Андрей Мамойленко

Игры судеб: Директор Том1

Предисловие

Эта история является плодом фантазии автора от начала до конца. Действие книги происходит в параллельной вселенной, хотя и находящейся очень близко к той, в которой мы живём. Все события, персонажи и названия, упоминаемые в этом цикле книг, абсолютно вымышлены. Любое совпадение с реальными личностями или событиями носит случайный характер и не имеет под собой никакой действительной основы.

В этом цикле книг мы вместе с главным героем пройдём путь от начала Средних веков до просторов дальнего космоса. Затронем все — как хорошо известные, так и сугубо специфические социальные теории, в которых вместе с главным героем нам придётся разбираться по ходу повествования.

От себя хочу всем пожелать приятного прочтения книг и прошу не судить меня строго за возможные неточности и шероховатости. Не забывайте, что это мой первый опыт на этом поприще.

С уважением,

Автор

Глава 1

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Тс-с-с-с-с… Ш-ш-ш-ш-с… Т-ш-с-с-с… Тихий, шуршащий звук царил в воздухе. Навязчиво лез в уши, и казалось, в мире никогда не было ничего другого, кроме этого звука. Сам мир — это только этот звук. Т-с-с-с… Ш-с-с-с…

В вырубленной в скале нише на грубо сколоченном топчане лежал молодой человек. Запястья, лодыжки и тело в нескольких местах, через специально проделанные отверстия, были крепко прихвачены верёвками к ложу. Узкий кожаный ремешок фиксировал голову в одном положении, сильно сдавливая лоб юноши. Всё тело было испещрено мелкими ссадинами и порезами, которые вместе сливались в сложный геометрический узор. Ш-ш-ш-с-с-с-с. С-с-с-ш-с…

Этот изматывающий звук настолько въелся в голову молодого человека, что ему неодолимо захотелось открыть глаза, чтобы проверить, что окружающий его мир состоит не только из этого звука. Может быть, в нём найдётся ещё что‑то. В нише царил полумрак, весь доступный свет исходил от нескольких лучиков, пробивающихся через прорехи в ткани, закрывающей вход. Но даже в этом полумраке стал отчётливо виден нависающий над ложем низкий каменный неровный потолок с оставленными на нём отметинами кирки или какого-то другого инструмента, с помощью которого и была вырублена эта ниша.

Т-с-с-с-с… Ш-ш-с-ш… Звук шёл из соседнего помещения, находящегося за импровизированной занавеской. «Песок», — вдруг с облегчением понял парень. Это всего лишь песок, который по полу туда-сюда гоняет ветер. Он попробовал пошевелиться, но на попытку движения отозвались только пальцы рук и ног, и то, как‑то вяло и неохотно. Словно тело совершенно забыло, как это — вообще двигаться.

«Хорошо, — подумал он. — Первая паника от осознания того, что он вполне может быть ни на что не способным, ни калекой, отступила на дальний план, но полностью не прошла, затаившись в глубине сознания».

Юноша ещё несколько раз повторил попытки пошевелиться. Всё тело начало колоть множеством маленьких острых иголок, причиняя не то чтобы сильную боль, но вызывая нестерпимый зуд в многочисленных ранках. Вторя иголкам, по коже прокатились несколько волн мурашек. Но пальцы рук и ног после каждой попытки пошевелиться стали чувствоваться намного увереннее, и он смог немного сомкнуть кулаки.

В голове царила полная пустота, не было ни одной, даже самой простой мысли или обрывков каких-нибудь воспоминаний. Не ушедшая никуда паника снова окатила его своей волной, заставив тело забиться в конвульсиях.

«Стоп, — делая над собой большое усилие, подумал парень, — спокойно. Я живой, а это сейчас самое важное». Как будто бы ожидая своего часа, в ответ на усилие взять своё сознание под контроль, голова вдруг взорвалась множеством вопросов: «Кто я? Где я? Как сюда попал? Что со мной?» Эти и другие вопросы метались в голове неистовым вихрем, как в хороводе, сменяя друг друга, проверяя на прочность только что приобретённый контроль над собственным сознанием. Ответов на все эти вопросы не было. И как бы ни старался парень хоть что-то вспомнить, в голове крутился только этот сонм вопросов.

«Ладно, — снова подумалось ему, — кто‑то ведь сделал это с ним. Не сам же он себя привязал к грубому ложу. Значит, этот кто‑то когда-нибудь придёт, и у него появится возможность хоть что‑то прояснить. А может быть, позвать?»

Но пересохшее горло с окаменевшим от нехватки влаги нёбом и с трудом, ворочающимся во рту языком, категорически отказывались издавать хоть какие‑то осмысленные звуки. Изо рта вырвалось только едва слышимое сипение. Почему‑то в голову парня не приходила мысль, что появление того или тех, кто его привязал, может повлечь за собой ещё большие муки и страдания, чем те, которые он сейчас испытывал.

В попытке оглядеться он попытался повернуть голову, но кожаный ремешок настолько плотно впился в его кожу на голове, что только усилил и без того ноющую боль во всём теле. Юноша почувствовал, как по его виску стекла маленькая капля крови. Это движение ни к чему не привело, только надсадило кожу на его голове и отняло последние силы.

Т-с-с-с… Ш-ш-ш-с… Звук, из скребущегося, и донельзя противного, вдруг превратился в мягкий и умиротворяющий. Словно взялся убаюкивать парня. Ш-ш-ш-с… С-с-с-т-ш-ш… «Поспи. … Отдохни. … Некуда торопиться…» Поддавшись уговорам ветра, парень снова впал в забытье.

В следующий раз он очнулся от того, что почувствовал изменения в окружающем его мире. Открыв глаза, сразу увидел стоящего в проходе мужчину. Тот, откинув висящий на входе полог, держа в одной руке свечу, стоявшую на небольшом блюдце с витой ручкой, внимательно рассматривал юношу. Свет факела, пробивавшийся из-за спины мужчины из соседнего зала, обрамлял его фигуру, делая её нереальной и до жути пугающей.

Юноша от неожиданности резко дёрнулся на своём ложе, по телу прокатилась волна боли, горло непроизвольно выдало всё тот же сипящий звук. Сердце затрепетало в груди, и было готово вырваться наружу. Мужчина, глядя на парня, сделал к нему несколько шагов. Полог, закрывающий вход в келью, упал обратно на пол, свет из соседнего зала исчез, и страшный ореол, окутывавший его до сих пор, вдруг куда-то пропал. Парень резко выдохнул, пытаясь привести свои мысли и чувства хоть в какой‑то порядок.

Мужчина тем временем склонился над юношей, близко поднеся к его лицу свечу, и внимательно стал его разглядывать.

— Ну, надо же, выжил, а мы уже не надеялись. Господин будет доволен, — произнёс он неожиданно глубоким, по-отечески тёплым голосом, как будто действительно обрадовался тому, что его сын пришёл в себя после тяжёлой продолжительной болезни. И следом добавил: — Извини, я тебя, похоже, сильно испугал.

Парень, щурясь от близкого света свечи, внимательно рассматривал склонившегося к нему мужчину. Совершенно без возрастное лицо, владельцу которого можно было дать и тридцать, и пятьдесят, а то и все шестьдесят лет. Выдубленная ветром и солнцем кожа с ярко выраженными многочисленными мимическими морщинками возле глаз и рта придавала ему мягкий и добрый вид. Чёрные как смоль волосы были неровно обрезаны и перехвачены на лбу ремешком. Небольшая бородка с пробивающейся местами проседью и играющая на тонких губах улыбка полностью дополняли его образ заботливого родственника.

Но всё менялось, стоило заглянуть незнакомцу в глаза. Серые, холодные как сталь, эти глаза могли принадлежать только бездушному убийце, который с одинаковой лёгкостью может погладить пленника по голове, произнося ласковые слова, или, не меняя выражения лица, перерезать ему глотку. А в том, что он пленник или, скорее всего, раб, парень уже не сомневался: прозвучавшие слова о каком-то господине, который будет доволен, окончательно убедили его в этом.

Постояв ещё немного около ложа парня, мужчина, поставив блюдце со свечой в какую-то нишу, находящуюся за головой парня, быстро вышел из кельи, плотно задернув за собой полог, прикрывающий вход. Когда он выходил, свет из зала причудливыми тенями ещё раз превратил фигуру незнакомца в нечто потустороннее.

Отсутствовал он недолго, а вернувшись, нёс в одной руке небольшую глиняную миску с водой, в которой плескалась какая‑то тряпка. Немного отжав тряпку другой рукой, он приложил её к губам парня. Живительная, да чего уж там, просто восхитительная, но с привкусом небольшой горечи, влага потекла тонкой струйкой в рот парня. Глотая эту воду, он чувствовал, как вместе с ней исстрадавшееся от жажды тело обретает новую жизнь, становясь каким‑то невесомым. Ушла из многочисленных порезов и ссадин нудящая боль. Голова обретала ясность.

Парень бы вечно пил и пил эту воду. Но, повторив процедуру с мокрой тряпкой несколько раз, незнакомец произнёс:

— Всё, пока хватит. Тебе больше нельзя. А теперь спи.

И парень послушно провалился в глубокий сон. Т-с-с-с… Ш-ш-с-с. … Пусть наступит покой.

Вследующий раз парень проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Открыв глаза, он увидел склонившуюся над ним… женщину? Она была полностью закутана в никаб чёрного цвета, который делал её фигуру бесформенной и оставлял открытыми только глаза и кисти рук.

— Проснулся? — произнесла она старческим дребезжащим голосом и следом добавила: — Сейчас вернусь.

И действительно, через несколько минут она вернулась с ведром воды и кучей какого-то тряпья. А после принялась омывать тело и голову парня осторожными движениями, смывая кровь, струпья, коросту и пот. Прикосновения женщины были плавными и мягкими, парень от этого прикрыл глаза, ощутив в теле чуть ли не негу. Преследовавшие его в прошлое пробуждение боль и зуд уходили вместе с потоками воды. Он вдруг понял, что для этой женщины такая работа привычная и обыденная, которую она делала не раз и не два. И он всего лишь один из многих, прошедших через её руки. Его полная нагота нисколько её не смущала, впрочем, как и самого парня.

Закончив омовение, женщина с большой долей скепсиса посмотрела на худое, практически измождённое тело парня, окатила его остатками воды из ведра и громким голосом, от которого юноша невольно вздрогнул, крикнула в сторону входа:

— Эй, Аль‑Назир! Зайди сюда.

В проёме двери появился вчерашний незнакомец. При свете дня он уже не выглядел, каким‑то потусторонним существом. Одет мужчина был в простые, видавшие виды полосатый халат и штаны, на ногах были мягкие туфли с загнутыми кверху носками, но без задников и хоть какого‑то подобия каблука.

— Чего тебе, старая? — недовольно спросил он. — Чего разоралась?

Совершенно не обращая внимания на недовольство мужчины, женщина, уперев руки в бока, произнесла:

— Ремень с его головы сними. По-твоему, как я должна его кормить?

От этих слов в парне неожиданно проснулся скрывающийся, где‑то в глубинах сознания дикий голод.

«Я хочу есть. Я очень хочу есть. Я не помню, когда ел в последний раз», — застучали мысли в голове.

Мужчина хмыкнул и, достав из ножен, висящих на поясе, кривой нож, подошёл к парню. Одним плавным движением, поддев ремешок, стягивавший голову, перерезал его. Наклонившись и подняв его с пола, тут же вышел обратно в смежный зал.

Парень принялся крутить головой из стороны в сторону, разминая затёкшую до этого шею, осматривая окружающее его пространство. К сожалению, ничего нового его взгляду не открылось. Всё те же грубо обработанные каменные стены окружали его с трёх сторон.

Поглощённый созерцанием окружающего пространства, он не заметил, как женщина вышла из его кельи, унося с собой ведро и грязные тряпки, но вскоре вернулась, неся в руках глиняную плошку, от которой шёл пар и исходил одуряющий аромат. Скрутив остатки тряпья, оставшегося от помывочных процедур, в тугой валик и подложив его под голову юноши, она принялась его кормить с деревянной ложки.

Парень, не жуя, принялся судорожно глотать показавшуюся ему просто восхитительной густую чечевичную похлёбку, приправленную бараньим салом. Женщина, глядя на это, прервала процесс кормления и несильно шлёпнула его деревянной ложкой по лбу.

— Не торопись, тебе много нельзя, ешь не спеша. Никто у тебя эту похлёбку не отберёт, — вдруг как-то смягчившись, сказала она. На минутку в скрипучем до этого голосе послышались нотки тепла и сострадания.

Юноша принялся, есть не спеша, подолгу задерживая во рту похлёбку, медленно глотая и наслаждаясь каждой ложкой еды. Вскоре по телу стала распространяться приятная сытость.

Накормив парня, женщина, забрав с собой опустевшую миску, удалилась. Оставшись в одиночестве, глядя в потолок, он перекатывал в голове всё те же мысли. «Меня помыли и накормили, может быть, всё не так уж и плохо», — думал он. «Узнать бы ещё, как меня зовут, что это за место. И вообще, что будет с ним дальше?» В парне крепла уверенность, что если бы хотели причинить ему какой-то вред, наверное, не стали бы с ним так возиться. «Значит, я им для чего‑то нужен. Вот только для чего?» Под эти мысли парень снова уснул и проспал, наверное, чуть ли не сутки. Никто его не тревожил. Может быть, во время его сна кто‑тои заходил к нему, но парень этого не слышал. Сквозь неплотно задёрнутый полог пробивались первые лучики света, разгоняя царивший полумрак. Парень явственно ощутил сильный голод, но, закрыв глаза, принялся терпеливо ждать, когда о нём вспомнят.

«Наверное, не стоит беспокоить хозяев этого места, кто знает, к каким последствиям это приведёт», — подумал он.

Вскоре послышались приближающиеся шаркающие шаги, и в келью вошла всё та же женщина. Неся в одной руке ведро, а в другой миску с торчащей из неё ложкой. Процедура помывки и кормления повторилась

Парень, набравшись смелости, со всей возможной учтивостью спросил:

— Уважаемая, можно задать тебе один вопрос?

На что женщина только отрицательно повела головой. Но, видимо, сжалившись над парнем, ответила:

— Я скажу Аль‑Назиру, чтобы он к тебе зашёл.

Дальнейшие попытки как‑то её разговорить ни к чему не привели. Женщина в ответ только всё сильнее мотала головой из стороны в сторону.

Аль‑Назир пришёл ближе к полудню. Парень за это время успел подремать и вдосталь по пялиться в потолок, ни о чём особо не думая.

— Чего ты хотел? — с порога сказал он.

— Ты же Аль‑Назир? — спросил парень. — Могу я тоже так к тебе обращаться?

— Можешь. Так чего хотел‑то?

— Уважаемый Аль‑Назир, могу ли я узнать, как меня зовут, кто я и что это за место? — порывисто выпалил парень. — Я сам ничего не могу вспомнить, — с грустью в голосе добавил он уже тише.

— Имя твоё Таббах. Ты такой же, как и я, раб нашего господина. Это всё, что тебе стоит сейчас знать.

«Таббах», — подумал парень. Покатав это имя в своей голове, он не ощутил на него никаких отголосков. Более того, появилась смутная догадка, что раньше его звали как‑то по-иному.

Но он спросил совершенно про другое:

— А можно меня развязать? У меня всё тело затекло…

— Нет, — нахмурив свои кустистые брови, ответил Аль‑Назир. — Нельзя. Ты во сне можешь неудачно пошевелиться или начать расчёсывать ещё не до конца зажившие раны, и они снова раскроются. А это может сильно не понравиться нашему господину. Его сейчас тут нет. Мы ожидаем его не раньше чем через три‑четыре дня. Вот он приедет и решит, что с тобой делать дальше. Так что лежи как есть. И не беспокой меня по пустякам, — подпустив в голос больше строгости, сказал он. — У меня много другой работы. Мне надо хорошо подготовить всё к приезду господина.

Времени в этом месте как будто бы не существовало. Юноша постоянно находился в приятной полудрёме, зависнув между сном и явью, ни о чём не думая и ни о чём не тревожась. Дважды в день появлялась всё та же женщина. Вооружившись тряпкой, намотанной на палку, бормоча что‑то себе под нос, она убирала продукты жизнедеятельности, смывая их через незамеченный ранее им жёлоб в полу, уходящий куда‑то вглубь скалы. Обмывала, кормила и поила его.

Парень быстро привык к незамысловатой пище, состоящей из какой-нибудь крупы и бараньего сала, с явной ноткой горечи во вкусе. Порции стали намного больше, чем в начале, но он, под одобрительные взгляды женщины, полностью их съедал, ничего не оставляя в миске.

Всё изменилось одним вечером. Парень очнулся от хорошо различимого конского ржания, бряцанья стали и гомона множества голосов. Кто-то властным, зычным голосом отдавал команды. В соседнем зале началась, какая‑то суета: слышен был топот множества ног, кто‑то куда-то что-то тащил по полу. Слышался отчётливый звук передвигаемой мебели, сопровождающийся противным скрипом.

— Этого сюда. А эту сюда, куда вы её тащите? Шевелитесь, олухи! — говорил незнакомый голос.

— Да, господин. Но, может быть, лучше вот этих поменять местами? Там топчан побольше будет. Ну и бугая на этот раз вы привезли.

«Это Аль‑Назир», — узнал парень. «Вот и соседи пожаловали», — подумал он.

— Хорошо, поменяй их местами. Что-то ещё произошло в моё отсутствие, о чём мне было бы необходимо сейчас знать? — продолжил незнакомый голос.

— Таббах выжил и пришёл в себя, — ответил Аль‑Назир.

— Таббах, говоришь? — задумчиво сказал незнакомец, а потом отмахнулся: — Завтра посмотрю. Хотя… — протянул он тут же задумчиво, — его вечером уже кормили?

— Ещё нет, господин.

— На всякий случай не давайте ему на этот раз корень красавки. Пусть полностью придёт в сознание. И проследи, чтобы хорошо накормили новеньких. Последние два дня мы были вынуждены передвигаться быстро, нигде не задерживаясь. Поэтому рабы толком не могли поесть.

— Прослежу, господин.

Вечер и утро следующего дня не принесли никаких изменений, кроме едва слышимых звуков присутствия, где‑то рядом новых людей. Кто‑то тихо то ли покашливал, то ли поскуливал, кто‑то постоянно ходил по келье, шаркая ногами. Соседний зал, судя по всему, являлся природным резонатором и хорошо усиливал звуки.

Его, так называемый господин, появился ближе к середине дня в сопровождении Аль‑Назира и двух воинов, одетых в халаты и штаны тёмно‑серого цвета, заправленные в мягкие полусапожки. На голове были надеты того же цвета чалмы поверх куфий, скрывающих нижнюю половину лица. Заткнутые за пояс сабли придавали воинам законченный воинственный вид. Они застыли истуканами по обе стороны от входа. А сам господин и Аль‑Назир подошли ближе к ложу, на котором лежал парень.

— Он что, до сих пор привязан? — с недовольством в голосе произнёс господин. — Сколько времени он уже находится в таком положении?

— Вторая неделя идёт к концу, господин. Но он пришёл в себя совсем недавно, и раны на нём заживали медленно, — стал оправдываться Аль‑Назир.

— Но сейчас-то с ним всё нормально?

Мужчина, сделав ещё несколько шагов, склонился над парнем и стал водить пальцами по ещё почти невидимым шрамам. Парню от этих прикосновений стало щекотно, но он старался не подать виду, внимательно наблюдая за действиями мужчины.

— Так, тут хорошо. И тут тоже, — бубнил он себе под нос. — А тут могло быть и лучше. Но ничего непоправимого я пока не вижу. Как я погляжу, надрезы заживали неравномерно? — обратился он уже к Аль‑Назиру.

— Да, господин, дольше всего заживали раны на груди и руках. Он постоянно метался в бреду, и мне приходилось туже затягивать верёвки, чтобы он не смог нанести себе ещё больший вред.

— Встать‑то он сам хотя бы сможет? — хмыкнул господин.

Аль‑Назир в ответ просто пожал плечами.

— Так, — продолжил мужчина, не дождавшись ответа, — парня развязать, дать возможность свободно передвигаться по келье. Пусть потихоньку расхаживается. Сам не сможет — отправь ему на помощь Мирам, пусть помогает на первых порах. Завтра я начну его обучение. Хотя… — задумчиво протянул он и, оттянув большим пальцем веко парня вверх, внимательно посмотрел в распахнутый от его действий глаз. — Ещё рано, он ещё не отошёл от действия красавки.

— Позвольте спросить, господин, — с поклоном спросил Аль‑Назир, — шея или нога?

— Нога, пусть ходит. Займёмся им послезавтра, — ответил тот. — А на завтра тогда подготовь мне для инициации двух девок с верхнего этажа.

— Может быть, начнём с того бугая в соседней келье? Он какой‑то буйный. Не сидит на месте. Всё время ходит туда-сюда, — тон Аль‑Назира стал заискивающим.

— Нет, никуда он не денется, пусть пока сидит. Насыпьте ему побольше красавки. Служанки сейчас важнее, да и инициировать их проще. Быстрее придут в себя, если, конечно же, не сдохнут, — добавил господин с кривой ухмылкой. — Воинами и прочими займёмся после начала обучения Таббаха. Сил на него уйдёт, скорее всего, немало, но и тянуть с ним нельзя. Когда мы ещё найдём другой такой же подходящий экземпляр?

— Будет сделано, господин, — Аль‑Назир поклонился ещё ниже.

Ближе к вечеру Аль‑Назир заявился к парню, держа в руках плоский полу обруч с загнутыми на концах наружу проушинами, в которых были проделаны отверстия. В центре обруча было приварено железное кольцо. Аль‑Назир пришёл не один, а в сопровождении двух заросших бородами до самых глаз здоровых мужиков, одетых в простые штаны и кожаные фартуки на голое тело. Один нёс моток льняной верёвки, другой — молот и железный костыль со шляпкой.

Отвязав левую ногу парня, Аль‑Назир сноровисто нацепил на неё полу обруч, с силой сдавив его концы так, чтобы они сомкнулись. Один из пришедших с ним мужиков вставил в проушины железный штырь и с силой ударил по нему несколько раз молотом. По-прежнему лежащий на топчане парень уже было подумал, что топчан сейчас от ударов развалится, но его ложе оказалось крепче, … чем он думал, и выдержало удары. Затем, сделав верёвочную петлю и продев её через кольцо, тюремщик закинул веревку куда-то за голову парня. Повозившись там немного, он вернулся и принялся полностью освобождать его от сковывающих пут. Закончив с этим, Аль‑Назир отошёл немного в сторону, а два мужика, взяв парня за руки и за ноги, переложили его на пол. Весь холод, которого он тут же ощутил в полной мере. Затем задвинули топчан в угол и после этого так же перенесли его на новое место. После этого посетители удалились.

Парень остался лежать на топчане и пытался согнуть руки в локтях и ноги в коленях. Это ему удалось ценой больших усилий. Тут же затёкшие конечности стало колоть острыми раскалёнными иголками, проникшими под кожу, и юноша крепко сжал зубы, чтобы не закричать от охватившей его боли. От приложенных усилий на лбу выступил пот. Когда боль немного утихла, он, зацепившись одной рукой за край топчана, перевернулся на бок, подтянув как можно ближе к груди согнутые в коленях ноги, и мгновенно провалился в забытье.

Утром парню стало немного лучше, и он даже умудрился сесть на топчане, свесив с него сначала одну, а затем и другую ногу. Он так и сидел, покачиваясь из стороны в сторону, вцепившись руками за край топчана, дожидаясь, когда к нему кто-нибудь придёт. Ждать оказалось недолго. Вскоре появилась всё та же женщина, имени которой он так и не узнал. Она сначала принесла ему простые, грубо скроенные и сшитые штаны и рубашку с открытым воротом, а затем волоком, с натугой, затащила в келью тяжёлый на вид табурет, производя при этом неимоверный шум.

Поставив табурет напротив парня, старуха помогла ему натянуть на себя одежду и принесла уже знакомые: миску с едой, с торчащей из неё деревянной ложкой, и глиняную кружку с водой. Поставив всё это на табурет, она сказала ворчливым голосом:

— Давай, ешь сам. Не маленький.

И с чувством выполненного долга удалилась, плотно прикрыв за собой полог. Парень, съев завтрак, без сил откинулся обратно на топчан.

Глава 2

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Наступивший день принёс новые испытания. Ближе к полудню к нему вошла другая женщина, а, судя по походке, скорее всего, девушка. Она тут же принялась весело щебетать высоким задорным голосом:

— Чего разлёгся? Я — Мирам. Меня прислал к тебе Аль‑Назир, чтобы я проверила, умеешь ли ты вообще ходить. Давай, вставай! Ты у меня не только станешь ходить, но и побежишь вприпрыжку.

Одета Мирам была так же, как та старуха, которая за ним ходила всё это время: чёрный бесформенный никаб и мягкие туфли без задников с загнутыми кверху носками. А в серых глазах весело плескались задорные искорки.

С усилием отодвинув немного в сторону стоящий перед топчаном табурет, она помогла парню сначала сесть на топчан, а потом и встать. Парня мотало из стороны в сторону, мир кружился у него перед глазами, ноги подгибались, и он всё время норовил упасть.

— Давай, обопрись на меня, — подставив ему плечо, сказала девушка. — Не смотри на то, что я маленькая. Знаешь, какая я сильная? Просто ого-го какая сильная!

Парню ничего другого не оставалось, как действительно положить руку на плечо девушки и опереться на неё. Мир сразу перестал вращаться перед глазами, пол и потолок заняли своё место. Девушка плотно прижалась к боку парня, обхватив его за талию.

— Давай, делай шаг. Вот так, хорошо, теперь ещё один. Мне сегодня некогда с тобой долго возиться. Скоро я должна буду помогать господину с инициацией, — последнее слово она произнесла по слогам, тщательно проговаривая каждый слог. — Он доверяет мне держать чашу с иглами и подавать ему ножницы и тряпки! — произнесла она с гордостью в голосе. — Представляешь? Скоро у меня будет ещё две новых сестры — конечно, если окажутся сильными и выживут. А если не выживут, ну и что такого? Нам нужны только сильные сёстры, правда? Слабые нам ни к чему. Как они станут служить господину, если слабые? Господин нуждается только в сильных слугах! Он в этот раз привёл с собой много рабов, и скоро у нас будут новые сильные братья и сёстры! Правда, здорово?!

Под эту непрекращающуюся трескотню девушки парень сделал ещё несколько шагов. Каждый новый шаг давался ему с большим трудом, но при этом приносил какое-то внутреннее удовлетворение, вселяя уверенность, что скоро он сможет ходить сам, без посторонней помощи.

«Как же это хорошо — ходить!» — подумал он.

— А ты молодец! — продолжала тем временем девушка свои рассуждения, продолжая поддерживать и направлять парня. — Ты тоже скоро станешь сильным. Ну, не таким сильным, как я, но всё равно станешь сильнее! И сможешь хорошо служить нашему господину. Старуха говорит, что ты много кушаешь и долго спишь, поэтому скоро сможешь ходить сам. И у нас будет новый сильный брат! И мы сможем вместе служить нашему господину!

Сделав по келье круг из пары десятков шагов, девушка усадила парня обратно на топчан. Присев перед ним на корточки, она стала разминать парню своими действительно очень сильными пальцами стопы, голени и икры, проминая при этом каждую косточку на ногах. Забитые от ходьбы мышцы расслабились, даря парню волну новых приятных ощущений. Он уже не обращал внимания на непрекращающийся поток слов, исходивший от Мирам, полностью отдавшись охватившему его блаженству.

— Так, не вставай! И не вздумай сам ходить, — закончив с ногами парня и выпрямляясь, громко сказала девушка, привлекая его внимание. — А то упадёшь и сломаешь себе что-нибудь. А это очень не понравится нашему господину! А когда ему что-то не нравится, он может наказать! И Аль‑Назир тебя выпорет, — подумав пару секунд, она тихо добавила: — И меня, наверное, тоже. Знаешь, как больно Аль‑Назир умеет бить? Правда, меня ещё не наказывали, потому что я хорошо служу и делаю всё правильно. Но я видела, как наказывали воинов за плохое усердие в тренировках. Они так кричали! Ну, какие они после этого воины! Воины должны стойко переносить боль, как мне кажется…

Прервав нескончаемый водопад льющихся на него слов, чтобы в нём окончательно не утонуть, парень усмехнулся:

— Ладно, я не стану без тебя пытаться ходить. Я не хочу, чтобы тебя наказали. Когда ты придёшь?

— Вечером, после инициации новых сестёр, — произнесла девушка, всё так же тщательно выговаривая, видимо, сложное для неё слово. — И мы подольше походим. А сейчас мне надо бежать!

Придвинув табурет на место, и прихватив с собой оставшуюся после завтрака посуду, она направилась к выходу. Но в проёме остановилась.

— А хочешь, я тебе принесу попить? Старуха сварила такой вкусный отвар из горных ягод и мёда, который привёз господин. Просто м-м-м, какой вкусный! — сказала она, закатывая глаза.

— Принеси, если можно, — всё так же с усмешкой ответил парень. Его стала забавлять эта девица своей почти детской непосредственностью.

— Хорошо, я только спрошу у старухи, можно ли тебе его давать! Если можно, то обязательно принесу.

Плотно прикрыв за собой полог, она окончательно ушла.

После её ухода парень с облегчением улёгся на жёсткий топчан, вытянув ноги, и с наслаждением потянулся пятками.

«Какая же она болтливая, эта Мирам, — подумал он. — Надо будет вечером аккуратно её расспросить об этом месте и о том, что вообще тут делается». Его не покидало ощущение, какой‑то неправильности всего происходящего. И очень беспокоила собственная судьба: что будет с ним? Как себя вести и что делать дальше?

Но, постаравшись выкинуть из головы мысли, на которые в данный момент он не мог найти ответов, парень отвернулся к стенке, поджав колени к груди, и спокойно уснул.

*****

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Проснулся он от чьих‑то криков. Было непонятно, кто кричит — мужчина или женщина. Хоть этот крик и отражался от каменных стен множество раз, что делало его безликим, в нём по‑прежнему металась чья‑то боль. Крик резко оборвался на высокой ноте, и стало слышно, как в соседней келье, что‑то с грохотом упало. Затем последовал топот ног, звуки борьбы и глухие удары.

— Ты, придурок! — парень по голосу узнал Аль‑Назира. — Зачем ты сломал топчан? Да ты ещё вырвал и порвал верёвки?

«Действительно, — подумал юноша, — это какой силой надо обладать, чтобы сломать топчан, который на его глазах выдержал несколько ударов молота?»

— Держите его крепче, пока я схожу за отваром, — продолжил кричать Аль‑Назир.

Звуки борьбы в соседней келье затихли. Парень, вздохнув, повернулся на другой бок и увидел перед собой стоящую на табурете глиняную кружку.

«Видимо, Мирам приходила», — почему‑то с теплотой подумал он. Свесив ноги с топчана, парень дотянулся до ещё тёплой кружки, от которой шёл одуряющий запах, и взял её в руки. Отпив из кружки и задержав отвар во рту, он долго перекатывал жидкость на языке, прежде чем проглотить, и в блаженстве прикрыл глаза. Терпкий и одновременно сладкий вкус ягод и мёда…

«А Мирам была права! Действительно, очень вкусно», — подумал он.

Из зала стали доноситься голоса: раздражённый господина и заискивающий Аль‑Назира.

— Что тут произошло? — спрашивал господин. — Вы чуть было не сорвали мне ритуал.

— Бугай вон из той кельи, услышав крики, порвал верёвки, сломал топчан и попытался вырваться в зал. Воины его остановили и затащили обратно. Я влил в него почти полную кружку отвара красавки, прежде чем он утихомирился. Я же просил вас перед поездкой купить хотя бы немного мака — как раз для таких случаев. Господин, с инициацией этого бугая не стоит дольше тянуть. Он становится всё более агрессивным и неуправляемым, тем более что он не понимает наш язык. Сейчас мы заменим сломанный топчан, и я привяжу его ремнями, а не верёвками.

— Пустое, — отмахнулся господин. — Пусть ждёт. Мне сейчас больше не терпится заняться Таббахом. Из таких буйных как раз и выходят самые лучшие слуги, тебе ли не знать, Аль‑Назир?

— Выходят, господин, выходят, — согласился Аль‑Назир. — Но сколько с ним ещё будет мороки…

И, не дождавшись реакции господина, спросил:

— А как у вас прошло?

— Нормально, — ответил тот. — Первая прошла совсем гладко, я думаю, что эта девка быстро придёт в себя. А вот со второй пришлось повозиться. Я никак не мог попасть в нервный узел на пястной кости, игла постоянно соскальзывала. В результате ритуал слишком затянулся, так что она в самый неподходящий момент стала приходить в себя и разоралась от боли. Пришлось прерваться, поить отваром и ждать, когда она утихомирится. А потом ещё этот бугай… Короче, пока не знаю, что с ней получится. Может, выживет, может, нет. Но потенциал у неё намного выше, чем у первой. Почти такой же, как у Мирам. Первая — глупая совсем будет, так, «принеси‑подай».

— Было бы хорошо, чтобы выжила, служанки очень нужны, — со вздохом согласился Аль‑Назир и твёрдо добавил: — Мак нужен, господин.

— В следующую поездку постараюсь раздобыть. Скажи старухе, чтобы взяла с собой пару воинов и приготовила мне горячую купальню во дворе под навесом.

— Будет сделано, господин. Мирам прислать?

— Нет, не надо. Она тоже вымоталась, пусть отдохнёт немного.

Хозяин и его слуга, топая по ступенькам, ушли вниз, и парень перестал слышать их дальнейший разговор.

«Как жаль, — почему‑то первым делом подумал он, — Мирам сегодня, скорее всего, больше не придёт, будет отдыхать».

«Ритуал… — размышлял он дальше. — Ритуал. Что это за ритуал такой, после проведения, которого можно умереть? А над ним самим тоже проводили этот ритуал? И он… выжил? Его теперешнее состояние как раз говорит об этом». Брр! — помотал он головой.

Но каких-тоновых мыслей по этому поводу в голове парня больше не появилось. «Надо спросить Мирам, может быть, она знает?» То, что она при встрече по-прежнему станет болтать без перерыва, он нисколько не сомневался. Вот только скажет ли то, что его интересует больше всего? Как бы так плавно вывести её на эту тему?

Дальше оставаться в этом месте парню категорически расхотелось. Вот только как сбежать и куда идти потом? Память не возвращалась, и парень отчётливо понял, что он совершенно не представляет, как устроен этот мир за пределами его обиталища. Может быть, он намного хуже, чем то место, в котором он сейчас находится. Может быть, его там сразу убьют? Мысли в голове стали ускоряться, и он почувствовал уже знакомые признаки подступающей паники.

Чтобы как‑то избавиться от наваждения, он стал медленно подниматься с топчана.

— Ничего, — думал он, — я же не обещал Мирам вообще не вставать. Если что‑то пойдёт не так, то сразу упаду обратно.

Постояв так немного, раскачиваясь из стороны в сторону, пока не загудели ноги, а голова не стала кружиться, он так же медленно опустился на своё ложе, свернулся клубочком и затих.

Несмотря на его опасения, Мирам вечером всё-таки пришла, неся в руках его ужин.

— Давай сначала походим немного, а потом ты покушаешь, — своим задорным голосом, в котором совсем не чувствовалась усталость, заявила она с порога. Её появление и слова вызвали улыбку на лице парня.

— Согласен, давай сначала походим, — ответил он.

Стрельнув в парня глазами, Мирам поставила ужин на табурет и с видимым усилием отодвинула его в сторону.

— Вставай и опирайся на меня, сейчас попробуем сделать по комнате полный круг!

— Кстати, спасибо за принесённый тобою отвар, он был действительно очень вкусным, — сказал юноша, вставая с топчана.

— А, не за что, — отмахнулась она. — Ты спал, и я тебя не стала будить. Старуха постоянно говорит, что, чтобы набраться сил, тебе надо много спать! Завтра ещё принесу! А давай кое-что проверим?

И она повела парня к противоположной стене. Дойдя до неё, она приказным тоном велела парню упереться свободной рукой о стену, а сама, немного присев, вывернулась из‑под его второй руки и отошла на шаг в сторону.

— А теперь иди сам! Только рукой на стенку опирайся сильнее! — чуть ли не крикнула она, будучи уверенной, что в любой момент сможет подхватить парня и не дать ему упасть.

Парень нерешительно сделал пару шагов вдоль стены, но ноги предательски подогнулись, и он почувствовал, что падает. Девушка тут же подхватила его и вынесла свой вердикт:

— Рано ещё тебе ходить самому. Ещё окрепнуть надо. Пойдём вдоль стены вместе!

И он, опираясь одной рукой на плечи девушки, а другой, держась за стенку, мелкими шажками пошёл вперёд.

«Она ведь сейчас уйдёт», — блеснула в голове парня мысль. — «А я так и не узнаю ничего». И он решился спросить:

— Мирам, можешь мне рассказать, как устроено наше жилище, и кто в нём живёт? Я ведь ничего, кроме этой кельи, не видел…

Мирам, как будто только и ждала этого вопроса, тут же принялась тараторить:

— В нашем поселении, так его называет господин, живёт очень много разного народа. Просто жуть как много.

Парню очень захотелось спросить девушку, что такое «жуть как много» в её понимании, но он побоялся, что она не станет дальше ему ничего рассказывать, поэтому продолжил слушать.

— В нашем доме три уровня, — продолжила она. — На втором и третьем — огромный зал с множеством келий по трём стенам. В четвёртой, выходящей наружу, прорублены окна. Мы сейчас на третьем уровне. Я люблю смотреть из окон этого этажа. Там открывается такой вид на долину — просто закачаешься! А какой рассвет. … Это нечто. Но, я думаю, ты сам сможешь его увидеть, как только окрепнешь и станешь ходить самостоятельно, а для этого…

Поняв, что девушка в своём рассказе свернула куда-тоне туда, парень её перебил, тем более что они прошли уже половину пути до его ложа.

— Мирам, а что на первом этаже?

— На первом? — ничуть не смутившись, уверенно продолжила тараторить девушка. — На первом — очаг и кухня, кладовые с различными припасами, комната, где мы спим со старухой, и покои самого господина. И эта, как её?.. А, оружейная! В ней спит Аль‑Назир. И выход во двор. Только просто так в него не попасть. Вход на первый этаж находится очень высоко над землёй — три моих роста, наверное, или даже четыре. Короче, если упадёшь, то обязательно себе что-нибудь сломаешь. Когда мне надо выйти во двор, я кричу воинам, и они подставляют лестницу, а потом убирают её. Очень неудобно. Так-то днём лестница почти всегда прислонена к входу, но на ночь её обязательно убирают.

За этим рассказом они дошли до топчана, и парень просто плюхнулся на него, не в силах дальше стоять на ногах.

— Ты давай ешь, — сказала Мирам. — А пока ты ешь, я ещё могу немного поболтать с тобой. Господин после купания ушёл к себе и уснул, поэтому сейчас всё равно лучше ничего не делать, чтобы не греметь чем-нибудь, а то можно разбудить господина, а он будет очень этим недоволен. Аль‑Назир даже спускался во двор и приказал воинам прекратить тренировку и идти в свой барак, и оттуда не выходить до утра без особой надобности.

— Так воины живут не в «доме»? — спросил парень, уплетая кашу с бараньим салом.

— Нет, — ответила Мирам. — Они живут в бараке во дворе, вместе со своим командиром. У него в бараке отдельная комната. А ещё Аль‑Коид, их командир, очень умный и много знает. Мне всегда интересно с ним поговорить. Вот только сейчас его нет: он и ещё три воина по приказу господина отправились на охоту. Может быть, они смогут добыть горного козла или косулю. Тогда господин прикажет дать всем слугам немного настоящего мяса. А ещё из костей старуха сварит похлёбку с кореньями. Она умеет её так готовить — м-м-м, просто пальчики оближешь! А ещё…

Поняв, что разговор опять свернул куда-тоне туда, парень снова прервал девушку:

— А сколько воинов живёт в бараке? — задал он интересующий его вопрос.

— Много, — тут же ответила Мирам. — Больше, чем два раза пальцев на руках.

И продолжила:

— А ещё во дворе есть конюшня и загон для коз. У нас три лошади, семь коз и козёл — страшный-страшный и вонючий, привонючий. И смотрит так, как будто только и хочет поддеть тебя на свои рога. Только меня к ним не подпускают: за ними ходят воины, а доит их старуха. Я бы обязательно выпросила у старухи для тебя кружечку молока, но сейчас его нет, потому что у нас скоро появятся козлята!

На этих словах девушка обратила внимание, что парень уже всё доел и просто сидит и смотрит на неё. От этого она немного смутилась и решила завершить беседу:

—А с тобой тоже интересно поболтать, почти как с Аль‑Коидом, но мне надо идти, а то старуха станет сильно ворчать, а ещё может взять да как огреть тряпкой!

Выпалив последнюю фразу, девушка схватила пустую посуду и выпорхнула за полог.

«Хм, поболтать», — усмехнулся про себя парень. — «А ей собеседник вообще‑то нужен? Похоже, что с таким же успехом эта девица могла бы поболтать и со стеной!»

Что больше всего порадовало парня, так это то, что после вечерней прогулки ноги совершенно не болели, а только приятно ныли. Улёгшись на топчан, парень принялся размышлять над рассказом девушки.

— Да, людей тут много, — он усмехнулся, вспомнив девушку. — Конечно, не «жуть как много», но всё равно хватает. Простотак не сбежишь. Что же делать? Вспомнить ничего не получается. Беда‑беда. Так что остаётся только вести себя как можно тише, по возможности не привлекая к себе особого внимания, и набираться сил.

*****

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Утром завтрак принёс ему Аль‑Назир. Парень уже было хотел спросить: «А где Мирам?», — но не стал, вспомнив про свои вчерашние мысли. Аль‑Назир поставил миску и кружку на табурет и, не говоря ни слова, ушёл.

Время шло, Мирам не появлялась. Он несколько раз вставал со своего ложа и стоял, пока ноги не начинали гудеть и предательски подгибаться. Потом отдыхал и снова вставал.

Ближе к полудню к нему пришёл Аль‑Назирв сопровождении двух воинов. Аль‑Назир отвязал верёвку, привязанную к его кандалам, а воины сноровисто подхватили его под руки и потащили на выход.

— Вот оно. Началось, — предательски вспыхнула паника в голове парня. Он попытался взять себя в руки, но получалось слабо.

Воины вытащили его в зал, который действительно показался ему большим, и усадили на стоящий в центре крепкий с виду стул. Подошедший следом Аль‑Назир быстро привязал ремнями руки парня к высоким подлокотникам, а ноги — к ножкам стула. Затем засунул в рот парня деревянную палку и завязал ремни, крепившиеся к концам палки, на затылке. Притянув грудь парня к спинке широким ремнём, он крикнул куда‑то в сторону лестницы:

— Готово, господин!

— Сейчас подойду, — донеслось в ответ, откуда‑то снизу.

Парень, меж тем, немного отогнав терзающую его панику, стал осматриваться по сторонам. Его посадили спиной к пробитым в стене окнам, лицом к лестнице. Он крутил головой, пытаясь сосчитать проёмы в стенах, ведущих в кельи, но постоянно сбивался со счёта. Перед глазами всё плыло.

Заметил только, что рядом с его стулом стоит деревянная подставка на резной ножке, на которой лежала толстая книга в кожаном переплёте и были разложены какие‑то инструменты. Снова подкатившая паника, беря контроль над телом, заставила парня забиться в мелких судорогах. Он не заметил, как в зале появился тот, кого все называли господином. Очнулся он, только услышав идущий из‑за спины голос.

— Таббах, Таббах, — негромко произнёс господин задумчивым голосом, — где ты тут у меня?

Послышался шелест переворачиваемых страниц.

— А, вот ты где, — голос господина стал увереннее, и он принялся командовать: — Аль‑Назир, встань перед ним шагах в трёх.

Аль‑Назир выполнил приказ господина.

— Стой там и не шевелись, — и продолжил, обращаясь к парню: — Ничего необычного не видишь?

— Нет, — мотнул головой парень.

— А вот головой мотать не надо. Не надо, — протянул господин, положив руки на голову парня. И, сверяясь с книгой, принялся перебирать пальцами, ища ведомые только ему точки.

— Слушай внимательно, — обратился он к парню, — чтобы ни происходило, ни в коем случае не отрывай взгляда от Аль‑Назира, а то станешь полным и ни на что не годным придурком. Старайся пристально его разглядеть, увидеть то, что раньше не замечал. Ты меня понял?

— Понял, — послушно ответил парень, внутренне собравшись и приготовившись к самому худшему.

— Начали! — отдав приказ самому себе, крикнул господин. И в голову парня как будто бы впился десяток раскалённых добела железных штырей.

Это была боль. Нет, это была Б‑О‑О‑О‑Л‑Ь, которая выворачивала наружу мозг парня. Перед глазами всё снова поплыло, вырывающийся из груди крик вытаскивал следом за собой все внутренности. Тело покрыл липкий противный пот. И только громкие крики господина: «Смотреть! Смотреть на Аль‑Назира! Не закрывать глаза! Смотреть!» — не давали парню отвести взгляд от стоящей перед ним фигуры, вокруг которой появились разноцветные всполохи. Но вселенская боль, затопившая не только мозг, но и всё тело, не давала сосредоточиться на них.

В какой-то миг боль достигла такого предела, что парень потерял сознание и обессиленно повис на державших его ремнях.

Пришёл он в себя от тонкой струйки холодной воды, льющейся ему на лоб и стекающей дальше по его лицу.

— Пить, — слабо прошептал парень: кляпа во рту уже не было. Чья-то рука запрокинула его голову назад, и та же струйка холодной воды полилась ему в рот. Захлёбываясь, парень принялся жадно пить.

— Хватит, мы ещё не закончили, — последовал резкий окрик господина. — То ещё обмочится, и так от него уже несёт, как от козла.

— Ты что-нибудь заметил необычного? — парень понял, что это уже обращаются к нему.

— Нет, — ему почему‑то совсем не хотелось говорить господину о цветных всполохах вокруг фигуры Аль‑Назира.

— Наверно, это не важно, — подумал он. — Мало ли что может привидеться от боли.

— Продолжим, — приказал господин. — Аль‑Назир, отойди в сторону. Ты. … Нет, ты встань на его место.

Перед парнем появился один из воинов.

— Аль‑Назир, верни кляп на место и возьми вот эти две иглы. Подашь их мне, как скажу, — продолжал командовать господин.

Как и приказал господин, кляп вернулся на место. Его пальцы легли на голову парня, и пытка продолжилась.

Снова пришла боль, но в этот раз она была не столь всепоглощающей. Парню даже удалось удержать на тонкой грани контроль над своим сознанием. Он продолжал пялиться на застывшего перед ним воина, вокруг которого плясал затейливый хоровод из разноцветных всполохов. Поглощённый этой картиной, парень на миг забыл о боли, всё так же терзавшей его мозг и тело. Но в этот момент две острых иглы вошли в его шею ближе к голове, и он снова отключился.

— …выдержит? — как будто бы издалека проник голос Аль‑Назира в голову парня.

— Выдержит, — уверенный голос господина. — Он и не такое выдержит. У него в сознании стоит, какой‑то барьер, через который я не могу пройти. Но ничего, проломим. И не такое ломали, — в голосе проявилось самодовольство. — У парня сильная воля. Но это даже хорошо. Сильный раб — хороший раб! Давай, приводи его в чувство, и продолжим.

Глава 3

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

В третий раз почти всё в точности повторилось. Тот же кляп во рту, всё так же плотно привязанное к стулу тело. Тот же голос господина и его пальцы на голове у парня. Всё тот же стоящий напротив воин. Но в этот раз перед тем, как приступить к экзекуции, господин, дополнительно к двум иглам, торчащим из шеи парня, воткнул ещё три: две — в область затылка и одну — около виска, чуть выше правого уха. Пальцы сжали голову ещё сильнее.

— Смотреть! Не отрываться! Глаза не закрывать! — услышал парень перед тем, как пришла боль. Но боль вдруг стала, какой‑то…привычной? Нет, острые стальные клинья в голове у парня никуда не делись. И тело по-прежнему в такт биениям сердца сотрясали мелкие судороги. Но эта боль была несравнимо слабее, чем та, которую он испытывал раньше.

— Ты меня слышишь? — гремел голос господина. — Соберись! Смотри внимательнее!

Парень смотрел. … Что ещё ему оставалось? Не повернуть голову, не отвести свой взгляд он не мог. Вокруг стоящего напротив воина всё так же кружил хоровод разноцветных всполохов, то ускоряясь, то замедляясь. Круги, какие‑то изломанные линии разных расцветок пронизывали всё пространство возле воина. Юноша стал замечать, что с каждым новым всполохом круги и линии становились контрастнее и ярче, плотнее прилегая к телу воина, словно стремились к одной, известной лишь им точке.

Он чувствовал, что железные клинья, исходящие из пальцев господина, всё глубже и глубже проникают в его мозг. Нажим на голову ещё усилился. И тут одна игла, воткнутая в область затылка, разлетелась на мелкие осколки, издав громкий звук: «Дзинь!»

— Вонючее дерьмо старого бабуина! — заорал господин, прекратив нажим на голову парня. — Опять иглы перекалили! Да когда же это закончится? — в сердцах продолжил он. — Ну, ведь почти получилось…

Он убрал пальцы с головы парня, из‑за чего она обессиленно свесилась на грудь.

Господин, видимо взяв себя в руки, продолжил уже спокойным тоном:

— На сегодня всё. Аль-Назир, парня отмыть, дать свежую одежду.

При этих словах он сунул руку между ног парня ближе к паху.

— Ну, надо же! Сухой, — с небольшой долей удивления протянул господин. — Тогда в питье не ограничивать, на ужин вместе с кашей дать тёплый настой с мёдом и козий сыр. Пусть плотно поест.

— Он гадил после того, как пришёл в себя? — следом задал неожиданный для парня вопрос господин.

— Только когда лежал привязанный, господин, — ответил Аль‑Назир.

— Тогда прикажи Мирам утром хорошо размять живот парня и пусть поможет ему оправиться.

От этих слов парень непроизвольно вздрогнул: ему совсем не хотелось, чтобы при этом процессе присутствовала Мирам.

— Утром не кормить! И привяжи его обратно к ложу: мне надо будет днём кое-что поправить, — продолжил давать указания господин.

— Красавку добавлять? — спросил Аль‑Назир.

— Не надо, перетерпит. Он мне нужен в ясном сознании. О, я гляжу, парень‑то уже пришёл в себя. Что‑то быстро как‑то. Ну, давай на тебя посмотрим.

С этими словами господин обошёл стул, на котором сидел парень, и присел перед ним. Подняв голову парня, он всмотрелся в его лицо. Юноше ни в прошлый раз, ни в этот не удавалось толком рассмотреть господина. Поэтому в ответ он так же не менее пристально стал его рассматривать.

Светлое, без единой морщины, слегка вытянутое, чисто выбритое волевое лицо… «Благородное», — всплыло, откуда‑то из недр памяти. Прямой нос, тяжёлый, слегка раздвоенный подбородок, который его совершенно не портил. Волнистые чёрные, без седины волосы были гладко зачёсаны назад и забраны в небольшой хвост на затылке.

«Наверное, он очень красив», — подумал парень. Но тут его взгляд упал на губы господина. Из-под верхней, искривлённой в лёгкой усмешке губы, торчали два острых сахарно-белых клыка. Парень резко откинулся назад.

«Клыки! О, боги этого мира, клыки!» — зазвенело набатом в его голове. — «Куда же я попал…»

— Чего испугался, дурашка? — с улыбкой потрепал его по голове господин. И, немного помолчав, добавил: — Всё привыкают.

А следом всё той же рукой, резко притянув к себе голову парня, приказал:

— Смотри мне в глаза! Мы сегодня хорошо поработали, тебе пора отдохнуть.

Юноша, немного успокоившись, принялся всматриваться в разноцветную радужку господина. Вдруг его зрачки вытянулись и из круглых, — стали вертикальными.

«…Как у кота…» — снова всплыло в памяти.

— Спи… — послышалось в голове парня, и он уснул.

*****

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Очнулся он уже в своей келье, на ставшем таким родным топчане. Зачем‑то подняв руку и внимательно осмотрев рукав рубашки, он поднёс её к своему носу, уткнувшись в изгиб локтя. Принюхался. Рубаха, одетая на нём, ничем не пахла. Почему‑то это показалось ему важным.

— Фух, — выдохнул он. — Видимо, пока я лежал без сознания, меня помыли и переодели. Как и приказал господин… «Как и приказал господин», — эхом отозвалось в его голове. — Господин…

Перед глазами парня всплыл скривившийся в ухмылке рот господина и… торчащие из-под верхней губы острые клыки. Он машинально провёл пальцами по своим верхним зубам.

«А у меня нет клыков», — с облегчением подумал он. — «Интересно, а у Мирам они есть?»

Его размышления прервала появившаяся в проёме девушка, которая несла в руках деревянный поднос. Подойдя к топчану, она стала выставлять на табурет ужин. Каши в миске на этот раз было «с горкой»: большая кружка с чем-то ароматным и кусок козьего сыра величиной с кулак.

— Ешь, — сказала Мирам, делая шаг назад.

Парень обратил внимание, как она не отрывает свой взгляд от головки сыра. Сел на топчане, взял в руки белый в зелёных прожилках сыр и разломил его на две неравные части. Большую часть он протянул девушке.

— Хочешь? — спросил он.

Та, немного помявшись, подошла к нему, взяла из рук парня тот кусок, который поменьше, и, отвернувшись, затолкала его в рот.

— Фкусно, — жуя, промямлила она. — Осень фкусно, — продолжила она жевать.

— Да ты не торопись, — проговорил парень, принимаясь за кашу.

Некоторое время они ели молча.

— Спасибо! — воскликнула Мирам, прожевав. — Я очень люблю сыр! Но его сейчас мало, потому что у нас скоро будут козлятки!

«Так, — подумал парень, — где‑то я уже это слышал». И спросил, прерывая девушку, которую опять понесло, куда-то не туда:

— Скажи, Мирам, а давно ты тут живёшь?

— Шесть лун, так говорит старуха.

— А до этого, где жила?

— Тут и жила. Я всегда тут жила и служила господину! Зачем задавать такие глупые вопросы? Давай набирайся скорее сил, и мы вместе станем ему служить!

— Подожди, — снова прервал её парень, — но ведь ты была, когда‑то маленькой. Наверное, у тебя были папа и мама. Ты ведь с ними, где‑то жила, пока не повзрослела?

— Ну ты и глупый, я же тебе говорю, я всегда тут жила! — повысив голос, топнула ножкой девушка. — Прекрати задавать свои дурацкие вопросы, а то я обижусь и уйду! И кормить тебя станет старуха! Вот!

«Так, — подумал парень, — а ведь Мирам, так же, как и он, не помнит, что с ней было до того, как она сюда попала».

Ему совсем не хотелось, чтобы девушка ушла. Поэтому он решил сменить тему разговора:

— Мирам, а мы ходить будем?

Мирам задумалась.

— Никто мне про ходьбу сегодня не говорил, — всё-таки ответила она, — но я думаю, что ничего плохого не случится, если мы быстренько прогуляемся до той стенки и обратно. Вставай! — приказала она уже решительно. — Пошли, погуляем.

Парень поднялся с топчана и привычно опёрся о плечи Мирам, ощутив всем телом исходящее от неё тепло. Он ещё плотнее прижался к боку обнявшей его за талию девушки.

— Мирам, — обратился он к ней, — а что за два бородатых мужика в кожаных фартуках, которые недавно приходили ко мне? Ты мне ничего про них не рассказывала.

— А что про них говорить? — тут же откликнулась девушка. — Это кузнецы. С ними неинтересно, они молчат всё время. У них во дворе, между бараком, где живут воины, и конюшней, большая печь и наковальня. А рядом помост, на котором стоят бочки с водой. Много бочек, — зачем‑то добавила она. — В них мы берём воду для стирки и мытья полов. И стираем там же: грязную воду никуда не надо носить, она стекает под помост — очень удобно. И бельё там же развешиваем.

Они как раз подошли к противоположной стене. Парень, отпустив девушку, опёрся на неё двумя руками, тяжело дыша и переводя дух.

Тут девушка, привстав на цыпочки, заговорщицким шёпотом прошептала ему прямо в ухо:

— А хочешь, я тебе расскажу один секрет? Ты ведь никому не расскажешь?

— Конечно, не расскажу, — замотал головой из стороны в сторону парень и добавил: — Никому, никому.

— Между помостом и оградой есть проход, только он сильно зарос лопухами и травой всякой, — продолжила шептать девушка. — Там, в ограждении помоста, нет одной доски. Когда старуха на меня сильно сердится, я в неё залезаю и сижу под помостом тихо‑тихо. Жду, пока старуха не перестанет сердиться. Успокоится, забудет про меня и займётся чем-нибудь другим. А потом потихоньку вылезаю обратно.

— Меня ни разу там старуха не нашла! — уже громко и с явной гордостью за себя продолжила девушка. — Отдохнул? Пошли обратно!

Тут из зала донёсся голос старухи:

— Мирам, где тебя носит, дрянная девчонка!

— Уже иду! — крикнула та в ответ и, обращаясь к парню, добавила: — Пошли быстрее!

Быстро, насколько это было возможно в его состоянии, они поковыляли обратно. Усадив того на топчан, девушка принялась собирать посуду.

— Ой, а ты не допил отвар.

— Оставь, пожалуйста, я его перед сном допью, — устало вздохнул парень.

— Ладно, оставлю, хотя нам не велят оставлять посуду в кельях рабов. Но ведь ты же не раб? Ты же почти мой брат, почти такой же, как и я?

«Почти, да не такой, — подумал парень. — И очень не хочу становиться таким же».

Постояв немного в нерешительности, девушка убежала, всё-таки оставив на табурете кружку с отваром.

*****

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Утром Мирам пришла, держа в одной руке кружку, а в другой — деревянное ведро с такой же крышкой.

— А еды сегодня не будет, — с порога сказала она.

— Я знаю, — ответил парень, улыбаясь.

— Пей воду и ложись. Я разомну тебе живот и усажу тебя на это ведро! Будешь тужиться!

Дождавшись, пока он напьётся и уляжется обратно на топчан, девушка принялась, аккуратно надавливая пальцами, массировать его живот, опускаясь всё ниже.

Парень почувствовал, как кровь прилила к его лицу, а в паху началось какое‑то шевеление.

«Только этого ещё не хватает!» — подумал он, перехватив её руки. И уже вслух сказал:

— Я уже готов, помоги мне встать, — действительно ощущая необходимые позывы, попросил он. А встав с помощью девушки, добавил: — Отодвинь немного табурет и поставь ведро между ним и топчаном.

Девушка в точности выполнила его просьбу, попутно достав из ведра лист лопуха. Она положила его на табурет и сказала, указывая на него:

— Это тебе на потом.

— И отвернись, пожалуйста, — снова попросил её парень.

— Вот ещё, — фыркнула Мирам. — Чего я там не видела?

Но выполнила его просьбу и, отвернувшись, добавила:

— Давай делай свои дела. Я не смотрю!

Парень стянул штаны и, опираясь одной рукой на топчан, а другой — на табурет, медленно опустился на ведро. Он без каких‑либо сложностей сделал свои дела, так же медленно поднялся, натянул штаны и просто рухнул на топчан. Далось всё это ему с большим трудом: на лбу парня выступили крупные капли пота, руки и ноги ходили ходуном.

— Я всё, — пытаясь отдышаться, сказал он.

— Молодец! — тут же воскликнула девушка.

Она подошла ближе, сунула свой носик в ведро, видимо проверяя, что парень не врёт, скривилась, фыркнула и быстро накрыла ведро крышкой.

— Пойду, скажу Аль‑Назиру, что мы всё сделали, — подхватив за ручку ведро и забрав две кружки, она вышла из кельи быстрыми шагами.

*****

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Вскоре пришёл Аль‑Назир в сопровождении двух воинов.

— Лежи, — буркнул он парню и, уже обращаясь к воинам, добавил: — Перенесите топчан на середину.

Те, задвинув табурет в угол, с лёгкостью перенесли его в указанное место — вместе с лежащим на нём парнем. Затем отошли обратно к входу и неподвижно застыли около него.

Аль‑Назир деловито стянул с парня рубаху и принялся тщательно привязывать его к ложу, проверяя каждый узел несколько раз. Только не стал в этот раз фиксировать голову. Положил около неё на топчан деревянный кляп с кожаными ремешками.

— Жди, — снова буркнул он и вышел. Воины ушли вместе с ним.

Но вскоре вернулся, неся в руках деревянную подставку, которую парень уже видел до этого в зале, и пару факелов. Поставив подставку около топчана и воткнув факелы в отверстия на стенах, вышел.

Все эти приготовления сильно давили на юношу. «Что мне ещё предстоит пережить? — думал он. — И выдержит ли он, не превратится ли в подобие Мирам? А вдруг сломается и станет, как она, жить одним днём, ничего больше не помня и не задумываясь ни о чём другом?» Волны всё той же проклятой паники поднимались из глубины души и пытались утянуть всё его естество в свой водоворот.

В самый разгар этих метаний, когда казалось, что паника всё‑таки вот‑вот возьмёт своё, в келью, полностью откинув полог, зашёл господин, неся под мышкой толстую книгу и свёрнутый в рулон фартук. За ним тенью вошла Мирам, неся деревянный поднос, на котором что-то лежало, накрытое грубой тканью.

— Поставь сюда, — приказал господин Мирам. — И принеси ещё одну подставку. Куда я, по-твоему, должен положить книгу? Всему вас надо учить.

Господин, как оказалось, сегодня был сильно не в духе. Пока Мирам ушла за второй подставкой, он подошёл к парню и, оттянув ему веки, заглянул в глаза.

— Годится, — вынес он свой вердикт. — Приподними голову и открой рот.

Ловко вставив в рот парня деревянный кляп, он завязал его на затылке так, чтобы тот не мешал опустить голову на ложе. Развернув и надев фартук, он подошёл к подставке, снял с неё тряпку и стал там, что‑то перебирать. Вернулась Мирам со второй подставкой.

— Ставь сюда, — указал господин. — Сходи за свечой и разожги факелы, мне не хватает света! Да поживее! Что ты еле ноги волочишь? Не ела что ли?

Девушка опрометью бросилась из кельи. Господин тем временем установил вторую подставку в ногах у парня, положил на неё книгу и стал её листать. Найдя нужную страницу, он внимательно стал её рассматривать, одновременно проводя в воздухе какие‑то замысловатые движения правой рукой.

Вернулась Мирам, неся в одной руке свечку и осторожно прикрывая её другой рукой. Зажгла по очереди оба факела, вставая при этом на цыпочки. Парень невольно залюбовался её грацией. Хотя под бесформенной одеждой невозможно было разглядеть фигуру девушки, он по совместным прогулкам в обнимку примерно представлял себе, какая она.

— Господин, — тихо пискнула Мирам, — свечу отнести обратно?

— А что? — отвлёкся он от своих занятий. — Не надо. Просто погаси и поставь на подставку. Потом вместе со всем отнесешь.

Видимо, хорошо представляя себе, что последует дальше, Мирам загасила свечу пальцами, взяла с подноса глиняную чашу и подошла к господину, держа её на вытянутых руках. Тот вытащил из висящих на его поясе ножен кинжал, резко провёл им по ладони своей левой руки, сильно разрезав её. В чашу полилась густая тёмная кровь. С усилием несколько раз, сжав и разжав ладонь, господин, отложив в сторону кинжал, перевязал её чистой тряпицей.

Девушка отошла от господина и встала слева от ложа, по-прежнему держа чашу на весу.

— Нож, — скомандовал ей господин.

Мирам, держа чашу одной рукой, взяла с подставки нож с маленьким, но сильно изогнутым лезвием, заточенным с внутренней стороны, — больше похожий на коготь какого‑то зверя — и вложила его в правую руку господина.

Тот, периодически сверяясь с книгой и окуная нож в чашу, принялся водить им по рукам и телу парня, отчего на них стали проявляться зажившие ранее шрамы.

От этих прикосновений парню становилось одновременно и холодно, и щекотно, но, затаив дыхание, он ждал, что последует дальше.

— А вот! — воскликнул хозяин и, резко надавив на нож, стал наносить парню новые глубокие порезы, сразу заливая их из чаши своей кровью.

— А‑а‑а‑а‑а‑а! — рвалось из его груди. — А‑а‑а‑а‑а! Как же бо‑о‑о‑у‑о‑у‑льно‑о‑о!

Но сквозь кляп прорывалось лишь невнятное мычание. Парень сильно замотал головой из стороны в сторону, но это не приносило ему никакого облегчения. Кровь, залитая в только что нанесённые раны, раскалённым железом, казалось, проникает до самых костей, заставляя их плавиться.

Но тут взгляд парня наткнулся на стоящую рядом девушку. Та смотрела на него какими-то остекленевшими глазами, в которых не было ни капли жизни. Плечи её сгорбились, всё её тело сотрясала мелкая дрожь, чаша плясала в руках.

Господин тоже заметил её состояние.

— Мирам! — крикнул он. — Приди в себя!

Девушка перевела взгляд с парня на господина.

— Что ты так на него смотришь? Поорёт и перестанет, — и добавил грозным голосом: — Не смотри на него, соберись!

Девушка от этого приказа выпрямилась, перестала трястись, замерев в одной позе и смотря в одну точку перед собой.

— Так-то лучше, — с удовлетворением заметил господин. — Продолжим.

Боль тем временем немного ушла, оставив после себя огненный след. Парень почувствовал, что господин снова водит по нему острым кончиком своего ножа.

— А, это что такое?! — Нож господина застыл около его левого соска. — Как такое могло получиться? Где были мои глаза? Нет, этого не может быть! Это же печать забвения?

Господин быстро отошёл от ложа к подставке, на которой лежала открытая книга, и заглянул в неё.

— Да, печать забвения, — протянул он, а потом, взяв книгу на руки, подошёл обратно. И, держа книгу на весу, стал, что‑то проверять, постоянно переводя свой взгляд с книги на тело парня и обратно.

— Ш‑ш‑ш‑у, — вытянул он губы трубочкой. — И как же это исправлять? А если тут и тут? — спросил сам себя господин, водя остриём ножа по телу парня, и сам себе ответил: — Нет, не получится, станет ещё хуже. А если так?

Нож снова заскользил по груди.

— Или вот так?

Нож продолжил скольжение.

— Нет. Не пойдёт.

С силой захлопнув книгу, он отошёл обратно к подставке и раскрыл её ближе к концу — на чистой странице.

— Мирам, — протянул он ей нож, — возьми. И дай мне тушь и кисточку для письма.

Девушка механически взяла нож, положила его на подставку и подала господину кисточку и небольшую стеклянную баночку с плотно подогнанной крышкой, продолжая всё так же неотрывно смотреть в одну точку.

Господин, слегка согнувшись, стал выводить кисточкой на чистом листе, периодически окуная её в открытую баночку, только ему одному понятные символы и знаки. Закончив, отодвинулся назад и внимательно осмотрел своё творение.

— Не знаю, — протянул он, — вроде бы должно помочь. — И задумчиво покачал головой.

— Не попробую — не узнаю, — добавил он уже твёрдо.

— Так, — принялся командовать он, — Мирам, возьми книгу, встань вон там, — он указал на место справа от парня, — и держи её постоянно открытой перед моими глазами.

Мирам, очнувшись, выполнила приказ господина. Сам же он, на время отложив кисточку и баночку с тушью, рыкнув:

— Лежи спокойно! — подошёл к парню и, отвязав его левую руку, перевёл её за голову параллельно телу и там снова привязал.

Взяв кисточку и баночку с тушью обратно в руки, сверяясь с рисунком в книге, стал быстро наносить на левый бок и внутреннюю часть вытянутой руки быстрые штрихи, скривившись при этом от резкого запаха пота, который шёл из подмышки парня.

— Какие же вы всё-таки вонючие, люди-человеки, — тихо бормотал он себе под нос, не прерывая своего занятия. — Какие же вонючие…

Закончив и скептически осмотрев своё творение, он в очередной раз сказал сам себе:

— Вроде бы должно получиться.

— Мирам, положи книгу на место и возьми чашу, — а сам, обернувшись, взял в руки кривой нож.

— Там ещё есть что‑то в чаше? — спросил он у девушки.

— Немного, господин, — тихо проговорила она в ответ.

Отложив кривой нож, господин добавил в чашу свою кровь, вытащив из ножен кинжал и разрезав себе левую ладонь в том же месте.

— Ну, — бросил он взгляд на лицо парня, — молись своим богам, чтобы всё получилось, — и добавил: — Если умеешь, конечно. Молись, парень, молись…

И взялся за кривой нож.

Что происходило дальше, юноша помнил смутно. Он не видел, как господин резкими, отточенными движениями, по прочерченным ранее линиям, окуная нож в чашу со своей кровью, наносил ему рану за раной, надрез за надрезом. Парень метался в бреду, то на мгновение, приходя в себя, чтобы только почувствовать боль, затопившую его тело. Болело всё: мышцы сводило судорогой, он чувствовал эту боль каждой своей клеточкой. Кости плавились, как воск, полностью растворяясь в боли и вновь собирались из неё воедино. То проваливался в спасительное забытье.

Сколько времени продолжалась эта пытка, парень не знал, но всё вдруг внезапно кончилось. Он очнулся от того, что кто‑то сильно хлопает его по щекам.

— Эй, Таббах, не уходи! — сквозь туман в голове послышался, чей‑то голос. — На, попей.

Он ощутил возле своих губ кружку и, не открывая глаз, принялся жадно пить холодную воду. Напоив парня, господин на всякий случай вернул кляп на место.

— Мирам, — услышал он голос господина, — можешь всё уносить. Мы закончили.

Стали слышны шаги девушки и какое‑то тихое перестукивание и позвякивание. Парень, всё так же не открывая глаз, прислушался к своим ощущениям. Места новых порезов пылали яростным огнём. Всё тело ныло от перенесённой боли, но в целом было вполне терпимо. Но тут раздался сильный грохот, и парень резко распахнул глаза.

Первое, что бросилось ему в глаза, — это лежащая на полу девушка. Подол её никаба задрался до середины бёдер, и стали видны её белые гладкие ноги. Вокруг неё валялись осколки чаши, по полу была разлита ранее находившаяся в ней кровь господина и ещё множество каких‑то мелких предметов. Парень смог рассмотреть только маленькие ножнички и несколько игл. Всё остальное было залито кровью. Треснувший поднос лежал там же.

— Ой, — произнесла Мирам, пытаясь подняться с пола. — Простите меня, господин, я не хотела.

«Верёвка, — вдруг понял парень. — Она запнулась о верёвку, которой он был привязан к стене! И упала, выронив поднос. Что же теперь будет?» — закралась в голову тревожная мысль.

Господин медленно окинул взглядом всю картину устроенных девушкой разрушений, набирая в грудь побольше воздуха. А потом рявкнул:

— Марш на кухню за метёлкой и совком! — ревел он, как раненый бык. — Уберёшь тут всё. Пол вымоешь. Тщательно собери всю кровь. Тряпки потом сжечь. Как сделаешь, скажи старухе, чтобы тебя наказала.

Мирам, подскочив с пола, опрометью бросилась исполнять приказ господина, вылетев из кельи.

Глава 4

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

— Таббах, — продолжал господин орать вслед убегающей девушке, — всего лишь такой же, как и ты, «низший» слуга. Чего ты сегодня так за него распереживалась?

Но последних его слов Мирам, скорее всего, уже не слышала, сбегая вниз по лестнице.

А перед глазами парня предстала картина, как плеть опускается на голую спину девушки. Он задергался на своём ложе изо всех сил, силясь сказать господину, что Мирам не виновата, что это Аль‑Назир забыл отвязать ту злополучную верёвку, о которую запнулась девушка, когда его перетаскивали в центр комнаты, что её не стоит наказывать за это. И ещё многое-многое другое, что только могло бы защитить девушку. Но ничего такого он сказать не мог. Во рту торчал проклятый всеми богами этого мира кляп, раздавалось только негромкое мычание.

Но потуги парня не остались без внимания господина. Он, обернувшись к парню, тихо хмыкнул себе под нос и уже нормальным голосом сказал:

— Успокойся, а то твои раны снова разойдутся, и придётся зашивать их по новой. Ничего с твоей Мирам не случится. Получит пару раз мокрой тряпкой по голой заднице и отправится во двор стирать грязное бельё.

Сказав это, господин, прихватив книгу, вышел.

Вернулась Мирам с ведром воды, метлой, большим совком и новым подносом. Постоянно, то всхлипывая, то тихо поскуливая, она принялась наводить порядок.

Господин, уходя, забыл вынуть кляп изо рта парня. И парень, не имея возможности хоть что‑то ей сказать, чтобы хоть как‑то её утешить, мог только следить за действиями девушки. И тут его взгляд наткнулся на настоящее сокровище! В углу, под табуретом, лежал крупный и, на вид, острый как бритва осколок разбившейся глиняной чаши. С его места он был очень хорошо виден. А вот с того места, где стояла Мирам, она его увидеть не могла. Он стал пристальнее следить за действиями девушки, молясь всем богам, чтобы она его вдруг не заметила и не подняла.

Мирам, видимо уйдя глубоко в себя, собрала на поднос рассыпавшиеся мелкие предметы, подмела осколки чаши и, тщательно, несколько раз прополоскав тряпку в ведре с водой, вымыла пол. Ни слова не говоря и ни разу не взглянув на парня, ушла.

А он! Так и остался лежать в углу.

— Как бы его оттуда забрать, — смотря на осколок, думал парень, — и где бы его спрятать?

Вечером к нему зашла старуха, отвязала ремни на затылке и вынула изо рта юноши уже изрядно опротивевший тому кляп. Напоила парня отваром из каких‑то трав и мёда, молча пристально осмотрела новые раны на теле парня и так же молча ушла.

Факелы на стенах никто не удосужился убрать, и они ещё слабо чадили, давая совсем немного света. Отблески от их огня кружились в медленном танце на стенах кельи, завораживая парня всем своим движением. И он сам не заметил, как уснул.

*****

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Утро не принесло ничего нового. Парень по-прежнему лежал привязанным к топчану. Боль волнами перекатывалась по полученным вчера порезам, пульсируя в такт биениям сердца. Левая рука, привязанная за головой, сильно затекла. Он несколько раз с большим усилием сжал и разжал кулак. Тут же из руки и левого бока по всему телу растеклась огненная лава, заставив парня крепко сжать зубы, чтобы не заорать.

Немного полежав без движения и дождавшись, когда боль станет немного стихать, он продолжил сжимать и разжимать кулак, изгоняя из своей руки онемение. Полежав немного и отдохнув, принялся, насколько позволяли путы, извиваться на своём ложе, одновременно шевеля пальцами рук и ног, сжимая зубы и терпя подступающую от этих движений боль. Волны боли, проходившие через всё тело, стали постепенно стихать. Тут же на её место пришёл голод.

Парень вспомнил, что вчера ничего не ел. От этого есть захотелось ещё больше. В голове всплыл тот кусок козьего сыра, который он разделил с Мирам. Рот наполнился тягучей слюной. Проглотив её, парень вдруг вспомнил:

— Сокровище!

Он быстро приподнял свою голову и посмотрел в угол. Осколок разбившейся чаши лежал на месте.

Пришла старуха, но парню спрашивать её о чём‑то почему‑то совсем не хотелось. Она принялась кормить его с ложки наваристым бульоном с кусочками до того разварившегося мяса, что его можно было почти не жевать, и какими‑то, то ли овощами, то ли кореньями. Было очень вкусно, хотелось глотать эту похлёбку как можно быстрее, но, заставив себя не торопиться, и есть медленно, парень подумал:

— Наверное, у Аль‑Коида с его солдатами была удачная охота, и им всё-таки удалось добыть горного козла или какую-то другую дичь, чьё мясо сейчас плавало в похлёбке.

Старуха, накормив и напоив парня, напоследок сунула свою руку ему в промежность. Убедившись, что он сухой, ушла шаркающими шагами.

Вместе с сытостью пришла вялость, разливаясь по всему телу. Она вгоняла парня в полную апатию, навевая сон. Ещё раз убедившись, что осколок на месте, он закрыл глаза.

Ему впервые с момента нахождения в этой келье стали сниться сны. Но, как бы он ни пытался их вспомнить, просыпаясь, в сознании мелькали только какие-то неясные образы.

Приходил Аль‑Назир, внимательно осмотрел раны парня и, проверяя узлы на прочность, дёрнул их один за другим. Вытащил из стен прогоревшие факелы и ушёл, ни слова не говоря.

Парень весь день провёл под властью охватившей его ещё с утра вялости, находясь в каком‑то полусне. Мысли в голове еле ворочались, не желая обретать хоть какую‑то внятную форму. Чувств и желаний не было.

Ближе к вечеру пришёл господин, беззастенчиво потряс парня за плечи, заставляя того очнуться и открыть глаза. Оттянув веки и заглянув в них, он отколупнул кусочек засохшей на ране коросты, понюхал и зачем‑то положил её себе в рот. Пожевал, скривился, сплюнул.

— Пойдёт, — вынес он свой вердикт. — Печать работает, на тебе должно всё заживать, как на собаке, — добавил он, обращаясь к парню. — День‑два, и с тобой можно будет работать дальше.

Положив два пальца на запястье левой руки, он что-то там посчитал в уме и ушёл.

Вечером старуха накормила его кашей с кусочками мяса, обыденно проверила промежность и ушла.

*****

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Следующее утро началось с визита господина вместе с Аль‑Назиром.

Парень только что проснулся и лежал, не открывая глаз, наслаждаясь практически полным отсутствием боли. Нет, раны и порезы никуда не делись, но больше ныли и зудели, чем причиняли боль. И это были такие мелочи по сравнению с недавними муками, что парень невольно пришёл в хорошее расположение духа. Услышав приближающиеся шаги, он открыл глаза, невольно скосив взгляд в тот угол, где лежало его сокровище. Оно было на месте. Парень, боясь, что направление его взгляда могут заметить, тут же перевёл его на господина.

— Сам проснулся, — сразу отметил тот и спросил: — Ещё болит?

— Нет, — ответил парень, — только сильно чешется, — решил он сказать правду.

— А, ты крепче, чем я думал. Другой такой валялся бы в отключке несколько дней.

Сказав это, господин ковырнул коросту на одной из ранок — та легко отвалилась, обнажив розовую кожу на месте пореза.

— О, как! — удивился он. Поковыряв ещё несколько ранок, с которых короста отпадала так же легко, он обернулся к Аль‑Назиру, который всё это время молча стоял рядом с ним.

— Таббаха можно мыть, — сказал он ему. — Ноги можно развязать сейчас, пусть шевелится. А руки — только вечером, а то ещё расчешет себе что-нибудь.

Аль‑Назир принялся распутывать узлы на ногах парня, которые тот тут же, хотя и с видимым усилием, подобрал под себя, согнув в коленях. Затем с ободряющей улыбкой похлопал парня по плечу и ушёл.

Пришла старуха, неся ведро с водой, тряпки и широкую плоскую миску, накрытую тканью. Стянула с парня штаны и, подсунув ему под зад принесённую плоскую миску, прошелестела:

— Оправляйся.

Что парень с превеликим облегчением и сделал. Забрав миску, накрыв её обратно тканью и отнеся в угол на табурет, она принялась мыть парня. Внимательно следя за тем, не выступит ли где кровь, она плавными движениями водила мягкой тряпкой по его новым ранам. Но кровь нигде не проступила: все раны были затянуты новой розовой кожей. Вода смывала с его тела не только пот, кровь и засохшую коросту, но и усталость. Лёгкие касания мокрой тряпки заставляли расслабиться напряжённые до этого мышцы. Всё тело стало лёгким и невесомым. Отдавшись на волю приятным ощущениям, практически впав в негу, парень не сразу заметил, что старуха, закончив мытьё, сложила тряпки в пустое ведро и, прихватив из угла миску, ушла.

Потом был завтрак, и он снова остался один. Думать ни о чём не хотелось. Так, пребывая в расслабленном состоянии, парень широко зевнул, проверил, на месте ли осколок, и нырнул в сон.

Вечером появился Аль‑Назир в сопровождении двух воинов. Он развязал руки парня и медленно, следя за тем, не откроются ли раны, переложил снова затёкшую левую руку из-за головы вдоль тела. Немного помял её и, видя, что парень уверенно ею шевелит, с довольным видом отошёл в сторону. Воины перенесли топчан вместе с парнем обратно в угол. Затем был ужин и сон.

*****

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

А ночью… к нему пришла Мирам, бесшумно прокравшись к топчану, на котором спал парень. Она, присев рядом, прикрыла его рот своей ладошкой и тихо прошептала ему на ухо:

— Привет! Говори тихо. А то нас могут услышать.

Толком не проснувшийся после слов девушки, юноша спросил с тревогой:

— Зачем ты здесь? Что‑то случилось?

— Ничего, — так же тихо ответила она. — Я пришла служить тебе.

Парень попытался накрыть её ладонь своей рукой, но левая рука ещё плохо двигалась, и девушка успела отдёрнуть свою руку.

— В смысле? — ещё не до конца проснувшись, спросил он.

— Глупый, — тихонько рассмеялась девушка. — Я слышала слова господина: ты не раб, а такой же «низший» слуга, как и я. А значит, я могу тебе тоже служить.

И она принялась гладить грудь парня, опускаясь всё ниже.

Он дёрнулся и попытался что-то сказать, но Мирам тихо шикнула на него, заставляя замолчать, и продолжила свои движения. К лицу прихлынула кровь, в висках застучал пульс, парень почувствовал ломоту в паху.

— «Я готов!» — как‑то немного отстранённо, как будто всё происходит не с ним, подумал он.

Почувствовав его состояние, Мирам забралась на топчан, сверкнув в темноте голыми белыми коленками, и уселась на парня верхом. Он попытался приподняться, чтобы обнять девушку, но она с силой толкнула его в грудь, уложив обратно, а потом, упираясь в неё руками, стала медленно опускаться, вбирая его в себя.

— Как же хорошо! — зашептала она, медленно двигая бёдрами. — Как же хорошо! Как же хорошо служить тебе! Ах… — Она стала двигаться быстрее, не переставая шептать: — Только не трогай меня. Тебе нельзя трогать меня… Ты «низший»… Тебе нельзя… Тебе нельзя…

Ускоряя темп, она убрала свои руки с груди парня и обхватила ими, сильно сжав, свои груди. Немного запрокинув голову назад, тихо застонала.

*****

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Утром парень проснулся задолго до рассвета. Он, не открывая глаз, вспоминал события прошлой ночи.

Мирам так же тихо пришла, так же тихо и ушла. На прощание, приложив свой пальчик к его губам, с нежностью погладила его по щеке.

А в голове парня набатом звенели её слова: «Ты низший… Тебе нельзя… Тебе нельзя…»

Прокручивая раз за разом слова девушки, парень вдруг ясно осознал, что он был свободным. Да! До того, как он попал сюда, он был свободным! Это осознание прострелило его тело насквозь, принеся в голову новую мысль:

— «А как это — быть свободным?» — Он не помнил.

Следом в голову закрались подленькие мыслишки: «А может быть, не стоит дальше сопротивляться? Может быть, ну его? И на самом деле стать этим самым „низшим“? Станет же так просто жить — только выполняй старательно приказы господина, не думая ни о чём. Опять же — Мирам. Она стала его первой женщиной. Может быть, у него до этого были и другие, но он этого не помнил».

Но по отношению к Мирам у него не было никаких иллюзий. Помня её поведение во время последнего «ритуала», он прекрасно осознавал, что, прикажи господин, и она пойдёт «служить» воинам — хоть всем сразу, позволяя тем делать с собой что угодно. Но только он не прикажет: это против установленных тут правил.

Рабы. Низшие. Высшие. А на самом верху — сам господин.

— А может быть, Мирам не сама к нему пришла? — прострелила голову очередная дикая мысль, от которой он ещё сильнее зажмурился. — Может быть, ей это приказал господин? Только зачем? Может быть, для того, чтобы он „поплыл“? Размяк и потерял остатки воли? Да, скорее всего, так! Да‑да‑да, — вторила его словам разыгравшаяся паранойя. — Надо быть поосторожнее с Мирам и не наболтать ей лишнего. А что тогда делать? Он категорически не хотел становиться ни рабом, ни «низшим», он хотел быть «свободным», что бы это ни означало.

И тут в голове — новый взрыв: «Осколок! Скоро рассвет, тогда придут его кормить, а для этого переставят табурет ближе к топчану. И обнаружат осколок!»

Парень сел на топчане и оценил отделяющее его от табурета расстояние.

— Не дойду, — отчётливо понял он. — А если ползком? — Он внимательно посмотрел на пол. Пол был гладким… шлифованным. … Откуда-то пришло в голову.

Парень слез с топчана, опустился на четвереньки и, по очереди перебирая руками и ногами, стал продвигаться в угол — к скрытому там своему сокровищу! Добравшись до табурета, он обессиленно рухнул около него, обливаясь потом. Дотянулся до осколка и, прижав его к груди, некоторое время лежал неподвижно, стараясь успокоить, норовящее выскочить из груди сердце.

— «Надо назад, уже светает, только бы хватило сил», — думал он. — «Только бы хватило сил».

Обратно он уже полз, подтягиваясь на руках и помогая себе ногами. Чтобы отдышаться, подолгу замирал на месте и снова упорно полз к топчану. Время остановило свой ход, весь мир замер в немом ожидании. А парень всё полз и полз.

Но всё когда-нибудь кончается. Вот и парню удалось доползти до топчана. Резким движением, закинув осколок в угол как можно глубже под топчан, он с трудом взгромоздился на него. Широко раскинув руки и ноги, он похвалил сам себя:

— Дополз! Видимо, боги этого мира всё-таки хоть немного благоволят ему!

Этот подвиг полностью исчерпал все его и так небольшие силы. Парень лежал и тупо пялился на неровный потолок, словно пытаясь найти на нём ответы на терзающие его многочисленные вопросы. Пот продолжал катиться с него градом.

Пришла Мирам, как ни в чём не бывало, бросила на топчан свежие рубаху и штаны. А пока парень одевался, придвинула табурет к топчану, расставив на нём нехитрый завтрак, немного отошла назад, ожидая, когда парень поест.

Но тут вдруг прищурилась и с подозрением спросила:

— А чего это ты такой потный?

— Сон плохой приснился, — машинально ответил парень.

— Сон? — задумчиво протянула она. — Нам не должны сниться сны. Вот мне они никогда не снятся.

— Вот же попал, — подумал парень. — Проговорился. Так влипнуть!

И чтобы как‑то отвлечь девушку от неприятной ему темы, спросил:

— Что нового?

— Что нового? — на мгновенье задумалась Мирам. — А у нас появилась новая служанка, но только она не стала нашей сестрой, — и немного расстроено добавила: — Она так и осталась рабыней. Ничего не говорит, а только стоит и пучит глаза. Но все приказы выполняет старательно. Старуха усадила её перебирать крупу. В ней завелись долгоносики. Б‑р‑р‑р, противные такие.

И, видя, что парень её внимательно слушает, продолжила тараторить:

— А ещё сегодня господин и-н-и-ц-и-и-р-у-е-т бугая, который сидит в соседней келье, и двух оставшихся рабов на втором этаже.

— Это хорошо, — подумал парень, жуя. — Может быть, сегодня у господина не останется на него времени, и он сможет немного восстановить свои силы, — и продолжил слушать девушку.

— Я слышала, как Аль‑Назир сказал старухе, что с теми двумя всё будет просто: они станут воинами, а вот с бугаем господину придётся повозиться.

Мне надо будет хорошо служить ему на и-н-и-ц-и-а-ц-и-и, ведь в прошлый раз я его так расстроила, — закончила она печально. И, вздохнув, повторила: — Так расстроила.

— Меня мало за это наказали! — вдруг выпалила она так, что парень даже немного отшатнулся.

— Мне надо было ещё дать плёткой больно! — почти кричала Мирам.

— Тихо, тихо, — парень попытался успокоить не вовремя раскричавшуюся девушку. И, протянув ей кружку с отваром, которую он взял в руки, доев кашу, предложил: — Хочешь попить?

— Нет, — запальчиво ответила она. — Ты не понимаешь. Мы должны хорошо служить! А если вдруг мы где-то провинились, то должны сами просить себе наказание, рассказав всё без утайки!

Тут полог, закрывающий вход в келью, распахнулся, и на пороге появилась старуха, держа в руках посуду.

— Видимо, тоже кого‑то кормила неподалёку, — успел подумать парень, прежде чем старуха вызверилась на Мирам:

— Ты чего тут кричишь? Чего тут возишься? Ты где уже должна быть?

Мирам тихо пискнула, схватила стоящую на топчане миску с ложкой и, проскользнув мимо старухи, исчезла в соседнем зале.

Старуха грозным взглядом оглядела келью, выискивая ещё какую-нибудь крамолу, а потом остановилась на кружке в руках парня.

— Растяпа, кружку забыла, — сказала она удовлетворённо и решительно направилась к парню с желанием исправить эту оплошность Мирам, отобрав у него кружку.

Парень в два больших глотка, давясь, допил отвар и протянул её старухе. Та взяла её и ушла с чувством выполненного долга.

— Да уж, — думал парень, откинувшись на топчан. — Самому себе просить наказание. … Подумать только!

В парне ещё больше окрепла уверенность, что надо не сдаваться, а пытаться бороться до конца.

— Вот только как он сможет противиться воле господина и не поддаваться на его давление? — подумав это, парень снова уставился в потолок.

Вечером его пришла кормить старуха.

— Наверное, Мирам ещё занята на и-н-и-ц-и-а-ц-и-и, — внутренне усмехнулся он.

Под тяжёлым взглядом старухи парню захотелось быстро проглотить кашу вместе с миской. Но он принялся, есть нарочито медленно. Ему, почему‑то захотелось позлить эту старую женщину. Но та спокойно стояла перед ним, ожидая, когда он поест, немного раскачиваясь из стороны в сторону, отведя от него свои глаза, куда-то в сторону.

Парню скоро надоело присутствие стоящей над душой старухи. Он быстро доел кашу и выпил отвар, даже не чувствуя его вкуса. Старуха забрала посуду и ушла.

*****

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Утром к нему пришла новая служанка, принеся завтрак. На вид выше Мирам на голову, чёрный никаб скрывал фигуру и висел на ней, как на вешалке. Оглядев её внимательно, парень пришёл к выводу, что она, скорее всего, тощая и плоская. Поставив на табурет плошку с кашей, положив рядом ложку и поставив кружку, она ушла. Ему так и не удалось поймать её взгляд, чтобы посмотреть, какие у неё глаза, но он обратил внимание, что, в отличие от Мирам, она была босиком.

— Видимо, рабам обувь не положена, — подумал он, принимаясь за еду.

Наевшись, он сыто откинулся на топчане. Тут же в голову закралась трусливенькая мыслишка: «Может, и сегодня меня никто не будет трогать?»

Глубоко задумавшись, он не заметил, как приходила старуха и забрала посуду.

Но надеждам парня не было суждено сбыться. Ближе к полудню, выполняя приказ Аль‑Назира, два воина под руки вытащили его из кельи и усадили на знакомый ему стул в центре зала.

Пока его привязывал Аль‑Назир, он быстро огляделся. Да и смотреть тут, в принципе, было не на что: подставка с лежащей на ней книгой, рядом, как он уже знал, иглы и кривой нож. Вот и всё убранство, если не считать двух застывших у спуска на лестницу воинов за таковое.

Вошёл господин быстрым шагом и, подмигнув парню, скрылся из виду за его спиной. Зашелестели страницами книги. Один воин подошёл и встал в двух шагах прямо перед ним.

— Я уверен, что сегодня всё пройдёт гладко, — бодро заявил господин, укладывая свои пальцы на голову парня. И, уже обращаясь к нему: — Ты помнишь, что требуется смотреть на воина неотрывно?

— Помню, — сумел выдавить из себя тот, приготовившись к боли и внутренне собираясь, чтобы дать действиям господина хоть какой-нибудь отпор.

— Начали! — воскликнул господин, разместив свои пальцы на голове парня в одном ему известном порядке.

Десяток острых стальных игл, которые как будто исходили из пальцев господина, начали медленно входить в голову парня. Но боли он не чувствовал, продолжая послушно разглядывать стоящего перед ним воина, вокруг которого плясали уже знакомые разноцветные круги и ломаные линии, стремящиеся к точке немного выше правого уха.

Вернее, не было боли, сравнимой по своей силе с предыдущей экзекуцией, когда она полностью затопила его сознание, заставляя биться в конвульсиях. Боль была терпима и не мешала отчётливо чувствовать движение острых игл в своей голове и то, что они остановились, сгибаясь, наткнувшись на какую‑то преграду.

Парень попытался сфокусировать своё внимание на этой невидимой преграде, пытаясь представить на её месте каменную стену.

— Смотреть! — загремел из-за спины голос господина, многократно усиленный отразившимся от стен эхом. — Не сопротивляться! Только смотреть! Не отводи глаза!

Господин попытался усилить нажим на голову парня, но его пальцы немного соскользнули с ранее занятых мест.

И в один момент случилось сразу несколько событий.

Иглы в голове сместились вслед за пальцами господина и прошли над выстроенной парнем преградой, быстро достигнув самого центра его сознания.

Разноцветные круги и ломаные линии, кружившие вокруг воина, вдруг собрались в одну точку и развернулись из неё в виде таких же разноцветных параллельных спиралей, соединённых горизонтальными линиями, движущихся сверху вниз. Парень даже на минуту забыл о полностью проникших в его сознание иглах и застыл, поражённый этим зрелищем.

В реальность его вернула резкая боль под левой подмышкой: он почувствовал, как по его боку стекает капля крови. Парень скривился на стуле, склонившись на левый бок, и не заметил, как перед ним возник господин.

Тот, взяв лицо парня обеими руками с двух сторон, громко приказал:

— Смотри мне в глаза! Смотри мне прямо в глаза!

Парень выполнил приказ господина, обратив внимание на то, что зрачки господина из круглых снова превратились в вертикальные.

— Говори, что ты видел! — следом приказал господин.

Парень, не в силах противиться гипнотическому взгляду господина, произнёс:

— Я увидел над правым ухом воина две спирали с соединяющими их линиями.

— А точки? Ты видел точки? — продолжал греметь голос господина. — Какого цвета были спирали?

— Спирали были разноцветными. А точки? Точки там вроде бы тоже были, но я не успел их толком рассмотреть.

— Получилось! — голос господина стал радостным. — Получилось! У меня получилось! У меня будет новый Таббах!

Отпустив голову парня, он вдруг заметил, что юноша кривится на один бок.

— Что ещё произошло? Что с тобой? — голос господина стал тревожным, от былой радости не осталось и следа.

Парень молча мотнул головой на свой левый бок.

Господин быстро освободил парня от ремней на груди и руках, затем стянул с него рубаху.

— Где? — тревожась, спросил он.

Тот поднял вверх левую руку и сам скосил взгляд на причиняющее боль место. И он увидел…

Он увидел, как из одной из ран, нанесённых пару дней назад господином, вылезла маленькая, на вид костяная и острая чешуйка. Парень закрыл глаза, не в силах смотреть на это.

Господин тоже её увидел. Он, видимо, хорошо знал, что произошло, потому что, с силой пнув стул, на котором сидел парень (так, что тот чуть было не завалился на бок вместе с ним), принялся громко ругаться на незнакомом парню языке. Хоть парень и не понимал языка, на котором ругается господин, ему показалось, что в ругани упоминаются боги и демоны, а также их не совсем обычные отношения с людьми, животными и друг с другом.

Вдоволь накричавшись, господин присел на корточки, обхватив свою голову ладонями, и уже тихо, едва слышно запричитал:

— Я ошибся! Я просто ошибся. Как такое могло произойти? Со мной произойти!

Но, с усилием взяв себя в руки, поднялся и пошёл качающейся походкой к лестнице. Остановившись на середине, он обернулся к стоящему как столб Аль‑Назиру:

— Парня вернуть в келью, меня по пустякам не беспокоить, мне надо подумать!

Развернулся и, дойдя до лестницы, стал медленно, держась за стену, спускаться.

Парня быстро полностью отвязали от стула, натянули обратно рубаху и оттащили в келью, небрежно бросив на топчан. Тот, находясь в шоке от всего произошедшего, тут же отключился.

Глава 5

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

В комнате с высоким каменным потолком на мягком кожаном кресле коричневого цвета сидел Господин. Он закинул ноги в мягких сапогах, доходивших ему почти до колен, на стоящий напротив крепкий деревянный стол, положив их одну на другую. Рассматривал через стеклянный бокал на тонкой ножке, наполовину наполненный рубиновой жидкостью, пламя стоявшей на столе свечи.

Сбоку на столе лежал отстёгнутый от пояса длинный кинжал в потёртых ножнах. Камень, расположенный в навершии рукояти, поблескивал красными всполохами в такт дрожания пламени свечи.

Комната была скудно обставлена: на полу под столом и креслом лежал немного потёртый, но тщательно выскобленный ковёр с небольшим ворсом тёмно‑серого цвета. Около стола стояли ещё два стула с высокой спинкой. В углу стоял большой деревянный сундук, обхваченный для крепости коваными железными полосами. Крышка сундука была заперта на большой висячий замок. На сундуке лежала искривлённая сабля в богатых ножнах, инкрустированных серебряными вставками и стилизованных под виноградную лозу. По лозе то тут, то там были разбросаны синие камни, которые должны были олицетворять собой ягоды винограда.

За спиной господина стояла большая широкая кровать, заправленная белыми льняными простынями, с двумя подушками, набитыми гусиным пухом, в таких же белых льняных наволочках. Уголок цветастого одеяла, лежавшего на кровати, был призывно, откинут в сторону, как бы приглашая своего хозяина прилечь, забраться под него и хорошо отдохнуть.

Но хозяину комнаты было не до того. Он крутил в пальцах бокал и думал о том, что произошло с ним не только сегодня, но и за последние несколько десятков лет. Сегодняшняя неудача, конечно, выбила его из колеи, но Господин не был бы Господином, если бы в критические моменты не умел собраться и начать мыслить абсолютно здраво — холодно и отстранённо, анализируя сложившуюся ситуацию.

Так и сейчас он в первую очередь пытался понять причину допущенной им сегодня детской ошибки. Он прекрасно знал, что означает выскочившая в подмышке парня чешуйка.

*****

Ориентировочно конец X века, рыбацкая деревенька на побережье Средиземного моря.

Древняя истинная кровь пробудилась в Господине рано, ещё в детском возрасте, а к юности стала оформляться, во что-то конкретное — в силу, которая вела его по жизни всё это время. Он сам не понимал её природу: она просто была — и всё.

Многочисленные знаки и символы, всплывающие в голове и терзающие его сознание всё детство, в юности стали превращаться в подобие законченных картинок из линий и штрихов, постоянно маячивших перед глазами. Чтобы хоть как‑то от них избавиться, он сначала чертил их палочкой на песке, а потом, отдав все украденные по случаю у старосты деревни деньги за тушь и несколько грубо выделанных пергаментных листов, стал аккуратно и точно переносить их на листы пергамента.

Тело, в котором сейчас обретал Господин, было уже вторым. Он тщательно его подбирал под свои нужды. Ранее это было тело, какого‑то мелкого дворянчика. Имени, которого он не помнил: сначала он просто «обратил» его, а потом сделал из него своего «приёмника». А когда пришло время, перенёс в это тело своё сознание, проведя сложный, подсказанный силой ритуал.

А тогда, по кромке прибоя, вместе со стайкой мальчишек и девчонок, собирая и бросая камушки в воду, бегал ничем не примечательный паренёк. Круглое лицо с приплюснутым носом и широкими ноздрями, толстые невыразительные губы, круглый безвольный подбородок, маленькие, почти бесцветные глазки. Пухлое грушеобразное тело на коротких ножках, с такими же короткими ручками — сельский увалень, да и только. В деревнях, разбросанных вдоль кромки моря, таких, как он, мальчишек можно было насчитать по десятку‑другому. Звали его тогда Омаром.

Главным занятием жителей деревушки было море. Оно не только кормило семьи рыбаков: в удачные годы в кошельках жителей деревушки позвякивала не только медь, но и мелкие серебряные монетки. Мужчины, все без исключения, ходили в море на промысел рыбы, а женщины и детвора постарше занимались её дальнейшей обработкой. Множество утлых лодочек разной степени сохранности усеивали весь берег моря. На берегу сушились фарсахи сетей, создавая целый лабиринт, в котором было очень легко запутаться. Приезжие купцы с удовольствием скупали мешки с вяленой, сушёной и копчёной рыбой. Все окрестные мальчишки смотрели на них, открыв рот, разглядывая, как им тогда казалось, богатую одежду самих купцов и оружие сопровождающих их воинов. Омар сам тогда мечтал, как когда-нибудь он вместе с таким караваном покинет опостылевшую деревушку. Но судьба распорядилась по-иному.

Господин сам не понимал, как в семье почти нищего рыбака мог родиться наследник древней истинной крови. Но он прекрасно помнил, как эта кровь впервые проявила себя в полной мере.

В один из летних дней, когда ему было лет одиннадцать, в их лачугу, оглашая все окрестности громким рёвом, прибежал младший брат Хам. Он упал на камни, разбросанные по всему берегу, и сильно разбил правую коленку, а затем прибежал домой в поисках утешения. Матери дома не было, и утешить братишку, кроме него, было некому. Омар тогда по какому-то наитию положил свои руки на голову Хама — пальцы сразу заняли правильное положение. И он почувствовал, как из подушечек его пальцев в голову брата потекла неизвестная ему ранее энергия. Ему показалось правильным отдать по‑прежнему ревущему пацану приказ замолчать и вытереть слёзы и сопли. Тот мгновенно застыл, перестал орать и стал рукавом рубахи размазывать их по своему лицу.

Хмыкнув, Омар отдал брату следующий приказ:

— Молчать! — и взялся обрабатывать рану на его коленке. Малец не издал ни звука, хотя по собственному опыту Омар понимал, как ему больно.

Далее — более. Младший брат стал ходить за старшим как привязанный, выполняя все его распоряжения. Так, Омар приказал Хаму сильно дёрнуть за косы зазнавшуюся, по его мнению, и сильно задравшую нос дочку старосты, постоянно отпускавшую едкие шуточки в его адрес, с которой, никто в деревне не хотел связываться — даже не из-за отца, а из-за двух старших братьев. Хам пошёл и выполнил поручение.

— За брата! — крикнул он.

Но расплаты не последовало: девица, видимо ошалев от такой наглости, ничего не стала рассказывать братьям. Зато принялась обходить Хама и Омара третьей дорогой, прекратив издеваться над последним.

Следом Омар натравил брата на трёх своих давних недругов. Те были немного взрослее, крупнее и не такими рыхлыми, как он. Пользуясь этим, они постоянно, но при этом достаточно беззлобно, всячески его шпыняли: могли просто так отвесить ему пинка, когда он проходил мимо, или скинуть с причала в воду зимой в одежде, отчего тот, придя домой промёрзший насквозь, пролежал потом четыре дня в горячке.

Наблюдая из-за угла дома, как девятилетний пацан бьётся насмерть с тремя двенадцатилетними парнями, Омар тихо гордился собой. Тот, весь в крови — своей и чужой, — падал от ударов, вставал и кидался в драку раз за разом, готов был пинаться, царапаться и кусаться — только чтобы выполнить приказ старшего брата. В результате трое парней позорно убежали от мелкого и щуплого парнишки, а тот ещё полдеревни за ними гнался, швыряясь камнями, пока не упал без сил.

В результате этой драки у Хама был сломан нос, разбиты губы и выбиты два передних зуба. Отец, вернувшийся домой с рыбалки (которому по дороге всё успели рассказать местные кумушки), посмотрел на лицо младшего сына, представлявшее собой сплошной синяк, махнул рукой и вышел. А ближе к ночи пришёл в стельку пьяный и стал выговаривать матери, что она нарожала ему двух бестолковых сыновей: старший — ни на что не пригодный рохля, от которого вообще никогда не будет никакого толка, а младший — просто припадочный. Выговорившись, отец уснул, а мать полночи тихонько плакала. Омар запомнил слова отца, чтобы позже припомнить их ему.

Омар продолжил без тени сомнения использовать младшего брата. В один вечер, когда семьи старосты не было дома, он сказал младшему залезть в их дом и украсть деньги. А потом со спокойной душой рассчитался ими с приезжим купцом за тушь и пергамент.

*****

Ориентировочно конец X века, рыбацкая деревенька на побережье Средиземного моря.

Года через два Омар стал замечать, что младший брат часто смотрит на него не преданными собачьими глазами, а с опаской и даже злобой. Практически перестал выполнять все его приказы. Стал рассказывать местной детворе опасные для него вещи. Вдруг взял и признался матери, что это он украл деньги из дома старосты по приказу старшего брата. Благо, мать, одинаково любящая своих сыновей, ему не поверила. Но всё равно стала кидать на Омара подозрительные взгляды. По мнению самого Омара, так дальше продолжаться не могло. Что с ним будет, если всё вскроется?

В одно позднее осеннее утро, когда отец собирался отправиться в море, Омар под каким-то предлогом вызвал Хама во двор. Собрав в кулак всю свою волю, он положил пальцы ему на голову, заставил пристально смотреть себе в глаза и приказал:

— Напросись сегодня с отцом в море, а там спрыгни с лодки!

Это был приговор младшему брату: в то время года море было уже холодным — сразу сводило все мышцы и тянуло камнем на дно.

На этот раз из кончиков пальцев хлынули не какие-то жалкие ручейки силы, а сильный огненный поток. Хам весь затрясся и упал на колени. А потом деревянной походкой пошёл в дом. Омар стоял в оцепенении и смотрел ему вслед. Такая сила была ему в новинку, такая сила его пьянила — и она ему очень, очень нравилась.

Хам утонул. Отец сильно запил. Мать стала угасать на глазах: превратилась в собственную тень и ходила по дому медленно, держась за стены. Было ли Омару всех их жалко? Этого Господин не помнил, но хорошо знал, что его тогда захлестывало только одно желание — как можно быстрее овладеть новой силой, разобраться в ней и понять, какие возможности она даёт.

Омар долго размышлял, почему младший брат вдруг так неожиданно взбрыкнул и вышел из-под его контроля. В один момент, когда он снова прокручивал в голове те события, в его сознании произошёл взрыв…

Омар отчётливо увидел, как он, стоя на коленях, старательно водит ножом по обнажённому телу дочки старосты, вырезая на её плечах, руках, груди, животе и ногах те знаки и символы, которые он так тщательно переносил из своих снов на пергамент. А потом берёт её голову в свои руки и что-то беззвучно шепчет.

«Вот оно! — ясно понял парень. — Те рисунки, нанесённые на тело, как‑то влияют на устойчивость отдаваемых мной приказов!»

Это видение повторялось раз за разом, превратив его жизнь в нескончаемую пытку. Парень почти не спал и ходил с воспалёнными от хронического недосыпа красными глазами. При ходьбе его шатало из стороны в сторону. Он совершенно не мог сосредоточиться на чём‑то другом. Вышедший из запоя отец и немного пришедшая в себя мать смотрели на него с жалостью, считая, что его состояние вызвано горечью утраты от потери младшего брата. Но они сильно ошибались!

Совершенно не помня, как он пережил эту зиму, весной парень всё-таки решился. Дождавшись момента, когда в доме старосты не останется никого, кроме девушки, Омар постучал в дверь их дома. На боку у него висела тряпичная котомка, в которой лежало всё, что, по его мнению, потребуется для проведения ритуала.

Открывшая дверь дочь старосты с удивлением уставилась на него. Он сильно толкнул её в грудь, отчего та завалилась на спину. Плотно закрыл за собой дверь и задвинул засов. Склонился над лежащей в оцепенении девушкой, с силой вогнал заранее приготовленный кляп в её рот и потащил её в комнату. Там, привязав её ноги к кровати, а руки — к ножкам стола (отодвинув его так, чтобы тело девушки вытянулось в струнку), он на всякий случай подпёр стол спинками стоящих рядом стульев. Порвал на груди, надетую на неё домашнюю рубаху, ножом срезал остатки одежды.

Нагота девушки ни капли его не волновала — голову занимали совсем другие мысли. Опустившись на колени и взяв в одну руку лист пергамента с нужным рисунком (держа его перед собой), он примерился. Он уже знал из видений, где и как должен располагаться тот или иной рисунок.

Печати … Так он позже дал своё определение этим рисункам — четыре базовые печати его тёмного искусства. По мере овладения техникой нанесения в его голову станут приходить всё новые и новые образы других печатей, которые становились сложнее и требовали отточенной до филигранности техники нанесения. Но эти четыре базовые наносились всегда в первую очередь и в строго определённой последовательности.

Шумно выдохнув воздух, Омар принялся короткими движениями наносить ножом порезы по всему телу девушки, чётко следуя рисунку. Девушка задёргалась, дико вращая глазами, что‑то замычала, но Омар не обратил на всё это никакого внимания — только на секунду отвлёкшись, придавил её к полу своим коленом.

Когда он дорезал вторую печать в области печени, в дверь громко забарабанили.

— Отрывай, соня, хватит дрыхнуть! — узнал он голос одного из братьев девушки.

Омар застыл на месте — в его глазах плескалась паника. «Что делать? Что делать? — полыхало в голове. — Если меня тут застукают — убьют! Дверь крепкая, быстро не выбьют. Бежать!»

Он быстро скидал в котомку всё, что принёс с собой. Открыл окно во внутренний дворик, вылез из окна, прошмыгнул по двору и перелез через невысокий забор. Присев за ним, стал лихорадочно думать:

«Куда дальше? Надо уходить из деревни» — Он тут же пожалел, что, убегая, не зарезал дочь старосты.

«Надо было кончить эту дуру! — в сердцах подумал он. — Но не возвращаться же теперь? Так, дверь быстро не выбьют, но когда выбьют, развяжут деваху — и она расскажет, кто на неё напал. Бежать!»

«Заходить ли домой? Да. Надо. Там деньги под половицей — без них никуда, да и другие вещи в дороге пригодятся. Дома сейчас никого нет».

Приняв решение, он со всех ног помчался к своему дому. Забежав, сразу прошёл в свою комнату и достал из-под половицы небольшой кожаный мешочек с монетами. Бешено озираясь по сторонам, схватил и закинул в котомку запасные штаны и рубашку. Пройдя на кухню, собрал всё необходимое в дорогу, прихватив краюху хлеба и пару приличного размера копчёных рыбин. Вышел во двор, снял с притолоки моток верёвки и дворами отправился на выход из деревни. Быстрым шагом преодолел открытый участок, нырнул в кусты и пошёл рядом с тропой по направлению к идущему вдоль побережья тракту.

Так он шёл весь остаток дня, всю ночь и весь следующий день, постоянно прислушиваясь, не доносится ли сзади шум ожидаемой погони, готовый сразу рвануть в сторону кустов. К концу второго дня, увидев впереди наезженный тракт, он свернул в небольшую рощицу. Забился, под какую-то корягу, свернулся в клубок и забылся тревожным сном.

*****

Ориентировочно конец X века, дорога от Средиземного моря в сторону г. Халеб (совр. Алеппо).

Погони так и не было. Он намного позднее узнал, что дочь старосты от пережитой боли и шока слегка тронулась умом, превратившись из первой красавицы и самой завидной невесты в деревенскую дурочку. Родители, по неведомым ему причинам, не стали его выдавать, а заявили на деревенском сходе, что их дочь сбежала с купеческим отрядом, который заходил в деревушку за пару дней до происшествия. Староста расспрашивал их и так, и этак, но родители твёрдо стояли на своём.

Омар проснулся утром сильно продрогшим, поприседал, помахал руками. Немного согревшись, достал из котомки кусок копчёной рыбы, принялся жевать и думать, в какую сторону дальше двигаться по тракту — на юг или на север? Но понял, что если и будет погоня, то его станут искать как раз вдоль этого тракта. Значит, с него надо уходить как можно быстрее.

И тут он вспомнил рассказы купцов о богатом древнем городе Халеб — неофициальной столице Хамданидского эмирата, который находился в пяти‑шести днях пути в сторону от моря, на запад, вглубь материка. «Решено, — подумал он, — иду туда. Город большой, затеряться в нём проблем не составит. Пусть ищут», — подумал он со злорадством.

Дойдя до тракта, он скорым шагом пошёл рядом с ним на юг, стараясь как можно быстрее достигнуть требуемой развилки. Постоянно озираясь и прячась от любых проходивших или проезжавших по тракту путников.

Через пару дней, уже свернув на дорогу, ведущую в сторону Халеба, он заметил впереди одинокую фигуру, медленно ковыляющую в ту же сторону, и решил догнать её. Это оказалась, какая‑то древняя старуха. Опираясь на длинную клюку, она медленно переставляла ноги.

Видение ритуала, не доведённого до конца над дочерью старосты, с новой силой вспыхнуло в его голове и не только замутило разум, но и стало причинять парню физическую боль. Ноги подогнулись, голова поплыла, его стало шатать из стороны в сторону. Только в охватившем его видении на месте девушки была эта старуха.

— Не‑не-не, — подумал он. — Я не сделаю больше тех ошибок, которые вынудили меня бежать из деревни. Надо хорошо подготовиться.

Дорога в этом месте делала широкую петлю, огибая холм. Забравшись на него, он увидел в нескольких сотнях метров небольшую оливковую рощицу, а где‑то за ней поблёскивала вода. Он бегом отправился в ту сторону, вышел на берег речушки, прошёл вдоль неё выше по течению и обнаружил небольшую заводь, в которой плескалась мелкая рыбешка. Огляделся.

«Идеальное место», — подумал он.

Достал нож, выстрогал из валяющихся на берегу толстых веток четыре колышка, с силой вогнал их в землю, представляя в уме, как будет лежать старуха. К каждому колышку привязал по верёвке, отрезав их из захваченного из дома мотка. Завязал на концах петли. Отошёл немного в сторону, ещё раз внимательно оглядел место будущего ритуала, удовлетворённо кивнул головой, достал из котомки полотенце, оторвал от него большой кусок для импровизированного кляпа. Оставив котомку на месте и взяв в руку нож, бегом отправился обратно к дороге.

Старуха не успела далеко уйти. Озираясь по сторонам — не появится ли на дороге кто-нибудь другой, — он догнал её и с силой ударил рукоятью ножа по затылку. Быстро воткнул ей в рот кляп, затем, подняв выпавшую из руки старухи клюку, подхватил её саму под мышки и затащил обратно за холм.

Посидев немного и отдышавшись, он потащил старуху дальше. От неё просто разило. Запах давно не мытого тела, застарелой мочи и ещё какой-‑то дряни ударил парню в нос.

«Наверно, ещё и вшивая, — подумал он. — Как бы не нахвататься».

Но продолжал упорно тащить её дальше. Притащив старуху на место, он споро стянул с неё старую, давно потерявшую цвет бесформенную хламиду и откинул её подальше. Туда же полетели клюка и котомка старухи. Положил её между колышков так, чтобы её руки были раскинуты в стороны, а ноги широко разведены. Затянул петли, достал из котомки листы пергамента с изображёнными на них печатями, встал на колени, прислушался к её дыханию.

«Дышит», — удовлетворённо подумал он и приступил к делу.

В ходе ритуала старуха несколько раз приходила в себя, что‑то мычала, дёргалась всем телом и снова отключалась. Парень ни на что не отвлекался — он творил! Тщательно делая каждый надрез, по несколько раз сверившись с рисунком, он водил ножом всё быстрее и увереннее, как будто чья-то невидимая рука управляла его движениями. В этот раз никто не помешал ему довести своё дело до конца.

Закончив, он как мог, промокнул раны на теле и животе старухи остатками порванного полотенца. Пересел к изголовью и, не обращая внимания на копошившихся в её седых космах вшей, приподнял ей голову, разместив в правильном порядке свои пальцы. Понимая, что надо, что‑то сказать, он произнёс:

— Я — твой Господин! Ты должна выполнять все мои приказы!

Одновременно с этим он почувствовал, как потоки огненной лавы, срываясь с его пальцев, стали проникать глубоко в сознание старухи.

В его груди разгоралось неведомое до этого чувство — чувство власти над этим миром! Оно зачаровывало парня, даря непередаваемое ощущение собственной силы, сулило грядущее могущество и обещало все блага, которые он мог только себе представить.

Очнувшись от охвативших его чувств, парень, прислушавшись к дыханию старухи и убедившись, что она дышит, поднялся и пошёл к речушке. Долго скоблил свои руки песком, оттирая их от крови, а потом подумал:

«Неизвестно, сколько времени будет приходить в себя эта старуха. Надо бы развести костёр, наловить рыбешки и сварить ей бульон, чтобы напоить её, когда очнётся. А то ещё загнётся раньше времени».

Что он и сделал, предварительно убедившись, что костерок не заметен с дороги. Подошёл и, преодолев брезгливость, вывалил на траву содержимое старушечьей котомки. Разворошил ногой её содержимое, оглядел всё внимательно. Какие-то высохшие, окаменевшие и заплесневевшие куски лепёшек и хлеба, обрывки тряпок, замусоленные ленточки. Среди всего этого хлама разглядел маленький узелок, поднял его, развязал. В нём оказались две потёртые медные монетки.

— А старуха‑то богачка просто, — развеселился он.

Приближался вечер, старуха не приходила в сознание. Омар посидел ещё некоторое время, притушил костёр, чтобы тот не светил в ночи, и улёгся спать около ещё тёплых углей, подложив под голову свою котомку, и уснул глубоким спокойным сном праведника.

Глава 6

Ориентировочно конец X века, дорога от Средиземного моря в сторону г. Халеб (совр. Алеппо).

Утром первым делом Омар подошёл к старухе: та продолжала лежать с закрытыми глазами. Он прислушался к дыханию — оно было ровным, без каких‑либо посторонних звуков. Присев, он легонько толкнул её в плечо. Не получив от неё никакой реакции, Омар, подумав немного, ковырнул коросту на одной из ран — та с негромким щелчком легко отскочила. Порез был затянут молодой розовой кожей.

— О как! — негромко воскликнул Омар. А потом в голову пришло понимание: это работает одна из печатей, которая отвечает за ускоренную регенерацию. Сила, пробудившаяся в нём, шаг за шагом раскрывала ему свои возможности.

— Надо бы смыть коросту и кровь с тела старухи и проверить правильность нанесения символов и знаков, — пришла ему в голову следующая мысль, от которой он сразу скривился: прикасаться лишний раз к старухе у него не было никакого желания. Но, вздохнув, он взял изгвазданное вчера порванное полотенце и, достав из котомки ещё одно, отправился к речке.

«А кто сказал, что будет просто?» — подумал он.

Осторожно отмыв грудь и живот старухи, Омар достал листы пергамента и принялся подобранной по пути веточкой водить по линиям порезов, сверяясь с рисунками. Словно из ниоткуда приходило понимание: вот тут он слишком сильно надавил, а тут плохо вышел из разреза, оставив в конце небольшой и совершенно неуместный завиток. Результаты этой работы над ошибками его откровенно расстроили — до этого он пребывал в уверенности, что вчера выполнил всё идеально.

Тут, наверное, от щекотки, вызванной движениями веточки по телу, старуха открыла глаза и невидяще уставилась в небо, заставив Омара вздрогнуть.

— Встать сможешь? — спросил он у старухи, поднимаясь с колен. Никакой реакции от той не последовало.

Тогда он принялся отвязывать её от колышков, а, отвязав, громким и, как ему самому казалось, властным голосом отдал приказ:

— Встать!

Старуха начала возиться на земле в попытках подняться — Омару пришлось помогать ей, ухватив за предплечье. Когда старуха полностью встала с травы, он сделал шаг назад и критически оглядел её. Сразу заметил капельку крови, стекающую по её животу.

«А это ещё что такое?» — подумал он.

Из того места, откуда появилась капля крови, торчала маленькая костяная чешуйка — она находилась на месте недавнего пореза. Прикоснувшись к этой чешуйке пальцем, он убедился, что она очень острая, но никаких мыслей по поводу причин её появления в голове не возникло.

— Ладно, потом разберусь!

Он принялся командовать старухой, но очень скоро выяснил, что она способна выполнять только простые и однозначные приказы. Так, приказ «Принеси мне ложку» она полностью проигнорировала. Пришлось разбивать даже такое, на вид простое, действие на несколько этапов:

— Повернись налево! Иди прямо! Стоп! Наклонись! Возьми ложку! Возьми ложку! А, все демоны преисподней! Возьми ложку в правую руку! Выпрямись!

И так далее в том же духе. Он заставил свою первую «обращённую» несколько раз сходить туда-сюда, таская ложку. В тот момент, когда она в очередной раз наклонилась, дойдя до костра, и положила ложку на место, глядя на её тощий морщинистый зад, в голову парня пришла дикая идея:

— Положи левую руку на костёр!

Та послушно сунула руку в костёр — запахло палёной кожей, а потом и горелым мясом. Никаких попыток отдёрнуть руку старуха не предпринимала.

У парня отвисла челюсть. Через мгновение, придя в себя, он скомандовал:

— Вытащи левую руку из костра! Выпрямись!

Ещё не веря своим глазам, он подошёл ближе к старухе. С кисти левой руки практически полностью слезла кожа, а горелое мясо стало затягиваться какой-то грязно‑зелёной слизью. «Работает регенерация», — пронеслось в голове.

Подумав, он решил провести ещё один эксперимент. Взяв кружку с рыбным бульоном, который сварил вчера, он поднёс её к губам старухи и приказал:

— Пей!

Та послушно стала глотать бульон. Но потом снова ввела парня в ступор: когда бульон в кружке закончился, она всё равно стояла и продолжала делать глотательные движения, как будто продолжала пить.

— Вот это да! — происходящее стало его забавлять. — Прикажи я старухе: «Иди!» — и она будет идти, пока не упадёт с края мира или не утонет в море. И что же мне теперь с ней делать?

Тут его взгляд упал на её грудь и живот. Из практически уже незаметных порезов беспорядочно, то тут, то там, торчали костяные чешуйки. Чтобы точно удостовериться, что чешуйки появляются после выполнения его приказов, он отошёл на несколько метров и приказал:

— Иди! — Хлоп! Из тела старухи выскочила чешуйка.

— Стой! — Хлоп! И ещё одна.

«Этак она скоро вся ими покроется и станет похожа на снулую рыбу, — подумал он и сделал вывод: — Делать тут больше нечего. Надо идти дальше».

Он быстро собрал свои пожитки, уничтожил, как мог, следы своего пребывания и проведения ритуала, с грехом пополам помог старухе натянуть балахон, вложил ей в правую руку посох, нацепил на шею её же котомку, взял её под локоть и вывел на дорогу.

— Иди по дороге! — приказал он, направив её в обратную сторону. Немного постояв и посмотрев, как старуха начала семенить по дороге, он развернулся и пошёл дальше, по-прежнему избегая любых встреч.

Через пару дней он наткнулся на однорукого парня крайне измождённого вида: тот, раскачиваясь из стороны в сторону, сидел на обочине дороги с обречённым видом.

Омар, поняв, что легко с ним справится, нашёл укромное местечко в овраге недалеко от дороги. Оттащил туда калеку и провёл ритуал, ничем не отличающийся от того, что недавно проводил со старухой. И… получил ровно такой же результат. Калека реагировал только на простые и однозначные приказы, от выполнения которых из его тела на месте полученных ран вылезали точно такие же острые костяные чешуйки. Единственным отличием было то, что на месте рубцов от ампутированной, когда‑то почти посередине плеча руки стала пузыриться грязно‑зелёная слизь.

— У него что, снова отрастает эта рука? — задался вопросом Омар, но дальше ждать на месте, чтобы как‑то прояснить этот вопрос, не стал.

Смотря на удаляющегося по дороге калеку, который по его приказу отправился в противоположном направлении, Омар испытывал гордость за себя. При проведении работы над ошибками он обратил внимание, что огрехов в его «работе», хоть и ненамного, но стало меньше.

«Надо тренироваться!» — подумал он, направляясь в сторону Халеба. — «Надо больше тренироваться!» — И почувствовал, как сила, находящаяся в нём, благодарно откликнулась на его мысли, ласково одарив волной приятного тепла.

Омар тогда ещё не знал, что «обращённые», отправленные им назад по дороге, встретив первого же путника, обязательно попытаются его убить. Вгрызаясь зубами в плоть попавшегося им на пути человека, урча и протяжно воя, они безрезультатно пытались утолить терзающий их всё время голод.

На следующий день он увидел вдалеке вольготно раскинувшийся на восьми холмах, с ещё одним, самым большим холмом в центре, просто невероятно огромный по сравнению с деревушкой, которую он недавно покинул, город.

*****

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Господин очнулся от нахлынувших воспоминаний. Не снимая со стола скрещённых ног, он поменял их местами. Посмотрев ещё раз на жидкость в бокале, сделал глоток и скривился.

«Какая же противная кровь у этой чокнутой Гити», — подумал он.

Господин уже знал, что почти в каждом человеке в разных пропорциях есть «истинная» кровь — или, как было написано во множестве религиозных трактатов, «проклятая». Ему хватало всего одной капли, чтобы определить на вкус долю «истинной» крови в общей массе. Более того, в голове сразу начинали мелькать образы того, какого именно слугу можно получить в результате «обращения» и какие из более сотни изученных им к настоящему времени печатей требуется для этого наложить. Чем больше была доля «истинной» крови в человеке, тем более самостоятельным и сильным слугой он мог стать после «обращения».

«Обращение»… Господин не любил произносить это слово вслух — в нём было, что-то личное, даже интимное. Вместо него он всегда говорил «инициация» и требовал того же от своих слуг.

Так вот. В этой дурной Гити «истинная» кровь отсутствовала напрочь — не было ни единой её капли. Не то чтобы это было чем-то из ряда вон выходящим: господин уже сталкивался с такими людьми и знал, что, хоть «обращай» их, хоть не «обращай», результат будет нулевым. Его печатям, прямым приказам, силе — сколько бы он её ни вливал — не за что было зацепиться в таком человеке. Они на него совершенно не действовали, абсолютно. Однажды встреча с таким человеком чуть не привела к его смерти.

Господин вспомнил, что эту немолодую женщину в последней поездке за бесценок, практически в нагрузку к двум совсем ещё юным девушкам, всучил ему давно знакомый торговец рабами.

«Вот бы вернуть её ему обратно!» — подумал он и рассмеялся, представив, как будет объяснять торговцу причину возврата.

Если бы господин узнал тогда, кого притащил в своё поселение, то тут же приказал бы придушить её по-тихому и прикопать тело где-нибудь по дороге. Тем более что она практически сразу лишилась сил, впав в забвение, и воинам пришлось на плечах тащить её всю дорогу. А когда она пришла в себя, уже находясь привязанной в своей келье, быстро выяснилось, что у неё немного «поехала крыша». Бешено вращая глазами и что-то невнятно крича, она стала вырываться из сковывающих пут. Пришлось приложить немало усилий, чтобы её успокоить. Господин по наитию приказал полностью развязать её. Женщина тут же вскочила с топчана, забилась в угол и там сразу затихла.

Позже Аль‑Назир, придя к нему с очередным докладом, сообщил в том числе, что дурная баба полностью пришла в себя, и ему даже удалось узнать её имя. Но при любых попытках привязать или ещё каким-нибудь способом ограничить её свободу она тут же впадает в истерику, становится буйной, не слышит слов — и с ней нет никакого сладу. В спокойном же состоянии она ведёт себя тихо и покладисто, беспрекословно выполняя все предъявляемые ей несложные требования.

Господин, испытывая острую нужду в слугах, приказал Аль‑Назиру отдать её под присмотр старухи, чтобы та пристроила женщину к какому-нибудь несложному делу. По опыту своих прожитых без малого трёх сотен лет он знал, что совершенно бесполезных рабов не существует: любого из них можно занять каким-нибудь делом, с которым тот более-менее сносно справится.

И господин, и Аль‑Назир совершенно не удивились поведению этой женщины. Они часто встречали таких, как она, — немного «поехавших» рабов, не выдержавших жестокого обращения, или рабынь, не переживших массового либо совершённого в какой-нибудь особо извращённой форме изнасилования.

Так что эта Гити, по мнению господина, была дважды бесполезной.

— Нет, трижды, — подумал он, бросив взгляд на бокал. Он ещё немного покрутил его в пальцах и залпом допил содержимое. Кровь в нём стала почти безвкусной и потеряла практически все необходимые ему свойства.

Когда‑то экспериментальным путём он выяснил, что кровь необязательно пить напрямую из вены: её можно просто слить в какую-нибудь посуду — и она не будет ничем отличаться от крови, ещё текущей в вене, — но примерно через полчаса теряет всю свою жизненную силу и всякий вкус. Поэтому кровь впрок не запасешь. Господин провёл немало времени, ставя многочисленные опыты, но как‑то повлиять на срок хранения не смог.

Не то чтобы он постоянно нуждался в человеческой крови: господин вполне мог обходиться без неё на протяжении длительного времени — где‑то до полугода, питаясь обычной едой. Но потом жажда крови начинала усиливаться с каждым днём, превращая его в одержимое, потерявшее всякий разум существо. Только не всякая еда годилась ему в пищу. Он мог без последствий употреблять любую, но она его совсем не насыщала. Из того, что сейчас было в наличии в поселении, ему подходили только мёд и козий сыр.

Он когда‑то пробовал пить кровь «обращённых» им слуг. Но, во-первых, это было сродни каннибализму. А во‑вторых, его после этого просто выворачивало наизнанку, пока он полностью не опорожнял желудок.

— Это сколько же я тут уже сижу? — задал сам себе вопрос господин, ставя бокал на стол.

Встав, он немного походил по комнате, а потом уселся обратно в кресло. Поёрзал в нём, стараясь устроиться поудобнее, и, немного повернувшись, закинул ноги на высокий подлокотник. Провалился обратно в свои думы.

*****

Ориентировочно конец X века, г. Халеб (совр. Алеппо, северная Сирия).

Тогда он без проблем проник в Халеб, зная по рассказам купцов, что вход в город для безлошадного путника стоит одну серебряную монету. В давке около ворот смешался с каким-то возвращающимся домой купеческим караваном, молча сунул стражнику серебрушку — и стал городским жителем.

Где‑то полтора года он прожил жизнью обычного обитателя городского дна. Не прибиваясь ни к одной из многочисленных банд городской шпаны, вёл осторожную скрытную жизнь, найдя убежище в подполе сгоревшего дома. Проблем с добычей средств для пропитания у него не было. Стоило только в сумерках подкрасться сзади к какому-нибудь шатающемуся от выпитого прохожему. Успеть обхватить его голову руками и начать отдавать «приказы», вливая в них силу, — и тут же пьяница прощался со всеми своими ценностями и забывал случившееся с ним происшествие.

Что с того, что «приказ» без наложения печатей держался недолго? Пропойца чаще всего всплывшие в его сознании воспоминания принимал за пьяный бред и махал в сердцах рукой: «Вот это я тогда напился!» Но в любом случае лица его никто не видел, поэтому не мог опознать при случайной встрече.

Однажды Омар сильно ошибся, приняв больного человека за пьяного: на того его действия не произвели никакого впечатления. Наоборот, тот схватил парня и, повалив на мостовую, принялся, громко ругаясь, избивать его. Омар еле смог вырваться из хватки вцепившегося в него мужчины и убежать. Но досталось ему очень сильно. Он отлеживался в своей «норе» недели две, пока не смог снова выйти на «охоту».

За это время в голове сложилось понимание того, что его «приказы» действуют только на людей, находящихся в затуманенном сознании или испытывающих сильные пограничные чувства — как в случае с его утонувшим братом: страх и боль.

В это время Омара совершенно не волновали условия, в которых он жил. Удалось, что‑то съесть и где-то в тепле преклонить голову? Ну и хорошо! Им двигала совсем другая страсть.

В самом городе Омар проводить свои ритуалы опасался по многим причинам. Во-первых, не было подходящего для этого места: его «нора» была слишком тесной. Во‑вторых, некуда было девать «обращённых». Выпускать их на улицы города, чтобы взбудоражить и без того нервную городскую стражу? Это хороший способ быстро нажить проблем себе на голову и угодить на кол — и никакая сила тут не поможет.

Стражники только с виду кажутся ленивыми и медлительными, но когда им на голову «присаживается» начальство, тут же становятся очень энергичными и эффективными. А само начальство быстро осатанеет от многочисленных жалоб обывателей — а то и кого‑то повлиятельнее — что по городу шастают непонятно кто.

Даже если убить «обращённого» после проведения ритуала, то куда девать труп? Снова те же вопросы. А ещё нужно много воды и прочих, казалось бы на первый взгляд, мелочей. Короче, не вариант.

Да и вообще, Омар не любил убивать без крайней на то нужды. Если «обращаемый» умирал в ходе проведения или по окончании ритуала, его это совершенно не волновало: ещё одна жертва, возложенная на алтарь его могущества, и не более. Но вот самому кого‑то убить…

Поэтому он выбирался из города и неделями рыскал по округе, ища новое укромное место и очередного несчастного для проведения ритуала. Дважды в одном месте Омар проводить ритуалы опасался. Благо, во все времена этот город притягивал толпы беженцев, уносящих ноги от набегов кочевников, многочисленных междоусобных войн, полыхающих то тут, то там, или по каким‑то иным причинам просто лишившихся крова и средств к существованию, из-за свалившихся на их головы несчастий и бед.

Омар старался выбирать одиночек, доходяг, калек, старых или больных — тех, кто не сможет дать ему хоть маломальский отпор. Результаты ритуалов его так же сильно огорчали. «Обращённые» по‑прежнему получались совершенно тупыми и способными воспринимать только простейшие приказы. После выполнения, которых на их теле выступали хорошо знакомые Омару костяные острые чешуйки.

Но он чувствовал, что растущее, раз от разу мастерство нанесения печатей поднимает владение «тёмным» искусством на новую высоту, даря ему удовлетворение от проделанной работы и вселяя надежду на то, что он сможет в совершенстве им овладеть.

Почти полтора года пребывания в таком состоянии его сильно вымотали. Однажды, стоя на базарной площади, куда он пришёл пополнить запасы еды, Омар пристально рассматривал какого-то важного вельможу — богато одетого, сидящего на породистом жеребце и с презрением оглядывающего окружающую его толпу. Вдруг он осознал: пора! Пора ему самому становиться таким господином.

За это время он излазил весь город вдоль и поперёк, проникая даже в те районы, в которые голытьбу с окраин никогда никто не пускал. Избегал только самой цитадели, резонно полагая, что там ему в принципе делать нечего.

Ему очень понравился район, расположенный на юге. На холмах Телль ас‑Сауда и Телль аль‑Ансари раскинулись утопающие в садах домики с небольшими внутренними двориками. В них были разбиты цветники, дорожки выложены мелкой речной галькой, в центре располагался небольшой бассейн с фонтаном, в тени деревьев стояли лавочки с красивыми фигурными спинками и резными подлокотниками.

Как‑то полдня, укрывшись в тени фисташкового дерева, Омар рассматривал один из таких домов, представляя себе его планировку и внутреннее убранство. И тут волна силы окатила его теплом, даря видение: он на собственном коне, весь такой важный (от чего Омар чуть громко не фыркнул!), въезжает в ворота такого дома. Многочисленные слуги бегут к нему со всех ног, стараясь предугадать все его желания, сгибаясь в раболепных поклонах.

— Надо менять свою жизнь, — принял решение Омар, когда немного проморгался от посетившего его видения. — Надо! Вот только как? Сила дала видение, значит, даст и шанс. Только требуется держать глаза открытыми и постараться не проморгать эту возможность.

Дня через три он, отправляясь на свой традиционный ночной промысел, столкнулся в переулке с шайкой местных малолеток. Они окружили какого‑то вполне прилично одетого старичка, прижавшегося спиной к стене, и что-то у того нагло требовали.

Прежний Омар обошёл бы это место другой дорогой, но тут что‑то толкнуло его под локоть. Пацаны были младше его и тощие, как жерди. Он знал по опыту своих немногочисленных стычек с подобной шпаной, что легко с ними справится, несмотря на их численное преимущество. Отвесив пару пинков, раздав множество подзатыльников и разбив нос их предводителю — который был немного крупнее своих подельников, — Омар вышел победителем из драки.

Те, отбежав в сторону, ещё некоторое время потрясали кулаками, что‑то кричали ему, всячески обзывали и грозили всевозможными карами. Но он их не слушал. Склонившись к старичку, которого уронили в сутолоке на мостовую, Омар помог ему подняться. Решив проявить вежливость, он молча уставился на старика.

Старик, кряхтя, стал отряхивать одежду, бросая на Омара короткие взгляды. Тот, ничего не говоря, стоял рядом. Оценив внешний вид парня и проявленное к нему уважение, старик спросил:

— Как тебя зовут?

— Омар, — ответил тот и задал встречный вопрос: — уважаемый, а могу я тоже узнать твое имя? — И добавил через паузу: — И как ты оказался в этом месте?

— «Почтенный», — машинально поправил парня старик. — Почтенный Шафик. Я алхимик, относил зелье заказчику и, на свою беду, решил срезать обратную дорогу.

«Ого! — пронеслось в голове у парня. — Алхимик, да ещё и „почтенный“». Омар уже знал, что обращения «почтенный» заслуживают торговцы, поставляющие свой товар знати или даже двору самого султана. Вслух же он продолжил:

— Почтенный Шафик, неужели у тебя нет слуг, которые бы разносили товар? — И добавил: — Если хочешь, я могу проводить тебя до твоего дома. А то та шайка малолеток может снова пристать к тебе. — Он указал на переминающихся с ноги на ногу пацанов, всё ещё стоявших невдалеке и негромко обсуждавших, что‑то между собой, размахивая руками.

Старик посмотрел в указанную сторону, бросил взгляд на парня и пробурчал:

— Ну, проводи.

И они направились к центру города.

Омар ещё не знал, что этот старичок отличался вздорным и неуживчивым характером и только сегодня утром выставил за дверь своего очередного ученика. Шафик вообще очень не любил брать учеников: быстро терял терпение от их, как ему казалось, беспросветной тупости и лени и выгонял взашей. Своих детей у него не было, с многочисленной роднёй он в силу тех же причин давно не поддерживал отношений и жил с одной племянницей. Та, обладая лёгким характером, как‑то смогла с ним ужиться, ведя его немудрёное хозяйство. Поэтому сегодня он и оказался в столь незавидном положении.

Некоторое время они шли молча. Омар, видя, что старик сам не желает продолжать разговор, задал пришедший ему на ум вопрос:

— Почтенный Шафик, а сложно стать алхимиком?

Тот чуть не споткнулся от таких слов, остановился и впился взглядом в парня.

— А зачем тебе это? — спросил он с подозрением в голосе.

— Я хочу разбогатеть, стать уважаемым торговцем и купить дом в южной части города, — простодушно ответил Омар.

Старик с полминуты хлопал глазами, а потом разразился громким хохотом.

— Да кто же его тебе продаст? — простонал он сквозь смех, рукавом халата утирая выступившие слёзы. — Мне и то туда дорога заказана.

В голову Омара закралось подозрение, что он чего-то не знает об этом мире. Он был полностью уверен: если есть деньги, то пошёл и купил всё, что захочется. А тут выяснилось, что, захоти он купить тот дом, его ему не продадут?

— Как это? Не продадут? — протянул он.

— Так и не продадут, — уже отсмеявшись, ответил старик. — Рылом не вышел! — Но тут, вспомнив, что сегодня выгнал очередного неудачника и ему самому пришлось таскаться по городу, разнося заказы, он ещё раз окинул взглядом фигуру парня и задал неожиданный для того вопрос: — Ты читать и писать умеешь?

— Нет, — но, осознав, что сейчас удача может повернуться к нему совсем не той частью, на которую он был согласен смотреть, Омар быстро выпалил: — Но я могу научиться! Я очень быстро учусь! Я даже могу тебе заплатить! У меня есть деньги, а если не хватит, то раздобуду ещё!

Старик не стал спрашивать парня о природе его занятий, примерно представляя ответ. Вместо этого он ворчливо спросил:

— Расскажи о себе. Ведь ты же откуда-то с побережья?

Омар опешил: откуда старик мог это узнать? Тот сам ответил на не заданный вопрос:

— Говор у тебя тамошний. Я как‑то бывал в ваших краях.

«И что не так с моим говором?» — подумал Омар. В голову закралось всё то же подозрение, что он чего-тоне знает об этом мире. Но вслух он стал рассказывать заготовленную ранее легенду, немного скорректировав её:

— Я сирота. Отец был рыбаком, во время шторма утонул в море, а мать, вскорости, сильно заболев, умерла. В деревне стало нечего делать, я нанялся носильщиком к приезжему купцу и с его отрядом недавно пришёл в этот город. Теперь ищу тут работу.

— А живёшь где? — спросил старик.

— Да где придётся, — пожал плечами Омар. Ему совершенно не хотелось рассказывать о своём «жилище».

Так, за расспросами старика о рыбацком житье-бытье, они пришли в квартал, где жили в основном торговцы. И подошли к обычному для этого квартала домику, огороженному высоким забором, сложенному из серого песчаника, который добывали в множестве карьеров севернее города.

Шафик громко постучал в калитку. Им открыла юная девушка и тут же принялась охать, рассмотрев помятый вид своего дяди. Но тот, не обращая внимания на её охи, представил её парню:

— Это Изар, моя племянница, — и, мотнув головой в сторону Омара, добавил: — А это Омар, мой новый ученик. Приготовь ему гостевой флигель и накорми ужином.

Старик ещё по дороге убедился, что парень не врёт: тот очень уверенно отвечал на все его вопросы о рыбацкой доле. И пришёл к выводу, что парнишка, похоже, смышлёный и может на что‑нибудь сгодиться — а выгнать его он всегда успеет.

Так Омар остался жить в новом доме.

Глава 7

Ориентировочно конец X века, г. Халеб (совр. Алеппо, северная Сирия).

Поступив к алхимику в ученики, Омар быстро обнаружил, что «истинная» кровь не только одарила его силой, но и цепкой памятью. Уже став Господином, он знал: если захочет, то может восстановить из памяти любой из прожитых им дней с точностью до минуты. Всё, что он когда-либо прочитал, увидел или услышал, навсегда оставалось в его памяти.

Учёба давалась Омару легко. Он быстро обучился чтению и письму и стал жадно поглощать любую религиозную и философскую литературу. Не брезговал поэтическими стихами или описаниями жизни святых, жадно впитывая любые знания об окружающем его мире. Благо старый алхимик собрал большую библиотеку. А когда Омар прочитал все имеющиеся книги и манускрипты, старый алхимик по его просьбе брал у своих многочисленных знакомых‑торговцев «ещё что-нибудь почитать».

Почтенный Шафик не мог нарадоваться успехам парня. Впервые он получил такого способного ученика, которому в кои‑то веки не требовалось повторять всё дважды, водить за ручку и тыкать носом в ошибки. Он даже как‑то подобрел и немного размяк, слушая похвалы в адрес ученика от своих постоянных покупателей.

Когда парень, быстро выучившись счёту, стал работать в его лавке на главной базарной площади и обслуживать клиентов, подолгу уважительно их, расспрашивая и внимательно слушая рассказы, это пришлось всем по душе. Кому же не нравится, когда кто-то так проникается рассказами о себе любимом?

Одинокие старушки вообще души не чаяли в новом ученике почтенного Шафика и специально приходили в лавку поболтать с милым Омарчиком, покупая потом что-нибудь по мелочи. Ведь парень слушал, не перебивая их многословные жалобы на хвори и болячки, свалившиеся на них к старости. Благодаря им Омар быстро оказался в курсе всех городских сплетен.

Сила, ранее бушевавшая в нём и толкавшая его на непрерывный поиск жертв и проведение ритуалов, постепенно угасла и, свернувшись уютным клубком, затихла в уголке сознания. Но Омар точно знал: рано или поздно она воспрянет вновь и развернётся во всей своей красе.

Поэтому в редких поездках, когда старый алхимик отправлял его отвести товар в какое-нибудь дальнее поместье (их было множество к западу и югу от города), Омар по дороге туда старался подыскать себе жертву и провести ритуал, а на обратной дороге задерживался и проверял результаты — они ничем не отличались от прежних. Ничего не менялось, за исключением того, что техникой нанесения печатей Омар овладел в совершенстве и вообще не делал никаких ошибок.

А вот в алхимии Омар не то чтобы разочаровался, но совершенно потерял к ней всякий пиетет, обычно испытываемый к этому роду занятий подавляющей частью обывателей. Ничего такого «волшебного» и «сверхъестественного» в ней не было — как и многого другого, что обычно людская молва приписывает алхимикам. Что может быть такого «волшебного» в мази от потёртостей или вшей? Или в порошке от простуды или нежелательной беременности?

Но Омар с тем же прилежанием, как и во всём, что он до этого делал, изучил все свитки с «алхимическими» формулами, которые были в лаборатории старичка‑алхимика, запомнил названия и назначение используемых трав, минералов и прочих ингредиентов. А когда уже через два месяца сварил своё первое простенькое зелье, вверг старичка‑учителя в форменный экстаз. Тот стал учить парня зельям и мазям, секреты, изготовления которых держал в голове, не доверяя записям, и показывал методы их приготовления.

Где‑то через год Омар понял, что почтенный Шафик не может больше научить его чему-то новому, а сам он способен не только изготовить любое из зелий, рецепты которых отложились в его памяти, но и придумывать свои.

В лавку на центральном базаре часто заходил за лёгким болеутоляющим средством один старый вояка, весь покрытый шрамами. Раны, полученные им на протяжении бурной жизни, особенно «на погоду», начинали ныть и побаливать — в чём он постоянно жаловался Омару. Тот, послушав рассказы воина о походах и войнах, в которых тот участвовал, неизменно делал восторженное лицо и продолжал слушать, раскрыв рот, чем сильно льстил старику. И, видя, что тот «поплыл», упросил его за небольшую плату обучить его воинскому искусству.

Старый воин, который зарабатывал на жизнь обучением молодых бойцов, уже имел несколько учеников, которых брал исключительно по рекомендации, стараясь с «улицы», без какой‑либо базовой подготовки, никого не принимать. Но для Омара сделал исключение.

Сам же Омар, оставаясь с виду всё тем же рыхлым и оплывшим деревенским увальнем, после нескольких занятий сделал для себя вывод, что он намного сильнее, а главное — быстрее абсолютно всех учеников. Но не стал это как‑то демонстрировать и прилежно обучался приёмам боя саблей и кинжалом, щитом и средним копьём. Зачастую терпел шуточки про свой внешний вид от остальных учеников, никак на них не реагируя, но внутренне потешался, глядя на обескураженное лицо очередного горе‑вояки, проигравшего ему учебную схватку.

Некоторые бои он сознательно проигрывал, играя с оппонентом и создавая все условия для того, чтобы противник считал, будто победа далась ему с большим трудом. Старый воин, хмуря свои кустистые брови, прекрасно видел эти игры в кошки‑мышки, но ничего не говорил и не расспрашивал Омара ни о чём, строго придерживаясь своего железного жизненного принципа: «Меньше знаешь — крепче спишь».

Но однажды, после очередного издевательства, устроенного Омаром над своим противником, старый воин подошёл к нему и произнёс фразу, которую тот не только сам стал часто повторять, но и не раз убеждался на своём примере в её справедливости:

— Гляди, парень, — сказал тогда старый воин, — в этом мире ни одна сила не остаётся без хозяина.

*****

Случаев проверить свою силу и скорость реакции хватало и помимо занятий у старого воина. Однажды, поймав очередного воришку, пытавшегося стянуть с прилавка какое‑то зелье, Омар, выкрутив ему ухо так, что паренёк взвыл от боли, пинком отправил того на мостовую, по которой тот от души проехался, разодрав себе всю физиономию.

Но вскоре Омар заметил, что воришка вернулся с каким‑то здоровым взрослым парнем и, стоя в сторонке и держась одной рукой за сильно распухшее ухо, указывал пальцем на Омара, что-то говоря тому.

— Так, так, так, — сказал себе под нос Омар, — что‑то будет.

Он спокойно, немного пораньше закрыл лавку и неторопливым шагом направился к выходу с рынка. Но тут, недалеко от выхода, из‑за штабелей каких‑то ящиков его окликнул громкий голос:

— Эй, ты, подойди сюда, разговор есть, — услышал Омар.

Хмыкнув себе под нос и завернув за штабель, он обнаружил там трёх парней лет двадцати и мнущегося за их спинами знакомого пацанёнка с по-прежнему распухшим ухом.

Омар остановился шагах в трёх от своих противников и стал молча ждать продолжения, не слушая банальных в таких ситуациях фраз типа: «Ты чо, моего братишку обидел?», «Ты совсем борзый, чо ли?» или «Это чо, твой товар, тебе жалко, чо ли?». Ими главарь шайки старался убедить окружающих в своём праве вершить тут суд и расправу, попутно заводя себя для драки.

Главарь, видя, что его треп не производит на спокойно стоящего перед ним парня никакого впечатления, сделал шаг вперёд и стал размахиваться для удара в лицо. Пока тот замахивался, Омар, наверное, если бы захотел, мог бы сосчитать все веснушки на его рябом лице. Но, дождавшись момента, когда кулак почти приблизится к нему, заблокировал его левой рукой и резко, без замаха, пробил правой в солнечное сплетение противника. Когда тот, хватая ртом воздух, стал сгибаться, Омар добавил коленом в область печени.

Главарь рухнул к его ногам, испытывая невыносимую боль, но, попытавшись закричать, смог только беззвучно разевать рот.

Второго противника, ринувшегося на него вслед за главарем, Омар бить не стал: сделав шаг в сторону, он просто подсёк тому ногу, добавив сильный толчок в спину. Незадачливый бандит влетел в угол штабеля из ящиков и вместе с ним с грохотом вылетел в проход между лавками. Упав, он повертел головой: увидев, что на шум стали оборачиваться немногочисленные оставшиеся к тому времени покупатели, продавцы и охранники лавок, подскочил и побежал к выходу. За ним из-за штабелей выскочили и рванули на выход третий парень и мальчишка.

Только главарь так и остался валяться на полу, продолжая корчиться от боли. Подошедшим знакомым охранникам Омар ничего рассказывать не стал, только пожал плечами, типа: «А что тут говорить‑то? Сами всё прекрасно понимаете».

Охранники, видимо, хорошо знали главаря шайки: отвесив ему для приличия ещё пару пинков, потащили его к центру рынка.

— Завтра кого‑то выпорют на площади, — смотря вслед удаляющимся охранникам, подумал Омар, не испытывая при этом никаких чувств. Но утром следующего дня он узнал, что поздно вечером кто‑то очень влиятельный забрал главаря банды из участка, и тот избежал ожидающей его порки.

В принципе, если бы Омар был только сыном простого рыбака, такая жизнь его бы полностью устраивала. Старик‑алхимик уже несколько раз намекал ему, что не против, взять парня в долю, опасаясь, что тот в какой-то момент уйдёт от него и откроет своё дело. Тем более что досужие местные сплетницы старательно разносили слухи о талантливом ученике старого алхимика по всему торговому кварталу.

И хотя на Омара стали обращать внимание местные юные девы, его это совсем не интересовало — делают они это сами или действуют по указке своих матерей. Но то одна, то другая, завидев возвращающегося парня, тут же якобы по какому-то срочному делу выскакивала на улицу и шла ему навстречу, отчаянно виляя ещё по-детски худыми бёдрами и стараясь заглянуть ему в глаза. Эти мелкие пигалицы только забавляли его, заставляя широко улыбаться. Он-то точно знал, что никакой не красавец, чтобы девы так на него заглядывались.

— Чего только не сделаешь ради перспективного жениха, — думал он, давясь смехом и наблюдая за потугами очередной девицы обратить на себя его внимание.

Но Омар был не только простым рыбацким сыном. «Древняя» кровь, пробудившаяся в нём, гнала его вперёд к одной ей известной цели. Сравнительно быстро разобравшись в реалиях жизни в этом городе и вдоволь поиздевавшись над собственной наивностью, он понял, что его мечта — стать гордым владельцем дома с садом и фонтаном в южной части — так и остаётся просто мечтой. Важные вельможи, сановники, военачальники и прочий люд, причисляющий себя к элите общества, никогда не потерпят близкого соседства, пусть и с очень богатым торгашом.

У него совершенно не было представления, как её достичь, но воспоминания о видении, посетившем его в тот день, когда он впервые задумался об изменении собственной жизни, вселяли надежду, что такая возможность рано или поздно обязательно появится. Видения, дарованные ему «истинной» кровью, до сих пор не обманывали его, и он был уверен, что не обманут и в будущем.

Всё изменилось в день его шестнадцатилетия: «древняя» кровь с новой силой пробудилась в нём и вновь взяла его судьбу в свои руки.

*****

В тот день Омар утром остался один в доме старого алхимика. После завтрака Изар, племянница почтенного Шафика, отправилась разносить заказы постоянным клиентам, собираясь на обратной дороге зайти на рынок и прикупить продуктов. Сам старый алхимик ушёл открывать лавку. А Омар должен был расфасовать в глиняные баночки мазь, сваренную вчера вечером, и к обеду подойти с ней на рынок. За ней к вечеру должен был явиться торговец, ведущий дела с кочевниками.

Только Омар ступил на лестницу, ведущую в подвал, где располагалась лаборатория, как его скрутила просто невыносимая головная боль. Он упал на пол, извиваясь всем телом и держась руками за голову.

— А‑а‑а‑а! — вырвался крик из его горла. — А‑а‑а…

Боль, словно испугавшись его крика, немного отступила. Парень перестал кричать, но продолжал лежать на полу, тихо постанывая. А перед его глазами, быстро сменяя одна другую, как в калейдоскопе, возникали и исчезали чёткие картинки. В них он выбегал на улицу, хватал первого встречного, резал вены на его руке и тут же присасывался к нанесённой им ране, жадно глотая ещё горячую кровь. Раз за разом, картинка за картинкой. Только в них каждый раз менялась его жертва: то это была старуха, жившая через два дома от них, то молодой парень из дома напротив, то зеленщик со своей тележкой, то совершенно незнакомые ему люди. Но суть картинок была одна: он пил горячую человеческую кровь.

Неожиданно в голове пронеслась фраза, услышанная им от старого вояки:

— Запомни, парень: в этом мире ни одна сила не остаётся без хозяина!

Усилием воли Омар, немного отодвинув в сторону боль и мелькающие перед глазами картинки, заорал, по-прежнему держась за голову и катаясь по доскам пола:

— Всё! Всё! Хватит! Отпусти! Я всё сделаю! Только не тут и не сейчас!

Словно услышав его, боль утихла, но полностью никуда не делась, а застыла пульсирующей точкой в районе его правого виска. Вслед за ней исчезли и картинки, до этого непрерывно терзавшие парня.

— И что теперь делать? — спросил он сам себя.

По прежнему опыту Омар точно знал, что видения, явившись к нему однажды, уже его не отпустят и станут постоянно преследовать, доводя почти до сумасшествия, а то и до полной потери сознания. Сама мысль о том, чтобы напиться человеческой крови, не вызывала у него никакого отвращения: уж чего-чего, а крови он уже навидался вдоволь.

— Вот только как это провернуть, не привлекая к себе внимания? — стал раздумывать Омар.

Тут он вспомнил о своей старой «норе», которую изредка посещал, храня там на всякий случай сменную одежду, немного денег и ещё кое-что по мелочи. Работая на рынке, он осторожно навёл справки про этот сгоревший домик, в маленьком погребке которого нашёл себе, когда‑то приют. Последний его хозяин умер, не оставив никаких распоряжений о своём имуществе. Наследники так и не появились. Сам домик сгорел по неустановленным причинам, а срок «отчуждения», после которого можно было вернуть его в казну города или выставить на торги, ещё не подошёл.

— Как же, знаю я эти причины, — подумал тогда Омар. — Или малолетки порезвились, или местные нищие попрошайки зимой грелись.

Мысль остаться тут и выбрать в качестве жертвы старичка или его племянницу он отмёл сразу. Не то чтобы ему было их жалко, но это точно могло повлечь за собой множество непредсказуемых последствий, очень опасных в первую очередь для него самого.

Поэтому Омар вздохнул, пошатываясь, поднялся с пола и отправился собирать свои вещи, справедливо полагая, что сюда он больше не вернётся. Он вскрыл тайник, в котором старичок‑алхимик прятал свои сбережения, и забрал оттуда примерно треть хранящихся в нём денег. Всё забирать не стал, опасаясь, что старик может сильно обидеться и подать на него в розыск. А так пусть думают, что он сбежал, польстившись на чьи-то щедрые посулы или просто в поисках приключений. Никакой записки оставлять не стал, всё ещё втайне надеясь, что всё обойдется, и он сможет сюда вернуться.

Выйдя на улицу, Омар обернулся и ещё раз посмотрел на давший ему приют и ставший почти родным дом, а потом, выбросив из головы все мысли, больше не оборачиваясь, пошёл в сторону сгоревшего домика. Дойдя до него, он оглянулся и, убедившись, что его никто не видит, проверил на всякий случай, что никто не обнаружил заваленный им всяким хламом лаз в погребок, разгрёб его и нырнул внутрь. Оказавшись внутри, бросил в угол принесённые вещи и, растянувшись на набитом соломой тюфяке, который притащил сюда ранее, закрыл глаза и принялся ждать вечера — времени, когда можно будет отправиться на улицы засыпающего города в поисках своей жертвы.

Боль по-прежнему пульсировала около его виска, то немного усиливаясь, то затухая, словно говоря ему:

— Я тут. Я никуда не ушла. Я жду. Торопись!

*****

На улице стало постепенно темнеть: день начинал отдавать все свои права ночи. Омару совершенно не хотелось хватать первого встреченного бродяжку — мало ли, ещё окажется каким-нибудь заразным.

Он вылез из лаза и, стараясь избегать чужих глаз, отправился в соседний квартал, в котором жила беднота, ещё не успевшая переступить порог нищеты, отчаянно цепляясь за свою, по мнению Омара, в общем-то, никчёмную жизнь.

Заняв удобную позицию в тёмной нише между двух домов на перекрёстке двух улиц, Омар несколько раз прокрутил в голове свои действия, ещё раз мысленно проходя путь от этого места до своего логова.

Солнце уже почти зашло за горизонт, стараясь одарить напоследок весь мир, последними лучиками света, обещая утром вернуться и снова воссиять в небе, заняв своё законное место. Законопослушные обыватели вместе с последними лучами солнца ложились спать и так же рано вставали с его первыми лучами. Поэтому прохожих на улицах к этому времени было совсем немного, но Омар всё никак не мог решиться.

Боль из точки около правого виска, словно начав терять терпение, стала постепенно усиливаться.

— Да знаю я, знаю, — буркнул он, пытаясь если не успокоить, то хотя бы немного замедлить разрастание боли в своей голове.

И тут он заметил невдалеке женскую фигуру, которая, видимо где‑то задержавшись, скорым шагом шла по улице, стремясь поскорее оказаться дома. Омар подпустил её ближе и пригляделся: это была невысокая худая женщина средних лет. Он сразу обратил внимание, что одежда на ней была бедной, в нескольких местах заштопанной, но опрятной; через плечо была перекинута небольшая котомка.

— Подойдёт, — успел подумать он, пропуская её мимо себя.

Затем, выйдя из своего укрытия, покрутил головой из стороны в сторону: ни на одной из улиц никого не заметил — и скорым шагом догнал женщину. Та, услышав шаги за своей спиной, стала оборачиваться, открывая рот, чтобы закричать. Омар не дал ей это сделать: не сдерживаясь, резко снизу ударил кулаком в подбородок.

Женщина, голова которой от сильного удара запрокинулась назад, закатила глаза и стала оседать на землю. Не дав упасть, Омар подхватил её и затащил в тёмную щель между двумя соседними домами. Прислушался, приготовившись в случае чего рвануть с места, бросив тут свою жертву. Но никаких звуков не услышал: никто не кричал и не бежал, топая ногами к месту недавних событий.

Засунув в рот своей пленницы кляп, Омар не стал её связывать, считая, что всегда успеет это сделать, если она начнёт приходить в себя. Просто закинув на плечо безвольное тело, пошёл скорым шагом к своему логову, придерживаясь заранее выбранного маршрута и тихо ругаясь на луну, совершенно не вовремя показавшуюся из-за небольших облаков и залившую всё вокруг серебряным светом.

С трудом затащив женщину в своё логово, он бросил её на пол возле матраса, вылез обратно в лаз и, как мог, подгрёб к входу всякий хлам, который утром сам же убирал от входа, чтобы он был не так заметен снаружи.

Затем, вернувшись в подвальчик, связал пленницу, которая стала приходить в себя. Омара тряс сильный озноб, на лбу выступила обильная испарина, сердце колотилось так, словно пыталось выскочить из груди; перед глазами всё плыло.

Он взял в правую руку нож и, не обращая внимания на слабые попытки жертвы отползти подальше, на ставшее мертвенно‑бледным лицо и её широко распахнутые в ужасе глаза, резко провёл ножом по внутренней поверхности её руки, вскрывая вены. Жадно, по-звериному урча, он присосался к ране и… выпал из реальности.

Сколько времени он провёл в состоянии помутнённого сознания и что при этом делал, Омар, как ни старался, так и не смог вспомнить. Никаких видений, ранее щедро даримых «древней» кровью, на этот раз не было — а может, они и были, но Омар их тоже не помнил.

Очнувшись, он, ещё не открывая глаз, понял, что мир вокруг него изменился, а следом пришло понимание, что изменился и он сам. Ощущая во всём теле лёгкую вялость, которую обычно чувствует человек, пришедший в себя после тяжёлой и продолжительной болезни, Омар медленно открыл глаза и повёл ими из стороны в сторону. Он всё так же находился в маленьком погребке под сгоревшим домиком.

— Потолок как потолок. И что же изменилось? — спросил он сам у себя.

Присев на соломенном матрасе, он повернулся, согнул ноги в коленях и опёрся спиной на холодную стену, совершенно не чувствуя её холода. Взгляд тут же упёрся в мёртвую женщину, лежащую перед ним на полу. Верёвок, которыми он её связал, не было; отсутствовал также и кляп во рту. Обе её руки от запястий до локтей и вся шея были в многочисленных глубоких порезах.

— Это сколько же я из неё крови выпил? — отстранённо мелькнуло удивление, где‑то на краю сознания.

Мысли постоянно путались, с трудом пробиваясь сквозь всё ещё немного замутнённый разум. Голова кружилась, мир перед глазами плыл. Омар снова улёгся на матрас и закрыл глаза, ожидая, когда голова придёт в нормальное состояние.

Первыми вернулись запахи — причём все и сразу, устроив в голове парня форменный взрыв и доставив ему несколько очень неприятных минут. Сомнительные ароматы затхлого подвальчика, в котором совсем недавно была принесена кровавая жертва, затопили его сознание, вызывая рвотные позывы.

Омар судорожно извивался на матрасе, словно вытащенная на берег рыба: руки и ноги ходили ходуном, голова моталась из стороны в сторону, слюна обильно стекала по подбородку.

Поймав «за хвост» какую‑то убегающую мысль, которая старалась как можно скорее покинуть его голову, спасаясь от невыносимой вони, Омар резко сел на матрасе, замотав головой, глотая слюну, с силой выдохнул. Обхватив голову руками, он стал раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь то ли убаюкать своё разбушевавшееся обоняние, то ли просто собрать в одну кучу продолжавшие разбегаться мысли. Но, так или иначе, ему удалось вынырнуть обратно из пучины запахов, обретя над ними какое‑то подобие контроля.

— П‑ф‑ф‑ф, — снова громко, но с изрядной долей облегчения выдохнул Омар и принялся осторожно изучать отдельные окружающие его запахи, выуживая их по очереди из общей кучи. Уперев взгляд в лежащую перед ним мёртвую женщину, он стал осторожно «обнюхивать» её.

— Кровь, пот, моча, снова кровь и опять кровь, — проносилось в его голове. — Мыло! Эта женщина недавно мыла им свои волосы, — сделал вывод он и протянул задумчиво: — …мыло… мыло…

Дотянувшись до своего мешка и подтянув его к себе поближе, Омар развязал горловину, запустил в него руку, немного пошерудил внутри и выудил из его недр большой кусок мыла. Отщипнул от края небольшой кусочек, растёр его между пальцами, поднёс их к самому носу и втянул в себя воздух.

— Смесь масел, скорее всего лаврового и оливкового, — понеслись в его голове, опережая друг друга, мысли. — Едкий натр и кальцинированная сода.

— Этак я могу раскрыть рецепт знаменитого халебского мыла, — развеселился Омар. Состав, которого, как он знал, тщательно сохраняли в тайне уже пару сотен лет несколько семей, занимавшихся его производством.

Ещё раз, улыбнувшись своим мыслям, Омар улёгся обратно на матрас, устроился поудобнее, закрыл глаза и стал дальше перебирать запахи, витающие вокруг него, внимательно изучая каждый из них. За этим занятием он сам не заметил, как уснул.

Глава 8

Ориентировочно конец X века, г. Халеб (совр. Алеппо, северная Сирия).

Проснулся Омар бодрым и отдохнувшим. Судя по трупному душку, доносившемуся от так и лежавшей рядом мёртвой женщины, проспал он долго. Открыв глаза, он не спешил вставать с матраса, продолжая эксперименты со своим изменившимся обонянием. И вдруг понял, что может по собственному желанию «отключать» те или иные запахи.

Первым делом, избавившись от трупной вони, становившейся с каждой минутой всё сильнее, он следом так же убрал и резкий запах мочи. Потом мысленно «обнулил» своё осязание — запахи вернулись.

— А так жить можно, — хмыкнул он, заново «отключая» раздражающие его запахи.

Остальные его чувства тоже стали постепенно возвращаться вслед за так удивившим его обонянием. Проведя рукой по своему лицу, он обнаружил, что оно покрыто застывшей кровяной коркой. И уже убирая руку, наткнулся пальцами на два тонких клыка! Они вылезли на том месте, где до этого находились резцы, и торчали из-под его верхней губы, где‑то на толщину пальца.

— Ой, мама дорогая, — выдохнул Омар, — а клыки‑то мне зачем? Ну, вот действительно, ну на что они мне сдались? — А следом, ещё раз ощупав клыки, вздохнул: — Придётся с этим как‑то жить.

— В общем-то, ничего особо страшного, — пришёл он к выводу, немного подумав.

В Халебе большая часть горожан расхаживала по нему, скрывая нижнюю часть лица либо шейным платком, либо краем чалмы. Либо носили куфии или шемаги во всевозможных вариантах — по религиозным, этническим или иным причинам. Или просто спасаясь от десятков тонн пыли и песка, которыми ветер с завидным постоянством заносил город — либо с бесплодного плато, нависшего над северной частью, либо из пустыни, начинающейся к востоку. А затем с азартом гонял их по улицам, заметая во все углы, чем очень раздражал жителей славного города Халеба.

Омар с некой грустью понял, что с робкими надеждами о возвращении в дом старого алхимика придётся распрощаться навсегда.

— Какое там возвращение, — думал он, всё ещё прикасаясь к своим клыкам. — Да и с торговлей на рынке тоже ничего больше не получится: по мудрым законам этого города продавцу запрещалось закрывать своё лицо, дабы ему было сложнее ввести покупателей в заблуждение.

— Когда и кому это мешало? — подумал тогда Омар, узнав об этом запрете из многословных наставлений почтенного Шафика, прежде чем тот оставил его одного торговать на рынке.

Полежав ещё немного, парень достал из мешка большую флягу с водой и полез наружу отмываться. Был уже поздний вечер. Омар, как мог, отмылся, вытирая лицо подолом рубахи, а руки — о штаны, понимая, что всё равно придётся переодеваться во всё чистое.

Он размышлял о том, как избавиться от трупа женщины. И тут вспомнил, как несколько раз, когда ещё был постоянным обитателем этой «норы», спасался бегством от стаи одичавших собак, обитавших не так далеко. Свора была большой и при случае могла насмерть загрызть какого-нибудь несчастного доходягу или, на свою беду, оказавшегося на их пути ребёнка.

Местные жители периодически, призвав на помощь городскую стражу, изрядно прореживали эту стаю, но полностью её уничтожить, никогда не получалось. Она раз за разом возрождалась вновь и включалась в вечную борьбу за право на существование на улицах Халеба.

Проверять, на месте ли сейчас стая или нет, Омар не стал, решив, что всё равно местные обходят лежку собак стороной. И даже если стаю не найдёт, то труп там быстро не обнаружат.

С усилием вытащив из «норы» труп и привычно взвалив его на плечо, Омар направился в ту сторону, где, по его мнению, должны были обитать собаки. По пути он снова удивился произошедшим с ним изменениям: хотя ночь полностью вошла в свои права, а диск луны был еле различим сквозь облака, на него не навалилась тьма, сильно затрудняющая дальнейшую дорогу по городской окраине. Он продолжал видеть окружающее пространство как в сумерках, отчётливо различая препятствия на своём пути.

Слух, похоже, тоже стал острее: во всяком случае, тихое ворчание собак, укладывающихся спать, он услышал за много шагов. Внимательно приглядевшись, Омар различил клубок псов, плотно прижавшийся к городской стене, стараясь сохранить тепло своих тел. Раскрутив труп, он со всей силы швырнул труп прямо в середину своры. И под многоголосый визг и лай бросился обратно к своему убежищу.

Вернувшись в «нору», он переоделся, посидел немного на матрасе, но, решив, что с утра подумает о том, что делать дальше, завалился спать.

*****

Ориентировочно конец X века, г. Халеб (совр. Алеппо, северная Сирия).

Утро началось с очередных сюрпризов: перед его глазами крутилось изображение незнакомой ему до этого печати. Переливаясь всеми цветами радуги, она медленно вращалась вокруг своей оси, позволяя рассмотреть себя со всех сторон в мельчайших деталях. В голове стала медленно нарастать боль.

— А вот этого не надо, — отмахнулся от неё Омар, развязывая свой мешок. Достал оттуда баночку с тушью, мягкую кисточку и чистый лист пергамента. Затем взялся тщательно переносить на него тушью всё так же висящую перед его глазами печать.

Стоило только завершить перенос изображения печати на пергамент, как в сознании, откуда‑то пришло понимание: это печать базового слуги. И перед глазами замелькали картинки, как Омар вырезает её на обнажённых телах незнакомых ему людей, но всегда в одном и том же месте, при этом сразу тщательно проливает нанесённые порезы своей кровью.

— Базовый слуга, — стал размышлять Омар, закрыв глаза, чтобы утихомирить мельтешение картинок. — Знать бы ещё, что именно означает это название. Может быть, «обращённые» с использованием этой печати не будут такими же тупыми и никчёмными, какими получались у него до этого.

Значит, те отбросы общества, которые он всегда использовал в роли жертв для своих ритуалов, тут не годятся. Нужен кто‑то другой.

Во-первых, чтобы пропавшего человека вообще никто не хватился, — значит, будущая жертва должна быть одиночкой, находящейся вне закона, а лучше всего — «изгоем» или «отверженным». Во‑вторых, если что-то пойдёт не так, было бы несложно от него избавиться. Ну а в‑третьих, стоит поторопиться, потому что, как Омар подозревал, пробудившаяся в нём сила не отличалась большим долготерпением. И если он станет долго тянуть с проведением ритуала, она возьмётся за него всерьёз, в очередной раз, превратив его жизнь в ад.

Пока он перебирал в уме возможные варианты, внезапно вспомнил о главаре банды, которая некоторое время назад пыталась «щемить» его на рынке. Сначала он счёл эту мысль нелепой и отмахнулся от нее. Но через некоторое время снова к ней вернулся.

— А почему бы нет? — Он примерно знал из сплетен, во множестве ходивших по рынку, где обитает этот парень и его банда. — Надо проследить за ним пару‑тройку дней и внимательно понаблюдать. Если он покидает пределы города, то это было бы совсем идеальным вариантом. В том, что он с ним справится в любой ситуации, Омар нисколько не сомневался.

— Так, — стал прикидывать парень, — главарь будет отираться возле рынка вплоть до его закрытия — там и надо будет его перехватить. Наверное, стоит взять с собой на всякий случай всё необходимое для проведения ритуала.

Он посмотрел на свой мешок и для себя решил, что таскаться с ним — не вариант. Обратил внимание на котомку женщины, которую он выбросить так и не удосужился. Она сиротливо лежала в углу, куда он её, скорее всего, сам и откинул в состоянии беспамятства.

Вытряхнул содержимое котомки на матрас, он ничего полезного для себя не обнаружил: какие‑то женские мелочи, булавки, шпильки, пара платков и завёрнутый в чистую тряпицу чёрствый, затвердевший до каменной твёрдости большой каравай хлеба. Взвесив каравай на руке, подумал, что таким и убить можно, и отложил его в сторону.

Вылез из своей «норы» и отправился на рынок, закрыв нижнюю часть лица шейным платком. Дойдя до него и прекрасно зная все подходы к входу, он занял удобную позицию за забором примыкающего к рынку лабаза и принялся наблюдать за входом.

Сразу заметил несколько карманников, снующих туда-сюда. А через некоторое время к рынку, откуда‑то со стороны лотков, где бойко торговали разнообразной снедью, подошёл главарь вместе с двумя своими подручными и встал немного в стороне от входа.

Стайка малолетних воришек тут же окружила их, принявшись, перебивая друг друга, что‑то рассказывать главарю, который взирал на разошедшуюся мелочь со снисходительной улыбочкой.

Стали подтягиваться местные попрошайки: быстро отдавали главарю причитающуюся ему долю и, не задерживаясь надолго, отправлялись восвояси.

У входа появились два дюжих охранника и стали разворачивать назад покупателей, опоздавших к закрытию, но всё равно пытавшихся проникнуть на территорию рынка.

Малолетки, до этого окружавшие трёх взрослых парней, стали разбредаться кто куда — мелкими группами или поодиночке. Оставшимся пацанам, всё ещё пытавшимся ему что‑то доказать и размахивавшим руками, главарь выдал по подзатыльнику и, пожав на прощание руки двум другим парням, направился в сторону ворот, выходящих на восток от города.

Тут у Омара ёкнуло сердце. Какие могут быть дела у главы шайки воров и вымогателей вне города, Омар не имел ни малейшего представления, но, внутренне ликуя, направился вслед за ним.

Выйдя из города, парень, за которым как привязанный следовал Омар, пройдя несколько сотен метров по тракту, свернул с него. Хорошо успев изучить местность вокруг города, Омар знал, что дорога, на которую свернул главарь, приведёт того на развилку к трём небольшим поместьям, находящимся за глухими высокими стенами. А перед развилкой есть густая оливковая роща, скрывающая неглубокий овраг, в котором можно легко затаиться.

Быстро прикинув в уме, что главарь таким темпом дойдёт до развилки в лучшем случае минут за двадцать, а то и немного позже, Омар что есть мочи рванул в обход. Добежав до овражка, он, отдышавшись, тщательно укрылся, слившись с местностью, достав из котомки удавку из тонкой, но прочной верёвки и кляп.

Главарь не заставил себя долго ждать. Пропустив его мимо овражка, Омар неслышной тенью метнулся тому за спину, накинул на шею удавку и, скрестив руки, с силой затягивал петлю за привязанные к верёвке деревянные ручки.

Тот резко откинулся назад, пытаясь достать своего обидчика затылком. Омар от неожиданности потерял равновесие и повалился спиной на дорогу, увлекая за собой свою жертву. Но не выпустил из рук удавку, а не ослабляя хватки, продолжал затягивать.

Дождавшись, когда главарь затихнет, перестав сучить ногами и хвататься за верёвку, стягивающую его шею, Омар скинул с себя обмякшее тело, схватил его за ворот и потащил вглубь оврага, скрываясь в тени деревьев.

Там, крепко связав и вставив кляп, он дождался, когда стемнеет, надеясь на своё новое ночное зрение, и потащил пойманную добычу в обход большого ячменного поля — к загону для стрижки овец. На краю загона стоял небольшой сарайчик, а за ним, как помнил Омар, несколько деревянных бочек для сбора дождевой воды. В это время года загоном не пользовались, и Омар справедливо полагал, что там ему никто не помешает.

По дороге главарь пришёл в себя и стал пытаться вырваться, хоть и был крепко связан. Омар, глядя тому в глаза, полные паники, решил, что пленник сейчас в неадекватном состоянии и вряд ли даст ему хоть какой‑то отпор. Он положил руки ему на голову и громко приказал:

— Замри!

Пульсирующая волна силы потекла через пальцы, проникая в сознание пленника, не встречая на своём пути никаких барьеров. Приказ подействовал — тот затих в оцепенении.

— Так-то лучше, — подумал Омар, радуясь своему успеху.

Уже в сарае, дождавшись рассвета, он развязал и аккуратно, раздев будущую жертву, приготовил всё для проведения ритуала. По какому-то наитию Омар ткнул остриём ножа в бедро своего будущего «обращённого» и облизал его кончик.

— БАМ! — раздалось в голове, и перед глазами появился рисунок ещё одной печати.

— Так, подожди, — обратился он к продолжавшему безвольно лежать, растянутому между колышками уже бывшему главарю. С усилием немного отодвинул от себя изображение, зависшее перед его глазами.

Достав из котомки письменные принадлежности, Омар перенёс его на чистый лист пергамента. А когда закончил, в сознании всплыло понимание, что это — печать базового воина.

Он внимательно присмотрелся к последовавшему вслед за этим калейдоскопу разноцветных картинок и определил для себя порядок действий: сначала — четыре изначальных печати, в центре между ними — печать базового слуги, а на правом плече — печать базового воина.

Сцедив из руки в глиняную плошку свою кровь и периодически обмакивая в неё нож, Омар принялся за дело.

Парень, до этого безвольно лежавший перед ним, от боли пришёл в себя и забился в путах, пытаясь вырваться. До этого все жертвы Омара были крайне слабыми и быстро после начала ритуала теряли сознание, а тут перед ним лежал полный сил и жажды жизни молодой мужчина. Все попытки как‑то его утихомирить ни к чему не приводили.

С досадой Омар был вынужден прервать своё занятие, огляделся в поисках подходящего орудия — нужно было срочно привести пленника в бессознательное состояние. Отодрав от стены сарайчика жердь, он сломал её посередине о колено, обмотал один конец в несколько слоёв тряпками, примерился, размахнулся и со всей силы обрушил импровизированную дубинку на голову жертвы. Тот, наконец, затих, но ритуал оказался прерван — кровь на уже нанесённых ранах стала подсыхать.

Омар немного постоял над потерявшим сознание парнем и подумал:

— Опаивать их перед этим чем-нибудь, что ли?

Он из своих занятий алхимией знал несколько рецептов одурманивающих зелий — не только из «молочка» несозревших головок мака, но и на основе других трав и кореньев, несложных в изготовлении.

— Ладно, с этим как-нибудь потом, — решил он продолжить своё занятие, внутренне надеясь, что такая большая пауза никак не скажется на качествах будущего «обращённого».

В ходе процесса бывший главарь несколько раз приходил в себя, но, немного пометавшись, практически сразу снова проваливался в беспамятство.

Закончив ритуал, Омар ещё раз тщательно пролил из плошки, нанесённые им раны остатками своей крови, и обессиленно откинулся на спину, тяжело дыша.

— Теперь остаётся только ждать, когда печать регенерации войдёт в свою силу и станет быстро заживлять разрезы на теле «обращённого», — промелькнула в голове очередная мысль.

*****

Ориентировочно конец X века, окрестности г. Халеб (совр. Алеппо, северная Сирия).

Остаток дня и утро Омар провёл в сарайчике, отчаянно маясь от неожиданного безделья. Периодически он подходил к «обращённому» и проверял, жив ли тот вообще. Сначала пленник дышал быстро и прерывисто, но постепенно дыхание его выровнялось — в его дыхании слышались только тихие хрипы.

— Выживет, — решил Омар и, оставив его одного, отправился побродить по округе.

Обойдя все близлежащие оливковые и фисташковые рощи, он внимательно «обнюхивал» травы и цветы, которые попадались ему по дороге, даже пробуя каждую из них на зуб. Обострившееся обоняние и до конца пробудившаяся в нём «древняя» кровь раскрывали перед ним в вроде бы прозаических растениях — свойства, которые он изучил, занимаясь алхимией, — новые, иногда очень неожиданные качества.

Омар даже собрал несколько пучков разнообразной флоры, представляя, в каких зельях их можно будет использовать — в таких нужных ему зельях!

Немного устав, он вернулся в сарайчик. Тут всё осталось неизменным. Есть совершенно не хотелось, хотя с момента пробуждения в «норе» шли четвёртые сутки. Но стоило ему подумать о еде, как отчаянно захотелось сыра.

Вспомнив, что он вроде бы брал с собой какую-то еду, Омар вытащил из котомки свёрток, развернул и, изнывая от нетерпения, вывалил продукты одной кучей. Внезапно уловил острый, слегка плесневелый аромат сыра, пробивавшийся из середины кучи, он поворошил ее, достал вожделенную головку, с жадностью отломил от неё приличный кусок и затолкал его себе в рот, едва сдерживая восторг, счастливо промычав:

— Вкусно‑то как!

Сыр был уже немного заплесневелым, но Омара это совершенно не смущало. Наоборот, откуда‑то появилось пожелание: «А плесени на нём могло быть и побольше… побольше…»

Дожевав и проглотив кусок, он отломил от головки ещё один кусочек, снова с наслаждением принялся жевать и неожиданно для себя начал сортировать лежащие перед ним продукты, внимательно «обнюхивая» каждый из них.

— Это не годится, — мелькали в его голове мысли. — А это пойдёт … Снова не годится, не годится…

— Я стал как собака! — обиделся неизвестно на кого Омар. — Ну так же нельзя! — Он посмотрел на небольшую кучку продуктов, пригодных, как он понимал, ему в пищу. Переведя взгляд на другую кучку, вздохнул: выкидывать продукты, непригодные для его пропитания, почему‑то совсем не хотелось.

— А «обращённому» скормлю, как очнётся, — решил он и начал заворачивать обе кучки в две разные тряпицы.

Уже собираясь дальше побродить по окрестностям, Омар обнаружил, что на улице начинается дождь — очень редкий гость в этих местах в это время года. Сначала он немного расстроился, а потом подумал, что дождь хотя бы бочки немного наполнит. Заглянув в каждую из них, когда пришёл с прогулки обратно в сарайчик, он обнаружил, что воды в них почти на донышке.

Так, слушая печальную песнь дождя, который в такт себе барабанил по крыше, задавая требуемый ритм, и перекатывая в голове различные мысли о том, куда податься дальше, Омар вспомнил об одном сравнительно большом доме, который приметил, разнося заказы по городу.

Дом стоял на берегу степной реки Куэйке, протекавшей через весь город. Как любая другая степная река, Куэйка была спокойной и покладистой. Но жители города не спешили строить рядом с её течением свои дома. Иногда, особенно когда зимой выпадал снег, река по весне широко разливалась, затапливая близлежащие постройки, до которых только могла дотянуться. Но тот дом стоял на небольшом пригорке, и вода до него не доходила.

В доме жила ещё не очень старая вдова, ведущая затворнический образ жизни и подолгу не появлявшаяся на людях. Вместе с ней проживала единственная служанка, примерно одного возраста с хозяйкой, которая и принимала принесённые им зелья.

Отворив калитку в высоком заборе, построенном, как и сам дом, из светло‑серого песчаника, Омар заметил: насколько он смог разглядеть через открытую калитку, дом потихоньку приходил в запустение.

— Посмотрю, как пройдёт «обращение» бывшего бандитского главаря. А потом стану решать, — подумал Омар, закрыв глаза. — Завтра будет видно…

*****

Утром, ополоснув лицо из бочки с дождевой водой, Омар пошёл смотреть, как там его новый «обращённый». Подойдя, он присел около него. Убедившись, что тот ещё не пришёл в себя, прислушался к дыханию: оно оказалось глубоким и ровным и почти беззвучным, как у человека, погружённого в крепкий сон. Омар осторожно поддел коросту ногтем — та отлетела с лёгким щелчком, обнажив новую розовую кожу.

— Всё идёт пока без осложнений, — подумал Омар, отправляясь с дырявым ведром, которое вчера нашёл неподалёку, к бочкам. Перед тем он заткнул две дырки в днище и стенке.

— Сразу не вытечет, — махнул он рукой, наполняя ведро. Вернувшись, принялся отмывать лежащего перед ним парня и сразу отметил, что тот за ночь немного раздался в плечах. Подкожный жирок практически исчез, отчего мускулатура стала выглядеть намного рельефнее. Лицо заострилось и приняло грозный вид.

— Экий ты у меня красавчик, — тихо пробормотал Омар, продолжая его отмывать.

Отмыв и ещё раз, внимательно оглядев дело рук своих, он достал из котомки свёрнутые в трубочку листы пергамента и принялся тщательно, символ за символом, завиток за завитком, проверять свою работу.

Четыре изначальные печати были идеальными — сколько бы Омар ни вглядывался в них, ошибок не было. Он уже стал внутренне гордиться собой, но, когда перешёл к двум остальным печатям, тут же погрустнел, замечая ошибки. Не то чтобы их было много, но те, которые он обнаружил, портили всю картину. Глубоко в душе разрасталась буря.

— А ты всё-такине идеален! — сказал он, бросив ещё один взгляд на «обращённого».

Выйдя из сарайчика, Омар постоял, подышал воздухом и, немного утихомирив бурю эмоций, так некстати нахлынувшую на него, спросил сам у себя:

— Ну и чего ты так распереживался? Бывало и хуже, — продолжал он успокаивать сам себя. — Помнишь, какими кривыми вначале получались изначальные печати? И ничего, научился. И тут руку набьёшь.

Тут из сарайчика послышалось еле различимое шуршание.

— О! А вот и наш воин очнулся, — произнёс он, обращаясь неизвестно к кому. Впервые так назвав нового «обращённого», он добавил: — Пойдем, посмотрим на него.

Подойдя ближе к лежавшему на полу воину, Омар опешил, сразу наткнувшись на живой, осмысленный взгляд внимательно следивших за ним серых глаз. Немного опомнившись от увиденного, он подошёл к изголовью «обращённого» и, опустившись на колени, мягко прошептал, словно говорил с тяжелобольным, только что пришедшим в себя:

— Так, давай приподнимем тебе голову, — и положил на неё свои руки.

— Я — твой Господин! — стал произносить уже громким голосом Омар. И тут чуть снова не потерял контроль над собой: поток грубой силы, который одной волной вырывался из его пальцев во время предыдущих ритуалов. Превратился в десять острых клиньев, устремившихся в какую-то известную только им точку в мозге «обращённого». Достигнув её, они застыли на месте, принявшись немного пульсировать, словно ожидая продолжения.

— Ты обязан беспрекословно выполнять все мои приказы, — сделав над собой усилие, продолжил говорить Омар. — Тебя зовут… — Тут он на секунду задумался и, решив, что не стоит плодить новые сущности, выпалил: — Первый воин!

Омар ещё минуты две громко проговаривал все формулировки, которые одна за другой всплывали в его сознании. Закончив, принялся развязывать своего Первого воина.

Отошёл на пару шагов и приказал:

— Встать!

Воин легко, одним движением вскочил на ноги и, застыв на месте, стал преданными глазами смотреть на Омара, который стоял напротив и раздумывал, что бы ещё такого приказать.

— Принеси мне воды, — указывая на стоящую недалеко кружку, продолжил приказывать Омар.

Первый воин скосил взгляд на кружку, но остался стоять на месте.

— Да неужели он такой же, как все? — в сердцах про себя воскликнул Омар, но вслух сказал, разбивая приказ на отдельные шаги:

— Подними кружку.

Воин нагнулся и поднял указанный предмет.

— Выйди на улицу, — махнул Омар в сторону выхода.

Воин лёгкой пружинистой походкой вышел из сарайчика.

— Поверни налево и пройди до угла, — оставаясь на месте, продолжил он. Послушал, как топает воин, а когда топот стих, продолжил: — Заверни за угол, набери из бочки воды в кружку, вернись ко мне.

Воин сделал всё в точности и, вернувшись назад, встал перед своим Господином и протянул ему кружку. Тот взял её из рук воина, а в голове мелькнула шальная мысль.

Выплеснув воду на пол, он протянул пустую кружку обратно, он приказал:

— Принеси мне воды!

Воин взял пустую кружку, вышел из сарайчика и вернулся обратно с ней же, но уже полной воды.

— А ты не так безнадёжен, — протянул Омар, обходя воина справа. Но тут же его взгляд наткнулся на одну‑единственную костяную чешуйку, вылезшую из затянувшегося на плече пореза.

— Да твою же мать!

Глава 9

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Господин в очередной раз вынырнул из своих воспоминаний. С трудом убрал с подлокотника ноги, немного затёкшие от долгого сидения, встал и, прихрамывая, прошёлся по комнате, разминая затёкшие ноги, разгоняя в них кровь.

— Итак, и что мы имеем в «сухом» остатке? — произнёс он, разговаривая сам с собой, вздохнув, признавая, что сегодня уже не найдёт ответа. — Надо завтра ещё раз внимательно рассмотреть печати на теле Таббаха и точно понять, в чём я сегодня ошибся.

Окончательно решив отложить разгадку возникшей проблемы до утра, Господин разделся, аккуратно развесил одежду на стуле, нырнул под так призывно манящее одеяло и медленно закрыл глаза, позволяя усталости взять верх.

*****

Ориентировочно конец X века, г. Халеб (совр. Алеппо, северная Сирия).

Тогда Господин, будучи ещё Омаром, без каких‑либо проблем ближе к вечеру вернулся в Халеб сопровождаемый своим Первым воином. Дождавшись ночи, они легко проникли в дом, стоящий на берегу реки, — две тени бесшумно скользнули внутрь.

Хозяйка и её служанка уже спали, когда на первый этаж, бесшумно взломав ставень, проскользнули две тени. В доме пахло пылью и старыми травами. Отправив своего воина разбираться со служанкой и чётко разъяснив тому последовательность действий, Омар поднялся на второй этаж. Пройдя по коридору до господских покоев и зайдя в комнату, он принялся связывать хозяйку.

Та, неожиданно для Омара, проявила недюжинную силу: яростно вырывалась и пыталась кричать, но Омар быстро зажал ей рот. Но тут хоть кричи, хоть не кричи, — это было бесполезно, дом стоял немного на отшибе, и никто её криков услышать не мог. Справившись с хозяйкой дома, Омар тогда подумал:

— Хороший слуга получится, сильный.

Оставив уже бывшую хозяйку лежать связанной на полу, Омар спустился проверить, как там дела у воина. Тот справился «на отлично», чётко выполнив все полученные от своего Господина инструкции. Похвалив слугу и ободряюще похлопав его по плечу, Омар резко ткнул ножом в бедро старой женщины, оставив неглубокую рану, попробовал её кровь «на вкус». Кровь на языке оказалась безвкусной, словно обычная вода, чем его немного расстроила: никаких образов в его сознании не появилось — лишь тишина, да и только.

— Это что, получается? — задумался он. — Из этой женщины ничего не выйдет?

Ещё немного постояв над ней, он подумал:

— А оставлю‑кая её на прокорм, — махнул Омар рукой. — Рано или поздно «древняя» кровь снова потребует своё.

И позже ни разу не пожалел о своём решении. Служанка, запуганная до одури происходящим дальше в доме, с тем же рвением, как и «обращённые», выполняла все распоряжения Омара: ходила вместе с ним на рынок за продуктами и прочими бытовыми мелочами, стирала, убирала, готовила еду. Стараясь всеми правдами и неправдами угодить своему новому Господину и — не дай боги — вызвать его гнев, она создавала у соседей и всех тех, кто прежде был знаком с ней самой и её хозяйкой, ложное представление, о том, что в доме всё идёт по-прежнему. Иллюзия нормальности — вот что было главным. Пока она держится, никто не заподозрит неладного.

А вот с хозяйкой Омару одновременно повезло и не повезло. Капля её крови одарила Омара знанием новой «базовой» печати, но идеально провести над ней ритуал у него не получилось. Огрехи в нанесении печатей вызвали тот же эффект, что и у Первого воина.

Если по каким-то причинам они не могли выполнить приказ своего Господина или же для его выполнения требовались те или иные сложные действия, на их телах тут же появлялась очередная костяная чешуйка.

Поняв это, Омар стал отдавать им либо совсем простые приказы, либо очень подробно, в деталях, расписывал все действия, необходимые для их выполнения.

Но в любом случае Омар был доволен «службой» своих «обращённых». Изредка он выгуливал бывшую хозяйку особняка по городу, поддерживая всё ту же иллюзию полного порядка в доме, и изображал из себя её племянника, приехавшего из провинции. Одновременно он ставил перед собой дальнюю цель: сделать так, чтобы никто не удивился, когда придёт время и вдова перепишет этот дом на него или оставит ему в наследство.

Наняв рабочих, Омар расширил подвал дома и устроил в нём нечто среднее между лабораторией сумасшедшего алхимика и камерой пыток. Проводя в этом подвале большую часть своего времени, он проводил ритуалы, создавая для себя всё новых слуг и ставя над ними бесчисленные эксперименты.

Вскоре «базовые» слуги стали выходить из-под его ножа просто идеальными. Там же, в подвале, он получил первую печать «низшего» слуги. Который, в отличие от «базовых», был отчасти самостоятельным: имел собственный характер, мог говорить, читать и писать, а также обладал полной свободой действий — в том, что не касалось установок, данных ему Господином, полностью находясь в их рамках. Он не тратил время на жалость — каждый „обращённый“ был лишь инструментом в постижении всех возможностей, дарованных ему «темной» силой.

И вообще, на первый взгляд такой «обращённый» мало чем отличался по поведению от обычных людей. Такому слуге можно было запросто дать в руки корзинку и, выдав деньги, отправить его на базар за покупками, предварительно указав, что именно требуется купить. И тот, придя на базар, самостоятельно делал покупки, болтал о том о сём с продавцами и покупателями, заводил знакомства, а после, не вызывая ничьих подозрений, возвращался обратно домой.

Омар выкупил тот участок со сгоревшим домом, под которым располагалась его бывшая «нора». Отстроил его, обнеся высоким забором, и устроил там базу для своей банды «обращённых». Отловил и «обратил» с помощью своего Первого воина его бывших подельников, поселил их в этом доме, приставив к ним «низшую» служанку, которая полностью обихаживала их: готовила еду, кормила, стирала и штопала одежду, ходила за продуктами.

Наблюдая за поведением «низшей», Омар обратил внимание, что она относится к своим подопечным так, словно они действительно были её бестолковыми братьями.

Банда под непосредственным руководством самого Омара стала заниматься своим прежним ремеслом — разбоем и грабежами. Омар ставил под свой контроль уличных торговцев и профессиональных попрошаек, заставляя их угрозами платить ему еженедельную дань, жестоко расправлялся с непокорными. Ввязывался в разборки с другими уличными бандами, «обращая» себе на службу пригодных для этого неудачников и тем самым пополняя ряды своего воинства.

Короче говоря, он зажил жизнью одного из некоронованных королей ночных окраин славного города Халеба. Сундук в подвале его дома «на реке» потихоньку наполнялся не только золотом, но и драгоценными камнями.

*****

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Рано утром, ещё до завтрака, в келью того, кого теперь назвали Таббахом, быстрым шагом зашёл Господин. Парень, ещё толком не успев продрать глаза, но как только увидел, кто к нему пришёл, весь внутренне напрягся, приготовившись к неизбежным, как он предполагал, неприятностям.

Господин выглядел собранным и полностью уверенным в себе. Вчерашняя минутная слабость, если как‑тои отразилась на нём, то по его внешнему виду это было совершенно незаметно. Он даже, подходя к парню, улыбнулся ему, чем вызвал у того сильное желание оказаться где‑нибудь в другом месте — только бы подальше от Господина.

— Рубаху сними, — приказал Господин.

Когда парень выполнил приказ и, заметив, что тот весь дрожит, добавил:

— Лежи спокойно.

Раскрыв принесённую с собой книгу, Господин положил на лоб парня свою ладонь и влил в него немного силы. Отчего все печати чётко проявились на теле парня и засияли тусклым тёмно‑фиолетовым цветом. Достав из книги тонкую палочку, он начал проводить ею по проявившимся линиям, отслеживая малейшие изменения в свечении печатей и тщательно сверяясь с изображением на открытой странице.

Проверив все сложные печати, Господин сильно удивился: все печати были выполнены идеально. До этого он думал, что ошибка была именно в них — особенно в той, которая превращала «обращённого» именно в Таббаха. Мотнул головой и ещё раз проверил эту печать. Ошибок не было.

«Да неужели я ошибся в какой-то изначальной печати?» — подумал Господин. Эти печати он мог резать с закрытыми глазами — настолько часто он это делал за свою продолжительную жизнь.

И тут он вспомнил, как вчера, проходя мимо кухни, услышал, как Мирам жалуется новой служанке на то, что Таббах ей врёт, говоря, что видит сны. Тогда Господин не придал словам девушки никакого значения: мало ли что придёт в голову этой взбалмошной девице? Но сейчас, вспомнив её слова, задумался.

— Видит сны, значит, криво работает печать забвения, — пробормотал он. — Но он же три дня назад исправил её, вырезав на левой руке и боку печать‑перевёртыш, которая должна была вернуть печать забвения из обратного в правильное положение.

— Так, — пробурчал он себе под нос, — проверяем печать забвения ещё раз.

И тут обнаружил, что одна половина этой печати занимает правильную позицию, а вот вторая — зеркальна тому положению, которое должна была бы занимать. То есть он правильно вырезал первую половину печати, а вторую нанёс по каким-то причинам шиворот‑навыворот.

Найдя причину своей неудачи, Господин глубоко вздохнул, чувствуя, как напряжение покидает тело, не думая пока об её последствиях. Теперь ему стало понятно, почему печать‑перевёртыш не исправила ситуацию: она прилежно перевернула всю печать, но теперь части печати поменялись между собой — первая половина перестала работать, а вторая, наоборот, встала на место, полностью выполняя свои функции. Поэтому парень стал видеть сны.

— Ох же ж! — в сердцах выдохнул Господин. — А как вообще такое произошло? — задал он себе следующий вопрос и, прикрыв глаза, стал вспоминать события того дня, когда он проводил ритуал над будущим Таббахом.

В тот день он провёл три других ритуала, прежде чем заняться им. Сам к тому времени изрядно вымотался, а Мирам, ассистируя ему, совсем валилась с ног. Он уже начинал подумывать о том, чтобы отложить этот ритуал. Но с утра надо было отправляться в очередную поездку за рабами, и он всё-таки решил довести дело до конца.

— Да, — вспоминал он, — пару раз пришлось прерваться, потому что к нему заходил Аль‑Назир с просьбами посмотреть рабов, с которыми, по его мнению, было, что‑то не так после проведённых над ними ритуалов.

Господин ещё в подвале дома «на реке» опытным путём установил, что само прерывание ритуала — от получаса до часа, в зависимости от ситуации, — не влечёт за собой никаких последствий. Последствия возникают только в случае неправильно нанесённых печатей. Поэтому он не препятствовал Аль‑Назиру прерывать его во время этого занятия.

— Так, — вспоминал Господин, — я стоял, справа от парня и нанёс уже половину печати забвения, как пришёл Аль‑Назир и вызвал меня к одному из рабов. Вернувшись, я застал Мирам сидящей на корточках около стены. Она тут же подскочила, подхватив чашу с его кровью, стоящую на полу рядом с ней.

— Так, так, так, — продолжил вспоминать Господин. — Вот! Мирам делает несколько быстрых шагов, встаёт от парня… справа! И протягивает чашу в его направлении. А я, подойдя, встаю… слева! И продолжаю работу, как ни в чём не бывало, раздумывая, почему у раба, к которому меня вызвал Аль‑Назир, через несколько часов после проведения ритуала, нанесённые раны продолжали обильно кровоточить.

— Да, да, да, — а когда он закончил вырезать печать забвения и собирался приступить к следующей, как снова пришёл Аль‑Назир и позвал его к другому рабу, над которым сегодня он также проводил ритуал. А вернувшись, не обращая внимания на вновь прикорнувшую у стены Мирам, подошёл к топчану и встал… справа! И только потом негромко позвал девушку.

— Это всё проклятая спешка! — решил для себя Господин.

Он вообще сейчас находился в такой ситуации, когда одновременно требовалось делать сразу много дел, и вот сейчас он был ограничен по времени. Завтра надо было отправляться к назначенному месту, чтобы забрать новую партию рабов и провиант для обитателей его поселения.

Про эту «поставку» он договорился в прошлой поездке со своим старым знакомым, который промышлял продажей рабов. Тогда он купил у него двух юных дев и эту дурную Гити. Работорговец клятвенно заверял, что сейчас подходящего товара у него нет, но он знает, у кого его можно сравнительно быстро забрать.

И если Господин приедет через пару недель, то торговец с удовольствием продаст ему десяток крепких и молодых юношей и девушек. Чтобы сэкономить время, они договорились, что работорговец не поведёт «товар» в город, а передаст его Господину в условленном месте. Таким образом, рабов Господин получит в своё распоряжение уже через неделю, а торговец выиграет на торговой пошлине, которую был бы обязан заплатить, приведя рабов в город.

Договорившись также, что работорговец купит требующийся Господину провиант и привезёт его вместе с рабами, стороны, заключив сделку, расстались, оставшись очень довольными, друг другом. Господин, спихнув на торговца проблему поиска заказанных старухой продуктов, тем же днём отправился в обратный путь.

— Это всё проклятая спешка, — ещё раз повторил Господин, — проклятая, проклятая спешка. И всё из-за кого? — задал он очередной вопрос и сам же на него ответил: — Всё из-за той «личной бешеной суки Горного Старца»!

Переложив, таким образом на кого‑то другого вину за свою ошибку при проведении ритуала, Господин открыл глаза и посмотрел на лежащего, затаив дыхание, парня, и подумал:

— А с тобой, что теперь делать?

По своим экспериментам в подвале дома «на берегу» он знал, что единожды нанесённую печать невозможно уничтожить никакими способами. Что он только тогда не делал: срезал кожу, заливал её кислотой, палил огнём и много чего ещё — даже отрубил руку, на которой была нанесена печать. Но уничтоженная вместе с кожей печать при регенерации так же вместе с ней проявлялась вновь. Таким образом, Господин совершенно не представлял, как можно исправить допущенную ошибку.

— Ладно, — решил он, — ещё подумаю, до завтра время ещё есть. Может, к вечеру что-нибудь и придёт в голову.

Господин хорошо знал эту свою особенность: если он не смог сразу найти решение какой-то проблемы, то не стоило упираться, пытаясь решить её во что бы то ни стало. Ни к чему хорошему такие усилия обычно не приводили. Наоборот, стоило заняться другими делами, а решение этой проблемы отложить «на потом». Рано или поздно в голову само приходило нужное решение, как будто мозг сам продолжал заниматься этой задачей без какого‑либо участия самого Господина.

Он ещё раз, бросив взгляд на парня, молча заложил тонкую палочку, которую всё это время крутил в пальцах, обратно в книгу. Резко захлопнул её и стремительно вышел из кельи, оставив парня задаваться вопросом:

— И что это было?

Впрочем, долго задаваться этим вопросом у него не получилось: в келью сразу после ухода Господина, словно тень, проникла служанка, которую он до этого ещё не видел. Парень при виде новой девушки сел на топчане и принялся натягивать на себя снятую по приказу Господина рубаху. Оказалось, что он так торопился её снять, что в спешке вывернул рукава наизнанку. Пришлось выворачивать обратно, прежде чем натянуть её на себя. Поэтому внимательно рассмотреть новую служанку у него толком не получилось. Когда он наконец‑то справился с рубахой и огляделся, она уже скрылась за пологом, прикрывающим вход.

— Ну, точно тень! — подумал он, принимаясь за принесённый ей завтрак. — Надо будет у Мирам расспросить, кто это такая.

Посуду пришла забирать старуха. Разговаривать с ней о чём-то парню совершенно не хотелось. Поэтому он просто лежал на топчане, пялясь в потолок. До ужина ничего не происходило, и он изрядно извелся вопросами, на которые не было ответов. Типа таких: «Означает ли загадочное поведение Господина, что с ним, что‑то не так?» Или: «А знает ли Господин, что его „иглы“ не смогли проломить барьер в его голове и ушли куда-то в сторону?» Или, самое прозаическое: «А на кой ляд я вообще ему сдался?»

*****

Под вечер к Господину, который возился с какими-то бумагами, лежавшими на столе, пришёл со своим ежедневным докладом о состоянии дел в поселении Аль‑Назир. Выслушав его доклад, Господин принялся раздавать указания на то время, пока он будет отсутствовать.

Пройдясь сначала по всем слугам, остающимся в поселении, он определил для новичков круг обязанностей и отдал распоряжения по каждому рабу, которые ещё не пришли в сознание после проведённых над ними ритуалов. Дойдя до Таббаха, задумался.

Следом махнул рукой Аль‑Назиру:

— Можешь пока идти, с Таббахом чуть позже — я тебя позову.

Решение относительно этого слуги, к этому времени уже всплыло в подсознании, но оно не совсем его устраивало.

Таббах был хоть и «низшим» слугой, но крайне редким — за все его без малого триста лет жизни у него было всего лишь три таких слуги.

— По одному в сто лет, — ухмыльнулся про себя Господин, ранее никогда не размышлявший о слугах с такой позиции. Поэтому, когда в очередной партии рабов он обнаружил потенциального Таббаха, был этому очень обрадован.

Способность, которую пробуждала соответствующая печать в таком слуге, позволяла ему видеть «суть» человека в виде двух перевитых между собой спиралей с поперечными линиями и точками вокруг них. А главное, Таббах по внешнему виду и цвету этих спиралей мог безошибочно определить, какая на вкус кровь у того или иного человека и каким станет вкус «букета», если смешать кровь двух или более человек.

— Ах, какой же талантливый был последний Таббах! — Господин улыбнулся случайно получившейся у него рифме. — А какие «букеты» он составлял! Как тонко чувствовал мои желания, практически предугадывая их!

Он до сих пор помнил вкус тех «коктейлей» и то, как наслаждался каждым их глотком, долго смакуя послевкусие. Становясь опытнее, Таббах начинал выдавать рекомендации, чем лучше кормить того или иного раба, чтобы усилить вкусовые качества его крови. Господин часто брал Таббаха с собой в свои походы по невольничьим рынкам, чтобы тот подбирал для него новых рабов с уникальной по вкусовым качествам кровью.

— Ну, что было, то было, — сказал про себя Господин и тут же прошипел со злостью: — Проклятая личная злобная сука Старца Горы!

Сами костяные чешуйки, которые вылезали после использования способностей этого Таббаха, никакого прямого вреда ему нанести не могли, доставляя только некоторые неудобства. Но проблема была в том, что, полностью заполнив собой всё пространство «кривой» печати и образовав плотный слой чешуи, они начинали расти на внутренних органах, что довольно быстро приводило его к смерти.

Господин ещё во время своих экспериментов в подвале дома «у реки» случайно обнаружил рецепт зелья, которое замедляло рост чешуек у «бракованных» слуг. Зелье было не очень дорогим и несложным в изготовлении. Но при его каждодневном употреблении оно могло растянуть срок жизни такого слуги лет на пять‑шесть — при условии, что тот не станет использовать свою способность постоянно, прибегая к ней не чаще трёх‑четырёх раз в день. А если слуга вообще не использовал свою способность, то, где-то через полгода, чешуйки начинали быстро отпадать. Но если слуга снова пользовался своими способностями, то росли с удвоенной скоростью. Так что, постоянно употребляя зелье и делая перерывы, он мог растянуть свою жизнь на пятнадцать‑двадцать лет.

В любом случае отдачи от нового Таббаха быстро ждать не стоит. Пока научится полностью понимать все возможности своей способности, пока разберётся с вкусовыми ощущениями, сопоставит одно с другим — времени может пройти много. Предыдущие Таббахи начинали выдавать приемлемый результат в течение года после их «обращения». Конечно, всё зависело от их способностей: последний из них стал составлять простенькие «коктейли» уже через четыре месяца.

— Ладно, решено, лучше такой слуга, чем ни какого! — окончательно пришёл к выводу Господин. — Только надо ещё кое-что сделать. — И стал составлять для себя план действий.

Во-первых, требуется изменить некоторые установки, которые он давал всем «низшим» слугам, запретив Таббаху прибегать к своей способности без его прямого приказа.

— Ну, с этим проблем не будет, — подумал Господин, вспомнив, что ещё не зачитывал над этим слугой свод правил.

Во‑вторых, надо покопаться в своих запасах и составить список тех ингредиентов, которых не хватает для варки зелья. Взять его с собой и отдать работорговцу — пусть поищет их на лотках алхимиков.

— С этим тоже проблем возникнуть не должно: эти материалы есть практически на каждом рынке.

В‑третьих, надо найти записи предыдущего Таббаха и отдать их парню — пусть изучает, пока он не сварит требуемое для начала более-менее безопасного использования его способности зелье.

Тут Господин мысленно похвалил сам себя за то, что когда‑то завёл порядок, при котором все уникальные «низшие» и все без исключения «высшие» вели своеобразный дневник, в котором подробно расписывали результаты использования своих способностей и умений.

*****

Парень, которого теперь все называли Таббахом, только успел доесть свой ужин, как к нему снова пришёл Господин, неся в руке свёрнутую в трубочку тетрадку.

— Пересядь на табурет, — с ходу приказал он.

А когда тот пересел, отложив тетрадь на топчан, Господин положил руки на его голову. И, выпустив из своих пальцев «тёмную» силу, принялся зачитывать над ним свод правил для «низшего» слуги — с теми поправками, которые до этого он решил в них внести.

Парень, сидя на табурете, сразу почувствовал в своей голове десять тонких игл. Они стали пульсировать, сойдясь в какой-то точке выше барьера, присутствие которого он тут же ощутил, стоило только силе коснуться его мозга. И… больше ничего не происходило.

Боли не было. Он сидел, замерев, пытаясь понять, что происходит, а в груди нарастало тревожное предчувствие, почему Господин, выпустив свою силу, молча стоит за ним.

Самому Господину было невдомёк, что во время обучения Таббаха он промазал мимо нужного места в мозгу парня. Конечно, тот, находясь под воздействием наложенных на него печатей, не мог не выполнить любой прямой приказ или распоряжение Господина. А вот установки, которые должны были в дальнейшем полностью определить его поведение, наложить ограничения и зафиксировать правила, на него совершенно не действовали: парень просто их не воспринимал.

Закончив говорить, Господин приказал парню развернуться на табурете. Взяв с топчана тетрадь, он протянул её со словами:

— Читать умеешь?

— Не знаю, не пробовал, — честно ответил юноша и молча взял тетрадь, — та была старой, с потрёпанными краями, а на обложке остались хорошо различимые следы воска.

— Ничего, научим, если не умеет, — подумал Господин. — Пусть пока рисунки разглядывает. — А вслух спросил: — Что ты должен сделать с этой тетрадью?

— Изучить её! — нашёлся парень с ответом.

— А ещё? — вкрадчиво спросил Господин, слегка нахмурившись, заметив неуверенность в ответе; в его голосе просквозило подозрение.

— Что ещё, что ещё? — мысли судорожно метались в голове парня. — Что ещё? Ну не в туалет же с ней сходить? — Но через секунду он выпалил: — Бережно хранить! И никому не давать её читать!

— Почти правильно, — подумал Господин. Смутное подозрение, всплывшее в его сознании, никуда не делось: слуга на такой вопрос должен был слово в слово, с точностью до каждой буквы, произнести точную формулировку полученной им установки.

— Наверное, установки, данные Таббаху, ещё не полностью вошли в силу, — решил он, развеяв возникшие у него сомнения. — Потом проверю ещё раз!

И, отложив возникшую проблему в долгий ящик, вышел из кельи.

Глава 10

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Господин спустился на первый этаж и зашёл в «оружейную». Аль‑Назир, стоя к нему спиной, чем‑то гремел на стеллаже в углу.

— Аль‑Назир! — позвал Господин. Тот обернулся.

— По поводу Таббаха: установки я ему начитал, теперь будет как ситцевый.

Аль‑Назир от его слов расплылся в широкой улыбке — чем‑то ему этот парень нравился. Может быть, тем, что в таких непростых условиях, в отличие от многих других рабов, которых Аль‑Назир во время службы Господину изрядно навидался, он не закатывал истерик, а спокойно принимал всё, что с ним происходило.

— Проверь, — тем временем продолжал Господин давать указания, — умеет ли он читать. Если не умеет, начинай учить! Кандалы можно снять. Приставь к нему Мирам — пусть заставляет его ходить до изнеможения. А лучше выносите его во двор, пусть погреется на солнышке — быстрее придёт в норму. Я оставил ему тетрадь предыдущего Таббаха, следи, чтобы с ней, не дай боги, ничего не случилось!

— Будет исполнено, Господин, — внимательно выслушав все его указания, склонился в поклоне Аль‑Назир.

Тот быстрым шагом вернулся в свои покои, уселся за стол и откинулся в кресле.

— Теперь, вроде бы, всё готово к отъезду? Я всё сделал? — Господин перебирал в уме дела, которые должен был завершить до поездки. Но его мысли ушли, куда-то в сторону.

Пробудившаяся в нём «древняя» кровь дарила ему силу, но не отвечала на вопросы, которые периодически начинали терзать его ещё с тех времён, когда он был Омаром. То, что он не один такой на всём белом свете, Господин начал подозревать, когда, наблюдая за своими первыми «обращёнными», вспоминал многочисленные байки проезжих купцов. Те, в том числе, рассказывали, открывшим от удивления рот, жителям деревушки, в которой он тогда жил, про оживших мертвецов, вампиров‑кровососов и прочей подобной чуши.

Подтверждение своим подозрениям он неожиданно получил, когда, выучившись читать, стал жадно «глотать» всю литературу, до которой только мог дотянуться. В его распоряжении оказались не только тексты арабских авторов, но и многочисленные переводы с других языков. Чем больше он вникал в религиозные и исторические тексты, тем больше в его сознании крепла убеждённость: рассказы о мифической Атлантиде — не что иное, как рассказы о месте обитания его племени.

Из прочитанных им текстов выходило, что двенадцать богов других племён, объединившись, низвергли бога его народа. А затем, уничтожив всех его соплеменников, стёрли с лица земли само место их обитания, утопив его в океане и попутно устроив всемирный потоп.

Чего так испугались двенадцать богов, Господин понимал вполне отчётливо. Если остальные его соплеменники обладали силой, хоть немного схожей с той, что пробудилась в нём, то его народу не составляло никакой сложности поработить все остальные племена, живущие на земле, превратив их всех в своих слуг или рабов. Да, им пришлось бы сильно постараться для того, чтобы проделать это, но ничего невозможного Господин тут не видел.

Он тогда задумался: что значит «низвергли»? Убили? Изгнали? Заточили где‑то? Если только изгнали или заточили, то, может, есть надежда, что его бог когда-нибудь сможет вернуться? И… отомстить?

Но пришёл Господин тогда к совсем другому выводу: остальные боги сильно опоздали со своей расправой над его богом — «истинная» кровь уже пошла, гулять по свету, смешиваясь с кровью остальных племён и народов, проявляясь в совершенно неожиданных местах и людях, таких, как он. Делая их… избранными?

Прочитав множественные жизнеописания христианских святых и деяния пророка Мухаммеда, в голову Господина закралась одна крамольная мысль. За одну только её, поделись он ей с кем-нибудь ещё, можно было угодить на крест или на кол: все те явные боги, которым люди отвешивают многочисленные поклоны в различных храмах, — всего лишь ширма, за которой скрываются истинные хозяева этого мира. Они в явном виде проявили себя в полной мере всего лишь один раз — низвергнув его бога и утопив его народ.

«Ни одна сила в этом мире не остаётся без хозяина», — рефреном звенели в голове слова старого вояки, когда Господин размышлял на подобные темы.

*****

Очнувшись от своих дум, Господин помотал головой, сходил на кухню, сам напился, набрал воды в небольшой кувшин и, прихватив пустую кружку, вернулся обратно за свой стол. Все текущие дела были уже переделаны, поэтому он погрузился в планирование своих действий на ближайшее время.

Он отчаянно нуждался в человеческом материале для проведения ритуалов. Тех «обращённых», которые уже жили в поселении, для его целей было откровенно мало — просто мизерное количество. Особенно не хватало «высших» слуг. Их отличие состояло в том, что они самостоятельно, в пределах заданных им самим установок, могли не только командовать «низшими» и «базовыми» слугами, но и обучать их в рамках своей специализации, дарованной наложенной печатью.

Господин, наученный горьким опытом, опасался приобретать в одном месте сразу большую партию невольников. Поэтому покупал их мелкими группками у никак не связанных между собой торговцев живым товаром. В этот раз он решился на опасный шаг — купить вторую партию у того же торговца, надеясь, что приобретённого человеческого материала хватит для формирования отряда воинов под управлением Аль‑Коида хотя бы в минимальном составе.

Так-то, он мог управлять отрядом до сотни «базовых» воинов, но что есть, то есть. Тогда Господин сможет, совсем уж не оголяя охрану поселения, отправить их на север, где в степи разгоралась очередная заварушка. Значит, у победителей скопится изрядное количество пленников, и их можно будет выкупить напрямую, не привлекая внимания к своей персоне. Или, вообще, на усмотрение Аль‑Коида, в той неразберихе можно будет попытаться самим раздобыть живой товар. В том, что его военачальник самостоятельно справится с поставленной задачей, Господин нисколько не сомневался. Тот хоть и был «обращён» сравнительно недавно — уже здесь, в поселении, — но отлично, без каких‑либо нареканий, несколько раз проявил себя в сложных ситуациях.

А сам Господин тем временем занялся бы обучением своего второго командира над воинами — того буйного раба, который доставил Аль‑Назиру столько неприятных минут. Также требовалось значительно расширить поселение для приёма новых невольников. Он также подумывал организовать небольшой форпост на входе в долину, за которой находилась пещера, в которой он сейчас обитал. Короче, дел было по горло — только успевай поворачиваться. Но где бы только взять столько рабочих рук?

Мыслями Господин снова вернулся в то время, когда был ещё Омаром. Тогда, в Халебе, став одним из некоронованных королей ночного города, он в основном продолжал заниматься экспериментами с «обращёнными» и изучением всех аспектов своего тёмного искусства, мало обращая внимания на то, что происходит в городе. Спроси его самого в то время, чего он тут сидит и ждёт, сам Омар, вряд ли смог бы внятно ответить на такой вопрос.

Набрав достаточное количество «базовых» воинов, он сменил свою тактику «обращения» новых слуг, сделав ставку на их качество, а не количество. Часто отправлялся в длительные поездки по невольничьим рынкам, разыскивая живой материал, из которого можно было получить уникальных слуг, чья кровь могла бы увеличить его коллекцию печатей. Так у него появились первые «высшие» слуги, и он переложил управление разросшейся к тому времени бандой на их плечи.

За более чем сотню лет, которые он прожил в Халебе, произошёл всего лишь один серьёзный случай, который стоил ему немалых нервов. Не считать же за таковые разборки с другими городскими бандами, которые особенно в начале пробовали его на зуб. Все эти попытки пресекались им быстро и жёстко, и «соседи» скоро поняли, что связываться с ним себе дороже. Но всё равно периодически появлялись новые лидеры и, собрав вокруг себя всякий сброд, пытались отхватить свой кусок ночного Халеба. Поэтому совсем уж расслабиться и размякнуть у Омара вряд ли бы вышло.

Тогда, получив от постоянного и, вроде бы до этого надёжного информатора сведения о том, что один богатый торговец, покинув город вместе с охраной, оставил в своём доме практически без присмотра значительное количество золота и серебра. Омар, не проверив полученных сведений, отправил на экспроприацию непосильно нажитого купцом добра одного из «высших» слуг, в сопровождении трёх простых воинов.

Те под утро перелезли через забор, перетащили за собой длинную, заранее приготовленную лестницу и, приставив её к стене дома, полезли на второй этаж — прямо в окно спальни. А там, к своему удивлению, «высший» слуга обнаружил хозяина дома в своей постели вместе с какой-то девицей. Имея чёткий приказ Омара ни в коем случае не шуметь и тем более никого не убивать, «высший» отдал приказ уходить.

На лестнице вышла заминка: один из грабителей не успел подняться и, не расслышав нового приказа, упорно продолжал карабкаться вверх. В результате два воина кубарем полетели вниз, наделав изрядно шума. Более того, сам «высший», вылезая обратно в окно, ногой зацепил стоящий на подоконнике большой глиняный горшок с каким-то цветком — тот с грохотом разбился о землю.

Проснувшийся от этого шума торговец принялся истошно кричать, призывая охрану. К нему тут же, издавая высокий визг, присоединилась девица.

Спрыгнув на землю, «высший» схватил один конец лестницы, обратился к одному из воинов и приказал:

— Помогай! — указав на другой конец лестницы, он крикнул: — За мной! — и помчался к забору.

Только перемахнув через него, он обнаружил, что один из воинов очень неудачно упал и переломал себе обе ноги. «Регенерация регенерацией, но на сломанных костях далеко не убежишь», — подумал «высший». Выглянув из-за забора, он увидел, что его воина уже вяжет подбежавшая охрана. Ничего предпринимать не стал: имея чёткий приказ «не шуметь и в случае возникновения осложнений просто уходить», отвёл быстрым шагом своих подчинённых обратно на «базу», а сам отправился в дом «на реке» с докладом.

Повязав грабителя, охрана торговца сильно его избила, а утром передала в руки стражи, которая оттащила того в местную тюрьму. Тюремные дознаватели и палачи были сильно удивлены не только тем, что попавший в их руки грабитель стойко, не издавая ни единого звука, переносит допрос с применением усиленных методов, но и тем, как на нём, сразу покрываясь буро‑зелёной слизью, быстро заживают раны.

Начальник тюрьмы, вызванный ими, немного понаблюдал за проводившимся допросом и, решив, что происходит, что‑то из ряда вон выходящее, отправился с докладом во дворец эмира.

Эмир быстро принял своего главного тюремщика, зная, что тот по пустякам беспокоить не станет, и с большим удивлением внимательно разглядывал его, слушая доклад. Поразившись тому, что обычно деловитый и собранный служака стоит перед ним, мнётся, краснеет и несёт какую-то полную чушь о восставшем из мёртвых, которого приволокла с утра в тюрьму городская стража. Эмир, сочтя происходящее как минимум забавным, пообещал вскорости прибыть в тюрьму, чтобы своими глазами посмотреть на то чудо, про которое так косноязычно, постоянно запинаясь, рассказал ему главный тюремщик.

Приехал эмир в тюрьму часа через два в сопровождении десятка конных воинов. Его сразу провели в камеру, где до сих пор продолжался допрос задержанного. С порога он вытаращил глаза и застыл в неподвижности, рассматривая представшую перед ним картину.

На дыбе висел полностью голый молодой мужчина с хорошо развитой мускулатурой, весь покрытый буро‑зелёной жижей, которая пузырилась на полученных им ранах — и они заживали прямо на глазах. Палач, обратив внимание на появление в камере эмира, молча перетянул кнутом висевшего парня ещё раз — поперёк груди и живота. Ярко‑красный рубец тут же покрылся слизью, потерял свой цвет и стал затягиваться.

— Он что-нибудь сказал? — с трудом выдавил из себя эмир.

— Нет, — ответил ему старший дознаватель. — Даже ни разу не закричал.

— Может, языка нет?

— Мы проверяли, язык на месте. Был бы немой, всё равно издавал бы хоть какие‑то звуки. А тут — вообще ничего.

— Что сам думаешь?

Дознаватель был опытным и много чего навидался, поэтому не терял голову от происходящего и подробно стал объяснять эмиру:

— Его принесли к нам с перебитыми ногами — посмотри сам, эмир хазретлери, они уже начали срастаться. Но видно, этот разбойник после каждого следующего применённого к нему метода устрашения становится слабее. Видимо, та слизь, которая покрывает его раны, так же быстро вытягивает из него силы. Если продолжим, он скоро подохнет. Но мы, скорее всего, всё равно от него ничего не добьёмся.

Эмир, получив разъяснения от дознавателя, которым у него не было никаких причин не верить, подумал немного и спросил:

— Он хотя бы воду пьёт?

— Пьёт, — и, предвосхищая следующий вопрос, добавил: — Кормить не пробовали.

— Понятно, — протянул эмир и, обращаясь к стоявшему рядом с ним начальнику тюрьмы, отдал распоряжения: — Тогда оставьте его пока в покое, но наденьте ошейник, посадите на цепь и закуйте в кандалы. Накормите, если станет есть. И попробуйте отмыть. — Затем он обратился к палачу: — Окати его водой.

Тот, подхватив стоявшее тут же деревянное ведро, вылил его полностью на голову допрашиваемого. Грязные потоки стали стекать с его тела на пол, но на месте смытой слизи тут же появлялась новая.

— Не поможет, — покачал головой старший дознаватель.

Эмир, покосившись на него, завершил разговор:

— Выполняйте! Завтра передам свои распоряжения.

По дороге обратно во дворец к эмиру пришла неожиданная мысль: «А было бы хорошо обзавестись таким, не убиваемым рабом! С кем бы посоветоваться?»

*****

Ориентировочно середина XI века, г. Халеб (совр. Алеппо, северная Сирия).

Омар быстро получил новости о том, что его слугу не только притащили в тюрьму, но и сразу начали вести его допрос, стараясь как можно быстрее расколоть, чтобы по горячим следам выйти на других членов банды. Он был уверен, что ничего дознаватели от слуги не добьются. А вот то, что в тюрьму ближе к обеду приезжал сам эмир и долго пробыл в камере с задержанным, заставило Омара крепко задуматься.

Единственная ниточка к нему тянулась от информатора, который дал наводку на дом торговца. Значит, надо его убрать как можно скорее, но желательно подвести его смерть под несчастный случай, потому что, как он знал, у этого информатора большое количество скандальной родни, и они обязательно поднимут шум в случае его пропажи.

— Надо подумать, — решил Омар. — И ещё надо подробно перед смертью расспросить его, не говорил ли он кому‑то ещё о том, что слил эту информацию лично Омару. И ведь придётся думать об этом самому — на «высшего» такое не переложишь.

Может, утопить его, предварительно влив в него много вина? А что, это идея. Все вокруг знали, что он был любителем «заложить за воротник»: шёл пьяный и упал с моста. Да, поставить на том же мосту пару «низших» служанок, чтобы они с ходу подняли крик. Тогда труп найдут быстро, закопают и забудут.

— А может, взять тюрьму штурмом? — мелькнула мысль. — Нет, не пойдёт.

Омар был абсолютно уверен, что сил, которыми он располагает, вполне достаточно, чтобы провернуть такое. Но будет много шума, будут потери с его стороны, и в результате ему, скорее всего, придётся бежать из этого города. А этого совсем бы не хотелось. Поэтому лучшее в этой ситуации — подождать дальнейшего развития событий.

Приняв решение, Омар вызвал «высшего» и подробно объяснил тому, что от него требуется, а затем, приказав взять с собой ещё одного простого воина, отпустил. «Высший» запряг в телегу лошадь, побросал в неё мешок и верёвки, позвал с собой воина — и уехал.

Прошло всё гладко. Информатор, который подвизался служкой на одном из рынков, когда его нашёл «высший», был уже мертвецки пьян и спал в закутке на складе, в который днём никто не заходил. «Высший», недолго думая, сгрёб того в охапку, закинул в телегу, накрыл мешковиной — и скоро уже въезжал в ворота дома «на реке».

Служка, придя в себя в подвале от влитого ему насильно в глотку зелья, проясняющего разум, и увидев помещение, полное, как ему показалось, пыточных инструментов, сразу понял, кто перед ним. Затрясся, упал на колени и стал ползти к Омару, громко тараторя и глотая окончания слов:

— Я не виноват! Он отменил поездку в последний момент! Я ничего не знал! … Не убивайте! Я отработаю…

Оттолкнув информатора от себя ногой и прерывая поток слов, Омар спросил:

— Ты рассказал кому-нибудь, кому именно ты сообщил о предполагаемом отъезде того торговца?

— Нет, я же не самоубийца, — и снова тихонечко завыл на одной ноте, со слезами в голосе: — Прошу‑у‑у‑у, не у‑у‑убивайте‑е‑е‑е…

Омар задал ещё несколько вопросов, но ничего больше от служки не добился: тот, продолжая причитать, твердил одно и то же. Ему всё это быстро надоело. Он махнул рукой «высшему», указывая на, похоже, уже потерявшего всякую связь с реальностью плюгавого мужичка:

— Забирай, — и добавил: — Делай всё, как говорили.

«Высший» схватил служку за шиворот и потащил к лестнице на первый этаж. Тот обмочился, сильно засучил ногами, быстро-быстро задышал и, схватившись за сердце, забился в судорогах. «Высший» от неожиданности его выпустил. Тот скрючился на полу и окончательно затих.

— Чего это с ним? — спросил «высший».

— Похоже, умер, — ответил Омар. Склонившись к лежащему на полу, приложил два пальца к жилке на его шее. — Точно умер, — и добавил, обращаясь к «высшему»: — Обратно отвезти его успеешь?

Тот пожал плечами:

— Не уверен. Скорее всего, уличные торговцы уже стали заносить на склад на ночь свой товар.

— Но в любом случае забирай его отсюда, вези к складу. Подбросить не получится — пристрой рядом в какой‑нибудь канаве. Да ещё у нас где‑то была тачка с рынка — захвати её с собой, может пригодиться.

— Будет сделано, Господин, — ответил «высший» и, поклонившись, снова схватил мужичка за шиворот, вытащил его из подвала.

*****

Эмир Халеба, поговорив с парочкой своих советников, которым полностью доверял, так и не пришёл к какому‑то решению. Советники скорее заняли нейтральную позицию, соглашаясь с ним, что да, такой раб был бы очень полезен, но вот последствия сильно непредсказуемы. С другой стороны, если этого раба всё-таки удастся «приручить», то эмир получит такой инструмент для своих тёмных делишек, которого ни у кого нет — очень полезный инструмент.

Решив, что с утра ещё раз посмотрит на заключённого, попробует с ним «мягко» поговорить, а уже потом ещё раз подумает, что с ним делать, эмир приказал секретарю вызвать к нему с утра главного тюремщика и отправился отдыхать.

Но всем его планам не суждено было сбыться. С утра пораньше к нему заявилась делегация священнослужителей, тут же насевших на эмира и пытавшихся выяснить, чем таким богопротивным занимаются в городской тюрьме его слуги.

— И до этих слухи уже дошли, — с тихой грустью думал эмир, разглядывая стоявших перед ним с суровыми лицами мужчин в чапанах и чалмах. Да, конечно, в городе он был высшей властью, и никто не смел ему перечить, но связываться с этой фанатичной публикой для любого правителя себе дороже. Будучи правоверным, эмир не всегда строго придерживался многочисленных заповедей и на этой почве имел несколько конфликтов с духовенством, поэтому и так был с ними «на ножах».

— А вот отдавать им в руки того странного задержанного тоже нельзя: неизвестно, к каким выводам те придут. Ещё чего доброго, обвинят его самого во всём — с них станется, — продолжал размышлять эмир, хорошо знакомый с вывертами логики священников.

Заверив пришедших, что это только слухи, которые распускают его недоброжелатели, и как мог, успокоив, он отправил их восвояси. И как только они ушли, вызвал к себе начальника тюрьмы.

Сначала поинтересовался у того, не произошло ли с тем заключённым чего‑то нового, и, получив ответ, что новостей никаких нет — грабитель отказался принимать пищу и по-прежнему сидит в камере молча, — приказал:

— Заключённого расчленить, а потом сжечь, — и тут, вспомнив, как старая нянька рассказывала ему в детстве, что проточная вода всегда ограждает от всякой нечисти, добавил: — Прах развеять по Куэйке. Шевелитесь: вполне возможно, к вам скоро заявится толпа святош. И прикажи своим держать язык за зубами. Выполняй!

Начальник тюрьмы и сам понимал, что в такой ситуации медлить и тем более болтать о произошедшем себе дороже, — опрометью кинулся из кабинета эмира выполнять его распоряжения.

Священнослужители, как и предположил эмир ранее, вскоре пришли в тюрьму. Облазив там все закоулки, засунули свои носы в каждый угол, но ничего крамольного не обнаружили. А по городу пошли гулять слухи о живом мертвеце, который, как говорили одни, сбежал из тюрьмы, перебив всю охрану. Нет, не так, спорили с ними другие: это наш досточтимый эмир лично поймал на улицах города ожившего мертвеца и доблестно его сразил! Третьи же, самые смелые, говорили, что сам эмир — не человек вовсе, а древний демон, принявший облик правителя.

Послушав несколько вариантов произошедших событий от разных людей, которые не имели ничего общего с действительностью, Омар полностью успокоился, махнув рукой: «Одной байкой больше, одной меньше — какая, впрочем, разница?»

Но он кардинально пересмотрел те правила и установки, которые закладывал в головы своих слуг после «обращения». Возведя во главу угла принцип «уходят все», то есть в случае гибели или серьёзных ран, полученных одним из слуг, остальные в первую очередь должны были предпринять все возможные меры для того, чтобы забрать его с собой, не оставляя ни в коем случае в руках противников. Он даже разрешил в этом случае убийства любых оппонентов.

Это был очень серьёзный шаг. Дело в том, что командиры стражников, давно уже сами кормившиеся от «хлебов» некоронованных королей ночного Халеба, относились к кражам и грабежам как к чему-то совершенно прозаическому. «Ну, ограбили какого-то торговца, и что из этого? Ведь не убили же! Сам же торгаш и виноват в случившемся — нечего подставляться». Тем более что, скорее всего, он поплачет, побивается по потерянному имуществу, но потом быстро отобьёт утерянное.

А вот к убийствам сколь-нибудь значимого члена общества относились резко негативно, особенно сатанели, когда начинали убивать их подчинённых. Во всех таких случаях быстро становилось известно эмиру Халеба, и тот принимался выносить мозг, руководству стражи, требуя от них быстрого проведения поисковых мероприятий, чем изрядно их напрягал. А излишне напрягаться они совершенно не желали.

Глава 11

Ориентировочно начало XII века, г. Эль-Мусиль (совр. Мосул, северный Ирак).

Когда умер Мелик-шах I, великий султан Сельджукской империи и малик Машрика и Магриба, его три сына и племянник — Махмуд, Баркиярук, Мухаммад и Мелик-шах — сцепились друг с другом в борьбе за власть, развязав беспощадную гражданскую войну. В результате, которой центральная власть сильно пошатнулась, и от Сельджукского султаната стали отделяться входившие в его состав окраинные вилайеты, объявляя о своей независимости.

Омар понял: пришла его пора действовать. Не то чтобы он стремился к тому, чтобы самому стать верховным правителем. Во-первых, как и сказал ему когда-то старый алхимик, для этого он «рылом не вышел». Во-вторых, ему самому претила любая публичность — он всегда любил находиться в тени. А вот посадить на трон своего ставленника, а ещё лучше — преданного слугу, и, стоя за троном, дёргать за ниточки, на самом деле являясь в государстве истинной властью, — эта перспектива его сильно манила.

Такие мысли не только вызывали восторг в его душе, но и «древняя» сила охотно на них отзывалась, одаривая его волнами тепла.

Он лет десять назад выкупил закладные расписки на большое поместье восточнее города Эль-Мусиль, широко известного своими полями ячменя и пшеницы. Предъявив эти расписки к оплате владельцу поместья и после того, как тот так и не смог их оплатить, переписал поместье на себя у стряпчего в местном управлении вилайета.

Решив действовать, Омар, свернув всю свою деятельность в Халебе, стал перебираться в это поместье — поближе к месту основных событий. Тем более что в самом городе дальше оставаться становилось небезопасно. Эмир Халеба вот-вот должен был объявить о своём выходе из Сельджукского султаната, а это означало, что окопавшиеся на побережье крестоносцы вместе со своими союзниками возьмутся за Халеб всерьёз. А вот в том, что город способен выдержать длительную осаду, Омар сильно сомневался.

Под видом торгового каравана ему легко удалось вывезти из Халеба всю свою казну, а слуги выходили из города мелкими группами через разные ворота. В доме «на реке» остался только один «низший» слуга и пара новых рабынь, которые должны были поддерживать дом в порядке и создавать впечатление, что в нём всё идёт по-прежнему. «Низший» получил приказ говорить всем, кто будет интересоваться, что хозяин со слугами сейчас в отъезде и когда вернётся, он не знает.

Обосновавшись на новом месте, Омар первым делом стал подыскивать место под следующую «базу» — рядом с городом Исфахан, последней столицей умершего султана Мелик-шаха I. Наличие такой базы позволило бы ему не только полностью держать руку на пульсе идущей гражданской войны, но и в случае чего вмешаться в её ход.

Омар принялся наращивать количество слуг, превращая свою банду в регулярное войско. Для этого сначала просто скупал рабов, а затем стал посылать по округе небольшие отряды, которые не только захватывали в плен, убегающих от войны беженцев, но и нападали на караваны зазевавшихся торговцев, не озаботившихся наймом сильной охраны. Пополняя тем самым не только армию его «обращённых», но и казну.

Он в то время сильно выматывался, проводя в день по пять-шесть ритуалов. Но резонно полагал, что его усилия в скором времени окупятся.

В этом поместье он не только стал Господином, перенеся своё сознание с помощью сложного, запутанного и очень затратного по ресурсам ритуала в сына местного мелкого дворянчика, попавшегося ему по воле случая. Тот, на свою беду, путешествовал вместе с разграбленным его слугами караваном и был вместе с другими пленниками приведён в поместье.

Среди тех же, кто был захвачен в этом караване, оказались ещё двое, которые после обращения не только стали «высшими». Но и в будущем вместе с ним пройдут весь тот сложный путь, который приведёт его в пещеру на краю долины — Аль-Назира, ставшего его правой рукой и старуху. Старуха была … старухой ещё до своего «обращения». Господин вначале, когда сортировал приведённых пленных, вообще прошёл мимо неё. Но по какому-то наитию вернулся обратно и, ощутив вкус её крови, понял, что только что чуть было не прошёл мимо настоящей жемчужины.

Немного позже, получив в своё распоряжение достаточное количество «высших», Омар стал отправлять их в качестве эмиссаров для ведения разведки по сопредельным территориям.

Одному из них удалось наладить плотный контакт с сановниками Хорезмшаха, который, так же как и эмир Халеба, объявил о своей независимости. Хорошие позиции были также среди каракитаев, которые наседали на восточные вилайеты Сельджукского султаната, спасаясь в свою очередь от давления правителей Китая, и в среде кочевников-огузов, чьи кочевья были разбросаны по огромной степи севернее границ султаната. Не говоря уже о самой бывшей столице султаната — городе Исфахан.

Единственное, с кем не удалось наладить никаких контактов, так это с «исмаилитами», которые без каких-либо разговоров сразу убивали его посланцев, стоило только тем появиться на контролируемой ими территории. В голову Господина закралось подозрение, что фидаины Старца Горы каким-то образом могут определить истинную суть его слуг.

Особенно после того, как они точечно выбили всех сопровождающих его эмиссара, которые, ничем себя не выдавая, двигались в составе большого каравана, направлявшегося в непризнанную столицу ассасинов-низаритов— горную крепость Аламут. Сам эмиссар тогда смог уйти и рассказать о происшествии своему Господину. Тот, загруженный сонмом других проблем, решил разобраться с этими странностями позже — о чём впоследствии сильно пожалел.

Ещё одной задачей, поставленной им перед своими эмиссарами, была добыча крови высших сановников султаната, членов правящей семьи и даже их дальних родственников. Омар искал того, кого сможет «обратить» и после привести к власти. Причём не абы кто годился: это должен был быть человек, в чьих жилах течёт значительное количество «истинной» крови, чтобы он смог стать «высшим».

Слуга какого-нибудь вельможи сначала сильно удивлялся просьбе незнакомца, который подходил к нему, когда возле него никого не оказывалось рядом, и просил раздобыть каплю крови его хозяина. Но, услышав сумму, которую ему был готов заплатить незнакомец, обычно соглашался. Совершенно недоумевая, зачем тому сдалась капля крови его хозяина, он не находил причин для отказа, считая, что какая-то капля не может навредить его господам.

Тем временем в войне за престол появился возможный победитель — один из младших сыновей Малик-шаха I от наложницы-рабыни: Муизз уд-Дин Абуль-Харис Ахмад Санджар ибн Малик-шах I, или в просторечии — Ахмад Санджар.

Он считался то ли седьмым, то ли восьмым претендентом на престол из-за низкого положения его матери. Но Санджар был хитёр и, хотя активно участвовал в междоусобице своих старших сводных братьев, умело и всегда вовремя, если того требовали обстоятельства, менял сторону и оказывался среди победителей. Сначала он стал султаном Хорасанского султаната, а затем, после смерти своего сводного брата, султана Мухаммеда I, унаследовал от него территории Сельджукской империи.

*****

Ориентировочно начало - середина XIIвека, г. Исфахан (совр. Иран)

Интерес Господина к Ахмаду Санджару был вызван несколькими причинами. К этому времени он обзавёлся новой базой к северу от Исфахана и перебрался туда вместе со всем своим воинством и слугами.

И хотя новый султан сделал своей столицей сначала Нишапур, а затем Мерв, переезжать ближе к месту возможных дальнейших событий Господин не стал: слишком уж было неспокойно в тех краях. Тем более что у Ахмада Санджара были только дочери, и не было наследников мужского пола. А это означало новый виток борьбы за власть после его смерти.

Более того, он с ходу показал себя неважным полководцем: на памяти Господина он не выиграл ни одной битвы. Одно дело — находиться за спиной своих сводных братьев, а другое — самому вести войска в бой.

А самое важное, что уже здесь, под Исфаханом, он обрёл самый крупный бриллиант в своей коллекции — Гияса ад-Дина Масуда, племянника Ахмада Санджара.

Когда гонец от одного из его эмиссаров привёз платок со следами крови очередного отпрыска правящей династии, Господин уже ни на что не рассчитывал. Перепробовав к этому времени, наверное, десятка три её представителей, он испытывал большой скепсис по поводу этого образца. Нет, конечно, «истинная» кровь в жилах этой династии присутствовала, но плескалась где-тона донышке и для его целей совсем не годилась.

Он уже размышлял над тем, кого можно было бы ещё выдвинуть на роль будущего султана. Но не пропадать же добру, за которое было оплачено полновесным золотом! И Господин нехотя лизнул кровь на платке — и тут же испытал шок.

Такого он ещё не пробовал! Это был взрыв — взрыв чувств и эмоций. Господин получил печать совершенно нового типа слуги — слуги, способного управлять «высшими». Сила бурей вырвалась из его груди и растеклась по остальному телу, даря покой и негу. Он чуть не упал со стула, на котором сидел. «Претендент» — всплыло в сознании название этого вида слуг.

— Претендент, так претендент, — подумал он тогда. — Тем более это название как нельзя лучше подходит для его целей.

И взялся планировать похищение Гияса ад-Дина Масуда так, чтобы его никто не хватился на необходимое для его «обращения» и последующего восстановления время. Обложив того своими эмиссарами, Господин быстро выяснил, что Гияс был большим любителем охоты и уезжал из своего дома на продолжительное время, гоняя по степи разную живность. Вначале одного из таких выездов его аккуратно, вместе с сопровождающими, запеленали и привезли на базу под Исфаханом.

«Работая» над ним, Господин испытывал невероятный душевный подъём: ещё бы, его планы, наконец-то получили дальнейшее развитие! А после того как новоявленный претендент пришёл в себя, выяснилось одно перспективное для этих планов обстоятельство: он, в отличие от остальных «обращённых», совершенно не потерял память, хотя печать забвения красовалась на его груди наряду с прочими.

Поэтому с легализацией претендента вообще не возникло никаких проблем: он просто съездил домой, собрал свои вещи и вернулся назад, решив попутно ещё одну проблему, связанную с легитимностью воинства «обращённых».

Господин до этого опасался слишком увеличивать количество воинов. Ему по статусу — вернее, по статусу того дворянчика, чьё тело было занято его сознанием, — было положено не больше пяти сотен бойцов. Большее количество вызвало бы ненужные подозрения и всевозможные слухи. А чего могла придумать людская молва, ему было хорошо известно — просто туши свет!

Теперь, когда проблема с пределом войска была полностью снята, Господин взялся с прежним упорством «штамповать» новых воинов. Структура его воинства начала принимать законченный вид: претендент — главнокомандующий. «Высшие» — сотники, «низшие» — десятники, а в основе — «базовые» воины.

Поучаствовав в нескольких мелких стычках, Господин пришёл к выводу, что один его боец стоит трёх, а то и четырёх хорошо обученных обычных воинов. Поэтому для его целей хватило бы около двух тысяч «обращённых» — для него это была, конечно, крайне трудозатратная но, по сути, совсем не сложная задача.

Ахмад Санджар тем временем всё больше проявлял свою бездарность как полководец. Сцепившись с каракитаями, вдрызг проиграл им битву, уйдя с поля боя всего лишь с пятнадцатью всадниками. А затем долго собирал новые силы, а собрав, пошёл в поход на огузов — и, проиграв битву, попал к ним в плен.

Узнав об этом, Господин пришёл к выводу: пришла пора выдвигать к Мерву. Совершенно резонно рассудив, что Ахмад Санджар или умрёт в плену, или, когда верный ему визирь, сидящий в Мерве, соберёт выкуп, султан рано или поздно вернётся в свою столицу.

Подолгу задерживаясь на одном месте, пополняя своё воинство, он от имени и с помощью Претендента вёл обширную переписку с эмирами — не только вилайетов, ещё находящихся в составе султаната, но и с теми, кто уже отделился. Читая их ответные послания, он приходил к выводу, что такая бездарная утрата войск Ахмадом Санджаром их всех уже изрядно достала.

Это же мало — просто набрать бойцов: требуется их экипировать, одеть, обуть, обучить, кормить и ещё много чего другого. А за чей счёт это делать? По письмам эмиров выходило, что их больше заботила потеря денег, а не воинов.

Гияс ад-Дин Масуд раздавал эмирам щедрые обещания, стараясь привлечь их на свою сторону. И в какой-то момент выяснилось, что из тридцати вилайетов, входивших в империю Сельджуков, немного больше десятка готовы признать султаном Претендента в случае его победы.

Раздаваемые обещания совершенно не заботили Господина: он твёрдо решил, что, когда его Претендент придёт к власти, он заменит действующих эмиров на своих слуг.

— Десяток, безусловно, маловато, но надо же с чего-то начинать, — размышлял тогда Господин.

*****

Ориентировочно середина XII века, г. Мерв (старый Мерв, совр. Туркменистан)

Ахмад Санджар, всё-таки вернувшийся из плена, который сильно подорвал его здоровье, скончался по приезде в Мерв от «постыдной кишечной болезни», то бишь от дизентерии, когда армия Господина уже стояла, где-то в двух сотнях километров от города.

Ожидая подхода нескольких вождей огузов с их воинами, которые были сильно обижены на верхушку степи, по их мнению, несправедливо разделившую между племенами полученный за султана Сельджуков выкуп, Господин готовился к решающему удару.

В самом городе визирю за время отсутствия султана удалось собрать не больше восьми тысяч воинов, из которых две трети были новобранцами. Против них Господин мог выставить: полторы тысячи своих «обращённых», три с половиной тысячи наёмников и небольшие отряды, присланные эмирами недовольных вилайетов, а также под две тысячи кочевников-огузов. На подходе были ещё около восьми сотен, но Господин решил их не дожидаться: по его мнению, сил и так хватало.

На военном совете было решено поставить его «обращённых» под управлением «высших» и самого Претендента на левый фланг, чтобы они быстро смяли противоположный фланг противника и обрушились с тыла на центральную часть войска визиря.

Такая диспозиция была выбрана в связи с тем, что, получив ультиматум о сдаче, визирь ничего на него не ответил и стал выводить свои войска из города. Во-первых, он просто посчитал, что против него станет биться какой-то сброд, решивший половить рыбку в мутной воде. И отчасти он был прав в своих предположениях, потому что по просторам бывшего Сельджукского султаната действительно в поисках удачи шныряли туда-сюда отряды численностью до полутора тысяч человек, состоявшие из кого попало.

Во-вторых, десяток лет назад, пользуясь отсутствием отправившегося в поход на каракитаев султана Ахмада Санджара, на Мерв неожиданно напал Хорезмшах. Его войско частично разрушило городские стены и разграбило город, но быстро ушло, опасаясь, что Ахмад Санджар развернётся и перехватит их на обратном пути. Стены до сих пор были в плачевном состоянии и толком никого защитить не могли, а вот горожане в случае штурма могли пострадать очень сильно.

Господин занял позицию на невысоком холме вместе со своими небоевыми слугами, обозами и всеми теми, кто обычно обслуживает любое войско. Кузнецы, возничие, шорники, повара, их помощники, маркитанты и прочий люд сбились в одну толпу и тоже наблюдали за ходом сражения. Претендент командовал левым флангом, стоя в окружении нескольких «высших».

Господин не знал, сколько неприятных минут испытал визирь, смотря, как войско противника строится для боя. Может, у него и мелькали какие-то мысли об отступлении, но отступать ему было уже поздно.

Бой начался как по нотам: его «обращённые» слитным ударом опрокинули фланг противника и уже готовы были ударить в тыл центрального полка, а сам Господин уже видел себя въезжающим в ворота Мерва. Но тут на поле боя произошли совершенно неожиданные для Господина изменения.

В тыл его войска, сметя обоз и разогнав толпу зевак, ударили шесть сотен конных фидаинов во главе с самой «личной злобной сукой Старца Гор». Никогда! Никогда! Никогда до этого ассасины не вступали в прямой бой сколько-нибудь крупными силами! Никто и никогда не видел даже отряда в сотню бойцов! Их оружием всегда были кинжал, яд, удавка и стрела из засады; в редких случаях они дрались группами по десятку фидаинов. А тут сразу шесть сотен! Да такого просто не могло быть!

Около сотни ассасинов остались в лагере резать всех, до кого могли дотянуться, а оставшиеся, как краем глаза видел Господин, ударили в тыл его «обращённым». Претендент и окружавшие его «высшие» были уничтожены за пару минут. А оставшиеся без управления воины сначала просто впали в ступор, а потом стали разбредаться по полю кто куда.

Видя, что никто не оказывает им никакого сопротивления, разгромленные до этого войска визиря, — перегруппировались. От центра к ним на помощь подошёл резерв, и они принялись просто резать как баранов его воинов, на которых он потратил столько времени и усилий!

Господин мог бы перехватить управление войском и выправить ситуацию, но он был очень занят: он отбивался от атаковавшей его лично злобной суки. Никогда до этого Господин не встречал такого противника. Проводя бесчисленные спарринги со своими «высшими» и перед этим отдав им приказ сражаться в полную силу, он всегда выходил победителем. Да, они все были сильнее его, но ни один из них не мог состязаться с ним в скорости, за счёт которой он и одерживал свои победы.

А тут перед его глазами мелькали, с какой-то невообразимой скоростью два совсем необычных на вид изогнутых кинжала. Лезвия, которых с одной стороны были полностью заточены, а с другой — только наполовину и переходили к рукояти в толстый обух, завершались небольшой круглой гардой и темляком из конского волоса.

Сама девушка была на полголовы ниже его роста и закутана с головы до ног в обычную одежду ассасинов, но лицо скрывала плотная вуаль, не давая его разглядеть. Она, перетекая из стойки в стойку и меняя, хват кинжалов, крутилась возле Господина, нанося один порез за другим.

Вот оба кинжала взяты прямым хватом, а сама стойка высокая — удары направлены в голову и шею. Вот хват правого кинжала изменён на обратный, — удары наносятся в область его живота и груди. Вот оба кинжала обратным хватом, стойка низкая — удары идут в область ног. Левый кинжал снова прямой — удары вернулись в область живота. И так по кругу.

Господин получил уже больше двух десятков порезов, но они сразу начинали на нём затягиваться и какого-либо особого неудобства не доставляли. Сам он отбивался слегка искривлённой саблей, еле сдерживая напор ассасина, вообще не помышляя об ответной атаке.

Уже намного позже Господин, анализируя этот бой, пришёл к выводу, что эта злобная сука могла убить его в первую минуту, но зачем-то просто играла с ним.

В голове у Господина стали мелькать панические мысли:

— Это конец! Она убьёт меня!

Но его спас личный десяток «обращённых», которых он не стал передавать Претенденту, а оставил при себе, разместив воинов на всякий случай у подножия холма. Они, услышав его крик и добежав до вершины, отвлекли на себя ассасина. Господин понял, что это его единственный шанс убраться отсюда подальше. Сбежав с противоположной стороны холма, он запрыгнул на оседланную лошадь, которую приготовил для торжественного въезда в Мерв.

Пурпурная попона, полностью закрывающая круп лошади, высокое седло, позолоченные позументы и большой галун делали эту белую лошадь необычайно красивой, но ему сейчас было не до красоты. Ударив стременами по бокам, он сразу пустил её в галоп.

Через пару сотен метров к нему из небольшого перелеска наперерез выскочил всадник. Узнав Аль-Назира, Господин успокоился. Проскакав галопом, петляя, как зайцы, пару километров и обратив внимание, что погоня либо отстала, либо потеряла их из виду, они перешли на рысь.

Что делал в перелеске Аль-Назир и как там вообще оказался, Господин не знал, да и думать об этом не хотел — его занимали совсем другие мысли.

— Где и когда я плюнул в шурпу этой стерве? — проносились в голове вопросы. — Да, несколько лет назад, когда стали распространяться слухи о неуловимой «личной злобной суке» Старца Горы, я дал поручение своим эмиссарам достать каплю её крови. Тогда подумал, — какой бы сильный слуга из неё получился.

Пара фидаинов, найденных его эмиссаром в Исфахане и иногда бравшихся на свой страх и риск втихую от ордена за сторонние тёмные делишки, когда услышали, о ком речь, вернули аванс и просто ушли. Один из них сказал на прощание, что если эмиссар когда-нибудь ещё раз обратится к ним с подобной просьбой, то тот, кто его прислал, получит его голову вместо ответа.

На счету этой стервы к этому моменту было почти два десятка высших сановников, перешедших дорогу исмаилитам. Но знаменитой она стала, когда смогла до крайности испугать самого султана Ахмада Санджара, который, возомнив о себе невесть что, отправился в поход на крепость Старца Гор, намереваясь поставить себе на службу орден ассасинов.

В одну из ночёвок он, проснувшись, обнаружил в своём шатре лист бумаги с предложением о мире, приколотый кривым кинжалом к центральному столбу шатра. Тут же, сдав назад, Ахмад Санджар быстро договорился о разделе зон влияния с представителями Горного Старца и повернул обратно.

— Ах, ну какой бы всё-таки из неё вышел слуга! — отогнав эту несвоевременную мысль, пришедшую ему в голову, Господин продолжил свои размышления. — Нет, дело не в том, что я когда-то попытался раздобыть каплю её крови. Вряд ли те фидаины кому-нибудь рассказали об этом заказе — им бы просто не простили сам факт такого контакта. И даже узнав о моей просьбе, она вряд ли бы поняла, о чём речь, а тем более так взъесться на меня. Скорее всего, дело в чем-то другом.

Мог отправить этот отряд Старец Горы на помощь Ахмаду Санджару? Вполне. Или, наоборот, ассасины решили избавиться от него? А почему бы и нет? Этот султан уже достал всех в округе своим самомнением и спесивостью. Но нет, дело, скорее всего, в чем-то другом.

Тот, кто спланировал это нападение на его войско, точно знал все слабые стороны армии «обращённых» и ударил точно по болевым точкам. Тут до Господина дошло, почему эта сука сразу его не прикончила: она его просто отвлекала, чтобы он не смог перехватить контроль над воинами, превратившимися в стадо баранов из-за потери своего командира. А значит, этот кто-то уже имел дело с такими же, как он. Господину остро захотелось вдумчиво поговорить с этим «кем-то». Неужели это сам Старец Горы?

Беглецы до самой темноты старались убраться подальше от места побоища, а потом, найдя удобное для ночёвки место, Господин с трудом слез с лошади, завернулся в свой плащ и просто рухнул на землю.

Глава 12

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Тот, которого теперь звали Таббахом, получив от Господина тетрадку, не стал её сразу читать, а до темноты просто листал, разглядывая рисунки. И почти сразу заметил некое несоответствие: на всех рисунках две спирали перекручивались между собой, а в том знаке, который он увидел всего лишь единожды над правым ухом воина во время своего «обучения», спирали двигались параллельно друг другу.

— Надо как можно быстрее прояснить этот момент у Господина, — стал думать парень. — Если действительно это различие критически важно, то, может быть, тогда эта тетрадь вообще ему ничем не поможет? Или даже даст непригодные для него сведения, которые введут его в заблуждение?

С этими мыслями он, подложив тетрадь под руку, заснул.

Утром, заслышав чьи-то шаги в зале за пологом, он сразу громко позвал:

— Эй, кто там ходит? Можешь зайти ко мне!

Полог откинулся, и в него уставился удивлённый взгляд Аль-Назира.

— Уважаемый, ты можешь попросить Господина, чтобы он зашёл ко мне? — попросил парень и наткнулся на резкую отповедь старого слуги.

— Да как ты набрался наглости просить меня о таком? Разве тебе не запрещено беспокоить Господина по пустякам?

— Ну вот, опять я делаю что-тоне так, — подумал парень. Но, вытащив из-под руки тетрадку, помахал ей в воздухе и примирительным тоном произнёс, прерывая тираду Аль-Назира:

— Вчера Господин дал мне эту тетрадь и приказал, если мне что-то станет непонятно, сразу обращаться к нему.

Ничего такого Господин ему не говорил, но парень решил, что Аль-Назир не станет ничего уточнять у Господина по поводу якобы его приказа. Тот сразу замолчал и, посмотрев ещё немного на лежавшего, как ни в чём не бывало Таббаха, пробурчал:

— Господин сейчас готовится к отъезду, но я передам ему твою просьбу. А там как он решит…

Завтрак ему принесла тощая высокая служанка. Парень вначале что-то было спросил у неё, но, вспомнив, как Мирам говорила, что та совсем ничего не говорит, бросил эту затею и стал молча завтракать.

Не успел он улечься обратно на топчан, когда к нему зашёл Господин и, скрестив руки на груди, привалился к косяку. Парень резко сел на своём ложе и стал быстро говорить:

— Господин, это по поводу моего дальнейшего обучения. Тот знак, который я видел, сильно отличается от рисунков, изображённых в этой тетради!

Господину, видимо, понравилось усердие парня, и он стал подробно отвечать:

— Это не страшно. Все Таббахи начинали видеть этот знак по-разному, но со временем, после тренировок, у всех знаки становились одинаковыми. Так что не обращай внимания.

— А что это вообще за знак? — решившись, продолжил свои расспросы парень.

— Ты видишь суть человека — она у каждого своя. Твоя способность позволяет не только увидеть её, но и определить различия между сутью разных людей.

— Но я сейчас не вижу этот знак, — слукавил Таббах из желания ещё что-нибудь выведать у Господина, а на самом деле даже не пытался увидеть этот знак.

— Правильно, — улыбнулся Господин. — Я запретил тебе его видеть до моего особого распоряжения.

— О, как! — мысленно воскликнул парень. — Да я попал в точку! Вот была бы засада, если бы я стал говорить, что сейчас способен что-то увидеть. А вслух спросил:

— Почему?

— Это сейчас может сильно повредить тебе. Мне надо сварить одно зелье, которое сделает использование твоей способности безопасной. У тебя всё?

— Да, — ответил парень, понимая, что сейчас от Господина больше ничего не добьётся, и добавил:

— Хорошей поездки!

— Читай тетрадь! — сказал напоследок Господин и вышел.

— Ох же ж, — подумал юноша. — Снова чуть не прокололся. Кто бы мне сказал, чего такого ещё наказал мне Господин. … Но, понимая, что никто ничего ему не расскажет, он открыл тетрадку и погрузился в чтение.

После отъезда Господина к нему пришёл Аль-Назир с молчаливым кузнецом, всё в том же кожаном фартуке. Сбив заклёпки с браслета на его ноге, кузнец ушёл. Аль-Назир же, не отвязывая верёвку от браслета, просто взялся её наматывать на локоть, а, смотав, повесил на крюк, вбитый в стену.

Когда он ушёл, в келью тут же впорхнула Мирам, тут же принявшись жизнерадостно щебетать:

— С тебя сняли кандалы! Ты теперь совсем мой настоящий «брат»! Я так рада! Давай вставай! Будем ходить. Аль-Назир сказал, чтобы ты к приезду Господина уже бегал!

Парень тоже был рад её видеть. Поэтому не стал медлить и, как мог быстро, встал с топчана. В этот раз «ходьба» далась ему намного проще. Они с Мирам прошли по келье два круга. Девушка периодически оставляла его одного у стены, держась за которую парень делал пять-шесть шагов самостоятельно, пока не начинали дрожать ноги. Мирам тут же подхватывала его обратно под руку, и они продолжали свой путь. Когда он, окончательно умаявшись, тяжело опустился на топчан, Мирам уже собиралась уходить, но, услышав его вопрос, на мгновение замерла.

— Мирам, расскажи мне о новеньких. Что это за служанка, которая вчера приносила мне еду?

— А это Гити, — ответила девушка. — Она странная вообще! У нас появилась ещё одна «сестра». Давай я тебе, потом расскажу. Я сегодня до ужина ещё зайду, — и, сделав «страшный» голос, добавила: — Готовься!

И тут же рассмеялась:

— Я побегу!

Парень тоже улыбнулся ей вслед и погрузился в дебри казуистики. Таббах, чью тетрадь он пытался читать, уже что-то знал до того, как стал вести записи, и вёл он их исключительно для себя, поэтому для парня всё написанное представлялось… невообразимой белибердой!

Латинские буквы A, B, C, D, знаки «плюс» и «минус», волнистые линии, какие-то перечёркнутые равенства и много других непонятных для него символов. Всё это выстраивалось в какие-то формулы. Ну как понять запись: тепло=A(−)/C(+)? Какое такое тепло? Откуда тепло? И вообще, причём тут тепло?

От этого занятия его отвлекла Мирам: девушка просто влетела к нему в келью.

— Вставай! Пошли! — с порога принялась командовать она.

— Ну, что тут остаётся, — подумал парень, откладывая тетрадь и вставая с топчана, — этому урагану проще сразу подчиниться, — и спросил девушку: — Ты обещала рассказать про новеньких.

Та подхватила его и повела по келье.

— А чего тут рассказывать? Бугай ещё не пришёл в себя, старуха поит его бульоном. Двух воинов уже отправили в барак. У нас новая «сестра» — её зовут Хавла. Такая забавная, болтает без умолку, у меня от неё в ушах звенит, — пожаловалась Мирам, оставляя парня одного у стены. — Иди сам!

Тот, опершись одной рукой о стену и делая осторожные шаги, спросил:

— А Гити?

— А это совсем странная: не рабыня и не «сестра», не пойми кто. Может задуматься и стоять некоторое время неподвижно, а потом «отомрёт» и пойдёт дальше. А ещё возьмёт палку, ходит и водит ей по стенам. Жуть какая! Старуха на неё цыкнет — та сразу продолжает работу. Постоянно что-то бормочет себе под нос, но слов не разобрать.

Узнав всё, что хотел, парень сосредоточился на ходьбе. Мирам что-то там ещё рассказывала, но он её не слушал. Пройдя все те же два круга, девушка усадила его на топчан, хотя парень чувствовал, что его хватит ещё на один.

Потом был ужин, а с утра, после завтрака, два воина спустили его во двор. Он сидел на толстом полене под навесом, в котором стояла купель Господина, и, опершись на неё спиной, с блаженством щурился на солнце. И с удовольствием вдыхая воздух, наполненный ароматами трав, которые ветерок доносил из долины.

Из барака вышел воин с саблей на боку, в стёганом халате с нашитыми на нём железными бляхами. Поверх халата были надеты наручи. На ногах — такие же стёганые штаны с поножами. Обут воин был в короткие сапожки без каблуков. За ним высыпал десяток других воинов, одетых так же, но без блях на груди, наручей и поножей. Каждый из них в левой руке держал небольшой круглый деревянный щит, обитый железными полосами, с умбоном в центре.

— Стройся! — громким голосом приказал вышедший первым мужчина.

«Это, наверное, Аль-Коид», — подумал парень о том, про кого рассказывала ему Мирам.

Тем временем бойцы выстроились в одну линию перед командиром.

— Налево, шагом марш! — прозвучал следующий приказ.

Отряд направился к воротам в частоколе. Подойдя к ним, Аль-Коид махнул рукой, стоявшему под деревянным навесом возле них воину. Тот принялся открывать ворота: снял с петель длинный поперечный брус, дождался, когда отряд выйдет из ворот, закрыл их и вернул брус обратно.

Из-за частокола почти сразу послышалось:

— Сабли достать! Щиты сомкнуть! Шаг вперёд, руби! Шаг вперёд, руби! Шаг назад, руби!

Парень не стал дальше слушать раздающиеся из-за частокола команды, заметив спускавшуюся по лестнице девушку. Та слезла, сразу посеменила к нему и задала вопрос, на который он даже не знал, что и ответить:

— Сидишь? — Но Мирам совсем не нуждалась в его ответах, поэтому сразу продолжила: — Вставай!

Он поднялся. Девушка встала перед ним, оглянулась, оценивая предстоящий путь, затем протянула к нему свои руки.

— Держись за мои руки, — скомандовала она. А когда парень взял её за кисти рук, сделала шаг назад, потянув его за собой. Он сделал шаг вперёд.

— Молодец! — подбодрила она, сделав ещё шаг назад.

Так, держась за руки, они дошли до частокола. Девушка периодически оглядывалась себе за спину, проверяя, нет ли по пути препятствий, и идут ли они в нужном направлении. Парень несколько минут отдыхал, привалившись спиной к бревнам ограды. А потом таким же образом они пошли назад. Мирам всю дорогу молчала, сосредоточившись на ходьбе.

А когда парень оказался на своём чурбаке, только открыла рот, чтобы что-то сказать, как её позвала высунувшаяся из входа в пещеру незнакомая парню девушка.

— Мирам, — позвала она, — пойдём, старуха зовёт, поможешь снять котёл с крюка.

— Иду, Хавла, — ответила она и, обращаясь к парню: — Сейчас дела все сделаю и будем ходить опять!

От чего тот закатил глаза. Он действительно устал от этой прогулки. Но куда денешься — Мирам от него теперь не отстанет.

Жизнь в поселении шла своим чередом. Мирам спускалась во двор ещё два раза, и они ходили прежним порядком. Аль-Коид завёл десяток воинов обратно в поселение и отпустил их в барак. Затем вызвал из него новый десяток и отправился обратно за ограду муштровать уже их. К вечеру вернулся Аль-Назир с двумя кузнецами, принеся топоры и пилу. Смотря на их потную одежду, парень подумал:

— Наверное, лес заготавливали.

Потом его подняли по лестнице и унесли в келью. Ужин. Парень за день так устал, что ни разу не открыл тетрадку с записями.

*****

До возвращения Господина дни тянулись однообразно. Завтрак, после которого парня выносили во двор, ходьба с Мирам, чтение тетрадки. Аль-Коид по-прежнему занимался обучением своих воинов, выводя их за ограду то по десятку, то всех вместе. Парень не видел, чем конкретно они занимаются, только слышал отрывистые команды, доносящиеся из-за частокола. Аль-Назир с кузнецами до вечера где-то пропадали, а в один из дней забрали с собой лошадь. Вечером, волоком, связав один конец брёвен и привязав его к упряжи, затащили во двор уже ошкуренные брёвна и сложили штабелем у стены пещеры.

Пару раз во двор спускалась Гити и, видимо в какой-то прострации, брала первую попавшуюся палку и шла с ней вдоль частокола, ведя ею по нему; палка издавала неприятный стук на стыках брёвен. Так и ходила туда-сюда, пока её кто-нибудь не одёргивал. В первый раз это был Аль-Коид, а во второй — старуха. После окрика она на мгновение замирала, а потом, как ни в чём не бывало, направлялась к лестнице и залезала по ней обратно в пещеру.

В другой день женщины затеяли грандиозную стирку: с утра воины натаскали откуда-то из-за ограды воды деревянными вёдрами и наполнили стоящие на помосте бочки до краёв. К полудню из пещеры высыпало всё женское население посёлка, держа плетёные корзины с грязной одеждой, и принялось за стирку, что-то весело между собой обсуждая. В один момент даже устроили шутливую потасовку, используя для этих целей мокрые тряпки. Две «сёстры» атаковали Гити, на стороне которой неожиданно выступила рабыня. Гвалт стоял до небес, пока старуха на них не наругалась. Парень тогда подумал: «Как может всего лишь четвёрка женщин издавать столько шума!»

С тетрадкой удалось хоть немного разобраться. Он как-то понял, что на первых страницах речь идёт о крови! Она оказалась четырёх видов и восьми подвидов. И он, соотнеся свою догадку с рисунками, понял, как по составу и внешнему виду точек, разбросанных вокруг центрального знака, определить, какой вид или подвид крови у конкретного человека. А вот зачем это надо, он пока не понимал. Но всё равно очень обрадовался тому, что сдвинулся с мёртвой точки.

Как-то, листая тетрадь, он наткнулся на пространное рассуждение предыдущего Таббаха о природе силы, в котором тот утверждал, что сила зависит от присутствия в человеке какого-то количества «истинной» крови. Чем больше такой крови, тем сильнее человек. Далее он строил предположения, как по виду и форме знака определить, сколько именно в нём содержится этой «истинной» крови. Прочитанное показалось парню интересным, но поразили его не сами рассуждения, а фраза: «Господин часто говорит, что в этом мире ни одна сила не остаётся без хозяина».

Эти слова так глубоко проникли в его сознание, что он глубоко задумался над их смыслом. А потом у него возник вопрос: а у Господина в таком случае тоже есть свой хозяин? Если есть, то кто же он? Вот это новости…

Парень оправился, и последние два дня шагал по двору уже самостоятельно. Но всё равно упрямая Мирам категорически запретила ему делать это в одиночку, поэтому, в то время когда он прогуливался, она сидела на чурбаке и внимательно за ним наблюдала.

Господин вернулся под вечер седьмого дня. В ворота вслед за ним въехали две загруженные под завязку телеги. А за ними воины завели десять новых рабов: шесть юношей и четыре девушки. Высыпали во двор слуги, поднялась суматоха: кузнецы стали разгружать телеги, а Аль-Коид, приняв командование над возвратившимися воинами, повёл их на помост к бочкам с водой и внимательно наблюдал, как они щётками чистят и приводят в порядок свою запылённую одежду, помогая друг другу.

Парень, про которого все забыли, сидел на своём чурбаке и смотрел на всю эту суету. Он заметил, что к Господину подошёл Аль-Назир и спросил:

— Как всё прошло?

— Нормально, — ответил Господин, — всё забрали. Опия немного привезли.

— Это хорошо, — осклабился старый слуга и спросил, мотнув головой в сторону рабов: — Куда их?

— Давай всех на третий этаж.

Аль-Назир позвал из барака воинов и, показав им на рабов, приказал:

— По одному приводите их на третий этаж.

А сам направился к входу.

Телеги разгрузили. Воины под пристальным взглядом старухи перетаскали мешки и корзины в кладовые. Рабов тоже всех подняли на третий этаж. Мирам вспомнила про парня и, прибежав, помогла тому подняться по лестнице. Всех накормили ужином, и поселение стало затихать.

В покои Господина тем временем зашёл Аль-Назир и спросил Господина, сидящего за столом:

— Доклад?

Господин подумал немного и спросил:

— Что-то серьёзное произошло?

— Нет, только бугай третьего дня пришёл в себя.

— Тогда давай завтра с утра, а потом заодно посмотрю на этого бугая.

Аль-Назир вышел, а Господин, стянув сапоги, не раздеваясь, растянулся на постели с блаженным вздохом. Закрыл глаза, собираясь тут же уснуть, но сознание предательски снова нырнуло в события прошлых лет.

*****

Ориентировочно конец XII века, Сирийская пустыня.

После полного разгрома своего войска Господин впал в меланхолию. Они вместе с Аль-Назиром пробирались в поместье около Аль-Мусиля, избегая оживлённых трактов, в котором им была на всякий случай уже давно назначена в случае непредвиденных обстоятельств точка сбора для своих слуг. Пребывая в глубокой задумчивости, вечером механически ел приготовленную Аль-Назиром на костре еду, утром вставал, и они продолжали свой путь. Старый слуга не мог как-то утешить своего Господина, но искренне заботился о нём.

С небольшими приключениями, пару раз отрываясь от преследования погнавших за ними каких-то разбойников, они добрались до поместья, но Господин так и продолжал пребывать в глубокой депрессии, целыми днями бродил по округе, собирая какие-то лютики-цветочки.

В один из дней в ворота поместья въехала телега, на которой восседала… старуха. Ей вместе с ещё двумя «низшими» служанками удалось вывезти из разгромленного лагеря практически всю казну Господина. Хитрая бабка при нападении фидаинов тут же нырнула в небольшой овражек и, дождавшись, когда те, кто остались громить лагерь, присоединятся к остальным у подножия холма, вылезла из своего временного убежища. Поймала лошадь, запряжённую в телегу, отловила двух служанок, в прострации бродивших у другого склона холма, которых в пылу сражения почему-тоне заметили фидаины. Вместе они загрузили сундуки на телегу и, закидав их сверху всяким хламом, отправились к ближайшему перелеску, объехали его по краю и, стараясь держать так, чтобы он находился между ними и местом побоища, растворились вдали. Скоро они примкнули к каравану беженцев и продолжили свой путь уже в его составе, не привлекая ничьего внимания.

Следом стали возвращаться его эмиссары, которым был дан приказ в случае потери связи тут же отправляться на «базу» под Аль-Мусилем.

Из депрессии Господина вывела резкая головная боль, от которой он проснулся как-то утром. Голова раскалывалась, внутри груди клокотало неистовое пламя. «Древняя» кровь побуждала его к дальнейшим действиям, не давая ему взять и умереть от тоски.

Когда боль немного унялась, Господин сказал себе:

— Надо двигаться дальше: я хоть всё потерял, но я же ещё живой!

От всего его воинства с ним сейчас находились десяток «высших» и два десятка «низших» и простых слуг. Но у него было золото, его сила, знания и умения и, само собой, пробудившаяся в нём «истинная» кровь.

Господин недолго размышлял, где бы он смог сравнительно безопасно восстановить утраченные силы. Его выбор почти сразу пал на бескрайнюю Сирийскую пустыню к востоку от Дамаска, которая простиралась вплоть до долины реки Евфрат.

Выдав подробные инструкции своим эмиссарам, он отправил их на юго-запад в пустыню для поиска подходящего места под его будущую новую «базу», которая была бы расположена в глубине пустыни, но не так далеко от проходивших по ней караванных троп, чтобы можно было, накопив силы, начать потихоньку щипать небольшие караваны. А сам принялся без какого-либо ажиотажа восстанавливать своё воинство, доводя количество «обращённых» слуг хотя бы до минимальных значений, необходимых для выживания в пустыне. Накапливал запасы продовольствия, оружия и остального, требующегося для длительного пребывания в месте, где эти припасы на первых порах будет сравнительно сложно раздобыть.

Вскоре эмиссары стали возвращаться, принося для Господина нужную ему информацию. Место, которое бы идеально подходило для его планов, всё-таки нашлось: два оазиса, расположенные почти в самом центре и находящиеся недалеко друг от друга, в пределах четверти дня пути. В большем из обнаруженных оазисов Господин и решил разместить свою базу.

Обсудив с «высшим», обнаружившим это место, весь маршрут до намеченной цели, Господин решил сразу выдвигаться большим обозом, забрав из поместья почти треть накопленных им припасов. Так как значительная часть пути проходила по наезженной караванной тропе, проходившей от одного колодца к другому, и от которой до места назначения было немногим больше одного дневного перехода по пустыне.

В своём распоряжении у Господина на этот момент было уже больше пятидесяти «обращённых» слуг, и он не очень опасался мелких разбойничьих банд, которые должны были в любом случае отираться вблизи караванной тропы.

Он совершенно зря чего-то опасался: за весь путь его караван вообще никого не встретил. Разгрузив телеги, он не стал задерживаться, оставив на «хозяйстве» Аль-Назира и старуху вместе с десятком воинов и всеми слугами. Он ещё раз съездил в поместье, добыв там всё необходимое, и, уже вернувшись обратно, принялся обживаться на новом месте.

Неожиданно для себя обнаружив в местных разбойниках и мелких кочевьях отличный источник для пополнения своего воинства: уж чего-чего, а их пропажи точно никто не хватится. Проведя в пустыне более пяти лет, Господин довёл численность своего войска до почти четырёх сотен «обращённых». И тут встала в полный рост новая проблема: он стал испытывать определённые сложности со снабжением такого количества слуг.

К этому времени у него уже был план, куда выдвигаться дальше: на юге за пустыней было множество мелких княжеств, на одно из них он и нацелился. И тут, как сам считал впоследствии, совершил грандиозную ошибку, решив перед походом на юг довести численность своих воинов до пяти сотен. Припасов для того, чтобы прокормить такое количество слуг на время подготовки к походу на юг, ему по расчётам, хоть и впритык, но вроде бы хватало. Поэтому он лично на невольничьих рынках Дамаска отобрал сотню молодых мужчин и привёл их одним караваном на свою базу в оазисе, приведя, как считал сам, за собой беду.

Через несколько дней на его лагерь ночью напали ассасины. Незаметно прокравшись в поселение, испортили все три колодца, из которых ушла вода, и подожгли большой амбар со всем имеющимся в нём продовольствием. А потом так же незаметно растворились в ночи.

В лагере поднялась суета: воины, выполняя приказы «высших», только было бросились тушить пожар, как на лагерь с гребней барханов, окружавших оазис, посыпались горящие стрелы, безошибочно находя себе цели. Ни один выстрел не уходил в пустоту. К утру обстрел стал слабеть, а потом совсем прекратился.

Господину, наверное, повезло в очередной раз. Он вместе с Аль-Назиром и пятёркой воинов в эту ночь находился в соседнем оазисе, возле которого в небольшой пещерке была спрятана его казна. Провозившись с ней до темноты, сортируя ценности, Господин решил остаться тут на ночёвку, опасаясь, что лошади переломают себе ноги, плутая по темноте. К утру Аль-Назир заметил отголоски далёкого зарева и разбудил Господина; они вместе еле дождались, когда станет хоть немного светать, и, вскочив в седло, помчались в сторону лагеря.

Глава 13

Ориентировочно конец XII века, Сирийская пустыня.

Лежа на гребне бархана, господин наблюдал за последствиями ночного нападения, находясь в бессильной ярости. И до зубного скрежета проклинал себя последними словами за собственную ошибку.

Перед ним лежал разорённый и практически полностью сгоревший лагерь. То тут, то там валялись сильно обгоревшие, утыканные стрелами трупы его слуг и лошадей; из всего его с таким трудом вновь созданного воинства на ногах оставались от силы полторы сотни. И те находились в плачевном состоянии.

Но он не торопился спускаться вниз, справедливо полагая, что, сделав это, сам же себя загонит в ловушку. В том, что ночью фидаины вернутся, он ни капли не сомневался.

Собрав возле себя оставшихся воинов, «высшие» принялись обходить барханы, расставляя по их гребням часовых. Бесперспективность этого занятия выяснилась быстро: стоило только основному отряду пройти половину пути вокруг лагеря, как из пустыни выскочили конники и принялись в упор расстреливать часовых из луков, после добивая саблями раненых. А затем, не вступая в бой с основными силами, снова скрылись в пустыне. Господин насчитал всего лишь четыре десятка конных воинов; в том, что это были фидаины, у него не было никаких сомнений. Но он не увидел среди них ту суку. Налётом руководил, как он понял по отрывистым, доносящимся до него командам, какой-то мужчина.

—Значит, всё-таки это сам Старец Горы распланировал его разгром возле Мерва, — пришёл к выводу господин и продолжил размышлять о причинах очередного провала. — Скорее всего, кто-то из ассасинов обратил на него внимание, когда он скупал большое количество рабов на невольничьих рынках Дамаска. Отсюда и сравнительно небольшой отряд. Командующий фидаинами мужчина собрал тех, кто был рядом, и отправился в пустыню следом за его караваном.

— Ну как же я мог так ошибиться, — принялся снова корить себя господин, — ещё недели две, и меня бы тут уже не было.

Но его самоедство было неожиданным образом прервано: своего хозяина за рукав тронул лежащий рядом Аль-Назир, который до этого ни разу не лез к нему со своими советами:

— Господин, тут уже ничего не спасти, надо уходить, пока ещё есть такая возможность. Давайте сначала вернёмся обратно в оазис, где ночевали. А там, набрав побольше воды, уйдём из этой пустыни.

Сам господин чуть было тут же не вскипел от дерзости своего слуги, посмевшего давать ему свои советы, но быстро успокоился, признав их не только полностью своевременными, но и абсолютно разумными.

Даже если сейчас он соберёт всех оставшихся в лагере и поведёт их через пустыню, они не дойдут. Конечно, в отличие от обычных людей, его «обращённые» могли терпеть жажду и голод более продолжительное время, но совсем обойтись без еды и воды, увы, не могли. А он был уверен, что воды им не видать, потому что фидаины точно примутся или засыпать, или иными способами осушать колодцы в направлении их движения. А вот у небольшой группы возможность вырваться из пустыни была значительно выше.

Вздохнув и ещё раз, осмотрев место, где ещё вчера стоял его лагерь, господин отдал приказ двигаться обратно в тот оазис, где ночевали прошлой ночью. Не доезжая до него, господин заметил впереди женскую сгорбленную фигуру, которая еле плелась и тащила что-то тяжёлое. Подъехав ближе, он узнал в этой фигуре… старуху.

— Вот же какая живучая, как таракан, — подумал он тогда.

Старуху подхватил Аль-Назир, уложив её поперёк своей лошади впереди себя, а два мешка, в которых оказался запас продуктов, забрали воины. В оазисе долго задерживаться не стали: заполнив бурдюки водой под завязку, двинулись прямо по направлению к поместью возле Аль-Мусиля, минуя караванные тропы.

Но через несколько дней, подъехав к поместью, господин обнаружил, что оно полностью разорено. Ворота были выбиты и валялись на земле, а дом и другие постройки к этому времени уже полностью выгорели. Даже трупов его слуг нигде не было видно. Искать что-тона этом пепелище не было никакого смысла.

Поэтому маленький отряд направился на север и через десяток километров вышел к небольшому озерцу, обнаруженному господином ещё до похода в пустыню, когда он бесцельно бродил по округе. Тут задержались на пару дней, дав отдых лошадям после тяжёлого перехода. Да и слугам надо было помыться, привести в порядок оружие и одежду — и отдохнуть тоже бы не помешало.

Эти два дня господин провёл в раздумьях:

— Куда дальше? — спрашивал он сам себя. — Понятно, что исмаилиты от него не отстанут, и будут преследовать его до конца.

Вот в чём был господин уже точно убеждён, так это в том, что Старец Горы прекрасно понимал не только кто он такой на самом деле, но и чем грозит само его существование всем окружающим. Поэтому следует отправляться как можно дальше от мест, где его могут достать фидаины ордена. Либо на восток, в Китай, либо на запад, в те места, откуда пришли крестоносцы. Но и туда, и туда ему идти по разным причинам совершенно не хотелось. Слишком они были разные и по внешнему облику, и по языку. Путь на юг теперь тоже был заказан: там без сильного отряда делать было нечего. Оставалась только одна дорога — на север. Через кочевья огузов, потом через огромную степь Дешт-и-Кипчак, в те места, откуда на невольничьи рынки Хорезма, Бухары и Самарканда варяги привозили на продажу русов. В основном диковинных для этих мест мальчиков и девочек с соломенными волосами и голубыми глазами.

Но, по рассказам торговцев, для более-менее безопасного прохода через степь необходим отряд как минимум в сотню воинов. Поэтому ему всё равно требовалась, какая-то база для «обращения» требуемого количества слуг. И тут ему в голову пришло озарение, которое сперва показалось полным бредом. Он вспомнил, как его учитель — старый алхимик — рассказывал ему про сеть пещер, нарытых в горах когда-то христианами-несторианцами. Причём в тех же горах, где была и главная база исмаилитов — крепость Аламут, — только с другой стороны.

— А что, — развеселился господин, — спрятаться под носом у Горного старца — в этом что-то есть. Уж где-где, а в своих горах они его точно не станут искать. Пусть бегают в поисках его по всей бывшей империи Сельджуков, а он станет сидеть тихо-тихо, аккуратно покупая рабов понемногу у разных торговцев. Тем более что задачи перед ним стоят намного меньшие, чем те, на которые он замахивался до этого. Господин даже представлял себе, сколько уйдёт у него на это времени и где поискать проводника по этим местам. В принципе, ему сгодится любая горная долина, а не обязательно пещера.

Приняв окончательное решение, господин повёл свой маленький отряд на северо-восток, по направлению к небольшому городку, в котором уже бывал, надеясь застать там знакомого работорговца, к чьим услугам он прибегал несколько раз. Так и получилось: торговец живым товаром встретил его радушно, рассчитывая на скорую прибыль, и дал необходимую господину наводку на охотника, который жил недалеко от городка. Дом его стоял в предгорье около свёртка с тракта на дорогу, ведущую в горы. В городок господин, чтобы лишний раз не светиться, ездил один, оставив воинов на попечении Аль-Назира и старухи. А когда он вернулся, то Аль-Назир тут же доложил о проходившем по тракту в западном направлении не больше часа назад большом обозе, не менее чем из пятнадцати телег. Для такого обоза охраны при нём было мало: Аль-Назир насчитал пару десятков кое-как вооружённых бойцов, причём всадников было всего трое, как решил старый слуга, вместе с самим хозяином перевозимого добра.

Господин нуждался в любых запасах для организации новой базы, да и рабы лишними не будут. Поэтому решил догнать обоз и напасть на него. В общем-то, справедливо полагая, что с пешей охраной его пятёрка воинов справится легко. А он с Аль-Назиром тем временем разберётся с конными. Тем более что день уже клонился к вечеру, а в сумерках будет легко уйти с тракта и спрятать награбленное.

Господин уже не был так уверен, как прежде, в своей «звезде» и всё время ожидал от судьбы какой-нибудь подлянки. Но, к его немалому удивлению, всё на этот раз прошло гладко. Обоз, как оказалось, не просто вёз какие-то случайные товары: его бывший владелец, погибший от руки самого господина, перевозил имущество своего, судя по всему, небольшого поместья. Котлы, кухонная посуда, спальные принадлежности, утварь. Инструменты — пилы, молотки, топоры — и ещё много чего нужного для хозяйства. Даже небольшая наковальня имелась в наличии. Аль-Назир со старухой чуть было не пустились в пляс, разглядев, что именно попало им в руки.

Господин подумал, смотря на своих «высших»: «Наверное, полному обозу золота они бы радовались меньше».

Сопровождающие обоз охранники и возничие, скорее всего, были личными слугами хозяина обоза и до конца бились за его имущество. Воинам задачи брать кого-то в плен не ставилось, и они убили всех, кто держал в руках хотя бы дубину.

В результате удалось захватить только двух сильно израненных охранников и четырёх возничих, вообще не схватившихся за оружие. Господин, только мельком посмотрев на раненых, решил: «Не жильцы», — и приказал их добить. Далее привязали каждого из мулов к впереди едущей телеге и скорым маршем двинулись к предгорью. Там нашли небольшой лесок, в котором спрятали обоз. Воины споро разгрузили две телеги и вернулись с ними на тракт. Там, закидав в телеги всех убитых во время нападения, повезли их в противоположную от гор сторону. А найдя более-менее укромное место, скинули трупы. Вернулись в лес Аль-Назир и пятёрка воинов уже в полной темноте.

С утра господин вместе с Аль-Назиром отправился в дом охотника, временно подчинив воинов старухе, которой стал полностью доверять. Он был готов обещать проводнику любые «золотые» горы, решив для себя, что тот точно домой больше не вернётся при любых раскладах.

Снова, к большому удивлению господина, проводник, во-первых, оказался дома, а во-вторых, выслушав придуманную им наспех историю о подготовке к охоте какого-то важного сановника, на третий день привёл их в ту долину, в которой теперь и развивал своё поселение господин. Из проводника позже вышел отличный «высший», которому господин дал имя Аль-Коид.

Приведя обоз в долину, господин оставил своих «высших» слуг обживаться в обнаруженной на противоположном конце от входа в долину пещере. А сам, взяв с собой только двоих воинов и пару телег с запряжёнными в них мулами, отправился обратно в пустынный оазис за своей казной. Резонно решив, что такая поездка очень своевременна, потому что фидаины к этому времени уже должны были зачистить его бывший лагерь и убраться оттуда, а почти всех разбойников его слуги давно вычистили на несколько дней пути от оазиса, он торопился, пока не набежали новые. И вновь у него всё вышло гладко: по дороге до нужного места вообще никого не встретили, спокойно загрузили сундуки и один железный ящик на телеги, а на обратном пути почти сразу догнали караван, идущий в том же направлении.

Торговец, который вёл этот небольшой караван, весь трясся от страха, разглядывая очень важного господина, стоящего перед ним с закрытым наполовину лицом, косясь на его саблю в богато украшенных ножнах. Но был совершенно не против, чтобы они вместе со своими двумя телегами к нему присоединились, а вот мзду «за защиту», несмотря на свой испуг, с него всё-таки вытребовал.

— Как велика человеческая жадность, — подумал господин, отдавая торговцу несколько серебряных монет.

Расстались они с караваном, когда до горной долины оставалось дня три пути. Хоть остальной путь и не принёс никаких трудностей, господин к его концу совсем извелся, всё ожидая, что сейчас… ка-а-а-ак начнётся. А когда, зайдя в долину, увидел вдали своё будущее поселение и суетящиеся фигуры, которые устанавливали брёвна нового частокола, наконец-то выдохнул. В душе появилась робкая надежда, что злой рок, преследующий его всё это время, наконец-то от него отстал.

Когда господин уехал за казной, Аль-Назир и старуха принялись досконально изучать своё будущее жилище. Частокол вокруг будущего поселения частично сгорел, частично сгнил; от ворот осталась одна сиротливая створка. Куда делась вторая — было решительно непонятно: вот кому могла понадобиться одна створка от ворот? В импровизированном дворе находились остатки помоста и неожиданно хорошо сохранившийся фундамент какого-то приличного размера хозяйственного строения. Внутри пещеры, в вырубленных в скале кельях, то там, то тут встречались кучки пожелтевших от времени костей и истлевшей в прах одежды, по которым уже было невозможно определить, кем были когда-то предыдущие хозяева этой пещеры. Вездесущий ветер нанёс через прорубленные окна, больше похожие на бойницы, кучки песка, который противно скрипел под ногами.

Осмотрев будущее жилище, Аль-Коид и старуха в унисон кивнули друг другу головой — типа, жить можно.

*****

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Когда поселение, взбудораженное возвращением господина, окончательно угомонилось, в проёме двери появилась женская фигура. Она аккуратно несла свечу, прикрывая её ладонью так, чтобы её свет был незаметен от ворот, возле которых стоял часовой. Сделав свечой круговое движение, она заметила невдалеке ответный проблеск огня.

Она была ассасином, но не простым фидаином, а рафиком — офицером среднего звена. И последнее время руководила бродячим цирком, состав которого она набрала сама исключительно из членов своего ордена. Странствуя от города к городу, труппа, давая свои представления на площадях и рынках, больше занималась сбором различной информации и розыском интересующих Старца Горы лиц.

Женщина, которая выдала ей поручение на поиск этого господина, что сейчас мирно дрых в своих покоях, была не просто «даи» — старшим офицером ордена, — но и «дай аль-кирбаль», правой рукой самого Горного Старца. Особенно эта главная помощница главы ордена подчёркивала, что господин является абсолютным злом и в его руки ни в коем случае нельзя попадать. Но, внимательно посмотрев на Гити — так, что у той, много чего видавшей в этой жизни, пошли по коже мурашки, — добавила, что лично для неё этот господин совершенно безопасен, так как вообще ничего не сможет с ней сделать.

Тогда Гити не стала ничего переспрашивать: это было не в правилах, заведённых в ордене. Но, уже попав в это логово, она полностью убедилась в словах высшего офицера. Это было не просто зло — это зло было абсолютным.

Её труппа как раз давала очередное представление на рынке, какого-то маленького городишки, когда она узнала в высоком господине, скрывающем своё лицо, того, кто значился в розыскных списках, занимая первое место. Подойдя ближе к заинтересовавшему её человеку, она подслушала разговор, из которого стало понятно: тот ищет рабов.

Она знала, что сейчас в городке находится только один торговец живым товаром, который был давно на крючке у её ордена. И, отправив с донесением одного из своих подручных в крепость Аламут, метнулась к работорговцу, от которого потребовала, чтобы он продал её господину, который вскоре должен появиться в его доме, вместе с остальными рабами — хоть за бесценок, хоть вообще в нагрузку к остальному «товару».

Торговец, до дрожи в коленях боявшийся могущественного ордена, способного в этом мире «достать» кого угодно, перечить ей не стал. И вскоре Гити оказалась среди купленных господином рабов.

Сразу выбрав для себя образ припадочной, немного «съехавшей» рабыни, она всю дорогу, изображая очередной припадок, оставляла знаки, понятные только членам её ордена. А оказавшись в этой пещере и продолжая играть свою роль, ожидала, когда с ней выйдут на связь.

Контакт появился три дня назад. Утром, подойдя к входу, она сразу увидела недалеко условный знак. А часа через два спустилась во двор, взяла палку и пошла вдоль частокола, стуча ею по кольям, привлекая к себе внимание. Услышав, из-за частокола тихий свист, она поняла, что её слушают. Начав свой доклад, сразу сказала, что господин сейчас в отъезде, и следом выдала полный состав находившихся в этом месте рабов и слуг, отдельно остановившись на каждом из «высших».

К её неожиданности, за оградой притаилась сама «дай аль-кирбаль». Гити получила от неё приказ подать условный сигнал, когда вернётся господин, и, убрав часового, открыть ворота.

Получив ответ на поданный ей сигнал, Гити принялась действовать. Прокравшись на кухню, она взяла со стеллажа возле стены запасной крюк, на котором подвешивали котёл, а со стола — острый кухонный нож, и вернулась в свою келью. Там сняла со стены смотанную верёвку, к одному концу которой был привязан браслет кандалов. Не стала его отвязывать, а просто отрезала его. Затем, навязав на верёвке узлов, привязала на место браслета крюк.

Спустившись обратно к входу, загнала крюк в паз в полу, за который обычно крепили лестницу, скинула верёвку вниз, тихо прошла вдоль забора и, подкравшись сбоку, одним движением перерезала горло часовому. Аккуратно положив того на землю, с большим трудом сняла брус с петель и приоткрыла створку ворот, в которую тут же проскользнули три тени. Махнув рукой в направлении входа, она повела их к закреплённой верёвке. Они поднялись наверх; видимо старшая, из ассасинов протянула Гити два принесённых с собой кинжала.

Та, взяв их, встала посередине коридора и стала указывать по сторонам:

— Там, — шептала она, — Господин.

— Там — Аль-Назир.

— Там — старуха.

— Действуем, — скомандовала, дай аль-кирбаль и сама отправилась к входу в покои господина.

Один из ассасинов пошёл на кухню, а другой, — за которым увязалась Гити — в «оружейную». Перед пологом, прикрывавшим вход, они остановились: из-за него пробивался тонкий лучик света.

— Тихо, — прошептал мужчина, потихоньку отодвигая полог. В образовавшуюся в результате этого действия щель тут же нырнула Гити.

Оказавшись в комнате первой, она увидела сидящего к ней спиной Аль-Назира. Он при свете свечи пришивал к лежавшим у него на коленях ножнам оторванный от них ремешок. На столе перед ним лежала сабля. Гити стала как можно тише подкрадываться к старому слуге, но тот, видимо, что-то услышав за своей спиной, стал оборачиваться. И, увидев, что к нему пришла, а, скорее всего, обратив внимание на два кинжала, которые она держала в руках, резко вскочил и одним движением схватил лежавшую на столе саблю. Рубанул ею со всей силы по уже подошедшей к нему почти вплотную женщине сверху вниз.

Она видела его удар и даже начала поднимать свой кинжал, чтобы его парировать, но Аль-Назир оказался намного быстрее её, и его сабля, прорубив ключицу, застряла где-то в середине её груди.

Мужчина, шедший вслед за ней, не стал дожидаться, когда старик вытащит своё оружие из тела Гити, а быстро ударил своим коротким мечом по руке Аль-Назира, разрубив её посередине предплечья. И тут старый слуга замер в оцепенении: из его отрубленной руки потоком хлестала кровь, но он так и стоял, ничего не предпринимая, чтобы хоть как-то остановить её, а потом стал просто заваливаться на бок.

— Господин убит! — понял мужчина. И тут из коридора раздался пронзительный крик. Услышав его, он не стал терять время на то, чтобы добить старого слугу, а бросился из комнаты на этот крик.

Выскочив в коридор, он увидел кричащую и бегущую на него, закатив глаза, девушку. Сделал шаг в сторону, и, когда та поравнялась с ним, резким круговым движением с силой провёл своим мечом поперёк её живота, разрубая его почти до позвоночника. Затем скорым шагом пошёл на кухню, из дверного проёма которой мгновением раньше выскочила эта девушка и откуда доносились какие-то звуки борьбы.

Зайдя на кухню, мужчина обнаружил два женских тела с перерезанными горлами, лежащих на толстых подстилках. А в углу, бешено вращая багром, с помощью которого снимали с очага котёл, отбивалась от его напарника старуха. Тот никак не мог к ней подступиться, чтобы достать её своими кинжалами.

Мужчина ускорил шаг и занёс свой меч для удара сверху вниз. Старуха инстинктивно стала поднимать свой багор, чтобы защититься. Напарник тут же под него поднырнул и рубанул обоими кинжалами по её ногам. После того как они вместе добили старуху, напарник произнёс:

— Туда, — показал он на выход, — одна убежала.

— Далеко не ушла, — хмыкнул первый. — Пошли, прочешем верхние этажи. Гити говорила, что на втором — слуги, а на третьем — только рабы; их Ягда убивать запретила.

Они вышли и стали подниматься по лестнице.

*****

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Парень проснулся от женского крика и, услышав доносившиеся звуки борьбы, сразу понял:

— На поселение напали! Сейчас же всех станут искать, — пришла следующая мысль.

Он вскочил с топчана, снял висевшую на стене свёрнутую верёвку и, размотав её, бросил как можно дальше к входу. Браслет, привязанный к её концу, звякнул, упав на пол.

— Пусть думают, что тут никого нет, — подумал он.

А сам, схватив тетрадь, залез с нею под топчан, забился в самый угол, подобрал лежащий там острый осколок глиняной плошки и, сжимая его в руке, замер, обратившись в слух.

В зале скоро раздались громкие голоса двух мужчин:

— Тут никого нет.

— И тут никого нет.

— А тут есть! — Вслед за этим возгласом послышались глухие удары.

Он почувствовал по движению ветра, что полог в его келью распахнулся.

— И тут никого! — услышал он следом.

— Проверяют все кельи, — подумал парень. — Только бы не нашли! Только бы не нашли! — И он ещё сильнее вжался в угол.

Видимо, проверив все комнаты, один из мужчин сказал:

— Тут всё! Наверх не пойдём, рабов потом освободим, чтобы не путались под ногами. Давай во двор, посмотрим, что там.

И шаги мужчин затихли на лестнице.

Только минут через десять парень отмер и выдохнул:

— Фу-у-у-ух, не нашли!

И тут же в голове одновременно возникло несколько панических мыслей:

— Надо бежать! Куда? Бежать быстрее! Спасаться!

Он с трудом взял себя в руки и стал размышлять уже почти здраво:

— А если те, кто напал на поселение, знают точное количество народа в нём, то, не досчитавшись одного, примутся искать уже тщательнее. Может, подняться к рабам и выдать себя за одного из них? Нет, не годится: они его сразу выдадут. Но и тут оставаться тоже нельзя. Что делать?

Приняв решение спуститься на первый этаж и аккуратно разведать, что там, парень невероятным усилием заставил себя вылезти из-под топчана. Засунул тетрадку за пазуху и медленно, на цыпочках, пошёл к выходу из кельи, по-прежнему сжимая в руке острый осколок.

Глава 14-1

Ориентировочно начало XIII века, горная гряда, недалеко от крепости Аламут.

Парень, выйдя в зал, остановился и прислушался: звуки доносились только со двора. Он прошёл через него и стал спускаться по лестнице. Тут же обнаружил сидевшего на ступеньках к нему спиной Аль-Назира. Тот прислонился к стене головой и не подавал никаких признаков жизни. От него вниз по лестнице вела кровавая дорожка.

Когда парень подошёл ближе, то обнаружил, что у него отсутствует рука, отрубленная почти по локоть. Руку, судя по следу, он потерял где-то внизу, но, перетянув обрубок поясом, зачем-то стал ползти по лестнице вверх.

Только он наклонился к старому слуге, чтобы проверить дыхание, как тот открыл глаза и, узнав его, стал выдавливать из себя слова:

— Господин… убит! Беги, парень… беги… Может, у тебя получится…

— Куда бежать?

— Там, за кроватью, — заговорил он ещё тише; парню пришлось наклониться ближе. — Дыра… лестница… беги!

Разговор отнял последние силы старика, и он, сделав судорожный вдох, неподвижно замер.

«Тоже умер», — подумал Таббах, но тут его мысли перескочили в другом направлении. «Кровать? Какая кровать? Его как-то проносили мимо „оружейной“ в тот момент, когда прикрывающий вход полог был откинут». И стал вспоминать: «Не было там кровати. Он точно помнил, что на полу лежала толстая подстилка, застеленная стёганым одеялом. А где может быть кровать? Ну не у служанок же. Значит, она может быть только в покоях господина».

Закрыв глаза Аль-Назиру, он снял с его пояса ножны с кинжалом. Положив на ступеньку осколок, который до этого так и держал в руке, вытащил кинжал из ножен и почувствовал себя немного увереннее.

Спустившись по лестнице, он заглянул за угол. Никого. Только ближе к входу лежало на полу скрючившееся тело. Он направился, всё так же осторожно ступая, к покоям господина. Подойдя ближе, узнал Мирам. Она лежала, прижав к большой ране на животе свои руки; глаза невидяще смотрели в пустоту, вокруг неё растекалась большая лужа крови.

Парня остро кольнула жалость, и он, было, собрался уже подойти к ней ближе и закрыть ей глаза, как раздавшийся с улицы громкий стук заставил его опрометью броситься в покои господина, задернув за собой полог.

Если на лестнице и в коридоре было ещё что-то видно из-за всполохов огня во дворе, то тут царила полная темень. Он вложил кинжал в ножны, которые привязал до этого к своему поясу, и на ощупь пошёл вдоль стены, держась за неё рукой. Чуть было не уронил стул, зацепив ногой, но успел поймать и поставить на место. Пройдя ещё немного, больно ударился обо что-то коленом. Принялся руками ощупывать предмет, на который наткнулся. «Кровать», — понял он, проведя руками по ней, обнаружил чьё-то тело.

— Господин, — мелькнула догадка, — его же убили.

Он не стал размышлять о том, кто был способен это сделать, а быстро нырнул под кровать, сразу измазавшись в чём-то липком; в нос ударил резкий запах крови.

— Да твою же… — выругался парень. — Этого ещё только не хватало.

Но принялся дальше шарить руками. Под кроватью лежали какие-то мешки с чем-то мягким. Отодвинув их в сторону, он провёл рукой по стене и обнаружил… дыру.

— А старый Аль-Назир не обманул, — обрадовался он, заглянув в неё и разглядев в конце дыры отблески пламени.

Стал ввинчиваться в узкий проход. На середине его правая рука нащупала пустоту сбоку от лаза. Пошарив в открывшейся нише, он нащупал какие-то верёвки и деревянные дощечки и вдруг понял: верёвочная лестница, свёрнутая в рулон. Не став её сразу доставать, он подполз к выходу и, высунув голову, огляделся.

Эту дыру от взглядов снизу прикрывал небольшой уступ; другой уступ закрывал ему обзор на двор поселения. Если спуститься по лестнице, то он окажется в углу между скалой и частоколом.

— Пойдёт, — подумал он. — Если размотать лестницу и слезть по ней, то его никто не заметит.

И стал задом обратно ввинчиваться в лаз. Достал из ниши рулон и, убедившись, что один конец прочно закреплён в ней, вытолкал его до выхода и сбросил вниз. Лестница размоталась, с тихим стуком достигла земли. Развернувшись в нише вперёд ногами, он слез по лестнице и нырнул в густые заросли лопуха, растущие вдоль частокола.

— Куда дальше? — И тут же, вспомнив про рассказ Мирам о дырке в ограждении помоста, стал, пригибаясь, пробираться в его направлении, постоянно чертыхаясь на кусты крапивы, которые изредка попадались на его пути. До самого помоста добрался незамеченным, на ощупь обнаружил в его ограждении отсутствующую доску и с трудом протиснулся в неё. Места под помостом было мало: можно было только передвигаться на четвереньках или сидеть на корточках.

Забился в угол, проверил, на месте ли тетрадка и ножны с кинжалом. И стал прислушиваться, стараясь понять, что происходит во дворе. В принципе, между досками ограждения были щели, через которые внутрь проникал свет от большого костра, но он, боясь, что может быть обнаруженным, даже не стал пытаться через них что-то рассматривать.

Неизвестно, сколько он просидел под помостом, но в один момент услышал приближающиеся к помосту шаги, потом топот по настилу, плеск воды и чьё-то громкое отфыркивание.

— Кто-то умывается, — понял парень. И тут же получил подтверждение своим словам. По помосту простучали лёгкие шажки, и прозвучал голос молодой женщины:

— Моешься, Фархад?

— Угу, — пробасил мужской голос. — Как всё прошло с воинами?

— Да нормально. После того как я убила господина, они ожидаемо превратились в баранов.

— А Аль-Коид?

— Он, судя по всему, был «обращён» совсем недавно и ещё не успел толком набрать силу. Когда мы с фидаинами забежали в барак, он лежал в своей комнатке и тупо смотрел в потолок. Поэтому проблем не доставил. Как и остальные воины и пара рабов. Так что у нас, кроме Гити, больше потерь нет. Как она умудрилась погибнуть?

— Да, это я виноват. Поторопился, не стал ждать, когда ты убьёшь господина. Стал заходить в его комнату, но Гити проскользнула мимо меня и получила удар саблей.

— Жаль, жаль. Талантливой была, с отличной выдумкой. Я уже было раздумывала пригласить её стать Хранителем. С её талантами она бы Матери сильно пригодилась. Но, видимо, боги распорядились по-иному.

— Куда мы дальше? Возвращаемся в Аламут.

— Нет, в Аламут мы не пойдём. Наша служба Старцу Горы закончена. … Мать вчера приходила.

В голосе мужчины проскользнула сильная озабоченность:

— И что сказала?

— Спросила, чего мы так долго возимся, потом приказала быстрее тут заканчивать и отправляться в путь.

— Куда? — подозрительно протянул мужской голос.

— Далеко, на север Китая, в те холодные степи, к кочевникам.

— И что мы там забыли? Я всегда не любил холод.

— Я, как поняла, там затевается что-то грандиозное, коли Мать обмолвилась, что она ещё кого-то туда отправила.

— Я… с тобой? — с осторожностью спросил мужской голос.

— Да. Если согласишься, Мать разрешила мне взять с собой ещё двух Хранителей.

— Да я-то всегда! А Рувима брать будешь?

— Нет. Он меня что-то в последнее время стал напрягать, а тут ещё не справился с той старухой. Пусть Мать сама решит, куда ему отправляться, но я его брать точно не хочу. Путь долгий — подберём кого-нибудь по дороге или найдём на месте.

— Слушай, коли зашёл разговор, а почему ты не убила этого господинчика ещё там, на холме?

— Ммм… Думаю, тебе стоит это знать. Я была кое в чём… не уверена.

Видимо, не дождавшись продолжения, мужчина спросил:

— И в чём же?

— Понимаешь, этот «проклятый», судя по всему, прожил немало десятков лет, но полной свитой обзавестись не успел. Его никто не учил — он, похоже, самоучка. Из наивысших слуг у него оказался только самый слабый из них — «претендент», и то он до конца не понимал, как его использовать. Я опасалась, что мы не всех обнаружили. Если бы это оказалось так, то вполне возможно, после смерти самого «проклятого» мог объявиться «наивысший», способный взять под контроль его армию.

— А что ему мешало сделать это при жизни своего господина?

— А ты же не знаешь механику передачи слуг. Пока «проклятый» живой, он должен был сначала восстановить контроль сам, а уже только потом его кому-то передавать. Поэтому я и развлекала его, как могла.

— А преследовать, почему не стали?

— Тут другой момент. Мы же знали, что он разослал по округе своих эмиссаров, и я надеялась, что, сбежав, он их всех соберёт назад. В общем-то, так и получилось: мы их даже не всех тогда вычислили. Их оказалось значительно больше, чем нам было известно. Да и потом, совершенно не хотелось, чтобы они, сбрендив после смерти «проклятого», попали в чьи-то руки. Меня совершенно не вдохновляло мотаться по округе и вычищать их по одному.

— Что ж, справедливо, — ответил мужской голос. — А что с пустыней?

— А что с пустыней? — передразнила его женщина. — Я просто туда не успела: пока зачищали его поместье, пока дошли до места по караванной дороге, он, как оказалось, уже ломанул через пустыню напрямик. А потом мы его потеряли — если бы не Гити… Вот же какой хитрый был — организовать свою базу прямо у нас под носом!

— А как ты поняла, что с Гити, пусть боги благоволят ей в следующей жизни, этот «проклятый» не сможет ничего сделать?

— Говорят, те, кто много знает, плохо спят по ночам.

Над помостом повисла пауза. Желая её разрушить, мужской голос спросил:

— Мы сразу пойдём на север?

— Нет, наверное. Пока прогорят трупы, пока фидаины загрузят добро — весь день на это уйдёт, и дело будет уже к вечеру: придётся ночевать где-то в долине. А наши-то телеги подогнали?

— Подогнали, вон за частоколом стоят. А книги ты его нашла? И почему тело «проклятого» запретила сжигать?

— Нашла, и главную книгу нашла — они в сундуке были, в его «покоях», — последнее слово женский голос проговорил с издёвкой. — Я их сразу в огонь отправила: нечего этим знаниям расползаться по свету. За ними будет такой кровавый след, что вовек не отмоешься.

Тут парень, который по-прежнему сидел под помостом тихо, как мышь, стараясь не только не пропустить, но и запомнить каждое слово, тронул тетрадь под своей рубахой.

— Никому не отдам! — решил он твёрдо.

Между тем разговор на помосте продолжился.

— Тело сжигать не стоит, а то ещё кто-нибудь ушлый создаст тут на его костях капище. Место-то удобное. Тело и голову заберём с собой — я потом по дороге его где-нибудь пристрою.

Женский голос ненадолго смолк, а затем продолжил:

— Да, и надо довести обоз и рабов до деревушки, в которой остался этот напыщенный индюк — Нур ад-Дин Мухаммад. Надо же заявить, что ему не по чести гоняться в горах за каким-то бродягой. Подумаешь, наследник имама выискался.

— Да, он же остался в той деревушке со своим десятком.

— Вот именно. Надо передать ему обоз и фидаинов — незачем оставлять позади себя незавершённые дела. Да и постройки сжигать не будем: «проклятый» хорошо тут всё устроил, может, на что и сгодится имаму. Он любит в таких местах устраивать промежуточные базы. Будет ему прощальный подарок. А нет — так пусть сами возвращаются и сжигают.

— Слуша-а-а-й, Ягда, — протянул мужской голос, — если мы с исмаилитами всё, то можно я себе оставлю саблю и кинжал этого господинчика?

— Тебе тоже понравились? Красивые. Оставляй, конечно. Хватит с этого наследничка и обоза с добром.

Парень тогда не знал, что, дав это разрешение, женщина нарушила один из главных законов ордена ассасинов: «Все добытые ценности должны быть сданы в казну».

Помолчав немного, мужской голос спросил:

— А что с козами делать? Там та-а-а-кой козёл, просто всем козлам козёл. Ты бы видела.

Женщина громко рассмеялась.

— Вот не знала, что ты испытываешь к козлам такую страсть, — проговорила она сквозь смех. — А что с ними делать? Выпустим — пусть себе пасутся на травке, может, кто найдёт. Пойдём лучше поговорим с рабами: вон их стали выводить во двор. Может, чего интересного расскажут.

Двое, чей разговор парень только что слышал, один за другим спрыгнули с помоста, и их шаги растворились в общем шуме. А он сидел и пытался переварить подслушанную беседу.

— Мать… Хранители… Кто они такие, если для них господин — всего лишь объект охоты? И как много про него они знают? Так получается, что этот господин не один такой на свете? Б-р-р-р…

Парень помотал головой, представив себе картину мира, в котором живёт много таких… господ. Следом пришла в голову ещё одна мысль:

— А я сам… Что, я тоже был должен сбрендить после смерти господина? Тогда почему я до сих пор в своём уме? И Аль-Назир, которого он встретил на лестнице, тоже вёл себя вполне здраво. Что-то тут не сходится.

Просидев под помостом весь день, парень осторожно выбрался наружу уже в сумерках, когда не прошеные гости отбыли восвояси. Большой костёр всё ещё дымил посреди двора, давая немного света. Он осторожно подошёл к лестнице, которую оставили у входа, забрался по ней внутрь и пошёл на кухню, надеясь поживиться чем-нибудь съестным. Но ничего полезного для себя не нашёл, кроме треснувшей фляжки, сиротливо лежащей в углу на стеллаже. Ассасины выгребли всё под чистую, а что не забрали, то, скорее всего, сожгли.

Уже совсем стемнело. Парень подумал и решил, что сюда вряд ли кто-то вернётся; идти куда-то ночью ему совсем не хотелось. Да и, как он сам слышал, обоз с награбленным добром не должен был далеко уйти — собирались же они ночевать в долине.

— Ещё набреду на них в темноте — вот будет весело… — подумал он и, поднявшись на второй этаж, зашёл в «свою» келью, растянулся на таком ставшем уже родным топчане и закрыл глаза.

*****

Ориентировочно начало XIII века, предгорья, север сов. Ирака

Утром старый Маджид только вышел на крыльцо своего дома, как сразу заметил подходящего к воротам измождённого парня со спутанными волосами, в грязной и драной одежде, который, опираясь на толстую длинную палку, еле передвигал ногами. Не дойдя до ворот пару шагов и заметив стоящего на крыльце мужчину, он сначала рухнул на колени, а потом завалился на бок.

Маджид уже собирался выйти, чтобы прогнать незнакомца, и только спустился с крыльца, как мимо него вихрем пронеслась его жена Дилар. Она с громким воплем:

— Мой Али! Мой сынок!

Добежала до ворот и, приоткрыв створку, скрылась за ними. Оттуда стали доноситься её причитания, перемежаемые всхлипами:

— Боги вернули мне моего сына! Мой Али! Мой бедный Али! Мой сынок!

Маджид медленно пошёл через двор, погружаясь в воспоминания.

Глава 14-2

Ориентировочно конец XII века, север сов. Ирака

Маджид был езидом, а, как говорили в его деревне, езидом нельзя стать, а можно только родиться. Его с детства манили дальние дороги и невиданные страны, о которых часто рассказывали старики, попивая ещё горячий отвар из глиняных пиал. Слушая эти рассказы, в его сознании возникали картины роскошных дворцов, величественных минаретов, прекрасных дев, многочисленных рынков с невиданными товарами — в общем, всё то, что может прийти в голову ничего не знающего о жизни за оградой своей деревни пацана. Но в его душе жила… мечта.

Когда ему оставалось ещё две луны до четырнадцати весен, он нанялся простым бойцом в отряд двоюродного дяди своей матери, который нанимался в охрану караванов. Дядя Камран прекрасно знал, что Маджид не по годам рослый и сильный, прилично, как и все пастухи в деревне, владеет боевым посохом, но мог при нужде управиться со щитом и саблей.

Пройдя с отрядом дяди за четыре года множество дорог, мечта парня стала стремительно тускнеть, разбившись о реальность. Да, он вживую видел и дворцы, и минареты, и дев, и рынки, а ещё много чего. Но всё это проходило мимо его сознания, разбиваясь о пыль знойных дорог, об ночёвки у костра, когда твоё лицо пылает от жара огня, а спина покрывается инеем.

Может быть, он и продолжал бы дальше ходить с отрядом дяди: в редких мелких стычках с жадными до чужого добра кочевниками или прочим разным сбродом он оставался цел, раны и тем более смерть проходили мимо него. Его уже за глаза стали называть везунчиком.

Но дядя Камран, получив в очередной поездке не тяжёлую, но очень неприятную и болезненную рану в ногу, будучи уже немолодым человеком, решил, что с него хватит. Собрал всех бойцов отряда, объявил о его роспуске, рассчитался со всеми честь по чести. Предложил Маджиду вместе с ним вернуться в деревню, а после того как молодой человек, в котором ещё не до конца умерла мечта, отказался, свёл его со своим давним приятелем — командиром резервной конной сотни войска султана, которая была расквартирована в столице этого вилайета.

Тот, оценив стать парня, предложил ему вступить в его сотню. Парень, поддавшись уговорам и польстившись неплохим жалованьем, согласился. Передал с дядей для своих родителей немаленькую сумму денег и отбыл в расположение сотни.

И в первый же день пожалел о своём решении, но было поздно: его подпись уже красовалась на наёмном листе. Дело было в том, что отряд был в основном набран из курдов. Они сначала приняли его за своего. Вот поставь курда и езида рядом — никто и никогда не сможет сразу определить, кто из них кто. Но когда Маджид простодушно ответил на заданный ему вопрос, что он езид, отношение к нему резко переменилось: все воины из курдов просто взъелись на него и принялись превращать его жизнь в сущий ад.

Парень до этого никогда не сталкивался, с какими-либо религиозными или этническими проблемами. В отряде дяди никто вообще не интересовался, откуда родом тот или иной боец, если только тот сам об этом не расскажет. Отряд наёмников сопровождал местных, арабских или персидских торговцев, которым тоже было всё равно, кто их охраняет: тут главную роль играла репутация командира отряда, а не что-то ещё.

Неизвестно, чем бы для Маджида всё закончилось, но сам сотник, увидев отношение к нему большинства воинов, взял того под свою защиту. Не потому, что парень ему нравился или чем-то выделялся, а потому что дядя Маджида, когда-то сильно выручил сотника, и тот пообещал ему присмотреть за парнем. Курды перестали в открытую, всячески притеснять его, но продолжали неизменно гадить исподтишка.

Только через много лет, уже перед своей отставкой, он до конца понял источник такого к нему отношения со стороны курдов. Когда-то курды и езиды были одним народом. Ну как народом? Скорее, это было объединением множества племён, которые совместно оборонялись от притязаний неспокойных соседей, молясь одним и тем же богам. Но всё изменилось с приходом арабов, которые стали насаждать ислам. Те племена, которые в силу тех или иных причин ислам принимали, остальные стали называть «басурманами»: что в переводе с курдского имеет достаточно нейтральное значение, близкое к «стал мусульманином», но в повседневном употреблении это слово приняло презрительное значение. Со временем басурман становилось всё больше, а езидов — меньше. Особенно с приходом на эти земли турок-сельджуков, которые стали насаждать ислам зачастую совсем зверскими методами. Где-то в то время к басурманам перешло, когда-то общее название племенного союза — курды.

В понимании Маджида, курды были ещё теми мусульманами: как он точно знал, в их горах находилось большое количество святилищ зороастрийских богов, которые никогда не пустовали. Но, как почти всегда бывало в истории, курды возненавидели не самих поработителей — арабов или сельджуков, — а своих соседей — езидов.

Так что Маджид продолжил свою службу, которая давалась ему без особых усилий: наряды на охрану дворца эмира, усиление караула на воротах города, патрулирование окрестностей, розыск преступников. Всё это заставляло дни сливаться друг с другом, превращаясь в обыденную рутину, не несущую за собой никаких изменений. Хотя сравнительно недавно империю длительное время сотрясала гражданская война, победитель в ней давно уже определился. И отец нынешнего эмира, державший свой нос «по ветру» и одним из первых присягнувший новому султану, не только сохранил своё положение, но и даже смог упрочить его.

Всё изменилось в один момент, когда в пределы вилайета вторглись кочевники-огузы. Эмир запросил помощь у султана и соседних правителей, а сам, собрав все отряды, которые были в его распоряжении, забрав даже половину городских стражников, выдвинулся им навстречу. Маджид к тому времени был уже десятником и вместе со всей сотней двигался в составе войска. Его поразил тот хаос, царивший вокруг: все друг с другом непрерывно ругались, кто и кому подчинялся, было совершенно непонятно; конные заступали дорогу пешим, телеги обозов постоянно цеплялись своими осями, и возничие, проклиная всё на свете, принимались их расцеплять.

Сотник, поняв, что вместе с другими отрядами двигаться по дороге — дело тухлое, отвёл свою сотню в сторону, и они двинулись дальше невдалеке от основной массы воинов. Эмир торопился сам и торопил свои войска. Было жизненно важно первыми занять холм, который стоял на небольшом перевале между двумя долинами: там даже была крепостца, которая вряд ли могла вместить более пяти десятков человек. Поэтому сотня Маджида вскоре получила приказ на рысях выдвигаться вперёд.

Добравшись до холма, они поняли, что прибыли на место первыми. Из ворот укрепления вышел усталый полу сотник, и они с командиром его сотни принялись, что-то оживлённо обсуждать. После этого их командир отправил три десятка проверить обстановку в долине за перевалом.

Через сутки к холму стали подтягиваться остальные войска, прибыл сам эмир, тут же выгнав из крепости расквартированную в ней полусотню, занял её вместе со своими советниками и личной охраной. Поперек склона стали копать ров, чтобы не дать кочевникам с ходу атаковать стоявшие за ним отряды. Сотню Маджида спешили и разместили на левом фланге.

Вскоре вернулся один из отправленных на разведку десятков, и их командир тут же доложил эмиру, что разрозненные группы кочевников, до этого шнырявшие туда-сюда по долине, собрались в одну орду и скорым маршем выдвинулись к холму. Из доклада становилось понятно, что огузов было раза в три больше, чем его воинов на холме. Но эмир также знал, что войска султана, объединившись с отрядами эмиров соседних вилайетов, уже движутся им на помощь. Его войску было необходимо продержаться, где-то чуть больше двух суток. Отступать было некуда за ними вплоть до столицы вилайета, не было ни каких серьезных препятствий, что бы сдержать кочевником.

Первые две атаки воины его сотни отбили сравнительно легко. Передовые отряды кочевников, подскочив к подножию холма, по спрыгивали со своих лошадей и полезли вверх по нему, что‑то гортанно крича и размахивая саблями. В них с вершины холма полетели стрелы, собирая свою законную жатву.

Достигнув рва, степные воины спрыгнули в него и стали карабкаться по противоположной стороне, желая как можно быстрее добраться до стоящих на краю воинов. Сотня Маджида, сомкнув щиты, колола своими копьями лезущих изо рва огузов. Вторая волна кочевников в точности повторила действия первой, но ничего не смогла этим достигнуть — только трупов во рву стало больше. Из всей их сотни погибло всего лишь трое бойцов, которых, схватив за копья, нападавшие сумели стащить на дно рва.

Прозвучал рог, и огузы стали отступать, прикрываясь своими щитами, но стрелы обороняющихся всё равно нет‑нет да находили себе очередную цель. Полдня ничего не происходило. Воины хорошо видели, как кочевники собирают по округе всё, чем можно завалить ров на склоне холма. Даже откуда‑то притащили брёвна и доски — скорее всего, разобрав дома в соседней деревушке.

А к вечеру они устроили ещё один штурм. Под прикрытием наспех сколоченных деревянных щитов стали заваливать ров, снуя по склону, как муравьи. Кто‑то из воинов его сотни, не выдержав, метнул своё копьё в одного из суетившихся возле рва огузов, но промахнулся и только заслужил от сотника грозный окрик. Собираясь в поход, они в спешке захватили мало запасных копий, и было бы большой глупостью ими просто так разбрасываться.

Завалив, как могли ров, кочевники выстроились в подобие строя и пошли вперёд. По команде их командира сотня перестроилась в три шеренги и, сделав три шага назад от края засыпанного почти на две трети в их месте рва, приготовилась к бою. Маджид оказался в первой шеренге. Передав, как и остальные воины первого ряда, своё копьё назад, он достал из ножен саблю и приготовился к рубке.

Главной особенностью пешего боя, которую тренировали годами, вырабатывая у воинов так называемое «чувство локтя», было то, что боец, стоя в первом ряду, прикрывал своим щитом не только себя, но и соседа слева, а его товарищ справа своим щитом должен был прикрывать его. Маджид, как и все, рубил подбегающих к нему противников, мельком замечая перекошенные от крика и ярости лица и их выпученные глаза. Как и все, по команде он делал два шага назад и снова рубил наседавших на них кочевников.

Но тут удача его покинула. Он только поднимал щит, чтобы отразить удар сверху кривой саблей, направленный в голову его соседа слева, как острая боль пронзила его левую руку. Воин, стоящий справа от него, сплоховал и не смог вовремя отразить резкий удар копья, которое, пройдя под щитом, вонзилось ему в тыльную часть плеча, прошло вдоль кости и пронзило его насквозь. Листовидный наконечник оставил за собой широкую рану. От болевого шока Маджид стал заваливаться набок. Чьи-то сильные руки выдернули его за плечи назад из строя, и он, лёжа на траве за шеренгами продолжающих битву воинов, потерял сознание.

Глава 15

Ориентировочно начало XIII века, север сов. Ирака

Дальнейшее он помнил смутно. Первый раз придя в себя от тряски, он понял, что его куда‑то везут в телеге вместе с другими ранеными. Боль в плече была адской, и он снова потерял сознание. За всю дорогу он несколько раз приходил в себя, оглядывал мутным взглядом борта телеги, тихо просил пить и снова проваливался во тьму.

Окончательно Маджид пришёл в себя, лёжа на соломенной подстилке в каком-то бараке, среди стонов раненых, сильной вони человеческих экскрементов, криков боли и распоряжений лекарей. Не успел он толком оглядеться, как его вытащили во двор и закинули на стоящий рядом с входом широкий стол, весь залитый кровью, гноем и ещё чем-то очень дурно пахнувшим.

Один из двух стоявших тут лекарей срезал ножом повязку с его левой руки, а второй приготовил пилу, чтобы следом отпилить ему эту руку. Два воина, которые до этого вытащили Маджида из барака, приготовили деревянную палку, намереваясь засунуть её ему в рот. Но первый остановил их. Вскрыв рану, откуда потоком потек гной вместе со сгустками крови, он принялся вычищать её тупой узкой лопаткой и, видимо обратив внимание, что копьё, пробившее руку насквозь, не затронуло кость, поднял голову и сказал второму:

— Не надо. Может быть, обойдётся: кость не задета, воспаление не слишком сильное, — и продолжил свою работу.

Маджид несколько раз терял сознание во время этой процедуры. Приходя в себя, он стиснул зубы, терпел боль, но снова отключался на непродолжительное время.

Вычистив рану, лекарь промыл её и, напихав внутрь какую-то вязкую, едко пахнущую смолу из большой деревянной миски, перевязал. А следом дал воинам отмашку уносить Маджида обратно в барак. По дороге тот попросил у тащивших его бойцов воды. Один из них сказал:

— Сейчас принесу, — и добавил: — А ты счастливчик, парень!

Дальнейшие дни он тоже помнил смутно: его кормили, какой‑то бурдой, поили, переворачивали на правый бок, меняли обгаженную им подстилку, чистили рану, перевязывали. Но постепенно ему становилось лучше: крепкий организм и сильная воля к жизни брали своё. Рука по-прежнему толком не слушалась, и он мог только еле шевелить ею. Но, просыпаясь среди ночи от мучивших его кошмаров, он сразу хватался за неё другой рукой и облегчённо выдыхал: она была на месте.

Вскоре он смог вставать с подстилки и выходить во двор. Это очень радовало его: во всяком случае, он мог сам доковылять до отхожего места и больше не просыпался в луже собственной мочи и кала.

В один из дней к нему пришёл сотник и рассказал, что холм войска эмира всё-таки отстояли до подхода основных сил. Кочевники, только завидев подходящие к защитникам холма подкрепления, тут же снялись с места. И во весь опор, подгоняя длинный обоз с награбленным, ринулись по направлению своих степей, откуда недавно заявились на земли вилайета.

Остатки его сотни, влившись в конницу султана, ещё несколько дней гнались за огузами, истребляя замешкавшиеся и отставшие от основного войска группы степных всадников. Но основному войску кочевников удалось оторваться и раствориться в степи. Да и преследователи не особо рвались их догонять: командовавший погоней военачальник султана, сильно опасаясь попасть в засаду, на которую степняки были большими мастерами, приказал ближе к границам придержать коней.

Помимо этого Маджид узнал от сотника, что ему, как и остальным воинам эмира, защищавшим холм, полагается хорошая награда, а также выплата за полученное им ранение, которую он сможет получить у казначея вилайета, придя туда вместе с сотником после того, как покинет лечебницу.

*****

Ориентировочно начало XIII века, столица вилайета, север сов. Ирака

После того как он провёл в том бараке всю зиму, по весне Маджида всё‑таки уволили со службы. Левая рука очень плохо его слушалась: лекари и так и сяк пытались, как‑то восстановить её работоспособность, но махнули на него рукой, сказав, что если он будет постоянно тренировать эту руку, то, вполне возможно, когда-нибудь она почти придёт в норму.

У него к этому моменту уже был выслужен необходимый ценз для получения «икты». Султаны раздавали знати и рядовым воинам, отслужившим определённый срок, военные лены, представляющие собой наследуемые земельные наделы. И он, придя к казначею вилайета вместе с сотником за положенной ему выплатой, поинтересовался у того, где именно ему могут выделить землю.

Казначей долго копался в бумагах, выудил из стопки листов послужной список его сотни, поводил по нему пальцем и подтвердил, что да, необходимый ценз им выслужен. А затем предложил ему на выбор три варианта — хоть и в разных местах, но все они находились на северной границе вилайета, рядом с предгорьем. Как знал Маджид, земля в тех местах была каменистой и не очень подходила под пашню, но идеально годилась под выпас скота.

Затем казначей, сказав, что в течение трёх дней будут готовы необходимые бумаги, в которые только останется вписать выбранное Маджидом место, попросил их на выход.

На крыльце Маджид спросил у своего уже бывшего командира разрешения ещё некоторое время пожить в казарме, пока он не завершит все дела. Сотник не стал ему отказывать — тем более что мест после последних событий там хватало.

Его оружие бывшие сослуживцы смогли сохранить, и оно дожидалось его в казарме, а вот мешок с остальными вещами, где‑то затерялся. Ничего особо ценного в этом мешке он не держал, поэтому совершенно не расстроился от его потери, а больше обрадовался сохранности оружия, за которое он заплатил, когда‑то приличные деньги.

Поэтому он, распрощавшись с сотником, направился на базар, чтобы купить необходимые ему в быту вещи. Да и одежду тоже было необходимо прикупить: та, в которой он сейчас ходил к казначею вилайета, была выдана ему с условием возврата интендантом отряда.

И там, на базаре, он неожиданно для себя встретил свою судьбу!

Она помогала торговать, судя по всему, своему отцу, подавая ему тот или иной товар. В основном это была брынза, которую она доставала деревянной мешалкой с дырками из большой кадушки, почти доверху заполненной солёной водой. Держа мешалку на весу над чаном, она дожидалась, когда вода полностью стечёт, а затем кидала брынзу на прилавок, где её отец ножом разделял большой кусок на несколько частей. Она снимала с крючьев копчёные окорока и колбасы, которые тут же отправляла на тот же прилавок.

Традиционная курдская одежда позволяла хорошо рассмотреть её ладную фигуру, особенно когда она двигалась, доставая товар. Взгляд бывшего десятника задержался на её небольшой, но на вид крепкой груди, когда она тянулась к очередному окороку. Её по-девичьи круглое лицо, очерченное женским головным платком, заставило Маджида застыть недалеко от их торгового места.

Как он смог понять, она вместе со своей семьёй приехала на рынок из какой-то деревни вместе с другими односельчанами, которые вели торг рядом, громко переговариваясь друг с другом.

Когда брынза в чане закончилась, девушка мелодичным голосом, от которого внутри Маджида что-то оборвалось, громко сказала в сторону стоящего неподалёку шатра, чтобы принесли ещё. Двое молодых парней, скорее всего её братья, вынесли новую кадушку и, поставив её на место опустевшей, сбили плотно прилегающую крышку.

Маджид смотрел бы на неё и смотрел, но, скинув оцепенение, вынужден был идти дальше: ему ещё надо было много чего купить, а день клонился к вечеру. Механически, почти не торгуясь, он делал покупки, всё время вспоминая ту девушку, чей образ намертво застрял в его голове.

Дойдя до казармы, он улёгся на свою постель, закинув руки за голову, и, попытавшись заснуть, постарался выкинуть из головы все мысли. Но не тут-то было: стоило ему закрыть глаза, как голова взорвалась множеством образов и видений. Среди них присутствовали и совсем панические мысли: «А вдруг её семья сегодня расторговала весь свой товар и уехала? Он же её больше не увидит — где её тогда искать?»

Проворочавшись полночи на своём ложе, утром он проснулся совсем разбитым: голова гудела, как будто он совсем не спал всю ночь. Стряхнув с себя сонную одурь, Маджид умылся холодной водой, там же, около бочки, подравнял острым ножом бороду, расчесал волосы и стал собираться.

Надев лучшую свою одежду, которую купил вчера на рынке, он прицепил к поясу с одной стороны саблю в украшенных почернённым серебром ножнах, а с другой — кинжал. Тряпкой натёр свои сапоги, под полу халата засунул туго набитый кошель и скорым шагом направился на рынок… свататься.

Дойдя до места, он с сильным облегчением выдохнул: шатёр был ещё на месте, хотя вчерашней суеты возле прилавка он не заметил. Тут, к его радости, из шатра вышел отец той девушки. Маджид пошёл к нему, слегка поклонился, привлекая его внимание, и сказал со всей почтительностью:

— Уважаемый, могу я с той поговорить на очень важную тему?

Тот оглядел молодого мужчину, стоящего перед ним в напряжённой позе, оценил хорошую одежду и дорогое оружие на его поясе и махнул в сторону входа в шатёр:

— Чего на важные темы разговаривать стоя на улице? Заходи в шатёр, там посидим, поговорим.

Они зашли в шатёр, в котором, кроме них, никого больше не было, и уселись на мягкие подушки перед столиком на низких ножках.

— Как ваша торговля? И могу ли я узнать твоё имя? — задал вопрос Маджид, не решаясь сразу приступить к делу, чтобы ненароком не проявить неуважение к главе семейства.

Тот стал отвечать, и из его ответов молодой мужчина выяснил, что отца девушки зовут Насдар и что они действительно приехали в город из деревни в трёх днях пути отсюда. В основном они привезли бочки с бараньим жиром, которые по достигнутой ранее договорённости сгрузили на склад оптового торговца, который, в свою очередь, вёл дела с интендантской службой эмира. А остальной привезённый товар расторговали сами и теперь ждали, когда свой товар продадут их односельчане, чтобы вместе вернуться в деревню.

Маджид также узнал, спросив, что интересующая его девушка вместе с двумя братьями и их тёткой пошли по базару, чтобы купить кое-что для дома, и скоро должны вернуться.

Оба мужчины одновременно решили, что обязательная часть разговора закончена, и они проявили друг к другу достаточно уважения. Отец девушки спросил:

— Так что ты хотел?

— Я, Маджид, бывший десятник конной сотни войска султана, — стал представляться он и, набравшись духу, выпалил: — Отдайте за меня свою дочь! Я пришёл просить её руки!

Совершенно не ожидая такого поворота, отец девушки откинулся назад. Он‑то уже было решил, что сидящий перед ним молодой мужчина — или командир, или представитель отряда наёмников, заявившийся к нему предложить свои услуги в сопровождении их обоза обратно до деревни. Или, что, вероятнее всего, односельчане, среди которых он пользовался значительным авторитетом, отправили его к нему, чтобы тот вежливо, но твёрдо отказался от его услуг. А тут такое дело!

Чтобы хоть как‑то продолжить беседу, отец девушки спросил:

— Ты курд?

Маджид ожидал такого вопроса и, наученный жизненным опытом, соврал:

— Да, я курд, — а сам подумал: «Да простят меня боги за эту маленькую ложь!» — и сделал жест восхваления всевышнего, который каждый правоверный должен делать несколько раз за день — когда начинал серьёзный разговор, перед началом работы или просто перед приёмом пищи.

Насдар, сделав такой же ответный жест и проведя ладонями по своему лицу, с подозрением в голосе продолжил спрашивать:

— А где ты познакомился с моей дочерью и почему ты пришёл свататься сам?

Молодой мужчина начал отвечать со второго вопроса:

— Я сирота, — и рассказал совершенно правдивую историю гибели семьи — только не своей, а своего товарища, вместе с которым когда‑то охранял караваны. Тот сам часто рассказывал её в подробностях во время стоянок. Поэтому Маджид надеялся, что не запутается в деталях.

И, видя, что отец девушки внимательно его слушает, он ещё раз набрался духу и сказал правду:

— Я не знаком с твоей дочерью, уважаемый. Я только вчера увидел её на базаре.

— «Вот те новости, жених выискался», — подумал отец девушки.

Его дочь, в понимании деревенских, была «перестарком»: ей недавно исполнилась уже двадцать первая весна. Все её подружки давно повыходили замуж и нянчили не по одному ребёнку, а она всё отказывала женихам, которых, по правде сказать, с каждым годом становилось всё меньше.

Он уже было хотел выпороть её вожжами, чтобы хоть так придать ей немного ума, но у него не поднялась рука: она была его единственной дочерью. И хотя у него было ещё три сына, дочь, как водится, стала его любимицей.

Поэтому он продолжил свой расспрос:

— А чем ты занимаешься, Маджид?

Тот начал рассказывать о службе в рядах сотни конных воинов султана, о ранении и о том, что за выслугу лет через три дня получит бумагу на «икту». Поняв, что отец девушки знает, что это такое, он продолжил:

— Хочу построить дом, жениться, завести детей, а кормить себя и свою семью стану, разводя овец. — А потом спохватился, достал из-под полы своего халата увесистый кошель, подбросил его на ладони и сказал с вызовом: — Я могу дать за твою дочь хороший калым!

Вот что-что, а калым Насдара интересовал в последнюю очередь. Его больше заботила реакция дочери на это неожиданное сватовство. Он уже успел оценить, с какой уверенностью ведёт себя сидящий перед ним молодой мужчина, как, не суетясь и вроде бы ничего не скрывая, спокойно рассказывает о своей жизни. И пришёл к выводу, что такой зять был бы не только ему по душе, но и смог бы стать надёжной опорой и хорошим мужем для его дочери.

Тут их разговор был бесцеремонно прерван ввалившейся в шатёр всей в поту дородной тёткой, которая тащила, какие‑то тюки и с порога принялась выговаривать Насдару:

— Сидишь тут лясы точишь, нет, чтобы помочь!

От этих слов тот весь побагровел, но, покосившись на Маджида, ничего сразу ей отвечать не стал. Это была его старшая сестра, которая до сих пор, хотя он уже стал уважаемым в деревне главой собственной семьи. Относилась к нему так, будто он до сих пор был тем бесштанным несмышлёнышем, которого она помогала нянчить их матери.

— Женщина! — с трудом выдавил из себя Насдар. — Дилар с тобой?

«Дилар, — подумал Маджид. — Так вот как её зовут… Красивое имя — „огненное сердце“».

— Со мной, а где ещё ей быть?! О, так у нас гость? — наконец‑то разглядела тётка того, кто сидит рядом с её братом. Она вначале, не разобравшись из‑за тюков, закрывающих ей обзор, решила, что её брат разговаривает с кем‑то из деревенских.

— Этот воин, — указал отец девушки на сидящего рядом мужчину, — Маджид! И он хочет жениться на нашей Дилар! — решил он не тянуть с объяснениями.

Та на секунду замерла, а потом, сбросив свою поклажу рядом с входом, утёрла рукавом пот со лба, подошла к Маджиду поближе и, уперев руки в бока, стала беззастенчиво разглядывать его.

— Нет, — вынесла она свой вердикт, — наша Дилар не пойдёт за такого… — и она неопределённо поводила в воздухе рукой, видимо подбирая нужное слово.

Насдар, казалось, покраснел ещё сильнее:

— Женщина! — ещё раз почти выкрикнул он. — Иди и позови сюда Дилар!

Та, видя, что её брата ещё чего доброго вот‑вот хватит удар, примирительно произнесла:

— Сейчас крикну. Она с братьями понесла покупки сразу в телегу. — И направилась к выходу.

— И горных трав нам завари! С мёдом! — крикнул ей вдогонку брат, стараясь в глазах гостя снова утвердиться в роли главы семьи, которому никто не смеет перечить.

Через некоторое время в шатёр зашла Дилар. Её отец, у которого при виде дочери сразу отлила кровь от лица, а возле глаз собрались добрые морщинки, позвал её:

— Дочь! Иди, присядь с нами.

Та, бросив мельком взгляд на сидевшего тут же мужчину, подошла и села рядом с отцом.

У Маджида внутри всё замерло: вблизи девушка показалась ему ещё прекрасней, чем вчера, когда он рассматривал её издалека.

— Этот достойный воин, — ошарашил девушку отец, — хочет на тебе жениться. — И через небольшую паузу, решив не тянуть с неизбежным, добавил: — Ты пойдёшь за него?

Дилар посмотрела на мужчину. Она ещё вчера заметила его в толпе покупателей и то, как он долгое время, стоя недалеко от их прилавка, пялился на неё, считая, что она не замечает его взгляда. Только вчера он выглядел, каким‑то помятым, что ли. А сейчас перед ней сидел красивый, хорошо одетый, уверенный в себе мужчина.

И неожиданно для себя тихо пискнула:

— Да.

— Что? Что? — переспросил её отец, не веря собственным ушам. Его гордячка наконец‑то согласилась выйти замуж!

— Да, я согласна стать его женой, — уже более уверенным тоном произнесла Дилар.

Маджид, всё это время сидевший ни жив, ни мёртв, отмер при словах девушки и, решив брать судьбу в свои руки, обратился к её отцу:

— Могу ли я, уважаемый, пригласить твою дочь на прогулку по городу?

— Можешь! — разрешил ещё не до конца пришедший в себя Насдар. — Сейчас вернутся её братья, и я попрошу кого-нибудь из них сопроводить вас.

Не в обычаях их народа было отпускать куда-то незамужнюю девушку одну с мужчиной.

— Я сама позову, — сказала Дилар, вставая, и протянула свою руку Маджиду. А когда тот взял её, потянула его к выходу.

Они шли по узким улочкам. Маджид, распушив хвост и отчаянно привирая, рассказывал Дилар различные истории, от которых та заливалась громким смехом, немного наклоняясь вперёд и подгибая колени. А когда, отсмеявшись, распрямлялась, то толкала его своим локотком в бок, типа: «Ты ври, ври, да не завирайся».

За ними на небольшом отдалении шёл брат Дилар: рассматривал стоящие вокруг дома и лузгал семечки. Редкие прохожие бросали на него неодобрительные взгляды — это занятие среди мусульман не всегда считалось пристойным, но тому было всё равно: он был курдом! И тем более был очень рад тому, что нашёлся достойный мужчина, который смог растопить сердце его сестры, поэтому был готов ходить за ними хоть весь день

*****

Ориентировочно начало XIII века, столица вилайета, север сов. Ирака

Дальнейшие дни пробежали для Маджида одним нескончаемым калейдоскопом.

Договорившись с будущей роднёй о том, что они не станут дожидаться, когда он получит бумаги на землю, отправятся в путь и станут его ждать около того места, которое он собирался выбрать для своего будущего дома, Маджид выбрал участок как можно ближе к деревне, где жила Дилар. От него до дома её родителей было всего лишь полтора дня пути.

Распрощавшись с будущей роднёй, он уже на второй день получил требуемые бумаги и за небольшую мзду уговорил интенданта его бывшей сотни списать и продать ему ту лошадь, с которой он нёс свою службу последние три года.

Медленно передвигающийся обоз односельчан Дилар он нагнал, когда тот ещё только подъезжал к месту. И потом весь сиял от радости, обратив внимание, какими глазами смотрит на него невеста.

Когда он, как ему самому казалось, с очень важным видом выбирал вместе с её отцом и братьями место под будущий дом и подворье, определяясь с тем, что требуется построить в первую очередь, по всем прикидкам выходило так, что молодая семья сможет встретить зиму уже в собственном доме.

Свадьбу они играли в доме его будущей жены. Во время свадебного обряда, который проводил местный мулла, Маджид с грустью подумал, что он променял богов своего народа на будущее семейное счастье. Но быстро выкинул эти мысли из головы: «Пусть боги поймут и простят меня».

А потом, уже сидя за свадебным столом, он никак не мог оторвать свой взгляд от своей жены. Её лицо, обрамлённое традиционным свадебным платком… Монисто из мелких серебряных монеток и камушков. Полупрозрачная вуаль, закрывающая нижнюю часть лица, но не способная скрыть мягких сочных губ, и её бездонные глаза. … И, вдруг он отчетливо понял, что вот она — его мечта! Та мечта, которая когда‑то сорвала парня с насиженного места и повела его за собой по пыльным дорогам. Не дворцы и минареты, не прекрасные девы и многолюдные рынки — а именно она! Та, которая стала его женой.

Дилар, которую постоянно отвлекали разговорами то родня, то многочисленные подружки, подходившие её поздравлять, тоже бросала украдкой взгляд на своего мужа — на его гордый профиль. Нос с небольшой горбинкой, немного крючковатый и слегка нависающий над верхней губой, совершенно его не портил, а, наоборот, придавал мужественный, немного хищный вид. Тот мужчина, которого она ждала всю свою недолгую жизнь, раз за разом отказывая другим женихам, — увидев его однажды, она сразу поняла: «Это мой мужчина», — и больше никуда его от себя не отпустила.

Глава 16

Ориентировочно начало XIII века, предгорья, север сов. Ирака

Зиму, как и планировали, молодые встретили в своём доме, который помогли поставить отец Дилар, её братья и нанятые в соседней деревне — где в основном жили арендаторы местного вельможи — трое мужичков.

Маджид хорошо помнил тот день, когда к нему на будущее подворье весёлой гурьбой, вскоре после их свадьбы, заявилась родня его жены. Дородная тётка, с которой он познакомился ещё в столице вилайета, первой спрыгнув с подводы, тут же принялась командовать, заставив мужчин прежде, чем те займутся стройкой, привести несколько подвод илистой земли с берегов протекавшей невдалеке небольшой речки. И, разровняв её, женская половина принялась разбивать огород под командой всё той же тётки.

А весной, ближе к лету, Дилар подарила ему первенца — крикливого и крепкого мальчишку, которого они назвали Али. Следом должна была быть девочка. Но Дилар не смогла доносить её до положенного срока, и она родилась мёртвой. А потом ещё была одна девочка, но ребёнок родился очень слабым и умер через четыре луны. При последних родах Дилар очень сильно надорвалась: долго лежала, потом ещё целую луну не могла сидеть. Их сильно выручала всё та же ставшая для Маджида родной дородная тётка.

Они долго переживали преждевременную смерть своих дочерей. Боги больше других детей им не давали. Но вечером, сидя на крыльце своего дома и наблюдая за тем, как их Али гоняет в одной короткой рубашке, без обуви и штанов, подобранным прутиком по двору кур, они чувствовали, как теплеют их сердца и горечь утраты становится не такой острой.

Их сын рос сильным и здоровым, очень редко болел и мог уже в малолетстве дать сдачи своим сверстникам из соседней деревни, которые его регулярно задирали. Он приходил порой домой с синяками, но с очень гордым видом. Дилар охала и ахала над сыном и призывала Маджида пойти и открутить мальчишкам уши, но тот, соглашаясь с ней, ничего не делал, прекрасно зная, как это бывает.

Отец учил своего сына не только премудростям ведения хозяйства и пастушьему житью-бытью, но и обращению с посохом, который в его руках легко превращался в копьё, а также с саблей и кинжалом — чтобы сын мог в случае необходимости постоять за себя.

Беда пришла в их дом, когда Али шла уже восемнадцатая весна. Дилар вместе с всё той же неугомонной, сильно постаревшей, но не утратившей былого задора тёткой уже приглядели для сына невесту в деревне, находившейся вблизи от той, где она сама родилась, — спокойную и красивую девушку, на год младше Али. И уже размышляли, как бы отправить Маджида её сватать.

В тот день он ещё не успел подъехать к воротам своего подворья, возвращаясь с торга, на котором приезжие купцы скупали каждый год в одно и то же время у местных пастухов овечью шерсть. Как к нему из ворот навстречу выбежала Дилар и стала сбивчиво рассказывать ему, что их сын должен был вернуться вчера, приведя на подворье отару. Маджид перед отъездом на торг разрешил Али отвести их овец на ближайший выпас, на котором за всё время их жизни на этом месте ни разу ничего не происходило. Да, бывало, волки с гор забредали на дальние выпасы, но, всегда заслышав лай здоровенного алабая, обходили пастбище другой дорогой в поисках более лёгкой добычи.

Он потом корил себя за то, что не успел вернуться вовремя. Ну, кто же знал, что торг, который должен был занять немного времени, затянулся на три дня? Ведь цены на шерсть давно не менялись, примерное количество тоже было известно. Произошло это потому, что купцы опоздали к оговорённому ранее времени, задержавшись в дороге.

Он завёл лошадь с подводой на подворье, быстро распряг и, надев на неё упряжь для верховой езды, вскочил в седло и отправился на ближайшее пастбище, куда сын должен был отогнать отару.

И, поднявшись на холм, обнаружил картину, которая заставила его сердце пропустить удар. На холме лежали растерзанные тела его сына и его пса. Они дорого продали свою жизнь: рядом с ними находились ещё три волчьих трупа. Одного из них загрыз алабай, а двух других убил Али. Но его сын был мёртв! Он смотрел на его разодранное волками тело и не мог поверить своим глазам. Осознание всего произошедшего заняло, как ему показалось, целую вечность. Но, окончательно поверив, что глаза ему не врут, он слез с лошади, которая постоянно нервно всхрапывала от запаха крови, и стал разбираться в том, что тут произошло.

Вскоре он обнаружил следы ещё трёх волков. Один из них ковылял на трёх лапах, следы другого были немного мельче, и Маджид решил, что это самка. А вот следы третьего заставили его судорожно сглотнуть появившуюся во рту тягучую слюну: они были неестественно большими — раза в два, а то и в три крупнее обычных волчьих.

«Это же кто сюда приходил?» — с подступающим ужасом подумал Маджид и, устало опустившись на землю, стал думать, что делать дальше. Желание ничего не говорить Дилар он почувствовал почти сразу: скажет ей, что мальчика не нашёл, а в том месте, где он ночевал в последний раз, видел многочисленные следы конских копыт. Пусть сама придёт к выводу, что их сына захватили какие‑то лихие люди и, возможно, он ещё жив и находится у них в плену.

Придя к окончательному решению, он снял попону с лошади, завернул в неё тело сына, забросил на лошадь и повёл её под уздцы к предгорью. Там, найдя подходящее место, завалил тело камнями, чтобы не растащили мелкие зверьки. Завтра он возьмёт мотыгу, пару мешков и под видом продолжения поисков Али выкопает могилу и похоронит сына рядом с его верным псом. Потом до самого вечера собирал овец, разбежавшихся в панике от волков и потом разбредшихся по округе. Нашёл ещё двух задранных овец, обглоданных так, что от них остались только кости с редкими кусками мяса и шкуры. Решив тоже завтра собрать их в мешок и прикопать где-нибудь.

Вернулся домой, когда уже совсем стемнело, но Дилар встречала его в воротах. «Она вообще, куда-то отходила за целый день?» — подумал он и стал рассказывать придуманную им историю пропажи их сына.

С тех пор минуло уже три весны. В первую из которых Дилар ходила тенью самой себя: она механически выполняла работу по дому и подворью, но из её глаз пропал огонь, который не смогла погасить ранняя смерть их дочерей. Он, просыпаясь ночью, слышал, как она тихонько плачет на крыльце, стараясь не разбудить его, но ничем не мог её утешить. Стал дольше положенного срока задерживаться на выпасе, только чтобы не видеть её пустых глаз, от чего у него щемило сердце.

Дилар ко второй весне немного отошла, стала живее. Но огонь в её глазах не вернулся, а ещё он заметил, что она стала немного заговариваться: в такие моменты она замирала на месте и что-то неразборчиво бормотала себе под нос.

*****

Ориентировочно начало XIII века, предгорья, север сов. Ирака

И теперь Маджид, застыв в воротах, изумлённо смотрел на свою жену, сидевшую на дороге. Она держала на своих коленях голову незнакомого ему парня и, заливаясь слезами, покрывала поцелуями его грязное лицо, периодически всхлипывая, повторяла:

— Мой Али!

А затем обернулась к нему и с укором сказала:

— Маджид, смотри — наш мальчик вернулся! Почему же ты не радуешься? — А следом спохватилась: — Давай, неси его скорее в дом, надо осмотреть — может быть, он ранен!

Маджид вздохнул: он‑то точно знал, что этот парень — не их Али, но, видя состояние жены, просто пошёл и, взяв парня на руки, понёс его в дом. Там, убрав матрас, положил его на голые доски кровати, на которой когда‑то спал их сын.

Дилар сначала суетилась вокруг них, причитая и взмахивая руками, а потом снова спохватилась:

— Маджид, раздевай его, а я поставлю воду греться.

Тот снял с пояса парня деревянную, треснувшую у самого горлышка флягу, потряс ею — на самом донышке плескалась вода. «И на глоток не хватит», — подумал он, отложив флягу в сторону. Затем отцепил ножны с кинжалом, вынул его и удивлённо цыкнул: уж в чём-чём, а в оружии он разбирался хорошо.

Это был дорогой кинжал из отличной стали — обоюдоострый, немного расширяющийся к рукояти клинок с кровостоком, немного смещённым от центра. Невысоко подбросив его в руке, он понял, что у этого оружия идеальный баланс. Сунул его обратно в ножны и положил рядом с флягой.

Затем, охлопав парня, обнаружил у него за пазухой толстую тетрадь, пролистнул её — она была написана на арабском. Так получилось, что Маджид, зная три языка — курдский, арабский и фарси, — был обучен чтению и письму только на последнем. Ещё раз посмотрев на нарисованные в тетради от руки рисунки, решил, что это какой‑то религиозный текст. «Спрячу от греха подальше», — подумал он и сунул тетрадь под скатанный матрас, чтобы её не увидела Дилар, когда вернётся. И стянул с парня рубаху и штаны — вернее, то, что от них осталось, превратившись в лохмотья.

Затем внимательно оглядел парня: ран на нём он не заметил ещё когда раздевал его. Ну, не считать же за таковые многочисленные царапины, которые тот получил, скорее всего, скатившись по каменной осыпи? Там же и изодрал свою одежду об острые камни. Тело было худым и измождённым, но по некоторым признакам Маджид решил, что этот парень до того, как превратиться в такого доходягу, обладал развитой мускулатурой. Он был где‑то на полголовы выше Али. А лицо. … У его сына могло бы быть такое же лицо, если бы тот перенёс серьёзные лишения: заострившееся, огрубевшее и лишённое всяческой юношеской округлости.

Вернулась Дилар, неся в руках таз с тёплой водой, и принялась смывать с парня грязь и пот, смотря на него любящими глазами. Не в силах больше на это смотреть, Маджид потихоньку от жены вытащил из-под матраса тетрадь и вышел из комнаты.

*****

Ориентировочно начало XIII века, предгорья, север сов. Ирака

Парень, на их удивление, пришёл в себя быстро, но, как оказалось, ничего не помнил о своей прошлой жизни и разговаривал только на арабском языке. Маджид знал, что такое случается после сильного удара по голове, и даже внимательно её осмотрел, но никаких признаков былой раны не обнаружил. Шрамов и других повреждений на голове тоже не было.

А Дилар ожила и прямо на его глазах к ней вернулась её кипучая энергия. Она просто порхала по подворью, переделав кучу дел, до которых у неё прежде не доходили руки. А Маджид так не мог для себя решить, как относится к этому парню, и пребывал в постоянном смятении.

Немного окрепнув, тот принялся, как мог, помогать им по хозяйству, отзывался на имя Али, с почти сыновьим уважением относился к нему и Дилар. А главное, что поразило Маджида, — то, что их два злобных кобеля сразу и безоговорочно признали парня своим и даже стали ластиться к нему, размахивая своими лохматыми, свёрнутыми в кольцо хвостами, так, будто бы собирались подмести ими весь двор.

Быстро поняв, что парень раньше никогда не имел дела с овцами, Маджид стал подсказывать ему, как с ними вообще следует обращаться. Одновременно с этим, за работой, он принялся учить его курдскому языку. У того оказалась какая-то цепкая память: услышав один раз ту или иную фразу, он мог её сразу безошибочно повторить.

А в один из вечеров, сидя за столом, когда они собирались ужинать, парень обратился к Дилар на курдском, назвав её впервые за долгое время своей матерью, — и он смог зажечь в её глазах прежний огонь!

Тем же вечером, едва они остались наедине, Дилар словно вернула их в прошлое. Маджид вдруг ощутил себя тем самым молодым мужчиной, что когда-то впервые обнял эту женщину — её страсть, освободившаяся от груза лет, захлестнула его волной. Она отдавалась ему так страстно, как будто одновременно с этим избавлялась от застарелых обид, горечи утрат и боли.

Утром, проснувшись, он понял, что никогда не сможет ни рассказать жене правду, ни когда-либо, выгнать этого парня из дома.

А вскоре Маджид принялся учить того всему тому, чему обучал когда-то своего настоящего сына. Только не стал учить обращению с саблей, подумав: «А вдруг парень всё вспомнит и уйдёт по пыльным дорогам, оставив их одних в поисках своей собственной мечты?» Но очень быстро обнаружил, что тот просто невероятно быстр и силён. Что на посохах, что на кинжалах Маджид уже не мог победить его ни в одном из тренировочных поединков.

«Кто же ты, парень!» — думал он, глядя на него, и молча терпел насмешки своей жены, которая очень радовалась успехам, как она считала, их Али.

— А ты постарел, мой муж, — толкая его в бок локтем, в шутку говорила она, — не можешь победить нашего мальчика, тоже мне, великий воин! И за кого только я вышла замуж?

В дом Маджида снова вернулись и любовь, и покой, как будто бы ничего и не было. Единственное, что изредка печалило Дилар, — так это то, что она не сможет женить своего мальчика. Людская молва признала в этом парне их сына Али. Но почему-то решила, что он, когда отсутствовал три весны, всё это время был рабом. А это клеймо на всю жизнь: так было устроено их общество, что, даже освободившись от рабства, человек навсегда оставался изгоем. Поэтому за парня не выдали бы даже самую дурную, кривобокую и косую девушку.

Ещё три весны Маджид провёл, пребывая в состоянии почти полного душевного блаженства, переживая вместе со своей женой их вторую молодость. Но, видимо, боги решили, что для одной семьи столько счастья — это слишком много.

Сильно заболела Дилар.

Местные бабки, те, что занимались врачеванием, в один голос заявили, что у неё сильная женская горячка и Маджид должен готовиться к худшему. На его вопрос, смогут ли помочь лекари из города, хором ответили:

— Нет, ей уже никто не поможет. Мы сами можем лишь приготовить отвары из трав, чтобы сделать её боль не такой невыносимой. А если хочешь, как-то облегчить страдания жены, достань опий.

Опий Маджид раздобыл через своих старых приятелей, с которыми когда-то вместе служил в конной сотне войска султана в столице вилайета. Бабки добавляли его понемногу в отвар, которым он поил жену.

Дилар стремительно теряла вес, превращаясь прямо на глазах в скелет, обтянутый кожей. Маджид заметил: когда парень, заменивший им сына, садится рядом с ней и берёт её за руку, боль, терзавшая её всё это время, отступает, глаза становятся осмысленными, и она что-то тихим голосом начинает ему рассказывать.

В один из вечеров, когда Маджид принёс отвар, чтобы напоить им жену на ночь, Дилар пришла в себя и попросила его присесть на кровать. Он осторожно опустился рядом. Она сделала движение, будто хотела взять его за руку, но он сам накрыл её высохшую кисть своей ладонью. И тут она ошарашила его словами:

— Маджид, когда я умру, похорони меня рядом с нашим сыном. Ты ведь знаешь, где его могила?

— Знаю, — не в силах больше обманывать её, произнёс он и продолжил: — А как ты…

Но она не дала ему договорить:

— Я сразу поняла, что тот мальчик, — она сделала слабое движение головой в сторону двери, — не наш Али. Я же обмывала его, и у него не было маленького родимого пятнышка на бедре возле паха, которое было у нашего сына.

— Так почему же ты мне ничего не сказала?

— А зачем? Что бы это изменило? Когда-тоя в первую брачную ночь поняла, что ты не курд и даже не мусульманин, и тоже не стала тебе ничего говорить, ни о чём не спрашивала. Потому что это ничего бы не изменило. От этого стало бы только всем хуже.

Маджид сквозь выступившие слёзы смотрел на некогда прекрасное лицо своей мудрой жены и думал: «Какой же я был болван, считая, что она ни о чём не подозревает и ничего не замечает!»

А тем временем Дилар продолжила:

— Моя бабка, когда я была ещё несмышлёной девчонкой, как-то сказала мне, что боги завистливы и больше всего завидуют человеческому счастью. Поэтому, дочка, никогда не показывай им, что ты счастлива. Они обязательно придут и отберут его у тебя. А я была счастлива с тобой, мой муж. Даже когда нам приходилось очень трудно. И не стыдилась этого показывать. Наверное, моя бабка была права.

Такая длинная тирада отняла у неё много сил, и она замолчала. Когда Маджид попытался убрать свою руку, она не дала этого сделать, слабо пошевелив пальцами. Он остался сидеть рядом.

Немного отдохнув, Дилар снова заговорила:

— Пообещай мне, что никогда ничего не расскажешь ему, — она снова сделала слабое движение головой в сторону входа, — и будешь по-прежнему относиться к нему как к родному сыну. Он хороший мальчик.

— Обещаю, Дилар, — выдавил он из себя.

— А теперь иди, мне надо отдохнуть … И не давай мне сегодня отвар: у меня уже ничего не болит.

Сказав это, она закрыла глаза.

Утром Дилар не проснулась.

Маджид, как и обещал, похоронил её рядом с их сыном и его верным псом. На следующий день он достал саблю и стал обучать приёмам боя с ней своего приёмного сына.

*****

Ориентировочно начало XIII века, предгорья, север сов. Ирака

Маджид с того дня, как он похоронил свою жену, постоянно рассказывал Али, словно предчувствуя что‑то, про всю свою жизнь: всё, что когда‑либо видел или слышал, стараясь объяснить парню, как вообще устроена жизнь за пределами их маленького мирка, чего в большом мире стоит опасаться, а чего — нет. Тот слушал очень внимательно, как будто хотел запомнить каждое его слово, но ничего сам не спрашивал, что немного беспокоило Маджида.

В тот вечер они с Али только собрались ужинать около костра на дальнем выпасе. И он уже было принялся рассказывать ему очередную историю из своей жизни, как они заметили в отблесках костра три пары зелёных глаз.

На них из наступающих сумерек вышли три волка: два вполне обычных (один из них подволакивал заднюю лапу) и огромный вожак, достигавший в холке больше метра. Собака, которая была с ними на выпасе, громко заскулила и сначала прижалась к их ногам, а затем прыснула в сторону, скрывшись за кустами.

У Маджида и того, кого теперь назвали Али, одновременно промелькнули совершенно разные мысли.

«Это волкодлак, — откуда‑то пришло понимание в голову парня. — Оборотень из человека в волка. Но именно этот волкодлак окончательно превратился в зверя, навсегда отринув свою человеческую сущность, и с ним было бесполезно о чём-то пытаться говорить».

«Спасибо, боги! — думал Маджид. — За то, что дали мне возможность отомстить за смерть моего сына». А то, что это именно та стая, которая когда‑то убила Али, у него сомнений не вызывало: волк на трёх лапах, самка и огромный вожак — он тогда правильно прочитал следы.

Парень, переложив посох в левую руку, достал из ножен свой кинжал, и уже было собрался выйти вперёд, как Маджид своей рукой преградил ему путь.

— Этот — мой! — твёрдо сказал он. — Прикрывай мне спину, парень!

Вожак шёл прямо на старого воина, а два остальных волка стали обходить их по сторонам, стараясь зайти за спину. Парень развернулся спиной к приёмному отцу и стал ждать нападения.

Но волки, обойдя их, не стали сразу кидаться на него, а, делая небольшие прыжки из стороны в сторону и припадая на передние лапы, принялись двигаться перед ним в каком‑то смертельном танце.

«Они пытаются раскачать меня, чтобы я сдвинулся с места и открыл им спину стоящего за мной отца», — понял парень и принялся им подыгрывать.

Показав, что повёлся на движение самки, он сделал полшага влево от себя. И тут же, заметив, что самец приготовился к прыжку, вернулся на прежнее место и резко, с силой выбросил вперёд правую руку, в которой был зажат кинжал, целясь в глаз уже находящегося в воздухе волка. И точно попал в него: лезвие кинжала, проломив глазное дно, глубоко вошло волку в череп.

Сразу выпустив рукоять кинжала из своей руки, он, разворачиваясь и приседая, повёл посох широким круговым движением вокруг себя, невысоко от земли, и сумел подсечь лапы немного замешкавшейся волчицы. Та уткнулась носом в землю. Парень, не прекращая движения, перехватил посох обеими руками и, направив его в обратном направлении, изо всех сил ударил им волчицу в основание черепа, перебив шейные позвонки.

А затем быстро развернулся, желая прийти на помощь своему приёмному отцу. Но сразу остановился, поняв, что всё закончено. Волкодлак, умирая, уже стал превращаться в полуволка‑получеловека— как уже знал, откуда‑то парень, так всегда происходит после их смерти. Из его распахнутого брюха — от паха до середины груди — вывалились кишки, а кинжал Маджида торчал у него из шеи.

Но и сам старый воин получил очень серьёзные раны: один его бок был глубоко разодран ударом длинных когтей, из него потоком вытекала чёрная кровь, перемешанная с желчью, а ниже шеи клыки волкодлака выдрали большой кусок мяса.

«Видимо, — подумал парень, — вожак целился в шею, но старый воин смог отклониться, поэтому тот промазал».

Он развернулся и, отпихнув ногой вернувшуюся собаку, подкинул в угасающий костёр ещё веток. Подобрал возле костра покрывало, на которое они уже было, собирались выложить еду, разорвал его на две части и направился к Маджиду, чтобы перевязать его раны.

А когда он подошёл и решал, с чего начать перевязку, Маджид очнулся и, открыв глаза и увидев стоящего над ним парня с порванным покрывалом в руках, почти прошептал:

— Не надо, сынок, — он впервые назвал его сыном. До этого обращался либо по имени — Али, либо просто «парень». — Я часто видел такие раны — с ними долго не живут, мне немного осталось. Просто заткни их, чтобы кровь не так быстро убегала.

Парень, скомкав обрывки покрывала, приложил один образовавшийся ком к боку, а второй — к груди своего названного отца. Тот своими руками прижал их к ранам.

— Присядь, я хочу тебе кое-что сказать, — продолжил негромко говорить Маджид.

Тот присел перед ним на корточки.

— Спасибо тебе за то, что прикрыл мне спину. Я отомстил за смерть своего сына и теперь могу умереть спокойно. — Видя, что у парня от этих слов поползли вверх брови, продолжил: — Да, сынок, мы с матерью знали, что ты не наш настоящий сын, но ты заменил его нам. И я хорошо обучил тебя. Ты хорошо старался…

После этих слов Маджид закашлялся, отхаркиваясь кровью, потом снова проговорил:

— Похорони меня там, где мы хоронили Дилар. Ты спросил, кто лежит в соседних могилах, я тебе тогда не ответил: так там лежит мой настоящий сын, Али, которого когда‑то растерзала стая — та, что сегодня напала на нас. … И я смог отомстить! Но я не курд, я езид, поэтому хоронить меня надо на боку, лицом на восток.

— Я всё сделаю, как ты говоришь, отец! — сказал парень, попытавшись встать.

— Подожди, ещё не всё, — остановил его Маджид. — Уезжай отсюда. Ты же знаешь, что деревенские считают, что ты был рабом.

— Знаю, — кивнул головой его приёмный сын.

— Так вот, при мне они просто шушукались за спиной, но когда я умру, они тебе житья не дадут. Ты не сможешь ничего продать и ничего купить. Продай надел, дом, постройки и скот брату Дилар — Зинару. Я знаю, у них была такая договорённость, так что он купит, только много не даст. Продай в рассрочку: если когда-нибудь в жизни тебе понадобятся деньги, вернёшься и стребуешь долг.

Маджид несколько минут просто лежал с открытыми глазами, но парень не решался встать и уйти. Тот вернулся из своих дум и продолжил:

— В овине, под стрехой — тайник. Найди его: там все наши сбережения, моя сабля, ещё кое‑какие ценности и… твоя тетрадь.

От последних слов парень дёрнулся. Тогда он, очнувшись в доме приёмных родителей, посчитал, что тетрадь выронил по дороге. А тут оказывается, что всё это время Маджид просто прятал её.

— Это опасная тетрадь, но вдруг там есть подсказки, которые помогут тебе вернуть память и вспомнить, кто ты есть, — продолжал говорить его приёмный отец.

«Если бы ты только знал, насколько эта тетрадь опасна, то не хранил бы её, а сразу сжёг!» — подумал молодой человек.

— Уезжай сразу, не задерживайся. С твоей силой и умениями тебя с радостью возьмут в любой отряд, охраняющий торговые обозы. А там, кто знает, может быть, тебе удастся найти свою мечту, как когда‑то удалось мне.

Ещё немного полежав, Маджид прислушался к своим мыслям: он вроде бы сказал всё, что хотел, этому странному парню, который по собственной воле заменил им сына.

— А теперь иди к костру, а то он скоро погаснет. Оставь меня одного, мне надо помолиться: вдруг боги простят меня. Я всё‑таки отомстил за смерть своего сына.

Парень отошёл от Маджида, подкинул в костёр ещё топлива, сел возле него, скрестив ноги, и смотрел на огонь, пока не завыла собака.

«Отец умер», — понял он.

Глава 17

Ориентировочно начало XIII века, предгорья, север сов. Ирака

После того как он на следующий день похоронил своего приёмного отца рядом с его женой и сыном — как тот и просил, — уложив его набок, лицом к востоку, парень споро доделал все остальные дела.

Дядя Зинар даже обрадовался, когда тот предложил ему купить у него подворье с домом и скотом, дав действительно не так много денег. Но они оформили расписку на остаток долга у местного муллы.

Парень оставил себе только лошадь с упряжью. Собрав свой нехитрый скарб и всё то, что необходимо в дороге, прицепил к поясу саблю и кинжал и решил напоследок провести ночь около могил приёмных родителей и их сына, которого он никогда не видел, понимая, что вряд ли когда-нибудь сюда вернётся.

Он разжёг костёр, разложил еду на покрывале, помянул Маджида, Дилар и Али, пожелав: «Да пусть боги будут к вам великодушны — вы были достойными людьми». Задумался: «Что дальше?»

Достал из своей поклажи толстую тетрадь, которую долгое время считал утерянной, полистал и вспомнил разговор двоих ассасинов-хранителей на помосте возле пещеры, под которым он тогда прятался.

«Если кто-то и знает, кем он стал. И что в этой тетради, так это они», — подумал он. Вспомнив, что говорила молодая женщина: «Мы пойдём на север Китая, в холодные степи к кочевникам».

Значит, и ему туда дорога. И лучше передвигаться не одному, а, как и советовал ему приёмный отец, постоянно наниматься в охрану торговых караванов, которые идут в ту сторону. Лошадь, сабля и кинжал у него уже есть, а щит с копьём он купит на рынке в столице вилайета, откуда, как он надеялся, начнётся дорога к его собственной мечте.

*****

1989г. Весна. Барабинские степи, недалеко от г. Новосибирск

Ласково пригревало весеннее солнышко; на полях всё ещё лежали то там, то тут небольшие кучи посеревшего снега. Скоро они окончательно растают, и на поля выйдут, оглушая округу ревом мотора, трактора. А пока ничто не нарушало очарования раннего степного утра, наполненного запахами мокрой земли и пробивающейся местами молодой травы. Щебет птиц, доносившийся из редких перелесков, создавал обманчивое впечатление неизменности мира. Земля, уже давно распаханная и приспособленная под нужды людей, именно ранней весной на короткое время превращалась в ту Великую степь, которая была вечной.

Степь, ещё не до конца пробудившаяся от зимней спячки, расстилалась до горизонта. По ней в сторону города неспешно двигался всадник, ведя на поводу запасную лошадь. Каурая кобыла, украшенная широкой белой полосой на морде и светлыми бабками, весело помахивала хвостом, легко неся на спине молодого мужчину в дорожной одежде: светло-коричневая брезентовая куртка с капюшоном, такие же штаны и сапоги с высокими голенищами. А, из глубины перемётной сумы, чуть высунувшись, за миром наблюдал щенок алабая: круглые ушки торчали в стороны, а чёрные бусинки глаз с любопытством ловили каждое движение.

Доехав до перекрёстка двух просёлочных дорог, молодой мужчина слез с лошади и потянулся: сжав кулаки и подняв руки к голове, он несколько раз повернул туловищем из стороны в сторону и зевнул. Затем достал из перемётной сумы щенка и поставил его на землю. Тот тотчас принялся изучать окружающее пространство.

Не торопясь, он подошёл к заводной лошади, достал из поклажи большой свёрток и запасную попону. Расстелил её на земле, сел, скрестив под собой ноги, развернул свёрток и стал доставать из него немудрёный завтрак: хлеб, зелёный лук, сыр и вяленое мясо, — а затем принялся, с аппетитом есть.

Тут же ему в колено уткнулся носик щенка. Тот, мелко переступая передними лапами, весь из себя изображал немой укор: «А я? А как же я? Про меня‑то забыли?»

Мужчина, посмотрев на щенка, улыбнулся и, вынув нож, отрезал от куска вяленого мяса несколько кусочков поменьше, а затем горкой высыпал их перед мордочкой щенка. Тот, обнюхав угощение, радостно крутя маленьким хвостиком, присоединился к трапезе.

Позавтракав, путник завернул остатки еды в прежний свёрток и отложил его в сторону. Затем, достал из поясной сумки деревянную трубку с длинным мундштуком, набил её табаком и прикурил от бензиновой зажигалки. Сделав глубокую затяжку и с наслаждением выдохнув дым, щурясь на весеннее солнышко, путник принялся ждать. Щенок, крутившийся у его ног, осуждающе фыркнул и направился изучать куст, растущий у обочины.

В прочем ждать долго не пришлось, вскоре из-за поворота дороги показался еще один всадник. Когда лошадь с седоком приблизилась, мужчине стало понятно, что верхом на ней сидит молодая женщина — в тёмной короткой, но плотной тунике, запахнутой сбоку, широких шароварах и коротких сапожках для верховой езды. На голове был надет чёрный платок и густая вуаль, полностью скрывающая её лицо. Поняв, что это та, кого он ждёт, мужчина встал, чтобы поприветствовать подъезжающую к нему женщину.

Подъехав почти вплотную, всадница легко спрыгнула с лошади.

— Привет тебе, Яга, — произнёс мужчина с ударением на первой букве.

— Привет, привет, — ответила та и, повернувшись к лошади, достала из сумы аляповатый, весь в ярко‑красных цветах большой китайский термос. — Пиалы найдёшь?

Мужчина уже собирался подойти к заводной лошади: он развернулся и сделал первый шаг, как из‑за придорожного куста со звонким тявканьем вылетел щенок. Подбежав к молодой женщине и её лошади, он принялся старательно облаивать их. Лошадь неодобрительно покосилась на мельтешившее у её ног мохнатое недоразумение, но на всякий случай сделала несколько шагов в сторону, презрительно развернувшись к нему хвостом.

Яга присела на корточки и протянула руку к щенку.

— А кто у нас тут такой хорошенький? — сюсюкая, как с маленьким ребёнком, произнесла она, собираясь того погладить.

Но щенок не дал ей этого сделать: на секунду прервав свой лай, он клацнул зубками, намереваясь тяпнуть её за палец. Она еле успела отдёрнуть руку.

— И злой! — сделала вывод Яга. — Такой же, как твой хозяин!

— С чего я вдруг стал злым? — спросил мужчина, копаясь в поклаже, и услышал в спину:

— Да просто злыдень! Только такой, как ты, мог заставить бедную девушку покинуть солнечную Ривьеру и через полконтинента добираться до этих богами забытых степей.

Мужчина, обнаружив требуемое, перестал копаться в поклаже, извлёк оттуда две большие пиалы из полированного мореного дерева, украшенные по каёмке резьбой.

Девушка, не дождавшись на свои слова никакой реакции и держа руки подальше от мордочки щенка, склонилась над ним.

— А ты, — с шутливой угрозой погрозив щенку пальчиком, — перестань лаять! В ушах звенит!

— Абай, фу, свои, — присев на попону и расставляя пиалы, подал команду мужчина.

Тот недоумённо замолчал, обернулся к хозяину, словно спрашивая у него: «Как такая нахальная тётка может быть своей?» Но команду выполнил: подошёл и улёгся у ног хозяина, продолжив подозрительно следить за всеми действиями девушки.

— Ну, положим, не я тебя звал, да и тебе полезно растрястись, а то обленилась, растолстела…

Яга уже поставила на попону термос и собиралась присесть на её край. Услышав эти слова, она резко выпрямилась, отставила немного ногу и, приняв позу, выгодно подчёркивающую её фигуру, с подозрением в голосе спросила:

— Это, в каком это месте я растолстела?

Следом девушка медленно провела рукой сверху вниз перед собой.

— Ну, это… — мужчина помахал в воздухе круговым движением ладони, — я так… образно! - и добавил, желая переменить тему. - Разливай, чай, или что там у тебя в термосе?

Стороннему наблюдателю было бы совершенно понятно, что эти двое очень давно знают друг друга, а их шутливая перепалка была сродни встрече двух супругов, которые давно не виделись.

Яга разлила по пиалам чай, от чего по воздуху поплыл аромат не только самого чая, но и каких‑то трав. Некоторое время они молча пили горячий, приправленный мёдом напиток, получая удовольствие от каждого глотка.

А потом она спросила:

— Так чего звал‑то? И как тебя теперь зовут?

Тот хмыкнул:

— По советскому паспорту я Ильяз Ринатович Каримов и официально считаюсь беженцем из Северного Афганистана.

— Не похож, — присмотревшись к мужчине, решила Яга. — Видела я тех беженцев. Ничего общего.

— Да кто будет обращать внимание на мой внешний вид? Мало ли какие беженцы бывают. Просто паспорт делали в Ташкенте, а там других вариантов не было. Документы в полном порядке, да и ладно. Всё честь по чести, даже прописка имеется. Можешь звать меня Ильязом или по‑прежнему Харисом.

Мужчина сделал глоток чая, щёлкнул бензиновой зажигалкой, пламя которой немного чадило с хлопьями гари, и спросил:

— А ты давно прилетела?

— Нет, только сегодня утром, московским рейсом, — и добавила с раздражением: — Нет, ты представляешь? У них даже нет бизнес‑класса. Пришлось ютиться в узком кресле рядом, с каким-то здоровенным мужиком, который весь полёт пытался уснуть, устроившись у меня на плече. От него так разило потом!

— Привыкай, ты в Советском Союзе, а не в твоей благословенной Европе, — хмыкнул тот, кого теперь называли Ильязом, и спросил:

— А, ты по-прежнему, ясновельможная пани Ядвига Катарина… и ещё что-то там, Милодворская?

— Попрошу! — громко сказала девушка. Обратив внимание на то, что щенок, задремавший у ног хозяина, стал поводить круглыми ушками, она сбавила тон и добавила:

— Когда ты уже полностью запомнишь моё имя?

— А зачем? — безмятежно ответил тот, еще раз щелкнув зажигалкой. — Всё равно поменяешь когда-нибудь. Так зачем голову забивать бесполезной информацией?

И, снова сменив тему, он спросил:

— Лошадь у Ахмата взяла?

— А у кого ещё? — ответила девушка. — Доехала из аэропорта до его колхоза, за какие‑то смешные деньги. Пока Ахмат седлал эту ленивую скотину — видно, она от рождения создана для того, чтобы только медленно плестись, — я попросила его жену заварить чай и сделать пару бутербродов, оставила у них свои вещи и поехала сюда.

И тут же мстительно добавила:

— Бутерброды съела по дороге.

— А вообще, — продолжила она, — какие лошади? Конец двадцатого века на дворе, давно уже все передвигаются на автомобилях, — и возмущённо добавила: — Дикость какая!

— Так надёжней, — ответил мужчина. — Я не знаю, есть ли там вообще дороги, куда мы, скорее всего, отправимся, и проедет ли там машина.

— Это же в какую глушь ты собираешься пригласить порядочную девушку? — спросила Яга с подозрением.

— Увидишь. Надо всё сначала тут проверить. Может, повезёт, и дальше ехать, никуда не придётся.

— Хорошо бы повезло, — задумчиво протянула та. — Тут хоть какая‑то, цивилизация… Интересно, в этом городишке есть хотя бы один приличный ночной клуб?

Мужчина, который в это время раскуривал трубку, поперхнулся дымом, закашлялся, отчего на его глазах выступили слёзы. Прокашлявшись и утерев их рукавом, он с недоумением уставился на девушку:

— Ты чего? Снова забыла, где находишься?

— Ай, дикая страна, я всё время про это забываю… — махнула та рукой и, чтобы отвлечь от своей оплошности, спросила: — Ты у Сейбура отсыхал?

— У него, у кого же ещё…

*****

Великая Степь. Ориентировочно середина XIV века.

В степи, на пригорке, росло большое дерево. Неизвестно, откуда ветер, когда‑то принёс сюда маленькое семечко. Подхватив его, где‑то далеко, он закружил в своём танце и понёс с собой. В какой-то момент ветру, видно, надоело играть с беззащитной крошкой, и он отпустил её.

Семечко упало на землю и проросло. Вскоре на этом месте появился слабый росток. Дожди щедро омывали его, даруя жизнь, а заморозки и засуха обходили стороной. Год за годом дерево тянулось к солнцу, а его корни всё глубже врастали в землю.

Со временем оно стало сильно выделяться на фоне более мелких собратьев, что росли по округе в редких перелесках. Но ветер не забыл о своей давней игрушке. Год за годом, во время частых весенних гроз, он испытывал дерево на прочность, пытаясь если не сломать, то хотя бы склонить к земле. А после, сменив гнев на милость, ласково перебирал листья в его густой кроне.

Под деревом, около затухающего костра, от которого остались только яркие угли, скрестив под собой ноги, сидела девушка. Она неотрывно смотрела на костер, думая о чём-то своём, и дожидалась, когда подвешенная над углями на импровизированном вертеле крупная тушка зайца окончательно дойдёт до нужной кондиции.

И тут из сгущающихся сумерек на свет костра вышел … огромный лев! Тряся густой спутанной чёрной гривой и ступая по земле мощными лапами, он неторопливо стал приближаться к ней. Едва бросив взгляд на клыки — двадцатисантиметровые, отливающие, как ей показалось в свете углей, кроваво‑красным, — она не стала доставать кинжалы, висевшие на поясе, чтобы хоть, как‑то защитить свою жизнь. А в два прыжка оказалась около дерева, запрыгнула на его ветви и скрылась в густой листве.

Но тут же высунулась наружу и стала дразнить льва, понося его разными обидными словами. Она знала: скоро должен был вернуться её спутник, который отошёл проверить лошадей, пасущихся неподалёку от места их стоянки. А уже вдвоём они смогут, что‑то попытаться противопоставить этой зверюге.

И действительно, вскоре у костра появилась фигура мужчины. В руках он нёс большущий дрын — некогда это была ветвь дерева, отломанная от него неизвестно кем и неизвестно когда.

Заметив, что мужчина тихо подкрадывается ко льву со спины, девушка усилила свои старания. Она даже свесилась с ветки и помахала рукой перед носом у льва — тот слегка опешил от такой наглости.

А, после взъярился ещё сильнее. Встав на задние лапы, он кинулся на ствол дерева и мощными ударами передних лап с длинными когтями пытался добраться до девушки. На коре оставались глубокие отметины.

Мужчина, подкравшись, крепко ухватился за один конец дрына обеими руками, размахнулся и с силой ударил льва поперёк хребта. От чего у зверя подогнулись задние лапы.

Лев, приходя в себя после полученного удара, который каких-то видимых повреждений ему не нанёс, стал разворачиваться в сторону своего обидчика. Мужчина, спокойно перехватив дрын за середину и держа перед собой, опустил его вниз. А когда лев почти развернулся в его сторону, слегка поклонился и сказал:

— Уважаемый, давай переворачивайся обратно, станем знакомиться, — и добавил: — Мы не смотрим.

И уже обращаясь к девушке на дереве:

— Яга, отвернись.

А сам, подавая пример, повернулся ко льву спиной. Из листвы донеслось недовольное бурчание:

— Уже отвернулась. Больно мне надо смотреть. Что я там не видела?

Но с дерева слезать не спешила.

Услышав за спиной тонкий высокий писклявый голос, который произнёс:

— Я слышал за тебя, Эль‑Харис, поэтому не стал убивать тебя сразу.

Тот, кого назвали Эль‑Харисом, развернулся обратно и был глубоко поражён таким несоответствием голоса и облика стоящего перед ним голым двухметрового детины, полностью заплывшего жиром. Складки которого волнами свисали по бокам, а огромный живот скрывал ноги до середины бёдер. Сами же его ноги, словно две толстые короткие колонны, твёрдо стояли на земле.

Стараясь никак не проявить своё удивление, Эль‑Харис сказал:

— Это хорошо, что ты меня знаешь, — и следом задал вопрос: — А как я могу к тебе обращаться, уважаемый?

— Сабырхан Сейбур, — ответил тот и, слегка ударив себя основанием ладони по казавшейся маленькой по сравнению с остальным телом лысой голове, но с мощным, в толстых складках затылком, как будто прогоняя из неё остатки дурмана, миролюбиво разрешил: — Но можешь просто — Сейбур.

А после протянул, всё ещё мотая головой:

— А хорошо ты меня!

— Может быть, уважаемый Сейбур, ты согласишься разделить с нами ужин? — пригласил его мужчина, указывая на почти потухший костёр с висящей над ним большой тушкой зайца, распространявшей по округе одуряющий аромат.

— Можно и поужинать, — одобрил идею Сейбур, ткнув себе за спину через плечо большим пальцем правой руки в сторону всё ещё сидящей на дереве девушки. — Но пусть она сначала извинится.

— Она ладно бы просто ругалась, — пожаловался следом он всё таким же писклявым голосом и стал перечислять свои обиды: — Но она назвала меня грязным! Тощим!

«Вот тут, скорее всего, было очень обидно», — мелькнула в голове мысль у Эль‑Хариса, который все еще рассматривал стоящего перед ним мужчину.

Тем временем Сейбур продолжал:

— Драным! Кошаком!

Яга, которая на всякий случай слезала с обратной стороны дерева, недовольно пробурчала:

— Вот ещё стану я извиняться перед всяким … приходят тут и пугают бедную девушку, а я значит — извиняйся?

А, когда слезла, высунулась из-за ствола и добавила:

— Бе, бе, бе!

Видя, как огромный детина стал наливаться кровью, мужчина решил взять ситуацию в свои руки:

— Прошу извинить мою спутницу, уважаемый Сейбур. Она слишком юна, потому глупа и дурно воспитана.

— Бе, бе, бе, — снова донеслось от дерева, но уже в сторону мужчины.

— Ну вот, сами видите, уважаемый, с ней нет никакого сладу! Но я обязательно займусь её воспитанием!

Сейбур, поняв, что извинений он не дождётся, пробурчал:

— Ох уж эта молодёжь, совсем страх потеряли и никакого уважения к старшим.

Выдав это глубокомысленное замечание, он, совершенно не стесняясь своей наготы, пошёл к костру. И плюхнулся около него своим задом, поджав под себя ноги, скрестил их и устроил на них свой необъятный живот.

Мужчина подошёл следом, снял с углей вертел вместе с двумя державшими его рогатками, воткнул рядом, подкинул сухих веток — пламя тут же принялось их жадно пожирать, — поставил на огонь, закопчённый медный чайник, заранее наполненный водой, и сел напротив.

Подошедшая Яга с некоторой опаской уселась так, чтобы в случае чего быстро нырнуть ему за спину.

Сейбур, хрустя мелкими косточками и вытирая жирные руки о свою лысину, умял зайца почти в одиночку. Эль‑Харису и девушке досталось только по одной задней лапке.

Затем, принимая из рук мужчины пиалу со свежезаваренным чаем, он широко расплылся в улыбке на своём лоснящемся от жира круглом лице с маленькими глазками, плоским носом с большими ноздрями, толстыми губами, редкими усиками и куцей бородёнкой.

— Подзакусили, — удовлетворительно кивнул он, отхлёбывая чай. — Только этот мелкий зайчонок раздразнил мне аппетит. Вы тут, — он покрутил в воздухе указательным пальцем, — собирайтесь. И идите вон туда, — Сейбур тем же пальцем указал, куда-то в темноту, — там моё убежище. А я по дороге вас встречу — поужинаем нормально! Посидим, поговорим. Ночь сегодня лунная, не заблудитесь и ничего не опасайтесь: я тут всех разогнал, но ещё раз на всякий случай шугану, — сказал Сейбур, вставая.

— Только вот пусть она, — тот же палец уставился на Ягу, — идёт, как подобает воспитанной девушке, — в двух шагах позади мужчин!

Та, перейдя с тюркского на арабский, прошипела:

— Женоненавистник! Ненавижу таких!

— Что она сказала? — спросил Сейбур, обращаясь к мужчине.

— Она благодарит тебя, уважаемый, за гостеприимство!

— То-то, же, — оставил за собой последнее слово оборотень, превращающийся из человека в пещерного саблезубого льва, и скрылся в темноте.

Откуда через полминуты раздался раскатистый рёв. Он выполнил своё обещание.

Свернув лагерь, и тщательно затушив угли, они взяли лошадей под уздцы, и пошли в указанном направлении.

Так Эль‑Харис очень надолго обрёл не только друга, но и надёжное убежище, в котором можно было без опаски провести очередное перерождение.

*****

1989г. Весна. Барабинские степи, недалеко от г. Новосибирск

На перекрёстке двух просёлочных дорог продолжали своё чаепитие мужчина, у ног которого мирно дрых щенок, и молодая женщина. Тот, которого теперь звали Ильяз, в очередной раз щёлкнул своей зажигалкой. Пламя при дневном свете было практически полупрозрачным и горело ровно, без ярких вспышек.

Мужчина вздохнул и задал вопрос:

— Яга, ты же должна знать, что Мать не обладает абсолютным знанием, а её знания — это совокупность знаний всех хранителей.

— Ну, ты и вопросы задаёшь, — удивилась та, — и за меньшее бывало отказывали в перерождении.

— Что да, то да, — подтвердил мужчина, — но я не зря выбрал это место и время: мы можем спокойно тут разговаривать часа два, может быть, немного меньше. Зажигалка с тобой? Проверь сама.

— Да, — Яга полезла в свою поясную сумку и достала оттуда Zippo. Откинув крышку, она щегольским жестом провела колёсиком по своей ноге и внимательно посмотрела на зажёгшееся от этого пламя: оно выглядело точно так же, как и пламя от зажигалки мужчины, только было заметно сильнее.

— Слушай, действительно чисто. Удивительно. А почему?

— Долго рассказывать, давай как-нибудь потом: нам надо многое обсудить.

— Как скажешь, — немного задумалась Яга. — По поводу твоего вопроса: я думала на эту тему. А к чему ты вообще клонишь?

— У меня несколько раз возникало ощущение, что решения принимает не она, а кто-то другой, кто, вполне возможно, как раз и обладает абсолютным знанием. У тебя не возникало что-нибудь подобного?

— Возникало, — утвердительно кивнула девушка, — но я как‑то стараюсь не думать на такие темы, зная, что это очень чревато последствиями. Но я тебе скажу … Меня вначале, сильно напрягало то, что при серьёзных кризисах она всегда берёт паузу и сразу распоряжений не отдаёт. И спрашивать её совершенно бесполезно: она никогда не отвечает на вопросы. Ну, за исключением тех случаев, когда разговор заходит о каких‑то мелочах, связанных с выполнением, какого‑то конкретного задания.

— Спасибо! Значит, у меня абсолютно здоровая паранойя, — улыбнулся Ильяз, — но это так к слову, хотелось проверить свои впечатления. Теперь о том, что нам предстоит сделать.

— Вообще проблематика изначально была связана с появлением новых «проклятых», которые становились заложниками «древней» крови. Ни с того ни с сего у абсолютно нормальных родителей, с минимальным отклонением ДНК, вдруг рождается «проклятый», у которого ДНК практически полностью повторяет геном «проклятой» расы. Мать меня как‑то раз озадачила вопросом: могу ли я увидеть подобное отклонение у плода в чреве матери?

— И что, ты действительно способен это увидеть? — не выдержала Яга, чуть ли не подпрыгнув на попоне.

— Нет, как оказалось, не могу, — как‑то спокойно ответил мужчина. — Сейчас речь не об этом. Я в прошлый цикл по её заданию провёл лет пятнадцать в одном интересном «ящике», который под грифом «перед прочтением сжечь», занимался исследованиями в области биологии, а точнее — официально запрещённой в СССР генетикой. Как оказалось, если очень хочется, то можно.

— Ха‑ха‑ха, жаль, что я раньше этого не знала, когда работала в структурах ООН, — извини, что прервала, продолжай, — с видом кота, только что съевшего целую миску сметаны, сказала Яга.

— Да я там ничем таким особым не занимался, просто следил за тем, чтобы несколько яйцеголовых не забрели куда не надо. Ты же знаешь этих умников: «А давай смешаем вот эту фигню с этой? А? Что, давай?» В результате половина лаборатории разнесена в пыль, а другая не подлежит восстановлению. Но посреди этого разгрома стоят два олуха, чудом не погибшие: «Слушай, а классно бабахнуло! Давай в следующий раз побольше той фигни насыплем?» И ведь насыплют, если вовремя по шаловливым ручкам не надавать.

Ильяз достал трубку, набил табаком и раскурил, неудачно пыхнув дымом в сторону щенка. Тот мгновенно сморщил носик и открыл глазки‑бусинки. Попытался достать лицо хозяина, чтобы лизнуть того в нос.

А когда мужчина уклонился от такой чести, щенок, помедлив несколько секунд, видно, решил для себя, что как раз подошло время обеда и пора чем-нибудь подзакусить. Принялся поскуливать и преданно заглядывать тому в глаза. Пришлось Ильязу встать, подойти к поклаже, достать оттуда оставшийся от завтрака кусок вяленого мяса и нарезать его на небольшие кусочки. Положив угощение для щенка немного в отдалении, он вернулся на прежнее место и продолжил разговор:

— Так о чём мы? А, да. Я в этом «ящике» точно понял, что развитием научной мысли кто‑то управляет. Пара тех умников «ходила», возле какого‑то открытия, которое, по их словам, могло перевернуть всё представление о генетике. Мать уже дала мне команду в случае определённого исхода, если просто не удастся отстранить их от работы — на их аккуратное устранение под видом несчастного случая. Но, к их счастью, они сами свернули «не туда» — в очень уютный тупичок, в котором они нашли себе и научные степени, и академическое признание, и всевозможные премии. И от этого были просто в восторге, совершенно забыв о возможном научном перевороте.

Глава 18

1989г. Весна. Барабинские степи, недалеко от г. Новосибирск

Молодые мужчина и женщина по-прежнему сидели на расстеленной попоне недалеко от перекрёстка двух просёлочных дорог и вели беседу. Щенок, расправившись с обедом, посмотрел на своего хозяина и, видно, убедившись, что тот в его защите сейчас особо не нуждается, переваливаясь с боку на бок на своих коротких лапках, направился за облюбованный им ранее придорожный куст. Откуда почти сразу раздался его звонкий лай.

— Чего это он? — спросила Яга.

— Ай, — махнул рукой мужчина, — нашёл какую-нибудь землеройку или ещё, какую живность, — знакомится.

— А что ты делала в ООН? — спросил он через паузу.

— Ха, — воскликнула та, — присматривала за нынешним духовным лидером исмаилитов, Ага‑ханом IV.

— Решила вспомнить былое? — улыбнулся Ильяз.

— Ну да. Почти. Как оказалось, от былого там остался один пшик. Я не знаю, чего Мать так заинтересовалась ими, был, наверное, какой‑то сигнал. Вот и отправила меня проверить. Вообще, он десяток лет официально руководил комитетом по делам беженцев ООН, но потом, уйдя с должности, продолжал держать его под полным контролем. Вот я и «работала» в этом комитете.

— Теперь понятно, где ты могла увидеть беженцев из Северного Афганистана, — снова улыбнулся мужчина.

— Ага, была там пару раз в составе ооновской миссии, — согласилась Яга и продолжила рассказ о нынешнем духовном лидере ордена ассасинов: — Шах Карим аль‑Хусейни, помимо того, что миллиардер, меценат и всё такое, оказался вхож в высший свет старой европейской аристократии. Я с ним на ежегодных королевских скачках на ипподроме в Лондоне сидела на трибуне, куда пускают только лиц королевской крови, ну или приравненных к ним.

— И что, он вот так просто взял и принял тебя за свою? — уточнил мужчина.

— Да не просто, — ответила женщина. — Я ему наплела историю, что якобы мой предок после разгрома Аламута монголами сбежал в Европу и осел в тогдашней Речи Посполитой, а потом из поколения в поколение в семье передавались тайные знания. Они, конечно, сначала не поверили и устроили мне «испытания»: я показала им пару практик, которые они считали давно утерянными, и шейх, впечатлённый увиденным, подтвердил мой статус верховной «даи».

— Даи аль‑кирбаль? — уточнил мужчина.

— Зачем мне это? — удивилась Яга. — Задачи такой не было. Они больше наводят тень на плетень, хотя, может быть, и есть какая-то деятельность, связанная с их прошлым занятием. Но я туда не лезла. А так, внутри — вполне себе успешная корпорация, деньги зарабатывать умеют. Причём большие деньги.

Я ему как‑то посоветовала профинансировать в Голливуде пару‑тройку высокобюджетных художественных фильмов, чтобы поднять уровень загадочности ордена, который сильно померк на фоне всяких ниндзя, триад, якудзы и прочих. Надо сказать, что фильмы получились очень удачными.

А так, думаю, что шейха скоро или англичане, или американцы выдвинут кандидатом на пост Генсека ООН.

— Да, это будет хохма, — согласился Ильяз. — Ещё бы какого-нибудь чингизида выбрали Генсеком.

— А что тебе чингизиды? — удивилась женщина. — Между прочим, по исследованиям ЮНЕСКО Чингисхан считается самым известным успешным мужчиной в истории. Сейчас в мире проживает более двенадцати миллионов его прямых потомков. Так что не каждому такое дано!

Последние слова Яги рассмешили мужчину.

— Вот, вечно с тобой так, Яга.

Отсмеявшись, он щёлкнул бензиновой зажигалкой — пламя было по-прежнему чистым и полупрозрачным. Он вздохнул:

— Время скоро истечёт, а мы с тобой так и не подобрались к главному.

И продолжил свой рассказ:

— Я в том «ящике» не занимался, какими‑то исследованиями— во всяком случае, все окружающие так считали, — потому что был куратором от … — Он неопределённо покрутил ладонью в воздухе, подбирая нужное слово.

— Да поняла, я поняла, — сказала Яга, прерывая его временное затруднение. — Давай дальше, а то время действительно закончится.

— Но ко всей литературе по их профилю имел полный доступ — как к отечественной, так и к зарубежной, и не только той, что публикуется открыто. Резиденты этой… хм… организации тащили «в домик» всё, до чего могли дотянуться: надо — не надо, там разберутся.

И в один момент меня озарила одна догадка, которая на самом деле лежала на поверхности: люди с синдромом Дауна! Механизм образования этой генетической аномалии очень схож с тем, что обычно происходит в случае появления «проклятых». Так как и с ними, у совершенно нормальных родителей рождается ребёнок с раздвоенной 21‑йхромосомой. Нет, в этом случае, конечно, может сыграть роль предрасположенность одного или обоих родителей либо наследственность. Но принципиально это дело не меняет.

Яга всё это время сидела и слушала мужчину, затаив дыхание, поставив остывшую чашку с чаем на попону. Между тем он продолжал свой рассказ:

— После того как в мои руки попали результаты исследований одной английской лаборатории, которая занималась разработкой неинвазивного метода определения синдрома Дауна у плода, — сказав это, Ильяз решил пояснить, — в смысле без физического вмешательства…

— Возникла мысль: а нельзя ли подобную методику использовать в целях определения возможного появления «проклятого»? Пописала будущая мама в баночку — тест выдал положительный результат… Бегом на аборт!

— Я слышала, — немного удивленно спросила Яга, — что уже сейчас можно провести исследования плода на синдром Дауна у ещё не родившегося ребёнка.

— Инвазивные методы существуют уже довольно давно, но они требуют доступа либо к плоду, либо к плаценте самой матери, — пояснил мужчина. — А массово это делать никто не будет. В рамках той же Всемирной организации здравоохранения это, во-первых, очень затратно, а во‑вторых, сложно реализуемо.

— А вот в случае наличия неинвазивной методики этот тест можно будет присоединить к тем, которые и так сдаёт каждая беременная. Если заданный маркер сработает, можно придумать какую-нибудь страшилку, чтобы она помчалась в абортарий впереди собственного визга. Ну а если откажется, — то методы воздействия тоже абсолютно понятны и очень давно известны. Главное — выявить сам факт.

— Более того, при этом подходе обеспечиваются массовый охват и полная анонимность, ведь совершенно не обязательно говорить, на что именно тестируется будущая мать. Замаскировать его подо что-то другое совсем не сложно: кому надо — те будут знать, а кому не надо — и подавно знать не стоит.

— Ну да, я в принципе согласна, — кивнула Яга. — Это то, чем нам предстоит заниматься?

— Не совсем, — ответил мужчина. — Это фоновая задача: получится — хорошо, нет — ну и ладно.

— Я, когда в этот раз сидел полгода в Швейцарии, ожидая, когда юристы закончат с оформлением наследства, поднял доступную статистику по рождению детей с синдромом Дауна и наложил её на карту. Так вот! Если обычно на 10 000 младенцев с этой генетической аномалией рождается от 4 до 12 детей, то в тех местах, где произошло появление «проклятого», эта статистика начинает зашкаливать.

— Ух ты! — прокомментировала слова мужчины Яга. — Так это можно получить косвенное подтверждение появления очередного «проклятого».

— Наверное, можно, — пожал плечами Ильяз. — Во всяком случае, я рассказал Матери о своих выводах, а что она с ними станет делать дальше, мне неизвестно. А ты знаешь, как синдром Дауна раньше называли? Никогда не угадаешь.

— И гадать не собираюсь, — ответила женщина. — И как?

— «Монгольской болезнью», — ответил Ильяз. — Из-за того, что среди них рождается аномально большое количество детей с этим генетическим отклонением.

— Это что, отголоски тех стародавних событий? — удивилась Яга.

— Очень похоже на то, — кивнул мужчина. — Сколько уже лет прошло — почти восемьсот? А волны идут до сих пор.

— В общем, связано ли как‑то между собой появление новых «пробуждённых» и увеличение количества младенцев с синдромом Дауна — нам и предстоит понять, — продолжил Ильяз.

— Может быть, это два независимых процесса, а может быть, одно является следствием другого. Например, увеличение генетических отклонений, является причиной пробуждения «древней» крови у одного из детей. Или, наоборот, «проклятая» кровь вызывает «эпидемию» синдрома Дауна. Яга, тебе знаком английский термин ban?

— Знаком, — ответила та. — В церковных англиканских хрониках его использовали вместо латинской «анафемы». Забанить человека означало исключить его из общества, сделать изгоем.

— Вот не знал, — с некоторым удивлением сказал мужчина. — Я с этим термином столкнулся в контексте «запретить книгу» — to ban the book — в научной литературе.

— А к чему ты это спрашиваешь? — уточнила Яга.

— Этот термин очень хорошо отражает моё представление о том, что такое, вообще, синдром Дауна. Сама природа исключает определённых детей из общего генофонда: «банит» их. А вот если мы поймём, по каким критериям происходит этот «бан», то мы сильно продвинемся в понимании взаимосвязи между этим синдромом и появлением «проклятых» — и вообще, есть ли она.

Яга хмыкнула и уточнила:

— Ты хочешь сказать, что больные синдромом Дауна дети просто за что‑то «забанены»?

— Ну, скорее не за что‑то, а почему‑то, но это пока только моё предположение, — пояснил мужчина. — Хотя всё указывает именно на это. А для того, чтобы точно понять, надо их «разбанить» и посмотреть, что будет!

— Ты серьёзно? — уже сильно удивилась женщина. — И как ты их «разбанишь»?

— С точки зрения генетики это не так сложно, — стал пояснять он. — Не хочу забивать тебе голову научными терминами. Надо просто убрать трисомию, в результате которой вместо пары хромосом получается три. Но это очень сложно реализуемо. Требуются две вещи: контроль точности дозировки препарата и мониторинг изменения ДНК в реальном времени. Первым сейчас занимается Ямадо Таро, а второе могу делать я. Только это для меня чревато, сама знаешь, какими последствиями.

Яга молча кивнула, а Ильяз продолжил:

— Вообще, если так подумать… Развитие компьютерной техники пойдёт дальше такими же темпами, и со временем появится суперкомпьютер, который сможет делать и то, и то.

Мужчина встал с попоны и потянулся. Затем достал трубку, собираясь её набить табаком, но машинально щёлкнул зажигалкой — пламя которой стало коптить. Мужчина недоумённо посмотрел на неё:

— Что-то в этот раз рано, — прокомментировал он и, обращаясь к женщине, добавил: — Давай собираться, Яга. Основное я тебе рассказал, об остальном поговорим по дороге. Я, вообще‑то, уже есть хочу. Надеюсь, у Ахмата будет, чем перекусить. Да и подремать бы тоже не помешало — нам сегодня ещё полночи не спать.

— Откуда ты вообще знаешь Ахмата? — спросила Яга, поднимаясь с места, забрав термос.

— Я его ни разу не видел, — ответил Ильяз и принялся скатывать попону. — Мне его контакт дал Равиль — он какой-то родственник его сослуживца. Знаешь, как он мне его представил?

— Как? — переспросила Яга.

— Он мне сказал: «Ахмат — настоящий басмач, поэтому можешь на него всецело рассчитывать!»

— Ну, это же Равиль! — прокомментировала, смеясь, Яга. — У него свои представления о надёжности.

— Кстати, нам далеко ехать? — поинтересовался мужчина.

— Я досюда добиралась минут сорок. Хорошо, что через мост ехать не пришлось, так-то колхоз Ахмата находится километрах в пяти от города — ответила она.

Так, за разговором, они собрали нехитрый бивак. Ильяз свистнул щенка и засунул его обратно в перемётную суму — к его большому неудовольствию. Сели на своих лошадей и направились к городу.

*****

1989г. Весна. Дом Ахмата, недалеко от г. Новосибирск

По дороге им поговорить не удалось. Стоило только немного отъехать от места встречи, как за дело принялся ветер, видимо решив, что погрелись на ласковом весеннем солнышке — и хватит. Надо всем напомнить, кто в степи хозяин!

Небо стало затягиваться тучами. Порывы ветра бросали в лицо путникам прошлогоднюю листву, какие‑то мелкие ветки, пучки травы и прочий подобный мусор. Щенок при первых признаках надвигающейся бури нырнул в перемётную суму и больше оттуда носа не показывал. Даже меланхоличная лошадь Яги непроизвольно ускорила шаг, а дождь всё никак не начинался, чем ещё больше раззадоривал ветер.

Во двор дома, в котором жил Ахмат с семьёй, они заехали, когда ветру удалось выжать из туч первые капли дождя. Облака сначала крайне неохотно отдавали накопленную влагу, но, сдавшись на милость победителя, вот-вот должны были пролить её на землю сильным дождём.

Открывшая им ворота немолодая женщина — в юбке до пят, цветастой блузке, на которую была сверху надета плотная чёрная безрукавка, отороченная мехом, и платке светло‑серого цвета — махнула им рукой в сторону просторного навеса, под которым хватало места для всех их трёх лошадей. А сама, спасаясь от дождя, быстрым шагом вернулась на крыльцо дома и, оказавшись под спасительным козырьком, громко, через весь двор, спросила:

— Есть хотите?

— Да, — хором ответили Ильяз и Яга, посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Поставлю греть, уже остыло, приходите, — и ушла в дом.

Сняли всю поклажу, которую сложили кучей недалеко от входа. Расседлали лошадей, которые тут же дружно направились к расположенным на противоположной стене деревянным яслям с железными прутьями, из которых торчало сено.

Подхватив перемётную суму с так и не проснувшимся щенком, под усилившимся дождём они пробежали через двор и, не задерживаясь на крыльце, зашли в дом. Пройдя через сени, попали в большую прихожую: слева сразу начиналась лестница на второй этаж, прямо был широкий проход, судя по всему, в зал, а справа — через небольшой коридорчик — кухня, с которой тут же донёсся голос хозяйки:

— Разувайтесь, мойте руки и проходите сюда.

Они так и сделали. Как только разместились за столом, за которым могли свободно разместиться человек восемь‑десять, хозяйка стала накладывать половником из большого казана в широкие тарелки картошку с мясом, поливая густым соусом, и снова спросила:

— Зелёным луком посыпать? Или будете вприкуску?

Ильяз с Ягой переглянулись, и Яга ответила:

— Дайте лучше жаркое отдельно, и лук тоже отдельно.

Поставив тарелки и деревянную разделочную доску с нарезанным хлебом, пучком зеленого лука и солонкой на стол, хозяйка положила рядом две алюминиевых ложки. Затем оперлась спиной на плиту и сложила руки на груди. Заметив, что Яга не сняла своей густой вуали, а только распустила завязки на шее и ловко ест, занося под неё ложку, так и не открывая своего лица, она покачала головой, но вслух никак не выразила своего отношения к происходящему и стала рассказывать.

Из её рассказа они узнали, что саму хозяйку зовут Гульназира, её муж Ахмат на работе и придёт только вечером, а дети сейчас в школе — принимают участие в репетиции концерта, который на выходных будут давать в клубе на празднике, посвящённом началу посевной, поэтому тоже скоро не вернутся.

А ей самой, как закончится дождь, надо будет тоже уйти, но куда именно, она не стала уточнять. Поэтому гости, когда закончат обедать, могут пойти в зал и, чтобы не скучать, если захотят, включить телевизор или просто подремать на диванчиках.

Посмотрев на них, хозяйка спросила:

— Вам вместе стелить?

— Нет, — сразу ответила Яга, — если можно, то по отдельности.

Хозяйка на секунду задумалась и сказала, обращаясь к ней:

— У нас свободная комната всего одна, тогда я тебе постелю в комнате дочери на тахте.

— Хорошо, — согласилась та.

Не успели они доесть, как из прихожей раздались звуки возни и приглушённое тявканье. От этого хозяйка дома чуть не подпрыгнула и с удивлением спросила:

— А это там у вас кто?

— Щенок, я про него забыл, — ударив себя ладонью по лбу, ответил Ильяз и быстро пошёл в прихожую.

Он вернулся, неся щенка на руках. Тот, воспользовавшись случаем, успел пару раз лизнуть своего хозяина в лицо. От этого Ильяз скривился и, пытаясь отвернуть голову в сторону, опустил щенка на пол.

Хозяйка склонилась над ним, сложив ладони вместе и зажав их между ног.

— Это же среднеазиатская овчарка? — спросила она.

— Ага, алабай, — ответил мужчина, усаживаясь обратно за стол.

Щенок, не обращая никакого внимания на склонившуюся над ним женщину, вразвалку направился к обнаруженной им тут же кошачьей миске, стоявшей возле стены. Внимательно исследовав её и поняв, что она пустая, он чуть не перевернул её своей лапой, поднял голову и вопросительно уставился на хозяйку дома.

Та хмыкнула:

— А ты нигде не пропадёшь! — Подняла миску и положила в неё из стоящей на плите рядом с казаном кастрюли целый половник с горкой пшённой каши с маленькими кусочками мяса. Ткнула в миску пальцем и, убедившись, что каша не горячая, поставила её обратно на пол перед мордочкой щенка. Тот, с видом, будто не ел с рождения, набросился на еду.

Ильяз тем временем доел жаркое и достал из поясной сумки трубку, кисет и зажигалку. Увидев это, хозяйка дома безапелляционно заявила:

— Курить — во двор! — И, выглянув в окно, добавила: — Дождь закончился, пойду я собираться.

Уже в дверях, обернувшись, она спросила, указывая на щенка:

— Не нагадит в доме?

— Нет, — ответил мужчина, — попроситься на улицу, приучен.

Хозяйка, удовлетворённая его ответом, кивнула и удалилась.

*****

1989г. Весна. Дом Ахмата, недалеко от г. Новосибирск

В большой комнате Яга сидела в облюбованном ею кресле, закинув одну ногу на мягкий валик подлокотника, и, покачивая ею, листала какую-то книгу, взятую с книжного шкафа, стоявшего рядом.

На диване, придвинутого к стене, откинув голову на спинку, дремал мужчина в компании свернувшегося клубочком рядом с ним щенка. Так они в тишине провели немногим больше получаса, а потом мужчина вышел из дремы, зевнул и потянулся, подняв сжатые в кулаки руки к голове, и покрутил корпусом из стороны в сторону.

Яга, уловив движение мужчины, повернула к нему голову и спросила:

— Ты говорил, мы сегодня ещё, куда-то поедем?

— Поедем, — подтвердил тот и попросил: — Яга, будь другом, поставь чайник! Он, кажется, на плите стоял. А я пойду пока перекурю. Потом поговорим.

Вернувшись со двора, мужчина прошёл мимо кухни, где Яга чем-то гремела, затем прошёл в зал и сел на тот же диван, развалившись на нём.

Пришла Яга, неся в руках две кружки с чаем. Отдав одну Ильязу, она села в кресло, развернув его ногой в сторону дивана, всем своим видом показывая, что готова слушать.

— Мне Мать, — начал мужчина, — дала поручение: «разбанить» под мою личную ответственность три сотни детей, больных синдромом Дауна.

— Чего? — подпрыгнув на кресле, воскликнула женщина и скептически добавила: — Ты же быстро сгоришь, покроешься чешуёй и сдохнешь.

— Такой вариант, конечно, тоже возможен, — ответил тот, — но чтобы минимизировать риски, требуется кое-что сделать. Ты же не забыла, как варить тот эликсир?

— Не забыла, — протянула она. — Так вот зачем я тебе понадобилась.

— И для этого тоже, но это ещё не всё. Видишь ли, с появлением персоналок и предполагаемым развитием вычислительной техники львиную долю расчётов можно переложить на них. И ещё мне требуется место силы.

— Да ты совсем ошалел! Где ты его найдёшь сейчас? Я давно такого не встречала: новые «проклятые» каждое столетие появляются всё слабее и слабее, да и находят их всех быстро, поэтому они толком не успевают войти в силу.

— И этому тоже есть своё объяснение, — согласно кивнул Ильяз. — Расскажу как-нибудь потом.

— У меня на примете есть три места, где мы, может быть, найдём захоронения древних «проклятых». Одно из них тут неподалёку, но только надо выехать пораньше, а то пока еще отыщем. А то вдруг окажется, что либо оно уже всё-таки иссякло, либо вообще могло уйти под воду, когда заполняли водохранилище для нужд местной ГРЭС.

— И кто там лежит? — с подозрением спросила Яга.

— Вот когда найдём, тогда и скажу, а пока незачем.

— Понятно, понятно, — замахала она перед собой обеими руками и следом покрутила в воздухе одной рукой.

Мужчина, не говоря ни слова, просто кивнул.

— Слушай, — через пару минут спросила она, — а с чего ты вообще взял, что сможешь кого-то там «разбанить»?

— Я, работая в том «ящике», уговорил свою контору провести один эксперимент…

— Подожди, — прервала его Яга, — а почему ты избегаешь называть вещи своими именами? Ты же работал на КГБ?

— Хм… Если бы, — и, видя, что собеседница продолжает пребывать в недоумении, он пояснил: — КГБ при всех его возможностях всё-таки вынужден работать в правовом поле, хотя зачастую и формально, но придерживаться всех советских законов. А та контора стояла над законом или вне его — это как посмотреть. Тем же «ящиком» КГБ заниматься было не с руки, потому что всё, что там происходило, можно было подвести под массу расстрельных статей. Вот и занималась этим контора, у которой даже названия не было.

— А почему ты говоришь о ней в прошедшем времени? — уточнила Яга.

— Потому что её, как я предполагаю, разогнал Андропов, когда стал Генеральным секретарём. Почему и из-за чего, — не знаю, я в это время был в «отключке». А когда немного пришёл в себя, то попытался восстановить контакты. Но ни по одному ранее известному мне каналу не получил ни одного ответа. Да и общался я там за всё время только от силы с пятью офицерами.

Но, скорее всего, до расстрелов дело не дошло, потому что я точно знаю: один из тех, с кем я имел дело, спокойно умер от старости в своей постели.

— Хорошо, — сказала Яга, выслушав пояснения мужчины, — извини, что перебила. Так что там с «экспериментом»?

— Контора «выделила» мне трёх девочек, больных синдромом Дауна, в возрасте от четырёх до шести лет. С двумя ничего не получилось — они так и остались больными. Я только намного позже понял почему. А ещё одну удалось успешно «выправить».

Я, чтобы наблюдать динамику излечения болезни, с их разрешения удочерил её и прожил вместе с ней два года в своей квартире в Москве.

— И что потом? — спросила Яга.

— Когда она полностью пришла в себя, выяснилось, что по уровню своего развития находится примерно на уровне годовалого ребёнка. Поэтому мне пришлось учить её всему тому, чему учат годовалых детей: говорить, держать ложку, самостоятельно ходить в туалет и всему такому.

Но года через два она полностью догнала в развитии своих сверстников. И когда ей исполнилось восемь лет, я отдал её в первый класс обычной общеобразовательной школы. Но тут контора, видимо поняв, что ребёнок уже успешно социализирован, без каких‑либо объяснений решила отстранить меня от её дальнейшего воспитания.

Меня отправили работать обратно в тот «ящик», а к ней подселили под видом её родной тётки своего офицера. Я где‑то дав-три раза в год приезжал «домой» на выходные — мы с ней много гуляли и общались. Я совершенно не замечал в ней каких-то отличий от сверстников: те же интересы и те же разговоры. Учёба ей давалась легко, можно даже сказать, что она даже была талантлива.

Когда я видел её в последний раз, перед тем как отправиться к Сейбуру, она готовилась к поступлению в медицинский институт.

Глава 19

1989г. Весна. Дом Ахмата, недалеко от г. Новосибирск

— А ты знаешь судьбу той девочки, — спросила Яга, — которую ты вылечил и удочерил?

— Я наводил о ней справки, — ответил Ильяз. — Она сейчас работает заместителем главного врача Центральной клинической больницы Четвёртого главного управления при Минздраве СССР, или попросту — «Кремлёвке». Живёт там же, не замужем, детей нет. Так что, я думаю, с ней всё нормально. Хотя, конечно, мне очень хотелось бы посмотреть на неё. Да и поговорить тоже.

— Понятно, — кивнула Яга. — А кто ещё из наших в деле?

— Мне Мать разрешила привлечь ещё четырёх Хранителей: ты, если, конечно, согласишься; точно Равиль и Фейган; и я надеюсь — отец Макарий. Вот с ним будет не просто, его придётся долго уговаривать, но без него никак.

— Ага, — усмехнулась Яга, — непросто. Это будет совсем не просто.

— Это почему? — удивился мужчина.

— Он отрёкся от Матери, не стал принимать обет, и сейчас живёт обычной человеческой жизнью, — пояснила Яга и уточнила ещё раз: — Последней жизнью. Фанатик, что с него взять.

— Вот даже как? И чего это он?

— Сказал, что если бога нет, то и жить незачем.

Мужчина задумался, — «Да уж, задачка. Но в любом случае его надо найти и переговорить. Кажется,… хотя есть к нему один подход, может получиться. Надо подумать».

Яга между тем продолжила свои рассуждения:

— С Равилем всё понятно — сила, не обременённая интеллектом, всегда пригодится. А с Фейганом забавно получается.

Увидев, что Ильяз удивлённо поднял брови, она пояснила:

— Я его лет пять назад встретила в Женеве. Он мне сразу начал жаловаться, что Мать не хочет подтверждать его статус Хранителя, а все его многочисленные обращения игнорирует. Поэтому бедный еврей живёт последней своей жизнью, и когда умрёт, на его могилку даже поплакать никто не придёт. А потом схватил меня за пуговицу и принялся умолять замолвить за него слово перед Ней, а то его «родственники» останутся сиротами и никто, кроме него, о них не позаботится. Я думаю, он сразу согласился?

— Да, — ответил мужчина. — Я даже удивился, что он принял моё предложение с огромным энтузиазмом, хотя до этого всегда сначала набивал себе цену. Теперь понятно почему!

— Ты скажи, — продолжила свои расспросы Яга, покрутив в воздухе ладонью, — а как ты вообще всё это видишь?

— В идеале сделаем, какое‑то лечебное учреждение, или клинику, — ответил Ильяз. — Под её патронаж возьмём интернат для больных детей, соберём в его в первую очередь тех, кто с синдромом Дауна.

— В Союзе сейчас мода на совместные с иностранцами предприятия, — продолжил он. — Фейган с поручением от швейцарского банка уже предварительно обо всём договорился и теперь ждёт, когда мы определимся с местом. Тогда ему сразу выдадут письмо «с самого верха» для будущего возможного контрагента.

— В первом приближении как‑то так, — Ильяз слегка развёл руками. — Я прикинул финансовые возможности: хоть и впритык, но для начала должно хватить. А там надо будет думать, на чём заработать. Есть пара‑тройка идей, но о них говорить пока рано. А то может оказаться, что все три места, которые мы должны объехать, окажутся пустыми — и все планы пойдут псу под хвост. Без этого я не рискну этим заниматься, придется распускать команду.

Немного расстроившись от собственных слов, Ильяз махнул рукой и встал с дивана:

— Пойду, перекурю.

Когда он возвращался, то, уже подходя к двери, услышал за ней звонкий лай щенка. Зайдя в дом, Ильяз снял домашние тапочки, в которых выходил курить, прошёл в зал и, прислонившись плечом к дверному косяку, стал наблюдать за эпической битвой между щенком и женщиной.

Щенок, проснувшись и не обнаружив рядом с собой хозяина, скорее всего, решил, что в этом виновата именно эта тётя — недаром он всегда относился к ней с подозрением. Он принялся старательно облаивать Ягу, всем видом показывая, что он о ней вообще думает.

Яга решила его позлить: подойдя к дивану, она делала вид, будто вот-вот схватит его за шкирку.

Понаблюдав немного за скачущим по дивану щенком и машущей руками женщиной, Ильяз усмехнулся и прокомментировал:

— Развлекаетесь?

Щенок, услышав голос своего хозяина, развернулся к нему мордочкой и стал тихонько поскуливать, жалуясь на происходящую с ним вопиющую несправедливость.

Яга погрозила щенку пальцем:

— Вот будешь себя так вести, заведу кота! — и продолжила утвердительно: — Он тебе всю морду расцарапает! И шерсть повыдергает! Будешь знать!

— С‑с‑сноходца? — растягивая первую букву, спросил мужчина, подходя ближе.

— Его, — ответила Яга. — У меня есть на примете один производитель вот с такими… — она сделала жест, будто что‑то взвешивает в руках, а потом, покосившись на щенка, исправилась: — С таким достоинством!

— И не смотри на меня так, — обратилась она уже к щенку, который перестал поскуливать и принялся внимательно за ней наблюдать, слегка склонив голову набок и приподняв круглые ушки. — Чего уши развесил? Тебе ещё рано об этом знать!

— А мне? — вкрадчивым тоном спросил Ильяз, пытаясь приобнять женщину. — Мне ты расскажешь?

— Фу, мужлан! — фыркнула Яга, отстраняясь. Потом продолжила свою мысль: — Только кошку надо хорошую найти, — и тут же задумалась, видимо, перебирая возможные варианты.

Мужчина хмыкнул, взял с дивана щенка и, прихватив пустую кружку, пошёл на кухню ставить чайник.

Пока ждал, когда вода закипит, Ильяз налил щенку воды в вылизанную до блеска кошачью миску. Щенок тут же принялся жадно лакать.

Когда чайник закипел, он открыл крышку заварника и, убедившись, что заварка ещё есть, позвал женщину:

— Яга, иди чайку попьём!

Та пришла, села на стул возле окна и, разглядывая улицу, стала задумчиво размешивать ложечкой сахар в кружке с чаем, которую поставил перед ней мужчина. А потом, оторвавшись от своих размышлений, серьёзным голосом спросила:

— А ты не боишься начинать всё это именно в этой стране? Они сейчас вроде бы потихоньку стали отпускать вожжи, но в любой момент могут попытаться вернуть все обратно.

— Конечно, такая опасность есть, — ответил Ильяз, лицо, которого, тоже стало серьёзным. — Но тут дело даже не в этом. Во всех более-менее развитых странах любые попытки внешнего вмешательства в генетику человека находятся вне закона — вплоть до расстрельных статей.

— Честно скажу, — продолжил он, — что не решился бы на лечение какого-нибудь ребёнка с синдромом Дауна, если бы у меня не было такой мощной «крыши» в лице той конторы. И то я до последнего ходил и оглядывался, предполагая, что они меня попытаются убрать. Но конторские, скорее всего, рассчитывали, что я им всё-таки распишу полную методику лечения. А вот после этого я для них становился очень токсичным активом.

— И что, ты? — спросила Яга.

— А что я? — пожал плечами мужчина. — Тянул, как мог, ссылаясь на то, что методика совсем ещё сырая: с одной девочкой получилось, а с двумя другими — нет, и требуются ещё клинические испытания. Не знаю, почему они тоже тянули, но в результате мне пришлось спрыгивать с темы — подошло время отправляться к Сейбуру.

— Может быть, ждали, когда та девочка подрастёт? А остальные в курсе рисков?

— В курсе, я ничего ни от кого не скрывал.

— И как Равиль с Фейганом отреагировали?

— Равиль сказал, что ему до чёртиков надоело сидеть в простых постовых милиционерах и что ему, совершенно пофиг он за любую заварушку. А Фейган меня тогда удивил, но после твоего сегодняшнего рассказа стало понятно почему: он просто пожал плечами, вздохнул и сказал: «А когда это бедным евреям жилось легко?»

— Ха, ну да, ожидаемо, — усмехнулась Яга. — Равилю‑то что? Махнул своим хвостом — и нет его. А «бедного еврея» на моей памяти никто и никогда не мог поймать на горячем, — у него какое‑то невероятное чутье на неприятности.

— Наверное, всё-таки поймали, коли сама Мать его стала игнорировать.

— Ай, это другое. Ты попробуй от неё что-нибудь скрыть… или обмануть. И всё-таки, почему в таком случае ты именно эту страну считаешь наиболее безопасной? — вернулась к прежнему вопросу Яга.

— Так просто-тоне ответишь, — задумчиво протянул Ильяз. — Но давай попробую. Когда‑то их коммунистический вождь написал о признаках революционной ситуации: «верхи не могут, а низы не хотят жить по-прежнему». Так вот, если перефразировать её применительно к текущему моменту, она станет выглядеть так: «верхи разочаровались в целях, а люди — в результатах»: одни не знают, что делать дальше, а другие не хотят больше жить по-прежнему.

— Это да, — согласилась Яга. — Я где‑то читала, что их лидеры обещали построить коммунизм к 80‑м годам. И что? Я сейчас сижу в доме, в котором нет даже горячей воды, и смотрю на улицу, на которой никогда не было асфальта.

— Про этот дом и его хозяев есть отдельный разговор, но не сейчас. Завтра поездом приедет Равиль — вот с ним вместе и поговорим об этом.

— Вот смотри сама, — продолжил свои объяснения Ильяз, — основополагающий научный труд, который лёг в фундамент коммунистического движения, — это «Капитал», который, по большому счёту, представляет собой свод разведывательных данных о капитализме. Маркс абсолютно точно, с точки зрения социологии, описал все его основные механизмы деятельности, выявил болевые точки, фундаментальные проблемы и противоречия.

А дальше они вместе с Энгельсом принялись размышлять о «светлом» будущем и всём таком хорошем, строя какие‑то абстрактные предположения. Нет, конечно, рациональные зёрна в этих рассуждениях присутствовали, но совершенно терялись на фоне остального словоблудия. И больше напоминали разговоры о том, как построить «рай» на земле, не учитывая саму природу человека.

— Ха, — Яга аж фыркнула от этих слов, — церковники всех мастей уже почти за две тысячи лет так и не пришли к единому мнению, каким должен быть этот «рай».

— Ну да, — кивнул головой мужчина и продолжил, — поэтому большевики, придя к власти, в «сухом» остатке имели только абсолютно достоверные данные о своём противнике и пространные рассуждения о природе коммунизма. Но не имели никакого внятного плана, как к этому коммунизму идти. В чем откровенно признался Ленин на одном из съездов.

— А на что они тогда надеялись?

— Как ни странно, но на мировую революцию, точнее — на передовой германский рабочий класс, который вслед за ними разгонит своих «буржуев», а затем они вместе решат, что делать дальше. Но скоро выяснилось, что мировой революции не случится — во всяком случае, в ближайшей перспективе. Поэтому лидерам большевиков пришлось, что‑то изобретать на ходу.

— И они с этим не справились? — уточнила Яга.

— По большому счёту — нет. Но вначале сыграл большую роль тактический гений Ленина, который смело, отметал любые догмы и, невзирая на какие-либо авторитеты, принимал свои решения, исходя из сложившейся текущей ситуации. И ещё неизвестно, по какому пути пошло бы развитие СССР, если бы он прожил лет на десять‑пятнадцать больше. Но пуля Фанни Каплан всё-таки его достала.

— А что с ним случилось?

— Исходя из знаний современной медицины, можно смело предположить, что пуля, попав в подключичную область, задела артерию. А так как в то время о сосудистой хирургии имели очень смутное представление, то ему её ушили, тем самым нарушив кровоснабжение головного мозга. Что подтверждает последующая за этим череда инсультов: из двух он выкарабкался и даже смог на некоторое время восстановить свою работоспособность, но третий его окончательно добил.

— Большевиков стоит только пожалеть, — прокомментировала Яга. — И что, больше не нашлось другого лидера, способного предложить свой план?

— Как не раз было в истории, после смерти сильного лидера они передрались между собой, обвиняя друг друга во всех смертных грехах. Поэтому некоторое время ехали «по накатанной». А в результате внутренней борьбы к власти пришёл человек, тоже по‑своему гениальный, но его гений не лежал в плоскости политики или идеологии. Он был, как бы сейчас сказали, талантливейшим политтехнологом. Все его дальнейшие действия не могут быть объяснены с точки зрения, какой‑либо теории, но очень хорошо укладываются в рамки политтехнологических методов.

— Подожди, — прервала его женщина, — но ведь любая политтехнология имеет в своей основе подмену понятий.

— Так и есть, — подтвердил Ильяз. — В результате именно таких действий Сталина строительство социализма в СССР свернуло не туда. А потом не нашлось сильного лидера, способного оценить ошибочность пути, и все следующие руководители СССР просто ехали на старом багаже, полностью «заморозив» развитие теории коммунизма.

Нет, конечно, кандидаты, доктора наук и даже академики появлялись с завидной регулярностью, но все они блуждали вокруг устаревших, а зачастую и ложных догм и ничего сравнимого с трудами того же Ленина выдавить из себя были не в состоянии.

— Получается, что, отчего большевики ушли, к тому же и пришли? — задумалась Яга. — Как у них не было конкретного плана, так он и не появился?

— Да, поэтому я и говорю, что элита разочаровалась в целях, — согласился с ней Ильяз. — Когда долго бродишь в потёмках среди траченных молью лозунгов столетней давности и двигаешься на ощупь, очень легко потерять цель или вообще подумать, что той цели вообще никогда не существовало.

— Но дело не только в этом. Любые тактические решения, пусть даже самые гениальные, обязательно требуют своевременного их пересмотра. Иначе они зачастую превращаются в гнойники, которые, нагноившись, могут поразить весь организм.

Да, за примерами ходить далеко не надо: взять хотя бы решение Ленина об административном делении СССР по национальному признаку. На тот момент это было действительно гениальное решение и разом устраняло множество внутренних проблем. Но посмотри сама, к чему это привело: получился тот самый гнойник. А из-за того, что вовремя не заметили его рост и то, как он превращается в стратегический проигрыш…

Поэтому получалось так, что абсолютно все предпринятые в какой-то конкретный момент, любыми лидерами страны, начиная с Ленина, те или иные «правильные» действия в длительной перспективе оборачивались серьёзными провалами, так что они начинали угрожать самому существованию страны.

— И всё, что касалось управления страной, было таким же, — продолжил он. — У меня создалось впечатление, что все решения сразу отливались в «бронзе», а в дальнейшем просто били по рукам тех, кто посмел к ним прикоснуться.

Произошло это ровно потому, что сама теория научного коммунизма также «забронзовела», а без развития теоретической базы невозможны не только своевременная коррекция планов, но и оценка стратегических рисков.

Сказав это, Ильяз пошел проверить щенка, который подозрительно где-то затих. Обнаружив того спящим в кресле, где до этого сидела Яга, улыбнулся, но трогать щенка не стал, а вернулся на кухню, долил воды в чайник и поставил его на плиту.

— Я ведь, — при его появлении стала рассуждать Яга, — в отличие от тебя, не жила всё это время в СССР, а была тут набегами по два — три месяца в год, и по большому счету могу судить о происходящем, только со стороны. Но даже невооружённым взглядом видны межэтнические проблемы. Прибалтика уже сидит на чемоданах и при первой возможности сразу побежит на выход. А на Кавказе снова запахло большой кровью, и, думаю, что там так рванет, что мало никому не покажется. Что бы ни происходило из века в век, а запах крови там витал всегда.

— Но я скажу тебе больше, — продолжила она. — Я вот как‑то об этом не задумывалась раньше, но сейчас могу судить о деградации элит в Советском Союзе по дипломатическому корпусу — и не только по тем дипломатам, которые работали в ООН. По своему роду деятельности мне приходилось много с кем из них общаться.

Так, где‑то лет двадцать назад или даже больше, на заседания комиссий и комитетов ООН с участием представителей Союза за редким исключением можно было не ходить. Ничего толкового они не предлагали, а несли полный бред, пронизанный одними и теми же лозунгами, но произносимый с таким апломбом, что казалось, будто они обладают истиной в последней инстанции.

А в кулуарах всячески лебезили перед европейскими и американскими представителями, пытаясь своим видом показать, что всё на самом деле не так. Вообще у меня складывалось такое впечатление, что все эти люди в свое время получили не какое-то там особое «советское», а классическое дворянское образование. Мечтая больше о дворцах и балах, чем о трудовых свершениях и подвигах.

— Интересно, получается, — произнёс Ильяз, — но ведь на такой разнице в поведении, можно было легко их поймать.

— Кстати, и поймали, — тут же откликнулась Яга. — Экономисты, те, кто в основном сотрудничал с западными спецслужбами, стали отмечать замедление роста промышленного производства в СССР и сделали вывод, что стоит только усилить гонку вооружений, и разрыв в развитии технологий может стать катастрофическим для Союза.

Но Джеральд Форд, опираясь на аналитиков центра Джорджа Буша, предложил президенту США Ричарду Никсону другой вариант развития событий. Дело в том, что реальной возможности усиления гонки вооружений на тот момент у США и его союзников не имелось. В самих США всё шло к серьёзному энергетическому кризису, да и в Европе было всё не так гладко. И требовалось хотя бы лет семь‑восемь для перенастройки системы международного разделения труда и увеличения запаса существующих ресурсов, чтобы действительно резко ускорить накопление различного вооружения и внедрение новых технологических наработок.

Поэтому план Форда заключался в том, что для выигрыша необходимого времени требуется временно поиграть в «разрядку», обязательно при этом подсунуть СССР обременительные гуманитарные соглашения, в том числе и о правах человека. Приняв этот план, Никсон назначил Форда вице‑президентом, и тот принялся за его реализацию.

С высоких трибун понеслись громкие заявления о необходимости подавляющего военного превосходства над СССР и странами Варшавского договора. А в кулуарах западноевропейские и американские дипломаты своим советским коллегам, заглядывающим им в рот, стали говорить: «Мы же не звери и тоже хотим мира и спокойствия. И нам самим не нравятся резкие заявления лидеров наших стран. Поэтому, если со стороны стран советского «блока» поступят соответствующие предложения, то мы приложим все усилия для их принятия».

— Я, как понимаю, — продолжил мужчина, подхватывая мысль Яги, — этими дипломатами советскому руководству была доложена совсем другая картина. Наоборот, это они такие молодцы, что способны через дипломатов западных стран продавить идеи «разрядки» и всеобщего разоружения. А руководство страны в свою очередь ухватилось за эту возможность, желая хоть как-то ослабить бремя военных расходов, и снизить давление на экономику.

— Дальше всё было разыграно как по нотам, — согласилась женщина. — Несколько договоров об ограничении вооружений, как обычных, так и стратегических, на время снизили общую напряжённость в мире. Только США и их союзники при этом точно знали, что это временная мера. А когда накопили требуемые ресурсы, принялись нагнетать обстановку с ещё большими усилиями.

А вот Советский Союз, подписав декларацию о правах человека, сильно влип. Буквально с первого дня начала раскручиваться оголтелая пропагандистская кампания против СССР за нарушение этих самых «прав». Заседания комитетов в ООН часто стали превращаться в форменный цирк. Дипломаты с обеих сторон, забыв о теме заседания, брызжа слюной, обвиняли друг друга в одних и тех же нарушениях подписанной декларации.

Яга на минуту задумалась, вспоминая те заседания, а через небольшую паузу спросила Ильяза:

— Так ты думаешь, что Советский Союз — всё?

— До конца не уверен, — ответил тот. — Но есть один маркер. Сейчас со всех страниц «демократической» прессы идут призывы к запрету КПСС. Если это произойдёт, то точно можно будет утверждать, что всё — СССР больше нет.

— С чего ты так решил?

— Россия, хоть царская, хоть советская, хоть какая-то другая, может существовать только в виде империи. Говорят, что география — это судьба, но я считаю, что в случае этой страны география — это приговор. Приговор быть империей или не быть вообще.

В 1917 г. либеральные демократы добились отречения последнего российского императора, но совершенно не ожидали, что вместе с этим рухнет вся вертикаль власти и страна станет неуправляемой. Они оказались не способны восстановить рычаги управления и быстро сошли не только с политической, но и с исторической арены. Кто их сейчас помнит? Да никто,…разве что историки.

То же самое произойдёт и с Советским Союзом. Если из него выдернуть становой хребет, которым и является партия, рухнет вся вертикаль власти. И сама империя развалится на отдельные куски.

— То есть, — подвела итог разговора Яга, — у нас два варианта развития событий, и оба имеют свои плюсы и минусы.

Вариант с крахом СССР более-менее понятен: сколько раз мы видели развал могущественных империй, и всегда происходит одно и то же: народ нищает, окраины отваливаются от центра и сразу начинают грызню — либо между собой, либо с бывшей метрополией; появляется множество местных князьков, разгул бандитизма и прочие прелести.

Как в этом случае действовать, тоже абсолютно ясно: создавать свою маленькую армию и бить по рукам и по голове тем, кто их протянет в нашу сторону. Но есть и большой плюс: в атмосфере всеобщего безвластия, никто не обратит особого внимания на небольшую клинику с интернатом, и можно, ведя себя как можно тише, спокойно делать все наши дела.

А вот вариант с сохранением существующей структуры управления даёт только один плюс — предсказуемость власти, — но минусов тут намного больше, и я не особо вижу, как их обходить.

— В этом варианте, — ответил Ильяз, — надо забираться на самый верх и искать того, кто сможет стать нам серьёзной «крышей». Мы найдём, что ему предложить взамен: своё здоровье всегда было одной из тех проблем, которые заботили власть имущих. Это не так сложно, как кажется, и даже я представляю, как сделать задел в этом направлении уже сейчас.

— Тебе виднее, — ответила Яга, — у тебя тут опыта намного больше. А нам ехать‑то не пора?

— Да, пора, но я не хочу тащить туда щенка — мало ли что может там произойти, — но и оставлять его одного в доме без разрешения хозяев тоже неудобно, поэтому придётся их дожидаться.

— Тогда пошли на диванчики, может, я тоже успею подремать.

— Пошли, только там твоё место уже занято, — усмехнулся Ильяз.

— Ох, же ж, маленький! — поняв, о ком речь возмутилась Яга и следом пообещала. — Вот точно заведу кота! — И, обращаясь к мужчине, добавила: — Я ещё ничего не решила!

Глава 20

1989г. Весна. Дом Ахмата, недалеко от г. Новосибирск

Яга, свернувшись в клубок, дремала на диване, поджав под себя ноги и положив голову на мягкий валик подлокотника. Мужчина некоторое время сидел в противоположном углу дивана и смотрел на неё. А когда в кресле, просыпаясь, завозился щенок, он сразу встал и, подхватив того под толстое пузико, зашёл с ним на кухню, а забрав там трубку с кисетом, вышел во двор.

Прошло немногим более получаса, прежде чем вернулась хозяйка дома. Ильяз всё это время сидел на крыльце и наблюдал за тем, как щенок исследует окрестности, старательно обходя будку у ворот, из которой появился большой старый лохматый кобель, сидящий на цепи. Тот молча вылез наружу, улёгся рядом и, скрестив передние лапы, тоже внимательно следил за щенком, изредка поводя ушами.

Увидев хозяйку дома, Ильяз встал, а когда она подошла поближе, спросил:

— Гульназира, нам надо будет сейчас отъехать. Вернёмся, скорее всего, поздно. Можно, я оставлю вам щенка?

— Оставляй, — кивнула та. — Дочка будет рада, она любит животных, особенно маленьких. Как его кличут‑то?

— Абай, — ответил мужчина. — Только не давай его сразу тискать: он очень настороженно относится к незнакомцам и может учудить что-нибудь. Пусть сначала поиграет с ним — мячик там покидает или ещё что. А когда немного попривыкнет, то уже позволит себя погладить.

— Это само собой! — согласилась женщина. — Никто не любит, когда сразу тискают. Вы когда поедете? Может, ужином накормить? Мне тут соседка молодой редиски дала, — и указала на сетку в своей руке, — сейчас со сметанкой и зелёным лучком порежу.

— Да, было бы неплохо, — сказал Ильяз, посмотрев на солнце. — Время ещё есть.

Он зашёл в дом следом за хозяйкой и пошёл будить Ягу, которая всё так же мирно посапывала на диване. Затем они вместе поужинали картошкой с мясом, и пошли седлать лошадей.

— Бери мою заводную, — обратился Ильяз к Яге. — Всё порезвее будет, — и стал приторачивать к седлу своей лошади большой тюк.

— А там что? — с удивлением спросила та.

— Увидишь! — ответил мужчина.

Они выехали из ворот дома и направились в сторону Обского залива.

*****

1989г. Весна. Берег обского залива, недалеко от г. Новосибирск

Два всадника, объехав город по просёлочным дорогам, пересекли Бердское шоссе и подъехали к реке Оби со стороны дачных посёлков.

— Ты как собираешься искать нужное место? — спросила женщина.

— Там в Обь впадала, какая‑то речка, — ответил мужчина. — Я посмотрел по карте, это, скорее всего, река Бердь. Поедем дальше вверх по течению Оби и найдём её. А оттуда уже начнём искать по округе. Конечно, за столько сотен лет ландшафт должен был сильно измениться, да и русла рек могли сместиться. Но Обь на месте, и речка тоже.

— Да уж, круги тут нарезать в сумерках — ещё то занятие, — недовольно пробурчала Яга.

— Вот вечно ты всем недовольна, — упрекнул её Ильяз.

— Конечно, недовольна! Сидела бы сейчас в Монако или Женеве, с горячей водой и душем, — всё ещё недовольно ответила та и добавила утвердительно: — В цивилизации!

— Найдём нужное место, — примирительно сказал мужчина и пообещал: — Будет тебе и душ, и цивилизация, и ванна — если захочешь. — И через паузу попросил: — Не бурчи! Настрой сбиваешь.

Они поехали вдоль большой протоки и выехали на берег Обского моря, а затем двинулись между ним и железнодорожным полотном. Скоро вдалеке показался мост, и тут мужчина встрепенулся, как будто что‑то почувствовал. Остановился, покрутил головой, оценив высоту насыпи, сказал спутнице:

— Давай объедем: я, кажется, что‑то засек.

Они развернули своих лошадей и поехали обратно к остановке электричек, которую проехали совсем недавно. Выехав на просёлочную дорогу, они по ней пересекли железнодорожную линию и Бердское шоссе. Далее двинулись по его обочине, объезжая какой-то посёлок по левую руку. Проехав так немного, они только уткнулись в большой лесной массив, когда мужчина снова стал крутить головой, словно к чему‑то прислушиваясь.

— Боюсь ошибиться, — сказал он задумчиво, — но нам надо вглубь этого леса. Поехали вдоль посёлка: может быть, найдём хотя бы какую‑то тропинку.

Хорошо натоптанная тропинка скоро нашлась. Свернув на неё, мужчина вскоре ударил пятками в бок лошади и, минуя редкие деревья, продираясь через кустарник, буквально влетел на небольшой холм.

— Есть, нашёл! Вот тут, — обрадованно закричал он, обращаясь к отставшей от него женщине. — Это точно тут!

В отличие от склонов, густо заросших кустарником, вершина холма была «лысой»: на ней еле-еле пробивалась сочная весенняя травка, на фоне которой сразу бросалось в глаза почерневшее от времени старое кострище. Ильяз слез с лошади, прошёл на середину плоской площадки, затем опустился на колени и, расставив руки в стороны, чуть опустил их, развернув ладони к земле. После этого застыл на несколько минут, склонив голову и закрыв глаза.

Между тем Яга тоже заехала наверх и слезла с лошади. Она стала ходить и разглядывать валуны, разбросанные то там, то тут по всей вершине холма. Увидев, что мужчина вышел из своего транса и поднимается на ноги, озадаченно сказала:

— А тут когда‑тбыло капище, похоже, только очень давно: камни уже почти не «фонят». Не менее трёхсот лет прошло.

— Да, ты права, — стал пояснять Ильяз. — Было тут капище, но его мимоходом разорил воевода Воейков — Андрей Матвеевич, если не ошибаюсь, который по указу царя Бориса Годунова гонялся тут за ханом Кучумом. Он же и вырезал всех шаманов и их семьи — лют был без меры.

— Вон там лежали их косточки, — он указал рукой в сторону едва различимой на горизонте водной глади, — под воду ушли вместе со старым Бердском. Вода постепенно размывает старые могилы и выносит косточки на берег. А местные жители собирают их и ещё хвалятся друг перед другом: «Смотри, какую я древнюю штуку нашёл!» А потом начинают болеть неизвестными болезнями, обвиняя во всём какой-то фармацевтический завод, который стоит за Бердском. В результате только прибавляют головной боли местному Хранителю.

Затем он обратился к женщине, показывая рукой на старое кострище:

— Новый костёр нужен — этот не подойдёт, слишком далеко от нужного места. Пока окончательно не стемнело, начинай собирать хворост, да побольше. А заодно, может, присмотришь место, куда можно было бы отвести лошадей — им тут делать нечего. Я пока костром займусь.

Яга, ни слова не говоря, немного постояла, покрутив головой, словно примериваясь, откуда лучше начать сбор подходящих веток, и затем решительно направилась к кустам. А Ильяз достал из тюка сапёрную лопатку и принялся копать неглубокую ямку ровно по центру плоской площадки.

Скоро на вершине холма заплясало небольшое пламя, заставляя растущие по склонам кусты отбрасывать причудливые тени.

Нашлась и небольшая полянка недалеко от подножия холма. Ильяз, предварительно сбросив на землю тюк, отвёл туда лошадей, но расседлывать и отпускать пастись не стал, а, наоборот, крепко привязал их к дереву.

Вернувшись, он сел рядом с Ягой, которая сидела по-турецки, протянув свои ладони к огню.

— Так ты скажешь, кто тут лежит? — задала она беспокоивший её всё это время вопрос.

— Судэбэй — багатур.

Не успел мужчина ещё ответить, как женщина вскочила на ноги и, замахав руками, начала быстро говорить:

— Какой Судэбэй‑багатур?! Тот самый?! Его же могилу нашли и вскрыли перед Второй мировой!

— Не знаю, чего там вскрыли, — пожал плечами Ильяз, — а здесь лежит именно он. Я сам его тут хоронил.

— Как? Просто так, взял и закопал?

— Нет, его кости лежат в маленькой пространственной каверне. Тут хоть до центра земли рой — ничего не найдёшь.

— С другой стороны, как видишь, сохранность гарантирована, — улыбнулся в конце мужчина.

— Нет, я просто не могу поверить! — никак не могла успокоиться Яга. — Как такое вообще возможно? И почему ты так долго молчал?

— Сама же знаешь, как это бывает: Мать запретила об этом говорить хоть кому‑то.

Та сразу осеклась, посмотрела по сторонам, потом, склонив немного набок голову, медленно произнесла:

— А сейчас зачем ты мне всё это рассказываешь? Не боишься?

Мужчина вместо ответа бросил в её сторону бензиновую зажигалку, которую, достав из поясной сумки, подходя к костру, всё это время крутил в пальцах.

— Пощёлкай зажигалочкой, — предложил он.

Та, поймав ее и открыв колпачок, несколько раз нервно крутанула колёсиком и несколько мгновений молча смотрела на полупрозрачное, чистое, без всяких признаков копоти пламя.

— Я как‑то совершенно случайно обнаружил, что возле захоронений «проклятых» и их слуг огонь всегда чистый, — пояснил он то, что увидела Яга, и похлопал ладонью по земле рядом с собой. — Да садись ты уже, чего скачешь, как будто привидение увидела!

— От таких новостей и не так станешь скакать, — сказала женщина, усаживаясь рядом с ним. — А то место, где мы остановились утром, — там тоже кто‑то был?

— Судя по эманациям силы, в том месте, когда‑то был похоронен один из «высших» слуг, но саму могилу я не нашёл. Всё обшарил — но ни единой косточки вокруг. Скорее всего, именно поэтому та зона такая нестабильная: то есть, то нет.

— Спасибо, буду знать, — протянула Яга. — Сколько веков ни живи, всё равно найдётся, что‑то новенькое.

— Ага, — согласился с ней мужчина и задал вопрос, который она совершенно не ожидала: — Ответь честно, ведь это ты тогда меня ему сдала? — качнул он немного головой в сторону костерка.

— Я-а-а-а, — с трудом выдавила из себя Яга.

*****

Ориентировочно начало XIII века, кочевая столица монгольской империи.

Утром он только вышел из юрты, в которой жил вместе с ещё тремя слугами старшей жены Тэмуджина, блистательной Бортэ, как получил удар сзади по голове. И последнее, что отложилось в затухающем сознании, — это то, как две пары крепких рук схватили его и куда-то потащили.

Очнувшись в большом красном шатре, парень первым делом почувствовал на своих запястьях и лодыжках крепкие верёвки, которые были привязаны к вбитым в землю кольям. Тело было практически распято между ними, ноги широко разведены в стороны.

— Что опять?! — заметалась в голове паника. — Не хочу! Да сколько можно! Ы‑у‑у‑у!

В душе поднялась такая волна жалости к себе и обида на весь мир, что из глаз непроизвольно полились слёзы. Он бы даже закричал, если бы не кляп, плотно заткнувший его рот.

А ведь так всё хорошо начиналось…

Он почти без приключений добрался до Аварги, где располагалась кочевая столица монгольской империи, сменив по дороге с десяток торговых караванов, в охрану которых получалось наняться простым воином. И буквально на третий день увидел на торжище высокого статного мужчину с чёрной окладистой бородой в белой чалме с большим султаном, закреплённым посередине лба пряжкой с крупным камнем. А на поясе незнакомца в хорошо знакомых ему ножнах висели сабля и кинжал, которые когда‑то принадлежали Господину.

— «Это, наверное, и есть тот Фархад, который хотел забрать их себе», — подумал парень и, таясь, пошёл вслед за ним. Тот, пройдя несколько рядов юрт, зашёл в большой шатёр, украшенный снаружи синими шёлковыми полосами.

Видимо, мужчина, за которым шёл парень, всё-таки обнаружил слежку, но не подал никакого вида. А когда тот откинул полог, чтобы зайти в тот же шатёр, то сразу получил в лоб чем‑то тяжёлым. Сильные руки затянули его внутрь и повалили на пол. Чьи‑то маленькие, но крепкие кулачки стали сразу избивать его. Он, как мог, вслепую защищался, пытаясь прогнать мельтешившие перед его глазами после пропущенного удара по голове разноцветные круги и звёздочки, но это мало помогало.

В какой-то момент град ударов, сыплющийся на него, прекратился, и его попытались поставить на ноги, сильно потянув за ворот рубашки. Ткань такого обращения с ней не выдержала… и порвалась, обнажив его левую половину груди с небольшой, ближе к подмышке, россыпью острых костяных чешуек.

— О как! — с удивлением воскликнул женский голос на арабском. — А ты кто вообще такой? И откуда тут взялся? Неужели Судэбэй оказался таким неумехой?

И тут же чьи-то тонкие пальчики аккуратно, чтобы не порезаться, потрогали костяные чешуйки, наверно желая убедиться в том, что они настоящие.

Парень, сидя на полу, наконец-то проморгался и смог рассмотреть наклонившуюся к нему женщину. На голову, которой, был одет белый платок с нашитыми по краю мелкими серебряными монетками и плотной вуалью, делающей неразличимыми черты её лица. Помотал головой, полностью прогоняя из неё весь дурман, и произнёс примирительно, потирая ушибленные места:

— Чего драться‑то? Сразу не могла просто спросить?

— Фу‑ты, какой выискался! — фыркнула она.

В руке женщины появился кинжал, кончик которого тут же застыл в нескольких миллиметрах от его глаза:

— Говори сейчас же, кто прислал? — спросила она с угрозой.

— Никто не посылал, — всё с той же примирительной интонацией произнёс парень и, отводя рукой, кинжал в сторону от своего глаза, попросил: — Давай просто поговорим, я тебе сам всё расскажу!

— Ну, давай поговорим, — согласилась женщина, — но учти: станешь врать, я тебе уши обрежу! Ты меня понял?

— Понял, понял, — тихо бурча, стал вставать парень на ноги. А потом, взглянув на женщину, ещё раз утвердительно кивнул головой: — Я всё понял.

— Ну, тогда давай проходи, присаживайся, — с ухмылкой в голосе проговорила та, указывая рукой на очаг в центре шатра, возле которого были разбросаны разноцветные атласные подушки.

— Я — Ягаанцэцэг, а тебя как зовут? — спросила она, когда парень подошёл к очагу и уселся рядом с ним, только сейчас заметив всё это время стоявшего немного в стороне Фархада.

— Зови Али, — махнул рукой парень. Решив, что это имя ни лучше, ни хуже других, да и привык он к нему за четыре весны.

И парень принялся рассказывать, считая, что от этой парочки скрывать что-либо не стоит, потому что именно от них зависело, получит ли он ответы на свои вопросы.

Он говорил про то, что ничего о себе не помнит до того момента, как очнулся в поселении Господина — в каменной келье, привязанный к деревянному топчану. И про то, что Господин его «инициировал» и сделал своим «низшим» слугой. Также про ту ночь, когда в поселение проникли ассасины. Как он прятался под топчаном, а потом тихо спустился из его покоев во двор по верёвочной лестнице.

Женщина, которая всё это время внимательно слушала его, не перебивая, при последних словах развернулась в сторону Фархада и с упрёком произнесла:

— Ну вот, а ты говорил: всех нашли. Никто не ушёл.

— Так кто бы знал, — стал оправдываться тот. — Гити‑то погибла, это она знала всех тех, кто жил в том поселении. А я‑то что!

— Ладно, — махнула она рукой, — потом! — И, уже обращаясь к парню: — Ну и что было дальше?

Парень продолжил рассказывать о том, как он подслушал их разговор, прячась под помостом, на котором они стояли. Из него он понял, что есть, какие‑то Хранители, которые охотятся за такими «людьми», каким был Господин. А также, что они — одни из них, и куда потом собираются ехать дальше.

Посмотрев на женщину, которая одобрительно ему кивнула, он продолжил свой рассказ. Как он, дождавшись, когда они уедут, вылез из-под помоста и по горной тропе вышел к небольшому подворью, где жил пастух со своей женой. А потом прожил вместе с ними три весны на правах приёмного сына, помогая им по хозяйству. Как хозяйка умерла от горячки, а приёмный отец был растерзан волкодлаком — человеком, оборачивающимся в волка, но отринувшего свою человеческую суть и навсегда ставшим зверем.

— И ты, значит, отправился вслед за нами? — дослушав его рассказ, поинтересовалась Ягаанцэцэг. — Кстати, а ты какой именно «низший»?

— Они называли меня Таббах, — парень пожал плечами. — Если тебе это что‑то говорит.

— Говорит, — кивнула та. — Значит, ты можешь видеть знаки судьбы?

— Знаки судьбы? — впервые слышу, — удивился он. — Господин это называл «сутью людей», а в тетрадке, которую он мне оставил незадолго до своей смерти, его предыдущий Таббах писал о видах крови.

— Тетрадке? Какой тетрадке? — тут же заинтересованно спросила женщина. — Она у тебя с собой?

— Нет, — снова пожал плечами парень. — Она осталась вместе с другими вещами в караван-сарае, — и, махнув рукой куда-то в сторону, добавил: — Там, рядом с рынком.

— Ладно. С этим тоже позже, — сказала, переглянувшись с Фархадом женщина. И указала пальцем на выглядывающие из-под порванной рубашки парня чешуйки. — А с тобою, что не так?

— Как я понял, — стал честно отвечать парень, — Господин половину одной печати вырезал шиворот‑навыворот. А когда, толком не разобравшись, попытался исправить свою ошибку, у него ничего не получилось.

В результате, когда я использовал полученную способность, из неправильно начертанной печати сразу вылезла эта проклятая чешуйка. Он даже запретил мне использовать свой «дар», пока не сварит, какое‑то зелье. Правда, чем оно должно было помочь, он мне не объяснил. А после того как вы его убили, запрет спал.

И, видя, что женщина больше ни о чём сама его не спрашивает, решил быть откровенным до конца:

— Я пытался разобраться с тем, что написано в тетрадке, но мало что понял. Поэтому сначала всю дорогу сюда вызывал свою способность, пытаясь сопоставить увиденное с тем, что было в ней нарисовано. Но тоже далеко не продвинулся — только чешуйки стали появляться чаще. И мне, если честно, просто стало страшно, и пришлось забросить это занятие.

— Ясненько‑понятненько, — протянула Ягаанцэцэг, видимо приняв для себя какое‑то решение. — Давай сделаем так, а то мне надо скоро уходить.

И стала отдавать распоряжения:

— Возвращайся в караван‑сарай и забери свои вещи. Фархад тебе поможет.

И уже обращаясь к тому напрямую:

— Поселишь его вместе с тремя другими слугами блистательной Бортэ. … Потеснятся — ничего с ними не случится.

И снова к парню:

— Ты остальными слугами ничего не рассказывай — они не в курсе. У тебя лошадь есть?

— Есть, — ответил тот. — Но я заплатил старшему табунщику за седмицу, чтобы он временно принял её в общинный табун и пас вместе с остальными лошадьми.

— Хорошо, пусть пока там и остаётся, — кивнула женщина. — Как устроишься, никуда далеко не отходи. Фархад за тобой придёт ближе к вечеру, там и решим, что делать дальше. — И через паузу добавила: — И тетрадку обязательно захвати с собой.

— Всё, идите! — напоследок приказала она.

*****

Тем же вечером. Юрта личной советницы блистательной Бортэ - Ягаанцэцэг.

Вечером, как и обещала женщина, за Али зашёл Фархад и отвёл его в ту юрту, в которой они, как понял парень, жили вместе с ней.

— Ты, наверное, голодный? — с порога спросила его Ягаанцэцэг, демонстрируя ему своё расположение. А когда Али кивнул в ответ, распорядилась: — Фархад, сходи за ужином и возьми на него тоже.

— А тебе брать? — спросил тот.

— Нет, не надо. Я уже поела вместе с Бортэ и её дочерями, — ответила она и кивнула в сторону закипающего над очагом чайника. — Вон, чайку просто попью.

Всё то время, пока мужчина ходил за едой, она, молча внимательно изучала тетрадку, которую принёс с собой парень. При этом попивала чай из пиалы, распустив на шее завязки вуали, но, так и не открыв своего лица.

«Ладно, я, — мелькнула мысль в голове у парня, — а с ней-то, что не так?» И в его голове проскочило видение женского лица с пробивающимися на нём костяными чешуйками. От этого его всего аж передёрнуло.

— Так ты, наверное, хочешь стать одним из нас? — вкрадчивым голосом спросила Ягаанцэцэг, видя, что мужчины поели и, отставив свои тарелки, потянулись за пиалами с чаем.

Рука парня непроизвольно замерла на месте, так и не дотянувшись до пиалы. Он посмотрел на женщину и дрожащим голосом произнёс:

— Это было бы для меня честью!

— Хорошо, — кивнула та. — Через три дня — полнолуние, мы проведём твоё посвящение, а уже после него расскажем обо всём подробно. Только учти: назад дороги не будет. Ты точно решил?

— Точно, — как можно твёрже сказал он.

Посидев ещё немного около очага, обсудив какие-то мелочи, женщина, вернув парню тетрадку, отправила его обратно в юрту к остальным слугам Бортэ, попросив Фархада проводить его на всякий случай.

Тот, вернувшись, сразу развалился на многочисленных подушках около огня и с подозрением в голосе спросил:

— Ягда, ты что затеяла? Парень для нас же совершенно бесполезен: ничего не умеет и толком ничего не знает. И тетрадь, зачем вернула?

— Всё поймёшь в своё время, — не стала ничего рассказывать та и тоже, откинувшись, растянулась на подушках. — А теперь помолчи, мне надо подумать.

Два дня ничего не происходило. Парень маялся от безделья, потому что куда-то далеко отходить ему запретили. Он изредка листал тетрадку, когда остальные слуги выходили из юрты, а в остальное время просто валялся на подушках и пялился в потолок.

К середине третьего дня его нашёл Фархад и попросил забрать из табуна свою лошадь, а к вечеру оседлать её и быть готовым отправиться в путь.

— Тут недалеко, — пояснил он.

Так и произошло: они выехали за пределы кочевой столицы и, проехав по степи около получаса, остановились возле небольшой скалы. Ягаанцэцэг и Фархад разожгли костёр из привезённого с собой кизяка. А когда луна вошла в свою полную силу, женщина велела Али лечь возле костра и раскинуть руки в стороны — что он и сделал.

— Лежи спокойно, — сказала та. — Ничего не бойся и ничего не говори. Будет всё хорошо.

Высыпав в костёр, какой‑то порошок, отчего его пламя на несколько мгновений стало иссиня‑чёрным, она взяла бубен и села на колени в изголовье парня. А затем стала стучать в него деревянной колотушкой, постепенно увеличивая ритм.

Парень вообще не помнил, что с ним происходило дальше: от первых звуков бубна он впал в какой-то транс и ни на что больше не реагировал. События той ночи не отложились в его памяти, пролетая мимо его сознания.

Пришёл он в себя уже под утро, в юрте для слуг. И тут в первый раз к нему пришла … Мать. Он смотрел на её прекрасное лицо, на котором не было ни одной морщинки, и не мог оторвать от него свой взгляд. А она, в свою очередь, смотрела на него с таким умилением, как будто тот был её самым любимым сыном, а в её глазах плескались вселенская доброта и понимание.

— Здравствуй, мой новый Хранитель, — прозвучал у него в голове её мягкий голос. — Ты готов служить мне?

Парень от этих слов стал озираться по сторонам, пытаясь понять, видит ли ещё кто-нибудь ещё эту женщину. Но остальные слуги мирно посапывали на своих толстых подстилках, обложенные со всех сторон подушками.

А когда перевёл свой взгляд обратно на неё, то в его голове полыхнула ранее прочитанная в тетрадке фраза: «Ни одна сила в этом мире не остаётся без хозяина!»

«Вот и мне нашёлся хозяин. Вернее, хозяйка», — с обречённостью подумал он. И, понимая, что пути назад нет, согласно кивнул головой.

— Тогда повторяй за мной, — убедившись в его согласии, сказала Мать.

Парень стал повторять за ней слова нехитрой клятвы. И от каждой произнесённой им фразы его всё больше наполняла неизведанная ранее, какая‑то совершенно неземная благодать.

— Служи хорошо! — напоследок пожелала она, коснувшись его плеча оливковой ветвью, которую всё это время держала в руке, — и растаяла в воздухе.

Парень несколько минут лежал в оцепенении, чувствуя отпечаток листьев на своей руке, после провалился в безмятежный сон.

***** Конец первого тома *****

Не пропустите продолжение — подпишитесь на автора!

(сделать это можно нажав на его фотографию)

Спасибо за чтение

Вернуться к книге