Игры богов

Пролог

Гек разбудил Лукаса с первыми лучами солнца. Притаившись у изголовья, он швырнул в сонное лицо брата горсть ледяной воды и залился смехом. Лукас вздрогнул и с грохотом рухнул с лежанки на пол.

- Вставай, дурень, а то всё веселье проспишь! - хохотал Гек.

- Какое веселье? - проворчал Лукас, отряхиваясь. - Ты же должен быть на пастбище!

Капли сверкнули в его выгоревших прядях.

- Я кое-что нашел в лесу. Хочешь посмотреть?

Чумазый Гектор в разодранной рубахе напомнил Лукасу домашнего божка.

- Обойдусь, - рассерженно произнес он, - ты так и не ответил.

- Отец пошел. Так что, идешь или нет? - Гек заговорщически подмигнул. - Я больше никому это место не показывал. Увидишь, с ума сойдешь.

- Никому? Даже Авгеру? - удивился Лукас.

- Даже ему. Ты должен увидеть это первым.

Имя друга повисло в воздухе, словно вызов. Лукас замер. Его выцветшие брови поползли от удивления.

- Врёшь!

- Клянусь бородой бати! - Гек вскочил, протягивая руку с мозолистыми пальцами, исцарапанными терновником.

Ворча, Лукас натянул башмаки и на ощупь проверил, на месте ли отцовский нож на поясе. Привычка.

В голове всё ещё звучал смех Гека. Вот уже как много лет брат не звал его с собой одного, без Авгера. Но что-то в его голосе заставило Лукаса подчиниться - то ли обещание увидеть нечто удивительное, то ли затаенная надежда, что их прежняя братская дружба еще жива. Натянув рубаху, он выбежал вслед за братом, чувствуя, как утренний ветер холодит мокрые от воды волосы.

Деревня только просыпалась. Петухи горланили на все голоса, первые лучи солнца золотили соломенные крыши домов. В воздухе струился сладковатый дымок из труб.

Гек, как всегда, двигался легко и быстро. Его чумазая физиономия светилась от предвкушения, а Лукасу приходилось почти бежать, чтобы не отставать.

«Интересно, что он там нашел?» - думал Лукас, глядя на брата, который, казалось, совсем забыл о своих обязанностях на пастбище. «И почему именно мне решил показать? Неужели между ними с Авгером пробежала кошка?»

Эти мысли не давали покоя, пока они пробирались через огороды к опушке леса. Гек первым скрылся в чаще.

Лукас едва поспевал за Геком, чья тень мелькала меж деревьев, словно лесной дух. Ветви сплелись над головой в изумрудный свод, сквозь который едва сочился солнечный свет, превращаясь в призрачные блики на мшистом ковре.

- Не отставай, болван! - донесся издали возглас Гека.

Гек все дальше углублялся в чащу, а Лукас, спотыкаясь о корни, старался не отставать.

Впереди мелькнула белесая голова брата. Ноги горели огнем, ветви хлестали по рукам, оставляя алые узоры на коже. Лукас стал замечать, как меняется освещение, как птицы затихают одна за другой. В воздухе витал запах прелой листвы, смешанный с металлическим привкусом ржавчины.

Гектор потерялся из виду и Лукас остановился. В душе шевельнулась тревога.

- Гек! - хрипло выкрикнул он, но лес проглотил его голос ненасытным зверем. Оставалось двигаться дальше, сквозь чащобу, где даже время текло иначе.

Лукас, задыхаясь, вырвался на прогалину. Еще недавно здесь звенели птицы, но теперь воздух пропитался запахом тлена. Лукас остановился, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Что-то в тишине настораживало, будто сама природа предупреждала об опасности.

Язык прилип к небу от внезапной сухости во рту.

Перед ним высилось строение из серых камней, поросших мхом. Полуразрушенная стена зияла провалом, сквозь который проглядывала массивная дверь. По кованым узорам, изъеденным ржавчиной, ползали слизни, оставляя серебристые следы.

Древние камни, казалось, пульсировали, а в трещинах между ними проглядывала странная зелень - то ли мох, то ли что-то иное, неведомое. Тяжелые каменные блоки, когда-то идеально подогнанные друг к другу, теперь расходились в разные стороны, словно строение пыталось разорвать себя изнутри.

В проломе, где когда-то, возможно, были окна, теперь колыхались тени, а в воздухе витал металлический привкус, смешанный с запахом чего-то древнего, давно забытого.

- Что… это? - выдавил Лукас.

Еще месяц назад здесь шумела молодая поросль, когда он с отцом ставил капканы на зайцев. Теперь же земля вокруг выглядела черной и выжженной.

Корни деревьев щупальцами впивались в каменные плиты.

Гек же, будто не замечая угрозы, балансировал на обломках стены, легкий, как тень. Его смех звенел колокольчиком в этом месте, где даже ветер замер, боясь разбудить нечто. Замолкли птицы.

- Здорово, правда?

- Что за темная магия? - Лукас сглотнул ком в горле, наблюдая, как брат бесстрашно тычет палкой в трещины, словно ковыряет вход в подземелье.

Строение молчало. Но в щелях между камнями Лукас ощущал что-то живое. Не слизней и не насекомых. Что-то жуткое.

Они родились близнецами, но были из разных стихий. Лукас - тихий, как лесной ручей, всегда огибающий острые камни, а Гектор, как пламя, пожирающий леса и поля. Даже сейчас, на краю проклятого строения, Лукас чувствовал дрожь, что пробирается под кожей. Страхом перехватило горло.

Зато Гек бесстрашно стоял на обломке стены, как на носу корабля, готового ринуться в шторм.

- Тут руны. Смотри, - Гек склонился к камню и его пальцы заскользили по шероховатой поверхности, - интересно, что тут написано?

Лукас приблизился к нему. В выщербленных надписях угадывались древние символы: круглый с двумя завитушками внутри, другой - похожий на змею с раскрытой пастью, а рядом много мелких точек. Лукас видел похожие в книге сказок, которые читала ему мать, но их значения он не знал.

Гек дотронулся до основного, крупного символа и Лукас ощутил, как задрожала земля. По лесу пронесся гул, в котором угадывался шепот. Он пронесся над верхушками деревьев и смолк в проломе.

Но Гек не замечал этого и продолжал водить пальцем по символам.

Лукасу вспомнились эти сказки, - жуткие, пробирающие до дрожи. Где первородные боги, создатели всего живого на трех континентах, даровали людям магию для защиты от завистливых и кровожадных божков. Вместо благодарности люди, сговорившись с божками, уничтожили Первородных. И с тех пор мир потерял равновесие, погрязнув в войнах, зависти, предательствах и похоти.

- Это древний язык. Таким владели первородные боги, - пролепетал Лукас, чувствуя, как немеет язык от ужаса, - нам нужно срочно уходить. Тут опасно!

- Первородные боги? Это те, которых убили Анфи с Эрвом? Чего их бояться, они ж давно мертвые.

- Даже мертвые боги опасны.

- Трусишь? - засмеялся Гек, - сейчас покажем этим богам, где им самое место, - Гек вскинул подбородок и блеснул шрам от старой шалости, - ну что, идем? Дверь сама себя не откроет.

Пальцы Лукаса крепко вцепились в рукав брата. Он попытался стянуть его на землю.

Бесстрашие когда-нибудь погубит Гека. Почему он не боится? Лукас ощутил, как подгибаются колени от страха.

- Стой! - вырвалось у Лукаса резко, как щелчок капкана, - это не просто руины… Это может быть могила Офена... или Лея. Или самой... Сциблы...

Гек фыркнул, отбрасывая прядь волос со лба. Его серые глаза вспыхнули вызовом.

- Сциблы? Этой неудачницы?

- Не смей так говорить!

- А что не так? Что ж это за богиня такая, которая не смогла защитить ни себя, ни своих людей? Еще и подарила оружие, которым ее же и убили.

- Она прародительница всей жизни. Как ты можешь быть таким… неблагодарным?

- Она неудачница и слабачка! Мне незачем ее благодарить. Если она тут, тем более бояться нечего.

Лукас сжал губы, чувствуя, как предательская краска стыда заливает щеки. Он поразился - сколько дерзости и самодурства слышалось в словах брата.

Сцибла давно погибла, но дух ее жив - в каждом листочке, дуновении ветерка, в каждой капле воды и дыхание живых. Лукас верил, что она следит за своими творениями и благоволит тем, кто оказывал ей почтение.

Лукас не даст опорочить склеп. Даже если он не принадлежит богам. Мертвые заслуживают покоя, их нельзя творожить.

- Отец… - начал он, но голос дрогнул, - батя выбьет из тебя дурь, если узнает где ты лазил.

Тень пробежала по лицу Гектора. Он рванул руку, будто освобождаясь от пут, а в его взгляде вспыхнуло что-то колючее, ледяное.

- А как он узнает? Только… если ты ему доложишь! Донесешь на меня, стукач? - зашипел он и Лукас отшатнулся как от удара, - значит Авгер правду говорил? Это ведь был ты? Кто натрепал отцу про сарай Фортанов, про поле и про сады.

- Неправда! - Лукас хотел оправдаться, но слова повисли в воздухе.

В память Лукасу вдруг ударил тот день: Гек привёл нового друга - худого мальчишку с глазами болотной тины. Лукас ещё не знал, что этот сирота станет их проклятием. Именно он начал нашептывать Геку коварные идеи, меняя детские проказы кражами и враньем. А потом случился пожар.

Пламя, спалившее отцовское сено, до сих пор пылало в воспоминаниях. Крики женщин, ржание обреченных коров, слезы отца, продавшего за бесценок последнего коня, чтобы прокормиться…

С тех пор Лукас стал тенью брата. И если Гек переступал черту, Лукас шел в мастерскую. Фраза «Авгер снова…» тяжело повисала в воздухе. Отец молча кивал, а вечером хрипел: «Гек! На конюшню!» И Лукас, закусив губу, слушал свист плети и приглушённые стоны.

Он молился, чтобы брат прокричал: «Это все Авгер!», но Гек лишь скрипел зубами, принимая удар за ударом.

- Авгер только и делает, что втягивает тебя во всякие неприятности. Когда его не было, отец тебя не трогал. Нам будет лучше без него.

- Нам? - Гек прыгнул с валуна и приблизился к брату. Его глаза, серые и холодные, впились в Лукаса, - ты хотел сказать - тебе. Тебе будет без него лучше. Ты же с самого начала его ненавидел!

Лукас стиснул зубы, чтобы не вырвалось: Да! Ненавидел! Ненавидел за смех, которым Авгер окутывал Гека, как падальщик добычу. Ненавидел за то, как брат, прежде бросавшийся в реку за щенком, теперь равнодушно смотрел, как горит чужой урожай.

- Он хочет изжить меня! - прошипел Лукас, ощущая, как горечь поднимается к горлу, - ты разве не замечаешь, что он метит на мое место? Он - сирота, который подыскал себе дом, отца и брата, а я ему мешаюсь! Авгер хочет избавиться от меня твоими руками!

- Ты бредишь! - Гек встал так близко, что Лукас почувствовал въевшийся в его одежду запах гнили. - Или видишь то, что хочешь видеть!

- Вали, - Гек толкнул брата в грудь. Лукас едва устоял. - Стучи отцу! Может, за это тебя хоть ужином накормят!

- Гек…

Лукас отвернулся. Вдалеке каркала ворона, словно Авгер подслушивал, ухмыляясь из чащи.

- Проваливай! - рыкнул брат, - зря я тебя сюда притащил. Крыса!

Лукас замер. Он ведь хотел лишь спасти его. Но под взглядом Гека, полным жгучей обиды, понял: между ними уже выросла стена из плетей, предательств и немых криков.

Удар в грудь бросил Лукаса в колючий кустарник. Острые ветви впились в спину. Сквозь слепящие слезы обиды он увидел, как Гек взметнулся на камни и замер на краю провала, зияющего за его спиной.

- Гек, не надо! - хриплый крик вырвался из перехваченного горла.

В ответ Гектор, не разжимая губ, рванул со стены булыжник и швырнул в брата. Алая роза расцвела на холщовой рубахе.

- Убирайся, стукач, или следующий камень будет в голову! - донеслось уже из черноты.

Лукас сглотнул ком горечи. Он будто снова стал тем семилетним мальчишкой пять лет назад, что бежал за братом и его другом через все поле, крича: «Возьмите меня с собой!», а в ответ получал лишь пыль от пяток и издевательских смех.

Авгер, отец, деревня - все сплелись в удавку его шее. Даже сегодня, когда Гек впервые за полгода позвал его одного, без своего прихвостня, тот встал между ними.

- Тогда оставайся в своей яме! - сквозь обиду выкрикнул Лукас, вставая. Колени дрожали, а промокшие штаны липли к коже, - если сдохнешь, даже могилу не вырою!

Он рванул прочь, ломая ветки, не чувствуя, как крапива жжет голени, а камни впиваются в ступни свозь подошву. Слезы смешивались с потом и солью, разъедая царапины.

Лес вокруг гудел, смеялся над ним. Стволы кривлялись в гримасах, корни хватали за щиколотки, а в ушах стоял вой - то ли ветра, то ли его собственный.

И вдруг раздался крик.

Нечеловеческий. Вороны взметнулись с ветвей черной тучей, затмив солнце и на миг лес погрузился в сизую мглу. Лукас замер, сердце провалилось в бездну.

- Гек!

Ноги подкосились, земля поплыла. Он ухватился за ствол, чувствуя, как кора впивается в ладонь. Мертв? Проклят? Съеден? Мысли бились, как птицы в клетке.

Тело, забывшее про боль, рвало листья, ломало ветки. Воздух свистел в ушах, а в груди пылало адское пламя: он жив. Должен быть жив!

- ГЕК! - рев Лукаса разорвал тишину.

Лукас вырвался на край прогалины, чувствуя, как холодный пот струится по спине от недоброго предчувствия, которое все сильнее сжимало грудь. В воздухе повисло тяжелое молчание, лишь изредка нарушаемое далеким карканьем вороны. Даже ветер, затаил дыхание, ожидая чего-то недоброго. Каждый шорох в чаще заставлял его вздрагивать, а сердце билось так часто, что в ушах стоял гул. «Только бы жив», - как заклинание твердил он.

Лукас, стиснув зубы и стараясь не думать о своем паническом страхе темноты, двинулся к пролому, словно ведомый невидимой силой.

Приоткрытая ржавая дверь, испещренная склизкими дорожками, поддалась с тяжелым скрипом. Густая вонь, как от похлебки из гнили и костей, ударила в ноздри и Лукаса чуть не вывернуло. Он прикрыл нос рукавом.

Покатые ступени вели в бездну, похожую на нутро каменного чудища.

- Гек… - шепотом позвал он, спускаясь на шаг.

Пыль висела в воздухе мертвым саваном, поглощая свет с поверхности. Лукас сжал кулаки, чувствуя, как страх обвивает горло ледяной удавкой.

Темнота. Она всегда жила в его кошмарах - слепая, бездыханная, высасывающая надежду. Как тогда, после падения в колодец, где ему пришлось просидеть три дня. Но сейчас он шагнул еще ниже, глубже, туда, где воздух стал тягучим, с привкусом железа на языке.

- ОТЗОВИСЬ! - крикнул он в черноту и звук утонул, как в болотной трясине.

Десять ступеней. Двадцать. Сердце колотилось, выбивая предсмертный ритм. Ноги дрожали, но он шел, цепляясь за стену, где мох шевелился под пальцами. Он обязан найти брата.

И тогда раздался скрип. Резкий, как удар топора. Лукас обернулся. Свет сверху сузился до щелки и стремительно исчезал.

- Нет! - выдохнул он, метнувшись обратно. Дверь захлопнулась со стуком гробовой крышки.

Он замер, прижавшись лбом к двери. В ушах звенело. Шорох. Где-то за спиной. Шаги? Дыхание? Или стук собственной крови?

- Попался, куриная башка! – торжествующий голос Авгера прозвучал сквозь дверь.

Лукас почувствовал облегчение, узнавая по ту сторону смешок брата.

- Гек! - голос Лукаса дрогнул, превратившись в стон. Он представил брата, стоящего за порогом сжав кулаки, как в те дни, когда отец сек его на конюшне, - открой, прошу. Шутка зашла слишком далеко.

Даже через дверь Лукас чувствовал его злость.

- Восемьдесят два, - Гек говорил тихо, но каждое слово вонзалось, как шип, - столько раз меня стегал батя. И именно столько раз ты меня закладывал.

Лукас вцепился в скобы двери, железо въелось в ладони.

- Не оставляй меня здесь! - взвыл он, - ты же знаешь, как я боюсь темноты.

- Поэтому я и привел тебя сюда, дурак! - теперь в его голосе слышалась неприкрытая радость, - как думаешь, что сделает батя, когда найдет тебя здесь?

Удар кулаком в дверь. Еще. Еще. Кровь сочилась из содранных костяшек, смешиваясь с ржавчиной.

- Это было ради тебя! - закричал Лукас, но звук потерялся в гулкой пустоте.

Авгер что-то прошептал и Гек рассмеялся. Их шаги стали удаляться, смех затихал, унося с собой последние крупицы надежды.

Лукас сполз на ступени. Камни, покрытые ледяной слизью, жгли кожу сквозь одежду. Он зажмурился, но тьма, казалось проникала сквозь веки. Каждый вдох гудел в ушах, будто подземелье дышало в такт.

Открой глаза, они пришли за тобой, - шептал страх... или то был его голос?

В черноте зашевелилось. Что-то крупное, мягкое, как гнилая ткань, волочащаяся по полу. Лукас прижался к стене, ощущая биение сердца в горле, готовое вырваться наружу. Где-то рядом заскребло и воздух наполнился сладковатым запахом смерти, как над ямой с павшим скотом.

- Гектор, - прошептал он в последний раз, но имя поглотила темнота. Теперь в ней не было ни времени, ни звуков, только бесконечное падение в бездну, где даже воспоминания о свете рассыпались в прах. А где-то в глубине, меж камней, громче шептали нечеловеческие, древние голоса, ждущие, когда страх Лукаса созреет, как плод.

Добро пожаловать домой, стукач.

Это не Гек. Он не мог. Он же… его брат... Он не мог найти ему замену. Лукас прикусил язык, чтобы зубы не выстукивали дрожь. Авгер. Имя горело на губах, как проклятье. Это все он! Именно он отравил душу брата, выковал из Гека оружие. Возможно, и эти стены лишь наваждение. Вдруг Авгер опоил его грибным отваром и ему все чудиться?

Сердце успокаивалось. Лукас впился ногтями в ладони, пока боль не пронзила туман страха. Отец ему поверит. Должен поверить. Пальцы нащупали на поясе рукоять охотничьего ножа, подарок отца, с которым он никогда не расставался. Он вытянул его перед собой.

- Ни шагу ближе, - прошипел он в пустоту, взмахнув лезвием и отгоняя несуществующих чудовищ.

Веки, слипшиеся от слез, разомкнулись. Мгла не изменилась, была все такой же густой и пугающей.

И вдруг вдалеке дрогнул огонек изумрудной искрой. Лукас вжался в стену, чувствуя, как древние камни шепчут: «Беги от нее». Но ноги, предав разум, шагнули вниз.

Ступени, осыпались, скрипели и шуршали, но ноги сами несли его вперед.

С каждым шагом зеленое сияние росло, обретая форму шара, пляшущего в воздухе. Кости ныли от холода, исходящего от света. Внизу ступени оборвались, упершись в начало узкого, как колодец коридора. Огонек двинулся дальше.

Лукас, вытянув перед собой отцовский нож как единственное спасение от мрака, осторожно продвигался вперед - где с каждым шагом становилось все холоднее. Казалось, сам воздух высасывал тепло из его тела. На стенах, отвечая на его присутствие, загорались древние изумрудные символы, вычерчивая в темноте странные узоры.

Чем ближе он подходил к тупику, тем ярче разгоралось их зловещее сияние. Тревога нарастала внутри, превращаясь в ледяную глыбу, которая давила на грудь, а в ушах всё громче звучал шепот - голоса, запертые в этих стенах веками.

Огонек привел его к обветшалой статуе женщины и завис над резной чашей в ее руках.

Лукас, потеряв всякий страх, восхищенно замер, впитывая детали. Статуя была выточена с такой нечеловеческой точностью, что казалось, будто кожа под мраморной пылью дышит. Ее лицо, застывшее в полуулыбке, ловило отсветы пламени, играя тенями. Её тонкие и изящные пальцы обнимали чашу, а складки платья ниспадали на землю, как вода.

Огонь в чаше вспыхнул яростнее, окрасив стены в ядовито-изумрудный свет, сковывая землю и стены льдом. В его мертвенном сиянии статуя преобразилась и Лукас залюбовался на ее лицом. Волосы, казавшиеся прежде гладкими, теперь заструились мраморными волнами, в зрачках заплясали игривые искры. Лукас шагнул ближе, забыв об осторожности.

Все это: склеп, зеленый огонь, который не источал тепло, статуя неизвестной женщины казались настолько странными, что Лукасу подумалось будто это сон. И он сейчас проснется в отчем доме, на своей кровати и рассмеется над собственной глупостью.

Смешок сорвался с губ.

И в то же мгновенье статуя повернула голову с тихим скрежетом, словно горы сдвигались в недрах земли. Ее глаза распахнулись - бездонные, как ночное небо, но вместо звезд в них плясал зеленый огонь. Ледяные пальцы сомкнулись на запястье Лукаса и боль пронзила тело, будто тысячи игл впились в жилы.

Воздух сгустился, обволакивая тело вязкой паутиной. Стены пульсировали в такт его сердцу. Руны на камнях вспыхнули, озарив статую призрачным ореолом.

Из глубины донесся низкий рокот. Звук нарастал с каждой секундой, заставляя землю дрожать. Свет изумрудного огня стал настолько ярким, что заслезились глаза, в ушах зазвенело от нарастающего давления.

Статуя медленно подняла вторую руку и в воздухе разлился сладковатый запах разложения, смешанный с привкусом ржавчины, который Лукас уже чувствовал снаружи. Здесь он был в десятки раз сильнее.

Он закричал, но звук растворился в каменной пасти склепа.

И тьма поглотила его сознание.

Глава 1

Сердце вырывалось из груди, будто пыталось сбежать от кошмара. Лукас резко поднялся, впиваясь пальцами в края матраса, и замер, ощущая, как холодный пот стекает по спине. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели ставен, рисовал на полу когтистые тени. В полумраке казармы царила мертвая тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием сослуживцев.

Опять. Все тот же сон.

Он судорожно сглотнул, пытаясь загнать обратно ком страха, застрявший в горле. Рука саднила, будто под кожей ползали раскаленные иглы. Лукас стиснул запястье, вглядываясь в темноту. Там, где когда-то бледнели едва заметные линии, теперь пылал багровый след - отпечаток пальцев, будто выжженных каленым железом.

В памяти зазвенели голоса прошлого. Он помнил, как отец, бледный как полотно, нес его на руках с прогалины, а после Гек с Авгером клялись в невиновности, тыкая пальцами в лес.

«Склепа нет, Лукас, иди сам посмотри! Статуи не хватают людей… они же из камня! Ты что, сумасшедший?»

Они смеялись, пока он рылся в рукавах, пытаясь показать им след, еще не проступивший на коже. Ему никто не верил.

Двенадцать лет молчания. Двенадцать лет шрам был немым напоминанием, тайным символом его безумия, в которое никто не верил.

Но недавно отметина ожила: вздулась и жгла так, словно под кожей тлел уголек.

А сны… Они приходили все чаще, увлекая его в склеп, где ледяные каменные пальцы статуи сжимали горло, рискуя лишить жизни.

Лукас встал, ощущая, как холодный пол бьет дрожью по босым ступням. В уборной он сунул лицо в ледяную воду, и острая боль пронзила виски.

Не спать. Только не спать.

Но даже бодрствование не приносило облегчения.

Он взглянул в зеркало. В темных глазах отразилась изможденная тень, готовая рассыпаться в прах.

- Я схожу с ума, - прошептал Лукас, сжимая запястье.

А где-то в глубине, за гранью реальности, каменные пальцы сжались чуть сильнее.

Когда Лукас вступал в ряды городской стражи, он мечтал, что доспехи и служба станут щитом от призраков прошлого. Он верил, что здесь, среди холодных стен, его не достанут воспоминания. Но неизбежное, словно промозглый зимний ветер, настигло его.

Два года службы закалили его, превратили в железо. Военная выправка, звание сержанта, уважение начальства - все это он выковал из упрямства и молчания. Новобранцы трепетали перед его холодным взглядом, а командиры хвалили за безупречность, не замечая, как он стискивает зубы, гася в себе даже тень слабости. Он стал мечом - острым и безжалостным.

Но зима окончилась оттепелью, и его ледяное укрытие дало трещину.

Гектор, а следом тенью и Авгер, ворвались в его жизнь, будто вихрь сорвавшейся с цепи. Они поступили на службу этой весной и капитан Мортон назначил их под командование Лукаса.

И тогда началось безумие.

Их насмешливые голоса эхом разносились по казармам. Приказы тонули в едких шутках, дисциплина рассыпалась, словно песочные замки. Гектор, с детства мастер находить слабину, теперь целился в самое сердце - в авторитет брата. Авгер подыгрывал, как верный пес, а новобранцы, забыв страх, уже перешептывались за спиной Лукаса. Каждый приказ давался все труднее, особенно когда речь шла о брате.

Предательство ранило сильнее, чем любые раны.

А тем временем Гектор, будто злобный джинн, продолжал крушить всё вокруг, не понимая, что играет с огнем, способным спалить их обоих.

В казармах каждый день превращался в испытание. Лукас замечал, как взгляды сослуживцев всё чаще задерживаются на нём, когда Гектор и Авгер устраивают очередной спектакль. В коридорах шептались, в столовой переглядывались, а на тренировках нарочно путали команды, будто нарочно называя его «братишка» вместо «сержант».

Особенно тяжело было по утрам, когда он заставал их двоих, заговорщически переглядывающихся у тренировочных мечей. Гектор, всегда превосходивший его в фехтовании, теперь демонстративно кружил с оружием, привлекая внимание всех новобранцев. Авгер, словно паук в центре паутины, наблюдал за реакцией Лукаса, подливая масла в огонь едкими комментариями.

Лукас видел, как его авторитет тает на глазах. Каждый раз, когда он пытался призвать брата к порядку, тот лишь усмехался, а Авгер ехидно поддакивал. В их глазах читалось одно: «Ты не можешь нас тронуть, ведь мы твоя семья».

Но хуже всего было то, что никто не понимал истинной причины этой вражды. Только Лукас знал правду, только он помнил тот день в лесу.

Лукас постоянно стоял на краю: долг звал доложить о саботаже, но память сжимала горло. Сержант или брат? - вопрос висел в воздухе.

Напряженная обстановка между Гримфолом и Шегером создавала постоянную угрозу. На престоле соседних земель воссел правитель, чей нрав непредсказуем и беспощаден. С тех пор королевство Гримфол забыло о покое.

Даже в редкие затишья, когда воздух переставал пахнуть гарью, королевство не снимало военных флагов. Будь эти дни мирными, Гек откупился бы горстью серебра, но сейчас в тени судейского молота зловеще поблескивал топор палача.

Из-за поворота донёсся знакомый смех - резкий, пронзительный. Лукас напрягся, узнав голос Авгера. Тот, как всегда, окружён группой новобранцев, которые с восхищением внимали его байкам.

«Вот командира Лукаса, в детстве боялись даже крысы. Он так громко пищал при их виде, что крысы разбегались по углам от страха!» — услышал Лукас обрывок фразы. Новобранцы загоготали, а Авгер, довольный произведённым эффектом, подмигнул Лукасу.

Лукас сжал челюсти, но прошёл мимо, не удостоив его ответом. В спину ему летели приглушённые смешки и перешёптывания. Он знал - это только начало. Сегодня в столовой будет настоящий спектакль, и главным героем, как всегда, окажется Гектор.

Свернув в боковой коридор, ведущий к главному залу, Лукас заметил, как несколько стражников переглядываются. Один из них, заметив его приближение, поспешно отвернулся, но Лукас успел уловить в его глазах смесь любопытства и неприязни.

Воздух в коридоре уже пропитался ароматами готовящейся еды, и Лукас невольно ускорил шаг. Он понимал — чем быстрее займёт своё место за столом, тем меньше шансов, что Гектор успеет устроить очередное представление до его появления.

Проходя мимо окна, Лукас бросил взгляд на площадь. Там уже собирались горожане, предвкушая праздничный день. В их лицах читалась надежда на лучшее будущее, в то время как в стенах замка назревала своя буря, куда более опасная, чем любые внешние угрозы.

В главной зале уже царил гул множества голосов. Воздух гудел от смеха и стука ложек, но над этим хаосом громче всех гремел голос Гека. Лукас сел рядом с Геком, стиснув ладонью край стола, но тот демонстративно не замечал его. Гектор тряс кулаком, выкрикивая похабные шутки про казнь мага - тему, которую последний месяц не обсуждал лишь ленивый.

- Слушай, Гек! - Лукас перекрыл гул голосов, впиваясь пальцами в плечо брата и предостерегающе процедил, - сегодня не день для шуток. Придержи язык за зубами, пока тебя самого не потащили к позорному столбу.

В ответ Гек вырвался, вскочил на скамью и в поднятой руке потряс кошель. Медяки зазвенели, как кости в погребальном колокольчике.

- Тридцать монет на то, что башка мага взорвётся, как спелый арбуз! - он тряс мешочком перед толпой, его глаза горели азартом, - мозги долетят до ворот, а самый ловкий соберёт их в шляпу!

В спину Лукасу вонзился чей-то локоть. Он обернулся и встретился взглядом с парой ярко-зелёных глаз. Олен, его бывший напарник, присел рядом, с усмешкой рыси перед прыжком.

- Какой твой братец стал кровожадным, аж жуть берёт, - он склонил голову, и луч солнца высветил в его волосах медные пряди, - или он всегда таким был?

- Нет. Он рос добрым мальчиком, пока…

- Пока что?

- Неважно, - с горечью отметил Лукас, резким движением подбородка указывая на Гектора, который в центре залы разыгрывал целый спектакль, - Артистизмом тоже никогда не болел.

- Из него бы получился отличный скоморох. На празднике урожая развлекать толпу, - усмехнулся Олен, а затем закричал во все горло, - держу пари - маг сегодня не умрёт!

Возмущенный ропот стражников пополз по каменным сводам. Лукас сглотнул сухость в горле - меж лопаток пробежал холодок, оставляя след из мурашек.

А плаха ждала. Ждала преступника, чье пламя дважды спалило королевские надежды. В день коронации будущего наследника, превратив все восточное крыло замка в груду плавленого камня, а юного принца в головешку. Будь виновный простолюдином толпа разорвала бы его, как тряпичную куклу еще до заката. Но маг оказался отпрыском шангрийского вельможи из рода Айхонов, сыном посла сильнейшего королевства Фангары - Шангры. И потому казнь мага уже дважды переносилась. Весь Гримф затаил дыхание, слушая, как тикают часы дипломатии, робко надеясь увидеть смерть убийцы юного принца и мага, что осмелился применить магию на глазах у сотен свидетелей.

Гектор сорвался с лавки. Сапоги гулко ударили о каменный пол, а плащ взметнулся, словно крыло разъярённой птицы. Он подступил к Олену вплотную и его тень легла на грудь собеседника.

- Ты - бес, сержант, Олен! - закричал в ответ Гек, - а ну-ка, колись. Ты же что-то знаешь? Казнь опять переносят?

Олен откинулся и смех его прокатился по залу.

- Ничего я не знаю. Просто понимаю - этому не суждено случится.

- Он убил будущего короля, нашего принца на глазах у всех! И не просто убил, а убил МАГИЕЙ! Это преступление не имеет оправдания и пощады!

- Таких как Айхон просто так не казнят, спали он хоть весь королевский двор, хоть всей магией мира. Ему не дадут умереть, иначе разразится война между югом и севером, а этого никто не хочет. Тем более мы слабы как никогда и Шегер точит на нас зуб за прошлую стычку. Гиорг на это не пойдет и нельзя винить его в слабости.

Гектор ударил кулаком по столу и дерево вздрогнуло, опрокидывая кружку.

Авгер, до сих пор молчавший в углу, встал. Руки, скрещённые на груди, медленно разомкнулись.

- Война из-за мальчишки? Какая чушь! Земес не станет поднимать армию ради высокородного щенка. У них война с нортами на юге. Они не потянут войну на два фронта.

Гул стих и тишина повисла на миг, когда Гектор снова взобрался на лавку. Его фигура, освещённая косыми лучами, бросила гигантскую тень на стену с королевским гербом.

- Сто пятьдесят монет! - взревел он, - ставлю на то, что завтра к полудню голова мага покатится, как тыква! А если я соврал - моя голова следующая!

Столовая взорвалась гулом. Олен лишь поднял бровь, равнодушно наблюдая, как солнечный луч играет на лезвии его ножа.

Терпение лопнуло. Лукас ястребом рванулся вперёд. Его пальцы впились плечо Гектора и резким рывком он сбросил брата с лавки. Деревянные доски скрипнули под сапогами. Толпа замерла.

Гектор не упал. Он выпрямился и его взгляд стальными шипами вонзился в Лукаса. Близнецы. Две капли воды, вылитые из одной чаши. Но если Лукас стал пламенем, сдерживаемый долгом, то Гектор превращался в пепелище.

- Довольно! Ставки отменяются!

Он ненавидел такие моменты. Мышцы Гектора напряглись, губы сжались в тонкую линию, превращая лицо в гримасу. Уже как год Лукас старался не смотреть в собственное отражение. Только Гектор не зеркало, а близнец - его не спрячешь и не пройдешь мимо.

- Тебя ждут на воротах! Сегодня твоя смена.

Между ними вспыхнула молчаливая схватка. Гектор дышал тяжело и Лукас видел, как в жилах брата кипит буря. Только молчи, прошу тебя, - молился он про себя, - хоть раз подчинись молча.

Гектор склонил голову, как волк, признающий временное поражение, но едкая ухмылка не дала себя обмануть.

Толпа расступилась перед ним. Лукас остался стоять, чувствуя, как десятки глаз впиваются в его спину.

Авгер хотел пойти следом, но Лукас остановил его. Взгляд Авгера обжег его ненавистью.

Этот взгляд он помнил с детства. Когда Авгер подлизывался к его отцу, просился остаться на ночь, когда помогал во дворе, усердней Лукаса… всегда показывая ему собственное превосходство. Стать лучше родного брата и сына.

Но как бы Авгер не притворялся, он никогда не станет настоящим. Всегда будет лишь тенью, копирующей чужие движения, но никогда не понимающей их сути.

- Этанс, тебя я не отпускал, - тихо зарычал Лукас, - твой пост в совершенно другой части города.

- Поверка только через полчаса, - парировал тот.

- Считай, я тебя назначил. Отправляйся к тюрьме и смени Волса. Остальных я пришлю позже.

Лукас прищурился, наблюдая за Агером. Тот стоял неподвижно, сжимая губы в тонкую линию и нервно поглаживая рукоять меча. Что-то хищное читалось в его позе, даже когда он молчал.

- Ну и норов, - Олен беззвучно возник рядом, когда Авгер ушел, - у него даже молчание выглядит как угроза.

Лукас кивнул, вспоминая, как в детстве Авгер часами мог сидеть в тени, наблюдая за всеми. В его глазах всегда читалась эта холодная расчётливость.

- Их рвение, да в мирное русло… - Лукас проследил, как последние зеваки исчезают в коридорах замка, - Треть сил бы сберег. А отец… - голос дрогнул, наткнувшись на болезненные воспоминания.

Олен прислонился к колонне и свет вычертил глубокие морщины на его лице.

- Эх, из-за таких вот горячих голов столько бед случилось. Головой не думают, только спесь прет. Жизнь их ещё не кусала как следует.

Лукас стиснул зубы, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

- Такие выкрутятся из любой ситуации. А остальным - проблемы за ними разгребать.

Олен выпрямился, оттолкнувшись от колонны.

- Всегда помни кто тут главный, - его палец ткнул в королевскую лилию на плече Лукаса, - ты не просто брат, а еще и командир.

- Знаю, - ответил Лукас, но в его голосе проскользнула неуверенность.

- И помни ещё - власть без ответственности - это просто титул. А власть с ответственностью - добровольное бремя.

Лукас молча кивнул, глядя вслед уходящему Олену. В его взгляде читалось понимание - бремя это или нет, но он готов нести его до конца.

Когда шаги Олена стихли, Лукас потрогал нашивку. Там, под вышитыми нитями, всё ещё жил шрам. Тот самый, который он получил от камня в плечо у руин, в которые никто не верил.

***

После завтрака Лукас направился в тренировочный зал, где шеренгами выстроились подчиненные. Он назначил отрядам зоны патрулирования и приступил к обучению новичков стрельбе из лука. В воздухе чувствовалась гроза - призраки войны стучали в ворота.

У подножья Драконьих гор, далеко за холмами, пшеничные поля короля Гиорга окрасились черным — король Шегера сеял смерть. Он чуял слабость соседа, как шакал чует раненого зверя. Гиорг Третий, сломленный горем от потери единственного наследника, позволил трону затрещать по швам. Деревни горели, земля пропиталась кровью, а в столице дворцовые крысы планировали переворот. Армия ржавела в казармах, а генералы трусливо притворялись слепыми, боясь потерять собственные головы. Лишь стража не опустила знамен.

На прошлой неделе стражники набрали сотни новобранцев — сплошь деревенщин с руками грубыми от мотыг и глазами, полными страха. Они неловко сжимали тисовые луки, а стрелы летели мимо мишеней, как испуганные зайцы. Лукас понимал их — эти мальчишки не рождены для войны, но король Шегера их не спросит, хотят ли они воевать. Так у них хотя бы появится шанс выжить.

К Лукасу со спины подошёл Олен, и тот в изумлении приподнял бровь, глядя на непривычный вид бывшего напарника. Олен снял плащ и доспехи, тщательно зализал отросшие волосы и даже, кажется, надушился.

- И что это за маскарад? Тебя что, списали со службы? - спросил Лукас с ухмылкой.

- Свидание у меня, - подмигнул Олен.

- Днём? В праздничный день, когда вся стража на ногах? Как Мортон тебя отпустил?

- Сказал, что у меня кости ломит и жар в голове, - ухмыльнулся Олен, - хотя, если честно, просто скорчил жалобную рожицу. Ты же знаешь - никто не может устоять перед моим обаянием, особенно наш капитан.

Лукас не удержался и рассмеялся.

- А не боишься, что кто-нибудь увидит тебя в таком виде и донесёт Мортону?

- Ну что ты! - всплеснул руками Олен, - я же не в женском платье и не с розой в зубах, чтоб привлекать внимание. В городской одежде меня даже не узнают.

Оба расхохотались. Олен замолчал, наблюдая за тем, как новички раз за разом промахиваются мимо мишеней, и не удержался от ехидного замечания:

- Мне кажется или ты их специально учишь стрелять вбок? - протянул он, - чтобы потом никто не обвинил в том, что плодишь конкурентов?

Лукас, не отрываясь от наставлений, парировал:

- Просто готовлю элитный отряд по сбиванию яблок с деревьев. Пока что тренирую сбивать те, что растут криво, - а затем крикнул на весь зал: - Третий слева, выше локти, голову держи прямо, расслабь плечи! Ты не землю копаешь!

Олен в ответ лишь криво усмехнулся, а затем посерьёзнел.

- Ты с ними слишком строг, - заметил он.

- Ничуть. Сейчас не научаться, то их уже ничто не спасёт.

- У тебя отец был охотником и ты с луком упражнялся с шести лет, а у этих из оружия только мотыга да серп. Откуда опыта набраться?

- Так я и даю им этот опыт, а ты мне мешаешь.

- Как знаешь, это твои подчинённые, - вздохнул Олен и внезапно хохотнул, - просто смотри, чтобы они не умерли от скуки раньше, чем успеют повоевать!

Лукас не смог сдержать улыбки.

- А вот это ты верно подметил, - ответил он. - может, мне тоже стоит начать заплетать волосы, как ты? Глядишь, и стрельцы начнут лучше попадать.

Оба снова рассмеялись, и Олен, дружески хлопнув Лукаса по плечу, отправился на своё свидание. Лукас же вернулся к тренировкам, но уже с более лёгкой душой.

В этот момент один из новичков, особенно неуклюжий парень с веснушками, вдруг попал точно в центр мишени. Зал взорвался аплодисментами, а Лукас, улыбнувшись, подошёл к нему:

- Видишь? Даже самый неловкий может попасть в цель, если правильно держать лук и верить в себя.

- Да, но только если у него хороший учитель, - ответил парнишка, зардевшись.

Лукас снова повернулся к новичкам, чувствуя, как внутри разливается тепло. Возможно, Олен прав - они не прирождённые воины, но научить попадать в цель он их научит.

***

К полудню, выходя из полумрака крытых стрельбищ, Лукас ощутил, как слепящая белизна неба ударила ему в лицо. Воздух загустел и парил, обжигая лёгкие. Глубокая осень в горах, обычно рыдающая холодными ливнями и превращающая улицы в грязевые потоки, сегодня вдруг притворилась июлем.

Лукас шёл по городу и не узнавал его. Между домов чёрные заслоны сменились пёстрыми флагами: алыми, золотыми, изумрудными. Дети, смешавшись с голубями, рассыпали по мостовой васильки и ромашки, а женщины, улыбаясь впервые за месяц, плели венки. Их пальцы, привыкшие к ниткам траура, теперь танцевали с полевыми цветами. Из пекарен доносились запахи корицы, мёда и яблок. Даже зной отступал перед этим пиром запахов.

Траур, душивший город, окончился. Вечером площадь должна взорваться музыкой, хохотом, звоном кубков, а народ хлынет на площадь праздновать до первых петухов. Но Лукас, протирая от ужаса пот со лба, уже слышал, как за ликующими криками угадывался шёпот карманных ножей. Пока толпа будет плясать, стража превратится в безликих охотников, сжимающих дубинки вместо кубков.

Внезапно его окликнул мальчишка-рассыльный, задыхаясь от бега:

- Срочная новость - срочная новость! Диверсанты Шегера прокрались в город, чтобы сорвать праздник урожая и посеять смуту! Срочная новость - срочная новость!

Лукас машинально принял свиток, но не стал его разворачивать. Он уже знал содержание - такие слухи ползли по городу последние дни. Вместо этого он улыбнулся, глядя, как две девчонки с хохотом примеряют венки. Как же он давно не смеялся, не радовался. Пусть хоть кто-то… вместо него. А он остановит тех, кто захочет испортить людям настроение.

По дороге к комендатуре Лукас неожиданно столкнулся с фигурой, от которой веяло пеплом границ. Лейтенант Лайонелли возник перед ним, нарушив покой узкой улочки. Его не было почти месяц. Шептались, будто мужчину отправили к границе с посланием о перемирии, в обход армейским чинам. И вот теперь он стоял перед Лукасом, как воплощение грозовой тучи.

Рыжий вихрь его волос растрепались от ветра. Его загорелое лицо, изрезанное морщинами, исказила гримаса.

- Видел твоего брата у тюрем. Не рановато ставить его? - Лукас не дрогнул, лишь лёгкая тень удивления промелькнула во взгляде, - ты знаешь, что после прошлой диверсии новичков ставят в патрули, но никак ни в охрану.

- Он справится, - твёрдо сказал Лукас, чувствуя, как холодок скользит по спине. Что Гек забыл у тюрем, если он его назначил на ворота - самое безопасное место на время праздника?

- Хотел бы я иметь твою уверенность, Райли. Ночь предстоит тяжёлая. Усиль охрану с востока. И брось дополнительный отряд ко дворцу — пусть тени знают, что мы их ждём.

Взгляд Лайонелли предупреждением вонзился в него. Да, он понял, чего боялся лейтенант. В памяти Лукаса болью отразился тот день - похороны принца, изуродованного огнём в резном гробу, которого несли сквозь стену бледных лиц, мокрых от слёз. Сотни чужеземных плащей, некогда пёстрых, как крылья птиц, окрасились в чёрный.

И среди них - тень. Наёмник, просочившийся сквозь бреши в охране. Лукас до сих пор слышал звон стали — тот самый, что разрезал воздух у самого горла короля. Кинжал блеснул, как серебряная молния, но стражи бросились вперёд и загородили правителя живым барьером. Их крики тогда слились с воплями толпы, превратив церемонию в безумный хоровод.

Пойманный убийца смеялся как безумец, когда его волокли в темницу. Уже внутри охрана не смогла совладать с ним, и вырвавшись, тот превратился в вихрь сломанных костей и стали. Тридцать жертв. Тридцать стонов стражников и ни в чём не повинных людей по дороге к воротам. Стражники и горожане падали, хватая воздух рваными глотками, вспоротые животы истекали кровью, пока наёмника не обездвижили и не заковали в цепи.

Повторится ли тот кошмар? Лайонелли не зря требовал усилить охрану. Даже камни здесь помнили запах крови.

Вражеские тени, словно крысы из катакомб, плодились в каждом переулке. Их диверсии были точечными, как укусы скорпиона. Убийцы носили маски торговцев, поэтов, нищих, а их холодные глаза всегда смотрели из-под капюшонов. Вычислить их, все равно что поймать дым голыми руками.

Лукас еще помнил времена Гиорга Второго, когда закон говорил языком виселиц. Тюрьмы тогда пустовали не от изобилия добродетели, а потому что приговоры вылетали из уст судей, словно стрелы. Казни гремели на рассветах, а кровь на плахах не успевала высыхать. Преступность таилась, боясь правосудия.

Лукас сжимал эфес меча, чувствуя, как гнев пульсирует в висках. Король Гиорг Третий мягок и слеп. Он до сих пор верит в исправление, словно преступники способны на это. А тем временем в подземельях тюрьмы гнили сотни живых ходячих бомб в ожидании суда. Они злы и жаждут мести. Они могут вырваться на свободу.

И Авгеру среди них самое место. Но никак не брату.

***

Лукас мчался по каменным улочкам. Его плащ хлестал по ногам, а доспехи звенели, словно предостерегая всех на пути: «Сержант не в духе». На стенах дрожали нервные тени, а из бойниц городской тюрьмы доносился вой ветра, будто сама крепость предчувствовала бурю. Лукас сжал рукоять меча так, что кожа перчаток затрещала. Опять он. Всегда он.

В тюремных подвалах царила сырость и стены пропитались страхом. В тусклом свете факела он увидел Гектора, прислонившегося к стене с кубком вина в руке. На поясе младшего брата не было меча, лишь кинжал, брошенный на стол с костями для игры. Рядом дремали ещё два охранника, но Лукас даже не взглянул на них.

- Вижу, ты всё ещё не можешь без своих проверок. Скучно, братишка? - Гектор поднял кубок, словно в насмешливом тосте.

- Просто проверяю, как выполняют приказы. Особенно те, кто их постоянно нарушает, - сухо ответил Лукас, едва сдерживая рвущийся наружу гнев.

- Знаешь, я всегда удивлялся - как ты можешь быть таким… правильным? Даже в детстве.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Ничего. Просто… иногда мне кажется, что ты с рождения не живёшь, а только служишь. Сперва отцу, теперь - королю.

- Служба - это больше, чем просто работа. Это долг перед королевством.

- А для меня - это способ заработать и повеселиться, - равнодушно пожал плечами Гек, отталкиваясь от стены.

- Почему ты здесь? - голос Лукаса прозвучал тише зимнего ветра, но острее клинка, - я же приказал тебе стоять у ворот. Где Авгер?

Гектор медленно поднял глаза, и усмешка скользнула по его лицу, словно он ждал этого вопроса.

- Авгеру ворота нравятся больше. Говорит, вид лучше.

- Вид? - Лукас шагнул вплотную, и факел дрогнул, осветив шрам на виске, старую отметину от детской ссоры, которую начал «он». Авгер. Его заклятый враг.

- Ох, великий сержант, - Гектор передразнил его и сглотнул вино, - может, хватит душить нас твоими приказами? У Авгера от сырости кости ломит, а мне на воротах скучно. Мы просто… поменялись. Это же не преступление?

Лукас ударил кулаком по столу. Кости подпрыгнули, кубок упал, залив вином записи караула. Проснулись охранники и, заметив командира, спешно извинились и скрылись из виду в сырых коридорах.

- До сих пор думаешь, что неподчинение приказам лишь детские шалости? - рычал он. - Очнись! В городе введено военное положение! Тебя могут казнить, если…

- Если, если! - Гектор перебил его, выпрямившись, - могут казнить, если… ты меня заложишь. Ты это хотел сказать? Так беги, докладывай! Побудь крысой в последний раз.

В его глазах вспыхнул давний огонь, тот, что бушевал, когда они в детстве делили меч, а Авгер шептал Геку: «Лукас слабее. Он тебя боится, потому что ты лучше него».

Лукас оцепенел. Тишина повисла, густая, как смола. Лукас почувствовал, как старые шрамы на сердце заныли.

- Что молчишь? - голос Гектора сочился ядом, - думал, ты меня ткнёшь при всех и я тут же превращусь в твоего послушного цепного пса? Какой же ты дурак! Вечно ищешь врагов там, где их нет! Может, дело не в Авгере, а в тебе? В том, что Авгер прав?

- Прав в чём?

- Что в тебе говорит зависть. Дело в том, что у меня есть друг, а ты навсегда останешься одиночкой.

- Он тебе не друг. Он - чудовище, - сквозь злость и сцепленные зубы выдавил Лукас, - увидишь, Авгер доведёт тебя до беды. Я не понимаю зачем он это делает, но то что он когда-нибудь воткнёт тебе нож в спину - не сомневайся. Ты просто глупец!

- А может наоборот? - Гектор толкнул брата в грудь, но Лукас даже не дрогнул - ты воткнешь?

- Я? Значит такого ты мнения о родном брате?

- А что не так? Между мной и отцом всегда выбирал отца, стучал, закладывал, наслаждался моими мучениями.

- Я никогда… - голос Лукаса дрогнул.

- Ты всегда испытывал извращённое удовольствие, когда он меня бил. Когда предпочитал твою компанию, где я всегда был лишним.

- Не неси чушь! Отец любил нас одинаково!

- И поэтому на охоту брал только тебя, учил мастерить луки и стрелять, травничать. Только тебя. Даже нож... Его любимый. Где он, кстати? - Гек зло улыбнулся и сделал громкий глоток, обходя Лукаса. Голос сочился злостью, - ладно отец. Это в прошлом. Но спустя годы, ты снова выбираешь что угодно, только не родную кровь. Да? Долг он же так важен.

Сердце Лукаса екнуло.

- Если не важен, зачем ты здесь?

- Потому что тут хорошо платят, командир. Я бы сказал - слишком... хорошо, - он хмыкнул и остановился напротив Лукаса, лицом к лицу, - поэтому командир запомни. Не тебе решать, кому служить, и не тебе решать с кем дружить. Авгер - мой друг и единственный человек, кто всегда на моей стороне. Учись.

Лукаса пронзила волна ненависти. Учиться? У Авгера?

Этот подлец с самого начала умел играть на чувствах людей. Постоянно крутился возле отца, помогая по хозяйству, но всегда так, чтобы все видели его старания. А когда отец хвалил его - его глаза загорались недобрым огнем. Таким же образом он втерся в доверие к брату.

Вдруг в воспоминаниях Лукаса болью возник промозглый зимний день, где он стискивал зубы, пока злобный шепот клеймил его спину. Он глотал обвинения в гибели отца, словно осколки стекла. С ужасом вспоминая тот проклятый день два года назад, когда Авгер ополчил против него всю деревню. Тот умело разыграл спектакль, постоянно твердя, что Лукас виноват в смерти отца. Лукас пытался объяснить, что это был несчастный случай, но брат уже не слушал.

Лютый ветер выл тогда на покинутой ферме, выдувая из души тепло, но даже тогда Лукас всегда оставался на его стороне.

А теперь стал для него никем.

Лукас отступил на шаг. Голос его стал ледяным.

- Завтра ты отправишься в дозор за стену. Один. Авгер будет чистить конюшни. А если ослушаешься… - он повернулся к двери, бросив через плечо, - я самолично провожу вас с Авгером до плахи.

Дверь захлопнулась. Гектор швырнул кубок в стену и красные брызги брызнули на камень, словно свежая рана.

Лукас стремительно выбежал из тюрьмы. Он боялся сорваться, боялся наговорить лишнего.

Авгер. Это имя горело на губах.

Именно он подтолкнул Гека к тому, чтобы тот начал бунтовать против Лукаса. Постоянно нашептывал ему, что он всегда был любимчиком отца, что брат предал его. И Гек, глупый, поверил.

Глава 2

Вечерело. Праздник урожая раскатился по площади Гримфа огненным вихрем: гирлянды из тыкв и пшеничных снопов качались над головами, воздух гудел от смеха, песен и треска жареных кабанов на вертелах.

Лукас стоял у края толпы, сжимая рукоять меча так, что узоры клинка вдавливались в ладонь. Золотые нашивки с лилией тускло поблескивали на его плаще, напоминая о долге. А долг сегодня был горьким, как полынь.

Гектор. Имя брата жгло изнутри. Он опять это сделал. Его приказы были для Гека пустым звуком. Придумал бредовое оправдание своим мерзостным поступкам. Лукас знал: отец любил Гека, потому был так суров к младшему сыну. Он видел в Гекторе своего наследника, оберегал от невзгод, позволял совершать шалости, а ему, Лукасу, доставалась самая тяжелая работа. Сад, двор, дом, добыча еды, ремесло - его день напоминал круговорот дел, пока младший сын развлекался. Только слепец вроде Гека этого не видел.

Лукас стиснул зубы. Пусть смеется. Пусть верит в свою правоту. Гримф не прощает ошибок. Ему еще дорого придется заплатить за глупую самоуверенность.

Лукас попытался сосредоточиться на патруле, но запах пряного вина и звуки лютни вплетались в мысли, как змеи.

Девушки в венках кружились в танце, их смех звенел колокольчиками, но Лукас видел иное: густые тени под арками, пристальный взгляд торговца, слишком громкий хохот шута, подозрительно резвого подростка, бегущего к колодцу, женщину с непривычно короткими непокрытыми волосами...

Лукас горько вздохнул. Он стал слишком мнителен. Это обычные горожане. Он забыл, когда в последний раз веселился. Наверное, то время осталось в далеком детстве, когда был жив отец, а Гектор еще не превратился в того, кто готов утянуть его за собой в пучину безумия.

Он уже никогда не станет прежним. Веселье, смех, радость и безмятежность навсегда остались в прошлом. Он и не хотел их возвращения.

Вдруг ледяная игла вонзилась в шрам на руке.

Лукас замер, едва не вскрикнув. Это не было страхом. Это был инстинкт, вбитый в кровь месяцами тренировок. Что-то шло не так. Там, где толпа ревела громче всего, за стеной веселья, таилась тишина - густая, липкая. Он шагнул вперёд, отталкивая пьяного кузнеца, и тут заметил: парнишка у колодца исчез. А на земле, среди раздавленных ягод, чернела капля... нет, лужица.

Кровь?

Сердце Лукаса застучало в такт набату. Меч выскользнул из ножен беззвучно, будто жаждущий тишины. Из-за угла храма, где плясали огни факелов, донесся приглушённый крик.

- Меня ограбили!

Пробиваясь сквозь гущу праздничного безумия Лукас заметил... его. Худой, высокий, с головой, покрытой холщовым плащом. Он двигался так ловко и незаметно для окружающих, что Лукас невольно восхитился его грацией. Парнишка мелькнул тенью, скользя между пьяных горожан и торговых лотков. Клинок в руке стража дрожал от ярости. Он не даст ему сбежать!

- Стой! - рявкнул Лукас, но его голос потонул в грохоте барабанов.

Парнишка оглянулся - в тени капюшона глаза-щелочки сверкнули насмешкой. Он тут же метнулся к каменной стене таверны, цепляясь за выступы, подобно ящерице. Лукас стиснул зубы, вскинув меч, но в тот миг парень резко развернулся. Вдруг боль вонзилась в предплечье Лукаса, заставив его ахнуть. Сквозь рукав проступила тёплая и липкая кровь. Отпечаток на руке зажегся огнем.

- Выродок… Анфи! - прошипел страж, чувствуя, как слабеет рука с мечом, но парень уже взобрался на крышу, растворяясь в узорах теней.

Сердце Лукаса яростно стучало, но он не сбавлял скорости. Камни стен стали его ступенями, ветер свистел в ушах, срывая плащ. Островерхие и скользкие от росы крыши Гримфа превратились в поле битвы. Беглец прыгал с карниза на карниз, словно знал каждый изгиб черепицы. Но Лукас был упрям: он резал угол за углом, неуклонно сокращая дистанцию.

На краю крыши парень замер, оценивая прыжок в тёмный переулок. Лукас бросился вперёд, забыв о боли, и поймал его в полёте. Они рухнули вниз, сбив бочку с яблоками, и покатились по мостовой, спутавшись в развевающемся плаще.

- Попался, ублюдок! - прорычал Лукас, впиваясь пальцами в плечо беглеца. Ткань порвалась с шелестом и трёхцветная грива - огненная, чёрная и серебряная рассыпалась по плечам. Лицо, остроконечное и бледное, исказилось от ярости.

Девушка? Лукас застыл. Удар пришелся прямо в грудь. Её глаза, черные и блестящие как гигантские бусины, сверлили его ненавистью. То была не просто девушка, а найд.

- Найд… Как?

Она воспользовалась его замешательством, ударила коленом в живот, после чего мощным рывком выскользнула из хватки. Его ладони окрасились багровым. По всему, она была ранена.

- Бестолочь! - бросила она через плечо, исчезая в лабиринте переулков.

Лукас поднялся, стирая кровь с рук. На земле остался лишь клочок трёхцветных волос, прилипший к грязи. Он огляделся и понял, что находится в королевском квартале. Не может быть! Он не имеет права упустить ее!

Ярость Лукаса пылала, как факел в ночи. Найд скользила меж теней королевского квартала, её трёхцветные волосы мелькали знаменем мятежа.

Лукас бежал вслед, не видел ее, но понимал, куда она метит - высокие стены дворца, где за резными решётками спал король, не подозревая о клинке, что точит смерть. Нужно перехватить ее до того, как она пересечет забор!

Я успею, - твердил про себя Лукас, врезаясь в переулок, где воздух пах сыростью.

И вот он увидел ее вновь. Она прыгнула, цепляясь за выступы каменного забора, но Лукас был уже там. Его плечо врезалось в её бок, сбивая с траектории. Они рухнули на землю и Лукас пригвоздил её к земле, коленом вдавив в мостовую.

- Какие твои намерения, грязное животное? Где твое оружие? - рычал он, хватая её запястья. Руки оказались пусты, лишь холодная усмешка заиграла на её губах.

- Ищешь подарок для своего короля? - найд выплюнула кровь и заговорила чистым человеческим языком.

- Отродье! - зарычал он, сквозь ее ядовитый хохот.

Удар кулаком в челюсть оборвал её смех. Тело обмякло. Лукас встал, дыхание рвалось из груди. Он замер над ней. Даже в бессознательном её лицо казалось слишком юным и слишком... знакомым. Смутные образы врезались в память, но Лукас их отогнал.

Он закинул на плечо ее тонкое, почти невесомое тело и двинулся в сторону тюрьмы.

***

Тюрьма Гримфа встретила его скрипом ржавых ворот. Гектор с каменным выражением лица перегородил путь.

- Все никак не угомонишься? - начал ворчать он, а затем разглядел добычу Лукаса.

- Запрячь эту тварь в самую глубокую яму, - бросил Лукас, сбрасывая найда с плеча на каменный пол и развернулся с намерением уйти. Гектор окрикнул его.

- Насчет Авгера...

- Мой приказ не обсуждается! - рявкнул Лукас. Громко скрипнув сапогами обернулся и приблизился к брату, - вы оба ослушались приказа! За это будете наказаны по уставу!

Гектор усмехнулся, но в его глазах мелькнуло нечто вроде уважения. Или предостережения.

- Как скажете, командир, - ехидно бросил он вдогонку, когда Лукас уже поворачивался к выходу, - побуду вашим послушным песиком. Гав-гав.

Лукас не ответил, лишь крепко сцепил зубы, чтобы не заорать от ярости. Он должен быть сильнее этого. Сильнее эмоций. Сильнее самого себя. Гектору больше не удастся нащупать его слабое место.

С этими мыслями Лукас покинул стены тюрьмы, направляясь обратно к площади.

Ночь только начиналась, а рана на руке нещадно ныла.

Праздник продолжался. Густой от дыма целебных трав и сладкой хмельной медовухи воздух, трепетал под напев ветра, игравшего в кроне священного дуба в центре площади.

Площадь, вымощенная серо-желтыми камнями, кипела жизнью. Крестьяне в плащах из шерсти и кожаных поясах с подвесками в виде колосьев танцевали под звуки лир из орехового дерева и дудок. Дети, с венками из виноградной лозы на головах, гонялись за огневками, существами размером с кошку, похожими на крыс, но с ярко-рыжей, пушистой шерсткой.

Лукас равнодушно следил за феерией звуков и движений, а сам лишь тайно мечтал, чтобы праздник наконец закончился.

Рана на предплечье пульсировала, кожа вокруг нее налилась багровым пятном, будто под ней копошились раскаленные иглы. Словно она метнула в него отравленный дротик. Боль была живой, почти осязаемой, как тогда... после подземелья. Проклятье. Почему его мысли такие странные?

Он привалился к колонне, наблюдая, как тяжелые темные тучи цепляются за шпили дворца. Его плечо ныло, как всегда случалось перед грозой.

Если прольется дождь - это станет для него благословением небес. Прекратится праздник, который не должен был состояться. Дождь загонит люд в дома и под навесы, затушит фонари, омоет грязные от вина и рвоты улицы, принесет свежесть и прохладу. Он жаждал этого так яростно, что сводило скулы от нетерпения.

И вот на его доспех упала первая крупная капля - предвестник его свободы.

Лукас вышел на площадь, помог торговцам загнать тележки в укрытия и успел оттащить несколько выпивох под навесы, прежде чем раздался ливень.

Мощеные улочки превратились в бурлящие реки и Лукас впервые за день вздохнул с облегчением.

Следуя по маршруту, Лукас проверил другую часть площади, осмотрел переулки в поисках забулдыг, уснувших под проливным дождем, но на счастье улицы опустели. По дороге к казармам Лукаса не отпускали мрачные мысли, они буравили мозг и заставляли думать об этом еще больше.

Найд. Как она пробралась сюда? Через земли Шангры, Дейдана, Престила и Шегера оставаясь незамеченной? Раньше он видел диких найдов лишь в виде изделий, а эта еще и говорила человечьим языком и выглядела совсем... по человечьи.

И почему так болит рука? Лукас так и не нашел у себя новых ран или дротика у найда. Куда она спрятала оружие, которым хотела убить короля? Образ трехцветных волос всплыл перед глазами - огненные, чёрные, серебряные. И это лицо... Слишком знакомое. Как тень из прошлого, что он запер в самом темном закоулке памяти.

Пульсация в руке усилилась, и Лукас сжал кулак, пока боль не перекрыла все мысли.

Духи урожая, должно быть, благоволили Гримфу - король жив, народ пьян, а преступница в подземелье. Он медленно направился к казарме, где уже слышался лязг доспехов и ругань новобранцев.

- Лукас! - Олен возник в проеме и перегородил ему путь, прислонившись к дверному косяку. Он жевал виноградную веточку, - слышал, ты поймал найдского выродка. Не умотался?

- Как видишь.

- А я уж надеялся сегодня хоть кто-то надерет тебе задницу, - шутливо произнес Олен.

- Извини, что разочаровал. Тебе то даже выродка не досталось, - так же шутливо парировал Лукас.

- На удивление, праздник прошел спокойно. Даже подозрительно.

- Мне тоже так показалось, - кивнул Лукас, отодвигая Олена и проходя внутрь, - но хоть в чем-то нам же должно повезти.

В казарме пахло потом и металлом. Он скинул плащ, бросил его на груду доспехов и направился в уборную к умывальнику. Холодная вода обожгла рану, но Лукас не дрогнул. В зеркале над раковиной отразилось его лицо - измождённое, исхудавшее, с темными синяками, залегшими под глазами.

Он так устал. Ему нужен отдых. Но сможет ли он уснуть без сновидений?

- Видел ее, - Олен возник на пороге, - там полгарнизона сбежалось поглазеть на диковинного зверя. На чем она попалась? Хотела кого-то загрызть?

- Воровство, - Лукас умолчал, что поймал ее у забора королевского дворца. С этим лучше разбираться начальству.

- Зачем зверю деньги? И одежда? Странные существа. Я приказал ее не кормить. Векс говорит, какой-то торгаш, хочет купить ее для своего зоопарка, а я подумал - так зачем тратиться на кормежку.

- Да пусть хоть на шкуру пустят. Плевать, - бросил Лукас, вытирая руки, но в глубине души шевельнулось неприятное чувство.

Олен кивнул, но не ушёл. Его взгляд скользнул к вздувшейся ране.

- Это она тебя так? - спросил он, и в его голосе прозвучало нечто, чего Лукас не слышал раньше. Тревога.

- Не твоя забота.

- Как грубо, - наигранно надулся тот, - я думал мы друзья.

- Думай, что хочешь. Спокойной ночи, - произнес Лукас выталкивая Олена из уборной и закрывая дверь перед его носом.

Когда дверь захлопнулась, Лукас взглянул на свою руку. Багровое пятно теперь напоминало отпечаток ладони на глине, со всеми впадинками и выпуклостями. Он с силой надавил на него - боль пронзила до кости, но за ней проступил... образ. Девушка с трёхцветными волосами, стоящая в конце темного коридора, в окружении тьмы... а в руках расписная чаша, пылающая зеленым огнем.

- Нет, - прошептал он, отшатнувшись от зеркала, - это невозможно.

Тревогой сковало горло. Он понял кого напоминало ее лицо. Статуя.

Весь путь до комендатуры Лукаса не отпускало гнетущее чувство. В последний раз он его испытывал перед смертью отца, когда внутренний голос предостерегал от будущей беды. И сейчас снова оно. Словно вот-вот должно случится событие, которое принесет много боли и слез.

Он нашел лейтенанта в кабинете. Лайонелли сидел за дубовым столом, заваленным картами и донесениями. Свет масляной лампы дрожал на его морщинистом лице, подчеркивая тени под глазами, словно трещины на старом мече. Лукас, стоя по стойке смирно, выдавливал из себя слова.

- Во время праздника из происшествий: две драки на Каленом переулке и возле храма, а также попытка убийства из-за карточного проигрыша. Все дела разрешены по месту происшествия полюбовно. Так же случилась кража кошелька у дамы Фогель.

- Найд?

- Я не уверен...

- Что значит "не уверен"?

- Я поймал ее, когда она хотела перебраться через забор в королевский дворец. Зачем вору понадобилось пробираться во дворец полный охраны и готовой встретить теней? Думаю, вор кто-то другой. Цель найда была - убийство короля.

- Хочешь сказать - она тень?

- Похоже на то. Но странно другое - при ней я не обнаружил никакого оружия, но она меня чем-то... ранила. Чем она собиралась убить...

- Было бы желание, а убить можно и голыми руками, - перебил его лейтенант. Его лицо казалось мрачнее тучи, - как тебе удалось поймать это животное в одиночку? Слышал они больно изворотливые.

- Она была ранена. Я видел кровь.

- Тебе несказанно повезло, - Лайонелли хмыкнул, крутя в пальцах перо с обломанным кончиком, - и сколько стражников сейчас в охране?

- Двенадцать.

- Не маловато? В тюрьме содержатся двое опаснейших преступников, под сотню разбойников и насильников, а сегодня еще прибавился чудовище, - голос лейтенанта звучал как скрип ржавых петель. Лукас стиснул зубы - он знал, что это не вопрос, а укор.

- Гектор и Венс на входе, остальные на глубине. Я думаю, более чем достаточно. Из подземелий никому не удавалось сбежать без карты. А карт охранники не носят. Так что - тюрьма под замком.

- Твоя уверенность меня удивляет, Райли, - задумчиво произнес он, постукивая пером по столу, но потом выпрямился и вперил в него острый взгляд, - ладно. Доверяю твоему мнению. Сегодня служба прошла достаточно спокойно.

- Да, - согласился Лукас, - я ожидал худшего.

- Как и все мы.

***

Утреннее солнце, пробивавшееся сквозь щели ставней золотыми стрелами, разорвало объятия тяжёлого сна. Лукас вырвался из глубин видений, где мелькали трёхцветные космы найда, хриплый смех Авгера и лицо Гектора, искажённое яростью. Крики, острые как клинки, вонзились в тишину. Казарма, пропитанная строгостью, теперь разразилась хаосом. Каменные стены, испещрённые гербами знатных родов, отражали гул безумия, словно разворошённый улей, где вместо пчёл кипели голоса солдат.

Дверь с грохотом распахнулась и Олен ворвался внутрь. Плащ его развевался, как крылья испуганной вороны. Схватив Лукаса за рукав, он выдохнул:

- Сбежали! Все... Из подземелья...

Сердце Лукаса сжалось. Гектор.

- А стража? - прошептал он, но ответ уже висел в воздухе, горький, как дым от сгоревших надежд.

- Слава духам, живы.

Лукас бросился в подземелья, где сырость липла к коже, а воздух был густ от запаха крови и ржавого железа. В полумраке, среди обломков стола и стульев сидел Гектор, а напарник без сознания валялся рядом. Лицо Гека, залитое багровыми потёками, напоминало маску древнего демона. Карты, разбросанные вокруг, захрустели под сапогами Лукаса.

- Гек... - голос замер, запутавшись в колючей паутине страха.

- Не надо, - прохрипел брат, не поднимая взгляда, - они ушли к воротам. Эта тварь с ним заодно!

Последнее слово вырвалось, как проклятие.

- Тварь?

- Найд, которую ты привел вечером. Она заодно с магом. Я...

Лукас шагнул вперёд, но Гектор, опираясь на меч с выщербленным лезвием, поднялся. Кровь сочилась из раны на плече, окрашивая рубаху в багрянец.

- Большинство беглецов прячутся в городе, но эти... - Гектор закашлялся, Маг… Он увёл её к восточному тракту.

- Ты говорил с ними?! И с найдом? - Лукас схватил брата за плечо, но тот оттолкнул его, глаза метнули искры ярости.

- В своем уме? Я не беседую с животными! - Гектор выпрямился, тень от факела плясала на стенах.

Лязг меча о камень разрезал тишину.

- Нельзя медлить. Они могут спрятаться в лесу. Найды это умеют.

Гектор двинулся вперёд, хромая, но не сгибаясь. Лукас последовал за ним.

Город раненым зверем корчился в агонии. Узкие улочки, вымощенные камнем, скользили под ногами, пропитанные дождём. Над крышами, остроконечными, как клыки дракона, клубился дым - где-то горели лавки, захваченные преступниками. Толпы метались меж домов, их крики сливались в один протяжный вой. Лукас и Гектор пробивались сквозь хаос, как два клинка, рассекающие шторм. Ветер рвал плащи, а в воздухе витал запах страха - горький, как полынь.

У восточных ворот, где некогда возвышались башни с гербами королевства, теперь царила тишина могилы. Дождь превратил мостовые в кровавые ручьи. Багряные потоки струились меж трещин, словно жилы разорванного исполина. Повсюду лежали тела стражников. Один, с вырванными глазами, намертво вцепился в обломок копья; другой, распоротый от горла до паха, застыл с беззвучным криком на устах. Кишки змеились меж камней.

- Нет! Авгер! - рёв Гектора заглушил даже вой ветра. Он носился меж трупов, опрокидывая щиты, швыряя обломки доспехов. Пальцы его дрожали, а в глазах плясало безумие, - только не это! Только бы ты был жив!

Лукас, шагнув к нему, замер: у подножия ворот, в луже, почерневшей от крови, он разглядел то, что осталось от Авгера. Он его сразу узнал... по амулету на груди - круглому, серебряному солнцу, переплетенному с месяцем. Гектор тоже его заметил и замер. По лицу Гектора прокатилась тень боли и гнева.

Тело Авгера было изуродовано: челюсть вывернута, кожа лица содрана до кости вместе с мясом, а на груди зияла гигантская рана, через которую проступали белоснежные ребра.

- Гек... мне жаль... - начал Лукас, но кулак брата врезался ему в челюсть с такой силой, что мир на миг погрузился во тьму и тот грохнулся на колени.

- Жаль?! - Гектор завыл, как зверь в капкане, по щекам текли слезы, - ты ведь этого хотел, ублюдок? Да? Ты всегда ненавидел его! - в глазах Гектора вдруг зажегся огонь безумия и каждое слово било острее меча, - так вот каков был твой план! Это ведь ты привёл то чудовище в тюрьму! Ты хотел, чтобы она и меня убила?

Лукас, вытирая кровь с губ, попытался встать, но Гектор пнул со всей мочи того в живот и Лукас застонал, распластавшись по мостовой.

- Ты просто хочешь так думать, - прохрипел он, - ищешь виноватого среди тех, кто под рукой, потому что настоящий убийца уже далеко.

- Ты и есть убийца! Ненавижу-ненавижу тебя! Лучше бы на его месте был ты! Почему ты не сдох вместо него? А?

Голос Гектора дрожал от бессилья и горя. Лукас пронаблюдал как Гектор приблизился к тому, кто некогда был его лучшим другом и упал на колени. Хаос города разорвал надрывный плач.

В горле Лукаса разрастался ком. Да, он ненавидел Авгера, но он никогда не желал ему такой мучительной смерти. Никто такого не заслуживает.

- Клянусь... я найду вас, - голос Гектора вибрировал от едва сдерживаемой ярости, граничившей с безумием, - найду и разорву на части вот этими руками! - глаза Гектора вспыхнули, как угли в пепле, - и вы будете умирать очень медленно.

Они поднялись на ноги одновременно. Лукас приблизился к брату. Глаза того потухли от горя.

- Что ты задумал?

- Я их найду и убью. В особенности эту... какая же тварь, - шипел Гек.

- Ты хочешь ехать один? Это не по уставу! Нужно разрешение капитана и собрать поисковый отряд... нужно подготовится...

- К Анфи твой устав! - заорал он, - когда убивали моего друга, они делали это безо всяких уставов! Я не собираюсь ждать пока этот старикан очнется от пьяного угара и даст разрешение!

Гектор метался перед Лукасом. Его доспехи звенели, а глаза пылали адским пламенем.

- Не позволю ехать одному, - твердо заявил Лукас, перегораживая брату путь.

Удар пришёл неожиданно. Кулак Гектора врезался в солнечное сплетение Лукаса, выбивая воздух из лёгких. Второй удар - в висок. Мир поплыл, закружился воронкой боли. Лукас рухнул на мокрые камни, пытаясь ухватиться за щель между плитами, но пальцы скользили по крови и грязи.

- Мне не нужно ничье разрешение, тем более твое, - прохрипел Гектор.

Перед тем как потерять сознание, Лукас увидел сапог брата над своей головой.

***

Сознание вернулось к Лукасу волной боли, острой, как зуб голодного волка. Он лежал на мокрых от крови камнях, лицом к небу, где клубились тучи. Над ним нависла фигура в плаще, чьи края трепал ветер, словно пытаясь унести за горизонт. Солнце слепило глаза, в горле драло от сухости и боли. Капитан Векстер, в плаще цвета ржавого железа, стоял над ним, скрестив руки. Полноватый, здоровый, как бык мужчина, был его начальником и учителем. Его лицо, изборождённое морщинами и усталостью, не выражало ни жалости, ни удивления. Ветер яростно трепетал его серебряную гриву, которую он забыл завязать в узел.

- Вставай и не позорь стражу, Райли. Или ты решил утонуть в луже, как щенок?

Лукас, стиснув зубы, поднялся. Каждый мускул горел, но в груди тлела искра ярости.

Вокруг царила мерзостная симфония: скрежет телег, гружённых телами, приглушённые молитвы ритуальных служителей в чёрных рясах, хриплые команды следователей, копошившихся среди останков. Воздух был густ от смрада - смеси крови, пота и дождя. Лукас повернул голову и увидел, как двое мужчин в кожаных фартуках поднимали на носилках то, что осталось от Авгера. Тело, покрытое рваными ранами, напоминало изодранный флаг. Пальцы его недруга крепко сжимали рукоять кинжала. Он сопротивлялся перед смертью, понял Лукас, проглотив горький ком.

- Гек… - выдохнул он, - он сказал, что найд была с магом заодно и они хотели уйти через ворота к восточному тракту.

- Вот значит, как, - Векстер усмехнулся, будто услышал старую злую шутку, - сколько ты отправил охраны в тюрьму?

- Капитан...

- Я спрашиваю сколько!? - в голосе капитана заслышался металл.

- Капитан! - взревел Лукас в отчаянии, - Гектор хочет поймать их в одиночку! Он же погибнет! Позвольте мне догнать его. Я верну Гека обратно, а потом мы соберем отряд и разыщем беглецов.

Векстер внезапно схватил его за воротник, приподняв так, что затрещали швы на одежде.

- Ты осмеливаешься просить? - прошипел он, брызгая слюной, - это из-за тебя из тюрьмы сбежало больше ста заключенных! Ты, как слепой щенок, не усилил охрану! Ты - преступник!

Лукас попытался вырваться, но пальцы капитана впились в его шею, как когти грифона.

- Нет… - хрипел он, - пустите меня. Я все исправлю. Надо остановить Гека или он погибнет...

- Его смерть будет справедливой карой, - Векстер дёрнул его к себе, лицо к лицу, - а твоя - уроком для всех, кто смеет игнорировать уставы!

Внезапно Лукас рванулся в сторону, рваная ткань воротника осталась в руке капитана. Он откатился к телеге, где лежали окровавленные мечи, и вскочил на ноги. Векстер зарычал, выхватывая меч:

- Схватить его!

Стражи, до этого копошившиеся у ворот, обернулись. Лукас метнулся к коню капитана - вороному жеребцу с горящими, как адское пламя, глазами. Лошадь, почуяв опасность, вздыбилась, но Лукас вскочил в седло, вцепившись в гриву.

- Закрыть ворота! - проревел Векстер, но было поздно.

Конь рванул вперёд, сбивая с ног двух стражников. Железные шипы ворот уже начинали скрипеть, сдвигаясь друг к другу. Лукас пригнулся к шее лошади, чувствуя, как ветер режет лицо. Последний миг - и они пронеслись в узкий проём, едва не задев каменные створы. За спиной остался рёв Векстера:

- Вернёшься и я повешу твою голову на шпиле!

Дорога впереди тонула в тумане, а лес, чьи деревья стояли, как молчаливые стражи, поглощал каждый звук. Лукас не оглядывался. Он знал: теперь он - беглец. Но где-то там был Гектор и только он мог остановить брата… или погибнуть с ним.

Глава 3

Лес дышал. Тяжело, густо, пропитанный смолой и тлением столетних корней. Ветви, сплетенные в чёрный соборный свод, не пропускали света - лишь изредка сквозь щели пробивались блики заката, словно раны на теле сумерек. Воздух густел от сырости, цепляясь за горло душными пальцами. Здесь каждый шаг отзывался эхом, будто сама земля шептала предостережения.

Айрин скользила меж деревьев, как тень из чащи. Её потрепанный плащ сливался с серым мраком, а капюшон намертво врос в линию плеч, словно щит от любопытных взглядов. Лишь порыв ветра, хищный и внезапный, на миг обнажал выбившиеся из косы пряди волос: черную, золотую и серебряную.

Найды боялись показывать свои трёхцветные гривы, ведь за скальпом и кожей найда велась настоящая охота. Как на шкуры диких, экзотических животных.

В одном ей повезло - она найд лишь наполовину. Ее кожа выглядит болезненно-бледной, человеческой, но не белоснежной с благородными узорами, как у сородичей, что так ценилась у охотников. Ее глаза угольные, в них нет той яркой синевы с золотыми искрами, как у чистокровок. Ее зубы ровные, человеческие и ростом она походит на людей.

Но она знала, что охотники высматривают не только кожу, покрытую узорами. Присматриваются к походке, к тому, как ложатся тени на скулах, к неестественной гибкости суставов. Искали таких, как она - полукровок, чья человеческая оболочка лишь тонкий плащ, готовый сползти под любым пристальным взглядом.

Главной уликой были волосы - её трёхцветное проклятье, которое она ненавидела лютой ненавистью.

Только выпадет момент, она превратит их в ничто - разотрет золу ладонями и будет втирать, пока они не обретут черноту вороньего крыла.

Но сейчас не время и не место. За ними ведется погоня, она в этом уверена так ясно, как и в том, что завтра взойдет солнце. Волосы - последняя из проблем, которая ее беспокоит.

Айрин обернулась и бледное лицо, отточенное голодом и ненавистью, метнуло в спутника ледяной взгляд.

- Хватит плестись! – рявкнула она, - поторопись, если не хочешь обратно в тюрьму. Они могли нас хватиться раньше времени.

- Я устал, - жалобно застонал парень, - и спать хочу.

- Мы должны добраться до реки раньше, чем нас догонят гримфольцы, - произнесла она, не замедляя шага, - я не для того тебя вызволяла, чтобы ты попался на середине пути.

Река их спасение. Там, за рекой начинаются земли Шегера, где всем будет плевать на преступления мага в Гримфоле. И вообще на то, что он маг.

Оттуда нет выдачи, ведь между государствами разгораются искры вражды. Земли Шегера укроют их от опасности.

Ее правая рука неприятно заныла. Она приподняла рукав убедиться, что он на месте. Продолговатый, похожий на порез шрам у самого запястья, тонкий, кривой, от прорыва кожи, оставшийся после одного случая, о котором она старается не думать. Обычно он не давал о себе знать. Только в самые острые моменты. Только когда что-то угрожало. Или, когда было слишком поздно. Вчера он внезапно начал кровоточить, принося неимоверную боль. Может потому она так легко попалась тому стражнику в Гримфе.

Вчера… перед тем как проникнуть в Гримф… произошло нечто странное.

До того, как ее глаза встретились со взглядом того стражника, мир будто раскололся, а рука принялась жить своей жизнью. Он снова рвался наружу. Без видимой причины.

А в голове зазвенели голоса, словно само небо раскололось. Жуткие, пугающие, громкие. Убей его!

В голове зазвенели голоса, словно само небо раскололось. Жуткие, пугающие, громкие. Убей его!

Айрин попыталась отогнать мысли о вчерашнем дне. Они вселяли беспокойство, заставляли сердце биться чаще, а ей надо сосредоточится на другом.

Довести мальчишку до условленного места.

Она вновь оглянулась убедиться, что спутник не рухнул где-нибудь в траву подрыхнуть. Но нет, Мидас плелся следом, спотыкаясь о собственные ноги. Его некогда роскошный камзол, расшитый золотом и камнями, за месяц поблек, пропитался сыростью и вонью подземелий и теперь висел лохмотьями. Грязь въелась в золотые нити, превратив гербы в пародию. Лицо, отмеченное благородными чертами, исказила гримаса боли - волдыри от неудачных заклинаний краснели на пальцах, как клеймо позора.

Он споткнулся о корень, едва не упал и Айрин зло усмехнулась. Слабак. Все люди одинаковы: жалкие, глупые и вонючие. Но этот недоумок - ее единственный пропуск в новую жизнь. Придется терпеть.

- Это невыносимо! - выдохнул он, вытирая пот со лба, - мы идем целую вечность... Ты вообще видишь куда? Почему нам не выйти на дорогу? Полсотни шагов пройти.

Его голос дрожал от бессилия.

- Дорога раскисла, бестолочь. По мху идти легче и быстрее, - сказала она, вглядываясь в чащу, - нам сейчас куда угодно, лишь бы подальше от посторонних взглядов, а на дороге ты как на ладони.

Она кивнула ему за спину. В просвете крон, в алых лучах заката виднелись два горных хребта вдалеке, где между ними, пиками городских стен высился Гримф.

- Сегодня полнолуние и с горной дороги ты будешь виден даже ночью. Хочешь, чтобы тебя поскорее нашли? Тогда иди один.

- Нет, не хочу, - пробубнил тот в ответ.

Они продолжили путь. Мидас все шептал заклинания и выдавал жесты, когда-то увиденные в древних фолиантах. На ладони вспыхивали синие огоньки, освещавшие его осунувшийся лошадиный овал лица... и гасли, обдав пальцы едким дымом.

- Анфи! - ругался он, тряся рукой, - почему не получается? Я не вижу земли под ногами.

- Ты странный. Знаешь же, что магия запрещена по всей Фангаре и все равно колдуешь, - бросила Айрин, ускоряя шаг, - ладно сейчас тебя никто не видит, кроме меня и белок. Но ты же мастер самоубийства - принца спалил у всех на глазах!

- Это была случайность, я же говорил. Я вообще не уверен, что это я! - возмутился он.

- Ну да, тобой управлял какой-то неизвестный маг, который направил твои руки прямо на принца, - съязвила она, мысленно потешаясь над ним. Ей нравилось его злить, - удачное совпадение. Король, принц и два мага под одной крышей в один день. Меня забавляет твоя наивность.

- Ты вообще ничего не понимаешь!

Он еще пробормотал под нос о том, что она лезет не в свое дело, но его голос потонул в рычании желудка. Голод объединил их в несчастье.

Мидас все ворчал и возмущался, но Айрин уже не слушала. Где-то впереди, сквозь рёв крови в ушах, ей чудился то стук копыт, то лай ищеек. Или то было сердцебиение, предупреждающего об опасности?

- Стой, - внезапно замерла она, впиваясь ногтями в его рукав.

Тишина. Не та, что рождается из покоя, а густая, притворная. Даже ветер стих.

- Что? - Мидас нахмурился, но успел лишь шагнуть вперед.

Сухой треск. Щелчок ловушки.

Айрин рванула его назад и он рухнул в грязь, когда из-под листвы взметнулись зазубренные железные челюсти - капкан, старинный и ржавый, но всё ещё жаждущий костей.

- Вот почему нельзя ныть и нужно смотреть под ноги, - прошипела она, поднимая его за воротник. Её пальцы впились в кожу, оставляя синяки, - здесь всё хочет твоей крови.

Он хотел ответить, но в его глазах, широких и тёмных, внезапно отразился страх. Айрин поняла почему - он впервые в жизни, по-настоящему столкнулся с опасностью.

- Какой же ты жалкий, - презрительно выдала она и вдруг резко смолкла.

Рядом с ногой Мидаса она обнаружила нечто, что может стать их спасением. Заброшенную тропу, едва заметную под слоем мха.

- Тут тропа, смотри. Идет севернее главной дороги. Скорее всего охотничья, если рядом капкан.

Мидас поднялся, отряхнул влажные штаны и присел рядом.

- Я ничего не вижу, - прошептал он прямо ей в ухо, - тут темно. Как ты можешь что-то разглядеть?

Айрин сцепила зубы, чтобы не вырвались проклятья. Она совершила глупость - выдала ему секрет, который тщательно от всех скрывала. Умение видеть в темноте, как хищник. Дар данный найдам самой первородной богиней.

- У меня глаз острее, - выкрутилась она. В ее голосе заслышалась радость, - идем! Тропа должна нас вывести из леса с другой стороны прямо к реке.

***

Ночь росла над лесом, словно живое существо, поглощая последние отблески заката и окутывая путников плотным покровом темноты, в котором даже звёзды казались далёкими и чужими. Их тени, вытянутые и искажённые, скользили по земле, словно призраки, а сапоги, утопающие в мягком мху, оставляли за собой цепочку глубоких следов, будто кто-то невидимый тянул их назад, в объятия ночи.

Ноги начали вязнуть в податливой жиже, словно невидимые руки болота пытались утянуть путников в свою топь. Мох, ещё недавно пружинящий под сапогами, теперь превращался в предательскую трясину, засасывая их всё глубже с каждым шагом.

Айрин, не отрывая взгляда от едва заметных следов на мху, резко остановилась. Её пальцы, загрубевшие от долгих странствий, впились в рукоять кинжала. Мидас, как слепой котенок врезался ей в спину, обдав шею горячим дыханием.

- Тропа обходит топи, но, если срезать через них - сэкономим время, - бросила она, не оборачиваясь к спутнику.

Мидас, бледный от напряжения, с трудом выдёргивая сапоги из жижи, возразил:

- Идти через топи? Мы же увязнем! – застонал он, - я так устал.

Айрин развернулась к нему, её глаза сверкали от раздражения.

- Хочешь жить - заткнись и делай то, что я говорю! Я проводник, а не твоя нянька!

- Ты доконаешь меня раньше, чем передашь отцу, - разнылся он, но послушно двинулся вперед, когда Айрин раздраженно вцепилась в его пояс и потянула за собой.

Они двинулись вперёд, погружаясь в холодную жижу по колено. Каждый шаг давался с трудом, сапоги наполнялись водой, а ноги начинали неметь от холода.

Мидас с каждым шагом стонал, причитал и охал - этот переход стоил ему последних сил.

Спустя полсотни мучительных шагов, пытаясь найти выход, он вскинул руки. Его пальцы заискрились голубым светом, и вода вокруг ног на мгновение застыла, превратившись в хрупкий лёд. Но этого хватило лишь на пару шагов.

Внезапно из мутной воды показались уродливые морды существ. Размером с большую крысу, их покрытые ядовитыми шипами тела блестели в темноте, словно покрытые слизью доспехи, а глаза светились в темноте болотных испарений.

Айрин, схватив Мидаса за руку, рванула его к себе.

- Амфибии! - закричала она, пятясь к Мидасу.

- Боги, - в голосе парня заслышался неприкрытый ужас, - сколько же их здесь?

- Отходи назад, - уже тише произнесла она, - оглядываясь по сторонам, - не подпускай их со спины. У них ядовиты шипы на хвосте.

Краем глаза Айрин заметила, как твари начали смыкаться вокруг путников. Они двигались бесшумно, окружая добычу полукругом, их глаза опасно сверкали, а пасти, усеянные острыми зубами, раскрывались в беззвучном шипении, предрекая неминуемую гибель тем, кто осмелился потревожить их болото.

И тут они напали. Одновременно.

Айрин закружилась в смертоносном танце, её кинжал мелькал в воздухе, рассекая склизкие тела амфибий, которые, шипя и брызгаясь ядовитой слизью, нападали со всех сторон. Их острые шипы оставляли на её коже глубокие царапины. Вода вокруг окрасилась в багровый, а твари, несмотря на потери, продолжали наступать.

- Магия! Используй свою магию!

В панике Мидас взмахнул руками и тростник вокруг них вспыхнул ярким синим пламенем. Огонь, шипя, расползся по болоту, добрался до верхушек деревьев, отпугивая прибывающих тварей. В небо взвился столб голубого дыма, видимый на всю округу.

- Тупица! - заорала Айрин, вцепившись в пояс Мидаса и таща его за собой.

Они бежали, скользя по обледеневшей жиже, оставляя за собой след из огня и дыма. Болотные твари, шипя через стену огня, отступали вглубь, но их глаза продолжали следить за беглецами.

Наконец, они вырвались из объятий трясины - грязные, дрожащие, но живые. Их сапоги, пропитанные болотной жижей, хлюпали при каждом шаге, а измождённые тела двигались вперёд, прочь от искрящегося столба дыма, что всё ещё поднимался над проклятым болотом, указывая преследователям их путь.

- Ты хоть понимаешь, что натворил? - рычала Айрин, её лицо искажала гримаса ярости, но Мидас этого не видел, - теперь вся погоня знает, где мы! Из-за твоего безмозглого огня нас выследят, как дичь!

Мидас, впервые осмелившийся поднять на неё глаза, ответил с неожиданной твёрдостью:

- А что мне было делать? Эти твари собирались разорвать нас на части! Ты бы не справилась.

Айрин остановилась так резко, что он чуть не налетел на неё. Её пальцы, покрытые коркой болотной грязи, сжались в кулаки.

- Ты должен был думать! Нужно использовать магию с умом, а не превращать всё вокруг в факел! Или это твоя забава - жечь людей?

- Я никогда раньше… это был мой первый бой! Я не знаю, как правильно! - огрызнулся Мидас, его голос дрожал от усталости и гнева, - я не какой-то там опытный маг, чтобы контролировать каждый свой жест!

Айрин на мгновение опешила от его дерзости. Её глаза, обычно холодные как лёд, сейчас метали молнии.

- Ты… - начала она, но осеклась, понимая, что сейчас не время для споров.

Мидас, воспользовавшись паузой, продолжил, но его голос сорвался от дрожи:

- Ты… ты должна мне быть благодарна! Если бы не я… да! - его голос вдруг набрал силу, - нас бы уже сожрали эти… эти твари. Так что не надо делать вид, будто ты всё знала и всё предусмотрела!

Айрин отвернулась, её плечи слегка подрагивали. Она впервые столкнулась с тем, что её спутник осмелился возразить. Но в глубине души понимала - он прав. Его необдуманный поступок, возможно, спас им жизни. Но вслух она этого никогда не признает.

- Пошли, - бросила она наконец, - нужно двигаться дальше.

Мидас молча последовал за ней, но в его глазах уже не было прежней покорности. Впервые он почувствовал, что может противостоять ей и это придало ему уверенности.

***

Ночь выдохлась, превратившись в серую муть предрассветья. Воздух висел тяжёлым пологом, пропитанный запахом грязи и прелости. Ночью опять лил дождь.

Путники, измученные и грязные, наконец, выползли на твёрдую землю.

Небо стремительно светлело, деревья поредели, уступив место туману, стелющемуся по пустынным полям, куда они вышли из леса.

Айрин немного отстала от спутника, оторвала кусок плаща и обмотала голову, пряча косу под грубой тканью. Он не должен увидеть, что ее волосы переливаются на солнце, как шкура дикой кошки.

Она знала, что этот человечишка не отличается от других и станет презирать ее. Она ни своя и ни чужая.

Ее происхождение всегда считалось пороком в глазах людей и уродством в глазах сородичей. И если к презрению найдов она относилась спокойно, то к людскому отношению - с лютым отторжением.

Айрин ненавидела людей. Ненавидела города и деревни, шумные, вонючие, кишащие отбросами. В особенности ненавидела рынки. Там, среди криков торговцев и вони гнилых овощей, всегда висели на прилавках «диковинки»: высушенные уши найдов, трехцветные парики из найдских скальпов, браслеты из зубов, флаконы с молочной и голубой кровью.

Айрин видя такие прилавки, каждый раз прижимала к груди узел с покупками, закрывала лицо капюшоном и пробираясь через толпу все равно ловила хищные людские взгляды. Мерзкие, вонючие выродки!

Каждый смех за спиной как кинжал, каждый шепот - как петля. Она знала ценность кожи ее сородичей - белоснежной, с вкраплением причудливого узора. Такие вешали в будуарах, распластав по стене как трофей охотника, натягивали на абажуры и кресла, чтобы гости восхищались «дарами природы», шили из нее сапоги и плащи.

Люди изображали найдов с клыками-серпами и пустыми глазами. Они верили, что найды не умеют говорить и думать, лишь воют ночами на луну. Они не видели иронии, что те, кто снимал с найдов кожу живьём, сами хуже зверей.

Айрин научилась выживать среди мерзких людишек. Скрывать свое происхождение и сущность. Потому что люди ненавидят найдов, считают своей законной добычей, а себя хозяевами найдских земель. И парень ничем не лучше других.

Вдалеке, словно мираж, завиднелись крыши деревни.

- Тут может быть опасно. Молчи, что бы ни произошло, - приказала Айрин, её голос слабел от усталости.

Мидас, дрожа от холода и изнеможения, кивнул. Его одежда липла к телу, а в волосах застряли болотные водоросли. Он понимал - ещё немного и они могли бы утонуть в этой проклятой трясине. Но сейчас, когда цель была так близка, нельзя было терять бдительность.

***

Они добрались до окраины деревушки, где домики жались друг к другу, будто испуганные овцы и Айрин приказала остановиться. Деревня выглядела ветхой, тихой и давно покинутой, но она не доверяла этой видимости. Люди могли притворяться. Но голод и усталость заставляли рискнуть - надо обыскать дома в поисках еды.

Внезапно волосы встали на загривке. Айрин замерла и втянула воздух, который пришел к ней с ветром: гниль, кровь, пепел, конский навоз и… что-то еще. Запах выделанной кожи, молока, дряхлости.

- Тут кто-то есть, - прошептала она Мидасу и заставила присесть, - оставайся тут, я разведаю.

- Я пойду с тобой - его голос прозвучал для Айрин в тиши безлюдной деревушки, подобно грому.

- Я сказала - сиди здесь, бестолочь! - злобно прошипела она, спешно закрывая ему рот ладонью, - и помалкивай.

Вдруг за соседними домами послышались голоса. Грубые, раскатистые, режущие тишину.

Из-за поворота показались грозные фигуры. Военный патруль.

Солдаты в чёрных мундирах, с гербами Шегера на плечах. Они волокли из домов мешки и кричали на старуху, прижимавшую к груди ребёнка, которая бежала следом.

- Это вся наша еда на зиму, - рыдала она и испуганный младенец прижался к ее плечу, - мы же умрем с голоду.

- Сейчас прирежу тебя и твоего выродка и никто не будет голодать. Отвали!

Солдат что есть мочи толкнул мальчишку в спину и старушка, не удержавшись на ногах, упала в грязь, а ребенок шлепнулся рядом, заливаясь беззвучным плачем.

Айрин спешно пригнулась к земле и попятилась, прикрывая спиной Мидаса.

- Если солдаты Шегера уже здесь, - шептала Айрин, наблюдая из-за угла сарая, как вдали развивается трагедия, - значит они тоже заметили твой сигнал. Спасибо тебе, умница.

Мидас попытался встать, чтобы посмотреть, но её рука впилась в его плечо, ногти врезались в кожу.

- Если они нас увидят, нам конец, - её голос был тише шелеста высохшей травы, - их трое, на лошадях. Один арбалетчик. Нам не убежать. Возвращайся к полю. Если спрячемся в кустах, сможем отсидеться.

Они лежали, прижавшись к холодной, сырой земле, пока солдаты осматривали остальные дома. Айрин подтолкнула парня, но тот будто врос в грязь. Она слышала, как он стискивает зубы, чтобы не стучать ими от страха. Его дыхание пахло медью - он прикусил язык. Слабак и трус, подумала она. Но живой. Пока. И она постарается, чтобы он оставался в живых как можно дольше. Это теперь ее главная задача.

Солдат в черном внезапно возник совсем рядом с ними. Почему Айрин его не слышала среди остальных? Может, потому что стук сердца набатом бился в ушах так громко, что вытеснил все звуки?

- Назад, - прошептала она парню и попятилась, но было поздно. Солдат обернулся. Их глаза встретились и в его взгляде Айрин увидела всю тьму человечьей душонки: алчность, похоть и холодную радость охотника.

- Беги! - коротко рявкнула она Мидасу, расчехляя кинжал.

Клинок сверкнул, как серебряная змея, впившись солдату в горло прежде, чем тот успел крикнуть. Теплая кровь брызнула на пальцы Айрин, мужчина захрипел и рухнул вперед, цепляясь за её балахон мертвой хваткой. Она едва успела вырваться, отпрыгнув в тень. Тело солдата глухо ударилось о землю и затрепыхалось. Где-то справа уже слышался топот сапог - остальные заметили убитого.

- Диверсанты!

Оставшиеся солдаты кинулись к погибшему, а Мидас, спотыкаясь, побежал в сторону развалившейся кузницы, к центру деревни.

- Не в ту сторону, дурак! - сквозь горечь прошептала Айрин, бросаясь вслед за ним.

Руки Мидаса дрожали, выписывая в воздухе древние символы. Слова заклинания рвались хриплым шепотом, больше похожим на молитву.

- Тут маг! Убейте его! - раздалось прямо перед ними.

Из пальцев Мидаса резко вырвался клубок сизого дыма, расползаясь по площади в сторону бегущих врагов. Солдаты замедлили шаг и закашлялись, прорезаясь мечами в туман. Один из них вдруг заорал, когда густой дым коснулся его лица, оставив на коже красные борозды, словно от невидимых когтей.

- Я ничего не вижу! - орал солдат, - мои глаза, - выл другой.

Пока враги метались в дыму, Айрин очутилась рядом с Мидасом и одобрительно похлопала по плечу окровавленной рукой.

- У меня получилось! Я впервые наколдовал, что хотел, - повторял он, будто сам не веря в случившееся.

- Получилось, - запыхавшись подтвердила она, - даже второй маг не потребовался. Но еще рано радоваться. Ты можешь теперь… убить их… наслать заклятье, вроде того, что сотворил в замке?

- Н…н…ет! - взвизгнул он, - я же говорил! Это был не я!

- Да что ж ты за маг такой? - возмутилась она и ее вопрос повис без ответа.

Краем глаза она уловила движение. Один из вояк смог выбраться из тумана и теперь стоял шатаясь, протирая слезящиеся глаза.

Айрин не теряла времени. Подобно тени, она скользнула к солдату, одним четким движением вонзив кинжал глубоко под ребра, ровно в незащищенную область подмышкой. Тот дернулся и захрипел, цепляясь за ее рукав, но она выкрутилась, чувствуя, как ткань рвется и ударила еще и еще.

- Сдохни! - сквозь пелену тумана прорвался хриплый голос, словно скрежет железа по камню. Фигура врага с арбалетом выплыла из дымки, готовая выплюнуть смерть. Блик солнца скользнул по стальному наконечнику, осветив бледное лицо Айрин - лицо, на котором уже танцевала тень смерти.

Свист. Резкий, леденящий душу. Болт впился в левое плечо, опалив болью. На рубахе расплылось алое пятно.

Она рванулась вниз, едва успев избежать второго удара, но земля встретила её цепкими пальцами умирающего. Солдат все еще хрипел, его руки дрожащие, липкие от грязи и крови ползли по её сапогам, как корни мертвого дерева. В его глазах застыла мольба о помощи, но Айрин только взмахнула кинжалом. Булькнуло в горле и солдат стих.

Она впилась пальцами в болт, торчащий из плеча. Резким рывком вырвала его, подавив крик - металл вышел с противным скрежетом, разрывая плоть. В глазах потемнело, в горле встал тошнотворный ком. Рука обвисла, как чужая. Каждый нерв в ней кричал, пронзенный раскаленным шипом. Кровь хлестала горячими толчками, пропитывая рубаху до пояса.

- Соберись! - прошипела она себе, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы заглушить дрожь. Мерзкий червяк! Тварь! Ее мысли звенели громче клинка. Но даже сквозь звон в ушах она услышала новый свист - ближе, злее. Пришлось двигаться. Всего на шаг. Еще на один. Через боль, через тошноту, через предательское онемение руки.

Где-то за стеной, за грубой древесиной, заскрипела тетива. Арбалетчик, крысой затаившись в щели между сараем и нагромождения разбитых ящиков, перезаряжал оружие. Девушка бросилась к телеге, сгнившей и проросшей грибами-паразитами. Она спешно огляделась. Крыша... - мелькнуло в голове и сразу же потухла. Плечо нещадно жгло и Айрин подавила стон боли. Она не сможет незамеченной добраться до верха. Но сможет пойти в обход.

И стоило Айрин только дернуться, только сделать шажок, как вдруг… раздалась тишина.

Не пустота, а густая, звенящая тишина, будто небо проглотило все звуки мира. Даже ветер замер. Айрин вжалась в колесо, ощущая, как сломанная спица впивается в спину. Тишина билась в ушах, звала за край реальности.

А потом мир взорвался.

Слепящая вспышка ударила из пустоты, пролетела совсем рядом с ее лицом, обжигая глаза и кожу. Она врезалась в телегу, разрывая ее на части и утягивая вперед. Воздух завихрился, поднимая обломки камней, солому, грязь. Арбалетчик закричал, кони вздыбились, ослепленные хаосом. Айрин распласталась по земле, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом от дикого ужаса.

- Сам сдохни! - Мидас внезапно заревел, и его голос, усиленный магией, прогремел громом. Стены ближайшего сарая рухнули, заваливая арбалетчика балками и досками.

Тишина вернулась, разбавленная стонами раненых лошадей и солдата. Айрин, дрожа от страха и боли, повернулась к Мидасу. Он сидел на земле, уставившись на свои ладони, от которых еще струился дымок.

- Ты... - она начала, но замолчала. В горле нарастал ком от прилива паники и злости, - ты… урод! Ты чуть меня не сжег!

- Ой, - выдавил Мидас, - кажется, я немного... перестарался.

- Ты безнадежный остолбень! - кричала она, с трудом поднимаясь с земли.

Она, пошатываясь направилась к Мидасу, чтобы влепить затрещину.

- Если я сдохну, кто тебя проводит до порта? В тебе есть хоть капля разума?

Она ругала его, не замечая, как в это время ядовитый туман за ее спиной сгустился, как кисель и выплюнул из своей зловещей пасти последнего солдата. Тот, хрипя и давясь собственными легкими, вывалился наружу, сгорбившись над трясущимися коленями. Слезы стекали по его обожженным щекам, смешиваясь с грязью и страхом. Сквозь пелену боли он разглядел лошадь с окровавленным боком, но все еще живую. Солдат зарычал и поковылял, спотыкаясь о камни, вцепился в гриву, втянул тело в седло, будто бес гнал его кнутом из дыма.

Айрин расслышала шум и обернулась.

- Останови его! - Айрин рванулась вперед, но Мидас, сидящий в пыли с пустым взглядом, лишь дернул пальцами, словно кукла с оборванными нитями. Его кожа отсвечивала перламутром, а губы шептали невнятный бред.

Арбалет. Мысль ударила ее, как молния. Она метнулась к груде досок, где из-под балок торчала рука арбалетчика, сведенная в судороге. Ногти впились в доски, тело дрожало от усилий - и вот, арбалет, скользкий от крови, но с уже взведенным болтом. И на том спасибо, что успел перезарядить.

Левую руку будто вырвали из сустава. Каждое движение плеча отзывалось огненной волной, заставляя зубы стучать в такт сердцу. Айрин вцепилась правой ладонью в приклад, прижимая его к груди, но левая предательски слабая и онемевшая едва удерживала вес. Пальцы скользили по скобам. Не сейчас. Не сейчас!

Солдат уже скакал по пустынному полю, лошадь хрипела, но ноги несли. Айрин прицелилась, ощущая, как тетива жжет ладонь. Выдох. Спуск. Щелчок.

Плечо дернулось, будто в рану вбили гвоздь. Болт просвистел совсем близко от уха беглеца и вонзился в землю. Девушка застыла, сжимая арбалет так, что костяшки побелели. В глазах поплыли черные пятна, а в ушах раздался звон, как после удара колокола.

- Проклятье! - заорала она от отчаяния, - теперь он предупредит остальных!

Голос сорвался в хрип. Арбалет грохнул на землю, а Айрин схватилась за плечо, где кровь уже пробивалась сквозь сжатые пальцы. Снова потемнело в глазах.

Солдат исчез, оставив за собой лишь клубы пыли.

- Очнись уже! Нам надо уходить! - она вернулась к Мидасу и пнула того по ноге, но он лишь качнулся, как пустой мешок. Его глаза, подернутые дикой усталостью, смотрели сквозь нее.

- Я не хотел… я их убил? - твердил он, - но ведь я не убийца.

Айрин бросила его и тяжело дыша, выпрямилась. Ноги подкашивались, будто почва под ними превратилась в зыбучий песок. Если она сейчас же не возьмет себя в руки, им уже ничто не поможет.

Деревня опустела. Появился шанс ее обыскать, главное не терять бдительности.

Она осторожно обошла туман, которые поредел, но еще пах ядом и кислотой и двинулась вглубь деревни меж почерневших от ветхости срубов. Ветер свистел в пустых глазницах окон, таща за собой запах плесени.

В избе на краю, где крыша провалилась наискосок, дверь скрипела на одной петле. Внутри, на земляном полу, лежала старуха, распластав иссохшие руки, та самая которая плакалась солдатам. Кровь пропитала передник насквозь. Рядом, прижавшись к печурке, сидел ребенок, года полтора от роду. Глаза слишком большие для крохотного лица слезились от дыма, но он испуганно молчал.

Айрин равнодушно перешагнула через тело, даже не склонив головы. В плетеной корзине, присыпанной золой, нашла два сморщенных яблока и краюху хлеба, твердого от времени. Сунула в обрезок ткани, который нашла там же и повернулась к выходу. Ребенок потянул к ней ручонку, пальцы сжались в воздухе, будто ловя невидимую нить.

Айрин отвернулась, стиснув зубы. Левый рукав рубахи напитался кровью и каждое движение доставляли мучения. Перевязать. Сейчас же перевязать. Но руки дрожали, будто пробитые молнией, а в голове гудело, словно в улей вбили клин.

- Бессердечная, - голос Мидаса прозвучал с порога, - ты не можешь его просто так оставить.

Она злобно покосилась на него и рванула край плаща, оторвала полосу ткани и сунула конец между зубов. Правой рукой обмотала плечо, затягивая узел так, что боль вырвала из горла стон. Кровь проступила сквозь повязку, но хотя бы не хлестала ручьем. Надолго ли хватит?

- Не могу? - Айрин фыркнула, - расскажи, что я еще не могу?

Мидас шагнул к ребенку, и она резко выпрямилась, заслонив дверь. Левая рука повисла плетью, но правая уже грозно сжимала кинжал.

- Он же еще малыш.

- И? Он в любом случае не жилец.

- Нам надо взять его с собой.

- Ты хочешь тащить его через реку, лес и болота? - она метнулась к нему, угрожающе сверкая глазами, - за нами погоня, на границе армия и заставы, а ты хочешь идти с младенцем на руках? Ты точно хочешь жить? Или придушишь его, когда он разноется?

Ребенок всхлипнул, потянувшись к печурке, где тлели угли. Его пальцы коснулись раскаленного железа - запах паленой кожи врезался в воздух. Малыш замер, словно не понимая, плакать ли, а потом сунул обожженную ладонь в рот.

- Видишь? Он даже не пикнул.

Айрин хрипло рассмеялась.

- Щенок, который не умеет выть.

Мидас схватил малыша на руки, прижимая к груди, будто сокровище.

- Я понесу его. Сам.

- Брось! - она ткнула кинжалом в его грудь и предостерегающе покачала головой, - только еще раз заикнись и я самолично его прирежу. Оставь его!

Мидас посмотрел на ребёнка, и в его глазах, обычно пустых и безразличных, вдруг проступила странная решимость. Он увидел в этом малыше себя, такого же одинокого и никому не нужного, каким был когда-то сам, запертый в башне замка, наедине с древними фолиантами. В его душе вспыхнула искра сострадания - та самая, что требовала защитить невинную жизнь, которую он не мог оставить на погибель в разоренной деревне.

Ребенок уткнулся лицом в шею Мидаса, оставляя на ней мокрый след. Он стиснул зубы и шагнул к Айрин.

- Нет! Донесем его до безопасного места…

- Безопасного места? - взорвалась Айрин и мальчишка вздрогнул от страха и сильнее прильнул к Мидасу, - где оно, не подскажешь? Впереди - война, позади - погоня!

- Если армия Шегера на границе, то нам даже лучше.

- Ты совсем идиот?

- Если за нами погоня, шегерские солдаты их задержат. Они ведь не пропустят через границу солдат Гримфа, так? А мы… мы прикинемся простыми беженцами. Проскользнем как-нибудь.

- Как-нибудь… - ее злобная улыбка обнажила белоснежные, ровные зубы, - как-нибудь ты сможешь только окочуриться. А пройти сквозь Шегер с младенцем на руках все равно, что вынести себе смертный приговор. Я на это не подписывалась!

- Да, именно! - его вдруг голос задрожал, будто он только что нашел выход из положения, - ты… ты подписалась довести меня до Корипфа и посадить на корабль… вот и делай! А как мы… будем… идти… Ты обязана меня слушаться! Отец заплатил тебе!

- Ах ты ж мерзкий червяк! - взорвалась она, приставляя лезвие кинжала к глотке парня, оставляя на коже тонкую красную нить, - вздумал меня шантажировать?

Лезвие дрогнуло. Плечо горело, будто в рану насыпали раскаленных углей. Кровь сочилась сквозь повязку, окрашивая рукав в ржавый цвет.

Мидас не отступил. Его дыхание, прерывистое и горячее, било ей в лицо.

- Если я умру, - его голос звучал все смелее и громче, - отец заплатит не тебе, а головорезам, которые растянут твои кишки от горла до пупа. Ты знаешь, как он любит… симметрию?

Ребенок затих, будто почуяв смерть в воздухе. Его пальцы вцепились в окровавленный ворот Мидаса, а глаза, огромные и мутные, уставились на клинок. Айрин сжала рукоять так, что боль отдалась в челюсть.

Убить. Сейчас же убить и бежать дальше, чем падает взгляд. Одним движением избавиться от этого наглого щенка и его довеска. На мгновение она почти ощутила вкус той свободы - стремительной и безоглядной.

Но следом, холодной волной, накатила реальность. Убийство Айхона не избавит её от погони - оно лишь придаст ей новый, смертоносный запах. К силам, что ступают по её пятам, добавятся шангрийские ищейки с их собачьим упорством, и тогда никакие леса её не скроют. Этот парень был не просто грузом. Он был... прикрытием. Щитом из плоти и высокомерия, за которым она могла бы спрятаться еще ненадолго. Убить его - значило навсегда захлопнуть перед собой эту дверь. Остаться один на один с тем, от кого не спрячешься.

- Ты… - она оттолкнула его, признавая поражение и выдохнула, стискивая зубы, - ладно, тащи своего щенка. Но если он заплачет, я перережу ему глотку раньше, чем ты успеешь хрюкнуть. И помни: как только ты ступишь на палубу корабля, я сброшу его чайкам на корм.

Где-то за холмом каркнула ворона. Ребенок всхлипнул, наконец, тихо, словно боясь разбудить старуху на полу.

- Нам надо срочно уходить. Скоро тут будут солдаты, - а затем бросила, выходя на улицу, - какой же ты идиот!

Мидас кивнул, прижимая к груди сверток из плаща. За спиной у Айрин, в разоренной деревне, ветер заиграл пустой колыбелью, а впереди, где-то у границы, за полями поднимался туман пожарищ.

Глава 4

Бескрайние поля из позолоченной стерни, тянулись до самого горизонта, где сливались с голубым небом. Холм впереди, покрытый иссохшими останками пшеницы, напоминал хребет древнего дракона, уснувшего под солнцем. Светило стояло в зените, опаляя землю нестерпимым зноем. Сырая почва липла к ногам.

Теперь им оставалось лишь идти вперед, туда, где сквозь вой ветра ждала неизвестность.

Мидас, обвязавший грудь лоскутами грубой ткани, шагал сквозь колючие заросли, стиснув зубы. Младенец на его груди, завёрнутый в лоскутья, спал неестественно тихо. Каждый шаг Мидаса отзывался болью. Острые стебли впивались в ноги, оставляя кровавые росчерки. Он стискивал зубы, но шёл вперёд, прижимая ладонь к губам ребёнка, будто боясь, что даже дыхание выдаст их.

Айрин плелась следом, крепко сжимая рукоять кинжала. Каждая рана на её теле пульсировала в такт шагам, напоминая о цене этого безумия. Дурак, - мысленно шипела она, глядя на спину Мидаса. Ради него я крала, лгала, проливала кровь и преодолела безумные расстояния, а он тащит с собой этот комок плоти, словно оберег. Образы прошлого всплыли внезапно: сломанная кукла в грязи, замолкший смех, тишина, которая съела её детство.

Внезапно сквозь вой ветра прорвался металлический лязг - то ли телега, то ли оружие. Айрин рванула Мидаса за рукав, пригнувшись к земле. Колючки впились в ладони, но боль терялась в приступе страха. На вершине холма мелькнула тень всадника. Один. Пока один.

Мидас на корточках начал обходить холм, спотыкаясь и прикрывая ладонью рот младенца, но тот даже не шелохнулся. Слишком тихий. Слишком... как она в детстве. Айрин встряхнула головой, снова прогоняя образ.

- Шегерский патруль, - прошипел Мидас, крадучись вдоль склона, - если нас заметят, скажем, что беженцы и ребёнок наш...

- Наш? - Айрин оскалилась. В её глазах вспыхнули осколки льда, - ты похож на мать или я на ту, что нянчит младенцев?

Клинок блеснул в её руке, холодный и безжалостный, как она сама.

- Лучше притворись немым, остолоп. Если среди них тот, кто выжил, то никакие сказки нас не спасут.

Он попытался возразить, но её ногти впились в его руку, заставив замолчать. Где-то за холмом застучали копыта нескольких лошадей - ритмично, неумолимо. Ещё мгновение - и солдаты будут здесь.

- Двигайся, - толкнула она Мидаса в спину и в её голосе зазвенела сталь, - если попадешься - спасать не стану, а твоему отцу расскажу, как ты пожертвовал жизнью ради сопляка.

Младенец повернул голову и его глаза встретились с её взглядом. В них отразилась она: измождённая, с перекошенным от боли лицом.

Мерзкий червяк. Но мысль рассыпалась, когда маленькая рука потянулась к её окровавленному рукаву. Леденящий ужас смешался с чем-то чужеродным, неизвестным.

А солдаты уже спускались с холма и время, как песок, утекало сквозь пальцы. Айрин слышала, что их не меньше десятка, хорошо вооруженных, крепких вояк, на быстрых, выносливых лошадях.

- Как долго еще скакать? - заслышалось совсем рядом.

- Деревня за тем холмом.

- А если они ушли, где их искать?

Сердце Айрин сжалось от страха. Она поняла, что солдаты говорили о них. Их ищут!

- Отставить разговоры!

У них нет ни шанса убежать или отбиться, если их заметят.

Они едва успели обогнуть холм с другой стороны и укрыться в скудных зарослях ракитника, как тени солдат пронеслись в шаге от них. Земля задрожала от лошадиных копыт.

На счастье, солдаты не заметили беглецов, что слились с землёй. И ребенок все время молчал.

Айрин осторожно выглянула через листву кустарника. Она успела насчитать двенадцать человек.

Солдаты остановились у подножия холма и о чем-то переговаривались.

Вскоре они припустили лошадей в сторону деревни и только один всадник внезапно замер, повернув голову в их сторону. Его конь раздраженно фыркнул, а изящный клинок на поясе блеснул, как змеиный зуб.

- Уходи отсюда через кусты на другую сторону, - прошипела она Мидасу и её голос был тише шелеста сухой травы.

Мидас беззвучно кивнул и исчез в зарослях ракитника. Она осталась лицом к лицу с опасностью.

Лошадь. Меч. Шанс.

Без лошади они обречены. Рискнуть собой было единственным шансом.

Всадник неспешно поворачивал коня, его взгляд скользил по сухой траве, выискивая следы беглецов. Солнце, скрылось за редкими облаками, накрывая всадника тенью. Айрин, прижавшись к земле, наблюдала за каждым его движением, чувствуя, как сердце бьется в горле.

Подъезжай ближе, мразь, я перережу тебе глотку. Убить, убить, убить, билось в голове, словно разъяренная птица в клетке.

Но всадник потоптался на месте и развернул коня в сторону остальных. Он сейчас ускачет, поняла Айрин. Нельзя этого допустить. Они потеряют последнюю надежду.

Внезапно она выпрямилась - резко, как клинок, вырванный из ножен. Её голос, пронзительный и ясный, эхом разнесся по холмам:

- Эй! Ты не меня ищешь?

Плечи всадника напряглись. Конь, почуяв запах крови, вздыбился. Айрин улыбнулась - хищно, как волчица. Её пальцы крепче сжали рукоять кинжала. Рана на плече отозвалась острой болью, пульсируя жаром.

Всадник пришпорил коня, направляя его прямо на девушку. Айрин метнулась в сторону, сталь клинка просвистела там, где только что была ее голова. Резким движением она выбросила руку вперед, и оружие, описав смертоносную дугу, вонзилось в ногу противнику. Айрин услышала, как тот громко втянул воздух от боли.

Кровь, алая и густая, струилась по ноге всадника, оставляя темные пятна на боку его коня. Взревев от ярости, он развернул животное, готовясь к новой атаке, но Айрин скользнула к нему, прежде чем он замахнулся. Острие, блеснув в лучах вышедшего солнца, оставил тонкую кровавую полосу на ноге скакуна.

Конь заржал от боли, встав на дыбы. Всадник рухнул на землю, а Айрин, словно тень, метнулась в сторону.

Солдат, выругавшись, вскочил на ноги. Его лицо исказилось яростью, когда он увидел, как Айрин, отступает к зарослям ракитника. Он рванулся за ней, но она была быстрее - скользнула между кустами.

Бой разгорелся с новой силой. Айрин, ослабленная раной и долгим переходом, едва успевала уворачиваться от тяжёлого меча. Солдат, огромный и сильный, теснил ее, заставляя отступать. Его удары были методичны и точны - он мастерски знал свое дело.

Она спаслась от очередного удара и почувствовала, как левая рука пульсирует болью, а горячая кровь заливает рукав. Рана снова закровоточила.

Когда солдат занес меч для нового удара Айрин изогнулась в воздухе, как змея, и метко вонзила лезвие в бедро солдата. Его пронзительный крик разорвал тишину. Со всей яростью он рухнул на нее своей тяжестью, сбив с ног, словно осенний лист.

Он схватил её за горло и прижал к земле. Его пальцы медленно сдавливали её шею, воздух с хрипом вырывался из легких.

В этот момент словно из ниоткуда вылетел Мидас. В его руках был увесистый камень, подобранный в зарослях. С отчаянием он обрушил его на затылок солдата. Тот грохнулся как подкошенный, разжав пальцы.

Айрин, задыхаясь и кашляя, села. Ее грудь тяжело вздымалась, в горле саднило. Мидас, бледный как смерть, опустился рядом на колени.

- Ты в порядке?

Она кивнула, с трудом сглотнув. Было больно разговаривать.

Мидас помог ей встать. Айрин что есть мочи пнула неподвижное тело. Подонок!

- Зачем? Зачем ты привлекла его внимание? - ругался он, - ты нас чуть не угробила.

Айрин закашлялась, но ответила:

- Без лошади мы станем лёгкой добычей, - на шее начали проступать сизые полосы от пальцев, - ты слышал, что говорили солдаты? Они нас ищут. Когда не найдут в деревне, будут прочесывать местность. Пешком оторваться нет шансов.

- Он же тебя чуть не убил.

- С тех пор как я связалась с вашей проклятой семейкой, я всегда в опасности. Так что нет никакой разницы кто меня убьет - он или твой папаша.

Айрин поймала скакуна. Конь нервно дёргал ушами, раздражённо фыркал и с опаской разглядывал незнакомцев. Он проявлял агрессивный норов. Она погладила его по шелковистой морде, успокаивая и тихо беседуя с ним, чтоб конь не сбросил их при первой же возможности.

- Со мной ты не такая ласковая, - обиженно произнес парень, - ощущение, что ты к незнакомому коню относишься лучше, чем ко мне.

- Это потому, что он молчит, в отличии от тебя.

- Эй! Я тоже много молчу.

- Залезай, - процедила Айрин сквозь зубы, вскакивая в седло и дергая поводья, когда конь расслабился.

Мидас побледнел, как полотно.

- Я… я не могу. Я никогда не ездил верхом.

Её глаза вспыхнули.

- И что ты предлагаешь? Чтобы я тащила тебя на себе? Или рядом побежишь? Живо садись или я привяжу тебя к седлу, а твоего щенка выброшу в кусты.

Он молча кивнул, стараясь не смотреть ей в глаза. Айрин выругалась, но помогла ему взобраться на лошадь. Мидас, дрожа всем телом, устроился позади неё и обнял за талию с неловкостью юноши, впервые прикоснувшегося к девушке. Он откашлялся и прижал к груди младенца.

Ребёнок, укутанный в грязные тряпки, не издал ни звука с момента их встречи. Даже во время битвы молчал. Его взгляд, казалось, проникал в самую душу, наблюдая за каждым их движением. Айрин невольно вздрогнула, осознав - человеческие отбросы никогда не были такими тихими. Они всегда кричали, плакали, требовали внимания. А этот… словно древний призрак, следящий за ними из-за пелены тишины.

- Почему он не плачет? - произнесла она, крепче сжимая поводья и направляя лошадь в сторону реки.

- Не знаю. Может, он просто… особенный.

Слишком особенный, - подумала Айрин.

В ушах звенела странная тишина - тишина, которую нарушало только тяжелое дыхание коня и мерный стук копыт.

***

Солнце опускалось ближе к горизонту, продолжая нещадно палить и превращая поля стерни в море расплавленного золота. Колючие стебли тянулись к небу, шелестя под напором горячего ветра. В воздухе висела тяжёлая, душная тишина.

Айрин, закусив губу, вглядывалась вперёд, где между холмами блеснула широкая лента реки Брея. Её воды, мутные и стремительные, неслись с такой силой, что казалось, сама земля дрожит под их напором. Бурлящие водовороты, похожие на голодные пасти, кружились у отвесных берегов, готовых поглотить любого, кто рискнёт спуститься к воде.

Река приближалась и с каждым шагом становилось всё очевиднее - пересечь её вплавь невозможно. Отвесные скалы зубьями нависали над водой, а острые камни, торчащие со дна, блестели в лучах солнца, как наконечники стрел.

Пересечь реку возможно только по мосту. И в этом вся дилемма.

По левую сторону от них виднелся Престил. Он раскинулся на широком мосту над бурлящими водами Бреи, подобно драгоценному камню, вставленному в серебряную оправу. Его стены, сложенные из белого камня, сияли в лучах солнца, а башни, увенчанные флюгерами, напоминали пальцы, указывающие в небо.

Внизу, под мостом, Брея несла свои воды, бурля и пенясь, а на высоте, царил особый дух - торговли и перемирия.

Престил был местом, где правила войны отступали перед правилами торговли. Здесь не действовала власть ни одного королевства, здесь царил только закон прибыли и выгоды. И именно поэтому ни одно королевство не осмеливалось захватить этот город и любой торговый. Стоило кому-то нарушить священное перемирие, как все торговцы Фангары объявляли бойкот и это королевство оказывалось отрезанным от всех торговых путей, что равносильно медленной смерти.

- Что скажешь? - спросила она, не оборачиваясь к Мидасу, - через Престил или вниз по течению? Через южный мост безопасней и быстрее доберемся до восточного тракта, но до него пара дней пути. И сейчас такое время, что он уже может быть захвачен шегерской армией. Нет гарантий, что мы по нему сможем пройти.

- Значит решено, - заявил Мидас, - через город. Там полно народу, мы легко затеряемся среди них.

Айрин помолчала, разглядывая город, который, подобно хищной птице, раскинул крылья над рекой. Солнце отражалось в его стенах, создавая иллюзию покоя, но она то знала - за этими стенами скрываются острые когти опасности.

Мидас не подозревает как ей рискованно появляться в Престиле. Там знают, что она найд и за ее скальп объявлена награда Торговой гильдией.

По дороге в Гримф ей не повезло схлестнуться с дородным торговцем, чья золотая цепь на шее тянулась почти до пояса. Тот мужчина оказался не просто торгашом, а главой торговой гильдии. Его цепкий взгляд сразу распознал в ней найда и в его глазах вспыхнул азарт охотника. Уже на следующий день по всем улицам Престила висели листовки о награде за ее голову.

- Хорошо, - наконец произнесла она, чувствуя, как неприятный холодок пробегает между лопаток, - поедем через Престил. Но хочу предупредить - никогда не называй моего имени, ни с кем не разговаривай и смотри только в пол. Говорить могу только я.

Мидас кивнул, крепче прижимая младенца, а затем замер.

- Имени? - внезапно осознал он, - а какое оно? Я до сих пор не знаю… твоего имени.

- Тем лучше, - бросила она через плечо, - легче будет вжиться в роль.

- Погоди… - запротестовал он, - но я должен знать!

Айрин не ответила, а лишь подстегнула коня. Животное, почуяв близость воды, забеспокоилась, заржала и пошла медленнее.

Еще издали, Айрин поняла, что что-то не так. На мосту, который должен сиять белизной торговых флагов, теперь чернели силуэты шегерских знамен. Их алые полотнища, украшенные волчьими головами, развевались на ветру, подобно кровавым ранам на теле города. Айрин, прищурившись, вглядывалась в происходящее - теперь там, где всегда царило перемирие стояли шеренги солдат, а на башнях развевались вражеские штандарты.

- Безумец, - процедила она сквозь зубы, крепче сжимая поводья и останавливая коня, - король Шегера окончательно потерял рассудок. Захват Престила - это не просто нарушение законов, это объявление войны всем торговцам.

Мидас, бледный как смерть, крепче прижал младенца к груди.

- Тогда скачем вниз. Лучше потратить время, чем попасть в лапы шегерских патрулей.

Она кивнула, развернув лошадь. Они повернули прочь от захваченного города, оставив позади алые знамёна и нарушенные законы.

***

Ветер свистел в ушах, когда Айрин пришпорила лошадь, унося их прочь от неожиданной опасности.

Вдалеке, на горизонте, мелькнула фигура. Айрин распознала в темно-синих доспехах стража Гримфа. Он быстро приближался им наперерез. Погоня!

- Солдат! - крикнул Мидас, прижимая к груди младенца, словно тот был его последним шансом на спасение.

Айрин не ответила - её взгляд был прикован к преследователю. Она сразу узнала его. Светлые волосы, широкие плечи. Тот солдат из тюрьмы. Но почему он один?

Всадник, словно хищная птица, заметившая добычу, стремительно сокращал расстояние между ними. Его конь, мощный и выносливый, явно превосходил их животное.

- Быстрее! - выдохнула она, чувствуя, как пот струится по спине.

Лошадь, измученная двумя седоками, начала сдавать. Расстояние между ними и преследователем неумолимо сокращалось. Всадник, заметив их слабость, издал победный клич и пришпорил своего скакуна.

- Держись! - крикнула Айрин, понимая, что избежать столкновения уже невозможно.

В следующий миг гримфский солдат настиг их. Его конь, мощный и тренированный для сражений, легко обошел их измотанное животное. Всадник, не теряя времени, выхватил меч и, используя силу движения, сбил их с седла.

Айрин, падая, успела прикрыть голову руками. Мидас, с младенцем на руках, рухнул рядом. Земля, казалось, на мгновение остановилась, прежде чем принять их в свои объятия.

Айрин, пытаясь подняться, почувствовала, как боль пронзает все тело. От внезапного головокружения ослабели ноги и накатила новая волна тошноты.

Мидас, всё ещё держащий младенца, замер, словно статуя, готовый защищать ребёнка любой ценой.

Всадник, спешившись, направил на них острие меча. Его лицо, казалось маской смерти, а глаза, горящие решимостью, не оставляли сомнений - он пришёл не для переговоров.

- Вот вы и попались, твари! - его голос, яростный как пламя, разрезал тишину, - сдохните!

Рука солдата, с мечом, нацеленным в сердце, описала смертоносную дугу, но Айрин ловко ускользнула в сторону, уходя от удара. Пальцы, быстрые как молния, выхватили из-за пояса тонкий клинок. Она замерла, готовая к защите.

Сталь зазвенела о сталь, высекая искры в полуденном солнце. Гектор, кружась в смертельном танце, метил то в Айрин, то в Мидаса, который, прижимая к груди младенца, пытался защититься руками. Ребенок, закутанный в грязные тряпки, вздрогнул. Его глаза расширились от ужаса при виде летящих клинков.

- Остановись! - крикнула Айрин, бросаясь между Гектором и Мидасом. Кинжал блеснул в воздухе, отражая солнечный свет, - зачем ты нас преследуешь?

Гектор, не отвечая, сделал выпад. Его меч рассек воздух у лица Мидаса, оставив на его плече кровавую полосу. Кровь выступила на ткани, окрашивая ее алым.

- Зачем вы убили его? - прорычал Гектор, его голос дрожал от ярости, - зачем убили моего друга?

Айрин замерла, её глаза сузились.

- О чём ты говоришь? Мы никого не убивали!

- Ложь! - взревел Гектор, его лицо исказилось от гнева, - я вас выпустил, а вы взяли и вырезали всю стражу на воротах! Зачем? ЗАЧЕМ!?

- Это неправда! Мы просто хотели выбраться из города! - закричал Мидас, поднимаясь на ноги.

- Заткнись, тварь! - рявкнул Гектор, его обезумевший от ярости взгляд метнул в него молнии, - убью! На кусочки разорву! Вас всех!

- Если бы мы хотели их убить, ты бы даже костей не нашел! - орала Айрин, - отбиваясь от взмаха клинка, - но твой друг провел нас и когда мы уходили, он был жив! Как и все остальные!

Но Гектор, ослепленный яростью и горем, не слышал слов. Его движения становились все более яростными, а удары смертоносными. Каждый выпад был направлен на то, чтобы покарать тех, кого он считал виновными в смерти своего друга.

Битва разгоралась с новой силой.

Айрин, понимая, что ситуация выходит из-под контроля и страж вот-вот доберется до Мидаса, бросилась на Гектора. Ее кинжал сверкнул в воздухе, целясь в незащищенное горло.

Удар. Порез. Отскок.

Айрин едва успела отпрыгнуть. В следующий миг кулак врезалась ей в висок. Мир взорвался вспышкой боли, вышибая клинок из ослабевших пальцев. Земля ушла из-под ног. Жесткий удар спиной выбил воздух из легких.

Страж, тяжелый, как медведь, обрушился на нее сверху, кулаки долбили в ребра, в живот, в лицо. Каждый удар отзывался глухим гулом, будто колокол, звенящий под водой.

- Катись к Анфи прямо в пекло! - рычал он и его дыхание, пропитанное ненавистью, обжигало щёку.

Айрин извивалась, как змея под сапогом, пытаясь вырваться из железных тисков, но враг только больше усиливал напор.

Только не теряй сознание. Держись. Я тебя спасу!

Внезапно жаром охватило запястье и Айрин ощутила, как болью пронзило кожу - незваный гость, живущий в ее теле, снова проснулся.

Айрин почувствовала, как в ней пробуждается сила и ярость тысяч богов. Теплые струйки неведомого выскользнули из внутренней стороны запястья, зашевелились и запульсировали в такт сердцу, заставляя забыть о боли и страхе.

Из ее правой руки появился длинный, тонкий и острый, как клык хищника, шип. Он искрился глубоким темно-зеленым светом и сотни тончайших ниточек, переплетенных в подобие кокона, шевелись как новая часть тела.

Резким движением она вонзила его под пластину наплечника. Солдат взревел, кровь брызнула теплым дождем, заливая ей лицо.

- Получи, ублюдок! - прошипела Айрин, вгоняя острие ещё раз, уже в бедро.

Он откатился, хватая ртом воздух, но тут же рванулся вперед, сбив ее с ног. Они сцепились в смертельном танце, катаясь по земле, смешанной с кровью.

Шип скользнуло по горлу стража, оставив алую полосу. Солдат захрипел, но его кулак всё же настиг ее - челюсть хрустнула, мир поплыл в кровавом тумане.

Айрин пнула со всей мочи его в ногу и отползла, опираясь на дрожащие руки. В голове разлился туман. Каждое движение отзывалось огнем в плече, ткань рукава и рубахи пропитались насквозь кровью.

Солдат, изможденный и раненный, встал на ноги, шатаясь. В его глазах читалась все та же яростная решимость. Его броня зазвенела, как погребальный колокол, когда он поднял меч и двинулся на нее.

- Кончились фокусы, стерва? - хрипел он, приближаясь.

Ещё один удар. Последний. Может быть даже в ее жизни, а не в его.

Она ловко перекатилась по земле, вскочила и из последних сил метнулась вперед, избегая меча. Шип вошел глубоко под ребро и страж громко заорал.

Он рухнул на колени и по его лицу прокатилась гримаса боли. Он обессиленно опустил меч и зажал руками кровоточащую рану. Айрин поднесла холодную сталь к его горлу.

- Все кончено. Сдавайся, - ее дыхание сбивалось и давалось из последних сил.

И тут земля задрожала. Топот копыт. Сначала тихий, как отголосок грома за горами, потом гулкий, яростный. Прямо на нее несся всадник. Точь-в-точь похожий на этого.

- Гек! - орал тот, - не тронь его!

Лукас спрыгнул с коня, его сапоги глухо ударили о землю. В воздухе повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием пленника. Близнец подбежал к ним и замер.

Айрин держала Гектора, стоящего на коленях, за горло. Ее шип, теплый и острый, вдавился в кожу. Проступила кровь.

Мидас, внезапно оказался рядом с мечом Гектора в одной руке и младенцем в другой, готовый нанести удар в сердце поверженного врага в любой момент.

- Не приближайся! - предостерегающе прорычала Айрин, - мы не вернемся в тюрьму! Оставьте нас в покое или я убью его.

Лукас ее не послушал и сделал шаг вперед - и тут же его пронзила неимоверная боль. Шрам на руке, та самая метка, взорвалась огнем. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух превратился в вязкую патоку. Почти одновременно он разглядел, как беглянка побледнела и судорожно сглотнула.

- Кидай сюда меч! Живо! - закричала она, крепче вжимая острие шипа в горло. Ее глаза лихорадочно метались.

- Нет! Не убивай, - простонал он, зажимая руку, - мы вас отпустим.

- Пусть сдохнут, как собаки! Не оставляй никого! - захрипел Гек, - все равно я не жилец.

Лукас открепил меч от пояса и кинул к ногам Айрин, показывая, что не опасен.

- Я тебя вылечу. Найду лекаря, - голос близнеца дрожал от волнения.

Мидас следил за каждым движением близнеца, опасаясь подвоха. Его взгляд метнулся к Айрин, а потом опять на противника, как вдруг его внимание вновь приковалось к Айрин.

Повязка, сорванная во время битвы, обнажила её трехцветные волосы.

Но не это больше поразило его - на запястье Айрин, у самого края рукава, он разглядел кровавую, болезненную рану из которой торчало нечто… пугающее и пульсирующее.

- Ты… - голос Мидаса дрогнул, - ты найд?

Айрин вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Её глаза сейчас метали молнии.

- И что с того? - прошипела она, сильнее прижимая острие к горлу Гектора, - хочешь найти себе нового проводника?

- Когда отец нанимал тебя… он знал? Он видел твои волосы?

Гектор, чувствуя острие у горла, едко прохрипел:

- Ты разговариваешь с животным… как мило.

- Заткнись! - взорвалась она и пнула Гектора в спину коленом. Он покачнулся, а затем злобно рассмеялся, - когда ты нас выводил из тюрьмы, тебя не волновало мое происхождение и ты тоже со мной разговаривал, мразь!

- Что ты сказала? - Лукас сделал шаг к ним. Его лицо исказилось от боли и недоумения, - что? Гек? Скажи, что она лжет. Ты же не мог…

- Удивлен? - Айрин злобно усмехнулась, глядя прямо в глаза близнеца, - твой братец очень падок на деньги. Заплати я ему больше и мать родную продаст. И дружок его такой же.

- Не смей… его упоминать! Ты даже его мизинца не стоишь!

- Заткнись, кому сказала!

- Зачем ты убила его? - взревел Гектор, - зачем? Ты - мерзкая подделка природы. Вас всех надо истребить. Вы - грязные выродки!

- Гек…

- Мы никого не трогали, - встрял Мидас, глядя на стража, - когда этот охранник вывел нас из ямы, мы добрались до ворот с его запиской и нашли нужного человека с медальоном. Он нас провел через ворота. Но все, точно все стражи были живы, клянусь. Зачем бы нам их убивать? Чтобы сбежалась вся армия?

Лукас, стиснув зубы от боли, сделал ещё шаг вперед, не отрывая глаз от брата.

- Вот почему ты так злился, - поцедил он безжизненным тоном, - теперь многое стало понятно. Ты бесился думая, что те, кто тебе заплатил за побег, убили Авгера, вместо того чтобы просто передать записку? Да? - его голос задрожал от рвущейся наружу ярости, - ОТВЕЧАЙ!

- Да пошел ты… - прохрипел Гек и едко рассмеялся, - кто ты такой, чтобы меня судить? Ты вообще обо мне не знаешь…

- Видимо и правда я ничего не знаю о тебе. Но в чем я точно уверен, что по возвращению тебя ждет плаха. Ты переступил черту, Гек. И это уже не изменишь.

Айрин впилась взглядом в Лукаса, в его серьезное, подернутое смятением и горечью лицо и внезапная судорога скрутила внутренности, словно кто-то связал из невидимой нитью. Плечо запульсировало, шип с болью втянулся обратно в плоть. В груди разлился обжигающий огонь. Её колени подогнулись. Мир поплыл перед глазами, звуки исказились, превращаясь в какофонию предсмертного воя. Что с ней происходит?

- Опасность, - прохрипела она, борясь с подступающей темнотой, - надо срочно уходить. Всем нам.

Тишина взорвалась топотом копыт. Земля задрожала под тяжестью конницы. Воздух наполнился запахом железа и конского пота. Из-за холма, словно тени смерти, выплыли солдаты Шегера - те самые, что уже искали беглецов по всем окрестным землям.

Гектор, стоящий на коленях, замер, его глаза расширились от ужаса. Айрин из последних сил успела натянуть на голову капюшон. Нельзя, чтобы они видели, кто она.

Меч Мидаса, нацеленный на сердце Гектора, дрогнул в его руке и опустился. Лукас, стоящий рядом, схватил меч с земли и обнажил клинок. Он в первую очередь загородил широкой спиной брата и встал в стойку, показывая, что готов защищаться до конца.

Солдаты окружили их плотным кольцом, их чёрные мундиры казались вороньим крылом, накрывшим долину. Стрелки заняли позиции, направляя в них взведенные арбалеты. Щелчки механизмов гулко затрещали. Командир, выделяющийся серебряными нашивками, выехал вперёд.

- Сложите оружие! - его голос прокатился над полем, заставляя дрожать даже траву, -сопротивление бесполезно!

Айрин, не отрывая взгляда от спины стража, восхитилась его стойкостью и бесстрашием, когда он вышел вперед.

- Мы сдаемся, - произнес он тихо, но твердо, - но только при условии, что вы оставите нас в живых.

Командир Шегера рассмеялся. Его конь, словно чувствуя напряжение, переступил копытами.

- Ты не в том положении, чтобы ставить условия, гримфольская выскочка, - голос командира понизился, и он процедил, - но мне нравится твоя дерзость. Хорошо. Тем более сейчас убивать вас нет смысла. Мертвые ведь... не разговаривают.

Лицо командира пронзила едкая усмешка, не предвещавшая ничего хорошего.

- Уберите оружие, - приказал Лукас, через плечо обращаясь к беглецам, - не глупите.

Мидас, стиснув зубы, выкинул меч, прижимая к груди младенца. Айрин, хоть и скривилась от презрения, но тоже подняла руки, не отрывая взгляда от командира из тени капюшона.

Против хорошо вооруженных солдат нет ни единого шанса, - пронеслось в ее голове. В одиночку - возможно. Но теперь от ее действий зависит жизнь чудака, за которую ей обещали награду. Награду, ценою в ее жизнь.

Солдаты, не опуская арбалетов, начали медленно приближаться, образуя живой коридор для пленников. Их тени, вытянутые закатным солнцем, казались щупальцами судьбы, готовой утянуть беглецов в пучину неизбежного.

Тишина повисла над полем, а солнце, клонящееся к закату, окрасило все в багровые тона, как предвестие кровавой драмы.

Глава 5

Сумрачные улицы Престила казались вымершими. Редкие фонари отбрасывали дрожащие круги света на мощёную мостовую, где ещё недавно кипела торговля. Теперь же город, захваченный шегерскими войсками, напоминал призрак самого себя - безмолвный и пугающий.

Айрин шагала по брусчатке, ощущая, как каждый шаг отдаётся болью в измученном теле. Ей стянули руки за спиной, а капюшон плаща скрывал лицо. Рядом, под конвоем двух стражников, шёл Мидас - бледный, с запекшейся кровью на щеке. Младенец, завёрнутый в грязные тряпки, беззвучно плакал у него на руках.

Улицы, обычно наполненные гулом голосов и звоном монет, теперь отзывались лишь эхом солдатских шагов. Запертые ставни домов казались слепыми глазами, наблюдающими за процессией. Время от времени из тёмных проулков доносились приглушённые голоса горожан, осмелившихся нарушить комендантский час.

Тюрьма возвышалась впереди. Узкие зарешеченные окна мрачного здания казались слепыми. Стены, некогда белые, потемнели от пыли и копоти. Стражники, сопровождающие пленников, ускорили шаг, подгоняя древками копий.

В тюрьме царил полумрак, пропитанный запахом плесени и отчаяния, где каждый шаг стражников отзывался эхом погребального звона. Командир шегерской стражи остановился перед решётчатой дверью.

- Развести по камерам! - приказал он, указывая на разные направления, - на рассвете провести допрос.

Двое стражников попытались забрать младенца у Мидаса. но тот вцепился в ребёнка, как в последнюю надежду.

- Нет! Отдайте его! - его голос дрожал от ярости и отчаяния.

Айрин со злостью прошипела:

- Прекрати сопротивление! Это только всё усложнит!

Но Мидас не слушал. Он рванулся к ребёнку, когда его попытались вырвать из рук. Стражники, не церемонясь, ударили его древком копья, целясь в висок. Мидас, вскрикнув от боли, рухнул на каменный пол, словно сломанная кукла. Ребёнок, наконец, вырванный из его ослабевших рук, издал едва различимый всхлип.

Айрин с братьями молча наблюдали за происходящим, понимая, что любое их вмешательство лишь усугубит ситуацию и может стоить жизни. В их глазах читалась безмолвная боль и осознание неизбежного - сопротивление в этих стенах равносильно смерти.

Мидаса за ноги уволокли в одну из камер. Айрин стиснула зубы, чувствуя, как внутри закипает ярость, смешанная с бессильной злостью. Глупый мальчишка, - ругалась она про себя, - зачем он так рискует ради этого ребёнка?

Командир бросил холодный взгляд на Айрин, а затем на младенца в руках солдата.

- Твой ребёнок? - его голос прозвучал резко, словно удар хлыста.

Айрин замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается. При каждом взгляде на младенца её охватывало почти физическое отвращение, будто она смотрела на что-то мерзкое и отталкивающее.

- Он твой? Отвечай! - рявкнул командир, заметив её колебание.

Младенец, словно почувствовав её неуверенность, потянул к ней ручки, ища защиты. Беззвучные слёзы продолжали катиться по его щекам.

Мерзкий червяк, - пронеслось в голове, - но, если его убьют, Мидас сломается или начнет буянить. Ей это не нужно. Проще притвориться.

- Мой, - наконец выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Командир прищурился, изучая её лицо. Он явно не верил.

- Девку с ребёнком в отдельную камеру, - кивнул командир, отдавая приказ, а затем глянул на близнецов, - а этих - раздельно.

Айрин приняла младенца. Его маленькие ручки вцепились в её грязную рубаху.

Младенец затих, но его беззвучные всхлипы продолжали сотрясать маленькое тельце.

В это время Лукас, поддерживая раненого брата, обратился к командиру:

- Прошу, поместите нас вместе. Брат ранен и нуждается в уходе.

Командир скривился.

- Камеры одиночные.

- Тогда я откажусь от сна, - твёрдо произнёс Лукас, - я не брошу брата.

После короткого раздумья командир кивнул:

- Хорошо. Но если попытаетесь что-то учудить - пожалеете.

Тесная камера была погружена в полумрак. Тусклый свет луны скупо пробивался сквозь решетку под потолком. Сырые стены сочились влагой, оставляя на коже холодный пот тревоги. Скрип нар при каждом движении и постоянный лязг засовов сводили с ума.

Айрин чувствовала, как каждая клеточка её тела наполняется безысходностью.

Шаги стражников затихали в лабиринте коридоров, постепенно растворяясь в тишине, которая давила на уши тяжелее любого железа. Тюрьма погрузилась в безмолвие, нарушаемую лишь редким эхом шагов, глухими стонами из глубины и тихим треском факелов у камер.

Она посадила ребенка на койку и устроилась рядом. Ей бы поспать. Она так устала.

Айрин посмотрела в зарешеченное окно, где мерцали звёзды. Это только начало, - думала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от предстоящей неизвестности.

Её пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, пока она смотрела на небо, гадая, сколько ещё

испытаний выпадет на их долю.

На рассвете их ждёт допрос и, скорее всего, не без пыток - шегерские палачи славятся своим искусством развязывать языки. Стражам Гримфа достанется больше всех, но, если тот выживший солдат из деревни даст показания, как она с Мидасом вырезали патруль - их обоих ждёт плаха.

За стеной заслышался яростный спор и Айрин прислонилась ухом к холодной стене.

В соседней камере Лукас пытался устроить раненого брата на жёстких нарах. Гектор действительно напоминал бледную тень самого себя - его лицо покрывала испарина, а в лихорадочно блестящих глазах читалась не только боль, но и глухая ярость.

- Оставь меня в покое, - хрипел Гектор, отворачиваясь к стене, когда Лукас попытался осмотреть его раны, - я не нуждаюсь в твоей заботе.

- Ты серьёзно ранен, - настаивал Лукас, - позволь хотя бы перевязать тебя.

Лукас, не обращая внимания на протесты, начал осматривать кровоточащие порезы. Его пальцы дрожали - то ли от ярости, то ли от страха.

- Ты понимаешь, что натворил? - тихо спросил он, прижимая обрывок плаща к самой глубокой ране.

- Не тебе судить, - процедил Гектор, когда Лукас слишком резко коснулся повреждённого места.

- Выпустить заключённых… - Лукас сжал челюсти, - это не просто проступок. Это предательство.

- Что ты знаешь? - рявкнул Гектор, - думаешь, я стал бы рисковать всем просто так?!

- Не просто так, - Лукас резко выпрямился, - ты всегда был жаден до денег, Гек. И даже не отрицай.

- Я никого не предавал! - прохрипел Гектор, пытаясь подняться, но тут же рухнул обратно на нары.

- А как это называется? - повысил голос Лукас, - мы ловим преступников, а ты их отпускаешь за деньги. Это называется изменой! И никакие причины не оправдывают твоего поступка, - его голос сделался твердым, почти жестоким, - когда мы выберемся отсюда, ты ответишь по закону.

Гектор закрыл глаза, его дыхание стало прерывистым. Лукас продолжил перевязывать раны брата, понимая, что их ждёт впереди.

- Когда выберемся… - прохрипел Гектор, а затем рассмеялся, - не надейся. Они нас не отпустят. Зря только силы тратишь.

- Что-нибудь придумаю.

- Великий командир решил, что у него все под контролем? Ты потому сдался - думал все легко разрешится? Так не надейся. Тут же нет в охране меня, с жаждой наживы и готового предавать.

- Тебя до сих пор это забавляет? Погибли люди, Гек. И не просто люди, а твои сослуживцы. Твои действия их убили.

- Ты дурак и идиот! Ты ничего не знаешь, - сквозь сцепленные зубы выдавил Гектор, - твои принципы и благородство изрядно поднадоели. Хочешь сдать меня в Гримф - валяй. У тебя в крови быть крысой.

- Я столько раз тебя покрывал, что сбился со счета! Хватит! Теперь мне уже плевать брат ты мне или нет! Ты перешел грань.

- Вот и славно, что мы поняли друг друга. Убери от меня руки и я быстрее сдохну! Избавлю тебя от мороки тащить меня в Гримф.

- Не надейся отделаться так легко.

В камере повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь стонами раненого и тихим лязгом засовов где-то вдалеке.

Айрин слушала их перепалку с холодным удовлетворением. Чем сильнее они ссорятся, тем больше шансов, что их внимание будет отвлечено от неё и Мидаса.

Она едва заметно улыбнулась, когда из-за стены донёсся особенно громкий стон раненного.

Идиоты. Оба.

Один предал закон, другой - себя, пытаясь тому помочь. Она бы давно вогнала клинок меж рёбер предателю. Но этот… перевязывает раны, шепчет "терпи", словно тот хрупкая ваза, а не гнилая доска.

Семья.

Презрительная усмешка скользнула по губам. В её мире родство стоило дешевле пустого кошелька. Семья - это обуза и слабость.

Ее размышления прервали. В маленькое окошко под дверью просунули миску с серой жижей, которую в тюрьме называли похлёбкой. Даже крысы побрезговали бы такой едой, - подумалось ей.

Желудок Айрин свело от голода, но, когда она увидела, как жадно смотрит на еду ребёнок, как подрагивают его тонкие пальчики, она без колебаний поставила миску рядом с ним на нары.

Ребёнок неловко пытался поднести к губам здоровенную деревянную ложку, которая казалась в его маленьких руках лопатой. Похлёбка расплескивалась, пачкая грязную рубашонку. Айрин скривилась, глядя на его неуклюжие попытки, но всё же не выдержала. Она отобрала ложку и присела рядом.

- Сиди смирно, - процедила она, зачерпывая жижу. Ребёнок послушно открыл рот и смотрел на неё с каким-то благоговейным восторгом.

Каждый раз, когда похлёбка касалась его губ, он благодарно кивал и издавал тихое довольное мычание. А Айрин с трудом сдерживала отвращение. Не к еде, а к тому, что ей приходится нянчиться с этим человеческим детёнышем. Но сейчас, глядя в эти благодарные глаза, она не могла просто отвернуться и уйти.

- Какой же ты мерзкий, - задумчиво произнесла и внезапно ребенок ей улыбнулся, - жалкий, слабый и глупый. Дети моих сородичей с рождения самостоятельные и умеют добывать себе еду. А вас, людей… вас так легко победить. Достаточно не кормить пару недель.

Шрам на запястье дрогнул, будто откликаясь на мысли. Она уронила ложку.

Под кожей зашевелилось что-то живое, острое, вытягиваясь в тонкий шип. Он пульсировал, наполняя руку жаром. Айрин ощутила, как незаживающая рана на запястье снова кровоточит и болит при каждом движении.

- Опять ты! Что тебе нужно? - зло выплюнула она, - когда я тебя звала помочь, ты сидел молча, но вылез, когда совсем не нужен? Зачем?

Обычно он просыпался, когда смерть витала в полушаге и не раз спасал в последний миг. Но в ближайшие пару месяцев, он будто сошел с ума, ставя ее на грань жизни и смерти. Айрин прижала палец к кончику шипа, ощущая, как боль смешивается с восторгом и злостью.

Шип изогнулся, посылая по руке волну странного тепла. Может, он знает то, чего не видит она? Чует лазейку из каменной ловушки? Или просто хочет крови - всё равно чьей?

Вырвусь. Вырвусь и сожгу эту яму дотла.

За стеной раздался стон. Айрин откинулась на грубые доски нар, разглядывая шип. Пусть болтают. Пусть грызутся. Она уже видела выход - в щели между камнями, в дрожи под кожей запястья, в своей улыбке, острой как лезвие. Шип откроет камеру.

***

Лукаса разбудил шорох. Он приподнялся, спиной ощущая липкий холод камней и замер, втягивая носом сырой воздух. Гектор метнулся во сне. Пот росинками блестел на висках. Лунный свет рвал темноту на клочья, обнажая трещины в стенах.

Шорох за дверью нарастал. Будто шелест крыльев ночной птицы, залетевшей в каменную пасть. Лукас прижался к прутьям и тогда увидел её. Тень, скользящую по стене, будто дым от погасшего факела. Найд. Глаза, горящие изумрудным огнём, совсем как у животных, замерли на мгновение, впиваясь в его взгляд.

Лукас рванулся к прутьям, пальцы впились в холодное железо, оставляя на коже отпечатки ржавчины.

- Эй! Как ты выбралась? - его шёпот разбился о каменные стены.

Айрин замерла, как призрак, вытканный из лунной пыли. Лицо тонуло в полумраке, лишь глаза - два изумрудных угля, светящихся яростью зверя выдавали её.

- Не важно, - бросила она.

- Выпусти нас! - Лукас вдавил лоб в решётку, ощущая, как металл жжёт кожу, - мы вам поможем.

Она коротко фыркнула.

- Вы себе то помочь не можете. Зачем мне обуза?

Гнев вспыхнул в нём, жаркий и беспомощный. Он ударил кулаком в прутья, но эхо глухо утонуло в сырых стенах.

- Эй! Ты просто оставишь нас гнить здесь?

- Я не обязана спасать каждого идиота, который решил поиграть в героя, - её слова вились змеёй, обвивая горло, - и тем более тех, кто хотел меня прикончить.

Лукас вздрогнул, бросив взгляд на Гектора. Тот корчился во сне, пальцы сжимали окровавленную повязку, словно пытаясь вырвать боль из плоти.

Мысли Лукаса метались в голове, как птицы, бьющиеся о прутья клетки. Найд права - Гектор действительно стал обузой и после всего, что он натворил, она не обязана рисковать. Еще он предатель и Лукас, как командир стражи должен предать брата суду в Гримфе за его преступления.

Но что-то внутри него противилось этому решению. Гектор был его единственной роднёй, последней связью с тем, что когда-то называлось семьёй. Перед глазами встал отец, который когда-то взял с него клятву защищать младшего брата.

- Кровь превыше всего, - эхом отдавались в голове слова отца. И теперь Лукас разрывался между долгом и клятвой, между справедливостью и братской любовью, между тем, что правильно, и тем, что велит сердце.

- Гектор ошибается, но он всё ещё мой брат! Ему нужна помощь.

Айрин повернулась.

- Мне плевать на ваши семейные разборки и его здоровье. У меня свои цели.

- Эй! Н… найд! - его голос сорвался в хрип, но она уже растворялась в коридоре.

Тени липли к стенам, как паутина, пока Айрин шла вперёд. Лукас пригвоздил взгляд к её спине сжимая челюсть, а в груди клокотала смесь стыда и ярости.

Найд… - фыркнула она про себя, впиваясь ногтями в ладони. Конечно, мерзкие людишки даже не подозревают, что у найдов есть имена.

Внезапно ее пальцы скользнули по рукаву, пустота жгла кожу. Шип! Пропал! Айрин плюнула в темноту, мысленно посылая проклятья всему Шегеру, осознав, что потеряла своё единственное оружие и способ открыть замок Мидаса.

- Мерзавец! Ты надо мной издеваешься? - зло шикнула она, глядя на руку.

В запястье почувствовалась мелкая вибрация, будто насмешка.

Впереди послышались шаги патруля. Айрин прижалась к стене и затаила дыхание. Стражник прошёл мимо, не заметив её. Она выждала несколько мгновений и призраком заскользила вдоль стены.

Айрин замедлила шаг, заметив впереди силуэт охранника, со связкой ключей на поясе, которые носили все охранники. Она замерла, оценивая ситуацию. Без шипа она почти безоружна, но охранник в легкой броне, без шлема и достаточно низкий… его можно вырубить - главное рассчитать удар.

Она метнулась из мрака, как коршун на добычу. Ладонь вцепилась тому в волосы и рывком впечатала его лицо в камень. Череп глухо стукнул о кладку. Охранник издал стон, но продолжил стоять на ногах, оглушенный. Последовал еще один удар - точный и жёсткий. Его тело осело, словно мешок с песком. Звук падения потонул в гулких шагах другого патруля, бредущего где-то вдалеке, а на стене осталось пятно крови.

Ключи! Все разные! Она перебрала их, стискивая зубы.

- Проклятый Анфи, - шептала Айрин, яростно сжимая ключи, - и какой из них нужный?

Холодный воздух коридора обжигал лёгкие. Айрин пробиралась между зарешеченными проёмами камер, разглядывая спящих заключенных. Её сердце билось в такт с эхом собственных шагов. Где-то вдалеке загрохотали сапоги охранника.

И вот, в полумраке одной их камер она разглядела Мидаса, спящего на голых нарах. На его голове набухла огромная шишка, напоминающая уродливый нарост. Айрин грязно выругалась, доставая связку ключей. Металл зловеще зазвенел в тишине, словно предупреждая о грядущей опасности.

Пальцы дрожали, перебирая ключи - слишком много ключей, слишком мало времени. Она вставляла один за другим, прислушиваясь к каждому щелчку замка. Металл скрежетал о металл, отзываясь болью в висках.

Наконец, один из ключей поддался. Тихий, почти ласковый щелчок - и дверь приоткрылась, пропуская полоску света в тёмное нутро камеры. Айрин замерла, вслушиваясь в тревожную тишину.

- Мидас, - прошептала Айрин, толкая того в плечо, - вставай. Нам надо уходить.

Она оглянулась на коридор, готовая в любой момент броситься наутёк. Но сейчас главное - вытащить Мидаса. Остальное можно будет обсудить позже. Если будет это «позже».

- Ты? - его заспанные глаза недоуменно хлопали, пытаясь вглядеться в темноту, а затем он резко сел. Его взгляд потемнел от тревоги, - где ребёнок?

- В камере, - бросила она, - с ним всё в порядке.

- Нужно его забрать!

Мидас рванул к коридору, едва не сбив с ног Айрин. Свет факелов дрожал на стенах, отбрасывая танцующие тени.

Айрин вцепилась в его рукав, как коршун.

- Ты что творишь? - прошипела она, - нас же поймают!

- Плевать! - голос сорвался в хрип, - где ты его оставила? Проведи меня к нему.

Из Айрин вырвалось проклятие. Остолоп, - мысленно выплюнула она, глядя на его сведённые от напряжения плечи. Шанс ускользнуть таял, как снег под летним солнцем. Ей никогда не понять людей.

Айрин кивнула в сторону, ведущей вглубь казематов.

Они обнаружили ребёнка мирно спящим, закутанным в тряпье. Мидас выдохнул с облегчением и осторожно взял его на руки.

В её ушах зазвенела тишина - та самая, что съела её детство. Но сейчас в ней не было места сожалениям. Она прислушалась к дальним шагам, стучавшим по каменным плитам.

- Идём, - Айрин потянула его за рукав, - у нас нет времени на сантименты.

Люди. Все они - слепые щенки, готовые сгореть ради мимолётного тепла. Но даже в её ледяной груди что-то дрогнуло, когда младенец, уткнулся носом в лоскут на плече Мидаса и засопел.

Вдруг Мидас замер у решётки.

Цепляясь пальцами за ржавые прутья, Лукас приник к ним, бледный, как трупный воск.

- Выпустите нас! - Лукас прижался к решётке, - скажи ей открыть клетку или иначе я начну орать! Вся охрана сбежится!

Айрин впилась ногтями в ладонь. Безумец!

- С ума сошёл? - прошипела она, - хочешь нас всех угробить?

- А какая разница? Нас все равно в живых не оставят, а так - вас убьют первыми.

Человечье отродье! Да сгниёт твой поганый язык за эти угрозы! Но плевать - как только вырвемся, избавлюсь от вас при первой же возможности.

Она мысленно переламывала ему шею, но ключ уже вертелся в замке. Скрип железа эхом отозвался в подземелье. Лукас вывалился наружу, волоча за собой Гектора на плечах.

- Спасибо, - прохрипел он, - но не думай, что я забыл о том, что ты нас хотела бросить.

- Заткнись и иди. У нас мало времени.

Они крались вдоль стен, словно тени в предрассветной тьме, где каждый шаг давался с трудом. Сапоги Лукаса глухо стучали по каменному полу, а из легких вырывались хрипы. Гектор на плечах казался тяжелее камня. Его тело обмякло, но сознание металось в бреду.

В воздухе витало напряжение, где каждый звук казался оглушительным: скрип сапог, надрывное дыхание Лукаса, бессвязный бред Гектора.

- Как ты собираешься нас вытащить? - спросил Лукас, не оборачиваясь.

- Я знаю где выход, - бросила Айрин, - главное - не шумите.

Мидас шёл последним, прижимая к груди спящего ребёнка. Его сердце колотилось как безумное, но он был благодарен судьбе за то, что все живы.

Внезапно коридор наполнился тяжёлым топотом патрульных сапог, словно сама судьба захлопнула ловушку. Айрин, почуяв опасность, втащила всех в тёмную нишу между камерами. Они замерли, превратившись в статуи, пока стража не прошагала мимо.

Когда затихли последние отголоски шагов, Айрин, выдохнула:

- Идём. Выход уже близко, - и скользнула вперёд. Её взгляд жадно цеплялся за каждую трещину в стенах.

Мидас бесшумно следовал за ней, баюкая спящего ребёнка, а Лукас, обливаясь потом, тащил на себе бесчувственное тело брата, молясь, чтобы тот не пришёл в себя и не выдал их своим бредом.

- Там, - Айрин указала на неприметную дверь в стене, - это выход во внутренний двор. Останется только перелезть через стену.

- Откуда ты все знаешь? - прошептал Лукас.

- Приходилось тут бывать.

- Я смотрю, ты и здесь отметилась. Попадать в тюрьму для тебя развлечение?

Его голос прозвучал с едва различимым ехидством, на что Айрин захотелось всадить ему кинжал меж глаз.

Но кинжал, как и оружие стражников отобрали и искать его нет смысла. А шип… он просто надсмехался над ней.

Ключ с трудом повернулся в замке. Дверь приоткрылась, пропуская внутрь свежий воздух.

- Быстрее, - Айрин первой выскользнула наружу, - у нас есть небольшая фора, пока не хватятся охранника.

Они очутились во внутреннем дворе, где ночь укрыла их своей тёмной мантией. Айрин прильнула к стене, указывая на едва заметный выступ.

- Там. Поднимусь первой, потом помогу остальным.

- А Гектор? - Лукас, обливаясь потом, с трудом удерживая ношу.

- Поднимем вместе, - Мидас шагнул вперёд, его голос дрожал от напряжения, - только осторожно.

Айрин взобралась на стену, её пальцы, сильные и цепкие, впились в камень. Она протянула руку вниз, готовая принять ношу. Мидас, действуя с осторожностью, передал ей спящего ребёнка, затем помог взобраться Лукасу с Гектором. Последним, с трудом перевалившись через край, поднялся сам.

- Теперь куда? - спросил Лукас, его взгляд тревожно скользил по лицу девушки, поражаясь как ярко сияют ее глаза в темноте.

- Сначала уйдём подальше от тюрьмы, - Айрин, точно предводительница, указала направление, - а потом продумаем, как выбраться из города.

***

Они крались по тёмным переулкам, словно тени, сливаясь с мраком. Мидас постоянно проверял, не проснулся ли ребёнок, его движения были плавными и осторожными. Лукас, с гримасой боли, тащил брата.

Внезапно Мидас заметил на стене, рядом с указом о комендантском часе, портрет, освещённый лунным светом. Он сразу же узнал в изображённой девушке Айрин.

- Так тебя зовут Айрин? - тихо произнёс он, подходя ближе, - красивое имя. Почему тебя ищут? Ты совершила преступление?

- Спроси ещё раз и я засуну тебе в глотку твои вопросы. Двигайся, - прошипела она, её голос был полон раздражения.

- Вы закончили выяснять отношения? Может, займемся важными делами, например, раздобудем лошадей, - вмешался Лукас, его лицо исказилось от напряжения, - я далеко его не унесу. Ты знаешь, где конюшни?

- Они через пару кварталов, у казарм. Очень опасно там появляться, - ответила Айрин, её взгляд скользнул по тёмным углам.

- А если нет, то мы даже к утру не уйдём. Нас быстро хватятся и начнут обыскивать город, - настаивал Лукас, его голос дрожал от усталости.

Айрин нехотя кивнула. Без лошадей и быстро настигнут, здесь негде спрятаться.

Они пробирались по затемнённым улицам, замирая при каждом шорохе. Патрули с факелами мелькали повсюду, их тени плясали на стенах, создавая причудливые узоры. Тревожная тишина нарушалась лишь редким стуком дождя, который всё сильнее барабанил по мостовой.

Они быстро добрались до конюшен, где лошади тревожно всхрапывали, чуя недоброе. Мидас, держа ребёнка, старался не шуметь, а Лукас, стиснув зубы, прижимал к себе Гектора.

Но удача отвернулась от них - в темноте мелькнула фигура стражника. Его факел осветил непрошеных гостей и Айрин ощутила, как каждый волос на теле встал дыбом.

Стражник, заметив незваных гостей, вскинул факел, пытаясь осветить их лица, но Айрин, скользнула в сторону, увернувшись от яркого света. Отчаяние и ярость придали ей сил.

Она схватила вилы, которые приметила сразу же как вошла в конюшни и бросилась вперёд. Её движения были стремительными и точными - острия вил вонзились в живот мужчины и стражник, не успев вскрикнуть, рухнул на землю. Его тело, падая, ударилось о ведро и грохот разнёсся по округе, словно набат.

Из тени выскочил второй охранник, застыв на мгновение при виде товарища в луже крови.

- Диверсанты! - завопил он, хватая рог у пояса, но Айрин, метнувшись из-за стойла, вогнала вилы ему под ребра. Его крик захлебнулся хрипом.

Совсем рядом пронзительно зазвучал сигнальный колокол. Его звон, подобно стае воронов, разлетелся по улицам. Топот бегущих ног становился всё ближе - солдаты, привлечённые криками, спешили на место происшествия.

Времени не оставалось. Айрин схватила руку Мидаса и потянула к стойлам. Лукас, не теряя ни секунды, взвалил Гектора на другую лошадь. Мидас, одной рукой удерживая ребенка, другой вцепился в гриву скакуна.

Лошади, чуя опасность, рвались вперёд. Они неслись по улицам, перепрыгивая через баррикады и огибая патрули. Стрелы, свистя, проносились мимо, оставляя в воздухе смертоносные росчерки. За их спинами нарастал гул погони - крики солдат, лай собак, звон металла.

Мидас, сжимая челюсти, пытался удержать ребенка, который начал просыпаться и всхлипывать. Айрин, управляя лошадью одной рукой, другой прижимала к себе Мидаса, чтобы тот не упал. Лукас, с трудом удерживая бесчувственного Гектора, молился, чтобы брат не пришёл в себя.

Они мчались сквозь ночь, оставляя за собой шлейф пыли и страха. Городские улицы, казалось, сами пытались их остановить - то стена преградит путь, то патруль перекроет дорогу. Но они проскальзывали между ловушками, уворачиваясь от смерти, которая дышала им в спину.

На выезде из города их ждал очередной патруль. Закованные в броню всадники преградили путь, их копья блестели в предрассветном тумане. Стрела, пущенная из арбалета, впилась в плечо Лукаса, заставив его вскрикнуть от боли. Рука разжала поводья и раненный, сидящий впереди него, опасно покосился.

- Мы должны добраться до леса! - крикнула Айрин, пришпоривая коня.

Лошади неслись по дороге, копыта выбивали дробь, смешанную с хриплым дыханием преследователей. Айрин пригнулась к шее скакуна, ее взгляд приковался к спине стража, который еле держался в седле, прикрывая спиной раненного брата. Тот - слабое звено. Сильно ранен, коварен и ненавидит ее. Из него выйдет отличная приманка.

- Держись левее! - крикнул Лукас, пытаясь маневрировать лошадью, чтобы избежать стрел.

Его конь петлял, сбивая прицел лучников, но Айрин видела, как парень теряет силы, в попытке удержать брата, который клонится вбок и не упасть самому. Его кровь с подола плаща капала на землю, словно метки для погони.

Шип под кожей дрогнул. Сбрось обузу и погоня отвлечется. Без лишней мысли Айрин рванула поводья, подрезая путь Лукасу.

- Сбрось его! - заорала она, наклоняясь так близко, что почувствовала запах его ярости, - он нас задержит!

- Отвали! - Лукас резко развернул лошадь, заставив её коня вздыбиться. Стрела просвистела у самого уха, вонзившись в землю.

Она не отступала. Один толчок - и он рухнет под копыта солдат.

Пришпорив скакуна, Айрин поравнялась с Гектором. Ее рука потянулась к его плечу, но Лукас, будто угадав ее намерения, заставил лошадь резко дернуться вправо, оттесняя ее к краю дороги.

- Не надо! - голос Мидаса перекрыл вой ветра.

Айрин оскалилась. Лукас рванул поводья, уводя лошадь в сторону.

- Ненавижу твои игры, - бросила она в пустоту, прежде чем пришпорить коня вдогонку.

Она снова поравнялась с лошадью братьев. Ее нога с силой ударила Гектора в бок. Лукас в последнее в мгновенье ухватился за него слабеющей рукой.

Он увернул лошадь, дрожа от ярости и боли. Мерзавка!

Но Айрин не остановилась. Второй удар, более сильный, сбросил раненого Гектора на землю.

Лукас, не в силах оставить брата, отчаянно рванул поводья, пытаясь развернуть коня, но потерял равновесие и чуть не слетел с седла. Погоня была уже близко. Всадники Шегера, рыча, набирали скорость.

- Зачем ты это сделала? Ты же их убьешь!

- Они их задержат! - кричала она. Ветер рвал ее голос, унося в пустоту.

Они мчались вперед, к густым лесным массивам. Её сердце билось как молот от злости. Она не жалеет - только так можно было отвлечь погоню от того, кто действительно важен.

Мидас обернулся.

Он понимал, что становиться соучастником убийства братьев, а это путь в никуда. Он всегда выступал против бессмысленного кровопролития. Нужно дать братьям шанс спастись, иначе шегерская стража точно прикончит их, а на его руках останется ещё больше крови невинных людей.

Мидас перехватил ребенка и начал плести свободной рукой в воздухе узоры заклинаний. Заслышался глухой удар вдалеке и Айрин оглянулась через плечо. Прямо перед братьями возникли густые, непроницаемые клочки тумана, которые быстро расползались в стороны.

Что за идиот! Зачем? Теперь у братьев появился шанс спастись и начнут мстить - один за друга, другой - за брата. Мидас, Мидас - ты делаешь все, чтоб побыстрее сдохнуть.

Глава 6

Лесная опушка, словно гигантская пасть, дышала сыростью, проглотившей остатки ночи. Туман, вызванный Мидасом, стелился меж стволов, как призрачное покрывало, скрывая следы беглецов. Лукас, привалившись спиной к холодной земле пригорка, вслушивался в тишину. Каждый шорох отдавался в висках ударами молота. От усталости дрожали ноги, а грудь и горло пылали жаром c привкусом крови. Гектор лежал рядом, его бледное лицо покрывала липкая испарина. Из-под самодельной повязки сочилась кровь.

- Очнись, - Лукас тряхнул брата за плечо, - я без тебя не справлюсь.

Гектор застонал, веки дрогнули. Взгляд, мутный от боли и слабости, медленно сосредоточился на Лукасе.

- Ты… всё ещё тут? - прохрипел он, пытаясь усмехнуться, но гримаса превратилась в стон.

- Не разговаривай. Экономь силы.

Лукас прислушался к дальним голосам. Шегерские солдаты рыскали в тумане, их крики разрывали тишину, как когти хищника. Вдалеке сквозь чащу донесся лай.

Собаки! Сердце Лукаса сжалось. Он знал, что ищейки вынюхают их издали. Гектор, словно прочитав мысли, слабо дёрнул рукой. Его дыхание стало надрывным.

- Брось меня… уходи. Я не могу… мне кажется… у меня переломы.

- Не начинай, - Лукас стиснул зубы, - я не собираюсь тебя сегодня хоронить.

Внезапно Гектор схватил его за запястье. Пальцы, холодные и дрожащие, впились в кожу.

- Тогда слушай… - его голос сорвался на шёпот, - двигайся на восток… через мерцающие болота. Шегер там не ходит...

Лукас замер. Восток? Болота? Это был маршрут безумцев. Но в глазах брата не было привычной насмешки.

- Через топи? Я хочу уйти от погони, а не утонуть на дне болота. Есть другой путь? - спросил он, но внутри уже знал ответ.

Гектор усмехнулся, кровавая пена выступила на разбитых губах:

- Там можно пройти. Мы ходили… с Авгером.

Что Гек и тем более Авгер, могли забыть на болотах? Неужели Гек исследовал топи для… Лукас слышал, что в мерцающих болотах водятся грибы - настоящий яд для разума. Толпы авантюристов стремились в шегерские земли, ради легкого заработка. Многие тонули еще в дороге к грибным островкам. Гек с Авгером были одними из них? Боги, чего он еще не знает?

Лес ахнул от лая. Собаки, чуя добычу, рвались с поводков. Лукас вскочил, подхватив брата под мышки.

- Они совсем рядом! - рывком поднял его, ощущая, как тело Гектора обмякло, словно мешок с костями.

Ему здорово досталось. Упасть раненному на скорости с такой высоты… Как он еще может оставаться в сознании?

Мерзавка! Он ее обязательно найдет и заставит заплатить!

Они поковыляли вглубь чащи, продираясь сквозь колючие ветви. Гектор двигался еле-еле, хромая и издавая непроизвольные стоны при каждом движении. Туман цеплялся за одежду, замедляя каждый шаг. Где-то позади завыли псы. Близко, слишком близко. Их скоро найдут.

- Сюда! - Лукас указал на узкую расщелину в земле меж корней деревьев, - остролистник... он перебьет наш запах.

Остролистник обладал едким, кислым запахом. Разбавленным соком из листьев обычно прижигали раны или язвы. Только добыть сок было делом нелегким - острые как бритва мелкие листочки резали плоть, а изливающаяся свежая кислота могла разъесть раны до костей. Животные обходили деревья стороной, а люди приближались к ним с крайней осторожностью.

Лукас стащил с себя дублет и накинул на голову и плечи Гека. Если кислота попадет ему в раны, он может не дожить до утра.

Он осторожно отодвигал ветви остролистника, пропуская брата вперед. Листья резали его руки, оставляя тонкие кровоточащие полосы. Он стиснул зубы, сдерживая крик, когда едким жжением начало разъедать порезы, вызывая дикую боль, которая растекалась по коже, словно кипящее масло.

Они втиснулись в сырую нишу, прижавшись друг к другу. Лай слился с рёвом крови в ушах Лукаса. Он чувствовал, как дрожит Гектор, как его дыхание прерывается, словно нить, готовая лопнуть.

- Слышишь? - прошептал Гектор внезапно, - кажется… они потеряли след.

Лукас прислушался, проглатывая стон боли. Псы метались в тумане, их вой стал беспорядочным и растерянным.

- Ты… спасибо, - выдавил Гектор, - за то, что не бросил.

Лукас вздрогнул. Эти слова звучали чуждо, словно их произнёс другой человек. Он обернулся. Встретив взгляд брата, впервые за годы в нём не было ни издёвки, ни злобы. Лишь усталое понимание.

- Ты думал я могу? Могу тебя бросить?

- Точно… ты же хотел… доставить меня…

- Мы пока не вернёмся в Гримф, - перебил его Лукас, - Шегер перекрыл все пути. Нам остается двигаться только вперед. За ними.

Лукас сгрёб землю в кулак и принялся втирать ее в порезы, избавляясь от жжения. Ярость клокотала в груди. Айрин… вероломная, подлая, жестокая. Как все найды.

Имя обожгло мозг, как раскалённое железо. Он представил её хищную ухмылку, черные глаза с изумрудными искрами, полные презрения. Как она толкнула Гектора под копыта, словно мусор. Зачем он ей доверился? Глупец.

- Надо найти беглецов, - прошипел Лукас, - я заставлю ее ответить.

Гектор слабо хмыкнул.

- Я пытался и… смотри чем обернулось. Нам нужно отдохнуть… зализать раны… но сперва - пересечь болота.

- Ты сможешь идти?

- Не уверен…

- Тогда просто немного мне помоги.

Гек попытался встать, но ноги подкосились. Лукас подхватил его, чувствуя, как брат цепляется за плечо, будто ребёнок за последнюю опору.

Лукас шагнул вперёд, через острую листву, волоча брата за собой. Впервые за долгие годы они шли в одном направлении не как враги, а как союзники, связанные общей целью. И сама мысль заставляла забыть о боли и усталости.

А там впереди, в рассветной дымке, ждали болота - вонючие, коварные, но свободные от шегерских клинков.

***

Лес сомкнулся вокруг них, словно гигантская ловушка, сплетённая из шипов и теней. Ветви костлявым пальцам цеплялись за одежду, царапая кожу до крови. Айрин резко дернула поводья, избегая остролистник, густо растущий в этих лесах. Лошадь вздыбилась. Впереди зиял глубокий овраг, дна которого не разглядеть. Его крутой склон покрывался ковром гнилой листвы, камнями и молодой порослью остролистника.

- Слезай, - бросила она Мидасу, соскакивая на землю, - на лошади дальше не пройти. Только ноги переломает или изрежется.

Он молча кивнул, прижимая спящего ребёнка к груди. Его пальцы дрожали, обвивая крошечное тельце, будто пытаясь защитить от нависающей угрозы. Айрин заметила это и скривила губы.

- Отдай его мне, - протянула руки, - пока не уронил.

Мидас отпрянул, глаза сузились.

- Справлюсь сам.

- Угу, - бросила она, - только не ори, если свернешь шею, когда покатишься вниз.

Лошадь, оставленная у оврага, фыркала, бросая на них предательски-громкий взгляд. Айрин провела ладонью по её шее и прошептала что-то непонятное, от чего стыла кровь. Животное дёрнулось, как ужаленное, и умчалось прочь.

- Что ты сказала? На каком это языке? Я его раньше не слышал.

- Двигайся молча, - толкнула она Мидаса в спину, заставляя идти вперед.

Они спускались по склону полубоком, чтобы не сорваться на дно. Одно неосторожное движение - и они кубарем покатятся вниз в неизвестность или угодят прямо в лапы коварному дереву.

- И все же… - не унимался тот, - это не найдский. Найды разговаривают шипением и свистом, как… как…

- Как животные? - зло рявкнула она, - ты это хотел сказать?

- Нет, - испуганно запротестовал Мидас, оборачиваясь, - я это… ты только не подумай. Мне нравятся… нравятся найды.

Она резко замерла. Ее глаза опасно блеснули, и парень оторопел.

- Нравятся… найды? - над лесом пронесся ее злобное фырканье, - ты так часто с нами общался, что мы успели тебе понравиться? Что ты вообще о нас знаешь, сопляк? Книжек начитался?

- Н…нет. Я встречал. Встречал найдов.

- Где? - ее злость зашелестела у самого его уха, от чего у Мидаса побежали предательские мурашки по спине - дай угадаю. В зоопарке своего отца?

Он нервно сглотнул.

- Лучше замолкни и двигайся. Не пытайся завоевать мое доверие, поддержать разговор или подружиться. Знай - мне на тебя плевать. Если бы не мое задание, давно бросила тебя или сама прирезала, - бросила она, устремляясь вперед.

Лес просветлел. Он неотрывно смотрел на спину Айрин, как она уверенно спускается, будто хищник, выслеживающий добычу. В памяти всплыл тот случай с раненым стражником – как она без колебаний столкнула его на полном скаку, даже не обернувшись. В её глазах не было ни капли жалости, только холодная решимость.

Он не мог понять, как отец мог выбрать её в проводники. Найды… отец всегда говорил о них с презрением, называл кровожадными тварями без души. А эта найд убивала людей так же легко, как фермер забивает скот - без тени сомнения, будто это не люди, а животные. И эта её вспыльчивость, замкнутость…

Мидас сжал кулаки, ощущая, как внутри закипает раздражение. Как же найти с ней общий язык? Путь до порта неблизкий и без её помощи не обойтись. Но как довериться той, кто хотела бросить ребёнка, как ненужную обузу, кто скинул раненного под копыта лошади? Может быть, отец знал что-то, чего не знает он? Может быть, в этой холодной убийце всё же есть что-то человеческое? Или это просто иллюзия, за которой скрывается истинное лицо зверя?

Айрин шла впереди, ее пальцы скользили по коре деревьев, оставляя на ней тонкие, едва заметные царапины - метки, мог прочитать лишь следопыт.

Дно оврага встретило их сырым полумраком. Клочки тумана, словно живые облачка, цеплялись за камни и корни деревьев, обнажённые временем и дождями. Запах гнили и плесени висел в воздухе, но ни единого следа погони - шегерские ищейки терялись где-то далеко, за стеной леса.

Айрин подобрала несколько веток валежника, достаточно сухих и сложила их возле корней дубовика в кучку.

- Разведи огонь, - бросила она не оборачиваясь.

Мидас, прижимая ребёнка к груди, замер. Его пальцы дрожали.

- Как? У меня нет… нет огнива.

- Разве ты не умеешь создавать огонь? Ты же маг.

- Да, но… Я… не уверен, что сейчас получится.

- Наколдуй хоть что-нибудь! - она обернулась. Её голос прозвучал как удар хлыста.

Мидас опустил малыша на плащ, снятый с плеч и вытянул ладони. Шёпот заклинаний смешался с шелестом листвы. Искры мелькнули, жалкие и блёклые, словно светляки, попавшие в паутину. Пламя не вспыхнуло, а лишь дымок, едкий и горький, поднялся меж пальцев.

- Почему?

Мидас попятился, заметив ее сжатые от раздражения губы и напряженную позу.

- Что… почему?

- Почему, когда я прошу у тебя ничего не получается? Ты насылал туманы, плевал огнем и замораживал воду. А теперь, когда нужен маленький огонек - у тебя пропал запал?

Мидас стиснул зубы, пытаясь скрыть дрожь в голосе:

- Я не знаю, как это выходит. Когда стараюсь намеренно, я будто… сам не свой. И руки не мои.

Он снова попытался. Руки заплясали в странном жесте, слова заклинания спотыкались о страх. На этот раз даже искр не получилось. Только пепельный налёт на ладонях, как след неудавшейся магии.

- Ладно. Сиди здесь. Что-нибудь придумаю, - раздраженно бросила она.

Айрин исчезла в чаще. Её кожа горела от порезов остролистника, которые она получила при спуске, но зато плечо почти не беспокоило - на найдах раны заживают быстрее, чем на собаках. Хоть здесь ей повезло.

Она прошлась по округе, ломая ветки и раскидывая листву. Затем вонзила ладони в землю, чувствуя, как теплом дышит земля. Пальцы вгрызлись в мох, покрытый паутиной, вырывая из-под листвы приземистые серые грибы. У куманиковых зарослей, где ягоды чернели, словно засохшая кровь, сорвала горсть и завернула в подол рубахи. У старого могучего дубовика, покрытого шрамами, пинком сбила трутовик. Гриб, сухой и ломкий, треснул, обещая жаркое пламя.

Она вернулась, как тень, бросив к ногам Мидаса твердый трутовик и грибы. Тот, склонившись над ребёнком, чертил пальцем узоры в воздухе, шепча обрывки колыбельной - светлячки-искры танцевали меж его ладоней, заставляя малыша хлопать в грязные ладошки. Мидас испуганно вздрогнул и поднял на нее глаза. Её взгляд, острый как клинок, пронзил эту немую игру, будто видя в ней предательство.

- На это запал нашелся, - прошипела она и светлячки погасли, словно их придушил морозный ветер.

Резким ударом ноги она расколола гриб пополам, а затем принялась тереть их друг о друга. Вскоре искры, красные и злые, вспыхнули, цепляясь за сухой хворост. Она нанизала грибы на тоненькую ветку и огонь вскипел жадным языком, опаляя края боровиков, пахнущих дымом и землей.

- Ешьте, - бросила она, швырнув поджаренные грибы в сторону Мидаса и ребенка, - и все ягоды. В них есть вода, пусть и немного.

Ягоды, кислые и терпкие, липли к зубам, но Мидас молча глотал, чувствуя, как сок жжёт горло - слабая замена воде. Айрин же стояла спиной к костру, впитывая лесную сырость, будто хищница, готовая раствориться в ней при первом шорохе.

- Тебе не надо поесть?

- Я могу долго обходиться без еды.

Его взгляд скользнул к ее запястью, к засохшему от крови рукаву, где вчера он увидел нечто необъяснимое.

- Разве не опасно разводить костер? Нас могут заметить, - будто зачарованно спросил он.

Мидас переводил взгляд с пламени на её спину и затем снова возвращался к руке. Вопрос повис в воздухе, словно ядовитые плоды. Пальцы непроизвольно сжали край плаща, будто пытаясь удержать память о её тайне. Но язык прилип к нёбу, словно заговорённый страхом и странной надеждой - вдруг за её холодом скрывается ответ, который обожжёт сильнее огня.

- Мы на дне глубокого оврага. Даже если кто увидит дым, сочтет, что это туман. А если заметят потухший костер, нам же лучше.

Она сказала это очень тихо, словно шепот ветра.

- Почему? Ты хочешь, чтобы нас нашли?

- Да. Пора уходить на восток. Поднимайся.

Мидас бросил взгляд на костер. Слишком яркий, слишком заметный, как если бы Айрин рисовала стрелу на карте для погони.

- Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, - пробормотал он, поднимаясь с ребенком на руках. Мидас вдохнул воздух, пропитанный дымом и страхом, словно пытался втянуть в себя смелость.

- Айрин…

Она внезапно вздрогнула, будто впервые услышала собственное имя и обернулась. Ее глаза опасно сузились.

- Я хочу… То есть… Можно вопрос? - выдохнул он.

- Нет!

- И все же…

- Я сказала - НЕТ! - рявкнула она и ребенок вздрогнул.

Айрин притушила ногой костер и разбросала тлеющие угли у корней дерева. Едкий дымок потянулся вверх, как невидимая нить для ищеек.

Они углубились в чащу, где ветви сплетались в монолит, пропуская лишь лоскуты утреннего света. Мидас, спотыкаясь о корни, настиг её.

- Твой шип... что это? - голос дрогнул, но вопрос повис, как нож меж рёбер, - это древняя магия?

Айрин замерла, её спина напряглась, словно тетива лука перед выстрелом. Лес вокруг словно притих, затаив дыхание. Мидас почувствовал, как холодная капля пота скатилась за воротник. Она резко двинулась вперёд, раздвигая колючие ветви с такой силой, что те хлестнули его по лицу.

- Я раньше такой магии не видел и даже не читал про такое. Если это что-то из древней магии, то как она у тебя оказалась? - он ускорил шаг, пытаясь поравняться с ней, но она лишь резче зашагала.

- Я же сказала не задавать вопросов.

Мидас осмелел, сжимая руку на плече ребёнка, который мирно сопел, уткнувшись носом в его шею.

- Нам ещё долго идти. Мы должны получше узнать друг друга. Чтобы помогать... друг другу.

- Ты не помогаешь, а только мешаешь своей болтовнёй. Отвлекаешь меня от действительно важных дел, - она обернулась, её глаза вспыхнули, словно светлячки в смоле, - занимайся лучше своим щенком.

Только сейчас Мидас заметил, как её пальцы царапают кору деревьев, оставляя глубокие борозды, а ноги намеренно сбивают листву, ломая валяющиеся ветки. Следы, слишком явные, слишком заметные.

- Зачем ты хочешь, чтобы нас нашли? Разве не должно быть наоборот? Шегерцы ведь не оставят нас в живых.

- Это не для шегерцев, - её голос прозвучал глухо, будто из-под земли.

- Что ты имеешь в виду? Постой... Ты оставляешь следы... для них? Этих стражников? Думаешь, они выжили? – в его голосе заслышалась неприкрытая радость.

- Выжили и идут сюда.

- Но откуда... откуда ты знаешь?

- Слушай, ты не представляешь, как надоел своей болтовнёй, - она резко остановилась, и он едва не врезался в неё.

- Но мне правда интересно. Я столько всего не знаю. Мне бы хотелось...

- Что, твой папаша экономил на твоём образовании? - она перебила, язвительно скривив губы, - Мог бы нанять более толковых учителей или сослать тебя вглубь континента набираться ума.

- Мой отец... - Мидас стиснул зубы, чувствуя, как старые обиды всплывают, словно трупы из болота, - а... Неважно.

Айрин вдруг дернулась, её тень легла на него, холодная и тяжёлая.

- А что это ты замолчал? Когда дело касается тебя, ты решил не раскрываться? Только я обязана рассказывать о себе?

Он отступил на шаг, спотыкаясь о корень. Ребёнок заворочался, испуганно хныкая. Айрин не сводила с него взгляда, будто выискивала слабину в броне.

- Мой отец... - он начал, но слова застряли в горле, как рыбья кость.

Воспоминания о кабинете башни с запылёнными гримуарами, о взгляде, полном разочарования, о фразах: «Ты ничтожный слабак! Как и твоя мать!»

- Он меня сильно оберегал. И потому… я не совсем… вернее, совсем ничего не знаю о мире. Только по книжкам.

Айрин фыркнула, будто учуяв ложь.

- Удобное оправдание твоей тупости, - она повернулась, её плащ взметнулся, как крыло ворона, - идём. И на будущее - если ещё раз заикнёшься о моём шипе - перережу тебе глотку. Пусть даже после этого меня будут искать псы твоего отца, я об этом жалеть не буду.

Она зашагала, ломая ветки с удвоенной яростью. Мидас последовал, глотая комья горечи. Лес вокруг сгущался, ветви сплетались в сети, а где-то вдали, за стеной тумана, завыл ветер, будто сам край света предупреждал: «Остановитесь».

***

Лукас и Гектор пробирались сквозь чащу, где воздух пропитался кисловатым запахом гниющей листвы и затхлой земли. Чем дальше, тем сильнее въедалась в легкие сырость, смешанная с резким ароматом плесени, а под ногами хлюпала вязкая грязь, цепляясь за сапоги. Гектор, опираясь на плечо брата, хрипел от боли, упрямо стискивая зубы. Лукас вслушивался в треск веток под своими шагами, пытаясь не споткнуться о скользкие корни. Кровотечение из плеча почти прекратилось, но ноющая боль сильно беспокоила, сковывая движения.

Они остановились на краю глубокого оврага и Гек от усталости осел в листву. Лукас присел на корточки, проводя пальцами по земле.

Следы копыт, едва заметные под слоем опавшей листвы, вели от самого края.

Борозды. Лошадь тормозила стремительно. Затем убежала в сторону города. Еще следы двух людей. Значит седоки пошли пешком.

- Нам надо вниз, - задумчиво произнес он, - справишься?

Гектор прислонился к дереву, пытаясь перевести дыхание. Его рука сжимала повязку на груди, пропитанную кровью.

- Справлюсь… - процедил он, но голос дрожал, выдавая слабость.

Они начали спуск, цепляясь за корни и острые выступы камней. Лукас шел первым, выбирая путь, Гектор следовал за ним, спотыкаясь и срываясь на рыхлой земле с камнями. Каждые несколько шагов Лукас останавливался, чтобы брат мог отдышаться.

- Скажи, как почувствуешь, что не можешь идти.

- Я… все… в порядке, - Гек дышал очень тяжело и громко.

Лукас заметил, как лицо Гектора стало пепельно-серым, а пальцы дрожали, едва удерживаясь за выступ. Он рванулся подхватить брата, но сапог соскользнул с покрытого слизью камня.

Лукас кубарем полетел вниз. Ветви остролистника впивались в руки, лицо, а камни и корни рвали кожу на спине. Перед тем как всё погрузилось в тишину, он услышал хруст и почувствовал резкий запах крови.

- Лу… Лукас! Проснись! Проклятый Анфи, чтоб его бесы покусали!

Лукас открыл глаза. Казалось каждая кость в теле треснула от удара, в висках пульсировала тупая боль. Лицо жгло от порезов, кровь стекала на шею, а раненое плечо горело, будто в него вонзили раскаленный клинок. Гектор, бледный и дрожащий, сидел рядом, прижимая к его ране клочок разорванного плаща.

- Ты как? - прошептал Лукас, пытаясь подняться и застонав, снова лег.

- Я-то жив. А ты… зачем отъелся как боров на командирском довольствии? Еле тебя доволок.

Лукас впервые за долгие годы расхохотался от души, хотя боль тут же пронзила виски. Гектор тоже усмехнулся, но смех перерос в кашель.

Он, стиснув зубы от пронзающей боли в ребрах, с трудом приподнялся и окинул взглядом бескрайнее дно оврага, заваленное обломками камней и переплетенными корнями. Подняв голову, он увидел над собой почти отвесный склон, поросший мхом и остролистником, - непроницаемую стену, отрезавшую путь к свету. Удивительно, как он не убился.

Гектор, обессилев, прислонился к валуну, его рана снова сочилась.

- Держись, - Лукас встал, шатаясь, и потянул брата за собой.

Следы вели дальше. Сломанные ветки, примятая листва, угольки костра, еще теплые. Лукас наклонился, касаясь пепла.

- Они были тут недолго и ушли совсем недавно, - его взгляд рыскал меж деревьев, выискивая новые следы, - повсюду столько зацепок… Найд не может не знать, как маскироваться.

Гектор грузно осел у потухшего костра и хмыкнул:

- Зачем ей намеренно оставлять следы. Ловушка?

Лукас кивнул, разглядывая царапины на коре.

- Не для шегерцев. Она уверена, что мы выжили… И ведет нас туда, где считает, что будет преимущество. На восток.

- Мы туда и направляемся.

- Но она-то об этом не знает.

Лукас усадил брата поудобней и поправил сочащуюся повязку. Несмотря на головокружение, Гектору было гораздо хуже. Он потерял много крови.

- Передохни немного. Я осмотрюсь, - произнес Лукас, замечая, как в то же мгновенье закрываются глаза брата от усталости.

Им обоим нужен отдых.

Лукас встал, осматриваясь. Среди зарослей вдалеке он заметил гроздья мелких ягод кислянки. Их терпкий запах витал в воздухе. Заметил следы и царапины на коре. Найд постаралась.

Рядом, под старым дубовиком, нашел мелкие грибочки с золотистыми шляпками, безопасные в сыром виде. Дальше между раскидистым остролистником и зарослями крапивы Лукас обнаружил цветки кровостоя. Белые неприметные цветы с толстыми листьями, чей сок затягивал раны, остролистник, крапива - ему несказанно повезло найти столько полезных растений одновременно. В лесах Гримфа кровостой встречался очень редко и больно ценился у знахарей.

Лукас аккуратно сорвал крапиву, обернув её гладкой внутренней стороной листьев вокруг ладоней, чтобы жгучие волоски не касались кожи. Затем, пригнувшись к земле, он небольшим камешком сбил с ветки несколько листочков остролистника. Под правильным углом, как учил отец - так листья сохраняли едкий сок, а острые края не ранили. Он осторожно завернул листочки в те же крапивные листья, снятые с рук и вернулся к брату, вместе с остальной добычей.

Лукас нашел пару хороших камней и растолок все лекарственные растения с кашицу. Он навис над Геком и потряс за плечо.

- Мне нужно осмотреть твои раны.

Лукас расстегнул его дублет и стянул окровавленную рубаху, обнажив глубокую рану под ребрами. Она пульсировала жаром, но края не чернели и не вздулись от заражения. Лукас наложил кашицу из кровостоя и остролистника, а Гектор, стиснув зубы, процедил: «Ты весь в отца. Он тоже любил копаться в чужих кишках…» - но боль в голосе сменилась облегчением, когда жжение утихло.

Лукас с легким смешком перетянул брату раны и помог надеть рубаху обратно.

- Вот, ешь, - протянул Лукас грибы с ягодами. Гектор скривился от кислянки, но проглотил.

- Отец тебя хорошо научил… - голос Гека дрогнул, будто слова обжигали, - как искать, чем лечить…

- Ты сам отказывался, - Лукас положил пару ягод в рот, - он каждый раз тебя звал, но ты предпочитал проводить время с Авгером, а не с нами.

Гектор отвел взгляд. В памяти всплыл Авгер и его хриплый смех: «Зачем тебе эти вылазки? Чтобы смотреть как отец возится со своим любимчиком?»

Тогда Гектор верил, что отец ставил брата выше. Теперь же, глядя на уверенные руки Лукаса, он понял: побег от уроков отца сделал его слабым.

- Может, и зря, - пробормотал он, но Лукас уже встал, отряхивая руки от земли.

- Пора.

Они двинулись вдоль небольшого ручья, где земля была мягкой от влаги. Лукас заметил отпечатки сапог и сердце сжалось. Айрин ведет их в западню. Чтобы прикончить. Теперь он в этом точно уверен - она знает, что он не простит ей поступок с Гектором и захочет поквитаться.

И это правда. Но она не знает одного - что Лукас прекрасный следопыт и уже догадался о ее намерениях.

- Смотри, - Гектор схватил его за рукав. На склоне, заросшем остролистником, виднелась глубокая царапина - метка, словно оставленная когтем.

- Мерзавка, - тихо прорычал Лукас, ощущая, как нутро вскипает от гнева, - так явно и грубо вести в западню…

- Давай не будем разочаровывать даму.

Они продолжили путь, но с каждым шагом Лукас чувствовал, как нарастает тишина - слишком глубокая, слишком зловещая. Даже ветер замер, будто лес затаил дыхание. Где-то впереди, за стеной болотной дымки ждала развязка. И Айрин, как тень, вела их прямиком в пасть неизвестности.

***

Ближе к вечеру туман над болотами затянул горизонт свинцовой пеленой. Лукас остановился на краю топи, где вода пузырилась, словно кипящая смола. Гектор остановился рядом, опираясь на подобие посоха из кривого сука, который ему нашел Лукас. Выглядел он гораздо бодрее, чем утром. Гек кивнул в камышовые заросли по левую сторону от себя.

- Там безопасный путь… Авгер и я проходили.

Лукас не ответил. Его взгляд зацепился за глубокий след сапога во влажной почве именно в той стороне. Опять явный - она зовет их именно сюда.

- Как думаешь, есть еще безопасные пути?

- Я знаю только этот.

- Но там засада. Она ведет нас тем путем.

- Какая засада? Ты же не думаешь, что на той тропе ловушка? Как бы она ее устроила? Яму вырыла? Капканов наставила?

- Она бы не стала рисковать парнем и ребенком, - будто не слыша брата пробормотал Лукас, всматриваясь в камыши, где мелькнул след. Примятые стебли, словно кто-то продирался наспех, - вести безопасной тропой нас, но сама пошла опасной?

- Нужно идти налево, - Гектор хрипло закашлял, прижимая руку к ране, - потом разберёмся…

- Нет! Надо поискать другой путь.

- Тебе так важно… найти ее?

Лукас замер. В его глазах вспыхнуло что-то холодное, безжалостное.

- А тебе? - он бросил взгляд на рану брата, будто напоминая о том, как Айрин воткнула ему в бок острие, как он горел яростью и жаждой мести, - разве мы тут не из-за тебя?

Гектор сгрёб горсть мха, вытирая им пот со лба.

- Раненый я ей не соперник. Главное сейчас - пересечь болота. Там, где нет шегерской армии и погони. Залижем раны и найдем ее.

- Нет! - Лукас шагнул к видимой кромке болота и его сапоги утонули в тине, - если не найдем её сейчас она исчезнет и останется безнаказанной.

Гектор вцепился в корягу, пытаясь подняться. Его пальцы дрожали.

- Ты упрямый осел… как наш отец, - в голосе прозвучала горечь, но Лукас уже исследовал кромку, всматриваясь камыши.

Внезапно Лукас замер, разглядев в густой грязи едва заметные отпечатки. Они были мелкие, словно следы болотной птицы, но слишком упорядоченные, чтобы быть случайными. Они вились змейкой меж камышей, будто кто-то намеренно маскировал шаги под природный хаос, и вели прямиком в густые камышовые заросли, где туман сгущался, как дым от костра.

Лукас обернулся, поймав взгляд брата.

- Она не ждёт, что я это увижу.

Гектор молча кивнул, упрямо поджав губы. Болото глухо заурчало, словно предупреждая, а Лукас, стиснув зубы, шагнул вперёд - туда, где воздух густел от предчувствия крови.

Шаг за шагом они пробирались сквозь вязкую жижу. Чавканье сапог разрывало гнетущую тишину, будто болото недовольно ворчало на вторжение. Лукас, нащупывая ногой каждую кочку, двигался вперёд, но под очередным шагом земля внезапно дрогнула, будто спина спящего чудовища.

Кочка, казавшаяся твёрдой, провалилась с хлюпающим всхлипом и из бурой воды вырвался гигантский пузырь, лопнув с грохотом, похожим на хохот. Лукас рухнул вперёд, колени погрузились в топь, а холодная жижа обвила бёдра, цепко тяну вниз. Ряска, словно паутина, облепила руки, а запах сероводорода ударил в нос, выворачивая желудок.

- Не шевелись!

Но не успел он это прокричать, как Гектор бросился к краю и его нога ушла в грязь по щиколотку. Геку едва хватило сил вцепиться в твердый участок земли и вытянуть тело из топи. Лукас, стиснув зубы, медленно потянулся к коряге, оброненную Геком, понимая, что каждое движение приближает его к гибели.

- Гек!.. - он было рванулся к палке, которая стремительно отдалялась, но болото быстро всосало его по пояс, - Гек, умоляю, найди что-нибудь твердое.

- Держись!.. - крикнул тот, но голос сорвался в шёпот.

Лукас, захлёбываясь смрадом, видел, как брат ползет по земле обратно к началу болота, беспомощный как птенец с перебитым крылом.

Гектор полз по краю топи, пальцы впивались в скользкие корни, вырывая их из гнили. Каждое движение отзывалось жгучей болью в рваных ранах, но он не останавливался - крики Лукаса звенели в ушах, как погребальный звон. Болото чавкало, затягивая брата глубже, а он, беспомощный, метался меж камышей, выискивая хоть что-то, что выдержит вес.

- Лукас! Держись! Я скоро! - его голос сорвался в хриплый вопль.

Из камышей донеслось бульканье, словно болото насмехалось. Гектор рванулся вперед, но нога провалилась в жижу по колено. Он вырвался, упав на спину, и впервые за долгие годы почувствовал, как по щекам текут горячие, бессильные слезы.

- Не могу… Не могу… - шептал он, сжимая комья грязи.

Перед глазами встал отец, его ласковый взгляд, когда он произносил с любовью: «Ты же мой сын. А мои сыновья всегда поддержат друг друга… »

Отец, прости, - выл он.

Внезапно за спиной хрустнул камыш. Гектор обернулся, едва успевая заметить мелькнувшую тень. Парень в порванном плаще, промчался мимо, даже не взглянув на него. Сердце Гектора ёкнуло. Это ведь тот парень…

- Эй! - крикнул он, но тот уже нырнул в заросли, словно ведомый незримым проводником.

Топь содрогнулась. Из камышей раздался приглушенный всплеск, затем хриплый вдох. Гектор пополз на звук, не веря в спасение, но цепляясь за него, как утопающий за соломинку.

- Гек… - донеслось сквозь чавканье, - Гек! Ты где?

Он продирался сквозь заросли, царапая лицо о стебли, пока не увидел их: парень, по пояс в грязевой ледяной каше, одной рукой удерживал Лукаса за воротник, а другой вцепился в корягу.

- Тяни! - прошипел Мидас, и Гектор, забыв о боли, ухватился за корягу.

Они тащили Лукаса, как вырывают зуб из челюсти - медленно, с кровью и стоном. Тот рухнул на твердую, морозную почву, откашливая коричневую жижу. Гектор схватил его за плечи, тряся, будто пытаясь вернуть душу в тело:

- Ты… Ты живой?..

Лукас кивнул, но говорить не мог, а только хрипел, обхватив горло. Мидас, дрожа, отполз в сторону. Его руки были исцарапаны до мяса, а взгляд метался, словно он сам не верил в то, что только что совершил.

- Зачем ты нас спас? - выдохнул Гектор, обращаясь к нему.

Мидас молчал.

- Она… - наконец проговорил парень, смотря куда-то в пустоту, - С ней что-то случилось… Ей стало плохо. Айрин… велела спасти тебя.

Гектор замер. Имя найд прожгло воздух, как молния. Лукас, придя в себя, поднял голову и прохрипел:

- Где она? Где эта мерзавка?

Мидас указал вглубь леса, откуда они недавно вышли к болотам. Так вот какая была задумка. Она самого начала догадалась, что он следопыт, что будет искать неявные следы, что пойдет именно тем путем... Она его обхитрила.

- Ждет.

Лукас встал, шатаясь, но Гектор схватил его за руку. Лукас вырвался.

- Она почти убила тебя! - его голос дрожал от ярости.

- А ты почти убил нас обоих! - Гектор вскочил, сжимая кулаки. Слезы снова навернулись на глаза, но он сглотнул их, стиснув зубы, - мы едва живы. Если пойдем за ней сейчас - она нас добьет.

Мидас, словно тень, поднялся и потянул Лукаса за рукав.

- Не добьет. Ей нужно лишь поговорить.

Лукас посмотрел на парня, затем на брата. В его взгляде боролись ненависть с усталостью.

- Ладно, - прошептал он, обрубая слово, как ножом, - но я буду начеку.

Они двинулись прочь от топи, волоча за собой тяжесть поражения. Гектор шел последним, глотая комья стыда. Рука непроизвольно потянулась к ране где под повязкой, пульсировала боль, напоминая ему, что он слабак. Предатель. Трус.

***

Поляна, утопавшая в багряных пятнах ягод, дышала гнильцой и сладковатой прелью. Воздух гудел от мошкары, а под ногами хрустели высохшие стебли. На краю, на полуистлевшем пне, сидел чумазый ребенок, с липкими от сока пальцами. Он методично запихивал в рот ягоды, будто мир вокруг него был лишь фоном для этого священнодействия.

- Чуми! – радостно воскликнул Мидас и бросился к малышу.

Не сводя глаз с чащи, он подхватил малыша, прижимая к груди, а ребенок принялся мазать его лицо липкими ладошками.

Его взгляд опасливо метнулся к Лукасу, который, сжимая кулаки, шарил глазами по опушке.

- Ты сказал, она здесь, - рявкнул Лукас, обращаясь к Мидасу. В его голосе звенела сталь, готовая расколоться от напряжения.

- Да, я… видел ее тут в последний раз, - пробормотал парень, отступая к центру поляны.

- Тогда где она?! - Лукас ударил кулаком по стволу сосны, сбивая кору, - решили водить нас за нос?

Тень скользнула за спиной. Айрин, прижавшись к соседней сосне, сжимала в руке заостренную ветвь - грубый шип, снятый с остролистника. Ее пальцы дрожали от ярости, что кипела в жилах, как змеиный яд. Шаг. Еще шаг. Дыхание Гека, хриплое и неровное, вело ее, как нить жизни к спасению.

Она рванула вперед, как хищная кошка. Рука впилась в шею Гека, валя его на землю. Острие уперлось в горло, процарапав кожу до крови.

- Дернешься и ему конец! - ее голос прозвучал низко, словно рычание из-под земли.

Лукас замер. В глазах Айрин, горящих зеленой яростью, он увидел не угрозу, а отчаянный вызов.

- Это так ты хотела поговорить? - процедил он, стиснув зубы.

- Да! Но ты не оставил мне выбора. Ты ведь пришел не разговаривать, - она надавила шипом, и капля крови скатилась по шее Гека.

- Чего ты хочешь? Я слушаю.

Айрин наклонилась ближе. Ее дыхание пахло дымом и… свежей травой.

- Кто ты такой? - прошипела она и в вопросе прозвучало нечто большее, чем злость. Словно трещина в броне.

- Что ты несешь? - Лукас сделал шаг вперед, но острие впилось глубже. Гек застонал.

- Почему я это видела? - голос Айрин сорвался, став выше, - почему я видела, как ты тонешь? Я ощущала так, будто это происходило со мной? Кто ты?

Мидас, прижимая ребенка, замер. Воздух натянулся, как тетива.

- Как ты могла что-то видеть, если была тут? - Лукас бросил взгляд на Гека, чье лицо побелело от боли.

- Ты Меченный? - она рванула ворот рубахи Гектора, - тогда покажи мне!

- Показать что?

- Покажи мне шрам! Шрам от статуи!

Лукас вдруг согнулся, схватившись за руку. Шрам, отпечаток древней ладони, запылал, будто под кожей проснулся раскаленное жерло вулкана. Каждая линия следа пульсировала, напоминая о подземелье, где когда-то тьма впилась в него навсегда. Ноги подкосились от накативших страха и боли, однако воля, напрягшаяся как тетива, заставила его выпрямить спину.

Взгляды скрестились, как клинки. Айрин, не моргнув, рванула свой ворот, обнажив плечо. На белоснежной коже, испещрённой свежими порезами и синяками пылал шрам: тот же вздувшийся отпечаток ладони, будто их тела выжгли одним и тем же проклятым клеймом.

Лукас резко закатал рукав, показывая алый шрам. Отпечаток горел кровавым заревом, будто под кожей тлели угли.

Айрин выронила шип. Её пальцы разжались словно от удара, а взгляд, полный немого узнавания, впился в метку. Гектор и Мидас замерли, переглядываясь: в их глазах плескалось недоумение, смешанное с тревогой, будто они случайно сорвали покров с тайны, которой не готовы были коснуться.

А затем раздался гром. Небо разорвалось ослепительной вспышкой, будто невидимый кулак божества пробил саван туч. Грохот, сотрясающий кости, смешался с вихрем, вырывающим с корнем кусты и в этой какофонии явственно звенел магический набат. Их нашли!

Глава 7

Яркость ударила по глазам, как ножом. Не белый свет рассвета, а слепящее, нездоровое сияние, выжигающее тени. Облака, еще мгновение назад свинцовые и неподвижные, заклубились, извивались, как гигантские раскаленные черви на дне котла. Воздух затрещал, наполнившись грозовым запахом и паленой шерсти – запахом разрываемой магии.

Чуми резко вскинул голову. Его ротик раскрылся в беззвучном крике, маленькое личико исказилось первобытным ужасом. Липкие от ягод пальцы впились в плечо Мидаса.

- Это заклинание слежения! - голос Мидаса сорвался на крик, заглушаемый нарастающим гулом.

Паника, липкая и холодная, обрушилась на поляну. Гектор рванулся вверх, но рука Лукаса, как стальной капкан, впилась в его плечо, удерживая от бессмысленного броска. Сам Лукас вжал голову в плечи, инстинктивно прикрываясь. Его шрам пылал под рукавом, отзываясь на небесный гул пульсирующей болью.

БА-БАХ!

Гром обрушился не сверху, а со всех сторон сразу, будто небо сжалось в кулак и ударило по земле. Поляну тряхнуло. Сухие стебли под ногами превратились в пыль. Столетние сосны закачались, сбрасывая груз хвои.

И тут же налетел вихрь, подобно живой, злобной силе. Он вырывал кусты с корнями, швырял комья земли и гнилушек, рвал одежду, слепил глаза песком и листвой. Воздух гудел магическим набатом - низким, давящим, проникающим в кости, в мозг, в самое нутро. Казалось, само небо ополчилось на них, стало их преследователем.

Айрин, отброшенная взрывной волной к сосне, вскочила. Ее глаза, еще секунду назад полные немого шока от шрамов, теперь метали молнии чистой, ледяной ярости. Она не смотрела на небо - ее взгляд оглядывал чащу, опушку, дрожащие под натиском вихря камыши болот.

- Я думала, почему нет погони! - ее голос прорезал грохот, не крик, а змеиное шипение, полное горького прозрения, - Шегер использует МАГИЮ!

Она побежала в сторону болот, к зыбкой, пузырящейся кромке. Ее движение было резким, решительным.

- За мной! - бросила она через плечо, не оглядываясь, уже продираясь сквозь первые заросли камыша, которые вихрь пригибал к земле, - живо!

Лукас, стиснув зубы от боли в шраме и ярости к Айрин, рванул Гектора за собой. Тот споткнулся, лицо побелело, рана под повязкой заныла. Но инстинкт, подстегнутый небесным адом, заставил его двигаться.

- Лукас… - хрипло начал Гек, но брат перебил, толкая его вперед по следам Айрин.

- Потом!

Мидас, прижимая беззвучно орущего Чуми к груди, метнулся за ними. Его лицо исказилось ужасом, глаза бегали по небу, где клубки светящихся туч сплетались в чудовищные узоры. Он спотыкался, падал на колени, поднимался, бежал снова, бормоча обрывки заклинаний, которые тут же срывал и уносил вихрь.

Айрин вела их напрямик, туда, где вода казалась чернее ночи и пузырилась особенно яростно. Она не шла, а скользила по едва заметным кочкам. Ее тело извивалось между острыми стеблями камыша, будто она знала каждый клочок этой предательской земли.

- Куда?! - Лукас едва не увяз. Его сапог с хлюпом ушел в черную жижу по щиколотку. Он вырвался, чувствуя, как холодная грязь обжигает кожу, - мы же утонем!

Айрин обернулась на мгновение. Ее лицо в призрачном свете неба было похоже на маску ярости и отчаяния. Разноцветная грива металась по плечам, капли грязной воды стекали по щеке, смешиваясь с потом.

- Тут быстрая тропа! - ее слова были отрывисты, как удары кинжалом, - через центр! Идите шаг в шаг! Смотрите только вперед!

Она шагнула на большую, покрытую ряской кочку. Кочка качнулась, но выдержала. Под ней что-то огромное и темное шевельнулось, заставив воду забурлить. Запах серы ударил в нос, едкий и смертельный.

- Ты сошла с ума! - Гектор схватился за бок, его дыхание стало прерывистым, свистящим, - я не пойду!

- Шаг в шаг! - Айрин рявкнула на него, тяжело дыша, - глаза только вперед. Не слушайте, не смотрите по сторонам! Двигайтесь!

Она прыгнула на следующую кочку, еще более шаткую. Мидас, белея, последовал за ней, прижимая ребенка, который затих, уткнувшись лицом в его шею, дрожа всем телом. Лукас толкнул Гектора вперед.

- Иди! Я за тобой!

Гектор, стиснув зубы до хруста, шагнул. Кочка под ним прогнулась, черная вода с жадным чавканьем облизнула сапог. Он замер, балансируя, лицо исказила гримаса боли и страха. Лукас прыгнул следом, схватив брата за руку, чтобы не упал. Их взгляды встретились - ненависть, ярость, усталость, но и что-то еще. Голый инстинкт стаи перед лицом небесной погибели.

Айрин была уже впереди, ее силуэт мелькал в мерцающем тумане и свете безумного неба, ведущий их по тонкой нити над кипящей бездной. Болота вокруг заурчали глубже, зашипели. Пузыри лопались громче, обнажая на миг черные провалы, откуда тянуло ледяным смрадом древней гнили. Зыбь под ногами дышала, волновалась, будто огромное спящее чудовище действительно просыпалось под ударами магического грома.

Они шли. По кочкам, по дрожащим островкам тростника от грохота небес, от собственной обреченности. Айрин вела их через самое пекло болот, где единственным шансом была скорость и ее безумное знание тропы, по которой ходят только самоубийцы. Те, кому уже нечего терять.

Воздух в сердцевине болота сгустился в ядовитую патоку. Запах серы сменился чем-то сладковато-приторным, оседающим на языке мерзким привкусом гниющей падали. И сквозь нарастающий рев магической бури, сквозь чавканье жижи под ногами и свист вихря, поползли стоны. Низкие, протяжные, будто доносящиеся из-под самой трясины. Они вибрировали в костях, сливались в шепот, полный тоски и обещаний.

Впереди, меж дрожащих в мареве камышей, заплясали мерцающие тени. Бесформенные, как клубы гнилостного тумана, они то сгущались в подобия человеческих фигур с пустыми глазницами, то расползались, оставляя в воздухе шлейф холодного, мертвенного свечения. Руки-призраки тянулись к беглецам, пальцы из дыма и тьмы манили, звали знакомыми голосами.

- Сынок... Здесь так холодно... Забери меня… - голос, грубоватый и теплый, каким был у отца до самой смерти, просочился прямо в мозг Лукаса.

Он замер на шаткой кочке, сердце сжалось в ледяной ком. Рядом ахнул Гектор. Его лицо исказилось смесью ужаса и надежды - он тоже слышал. Слышал тот же голос, зовущий его по имени, сулящий покой и конец боли.

- Мидас... Милый мой мальчик... Отдай его... Отдай ребенка... Он будет счастлив со мной... - нежный, печальный шепот матери, которую Мидас безумно любил, обвил его душу ледяной петлей. Ребенок на руках зашелся в беззвучном плаче, маленькие пальцы впились в его шею. Мидас закачался, глаза затуманились, нога невольно шагнула в сторону призрачного видения, в черную пучину рядом с кочкой.

- НЕ СЛУШАЙТЕ! - рев Айрин пробил морок, как нож гнилую ткань.

Она рванулась назад, хлестнув Мидаса по лицу открытой ладонью. Боль, резкая и ясная, встряхнула его.

– Это иллюзия! Испарения! Топь источает яд! Идите только вперед! Смотрите на мои следы!

Но даже ее железная воля дала трещину. Пока она тащила оцепеневшего Мидаса на следующую кочку, ее собственные шаги замедлились. Плечи напряглись, спина выпрямилась неестественно. И сквозь вой стихии, сквозь шепот болотных призраков, к ней пробился другой голос. Тихий, мудрый, пронизанный бесконечной усталостью и... разочарованием.

- Зачем ты бежишь? Вернись! Прими свою суть…

- Абаллан... - имя сорвалось с ее губ шепотом, полным недетской боли.

Священник Абаллан. Старик с глазами цвета промозглого рассвета, подобравший ее, полумертвого найденыша у ворот монастыря. Учивший читать по пыльным фолиантам, лечивший побои стражников, прятавший от чужих глаз ее волосы. Отец. Единственный, кто не боялся. Кто верил, что в ней есть не только звериное. И кто погиб из-за нее.

- Нет! - крик Айрин был диким, животным.

Не гнев, а отчаянное отрицание. Она резко тряхнула головой, как бы стряхивая паутину. По ее грязным, исцарапанным щекам, смешиваясь с тиной, потекли слезы. Быстрые, жгучие, незнакомые.

- Очнись! Очнись!

Она хлестанула себя по лицу, оставляя грязную полосу на щеке, и рванула вперед с удвоенной яростью, почти волоча за собой Мидаса с ребенком. Ее голос, охрипший, но не сломленный, рубил воздух:

- Двигайтесь! Если остановитесь или свернете присоединитесь к ним!

Они продирались сквозь последний занавес камыша и перед ними открылось кошмарное зрелище. Грибные островки. Клочки относительно твердой земли, усеянные грибами. Но не обычными. Шляпки их мерцали собственным, фосфоресцирующим светом - бледно-лиловым, ядовито-зеленым, кроваво-красным. Свет пульсировал в такт небесным вспышкам, отбрасывая на туман мерзкие, пляшущие тени.

Воздух здесь был густым от видимой пыльцы, золотистой и сладковато-дурманящей. Каждый вдох обжигал легкие, в голове звенел навязчивый, чуждый шепот, зовущий прилечь, отдохнуть, раствориться в красоте мерцания...

- Задержите дыхание! - Айрин, зажав рот и нос тканью рукава, рванула через первый островок.

Ее сапоги скользили по слизистой поверхности шляпок, хруст ломающихся ножек грибов звучал как костяной. Лукас, стиснув зубы, тащил Гектора, который спотыкался. Его взгляд мутнел, тянулся к ближайшим гроздьям лиловых грибов, шептавших голосом Авгера. Мидас, зажав нос Чуми плащом, бежал, спотыкаясь. Его тошнило от сладкой вони.

Тени сгущались, материализуясь в почти осязаемые прикосновения. Холодные пальцы обвивали лодыжки, шепот отца, матери, Абаллана сливался в леденящий душу хор. Лукас рычал, вырывая ногу из цепкой трясины рядом с островком. Гектор застонал, когда призрачная рука коснулась его раны - боль была реальной, жгучей.

И вдруг - она. Не кочка, не островок, а настоящая, сухая, поросшая жесткой травой и низким кустарником земля. Айрин первой вывалилась из камышей, упав на колени. За ней, спотыкаясь, как пьяные, выползли Мидас с Чуми, затем Лукас, почти несущий потерявшего связь с реальностью Гектора. Они рухнули на твердую поверхность, задыхаясь, дрожа всем телом.

Тишина. Относительная. Грохот магической бури и вой вихря остались там, за стеной чащи и топи, приглушенные, но не исчезнувшие. Воздух здесь был просто холодным и влажным, без сладкого яда, без запаха серы и смрада. Только запах мокрой земли, прелой листвы и собственного немыслимого страха.

Никто не мог говорить. Мидас, бледный как смерть, прижимал к себе уснувшего или потерявшего сознание ребенка, его губы беззвучно шевелились. Гектор лежал на спине, зарыв лицо в жесткую траву, его плечи судорожно вздрагивали. Лукас сидел, обхватив голову руками, пальцы впились в волосы. По его спине, сквозь разорванную одежду, виднелись свежие царапины от остролистника и глубокие синяки. Дыхание было прерывистым, а глаза, когда он поднял их на Айрин, горели дикой смесью ненависти, ужаса и немого вопроса.

Айрин стояла на краю твердой земли, спиной к ним, глядя назад, в сторону мерцающих болот. Ее фигура, обычно такая уверенная, сейчас казалась сломленной. Плечи были ссутулены, руки висели плетьми. Она не вытирала грязь и слезы с лица. Только стояла и смотрела в тот ужас, из которого они чудом выбрались, слушая далекий, но неумолимый гул погони и зов гниющих голосов, еще звонкий в памяти. Дикий страх пережитого висел над ними. Они были на твердой земле. Но спасение ли это было или лишь передышка перед новым витком кошмара, знала только ядовитая мгла болот и ослепляющая ярость небес.

***

Едва переведя дух, она вскинула голову. Ее ноздри дрогнули, впитывая не запах свободы, а тишину. Слишком глубокую, слишком настороженную. Даже ветер стих, будто лес затаился, ожидая сигнала. Чувства обострились до предела.

- Тут кто-то есть, - ее голос, хриплый от болотного яда и крика, прозвучал как скрежет камня. Она метнула быстрый, острый взгляд по опушке, по теням меж стволов и произнесла, - Бежать! Сейчас!

Гектор, лежавший ничком в жесткой траве, простонал. Его тело содрогнулось от спазма, пальцы вцепились в корни.

- Не могу... - хрип вырвался сквозь стиснутые зубы. Лицо его было пепельным, - ноги... не слушаются...

Лукас, все еще сидящий с головой в руках, резко поднял взгляд. В его глазах, помутневших от усталости и боли в шраме, мелькнула решимость.

- Я понесу тебя, - он встал, шатаясь, но упрямо выпрямился.

Но Айрин не слушала. Она замерла, как лань, почуявшая волка. Холодная струйка предчувствия стекала по позвоночнику.

Ожидали. Заклинатели Шегера. Они не просто настигали - они знали. Знали где они выйдут или намеренно гнали их именно сюда, в эту лесную западню, где не нужно гоняться по топи. Где можно взять измором, как крыс в углу.

Они появились сразу, со всех сторон. Беззвучно. Как тени, оторвавшиеся от стволов вековых дубов.

Десять... двенадцать... точнее сосчитать не было времени. Фигуры в темных, землистых плащах, сливающихся с цветом гниющей листвы и мшистой коры. Капюшоны, глубокие и непроницаемые, скрывали лица. Руки были спрятаны в складках ткани. Движения абсолютно синхронные, неестественно плавные, лишенные малейшей суеты или усилия. Как будто их тянули невидимые нити.

Воздух сгустился мгновенно, превратившись в невыносимую тяжесть. Подавляющая магия. Она давила на грудь, как каменная плита, выжимала воздух из легких, заставляла виски пульсировать тупой болью. Звуки мира - далекий гул бури, шелест листьев - исчезли, поглощенные гудящей, угрожающей тишиной. Герои оказались в плотном кольце без единого слова предупреждения. Скорость и слаженность говорили о долгой подготовке. Ловушка захлопнулась.

Айрин рванулась первой. Как разъяренная кошка, брошенная в угол. Не к Лукасу, не к Мидасу, а в самое слабое, как ей показалось, звено кольца, между двумя ближайшими фигурами. Ее тело стало оружием: кувырок через корень, резкий толчок ногой от ствола, удар заостренным обломком ветки в горло первому стражнику. Она не ждала милости, не тратила время на угрозы. Только ярость и отточенная смертоносность. Шип на ее запястье молчал, холодный и мертвый, будто парализованный окружающей магией.

Удар веткой встретил невидимый барьер в опасной близости от капюшона. Воздух вспыхнул синим искрами, и ветка рассыпалась в труху.

Айрин отшатнулась, мгновенно сменив тактику - пинок в колено, попытка схватить плащ и использовать противника как таран. Но второй нападающий лишь плавно повернул голову в ее сторону. Невидимый магический импульс, похожий на удар разряженным воздухом, швырнул ее назад. Она кувыркнулась, едва удержав равновесие на скользких корнях, дыхание перехватило. Бессилие, острое и горькое, обожгло горло. Против скоординированной мощи десятка магов ее ловкость была жалкой игрой.

Лукас успел лишь толкнуть Гека за спину, прикрывая его своим телом. Боль в плече вспыхнула адским огнем, помутнело в глазах. Он схватил с земли горсть земли и с рыком бросился на ближайшего стражника, отвлекая от Айрин и Гека. Бросок - и земля развеялась дымкой, будто ударилась о стену.

И тут же Лукас получил ответ. Не удар, а толчок. Невидимая сила подхватила его, как щепку и швырнула в ближайший дуб. Голова с глухим стуком ударилась о кору. Мир взорвался черными искрами, а потом погрузился во тьму.

Он рухнул без сознания, не успев увидеть, как из земли, точно живые змеи, выползли корни и обвили ноги и руки Гектора. Тот едва успел вскрикнуть, прежде чем один толстый отросток сдавил ему горло, лишая воздуха. Его глаза закатились, тело обмякло.

Мидас, прижимая Чуми к груди, отчаянно шептал. Его руки выписывали в воздухе дрожащие знаки, губы складывали обрывки заклинаний. Щит, огонь, иллюзия. Но его магия, слабая и необученная, была как дым перед ураганом. Синие искры, вырвавшиеся из его пальцев, рассеялись, не долетев и половины расстояния до ближайшего врага, поглощенные тяжелым магическим полем. Он попятился, наткнувшись на корни, упал на колени, все еще прикрывая ребенка своим телом. Из земли взметнулись тонкие корешки крапивы и гибкие побеги ежевики, оплетая его ноги, руки, талию с нечеловеческой скоростью.

Путы из корней и колючек впились в кожу, сковывая каждое движение. Чуми заплакал, глухо и безнадежно.

Поражение. Молниеносное, сокрушительное, унизительное. Бой длился меньше минуты. Теперь они все были обездвижены: Лукас и Гектор без сознания, Мидас скован колючими путами, Айрин, сбитая с ног, лежала на боку, грудь судорожно вздымалась, пытаясь вдохнуть сквозь давящую магию. Ее руки и ноги сковывало невидимое силовое поле, прижимая к холодной, влажной земле.

Последнее, что видела Айрин, прежде чем тяжелая волна магического сна захлестнула сознание - приближающиеся капюшоны. Безликие, пугающие. И там, в глубине этих непроглядных теней... светились глаза. Этот свет, знакомый и абсолютно чуждый, стал последней каплей перед погружением во тьму. Мысль, острая и леденящая, пронзила мозг перед самым отключением: "Свои...?"

А затем только чернота и гул подавляющей магии, заполняющей все существо.

***

Сознание вернулось медленно, как сквозь толщу болотной жижи. Первое ощущение - холод. Пронизывающий, исходящий от сырой земли под спиной и от чего-то твердого, гладкого и живого, что сковывало запястья, лодыжки, шею.

Айрин открыла глаза и мир предстал в мутных, сумеречных красках. Клетка. Но не из железа, а из переплетенных, магически усиленных корней и ветвей. Они пульсировали тусклым багровым светом изнутри, словно жилы какого-то лесного гиганта, сжимая пространство вокруг них в тесную ловушку. Прутья были толще руки, гладкие, как отполированное дерево, ледяные на ощупь.

Она лежала на боку, скованная невидимыми силовыми путами за спиной. Каждое движение отзывалось болью в мышцах и свежих порезах. Воздух был влажным, тяжелым, пахнущим грозой, дымом костров и… магией.

Сквозь решетку виднелся лагерь, утопавший в сумраке древнего леса. Несколько низких, темных шатров, сливались с тенями. Костры вокруг горели странным, почти бесцветным пламенем без дыма, лишь искажавшие воздух над собой.

И фигуры в капюшонах. Они стояли неподвижно, как статуи, на страже или в ожидании. Их безликость была пугающей.

Тихий стон справа заставил Айрин повернуть голову.

Гек.

В памяти всплыл момент, когда она видела его лицо, полное отчаяния и боли. Она помнила холод, как чёрная жижа заползла в рот, в нос, давила на глаза - глаза Лукаса, а больно было ей. Как лёгкие Лукаса прерывались в дыхании, выворачивая спазмом, а дышать не могла она, корчившись на поляне. Чужая, липкая паника обволакивала мозг - Лукас метался в трясине, а Айрин чувствовала, как смерть подбирается к горлу. Как панический вопль - "Гек!" - вырвался из ее перекошенного рта немым стоном. И в этой кромешной тьме, под рёв пузырей, она ждала спасения. А он не пришел.

Предатель и жалкий трус.

Гектор лежал на спине, лицо мертвенно-бледное, покрытое липким потом. Его дыхание было хриплым, прерывистым. Каждый вдох давался с видимым усилием.

Напротив, прислонившись к корням-прутьям сидел Лукас без оков. На виске у него зияла ссадина со следами запекшейся крови, один глаз заплыл. Он выглядел изможденным, но в ясном сознании. В его глазах горели усталость и сдерживаемая ярость.

По левую руку от нее сидел Мидас, прижав к себе спящего или потерявшего сознание ребенка. Ему сковали только руки спереди, видимо, чтобы он мог держать ребенка. Лицо парня было опустошенным, взгляд отсутствующим, устремленным в грязную землю клетки. Он выглядел сломленным.

В углу клетки стояла грубая деревянная кадка с водой. Лукас, заметив ее, неуклюже подполз, зачерпнул горсть и жадно выпил. Потом, кряхтя от боли, зачерпнул еще и поднес к губам Мидаса и он тут же сделал несколько глотков. Лукас посмотрел на Гека, но тот был без сознания.

Затем его взгляд упал на Айрин. Она следила за ним, ее темные глаза светились холодным, настороженным блеском.

Лукас отполз обратно к стенке, тяжело дыша. Тишина давила, прерываемая только хриплым дыханием Гека и далеким, необъяснимым гудящим звуком, витавшим в воздухе лагеря. Лукас посмотрел на свой оголенный локоть, где под грязью и царапинами проступал шрам - отпечаток ладони. Потом его взгляд перешел на Айрин.

Внезапно Лукас вскрикнул. Коротко, сдавленно, как от удара кинжалом под ребра. Он судорожно сжал правое запястье, пальцы впились в грязь и кожу, будто пытаясь вырвать что-то. Его лицо исказилось от адской, знакомой боли. В глазах мелькнул не просто страх, а животный ужас узнавания.

Одновременно с ним вздрогнула Айрин. Сквозь стиснутые зубы прорвался стон. Левое плечо, скрытое под разорванной тканью, пылало. Точно так же, как тогда, в болоте, когда он тонул. Тот же шквал чужой паники, тот же ледяной ожог под кожей, где скрывалось ее клеймо.

Их взгляды встретились. Сквозь боль, ненависть и усталость проявился чистый, немой шок. Эта связь была осязаемой, как удар молнией. Физической. Невыносимой.

- Что... - Лукас выдохнул, голос хриплый, срывающийся. Он все еще сжимал запястье, глядя на нее не как на врага, а как на соучастника пытки, - что это? Опять твои штучки?

Айрин резко тряхнула головой, пытаясь стряхнуть боль, как назойливую муху. Но она въелась в кости.

- Я не при чем... - прошипела она, и в голосе прорвалось неконтролируемое отчаяние, глубже ярости, - нам надо убираться... - она замерла, ее глаза, широко раскрытые, метнулись к решетке, в сумрак лагеря, где стояли безликие стражи, - ...он близко.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и леденящее.

- Он? - Лукас нахмурился, боль в шраме отступила на секунду, сменившись настороженностью, - что ты несешь? Кто - ОН?

Его тон был смесью злости и нарастающего страха. Он не верил ей, но верил своей плоти, горевшей одновременно с ее болью.

Айрин оскалилась.

- Нас пометили, как скот, - она кивнула в сторону его сжатого запястья, потом на свое, спрятанное под тканью плечо, - а ОН идет по следам Меченных.

Мидас, прижимавший Чуми, вздрогнул. Его испуганный взгляд перебегал с Лукаса на Айрин.

- Меченные, - прошептал он, - я читал об этом. В… древних хрониках, - его книжная ученость прорвалась сквозь страх, - боги так отмечали избранников для важных миссий на земле.

Айрин фыркнула, бросая на Мидаса взгляд, полный презрения.

- Избранников? Ха! - ее возглас был коротким и горьким, - скорее обреченных. Богам нравится мучить смертных. Бездушные твари!

Ее слова повисли в тяжёлом, пропитанном магией воздухе. Лукас всё ещё сжимал запястье. Боль утихла до тупого, назойливого гула, но связь оставалась - тянущаяся нитью агонии к ее плечу. Он посмотрел на Гектора. Брат лежал с закрытыми глазами, но его пальцы судорожно сжали комок грязи на полу. Каждый прерывистый хриплый вдох был похож на стон.

Айрин последовала его взгляду. Ее глаза, еще секунду назад полные презрения к богам, сузились. В них вспыхнула знакомая Лукасу холодная ярость, но теперь смешанная с чем-то другим... С горьким пониманием? С отвращением? Она смотрела на Гека не просто как на врага.

- Твой брат говорил… - ее голос прозвучал хрипло, - он обвинял нас в смерти друга. Как тот умер?

Лукас вздрогнул. Воспоминания об изуродованном теле, о выпотрошенных стражниках рядом, всплыли с леденящей ясностью.

- Из…изувечен, - выдавил он, глотая ком в горле. Голос казался лишенным эмоций. Он сжал кулак, костяшки побелели, - другие… рядом… выпотрошены. Жестоко. Как будто… зверь потренировался.

Гектор застонал. Не просто от боли, а от дикой, неконтролируемой ярости, услышав это описание. Его тело содрогнулось. Веки приоткрылись. Мутные, полные крови глаза нашли Айрин.

- Ты… - хрип вырвался сквозь стиснутые зубы, слюна смешалась с грязью на губах. Он попытался приподняться, опираясь на локоть, но корчась от спазма в боку, рухнул обратно, - ты… гадина! Сама знаешь! Ты вырвала ему… лицо, - Гектор захлебнулся кашлем, но выплюнул слова сквозь хрип, с ненавистью впиваясь взглядом в Айрин, - Зачем спрашиваешь?! Ведь ты сама это сделала! Ты его убила!

Лукас резко дернулся, как будто слова брата ударили и его. Его собственный шрам вспыхнул синхронно с яростным импульсом, идущим от Айрин. Он инстинктивно протянул руку, чтобы прижать брата, унять его, не дать спровоцировать… Но остановился. Его взгляд метнулся к Айрин. Она не удостоила Гектора даже взглядом. Ее внимание было приковано к Лукасу. Губы искривились в безрадостной, почти жалостливой усмешке.

- Утри сопли, слизняк, - прошипела она в сторону Гектора. Тон был не злобным, а… усталым, презрительным, словно она смотрела на жалкого, обманутого щенка, который лает не на того, - теперь понятно, что твоего друга убрали. Быстро. Как мусор. Он был Наблюдателем. И свою работу выполнил.

Лукас замер. Слово «Наблюдатель» прозвучало как удар гонга в тишине его сознания.

- Наблюдатель? - Голос Лукаса был хриплым, но требовательным, - что ты несешь? Какая работа?

- Какая работа? Наблюдать. Отваживать Меченного от близких и друзей. Травить семьи, ссорить братьев и сестер, вбивать клин между сыном и отцом. А потом... отвести доверчивого дурачка к статуе. Чтобы пометить, - она кивнула на его запястье, - как его там звали? Авгер? Его задачей была твоя изоляция. Ломка. А когда работа сделана… - она резко щелкнула пальцами, - их убирают.

Озарение. Жуткое, неопровержимое. Не Айрин сказала ему, а его собственная память сложила обрывки под давлением ее страшной логики в ужасающую мозаику.

Яркие, как осколки стекла, вспышки пронзили сознание Лукаса: Гектор, плюющийся словами о "любимчике отца", Гек с Авгером у пруда, когда они должны были быть на охоте, вороватый блеск в глазах Гектора на площади, а позже - липкие от леденцов пальцы и довольная ухмылка Авгера. Острая боль в спине от удара палкой под одобрительное подначивание Авгера: "Видишь, Гек? Ты сильнее!". Холодный шок воды, когда брат толкнул его с обрыва... И самое страшное воспоминание - искаженное ненавистью лицо Гектора, выкрикивающего проклятия за смерть отца - смерть, которую подстроил Авгер, но доказать это было нечем.

- Наблюдатель... - голос Лукаса был хриплым, в нем смешались горечь, ярость и щемящее чувство предательства. Он посмотрел на Гектора, корчащегося на полу, потом обратно на Айрин, - его работа... была использовать Гека? Чтобы... чтобы я сам пришел к статуе? Потому что думал... что брат зовет меня помириться?

Последние слова прозвучали с леденящей пустотой. Осознание того, как цинично сыграли на его любви к брату, было хуже ножа.

Айрин медленно кивнула, ее взгляд был лишен даже тени жалости, лишь холодное подтверждение жестокой механики богов.

- Мерзкая лгунья! Не верь ей, Лукас! - Гектор выкрикнул хрипло, срываясь на кашель, его глаза горели дикой, отчаянной ненавистью к Айрин.

Он бил кулаком по грязному полу клетки, пытаясь заглушить ее слова, заглушить поднимающийся из глубины ужас. Но Лукас видел, как по лицу брата пробежала судорога сомнения, как его взгляд на миг остекленел, как Гектор отвернулся, стиснув зубы до хруста, словно пытаясь физически раздавить это прозрение, эту измену, в которую он не мог и не хотел верить.

- Но зачем? Я не понимаю. Зачем богам нас метить, ссорить с родными, ломать? Какой в этом смысл?

Айрин не отвечала сразу. Ее взгляд скользнул мимо него, в сумрак за решеткой, будто проверяя, не приближается ли тень. Когда она заговорила, ее голос стал тише, острее, как лезвие, точащее камень:

- Они так готовят Меченных… - она сделала едва заметную паузу, и в ее глазах, когда они снова встретились с взглядом Лукаса, горел холодный огонь чистого, первобытного страха, - …к приходу Гончего.

- Гончие? - Мидас прижал Чуми крепче, его голос дрожал, как лист на ветру, - но разве это не из детских страшилок? Шептуны заставляют детей шалить и совершать гадости, но, если дети не одумаются приходит Пепельный Гончий - полубог, чей гнев может выжечь город дотла. Меня в детстве пугали такой сказкой.

Айрин не отрывала взгляда от Лукаса. Ее лицо было каменной маской, но в уголках губ дрожала едва заметная судорога. Когда она заговорила снова, ее слова падали, как ледяная крошка, наполненные знанием, от которого стыла кровь:

- Это не сказка. Гончий - орудие в руках богов. Он собирает урожай. И его не остановить. Не убежать. Не спрятаться, - голос Айрин понизился до опасного шепота, полного личной, выстраданной боли, - он будет идти за тобой, пока не доведет до конца. Пока не… закроет счет. Он может идти годами. И он найдет. Всегда находит. Вырежет всех, кто был рядом. Кто мог… помочь.

Ее взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто увидел что-то за гранью клетки - пепелище, кровь на снегу, пустые глаза в монастырских кельях. Она резко тряхнула головой, отгоняя видение.

- Он оставляет за собой море трупов. И теперь…- она перевела леденящий взгляд с Лукаса на хрипящего Гектора, потом обратно, - …он близко. Чувствуешь? Эта боль… холод в костях… Он идет по нашим следам.

Мидас прижимал к себе Чуми, его глаза были широко раскрыты от ужаса.

Лукас молчал. Каменное выражение его лица треснуло. Под грязью и кровью проступила бледность. Он машинально сжал запястье со шрамом, который пульсировал в унисон с ледяным страхом, исходящим теперь и от Айрин, и от его собственного прозрения. Он чувствовал.

- Не верь ей. Она мерзкая лгунья. Она хочет... сбить с толку. Выгородиться, - Гектор захрипел, зарыв лицо в грязный пол, - но тебя не спасут твои мерзкие сказки.

Айрин откинулась на ледяные корни-прутья, закрыв глаза, но не для сна.

Пусть эти дураки не верят, ей плевать. Теперь ее главный страх стал настолько осязаем, что трудно дышать.

Гончий.

Не абстрактная угроза из болотных кошмаров. Не призрак. Он близко. Его дух витал рядом, тяжелый и неумолимый, как шаги палача по каменному полу.

Сколько лет она скрывалась? Она потеряла счет времени, убегая. От ледяных пустошей Севера, где вырезали ее деревню, годы в монастыре, укрытая от магии богов молитвами монахов, через пыльные города Шангры, где на нее охотились как на диковинного зверя, до этих проклятых шегерских болот. Всегда одна. Всегда на грани. Ее единственная постоянная спутница - тень погони.

И вот он снова настиг ее. Дегор.

Мысль была холодной и острой. Настиг. Загнал в клетку. Как зверя. Ирония судьбы - она, всегда молившаяся одиночеству, чтобы не тянуть за собой обузу, теперь была прикована к другому Меченному.

Ее взгляд, скользнувший под полуопущенными веками к его фигуре, был полон жгучей ненависти и… страха. Не за него, а за себя. Эта проклятая, унизительная, физическая связь.

Страх, настоящий, животный страх смерти - не просто своей, а смерти, переданной по этой чудовищной связи, сжал ее горло ледяной рукой.

Она привыкла смотреть гибели в лицо. Риск был ее тенью. Но это… иначе. Это как ловушка внутри ловушки. Цепь, намертво приковавшая ее к чужой судьбе и чужой боли. К человеку, который презирал ее и чей брат мечтал ее прикончить.

Шип под кожей запястья слабо дрогнул эхом ее мыслей. Бесполезный. Как и всегда, когда нужен больше всего. Айрин стиснула челюсти, заставляя страх сгореть в топке знакомой, яростной злобы. Страх - это слабость. А слабость убивает быстрее любого Гончего.

***

Тяжелый, пропитанный магией воздух клетки казался гуще в предвечерней тишине. Гектор, измученный болью и гневом, наконец впал в беспокойный сон, его дыхание было прерывистым и хриплым. Лукас сидел, прислонившись к ледяным прутьям, голова склонилась на грудь. Он тоже спал, но сон его был напряженным, брови сведены, кулаки сжаты даже во сне.

Мидас осторожно, чтобы не разбудить братьев, поднес к губам Чуми мокрую тряпицу из кадки. Малыш жадно причмокивал, его большие глаза смотрели на Мидаса с безмолвным доверием, которое резало парня острее ножа. Он поймал взгляд Айрин. Та сидела, скорчившись, в противоположном углу клетки, спиной к решетке, но все ее тело было напряжено как тетива лука. Глаза, темные и острые, неотрывно следили за движением теней за пределами клетки, за неподвижными стражами в капюшонах.

- Айрин... - прошептал Мидас, едва слышно, боясь разбудить Лукаса, - что... что мы будем делать? Сидеть здесь и ждать смерти? У тебя же есть какой-то план?

Айрин медленно перевела на него взгляд. В ее глазах не было страха, лишь холодная, как сталь, решимость и глубокая усталость.

- Уходить, - ее ответ был таким же тихим, но не оставляющим сомнений.

- Но как? Эта магия... я с такой не сталкивался... и не уверен, что смогу… что-то сделать, - Мидас безнадежно оглядел переплетения корней, пульсирующих зловещим багровым светом, - до сих пор не верится. Магия! Король Шегера точно сошел с ума. Захватил торговый город, использует магов… Если другие правители узнают, против него могут ополчиться все королевства Фангары.

Айрин лишь чуть сжала губы. Ей плевать на разборки королей, магов и людей. Ее первостепенной задачей - выбраться живой из лагеря и вытащить живым Мидаса. Ну, и… стража. Раз они теперь связаны невидимыми узами, и она чует любую угрозу его жизни как свою - у нее нет выбора.

Мидас в этот раз точно просчитал риски - оставаться здесь верная смерть. И дело не только в лагере и гудящей магии. Холодок предчувствия, исходивший от шрама на плече, сжимал ей горло. Он приближался.

- Молчи, - отрезала она, - и наблюдай.

В этот момент воздух в лагере изменился. Неподвижные стражи у клетки разом выпрямились. Тихий гул, витавший в воздухе, смолк. Из-за самого большого темного шатра появилась группа фигур. Трое в таких же землистых плащах с капюшонами, как стражи, но в центре шел четвертый. Он высился над остальными. От его фигуры исходила неумолимая уверенность и властность, не терпящая возражений, а на груди сиял волк Шегера.

Группа плавно приблизилась к клетке. Стражи расступились. Центральная фигура остановилась прямо перед решеткой. Его невидимый взгляд, казалось, пронзал прутья, выискивая Айрин. Затем, одним резким, театральным жестом, он сбросил капюшон.

Айрин замерла. Воздух вырвался из ее легких беззвучным выдохом. Перед ней стоял найд. Его длинные, трехцветные волосы были убраны в строгий пучок, открывая лицо с тонкими, почти острыми чертами и длинным носом. Кожа белая и гладкая, как перламутр, казалось светилась изнутри слабым голубоватым светом.

Но самое поразительное - его глаза. Радужка переливалась от глубокой лазури до темного индиго, а в глубине, словно далекие звезды, мерцали золотистые искорки. Они смотрели на мир с ледяным, нечеловеческим превосходством. На виске, пересекая скулу, виднелся старый шрам, похожий на след когтя.

Шорох, стон. Лукас и Гектор проснулись, мгновенно насторожившись при виде незнакомцев. Гектор попытался приподняться, застонав от боли, но его взгляд застыл на лице найда.

Мидас вжался в корни, прикрывая Чуми. Ужас читался на их лицах: маги - это страшно само по себе, ведь магия запрещена и гонима повсюду. Но это... Это нечто иное. Чужое. Древнее.

Для Айрин удар стал двойным. Маг - да. Но найд-маг?

Найды иногда практиковали природную магию: зельеварения, лечения или для улучшения урожаев, но, чтобы такую? Человеческую и еще и на стороне Шегера? Они решились добровольно служить людям или их используют?

Вожак не сводил с нее радужных глаз. Его взгляд скользнул по ее спутанным, грязным, но все еще пестрым волосам, задержался на чумазом лице, но с несомненными чертами его расы. В его глазах мелькнуло что-то. Не узнавание, но... оценка. Интерес хищника.

Айрин вскочила. Каждый мускул напряжен до предела. Она сделала шаг вперед, к решетке, преодолевая оковы страха и ненависти. Голос, когда она заговорила, был низким, хриплым, но звучал на чистом, гортанном найдском языке, резко контрастируя с окружающей тишиной:

- Кто ты такой? Зачем нас поймал? Мы не представляем угрозы ни вам, ни Шегеру. Отпусти нас!

В лагере воцарилась мертвая тишина. Стражи не шелохнулись. Помощники вожака замерли. Лукас, Гектор и Мидас переглянулись в полном недоумении и страхе. Что она сказала? На каком это языке?

Вожак медленно, как кошка, наклонил голову. Его перламутровая кожа и волосы, переливающиеся тремя оттенками, казались чуждыми в этом тусклом свете. На его тонких губах расплылась широкая, совершенно веселая улыбка. Золотистые искры в синих глазах вспыхнули холодным огнем.

Он засмеялся мягким, переливчатым звуком, но в нем не было ни капли тепла.

- Ох, сестренка, - ответил он на том же языке, его голос был мелодичным и опасным, - какая трогательная попытка. Ты думаешь, наши корни делают тебя особенной?

Он сделал шаг ближе, его глаза изучали ее.

- Я вижу страх в твоих глазах. Страх не только перед клеткой... но и передо мной. Перед своими.

Айрин не отступила, но внутри все сжалось. Он знает? Знает о том, кто она? О ее метке? О том, как Гончий вырезал ее родную деревню? Знает, что найды изгнали ее, объявив проклятием рода?

Сердце бешено колотилось где-то в горле. Инстинкт кричал: Заткнись! Исчезни!

Вожак махнул рукой и его улыбка исчезла, сменившись ледяной маской. Он резко повернулся к своим пленникам и заговорил теперь на человеческом языке, четко, громко, чтобы слышали все, каждое слово.

- Отпустить вас? - он обвел их взглядом, полным презрения - посмотри вокруг! Видишь этих стражей? Видишь этот лагерь? Это не просто маги. Это все, кто выжил. Мы - Коготь Тени!

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.

- Наши дома, наши священные рощи, наши дети… - голос вождя зазвучал жестче, в нем зазвенела старая, неутолимая боль, - сожжены дотла людьми! Шангрийскими солдатами и их прихвостнями! Нас вырезали, как животных, на замерзших землях Севера. А тех, кто выжил гнали, как диких зверей, добивая по пути. Охотились за нами ради развлечения! Для трофеев!

Он яростно ткнул пальцем в сторону невидимой Шангры.

- Стены ваших городов украшены нашими костями, наши скальпы висят в ваших замках! Нас превратили в беженцев на своей же земле, а потом объявили вне закона за то, что мы существуем!

Вождь подошел вплотную к решетке, его шрам запылал в сумерках. Радужные глаза впились в Айрин, ища в ней хоть какую-то искру понимания, общего гнева.

- И ты, сестра, - обратился он снова к ней, но уже громко, по-человечески, чтобы слышали все, - ты стоишь среди них и просишь у меня отпустить вас? Разве твое сердце не пылает гневом? Разве твоя душа не кричит о мести за наш растоптанный народ? Люди - наши враги! Все они!

Его рука широким жестом указала на Лукаса, Гектора и Мидаса с младенцем.

Айрин стояла неподвижно, как изваяние. Внутри нее бушевал ураган. Он был прав. Каждое его слово било в самую сердцевину ее памяти: холод, страх, запах гари, крики...

Знакомый ужас отразился в глазах Мидаса. Гектор смотрел на вожака с животной ненавистью, но и с ошеломлением. Лукас... в его глазах читалось понимание чужой, страшной правды, смешанное с ужасом за их судьбу.

Она чувствовала их взгляды на себе. Все ждали ее реакции. Признания? Оправдания? Призыва к бойне?

Бежать! Цель была кристально ясна. Сейчас не время мести. Главное выжить. Уйти от Гончего. Уйти от этих фанатиков. Увести Мидаса из этой бойни. Признать правду вожака сейчас - значит подписать себе и всем им смертный приговор как "предательнице", отказавшейся от мести. Согласиться с ним - значит стать орудием в его руках, убить этих... людей... которые, как ни странно, тоже стали ее... возможно, единственным шансом спастись.

- Твой гнев мне понятен, как никому другому, - выдохнула она на найдском. Ее голос был тихим, но твердым. Она не оправдывалась. Не соглашалась, - люди умеют только разрушать. Даже то, что могло бы уцелеть. Но… ты сам служишь людям. Как тебе доверять?

Ее взгляд скользнул на его помощников, таких же найдов, ставших тенью. Затем она перевела взгляд на него и в ее глазах не было страха, лишь холодное, бездонное отчуждение. Она не сказала больше ни слова на родном языке. Ее молчание было красноречивее крика. Я не твоя сестра в этой войне. Мой путь иной.

Вожак замер. Веселье исчезло с его лица без следа. Он смерил ее долгим, тяжелым взглядом. Весь его облик - белая кожа, пронизанная голубыми прожилками, будто излучал холод. Но теперь к холоду примешалась ярость. Она вибрировала в пространстве, тяжелая и острая, как запах перед ударом молнии.

- Служу? - его голос, прежде мелодичный, зазвучал как скрежет льда по камню. Он выпрямился во весь рост, и тень от него накрыла клетку, - ты слепа, сестра. Или глупа от страха. Шегер лишь инструмент. Мощный, жадный, тупой инструмент, - его взгляд, полный презрения, скользнул по дрожащему Мидасу, по стиснувшему кулаки Лукасу, по хрипящему Гектору, - мы не слуги. Мы - стратегический Союз.

Он сделал паузу, давая леденящим словам вонзиться в сознание.

- Шегер дал нам убежище, - рука вожака описала жесткий полукруг, указывая на лагерь, на шатры, на неподвижных стражей в капюшонах, - крышу над головой. Пищу. Защиту от шангрийских псов, что вынюхивают наши следы. Он дал нам силу. Пальцы его сжались в кулак, и по нему пробежали слабые синие искры, - а мы даем Шегеру магию. Голос стал тише, но от этого лишь страшнее, - чтобы сокрушить его врагов и наших. Это взаимовыгодно.

- Взаимовыгодно? Тогда что вы забыли в этих болотах? Почему сразу не напали на Шангру, если у вас такая мощь?

Он шагнул вплотную к прутьям. Его глаза пылали изнутри холодным пламенем.

- Гримф - ключ к победе Шегера. Его железные рудники, его уголь - топливо для войны. Без них Шегер не нарастит мощь. Не обрушит стальной кулак на Шангру. Но Гримф - горная крепость. Его стены берут начало в облаках, его башни недостижимы. Людская пехота и катапульты разобьются о скалы, как волны. Но наша магия - вот таран, который сокрушит Гримф! - его голос набрал силу, наполняясь мощью и ненавистью, - мы откроем ворота изнутри! Обрушим стены! Усыпим стражу ядовитым туманом! Гримф падет! Его ресурсы потекут в кузницы Шегера! И тогда... Он вытянул руку, указывая куда-то в сторону невидимой Шангры, - тогда сердце Шангры… сердце зверя будет вырвано!

Он обвел взглядом пленников, его взгляд задержался на Айрин. Ярость сменилась хищным расчетом, холодным, как сталь.

- Ты сильна, сестра. Я чувствую это. В тебе горит та же ненависть. Та же боль, - он протянул руку сквозь прутья, не касаясь их, но магическое поле вокруг клетки завибрировало, - не трать силу на этих... обреченных. Присоединяйся к Когтю Тени. Прямо сейчас. Помоги нам подготовить удар по Гримфу. Отомсти за наш народ! - голос его стал убедительным, зовущим, но в глубине радужных глаз светилась бездна, - докажи свою верность.

Его рука медленно, неумолимо повернулась, указывая сначала на Мидаса в поношенных шангийских шелках, прижимавшего Чуми, - Шангрийский выродок. Один из тех, кто отдавал приказы резать наших детей, - затем на Лукаса, - страж Гримфа. Тот, кто будет стоять на стенах, убивая наших воинов, - наконец, на Гектора, - и его брат. Кровь от крови тех, кто охотился на нас для забавы.

- Убей их! - слова упали в тишину, как камни в черную воду, - здесь. Сейчас. Их смерть - твой шанс к настоящей мести. К свободе. К силе. К месту среди своих. Смой с себя клеймо позора кровью врагов!

Айрин стояла неподвижно. Внутри бушевал ад. Ярость вожака была знакомой песней, ее собственная ненависть к людям - основа ее существа. Его слова о Гримфе, о Шангре били в самое сердце ее боли. Образы пепелищ, крики в ночи... Месть. Она так жаждала ее. Доказать верность... Своим...

Она втянула воздух сквозь зубы, руки, скованные за спиной, дрогнули. Ее взгляд, холодный и нечитаемый, мимолетно скользнул по лицам пленников. Мидас, бледный как смерть, прикрывал ребенка, его глаза округлились от ужаса. Лукас смотрел на нее, в его взгляде не было мольбы, лишь каменная решимость и… понимание? Понимание ее выбора? Или ожидание удара? Гектор хрипел, пытаясь подняться, его глаза полыхали ненавистью, направленной и на нее, и на вожака.

Присоединиться. Отомстить. Стать сильной. Слова эхом отдавались в ее голове, но под ними плескался ледяной страх. Страх не только перед Гончим, чье приближение она чувствовала кожей. Страх сорваться в бездну от ненависти. Страх перед этой цепью, что связала ее с Лукасом. Убьет она его - что почувствует? Вспышку его агонии? Его смерть? А если связь разорвется вместе с его жизнью... освободит ли это ее? Или убьет следом?

И Мидас... Ее единственная надежда выжить, скрыться от Гончего. Вытащить его. Только его.

Взгляд вожака, тяжелый и требовательный, давил. Он ждал. Ждал немедленного действия. Ждал крови как доказательства.

Айрин медленно подняла голову. Ее глаза встретились с его радужными очами. В них не было покорности. Не было и открытого бунта. Лишь глубокая, бездонная усталость и тень чего-то, что могло быть сомнением или... расчетом.

- Твои слова... ранят, - произнесла она на найдском, нарочито громко, чтобы слышали все пленники и стражи. Голос ее был хриплым, лишенным прежней ярости, почти... сломанным, - месть... я давно мечтала отомстить этим жалким выродкам, - она отвела взгляд, будто не в силах выдержать его напор, - но выбор между изгоем и убийцей... - она сделала вид, что сглатывает ком и ее рука непроизвольно дрогнула, - дай мне время до рассвета. До первого луча. Подумать...

Она бросила быстрый, почти незаметный взгляд на Мидаса и Чуми у него на груди.

- Чтобы решение было... чистым. Без сожалений.

Молчание повисло густое, звенящее. Ярость вожака не угасла, но смешалась с холодным любопытством и презрением. Он изучал ее лицо, ища обмана, но видя лишь изможденную, загнанную тварь, колеблющуюся на краю.

Наконец, тонкие губы искривились в ледяной усмешке.

- До рассвета, сестра, - произнес он, и в его голосе снова зазвучала опасная мелодичность, - встречай солнце с решением. И помни - колеблющиеся гибнут первыми.

Он резко развернулся, его плащ взметнулся.

Не оглядываясь, вожак набросил капюшон, скрыв свое лицо и светящиеся шрамы. Его группа так же беззвучно последовала за ним, растворившись в сгущающихся сумерках лагеря. Стражи снова замерли, статуями.

В клетке повисла гнетущая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Гектора и тихим всхлипом Чуми, напуганного гневными голосами.

Лукас смотрел на Айрин. В его глазах не было прежней чистой ненависти. Было смятение, страх за брата, за ребенка, за себя. И вопрос. Глухой, невысказанный, но висящий в воздухе. Что теперь? И кто ты на самом деле?

Айрин отвернулась. Она снова уселась на корточки в своем углу, спиной к ним, к решетке, к лагерю врагов. Ее плечи были напряжены, но теперь в этой позе читалась не только настороженность, но и глубокая внутренняя борьба. Она смотрела в темноту за лагерем, туда, где вековые деревья древнего леса, но виделось ей иное.

Она видела тень Гончего, неумолимо приближающуюся и холодный, насмешливый взгляд вождя. Часы до рассвета тикали. Цель оставалась неизменной. Сбежать! Но цена только что взлетела до небес. И план... план нужно было придумать. Сейчас.

Глава 8

Ночь отступила, но рассвет еще не пришел. Серая муть, пропитанная запахом болотной гнили, гари от бесцветных костров и медной остротой крови затаилась в земле. Предрассветное безвременье. Мертвое молчание лагеря звучало громче любого гула.

Айрин сидела, скорчившись, напротив Мидаса. Она не спала. Глаза, темные и острые, как щепки обсидиана, приковались к его рукам. Мидас, бледный, с тенью бессонницы под глазами, пытался. Его пальцы, тонкие и дрожащие от напряжения, скользили по гладкой, ледяной поверхности корня-пута, оплетавшего запястья. Он шептал обрывки заклинаний. Знаки, выводимые в воздухе кончиками пальцев, тускло мерцали и рассыпались, не долетев до оков. Магия клетки жила и дышала.

Каждое его движение, каждую слабую искорку его собственной, необученной силы, прутья встречали мгновенным ответом. Тусклый багровый свет внутри них вспыхивал чуть ярче. Корень под его пальцами не поддавался, а отталкивал, становясь скользким и неосязаемым.

Один раз, когда Мидас слишком резко дернулся, корень сжался, как жила, впиваясь глубже в кожу. Он вскрикнул, закусив губу, и прижал к себе Чуми, зашевелившегося во сне. На запястьях остались красные полосы. Магия не просто сковывала. Она гасила. Разумно и насмешливо.

- Перестань, - прошипела Айрин, негромко, но так, что Мидас вздрогнул, - зря тратишь силы. Оно чувствует слабость и забавляется с тобой.

Мидас опустил руки. Его взгляд, полный отчаяния и немого вопроса: «Что же делать?», встретился с ее каменным. Она не ответила и отвернулась. Ее внимание привлекло движение у решетки.

Лукас ёрзал. Не просто ворочался, а его тело мелко, неконтролируемо дрожало, как в лихорадке. Он сидел, согнувшись, голова почти уткнулась в колени. Правая рука судорожно сжимала левое запястье, где под грязью и царапинами зиял отпечаток ладони. Лицо было землистым, покрытым липкой испариной. Челюсти сжаты до хруста. Каждый вдох давался с хрипом, прерывался спазмом в горле. Он держался из последних сил, но было видно, что Лукас на грани.

Шрам пылал не просто болью. Он будто звенел. Низкий, навязчивый гул, исходивший из самой кости, заполнял череп, давил на глазные яблоки, подкатывал тошнотой к самому горлу. Как при жестоком сотрясении. Связь была не нитью, а раскаленным ломом, вбитым в плоть и разум. Впервые он сталкивался с такой нечеловеческой силой давления через этот проклятый канал. И не мог отключиться.

Гектор, лежавший рядом, наблюдал за братом. Его собственное дыхание было хриплым, прерывистым, но в глазах, помимо боли и ненависти, мелькнуло что-то еще. Растерянность. Он видел, как Лукас страдает, но не мог понять от чего. Не от ран. От чего-то иного.

- Лу… - начал он хрипло, но Лукас резко мотнул головой, не в силах выговорить ни слова.

Его плечи напряглись, тело согнулось еще больше. Судорожный глоток воздуха.

- Он… - Лукас выдавил сквозь стиснутые зубы, голос сорвался на хрип. Он кивнул в никуда, в сторону за решеткой, за пределы лагеря, - я его чувствую.

Гектор нахмурился, не понимая. Айрин же резко повернула голову к Лукасу. Ее глаза сузились. Он чувствовал. Через нее. Связь работала в обе стороны, как открытая рана.

- Кого? - Гектор поднялся на локоть, игнорируя боль в боку, его взгляд метнулся от Лукаса к Айрин и обратно, - Гончего? Да брось, Лукас. Это же сказки. Она специально заговаривала тебе зубы. Неужели ты ей веришь?

Айрин смотрела на Лукаса, игнорируя Гека. В ее глазах не было ни страха, ни ярости, а лишь пристальное, холодное внимание и расчет. Лукас, сам того не зная, стал ее наводчиком. Точным и мучительным. Порог боли ниже чем у нее - значит расстояние от гончего будет чувствовать намного дальше. Это даст больше времени скрыться в будущем.

- О чем ты с ним говорила? - Лукас выдохнул, превозмогая тошноту и гул. Он поднял голову, его глаза, затуманенные болью, впились в Айрин, - с вождем… найдом. На вашем… языке. О чем? Почему он дал время? Чего он хочет?

Айрин отвела взгляд. Ее лицо оставалось непроницаемой маской, но уголок губы дернулся. Она смотрела сквозь прутья на серое небо, где уже не было звезд, но и солнца не предвиделось. Молчание повисло тяжелее пут.

- Отвечай, тварь! - Гектор рванулся вперед, корчась от боли, но не в силах подняться. Его пальцы вцепились в грязь пола, - о чем вы там шептались? Планируете, как будете нас резать? Говори!

Айрин медленно перевела на него взгляд. Холодный и пустой, как будто смотрела на комок грязи. Ни страха, ни гнева. Только презрение и… усталость. Она снова отвернулась. Глубокая тишина, нарушаемая лишь хрипом Гектора, прерывистым дыханием Лукаса и тихим посапыванием Чуми в объятиях Мидаса, который смотрел на Айрин с немым вопросом и тревогой.

Лукас стиснул зубы. Ярость, горькая и беспомощная, подкатила к горлу вместе с тошнотой. Почему? Почему она молчит? Почему он, стоило ему попытаться пробить эту ледяную стену, натыкался на презрительное молчание? Почему его всегда рвало наружу - гневом, страхом, этой чертовой добротой, которой так ловко пользовались? Авгер… Гектор… Теперь она. Эмоции были его слабостью. Дырой в доспехах.

А она… Она была как скала. Непробиваемая. Бесчувственная. Это бесило и унижало.

Айрин сидела неподвижно. Но внутри… внутри что-то сдвинулось. Как пласт льда, грозящий обрушиться. Страх, грызущий ее годами, отступил. Он не исчез, а будто отполз в тень, уступая место другому чувству. Острому и холодному. Почти… облегчению.

Дегор!

Мысль была четкой, как удар клинка. Он был близок. Очень. Ближе, чем вождь-найд со своей ненавистью и ультиматумами. Ближе, чем стражи у клетки. Его присутствие висело в предрассветном воздухе, тяжелое и неумолимое, как дыхание самой смерти. Но теперь это был не просто ужас. Это был… ее козырь.

Она знала Дегора. Знакомый холод. Знакомую ненависть. Знакомую неумолимость. Он шел за ней. Один. Он ненавидел суету. Ненавидел чужие игры. Особенно игры магов. Игры тех, кто считал себя хозяевами.

Вождь Когтя Тени был силен и уверен в себе, горд, как и все найды, возомнившие себя вершителями судеб. Он дал ей время до рассвета, до первого луча, полагая, что сломит ее волю. Что страх или жажда мести заставят ее убить этих людей. Он ждал зрелища, крови и покорности.

Айрин почти улыбнулась про себя холодной, безрадостной гримасой.

Она дождется рассвета. Она затянет разговор. Расскажет, что нечто страшное идет по ее следам. Что он обязательно придет за ней. Пригрозит вождю, если клетку не откроют… если их не выпустят… она останется здесь приманкой. И тогда… «стратегический союз» шегерцев и найдов рухнет как карточный домик.

Она надеялась увидеть, как ледяная уверенность в радужных глазах вожака даст трещин, когда тот почует настоящую угрозу, исходящую не от нее. Ее расчет не в словах, а в действии. Она спровоцирует его, заставит ошибиться и тогда путы ослабнут. Дегор разберется с Когтем Тени.

Это будет ее шанс. Хаос. Суматоха. Когда маги бросятся на Дегора, когда загудит их магия, клетка может дрогнуть. Силовое поле может ослабнуть на долю мгновения. Этого хватит. Хватит Мидасу… Если он будет готов. Если не струсит.

План был безумен, а риск абсолютен. Но он был. И это давало не страх, а четкую ясность. Облегчение оттого, что появился хоть какой-то шанс. Хоть какое-то движение вперед, кроме как сидеть и ждать ножа или Гончего.

Лукас снова застонал. Глухо. Его тело содрогнулось. Он прижал ладонь ко рту. Глаза закатились. Точно на грани. Шрам звенел невыносимо, отдаваясь в зубах, в висках, что даже Айрин почувствовала этот гул.

- Будьте готовы, - произнесла Айрин, на этот раз глядя прямо на Лукаса. Ее голос был низким, ровным, лишенным прежней ярости или презрения, - скоро все случится.

Она повернула голову. Ее взгляд, острый и нечеловечески внимательный, устремился не в сторону шатра вожака и к не к стражам, а вглубь леса, за лагерь, туда, где серый туман цеплялся за черные стволы древних деревьев. Туда, где царила гнетущая, неестественная тишина. Где стих ветер, птицы не пели, не стрекотали насекомые и смолк мир.

Айрин замерла. Каждый мускул напрягся до предела. Ее ноздри дрогнули, втягивая не запах, а… отсутствие запахов. Чистоту холода. Смертельную чистоту.

- Он пришел, - прошептала она так тихо, что слова едва долетели до Лукаса. Но он услышал. И почувствовал.

Не просто приближение, а присутствие. Гончий уже здесь. За тонкой завесой реальности. За следующим вздохом. И в ее глазах, когда они мельком встретились с его полным боли и ужаса взглядом, не было страха. Было ледяное знание и готовность к игре, ставкой в которой жизнь.

***

Предрассветный сумрак пришел с сизым, как пепел, смешанный с водой туманом. Воздух не висел, а лежал камнем на груди, пропитанный запахом остывших углей и медной окалиной, словно в кузнице после работы. Мертвая тишина лагеря сменилась тишиной ожидания. Гулкой, натянутой, как кожа на барабане.

Он пришел без стражников. Один. Выплыл из-за темного шатра, как тень на земле от движущегося облака. Его плащ не колыхался.

Он двигался бесшумно. Глубокий капюшон скрывал радужные глаза, но Айрин почувствовала их тяжесть на своей коже. Холодный, как горный ветер, запах грозы и древней древесной смолы достиг клетки раньше него.

Вожак остановился в шаге от прутьев, ближе, чем позволяла осторожность, слишком близко для врага. Какая самонадеянность.

Мидас вжался в корни, прикрывая Чуми ладонью. Лукас замер, подавив стон, но пальцы его впились в шрам на запястье так, что побелели костяшки. Гектор приподнялся, глаза превратились в щелочки ненависти, которые сверлили землю у ног вождя.

- Рассвет, - произнес вождь. Голос был тише шелеста сухих листьев, но каждое слово падало в тишину, как камень в черную воду, - ты знаешь, что будет. Солнце взойдет над твоим выбором или… - пауза, едва уловимая, - над твоим молчанием. Тогда выберу я.

Он поднял руку. Длинные пальцы в черной перчатке, отмеченные серебряными спиралями сделали резкий, отточенный жест. Багровый свет внутри корней-прутьев дрогнул и погас. Силовое поле, сковывавшее Айрин, рассеялось с тихим шипением. Путы распались. Воздух вокруг нее стал просто холодным и влажным.

Она не двинулась. Руки, онемевшие и тяжелые, остались лежать на коленях.

Страж лагеря шагнул из тени. В его руках возник короткий клинок в черных ножнах, прямой, как нож мясника. Страж протянул его вождю. Тот взял оружие, держал его на ладони, небрежно, как вещь, лишенную цены.

- Мне не жалко тебя. И не жалко их, - взгляд-невидимка скользнул по Лукасу, Гектору, Мидасу, - но жалко своего времени. Выбирай. Живо!

Он бросил клинок просто вниз. Черные ножны глухо стукнули о переплетение корней у ее ног. Металл рукояти тускло блеснул. Искушение. Инструмент. Разменная монета в игре, где ставка - жизнь.

Лукас затаил дыхание. Гектор напряг мышцы шеи, как загнанный волк. Мидас зажмурился. Вождь ждал. Неподвижный. Ледяное терпение. Сейчас. Он требовал действия сейчас.

Айрин не потянулась за ножом. Она медленно подняла голову, взгляд уперся в бездну капюшона.

- Ты ошибся, - ее голос прозвучал громче, чем нужно, на ломаном человеческом, - не я выбираю, а ты. Прямо сейчас. Открой клетку и выпусти нас или… - она сделала нарочито длинную паузу. Ее взгляд скользнул мимо вождя, в сизую муть леса, где стволы деревьев начали терять очертания, сливаясь с надвигающейся тенью, - …или встретишь моего союзника. Он уже здесь.

Вождь не шелохнулся. Но тишина вокруг него сгустилась и стала вязкой.

- Союзник? - донесся трескучий выдох, как ветка под сапогом, - загнанная тварь лепечет о союзниках? Кто? Призраки твоих болот?

Он сделал шаг вперед, к самым прутьям. Холодная аура, тяжелая и подавляющая, снова сдавила пространство клетки. Лукас вскрикнул, согнувшись - шрам взорвался ледяной болью.

- Твое время истекло. Я начну с щенка. Пусть его визг…

- Не говори, что я тебя не предупреждала! - Айрин перебила, резко, почти истерично. Голос сорвался на визгливую ноту безумия. Она вскочила, подбоченясь, презрительная и самоуверенная, как хищница в клетке, - Он придет! Вырежет твоих стражей, как сонных кур! Сожжет твои шатры! Твоя магия - детский лепет перед его силой! Открывай клетку или он войдет сюда и возьмет тебя первым!

Она ткнула пальцем в капюшон, ее глаза горели лихорадочным, нечеловеческим блеском. Вызов. Отчаянный блеф или страшная правда?

Вождь внезапно замер. Не от слов.

Воздух сломался. Не грохот, не ветер. Тишина не прервалась - она рассыпалась. Стало… пусто. Абсолютно. Мертво. Запахи исчезли. Остался только чистый, безжизненный холод, пронизывающий до костного мозга. Как в гробу изо льда.

Стражи у клетки невольно отпрянули. Один схватился за голову.

Из-под капюшона вождя, повернутого теперь к лесу, донесся резкий, шумный вдох. Теперь он тоже учуял. Эту немыслимую пустоту, надвигающуюся на лагерь. Чуял угрозу, перед которой его магия вдруг показалась тонкой паутиной.

Он колебался. Долю секунды. Но она казалась вечностью, наполненная леденящим ветром неведомого и безумным взглядом Айрин. Хаос, которого она ждала, витал в натянутом воздухе. Ключ от клетки был уже не у него. Он там, в сизой мгле, где двигалась Тень.

***

Рассвет не пришел. Его украли. Серая муть небосклона не посветлела, а просто схлопнулась. Воздух застыл, тяжелый и вязкий, выжимая его из легких. Словно гигантская невидимая рука сжала лагерь в кулак.

Где-то за пределами лагеря, в лесу деревья начали гнуться внутрь, скрипеть и трещать под невидимым напором. Ветви вековых дубовиков и ясеней, окружавших поляну, начали гнуться. Не от ветра, а будто вовнутрь. К центру лагеря. Словно невидимый колосс наступил на поляну, и деревья, сопротивляясь чудовищному давлению, кренились под его тяжестью.

Древесина стонала, трещала. Листья осыпались дождем, замирая в густом, словно сироп, воздухе.

Геометрия пространства за границей лагеря искривлялась. Маги замерли, повернув взгляды к лесу, готовясь дать отпор внешней угрозе. И в этот миг, без сигнала, без вспышки громче щелка, маг в центре поляны просто… разорвался.

Как переполненный мешок, но по невидимой линии, ровно посередине. От макушки до промежности. Две половинки, еще на мгновение сохранявшие форму человека, рухнули в разные стороны. Кишки, кости, обрывки плаща - все было мокрым, темным, лишенным даже алого накала крови в этом сером, мертвом свете. Они шлепнулись на землю с глухим чавкающим звуком. И только тогда донесся хлопок, не громкий, как лопнувший пузырь.

Тишина. Глубокая, леденящая, нарушенная только этим влажным шлепком. Стражи у клетки замерли, как истуканы. Даже вождь, стоявший у прутьев, резко обернувшийся на звук, не двинулся. Его внимание было обращено к центру лагеря, к тому месту, где только что стоял целый маг.

И тут начался ад. Не шумный. Тихий, жуткий, изнутри.

Один из стражей у дальнего шатра тоже издал булькающий звук. Он схватился за свой капюшон, начал рвать ткань, царапая лицо до крови. Его движения были судорожными, бессмысленными. Он не кричал. Он хрипел, захлебываясь собственной яростью к самому себе. Другой стражник, стоявший рядом, упал на колени и зарыдал. Громко, навзрыд, как ребенок, потерявший мать, трясясь всем телом. Третий просто замер, уставившись в пустоту перед собой. Из его открытого рта текла слюна, смешиваясь со слезами, но в глазах не было ничего. Пустота. Полная.

Из коновязи донеслось дикое, захлебывающееся ржание, перешедшее в хрип. Лошадь билась в конвульсиях, ее копыта долбили землю в безумном ритме, глаза закатились, показывая белки. Собака, привязанная у входа в шатер, завизжала, загнанно и пронзительно и начала грызть свою же лапу, с хрустом ломая кости. Безумие. Холодное, тихое безумие прокатилось по лагерю, выворачивая разум наизнанку. Оно не требовало внешнего врага. Враг был внутри. Само пространство стало ядовитым.

Айрин вжалась в ледяные прутья клетки. Каждой клеткой своего тела она чувствовала. Не страх. Не только. Что-то глубже. Страшнее. Родное. Как зов из самой глубины крови, из костного мозга. Знакомый холод. Знакомый ужас. Тот самый, что выжег ее деревню. Он здесь. Не образ. Не тень. А сама ткань ужаса.

Гончий не был виден. Ни фигуры в тумане, ни силуэта - он был… как геометрия катастрофы.

Выворотом пространства. Безумием в глазах стражников. Абсолютной, высасывающей душу пустотой, которая наступала с окраины лагеря, пожирая звук, запах, цвет.

Если смотреть прямо туда, откуда шло давление, глаза начинали болеть, а в висках возникал тонкий, сводящий с ума звон. Реальность там переставала подчиняться законам. Она просто… рвалась.

- Дегор… - имя сорвалось с губ Айрин шепотом, полным не детского страха, а древнего, животного узнавания.

Она не видела его, но знала его прикосновение к миру. Этот холод, эту пустоту, это тихое уничтожение всего живого и разумного. И этот зов в крови… Он пугал ее больше, чем нож вождя, больше, чем сама смерть. Потому что смерть - конец, а это… это было возвращение в ледяное нутро кошмара, из которого когда-то чудом вырвалась.

Вождь наконец двинулся. Он отпрянул от клетки, как от раскаленной плиты. Его рука в перчатке инстинктивно взметнулась, пальцы сложились в сложный знак. Синие искры, обычно яркие и властные, вырвались из его пальцев жалкими, дрожащими сполохами и тут же погасли, поглощенные наступающей пустотой. Его уверенность, его холодная ярость дали трещину. В осанке, в резком повороте капюшона от места разрыва мага к искажающемуся лесу, читался шок. Первый, настоящий шок. Он почувствовал не просто угрозу, а нечто большее. Нечто, что не вписывалось в его расчеты, в его месть, в его союз с Шегером.

Он обернулся к клетке. К Айрин. Его невидимый взгляд, тяжелый и полный внезапного, леденящего вопроса, впился в нее сквозь прутья. Вопрос, на который она уже дала ответ.

Мой союзник. Он пришел. И лагерю Когтя Тени пришел конец. Не с грохотом битвы. С тихим хлопком разорванной плоти, с плачем безумца, с немым ужасом вывернутого пространства. Он ступил на тропу и счет был открыт.

***

Воздух загудел по-новому. Не подавляющим гнетом клетки, а низким, вибрирующим нытьем, как если бы гигантский лук натягивали где-то под землей. Безумие, охватившее лагерь, на секунду отступило перед железной волей. Стражи в капюшонах, еще секунду назад метавшиеся или застывшие в ступоре, начали двигаться. Не хаотично. Синхронно. Щупальцами единого организма. Они стекались к центру поляны, туда, где лежали мокрые останки разорванного мага, образуя вокруг кровавого пятна широкое кольцо. В их неестественно плавных движениях, лишенные суеты, читалась новая нота - острая, как запах грозы, концентрация. И страх, глубокий, животный, который не могла скрыть даже их безликая дисциплина.

Вождь оторвал невидимый взгляд от искаженного леса. Он стоял у самой клетки, спиной к прутьям, его плащ не колыхался в мертвом воздухе. Айрин видела, как его сжатые кулаки в черных перчатках разжались. Длинные пальцы сложились в сложный, витиеватый знак. Над его ладонью, прямо над тем местом, где был разорван маг, воздух начал светиться густым, кроваво-багровым светом, похожим на расплавленный металл. Свет сгущался, вытягиваясь, формируя контуры гигантской, призрачной пасть волка, оскаленная к невидимому врагу.

Руна Когтя. Символ их мести. Орудие подавления. Она росла, пожирая серый свет, наполняясь нечеловеческой мощью. Воздух в клетке снова сдавил грудь, но теперь не статичным полем, а пульсирующим гнетом нарастающей силы. Магия когорты стекалась к вождю, питая чудовищный символ. Круг замкнулся. Маги замерли, их руки вытянуты к центру, пальцы сложены в поддерживающие знаки. Тишина вернулась, но теперь то была тишина перед ударом грома.

Лукас вскрикнул от шрама. От связи. Колоссальный напор чужой, враждебной магии обрушился на него через эту проклятую нить. Казалось, его кости вибрируют в унисон с гулом руны, мозг вот-вот лопнет от давления.

Он согнулся пополам, уткнувшись лбом в ледяные корни пола, пальцы впились в запястье так, что кровь проступила сквозь грязь.

"Близко... так близко..." - мысль пронеслась сквозь боль. Он чувствовал не только Айрин, не только Гончего, а теперь и эту сконцентрированную ярость магов, направленную в ту же пустоту. Ему хотелось исчезнуть. Сгореть. Лишь бы это прекратилось. Страх, настоящий, парализующий страх смерти от самого воздуха, впервые сковал его сильнее ненависти.

- Открой клетку! - голос Айрин прорвал гул, как нож гнилую ткань. Ее лицо, искаженное мучением, прижалось к прутьям прямо за спиной вождя. Широко раскрытые глаза горели лихорадочной, хищной яростью, - слышишь?! Он здесь! Открой, пока не поздно! Я уведу его за собой и он никого не тронет! Или он сожрет тебя и твоих щенков целиком! Твоя магия ничто перед его силой!

Вождь не обернулся. Но его рука, формирующая руну, дрогнула. Багровый волк над поляной завибрировал, его оскал стал еще яростнее. Он был на грани.

Айрин увидела шанс. Единственный. Она ударила кулаком по пруту прямо за спиной вождя.

- ДЕГОР! - имя прозвучало как выстрел лука, дикое, полное вызова, - СЮДА! Я ЗДЕСЬ! ВОТ ТВОЯ ДОБЫЧА!

Вождь резко обернулся, но не к ней. Его капюшон рванулся в ту сторону, куда тыкал ее палец - вглубь леса, к эпицентру нарастающей пустоты. В тот самый миг багровая руна-волк рванулась вперед. Не лучом, а сгустком искаженной реальности, с ревом, который не звучал, а выдавливал воздух из легких. Он летел туда, где пространство сминалось, где деревья стонали, ломаясь под невидимым напором.

И столкнулся с ничем.

Не было взрыва. Не было вспышки. Откат.

Руна не отразилась. Она схлопнулась, как мыльный пузырь, ткнувшийся в камень. Багровый свет втянулся внутрь себя, с жадным, чавкающим звуком, оставив после себя мгновенный, пронизывающий холод. Волна этого холода рванула назад, к источнику.

Но эффект был страшнее. Деревья на пути руны, уже изогнутые давлением Гончего, не загорелись. Их кора сжалась. Мгновенно, с сухим треском, как кожа на трупе, потемнела до угольно-черного, потрескалась, и безжизненно сомкнулась. Листья посерели и осыпались вниз, замирая в густом воздухе, как пепельные бабочки.

Откат ударил по кругу. Маги ахнули, как один. Их синхронность разбилась. Некоторые рухнули на колени, хватая ртом мертвый воздух, другие отшатнулись, срывая капюшоны - их лица были искаженные шоком от внезапной пустоты там, где была их сила. Их магия не просто рассеялась, она была отвергнута.

БА-БУМ!

Вождя отбросило невидимой силой, но не ударом Гончего, а силой его собственного, отторгнутого заклятия, рванувшая назад по магическому каналу.

Как хлыст, сорвавшийся с рукояти, он полетел спиной вперед, ударившись о прутья клетки с глухим стуком.

Древние корни взвыли, содрогнулись и взорвались изнутри багровым адом.

Капюшон свалился, обнажив мертвенно-белое лицо. Собранные в пучок разноцветные волосы растрепались, застилая радужные глаза, в которых немой ужас и ярость боролись с вселенским унижением. Из уголка его тонкого рта стекала струйка голубоватой крови. Он просто сидел, прислонившись к клетке, грудь судорожно вздымалась, пытаясь втянуть воздух, которого не было. Его власть, его стратегический союз, его месть - все рассыпалось в прах при столкновении с абсолютным НЕЧТО. Его собственная сила обратилась против него.

Айрин, прижавшись к прутьям напротив поверженного вождя, не сводила глаз с сизой мглы леса. В ее взгляде не было триумфа, только ледяная концентрация и знание: первый удар пал. Хаос начался.

- Лукас? - хрипло выдохнул Гектор, отползая от покореженного прута клетки, - ты в порядке?

Но Лукас не слышал. Он стоял на коленях, лицо превратилась в маску ледяного ужаса.

Глаза, широко раскрытые, не отрывались от фигуры, вышагивающей сквозь рушащийся лагерь. Фигуры в потрёпанном дублете стража Гримфа, с узнаваемым шрамом над бровью и медными прядями волос.

- Олен… - имя сорвалось с губ Лукаса, звук полый, как удар по пустому ведру. Его напарник. Его друг. Тот, кто прикрыл его спину в первой стычке с шегерцами, кто делился последним глотком воды у горных перевалов. Тот, кто постоянно беззлобно подшучивал над ним и поддерживал.

Но это был не Олен. Кто-то другой… в теле Олена.

Тот подошёл к искореженной клетке. Его походка казалась пародией на человеческую: чуть замедленная, с преувеличенным размахом рук, будто марионетка на невидимых нитях. Лицо Олена было искажено двойной гримасой: слёзы - настоящие, горькие текли по щекам, но рот был растянут в широченной, безумной ухмылке. Глаза горели неестественным, игривым блеском, как у ребенка, разорившего муравейник.

- Лу-ка-а-асик…

Олен дернулся, как сорвавшийся кукольник. Улыбка до ушей, глаза блестят.

- А я тут тихонько развлекаюсь, - он театрально вытер лоб и скривился, - я так рад, что ты живой! Как же мне повезло! Ещё бы чуть-чуть и болото тебя сожрало. А это уже катастрофа!

Голос стал тише, хрипше.

- Ты мне нужен, понимаешь? Нельзя вот так взять и сдохнуть без разрешения.

Он дернулся, будто кто-то пнул его изнутри.

- Тихо! - он ударил себя в грудь и его голос заныл с игривой жалостью, - мой костюмчик, понимаешь, страдает. Сопит, воет там себе: «Лукас… друже… спаси-помоги…» Сентиментальный идиот!

Он наклонился ближе и произнес почти ласково:

- Он всё видит, кстати. Всё слышит. Даже сейчас. Трясёшься? Он чувствует. Бедолага, - Олен хохотнул и шепнул почти в ухо Лукасу, - скажи ему "привет".

Айрин оцепенела. Она могла ожидать чего угодно, кроме этого. Её Гончий Дегор был воплощённым роком, но этот... этот шут в теле мертвеца казался хаосом в чистом виде. Непредсказуемым. И потому в тысячу раз страшнее. Она почувствовала волну чужого ужаса острого и режущего. Она инстинктивно рванулась в сторону. Её взгляд нашел Лукаса, который смотрел на "Олена" и в его глазах читалось не столько отчаяние, сколько глубокая, личная ярость. Осквернение друга.

Гончий подошёл вплотную, наступив сапогом на обломок корня. Его безумные, слезящиеся глаза скользнули с Айрин на Лукаса и обратно.

- НЕ МО-ЖЕ-Е-Т-БЫТЬ! - он подскочил ближе, зацепившись за прутья, будто сам в клетке, - Дво-е?! Дво-е сразу?!

Он захохотал с придыхом, подавившись воздухом.

- Ну вы даёте! Это ж не клетка, это… коллекция! - он жадно облизнулся, разглядывая обоих, - вы только гляньте на себя. Все такие… светитесь. Как жуки в банке.

Олен зашипел сквозь зубы, срываясь на визг:

- Это что, подарок с доставкой?! Или боги решили: «На, Тэвиш, развлекись?» - он резко пнул клетку, не выдержал возбуждения, - а я ещё думал день будет скучный…

Тэвиш сделал шаг и пространство вокруг него дрогнуло. То, что осталось от клетки, окончательно рассыпалась в труху, как гнилое полотно. Героев отшвырнуло невидимым импульсом. Лукас и Гектор рухнули в колючий кустарник, Мидас с Чуми приземлились за перевернутой телегой. Айрин откатилась по мертвой земле, чувствуя, как через связь бешено бьется сердце Лукаса, как у загнанного зверя.

- Эй, не разбегаться! - крикнул Гончий, делая вид, что тянется за ними, - игра только начинается! Знаете, как я люблю...

Вдруг воздух сломался тишиной. Глубже и страшнее прежней. Из тени полуобгоревшего дуба, словно вырастая из самой тьмы, шагнула фигура. Высокая, сгорбленная, закутанная в плащ, пропитанный вековой пылью и кровью. Никакой театральности. Никаких слез. Только абсолютная, безжизненная пустота, исходящая от него волнами, заставляющая гасить даже безумие Гончего на мгновение.

Лицо Дегора походило на карту вековых битв: глубокие, переплетающиеся шрамы, похожие на высохшие русла рек, резали лоб, щеку, тянулись к скуле. Они не кровоточили, но казались выжженными в самой плоти. Его взгляд холодный, как ледник в лунном свете и усталый до нечеловеческой глубины. В этих глазах читалась лишь бесконечная тяжесть пути, словно он шел не годы, а целые эпохи.

Айрин ахнула. Не от страха. От... облегчения. Её Гончий здесь. Старое, предсказуемое зло против нового, безумного. Она рванулась к укрытию, ища взглядом Лукаса. Держись, - пронеслось в голове и она не поняла кому сказала - себе или Лукасу.

Олен медленно повернулся к Дегору. Ухмылка не исчезла, но стала жестче, острее. Слезы текли ручьями по лицу.

- Дего-о-ор! - протянул он сладко, игриво покачивая головой, - сам дедушка явился. Без фанфар, как обычно. Пф! Скучал? Или прибежал отобрать мои игрушки? - он сделал преувеличенно почтительный поклон, спотыкаясь на ровном месте, - не узнал? Это же я - Тэвиш! У меня просто новый костюмчик! - он похлопал себя по груди, - немного тесноват и постоянно хнычет... но я… я бодрячком!

Тэвиш чуть помолчал, изучая лицо старика и причмокнул, не выдержав давления взглядом.

- Всё молчит. Всё давит. Всё такое важное… Знаешь, ты был скучным ещё при сотворении мира.

Он хлопнул себя по груди и сделал шаг вперёд.

- Всё ещё таскаешь эту свою гробовщицкую морду? Анфи тебя дери, да сними хоть капюшон, а то с тобой как на похоронах, - он на мгновенье призадумался, его голос стал насмешливым, - хотя нет, не надо. Там, небось, всё давно отваливается.

Он прыснул в кулак.

- Слушай, а ты не скрипишь, когда садишься? Я прям слышу этот звук: кре-е-ек… и швы на жопе разошлись.

Тэвиш встал в театральную стойку и закатив глаза, произнес, будто обращался к невидимым зрителям:

- Знаете, за что его любят боги? Он никогда не разговаривает. Удобный. Как дышащий камень. А ещё не жалуется. Даже когда сжигают заживо.

Потом снова посмотрел на Дегора и уже чуть тише, с кривым смешком выдал:

- Ну что, дед, кого первым похороним? И только не говори, что это...

Он не договорил. Олен прорвался. Замученная душа в своем оскверненном теле. Рука Тэвиша-Олена взметнулась вверх не по его воле, пальцы сжались в коготь, рванули вниз и вбок, но не на Дегора, а на само пространство рядом с ним.

Воздух... разорвался. Не треснул и не загудел, а просто возникла черная, рваная щель. И кусок реальности - пласт мертвой земли с торчащим обрубком дерева и телом застывшего в безумном смехе шегерского мага просто отслоился. Бесшумно, с чудовищной скоростью, этот кусок мира полетел на Дегора, как перемещение фрагмента бытия.

Дегор не шелохнулся. Лишь чуть повернул голову в сторону летящего хаоса. И время вокруг него... споткнулось. Земля, дерево, тело - всё зависло в воздухе, как в янтаре. На долю мгновения. Потом инерция победила и кусок реальности рухнул вниз, в шаге от Дегора, с глухим стуком. Тело мага расплющилось тряпичной куклой, потеряв форму.

- Ой-ой-ой! - завизжал Тэвиш, прыгая на месте и хлопая в ладоши, - Прома-а-ах! Шустрый старикашка! Не ожидал! - его веселье оборвалось. Лицо Олена исказилось чистой, немотивированной злобой, - ладно! Сейчас веселее будет!

Тэвиш махнул рукой и земля под Дегором провалилась в черную воронку, мгновенно и бесшумно. Дегор шагнул в сторону и на месте воронки осталась лишь гладкая, стеклянистая впадина.

В ответ Дегор поднял руку и стражник, застывший в истерическом хохоте рядом с Тэвишем рассыпался в облако инея, даже не успев упасть. Пепел завис в воздухе серой пеленой.

Тэвиш рассмеялся, щелкнул пальцами и тело другого мага разорвалось изнутри от соприкосновения с невидимой вибрацией. Кровавые обломки разлетелись, как гравий под копытами лошади, один кусок плоти молча и беззвучно врезался в шатер. Ткань распалась в пыль, которая тут же смешалась с висящим пеплом.

Дегор сделал шаг навстречу. Там, где его стопа касалась земли, трава не вяла, а исчезала, оставляя лысые, мертвые пятна. Его плащ колыхался в несуществующем ветре, поглощая блики умирающего мира.

Ни вспышек. Ни слов заклинаний. Только тихое, методичное уничтожение. Два полубога, две ипостаси божественной кары, играли в кости с тканью мироздания. А на краю этого апокалиптического пятачка, среди рушащейся материи и бессмысленно гибнущих магов Когтя, пятеро смертных цеплялись за жалкие обломки, понимая, что они лишь пыль под ногами сражающихся титанов.

Айрин поймала взгляд Лукаса. В его глазах, помимо ужаса, читалась что-то еще - яростная, беспомощная скорбь по другу, чье тело стало орудием кошмара. И она впервые почувствовала нечто кроме собственного страха - ледяную волну его боли, ударившую по шраму на её плече.

Тишину разорвал звук - низкий, гулкий, как удар гигантского сердца о камень земли.

БА-БУМ!

Где-то за стеной шатров грянул второй удар и воздух наполнился нечеловеческим ревом - смесью ярости волка и скрежета ломающегося камня.

Страх острый и горький, вкололся в жилы Айрин раньше, чем сознание осознало источник звука. Она рванулась с места, не думая, а повинуясь звериному инстинкту выживания. Невидимые путы, сковывавшие ее, дрогнули, ослабели под напором внешней магии и ее собственной ярости. С хрустом, будто ломались незримые кости, они лопнули. Свобода ударила в мышцы болью, но это была сладкая боль.

Одним рывком она была на ногах. Взгляд, острый как бритва, пронзил сумрак лагеря.

Мидас. Он сидел на земле, лицо белое, как мел. Глаза широко раскрыты, но не от ужаса, а от боли. Под рукой, прижавшей Чуми, темнела кровь. Ткань на боку была разорвана, из раны торчал зазубренный обломок ветки. Она вонзилась ему выше бедра. Кровь, теплая и липкая, уже пропитала его штанину, капала на грязную землю.

Рядом с ним, уткнувшись лицом в колени Мидаса, сидел Чуми. Личико искажено гримасой абсолютного ужаса, ротик открыт в немом крике, из которого не вырывалось ни звука, только прерывистые, судорожные всхлипы. Весь в грязи, в ссадинах, в синяках, крошечное тельце дрожало, как в лихорадке.

Время остановилось на долю секунды. Расчет, план, хитрость - все это сгорело в мгновенной вспышке необходимости. Действовать. Сейчас.

Айрин не раздумывала. Не спрашивала. Она просто двинулась.

Рывком наклонилась, ее пальцы, сильные и цепкие, впились в одежду Мидаса под мышками. Жестко. Без церемоний. Рванула вверх. Он застонал, лицо перекосилось от невыносимой боли, нога подкосилась. Ветка в боку дрогнула, из раны хлынула свежая струйка крови.

- Держись! - ее голос был хриплым лезвием, отсекающим панику.

Но прежде чем Мидас рухнул обратно, Лукас был уже рядом. Он вскочил на ноги одновременно с ней, как будто их тела были связаны не только болью метки, но и единой волей к бегству. Его шрам пылал под рукавом, синхронно с ледяным холодом страха, исходящим от Айрин. Он не смотрел на брата, не смотрел на вожака.

Его глаза, полные боли и яростной решимости, встретились с ее взглядом. И в этом мгновенном контакте не прозвучало ни слова, только молниеносный обмен: Дорога свободна? Бежать? Ребенка!

Лукас действовал. Резко, почти грубо, выхватил Чуми из ослабевших рук Мидаса. Малыш даже не вскрикнул, лишь судорожно вцепился крошечными пальцами в его грязную рубаху, беззвучное дрожание усилилось. Лукас прижал его к себе одной рукой, другой схватил Мидаса за предплечье выше раны, поддерживая, но и заставляя двигаться.

- Гек! - рявкнул Лукас, не глядя на брата, уже разворачиваясь к месту, где багровый свет корней мигал слабее всего.

Гектор. Он лежал ничком, но рев Гончего и резкие движения брата встряхнули его. Сдавленно застонав, он уперся руками в землю, оттолкнулся. Поднялся. Лицо пепельное, искаженное болью и ненавистью, но в глазах читалась дикая, животная воля бежать. Он хромал, сильно опираясь на левую ногу, правая волочилась.

Но он встал. Стиснув зубы, он сделал шаг к Лукасу, к выходу. Без слов. Без вопросов. Инстинкт стаи перед лицом небесной погибели заглушил все остальное.

Путь был открыт.

Хаос поглотил лагерь Когтя Тени. Там, за шатрами, бушевала невидимая битва. Воздух дрожал от ударов, ревел от ярости Гончих и отчаянных заклинаний найдов. Синие и багровые всполохи магии рвали сумрак, ослепительные и смертоносные. Деревья гнулись и ломались с грохотом. Земля вздымалась волнами.

Гончие не видели их. Их внимание, их нечеловеческая ярость была направлена друг на друга. Найды-маги сражались за свою жизнь против неумолимого орудия богов, гончие сражались с ними и друг другом, а беглецы были лишь пылью под ногами титанов.

Айрин бросила последний взгляд через плечо на вожака.

Тот стоял вдалеке, спиной к развороченной клетке, руки раскинуты в сложном жесте, извергая в сторону невидимого ужаса поток сияющей, ледяной магии. Его волосы яростно развевались. Он тоже не видел их. Он видел только Гончих. Видел свою гибель или свой триумф.

До рассвета, сестра… Его слова висели в воздухе, перекрытые ревом. Но теперь они были пусты. Рассвета для него, возможно, не будет.

- Бежим! - прошипела Айрин, не крича, но ее голос, как кнут, хлестнул по остальным. Не приказ, а единственный шанс.

И они рванули. Все сразу.

Вывалились из эпицентра ада. Воздух гудел, пропитанный грозой, серой и запахом паленой плоти. Земля ходила ходуном под ногами. Слепящие вспышки магии резали глаза. Но они бежали прочь. В противоположную сторону от гула битвы, в чащу древнего, непроходимого леса, что стеной стоял за спинами замерших в оцепенении стражей. Тех, кто не был втянут в бой с Гончим и застыли, как изваяния. Их безликие капюшоны были повернуты к источнику ужаса, их магия парализована масштабом столкновения.

Айрин вела, инстинктивно находя тропу в хаосе, ее тело извивалось между падающими ветками, скользило по корням. Лукас рядом, сжимая Чуми, который теперь тихо, прерывисто всхлипывал, уткнувшись лицом в его шею, настороженно наблюдая за происходящим за его спиной. Мидас, стиснув зубы, бежал, прижимая ладонь к ране на боку, сквозь пальцы сочилась кровь, но ноги двигались, подстегиваемые страхом. Гектор ковылял сзади, его дыхание хрипло свистело, лицо исказилось болью, но он не отставал. Никто не оглядывался. Никто не говорил.

Они бежали. Из пекла в чащу. Не к свободе. К отсрочке. Но в этот миг они были живы. Ибо холод метки на плече Айрин и на запястье Лукаса был сильнее любого корня, громче любого грома.

Эта погоня только начиналась, но сейчас, в этом аду, цепь была сорвана. Они были на воле. Хрупкой, кровавой, смертельно опасной. Но воле.

Глава 9

Они бежали, пока в легких не осталось воздуха, а в ногах чувств. Сквозь бурелом, сквозь когтистые заросли ежевики, рвавшие остатки одежды в клочья, сквозь болотные протоки, где черная вода обжигала холодом выше колена. Лес, древний и мрачный, смыкался за спиной. Но он дрожал. Глубинный, низкий гул, отдававшийся в костях.

Воздух застыл, тяжелый и влажный, вбирая в себя каждый их звук.

Айрин шла первой. Глаза рыскали по чаще, уши ловили малейший звук позади, кроме грохота битвы, который уже стихал, отдалялся, но не исчезал.

Ушли, но не оторвались. Холодок метки на плече был слабее пульсации в клетке, но он висел ледяной каплей в сознании. Он идет. Он найдет.

Лукас нес Чуми. Малыш притих, прижавшись, к шее Лукаса. Его собственное тело горело.

Каждый мускул горел, но останавливаться было смерти подобно. Он видел лишь спину Айрин, готовую к удару, бледное лицо Мидаса и хромающего сзади Гектора. Держаться.

И тогда раздался крик.

Человеческий. Высокий, пронзительный, полный такой запредельной агонии и ужаса, что кровь стыла в жилах. Он прорезал застывший воздух, как стекло по нервам.

Крик длился вечность. Он не звал на помощь, а просто ломался. Визг, переходящий в бульканье, в хриплый, бессмысленный лепет, в окончательный, обрывающийся всхлип. Звук того, кого нашли. Кого разорвали на куски, пока он еще мог чувствовать.

Олен... Нет, не Олен. Оно. Тэвиш. Мысль о том, что его друг, его напарник, теперь был лишь куклой в руках этого безумного, куклой, которая плакала и смеялась одновременно... Эта мысль резала глубже любого ножа.

Психика Лукаса содрогнулась. Не просто страх. Физический удар по сознанию. Он чувствовал этот ужас. Чувствовал боль найдов, которых рвали на куски.

Точно так же, как чувствовал страх и боль Айрин.

Связь. Проклятая, невыносимая связь с чужим страданием, с чужим концом. Его желудок сжался спазмом. Горло перехватило. Он чуть не выронил Чуми, едва удержав равновесие на скользком корне. Мир поплыл.

Последний взгляд назад. Сквозь частокол черных стволов, сквозь сизую пелену предрассветного тумана. Туда, где гул был сильнее, где небо над верхушками деревьев мерцало багровыми и синими отсветами угасающей битвы. Туда, где только что оборвался крик.

Лукас не видел ничего, кроме мрака и света магии. Но он знал - там смерть. И она шла за ними.

Шрам на запястье пульсировал. Горячая волна боли, отголосок агонии, прокатилась по нервам.

Лукас стиснул зубы, впиваясь взглядом в спину Айрин, как в якорь. И боль... стихла. Не исчезла. Отступила. Превратилась в глухой, назойливый гул под кожей, в холодное напоминание. Как затихает боль в ране после острого приступа. Передышка, но не конец.

Айрин не оглянулась на крик. Не замедлила шага. Ее плечи лишь напряглись сильнее, будто приняв на себя незримый удар. Она знала этот звук. Слишком хорошо знала. Знак того, что Гончий закончил с одним и движется дальше. К следующему.

Один Гончий был кошмаром, но ее кошмаром. Она знала холодную, методичную неотвратимость Дегора. Знание давало иллюзию контроля, пусть и призрачную. Теперь... Теперь их было двое.

Гектор споткнулся о корень, рухнул на колени, зарычав от боли и бессилия. Мидас остановился, опершись о ствол, лицо его было покрыто холодным потом.

Первые, жидкие лучи пробивались сквозь чащу, не неся тепла, лишь подчеркивая уродство ран, грязь, измождение.

Айрин остановилась на краю небольшой поляны, где земля была чуть тверже. Повернулась. Ее глаза, темные и бездонные, обвели их: Лукас с ребенком, Мидаса, истекающего кровью, Гектора, ползущего по земле, стиснув зубы от боли и стыда. Уцелевшие. Чудом. На время.

- Будем идти до полудня, - ее голос был хриплым шелестом, лишенным интонаций, - так что возьмите себя в руки.

Лукас опустил Чуми на мох. Малыш тут же свернулся калачиком, дрожа. Мидас сполз по стволу вниз, закрыв глаза, его рука все еще прижимала рану. Гектор дополз до ближайшего дерева, прислонился, зажмурившись. Никто не говорил. Не было сил. Не было слов. Только дыхание - хриплое, прерывистое, единственное доказательство, что они еще живы.

- Не могу, - выдохнул Гектор, - нет сил.

- Не останавливаться. Мы еще слишком близко.

Лукас стоял. Смотрел туда, откуда прибежали. На шрам. Боль затихла, но холодная пульсация под кожей была постоянной. Как отсчет. Как шаги палача по каменному полу тюрьмы, которые слышны, даже когда он далеко.

- Нам нужна передышка, - произнес Лукас, не глядя на нее.

- Нет! - отрезала Айрин и голос сорвался, чуть дрогнув, - если сядем - больше не встанем!

Они кое-как поднялись. Каждое движение отдавалось тупым гулом в висках, стоном в мышцах, холодной липкостью пота на спине. Айрин резко, почти вырвав, забрала Чуми у Лукаса. Малыш лишь слабо всхлипнул, уткнувшись мокрым лицом в ее шею.

Лукас, шатаясь, подставил плечо Мидасу. Тот оперся, лицо искажено гримасой боли, ладонь, прижатая к окровавленной ране, уже не спасала. Каждый шаг заставлял его кряхтеть, как старика. Гектор плелся сзади, опираясь на вывороченный корень, как на костыль. Его дыхание свистело, как пробитые кузнечные меха, но нога, хоть и волочащаяся, двигалась.

Инстинкт. Голый, животный инстинкт бежать от двойного кошмара.

Часы слились в адскую карусель боли, хриплого дыхания и звона в ушах. Лес, древний и безразличный, смыкался вокруг, корни хватали за сапоги, колючки рвали остатки одежды в лохмотья. Воздух, густой от сырости, впитывая их стоны, хрипы и бессильный стук сердец.

Лукас нес Мидаса все больше, чем тот шел сам. Вес парня, вес страха, вес этой проклятой связи, тянущейся ледяной нитью к Айрин и дальше, в чащу - все давило. Давило невыносимо.

И он рухнул.

Без стона. Без предупреждения. Просто ноги подкосились, словно подрубленные. Он осел на колени и плашмя рухнул лицом в мох. Бессознательно. Полностью. Тело, выжатое до капли, сказало "хватит".

Гектор, увидев падающего брата, издал выдох ужаса. Он попытался шагнуть быстрее, споткнулся о корень и рухнул рядом, зарычав от боли и бессилия. Мидас, лишившись опоры, прислонился к ближайшему стволу и медленно сполз по нему вниз. Его глаза были остекленевшие, пустые. Дальше идти не было сил. Ни у кого.

Айрин остановилась. Ее темные глаза, запавшие от усталости, но все еще острые, обвели группу: Лукас - бездыханный комок грязи и усталости, Гектор - корчащийся на земле от боли и ярости, Мидас на грани оглушения. Недолгая передышка купленная дорогой ценой.

Она резко сунула Чуми в оцепеневшие руки Мидаса.

Им нужен был ориентир, убежище, что угодно. Айрин метнулась к ближайшей исполинской сосне. Тело протестовало, каждое движение отзывалось болью в перегруженных мышцах, но воля гнала вверх. Когтистые пальцы впились в шершавую кору, сапоги нашли упор в сучках. Она карабкалась, как зверь, спасающийся от потопа, игнорируя царапины, хруст уставших суставов. Выше. Надо видеть.

Ветви хлестали по лицу. Воздух стал чуть чище, прохладнее. Она взобралась на толстый сук у самой вершины, вцепившись в ствол. Глаза, привыкшие к полумраку чащи, зажмурились от резкого света зарождающегося дня. Потом открылись.

И она увидела.

Неподалеку, за последней стеной вековых дубов, в ложбине, поросшей бурьяном и молодой ольхой - крышу. Полуразрушенную, покрытую густым мхом и цепким плющом. Каменную. Старую. Очертания угадывались с трудом под зеленым ковром, но форма была узнаваема: острый щипец, обвалившийся угол. Храм.

Сердце Айрин сжалось надеждой и холодным расчетом. Храм. Место силы, но для таких, как они, сейчас - нечто большее. Место, где время стирает следы. Где древние камни впитывают и глушат любые вибрации, любые магические отголоски. Где метка притупляется. Не навсегда, но на время. На драгоценное время передышки.

Они дотащили.

Как тени, как призраки. Гектор, стиснув зубы и ругаясь хриплым шепотом, волок Лукаса за подмышки. Мидас, бледный как смерть, шатаясь, нес Чуми. Айрин шла сзади, подставляя плечо Мидасу. Каждый шаг был пыткой. Каждый вдох - огнем в легких. Но вид храма, как последний якорь, держал их на плаву.

Развалины встретили их гробовой тишиной и запахом сырости, гниющего дерева и времени. Пол устилали обломки черепицы и штукатурки, перемешанные с птичьим пометом и прошлогодними листьями. Стены, некогда украшенные фресками, теперь были лишь потрескавшейся, облупившейся поверхностью, прорезанной корнями деревьев и узорами мха. Алтарь давно рухнул, оставив груду темных камней. Сквозь огромную дыру в крыше виднелось хмурое небо.

Они втащили Лукаса, уложили на плащ Гектора. Мидас рухнул рядом, прижимая уснувшего Чуми. Гектор опустился на корточки рядом с братом, уткнув лицо в ладони.

Айрин стояла у входа, спиной к ним, глядя в сгущающиеся тени леса. Каждый нерв был натянут как струна. Шрам на плече... пульсация стала чуть тише? Или мерещилось? Она вслушивалась. В тишину храма, в шорох листьев за стенами, в далекий гул. Ничего. Только усталость, тяжелая и липкая, окутывала сознание как паутина.

Тело требовало своего.

Она сделала шаг внутрь, к груде камней у стены. Скользнула вниз, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Рука инстинктивно отыскали опору. Глаза пытались бороться с тяжестью век. Храм... тишина... безопасно... Пульс замедлялся. Дыхание выравнивалось. Мышцы, скованные постоянным напряжением, начинали ныть тупой, разлитой болью. Где-то заскрипела птица.

Сознание поплыло. Без ядовитых галлюцинаций. Без шепота призраков. Просто... чернота. Глубокая, бездонная, манящая. Айрин не сопротивлялась. Ее голова склонилась на грудь. Дыхание стало ровным, почти беззвучным.

И она провалилась в безвременье. Впервые за долгие, долгие дни.

***

Она проснулась резко. Без вздрагивания. Просто открыла глаза. Сознание вернулось мгновенно, острым, как клинок. День сменился глубокими тенями сумерек. Сквозь дыру в крыше виднелись первые, холодные звезды. В храме царил полумрак, нарушаемый лишь неровным светом небольшого костра, разложенного в центре, на расчищенном от мусора участке пола.

Лукас сидел у огня. Лицо его, освещенное снизу, казалось изможденным, но глаза были ясными. Он подбрасывал в пламя сухие щепки, найденные где-то в углу. Рукава рубахи были закатаны, обнажая шрам на запястье.

Храм делал свое дело. Спокойствие.

Мидас спал неподалеку, свернувшись калачиком вокруг Чуми. Малыш тоже спал, его ровное дыхание было едва слышно.

Гектор сидел чуть поодаль от огня, спиной к стене, колени подтянуты к груди. Его глаза, тусклые и полные боли, были открыты. Он смотрел в пламя, но взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в пучину ярости, боли и, возможно, начинающегося прозрения. Его пальцы судорожно сжимались и разжимались.

Айрин не шевелилась. Она наблюдала. Храм дал им передышку. Огонь - тепло. Сон - немного сил. Но знакомый холод, хоть и приглушённый, всё ещё висел в сознании. Лёгкая дымка. Напоминание. Что передышка не спасение и гончие никуда не делись. И лес за стенами храма по-прежнему хранил их следы.

- Надолго мы тут? - вдруг выдохнул Гектор, не отрывая взгляда от костра, - или пока нас не учует тварь похуже того, что мы видели?

- Храм даст достаточно времени для передышки, - отозвалась Айрин.

- Ты сейчас серьёзно? - буркнул Гектор, но в голосе зазвенела язвительность, - то есть нам можно даже поспать?

- Храмы, молельни, монастыри, алтари… - тихо сказала Айрин, - всё, где много молились богам и силам. Они глушат след. В остальное время - ты всегда на крючке.

- И как долго, - подал голос Лукас, пристально глядя на неё из полутьмы, - как долго это длится?

- Достаточно, чтобы понять, что от тебя не отстанут. Пока не загонят, куда им нужно.

- А куда им нужно?

- Мне почём знать, - она хмыкнула, - раз я здесь - значит ни разу там не была.

- То есть теперь мы... просто беглецы на всю жизнь?

- Ну надо же, сообразил, - фыркнула Айрин, - кажется, в твоей голове что-то щёлкнуло. Только лет на десять позже, чем следовало.

- Но зачем они это делают? - Лукас подался вперёд, - метят, гонят, как скотину? В чём смысл? Почему не убьют и не закончат всё?

- Мы нужны им живыми. Для чего-то… - отозвалась Айрин. Голос стал тише, ровнее, - Дегор... он шёл за мной годами. Но ни разу не пытался убить.

- Правда? - Лукас сжал челюсть, - а что же мы тогда видели?! Он разнёс пол-лагеря, перебил магов, взорвал клетку! Мог спокойно стереть и нас!

- Мог, - кивнула она, - но не стал.

- Я этого не заметил, - голос Лукаса дрогнул.

- Я слишком поздно поняла… - она замолчала на пару ударов сердца, потом заговорила вновь, не глядя ни на кого, - в клетке... я знала, что он идёт. Что маги не отступят. Что будет бой. Я уже видела это не раз. Он всегда убивает, когда на него нападают, а маги бы обязательно напали. А еще он убивает, когда рядом кто-то чужой.

- То есть, тебя не трогает? - Гектор поднял глаза.

- Меня не трогает. Ни разу.

- И вдруг ты решила, будто он тебя защищает, - Лукас стиснул кулаки, - какая самонадеянность!

- Решила, - честно ответила Айрин, - и не прогадала. Может, он убивает других потому что считает, будто я в опасности. Может, просто не позволяет другим вмешиваться. Не убил и не дал сделать другим. Это всё, что мне было от него нужно.

- Отличная защита, - Лукас злобно усмехнулся и язвительно произнес, - может, вернёмся? Посмотрим, как он нас пожалеет.

Айрин на миг замолчала.

- Рядом с Гончим невозможно выжить. Он не тронет. Но если будет рядом... ты перестанешь быть собой. Тебя будет рвать, корежить, глушить разум, ты будешь терять сознание и начнешь молиться - неважно кому, но просто чтобы он отошёл.

Они замолчали. Пламя потрескивало, выдирая клочья тени на стены. Лес за развалинами храма дышал глухо, как зверь во сне. Айрин снова опустила голову, глядя в пол. Гектор молчал, кутаясь в себя.

Мидас пошевелился.

Он давно проснулся и лежал, слушал, свернувшись вокруг ребенка, как капкан - не столько для защиты, сколько от страха потерять. Ребёнок тихо посапывал, прижавшись к его груди, тёплый, живой, невесомый. Мидас медленно приподнялся, не разжимая объятий. Чуми спал, сжав кулачки у него на груди. Он смотрел в костёр, но слушал. Слишком внимательно.

- Он ведь… идёт только за тобой, да? - спросил он хрипло.

Айрин повернулась к нему. Не кивнула. Не отводила взгляда.

Мидас сжал руки крепче.

- А мы? Мы… ему не интересны?

- Нет, - она произнесла это с каким-то странным оттенком - не облегчением, а холодным принятием, - но вы… вы всегда рядом.

Он замер. Несколько секунд переваривал услышанное. Слишком просто. Слишком страшно.

- То есть... он может убить меня? Или Чуми. Просто потому что мы… с тобой?

- Да.

Мидас побледнел. На мгновение в его лице отразилось желание отстраниться. Уйти. Но он лишь прижал ребёнка ближе.

- Тогда зачем ты… тогда почему ты позволила мне идти за тобой? Зачем вытащила из тюрьмы, тащила по лесам…

- Ты сам пошёл.

- Но ты же знала, что будет! Что я буду в опасности!

- Знала, - ответила она без оправданий.

Мидас замолчал, а Лукас внезапно раздраженно хмыкнул, обдавая Айрин ледяным взглядом. До чего же цинично. Толкать парня на верную смерть - неужели ее награда стоит такой цены? Чем ее поступок лучше поступка Гектора?

- Значит, пока я рядом он меня убьёт, если посчитает нужным?

- Не "если", - ровным тоном произнесла Айрин, - а когда. Когда подойдет слишком близко.

Мидас стиснул зубы. Он смотрел слишком спокойно. Даже тихо. Но за этим спокойствием впервые был гнев. Настоящий, прямой. Не на Гончего, не на обстоятельства - на Айрин.

Она знала. Знала, что он под ударом, что всё это ловушка с самого начала. Но всё равно взяла его с собой. Сделалась проводником. Использовала. За награду. Рисковала его жизнью ради денег!

Он опустил взгляд на Чуми. Провёл рукой по пушистым волосам малыша. Тот тихо всхлипнул, но не проснулся.

- Тогда мы должны сделать так, чтобы он не подходил слишком близко, - голос Мидаса стал глухим, сдержанным, - доведешь меня до Корипфа, как условились, и расстанемся.

Айрин смотрела на него с лёгким, мимолётным уважением, которое не переросло в слово. Только едва заметный кивок. Он, наконец, понял. Это хорошо. Злость всегда крепче страха. С ней будет проще дойти.

- Забавно, - протянул Гектор, кутаясь в одежду и закрывая глаза, - а ещё меня обвиняли в продажности.

***

Тишина в храме была гробовой, нарушаемая лишь потрескиванием умирающих углей да прерывистым дыханием спящих. Мидас, свернувшись калачиком вокруг Чуми, вздрогнул во сне. Айрин, тенью скользнувшая мимо, натянула на него сползший плащ, грубо, но тщательно укрывая. Кости рук ломило от усталости, но пальцы подбросили в костер несколько сухих веток. Огонек вздрогнул, вырвав из тьмы на мгновение напряженный профиль Лукаса.

- Я схожу в дозор. На пару кругов, - голос Лукаса прозвучал хрипло, разрезая тишину. Он сидел, спиной к стене, колени подтянуты к груди.

- Отдыхай, - Айрин не обернулась, ее взгляд осматривал черный зев дыры в крыше, где мерцали холодные звезды.

- Тебе тоже нужен отдых, - настаивал он, вставая. Кости затрещали.

- Не так как всем вам, - она наконец повернула голову. В полутьме ее глаза казались бездонными провалами с горящими угольками глаз, - я гораздо выносливей простого человека. И ночью лучше вижу.

Без лишних слов, она растворилась в черном проеме бывшего входа. Холодный воздух леса ударил в лицо, пахнущий гнилой листвой и чем-то древним, камнем и корнями. Ночь была живой. Не тишиной, а густым, пульсирующим гулом под землей, шелестом невидимых крыльев в кронах, скрипом вековых стволов, будто жалующихся на тяжесть лет. Магический пульс руин слабо вибрировал в костях, приглушенный, но не уснувший.

Айрин, как тень, метнулась к исполинской сосне на краю поляны. Пальцы впились в шершавую кору. Тело болело, но воля гнала вверх, выше колючих ветвей. С высоты открывалась картина: море черных крон, колышущееся под бледным светом восходящей луны. И там, вдалеке, за гребнем холма - слабые, желтые огоньки.

Деревня. Значит, не ошиблась днем, когда видела дым. Там можно поживиться.

Спустившись, она вышла за пределы храма. Камни шуршали под сапогами, словно шепча предостережения. Каждый звук казался громким: треск сучка под ногой, шорох чего-то мелкого в кустах, глухой стук капли, сорвавшейся с листа где-то в темноте.

Она шла медленно, низко пригнувшись, цепкий взгляд выискивал в лунном свете очертания полезных растений - горьковатый корень от заразы, кислянка - источник воды. Тьма вокруг сгущалась, дышала, была живой. И опасной.

Айрин замерла.

Где-то слева послышался отчетливый хруст. Не зверь. Слишком осторожный. Слишком человеческий. Сердце ёкнуло, рука инстинктивно потянулась к несуществующему кинжалу на поясе. Она втянула воздух, пытаясь различить тень среди теней.

И вдруг поняла. Уловила знакомый, раздражающе-навязчивый след напряжения, страха и упрямства, тянущийся из храма. Облегчение, острое и неожиданное, ударило в грудь, сменившись тут же раздражением.

- Почему не спишь? - ее голос прозвучал резко, шипящим шепотом в темноте, - неизвестно, когда в следующий раз выпадет момент отдохнуть.

Лукас стоял у старого дуба, его фигура вырисовывалась в лунном свете, падавшем сквозь редкие ветви. Он вздрогнул, услышав ее, но не отпрянул.

- Надо поговорить. Наедине.

- Говори, - она остановилась в двух шагах, скрестив руки. Ее тень была длинной и острой на серебристой траве.

- Я обдумывал твои слова. О Гончем, - он говорил медленно, взвешивая каждое слово, глядя куда-то мимо нее, в черноту леса, - что если… что будет, если мы просто… разойдёмся? В разные стороны?

Айрин резко повернулась к нему. Лунный свет скользнул по ее лицу, высветив резкие скулы и глаза, прищуренные, как у хищницы, учуявшей нелепую угрозу.

- Что?

- Ну, ты говоришь, он идёт за тобой. Хорошо, - Лукас сделал шаг вперед, его голос набрал силу, окрасившись отчаянной надеждой, - если мы уйдём в другую сторону, он ведь пойдет за тобой? Пусть идёт. Тем более ты говоришь - он тебе не враг, да? Значит, мы… мы свободны? Гектор, Мидас, Чуми… они смогут уйти?

Пауза повисла тяжело. Тишину нарушал только далекий крик ночной птицы и собственный гул в ушах Лукаса. Айрин смотрела на него так, будто он предложил прыгнуть со скалы.

- Ты, кажется, чего-то не понял, Меченный, - наконец произнесла она, тихо, но так, что слова врезались в ночь как лезвия, - теперь он идёт и за тобой тоже.

Лукас напрягся всем телом, будто получил удар.

- Ты о чём?

- Второй, - она выдохнула, и в этом выдохе было что-то вроде усталой злости, - Ты сам видел. Он пришёл не за мной. Он искал тебя.

Лукас побледнел так, что стало видно даже в лунном свете. Пауза затянулась, наполняясь гулом леса и нарастающим ужасом.

- Олен… он… - выдавил он, будто имя обожгло ему язык.

- Теперь он твой Гончий, - Айрин говорила безжалостно, рубя его надежды в куски, - так что куда бы ты не пошел, где бы не спрятался, он всегда будет иди за тобой. Если думал так защитить брата и остальных - забудь. Ты только приведешь его к ним.

Лукас сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он молчал, лицо его было искажено гримасой ярости и отчаяния, пока напряжение не заставило его кожу стать мертвенно-бледной. Он дышал рвано, через стиснутые зубы.

- Почему ты сразу не сказала? - прошипел он наконец, - что их может быть двое? Что у каждого… свой?!

- Простите, пожалуйста! Если бы Меченные стояли на каждом углу, обязательно бы спросила и передала тебе, - взорвалась она, голос сорвался на резкую, почти визгливую ноту, - Я за долгие годы впервые встречаю другого Меченного. Откуда мне было знать, что у каждого свой Гончий? Что это стая?!

Он призадумался, отводя взгляд. Ярость сменилась тупой, ледяной тяжестью осознания.

- Но… если так… - он говорил медленно, как будто продираясь сквозь паутину, - значит они нас ведут к одной цели? В одно место?

Айрин фыркнула, звук был резким и язвительным.

- В следующий раз, как поймаешь его за ужином, спроси, - в её голосе проснулась сталь, - Твой Гончий - душа компании. Он непременно выдаст тебе все секреты! Расскажет, куда и зачем! - она резко повернулась к нему, ее глаза в лунном свете вспыхнули холодным презрением, - а вот мне повезло меньше! Достался дышащий камень!

Лукас больше не задавал вопросов. Он стоял, втянув голову в плечи, будто от холода, хотя ночь была не такой уж холодной. Луна поднялась выше, залив лес голубоватым, призрачным светом. Стволы деревьев отбрасывали длинные, искаженные тени, придавая чаще вид заколдованного, застывшего королевства.

- Люблю лес в полнолуние, - произнес Лукас вдруг, тихо, глядя на серебристые кроны. Голос его был глухим, лишенным прежнего напряжения, лишь усталость и что-то вроде горького умиротворения, - успокаивает. Как будто все замерло…

- Иллюзия, - отрезала Айрин, не глядя на него. Она уже снова осматривала темноту, ее поза была напряжена и готова к движению, - красота - это просто форма тишины. А тишина легко оборачивается пустотой.

Она сделала шаг в сторону храма, спиной к нему, к его вопросам, к этому лесу, что сжимался вокруг.

- Зачем ты забиралась на дерево? - голос Лукаса прозвучал сзади, приглушенно. Он не поворачивался. Стоял, впившись взглядом в темноту.

Айрин замерла на полшага, потом резко двинулась дальше, бросая через плечо, как оброненную кость:

- Тут деревня поблизости. Утром схожу. Разведаю.

Он едва заметно кивнул, жест, скорее уловимый по сдвигу тени на его склоненной голове, чем видимый глазу. Айрин уже собралась скрыться в черном провале входа, когда его голос настиг ее снова. Тихий, но натянутый, как тетива перед выстрелом.

- Откуда ты столько знаешь? О Гончих, Меченных… Наблюдателях? Тебе кто-то рассказал?

Она остановилась как вкопанная. Спина напряглась, став неподвижным щитом. Молчание повисло между ними густым, липким туманом. Далекий крик ночной птицы лишь подчеркивал его тяжесть.

- Айрин? - он сделал шаг вперед, сапог хрустнул по мертвой листве. Звук был громким в тишине, - откуда?!

Она не ответила. Не обернулась. Внутри все сжалось в знакомый, ледяной ком. Камень. Гладкий, тяжелый, вечный. Голос Абаллана эхом ударил в висок: «Прими свою суть.»

Она знала ровно столько, чтобы не сойти с ума. Ровно столько, чтобы ставить одну ногу перед другой в этом аду. Знать больше? Это не давало силы. Это разъедало изнутри. Остальное было ядом. Ненужным и смертельным.

Позади послышался короткий, надтреснутый звук, который вдруг сорвался в хриплый, безумный смешок. Лукас рассмеялся. Звук был по-звериному диким, полным такой горькой, беспросветной иронии, что по спине Айрин пробежали мурашки.

- Прекрасно, - прошипел он сквозь этот смех, срываясь, - просто… идеально.

Больше он не произнес ни слова.

Айрин пошла. Не ускоряя шаг. Не оглядываясь. Каждый шаг по мертвой земле отдавался глухим стуком в такт тому камню у нее внутри. Она вошла в тень развалин, оставив его одного в ночи, с его новым знанием, его Гончим и этим леденящим смехом, что висел в воздухе, как предвестие беды.

***

Воздух резал горло предрассветным холодом. Туман стелился по низине грязной ватой, цепляясь за почерневшие избенки. Деревня спала мертвецким сном. Грязь чавкала под сапогами Айрин, липкая и безрадостная, засасывая с каждым шагом. Вороны молчали. Собаки, пара тощих шавок, подняли головы. Желтые глаза блеснули. Животный холодок пробежал по спине: лай, шум, пробуждение...

Она не замедлила шага. Низкий, нечеловеческий шепот сорвался с губ. Холодные пальцы провели по шерсти ближнего пса, впитывая дрожь холки. Чужак? Нет. Свой. Животные притихли.

Тень скользила между сараями. Угольная сажа липла к волосам чумной короной. Лицо как застывшая маска из грязи и пустоты. Тело - выжатый инструмент. Глаза искали слабое звено.

В сарае плечом - глухой толчок. В воздухе пыль, прель и тепло скота. Где-то булькал храп. Руки в сумраке нашли: пустую крепкую флягу, мешок серой соли, лук с колчаном (лесник не разорится), сверток чистых тряпиц. Хорошая добыча.

В ближайшей избе тяжелый смрад щей и немытой плоти. С гвоздя ушла грубая мужская рубаха, смердящая чужим потом. Свернула комком. Скрутило желудок.

В другом сарае нашла штаны и рубаху поменьше. Все в котомку.

Конюшня встретила сладковато-тошнотворным духом навоза. В стойле - кобыла. Крупная. Выносливая. Шкура темная, лоснилась даже в полумраке. Глухо цокнула копытом по камню.

Их спасение?

Ноги Айрин гудели тупой болью от бесконечной ходьбы, от ран. Каждый нерв выл об отдыхе. А впереди - горы. Ущелья. Гончие.

Одна лошадь. Мысль ударила, резкая и ясная, рассеивая мгновенный туман надежды.

Одна. На пятерых.

Рука уже тянулась к уздечке на перекладине. Шершавая кожа, холод металла.

Одна на всю деревню. Картина вспыхнула перед внутренним взором, четкая, как утренний иней. Лесник. Его семья. Зима. Смерть в заснеженной избе без тягловой силы. Хватятся. Сразу. Не спустят.

Рука опустилась сама собой.

Погоня. След. Кровь. Лишняя.

Каждая мысль, как удар топора по бревну. Лишний шум. Лишние трупы на кровавом пути. Замедлят.

Расчет. Холодный, безошибочный, железный.

Не время.

Лошадь не спасет. Увести не смогут. Не уйдут незамеченными. Значит - нельзя.

В следующем сарайчике она отыскала добротную котомку, в нее сунула туповатый серп и крепкий нож, мешок сморщенных лесных яблок и сухари.

Она быстро переложила свою ношу. Вес на плечах стал ощутимее, но и твердости в ногах прибавилось.

Айрин уже скользнула тенью к последнему дому, готовая кануть в серой пелене тумана у леса, когда почувствовала. Не звук. Взгляд. Острая, как игла, леденящая точка между лопаток. Повернула голову.

Окно. Маленькое, запотевшее, слепое.

А за ним ребенок лет четырех. Прилип лбом к холодному стеклу, пальчики белели от усилия. Большие, широко распахнутые, темные глаза. Без страха или любопытства. Без всего. Просто смотрели.

Видели угольно-черные волосы, пустое лицо-маску, полные руки чужого добра.

Он не крикнул, не побежал, а просто смотрел. Словно окно было границей миров.

Айрин замерла. Всего на удар сердца. Взгляды скрестились в сыром, ядовитом утре. В ее глазах, глухих и каменных, не дрогнуло ничего. Ни искры вины, ни тени жалости, ни отсвета злобы. Лишь холодное, абсолютное, безразличное признание: Да. Я здесь. Я это сделала. Ты видел. И это ничего не изменит.

Потом она развернулась. Резко и беззвучно. Без слова. Без жеста. Внутри что-то кольнуло - не боль, не вина. Просто рефлекс. Как ножом по стеклу.

Она шагнула в серую пелену тумана, поднимающегося, как дым, от ручейка за околицей. На миг замерла. Грязь чавкала под сапогами, оставляя отпечатки - стрелка прямо к лесу, к руинам, к ним.

Резким движением стянула плащ и смазала им четкие следы в грязную кашу.

Не идеально. До первого дождя или любопытной собаки. Но достаточно, чтобы усложнить путь тому, кто идет по пятам не из-за украденной рубахи.

В деревне за спиной так и не запел петух. Все сделано быстро. Тень пришла и ушла. Оставив после себя лишь легкую, почти неощутимую потерю и немой, невысказанный вопрос в слишком взрослых глазах ребенка у окна.

***

Лес принял ее обратно. Густой, пахнущий гнилой листвой и сырой корой, дышащий вековой сыростью. Айрин шла быстро, не оглядываясь. Срывала с себя остатки чужого - прилипчивый запах дыма и пыли с украденных одежд, липкую тень чужих глаз. Всё прочь. Оставить только нужное. Только выживание.

Сквозь частокол черных стволов проступили очертания руин. Костяные ребра арки, упирающиеся в хмурое небо. Она шагнула в полутьму развалин.

И остановилась.

У самого входа, прислонившись спиной к шершавой колонне, сидел Гектор. Потрепанный, лицо в грязи и синяках, с наложенной повязкой на боку. В руках - заостренная ветка. Глаза сверлили ее. Он ждал. Как сторожевой пес на привязи.

Айрин не сказала ни слова. Не удивилась. Но внутри, едва заметно, что-то сдвинулось. Легко, хрупко, почти неслышно. Не страх. Не гнев. Как если бы, по толще векового льда прошла тонкая трещина. Не угроза обрушения, а напоминание - теперь кто-то ждет. Здесь.

- Куда ходила? - Голос Гектора был хриплым, как скрежет камня.

Она не шелохнулась.

Он язвительно фыркнул:

- А тебе твой Гончий к лицу. Такой же болтливый.

Его взгляд, острый и подозрительный, скользнул по ее пожиткам - набитой котомке, луку и колчану за спиной.

- Или у вас, тварей, телепатия? - яд капал с каждого слова, - шепотком договорились, где свинтить что плохо лежит?

Айрин молча прошла мимо него, не удостоив ответом. Ее тень скользнула глубже в сумрак храма.

У костра, разложенного на расчищенном участке пола, Лукас обрабатывал рану Мидаса. Мидас сидел, стиснув зубы, лицо белое от боли. Лукас наклонился, сосредоточенный.

В его руках была кашица из растений. Айрин мельком заметила целебные травы, разложенные рядом на относительно чистой тряпице, растертые коренья на камнях. Кислянка, горький корень, лист падуба. Все правильные. Чувствовался терпкий, чистый запах. Значит, разбирается в знахарстве. Пригодится.

Она точным, резким движением бросила сверток чистых тряпиц рядом с травами и прошла дальше, к груде камней у стены. Скинула пожитки с плеч. Котомка, лук в черном кожаном чехле, колчан с оперенными древками - все упало с глухим стуком.

Лукас поднял голову. Его взгляд, усталый, но все еще острый, скользнул по луку. Уголок его губ, перепачканных грязью и сажей, дрогнул. Почти незаметно, но Айрин уловила. Короткую, жесткую искру - узнавание, оценка.

Лукас умеет пользоваться луком, поняла она. Следопыт. Разбирается в травах. Значит, опытный охотник. Не из городских.

Значит, не зря стащила. Лук нашел нового хозяина.

Айрин двинулась глубже в руины, к тому месту, где на разостланном плаще спал Чуми, свернувшись калачиком. Малыш не спал. Темные, слишком взрослые глаза следили за каждым движением в храме. Она опустилась рядом, на корточки, бесшумно, как тень.

Мидас, сидевший у костра и позволявший Лукасу перевязывать свою рану, инстинктивно дернулся всем телом, словно хотел броситься вперед, заслонить ребенка. Его глаза метнулись к Айрин, полные немого вопроса и тревоги. Лукас почувствовал этот резкий импульс страха через Мидаса и обернулся.

Взгляд Лукаса наткнулся на Айрин. Она сидела неподвижно, лицо все та же каменная маска. Но через проклятую связь, тонкой, едва уловимой вибрацией, донеслось что-то… иное. Крайне краткое. Легкое замешательство? Миг неуверенности? Как будто ее жесткий внутренний настрой на миг дрогнул от этого инстинктивного, почти звериного недоверия Мидаса.

Айрин, не глядя на Мидаса, потянулась к свертку с чистым тряпьем и маленькой баночкой самодельной мази из деревни - густой, темной, с резким запахом трав и дегтя. Ее пальцы, привыкшие к точности удара, к хватке оружия, к безжалостной эффективности, на миг дрогнули, когда она наносила мазь на ссадину на тонкой шее ребенка. Затем она достала сморщенное яблоко и протянула ему.

Чуми не отстранился. Не заплакал. Он просто смотрел на нее своими пронзительными, слишком взрослыми глазами. Потом медленно, осторожно перевел взгляд на Мидаса, будто спрашивая разрешение взять у нее. Не страх. Ни капли. Но и не доверие. Просто… наблюдение. Потом крошечная ручка потянулась и осторожно взяла яблоко.

- Немой, да? - голос Айрин прозвучал резко, разрезая тишину храма. Она не отрывала взгляда от ссадины на шее Чуми.

Мидас вздрогнул, как от удара кнутом. Его лицо исказилось:

- Даже если так, то что? Хочешь скормить Гончему? Найти повод? - ярость и боль звенели в его шепоте.

Айрин закончила обрабатывать ссадину, ее движения снова стали точными, безжалостными. Она подняла на него взгляд. Темный. Бездонный.

- Даже для немого он слишком тихий, - констатировала она, но в голосе, вопреки обычной плоской интонации, прозвучала тень… задумчивости? Она кивнула на ребенка, - почему ты его так назвал? Чу-Ми.

Простой, неожиданный вопрос поставил Мидаса в тупик. Он на мгновение растерялся, потом гнев вспыхнул с новой силой.

- Не нравится, что немой, теперь и имя его не нравится? Тебе вообще кто-то или что-то нравится?! - он рванулся было вверх, но боль в боку и твердая рука Лукаса на плече удержали его, - Лукас, отпусти!

Айрин медленно приподняла одну бровь. Уголок ее сжатых губ едва заметно дернулся. Не улыбка. Скорее тень чего-то ироничного и далекого.

- Дело не в этом, - произнесла она ровно, - просто… на найдском «Чу-Ми» звучит как «бык-осеменитель».

Мидас замер. Моргнул раз, другой. Растерянность смешалась с недоверием.

- Что? - выдавил он.

- Ну, знаешь… - Айрин наклонилась, чтобы убрать мазь, ее голос звучал почти… отстраненно-поясняюще, - …это прекрасное имя для младенца. Но только, если он родится с рогами.

Она выпрямилась. Мидас поджал губы, краска стыда и гнева залила его бледное лицо. Лукас, все еще державший его за плечо, вдруг хмыкнул. Звук был глухим, сдавленным, но его плечи слегка затряслись. Он быстро опустил голову, делая вид, что поправляет повязку.

- Мы не с найдами живём, - процедил Мидас сквозь зубы, избегая взгляда.

- Конечно, как скажешь, Ми-Дас, - парировала Айрин, и в ее голосе отчетливо прозвучала та же язвительная нотка, что и в словах про имя ребенка, - Осеменитель горных рек.

Она фыркнула. Коротко. Резко. Почти как… смешок. Звук был настолько неожиданным, настолько чуждым ее обычной ледяной манере, что она сама на миг замерла, будто удивленная собственным голосом. Мидас окончательно разозлился, пытаясь вырваться от Лукаса, чей беззвучный смех теперь тряс все его тело.

Даже Чуми, жевавший яблоко, на миг перестал, уставившись на Айрин своими бездонными глазами, будто увидел что-то невероятное. В гробовой тишине древнего храма это короткое, жесткое фырканье прозвучало громче любого крика.

Тишина в храме сгустилась, как болотная грязь. Только потрескивание углей да прерывистое дыхание Гектора нарушало гнетущий покой.

Айрин уселась у груды камней, молча перебирая добычу из деревни. Ее взгляд, скользнувший в сторону Чуми, притихшего под крылом Мидаса, был тяжелым и холодным. Без жалости. Без тепла. Только ледяная оценка факта: слишком тихий.

Мидас встретил этот взгляд и инстинктивно прикрыл ребенка плечом, его пальцы вцепились в рубашку малыша. Айрин резко отвернулась, будто отбросив ненужную мысль. Ее рука сжала рукоять короткого ножа так, что костяшки побелели. Одним резким движением засунула его в голенище сапога.

Гектор, сидевший в тени у разбитой колонны, усмехнулся. Звук был хриплым, как скрип ржавых петель.

- А ты, Айрин, значит, у нас теперь кормилец, да? - он плюнул в сторону костра, – не боишься слишком к себе всех привязать? Глядишь, и Гончий обидится.

Лукас, сидевший напротив и чистивший лук тряпицей, не поднимая головы, отозвался глухо:

- Если бы не она, ты бы сейчас грыз шишки. Или корни. Или землю. В лесу большой выбор.

Он видел краем глаза, как Айрин достала мешок с сухарями. Не глядя, резким броском швырнула его Мидасу. Тот поймал на лету, растерянно сжимая холщовый сверток.

- Ешь. Тебе надо восстановить силы. Или скоро от истощения свалишься.

Гектор вскипел, как будто его облили кипятком. Он рванулся вверх, опираясь на стену, лицо перекосила гримаса боли и бешенства.

- Что?! - его голос сорвался на визгливую ноту, - любимчикам все, а остальным объедки?! Или ты уже распределила, кого твой Гончий первым сожрет, а кого потом? Кто лишний в твоей святой миссии, а?!

Лукас встал. Быстро, бесшумно. В его движении не было агрессии, только стальная решимость. Он шагнул к Гектору и его тень накрыла брата.

- Хватит, - его голос был тише прежнего, но в нем звенела острота. Он схватил сверток чистых бинтов и с силой швырнул Гектору в грудь, - вот, обработай свою ногу, если силы болтать есть.

Гектор поймал бинты, стиснув их в кулаке. Его грудь ходуном ходила от гнева и боли, глаза метали молнии. Но слова застряли в горле. Лукас стоял над ним, непреклонный, как скала. Гектор плюнул под ноги и, бормоча проклятия, повалился обратно на свое место, яростно разматывая бинты.

Айрин не произнесла ни слова. Каменное лицо. Глухие глаза. Только легкое напряжение в уголке губ выдавало, что она слышит все. Каждое слово. Каждую угрозу. Каждую глупую претензию. И отложила это в тот же ящик, где хранились подозрения насчет ребенка, боль от шрама и холодная уверенность: выживут не все. И она знала, кто первый в очереди.

Ближе к ночи руины храма погрузились в гробовую тишину, нарушаемую лишь гулом леса и дыханием спящих. Гектор сопел, раскинувшись на плаще. Мидас храпел с подозрительной силой для такого тощего парня, его рука, как железный обруч, сжимала Чуми, прижатого к боку. Защищая даже во сне.

Айрин нависла над ними, как тень. Ее взгляд, тяжелый и безжалостный, скользил по лицу спящего ребенка, потом перешел на Мидаса. Зачем? Вопрос застыл в темноте. С такой настойчивостью, жертвуя собой, рискуя каждую секунду? Злится, что она поставила его под удар Гончего, но этот ребенок… он ставит Мидаса под удар куда чаще. Он этого не видит? Или не хочет видеть?

- Почему не спишь?

Айрин вздрогнула едва заметно. Опять он. И от него… не отделаться в Корипфе. Может, вообще никогда.

Она не повернулась.

- Тоже тревожно? Не можешь уснуть? - его голос был тише шелеста листьев за стенами, - понимаю. Я закрываю глаза и вижу…

Она резко развернулась и бесшумно скользнула к разрушенному входу. В дозор. На холодный, продуваемый ветром порог.

Он появился рядом, как ее тень. Прислонился к уцелевшему косяку.

- Можно спросить?

- Нет, - прорычала Айрин, глядя в черную пасть леса.

Пауза повисла густо, как смола. Он все равно продолжил:

- Ты правда хотела убить короля? - слова падали в тишину тяжелыми каплями, - когда я поймал тебя. У стен дворца.

Айрин фыркнула. Будто короткий, сухой звук, похожий на лопнувший сучок.

- Нет? Тогда зачем ты туда бежала? - настойчивость Лукаса невероятно раздражала.

- Чтобы меня поймали.

Лукас чуть повернул голову. Смотрел не на нее, а куда-то в темноту перед собой.

- Не понял.

- Привлечь внимание. Создать угрозу. Воровство, дебош - легкие преступления, могли отпустить сразу. А мне надо было в место для особо опасных.

- То есть… - он медленно переваривал, - ты специально хотела попасть в тюрьму?

- Когда не знаешь, где держат нужного тебе - да, - ее голос был плоским, объясняющим факт, - праздник. Охрана усилена. Вариантов немного. Дальше дело техники - найти гнилушку. Подкупить. Выйти.

Пауза. Воздух стал ледяным. Лукас напрягся, плечи выпрямились:

- Гектор - не гнилушка.

Айрин хмыкнула. Не спорила и не соглашалась.

- Зачем тебе это знать? Тем более сейчас, - спросила она наконец, все еще глядя в лес, - мы далеко, и я думала, это в прошлом.

- Чтобы понимать тебя, - его ответ прозвучал твердо, - раз мы теперь связаны я должен предугадывать, что ты выкинешь.

- Не выйдет.

- Почему?

Она наконец повернула к нему лицо. Лунный свет ударил по острым скулам, высек из теней не лицо, а лик. Перед ним вмиг возник призрак из подземелий - та самая статуя. Холодок страха, острый и липкий, пронзил Лукаса от темени до пят, сжал горло. Айрин едва заметно дрогнула внутри. Ледяная игла чужого ужаса кольнула сквозь связь, как отголосок в замерзшем ущелье. Но в ее глазах так и не отразилось ничего живого.

- Ты… Ты мыслишь… слишком человечно.

Он открыл рот и замер. Они так похожи и это пугало больше… чем все, что он узнал за последние дни. Он столько раз видел этот лик во снах и каждый раз она его утягивала во тьму.

Лукас взял себя в руки. Это не она. Она живая и перед ним. Холодная, бессердечная, но живая.

Айрин уже отвела взгляд, обратно к лесу.

- Ты не умеешь жертвовать. Перешагивать… препятствия. Даже через необходимые, - она не договорила. Мысль завершилась в тишине ее сознания, холодная и четкая: …а потому я в большой опасности.

- Ты думаешь… слишком иначе, - тихо сказал Лукас. Голос его был странно ровным, даже безжизненным, - Несвойственно мне. Но я понимаю. Стараюсь. И именно поэтому… ты пугаешь.

Айрин не дрогнула.

- Хорошо, - отчеканила она, - пусть так и остается.

Повисло молчание пуще прежнего. Она давала ему понять: она не станет меняться. Не станет удобной. Не станет понятной ради его спокойствия.

И он не ушел, не спорил. Но в его молчании, в его прямой спине, в том, как он продолжал смотреть в ту же темноту, что и она, стояла граница. Ясная и непроницаемая - я понимаю, но не стану, как ты.

Тишина сомкнулась над ними. Лес дышал. Гончий шел. А они стояли рядом у края развалин, разделенные бездной понимания, которую ничто не могло преодолеть.

Глава 10

Солнечные лучи пробивались сквозь чащу, но воздух оставался тяжелым и влажным, пахнущим грозой и тюремной плесенью. Этот запах предупреждением въедался в ноздри.

Глухая усталость высасывала душу. Каждая кость ныла, а мышцы горели огнем от перенапряжения.

Они шли молча, цепочкой, словно призраки, затерянные в зеленом сумраке. Айрин двигалась первой, быстро и точно. Глаза всегда начеку - холодные и острые, как отточенные кинжалы осматривали чащу, уши - ловили малейший шорох позади.

Сажа въелась в цвет ее волос, превратив их в пепельно-угольную гриву, и теперь она походила на очень бледную, изможденную тень человеческой девушки. Найда в ней выдавали только глаза - почти звериный взгляд хищницы в сезон охоты.

Лукас нес Чуми. Малыш притих, прижавшись к его шее, как теплый, безмолвный комочек. Его собственное тело горело огнем от перенапряжения, каждая кость ныла. Он видел лишь прямую, готовую к удару спину Айрин. Позади плелся Гектор, чье дыхание свистело пугающе громко в тишине леса.

Гектор хромал, каждый шаг давался ему с усилием. Лицо перекошено от боли, но он не отставал. Каждый шаг отдавался огнем в бедре и боку. Он впился взглядом в землю под ногами, будто пытался прожечь в ней путь к спасению.

Мидас шел рядом с Лукасом, почти плечом к плечу. Его лицо осунулось от истощения, обострилось, но глаза сияли гневом. Его взгляд прилип к спине Айрин.

Почему она так странно смотрит на Чуми? Как будто видит в ребенке... добычу. Ледяная игла страха кольнула под ребра. Его пальцы инстинктивно впились ногтями в ладони, до крови.

Нет. Он не позволит. Чуми - не обуза. И она не сможет от него избавиться... как...

Воспоминание о Геке, которого она скинула на скорости под копыта преследователей, всплыло в памяти напоминанием, как она может избавляться от ненужных, по ее мнению, людей. Жестоко, расчетливо… бесчеловечно. Может, потому что сама… не человек?

Он ловил каждое движение Айрин, каждую тень на ее лице, выискивая подтверждение своим черным предчувствиям. И не находил. Ее лицо было пустым, как каменная маска.

Айрин вдруг замерла, резко подняв руку. Ее голос, хриплый от усталости и чего-то еще, разрезал тишину.

- Тракт впереди. Дальше нельзя.

Лукас нахмурился, с трудом перекладывая Чуми на другую руку. Мышцы плеча онемели, раненое плечо неприятно заныло.

- Почему? - голос его прозвучал резче, чем хотелось, выдав клубок усталости и раздражения, - ты же сама утром говорила, что нам нужно к тракту. Разве нет?

Айрин не обернулась, ее взгляд был пригвожден к просвету между деревьями.

- Да. Но не для того чтобы идти по нему. Очень опасно. Много людей. Дороги все под надзором. От тракта пойдем тропами через ущелье и в горы.

Они вышли на край леса. Впереди между деревьями расстилалась широкая, мощеная дорога, обычно оживленная торговыми караванами и пыльными путниками. Сейчас по ней, громыхая колесами тянулись военные обозы. Тяжелые фуры, запряженные взмыленными, измученными лошадьми, солдаты в шегерских черных мундирах с мутными от недосыпа лицами.

Воздух дрожал и гудел от скрипа дерева, лязга металла, грубой ругани возниц. Напряжение нарастало, сжимая горло холодной рукой. Шегер стягивает силы. К границам Гримфола? Или к другому соседу -Дейдану? Неважно. Теперь любая дорога как ловушка.

Айрин жестом, коротким и точным, как удар, указала в сторону, где над деревьями вились тонкие, серые щупальца дымовых столбов.

- Юмин. Последняя возможность запастись провизией, а если повезёт купить лошадь, - голос ее был плоским, - после Юмина свернем на горную тропу и в ущелье, там не будет военных. Только один заброшенный гарнизон.

Лукас мрачно оглядел свои рваные, пропахшие потом и кровью одежды, запачканные грязью и ужасом побега. Он бросил взгляд на брата, который выглядел ничуть не лучше, даже в рубахе, которую отдала ему Айрин. Вся их компания походила на отряд голодранцев.

- Если не заметила, - саркастично заметил он, - но в нашей одежде нет карманов.

Намек был прозрачен больше некуда - они были нищими и опустошенными дотла.

Айрин медленно, словно с огромным усилием, повернула к нему голову. Взгляд ее, холодный и усталый, как зимний рассвет, скользнул по его фигуре, оценивающе, безжалостно, а затем перешел на Гектора.

- У Гека есть деньги.

Гектор вздрогнул, будто его кольнули раскаленным шилом. Лицо мгновенно исказилось от удивления и дикой, животной тревоги. Глаза испуганно забегали.

- Что? У меня? - голос сорвался на визгливые нотки, - с чего ты решила?

- Я расплатилась с тобой медальоном в ночь побега. Помнишь? Цельное серебро. Если сдашь его - хватит и на провизию и даже на несколько лошадей, - в ее словах не было упрека. Только ледяной, безжалостный расчет.

Медальон. Сердце Гектора провалилось в сапоги. Он почувствовал, как холодный пот мгновенно облепил спину под рубахой. Он опустил взгляд, беспомощно ковыряя грязь на сапоге носком другого сапога. Руки дрожали.

- Его нет, - выдохнул он, едва слышно, - я отдал его. Людям ростовщика, - голос снова сорвался.

Айрин резко фыркнула. Звук был острым, унизительным, как удар хлыста по лицу.

- Когда только успел? Ночью? - сарказм шипел на каждом слове, - у вас ростовщики совсем не спят?

Лукас замер. Ледяная волна гнева и знакомого, горького предательства поднялась от живота к горлу, сжимая его стальными тисками. Он знал этот привкус меди на языке, эту пустоту под ложечкой. Знакомое чувство предательства, острое, как нож в спину. Опять. Как всегда.

- Гек… - его голос стал низким, опасным, как рычание раненого медведя, - объяснись. Сейчас же!

Гектор судорожно вздохнул и поднял голову. Глаза его метались, не находя точки опоры, полные вины и панического страха. Айрин удовлетворенно хмыкнула. Что, жалкий трус, теперь ты не выглядишь таким уверенным, как вчера.

- Ладно-ладно! - выпалил он, задыхаясь, - Авгер… - он швырнул имя, как последнее оправдание, - он проигрался, влез по уши в долги. За ним охотились ростовщики и угрожали убить. В общем, он знал, что его будут искать на посту. Я потому и поменялся… с ним местами. И… когда она… предложила… - Гектор глотнул воздух, словно утопающий перед тем как уйти под воду, - я подумал, что это же шанс! Это могло бы его спасти, - он замолчал, сглотнув ком горечи в горле.

Спасти. А настоящий Авгер... он уже был мертв. Или никогда не был тем, за кого себя выдавал. Мысль, острая и ядовитая, как змеиный зуб, впервые пронзила его сознание. Предатель. Он стал предателем своих людей, командира, брата ради призрачной надежды на спасение… чудовища!?

- А остальные? - голос Лукаса был тише шелеста листьев, но страшнее грома, - Остальные преступники. Зачем ты их выпустил?

Гектор испуганно замолчал, побледнев. Его лицо снова исказилось, губы задрожали. Он чего-то явно не договаривал. Страх замер в его глазах ледяными осколками.

- Я признаю, что выпустил этих двоих... - пролепетал он, - но кто выпустил остальных, клянусь… Это мог быть кто угодно! Диверсанты, люди Шегера… Меня там даже не было в тот момент! Я был у ростовщика! - он умолк, с ужасом поняв, что сболтнул лишнее.

Там. В тюрьме. В ту ночь хаоса и крови. Лукас почувствовал, как челюсти сжались до хруста, кровь ударила в виски. Картина сложилась: преступники бежали, расправляясь по пути с охраной, крики, звон стали, кровь на стенах... хаос... и Гектор, "раненый". Всего лишь раненный.

- Значит… ты инсценировал свои ранения? И тут же нашел виноватых? - прозвучало не как вопрос, а как приговор, высеченный на надгробии, - чтобы никто не понял, что ты оставил пост?

Голос Лукаса был тихим, но в нем звенела холодная, смертельная сталь. Он был на краю пропасти. Еще шаг - и он сбросит брата туда сам.

- Я просто хотел спасти друга! Отдать этот чёртов медальон, чтобы его не убили. А потом… я… я вернулся… стены в крови, двери открыты, Венс без сознания… Я не знал, что делать, - лицо Гека покрыла мертвенная бледность, - я не думал, что все настолько… серьезно. А когда на воротах увидел Авгера… Я написал ему записку, чтобы он пропустил их, а потом нашел мертвым!!! Что я должен был подумать?

- Типичная жертва Наблюдателя, - ровно, без тени сочувствия, произнесла Айрин, глядя на Гектора пустыми глазами, - ловко он тебя обработал. Слепил идеального союзника.

- Не оправдывай его! - рявкнул Лукас. Гнев, смешанный с болью и отчаянием, вырвался наружу, как лава.

Он шагнул к брату, сжимая кулаки, готовый врезать.

Авгер. Всегда его вина. А Гек... просто пешка. Глупая, жалкая пешка.

- Странно, что ты еще в своем уме, - парировала Айрин, ее темные, бездонные глаза, перевели взгляд с Гектора на Лукаса, - и до последнего защищал его.

На лице Гека вспыхнула краска стыда, жгучая и невыносимая, как раскаленный уголь.

Терпел. Все эти годы. Его выходки, оскорбления, саботаж... А он... Гек вспомнил злорадную усмешку Авгера, его ядовитый шепоток, натравливающий на брата. Он верил. Как последний дурак. Гек стиснул зубы так, что заболела челюсть, но не выдал ни звуком, что творилось у него внутри - ад стыда, гнева и осознания. Жгучие, сухие слезы ударили в нос.

Айрин заметила нестерпимую боль в его глазах, которую тот отчаянно, тщетно пытался скрыть, но не получила удовлетворения. Гек был разбит. Окончательно. Сколько раз она видела таких. Не счесть. Наблюдатели не щадят никого.

Айрин резко развернулась к тракту, спиной к их боли, их истории, их грязному предательству.

- Хватит семейных драм. Еще будет время поубивать друг друга, - ее голос резал воздух, не терпя возражений, - а пока метка молчит надо пройти как можно больше. И нигде не задерживаться.

Она уже шагнула в кусты, бесшумно, огибая открытое пространство тракта, уводя их дальше, вглубь нависающей опасности, к Юмину - последней надежде и возможной ловушке. Лес мгновенно сомкнулся за ними, поглотив грохот обозов, но не сняв тяжелого, кровавого камня со сплетенных болью и предательством душ. Тень Гека потянулась за ними, длинная и уродливая, как клеймо.

***

Юмин встретил их не праздничными флагами, а железным кулаком оккупации. Воздух, еще недавно пахнувший хлебом и дымом очагов, теперь пропитался гарью, конским потом и страхом. У городских ворот, где когда-то толпились торговцы, теперь царила мертвая зона. Шегерские солдаты в черных, как вороново крыло, мундирах строили людей в шеренги. Грубые толчки, окрики, лязг стали о кольчугу. Мужчину, запнувшегося, солдат ударил прикладом арбалета в спину. Хруст кости прозвучал, как сухой сучок. Человек рухнул, и его тут же оттащили в сторону, оставив кровавый след на брусчатке.

Айрин отдернула Лукаса в тень. Ее пальцы, цепкие и холодные, впились ему в предплечье выше шрама.

- Не пройдем, - прошипела она. Глаза ее, суженные до щелочек, метались, высчитывая углы, тени, малейший просвет.

Мидас прижал к себе Чуми, пытаясь закрыть ладонью его слишком внимательные глаза. Ребенок не плакал, лишь смотрел сквозь пальцы на сцену насилия. Тело Мидаса напряглось. Гектор прислонился к сырому камню стены, лицо его было землистым, дыхание свистело сквозь стиснутые зубы - боль в боку и бедре грызла его, как голодная крыса.

- Что ты предлагаешь? - хрипло спросил Лукас. Его собственные мускулы горели от усталости, от ноши Чуми, от вечного напряжения. Шрам на руке чуть пульсировал в такт сердцу.

- За мной.

Айрин рванула в придорожный лесок, уводя их от ворот и липких взглядов шегерских часовых.

Они нырнули под сень сосен и дубовиков, где воздух был густ от прелой хвои и сырой земли. Тропа петляла, уводя глубже, где запах мха и грибов казался почти чистым.

Но вскоре в свежесть вплелась первая нить - сладковатая, гниющая.

С каждым шагом она крепла, превращаясь в тяжелую волну, въедавшуюся в ноздри. Воздух пропитался кислым душком испорченного мяса и человеческих отходов. Они вышли к мутной речушке, и едкая, удушающая вонь ударила в полную силу.

У самой воды, под сенью гниющих ив, зияла ржавая решетка, из которой сочилась черная жижа.

Зловонное дыхание Юмина вырывалось на свободу, заставляя Гектора скривиться, а Мидаса сдерживать рвотный позыв.

Айрин ткнула пальцем в решетку.

- Канализация выведет нас в торговый квартал.

Лукас помог Айрин справится с тяжелой решеткой. Та с противным хлюпом поддалась, открыв их взору темный провал. Едкая вонь ударила в нос так, что Мидас не выдержал, поставил ребенка на ножки и убежал опорожнять желудок.

Они еще долго слушали эти отвратительные звуки, прежде чем Мидас, пепельно-зеленый появился между опавших ив.

- Я туда не ногой, - Гектор брезгливо покосился на пузырящуюся жижу.

Лукас стиснул челюсти, глядя на черный туннель. Отвратительный запах гнили и нечистот висел плотным одеялом.

Айрин уже ставила ногу на скользкие камни у стока.

- Какие нежные цветочки,- презрительно фыркнула она и скользнула в темноту, не оглядываясь. Остальные нерешительно посмотрели друг на друга, зажав носы.

Воздух внутри был не воздухом, а гнилостным бульоном, застывшим в каменных легких города. Он вязко лип к коже, проникал под ногти, въедался в самые корни волос. Черная жижа под ногами пузырилась и чавкала, жадно хватая за сапоги. Каждая капля, сорвавшаяся с мокрых сводов, звенела в гробовой тишине, как удар молота по гробовой плите.

Плотная, осязаемая тьма давила на глаза и заставляла ловить малейший шелест крысиных лапок где-то впереди, любой приглушенный стон или хрип.

Айрин скользила впереди, будто уже знала этот путь. Ее силуэт, едва уловимый даже для привыкших к полумраку глаз, был единственной точкой опоры в этом хаосе слизи и камня.

Лукас шел самым последним, стиснув зубы. Каждое движение отдавалось тупым гулом в висках. Вонь била по сознанию, возможности дышать полной грудью, отчего кружилась голова и он боялся свалится в обморок в булькающую гниль. Перед ним Мидас нес Чуми. Малыш зарылся лицом в его рубаху, крошечные пальцы впились в грязную ткань. Мидас прижимал его так, будто хотел вдавить внутрь себя, спрятать от этой вони, от этой тьмы, от ледяного присутствия Айрин впереди.

Его ненависть к ней была тихой и ядовитой, как испарения вокруг. Гектор плелся сразу за Айрин. Каждый его шаг отзывался судорогой в животе. Он забыл о боли и усталости и молился, поскорее очутиться на свежем воздухе.

Именно в эту каменную, вонючую тишину, нарушаемую лишь хлюпаньем под ногами и прерывистыми всхлипами Гектора, врезался голос последнего. Он прозвучал как жалкая попытка уцепиться за что-то осязаемое в этом кошмаре, за соломинку здравого смысла и не сойти с ума.

- Откуда? - Гектор вытер пот со лба грязным рукавом, оставив на коже темный, влажный развод, - откуда ты знаешь этот путь?

Айрин не замедлила шага. Ее ответ пришел из темноты впереди, ровный, отсекающий любые эмоции, любые лишние детали.

- Шла им, когда направлялась в Гримф, - отрезала Айрин, - за Мидасом.

Гектор ковылял за ней, опираясь на склизкую стену. Касание камня было холодным и отвратительным, как прикосновение к внутренностям дохлого зверя. Его голос сорвался, надтреснутый болью и отчаянием:

- Тайные ходы… есть везде?

- Нет, - Айрин не оборачивалась. Ее силуэт растворялся в темноте очередного поворота, - в Престиле нет - там река. И в Гримфе тоже - неприступные стены, горы. А равнинные города… - она резко свернула за угол, в темный тупичок, заваленный гнилыми тряпками и чем-то белесым и костлявым, - ...они как сыр дырявые. Легче спрятаться. Легче сбежать.

Она довела их до еще одной решетки, уперлась плечом в ржавчину. Металл заскрипел, сопротивляясь, потом поддался с противным, чавкающим звуком, открыв черную пасть следующего отрезка ада. Айрин шагнула в жижу по бедро, не колеблясь.

Гектор споткнулся о порог темного проема. Его голос дрогнул, в нем прозвучало нечто большее, чем просто вопрос - почти исповедь, вырванная смрадом и отчаянием:

- Так ты… потому никогда не задерживаешься на одном месте? И знаешь, как быстро войти и выйти? - он сделал шаг в черную жижу, содрогнувшись всем телом от холода и омерзения, - из-за Гончего?

Ответ Айрин пришел из темноты, эхом отражаясь от мокрых стен, голос ее был лишен тона, но наполнен леденящей горечью невысказанного:

- Поверь, не все мои беды из-за Гончего.

Лукас на миг замер. Взгляд его упал на спину брата, сгорбленную не только от боли в боку, но и от невыносимой тяжести стыда и пустоты в памяти. Не все беды? Охота. Он вспомнил ее трехцветные волосы, скрытые сейчас под слоем грязи и сажи, ее звериную ловкость, граничащую с неестественностью. Найд.

- Точно. Ты же найд, - проговорил Гектор. Его голос звучал приглушенно в тесном пространстве, словно тонул в жиже под ногами, - люди… часто на тебя охотились?

Айрин довела их до ступеней с перилами из треснувшего, скользкого дерева. Путь к ровной поверхности для работников канализации. Лукас подумал, что может тут есть чистая вода или хотя бы что-то похожее на нее. В таком виде появляться в городе - все равно что прокричать - мы здесь. Вокруг повисла тишина. Только капающая вода, их тяжелое, хриплое дыхание и шлепающие шаги по липкому полу.

Айрин не ответила. Лукас увидел лишь, как ее плечи на мгновение напряглись будто стальные тросы под тонкой тканью мокрой рубахи, кулаки сжались, а потом расслабились, сбросив невидимую, но чудовищную тяжесть. Молчание было громче любого крика. Оно говорило о давлении, о страхе, о тысячах невидимых ран, нанесенных не только Гончим, но и людьми.

- Она всегда молчит, когда ее спрашиваешь о важных вещах, - язвительно бросил Мидас из темноты. Его голос дрожал от накопленной усталости и обиды, как струна перед разрывом, - например, как сделала меня приманкой для Гончего.

Айрин резко обернулась. В слабом, гнилостном свете, пробивавшемуся сверху через далекие решетки, ее глаза сверкнули холодным, хищным блеском. Зеленоватые точки во тьме. Чисто звериным, лишенным человеческого тепла или раскаяния. Ее голос резал тишину, как ржавая пила по кости.

- Тебя могли казнить в Гримфе, - каждое слово падало, как камень, - ты мог стать обедом для болотных тварей, тебя мог прикончить патруль или ты мог сдохнуть в шегерской темнице. Ты чуть не утонул в трясине, наконец, если бы я тебя не остановила, - она сделала шаг к Мидасу и он невольно отпрянул, прижимая Чуми так, что малыш пискнул, - какая разница, Мидас? Какая разница, как именно ты умрешь? Или смерть от когтей Гончего кажется тебе особенно унизительной?

Ее слова повисли в смрадном воздухе, тяжелые и ядовитые, как испарения от черной жижи. Мидас замер. Ледяное, щемящее понимание пронзило его, как нож. Она права. Он мог уже несколько раз погибнуть, если бы не она.

Он опустил взгляд на макушку Чуми. Ребенок смотрел на Айрин своими огромными, недетскими глазами, в которых не было страха, только бесконечное любопытство. Мидас не нашел ответа. Только горький ком застрял в горле.

Гектор, опираясь на стену заговорил снова, пытаясь сгладить напряжение между беглецами. Его голос был надтреснутым, полным мучительного недоумения, вины, и чего-то еще - последней попытки понять корень собственного падения.

- А как становятся Меченными? Как вас выбирают? Лукас… Как он стал? Эта метка… Откуда она? Ты ведь знаешь?

Слова Гектора повисли в смрадном воздухе, как последний пузырь воздуха в утопающем.

Тишина сгустилась, тяжелая и липкая, как сама жижа под ногами. Только хлюпанье воды да прерывистый хрип Гека нарушали гнетущий покой. Лукас замер. Его ноги еще шлепали по лужам, но внутри все сжалось в ледяной ком.

Шрам на запястье отозвался болью памяти. Камень под ногами обратился скользким мхом прогалины. Запах гнили сменился ароматом хвои и… пыли веков. И холод. Ледяной, пронизывающий до костей холод склепа.

- Ты же сам привел меня к тем руинам, Гек, - голос Лукаса прозвучал из темноты, низко и зловеще. Он не смотрел на брата, а смотрел сквозь него, в ту самую прогалину, в зияющую черноту склепа, на лик каменного кошмара, чьи глазницы жгли душу, - разве не помнишь? Прогалина в лесу. Старый склеп. Ты сам меня там запер. Одного в темноте.

Он резко остановился. Даже в абсолютной мгле, в этом подземном аду, было видно, как побелели костяшки его пальцев, впившихся в невидимую опору. Шрам пылал под рукавом, излучая ледяной жар.

- Что? - вырвалось у него.

Гек шагнул к месту, откуда доносился прерывистый хрип брата, забыв про вонь, про опасность сверху, про все. Он вглядывался в темноту, где должен был быть Лукас, пытаясь разглядеть хоть тень лица.

- Я тебя запер? Что за глупости? - его голос сорвался, смешав неверие и давнюю, загнанную вглубь боль, - с чего бы мне… ты говорил… Так, когда ты говорил, что я… это было правдой?

В ответ - не слова.

Тишину разорвал звук, похожий на предсмертный хрип. Гектор забился в кашле, но это был не кашель от смрада. Это был спазм чистого, животного ужаса. В глазах его, если бы можно было их разглядеть, отразилась не просто пустота на месте воспоминания, а зияющая пропасть. Он не помнил прогалины. Не помнил спора. Не помнил тяжелого скрипа двери склепа и злорадного смешка Авгера по другую сторону. Но память тела? Она отозвалась ледяным ужасом перед тем, что было за дверью. Ужасом, который он тогда заглушал насмешкой над "дурачком-Лукасом".

- Я… я не… - захлебнулся он, голос сорвался в визгливый шепот, - не помню! Клянусь!

- Он может не помнить, - спокойно произнесла Айрин. Она стояла чуть впереди, силуэт едва различим. Ее голос резал тьму, холодный и безжалостный, - это их способность. Наблюдателей. Вкладывать ложные воспоминания. Ссорить самых близких. Заставлять делать ужасные вещи…

Голос дрогнул, лишь на долю секунды, будто зацепившись за острую, личную занозу. Лукас уловил это дрожание не ухом, а сквозь шрам. И почувствовал ледяную волну чужого ужаса.

Мелькнул образ женщины. Лицо, искаженное нечеловеческой, чуждой злобой. В руке - нож, а за спиной маленькое тельце в луже неестественно голубой крови. Взгляд женщины пустой, вселенски холодный встретился с его внутренним взором. Картина вспыхнула и погасла, оставив тошнотворную пустоту и привкус железа на языке.

Айрин резко тряхнула головой, как бы отгоняя назойливое видение. Голос снова стал ровным, лишь с оттенком горечи.

- Люди под влиянием верят, что это был их собственный выбор. Лгут. Изворачиваются. Идут на самые мерзкие преступления, не испытывая вины, - она пнула сапогом дохлую крысу, раздувшуюся от ядовитой жижи. Звук был мерзким, - верно, Гек? Уже отошел? Или все еще веришь, что тогда, у склепа, был не ты, а Лукас выдумщик?

Гектор закашлялся снова, согнувшись пополам. Спазмы сжимали его не от смрада, а от осознания.

- Значит… значит так я… Авгер. Он… он мной манипулировал? Всё это время? - слова давались с огромным усилием. Он смотрел на свои дрожащие, облепленные грязью руки. Руки, которые открывали камеры, брали взятки, предавали брата и отца, своих сослуживцев. Не его руки? А чьи тогда?

Лукас стоял как изваяние. Гнев и боль боролись в нем с холодным эхом ужаса Айрин и жалкой фигурой брата. Он видел слом. Но слом не смывал вины.

- А я… - Гектор поднял голову. В слабом свете, просачивающемся издалека, его глаза были мокрыми от слез и безнадежности. В них плескалась последняя, жалкая соломинка, - я мог сопротивляться? - шепотом спросил он Айрин, словно она была не проводником, а исповедником.

Айрин тяжело вздохнула. Звук был похож на шипение раненого зверя, загнанного в тупик и знающего свой конец.

- Мог. Если бы знал. Но ты не знал.

Просто. Без утешения. Как приговор.

- Но… - Гектор умолк, его дыхание стало прерывистым, хриплым. Он искал в прошлом хоть клочок настоящего, хоть проблеск своего Авгера среди моря лжи, - но он же не всегда был… таким. Он смеялся. Защищал меня от деревенских пацанов. Делился едой…

Голос дрожал. Это были не оправдания, а крик потерянной души, пытающейся найти хоть что-то настоящее в руинах памяти.

- Наблюдатели… не всегда в носителе, - Айрин двинулась дальше, ее голос доносился из темноты, безличный, как скрежет камней, - они как злые духи. Вселяются, когда видят слабину. Могут жить в человеке годами. Могут день. А могут поселиться навсегда, стерев того, кто был. Возможно, ты не всегда видел Наблюдателя, - она замолчала, давая словам вонзиться, как нож, - если копнуть в памяти… можешь даже начнешь их отличать. По глазам. По жестам. По лжи, которая не вяжется.

- Все равно, - голос Лукаса прозвучал как удар глыбы по гробовой плите. Он стоял позади Гека, его тень в тесном тоннеле казалась гигантской и неумолимой, - все равно это не отменяет твоих преступлений, Гек. Ни передо мной. Ни перед отцом. Ни перед законом, - каждое слово звучало как приговор, - Ты выпустил преступников. Саботировал приказы. Оставил пост. Допустил хаос. Авгер был орудием, но рука то была твоя. Я бы никогда...

Айрин фыркнула. Звук был резким, насмешливым, унизительным, как плевок в лицо.

- Какой ты храбрый, сержант, - язвила она, не оборачиваясь, продолжая идти, - ты только в начале пути и еще не знаешь, на что они способны. Не знаешь, как бы сам поступил на его месте. А уже судишь.

Она передразнила его интонацию, холодную и высокомерную:

- Я бы никогда...

- Я бы никогда не предал доверие отца! Не предал бы короля и город! - повторил Лукас.

Его кровь стучала в висках набатом. Уверенность была его последним щитом против хаоса, в который они погружались все глубже, и физически, и душевно.

Из темноты впереди донесся ледяной, пророческий ответ Айрин, обернувшийся эхом в каменных кишках города:

- Посмотрим.

***

Сырой, смердящий воздух канализации сменился запахом навоза, пыли и грозовой свежести. Они вывалились в узком переулке, зажатом глухими стенами домов, точно в каменную ловушку. Под ногами чавкала грязь, перемешанная с соломой. Рядом тупо жевала жвачку коза, привязанная к покосившемуся столбу. Ящики с битой посудой, жалкие грядки с чахлой капустой - последние следы мирной жизни под оккупацией.

Сквозь щели заколоченного забора пробивался гул людской толчеи. Крики разносчиков, прерывистые окрики шегерских солдат, злобная ругань - все сливалось в один напряженный гул. Где-то вдалеке глухо бил колокол. Набат или просто время?

Воздух вибрировал от лязга доспехов, топота копыт по брусчатке. Война чувствовалась в каждом звуке, в каждом взгляде, брошенном из-за ставней, но люди цеплялись за подобие жизни. На углу торговали вяленой рыбой, старуха меняла у солдата кусок сала, дальше по улице продавали свежий хлеб.

Тучи, тяжелые и сизые, как броня, нависли над городом, сжимая его в кулак. Первые капли, холодные и редкие, шлепнулись в грязь.

- Гроза, - резко произнесла Айрин, ее запавшие глаза скользнули по свинцовому небу, - люди разбегутся. Надо успеть до ливня.

- Мы… - Лукас окинул взглядом свою группу, - …мы слишком грязные. Начнут шарахаться и воротить нос.

Гектор, бледный, с остекленевшим взором, все еще перемалывающий кошмар канализации. Мидас, уткнувшийся лицом в грязный ворот рубахи Чуми. Сам в одеждах, пропахших смертью и нечистотами. Айрин окинула их пронзительным взглядом и ухмыльнулась. Пусть привыкают. Это не в первый и не последний раз, когда им придется испытывать омерзение. Ради выживания ей приходилось идти на большее.

- Ждите тут, - отрезала Айрин.

Она метнулась к стене дома. Пальцы, цепкие и сильные, впились в щели между кирпичами. Сапоги нашли упор на ящиках, потом на бочке. Еще одно движение - и она уже на покатой крыше сарая. Через мгновение ее тень скользнула по черепице, растворившись в сером предгрозовом свете.

Гектор прислонился к сырой стене, скользнув безумным взглядом по спине Лукаса. Дыхание его было прерывистым, как у загнанного зверя. Мидас опустился на перевернутую бочку, прижимая к себе Чуми. Малыш молча копошился у него на коленях, его огромные глаза безразлично скользили по козе, по грядкам. Лукас снял с плеча лук, бесшумно проверяя тетиву. Глаза неотрывно следили за окном дома - темным, слепым, но откуда мог появиться хозяин.

- Она ловкая, - тихо произнес Мидас, больше для себя, глядя туда, где исчезла Айрин. В голосе сквозь злость проскакивали нотки уважения.

- Найды все такие, - отозвался Лукас, не отводя взгляда от окна. Пальцы машинально ощупывали древко стрелы.

- Она не похожа на найда. Я видел несколько… найдов… - голос Мидаса дрогнул, - они были… другие. Дикие. А эта… совсем как человек. Только… злее.

Лукас наконец обернулся. Взгляд его, усталый и тяжелый, встретился с растерянным взглядом Мидаса.

- Если бы за тобой гонялись Гончие годами, - сказал Лукас тихо, - может быть и ты стал таким же. Или… даже я.

Мидас опустил голову, проводя рукой по спинке Чуми. Малыш ухватился пальчиками за его грязный рукав.

- Я много думал… над ее словами, - заговорил Мидас снова, словно продираясь сквозь паутину мыслей, - она ведь права. Я не замечал. Или не хотел. Я мог уже несколько раз погибнуть… но как-то… не задумывался. Просто шел. Она ведь, получается… спасала меня. Не раз. И вытащила из тюрьмы.

Лукас напрягся. Старая ненависть, долг сержанта вспыхнула под грудью. Его пальцы сжали лук.

- А ты думаешь, она поступила правильно? - голос Лукаса стал жестче и опаснее, - Когда выпустила тебя? Ты убил принца. Разнес полдворца. Использовал магию на глазах у всех… тебя уже должны были казнить только за одно упоминание, что ты - маг. Или считаешь, раз ты из Айхонов, это делает тебя неуязвимым для законов Фангары?

- Нет! - Мидас рванулся вверх, прижимая Чуми. Глаза его вспыхнули отчаянной искренностью, - да, я маг! Но я таким родился! Это не делает меня преступником! Зачем бы мне себя выдавать? Тем более на празднике, у всех на виду убивать наследника? Это не я! Клянусь!

Лукас замер. Удивление, холодное и колючее, пронзило усталость. Он вглядывался в лицо Мидаса, ища ложь, но видел только панику и горькую убежденность.

- Тогда кто? - выдохнул он.

- Я не знаю! - Мидас схватился за голову, - но кому это было нужно? Шегеру, например! У них есть маги, ты сам видел! Они хотели войны с Шангрой… или ослабить Гримф перед ударом… Убийство принца - идеальный повод! Я… я просто оказался не в том месте! Меня подставили!

Тень метнулась по крыше. Айрин спрыгнула в переулок, бесшумно, как кошка. В руках у нее была охапка грубой, но чистой одежды - рубахи, штаны, плащи из мешковины. Она бросила тряпки к их ногам.

- Переодевайтесь. Живо!

Не дожидаясь ответа, она резко отвернулась. Схватила края своей пропитанной нечистотами рубахи и рванула вверх. Спина обнажилась. Мужчины взирали на паутину багровых, заживающих шрамов, синяки цвета грозового неба, острые углы ребер под мертвенно-белой, тонкой кожей, на выпирающий позвоночник изможденной фигуры. Лукас инстинктивно на мгновенье закрыл глаза. Ему было больно и неловко смотреть. Он одернул брата, который беззастенчиво пялился на девичье тело и тот тоже на миг отвернулся.

Айрин натянула одну из мешковаты рубах на тощие плечи и обернулась. Все теперь смотрели на нее.

- Чего уставились? - ее голос казался удивленным, - Время не терпит. Гроза близко.

Они двинулись по задворкам, вынырнув на оживленную улицу у самого края рынка. Относительно чистые, но все еще бледные, с впалыми глазами и походкой теней - они привлекали меньше внимания, чем вонючие оборванцы, но многие на них оборачивались. Мидас нес Чуми, прикрывая его краем плаща. Айрин шла впереди, ее взгляд скользил по прилавкам, по карманам прохожих, по патрулям шегерцев в черных мундирах, стоящих вдоль стен на равных расстояниях.

Лукас видел, как она действовала. Одним плавным движением яблоко исчезло с лотка, оказавшись в складках ее плаща. Еще миг - кусок вяленого мяса пропал с крюка. Она притормозила у толстого мещанина, ее пальцы, тонкие и быстрые, как змеи, юркнули в его карман. Кошелек. Через три прилавка она уже расплачивалась за пухлую буханку тем же кошельком. Пустой кожаный мешочек сразу же полетел в сточную канаву.

Лукас нагнал ее, шагая в ногу.

- Так нельзя, - прошипел он, чувствуя, как по спине бегут мурашки, - это же воровство.

- Нет слова «нельзя», - не глядя на него, бросила Айрин. Ее глаза уже высматривали следующую цель, - есть слово «выжить».

И она пошла дальше, холодная, неумолимая машина выживания. Еще один кошелек пропал у зазевавшейся торговки пряностями. За спиной раздался взрыв крика: «Вор! Меня обокрали!»

Айрин даже не оглянулась. Шла ровно, даже не ускоряясь.

Впереди, перекрывая узкий проход между лотками, стояли двое шегерских постовых. Каски, черные мундиры, алебарды на плече. Глаза, выискивающие повод для насилия.

Айрин даже не замедлилась. Она ловко собрала свои пепельно-черные волосы в высокий, небрежный хвост, обнажив худую шею и точеное, красивое лицо - лицо, которым он восхищался в подземелье, но которое порой наводило на него панический страх.

Мужчины замерли у края толпы и увидели, как она подходит к стражникам. Не обходит, а подходит. Намеренно, методично…

Ее лицо окрасилось улыбкой, от которого у Лукаса перехватило дух. Он даже не подозревал, что она умеет улыбаться. Ее глаза игриво забегали…

- Она… она… что, с ними заигрывает?! - Мидас ахнул, чуть не выронив Чуми.

- Похоже, - выдавил Лукас, ощущая через связь не волнение, не страх, а ледяную, выверенную концентрацию, но одновременно в нем взыграла непонятно откуда возросшая злость. У нее был план. Безумный, отчаянный - но план.

- Никогда не думал, что она так умеет, - хрипло пробормотал Гектор, первый раз заговорив с момента выхода.

Айрин что-то говорила стражникам, жестикулируя, ее лицо светилось милой, женственной улыбкой. Ухмылки, похабные, жадные, расползлись по их лицам. Один из них грубо ткнул ее в плечо, но она лишь наклонила голову, будто стыдливо. Потом кивнула в сторону глухого переулка. Стражники переглянулись, захохотали и пошли за ней, оттесняя толпу алебардами.

Герои затерялись в толчее. Сердце Лукаса колотились в такт набатному колоколу. Он приказал остальным ждать. Он чувствовал, что что-то происходит, но что не стоит вмешиваться.

Время тянулось, как смола. Гроза нависала все тяжелее. Наконец, из того самого переулка показалась знакомая тень. Показалось лицо Айрин. Она махнула рукой коротко, резко, призывая остальных.

Они рванули к ней. В переулке пахло мочой и свежей кровью. Два шегерца лежали без сознания. У одного расползся синяк размером с яблоко на виске, у другого - кровавое пятно на боку, сочившееся сквозь разорванный мундир. Айрин уже стягивала сапоги с одного из них.

- Одевайтесь. Живо! - она швырнула Лукасу штаны и рубаху. Крепкие, добротные. В разы лучше, чем то, что принесла ранее.

- Сапоги, мечи, кошельки - берите все, что приглянется, кроме доспехов. Если вас примут за своих, потом проблем не оберетесь. Только необходимое.

Лукас взялся за грубую ткань. Внутри все сжималось от отвращения. Надеть вещи с поверженного врага, возможно, мертвого, все равно что предать себя. Но холодный расчет Айрин, переданный через шрам, давил сильнее нравственных терзаний. Надо! Есть вещи важнее закона. Выжить - вот главный закон!

Он стал одеваться, стиснув зубы.

Айрин потянулась к Мидасу, который стоял, бледный, как полотно, наблюдая как переодеваются братья.

- Отдай мне ребенка, - сказала она ровно.

- Зачем? - Мидас инстинктивно прижал Чуми к себе. Паника заструилась в его глазах. Она хочет избавиться от него. Убить.

- Я слишком заметная. На мать с ребенком смотрят иначе. Он… отвлечет подозрения. Дам ему яблоко.

- Нет! Я не…

- Мидас, она права, - неожиданно вступился Гектор.

Его голос был хриплым, но в нем пробивалась тень былой уверенности

- С ребенком на руках на нее будут смотреть как на мать. Ее не заподозрят. Пройдем быстрее и покинем город.

Мидас колебался, его пальцы впились в грязную рубашонку Чуми. Малыш уткнулся лицом ему в шею и всхлипнул. Сердце Мидаса обливалось кровью от осознания, что им, даже на долю мгновения, придется расстаться.

Братья смотрели на Мидаса с долей осуждения и тревоги. Они не понимали, почему Мидас сопротивляется. Они не знали… что еще совсем недавно она хотела избавиться от ребенка. Но, так же… она спасла его из тюрьмы. Дала Чуми яблоко. Обработала ссадины. Она не стала бы ему причинять вред. Если бы хотела убить, убила бы в лесу, а не у всех на виду в городе.

С горечью, с безысходностью, он протянул ребенка Айрин. Та взяла его одной рукой, будто узел и сунула в другую руку сморщенное яблоко. Чуми молча уставился на плод.

Они снова влились в поток людей. Айрин шла чуть впереди, неся Чуми на руке, как неудобную ношу. Ребенок держал яблоко, но не ел. Его глаза, огромные и бездонные, смотрели поверх голов. Мидас шагал рядом, каждым нервом чувствуя неестественность сцены: вот она, найд, держит его ребенка как щит. Лукас и Гектор замыкали.

Айрин скользнула к лотку с тканями. Яркие шелка ниспадали на грязную мостовую. Ее свободная рука мелькнула у пояса зазевавшейся покупательницы…

В тот самый миг Чуми дернулся. Его крошечная рука с яблоком неловко рванулась вверх, а пальчики другой руки - цепко, намеренно впились в край ближайшего рулона дорогого шелка и рванули на себя.

Рухнул не только рулон. За ним потащился весь неустойчивый стеллаж. С треском и звоном падающих деревянных планок и шелестом падающих тканей прилавок рухнул на мостовую, похоронив под собой товар и вопли торговца.

Лукас дёрнулся. Он видел, как малыш смотрел не на ткань, не на торговца. Он будто высчитывал.

Странно для младенца. Слишком странно.

Айрин замерла на полшага. Краем глаза она успела заметить это движение. Не детский хаос. Резкий, точный рывок. Слишком ловкий. Что-то сжалось у нее внутри, холодное и твердое, как камень в груди. Под лопаткой дрогнул шрам.

Он! Она не ошиблась…

Но времени не было. Гомон перерос в рев. Торговец, багровый от ярости, тыкал пальцем в Айрин:

- ВОР! ДЕРЖИ ЕЕ! ОНА ОБОКРАЛА ЖЕНЩИНУ!

Айрин рванула вперед, сжимая Чуми. За ней раздавались вопли торговца, топот ног, свист поднятых алебард стражников, увидевших суматоху. Лукас, Мидас, Гек бросились следом, толкая людей, втянутые в водоворот паники.

Впереди блеснула вода. Мост - узкий, каменный, с низкими парапетами. Айрин ступила на него, прокладывая путь локтями сквозь испуганных горожан.

И тут Чуми извился в ее руках с нечеловеческой силой. Яблоко полетело в воду, маленькое тельце выскользнуло из ее хватки и кувыркнулось через низкий парапет вниз, в мутную, быструю реку.

- ЧУМИ! - дикий, раздирающий душу вопль Мидаса прозвучал с другого конца моста.

Он рванулся вперед, сметая людей. Лукас едва успел схватить его за плечо, удерживая от безумного прыжка.

- Отпусти! Он тонет! ОНА ЕГО УБИЛА! НАРОЧНО!

Айрин не раздумывала. Она перемахнула через парапет и камнем рухнула вниз, в бурую, грязную воду. Всплеск. На миг показалась ее голова, пепельные волосы, слипшиеся на лице. Она нырнула туда, где исчезло маленькое тельце. Вдох и вот, над водой засияла ее трехцветная грива волос. Мокрая, но различимая для остальных.

Стрела с визгом вонзилась в камень парапета рядом с тем местом, где она скрылась.

- НАЙД! - заревел кто-то с моста, - ЭТО НАЙД! В ВОДЕ! УБИТЬ ОТРОДЬЕ!

Гомон перешел в яростный рев. Еще стрелы просвистели в воду. На берегу уже бежали стражники, указывая вниз по течению. Лукас, все еще удерживая обезумевшего Мидаса, увидел, как у противоположного берега, под темными сводами моста, мелькнула тень. Мокрая, с прижатым к груди темным комочком.

Айрин вынырнула и рванув к густым кустам на другом берегу, скрылась. Шегерцы, с криками и алебардами наперевес, бросились через мост, к месту, где она исчезла.

- Она его убивает! Она его топит! - Мидас бился в истерике, пытаясь вырваться, - ЧУМИ! ОТДАЙ МНЕ РЕБЕНКА, ТВАРЬ!

Гроза грянула над Юмином и хлынул ливень, смывая грязь, крики и следы, но не смывая ледяного ужаса и ярости, нависших над мостом.

***

Серый камень моста был холодным и скользким под сапогами. Воздух вибрировал от гула толпы – испуганной, злой, возбужденной недавним раскрытием найда. Крики «ВОР!» и «ДЕРЖИ!» смешивались с лязгом алебард стражников, пробивавшихся сквозь давку. Лукас втянул голову в плечи, инстинктивно прикрывая Мидаса и Гека телом, толкая их вперед, прочь от эпицентра хаоса. Сердце колотилось в такт топоту сапог по камню, гулко, как барабан смерти.

- Туда, - прошипел он, не глядя на остальных. Глаза осматривали берег ниже по течению.

Его чутье следопыта, забитое усталостью и страхом, работало на пределе. Мокрые отпечатки на грязи у кромки воды. Крупные, резкие, женские? Дальше… прерываются.

Логика диктовала - раненая, с ребенком, под обстрелом. Она не пойдет на открытое место. Не к людям. Заброшенное место. Что-то, где можно спрятаться. Перевести дух. Сделать… то, что она считает необходимым.

Мысль о «необходимом» пронзила Лукаса ледяной иглой.

Чуми.

Айрин забрала его не для защиты. Не для утешения. В ее голосе, в том, как она сунула ребенка, как узел под мышку не было ничего материнского. Была холодная расчетливость хищницы, загнавшей добычу в угол.

Он вспомнил ее слова в храме, леденящий тон: «Твой Гончий - душа компании. Он непременно выдаст тебе все секреты!»

Ирония, от которой сейчас сводило живот. Она что-то знала. Знакомым знанием жертвы, прошедшей сквозь ад. Она хотела убедиться. Убедилась. Теперь изолировала угрозу. Оберегала их? Или просто чистила путь?

«Он же просто ребенок!» - кричало что-то внутри Лукаса, глядящего на бледное, искаженное ужасом лицо Мидаса. Но сквозь шрам на запястье, сквозь эту проклятую нить, бился иной сигнал.

Паника. Голая, первобытная, которую он не чуял у Айрин ранее, но видел ее теперь. Страх перед чем-то, что сильнее Гончего или охоты на нее со стороны людей. Это ощущение перевешивало логику, заставляло верить ее безумию.

Дом… дом… переулок…

Его взгляд выхватывал темные проемы, глухие стены, наглухо заколоченные окна. Там. Сарай. Полуразрушенный, крыша провалена, пахнет заброшенностью и тленом.

- За мной! - Лукас рванул в узкую щель между домами, не оглядываясь, зная, что Гека и Мидаса несет потоком его решимости и их собственного страха. Гектор хрипел, спотыкаясь о разбитую мостовую, но держался. Его глаза, запавшие, с красными прожилками, метались не от страха за Чуми, а от знакомого, острого чувства неправильности.

Как тогда, когда Авгер улыбался слишком широко. Когда слова звучали сладко, но внутри что-то сжималось в комок ледяного ужаса. Он не понимал что, но чуял чуждость. Угрозу, которую надо изолировать.

Сейчас она была там, в сарае. В ребенке. Или в Айрин? Он не знал. Знало только нутро, израненное Наблюдателем.

Лукас ворвался в полумрак сарая первым. Запах пыли, старого сена и крысиного помета ударил в ноздри. Свет пробивался щелями, выхватывая клочья теней. И их.

Айрин стояла мокрая, спиной к груде сгнивших мешков. Чуми был прижат к ее груди одной рукой - жестко, как заложник. В другой сверкнул короткий, грязный нож. Острие прижато к тонкой, синеватой жилке на шее ребенка.

Ее лицо без эмоций, белое, с впалыми тенями под скулами, сжатые в ниточку губы, но внутри бушевал пожар. Сквозь связь, сквозь шрам Лукас чувствовал бурю, ураган ужаса, ярости и леденящей концентрации. Это не была жестокость. Это была агония необходимости.

- Отпусти его! - голос Мидаса сорвался на визг.

Сознание Мидаса, затуманенное паникой, медленно цеплялось за картину перед ним. Тень. Айрин. И холодный блеск стали у горла ребенка. Что-то в нем надломилось и жгучая, слепая ярость вырвалась наружу, сжигая всю усталость дотла.

Огненный шар рванулся из его ладони неосознанно, с диким ревом отчаяния. Грязно-багровый комок хаоса, пахнущий гарью и смертью, понесся к Айрин.

Она едва увернулась. Пламя шара опалило ее рукав и рубаху, вырвало клок волос и Лукас содрогнулся от острой, жгучей боли, отозвавшееся в собственном боку. Потемнело в глазах.

- ОСТАНОВИТЕ ЕГО! - закричала Айрин, голос сорвался на вопль, полный нечеловеческого отчаяния. Глаза ее, широко раскрытые, впились не в Мидаса, а в Чуми. В его лицо.

- ОН НАБЛЮДАТЕЛЬ!

Но Мидас был глух и слеп. Он видел только угрозу. Видел, как она уклонилась, как нож дрогнул у горла ребенка. Ярость взыграла в его внутренностях, поднимая к истоку мощь и энергию.

Еще шар. Больший. Яростный. Пламя выжгло остатки сена на полу, осветило сарай адским багровым светом. Лицо Мидаса было искажено гримасой чистого безумия, слюна бежала по подбородку. Он шагнул к Айрин, рука, излучающая нестабильную, пожирающую энергию, поднялась для финального удара.

- Отдай Чуми! Убью!

Лукас бросился вперед, хватая Мидаса за плечо, пытаясь сбить руку.

- Мидас, НЕТ! Остановись!

Паника душила его. Он видел ужас Айрин, чувствовал его как свой собственный, но не мог достучаться сквозь стену ярости мага.

И тогда врезался Гектор. Не раздумывая. Как загнанный зверь, почуявший знакомый запах смерти - запах того, что когда-то жило в Авгере. Этот запах исходил сейчас от ребенка. От ситуации. От безумия Мидаса.

Изолировать угрозу. Тело Гека, мощное, несмотря на рану, рванулось с неожиданной силой. Он врезался в Мидаса сбоку, как таран, сбивая с ног.

- Держи его! - хрипло рявкнул он Лукасу, падая вместе с Мидасом в пыль и прогоревшую солому, зажимая его вторую руку, ту, что была свободна от магии.

Мидас ревел, извивался, как раненый медведь в капкане, пена пузырилась на губах. Гектор прижимал его к земле всем весом, лицо его было искажено не яростью, а животным ужасом узнавания. Он помнил это чувство. Знакомую чуждость зла.

Айрин поднялась на ноги. Ее левый бок был опален, ткань рубахи дымилась, обнажая красный, пузырящийся ожог. Кровь сочилась из царапины на щеке. Она шаталась. Но глаза, горящие в полумраке, как угли, были прикованы к Чуми. К его лицу. В ее взгляде не было сомнения.

Только ледяная решимость жреца, приносящего жертву.

- Нет… Нет! - завыл Мидас, пытаясь вырваться, видя поднесенный к горлу ребенка нож, - Не трогай его!

Айрин не дрогнула. Лезвие блеснуло и на шее появился короткий, точный, неглубокий разрез по коже. Тонкая алая струйка выступила, как слеза из камня.

- Давай, тварь! Покажись!

И на глазах Мидаса лицо Чуми изменилось.

Детская беспомощность и страх все смылось, как грязь под ливнем. Черные, бездонные глаза сузились. Уголки губ потянулись вверх. На лице ребенка проступила зловещая, взрослая, полная нечеловеческого презрения и наслаждения гримаса. И следом раздался тихий, булькающий хохот.

Холодный, металлический, как скрежет ножа по кости. Он шел из глубины крошечной груди, заставляя тельце Чуми мелко, неестественно трястись.

Мидас замер. Его мир рухнул. Ярость испарилась, оставив ледяную пустоту и вселенский ужас. Он смотрел на это чужое лицо на теле младенца, на этот кошмарный хохот и разум его заскользил в бездну.

Хохот оборвался так же внезапно, как начался. Глаза Чуми закатились, веки затрепетали. Тельце содрогнулось в последней судороге. Потом глаза открылись.

Обычные. Детские. Испуганные. Слезливые. И из открытого ротика вырвался пронзительный, чистый, безутешный детский плач. Настоящий и живой.

Айрин вздохнула. Глубоко. Словно этот вздох вытянул из нее все силы, всю волю, всю ярость. Каменная маска рассыпалась, обнажив немыслимую усталость и боль. Ее глаза остекленели и колени подкосились. Она рухнула навзничь в пыль сарая, рядом с плачущим Чуми, как подкошенное дерево. Темное пятно раны на боку проступило сквозь ткань, и она рухнула без сознания.

В сарае стоял только плач ребенка и тяжелое, прерывистое дыхание троих мужчин, смотревших на крах всего, что они знали. Настоящий Чуми плакал. Айрин лежала, истекая кровью, а Мидас, все еще прижатый Гекатом к земле, смотрел в пустоту, где только что исчез кошмар, и его собственный разум был разорван в клочья. Наблюдатель ушел. Оставив после себя кровавый хаос и вопросы, от которых стыла кровь.

Глава 11

В сарае пахло страхом и магией. Воздух гудел от детского рева. Чуми, вывернутый наизнанку истерикой, бился в руках Мидаса. Тот сидел, прижавшись спиной к гнилой стене с маской мертвенной бледности на лице. Губы дрожали, пальцы впились в грязную рубашонку ребенка так, что костяшки побелели. Глаза подернулись ледяной пленкой неверия.

Наблюдатель. В Чуми. Ее глаза… ее слова… этот смех… Мысль билась, не находя выхода, только усиливая дрожь в руках. Он прижимал малыша, но сквозь ужас и стыд не чувствовал его тепла.

Я защищал его. Я чуть не убил Айрин из-за него. Идиот. Слепой, жалкий идиот.

Айрин лежала в углу, без сознания. Мокрая одежда липла к опаленному боку, из-под прожженной ткани сочилась сукровица. Дыхание поверхностное, хриплое. Волосы слиплись в комок из грязи и крови, делая ее похожей на труп.

Лукас, прислонившись к дверному косяку, сжимал бок. Лицо перекосилось от боли, тело тряслось от пережитых эмоций, каждый вдох свистел сквозь стиснутые зубы. Что за чертовщина с ним творится?

Он глянул на брата. Тот выглядел не лучше.

- Найд! Она побежала сюда! Убить отродье! - эхом ревело за тонкими стенами сарая. Гул толпы, лязг оружия, набатный звон колокола. Все слилось в один сплошной грохот конца света.

- Его надо заткнуть, он нас выдаст! - прошипел Гек, дико глядя на орущего Чуми. Глаза его метались, полные животной паники, - сейчас же! Закрой ему рот!

Чуми, почуяв новую волну страха, взвыл еще громче, захлебываясь слезами. Мидас инстинктивно прижал его сильнее, но это лишь усилило визг.

Лукас через боль, первым сорвался с места. Лицо неприступного командира, под которой бушевал хаос.

Гроза. Погоня. Айрин ранена. Гек на грани. Чуми - агент высших сил.

Он наклонился к Айрин, впился пальцами в ее худые, но невероятно твердые плечи и взвалил на себя, как мешок с зерном. Она была легче пушинки. Тело ее безвольно обвисло. Холодная, мокрая, почти незаметная тяжесть. Шрам на его запястье слабо пульсировал в такт ее едва уловимым ударам сердца. Бок раздирала непонятная боль.

- Гек, разведай, - тихо приказал Лукас.

Гектор рванул дверь сарая. Ослепляющая стена ливня, холодный удар в лицо. Грохот грома слился с грохотом толпы где-то за поворотом. Он исчез на мгновенье и появился уже мокрый, кивнув.

- Выходим. Сейчас, - его голос, низкий и хриплый, перекрыл детский плач. Они вывалились в узкий, залитый грязью проулок. Лукас потащил Айрин, спотыкаясь на мокрых камнях. Чужие сапоги были слишком велики.

Гек, хромая и ругаясь, подталкивал Мидаса с ревущим Чуми. Мидас шел, будто чумной, глаза остекленевшие, не видели ничего, кроме мокрой спины Лукаса и искаженного плачем личика ребенка у него на груди.

Она была права. Она не пыталась его убить. Она хотела спасти нас. А я…

- Вон там! Они были в том сарае! - женский визг пробился сквозь шум дождя из окна соседнего дома. Лицо, бледное и перекошенное, мелькнуло за мутным стеклом.

- Бежим! - рявкнул Лукас, ускоряя шаг. Грязь чавкала, засасывая сапоги. За спиной поднялся крик, сливающийся с общим гулом погони.

- Надо привести ее в чувства! - заорал Гектор, поскальзываясь на скользких камнях мостовой. Ливень хлестал по лицу, заливая глаза, - она знает ходы! Она нас завела сюда, пусть выводит!

Лукас не ответил. Он рванул в темный провал подворотни, втянув за собой остальных. На мгновение стало тише, слышался только шум ливня за каменной аркой и прерывистое хрипение Гека. Лукас привалил Айрин к мокрой стене. Ее голова безвольно болталась.

- Следующие ворота. Живо! - скомандовал он, вытирая воду с лица.

Но было поздно.

Тяжелая дубовая дверь дома напротив распахнулась. На пороге появилась изможденная женщина в поношенном платье, с кадкой отходов в руках, а за ее юбку цеплялся мальчишка лет семи, взирающий на них круглыми от ужаса глазами. Женщина заметила их и открыла рот, чтобы закричать.

Гектор пружиной сорвался с места. Он не думал. Действовал. Одним прыжком оказался рядом, жилистая рука впилась в нижнюю челюсть женщины, резко вверх, затыкая крик.

- Мммф! - вырвалось у нее, глаза выкатились, полные чистого, животного страха. Мальчик вцепился в ее платье и мелко задрожал.

Они ввалились в дом, вода стекала с одежд на выщербленный деревянный пол настоящими лужами.

Лукас дернулся вперед, рука инстинктивно потянулась к мечу.

Нельзя! - пронеслось в голове. Они не враги. Но они нас выдадут.

Горький ком подкатил к горлу. Он стиснул зубы, опустил руку. Не время и не место сантиментам.

Мидас, прижимая притихшего от неожиданности Чуми, шагнул к мальчику. Его собственное лицо было серым от усталости и шока, но голос он попытался сделать спокойным, почти теплым, хотя внутри все сжималось в холодный ком.

- Тихо... Мы не причиним вреда. Очень скоро уйдем. Тихо, хорошо?

Он опустился на корточки перед мальчиком, пытаясь заслонить его от вида Лукаса и безжизненной Айрин.

Они считают нас монстрами в их собственном доме. Как она... а теперь и я...

Стыд обжег Мидаса. Он смотрел на Айрин, которую Гек и Лукас уже втащили в дом, на ее обгоревший бок, на мертвенную бледность.

Злость на нее за холодность, за молчание, за готовность убить Чуми, смешалась с гнетущим осознанием ее правоты и жгучей виной за свой удар. Он прижал Чуми, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от этой гремучей смеси.

В доме пахло капустой, сухими травами и бедностью. Лукас и Гек уложили обмякшую Айрин на лавку у камина. Мидас остался у двери с детьми, пытаясь стать щитом от их страха.

Женщина, освобожденная Геком, отползла в угол, схватила сына и притянула к себе. В ее глазах плескался неподдельный ужас. Мальчик, притихший, смотрел на Чуми в руках Мидаса.

Лукас наклонился над Айрин, проверяя биение сердца на шее. Холодная, влажная кожа. Слабый, но ровный стук. Вдруг ее веки дрогнули. Темные глаза открылись - остекленевшие, дикие, невидящие.

Из запястья, быстрее мысли, вырвался длинный шип, оставляя на полу темные капли крови. Она рванула рукой вверх с хриплым выдохом.

Лукас отпрянул, но поздно. Острие чиркнуло по его предплечью, рассекая кожу и рубаху. Проступила тонкая полоска крови. Одновременно с этим он почувствовал жгучую волну паники и слепой ярости - не своей, а бьющей через шрам.

И тут же возникла острая, глубокая боль в боку, под ребрами, точно там, где был ее ожог. Он инстинктивно схватился за бок, нащупал под мокрой тканью горячее, болезненное пятно. Связь... Раны? Он может их ощущать настолько?

Айрин замерла. Взгляд прояснился, упал на Лукаса, на его окровавленную руку, на знакомые лица в полутьме чужого дома. Шип мгновенно втянулся обратно. Глаза потухли и в них промелькнуло что-то вроде усталого признания, а потом только боль и отрешенность. Она слабо дернула головой, отгоняя назойливую тяжесть темноты, пытавшуюся снова затянуть ее.

- Ты как? - выдохнул Лукас, зажимая рану на руке, боль в боку стучала в такт ее дыханию.

Она промолчала, лишь едва заметно мотнула головой.

Плохо. Глаза полуприкрыты, но она молчала.

- Тебя надо осмотреть, - Лукас потянулся к ней, но Айрин резко, хотя и слабо, отмахнулась.

- Где мы? - шепотом прохрипела она.

- Недалеко от сарая. Нам нужна твоя помощь, - Лукас говорил четко, по-командирски, заглушая собственную боль и тревогу, - без тебя нам не выбраться из города.

Айрин медленно перевела тяжелый взгляд на забившихся в угол хозяйку с сыном. Увидела в их глазах тот самый, знакомый до тошноты, первобытный страх. Страх перед найдом. Перед чудищем. Она закрыла глаза на секунду, потом открыла. Кивнула. Одним резким, болезненным движением приподнялась, опираясь на локоть. Окинула взглядом жалкую обстановку: пустые полки, ветхий стол, скудные запасы в углу.

- Нам этого... не хватит на переход, - каждое слово давалось с усилием, сквозь боль, - поищите... что в доме. Одежду. Еду. Ножи.

- Так нельзя... – голос Лукас зазвучал жестко. Он указал на женщину, на мальчика, - Посмотри на них! Они и так на грани. Если мы отнимем последнее - они не переживут зиму. Не переживут даже сейчас.

- Они в городе... - Айрин с трудом выплюнула слова, ее взгляд был тусклым, но неумолимым, - ...как-нибудь прокормятся. Или нет. Не наше дело.

- Забудь, - Лукас встал между ней и семьей. В его позе, во взгляде читалась непоколебимая твердость старого сержанта, для которого долг защиты слабых - не пустой звук, - должен быть другой выход.

В этот момент Чуми, успокоенный теплом и относительной тишиной, заерзал на руках у Мидаса. Его огромные, еще влажные от слез глаза с любопытством осмотрели комнату. Он потянулся маленькой ручкой к глиняной миске на краю стола и залепетал. Мидас не успел среагировать, как миска грохнулась на пол, разбившись вдребезги.

Все вздрогнули. Женщина вскрикнула. Мальчик, забыв на миг страх, уставился на осколки, потом на Чуми. Осторожно, словно боясь разбудить зверя, он потянул за рукав малыша, лепеча что-то невнятное, пытаясь поиграть. Чуми удивленно захлопал ресницами, переведя взгляд с осколков на мальчика. На его личике не осталось и следа Наблюдателя - только детское недоумение и пробуждающийся интерес. И тут Чуми рассмеялся и потянул ручки к мальчику.

Мидас наблюдал за этим, сердце сжато тисками. Он глянул на Айрин. Его взгляд был разорванным: в нем бушевала злоба на ее холодный расчет, ее готовность обречь этих людей... и одновременно - жгучий, невыносимый стыд за свое неверие, за свою атаку.

Она видела монстра. А я видел только ребенка... которого любил.

Он прижал Чуми, чувствуя, как тот успокаивается и агучет, его тепло пробивалось сквозь одежду, настоящее, человеческое. Мидас сглотнул и отвернулся, не в силах смотреть на нее.

- Он ушел, - тихо сказал Мидас, глядя на Чуми, но обращаясь скорее к Айрин. Голос его дрожал.

- Ушел, - саркастично произнесла она, насколько позволяли силы, - даже теперь не знаю, что страшнее. Молчаливый Наблюдатель или вот этот обычный, крикливый детеныш.

В ее словах звучала горечь и странное, извращенное облегчение. Она перевела взгляд на женщину в углу.

- Лошади. Где взять? - спросила она резко, игнорируя Мидаса, - Припасы?

Женщина, все еще дрожа, выдавила:

- У... у военных, госпожа... Всех коней у горожан забрали...... Провизию тоже везут обозами... на север... Шегерцы... как саранча... стягивают все, - глаза ее бегали, ища спасения.

- Опасно возвращаться в город, - ее рука, дрожа, полезла в складки мокрой одежды. Айрин вытащила тяжелый, мокрый кожаный кошель - трофей с рынка и швырнула его к ногам женщины, - вот. Мы возьмем у вас все, что есть. Теплую одежду. Еду. Ножи. Все. Надеюсь, хватит денег все восполнить.

Женщина осторожно подняла кошель и заглянула внутрь. Глаза округлились. Золото? Серебро? Этого хватит пережить зиму. Ее лицо на мгновенье расплылось в улыбке. Она кивнула и быстро сунула кошель за пазуху, как ценнейшее сокровище и глянула на сына. Страх в глазах потеснился жадной надеждой.

- Берите... берите, госпожа. Что найдете... все ваше!

- Займитесь, - выдохнула Айрин и откинулась на лавку. Лицо исказила гримаса боли. Она закрыла глаза, - отдохнуть. Час…

Женщина снова съежилась, отползая с сыном подальше от найда, но ее лицо больше не выражало страха, скорее беспокойство от присутствия чужаков, смешанное с радостью награды.

- Ее можете не бояться, - неожиданно вступил Гектор. Он стоял у окна, приглядывая за улицей, но повернул голову. Голос его звучал устало, но с какой-то новой, странной издевкой, - Она ручная и не причинит вреда. Главное не делать резких движений.

- Ага, - не открывая глаз, сквозь боль, процедила Айрин, - и не смотреть мне прямо в глаза. А то еще кинусь ненароком.

- Она шутит, - Гектор фыркнул через смешок. В его глазах мелькнуло что-то знакомое - старая, циничная ухмылка, но теперь направленная на успокоение, а не на подрыв, - Она такая... юмористка. Столько историй знает - обхохочешься.

- В доме еще есть мужчины? Муж? Отец? Солдаты? - вдруг вклинился в разговор Лукас, хмуро поглядывая на брата.

- Н-нет... - прошептала женщина, - муж... на тракте. С обозом. А отец умер прошлой зимой.

- Отлично. Значит останемся на ночь. Я побуду на посту, - буркнул Гек и кивнул Мидасу, - ищи все что может пригодиться.

Мидас поставил Чуми на ножки и принялся осматривать закутки. Гек порылся в сундуке у окна.

Лукас навис над Айрин, его рана на руке ныла, боль в боку билась в унисон с ее дыханием. Он следил за Геком и Мидасом, за хозяйкой, за мальчиком, который подполз к Чуми и развлекал малыша. В доме воцарилось тяжелое, насыщенное недоверием молчание, нарушаемое только шумом дождя за окном, улюлюканьем детей и прерывистым дыханием Айрин. Она казалось, опять погрузилась в беспамятство.

- Часовня... - вдруг спросила Айрин, не открывая глаз, - далеко?

Женщина вздрогнула, но ответила, объясняя район. Айрин кивнула едва заметно, ее пальцы нервно постукивали по грязной рубахе над ожогом. В голове складывалась карта переулков, лазеек, слепых зон. Выход есть. Всегда есть. И она даже знает где.

Гек пристроился у забитого ставнями окна, прильнув глазом к щели. На посту. Лукас опустился на табурет у холодного камина. Мидас примостился рядом, укачивая затихшего Чуми. Женщина подала миску с кашей-размазней. Ели молча, не глядя друг на друга. Грязь, страх, усталость и боль висели в воздухе густым смогом.

Шрамы Лукаса и Айрин были холодны и безмолвны. Как гробовая плита перед бурей.

***

Серый, холодный рассвет пробивался сквозь щели ставней, рассекая пыльную мглу в доме. Лукас стоял у окна, прильнув глазом к узкой щели. Улица была пустынна, залита лужами после ночного ливня. Где-то вдалеке, за спиной, глухо бил колокол. Набат? Или просто утренний звон?

Воздух внутри был спертым, пропитанным запахом дешевой похлебки, пота и страха. За спиной послышался сдавленный стон.

Айрин проснулась. Резко, без вздрагивания, просто открыла глаза. Темные, как бездонные колодцы, они на миг застыли, осматривая потолок, потом упали на грязную повязку, съехавшую с ожога на боку. Лицо ее исказила гримаса боли и раздражения. Она попыталась приподняться, опираясь на локоть, но рука дрогнула и она легла обратно. Слабость, липкая и тошнотворная, обволакивала кости. Она потянулась к свертку относительно чистых тряпиц, оставленных хозяйкой.

Лукас молча развернулся от окна. Шагнул к ней. Без слов протянул руку за бинтами. Она резко отдернула сверток, сверкнув на него взглядом, в котором смешались боль, усталость и знакомая, ледяная отчужденность.

- Я сама, - прошипела она.

- Не выйдет, - отрезал Лукас, его голос был тише обычного, но с той же стальной сержантской неумолимостью. Он быстрым движением выхватил сверток из ее ослабевших пальцев, - я сделаю!

Он помог ей сесть. Она замерла, готовая взорваться, но силы были на исходе. Только ненавистная слабость, которую она презирала больше всего на свете. Она стиснула зубы, сдаваясь, но не покоряясь. Отвернула голову к стене, будто глядя на грязную побелку было интереснее.

Лукас опустился на колени у лавки. Осторожно, но твердо отодвинул пропитанную сукровицей тряпицу. Рана под ней была страшной: обугленная кожа, пузыри лопнули, обнажив мокнущее, ярко-красное мясо. Его бок жгуче запульсировал и он втянул воздух сквозь зубы. Это иллюзия, уверял себя он, я не ранен.

Лукас смочил тряпицу в воде из ковша и начал промывать. Айрин дернулась, глухо застонав. Ее пальцы впились в край лавки.

Лукас работал молча, сосредоточенно. Его пальцы, привыкшие к луку и мечу, были удивительно точны. Он ощущал под ними ее тело: хрупкое, почти детское. Тонкие, как у подростка, кости запястий и ключиц. Резкие углы плеч под тонкой, мертвенно-бледной кожей. Как в этом ломком сосуде умещалась такая адская сила воли? Такая ярость жизни? Откуда? Вопрос висел в тишине, тяжелый и безответный.

Вдруг Айрин резко замерла. Не от боли. Ее взгляд, упертый в стену, стал остекленевшим, будто она уловила что-то за ее пределами. Дыхание замерло. Лукас почувствовал знакомый холодок по спине. Гончий? Нет.

- Наблюдатели… - начал он тихо, не отрываясь от работы, пытаясь отвлечь ее, увести от возможной паники, - им может быть кто угодно? Совсем любой?

Она молчала. Только прерывистое дыхание нарушало тишину.

- Да, - наконец выдохнула она, слово вырвалось, как стон, - Вселяются в кого ближе. Кто слабее духом. Пуст внутри. Или… - она замолчала, проглотив ком, - Дети. Особенно любят детей. Чистый лист. Легко заполнить.

Лукас аккуратно накладывал свежую тряпицу, пропитанную вонючей мазью из деревни. Его руки не дрогнули, но внутри все сжалось.

- И как ты… что ты делала? Когда вычисляла их… в детях? - спросил он, почти не думая, повинуясь жгучему, страшному любопытству.

Повисло молчание, густое, как смола. Он поднял взгляд. Айрин не смотрела на стену. Она смотрела куда-то внутрь себя. В какую-то бездну. Ее лицо было каменным, но в глубине глаз, таких темных, что казалось, в них можно провалиться, мелькнуло что-то… невыносимое. Быстрее вспышки. Отчаяние? Ужас? Пустота? И снова - ничего. Она резко отвела взгляд, уставившись в потолок. Ответом стала только эта оглушительная тишина, да напряжение в каждой мышце ее хрупкого тела.

Боги… - мысль ударила Лукаса, ледяная и тошнотворная. Ей приходилось убивать детей. Он содрогнулся всем телом, волна чистого отвращения подкатила к горлу. Он едва не отпрянул.

Айрин почувствовала это. Через шрам. Как эхо. Ее губы, бледные и потрескавшиеся, дрогнули в подобии усмешки - горькой и саморазрушительной. Она закрыла глаза.

- Чуми, - быстро сказал Лукас, пытаясь перебить этот страшный ход мыслей, смыть образ, - если мы… если оставим его где-то. В безопасном месте. С добрыми людьми. Он будет защищен? От них?

И от таких, как ты, - невысказанно повисло в воздухе.

Айрин открыла глаза. Смотрела прямо перед собой пустым взглядом.

- Я же говорила. Наблюдателей убирают, - голос был плоским, как лезвие ножа, - если был сосудом, значит от него избавятся.

- Но он же больше не Наблюдатель. Он же теперь просто ребенок! - настаивал Лукас, завязывая последний узел на повязке. Его пальцы дрожали.

- Неважно, - она повернула голову и ее холодный, безжалостный взгляд впился в него, - где бы ты его не оставил, за ним придут и жестоко расправятся, - она сделала паузу, будто наслаждаясь горечью своих слов, - Боги - бездушные твари.

- Получается самое безопасное место для него теперь… быть с нами? Среди беглецов, - Лукас замер. Логика была железной и ужасающей. Для ребенка - это как тюрьма на всю жизнь.

Айрин коротко и едко усмехнулась.

- Получается так. Только теперь нам с ним небезопасно. Он слишком громкий и привлекает много внимания.

Ее взгляд скользнул к Чуми, который проснулся и копошился на полу у ног Мидаса, пытаясь засунуть в рот деревянную щепку, а затем разобравшись с первой «угрозой», полз добивать другую - кадку с водой.

Лукас успел перехватить ребенка, прежде чем тот плюхнулся в воду и снова приблизился к Айрин. Чуми вывернулся из его рук и бухнулся на пол, рядом с ногами девушки. Она раздраженно отпихнула его и Лукас инстинктивно дернулся. Но ребенок будто этого не заметил.

Он, неловко пошатываясь, встал на ножки. Его огромные глаза с безмятежным любопытством уставились на ее бледное лицо.

Айрин вздрогнула от внезапного вторжения в ее жестко охраняемое личное пространство. Веки резко взметнулись вверх, взгляд стал острым, привычно-холодным. Она приподнялась на локте и шикнула, коротко и резко, как на назойливую дворовую собачонку:

- Шшш!

Чуми замер. Он ни капли не испугался, вместо этого его личико расплылось в широкой улыбке. А потом он… залился звонким, чистым, до коликов в животе смехом. Он ткнул пальчиком в ее сторону и снова захохотал, покачиваясь на неустойчивых ножках, будто увидел самое смешное представление на свете.

- Похоже, ты ему нравишься, - Лукас, наблюдавший за этим, невольно расслабился. В его голосе прозвучала усталая, но искренняя усмешка.

Айрин недоуменно разглядывала хохотавшего ребенка и еще раз шикнула, отчего на Чуми накатил новый приступ смеха. На ее обычно каменном лице мелькнуло что-то среднее между раздражением и полным удивлением.

- Он должен меня бояться, - ее голос был плоским, но в нем слышалось глухое неодобрение, - Все боятся. А с этим что не так?

Она произнесла это как что-то привычное, но что вдруг внезапно нарушилось. Как будто солнце взошло на юге.

В доме зашевелились.

Гектор проснулся от знакомого озноба в животе - того самого, что всегда появлялся после особенно мерзких проделок Авгера. Стыд и страх накатили с новой силой, и он тут же, по старой привычке, натянул на себя маску циника. Гораздо проще кого-то задеть, чем признать, что тебя самого использовали как тряпку.

- Ох, бесы, уже утро? - Гектор громко зевнул и потянулся на своем жестком ложе, разбивая напряженную паузу, - чего это мелкий так ржет? Увидел, как я храпел?

Мальчик хозяйки проснувшись, тоже засмеялся, глядя на неугомонного Чуми. Мидас быстро поднялся и подхватил малыша, который все еще хихикал, тыча пальцем в сторону Айрин.

- Ладно, ладно, весельчак, - пробормотал Мидас, но в его глазах светилось облегчение.

Просто ребенок. Обычный, крикливый ребенок. Смех был настоящим, детским, а не тем... леденящим кошмаром, что он видел в сарае.

- Приподними рубаху, - скомандовал Лукас, подходя к Геку, - надо обработать рану.

Гек повиновался с кряхтением. Вокруг пореза расползся обширный синяк, но рана выглядела чистой и сухой. Когда Лукас провел холодной мазью по синюшной ране, Гек дернулся и скривился.

- Мне очень повезло, что ты косорукая, - пробормотал Гек, оглядываясь на Айрин, - почти что в легкое попала. Ещё чуть-чуть - и мог бы мимо тюрьмы сразу в могилу.

Он усмехнулся и лениво добавил, подбородком кивая на ее руку, откуда когда-то появлялся шип:

- У всех найдов такое? Или тебе выдали особенный набор? Если что - я бы себе такой же хотел.

Ответа не последовало. Айрин, полулежа на лавке, даже не шелохнулась. Только пальцы чуть сжали дерево. Но тишина, с которой она это проигнорировала, была тяжелее любой реплики. Лукас краем глаза отметил это и ничего не сказал.

Женщина засуетилась у холодного очага, пытаясь раздуть тлеющие угли, но ее взгляд то и дело натыкался на Айрин, полный неприкрытого страха. Айрин намеренно показала жестом не смотреть ей в глаза, женщина всполошилась и убежала в другой край комнаты.

Айрин, игнорируя боль, резко поднялась. Она порылась в своем рваном мешке, вытащила последний, почти пустой кошелек - все, что осталось от вчерашней "добычи" и бросила к ногам женщины. Монеты жалобно звякнули.

- Нам это больше не пригодится. За ночлег, - произнесла она, не глядя на хозяйку, - и гостеприимство.

Женщина удивленно ахнула, потом жадно схватила кошелек, сунула за пазуху. Страх в ее глазах потеснился тупой радостью.

- Спасибо, госпожа… Спасибо… - в ее голосе слышалось ликование.

Сборы были быстрыми и молчаливыми. Они натягивали теплые, но пропахшие чужим потом вещи, запихивали в мешки скудную провизию - сухари, кусок сала, горстку сушеных яблок, соль. Мидас поднял Чуми, прижимая к себе. Мальчик хозяйки, притихший у порога, вдруг шагнул вперед. В его руке была грубо вырезанная деревянная лошадка, старая, потертая. Он протянул ее Чуми, не говоря ни слова. Малыш удивленно уставился на игрушку, потом осторожно потянулся и взял. На его личике расцвела улыбка.

Айрин отвернулась, резко натянув капюшон на голову, скрывая пестрые волосы и выражение лица.

- Идем, - бросила она в пространство.

Они выскользнули в рассветную дымку. Воздух был ледяным и пробирал до костей. Лужи блестели. Гектор едва подавил стон, когда нога ступила на мокрый камень. Лукас шел следом за Айрин, его взгляд оглядывал переулки. Мидас прижимал Чуми, который увлеченно мусолил деревянную лошадку.

Айрин вела их подворотнями. Заброшенными двориками, заваленными хламом. Потом - резко вниз, в зияющий провал полуразрушенного погреба. Запах плесени, крысиного помета и вековой сырости ударил в нос. Темнота сгустилась мгновенно.

- Я больше не полезу в канализацию, - проворчал Гектор где-то сзади, спотыкаясь о кирпич. Его голос эхом отразился от сырых стен, - клянусь всеми богами… лучше тюрьма.

- Тут проще, - отозвалась Айрин из темноты впереди. Ее силуэт едва угадывался, - и чище.

Она не добавила, что чище только потому, что тут не текли нечистоты, а просто ящики, бочки и тряпье гнили столетиями.

Они спускались глубже. Еще один лаз. Узкий, едва пропускающий плечи. Камень был ледяным и скользким под руками. Воздух становился холоднее, гуще. Потом - долгий, низкий коридор, где пришлось идти согнувшись. Лукас чувствовал, как каменные своды давят на сознание, как гробовые плиты. Где-то капала вода. Звук звенел в абсолютной тишине.

И вдруг - свежий, резкий ветер в лицо. Пробился слабый свет. Айрин отодвинула тяжелую, обитую ржавым железом решетку, заросшую диким виноградом с засохшими ягодами. Они вывалились в узкую каменную нишу, почти пещерку, скрытую густыми зарослями ракитника. Внизу, совсем близко, грохотали колеса, звенели сбруи, раздавалась грубая брань возниц. Тракт. Шегерские обозы тянулись нескончаемой змеей на северо-запад. Позади, над городом, все еще гудел настойчивый колокол.

- Тише, - прошипела Айрин, прижимаясь к мокрому камню. Ее глаза, блестящие в полутьме ниши, выискивали солдат в черных мундирах на обочине, - по одному. Вон по той тропке. В кусты.

Они прокрались, как тени. Камень под ногами был мокрым, неровным, трещал под тяжестью шага. Чуми испуганно притих, прижавшись к Мидасу, деревянная лошадка зажата в кулачке. Они спустились по крутому склону, цепляясь за корни и колючие ветви, пока не вышли на узкую, но явно хоженую тропу. Она вилась вдоль подножия гор, скрытая от тракта гребнем холма и густым подлеском.

Айрин остановилась, переводя дух. Лицо ее под капюшоном было серым от усталости и боли, но глаза горели знакомой холодной решимостью.

- По этой тропе до развилки. Там свернем вверх, в горы. Идем спокойно. Мы - беженцы из Юмина. Бежим от оккупации в Дейдан, на родину. Понятно?

Ее взгляд скользнул по каждому, задерживаясь на Лукасе и Гекторе.

- Говорите мало. Никакой магии. Никаких лишних движений.

Они двинулись. Тяжелые мешки давили на плечи. В ногах гудела усталость. Вокруг стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом их сапог по мокрой земле, да далеким грохотом обозов. Давление шрамов ослабло, но не исчезло, как холодная, настороженная тишина перед бурей.

Чуми заерзал на руках у Мидаса, потянулся к ветке, заворчал что-то невнятное. Мидас попытался его успокоить, но малыш захныкал.

Мидас глянул на спину Айрин, идущей впереди. Хрупкую, но негнущуюся. В его груди бушевал ураган: стыд за вчерашнюю слепоту и ярость, вина перед ней, страх за Чуми, горечь. Он ускорил шаг, поравнявшись с ней.

- Айрин… - начал он, голос сорвался, хриплый и неуверенный, - Прости. Я… я не думал. Не знал, что… что Чуми…

Слова застряли в горле. Как сказать "был сосудом Наблюдателя"? Как извиниться за то, что защищал чудовище и чуть не убил ее?

Айрин даже не повернула головы. Шла ровно, глядя вперед на тропу.

- Забудь, - бросила она через плечо, - и иди молча. Я не в настроении разговаривать.

- Но я хочу… - Мидас попытался снова, отчаяние прорывалось в голосе. Ему нужно было сказать это. Чтобы хоть как-то снять камень с души.

- Оставь ее! - рявкнул Лукас, шагавший следом. Его голос был резким, но в нем не было злости - только усталость и понимание.

Он чувствовал через связь волну острой, изматывающей боли, накатившую на Айрин от движения, от разговора, от всего этого ада.

- Не сейчас, Мидас. Просто иди.

Мидас отстал, прижав к себе Чуми. Малыш, почуяв напряжение, снова захныкал. Мидас покачал его, глядя в спину Айрин, такую прямую и неприступную. Слово "прости" так и повисло в холодном, влажном воздухе горного утра, невысказанное и жгучее. Они шли дальше. Впереди - горы, тень Гончих и гул колокола, преследующий их из покинутого Юмина.

***

Холодный дождь, не стихавший с Юмина, теперь бил по камням узкого ущелья с удвоенной силой. Размытая колеями дорога, вьющаяся меж двух стен сырого камня. Когда-то здесь гремели марши армий, но давно, со времен Великих Селей и кровавых засад на перевалах. Теперь лишь ветер выл в пустых глазницах сторожевых башен, черневших на вершинах, как гнилые зубы. Каждую минуту ожидалось, что из-за поворота выползет грязевой поток или с грохотом обрушится часть склона.

Айрин шла первой, как всегда. Но не стремительной, уверенной тенью из леса. Шаг её стал короче, ноги подворачивались на скользкой глине и камнях. Плечи напряжены, спина сгорблена не только от капюшона, прикрывавшего пестрые волосы.

Она то и дело поднимала взгляд на башни, щурясь сквозь водяную пелену. Пусто. Должно быть пусто. Когда она пробиралась сюда в прошлый раз, тут царило лишь гулкое безлюдье, разбавленное редким путником или торговцем. Но теперь... Шегер стягивал силы. К Гримфолу. Или к Дейдану, чья столица маячила где-то за горами по ту сторону ущелья? Захватить Дейдан проще простого - он слаб и разрознен, у него даже нет сил отбить обратно несчастный Юмин. Но если Шегер вознамерится пойти войной, это будет точно не через ущелье.

Она снова задрала голову вглядываясь в темные провалы сторожевых башенок. Почему же тогда по спине бежали мурашки, а шестое чувство, выточенный годами погони, кричал об опасности?

- Что? - голос Лукаса, шедшего следом, прозвучал резко, перекрывая шум ливня. Он не видел её лица, но ощущал тревогу ледяным комком под ребрами. Их связь работала в обе стороны, как проклятая голубиная почта.

- У меня ощущение, что мы в окружении, - отозвалась Айрин, не оборачиваясь. Голос хриплый, сорванный.

- Не только у тебя, - Лукас нахмурился, окидывая взглядом склоны, заросшие колючим кустарником и раскидистыми деревьями, подернутые осенней листвой. Идеальное место для засады, - Думаешь, тут шегерцы?

- Не уверена, - она споткнулась, едва удержав равновесие, - но если Шегер решил сожрать Гримфол, чтобы тягаться с Шангрой, то почему бы не прихватить заодно Дейдан? Жирный кусок, да и поменьше сопротивления.

- Гончие разнесли их магов… - Лукас запнулся, вспомнив, что эти «маги» были её сородичами, - может, теперь у них сил не хватит даже на Гримф? Не то что на войну на два фронта.

- Хочешь вернуться и убедиться, что твой драгоценный Гримф еще стоит? - сарказм в её голосе был слабее обычного, приглушенный усталостью.

- Чувствую себя предателем, - признался Лукас с горечью, - сбежал, когда город на краю гибели. Предал короля, присягу…

- У таких как мы нет королей, - резко оборвала его Айрин.

Она внезапно остановилась, сделала шаг в сторону от потока воды, стекавшего по тропе, и беззвучно осела на большой валун, заросший мхом. Словно все силы разом покинули её. Голова опустилась к коленям, плечи вздрагивали от прерывистого дыхания.

Лукас почувствовал это за миг до того, как обернулся. Пустоту. Как будто оборвалась струна, натянутая до предела. И тут же появилась острая, выворачивающая боль в боку, под ребрами.

Вот почему она орала тогда на болотах, мелькнуло у него в памяти. Говорила, что чувствовала, как я тону, будто сама под водой. Страшный вопрос повис в воздухе. Если она умрет от этой раны, умрет ли он вместе с ней? И наоборот? Насколько глубока связь, может ли она убивать на самом деле? Он не хотел бы это проверять.

Он подошел и встал перед ней, спиной к потоку дождя, загораживая от хлестких брызг, а затем обернулся, подставляя спину.

- Залезай. Я понесу.

Айрин подняла голову. Лицо под капюшоном было мертвенно-бледным, с серыми тенями под глазами. Но взгляд метал все те же острые, колючие кинжалы.

- Хочешь покатать кого-то на спине - забери у Мидаса ребенка. И он отдохнет, и ребенка повеселишь, -прошипела она, но в голосе не было прежней силы, только хрип и изнеможение.

Лукас проигнорировал колкость. Он чувствовал, насколько ей плохо. Сквозь связь лилось море боли, слабости и ярости на саму себя за эту слабость.

- Тут есть где укрыться поблизости? Пещера? Ниша? - спросил он, оглядывая склон, - хотя бы переждать ливень и обсохнуть.

Айрин возмущенно открыла рот, но Лукас опередил ее ответ:

- Забудь. Жди здесь.

Он резко повернулся к остальным, подошедшим и замершим в неловком молчании. Мидас прижимал к себе Чуми, в глазах повис немой укор самому себе.

Это из-за меня, из-за моего шара...

Ребенок хныкал, вырываясь, мокрый и недовольный. Гектор опирался на палку-посох, лицо перекошено от боли в боку, но взгляд как всегда, оценивающий, циничный окинул Айрин с головы до пят.

- Гек, стой здесь, смотри в оба. Мидас, оставайся с ними. Я осмотрю склон.

Он ушел вверх, в чащу колючего кустарника, цепляясь за корни и камни. Ноги подкашивались, боль в боку ныла, накатывали волны слабости. Связь. Проклятая связь.

Через несколько минут напряженного лазанья он нашел его: неглубокий грот под нависающей скалой, почти сухой, защищенный от ветра и косого дождя. Старые угли, разворошенные животными и погодой, говорило о том, что они не первые, кто нашел тут укрытие.

- Сюда! - крикнул он вниз, махнув рукой, - есть место!

Тропа впивалась в склон, каждый шаг отдавался огнем в ногах. Мидас, бледный и с открытым ртом, хрипел загнанной лошадью, сапоги скользили по мокрому камню. Гектор, опираясь на палку, шел удивительно твердо. Айрин плелась позади, прижимая опаленный бок. В глазах кипела черная, унизительная ярость. Проклятая слабость.

Лукас, спустившись к ней, протянул руку, но она рванулась прочь. Боль скрутила мышцы. Тогда он просто шагнул к ней, резко подхватил на руки и перекинул через плечо, как мешок с провизией, только осторожнее. Воздух вырвался из легких Айрин вместе с немым воплем. Она билась в его железных руках, чувствуя, как стыд и ярость рвут ее изнутри, желая разорвать его на части, растоптать, стереть - лишь бы не видеть этого молчаливого, невыносимого превосходства.

- Будешь дергаться - вместе кувыркнемся вниз, - предупредил он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как по связи бьет волна её дикой, бессильной ярости, смешанной с острой болью в обожженном боку и жгучим стыдом.

В нише пахло сыростью и гниющими листьями, но было относительно сухо. Гектор, кряхтя и ругаясь, собрал немного хвороста, укрытого скалой, и через несколько неудачных попыток высек огонь. Жалкое пламя заколебалось, отбрасывая дрожащие тени на стены. Мидас устроился поодаль, пытаясь успокоить Чуми. Малыш утих, увлеченно мусоля деревянную лошадку, подаренную мальчиком в Юмине. Лукас расстелил свой плащ на самом сухом участке каменного пола и, игнорируя немой протест в глазах Айрин, уложил её.

- Ты ранена. Тебе нужно отлежаться, а не скакать по горам и строить из себя несокрушимую, - заявил он твердо, сержантская привычка командовать прорывалась сквозь усталость.

- Я лучше знаю свои силы... - начала она, но голос предательски дрогнул.

- Это не обсуждается! - отрезал Лукас, поворачиваясь к костру. В его тоне не было злобы, только железная необходимость, - Гек, подбрось веток. Мидас, есть что поджарить?

На жалком огне они подогрели остатки хлеба и нанизанные на прутики ломтики вяленых яблок. Тепло, хоть и слабое, разливалось по нише. Мидас, убаюкивая наконец уснувшего Чуми, украдкой поглядывал на Айрин. Гектор, прислонившись к стене, фыркнул, глядя на них:

- Дети… - пробурчал он хрипло, - одни проблемы от них. И шуму… - он кивнул в сторону Мидаса, прижимавшего ребенка, - ты прямо как квочка.

Мидас вздрогнул, покраснел.

- Я… оказывается, совсем не умею с ними управляться, - признался он тихо, - не знал… Айрин тогда говорила мне…

- Надо было оставить той женщине в Юмине, - отозвался Гектор, закрывая глаза, - с ребенком по горам лазить - верх глупости.

- Ни за что! - Мидас прижал Чуми крепче, - я справлюсь! Я научусь! Когда все кончится… Когда мы вернемся… У меня есть дом. Отец богат. Я дам Чуми все: дом, еду, образование… - голос его звенел наивной, почти детской убежденностью.

Гектор усмехнулся, не открывая глаз:

- Кто ж не знает твоего папашу. Весь Гримф переполошил, грозя войной, если его сыночка тронут. Но теперь-то ты далеко. Тут другие законы. Или их нет вовсе. И защиты никакой.

Ночь опустилась на ущелье, густая и непроглядная. Дождь стучал по камням словно назойливый барабан. Айрин, казалось, уснула, но Лукас, сидевший на посту у входа в нишу, видел, как она металась в неспокойном полусне, как лицо исказилось гримасой боли. Его собственный бок ныл. Временами её била мелкая дрожь, и он невольно поёживался от холода, которого не было. Опять эта проклятая связь. Она его выматывала.

Вдруг он заметил движение. Чуми, спавший рядом с Мидасом, заворочался. Сон Мидаса был глубже измученного тела, и он не проснулся. Малыш, тихо похныкивая, пополз. Не к Мидасу. К Айрин. Лукас замер, рука инстинктивно легла на рукоять меча. Наблюдатель? Он вернулся?

Лукас молча смотрел, что задумал младенец, все его нутро всполошилось.

Но Чуми просто подполз к её плащу, потыкался маленькой головой в её бок, ища тепла. Айрин вздрогнула, застонала сквозь сон, оттолкнула его слабым движением руки. Испуганный ребенок замер, но через мгновение снова попытался пристроиться под её согнутую руку, упрямо тычась щекой в мокрую ткань её рубахи. На этот раз Айрин не оттолкнула. Её напряженные мышцы вдруг ослабели. Глубокая складка между бровей разгладилась. Дыхание стало ровнее и глубже.

И Лукас почувствовал это. Сквозь шрам, сквозь эту незримую нить. Острая боль в боку отступила, сменившись странным, почти неестественным умиротворением. Тепло. Тишина. Как будто натянутая тетива внезапно ослабла.

Он сидел неподвижно, глядя на эту сцену: беспомощная найд, вцепившийся в неё чужой ребенок, и это… облегчение. Обманчивое? Истинное? Лукас не знал. Но ледяное предчувствие, как вода из ущелья, подползло к сердцу. Что-то было не так. Слишком не так. Он помнил ее ледяные глаза, когда она подносила нож к горлу Чуми в сарае. Помнил его жуткий, недетский смех. А теперь это… умиротворение? Лукас натянул капюшон ниже, вглядываясь в темноту за пределами ниши, где дождь и горы хранили свои мрачные секреты. Покой был лишь передышкой. Буря - и внешняя, и внутренняя - была еще впереди.

***

Холодный, серый свет утра пробивался в узкий провал пещеры, не столько освещая, сколько подчеркивая мрак в углах и влажные пятна на камнях. Воздух пах сыростью, дымом потухшего костра и усталостью. Мидас метался в полумраке, лицо бледное от паники.

- Чуми? Чуми! - его шепот срывался, полный нарастающего ужаса. И тут он увидел: малыш, весь перемазанный в глине и пепле, копошился у ног просыпающегося Гека, словно крошечный, неугомонный вихрь. Ему было интересно все: отражение света в капле на потолке, глубокая трещина в базальте, грубая кожа чужих сапог. Он споткнулся о камень, гулко шлепнулся животом на холодный пол и заревел… ровно на три удара сердца. Потом, заметив неподвижную фигуру Айрин, сидевшую у входа, завернутую в плащ, словно каменное изваяние, он умолк. Широко улыбнувшись сквозь слезы, пополз к ней, упрямо цепляясь за неровности камня.

Айрин сидела, уставившись в серую пелену утра за пределами пещеры, медленно втирая золу в волосы. Ее плечи были напряжены под плащом, боль от ожога билась тупым, знакомым огнем. Когда липкие детские пальцы вцепились в край ее сапога и потянули, она, не глядя раздраженно ткнула его носком ботинка в бок.

- Кыш, - буркнула она голосом, хриплым от недосыпа и боли.

Вместо плача Чуми залился звонким, чистым смехом, словно это была лучшая шутка на свете. Он замотал головой и полез дальше, к ее коленям.

- Эй! - возмутился Мидас, наконец добравшись до него и подхватывая под мышки. Лицо его пылало смесью стыда и раздражения, - Не трогай её! Трогай меня! Я тут! Слышишь? Я твой… - он запнулся, не решаясь сказать «защитник» после вчерашнего кошмара.

Чуми, оказавшись на руках, тыкнул пухлым пальцем в сторону Айрин и снова залился хохотом, будто Мидас только что рассказал ему невероятно смешную шутку.

- Смешно, да? - Мидас кинул раздражённый взгляд на Айрин, в котором смешались обида и непонятная ревность, - ты его отталкиваешь, пинаешь, а ему всё равно с тобой веселее. Словно ты… - он искал слово, - важнее меня.

Айрин медленно повернула голову. Ее взгляд, холодный и пустой, как ледник, скользнул по Мидасу, потом по хихикающему Чуми.

- Так уйди в другую пещеру, - холодно бросила она ровным тоном, - не будешь так раздражаться.

Подошел Гектор, прислонившийся к сырой стене и лениво перекатывавший в пальцах гладкий камешек, фыркнул. Ухмылка растянула его еще бледное от боли лицо.

- Странный он, конечно, - кивнул он на Чуми, его голос звучал нарочито громко в тишине пещеры, - ты смотри - сперва наблюдал за нами, а теперь совсем тебя не боится. Все хотят содрать с тебя кожу и считают животным, а этот детеныш лезет, будто ты… ну, милая мамочка, - он щурился, чуть склоняя голову, как хищник, оценивающий слабое место перед укусом, - хотя, кого я обманываю? Тебя и правда бояться смысла мало. Ты же у нас, оказывается, умеешь улыбаться, да? Очень даже… убедительно.

Гектор видел, как дрогнули ее плечи. Отлично. Его бесило ее вечное молчание, эта маска превосходства. Она видела его насквозь - жалкого, обманутого Наблюдателем болвана. Игра с ней стала единственным способом хоть как-то сравнять счет, вернуть себе ощущение контроля. Заставить ее хоть что-то почувствовать, кроме холодной жалости.

- Вот спроси у нашего принца. Он, когда увидел, как ты на рынке в Юмине глазки строила шегерским псам, чуть на задницу от удивления не присел. Ты их тогда здорово развела, надо признать, они аж слюной захлебывались. Как профессиональная… - он намеренно замялся, подбирая слово.

Мидас покраснел, но, подстегнутый словами Гека, не сдержался:

- Не говори глупостей… ничего я… не присел. Я… я просто удивился. Не знал, что… что ты так можешь. Я бы и сам тогда почти поверил, что ты… ну… обычная… - он запнулся, поймав ледяной взгляд Айрин, который словно вонзился ему прямо в душу, вымораживая слова.

Гек не унимался. Его ухмылка стала шире, почти оскалом. Он шипел, наслаждаясь моментом, наблюдая, как вздулись вены на шее Айрин.

- Вот и Чуми тоже верит. Верит по-своему, по-детски. Думает, что у тебя там, под этой каменной рожей, тепло и уютно. Может, он первый и докопается, что ты не такая страшная и бессердечная, какой стараешься казаться. Может, подколет тебя своим смехом, как шилом, и ты… Ой!

Айрин взорвалась. Молниеносным движением, игнорируя боль в боку, она выхватила короткий грязный нож из голенища сапога и кинулась на Гека. В глазах ее плясали черные искры чистой, неконтролируемой ярости. Гек, ожидавший реакции, но не такой стремительной, едва успел отпрянуть, споткнувшись о камень. Нож свистнул у его горла.

- ЗАТКНИСЬ! - ее крик, хриплый и дикий, эхом ударился о стены пещеры.

В тот же миг в проеме возник Лукас. Он бросил подстреленного зайца и бурдюк. Вода хлюпнула по камням, и он двумя шагами оказался между ними. Мощная рука вцепилась в запястье Айрин, держащее нож, а другая оттолкнула Гека.

- Что происходит?! - голос Лукаса гремел, в нем звенела сталь командира и ледяная ярость. Он чувствовал через шрам волну адской боли и бешенства, исходящую от Айрин, смешанную с его собственной тревогой и усталостью.

Гек, потирая шею, куда едва не впилось лезвие, фальшиво рассмеялся. Его глаза, однако, метались, выдавая испуг под маской бравады.

- Да ничего, командир! - он развел руками, изображая невинность, - семейная терапия. Шрамы старые продуваем, новые намечаем. Все по-честному.

Айрин вырвала руку из захвата Лукаса. Ее грудь высоко вздымалась, ноздри раздувались. Она не сводила с Гека взгляда, полного немой обещающей ненависти. Потом резко развернулась и вышла из пещеры в серую пелену утра, не сказав ни слова.

Мидас прижал перепуганного Чуми к себе, глядя на Лукаса, растерянно и виновато. Гек плюхнулся обратно на камень, но ухмылка уже не держалась на его лице, сменившись напряженной задумчивостью.

Через несколько минут Лукас уже освежевал зайца. Пока Мидас пытался накормить Чуми крошками хлеба, а Гек делал вид, что снова дремлет, к входу подошла Айрин. Она была бледнее обычного, но ярость в глазах сменилась ледяной решимостью. Она кивнула Лукасу в сторону, за пределы слышимости.

- Выйди. Поговорим.

Они отошли на несколько шагов по мокрой тропе, под холодное небо, нависшее над ущельем. Капли дождя цеплялись за их одежду.

- Твоему брату нужно уйти, - сказала Айрин без предисловий. Голос ее был низким, напряженным.

Лукас нахмурился, почувствовав знакомый холодок тревоги под ложечкой.

- Что? Почему? Он ранен. Куда ему идти?

- С нами он в опасности в сто крат больше, - Айрин говорила быстро, отрывисто, ее пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, - Гончие… могут убить его в любой момент, просто потому что он рядом с нами. Или чтобы причинить боль. Ты хочешь этого? Отправь его. Пусть идет своей дорогой. Так ты его хоть обезопасишь.

Лукас почувствовал, как гнев поднимается у него из груди.

- Обезопашу? Бросив одного, раненого, в горах, где полно шегерцев и кто знает кого еще?! Это называется смертный приговор! Про Мидаса, я смотрю, ты так не говоришь? - его голос зазвенел сарказмом, - или про ребенка? Он обуза, но Мидас его не бросит? Так?

Айрин сжала губы. Ее глаза метнули искру.

- Я обязана вернуть Мидаса его отцу. Это договор, который я не могу нарушить. Это не обсуждается. Как и то, что ребенок теперь - часть этой сделки. Мидас его, действительно, не бросит. А Гек… - она замолчала и в ее голосе впервые за этот разговор прозвучала не злоба, а что-то другое. Что-то почти похожее на… отчаяние? - а Гек - твоя проблема и твоя слабость. Ты не понимаешь, что они могут сделать через него…

Голос ее дрогнул. Не от страха за себя - Лукас это понял сразу. От страха за что-то другое, большее. Страха, который он не мог постичь и это бесило его сильнее всего.

- Я смогу его защитить, - упрямо сказал Лукас, стиснув челюсти, - как защищал до сих пор. Он мой брат.

- Ты не понимаешь! - Айрин почти выкрикнула, но тут же сжалась, оглянувшись на пещеру.

- Если ты пришла в себя, надо идти дальше, - отрезал он.

Лукас чувствовал ее ярость, смешанную с беспомощностью и этой странной, глубокой тревогой, которая передавалась ему через связь, как холодные молнии.

Они вернулись. Пожарили зайца и умяли его в один присест. Все были безумно голодны, а мясо как спасение, придало им сил.

Сборы прошли в гнетущем молчании. Одежда, едва начавшая сохнуть у жалкого ночного костра, снова была холодной и влажной. Мидас пытался закутать Чуми в наименее мокрый плащ, но малыш вырывался, пищал, тыча пальцем вниз, явно желая идти сам. Он упирался ножками, когда Мидас поднимал его.

- Возьми его, - вдруг взмолился Мидас, обращаясь к Айрин, когда малыш в очередной раз выскользнул у него из рук и пополз к выходу, - он… он тебя слушается. Хоть немного.

Айрин, поправляющая мешок за плечом, даже не обернулась. Голос ее был как скользкий камень под ногами:

- Я с самого начала не хотела тащить его. Я говорила, что он обуза. Теперь отвечай за свои поступки сам.

Но она коротко глянула через плечо, как Мидас, стоя на коленях в грязи, умоляюще шепчет Чуми, пытаясь уговорить его посидеть тихо на руках хоть немного.

Они вышли навстречу ветру и дождю. Ливень спал, но промозглый дождик продолжал падать с неба, обещая превратить их одежду в груду мокрого тряпья.

- Если не будем останавливаться, - сказала Айрин, поворачиваясь к тропе, - к вечеру достигнем первого завала.

- Завала? - удивленно поднял голову Мидас, отвлекаясь от борьбы с Чуми. Малыш, почуяв паузу, снова запищал и заизвивался.

Гек, ковылявший рядом, ухмыльнулся. Он подбросил и поймал камешек, который все это время вертел в пальцах.

- Шегер завалил ущелье со своей стороны, а Дейдан - со своей, - пояснил он с язвительной легкостью, -Великая дипломатия. Чтобы никто не лазил куда не надо. Братство народов через груды камня, - он пнул носком сапога небольшой валун у тропы и тот покатился со склона, - до этого сто лет перетаскивали Юмин друг у друга туда-сюда, убивали армию за армией в этих скалах. А потом, как последнюю партию солдат придавило селью - ну, вы знаете, Великие Сели, все вдруг решили: «Ой, давайте дружить! Камнями всё завалим и всё! Войне конец!»

Он коротко, безрадостно хохотнул.

- Гениально же! Закопаем проход - и войны не будет. Как будто люди камней боятся больше, чем друг друга.

- А… я всегда думал, ущелье - земли Дейдана, - пробормотал Мидас, пытаясь удержать вырывающегося Чуми.

- Были когда-то, - кивнул Гек, - теперь вот стоят нейтральные земли. Камни-то нейтральные. А вот люди, которые тут шныряют: контрабандисты, беглые, головорезы, торгаши - вот ни разу. Роют норы под завалами, воруют что плохо лежит, режут друг друга за золотишко или просто так - всё по-честному, без дураков. Камни только мешают закопать их поглубже да побыстрее. Нейтралитет, понимаешь ли, он такой.

Он плюнул в сторону.

Чуми, наконец сорвавшись с рук Мидаса, плюхнулся в лужу и завопил уже по-настоящему. Его истошный визг резал уши, эхом отражаясь от скал. Айрин вздрогнула, как от удара хлыстом. Ее терпение, и без того висящее на волоске, лопнуло. Она резко развернулась, глаза метнули молнию. Шрам пронзило синхронно с криком ребенка. Рука потянулась к ножу.

- Прирежу, если не заткнешься СЕЙЧАС ЖЕ! - прошипела она сквозь стиснутые зубы, обращаясь не то к Мидасу, не то напрямую к орущему Чуми. Голос был низким, насыщенным такой первобытной угрозой, что Мидас побледнел как полотно, инстинктивно шагнув назад.

Чуми, увидев блеснувший металл, на мгновение умолк, а затем… залился новым визгом и потянулся к ножу, видимо, решив, что это новая игрушка. Его глаза сияли восторгом сквозь слезы.

Айрин издала звук, похожий на рычание загнанного зверя. В два шага она была рядом. Небрежным, сильным движением выхватила Чуми из рук ошеломленного Мидаса.

- Только пикни - сверну шею, - бросила она ледяным тоном, не глядя ни на кого. Взвалила малыша, как тюк, себе на спину, поверх мешка. Удивительным образом визг мгновенно прекратился. Чуми уткнулся носом в ее мокрую ткань на плече, успокоенный, будто нашел наконец надежную гавань.

Мидас открыл рот, чтобы крикнуть, запротестовать, вырвать ребенка обратно, но слова застряли комом в горле. Он просто стоял, наблюдая, как Айрин не оглядываясь, слишком бодро, словно через силу зашагала по тропе вниз, в ущелье. Чуми сидел смирно, лишь его маленькая рука сжимала прядь ее угольных волос, выглядывавших из-под капюшона. Лукас увидел, как на миг плечи Айрин дрогнули. От слабости? От отвращения? Но шаг не сбился.

Гек присвистнул тихо, многозначительно. Мидас стоял, словно парализованный, с лицом, на котором боролись страх, непонимание и горечь. Лукас тяжело вздохнул, почувствовав через связь волну адской усталости, прикрытой железной волей, идущую от Айрин. Он махнул рукой.

- Идем. За ней.

Они шли весь день почти без слов, делая лишь короткие привалы, когда Лукас видел, что Айрин вот-вот упадет, хотя она ни за что не призналась бы в слабости. Он шел рядом, на подхвате, готовый поддержать, чувствуя каждую ее судорогу боли как свою собственную. Снизу, по параллельным тропкам, иногда виднелись фигурки - такие же жалкие, промокшие, как они. Беженцы из Юмина, тащившиеся в Дейдан. Они не заговаривали, лишь мельком пересекаясь взглядами, полными того же страха и подозрительности.

К вечеру, когда тропа пошла резко вниз, петляя между сужающимися скальными стенами, они увидели его. Тот самый завал. Но…

Айрин, шедшая впереди с Чуми на спине, замерла как вкопанная.

Все было не так. Совсем не так, как она помнила. Груда камней, некогда перекрывавшая ущелье подобно стене, была… разобрана. Значительно. Огромные валуны, лежавшие сверху отсутствовали. Остались лишь нижние ряды, да и те выглядели потревоженными, будто их растаскивали в стороны. Образовался явный, хоть и узкий, проход.

- Что-то не то… - прошептала она.

В ее голосе прозвучала редкостная паника. Она инстинктивно сделала шаг назад, нащупывая нож. И в этот же миг сверху, с зубчатых краев скал, послышался скрежет натянутого арбалета.

- Руки вверх! Ни с места! - рявкнул кто-то сверху и эхо подхватило приказ, разнеся его по ущелью.

Фигуры в синих мундирах показались на фоне серого неба.

Они замерли. Их снова поймали.

Глава 12

Солнце, низкое и грязно-желтое, как старый зуб, било в спину. Оно не грело, лишь слепило, выжигая последние краски из мира, превращая горы в выжженные громады. Воздух висел тяжело, пропитанный пылью, лужами, запахом разогретого камня, конского пота и чего-то острого, металлического - страха и железа.

Их гнали цепочкой, как скот на убой. Руки связаны за спиной грубой веревкой, впивавшейся в запястья, оставляя липкие полосы под засохшей кровью и грязью. Каждый шаг отдавался тупой болью в перегруженных мышцах, в ранах, не успевших затянуться. Пыль въедалась в потные лица, застилала глаза, хрустела на зубах.

Лукас поднял голову, щурясь от солнца. Там, где когда-то глухо зиял завал, перекрывавший ущелье гигантской пробкой, теперь зияла рана. Груду камней не просто разобрали , а располосовали. Огромные валуны исчезли. Нижние ряды выглядели потревоженными, сдвинутыми в стороны силой, нечеловеческой и целеустремленной. Образовался узкий, но явный проход. Воронка в каменном теле горы.

Возле прохода, на фоне этой свежей раны, копошились фигурки. Солдаты. Не в шегерском черном, а в синем - цвет холодной глубины или ядовитого цветка.

Дейдан. Они возились с лебедками, подпирали свежие сколы бревнами, ставили новые, грубые ворота. Рядом виднелись груженые повозки, запряженные взмыленными лошадьми: оружие, бочки с черным зерном пороха, ящики. Но ближе, у самых камней завала, корчились другие фигуры и это были не солдаты. Изможденные люди в рваном тряпье, с серыми от грязи и отчаяния лицами. Кандальный лязг резал воздух. Охранники в синем, с кнутами на поясах, подталкивали их пиками, заставляя таскать глыбы, ворочать бревна.

Беженцы из Юмина. Их хватали на подступах, превращая в расходный материал для расчистки. Лукас содрогнулся, ледяная волна прокатилась по спине. Теперь их участь ясна - рабский труд под кнутом, пока не сдохнут у этого проклятого прохода.

Айрин замерла, ее пальцы впились в ткань плаща. Она шла впереди Лукаса, ее силуэт в грязной мешковине напрягся. Он почувствовал, как по их проклятой связи пробежала волна понимания. Ледяного, как горный ручей.

Дейдан расчищает завал. Готовится к удару.

Картина сложилась мгновенно, как щелчок затвора арбалета. Шегер стягивал силы на северо-запад, к землям Гримфола или возможно, чтобы ударить по Дейдану, обходя горы долгим путем на юго-востоке. А здесь, через эту свежую дыру в камне, Дейдан выведет удар прямо им в тыл, к Юмину. Короткий, смертельный укол. Гениально и мерзко.

Значит… теперь любая тропа - ловушка вдвойне, - пронеслось в голове Лукаса. Его собственный шрам на запястье слабо дрогнул в ответ на холодную ярость Айрин.

- Двигай, тварь! - грубый толчок прикладом арбалета в спину отвлек его с мыслей, едва не сбив с ног. Он споткнулся, глотнув пыли.

Гектор, шагавший сзади, хрипло закашлялся. Мидас нес Чуми, прижимая его так, что казалось, хочет вдавить внутрь себя, единственный с повязью рук перед собой. Лицо мага выглядело пустым, взгляд остекленевший от усталости и недавнего кошмара. Малыш притих, прижавшись к его шее, огромные глаза смотрели на солдат без выражения, не понимая опасности.

Их вогнали в проход. Каменные стены сжимались, давя на сознание. Свежие сколы породы влажно блестели, пахли пылью веков и… порохом. Солдаты на стенах свежего частокола оскалились, бросая вслед тупые шутки, плевки летели вниз, в грязь под ногами колонны.

Гарнизон встретил их не тишиной заброшенности, а железным кулаком. Черные от копоти стены старых казарм были испещрены свежими выбоинами. Над воротами реял чистый флаг - синий, с жестоким золотым хищником, терзающим горную вершину. Дейдан.

Воздух внутри крепости был спертым, пропитанным гарью и нечистотами. Во дворе гарнизона, на выжженном солнцем плацу, стояли ржавые железные клетки. Внутри сидели люди, сбившиеся в комки, грязные и голодные. Рядом лениво прохаживались стражи с дубинами и арбалетами.

У колодца с перебитым колесом, толпились люди. Те самые, что они мельком видели на тропе незадолго до поимки - жалкие тени в лохмотьях, с лицами, выжженными горем и лишениями. Беженцы. Мужчины, женщины, дети. Их было человек тридцать, не больше. Потерявшие все. Теперь их согнали сюда, как овец перед стрижкой или убоем.

Чуть поодаль, в каменном углу двора, зияла старая яма - глубокий карьер или котлован, обнесённый обвалившимися балками. Её вырыли ещё давно, а теперь, видимо, использовали для развлечений гарнизона - боев, казни, наказания. Оттуда слышались истеричные крики бедолаги, врезающиеся в гул плаца, как хриплая струна на разорванной лире, а часть солдат хохотали, глядя на дно.

Другие солдаты расхаживали меж них, как пастухи среди скота. Толкали прикладами, отбирали последние жалкие узелки, смеялись над плачем детей. Один, молодой, с лицом, обезображенным оспой, тыкал палкой в старика, заставляя его плясать. Старик спотыкался, падал, поднимался под удары и хохот. Женщина рванулась к нему, а солдат схватил ее за волосы и швырнул обратно в толпу. Ее вопль разрезал воздух, короткий, отчаянный, и тут же подавленный рыданиями.

Лукас почувствовал, как внутри все сжалось. Предательство долга, города, короля - все теперь не имело значения. А вот это… это было здесь и сейчас.

Дейдан был союзником Гримфола, но их солдаты… им было плевать на договоренности королей.

Грязь. Боль. Безнаказанная жестокость. Его пальцы вцепились в веревку на запястьях, сухожилия выступили буграми. Рядом Айрин замерла. Ее дыхание стало тише, поверхностнее. Звериная настороженность. Готовность к прыжку, которой не дано осуществиться.

- Кто тут у нас? - голос прозвучал негромко, но с такой ледяной, привычной властью, что даже солдаты на мгновение замерли. Он шел по краю плаца, не торопясь, словно осматривая владения.

Командир.

Невысокий, коренастый, как булыжник. Синий мундир сидел на нем безупречно, но казался чужим, как кожа, натянутая на нечто иное. Лицо квадратное, обветренное, с плоскими скулами и маленькими, глубоко посаженными глазками, цветом мутного льда. На губах застыла гримаса удовлетворения, как у кота, наблюдающего за агонией мыши. Он остановился, его взгляд скользнул по толпе беженцев, по связанным героям, и в этих глазах не было ничего человеческого. Только холодный, расчетливый садизм. Наслаждение властью над беспомощными. Наслаждение чужим страданием.

Он заметил их. Его взгляд, скользивший по лицам как тупой нож, вдруг остановился.

На Айрин. Мутные льдины глаз сузились до щелочек. Губы, поджатые в привычную усмешку, на миг разжались. В них мелькнуло нечто… иное. Охотничий азарт. Интерес коллекционера, нашедшего редчайшую находку.

- Ну и ну… - он сделал шаг ближе, не сводя с Айрин ледяных глаз. Голос тихий, почти ласковый, заставил содрогнуться. Он рывком стянул с ее головы капюшон, обнажив угольные волосы, - что это у нас? Неужели… живой экземпляр? Среди людей?

Он обошел ее, медленно, оценивающе, как покупатель худую кобылу. Его взгляд осматривал ее с ног до головы - грязную одежду, спутанные, скрывающие цвет волосы, худые, но готовые к удару плечи. Остановился на лице. На глазах. В этих глазах, встретивших его взгляд без страха, виделось только леденящая ненависть и презрение. Он узнал.

- Найд, - выдохнул он, и в этом слове звучало не отвращение, а восхищение охотника, нашедшего долгожданный трофей, - Северный. Говорят, вас почти не осталось. А тут… целая, живая. Не ожидал такого подарка судьбы в этой дыре.

По беженцам пронесся ропот. Айрин не шелохнулась. Только губы ее чуть приподнялись в оскале, обнажив ровные человеческие зубы. Звериный, беззвучный. Ответ был красноречивее слов.

- Значит знаешь человеческий язык… - командир усмехнулся шире. Удовольствие лилось из него волнами, густыми и ядовитыми.

- Разделить, - скомандовал он резко, отрывисто, не отводя взгляда от Айрин, - Эту - ко мне. Остальных - по камерам, - его взгляд скользнул по Мидасу, прижимающему Чуми, - завтра им предстоит долгий…. долгий день.

Солдаты рванулись выполнять приказ. Грубые руки впились в плечи Лукаса, Гека, Мидаса, потащили в сторону от Айрин. Мидас вскрикнул, прижимая Чуми, когда ребенка чуть не вырвали у него. Малыш заплакал, тонко и пронзительно.

- Айрин! - хрипло крикнул Лукас, пытаясь вырваться. Но веревки впивались в запястья, солдатский арбалетный приклад ударил его по почкам, вышибая воздух. Он согнулся, захлебываясь кашлем. В глазах потемнело.

Он успел увидеть, как к Айрин подошел сам командир. Не спеша. С наслаждением. Его рука, в грубой кожаной перчатке, поднялась не для удара. Она впилась в пепельно-черные, спутанные волосы Айрин, у корней, и резко дернула ее голову назад, заставляя вскрикнуть от внезапной боли и ярости. Она попыталась вырваться, но двое солдат мгновенно схватили ее за руки, скручивая за спину.

- Тише, зверушка, - прошипел командир, наклоняясь к ее лицу так близко, что она почувствовала запах дешевого вина и чего-то гнилостного изо рта, - теперь ты моя. У нас будет… много времени для знакомства. Его глаза сверкали предвкушением. Не просто садизма. Охоты. Игры с редкой, опасной дичью.

Он рывком за волосы потащил ее за собой, прочь с плаца, к темному проему одной из казарм. Айрин шла, спотыкаясь, вынужденно согнувшись, но ее спина оставалась прямой, а взгляд, брошенный через плечо на Лукаса и плачущего Чуми, горел нечеловеческой ненавистью и… предостережением.

Лукаса, Гека и Мидаса с ревущим Чуми грубо толкали в противоположную сторону - к пустым клеткам. Звук солдатского смеха, плач беженцев и рваный вой Чуми сливались в липкий гул безысходности. Последнее, что видел Лукас, прежде чем его втолкнули в зловонную клетку - силуэт Айрин, растворяющийся в тени казарменной двери, и спину командира, чья фигура заслонила остатки солнечного света, будто захлопнулась дверь гроба.

Через раскалённые прутья, пахнущие ржавчиной, гнилью и отчаянием, тянулись куски чужого ада: хриплые окрики, солдатский хохот, короткий женский всхлип. А там, за каменными стенами, начинался другой ад - тихий, личный. Для одной.

***

Холодная сырость камня въедалась в кожу, смешиваясь со стылым потом страха. Айрин шла между конвоирами, ее шаги были ровными, бесшумными, но каждый мускул был напряжен до дрожи. Грубые толчки в спину, похабный смешок одного из стражников - все это отскакивало от каменной маски ее лица. Внутри же бушевал вулкан. Гнев, ледяной и всепоглощающий, смешивался с липким страхом не за себя, а за шип. За эту капризную, живую часть себя, которая могла предать в решающий момент. Она чувствовала его под кожей внутренней стороны запястья, змеиное тепло, пульсирующее в такт ее ярости.

Ты мне нужен, - молилась она про себя, не веря ни в каких богов, кроме себя самой. Явись, или мы обречены. Оба.

Ее втолкнули в помещение, резко отличающееся с сырым мраком коридоров. Кабинет командира. Грубо сколоченный стол, заваленный потрепанными картами и испачканными чернилами донесениями. На стене висела кошмарная галерея: вываренные до желтизны черепа с пустыми глазницами, фаланги пальцев с длинными ногтями, закрепленные на крюках, словно насекомые в коллекции, клочья трехцветных скальпов. Воздух густо пропитался запахом дешевого вина, пота, кожи и чего-то сладковато-тлетворного - разложения и тщеславия.

Командир сел за стол и принялся небрежно вытирать широкий кинжал жирной тряпицей. Его глаза, маленькие и свиные, не отрывались от Айрин. В них не было страха, только жадное, хищное любопытство и плохо скрываемая похоть. Улыбка обнажила гнилые зубы.

- Так-так... - хрипло протянул он, - и что же мне досталось? Живая редкость. Найд. Да ещё и разумная, - он фыркнул, - я думал, вы все только шипите и воете. Как те твари на стене.

Айрин стояла неподвижно, спина прямая, как клинок. Усталость и боль от ожога отступили перед напряжением, сменившись ледяной концентрацией. Внутри запястья шип дернулся, будто почувствовал вызов. Кровь. Нужна кровь. Убей его!

Она медленно села, с достоинством королевы, горделиво вздернув подбородок.

- Значит, - ее голос прозвучал спокойно, с едва уловимым насмешливым оттенком, - ты никогда не встречал настоящего найдa. Иначе бы не сидел здесь целиком.

Командир усмехнулся громче, но в маленьких глазах мелькнуло раздражение. Он отшвырнул тряпицу, схватил кувшин и налил мутное вино в два грубых кубка. Один протянул Айрин через стол.

- Выпьешь со мной. За новый трофей. За тебя! - он наклонился вперед, опираясь локтями о стол и разглядывал снизу-вверх, как диковинный экспонат, - говорят, вы мясо сырым рвёте и не умеете пользоваться приборами. Но я всегда хотел посмотреть, как найд пьёт вино из серебра.

Айрин взяла кубок. Металл был холодным и шершавым под пальцами. Она не отвела взгляда от его глаз, в которых плескалась тупая жестокость.

- Ты смотришь - я пью, - ровно сказала она. Короткий глоток. Кислятина ударила в горло огненной полосой, сжав гланды. Она поставила кубок обратно на стол, идеально ровно, без единого звона, будто обучалась этикету в элитарных домах Фангары. Вино в кубке даже не дрогнуло, - и как? Чувствуешь себя победителем?

Командир улыбнулся шире, щель гнили между зубов стала заметнее, обнажая чернеющую пустоту. Он отхлебнул из своего кубка, не сводя с нее глаз, зрачки сузились до булавочных головок, впиваясь в каждую деталь ее лица.

- Я всегда знал, что вы звери, но звери обучаемые. Ваши человеческие шкуры в ком-то вызывают жалость, но я не такой. Меня не обманут твои умения. Хотя признаюсь честно - ты была бы идеальным подарком королю. Разумный, говорящий найд. Безумно весело.

- Твой король такой же псих, как и ты? - усмехнулась она, уголок рта дернулся вверх, холодно и быстро, - значит у вас, дейданцев, это культурная особенность? Или передается по наследству?

Ее слова, как удар хлыста, обжигающий сталью, ударили командира. Спина его выпрямилась резко, как пружина, сухожилия на шее натянулись струнами. Не страх, а трепетное восхищение смешалось с возбуждением в его груди; пальцы впились в столешницу, ногти побелели от нажима, пока древесина не заныла под ногтями. Сладостный удар от ее дерзости.

- О! У нас, детка, всё по наследству. Земля, титулы, психи. И головы на стенах - тоже по наследству, - он развернулся и махнул рукой в сторону стены, где запах пыли и старой кости висел в воздухе тяжелее дыма, - Видишь вот это? Моя коллекция, - кивает подбородком на желтоватый череп с треснутой скулой, глазница будто слезится тенью, - это был найд, тоже думал, что у него когти острые. Пока я ему не объяснил, кто тут зверь, а кто охотник.

- Трофеи слабых охотников. Те, кто хвастается костями, обычно боятся свежей крови, - голос ее стал чуть тише, холоднее, но глаза остались неподвижны.

Командир моргнул. На секунду его лицо исказила чистая, животная злоба, кровь ударила в щеки багровыми пятнами, веко задёргалось. Но он быстро спрятал это за ухмылкой, откинувшись на спинку грубого стула. Скрип дерева прозвучал громко в тишине.

- Зато у меня её много. Молодой, старой - какой хочешь. Хочешь послушать? Вот этот, - показывает на скальп, трехцветный, но особо яркий, почти весь рыжий и пересохший, - пожилая сука с севера. Ловила меня в лесу. Не успела.

Он вразвалочку подошел к стене, дотронулся до грязной фаланги с изогнутым отросшим ногтем, похожим на звериный коготь и сдёрнул с крюка. Кость стукнула о кость, сухо и мерзко.

- А это коготь твоего брата или сестры. Не скажу точно. Они все на одно лицо. Шипел, прыгал, дергался. Пока не кончился.

Палец Айрин едва заметно дрогнул на столе, сучок под подушечкой впился в кожу, но голос без изъяна был такой же ледяной.

- Ты много говоришь про мёртвых. Значит, с живыми у тебя не так хорошо?

Командир приблизился и его тень накрыла её, как саван. Он кинул фалангу на стол и кость гулко стукнулась о дерево.

- Но ты-то сейчас живая. Правда ненадолго.

Мужчина наклонился к её лицу и теплый пар его дыхания, с вонью кислятины и мясной гнили коснулись её кожи.

- Будешь ползать под моими солдатами, пока не надоешь. Потом повешу тебя на стену. Или кину в яму. Но если будешь послушной, оставлю тебе голову.

Айрин наклонилась вперед, совсем чуть-чуть. Ее движения были плавными, как у хищницы, оценивающей прыжок, мышцы под рубахой напряглись. Голос оставался ровным, но в нем зазвенела сталь.

- Ты путаешь меня. Я не из тех, кого ты ловил, - раздалась короткая, почти презрительная усмешка, - ты - покойник. Просто ещё этого не понял.

Командир разразился глухим хохотом.

- Покойник? Ха! Они думали так же. Нет-нет-нет. Сдохнешь именно ты, но пока живая, будешь моей цепной сучкой.

Он резко вытянул руку и сдавил ей подбородок. Его ногти врезались в кожу, оставляя белые, а затем алые полосы.

Айрин не отступила ни на миг. Она подняла глаза на его лицо, нависшее над столом, ресницы не дрогнули. Голос ее стал чуть ниже, почти шепотом, но каждая буква в нем звенела, как натянутая тетива.

- Ты ошибся с трофеем. Сильно ошибся. Твоя беда в том, что ты никогда не слышал, как воет настоящая смерть, - уголки ее губ дрогнули в едва заметной, ледяной ухмылке, обнажив на миг зубы, - я бы посоветовала прислушаться внимательнее. Пока ещё есть уши.

Командир замер на секунду, а затем приблизился так близко, что Айрин почувствовала запах его немытого тела, вина и чего-то больного. Он склонился, его грубая рука схватила ее за плечо - не толчок, а проверка, дрогнет ли она, отшатнется ли. Его пальцы впились в мышцы, пытаясь сжать.

- Выть будешь ты. Обещаю, - его дыхание обожгло ее щеку. Он кивнул на ее одежду, - сними это! Хочешь, чтобы твои дружки жили? Особенно мальчишка с ребенком? Будь послушной. Покажи, какая ты... сговорчивая зверушка.

Его свободная рука потянулась к вороту ее рубахи. Толстые пальцы скользнули по грубой ткани, нащупывая кожу под ней. Ткань затрещала, чуть порвалась у горловины.

Как же я ненавижу вас. Мерзкие, гнилые выродки. Твари. Убью! Убью всех!

Айрин даже не дрогнула. Ни один мускул не выдал бурю внутри. Только рука под столом сжалась в кулак так, что ногти впились в ладонь, до крови. Она медленно, с преувеличенной покорностью, которую он должен был принять за слом, стянула плащ. Он тяжело шлепнулся на грязный каменный пол. Затем сапоги и штаны. Нож выпал со звонким стуком. Она осталась в тонкой, мокрой от пота и грязи рубахе, обрисовывающей острые углы ключиц и ребер. Руки она положила на колени, ладонями вниз, спина оставалась идеально прямой. Глаза, темные и бездонные, как лесное озеро в полночь, смотрели ему прямо в лицо.

Командир шипел от возбуждения, его глаза бегали по ее фигуре, задерживаясь на впадинах под ключицами, на линии горла. Его рука, все еще сжимавшая ее плечо, потянулась ниже, к груди, под ворот рубахи. Грубость его прикосновения была как удар.

- Увижу. Потрогаю. И сломаю, - он выдохнул ей в лицо, и слюна брызнула. Потом, с видимым усилием, оторвался, отступил на шаг. Улыбка стала шире, безумнее, - ты понравишься моим ребятам. У них еще никогда не было найда, - он кивнул в сторону двери, за которой слышались грубые голоса и смех, - только не сломайся слишком быстро. Мне жаль будет шить тебя обратно. Шить такую... красивую шкурку. Хотелось бы… продать целиком.

Он повернулся и пошел к двери. Айрин оставалась сидеть. Каменная. Неподвижная.

- Заранее закажи себе поминальный саван, - ее голос догнал его, ровный, холодный, почти ласковый, - Сэкономишь время.

Командир, уже у двери, громко рассмеялся. Звук был похож на лай больной собаки. Дверь захлопнулась. Ключ щелкнул в замке.

Тишина кабинета сдавила виски. Только за стеной слышались приглушенные вопли, мужской хохот, женский плач, переходящий в истерический визг. Айрин знала эти звуки. Знакомые, как запах крови. Людишки так развлекались. Но не с ней. Она никогда им не дастся. Лучше сдохнуть, чем покориться. Тошнота подкатила к горлу, но она подавила ее.

Она сидела за столом, руки лежали на коленях. Внешне, как статуя изо льда. Пальцы судорожно сжимали тонкую кожу внутренней стороны запястья. Явись. Явись! Явись!!! Гнев смешивался с отчаянием.

Айрин почувствовала сквозь шрам далекий, искаженный ужас Лукаса. Его метания где-то в недрах этой каменной ловушки. Страх за нее? На мгновение мелькнула абсурдная мысль. Нет. Не может быть. Скорее он беспокоится за себя. За ребенка. Но даже если так, то ей не нужно его беспокойство. Ей нужен шип.

И тогда она ощутила. Тонкое, острое движение под кожей. Как игла, пробивающаяся изнутри. Облегчение, острое и горькое, как яд, хлынуло в нее. На серый камень пола упала первая капля. Темная. Почти черная в полумраке комнаты. Глубокая, как изумрудная бездна. Кровь. Шип пришел. Он будет готов.

Ее губы дрогнули в злой, торжествующей ухмылке, которую никто не видел. Ну что ж, охотничек. Поиграем.

***

Дверь распахнулась с грохотом. Двое стражников, глаза мутные от хмеля и предвкушения, шагнули внутрь.

- Вставай, зверюга! - рявкнул один, хватая ее за руку выше локтя, - командир велел показать тебя ребятам!

Айрин позволила себя поднять. Она шла между ними по коридору, впитывая адскую симфонию гарнизона: хриплые команды, звон цепей, пьяные песни, и все это на фоне нарастающих женских рыданий и грубого мужского смеха из-за дверей казарм. Запах немытого тела, пота, дешевого вина и страха висел в воздухе тяжелым одеялом.

- Шкуру и скальп не портить, - проворчал один конвоир другому, толкая Айрин вперед к массивным дверям, из-за которых доносился самый сильный гвалт, - командир приказал.

Двери распахнулись. Айрин окаменела на пороге, впитывая картину ада. Казарма. Двухъярусные койки рядами и десятка полтора солдат в синих мундирах. Некоторые пьяные, другие в предвкушении. Воздух спертый, пропитанный потом, хмелем и чем-то металлическим. На нижних койках и полу валялись плачущие, полураздетые женщины-беженки. Одна лежала в углу неподвижно, лицо в тени, тело неестественно выгнуто. Мертвая или при смерти.

Такое привычное и самое ненавистное в людях - грязь людского удовольствия, льющаяся на беззащитных. Жалкие ублюдки!

Солдаты обернулись на скрип дверей. Взгляды голодные, хищные, похотливые. Ухмылки растягивали рты.

- Вот она! Наша диковинка! - заорал кто-то.

Гул одобрения прокатился по помещению.

Шип под кожей дрогнул, приготовившись к броску. Айрин стояла, вжавшись в дверной косяк, ее тело походило в натянутую тетиву перед спуском. Кровь теплой струйкой стекла по ладони на грязный пол, но никто этого даже не заметил.

Первый солдат, молодой, с безумным блеском в глазах, шагнул к ней. Он протянул руку, чтобы схватить за волосы и вытащить на середину.

- Ну, зверюга, покажи, на что ты…

Он не договорил. Его рука не опустилась.

Айрин не видела движения шипа. Темно-зеленая молния мелькнула в полумраке у ее бедра. Солдат захрипел, глаза полезли на лоб. Он схватился за горло, из которого хлестала алая струя, смешиваясь с капающей изумрудной влагой шипа. Тот грохнулся на колени, а потом рухнул лицом в грязь и кровь на полу.

В казарме на миг воцарилась гробовая тишина. Ухмылки замерли. Пьяный блеск сменился шоком.

- Она его убила! Гадина! Держи ее!!!

Женщины заорали. Айрин отпрыгнула от дверей, спиной вжавшись в сырой камень. Шип, мокрый от алой крови замер у запястья, дрожащий и готовый. Как же она была ему рада.

Солдаты, пятившиеся от первого трупа, заметили шип, торчащий из ее руки.

- Оружие! - рявкнул коренастый, тыча пальцем, - у нее оружие!

Ее холодные глаза метнули вызов десятку ошеломленных палачей. Цена проигрыша - ее жизнь.

Мечи звякнули о ножны. Первый рванул вперед - молодой, с безумным блеском в глазах. Айрин ушла вниз, шип чиркнул по бедру темно-зеленой молнией. Кровь хлынула из артерии фонтаном. Он заорал и упал на колени, зажимая руками хлещущую кровь. Пинок под колено второго. Раздался хруст. Вопль. Удар, еще удар. Липкая кровь обволакивает руку.

Она оттолкнула женщина в лохмотьях от ног пьяного солдата и в следующую секунду шип разрезал горло еще одного мерзавца. Но вдруг сапог врезался ей в ребра. Вышибло воздух из легких и она упала на колени. Другой с размаху пнул ее в висок.

Искры. Тьма. Она рухнула на липкий от крови пол. Сапоги обрушились градом в спину, в живот, в голову. Слепящая боль. Она проползла под кровать, в пыль и паутину. Грубые руки впились в лодыжки, потащили обратно в ад света и криков.

- Держи ее! - хрипел кто-то.

Шип рванулся вверх, вслепую, сквозь глазницу ближайшего солдата. Раздался хлюпающий звук. Кость. Мозг. Визг, обрывающийся бульканьем. Солдат рухнул, дергаясь. Кровь, густая и липкая, заливала все. Ее лицо, красное от горячей крови исказилось ненавистью. Сдохните!

В проеме возник Командир. Лицо перекосилось яростью.

- СТОЯТЬ! - рев заглушил гул.

Айрин гордо выпрямилась посреди бойни. Пятеро убиты или корчатся. Она вся в крови - своей и их. Уголок рта дёрнулся, обнажая звериный оскал. И она рванула. Не к двери. А к нему. Она запрыгнула на него сверху, как дикая кошка. Шип вонзился в предплечье, пробивая кожу и мясо. Командир взревел и отшатнулся. Айрин отпрыгнула, рванула рукой повторно - шип скользнул по воздуху и впился в его бедро. Командир взвыл - не рыкнул, не заорал от ярости, а именно взвыл, как свинья под ножом. Он шарахнулся назад, потерял опору, поскользнулся на мокром от крови камне, лицо побелело от боли и шока. Кровь хлестнула по синим штанам.

- ЗАБЕРИТЕ ОРУЖИЕ! - выл он, хватаясь за бедро. Трое солдат навалились сверху, скручивая руки. Один вцепился в правую руку Айрин, где шип пульсировал, как живая гадюка.

- Не могу! - орал солдат, лицо исказилось животным страхом.

- Оно в ней! Прямо в руке! Не вырвать! Она монстр!

Командир, опираясь на меч, хрипел, кровь сочилась сквозь пальцы.

- Считай… твои друзья… покойники… - каждое слово давалось через боль, но злоба лилась рекой.

Айрин выплюнула сгусток крови ему под ноги. Глаза горели адским огнём.

- Тронешь их… - голос хриплый, но стальной, - снесу твою тупую башку… к Анфи… Она резко вырвала руку из захвата - шип сверкнул, метнулся выше, секанул по его голове. С треском и хрустом что-то упало на камни. Красное, мясистое, мерзко дёрнулось. Командир взвыл нечеловечески, как так визжат зарезанные свиньи. Айрин, тяжело дыша, подняла окровавленный обрубок уха двумя пальцами и медленно кинула под его сапоги.

- Какой ты сразу стал красивый, - прохрипела она и рассмеялась. Эфес тяжелого меча обрушился ей на затылок сбоку. Гулкий удар вспыхнул вспышкой боли, тьма залила глаза. Последнее, что она услышала - свой собственный рваный стон и визг командира, который больше походил на скулеж.

Лукас бился головой о пол клетки. Сквозь шрам, сквозь кости, сквозь душу в него вонзались чужие удары. Каждый пинок солдатских сапог по телу Айрин отдавался в его ребрах. Каждая попытка вырваться выкручивала его суставы. Когда эфес меча обрушился на ее затылок, белая молния боли пронзила его собственный череп. Он заорал. Длинно, безумно, как под ножом мясника. Руки вцепились в волосы, тело скрутилось в судорогах на грязном полу. Он чувствовал ее боль. Ее унижение. Ее гаснущее сознание. Это было хуже пытки. Это было растерзание души.

- Что с ним?! - прошипел Мидас, прижимая рыдающего Чуми, лицо белое от ужаса.

Гектор попытался подняться, протянуть руку.

- Лукас?

Дверь камеры с лязгом распахнулась. Стражи в синем, с лицами, закаленными жестокостью ввалились внутрь.

- Щенка - сюда! - один вырвал Чуми из рук Мидаса. Ребенок взвыл в истерике.

- НЕТ! - Мидас рванулся вперед. Приклад арбалета врезался ему в живот. Он согнулся, захлебываясь кашлем. Еще удар пришелся по спине и он рухнул.

- Сволочи! - Гектор бросился на ближайшего стражника, хрипло рыча. Его схватили двое, скрутили руки за спину, били кулаками по почкам, по лицу. Он плюнул кровью в лицо одному.

- Этого - с нами! - указал старший на корчившегося Лукаса, - командир велел.

Двое солдат схватили Лукаса на ноги. Он бредил, лицо было мокрым от слез и пота, глаза остекленевшие, невидящие. Его потащили к двери, волоча по земле.

- ЛУКАС! - заревел Гектор, вырываясь, - КУДА ВЫ ЕГО? ОТПУСТИТЕ!

Ответом был удар в челюсть. Кость хрустнула. Гек рухнул рядом с Мидасом, хрипя, захлебываясь кровью. Дверь камеры захлопнулась. Остались только стоны беженцев, плач детей и хрип Гека. Лукаса утащили в неизвестность. Хуже боли было только это. Неизвестность.

***

Лукас очнулся от глухой, давящей тишины. Полуденное солнце нового дня било в лицо слепящим молотом. Он лежал на липком, вонючем дне круглой ямы.

Глубокая. Стенки покатые из гладкой, скользкой глины, смешанной с соломой и чем-то бурым, запекшимся. Яма мучеников. Знакомое по слухам пекло каждого гарнизона.

Наверху заслышался гул и Лукас разглядел сквозь слепящие лучи толпу синих мундиров. Лица казались расплывчатыми от боли и яркого света, но грубый гвалт, смешки, похабные крики не давали усомниться, кто это был. Солнце жгло кожу, выжигая последние силы.

Рядом в грязи белела фигура Айрин. Она была без сознания в одной рваной рубахе, слипшейся от грязи и крови. Ее дыхание хрипело очень слабо и поверхностно.

- Эй… - позвал он, - Ай… Айрин.

Лукас попытался пошевелиться, но тело отозвалось тупой, всепроникающей болью. Каждый мускул горел, каждый сустав ныл. Голова раскалывалась от вчерашнего избиения и… эха ее ран. Он был на грани.

Тень упала с края. На него сверху вниз, опираясь на плечо солдата, смотрел командир. Его лицо было мертвенно-бледным, левое ухо отсутствовало, а на его месте чернела грубая повязка, проступившая пятнами крови. Плечо и бедро перемотаны так плотно, что бинты лопались под давлением запёкшейся крови. Хромал он заметно - каждый шаг отдавался в теле сухим хрустом, но в глазах горела та же холодная, хищная ярость.

Лукас не смог сдержать короткий, едкий смешок. Борец. Билась до последнего. Умница. Айрин досталась ему вся в синяках, но этот человек заплатил за ее раны сполна. И ещё заплатит.

Командир поймал его взгляд и осклабился гнилой ухмылкой, зубы, окровавленные от прокусанного языка, блеснули на солнце. Он кивнул Лукасу, будто подначивая: «Смотри, кто теперь в яме».

Два меча с глухим стуком шлепнулись на дно ямы прямо в грязь.

- Выжившего, - голос хриплый, но звенящий жестокостью, перекрыл гул толпы, - отпущу живым. Начинайте.

Айрин лежала, вдавленная в грязь. Кожа горела от ночных побоев, под запястьем пульсировал тупой шип - живой, но уже спящий. Зубы били дробь лихорадки. Она не могла даже поднять руку.

Открыла глаза. Мутные, запавшие, но узнающие. Взгляд скользнул по лицу Лукаса, нависшим над ней, по мечам, по ухмыляющемуся сверху командиру.

Она поняла сразу. Им нужно биться. Друг против друга. До смерти. Для потехи этих мерзких выродков.

Лукас увидел в ее глазах не страх, а ледяную, бездонную усталость. И ненависть. К нему? К командиру? Нет. Ко всему.

Но вдруг рычание оборвало мысль. Решетку клетки у края ямы отдернули и в проем метнулись серые тени. Волки. Их было трое. Худые, с впалыми боками и с глазами, горящие углями голода. Запах крови и мяса свел их с ума. Они прыгнули вниз, лапы вязли в грязи, но инстинкт гнал вперед. К легкой добыче. К Айрин.

Лукас не думая двинулся первым. Тело молило об отдыхе, но связь дернула его, как марионетку. Он заслонил ее, выпрямился и поднял меч дрожащей рукой.

Волк кинулся первым. Удар меча был слабым и неуклюжим. Лезвие чиркнуло по шкуре, лишь разъярив зверя.

Второй волк обогнул Лукаса сбоку, зарычал и яростно впился ему в руку. Клыки пробили кожу, мясо, заскользили по кости. Боль, как белая, обжигающая молния пронзила Лукаса и он завыл.

Айрин вскрикнула одновременно с ним. Глаза ее дико расширились, тело дернулось в судороге. Она чувствовала клыки в его плоти, как в своей.

Наверху Командир усмехнулся. Кто-то подал ему корчащегося, орущего Чуми. Малыш вырывался и дергался в истерике, лицо побраговело от крика. Командир демонстративно схватил его за шиворот, как котенка, занеся над краем ямы.

- Чуми! - завопил Мидас и голос сорвался от ужаса.

К краю ямы грубо подтолкнули Гектора с Мидасом. Гек, со страшным синяком на челюсти и осоловевшими глазами, рванул вперед и тут же тупой удар в почки согнул его, заставив ахнуть. Мидас, с лицом похожим на в кровавое месиво, снова заорал.

- Не трогай ребенка, выродок!

Солдат ткнул в его ногу алебардой и рассмеялся.

- Смотрите, волчонка сейчас сбросят и его сожрут другие волки!

- А если он победит, его отпустят? Сам уйдет?

- Уползет!

Раздался взрыв хохота.

Лукас выбивался из сил. Волк трепал его руку, другой волк подбирался к Айрин. Она едва приходила в себя и пыталась отползти, но сил не было.

Гек дернулся вперед. Рана в боку взвыла огнем, но увиденное в яме перекрыло все. Не думал, не рассчитывал. Просто рванул.

Ударом головы в живот сбил одного стражника, локтем другого и с разбегу прыгнул вниз, в яму. Приземлился тяжело, но мгновенно вскочил и побежал к Лукасу, мощным пинком отгоняя волка, терзавшего тому руку.

- Режь, - заорал он, подставляя связанные руки.

Одно движение и руки оказались на свободе, а второй меч в руке.

Гек ударил прыгающего волка по морде обухом меча. Раздался мокрый хруст и жалостный скулеж.

- Давайте! Ко мне, животные! - рявкнул он хрипло, заслоняя Лукаса и Айрин широкой спиной.

Меч его описывал короткие, яростные дуги, отгоняя волков. Он дрался как загнанный зверь, каждое движение выдавало его боль, но он стоял. Солдаты наверху ревели от восторга. Целое представление! Все болели за зверей, за кровь.

- Рви их! Давай! Ха!

- Жги, синие! Жги!

- Волки! Волки! За волков!

Мидас стоял на краю и беспомощно наблюдал, сквозь жгучие слезы. Глаза прилипли к орущему Чуми в руках командира, потом к яме, к Геку, отбивающемуся от волков в одиночку. К Лукасу, истекающему кровью, к бессильной Айрин, скрытую под слоем грязи и крови.

Хаос. Крик. Запах смерти и ужаса. В его груди что-то оборвалось.

Страх. Сомнения. Пустота. И тогда он снова услышал его плач - крик абсолютного доверия. Чуми.

Остался только огонь. Ярость. Защитить своих. Любой ценой.

Он присел на корточки, будто обессиленный. Задница наткнулась на что-то острое в грязной соломе у края ямы. Обломок ржавой пики? Острие кирки? Не важно. Он повернулся спиной, сунул веревки на запястьях на острие. Дернул. Раз. Два. Три. Веревка лопнула.

Свобода рук. Тепло. Энергия. Магия. Голодная, дикая, копившаяся в заточении.

Он вскочил. Солдаты, оравшие на яму, не сразу заметили, как Мидас поднял руки, как между его ладоней зародился сгусток багрового хаоса. Горячий, злой, шипящий.

И как этот сгусток с неимоверной скоростью полетел в толпу солдат по другую сторону ямы.

Шар врезался в группу, смеявшихся особенно громко. Раздалась ослепительная вспышка, где сквозь вопли, донеслась вонь горелого мяса и волос. Солдаты загорелись, как факелы, мечась и сбивая друг друга.

- МАГ! - заорал кто-то, голос полный ужаса, - ЭТО МАГ! УБИТЬ ЕГО!

Стражники рванулись к Мидасу. Лучники на стенах натянули тетивы. Мидас не дрогнул. Его глаза горели холодным, нечеловеческим светом.

- ДЕРНЕТЕСЬ - СПАЛЮ ВЕСЬ ВАШ ГАРНИЗОН ДОТЛА! - его голос гремел, как набат, перекрывая крики горящих.

Стрела просвистела у виска и впилась в деревянный брус, вторая вонзилась в бедро. Но он даже не вздрогнул.

Второй шар ещё сильнее и яростнее полетел в группу лучников. Раздался взрыв - и вспыхнул ещё один костёр из кричащих человеческих факелов. Третий шар врезался в стену рядом с воротами гарнизона. Камни и бревна взлетели в воздух, окатив двор клубами дыма и пламени. Гул прокатился по плацу - от ямы и до клеток. Ржавый металл рвался, цепи срывались с петель, доски и решётки рушились в пыль. Женщины и дети, вывалившись из раскуроченных клеток, жались друг к другу, прижимая к себе малышей, кто-то ползком отползал под обломки, кто-то срывался с места и бежал в пыль и дым, натыкаясь на солдат. Среди хаоса голоса беженцев слились в рваный, животный крик - несколько мужчин, вырвавшись из клеток, налетели на ближайших стражей. Зубами, камнями, ногами - кто как мог.

Солдаты метались в беспорядке, не зная, кого опасаться больше: мага с шарами или расползающихся, озверевших пленников. И тут Мидас увидел, как командир отшвырнул Чуми и выхватил меч. Не для Мидаса. Он шагнул к краю ямы и занёс клинок над головой.

Гек. Тот только что добил последнего волка, но стоял на коленях, опираясь на меч, весь в крови, едва дыша.

Одно движение и меч полетит Геку в голову с высоты.

Мидас взвыл от бессилия. Если он попадёт в командира, меч всё равно успеет упасть. Инстинкт. Чистый, звериный. Шар вырвался из рук, полыхая багровым сердцем, и рванулся не в человека, а в край ямы, прямо под сапоги командира. Глиняный борт, напитанный сыростью, вздрогнул и обрушился куском дерна и грязи. Раздался глухой треск. Солдаты, бежавшие к командиру, шарахнулись в стороны, укрываясь от взрыва. Командир дернулся, завопил от ужаса и вместе с целым пластом земли соскользнул вниз, в залитое кровью дно ямы. Он рухнул прямо к ногам Гека, который в первый момент так и замер, разинув рот. На секунду они встретились глазами - Гек и командир, обеими руками всё ещё сжимающий меч. И тут Гек понял. Мгновением позже он уже вырывал клинок, подхватывая его лезвием вверх, и с хрустом прижал к розовеющему горлу. Командир захлебнулся воплем, глаза вылезли на лоб, но визг сорвался в странный хрип, когда лезвие вдавилось в кожу и капля крови потекла за шиворот.

Чуми истерично выл наверху, но целый, живой, и это придало Мидасу новых сил, подпитывая ярость.

- ДЕРНЕТЕСЬ - РАЗНЕСУ ГАРНИЗОН В ЩЕБЕНЬ! - голос Мидаса рубил воздух.

Еще один шар, багровый и шипящий, врезался в землю перед шеренгой солдат у дальней стены. Взметнул фонтан грязи, гравия и оторванных конечностей.

- ВСЕМ НА ЗАПАДНУЮ СТЕНУ! ЖИВО! ИЛИ ПРИКОНЧУ ВАС И ВАШЕГО КОМАНДИРА!

Мидас стоял среди пылающего хаоса и человеческого воя, руки сжимали пустоту, готовую взорваться новым адом. Огонь бушевал в его груди, выжигая страх, оставляя только пустоту и ярость. Он маг. И гарнизон узнал об этом ценой огня и крови.

Солдаты замерли. Мечи дрогнули. Лучники опустили арбалеты. Глаза, круглые от страха перед магией, перед потерей командира говорили сами за себя - они сталкивались с таким впервые.

- Делайте! - прохрипел командир, сплевывая слюну с кровью. Голос задрожал и Гек вдавил лезвие глубже, - Как... приказал маг... Идиоты!

Солдаты неохотно, рывками попятились, а потом потоком хлынули прочь от ямы, к дальним казармам. В воздухе повис гул страха и лязг оружия.

Лукас видел, как Айрин дернула головой. Ее стеклянные, помутневшие глаза встретились с его взглядом на миг. В них мелькнуло что-то… признание? Пустота?

Ее веки дрогнули и закрылись. Тело обмякло.

И тут же боль в его руке, в боку, в висках, та самая, выворачивающая связь отступила, как отлив. Оставив ледяную, бездонную пустоту. В которую рухнуло сознание и Лукаса.

Глава 13

Полуразрушенные стены гарнизона дымились, как потухшие скелеты чудовищ, наполняя воздух гарью, пылью и сладковато-металлическим запахом запекшейся крови. Камни, вывороченные магией, зияли свежими ранами на сером теле крепости. Грязь под ногами смешиваясь с пеплом и чем-то бурым, отдающим ржавчиной и сырой смертью.

В бывшей караульной, теперь превращённой в клетку, сидели на полу четверо. Лицо командира было искажено от запёкшейся крови из носа и разбитой губы, с одной стороны головы чернел рваный обрубок на месте уха. Кровь кое-где подсохла, а где-то сочилась багровыми пятнами.

На полу за решеткой валялись чьи-то окровавленные куртки и обожженный сапог с застывшей в нём ногой. За стенами слышались глухие всхлипы и тихий детский плач - женщины убаюкивали малышей в углу старой кухни, где теперь располагались беженцы. Кто-то тихо молился. В коридоре скрипели шаги: патруль из бывших беженцев, вооружённых непонятно чем: обломками досок, ржавыми кирками, охотничьими ножами.

Трое верных псов командира в синих мундирах, измазанных пылью и кровью, сидели, съежившись, стараясь не поднимать глаз на проходящих беженцев. Один из них зажимал оторванную часть рукава к виску, кровь медленно капала ему на ворот мундира.

- Сволочи! - хрипло выплюнул командир, уставившись в спину проходящей мимо группы беженцев с пустыми мешками, - Твари! Сдохнете все в этой дыре! Мои придут и разорвут вас на куски! Насадят ваши бошки на пики!

Один из мужчин, коренастый, с мозолистыми руками, не замедлил шаг. Он развернулся, плюнул командиру прямо в лицо густой, тёмной слюной. Она медленно сползла по щеке, смешавшись с засохшей кровью и исчезнув где-то под воротом. Командир дёрнулся, как от яда.

- Заткни пасть, выродок, - буркнул мужик и, не глядя больше, пошёл дальше, - или язык отрежем. Тебе уже не впервой что-то терять.

Командир задрожал в бессильной ярости и зашипел, уже по-змеиному:

- Сдохнете... Все сгниёте тут! Вас вытряхнут из этих дыр, как крыс! Ваши бабы опять будут орать под нашими сапогами, а ваши щенки… - он не договорил, сглотнув кровь, что сочилась из лопнувшей губы.

Гектор, прислонившийся к холодному камню у входа, наблюдал за этим с привычной циничной усмешкой. Он перекатывал в пальцах гладкий камешек, найденный в щебне. Его лицо раздулось от громадного синяка на челюсти, глаз заплыл, но в его взгляде горел все тот же язвительный задор.

- Ну хоть кому-то весело, - пробурчал он громко, чтобы слышал командир, - плеваться научились, как ламы. По частям тебя пилить - тоже. Похвально, - он сделал паузу, наслаждаясь ненавистью во взгляде пленника, - но ты, мразь, не забудь спасибо мне сказать. За то, что тебя даже пальцем не тронул. А мог бы. За брата. За найда. За то, что ты вообще дышишь тем же воздухом, что и я, - Гек плюнул рядом с ногами командира, - цени меня. Я, оказывается, добрый малый. Сам удивлен.

Добрый, - усмехнулся про себя Гек. Доброта - это когда не переломать ему все кости, не выколоть эти свиные глазки, не засунуть его собственные "трофеи" ему в глотку? За Лукаса, который еле дышит. За ту дикарку, которая, кажется, уже не дышит вовсе. Да, я просто святой. Идиот.

Днем с западной стены, где зиял пролом от магического удара Мидаса, донесся лязг оружия и грубые окрики. Солдаты, оставшиеся верными гарнизону, попытались пробиться. Их было человек десять, осторожно пробирающихся через груды камней.

Мидас вышел вперед. Глубокие, синие тени пролегли под его глазами.

Но руки, поднятые перед собой, не дрожали. Он наклонился, зачерпнул пригоршню серого пепла - остатки сожженных заживо и растер по коже. Между ладонями вспыхнуло. Сначала - тускло, как тлеющий уголек. Потом ярко и яростно. Багровое пламя забилось, шипя, в его сомкнутых ладонях, вырываясь сквозь пальцы кровавыми языками.

- Еще шаг! и похороню вас под этой горой! - голос Мидаса сорвался на визгливый крик, но в нем была сталь.

Он выбросил руки вперед. Пламя рванулось коротким факелом, осыпая солдат пеплом и жаром.

Сожгу, - пронеслось в голове Мидаса, холодно и четко. Сожгу, даже не моргну. Как они хотели сделать с Чуми. Как они сделали с ней. Образ Айрин, окровавленной и сломанной, придавал его страху странную, леденящую ярость. Руки горели, магия рвалась наружу, как зверь на цепи.

Солдаты замерли. Один отшатнулся так резко, что упал на спину. Другие замерли, щиты бессильно опущены. Этот мальчишка с горящими руками сжег полгарнизона. Он не блефует.

Гек подошел в тень пролома и встав рядом с Мидасом, фыркнул:

- Учись орать громче, - его голос был хриплым, но насмешливым, - эти шакалы глухие, как пни. Им надо орать в самое ухо. Громче!

- КОМУ ГОВОРЮ, НАЗАД! ПОШЛИ ВОН! ИЛИ СГОРИТЕ ТАК ЖЕ, КАК ВАШИ ТОВАРИЩИ!

Угроза сработала. Солдаты попятились, волоча упавшего и исчезли за грудой камней. Мидас опустил руки. Пламя погасло. Он вдруг почувствовал дрожь в коленях и привкус гари на языке. Громче. Да, надо громче.

Уже ближе к вечеру Лукас медленно, с трудом пришел в себя в каком-то полуразрушенном коридоре. Каждое движение отдавалось тупой болью во всем теле - эхо побоев, падения в яму, борьбы с волками. Рука перемотана тряпьем, через которую проступали алые пятна. Но глубже, тусклее, навязчивей ныло внутри. Глухое, чуждое эхо. Знакомое. Оно висело тяжелым камнем где-то под ребрами, отдаваясь в висках.

Лукас заметил Гека и Мидасом. Они сидели рядом, жуя какие-то овощи. Чуми, утомленный, спал, свернувшись калачиком на коленях у Мидаса, сжимая в кулачке деревянную лошадку.

- Живой? - Гек хрипло кашлянул, разглядывая брата, - поздравляю. Мы пока тоже, - он кивнул на гарнизон, на пролом в стене, - ты все веселье проспал.

- Они… пробовали лезть? - Лукас с усилием поднялся на локти. Голова гудела.

- Пробовали и не раз, - Мидас ответил тихо, поглаживая спящего Чуми по спинке. Его глаза были устремлены куда-то вдаль, в воспоминание о багровом пламени, - Я их припугнул. Отступили. Но ненадолго.

Лукас провел рукой по лицу, смахивая липкую пыль. Боль в боку, его собственная и та, чужая, пульсировала. Он встревоженно оглянулся.

- Где Айрин? - спросил он резко, почти сорвавшись, - она жива?

Тяжелая, густая пауза повисла в воздухе. Гектор избегал его взгляда. Потом мрачно кивнул в сторону знакомой двери, бывшего кабинета командира.

- Там. В живодерне, - он замолчал, подбирая слова и сглотнул, - но, Лукас… Мне кажется, она не жилец. Дышит еле-еле. Баба, которая смотрела ее, говорит - все перебито. Как куклу тряпочную били всю ночь.

Лукас встал. Колени подкосились, он схватился за стену. Боль в боку ударила острее. Чужая. Ее.

Он оттолкнулся от камня и пошел. Мимо связанных пленников. Командир встретил его взгляд. Свиные глазки сверкнули ненавистью и… торжеством?

Лукас прошел мимо, не удостоив его вниманием.

Он толкнул дверь в кабинет. Запах ударил в ноздри - густая, тошнотворная смесь старой крови, гнили, дешевого вина и чего-то сладковато-тлетворного. Его взгляд скользнул по стене - желтоватые черепа с пустыми глазницами, скальпы, фаланги пальцев на крюках. Лукас содрогнулся, волна тошноты подкатила к горлу. Боги… Охотники. Твари. Как они могли…

Раньше он слышал об охоте на найдов, и вроде даже видел похожие трофеи на рынках, но никогда не задумывался как это мерзко и чуждо ему. Теперь это все висело перед ним отвратительным свидетельством садизма. И Айрин - одна из их жертв.

Найд. Но… боец. Жесткая, да. Но не тварь. Она получше многих людей, которых он знал. Мысль пронеслась ясно и жгуче.

Айрин лежала на полу, на рваном, грязном одеяле, подоткнутом под бок. Неподвижная. Лицо как белая, мраморная плита, под тонким слоем грязи и засохшей крови. Все ее тощее тело было покрыто синяками: лиловыми, багровыми, синими. Метка на плече почти пропала под кровоподтеками. Ожог на боку, теперь перевязанный грубой тряпицей, все еще проступал жаром. Грудь была туго перебинтована и под повязкой угадывались неестественные выступы сломанных ребер. Каждый вдох давался с хрипом, коротким, прерывистым.

Волосы, пепельно-черные с цветными прядями, были опалены в нескольких местах, спутаны, слиплись кровью у виска. Каждый шрам, каждая ссадина на ней отзывалась в Лукасе глухой, притупленной болью - связь была слабой, но живой. Он содрогнулся от внезапной, острой жалости, смешанной с яростью.

Гектор возник дверях, опираясь на косяк.

- Только одна согласилась ее осмотреть, - сказал он тихо, без обычной издевки, - та, что постарше, с девочкой. Остальные бабы… - он кивнул в сторону коридора, - боятся. Как проклятую.

Лукас выдохнул. Воздух свистел в его собственных сдавленных легких.

- Я с ними поговорю, - голос звучал хрипло, но твердо, - одному мне не справиться. Я знаю травы, но я не лекарь. Такие травмы… я ее не вытяну.

Он нашел женщин в дальнем углу казармы, у потухшего очага. Они кучковались и пугливо перешептывались. Старуха с морщинистым, как печеное яблоко, лицом и острыми глазками шипела что-то другим. Увидев Лукаса, они замолчали. Страх читался в каждом взгляде, в каждой сжатой позе.

- Она нуждается в помощи, - начал Лукас, стараясь говорить ровно, - перевязки… вода… может, знает кто как лечить переломы? - он кивнул в сторону кабинета.

Старуха фыркнула, обнажив беззубые десны.

- Найд есть найд, - выплюнула она, - я животных не лечу. Пусть сдохнет, как и все эти выродки. От них одна беда!

- Она не животное! - голос Лукаса сорвался, ударившись о каменные стены, как обух.

Старуха вздрогнула и ее глаза округлились. Он шагнул к ней, не замечая, как другие женщины попятились.

- Она такой же человек, как и вы! - он ткнул пальцем в сторону беженцев, - хотя я уже сомневаюсь люди ли вы! Отказываете ей в помощи, когда она лежит там, перебитая! Да вы сами хуже животных!

Гектор, подошедший как тень, встал в дверях, загородив выход. Его губы тронула холодная ухмылка.

- Боитесь ее полумертвую, больше чем этих шакалов за стеной, которые ваших подруг насиловали? - бросил он старухе, - странные вы, бабы. Хотя, чему я удивляюсь?

Из группы женщин вышла одна, с усталым, но твердым лицом, все в синяках. Та самая, что перевязывала Айрин. На ее платье виднелись бурые пятна.

- Верно, - сказала она тихо, но четко. Ее глаза встретились со взглядом старухи без страха, - они убили Веру. Опозорили Эмм и Тиму на глазах у всех. А она… - она кивнула в сторону кабинета, - она их порезала. Как скотину. Когда те лезли к ней… и к другим. У нее нож был. Спрятанный. И она резала пока могла.

- Она билась как зверь, - донеслось из группы.

- И Анку оттолкнула…

Лукас содрогнулся. Картина возникла перед глазами сама: Айрин, затравленная, избитая, но сжимающая в кулаке острие, режущая в темноте казармы насильников, в аду смеха и криков… Горло сжалось.

Женщины переглянулись. Старуха буркнула что-то невнятное, но уже без прежней злобы и вздохнула.

- Ладно. Покажем, как ребра бинтовать. И воду принесем. Тряпок чистых поищем. Если найдутся.

Они вошли в кабинет. Запах смерти здесь был гуще. Женщины боязливо косились на стену с трофеями. Молодая показала Лукасу, как туже стягивать повязку на груди, поддерживая сломанные ребра. Старуха, скрипя зубами, намочила тряпку в принесенной воде и неловко обтерла Айрин лоб, смывая часть грязи и крови. Ее пальцы дрожали.

- Кости тонкие… - пробормотала она вдруг, удивленно ощупывая ребра Айрин через повязку, пока Лукас крепил бинт, - как у ребенка. Хрупкие. И… вроде крепкие одновременно, - она покачала головой, - как надо было бить, чтобы поломать такое? Сапогами? Суки…

Вдруг Айрин слабо застонала. Почти беззвучно. Губы дрогнули. Старуха вскрикнула, отпрянула как ошпаренная, чуть не опрокинув миску с водой. Она стояла, прижав руку к груди, широко раскрыв глаза, полные первобытного страха перед пробуждающимся чудовищем. Но через мгновение, оглянувшись на спокойное лицо Лукаса, на молодую женщину, осторожно поправлявшую повязку, старуха медленно выдохнула. Подошла обратно, взяла тряпку и продолжила обтирать.

- Как… как ее зовут? - спросила вдруг старуха, не глядя на Лукаса, сосредоточенно водя тряпкой по бескровной щеке Айрин, - у них… у них вообще есть имена?

- Айрин, - ответил Лукас, его пальцы затягивали узел на бинте, - ее зовут Айрин. И у них есть имена. У всех. Они такие же, как мы, - он поднял глаза, встретил взгляд старухи, - только бед приносят меньше, чем люди.

- Ну как же меньше? - встряла другая женщина, помоложе, все еще державшаяся в сторонке, - я слышала… они спускаются с гор, рвут клыками деревенских, насилуют женщин, нападают на солдат… Детей крадут!

Лукас закончил с узлом и выпрямился. Его спина болела, но он смотрел на женщину прямо, холодным, как горный ручей, взглядом.

- А сейчас… - его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень, - вы от найдов бежали? К найдам попали? Найды хотели вас сделать рабами, надругаться, убить?

Женщина опустила глаза. Другие замолчали. Только старуха продолжала обтирать Айрин лоб, теперь уже почти бережно. Повисло тяжелое, неловкое молчание.

- И у найдов нет клыков! Даже зря, что нет, - прорычал Лукас развернулся и вышел.

Воздух снаружи, несмотря на гарь, показался свежим. Ночь опускалась на гарнизон, затягивая развалины сизым, холодным покрывалом. Мужчины и те, кто мог держать оружие сидели у прогоревшего костра. Мидас сидя дремал, прижав к себе Чуми. Гек чистил найденный где-то короткий кинжал осколком камня.

Один из мужчин, коренастый и молчаливый до этого, заговорил, обращаясь к Геку:

- Не знаю, стоит ли говорить… Тут… есть старая шахта. С восточной стороны. Если тропой пойти вдоль восточной стены, обогнуть старый склад и подняться по козьей тропе, можно попробовать уйти в штольни. Пройти гору насквозь. На ту сторону.

Гектор поднял голову и перестал точить кинжал. Глаза его сузились.

- Шахта? И сколько идти?

- Если вход не завалило… и ходы целые… - мужик почесал затылок, - дня два-три. Может, больше. Там темнота. Сырость. Опасно. Частые камнепады. Опоры сгнили, не выдерживают. Часть ходов завалена. Часть под воду ушла. Отец говаривал, подземное озеро там, - он махнул рукой, - за шахтами уж лет тридцать никто не следил. Шегер с Дейданом камнями друг друга забросали, а кому до шахт дело сталось?

Гек фыркнул. Пальцы сжали рукоять кинжала чуть сильнее.

- Прекрасно. Просто замечательно, - он встал и потянулся, кости хрустнули, - если сдохнем, зато хоть не от меча или пыток. Утонуть - тоже вариант. Или камнем придавит. Разнообразие. Как раз то, что я люблю.

Мидас открыл глаза. В темноте они казались огромными, черными и блестящими, как бусины.

- Лучше утонуть, - сказал он тихо, но очень четко, глядя на спящего Чуми, - чем ждать, когда они снова придут за нами. У меня сил все меньше. Рано или поздно, я их не удержу.

Лукас подошел, услышав последние слова. Информация о шахте ударила в сознание. Путь? Мысль о движении, о хоть каком-то шансе вырваться из каменной ловушки, вспыхнула жгучей искрой. Но тут же погасла под тяжестью реальности. Несколько суток в кромешной тьме. Сырость, гниющая под ногами. Камни, готовые рухнуть в любую секунду. Подземные озера, как могилы без крестов. И они... Изможденные, раненые.

Чуми. Мидас на последнем издыхании. Гек, хромой и раненный. И она... Айрин. Дышащая через раз, перебитая. Как она выдержит этот ад под землей? Как ее нести? Каждый камень под ногами носилок будет отдаваться в ее сломанных ребрах эхом в его собственной груди. Страх за нее, холодный и липкий, смешался с горечью безысходности. Шанс. Проклятый, почти самоубийственный шанс. Но шанс.

Он молча прошел мимо них, обратно в кабинет.

Там было тихо. Женщины ушли. Только Айрин лежала на своем одеяле, дыша чуть громче, но все так же страшно редко и хрипло. Лукас опустился рядом на корточки. Снаружи, за толстой каменной стеной, послышалось шуршание. Шаги? Голоса? Солдаты не ушли. Они выжидали. Копались в развалинах. Готовились.

Лукас поднял взгляд. В потолке зияла трещина. Откуда-то из глубин горы донесся протяжный грохот. Камнепад? Или просто гора стонала под тяжестью веков и недавнего насилия? Он снова посмотрел на Айрин, на ее безмятежное в беспамятстве лицо. На опаленные, спутанные волосы. На перебинтованную грудь, с трудом поднимавшуюся.

Осторожно, почти не дыша, он взял ее руку. Запястье было тонким, хрупким. Там, под кожей внутренней стороны, где когда-то вырывался шип, была неровность. Шрам. Лукас провел подушечкой большого пальца по этому месту. Кожа была горячей. И… живой. Под пальцами он почувствовал слабое, но явное движение. Пульсацию. Как будто что-то живое, спящее, шевелилось там, под тонким барьером плоти. Кожа слегка перетекала, словно ползала невидимая змейка.

- Что это такое? Никогда подобного раньше не видел, - прошептал Лукас, шевеля одними губами, звука почти не было, - какая-то магия? Или часть тебя?

Он смотрел на ее лицо. На синяки. На ожог. На безмятежность, которая была страшнее любой гримасы боли. Эта хрупкая, сломанная плоть пережила ад. И все еще цеплялась. Смог бы он так же?

- Просыпайся, - его шепот стал чуть громче, почти приказом. Но в нем звучала и мольба, - если ты сдашься… я ведь тоже не выживу.

Айрин не шевелилась. Веки не дрогнули. Но под ладонью Лукаса, на запястье, шип… отозвался. Сначала едва заметной дрожью, потом - тихой, глубокой вибрацией, словно мурлыканье спящего зверя. Жизнь. Упрямая, цепкая, не сломленная жизнь.

Лукас не отнял руку. Его пальцы легонько сжали ее запястье, чувствуя эту вибрацию - ниточку, связывающую их через боль и тьму. В груди, поверх усталости и боли, проснулось что-то новое: тихая, осторожная симпатия и жгучая, всепоглощающая тревога за эту дикую, сломанную, невероятно сильную душу, запертую в хрупком теле. Он сидел так в душном кабинете смерти, держа ее руку, слушая грохот в горе и шорохи врагов за стеной, чувствуя под пальцами тихое биение чужой, но такой важной теперь жизни.

***

Лукас вскинулся на жестком ложе, сердце колотилось, как пойманная птица, бьющаяся о железные прутья клетки. Грудь вздымалась, вытягивая из легких ледяной воздух казармы. Сон. Опять этот проклятый сон. Сырость каменного склепа, впивающаяся в кости, как иглы инея, но теперь не безликая статуя вязла в темноте. Это была она. Айрин. Лицо, высеченное из того же мертвого камня, что и стены, но черты - ее. Точеные. Острые. Глаза, как бездонные колодцы, полные ненависти и… чего-то древнего, чуждого, нечеловеческого. Каменная рука снова сжимала его запястье ледяной тяжестью, парализующей волю, выжимающей душу. И голос шипящий, как змея по мокрому камню, проникший в самое нутро, в самую дрожь костей:

- Твой Гончий… душа компании…

Он вскочил. Спина насквозь промокла от липкого, холодного пота. Это не сон, а предупреждение. Проклятье, въевшееся под кожу. Они. Жжение шрама пронзило его, как игла раскаленного железа, выжигая каждый нерв. Первый звонок. Громкий. Безжалостный. Неминуемый.

Близко. Слишком близко. Мысль ударила, леденящая и четкая, как удар клинка. Гончий. Его дыхание уже обжигало спину.

Взгляд метнулся по закопченной, пропахшей кровью и отчаянием комнате. Идти вперед чистое самоубийство. А позади теперь ОНИ.

Оставался только один путь. В каменные чрева горы, в сырую, гнилую пасть старой шахты. Но Айрин... Лукас повернул голову, костяшки пальцев побелели от напряжения.

Она лежала рядом на грубом одеяле, без сознания. Лицо как у мертвеца в гробу, на лбу холодная липкая испарина, как роса на камне. Дыхание хриплое, прерывистое, каждый вдох давался с усилием, будто сквозь битое стекло. Глядя на нее, его собственная грудь сжалась тугим обручем, ребра заныли тупой, удушающей болью, эхом ее страданий. Иллюзия, - прошипел он про себя, стискивая зубы до хруста. Это ее боль. Не твоя. Нужно научиться отделять… Но ощущение не отступало, лишь слегка притупившись, как гул в ушах после близкого взрыва.

В комнате стоял колючий, промозглый холод, шедший от камней, пропитанных сыростью веков, от страха, витающего в стенах гарнизона густым, незримым туманом. За тонкой, дребезжащей дверью заслышались шорохи и приглушенные шаги. Женские голоса, шепчущие утешения плачущим детям. Где-то в темных коридорах возник глухой, обрывистый рокот мужского спора.

В дверной проем метнулась маленькая, дрожащая тень. Чуми. Вырвавшись от женщины, пытавшейся его удержать, он неуклюже пополз по грязному, холодному полу. Его огромные, все еще влажные глаза приковались к неподвижной фигуре на одеяле. Он добрался, ухватился цепкими, грязными пальчиками за край грубой ткани, попытался вскарабкаться на Айрин, к безжизненному лицу.

- Тише, приятель!

Лукас двинулся быстрее мысли, подхватив малыша под мышки. Чуми захныкал, выгибаясь дугой, маленькое тельце напряглось в протесте.

- Не трогай ее. Не сейчас, - голос Лукаса был хриплым от недосыпа и напряжения, но он попытался вложить в него каплю тепла, утопая в собственной усталости, - ей надо отдохнуть. Но, когда она проснется… она с тобой поиграет. Обязательно. Обещаю.

Малыш уставился на него, нижняя губа задрожала, в глазах вспыхнул немой вопрос и обида. Лукас покачал его и поставил на ножки. Чуми залился внезапным, чистым смехом, будто понял каждое его слово, и замахал ручонками, пытаясь дотянуться до щетинистого, усталого лица Лукаса. Этот смех прозвучал звонким колокольчиком надежды в тягостной тишине комнаты.

Женщины робко вошли в кабинет, с мисками мутной воды и жалкими обрывками относительно чистых тряпок. Лукас отдал им Чуми и кивнув в сторону Айрин. Пусть занимаются. Он больше не мог смотреть. Каждый хриплый, надсадный вдох, каждая капля пота, выступившая на ее лбу, отзывались в нем эхом острой, чужой боли, сжимая горло. Он вышел, спиной чувствуя их испуганные, скользящие взгляды, тяжелые, как камни.

В бывшей столовой, ныне грязном штабе отчаявшегося сопротивления, царил полумрак, сгущающийся в углах в густой запах безнадеги. Трое-четверо мужчин, коренастых, с лицами походящими на высохшее русло реки, рисовали углем по закопченной стене. Грубые, нервные линии, стрелки, крестики - примитивная карта гарнизона и окрестностей, карта их возможной гибели. Шепот их был сдавленным, прерывистым, полным немой ярости и бессилия.

- ...вход в штольни... верхние тропы... от восточной стены... - бормотал один, тыча черным, запачканным пальцем в нарисованную скалу.

- Восточной?! - другой аж поперхнулся, кашлянув черной мокротой, - Да там же синие шакалы окопались! Как мы проберемся мимо?

- А снизу? Через старые склады? Может, лаз есть... щель...

- Склады? - третий хрипло рассмеялся, - обрушены после взрыва вашего мага! Сплошные завалы!

Гек сидел в сторонке. Его лицо все еще носило следы побоев - заплывший, багровый глаз, огромный синяк на челюсти, похожий на гниющее пятно. Он лениво, с каким-то мрачным упорством, ковырял кончиком зазубренного ножа щербинку в деревянной лавке. Ритмично. Методично. Тук-тук-тук. Как будто выбивал себе путь к свободе сквозь камень и страх.

Лукас подошел, сапоги глухо стучали по каменному полу. Гек поднял голову. Взгляд его, обычно насмешливый, колючий, был усталым, но острым, как тот самый нож. В нем читалась готовая решимость, граничащая с отчаянием.

- Я пойду, - сказал Гек тихо, но так, что шепот мужчин тут же оборвался, как перерезанная нить. Все обернулись, лица напряглись, - На разведку. К восточной стене. Найду путь. Посмотрю есть ли лаз в штольни.

Лукас нахмурился, тяжесть в груди, знакомая, как собственная тень, сжалась туже, больно ткнув под ребра.

- Днем? - голос Лукаса звучал хрипло, - это чистое безумие, Гек. Солнце еще высоко, каждый камень виден, как на ладони. А если тебя заметят? Там полно арбалетчиков.

- А кто меня остановит? Ты? - Гек усмехнулся, коротко и беззвучно, лишь уголки губ дернулись. Он кивнул в сторону комнаты, где лежала Айрин, - сиди лучше и вылизывай раны своей ручной дикарке. Больше толку будет.

В его голосе не было злобы, лишь горькая правда их положения.

Лукас последовал его взгляду. Мидас молча сидел у противоположной стены, сгорбившись, съежившись, будто стараясь исчезнуть. Голова бессильно лежала на коленях, спина выгнута дугой немого страдания. Пальцы, длинные и тонкие, созданные для магии, теперь лишь дрожали, бесцельно теребя грязную ткань штанин. Под ногтями виднелась черная, въевшаяся копоть, как клеймо, напоминание о вчерашнем адском пламени, которое он наслал в приступе безумия. Весь он выглядел как потухший, обуглившийся факел. Искра жизни едва теплилась.

Гек фыркнул, подбородком указывая на Мидаса.

- Посмотри на него. Наш Факел дотлевает. Его хватит, от силы, на пару таких же ослепительных фейерверков. А потом? - он резко, со злым звоном, воткнул нож в дерево рядом с собой. Лезвие завибрировало, - а потом эти синие твари пойдут в атаку. У них есть оружие, стрелы, порох. А там, глядишь, и подмога подтянется из Дейдана. Эта шахта - наш последний шанс, - он кивнул на угольную карту, жалкую схему отчаяния, - если я найду путь, уйдем следующей ночью. Пока еще хоть кто-то из нас способен держать в руке нож. Или хотя бы камень.

Лукас смотрел на Мидаса. Юноша поднял голову, словно почувствовав тяжелый взгляд. Лицо отдавало пепельной серостью, а глаза мутные, как у слепца, смотрящего в пустоту. Магия выжгла его изнутри, оставив пустую оболочку. Лукас отвел Гека чуть в сторону, к зарешеченному, пыльному окну.

- У меня плохие новости, Гек, - прошептал он, сжимая запястье со шрамом так, что побелели костяшки. Жжение под кожей вспыхнуло с новой, зловещей силой, отдаваясь тупой, гложущей болью глубоко под ребрами, - уходить будем этой ночью. Они. Очень близко. И ты знаешь, что случится… - он не договорил. Знание висело в воздухе между ними, тяжелее каменных стен гарнизона, гуще гарнизонного тумана. Смерть. Или хуже.

- Тогда тем более не отговаривай, - отрезал Гек. Его глаза сузились, став узкими щелочками, оценивая Лукаса, меряя его страх, - я найду лазейку или… проломлю головой, - в голосе зазвучало его знаменитое ехидство, через которое пробилась готовая к гибели решимость.

- Это…. - Лукас сглотнул ком в горле, горький, как желчь, - будь осторожен.

Гек усмехнулся, обнажив сломанный зуб с запекшейся, темной кровью на десне. Ухмылка походила на оскал раненого зверя.

- Ты обо мне беспокоишься, сержант? - его взгляд стал насмешливым, - даже после всего, что я натворил?

- Ты и сам знаешь, - голос сорвался и дрогнул. Лукас сжал зубы и затем откашлялся, - ты понял куда идти?

- Разберусь, - Гек махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой, жужжащей мухи, - я уже не маленький и мне разжевывать без надобности.

В его тоне звучала бравада, прикрывающая глубинный страх.

Лукас прислонил ладонь к шраму, будто пытаясь заглушить сигнал. Внутри будто зажгли костер из раскаленных углей. Жар растекался по венам, сменяясь ледяным, пронизывающим до костей ознобом. Тэвиш. Он чувствовал, как тот крадется по их следу, неумолимо, чуя кровь и страх. Подкатила тошнота, горькая, знакомая, сжимающая горло. Он зажмурился, стиснув зубы, чтобы не застонать.

Лукас открыл глаза. Взгляд Гека был непоколебим, как скала. Глупый. Отчаянный. Почти самоубийственный план. Но единственный. Он кивнул, коротко, с трудом, будто голова была выточена из свинца.

- Будь осторожен. Ради всего. Я буду молится за тебя… Сцибле.

- Ты же знаешь - я не верю в эту примитивную чушь, - ухмылка Гека стала шире, - но обо мне можешь сильно не переживать, сержант. Ты же знаешь - я мастер по части скрытности и… провокаций.

Он выдернул нож из дерева с резким скрежетом, проверяя острие на свету тусклого окна. Лезвие тускло блеснуло.

- У меня был отличный учитель.

Лукас сразу понял: воровать, подкупать, скрываться в тенях и выживать там, где честные люди сдыхали с голоду или от страха его научил никто иной, как Авгер. Навыки, которые теперь по иронии судьбы, могли спасти их всех. Или погубить.

После полудня, когда серый свет в зарешеченных окнах начал густеть грозовыми тучами, мужчины сгрудились вокруг Гека, как овцы вокруг пастуха перед бурей. Он чертил что-то прямо на грязном, неровном полу обломком угля. Рядом с ним стоял самый юный из мужчин, тощий пацан с лихорадочным, нездоровым блеском в запавших глазах. Гек что-то быстро, отрывисто объяснял, тыкая черным пальцем в нарисованные линии и крестики.

- ...тут, за обвалом... пост... обойдем сверху, тут есть уступы... если что - свисти, как ушастый филин... Три коротких, - его голос был тихим, приглушенным, но уверенным, как удар топора по дереву.

Он поднял голову, поймав тяжелый взгляд Лукаса сквозь полумрак.

- Пока нас нет - сооруди носилки, - просьбы прозвучала как приказ, - чтоб выдержали твою драгоценную ношу, - взгляд стал жестче, - и чтоб к ночи были готовы.

Лукас кивнул, молча.

Он вернулся к Айрин. Чуми тихо сопел под ее боком.

Лукас опустился на колени рядом с ложем, камень холодом проникал сквозь штаны. Тихо. Гнетуще. Только ее хриплое, прерывистое дыхание нарушало тишину, похожую на предгрозовую. Лукас осторожно, почти благоговейно, прикоснулся пальцами к ее шее, ища пульс.

Он наклонился ближе, его губы почти коснулись ее холодного уха, запах крови и свежей травы? ударил в ноздри. Шепот был тише скрипа крысиных когтей по камню, но каждое слово, как клятва, высеченная на надгробии, как заклинание против тьмы.

- Держись. Уйдем уже ночью.

Он посмотрел на небо за маленьким оконцем, сгущающиеся в чернильную, грозовую тьму.

Еще один рывок. Последний.

***

Стены гарнизона тонули в непроглядной тьме. Воздух, еще недавно пропитанный гарью и пылью, теперь загустел от страха и выжидающей тишины, прерываемой лишь хрипом раненных да скрипом камней, остывающих после дневного солнца. В бывшей столовой, ставшей тюрьмой для поверженных, царил полумрак, прорезаемый лишь слабым мерцанием догорающих углей в очаге. Тени беженцев сливались со стенами, тяжелые, как их мысли.

Командир, привязанный к обломку колонны, был грязным пятном ярости во мраке. Его свиные глазки все еще метали искры ненависти. Его голос, хриплый от напряжения, разорвал тишину, как ржавая пила:

- Шакалы! Твари без роду и племени! - он плюнул кровавой слюной в сторону женщин, особенно выцеливая ту, что сидела, сгорбившись и прижимая к груди плачущего ребенка, - думаете, выживете? Всех вас вырежем! Тебя первой, потаскуха! Тебя и твоего щенка!

Раздался слабый, шипящий хохот, булькая кровью во рту.

- Найд ваша вас первыми порежет, а детей сожрет! Думаете, она человек? Да вы все у неё под когтем! Мясо для нее! Глотки перегрызет, кишки повытаскивает!

Слова, словно раскаленные угли, упали в сухую траву страха. Женщины переглянулись. Не сговариваясь, они молча кивнули детям. Тонкие, грязные ручонки схватили обломки палок, щепки, тяжелые камни. И ринулись вперед, маленький, тихий хор мщения. Палочки застучали по телу командира, как град по крыше. Камни шлепались о кости с глухим, кошмарным хрустом. Командир орал, но крик его сорвался на визг, высокий, женственный, полный животного ужаса. Герой войны превратился в трясущуюся падаль с трусливой утробой.

Тогда поднялась она. Та самая, на которую он только что изрыгал угрозы. Лицо ее было каменной маской под следами слез и синяков. Она шагнула к нему, подобрала с пола увесистую палку, обломанный конец которой напоминал дубину.

- Кто ты такой, падаль, чтоб про нее так говорить! - палка с глухим стуком ударилась о его череп и тот застонал, - ты сам хуже животного.

И она начала бить. Методично. Жестоко. Каждый удар отдавался глухим стуком по костям, смачным хлюпом по дряблым мышцам. Зубы, кровавыми осколками вылетели на грязный пол. Командир захрипел, захлебываясь кровью. Трое его солдат, прижавшись к стене, замерли, глаза бегали, как у загнанных крыс. Они молчали, лишь бы не нарваться.

Лукас, наблюдавший из тени, стиснул кулаки. Боль в боку, его собственная и чужая пульсировала в такт этим ударам. Мидас стоял рядом бледным призраком. Глаза, огромные и пустые, горели холодным огнем ненависти, устремленные на командира.

- Их надо прикончить, - прошипел он. Голос был сухим, как шелест мертвых листьев, - Всех. За Чуми. За Айрин. За женщин. За всё.

Лукас резко повернулся к нему и его тень в темноте показалась внезапно огромной и неумолимой.

- Нет, - слово упало, как камень в колодец, - не опускайся до их уровня. Оставим. Пусть гниют в своей ненависти.

В его голосе звучала глубокая, усталая убежденность. Граница, переступить которую значило потерять себя.

Мужчины и женщины, словно пробудившись от кошмара, засуетились. Тяжело дыша, они подтаскивали рваные, пропахшие потом и кровью одеяла, обломки досок, кривые палки, сооружая жалкое подобие носилок. Женщины дрожащими руками связывали узлы на тряпичных котомках с найденной в гарнизоне скудной провизией: сухарями жесткими, как камень, вяленым мясом, пахнущим затхлостью, набирали воду в бурдюки и фляги из бочек с дождевой водой. Шептали детям, прижимая их к себе так, что кости трещали:

- Тише. Тише, солнышко. Ни звука. Ни звука, слышишь?

Часы тянулись, как смола. Томительное ожидание впивалось в кожу холодными иглами. Воздух в столовой сгустился до предела.

И тогда, словно призрак, в дверном проеме возник Гек. Он был одним целым с ночью - черный от грязи и копоти и только спина, освещенная слабым светом углей, была изодрана в кровавые полосы. Темная и мокрая рубаха прилипла к ранам.

Юный парнишка, ушедший с ним на разведку, не вернулся. По виду Гека, по мертвенной усталости в его глазах, можно было подумать, что обратной дороги для того паренька не было. Гробовая тишина встретила его.

Гек отбросил капюшон. Кривая ухмылка тронула его запекшиеся губы.

- Ну что, родненькие? Соскучились? - голос хрипел, но в нем звенела знакомая, циничная нота, - хорошие новости. Ход есть. Щель в скале. Очень узкая. Но если мне удалось протиснуться, - он окинул взглядом крепких мужчин, стоявших ближе, - значит, и вы, боровы, проползете. Если бока поджать.

Лукас шагнул вперед. Безумная радость, что брат жив, смешалась с ледяным ужасом при виде его спины. Голос его сорвался.

- Ты… живой. Сильно? - он протянул руку, чтобы осмотреть раны.

Гек резко отмахнулся, как от назойливой мухи.

- Бывало и хуже, - скрипнул он, - шип под ребро гораздо больнее. А это так… пустяки. Ободрался, когда лез в проход.

Он замолчал. Взгляд его, обычно насмешливый, вдруг стал острым и пронзительным. Он приблизился и запах крови с потом ударил в ноздри. Голос его понизился, став неожиданно тихим, лишенным бравады, полным тревоги и чего-то еще - братской причастности к его боли:

- Она… как? Носилки… готовы?

Лукас молча кивнул, ком застрял в горле. Глаза его говорили больше слов. Гек кивнул в ответ, коротко, резко. Лицо его стало жестким.

- В щели… придется их тащить сквозь камни. Острые. Тесные, - он сглотнул, представив хрупкое тело Айрин на носилках в каменных тисках, - как бы не поломали ее еще больше.

Лукас впился взглядом в темноту за дверью, туда, где лежала Айрин. В его голосе прозвучала не надежда, а железная, почти фанатичная убежденность:

- Она справится. Она сильная.

Гек фыркнул, но в этом звуке не было насмешки. Было усталое признание.

- Я уж понял. Ночь и день пережила - значит, жить будет, - он скованно повернулся к собравшимся и голос его стал командно-грубым, - мужики! Фонари проверить! Тушить лишние! Дети - к матерям! Рот - на замок! Кто пискнет - тот и есть обед для дейданских псов!

Угрюмый мужчина, лицо которого было похоже на высеченное из камня идол, мрачно пробурчал:

- Ты видел только вход? А если в глубине штолен вода поднялась? Или завалено намертво? Что тогда?

Гек повернулся к нему.

- Тогда утонем красиво, братец. В темноте, без песен и без света. Все, как я люблю!

Он задорно шлепнул мужика по плечу, что тот вздрогнул.

Они выскользнули из гарнизона, как тени. Позади остались лишь бессильные вопли изуродованного командира. Его проклятия, смешанные с кровавыми хрипами, тонули в каменной пасти разрушенной столовой.

Дорога к шахте вилась коварной змеей. Нужно было обогнуть гарнизон по дальнему краю ущелья, подняться по едва заметной, осыпающейся тропке вверх по склону и вернуться почти к самой захваченной солдатами части гарнизона, но уже сверху. Вход в шахту зиял черной пастью как раз над ней, на небольшом скальном выступе.

Гек шел впереди с двумя мужчинами, слившись с тьмой. Каждый шаг отдавался огнем в спине, но он двигался бесшумно, как призрак, улавливая малейший шорох внизу, где маячили редкие огоньки вражеских костров. Носилки с Айрин несли в самом центре колонны, осторожно, как хрупкий сосуд со смертельным ядом. Лукас шел сзади, чувствуя каждой клеткой тела слабую, но упрямую вибрацию жизни, идущую от беспомощного тела через шрам на запястье. Чуми сидел у Мидаса на плечах, крошечные пальчики запутались в его темных, влажных от пота волосах. Сам Мидас был бледен, как лунный свет, пот струился по вискам, сливаясь с пылью. Каждый его вдох давался с усилием.

Гек замер, поднял руку. Колонна остановилась, затаив дыхание. Он оглянулся, его глаза блеснули в темноте.

- Там, дальше, - сказал он чуть слышно, - завалы камней. Сыпучие. Шумят, как стадо пьяных козлов. Идите цепочкой шаг в шаг.

Внезапно, откуда-то сверху, донесся ледяной, насмешливый хохот совы. Трижды. Гек снова резко поднял руку. Паренек, ушедший с ним. Значит он жив и наверху. Предупреждает об опасности.

СТОП!

И тогда сзади, из темноты ущелья, донесся шорох. Не один, а много. Звон металла о камень. Грубый окрик: «Стой! Кто идет?!»

В небо взметнулись сигнальные стрелы, взрывающиеся яркими вспышками. Желтый, слепящий свет на миг озарил ущелье, выхватив из тьмы их растянувшуюся колонну, как легкую мишень. Одна из женщин коротко, удивленно вскрикнула. Стрела с противным хлюпом пронзила ее насквозь, вырвавшись из спины темным, мокрым наконечником. Она рухнула, как подкошенная.

Крик ребенка разорвал ночь, чистый, пронзительный, полный непонимающего ужаса:

- Мама! Мама-а-а!

Мужик рядом подхватил падающее тело, теплая, липкая кровь хлынула ему на руки. Кто-то из мужчин бросился вперед, грудью прикрывая носилки с Айрин. Мужчины, старшие мальчишки - все, кто мог держать хоть палку, сбились в кольцо, прикрывая женщин и детей в центре. Щитов не было. Только тела.

Сверху, с края ущелья, посыпались стрелы. Сначала редкие, потом - частые, злые. Еще одна горящая стрела вонзилась в плечо мужчины. Он завыл. Еще хлюп - и другой беженец рухнул на камни, пробитая стрелой голова хлопнула о камень с глухим звуком спелого арбуза.

- НАВЕРХ! - заревел Гек, голос его сорвался на звериный рык, - ВСЕ К СКАЛЕ! БЫСТРО!

Лукас, прижимаясь к носилкам, увидел, как Мидас всунул одной из женщин Чуми и отшатнулся от колонны. Лицо его было искажено не страхом, а странной, ледяной решимостью. Руки его, только что дрожавшие как в лихорадке, вдруг замерли.

- Мидас! - крикнул Лукас, сердце ушло в пятки.

Мидас обернулся. Взгляд его скользнул по удаляющемуся Чуми, по его испуганному личику. И в тот миг дрожь ушла. Осталась только твердая решимость.

- Я знаю, что делаю, - прошипел он сквозь стиснутые зубы. Голос был тихим, но в нем звенела нечеловеческая сила.

Он резко развернулся к склону над гарнизоном, откуда сыпались стрелы и бежали вниз по тропинке солдаты с факелами. Пламя не вырвалось из него рывком. Оно вырвалось рыком, последним рывком отчаяния, выжигающий остатки сил.

Сгусток багрового хаоса ударил не в солдат, а в основание скального выступа прямо над ними, туда, где груда камней, подпираемая гниющими бревнами, висела над тропой.

Раздался сухой, кошмарный хруст. Камень содрогнулся. Сначала все показалось контролируемым - скальный выступ над тропой дрогнул, откололся и рухнул вниз, похоронив под собой группу солдат. Крики снизу на миг потонули в грохоте.

Но грохот не стих. Он нарастал.

Трещина, рожденная ударом магии, молнией побежала вверх по склону, раскалывая древнюю породу. Послышался новый, на этот раз низкий и всесокрушающий гул самой горы, чье равновесие было нарушено.

- Нет… - прошептал Мидас и ледяной ужас сковал его.

Он не рассчитал. Его удар обрушил не просто выступ, а подкосил весь несущий пласт.

Склон над гарнизоном пришел в движение сползая целыми участками. Гигантские каменные плиты, вековые наросты щебня и земли - все это пришло в движение с оглушительным ревом.

Лавина, уже неконтролируемая и в разы больше задуманной, покатилась вниз, сметая не только тропу с оставшимися солдатами, но и обрушаясь на ближайшие постройки захваченной части гарнизона.

Деревянные частоколы, сторожевые вышки сложились, как карточные домики, под тяжестью каменной массы. Глухие удары, крики ужаса, звон ломаемого железа - все смешалось в одном чудовищном гуле.

Мидас стоял, парализованный, глядя на то, что он натворил. Он хотел создать заслон, а вместо этого потревожил стихию. Пыль взметнулась к небу густой, удушающей пеленой, скрыв все.

Из пыльного облака вынырнул парнишка, тот самый, что ходил с Геком. Лицо в крови, рука висела плетью, но он был жив. Он схватил ошеломленного Мидаса за рукав.

- Уходим! Уходим, пока гора не рухнула на нас!

Мидас, оглушенный собственным мощью, позволил утащить себя. Он бросил последний взгляд через плечо. Сквозь клубящуюся пыль ему померещилось море гаснущих огней.

Тут земля снова дрогнула под ногами. Проход к шахте позади них вздулся, как грудь разъяренного зверя. Паренек проскочил в черную щель. Мидас рванулся за ним. Еще один удар и вход в шахту содрогнулся. Снаружи раздался глухой, окончательный грохот. Жуткий. Бесповоротный. Облако пыли, густое, как молоко, накрыло все. Камни рухнули, заваливая вход глухо и навсегда.

Внутри было тесно, душно, пахло вековой пылью, сыростью и страхом. Воздух звенел от недавнего гула. Острые камни впивались в ноги, полусгнившие балки низко нависали над головами, грозя воткнуться в темноту. Издалека, сквозь каменную толщу, доносились приглушенные стоны раненых, жалобный плач детей, тут же приглушаемый матерями. Но сквозь общий ропот, сквозь страх и усталость, пробивалось странное чувство - липкое, почти невероятное воодушевление. Почти все выбрались. Живые. Перекличка шла шепотом, голоса дрожали, но звучали напоминанием, что они еще живы. Беженцы, кашляя от пыли, зажигали фонари. Скупой, дрожащий свет выхватывал из гнетущего полумрака испуганные, усталые лица. Взвесь пыли висела в воздухе, как туман в мире мертвых.

Гек, прислонившись к холодному камню у завала, откашлялся, выплюнув черную от пыли слюну. Лицо серое, только полосы пота на лице казались черными в тусклом свете фонаря.

- Ну что, голубчики? - хрипло произнес он и в его голосе сквозь усталость, пробилась знакомая, циничная нотка, - если штольня впереди окажется тупиком... считайте, мы себя аккуратненько прикопали. Вечная мерзлота, каменные подушки - роскошь!

Он повернулся к опустошенному Мидасу, стоявшему поодаль, который тяжело и рвано дышал. Ухмылка Гека, кривая, но живая, блеснула сквозь слой грязи.

- Но есть одно утешение. Перед смертью хоть нажремся напоследок. Мидас на вертеле, м-м-м... Первый, самый сочный кусок - мой. За заслуги.

Мидас поднял на него усталый взгляд. Глухо, сипло, но в тон, ответил:

- Шути-шути, пока тебе первому не спалю задницу.

Лукас, опустившись на корточки у носилок, куда только что бережно переложили Айрин, устало провел рукой по лицу. Пыль смешалась с потом. Он положил ладонь на край носилок, почувствовав под пальцами слабый, но упрямый ритм жизни сквозь грубую ткань.

- Гек, - его голос звучал хрипло, но твердо, как команда в последнем бою, - иди первый. Освещай путь. И… прикуси язык.

Гек кивнул, коротко, по-солдатски. Его спина саднила, но ухмылка не сходила с лица. Он фыркнул, вытирая струйку крови, сочившуюся из царапины на скуле, грязным рукавом.

- Понял, сержант! Свет - есть. Язык... - он причмокнул, - …прикушен. Остальное...

Его взгляд скользнул на носилки, на неподвижную фигуру под одеялом. Шепот его был настолько тихим, что его услышал, наверное, только Лукас да камни вокруг:

- …остальное пусть сама догрызет, когда очнется.

Глава 14

Каменный зев заброшенных шахт проглотил их. Темнота казалось живой, плотной, давящей на глаза и забивающей легкие вечной пылью. Спертый воздух пропитало запахом столетнего камня, плесени и чего-то затхлого. Ледяное дыхание недр заставляло стучать зубы даже у самых крепких. По стенам, в едва различимом свете, копошились тени: длинноногие пауки, жирные, блестящие мокрицы, слившиеся с влажноватым камнем. Жалкий свет масляных фонарей в руках беженцев, напоминал предсмертные огоньки светляков. Он не рассеивал тьму, а лишь выхватывал из нее куски: шершавую стену, острый выступ, чье-то бледное, испуганное лицо, мелькнувшее и тут же утонувшее обратно.

Группа двигалась, как похоронная процессия. Шаги отдавались болью в перегруженных мышцах, а дыхание хрипело пылью.

Впереди, слившись с тенью, шел Гектор. Его фонарь, чуть ярче других, метался по стенам низкого тоннеля, выискивая путь. Спина под рваной рубахой саднила от свежих ран. За ним, согнувшись под тяжестью, двигались двое мужчин с носилками из плащей и жердей. На них лежала Айрин. Неподвижная. Белое пятно лица в полумраке, туго перебинтованная грудь, едва заметное движение под грубым одеялом при вдохе. Каждый уступ, каждый поворот заставлял носильщиков изворачиваться, кряхтеть, едва протискивая хрупкий груз сквозь каменные тиски. Иногда носилки скребли по своду, осыпая всех серой пылью.

Мидас брел чуть позади, опираясь на плечо коренастой женщины. Он походил на призрака: лицо серое, землистое, глаза ввалились в темные круги. От него веяло мертвецким холодом - магия, выплеснутая у гарнизона, выжгла его изнутри.

Дети, прижатые к матерям, всхлипывали от страха и усталости. Взрослые шептали им что-то ободряющее, но голоса дрожали. Слова тонули в коме страха, застрявшем в горле. Воздух гудел от приглушенных стонов раненых, от скрежета породы под ногами, от собственного учащенного дыхания. Беженцы были на грани. Каменный гроб давил не только на тела, но и души.

Лукас замыкал шествие. Правая рука в грубой перевязи из грязных тряпок ныла тупой, раздирающей болью, памятью о клыках волка в яме. Но глубже, навязчивей, ныло внутри. Тупая ломота в костях, подташнивание, назойливый звон в ушах, сдавливающий грудь страх - эхо приближающегося Гончего. Он был близко. Очень. Его дыхание чудилось на затылке.

Они пробирались по узкой щели. Свод давил сверху, заставляя всех сгибаться в три погибели. Гектор впереди почти полз. Носилки пришлось развернуть боком и они все равно застревали, осыпая всех серой пылью. Вскоре мужики, кряхтя, вовсе подхватили Айрин на руки - тащить груз стало невозможно. Фонари, отдаляясь, превращались в тусклые желтые точки, едва пробивающие подземную мглу.

Тьма сгущалась вокруг Лукаса, обволакивая, как саван. Пыль хрустела на зубах, забивала ноздри, слепила глаза. Дыхание стало прерывистым. Сердце заколотилось, как пойманная птица в клетке, ударяя в ребра. Холодный пот выступил на лбу и спине, смешиваясь с ледяным камнем стен. Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул.

Скрип ржавых петель. Глухой удар тяжелой двери о каменный косяк. Захлопнулось! Запах. Едкий, сладковато-тошнотворный. Гниль. Сырость веков. Плесень. И абсолютная, гнетущая темнота. Не видно собственной руки перед лицом. И этот голос, скрипучий, насмешливый, полный злорадства, пробивающий тьму извне.

- Попался, куриная башка!

Авгер.

Снова? Только не это... Мысль пронеслась обрывком. Лукас попытался вдохнуть глубже, но воздух не шел. Темнота впереди сгустилась до чернильной, непроглядной стены. Фонари? Где они? Исчезли? Он опять один?

Ноги подкосились. Он споткнулся о невидимый камень, рухнув вперед, ударив коленом о острый выступ. Боль пронзила, но была ничтожна по сравнению с накатившей волной ужаса. Он упал на колени, судорожно схватившись руками за голову, пытаясь сдавить череп, выдавить кошмар. Глотка воздуха не хватало. В груди хрипело. Темнота сомкнулась, сдавила. Узкий тоннель растворился. Он снова был в склепе. В каменном мешке. Один. Навеки.

- Гек! - хриплый, сдавленный вопль вырвался из пересохшего горла, - открой, прошу! Шутка зашла слишком далеко! - голос сорвался на всхлип. Он бился головой о камень коленями, не чувствуя новой боли, - Гек!

Из туманной дали, сквозь гул в ушах и собственные хрипы, донесся резкий окрик, пробивающий кошмар:

- Лукас? Где... Держись!

Раздались быстрые, тяжелые шаги. Кто-то яростно расталкивал замерших в ужасе беженцев. Желтый, слепящий свет ударил в лицо. Лукас зажмурился и отшатнувшись. Грубые руки впились в его плечи, тряхнули так, что щелкнули зубы.

- Лукас! Эй! Очнись!

Голос Гека, резкий, но твердый, как удар кинжала. Надежный. Его якорь.

- Дыши, черт возьми! Слышишь? Дыши! Смотри на меня! На СВЕТ!

Фонарь поднесли вплотную к лицу. Лукас моргнул, слезясь от яркости. Сквозь пелену паники проступили черты брата - изможденного, в грязи, с запекшейся кровью на подбородке, но живого. Реального. Здесь. Сейчас. Не в склепе.

- Смотри на свет, - повторил Гек, уже чуть тише, но не выпуская из железной хватки, - вдох -выдох. Медленно. Вот так.

Из темноты донесся испуганный шепот:

- Он... он в порядке?

Гек не отрываясь смотрел на брата. Лукас пытался кивнуть, но лишь судорожно глотнул воздух.

- Да, - бросил Гек через плечо, резко, - вы двигайтесь. Не останавливаться! Мы вас нагоним.

Толпа медленно, нерешительно поползла дальше, унося свои жалкие огоньки. Гек поставил фонарь на камень рядом с Лукасом, свет брызнул по стенам, отбрасывая гигантские, пляшущие тени. Он тяжело опустился на корточки рядом, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене. Спина горела под рубахой, но ледяной камень на время приглушил пульсирующую боль. Лукас сидел, сгорбившись, дрожа всем телом, дыхание постепенно выравнивалось. Сердце все еще колотилось, но уже не вырывалось из груди. Паника, как отлив, медленно отступала, оставляя после себя дрожь и стыд. Рядом был Гек. Не Авгер. Его брат.

- Ты в порядке? - спросил Гек после долгой паузы. Голос его был хриплым, но без обычной ехидцы, - это... из-за твоей боязни... темноты?

Лукас долго молчал. Слушал, как стучит его сердце, как шумит кровь в ушах, как где-то вдали глухо грохочет гора. Тьма вокруг фонаря все еще казалась враждебной, но уже не всепоглощающей. Присутствие Гека, его тепло, его знакомый, хоть и перепачканный вид казался ему щитом.

- Знаешь, Гек... - произнес Лукас тихим, надтреснутым голосом, - я столько тебе прощал. И отца, и то, как ты с Авгером надо мной издевался... в деревне, потом в казарме. Как ты саботировал мои приказы, подставлял... - он провел дрожащей рукой по лицу, смахивая пыль и пот, - но... до сих пор единственного не могу простить. Как ты запер меня тогда... одного... в этом проклятом склепе. Зная. Зная, как я боюсь темноты.

Гек не ответил сразу. Он сидел, ссутулившись, его взгляд уставился куда-то в черноту за кругом света фонаря. Лицо было нечитаемым, но плечи напряглись.

- Лукас... прости. Я... клянусь, я этого не помню, - он сглотнул и заговорил снова, глухо, сдавленно - но если ты говоришь... значит, было.

- Знаю, что не помнишь, - горько произнес Лукас, - знаю головой. И головой же понимаю, что это моя вина... вина в том, что рядом с тобой появился ОН. Но мне... - голос его сорвался, - мне от этого не легче. До сих пор.

Гек резко шевельнулся, будто камень под ним уколол. Он посмотрел не на брата, а на фонарь, на колеблющееся пламя.

- Тогда зачем? - спросил он резко, - зачем ты вообще пошел туда? Если так боялся?

Лукас поднял на него глаза. В тусклом свете они казались огромными, по-детски беззащитными.

- Я думал... ты в опасности. Услышал крики… - он не договорил.

Тишина повисла густая, тяжелая, нарушаемая только далеким гулом горы и едва слышным шорохом беженцев где-то впереди. Даже пыль в свете фонаря замерла.

Голос Гека, когда он заговорил снова, был тише, и в нем дрогнула какая-то незнакомая нота:

- Ты... так боялся? За меня?

Лукас долго молчал. Он смотрел на тень брата на стене, на его сведенные от усталости плечи, на запекшуюся кровь на скуле. Неловкость от такой откровенности сменялась усталым облегчением.

- До сих пор боюсь, - выдохнул он, наконец. Потом повернул голову, встретившись с его взглядом, - ты сейчас тоже в опасности. Из-за меня.

Гек фыркнул, но звук вышел каким-то сдавленным. Он сжал кулак.

- Эй, я же знаю, что сам виноват. Что погнался за ними сломя голову, в одиночку, как последний дурак. Ну, и… как потом закрутилось, - он махнул рукой, очерчивая все их немыслимые похождения до этой каменной пасти.

- Нет, Гек, - Лукас покачал головой, голос был твердым, - если бы не я, ничего бы не случилось. Ни Наблюдателей, ни Гончих, ни всей этой погони. Ты бы сейчас жил себе спокойно в деревне. Женился бы. Занимался бы делом отца...

- Вот никогда не любил лазить по лесам и ковыряться в кишках животных, - съязвил Гек, и привычная ухмылка тронула его запекшиеся губы, - терпеть не мог, когда наш старик начинал ныть про "семейное дело". Это ж тоска зеленая.

Лукас устало, но по-доброму фыркнул, а потом тихий смешок сорвался с его губ. Смешок, перешедший в короткий, сдержанный хохот, нервный, но искренний. Гек сначала удивленно хмыкнул, а потом присоединился. Их смех, хриплый и усталый, прокатился по темному тоннелю, странно разбавляя мрак, но неся каплю дикого, горького облегчения.

- Дурак, - выдохнул Лукас, вытирая уголок глаза.

Гек поднялся, кряхтя от боли в спине и молча протянул брату руку. Лукас, все еще дрожа, но уже крепче, ухватился за нее. Сильная рука Гека потянула его вверх. На миг они стояли так, плечом к плечу в круге света, оба чувствуя незримую тяжесть между ними чуть ослабевшей. Потом Гек поднял фонарь.

Они шли долго. Бесконечно долго. Казалось, каменная кишка протянулась через всю гору. Дети ныли все громче: "Ножки болят!", "Хочу пить!", "Мама, страшно!". Женщины, сами едва державшиеся на ногах, уговаривали, упрашивали, голоса их срывались на слезы: "Еще чуть-чуть, солнышко... Скоро отдохнем...". Наконец, фонарь Гека выхватил из тьмы чуть более широкую нишу - боковой штрек, обрушенный с одного конца, но дающий хоть немного пространства.

- Привал! - хрипло скомандовал Гек, - зажигаем минимум. Экономим масло. Кто на ногах - раздайте воду.

Беженцы, стеная от усталости, повалились на каменный пол, расстилали жалкие плащи, грязные тряпки и куски мешковины. Дети мгновенно прилипли к матерям, как птенцы. Стоны раненых стали отчетливей в относительной тишине.

Мидас рухнул у стены, как подкошенный. Он сидел, сгорбившись, обхватив колени, мелкая дрожь сотрясала его тело. Лицо стало землисто-мертвенным, как у восковой фигуры.

Внезапно его тело согнулось пополам в немом спазме и его вывернуло. Желтая, горькая жидкость с кровавыми прожилками хлынула на камни. Потом его затряс озноб такой силы, что зубы выбивали дробь, а кости стучали о камень.

- Х-хо-лодно... - выдавил он сквозь стук зубов, голос был еле слышным шелестом.

Гек, раздававший воду, резко развернулся. Подбежал и грубо сдернул с себя свой дырявый, пропахший гарью плащ, набрасывая его на содрогающиеся плечи Мидаса.

- Не тухни, Факел ты наш, - в его голосе сквозь привычную колкость пробилось беспокойство, - если сдохнешь - кто меня в лягушку превращать будет? А? С кем я буду цапаться? Наша найд-то дрыхнет до сих пор.

Лукас, почувствовав волну тошноты и ледяного ужаса подполз и накинул на Мидаса свой плащ поверх братского. Он видел, как плохо Мидасу, но и ему самому становилось хуже. Звон в голове усиливался, давили звуковые галлюцинации: шаги, скрежет, шепот за спиной. Страх обволакивал, как ледяная вода. Гончий. Айрин говорила, что при его приближении должно быть именно так. Невыносимо.

Гек присел рядом, достал флягу. Аккуратно, что было для него редкостью, приподнял голову Мидаса и поднес к его синеватым губам флягу.

- Глотни. Маленькими глотками.

Мидас с трудом приоткрыл глаза. Его лихорадочный взгляд попытался разглядеть лицо Гека, потом скользнул к Лукасу. Он слабо кивнул, сделав крошечный глоток воды. Благодарность читалась в этом кивке. Потом глаза снова закрылись, он съежился под плащами, стараясь сдержать дрожь.

А в дальнем углу ниши, куда слабо добивал свет фонаря Гека, один из мужиков - коренастый, с лицом, изборожденным морщинами и угольной пылью, собрал вокруг себя кучку детей и нескольких женщин.

- Сидели мы в этой шахте как-то с отцом... я еще пацаном был, - сказал он тихим, нарочито таинственным голосом, - ...на таком же привале. И слышим... плач. То ли ребенка, то ли женщины. Жалобный такой. "Эхо", - говорит отец. А плач-то ближе... И видим - в темноте мелькнуло что-то белое... Прозрачное. Руки протянуло... Это Каменный Плач, детки. Духи тех, кого в забоях живьем завалило. Они тоскуют. Ищут, к кому бы прильнуть... чтоб не так холодно было под землей... Ищут теплую плоть...

Дети вжались в матерей с тихими вскриками. Одна девочка разрыдалась.

- Перестань, Жан! - резко шикнула пожилая женщина, прижимая к себе Чуми, - и без тебя страшно! Чего детей пужаешь?

Но кто-то из парней нервно хихикнул. Напряжение слегка спало.

- Ладно, ладно, - Жан махнул рукой, - тогда байка про Косого, так вот… был у меня знакомый, Косым звали. Пошел как-то в старый штрек, а нашел там золотую жилу. А рядом стережет ее гном-ворчун. Косой осторожненько так - тюк-тюк, да и наколол себе крупиц золота, радуется, сложил в мешочек. Да только гном-то проснулся... Отобрал мешочек, да как даст Косому по лбу своим кайлом! Тот очнулся - сидит в кабаке, голова трещит, а в кармане... - он сделал драматическую паузу, - ...две грязные тряпки и дохлая крыса! Ха!

Смешок прокатился по группе. Потом еще один. Кто-то неуклюже подхватил байку про жену шахтера, которая ворожила на угольках и наслала на надоевшего свекра вшивый мешок вместо шапки. Смех звучал срывающе-нервно, но это была необходимая разрядка, глоток воздуха перед новым кошмаром.

Лукас сидел рядом с Геком, прислонившись спиной к стене рядом с Мидасом. Тупая ломота в костях, тошнота, давящий страх. Гончий где-то наверху, над каменной толщей, но его присутствие висело в воздухе тяжелым свинцом. Он посмотрел на носилки с Айрин. Чуми вырвался из объятий старухи и устроился рядом с ней, свернувшись калачиком. Его маленькая рука легла на край одеяла. Лукас подумал, что ей, возможно, сейчас легче всех. Она не чувствовала Гончего, не видела этой давящей темноты. Она просто плыла в беспамятстве. Жаль, он не мог просто отключить сознание, как она.

Все вокруг кучковались, жались друг к другу, натягивая на себя все, что могло согреть, превращаясь в единый, дрожащий от мороза и страха комок людей. Тощий мужичонка с перевязанной головой мрачно пробурчал:

- Масло на исходе. Надо тушить бы все фонари.

- Я оставлю свой гореть, - резко парировал Гек, не глядя на говорившего. Он поправлял тряпку на своей ладони, содранной при обвале, - детям страшно в полной тьме. Да и ноги переломаем, когда вставать будем - не видно ни ляду. А камни острые.

Его взгляд, быстрый, как удар кинжала, мельком встретился с Лукасом. В нем не было ни жалости, ни открытой заботы. Было просто решение. Лукас едва заметно кивнул.

Гек тут же отвел глаза, сделав вид, что сосредоточенно разглядывает потрескавшуюся кожу на своих пальцах. Желтое пламя фонаря упрямо боролось с чернильной тьмой штрека, отбрасывая на стены гигантские, неспокойные тени. Вокруг него, в этом островке света, люди затихали, проваливаясь в беспокойный, измученный сон. Только камень вокруг дышал холодом веков, и где-то высоко над ними, в мире солнца и ветра, неумолимо шел по следу Гончий.

***

Группа двигалась мучительно медленно. Страх притих, выгорел дотла, сменившись апатией и вынужденным движением вперед, просто потому, что остановиться означало сдаться. Дети уже не плакали, а лишь хныкали, уткнувшись лицами в юбки матерей. Их голоса сливались в монотонный, изматывающий фон. Раны ныли тупой, постоянной болью.

Тоннели менялись, как кошмары в горячечном бреду. Давили узкие щели, где приходилось ползти на животе, сдирая кожу о шершавый камень. Айрин, неподвижную и бледную как мрамор, мужики тащили за подмышки. Ее безвольное, изможденное тело цеплялось за каждый выступ, оставляя на камнях темные пятна просочившейся сквозь повязки крови. Потом тоннель внезапно расширялся в полуразрушенные залы, где эхо их шагов гулко отдавалось от сводов, пугая и заставляя замирать и прислушиваться. Затем ход резко уходил вниз по крутому, скользкому от влаги и глины спуску, где каждый шаг грозил падением в бездну.

Сырость усиливалась с каждым шагом вниз. Воздух становился тяжелым, как мокрая вата, пропитанный запахом ржавого железа, старой плесени и гниющей древесины трухлявых опор. Фонари предательски мигали. Их масло было на исходе и с каждой мигающей вспышкой тень страха возвращалась, становясь плотнее. А потом они услышали его - новый звук, сливающийся с каплями воды. Плеск. Не отдельные капли, а ровный, неумолимый плеск воды где-то впереди.

Гектор остановился. Его мощная фигура, слитая со тьмой, напряглась. Тусклый свет его фонаря выхватил плескающуюся черноту тоннеля, резко обрывающуюся вниз. Он хрипло плюнул в грязь под ногами.

- Я сползаю, разведаю, - его голос, привычно насмешливый, звучал устало, но твердо.

Он кивнул на парнишку, стоявшего рядом, того самого, что ходил с ним на разведку шахт и чудом выжил при засаде у гарнизона. Лицо Ена было исцарапано. Под одним глазом зиял синяк, но взгляд горел упрямым огнем.

- Ен, пошли, глянем, что там за лужа. Остальные, - он обвел фонарем замерших в ожидании беженцев, - не шевелиться. Особенно ты, Факел, - луч света уперся в Мидаса, сидевшего на корточках у стены. Его лицо в полумраке отдавало мертвенной серостью, сквозь зажмуренные глаза и мелкую дрожь, - свалишься -вытаскивать не буду.

Мидас едва приподнял тяжелые веки. Его посиневшие губы дрогнули.

- Я... и не рвался... - прошептал он, голос едва слышным, хриплым шелестом.

Лукас, прижавшись спиной к стене рядом с носилками Айрин, почувствовал, как по его собственному шраму на запястье пробежала обжигающая волна. Отзвук страха? Или просто холод сырости? Он вглядывался в черную воду впереди, где только что исчезли головы Гека и Ена.

- Осторожно, Гек, - его предупреждение прозвучало тихо, но в гнетущей тишине его услышали все.

Время тянулось мучительно долго. Дети затихли, прижавшись к матерям. Только прерывистое дыхание Мидаса и далекий, мерзкий скрежет камней где-то в глубине нарушали тишину.

Потом раздался всплеск и из черной воды издалека показалась сначала голова Ена, а затем и Гека. Они вылезли, обливаясь ледяной жижей, мокрые до нитки, покрытые слизью и илом. Гек, отфыркиваясь, стал отжимать подол своей и без того рваной рубахи. Брызги летели во все стороны. На его обычно насмешливом лице читалось усталое удовлетворение. Напряженное ожидание группы сменилось волной воодушевления, смешанного с тревогой - вид мокрых, грязных разведчиков был зримым доказательством опасности, но сам факт, что они вернулись живыми, вселял крошечную надежду.

Дети жались к матерям, широко раскрытыми глазами глядя на мокрых людей.

Гектор широко, почти зверино, ухмыльнулся, обнажив сломанный зуб.

- Ну, голубчики! Поздравляю! - его хриплый голос резал тишину, - вы попали на ускоренные курсы молодого бойца! Сейчас придется... освежиться. Главное, - он сделал паузу, глядя в испуганные лица, - не захлебнуться по дороге. Экономить воздух. И не орать. Орущий сразу тонет. Всем понятно?

Одна из женщин, та, что потеряла мужа у гарнизона, вскрикнула, прижимая к себе дочь:

- Плавать? В полной тьме?! Да мы же… никто из нас не умеет плавать! Мы же утонем!

Гек фыркнул, резким движением вытирая грязь со лба тыльной стороной ладони.

- Тогда есть еще вариант - оставаться на месте и гнить, пока кости не побелеют, - он заметил, как женщина ужаснулась его шутке и вдруг понял, как это звучит.

Он резко сменил тон на серьезный, чтобы больше не пугать особо впечатлительных особ.

- Внизу проход. Короткий. Но залит по пояс, кое-где - по грудь. Местами, где залито под голову, придется поднырнуть. Тоннель прямой, стена справа, просто держитесь за нее. Детвору и баб мы понесем на руках, а мужики - сами как-нибудь разберутся. Особо ценный груз... - луч его фонаря скользнул по бледному, безжизненному лицу Айрин на носилках, - забота сержанта. Не растеряй, Лукас.

Лукас оглянулся на Айрин. Ее худое лицо было спокойным и страшно безмятежным. Он перевел взгляд на Гека и в его усталых глазах мелькнуло что-то неожиданное - теплота и признательность.

- Не ожидал от тебя такого... рвения, - пробормотал он и голос сорвался от напряжения.

Гектор фыркнул, но уголок его рта, искаженный свежим шрамом, дернулся в подобии улыбки.

- Сюрпризы - моя коронная специальность, сержант, - Гек резко повернулся к Мидасу, который сидел, обхватив колени и того трясло уже не от холода, а от истощения и внутреннего ледяного огня магии, который почти погас, - Эй, Факел! Ты в этой луже не потухнешь окончательно?

Мидас с нечеловеческим усилием поднял голову. Лицо, как пепел костра, попыталось что-то сказать, но его перехватил новый приступ дрожи, сотрясавшей все тело.

- П-плавать... не умею... - выдавил он наконец, каждое слово давалось с трудом, - и... т-теплее не становится... Скорее... наоборот...

Гектор шагнул к нему. Он грубо стянул с себя дырявую тряпку, которую ему дали обтереть влагу и набросил его на дрожащие плечи Мидаса поверх других пропитанных потом и грязью.

- Придется учиться, - процедил он сквозь зубы, - держись за меня, если что. Крепко, - он посмотрел Мидасу прямо в глаза, и в его жестком, циничном взгляде читался вызов и странная попытка растормошить, не дать сломаться, - но если потянешь меня вниз - отпущу без сожаления. Понял?

Началось. Гек, Ен и еще двое самых крепких мужиков, коренастый фермер и молчаливый дровосек с руками, как корни дуба, брали детей на спины и на руки, привязывая их тряпками к себе. Инструкции Гека были краткими и жизненно важными:

- Вдох глубокий. Задержал. Плывешь. Рукой по стене водишь - понимаешь направление. Свет фонаря впереди - цель. Вынырнул - сразу глотаешь воздух. Заорал под водой - захлебнулся. Тонущих спасать не будем. Всем понятно?

Холод воды, когда они спускались в нее, заставил кричать даже самых стойких. Ледяные иглы впивались в кожу, вышибая дыхание. Дети заревели от шока и страха. Женщины крепились, стискивая зубы, их лица искажались гримасами боли. Чуми несла одна из молодых женщин, вдова с пустыми глазами. Он не плакал. Его огромные, все еще влажные глаза были широко раскрыты, он смотрел на черную, мерцающую в свете фонарей воду с каким-то недетским, завороженным любопытством, не понимая смертельной опасности.

Дети рядом с ним всхлипывали, но он, казалось, их не слышал, а наоборот радовался.

Лукас взял Айрин на руки. Его собственная перевязанная рука горела огнем, но он стиснул зубы, чувствуя под пальцами ее невероятную хрупкость, слабое, прерывистое движение грудной клетки под грубым одеялом. Перед самым глубоким местом, где вода уходила под низкий свод тоннеля, он увидел черную, бездонную гладь. Паника, старая, знакомая, сжала горло - эхо склепа смешалось с гнетущим присутствием Гончего где-то наверху, над каменной толщей.

Он дико посмотрел на лицо Айрин, на ее абсолютную, мертвенную безмятежность. И это странным образом успокоило его. Его собственная боязнь замкнутого пространства, темноты под водой, казалась ничтожной перед ее неподвижным спокойствием. Бережно он прижал ее лицо к своему мокрому плечу, пытаясь защитить от ледяной воды. Второй рукой, обхватив ее под спину, из последних сил оттолкнулся ногами от скользкой стены, сделал глубокий, дрожащий вдох, полный запаха сырости и страха, и нырнул.

Болевой шок обрушился на него. Всепоглощающую темноту и тишину рвал только бешеный стук сердца в висках. Давление сдавило уши. Он почувствовал, как тело Айрин инстинктивно дернулось в его руках - слабый рефлекс выживания. Каждый удар ногой отзывался адской болью в раненой руке и рвал перегруженные легкие. Воздуха не хватало катастрофически, тело Айрин казалось свинцовым грузом, тянущим его вниз. В голове зазвенело, и сквозь шум крови прорвался голос - то ли Авгера из прошлого, то ли Тэвиша из настоящего, насмешливый: Оставь ее... Слабак... Ее все равно не спасти...

Чуть не потеряв сознание от удушья и паники, Лукас из последних сил оттолкнулся ногами от скользкой стены, плывя на ощупь. Локоть скользнул по шершавому камню, как по единственной нити реальности. И вот появился тусклый, дрожащий свет фонарей впереди, как звезда в кромешной тьме. Он вынырнул с хриплым, мучительным всхлипом, едва не выпустив Айрин из ослабевших рук. Сильные руки Гека впились в его одежду, волоком вытаскивая на относительно сухой уступ.

Гектор, тяжело дыша, стоял над ним, вода стекала с него ручьями.

- В порядке? - хрипло бросил он, не тратя слов на сочувствие, - драгоценный груз цел? Не расплескал?

Лукас, захлебываясь и выплевывая воду, не мог говорить. Он лишь кивнул, судорожно прижимая Айрин к себе, его пальцы искали пульс на тонкой шее. Кожа была холодной. Он подумал, что ледяная вода добила ее, но под пальцами упрямо отозвалась слабая пульсация. Это успокоило его больше любых слов.

- Мой мальчик! Он наглотался! - запричитала одна из женщин, вытаскивая из воды ребенка, который синел и хрипел.

Гектор уже было развернувшийся, замер, выругался и шагнул к ним. Отстранил мать резким, но не грубым движением, перевернул мальчишку вниз головой и резко хлопнул по спине. Ребенок закашлялся, выплевывая воду.

- Выплюнь, выплюнь всю гадость! Живой? Видишь, живой. Молодец, - в его голосе заслышалась усталая радость, - зато плавать научился.

Группа, дрожащая, промокшая до нитки, с синюшными лицами, вылезала из воды на небольшой каменистый уступ. Зажигали оставшиеся фонари и их свет казался еще тусклее и призрачнее. Впереди открывалась развилка: три одинаково темных, зияющих проема, уходящих в неведомое. Гек закряхтел, потирая больной бок.

- Ен, пошли. Остальным не зевать и грейтесь, если найдете как.

Они ушли в средний проход. Возвратились быстрее, чем ожидали. Лица у обоих были мрачнее тучи, освещенной снизу тусклым светом фонаря. Затем были обследованы оставшиеся два хода.

Вернувшись Гектор вытер рукавом пот со лба, смешанный с грязью и водой. Его взгляд скользнул по замершим в ожидании беженцам.

- Поздравляю, - его голос был сухим, как скрип ржавой двери, - один ход завален намертво, камень на камне. Во втором камни висят, как сопли зимой и балки трещат. Туда даже соваться не стоит. Третий… - он указал фонарем на правый проем, - …туда можно попробовать впихнуться. Если разобрать небольшой завальчик на входе. И если гора, - он кивнул вверх, в черноту сводов, - не злится на нас окончательно. Шанс есть. Плохой, но есть.

Лукас почувствовал, как по его шраму на запястье прошел ожог. Он сжал запястье так, что побелели костяшки пальцев, краска схлынула с лица.

- Гек... - прошептал он, глаза расширились от внутреннего ужаса, - чувствую... Он близко... Очень...

Гектор лишь коротко кивнул, его взгляд стал жестче. Мидас, сидевший у стены, тоже поднял голову, в его потухших глазах мелькнуло понимание и новый страх. Остальные не должны знать о Гончем. Крайняя усталость группы сменилась новой, острой тревогой. Ощущение ловушки сжималось вокруг них, как удавка.

Невидимое давление Гончего нарастало, давя на психику, делая воздух еще тяжелее.

Гек, не теряя времени, повел группу к указанному проходу. Узкая щель, почти полностью перекрытая грудой нестабильных камней и обломков сгнивших балок. Мужики, включая Ена и коренастого шахтера, молча, с мрачной решимостью принялись за работу. Они работали осторожно, передавая камни по цепочке назад. Работа была мучительно медленной, каждый камень мог стать последним, вызвав лавину. Пыль стояла столбом, смешиваясь с потом на лицах.

И тогда началось. Раздался глухой гул и земля под ногами дрогнула. Мелкие камни посыпались с потолка и стен, как град. Гул нарастал, вдавливаясь в перепонки и сотрясая внутренности. Дети взвизгнули от ужаса, их плач перешел в истерические вопли. Чуми заорал громче всех, его тонкий голос резал слух.

- К СТЕНАМ! ПРИЖАЛИСЬ! ГОЛОВЫ ЗАКРЫТЬ! - Гек орал, пытаясь перекрыть грохот и плач, его голос сорвался. Он толкал женщин и детей к относительно безопасным нишам, прикрывая их своими спинами, - это не обвал! Это... - он посмотрел на Лукаса, корчившегося на земле, и не нашел слов.

Мужики прижались к стенам, закрывая головы руками, их лица были искажены животным страхом. Один из них, Жан, тот самый лесоруб с лицом, изрезанным морщинами, вдруг захохотал, истерично и резко:

- Бесплатная баня! Ха! Земля трясется - грязь отлетает!

- Заткнись, Жан! - закричали на него сквозь слезы и кашель.

Оглушительный гул сотрясал кости. В воздух взметнулась пыль, заволакивающая все, затрудняющая дыхание. Заистерили дети, сквозь рыдания женщин, заслышался грохот падающих где-то рядом камней. Лукас катался по земле, его рвало желчью на пустой желудок, его ногти рвали кожу на запястье вокруг пылающего шрама. Он стонал, сквозь стиснутые зубы: "Он… рядом. Прекрати-и-и-и…"

Ему чудился скрежет когтей по камню прямо за спиной, дыхание на шее, голос в самой глубине черепа: "Твой гончий… душа компании… "

Гул длился вечность. Потом так же внезапно стих, оставляя после себя оглушительную, звенящую тишину, нарушаемую только кашлем, всхлипываниями и прерывистым дыханием. Пыль медленно оседала, покрывая всех серым одеялом.

Гектор первым встряхнулся, отряхивая пыль с волос. Его голос, хриплый от напряжения, разрезал тишину:

- Перекличка! Кто живой? Отзывайся! Быстро!

По цепочке, прерывисто, сквозь кашель, поплыли голоса:

- Жив… Здесь… Дети целы…

Шок. Опустошение. И дикое, почти невероятное облегчение пронеслось по стенам шахт - они выжили. Пыль висела в воздухе, как туман в мире мертвых. Тишина после гула была оглушительной.

Мужики, не дожидаясь команды, с новым, злым остервенением, рожденным от страха и злости на эту проклятую гору, снова бросились к завалу. Работали молча, яростно, почти не разговаривая. Иногда кто-то хрипло бросал в тишину:

- Эй, осторожней! Камень шевелится! Чуть не свалился!

- Главное - не светите ярко, - проворчал Жан, его лицо было покрыто серостью, как маской, - а то вдруг... призраки... увидят свет… прилетят и всех заберут. Вместе с камнями.

Лукас, шатаясь, поднялся на ноги. Его трясло, тело покрылось липким потом. Шрам на запястье тлел, но невыносимая боль отступала, сменившись пустотой. Он молча присоединился к работе, поднося камни, поддерживая усталых людей. Каждый взгляд на носилки с Айрин заставлял сердце сжиматься.

Последние камни были убраны. Они протискивались по одному в узкую, все еще опасную щель, царапаясь о камни, сдирая кожу…

***

Перед ними открылась не просто пещера. Это был подземный собор. Высочайшие своды, терявшиеся в непроглядной темноте над головами. Пространство, огромное и подавляющее. Стены местами были покрыты причудливыми натечными образованиями и, что заставляло ахнуть, блестящими прожилками минералов. В тусклом свете их жалких фонарей вспыхивали и гасли призрачные отблески: серебристые, медные, изумрудные. И главное - звук! Не просто капли, а настоящее журчание! Ручейки струились по стенам, сливаясь в речушки. А вдалеке, в конце этого гигантского зала, лежала гладь настоящего подземного озера, куда стекала вода со стен. Его черная вода слабо отражала тусклый свет их фонарей, таинственно мерцая. Воздух здесь был чуть свежее, с едва уловимым запахом воды и камня.

Женщины замерли, одна из них ахнула, прижав руку ко рту:

- Озеро… Боги... Озеро под землей… - Голос ее дрожал от изумления и суеверного страха перед этим чудом.

- Мой отец… - прошептала пожилая, морщинистая женщина, державшая за руку девочку, - …шахтером был... в молодости. Говорил про такие пещеры... Говорил, они как... живые. И что в них… спят духи горы…

Мужики молча вытирали пот и кровь с лиц, оглядывая невероятное пространство. Кто-то молился, кто-то просто тяжело вздохнул, сбрасывая груз напряжения. Даже самые угрюмые лица смягчились.

Дети затихли, их слезы, казалось, высохли от самого величия пещеры. Завороженные, они водили широко раскрытыми глазами по переливающимся минеральным жилам, по таинственной черной глади озера вдалеке, отражавшей жалкие искорки их фонарей. Чуми вырвал руку у придерживавшей его женщины и потянулся крошечным пальчиком к воде, издав тихий, удивленный звук - нечто среднее между вздохом и писком.

Ен, бродя вдоль стены с фонарем, споткнулся о полуистлевшую деревянную перегородку, скрывавшую нишу. Пыль взметнулась столбом, заставив его закашляться. Фонарь выхватил из мрака призраки прошлого: следы давно покинутого лагеря шахтеров.

Тишину нарушил стук сапога по пустой бочке. Гектор пнул ближайшую - глухой, пустой звук эхом отозвался в пещере. Пустые, прогнившие бочки из-под воды валялись тут же. Но взгляд Гека, цепкий и привыкший к поиску, скользнул на другие - просмоленные, с плотно пригнанными, почерневшими крышками. Они стояли в ряд у стены, покрытые вековой пылью и паутиной, как саркофаги забытых запасов.

- Эй, Жан! - Гек хрипло позвал мужика, - давай сюда свою дубину! Пора проверить, какие подарки нам оставили предки.

Жан, ухмыльнувшись во весь рот, сгреб тяжелую ржавую кирку. Раздался глухой удар по крышке первой бочки, потом второй - дерево треснуло с сухим скрежетом. Взвилось облако пыли и затхлой прели. Мужики столпились, заглядывая внутрь, фонари выхватывали содержимое.

В первой бочке оказалась серо-белая, слежавшаяся в камень соль. Она блестела тускло, как мраморная крошка. Дальше - темно-коричневые, иссохшие, деревянистые куски, больше напоминающие обрубки дубовых корней, чем мясо. Гек поддел ножом один и он звонко стукнул о дно.

- Солонина, - хрипло произнес он, морща нос от резкого запаха старого жира и соли, въевшейся за годы, - если хорошо проварить, может даже это можно сожрать.

В следующих бочках обнаружилась вязкая, темно-янтарная масса, покрытая толстой коркой белых сахарных кристаллов. Мед. Воздух над вскрытыми бочками вдруг наполнился слабым, угасающим, но все еще сладковатым ароматом. Даже сквозь пыль и затхлость. Женщины ахнули, а дети потянули носом. Это была не просто еда. Это был вкус давно забытой жизни.

Горькая улыбка тронула губы даже самых угрюмых.

Рядом, под нависающей каменной плитой, аккуратным, но покрытым толстым слоем пыли штабелем лежали поленья. Гек схватил одно - тяжелое, смолистое. Сухое внутри, несмотря на вечную сырость пещеры. Ен рядом обнаружил кучу угля - не лучшего качества, перемешанного со сланцем, но все же угля! И каменный очаг, готовый принять огонь.

В углу ниши валялись промасленные факелы, словно ждавшие своего часа, и опрокинутые, разбитые крынки. Засохшие коричневые потеки на глине и тошнотворный запах старого, прогорклого жира говорили о том, что было в них когда-то.

Люди, движимые инстинктом выживания и внезапной надеждой, развели яркий, жаркий костер в старом очаге. Пламя взметнулось вверх, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на своды пещеры, высвечивая блеск минералов на стенах. Этот свет, этот жар были больше, чем просто огонь - это был символ жизни, символ того, что они еще не сдались. Радость была горькой, выстраданной, но она была. Чистая вода плескалась рядом. А в черноте озера шевелилась какая-то бледная, слепая живность, похожая на мелкую рыбу. Пресная вода, живность - значит, они не умрут от голода и жажды. Слабый, но настоящий отблеск надежды.

Лукас оставил Айрин у костра и пошел исследовать пещеру. В дальнем темном провале он заметил два деревянных ящика, полузасыпанных обломками скатившихся сверху камней и щебня. Они выглядели крепче бочек.

- Эй! Гек, помоги!

С трудом, помогая друг другу, они вытащили ящики на свет. Крышки были не забиты гвоздями, а словно приклеены временем и пылью. Когда их сорвали, внутри, уложенные в пожелтевшую, истлевшую солому, лежали бутылки.

Толстостенные, темные, с запечатанными сургучом горлышками. Сургуч потрескался, но держался. Гектор стукнул ногтем по одной и раздался звонкий, чистый звук. Он отбил горлышко о камень очага. Резкий, терпкий, дымный запах рома ударил в нос, смешавшись с пылью пещеры. Мужики переглянулись - в глазах мелькнуло нечто большее, чем надежда.

Во втором ящике оказались бутылки поизящнее, но с мутным, густым, почти черным содержимым. Вино. Оно явно выдохлось, сусло ссохлось, оставив темный осадок, но слабый, уксусно-фруктовый дух все еще витал над ящиком.

Для изможденных беженцев, стоящих среди вековой пыли и тлена, крепкий ром и хоть и скисшее, но все же вино было не просто сокровище. Это был шанс. Шанс выжить еще немного в этом каменном чреве горы.

Дети, согревшись, тихо возились у огня. Кто-то покашливал. Одна из девочек даже попыталась станцевать, кружась в слабых лучах света. Старушка, та самая, что перевязывала Айрин, взяла на руки Чуми и слабо подкинула его. Малыш залился чистым, звонким смехом, который прозвучал как гимн жизни в этом каменном царстве смерти.

Мидас просто рухнул у стены, прислонившись головой к камню. Глаза закрыты. Он не мог говорить, не мог есть - только пить.

Гектор подошел к нему, заслонив собой свет костра. Он смотрел на истощенного мага, потом на таинственное озеро, и его привычная ухмылка медленно вернулась на лицо.

- Ну что, Факел? - спросил он, его голос звучал хрипло, но без обычной колкости, - глянь на озеро. Может, перед ужином урок плавания проведем? А то в прошлый раз ты как топор ко дну пошел, - он неуклюже изобразил плавательные движения, - запомни - руками машешь, ногами болтаешь и главное - не паниковать. А если начнешь тонуть - ори громче всех. Я тебя вытащу.

Мидас с неимоверным усилием приподнял веки. В тусклом свете его глаза казались огромными и пустыми. Слабая, едва заметная усмешка тронула его посиневшие губы.

- Если начну тонуть... утяну тебя... первым... - прошелестел он тихим голосом.

Гек хмыкнул, но не стал спорить. Он достал из ящика одну из бутылок темного рома, отбил горлышко о камень и осторожно поднес к губам Мидаса.

- Маленький глоточек. Согреет кости.

Мидас сделал крошечный глоток, закашлялся, но потом слабо кивнул в благодарность. Гек отпил сам, поморщился от крепости, и протянул бутылку Лукасу, сидевшему рядом с носилками Айрин.

- Ну что, ожил? - спросил Гек, глядя на Мидаса, который снова закрыл глаза, но уже не дрожал так сильно, - уже можешь меня в мерзкую жабу превратить? А то надоел я тебе, наверное.

Мидас, не открывая глаз, слабо улыбнулся. Его рука нащупала рядом небольшой камешек, и он с трудом швырнул его в сторону Гека. Камень упал не долетев. Он что-то невнятно пробормотал, но в этом бормотании не было ни злобы, ни страха, а только усталое принятие. Гек усмехнулся, коротко и беззвучно:

- Молодец. Значит, не помрешь. А то обидно было бы - только подружились, а ты взял и сдох.

Усталость, голод и боль никуда не делись, они стали частью их существования. Но теперь появился огонь и вода. Появилось огромное, относительно безопасное пространство, где можно было выпрямить спины и перевести дух. И в этом мрачном подземном соборе, освещенном пляшущими тенями костра, зарождалась странная связь между бывшим стражем и выгоревшим магом - связь, скрепленная цинизмом, взаимными подколками, но и глубинным уважением, рожденным в общей беде.

Лукас, сидя у носилок Айрин, наблюдал за ними. Потом его взгляд скользнул на бледное лицо, на таинственное черное зеркало озера вдалеке. В его глазах смешались тревога за нее, за всех их, и та самая осторожная, едва теплящаяся надежда.

Ее осторожно перенесли ближе к озеру, на расстеленную у костра сухую мешковину. Женщины обтерли ее лицо и руки водой. Жар давно спал. Старуха, та самая, с лицом, как печеное яблоко, осторожно меняла повязки на груди Айрин. Она вдруг цокнула языком, ее острые глазки расширились от изумления:

- Гляди-ка ты… - прошептала она, пальцы ее дрогнули, - кости-то... под кожей… Срастаются. Быстро… Не по-людски быстро. Как у зверя. И синяки… - она ткнула пальцем в огромный лиловый кровоподтек на ребре, - …бледнеют прямо на глазах. Сильная кровь у ваших найдов, сержант… - она подняла глаза на Лукаса. В них читалось не только привычное суеверное опасение, но и неподдельное, почтительное изумление, - не зря, видать, байки про эликсиры из их крови ходят… Не зря…

- Она… - голос Лукаса сорвался.

Ему стало физически плохо от одного вида ее беспомощности. Он привык видеть ее едкой, упрямой, смертельно опасной. Видеть ее сломленной было невыносимо. Он отчаянно хотел, чтобы она очнулась. Внутри него была ледяная пустота - связь молчала, и это пугало его больше любой боли.

- Ей… лучше?

К носилкам подошли другие: мужики, вытирающие пот после разборки завала, женщины с детьми. Они стояли молча, но в их усталых глазах читалось искреннее участие и тревога.

- Ей гораздо лучше, - сказала старуха твердо, завязывая свежий узел на бинте, - крепкая она. Поправится. Обязательно.

Люди переглянулись. На изможденных лицах мелькнули слабые улыбки. Отблеск надежды стал чуть ярче. Дети, притихшие у костра, кучковались, перешептывались. Слышались обрывки разговоров:

- Она правда найд? А почему у нее клыков нет?

- Дурак. У найдов нет клыков. Это сказки.

- Я хочу такие же волосы. Мама, можно?

Ночь принесла относительный покой. Костер потрескивал, отбрасывая теплые, уютные тени на стены пещеры. Дети, накормленные жалкой похлебкой из остатков мокрой крупы из гарнизона и слепой озерной рыбешки, уснули, прижавшись друг к другу. Мидас спал беспокойно, но его дыхание стало ровнее. Гек дремал сидя у огня, прислонившись спиной к камню, рука лежала на рукояти ножа.

Чуми, как всегда, тихо уполз от женщин, приставленных за ним смотреть. Он подобрался к носилкам Айрин и устроился под ее боком, уткнувшись теплым лбом в ее прохладную ладонь. Дети спали. Лукас сидел рядом с Айрин, его спина болела, раны ныли. Леденящее давление Гончего, душившее его весь день, наконец отступило.

Тэвиш ушел, но Лукас знал - это ненадолго.

Его взгляд приковался к лицу Айрин, озаренному дрожащим светом пламени. И в глубине его усталой души, сквозь тревогу и страх, просыпалось что-то новое, незнакомое и пугающее - теплое и острое одновременно. Забота? Привязанность? Теперь он знал, что должен защитить ее. Любой ценой.

***

Два дня спустя Лукас проснулся от резкого пинка под ребра. Боль была не его - глубокая, тупая, но живая, пульсирующая знакомым эхом в его костях. Айрин! Дикая радость смешалась с тревогой. Он вскочил, игнорируя ноющую руку и ринулся к её носилкам, которую уже обступили плотным кольцом беженцев.

- Дорогу! - его голос, хриплый от сна, прозвучал резко. Он протиснулся сквозь толпу, сердце колотясь в такт её нарастающей панике.

Айрин лежала, приподнявшись на локтях. Её глаза, огромные и тёмные в исхудавшем лице, метались по кругу с неприкрытым животным ужасом. В них читалась готовая взорваться ярость, желание сбежать или рвать когтями. Губы беззвучно шевелились. Лукас чувствовал её мысленный вопль: Ловушка! Враги!

Шип под кожей её запястья дергался, как разъярённый зверь в клетке. Гул голосов, запахи дыма, немытой шерсти, сырости и человеческой крови - всё сливалось для неё в единую угрозу.

- Разойдитесь! - рявкнул Лукас, прикрывая её своим телом от давящей толпы, - ей нужен воздух! Назад, все!

Её взгляд, мечущийся в панике, наконец нашел его лицо. Она его узнала. По её телу прошла дрожь сдержанной волны умиротворения. Пружина внутри чуть ослабла. И тут её взгляд упал вниз. На Чуми.

Малыш устроился у неё под боком, подложив кулачок под щеку. Он не спал. Его огромные глаза смотрели на неё без тени страха, полные детского любопытства и… откровенной шалости. Он лыбился, явно довольный своим местом и дергал ногами в одной ему ведомой игре.

- Что… - голос Айрин сорвался, хриплый, рвущий горло после долгого молчания, - где…

- Все в порядке, - Лукас опустился на корточки, его рука легла на её плечо, не сковывая, но ощутимо, - это свои. Мы в безопасности.

- Она очнулась! - чей-то сдавленный возглас снова прокатился по группе. Люди отступили, но лица светились искренними улыбками, слышались облегченные вздохи:

- Слава Небесам!

- Жива! Крепкая, я же говорила, что она выберется!

Дети лезли вперед, толкаясь:

- Мам, она проснулась?

- Пап, а когда вылезут клыки?

Айрин замерла. Её мир рухнул окончательно. Они... Не боялись? РАДОВАЛИСЬ? За нее?

Паника накатила с новой силой. Ложь! Игра! Инстинкт кричал - Беги! Дерись!

Она рванулась приподняться, ища глазами оружие, выход, но ослабленное ранами тело, предательски не слушалось. Шип под кожей яростно дернулся.

Лукас снова почувствовал её панику, острую, как удар кинжала. Его пальцы сжали её плечо.

- Успокойся, - его шепот был резким, но не угрожающим, - никто не причинит тебе вреда. Никто. Это те самые беженцы. Из гарнизона. Те, кого мучили солдаты. Помнишь казарму? Солдат?

Он говорил быстро, тихо, наклоняясь к её уху, выстраивая мостик понимания сквозь её хаос. Яма. Бегство. Шахты. Гончий. Обвал. Гора, спасшая их. Как группа, едва живая, тащила её носилки через каменные тиски и ледяную воду. Как выхаживали.

Женщина с добрым, усталым лицом, та самая, что перевязывала её в кабинете командира, осторожно подошла с деревянной миской. Толпа расступилась. Парок поднимался над мутной похлебкой из озерной воды и слепой, бледной рыбешки.

- Тебе надо поесть, - голос её был мягким, но настойчивым. Старушка, усевшаяся рядом на камень, кивнула, её глаза-бусинки блестели в свете костра, - кости еще не срослись и силы надо вернуть. А то даже встать не сможешь. Ешь.

Старушка заметила острый, настороженный взгляд Айрин, устремленный на толпу, обернулась к любопытным лицам, сгрудившимся вокруг и рявкнула:

- Живо отошли! Вы ее смущаете!

Толпа разошлась. Айрин смотрела на миску с немым недоверием, словно ей поднесли яд. Но голод, звериный и настоящий, скрутил желудок спазмом. Руки дрожали от слабости, когда она взялась за ложку. Она не смогла поднять ее.

Лукас молча поддержал её ладони своими. Она не сопротивлялась. Ела медленно, жадно, не поднимая глаз, не понимая этой заботы. Каждый глоток давался с трудом, но тепло еды разливалось по телу, приглушая боль и панику.

Чуми подполз, улучив момент. Айрин слишком обессилела, чтобы оттолкнуть. Одна из женщин тут же возникла рядом и мягко взяла малыша, под его капризное сопротивление:

- Ну-ка, непоседа, дай раненной поесть, - произнесла она, подмигивая Айрин.

Айрин вздрогнула, словно от удара. Подмигнула? Ей?

- Почему… - слова застряли в коме непонимания.

Зачем? Почему они так к ней относятся?

- Они видели, как ты дралась там, - сказал Лукас тихо, вытирая ей губы краем своего рукава, - это не страх или жалость. Ты заслужила их уважение.

Заслышались шаги и подошли Гектор, с вечно кривой усмешкой и Мидас, все еще бледный, но уже державшийся на ногах. Гек остановился и окинул Айрин насмешливым взглядом.

- О, наша ручная найд проснулась! - провозгласил он так, что эхо отозвалось у сводов, - Отлично! Значит, можно снова ненавидеть друг друга!

Айрин открыла рот, чтобы огрызнуться, но Гек тут же продолжил, и в его голосе, сквозь привычную ехидцу, пробилась искренность:

- Рад, что ты очнулась. Честно. Мы... переживали. Они - сильно, - он махнул рукой на Мидаса с Лукасом, - а я совсем чуть-чуть.

Для Айрин это был новый шок. Гектор? Переживал? Мидас молча кивнул, его глаза, все еще уставшие, смотрели на нее с облегчением и тихой радостью. Его лицо осветила слабая, робкая улыбка.

- Ты столько веселья проспала! - Гек, будто подзаведенный, присел на корточки рядом, - ты бы видела нашего Факела!

Он вскочил, изображая Мидаса: выпрямился, поднял воображаемые руки, лицо сделал важным и грозным. Голос стал неестественно низким и звонким: «Еще шаг - и я обрушу вам на головы всю эту проклятую гору!». Гек замер в драматической позе, потом опять затараторил:

- И знаешь что? Он таки обрушил! Ба-бах! И синих шакалов и пол стены - в пыль! Камнепад, огонь! Спас нас всех, пока ты сладко посапывала!

Мидас покраснел до корней волос, смущенно потупился, толкнул Гека в бок:

- Все было... не совсем так. Я просто... отгонял их.

- Было еще лучше! - парировал Гек, хлопая его по спине так, что Мидас закашлялся, но засмеялся, - ты просто скромничаешь! Один вид на тебя и они драпали, как зайцы! А потом - бум! - Гек развел руками, изображая взрыв, - Шедевр!

Лукас видел, как напряжение постепенно спадает с плеч Айрин. Её взгляд скользнул по смущённому Мидасу, по ухмыляющемуся Геку. Враг. Циник. И… он. Все живы. Шип под кожей успокоился, как и ее тревожная душа.

Лукас не отходил от неё весь день. К ней подходили люди. Мужик с перевязанной рукой пробормотал «Спасибо» и быстро отошёл. Молодая женщина с девочкой на руках принесла чистую тряпку для лица. Старушка осторожно ощупала её ребра сквозь повязку, цокая языком: «Крепкие кости. Диво...»

Айрин первое время напрягалась при каждом приближении, взгляд оставался подозрительным. Но к вечеру, под мерный гул голосов и треск костра, она расслабилась. Тело требовало покоя, а враждебность вокруг… её не было. Было странно. Непривычно.

И она никому не признавалась… но это была ее мечта. Мечта всей недолгой и тяжелой жизни. Отсутствие страха, вечной борьбы и бегства. Покой и тишина.

Перед сном у главного костра собрались почти все. Лукас помог Айрин подняться. Ноги ее не слушались и подкашивались от слабости. Лукас подхватил ее на руки и поднес к кругу. Она была замотана в одеяло, как в кокон, опираясь на его руку. Женщины разливали по кружкам разбавленный озерной водой ром, пахнущий дымом и патокой. Он согревал тело и кости. Все ели остатки похлебки. Кто-то попросил Жана рассказать байку. Тот, уже под хмельком, разошёлся:

- ….и вот идёт мой дед по штольне, а навстречу ему Пьянь! Весь в саже, нос картофелиной, а в руке здоровенная кружка пива! И орет: «Чего шумишь, двуногий? Мешаешь мне пиво пить!» А дед мой, не растерявшись: «Да вот, - говорит, - самородок ищу!» А Пьянь как захохочет: «Самородок? Да он у тебя в штанах!» Дед полез проверять - а там, в самом деле, самородок! Откуда? А Пьянь уже уходит, смеётся: «Плата за тишину! И чтоб пиво не трогал!» Ха! А на следующее утро проснулся дед дома без штанов, а бабка моя его отхлестала, за то, что голый по деревне бегал и девкам показывал «самородок» из штанов.

Смех прокатился по кругу. Даже угрюмые лица расплылись в улыбках. Потом байки покатились по кругу.

Маленькая девочка, та самая, что восхищалась ее волосами, подобралась к Айрин и осторожно тронула край её одеяла.

- Ты красивая, - прошептала она, краснея, - у тебя волосы как у радуги.

Айрин замерла. Красивая? Лукас, сидевший рядом, молча протянул ей свою кружку с остатками рома. Она резко выхватила кружку и сделала глоток. Огонь распространился по груди, согревая и притупляя острые углы реальности. Она ощутила, как глубокая боль в сломанных ребрах, в ожоге, наконец-то притихла, стала слабой, ненавязчивой.

На душе, сквозь остатки настороженности, разливалось странное, непривычное чувство - тихий покой.

Позже, когда костер догорел до углей и люди разошлись по своим углам спать, Айрин лежала на своём ложе из мешковины. Лукас устроился рядом, прикрыв её своим плащом от сырости.

И тут, как тень, подполз Чуми. Он устроился у неё под боком, уткнувшись теплой головой ей в болезненные ребра, безмятежно засопел и хитро улыбнулся. Айрин попыталась отпихнуть его - слабо, беззлобно. Он недовольно хмыкнул и прижался ещё крепче, цепляясь за одеяло.

- Тупой детеныш, - прошипела она беззвучно, но в голосе не было прежней злобы, только усталое раздражение, - я тебя ещё научу меня бояться.

Рядом Лукас тихонько засмеялся. Звук был теплым и живым в огромной, тёмной пещере, полной спящих людей. Айрин закрыла глаза. Боль спала.

А над ними, в мире солнца и ветра, Тэвиш выл от ярости, теряя их след в каменных недрах горы. Но здесь, внизу, царил хрупкий мир. И это было главное.

Глава 15

Они провели еще три дня под землей. Дня хрупкого, натянутого как тетива перемирия, скрепленного общей усталостью, страхом и бездонной чернотой озера у их ног. Но чрево горы не отпускало, давило сырой теменью и тишиной, нарушаемой лишь каплями, падающими где-то в темноте.

Мужики, обжившиеся во мраке, ходили на разведку, прощупывали зияющие пасти шахт в поисках выхода. Именно тогда случился первый обвал. Глухой, нарастающий гул, будто каменный великан пробудился в недрах и сотряс своды. Пыль, густая и удушающая, как покрывало, осыпала разведчиков. А потом раздался оглушительный, окончательный грохот где-то в глубине. Когда смолкло последнее эхо скатившегося камня, выяснилось, что придавило одного из разведчиков насмерть.

Теперь мужики двигались осторожней, крадучись. Их спины были постоянно напряжены в ожидании нового подземного удара.

Отдаленные гулы теперь сотрясали своды чаще. Каждый раз, когда нутро горы содрогалось, сердце Лукаса сжималось. Это Тэвиш идет к нему сквозь толщу породы или просто гора, раздраженная вторжением, не простила им дерзости? А может, сам Тэвиш, своей нечеловеческой силой, расколол пласты и вызывал эти подземные бури? Вопросы висели в воздухе, не находя ответа, лишь усиливая гнетущее напряжение.

Сегодня гул раздался ближе, громче. Он накатил волной, заставив задрожать пол под ногами, зазвенел в ушах, перерос в оглушительный грохот. И стих. На смену ему пришла тишина, нарушаемая лишь частым дыханием и каплями воды. Серая взвесь забивала ноздри, оседала на губах мерзкой пудрой долго после того, как стих последний камень.

- Северный ход, - хрипло выдохнул коренастый беженец, вытирая серую жижу с исцарапанного лица, - тот, где я чуял сквозняк. Завален. Намертво.

Тишина повисла тяжелее каменных сводов. Даже дети притихли, прижавшись к матерям, их широкие глаза ловили страх взрослых.

Айрин, сидевшая у самого края черного зеркала озера, лишь резче провела обломком ржавой кирки по точильному камню. Шкр-шкр. Звук резал тишину, металлический и злой. Еще одна ловушка захлопнулась. Как и все эти люди с их фальшивой, липкой добротой. Оружие в руке - единственное утешение, якорь в болоте безнадежности.

- Но надо же что-то делать! - воскликнул Ен, глядя на Гека. Его усталое лицо под слоем пыли светилось упрямой, почти звериной решимостью. Кулаки сжаты.

Гек, стоявший спиной к группе, разглядывал черную, неподвижную гладь озера. Казалось, он всматривался в бездну. Его спина под рваной рубахой все еще саднила, каждый вдох отдавался тупым нытьем под ребрами.

- Значит надо разбирать завал, - он обернулся медленно, его ухмылка была кривой и безрадостной, как у старика, - сидеть тут и ждать, пока закончатся дрова и еда - не вариант. На разборку, мужики. Вперед!

Работа закипела с мрачной, отчаянной энергией, рожденной страхом заточения. Мужики: Жан, Ен, коренастый фермер с руками, покрытыми старыми шрамами, и еще двое, чьи лица стерлись в памяти от усталости, начали осторожно, по камушку, разбирать груду камня и обломков подгнивших балок, перекрывавшую узкую часть прохода в дальнем углу подземелья. Камень звенел о камень, пыль поднималась тучей.

Гек присоединился, работая молча, с привычной, почти звериной ловкостью, скрывая боль за каждым движением. Лукас, пересилив усталость и гложущую тревогу от молчащей метки, тоже подошел. Его правая рука ныла, напоминая о старых ранах, но он мог носить камни, упираться плечом в шатающиеся опоры, чувствуя, как дрожат мышцы от напряжения.

Айрин наблюдала. Под повязкой на ребрах горело и свербило, будто муравьи грызли кости и сплетали ее заново. Это был знакомый, тошнотворный зуд заживления, цена найдской крови. Но слабость валила с ног.

Кости срастались, но силы высасывало, будто вампир пил из нее через раны. Каждая ложка скудной похлебки теперь уходила не в тепло, а в это ненасытное жерло, заставляя ее мучится постоянным голодом.

Только дело отвлекало от постоянного тянущего чувства в животе.

Она словила на себе взгляды - Гека, острые и оценивающие; Лукаса, тяжелые и вопрошающие; Мидаса, растерянные и виноватые. Но особенно - детские. Невинные и страшные в своей открытости.

Девочка с косичками, та самая, что назвала ее красивой, снова смотрела, широко раскрыв темные глаза, на пестрые пряди волос, выбивавшиеся из-под капюшона Айрин. Она подошла ближе и остановилась, напротив.

- Как получить такие волосы? - настойчиво спросила она, не отрывая взгляда.

- Родится найдом, - холодно бросила Айрин, не глядя на ребенка, лишь резче двигая киркой по камню. Шкр-шкр, - или купить готовый скальп на рынке.

- Мама, а что такое скальп? - прокричала девочка через всю пещеру матери, копошившейся у стены в поисках упавших крупиц кокса.

Проклятье, пронеслось в голове Айрин с горькой усмешкой. Теперь перед матерью объясняйся. Спасибо, мелкая.

Мальчуган помладше, прижимавшийся к юбке другой женщины, тыкал в ее сторону грязным пальцем и шептал, заикаясь от волнения: «Мама, смотри, у нее нож! Большой!» Его мать лишь сильнее прижимала его к себе, избегая смотреть в сторону Айрин.

Айрин стиснула зубы, ногти впились в ладони. Готовая лопнуть пружина внутри сжалась еще туже. Паразиты. Маленькие, шумные, любопытные паразиты. Не трогайте меня. Держитесь подальше.

Но потом, неожиданно, пружина чуть ослабляла хватку, принося почти щемящее, чуждое чувство… чего-то вроде покоя.

Просто дети. Глупые, но не злые. Мысль сама по себе была странной и непривычной.

Чуми был повсюду. Мидас, все еще серый, прозрачный и слабый, как дымка после болезни, мог лишь бессильно наблюдать, как малыш неуклюже ковыляет по холодному полу, цепляясь за выступы, падая, поднимаясь с упрямым хныканьем.

Айрин не отпихивала его больше по ночам, когда тот, словно слепой крот, нащупывал дорогу к ее теплу. Он стал… назойливой данностью. Теплым, сопящим комочком, который забирался под ее бок, стоило Мидасу провалиться в тяжелый сон. Она терпела, стиснув зубы до боли, не поощряя, но и не отшвыривая с прежней яростью. Пусть валяется.

Сегодня Чуми был особенно неугомонен, будто заряжен невидимой энергией. Он ухватился за край старого, пропахшего плесенью мешка, расстеленного у самого края озера для сидения, и с нелепым усердием потащил его, смешно переваливаясь на коротких ножках. Мидас слабо улыбнулся из своего угла, наблюдая за ним сквозь пелену собственной слабости. Айрин отвернулась, сосредоточив все внимание на зазубренном крае своего куска железа. Идиотский щенок. Найдет же себе глупое занятие.

И тут случилось. Чуми, увлекшись борьбой с непослушным мешком, сделал неверный шаг у самого края черной воды. Мелкий камушек подвернулся под его крошечную ступню. Маленькое тело метнулось вперед с нелепым воплем и с глухим, ледяным плюхом исчезло в черной воде.

Время остановилось. Мидас вскрикнул. Звук сорвался на хрип. Он попытался вскочить, но как подкошенный рухнул обратно на камни, закашлявшись, лицо исказилось от ужаса и беспомощности. Женщины завизжали - пронзительно, как резаные свиньи. Но первой среагировала Айрин. Инстинкт, заточенный годами выживания, сработал резче боли, сильнее усталости, мощнее ненависти.

Тело рванулось само. Холодная, как смерть, вода обожгла кожу ледяными иглами, когда она прыгнула следом почти без всплеска. Темнота. Густая, непроглядная. Холод, пронизывающий до костей. Панические пузыри воздуха рядом. Она нырнула глубже, руки нащупали в мутной жиже дергающееся маленькое тельце, схватили его и с рывком, от которого в собственной груди загорелся адский огонь, выдернула на поверхность.

Айрин выволокла его на скользкие камни берега, бросила, едва не рухнув сама от боли и головокружения, и, опустившись рядом на колени, принялась яростно, отчаянно колотить его ладонью по маленькой спинке. Чуми трепыхался, выплевывая воду, его испуганные глазки бегали от холода и непонимания. Раздался оглушительный, раздирающий вопль, срывающийся от шока. Женщины заверещали, бросились к ним, топчась, мешая друг другу.

- Бестолочь! - ее хриплый, сорванный крик, полный нечеловеческой ярости, разорвал гул пещеры, эхом отразившись от сводов, как выстрел, - ты же мог утонуть! Мне потом Мидаса из-за тебя успокаивать?! Он и так дышит, как дохлая рыба, а еще ты тут топиться удумал?!

Она колотила не сильно, но отчаянно, выбивая воду, выплескивая нахлынувший ужас и ярость - на него, на ситуацию, на всю эту нелепую, проклятую жизнь в нутре горы. Каждый удар ладони по маленькой, холодной спинке отдавался огненной болью в ее собственных ребрах. Чуми перестал трепыхаться, удивленно хлюпая носом и дрожа синими губами. Потом… закашлялся и неуверенно хмыкнул. Она накинула на него какое-то сухое тряпье с земли.

- С ним все в порядке, - послышалось со всех сторон, голоса сливались в гулкий хор под сводами, - жив? Дышит? Маленький негодник.

Айрин замерла, задыхаясь. Каждый вдох резал легкие, как ржавая пила. Боль в ребрах была невыносимой, пульсирующей синхронно с бешеным стуком сердца. Схватив еще дрожащего Чуми под мышки, она поднялась, шатаясь как пьяная. Пробилась сквозь сбежавшихся женщин, их причитания и цепляющиеся руки, и понесла его через пропахшую копотью пещеру к Мидасу.

Все смотрели на них. Десятки испуганных, любопытных, осуждающих глаз впивались в ее спину, в мокрые одежды, в бледное лицо. Лукас, бросив камни, уже бежал к ним, лицо искажено тревогой.

Айрин игнорировала всех, как глухая стена. Подошла к Мидасу, который смотрел на нее с немым ужасом и надеждой, смешанной с собственной беспомощностью. Она собралась швырнуть Чуми ему на колени, но в последний момент движение смягчилось. Маленькое тельце бережно опустилось на дрожащие колени Мидаса мягко, как птенец.

- Следи за своим щенком, - прошипела она, резко отводя взгляд. Голос звучал сорванным, но без прежней ледяной, убийственной ненависти, - в следующий раз вытаскивать не буду. Утонет - твои проблемы.

Мидас, бледный как мел, с лицом, искаженным пережитым кошмаром, схватил Чуми, прижал к себе так сильно, что малыш пискнул. Он забормотал что-то бессвязное, благодарное, слезы катились по грязным щекам. Его глаза светились животным облегчением. Чуми же, отдышавшись, потянулся обратно к Айрин, капризно заныв, протягивая мокрые ручонки.

- Нет! - рявкнула, но как-то неуверенно, сдавленно Айрин, отшатнувшись, как от раскаленного железа, - сиди тут! Место!

Но малыш упрямо потянулся у удаляющейся девушке, звал ее, сбивчиво и жалобно:

- Айин… Айин….

Айрин просто застыла на мгновение. Нет. Нельзя оборачиваться. Нельзя смотреть в эти огромные, мокрые глаза.

Она сбросила оцепенение резким движением, будто стряхивая с себя невидимую паутину, и ушла прочь. Спиной к их благодарности, к их теплу, к этому нелепому, цепкому чувству, которое пробивалось через броню ярости.

Откуда-то донесся сдавленный женский шепот сквозь общий гул:

- Да уж, нелёгкая у неё забота… шебутной он больно. Чуть не утоп.

- Ага, - раздался другой голос, старческий, усталый, - а она еще вся переломанная, еле ходит. Видала, как пошатывалась?

- Да, но все равно больно быстро на ноги встала, - раздался третий голос, женский, задумчивый, - крепкая кровь у них.

- Вот за это их и режут, - буркнул мужик, - шкура - деньги, а кровь, я слыхал, жизнь вечная.

Айрин, проходя мимо них, стиснула зубы. Хотелось развернуться и закричать, что люди истребляют найдов и плетут сказки лишь из-за страха. Что в равной схватке найд всегда сильнее - потому найдов и убивают исподтишка, всегда толпой! Но она лишь резче зашагала, впиваясь ногтями в ладони.

Мидас, пытаясь отвлечь капризного малыша, слабо поднял руку. На ладони, дрожа, вспыхнул крошечный, неровный огонек - бледно-голубой светлячок магии, хрупкий, как надежда во тьме. Он выпустил его. Светлячок заплясал в сыром воздухе, оставляя мерцающий шлейф. Потом еще один. И еще. Мерцающая, дрожащая стайка поплыла к темным сводам, рассеивая тени. Чуми, забыв на миг про Айрин и холод, засмеялся - чистый, звонкий звук, режущий тишину подземелья.

И тут же, как по сигналу, восторженный визг детей разорвал оставшееся напряжение.

«Светлячки! Летят! Мама-мама, смотри!»

Они забыли про Чуми, про Айрин, про страх перед грохотом обвалов и черной гладью воды. С визгом и смехом, как щенки, выпущенные на волю, они бросились гоняться по пещере за мерцающими искорками, превращая мрачное подземелье в странный, призрачный волшебный сад. Даже взрослые невольно улыбнулись, глядя на них, лица на миг разгладились. Айрин кольнуло где-то глубоко под грудью, остро и неожиданно. Она вспомнила. Такой же счастливый, беззаботный визг другого ребенка... Давным-давно. В другом мире.

Проходя мимо Гека, который шел к Мидасу, тот с привычной ухмылкой буркнул ей, кивнув в сторону озера:

- Смотри, ещё пару таких купаний и у нас тут свой отряд спасателей наберется.

Айрин отвернулась. От Гека, от его глупой бравады. От этого внезапного, неуместного восторга детей. От мерцающего света, который казался таким хрупким. Сквозь физическую боль и усталость, пробивалось что-то чуждое, мягкое, липкое, как смола.

Тревога? Забота?

Его чувства. Лукаса. Он встал рядом. Его взгляд, смесь немого удивления, недоумения и чего-то... теплого, непонятного, жгли ей спину. Она ненавидела эту проклятую связь. Ненавидела, что он чувствует ее смятение, ее слабость. Он делал ее уязвимой. Мягкой. А мягкие в ее мире не выживают.

Она отползла подальше от костра, от его назойливого тепла и света, к холодной стене. Опустилась на камни, резко, почти упав, и закрыла глаза. Дышать было невыносимо больно, до потери сознания. Как нож под ребра. Движения при спасении Чуми стоили ей последних сил. Шрамы на теле ныли знакомой тупой болью, но шрам на душе, тронутый детским теплом и этой глупой, доверчивой улыбкой Чуми, ныл сильнее и глубже.

Она пыталась загнать это обратно, в тот самый темный, знакомый угол, где хранились только ярость и холодный, безошибочный расчет. Но не получалось. Люди здесь были… другими. Не тыкали пальцами со страхом, не шарахались. Они смотрели. Шептались. Но делились едой у костра. Рассказывали свои истории. Даже эта девчонка с косичками... Это сбивало с толку. И пугало куда больше, чем открытая вражда. Они тянулись, зная, кто она.

Сознание утянуло ее в глубины сна. Тревожного, поверхностного. Она не поняла сколько спала.

Ее разбудили тяжелые, знакомые шаги по полу. Лукас сел рядом, не спрашивая, не глядя на ее, уставившись в черную, бездонную гладь озера, где мерцали лишь отблески далекого костра. Он протянул ей кусок сушенного мяса и Айрин приняла его.

Тишина между ними нависла густой и напряженной до звона в ушах. Каждая капля воды, падающая где-то в темноте, звенела, как удар молотка по наковальне.

- Ты сегодня герой. Даже не думал, что можешь так быстро двигаться, с твоими-то ребрами, - наконец проговорил он тихо. Голос его был усталым и хриплым от пыли и невысказанного. Его собственные ребра ныли в унисон с ее болью, шрам на запястье пульсировал тупым, навязчивым теплом.

Айрин не пошевелилась. Лишь глубже вжалась спиной в холодный камень и прикрыла глаза.

- Если бы Мидас лучше приглядывал за ним, мне бы не пришлось нырять, - она поморщилась, резко сжав челюсти. Словно само упоминание необходимости этого действия обжигало ее изнутри.

Лукас рискнул бросить на нее быстрый взгляд. В полумраке ее профиль казался резким от худобы, на грани истощения. Он почувствовал всплеск чего-то острого и колючего. Раздражения? Страха?

- Ты к нему привязалась. Признай.

Она резко повернула голову. Глаза, узкие щели во тьме, сверкнули в его сторону холодным, предупреждающим огнем.

- Не придумывай то, чего нет, - тихо прошипела она. Жар, внезапный и яростный, подкатил к ее лицу, заставив кожу гореть. Она снова откинулась на спину и закрыла глаза, - просто не хочу, чтобы Мидас ныл, если он сдохнет по глупости. Очень отвлекает от цели.

- Все равно спасибо, - Лукас потёр шрам, пытаясь заглушить эхо ее ярости, - ты хорошо держишься. Нэн говорит, что быстро восстанавливаешься. Найды… они… - он замолчал, подбирая слова, чувствуя, как неловкость сковывает язык, - вы… ваша кровь и правда такая сильная?

Айрин не открывала глаз. Казалось, она превратилась в камень. Только напряжение в плечах, в сжатых кулаках выдавало бурю внутри. Пальцы на коленях побелели.

- А ты думаешь почему на нас охотятся? - голос её казался безжизненным, но в нём таилась бездна горькой иронии.

Воспоминание ударило Лукаса с физической силой - стена в кабинете командира. Ряды костей. Пестрые пряди, как трофеи. Его бросило в дрожь, по спине пробежали мурашки. Глоток воздуха застрял в горле.

- На тебя… часто с тобой так? - слова вырвались сдавленно, пропитанные внезапным, леденящим сочувствием и любопытством, от которого ему стало стыдно.

Она взметнулась. Резко, как зверь, спугнутый у водопоя. Повернулась к нему всем корпусом, игнорируя боль в ребрах. Глаза, широко раскрытые в полумраке, пылали чистым, неконтролируемым огнем. В них не было страха - только ярость и глухая, вековая боль.

- Если бы я была чистым найдом, то меня бы разобрали на части гораздо раньше. Но я научилась маскироваться. Моя кожа не такая ценная, как и кровь.

- Она у тебя красная. Как у людей, - он почти неосознанно провел рукой по своему предплечью, ощущая под тканью шрам.

- Меня это не радует.

- Почему? Ты сама наполовину человек и все равно ненавидишь людей? Не все люди плохие, сама видишь, - он кивнул в сторону костра, где сидели беженцы. Голос его звучал почти умоляюще, как будто он пытался убедить не только её, но и самого себя.

- Не все. Но большинство. А среди большинства выискивать хороших - гиблое дело.

Она отвернулась, снова уставившись в темноту. Они оба замолчали. Тишину разорвал внезапный, чистый взрыв детского смеха - Чуми догнал кто-то из ребятишек в их игре со светлячками и тот весело заверещал. И от этого беззаботного звука в груди Лукаса начал подниматься непонятный, чужой страх - острый, как лезвие, и холодный, как озерная вода. Ее страх. Дети. Этот страх сжимал его горло, заставляя сердце биться чаще.

- Ты… - он снова замолчал, слова застревали комом. Воздух казался густым, его было трудно вдохнуть. Шрам горел, - Наблюдатели. Ты говорила, они часто выбирают детей…

Голос его сорвался на шепот, но в нем дрожала вся его накопленная за эти дни ужаса тревога.

- Да.

Айрин ощутила волну леденящего холода, идущую от него. И страх. Глубокий, первобытный страх перед тем, что он боялся даже осознать. Но вопросы глодали его изнутри. Это раздражало до бешенства. Его настойчивость, эта невероятное, слепое упорство докопаться до истины, до дна ее личного ада. Она вцепилась в край рубахи так, что ткань натянулась, а пальцы побелели и суставы выступили буграми.

- Ты убивала таких детей? - выдохнул он.

Она молчала. Казалось, время остановилось. Даже капли перестали падать. Только тяжелое дыхание Лукаса и далекий треск костра нарушали гнетущую тишину. Она чувствовала, как внутри все сжимается в тугой, болезненный ком. Говорить? Молчать?

Лукас задумчиво, нервно потер шрам. И в нем взыграло знакомое, едкое раздражение. Не его. Ее раздражение на его назойливое копание в ранах, которые никогда не заживут.

- Зачем ты спрашиваешь? Убедиться, что я - чудовище?

- Нет! - его ответ прозвучал резко, но в нем не было сомнения, - просто я боюсь. Боюсь, что однажды тоже…

Он не договорил. В памяти всплыло с болезненной ясностью: его тело, выворачиваемое неведомой силой при приближении Тэвиша, его собственный вой, полный отчаяния и мольбы о прекращении. Именно так, как она и предупреждала. Если этот кошмар будет длиться годами… Да, он сойдет с ума. Или станет таким же, как она. Холодный пот выступил у него на спине.

- Нет, - слово вырвалось у Айрин после долгой, мучительной паузы. Она не смотрела на него, уставившись в одну точку в темноте перед собой, словно видя там что-то ужасное, - они погибали из-за меня, но не от моей руки.

Их взгляды наконец встретились в полумраке. В его глазах виднелась лавина вопросов, смешанных с осторожной, болезненной надеждой. Раскроется ли она? Допустит ли его хоть на шаг за свою броню? Он почувствовал вихрь ее эмоций: боль, ярость, усталость и… страх перед тем, что он может увидеть.

- Твой Наблюдатель… который привел к статуе. Кем он был? - спросил он осторожно, но настойчиво. Он должен знать.

Айрин нервно, почти судорожно дернулась. Лукас увидел это мельчайшее прерывание дыхания, мгновенное напряжение каждой мышцы. Опять стена. Опять защита.

- Мы связаны, - напряжение в ее голосе было почти осязаемым, - рано или поздно узнаем все друг о друге. Так что лучше скажи сразу, - он настаивал, чувствуя, как его собственное сердце колотится в такт ее скрытой панике.

- Меня это бесит! - внезапно воскликнула она. Она резко, через боль в ребрах, приподнялась, повернувшись к нему. Глаза пылали чистой, белой ненавистью - к нему, к связи, к ситуации.

- Прости, - он не отводил взгляда, - но теперь нам с этим жить.

Айрин замерла на секунду. Потом, с тихим стоном, игнорируя пронзительную боль, села и выпрямила спину. Поза воина перед последним боем. Её лицо в отсветах костра было бледным, как мел, с резкими тенями под скулами.

- Это была моя сестра. Эйна, - голос её был низким, монотонным, лишенным всяких интонаций, словно она читала приговор, - мама убила ее у меня на глазах, когда та… когда Наблюдатель в ней свел маму с ума, - она с силой выдохнула, стараясь говорить ровно, но голос предательски дрогнул на последних словах, выдав бездну боли, - больше не спрашивай! Никогда!

Тишина, воцарившаяся после её слов, была оглушительной. Словно само пространство пещеры сжалось, втянув в себя все звуки. Далекий смех детей оборвался на полуслове. Даже пламя костра, казалось, поникло и стало гореть тише, отбрасывая длинные, пляшущие тени, которые вдруг показались зловещими. Лукас замер, как пораженный громом. Видение из канализации всплыло перед глазами с пугающей ясностью: женщина с ножом, искаженным нечеловеческой злобой лицом, лужа неестественно голубой крови… и маленькое тельце. Сестра. Он видел это. Через шрам. Словно ледяная вода хлынула ему в жилы. Он почувствовал физическую тошноту, комок подступил к горлу. Весь его мир на миг перевернулся.

Айрин увидела шок в его широко раскрытых глазах, бледность, залившую его лицо. Горечь и усталость смешались в ее усмешке.

- Не такой ответ ты хотел услышать, да? Я же тебе говорила - боги - бездушные твари. Они не щадят никого. И твою семью добьют.

- Хочешь сказать, они будут охотиться… на Гека?

Рука инстинктивно сжала рукав на уровне шрама.

- Нет, - ответила она коротко, - если он будет далеко. Сам по себе он им не интересен. Отошли его. Пусть идет своей дорогой. Пока есть время.

В последних словах прозвучала мрачная уверенность.

- Разве нет другого выхода? - в его голосе прорвалось отчаяние, глухое и безнадежное, - нет способа избавиться от метки? От Гончих? От этих… Наблюдателей? Я не хочу всю жизнь прожить изгоем! Бежать! Ожидать удара в спину!

Айрин смотрела на него. На этого упрямого, наивного, отчаявшегося деревенского парня, для которого все только начинается. Ярость, клокотавшая в ней мгновение назад, схлынула так же внезапно, как накатила, оставив после себя лишь ледяную, всепоглощающую пустоту и страшную усталость. В глазах Лукаса горел немой вопрос, мольба. Он знал. Чувствовал сквозь шрам, что она не договаривает всего. Есть что-то еще. Какая-то тайна, крошечная искорка надежды, за которую цеплялась даже она. Или страшная, непомерная цена, о которой он даже не смел думать.

- Выхода всего два, - тихо проговорила Айрин, намеренно избегая его взгляда, - их не убить. Можно замедлить, если сильно ранить. Можно спрятаться, но это поможет ненадолго. Потом найдётся новый Наблюдатель, который наведет Гончего… и всё начнётся снова. Вечный бег, - она сделала едва заметную паузу, её пальцы снова впились в колени, - или можешь… просто сдаться. Пусть будет, что будет.

Она сделала следующую паузу, долгую и мучительную. Лукас всем существом почувствовал, как за ней висит тяжелое, давящее «или…». Будто был еще третий путь. Еще вариант, запертый где-то глубоко внутри, обагренный кровью или безумием. Он чувствовал его присутствие сквозь связь, как смутное, запретное мерцание во тьме. Но она лишь резко сжала губы в тонкую, белую ниточку, стиснув зубы.

Она медленно, с видимым трудом, словно каждое движение причиняло боль, отвернулась от него. Ее взгляд скользнул по черной глади озера, по отблескам огня, прыгающим на стенах, как пойманные души, по детям, которые робко, озираясь, пытались возродить игру со светлячками, но веселье уже было отравлено.

- Айрин…

Она уже поднималась.

- Ты выбирай сам, - бросила она через плечо, голос снова обрел ледяную твердость, но в нем слышалась бездна усталости, - а я свой выбор сделала.

Она не стала оглядываться. Не взглянула на его побелевшие от шока и отчаяния черты. Просто растворилась в темноте, шаг за шагом, уходя глубже в недра, к самому сырому, самому холодному углу пещеры. Подальше от обжигающего тепла костра, от чужих, цепких взглядов людей, от его невыносимых вопросов, от огоньков Мидаса, от проклятых видений женщины с ножом и маленькой девочки с голубой кровью на полу…

Она прошла, как тень, мимо Гека. Он стоял, прислонившись к груде холодных камней, наблюдая за ее уходом. Его лицо в полумраке было непроницаемо, но кулаки были сжаты. Он видел. И, возможно, понимал больше, чем хотелось бы.

Гек тут же направился к Лукасу и хлопнул того по плечу, отчего брат вздрогнул.

- Она тебе угрожала? - тихо пробурчал Гек Лукасу, когда Айрин скрылась во тьме, - у нее был видок, будто она хочет кинуться на тебя и отрезать язык, - он многозначительно хмыкнул, - не позволяй ей вертеть собой.

Лукас промолчал, наблюдая как Гектор снова направился на разбор завала. Он продолжал стоять посреди пещеры, среди притихших людей, среди призраков погасших светлячков и эха ее страшных слов. С камнем безысходности на сердце и жгучим, как ожог, вопросом о том несказанном «или», которое повисло между ними тяжелее каменных сводов.

***

Прошло еще несколько дней или ночей - дни, измеряемые не солнцем, а падением камней в завале, угасанием факелов и учащенным стуком сердца в кромешной тишине. Воздух стал густым, пропитанным едким дымом горелой мешковины, человеческим потом и неподвижной тревогой.

Голубоватые светлячки Мидаса плясали под сводами, отливая призрачным, временным сиянием на кварцевых прожилках стен. Красиво и жутко до тошноты. Как кружево, сотканное из холодного света.

Гек прислонился спиной к ледяной стене, чувствуя, как камень впитывает жар его воспаленной раны под рваной рубахой. Наблюдал, как Ен и Жан, лица, исцарапанные пылью и усталостью, осторожно поддевают ломом очередной ключевой валун в завале. Его привычная, едкая язвительность притупилась, выгорев дотла, как последний уголек в очаге. Осталось лишь угрюмое, животное упорство, закаленное службой. Рядом, на скользком камне, Мидас вдруг согнулся пополам. Тихий, сдавленный стон вырвался из его горла, потом - мучительные рвотные спазмы. Светлячки заморгали и потухли.

- Опять? - прошептала одна из женщин, резко отводя глаза, как от прокаженного. Страх и отвращение читались в ее взгляде.

Старуха подползла к нему, шаря в складках юбки. Она поднесла к его синим губам бутылку разбавленного рома из поцарапанной, грязной бутылки.

- Глотни, сынок, - голос ее был хриплым, но неожиданно нежным, как у бабки у постели внука, - промоет гадость внутри. Облегчит.

Мидас с трудом проглотил огненную жидкость, закашлялся так, что казалось, вывернет легкие наружу. Его глаза, мутные от боли и истощения, нашли Чуми. Малыш сидел у ног Айрин, сосредоточенно строя шаткую башню из плоских, мокрых камешков, подобранных у озера.

Айрин... не отодвигалась. Ее спина была напряжена, но рука - та самая, что держала нож, что била врагов, легла, почти невольно, на его теплую, мягкую макушку, когда он потянулся за очередным камешком, рискуя опрокинуть свое творение. Жест был небрежным, отстраненным, но Лукас, таскавший тяжелые камни, заметил.

Заметил и то, как ее острый, всегда настороженный слух ловил тихий разговор женщин рядом. О пропавших коровах. О яблонях в родной, сожженной деревне. И даже, он не поверил своим ушам, Айрин коротко, отрывисто буркнула что-то про то, что рыбешка в озере скоро кончится, если так ловить. И старуха, та самая, что давала ром, просто кивнула в ответ, как равной, без тени страха.

Лукас почувствовал сквозь связь необычное, почти чуждое состояние Айрин. Знакомая, острая ярость, ее броня, притупилась и отступила. На смену пришла глубокая, тихая, почти физически ощутимая печаль, разлитая в самом воздухе вокруг нее. И… под ней - странное, немыслимое умиротворение. Как будто этот каменный гроб, эти мерцающие голубые огоньки, даже назойливое, цепкое тепло Чуми у ее ног были не ловушкой, а невероятным, хрупким островком покоя после вечной, изматывающей погони.

Она не хочет уходить. Мысль пронзила Лукаса ледяной иглой. Боится выхода, света, погони... больше, чем этой вечной тьмы.

Лукас вытер пот со лба и направился к ним. Он зашел по колено в ледяную воду, смывая с себя грязь и пот, а затем присел рядом с Айрин и Чуми. Он поправил покосившийся камешек и Чуми восторженно втянул воздух, пытаясь повторить «трюк».

В завале с грохотом рухнул валун размером с телегу. Пыль седым покрывалом осела на лица мужиков, заставив их отпрянуть, закашлявшись. Гек, отбросив лом со звоном, вытер пот и въевшуюся грязь с лица грязным рукавом, оставив лишь серые разводы. Он тяжело дышал, каждое движение отдавалось тупой болью в боку. Его взгляд скользнул по пещере, задержавшись на фигурах у черной воды. Лукас и Айрин сидели чуть поодаль от основной группы, у самого края озера, о чем-то тихо разговаривая.

- Эй, сержант! - хрипло позвал он, вытирая пот с лица, - ты чего застыл? То с ней воюете, как два голодных барсука в одной норе, то теперь не отлипаете друг от друга... Или это теперь у вас, - он многозначительно посмотрел на обоих, - ...брачные игры такие?

Айрин резко дернулась, лицо её тут же стало непроницаемо-холодным, плечи напряглись, взгляд упрямо скользнул мимо Гека. Она встала, бросив через плечо:

- Смотри чтоб твой язык не напоролся на что-то острое, Гек, - рявкнула она и, не оборачиваясь, быстро зашагала к дальней стене.

Лукас попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Он только беспомощно развёл руками, пряча смущенный взгляд.

Гек приблизился и уже тише, но с настоящей заботой в голосе спросил:

- Ну, ты даёшь, братец... Нашел на кого пялиться. С такой уснешь, а наутро - уже без головы.

Он хлопнул Лукаса по плечу, криво усмехнувшись. Лукас отвел взгляд, чувствуя, как горло сжимается сухим комом. Шрам на запястье пульсировал.

- Мы просто обсуждали кое-какие детали, - соврал он.

- Кое-какие детали… - парировал Гек и его голос мгновенно потерял остатки насмешливости, стал жестким, как кремень, - ...про нас? Про меня?

Лукас сжал кулаки до хруста костяшек. Боль в ребрах, эхо боли Айрин и леденящий холод ее слов, снова ожили, сжав сердце ледяной рукой. Он поднял глаза на Гека. Взгляд был тяжелым, усталым, но полным мучительной решимости.

- Гек... слушай... когда выберемся отсюда... нам нужно разойтись. Тебе... тебе лучше идти своей дорогой. Без нас.

Тишина повисла густая, тягучая, нарушаемая только сдержанным, хриплым кашлем Мидаса, далеким плеском черной воды у берега и скрежетом лома в завале. Потом Гек фыркнул, но звук вышел резким, сухим, как щелчок спущенного арбалета.

- Эй-эй! - он ткнул указательным пальцем Лукасу в грудь. Несильно, но ощутимо, - я сам, слышишь, САМ буду решать за себя! Кому идти и с кем! Не тебе мне указы раздавать! Ты мне больше не командир.

- Ты не должен лишать себя будущего! - голос Лукаса сорвался, в нем зазвенела отчаянная, почти детская мольба, - если ты будешь рядом, тебя найдут и убьют! Ты же видел, на что они способны! Я не хочу... - он сглотнул горячий, горький ком, подступивший к горлу, - ...не хочу видеть, как тебя... рвут на куски...

- А я не хочу видеть, как ты сгинешь где-то в канаве с этой дикаркой! - перебил Гек, его голос хрипел от сдержанной, кипящей ярости, смешанной со страхом, - или думаешь, без вас я буду спокойно жить-поживать? Ха! Война кругом. В Дейдане нас объявят в розыск, в Шегере мы тоже засветились, а в Гримфе я вообще предатель! Я теперь везде чужой! Куда мне податься? Мы, брат, - он ткнул пальцем сначала в грудь Лукасу, потом в свою, - теперь в одной проклятой лодке! И выплывем или утонем только вместе!

Слова были жестокими, грубыми, но в них сквозила братская ярость, глубокая привязанность и леденящий страх потерять его снова, навсегда.

Лукас сжал зубы до боли. Боль от слов брата, его слепой, яростной верности, смешалась с ледяной пустотой, которую оставили слова Айрин. Он резко отвернулся, уставившись в черную гладь озера, где плясали отражения светлячков. Повис неразрешенный спор, тяжелый, как порода, которую они не могли сдвинуть в завале.

И вот настал тот день. День, когда последний камень, с глухим стоном, скатился в сторону.

- Проход чист! Сквозняк! - дикий, хриплый крик Жана прокатился эхом под сводами, подхваченный вздохом облегчения десятков глоток.

Айрин встала резко, как по команде. Жесткая, непроницаемая маска мгновенно вернулась на лицо, сгладив все следы минувшего умиротворения.

Сквозь связь рванул холодный вихрь тоски по этому мрачному, но ставшему своим убежищу. Лукас почувствовал его всем существом. Она натянула свой потрепанный, пропахший дымом плащ, избегая его взгляда. Резко и отрывисто, как зверь, которого загоняют обратно в клетку.

Дорога на волю оказалась адом, вывернутым наизнанку. Узкие щели, где камни царапали спины до крови и сдирали кожу с колен. Скользкие, почти вертикальные спуски в кромешной, давящей тьме, где каждый шаг мог стать последним.

Айрин, худющая и ловкая, с трудом протискивалась сквозь тиски, ее дыхание было частым, прерывистым. Чуми плакал тихо, жалобно, прижимаясь липким лицом к шее Мидаса, чье лицо в редком, дрожащем свете светлячков было землисто-серым, как у покойника. Его рвало на каждом привале, сухими, мучительными спазмами. Его поили последним ромом, а он лишь на мгновение возвращал тусклый огонек в затуманенные глаза, прежде чем боль снова сводила его пополам.

И вот факелы начали гаснуть. Один за другим. Жирное, коптящее пламя последних масляных фонарей угасало с шипением и чадным удушливым дымом, окутывая их едкой пеленой и нарастающей, всепоглощающей, абсолютной чернотой.

Паника - старая, знакомая до костей, паника склепа, схватила Лукаса за горло ледяными клещами. Темнота. Опять. Воздуха не хватало. Сердце колотилось, как бешеное, пытаясь вырваться из груди. Гул в ушах нарастал. Он чувствовал, как подкашиваются ноги, как ладони становятся липкими от холодного пота. Снова... снова здесь, в подземной пасти, в гробу без крышки... Тэвиш...

И вдруг... в эту накатывающую, парализующую волну его личного ужаса врезалось нечто потрясающее. Не свет. Не звук. Не запах. Ощущение. Абсолютное, леденящее, как горная вершина, спокойствие.

Темнота вокруг перестала быть врагом. Она перестала давить. Она стала... панцирем. Другом. Непроницаемым щитом. В ее густой, бархатной черноте не было угрозы, только мощь, древняя и безразличная. Скрытность. Невидимость. Безопасность.

Лукас замер, пораженный до глубины души. Это было... ее. Айрин. Ее состояние души, ее сущность, переданная через проклятую нить.

Ее холодное, совершенное слияние с темнотой, умение стать его тенью. И это ощущение... оно захватило его, как мощное течение. Оно было чужим, обжигающе холодным, но в нем была невероятная, первобытная сила. Сила, которая погасила его панику, как ведро ледяной воды гасит тлеющие угли. Он дышал этой тьмой. Он чувствовал ее объятия. И в них не было страха.

- Мидас! - рявкнул Гек из непроглядной темноты впереди, - светляков, Анфи тебя дери! Хоть искру! Тут обрыв, яму не видно! Один шаг и всем крышка!

Из густой черноты, слабо, с надрывным усилием, вспыхнули три бледно-голубых огонька. Их неровный, дрожащий свет, похожий на последние вздохи, едва очерчивал скользкий край камня под ногами. Мидас, почти вися на плече Лукаса, выдохнул хрипло, с каждым словом захлебываясь:

- Держитесь... за свет... Идти... осторожно... не могу... больше...

Они шли на ощупь, ведомые этими умирающими искорками и тем холодным, чужим, но невероятно сильным спокойствием, которое Лукас теперь черпал из связи, как из спасительного родника в пустыне. Темнота больше не давила. Она не была пустотой. Она стала их союзником. И где-то впереди, слабый, как первый вздох новорожденного, забрезжил серый, невероятно желанный свет.

Рассвет? Закат? Не важно. Это был Выход. Воздух. Небо. Или смерть. Но это было впереди.

***

Свежий горный воздух ударил в легкие, как хлыст - резкий, ледяной, невероятно сладкий после спертой сырости подземелья. Они вывалились из шахт на узкий горный карниз под низкое, свинцовое ночное небо, усыпанное алмазной россыпью звезд. Воодушевление, дикое и первобытное, на миг затопило всех. Мужики зарычали от облегчения, дети заплакали от счастья, даже Гек присвистнул сквозь зубы, запрокинув голову к бескрайнему, холодному куполу.

Лукас глубоко, до боли в груди, вдохнул. Воздух пах прелой листвой, дымом далеких очагов и свободой. Даже Айрин замерла на мгновение, ее плечи распрямились, а взгляд, острый и настороженный, скользнул по открывшейся панораме.

Они стояли высоко в горах. У их ног обрыв круто уходил вниз, в кромешную темноту. Очень далеко внизу, у подножия гигантской стены, в черной чаше долины, тускло мерцали огоньки маленькой деревушки. Оттуда, с этой высоты, долина казалась лишь началом огромного, лесистого склона, уходящего вдаль чередой холмов. А еще дальше, на самом краю горизонта, за грядами этих холмов, угадывался огромный, смутный световой шлейф - город. Его было видно лишь благодаря высоте, на которой они стояли. Сердце Лукаса екнуло. Земли Дейдана. До деревни внизу крутой, опасный спуск. А до города - не меньше недели пути.

- Костер! - рявкнул Жан, трясущимися от усталости руками указывая на заросли низкорослого кустарника у подножия утеса, - надо согреть детей!

Мужики, движимые инстинктом, тут же набросали охапки веток и листьев. Искра, вспышка, и яркое пламя, теплое и живое, заплясало в ночи, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на скалы. Они ночевали под открытым небом, завернувшись в остатки одежд и плащей. Дети затихли у огня, сбившись в кучки, как цыплята.

Лукас сидел, глядя на звезды, чувствуя сквозь связь необычную тишину Айрин - глухое, напряженное ожидание. Она не спала, ее взгляд был прикован к огням деревни внизу. Как страж.

Утро встретило их пронизывающим ветром и колючей изморосью. Воодушевление испарилось, как роса. Спуск по мокрым, осыпающимся склонам ущелья был опасным и изматывающим. Дети ныли, спотыкались, кутались в тряпье, которое тут же промокало насквозь. Мидас еле волочился. Чуми захлебывался плачем на руках Лукаса. Гек ковылял, стиснув зубы от боли в боку. Он помог старухе, чувствуя, как холодный дождь стекает за воротник.

Айрин шла последней, едва переставляя ноги. Ее фигура, худая и напряженная, казалась высеченной из мокрого камня, но каждое движение давалось с видимым усилием. Лукас, несущий на руках задремавшего Чуми, замедлил шаг, поджидая ее на краю грязной, разбитой дороги, ведущей к первым покосившимся избам. Он протянул ей свободную руку, его взгляд был полон тревоги.

- Дай помогу, - глухо сказал он.

Айрин лишь резко мотнула головой, отстраняясь. Ее глаза, запавшие от усталости, метнули в него холодную искру.

- Не надо, - прошипела она, с трудом переводя дыхание.

Она буквально вырвалась вперед, заставив Лукаса отпрянуть, и зашагала к деревне, стиснув зубы так, что выступили скулы. Казалось, она черпала силы из одной лишь ярости на собственную слабость.

Деревушка встретила их не гостеприимно, а стеной страха и отчаяния, витающего в самом воздухе. Избы, покосившиеся, почти руины, с глухими, как слепые глаза, потухшими окнами. Пустые закрома под навесами стояли зияющими черными пастями. Осторожные, испуганные лица мелькали в щелях ставней, бледные и изможденные, как у призраков.

Староста, сухой, как щепка, старик с глазами-щелочками, едва державшийся на ногах, вышел к ним, опираясь на палку. Его взгляд, тусклый и безжизненный, скользнул по оборванцам, по плачущим от холода детям, по потухшим глазам женщин и остановился на Айрин, на ее странных, пёстрых прядях, выбившихся из-под капюшона. В его глазах мелькнул немой ужас.

Прежде чем староста успел открыть рот, из-за ближайшего плетня сорвались две тощие, костлявые собаки. Они с бешеным, хриплым лаем бросились к группе, оскалив желтые клыки, слюна летела клочьями. Дети вскрикнули, прижались к матерям.

Айрин шагнула вперед, между собаками и группой. Она не крикнула, не замахнулась. Из ее горла вырвался низкий, рычащий звук, короткий, отрывистый воркующий щелчок, переходящий в угрожающее горловое урчание.

Собаки замерли как вкопанные, словно получив удар плетью. Их лай оборвался на полуслове. Они съежились, опустили хвосты и головы, заскулили жалобно и коротко, а затем, пятясь, шарахнулись обратно за плетень, поджав хвосты. Староста побледнел еще больше, его рука с палкой задрожала.

- Она своя, - тихо, но твердо проговорила Нэн, вытирая лицо грязным рукавом.

Староста перевел потухший взгляд со страшной находки на старуху, потом снова на Айрин. Ужас в его глазах сменился глубокой, безнадежной усталостью. Он махнул рукой, будто отмахиваясь от кошмара.

- Простите, нечем помочь, - сказал он резко, без предисловий, перекрывая начало речи Лукаса. Голос скрипел, как несмазанная дверь, и был полон такой же безысходности, как и все вокруг, - земля тощая. Урожай скудный. Скот подох. Зима на носу. Своих ртов не прокормить. Все, что было - съели. Идите своей дорогой. Не задерживайтесь.

Он отвернулся, будто отгоняя назойливых псов, но в этом жесте не было злобы, только предельная усталость и отчаяние. За его спиной глухо захлопнулась калитка, щелкнул засов. Из-за заборов снова поднялся тревожный, но уже более приглушенный лай собак.

Лукас почувствовал, как ледяная волна разочарования и глубочайшего стыда накрывает его. Он обернулся к группе, к ожидающим взглядам, полным немой надежды и уже зарождающегося страха, к дрожащим от холода детям, к старухе, которая тихо плакала, утирая лицо грязным рукавом. Его сердце сжалось в тисках невыносимой жалости и чувства долга.

Он отвел Айрин в сторонку.

- Надо вести их дальше, - сказал он сквозь стиснутые зубы, пытаясь звучать тверже, чем чувствовал, глядя на Айрин, - до следующего селения. Или до большой дороги. Бросить их здесь - все равно что убить собственными руками!

Ее глаза, грозные, как осеннее небо, горели холодным, неумолимым огнем.

- Нет.

- Что значит нет? - голос Лукаса зазвенел от возмущения, но в нем дрожали и боль, и растерянность, - ты видишь их? Среди них нет ни охотников, ни воинов. Это обычные фермеры. Они не выживут здесь! Без еды, без крова…

- И не выживут с нами! – резко парировала Айрин, рассекая его эмоции. Она шагнула к нему, оттесняя в сторону от группы.

- Проснись, Лукас! Оглянись! - она почти крикнула, ее глаза буквально сверлили его, - группа медленная и шумная. Ты говорил, что Тэвиш был рядом с пещерой, значит он знает примерное направление, куда мы выйдем! У нас не больше трех дней форы. Если мы потащим их за собой, этот обоз… - она резко махнула рукой в сторону беженцев, - …мы ее потеряем и притащим их прямиком под клыки Тэвиша! Ты хочешь их спасти? Тогда перестань играть в святого! Оставь! Пусть идут своей дорогой! Тихо и незаметно! Гончий их не тронет, он охотится на нас! У них в сто раз больше шансов выжить группой без нас, чем стать мясом рядом с нами!

Слова Айрин вонзились в Лукаса, как лезвия. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Лукас побледнел. Его губы дрожали. Перед глазами мелькнули картины: Тэвиш, врывающийся в их медленно бредущую группу, разорванные тела, его истеричный смех, крики, кровь, дети… Он сглотнул ком горькой слюны. Она… она была права. Чудовищно права.

- Это… это бессердечно! - вырвалось у него, но уже без прежней силы, почти шепотом, больше как отчаянная попытка ухватиться за ускользающие идеалы, - бросить их на произвол судьбы... когда только-только вывели их из-под земли! Они не поймут.

- Пусть не понимают, - перебила его Айрин, ее голос стал ниже, опаснее, полным ледяной ярости, направленной не только на него, но и на жестокость мира, - лучше пусть ненавидят нас, чем обманываются ложной надеждой! Если ты их подставишь под удар - вот это будет по-настоящему бессердечно, Лукас! - прошипела она.

В глазах бушевала буря - ярость, усталость, и то самое отчаяние от его упрямого непонимания.

- Когда ты поймешь, что не можешь спасти всех? Никто не может! Игра в благородство погубит и их, и нас! Смотри правде в глаза! Ты достаточно для них сделал. Учись выбирать, учись жертвовать малым ради большего, пока не стало слишком поздно для всех!

Решение группы далось мучительно. На лицах читалось море чувств: от тупого шока и страха у молодых матерей, прижимавших детей, до горького понимания в глазах стариков. Жан и Ен, остальные мужики, молча кивнули. Они были фермерами, не воинами, но инстинкт выживания и опыт тяжкой жизни подсказывал им, что так надо. Приняли их решение тяжело, но без сопротивления. Жан, тяжело вздохнув, подошел к Лукасу с Геком и сжал их руки в своей мозолистой ладони - жест крепкий, мужской, полный немой благодарности и сожаления. Другой - одобряюще похлопал Мидаса по плечу.

Женщины плакали, обнимая детей, их рыдания смешивались с шелестом дождя. Старушка Нэн подошла к Лукасу с Геком. Ее дрожащие, костлявая руки легли им на головы в благословении, а голос, тихий и прерывистый, прошептал:

- Да хранят вас Боги, сынки…

Потом она обернулась к Айрин, которая стояла чуть поодаль, отвернувшись, будто разглядывая дорогу. Старуха подошла к ней, не обращая внимания на остекленевший от ужаса взгляд молодой матери.

- И тебя, дитятко... - старуха неловко, но с теплотой похлопала Айрин по руке, зажатой в кулак под плащом, - оставайся такой же сильной духом.

Ее голос дрогнул. Айрин не отстранилась, но и не повернулась. Лишь едва заметно кивнула, сжав губы. В ее глазах, устремленных в серую даль, мелькнуло что-то неуловимое - не растроганность, но... резкая, колючая искра, похожая на боль от прикосновения к горячему углю. Лукас, стоявший рядом, сквозь связь почувствовал внезапную, короткую волну тепла - нежной, почти незнакомой печали, которая тут же была раздавлена привычной ледяной броней.

Но одна, молодая женщина, с глазами, полными озлобленной боли, вдруг вырвалась вперед, оттолкнув старуху, тыча пальцем в Айрин:

- Мы делились последним! Грели у костра! А ты... уговорила их бросить нас? Мы же спасли тебя!

Айрин медленно повернулась к ней. Ее взгляд встретился с взглядом женщины. В ее глазах не было ни злобы, ни жалости. Только все та же холодная, неумолимая ясность, как у горной реки, сносящей все на своем пути.

- А теперь я спасаю вас, - произнесла она тихо, но так, что слова, как камни, упали в грязь под ногами, прозвучали громче крика. От этого спокойствия у женщины даже дыхание перехватило.

Она развернулась и пошла прочь от группы не оглядываясь. Ее силуэт быстро растворялся в пелене дождя и утреннего тумана, словно призрак, уходящий обратно в свою стихию.

Лукас замер на мгновение, глядя вслед ей, потом на беженцев, на старуху, на Жана и Ена, молча копавшихся в мешках в поисках хоть чего-то полезного для детей, на озлобленную молодую женщину, все еще трясущуюся от ярости. Комок горячей горечи встал у него в горле. Он кивнул Жану, что-то невнятно пробормотал про удачу и крепкие стены впереди, и резко повернулся, идя следом за Айрин. Гек, ковыляя, бурчал себе под нос, но шел за ними:

- Вот и сказочке конец. Каждый сам за себя. А я… я за вами.

Мидас, прижимая к себе Чуми, лишь глубже натянул капюшон и тоже пошел, его шаги были неуверенными, как у больного зверя.

Тревожный лай собак еще висел в воздухе, когда маленькая группа тронулась в путь. Дорога вела вниз, в серую бездну долины, скрытую пеленой ледяного дождя и клочьями мокрого тумана.

Поход начался по крутой, разбитой тропе, петляющей меж мокрых валунов и корявых, низкорослых сосен. Грязь чавкала под сапогами, пропитанная одежда тяжелела, набухая от воды и холода, отнимая последние силы. Ветер выл в ущельях, гнал дождь им в лица, пытаясь сбить с ног.

Айрин шла впереди, ее обычно прямая, как стрела, спина теперь была согнута под тяжестью усталости, боли и мокрого плаща. Движения оставались точными, выверенными годами выживания, но прежней легкости, хищной грации в них уже не было - только упрямая, механическая постановка ноги перед ногой. Однако Лукас чувствовал, что после ухода с ее души словно свалился тяжкое бремя чужой ответственности. И тут же, словно стальная пружина, ее внутренний стержень начал снова собираться внутрь, сжимаясь в готовности к удару. Минутная передышка души, тот хрупкий миг умиротворения закончился безвозвратно. В голове у нее снова метались тени - Гончего, Наблюдателя в облике ребенка, женщины с ножом... и вечная, ноющая боль утраты, которую не заглушить ни завывающим ветром, ни ледяной влагой, проникающей под кожу.

Они шли молча, увязая по щиколотку в хляби, каждый в своей скорлупе боли, вины и ледяного расчета.

Цель была ясна: юго-восток. Корипф. Где-то там, за бескрайними лесистыми холмами и туманными пропастями, могло быть спасение. Или новая ловушка. Но остановиться здесь, на этом скользком склоне под ударами стихии, значило сдаться. А Айрин не сдавалась. Никогда.

Глава 16

Воздух, густой от хвои и влажной земли, резал легкие при каждом спуске. Они шли не вниз, а сползали по склонам, цепляясь за скользкие корни и острые камни, оставляя на сером лишайнике отпечатки ладоней. Горная твердыня осталась позади, но ее каменный дух преследовал их, въедаясь в кости сыростью, что не смывалась даже горным ветром. Долина внизу манила зеленой дымкой лесов, но путь к ней казался бесконечным пыточным маршем по скользкому ребру горы, где каждый шаг грозил обвалом в бездну.

Айрин шла первой, но ее походка была шаткой, как у подранка. Каждый шаг отдавался тупой болью в ребрах, где под повязкой горел и свербел каждый заживающий перелом. Лукас видел, как она спотыкалась о невидимую кочку, как резко, с подавленным стоном, хваталась за шершавый ствол сосны, чтобы не рухнуть лицом в грязь. Он чувствовал ее слабость уже не через проклятую связь шрамов, а просто глазами. Это было страшнее любой магической боли. Это была трещина в граните.

Рядом Мидас еле волочил ноги, будто тащил невидимые кандалы. Его тошнило уже не от страха, а от пустоты в желудке и чудовищного истощения, высасывающего последние искры жизни. Он упрямо нес Чуми, несмотря на слабость, но малыш, чувствуя качку, хныкал и елозил, как пойманный птенец, заставляя мага спотыкаться еще чаще.

- Эй, Факелок, держись! - Гектор, сам еле ковылявший, подхватил Мидаса под локоть, когда тот пошатнулся, едва не роняя ребенка, - сейчас найдем водички, промочим твою пересохшую глотку. А то помрешь тут, не дойдя до приключений, - язвительность звучала приглушенно, сквозь хрип усталости, как скрежет камня по камню.

Гек оказался прав. В ложбине меж корней вековых елей, черных от влаги и времени, сочился родник, образуя крошечное зеркальце черной воды, отражающее свинцовое небо. Гек присел, зачерпнул ладонью, поднес к губам Мидаса.

- Пей. Хоть глоток.

Мидас пил жадно, с жалкими всхлипами, вода стекала по его подбородку, смешиваясь с грязью и потом, оставляя чистые дорожки на исцарапанной коже. Гек, кряхтя, как старый медведь, подал воды Чуми, потом себе, с шумом втягивая живительную влагу. Айрин стояла чуть поодаль, прислонившись к дереву, ее взгляд скользил невидящими глазами по верхушкам сосен, по серому небу, будто выискивая невидимую угрозу или путь сквозь собственную немощь. Дыхание ее было частым, поверхностным, как у загнанной лошади.

- Привал, - хрипло объявил Лукас, сбрасывая с плеч потрепанную котомку, - на ночь.

- На ночь? - Айрин резко повернула голову, глаза во мраке ее капюшона лихорадочно сверкнули, - нельзя останавливаться так рано. До темноты еще далеко.

Голос сорвался на хриплый шепот. Она сжала кулаки, пытаясь скрыть дрожь в руках, беспомощную, предательскую. Лукас шагнул к ней, преграждая путь обратно на тропу. Его собственная усталость горела в костях, но вид ее, этой сломленной воительницы поднимал в нем что-то упрямое и жалкое одновременно, смесь жалости и гнева на ее саморазрушение.

- Это не обсуждается! - голос Лукаса прозвучал резче, чем хотелось, эхом отдаваясь в тишине леса, - посмотри на себя! Посмотри на Мидаса! Вы еле ноги волочите!

Она отвернулась, уставившись в черную гладь родника, где отразилось ее изможденное лицо. Повисло молчание. И вдруг Лукас ощутил это - не через шрам, а где-то глубоко под ложечкой. Дикий, звериный спазм голода. Не его собственный. Ее. Пустота, разрывающая внутренности, сосущая все силы, тошнотворная и всепоглощающая. Он аж вздрогнул от силы этого чужого, но пронзительного ощущения, как от удара. Желудок скрутило в ответ.

Без слов он схватил свой нож, мельком кивнув Геку: «Присмотри». Взгляд их встретился. В глазах Гека мелькнуло понимание и привычная едкая усмешка, но он лишь хрипло крякнул, прижимая к себе задремавшего Чуми с лошадкой в руке.

Лукас растворился в серо-зеленой чаще леса, двигаясь с привычной для деревенского следопыта осторожностью, несмотря на усталость, свинцом налипшую на мышцы. Лук затерялся где-то в гарнизоне, когда дейданские солдаты отобрали все оружие. Пришлось полагаться на ловкость и удачу.

Силки из обрывков веревки на звериных тропах и из лент коры, приманка из горсти мокрых ягод… Ожидание под моросящим дождем, сливаясь с мшистым валуном, превращаясь в камень, в корень, в часть сырого, дышащего леса. Резкий щелчок, отчаянный писк - молодой кролик. Быстро, без лишних мук - удар ножа. Теплая кровь на пальцах, запах железа и страха, острый и первобытный. Он освежевал добычу тут же, у ручья поодаль от лагеря и смыл кровь ледяной водой, ощущая, как чужой голод в его животе начинает тихо затихать, сменяясь тяжелой, но своей собственной пустотой.

Возвращаясь, он развел небольшой костерок на камне, под защитой нависающей скалы. Чадящее пламя лизало сырые ветки. Запах жарящегося мяса разнесся мгновенно, как зов трубы. Мидас сладко застонал во сне, Чуми завозился. Гек жадно сглотнул слюну, не скрывая голода.

Айрин… Айрин не шелохнулась. Но Лукас видел, как ее взгляд прилип к дымящемуся куску мяса на импровизированном вертеле. Как сжались ее челюсти, будто она кусала собственную слабость. И снова - тот волчий голод, уже знакомый, но теперь вдруг его собственный. Живот скрутило спазмом, слюна хлынула в рот так обильно, что он сглотнул. Мелькнул страх перед чувством внутри, которую он ловил лишь эхом от нее. Страх слиться с ней в этом животном инстинкте.

Кролик был еще полусырой, с кровавым соком, когда Айрин сорвалась с места. Не прыжком, а скорее падением вперед. Она вырвала мясо с вертела, обжигая пальцы, не обращая внимания на смотрящих. Ее челюсти работали с животной силой и скоростью, рвали волокна, глотали куски, почти не жуя. Соки стекали по подбородку, смешиваясь с грязью. Она пожирала, низко наклонившись над добычей, будто защищая ее от посягательств, издавая глухие, хриплые звуки, похожие на рычание.

- Твою ж мать! - ахнул Гек, отпрянув, - совсем одичала? Фея, жрущая как волк, - он покачал головой, его ухмылка была кривой, без веселья, - природа, видать, черпанула где не надо и перепутала. Надо же иметь приличия!

Лукас не возмутился. Он понимал. Чувствовал, как с каждым проглоченным куском в нее прибывает толика сил, а в нем слабеет тот чужой голод. И видел краем глаза, как по ее грязным щекам, скрытым капюшоном, скатилась капля, смешавшись с кроличьим жиром. Стыд? Бессилие? Он не знал. Знакомое ледяное презрение к себе бурлило где-то рядом по связи, но было приглушено физическим облегчением.

- Ничего, - тихо сказал он, больше для себя и для нее, чем для Гека, - ешь. Тебе нужно.

Но понимание не уняло его собственного голода. Он снова встал, взял нож. Лес ответил ему глухим шорохом крыльев. Молодой тетерев, оглушенный дождем или просто неосторожный, угодил в ловчую петлю из гибкой ветви. Гек помог ощипать. На том же вертеле зашипел и запыхтел жир птицы. Лукас жарил грибы, собранные по пути - крепкие боровички. Мясо он разделил, самый большой кусок протянул Айрин. Она взяла молча, уже не кидаясь, но все еще избегая его взгляда. Ее пальцы подрагивали. Он видел, как она старается есть медленнее, сдерживая зверя внутри, как краска стыда медленно заливает шею под слоем грязи.

- И как мы ее, такую прожорливую, кормить будем? - Гектор, обсасывая кость, смотрел на Айрин с преувеличенным ехидством, - она ж за троих жрать будет! И нас с боков покусает, пока спим!

- Заткнись, Гек, - отрезал Лукас, подкладывая на плоский камень к ногам Айрин горсть жареных грибов, - чтоб съела все. Я прослежу.

Он видел, как она пытается удержать кусок мяса, как трясутся ее руки. Он протянул бурдюк с водой. Она оттолкнула бурдюк, но он настойчиво поднес ее к ее губам. Их пальцы на миг соприкоснулись - ее холодные, липкие от жира и крови, его - грубые, в царапинах. Она вздрогнула, словно от ожога, но отпила глоток, резко отдернув голову. В ее глазах, мельком встретивших его взгляд, мелькнуло что-то - стыд, ярость, беспомощность... и крайне быстро погасшая искра чего-то иного, смущенного. Лукас отвел взгляд, давая ей доесть, чувствуя неловкое тепло в месте прикосновения.

Холод сгущался с приближением ночи, пробирая сквозь мокрые плащи. Дождь перестал накрапывать, но сырость пробирала до костей. После еды в глазах Мидаса появился тусклый, живой огонек. Он прижимал к себе заснувшего Чуми, черпая скудное тепло от костра и ребенка. Гек, закутавшись в плащ, устроился на посту у края света костра, спиной к группе, всматриваясь во мрак леса. Его фигура в полутьме казалась угрюмым стражем, вырубленным из скалы.

Айрин свернулась калачиком на земле, подстелив плащ, у самой скалы. Лукас лег рядом, оставляя пространство между ними, но достаточно близко, чтобы чувствовать слабое дрожание ее плеч и слышать ее частое, поверхностное дыхание. Глаза ее были закрыты, но он знал, что она не спит. Тишина была звонкой, нарушаемой лишь потрескиванием углей и тяжелым дыханием Мидаса. Между ними висели невысказанные слова ночи у озера, тяжелые, как камни.

- Наша связь… - начал Лукас, голос его звучал громче, чем хотелось в этой тишине, нарушая хрупкое перемирие, - …она тебя пугает? Так же, как и меня?

Молчание. Только ее плечи чуть напряглись, дыхание замерло на мгновение.

- В гарнизоне… - он продолжил, глядя в черное небо между ветвей, где редкие звезды пробивались сквозь тучи, - …когда тебя побили… я пытался… перекрыть ее. Боль. И мне кажется… немного получилось, - он помолчал, собираясь с мыслями, ощущая ее настороженное внимание сквозь темноту, - а потом… в темноте шахты… я растворился. Вместе с тобой. В … тишине. И страх ушел. Совсем. Это… - он искал слово, - …необычно. Есть ли способ… как-то управлять этим? Контролировать? Чтобы ощущать не боль... а только то, что было в шахте?

- Сама хотела бы знать, - выдохнула она, слово прозвучало как скрип двери в пустом доме, глухо и обреченно.

Молчание повисло снова, густое, давящее. Лукас чувствовал ее усталость, как свою, и ту глухую стену, которую она воздвигла. Но он чувствовал и что-то еще - легкое замешательство, смутную растерянность от его попытки понять, а не осудить.

- Меченые, - снова начал он, упрямо пробивая тишину, - ведь есть еще, такие как мы.

Он почувствовал, как что-то едва заметно дернулось. Не тело, а… аура? Ожидание? Страх? Связь на миг прояснилась - мелькнул образ далекого, незнакомого лица, ощущение холода и одиночества.

- Если встретим… кого-то еще… - он продолжал, глядя на ее сгорбленную спину, - …почувствуем ли мы их? Как мы поймем… кто они? Друзья? Враги? И знают ли они… - он ткнул пальцем в невидимый шрам на своем запястье, хотя имел в виду все - связь, метку, их тяготение, - что значит наша… связь?

Тишина. Глубокая, бездонная. Он почувствовал сквозь нее - да, она знает. Знает и молчит. Раздражение, горькое и внезапное, подкатило к горлу. Он резко перекатился на спину, уставившись на черные узоры ветвей на фоне звездного неба.

- Семь, - прошептала она так тихо, что он сначала подумал, показалось. Шепот был хриплым, вымученным.

Он замер. Сердце заколотилось.

- Что семь? - спросил он, не поворачивая головы, боясь спугнуть.

- Нас семеро. Меченых.

Лукас перевернулся на бок. Она лежала лицом к нему, ее тело все так же мелко дрожало, но от полного изнеможения, а не холода. Глаза закрыты, но он знал - она в полудреме, на самой грани.

- Кто тебе рассказал? - спросил он осторожно, - ты же говорила… больше таких не встречала.

- Не встречала. Но знаю, - выдохнула она, слова слиплись в горле.

- Какая у нас цель? - настаивал он, чувствуя, как важна эта кроха информации, выпавшая из нее. Как ключ к замку.

- Этого… мне не говорили.

Он видел, как она стискивает зубы, пытаясь сохранить контроль, но слабость валила с ног. Воля таяла, как снег на теплом камне.

- И все же… тебе кто-то рассказал, - Лукас подвинулся чуть ближе, не касаясь ее, чувствуя, как напрягаются ее мышцы, - кто? С ним можно поговорить? У меня столько вопросов.

- Он умер.

Внезапно в голосе прорвалась такая дикая, недетская боль, что Лукас физически ощутил ее уколом в собственной груди. Он увидел не человека, а раненого зверя, загнанного в угол. Тень такой же потери, как сестра, но другого масштаба, взрослого и страшного.

Лукас замер. Вопросы застыли на языке. Он кивнул, хотя она не видела, и отвернулся, уступая ее боли, ее границам. Глубоко вдохнул сырой ночной воздух. Связь горела тупой болью, как нарывающая рана.

- Он был моим Наблюдателем, - прошептала она в темноту, так тихо, что слова едва долетели. И тут же дыхание ее стало глубже, ровнее, тело обмякло - сон, наконец, сомкнул ее веки, утащив в бездну забытья.

Лукас застыл. Рука непроизвольно сжалась в кулак. Наблюдатель...

Он… Она говорила, что её первым Наблюдателем была сестра, но сейчас речь явно о другом человеке. О том, который рассказал ей правду. Неужели такое возможно? Чтобы духи, преследующие их, работающие на богов, могли приоткрыть завесу тайны простому смертному? Или... она была не простым?

Она спала. Лицо, обычно искаженное напряжением или яростью, в слабом свете тлеющих углей казалось удивительно молодым и хрупким. Тени подчеркивали высокие скулы, длинные ресницы. Ребенок. Таким он представил ее себе - тем самым напуганным ребенком, который видел смерть сестры. И таким же одиноким.

Чуми проснулся, прополз по земле и пристроился к ней под бок, сжимая в кулачке свою лошадку. Айрин инстинктивно обняла его, притянула ближе, и дрожь в ее теле окончательно стихла, сменившись глубоким, тяжелым покоем. Лукас не сводил с нее глаз.

Семь… Их всего семь. А сколько из них уже потеряли всё, как она? И сколько ему ещё предстоит узнать или потерять?

Слова крутились в голове, обрастая вопросами, страхами, но и странным, крошечным огоньком. Они не одни в этой войне. Значит, есть шанс? Или просто больше жертв для богов? Он долго смотрел на ее спящее лицо, на доверчиво прильнувшего к ней Чуми, слушал ровное дыхание Мидаса и бдительное молчание Гека. Усталость наконец накрыла его тяжелой волной. Не одни… - последняя мысль мелькнула перед тем, как темнота забрала и его.

***

Серый, промозглый свет едва пробивался сквозь пелену тумана, застрявшего между соснами, как серая вата в ветвях. Холод въелся в кости, пропитал одежду сыростью, от которой не спасали остатки ночного костра - жалкая кучка тлеющих углей, чадивших едким дымком, будто последний вздох умирающего. Мидас проснулся от собственного стука зубов. Он инстинктивно потянулся к теплому комочку у своего бока… и схватил воздух. Только скомканный, холодный край плаща, впитывающий утреннюю сырость.

- Чуми? - его хриплый шепот сорвался в тишину, звенящую от капель на хвое.

Он сел резко, слишком резко - мир поплыл, в висках застучало, сердце рванулось в горло. Глаза, воспаленные и сухие, метались по лагерю. Спящий Лукас, прислонившийся к дереву у потухшего костра, голова бессильно склонилась на грудь. Гек, свернувшийся у корней в позе сторожевого пса, но явно спящий, храпящий громко и прерывисто. И нигде ни следа малыша, ни Айрин. Только угрюмые силуэты деревьев, тонущие в тумане.

- Чуми!

Паника, острая и леденящая, сжала горло. Он вскочил, закачался, едва не рухнув на колени, хватая ртом липкий, холодный воздух.

- Где он?! Где Айрин?!

Шум поднял остальных. Лукас вздрогнул, глаза открылись слипшиеся, непонимающие, мгновенно насторожившись, как солдат на передовой. Гек вскинул голову, как зверь, почуявший опасность, рука уже на рукояти ножа.

- Что, она опять его стащила? - буркнул Гек, протирая заскорузлое от грязи лицо. Он окончательно проснулся.

Его взгляд, острый и быстрый, скользнул по пустому месту, где спала Айрин, к потерянному Мидасу, чье лицо было искажено чистым ужасом. Он фыркнул, кивнув в сторону Лукаса, в голосе заслышалась привычная едкая усмешка, но глаза изучали лес.

- Сержант, ну ты даешь. Когда ночью менялся, клялся, как на духу, что глаз не сомкнешь. И где твои клятвы? Проспал?

Стыд, жгучий и горький, хлынул в Лукаса волной. Он сглотнул комок в горле, резко поднялся, отряхиваясь. Голова гудела от недосыпа и тяжести поступка. "Уснул. На посту. Проклятие..." Внутри все сжалось в тугой узел вины.

- Следы, - прошипел он, больше себе, отгоняя самоедство. Он опустился на колени у места, где спала Айрин. Трава примята в одном направлении, а рядом мелкие, едва заметные вмятины от детских ног, словно капли дождя на глине, - я их найду.

Он рванул в чащу, не оглядываясь, чувствуя за спиной тяжелый, осуждающий взгляд Гека и прерывистое, всхлипывающее дыхание Мидаса. Следы вели вниз, к едва слышному плеску воды, заглушаемому шумом крови в ушах. Воздух становился влажнее, начал пахнуть тиной и холодным камнем, как в подземелье, из которого они с таким трудом выбрались. Продираясь сквозь мокрый кустарник, цепляясь колючками за плащ, Лукас увидел их.

Ниже по склону, меж замшелых, почерневших от влаги валунов, рвалась вниз узкая речонка. Холодная, серая вода с грохотом перекатывалась через камни, разбиваясь в пену о каменные зубы русла. Потом, сорвавшись с последнего уступа, речонка всей своей яростью рушилась в небольшое озерцо, взметнув тучу брызг и взбаламутив воду у места падения. Но уже через несколько шагов вода затихала, став темной и обманчиво спокойной, как затягивающая гладь болота.

У самого края, там, где еще колыхалась белесая пена, в ледяной, сковывающей воде стоял Чуми в сапогах Айрин. Его худенькие ножки утопали в огромной обуви до бедер, а тонкая, кривая палка, которую он с нелепым усердием тыкал в воду, казалась жалкой соломинкой против темной глубины под ним.

Рядом, на плоском, отполированном дождями камне, сидела босая Айрин. Неподвижная, как часть скалы. Спина ее плащом, была неестественно прямой, но в скулах, резко очерченных недавним голодом и усталостью, затаилась знакомая Лукасу боль. Она была бледнее утреннего тумана, тень под глазами лежала синяками, но движения, когда она протянула руку, чтобы поправить малыша, были точны, как всегда, отточенные годами выживания.

У Чуми в спутанных волосах торчали две короткие, кривые веточки, напоминающие жалкие рожки лесного духа. У ног Айрин лежала связка сырой, серебристой рыбы, перевязанная веревкой из травы. Рядом - аккуратная кучка белых костей и чешуи. Одна рыба была съедена.

- Не так, - резко, но без злобы прозвучал голос Айрин, - я же тебе говорила, балда. Не тычок, а удар, - она ловко, почти не глядя, выхватила палку из его рук, показала движение - короткий, хлесткий взмах сверху вниз. Палка шлепнула по воде с мокрым хлопком, - видишь? Оглушена и больше не уплывает.

В заводь вдруг выпрыгнула лягушка, испуганная ударом, и Чуми залился довольным, булькающим смехом, хватая обратно свою «дубинку» и колошматя воду. Его смех, чистый и неожиданный, звонко разбил утреннюю сырую тишину.

- Мидас его искал, - сказал Лукас, выходя из зарослей, стараясь звучать спокойно, но голос выдавал напряжение, - поднял панику. Пол лагеря перевернул. Думал, пропал.

Айрин не повернулась. Она смотрела, как Чуми с новым рвением лупит по воде, распугивая все живое.

- Чуми стало скучно, а нянька дрых, - ответила она наконец.

Голос был ровным, но Лукас уловил в нем едва слышную нотку не то оправдания, не то усталого снисхождения к его промаху.

- Ребенку нужно движение, а ему - покой. Не хотела будить.

Она наклонилась, подхватила Чуми под мышки и вытащила его из ледяной воды. Малыш пискнул от неожиданности, но не заплакал, лишь протестующе забурлил. Лукас подошел ближе и сел на соседний камень. Сырость камня тут же проступила сквозь ткань штанов, обжигая холодом. Он кивнул на веточки в волосах Чуми, пытаясь найти хоть какую-то нить нормальности.

- Зачем рога?

Айрин, сняла с него огромные, тяжелые для ребенка сапоги и вытирая мокрые ноги Чуми краем своего плаща, не глядя ответила:

- Чу должен быть с рогами.

В ее тоне сквозила простая, почти детская логика, лишенная иронии. Как будто украсить ребенка ветками - самое естественное дело на свете. Лукас почувствовал неловкую теплоту где-то под ребрами, от этой неожиданной, странной заботы.

- Тебе не тяжело? - спросил Лукас тише, глядя на ее впалые щеки, - ты еле держишься. Еще и рыбу ловила… Рано утром. В холоде.

- Надо двигаться через боль, - отрезала она, поднимаясь и отряхивая руки от невидимой грязи, - или потом не встану.

Она отвернулась чтобы надеть сапоги, но Лукас увидел, как сжались ее веки, будто сдерживая волну тошноты или головокружения.

Они замолчали. Речка журчала с назойливой монотонностью. Чуми копошился у ног Айрин, пытаясь снова сунуть пальцы в воду. Лукас смотрел на ее профиль, на тонкую, напряженную линию губ.

Ночной разговор о семи Меченых, о мертвом Наблюдателе висел между ними тяжелым, невысказанным грузом. Он видел, как ее взгляд стал острее, как пальцы слегка сжались в кулак. Она чувствовала его вопросы, его желание копнуть глубже. Она повернула голову, губы уже складывались для колкости, для отпора… Но Лукас опередил.

- Я вчера эту речку не видел, - вдруг, громче, чем планировал, сказал Лукас. Он указал на воду, на ее темную гладь, - был поблизости. Наверное, мой нюх притупился от усталости.

Ее рот остался приоткрыт. Удивление мелькнуло в темных глазах, смыв на миг привычную настороженность. Колючесть, собиравшаяся в броню, ослабла и отступила. Она опустила взгляд на воду, потом на него, словно впервые разглядывая не врага, а… человека. Странного человека.

- Ее же слышно издали, - в голосе появилась тень усталого недоумения, - и водой пахнет на весь лес, - она помолчала, словно прислушиваясь к журчанию, к крикам птиц вдали, - как вы, люди, вообще выживаете? Привыкли к грызне в своих муравейниках, что не слышите настоящей жизни.

- Я слышу… - начал Лукас, сбитый с толку поворотом разговора, чувствуя легкий укол стыда за свою невнимательность, - просто устал, как выбитая кляча. В городах тоже непросто выживать. Ничуть не легче чем в лесу, - упрямо буркнул он, защищая свой мир.

- Весь ваш навык выживания в городе - не попасться в зубы более сильному. Смотреть чтобы не ограбили, не прирезали в подворотне, не обхитрили или не позарились на твое добро, - съязвила она, холодный огонек вернулся в глаза, - не умеете жить в мире - ни в лесах, ни в деревнях, ни в грязных ульях, что зовете городами.

- Ты очень категорична, настаивал Лукас, - может в каких-то городах так и есть, но только потому что не работает закон. Я был стражем…

- Все ваши законы существуют, потому что вы не умеете сдерживать свою жестокую природу. И ты так говоришь, потому что не видел иного!

- Иного? - Лукас вспыхнул, - А было с чем сравнивать?

- Было. Только вы этого не хотите видеть. В городах найдов не надо озираться, боясь удара в спину. Там сила в умении слушать землю под ногами, а не в кулаке. И "свой" - это не просто сосед, а... - она запнулась, и в голосе прозвучала глубокая, старая усталость, - ...а тот, кому доверяешь жизнь. И для этих простых правил не нужен особый закон - он вписан в саму жизнь. Это и есть мир, который вы разменяли на свои каменные клетки.

- У… у найдов есть города? - недоверие прозвучало в его голосе прежде, чем он успел его сдержать. Образ найда-горожанина не укладывался в голове.

Она резко повернулась к нему, прямая и худая, как тростинка. В ее взгляде вспыхнул знакомый холодок, смешанный с обидой.

- Удивлен? - спросила она, и в голосе зазвенела сталь, - то, что наши дома не лезут в небо и не воняют помоями на версту, не значит, что их нет. Просто мы строим иначе. Вписываем в лес. В скалы. Под землю. Меньше шума - дольше живём. Прячемся. От вас.

Последние слова упали, как камни. Лукас опустил глаза. Ему вдруг стало невыносимо стыдно. Вспомнились аккуратные ряды черепов и пёстрых скальпов на стенах гарнизона. Сколько раз он слышал: «Звери. Убивать без жалости». Но ведь все это говорили… люди. И он, сам того не замечая, верил. Ком горячего стыда встал в горле.

Но ведь… я не такой, - хотел сказать он, но язык прилип к небу.

- Я не знал, - его фраза казалась жалким оправданием. Плечи поникли.

- Верно. О таком в людских книжках не напишут, - она брезгливо пожала плечами, - удобней думать, что мы живем лесах, как дикари. Но с этим уже ничего не поделать. И пусть остается все как есть. А книги… книги пусть у каждого будут свои.

- Свои? У вас… - его вопрос захлебнулся стыдом, он почувствовал себя глупым мальчишкой, - у вас… и книги есть?

Лукас не мог скрыть изумления. Айрин резко выпрямилась. Глаза ее сверкнули гневом, как от пощечины. Она схватила Чуми и крепко прижала к себе, будто защищая его от самого вопроса, от этой глупости.

- Есть. Только ваши книги лишь мертвые знаки на бумаге, а наши - сама жизнь, застывшая в звуке и камне. Голос земли.

- Это… как?

- Щелканье веток. Рык зверя. Гул в скалах, - ее голос был низким, колючим, как хвоя, каждое слово вбивалось, как гвоздь, - для вас просто шум. Для нас же - речь. Той же речью мы и пишем наши книги. Высекаем узор на камне, что запоет под ветром нужным гулом, вырезаем знак на дереве, что защелкает, как сухая ветвь, - она резко махнула рукой в сторону журчащей речки, в сторону леса, будто указывая на невидимые знаки повсюду, - но вы всегда глухие и слепые. Вам проще уничтожить то, что вам кажется необъяснимым.

В его голове никак не укладывался масштаб: весь мир, как одна огромная, живая библиотека, а они, люди, даже не догадывались, что умеют читать.

- Высекать узор... чтобы он звучал... - он медленно покачал головой, в его голосе звучало оглушающее изумление перед чужой, непостижимой грандиозностью, - мы... мы даже представить такого не могли.

Ее взгляд окинул его ледяным презрением. Она отвернулась.

Лукас сел на камень и молча наблюдал за ними. Стыд за собственное невежество грыз его изнутри, но сильнее был странный, навязчивый интерес. Не просто любопытство к чужой культуре - тяга к ней самой. К той силе, что сквозила в каждом ее движении, даже когда она поправляла веточки в спутанных волосах Чуми или терпеливо показывала, как затянуть узел на хвосте серебристой рыбины. Он видел, как она сдерживала раздражение, когда малыш с детской наивностью выронил рыбу обратно в воду, как ее пальцы, грубые и исцарапанные, неожиданно осторожно остановили его от падения.

В его груди поднималось тепло от этого зрелища. От контраста ее привычной ярости и этой... нежной неуклюжести. Он ловил каждое движение, каждую смену выражения на ее усталом лице. И тогда легкая рябь чего-то иного, теплого и щемящего, побежала по венам. Он не думал о ней как о враге. В этот миг он видел человека. Сильного. Красивого в своей дикой, неприрученной сути. И симпатия, чистая и неожиданная, как весенний ручей, пробила толщу усталости и стыда.

Лукас не шелохнулся. Но Айрин вздрогнула, как от прикосновения раскаленного железа. Она резко выпрямилась, отбросив рыбу. Ее глаза, широко распахнутые, впились в него с чистым, животным ужасом.

- Как же ты меня бесишь! - ее голос сорвался на крик, полный такой ненависти к себе и к нему, что Лукас отпрянул.

Обида кольнула, но он сглотнул ее. Она стояла, тяжело дыша, словно после бега. В ней бушевала война - одна часть рвалась в бой, другая - таяла под этим чужим, непрошеным теплом.

- Спрашивай! - выдохнула она, - ты же не оставишь меня в покое!

Лукас поднял на нее глаза, полные не просто удивления, а глубокой растерянности и чего-то очень близкого к боли. Он видел ее агонию. Броня ослабла, связь на миг стала прозрачной и он ощутил не мысли, а вихрь: стыд, ярость, невыносимую усталость и… одиночество, такое знакомое, такое его собственное. Это было страшнее любой атаки.

- Почему?.. - его голос звучал чужим, сдавленным, - почему люди… мы про вас такое лжем? Пишем, что вы звери? Почему вы… вы даже не пытались открыться? Донести правду?

Молчание. Только журчание воды и бульканье Чуми. Потом Айрин вдруг заговорила. Голос ее был низким, срывающимся, словно слова выдирали клещами из самого нутра, полным невыплаканных слез и пепла сожженных надежд:

- Потому что нас никто не слышит! Раньше... - она начала, и это слово повисло в воздухе, тяжелое, как надгробный камень, - раньше не было "мы" и "вы"... - она сделал шаг к воде, глядя в ее темные воды, будто видя там призраки прошлого, - земля... была общей. Люди и найды... делили хлеб. Строили общие города... - она резко сглотнула ком в горле, - вы знали наши песни! Говорили на нашем языке! А потом... - ее плечи содрогнулись, - ...вы развязали войну. Пока мы верили в братство.

- Войну? - Лукас прошептал, и это был не вопрос, а стон.

Доверие к старой правде разбилось вдребезги.

Она наклонилась, чтобы подхватить Чуми, отчаянно цеплявшегося за скользкий камень. Движение было резким, спасительным, чтобы не смотреть ему в глаза.

- Ваша алчность и страх... перед тем, чего не понимали, перевесили разум. Вы увидели в нас не соседа, а угрозу. Что-то... чуждое. И решили не учиться, а стереть. И тогда... родились сказки. Удобные сказки про вечных зверей... и вечных героев, что их убивают. Страхом легче управлять, чем уважением. И легче врать... когда враг не похож на тебя.

Она бросила это как последнее слово, не глядя на него. В ее сгорбленной спине, в этом жесте отчаяния читалось не ликование, а горькое, беспомощное торжество над его невежеством и своей обреченностью его исправлять.

Он осознал, что мост сожжен. Разговор окончен. Айрин отвернулась, ее плечи снова напряглись до каменной твердости. Она схватила связку рыбы и пошла вверх по тропинке к лагерю, прямая, но шаги чуть шире обычного, выдавая желание быстрее уйти от этого разговора, от его взгляда, от собственного неловкого откровения.

В лагере Мидас, увидев Чуми, ахнул и бросился к нему, чуть не сбив с ног. Он обнял малыша, бормоча что-то бессвязное, смесь упреков и облегчения, граничащего с истерикой. Его глаза блестели. Он не отпускал ребенка, прижимая к груди, как последнее сокровище.

- Ты куда его утащила?! - выпалил он навстречу Айрин, - я думал… думал все! Его могли украсть волки, он мог расшибиться!

Айрин прошла мимо него, не замедляя шага. Молча. Совершенно игнорируя. И резким, точным движением швырнула ему под ноги самую крупную, еще влажную рыбину. Она шлепнулась о землю, обдав грязью его поношенные сапоги.

- Сам жарь, - прозвучало ледяным тоном, не оставляющим места для дискуссий. Она не оглянулась.

Следующую рыбу, поменьше, она бросила шедшему следом Лукасу. Он поймал ее на лету, ощутив холодную чешую и упругость мышц под ней. Взгляд их встретился на миг - в ее глазах стоял лед, в его - сложная смесь вины, стыда и непонятной досады. Она прошла мимо Гека, который наблюдал за сценой, уперев руки в боки.

- А мне? - Гектор преградил ей путь, голос нарочито громкий, с фальшивой обидой, - Эй! Я тут всю ночь, считай, не спал! В той яме, помнишь, грудью тебя прикрывал. Переживал, значит за нее… И где благодарность? Хоть хвостик?

Айрин остановилась. Повернула голову. Взгляд, пустой и усталый, скользнул по его лицу. Она вздохнула – коротко и раздраженно. Рыба в ее руке описала короткую дугу и шлепнулась к его ногам.

- Это ты мне так спасибо сказала?! - возмущенно взорвался Гек, тыча пальцем в рыбу, больше оскорбленный не наградой, а как она это сделала.

Но Айрин уже шла прочь. Она дошла до ближайшего дерева, спиной к лагерю, к их возмущению, к рыбе у их ног. Опустилась на корни, прислонилась спиной к шершавой коре и закрыла глаза. Лицо ее в тени ветвей было маской крайнего изнеможения. Гек бурчал себе под нос, размахивая руками, но поднял рыбу. Мидас, все еще обнимая Чуми, потянулся к своей. Лукас молча принялся разводить новый, крошечный костерчик для жарки. Запах горелой хвои и сырой рыбы смешался в тягучую, унылую утреннюю ауру.

Айрин сидела неподвижно. Даже сквозь закрытые веки, сквозь усталость, она чувствовала его. Липкую, холодную тень его внимания, ползущую по коже затылка. Она открыла глаза. Взгляд ее нашел Лукаса, который чистил рыбу, время от времени поглядывая на нее с немым вопросом и каким-то виноватым видом.

Её кольнуло чувство - непривычное, неловкое, тревожное. Словно на миг исчезли все шипы. Как будто бросило одновременно в жар и холод, приятный, который растекся по всему телу, задержавшись в кончиках пальцев. Запекло уши. Это было... смущение? От его пристального, неуклюжего внимания? От того, что он видел ее слабость у реки? От своих собственных слов, которые вырвались, как крик души?

И вдруг - укол опасности. Не той, что крадётся по лесу, не привычного страха Гончих, а куда ближе, куда обиднее: на миг она ощутила себя словно на ладони. Эта близость, это непрошеное понимание было хуже холода, хуже боли - хотелось спрятаться, зашипеть, укусить, только бы сбежать от этого чувства.

Она быстро опустила глаза. Голос, когда она заговорила, звучал тише шелеста листьев, но резал тишину:

- Скоро в путь.

Слова прозвучали как щит, как повод прервать слишком личный момент, вернуть дистанцию, снова стать тенью в броне.

Лукас кивнул ей в ответ, сосредоточенно счищая чешую. А Айрин вдруг стало по-настоящему не по себе. Впервые появилось ощущение, что он мог уловить её текущее состояние. Это щемящее смущение, которое было почти невыносимо. Как рана на виду.

***

Они шли уже несколько дней. Вечерело. Лес смыкался над ними плотнее, старые ели стлали колючие лапы по земле, цепляясь за промокшие плащи. Воздух, пропитанный гнилью хвои, поганок и сырой землей, резал изможденные легкие. Под ногами чавкала грязь, перемешанная с прелыми листьями, каждый шаг требовал усилий, от которых ныли мышцы. Лукас шел первым, его плечи напряжены под котомкой, глаза, привыкшие к лесным тропам, выискивали следы зверя или опасность.

Стало попадаться больше охотничьих троп, а где-то вдалеке даже слышались отголоски людского эха.

Охота стала скудной - силков хватало лишь на мелкую дичь, не утолявшую голод, а лишь оттягивающую краешек пустоты в желудке. Спасали лишь грибы да ягоды. Зато Мидас, шагавший следом с Чуми на руках, казался живее. Бледность отступила, щеки порозовели, хотя тень усталости все еще лежала под глазами. Силы возвращались, что по вечерам у него уже получалось зажигать небольшие огоньки, радовавшие Чуми.

Айрин двигалась чуть позади, ее походка, обычно стремительная и хищная, теперь была плавной, почти осторожной - заживающие ребра напоминали о себе тупым нытьем при каждом неловком движении. Лукас чувствовал это эхом под собственной грудной клеткой - знакомый, навязчивый зуд, как будто под кожей копошились муравьи. Он стиснул зубы, сосредоточился, пытаясь мысленно перекрыть проклятый канал боли. И на миг получилось. В ребрах наступила тяжелая, но своя тишина.

- Хватит, - хрипло выдохнул Мидас, спотыкаясь о корень. Он прижал к себе затихшего Чуми, - не могу. Ноги не держат. Чуми спит… и нам пора.

Лукас остановился, окинув взглядом валившуюся от усталости группу.

- Привал, - коротко бросил Лукас, - Здесь. Под скалой.

Они выбрали относительно сухое место под нависающей каменной плитой. Мидас почти рухнул на землю, устроив Чуми у себя на коленях. Гектор прислонился к скале, с наслаждением вытянув намозоленные ноги.

Лукас сбросил котомку и принялся за привычное дело. Собрал сухие веточки с нижних ярусов сосен, нащипал смолистой коры. Движения были точными, несмотря на усталость. Он сложил растопку пирамидкой на плоском камне, высек искру кресалом из гарнизона.

Первое пламя, жадное и ненадежное, лизнуло смолу, зашипело на сыроватой коре, но упорно разгоралось, отгоняя сгущающиеся сумерки и сырой холод.

- Эх, пивка бы… - пробурчал Гек, наблюдая, как Лукас подкладывает ветки потолще, - или рябиновой настойки. Помнишь, ту, которую отец от нас в сарае прятал?

- Мне бы не помнить, - безрадостно буркнул Лукас, - вы ее выхлебали с Авгером и отец тебя отстегал.

- Точно, - помрачнел Гек. Мысль об Авгере всколыхнула неприятные воспоминания, - про это я как-то подзабыл.

Мидас молча смотрел на огонь, его веки слипались. Чуми тихо посапывал во сне. Айрин стояла чуть поодаль, прислонившись к дереву, ее взгляд блуждал по темнеющему лесу, будто выискивая невидимые тропы.

Лукас сосредоточенно раздувал огонь, когда почувствовал осторожное прикосновение к плечу. Он вздрогнул. Мидас, не сводя широких от ужаса глаз с чащи напротив, молча указал пальцем. Его губы беззвучно сложились в слово: «Смотри…»

И Лукас увидел. Из мокрого, колючего подлеска, в двадцати шагах от их убогого костерка, вынырнули они. Серая стая. Поджарые, с ввалившимися боками, но от этого лишь злее. Желтые глаза, горящие голодом и первобытной злобой, впились в группу, отражая трепет огонька. Губы оттянулись, обнажая длинные, желтоватые клыки. Низкое, вибрирующее рычание разорвало лесную тишину, заглушив потрескивание костра и заставив сердце Лукаса екнуть.

Мидас ахнул, инстинктивно прижал Чуми к себе и впился спиной в шершавый, мокрый ствол дерева. Ребенок проснулся и капризно захныкал. Мидас взмахнул ладонью в бесполезной попытке наколдовать хоть что-то, но тщетно. Силы так и не вернулись.

Гектор, еще секунду назад разминавший плечо, мгновенно метнулся в боевую стойку. Его нож, как по волшебству, оказался в руке, лезвие холодно блеснуло в отблесках огня. Лицо исказилось привычной боевой гримасой, смесью ярости и цинизма.

- А вот и зубастый патруль! - выругался он сквозь зубы, - не успели костерок развести!

Но Айрин уже шагнула. В сторону, между группой и волчьей стаей. Лукас инстинктивно хотел схватить ее за плащ, остановить ее безумие, но рука замерла в воздухе. В ее позе не было готовности к бою. Не было и страха. Была лишь... сосредоточенность. Глубокая, ледяная, как сами скалы за спиной.

Она замерла, широко расставив ноги на скользкой земле, и сделала медленный, глубокий вдох. Сырой, пахнущий хвоей и смертью воздух наполнил ее легкие. Глаза закрылись на долю секунды - веки, синеватые от усталости, дрогнули. Когда она открыла их снова, взгляд был иным. Диким. Нечеловечески острым. Пустым и наполненным одновременно - древней силой самой земли.

Она не закричала. Из ее горла вырвался поток звуков, непохожих ни на человеческую речь, ни на язык найдов, что они слышали в лагере «Когтя тени». Низкое, вибрирующее горловое рычание, будто из самой глубины пещеры, где спит медведица. Резкий, шипяще-свистящий звук, как предупреждение большой кошки перед прыжком. И поверх - отрывистый, трескучий лай, властный и четкий, как приказ вожака стаи, но пронизанный чужеродной мощью. Звуки сливались, переплетались в одну короткую, пугающую фразу. Это не были слова. Это была сама угроза, воплощенная в вибрации воздуха.

Звук давил. Физически. Заставлял волков замереть на месте. Желтые глаза расширились, в них мелькнуло внезапное животное уважение, признание силы большей, чем их голод. Стая попятилась, шерсть на загривках встала дыбом, но уже без прежней агрессии. Один за другим, молча, словно растворившись в серой мгле, из которой вышли, волки скрылись в подлеске.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Лишь капли воды с хвои срывались с мерзким плюхом на камни. Лукас медленно опустил нож, рука дрожала. Он побледнел, как полотно. Сквозь шрам пробежало эхо чистого, древнего инстинкта. Мощный, как ураган, безжалостный, как сама природа. И в этом эхе... была странная, дикая правота. Слияние с миром, от которого захватывало дух. И ему понравилась эта сила.

Гектор громко выдохнул, отряхиваясь от невидимой грязи, но в его глазах читалось скорее раздражение, чем облегчение. Он убрал нож.

- Боги... - выдохнул Мидас, голос сорвался на хриплый шепот. Он смотрел на Айрин, стоявшую все так же неподвижно, спиной к ним, ее плечи слегка подрагивали от учащенного дыхания, - я думал… Как ты это сделала? Это же... потрясающе!

В его голосе смешались искреннее восхищение и первобытный страх перед тем, что только что услышал. Перед этой нечеловеческой силой, исходившей от хрупкой, израненной фигуры.

Айрин медленно обернулась. Капельки пота блестели на висках. Она выглядела опустошенной, как после тяжелого боя.

- Что это было? - спросил Лукас тихо, его голос звучал чужим. Вопрос был искренним, попыткой осмыслить непостижимое через ее же объяснения у реки, через понятия "голоса земли".

Ее грудь тяжело вздымалась.

- Предупреждение, - голос звучал сорванным и хриплым, - ясное как день... для тех, кто умеет слушать.

Ее взгляд, острый и усталый, скользнул по изумленным лицам. Гектор фыркнул, его губы тут же расплылись в привычной едкой усмешке.

- Ясно как день? - он развел руками с преувеличенным недоумением, - да я тут ни одного слова не разобрал! Что это было? "Ррр" да "кхе"?

Он вдруг встал в позу, подражая ее сосредоточенности: спину выпрямил, глаза зажмурил, лицо скривил в гримасе глубокомыслия. Глубоко вдохнул - и выдал:

- Ррррра-КХЕ-тху!

Звук получился громким, нелепым, абсолютно лишенным смысла и силы. Просто шум. Мидас поморщился, словно от резкого запаха. Чуми затих, удивленно уставившись на Гека.

- Прекрати! - голос Айрин прозвучал как удар хлыста, ледяной и режущий. Она отвернулась, сжав кулаки так, что побелели костяшки, - ты привлечешь не тех, кто понимает силу, а тех, кого привлекает шум дурака!

Последние слова она выплюнула с особым презрением. Гектор только ухмыльнулся шире, торжествуя.

- Шум дурака? - передразнил он, подбоченясь, - это ты сейчас про свою тарабарщину? Погоди, я понял! Надо с чувством!

Он снова втянул воздух полной грудью, скорчил еще более сосредоточенную физиономию, надул щеки и выдал новый поток бессвязных звуков, стараясь подражать ее интонации, но получая лишь кашу из гортанных хрипов и нелепых визгов:

- УУУРРГ! Кхи-КХА! Ммммгииии-ррр-ииии!

Закончил он с театральным взмахом руки и самодовольным видом победителя, ожидая аплодисментов или хотя бы новой порции ругани.

Айрин замерла. Ее спина, только что напряженная, окаменела. В голове, годами привыкшей считывать всю сложную симфонию природы, бессвязный поток звуков от Гека случайно, чудовищно, сложился в осмысленную фразу. Дикую, похабную, абсурдную до святотатства.

Что-то вроде: «Огромный безрогий лось, забыв хвост на сосне, плюнул медведице в ухо, приглашая на брачный танец в грязную лужу!»

Абсолютный, кощунственный бред. Священные обозначения, описывающие зверей, стихии, ритуалы - извращенные, опущенные в грязь низменной, идиотской глупостью.

Уголки ее губ, обычно сжатых в презрительную линию, предательски дернулись. Она стиснула зубы, пытаясь сдержать спазм, и издала резкий, сдавленный звук: "Кхм!"

Ее плечи почти незаметно вздрогнули. Но Гек заметил едва уловимое движение, эту крошечную трещину. Торжество, дикое и злорадное, зажглось в его глазах. Он поймал ее! Зацепил!

- Ну что, понятно? - спросил он с фальшивой серьезностью, выдохнул, как артист после трудной роли, и добавил последний, "завершающий аккорд" с глубокомысленным видом знатока:

- Гхр-р-р.

И эта последняя бессмыслица в ее измученном, перегруженном мозгу прозвучала как четкое, издевательское: "...и лягушка подтвердит!"

Этого было слишком. Граница сломалась. Айрин резко согнулась пополам, будто от удара под дых. Она уткнулась лицом в колени, в грубую ткань мокрых штанов. Сначала из-под согнутой спины вырвалось лишь сдавленное хрюканье, потом - короткий, надрывный всхлип. Плечи ее затряслись с невероятной, пугающей силой. Хриплые, захлебывающиеся звуки смеха вырывались наружу, переходя в глухие, содрогающие все тело рыдания. Она буквально задыхалась, трясясь как в лихорадке, пальцы впились в голени сквозь ткань, суставы побелели от напряжения. Это не был смех радости. Это был нервный спазм, истерика, вывернутая наизнанку ярость и стыд.

Гектор замер. Его торжествующая ухмылка сползла, сменившись чистым, немым изумлением. Он сотрел на ее трясущиеся плечи и не понимал что происходит. А потом, оправившись от шока, его лицо медленно расплылось, на этот раз в неуверенной, но злорадной ухмылке.

Он попал! Не зная как, не зная во что, но попал в самое яблочко! Он заставил эту дикарку рыдать от смеха!

Лукас смотрел на трясущуюся спину Айрин. Шок читался в его широко раскрытых глазах, смешанный с острой тревогой. Сквозь связь шрамов прорывался вихрь - дикий, неконтролируемый смех, перемешанный с чем-то острым, режущим: стыд? Ярость? Чувство глубочайшего кощунства? Он не понимал причины, но физически ощущал силу этого слома, эту внутреннюю катастрофу. Его собственная грудь сжалась в ответ.

Мидас прижал Чуми к себе, его лицо исказилось чистым, первобытным страхом и удивлением. Он смотрел на Айрин не как на сильную, а как на нечто опасное, непонятное, сломленное в самом неожиданном месте.

- Она... она сошла с ума? - прошептал он Лукасу.

Чуми, высунувшись из-под руки Мидаса, удивленно наблюдал за трясущейся Айрин. Его маленький лобик сморщился, и он тихо, неуверенно повторил за Геком:

- Гхр-р-р?

Звук прозвучал невинно и жутко одновременно.

Смех постепенно стал стихать, переходя в прерывистые, судорожные всхлипы. Айрин резко вскочила. Ее лицо было багровым, как после удара, вены на шее вздулись. Глаза, широко раскрытые, горели чистой, бешеной яростью, смешанной с таким всепоглощающим стыдом, что казалось, она готова была сжечь себя и всех вокруг.

Слезы стояли в уголках глаз, но не катились. Улыбка Гека поникла, он хотел было что-то бросить ещё, но замолчал, встретившись с её взглядом - и впервые за долгое время ему стало не по себе.

Она резко развернулась и почти побежала вверх по склону, грубо отшвырнув низкую, мокрую ветку, преграждавшую путь. Споткнулась о корень, едва не упала, но, не останавливаясь, рванула дальше. Ее фигура, прямая и злая, быстро растворилась в серой пелене тумана, висящего между стволами. За ней остался лишь вибрирующий в воздухе шлейф немой ярости и унизительного, всепоглощающего смущения.

- Ты перегнул палку, Гек, - холодно произнес Лукас, отворачиваясь.

Тишина после ее бегства повисла тяжелее мокрого плаща. Воздух пропитался ледяным стыдом и неловкостью. Лукас сидя у огня, чувствовал, как по спине ползут мурашки от эха той дикой, сокрушительной истерики, что прорвалось сквозь связь шрамов.

Гектор, у которого торжество сменилось растерянным недоумением, чесал затылок, избегая встречных взглядов. Мидас успокаивал Чуми, который тихонько всхлипывал, уткнувшись лицом в его шею, маленькие ручонки цепко вцепились в лошадку, покрытую грязью.

Она вернулась так же внезапно, как ушла. Вышла из серой пелены тумана, застилавшей корявые сосны. Лицо как посмертная маска. Ни тени стыда, ни следа слез. Только абсолютная отрешенность в темных глазах, смотревших сквозь них, сквозь деревья, сквозь саму гору. Шаги были мерными, выверенными, как всегда, но теперь в них не было прежней хищной грации.

Прошла мимо всех, не поворачивая головы. Мидас инстинктивно отшатнулся. Лукас почувствовал, как сжался желудок. Гек приоткрыл рот, собираясь бросить что-то ехидное, но, встретив этот пустой, скользящий мимо взгляд, только хмыкнул и отвернулся, разминая плечо.

Айрин выбрала место в стороне, у подножия мшистого валуна. Повернулась к ним спиной. Плотная аура отчуждения и немого холода окутала ее, словно видимый морозный туман.

Лукас попытался, негромко, мысленно, как стучали в дверь: Айрин?

Но ответом был не гнев, не боль, а глухая, ледяная стена. Непробиваемая. Безразличная. Не чувствовалось ничего - ни знакомой ярости, ни усталости, ни даже презрения. Полная тишина за броней. Это пугало его больше любого крика. Он ощутил блокировку, как закупорку в собственной груди, заставившую дыхание застыть. Страх сковал сильнее усталости.

Вечер тянулся мучительно. Даже Гек не решался открыть рот, лишь ворчал себе под нос, перебирая скудную поклажу. Мидас тихо успокаивал Чуми, оттирая тряпицей грязь с деревянной лошадки. Лукас сидел на страже, спина напряжена, но мысли вихрем крутились вокруг каменной фигуры у валуна и той ледяной стены в его сознании. Треск костра казался слишком громким в этой гнетущей тишине.

Когда угли прогорели до багровых искорок, Айрин пошевелилась. Не глядя ни на кого, она достала из-за пояса свой нож-кирку, тускло блеснувший в отсветах. Потом из складок плаща вытащила несколько палочек разной толщины и длины, словно подобранных не просто так. Она села удобнее, лицом к костру. Движения были точными, сосредоточенными. Обтачивала каждую палочку ножом, снимая кору, подгоняя концы. Скрип стали по дереву резал тишину, ритмичный, почти гипнотический. Затем нашла крепкий стебель травы, размочила его в капельке воды из бурдюка и начала связывать палочки в плоскую рамку. Словно крошечные ворота или основа для чего-то. Работала молча, погруженная в себя.

Гек наблюдал исподтишка. Тягостное молчание давило на него сильнее, чем на остальных. Он не выдержал. Подполз поближе, уселся напротив нее.

- Эй, дикарка, - начал он, голос звучал нарочито громко, пытаясь пробить лед, но без прежней уверенности, - это что, найдовский оберег или ловушка для мышей?

Молчание. Только скрежет ножа по очередной палочке.

Гек вздохнул театрально, покрутил в пальцах сорванную веточку.

- Ладно, ладно. Шучу. А скажи… - он сменил тактику, сделал вид заинтересованного, - как у вас... там... быт устроен? Чем ваши развлекаются и занимаются, кроме охоты и болтовни с волками? Тоже дома строят? Или травки сушат? Воюете между собой или песни поете? - он улыбнулся, но улыбка получилась кривой.

Молчание. Ритм скрежета не изменился. Глаза Айрин были прикованы к работе. Гек помялся. Нарочито невинно, почти шепотом спросил:

- А у тебя... ну... парень был? До всей этой... ну... гонки? - он сделал ударение на слове, глядя на нее пристально, пытаясь спровоцировать хоть что-то.

Она резко подняла голову. Нож замер в воздухе. Глаза, поймавшие отсвет угля, вспыхнули холодным, хищным блеском, как у волка в свете факела. Пауза, густая и звенящая. Потом Айрин ответила. Голос был ровным, ледяным, без тени эмоций, как чтение приговора:

- Был, - она наклонилась вперед, почти к лицу Гека, - я его сожрала! Много болтал!

Гек фыркнул от неожиданности. Потом его громкий, гулкий смех разорвал ночную тишину.

- Ха! Ха-ха-ха! Вот это ответ! - он откинулся назад, хлопая себя по колену, - нашла чем пригрозить! Сожрала! Ха! Слышал, Лукас, что она делает с болтунами?

Смех был искренним, но в его глубине змеилась нотка неловкости и… невольного уважения к дерзости и мрачному юмору. Он оценил удар ниже пояса, который она нанесла в ответ.

Чуми, услышав смех Гека и знакомый голос Айрин, вывернулся из рук Мидаса. Его маленькие ножки зашлепали по холодной земле. Он подбежал к Айрин и уцепился за ее колено, прижимаясь щекой к ткани плаща: «Айин! Айин!»

Мидас, видя, что удержать малыша не удастся, медленно поднялся. Он подошел осторожно, как к спящему дракону и сел рядом с Айрин, но не слишком близко, оставив дистанцию. Его взгляд скользнул по странной рамке из палочек, потом поднялся на ее каменное лицо. Голос прозвучал робко, сбивчиво:

- А... а что ты тогда волкам сказала? - он кивнул в сторону леса, - это... этому можно научиться? Хотя бы немного? Чтобы... чтобы не бояться их.

В его глазах читалось искреннее любопытство и остатки прежнего восхищения, смешанные со страхом.

Гек, еще не остывший от смеха, подхватил, с преувеличенным энтузиазмом:

- Кстати, да! Тоже хочу знать! Представляешь, встретим еще стаю - поболтаем, обменяемся новостями.

Он сел в театральную позу, изображая обращение к невидимым волкам, голосом, полным фальшивой задушевности:

- «Эй, волчара, а белки-то не успели орехов насобирать, зиму как переживут? Поделись опытом!» или «Слыхал, кабаны обиделись и больше не захаживают, потому что ваш сородич немного пожевал одного свина. Жаль, а я тут пару яблок припас, хотел угостить.»

Гек корчил рожицы, пытаясь изобразить «искренний» разговор, но в его жестах и голосе сквозила все та же снисходительная насмешка.

Айрин не повернула головы. Не взглянула ни на Чуми, цеплявшегося за ее колено, ни на Мидаса, ни на Гека. Пальцы продолжали обтачивать последнюю палочку для рамки. Скрип ножа по дереву был единственным ответом. Она растворилась в своей работе, в своей броне, будто их не существовало.

Лукас тихо, но твердо, с металлом в голосе, перекрывая очередную реплику Гека:

- Гек... Хватит! Закрой рот!

Гек развел руками с преувеличенным непониманием, изображая невинность:

- Что? Почему? Я же не прошу место от сокровищницы указать! - он ухмыльнулся в сторону Айрин, - просто хочу поболтать о лесных сплетнях! Безобидно же!

Айрин резко швырнула нож перед собой. Он воткнулся в сырую землю острием, подрагивая. Палочки с глухим стуком упали рядом. Она встала. Медленно. Каждое движение было наполнено сдерживаемой яростью. Глаза, когда она повернулась к Геку, были узкими щелями льда, отражавшими багровые искры костра. Весь ее вид излучал смертельную угрозу. Она не кричала. Шипела. Голос низкий, насыщенный концентрированным ядом и глубочайшей болью, резал тишину, как тот нож:

- Тебе все весело, Гек? Весело, когда вы нас убиваете? Режете как скот? Вешаете скальпы на стены как трофеи? - каждое слово било, как молот, - смеешься над нашим языком, как над бредом сумасшедшего? Над тем, что для тебя - шум, а для нас - смысл?! - она сделала шаг вперед, - кто ты такой, жалкая, глухая бестолочь, чтобы судить то, чего не слышишь и не понимаешь?! Кто дал тебе право плевать на то, что для кого-то свято?! Ты - никто! Шум! Помеха! И твоя глупость опаснее клыков волка!

Гек замер. Его ухмылка сползла, как грязь с сапога. Лицо стало серым. В глазах мелькнуло не ожидаемое раздражение или привычный цинизм, а внезапный, жгучий стыд. Он опустил взгляд, будто получил пощечину. Шея и уши покраснели. Он открыл рот, чтобы что-то сказать - оправдаться, огрызнуться, но не нашел слов. Только сглотнул.

Айрин резко развернулась, срывая цепляющуюся ручонку Чуми, не глядя на него, и шагнула в темноту леса за спиной. Ее фигура растворилась в черноте между стволами мгновенно, словно ее поглотила сама ночь.

Мидас, постояв в нерешительности, взглянув на потупившегося Гека и на напряженного Лукаса, тихо взял хныкающего Чуми за руку.

- Пойдем, малыш, - прошептал он и повел ребенка в ту сторону, куда ушла Айрин.

Он нашел ее недалеко. Она сидела на валуне. Спина прямая, взгляд устремлен в черноту ночи над кронами деревьев, не оборачиваясь на шаги. Мидас остановился в нескольких шагах. Чуми потянулся к ней, но Мидас мягко удержал его.

- Он... он не хотел тебя обидеть, Айрин, - начал Мидас тихо, запинаясь, - он... он просто такой. Не умеет по-другому. Держать язык… за зубами. Не думает... И... - он добавил чуть громче, искренне, - нам правда интересно. Твой язык... твой мир... Он... он потрясающий. И необычный.

Айрин не шевельнулась. Не повернула головы. Только глухой, пустой голос прозвучал в ночи:

- Мне плевать.

Мидас постоял еще мгновение, вздохнул почти неслышно, сжал руку Чуми и увел его обратно к тусклому свету костра.

Лукас стоял на краю лагеря, лицом к лесу, где исчезла Айрин. Он чувствовал тревогу за нее. Ледяная стена все еще стояла, но за ней бушевала буря. Сквозь толщу льда пробивались смутные, искаженные, но мощные удары: гнев, ранящая горечь, всепоглощающая усталость... и что-то еще. Глубоко запрятанное. Одиночество? Отчаяние от непонимания? Чувство осквернения святыни? Он не мог разобрать, но сила этого вихря заставляла его сердце биться чаще. Он видел, как тень отделилась от черноты деревьев. Айрин возвращалась. В руках у нее была охапка грибов - крепких боровиков и подберезовиков, белевших в темноте.

Она молча прошла мимо Гека, который сидел, сгорбившись, у костра, уставившись в тлеющие угли, не поднимая головы. Мидас, укачивавший засыпающего Чуми, лишь мельком взглянул на нее. Айрин села у самого края потухшего костра, спиной к группе. Не глядя ни на кого, она разгребла угли палкой, подбросила веточек, ловко раздула слабый огонек. Потом нанизала грибы на тонкие, очищенные прутики и стала жарить их над углями. Движения были такими же точными, сосредоточенными, как и при работе с палочками, но теперь в них была простота. Запах жареных грибов, земляной и теплый, медленно пополз по лагерю, смешиваясь с запахом сырости и пепла.

Когда грибы покрылись румяной корочкой, она сняла один прутик. Самый крупный, красивый боровик. И... не поворачиваясь, протянула его назад, в сторону Лукаса. Рука держала прутик неподвижно.

Лукас замер. Шок ударил сильнее, чем крик. Это был не просто кусок еды. Это был жест. Первый добровольный жест в его сторону. Да еще после всего этого ада. После стены. Он медленно, словно боясь спугнуть, сделал шаг вперед, взял теплый прутик с грибом. Кивнул. Слишком резко, смущенно.

- Спасибо, - выдохнул он, голос сорвался на шепот.

Их взгляды встретились на долю секунды, когда он брал гриб. В ее глазах все еще стоял лед. Но где-то в самой глубине, за этим льдом, мелькнуло что-то - не тепло, нет. Усталое признание? Того, что он пытался ее защитить от Гека? Того, что он не смеялся? Он не знал. Но это был не прежний абсолютный холод.

Он молча отломил кусок гриба. Она молча ела свои. Ни слова не было сказано. Костер потрескивал. Чуми тихо посапывал у Мидаса на груди. Гек сидел, уткнувшись в колени.

Но стена дала трещину. Невидимую, но ощутимую. Воздух перестал быть ледяным.

***

Утро встретило их пронизывающей сыростью, поднимавшейся от земли и смешивавшейся с туманом. Лес редел, сосны становились корявыми, низкорослыми, будто сдавленными невидимой тяжестью. И вот они вышли на опушку и замерли.

Перед ними, заполняя мир до самого свинцового горизонта, лежал Мейран - столица Дейдана. Не город, а каменное чудовище. Гигантские стены цвета запекшейся крови уходили вдаль, теряясь из виду, сливаясь с грязным небом. Башни, острые, как клыки, впивались в низкие облака. Шум. Не просто гул толпы, а сплошной, тяжелый грохот и гомон тысячи жизней, смешиваясь в один угрожающий рокот живого организма. Запах дыма, нечистот и чего-то металлического доносился даже сюда, заставляя ноздри щипать. Огромный, пульсирующий, чуждый и пугающий.

Айрин стояла чуть впереди, подтянув капюшон, скрывая пёстрые пряди. Ее взгляд, острый и холодный, скользил по бастионам, воротам, оценивая не красоту, а угрозу. Губы сжались в тонкую, неодобрительную линию.

- Обойдем, - прозвучало резко, без предисловий. Ее голос был хриплым от утренней прохлады и усталости, - города-муравейники... они опасны. Лабиринты из камня и гнили. И ловушки на каждом шагу.

Гек, до этого ковылявший как подбитый зверь, вдруг встряхнулся. Его глаза, запавшие и усталые, загорелись слабым, но упрямым огоньком надежды.

- Опасны? - фыркнул он, потирая больной, почти заживший бок, - да тут спасение для таких как мы! Если этот Тэвиш и нагонит, то в таких дебрях от погони оторваться проще простого! Да и поесть нормально можно! Выспаться в тепле! Помыться, наконец!

Он окинул взглядом группу - их грязные, порванные одежды, землистые лица, слипшиеся волосы, испуганно-изможденный вид Мидаса и синеватые ножки Чуми, выглядывавшие из-под обмоток.

- Посмотрите на нас! Мы же как бродяги, что с того света вернулись!

Лукас стоял мрачный, впитывая масштаб каменного чудовища. Шум города давил на виски, усиливая головную боль от недосыпа и жжения метки - признака, что Гончий вышел на их след.

- У нас нет денег, Гек, - глухо бросил он, глядя куда-то в сторону огромных, окованных железом ворот, где копошился муравейник людей и телег, - ни на хлеб, ни на ночлег, ни на мыло.

Гек усмехнулся, шагнул к Айрин и уверенно облокотился на ее плечо, стараясь придать себе бодрости.

- Зато есть она! Видел, как она в Юмине орудовала? Пара таких походов по карманам и наши кошельки запоют!

Айрин резко дернулась, как от удара. Ее плечо напряглось под его рукой. Она не просто вырвалась, она отшвырнула его руку с такой силой, что Гек пошатнулся. И в ту же секунду Лукас, прежде чем осознал, что делает, рванулся вперед. Что-то животное и острое кольнуло Лукаса под ложечкой. Гнев, горячий и режущий, ударил ему в грудь. Он встал между Айрин и Геком и грубо оттолкнул брата.

- Руки убери! - его голос прозвучал резче, чем он хотел, эхом отразившись в тишине опушки.

Мидас инстинктивно прижал к себе Чуми, заслонив его собой. Малыш пискнул.

Гек потер плечо, куда пришелся толчок, но злобы в его глазах не было. Только усталая досада и понимание, что перегнул.

- Эй, остынь, Сержант! - проворчал он, - я же не всерьез! Мы не воры последние, мы - нуждающиеся люди! Понимаешь? Люди, которым просто надо выжить!

- Он прав, Лукас, - тихо, но настойчиво вставил Мидас. Он осторожно показал на Чуми, - посмотри на него! Ножки синие! Он замерзает! И на нас… - он махнул рукой на свои рваные штаны, на промокший насквозь плащ Лукаса, - вся одежда дышит на ладан. Еще день и развалится. Город… это шанс.

Гек кивнул, его взгляд скользнул по капюшону Айрин, скрывавшему пёстрые пряди.

- Верно. Только тебе, - он кивнул в сторону Айрин, - надо волосы прибрать. Вид слишком… привлекающий. Может… побрить?

Айрин повернула голову. Ее глаза, суженные до щелок, сверкнули в его сторону ледяными искрами. Голос прозвучал сквозь стиснутые зубы, низко и опасно:

- Потерять волосы найд может только мертвым. Или с головой.

Гек задумался на секунду, почесав заросший подбородок. Потом махнул рукой:

- Ну, тогда повяжи их. Туго. Как девчонки-горожанки, - он сделал шаг вперед, рука невольно потянулась, как бы предлагая помочь, - дай я…

Айрин отшатнулась, как от огня, резко отпрыгнув назад. Лукас снова напрягся, его рука непроизвольно сжалась в кулак. Гек вздохнул, тяжело и устало, отступил.

Он проводил ее взглядом, когда Айрин, не оглядываясь, решительно шагнула вперед. Лукас, прежде чем двинуться следом, метнул на него короткий, тяжелый взгляд - сплав неодобрения, усталости и немого вопроса "Ну зачем?"

Подтянув котомку, он пошел за ее изможденным силуэтом, а Мидас, поспешно прижимая к себе Чуми, засеменил следом.

Гек потер то самое плечо, куда пришелся толчок Лукаса, и горько усмехнулся себе в заросшую щетину.

- Э-э-эх, дикарка… - пробормотал он, и в его тоне прозвучало не раздражение, а почти теплая, беззлобная досада, - я же не со зла.

Глава 17

Они двинулись к воротам. Поток людей, телег, вьючных животных нарастал, сливаясь в бурлящий, шумный поток. Запахи стали осязаемыми - человеческий пот, навоз, деготь, жареная еда, гниль. Стража у ворот, закованная в потускневшую сталь, бросала на них беглые, привычно-презрительные взгляды. Оборванцы - обычное дело. Гек, откашлявшись, наклонился к Айрин, стараясь перекрыть городской гул:

- Ты здесь бывала? Знаешь ходы-выходы? Потайные лазы? Канализацию?

Айрин не отрывала глаз от башен, от патрулей на стенах, от схемы движения стражи у ворот. Ее взгляд был холодным, изучающим.

- Нет. Я здесь впервые. Потому и проблемы могут быть большие, - она резко повернулась к Лукасу. Ее голос сменился, стал жестким и сухим - голосом командира перед вылазкой на вражескую территорию, - первое - найти и запомнить ВСЕ главные ворота и ориентиры вокруг них. Башни, высокие шпили, часовни - по чему можно ориентироваться издали. Потом - слухи. Рынки, портовые кабаки, сточные канавы. Второстепенные выходы, канализация, старые проломы. Знать, где можно уйти, важнее, чем где поесть. Остановка - не больше дня.

Гек, почувствовав знакомую стихию толпы и необходимости "работать" с людьми, взял инициативу. Он выпрямился, встряхнулся, как собака, сбивая с себя вид предельной усталости. Его лицо вдруг ожило, появилась усталая, но бодрая улыбка страдальца, сохранившего дух. Он подошел к самому грузному стражнику, размахивая руками в красноречивом жесте отчаяния и надежды.

- Мы из Юмина, добры люди! - заверещал он, голос сорванный, но полный искреннего ужаса, - чудом унесли ноги! Сквозь огонь и воду! К родне в Мейрин шли, да вот дорожка долгая вышла... Голодные, холодные, израненные, но целые, слава Богам! Пропустите, ради всего святого, дайте шанс добраться до кровных!

Его болтовня, изможденный, но не потерявший волю вид, отсутствие явной угрозы, особенно на фоне настоящих подозрительных личностей, сработали. Стражник брезгливо махнул рукой, буркнув что-то про «не шататься где попало и не бузить». Их пропустили.

Внутри их накрыло. Гул превратился в оглушительный рев. Запахи ударили в нос волной: специи, грязь, пар от жаровен, духи, помои. Толчея была невообразимой. Тела, телеги, крики, ругань - все сливалось в один хаотичный, пугающий вихрь. Гек оглядывался, пытаясь сориентироваться, его первоначальный запал слегка поугас перед масштабом каменного улья.

- Ну, и где тут раздобыть монет, дикарка? - крикнул он Айрин через грохот колес, - рынок?

Айрин шла рядом, плечи напряжены, взгляд оглядывал переулки, тени под арками. Ее губы искривились в презрительной усмешке.

- Это тебе не Юмин. Там было военное положение, город маленький, запуганный. Потому проще. Сюда война еще не докатилась и поэтому не рассчитывай легко обзавестись деньгами. В таких городах своя армия воров, у каждого угла - свой хозяин, а у каждой улицы - свои правила. Чужака, сунувшего руку не в тот карман, прирежут в первой же подворотне. Так что без шансов. Ты здесь никто. Меньше чем никто.

Гек кивнул, впитывая информацию, но его взгляд, острый и быстрый, уже выцепил цель. Из богато украшенного дома с резными ставнями вышла дама. Молодая, в платье из дорогой, переливающейся ткани, с кружевным зонтиком. Рядом ждала карета с гербом. Гек мгновенно преобразился. Он отряхнул плащ, поправил соломенные волосы ладонью, выпрямился. Усталость как рукой сняло. Лицо озарилось обаятельной, чуть виноватой, но уверенной в себе улыбкой. Он отделился от группы и быстрым, но не суетливым шагом направился к даме.

Герои замерли, наблюдая. Дама сначала сморщила носик, отшатнулась от оборванца, брезгливо прикрываясь веером. Потом слушала, удивленно подняв тонкую бровь. Потом - рассмеялась, кокетливо прикрывая рот веером, глаза блеснули интересом. Гек что-то говорил, жестикулировал, изображая то отчаяние, то надежду. Поклонился с изящной неловкостью. Бережно взял протянутую руку и дама не отдернула. Через минуту она достала изящный, вышитый бисером кошелечек и протянула Геку несколько монет. Он галантно поцеловал ей руку, послал воздушный поцелуй и, пятясь, с поклонами, вернулся к группе, победно потряхивая монетами на ладони.

Гек подмигнул Айрин. Его улыбка была усталой, но торжествующей.

- Жив, цел и при деньгах. Видела? Не ножом и воровством. Обаянием. Искусством слова. Учись... пф, дикарка.

В его беззлобном тоне заслышалось усталое торжество профессионала, доказавшего свою нужность.

Денег хватило на тесную, пропахшую дегтем комнату на третьем этаже в скромной гостинице «У Седого Осла» на самой окраине, у городской стены. Стены тонкие, что слышался гул улицы даже через ставни. После быстрого, молчаливого перекуса черным хлебом и сыром, Гек и Лукас ушли на разведку - осматривать выходы, как и наказывала Айрин.

Она уселась на пол под окном, позволив усталости накрыть себя с головой.

- Айин…

Ее разбудил Чуми. В скудной комнатушке, освещенной тусклым светом угасающего дня из крошечного окна, висела тягостная тишина, нарушаемая только отдаленным грохотом города и бульканьем Чуми, ползавшего по холодному выщербленному сотнями ног полу.

Вечер. Скоро должны вернуться братья с новостями.

Мидас сидел на краю единственной кровати, его худые плечи были ссутулены. Он смотрел на Айрин, которая встала у окна, спиной к комнате, наблюдая за суетой в узком переулке через щель ставен. Он долго копил смелость.

- Айрин... - начал он осторожно, голос сорвался на шепот, - что ты будешь делать? Когда... когда мы расстанемся? Когда все это... кончится? Если кончится...

Айрин не повернулась. Ее ответ пришел монотонно, глухо, будто из глубины колодца:

- Тем же. Бежать. Выживать.

Мидас содрогнулся, его лицо исказилось сокрушенным страхом и жалостью.

- Я... я бы не смог так. Вечная погоня... постоянный страх... такое одиночество... Мне так жаль.

Он замолк, не в силах даже представить эту бездну.

Айрин молчала. Казалось, она превратилась в каменный изваяние у окна.

Чуми подполз к ее ногам, уцепился за подол плаща и потянул вверх:

- Айин! Айин!

Его голосок был жалобным и настойчивым.

Айрин медленно обернулась. Смотрела на малыша удар сердца, ее лицо оставалось непроницаемым. Потом резким, но не грубым движением взяла его под мышки и вытянула перед собой. Держала на вытянутых руках, отстраненно, как неудобную, хрупкую ношу. Он булькал, радостно болтал ножками, тянулся грязными пальчиками к ее лицу, пытаясь дотронуться до пряди, выбившейся из-под повязки под капюшоном. Айрин уклонилась.

Она опустила Чуми на пол, достала из своей потрепанной котомки то самое устройство из аккуратно обточенных палочек, связанных плетенной, размоченной травой, с длинной нитью на конце. Оно напоминало маленькую, примитивную арфу или сложный трещоточный инструмент.

Она повесила его Чуми на шею.

Малыш удивленно ухватился за нее. Айрин провела ногтем по одному из ребристому краю палочки. Раздался тихий, мелодичный, дребезжащий звук. Нежный и странный, как жужжание насекомого или эхо горного ручья в камнях. Чуми замер, широко раскрыв глаза, затаив дыхание. Потом осторожно ткнул пальчиком в инструмент, пытаясь повторить звук. Получился тихий шорох.

Мидас наблюдал с невольным интересом.

- Что это? - спросил он тихо, - красивый звук.

Айрин отстраненно смотрела, как Чуми возится с палочками.

- Его дурацкое имя. Мы такие амулеты вешаем детям на шею, пока говорить не научатся.

Она позволила малышу повозиться еще, поправляя его пальчики, когда он слишком грубо дергал за палочку, рискуя сломать. Звук получался тише, но чище.

- Слушай… - вдруг произнесла она, не глядя на Мидаса, - когда… когда расстанемся. Следи, чтобы к нему… - она кивнула на Чуми, сосредоточенно тыкавшего в игрушку, - …в общем… Береги его. Мир… он не для слабых.

Она смолчала, что рано или поздно за ним придут. Бывший Наблюдатель. Их убирают без сожаления. Она надеялась, что Мидас сможет защитить ребенка.

Мидас встрепенулся, его глаза стали серьезными.

- Да. Обещаю, - он почувствовал странную тяжесть этих слов.

В этот момент из таверны, расположенной на первом этаже гостиницы, донесся громкий грохот, будто уронили поднос с кувшинами. Вслед раздался дикий пьяный вопль, звон разбитой посуды, крик трактирщика, грохот опрокидываемой скамьи. Началась драка или просто пьяный дебош. Шум пробился сквозь тонкие перекрытия. Мидас вскочил, испуганно глянув на дверь.

- Что это? Я схожу, посмотрю... - он бросил взгляд на Чуми и Айрин, - присмотри за ним... Пожалуйста. Я быстро.

Он выбежал из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Айрин осталась сидеть на полу рядом с Чуми. Малыш, отвлекшись от игрушки, потянулся к ней.

И внезапно...

Ее накрыла ледяная волна безумия. Первобытный ужас, не имеющий названия. Холод пронзил до мозга костей, а тело сковала конвульсия. И боль… нестерпимая, разрывающая сознание, исходящая изнутри и снаружи одновременно.

Она упала на холодный пол, скрючившись калачиком, не в силах пошевельнуться. Из горла вырвался мучительный, животный стон, полный невыразимого кошмара. Зрение поплыло в черно-белых пятнах. В ушах стоял нечеловеческий вой ветра в пустоте и раскатистый смех, от которого стыла кровь. Рвота захлестнула ее, горячая и горькая, не принося ни капли облегчения, лишь добавляя удушья. Чуми в ужасе заревел, отползая от нее, тыча пальчиком.

Айрин видела его расплывчатый, искаженный силуэт сквозь пелену кошмара, слышала его дикий плач, но не могла пошевелиться. Не могла дотянуться. Не могла успокоить. Мир погружался во тьму, сжимаясь в точку невыносимой боли и леденящего ужаса. Последняя связная мысль пронзила сознание, как ледяная игла:

Гончий! Тут! Но как?

Сознание гасло. Последнее, что ощутила - ледяная, шершавая доска пола под щекой и дикий, нечеловеческий, всепоглощающий страх. И плач. Бесконечный плач Чуми где-то в темноте.

***

Сознание вернулось не целиком, а обломками, выброшенными на берег боли черной, беззвучной волной. Сперва была только звенящая, бездонная пустота. Потом накатила боль глухим, непрерывным гулом. Она разлилась по костям, заполнила каждую мышцу, выскобленную до дрожи. Отголоски ужаса, бездонного и первобытного.

Тело облепил липкий пот, голова отяжелела, превратившись в наковальню, вбитую в дощатый пол. Веки слиплись, будто их склеила вековая пыль заброшенной шахты.

Раздался плач. Тихий, надрывный. Как у зверька, попавшего в капкан и понявшего свою участь. Не крик, а шелест отчаяния, пробивающийся сквозь море беспамятства.

- Айин…

Маленькие пальчики ткнулись в щеку. Теплые. Нестерпимо живые. На фоне ледяной пустоты, заполнившей ее изнутри, это прикосновение обжигало, как раскаленный уголь.

Он? Мысль пробилась сквозь толщу боли, медленная, тягучая. Снится? Образ Чуми плыл в ее сознании, как в черной, бездонной воде того подземного озера. Глубоко. Глубже самой боли. Мерцающий силуэт в толще ледяной тьмы. Пузырьки воздуха вырывались из его открытого ротика, серебрились в мутной мгле и лопались. Бессмысленно. Безнадежно. Как надежда.

А потом накатила резь острыми иглами вонзившаяся в виски. Реальность тяжело всплыла из трясины беспамятства, как утопленник, выброшенный штормом на берег.

Ее вывернуло. На пустой желудок горечью прожитых кошмаров, спазмом, выдирающим душу из тела. Руки… Руки горели, будто их выкрутили из суставов, выдрали с корнем, оставив только пылающие пни. Сухожилия натянулись струнами, готовыми лопнуть от невыносимой ноши собственного веса. Она рухнула обратно на пол. Ледяной и шершавый под щекой, как кожа дохлой ящерицы. Дышать приходилось рвано, украдкой. Каждый вдох ощущался, как нож под ребро, холодный и точный.

Не может быть. Так близко. Так быстро. Как? Тэвиш…

Всплыл образ Дегора - холодная волна тоски, почти признания, прокатилась сквозь боль. Он был другим. Не прятался. Никогда. Сила Дегора, как ледник, сходящий лавиной. Сильный, неизбежный, но честный в своей неотвратимости.

- Чу… - горло сжал спазм, перекрывая воздух.

Слово вырвалось стоном, чужим, как скрежет ржавых ворот. Она заставила слипшиеся веки разлепиться. Нашла его взгляд в полумраке. Широкий, испуганный, мокрый от слез, блестящих в скупом свете из ставен.

- …Чуми. Сиди… тут, - каждое слово давалось усилием, сравнимым с подъемом в горы, - лоша… лошадка… где?

Малыш всхлипнул, но не от страха. Он узнал знакомое слово в этом хаосе. Его лицо, искаженное плачем, вдруг расплылось в улыбке - нелепой и ослепительно живой в этом царстве кошмара. Он топнул ножкой и развернулся. Побежал неуклюже, шлепая по дереву. Клочок бледного света из щели ставней упал на забытую у стены деревянную лошадку, высветив ее простые формы.

- У-у-у-у! - его восторг, чистый и звонкий, резанул по оголенным нервам, как нож по струне. Он схватил игрушку, протянул ей, будто подносил ключ от спасения, самое главное чудо, - ша! - торжествующе булькнул, сияя сквозь слезы.

- Да. Играй… - выдохнула Айрин, чувствуя, как волна тошноты, густой и кислой, снова подкатывает к самому горлу, угрожая вырваться, - …тут. Тихо.

Он прижал лошадку к мокрой щеке, забормотал что-то невнятное, счастливое, погружаясь в свой мир.

Двигайся.

Тело не слушалось. Поползла по холодному, немилосердно шершавому дереву, оставляющего занозы в коже. Каждый толчок, каждое движение вперед давалось ценой пытки. К двери. К узкой щели под ней, откуда лился тот самый предательский свет и… запах.

Он ударил, как кулаком в солнечное сплетение густотой и медью. Сладковато-тошнотворный, с едкой нотой гари сожженного дерева и… плоти. И звуки. Уже не крики, а обломки криков. Хрипы, обрывающиеся на полуслове. Вой, сорванный в горле. И тяжелый, мерный, неумолимый топот. Его шаги. Размеренные. Неспешные. Как у хозяина, неторопливо обходящего свою бойню, любующегося трудом рук своих.

Она приоткрыла дверь.

Лестничный пролет вниз. Ковер, некогда цвета зелени или переспелой груши, превратился в мокрое, кровавое пятно.

На лестнице фигуры распластаны, как тряпичные куклы. Хозяйка гостиницы, дородная женщина в запачканном переднике, превратилось в сплошной лилово-багровый синяк. Шея вывернута под немыслимым углом, будто ей просто надоело держать голову. Глаза стеклянными пуговицами тупо смотрели в копоть потолка. Мужчина, еще молодой. Рука откинута, пальцы сведены в мертвые когти. А грудь… воронка из сломанных белесых ребер и темной, пульсирующей жижи.

Другой… шевелился? Булькал. Тянул что-то скользкое, сизое из живота. Живой клубок страдания. Пузырящийся кровавой пеной. Надежды не было. Только агония, растянутая на последние удары сердца.

Части тел. Белая кость, обернутая клочьями плоти и тканью - чья-то рука. Нога в стоптанном грубом башмаке. Стены забрызганы, другие - расписаны широкими мазками крови, дугами застывшего ужаса.

Воздух гудел гулом безысходности, впитывающей все звуки, кроме того топота.

Айрин доползла до перил третьего этажа. Уцепилась пальцами, впившимися в шершавое дерево и глянула вниз. В холл-таверну, походивший на преисподнюю мучеников бога Анфи.

Лукас.

Сердце сжалось, пронзенное раскаленной иглой шрама от близости Гончего, от той невыносимой пустоты, что пожирала ее изнутри. Его пригвоздили к стене ножами. Длинные, грубые, как орудия мясника, клинки торчали из предплечий, чуть ниже локтя. Острие каждого ножа вонзилось в мякоть, глубоко пронзая мышцы и разрывая плоть. Руки были раскинуты, как у распятого на невидимом кресте.

Кровь сочилась густыми ручейками, стекала по темному дереву, сливаясь в небольшую лужицу у его ног. Голова бессильно упала на грудь. Лицо в потеках слез, грязи и свежей крови. Глаза полуоткрыты, зрачки расширены до черноты, но тело дергалось в мелких, неконтролируемых судорогах, больше похожих на тряску загнанного зверя, чем на агонию от ран.

Раздался стон. Не от боли в руках, а глухой, непрерывный, животный звук, вырывающийся из самой глубины души, растоптанной присутствием Гончего. Звук чистого, магически усиленного ужаса. Физическая боль от ран была адской, но она тонула, растворялась в этом всепоглощающем, парализующем страхе, который передавался по связи шрамов, заставляя и Айрин сжиматься от внутреннего холода.

Айрин поняла мгновенно, с холодной ясностью следопыта, видевшего сотни ран - кости целы. И это вселило надежду.

Гек валялся рядом лицом в пол. Но не просто лежал. На его затылок поперек шеи давил неестественной тяжестью, пропитанной магией, дубовый табурет. Кровь виднелась на виске, растеклась по щеке, но глаза были открыты. И смотрели прямо наверх, в щель между перилами, где замерла Айрин. Цепко и яростно. Живые. Полные немого вопроса, боли и… холодного, отчаянного расчета.

У ног Тэвиша, стоявшего посреди зала, виднелись черные подпалины на полу. Обожженный круг. Мидас пытался. Шар? Пламя? Неважно. Следы магии Мидаса были лишь жалкой копотью, темным пятном на полу перед босыми, грязными ступнями Гончего.

Тэвиш стоял посреди чудовищного хаоса, между обломков столов и лавок, слегка покачиваясь, будто под немую, жутковатую мелодию, звучавшую только в его голове.

Долгий путь вытравил из него последние черты Олена, оставив лишь оболочку, изъеденную Гончим изнутри и дорогой снаружи.

Его ступни, босые, покрытые толстым слоем серой, въевшейся пыли, грязи и запекшейся крови - своей и чужой, были изрезаны. Кожа на них напоминала старую, потрескавшуюся кору, местами содранную до мяса. Он шаркал ими по грязному полу, оставляя влажные, грязные отпечатки, ковыляя с неестественной, сломанной грацией хищника на последнем издыхании.

Доспехи стража теперь походили на жалкие, истлевшие лохмотьями. Волосы, некогда, медные и густые, теперь представляли собой жалкую гриву. Часть их на левом виске и затылке опалены до черноты, воняли гарью магического взрыва. Остальные топорщились во все стороны, как шерсть у больного, затравленного пса. В них застряли мелкие веточки и клочья паутины. Лицо исхудавшее, стянутое над скулами, покрытой сетью мелких ссадин и засохшей грязи.

Один глаз отсутствовал, а на месте глазницы, зияла пустота, как провал в самое нутро иной, холодной реальности.

Он выглядел омерзительным, как бродячая собака, побитая камнями, которая годами скиталась по помойкам - грязный, вонючий, с облезлой шкурой и обезумившим блеском... единственного глаза.

В его руке виднелся кривой нож, заляпанный запекшейся кровью.

Он смотрел на Лукаса, на его агонию и жестикулировал… отрубленной кистью, которую держал в другой руке, как актер театральным реквизитом. Свежая, бледная кисть болталась, мертвые пальцы безвольно шевелились от движений.

Он водил ею по воздуху, подносил к уху, будто внимательно слушая немую симфонию боли, доносящуюся с кровавого распятия на стене.

Его губы шевелились. Улыбались? Шептали слова похвалы или проклятия? Ничего не долетало сквозь гул и стоны. Только неумолимый топот. Только гнетущий гул смерти. Только бульканье Гека и бесконечный, раздирающий душу стон Лукаса, висевший в воздухе, как погребальный звон.

Мидас, оглушенный, но способный двигаться, попятился задом, шаркая локтями и пятками по скользкому от крови полу. Инстинкт гнал его прочь от сияющей пустоты глазницы и запаха свежего мяса к выходу. К темноте. Куда угодно.

- Куда пополз, жалкое ничтожество? - голос Тэвиша рявкнул, как удар тупым топором по ребру.

Не громко, но с ледяной, пронизывающей силой, от которой замерли даже стоны умирающего в углу.

Он отбросил кисть и рука Тэвиша дернулась коротко и резко. Из ладони вырвался сгусток искаженного воздуха, марево силовой линии. Невидимые крюки впились в Мидаса и рванули по полу обратно. Тот вскрикнул от ужаса и беспомощности. Ногти, сточенные до крови, бешено заскребли по дереву, оставляя белесые царапины в багровой жиже. Он отчаянно сопротивлялся, но тщетно. Его протащило мимо растерзанного тела, мимо лужи, где пульсировал кусок чьего-то внутреннего мира, к босым, пыльным ступням Гончего.

Айрин мельком заметила, что Мидас напуган, но не ранен. Своей крови на нем не прибавилось. Видимо, когда он выскочил на лестничную площадку и попытался швырнуть тот жалкий, коптящий шар, Тэвиш просто смахнул его силовым толчком. Скинул вниз, с лестницы и оглушил падением о камни пола.

Воздух сгустился, как студень из крови и страха. Крики в отдаленных комнатах на первом этаже, отчаянные, режущие, на мгновенье стихли, сменившись коротким вскриком и бульканьем. Потом снова крики. Другие. Выше тоном. Истеричнее.

Тэвиш не отрывал сияющей пустоты глаза от Мидаса, но его свободная рука дернулась в сторону дверного проема. Оттуда вырвало еще одного постояльца. Молодого парнишку. Тот бился, как рыба на крючке, глаза вылезли из орбит, рот открыт в беззвучном вопле.

Тэвиш не глядя махнул рукой с ножом. Лезвие блеснуло, скользнуло по щеке парня, оставив глубокий, кровоточащий порез. Тот завыл. Гончий усмехнулся звуком похожим на скрежет камней.

- Вы все одинаковы, - прошипел он у самого уха Мидаса, - кровь, кожа, стоны. Все равно чья боль сильнее - для меня это… музыка.

Он наклонился к уху парня, которого держала магия, как куклу.

- Вы всё цепляетесь за свою боль. Глупцы. Вот попробуй её отпустить - может, станет легче. Но нет… - он резко дернул ножом вдоль ребра. Парень взвыл и затрясся, - …вам нравится страдать. Это так… человечно.

Он отшвырнул дергающегося парня в стену.

Пустота глазницы скользнула с Мидаса и парня, переметнулась к пригвожденному Лукасу. Его стон, непрерывный и животный, висел в воздухе густым гудением.

- А ты, Лукасик… - голос Тэвиша вдруг наполнился яростью, - думал, сбежишь от меня? - он шаркнул босой, окровавленной ступней по полу, сделав шаг к распятому, - Запечатал выход! Я недели по этим… проклятым горам!

Слово «горы» он выплюнул, как яд.

- Ненавижу горы! Я все ноги в кровь стоптал! - он ударил себя глухо кулаком в грудь. Тело дернулось, из открытого рта вырвался стон того, кто еще тлел внутри.

- МОЛЧАТЬ, ШАВКА! - взревел Тэвиш, бьющий тело снова, - это теперь мое тело! Оно будет страдать, сколько мне угодно!

Он рванулся обратно к Лукасу и приблизился вплотную. Единственный глаз впилась в мутный, полубессознательный взгляд сержанта. Казалось, она вытягивает из него последние капли воли.

- Ох! Какая жалость, - голос Тэвиша снова стал театрально-печальным и игривым, - Олену… так больно смотреть на тебя.

- Так выбей себе второй глаз, урод! - осипший, сдавленный голос прозвучал откуда-то снизу.

Гек. Его лицо прижато к полу, но голос звучал с ледяной, сумашедшей дерзостью.

Тэвиш замер, как марионетка с перерезанной нитью. Его голова, с пыльной, опаленной гривой волос, повернулась с такой неестественной медлительностью, что стало жутко. Глаз уставилась в придавленное лицо. В глазах Гека читалось не только страдание, но и вызов. Неистовый вызов существу хаоса.

- Это… - Тэвиш начал говорить с подлинным, почти детским недоумением. Голос потерял всю театральность, - …кто сейчас посмел рот раскрыть? Здесь? Посреди… моей симфонии?

- А что, можно только визжать? - Гек попытался повернуть голову, голос не дрогнул, - на входе про это не сказали. Город, конечно, гостеприимный, но… ты одним глазом правила не рассмотрел, да?

Тэвиш перевел удивленный взгляд на Лукаса.

Наверху, в тени лестничного пролета Айрин прижалась к деревянным перилам, как тень. Ее трясло, каждый вдох отдавался с огромным трудом, в висках гудело. Руки, обхватившие перила, были белыми от напряжения.

Она видела Тэвиша. Видела Лукаса. Видела придавленного Гека. И видела Мидаса, замершего у ног монстра. Выбор был невозможен. Движение - пытка.

Внезапно Гек снова поднял на нее глаза. Они прилипли к ней, к щели между перилами, но не умоляли. Они метнулись. Вверх. Коротко. Резко. К массивной, кованой люстре, висящей на толстых веревках прямо над центром зала. Старинная, тяжелая, с острыми, как кинжалы, ответвлениями для свечей. Не чищенная, с нагарами копоти, но прочная.

Айрин поняла. План был безумен. Но шанс? Единственный. Сделать это. Подняться к балкам. Перерезать канаты. Обрушить мощь кованого железа на сияющую пустоту.

Но тело ее не слушалось. Боль сковывала параличом. Жизнь, что еще тлела в выжженном русле ее воли, отзывалась тупым, далеким эхом, как в пустой пещере. Даже пошевелить пальцем казалось непосильной задачей.

Глаз Тэвиша наливался яростью и более страшным светом - светом оскорбленного божества, которому дерзнули перечить.

Время растеклось, как кровь на полу. И в нем только взгляд Гека, полный надежды и немого приказа. Сделай. Сейчас.

Тэвиш медленно поднял руку и легким, почти небрежным движением повел пальцами в воздухе.

На стене Лукаса затрясло, он засучил ногами по стене. Судорожные рывки раздирали раны, куда были вогнаны ножи. Клинки, глубоко вошедшие в плоть и дерево, скрежетали. Стон, непрерывный и животный, превратился в свистящий, захлебывающийся визг. Каждый нерв в его теле горел алым огнем.

- Видишь?

Тэвиш наклонил голову, голос звучал почти ласково, как у взрослого, объясняющего ребенку жестокую истину. Он снова повел пальцами. Лукас выгнулся дугой, забился в немых конвульсиях, лицо посинело от удушья и боли.

- Ты болтаешь… а больно ему. Понимаешь теперь правила, шавка?

Гек лишь фыркнул. С усилием повернул голову, но дерзость не угасла:

- Только и можешь… связанных пытать, - он попытался усмехнуться, но получился оскал боли, - ты бы попробовал со мной на равных. Тогда… и выясним, кто тут шавка!

Тэвиш замер. Глаз уставилась на Гека с тем же жутким, детским недоумением. Но голос потеряв игривость стал ниже, жестче и рычащим:

- Ты намекаешь… что я трус?

Гек, видимо, уже на грани сознания, цеплялся за дерзость как за якорь:

- Я бы назвал тебя посмешищем… - он крякнул, поперхнувшись кровью, - …но боюсь, ты обидишься и опять… кого-нибудь к стене… пригвоздишь.

Тэвиш резко шагнул к Геку. Босые, грязные ступни шлепнули по кровавому полу. Он пнул его под ребра с отвратительным, издевательским видом. Гек взвыл, тело дернулось, но табурет не сдвинулся.

- Мне все по зубам! - прошипел Тэвиш, наклоняясь над ним, - ты даже не игрушка для меня. Ты - грязь под ногами.

Гек, сквозь стиснутые зубы, выдавил:

- Знаешь, говорят, если у пса глаз выколоть… то и нюх пропадает… - он поймал сияющую пустоту взглядом, полным ненависти и вызова, - а у тебя и того и другого… на двоих не набрать. Обычно псины полезное ищут, а ты - грязь.

Тэвиша затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью, как ребенка в истерике, готового сорваться с цепи. Его лицо исказилось гримасой чистой, бессильной ярости.

- Заткнись! ЗАТКНИСЬ! - он взвизгнул, высоко и пронзительно, не своим голосом.

У Гека, сквозь маску крови и боли, прослезилась насмешка.

- И вот это выходит… тот самый Гончий, которого мы… должны были бояться? Да ты больше похож на собаку-подзаборную… - Гек собрал последние силы, - тоже, небось хвост поджал и нюхаешь… где тепло, а где… пинка ждать.

Тэвиш взревел нечеловеческим воплем полным обиды и бешенства. Он наступил на руку Гека - на ту, что была ближе, придавленную табуретом не полностью. Надавил всей тяжестью своего тела.

- Ты нарываешься, щенок!

Гек взвыл по-настоящему, дико, но даже сквозь стиснутые зубы, сквозь слезы и слюну, он булькнул:

- Щенок? Эй, одноглазый… у меня хотя бы оба глаза на месте! Ты когда в зеркало глядишь… не пугаешься? Или думаешь… тебя женщины… за это любят?

- Да ты и с двумя глазами не жилец! - завизжал Тэвиш, его трясло еще сильнее. Лицо расплылось в истеричной, нелепой улыбке. Он поднял ногу, чтобы ударить снова.

- Ты… я смотрю… больно любишь, когда тебя боятся, - Гек успел прошипеть, глотая кровь, - а если не боятся… что делать будешь? Плакать в подушку?

Нога Тэвиша опустилась. Он со всей дури врезал Гека в висок. Тот мгновенно обмяк. Тишину разорвал только стон Лукаса, превратившийся в немой вопль отчаяния.

Тэвиш тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Он выпрямился, сияющая пустота метнулась от бесчувственного Гека к Мидасу, который замер в ужасе у его ног, потом к Лукасу.

- Выбирай! - голос Тэвиша срывался, был нервным, торопливым, истеричным.

Он указывал вздрагивающей рукой сначала на Мидаса, потом на Гека, - кого резать первым? Этого щенка? Или этого болтуна? Ну же, давай! Покажи, кто тебе дороже!

Он сделал шаг к Лукасу, вплотную, сияющая пустота впилась в его мутные глаза.

- Ты всё равно всех не спасёшь… Ты же это понимаешь? Так зачем… сопротивляться? Просто скажи имя! СКАЖИ!

Лукас рыдал. Беззвучно, сотрясаясь всем телом в тисках. Мидас плакал навзрыд, пригвожденный к полу невидимой магией, которой не мог сопротивляться. Тэвиш наклонился к Мидасу. Кривым ножом он нежно, извращенно поводил по его горлу, как художник кистью, чуть нажимая, оставляя тонкую алую черту.

- Ну же… - голос Тэвиша стал слащавым, певучим, но нервная трясучка в руке выдавала его, - время не жде-е-е-т. Братик? Или этот… малознакомый нытик? Кто первым отправится слушать музыку?

- Не… трогай их… - голос Лукаса был едва слышен, сиплый шепот прорвался сквозь слёзы и боль, - убей… лучше… меня.

- Нет-нет-нет! - Тэвиш взвизгнул и вскочил, размахивая ножом, - нельзя умирать! Ты нужен живым! Нельзя, чтобы круг прервался, понимаешь? Это что же… снова ждать? Снова искать? Снова метить? - он говорил быстро, с почти детской обидой, - нет-нет-не, Лукасик. Я свою миссию не провалю, я не какой-то там неудачник Дегор или Бериз! Меня поставили, чтобы я довел дело до конца!

- Снова? - Лукас прошептал, и в его глазах мелькнуло не только отчаяние, но и ужасающее прозрение.

- А ты не знал? - Тэвиш замер, его глаз выразила искреннее, почти комическое удивление, смешанное с театральной печалью. Он развел руки, будто представляя сцену, - О-о-о-о, какая жалость! Это твое предназначение. Думал, судьба в этой жизни даст тебе шанс? - он покачал головой с преувеличенным сожалением, - нет! Потому что у тебя теперь есть я! Ты достаточно побегал.

Голос его внезапно стал низким, ледяным, полным абсолютной власти.

- В этот раз круг будет собран. Я должен оправдать ожидания.

Гек заскулил, придя в себя. Мир плыл, в висках гудело, боль в раздавленной руке пульсировала молотом. Он вывернул голову, пытаясь разглядеть Айрин.

Она уже взобралась наверх, под потолок и прижалась щекой к балке, как раненый зверь. Лицо пепельно-серое, запавшие глаза то смотрели с ледяной решимостью, то стекленели, теряя связь с миром. Пальцы судорожно цеплялись за дерево. Она едва держалась, рискуя грохнуться с огромной высоты прямо под ноги Тэвишу.

- Ты… - Гек шумно закашлялся, привлекая внимание Гончего, - …все ноги стоптал… а мозги… дома забыл. Какая жалость, - каждое слово давалось усилием, сквозь боль и тошноту, - не догнал нас сразу, теперь отыгрываешься? - он фальшиво всхлипнул, изображая жалость, - понимаю… Не зря же ты… всего лишь полубожок. Ни глаза… ни ума… еще и урод последний.

- ЗАТКНИСЬ, КОМУ ПРИКАЗЫВАЮ! - рык Тэвиша сорвался на визгливый петушиный крик. Он затопал ногами, как капризный ребенок, не в силах сдержать ярость, - Я НЕ С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАЮ! А С ТВОИМ БРАТОМ!

- Ай, ладно не пузырись …а то ещё… второй глаз вылезет! Тебя Дегор так «облагородил»? - он язвительно протянул слово, - ты хоть… скажи спасибо… теперь и искать… никого не надо. Всё равно… никого не увидишь.

- УБЬЮ! - ревел Тэвиш, истерично подергиваясь. Он рванулся к Геку, но остановился, сжав кулаки, - на кусочки растерзаю! ЗАМОЛЧИ!

- Гек… - простонал Лукас.

- Ох… прости! - Гек проигнорировал предупреждение Лукаса, продолжал подначивать Тэвиша и притворно ахнул, - что ты там чесал про какое-то… предназначение? - он поймал взгляд Лукаса, полный ужаса и мольбы, - и в чем же… оно?

- Ты тупой человечишка! - голос Тэвиша скакал по тонам, как сломанный инструмент, - решило познать саму суть богов?

- Так и тебе не дано… полу-нечто… безглазое! Ты всего лишь… прислуга. Или псина на поводке… у настоящих богов.

- Ты! - Тэвиш резко обернулся к Лукасу, единственный глаз пылал от неконтролируемой ярости, - выбирай! ЖИВО! Нет? - он дико огляделся, - тогда… я выберу! Сам!

Он резко шагнул к Геку, кривой нож опасно блеснул. Со всего маха, с мерзким хрустом кости и плоти, он отсек Гека пол безымянного пальца и часть мизинца наискосок на левой руке. Гек стиснул зубы так, что послышался скрежет. Горловой всхлип вырвался наружу, но он заглушил его, впиваясь взглядом в Лукаса.

Не кричи. Не давай ему радости.

Лукас зарыдал беззвучно, сотрясаясь на стене. Мидас заныл, свернувшись калачиком, его трясло от страха.

Тэвиш, тяжело дыша, поднял отрубленный палец, издевательски тряс им перед носом Мидаса, напевая сдавленным голосом:

- Раз пальчик, два пальчик… но пальчика мало? Может ручку? Или… ушко? - он тыкал пальцем то в Мидаса, то в Лукаса.

- Ха-ха… - Гек болезненно засмеялся. Кровь текла из культи пальцев, но он будто не замечал, - своих пальцев… не хватает в носу ковыряться? Ты бы еще глазик посчитал. Только боюсь не приживется.

Тэвиш взвыл от ярости. Он вновь магнитом притянул отползающего Мидаса обратно к своим ногам, когда магическая тяжесть чуть ослабла и тот смог двигаться.

- Я кому приказал! Ты должен быть здесь, мерзкое ничтожество! - прошипел Гончий, наступая Мидасу на руку.

Он со всей яростью вонзил острие ножа в распластанную ладонь парня, прибивая насквозь к полу. Мидас истошно заорал.

- Ты бы еще котенка… ногой пнул… - Гек скривился в язвительной улыбке, хотя каждое движение отзывалось адской болью, - каков… герой. Всех победил… Особенно связанных…

- ЗАТКНИСЬ! - взревел Тэвиш. В одно мгновение он был над Геком. Грязная, окровавленная рука впилась в горло, сжимая его с такой силой, что хрящи хрустнули. Тэвиш поднял Гектора на вытянутой руке.

Гек захрипел, захлебываясь. Глаза его вылезли из орбит, посиневшее лицо исказилось гримасой мучительного удушья. Он бешено забился, пытаясь оторвать стальную хватку, ноги судорожно били по липкому полу, но Тэвиш лишь сильнее впивался в шею.

- ГЕК! ОТПУСТИ ЕГО! ОТПУСТИ!

Лукас заорал на стене, его голос сорвался на исступленный визг. Он рванулся вперед, невзирая на ножи, впившиеся в предплечья, и свежие потоки крови хлынули из ран. Его тело дергалось в истерике беспомощности. Глаза, полные слепого ужаса и ненависти, впились в Тэвиша.

- ТВАРЬ! ОН ЖЕ НИ В ЧЕМ! ОТПУСТИ!

Тэвиш лишь усмехнулся скрипучим, надтреснутым смехом, глядя, как корчится Гек.

- Видишь, Лукасик? Вот так… затыкают дерзких щенков.

Еще секунда и Гек начал терять сознание, хрип превратился в булькающее мычание. Тогда Тэвиш с силой рванул руку и швырнул Гека в сторону, как мешок с тряпьем.

Тот ударился боком о каменный фундамент камина с глухим звуком. Воздух вырвался из его легких свистящим всхлипом. Он остался лежать на боку, скрючившись, судорожно хватая ртом воздух. По лицу струились слезы. Каждое дыхание давило под ребрами, пронзая грудь острой болью, но сознание не отпускало - лишь затуманилось красной пеленой.

- Никогда не смей мне дерзить! - Тэвиш выпрямился над ним, его единственный глаз пылал сумашедшием. Он пнул безвольное тело Гека уже без особой злобы, скорее для порядка.

- Только я решаю кто из вас сдохнет первым! Я! Только Я!

Наверху, на балках, каждое движение Айрин казалось пыткой. Каждое движение, как победа над падающим в бездну сознанием. Еще чуть-чуть. Не упасть. Только не сейчас. Хочу, чтобы это прекратилось.

Лезвие ее ножа скребло по толстенному, просмоленному канату, держащему люстру. По капле. По волокну. Руки не слушались. Мир плыл. Но она пилила. Сквозь боль в руках. Сквозь звон в ушах. Сквозь накатывающую тьму.

Гек откашлялся после удара, выплюнув сгусток крови и слюны. Каждый вдох резал ушибленные ребра, но он втянул его, как последнюю надежду. Глаза, залитые смесью пота и крови, уперлись в балки над головой. Там, в клубящейся полутьме, Айрин, прижавшись щекой к шершавой балке, пилила ножом толстенный канат. Каждое движение ее руки выглядело мукой, судорожным рывком, преодолением падающей тьмы. Осталось чуть-чуть. Сердце Гека колотилось, как пойманная птица, в такт скрежету лезвия по пеньке.

Главное - не дать ему замолчать. Пусть орёт... Пусть злится. Главное - выиграть время.

- Слышь… - голос его сорвался от слабости, - а может… лучше себе уши отрежешь? Чтоб уж совсем не понимать… кто тебя допекает? А то… ты больно обидчив.

Тэвиш вздрогнул, как ужаленный. Его единственный глаз, метнулся от Лукаса, корчащегося на стене в немой агонии, к Геку. Тело Гончего дернулось неестественно резко, плечи бешено затряслись. Он взвизгнул, голос сорвался на петушиный крик, полный оскорбленной ярости:

- Ты хочешь проверить, на сколько кусков я тебя порежу?! Не испытывай моего терпения, дерьмо человечье! Не надейся быстро сдохнуть, я только разогреваюсь!

- Терпение? У тебя? - он фыркнул и закашлялся, - да ты терпелив… как блохастая падаль на короткой цепи! И воняешь точно так же.

- ХВА-АТИТ! - рев Тэвиша сотряс воздух, заставив капнуть свечу с уцелевшего подсвечника, - МОЛЧАТЬ! Я - твоя СМЕРТЬ! Я - БОГ!

- Бог? - Гек закашлялся от смеха, - Ха… Разве у богов бывает один глаз… да ноги в дерьме по щиколотку?

Тэвиш взвыл воплем, полным бессильной ярости. Он забегал по залу, как зверь в тесной клетке - от пригвожденного Лукаса к Геку и обратно. Босые ступни шлепали, оставляя кровавые отпечатки. Лицо его корчилось гримасами - то бешенство, оскалившее желтые зубы, то детская обида, искривившая рот.

Вдруг он замер посреди зала. Голова неестественно наклонилась. Сияющая пустота глазницы уставилась куда-то в пространство над Геком. По губам, обветренным и потрескавшимся, поползла широкая, нездоровая ухмылка. Что-то щелкнуло в его безумии. Запах? Шорох? Шестое чувство палача?

Время вышло. Мысль пронзила Гека, холодная и четкая сквозь туман боли. Последний шанс. Финальный выпад. Он втянул в легкие весь гнилостный воздух зала, наполненный стонами и страхом. В груди что-то хрустнуло, но он распахнул рот, вкладывая в крик всю оставшуюся силу, всю ненависть, все презрение к этому изуверу:

- СЛЫШЬ, ПСИНА ОДНОГЛАЗАЯ! Ты там всё пальцы считаешь, а сам…с одним глазом торчишь, как недоваренный судак! Ты хоть знаешь сколько пар глаз на тебя глядит прямо сейчас?! Или… только кровь в носу разнюхал? - Гек задохнулся, горло сжало спазмом, но он выкрикнул, разрывая связки, - иногда чтобы выжить, вонючей псине надо не только нюхать… НО И СМОТРЕТЬ ПО СТОРОНАМ! ОСОБЕННО НАВЕРХ!

Тэвиш вздрогнул, будто ему всекли кнутом по оголенному нерву. Голова дернулась вверх с такой резкостью, что хрустнули позвонки. Взгляд единственного глаза впился в балки. И нашел. Нашел Айрин, висящую над бездной. Ее пепельное лицо, запавшие глаза, полные ледяной решимости и ужаса, нож в белых от напряжения пальцах. Последнее движение лезвия…

ЩЕЛК.

За ним - тишина на удар сердца, а потом - грохот. Оглушительный, всесокрушающий, как обвал каменной горы прямо на голову. Массивная кованая люстра, железный паук с десятком острых, как копья, ржавых окончаний, сорвалась с потолка. Она пронеслась в пыльном воздухе и камнем рухнув вниз, туда, где только что стоял Тэвиш.

ТУПОЙ, ЧАВКАЮЩИЙ УДАР. Звон ломающегося железа. Дребезг стекла. Треск дубовых досок пола. Клубы пыли и щепок взметнулись к потолку, смешавшись с копотью. И страшный, нечеловеческий вопль, короткий, отчаянный, полный осознания конца, мгновенно оборвался в грохоте рушащегося настила.

Пол под люстрой вспузырился и провалился, образовав зияющую дыру в черноту подвала. Люстра застряла в ней, как гигантское надгробие. Ее острия, залитые багрово-черным, тускло блесли в пыльном свете. Из-под груды кованого железа торчала одна нога Тэвиша. Она дернулась раз, другой резкими, судорожными рывками, как лапка раздавленного насекомого и затихла.

Повисла тишина, нарушаемая только прерывистыми стонами умирающих где-то в углах и мерным капаньем крови, сочившейся с балкона вниз. То ли смешок, то ли рыдание, то ли все сразу. Гек уронил голову на пол, не отрывая взгляда от торчащей из-под обломков ноги. Пальцы его уцелевшей руки судорожно сжались в кулак, костяшки побелели.

***

Вспышка боли в метках затихла так же резко, как лопнувшая струна. Просто накатила резкая, обжигающая пустота.

На несколько ударов сердца все замерли. В ушах стоял глухой, давящий звон, только сквозняк, пробирающийся сквозь развороченные двери и окна без стекол, гулял по кровавому залу. Он шевелил лоскутья одежды на растерзанных телах, заставлял трепетать клочья паутины в углах. Пыль оседала медленно, густо, как пепел после пожара, покрывая багровые лужи и блеск металла деревянной взвесью.

Первым шевельнулся Гек. Он охнул и схватился за культю пальцев. Боль, острая и жгучая, пронзила запястье, но была лишь фоном к общей разбитости. Он поднялся, опираясь на стену, липкую от чего-то темного. Правая ушибленная нога подломилась. Пошатнулся, мир поплыл в красных пятнах, но удержался, впившись пальцами в штукатурку. Заковылял к стене, к Лукасу.

Руки Гека, сильные и жилистые, покрытые ссадинами и запекшейся кровью, впились в рукояти ножей, торчащих из предплечий Лукаса. Он выдрал из со скрежетом, с чавкающим звуком выхода из разорванной плоти. Лукас взвыл раздирающим звуком, полным нечеловеческой муки. Свежие струйки алой крови с новой силой засочились из ран. Гек поймал его падающее, безвольное тело, едва удержавшись сам под тяжестью.

- Держись, брат!

Он встряхнул Лукаса, ощущая под рукой холодную кожу.

- Живой?! Отзовись!

Лукас кивнул и застонал. Непрерывно, монотонно. Глаза закатились, оставив лишь белесые щелки. Лицо серое, как у покойника, с синюшными тенями под глазами и у рта. Но… дыхание ощущалось. Мелкое, прерывистое, свистящее. Живой. Чудом.

Айрин пришла в себя там, наверху, на балке. Весь мир качался, как палуба в шторм. В висках колотилось, билось, словно пыталось вырваться наружу. Тошнота подкатывала к горлу обжигающей волной, сжимая глотку спазмом.

Счет шел на мгновенья. Она поползла обратно по шершавой, пыльной балке, ощущая каждой клеткой тела ее холод и немилосердную твердость. Спрыгнула на балкон, удар отдался болью в коленях и ребрах. Не останавливаясь, потащилась к комнате. К Чуми.

Малыш сидел на полу, увлеченно возясь с деревянной лошадкой. Булькал что-то себе под нос. Его мир был цел и беззаботен. Айрин не раздумывала. Рванула ребенка на руки, резко, почти грубо, схватила вещи с кровати. Лошадка с глухим стуком упала на доски.

- Ша… - завопил Чуми, растерянно и испуганно, маленькие ручки потянулись к потерянной игрушке, - ша-а!

Айрин развернулась. Кинулась назад. Подобрала лошадку с пола на бегу, не замедляя шага. Понеслась вниз по лестнице. Каждая скользкая ступенька, каждый удар подошвы о дерево отдавался кинжальной болью в висках и ребрах, сотрясая изможденное тело.

Мидас пытался. Его било ознобом, лицо мокрое от слез и соплей. Он, зажимая пронзенную руку, смотрел на Гека, волокущего Лукаса. На Айрин с орущим Чуми, мелькавшую на лестнице посреди разорванных тел. На зияющую дыру в полу, где торчала люстра-надгробие, и из-под которой… виднелась та самая дергавшаяся нога. Понимание ударило, как обухом по темени:

Бежать. Сейчас или никогда.

- Уходим! - крик Айрин разрезал звенящую тишину зала.

Резкий, как удар обломком стекла, но полный неоспоримой команды. Она уже вела, шатаясь, почти падая, одной рукой прижимая к себе плачущего, вырывающегося Чуми, другой сжимая нож так, что костяшки побелели.

- СЕЙЧАС ЖЕ!

Айрин рванула к выходу. Тошнота захлестывала, ноги подкашивались, каждое движение отзывалось огнем в мышцах и костях. Но она перешла на бег, прокладывая путь через хаос: перевернутые скамьи, осколки посуды, обломки балок, мимо растерзанных тел, от которых шел сладковато-тошнотворный запах свежей смерти.

Гек, кряхтя и ругаясь сквозь стиснутые зубы, тащил Лукаса на плечах, как мешок с камнями. Брат был тяжел, без сознания, руки его болтались, оставляя на спине Гека кровавые дорожки. Гек шел, спотыкаясь, на последнем издыхании. Каждый шаг - преодоление. Каждый вдох - боль. Но отступать некуда. Только вперед.

Гек вывалился на ночную улицу. Холодный, дымный воздух ворвался в легкие, обжигая, но даря глоток жизни. Он втянул его полной грудью, расправил плечи, несмотря на боль, и заорал, вкладывая в крик всю остаточную силу и отчаяние:

- Повозку! БЛИЖАЙШУЮ! ЖИВО!

У входа на постоялый двор, где всегда толпился возницы и ночевали запряженные повозки, стояли несколько тяжелых, крытых фургонов. Сначала возницы, привыкшие к пьяным дракам и крикам из таверны, не придали значения нарастающему гулу, приняв его за очередную потасовку. Но когда грохот и звуки стали слишком жуткими и неестественными, хозяин одной из повозок, толстый мужик в кожаном заляпанном фартуке, и его тощий подручный решили не искушать судьбу. Они поспешно вскарабкивались на козлы, испуганно озираясь на дверь.

Айрин не торговалась. Она влетела к ним, едва не сбив с ног подручного. Чуми прижался к ней, заливаясь испуганным, пронзительным плачем. Нож в ее руке блеснул тусклым светом фонаря, упершись очерствевшим кончиком в прыщавую шею пассажира внутри.

- Прочь!

Глаза, запавшие, с темными кругами, горели лихорадочным, нечеловеческим зеленым блеском в тени капюшона. Мужик ахнул, отпрянул так резко, что вывалился кубарем наружу. Подручный с хозяином, не раздумывая, с визгом бросился прочь, растворяясь в темноте переулка.

Мидас, трясясь, помог Геку затащить бесчувственного Лукаса в темную, пропахшую сеном и дегтем глубину повозки.

Боль в пронзенной ладони была тупой и далекой, словно прикрытая ватой паники. Он вскарабкался на козлы, нелепо помогая себе локтями, и схватился за толстые, потные вожжи обеими руками. Взрыв свежей боли пронзил рану, когда пальцы больной руки судорожно сжали кожаную ленту, но он лишь втянул воздух со свистом и стиснул челюсти. Он не умел править. Совсем. А теперь держался за жизнь и вожжи мертвенной хваткой.

Айрин с орущим Чуми в руках нырнула внутрь. Гек, кряхтя, рухнул на жесткое сиденье рядом, как подкошенный. Лукас полулежал рядом и скулил тихо и непрерывно.

- Гони! - заорал Гек, высовываясь из окна, в сторону козел, - валим отсюда, Мидас! ГОНИ!

Мидас, стиснув зубы, хлестнул вожжами. Неискусно, резко.

Лошади рванули с места так сильно, что карета дернулась, накренилась на бок, колеса завизжали по камням, грозя опрокинуться. Они понеслись по темной, полупустынной улице, набирая бешеную скорость, огибая мерно ехавших горожан.

Грохот колес по неровной брусчатке оглушительно раскатился по спящим домам, смешиваясь с храпом лошадей и ветром, свистящим в щелях кузова.

И тогда... из развороченного чрева таверны, из-под груды обломков и торчащей люстры... донесся РЕВ. Нечеловеческий и яростный. Полный такой ненависти и боли, что стыла кровь. Исковерканная рука в клочьях когда-то синего мундира Стража Гримфа высунулась из-под обломков люстры, содрогаясь в судорогах, цепляясь обломанными ногтями за острый край дыры в полу.

За ней - другая. Они рвали дерево, металл и нечеловеческий КРИК, пронзительный и бесконечный, полный нестерпимой боли и лютой, всесокрушающей ярости, потряс ночь, заглушая грохот кареты.

Боль меток накатила с новой, удвоенной силой. Острая, жгучая, как раскаленный прут, вонзенный в самое нутро. Айрин вжалась в жесткое сиденье кареты, стиснув зубы до хруста, чтобы не закричать. Весь мир сжался до точки нестерпимой агонии. Она прижимала к себе Чуми, который затих от этого нового, невидимого ужаса, лишь мелко вздрагивая всем тельцем. Лукас забился в беззвучных, диких конвульсиях, как рыба на берегу.

Но карета уже неслась, выворачивая за угол на следующую, чуть более широкую, груженную улицу. Увозя их прочь от этого кошмара, от ревущей ярости и всепроникающей боли. В ненадежную тьму ночных улиц. Сквозь боль, прожигающую каждую клетку. Сквозь страх, сковывающий душу. В неизвестность, густую и непроглядную, как сама ночь.

Глава 18

Повозка, похожая на избитого зверя, замерла у покосившейся, заброшенной мельницы.

Рассветное небо клочьями грязно-розовых облаков зависло над лопастями, словно окровавленная вата на ране. Две лошади, взмыленные до черноты, тяжело дышали. Пар валил с них клубами, сливаясь с утренним туманом, стелющимся над колодцем. Их бока ходили ходуном, ноги дрожали, подкашиваясь. Но они были живы. И повозка была их. Единственное убежище в этом проклятом рассвете.

Мидас, сполз с козел, прислонился к колесу и мелко затрясся. Лицо белое, глаза ввалились в темные впадины.

Он посмотрел на свою правую руку. Через туго перетянутую грязным лоскутом ладонь, проступало бурое пятно. Боль была глухой, далекой, но рука не слушалась. Пальцы, те самые, что когда-то могли высекать искры магии, походили на мертвые прутья.

Колдовать… получится не скоро. Если вообще когда-нибудь получится.

Гек, по-стариковски кряхтя, вывалился из кузова. Ребра ныли от ударов и падения. Каждый вдох отдавался тупой болью под кожей, будто там били тупым клинком. Левую руку он держал осторожно, как хрупкий сосуд. Культя пальцев пульсировала под самодельной повязкой из грязной рубахи.

Глаза запали, окруженные синюшными тенями, но в их глубине еще теплился крошечный огонек упрямства. Он подошел к лошадям, здоровой рукой похлопал по горячей, влажной шее ближайшей.

- Отдыхайте, красавцы... Отдыхайте... Вы нас вытащили.

Внутри повозки, на жестких сиденьях, Лукас пришел в себя. Мелкая, лихорадочная дрожь била по телу, пробивая сквозь оцепенение шока. Лоб пылал под прикосновением Айрин. Она сидела рядом, ее лицо в тени капюшона было непроницаемым и холодным. Но сквозь связь шрамов, стягивающую их души в один болезненный узел, Лукас ощущал с ледяной ясностью, что ей хуже. Гораздо хуже.

Его собственная боль в руках, где грубые ножи разорвали плоть, была приглушена шоком, тупой, всепоглощающей тяжестью. Зато он чувствовал ее собственную слабость, накатывающую волнами, как прилив ледяной воды, смешанной с огнем. Чувствовал ее истощение, высасывающее душу. И чувствовал его собственное отчаяние, страх и дикую, невысказанную злобу, клокотавшую где-то глубоко, поднимаясь к горлу горьким комом.

Она обрабатывала его израненные предплечья тряпкой, смоченной в воде из колодца. Вода была прозрачной, но пахла странно. Каждое ее движение, каждый прикосновение тряпки к обнаженному мясу отзывались в нем резью и жгучим сигналом тревоги. Но она старалась сгладить ее, принять в себя, как губка впитывает яд, пытаясь хоть немного облегчить его муку.

- Надо сбить жар, - прохрипела она будто из-под толщи земли, - тут поблизости лес. Схожу, поищу травы. Старайся не двигать руками. Чтобы раны не открылись.

Его затрясло сильнее. Не только от жара, пожирающего изнутри, а больше от невозможности понять. От леденящей пустоты, где раньше жил страх, предупреждавший о Гончем.

- Почему мы не услышали его приближения? Почему метка молчала?!

Айрин замерла, не поднимая глаз.

- Я… - слова будто застряли в горле, - я знала только Дегора. Не думала…

Лукас нервно мотнул головой, пытаясь ослабить жжение в ранах.

- Не думала? - зло усмехнулся он, - да из-за твоего молчания мы чуть не погибли!

Она резко вскинула голову, губы дрогнули, но тут же превратились в тонкую линию.

- Молчания? Как я могла молчать о том, о чем даже не догадывалась!? Для меня его появление такая же неожиданность!

Пальцы Айрин замерли над его кровавой раной. В глазах Лукаса, лихорадочно блестевших в полумраке, отразилось ее собственное неведение, ее растерянность перед этой новой, страшной реальностью. Она смотрела сквозь него, в кровавый хаос таверны, в сияющую черную пустоту глазницы Тэвиша, в его безумный, театральный оскал.

Он закрыл глаза и его накрыло волной обжигающего воспоминания.

Вечер. Они с Геком возвращаются в «Седого Осла» после разведки у городских стен. Усталые, но довольные - ориентироваться в Мейране оказалось легче чем думалось. Главный шпиль над храмом, в самом центре и по высокой наблюдательной башне на каждых воротах. Единственная сложность - запутанность улиц, но Лукас быстро разобрался в системе. Она походила на план Гримфа.

Гек шагал чуть впереди, подвывая то басом, то визгливым фальцетом, явно пародируя Айрин:

- Замолкни уже или я тебе глаза выцарапаю! - потом добавил с фальшивым ужасом и сам же фыркнул, - или с головой оторву!

Лукас раздраженно качнул головой. Боль в шраме была привычной фоновой нотой, слабой и не предвещающей беды. Просто усталость после разведки.

- Смешно, - процедил Лукас, невольно ускоряя шаг, чтобы поравняться с братом, - но, если бы ты был чуть менее невыносим, смешнее бы не стало. Айрин права - ты любого доведешь.

Гек только усмехнулся, заложив руки за голову.

- Ох, сержант... - протянул он с преувеличенной грустью, - а вот твое лицо, когда она злится - это шедевр! Ты аж весь каменеешь, как пес перед сердитой хозяйкой. Только хвоста жаль нет, чтобы повилять...

Гек игриво толкнул брата локтем. Лукас сбился с шага, почувствовав, как жар разливается по щекам. От злости. Только от злости.

- Чушь не неси, - буркнул он, глядя куда-то в сторону, на темневшие крыши, - она просто… полезна...

Он замолчал, понимая, что оправдывается.

- Полезна? - Гек хмыкнул, прищурившись, - да, резать и спасать - это полезно. Только вот странно... полезна она вроде для всех, а глядит-то почему-то чаще всего на тебя. Особенно когда тихо в лагере и не надо никого спасать или резать. И самые вкусные куски тебе да Чуми отдает. Или мне мерещится? - он остановился, преградив Лукасу дорогу с нарочито-невинным видом.

Лукас попытался обойти его, но Гек шагнул в сторону, блокируя путь.

- Отстань, Гек, - Лукас попытался сделать голос твердым, но смущение пробивалось, - не твое дело.

- Ах, не мое? - Гек развел руками, - братец, да ты, походу, в жизни не смыслишь! Ты хоть раз нормальную женщину за руку держал? Не ту, что под конвоем вел? - он снова подтолкнул игриво Лукаса.

- Я сказал - отстань! - Лукас резко оттолкнул его руку, но злость уже смешивалась со смущением. Он неловко мотнул головой в сторону узкой улицы, ведущей к их ночлегу, - следи лучше за дорогой, разведчик. Твоя работа, вроде как.

- Так и слежу, сержант, так и слежу, - Гек отдал небрежное подобие чести, но ухмылка не сходила с его лица. Он указал большим пальцем через плечо, - Вот, к примеру, запомни - если вдруг придется удирать отсюда - вдоль этой улицы до каменного моста с горгульями, потом резко налево, мимо рынка, воняющего рыбой, и к южным воротам. Главный шпиль в центре, башни на воротах... Если знать, куда смотреть, не потеряешься, - он снова хитро прищурился, - хотя от гнева дикарки, может, и не спасет...

Они свернули на знакомую, уже потемневшую окраинную улицу. Запах дегтя и конского навоза от их гостиницы стал отчетливее. Шум постоялого двора, ржания лошадей в стойлах и таверны, доносившийся из распахнутой двери, обещал хоть какое-то подобие отдыха после долгого дня. Гек вздохнул, похлопывая по пустым карманам:

- Эх, хоть бы монетка на кружечку завалялась… Холодное пивко сейчас бы как рукой сняло усталость.

Они переступили порог. Теплый, густой воздух, пропахший пивом, жареным салом и человеческим потом, обволок их. Лукас окинул взглядом зал - столы, пьяные рожи, дым…

И тут его взгляд наткнулся на фигуру в дальнем углу, за самым запотевшим столом. Человек в грязном плаще. Капюшон надвинут глубоко, но что-то…

Что-то не так. Воздух внезапно сгустился, стал липким, тяжелым для дыхания. Тишина в шраме вдруг обрела зловещий оттенок. Это не усталость...

Фигура поднялась. Медленно. Театрально. Капюшон сполз, обнажая спутанные, местами опаленные волосы и лицо, изъеденное дорогой и безумием. И ЭТУ ПУСТОТУ... сияющую, всепоглощающую черноту на месте левого глаза.

ТЭВИШ.

Гончий расправил руки, как актер перед финальным монологом, его губы растянулись в оскале, обнажая желтые зубы.

- Лука-а-а-с-и-и-к! - голос резанул воздух, фальшиво-веселый и леденяще-жуткий.

И дикая, всесокрушающая боль вонзилась в Лукаса, корежа тело, выворачивая душу наизнанку, парализуя крик в горле. Не из шрама, а из самого воздуха. Из взгляда этой пустоты. Метка… безмолвствовала. До самого конца.

Айрин вздрогнула, почувствовав волну его воспоминания с новой, мучительной силой, пронзившей их связь. Страх, холодный и липкий, сжал ее горло.

Тэвиш. Не просто Гончий. Псих. Живой хаос. Непредсказуемый, как удар молнии в ясный день. Им повезло уйти. Непостижимо, невероятно повезло. Как будто... сами боги на миг отвели карающий удар. Или просто Тэвиш хотел поиграть подольше.

- Я хочу, чтобы это прекратилось, - стон вырвался из Лукаса, прерывистый, полный абсолютного бессилия. Он сжал кулаки, забыв о разорванных руках, и вскрикнул от свежей, режущей волны боли. Слезы выступили на глазах - от муки, от унижения, от страха.

- Как?! Ты же знаешь! Умоляю, скажи, что знаешь!

Она молчала. Глаза ее были устремлены куда-то в пустоту за стеной повозки, но видели только ледяную пустоту глазницы Гончего и его безумную усмешку. Она видела лишь горы трупов и бесконечную дорогу. Знание? Его не было. Только бегство. Вечное бегство.

- Не молчи! - сорвался он, голос хриплый, на грани истерики. Капли пота катились по вискам, - скажи хоть что-нибудь!

- Ты лишь в начале пути, - наконец произнесла она, устало, как о давно известной, горькой истине, - привыкнешь, - сказала Айрин, поднимаясь.

Она отвернулась к выходу из кареты.

- Нет! - он рванулся вперед, забыв о ранах, лицо исказила гримаса отчаяния и немой ярости, - я уверен - есть выход! Должен быть! У богов, у этих тварей… какая-то брешь, уязвимость! Что он говорил про круг?! Про предназначение?! Что это значит?! Отвечай!

Айрин промолчала. Она собрала окровавленные тряпки, ее пальцы слегка дрожали.

- Тэвиш... он другой. Я не знаю его правил. Тебе придется его изучить. Как я когда-то… своего Гончего.

- О каком избавлении ты думала? - прошипел он вдруг, впиваясь в нее взглядом, как кинжалом. Глаза лихорадочно блестели в полумраке, - я чувствовал… твои мысли… в гостинице. Сквозь боль, сквозь ужас… там была надежда! Ты повторяла это снова и снова! Что скоро наступит свобода! Конец боли! О чем ты?! Что это за избавление?!

Его голос сорвался на шепот, полный отчаянной надежды.

Айрин замерла, как изваяние, внезапно пораженное молнией. Только в тени капюшона, глаза расширились на мгновенье от чистого, животного потрясения. Он почувствовал это? Самую сокровенную, спрятанную глубже всех страхов - надежду? В тот миг, когда Гончий выжег все защиты, он провалился туда, куда не должна была ступить ни одна живая душа?

Паника, острая и холодная, ударила в живот. Он не должен знать. Никогда. Ни о надежде, ни о... Она резко отвернулась, сжимая тряпки до хруста в суставах.

- Ты еще не отошел от влияния Гончего, - сказала она ровно, намеренно отводя взгляд и пряча в складках плаща дрожащие пальцы. Голос ее был спокоен, но в нем проскальзывала натянутая струна, - галлюцинации - один из побочных эффектов. Когда отойдешь… тогда и поговорим.

- А почему не сейчас?! - злость вдруг прорвалась, как гнойник, затопив страх. Его колотило, лицо покрылось красными пятнами, - хочешь выиграть время?! Придумать удобную легенду?!

Он задыхался, глаза метались по ее лицу.

Айрин не ответила. Она молча вырвалась из кареты, оставив его одного в клубке ярости, отчаяния и невыносимой физической боли. Отойдя на несколько шагов, к колесу повозки, она прислонилась спиной к холодному, шершавому дереву, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. Она чувствовала, как его душу рвет на части...

Сейчас в нем говорили отголоски Тэвиша, его ледяной ужас, его безумие, его голос, вцепившийся в сознание.

Но не это заставляло ее кровь стынуть в жилах.

Он услышал. Ледяные пальцы сжали ей горло при одной этой мысли. Самое сокровенное. Последний щит. Единственное, что осталось неприкосновенным в этом ужасе. И он... он... вырвал это из самой глубины ее разума.

Страх ударил с новой силой, острый и дикий, как клык волка у горла. Это был страх перед ним. Перед Лукасом.

Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока боль не прогнала дрожь. Нет. Никогда больше она не подпустит его так близко к своим мыслям.

Лукас был теперь не просто союзником с меткой. Он был угрозой. Опасностью, о которой она даже не подозревала. И с этой опасностью ей придется жить. Или найти способ отгородиться навсегда.

Сердце все еще бешено колотилось, а в груди стоял ледяной ком паники. Она должна была взять себя в руки. Сейчас.

Действуй. Как всегда. Мысль прозвучала как приказ, отточенный годами выживания. Действуй или сойдешь с ума.

С усилием воли она заставила дыхание выровняться, сделала шаг, потом другой. Ноги подкашивались, но она уперлась. Подошла к повозке, к багажу того прыщавого пассажира, сметенного ее ножом и взглядом.

Пальцы не слушались, когда она открывала дорожный сундук. Она сжала их в кулаки, впилась ногтями в ладони - острая боль пронзила туман страха. Еще раз. Глубже вдох. Выдох.

Барьер. Надо возвести барьер. Сейчас же. Она мысленно сжалась в комок, отгородилась от мира, от Лукаса, от его метки, пытаясь восстановить руины своей ментальной защиты, проломленные Тэвишем и… им. Каменная стена. Ледяная пустота. Ничего не чувствовать. Никого не подпускать.

И начала методично обыскивать вещи. Знакомые, рутинные действия успокоили сердце. Она нашла свежий сыр, овсяный хлеб, пару полосок вяленого мяса, пахнущего дымом и солью. Потрепанный, но плотный плащ. Грубую, чистую одежду, ношенную, но без дыр. Ее движения резкие и угловатые, постепенно смягчились.

Тень прежнего шока на лице еще пряталась в глубине расширенных зрачков, но волевым усилием она заставила их сузиться, сосредоточившись на задаче.

Что-то пустила на лоскуты для перевязок, что-то отложила про запас. Парням нужно переодеться, их лохмотья пропитаны запекшейся кровью и лесной грязью.

Мидас, бледный как полотно, лихорадочно пытался помочь Геку напоить лошадей. Липкий пот заливал шею, пронзенная ладонь пульсировала под грязной повязкой.

У колодца стояла тяжелая, дырявая кадка. Гек, кряхтя, зачерпнул воды, но та тут же заструилась наружу. Мидас ухватился левой рукой - вес мокрой древесины отозвался огненной болью в ране. Он вскрикнул, едва не выронив кадку. Вода сочилась через трещины, обливая ноги.

Гек велел тащить к лошади. Каждый шаг Мидаса был пыткой. Руки отяжелели. Вода пачкала одежду. Перед глазами встал кошмар: багровый свет, пыль, искаженная люстра... и под ней - дергающаяся нога. Крик Лукаса пронзил память.

- Д-держи... - прохрипел он.

Кадка выскользнула. Вода плеснула. Лошадь фыркнула, опустив морду в лужу.

Гек раздраженно отстранил Мидаса, выхватил кадку и сам потащил к следующей лошади, подставив ногу под струйку.

Мидас отступил к колесу, сжимая раненую руку. Боль рванула к локтю. Он смотрел, как Гек, кряхтя, справляется в одиночку, чувствуя себя разбитым и бесполезным. Лошади пили жадно. Капли утекали на землю, унося с собой последние силы.

Айрин наблюдала за ними краем глаза. Запах воды снова донесся до нее - ржавый, с явной нотой тины и чего-то болотистого. Плохая вода. Мысль пронзила холодной иглой.

Грязь. Зараза почти неизбежна, особенно в таких ранах. Она посмотрела на Мидаса, на его бледное, покрытое испариной лицо, на грязную повязку на его руке. На Гека, кряхтевшего от боли в ребрах. На приоткрытую дверцу повозки, откуда доносился прерывистый стон Лукаса.

Травы. Надо найти целебные травы. Иначе завтра… завтра раны начнут гнить.

Взгляд скользнул в сторону Мидаса и его ужасной ладони. Эта мысль, практичная и неумолимая, наконец вытеснила остатки паники, заменив ее знакомой, почти успокаивающей тревогой выживания.

Гек кряхтел, сгибаясь пополам, наклоняясь здоровой рукой. Лицо его искажалось от острой, рвущей боли в ребрах. Каждый вдох давался с трудом. Айрин позвала его, голос звучал ровнее, но все еще холодным и пустым.

- Гек. Рубаху. Покажи ребра. Потом пальцы.

Он медленно, с еще одним кряхтением, развязал веревку на поясе и стянул грязную, пропитанную потом и кровью рубаху. Под ней открылась грудь в сине-багровых пятнах, похожая на карту жестокого шторма.

- Как он? - спросил Гек тихо, не глядя на нее, а уставившись куда-то в землю у колеса, кивая в сторону повозки, откуда доносился прерывистый, сдавленный стон Лукаса.

Его глаза, когда он все же поднял их, смотрели на Айрин с немым вопросом и глубокой, вымотанной до дна пониманием. Не просто "как он", а "как мы все выживем после этого?"

- Справится, - коротко, отрезала Айрин. Ее пальцы скользнули по горячей коже, нащупывая переломы. Сломанных костей не заметила - уже хорошо. Ее пальцы были точными, несмотря на мертвенную бледность.

- А ты?

Гек посмотрел на свою искалеченную левую руку, будто впервые видя это уродство. Попытался неуклюже сжать оставшимися пальцами. Больно рвануло по нервам вверх, к самой шее. Он хмыкнул, горько усмехнулся, но в глазах не было веселья, только пустота и тень былого, натужного бахвальства.

- На арфе уже не сыграть. Даже если б знал как. И в карты… тоже будет неудобно блефовать.

Айрин лишь кивнула, не удостоив шутки даже усталым хмыком. Ее взгляд был прикован к его культе. Она быстро, почти резко перевязала ее чистым лоскутом, смоченным в той же сомнительной воде. Лучше, чем ничего, - пронеслось в голове, но уверенности не было.

Она направилась к Мидасу.

Чуми примостился на его коленях, свернувшись калачиком и вцепившись пальчиками в лошадку. Его лицо было удивительно мирным, безмятежным корабликом в океане кошмара. Маленький островок неведения.

- Надо сделать привал на ночь, - сказала Айрин, подходя к Мидасу, голос ее звучал как приказ, но в нем проскальзывала тень усталости, - тут хорошее место. Укрытие. И до леса рукой подать.

Она взяла его дрожащую правую руку, начала осторожно разматывать пропитавшуюся кровью

повязку. Запах ударил в нос - сладковатый, тревожный. Ладонь под ней была страшной - рваная дыра, опухшие, сине-багровые, воспаленные края. Кости целы, слава богам, но сухожилия... Перебиты. Шансов, что рука когда-нибудь заработает как прежде, почти не было. Колдовство требовало точности, тонкости движений, которых эти пальцы уже не дадут. Ему придется учить руку заново.

Мидас побледнел еще больше и испуганно оглянулся на дорогу, по которой они приехали, в серую дымку рассвета. Его глаза бегали, как у загнанного зверя. Там было пусто и тихо. Слишком тихо.

- Он… он может нас догнать! - прошептал он, голос сорвался, переходя на визгливый шепот, - он же… он же выжил! Я слышал рев! Он не умер под люстрой!

- Гончие всегда идут пешком, - Айрин наложила свежую повязку.

Ее движения были уверенными, слишком уверенными, будто она вбивала эту мысль в себя гвоздями, несмотря на тень сомнения в глазах.

- Животные их панически боятся. Некоторые дохнут от страха. Мы ускакали дальше, чем он может пройти за эти часы. Успеем передохнуть и зализать раны.

- Но… откуда ты знаешь? - впился в нее Мидас, его глаза были полны нового, дикого, едкого страха, - раньше ты не знала, что Гончие могут скрывать свою силу! Что им мешает… - его голос сорвался, - использовать ее и на лошадей? Оседлать одну? Призвать какого-нибудь кошмарного скакуна из теней?! Он же... он же не человек! Что ему мешает?!

Айрин содрогнулась, почувствовав холодок страха вдоль позвоночника.

Тэвиш непредсказуем. Он ломал все правила о Гончих. И теперь любое ее знание, любой опыт, добытый кровью и страхом, стоил подвергать сомнению. Она опасливо оглядела окрестности: покосившуюся мельницу, колодец, редкие деревья, дорогу, убегающую в серую даль, лес на горизонте.

Даже если вдруг… Тэвиш найдет лошадь, которая вынесет его влияние… он ранен.

Однажды ей удалось ранить Дегора шипом в сердце, и он не преследовал ее целых полгода. Но то был Дегор. Предсказуемый. Тэвиш же был воплощением хаоса и она не знала на что тот способен.

- Больше я ни в чем не уверена... - сказала она наконец, больше себе, чем Мидасу.

Они сидели у колодца, жевали крошащийся хлеб и жесткое, как ремень, вяленое мясо, запивая водой с привкусом железа. Разговор, прерываемый стонами Лукаса из повозки и тихим лепетом Чуми, которого разбудили, вертелся вокруг одного неразрешимого вопроса: как? Как Тэвиш подкрался незамеченным? Почему метки молчали? Айрин лишь качала головой, ее капюшон был сдвинут, лицо на бледном рассветном свету казалось изможденным до прозрачности, почти неживым. Тени под глазами казались глубокими, как пропасти.

- Если бы Лукас… или ты были одни, - начал Гек, с трудом пережевывая мясо, - у вас бы не было шансов. Потому нам надо держаться вместе, - он посмотрел на Айрин, потом на Мидаса, его уцелевшие пальцы сжали корочку хлеба.

Айрин содрогнулась. Вместе. Это слово резануло по нервам. Одиночка, привыкшая выживать, полагаясь только на себя, на свои ноги, на острый нож и холодный расчет. Нет. Она не хотела этого. Не хотела привязываться. Придет время, и все они разойдутся - Мидас с Чуми, Лукас с Геком. Каждый пойдет своей дорогой. И она - своей.

Из темного провала повозки выполз Лукас. Он был бледен, как смерть, на лбу и висках блестела влага. Но лицо его изменилось - заострилось, почернело под глазами, губы плотно сжаты в тонкую, решительную линию. Он выглядел подавленным, но в глазах горел новый огонь яростной решимости, пробивающийся сквозь боль и слабость. Сделал шаг, пошатнулся и чуть не рухнул.

Айрин, стоявшая ближе всех, успела подхватить его под локоть. Его руки безвольно повисли, как плети. Он оперся на нее и на стенку мельницы, втягивая воздух со свистом. Он сполз на камень.

- Я их найду, - прохрипел он, голос был тихим, но в нем звенела незнакомая сталь. Глаза, запавшие и лихорадочные, уперлись сначала в Гека, потом в Айрин.

- Кого? - спросил Гек, перестав жевать. Мидас замер, кусок хлеба застыл у рта.

- Остальных, - Лукас поднял голову, его взгляд скользнул по их израненным фигурам, по спящему Чуми в карете, по взмыленным лошадям, - остальных Меченых.

- Остальных?! - Мидас ахнул, рот открылся от неожиданности, - есть еще? Ты… ты знаешь где они? И кто?

- Нас всего семеро, - Лукас не отводил взгляда от Айрин. В его глазах горел тот самый странный огонь, смесь отчаяния, немой ярости и… безумной надежды, - не знаю, где и кто они. Но я разыщу остальных.

Он сделал паузу, втянул воздух со свистом, превозмогая боль в ребрах и руках.

- И вместе… вместе мы найдем способ прикончить… этого ублюдка. И всех, кто за ним стоит.

Айрин фыркнула. Коротко, почти неслышно. Но это был красноречивый звук абсолютной, беспросветной бесполезности. Даже если он кого-то найдет - изувеченного, напуганного до смерти, как они сами, что они смогут? Горстка смертных против Гончих? Против самих богов, вложивших в них эту метку?

Это путь в никуда. Путь к еще большей боли и гибели. Она отвела взгляд, к взмыленным лошадям, тяжело дышавшим в утреннем воздухе. Рассвет набирал силу, розовые полосы рвали серое небо, но тени от старой, покосившейся мельницы все еще были длинными, холодными и беспощадными, как сама их судьба.

***

Солнце било в глаза, превращая пыль над мельницей в колючую золотую взвесь. Остатки черствого хлеба и жесткого мяса комом лежали в желудке. Айрин встала, отряхнула крошки с колен. Молча обошла покосившееся строение, вдыхая запах плесени и давно ушедшего зерна. У колодца нашла ведро, ржавое, с паутиной трещин на дне, готовое рассыпаться от прикосновения. Хуже, чем ничего, но лучше, чем кадка.

Айрин скользнула в лес. Вернулась быстро: грибы-дождевики, кислые ягоды, пучок нужных трав: ромашка, кора молодого дуба, жгучий остролистник, широкие лопухи. Ее движения были резкими, отточенными годами нужды. Когда она вернулась в лагерь костер уже дымился. Мидас неуклюже подбрасывал хворост.

Айрин бросила грибы Геку.

- Пожарь грибы.

Он лишь кивнул в ответ. Лукас сидел, прислонившись к колесу. Дышал поверхностно, свистяще.

Чуми, копошащийся рядом с опрокинутым ведром, поднял голову. Услышав резкое "Пожарь", он булькнул, старательно выговаривая:

- Ша-ша-а-а.

Потом тыкнул пальчиком в угли и заверещал:

- Гы! Гы! - явно пытаясь изобразить Гека с грибами.

Айрин развернула лопухи и травы. Быстро растерла ромашку, кору дуба и остролистник в липкую, пахнущую горечью кашу. Залила водой в треснутое ведро, выстланное листьями, и поставила на угли.

Тишину нарушал только треск огня и бульканье воды сквозь дырявое дно.

Чуми, усевшись рядом на корточках, тыкал пальчиком в кучку травок.

- Айин? - раздался тоненький голосок.

- Дуб, - сухо произнесла Айрин, указывая на кору.

- Ша! - звонко повторил малыш и захихикал, тыча теперь в ромашку, словно спрашивал название, - Айин?

- А это ромашка, бестолочь, - резко произнесла она, но без обычной злобы.

- Ша-а-а! - залился смехом Чуми, явно довольный своей игрой.

Айрин не улыбнулась, но уголок ее губ дрогнул. Мидас наблюдал за ними исподлобья, его перевязанная ладонь бессмысленно лежала на колене.

Когда отвар зашипел, Айрин сняла ведро. Остудив, она промыла рану Мидаса теплым настоем. Он вскрикнул, закусил губу, потом жалостно застонал, когда она наложила густую травяную кашицу на воспаленное отверстие в ладони и туго забинтовала. Перешла к Геку.

- Держи, - бросила она ему влажный лоскут, - сам протри ребра. Потом мазь.

Он кряхтел, морщась, но выполнил. Когда она накладывала травяную массу на его пальцы, он неожиданно хрипло выдавил:

- Спасибо...

Она не подняла глаз, лишь кивнула, уже набирая отвар в кружку для Лукаса.

Он открыл глаза, когда кружка коснулась губ. Выпил жадно, морщась от горечи. Поставив кружку, Айрин взяла его менее изуродованную руку и начала обрабатывать. Он смотрел на ее склоненную голову, на сосредоточенные, усталые черты под капюшоном.

- Прости... - прошептал он хрипло, отвернувшись, - за утро. Я не должен был кричать.

Айрин не ответила. Ее пальцы уверенно сменили повязку. Только когда она добралась до его второй руки, он услышал тихий, ровный голос:

- Боль говорит. Молчание - тоже.

Мидас неожиданно взвыл. В его голосе пробивалась едва скрытая паника:

- Рука... Айрин. Она... Я ее не чувствую. Совсем. Как... деревяшка, - он поднял перебинтованную кисть, будто чужую, - у найдов... есть? Эликсир? Зелье? Что-то... чтобы срослось?

Айрин закончила бинтовать руку Лукаса и подняла голову. Взгляд ее, холодный и острый, как лезвие ножа, впился в Мидаса.

- Есть, - пауза повисла тяжело, - кровь найда. Свежая. Вся, - она произнесла слова отстраненно, ее глаза сузились, - как думаешь, твоя рука стоит жизни найда?

Она отвернулась, собирая остатки трав, в том числе листья остролистника и широкие лопухи, разложенные на лоскуте рядом. Чуми уставший и примостившийся у Мидаса на коленях, вдруг заерзал. Его внимание привлекли большие, шершавые листья лопуха, которые он раньше не заметил.

- Ша! - весело булькнул он и рванулся с колен Мидаса к траве, выкручиваясь из слабеющей хватки больной руки.

- Ай! - Мидас вскрикнул от резкой боли в пронзенной ладони, когда малыш рванулся вперед. Он инстинктивно разжал пальцы, не в силах удержать сильного, извивающегося ребенка.

Чуми шлепнулся на землю, но тут же вскочил на четвереньки и устремился уже не к лопухам, а к ярко-зеленым, блестящим листьям остролистника рядом. Его маленькая ручонка уже тянулась схватить привлекательный, но опасный лист с его режущими краями и жгучим соком.

Айрин среагировала молниеносно. Она резко развернулась, ее рука метнулась вперед и перехватила запястье малыша.

- Нет! - ее голос прозвучал резко, но без обычной ледяной злобы. Она подтянула Чуми к себе, подхватив его под мышки и отдернув от опасных листьев.

Малыш, удивленный и возмущенный помехой, захныкал и заерзал в ее руках, лицо сморщилось для громкого плача. Айрин, не выпуская его, прижала буянящего малыша к себе одной рукой, а другой быстрым движением сгребла остролистник в кучку и отодвинула его подальше. Ее взгляд скользнул по безопасным лопухам. Не отпуская Чуми, который теперь ревел в полную силу, она схватила один из самых больших и целых листов лопуха, смяла его в грубый конус и шлепнула ребенку на голову.

- На, балда. Твой шлем, - бросила она сухо, но громче, чтобы перекрыть его рев.

Чуми замолк на полуслове, удивленно моргнув. Маленькие ручки потянулись к странной, шуршащей шапке на своей голове. Он потрогал ее, сморщил носик, потом радостно засмеялся, забыв про обиду и опасные листья. Он тряхнул головой, шапка сползла на лоб. Айрин поправила ее, пальцы на миг коснулись его мягких волос, прежде чем она резко отвела руку, будто обожглась.

Мидас, все еще морщась от боли в руке, смотрел на эту сцену. Он вспомнил их первую встречу - деревня, кинжал, ее ледяной взгляд, полный готовности прикончить лишнюю обузу, этого самого ребенка. Теперь... Теперь она изменилась.

Он видел, как ее взгляд скользил за малышом в гостинице, как она резко дергалась, когда Чуми подбирался к краю лестницы или к огню. Как сейчас мгновенно среагировала, не дав ему порезаться и сделала ему шапку.

Не бросит нас. Эта мысль, странная, горькая от контраста с прошлым и… смутно утешительная, согревала сильнее костра. Он молча уставился на свою мертвую руку, не находя слов даже для себя, но глядя на Чуми, который, забыв про лошадку, с восторгом тыкал пальчиками в свою новую лопуховую корону и улыбался во весь рот.

***

Они двигались на юг, словно преследуемые самим ветром. Пейзажи мелькали за окнами повозки: хвойные чащи сменялись дубовыми рощами с золотистыми листьями, потом раскинулись увядающие холмистые луга, пахнущие осенью.

Раны начали затягиваться, но еще ныли и кровоточили при каждом неловком движении. Руки Лукаса обретали подвижность, культя Гека перестала кровоточить, а Мидасу удавалось шевелить пальцами пронзенной ладони. Даже Чуми казался крепче, и его щеки порозовели.

Малыш крепко привязался к своей лопуховой шапке, но та быстро завяла, съежившись под солнцем и ветром. Каждое утро, пока Гек поил лошадей, а Чуми спал, Айрин молча ходила к обочине, срывала свежий, сочный лопух и сворачивала ему новую «корону».

Она стала тенью в этом движении. Она перевязывала их молча, избегая глаз. Особенно глаз Лукаса.

Ее молчание было гладкой стеной, возведенной между ними.

Скоро все кончится, думала она, вонзая нож в корень для отвара. Пусть этот наивный парень бьется в своей битве с остальными Мечеными. Это не моя война. Я хочу тишины.

Но когда взгляд падал на Лукаса, на то, как он упорно разрабатывает поврежденную руку, стиснув зубы от боли, в груди сжималось что-то острое и давно забытое. Страх. Не за себя. За него. Он погибнет. Сломается под их напором.

Она яростно гнала эту мысль, злясь на собственную слабость. Давно она не боялась за кого-то. Слишком опасно.

Лукас ловил эти всплески сквозь метку, мгновенные, как укол иглы: страх, горечь, жгучее желание сбежать. Он пытался встретиться с ней взглядом, протянуть нить понимания, но она тут же захлопывалась. Ей удавалось отгораживаться все чаще.

Корипф возник на горизонте не сразу - сначала это были лишь темные иглы мачт, вонзившиеся в серость неба. Потом проступили зубчатые стены, огромные и нерушимые, окрашенные в густой, почти червонный багрец. Они стояли на возвышенности, последнем холме перед долгим спуском к морю. Дорога, петлявшая сквозь леса, одетые в пышное золото и медь осени, вывела их сюда.

Город раскинулся у их ног как гигантская раковина, выброшенная морем на берег. Бесчисленные черепичные, шиферные, соломенные крыши спускались террасами к самой воде, сливаясь в пестрый ковер.

Гавань кипела жизнью даже на таком расстоянии: сотни мачт, словно голые осенние ветви после листопада, образовывали целый лес в акватории. Крошечные, как букашки, лодки сновали между громадами военных кораблей, чьи убранные паруса, походили на сложенные крылья гигантских птиц.

Гул большого порта слившийся воедино крик чаек, скрип канатов, отдаленные окрики и звон корабельных рынд долетал до них приглушенным, но ощутимым напевом моря и человеческой суеты.

Ветер с моря, резковатый и соленый, нес с собой знакомый, густой перебор запахов: свежесть волн, резкую, острую ноту гниющей рыбы и водорослей от причалов, дым костров и едва уловимый аромат специй с дальних кораблей. Он трепал плащи путников, забирался под одежду, напоминая о близости долгожданной, но чужой цели.

Айрин остановила повозку. Ее усталый взгляд, скользнул по раскинувшемуся ниже великану и по заливу. Она не почувствовала радости. Лишь слабый, но отчетливый толчок где-то под ребрами - глубокое, выстраданное облегчение.

Да. Они добрались. Смогли.

Скоро все закончится. Скоро она передаст Мидаса - бледного, молчаливого, с его забинтованной, мертвой рукой, но живого, в руки людей его отца. И этот долгий, кровавый путь, начавшийся в подземельях Гримфа, наконец обретет свою последнюю точку. Точку, которую она поставит сама. И пойдет дальше. По своей дороге.

В тот же миг метка на плече вспыхнула ледяным огнем. Резко. Без предупреждения. Айрин вскрикнула, схватившись за плечо. Лукас вздрогнул - его шрам пылал синхронно.

- Он близко, - прошептала она, оглядывая взглядом холмы, поросшие вереском, - очень близко. Дегор.

Она узнала его. Мощный, прямой удар, без утайки. Но как? Как он узнал маршрут?

Ответ пришел сам - взгляд упал на Чуми, сидевшего у Мидаса на коленях. Его огромные, бездонные глаза смотрели прямо ей в душу.

Наблюдатель, когда был в нем. Он слышал разговоры о Корипфе.

Дегор не гнался следом после битвы с Тэвишем. Он выбрал другой путь и ждал их появления. Где-то здесь, в предгорьях.

Ветер с моря пахнул солью и свободой, но для Айрин он теперь отдавал кровью и старым ужасом.

- Как только доберемся до города - действуем быстро, - ее голос был хриплым от напряжения, - у нас нет времени.

Корипф встретил их оглушительным хаосом. Воздух гудел и звенел - пронзительные вопли чаек, перекрывающие скрежет блоков и ругань грузчиков, грохот телег по брусчатке, слитный гул тысяч голосов, кричащих на десятке наречий. Запахи били в нос волной: тухлая рыба из корзин, едкий деготь, соленая морская сырость, кислый пот толпы и сладковатый дух гниющей древесины причалов. Портовые склады, почерневшие от времени и влаги, лепились вдоль набережной, как гнилые зубы в оскале города.

Гек продирался сквозь людское месиво, расталкивая локтями грузчиков с тюками и пьяных матросов.

Мидас прижимал к себе Чуми. Тот напуганный толкотней, зарылся носом в плащ. Лукас шагал рядом с Айрин, его плечо иногда, казалось, ненароком касалось ее плеча. Она резко отстранялась, как от ожога. У огромной, промасленной насквозь бочки из-под смолы Айрин резко остановила группу.

- Ждите здесь, - ее голос перерезал гул порта, - я должна кое-кого найти.

Не дожидаясь ответа, она растворилась в толпе, исчезла, словно тень. Лукас следил за тем местом, где она пропала, метка горела нестерпимо. Он чувствовал ее нервный пульс, глухой страх и… что-то острое, почти лихорадочное. Надежду?

Она вернулась через вечность и то была не Айрин.

Ее лицо залил неестественный румянец. В глазах стоял зеленый адский огонь, который выжег все человеческое, кроме первобытной ярости. Она шла прямо, не сворачивая, сбивая с ног зазевавшихся торговцев, отшвыривая локтями грузчиков. Люди расступались перед этой ходячей бурей.

- Твой отец… - голос ее зашипел, как раскаленное железо, брошенное в ледяную воду. Она вплотную встала перед Мидасом, заставив его отшатнуться к липкой бочке. Чуми вскрикнул от испуга, - …он гнилая, лживая тварь! Ничтожество! Он НЕ ИМЕЛ ПРАВА!

- Айрин, что… что случилось? - Мидас пробормотал, глаза полные ужаса.

- Они не пришли! – взревела она так, что даже шум порта на миг стих, и десятки голов обернулись.

- Кто?! - Мидас был совершенно растерян.

- Люди твоего отца! - Айрин швырнула ему под ноги маленький, пыльный холщовый мешочек и смятую, засаленную записку, - мы условились встретиться у гостиницы в порту! Они должны были ждать! Чтобы переправить тебя в Шангру! Но… оставили только ЭТО!

Она пнула мешочек, из которого посыпались монеты.

- Это не та награда, о которой мы договаривались!!!

Мидас ватной рукой поднял записку. Неряшливые, торопливые каракули: «Обстоятельства изменились. Плывите сами. Деньги на билеты. Ждем в Шангре. Удачи.»

Внизу - печать Дома Айхонов. Клеймо его крови. Его семьи.

Стыд обжег его изнутри, жаркий и тошнотворный. Он чувствовал себя обманутым, преданным теми, кто должен был быть опорой, и одновременно виноватым, словно сам участвовал в этом подлом обмане. Мир потерял опору, почва ушла из-под ног.

- Айрин, я… я не знал… откуда бы я мог? - он протянул к ней руку, жест был жалким и беспомощным.

- К АНФИ ТВОЕ НЕЗНАНИЕ! - ее крик разорвал воздух.

Слезы как потоки ярости и отчаяния хлынули по ее щекам, смешиваясь с грязью.

- Я тащила тебя… Только потому… - она задыхалась, слова вылетали с хрипом, глаза дико блестели. - …потому что думала… что хоть это… хоть ЭТО будет концом! А ты… ты такой же, как он! ВЫ ВСЕ ОДИНАКОВЫЕ! ЛЖИВЫЕ ВЫРОДКИ!

Срыв был ужасающим. Она толкнула Мидаса так, что он едва удержался, развернулась и бросилась бежать. Сломя голову, сбивая прохожих, ныряя в темные проулки между складами, прочь от порта, от них, от этого предательства. Прочь от последней надежды.

- Айин… - послышался вслед душераздирающий крик ребенка.

Лукас рванулся за ней. Метка пылала костром, ведя его по следу чистого, неразбавленного отчаяния.

Он нашел ее в темном провале заброшенного сарая для сетей. Вонь стояла невыносимая - тухлая рыба, плесень, морская соль. Айрин сидела на скользких досках, спиной к груде сгнивших канатов. Голова беспомощно опущена на колени. Плечи дергались в немых, надрывных спазмах. Слышался тихий, жуткий звук. Она захлебывалась в беззвучных рыданиях, словно ее рвало горем изнутри.

- Айрин… - Лукас шагнул внутрь, голос приглушенный гулом порта, доносящимся снаружи, - что случилось? Расскажи мне. Может я смогу помочь.

- Уйди… - произнесла она сдавленным голосом, - пожалуйста… просто уйди…

- Ты рассчитывала получить награду? - горечь и подозрение зазвучали в его тоне, - что? Золото? Серебро? Хотела бросить нас здесь?

- ОТСТАНЬ!

Она взметнулась с пола, как пантера, сорвавшаяся с цепи. Лицо было искажено болью и безумием, мокрое от слез, искривленное гримасой, которую он никогда не видел. Глаза дико блестели в полумраке.

- НЕНАВИЖУ! ВСЕХ ВАС! НЕ ХОЧУ ВИДЕТЬ!

Она рванула к выходу. Лукас, стиснув зубы, бросился наперерез, перехватив ее у самого порога.

Боль! Острая, рвущая, пронзила его предплечья, будто ножи Тэвиша снова впивались в плоть. Ее рывок пришелся прямо на затянувшиеся, но все еще невероятно чувствительные раны. Он вздрогнул всем телом, вскрикнул сквозь стиснутые зубы, но не отпустил. Его пальцы, сведенные судорогой от боли, все еще впились в ее плащ.

Она дико, нечеловечески взвизгнула и забилась. Кулаки лупили его по груди, один удар пришелся прямо по месту шрама на его левой руке - белая молния боли пронзила нерв, заставив взвыть. Ногти царапали щеку до крови, но еще страшнее было, когда ее отчаянные пальцы впились в его правое запястье, прямо в ужасную рану от ножа и тупая, раздирающая агония вырвалась из его горла хрипом. Она вырывалась с силой загнанного зверя, топталась по его ногам, пыталась укусить.

Короткая, ожесточенная схватка в вонючей темноте сарая вытянула из него все силы. Каждый мускул горел, свежая кровь сочилась из царапин на лице, а в растревоженных ранах билась огненная боль.

Он прижал ее к липкой, холодной стене, опутал руками, запер своим телом, игнорируя пронзающие крики его собственных нервов. Она захлебнулась рыданиями, обмякла, и он, шатаясь от боли и усилия, оттащил ее обратно, швырнул на груду скользких сетей. Она упала в их зловонные объятия.

Лукас навис над ней, тяжело дыша ей в лицо, его собственное дыхание сбивчиво и хрипло от пережитой боли. Кровь с глубокой царапины на щеке капала ей на рубаху, алое пятно расплывалось на грязной ткани. Его руки, спрятанные под рукавами, неистово напряглись от остаточной боли. Глухая, ноющая пульсация в предплечьях напоминала, какой ценой далась эта короткая победа.

- ГОВОРИ! СЕЙЧАС ЖЕ! ЧТО ТЫ ДОЛЖНА БЫЛА ПОЛУЧИТЬ?!

Его голос гремел в тесном пространстве.

Стена рухнула. Ее прорвало.

- КАМЕНЬ! - она выкрикнула это слово, как плевок ненависти и боли. Глаза, мокрые и безумные, впились в него, - Да! Камень, Лукас! Проклятый камень!

- Ты… ты вела Мидаса через весь этот ужас… только ради какого-то камня?! - презрение и недоумение звенели в его голосе, - он настолько ценен?! Никогда не думал, что ты продашься за безделушку!

- Он ценен… - она всхлипнула, голос сорвался в шепот, полный невыносимой горечи, - …только для меня. И… для тебя тоже.

Лукас замер. Словно ударили обухом. Воздух вырвался из легких. Шум порта заглох в его ушах. В сарае воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только ее прерывистым дыханием.

- Что? - выдохнул он.

- Ансмарок. Он скрывает… - она прошептала, глаза расширились от ужаса перед сказанным, - …следы. От Гончих. От Наблюдателей. От… самих богов. Глушит метку. Навсегда.

Лукас отпрянул так резко, как будто она ударила его ножом. Лицо побелело, как мел. Метка вспыхнула ослепительной, ледяной болью, отдаваясь в каждый нерв. Воздух перехватило в горле и весь мир сузился до этих слов. Навсегда. Свобода. Тишина. Сердце бешено заколотилось, смешивая дикую надежду с ужасом от осознания, что она скрыла. Шанс!

- И ты… МОЛЧАЛА?! - взревел он, наполненный нечеловеческой яростью и болью предательства, - зная, что он мог спасти… и меня?! Я ИМЕЛ ПРАВО ЗНАТЬ!

- Чтобы ты потом претендовал на него?! Он только для одного! Ты бы забрал его у меня!

- Так вот как ты обо мне думаешь?! - каждое слово было напитано ядом, - что я вор? Что я способен…

- Ты чуть не сошел с ума встретившись с Гончим всего один раз! - она закричала ему в лицо, - а я… я годы… годы живу в этом кошмаре!

Ее голос сорвался, превратившись в надрывный стон. Слезы хлынули с новой силой.

- Я устала! Я не могла… я не могла рисковать единственным шансом на тишину!

Надлом был полным и разрушительным. Она свернулась калачиком, закрыла лицо руками, и ее захлестнули громкие, истерические рыдания. Она билась в сетях, задыхалась от собственных слез, выкрикивала что-то бессвязное. Плечи дергались в конвульсиях.

Лукас стоял над ней. Ярость боролась с шоком, с жалостью, с страшным пониманием ее кошмара. Он видел ее крушение - сломанную, униженную, потерявшую все.

Он опустился на колени рядом, на липкие доски, не касаясь ее. И молчал. В сарае пахло смертью, морем и отчаянием. Рыдания постепенно стихли, сменившись глухими всхлипами. Она села, обхватив колени, уставившись воспаленными, пустыми глазами в гнилую стену.

Лукас медленно поднялся. Его лицо было каменным, но в голосе, когда он заговорил, звучала железная решимость:

- Найдем корабль. Доставим Мидаса в Шангру. И ты получишь свой проклятый камень.

Она резко подняла на него глаза - огромные, заплывшие, полные немого потрясения и недоверия. Он не смотрел на нее. Развернулся и вышел из сарая, нырнув в слепящий, шумный свет портового дня, оставив ее одну с ее позором и сломанными надеждами.

Лукас вернулся один. По лицу все еще текла кровь от ее царапин.

- Гек, найди корабль до Шангры!

Гек кивнув, одним взглядом оценив ситуацию и тон, исчез в толпе. Лукас не замечал Айрин, когда она вышла неуверенной походкой из переулка, бледная, с опустошенным взглядом. Он отвернулся, отгораживаясь спиной. Ей стало физически больно, стыдно до тошноты. Боль от его отвержения резала острее ножа.

Гек вернулся быстро, его глаза сверкали азартом, несмотря на усталость:

- Нашел! «Морская Дева»! Двухмачтовый шлюп, крепкий! Отходит с отливом, через час! Капитан, жадная свинья, но золото он любит больше жизни! Я занял места!

Он тряхнул почти пустым кошельком. Они пошли за Геком по ожившей набережной к дальнему, полупустому причалу.

«Морская Дева» действительно выглядела крепким суденышком. Она ритмично покачивалась на набирающей силу волне, скрипела такелажем. Солнце, огромное и слепящее, прорезала серость неба, окрашивая залив в золотистые цвета.

Чайки визжали над головой, словно предупреждая. Лукас нес их скудные вещи. Мидас крепко держал Чуми одной рукой. Тот с интересом озирался, окая и указывая пальчиком на птиц.

- У-у-у! Ша-а-а!

Айрин двигалась последней. Плечи напряжены, а взгляд, скользя по грязным камням, то и дело резко взметывался вверх, к крышам складов, высматривая опасности. Каждый шаг давался с трудом, не столько от усталости, сколько от глухой, нарастающей биении в шраме. Она сжимала кулаки под плащом, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь заглушить жгучую волну, исходящую откуда-то совсем близко.

- Быстрее, - ее голос прозвучал хрипло, но с ледяной резкостью, когда Мидас замешкался, поправляя Чуми на руках, - не задерживайся. Больше шанса не будет!

Лукас, шагавший впереди с вещами, вздрогнул. Его собственная метка вспыхнула в унисон, как ледянной гвоздь под кожей. Он обернулся, не столько к Айрин, сколько к невидимой угрозе, его лицо исказила гримаса боли и внезапного, острого предчувствия. Он тоже почуял парализующую близость Гончего, усиленную горением их шрамов.

Они были уже в десяти шагах от сходней. Гек что-то кричал бородатому капитану, стоявшему на палубе и брюзгливо осматривавшему новых пассажиров. Айрин нервно оглянулась через плечо, ее пальцы снова непроизвольно сжались в кулаки. Шрам пылал. Невыносимо.

Мощный, неумолимый напор. Дегор не прятался, а шел прямо на них, перекрывая путь к спасению.

Лукас обернулся, его взгляд скользнул по Айрин, что-то мелькнуло в его глазах - уже не вопрос и не жалость, а тревожное понимание, отражение ее собственного ужаса, переданное через проклятую связь меток. Он резко кивнул в сторону сходней, молча призывая торопиться.

И тут мир взорвался…

Глава 19

Воздух Корипфа, еще секунду назад наполненный соленым ветром, был вырван.

Оглушительный взрыв потряс набережную. Слепящее пламя поглотило корму «Морской Девы» в одно мгновение. Огненный шар, рвущийся в небо. Взметнулись щепки огромными копьями и мелкими иглами, обломки мачт, клочья парусины, окровавленные лохмотья, что секунду назад были людьми…

Все это взлетело в небо в жутком, медленном танце. Ударная волна сбила их с ног, швырнула на камни набережной.

Лукас поднял голову, в ушах звенело, мир плыл. Сквозь густой черный дым он видел, как огромный корабль, объятый пламенем, с жутким скрежетом начал крениться. Он быстро погружался в шипящую, бурлящую воду.

Нечеловеческие крики, полные агонии и ужаса. Рев Чуми. Визг чаек, смешавшийся с этим адским хором. Треск рвущегося дерева и грохот падающих обломков. Запах гари, горелого мяса и пороха ударил в нос.

Айрин, оглушенная взрывной волной, с трудом подняла голову с липких от крови и грязи камней причала. В ушах звенело, тело ныло от десятка ушибов, острый осколок древесины торчал из бока, но все это было фоном. Фоном к ледяному ужасу, пронзившему ее метку.

Чистый след. Магия. Разрушительная, целенаправленная, знакомая до кошмарной дрожи.

ДЕГОР. ОН ЗДЕСЬ. Он выждал самый последний момент. И нанес удар. Лишив последней иллюзии на спасения.

Все кончено.

Ее взгляд, залитый слезами от едкого дыма, метнулся сквозь клубящуюся пелену. Туда, где высокий каменный склад нависал над водой, как бастион. На его крыше, среди хаоса сброшенных бочек и оборванных снастей, стояла фигура.

Высокая, не согнутая, несмотря на явные следы яростной схватки. Плащ с одеждами изорваны в клочьях, рука неестественно изогнула в плече, а на лице… огромная, уродливая вмятина у челюсти, будто его ударили боевым молотом сами боги.

Тэвиш. Его отметина. Дегору тоже досталось в той магической битве в лагере Когтя тени.

Его звериные, уставшие глаза были устремлены не на них, а на пылающие, дымящиеся обломки «Морской Девы». Той самой, что должна была стать их спасением.

Дегор медленно, театрально, как хозяин, обозревающий владения, опустил руку. Его пальцы сжались в кулак. И взгляд… этот бездонный, лишенный всего человеческого взгляд скользнул с обломков корабля прямо к ним. К месту, где она и Лукас корчились на камнях.

Его жест и взгляд звучал яснее слов.

Это я. Ваш путь отрезан. Вы - мои.

- КОЛОКОЛА! БЕЙТЕ В КОЛОКОЛА! МАГ! НА СКЛАДЕ! - чей-то сорванный вопль врезался в гул.

- Уничтожить мага! - подхватили другие голоса, полные дикого страха и ярости.

Где-то забил сигнальный колокол - резкий, пронзительный, зловещий набат над ревущим хаосом.

Дегор не шелохнулся. Не попытался скрыться в дыму. Он просто стоял, как каменный идол, воздвигнутый самой смертью. Его израненная рука плавно поднялась ладонью вверх. Пальцы слегка согнулись, будто сжимая невидимый шар.

И пространство вокруг него… замерцало.

Воздух над крышей заплыл волнами, как раскаленное железо. Деревянные ящики, обрывки канатов, осколки черепицы - все вдруг потеряло четкость контуров. Они сморщились, будто гигантская невидимая рука сжала их, стягивая к центру - к фигуре Гончего. Деформированные, неестественные, они поползли по крыше к его ногам.

Айрин почувствовала это первой. Будто адский огонь, прожигающий нервы, выворачивал душу наизнанку. Она вскрикнула, но звук превратился в хрип.

Давление. Необъяснимое, чудовищное.

Это было не просто тяжело. Воздух загустел, превратился в жидкий свинец, заливавший легкие. Каждый вдох Айрин давался с хрустом, будто ребра вот-вот лопнут под невидимым прессом. Сердце колотилось, как птица в клетке, отчаянно и безнадежно. Зрение поплыло, в ушах стоял оглушительный звон от чудовищного натиска, коверкающего сознание. Она чувствовала, как ее боль в метке сливалась с агонией Лукаса, превращаясь в единый вопль души, растерзанной волей Гончего.

Дегор. Холодный. Неотвратимый. Как сама смерть. И он пришел за ней.

Она попыталась приподняться на локтях, но мышцы горели огнем, сухожилия натянулись струнами, готовыми лопнуть. Тело отказывалось слушаться, пригвожденное к камням.

Рядом Лукас застонал, глухо, отчаянно, его тело тоже выгнулось в немой судороге, прижатое к липкой мостовой. Он не мог даже поднять голову.

Грудь была сплющена невидимой плитой, выжимавшей последний воздух пузырящейся пеной. Глаза закатились, оставив лишь белесые щелки бессознательного ужаса. Его тело дергалось в мелких судорогах - последних сигналах умирающего тела.

Гек сидел на окровавленных камнях, обливаясь алой струйкой из разбитого виска. Его культя лежала на обожженных камнях мостовой. Сквозь адский грохот тонущего корабля и звон в ушах он пытался понять, почему в голове гудит пронзительная тишина, а по изуродованной руке стекает теплая, знакомая липкость.

Весь мир плыл и двоился. Тошнота подкатывала к горлу, смешиваясь с привкусом крови и гари.

- Гек! - выдохнула Айрин, захлебываясь собственной кровью, сочащейся из разбитой губы. Голос едва слышался над ревом порта, - найди… лодку… НАДО БЕЖАТЬ! ОТ БЕРЕГА! ГЕК!

Её голос доносился словно со дна бочки, наполненной водой. Гек кивнул. Он медленно поднялся и неуклюже двинулся вдоль берега, шатаясь как пьяный.

Мидас, оглушенный взрывом, весь в мелких порезах от летящих щепок и с окровавленным рукавом, инстинктивно рванулся к Чуми. Малыш визжал от ужаса, маленькие исцарапанные ручки хватались за его шею, как за спасение.

Мидас вжал его в грудь, прикрывая телом и бросился бежать вдоль причала, туда, где мелькнула спина Гека, продирающегося сквозь обезумевшую толпу к рыбацким шлюпкам.

Люди метались, как затравленные звери. Кто-то сбил с ног старика, кто-то орал, тыча пальцем в крышу, женщины визжали, прижимая детей.

Вдруг лошадка выскользнула из ослабевшей руки ребенка. Ее выбил удар чьего-то локтя, она упала под ноги.

- Ша-а-а-а! - завопил Чуми, дико, надрывно, пронзая грохот и стоны. Маленькое тело напряглось, он рванулся из объятий Мидаса и забился в истерике. Его пальцы впились в шею парня, царапая кожу, - Ша! Ша-а-а!

Мидас, чувствуя, как ноет и не слушается его изувеченная ладонь, стиснул зубы. Кровь заливала глаза и лоб, мешая видеть.

Мидас, не раздумывая, рванулся вниз, чтобы схватить игрушку, пока ее не затоптали. Он наклонился, судорожно ухватил деревянный обломок, и в этот миг спина Гека, только что маячившая впереди, мелькнула и исчезла в клубящейся толпе.

В следующее мгновение десяток сапог затоптали место, где лежала лошадка, но он уже держал ее в руке.

Гека не было видно - он потерял его из виду, когда наклонялся! Передать ребенка некому.

Надо спрятать его. Хотя бы на время, пока не найду Гека.

Он крепче прижал вырывающегося малыша и, оглядевшись, рванул в сторону, к уцелевшему углу причала, где громоздились пустые бочки из-под рыбы у угла здания - темные, пропахшие гнилью и солью, но создающие подобие укрытия от летящих щепок и взглядов.

Хотя бы временное укрытие, пока не найдет Гека или не схлынет толпа!

Он посадил малыша на землю между двумя огромными бочками, втиснул ему в дрожащие пальчики спасенную лошадку. Чуми, всхлипывая, потянулся к ней дрожащей ручкой. Его пальчики, липкие от слез и грязи, обхватили знакомую шершавую древесину. Он прижал обломок к щеке, забормотал что-то сдавленное, бессвязное - последний лепет утешения в знакомом предмете. Его лошадка. Его мир.

- Побудь здесь, малыш, - его голос сорвался от напряжения и боли в изуродованной руке, но он вложил в слова всю возможную нежность, трепля Чуми по мягким, испачканным сажей волосам, - только тихо! Я скоро вернусь за тобой. Найду Гека или…

Мысль оборвалась. Главное - спрятать сейчас.

- Ми-ми... - прошептал Чуми, всхлипывая.

Полные слез глаза смотрели на удаляющуюся спину Мидаса с немым вопросом и доверием.

Мидас вынырнул из-за бочек, снова пытаясь пробиться к месту лодок, высматривая Гека.

И тут он увидел, как Дегор шагнул с крыши. Не прыгнул, а снизошел. Его тело, казалось, не подчинилось тяжести, а плавно скользнуло вниз, окутанное мерцающей дымкой искаженного пространства. Босые, покрытые грязью и запекшейся кровью ступни коснулись каменных плит причала. Плиты под ним с треском продавились, образовав паутину трещин.

Он не спеша двинулся вперед. Прямо к Айрин и Лукасу, вдавленным его волей в камни. Его «стягивание» усиливалось с каждым шагом. Воздух гудел тяжестью, вминая их в холодную, кровавую кашу.

Лукас захрипел, из его горла вырвался пузырящийся звук. Айрин чувствовала, как ее собственные кости скрипят под напором.

Он шел сквозь хаос, им же созданный, как неотвратимое оружие возмездия. Оружие самих богов.

Переступал через распластанные тела, из которых сочилась алая жижа. Мимо женщины, прижимавшей к груди окровавленный сверток и безумно завывавшей. Мимо мужчины, ползущего на обрубках рук и оставляющего кровавый след.

Дегор смотрел только вперед. На свою цель. Его лицо застыло неподвижной маской. Он просто перешагивал через страдания, как через лужи после дождя.

- МАГ НА ПРИЧАЛЕ! УНИЧТОЖИТЬ!

- ОГОНЬ! - донеслось откуда-то со стороны моря, сквозь гул и плач.

Раздался оглушительный залп.

Воздух взорвался, сбивающей волной даже на расстоянии. Два черных ядра, свистя адскими снарядами, врезались в каменные плиты причала рядом с Дегором. Он только и успел дернуться в сторону и его мерцающая аура искажения дрогнула, поглотив часть скорости. Но не всю.

БА-БАХ!

Плиты взлетели на воздух, как щепки. Тучи осколков камня, брызги воды, исковерканного металла и щепы взметнулись грибом ядовитого дыма. Ударная сила, тупая и всесокрушающая, жахнула по фигуре Гончего. Его отбросило, как тряпичную куклу. Он врезался в фасад ближайшего склада. Кирпичи затрещали, балки согнулись.

И тут же на него обрушилось все: обвалившаяся кровля, камни стены, горы обломков. Грохот рушащегося здания потонул в общем хаосе. Пыль клубилась столбом.

На миг влияние спало. Та чудовищная тяжесть, что вжимала Айрин и Лукаса в камни, ослабла. Не исчезла, метки все еще горели огнем, связь с оглушенным, но не убитым Гончим мучительно пульсировала. Но гнет, сковывающий мышцы, отступил.

Айрин судорожно вдохнула, подавившись пылью и кровью. Рядом Лукас лежал без движения, лицом вниз, издавая слабые стоны. Она с трудом подтянула ноги под себя, встала на колени. Острая боль в боку заставила ее согнуться, но она заставила себя оглядеться. Сквозь клубящуюся пелену дыма, сквозь мельтешение обезумевших людей и клочья разметанных взрывом тел, ее залитые пеплом и слезами глаза выхватили знакомую фигуру у угла дальнего склада.

Мидас! Он был там!

- МИДАС!!! - сорвался с ее губ раздирающий крик. Она вложила в него всю остаток сил, всю боль и отчаянную надежду.

- СЮДА! ПОМОГИ!

Крик пробился сквозь гул порта. Его взгляд метнулся сквозь дым, нашел Айрин на коленях и распластанного Лукаса. Он рванулся вперед, ловко уворачиваясь от падающих обломков и обезумевших людей. Мидас рухнул рядом с ними на корточки, запыхавшийся.

- Жив? - выдохнул он, его взгляд скользнул с Айрин на Лукаса. Тело Лукаса казалось тяжелым и безвольным.

Айрин, стиснув зубы от рези в боку и склонившись над Лукасом. Она трясла его за плечо, лицо искажено гримасой. Лукас не отвечал, лишь слабо скулил.

- Дышит… - прохрипела Айрин, помогая Мидасу хватать Лукаса под мышки. Ее пальцы скользнули по шее Лукаса, нащупывая пульс, - сильно оглушен. Уходим! Он скоро… очнется!

Она кивнула в сторону руин склада, где клубилась пыль. Оттуда уже доносился глухой, зловещий скрежет камней.

Они из последних сил потащили Лукаса, пытаясь поставить его на ноги. Он едва держался, его ноги подкашивались, голова безвольно болталась. Они сделали лишь пару шагов...

...как груда обломков вздыбилась.

Дегор вынырнул из-под плит как демон, восставший из загробных подземелий Анфи. Пыль стекала с него ручьями, смешиваясь с кровью из свежих ссадин. Огромная вмятина у челюсти казалась еще глубже, придавая лицу жуткое, нечеловеческое уродство. Но в его синюшных глазах не было ни боли, ни ярости. Только холодная, бездонная пустота.

Цель.

Он отряхнулся, как от назойливой мошки, и поднял руку. Пальцы сжались в знакомом жесте. Продолжим.

И боль вернулась.

Айрин вскрикнула, выпустив руку Лукаса. Ее согнуло пополам, будто ударили под дых ножом из льда. Лукас, еще без сознания, застонал, его тело дернулось в судороге. Они рухнули на камни, скрученные невыносимой агонией связи с Гончим.

Он снова давит! Доберется... Доберется до них... И до Чуми!

За спиной послышался испуганный рев малыша. Чуми, испугавшийся нового грохота и криков.

Мысль пронзила Мидаса, как иглой. Надо отбросить его! Сейчас! Прикрыть их! Остановить!

Инстинкт пересилил разум. Боль в искалеченной ладони, где сухожилия рвало при каждом движении, превратилась в далекий фон. Ярость, горькая и спасительная, хлынул в жилы.

Мидас рванул вперед, встал между корчащимися друзьями и медленно приближающимся Гончим. Щит из плоти и крови.

Его здоровая рука взметнулась вверх. В ладони, исколотой осколками, запекшейся крови, зародился шар.

Неуклюжий, пульсирующий, собранный через боль и отчаяние. Сгусток сконцентрированной ярости и страха.

Мидас вложил в него все: свою боль, свой ужас за друзей, за Чуми, свою ненависть к этому нечеловеческому ужасу.

Айрин подняла голову и увидела.

Ее глаза, затуманенные болью, расширились в чистом, животном ужасе. Нет! Картина из лагеря Когтя Тени встала перед ней: маги, бросающие руны в Дегора… и дикий, всепоглощающий откат. Магия, поглощенная и выплеснутая обратно с удесятеренной силой хаоса.

- ТОЛЬКО НЕ МАГИЮ! - ее отчаянный голос сорвался на крик, полный предвидения неминуемой катастрофы.

Но было поздно.

Шар Мидаса, уже готовый сорваться с ладони, долетел до Дегора и наткнулся на невидимую стену. Не взорвался, а схлопнулся в точку с жутким, противоестественным звуком, будто сама ткань реальности надорвалась.

- Р-р-р-вязь!

Воздух перед Дегором втянулся внутрь него, как в черную дыру, утащив за собой сгусток энергии Мидаса. На мгновение воцарилась звенящая пустота. А потом сжатая точка энергии рванула назад. Сгусток искаженной силы, бешеной скоростью покатилась к Мидасу и остальным.

Раздался дикий выброс искаженной силы.

Волна ударила как падающая гора. Айрин почувствовала, как трещат кости, легкие сплющиваются. Мир взорвался белой болью, потом чернотой.

Ее отшвырнуло назад, как тряпичную куклу. Она кувыркнулась по камням, ощущая лишь удары о твердую землю и пронзающую боль в боку.

Лукаса протащило по острым обломкам несколько шагов, прежде чем он рухнул лицом вниз в грязную лужу, больше не двигаясь.

Мидаса волна подхватила с нечеловеческой силой. Его отбросило в воздухе, как щепку в урагане. Он пролетел над землей над грудами развалин. Пронзительная вспышка боли от удара головой о камень слилась с медленным погружением в мутную, звенящую пустоту. Последняя мысль, пронзившая сознание острее удара: Чуми…

Сокрушительная волна, не встречая сопротивления, докатилась до угла здания. Огромные дубовые бочки сорвало с места, как пушинки. Они с грохотом врезались в полуразрушенную стену, увлекая за собой маленькую фигурку, прижавшую к щеке обломок деревянной лошадки.

И то здание, уже подкошенное первым залпом и чудовищной силой отката, не выдержало нового удара.

Оно затрещало и с сокрушительным грохотом рухнуло. Стены сложились внутрь, балки сломались, как спички, тучи кирпича и штукатурки обрушились именно туда, куда вмяли в стену бочки и ребенка. Пыль взметнулась столбом до неба.

Тишина.

На миг. Короткий, страшный миг. Потом шум обрушения сменился только далеким гулом порта… и звоном колокола. Погребального…

Айрин пришла в себя, выплевывая песок и кровь. Каждое движение отзывалось адской жаром в боку, где осколок вошел глубже. Ее затуманенный взгляд метнулся вокруг.

Рядом Лукас лежал без движения, лицо в луже…

Где Мидас? Ее сердце сжалось. И тогда она увидела: дальше, у подножия свежей груды серого камня, под изогнутой, ржавой балкой… торчала маленькая ручка. Детская. Безжизненная...

Запястье было неестественно вывернуто. И в тех крошечных, посиневших пальчиках, сжатых в последнем усилии, все еще держалась деревянная лошадка. Треснутая пополам.

Айрин замерла. Широко распахнутые глаза застилали слезы, не приносящие облегчения, а лишь искажающие жуткую картину. Из горла вырвался надрывный, бессильный всхлип. Давление, отступившее на миг, снова сжало горло обручем, но боль от увиденного была сильнее.

Рядом застонал Мидас. Он лежал на боку, придавленный осколком балки, его голова раскалывалась, в ушах стоял оглушительный звон. Сознание возвращалось обрывками: взрыв… полет… удар… Чуми!

Он судорожно рванулся, сбросив с себя обломок. Глаза, залитые кровью и пылью, дико метались.

- Айрин?! - его голос был хриплым, сдавленным от паники. Он попытался встать, но ноги подкосились, и он рухнул на колени, - Чу… Где Чуми?! Айрин! Где он?!

Его взгляд, отчаянно ищущий знакомую фигурку за бочками, наткнулся на пустоту. Бочки исчезли. На их месте была лишь груда свежих развалин, пыль и… Айрин. Она сидела, сгорбившись, лицо, залитое слезами и грязью, было обращено в одну точку. Он проследил за ее взглядом…

Весь мир сжался до точки, до этой синюшной ручки и обломка дерева. Звук его собственного вопля ударил в уши, но казался чужим, доносящимся из бездны.

Ноги окончательно подкосились, он рухнул лицом на мокрые плиты, не чувствуя удара. Рвота, горькая и пустая, вырвалась наружу, смешиваясь со слезами, соплями и кровью. Он бился головой о камни, пытаясь стереть картинку, выжечь ее, сильнее той, что рвала пронзенную ладонь и разбитую голову. Он сделал это. Его магия. Его ярость. Его трусость, бежать, помогать другим. Он убил его.

- Я… я… - захлебываясь рыданиями и рвотой, он не мог вымолвить больше ни слова. Мысли кружились безумным вихрем, не находя выхода, кроме одного: конец. Все кончено.

***

Гек вынырнул из пелены дыма и пыли, как призрак - лицо в саже, плащ в клочьях, но глаза острые, оглядывающие хаос. Он замер, и в этой внезапной неподвижности было что-то жуткое. Будто невидимый кулак сжал его горло, выбив воздух и заставив забыть о ране в собственном разбитом боку. Его взгляд, привыкший к крови и смерти, скользнул…

к ручке, торчавшей из-под камней ...на искаженное, безумное лицо Мидаса, бившегося головой о плиты в немой агонии... на свежую, дымящуюся груду камней, под которой...

И понял. Не умом. Нутром. Животным чутьем, которое кричало о смерти. О его смерти.

В глазах Гека, обычно насмешливых или яростных, словно потух огонь. Мелькнуло что-то чуждое, глубокое и страшное - мертвая, бездонная пустота, знакомая до мурашек.

Короткий спазм пробежал по лицу, сведя челюсти. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока не выступила кровь. Он сделал глоток воздуха, полного гари и смерти, и этот глоток обжег легкие.

А потом сработал инстинкт. Стальной стержень воли, вновь встал на место сломанных чувств. Действовать. Сейчас. Пока не поздно для тех, кто еще дышит.

Скорбь могла подождать. Или никогда не прийти. Так было проще.

- ЛОДКА! Я НАШЕЛ! - его голос, скрипящий от дыма, но невероятно мощный, перерубил вой, как топор. Команда. Приказ.

Гек уже рванул было вперед, но резко замер, взгляд приковался к точке позади корчащейся Айрин. Там, сквозь клубящийся дым, медленно и неотвратимо, как тень рока, вырисовывалась фигура Дегора. Он был уже опасно близко. Его изуродованная рука была поднята в знакомом жесте «стягивания», а Айрин снова выгибалась в немой судороге, подавленная его волей.

- МИДАС!!! - рявкнул Гек, не столько зовя, сколько пытаясь выдернуть парня из оцепенения, пока не поздно. Но Мидас был слишком погружен в свой личный кошмар.

- ОГОНЬ! - донеслось с моря, словно в ответ на безмолвную мольбу Гека.

Раздался второй залп. Глухой гул, казалось, вобрал в себя весь воздух на мгновение. Громыхание сотрясло остатки причала. Черные точки ядер прочертили дымное небо и врезались точно туда, где мгновенье назад маячил Дегор в клубах пыли.

БА-БАХ!

Ударная волна, тупая и сокрушающая, прокатилась по камням, заставив Гека пригнуться. За ней накатила туча обломков - щебня, пыли, исковерканного металла и досок.

Она накрыла их, осыпая градом мелких камней и плотной, удушающей завесой серой пыли, скрыв все на несколько мгновений. Гек зажмурился, прикрыв лицо согнутой рукой.

Когда пыль чуть осела, картина была иной: Дегора отшвырнуло в сторону, накрыло новой порцией разрушений. Кирпичи и балки рухнули на то место, где он стоял. Дым сгустился непроницаемой стеной.

И главное - метки отпустили.

Айрин вздохнула полной грудью, как утопающий, выброшенный на берег. Ожог в плече сменился тупой, выматывающей болью от реальных ран - от осколка в боку, от ушибов. Чудовищная тяжесть, сковывавшее мышцы и волю, исчезло.

Гек не ждал ни секунды. Инстинкт сработали мгновенно. Он действовал резко, почти грубо, но с жестокой эффективностью.

В несколько прыжков оказался у груды щебня. Грубо, но быстро отшвырнул в сторону острые осколки кирпича и балку, придавившую ноги. Его пальцы, сильные и жилистые, впились в тельце Чуми. Легкое. Хрупкое. Слишком тихое.

Гек не смотрел. Не позволял себе. Сердце сжалось в ледяной ком, но руки действовали сами.

Одним резким движением он сдернул свой жесткий, пропитанный гарью плащ и завернул сверток. Быстро. Безмолвно. Но в этом движении была страшная, мрачная нежность последнего долга. Плащ стал саваном и защитой.

- Мидас! Уходим! - рявкнул он, хватая рыдающего парня за воротник. Голос без капли жалости. Никаких уговоров. Только железная воля выжить. Некогда скорбеть. Только бежать.

Гек подтолкнул Мидаса вперед, к темнеющей в дыму полоске воды, где виднелась старая рыбацкая шлюпка. Сам рванул к Айрин. Она пыталась ползти к лодке, волоча окровавленную ногу, лицо белое как мел, зубы стиснуты от раны в боку, где торчал обломок. Гек подхватил ее за бок, как ребенка, но лицо скривилось в гримасе, когда ее стон вырвался наружу. Она была легкой, но смертельно тяжелой ношей. Во второй крепко держал безмолвное тельце в плаще.

- Туда! - Гек бросил взгляд Лукасу, который, стиснув зубы до хруста, пришел в себя и уже поднимался, опираясь на окровавленное предплечье.

Его глаза были мутны от жесткого оглушения, но воля горела. Лукас кивнул, шатаясь, и толкнул замершего Мидаса в спину.

Они поковыляли. Сквозь дым. Мимо новых обрушений. Мидас, ведомый как слепой, судорожно сжимал в кулаке изломанную деревянную лошадку - все, что теперь у него осталось.

Гек поддерживал Айрин, Лукас хромал позади, но не отставал. Рывок. Холодная вода по щиколотку. Прыжок.

Лодка качнулась, грозя перевернуться. Лукас схватил валявшееся весло, уперся им в окровавленный камень причала и изо всех сил оттолкнулся. Шлюпка дернулась, отплывая. Гек опустил Айрин на мокрое дно лодки, положив рядом сверток в своем плаще. Он сел, тяжело дыша. Мидас рухнул на корму, его тело била крупная дрожь, слезы беззвучно текли по грязному, окровавленному лицу, смешиваясь с морской водой. Он смотрел на лошадку в своей руке, не видя ее.

И тут вода загустела.

Лодка, уже набравшая ход, вдруг замерла. Потом ее резко дернуло назад к берегу. Как будто невидимый канат намертво привязал их к причалу, уходящему в дым и пламя. Весло вырвалось у Лукаса из ослабевших рук. Вода вокруг кормы странно забурлила, вязко, словно превращаясь в смолу.

- ОН ТЯНЕТ НАЗАД! - Айрин вскрикнула, впиваясь пальцами в борт. Ее глаза, полные животного ужаса, метнулись к корме, к Мидасу.

Он сидел, прижав к груди лошадку. Его тело слегка покачивалось в такт волнам, но взгляд был устремлен в никуда - пустой, бездонный, как гладь мертвого озера. Лицо не выражало ничего, кроме полного, оглушающего опустошения. Пальцы его здоровой руки судорожно сжимали обломок игрушки, впиваясь в шершавое дерево, но он, казалось, не чувствовал ни боли в искалеченной ладони, ни покачивания лодки, ни криков Айрин. Он был там, в глубине своего кошмара, где царили только синюшная ручка и гул вины.

Айрин рванулась к нему. Через всю качающуюся лодку, едва не падая от резкого толчка. Она рухнула перед ним на колени, хватая его за плечи, тряся изо всех сил, встряхивая, словно пытаясь вытряхнуть безумие.

- Мидас! Ты должен что-то сделать! ОЧНИСЬ! - ее голос сорвался на визг рвущий глотку, но в нем, как последняя искра, горела отчаянная надежда. Ее ногти впились ему в кожу сквозь разорванную рубаху, оставляя красные полосы, - Слышишь?! ОЧНИСЬ!

Он не реагировал. Глаза оставались остекленевшими. Дыхание почти не ощущалось. Тело дергалось безвольной куклой в ее руках.

- ИСПОЛЬЗУЙ МАГИЮ! - закричала она прямо в его лицо, кровью от разбитой губы, - УДАРЬ В ВОДУ! РАЗОРВИ СВЯЗЬ! СЕЙЧАС!

Она впилась в него взглядом, в котором смешались адская резь от раны, дикая ярость на Дегора и слепая, исступленная мольба.

- МИДАС!

Тишина. Только плеск воды, далекий гул и ее собственное хриплое дыхание. Отчаянием сковало ее горло.

И тогда она выдохнула последнее, самое страшное:

- ОНИ НЕ ДОЛЖНЫ ПОБЕДИТЬ! ИЛИ… - голос ее дрогнул, сдавленный рыданием, но последние слова прозвучали с холодной, режущей ясностью, - ЧУМИ УМЕР НАПРАСНО!

Фраза ударила, как нож в сердце.

Что-то дрогнуло в пустых глазах Мидаса. Мгновение абсолютной тишины. Потом заслышался резкий, судорожный вдох, будто он вынырнул из глубин. Взгляд, секунду назад мутный и безучастный, дернулся, выхватывая кусок окровавленного плаща Гека. И вдруг обрел жизнь. Сперва на лице Айрин, искаженном болью и мольбой, потом на обломке лошадки в своей руке. И в этих глазах, еще секунду назад мертвых, вспыхнул холодный, острый как бритва огонь. Чистая ярость. Отчаяние, превратившееся в сталь. Короткий, жесткий кивок.

Он поднялся на корме, шатаясь. Игнорируя Лукаса, пытавшегося его удержать. Его взгляд уткнулся не в Дегора, выходившего размытой фигурой из дыма на берегу, а в воду позади лодки. В центр той невидимой воронки, что тянула их к гибели.

Он вскинул здоровую руку, пальцы сжались в кулак. Вся скорбь, весь гнев, вся вина, вся безнадежность, вся любовь к тому, что было потеряно - все влилось мощной энергией в его ладонь.

Он крикнул без слов. Звериный, раздирающий глотку вопль отчаяния и ненависти пронесся над морем. Сгусток чистой разрушительной силы рванулся не в человека, а в стихию. В самое сердце притяжения.

УДАР!

Вода вскипела фонтаном пара и белой пены, взметнувшись на высоту мачт. Глухой, мощный БУУУМПХ сотряс лодку.

Водный удар. Невидимая, но чудовищная по силе расходящаяся волна сокрушила, разорвала незримую хватку Дегора. Лодку, как щепку, швырнуло вперед с невероятной силой. Она пронеслась по гребню внезапно вздыбившейся волны, далеко в серые просторы открытого моря.

Тишина, наступившая после рева, была оглушительной. Не мирной. Мертвой. Плеск волн о борт звучал похоронным маршем. Запах моря, обычно чистый и соленый, теперь был прокисшей смесью соли, гари, крови и... чего-то еще. Пустоты.

Мидас рухнул на дно и прижал к груди сверток в плаще Гека. Но теперь это был не Чуми.

Громкий стон, вырвавшийся из его горла, был нечеловеческим звуком разрываемой души, осознавшей неискупимую вину.

Он убил его. Своими руками. Своей магией.

Слезы текли беззвучно, смывая грязь и кровь в соленые потоки отчаяния. Он смотрел на обломок лошадки в своей здоровой руке - жалкий символ всего, что было потеряно навсегда. Надежда. Невинность. Будущее. Его будущее.

Айрин сидела, съежившись, уткнувшись лицом в колени. Но не от холода. Дрожь, бившая ее мелкой судорогой, шла изнутри - из той самой пустоты, что проглотила надежду. Каждый вдох отдавался глухим страданием под ребрами, не от осколка, а от осознания: круг замкнулся не на свободе, а на бесконечной дороге страха.

Она проиграла. Не бой, а войну. Богам. Судьбе. Себе. Мысли были тяжелыми и медленными, как смола:

Зачем? Ради Мидаса? Он сломан. Ради Лукаса? Он обречен. Чуми? Чуми… она опять потеряла кого-то.

И теперь у нее не было даже камня, чтобы мечтать о конце. Только волны. Только боль. Только бег.

Тишины не будет. Никогда.

Лукас сидел у борта. Взгляд, тяжелый и неумолимый, как якорь, был прикован к исчезающему берегу. Там, в клубах черно-красного дыма, маячила крошечная, но неистребимая фигура.

Дегор.

В сжатых кулаках, впившихся в дерево борта до хруста костяшек, жила новая субстанция. Сталь. Холодная, закаленная в этом ужасе решимость. Найду. Всех. И сотру. Обещание. Клятва крови. Море было холодным, но ярость в его груди горела неугасимым пламенем.

Гек молча правил обломком весла. Лицо - каменная маска усталой решимости. Ни эмоций, ни скорби, только необходимость плыть. Но одна рука лежала на дне лодки. Бессознательно. С мрачной, невысказанной нежностью. Пальцы сжимали окровавленный край своего плаща там, где был сверток.

Малыш. Его молчание висело тяжелее свинца. Громче рева пушек и воя ветра.

Холодная, бескрайняя пустота обступила хрупкую скорлупку лодки. Ни земли. Ни звезд. Только серые волны, бесконечные и равнодушные.

Они унеслись от кошмара порта, но уплыли лишь в другую бездну. Бездну полного краха…