Ихор.

Глава 1 Пепел древа.

Небо над «Древом Вечным» не закатилось. Оно угасало, захлебываясь в собственной крови. Багрянец заката, обычно такой чистый над горными пиками, был растоптан, размазан по небосводу грязно-серыми подтеками дыма, поднимавшимися из долины. Там, за зубцами скал, где раскинулись селения, уже полыхали первые пожары – тревожные маяки надвигающейся бури. Воздух, всегда напоенный ароматом хвои, горных трав и свежести вечных снегов, теперь резал горло – гарью, едкой серой и маслянистой копотью. И сквозь эту чадную, удушливую пелену они прорезались – не ладьи княжеские, не купеческие струги. Чудища.

Угловатые, лишенные всякой изящной линии, словно выкованные кувалдой безумного великана. Их брюха, обшитые пластинами тусклого металла цвета запекшейся крови, не плыли – они впивались в воздух, ревя адским гулом турбин, изрыгая клубы черного, вонючего пара. Снизу, со стен древнего монастыря «Древо Вечное», прилепившегося к скале как последний бастион разума перед безумием, это зрелище вымораживало душу. Они были похожи на стальных коршунов, спустившихся с отравленного неба.

Марья Светлоярна, шестнадцать зим отроду, пальцы которой знали вес микронного резца и холод древнего артефакта лучше, чем тепло свежеиспеченного хлеба, прильнула к узкой бойнице в гранитной толще сторожевой башни «Орлиное Гнездо». Камень под ее ладонью был шершавым, вечным, надежным. Но сейчас он дрожал. Тонкая вибрация шла вглубь костей. Гул не просто стоял в ушах – он заполнял череп, глушил отчаянный, надрывный бой набатного колокола, звонившего где-то внизу, на площади перед храмом. Каждый удар колокола казался предсмертным хрипом самого монастыря.

— Заря? — Голос матушки Агафьи, обычно ровный и спокойный, как гладь лесного озера, был сжат, словно перехвачен невидимой рукой. Она стояла рядом, отбросив монашеский клобук. Ее седые волосы, туго заплетенные, были влажны у висков. Простая серая роба поверх потертой рясы обрисовывала сухую, жилистую фигуру хранительницы Знаний. В ее руках, привыкших к тонкой работе над руническими схемами и страницами древних фолиантов, сжималось «Жало» – посох из черного, как ночь, дерева, увенчанный дымчатым кварцем. Обычно кристалл светился ровным, успокаивающим светом. Сейчас в его глубинах клокотал неспокойный, яростный синий огонь. Оружие Хранительниц. Последний аргумент мудрости против грубой силы. — Видишь, дитя мое? Видишь лик грядущей тьмы?

Марья не смогла ответить. Воздух вырвался из ее легких коротким, хриплым выдохом. Она видела. Самый большой из стальных монстров, похожий на раскрытую пасть каменного идола с фресок Страшного Суда, завис прямо над золотым куполом Свято-Перунова храма. Его брюхо разверзлось.

Не десант. Извержение ада.

Черные, обтекаемые капсулы, похожие на гробы для нечеловеческих существ, с воющим свистом понеслись вниз. Одна – в самую гущу монастырского сада, где цвели нежные «огнецветы» – редкие синие цветы, чьи лепестки светились в сумерках. Цветник исчез в мгновение ока, превратившись в дымящийся кратер, заполненный черной жижей и обугленными ошметками. Другая капсула – прямиком в покатую крышу трапезной. Древние, смолистые бревна взвыли под ударом и сложились, как карточный домик. Оттуда, где еще минуту назад пахло свежим хлебом, душистым квасом и сушеными травами, повалил едкий, черный дым. Донесся – на миг – слитный, пронзительный вопль… и наступила тишина. Гробовая.

— Сварожичи… — проскрежетала Агафья. Ее пальцы, сухие и сильные, побелели на древке «Жала». Синий свет в кристалле вспыхнул яростно, осветив глубокие морщины вокруг ее глаз. — Скверна князя Ярослава. Пришли за нашей кровью. За нашим Знанием. За сердцем самого Древа.

И они вышли. Из раскрывшихся гробов-капсул. Не воины. Карикатура на витязей. Ростом под два метра, они двигались с тяжелой, механической плавностью. Их броня – не кованые латы, а лоскуты биомеханической скверны: тусклая, окисленная медь, скрепленная заклепками, под которой пульсировала розоватая, живая плоть, переплетенная с пучками стальных жил и толстыми гидравлическими шлангами, сочащимися маслянистой жидкостью. Головы – глухие шлемы с узкими, вертикальными прорезями. Из прорезей – не взгляд. Два мертвенных голубых луча, холодных и безэмоциональных, методично сканировали двор, руины трапезной, стены. Ни лиц. Ни звуков, кроме низкого, монотонного гудящего воя, сливавшегося с ревом машин над головой. В руках – не мечи. Стволы плазмометов, тяжелые, уродливые конструкции из переплетенных труб, напоминающие искаженные кресты. Концы стволов теперь загорались зловещим багровым заревом. Щиты на их массивных предплечьях шипели, окутываясь дрожащим, синеватым силовым полем.

— К СТЕНАМ! НА ВРАГА! ЗА ДРЕВО И ВЕРУ! — Рев старого стрельца Терентия, прорезавший всеобщий гул, был полон не страха, а яростной решимости. Марья мельком увидела его внизу, в проеме ворот: седые усы торчком, стеганый доспех с потускневшими медными бляхами, перекошенный от старости, но все еще грозный. Рядом – его внук Васька, белобрысый парубок, лицо белое от ужаса, но руки крепко сжимали отцовскую «громовязку» – тяжелую аркебузу с толстенным стволом и примитивной зрительной трубкой. С ними – еще трое монахов-воинов в таких же стеганках, их лица, обычно мирные, сейчас были искажены молитвенной яростью.

Щелчки затворов прозвучали, как сухие щелчки кастаньет перед пляской смерти. Первый залп – оглушительный, раздирающий воздух. Яркие вспышки выстрелов ударили в передних Сварожичей. Пули, способные остановить медведя, сплющились о силовые поля щитов, отскочив рикошетами с жалким визгом. Голубые лучи-глаза даже не дрогнули.

Ответ пришел мгновенно. Короткое, жужжащее «пш-пш-пш!» Три сгустка багровой плазмы, раскаленных добела в сердцевине, прошили воздух. Один – в грудь Терентия. Старый стрелец не упал. Он… рассыпался. Окутанный клубом пара и невыносимо яркой вспышкой, он просто исчез, оставив лишь дымящиеся обломки сапог и исковерканный металл аркебузы. Второй сгусток снес голову Ваське. Мальчик рухнул как подкошенный колос. Третьим плазменным шаром разорвало одного из монахов. Воздух наполнился едким запахом озона, паленой ткани и чем-то невыразимо горьким и тяжелым. Марью вывернуло от спазма в желудке.

— НЕТ! — Вопль вырвался из ее горла прежде, чем она осознала. Она рванулась вперед, к бойнице, пальцы судорожно искали на поясе хоть что-то – резец, молоток, камень! Но рука Агафьи, сильная, как корень векового дуба, впилась ей в плечо, пригвоздив к месту с нечеловеческой силой.

— НЕ СМЕЙ! — Голос игуменьи гремел, как тот набат, но в нем была ледяная сталь. Ее глаза, обычно мудрые и спокойные, пылали священным гневом. — Твой час – ПОТОМ, Заря! Слушай! Они пробьются внутрь. Скоро. Ты знаешь Гнездо. Знаешь Путь. Исполни долг!

Марья кивнула, сглотнув ком, подступивший к горлу. Знание вдавилось в мозг, холодное и неумолимое. Тайник. Под самым алтарем Свято-Перунова храма. За камнем, на котором рукой первого хранителя была высечена молния. «Стрела Перунова». Не просто реликвия. Не просто оружие. Сердцебиение самого Древа. Ключ к силе, которую искал Ярослав. Проклятие для тех, кто не готов.

— Бери Ее. И это. — Агафья сунула ей в дрожащие руки плотный сверток из вощеной кожи, тяжелый и угловатый. Марья почувствовала внутри острые грани кристаллов-хранителей, жесткость пергаментов, холод металла странного ключа в форме трезубца. — Знания. Семена Древа. Не дай им сгинуть в пламени. Не дай Ему обрести полноту силы! Не дай ему стать новым идолом!

Грохот, гулче прежнего, сотряс саму башню. Где-то ниже, в теле монастыря, с оглушительным треском обрушилось перекрытие. Донесся не крик – визг. Женский. Пронзительный, полный нечеловеческого ужаса. Марья узнала голос сестры Евдокии, чей ангельский голос заполнял храм во время служб. Потом еще один визг. Резко оборвавшийся. И еще. Башня содрогнулась от нового удара, с потолка посыпалась известковая пыль.

— Матушка… — Голос Марьи предательски дрогнул. Слезы, жгучие и беспомощные, застилали глаза, превращая мир в мокрое марево. — Вместе! Через ход в скалу… Мы можем…

— Мой путь – ЗДЕСЬ, дитя мое! — Агафья выпрямилась во весь свой невысокий рост. Она подняла «Жало» перед собой двумя руками. Кристалл на навершии вспыхнул ослепительно-синим, залив ее изможденное, изрезанное морщинами лицо неземным светом. Тени заплясали на стенах башни, словно испуганные духи. — Кто-то должен напомнить железу и скверне, что ВЕРА – ЭТО ТОЖЕ ПЛАМЯ! Пламя, способное жечь! Теперь БЕГИ! Через Усыпальницы Праотцев! Помни Путь! Камень за спиной! Вода под ногами! БЕГИ, МАРЬЯ!

Еще один удар. Не снаружи. ИЗНУТРИ. Мощный, направленный. Дубовая дверь башни, окованная полосами холодного кованого железа, с треском, похожим на хруст костей, вырвалась из косяков и рухнула внутрь, подняв тучу пыли и мелких осколков камня. В проеме, застилаемом дымом и взвесью, встала фигура Сварожича. Его голубые лучи-глаза, без эмоций, без мысли, прошили полумрак башни и впились в них с леденящей точностью. Ствол плазмомета на его руке с противным нарастающим шипением начал заряжаться, на конце формируя сгусток кроваво-красной энергии, раскаленной добела.

Агафья не отступила ни на шаг. Она шагнула НАВСТРЕЧУ. «Жало» описало в воздухе не удар, а сложный, стремительный узор. Рунические символы, пылающие чистым синим светом, вспыхнули в воздухе, сплетаясь в светящийся, дрожащий щит между ней и механическим чудовищем.

— ЗА ВЕРУ! ЗА ДРЕВО! ЗА СВЯТУЮ РУСЬ! — Ее крик, полный силы древних заклятий и безумной отваги, на миг перекрыл рев турбин и гул.

Сварожич выстрелил. Багровый шар плазмы, размером с кулак ребенка, врезался в синий щит. Взрыв света был ослепительным. Волна невыносимого жара, смешанная с ударной силой, отшвырнула Марью назад. Она ударилась спиной о каменную стену, воздух с хрипом вырвался из ее легких. Сквозь белые искры в глазах, сквозь слезы, она увидела Агафью – маленькую, хрупкую фигурку, окутанную клубами дыма и снопами синих искр, отступающую под невидимым натиском чудовищной силы. Края ее рясы тлели, испуская едкий дым. Синий щит трещал, как тонкий лед под тяжестью, покрываясь паутиной трещин.

Бегство

Инстинкт, вбитый годами тайных учений, бесчисленными часами, проведенными в изучении лабиринтов подклетов и усыпальниц, сработал быстрее сознания. Страх за матушку, горе за погибших, ярость к захватчикам – все это сжалось в один ледяной комок воли к жизни. Марья оттолкнулась от стены, ощущая боль в спине, и нырнула в узкую, почти незаметную щель за опрокинутой медной жаровней – вход в спиральную лестницу, ведущую ВНИЗ. В самое сердце скалы. В Царство Праотцев. В Усыпальницы Первых Хранителей.

За спиной мир сузился до какофонии звуков: лязг металла о камень, шипение плазмы, треск ломающихся древних балок, сдавленный, хриплый стон Агафьи, заглушаемый нарастающим, победным воем синтезированных голосов Сварожичей. И еще один звук – низкий, влажный, отвратительный хруст, от которого похолодела спина. Марья ЗАКРЫЛА глаза на долю секунды. Она НЕ ОГЛЯНУЛАСЬ. Она БЕЖАЛА.

Вниз. По крутым, скользким от вековой пыли ступеням, выдолбленным в скальной породе предками. Мимо ниш, где в массивных каменных саркофагах, похожих на спящих каменных великанов, покоились кости воинов и мудрецов, основавших Древо Вечное. Воздух здесь всегда был особенным – спертым, пахнущим вековой пылью, сыростью камня и глубокой, почти осязаемой тишиной. Теперь в него ворвались чад, сладковато-горькая гарь и невыносимая тяжесть потери. Геотермальные светильники, вмурованные в стены и обычно излучавшие ровный, теплый желтый свет, мерцали, как пойманные в ловушку испуганные светляки. Руничные охранные символы, высеченные в камне и обычно светившиеся успокаивающим голубым, погасли или пульсировали тревожным, больным алым светом. Монастырь над головой умирал. Марья чувствовала это каждой клеточкой.

Она слетела вниз, в маленькую, круглую часовенку у самого основания скалы. Сердце Усыпальниц. Здесь царил полумрак, нарушаемый лишь слабым свечением немногих светильников. Воздух был холодным и влажным. Здесь, за простым алтарем из черного дуба, темневшего веками, скрывалось Гнездо. Ее пальцы, дрожа не от страха, а от адреналина и горя, нашли знакомые выступы в замысловатой резьбе, изображавшей сплетение корней дуба и небесных молний. Нажала. Каменная плита, идеально подогнанная, бесшумно съехала в сторону, открывая нишу в скале. И там, на бархатной подушке темно-синего цвета, лежало Оно.

«Стрела Перунова».

Длиной от локтя до кончиков пальцев. Материал был незнаком – не металл, не камень, не дерево. Нечто древнее и чуждое. Темное, почти черное, вбирающее в себя свет часовни. Холодное, как вечная мерзлота, на ощупь. И по ее поверхности, словно живые реки подо льдом, переливались, пульсировали сложнейшие узоры – руны, вписанные в концентрические круги и спирали, линии силы, понятные лишь посвященным. Когда Марья коснулась древка, руны вспыхнули тусклым, глубоким синим светом, озарив ее лицо в полумраке. По руке пробежала легкая вибрация. И она почувствовала. Не звук. Пульс. Глухой, мощный, ударный, как далекий подземный гром. Энергия. Древняя. Неукротимая. Ярость стихии. Защита святыни. Сама Гроза, закованная в форму артефакта. Она сдернула с себя верхнюю потертую рясу, обернула ею «Стрелу», туго перевязала крепким кожаным шнуром, который всегда носил на поясе. Прикрепила сверток Агафьи рядом, через плечо. Тяжелый груз лег на плечи и спину. Груз Знания. Груз Последней Надежды. Груз мести. Марья метнулась к выходу из часовни. Не к главному порталу, ведущему наверх, в погибающий монастырь – туда вела верная смерть. К «Слезе Велеса» – потайному ходу, известному лишь Верховным Хранителям. Он вел к подземной реке, к холодной воде, к призрачной свободе, к бесконечно долгой войне.

Пробегая мимо последнего саркофага – основателя, старца Варфоломея, чье каменное лицо, обработанное с величайшим мастерством, хранило выражение вечного покоя, – она услышала сверху, сквозь сотни тонн камня, оглушительный взрыв. Не просто грохот. Расплющивающий удар, от которого содрогнулась сама скала, посыпав Марью мелкой пылью. За ним – не тишина. Пустота. Звенящая, ледяная, всепоглощающая пустота. Исчез гул кораблей. Смолк набат. Стихли крики. Словно гигантскую свечу, освещавшую мир, резко задули. «Древо Вечное» пало.

Матушка… Сестры… Терентий… Васька… Сестра Евдокия… Все… Имена и лица пронеслись вихрем в ее сознании. Знакомые улыбки, строгие взгляды наставников, голос Агафьи, читающей летописи… Боль сжала сердце стальными тисками. Нет. Слезы придут позже. Когда будет безопасно. Когда будет время. Сейчас… Нужно жить. Ради них. Ради Знания, доверенного ей матушкой. Чтобы Он, князь Ярослав, этот самозваный Светоносный, не стал новым богом над пеплом.

Марья нащупала в углублении за саркофагом Варфоломея скрытый рычаг, холодный и гладкий от прикосновений поколений. Нажала. Со скрежетом камня по камню, заглушаемым толщей породы, каменная плита в стене часовни отъехала. Навстречу хлынул поток ледяного, пронизывающего до костей воздуха, пахнущего речной тиной, гниющим камнем, сыростью веков и… далекой свободой. Черный, бездонный провал звал во тьму.

Последний раз она обернулась. На усыпальницу. На мерцающие алым, как раны, руны тревоги. На каменное лицо Варфоломея. В дрожащем свете последнего светильника ей показалось, что веки старца дрогнули, а в глубине каменных глазниц мелькнул тот же синий свет, что и в «Стреле». Напутствие? Или предостережение о цене силы, которую она несет?

За спиной, сверху, по лестнице, донесся уже близкий, размеренный звук. Не шаги. Скрежет. Тяжелого металла по древнему камню. Ритмичный. Неумолимый. И в темноте лестничного пролета замигали голубые огни. Не два. Множество. Десятки. Сварожичи спускались. Хладнокровно. Методично. Как бездушные жнецы, пришедшие собрать последний урожай.

Марья нырнула в черный зев «Слезы Велеса». Плита с глухим, окончательным стуком задвинулась за ней. Последние проблески света погасли. Осталась только абсолютная, давящая тьма, как в могиле. И на спине – тупой, ритмичный пульс «Стрелы», отдававшийся эхом в ее собственных костях. И все громче, все ближе – скрежет. Скрежет по ту сторону камня. Погоня началась.

Она побежала. Вслепую. Наощупь, цепляясь за неровные стены хода. Спотыкаясь о валуны, скользя по покрытым склизкой плесенью камням, чувствуя ледяную воду подземного потока, поднимающуюся до щиколоток, а потом и до икр. Бежала от руин своей жизни. Бежала в неизвестность. Одна. С грузом древней Ярости и угасающего Знания на плечах. С искрой надежды, зажатой в кулаке ее воли. Вода хлюпала под сапогами, эхо ее шагов глухо отдавалось в узком тоннеле, смешиваясь с навязчивым пульсом «Стрелы» и вечным, преследующим скрежетом сзади.

Эпилог: Взгляд Сверху

Высоко над дымящимися, безмолвными руинами монастыря, на командном мостике флагманского «стального коршуна», в кресле, выточенном из единого куска черного базальта и инкрустированного холодными, светящимися голубыми линиями, сидел Князь Ярослав Светоносный. Его пальцы, длинные, ухоженные, с едва заметными шрамами-паутинками на суставах – немыми свидетелями первых, рискованных опытов с «Божьим Железом», – неторопливо барабанили по гладкому подлокотнику. Перед ним, в воздухе, висела голографическая карта монастырского комплекса. Очаги сопротивления – крошечные желтые огоньки – гасли один за другим, как свечи на ветру.

На лице князя не было триумфа. Было холодное удовлетворение мастера, завершившего сложную операцию. И голод. Ненасытный голод познания и власти, разгоравшийся в его глазах.

— Найти девочку, — произнес он тихо. Голос, усиленный корабельными ретрансляторами, зазвучал во всех углах мостика, лишенный тепла, с легким металлическим резонансом, словно говорил не человек. — Найти артефакт. Остальное… выжечь. Дотла. Огонь и сталь очистят это место для семян Нового Порядка. Порядка Сварога. Порядка Стали и Непогрешимой Чистоты.

На карте последний желтый огонек – символ главной башни «Орлиное Гнездо» – погас, сменившись руничным знаком «Цель Уничтожена». Но прежде чем голограмма погасла, в самом низу, в области скальных оснований, где сходились линии древних подземных ходов, мелькнул и исчез крошечный, едва различимый пульс. Синий. Глубокий. Древний, как сама земля. Как искра, упавшая в гору пепла.

Уголок губ Ярослава дрогнул в едва уловимом подобии улыбки. В его глазах, лишенных возраста и тени сомнения, вспыхнул живой интерес, почти азарт. Охотник высоко ценил дичь, умевшую ускользать. Она делала конечную победу слаще, а трофей – истинно бесценным. Искра еще теплилась. Значит, игра продолжалась. Он протянул руку, и голограмма погасла, оставив мостик в полумраке, освещенном лишь холодным светом приборов и его собственными задумчивыми глазами.

Глава 2 Гром в Кривиче.

Город Кривич не строили – он рорастал сквозь каменные ребра горы, пожирая скальную породу ярусами лачуг, сараев на сваях и ржавых арочных переходов. Все это дышало, копошилось и дымилось, выделяя в промозглый воздух густой бульон вони: перегорелое машинное масло, кислый дым геотермальных выбросов, прель немытых тел, жареную баранину и сладковато-тлетворный дух гниющей биомассы, поднимавшийся из нижних, затопленных уровней, известных как «Чрево». Где-то на самом пике, укутанные в вечную дымку, темнели неприступные силуэты палат скобарь-магнатов. Здесь же, в «Подбрюшье», царил единственный закон – закон падальщика: съешь первым, или съедят тебя.

Богдан «Гром» Лютич не шел – ковылял, волоча за собой неподъемный саркофаг собственного тела. Каждый шаг отдавался в мозгу тупой, раскаленной добела болью в основании позвоночника, там, где живая, израненная плоть намертво срасталась с холодной сталью импланта. «Грудь Перунова» под протертым холщовым кафтаном – не сердце, не мотор. Это был раскаленный докрасна булыжник, вмурованный прямо в грудную клетку.

Он остановился, уперся спиной в липкую от копоти и жира стену харчевни «У тети Вари». Дыхание вырывалось из пересохшего горла хриплым, свистящим паром. В глазах стояла серая, колышущаяся пелена. Не боль – к той он давно привык, она стала частью пейзажа его существования. Это было нечто худшее – полное, выжженное дотла опустошение. Пустота, которую вот уже третий год он заливал самым дешевым, обжигающим внутренности самогоном, гнавшимся из технического спирта и бог весть чего еще.

— Ну чего встал, железяка? Проход благородным людям загораживаешь! – Сиплый, пропитанный хрипотцой голос прозвучал прямо за спиной.

Богдан медленно, с трудом, словно сквозь густую смолу, развернул голову. Перед ним стоял тип в засаленной, промасленной телогрейке. Левый глаз скрывал биомеханический окуляр-монокль, от которого в воротник уходил жгут тонких проводов. Рядом – еще двое. Стандартная уличная шпана Подбрюшья. Отыскивали развлечений или легкой добычи.

— Отвали, – проскрежетал Богдан.

— О? А ты кто такой, чтоб приказывать? – Очкастый фыркнул, оценивающе оглядывая его с ног до головы. Взгляд задержался на неестественно массивном, сбитом на один бок контуре под кафтаном, на металлических пальцах левой кисти, сжимавших горлышко глиняной обливушки. – Видали, ребята? Ходячий утиль. Сдашь на запчасти, на пируху хватит. Железо-то, глянь, какое, старой закалки.

Один из его приятелей, здоровенный детина с массивной гидравлической кувалдой вместо кисти правой руки, неуверенно мотнул головой.

— Вась, да брось ты. Глянь на него. Его и трогать нечего. От него смертянкой несет, чуешь?

— Молчи, – огрызнулся Очкастый, не отводя хищного взгляда от Богдана. – Железо есть железо. Оно не протухнет. А ну, папаша, кошелек сребреников. Или эту штуковину с груди… А-а-а-ай!

Он не закончил. Богдан даже не размахнулся. Просто двинул бутылкой вперед, коротко и жестко, с отточенной веками мышечной памятью бывалого вояки. Глина с сочным хрустом разбилась о переносицу хама. Тот с воем, больше похожим на визг, схватился за лицо, из-под пальцев хлынула алая струйка, смешиваясь со слезами и проклятиями.

— Выродок! – Детина с кувалдой, видя своего предводителя в крови, занес свою механическую ручищу.

Боль. Она всегда была здесь, терпеливая, как опытный палач. Ждала своего сигнала. Ярость – старая, верная, единственная эмоция, что еще могла пробиться сквозь алкогольный туман и апатию, – рванула за спусковой крючок, спрятанный в глубинах «Груди Перуновой».

Щелчок. Внутренний, костный, раздающийся где-то в самой глубине черепа.

И мир взорвался болью.

Нестерпимая, белая, обжигающая душу молния ударила из центра грудины, разлилась по жилам расплавленным свинцом, выжигая все на своем пути. Богдан зарычал. Нечеловеческий, низкий звук, больше похожий на скрежет ломающегося титанового вала. Синий, болезненный, ядовитый свет пробился сквозь ткань кафтана на груди, осветив его перекошенное гримасой немого страдания лицо.

Кувалда уже летела в его голову. Медленно. Очень медленно. Для Богдана время сплющилось, растянулось, превратившись в тягучий, вязкий сироп. Он видел каждую зазубрину на боевой части, каждую ржавую прожилку, каждую подтеку засохшей грязи.

Его собственная, все еще живая правая рука метнулась вперед сама, повинуясь дремучему инстинкту выживания. Не чтобы блокировать – чтобы поймать.

Лязг. Стальная перчатка сомкнулась на рукояти кувалды с таким треском, что у стоящего рядом третьего бандита звонко щелкнули зубы. Детина ошалело, с тупым непониманием дернул за руку. Кувалда не двинулась с места, зажатая в стальной, неумолимой хватке.

Богдан дернул на себя. С противным, скулящим скрежетом рвущегося металла и резким хлопком лопнувших гидравлических шлангов механическая рука оторвалась у самого плеча. Искры, маслянистая жидкость цвета грязной крови брызнули во все стороны. Детина со стоном, полным недоумения и ужаса, отпрянул, глядя на дымящийся, дергающийся в посмертных конвульсиях обрубок.

Ярость пожирала боль, пожирала разум, пожирала остатки человеческого. Богдан, не выпуская оторванной конечности, сделал шаг вперед. Каменная плита под его ногой дрогнула, посыпались мелкие камушки. Он размахнулся и, не целясь, с какой-то запредельной, животной силой ударил Очкастого, все еще оравшего от боли, железной кувалдой по голове. Тот рухнул на камни беззвучно,обмякшим, бесформенным мешком.

Третий бандит, увидев это, с визгом, достойным перепуганной свиньи, бросился наутек, спотыкаясь о разбросанные гнилые ящики и пустые бочки.

Но боль не отступала. Она нарастала, выжигая все внутри, вытесняя собой все мысли, все чувства. Синий свет на груди Богдана пылал теперь ослепительно, адски, освещая окрестности нереальным, потусторонним сиянием, отбрасывая длинные, уродливые тени. Он тяжело, хрипло дышал, стоя над двумя телами, опираясь на свою жуткую дубину.В ушах стоял непрерывный, высокий звон. Его собственное, настоящее, израненное сердце бешено колотилось в такт судорожным, неистовым пульсациям импланта, угрожая разорваться на куски.

Он рухнул на колени. Кафтан на груди тлел, прожженный изнутри жаром ядра. Мир поплыл, завертелся, съеживаясь до размеров раскаленной докрасна иглы, вонзившейся ему прямо в грудь. Он видел только замшелый, заплесневелый камень под собой, слышал только собственный предсмертный хрип и нарастающий, победный, всепоглощающий вой «Груди Перуновой», пожиравшей его изнутри, пожиравшей его последние остатки.

Тень. Резкая, падающая на него, перекрывая слепящий свет «Груди».

Он с титаническим усилием, сквозь пелену боли, поднял голову. Перед ним стояла девчонка. Худая, тщедушная, заточка. В потертой, пропахшей дымом и чужим пеплом одежде. Коротко, почти под ноль остриженные волосы. Лицо испачкано сажей и копотью, но глаза… Глаза были не по годам, не по положению старые. В них не было ни капли страха, ни паники. Был холодный, острый, изучающий, почти клинический интерес. Как у инженера-оружейника, рассматривающего сложный, сломавшийся, но оттого не менее ценный механизм.

— Держись, – произнесла она. Голос был тихим, но абсолютно четким, стальным, пробивающим оглушительный вой в его ушах. – Держись. Не дай ему себя сожрать. Сожжешь ядро – и тебя не соберут.

Ее пальцы, быстрые, точные, без единой лишней дрожи, скользнули по его кафтану, нашли скрытую застежку, откинули прожженную ткань. Он инстинктивно попытался отшатнуться, зарычать предупреждение – но тело не слушалось, парализованное агонией.

Она смотрела на «Грудь Перунову». На пульсирующий, светящийся нездоровым синим агрегат, вживленный в обнаженную, покрытую жуткими, келоидными шрамами плоть. На тонкие, хрупкие на вид трубки, по которым сочилась мутная, маслянистая «ихор»-жидкость. На перегретый, дымящийся,рубиновый камень-стабилизатор в самом центре конструкции.

— Первичный рунный контур вышел из синхронизации, – констатировала она, и в ее голосе не было ни капли удивления, только констатация факта, словно она читала с учебного плаката. – Перегрев сердечника.Глупо так запускать без внешнего стабилизатора. Тебя же разорвет на куски.

Она сбросила с плеча потрепанный, видавший виды сверток, быстро, почти автоматически развязала его. Среди причудливых, отполированных до блеска инструментов и странных мерцающих кристаллов ее пальцы безошибочно нашли небольшой пузырек из матового темного стекла. Внутри медленно переливалась, мерцая внутренним светом, густая жидкость.

— Это больно, – предупредила она коротко и, не дожидаясь ответа, не глядя ему в лицо, вылила все содержимое пузырька прямо на раскаленный докрасна рубиновый камень.

Шипение было таким, словно на открытую рану вылили расплавленный свинец. Богдан взвыл, заглушая собственный вопль скрежетом зубов. Новая, острая, пронизывающая насквозь волна агонии накрыла с головой, смыла последние остатки сознания. Но сквозь нее, на самом дне, он почувствовал… не облегчение. Сдерживание. Упорство. Ярость «Груди» уперлась во что-то холодное, неумолимое, абсолютно чужеродное. Синее свечение померкло, сжалось, превратившись в ровную, невыносимо болезненную, но контролируемую пульсацию. Боль отступила от самого порога безумия, оставив после себя леденящую, выворачивающую наизнанку слабость и пустоту.

Он лежал на боку, весь мокрый от липкого, холодного пота. Девчонка стояла на коленях рядом, уже убирая пузырек. Ее лицо было сосредоточено, спокойно и отрешенно одновременно.

— Кто… ты… – просипел он, с трудом выплевывая слова, смешанные со слюной и кровью.

— Потом, – отрезала она, резко, по-звериному подняв голову. Ее глаза – глаза опытного зверолова, учуявшего опасность, – метнулись к концу улицы, вгрызаясь в клубящийся там туман. – Молчи. Они здесь.

Из переулка, словно из самой гущи теней, раздвигая толпу обезумевших от страха пьяниц и притихших торговцев, вышли трое. Высокие, под два метра, в длинных, потертых, ничем не примечательных плащах из грубой ткани. Но это не были нищие. Не воры. Они двигались слишком плавно, слишком синхронно, слишком… единообразно. Их лица скрывали глубокие, надвинутые на лоб капюшоны, но оттуда, из кромешной глубины, исходил слабый, мертвенный, безжизненный голубой отсвет.

Один из них, не говоря ни слова, медленно, с какой-то механической театральностью поднял руку. Из рукава соскользнуло, собралось в единое целое устройство, напоминающее причудливый гибрид арбалета и кристаллического аккумулятора. Кончик его засветился тусклым, но зловещим багровым заревом.

Народ на улице, еще секунду назад завороженно наблюдавший за разборкой, замер, а потом, как одно существо, ринулся врассыпную с визгами и криками. Шпана почуяла не свою, не понятную, а потому в тысячу раз более страшную опасность.

Девчонка – Марья – вскочила на ноги с готовностью сжатой пружины. Ее рука молниеносно рванулась за пазуху, к длинному, узкому предмету, обернутому грязной тряпкой. Богдан, сквозь застилавший глаза туман слабости и боли, увидел, как сквозь грубую ткань на мгновение пробился, пульсируя, тот же знакомый, ядовито-синий свет, что и у его «Груди».

— Встань, если не хочешь гнить здесь! – резко крикнула она ему через плечо, уже отскакивая за груду пустых ящиков. – Это не его люди! Это Сварожичи! Настоящие! Или те, кого он прислал!

Багровый сгусток энергии, горячий и плотный, со свистом прожег воздух ровно на том месте, где она только что стояла, и врезался в стену харчевни. Кирпичная кладка не взорвалась – испарилась, обратившись в пыль, оставив после себя идеально круглую, оплавленную по краям, дымящуюся дыру размером с тележное колесо. В нос ударил резкий, едкий запах озона, гари и расплавленного камня.

Адреналин – грязный, обжигающий, знакомый до тошноты – вновь вколотился в кровь, встряхнув сознание. Боль отступила, отползла в угол, оставив после себя чистейшую, животную ярость и леденящую пустоту. Его хотели добить. Здесь. В этой вонючей луже. Как какую-то падаль. Как последнее ничтожество.

С хриплым, переходящим в кашель рыком, больше похожим на звук заводимого с пол-оборота древнего дизеля, Богдан поднялся. Поднял с земли оторванную, все еще сжатую в кулак механическую руку с вмурованной в нее кувалдой. Тяжелая, уродливая, нелепая вещь. Но лучше, чем ничего.

Второй Сварожич – или человек в его обличье – плавно развернул свой ствол. На сей раз цель была очевидна. Багровый огонек на конце заурчал, набирая мощность.

И тут с крыши низкого сарая напротив, прямо над головами наемников, с грохотом посыпались столетиями гнилые черепицы и ржавые, прогнившие насквозь листы железа. Что-то маленькое, темное, металлическое упало в самую их середину и разорвалось не огнем, а ослепительной, выжигающей сетчатку белой вспышкой и оглушительным, давящим хлопком.

Светошумовая граната. Профессиональная работа.

Наемники, застигнутые врасплох, на мгновение застыли, дезориентированные. Их головами мотало, сенсоры, должно быть, зашкаливали, выводя на внутренние дисплеи хаос помех.

Из облака пыли и летящего мусора, поднятого обрушившимся хламом, на одного из них спикировала тень. Невысокая, гибкая, струящаяся, закутанная в плащ с капюшоном цвета грязной улицы. Тень приземлилась ему на плечи с кошачьей грацией, обвилась ногами вокруг шеи – Богдан услышал короткий, сухой, костный хруст, – и тут же, оттолкнувшись от падающего тела, исчезла в темном, зияющем проеме разбитого окна на другом конце улицы. Все заняло два мгновения. Тишину разорвал короткий, захлебывающийся, неестественно оборвавшийся предсмертный хрип. Один из наемников рухнул на землю, его голова была вывернута под невозможным углом.

Третий, оправившись быстрее других, развернулся, ведя стволом по крышам, сканируя местность, но там уже никого не было. Только ветер гулял по прогнившим кровлям.

Марья воспользовалась заминкой. Она выскочила из-за укрытия, и в ее руке блеснуло то самое устройство. «Стрела Перунова». Теперь оно было свободно от тряпок. Длинное, черное, матовое, поглощающее свет древко, по которому бежали, пульсируя, живые синие узоры – руны, вписанные в концентрические круги. На конце – не лезвие, а длинный, острый, отполированный до зеркального блеска кристалл, в недрах которого копилась, гудела сдерживаемая энергия.

Она не стреляла. Она сделала молниеносный выпад, как рапирист, и острый кристалл пронзил плащ второго наемника в районе спины, чуть левее позвоночника. Раздался негромкий, сухой хлопок, словно лопнул огромный пузырь, и тело затряслось в немых, жутких конвульсиях, окутанное снопом синих, жалящих искр. От него тут же потянуло запахом, горелой ткани и сгоревшей, оплавленной электроники.

Последний из наемников, ослепший, оглохший, но, видимо, все еще способный к бою на остаточных сенсорах, развернулся на звук, на запах гари. Его ствол заурчал, заряжаясь для очередного, уже слепого выстрела.

Богдан был уже рядом.

Он не помнил, как поднялся и пробежал эти несколько метров. Его вела слепая, животная ярость, ненависть – к ним, к себе, к этому городу, к этой железяке в груди. Он занес свою жуткую, окровавленную дубину – оторванную руку с кувалдой – и со всей силы, с хрипом, в который вложил всю накопленную за годы боль, обрушил ее на голову наемника.

Тот не издал ни звука. Шлем вместе с тем, что было под ним, сплющился с влажным, кошмарным, окончательным хрустом. Тело замерло на секунду, застыв в неестественной позе, и тяжело, как мешок с гвоздями, рухнуло наземь.

Тишину нарушал только тяжелый, хриплый, прерывистый храп Богдана. Он стоял, опираясь на свою дубину, весь в брызгах чужой крови и масла. Боль вернулась, но теперь она была тупой, фоновой, привычной, как старый шрам. Смертельная усталость валила с ног, зовя обратно в забвение.

Он посмотрел на девчонку. Та стояла, опустив «Стрелу», но не убирая ее, оглядывая улицу быстрыми, профессиональными взглядами, оценивая углы, тени, возможные подходы. Ее грудь вздымалась ровно и глубоко, без паники.

— Кто ты? – снова выдавил он, выплевывая на камни сгусток крови. – И что ты сделала?

— Тот, кому ты сейчас нужен, – ответила она, не глядя на него, продолжая сканировать округу. – И кому ты, судя по всему, тоже. Они пришли по моему следу. Но теперь, после этого, – она мотнула головой в сторону трупов, – ты в их списках. Красным по белому. Наравне со мной.

Сверху, с карниза полуразрушенного здания, донелся спокойный, нарочито медленный, почти театральный хлопок в ладоши. Механический, абсолютно безэмоциональный, лишенный каких-либо модуляций голос прозвучал оттуда, сверху:

— Эффектно. Грязно, нерационально, расточительно, но… эффектно. Поздравляю, выжили. Пока что. Драгоценное сырье еще не угробили друг друга.

На острый конек крыши низкого сарая бесшумно, как призрак, приземлилась та самая тень в плаще. Теперь Богдан разглядел ее лучше. Плащ скрывал все – и фигуру, и движения. Ни лица, ни рук видно не было. Только две тусклые, холодные точки света в глубине капюшона, два невидящих объектива.

— «Ворон», – произнесла Марья, и в ее голосе не было ни удивления, ни страха, лишь усталое, обреченное узнавание. Словно она ждала этого. Словно это была лишь следующая, предопределенная ступень падения.

— К вашим услугам, – склонил голову незнакомец. – Вижу, товар не испорчен. Цельный. И даже приобрел… интересное дополнение. – Его сияющие точки-«глаза» на секунду остановились на Богдане, будто сканируя его. – Поздравляю с приобретением. Хоть и несколько… экстравагантным.

— Говори дело, – отрезала Марья, наконец убирая «Стрелу» за спину, под одежду, но ее поза оставалась собранной, готовой к удару.

— Дело простое, пташки. Сидеть здесь, любоваться на творение рук своих – значит дожидаться следующей, уже куда менее сентиментальной партии охотников. Уже не таких кустарных, как эти поделки, – он мотнул головой в сторону трупов, – а серийного, фабричного литья. У меня есть… транспорт. Быстрый. И координаты. Место, где эта груда старого, но ценного железа, – он кивнул на Богдана, – может получить шанс не развалиться на ходу. А этот хрупкий сосуд с весьма опасной тайной, – взгляд перешел на Марью, – может найти временное, но надежное убежище. Взамен – небольшое приключение. Сущий пустяк. Незаметное проникновение. Точечное извлечение. Старая как мир история. Ну, или почти как мир.

Богдан с немой, клокочущей ненавистью посмотрел на него, потом на девчонку, на разбросанные вокруг трупы, на свою все еще дымящуюся, но уже молчащую грудь.

Бежать. Оставить все это. Найти самое глубокое, самое вонючее подполье, самый крепкий, выжигающий память самогон и напиться до той самой, желанной, безразличной черноты. До небытия.

Но он посмотрел на дымящуюся дыру в стене. На испарившийся кирпич. Он представил, что будет с этим городом, со всей этой грязной, вонючей, ни на что не годной, но ЖИВОЙ вольницей, если такие вот «наемники» начнут ходить тут стаями. По приказу князя Ярослава. По приказу того, кто посмел назвать этот кошмар «благодатью».

И он представил свою «Грудь Перунову», которая в следующий раз уже не остановится. Она сожжет его изнутри, не оставив даже пепла, и он умрет здесь, в грязи, как последнее животное, так и не поняв, зачем все это было.

Он выпрямился во весь свой немалый рост, с трудом, со скрежетом оторвав от земли свою дубину-кувалду.

— Веди, – прохрипел он, глядя на «Ворона» пустыми, уставшими от всего глазами. – Только предупреди, где по дороге можно выпить. А то я сейчас рухну, и твои желания пойдут к чертям.

Марья молча, без возражений кивнула, наконец полностью убирая «Стрелу» с глаз долой.

«Ворон» беззвучно спрыгнул с крыши, словно у него не было ни костей, ни веса.

— Следуй за вороном, – его механический голос прозвучал почти насмешливо, призрачно растворяясь в тумане. – И постарайтесь не угробить друг друга по дороге. Вы слишком ценное, уникальное сырье, чтобы терять вас так глупо и бессмысленно.

Он растворился в темном, узком проходе между двумя облупленными зданиями, словно его и не было. Они пошли следом – хромающий, покрытый кровью, грязью и копотью великан с окровавленной кувалдой и худая, девчонка с глазами старой, уставшей от войны женщины. Похороны «Древа Вечного» и всего, что было до, окончательно завершились. Начиналась охота.

Глава 3 Шрам часового.

Путь к болотам занял три дня. Три дня бесконечной, утомительной дороги через выжженные солнцем степи, где единственными признаками жизни были ящерицы с металлическими чешуйками на спинах да стаи крикливых степных воронов с медными клювами. Солнце палило немилосердно, заставляя воздух дрожать маревами над раскалённой землёй.

Богдан молча страдал. Каждый шаг отзывался болью в повреждённых суставах, а «Грудь Перунова» напоминала о себе тупым, ноющим жжением. Он пил тёплую, отдающую бурдюком воду и молча проклинал всё на свете — Ярослава, «Ворона», свою сломанную жизнь и эту бесконечную дорогу.

Марья, напротив, шла легко и молча, но её глаза постоянно следили за горизонтом, а пальцы то и дело касались скрытой под одеждой «Стрелы». Она почти не спала, проводя ночи в неглубокой медитации, прислушиваясь к ночным звукам степи и тихому гулу артефакта.

«Ворон» же был как всегда немногословен. Он шёл впереди, его тёмная фигура почти не выделялась на фоне выжженного пейзажа. Лишь изредка он останавливался, чтобы свериться с каким-то древним прибором, похожим на бронзовый компас с вращающимися руническими кругами.

На третий день пейзаж начал меняться. Воздух стал влажным и тяжёлым, а под ногами вместо сухой, потрескавшейся земли появилась влажная, мягкая почва. Ветер донёс первые запахи гниения и влажной земли.

— Близко, — впервые за несколько часов нарушил молчание «Ворон», останавливаясь на небольшом холме. — Впереди Топь Мертвых Снов. Будьте готовы.

Богдан мрачно хмыкнул, вытирая пот со лба. — К чему готовиться? К комарам и вонючей грязи?

— К тому, что не всё здесь — просто грязь и вода, — холодно ответил «Ворон». — Топь помнит. И напоминает.

Марья внимательно смотрела на расстилающуюся перед ними бескрайнюю болотистую равнину. — Что она может нам напомнить?

«Ворон» повернулся к ней, и в его безэмоциональном голосе послышались странные нотки. — То, что вы предпочли бы забыть. Утраты. Ошибки. Боль. Она питается ими.

Богдан громко хмыкнул. — Чушь собачья. Болото как болото. Воняет и всё.

— Возможно, — «Ворон» снова повернулся к топи. — Увидим.

Спуск в болото был тяжёлым. С каждым шагом земля становилась всё более зыбкой, ноги увязали в мягком, вязком грунте. Воздух наполнился густыми, тяжёлыми запахами — цветущих ядовитых растений, гниения, сероводорода и чего-то ещё, металлического и едкого.

Вскоре они достигли первых настоящих топей. Вода здесь была чёрной и непрозрачной, покрытой зеленоватой пеной и пузырями газа. Странные, бледные цветы на длинных стеблях покачивались на лёгком ветру, издавая тихий, похожий на шёпот звук.

— Не прикасайтесь к воде, — предупредил «Ворон». — И не смотрите в неё слишком долго.

Богдан уже хотел было съязвить в ответ, но его взгляд упал на чёрную воду, и слова застряли в горле. В тёмной поверхности на мгновение мелькнуло отражение — но не его собственное, а кого-то другого. Молодого мужчины в доспехах дружинника, с ясными глазами и улыбкой, которую Богдан не видел много лет. Андрей...

Он резко отдернул голову, сердце бешено заколотилось. — Что это было? — хрипло спросил он.

— Топь показывает то, что хочет видеть, — ответил «Ворон», не оборачиваясь. — Или то, что вы сами не можете забыть.

Марья тоже видела что-то в воде — мелькание белых монастырских стен, лица сестёр, матушку Агафью... Она сжала «Стрелу» под одеждой, и артефакт ответил ей тёплой, успокаивающей пульсацией.

Шли они медленно, с трудом пробираясь по редким твёрдым участкам, которые с поразительной точностью находил «Ворон». Болото казалось бесконечным, однообразный пейзаж топей, чахлых деревьев и тумана угнетал и лишал ощущения времени.

Несколько раз они слышали странные звуки — то далёкий печальный зов, похожий на чьё-то страдание, то тихий смех, доносящийся прямо из тумана. Один раз из воды показалась бледная, почти прозрачная рука, которая схватила Богдана за ногу. Он с проклятием отшвырнул её своим имплантом, и конечность бесшумно исчезла в чёрной воде.

— Не обращайте внимания, — сказал «Ворон». — Они не могут причинить реального вреда. Только напомнить.

— Напомнить о чём? — спросила Марья, всё ещё чувствуя ледяное прикосновение той руки.

— О том, что у всего есть цена, — ответил «Ворон». — И что некоторые долги никогда не бывают оплачены до конца.

Болото не просто существовало — оно дышало. Тысячелетия геотермального брожения и разложения выварили из его недр густой, ядовитый бульон, где пузыри сероводорода лопались с тихими, похожими на предсмертные хрипы звуками. Воздух висел плотным, пропитанным кислой вонью саваном, скрывая серое, безразличное небо. Струи пара, словно души забытых утопленников, извивались между скрюченными остовами деревьев, чьи ветви-кости тянулись к небу в немой мольбе.

«Ворон» скользил впереди, призраком, едва возмущая мутную воду. Его плащ из ткани, поглощающей свет, не хлюпал и не цеплялся за коряги. Он был частью этого мёртвого ландшафта. Его молчание давило сильнее болотной топи.

Богдан ковылял следом, каждый шаг отдавался в мозгу раскалённой болью. Левая нога, сращённая со стальным штифтом, ныла глухо, правая увязала в жиже по колено. Но это была лишь фоновая музыка к симфонии агонии, звучавшей в его груди. «Грудь Перунова» после зелья Марьи затихла, но не уснула. Она была раскалённым булыжником, вмурованным в плоть, и её тупая, назойливая пульсация обещала: следующий приступ будет последним. Он волочил за собой свою жуткую дубину — оторванную механическую руку с намертво вкованной в кулак кувалдой. Тяжёлая, уродливая вещь, но она давала хоть какую-то опору в этом мире, лишённом твёрди.

Марья шла сзади, её чувства, обострённые годами медитаций и внезапно обрушившейся реальностью, были натянуты как тетива. Она слышала каждый хлюпающий шаг Богдана, каждый скрип его имплантов, кожей ощущала на себе невидимый, оценивающий взгляд «Ворона». Её пальцы нервно перебирали край одежды, нащупывая скрытый холод «Стрелы Перуновой». Древний артефакт отзывался смутным, тревожным гулом, словно чувствуя скверну, пропитавшую это место до костей. Он чувствовал нечто большее. Нечто старое и спящее.

— Куда ты нас, пустошь, ведёшь? — голос Богдана прорвался сквозь сцепленные зубы, хриплый, прожжённый гарью и самогоном. — На ужин болотным чертям? Иль просто тропу для самоубийц протоптал?

«Ворон» не обернулся. Его голос, лишённый тембра и тепла, прозвучал прямо перед ними, будто исходя из самой мглы. — Кратчайший путь к спасению редко устилают лепестками огнецветов, Лютич. «Часовой» блюдёт свои владенья. А его болото — страж куда надёжнее любого караула из плоти и крови. Если, конечно, твоя плоть его переживёт.

— «Часовой»? — переспросила Марья. Её тихий голос резал сырую мглу, словно отточенный скальпель.

— Осколок былого, — отозвался «Ворон». — Как и многие в сём мире. Только его былое… прогнулось под ним и не отпускает.

Они выбрались на островок относительной твёрди — гигантскую плиту из чёрного базальта, полупогружённую в трясину и поросшую синеватым, фосфоресцирующим мхом. Светильники-грибы, вмурованные в камень древними мастерами, мерцали тускло, словно глаза спящего зверя. В центре плиты зиял провал — не пещера, а рукотворный вход. Облицовка из потускневшего металла, оплавленные и развороченные корнями стены. Руины эпохи «Старых Богов».

— Стоять, — скомандовал «Ворон», замирая у входа. Его сенсоры-глаза, две тусклые точки в глубине капюшона, замерли, вышаривая тьму. — Он знает.

Тишина обрушилась, густая, давящая. Лишь бульканье топи да пронзительный писк слепых насекомых нарушали её. Потом из чёрного зева проёма донеслось. Не скрежет. Не рев. Глухой, размеренный, металлический скрип-скрежет. Словно огромная, проржавевшая шестерня в сердцевине мира безуспешно пыталась провернуться, заставляя содрогаться всё вокруг.

И запах. Сладковато-приторный, тошнотворный дух гниющей плоти, вперемешку с озоном и гарью перегретого металла.

Из тьмы выползло оно.

Когда-то это было человеком. Теперь же это была пародия, слепленная из обломков технологий и того, что от него осталось. Существо под три метра, оно передвигалось на четырёх механизированных, ковыляющих конечностях, сродни сваям старого крана, вросшим в тело. Его торс был закован в панцирь из ржавых металлических пластин, стянутых толстыми пучками проводов, по которым сочилась маслянистая «ихор»-жидкость. Лицо отсутствовало. На его месте зияла вертикальная щель, обрамлённая обугленной, мёртвой плотью, из которой и доносился тот самый скрежещущий звук. А вместо глаз пылали два неровных, мерцающих багровых огня. В одной из его рук-манипуляторов, больше похожей на клешню чудовищного рака, оно сжимало древний, но всё ещё грозный ствол тепловой пушки, оплетённый костлявыми пальцами мёртвой плоти.

— Часовой, — без тени эмоций констатировал «Ворон». — Стража периметра. Видно, его забыли деактивировать. Иль он сам отказался.

Чудовище издало звук, сродни короткому замыканию в речевом модуле, и его багровые «очи» сфокусировались на них. Клешня с оружием медленно, со скрипом, поднялась.

— Марья, свет! Богдан, левый фланг! — скомандовал «Ворон», и его плащ вдруг сбросил камуфляж. На предплечьях щёлкнули и встали в боевое положение компактные арбалетные блоки. — Не дай ему сфокусироваться!

Марья не стала тянуть «Стрелу». Её пальцы выхватили из свёртка один из кристаллов-«хранителей» — небольшой, отполированный камень дымчатого кварца. Она что-то быстро прошептала, проводя по нему пальцем, и швырнула его вперёд. Кристалл, пролетая над головой «Часового», вспыхнул ослепительно-белым, слепящим светом, на миг превратив ночь в день.

Монстр взревел — настоящим, животным, полным боли и ярости ревом. Его сенсоры, должно быть, взвыли от перегрузки. Он отшатнулся, его манипуляторы затряслись.

Этого мгновения хватило Богдану. Боль, страх, ярость — всё это слилось в один знакомый, грязный коктейль. Он рванул за спусковой крючок в своей душе. Щелчок. «Грудь Перунова» ответила ему волной адского огня, выжигающего душу, но вместе с ней пришла и сила. С рыком, больше похожим на звук рвущегося металла, он рванулся влево, обходя монстра, и со всей дури всадил свою самодельную дубину-кувалду в ближайшую «ногу» твари.

Лязг был оглушительным. Искры, куски ржавого металла и брызги масла полетели во все стороны. «Часовой» закачался, издавая пронзительный, визжащий звук, но не упал. Его клешня, движимая слепой яростью, метнулась в сторону Богдана.

И тут в дело вступил «Ворон». Два тихих пш-пш разрезали воздух. Два болта с острыми наконечниками, тянущие за собой тонкие, почти невидимые провода, впились в броню «Часового» — один в плечо, другой в основание тепловой пушки. «Ворон» рванул на себя, и провода натянулись, как струны. Движение монстра захлебнулось, оружие отвело в сторону.

— Марья, теперь! — крикнул «Ворон», его механический голос впервые выдал напряжение.

Марья уже была в движении. «Стрела Перунова» была в её руках, освобождённая от тряпок. Синие руны на древке пылали яростным, нетерпеливым светом. Она не стреляла. Она знала — против такой массы энергетический выстрел мог быть поглощён или отражён. Она, как и в переулке, сделала молниеносный выпад. Острый кристалл на конце «Стрелы» пронзил воздух и вонзился в ту самую щель на «лице» монстра.

Раздался не взрыв, а нечто худшее. Глухой, сосущий хлюп, смешанный с треском ломающейся оптики и шипением короткого замыкания. «Стрела» вошла глубоко. Багровый свет в «глазах» твари погас, сменившись судорожными, хаотичными вспышками белого и синего. Из щели повалил едкий чёрный дым. «Часовой» затрясся в последних, неконтролируемых конвульсиях, его конечности беспомощно забились по грязи.

Богдан, всё ещё ведомый яростью и болью, уже заносил кувалду для следующего удара.

— Стой! — резко скомандовала Марья. — Он уже мёртв. Добьёшь — рванёт.

Богдан замер, его грудь дико вздымалась, синее свечение лилось сквозь прожжённую ткань, освещая его перекошенное болью и злобой лицо. Он с трудом, сквозь красную пелену, заставил себя отступить.

Конвульсии стихли. Монстр замер, превратившись в просто груду металла и плоти, окутанную дымом. Тишину снова нарушало лишь бульканье болота.

Боль в груди Богдана, лишённая цели, снова накатила с утроенной силой. Он рухнул на одно колено, упираясь кулаком в липкую землю, с трудом сдерживая стон. Мир поплыл.

К нему подошла Марья. В её глазах не было ни жалости, ни страха. Был всё тот же холодный, оценивающий взгляд. — Держись, — сказала она, уже доставая тот самый пузырёк. — Сердечник снова на грани. Ещё одна такая вспышка…

— Знаю, — проскрежетал он, выплёвывая на землю слюну с примесью крови. — Знаю, чёрт возьми… Лучше б там и остался…

Она вылила ему на грудь остатки жидкости. Боль сменилась леденящим холодом, проникающим до самых костей, и Богдан едва не потерял сознание от контраста.

«Ворон» тем временем подошёл к мёртвому «Часовому». Он что-то отщёлкнул на своём предплечье, и тонкий, игловидный щуп выдвинулся и вонзился в корпус монстра. — Интересно, — проговорил он. — Не просто автомат. Остатки сознания. Когнитивные функции отключены, но моторные и оборонительные импринты сохранены. Он не просто охранял. Он чувствовал. Боль. Одиночество. Ярость. Долгие, долгие годы. — Он выдернул щуп. — Жестокий способ стеречь границу.

— Чью границу? — спросила Марья, убирая пузырёк.

— Границу между тем, что было, и тем, что принёс Ярослав, — «Ворон» повернулся к ним. Его маска-лицо была нечитаема, но в голосе впервые прозвучала тень чего-то, похожего на усталость. — Это был один из первых. Доброволец. Один из тех, кто поверил князю в начале. Пока «Сердце Сварога» не стёрло его разум, оставив лишь долг. Живое предупреждение о том, что несёт нам «благодать» Светоносного.

Он указал на тёмный проём. — Внутри. Там мы сможем передохнуть. И я получу то, зачем мы сюда пришли.

Они вошли внутрь. Это было небольшое, круглое помещение, очевидно, часть большего комплекса, обрушившегося и поглощённого болотом. Стены были испещрены потухшими руническими схемами и гигантскими панелями с мёртвыми экранами. Воздух был спёртым, но сухим. Пахло озоном, пылью и смертью.

«Ворон» подошёл к центральной консоли. Его пальцы — настоящие ли, или тоже часть маскировки — побежали по клавишам, набирая какой-то сложный код. Загорелся один из экранов, выхватывая из тьмы его безэмоциональную маску.

— Что ты ищешь? — спросила Марья, прислонившись к стене. Она чувствовала усталость, но не показывала её.

— Подтверждение, — ответил «Ворон». — И оружие. Ярослав не просто строит армию. Он переписывает саму реальность. Его «Сварожичи» — не просто солдаты. Это живые жертвоприношения, энергия которых питает «Сердце» и позволяет ему простирать свою волю всё дальше. Он ищет «Узлы Силы» — места, где кора мира истончена, и энергия «Старых Богов» выходит на поверхность. Чтобы подключиться к ним. Этот комплекс был одним из таких узлов. Слабым. Он уже почти иссяк. Но журнал системы… он фиксировал энергетические всплески. Попытки подключения.

На экране поплыли столбцы шифрованных данных, схемы, карты. — Он уже нашёл три. Четвёртый… — «Ворон» остановился, увеличив часть карты. — «Перунов Утес». Древний храм-арсенал. Как мы и предполагали.

— Значит, нам туда, — тихо сказала Марья.

— Значит, ему туда, — поправил «Ворон». — А нам — успеть до его прихода. Или встретить его там. — Он извлёк из консоли небольшой кристаллический шпиндель. — Данные о протоколах безопасности «Сварожичей». Их слабые места. Маленькая брешь в броне нового бога.

Богдан, сидя на корточках в углу, поднял на него мутный от боли взгляд. — И что? Ты думаешь, это нас спасёт? От всего этого? — он мотнул головой в сторону выхода, где лежал мёртвый «Часовой».

«Ворон» повернулся к нему. Его сенсоры-глаза сузились. — Нет, Лютич. Это не спасёт. Это даст шанс нанести удар. Единственное, что имеет значение в этой войне, — возможность сделать следующий шаг. И нанести следующий удар. Пока не умрёшь или не победишь. Вам нужно решить, готовы ли вы к этому. Оба.

Он посмотрел на Марью, потом на Богдана. — Отсюда до «Утеса» — три перехода. Через земли, где любят охотится люди Ярослава. Решайте быстро. У нас мало времени.

Он вышел наружу, оставив их в мёртвой тишине древнего бункера, вдвоём с грузом принятых и ещё не принятых решений, под мерцающий свет экрана, показывавшего путь к следующей битве.

Глава 4 Стеклянные демоны.

Топь Мертвых Снов, казалось, не желала отпускать их. Ее цепкие, невидимые пальцы из запаха гниения и влажной плесени тянулись за ними, цепляясь за подол плаща Марьи, за потрескавшиеся голенища сапог Богдана. Они молча шли гуськом за бесшумной, скользящей тенью «Ворона», и лишь хриплое, свистящее дыхание Богдана нарушало гнетущую тишину, сменившую бульканье и шепот болота.

Воздух резко переменился. Влажная, обволакивающая духота сменилась сухой, колючей, и едкой металлической пыльцой, которая хрустела на зубах и забивала ноздри. Земля под ногами из мягкой, вязкой жижи превратилась в твердую, неровную поверхность, усыпанную мелкой, острой крошкой. Богдан споткнулся, едва удержав равновесие, и посмотрел под ноги. Это был не песок и не камень. Мириады мельчайших, шероховатых на ощупь осколков, переливающихся в тусклом свете серого неба радужными бликами. Стекло.

Они вышли на Стеклянную Пустошь.

Пейзаж был сюрреалистичным и пугающим. На многие версты простиралась равнина, будто усыпанная гигантскими алмазами неправильной формы. Но это было не богатство — это было опустошение. Вздымались причудливые, оплавленные пики, похожие на застывшие в агонии волны; лежали груды стеклянных обломков, в которых угадывались очертания скелетов древних механизмов; зияли черные провалы, уходящие в непроглядную мглу. Воздух над раскаленными на солнце участками дрожал маревами, искажая и без того безумные очертания этой земли.

«Ворон» замер, его сенсоры-глаза, скрытые в глубине капюшона, медленно поводили из стороны в сторону, сканируя местность.

— Здесь не останавливаемся, — его голос, лишенный тембра, прозвучал особенно громко, разрезая гнетущее безмолвие. — Песок сплавило в стекло в одну ночь. Гроза «Старых Богов». Ни воды, ни укрытия. И… эхо. Сильное.

Богдан лишь хрипло крякнул, с ненавистью глядя на бескрайнюю, негостеприимную гладь. Каждый его шаг отдавался в костях тупым, знакомым эхом. «Грудь Перунова» была тиха, но это была тишина затаившегося зверя, тишина натянутой до предела струны, готовой лопнуть от малейшей вспышки эмоций. Он с силой дернул пробку своей походной фляги, сделанной из отполированного рога какого-то вымершего степного зверя, и сделал долгий глоток. Вода была теплой, отдавала кожей и легкой затхлостью. Она не утоляла жажду — та была глубже, на уровне души. Жажда забвения, которую не могла утолить ни одна фляга в этом мире.

Марья шла, сжимая в кармане плаща холодное, пульсирующее древко «Стрелы». Артефакт вел себя странно с самого момента их выхода из Топи. Его привычный, убаюкивающий, почти живой гул сменился на прерывистый, тревожный, словно бы он настраивался на какую-то невидимую, искаженную волну. Руны на его поверхности вспыхивали тусклым, болезненным синим светом без всякой ее команды, освещая изнутри ткань обмотки. Он чувствовал что-то. Что-то близкое и враждебное.

Они шли несколько часов, и с каждым шагом напряжение росло. Солнце, блеклое и холодное за плотной пеленой высоких облаков, клонилось к горизонту, отбрасывая длинные, уродливо искаженные тени от стеклянных пиков и оплавленных скульптур, когда-то бывших техникой «Старых Богов». Ветер, ранее молчавший, поднялся и заныл, засвистел в бесчисленных стеклянных ущельях и трещинах. Этот звук был не похож на обычный ветер. Он был мелодичным и пронзительно-печальным одновременно, словно плач тысяч потерянных душ, застывших в стекле.

— Ночью здесь нельзя, — Марья произнесла это скорее для себя, ощущая, как по спине пробегают ледяные мурашки. — Нужно укрытие.

«Ворон», не оборачиваясь, кивнул. Его черный плащ колыхался порывами этого неестественного ветра.

— Впереди. Расщелина. Старая сейсмостанция «Старых Богов». Стенки из сплавленного базальта. Демоны Пустоши не любят этот камень. Он… глухой для них.

Они нашли его — черный, как провал в ночи, зев в зеркальной стене стеклянной пустоши. Вход был узким, словно созданным не природой и не людьми, а чьим-то целенаправленным, сокрушительным ударом. Внутри пахло пылью, сухостью и странным, почти осязаемым покоем, резко контрастирующим с внешним безумием.

«Ворон» первым скользнул внутрь, его движения были плавными и уверенными. Он сбросил с плеча свой ранец, и его длинные, ловкие пальцы извлекли компактное устройство из матового черного металла. Оно было усыпано мелкими руническими насечками и светящимися точками. Он установил его на землю у входа и прикоснулся к центральной кнопке. Раздалось тихое, противное на слух, вибрирующее гудение.

— Отпугиватель частот, — пояснил он, отвечая на немой вопрос Марьи. — Создает помеху. Местным… фантомам сложнее сфокусироваться.

Богдан, не говоря ни слова, с облегчением рухнул на сложенную попону у дальней стены, с трудом сдерживая стон. Он скинул с плеч тяжелый сверток с припасами, и тот с глухим стуком упал на каменный пол. Марья, превозмогая всепоглощающую усталость, заставила себя осмотреть убежище. Помещение было небольшим, круглым, явно рукотворным. Стены были гладкими, как будто отполированными гигантским тепловым лучом. По периметру стояли груды непонятного оборудования «Старых Богов» — черные ящики с потухшими экранами, сплетения толстых оплетенных кабелей, похожих на застывших металлических змей, странные кресла с полуистлевшими ремнями. Все было покрыто толстым, мягким слоем вековой пыли.

Достав из свертка «Стрелу», она снова ощутила ее неровную, тревожную пульсацию. Руны на древке вспыхивали теперь в такт не ее сердцебиению, а этому завывающему, проклятому ветру снаружи.

— Что с ней? — хрипло, не открывая глаз, спросил Богдан. Его лицо было серым, изможденным.

— Не знаю, — честно ответила Марья. — Она никогда так себя не вела. Чувствует что-то. Что-то очень близкое и… чужое.

— Узел Силы, — без эмоций отозвался «Ворон». Он не присоединялся к ним, оставаясь у входа, как страж, вглядываясь в наступающие сумерки Пустоши. — Стеклянная Пустошь — это не просто шрам. Это незаживающая рана на теле мира. Место, где «Старые Боги» провели рискованный опыт со временем и реальностью. Что-то пошло не так. Энергия здесь не ушла, не рассеялась. Она… искривлена. Застряла в петлях времени, в самих осколках. Она не гаснет, она болеет. «Стрела» твоя реагирует на этот резонанс. На боль этого места.

Он медленно повернул к ним свою маску. Две тусклые точки-сенсоры были похожи на глаза хищной птицы в темноте.

— Будьте готовы. Эта энергия не питает. Она не дает силы. Она выворачивает наизнанку. Как лихорадка, что поднимает со дна души всю грязь. Она показывает то, что внутри. То, что вы носите с собой и стараетесь забыть. И она дает этому голос. И форму.

Первый удар приняла на себя Марья. Она проверяла, насколько надежно устройство «Ворона» перекрывает вход, как вдруг ее слух сквозь противный гул достигло знакомое, теплое, уютное позвякивание. Малый монастырский колокол. Сзывает к вечерней молитве. К трапезе. Звук был таким ясным, таким реальным, что у нее перехватило дыхание. Она обернулась. И застыла, онемев от ужаса и щемящей тоски.

Не было ни пыльного бункера «Старых Богов», ни безэмоциональной фигуры «Ворона», ни стонащего от боли Богдана.

Под ногами были отполированные до зеркального блеска темные плиты пола трапезной «Древа Вечного». Воздух был густым и теплым, пропитанным ароматами свежеиспеченного ржаного хлеба с тмином, тушеной репы с грибами,и сладковатым духом сушеных яблок. Из высоких, арочных окон лился нежный, золотой свет уходящего дня. Он падал на длинные дубовые столы, за которыми сидели сестры в скромных серых одеяниях. Слышался сдержанный, довольный гул голосов, счастливый, беззаботный смех молодых послушниц. И сквозь него — спокойный, размеренный, полный неземной мудрости голос матушки Агафьи: «Иди ко мне, дитя мое. Покажи свои успехи. Пусть старшие увидят, как растет наша новая надежда».

Сердце Марьи сжалось от боли, острой и сладкой одновременно, переполнившей ее до краев. Она сделала шаг вперед, и ее губы сами собой сложились в улыбку, а на глаза навернулись предательские слезы. Она протянула руку, чтобы коснуться спинки знакомой скамьи…

И ощутила на тыльной стороне ладони жар. Жар? Она медленно, непонимающе посмотрела на свою кожу. На ней лежал нежный, серый пепел. Не песок. Пепел.

Идиллическая картина дрогнула, поплыла, как изображение на воде, в которую бросили камень. Лицо матушки Агафьи, такое доброе и спокойное, исказилось внезапной гримасой чистого, животного ужаса. Из ее уст, обычно произносивших молитвы или слова утешения, вырвался не крик, а оглушительный, раздирающий душу рев турбин «стального коршуна», впивающийся в барабанные перепонки. Стены трапезной не рухнули — они испарились в ослепительной, бело-синей вспышке плазменного заряда, обнажив кровавое, задымленное небо и дымящиеся, обугленные руины всего, что она любила.

Вместо мирного гула голосов — один, пронзительный, полный нечеловеческого ужаса и боли визг, который она узнала бы из тысячи. Сестра Евдокия. Та, чей ангельский голос заставлял плакать самых суровых воинов-монахов во время литургии. И запах. Тот самый, вонзившийся ей в память навечно. Запах гари, расплавленного камня и едкой вони серы.

Марья отшатнулась, наткнувшись спиной на холодную, шершавую базальтовую стену реального бункера. Она снова была там. Дыхание перехватило, в груди кололо, как будто она пробежала десять верст без остановки. По ее щекам текли горячие, соленые слезы, оставляя чистые дорожки на лице, испачканном пылью и копотью. Она судорожно сглотнула ком в горле, вжавшись в камень, пытаясь найти в нем опору. Это было не воспоминание. Это было здесь. Сейчас. Она чувствовала тот жар на лице, слышала тот визг, вдыхала тот запах.

— Держись, — ее собственный шепот прозвучал хрипло и чуждо. — Это не настоящее. Это скверна. Скверна этого места.

Но голос Агафьи снова зазвучал у нее в ухе, тихий, прерывистый, полный любви и невыносимой боли: «Зачем ты сбежала, дитя мое? Зачем оставила нас гореть? Мы верили в тебя. Я верила. Твоя вера, твоя преданность Знанию… оказались слабее куска железа? Слабее страха?»

Марья зажмурилась, изо всех сил сжимая «Стрелу» так, что древко впивалось в ее ладонь, оставляя красные следы. «Нет. Нет. Я понесла Знание. Я спасла то, что было важнее нашей жизни. Я исполняю долг!» — мысленно кричала она призраку.

«Какой долг важнее жизни тех, кто тебя любил?» — нашептывал голос, и в нем слышалось леденящее душу разочарование. «Ты сбежала в темноту, как крыса. И теперь тащишь за собой этого полусломанного урода, этого злобного зверя в железной клетке, надеясь, что его ярость спасет тебя? Это твой план? Это наследие «Древа Вечного»?»

— Молчи… — выдохнула Марья, чувствуя, как ее собственная ярость, ярость на несправедливость этих слов, начинает пульсировать в такт «Стреле». — Ты не она… Ты не она…

Богдан сражался со своим адом молча, как и подобает зверю, загнанному в угол.

Он не видел красочных картин. Он чувствовал. Сначала — знакомое, давящее, уютное давление лат на плечах. Тяжесть добротного, простеганного поддоспешника. Запах конского пота, продубленной кожи, льняного масла для кольчуги и легкий, едкий дух походного костра. Гулкий, мерный топот десятка копыт дружины за спиной. Доверие. Сила. Братство. Андрей, — пронеслось в его голове с теплой волной. Его друг. Его щит. Его правая рука. Они углубились в Долину Молчаливых Камней. Слишком тихо. Слишком пусто. И от этого — тревожно.

Потом пришел запах — сладковатый, приторный, химический. «Сонная трава», которую дикие племена и разбойничьи шайки использовали для усыпления часовых или всей вражеской стоянки. Он резко повернул голову, пытаясь уловить направление, и его рука потянулась к мечу. Он открыл рот, чтобы крикнуть предупреждение, поднять тревогу…

Но его голос утонул в нарастающем, предательском свисте десятков арбалетных болтов. И они летели не из зарослей по сторонам тропы. Они летели из-за спины. С того направления, где должна была быть его тыловая охрана. Где должен был быть Андрей.

Удар предательства. Острый, ледяной кинжал, вонзившийся между лопаток и парализующий не тело, а душу. И сразу за ним — обжигающая, разрывающая плоть боль. Настоящая. От копья, вонзившегося ему в бок, под ребра. Он рухнул с коня, захлебываясь собственной кровью, теряя сознание от шока и боли, и в последние секунды ясности видел, как его люди, его братья, гибнут в идеально подготовленной ловушке, расстреливаемые с двух сторон. И видел Его. Андрея. Стоящего рядом с предводителем бандитов — усатым дикарем в волчьих шкурах. Андрей смотрел на него не с ненавистью или злорадством. С холодным, пустым, почти скучающим взглядом. И его губы, казалось, шептали: «Прости, Богдан. Они заплатили вперед. Золотом. Мне нужны были деньги. Новая жизнь. Ты же понимаешь? Все имеет свою цену. И твоя жизнь, и моя дружба».

И тогда, в тот самый миг, в кровавом хаосе и невыносимой боли, родилась та самая «Грудь Перунова». Не та железяка, что сейчас пожирала его изнутри. А та, первородная, всепоглощающая ярость. Желание сжечь дотла весь этот прогнивший, подлый мир, стереть с лица земли эту несправедливость, эту боль, это предательство. Он выжил тогда чудом, искалеченный, полумертвый, но с этой раскаленной, обугленной ненавистью в груди, ставшей его новым, проклятым сердцем.

И сейчас, в бункере, эта ярость проснулась. «Грудь Перунова» в его теле взревела, вырываясь из-под контроля. Нестерпимая, обжигающая душу боль ударила по нервным окончаниям, выжигая все на своем пути. Он зарычал, низко, по-звериному, заскрежетал зубами, упираясь окровавленными кулаками в холодный, пыльный пол. Перед ним, ясный как день, стоял Андрей. Молодой, улыбающийся своей обаятельной, глупой улыбкой, с окровавленным ножом в руке. Капли Богдановой крови медленно стекали с клинка на траву.

«Смотри, Богдан, во что ты превратился, — говорил призрак с неподдельной, леденящей душу жалостью в голосе. — Ходячая помойка. Гора ржавого железа и выжженной плоти. Ты мстил всем все эти годы, всем подряд, но мстил не тем. Это не я убил твою дружину, твое братство. Это твоя собственная ярость. Твое нежелание увидеть правду. Твое нежелание простить. Не меня — себя. Ты сам себя загнал в эту железную клетку. Ты сам превратил себя в монстра. Я всего лишь взял деньги. А ты… ты взял и возвел свое горе в абсолют. Ты — самое настоящее «Божье Железо». Бесчувственное, бездушное, знающее только боль и причиняющее ее всем вокруг».

— Молчи… — просипел Богдан, чувствуя, как синий, ядовитый свет пробивается сквозь ткань его кафтана, освещая в темноте его перекошенное болью и неистовой яростью лицо. — Молчи, тварь! Я убью тебя! Я убью тебя снова!

«Убей, — смеялся призрак, и его смех был звонким и абсолютно естественным, отчего становилось еще страшнее. — Это все, что ты умеешь. Ломать и жечь. Боль — твой щит. Боль — твой бог. Посмотри на себя! Ты — идеальный солдат князя Ярослава. Только он еще не знает об этом. Он хочет освободить всех от боли. Вы с ним — две стороны одной медали.

Богдан с оглушительным ревом сорвался с места. Его кулак, одетый в стальную перчатку, со всей силы, вложенной в него и его собственной яростью, и адской мощью импланта, ударил в стену. Базальт, возрастом в тысячелетия, с треском поддался, посыпались острые осколки. Он бил снова и снова, рыча, захлебываясь собственной болью и ненавистью, смывая с себя слова призрака физической яростью. Он бил этот образ, он бил стену, он бил самого себя, свое прошлое, свою боль.

И тут в его безумие, в самый его эпицентр, врезался луч. Ослепительно-белый, холодный и чистый, как первый лед, как слеза ангела. Он не бил в него. Он ударил прямо в центр «Груди Перуновой», в тот раскаленный докрасна рубиновый камень-стабилизатор.

Марья, вся в слезах, с искаженным от нечеловеческого усилия и собственной боли лицом, держала «Стрелу» двумя руками. Она направила на Богдана не острие, а навершие с кристаллом. И кристалл сиял не яростным боевым синим, а именно этим, пронзительно-белым, почти священным, очищающим светом. Светом, который она когда-то видела в «Жале» матушки Агафьи.

Богдан взвыл, почувствовав, как нечто ледяное и неумолимое, абсолютно чужеродное, впивается в раскаленный добела реактор, в саму суть его боли. Агония не ушла. Она столкнулась с чем-то другим. Его ярость, его «Грудь Перунова» уперлась в холодную, абсолютную волю кристалла, в сконцентрированную силу воли Марьи. Внутри него что-то щелкнуло, заскрежетало. Синее свечение померкло, сжалось, подавленное этим белым светом, отступило вглубь.

Он рухнул на колени, тяжело, хрипло дыша, слюна смешивалась с кровью на его губах. Призрак Андрея дрогнул, усмехнулся в последний раз и исчез, как дым. В темноте бункера, освещенная лишь дрожащим белым светом «Стрелы», стояла Марья. Она дрожала от напряжения, по ее бледным щекам текли ручьи слез, но взгляд, устремленный на него, был твердым, ясным и… понимающим.

— Не… ему… — выдохнула она, с трудом выговаривая слова, и опустила «Стрелу». Свет погас, и их вновь окутала почти полная тьма. — Не дай… ему себя сожрать… Ты… не железо… Я видела… твою боль… Она живая… А железо… не чувствует… Оно просто… ломается…

Они сидели друг напротив друга в густеющей темноте, посреди разгрома и пыли, двое сломленных, истерзанных болью людей, нашедших в последнем резерве сил не сдаться и не дать развалиться друг другу.

«Ворон» наблюдал за всем этим, не шевелясь. Его сенсоры, настроенные на самые тонкие измерения, фиксировали все. Он видел их биополя — клубки спутанной, ядовитой, черной энергии, которую подняла и разворошила аномалия Пустоши. Он видел, как эти энергетические щупальца набрасывались на них, высасывая наружу самый страшный страх, самое горькое сожаление, самую жгучую ненависть. И он видел, как они отбивались — один грубой, животной силой воли, другая — сфокусированным светом артефакта и духа. И он видел момент, самый интересный для его аналитического ума. В момент наивысшего напряжения, когда белый свет «Стрелы» пронзил тьму Богдана, их поля, коснувшись на мгновение, не оттолкнулись, как положительные полюса магнита. Они нашли хрупкий, едва уловимый, дрожащий резонанс. Созвучие двух разных, но одинаково поврежденных душ.

Он наклонил голову набок. В его сознании что-то щелкнуло. Вероятность успешного завершения их миссии только что повысилась. Не из-за повышения боевой эффективности Богдана или Марьи. Не из-за новой тактики. Из-за этого резонанса. Из-за того, что они, будучи людьми, назвали бы «доверием» или «взаимопониманием». Он не понимал этих категорий. Они были иррациональны, не поддавались логическому анализу. Но он мог зафиксировать их как статистическую аномалию с позитивным вектором влияния на конечную цель.

— Контакт прекратился, — произнес он, и его голос, всегда ровный, прозвучал особенно громко и резко, окончательно разрывая остатки ночного кошмара. — Аномалия отступила. До рассвета она будет накапливать силы. Отдыхайте.

Богдан медленно, с трудом поднял на него мутный, потухший взгляд. В его глазах не было ярости. Была лишь бесконечная, копящаяся усталость.

— А там… что? — его голос был хриплым шепотом. — Там тоже будет это? Эта… дрянь?

— Нет, — «Ворон» повернулся к выходу, его маска-лицо была обращена в сторону, откуда должен был взойти рассвет. — Там будет не это. Там будет реальность Ярослава. Прямая, конкретная, без метафор и призраков. И его «Сварожичи» не будут говорить вам горькие правды. Они не будут искушать или жалеть. Они просто будут убивать. Без личных обид. Без всяких слов.

Он замолчал, и в его механическом, синтезированном голосе, в самой модуляции, в легком шипении, впервые прозвучал отзвук чего-то почти человеческого — ледяной, безжалостной, неоспоримой уверенности.

— А вы теперь знаете, с чем идете сражаться. Вы видели врага в лицо. И в своем сердце. И знаете, что у вас есть не только то, что можно сломать. Это единственное преимущество, которое у нас есть против него.

Марья обхватила колени руками, прижимая к себе «Стрелу». Ее пульс постепенно успокаивался. Древко было прохладным и умиротворяющим.

Ночь протянулась долго и тревожно. Но призраки больше не приходили. Они отвоевали эту ночь у Пустоши. Ценой крови, слез и обнаженных нервов. Но отвоевали. И теперь им предстояло отвоевать утро.

Глава 5 Шагующий Клык.

Сначала они ощутили его по звуку. Не городской гул, а нечто иное. Глухой, ритмичный, сокрушающий скалы грохот, от которого дрожала земля под ногами и с уступов осыпался мелкий камень. Затем — по запаху. Резкий, химический, сладковато-тошнотворный дух, знакомый Богдану по крови «Сварожичей», но здесь он был в миллион раз концентрированнее. Запах ихора. Запах крови империи Ярослава.

И тогда они увидели его.

Гигантская крепость на шести исполинских механических ногах, каждая — размером с крепостную башню. «Железный Клык». Он не стоял — он шагал, вгрызаясь ковшеобразными челюстями в склон горы, вырывая тонны породы и отправляя их по грохочущим конвейерам в свои недра. Из сотен труб на его боках к небу извергались ядовитые желтые дымы и струи перегретого пара. По спине, словно блохи на шкуре спящего пса, копошились фигурки людей и механизмов. А из специальных сливных портов на «брюхе» крепости непрерывно стекали в желоба потоки густой, маслянистой жидкости цвета запекшейся крови. Ихор. Он струился вниз, в гигантские цистерны, чтобы оттуда его развезли по всем владениям Ярослава, где он становился кровью для новых солдат, топливом и жизненной силой для машин.

Это был не город. Это был гигантский ненасытный организм — символ новой верхи Князя-Механика.

— Он никогда не останавливается, — голос Ворона прозвучал прямо у них за спиной, едва заглушая грохот. — Лишь на триста вздохов каждый шестой час для сброса шлака и переключения поршневых групп. Это наш шанс.

Проникнуть внутрь было безумием. Ноги шагателя были покрыты скользкой пленкой отработанного ихора, а корпус раскалился от внутреннего жара. Они пробирались по одному из бесчисленных трубопроводов, ведших от цистерн-накопителей прямо в стену крепости. Труба вибрировала, гудела, а по ее стенкам сочилась та самая жидкость, превращая каждый шаг в рискованное скольжение в пропасть.

Внутри было еще хуже. Царство огня, пара и металла. Оглушительный рев механизмов выбивал все мысли из головы. Воздух был раскаленным и густым, им невозможно было дышать — только задыхаться. Повсюду, по бесчисленным переходкам и решетчатым площадкам, сновали фигуры в промасленных робах и затемненных очках. Рабы. За ними наблюдали «Сварожичи» — не боевые единицы, а надсмотрщики с усиленными сенсорами и длинными, бьющими электрошокерами манипуляторами.

Ворон, словно призрак, вел их через этот ад. Он знал каждый люк, каждую слепую зону в наблюдении, каждый ритм гигантского сердца «Клыка». Они миновали цех плавки, где из горы руды вываривали металл для новых солдат; цех сборки, где на конвейере, словно туши на скотобойне, висели безликие каркасы будущих «Сварожичей», и ихор закачивался в них через бесчисленные шланги.

Их цель была в самом сердце этого безумия — центральная лаборатория. Не подвал, а стерильная, залитая голубым светом башня, встроенная в ядро шагателя. Здесь, под стеклянным куполом, за пуленепробиваемым стеклом, работал Гебен.

Он не был похож на подпольного еретика. Это был пленник в золотой клетке. Его лицо было бледным, не видевшим настоящего солнца. Сложный кибернетический манипулятор вместо правой руки двигался с ювелирной точностью, собирая на столе хрупкие схемы. Его живой глаз был пуст, в нем читалась бесконечная усталость гения, обреченного служить тирану.

Ворон беззвучно вскрыл панель вентиляции, ведущую прямо в святая святых лаборатории. Они вышли в облаке холодного пара прямо за спиной у старого мастера.

— Не оборачивайся, — механический голос Ворона был тише шепота, но идеально чистым в грохоте машин. — «Грудь Перунова». Рубиновый стабилизатор. Замена.

Гебен вздрогнул, но не обернулся. Его манипулятор продолжал работу, будто ничего не произошло. —Безумцы, — его голос был безжизненным, как гул генератора. — Он знает о каждом моем вздохе. Сенсоры следят за пульсом.

— Он знает лишь то, что ты хочешь, чтобы он знал, — парировал Ворон. — Время на исходе.

Гебен медленно повернулся. Его взгляд скользнул по Богдану, и в глубине уставших глаз мелькнула искра — то ли интереса, то ли жалости. —Дореволюционная сборка… — пробормотал он. — Серийный номер сбит. Долина Камней? — Он не ждал ответа. Его манипулятор с щелчком отсоединился от рабочего стола и выдвинул набор тончайших инструментов. — Ложись. Не кричи.

Операция была кошмаром. Богдан лег на холодный пол лаборатории. Гебен не применял анестетиков — они нарушили бы биохимические показатели и подняли тревогу. Манипулятор с хирургической, бесчеловечной точностью вскрыл кожу вокруг импланта. Боль была острой, жгучей, но знакомой. Пока старый кристалл извлекали, мир для Богдана сузился до белого каления в груди.

Новый кристалл, который Гебен вставил на место, был другим. Не просто рубиновый, а с внутренней, мерцающей золотой сердцевиной. —Экспериментальный, — скрипуче пояснил мастер. — «Сердце дракона». Держит нагрузку вдесятеро выше. Но и боль… будет вдесятеро чище. Плата за силу. Всегда.

Он защелкнул фиксаторы. И жар хлынул в Богдана с новой силой.

Это не была знакомая, разъедающая боль. Это было всесокрушающее цунами из чистого огня. Каждый нерв, каждая клетка его тела взвыла в агонии. Он закричал, безумно, впиваясь пальцами в металл пола. «Грудь Перунова» вспыхнула не синим, а ослепительно-золотым светом, залив лабораторию сиянием пылающего солнца.

И в этот самый миг на стене замигал красный значок. Тревога.

— Глупец! — прошипел Гебен. — Твоя боль! Она вышла за допустимые пределы!

Сирены взревели, заглушая все. Гермодвери лаборатории с грохотом захлопнулись. Голос Ярослава, холодный и всемогущий, зазвучал из ретрансляторов: «Мастер Гебен. Объясните несанкционированную активность».

— Выход через цех сборки! — скомандовал Ворон, и его плащ сбросил камуфляж. На предплечьях щелкнули и встали в боевое положение компактные арбалеты.

Они вырвались из лаборатории через запасной вентканал, обрушившись в самый ад — цех, где на конвейере рождались новые «Сварожичи». Десятки голубых глаз-сенсоров развернулись к ним. Зазвучало противное нарастающее шипение плазмометов.

Богдан, все еще содрогаясь от боли, двигался на чистой ярости. Его новое «сердце» пело дикую, разрушительную песню. Он не искал оружие — вырвал из пола массивную стальную балку, несущую часть конструкции, и, взревев, обрушил ее на ближайший отряд «Сварожичей». Искры, обломки, брызги ихора — все смешалось в клуб хаоса.

Марья действовала с холодной точностью. «Стрела Перунова» в ее руках была лучом смерти. Она не стреляла наугад — каждый выстрел находил слабое место в броне, в соединениях, в системах питания. Она не убивала машины — она их отключала, превращая в груды бесполезного металла.

Ворон был тенью, дирижирующей хаосом. Его болты перерезали тросы, держащие массивные ковши с расплавленным металлом. Раскаленная лава выплеснулась на площадку, отрезав путь преследователям. Он взламывал панели управления, поворачивая конвейеры против их создателей, так что незавершенные каркасы «Сварожичей» с грохотом сталкивались друг с другом.

Богдан, отбиваясь от очередного надсмотрщика, оказался у раскаленного кузнечного пресса. Инстинкт взял верх. Он сунул свою стальную балку прямо под многотонный молот. С оглушительным лязгом металл сплющился, приняв форму грубого, но смертоносного топорища. Он окунул его в чан с охлаждающим маслом — с шипением поднялось облако едкого пара. Теперь у него был топор.

Их загнали в тупик — на внешнюю площадку, к одному из сливных желобов, по которому рекой струился отработанный ихор. Внизу, в сотнях метров, виднелись острые скалы. Преследующие их «Сварожичи» и стража остановились, готовя последний залп.

И тогда Ворон сделал немыслимое. Он не стал искать путь назад. Он выстрелил болтом с тросом не в стену, а в одну из гигантских ног шагателя, которая как раз уходила вперед для следующего шага.

— Держитесь! — его голос впервые сорвался на крик.

Они прыгнули в пропасть в тот миг, когда нога шагателя опустилась на скалу с сокрушающим грохотом. Трос натянулся, и их с силой бросило на базальтовую стену горы. Они скатились по ней, сдирая кожу о камни, и рухнули в ледяную воду горной реки, которая тут же унесла их прочь от ревущего «Железного Клыка». Потеряв опору, гигантская конструкция накренилась. Ноги по левую сторону не выдержали нагрузки и ломались одна за другой. Город рухнул, разваливаясь на куски. Обломки падали на скалы, печи взорвались, окончательно добивая его.

Выбравшись на берег, промокшие, избитые, но живые, они услышали, как Ворон, уже стоя на ногах, проигрывает перехваченную в последние секунды сводку.

«…Повторяем для всех патрулей в районе Седых Хребтов. Диверсанты направляются в ваш сектор. Усилить наблюдение за районом пика Разбитого Сердца. Всех подозрительных лиц…»

Голос оборвался. Ворон выключил запись.

— Они знают. Они ждут, — констатировал он без эмоций.

Богдан, тяжело дыша, поднял голову. В его руке был самодельный топор. В груди пело раскаленное болью сердце. Он посмотрел на север, где в туманной дымке виднелись зубцы Седых Хребтов.

— Ну и пусть ждут, — прохрипел он, выплевывая на землю воду с примесью крови. — Надоело бегать. Ярослав потерял завод, «Сварожичей» и ихора. —Да, это ослабит его мощь, — сказал Ворон, — но у него несколько таких городов, и теперь он в ярости. —Нет сильнее ярости, чем моя, — произнес Богдан. — Разнесу все его города. —Нет, тут нужен более тонкий подход, — возразил Ворон. — Нас теперь на сто верст не подпустят к городам. Но начало положено, и эта битва за нами.

Они шли не к надежде. Они шли на войну. И «Железный Клык» был для них лишь разминкой.

---

Они шли на север, оставляя за спиной обломки «Железного Клыка», постепенно догорающего в свисте ледяного ветра. Адреналин схлынул, и на смену ему пришла всепоглощающая, костная усталость. Каждый шаг Богдана отдавался в висках глухим, ровным гулом новой «Груди». Боль не ушла — она изменила характер. Раньше это была тупая, разъедающая грызня, теперь — четкий, острый, почти музыкальный сигнал, бивший в такт его шагам. Предупреждение и обещание одновременно. Он чувствовал чудовищную силу, дремавшую в груди, и знал цену ее пробуждения.

Марья шла, закутавшись в плащ, ее пальцы время от времени нащупывали холодное древко «Стрелы», словно проверяя якорь в бушующем море. Она видела, как Богдан сжимает и разжимает пальцы на рукояти своего самодельного топора, привыкая к его весу. Он был больше чем оружие. Это был символ. Отказ от старого, сломанного и принятие нового, грубого, но своего.

Ворон скользил впереди, его темный силуэт почти сливался с наступающими сумерками. Он не оглядывался, не подбадривал. Он просто вел. И в его молчаливой уверенности была странная надежность.

Они разбили лагерь в узком каменном разломе, укрытом от ветра. Костер разводить не стали — дым мог выдать их. Сели на холодные камни, заглотнули по куску жесткой вяленой баранины, запили ледяной водой из фляги.

Тишину нарушил Ворон. Он не повернулся к ним, его маска была обращена к темнеющему небу, где одна за другой зажигались холодные, чуждые звезды.

— «Сердце дракона», — его механический голос прозвучал негромко, разрезая мрак. — Гебен рискнул. Эта штуковина не просто стабилизатор. Это прототип усилителя обратной связи.

Богдан мрачно поднял на него взгляд. —Говори понятнее.

— Она не просто дает силу, — Ворон наконец повернул к ним свои светящиеся точки-сенсоры. — Она считывает твою ярость. Твою боль. Твою волю к разрушению. И преобразует их в чистую энергию. Чем сильнее ярость — тем мощнее удар. Но и тем невыносимее боль. Он превратил тебя в живое оружие, Лютич. В пороховую бочку с зажженным фитилем.

Богдан молча сглотнул. Он и сам это чувствовал. Та ярость, что поднялась в нем в цеху, была сладостной, пьянящей. И оттого еще более страшной. —Сможешь снять эту штуку? — хрипло спросил он.

— Нет, — ответил Ворон без колебаний. — Только Гебен, но он, скорее всего, погиб. Или взрыв. Выбор за тобой. Убивать себя медленно или быстро.

— Значит, медленно, — бросил Богдан и отхлебнул из фляги. Вода была как лезвие.

— Есть и третий вариант, — тихо сказала Марья. Оба взгляда устремились на нее.Она сидела, обхватив колени, ее лицо было скрыто в тени. —Научиться его контролировать. Не тушить ярость. Направлять ее. Как я направляю энергию «Стрелы». Это не просто кусок металла. Он чувствует меня.

— Твое железо чувствует только боль, — возразил Ворон.

— А боль — это тоже чувство, — парировала Марья. — Сильнейшее из всех. Матушка Агафья говорила, что самая темная ночь — перед рассветом. Быть может, твоя тьма, Богдан, — это не конец. Быть может, это топливо. Топливо для того, чтобы увидеть этот рассвет.

Она говорила с непривычной для нее страстью. В ее словах была не только вера, но и отчаянная попытка найти смысл в том аде, что творился внутри ее спутника. И в том, что творилось внутри нее самой.

Богдан не ответил. Он смотрел на свое новое, грубое, блестящее в слабом свете звезд лезвие топора. Он слышал правду в словах Ворона. И слышал надежду в словах Марьи. И не знал, чему верить.

Ночью его снова посетили кошмары. Но на этот раз это были не образы прошлого. Это было будущее. Он видел себя стоящим на горе из обломков «Сварожичей», его топор был залит ихором, а «Грудь» пылала таким ослепительным светом, что слепила его самого. И он не мог остановиться. Он рубил и рубил, и с каждым ударом боль становилась слаще, а ярость — всепоглощающей, пока он не перестал понимать, где кончается он и начинается машина. Он проснулся с тихим стоном, весь в холодном поту. Рядом, у другого конца расщелины, сидела Марья. Она не спала. И смотрела на него. Не с жалостью. С пониманием.

Утром они двинулись дальше. Пейзаж менялся. Пологая степь сменилась холмистой, каменистой местностью, поросшей чахлым, колючим кустарником. Воздух стал еще холоднее, и с севера потянуло запахом хвои и снега.

Ворон внезапно замер, подняв руку. Он казался статуей, вслушивающейся в тишину. —Впереди, — произнес он наконец. — Дозор.

Они залегли за грудой валунов. Вскоре на тропе показалась фигура. Не «Сварожич». Человек. В стеганой, потрепанной куртке, с древней, но ухоженной «громовязкой» за спиной. Он двигался осторожно, профессионально оглядывая местность. На его лице читалась усталость, но и решимость.

— Не стражник, — тихо сказала Марья.

— Выглядит как скаут, — буркнул Богдан, не отпуская топор.

Ворон издал короткий, шипящий звук. —Его движения… выверены. Охотник. Но на кого?

Стрелок прошел совсем близко от их укрытия. Он не заметил их, но его взгляд на мгновение задержался на земле, где они недавно прошли. Он замедлил шаг, рука потянулась не к оружию, а к свистку у пояса.

И тут из-за скалы в двадцати шагах от него бесшумно поднялись три фигуры в плащах с капюшонами. «Тени Ярослава». Их движения были плавными, змеиными. Клинки уже были в руках.

Стрелок отпрыгнул назад, выхватывая свою «громовязку», но против троих он был обречен.

Щелчок взведенного курка прозвучал громко, как выстрел. Но выстрелил не он.

Ворон возник между ними, словно из-под земли. Два быстрых «пш-пш» его арбалетов — и двое наемников рухнули с болтами в горлах. Третий успел сделать выпад, но Богдан был уже там. Его новый топор описал короткую дугу, и клинок наемника с треском сломался о стальное топорище. Ошеломленный убийца замер на миг — и этого мига хватило Марье. «Стрела» блеснула в воздухе, и наемник рухнул без звука, с дымящейся дырой в груди.

Стрелок, широко раскрыв глаза, опустил свое громадное ружье. Он смотрел на них, переведя дух. —Кто вы? — его голос был хриплым, но твердым.

— Те, кого ждали, — ответил Ворон прежде, чем Богдан или Марья успели что-то сказать. — Веди к Буревестнику.

Лицо стрелка просветлело. Он кивнул, без лишних слов развернулся и повел их вглубь леса.

Через полчаса они вышли на опушку.

Внизу, в небольшой долине, окруженной со всех сторон скалами, стоял лагерь. Неприступный, хорошо укрепленный. Частокол из заостренных бревен, по периметру — вышки с зоркими часовыми. Внутри — десяток походных шатров, дымок от костров. И знамя. На грубом полотнище из небеленой шерсти был углем нарисован медведь, сокрушающий механическую змею.

Их провели через ворота. Навстречу им из главного шатра вышел человек. Высокий, широкоплечий, с седой бородой и лицом, изборожденным шрамами и усталостью, но с горящими глазами. Его звали Буревестник.

Он внимательно оглядел троицу, и его взгляд задержался на Богдане. Не на его топоре или внушительной фигуре, а на груди, где из-под кафтана слабо пробивалось золотое свечение.

— Лютич, — произнес Буревестник, и в его голосе прозвучало не удивление, а узнавание. — Говорили, ты погиб в Долине.

— Не до конца, — хрипло ответил Богдан.

— Вижу. И я чувствую, зачем ты пришел. — Буревестник обвел взглядом весь лагерь. — Видишь это? Это не армия. Это искра. Искра, которая должна разжечь пожар. Нам нужен не просто воин. Нам нужен символ. Тот, кто уже сражался с железной чумой и выжил. Тот, чья ярость может стать нашим молотом.

Он шагнул к Богдану, глядя ему прямо в глаза. —Ярослав знает, что мы здесь. Он шлет своих убийц, чтобы задушить нас в зародыше. Нам нужен лидер. Не я. Я — стратег, старый и уставший. Им нужен ты. Богдан «Гром» Лютич. Тот, кто не сломался.

Богдан молчал. Он смотрел на этих людей — изможденных, но не сломленных. На их глаза, полные не страха, а надежды. На Марью, которая смотрела на него с тихой уверенностью. И на Ворона, чья маска-личина была обращена к нему, словно ожидая решения.

Он сделал шаг вперед. Его «Грудь» отозвалась на это движение ровным, мощным гулом, который почувствовали все вокруг.

— Я не символ, — прорычал он. — Я — орудие. Тупое и злое. Но если вы готовы идти за ним… то да. Я ваш.

В лагере воцарилась тишина, а затем по толпе прошел одобрительный гул. Буревестник улыбнулся, устало и мудро.

— Добро пожаловать в дружину, Гром. — Он повернулся к Марье и Ворону. — И вам. Места для всех хватит. Особенно для тех, кто не боится идти в самое пекло.

Они нашли не ловушку. Они нашли дом. И Богдан впервые за долгие годы почувствовал не всепоглощающую ярость, а нечто иное. Тяжелую, незнакомую ответственность. И первую, робкую искру чего-то, что могло бы стать надеждой.

Глава 6 Кузнецы гнева

Холодный утренний туман, белый и непроглядный, медленно отступал, обнажая лагерь, похожий на рану на теле земли. Он стелился по земле, цепляясь за потрепанные парусиновые шатры, оседая серебристой изморозью на зазубренных клинках и черных от копоти топорищах. Воздух был влажным, густым и тяжелым, словно пропитанным мокрой шерстью, горьковатой золой ночных костров и едким, неподвижным страхом сотни отчаявшихся душ. Лагерь пробуждался не с побудной песней рога, а с тихим, подавленным стоном — скрипом натянутых веревок, приглушенным лязгом железа о камень. Это было место, где надежда была такой же хрупкой и обманчивой, как первый ледок на лужах у ручья, готовая треснуть под самым легким шагом.

Богдан «Гром» Лютич не спал. Он неподвижно сидел на обрубке почерневшего дерева у давно потухшего кострища, и его огромное тело, больше похожее на грубо вытесанный из скалы монумент, было напряжено до предела. Каждый мускул, каждый сухожильный тяж вибрировал от сдерживаемой энергии, словно тетива лука, натянутого до отказа. Его мучила не прошлое — его терзало настоящее. Глухой, мерный, навязчивый гул в груди был настойчивее и реальнее любого призрака из былого. «Сердце Дракона» не напоминало о боли — оно жаждало ее, требовало постоянной кровавой дани, топлива для своей ненасытной адской топки. Его пальцы, все еще живые, покрытые старыми шрамами, судорожно сжимали и разжимали рукоять топора, шершавую и липкую от пота и въевшейся грязи недавней сечи. Каждая клетка его тела помнила дикий, опьяняющий пыл той ярости, и теперь она, как загнанный в клетку зверь, искала выхода, рвалась наружу.

Он поднялся с тихим, низким скрежетом, больше похожим на звук двигающейся каменной глыбы, чем на движение живого существа. Его исполинская тень, уродливо искривленная массивным выступом стали на спине, где плоть намертво срасталась с металлом, легла на спящих у огнища людей. Они вздрогнули, почувствовав на себе тяжесть этого взгляда. Он медленно, с трудом переставляя непослушные ноги, двинулся к центру лагеря, к утоптанному до каменной твердости пятаку земли, который Буревестник с горькой, усталой усмешкой называл «плацем».

Там уже толпились первые. Человек двадцать, не больше. Те, кого грызущий страх или чувство долга подняли с холодной земли раньше других. Они стояли, ежась от предрассветной стужи, бессознательно сбиваясь в кучу, как овцы перед грозой. В их окоченевших, посиневших от холода пальцах зажато сжимались жалкие подобия оружия — самодельные рогатины с обожженными на костре концами, обломки мечей, найденные на поле боя, просто тяжелые, заостренные палицы. Их лица, серые и землистые от усталости и глухого, беспросветного неверия, были обращены к нему. Они не были воинами. Они были пеплом, развеянным ураганом войны Ярослава, случайно сбившимся в кучу под порывами ветра.

Богдан замер перед ними, вбирая в себя их страх, их немой вопрос. Он не вглядывался в отдельные лица, не искал в них что-то знакомое. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по ним, как взгляд кузнеца скользит по кускам сырого железа, оценивая вес, крепость, потенциальную пригодность. Молча, могучей, покрытой шрамами рукой он подобрал с земли валявшийся неподалеку ржавый, в нескольких местах пробитый нагрудник «Сварожича» — безмолвный трофей с последней кровавой стычки. С глухим стуком вздел его на вбитый в мерзлую землю столб. Металл жалобно, предательски звякнул.

Затем он развернулся. Без замаха, без лишних движений. Лишь короткое, взрывное, сконцентрированное во всем теле движение, собравшееся в стальном кулаке, закованном в грубую перчатку.

Удар грянул, как удар молота о наковальню в тишине горного ущелья. Столб с сухим, костяным треском переломился пополам. Нагрудник не треснул и не сломался — он смялся, сплющился, обратился в бесформенную, уродливую железяку, начиненную осколками керамики и перепутанными проводами. С грохотом, поднимая облачко пыли, он рухнул в грязь.

Богдан медленно, с трудом повернулся к ним. — Видите? — его голос был низким, рвущим утреннюю тишину сильнее любого боевого клича. — Броня. Думаете, крепкая? Она — пустая. Внутри нет ни гнева, ни страха, ни боли сущей. Лишь шестеренки да вонючий ихор. Скверна, а не воин.

Он сделал шаг вперед, и люди инстинктивно, как одно целое, попятились, почувствовав исходящую от него волну почти физического давления. — Сильны они, пока вы трепещете. Страх ваш — их пища. Дрожь ваша — их зов на бойню. С сего дня отучаетесь его отдавать. Отучаетесь уповать. Здесь и сейчас.

И началось. Он не учил их фехтовать, не показывал изящных приемов. Он учил их убивать, выживать, ломать. Он вгрызался в их неуклюжий строй, словно живой таран, ломал дурные, нестойкие позы, силой заставлял снова и снова, до кровавых мозолей на руках, долбить по сшитым из мешковины и набитым прелой соломой чучелам. — КРЕПЧЕ! — его рык, подобный грому, вздымал пыль с промерзшей земли. — Бьешь, словно баба! Вложи в удар всего себя! Всю свою злобу! Всю свою боль! Выпусти ее! — РЯДОМ! — строил их в подобие шеренги, заставляя бить в унисон, плечом к плечу. — Они не ходят поодиночке! Идут стеной! И вы должны стать стеной! Каменной! Железной! — ДУМАЙ! — ловил на лету деревянный меч одного из парней и с легкостью, почти небрежно, вышиба́л его. — В броню целишься? Безмозглый! Бей по сгибам! По глазам! По всему, что торчит, светится, шевелится!

Он был не учителем. Он был стихией, живым олицетворением той дикой, необузданной ярости, которую силился в них вбить. Его «Сердце Дракона» гудело все громче, настойчивее; золотистое, ядовитое свечение пробивалось сквозь прожженную, пропотевшую ткань кафтана, озаряя его лицо, искаженное не болью, а холодной, методичной, почти одержимой решимостью. Он видел, как они выбиваются из сил, как падают на колени, как у них темнеет в глазах от перенапряжения и бессилия. И он не останавливался. Он поднимал их, грубо ставил на ноги, с силой швырял обратно в строй. Лучше он сломает их здесь, на плацу, в грязи и поте, нежели сломаются они там, в пекле настоящей сечи. Или, своей трусостью и нерешительностью погубят того, кто стоит рядом.

На краю плаца, в глубокой, холодной сени исполинского, полузасохшего дуба, стояла Марья. Наблюдала. Ее тонкие, привыкшие к тонкой работе пальцы бессознательно перебирали холодное древко «Стрелы Перуновой», сокрытой под грубым плащом. Древний артефакт отзывался на исходящий от Богдана гул тихой, тревожной, почти живой вибрацией. Она видела не просто тренировку — она видела странный, жестокий, кровавый обряд переплавки живых, испуганных людей в единое, послушное орудие. Ее разум, воспитанный в строгих, молчаливых стенах «Древа Вечного», где знание, дисциплина и чистота помыслов ценились превыше грубой физической силы, восставал против этой варварской методы. Но ее сердце, навсегда запомнившее оглушительный грохот рушащихся стен, удушливый смрад гари и сладковатый запах горящей плоти,видело в этом жестокую, неизбежную необходимость.

Когда солнце поднялось уже достаточно высоко и последний из новобранцев, бледный, едва держался на ногах, пошатываясь от полного изнеможения, она молча обменялась долгим, многозначительным взглядом с Буревестником. Старый воин, тяжело опиравшийся на резной посох, медленно, с трудом кивнул. Видел он то же, что и она: Богдан выковал из них сырое, необтесанное железо. Теперь наступал черед самого трудного — закалить его и заострить, не сломав окончательно.

— Достаточно! — голос Буревестника, хриплый, но полный неоспоримой власти, прозвучал резко, словно рубящий удар, прерывая яростные, исступленные команды Богдана. — Утренней злобы и так с избытком. Ныне потребна голова. Трезвая и холодная.

Богдан обернулся, его мощная грудь тяжело, как мехи кузницы, вздымалась. Он кивнул, коротко и почти незаметно, без тени возражения в потухшем взгляде, и, тяжело ступая, отошел к стоявшей в стороне бочке с застоявшейся водой, чтобы с размаху окунуть в нее свою раскаленную, пылающую адским внутренним огнем голову. Он не спорил. Он видел тот самый предел, ту тонкую грань, за которой начинается не укрепление, а окончательная ломка духа.

Марья вышла на плац. Ее появление на утоптанной, истоптанной земле было полной, разительной противоположностью тому, что творилось здесь всего миг назад. Она была тихой, невысокой, почти хрупкой на вид, в походной одежде, выцветшей и истончившейся от солнца, ливней и бесконечной дороги. Она несла не смертоносное оружие, а странный, диковинный на вид агрегат, собранный, казалось, из ничего — из деталей, добытых загадочным Вороном, и частей разобранных монастырских реликвий. Кристаллический резонатор, испещренный светящимися руническими кругами, чье назначение было понятно лишь ей.

— Силы одной мало, — сказала она, и ее тихий, но удивительно четкий, стальной голос, лишенный каких-либо эмоций, резал слух, контрастируя с недавним хриплым ревом Богдана. Он заставлял вытягиваться в струнку, внимать каждому слову. — Ярослав побеждает не числом. Он побежает тактикой. Холодной, бездушной, но отлаженной. А у всякой стратегии, сколь бы совершенной она ни была, есть свое нутро, свои слабые жилы. Надо знать, где они проходят. И как их порвать.

Она поставила загадочный аппарат на землю, легким, точным движением прикоснулась к средоточию главного кристалла. Тот вспыхнул ровным, чистым синим светом, и вокруг него тут же затрепетало, замерцало полупрозрачное, переливающееся силовое поле — жалкое, кустарное подобие мощных щитов «Сварожичей», но для обитателей лагеря — диковина невиданная.

— Покажи, — коротко приказала она тому самому молодому пареньку, которого утром Богдан едва не отправил в глубокий нокаут.

Тот, собрав остатки воли и сил, изо всех своих небогатых сил ударил копьем в сияющий барьер. Поле даже не дрогнуло, лишь противно, пронзительно взвизгнув, отбросило древко. Еще одна отчаянная попытка, третья — тот же бессмысленный исход. Люди зашумели, в их рядах пробежала волна разочарования, они начали беспомощно опускать свое жалкое оружие.

Тогда Марья подошла сама. В ее тонкой, но цепкой хватке был не меч, а обычный, тяжелый и неуклюжий кузнечный лом. Она не стала делать широкий, размашистый замах. Она приняла стойку, отдаленно, напоминающую стойку для боя посохом, которой учили в тиши монастырских библиотек. Ее взгляд, обычно задумчивый, стал острым, собранным, абсолютно сконцентрированным, словно она целилась не в щит, а в невидимую точку за ним. Она совершила не удар, а короткий, молниеносный, точный выпад, вложив в него не грубую силу, а всю свою волю и знание. Острый конец лома ткнулся не в центр сияющего поля, а в едва заметную, пульсирующую точку на его самом краю, где свечение было на мгновение чуть тусклее, ритм его — чуть сбивчивее.

Раздался негромкий, сосущий хлопок, словно лопнул огромный мыльный пузырь. Силовое поле погасло, испуская легкое, едкое шипение.

На плаце воцарилась гробовая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием изможденных людей.

— У них есть свой лад, — без тени сомнения изрекла Марья, опуская лом. — Своя песня. Свой ритм. Сбой в ладу, разорванная струна — и все рушится. Словно сердце, что перестало биться. Бить нужно не крепче, не яростнее. Бить нужно — в такт. Или же разорвать его.

Так родился новый, необычный распорядок. Утро безраздельно принадлежало Богдану — время немой ярости, грубой физической силы, преодоления боли и страха. День же отдавался Марье — время тихого знания, хирургической точности, глубочайшего понимания устройства и утробы врага. Она показывала им замысловатые схемы, разбирала и собирала перед ними трофейное оружие, учила с закрытыми глазами распознавать разные типы «Сварожичей» по едва уловимому гулу моторов и характерному силуэту.

Богдан поначалу лишь хмурился, наблюдая за ее неспешными, методичными уроками со стороны. Все это было глубоко чуждо его собственной природе — бить вскользь, выжидать, выискивать какую-то незримую, точку вместо того, чтобы рубить с плеча. Но он не мог не видеть ошеломляющего результата. Он видел, как тот самый неуклюжий, тщедушный паренек, коего он утром почитал за безнадежного, после всего получаса, проведенного с Марьей, уже безошибочно находил слабые, уязвимые места на учебном макете и «умерщвлял» его одним-единственным, точным, выверенным ударом заточенного кола.

Он подошел к ней позже, когда та, уже закончив, укладывала свои хрустальные, отполированные до зеркального блеска инструменты в потертый деревянный ящик. — Методы твои...слабы, — процедил он сквозь сцепленные зубы, с силой вытирая пот с лица грязной ветошью. —Твои же — расточительны, — парировала она, даже не взглянув на него, продолжая свое дело. — Можно сломать десяток мечей о крепкий щит, а можно единожды, точно ткнуть в его слабое место. И он падет. Он промолчал,тяжело переваривая ее слова. Потом, неохотно, кивнул. Но в этом было молчаливое, выстраданное признание. Ее холодное, отточенное знание давало его слепой, разрушительной ярости то самое направление, которого ей так не хватало. Ее безошибочная точность делала его грубую, звериную силу по-настоящему смертоносной.

За этим странным, почти алхимическим дуэтом наблюдали из тени и другие.

Буревестник стоял на пороге своей избы, и в его усталых, иссеченных морщинами глазах светилась сложная, противоречивая смесь зарождающейся надежды и старой, как мир, тревоги. Он видел, как из разрозненной, напуганной толпы под влиянием этой непохожей пары начинает медленно, трудно, но неотвратимо формироваться нечто новое, доселе невиданное. Не просто ополчение, а некий причудливый, мощный симбиоз — стальная, неукротимая ярость, управляемая холодным, безошибочным разумом. Он видел, как в потухших глазах людей постепенно угасал животный, парализующий страх и возрождался сначала робкий огонек понимания, а затем — твердая, уверенная решимость. Но он видел и другое: как золотой, неестественный свет в груди Богдана становился все ярче, ровнее, неумолимее; как тот все глубже, все неразрывнее сливался со своим проклятым даром, с своей болью. И старый воин не мог отделаться от вопроса: какую же страшную цену придется заплатить им всем за эту новообретенную мощь?

Высоко на холме, за лагерем, в полном одиночестве, за ними же наблюдал и Ворон. Его темный, поглощающий свет плащ сливался со стволом старой, обугленной молнией сосны, делая его почти невидимым. Он не появлялся в лагере весь день, исчезая с рассветом и возвращаясь лишь с сумерками. Теперь он стоял абсолютно недвижимо, и лишь порывы ветра шевелили края его длинного капюшона. Он не был ни человеком, ни машиной в привычном понимании. Он был сгустком безмолвия и тайны. Его лицо, как всегда, было скрыто в глубокой тени, но две узкие, вертикальные щели-сенсоры, скрытые в глубине капюшона, мерцали тусклым, безжизненным голубым светом. Эти невидящие «очи» были обращены не на людей, а на самые их сущности, на клубки энергии. Он видел, как темные, спутанные нити страха и отчаяния под мощным напором воли Богдана рассеиваются, уступая место более жестким, упорядоченным структурам. Видел, как тончайшие, почти невесомые нити знания и концентрации, что плела Марья, опутывали умы ее учеников, сплетая их в единую сеть. И видел самого Богдана — ослепительный, ядовито-золотой сгусток чистейшей, неукротимой ярости, который с каждым часом, с каждым ударом все плотнее, все неразрывнее срастался с холодным, металлическим свечением его импланта, его «Сердца».

Когда Марья, закончив свои дневные труды, поднялась к нему на склон, чтобы забрать обещанные кристаллы для новых учебных пособий, он не повернул к ней головы, не издал ни звука. Его голос, лишенный тембра, тепла и каких-либо эмоций, прозвучал прямо в наступающих сумерках, будто исходя из самого воздуха. — Он становится един с «Сердцем», — констатировал Ворон. Его слова не звучали механически — в них была странная, нечеловеческая, почти древняя окончательность. — Это уже не инструмент в его груди. Это — его новая плоть. Его новая воля. Он учится говорить с болью своей, с яростью... и они откликаются ему. Растут вместе. Эволюционируют.

Марья остановилась в нескольких шагах, следя за неподвижным силуэтом, за мерцающими сенсорами, устремленными в пустоту. — Он крепчает. Мы нуждаемся в его силе. —Мощь — понятие пустое, дитя, — на этот раз Ворон медленно повернул к ней свою маску. — Топор крепчает от заточки. Но им все так же можно рубить и дрова для очага, и головы врагам. Отыскивает он общий язык с болью своею. Но боль — опасный, коварный собеседник. Рано или поздно перестанет он слышать что-либо, кроме ее навязчивой, опьяняющей песни. И тогда от Богдана Лютича ничего не останется. Останется лишь орудие. Яростное, совершенное, самоценное. И ничто иное.

Он протянул ей небольшой, плотный сверток. Его рука в старой, потертой перчатке не дрогнула ни на миллиметр. — Все мы — орудие в сей войне, — тихо, больше для себя, молвила Марья, принимая сверток. —Одно орудие поражает врага, — так же тихо, без всякой интонации, отозвался Ворон. — Другое становится мишенью. А третье... третье разит того, кто осмелился им воспользоваться, не рассчитав силы отдачи. — Он отвернулся и, не сделав ни звука, растворился в сгущающихся сумерках, словно его и не было.

Слова его, холодные и тяжелые, повисли в промозглом вечернем воздухе, как неотступное, зловещее предчувствие.

К самым воротам лагеря, когда первые синие тени уже начали красть цвет у мира, поднялась непривычная, нервная суета. Часовые на деревянных вышках просигналили тревожными, прерывистыми свистками — с юга, со стороны выжженных степей, медленно, но неотвратимо приближались люди.

К частоколу вышли все, кто еще мог держаться на ногах. Богдан и Марья — впереди, запыленные, уставшие до изнеможения, но собранные, с напряженными лицами. Рядом с ними, тяжело опираясь на посох, встал Буревестник, его взгляд был пристальным и тяжелым.

Это были не мародеры и не разведчики Ярослава. Это были беженцы. Около тридцати потерянных, изможденных душ. Мужчины с пустыми глазами. Они были оборваны, исхудалы до крайности, на многих виднелись старые, плохо зажившие раны и язвы. Они шли, пошатываясь, и в их глазах читалась та самая гнетущая, бездонная пустота, что была у здешних обитателей всего несколько дней назад, до прихода «Грома».

Но, подойдя почти вплотную к частоколу, эта жалкая процессия остановилась и замерла. Их коллективный взгляд, полный отчаяния и надежды, скользнул по мощным укреплениям, по зорким часовым на вышках, по людям, стоящим на плацу с оружием в руках... и то, что они увидели, заставило их потухшие, мертвые глаза по-настоящему ожить, в них мелькнула искра.

Богдан медленно, заставляя себя дышать ровнее, прошел вперед, его самодельный топор был небрежно, но крепко закинут на могучее плечо. Он окинул взглядом новоприбывших — не с сочувствием, не с жалостью. С холодным, практичным, почти бесстрастным расчетом. Сколько из них могут держать оружие? Сколько могут таскать бревна, копать землю, работать у наковальни? Сколько будут всего лишь лишними ртами, обузой для и без того скудных запасов? Один из беженцев, седой как лунь старик, кожа да кости, едва державшийся на ногах, но с негнущейся волей в позе, сделал шаг вперед, опираясь на суковатую палку. — Слыхали мы по дороге, что тут «Гром» объявился. Богдан Лютич. Что людей собирает. Давать отпор скверне желе́зной. Что бьет он эту нечисть.

Богдан безмолвствовал несколько томительных мгновений, его золотой, пронзительный взор буравил старца, словно взвешивая его на невидимых весах. — «Гром» тут один, — наконец прорычал он, и каждый слог падал, как камень. — А скверны — тьма. Решили сражаться — милости просим. Решили ныть, прятаться и жрать наш скудный хлеб — идите лесом, не занимайте место. Выбирайте. Сейчас.

Они больше не были просто кучкой беглецов, спасающихся от неминуемой гибели. Они стали точкой притяжения, маяком в кромешной тьме. Искра, которую Буревестник и Ворон так старательно и осторожно пытались разжечь, не просто тлела — она начинала обжигать всех, кто к ней приближался, притягивая одних и испепеляя других. Имя «Грома» уже ушло в мир, пошло гулять по разоренным деревням и пепелищам. И мир, залитый кровью и ихором, медленно, но верно начинал на него откликаться.

Глава 7 Швы мироздания.

Воздух в лагере застыл, густой и тяжёлый, словно пропитанная кровью шерсть. Он висел между походными шатрами, не шелохнувшись, неся в себе удушливую смесь запахов: дыма от потухших костров, кислого пота, вонючего сала, которым смазывали кольчуги, и сладковатого, тревожного душка сушёного коренья, что жевали часовые, чтобы не заснуть. Тишина была не покоем, а затаённым оскалом, звериной сдержанностью перед прыжком. Даже вечный, каторжный гул в груди Богдана притих, превратившись в низкое, угрожающее ворчание — «Сердце Дракона» чуяло близкую кровь, затаив дыхание.

Он сидел на корточках у почерневшего, холодного очага, его исполинская спина, искалеченная выступами сросшегося металла, была сгорблена. В жилистых, покрытых паутиной старых шрамов руках он держал топор. Не просто оружие — продолжение его воли, выкованное из ярости и боли. Зазубренное лезвие, ловя блеклый, обманчивый свет догоравшей луны, отвечало ему тусклым, жаждущим блеском. Ш-ш-ш-ш-шк. Ровный, гипнотический скрежет точильного камня по стали был единственной молитвой, на которую его горло ещё было способно. Каждое движение — выверенное, ритуальное. Он не точил клинок. Он отдавал ему свою боль, зерно за зерном, камень за камнем.

Тень пришла без звука. Не шелохнулась полость шатра, не дрогнул воздух. Она просто проявилась в двух шагах от него, чёрное пятно в и без того слепой тьме. Плащ Ворона не колыхался, поглощая свет и самую его возможность. Два тусклых, невидящих ока-сенсора, притаившихся в глубине капюшона, были прикованы к спине Богдана, сканируя ритм его плеч, напряжение в шее.

— Совет. Сейчас, — голос не нарушил тишину, а вписался в неё, как лезвие входит в ножны. Он был похож на скрежет шестерёнок в давно умершем механизме, лишённый тепла, тембра, чего-то живого. — Кончилось время жевать пепел прошлого. Пора поджечь грядущее.

Богдан не вздрогнул. Его спина, могучая и изуродованная, лишь на миг замерла, и снова поползло вперёд-назад плечо, ведя камень по стали. Ш-ш-ш-ш-шк. Затем он медленно, с трудом, словно поднимая неподъёмную тяжесть, разогнулся. Позвонки хрустнули, как сухие сучья. Он повернулся, и в его глазах, отражавших холодную слюду ночного неба, не было ни вопроса, ни удивления — лишь плоская, готовая к бою пустота. Он кивнул, один раз, резко, подбородком ткнув в сторону центра лагеря. Его пальцы сжали рукоять топора так, что кожа на костяшках побелела.

Палатка Буревестника была сердцем этого временного мира — пропахшая кожей, конским потом, дёгтем и горькой полынью, что сыпали в раны. Единственный светильник-гриб, вмурованный в старую, почерневшую наконечностью копья, отбрасывал нервные, прыгающие тени. Они плясали на лицах собравшихся, делая их похожими на лики древних идолов, высеченных из дерева и скорби.

Сам Буревестник, сидевший на скрипучем кованом сундуке, казался выточенным из морёного дуба — лицо, испещрённое трещинами-морщинами, глубоко запавшие глаза, в которых тлела упрямая, не сдающаяся искра. Богдан стоял, прислонившись к центральному столбу, его массивная тень пожирала половину палатки, а от груди, оттуда, где под прожжённым кафтаном пульсировало «Сердце», исходил едва уловимый волнами жар, как от раскалённой печурки. Марья стояла чуть поодаль, в стороне, спрятавшись в складках своего походного плаща, ставшего ей не по размеру. Лицо её было бледным, почти прозрачным от усталости, но подбородок поднят, а взгляд, устремлённый на стол, был острым и собранным. Пальцы её бессознательно перебирали скрытое под тканью древко «Стрелы», чувствуя под кожей её тихую, тревожную вибрацию.

И Ворон — безмолвная ипостась надвигающейся судьбы, стоявший так, что казалось, тьма сама породила его.

Он не положил на стол ни свиток, ни пергамент. Его рука в чёрной, обтягивающей перчатке возникла из складки плаща и опустила на грубые доны небольшой кристаллический шпиндель, испещрённый мерцающими, как светляки в болотной мгле, рунами. Камень дрогнул, затрепетал и выплеснул в пространство над столом сияющее, призрачное видение.

Это был не чертёж, не макет. Это был призрак места. Чудовищный, пульсирующий организм из чёрного металла и багровой энергии. Цитадель Ярослава. Крепость — улей, сотканный из кошмара. Башни, похожие на скелеты исполинских, неведомых зверей, оплетённые кишечником труб, по которым медленно, лениво, как густая кровь, пульсировала мутная, маслянистая жидкость — ихор. Купола-пузыри, изъеденные язвами иллюминаторов, где клокотала и переливалась сдержанная, страшная мощь. И повсюду — бесчисленные рои механических муравьёв-«Сварожичей». Их маршруты проступали и гасли ядовито-алыми червячками, опутывая комплекс паутиной смертоносных патрулей.

— Его логово, — голос Ворона был монотонным, заупокойным, как чтение списка павших. — Фабрика. Он перемалывает здесь плоть и душу, чтобы выпестовать новую плоть мира. Железную. Бездушную.

Богдан издал низкий, похожий на скрежет ломающегося вала звук где-то в глубине горла. Золотистый свет на мгновение прожег ткань кафтана, осветив его оскал. — У всего живого есть глотка. Надо лишь знать, куда вставить нож. —Нож нужен здесь, — Ворон вытянул длинный, бледный, неестественно правильный палец, ткнув в самое основание голографического кошмара, где клубилась особенно густая, почти чёрная энергия. — Реакторный блок. Сердце скверны. Но его защищают не стены. Механизмы. Целая религия смерти, вписанная в сталь. Молитвы на языке шестерёнок.

И тогда Ворон сделал паузу. Его сенсоры, тусклые голубые точки, медленно повернулись к Буревестнику, сканируя старое, усталое лицо. — Но это не главная цель. Это — погремушка для щенка, пока волк не уволок из хлева всего барана.

Он повёл рукой, и видение дрогнуло, поплыло. Голограмма сменилась с индустриального кошмара на суровую, величавую красоту. Теперь над столом висели заснеженные, неприступные пики Седых Хребтов, о которые, казалось, разбивалось само небо. И врезанный в скалу, на головокружительной высоте, будто ласточкино гнездо, прилепившийся к каменной груди мира, стоял аскетичный, величественный комплекс. Высокие, отполированные вечными ветрами стены, молчаливые, слепые башни, устремлённые в небо. От него веяло не мощью, а древним, незыблемым покоем. И немой угрозой.

Марья ахнула, непроизвленно сделав шаг вперёд. Её рука сама потянулась к голограмме, пальцы дрогнули, не касаясь сияния. — Кузня Сварога... — прошептала она, и в её голосе звучал одновременно благоговейный ужас и тоска. — Наше «Древо»... оно было лишь его отростком, дальним форпостом. Но это... это источник. Корень.

— Да, — подтвердил Ворон, и его безжизненный голос впервые приобрёл оттенок чего-то, что можно было принять за тяжесть. — Последний оплот. Место, где знание «Старых Богов» не изучают, а хранят. Как семя на долгую зиму. И последний Узел Силы, что ему нужен для завершения своего... преображения. — Он снова ткнул пальцем, и голограмма ушла внутрь скалы, показав скрытые залы, где в густом, медленном танце кружились потоки чистейшей энергии. И в самом центре, на каменном алтаре, покоился предмет. Не броский, не сияющий. Просто кусок тёмного, пористого камня, испещрённый сложнейшими, словно живыми, руническими насечками. — «Наковальня Вечности». Не молот и не серп. Инструмент, что может переплавлять саму плоть мироздания.

Буревестник побледнел, как мел. Его пальцы, старые и узловатые, сжали резной посох так, что тот затрещал, грозя разломиться. — Он знает путь? — выдохнул он, и это был не вопрос, а стон.

— Он выпытал его у последнего хранителя семь ночей назад, — безжалостно отчеканил Ворон. — Сдирал с того кожу полосами, пока старик не начал говорить стихами из летописей, которые сам не понимал. Сейчас Ярослав заканчивает приготовления. Его личная гвардия — «Молоты Сварога», те, что почище и сильнее этих дворовых псов, — уже грузится на стальные ладьи. Он выдвигается к горам через два дня. — Ворон сделал театральную, жутковатую паузу. — Если он возложит свою руку на «Наковальню» и завершит ритуал... он перестанет быть богом машины. Он станет богом-кузнецом. Способным выковать новый мир по своему образу и подобию. Окончательно. Бесповоротно. Наше сопротивление, вся наша боль, наши потери — станут всего лишь пузырями воздуха в выплавленном им металле.

В палатке повисла гробовая, давящая тишина. Даже Богдан, казалось, на мгновение оцепенел. Его «Сердце» загудело тише, будто прислушиваясь. Он смотрел на крошечное, сияющее изображение «Наковальни», и в его глазах, помимо ярости, мелькнуло нечто иное — холодное, животное понимание масштаба угрозы. Это был не враг, которого можно сломать топором. Это было нечто большее.

— Наш штурм... его цитадели... — начала Марья, и её голос, обычно твёрдый, дрогнул, сорвался на полуслове. —Единственный шанс отозвать его из гор, — закончил за неё Ворон, его сенсоры сверкнули, переходя с одного лица на другое. — Если мы нанесём удар здесь, по его дому, по его фабрике солдат, по его запасам ихора, он будет вынужден вернуться. Он не сможет рисковать всем ради одного, даже самого могущественного, артефакта. Он расчётлив. Это его сила. И его слабость. Мы должны заставить его сделать выбор. И выиграть время. Не победить. Выиграть время.

— Тактика кнута, — проскрежетал Богдан, и его рука сжала топор так, что древко затрещало. — Бьёшь по одной скотине, чтобы испугать всю стаю.

— Тактика отчаяния, — поправил его Ворон, и в его голосе впервые прозвучала не исправляющая точность, а нечто иное. Почти усталость. — Мы не сможем победить его в открытом бою. Не сейчас. Но мы можем сорвать его величайший триумф. Украсть у него сам момент окончательной победы. Это — наша цель. На данный момент единственная.

План рождался в муках, жестокий и неизящный, как заточенная сабля. Он витал в воздухе, состоя из взглядов, пауз, сжатых кулаков. — Я бью в ворота, — заявил Богдан, и его «Сердце» отозвалось на решение мощным, раскатистым гулом. Золотой свет прожег ткань, осветив его перекошенное яростью лицо. — Я буду бить так, чтобы звон по железу услышали в самых его чертогах. Чтобы он почувствовал, как трясётся земля под его железным троном.

— А я... — Марья выпрямилась во весь свой невысокий рост. В её глазах, уставших и красных от недосыпа, вспыхнул тот самый холодный, нечеловеческий огонь, что горел в кристалле «Стрелы». — Я найду эти шахты. Проберусь внутрь и вонзю ему нож в самое сердце. Остановлю его адскую кузницу.

Ворон кивнул, его капюшон колыхнулся. — Я обеспечу вам окно. От момента взлома периметральной защиты до момента, когда его системы обнаружения опомнятся и сотрут вас в порошок, — шесть минут. Ни секундой больше. Не опоздайте. — Он сделал паузу, и его сенсоры сузились до двух тонких, голубых щелей. — Штурм начнётся по моему сигналу. Когда придёт время, смотрите на север. Вы увидите три синих огня в ночном небе, расположенные клином, как летят дикие гуси. Это будет знаком. Знаком того, что его щиты ослеплены, что врата на мгновение обнажены. Это и будет момент. Бросайте всё и идите вперёд. Это ваш единственный шанс.

Буревестник молча наблюдал, его старческое, иссечённое морщинами лицо было непроницаемой маской. Лишь глаза, острые, как у старого орла, выдавали титаническую работу ума. — Почему? — хрипло выдохнул он, обращаясь к Ворону. — Зачем тебе ввязываться в эту игру на тотальное вымирание? Что Ярослав сделал тебе? Или мы всего лишь разменный камень в твоей игре, цена которого — наша кровь?

Ворон замер. Казалось, он отключился, превратился в статую. Тишина затянулась, стала невыносимой. Когда он снова заговорил, его голос потерял и без того призрачные следы чего-то живого, став чистым, безжизненным звуком, словно голос самой скалы, самой пустоты. — Ярослав — не причина. Он — симптом. Последняя стадия болезни, что я наблюдал слишком много раз. Он не завоеватель. Он — садовник, который выпалывает сорняк человечества, чтобы засеять мир идеальным, предсказуемым, бесчувственным железом. Он предлагает вам бессмертие ценою души. Вечный покой ценою боли. И это — самая сладкая, самая страшная ложь из всех. — Он повернул сенсоры, медленно проводя ими по их лицам — Богдана, искажённого гримасой, Марьи, бледной и собранной, Буревестника, старого и усталого. — Моя миссия... не в победе. Она — в сохранении. Не дать угаснуть той самой искре хаоса, непредсказуемости, той самой ущербности, что зовётся жизнью. Даже в такой... хрупкой и несовершенной её форме.

Его слова повисли в душном воздухе палатки, тяжёлые, как свинец, и леденящие, как вечный лёд. Они сражались за месть, за выживание, за память. Он... он сражался за само право дышать, ошибаться, чувствовать боль. Ценность самой жизни.

Когда совет распался, и тяжёлый полог палатки захлопнулся за ушедшими, Богдан и Марья остались одни у холодного, мёртвого кострища. Предрассветный ветерок, резкий и колкий, с ледяными зубами, трепал её короткие, пшеничные волосы и шелестел потрёпанными полами его кафтана. Где-то в лагере звякнуло ведро, кто-то застонал во сне — жалкие, привычные звуки мира, который мог перестать существовать.

— Если он возьмёт меня... там, — Богдан не смотрел на неё, его взгляд был устремлён куда-то в черноту за частоколом, в сторону невидимой ещё цитадели. — Если «Сердце» не выдержит и я стану... этим. Если я обращу своё оружие на своих... Ты должна...

Он не договорил. Слова застряли в горле, сдавленные тисками той самой боли, что давала ему силу и отнимала всё остальное.

Марья не ответила сразу. Она сделала шаг к нему. Потом ещё один. Не сказав ни слова, она подняла руку и положила свою маленькую, сильную, исцарапанную ладонь ему на грудь, прямо на ту точку, откуда лился зловещий, живой золотой свет и шёл невыносимый жар. Она не отдернула руку, хотя плоть должна была обуглиться.

Он вздрогнул всем телом, как от удара током. Его мускулы напряглись, готовые отшвырнуть её, но он застыл.

— Я слышу, — прошептала она, и её голос был так тих, что его едва унесло ветром. — Под металлом. Под яростью. Под болью. Я слышу тебя, Богдан. И я приду за тобой. Я не дам ему тебя перековать.

Её слова были не утешением. Это был обет. Клятва, данная не человеку, а тому, что от него осталось, тому последнему клочку человечности, что цеплялся там, в огненной глубине.

Ворон, наблюдавший за ними из сгущающейся тьмы меж шатрами, видел это. Его сенсоры, настроенные на тончайшие энергетические поля, зафиксировали мгновенный, мощный всплеск в клубке яростной энергии Богдана в момент её прикосновения — сбой, аномалию, всплеск чего-то абсолютно неучтённого, не поддающегося расчёту. Он медленно повернулся и растворился в предрассветной мгле, его последняя фраза прозвучала уже только для него самого, беззвучным шёпотом в скрытый коммуникатор:

— Игра началась, кузнец богов. Мы идём ломать твои тиски. Посмотрим, выдержит ли твой новый мир прикосновения старого.

Глава 8:Три синих огня

Холодный ветер с севера был не просто движением воздуха; он был вестником, курьером, приносящим с собой запахи иного мира. Он пробирался сквозь частокол, завывал в щелях между бревнами, шептал что-то сухими стеблями бурьяна, цеплявшегося за склоны холма. Он нес на своих невидимых крыльях едкий, металлический привкус — не просто запах, а саму суть Цитадели Ярослава, невидимой за горизонтом, но ощутимой, как гниющая рана на теле мира, как постоянная, ноющая боль в зубе.

Богдан стоял на вершине, вросший в мерзлую землю своими тяжелыми, подбитыми железом сапогами. Он был не просто человеком; он был монолитом, частью пейзажа, его темным стражем. Под его мощной, покрытой шрамами и стальными пластинами ладонью древесина рукояти топора казалась живой и хрупкой. Она хранила тепло его руки, его гнев, его терпение. А в груди, за ребрами, сросшимися с холодным металлом, «Сердце Дракона» отвечало на зов севера не болью, а низким, ровным, сговорчивым гулом. Это был не стон раба, а урчание тигра в клетке, который знает, что скоро дверь отопрется. Два хищника, разделенные расстоянием, чуяли кровь друг друга и перешептывались через темные поля.

Внизу, в черной, бездонной чаше долины, замерла его дружина. Это было не ополчение, не сброд. Это была тысяча теней, вросших в землю, тысяча статуй, отлитых из страха, ярости и надежды. Тишина стояла такая, что был слышен хруст замерзающей под ногами травы и собственное бешеное биение сердца в ушах. Не было слышно ни звона железа, ни перешептываний, ни молитв. Только прерывистое, сдавленное дыхание тысячи глоток, конденсирующееся в ледяном воздухе облачками пара, да тихий, навязчивый скрип кожи о рукояти оружия. Лунный свет, бледный и обманчивый, скользил по зазубренным кромкам топоров, по шишакам, сбитым из бычьих черепов, по дулам длинных, неуклюжих «громовязок», выхватывая из мрака то блестящую заклепку на портупее, то безумный, замерзший глаз, полный отчаянной решимости. Они ждали. Он ждал. Весь мир замер в этом ледяном, предгрозовом ожидании.

Воздух за спиной Богдана внезапно изменился. Он не сдвинулся с места, не дрогнул, но его спина, закаленная в боях и привыкшая чуять опасность за версту, ощутила перемену. Морозный ветерок, ласкавший его щетину, вдруг стих, словно его перерезали ножом. В образовавшейся зоне абсолютного, неестественного затишья пространство прогнулось, потеряло плотность, и из этой пустоты, словно из самой ткани ночи, проступила фигура. Не было ни шага, ни звука шага, ни хруста снега. Это была материализация. Плащ Ворона не шелестел, он был чернее самой черноты, поглощающей не только свет, но и саму возможность звука.

— Готовь людей, — голос был лишен тембра, высоты, эмоций. Он не звучал в ушах, а возникал прямо в сознании, словно скрип гравия под чьей-то невидимой, неслышной пятой. Звук, у которого не было источника.

Мускулы на спине Богдана напряглись в едином порыве, стальные имплантаты жалобно скрипнули, но он не обернулся. Его взгляд, тяжелый и немигающий, продолжал буравить багровое, болезненное зарево на севере, где спала его ненависть. —Томиться – не в моем нраве, — его собственный голос прозвучал хриплым, раскатистым шепотом, разрывая заколдованную тишину. — Какой знак?

— Три синих огня. В небе. Клин. Увидишь – веди на штурм. Врата будут открыты. Шесть минут. Не больше.

Богдан лишь хрипло крякнул, и его пальцы, огромные и жилистые, сжали древко так, что послышался тонкий, угрожающий хруст набухшей от влаги древесины. Сзади донесся едва уловимый, шипящий выдох, похожий на звук раскаленного докрасна металла, опущенного в ледяную воду, и порыв ледяного ветра, сдерживаемый до этого неведомой силой, ударил Богдану в спину, заставив его потертый плащ трепетать и хлопать, как парусу. Когда он, наконец, медленно, с трудом отрывая взгляд от севера, обернулся, на склоне никого не было. Лишь в вышине, бесшумно разрывая редкие облака, таял призрачный, угловатый силуэт «летучей лодки», ее турбины, не издавая ни гула, ни воя, рвали небо, оставляя за собой лишь легкую дрожь в воздухе, уносясь на юг.

---

Южное солнце било в слюдяные окна кабины «лодки» Ворона, раскаляя черный матовый металл приборной панели до такой степени, что к нему больно было прикасаться. Воздух внутри был густым и спертым, пахнущим чем-то невыразимо древним. Внизу, под крылом, расстилалось багровое, живое море. Бескрайние поля ихор-травы колыхались под напором горячего ветра, и от них поднимался густой, сладковато-приторный маревом воздух, пахнущий перебродившим медом, железом, медью и чем-то химически-едким, щелочным. Запах был настолько насыщенным, плотным, что его можно было почти видеть – липкую, маслянистую, переливающуюся радужными разводами дымку, стелющуюся над фиолетовыми, пульсирующими соцветиями. На вышках, похожих на иссохшие, обугленные скелеты гигантских кузнечиков, замерли одинокие фигуры стражи Ярослава, их шлемы с узкими прорезями тускло поблескивали в ослепительном зное, как глаза спящих рептилий.

С воем, нарушающим дремотную

тишину степи, поднимая вихри пыли и примятой, истомленной травы, «лодка» Ворона врезалась в этот душный, насквозь пропитанный запахом сытости покой и резко замерла, зависнув в метре от земли на краю степи, рядом с жалким, убогим подобием лагеря. Несколько повозок с кривыми, ободранными колесами, на которых болтались остатки брезента; чахлый, почти потухший костер, над которым трепетало марево; тухлый, тяжелый запах немытого тела, жареной баранины, конского пота и чего-то протухшего.

Предводитель, коренастый, как медведь, детина с лицом, напоминающим старую, изъеденную непогодой кожу, Коршун, поднялся с корточек у огня, щурясь и заслоняясь рукой от внезапной тени и вихря пыли. Его рука непроизвольно потянулась к рукояти кривой, зазубренной сабли, висевшей на поясе, но, узнав угловатые очертания аппарата и безликую фигуру в кресле пилота, замерла. Он не улыбнулся, лишь кивнул с мрачным, вынужденным уважением, смешанным со страхом и затаенной злобой.

Ворон молча, одним плавным движением, швырнул в сторону Коршуна тяжелый, туго набитый мешок из грубой, невыделанной кожи. Он приземлился у самых запыленных, потрескавшихся сапог предводителя с глухим, увесистым, невероятно манящим стуком. Коршун, не отводя глаз от безликой маски Ворона, наклонился, его пальцы с грязными, обломанными ногтями дрожаще развязали сыромятный ремешок, стягивающий горловину. Мешок распахнулся.

Его глаза округлились, сузились, а затем снова расширились, отразив в себе слепящее, желтое сияние. В мешке, ослепительно сверкая даже в палящих, беспощадных лучах солнца, лежало золото. Не монеты – слитки, отлитые в грубые, неровные, но невероятно тяжелые бруски. Богатство, которого хватило бы его банде на десять жизней пьяного, кровавого забвения. На всю оставшуюся вечность.

— Задача, — голос Ворона был ровным, монотонным, как гул мертвого эфира в забытой всеми рации. —Сжечь поля.

Коршун засмеялся, хрипло и коротко, обнажив почерневшие, кривые, как у старого волка, зубы. Он запустил руку в золото, позволил тяжелым, холодным, таким приятным на ощупь слиткам сочно звякнуть друг о друга. Звук был самой сладкой музыкой, которую он слышал за последние годы. —За такое золото, призрак, мы спалим для тебя и небо, и землю! — Он грубо плюнул в сторону бескрайних багровых полей, его плевок шипя упал на раскаленную землю. — Легкая работа!

Ночью степь ожила, но не привычной, сонной жизнью, а лихорадочной, злобной активностью. Тени отделились от теней, приняв форму согбенных, крадущихся фигур. Слышался лишь шепот, похожий на сухой шелест змей, да приглушенный скрип туго натягиваемых тетив. Призраки скользили между холмами, приближаясь к вышкам. Лук, туго натянутой тетивы, чуть слышный свист стрелы – и один из дозорных на вышке ахнул, глухо, словно его ударили в живот, схватившись за горло, из которой внезапно вырос темный, оперенный прут. Его тело беспомощно дернулось и бесшумно рухнуло с деревянных перил вниз, в темноту.

Затем, словно по сигналу, в черное, бархатное, усыпанное незнакомыми южными звездами небо, одна за другой взмыли огненные стрелы. Они описали медленные, роковые, почти красивые дуги, словно падающие звезды, несущие не желания, а смерть, и впились в сухую, напитанную маслянистым, горючим соком траву.

Пожар начался не с гула, а с тихого, жадного, потрескивающего шепота, будто степь сама решила рассказать свою последнюю тайну. Потом первый язык пламени, робкий и одинокий, лизнул темноту, за ним другой, третий – и через мгновение все пространство перед кочевниками взорвалось ослепительным, багровым светом, ударившим в глаза, ослепляющим и пугающим. Пламя побежало по полям с невероятной, демонической скоростью, превращая багряное, живое море в бушующий, ревущий, всепоглощающий адский океан. Нестерпимый жар ударил в лица кочевников, осветив их снизу вверх, превратив в пляшущих, кривляющихся демонов, отбрасывая уродливые, гигантские тени на окрестные холмы. Они кричали, не своим голосом, стреляли в небо из луков, их дикий, пьяный от золота, вседозволенности и самого разрушения восторг тонул в оглушительном, первобытном реве огня, пожирающего все на своем пути.

---

В своей цитадели, в тронном зале из отполированного до зеркального блеска черного базальта, Ярослав не услышал рева пламени. Он его увидел и почувствовал. На гигантской голографической карте, парившей в центре зала подобному зловещему пророчеству, южный рубеж его владений вспыхнул алым, пульсирующим, как живое сердце, шрамом. Десятки сигналов бедствия, тихие и панические, сливались в непрерывный, невыносимый электронный вой, наполнявший стерильное пространство зала вибрацией тревоги.

Ярослав не двинулся. Казалось, он даже не дышал. Но мраморный подлокотник его трона, под пальцами, сжимавшими его с абсолютной, нечеловеческой силой, покрылся паутиной тончайших, но глубоких трещин с тихим, зловещим, отчетливым хрустом.

— Наглые насекомые, — его голос был тихим, почти шепотом, но он прозвучал из всех ретрансляторов одновременно, заполнил каждый уголок зала, каждую щель, ледяной, безжизненной яростью, не оставляющей места для сомнений.

На другом конце цитадели, в ее стальных, как у исполинского моллюска, недрах, с глухим, сокрушающим уши, оповещающим о конце света грохотом отпирающихся многометровых засовов, распахнулись главные ворота. Пятьдесят механических фигур в обтекаемых, черных, как смоль, латах, «Сварожичи» элитного отряда «Скорпион», на низких, стремительных, похожих на насекомых ходоках, рванули в степь, оставляя за собой шлейф раскаленного, дрожащего воздуха и едкий, запах гари.

---

«Летучая лодка» Ворона, невидимая в густой южной ночи, проносилась над спящими, ничего не подозревающими стойбищами кочевников. И его голос, усиленный до громоподобного, раскатистого раската, обрушивался на них с небес, как глас самого бога войны, заставляя людей выскакивать из кибиток в одном исподнем, хвататься за оружие, в ужасе прижимать к себе детей:

— Внимание, все кланы! Все племена! Каратели Ярослава уже в пути! Они уже здесь! Они идут не за поджигателями! Они идут за вами! За то, что вы дышите! За то, что вы свободны! Они сотрут ваши стойбища в пыль, выжгут ваши колодцы, уничтожат ваших детей, ваших стариков! Их машины не знают пощады! Их сталь не ведает жалости! Объединяйтесь, или умрете поодиночке! Ваша сила – в вашем числе! Ваша ярость – ваш щит!

Сначала – животный, парализующий, всесокрушающий страх. Потом, прорвавшись сквозь него, как пробивается росток сквозь асфальт, – злоба. Древняя, слепая, неудержимая, как сама степь. Крики, сначала испуганные, потом яростные. Топот сотен копыт, выбивающий сумасшедшую барабанную дробь. Бряцание оружия, выхваченного наспех, – кривые сабли, старые ружья, заточенные вилы. Из оврагов, из-за холмов, словно потревоженная, единым разумом саранча, появлялись всадники. Десятки, сотни. Орда, сплоченная общим ужасом и единой яростью, слепая, неудержимая, готовая смести все на своем пути.

Они настигли «Скорпион» на открытой равнине, залитой холодным, безразличным лунным светом. Стремительные ходоки «Сварожичей», застигнутые врасплор этой лавиной плоти и ярости, замерли, мгновенно, с идеальной, машинной точностью выстроившись в идеальное, смертоносное каре. Прогремели первые, оглушительные, разрывающие барабанные перепонки хлопки плазмометов – два передних всадника, пронзенные багровыми, раскаленными добела сгустками энергии, не успев даже вскрикнуть, испарились в клубах вонючего пара и черного пепла.

Но орда не дрогнула. Их было слишком много. Лавина всадников, обезумевших от страха, гнева и отчаяния, с диким, нечеловеческим воем накатила на стальной, бездушный строй. Топоры и кривые сабли с диким, оглушительным лязгом обрушились на металлические спины. Туча стрел с тоскливым воем сыпалась на узкие, безразличные прорези шлемов. Кочевники гибли десятками, их тела, обугленные, расчлененные, разорванные на куски, устилали землю, превращая степь в одно сплошное кровавое месиво, в адскую бойню. Но они лезли и лезли вперед, захлестывая железных солдат живой, неостанавливающейся, беснующейся волной. Гидравлика взвывала, ломаясь под тяжестью тел и трупов, силовые щиты трещали, мигали и гасли, не выдерживая дикого, хаотичного, абсолютно нелогичного напора. Один за другим «Сварожичи» падали, заваленные грудами окровавленной, еще дергающейся плоти, их голубые, бездушные глаза-сенсоры мигали в последней, электронной агонии и навсегда гасли под тупыми ударами зазубренных, самодельных клинков.

---

Ярослав наблюдал за гибелью отряда «Скорпион» на своей голографической карте. Его лицо было непроницаемой, идеальной маской изо льда и стали. Алая, пульсирующая точка, обозначающая отряд, померкла, задрожала и погасла, как последний вздох. —Так они хотят войны? — его шепот был страшнее любого крика, он скрипел, как сталь по стеклу, как ножницы по металлу. — Так они ее получат. Поднять 2-й и 5-й легион. Весь южный резерв. Отправить на юг. Стереть этот регион с карты. Уничтожить все. Чтобы от их костей не осталось и пепла. Чтобы трава не росла на этой земле сто лет. Чтобы сама память о них выгорела каленым железом.

С громом, способным разбудить мертвых, потрясти основы мира, главные, двадцатиметровые ворота Цитадели распахнулись. Оттуда, ревя турбинами, лязгая гусеницами, испуская сдавленный шипение гидравлики, выползли настоящие чудовища – тяжелые, трехногие шагоходы, похожие на членистоногих из кошмаров, десантные платформы, груженные рядами «Сварожичей» строевого образца, боевые машины с вращающимися орудиями. Стальная, бездушная, отлаженная лавина – сотни, тысячи единиц – покатилась на юг, оголяя город, оставляя его защиту истощенной, выставляя его ребра.

---

Высоко в небе над северным холмом, невидимый снизу, за облаками, завис «Ворон». Его маска-личина была обращена к земле, к неподвижной, как истукан, фигуре Богдана и его темному, замершему, но готовому взорваться воинству. В кабине царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим гудением приборов.

Из скрытого отсека на его предплечье с тихим, шипящим пш-пш выскользнули три компактных, похожих на стрелы устройства из матового черного металла. Он взял их в руку, ощутил их холодный, готовый к смерти вес, и запустил одним точным, выверенным движением руки.

В абсолютной, звенящей, давящей тишине северной ночи, высоко-высоко в поднебесье, где не долетали никакие звуки земли, где царил лишь вечный холод и безразличие космоса, вспыхнули три ослепительных синих огня. Они горели холодным, чистым, неземным, почти святотатственным светом, не мерцая, не колеблясь, бросая вызов самому мраку. Три кляксы аквамарина на черной, бархатной ткани бесконечности, образуя идеально ровный, безжалостный, неумолимый клин. Клин, острием указывающий прямо на сердце Цитадели, на ее самое уязвимое место. Знак. Приговор. Начало конца. Или конца начала.

---

Богдан увидел их. Его глаза, привыкшие к мраку, к крови, к боли, сузились от неожиданности, вобрав в себя этот неестественный свет. Синие, призрачные отблески легли на его лицо, налитое кровью ярости, выхватили из тьмы каждый шрам, каждую морщину, каждый след прожитых лет и перенесенных страданий. Он медленно, с торжественной, неотвратимой силой, поднял свой топор над головой. Древко заскрипело, стальное лезвие, испещренное зазубринами, на мгновение перекрыло луну.

И в этот миг «Сердце Дракона» в его груди взорвалось изнутри ослепительной, всепоглощающей, апокалиптической золотой вспышкой. Свет был таким ярким, таким интенсивным, что он на мгновение ослепил всех, кто стоял рядом, выжег все тени, превратил ночь в неестественный, сюрреалистичный, пустынный день, осветив удивленные, испуганные, восторженные лица его воинов.

Он обернулся к своей дружине, к этому морю теней, готовых стать волнами. Его пасть разверзлась, и из нее вырвался не крик, не слово — РЁВ. Рев разъяренного прайда, рев падающей горы, рев самого апокалипсиса, рев того самого Дракона, что проснулся в его груди. Звук, в котором была вся его боль, вся ярость, вся надежда и вся безнадежность.

И тысяча глоток ответила ему таким же, оглушающим мир, разрывающим небеса рёвом. И тысяча ног, подняв тучи снежной пыли и мерзлой земли, ринулась вперед. Темная, неудержимая река стали, ярости и плоти хлынула с холма, чтобы смыть железный город с лица земли, чтобы или умереть, или положить конец кошмару.

Глава 9.Жатва.

Воздух у гигантских, двадцатиметровых ворот Цитадели, казавшихся вратами в преисподнюю, гудел, как натянутая до предела струна. Пахло , раскалённым металлом, гарью и сладковато-приторным запахом перегретого ихора — запахом смерти по-ярославски. Багровый свет аварийных огней, пробиваясь из-под неплотно сомкнутых створок, лился на землю, окрашивая снег и лица первых шеренг в цвет запекшейся крови. Непрерывный, пронзительный, сводящий с ума электронный вой сирен впивался в зубы, в кости, в самое нутро, вышибая все мысли, оставляя лишь животный ужас и ярость.

Первые ряды дружины, ведомые Буревестником, чьё лицо в багровом свете было похоже на лик древнего, яростного божества, столкнулись с вышедшими на перехват «Сварожичами»-часовыми. Это была не битва, а мясорубка, машина по перемалыванию плоти. Воздух взорвался оглушительной, диссонирующей какофонией: оглушительный лязг стали о сталь, хриплые, отрывистые, сорванные боевые клики, предсмертные хрипы, шипение и вой плазмы, разрывающей плоть и испаряющей кровь, оглушительные, сокрушающие взрывы самодельных гранат, от которых содрогалась земля и с башен сыпалась лепнина. Клубы чёрного, едкого дыма и пара смешивались с паром от дыхания и кровью, превращаясь в густой, удушливый туман.

С окрестных холмов, с импровизированных огневых позиций, грохотали залпы трофейных «громовязок». Орудия, собранные на коленке из ржавых труб и отчаяния, выплёвывали грубые, литые ядра. Те с воем и скрежетом врезались в корпуса «стальных коршунов», начинающих подниматься с внутренних площадок, оставляя вмятины и срывая обшивку. Один из кораблей, получив прямое попадание в район турбины, издал оглушительный, предсмертный скрежет, завалился набок, цепляя крылом зазубренную стену башни, и врезался в соседнее здание. Огненный шар взрыва ослепил на миг всё вокруг, волна жара и ударная волна отшвырнули десятки людей, как кукол. Дождь из обломков, клубков чёрного, едкого дыма, клочьев плоти и того, что ещё минуту назад было людьми, обрушился вниз, давя своих, добавляя в адскую симфонию новые звуки — хруст костей, приглушённые стоны.

---

В это время в узком, пропахшем , плесенью веков и смертью вспомогательном тоннеле царила гробовая, давящая тишина. Её нарушал лишь приглушённый, отдалённый гул битвы сверху, словно где-то над ними бушевала гроза. Марья, Ворон и десяток отборных, самых стойких дружинников крались в кромешной, почти осязаемой тьме. Их путь освещал лишь призрачный, холодный голубой свет рунического компаса в руке Ворона, отбрасывавший прыгающие, уродливые тени на стены, покрытые инеем и склизкой плесенью.

Внезапно Ворон замер, абсолютно бесшумно, резко вскинув руку в чёрной, обтягивающей перчатке. Впереди, в конце тоннеля, зияла массивная, ажурная, но невероятно прочная решётка из тёмного, матового, не отражающего свет металла. За ней — освещённая неестественным, холодным синим светом широкая площадь и задние, малые, но стратегически важные ворота внутренней цитадели. У ворот, неподвижные, как идолы, отлитые из чёрного обсидиана и чистой ненависти, стояли два «Сварожича» в обтекаемой, идеально подогнанной броне элитной гвардии «Молот». Их голубые сенсоры-глаза, узкие щели в шлемах, методично, с мёртвенной, машинной точностью сканировали пространство перед собой, выписывая в воздухе невидимые, смертоносные траектории.

Ворон повернул голову. Он не произнёс ни звука, не издал ни единого шороха. Лишь его рука сделала два резких, отточенных, абсолютно понятных жеста в языке глухого боя.

Двое дружинников с арбалетами нового образца, собранными по чертежам Марьи из деталей, добытых Вороном, синхронно, как одно существо, припали на одно колено. Не было слышно ни щелчка, ни вздоха. Два тихих, сосущих воздух *пш-пш*. Болты, словно ведомые незримой, колдовской нитью, прочертили в синем воздухе две идеальные линии и нашли единственную, точечную щель между шлемом и наплечником у каждого из стражей. Те рухнули, не издав звука, не успев даже среагировать. Их броня оглушительно, окончательно грохнула о каменные плиты, и этот звук гулко отозвался в звенящей тишине тоннеля.

Ворон подошёл к решётке. Его пальцы в перчатках, казалось, даже не касались сложного, многоуровневого замкового механизма — они парили над ним, и механизм оживал, повинуясь невидимой воле. Раздался тихий, влажный, почти живой щелчок. Решётка бесшумно, без единого скрипа, отъехала в сторону, открывая путь в пасть зверя. Группа, затаив дыхание, вышла на площадь.

---

Марья инстинктивно прижалась к холодной, шершавой, обледеневшей стене, её глаза, привыкшие к полумраку монастырских библиотек и склепов, с бешеной скоростью сканировали пространство: внутренние балконы, арочные переходы, слепые бойницы, вентиляционные решётки. И тут её взгляд, выхватив движение, замер.

На центральном балконе, нависающем над площадью, словно кафедра над паствой, стоял он. Ярослав Светоносный. Он был уже в своих парадных, церемониальных доспехах — не из золота, а будто отлитых из самого сгущённого, холодного, безжизненного света, не отбрасывающего теней. В его руке был не клинок, а тонкий, изящный прут из чистой энергии, который гудел тихо, угрожающе и мелодично, как заведённый до предела камертон, готовый разбить стекло. Его лицо под идеальным шлемом было спокойно. Не бесстрастно — скучающе-аналитично, как у гениального хирурга, наблюдающего за предсказуемой агонией подопытного.

Он перешагнул через парапет балкона и спрыгнул вниз.

Не прыжок — сход. Он приземлился с неестественной, пугающей, богоподобной лёгкостью, без единого звука, лишь слегка амортизировав падение, будто его вес был ничтожен, а грация — абсолютна. Дружинники из группы Марьи заметили движение слишком поздно.

Ярослав двигался. Со скоростью, разрывающей сетчатку, превращающей его в размытый силуэт. Его энергетический клинок оставлял в задымлённом воздухе светящиеся, долго не гаснущие, красивые и смертельные шлейфы. Он не сражался — он собирал урожай. Два взмаха — два коротких всхлипа испаряющейся плоти, два взрыва пепла и пара вместо тел. Ещё один взмах — и дружинник замирал на месте, чтобы через секунду рухнуть с аккуратной, обугленной, дымящейся дырой в груди. Он был слишком быстр, точен, безжалостен и эффективен. Холодный расчет воплоти.

Ему преградила путь исполинская, пышущая адским жаром, живая скала ярости.

— ЯРОСЛАВ!

Рев Богдана был не просто звуком. Это был физический удар, звуковая волна такой силы, что заставила содрогнуться каменные плиты под ногами.

«Сердце Дракона» в его груди взорвалось такой чистой, неразбавленной яростью, что золотой свет на миг затмил собой багровое зарево всей Цитадели, превратив ночь в золотой день. И для Богдана в этот миг мир замедлился. Его сознание, обострённое болью и яростью до предела, воспринимало всё в искажённой, растянутой временной перспективе. Он видел каждую крупинку пыли, танцующую в воздухе, каждую каплю расплавленного металла, свисающую с клинка Ярослава, каждое микроскопическое, почти нечитаемое движение лицевых мышц под идеальной маской князя. Его собственная скорость, питаемая этим всплеском, теперь сравнялась со скоростью противника. Зверь вышел на охоту за богом.

Он ринулся вперёд, как разъярённый титан, сносящий горы. Его топор описал сокрушительную, широкую дугу, способную расколоть пополам саму землю. Ярослав, впервые показав эмоцию — лёгкое, почти интеллектуальное любопытство, — парировал удар своим энергоклинком.

Взрыв.

Ослепительная вспышка света и чистой энергии ослепила всех вокруг, отшвыривая нескольких дружинников, как щепки. Волна жара опалила лица, заставила задымиться одежду. Два титана сошлись в самом эпицентре этого светового шторма, этого рукотворного солнца.

Это был не бой. Это был танец. Танец двух противоположных начал вселенной. Богдан — яростный, мощный, непредсказуемый, стихийный. Каждый удар его топора обрушивался сокрушительной, грубой тяжестью, высекая из энергоклинка Ярослава снопы ослепительных искр, заставляя того на мгновение отступать на шаг, его пятки скользили по камню. Ярослав — холодный, точен, невероятно быстр и экономичен в движениях. Он не блокировал удары — он отклонял их, уворачивался с минимальной амплитудой, его собственный клинок бил в ответ молниеносными, точными тычками, находя малейшие щели в обороне, оставляя на коже и металле Богдана дымящиеся насечки.

— Смотри, Богдан Лютич, — голос Ярослава был ровным, без малейшего усилия или одышки, словно он читал лекцию, а не участвовал в сражении богов. — Мы с тобой… одной крови. Израненной, но сильной. Зачем слушать боль? Она — твои оковы. Твоя слабость. Она ослепляет тебя.

Богдан, ведомый чистейшим инстинктом,чувствовал победу. Он поймал ритм, уловил микроскопическую задержку в движении противника, уклонился от молниеносного тычка и всей своей многотонной массой, плечом, врезался в Ярослава. Тот, впервые за всю битву, был отброшен на несколько шагов, его осанка на миг потеряла идеальную выверенность. Топор Богдана, подхваченный инерцией, заносился для последнего, сокрушающего, неминуемого удара…

И в этот миг, самый пиковый миг ярости, Ярослав поднял свободную руку. На его ладони — не оружие. Сложный, изящный артефакт, похожий на магический кристалл в оправе из бледного, мерцающего света. Он испустил короткую, пульсирующую, почти невидимую волну энергии. Не разрушающей — тихой, проникающей. Она била не в броню, а прямо в грудь Богдана, в самое нутро «Сердца Дракона».

И оно… замерло.

Привычный, выматывающий, всепоглощающий, ставший частью его самого гул, сопровождавший его долгие годы, — стих. Знакомая с детства, въевшаяся в кости и душу, выжигающая все мысли, все чувства, кроме себя, боль… исчезла.

Впервые за долгие, долгие годы он не чувствовал ничего. Кроме невероятного, пьянящего, оглушающего, всесокрушающего облегчения. Лёгкости. Абсолютной тишины. Безвоздушной ясности. Его мышцы, всегда скованные стальным канатом боли, обмякли. Рука с топором стала ватной, неподъёмной. Тяжёлое, верное оружие выскользнуло из ослабевших пальцев и с глухим, окончательным, предательским стуком рухнуло на камни. Он стоял, оглушённый, опустошённый этим новым, странным, страшным чувством, пытаясь понять, что происходит, кто он теперь. Мир вокруг казался другим — слишком ярким, слишком простым, слишком тихим. Ненастоящим.

Ярослав приблизился. Его лицо было теперь близко, и в нём не было ни злобы, ни насмешки. Лишь холодная, всепонимающая, почти отеческая уверенность.

— Вот каким может быть мир. Без боли. Без слабости. Без страданий. Ты был силён и с болью. Без неё… ты станешь богом. Сила останется. Помеха — исчезнет. Присоединяйся ко мне. Мы приведём этот мир к истинному, разумному, вечному порядку. К миру без страданий.

Богдан смотрел на свои руки. Пустые. На опущенный, лежащий в грязи топор. Его воля, вся его сущность, выкованная из боли и ярости, была сломлена не силой, а соблазном. Соблазном покоя. Предложением конца вечной муки. Это было страшнее любого удара.

Ярослав, видя его смятение, кивнул, словно ставя точку в эксперименте. С ближайшей посадочной площадки с нарастающим ревом турбин приземлился небольшой, угловатый, стремительный личный корабль — «стальной коршун» князя. Трап опустился беззвучно. Ярослав взял Богдана под руку, не как тюремщик, а как наставник, ведущий заблудшего ученика, и повёл к сияющему изнутри проёму. Богдан, как в глубочайшем сне, как лунатик, безвольно позволил увести себя. Он не оглянулся. Трап закрылся с мягким, но окончательным металлическим щелчком. Корабль, взревев так, что задрожали камни на площади, взмыл в небо и исчез в клубах багрового дыма, унося с собой душу штурма.

— Нет!.. — хриплый, надрывный, сорванный шёпот вырвался из глотки Марьи. Её пальцы вцепились в древко «Стрелы», а на внутренней стороне ладоней остались кровавые следы от заусенцев. Она смотрела в небо, где растаял корабль, и её голос дрожал от осознания собственного бессилия. — Мы опоздали… Я не успела… Не успела вогнать «Стрелу» ему в сердце…

Её крик потонул в новом, нарастающем гуле. С южных ворот цитадели, с только что прибывших транспортов, ворвались на площадь потрёпанные, покрытые гарью, сажей и чужой кровью, но многочисленные остатки армии «Сварожичей», отозванные с южного фронта. Свежие, злые, готовые к расправе.

Силы мгновенно стали катастрофически неравны. Дружина, только что потерявшая свой главный таран, свою икону ярости, атакуемая с двух сторон, начала нести чудовищные, невосполнимые потери. Рёв триумфа и ярости сменился криками ужаса, предсмертными хрипами, отчаянными, тонущими в общем хаосе командами уцелевших командиров.

Буревестник, окровавленный, с разбитой в кровь губой и безумием в глазах, собрал вокруг себя горстку оставшихся в живых, сплавившихся в стальной комок отчаяния. Его голос, хриплый от ярости, горя и невыносимой усталости, всё ещё резал какофонию, как тупой нож:

— Кольцо! Щитами внутрь! Прикрывать тыл! Отходим! К главным воротам! Прорыв!

Но путь к отступлению, к главным воротам, был уже перерезан свежими, безжалостными силами. Стальные клещи смыкались. Казалось, это финал. Ловушка захлопнулась. Неминуемый, бесславный конец.

Внезапно из тени, от стены, отделился Ворон. Он был спокоен, как сама смерть. Он достал из складок плаща небольшой кристаллический шпиндель — тот самый, что показывал голограмму Кузницы Сварога, сокровищницы знаний «Старых Богов».

— Назад. Все, — его механический, лишённый всяких эмоций голос прозвучал с ледяной, парадоксально успокаивающей чёткостью, перекрывая адский гам.

Он навёл кристалл на мощную, казавшуюся несокрушимой стену цитадели рядом с ними. Рунические круги на шпинделе вспыхнули ядовито-алым, зловещим светом.

Раздался оглушительный, сокрушающий, всепоглощающий взрыв.

Не просто грохот — удар по барабанным перепонкам, по вестибулярному аппарату. Каменная кладка и усиливающие её стальные балки не треснули — разлетелись на куски, испарились, открывая огромную, дымящуюся, зияющую брешь наружу, в сторону тёмных, спасительных, безмолвных гор. Обломки дождём посыпались на наступающих «Сварожичей».

Ворон обернулся на мгновение. Его сенсоры, две тусклые голубые точки, на секунду остановились на Марье, на её лице, искажённом горем и яростью.

— В горы. К Храму. Теперь это наш единственный путь. Единственная цель.

Это не был приказ. Это был приговор. Констатация факта.

Остатки дружины, охваченные последней надеждой, хлынули в пролом, спотыкаясь о камни, увлекая раненых. Ворон остался прикрывать отход. На него, преодолевая завал, уже надвигались десятки «Сварожичей», их голубые глаза-сенсоры полыхали холодной ненавистью. Он отбросил плащ. Из скрытых ножен на его спине появились два изогнутых, тонких, неестественно длинных клинка, испещрённых синими, светящимися рунами.

Он рубился с ними. Не с яростью Богдана — с хладнокровной, безошибочной, машинной эффективностью. Это был не бой, а высшая математика смерти. Каждое движение — выверенное, экономичное, смертоносное. Он отступал к пролому, не оставляя за собой следов, лишь дымящиеся, распадающиеся на части обломки «Сварожичей». Когда последний дружинник скрылся снаружи в снежной круговерти, а «Сварожичи» окружили его плотным, смыкающимся стальным кольцом, Ворон сделал последний шаг назад, к самому краю пролома.

Он бросил к своим ногам на окровавленные, засыпанные щебнем камни тот самый кристалл-шпиндель. Голубые точки его сенсоров медленно, почти пренебрежительно обвели кольцо врагов. В его механическом голосе, прозвучали слова, холодные и безжалостные, как приговор:

— Время очищения огнём. Встречайте своё чистилище.

И он взмыл вверх на своих скрытых под плащем компактных двигателях, бесшумно, как призрак, оставляя кристалл на земле, в самом центре сходящегося кольца.

Кристалл начал светиться. Не просто светиться — он начал впитывать в себя свет, звук, саму тьму вокруг, становясь чёрной дырой, а затем испустил ослепительный, раскалённый добела, выжигающий сетчатку свет.

Вспышка.

Не взрыв — всплеск. Белая, всепоглощающая, молчаливая вспышка, которая на миг растворила в себе всё: звук, цвет, время. Площадь содрогнулась. Земля дрожала так, что с окружающих стен сыпались камни, с балконов падали обломки. Волна чистого, всесокрушающего жара и силы вырвалась из пролома, опаляя спины убегающих дружинников, испепеляя всё на своём пути внутри.

---

На заснеженном перевале, высоко над дымящейся, охваченной хаосом и огнём Цитаделью, остановилась горстка уцелевших. Они были изранены, подавлены, их дыхание рвалось из груди хрипыми, болезненными спазмами. Они походили не на армию, а на последних выживших после кораблекрушения. Над центром цитадели, над площадью, медленно рассеивалось грибовидное облако от взрыва Ворона — его последний, прощальный салют.

Марья стояла, сжимая в руках «Стрелу Перунову» так, будто это был якорь в бушующем море горя. Её лицо было испачкано сажей, копотью, чужой кровью и слезами. Но в глазах — не сломленность, не отчаяние. В них горел холодный, стальной, негнущийся огонь решимости. Она смотрела на север, туда, где растворился в багровом небе корабль Ярослава, увозящий часть её самой.

— Он не потерян, — её голос был тих, хрипл, но он резал ледяной воздух, как отточенный скальпель, заставляя обернуться последних выживших. — Ярослав украл его тело, как ворует души. Он думает, что перековал его, вынув боль. Но он ошибся. Он вынул только крюк, но не смог вынуть крючок ярости из его сердца. Мы вернём его. Мы вырвем его из этой железной темницы. Я давала обет.

Буревестник, тяжело опираясь на обломок копья, с трудом поднялся. Его пальцы дрожали от истощения и потери крови, но взгляд старого, много повидавшего орла был ясен, твёрд и полон новой, суровой решимости. Он положил свою тяжёлую, иссечённую шрамами руку ей на плечо. Не для утешения. Для клятвы.

— Сперва нам нужна крепость, дитя. Не камни и стены. Воля. Наше знамя. Наша кузня. Наша… последняя надежда. Чтобы выковать меч, который сможет сокрушить даже бога.

Он поднял свою руку и вытянул вперёд, в сторону суровых, заснеженных, неприступных, величавых пиков Седых Хребтов. Там, на головокружительной высоте, врезанный в скалу, как ласточкино гнездо, высеченное самими титанами, темнел вход в древний, величественный, молчаливый комплекс.

— Вперёд. К Кузнице Сварога. Наш путь только начинается.

И маленькая, поредевшая группа, несущая на своих плечах груз сокрушительного поражения, горечь потери и последнюю, тлеющую, но неукротимую искру новой надежды, двинулась в сторону гор. Их тёмные, крошечные, почти бесплотные силуэты медленно, с невероятным усилием, растворялись в наступающей мгле, на фоне гигантских, безразличных и вечных скал, унося с собой боль поражения и стальное семя грядущей мести. Охота продолжалась.

Глава 10 Врата Вечности.

Воздух на подступах к Седым Хребтам был не воздухом, а лезвием. Холодным, острым, режущим лёгкие при каждом вдохе. Каждый глоток обжигал изнутри, словно вдыхались не молекулы кислорода, а сама вечная мерзлота, вековое безмолвие этих мест. Тишина стояла такая густая, что слышался собственный кровоток в висках, а случайно уроненная кем-то из дружины железная фляга грохнула так, будто рухнула скала.

Они брели по чёрной, как обсидиан, тропе, вмёрзшей в склон горы, цепочкой измождённых призраков. Плащи, примерзшие к спинам, позванивали ледяной бахромой. Каждый шаг отдавался болью в теле и страшной, свежей пустотой в душе — пустотой после потери Грома.

И тогда она возникла перед ними. Сперва как ещё один пик в короне Седых Хребтов. Но затем проступили детали, от которых кровь стыла в жилах. Это была не постройка. Это была сама гора, перекованная в крепость. Гигантские, грубо отёсанные базальтовые блоки, слившиеся в единую, циклопическую стену, вросшую в скалу. Ни окон, ни украшений — лишь щели бойниц, смотрящие на мир слепыми, холодными глазами. С вершины, из-за зубцов, за ними наблюдали неподвижные фигуры в серых, подбитых мехом монашеских одеяниях, поверх которых тускло поблёскивали пластины древних, но грозных доспехов. Между зубцов тускло поблёскивали наконечники баллист, размером с человеческое тело.

Над исполинскими вратами из чёрного, отполированного временем и ветрами металла был высечен барельеф. Молот и наковальня. Но выглядели они не как символ творения, а как печать, клеймо, намертво запирающее нечто чудовищное и великое внутри.

Буревестник, собрав остатки сил и достоинства, вышагнул вперёд. Его хриплый крик был тут же поглощён всепоглощающей тишиной гор, словно камень, брошенный в бездонный колодец.

— Эй, в крепости! Мы ищем убежища! Мы — враги Ярослава Светоносного! Мы пришли сражаться!

На стене ничего не изменилось. Лишь спустя долгую минуту один из стражей — высокий и прямой, как копьё — поднял руку в рукавице, сшитой из шкуры снежного барса. Послышался низкий, утробный скрежет скрытых механизмов, и тяжёлые, казалось, несокрушимые врата беззвучно поползли в стороны, открывая тёмный, холодный зев прохода. Из него вышел отряд монахов-воинов. Их лица под капюшонами были обветрены, испещрены шрамами и непроницаемым спокойствием людей, давно смирившихся со своей судьбой.

Предводитель, мужчина с седыми висками и глазами цвета грозового неба, окинул взглядом жалкую, оборванную горстку.

— Ты ведёшь сражение к нашим стенам, старик, — его голос был низким и спокойным, но резал слух, как сталь о лёд. — Ярослав уже разбил лагерь внизу, в Долине Теней. Его машины-буры уже вгрызаются в корни горы. Ты принёс нам войну. Не просьбу о помощи. Войну.

— Я принёс вам последний шанс! — парировал Буревестник, и его голос сорвался на сиплый шёпот. — Если он возьмёт Кузницу, если он получит то, что вы храните… Всему конец! Его новый порядок будет последним! Мы можем стоять вместе!

Взгляд монаха-воина скользнул по измождённым лицам дружинников, задержался на Марье — на её впалых щеках, тёмных кругах под глазами, но и на непоколебимой решимости в её взгляде, на древке Стрелы, видневшемся из-за плеча. Он молча изучал её несколько секунд, словно читая невидимые руны на её лице.

— Я — брат Кассиан, страж врат и главный оружейник Кузницы, — наконец представился он. — А вы входите в дом Сварога. Но знайте: закон Кузницы суров. Кто нарушит покой Святыни — умрёт. Кто предаст — умрёт. Кто дрогнет — умрёт. Здесь нет места слабости.

Буревестник выпрямился во весь свой рост, стараясь не показывать, как ему тяжело. —Мы уже видели слабость. Мы видели, к чему она ведёт. Мы пришли сюда не за пощадой, брат Кассиан. Мы пришли за правдой. И за оружием, чтобы её отстоять.

Лицо Кассиана дрогнуло. В его взгляде мелькнуло нечто похожее на уважение. —Правда — опасное оружие. Она режет того, кто держит её в руках. Вы готовы платить такую цену?

— Мы уже заплатили, — тихо сказала Марья, выступая вперёд. Её голос звучал глухо, но твёрдо. — Мы заплатили кровью наших друзей. Нашим домом. Нашим покоем. Что может быть дороже?

Кассиан внимательно посмотрел на неё, и его суровые черты смягчились. —Дитя… Ты носишь на себе печать древней силы. И печать великой скорби. — Он сделал шаг назад и широким жестом указал на открытые ворота. — Входите. Дом Сварога даёт вам кров. Но помните — с рассветом начинается война.

Их впустили внутрь. За стенами оказался обширный, мощёный грубым камнем двор, больше похожий на плацдарм для сбора армии. Повсюду царила деятельность, суровая и ритмичная, как биение сердца. Монахи с обнажёнными по пояс торсами, несмотря на ледяной ветер, рубили манекены тяжёлыми, похожими на кузнечные молоты, клинками. Другие, стоя на коленях, с почти религиозным тщанием чистили и смазывали сложные арбалеты и причудливые энергетические артиллерийские установки, вмурованные в стены. У небольшой, аскетичной часовни из чёрного базальта с колонной вечного пламени молились, не склоняя голов, а вглядываясь в огонь с яростной, боевой сосредоточенностью. Воздух гудел от сдержанной, собранной, закалённой в тысячелетнем ожидании энергии. Это был не монастырь. Это был ковчег. Последний оплот.

Брат Кассиан повёл их через двор к массивному зданию, сложенному из тёмного дерева и камня. —Это наша обитель и арсенал, — пояснил он. — Здесь мы живём, молимся и готовим оружие для последней битвы. Для вас найдётся место в нижних залах.

Буревестник шёл рядом, с интересом оглядываясь. —Вы давно здесь? — спросил он. — Как вы узнали, что нужно готовиться?

Кассиан улыбнулся, но в его глазах не было веселья. —Кузница Сварога стоит здесь с тех пор, как люди впервые подняли глаза к звёздам и задумались о смысле бытия. Мы — хранители. Мы не готовимся к конкретной битве. Мы всегда готовы. Наш долг — беречь знание и силу, пока мир не окажется готов принять их. Или пока не явится тот, кто захочет отнять их силой.

— Как Ярослав, — мрачно констатировал Буревестник.

— Как Ярослав, — согласился Кассиан. — Такие являются в каждом поколении. Они приходят под разными знамёнами, но хотят одного — власти над миром. Одних мы останавливали. Другим… Другим удавалось пройти дальше. Но ещё никому не удавалось добраться до самого сердца Кузницы.

Они вошли в здание. Внутри пахло дымом, кожей, воском и лечебными травами. Монахи расступались, пропуская их, и с любопытством смотрели на чужаков. Вид у них был суровый, но не враждебный — скорее оценивающий.

Их разместили в просторном помещении в нижнем этаже, где стояли грубые деревянные нары и топилась печь-камин. Когда самые раненые были устроены и самые голодные накормлены простой, но сытной похлёбкой, Марья не выдержала. Она увидела в углу, неподвижного, как статуя, Ворона, прислонившегося к грубой каменной стене. Его тёмный плащ почти сливался с тенями.

Девочка ринулась к нему, и все накопленные боль, страх и ярость вырвались наружу. —Я видела, как ты дрался на площади! — её голос дрожал, срываясь на шёпот, полный слёз и горького уксуса. — Ты двигался так… ты не уступал ни Богдану, ни самому Ярославу! Но ты ничего не сделал! Не бросился, не остановил его, когда он вёл его, как пса на цепи! Ты просто стоял и смотрел! Кто ты такой?! Что тебе в конце концов нужно?!

Ворон медленно, с едва слышным шелестом ткани, повернул к ней свою маску. Голубые глаза сузились, оценивая её. Молчание затянулось, стало невыносимым.

— Я не уступал, — поправил он её, и его голос, как всегда, был лишён тембра, но в нём появилась новая, стальная прожилка. — Я проиграл бы. Он сильнее на порядок. Он собрал три Артефакта Силы. Перстень Всевидения, что позволяет ему читать саму ткань мироздания. Плащ Небытия, что скрывает его от взора любых стражей и сенсоров. И Скипетр Разлома, тем самым скипетром он и сокрушил врата Цитадели. Он убил бы меня. Хладнокровно и эффективно. И тогда вы были бы окончательно, бесповоротно обречены. Богдан тоже не мог победить. Его ярость слепа. Я знал это. Всё случилось так, как должно было случиться. Согласно вероятности.

— Ты просто испугался! — выкрикнула Марья, и в её голосе звенели слёзы. — Спрятался за свои расчёты!

Впервые за всё время его механический голос дрогнул, в нём проскользнули ноты холодной, древней, безмерно усталой злобы. —Ты — ребёнок. Девочка, прожившая шестнадцать зим. Ты не понимаешь, что высвободится, если он соберёт все четыре! Я видел! Я знаю! Ярослав — не первый жаждущий переделать мир! Старые Боги… мои повелители… они начали ту войну. Там, в Стеклянной Пустоши. Они возомнили себя творцами. Их эксперимент порвал саму ткань реальности. Временной разлом… он отбросил меня сквозь века. В ваше время. В вашу реальность. Я живу здесь уже триста лет. И моя единственная задача — не допустить, чтобы кто-либо повторил их ошибку. Чтобы кто-либо собрал все четыре артефакта и обрёл власть, которой не должно принадлежать ни одному существу.

Марья отшатнулась, осознавая чудовищный масштаб его признания. Он был не наёмником, не странным союзником. Он был свидетелем апокалипсиса. Воином из забытой легенды, застрявшим во времени.

— Что… что будет с Богданом? — тихо, почти беззвучно выдохнула она.

— Это зависит только от него, — безжалостно четко ответил Ворон. — Ярослав предложил ему сделку. И Богдан принял её. Добровольно. Он выбрал покой без боли. Теперь он — самое совершенное орудие в арсенале князя. Его личный палач.

Он отвернулся от неё и плавно скользнул вглубь залы, к её центру. Марья, повинуясь неведомому импульсу, последовала за ним.

Там, на низком каменном постаменте, покоилась Она.

«Наковальня Вечности».

Это был не просто огромный кусок тёмного камня. Это была аномалия. Поверхность её была идеально гладкой, матовой, поглощающей свет. Взгляд соскальзывал с неё, не в силах сфокусироваться. Воздух вокруг звенел тихим, высоким гудением, от которого слезились глаза и сжималось сердце. Казалось, сама пространственно-временная непрерывность истончалась вокруг этого объекта.

Ворон протянул руку и взял со стола грубый, бесформенный, ржавый брусок кричного железа. Без всякого усилия он положил его на гладкую поверхность Наковальни.

Он не ударил по нему. Он даже не прикоснулся. Он просто… сосредоточился.

Металл на глазах затёк, поплыл, как ртуть, потеряв свою форму. Он засветился изнутри мягким серебристым светом и за мгновение принял форму идеального длинного меча с удобной гардой и рукоятью, отлитой из того же, но уже преображённого металла. Лезвие сияло холодным, внутренним лунным светом. Ворон взял его и сделал несколько взмахов. Меч пел в воздухе, оставляя за собой светящиеся шлейфы.

— Идеально, — констатировал он без тени восхищения. — Наковальня не куёт. Она воплощает. Материя здесь подчиняется воле. Сильной, чистой, абсолютно сконцентрированной воле. Пожелаешь — и получишь. Но цена ошибки — уничтожение. Малейшая слабость, малейшая рассеянность, хаос в мыслях — и сила Наковальни обратится против тебя. Она может извратить желание, сломать разум… или стереть тебя в пыль.

Марья, заворожённая, подошла ближе. Она посмотрела на идеальный, смертоносный клинок в руках Ворона, потом на свои собственные, исцарапанные, дрожащие от усталости пальцы. Перед её внутренним взором встал образ Богдана. Не машины. А человека. Его боль. Его ярость. Его предательство. Его потерю. И то, что Ярослав вынул из него, украл.

Почти не осознавая своих действий, она шагнула вперёд и положила ладонь на холодную, отдающую странным вибрациями поверхность Наковальни.

Энергия ударила в неё, как тихий удар молнии. Это была не боль, а всесокрушающий поток чистого, безграничного потенциала. Слепая сила, жаждущая направления. В её сознании, превозмогая страх и усталость, возник образ — не ядовито-золотой, как Сердце Дракона, а тёплый, пульсирующий, живой, как сама жизнь. Рубиновый кристалл исцеления. Ключ возвращения.

Она вложила в этот образ всю свою волю. Всю свою надежду. Всю свою тоску по тому смешному и яростному великану, которого она знала. Всю свою любовь.

В ладони у неё что-то сжалось, затвердело, стало невероятно тяжёлым. Она с трудом разжала пальцы.

На тёмном камне лежал кристалл. Абсолютно совершенный, идеально огранённый, излучающий из своих глубин ровный, тёплый, алый свет.

— Я заменю кристалл в его груди, — прошептала она, сжимая драгоценный камень, чувствуя его животную теплоту. — Он сбросит эти оковы. Он вернётся. Он снова станет… собой.

Ворон посмотрел на свой безупречный, холодный меч, потом на хрупкую девушку с лихорадочно блестящими глазами и камнем невозможной надежды в руке.

— Если ты не справишься, — сказал он с ледяной, безжалостной прямотой, — если он убьёт тебя и даст Ярославу доступ к силе Наковальни… я убью его. Не как врага. Как ошибку. Прежде чем он уничтожит всё, что ещё осталось.

Марья подняла голову. Слёзы на её глазах высохли. В них не было ни страха, ни сомнений. Лишь стальная, выкованная из потерь и веры уверенность.

— Я справлюсь.

---

Далеко внизу, в роскошных, аскетично-строгих покоях своей передовой крепости, Ярослав Светоносный наблюдал за долиной. Сквозь высокое, идеально прозрачное окно было видно, как его буровые машины, похожие на гигантских стальных кротов, методично вгрызаются в основание горы. Ровный, приглушённый гул их работы был музыкой будущего.

— Они внутри, — произнёс он, не оборачиваясь. Его голос был ровным, лишённым ликования. Он констатировал факт.

В глубине зала, в нише, где падал холодный свет, неподвижно стоял Богдан. Новая броня — обтекаемая, матовая, сотканная из теней и закалённой стали — идеально облегала его мощное тело. Сердце Дракона под ней светилось ровным, безжизненно-белым светом, как замёрзшая звезда. В руках он держал свой новый молот — произведение инженерного искусства, на набалдашнике которого копилась сдерживаемая энергия.

— Цель обнаружена, — раздался его голос. Он был узнаваем, но искажён — лишённым обертонов, глухим, как голос из склепа. — Тактика: пролом основных ворот, подавление сопротивления, захват центрального объекта.

Ярослав медленно повернулся. Его взгляд скользнул по идеальной броне, по бесстрастному лицу своего творения. —Нет, мой друг. Не подавление. Катарсис. Мы явим им будущее. Будущее, в котором нет места их боли, их слабости, их животному страху. Они увидят тебя и поймут тщетность сопротивления. Мы предложим им тот же дар, что и тебе. Мир. Порядок. Вечный покой.

Он сделал шаг вперёд, его собственные доспехи, лёгкие и прочные, как крылья стрекозы, тихо звенели. —Они прячутся за своими стенами, веря в свою правоту. Они не понимают, что ты — живое доказательство превосходства новой веры. Ты — первое слово в новой книге бытия. И завтра… — Ярослав подошёл к окну, глядя на мрачную громаду Кузницы, — завтра мы перевернём последнюю страницу старой.

Богдан-механизм не ответил. Он лишь смотрел в пустоту своими ясными, пустыми глазами, в которых отражалось лишь холодное сияние его нового сердца.

За стенами крепости, внизу, в долине, завывали турбины и звенели отбойные молотки. Ярослав готовился к штурму. А высоко в горах, в древней Кузнице, они готовились к встрече. С ним. И с тем, в ком не осталось ничего от того, кого они любили.

---

Вечером того же дня брат Кассиан пригласил Буревестника и Марью в главный зал Кузницы. Помещение поражало своими размерами и величием. Высокие своды терялись в темноте, поддерживаемые колоннами, высеченными в виде гигантских молотов. Стены были покрыты фресками, изображавшими историю мира — от его сотворения до мрачных пророчеств о грядущем конце.

В центре зала стоял огромный кузнечный горн, в котором пылал вечный огонь. Вокруг него на каменных скамьях сидели старшие братья — совет хранителей Кузницы. Их лица были серьёзны и сосредоточенны.

— Друзья, — начал Кассиан, обращаясь к Буревестнику и Марье. — Завтра наступит день, который определит судьбу нашего мира. Ярослав не остановится, пока не получит то, что хранится в наших священных залах. Но мы не можем просто отдать ему это.

— Что именно он ищет? — спросил Буревестник. — Мы слышали легенды, но…

— Он ищет Сердце Мира, — тихо сказал один из старших братьев, седой старец с глазами, полными мудрости и печали. — Артефакт, способный перекроить реальность по воле своего владельца. Тот, кто завладеет им, станет богом.

— Но почему вы просто не уничтожите его? — не удержалась Марья.

Старец покачал головой. —Уничтожить творение богов не в нашей власти. Мы можем лишь охранять его. И надеяться, что когда-нибудь явится тот, кто окажется достоин воспользоваться его силой во благо, а не во зло.

— А если не явится? — мрачно спросил Буревестник.

— Тогда мир падёт, — просто сказал старец. — Как падали бесчисленные миры до него. Сила требует мудрости. Без мудрости она становится проклятием.

В зале повисло тяжёлое молчание. Каждый понимал — наступает последняя ночь перед концом или новым началом. Ночь, которая определит всё.

Марья сжала в кармане рубиновый кристалл. Он был тёплым, почти живым. Завтра она попытается вернуть своего друга. Или умрёт, пытаясь. Другого выбора у неё не было.

Глава 11 Наковальня Вечности.

Воздух гудел. Не просто звуком, а плотной, физической субстанцией, что вдавливалась в уши, вгрызалась в зубы, вытесняла воздух из легких. Каждый удар буровых машин Ярослава в основание горы отзывался глубоко в костях, содрогая самую скальную породу. Казалось, гигантский зверь точил клыки о мир, готовясь его пожрать.

На зубчатых стенах Кузницы Сварога царил кромешный ад. Братья-хранители в своих серых, пропылённых робах стояли у древних плазменных батарей — не пушек, а сложных рунических механизмов, вмурованных в камень предками. Их лица, освещённые багровым отсветом разрядов, были неподвижны, словно высечены из того же базальта. Только сжатые челюсти да яростный блеск в глазах выдавали нечеловеческое напряжение.

— Заряжай! — голос брата Кассиана резал грохот, как нож. Его мощные руки, привыкшие к молоту и наковальне, проворачивали маховик энергетического конденсатора. — Целься по «брюху»! Не дай им высадить солдат!

Орудие взвыло, набирая мощь. Воздух затрепетал. Следующий миг ослепительный шнур плазмы, толщиной в бревно, вырвался из ствола и прочертил в сумеречном небе багровую черту. Он прошил корпус низко летящего «стального коршуна». Металл не взорвался — он мгновенно испарился, оставив после себя лишь раскалённый скелет, который, неловко кувыркаясь, рухнул на скалы внизу, осыпая склон шипящим металлоломом и клубами едкого дыма.

— Ещё один! — кто-то крикнул с соседней башни.

Но их было слишком много. Десятки кораблей висели в воздухе, как стая стальных стервятников. Из их шлюзов сыпались вниз чёрные точки — десантные капсулы «Сварожичей». Они падали на склоны, раскрываясь, как ядовитые цветы, и из них выползали механические солдаты, без страха и сомнений идущие на штурм. Они карабкались по отвесным скалам, их металлические пальцы впивались в камень, голубые сенсоры-глаза холодно сканировали местность, высматривая слабые места.

Брат Кассиан, не отрываясь, вёл огонь. Его молот лежал рядом — для ближнего боя время ещё не пришло. Каждый выстрел древней плазменной батареи отдавался в его плечах глухой, сокрушающей волной. Он чувствовал, как дрожат древние стены под ногами. Как с каждым ударом от Кузницы откалываются куски вековой истории.

Рядом, у подножия стены, кипела своя битва. Буревестник, с окровавленной повязкой на голове, руководил огнём дружинников. Теперь в их руках были не самодельные «громовязки», а трофейные плазменные ружья, отнятые у «Сварожичей» в предыдущих стычках. Их выстрелы были не так мощны, но точны и смертоносны.

— Клинком их, клинком! — хрипел старый воин, всаживая заряд прямо в оптику надвигающемуся «Сварожичу». Тот взорвался, осыпав всех вокруг брызгами раскалённого металла и маслянистой «ихор»-жижи. — Бей по сгибам! В щели! Они не люди, чтобы жалеть!

Но волны врагов не кончались. Они накатывали одна за другой, безжалостные и бездушные. Защитники гибли,отступая к центру площади. Монах, стоявший рядом с Кассианом, получил плазменный заряд в грудь и рухнул замертво, его тело почти не осталось — лишь обугленные кости и дымящаяся роба. Дружинник, пытавшийся оттащить раненого, был сражён шквалом огня с низко пролетевшего корабля.

Кассиан видел это. Видел, как тают их ряды. Его собственные руки были покрыты ожогами от раскалённого металла орудия, но он не останавливался.

Сварожичи уже были на площади.

Лицо Кассиана — сплошная маска из запёкшейся крови от рассечённой брови, — не сражался. Он ковал. Его гигантский, двухпудовый молот, носимый с молитвой, описывал в воздухе не дуги, а короткие, сокрушающие линии. Он не отбивался — он методично, с чудовищной силой, вбивал «Сварожичей» в каменные плиты, превращая их в груды искрящегося хлама. Каждый удар отдавался в его жилистых руках глухим, костным эхом.

Буревестник, прикрывая ему спину, был его полной противоположностью. Его древнее, покрытое шрамами копьё порхало в руках, как живое. Острие находило малейшие щели в броне, вгрызалось в сочленения, выбивало мертвенные голубые «очи». Он двигался с потрясающей для его возраста грацией, его дыхание было ровным, лишь губы плотно сжаты, а в глазах горел холодный, безрадостный огонь — огонь человека, который уже простился со всем и теперь лишь считал цену, которую возьмёт с врага.

Их взгляды встретились на мгновение — старый воин и монах-кузнец. Никаких слов. Лишь короткий, почти невидимый кивок. Они оба знали. Это был не бой за победу. Это был бой за секунды. За мгновения. За отсрочку неминуемого.

---

Внутри, в Сердцевине Кузницы, воздух звенел от напряжения, густого, как смола. Марья прижимала к груди рубиновый кристалл, её пальцы побелели от силы сжатия. Он был тёплым, почти живым, и его неровная пульсация странным образом совпадала с бешеным стуком её сердца. Этот кусок выпестованной ею надежды был единственным якорем в море леденящего душу ужаса, что проникал даже сюда, сквозь многометровые стены.

Рядом, недвижимый и безмолвный, как сама скала, стоял Ворон. Его тёмный плащ поглощал скудный свет светильников-грибов, и только его глаза, будучи устремлёнными на гигантские, покрытые светящимися рунами врата, ведущие в святилище.

— Он проходит последний рубеж, — голос Ворона был лишён тембра, но в нём впервые прозвучала не привычная констатация, а лёгкое, металлическое шипение, словно от перегруженного процессора. — Его артефакты не ломают защиты... они заставляют реальность забыть об их существовании.

— А Богдан? — выдохнула Марья, и её собственный голос показался ей писком испуганной птицы.

— Он — остриё. Концентратор силы. Ярослав использует его...

Его слова утонули в оглушительном грохоте. Гигантские врата не распахнулись и не разломились — они испарились. Взрывной волной, полной искр и клубящегося чёрного дыма, Марью отшвырнуло в сторону. Она ударилась спиной о каменную колонну, и мир на миг померк. Звон в ушах заглушил всё.

Когда зрение прояснилось, она увидела это.

В проёме, в клубах дыма, вырисовывалась исполинская, закованная в матово-чёрную броню фигура. Богдан. Но это был не тот яростный великан, что рубился в подбрюшье Кривича. Его броня была идеально обтекаемой, лишённой зазубрин и шероховатостей, словно его отполировали до зеркального блеска в аду. В руке он сжимал свой новый молот — уродливый гибрид древнего оружия и технологического кошмара; на его набалдашнике копилась энергия, издавая низкое, противное гудение.

А в груди... в груди, под бронёй, пульсировало ровное, холодное, абсолютно бездушное белое сияние. Оно не слепило — оно выжигало взгляд, как взгляд на солнце сквозь лёд. Его глаза, видимые в прорезь шлема, были пусты. В них не было ни ярости, ни боли, ни осознания. Лишь плоское, равнодушное отражение гибнущего мира.

И за ним, словно тень, возник Ярослав. Его доспехи сияли не металлом, а сгущённым светом, отбрасывая неестественные, слишком чёткие тени. Он не нёс оружия. Его руки были спокойно сложены за спиной. Его взгляд скользнул по залу — мимо Марьи, мимо Ворона — с холодным, аналитическим любопытством учёного, вскрывающего редкий, но уже мёртвый экспонат.

— Грандиозно, — его голос, усиленный артефактами, заполнил зал, заглушая даже грохот. Он был тихим, но он входил прямо в сознание, обволакивая, давя. — Склеп. Усыпальница для идей, от которых мир давно излечился. Я пришёл вскрыть его и изучить. Чтобы будущее не повторило этих ошибок.

Ворон шагнул вперёд. Его плащ отбросил камуфляж, и он предстал во всей своей угловатой, нечеловеческой красоте — тёмный хищник из иного времени. — Твой путь — и есть главная ошибка, Ярослав. Цикл должен прерваться. Здесь. Сейчас.

— Ошибка? — тончайшая улыбка тронула идеальные губы Ярослава. — «Старые Боги» были слепы и сентиментальны. Они боялись силы, которую искали. Я — нет. Я принимаю её всю. Целиком.

Он сделал едва заметный, почти изящный жест пальцем.

Богдан-Гром рванулся с места. Не с рёвом, а с тихим, шипящим звуком работающей гидравлики. Его молот обрушился на то место, где стоял Ворон, но тот растворился, чтобы тут же материализоваться сбоку. Два изогнутых клинка с синими, светящимися рунами вспыхнули в его руках, разрезав воздух с тихим свистом.

Началась битва, которую было невозможно отследить глазом. Это было слияние и распад теней, вспышки ослепительной энергии, лязг, который был не звуком, а ударом по внутренним органам. Они двигались с нечеловеческой скоростью, их движения были выверены до миллиметра, смертельно опасны и в то же время ужасающе красивы. Это был танец двух богов — одного из плоти и стали, другого — из тьмы и древней магии.

Марья знала, что это — отвлекающий манёвр, спектакль, чтобы оттянуть её стражу. Её цель была перед ней. Собрав всю свою волю, она вышла из-за колонны.

— Богдан! — её голос сорвался, хриплый и слабый, но он прозвучал мелодично-хрупко на фоне этого металлического ада.

Машина, что была когда-то Громом, замерла на миг. Её голова, с идеальной, плавностью, повернулась к ней.Глаза сфокусировались на ней, сканируя, оценивая угрозу.

— Я знаю, ты там! — она сделала шаг навстречу, и её ноги подкашивались. Она сжала рубиновый кристалл так, что его грани впились в ладонь, и тёплая кровь выступила между пальцев. — Я чувствую тебя! Ты помнишь! Помнишь боль! Помнишь «Древо Вечное»! Помнишь запах дыма и яблонь в саду! Помнишь... помнишь меня!

Никакой реакции. Лишь едва уловимый щелчок перезарядки систем. Молот снова начал набирать энергию, гудение стало пронзительным, визжащим.

— Он ничего не помнит, дитя, — донёсся спокойный, почти ласковый голос Ярослава. Он парировал атаку Ворона, не переставая наблюдать за ними. — Я подарил ему вечный покой. Я стёр шрамы с его души.

— Ты украл у него всё! — закричала Марья, и слёзы, наконец, хлынули по её грязным щекам. — Всё, что делало его человеком! Его боль, его ярость, его память! Ты сделал его пустым!

— Я избавил его от всего, что делало его слабым, — возразил Ярослав, и в его голосе впервые прозвучала стальная нотка. — Теперь он совершенен.

Молот взмыл для удара. Смертельный сгусток энергии заурчал на его конце. В этот миг Ворон, сделав немыслимое пируэт и отбросив Ярослава на шаг, крикнул. Его голос был не командой, а чистым, безэмоциональным сигналом: — Теперь, Марья!

Она не стала уворачиваться. Вместо этого она рванулась навстречу смерти. Выдернув из-за спины «Стрелу Перунову» — артефакт, предназначенный для поражения самого сердца Ярослава, — она не стала целиться. Она с силой вонзила древний артефакт в пол перед собой, в самый центр рунического круга. — Вернись ко мне!

Синие руны на древке вспыхнули так ярко, что на мгновение ослепили всех. «Стрела» содрогнулась и запела — высоко, пронзительно, как стекло под ультразвуком.

Молот обрушился.

Ослепительная дуга энергии ударила не в Марью, а в «Стрелу». Древний артефакт не разрушился — он впитал удар, как губка, превратил его в чистый, нефильтрованный поток силы и, как антенна, перенаправил его. Световой шквал, дикий и неконтролируемый, рванул обратно, ударив Богдану прямо в грудь, в самое сердце его нового, бесчувственного могущества — в «Сердце Дракона».

И всё остановилось.

Белое, холодное сияние в его груди вспыхнуло, затмило на миг всё вокруг, а затем погасло, сменившись хаотичными, ядовито-золотыми всполохами. Они бились под бронёй, как пойманная птица, слепые и яростные.

Богдан замер. Его тело содрогнулось в немом, беззвучном крике. Он выпустил молот, и то чудовищное оружие с глухим стуком рухнуло на камни. Он упал на колени, его могучие руки, закованные в сталь, схватились за грудь, скребя по броне, пытаясь вскрыть её, вырвать источник этой агонии. Из-под пальцев, сквозь треснувшую пластину, пробивался тот самый, дикий, мучительный, знакомый золотой свет.

И вместе с ним вернулась Вся Боль. Вся ярость. Вся память. Все потери. Разом.

Он издал звук. Это не был рёв машины. Это был низкий, животный, полный невыносимых страданий стон, вырывающийся из самой глубины разорванной души. Стон узнавания. Стон абсолютного, всепоглощающего отчаяния.

— НЕТ! — это был уже крик Ярослава. Его идеальное спокойствие исчезло, сменившись чистой, неподдельной яростью. Он увидел, как его самое совершенное творение, его венец, разваливается на глазах, захлёбываясь в море собственной, возвращённой ему человечности.

Воспользовавшись его мгновенным замешательством, его яростью, ослепившей его расчёт, Ворон совершил то, ради чего, возможно, и пришёл. Он ринулся вперёд, не на самого князя, а на его руку. Его клинки, слившиеся в один короткий луч чистой, синей энергии, пронзили «Перстень Всевидения».

Раздался не взрыв, а хруст — хруст ломающегося хрусталя и рвущейся плоти. Артефакт на руке Ярослава вспыхнул ослепительной вспышкой и погас, почернев.

Ярослав отшатнулся с криком, который был полон не столько боли, сколько шока и невероятной, всепоглощающей ярости. Он схватился за обугленную, дымящуюся руку. Его всевидящий взор, его главное преимущество, помутнел. На мгновение он оказался слеп, ограничен лишь тем, что могли видеть его физические глаза.

— Враг... повержен! Отходим! — лукавя проскрежетал он, его голос, искажённый болью и ненавистью, больше не был всеобъемлющим. Это был голос раненого зверя. Стража ринулась к нему. — Забрать образец! Немедленно! — его палец, обгоревший, ткнул в сторону корчащегося на полу Богдана. — Он ещё... пригодится! Его нужно... перезагрузить!

Марья пыталась подняться, доползти до него, но её отшвырнуло новой, уже хаотичной волной энергии, исходящей от самого Богдана. Сквозь пелену в глазах она видела, как безликие солдаты подхватили его могучее, бьющееся в конвульсиях тело и потащили прочь, в дымящийся пролом.

Ярослав, прикрывая лицо, уходил последним бросив взгляд на святилище, на пульсирующий в центре зала кокон непостижимой энергии — «Наковальню Вечности». И на Марью, пытающуюся подняться на колени. И этот взгляд, полный слепой, бездонной ненависти, был страшнее любого оружия. В нём было обещание. Обещание абсолютного, тотального уничтожения.

Они отступили, унося с собой Богдана и своего повелителя.

Тишина, наступившая после,звенела в ушах. Её давила тяжесть тысяч тонн камня над головой, её нарушал лишь треск угасающих пожаров, шипение повреждённых систем и стоны раненых, доносившиеся снаружи.

И тогда «Наковальня Вечности», оставшаяся без сдерживающего влияния «Перстня», вышла из равновесия. Её ровная, величественная пульсация сменилась неровной, яростной, болезненной. Из её ядра повалил ядовитый, багровый туман, который принялся разъедать камень. Пол под ней начал трескаться, плиты плавились, как воск, превращаясь в раскалённую, шипящую лаву. Воздух наполнился воем рвущейся реальности и гулом неотвратимого падения. Каменные полы под ногами стали мягкими, стекленея. Вся крепость, вся гора начала медленно, неумолимо погружаться в саму себя, увлекаемая в пучину нестабильной мощью «Наковальни».

— Она самостабилизируется на новой глубине, — голос Ворона был монотонным, но в нём слышалось шипение помех. Он поднялся на колени. Его плащ был разорван, из-под маски по подбородку стекала струйка тёмной, почти чёрной жидкости. — Никакие буры Ярослава не достанут до неё. Пока у него не будет нового «Перстня». Но Кузница... Кузница не переживёт этого погружения.

Это был сигнал. Призрачные, едва слышные сквозь гул обрушения, звуки горна пронеслись по уцелевшим коридорам — отход. Последний, горький приказ.

Остатки братьев-хранителей и дружинников Буревестника, раненые, измождённые, почти призраки, покидали гибнущий дом. Они уходили через восточные тоннели, в глубь Седых Хребтов, пока стены вокруг плавились и рушились, превращаясь в море стекла и огня, утягиваемые вглубь уходящей под землю «Наковальней».

---

Они нашли убежище в глубокой пещере высоко в горах, куда, казалось, не долетал даже грохот апокалипсиса. Заснеженные пики стояли немыми стражами вокруг. Из сорока защитников Кузницы до неё добралось пятнадцать. Они молча, с пустыми глазами, разводили скудный огонь из щепок и сухого мха, перевязывали раны окровавленными тряпками. Ярость битвы сменилась гнетущей, всепоглощающей тишиной поражения. Воздух был холодным и тонким, пах хвоей и снегом, перебивая запах гари.

Марья сидела у входа в пещеру, завернувшись в чей-то потрёпанный плащ, и смотрела на то, что осталось от величайшей крепости мира. На месте Кузницы Сварога теперь зияла гигантская, дымящаяся воронка, подсвеченная изнутри багровым заревом расплавленного камня. Время от времени доносился глухой подземный гул — «Наковальня» устраивалась на новом, невообразимо глубоком ложе.

Её пальцы бессознательно сжимали обломок «Стрелы Перуновой». Дерево было обуглено, металл наконечника оплавлен.

— Мы проиграли, — тихо сказала она, и её голос, хриплый от дыма и слёз, прозвучал неестественно громко в горной тишине. Она не смотрела ни на кого, говоря в пустоту, в прошлое. — Мы потеряли всё. «Древо». Кузницу. «Стрелу»... Его... — она не смогла произнести имя, голос сорвался.

Ворон, стоявший поодаль в тени, как часть скалы, не повернулся. Его плащ был разорван, и он казался ещё более призрачным и нереальным.

— Нет, — его механический голос был безжизнен, но твёрд, как сталь. — Мы потеряли крепость. Но Ярослав не достиг своего. «Наковальня Вечности» не в его руках. Она ушла вглубь,в не его досягаемости. Глубже, чем могут достать его буры. Он не сможет разорвать реальность, пока не добудет новый артефакт, равный «Перстню». А это потребует времени.

Он сделал шаг вперёд, и его сенсоры, тусклые после битвы, обратились к ней, к немногим выжившим. —Мы обескровили его. Его армия лежит на наших склонах. Его заводы разрушены. Его запасы ихора сгорели в степях. Его цитадель повреждена. Его собственная мощь надломлена. Ему нужно время, чтобы восстановить хотя бы тень былой мощи. — Ворон повернул голову, смотря на уцелевших воинов, на их усталые, но не сломленные лица. — А значит, время есть и у нас. Чтобы зализать раны. Найти новых союзников. Стать сильнее. Мы не проиграли войну. Мы выиграли передышку.

Марья посмотрела на него, а затем на тлеющие угли костра, вокруг которого сидели её товарищи. В их глазах она видела не поражение, а усталую, закалённую в огне решимость. Они заплатили страшную цену, но отступили, чтобы жить. Чтобы сражаться в другой день. И в её собственной груди, рядом с болью утраты, теплилась та же искра. Обещание. Обещание вернуться.

---

В своей цитадели, в Тронном зале, Ярослав Светоносный стоял у огромного, треснувшего окна. Его город лежал в руинах. Дым от пожаров стелился над обугленными каркасами домов, над развороченными мостовыми, среди которых метались крошечные, жалкие фигурки уцелевших жителей. Тишину нарушал лишь далёкий плач и скрежет аварийных машин.

Его правая рука была замотана в бинты, пропитанные лечебным ихором. Боль была ничто по сравнению с холодной, всепоглощающей яростью, что пожирала его изнутри.

К нему подошёл главный инженер, человек с бледным, испуганным лицом по имени Мастер Зигмунд. —Ваша светлость... Образец доставлен в лабораторию. Повреждения... значительны. Новая броня сплавилась со старой плотью. Ядро нестабильно, оно... оно излучает ту же боль, что и прежде. Но он жив. Сознание... фрагментировано. Воспоминания прорываются сквозь блоки.

— Восстановите его, — голос Ярослава был тихим и острым, как лезвие бритвы. — Перестройте. Усильте. Выжгите эти воспоминания. Я хочу видеть его у своих ног. Не неудачу. А орудие. Совершенное и абсолютно послушное.

— Но, князь... ресурсы... город... — Зигмунд сглотнул, опасливо глядя на спину повелителя. —НЕ ИНТЕРЕСУЕТ! — рёв Ярослава заставил инженера отпрянуть. Он резко обернулся, и в его глазах, лишённых былой всевидящей мощи, горел огонь чистейшей, неприкрытой ненависти. — Используйте всё! Всё, что осталось! Расплавляйте руины на металл! Собирайте павших на ихор! Я дам вам новую армию! Новые буры! Но он... — Ярослав указал обожжённой рукой в сторону лабораторий, — он будет моим! И следующей зимой мы вернёмся в эти горы. И вырвем их сердце из самой глубины земли!

Мастер Зигмунд, бледнея, кивнул и поспешно ретировался.

Ярослав остался один. Он вышел на балкон, держась за обгоревшие, ещё тёплые перила. Холодный ветер трепал его белые пряди. Он смотрел на свой полуразрушенный город, на дымящиеся равнины, на тёмный, неприступный силуэт Седых Хребтов на горизонте.

Он не потерпел поражения. Он лишь отступил. Его воля, холодная и неумолимая, как лёд вечной мерзлоты, сжалась в комок абсолютной, безраздельной решимости. Он проиграл битву, но не войну. Война только начиналась. И он был готов превратить в пепел весь мир, чтобы доказать свою правоту. Чтобы никто и никогда больше не посмел встать у него на пути.

Где-то в глубине лабораторий, на стальном столе, тело Богдана дёргалось в конвульсиях, а его разум, разорванный на части, метался между ложной памятью машины и обжигающей правдой боли, по крупице собираясь во что-то новое. Нечто ужасное.

А высоко в горах, в ледяной пещере, Марья смотрела на первые звёзды, проступающие на тёмном небе. Она сжимала в руке тёплый рубиновый кристалл — ключ к спасению и символ потери. Она дала обет. И она его сдержит.

Охота продолжалась.

Конец первого тома.