?

– Немного, – шмыгнул носом Кирюха и скосил взгляд влево, в сторону птичника, откуда раздавалось кудахтанье кур и приглушенный голос хозяйки. – Полдня вдоль оврага болтался, потом по берегу шнырял, может и упустил чего – близко подходить не решился, ты уж извиняй. Видел, как Черных из дома выходил и с участковым Иванычем говорил. О чем – так и не понял, но знамо дело, о Захаре. Недовольный Иваныч ушел, дерганый какой-то.

– Любопытно, – заинтересовался Павел. – Они друг друга знают?

– Тут все друг друга знают! – усмехнулся Кирюха. – Иваныч сейчас подворовый обход делает, все выспрашивает, кто последним Захарку видел да при каких обстоятельствах. Меня и то спрашивал. Так я прямо сказал, что нах он мне сдался!

– Ладно, что еще видел? – перебил Павел. Может, и правда, участковый с каждым говорил. Человека убить – не кошелек из кармана вытащить. Начальство живым не слезет.

– Еще жена Степана, Ульянка, скотину кормить выходила. Только одна, без психички, – Кирюха поморщился. – И хорошо, что без нее. Не по себе мне, дядя, от Акулины. Особенно после тех слов…

Мальчишка передернул плечами, пугливо оглянулся: не идет ли Матрена? Потом быстро закончил:

– А больше не видел ничего. Только нашел, где твоя цыганка живет. Четвертый дом от оврага, там еще пара таких же чокнутых проживает. Значит, втроем в одной избе.

– А как зовут ее, узнал?

Кирюха мотнул головой и напрягся, глядя в сторону.

– Не торопись, дядя. Все узнается. Погнал я, не то Матрена уши надерет.

И, ужом скользнув к живой изгороди, пропал из глаз.

Павел вернулся к записям. Теперь в его блокноте завелась новая страница со страшным заголовком: «Убийство». Рядом стоял знак вопроса – бледный и мелкий, потому что Павел почти не сомневался: смерть была насильственной. Хотя, подумал Павел, старика могли и нечаянно толкнуть. Много ли нужно паралитику? В пользу этой версии говорили пятна крови на печке. Но рядом валялось полено, и вместо лица была кровавая каша. Значит, добивали уже потом.

Схематично зарисовав положение тела и в который раз пожалев, что не может сделать снимок с места преступления, Павел перевернул лист и подписал: «Кто подозреваемый?»

Их оказалось немало.

Во-первых, Черный Игумен. На него сразу же показала бабка Матрена, а после и Кирюха. Да и сам Павел – если, конечно, принять на веру, что все произошедшее не было сном, – видел Степана той ночью. Куда выходил он и что делал?

Во-вторых, девушка с кошкой. Загадочная и неуловимая, она рассыпала соль на могиле деревенского колдуна и рыскала ночью возле дома целителя.

Наконец, сам Павел.

Рука дрогнула, карандаш процарапал на листе «Верницк…», дернулся, нарисовал дугу и приписал «Анд…»

Павел прикусил губу и густо зачеркнул написанное.

Не было никакого Андрея, и прогулки по кладбищу не было. Павел просто прошел вдоль оврага и повернул назад, чтобы не встретиться с Черным Игуменом, а потом завалился спать. Вот и бабка Матрена подтвердит.

Сумерки погрузили деревню в траур. Низкие тучи, пригнанные северным ветром, накрыли Доброгостово грязно-серой шапкой. Матрена слегла, охая и жалуясь на подскочившее давление. Павел ужинал в одиночку, и опять еда отдавала прогорклостью.

Утром не распогодилось, воздух уплотнился и отяжелел. Над деревней вызревала гроза, и Павел подумал, что ни за что не выйдет сегодня на улицу, только если не случится что-то незаурядное.

Оно и произошло.

Часам к одиннадцати утра привезли гроб с телом старца.

«Уазик» – тот самый, на котором приехал Павел, – притулился в конце улицы. Шофер жевал самокрутку и с полным равнодушием наблюдал, как четверо Краснопоясников вытаскивают из грузового отсека простой, обитый темно-бордовым бархатом гроб.

– Прости, дядя, не уследил, когда Сам из дома ускользнул, – оправдывался запыхавшийся Кирюха. – Чуть свет с Михасем в город подались, а теперь ясно, зачем.

К избе старца стягивались люди, и Павел пристроился рядом с бабкой Матреной, которая нетерпеливо тянула шею и все норовила подойти ближе.

– Рано прощаться! – осаживал любопытных краснопоясник в белой рубахе. – Как понесем, так и подойдете!

– А когда понесете, милок? – спрашивала Матрена и косилась на открытый гроб, убранный пеной оборок, среди которых желтоватого лица покойного почти вовсе не было видно.

– Скоро уже, – недовольно отвечал краснопоясник. – Жди.

– А где хоронить-то будете? – не отставала Матрена. – Мы бы пока дом прибрали да для поминок кутью приготовили.

– Не будет поминок, – неприязненно ответил мужик. – На старое кладбище понесем.

Матрена так и застыла, разинув рот, и ее оттерли подоспевшие старухи. Павел с неприязнью подумал, что в старости появляется нездоровый интерес к похоронам. Краснопоясники все подходили: мужчины в одинаково белых рубахах, женщины – в платках. Их встречал Черный Игумен, говорил что-то совсем тихо и подводил к гробу, где каждый кланялся до земли и отступал в сторону. Женщины давили всхлипы, прикрывая рты покрасневшими от холода ладонями.

– Гляди, дядя! – зашептал Кирюха, дергая Павла за рукав. – Вон твоя цыганка!

Покойному поочередно кланялись девушки – бесформенные платья, опоясанные кушаками, волосы убраны под косынки, лица бескровны.

– Которая? – спросил Павел.

– Та, крайняя! Глаза-то разуй, прямо на тебя смотрит!

Павел вздрогнул, уколовшись об острый взгляд. Девушка отвернулась, мягко скользнула за спину подруги и тут же растворилась в белизне одинаковых рубах и платьев.

– Ульянка одна, без дочери, – сказал Кирюха после некоторого молчания. – Видишь, та баба в сторонке? Это и есть жена Степана.

Павел поглядел: женщина стояла поодаль, ближе к оврагу, и с тревогой оборачивалась за спину, где над Червоным кутом катились облачные буруны.

– А Акулька заболела, – продолжил Кирюха. – Который день из дому нос не кажет, – подумал и снова потянул Павла за рукав. – Как думаешь, дядя, все-таки убили Захара?

– Убили, убили! – вмешалась неподалеку стоявшая бабка. – Слышала, участковый наш говорил, что голову как кабачок раздавили, а потом из осколков собрали, а что недоставало – из гипса вылепили.

– Не болтай, чего не знаешь! – прицыкнул на нее мужик неопределенного возраста с помятым лицом и враждебно покосился на Павла.

«Правду тебе никто не расскажет: чужой ты здесь», – вспомнились слова Матрены.

– Я-то уж знаю! – не осталась в долгу бабка. – Господи, помилуй душу святого старца! Мало того, что умер без покаяния, так еще и на проклятое кладбище несут! Ах ты!

Вперед вышагнул Черный Игумен. Ветер подхватил красный кушак и стегнул им по гробу, как бичом. Степан поднял ладонь, и голоса разом смолкли. Даже старуха, все время бормочущая о покаянии, умолкла и только пыхтела натужно, изредка осеняя себя крестом.

– Братья и сестры! – выдержав паузу, глухо заговорил Черный Игумен. – Были беззаботны наши дни, и пастырь был милостив и добр, направляя овец к вечной жизни и радости. Но недаром сказано в Писании: «Содрогнитесь, беззаботные! Ужаснитесь, беспечные! Сбросьте одежды, обнажитесь и препояшьте чресла!» И вот мы поплатились за свою беспечность. Настал черный день, и наши сердца обуглились от горя, а глаза выплаканы слезами. Чей разум помутился? И кто нанес удар в спину? – Степан обвел тяжелым взглядом толпу, и Кирюха нервно сглотнул и спрятался за спину Павла. – Великий грех – убийство. Но еще более страшно преступление против больных и страждущих, против истинно верующих и молящихся! – голос Игумена окреп и рвал тугую тишину. – Великий грешник тот, кто пошел против Божьего промысла, кто осушил родник с водою живою! Убийца! – выкрикнул Степан, подняв крепко сжатый кулак, и вздох прокатился по толпе. – Знай, что гнев не замедлит! Наказание нечестивому – огонь и червь!

За спиной Павла испуганно икнул Кирюха, и старуха слева – та, что говорила про раздавленную голову, – снова истово перекрестилась. Черный Игумен помолчал, глядя поверх голов куда-то в свинцовую хмарь, потом выдавил:

– Прощайтесь.

И отошел в тень.

Первой заголосила Маланья. Упав перед гробом, завела протяжное:

– Корми-илец! Да как же мы теперь без тебя? Без благословения твоего и ми-илости? Головушка-то разбита-а! И Слово твое молчит…

Ее оттащил рябой мужик. Кажется, тот самый, что вынес из реки утонувшего мальчика, но Павел не был уверен: одинаковые рубахи, бороды и платки смешивались в однородную кашу, а ветер бесновался и набирал силу, завывая в Пуле и наполняя голову звоном.

«Точно гроза будет», – тоскливо подумал Павел и сдавил гудящие виски.

Наконец, подняли гроб. Желтая голова качнулась на подушке – невесомая и сухая, как у кузнечика. Степан поднял крышку, на которой не было креста, и Павел с удивлением отметил, что и венков тоже не было.

– Идет! Отец Спиридон идет! – выкрикнул кто-то.

Люди завертели головами, потом расступились. Кряжистый священник ледоколом врезался в толпу, и Павла обдало запахом мыла и ладана.

– Стойте, богоотступники! – загрохотал новоприбывший. – Не будет Царства Небесного для новопреставленного!

Держа перед собой гробовую крышку, как щит, наперерез шагнул Степан.

– Уходи! – гулко проговорил он. – Не ждали тебя.

Священник остановился, отдуваясь от быстрого шага.

– Ты не ждал, а люди позвали. Негоже без отпевания! Грех на душу не бери!

– Что ни есть – все мое, и не тобой считано, – Степан скрипнул зубами и велел мужикам. – Несите живее! До темноты надо управиться.

Краснопоясники отступили к оврагу. Чей-то мужской голос выкрикнул:

– Ты что, Черных? Дай по-человечески проститься! Всем миром по крохе собирали, чтобы старца в последний путь проводить!

Черный Игумен глянул исподлобья:

– Я не просил.

Краснопоясники отступили еще, и теперь между ними и деревенскими пролегла полоса, как пограничная зона, и по одну сторону стоял Степан, а по другую – отец Спиридон, раздувающий ноздри и пылающий, как печка.

– Я пришел призывать не праведников, а грешников к покаянию! – пробасил он. – Не лишай Захара милости Божией! Не ты, так люди просят!

– Люди что трава, – огрызнулся Степан, и ветер разворошил его волосы, как солому. – Куда дуну – туда и клонятся. А здесь не твоя, а моя паства.

– Паства твоя заблудшая, – спокойно возразил священник. – А слова лживы. Говорил Господь: «Берегитесь лжепророков, которые приходят в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные».

– Уж не я ли волк в овечьей шкуре? – недобро сощурился Степан и сжал кулаки.

– По делам и узнаем. Захар за самонадеянность поплатился, так теперь…

– Молчи! – прошипел Игумен и, отшвырнув гробовую крышку, схватил священника за рясу. – Не тебе судить о расплате!

– Черных, не дури! – крикнул мужик с помятым лицом. У Павла заныло под ложечкой, подумалось: «Сейчас что-то будет…»

Отец Спиридон вцепился в Игумена обеими руками и повторил севшим голосом:

– Не дури, Степан! Приходи лучше на исповедь! Может, тогда грехи деда спишутся, и дочь твоя…

– Акульку не трогай! – взревел Степан и, размахнувшись, мазнул кулаком по переносице.

Священник булькнул горлом и полетел спиной в толпу. Кто-то рванул навстречу, кто-то завопил:

– Гроб! Гроб держите!

Помятый мужик бросился слева, Павел – справа, и вдвоем они едва успели подхватить священника под руки, как раздался грохот. Ветер взметнул пену савана, что-то глухо стукнуло о землю, и старец повернул голову – Павлу показалось, будто плотно сомкнутые веки распахнулись, и между ресниц полыхнуло пожаром. Завизжали женщины, разбежались, как саранча. Потом налетел Степан. Павел только почувствовал, что подогнулись колени, а из легких вышибло воздух. Не удержав равновесия, упал на спину.

Больно ударили в ухо, но на счастье не в то, где крепилась Пуля. Голову обдало противным звоном. Павел ударил в ответ. Кто-то снова закричал. Перед глазами замельтешили черные мушки, сквозь которые проступало перекошенное лицо Степана – его всклокоченная борода набрякла от крови, в глазах полыхал огонь. Жесткие пальцы сомкнулись на горле. Павел не слышал, что повторяет Степан – в ушах колотился пульс, – но по губам прочитал:

– Сгною! Червь!

Мельтешащие мушки слились в сплошное пятно. Павел напрягся, ткнул костяшками наугад, пытаясь попасть в глаза. Степан захрипел и надавил сильнее. Потом его сшибли с ног, и мужики покатились по дороге, меся весеннюю грязь и отплевываясь от слюны и крови.

Павла рванули за плечо.

Глотая наэлектризованный грозой воздух, он растирал шею и пытался сфокусировать взгляд, но видел только склонившуюся над ним белую фигуру. Она терпеливо повторяла и повторяла что-то, совала в руки скомканную тряпку, которую рвал взбесившийся ветер. Павел машинально взял и дотронулся до Пули – не разбил ли? Сплюнул кровавую слюну и выдавил:

– Спа-сибо…

И удивленно умолк, разглядев, наконец, благодетеля – это была незнакомка с кладбища.

На ней теперь не было платка – его комкал Павел, утирая с лица пот и кровь, – черная стружка волос разметалась по плечам. Глаза смотрели встревоженно, губы шевельнулись, повторяя:

– Не лезь! Опасно!

Павел вздохнул и ответил, возвращая платок:

– Не опаснее… чем ночью по кладбищу гулять.

Девушка сморщилась и оглянулась через плечо: там разнимали дерущихся. Покачала головой и приложила палец к губам – тсс!

– Не следи за мной, – тихо проговорила она. – И Червонного Кута сторонись. Скоро сама приду.

С этими словами подскочила и умчалась к Краснопоясникам, где крепкие мужики держали беснующегося Степана, а еще двое укладывали покойного на подушках – его глаза и губы по-прежнему были плотно сомкнуты. Павел с облегчением вздохнул: померещилось. Горло саднило, руки противно дрожали, а ветер все гнал и гнал на деревню тучи, и встревоженно шумела тайга.

С севера надвигалась буря.

Глава 15. Гроза

Степан несколько раз вытер ладонью рот, прикушенный язык кровоточил. Хотелось вцепиться чужаку в горло, да не пальцами – зубами. Рвать, как дикий зверь, захлебнуться от ненависти и крови.

Подбежавшая Ульяна путалась под ногами, раздражала дурацким бабьим лепетом. Степан отстранился, глянул исподлобья:

– Ты с Захаркой попрощалась? Ну, так ступай с Акулькой сидеть. Без тебя схороним.

Одернув рубаху, широкими шагами направился вверх по косогору. В спину втыкались колкие взгляды, но Степан не оборачивался: тянула за собой сила. Только не та, в которую верили деревенские дураки и о которой проповедовал местный святоша. Слово было куда древнее, могущественнее и страшнее. Завладей им – и завладеешь жизнью.

Уже погромыхивало вдали. Брат Листар, держащий на правом плече гроб, сощурил белесые ресницы:

– Как бы ливень не начался. Всю могилу размоет.

Позади одобрительно загудели мужики. Степан, не сбавляя шага, бросил через плечо:

– Не размоет. Нет никакой могилы.

Шаги замедлились, потом и вовсе затихли.

– Да как же, батюшка… – ахнула сестра Зиновья.

Ветер зажал ей рот. Степан остановился, медленно повернулся к людям. Они переминались с ноги на ногу и настороженно переглядывались. Под рубахами мужиков бугрились мышцы. Потяни не за ту нить, пророни пустое слово – набросятся.

Степан скрипнул зубами, сдавил кулаки, выдохнул и разжал пальцы – напряжение потекло в землю, как талая вода.

– Братья и сестры! – терпеливо заговорил он. – Блаженны слышащие Слово Божие и соблюдающие его! Блаженны верующие, ибо во дни скорби не оскудеют духом. Слово есть дух и жизнь. И кто владеет им – тот не умрет, а кто свят – тот отмечен печатью Божией. Так скажи, сестра Зиновья, не был ли отмечен Божьей печатью благодетель наш и целитель Захарий?

– Был, батюшка, – едва слышно пролепетала женщина.

– А ты, брат Арефий, скажи, – Степан указал на другого мужика, придерживающего гроб. – Не заслужил ли святой старец милости Божией и не будет ли стоять в Царствие Небесном по правую руку Его?

– Будет, – буркнул мужик, и небо над лесом белесо располосовала молния.

– Иисус сказал: Я есмь воскресение и жизнь! Верующий в Меня, если и умрет, оживет, и всякий живущий и верующий в Меня не умрет вовек! – Степан поднял ладони вверх и развел их в стороны. – Вот! Слышите?

Он хлопнул над головой. И следом прокатился гремящий раскат. Гроб на плечах мужиков качнулся, и качнулась на подушках голова покойного.

– Так смерть бежит от праведников! – выкрикнул Степан в побелевшие лица. – Как Иисус, спаситель наш, увидел, что Лазарь из Вифании четыре дня во гробе, то воззвал громким голосом: Лазарь! Иди вон! И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами. Так жизнь побеждает смерть! Так пришло время сказать: Встань, спящий, и воскресни из мёртвых!

Степан указал на гроб. Брат Листар вздрогнул, вцепился побелевшими пальцами в обитые бархатом доски. Пот выступил на лбу брата Арефия, и женщины позади процессии сгрудились кучей и теребили проволочные подвески.

– Сегодня во сне явился мне старец, – уже тише продолжил Степан. – Он сидел на хребте огромной рыбы, и правый ее глаз был как солнце, а левый – как месяц. Вокруг парили небесные ангелы, трубя в медные трубы и славя Господа. И сказал Захарий: Вот, услышал я Слово и принес Его в мир! Посему пройдет день и еще два, а на четвертый воскресну.

– Господи, слава Тебе! – запричитала сестра Маланья, но Степан махнул рукой, и женщина умолкла.

– Посему велю вам, мои братья и сестры! Не предавайтесь унынию и молитесь всю ночь, как я буду молиться в старой Всехсвятской церкви! Если мы воззовем – то Господь услышит!

– Слава! Слава Спасителю нашему! – наперебой зазвучали голоса. Мужики удобнее перехватили гроб, и процессия потянулась к лесу.

Короткий весенний день постепенно перетекал в сумерки. Глухая тишина давила на уши, под рубахой гулял ветер, поднимая волоски на теле, но холода Степан не чувствовал – сердце истекало жаром. Под сапогами чавкала никогда не подсыхающая грязь, ветки пружинили, хлестали по лицу, и Степан с удовольствием обламывал их, представляя, что ломает кости чужака, а еще отца Спиридона и прочих деревенских дурней, осмелившихся разевать поганые рты на него, Степана Черных.

Вскоре тропинка еще больше сузилась, из-под ног выкатывались комья глины, и Степан велел возвращаться по домам, сам встал под левый угол гроба и так, вчетвером, поскальзываясь на размокшей земле, они двинулись к кладбищу.

Над шпилем Окаянной церкви вращалась облачная спираль. Там змеились молнии и из тугой, набитой дождями утробы неслось глухое ворчание. Брат Арефий то и дело поглядывал вверх, тормозя всю процессию и оступаясь на каждом камне.

– Не считай ворон! – прикрикнул на него идущий позади Маврей. – Гляди, упадешь!

– Не упаду! – огрызнулся тот и устало выдохнул. – Недолго осталось.

– Донесем! – подхватил брат Листар. – Нужна ли помощь, Степан?

– Нет, – глухо отозвался Черный Игумен. – Вы уж донесите, а дальше я сам.

Маврей покачал головой.

– В такую-то погоду, – пробормотал он. – Ишь, как бесы разгулялись!

– Бесы всегда святость чуют, и святых искушают, – наставительно ответил Листар. – Справишься, батюшка?

Степан промолчал. Из зарослей волчьего лыка вынырнул крест – деревянный, с крышкой-домиком. Ветер сбросил отмершую хвою прямо под ноги, молния осветила буквы «Дем… Черн…», и белую дорожку, рассыпанную у подножия.

– Листар! – в панике крикнул Степан. – Возьми левее!

Он оступился, гроб на плече подпрыгнул и накренился.

– Что такое? – с досадой отозвался Листар. – В нору какую попал, что ли?

Над головой грохотнуло, и что-то невидимое толкнуло в грудь.

– Вроде того, – глухо сказал Степан. – Не пройду.

Маврей выругался шепотом, мужики потоптались и осторожно отошли в сторону, едва не стесывая бока гроба о сучки накренившейся сосны.

– Так пройдешь, батюшка?

– Попробую.

– След в след ступай! Да не мешкай, того гляди, ливанет!

Листар двинулся вперед, втаптывая в грязь соляные кристаллы. Невидимое натяжение лопнуло и обдало голову едва слышимым звоном. Степан вздохнул и перешагнул запретную черту, проложенную кем-то предусмотрительным и умным, кто совсем не боялся мертвых, но опасался живых.

Церковь разинула обугленный рот и в кромешной темени гроб опустили на пол. Глухо стукнулись доски о доски, покойный качнулся, издав сухой шелест. Только тогда Степан чиркнул спичкой и зажег вытащенную из-за пазухи свечу. Оранжевые блики разбежались по закопченным стенам, осветили мертвенные лица мужиков.

– Идите и молитесь! – тихо сказал Степан. – Верьте – и по вере воздастся нам.

Те поклонились в пояс, попятились к двери – сначала спиной, потом повернулись и, толкая друг друга, выскочили из церкви на воздух, а там понеслись, подстегиваемые ураганом. Степан подождал, пока их фигуры не затеряются среди кустарников и крестов, после чего осторожно запер дверь на новенький, на днях прилаженный засов. Здесь, в церкви, пахло горелой древесиной и тленом. Стараясь не смотреть на гроб, Степан прошел до алтаря и вынул припрятанные свечи, которые не спеша расставил по кругу. Черные языки вытянулись вверх, заплясали под куполом, свиваясь в змеиные клубки. Заколоченные окна осветило белой вспышкой, и сердце дрогнуло, когда бревенчатые стены потряс громовой раскат.

– Не убоюсь ужасов в ночи, – пробормотал Степан. – Ни бесов, ходящих во мраке.

Подошел к гробу, склонился над телом старца – желтоватое, будто вылепленное из воска, лицо было спокойно и неподвижно. Редкие волосы зачесаны так, как Захарий носил при жизни, борода оглажена, под плотно сомкнутыми веками залегли тени.

– Каждому приходит свой срок, – прошептал Черный Игумен и дотронулся до сложенных рук старца. – И червю, и человеку. И тебе, Захарушка, – отбросил укрывающий покойника саван и запустил пальцы в подкладку, нащупывая то, что спрятал, забирая тело из морга. – Жнущий получает награду и собирает плод, – вытащив сверток, Степан развернул его на полу. – Вот теперь говорю: пришло время жатвы!

И взял в руку хирургический скальпель.

Обмотавшись сдернутым с гроба саваном, как фартуком, Степан принялся срезать со старца одежду. От тела шел слабый запах формалина, из-под лоскутов рубахи вынырнул бугрящийся шов – упрятанный в тень, похожий на разлагающуюся змею. Степан вздохнул и осторожно разогнул сложенные на животе руки мертвеца. За стенами зашумели деревья, заскрипели старые доски, и кто-то невидимый и страшный постучал в заколоченное окошко – тук-тук!

Степан замер, так и не разогнув спину. Сердце нервно колотилось, ноздри трепетали, вдыхая острый запах химикатов. Степан вгляделся в узкие щели окон – никого. Лишь выл разгулявшийся ветер, да птицы возвращались в гнезда, чтобы переждать бурю, а здесь, на старообрядческом кладбище, не было ни единой человеческой души. Только он, Черный Игумен. Да еще труп старика во гробе.

Степан выдохнул и сдернул с Захария холщовые штаны, которые разошлись по шву с громким треском. Ноги у старца были иссохшие, острые колени натягивали пергаментную кожу. Степан подумал: тяжело будет резать мертвеца, пока он стиснут деревянными досками, и, обойдя гроб, подхватил старика под мышки.

Тело поддалось легко: смерть иссушила Захария, и он будто уменьшился вдвое, стал легким и бессловестным, покорным воле Степана. Не полоснет теперь острым взглядом, не усмехнется ртом, перекошенным в параличе, и не протянет елейное: «Сте-епушка…»

Шелестящий звук пронесся по церкви, вздыбил волоски на шее и мурашками скатился к пояснице. Степан замер, настороженно вертя головой, но видел лишь танцующие тени, да отблески молний снаружи.

– Не убоюсь… – шепнул Степан. Крякнул и вытащил старца.

Пятки деревянно ударились о края гроба, тело завалилось навзничь и стукнулось затылком о пол. Под волосами и туго натянутой кожей темнел шов, а под ним виднелся гипсовый слепок: разбитый череп действительно собирали по кускам, а чего не достало – вылепили заново. Повернув лицо на бок, старец жег Степана мертвым взглядом из-за плотно склеенных век, но все равно видел. Тени сновали по его лицу, плавили улыбку в углах скрепленного железными скобами рта, сквозняк вытягивал пламя свечей.

Степан вздохнул и снова взялся за нож.

Руки немного тряслись. То ли за многие годы утратилась привычка, то ли давала о себе знать проклятая болезнь. Закусив бороду, Степан торопливо резал нити и рвал края. Пальцы скользили, отпущенное время бежало, как дождевая вода, а потом первые капли ударились о церковный купол.

Дробь раскатилась по крыше, эхо отозвалось и пошло гулять по пустому помещению. Степан вздрогнул и рванул так, что лопнула брюшина, и оттуда вывалились скомканные салфетки и марлевые бинты – все, чем начиняли распотрошенное тело мессии.

– Всякая плоть… трава, – задыхаясь, проговорил Степан. – А всякая трава гниет… и удобряет землю. И на перегное прорастают новые всходы. Так и я взойду… на твоей плоти, Захарушка. И восход мой будет красен.

Он сунул руку в растянутую утробу. Не глядя и стараясь не дышать, отодвинул скользкий бледно-сизый кишечник и вытащил печень и сердце. Ножом пользоваться не пришлось: патологоанатом уже отделил органы, изъял образцы, а потом сложил, что осталось, обратно в брюшную полость.

По ставням стегнуло огненной плетью. Белизной озарило неподвижное лицо старика, высветило внутренности и кости. Степан вздрогнул, покачнулся на пятках, но не выронил ношу. Отодвинувшись, уложил по обе стороны от мертвеца приготовленные дощечки, и слева положил сердце, а справа – печень.

– Как вода дождем к земле опускается, потом в тучи возвращается, так и сила ко мне притянется, у мертвого не останется. Дело первое…

Церковь потряс громовой удар. Стены содрогнулись, и тени хлынули с потолка. Степан зажмурился и вытащил из-за пазухи пузырек.

– Из сухих костей, из черного праха, из белого дыма придет сила. Слово мое, и оно крепко. Дело второе.

Вытряхнул из пузырька измельченные сухие травы, потом чиркнул спичкой и поджег смесь. Заклубились дымные космы, потянуло горелым мясом, и за стенами завыла-зашумела буря, посверкивая молниями сквозь заколоченные окна. Степан снова взял скальпель и тщательно обтер его о саван. Тени упали к ногам и заелозили по доскам, словно шептали:

«Не медли! Накорми нас!»

Степан полоснул лезвием по раскрытой ладони. Острая боль прострелила до локтя, но Черный Игумен подавил вскрик. Выпрямившись, он пошел противосолонь, поочередно стискивая раненую руку над расставленными вкруг свечами. Кровь капала на дощатый пол, и падали с одеревеневших губ глухие слова:

– Забираю глаза, чтобы видеть невидимое. Забираю уши, чтобы слышать далекое. Забираю пальцы, чтобы держать бестелесное. Забираю сердце, чтобы оживлять мертвое. Забираю печень, чтобы обуздать злое. Забираю язык, чтобы нести Слово… – Степан вернулся и встал над запрокинутым лицом старца, выдохнул в клубящийся дым: – Забираю силу – отдаю благодарность. Дело третье, свершенное.

Кровь из сжатого кулака капнула на сомкнутые губы мертвеца. И в то же мгновенье затрещали под напором урагана старые сосны и деревянные кресты. Молния опалила окна, и старец разорвал намертво скрепленные губы и выдохнул в оранжевый полумрак:

– Сте-епуш-ка-а…

Ударил громовой раскат. И Степан, падая, тоже ударился о пол, до крови прикусив нижнюю губу. Вытаращив глаза, он глядел на отпавшую челюсть мертвеца.

– Сте-па! – глухо и басовито повторил старец, и скоба блеснула в разорванном рту, как металлическая кость. Желтые ногти заскребли по доскам, в распоротом брюхе студенисто задрожали пропитанные формалином органы, и Степан зажал пальцами нос, понимая, что его сейчас вытошнит если не от зловония, то от страха.

– Не с того… требуй… кто держал, – прогромыхал покойник, – а с того… кто владеет!

Он повернул голову, и под натянутыми веками завращались мертвые глаза. Степан застонал, пытаясь отползти, но лишь засучил ногами. Страх пригвоздил к полу холодной иглой, и Степан понял, что этот глубокий голос, приглушенный слоями влажной земли, вовсе не похож на голос старца – он пришел из детства, где пахло перебродившим молоком, сушеными травами и разрытой могилой.

Мертвец говорил голосом деда Демьяна.

Степан вдохнул прогорклый и влажный воздух. Он хотел спросить: «А кто владеет?», но ничего не сказал. Игла, пробившая позвоночник, дернулась и проткнула гортань. Степан поперхнулся, ощущая на языке металлический привкус, мышцы напряглись и окоченели, словно это он, а не Захар, лежал с распоротой брюшиной. Словно его, а не Захара, накачали химикатами, заключив тело в неповоротливый панцирь. Глаза закатились, Степан стукнулся затылком о пол и затрясся в конвульсиях.

Он не знал, сколько длился припадок.

Свечи давно погасли, и тьма повисла над миром спокойная и немая. Степан чиркнул спичкой: огонек озарил оплывшие кляксы, выделяющиеся на грязно-серых досках пола. Мертвец лежал неподвижно, приоткрыв разорванный рот – глаза по-прежнему сомкнуты, руки раскинуты, возле гипсовой головы чернеют обугленные куски мяса.

Неподвижный. Молчаливый. Мертвее мертвого.

Из праха вышел – в прах и вернулся.

Разорвав окровавленный саван, Степан обмотал рану чистой тряпицей. Пошатываясь, вышел за порог: до рассвета далеко, но буря затихла, и ветер относил ее к востоку, только дождь по-прежнему лупил в покатые своды и пузырился в раскисшей грязи.

Запирать дверь Степан не стал, только подвинул чурочку к входу: знал, не будет охотников соваться в Окаянную церковь, а пройдет ненастье, сам вернется и похоронит останки неудачливого мессии.

По тропинке шел наугад, цепляясь за ветки и переступая поваленные кресты. Не остановился и у могилы деда, а так и брел до самой опушки, размазывая по лицу дождевые потоки и грязь, пока не потянуло дымом и между деревьями не показались черные срубы. Тяжело переступая со ступени на ступень, поднялся на крыльцо и загрохотал в дубовую, вымоченную дождем дверь – каждый стук отзывался саднящей болью в разрезанной ладони. Сначала никто не откликался, потом в тишине послышались шорохи и торопливые шаги. Лязгнул засов, из проема вынырнуло заспанное лицо Листара. Проморгавшись, тот узнал незваного гостя и забормотал плаксиво:

– Уж я молился! Молился, батюшка, как ты велел, вот только прикорнул на минуточку, а тут…

Степан рывком распахнул дверь, впустив в дом сырость раннего утра и запах дыма и тлена.

– Буди общину, – отрывисто проговорил Черный Игумен. – Свершилось чудо, и блаженный Захарий взошел на Небеса. И, возносясь, оставил меня за преемника. Видишь, грязь на моем челе и кровь на моих руках? Так предсказано: придет человек, облеченный в одежду, обагренную кровью. То будет новый мессия, и имя ему – Слово Божие.

-----------------------

Дорогие читатели! Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать его лайком и/или наградой! 𒒑c, )2>`?jo!