Игры Ариев. Книга первая

Глава 1 - Кошмар наяву

Моего сознания коснулась Рунная Сила, и я мгновенно проснулся. Не постепенно, как бывает обычно, когда мозг медленно выплывает из сонных глубин, а резко — словно кто-то щелкнул тумблером, переводя из состояния «выключен» в «полная боевая готовность». Так просыпаются только те, кто постоянно ждет опасности.

Я приоткрыл глаза и замер, не выдавая своего пробуждения. Через полуопущенные ресницы окружающий мир выглядел размытым, но я разглядел три мужские фигуры в черном. Они стояли у кровати. В лунном свете, льющимся из окна, темные силуэты казались нереальными, будто призраки.

Сердце сделало кульбит и забилось где-то в горле. Оно застучало так громко, что я испугался: эти трое могут его услышать.

Как они оказались в моей спальне? Рунный Камень надежно блокирует периметр поместья, а дом защищают охранники Рода… Здесь не должно быть чужаков. Но чужаки стояли прямо передо мной, и времени на размышления не оставалось.

Меч оказался в руке прежде, чем разум спланировал атаку. Тело сработало само, подчиняясь вбитым годами тренировок рефлексам. Десять лет ежедневных занятий с наставником не прошли даром — на окрик «К оружию!» я вскакивал с постели и хватал меч в полной темноте раньше, чем понимал, что происходит.

Холодная рукоять клинка, отполированная тысячами моих прикосновений, привычно легла в ладонь. Нахлынуло знакомое ощущение, что меч — продолжение руки. Не оружие, а часть тела, орган, предназначенный для убийства. Я всегда смеялся над этой фразой учителя. Но сегодня она не казалась смешной.

Я взмыл над кроватью, как туго взведенная пружина, и полоснул первого мужчину клинком по горлу. Идеальный удар, выверенная траектория — наставник гордился бы мной. Второй инстинктивно отшатнулся, и лезвие прошлось по его груди от плеча до паха — сверху вниз, наискосок, с силой, которая должна была разрубить его на две части.

Должна была. Но не разрубила. Я почувствовал, что бритвенно-острая сталь не погружается в плоть, а скользит по коже, будто она покрыта металлической броней.

Атаку я завершил по всем правилам — ударил третьего колющим в живот. Острие уперлось во что-то твердое, и запястье отозвалось болью, словно я попытался пробить кирпичную стену.

Рунники — запоздало осознал я. Пришло мгновенное осознание, что шансов нет. Совсем. Ни одного. Это как встретить в лесу тигра с одной лишь зубочисткой в руке. И тогда остается лишь молить Единого о быстрой смерти. Хотя с учетом того, что я атаковал троих Рунных… нет, здесь не приходится надеяться на милосердие Единого.

В следующее мгновение мощный импульс Рунной Силы швырнул меня на пол, выбив воздух из легких. Атака была направленной, точной и невероятно мощной. Я даже не успел понять, кто из троих меня атаковал. Я дернулся, но меня прижали к паркету с такой силой, что затрещали ребра. Наверное, так ощущает себя таракан, которого медленно давит каблук. Кажется, я даже ощутил, как сминается моя грудная клетка.

Мне зажали ладонью рот, заломили руки за спину и надели наручники. Я извивался всем телом и пытался освободиться, но тщетно: напавшие были Рунными, а я — сраным нулевкой. Пустышкой, пародией на всемогущего ария.

Если бы я мог, то рассмеялся бы. Всю жизнь готовиться к великому будущему, носить княжеский перстень, входить в число самых перспективных наследников Российской Империи, и оказаться совершенно беспомощным перед тремя обычными Рунными. Насмешка судьбы. Жестокая шутка Единого.

Я всегда осознавал, что нулевой ранг для ария — это временно. Что нужно лишь пройти Инициацию, и тогда снизойдет Древняя Сила и выжжет на левом запястье первую Руну.

Вот только сейчас, когда Рунные прижимали меня к полу с легкостью, с какой взрослые удерживают ребенка во время истерики, я проклинал эту чертову Силу, из-за которой в нашем мире все решает лишь количество Рун на запястье.

Десять лет я учился сражаться. Десять лет, с раннего детства, ежедневно по четыре часа. Я мог разрубить клинком падающее с дерева яблоко, не дав ему коснуться земли. Мог отразить четыре стрелы, выпущенные из разных углов комнаты одновременно. Мог переломить древко копья ударом ребра ладони.

И все это не имело сейчас абсолютно никакого значения, потому что на моем левом запястье не было ни одной Руны!

— Нулевка, но шустрый! — произнес один из нападавших с насмешкой, демонстрируя разрез на своей балаклаве.

— А мне костюм испортил! — добавил другой, и наступил мне на спину.

Воздух со свистом покинул легкие, перед глазами поплыли красные пятна. Боль была такой острой, что я едва не отключился, но стон сдержал. Арии не жалуются на боль. Особенно перед врагами. Особенно если носят княжеский титул.

Я подавил стон, но не смог сдержать жалкий хрип, вырвавшийся из сдавленного горла. Унизительно. Мне с детства внушали, что я принадлежу к элите, к высшей касте, что моя кровь чище и благороднее, чем у остальных. Что даже будучи нулевкой, Олег Изборский сильнее, чем целый взвод обычных солдат.

— Поаккуратнее, раздавишь же! — воскликнул третий.

— Да я нежно… — возразил второй, но давление все же ослабил.

«Нежно» у Рунного — это когда тебя не превращают в пятно фарша на полу одним небрежным движением ноги. Я чувствовал, как мои ребра хрустят под рифленой подошвой армейского ботинка. Физическая боль смешивалась с унижением — три ублюдка играючи скрутили меня в собственной спальне, и я ничего не мог с этим поделать.

— Поднимите его! — приказал первый, и меня рывком вздернули на ноги.

Мои колени дрожали, словно у новорожденного жеребенка. Паркет казался слишком мягким и податливым, будто я ловил равновесие на батуте. В глазах все еще плыли цветные пятна, но я смог сфокусировать взгляд.

Передо мной стоял широкоплечий мужчина в черной военной форме с балаклавой на лице. Лунный свет, проникавший через высокие окна спальни, выхватывал из темноты лишь белки его глаз и идеально ровные зубы — он улыбался. Силой от него так и веяло, заполняя комнату невидимой, но ощутимой мощью: десятирунник, не меньше.

Десятирунник в моей спальне. Это равносильно появлению танка в тихом дачном поселке — излишне, неуместно и пугающе. И главное — бессмысленно. Зачем посылать такого для похищения нулевки? Десятирунники командуют бригадами, а не возятся с юнцами вроде меня.

Я обвел взглядом свою комнату. Перевернутая тумбочка, сброшенные на пол книги, разорванные простыни — следы короткой и бесславной борьбы. Мой меч, еще секунду назад разивший врагов, теперь валялся у окна.

Мужчина в черном, видимо, главный, ударил меня в живот. Не ударил даже, а слегка коснулся, замедлив движение кулака на финише. Если бы такой удар нанес безрунь, он сошел бы за дружеский, вот только бил Рунник.

Я согнулся пополам, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Это была не просто атака — это была демонстрация. Враг хотел показать, кто здесь хозяин. Предупредить, что любое сопротивление бесполезно. Что я должен безоговорочно подчиняться приказам и даже не думать о борьбе.

Сильные руки схватили меня за волосы, затолкали в рот кляп и рывком заставили распрямиться. Кляп был из плотной ткани и отдавал кислятиной — видимо, уже использовался раньше. Мерзкое ощущение, но сейчас это казалось наименьшей из моих проблем.

Я бешено вращал глазами, пытаясь найти хоть какой-то выход, хоть малейший шанс освободиться, но против Рунных нет приемов. Ни один трюк, ни одна уловка не помогут, если тебя держат два семирунника, а перед тобой стоит десятирунник. Как говорил наставник: «Против лома нет приема, если нет другого лома!».

Наставник… Где он сейчас? Где охрана? Где отец? Нас предали, и враги незаметно проникли ко мне в спальню? Я вслушивался в звуки за пределами комнаты, но не слышал ни криков, ни звуков борьбы, ни выстрелов, ни топота ног. Тишина стояла оглушительная. Зловещая.

— Есть два варианта, — сказал незнакомец. Его голос был спокойным, почти доброжелательным, словно он предлагал мне выбрать между чаем и кофе. — Ты идешь с нами на своих двоих и с гордо поднятой головой, как и подобает княжичу. Или мы тащим тебя волоком, как безродного! Кивок — первый вариант, качание головой — второй!

Я тянул время, пытаясь понять, что происходит. Мой взгляд метался по комнате: перевернутый стул, разбитая ваза на полу, следы моей крови на паркете — все это казалось нереальным, словно кошмарный сон. Ты засыпаешь первым наследником княжеского рода, а просыпаешься жалким беспомощным пленником.

Так или иначе, на наш Род напали. Если бы целью был лично я, то выбора мне не предоставили бы. Вынесли бы из дома в черном мешке, бросили в багажник и вывезли в неизвестном направлении. А затем потребовали бы выкуп. Или убили. Нет, здесь что-то другое. Что-то более личное. И более страшное.

Кто в Империи настолько могущественен, что может позволить себе безнаказанно похитить наследника Изборских? Да, мы не входим даже в первую сотню Родов России, но наша семья древняя и уважаемая. Такое преступление не может остаться без последствий. Если только…

— Считаю до трех, — нетерпеливо произнес мужчина в черном. — Раз!

Я арий, и должен мужественно сопротивляться, но это глупо — троих Рунных не победить. Мне и один семирунник не по зубам, особенно с наручниками на запястьях. Шансов нет. Даже у отца всего лишь одиннадцатая Руна, а у матери — двенадцатая. Была двенадцатая… До того проклятого дня, когда она встретила двадцатирунную Тварь.

— Два!

Я кивнул, стараясь сохранить остатки достоинства. Кулаки сжимались от унижения и злости, но я понимал, что сейчас не время для самоубийственных подвигов. Фантазии о героическом сопротивлении должны уступить место реальной стратегии выживания.

В конце концов, герои умирают, а выжившие становятся хранителями их легенд. Я хотел быть тем, кто помнит, а не тем, о ком помнят. Глупо, но почему-то я думал именно об этом.

— Вот и отлично! — удовлетворенно заключил мужчина. — Отпустите его!

Он поднял с пола мой меч, провел пальцами по клинку, отразившему лунный свет, и, усмехнувшись, заткнул его за пояс. Затем развернулся и направился к двери.

Рунный повернулся ко мне спиной. Знак абсолютного превосходства. Он не считает меня угрозой даже с мечом в руке — не говоря уже о связанном и с кляпом во рту. Это было хуже любого оскорбления, хуже любого удара. Полное пренебрежение.

Я проследовал за ним, подталкиваемый в спину двумя молчаливыми конвоирами. Каждый шаг отзывался болью в ребрах, но я держал голову высоко. Пусть я всего лишь нулевка, но урожденный князь Изборский. И я не дам им увидеть свое отчаяние.

Мы вышли в длинный коридор, увешанный портретами моих предков — двадцать четыре поколения, связанных кровью и честью. Суровые лица в тяжелых рамах смотрели на меня строго, словно укоряя за то, что я позволил врагам проникнуть в наш дом.

Когда мы подошли к лестнице, мое сердце пропустило удар. На ступенях лежал Иван Петрович — мой учитель, наставник, второй отец. Его ночная рубашка была распахнута, обнажая крепкое, покрытое шрамами тело старого воина. Из глубокой раны на груди сочилась кровь, образуя темную лужу на белоснежном мраморе. Меч все еще был зажат в его правой руке, а на левом запястье был виден знак десятой Руны — символ Силы, которая его не спасла.

Судя по положению тела наставника и по тому, как был зажат меч в его руке, он умер в бою. Это должно было утешать, но почему-то делало боль еще сильнее. Если десятирунник пал от руки врага, то что говорить обо мне?

Больше всего меня поразило лицо учителя — на нем застыло выражение досады. Не ужаса, не ярости, а досады, словно он опоздал на поезд или совершил непростительную ошибку в расчетах.

Я вздрогнул от осознания очевидного: чтобы убить воина десятой Руны одним ударом, нужна сила как минимум тринадцатой. А это значило, что помимо пленившей меня троицы здесь были и другие — более опасные противники. Судя по уровню рядовых бойцов и тактике захвата, на нас напал один из двенадцати Апостольных Родов или их прямые вассалы. Возможно, даже…

— Поторапливайся! — приказал мой конвоир и подтолкнул меня в спину.

Он подкрепил приказ легким импульсом Силы — не болезненным, но неприятным, словно электрический разряд. Так Рунные обычно подгоняют безруней или домашний скот. Еще одно напоминание о моем нынешнем положении.

Внутри меня поднималась неконтролируемая волна ярости и отчаяния. Мне хотелось броситься к телу Ивана Петровича, выхватить меч из его пальцев и…

И что? Напасть на двух семирунников и десятирунника? Это не смелость, это глупость.

В голове снова зазвучал его голос: «Бездумный героизм — это самый глупый способ свести счеты с жизнью». Эти слова всплыли из памяти, заглушая инстинкты, и я обуздал детский порыв. Моя смерть не вернет наставника к жизни, только опозорит его память.

Я перешагнул через труп Ивана Петровича с каменным лицом. Каждый шаг по окровавленным ступеням отзывался болью в груди, а каждая деталь интерьера — от хрустальных люстр до мраморных колонн — казалась оскверненной присутствием врагов. Наш дом, построенный пятьсот лет назад первым князем Изборским, впитал в себя силу многих поколений. Теперь он умирал, как умирает человек от заражения крови.

Ночную тишину нарушали приглушенные голоса и рыдания, доносившиеся из зала этажом ниже — туда-то и вели меня Рунные. Ледяной комок страха подступил к горлу, и я шумно сглотнул. Напали не только на меня, напали на Род. На мою семью.

Когда меня втолкнули в разгромленную гостиную, я остолбенел. В воздухе стоял терпкий запах пота и железистый — крови. Концентрация Рунной Силы зашкаливала, она давила подобно воде на большой глубине, и я задышал тяжело и часто. Возникло ощущение, будто к лицу прижали невидимую подушку, и она душит — медленно, но верно.

Так действует скопление Рунных на нулевок. Рунная Сила — невидимая, но ощутимая энергия, которую излучают тела ариев высокого ранга, давит на сознание, вызывая дискомфорт и боль. Чем больше Рунных и чем выше их ранг, тем сильнее давление. Сейчас я чувствовал себя так, будто мою голову зажали в тиски, с каждой секундой сжимающиеся все сильнее.

По периметру зала замерли бойцы Рода Псковских — их было не меньше десятка. Узнать их было нетрудно: характерные черные мундиры и родовой герб на левой стороне груди — серебряная ладья, плывущая по волнам.

Ауры захватчиков пульсировали в едином ритме, создавая давящее на сознание поле. Между ними, среди обломков мебели и осколков нашей прежней жизни, лежали тела охранников нашего Рода. Их кровь собиралась в темно-красные лужи, в которых отражался яркий свет, льющийся с потолка.

Странно, что в такие моменты начинаешь замечать детали. Хрустальные подвески, дрожащие на люстрах. Их тени на стенах, похожие на полупрозрачных летучих мышей. Разбитая ваза наших предков, которой так гордился отец. Кроваво-красные отпечатки ботинок на старом ковре — кто-то прошелся по лужам крови, а затем — по выцветшему узору. Бестолковые мысли кружили в голове, пытаясь отсрочить момент, когда придется осознать всю чудовищность происходящего.

Меня протащили к противоположной от входа стене и силой опустили на колени. Мои младшие братья и сестра стояли на коленях рядом со мной, их тела тряслись от рыданий. За хрупкими детскими фигурками возвышались воины рангом не ниже седьмой Руны, и крепко держали детей за плечи. Святу, Игорешке и даже пятилетней Ладе заткнули рты кляпами — так же, как мне.

При виде меня сестра и братья громко замычали, и по заплаканным лицам потекли новые ручейки слез.

Двенадцатилетний Свят всегда казался мне нежным и нерешительным для наследника Рода. Слишком мягким для нашего жестокого мира. Сейчас он напоминал испуганного щенка — дрожал и беззвучно рыдал, взглядом умоляя о помощи.

Игорешка, самый младший, всегда был сильнее духом, но ему недавно исполнилось десять, и он не мог сдерживать слезы, хотя и пытался держать спину прямо, как учил его наставник.

А Лада, наша маленькая принцесса… Она совсем ничего не понимала, просто смотрела на меня широко распахнутыми глазами, полными ужаса. Руки у нее были в крови — видимо, пыталась защищаться. Или прикоснулась к кому-то из погибших. Кровь на маленьких детских пальчиках…

Хотелось броситься к ним, успокоить, пообещать, что все будет хорошо… Но я не мог, да и не стал бы лгать. Хорошо уже не будет. Никогда.

Я перевел взгляд на отца.

Он стоял на коленях у противоположной стены, прямо под траурным портретом матери. Его лицо было залито кровью, рубашка превратилась в лохмотья, а на запястьях тускло светились зачарованные кандалы. Рунные наручники, блокирующие доступ к Силе.

Отец смотрел на меня глазами, полными такой беспросветной печали, что у меня перехватило дыхание. Его губы беззвучно шевелились. Наверняка, он молился Единому или просил у него прощения. Отец всегда был человеком чести, и сейчас, видя его поверженным и сломленным, я ощутил странную смесь жалости и презрения. Мне вдруг вспомнилась поговорка: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». Но была ли у него такая возможность?

Взгляд его серых глаз умолял о прощении. Но за что? Что он сделал? Какую ошибку совершил? Что привело нас к этой катастрофе?

Глава Апостольного Рода Псковских стоял напротив отца, спиной к нам. Его высокая фигура в темно-синем мундире с золотым шитьем олицетворяла силу и власть. Левой рукой он зажимал рану на груди, а в правой держал окровавленный кинжал. Даже раненый, он казался опаснее всех бойцов в комнате, вместе взятых. От него веяло уверенностью человека, привыкшего побеждать.

Захватчики — Род Псковских. Один из двенадцати Апостольных Родов Российской Империи, владетель Великого Псковского Княжества, истинная элита мира ариев. Не чета нам, провинциальным князькам. Их сила, влияние и богатство превосходили возможности Изборских настолько же, насколько солнце ярче свечи. Что князю понадобилось от нас, почему он возглавил рейд лично?

Я смотрел на происходящее словно сквозь мутное стекло. Реальность казалась сном — кошмарным, липким, но все же сном. Таким, от которого просыпаешься в холодном поту и с бешено колотящимся сердцем, а потом долго лежишь, пытаясь унять дрожь, и радуешься, что все увиденное — лишь плод разгулявшейся фантазии.

Но здесь и сейчас все было реально. Боль от стянутых за спиной рук. Кляп во рту. Жесткость пола под коленями. И невыносимый, удушающий страх — не за себя, за семью.

Обернувшись, Псковский задумчиво посмотрел на меня, а затем снова обратил взгляд на отца. Его лицо с правильными чертами могло бы считаться красивым, если бы не тяжелый взгляд холодных синих глаз. Возраст? Сложно сказать. Где-то между тридцатью и сорока. Рунные стареют медленнее обычных людей, и чем выше ранг, тем дольше они могут прожить.

— Что ж, все в сборе, — произнёс он с ледяным спокойствием, которое вызвало у меня желание вцепиться ему в глотку. — Олег, извини, что лишил тебя интересного зрелища: бой с князем Изборским закончился, не успев начаться!

Я едва сдержал рычание, сжав кляп зубами так сильно, что заболели челюсти.

Бой? О каком бое можно говорить? Это была не схватка равных, а хладнокровная казнь. У отца — одиннадцатая руна, последний защитный бастион нашего Рода. А у Псковского — не меньше шестнадцатой. Все равно, что легковушку против танка выставить.

В школе нам внушали, что Апостольные Роды — гаранты стабильности нашего мира. Хранители древних традиций и ценных генетических линий ариев. Они — соль земли, а такие как мы, провинциальные князья — лишь песок, на котором эта соль сверкает. Я принимал это за истину, не задумываясь. До сегодняшней ночи.

Я снова посмотрел на своего отца. Его всегда безупречно выбритое лицо сейчас было покрыто порезами и ссадинами. На левой скуле наливался синяк, рассеченная правая бровь кровоточила, а нос был сломан и свернут набок.

Он держался прямо, хотя я видел, каких усилий ему это стоило. Боль, гнев, отчаяние — все это читалось в его взгляде.

Я всегда восхищался отцом. Его выдержкой, достоинством, умением находить выход из любой ситуации. Отец учил меня, что настоящий арий должен сохранять хладнокровие даже перед лицом смерти. Но сейчас он выглядел побежденным.

— Начнем, пожалуй? — распорядился Псковский.

Глава 2 - Обет мести

Голос князя Псковского прозвучал спокойно, даже доброжелательно — так говорят с давними знакомыми, которых не видели много лет. Вот только в синих глазах плескалась странная смесь жалости и ненависти — эмоций, казавшихся мне несовместимыми, как огонь и лед.

Что связывало его с отцом? Почему взгляд князя Псковского то теплел, то леденел, словно он не мог окончательно решить — сострадать или убивать?

— Она умерла, — устало произнес отец. — К чему этот кровавый спектакль? Ты так и не смирился, что Анна предпочла тебе меня?

Я стоял на коленях, сгорая от бессильной ярости. Обжигающей, горячей и бесполезной. Анна — моя мать. Значит, все это из-за нее? Какие-то старые счеты между отцом и Псковским? Я не знал подробностей, но суть происходящего была очевидна даже ребенку: наш небольшой Род собирались стереть с лица земли.

Псковский медленно подошел к отцу. Двигался он легко, словно не касаясь пола, — типичная походка высших рунных, для которых законы физики становятся лишь рекомендациями. Наклонился и заглянул ему прямо в глаза.

— Ее простил, а тебя — нет, — тихо произнес он, а затем выпрямился и сделал шаг назад. — Анна умерла, и теперь пришла пора возмездия!

Я не понимал смысла этого диалога, но каждый жест, каждое движение Псковского вызывало во мне желание броситься на него и вцепиться зубами в горло. Примитивная реакция загнанного в угол зверя. Самоубийственная, инстинктивная — и в то же время единственно правильная.

Рунная Сила окутывала Псковского тонкой, едва заметной неоновой дымкой. Такой же, как вокруг отца, только ярче, плотнее. Это была не просто аура могущества — это была аура смерти. Древняя, могучая энергия, накопленная поколениями убийц и завоевателей. Сила, которая сделала людей почти богами.

— Наследников не убивай, они и ее дети тоже! — пролепетал отец и опустил голову, мгновенно утратив остатки достоинства. — Не забывай, что на тебе Долг Крови! Еще со времен Игр!

Его слова пробудили во мне уже не страх, а злость. Мне стало противно от бессилия, слабости и жалкой просительной интонации в его голосе. Я почувствовал, как краска стыда заливает мои щеки. Как отец может так унижаться? Как может просить пощады у этого чудовища?

Мгновением позже я понял, что он делает это не ради себя. Отец пытается спасти нас — своих детей. Меня, Игорешку, Свята и Ладу. Он готов унизиться перед врагом, лишь бы мы остались живы. И от этого понимания мне стало еще больнее.

Псковский прищурился, и на его скулах заиграли желваки. Он сделал два шага в сторону и нагнулся, чтобы поднять с пола фотографию в деревянной рамке. На ней были запечатлены отец и мать — молодые и красивые. Мгновение он смотрел на снимок, будто предаваясь воспоминаниям, а затем бросил рамку на пол. Она упала на паркет, и стекло лопнуло с тихим, почти деликатным звуком.

— Я сохраню жизнь ему! — Псковский небрежно указал на меня кинжалом, который держал в правой руке, и его фраза прозвучала как приговор всем остальным. — Слово Апостольного князя! Долг Крови священен, и я возвращаю его тебе!

Я дернулся, будто от удара, и внутри все сжалось.

Отец вздрогнул и поднял глаза на Псковского. В них стояли слезы. Я попытался вскочить на ноги и вырваться из железной хватки бойцов, но все было тщетно. С таким же успехом можно бороться со стальными, усиленными рунными артефактами захватами.

Накатило отчаяние — оно пришло удушливой волной и парализовало сознание. Я хотел выть от досады, как одинокий волк на луну. Хотел броситься на бойцов Псковского и рвать их на части, пока они не забьют меня до смерти.

Только не Игорешка. Только не Свят. Только не маленькая Ладочка. Я не мог представить, как буду существовать дальше, зная, что спасен ценой их жизней. Не мог вообразить себе мир, в котором не будет их смеха, их голосов — не будет их.

— Взамен ты подпишешь договор о вхождении Рода Изборских в Род Псковских и согласие на усыновление мной Олега Изборского! — продолжил Псковский после недолгой паузы.

Его голос был спокоен, в нем звучала уверенность человека, знающего, что он уже победил. Уверенность шахматиста, объявляющего мат в три хода и видящего, что противник понимает и принимает неизбежность поражения.

— Дочку не убивай, — попросил отец. — Она — копия Анны!

— Ты так ничего и не понял? — взорвался Псковский.

Князь сделал то, что умеют только высшие Рунные — растворился в воздухе. Мгновение назад он стоял перед отцом, а в следующий миг возник рядом с моей маленькой сестренкой, которая тряслась от ужаса. Одним резким движением он взмахнул кинжалом. Неоновые руны на коротком окровавленном клинке вспыхнули, и нас накрыло волной Силы — обжигающе-острой и ледяной одновременно.

В этот момент внутри меня что-то оборвалось. Словно натянутая до предела струна лопнула, оставив пустоту и звенящую тишину. Я не мог кричать. Не мог плакать. Не мог даже дышать. Физическая оболочка была жива, но душа умерла, и на ее месте возникла выжженная пустыня. Я смотрел на стекленеющие глаза сестры, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как внутри что-то надламывается и превращает меня в зверя, жаждущего убивать.

— Ей же еще пяти не исполнилось! — закричал отец не своим голосом, тщетно пытаясь вырваться из рук крепко державших его бойцов.

Я и оба моих младших брата попытались освободиться, но с тем же успехом — нас держали не мышцы бойцов, а сила их Рун. Я мычал и бешено вращал глазами, но Псковскому было наплевать — он даже внимания на нас не обратил. Для него мы были не живыми людьми, а фигурами на шахматной доске.

Отец плакал от бессилия. По его небритым щекам текли крупные слезы, оставляя дорожки на окровавленной коже, и у меня возникло иррациональное желание — убить его за демонстрацию слабости, недостойную ария.

Внутренний голос нашептывал, что перед лицом неизбежной смерти он пытается спасти хотя бы кого-то из нас, но все застилала красная пелена гнева. Гнева на весь мир, на Псковского, на отца и на себя.

Только не плакать! — мысленно повторял я себе вновь и вновь, как мантру, как заклинание. Эти нелюди не увидят моих слез!

Псковский кивнул одному из подручных, и тот протянул заранее заготовленный документ. Тонкие пальцы князя ухватили пергамент. Он мельком взглянул на него и сунул под нос отцу.

— Двоих! — прошептал плачущий отец. — Оставь в живых хотя бы двоих!

Псковский снова растворился в воздухе, а затем появился рядом со Святом. Секундой позже мой брат осел на пол.

На этот раз я даже не вздрогнул. Лишь крепче сжал челюсти и вообразил, как буду убивать Род Псковского. Всех. Одного за другим. На его же глазах. А потом он будет страдать. Страдать, сходя с ума от боли, и молить меня о скорой смерти!

Может быть, планирование мести в моем положении было лишь защитной реакцией психики, отгораживающейся от кошмара. Может быть — первым шагом к безумию. Но мне была нужна причина жить дальше. Якорь, который будет удерживать меня в этом мире.

Свят был моим любимцем — смешливый, веселый двенадцатилетний мальчишка, вечно придумывавший какие-то проказы. Он обожал книги, собирал фигурки великих ариев и мечтал стать защитником безруней, когда вырастет. Теперь он лежал на полу, и жизнь утекала из него с каждым ударом останавливающегося сердца.

Мне хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этого кошмара, но я заставил себя смотреть. Запоминать каждую деталь. Впитывать каждую секунду безмерного ужаса, чтобы потом, когда придет время, вернуть его Псковскому сторицей.

— Подписывай! — мрачно приказал Псковский, снова появившись перед отцом, и протянул ему документ.

Один из бойцов освободил правую руку отца от оков и вложил в нее ручку, крепко сжав его плечо. Движения у бойца были четкие, отработанные — он явно делал это не в первый раз. Сколько Родов уничтожили Псковские? Сколько бумаг пришлось подписать их обреченным главам? Впервые в жизни я пожалел, что не интересовался политикой всерьез.

— Прости, сын, — тихо произнес отец, взглянув на Игоря, и поставил подпись.

Пергамент окутало неоновое свечение, а Руны на левых запястьях отца и князя Псковского вспыхнули золотом: договор скреплен рунной магией и не может быть нарушен. Рода Изборских больше не существовало!

Ощущение было такое, будто уничтожили часть меня. Словно невидимая пуповина, соединяющая с предками, с историей нашей семьи, с землей, на которой мы жили поколениями, оборвалась в один миг. Пустота внутри стала еще глубже, еще чернее.

Наш Род перестал существовать. Как и тысячи других мелких Родов до нас — поглощен, уничтожен, стерт из памяти мира. Я чувствовал, как внутри меня зарождается неистовое пламя. Боль, ярость, отчаяние — все смешалось в один огненный ком, который пожирал меня изнутри. Я поклялся себе, что найду способ отомстить. Каждый Псковский заплатит. Каждый!

Князь Псковский усмехнулся — коротко, холодно, как скалится хищник перед тем, как вонзить клыки в жертву. Его кинжал мелькнул красным росчерком, и голова отца покатилась по полу.

В тот же миг Рунный Выплеск накрыл нас чудовищной волной. Это было похоже на хук боксера-тяжеловеса или на удар тока. Он пронзил мои виски раскаленными иглами, глаза закатились от боли, а судорожно сжатые зубы я не сломал лишь потому, что во рту был кляп.

Псковский получил очередную руну. Апостольный князь рухнул на колени в лужу крови отца, запрокинул голову и выгнул спину, словно пытаясь противостоять невидимому давлению. Синие глаза вспыхнули, его фигуру окутало яркое неоновое свечение, а на лице проявились желтые линии и узоры — будто нанесенные на кожу тончайшей кистью, смоченной в расплавленном золоте. Это было прекрасно и ужасно — зрелище, которое одновременно притягивало и отталкивало.

Какое-то время князь оставался неподвижным, будто статуя, отлитая из неона и золота. Абсолютная тишина, накрывшая гостиную, была такой плотной, что, казалось, ее можно резать клинками. Воздух был наэлектризован, каждая частичка пространства дрожала от переполняющей его мощи.

В другой ситуации я бы, вероятно, испытывал трепет. В конце концов, мы наблюдали за таинством, о котором большинство людей знает лишь из скупых параграфов учебников или фильмов. Но сейчас я был способен чувствовать только ненависть. Она переполняла меня, как яд — смертоносный, обжигающий, разъедающий плоть.

Когда Псковский открыл глаза, они горели холодным синим пламенем — не метафорически, а буквально: язычки призрачного голубого огня лизали веки. Он обвел взглядом всех присутствующих и ударил Силой. Не физической — Рунной.

Бойцы в черном непроизвольно попятились, а нас с Игорем отбросило назад, и мы уперлись спинами в их ноги. Я с трудом сдерживал рвущийся из груди крик: мои мышцы были натянуты словно канаты, а каждый нерв звенел от невыносимой боли.

Ощущение было такое, словно меня окунули в жидкий азот, а потом — в расплавленную лаву. Холод и жар одновременно пронзали каждую клетку тела. Я не мог дышать, не мог кричать, не мог даже моргать. Существовала только боль — всепоглощающая и абсолютная.

Игорь бился в судорогах рядом со мной. Его голова запрокинулась, а изо рта шла пена. Он был слишком маленьким и слабым, чтобы вынести такое давление Силы. Я попытался дотянуться до него, помочь, защитить — но не мог пошевелить даже пальцем.

Псковский, казалось, не замечал чужих мучений. В его взгляде, устремленном в пустоту, читалось выражение человека, прикоснувшегося к источнику безграничной мощи. Экстаз и агония одновременно.

Через несколько мгновений князь обуздал вышедшую из-под контроля древнюю мощь, и давление Силы сошло на нет. Он встал с колен и медленно подошел к обмочившемуся и скулящему от страха Игорю. Псковский положил ладонь на вихрастую макушку моего младшего брата, словно благословляя на смерть, и ударил его кинжалом.

Я превратился в камень — даже не моргнул. Лишь отрешенно смотрел на Апостольного князя и молчал. Мне хотелось умереть. Хотелось провалиться в вечную темноту, чтобы больше никогда не видеть этого кошмара. Может, это и есть ад? Может, я давно умер и теперь буду вечно наблюдать за убийством своей семьи?

В герое фантастического романа проснулась бы дремлющая Сила, он перескочил бы на двадцать четвертую Руну с нулевой и превратил всех врагов в кровавый фарш. Вот только я не герой сраной книги! Я не смог спасти семью! Я даже Инициацию не прошел! Я еще не убивал, и у меня на левом запястье нет ни одной Руны!

Слабый, жалкий и ничтожный, я обреченно наблюдал, как Псковский медленно и неотвратимо приближается ко мне с окровавленным клинком в руке. Каждый его шаг отзывался тягучим эхом в моей голове. Мир вокруг сузился до его широкоплечей фигуры и холодных синих глаз, полных хищного интереса.

— Игорь Владимирович, ты слово дал! — раздался низкий гортанный голос, и высокий седой мужчина, все это время простоявший у окна спиной к нам, обернулся. — У тебя в руках разрешение Совета на Поединок, и я на многое закрываю глаза, но Долг Крови, который ты сам признал…

Правая бровь седовласого взмыла вверх, и тонкая трость с набалдашников в форме волчьей головы, которую он держал в руках, гулко ударила об пол. На меня вновь обрушилась Рунная Сила, и виски заломило так, будто кто-то забивал в них раскаленные гвозди. Челюсти непроизвольно сжались, голова запрокинулась, а позвоночник пронзила раскаленная игла боли. Высший Рунный давил своей мощью, и казалось, что воздух звенит от ее концентрации в пространстве.

Так вот, кто он — наблюдатель от Имперского Совета. Посланник, призванный следить за соблюдением древних законов ариев. Свидетель и судья в одном лице.

Он был стар — даже на вид не меньше восьмидесяти, хотя двигался с грацией молодого воина. Высокий, подтянутый, с аскетичным лицом и пронзительными голубыми глазами. На нем был черный мундир без знаков различия, отмеченный лишь серебряной вышивкой по воротнику и манжетам — традиционная одежда членов Совета.

От старика исходило ощущение невероятной силы, сдерживаемой лишь тонкой оболочкой человечности. Я не видел руны на его запястье, но знал, что их двадцать — максимум, доступный ныне живущим. Этот человек мог бы играючи уничтожить и Псковского, и всех его бойцов в одиночку.

— Не смею перечить воле посланника Совета! — ответил Псковский с кривой улыбкой на устах и остановился передо мной, даже не поморщившись от давления Рунной Силы. — Я не собираюсь нарушать Клятву Крови, данную князю Изборскому! А все, что было на Играх, останется на Играх!

Значит, правила существуют и для таких, как он. Есть границы, которые не может пересечь даже Апостольный Князь. И моя жизнь сохранена не из милосердия, а из страха перед высшей карой?!

Горькое утешение. Жалкая подачка. Выживание, купленное ценой жизни всех, кого я любил.

Псковский присел на корточки и посмотрел мне в глаза. Жестокий ублюдок был абсолютно спокоен. Он вел себя так, будто ночные убийства невинных детей — скучная и привычная часть его жизни. Князь протянул левую руку к моей голове и сжал подбородок. Челюсти сдавило железными клещами, и он прищурился, внимательно рассматривая мое лицо.

— Ты так же красив, как твоя мать! — с горькой усмешкой произнес князь. — Но в отличие от братьев и сестры, в твоих венах течет кровь Псковских!

Умом я понимал, что бить шестнадцатирунного — все равно, что атаковать бетонную стену голыми руками, но попытался вырваться из стальной хватки и ударить Псковского лбом в лицо. Ничего не вышло. Пальцы князя держали меня крепко, словно в тисках. Я снова принес обет Единому, что убью его собственными руками! Мысленно повторил слова клятвы, не отрывая взгляд от таких же синих, как у меня, глаз.

Стоп. Таких же синих, как у меня?!

По позвоночнику прокатилась волна холода. Нет, это абсурд. Совпадение. Обладателей синих глаз — великое множество. Это не значит ничего. Но где-то в глубине души зародилось сомнение. Сомнение, которое грызло меня изнутри, как червь — яблоко. Сомнение, которое я не хотел принимать, но которое упрямо ворочалось в сознании.

— Догадываюсь, о чем ты сейчас мечтаешь и какие приносишь обеты, — сказал Псковский, улыбаясь. — Но лучше подумай о другом! Ты больше не Изборский! Теперь ты — князь Псковский! Олег Игоревич Псковский, наследник и полноправный член Древнего Апостольного Рода! Именно так тебя должны были величать с самого рождения, если бы твоя мать…

Князь умолк, а затем медленно наклонился ближе, все так же крепко сжимая мою челюсть. Синие, наполненные грустью глаза приблизились, и я увидел каждую морщинку на его лице. Я словно в отражении увидел в нем себя, постаревшего и осунувшегося, и ощутил накатывающий на меня ужас.

— Знаешь, почему ты не плачешь, в отличие от него? — едва слышно прошептал Псковский, указывая взглядом на окровавленный труп отца. — Потому что ты — мой сын!

Сын?! Апостольный Род?! Кровь Псковских в моих венах?! Что за чушь несет этот мясник?! И почему у меня вдруг пересохло во рту, а сердце забилось чаще? Неужели этот монстр — мой биологический отец? Человек, который только что хладнокровно убил всю мою семью?

Тошнота подкатила к горлу. Мир покачнулся, и я едва не потерял сознание. Не от боли, а от невыносимой мысли, что во мне течет кровь этого чудовища. Что я — плод его семени. Что я могу стать таким же, как он.

— Нет! — попытался возразить я, но выдавил из себя лишь жалкое мычание.

— Поднимите его на ноги и выньте кляп! — приказал Апостольный Князь и выпрямился во весь свой немалый рост.

Бойцы играючи вздернули мое тело с пола и вынули кляп изо рта, крепко удерживая за плечи. Мы с князем смотрели друг другу в глаза, мое лицо было искажено переполняющей меня яростью, а лицо Псковского — торжествующей улыбкой.

— Я убью тебя! — прошипел я и плюнул в ненавистную рожу.

Слюна повисла на щеке князя тонкой струйкой, но Псковский даже не вытер ее. Лишь посмотрел на меня с удовлетворением.

— Моя кровь! — с гордостью заявил он и ударил в ответ.

Не ударил даже, а дал легкую затрещину. Легкую для Рунного шестнадцатого ранга. Голова дернулась вбок, в глазах потемнело, а шейные позвонки хрустнули и взорвались болью. Ощущение было такое, словно меня приложили огромной дубиной.

— Убью! — упрямо процедил я сквозь зубы и получил еще один удар, на этот раз в грудь.

Князь выбил из легких весь воздух, и я не упал лишь потому, что меня крепко держали бойцы в черном. Накатила тошнота, и я крепко сжал зубы, чтобы не взвыть от чудовищной боли. Сознание начало уплывать. Синие глаза Псковского, так похожие на мои, стали последним, что я увидел перед тем, как провалиться во тьму.

В себя я пришел в вертолете. Связанный и брошенный на пол возле двери, у иллюминатора. Винтокрылая машина поднималась над нашей усадьбой, раздувая терзающие ее языки пламени. Внизу горело не только здание — там сгорало мое прошлое. Восемнадцать счастливых лет превращались в пепел. Корчась от боли, я смотрел на неистовое пламя, в котором сгорало и мое будущее тоже.

В салоне вертолета стоял запах гари. Так пахнет война. Так пахнет смерть. Так пахнет то, что случается, когда сильные решают уничтожить слабых.

Я ощущал каждый удар лопастей вертолета о воздух как удар кнута по спине. Каждый крен машины отдавался новой волной боли в поврежденной шее. Но физическая боль была ничем по сравнению с той агонией, которая разрывала душу.

Отец. Игорь. Свят. Лада. Все они мертвы. Все они убиты человеком, который утверждает, что является моим настоящим отцом. И я не смог спасти никого из них. Не смог даже достойно умереть вместе с ними.

А самое страшное — в глубине души я понимал, что Псковский не лгал. Эти синие глаза, эти черты лица… Почему я раньше не замечал, что не похож на отца? Почему не задумывался об этом? Может, просто не хотел видеть очевидное?

Мой мир рушился. Не только из-за смерти близких — из-за лжи, на которой была построена вся моя жизнь. Я не тот, кем себя считал. Не сын любящего отца, а отпрыск чудовища. Не представитель древнего, но скромного Рода Изборских, а наследник одного из самых могущественных и жестоких Апостольных Родов Империи.

И что мне теперь делать с этим знанием? Как жить дальше? С какой целью?

Арии не плачут, но я еще не Рунный, и никто не обращал на меня внимания. Из салона доносились негромкие голоса — Псковский обсуждал что-то со своими бойцами. Наверное, речь шла об удачном рейде. Еще одном дне из жизни Древнего Апостольного Рода, для которого убийства — привычный и обыденный инструмент власти.

По моим щекам текли слезы, прочерчивая дорожки по уже засохшей крови. Я плакал не от физической боли, я оплакивал свой Род и шептал потрескавшимися губами клятву мщения в третий раз. Шептал и надеялся, что Единый меня слышит.

Боль закаляет волю, как огонь закаляет сталь. Она сжигает все лишнее, оставляя лишь голую суть. И моя суть теперь была предельно проста — месть.

Я должен стать сильнее всех, чтобы отомстить за род Изборских.

Он обязательно настанет, тот день, когда я встречу Псковского как равный. Встречу на Поединке. И тогда мы поговорим иначе. Поговорим на языке Рунной Силы, как и подобает ариям. Но сейчас, глядя на огонь, пожирающий мой дом, я мог только плакать и ненавидеть. Ненавидеть и плакать. И повторять раз за разом обет мести, словно заклинание.

Я убью тебя, Игорь Псковский. Клянусь памятью о роде Изборских, клянусь своей жизнью, я убью тебя. И ты будешь молить меня о милосердии. Молить о смерти.

Глава 3 - От сумы и от тюрьмы...

Моя тюремная камера довольно комфортна. Это не темница, а скорее комната предварительного заключения для проблемных гостей. Здесь нет грязи, крыс и полуистлевших останков предыдущих узников. Нет сырости, запаха плесени и кровавых пятен на стенах. Есть даже зеркало на стене — правда, не стеклянное, а пластиковое, чтобы нельзя было разбить и вооружиться острыми осколками.

Кровать с тонким матрасом, умывальник и относительно чистый унитаз в углу. Все просто, функционально и цивилизованно, как в номере дешевой гостиницы. Если не считать железных цепей. Они протянуты через металлические кольца, торчащие из стены над кроватью, и крепятся к оковам на моих запястьях и лодыжках. Я могу дотянуться до любого угла комнаты, кроме небольшой зоны, примыкающей к выходу.

Тяжесть цепей и каждое их скрежещущее движение постоянно напоминали мне о том, что я теперь — пленник, лишенный имени и наследства. Не только материального, но и духовного. Лишенный семьи, дома, прошлого и будущего. Все, что у меня осталось — воспоминания и неугасимая жажда мести.

Я облокотился спиной на каменную стену и закрыл глаза. В тишине подземелья мысли стали навязчивее, а воспоминания — ярче. Дом, семья, жизнь, которая казалась вечной, — все исчезло в одночасье, сгорело дотла в огне ненависти одного человека. Моего биологического отца, если верить его словам…

Перед внутренним взором появилось лицо князя Изборского — моего настоящего отца. Улыбающееся, молодое и беззаботное. Картинка из прошлого, навсегда запечатленная в памяти, как любимая фотография, которую держат на письменном столе.

Когда я был маленьким, отец подбрасывал меня под потолок в той самой гостиной, где его убили, и заразительно смеялся. А я взмывал в недосягаемую высь, визжал от восторга и снова оказывался в его широких ладонях. Тогда мне казалось, что отец самый сильный человек на Земле, могучий и непобедимый. В детстве мы все думаем, что наши отцы непобедимы и бессмертны. Глупая, наивная вера, которую реальность разбивает с особой жестокостью.

У отца была одиннадцатая руна — не так уж много для главы Рода, но достаточно, чтобы держать в повиновении безруней Изборского княжества и защищать его от набегов Тварей. И недостаточно, чтобы защититься от нападения более сильного Рода Псковских. Отец всегда готовился к вторжению Тварей, а погиб от рук людей. От рук тех, кто должен был стоять с нами плечом к плечу против них.

— Когда-нибудь ты получишь свою первую Руну, сын, — сказал он как-то, взъерошив мне волосы на макушке. — И я верю, что ты превзойдешь меня.

Тяжесть его ладони была подобна благословению божества, и тогда я поклялся себе, что не подведу его, что стану великим рунным воином, что прославлю наш Род во всей Империи. Теперь эта детская клятва казалась наивной и бессмысленной. Наш Род больше не существует. Я — последний Изборский, но даже эту фамилию мне носить не позволят.

Отец, Свят, Игореха, Лада… Все они погибли от руки князя Псковского. Каждая новая мысль о них вызывала боль. Почти физическую. Мать погибла месяц назад в зубах Тварей и не увидела, как умерли ее дети. Вечного ей покоя в чертогах Единого!

Только вот я покоя не обрету. Не смогу, пока не найду ответы на все вопросы. И пока не отомщу или не сдохну!

На глаза навернулись непрошеные слезы, и я смахнул их быстрым движением руки. Арии не плачут! Проявление слабости недопустимо, особенно в плену у Псковских. Даже наедине с собой я не мог позволить себе эту роскошь. Я знал, что камеры наблюдения фиксируют каждое мое движение, каждый вздох, каждый взгляд.

Я встал с кровати, пряча лицо от объективов, подошел к умывальнику, окатил щеки холодной водой и посмотрел в старое, помутневшее зеркало. Псковские постарались, чтобы в этой гостеприимной темнице я мог видеть свое унижение. Видеть в отражении не первого наследника рода Изборских, а жалкого, никому не нужного пленника.

Выглядел я неважно, но чувствовал себя здоровым, если не считать разбитую губу и ноющую боль в груди. За прошедшие сутки я резко повзрослел и выглядел намного старше своих восемнадцати. И дело было не в переживаниях и бессонной ночи. Старил взгляд. Он стал не по возрасту жестким и колючим.

Я смотрел на свое отражение и видел незнакомца. Кто этот человек? Что от меня осталось? Существует ли еще прежний Олег Изборский? Или я превратился во вместилище ненависти и жажды мести?

Светлые волосы слиплись от крови и пота, под глазами залегли темные круги, а на левой скуле расплылся синяк. Но все это было ничем по сравнению с тем, что отражалось в моих глазах. Там плескалась тьма — бездонная, холодная и мертвая.

На мгновение мне показалось, что с зеркальной поверхности на меня смотрит князь Псковский — те же черты лица, тот же разрез глаз… Я отшатнулся и с силой ударил по раковине кулаками. Приглушенный звон цепей эхом разнесся по комнате.

Нет! Я не его сын! Не может быть! Это ложь, призванная сломить меня, заставить принять новую роль в извращенной игре князя!

Я еще раз взглянул на свое отражение, пристально изучая каждую черту. Сомнение засело в сердце, словно заноза. Что, если Псковский не солгал? Что, если кровь этого монстра действительно течет в моих венах? Тогда месть приобретает совершенно другой оттенок — не просто возмездие за убитую семью, но и отрицание собственной сущности, борьба с тем, что таится в глубине моего сознания.

Нет-нет-нет! Я покачал головой, отгоняя эти мысли. Апостольный князь Псковский — мастер лжи и манипуляций. Это всего лишь его уловка. Уловка, призванная посеять во мне неуверенность, заставить усомниться в самом себе. Но он не добьется своего! Я — Олег Владимирович Изборский, сын князя Владимира Изборского и княгини Анны Тверской. И ничто не изменит этого факта!

Одной бессонной ночи оказалось достаточно, чтобы от моей мальчишеской наивности не осталось и следа. Еще вчера я был наследником древнего Рода, грезил о своем блестящем будущем и верил в справедливость и незыблемость имперских традиций. А сегодня? Сегодня я знаю, что справедливость — лишь красивое слово, а традиции служат сильным, чтобы держать в узде слабых.

История, старая как мир. Большая рыба пожирает маленькую. Сильный уничтожает слабого. Древний, могущественный Апостольный Род стирает с лица земли маленький независимый Род, который посмел… Посмел что? Что мы сделали? Чем заслужили такую судьбу? Этот вопрос сверлил мой мозг, не давая покоя.

Нет, здесь кроется что-то еще. Что-то личное, глубоко запрятанное в прошлом. Что-то, что связано с моей матерью, с ее выбором князя Изборского, а не Псковского. Но это случилось много лет назад. Почему Псковский атаковал именно сейчас? Он счел это возможным после смерти матери?

Апостольный Род Тверских отвернулся от нее после того, как она вышла замуж за отца — наследника небольшого Рода в провинциальной глуши. Я даже с родственниками по материнской линии никогда не общался. Но как Тверские отреагируют на убийство моих братьев и сестры, в венах которых текла их кровь? Псковский не мог не учесть этого.

Чтобы объявить войну независимому Роду, даже самому малому, необходимо разрешение Совета Апостольных Родов, и князь его получил. Это означало, что заговор против нас был продуман до мелочей, согласован и санкционирован на самом высоком уровне.

Я не знал причину вражды, приведшей к уничтожению моей семьи. Вражды, в которой мы не могли победить по определению. Ни отец, ни мать никогда не упоминали о конфликте с Псковскими, и войны явно не ждали. Обидно, что и войны как таковой не было: Рунные смяли нас за считанные минуты. Вырезали, как отару беспомощных овец, уничтожив всех, кто был мне дорог.

Таков наш мир. Мир древних традиций, мир притворства и лжи, мир, где за маской благородства скрывается звериный оскал. Мир, в котором мне придется выжить любой ценой.

Я сжал кулаки и с яростью дернул цепи. Они загремели, напомнив о том, где я нахожусь и в каком качестве. Я вспомнил свой разгромленный дом, окровавленные тела отца, братьев, сестры и моего бессменного старого наставника. Он всегда повторял, что магия Рун — это не только грубая сила, но и мудрость, терпение, искусство.

— Руны — всего лишь инструмент, — говорил он, заставляя меня часами отрабатывать фехтовальные приемы. — А инструмент бесполезен, если владеющий им лишен разума. Поэтому сначала — разум, а уже потом — Сила.

Теперь его уроки приобретали новый смысл. Я был лишен Рунной Силы, но мой разум оставался при мне. И это, возможно, давало мне единственный шанс выжить в логове врага.

Прерывая поток сознания, дверь в мою персональную тюрьму открылась, и я резко обернулся. На пороге стоял высокий, статный старик в аккуратном синем костюме. Его лицо было чисто выбрито, седые волосы аккуратно зачесаны назад, а проницательные серые глаза прятались за затемненными стеклами очков. В его осанке чувствовалась уверенность человека, привыкшего к власти и порядку. Дворецкий, безошибочно определил я.

Он был похож на слуг, которых показывают в исторических фильмах: идеально выглаженный костюм, безупречная осанка, вышколенные движения и лицо, не выражающее никаких эмоций. Образец преданности и верности. Интересно, знает ли он, что произошло с моей семьей? Наверняка, знает. И, скорее всего, одобряет. За свою долгую жизнь дворецкие в домах рунных аристократов видят множество кровавых спектаклей и учатся закрывать на них глаза.

— Доброе утро, княжич! — холодно поприветствовал меня старик, едва заметно склонив голову, и продолжил, не дождавшись моего ответа: — Я Иван Федорович Козельский — управляющий дворцовым комплексом. Князь Игорь Владимирович Псковский приглашает вас на ужин!

— Приглашает на ужин?! — повторил я, не поверив собственным ушам. Гнев, который тлел во мне, снова вспыхнул ярким пламенем. Я рванулся к старику, но цепи натянулись и остановили меня в шаге от дворецкого. — После того, что он сделал?!

Металл врезался в плоть, но боль была почти приятной — она отрезвила, возвращая в реальность, и напомнила о том, что я жив. Пока жив. Мысль о том, что Псковский, собственноручно убивший всю мою семью, теперь приглашает меня на ужин, как какого-то почетного гостя, казалась нелепой, абсурдной и пугающей.

Что за извращенную игру ведет Апостольный князь?

— Олег Игоревич… — начал старик, но я перебил его, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Не Игоревич, а Владимирович! — выплюнул я, запнувшись от накатившего гнева.

Мой голос дрожал, а руки сжались в кулаки. Я снова дернул сковывавающие меня цепи, попытавшись разорвать их голыми руками. Они не поддались, и звук металла, скрежещущего о металл, эхом разнесся по комнате. Я знал, что это бесполезно, знал, что без Рунной Силы мне не разорвать даже пеньковой веревки, но ярость была сильнее разума.

На лице дворецкого не дрогнул ни один мускул, но его взгляд стал более внимательным. Он оценивал меня, измеряя глубину моего отчаяния и решимости. И, кажется, был удивлен моей реакцией. Возможно, старик ожидал увидеть сломленного юношу, умоляющего о пощаде, а не волчонка, готового перегрызть свои цепи.

Взгляд дворецкого скользнул к двери. Там, за порогом, наверняка стояла охрана. Ему достаточно было отдать приказ, и она ворвалась бы внутрь, скрутила меня и усмирила. Но старик молчал. На его морщинистом лице появилось выражение, напоминающее… Понимание? Сочувствие? Я не смог уловить его точно.

— Хотите добрый совет, княжич? — спросил Козельский после небольшой паузы, бросив быстрый взгляд на камеры под потолком.

Он подошел ближе, и его голос зазвучал едва слышно.

— Умерьте ваш юношеский пыл, если не хотите умереть уже сегодня!

В глазах дворецкого я заметил нечто странное. Не страх, не угрозу, не злорадство. Это было сочувствие? Мне показалось, или в словах старика прозвучала не угроза, а предупреждение? На мгновение я даже подумал, что он может стать союзником, но тут же отбросил эту мысль как опасную и наивную. В этом доме у меня нет и не может быть союзников, только враги.

Дворецкие знают все секреты хозяев, но они же — самые молчаливые и преданные их слуги. Этот старик наверняка впитал традиции и порядки Псковских и стал частью системы их власти. Даже если ему и жаль меня — это ничего не значит. Безрунь никогда не пойдет против воли ария — своего господина.

Я выдохнул и заставил себя расслабиться. Он прав. Яростные вспышки ни к чему хорошему не приведут. Сейчас мне нужно быть умнее, хитрее и осторожнее. Время для прямого противостояния еще не пришло. Сначала нужно понять правила игры, а уже потом решать, как их обойти или сломать.

— Вы должны посетить душевую, искупаться, надеть чистую одежду и пройти в трапезную, — сказал старик уже в полный голос. — Наши бойцы с удовольствием вас сопроводят.

В комнате появились два высоких парня, всего на несколько лет старше меня. Обычные полукровки. Они были одеты в черные одежды военного покроя с вышитыми серебром гербами Псковских на левой стороне груди. В такие же были облачены напавшие на нашу усадьбу.

Их глаза буравили меня с нескрываемым презрением и любопытством. Бойцы наверняка слышали о последнем отпрыске уничтоженного Рода, и теперь хотели лично убедиться, что я не представляю никакой угрозы. Ранг их Рун я определил сразу — двойка или тройка, не выше. Хватит с запасом, чтобы справиться с безрунем вроде меня, но недостаточно, чтобы считаться элитой даже среди челяди.

Я хорошо знал таких, как они. Не прошедших Игры Ариев, но сумевших взять свои Руны в поединках или в сражениях с Тварями. Вечные исполнители, цепные псы ариев. Не элита, но и не массовка. Достаточно сильные, чтобы смотреть на безруней свысока, но недостаточно могущественные, чтобы претендовать на настоящую власть. Обычно такие компенсировали свою неполноценность жестокостью к безруням.

— А если я откажусь от приглашения? — спросил я, оглядывая атлетически сложенные фигуры парней.

— Они свяжут вас, отнесут в душевую, насильно искупают, оденут, приволокут на ужин и усадят за княжеский стол, приковав к креслу! — сообщил мне старик безразличным тоном и пожал плечами, словно говорил о чем-то обыденном и привычном. — Выбор за вами!

Это была не пустая угроза — это было обещание. И я не сомневался, что полукровки исполнят его без колебаний. Выбора у меня не было, его заменяла иллюзия. От ужина с князем я отказаться не мог. Вопрос был лишь в том, войду я туда на своих ногах, или меня понесут.

Раздумывал я недолго. Чтобы исполнить данный Единому обет мести, необходимо не только выжить, но и стать Рунным. А для этого придется притворяться и идти против собственных убеждений и принципов. Но это тот редкий случай, когда цель оправдывает средства. Настало время носить маску покорности, наблюдать, изучать и искать слабые места. А позже, выждав момент, нанести удар.

— Я согласен! — спокойно сказал я.

— Вот и хорошо! — старик вздохнул с нескрываемым облегчением. — После того, как приведете себя в порядок, переоденьтесь, пожалуйста: ваша чистая одежда в душевой. Негоже юному князю Псковскому разгуливать по дворцу в окровавленных лохмотьях! И прошу вас, Олег Игоревич — без глупостей!

Опять эти ненавистные фамилия и отчество. Псковский. Игоревич, а не Владимирович. Сын убийцы, а не жертвы. Я сдержался и на этот раз не отреагировал ни на «князя Псковского», ни на «Олега Игоревича», лишь молча кивнул.

Какая-то извращенная игра. Но в чем ее смысл? Зачем князю Псковскому нужно, чтобы я носил его фамилию и номинально был членом его Рода?

Иван Федорович вышел из камеры, не попрощавшись, и парни сняли с меня оковы, приложив к ним магнитные ключи.

Свобода. Относительная, призрачная, но все же. Я машинально потер руки, восстанавливая кровообращение. Чувство было странным — будто конечности не мои, а чужие. Как будто вместе с оковами с меня сняли часть собственной личности.

Я осторожно размял плечи и шею, пытаясь восстановить подвижность затекших мышц. Каждое движение отдавалось болью, но я не подавал виду. Не показывать слабость — первое правило выживания среди врагов. А я собирался выжить. Чтобы в будущем вернуть свое имя, свою свободу и свою честь.

— Шевелись! — приказал один из бойцов и указал на дверь.

Тюремная душевая оказалась на удивление чистой. Не обращая внимания на моих конвоиров и их тупые подначивания, я с наслаждением сбросил с себя пропахшую потом одежду и встал под воду. Горячие струи обжигали кожу, смывая грязь, но не могли смыть воспоминаний.

Я закрыл глаза и на секунду представил, что я дома, что все как прежде. Что сейчас я выйду из душа, и отец позовет меня на ужин. Игореха будет дразнить за густую, туго заплетенную косу, Свят — молча витать в облаках, а Лада украдкой подсунет мне свою порцию печенья.

Иллюзия продлилась лишь мгновение. Реальность снова нахлынула на меня тяжелой волной вместе со скабрезными шутками моих конвоиров. Я открыл глаза и увидел две пары внимательных глаз, рассматривающих меня с неподдельным интересом.

Выйдя из душа, я обнаружил на столике чистую одежду — строгий темно-синий мундир с вышитым золотом гербом Псковских на левом переднем кармане, белоснежную рубашку и черные кожаные туфли. Полувоенный костюм аристократа для деловых приемов.

Я оделся, подошел к зеркалу и опешил. Это отражение было чужим. Незнакомым и враждебным. Я видел высокого, хорошо сложенного юношу с аристократическими чертами лица. Скуластое лицо, синие глаза, темные брови и длинные светлые волосы, стянутые в хвост. Классический наследник княжеского рода. Княжеского Рода Псковских.

Разумом я понимал, что вижу себя, но что-то внутри отказывалось принимать новую личину. Теперь меня будут называть Князь Псковский-младший. Эта мысль вызвала во мне новую волну отвращения.

— Неплохо, — хмыкнул один из конвоиров. — Хоть на человека стал похож.

— Еще бы ошейник нацепить для полного комплекта, — добавил второй, и оба расхохотались.

Я проглотил оскорбление, глядя на бойцов с каменным лицом. Пусть тешатся: они для меня никто, пустое место, как и их слова. Впрочем, дальше словесных оскорблений парни не заходили. Видимо, получили четкие инструкции не калечить меня без причины. Но они с удовольствием нарушат этот приказ, если я дам им повод.

Такие, как они, привыкли все решать кулаками, а не словами. Для них я был не просто пленным, но и представителем поверженного Рода, а значит — законной добычей. И только воля князя Псковского удерживала их от того, чтобы превратить меня в кровоточащий кусок мяса или труп.

Мы вышли в полутемный коридор и, миновав его, поднялись на несколько этажей по узкой каменной лестнице. Остановившись перед широкой бронированной дверью, один из бойцов приложил руку к сенсорной панели справа от нее. Тяжелая металлическая панель отъехала в сторону, и я шагнул за порог.

Глава 4 - Сделка с убийцей

Я шагнул через порог и попал в мир, привычный мне с детства. Большие светлые комнаты, высокие стрельчатые окна, дубовый паркет на полу, обои с вензелями на стенах и украшенный золотой лепниной белый потолок. Все как в нашем, теперь уже сожженном поместье в Изборске, только богаче и помпезнее.

Длинные коридоры, устланные ковровыми дорожками, казались мне бесконечными. Я старался запоминать каждый поворот, каждую деталь. Не потому, что собирался отсюда сбежать, а по привычке, выработанной годами. Ведь именно в таких мелочах часто кроется спасение. Или шанс на успешную месть.

Мы прошли мимо галереи портретов Псковских — длинной череды суровых лиц. Мужчины и женщины в богатых одеждах, с холодными синими глазами и высоко поднятыми подбородками. Основатели и продолжатели Апостольного Рода, одного из древнейших и могущественнейших в Империи. Каждый из них оставил свой след в истории России.

Я вглядывался в черты породистых лиц, пытаясь найти сходство с собой. И, к своему ужасу, находил его. Тот же разрез глаз, те же скулы, тот же узкий, чуть загнутый к кончику нос…

Нет, я не верю! Это совпадение. Или игра света. Или мое воображение, подстегнутое словами Псковского.

Мои конвоиры шагали рядом. Они не угрожали и не подталкивали, но не давали повода усомниться в готовности размазать меня по стенке при малейшем намеке на сопротивление. Их молчаливое присутствие давило сильнее, чем угроза оружием.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице и вышли в просторный холл с высоченными потолками. Стены отделаны состаренным деревом, пол устлан толстыми синими коврами, а в центре возвышалась скульптурная композиция — арий, поражающий Тварь.

Классический сюжет, но выполненный с потрясающим мастерством. Каждая мышца бронзового тела воина напряжена, лицо искажено яростью, а в глазах, инкрустированных сапфирами, горит одержимость. Тварь под ним — извивающаяся масса щупалец и когтей казалась слишком реалистичной, словно скульптор ваял ее с натуры.

Мои сопровождающие молча указали на высокие двустворчатые двери в конце холла. Я понял — там находится трапезная, где меня ждет Псковский. Мне предстоял сложный и опасный разговор. Разговор с человеком, который называет себя моим отцом. С человеком, который убил всю мою семью.

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. За этой дверью начнется новая глава моей жизни — глава, которую я не выбирал, но принять которую был вынужден. Чтобы выжить. Чтобы отомстить.

Обеденный зал поражал своими размерами. Высокие потолки, украшенные лепниной и позолотой, гигантские люстры, заливающие помещение мягким светом, и гобелены на стенах, изображающие сцены охоты, битв с Тварями и военных триумфов. Все кричало о могуществе, богатстве и древности Рода Псковских.

В центре зала стоял длинный стол из полированного темного дерева, накрытый на двоих. Белоснежная скатерть, серебряные приборы, хрустальные бокалы. Утонченная роскошь, призванная подчеркнуть статус хозяина.

У дальнего конца стола меня ожидал князь Игорь Владимирович Псковский. Он был одет в строгий костюм темно-синего цвета, очень похожий на мой. Руки заложены за спину, подбородок слегка приподнят — вся его поза выражала превосходство и уверенность в себе.

Я направился к князю. Медленно и с достоинством. Каждый шаг давался мне с трудом. Я словно плыл сквозь густой кисель, преодолевая сопротивление собственной воли. Одна часть меня хотела броситься на Псковского, другая — развернуться и убежать, третья — рыдать от бессилия. Но я просто шел вперед, не позволяя ни одной из них взять верх над собой.

Меня вновь поразило наше сходство с князем. Те же черты лица, тот же разрез глаз, та же линия подбородка. Даже фигуры похожи — высокий рост, широкие плечи, пропорциональное телосложение. И, конечно, глаза. Каждое утро я видел такие же в зеркале.

— Здравствуй, сын, — произнес Псковский, и его низкий голос гулким эхом разнесся по залу.

Это обращение породило во мне волну гнева. Я стиснул зубы так сильно, что свело челюсти. Держись, мысленно приказал я себе. Не показывай эмоций. Жди своего часа.

— Я не твой сын, — холодно ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Князь улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла — только снисходительность взрослого к капризу ребенка.

— Ты можешь сколько угодно отрицать очевидное, но правда от этого не изменится, — он сделал приглашающий жест. — Давай поужинаем. Голодный человек не способен мыслить ясно, а нам предстоит серьезный разговор.

Едва он договорил, двери распахнулись, и в зал вошли слуги с подносами. Они двигались слаженно, словно танцуя, и расставляли на столе блюда с изысканными яствами. Запах дичи, запеченной с травами, свежеиспеченного хлеба и каких-то неизвестных мне пряностей наполнил воздух, и мой желудок предательски заурчал.

Князь указал на стул напротив себя. Я медлил, борясь с искушением. Принять приглашение означало сдаться, признать его власть надо мной.

— Я могу приказать моим людям усадить тебя силой, — произнес он, словно прочитав мои мысли. — Но предпочел бы, чтобы ты сделал это добровольно.

Выбора не было. Я медленно подошел к столу и сел, не сводя взгляд с Псковского. Он занял место напротив и жестом отослал слуг. Мы остались наедине — убийца и сын его жертв.

Князь собственноручно наполнил бокалы темно-красным вином и поставил один их них передо мной.

— За воссоединение семьи, — сказал Псковский и поднял свой бокал.

Я не шелохнулся. Князь предложил выпить таким тоном, будто наши совместные ужины привычны и случаются чуть ли не каждый день. От этого показного спокойствия внутри меня начала закипать ярость. Контроль, напомнил я себе, полный контроль над эмоциями!

— Не желаешь выпить за собственное будущее в новом Роду? — спросил Псковский с едва заметной насмешкой.

— За память о моей семье — с удовольствием, — хмуро ответил я. — За новую — никогда.

Псковский вздохнул и отпил глоток вина. На его лице отразилось выражение, похожее на сожаление, но оно тут же исчезло под маской безразличия.

Я с трудом подавил самоубийственное желание броситься к нему и задушить голыми руками. Нападение на князя было равносильно выстрелу из рогатки по танку. У Псковского было не меньше шестнадцати рун. Я знал, что такие, как он, могут убить взглядом. Буквально. Одной лишь мыслью, промелькнувшей в голове.

— Что тебе от меня нужно?! — процедил я сквозь зубы.

Вопрос вырвался сам собой, самоконтроль, которому учили меня столько лет, дал сбой.

— Сейчас я хочу, чтобы ты поужинал, — спокойно ответил Псковский, указав рукой на пустую тарелку передо мной.

Его жест был небрежным, но уверенным — так ведет себя человек, привыкший к немедленному повиновению окружающих.

Я даже не пошевелился и вновь внимательно разглядывал красивое, холеное лицо князя. Высокий лоб, тонкий прямой нос, узкие высокие скулы, светло-русые волосы, заплетенные в густую косу, густые темные брови вразлет и синие глаза цвета ясного июньского неба. Он был похож на меня. Точнее, я на него. Неужели ублюдок не врет насчет отцовства…

Эта мысль свербила меня безостановочно. Если он мой отец, значит, все, что я знал о себе — ложь. Если он мой отец, значит, он спал с моей… с женой человека, которого я считал отцом. Если он мой отец, значит… Я не хотел продолжать эту цепочку мыслей.

— Тебе идет наш родовой мундир, — сказал князь и улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

Я опустил взгляд на свою одежду. Темно-синяя форма Рода Псковских сидела на мне идеально, словно сшитая на заказ. И, скорее всего, так оно и было. Псковский знал мои размеры. Знал, какую одежду мне подобрать. Он следил за мной все это время и хорошо подготовился к… нет, не к нападению, а к похищению. К краже. Я был для него не человеком, а вещью, которую он решил вернуть.

— Я скорее со свиньей стану есть, чем с тобой!

Слова сорвались с губ прежде, чем я успел подумать. Внутренний голос завопил: «Заткнись, идиот!», но было поздно. Зрачки Псковского сузились, а губы сжались в тонкую полоску.

— Повежливее, сынок! — произнес он с явной угрозой в голосе, и я ощутил удар Рунной Силы.

Это было предупреждение. Боль мазнула виски и тут же отступила. Лев лишь показал когти. Он мог бы превратить меня в кровавый фарш, не сдвинувшись с места, но лишь припугнул.

— Ты мне не отец! — возразил я.

— В этом ты ошибаешься, уверяю тебя, — спокойно возразил Псковский. — Мне тоже не нравился мой старик, и ты продолжаешь семейную традицию!

В его голосе прозвучала нотка самодовольства. Словно мое отрицание лишь подтвердило какую-то теорию. Это взбесило меня еще сильнее.

Глядя в насмешливые синие глаза, я чуть не задохнулся от гнева. Воздух застрял в горле, а перед глазами на мгновение потемнело. Я подавил первобытное желание вцепиться ногтями в это холеное лицо. Не сейчас. Не так.

— Ты злишься, это объяснимо, — сказал князь. — Но со временем ты поймешь: все, что я сделал, было необходимо.

— Ты вырезал мою семью! — я подался вперед, не в силах больше сдерживать эмоции. — Включая пятилетнюю девочку!

— Война — грязное дело, — пожал плечами Псковский. — Истинный князь должен уметь принимать тяжелые решения. Запомни это, Олег. Когда-нибудь тебе придется повести войско в бой. И, возможно, отдать приказ убивать женщин и детей. Ради блага Рода. Ради сохранения Империи.

— Никогда! — твердо ответил я, сжимая кулаки. — Я никогда не стану таким, как ты!

Князь рассмеялся — неожиданно искренне, от души, запрокинув голову. Этот смех напугал меня больше, чем любые угрозы.

— Ты уже такой, — сказал он, когда его раскатистый хохот затих. — Просто еще не осознал этого. Кровь не врет, мальчик. Ты можешь называть себя Изборским, но каждая клетка твоего тела кричит о том, что ты — Псковский. Тебе понадобится время, чтобы принять это. И я дам тебе это время. Но конечный результат предопределен. Однажды ты встанешь во главе Апостольного Рода Псковских!

— Зачем я тебе?! — хрипло спросил я. — У тебя есть другие дети!

По лицу князя пробежала тень. Я попал в болезненную точку.

— Есть, — кивнул он. — Но Всеволод не оправдал моих ожиданий…

Псковский сделал глоток вина и посмотрел мне прямо в глаза.

— А вот ты, — в его голосе появились нотки гордости, — даже без Рун на запястье держишься как истинный Апостольный князь — гордо, с достоинством!

Это было сказано с нескрываемым восхищением. Псковский действительно гордился моей стойкостью. Но мне было противно слышать похвалу от убийцы моих родных.

— Анна хорошо тебя воспитала, — добавил князь тише. — Мне жаль, что она умерла…

При упоминании матери я вздрогнул. Что за игру он ведет? Зачем притворяется, будто печалится о ее смерти?

— Она погибла, защищая наше княжество от Тварей, — холодно произнес я. — Героически. Как и подобает княгине Изборской.

— Знаю, — кивнул Псковский. — Я следил за вашей семьей все эти годы. Незаметно, издалека. Анна была особенной женщиной. Такой же гордой и непокорной, как ты.

В его словах мне почудилась искренняя скорбь. Неужели этот монстр действительно любил мою мать? Но если так, то почему уничтожил все, что было ей дорого?

— Если любил, зачем убил ее детей? — спросил я, не скрывая презрения.

— Я сохранил жизнь своему сыну, — парировал князь. — Сохранил жизнь тебе. Остальные… Остальные были детьми Изборского. Не моими.

Чудовищная логика! Для него чужие дети были лишь помехой, ничего не значащими фигурами в игре. Я почувствовал, как внутри вновь закипает ярость, грозя снести оставшиеся барьеры самоконтроля.

— А что насчет моего отца? — спросил я недрогнувшим голосом. — Князь Изборский воспитал меня. Любил меня. Был готов умереть за меня. А ты его обезглавил. Связанного и лишенного возможности сопротивляться.

— Изборский, — князь произнес нашу фамилию с явным презрением, — был слабаком. Он украл у меня женщину, которую я любил. Украл моего сына. Восемнадцать лет назад я мог бы уничтожить его, но пощадил ради Анны.

— Какое великодушие, — съязвил я.

— Нет, — покачал головой Псковский, не отреагировав на иронию. — Неопытность и неискушенность. Незамутненные юношеские понятия о чести. Я был слишком молод и слишком сильно ее любил. Я был слишком похож на тебя сегодняшнего. И подарил Анне восемнадцать лет спокойствия. Но ее больше нет — пришло время собирать камни.

— Долг Крови, — произнес я, вспомнив фразу, прозвучавшую в ночь бойни. — Отец спас тебя на Играх?

Лицо князя окаменело.

— Все, что было на Играх, остается на Играх, — ответил он ледяным тоном, взял со стола мой нетронутый бокал с вином и выпил его одним махом. — Как раз об Играх я и хотел с тобой поговорить…

Он поставил бокал на стол и откинулся в кресле.

— Помимо тебя у меня есть еще один сын — он младше тебя буквально на месяц, и старшая дочь, которая является наследницей моего трона и положения. Проблема лишь в том, что она является моей дочерью лишь номинально!

Не удержавшись, я бросил быстрый взгляд на князя. Каждый безрунь в Псковском княжестве знает, что старшая дочурка — приемная, и ее родители неизвестны, но согласно Уложению о Праве Наследования в Империи, именно она должна стать главой Рода Псковских после смерти его главы.

— Всеволод — следующий в очереди наследования, — продолжил князь. — Точнее, был им до появления в Апостольном Роду Псковских тебя…

Князь умолк, и картинка, наконец, сложилась. Завтра начинаются Игры Ариев, как называют их безрунные. В Играх обязаны принять участие все аристократы империи, достигшие совершеннолетия, но не более одного сына или дочери от семьи. От участия освобождены лишь первые наследники Родов, ибо шансы выжить не превышают десять процентов, а плодить следующие поколения аристократов кто-то должен.

Княжна Псковская — первая наследница, значит, младший сын князя должен отправиться на Игры. Должен был отправиться. Вчера меня официально приняли в Апостольский Род Псковских, перед смертью отец заверил все бумаги, и теперь второй по старшинству наследник я, а не сын князя!

Я почувствовал, как на спине выступает холодный пот. Сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в пальцах. Псковский наблюдал за мной с интересом естествоиспытателя, изучающего реакцию подопытного кролика.

Все стало предельно ясно. Я нужен князю в качестве жертвенного агнца. В качестве пушечного мяса, которое он отправит на Игры вместо Всеволода. Того сына, которого он действительно любит.

Можно прекратить этот фарс уже сейчас, напасть на Псковского и вынудить его убить себя или покалечить, но это выбор слабака. А я не слабак, и буду бороться до конца! Обет мести должен быть исполнен!

Выжить на Играх. Получить Руны. Вернуться и отомстить. Отомстить всем Псковским, всему их проклятому Роду. План прост и понятен.

На губах Псковского появилась легкая улыбка.

— Ты хочешь узнать, почему я не отправляю на Игры Всеволода? — с грустной улыбкой спросил князь. — Потому что его заколют как свинью в первом же испытании! А у тебя есть шанс, я уверен в этом!

Его слова прозвучали тепло, по-отечески, и это вызвало отвращение. Притворщик. Хладнокровный убийца, играющий роль заботливого родителя. Я еле сдержался, чтобы не плюнуть ему в лицо еще раз.

Я поднял взгляд от тарелки и посмотрел в холодные синие глаза. Такие же синие, как у меня. В глаза убийцы моей семьи. Он был предельно серьезен и, судя по всему, говорил правду. Правду, которая не умаляла моего желания убить Псковского, а лишь распаляла его.

— А если я не выживу? — желчно поинтересовался я.

— Умрешь, — князь пожал плечами. — Земля продолжит вращаться вокруг своей оси. Солнце будет всходить и заходить. Реки будут впадать в моря. А я буду жить дальше. В отличие от твоего… от князя Изборского, я умею отпускать прошлое.

Я заметил, как дернулся уголок его рта, когда он произносил фамилию «Изборский». Словно она оставляла горький привкус на губах.

— Я убью тебя! — так же спокойно повторил ему я и получил в ответ широкую искреннюю улыбку.

— Твой гнев полезен, — задумчиво произнес князь. — Он делает тебя сильнее. Питает желание добиться большего. Выживи на Играх, и я позволю тебе вызвать меня на Поединок.

Псковский сказал это с такой небрежностью, словно предлагал партию в шахматы. Но я понял: князь говорит серьезно. Он действительно допускает мысль, что однажды его собственный сын может бросить ему вызов. И, более того, видит в этом какое-то извращенное проявление мужского характера.

— На Поединок? — переспросил я, не веря своим ушам.

— Именно так, — кивнул князь. — Если Олег Игоревич Псковский вернется с Игр Ариев победителем, я не стану отказывать ему в этой чести. Так велят наши древние обычаи: любой наследник имеет право бросить вызов братьям, сестрам и даже главе Рода. Победивший становится новым лидером. Побежденный умирает с честью.

Псковский откинулся на спинку стула, любуясь произведенным эффектом. И действительно, слова князя проняли меня. Я не ожидал их услышать. Он фактически предлагал мне легальный способ его убить.

— И ты думаешь, что я хочу этого? — спросил я. — Стать таким же монстром, как ты?

— Я думаю, что ты хочешь выжить, — спокойно ответил князь. — А затем — отомстить мне. И выбор у тебя невелик: либо Поединок, либо заговор. Ты можешь попытаться убить меня во сне. Или отравить. Или нанять киллера. Но поверь: покушения сорвутся, а тебя казнят и заклеймят вечным позором.

Псковский умел убеждать, этого не отнять. Каждое слово било точно в цель. Я действительно хотел выжить. Я действительно мечтал о мести. И мне действительно нужна была Рунная Сила, чтобы осуществить задуманное.

— В чем смысл твоего предложения? — я откинулся на спинку стула, отзеркалив позу князя. — На Играх Ариев я окажусь в любом случае — у меня нет выбора!

— Я хочу, чтобы ты не доказывал всем и каждому, что твоя фамилия Изборский, — немного помедлив, ответил князь. — Хочу, чтобы у тебя был дополнительный стимул к победе... Хочу, чтобы ты вернулся живым…

— Хорошо, — медленно произнес я, хотя не понимал суть игры, затеянной Псковским. — Я обещаю, что сделаю все, чтобы вернуться победителем и убить тебя!

Князь удовлетворенно кивнул и снисходительно улыбнулся.

— Но я никогда не стану таким, как ты! — твердо закончил я.

Псковский поднялся из-за стола и подошел ко мне. Я тоже встал, приготовившись к смерти. Я все еще не верил ему. Но князь лишь положил руку мне на плечо.

— Добро пожаловать домой, сын, — тихо произнес он.

В его голосе прозвучало то, чего я услышать не ожидал — отцовское тепло.

— Это не мой дом, — холодно ответил я, не отстраняясь и не выказывая вражды. — И никогда им не будет!

Князь усмехнулся и убрал руку с моего плеча.

— Ты еще передумаешь, — сказал он. — И станешь главой Апостольского рода Псковских!

Он направился к выходу, а затем обернулся.

— И запомни важную вещь, Олег, — его голос снова стал жестким и властным. — Месть — блюдо, которое подают холодным. Горячая ярость мешает думать. Только когда гнев остынет и превратится в лед, ты станешь по-настоящему опасен. Только тогда у тебя появится шанс одолеть меня.

— Я убью тебя! — пообещал я больше себе, чем князю, не сводя взгляда с его лица.

— Обещаю, что обязательно предоставлю тебе такую возможность — даю слово Апостольного князя! — серьезно ответил Псковский. — Если выживешь на Играх Ариев!

Я смотрел на князя и фиксировал в памяти каждую черту его лица, чтобы на Играх представлять, как буду превращать его в кровавое месиво.

Снова. Снова. И снова.

Конвоиры проводили меня в гостевое крыло дворца. Не в подземелье, как я ожидал, а в просторные покои с видом на внутренний двор Псковского Кремля. Комнату охраняли Рунные, окна были закрыты решетками, но цепей на меня не надели. Видимо, князь решил, что наш увенчавшийся сделкой разговор расставил все на свои места.

Я подошел к окну и посмотрел на звезды. Где-то там, среди этих холодных огней, в чертогах Единого обитают души моих родных. Наблюдают ли они за мной? Одобряют ли мой выбор? Или считают предателем, заключившим сделку с их убийцей?

— Я не забыл, — прошептал я, словно они могли меня услышать. — Я никогда не забуду. И однажды, клянусь, я вырежу Псковских! Всех до единого! Как они вырезали вас!

Глава 5 - Знакомство с братцем

Я лег на кровать не раздеваясь. Несмотря на усталость, которая свинцовой тяжестью давила на грудь, заснуть не получалось. Стирать границу между сном и явью не хотелось — перед глазами стояли события прошедшей ночи: кровь родных, их предсмертные хрипы и пламя, пожирающее родовое поместье Изборских. Эти образы впечатались в сознание, как клеймо, оставив на душе ожоги, которые не заживут никогда.

На потолке плясали тени, превращаясь в искаженные лица моих близких. Я моргнул, но видения никуда не исчезли. Так бывает, когда перестаешь доверять собственным глазам и начинаешь видеть то, что хранится в глубинах памяти. А может, я просто медленно схожу с ума?

Закрыл глаза — и снова увидел, как голова отца катится по паркету. Как Лада, маленькая пятилетняя Лада, падает на пол безжизненной куклой с перерезанным горлом. Снова услышал предсмертные хрипы Игорешки и Свята.

Они все теперь мертвы. Все, кого я любил. Все, кем дорожил.

Воспоминания о резне перемешивались с фрагментами ужина с Псковским. Холодные синие глаза, властный голос, отдающий приказы, уверенные движения рук, в которых чувствовалась скрытая сила.

Мог ли он оказаться моим отцом? Правда ли моя мать…

Стоп!

Мне нужно думать не о прошлом, а о будущем. О том, как выжить на Играх Ариев. Как стать сильнее, не превратившись при этом в чудовище. Как сохранить себя, свою сущность, когда весь мир вокруг будет пытаться меня сломать и переделать.

Игры Ариев. От этих слов по спине бежал холодок. Завтра утром начнутся состязания, в которых девять из десяти участников погибают. Годами я благодарил судьбу за то, что мне, как первому наследнику рода Изборских, не грозит участь сложить голову на этой кровавой бойне.

Хочешь рассмешить Единого — расскажи ему о своих планах!

Сын я Псковскому или не сын — неважно, князь разыграл беспроигрышную комбинацию. Стер с лица земли мой Род и уберег своего настоящего наследника от участия в Играх, выставив вместо него меня. Больше того, теперь я князь Олег Игоревич Псковский. Официально и бесповоротно.

Рунный Камень Изборских уничтожен, имение — тоже, а все наши безрунные наверняка присягнули новому Роду — какая им разница, кому платить дань за защиту от Тварей. С защитой Псковские справятся даже лучше, чем мы, потому что смогут выставить на каждый открывшийся Прорыв больше бойцов.

У нас в семье Рунных было всего трое: отец, мать и мой наставник. Я догадывался, что после гибели дяди несколько лет назад, судьба Рода висела на волоске, но все же надеялся на себя и младших братьев. После смерти матери в Прорыве эта надежда трансформировалась в желание достичь своего рунного максимума как можно скорее и доказать всем, что древняя фамилия Изборский — не пустой звук!

Теперь амбиции не имеют значения, мною движет лишь обет кровной мести. Чтобы его выполнить, я должен выжить в Ежегодных Императорских Играх. Как минимум — выжить. Как максимум — победить.

Игры Ариев — это кузница сильнейших воинов Империи, которые могут и должны защищать безрунных от постоянных атак Тварей. Они проходят на территории древнего заповедника, места, откуда есть пошла земля русская. В течение года тысячи парней и девчонок сражаются друг с другом, с Тварями и силами природы. Победители получают все. Остальные — умирают.

В школе нам рассказывали другое. Говорили о патриотическом долге, о призвании, об уникальном шансе доказать свою нужность Империи. Но я видел глаза старших учеников, тех, кому предстояло участие в ближайших Играх. В них не было гордости — только страх и обреченность.

Безрунные называют кровавые состязания Играми Ариев. В них выживает лишь десятая часть участников. Самые сильные и самые удачливые. Убивая друг друга и Тварей, молодые аристократы становятся Рунными воинами и быстро повышают свой ранг. С помощью Игр Империя регулирует количество наследников аристократических родов, не позволяя им дробиться на все более и более мелкие.

Проще говоря, Игры — это узаконенная война, призванная сохранить баланс сил между Двенадцатью Апостольными Родами, контролирующими территорию Российской Империи. Чем меньше наследников — тем меньше делится власть. Чем меньше претендентов на княжеские престолы — тем крепче Рода. Чем они крепче, тем сильнее арии в вечном противостоянии с Тварями.

Игры проводятся уже более пятисот лет. После Великой Войны, когда Прорывы впервые появились в нашем мире, выжившие аристократы, обладающие даром рунной магии, взяли на себя обязанность защищать простых людей. Но с каждым поколением Рунных становилось все больше, а их сила — все меньше. Тогда Новгородское Вече провело первые Игры.

«Сильные выживут и станут защитниками народа. Слабые же погибнут ради общего блага», — гласил указ.

Красивые слова, скрывающие жестокую правду — высшие аристократы не хотели делиться властью с разрастающимися ветвями своих же родов. Проще было отправлять младших детей и отпрысков боковых линий на верную смерть, чем делить с ними наследство.

Еще вчера я сам был первым наследником Рода Изборских, и потому не должен был участвовать в Играх. Сегодня все изменилось. Вместо охоты на Тварей и сражений в Прорывах меня ждут бои с ними и такими же ариями, как я. Бои без правил и моральных ограничителей.

Убей ближнего и обрети силу! Чем больше ариев и Тварей погибнут от твоей руки, тем больше Рун ты получишь и быстрее поднимешься на следующую ступеньку на пути к абсолюту — легендарной двадцать четвертой Руне.

Я вспомнил первое увиденное своими глазами сражение с Тварями. Мне было тринадцать, и отец взял меня с собой к открывшемуся Прорыву на восточной границе наших земель.

— Смотри и учись, — сказал он, и Руны на его левом запястье ярко вспыхнули.

Его тело окутало голубоватое свечение, а меч в руке засиял золотым огнем. Я завороженно наблюдал, как он уничтожал окруживших нас Тварей одну за другой, двигаясь с нечеловеческой скоростью и точностью. В тот момент отец был прекрасен — легендарный арий, супергерой, защитник рода человеческого.

Атаки отца были отточены годами практики — каждый взмах меча, каждый шаг, каждый выпад были идеальны. Он перемещался словно в танце, легко уклонялся от когтей и клыков монстров и наносил смертоносные удары, от которых на траву лилась черно-красная кровь Тварей.

— Когда-нибудь ты станешь таким же сильным, — сказал он после боя, положив руку мне на плечо. — Возможно, даже сильнее.

В его глазах я видел гордость и надежду. Он верил в меня. Верил, что я продолжу традиции Рода и стану его достойным преемником.

Отец не дожил до того дня, когда я активирую свою первую Руну. Теперь моя Инициация либо случится на Играх, либо не случится вообще. И это будет не радостный праздник, каким он должен был стать, а первый шаг к свершению обета мести.

Отец и мать никогда не рассказывали об Играх. Все участники подписывают документ о неразглашении. «Все, что было на Играх, остается на Играх» — эта фраза давно превратилась в пословицу, но имела под собой жесткую правовую основу.

Я знал, что родители познакомились именно там, на берегу Ладожского озера, полюбили друг друга и выжили в кровавой мясорубке. Эта похожая на сказку история всегда восхищала меня. Я старался не думать о том, скольких ариев они убили, и верил им. Верил до вчерашней ночи.

Действительно ли я сын Псковского? Или нападение на нас — лишь удобный предлог, чтобы завладеть землями Изборских и уберечь своего наследника от верной смерти?

Я посмотрел на свое левое запястье. Девственно чистое, без единой Руны. По преданиям, в каждом арии в момент рождения заложен определенный потенциал. Кто-то может взять пять или шесть Рун, а кто-то — двадцать. Чем древнее и чище кровь Рода, тем выше предел.

Род Псковский был одним из старейших, и уступал по силе лишь Новгородскому. Если я действительно сын Апостольного князя, и в моих жилах течет его кровь, то мой потенциал может быть очень высоким, и…

Тишину нарушил щелчок открывающегося замка. Я вскочил с кровати и принял боевую стойку — годы тренировок не прошли даром. Но тут же вспомнил, насколько я слаб в сравнении с Рунными, и заставил себя расслабиться.

В комнату вошел парень примерно моих лет. Старшего сына Псковского я в лицо не знал, но понял, что это он, по глазам. Таким же синим, как у меня. За его спиной стояли уже знакомые мне рунные бойцы — те же двое, что сопровождали меня из подземелья на ужин с князем.

— Привет, братец! — произнес он елейным тоном, от которого мурашки побежали по коже. — Я — Всеволод. Нас не представили официально, и я пришел исправить оплошность отца!

Юноша широко улыбнулся, но его глаза остались холодными, словно подернутые льдом горные озера. Он окинул меня презрительным взглядом, и, видимо, остался недоволен результатами осмотра.

Я был выше его примерно на голову, шире в плечах и обладал неплохо развитой мускулатурой. Ежедневные тренировки под руководством наставника сделали мое тело идеальным боевым инструментом — вот только против Рунных этот инструмент был бесполезен.

Всеволод был не уродлив, но выглядел как типичный бездельник и лентяй: маленький, пухленький и какой-то рыхлый. Родовой мундир сидел на нем как на пугале, подчеркивая свисающий над поясом брюк живот и толстый, выпирающий зад. Вряд ли парень привык держать в руках что-то тяжелее уда.

— Так и будешь молчать? — с вызовом спросил он и смахнул сальную челку со лба.

Всеволод смотрел на меня с откровенной неприязнью и нервно барабанил короткими пухлыми пальцами по бедрам. Он строил короткие фразы и тщательно подбирал слова, словно опасаясь запутаться в них. Судя по всему, Единый обделил его не только привлекательной внешностью, но и острым умом.

Все вместе породило комплексы и неуверенность в себе — я видел ее в его глазах, в напряженной позе, в том, как нервно дергается уголок его рта. Неужели всемогущий Апостольный князь Псковский хочет отдать власть в Роду этому ничтожеству?

Я взглянул на Рунников, стоящих позади него. Парни смотрели на меня с кривыми ухмылками, не предвещающими ничего хорошего.

— Ты ждешь от меня ответных приветствий? — нарушил молчание я. — Или хочешь, чтобы я назвал собственное имя, которое хорошо тебе известно?

Всеволод сделал шаг вперед и остановился передо мной на расстоянии вытянутой руки. Мелькнула шальная мысль, что могу свалить его одним ударом правой. Но я дал обет мести, а в случае убийства этого пентюха меня превратят в кровавое месиво. И Род Изборских окажется неотмщенным.

— Видимо, вежливости тебя не обучили, — заявил парень с деланной досадой, и подал знак бойцам. — Придется восполнить этот пробел!

От княжича пахло дорогими духами. Пахло слишком сильно, словно он вылил на себя целый флакон. Видимо, хотел заглушить запах страха, но его выдавали глаза - страх наполнял их до краев.

— Ты такой смелый лишь в сопровождении Рунных? — спросил я, криво улыбнувшись.

Я знал, что спровоцирую его, но не смог удержаться. Возможно, я был обречен, но унижаться и лебезить перед этим недоумком не желал.

— А ты храбрый, да? — прошипел Всеволод, и его лицо исказилось от гнева. — Посмотрим, что ты скажешь через минуту!

Псковский-младший подал знак охранникам, и они мгновенно оказались рядом. Не просто переместились — растворились в воздухе, а затем появились за моей спиной.

Один из них выкрутил мне руки за спину, а второй зафиксировал ноги. Хватка Рунных была похожа на стальные тиски, и освободиться я даже не пытался.

Парень пришел меня бить — это было очевидно изначально. Чем быстрее он начнет, тем раньше закончит. Хотя бы избавлю себя от пустых разговоров.

— Знаешь, — задумчиво произнес Всеволод, разминая пальцы, словно боксер перед поединком, — когда отец сказал, что ты мой брат, я не поверил.

Он подошел ближе, и я почувствовал запах алкоголя, заглушенный ароматом сандала и мяты.

— Перед приходом сюда я внимательно рассмотрел свои глаза в зеркале, — продолжил он, выпятив подбородок, — а теперь вижу твои. Они одинаковые! Получается, что мой отец действительно отодрал твою мать?!

— Не смей говорить о моей матери! — процедил я сквозь зубы.

Всеволод засмеялся. Его смех был похож на кудахтанье курицы, которой рубят голову. Высокий, пронзительный и неестественный. От этого звука мурашки бежали по коже, и внутри все сжималось от отвращения.

— А то что? Ударишь меня? — он подошел еще ближе, почти вплотную. В глазах княжича плескалось странное сочетание страха и садистского наслаждения. — Хотел бы я посмотреть, как ты это сделаешь!

Его дыхание касалось моего лица, горячее и частое, отдающее запахом водки. Парень наслаждался моей беспомощностью, моим унижением. Наверняка он чувствовал себя уверенно только стоя перед обездвиженным противником.

Первый удар Всеволод нанес в живот и замер, наблюдая за моей реакцией. Пресс я напряг заранее, но охнул и выдохнул воздух, добросовестно закашлявшись. Парень замер и с нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как я хватаю ртом воздух, свесив голову на грудь.

Ко всему прочему в анамнезе еще и зачатки садистских наклонностей. Никогда бы не подумал, что могу испытывать к человеку и жалость и ненависть одновременно.

— Нравится? — спросил Псковский-младший, приблизив губы к моему уху. — Это только начало, красавчик!

Его голос дрожал от возбуждения. Он буквально упивался своей властью надо мной. Такие, как он, никогда не выходят на открытый бой — они трусливы и мелочны и бьют исподтишка, когда противник не может ответить.

Еще удар. И еще. И еще. Злобный говнюк обхаживал меня долго, избегая бить по лицу, ребрам и конечностям. Хотел, чтобы синяков не осталось. Чтобы завтра на проводах на Игры никто не догадался, что он меня избивал.

Лупил он неумело и несильно, но большое количество тычков компенсировало их низкое качество. Уже через пару минут, когда мой новоявленный братец выдохся, я висел на руках его охранников и радовался, что отказался от угощения князя. Мне не пришлось выблевывать на пол съеденное за ужином.

Боль пульсировала во всем теле, растекаясь от солнечного сплетения по венам, словно яд. Но я улыбался — не хотел доставлять ублюдку удовольствие от наблюдения за моими страданиями.

С каждым ударом я чувствовал, как растет внутри меня холодная, расчетливая ярость. Я запоминал каждое движение, каждое сказанное слово, каждый звук его тяжелого дыхания. Все это послужит топливом для моей мести, когда я вернусь с Игр.

— Братец! — тяжело дыша, сказал Всеволод. — Ты не только бастард, но еще и слабак!

Я поднял глаза и встретился с ним взглядом. Он боялся меня даже сейчас, когда я беспомощно висел на руках его охранников. Боялся, потому что в глубине души был уверен: рано или поздно я отомщу ему за это унижение. И боялся не зря.

Всеволод отступил на шаг и вытер вспотевший лоб рукавом дорогого мундира. Его щеки раскраснелись от усилий, а глаза лихорадочно блестели. Он смотрел на меня с торжеством, но в глубине синих глаз таилась тревога. Парень наверняка размышлял о том, что будет, если я вернусь с Игр живым.

— Это все, на что ты способен? — прохрипел я. — Избить, пока меня держат твои цепные псы?

Всеволод побледнел, а затем его лицо залила краска. Ему было стыдно, я это видел. Стыдно, но он не мог остановиться — слишком сильно ненавидел меня. Ненавидел, потому что видел в моих глазах то, что не мог найти в своих: силу, решимость и уверенность.

— Заткнись! — закричал он и ударил меня по лицу.

Вот теперь было больно. По-настоящему больно. От удара в голове зазвенело, а перед глазами заплясали красные круги. Я почувствовал, как по подбородку потекла кровь из разбитой губы. Она была соленой и теплой, и почему-то напомнила мне о море, где мы отдыхали всей семьей несколько лет назад. До того, как погиб дядя. До того, как все пошло под откос.

— Я бы с удовольствием прикончил тебя прямо здесь, — сказал Всеволод и вынул из нагрудного кармана платок. — Уж очень хочу стать Рунным, убив ария, а не Тварь в клетке. Но ты должен заменить меня на этих удовых Играх!

Парень отвел взгляд и начал тщательно вытирать пальцы. Они заметно дрожали. Драться он не умел и наверняка делал это редко, если делал вообще. Изнеженный мальчишка, выросший в роскоши и привыкший получать все, чего пожелает. Вся его сила заключалась в фамилии, которую я теперь был вынужден носить.

— Так убей, — предложил я и оскалился, с трудом сдержав стон. — Какая разница — в этом году на Играх сдохнешь, или в следующем?

Всеволод вздрогнул, словно от удара. Мои слова попали в цель. Я видел это по расширившимся зрачкам, по тому, как дернулся кадык на его шее, когда он сглотнул. Он боялся Игр Ариев. Боялся до чертиков.

— Ты думаешь, что избежал смерти? — я рассмеялся, не обращая внимания на боль в животе. — Наивный! Твой папаша лишь оттягивает неизбежное. Я вернусь в этот дворец, и в следующем году на Игры пойдешь ты! Нет! Ты не пойдешь на Игры! Я избавлю тебя от них и убью раньше — на арене!

Лицо княжича исказилось от ярости, и он набросился на меня с новой силой. Удары сыпались один за другим. Каждый отзывался новой вспышкой боли, но я не умолял его остановиться и не просил пощады. Вскоре я вновь повис на руках Рунных как тряпичная кукла.

— На Играх сдохнешь ты! — самодовольно заявил Всеволод, прекратив избиение. Его лицо раскраснелось от напряжения, а с кончика носа капал пот. — Хочу, чтобы завтра ты вспоминал обо мне, когда будешь срать кровью на первом же испытании!

Я молча смотрел на княжича, фиксируя в памяти каждую деталь этой встречи. Если мне суждено выжить на Играх, я обязательно вернусь. И тогда Всеволод узнает, что значит настоящая боль. Тогда его обрюзгшее тело будет корчиться от невыносимых мук, а глаза почернеют от ужаса. Такие, как он, не умеют достойно встречать смерть.

Бойцы отпустили меня, и я рухнул на пол. Все внутри горело от боли, которая пульсировала в такт сердцебиению. Голова раскалывалась, а перед глазами плясали черные мушки.

Всеволод несколько раз пнул меня ногами в живот, осыпая ругательствами, а затем вышел из спальни вместе с охранниками.

— До встречи, братец, — бросил он на прощание. — Если сможешь выползти на проводы завтра утром!

Дверь захлопнулась, и я снова остался один. С трудом перевернувшись на спину, я уставился в потолок. Тело болело, но разум оставался ясным. Я лежал, чувствуя, как холод каменного пола проникает сквозь одежду. Боль пульсировала в каждой клеточке тела, но она была ничем по сравнению с той душевной раной, которая разрывала меня изнутри.

Я закрыл глаза и представил, как буду стоять над искалеченным телом Апостольного князя Псковского, наблюдая за тем, как угасает его жизнь.

— Я выживу! Я стану сильнее! Я отомщу! — шептал я, проваливаясь в темноту.

Глава 6 - Сделка с сестрицей

Меня вернули в сознание нежные прикосновения к лицу. Сначала это было приятно — словно кто-то водил по коже легким перышком, настойчиво возвращая из глубин беспамятства. Но миг блаженства длился недолго. За ним пришла боль. Резкая, жгучая, всепоглощающая. Она накатила волной, затопив все тело разом, словно меня окунули в кипящую смолу. Казалось, что внутренности превратились в фарш, а с живота содрали кожу тупым ножом. Каждый вдох отдавался новым приступом мучений, будто легкие пронзали тысячи раскаленных игл.

Я заставил себя открыть глаза, преодолевая свинцовую тяжесть век, и увидел симпатичную девушку. Красавица рассматривала меня, склонившись над кроватью, и ее длинные темно-русые локоны спадали вниз, мягко касаясь моего лица.

Заметив, что я очнулся, девушка выпрямилась, но взгляд не отвела. В ее серых глазах читался неподдельный интерес, словно я был редким экспонатом в княжеской кунсткамере. Или диковинным зверем, которого привезли издалека и демонстрируют избранной публике. В этих глазах читалось что-то еще — нечто, чему я не мог дать точного определения. Сочувствие? Любопытство? Расчет?

Я находился все в той же спальне с зарешеченным окном, за которым стояла глубокая ночь. Лежал на кровати, а не на полу, но от этого было не легче. Пришла запоздалая мысль, что не стоило нарываться на кулаки Псковского-младшего. Он избил бы меня в любом случае, но я поступил глупо. А грядущие Игры Ариев не прощают глупостей.

— Действительно, похож, — сказала девушка, задумчиво разглядывая меня, и неожиданно тепло улыбнулась. — Привет, братец!

— Кто ты? — хрипло спросил я пересохшими губами и поморщился, ощутив острый укол боли в районе солнечного сплетения.

— Я Ольга, — красавица усмехнулась и выпрямилась. — Твоя новоиспеченная сестрица. Служанки омыли тебя и уложили на кровать, а я немного подлечила, чтобы ты не отдал душу Единому уже сейчас. Можешь не благодарить!

В ее голосе слышалась легкая насмешка, но взгляд оставался испытующим, оценивающим. Такими глазами смотрят на дорогую вещь, прикидывая, стоит ли она просимых за нее денег. Или на породистого скакуна перед важным забегом, пытаясь предугадать его выносливость.

Целительница, значит. Хотя бы с девушками мне сегодня везет.

Я чуть повернул голову и осмотрел спальню. В комнате были только я и Ольга Псковская.

— Зачем? — коротко спросил я, стараясь лишний раз не шевелиться. — Это игра? В плохого и хорошего полицейского? Старый трюк — сначала избить до полусмерти, а потом явиться с заботой и лаской?

Ольга склонила голову набок, и в глазах ее мелькнуло что-то похожее на уважение. Словно мой вопрос подтвердил какие-то ее догадки обо мне. Или предположения. Русые локоны заструились по плечам, закрыли тусклый свет от стоящей на столе лампы и на мгновение превратились в жидкое золото.

— А ты всерьез думаешь, что я — хороший полицейский? — задала встречный вопрос Ольга, удивленно вскинув брови.

Тонкие, изящно очерченные, они делали ее лицо еще более выразительным. В вопросе не было насмешки, только неподдельное любопытство.

— Мужчины Рода Псковских меня калечат, а женщины — лечат, — пояснил я и попытался улыбнуться. Получилась скорее гримаса боли — мышцы лица еще помнили удары княжеского сына. — Логично предположить, что вы разыгрываете классическую схему. Плохой Псковский — хороший Псковский. Сначала избить, потом приласкать. Стандартная тактика.

— Не обольщайся, — Ольга покачала головой, и тени от тусклой лампы заплясали на ее лице, придавая ему то демонический, то ангельский облик. — Среди женщин нашего Рода тоже хватает тех, кто с удовольствием пустит кровь врагу. И даже тех, кто сделает это с гораздо большей изобретательностью, чем мужчины.

— Тогда чем ты лучше? — я попытался приподняться на локтях, но тело пронзила такая боль, что я со стоном рухнул обратно на кровать.

— Я не сказала, что лучше, — Ольга пожала плечами с непринужденностью человека, привыкшего к откровенным разговорам. — Просто у меня на тебя другие планы.

— Другие планы? — эхом повторил я, внезапно ощутив укол интереса, пробивающийся сквозь пелену боли.

Что могло понадобиться первой наследнице Рода Псковских от пленника, обреченного на смерть? Информация? Тайны Рода Изборских? Но их уже не осталось — все, кто мог знать что-то стоящее, теперь мертвы!

— Все мы играем в игры, и у каждого она своя. У отца, у брата и у меня, — Ольга усмехнулась, и в этой усмешке было что-то хищное.

Черты ее лица на мгновение заострились, напомнив оскал хищной птицы перед броском.

— Отец хочет спасти Всеволода от смерти на Играх Ариев, а Всеволод хочет, чтобы ты погиб и не вернулся в Псков, потому что видит в тебе соперника.

— А ты? — спросил я и скривился от боли, прострелившей тело от паха до горла, словно раскаленная спица. — Чего хочешь ты?

Ольга ответила не сразу. Она отошла к маленькому столику в углу, на котором стоял поднос с едой и напитками, которого раньше в спальне не было. Налила из кувшина в деревянную чашу прозрачную жидкость, судя по отсутствию аптечного запаха — просто воду, и вернулась ко мне.

В ее движениях сквозила удивительная грация, как у опытной воительницы или хорошо обученной танцовщицы. Каждый жест был отточен до совершенства, каждый поворот головы выверен, словно она всю жизнь готовилась к выходу на сцену. Сквозь тонкую ткань платья проступали контуры стройного тела — не слишком явно, но достаточно, чтобы на мгновение заставить забыть о мучениях.

— Пей, — сказала Ольга, поднося чашу к моим губам. Ее лицо оказалось так близко, что я мог разглядеть серебристые искорки в серых глазах — будто кто-то рассыпал крошечные звезды по сумеречному небу. — Нельзя допустить, чтобы ты умер от жажды после всего, что я сделала.

Я с жадностью припал к чаше. Вода была холодной, с легким привкусом мяты. Она смыла пересохшую корку с моих губ и принесла мимолетное облегчение. Я пил маленькими глотками, боясь, что желудок не примет слишком много жидкости сразу. Каждый глоток был одновременно наслаждением и пыткой — горло саднило, внутренности скручивало от боли, но жажда была сильнее.

— Спасибо, — вырвалось у меня против воли, когда Ольга забрала опустевшую чашу.

Слова благодарности прозвучали странно для меня самого, особенно обращенные к дочери человека, уничтожившего мою семью.

— В далеком прошлом к гладиаторам перед сражениями приходили богатые римлянки, чтобы потешить их перед смертью, — внезапно сказала девушка, отставив чашу в сторону и присев на край кровати.

Она была красива той особенной красотой, которая не кричит о себе, а открывается постепенно, являя все новые и новые грани.

— Да, ну? — я не смог удержаться от ухмылки, хотя это причинило боль потрескавшимся губам. — И ты пришла за тем же? Какая щедрость!

— Во-первых, ты красив, — ответила Ольга после недолгого раздумья, внимательно изучая мое лицо. — Правда, изрядно избит, но это поправимо. Во-вторых, скоро умрешь, и никто не узнает о том, что между нами случилось…

Ее слова застали меня врасплох. Я не ожидал такой прямоты. Княжна говорила так свободно, будто мы были давними друзьями, а не врагами, разделенными смертью моей семьи.

— Еще не случилось, — поправил я девушку, пытаясь понять, серьезно она говорит, или играет со мной как кошка с мышкой.

— Если бы я была мужчиной, а ты — женщиной, я даже не спрашивала бы! — твердо заявила княжна и бесстыдно посмотрела на мой пах, укрытый тонкой простыней. — Но если у тебя не встанет, то ничего не получится…

От такой откровенности я на мгновение потерял дар речи. Благородные девицы так не выражались — по крайней мере, не те, с которыми я общался. Они краснели от одного упоминания мужского естества, а эта обсуждала возможность соития так же непринужденно, как погоду за окном.

— Даже пошевелиться не могу, — я осклабился, осознав, что у меня появился призрачный шанс исцелиться и не сдохнуть завтра на первом же испытании. — Твой брат постарался на славу. А ты говоришь, что в Роду Псковских хуже всего с пленниками обращаются именно женщины.

— Всеволод — слабак, — презрительно бросила Ольга, и в ее голосе прозвучала неприкрытая брезгливость, как будто упоминание имени брата вызывало у нее отвращение. — Ему не хватило смелости тебя убить. Он просто хотел продемонстрировать, что сильнее. И искалечить заодно. Чтобы ты гарантированно умер на Играх.

— Ты говоришь о брате с презрением, — заметил я, наблюдая, как меняется выражение ее лица.

— Я говорю с презрением только о тех мужчинах, которые этого заслуживают, — парировала Ольга. — И, к сожалению, таких большинство. Впрочем, мы отклонились от темы.

Она провела пальцами по моей груди, едва касаясь кожи. От этого прикосновения по телу пробежали мурашки, и я почувствовал, что боль немного ослабевает.

— Я предлагаю сделку! — решительно произнесла Ольга, глядя мне в глаза. — Полное исцеление в обмен на ночь любви!

Вот оно что. Теперь все встало на свои места. Вопрос только в том, зачем незамужней княжне рисковать репутацией и, возможно, жизнью ради ночи со мной? Что на самом деле стояло за этим предложением?

— Не выйдет! — сказал я с горькой усмешкой. — Если смогу двигаться, то убью тебя. Твой отец лично казнил всю мою семью. Каждый, в чьих жилах течет его кровь — мой враг.

Я произнес эти слова твердо, чтобы она поняла — я не шучу. Это была не пустая угроза.

— Ты убьешь невиновную, — Ольга вскинула бровь и пожала плечами. — Хотя бы потому, что Псковский мне не отец. Но исключительно в теории, потому что я — Рунная! Если нам придется сражаться, тебя убью я. Впрочем, сейчас я могу это сделать даже без применения Рунной Силы — ты едва дышишь…

Девчонка была права. Убивать ее бессмысленно, она ни в чем не виновата. В конце концов, дети не выбирают своих родителей, как я не выбирал свою судьбу. Ответить должен ее отец, тот, кто уничтожил мой Род. А у меня появился выбор: сдохнуть искалеченным и опозоренным во время первого испытания или обрести шанс отомстить Псковскому. Но зачем я ей на самом деле?

— Лучше давай сделаем шаг назад и поговорим о любви… — сказал я, отыграв назад.

— О любви? — Ольга звонко рассмеялась. Этот смех прозвучал неуместно: как танцевальная музыка на похоронах или молитва в борделе. — Я не предлагаю тебе любовь. Я предлагаю взаимовыгодный обмен. Ты получаешь исцеление и шанс выжить на Играх. А я получаю то, что нужно мне.

— И что же тебе нужно? — я все еще не доверял ей, но любопытство и надежда на исцеление брали верх.

В конце концов, что я терял? Жизнь, которая и так висела на волоске? Честь, которую у меня отняли? Душу, ставшую заложницей мести? Мне предстояла не первая сделка с дьяволом в моей жизни, и, вероятно, не последняя. Выживание часто требует компромиссов, о которых не рассказывают в сказках для детей и балладах о героях. Реальность всегда грязна и отвратительна.

— Мы точно не сводные брат и сестра? — спросил я, разрушая последнюю моральную преграду.

Отчего-то эта мысль беспокоила меня больше, чем все остальные. Древние табу сидят в нас гораздо глубже, чем мы думаем.

— Точно — я не дочь моего отца, — Ольга криво улыбнулась, и в этой улыбке промелькнула застарелая боль. — А ты не сын своего отца, и в этом мы похожи!

Приоритеты меняются быстро, если речь идет собственном выживании. Еще утром я бы без колебаний вонзил кинжал в сердце любого Псковского, а сейчас обсуждал возможность разделить ложе с дочерью моего злейшего врага. Пусть и не родной. Где грань между принципами и желанием выжить? И что остается от человека, когда он переступает эту грань?

— Ты не ответила на мой вопрос, — с нажимом произнес я. — Зачем я тебе на самом деле? Почему ты пришла именно ко мне?

Ольга на мгновение задумалась, словно решая, как много можно мне открыть. Тишина стала почти осязаемой — я слышал ее дыхание, шорох ткани при каждом движении, даже, казалось, чувствовал биение ее сердца.

— Хорошая Наследственность, — наконец, сказала она, пожимая плечами с деланным безразличием. — Хочу, чтобы у меня родился красивый и сильный сын, а не такой идиот, как мой младший брат…

— Не убедила! — я покачал головой. Каждое движение отдавалось болью, напоминая о том, что я все еще нахожусь на тонкой грани между жизнью и смертью. — Сильных мужчин в Великих Родах хватает. Зачем рисковать репутацией и будущим ради меня?

— Ты упрямый, — Ольга прикусила губу, явно раздраженная моей настойчивостью. В ее глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение вперемешку с досадой. — Хочешь правду?! Отец не видит во мне наследницу Рода, как и в любой женщине. Если вопрос о наследовании встанет остро, он убьет меня, не задумываясь, как убил твоих братьев и сестру. Но если окажется, что я беременна от тебя и ношу под сердцем его внука или внучку… — Псковская посмотрела мне в глаза. — Он не посмеет лишить жизни мать ребенка, в жилах которого течет его кровь. Особенно, если это дитя унаследует Силу двух Апостольных Родов.

Картина начала проясняться. Ольга рассматривала меня как шахматную фигуру в своей игре против отца, не более того. Возможно, она даже наслаждалась иронией ситуации — использовать врага князя Псковского для укрепления собственных позиций.

— И как Псковский узнает, что ребенок мой?

— Я скажу ему, кто отец, — пожала плечами Ольга с непринужденностью шахматиста, просчитавшего варианты на несколько ходов вперед. — А после родов он и сам все поймет. По глазам ребенка. Таким же синим, как у тебя.

Красивая девчонка. Полная противоположность Всеволода. Там, где он был прямолинеен и груб, она была хитра и изощренна. Хороша и лицом, и фигурой, горяча и эмоциональна. И в уме не откажешь — из нее получится прекрасная Глава Рода и жена.

При других обстоятельствах я бы даже не раздумывал над ее предложением, но сейчас…

Меня не отпускало ощущение, что я заключаю сделку с дьяволом. Вторую в своей жизни. Закладываю душу повторно, чтобы получить исцеление и отомстить тому, с кем заключил первую. Использую дочь своего врага так же, как она использует меня.

— Если ты надеешься, что я женюсь на тебе и буду воспитывать детей, то ошибаешься, — сказал я жестко. Несмотря на боль, мой голос звучал твердо. — У меня только одна цель — отомстить твоему отцу за смерть моей семьи. И я не остановлюсь ни перед чем!

— И не останавливайся, — Ольга улыбнулась и нежно провела ладонью по моей щеке. Ее улыбка была снисходительной, как у взрослого, разговаривающего с ребенком. — Я не прошу тебя стать моим мужем. Более того, мне это совершенно не нужно. Зачать ребенка — это все, что от тебя требуется. После этого ты волен делать что угодно. Убить моего отца, погибнуть на Играх, спасти мир от Тварей — меня не интересует твоя судьба за пределами этой спальни!

Ее слова были жестокими, но честными. Никаких иллюзий, никаких обещаний — только голый расчет. В каком-то смысле, это было даже благородно — не пытаться приукрасить реальность красивыми сказками о чувствах и прекрасном будущем.

— Почему я должен тебе верить? — спросил я, все еще колеблясь.

— Потому что у тебя нет выбора, — ответила она, и в этой простой фразе была неумолимая логика. — В твоем нынешнем состоянии ты не проживешь на Играх и дня. А я — единственная, кто может тебя исцелить. Отец сейчас пирует с вассалами. Даже если ты приползешь к нему, оставляя за собой кровавый след, он не отдаст приказ тебя лечить. Немного расстроится, что ты не оправдал его ожиданий, и накажет Всеволода за самоуправство. А ты поедешь на Игры Ариев на инвалидной коляске. Мой сводный брат все спланировал правильно, но не принял в расчет меня. Твой единственный шанс на спасение — это я.

Она была права. Чтобы отказаться от ее предложения, нужно быть либо полным идиотом, либо фанатиком, А я не был ни тем, ни другим. Я был человеком, который хотел выжить и отомстить. И если для этого необходимо переступить через свои принципы — так тому и быть.

Время словно остановилось. Мир за пределами полутемной спальни с его интригами, войнами и борьбой за власть казался далеким и нереальным. Существовали только мы двое — избитый пленник и красавица княжна. Два одиноких существа, вынужденных играть по правилам, которые они не выбирали.

— Ты ломаешься, как малолетняя девица! — обиженно воскликнула Ольга и встала с кровати, порываясь уйти.

— Лечи! — тихо произнес я, взял девчонку за руку и сжал ее тонкие, но сильные пальцы.

Псковская на мгновение замерла, а затем медленно повернулась. В глазах ее читалось странное выражение — не торжество победы, а что-то вроде облегчения, словно она переживала, что я не соглашусь. За маской хладнокровной интриганки скрывалась обычная девушка, боящаяся отказа.

— Ты будешь моим первым мужчиной, — тихо сказала она, встала на колени перед кроватью и откинула простынь. Ее движения были уверенными, но в голосе проскользнула нотка неловкости, которую она скрыть не смогла.

Я не поверил своим ушам. Дочь одного из самых могущественных князей, красавица, достигшая брачного возраста, и еще невинна?

— Тебе не кажется, что для первого раза ты выбрала не самое подходящее место? — спросил я, не в силах удержаться от иронии. — Зарешеченная спальня и полумертвый враг твоей семьи…

— А что может быть романтичнее? — Ольга рассмеялась, и в ее смехе не было ни капли смущения. — Разве не об этом мечтают все девушки? Тайная встреча, запретная страсть, риск быть обнаруженными… В чопорных княжеских хоромах я задыхаюсь от скуки и притворства. А здесь… Здесь все настоящее. Даже боль.

Она наклонилась ближе, и я уловил прекрасный аромат — запах женщины, древний как мир, неподвластный времени и обстоятельствам. Запах, пробуждающий что-то первобытное, что существовало задолго до клятв мести и родовых войн.

Радужки княжны вспыхнули ярким голубым огнем, и я невольно закрыл глаза, оглушенный ее Рунной Силой.

— Тебе будет больно, — предупредила Ольга. — Исцеление — это всегда больно. Быстрее, но гораздо неприятнее, чем естественное выздоровление.

— Лечи! — повторил я и закрыл глаза.

Пряди ее волос плавали в воздухе, словно в невидимом потоке энергии. Ольга медленно водила ладонями над моей грудью и животом, не касаясь кожи.

Тепло ее целительной силы обжигало, словно на меня лилась расплавленная лава. Оно проникало внутрь, распространялось вглубь и разливалось по телу. Жар пульсировал в такт биению моего сердца, проникал в каждую клеточку, заживляя разрывы, сращивая переломы и восстанавливая поврежденные ткани.

Боль не исчезла полностью, но изменила свой характер — из острой и режущей она превратилась в тупую и пульсирующую, почти терпимую.

Никогда раньше я не встречал такой целительской мощи. Мне доводилось бывать у лекарей, но их способности бледнели в сравнении с тем, что демонстрировала эта девушка.

— Как ты это делаешь? — прохрипел я, с трудом выдавливая слова сквозь стиснутые зубы.

— Это мой Рунный Дар, — тихо ответила Ольга. — Сила Жизни.

И она возвращала меня к жизни, вливая эту самую Силу мощным потоком. Мое тело снова наполнялось энергией и здоровьем. С каждым мгновением я чувствовал себя все лучше, словно пробуждаясь от болезненного сна. Боль медленно отступала, уступая место странной эйфории.

Я потерял ощущение времени и впал в состояние, похожее на прострацию. Сквозь полуприкрытые веки я наблюдал за Ольгой. Ее лицо было сосредоточенным, почти суровым. На высоком лбу выступили капельки пота, а губы плотно сжались. Никакого кокетства, никаких соблазнительных улыбок — только чистая концентрация и воля. В этот момент она была не княжной, не соблазнительницей, а целительницей, полностью поглощенной своим искусством.

Не знаю, сколько прошло времени — минуты или часы сливались в одно размытое пятно, как краски под дождем. Боль то усиливалась, то отступала, словно морской прилив. Разум блуждал между явью и забытьем, реальностью и полусном…

— Ты полностью здоров, — наконец, сказала Ольга и выдернула меня из состояния полудремы.

Я открыл глаза и посмотрел ей в лицо. Пламя в ее радужках погасло. Руны на левом запястье — тоже. Княжна выглядела уставшей, но удовлетворенной, как мастер, завершивший сложную работу.

Девушка устало улыбнулась, провела горячей ладонью по моей щеке и поцеловала. Это был легкий, почти невинный поцелуй — лишь мимолетное прикосновение губ. Они были мягкими и теплыми, с легким привкусом мяты — того самого напитка, которым она поила меня ранее.

Я осторожно сел на кровати, привычно ожидая приступа боли, но его не последовало. Затем поднял руку и провел пальцами по своему лицу — опухоль на скуле спала, рана на губах зажила, а рассеченная бровь восстановилась.

Я загнал вглубь сознания образы убитых Псковским братьев и сестры, нежно обнял Ольгу за точеную шею и поцеловал. Она ответила с неожиданной для девственницы смелостью и страстью. В ее поцелуе смешались неловкость и решимость — странное сочетание, которое почему-то волновало сильнее, чем опытность моих прежних подруг.

Я медленно провел рукой по спине Ольги, чувствуя тепло ее тела сквозь тонкую ткань платья. Она была нежной и сильной одновременно — как стальной клинок в бархатных ножнах. Ее дыхание участилось, а сердце забилось быстрее — я ощущал его участившийся ритм своей ладонью.

Если я не вернусь с Игр, и обет мести не свершится — мой Род в любом случае не прервется!

Глава 7 - Проводы на Игры

В Псковском Кремле было многолюдно. Непривычно, неестественно многолюдно — словно кто-то вылил на древнюю мощеную мостовую бурлящую человеческую массу.

Обычно доступ на территорию княжеской резиденции строго ограничен, но по случаю церемонии торжественных проводов на Ежегодные Императорские Игры ворота распахнули для всех желающих. И желающих оказалось столько, что площадь перед княжеским дворцом, способная вместить несколько тысяч человек, казалась тесной.

Над толпой парили дроны с логотипами местных телеканалов. С огромных рекламных плакатов, окружающих площадь, на нас смотрели прошлогодние победители Игр. Они улыбались так, словно прошли через райские кущи, а не через залитый кровью ад. Проигравших никто не показывал — их не существовало в информационном поле. Они исчезали из реальности так же, как и из жизни.

Местные торговцы, получившие редкую возможность выставить лотки на территории Кремля, шустро разворачивали торговлю блинами, пирожками, напитками, сувенирами и разноцветными флажками с гербами Псковского княжества. Толпа жаждала хлеба и зрелищ - за десятки веков не изменилось ничего.

На широких ступенях парадного входа в княжеский дворец выстроилась вся королевская рать: князь Псковский, его жена, двое детей и бесчисленное множество родственников — дальних и не очень. За ними теснились представители вассальных и зависимых родов — все в парадных одеждах своих геральдических цветов, а также высшие городские чиновники, суетливо перешептывающиеся между собой.

Здесь были все, кто имел хоть какой-то вес в княжестве. Княжеский двор — целый микромир со своей экосистемой, где каждое существо знало свое место и свою роль. От высших рунных аристократов до безрунной челяди — все как в дикой природе, только хищники здесь носили дорогую одежду и говорили витиеватыми фразами.

Я стоял несколькими ступенями ниже, на специальном помосте, возведенном для Кандидатов — юношей и девушек, отправляющихся на игры . Мы выделялись своей одеждой — на нас были надеты одинаковые синие рубахи длиной до середины бедер, подпоясанные пеньковыми веревками, и кожаные сандалии.

Кандидаты выглядели как одинаковые расходные детали в механизме власти Апостольских Родов. Мясо для древней мясорубки, которая работала веками до нас и будет работать после нас.

После бессонной ночи, проведенной с Ольгой, глаза закрывались сами собой. Я слушал великодержавную и пафосную речь князя Псковского вполуха, больше концентрируясь на том, чтобы не зевать на камеру.

Его выступление транслировалось в реальном времени на огромных экранах, установленных на площади, и по всем телеканалам княжества. Операторы сновали между нами, выискивая удачные ракурсы и эмоциональные лица для крупных планов.

— На протяжении столетий, наш Род проходил испытание Играми, доказывая свою силу и право на власть… — голос князя гремел, усиленный акустической системой последнего поколения. Эта система была настроена так, чтобы придавать речи особую глубину и внушительность — еще один технологический трюк на службе традиций.

В иной ситуации я бы оценил иронию момента — высокотехнологичное оборудование используется для поддержания архаичных традиций. Но сейчас мне было не до иронии. Бессонная ночь давала о себе знать.

Ольга ушла от меня под утро, бесшумно скользнув за дверь, как призрак. Не оставила записки, не произнесла слова прощания — просто растворилась в предутренних сумерках, словно между нами ничего не было.

В постели мы почти не разговаривали. Было не о чем, да и некогда — мы занимались сексом. Самозабвенно и до изнеможения, как будто в последний раз. Впрочем, для меня он действительно мог оказаться последним.

Ночь с Ольгой странным образом пошла мне на пользу — я успокоился, вернул привычное хладнокровие и взял себя в руки. Разум одержал верх над эмоциями, и после долгих раздумий я пришел к выводу, который поначалу казался фантастичным, но постепенно обретал все большую убедительность. Я осознал, что обязан не просто выжить на Играх, я должен победить в них. Иного пути нет.

Мало того, вернувшись к обычной жизни, я должен стать для высших ариев своим, должен влиться в их ряды и занять высокое положение в аристократическом обществе. Я должен обрести силу. Не только рунную, но экономическую, военную и политическую.

Только после этого я смогу отомстить Псковскому в полной мере. Псковскому и всему его многочисленному Апостольному Роду. И это будет не просто примитивное убийство высшего рунного. Что даст такая месть, кроме секундного удовлетворения и моей неминуемой гибели? Нет, я должен действовать масштабнее. Должен разрушить вертикаль власти их Рода, опозорить их имя в глазах других Родов, лишить влияния и уважения. Заставить их потерять все, как потерял я.

— Великие Игры Ариев, проводимые ежегодно, дают возможность нашей молодежи проявить себя и обрести рунную силу, стать защитниками нашего княжества и продолжателями славных традиций… — продолжал вещать князь Псковский, и толпа отвечала ему восхищенными возгласами, которые напоминали мне стадный рев.

«Месть — это блюдо, которое подают холодным», — сказал мне князь Псковский вчера на прощание. И он прав: готовить его нужно тщательно, не пренебрегая ни одной деталью. Каждый ингредиент должен быть свежим, каждая специя — идеально подобранной. Я буду готовить свою месть годами, если потребуется.

Произнося торжественную речь, князь периодически бросал на меня быстрые настороженные взгляды, видимо, опасаясь моих опрометчивых действий. Опасался он зря. Я не собирался совать голову в пасть льва. По крайней мере, до тех пор, пока сам не стану львом.

В какой-то момент наши взгляды встретились, и я увидел в его глазах нечто странное. Не страх, не презрение, как я ожидал, а оценку. Словно он проверял меня, измерял мою стойкость, мою решимость. И, кажется, был удовлетворен увиденным.

Я перевел взгляд на княжескую семью. Ольга стояла чуть в стороне от своего брата, высокая и стройная, в закрытом платье цвета морской волны, расшитом серебряными рунами. По ее лицу нельзя было прочесть ничего, она смотрела на меня так же отстраненно, как и на других кандидатов, будто видела впервые. Никто не догадается, что всего несколько часов назад она страстно стонала в моих объятиях.

Поведение Всеволода полностью соответствовало моим ожиданиям. Псковский-младший наблюдал за мной, не скрывая удивления: он был уверен, что после вчерашнего избиения я приползу сюда на брюхе, оставляя за собой след из крови и дерьма.

Княжеская речь, наконец, подошла к своему логическому завершению. Я вздохнул с облегчением — еще немного, и я бы отключился от усталости.

— Да сопутствует удача нашим доблестным ариям на этом пути испытаний и славы! — торжественно произнес князь, поднимая руки в жесте благословения.

Толпа взорвалась аплодисментами. Хлопки тысяч ладоней слились в единый грохот, похожий на раскаты грома. Безруни никогда не увидят Игры, но проводы являются для них праздником национального единства.

Князь Псковский закончил речь и, будто спохватившись, широко улыбнулся на камеры, спустился с крыльца и направился к помосту. Слева и справа возникли фигуры Рунных в синих парадных мундирах Рода, и молодые кандидаты расступились, образуя вокруг меня пустое пространство.

Псковский неторопливо прошел вдоль нашего строя и остановился передо мной. К нам подбежали несколько операторов с камерами на плечах и корреспонденты с микрофонами наперевес, как древние воины с копьями.

— Дамы и господа, разрешите представить вам моего сына, — с гордостью произнес князь и положил руку на мое плечо. Его ладонь была тяжелой, как каменная плита. — Олег Игоревич Псковский! Прошу любить и жаловать!

Я улыбнулся. Не слишком широко, чтобы не выглядеть глупо, и искренне ровно настолько, чтобы не вызывать подозрений в актерской игре. В подобные моменты я всегда вспоминал совет наставника: «Улыбка — это оружие. Используй ее так же аккуратно, как меч.».

— Я рад вас видеть, дамы и господа, — произнес я поставленным голосом, но мои слова утонули в разноголосье неискренних приветствий. — Надеюсь оправдать доверие древнего Рода Псковских и вернуться с Игр победителем!

На самом деле я бы предпочел устроить кровавую баню и уничтожить всех ариев на глазах присутствующих и телезрителей княжества, но вместо этого я отыгрывал спектакль. Многочисленные аристократы делали то же самое, аплодируя мне с лживыми улыбками на лицах. Они напоминали оскалы хищников — настоящие чувства арии прятали глубоко внутри.

Толпа за нашими спинами не отставала от аристократов в проявлении эмоций, но простолюдины были искренни в своем энтузиазме — им было все равно, кто сложит голову на очередных Играх Ариев: княжич Изборский или княжич Псковский.

— Сын он блудный, но я искренне рад, что парень вернулся в родную семью, — продолжил князь, дождавшись, когда шум приветствий стих. — Олег будет представлять Псковское княжество на ежегодных Играх вместе с нашими лучшими парнями и девчонками! Давайте же пожелаем им всем удачи на Играх!

Толпа вновь взорвалась аплодисментами. Под прицелами нескольких телекамер князь повернулся ко мне, обнял за плечи и посмотрел в глаза с неподдельной теплотой. Даже я не смог увидеть на его лице признаков актерской игры. Он был настолько искусен в политике, что искренность и ложь в его исполнении были неразличимы.

Затем Псковский прижал меня к себе и зашептал на ухо, спрятав лицо от операторов.

— Используй этот шанс, — сказал он, почти не разжимая губ. — Я посылаю тебя на Игры не для того, чтобы убить. Это я мог бы сделать чужими руками сегодня ночью...

От князя пахло дорогим парфюмом и властью. Властью, которая может стереть с лица земли Род ариев одним росчерком пера.

— Я убью тебя, когда вернусь! — прошептал я в ответ, не стирая с лица располагающую улыбку. — Клянусь памятью своих родителей!

— Я уже пообещал тебе, что предоставлю такую возможность, — не моргнув глазом, ответил Псковский. — Я всегда держу свое слово!

Он отстранился и, пожав мне руку, вернулся на свое место.

На этом проводы не закончились. Представители Княжеского Рода по очереди подходили к каждому из нас, жали руки и желали удачи на играх. Искренности в их словах не было, но это постановочное действо хотя бы не вызывало отвращения. Так обычно проходят дипломатические приемы — все улыбаются и говорят друг другу приятные вещи, но никто никому не верит.

Большинство из них, подходя ближе, рассматривали меня с нескрываемым интересом. «Сколько времени ты протянешь на Играх, Изборский?» — читалось в их глазах. Никто не верил, что я вернусь. Они воспринимали меня как мертвеца, который почему-то еще ходит и говорит, но чья судьба уже предрешена. Вот только мертвец не собирался соответствовать их ожиданиям.

Любопытные князья и княжны теряли время попусту. На моем лице они видели безжизненную улыбающуюся маску, которая надежно скрывала эмоции. Маска. Эмоциональный щит. Броня. За все это надо платить — ты защищаешь себя от внешнего мира, но одновременно отдаляешься от него. Если прибегать к этому приему постоянно, то в какой-то момент броня срастется с кожей, станет частью тебя, и ты уже не вспомнишь, каково это — чувствовать по-настоящему, а не актерствовать.

Когда передо мной остановилась Ольга Псковская, на ее лице появилась легкая полуулыбка. В отличие от других, она не стала протягивать руку для формального рукопожатия. Вместо этого девушка смело шагнула вперед и обняла меня. Я нежно прижал княжну к груди, ощущая тепло ее тела сквозь тонкую ткань платья, и прошептал ей на ухо единственное слово: «Спасибо!». Это была благодарность не за исцеление и горячий секс, а за то, что она вернула к жизни того Олега Изборского, каким я был до уничтожения моего Рода. Сильного, расчетливого и уверенного в себе.

Странно, но именно в ее объятиях я понял, что не сломлен. Что трагедия не уничтожила меня полностью, не превратила в безвольное существо, живущее только местью. Да, боль утраты останется со мной навсегда, но я — больше, чем эта боль. И за это я был благодарен.

Она отстранилась, едва заметно кивнула и двинулась дальше, оставив после себя легкий аромат духов. Шедший следующим Всеволод испугался не на шутку. Его губы тряслись, а тело было напряжено, как пружина. Он хотел пройти мимо, но я взял его за локоть, мягко развернул к себе и посмотрел в синие глаза. В них стоял страх.

Я обнял Псковского-младшего нежно, по-братски, как всегда обнимал Свята и Игорешку. Крепко, но без излишней силы. Такое объятие несет в себе знак, а не только физический контакт.

— Тебя убью первым! — прошептал я ему на ухо, широко улыбнулся на камеру и похлопал парня по спине.

Всеволод вздрогнул, отпрянул от меня в испуге, но быстро взял себя в руки. Он понял, что нас окружает множество свидетелей, и он не может позволить себе демонстрировать слабость. Наследник Апостольского Рода должен держать лицо всегда и везде, даже когда внутри все сжимается от страха.

— Ты уже мертвец, братец! — зло ответил он. — Прощай!

Его синие глаза сузились, и в них мелькнула ненависть. Он повернулся и пошел дальше, слишком быстро для торжественной церемонии, чуть ли не бегом. Напуганный мальчишка, пытающийся играть роль взрослого.

А я остался стоять, пытаясь распознать странное чувство, которое испытал во время нашего короткого диалога. Ненависть? Да, конечно. Злость? Безусловно. Но было еще что-то… Возможно, удовлетворение от того, что мне удалось так легко вывести его из равновесия? Или осознание того, что мой враг так уязвим?

Нет, не то, и не другое. Что-то, напоминающее… жалость? Не может быть! Я не должен жалеть тех, кто причастен к убийству моей семьи. И все же… Слишком мелкой добычей был Всеволод. Слишком незначительной. Убивать его ради мести — все равно что давить муравья в отместку за то, что тебя укусил медведь.

Последующая часть церемонии прошла словно в тумане. Образы размывались, а звуки доносились словно сквозь толщу воды. Вслед за аристократами потянулись многочисленные рунные воины, и в их словах поддержки, к моему удивлению, было гораздо больше искренности.

Рунные — особая каста. Прошедшие через Игры, выжившие там, где большинство пало, они понимали, что нас ждет. Или полукровки, которые видели смерть товарищей в битвах с Тварями, и сами не раз оказывались на волосок от нее. В их глазах читалось странное сочетание жалости, надежды и уважения. Они прошли через ад и выжили — теперь пришла наша очередь показать, на что мы способны.

Я держал лицо, как опытный картежник, и отвечал на дежурные фразы такими же дежурными фразами, но внутри бушевала буря эмоций. Так тяжело, как в эти минуты, мне не было никогда. Мысли о погибших родных безостановочно терзали разум, словно стая голодных воронов, клюющих открытую рану.

Вдруг, неожиданно для самого себя, я осознал простую истину: мне нужно похоронить эту боль. Похоронить так глубоко, чтобы она не могла вырваться и поглотить меня. Я должен научиться использовать ее, как меч, вынимая из ножен только тогда, когда это действительно необходимо. В противном случае, меня ждет не просто поражение — меня ждет самая настоящая шизофрения и медленное сползание в пропасть безумия.

Наконец представление закончилось, и мы нестройной толпой пошли на туристическую стоянку, где нас ожидало несколько десятков автобусов. Путь предстоял неблизкий — в легендарную Старую Ладогу, откуда есть пошла земля русская.

Я смотрел на улыбающихся парней и девчонок, и сердце наполнялось горечью. Для большинства из них это дорога в один конец. Парни бодро переговаривались, заигрывали с девушками, громко шутили и хлопали друг друга по плечам. Девчонки хихикали, перешептывались и бросали кокетливые взгляды на парней. Все вместе создавало обманчивое впечатление, что мы едем не на кровавую бойню, а на товарищеский матч по лапте с командой соседнего княжества.

Лица родителей были суровы и печальны: почти все они сами прошли через Игры и прекрасно понимали, куда отправляются их дети. Все, что случится на Играх, остается на Играх — все арии свято блюдут этот закон и не рассказывают своим отпрыскам, что их ждет на Полигоне за Ладожским озером.

Я всегда подозревал, что это правило придумали не для сохранения некой тайны или мистического ореола вокруг Игр. Нет, причина была гораздо прозаичнее и циничнее. Если молодым ариям обоих полов в красках и с кровавыми подробностями рассказать о том, что происходит на Играх, то ожидания романтического, пусть и кровавого приключения, мгновенно уступят место всепоглощающему страху. А страх — плохой попутчик для того, кто должен продемонстрировать свою силу и право на жизнь.

Когда мы миновали живой коридор провожающих и вышли на автобусную стоянку, где не было телевизионных камер, я увидел три знакомых лица. Меня ждал дворецкий и два рунных конвоира в полной боевой выкладке.

— Игорь Владимирович приказал проводить вас с особыми почестями и доставить на Игры в его личном автомобиле, — проинформировал меня дворецкий с поклоном, который был настолько же почтительным, насколько и фальшивым.

В качестве наглядной иллюстрации того, что старик озвучил приказ, а не пожелание, Рунные синхронно выдвинулись вперед и встали по бокам от меня, словно живые изваяния. Их руки не лежали на оружии, но я знал, что в случае необходимости оно окажется в их руках быстрее, чем я успею моргнуть.

Я ухмыльнулся и бросил взгляд на ожидающий меня лимузин и две машины сопровождения. Псковский явно решил подстраховаться, чтобы я не сбежал или не совершил какую-нибудь глупость. Особое отношение и отдельный транспорт привлекали внимание, а это было последним, чего я желал.

— Лимузин, так лимузин! — я пожал плечами и улыбнулся с деланным безразличием. — Высплюсь хотя бы. Передайте князю Псковскому слова благодарности и мое обещание вернуться пред его ясны очи уже Рунным!

Сказав это, я красноречиво посмотрел на своих бывших конвоиров и заметил, как в их глазах мелькнул страх. Они знали, чего стоят мои слова. Если я вернусь Рунным, то смогу убить их на первом же Тинге. И парни понимали, что в этом поединке у них не будет ни единого шанса.

Но на самом деле бояться должен был я, а не они. Вероятность выжить на Играх Ариев не превышала десяти процентов. Меня не готовили к участию в них, но благодаря стараниям отца и наставника я был уверен в своих силах. Вот только подготовка решает далеко не все. Есть еще простая удача — капризная дама, которая может отвернуться в самый неподходящий момент.

Когда я шел к лимузину, на меня смотрели сотни глаз других Кандидатов. Некоторые с завистью — не каждый день увидишь, как наследника Апостольского Рода отправляют на Игры с особыми почестями. Некоторые с любопытством — им было интересно, что за человек этот загадочный сын князя Псковского, о котором никто раньше не слышал. Некоторые — с откровенной враждебностью.

Но я смотрел не на парней и девчонок, а в будущее. Я был готов сыграть в эту игру и выйти победителем. Потому что проигрыш означал не просто смерть. Он означал, что мой Род никогда не будет отомщен. А это было хуже смерти.

Глава 8 - Первое испытание

Солнечные лучи пробивались сквозь прорехи в облаках, словно исполинские золотые копья. Они вонзались в воду, превращая поверхность Ладожского озера в живое серебро. Зеркальная гладь растянулась до самого горизонта — бескрайнее поле, отражающее небо и далекий берег, который едва угадывался, сливаясь с линией горизонта.

Легкий ветерок играл с развевающимися знаменами Империи. Разноцветные штандарты двенадцати Апостольных княжеств, украшенные золотыми орнаментами, вспыхивали на солнце и слепили солнечными зайчиками, легкомысленными и неуместными на этом пафосном празднике.

Кандидаты стояли стройными колоннами — примерно пятьдесят колонн по сорок человек в каждой. На устланной гранитом площадке выстроились арии не только из Псковского княжества, но и из остальных одиннадцати. Всего около двух тысяч парней и девчонок.

Телекамеры с эмблемой Первого Имперского канала, парящие над закованной в гранит набережной, фиксировали каждую деталь происходящего. Я избегал смотреть в их черные объективы, хотя прекрасно понимал — скрыться от них невозможно. Единственное, что утешало — сами Игры снимать не будут. Все, что случится на Играх, останется на Играх.

Наш плац — лишь один из двенадцати, выстроенных на берегу Ладожского озера. И на каждом жарились на солнце, такие же как мы претенденты на жетоны Кадетов. Ариев со всех концов Империи перемешали специально, это было очевидно. С какой целью — оставалось загадкой, но я был уверен, что мотивы организаторов Игр далеки от благих.

Удивительно, как стремительно меняется жизнь. Еще вчера я был первым наследником небольшого, но уважаемого Рода и даже не мыслил об участии в Играх Ариев. А сегодня стоял на на горячих камнях, окруженный Рунниками Императора, и моя судьба мне больше не принадлежала. Впрочем, она не принадлежала мне никогда. Просто осознание этого факта пришло только сейчас, под беспощадным июньским солнцем.

Все арии оказались здесь не по своей воле, но все без исключения мечтали об одном — о победе в Играх, которая считалась гарантией обретения силы, знаний и власти. На самом деле, эти стремления были вынужденными. Я уверен, что практически никто из нас не пошел бы на Игры добровольно.

Даже в сражениях с Тварями на границе больше шансов выжить, чем на Играх. По статистике, которую все знали еще с младшей школы, из сотни рунных бойцов, отправленных на границу, возвращалось семьдесят. Из сотни участников Ежегодных Имперских Игр выживало в лучшем случае десять.

Мы стояли перед будущими наставниками и рунными бойцами только потому, что у нас не было выбора. Арии делают свой выбор только один раз — в момент рождения ариями. Рунная магия безраздельно принадлежит Империи, как и мы — ее носители.

Периметр плаца окружали Имперские гвардейцы. Их было чрезмерно много для простого протокольного сопровождения церемонии. Они не охраняли нас от внешней угрозы — они стерегли нас. Как будто мы были не будущими героями Империи, а опасными преступниками, готовыми в любой момент сбежать. Возможно, в этой оценке была немалая доля истины.

Наставники, облаченные в строгие черные мантии с серебряными рунами на воротниках, методично ходили между колоннами, сверяя списки вверенных им групп. Их строгие, будто высеченные из мрамора лица выражали полное безразличие, словно каждый из нас был одной из тысяч пешек на грандиозной шахматной доске.

— Внимание! Тишина! — громоподобный голос главного распорядителя церемонии открытия Игр прокатился над толпой — никакого усиления, всего-лишь рунная магия высокого уровня.

Подчиняясь чьему-то приказу, телекамеры улетели нам за спины, и на плацу воцарилась тишина.

На трибуну поднялся князь Олег Новгородский, младший брат Императора. Он был известен своей беспощадностью и изощренной жестокостью даже в высших кругах Империи. Высокий, широкоплечий, с седыми висками, несмотря на относительно молодой возраст — чуть за сорок.

Я стоял почти в центре строя, третьим в колонне, и хорошо видел лицо князя, спокойное и бесстрастное, как озерные воды за его спиной. Глаза Новгородского напоминали два куска льда — светло-голубые, почти бесцветные, и такие же холодные. На могучей груди сияла массивная золотая брошь в форме двуглавого орла — символа высшей власти в Империи.

— Добро пожаловать в ад, щенки! — неожиданно рявкнул он, и его слова раскатистым эхом разнеслись над площадью. — Вы прибыли на Имперские Игры. Забудьте о ваших аристократических корнях и семейных регалиях. С этой минуты вы принадлежите Империи. Вы — собственность государства, и будете выполнять его приказы без раздумий!

Князь хлестал нас словами, словно жесткой плетью и, похоже, получал от этого удовольствие. Как и все, я ожидал услышать стандартную пафосную речь о величии Империи и высоком предназначении ариев, но не это!

— Раздеться догола! — следующий приказ князя прозвучал как гром среди ясного неба. — Одежду, обувь и все личные вещи сложить справа от себя! Выполнять! Немедленно!

Я замер, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Раздеться? Здесь? При наставниках? При гвардейцах? При девушках?

Вокруг послышались приглушенные возгласы и шорохи — некоторые участники начали выполнять приказ, но краем глаза я заметил, что несколько человек не двигались, явно не желая подчиняться унизительному требованию.

Я колебался. С одной стороны, моя аристократическая гордость кричала о том, что такое обращение недопустимо. С другой — разум холодно напоминал, что правила здесь устанавливаю не я. И если я хочу выжить, придется играть по этим правилам, какими бы унизительными они ни были.

— Стоп! — процедил Новгородский, и его лицо исказила презрительная усмешка. — Среди вас есть несогласные с приказом, или мне показалось? Выйти из строя и встать лицом к товарищам!

Вышли трое: два юноши и девушка. Они повернулись лицом к нам, вздернули подбородки и обратили свои взоры поверх наших голов.

— Не соблаговолите ли пояснить, с чем связано ваше настойчивое нежелание выполнять приказ? — спросил Новгородский неожиданно мягким и вкрадчивым голосом, от которого по моей спине побежали мурашки.

Это был голос хищника, играющего с добычей перед смертельным броском. Он не спрашивал — он давал им последний шанс исправить свою ошибку.

— Я князь Юрий Луцкий! — представился высокий темноволосый парень, чеканя каждое слово. — Ваше требование звучит оскорбительно для чистокровного ария из древнего рода…

— Довольно! — резко оборвал его князь, и я физически ощутил давление Рунной Силы, исходящее от Новгородского. — Вы желаете покинуть Игры?

Троица, видимо, не ожидавшая такого поворота, после короткого замешательства неуверенно кивнула. Мое сердце забилось с удвоенной силой, а ладони покрылись холодным потом. Я отчетливо понял, что произойдет в следующую минуту, по изменившемуся выражению лица князя. Неужели он действительно…

— Гвардейцы! — князь сделал жест рукой, и трое Рунных в черных доспехах молниеносно исполнили его безмолвный приказ.

Мечи сверкнули на солнце, и через мгновение три обезглавленных тела рухнули на каменные плиты набережной.

Я почувствовал, как мой желудок скрутило резким спазмом. Ноги мгновенно стали ватными, а в голове пронеслась малодушная мысль о том, что нужно бежать. Но куда?! Позади стояли сотни таких же оцепеневших от ужаса ариев, а впереди — гвардейцы с окровавленными клинками и князь Новгородский с надменной улыбкой на лице.

Я не мог оторвать взгляд от окровавленных тел, распростертых на гранитных плитах, и не мог поверить, что это реальность, а не жуткий сон. Еще минуту назад ребята были живыми людьми, с мечтами, надеждами, страхами — такими же, как у меня. А теперь...

Теперь их просто не стало. И никто не возмутился, никто не пришел на помощь, никто даже не вскрикнул. Мир продолжил существовать, как будто ничего не произошло. Будто смерть трех аристократов от мечей гвардейцев была столь же обыденной, сколь случайный порыв ветра над головой.

— Позвольте мне прояснить ситуацию для всех остальных, — произнес Новгородский низким голосом и медленно обвел нас тяжелым взглядом льдистых глаз. — Покинуть Игры до их официального окончания можно только одним единственным способом — расставшись с жизнью. У кого-нибудь есть такое желание?

Тишина стала настолько осязаемой, что, казалось, ее можно было резать клинками. Я почувствовал, как по спине стекает капля холодного пота, несмотря на легкий прохладный ветер с озера.

— Время пошло, — невозмутимо объявил Новгородский, взглянув на массивные серебряные часы на правом запястье. — У вас есть ровно минута, чтобы выполнить приказ. После этого любой, кто останется в одежде, разделит судьбу этих троих!

Плац мгновенно пришел в движение: все вокруг начали лихорадочно срывать с себя одежду, пояса и сандалии. Я рванул длинную рубаху ненавистного темно-синего цвета на груди, и с удовлетворением проследил взглядом за разлетающимися по плацу мелкими латунными пуговицами.

Через тридцать секунд я был совершенно обнажен. Я стоял босыми ногами на теплом шероховатом камне и с неожиданно острым, почти болезненным наслаждением ощущал, как лучи утреннего солнца ласкают мою кожу.

Это было странное ощущение — стоять голым на глазах у сотен людей. Казалось бы, что может быть унизительнее? Но после показательной казни, я больше не думал о стыде. Только о выживании. И, как ни странно, в этой наготе была какая-то первобытная честность. Все мы — просто тела, просто люди, без знаков отличия, без привилегий, без защиты социального статуса. Равные перед лицом смерти.

Когда последние отведенные нам секунды истекли, Новгородский медленно и с явным удовлетворением осмотрел ряды обнаженных юношей и девушек.

— Скажу вам по большому секрету: это было самое легкое испытание из всех, которые вам предстоят в ближайшие дни! — неожиданно он улыбнулся и еще раз внимательно осмотрел строй, слегка наклонив голову, словно полководец, оценивающий боеспособность своей армии.

Оглядевшись, я увидел, что многие девушки пытаются прикрыться руками, словно пытаясь сохранить остатки достоинства. Но в их глазах читалась та же решимость выжить, что и в моих.

— Вы рассчитывали что Игры окажутся увеселительной прогулкой на природу? — голос Новгородского прорезал напряженную тишину, словно тонкий нож — масло. — Запомните раз и навсегда — ваша жизнь теперь не стоит ни гроша. Только самые сильные духом и телом переживут эти Игры. Только они будут способны защитить Российскую Империю от Тварей.

Слова князя звучали, как хорошо отрепетированная речь, которую он наверняка произносит каждый год перед новыми претендентами. Он все же явил нам ожидаемый пафос и величие.

— Хотя бы раз в жизни вы все видели Прорыв и хорошо знаете, что происходит, когда Твари оказываются у наших жилищ, — продолжал Новгородский, неспешно обходя застывший строй. — Кто в будущем защитит ваш дом, ваших матерей, ваших младших сестер и братьев? Только вы — новое поколение рунных воинов. Но сначала вы должны доказать, что достойны обрести Силу Рун.

Справа от меня раздался сдавленный кашель. Я повернул голову на звук и встретился взглядом с парнем, стоящим в соседнем ряду. Его короткие светлые волосы были слегка растрепаны ветром, а в насмешливых и умных серых глазах читался совершенно неуместный озорной вызов. На левом плече отчетливо виднелся застарелый шрам — след от ожога, напоминающий по форме полумесяц.

— Как тебе вид, а? — тихо спросил он, указав взглядом на девушек перед нами.

Его легкомысленный, почти игривый тон меня поразил. Как он вообще может шутить и думать о женской красоте в такой момент? Трое ариев были хладнокровно убиты у нас на глазах, а этот тип любуется девичьими прелестями?!

Новгородский тем временем продолжал свою высокопарную речь о священном долге перед Империей, о чести рунных воинов и о великой силе, которая ждет тех, кто сумеет выдержать все испытания и стать лучшим из лучших.

— Александр Волховский, — снова прошептал сосед, чуть повернув голову в мою сторону. — Можно просто — Алекс.

— Олег, — едва слышно представился я и после секундной паузы добавил: — Псковский.

— Сейчас мой уд восстанет, и мне отрубят буйну голову за непотребный вид, — невозмутимо продолжил Александр и едва заметно кивнул вправо. — Ты только посмотри на ту, с русой косой до пояса!

— Ты, я смотрю, бессмертный, да? — невольно хмыкнул я, заметив, как девушка неожиданно обернулась, словно почувствовав спиной наши взгляды.

Ее щеки заметно покраснели, но она не опустила глаза, а, напротив, гордо подняла подбородок и с вызовом посмотрела прямо на нас.

— Ну, с таким началом сегодняшний день точно не будет скучным, — Волховский непринужденно подмигнул девчонке, и она, закатив глаза, отвернулась. — Подкачу к ней сразу после Испытания!

— Если выживем, — мрачно ответил я.

— Выживем, не переживай, — с непоколебимой уверенностью ответил Алекс. — У меня есть железное правило, и оно меня еще не подводило!

— Секретом поделишься?

— Легко — просто плыви по течению!

— Работает? — спросил я со скепсисом.

— Пока жив, как видишь, — усмехнулся Алекс. — А это что еще такое?

Новгородский медленно поднял над головой древний пожелтевший рог, украшенный замысловатой вязью светящихся золотом рун. Я никогда прежде не видел ничего подобного, даже в кино.

— Первое испытание — сущий пустяк! Доплыть до гранитного причала, — объявил князь, указывая рогом на остров правильной формы недалеко от берега. — Три километра. У вас есть ровно час. Опоздавшие покидают Игры. Попытавшиеся сбежать — тоже. Все ясно?

— Покидают — как предсказуемо, — негромко пробормотал Алекс. — То есть, будут убиты. Ты плавать умеешь?

— Не очень хорошо, — честно признался я.

Я умел держаться на воде, мог проплыть десять или двадцать бассейнов с хорошим результатом, но три километра? В холодной ладожской воде? За час? Я не был уверен, что справлюсь…

— Превосходно, — Алекс саркастически улыбнулся. — Я вырос на Волхове. Буду твоим персональным спасателем. Может, даже орден дадут. В газете напишут…

— Подойти к краю платформы и построиться в шеренгу вдоль кромки набережной! — прогремел голос распорядителя Игр.

Мы двинулись вперед, ломая строй и превращаясь в неорганизованную толпу. Через несколько минут с помощью наставников мы вытянулись в шеренгу больше двух километров длиной.

— Старт по сигналу рога! — сказал Новгородский. — С кем-то из вас мы еще свидимся! Удачи вам, щенки!

Князя мы не видели, он оказался за нашими спинами, но низкий, утробный звук рога, от которого завибрировало все внутри, услышали прекрасно. И две тысячи обнаженных тел синхронно бросились в ледяную воду.

Ладожская вода обожгла кожу, словно жидкий огонь, перехватила дыхание и заставила сердце сбиться с привычного ритма. Но древний инстинкт выживания оказался сильнее физического дискомфорта — я начал отчаянно грести, изо всех сил стараясь не отставать от других пловцов.

Алекс плыл рядом со мной, легко рассекая воду мощными уверенными гребками. В его отточенных движениях чувствовались сила и опыт человека, который был с водной стихией на «ты».

— Не части так, — спокойно бросил он мне, не сбиваясь с размеренного ритма. — Контролируй дыхание. Греби в своем темпе, медленно, но равномерно. И главное — дыши спокойно, без спешки.

И я поплыл. Время растворилось в монотонном ритме гребков и глубоких вдохов. Вода вокруг меня кипела от усилий других пловцов. Это было не просто соревнование на выживание. Это была гонка со смертью, которая уже начала собирать свою кровавую жатву.

Заплыв казался бесконечным. Я продвигался вперед со свойственным мне упорством, выбросив все мысли из головы и стараясь не отставать от Алекса. Гребок за гребком, вдох за вдохом, минута за минутой. Я потерял счет времени и полностью сосредоточился на процессе.

— У тебя неплохо получается, — одобрительно заметил Алекс. — Неплохо для новичка.

— Я… не… такой уж… новичок, — с трудом выдохнул я между гребками. — Просто… давно… не практиковался.

— Нам нужно ускориться, — сказал Алекс. — Времени почти не осталось!

Я судорожно нарастил темп, полностью игнорируя нарастающую боль в перенапряженных мышцах. Пирс уже был отчетливо виден — массивное каменное сооружение, возвышающееся над спокойными водами озера. На его краю стояла шеренга людей — вероятно, наблюдающие за нами наставники и гвардейцы.

Внезапно мою правую ногу пронзила острая судорога — настолько болезненная, что она мгновенно парализовала все тело, лишив возможности двигаться. Я закричал от боли и начал быстро погружаться, беспомощно молотя руками по воде.

Вода сомкнулась над моей головой. Я отчаянно пытался всплыть, но правая нога совершенно не слушалась, превратившись в бесполезный тяжелый груз, неумолимо тянущий ко дну. Легкие нестерпимо горели от нехватки кислорода. В глазах начало стремительно темнеть, а сознание — гаснуть.

— Олег! — отчаянный крик Алекса донесся до меня сквозь толщу воды. — Держись!

Сильные руки крепко схватили меня за предплечья и потянули вверх, к свету. Я шумно вынырнул, жадно хватая ртом благословенный воздух.

— Держись за меня и не дергайся, — приказал Алекс. — Иначе утопишь нас обоих!

Он закинул мою руку себе на плечо и, тяжело работая одной свободной рукой и ногами, поплыл к пирсу, таща меня за собой словно на буксире. Обгоняющие нас парни и девчонки бросали короткие удивленные взгляды, но помочь не пытались. Лишь один из пловцов подплыл ближе, остановился, а затем продолжил путь к цели.

— Зачем… ты… это… делаешь? — прохрипел я, ощущая болезненный стыд за свою слабость.

— Заткнись… и… не трать… силы… зря, — тяжело выдохнул Алекс между гребками. — Нам еще… нужно… добраться… до удова… пирса.

— Оставь меня, — выдохнул я. — Плыви... сам.

— Упустить шанс... стать героем? — Алекс пытался шутить, но я слышал, как тяжело ему дается каждое слово. — Никогда!

Пирс приближался мучительно медленно. Я чувствовал, как стремительно тают силы Алекса — его движения становились все менее уверенными и сильными, дыхание — все более частым и глубоким. Но он упрямо продолжал грести, не сбавляя темп.

— Не успеваем, — обреченно прохрипел я, чувствуя, как паника захлестывает сознание. — Плыви один!

— Успеем, — сквозь сжатые зубы процедил Алекс. — Греби левой рукой!

Последние метры мы преодолели на одной только силе воли. Я уже почти не чувствовал своего тела — только пронзительную боль в ноге и жжение в легких. Время растянулось, замедлилось, и каждый метр покорялся нам с невероятным трудом. Но мы продолжали двигаться вперед.

Наконец, рука Алекса коснулась гранитного края пирса. Он подтянулся и перевалил меня через край, а затем забрался сам. Мы рухнули на теплый камень, не в силах пошевелиться. Легкие горели, мышцы дрожали от перенапряжения, но мы были живы. Мы сделали это!

Вокруг нас лежали другие участники — такие же измученные, дрожащие от холода и усталости. Кто-то стонал, а кто-то неподвижно застыл на камнях, пытаясь восстановить дыхание.

Сигнал рога прозвучал через минуту или полторы.

— Встать! — раздался резкий окрик.

Я попытался подняться, но ноги не слушались. Правую все еще сводило судорогой, а левая дрожала от усталости.

— Я сказал: встать! — повторил голос.

Собрав последние силы, я поднялся, опираясь на плечо Алекса. Мы стояли, пошатываясь, среди таких же изможденных, дрожащих от холода ариев. В отведенное время доплыли все. По крайней мере те, кто добрался до пирса. Водная гладь была пуста и мечи гвардейцев не покинули ножен.

Перед нами на небольшом возвышении стоял распорядитель Игр, который отдавал команды — высокий седовласый мужчина с тяжелым взглядом. На его губах играла легкая улыбка — не радостная или дружелюбная, а предвкушающая. Как у охотника, загнавшего зверя в ловушку.

— Поздравляю вас с первой победой, — громко произнес он, оглядывая нас с плохо скрываемым презрением. — Но не обольщайтесь раньше времени. Это было только начало, разминка перед настоящими испытаниями. Вас ожидает древний ритуал наших славных предков — Посвящение в рунные воины!

Я медленно огляделся и только сейчас заметил, что вся каменная поверхность огромного пирса, оканчивающегося высокой стеной, которая закрывала вид на Ладожское озеро, покрыта множеством черных кругов диаметром около пяти метров каждый. Арены...

— Как вам хорошо известно, Посвящение — это первая ступень к обретению Рун, — невозмутимо продолжал наставник, расхаживая перед нашим строем. — Испокон веков через него проходил каждый арий. Пройдете и вы. Вы будете биться парами, как это делали наши далекие предки тысячи лет назад.

Бои? Сейчас? Сразу после заплыва? Когда мы едва стоим на ногах? Это же безумие! Но, похоже, безумие было неотъемлемой частью Игр Ариев.

Толпа озябших, мокрых парней и девчонок выглядела жалко. Некоторые все еще кашляли, отхаркивая воду из легких. Другие дрожали, обхватив себя руками в тщетной попытке согреться. Но в их глазах читалась решимость — мы прошли первое испытание и не собирались сдаваться теперь.

Строй рунников дрогнул и направился к нам. Подойдя ближе, они бесцеремонно хватали за руки парней и девчонок и вели их к черным кругам арен. Я слишком устал после заплыва и потому совершил фатальную ошибку — остался стоять рядом с Александром.

Двое рунников положили руки нам на плечи и подвели к ближайшей свободной арене. Мы вступили в черный круг, и только тогда пришло понимание: мне придется драться с Алексом. С тем, кто только что спас мне жизнь ценой смертельного риска для себя.

— Не делай такое обреченное лицо, — сказал Алекс и широко улыбнулся.

Мы стояли в центре идеально ровного черного круга, глядя друг на друга. Я все еще тяжело дышал после изнурительного заплыва, а правую ногу время от времени предательски простреливала острая боль.

— А где оружие? — требовательно спросил кто-то.

— Оружие? — распорядитель неприятно улыбнулся, но эта улыбка не затронула его холодных, оценивающих глаз. — Ваше собственное тело — лучшее оружие, которое у вас есть!

Когда все пары заняли свои места, наступила тишина. Я напряженно ждал оглашения правил предстоящего боя, но вместо этого произошло неожиданное. Тонкая линия, отделяющая черную поверхность арены от гранитных плит пирса, вспыхнула, и наc окружило мерцающее неоновое поле.

Я задрал голову и с тоской посмотрел вверх. Границы светящегося купола истончались на недосягаемой для прыжка высоте, сливаясь с пронзительной голубизной июньского неба. Возможно, я видел его в последний раз...

Глава 9 - Первая Руна

Мы с Алексом были полностью обнажены и стояли лицом к лицу в центре стандартной арены. Нестандартным было лишь то, что площадку диаметром пять метров окружало рунное поле. Оно отрезало нас от внешнего мира, надежно изолировав от остальных участников Игр. Пульсирующая неоновая завеса напоминала дрожащее желе, полупрозрачное, но непреодолимое.

Нам предстоял бой насмерть. Это было так же очевидно, как то, что солнце встает на востоке.

Алекс был высок и строен, и его рельефная, прекрасно развитая мускулатура выдавала в нем не только хорошего пловца, но и опытного бойца. Наверное, ему всегда говорили, что он похож на кота — те же плавные движения, та же обманчивая гибкость, скрывающая силу.

Я был шире в кости, выше и тяжелее, но вес и физическая сила не являются подавляющим преимуществом, если противник превосходит в технике боя. А кто из нас искуснее в бою, покажет лишь предстоящий поединок. В конце концов, как говорил мой Наставник, не важно, сколько весит твой кулак, важно — куда и когда ты его направишь.

— А ты ничего, — прервал молчание Алекс и криво улыбнулся. — Наверное, даже спал в обнимку с тренажерами!

Левый глаз парня дернулся, и я понял, что он нервничает. Напускная бравада была лишь попыткой скрыть волнение. Я видел такое раньше — люди часто шутят перед лицом смерти. А смерть присутствовала здесь, незримая, но неизбежная. Она ждала свою жертву, и кто-то из нас должен был ее принести.

— Ты тоже явно не за прялкой детство провел, — беззлобно парировал я и встретился с ним взглядом.

В серых глазах Волховского плескался страх. Он был запрятан глубоко, но я его видел. Видел, потому что за последние дни научился замечать самые тонкие его оттенки. У меня же страха не было. Внутри медленно, но неотвратимо закипал гнев. Не на мальчишку, который стоял напротив, а на организаторов Игр. На Империю Ариев. На весь этот прогнивший мир, где дети должны убивать друг друга.

— Кандидаты! — ударил по ушам низкий и раскатистый, усиленный рунной магией, голос Наставника. — Первое испытание из вашей группы прошли две тысячи человек, но есть проблема. На Полигоне для вас приготовлена всего тысяча мест.

Голос умолк, и мы с Александром переглянулись. Судя по его растерянному взгляду, пока лишь я отчетливо понимал, что нас ожидает. Эта математика была проста даже для ребенка. Две тысячи минус тысяча равно тысяча трупов. Будущих трупов, и кто-то из нас двоих очень скоро присоединится к их числу.

— Вам предстоит пройти Посвящение, — продолжил наставник, его голос звучал ровно и безэмоционально, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды. — Вы сразитесь не на жизнь, а на смерть. Как это делали наши предки. Победитель обретет свою первую Руну и жетон Кадета, а имя проигравшего будет вымарано из истории его Рода и Империи. У вас есть час. Обратный отсчет начнется через минуту.

Наставник сделал паузу, чтобы его слова осознали все, и возобновил монолог.

— Для особо одаренных поясню: арену должен покинуть лишь один из вас. Если через час, когда рунное поле погаснет, гвардейцы застанут вас лежащими в обнимку или за милой беседой, то отчислят обоих с помощью мечей. Выбор за вами, арии!

Наставник умолк, и наступившая тишина резко ударила по ушам. В этой тишине я слышал собственное сердцебиение — ровное и спокойное, как будто мне предстояла обычная тренировка, а не бой, который может стать последним. Сердце Алекса билось быстро. Как у зайца, почуявшего охотника.

Я медленно обвел взглядом арену. Пять метров в диаметре — не так уж много места для маневра. Пол выложен гранитными плитами — жесткими, неровными, на них легко подвернуть ногу. Стены образованы сверкающим рунным полем — прикоснись и получишь удар Силой. Никаких укрытий, никаких препятствий. Только я и он. Только жизнь и смерть.

— Бред какой-то, — воскликнул Алекс, уселся на камни закрыл глаза. — Не может Империя так разбрасываться Рунными. Наше предназначение — защищать страну от Тварей, а не убивать друг друга почем зря!

Мелькнула мысль, что в другое время и в другом месте мы могли бы стать друзьями. В его словах звучала та же горечь, что и в моих мыслях. Тот же протест против системы, которая превращает людей в орудия. Но дружба сейчас была роскошью, недоступной ни ему, ни мне. Я запрещал себе даже думать об этом.

Все то, чему нас учили в школе, казалось теперь фарсом. «Вы — будущие защитники Империи», «Ваша сила — для служения народу», «Рунная мощь требует благородства духа». Громкие, звенящие слова. Пустые, как барабан. Красивая ложь, чтобы дети вроде нас с Алексом стремились на Игры.

Я не рассчитывал, что окажусь на Играх и не ожидал, что стану рунным, убив человека. Нам говорили о славе, о первой Руне, о том, как мы изменимся после обретения Силы. Никто не предупредил, что за это придется платить душой. Что из этого удова круга выйдет лишь один из нас двоих. Либо я, либо Алекс. Выйдет с жетоном на шее — билетом на следующий этап Игр. А другой останется лежать на холодных камнях с остановившимся сердцем.

Я опустил взгляд и посмотрел Алексу в глаза. Боль, страх, отрицание — все это читалось на его лице, словно в открытой книге. Мы молча таращились друг на друга, все еще не веря в реальность происходящего. И Волховскому, и мне происходящее казалось дурным сном. Страшным, но все же сном, от которого можно проснуться.

На рунном поле зажглись цифры. Обратный отсчет начался. 59:59… 59:58… 59:57… Он отмерял последние секунды жизни. Моей или Александра. Дилемма проста — кто-то из нас должен покинуть арену. Точнее — кто-то должен остаться лежать здесь, и только один уйдет отсюда живым.

У меня был час, чтобы убить хорошего парня. Убить просто потому, что так пожелали устроители Игр. Убить того, кто спас меня полчаса назад во время заплыва. Убить голыми руками. Это не укладывается в голове. Неужели двадцать лет назад отец стоял перед таким же выбором? Неужели и он должен был лишить жизни человека, такого же, как он сам, только для того, чтобы получить заветный жетон?

Но теперь у меня не было отца, чтобы спросить. Не было братьев, не было сестры. Их вырезали в нашем собственном доме, словно овец. Я вспомнил их безжизненные, окровавленные тела на полу гостиной. Я вспомнил лицо Псковского и свечение Рун на его клинке. Я вспомнил себя в тот момент.

Это придало мне решимости. Ярость, которую я запрятал глубоко в сердце, вновь пробуждалась. Горячая, почти обжигающая, она разливалась по венам, вытесняя сомнения. Чтобы отомстить, я должен выжить. А чтобы выжить, должен убить. Вот она, простая логика моего существования.

— Я понял! — радостно произнес Александр, вскочил на ноги и его глаза загорелись детским восторгом от пришедшего на ум озарения. — Мы не должны сражаться! Испытание состоит в другом! Мы должны показать, что способны объединиться, несмотря на вызовы и принадлежность к разным Родам!

Он смотрел на меня с надеждой. Смотрел и ждал подтверждения своей догадки, которая сохраняет веру в справедливость. Нерушимую и вечную. Хороший и наивный мальчишка. Такой же, каким был я всего пару дней назад. Ему было сложно принять жестокость нашего мира.

Я вспомнил себя неделю назад. Я тоже верил. В честность. В справедливость. В незыблемость закона. Пока не увидел, как закон может быть попран в угоду сильным. Как справедливость закрывает глаза, когда жертва — обычная семья, пусть даже и Рунного Князя. Как честь становится разменной монетой в играх Апостольных Родов.

Александр продолжал смотреть на меня с надеждой, и этот взгляд ранил сильнее, чем любой удар. Он ждал поддержки своей версии, ждал, что я соглашусь с ним, и боя не будет. Но я не мог солгать. Не сейчас, не ему. Не этому симпатичному парню, который спас меня от смерти. Я озвучу ему правду, какой бы горькой она ни была. А затем убью.

— Нет, Алекс… — устало возразил я. — Ты и сам знаешь, что все не так…

— Неужели организаторы Игр и впрямь хотят, чтобы мы убивали друг друга?! — в его голосе прозвучало такое искреннее изумление, что я почти улыбнулся. Почти.

Я оставил его вопрос без ответа и опустил взгляд. Слова были лишними. Правда лежала перед нами, обнаженная и жестокая, как клинок. Именно этого они и хотели. Убийства. Человеческой крови, пролитой на алтарь войны с Тварями. Жертвы, без которой победителям не обрести своей первой Руны.

Тишина сгустилась и стала тяжелой, как предгрозовой воздух. На таймере менялись цифры. 55:32… 55:31… 55:30… Время утекало, как вода сквозь пальцы. Не знаю, о чем думал Алекс в эти мгновения. Может, вспоминал семью или любимую девушку. Может, молился Единому, в которого я уже не верил. А может, просто готовился умереть.

Мне очень не хотелось убивать этого славного мальчишку. Мальчишку, который меня спас. Спас, потому что был хорошим человеком. В другом мире и в другой жизни я бы разбился в лепешку, чтобы заполучить его в друзья, но здесь и сейчас у меня не было выбора. Чтобы отомстить за семью, я принесу в жертву и его, и многих других. И собственную душу в придачу.

Я напал первым. Резко пробил правой в лицо, и Алекс инстинктивно уклонился, отшатнувшись назад. Его тело сработало быстрее, чем разум — хороший знак. У него были учителя, были наставники. И они научили его сражаться. Я убью не беззащитного парня, я убью достойного соперника.

— Олег! — возмущенно воскликнул он, пятясь.

В его голосе была даже не злость, а какое-то детское удивление. Как будто младший брат не мог поверить, что старший действительно хочет его ударить.

Я атаковал снова, и на этот раз удачно. Костяшки пальцев взорвались болью, а кожа над левым глазом Алекса лопнула от удара. Хлынула кровь. Он вскинул руки к лицу, и с его длинных, изящных пальцев закапала кровь. Ярко-алая, она казалась черной в неоновом свечении Рун.

— Какого уда ты творишь? — громко завопил Алекс, гневно сверкая глазами.

Я молчал. Говорить мне не хотелось. Убивать — тоже. Я атаковал первым, но наш бой все еще не казался смертельным. Все еще был похож на тренировочный спарринг, где можно притормозить удар, можно не добивать упавшего.

Сама мысль о том, что я должен убить парня голыми руками, вызывала отторжение. Изуродовать человеческое тело из мяса и костей, используя лишь собственные кулаки… Это было дико. Бесчеловечно. И все же необходимо.

Я не готовился к Играм, но готовился к жизни, и Наставник учил меня разным способам убийства. С оружием и без. Эффективным, быстрым и почти безболезненным. Сейчас эти знания роились в моей голове, как потревоженные пчелы, но я не мог заставить себя применить их.

Какое-то время Александр переминался в нерешительности, хаотично перемещаясь по арене. Кровь текла из его рассеченной брови, заливая глаз и щеку. Он размазывал ее ладонью по лицу, но она не останавливалась и капала ему на грудь. А потом выражение его лица изменилось.

Произошло то самое превращение, которого я ждал. Маска обиженного мальчишки слетела с лица, и передо мной появился боец. Его глаза сузились, а губы сжались в тонкую, решительную линию. Алекс принял боевую позу, выставил перед собой крепко сжатые кулаки и начал асинхронно раскачиваться из стороны в сторону, как будто исполняя вычурный танец.

Парень обучался у опытного наставника. Его движения были плавными, почти гипнотическими. Я сосредоточился на центре его груди, чтобы не попасться в визуальную ловушку, которую готовил мне мальчишка.

Качнувшись в сторону, он совершил обманный выпад правой ногой, я ушел в сторону, и его левый кулак врезался мне в плечо. Алекс целился в лицо, но в последний момент я уклонился, пропустив лишь скользящий удар. Он действовал неуверенно и пока лишь прощупывал мою реакцию.

Удар был сильным, но недостаточно точным. Плечо на мгновение онемело, но не более того. Я сделал шаг назад, чтобы оценить ситуацию. Алекс был быстр, но предсказуем. Классическая школа — красивая, эффектная, но в реальном бою против опытного противника малоэффективная.

Я понял, что Александр мне не соперник. Он был слишком неопытным, ему не хватало боевой выучки и уверенности в бою. У него не было шансов выжить на Играх. Ни одного. И не моя вина, что лишить его жизни выпало мне. Если бы не я, это сделал бы кто-то другой — возможно, более жестокий, более безжалостный, тот, кто превратил бы его смерть в пытку.

Мы застыли в напряженных позах и тянули время. Мне не хватало решимости, чтобы покончить с Алексом, и я ненавидел себя за это. Отец и Наставник воспитали меня неправильно: они не вбили в мою голову пренебрежение к человеческой жизни. Наверное, потому, что я не должен был идти на эти удовы Игры.

Таймер продолжал отсчитывать время. 48:15… 48:14… 48:13… Прошло почти пятнадцать минут, а мы все еще играли в кошки-мышки. Это не могло продолжаться вечно. Рано или поздно один из нас должен будет сделать последний, решающий шаг.

Мы смотрели друг на друга, как два хищника, запертые в тесной клетке. Наверное, со стороны это выглядело даже комично — два голых парня ходят кругами и не решаются броситься друг на друга. В любое другое время, в любом другом месте это вызвало бы смех. Но не на Играх Ариев.

В глазах Александра все еще боролись отчаяние и надежда. Надежда на то, что все это — просто жестокий урок, психологический тест, проверка наших моральных качеств. Что в последний момент появятся наставники и скажут: «Довольно, вы прошли испытание и можете покинуть арену!».

— Нам придется это сделать, — сказал я глухо. — Ты же понимаешь?

Мой голос прозвучал странно, словно принадлежал не мне, а кому-то другому. Кому-то, кто гораздо старше, жестче и циничнее. Человеку, который уже смирился с неизбежным. Такой тон обычно используют взрослые, объясняя ребенку горькую правду жизни. Правду, от которой не убежать и не скрыться, которую нельзя отменить.

— Нет, — он покачал головой, и кровь из рассеченной брови потекла по щеке тонким ручейком. — Это противоречит всему, чему нас учили. Мы должны стать защитниками Империи от Тварей, а не палачами друг для друга!

В его голосе звучала такая искренняя вера, что на мгновение мне стало стыдно. Стыдно за свою готовность убить. За то, что я уже принял эту необходимость, в то время как он еще боролся за свои идеалы. За то, что я превращался в Игоря Владимировича Псковского так быстро.

— Мир не такой, каким ты его себе представляешь, — ответил я и атаковал снова, но теперь уже всерьез.

На этот раз я не сдерживался. Вложил в удар всю свою силу, весь гнев, всю боль последних дней. Костяшки пальцев встретились с его скулой, и я почувствовал, как что-то хрустнуло — не знаю, моя кость или его. Боль пронзила руку, но я не обратил на нее внимания. Мой разум был в странном состоянии — я словно наблюдал за собой со стороны.

Алекс отшатнулся, пропустив удар, но быстро пришел в себя и отозвался неожиданно точной серией контратак. Мальчишка все-таки был не прост. Он двигался грациозно, как танцор, и в каждом его движении сквозила отточенная годами техника. Но мне было не привыкать к таким противникам. Я вырос среди уличных безруней, для которых драка являлась обычной частью повседневности.

Я уклонился и пробил справа, заставив парня отступить к Рунному полю. Его спина почти коснулась барьера, и он вовремя это понял — рывком сместился в сторону, уходя от ловушки. Молодец, соображает.

Его удары были хороши. Технически почти безупречны. Но в них не было животной ярости и готовности убивать, которая необходима в реальном бою. Он все еще сражался, как на тренировке, в то время как я…

Я сражался, как человек, которому нечего терять. Потому что так оно и было.

Удар, блок, финт, еще удар. Мы кружились по арене, как танцоры в смертельном танце. Со стороны, вероятно, это выглядело даже красиво. Но в каждом нашем движении таилась смерть. И мы оба это знали.

— Я не хочу тебя убивать, — сказал Алекс, тяжело дыша.

На его лице появились новые ссадины, из разбитой губы сочилась кровь. Но в глазах по-прежнему горела воля к жизни. И какая-то почти детская надежда на чудо. Надежда на то, что существует другой путь, которого мы не видим.

— Значит, умрешь ты, — ответил я и увидел, как в нем что-то надломилось.

Он наконец все понял. Понял и принял.

Алекс ринулся вперед, как загнанный в угол зверь. Его выпады стали жестче и расчетливее. Острый кулак врезался в мою челюсть, и я почувствовал, как рот наполняется кровью. Металлический привкус разозлил меня еще больше.

В ответ я провел серию ударов по корпусу, выбивая воздух из легких. Он хрипло вздохнул и попытался отступить, но я не дал ему передышки. Мы оба понимали, что игры закончились. Теперь это был настоящий бой. Таймер бесстрастно отсчитывал оставшиеся время. 35:22… 35:21… 35:20…

— Благодарю за спасение, — процедил я, блокируя его удар. — Мне жаль, что все так вышло…

Я действительно был ему благодарен. Если бы не Александр, я бы не дожил до этого момента. Злая насмешка судьбы — быть спасенным человеком, которого тебе придется убить.

— Еще не поздно остановиться, — прохрипел он, вытирая кровь с лица. — Мы можем отказаться играть по их правилам!

— И умереть вдвоем? — с горечью спросил я. — Нет, Алекс. Один из нас должен выжить. И этим одним буду я.

Его глаза на мгновение расширились. Он увидел в моем взгляде то, что я старательно прятал даже от самого себя. Мою боль. Мою ярость. Мое желание мстить. То, что превращало меня в зверя.

— Ты все решил заранее, — тихо произнес он.

Это был не вопрос — утверждение. Александр понял, что я не просто готов его убить. Я уже сделал это в своих мыслях, еще до того, как мы ступили на черный круг арены.

— Да.

Я снова вспомнил лица отца, братьев и сестренки. Они стояли передо мной, как живые — смеющиеся, настоящие. А потом картинка сменилась: кровь на их мертвых телах, синие пронзительные глаза Псковского, и покрасневший от крови клинок в его руке. Воспоминание было острым, как осколок стекла, которым провели по сердцу. Псковский заплатит. Они все заплатят.

Во мне проснулась слепая ярость. Сердцебиение участилось, кровь вскипела от хлынувшего в нее адреналина. Мир вокруг сузился до одной точки — Алекса, стоящего передо мной. Он не был виноват — не он убил мою семью. Но он был частью системы, которая превратила нас в убийц. И, самое главное, он стоял между мной и моей местью.

Из горла вырвался крик отчаяния, и я ударил. Ударил просто и страшно, как учил меня наставник. Не в лицо, не в корпус и даже не в пах. Я пробил в горло — быстрый, жесткий выпад костяшками пальцев, рассчитанный на повреждение гортани и трахеи.

Александр захрипел и схватился руками за шею. Его глаза расширились — ужас и непонимание затопили синеву радужек. Только в этот момент он, наконец, осознал, что это конец. Что арену живым покинет только один. И это будет не он.

Я не хотел, чтобы он мучился долго, и нанес второй удар. В солнечное сплетение — резкий, сбивающий дыхание. Парень согнулся пополам, хватая воздух раскрытым ртом, как выброшенная на берег рыба.

Я взял его шею в захват, и мы упали на каменный пол арены. Холодный гранит впился в колени, но боли я не чувствовал. Не чувствовал ничего, кроме тяжести чужого, бьющегося в агонии тела.

Александр извивался, пытаясь высвободиться, царапал мои руки, бил локтями по ребрам. Но его сопротивление слабело с каждой секундой. Нехватка кислорода делала свое дело. Тело, лишенное притока воздуха, постепенно отключалось. Сначала слабели мышцы, потом притуплялось сознание, и, наконец, останавливалось сердце. Это занимало секунды, но казалось вечностью.

— Прости, — прошептал я ему на ухо. — Мне нужно пройти дальше. Мне нужно добраться до них. До тех, кто убил мою семью. До тех, кто превратил нас в… — я сглотнул комок в горле. — В Тварей!

Волховский дернулся еще несколько раз, а потом затих. Я не ослаблял хватку, продолжая отсчитывать секунды. На пятнадцатой его тело обмякло.

Я прижал голову Алекса к груди и закрыл глаза. Меня душили беззвучные рыдания — они рвались изнутри, но не находили выхода. Я не мог плакать. Не имел права. Слезы — это роскошь для тех, кто может позволить себе слабость. А для мести слабость недопустима.

Я сделал для Волховского все, что мог — убил его быстро. Не мучил, не наслаждался властью над чужой жизнью, как делали многие арии. Говорят, есть люди, которым нравится убивать. Которые наслаждаются чужой болью. Я не из их числа. И никогда не буду.

Когда сердце мальчишки остановилось, мое тело пронзила сладкая боль. Не мучительная, а почти приятная — как растекающееся по венам тепло, как глоток горячего вина в морозный день. Ощущение, которое невозможно описать словами, но которое меняет тебя навсегда. Которое отмечает тебя, как принявшего Рунную Силу.

Я опустил тело Александра на гранит, попятился и встал на колени в центре арены. Кружевная вязь электрических импульсов бежала по нервам, наполняя каждую клетку тела сладостной истомой.

Рунное поле начало мерцать ярче, его свет пульсировал в такт с моим сердцебиением. Так действовала магия — древняя, беспощадная, требующая жертв. Кровь за кровь, жизнь за Силу. Вечный закон, неизменный, как вращение планет.

Я поднес ладони к глазам и увидел на них тонкие золотые линии, кружащие в беспорядочном хороводе. Они складывались в Руны — символы силы, которую я получил взамен отнятой жизни. А самая яркая светилась на левом запястье.

Головокружение и сладкая боль постепенно отступали. Тело, получившее заряд магической энергии, быстро восстанавливалось. Кожа на сбитых о лицо Алекса костяшках пальцев полностью регенерировала — еще минуту назад там были ссадины, а теперь — ни единого следа. Порез, полученный во время заплыва, затянулся, не оставив даже шрама.

Мое тело буквально пело от переполнявшей его энергии. Так чувствует себя человек после долгого сна — отдохнувшим, полным сил, готовым свернуть горы.

Александр лежал на камнях, глядя в небо невидящими глазами. Его лицо было странно умиротворенным, как будто смерть избавила его от страха и сомнений. От необходимости делать тот же выбор, что и я — убивать или умереть. Я закрыл его веки и несколько секунд смотрел на мертвое тело.

— Арии не плачут! — тихо прошептал я.

Я убил человека. Не применяя оружие. Отнял чужую жизнь жизнь голыми руками. И это было только начало. Я знал, что впереди меня ждет еще много таких поединков. Еще много смертей. Еще много Рун, взятых ценой чужой жизни. И с каждой новой Руной, с каждой новой жертвой часть меня тоже будет умирать.

— Я клянусь, — сказал я, в последний раз посмотрев Алексу в лицо, — что ты будешь не единственным, кто умрет на этих Играх от моей руки. Но я отомщу за тебя. Отомщу за нас всех. За то, во что нас превратили. За то, что заставили делать. Однажды я доберусь до вершины и уничтожу эту систему. Обещаю тебе!

Руна на запястье вспыхнула золотом в ответ на мою клятву. Магия слышала. Магия запоминала. Магия связывала меня с каждым моим словом, с каждым обещанием. И когда-нибудь она поможет мне сдержать это обещание. Или уничтожит меня, если я отступлю от данного слова.

Глава 10 - Первый погребальный костер

Мы стояли перед огромным погребальным костром. Первый день Игр еще не закончился, но из тех, кто прибыл на ладожский берег с рассветом, в живых осталось меньше половины. Такова реальность. Жестокая и бесчеловечная.

На моем левом запястье красовалась руна Феху. Первая из двадцати четырех. Она едва заметно светилась теплым золотистым светом. Руна скота, руна богатства, руна платы. Свидетельство того, что я расплатился чужой жизнью за свою собственную.

Все как зачарованные смотрели на ревущий огонь, пожирающий тела павших ариев. Костер мы складывали своими руками — дань уважения тем, кого сами же и убили. Каждый принес тело своей жертвы и отдал ей последние почести.

Родителям погибших останется лишь урна с прахом, оформленная в стилистике древних гребных ладей — символичное напоминание о переходе в иной мир. Им скажут, что их отпрыски пали с честью, защищая славу Рода и Империи. Возможно, даже придумают красивую легенду о том, как именно это произошло. Легенду, в которой не будет места правде о том, как товарищи по учебе преображались в охотников и жертв.

Я сжимал в руке жетон Кадета. Перед глазами вновь и вновь возникало лицо княжича Волховского — не бледное и безжизненное, а залихватски улыбающееся. Каким оно было всего несколько часов назад, когда мы с ним вместе прыгали с пирса в ледяную воду Ладоги. Он будто насмехался надо мной, напоминая, что в нашем мире никто не живет вечно, особенно на Играх.

Я разжал кулак и посмотрел на жетон. На нем играли отблески погребального костра, в котором сгорало тело Александра. Княжич был моим соперником, но не врагом. Был моим спасителем. Его смерть была неизбежной ценой моей жизни, но легче от этого не становилось.

Мне хотелось вернуться назад, стереть все случившееся из памяти, словно дурной сон. Но сон не закончится до самой моей смерти — это я понимал слишком хорошо. На моих руках теперь всегда будет кровь. И каждый новый ранг будет требовать ее все больше и больше — такова цена Рунной Силы.

Ветер усилился, взметнул искры от костра вверх, к темнеющему небу. Было удивительно тихо — никто не плакал, не кричал, не молился. Был слышен лишь треск огня да мерный плеск волн о берег.

Мы — победители. Арии, прошедшие первый этап отбора, который, как бы цинично это ни звучало, оказался эффективным. Обладатели первой Руны. Убийцы, обласканные Империей. Герои, выглядящие страшно: кровь на обнаженных телах, опустошенные взгляды и первые Руны, мерцающие на запястьях. Некоторые натянули выданное рубище, другие так и остались нагими, не замечая июньской прохлады. Наш вид был одновременно первобытным и футуристичным — дикари современного мира, обладающие Рунной Силой, пришедшей из мифов и легенд.

Никто из нас не торжествовал — перед ревущим пламенем все стояли с каменными лицами. Отец говорил, что победа на арене никогда не приносит радости — только облегчение, что костер сложен не для тебя. Никогда прежде я не понимал его слов так ясно, как сейчас. Но это облегчение давило на плечи тяжелее любой вины.

Спустя вечность нас разделили на дюжину групп по восемьдесят человек и закрепили за каждой наставника. Нашей достался Вадим Гдовский — атлетически сложенный мужчина лет сорока с льдистыми глазами профессионального палача. Он стоял лицом к нам и спиной к огню. На фоне яркого пламени его темный силуэт казался зловещим.

Взгляд наставника скользил по нашим лицам с брезгливым любопытством энтомолога, разглядывающего тараканов. На его вытянутом лице играла едва заметная усмешка человека, который видел смерть сотни раз и давно утратил способность испытывать по этому поводу какие-либо эмоции.

Он держал паузу, готовясь к очередной речи, которая должна была вдохновить нас. Или унизить. Казалось, он наслаждается моментом, впитывая нашу опустошенность и растерянность. Я поймал его взгляд — холодный, оценивающий, словно он прикидывал, кому из нас предстоит пополнить погребальный костер в ближайшие дни.

— Поздравляю, недоноски — вы прошли первое испытание! — наконец произнес он, криво улыбнувшись. — Смотрите на меня с ненавистью? Внутренне оплакиваете невинно убиенных? Дам совет! Бесплатный! Забудьте о душевных страданиях раз и навсегда! Чем быстрее сделаете это, тем больше будет шансов выжить в нашей веселой игре!

Наставник сплюнул на теплый гранит и указал рукой за спину — на полыхающий костер.

— Если вы думаете, что эти прекрасные мальчики и девочки погибли зря, то глубоко ошибаетесь! Так считают только полные идиоты! Еще и Игры отменить предлагают! — Он покачал головой. — Дураки называют Игры выбраковкой, аналогом природного механизма естественного отбора! И это тоже полная чушь! Если бы был жив Тимирязев, он бы не оставил от этих утверждений камня на камне! Обыватели, мнящие себя экспертами, говорят, что Игры сокращают количество слабых наследников древних Родов и сохраняют тем самым чистоту крови! Эти хотя бы частично правы, но основная задача Игр состоит в другом!

Я слушал его вполуха. Все это мы знали с детства, учили на уроках истории и культуры Империи. Нам рассказывали о необходимости Игр, о том, что они спасают человечество от Тварей, рвущихся в наш мир через Прорывы. Правда была проста и жестока: либо мы принесем в жертву часть молодых ариев, либо проиграем в войне с Тварями и погибнем все. Много лет назад на судьбоносном Вече выбрали меньшее из зол. По крайней мере, так нам говорили.

Гдовский умолк и обвел нас высокомерным, холодным взглядом. Я едва сдержался, чтобы не отвести глаза. Руна на запястье пульсировала в такт сердцебиению — первый признак пробуждающейся Силы. Я знал, что с остальными происходит то же самое: наши тела начали перестраиваться.

Наставник поднял руку, и наши взгляды обратились на него.

— Руны, — он медленно поднял руку к солнцу, — даются кровью. Чужой кровью! Чем выше ранг, тем больше жертв потребуется принести, чтобы получить следующий. Быстро двигаться по рунному пути можно, только убивая чистокровных ариев. Чтобы взять первую Руну, вы убили одного. Для обретения второй придется убить двух или трех — и вверх по нарастающей! И чем выше ваш ранг, тем более сильных рунных вы должны убивать! Чтобы получить пятую Руну, нужно прикончить как минимум пятнадцать человек! Чтобы видеть на запястье десятую — пятьдесят! А чтобы заполучить двадцать четвертую… — Он покачал головой. — Вам всем хорошо известно, что самый сильный рунный воин Империи — Князь Андрей Новгородский, но даже у него лишь двадцатая руна!

Слова Гдовского эхом отдавались в моей голове. Я пытался представить себе, каково это — убить пятьдесят человек ради десятой Руны. Пятьдесят таких же, как Александр Волховской. Пятьдесят парней и девчонок с мечтами, надеждами, со своими историями и характерами. Превратить их в пепел, чтобы стать сильнее.

Красивая девчонка справа от меня — та самая, на которую показывал мне Волховский, как выяснилось на арене, опасная и смертоносная — едва слышно всхлипнула. Я видел труп ее соперницы. Ее она убила быстро, без колебаний, двумя точными ударами в лицо. А теперь плакала, глядя на костер. Человечность в нас еще не умерла окончательно, но ей осталось недолго.

— Вы все поняли, о чем я говорю? — наставник сделал шаг вперед. — Чтобы получить Силу, нужно платить. Платить кровью. И лучше, если это будет чужая кровь, а не ваша собственная. Все просто. Все честно.

Наставник снова сделал паузу, дав нам время осознать сказанное. Для большинства выживших его слова не стали откровением — они впитали эти знания с молоком матери. Но сейчас прописные истины воспринимались иначе. После первого убийства мы отчетливо понимали, что путь к вершинам Рунной Силы будет усеян трупами, а наши руки навсегда останутся в крови. Той самой драгоценной крови предков, которая делает нас восприимчивыми к рунной магии.

— Но можно же брать Руны, убивая Тварей, скажете вы?! — Наставник горько усмехнулся. — Конечно, можно! Именно этим сейчас занимаются в фамильных замках ваши старшие братья и сестры! Проблема проста: чтобы взять первую Руну, нужно убить несколько Тварей начального ранга, а чтобы получить, например, пятую… А Тварей нужно поймать, доставить в замки или города и положить под меч таких же неопытных мамкиных воинов, как вы! Расчеты ученых говорят, что если арии прекратят убивать друг друга на Играх, либо как-то еще, мы вымрем примерно через два поколения! Станем слишком слабыми, и Твари перережут нас, как овец!

Внезапно, я почувствовал, как кто-то смотрит на меня. Медленно повернув голову, я встретился взглядом с загорелым русоволосым парнем. Тем самым, который стал свидетелем моего спасения во время заплыва и теперь смотрел с плохо скрываемым презрением.

— Эти парни и девчонки умерли не зря! И четверо из пяти стоящих передо мной тоже умрут не зря! Арии Империи платят своими жизнями за право на жизнь! Тварям можем противостоять только мы! Только самые сильные из нас! Те, кто вернутся домой победителями!

Наставник умолк и прокашлялся. Гудение пламени за его спиной усилилось, запах горящей плоти стал невыносимым. Я мысленно благодарил Единого за то, что ветер дул из-за наших спин. И тут же одернул себя. После всего произошедшего продолжать верить в милосердие бога казалось глупым. Если он и существовал, то был столь же безжалостен, как и Империя.

— Пока вы никто и звать вас никак! Вы просто избалованные детки богатых аристократов, несмотря на ваше военное, религиозное и светское образование, в которое вложились ваши папы и мамы! Зарубите себе на носу: счастливое детство закончилось! Теперь вы душой и телом принадлежите Империи! А Империя… — он понизил голос, — она балансирует на краю пропасти. Прорывов становится все больше, появляются они чаще, а Твари, рвущиеся к нам — сильнее. Если они встанут у ворот вашего дома, вы должны быть готовы уничтожить нечисть ради жизни ваших родных и во славу Единого!

Речь Гдовского звучала как проповедь, но в его голосе не было ни капли религиозного рвения. Только холодный расчет и понимание необходимости — как у хирурга, отрезающего гангренозную конечность.

— Кто-нибудь еще хочет выйти из борьбы? — задал риторический вопрос наставник и ухмыльнулся, покосившись на рунных воинов. — Пока костер еще не погас?

Он обвел нас взглядом, в котором читался вызов. Ответом ему было угрюмое молчание. Выйти из Игр сейчас означало добровольно шагнуть в огонь. Никто не хотел стать дровами для этого костра. Мы все уже сделали свой выбор, когда родились.

— Каждый из вас получил рубище, сандалии и жетон, — продолжил Наставник. — Если вы предпочитаете и дальше ходить без одежды, никто возражать не будет. Но жетон вы должны носить на шее всегда — это ваш паспорт. Снять его даже не пытайтесь. Цепочка рунная, разрезать или разрубить ее у вас не получится. Есть лишь один действенный способ — расстаться с собственной головой, но применять его я категорически не рекомендую!

Костер за спиной Наставника взревел с новой силой. Он оглянулся на пламя, сделал три шага нам навстречу и остановился прямо передо мной. Мне показалось, что старый вояка видит меня насквозь. Его глаза задержались на моей напряженной кисти, сжимавшей медальон на груди.

Я не отвел взгляд, хотя очень хотелось. Что-то подсказывало, что любой знак слабости сейчас может стоить мне жизни. Мы смотрели друг другу в глаза, и я физически ощущал Силу, исходящую от Рунного. Это был не просто взгляд — это была проверка.

Наставник едва заметно кивнул, словно признавая, что я прошел его проверку, и отвернулся, обращаясь снова ко всем:

— Следующее испытание будет простым. Поход на Ладьях. Не к вратам Царьграда, нет — всего лишь на противоположный берег Ладожского озера. Сто пятьдесят километров по открытой воде. Для таких сильных и подготовленных юношей и девушек, как вы, это не испытание, а легкая туристическая прогулка! На нее у вас будет пять часов — за это время наши предки успели бы доплыть до противоположного берега и вернуться обратно. Все, кто не уложится в отведенное время, покинут Игры…

Над нашим строем разнесся едва слышный ропот, и наставник умолк. Как именно покинут Игры опоздавшие было очевидно всем — пылающий костер не давал поводов для сомнений. Гдовский внимательно осмотрел строй, выискивая смутьянов, и под его проницательным взглядом недовольные возгласы мгновенно стихли.

Я быстро подсчитал в уме. Пять часов на сто пятьдесят километров — это тридцать километров в час. На веслах, без остановок. Даже с нашей новообретенной силой это казалось почти невозможным. Но таков был смысл Игр Ариев — постоянно балансировать на грани возможного. Или немного за ней. Чтобы выжить.

— По ладьям рассаживаетесь по порядку, — продолжил наставник. — По двое на каждую скамью. Девушки у бортов, юноши у прохода. Чтобы в ваши юные головы не пришли самоубийственные глупости, каждое судно будут сопровождать дроны. Капитана, рулевого и барабанщика назначу я. Ваша задача проста до безобразия: доплыть до противоположного берега в отведенное время. Опоздавшие команды с Игр выбывают. А теперь развернитесь на сто восемьдесят градусов через левое плечо, как вас учили!

Мы выполнили команду, и мой взгляд уперся в гранитную стену высотой в полтора человеческих роста. Пристань под ногами вздрогнула, и стена начала опускаться. Через минуту нам открылся вид на водную гладь Ладожского озера. Оно было похоже на Невское море — такое же бескрайнее и темно-синее. Бесконечная водная гладь растворялась в сумерках, уже подкрадывавшихся с востока.

У каменного причала покачивалось на воде дюжина ладей. Они напоминали суда из исторических кинофильмов и наверняка копировали конструкцию дракаров наших предков. У кормы нас ожидали вооруженные Рунные.

Справа и слева от нашего причала были построены еще одиннадцать. И на каждом из них толпились такие же парни и девчонки, как мы. И с так же, как мы, оценивали свои шансы на выживание.

Испытание, которое нас ожидало, мне не нравилось. Его результаты будут зависеть не от меня, а от действий команды. Команды, состав которой определили наставники. Я силился вспомнить хоть что-то из уроков управления ладьями, но в голове была пустота. Только мысль о том, что впереди долгий путь и всего одна возможность выжить — грести, пока руки не отвалятся.

— Садимся на корабли согласно купленным билетам! — громко приказал наставник. — Отплываем по сигналу рога!

Колонны ариев начали медленно двигаться к ладьям, а я немного задержался и подошел ближе к костру.

Запах горящей плоти смешивался с влажным воздухом, наполняя его приторно-дымным коктейлем, от которого к горлу подкатывала тошнота. Но я продолжал смотреть на пламя, будто в наказание самому себе.

— Эй, убийца! Ты своего дружка перед смертью поблагодарил за спасение? — раздался из-за спины злой, насмешливый голос.

Слова ударили точно в цель, словно кто-то вогнал нож между ребер. Я медленно обернулся. Скривив губы в гнусную улыбку, на меня смотрел высокий русоволосый парень. Тот самый, который стал свидетелем моего спасения во время заплыва и безостановочно пялился на меня во время речи Наставника. Высокие скулы и немного раскосый разрез темно-зеленых глаз выдавали в нем уроженца Тверского княжества.

— Парень вытащил тебя из воды, когда ты захлебывался как щенок, — продолжил он, сделав шаг ко мне. — А ты убил его вместо того, чтобы сдохнуть, вернув Долг Крови!

Кровь моментально закипела. Руна на запястье вспыхнула золотом, словно разделяя мой гнев. В голове горела единственная мысль: уничтожить. Не убить — именно уничтожить.

Я атаковал, используя заготовку, которой меня обучали с детства. Удар левой — парень выставил блок, но кулак все равно проник глубже, чем должен был. Правой — прицельный в солнечное сплетение. Я вложил в этот выпад всю силу, тверской княжич пошатнулся, но, к моему удивлению, устоял. Я остановился и с недоумением уставился на него. В глазах парня читалось такое же удивление.

Руны — осенило меня. Мы уже изменились: наши скорости возросли, реакция обострилась, а тело обрело твердость, присущую лишь рунным воинам. Все, что раньше мы изучали в теории, теперь становилось реальностью. Первая Руна трансформировала нас, сделав сильнее, быстрее и выносливее. А еще — опаснее.

Мой следующий удар прошил воздух в миллиметре от виска тверича — он уклонился в последний момент, показав реакцию, которой не могло быть у обычного человека. Его контратака была молниеносной — кулак почти достиг моей челюсти, но я инстинктивно отпрянул. Мы замерли на мгновение, изучая друг друга. Два хищника, готовящихся к прыжку.

— Ты хочешь драться? — прорычал тверич.

— Я хочу заткнуть твою поганую пасть, — ответил я холодно, хотя внутри все кипело. — Навсегда.

Злость опасна тем, что она ослепляет. А в момент опасности слепота равна смерти. Я пытался взять себя в руки, но тверич, будто чувствуя мой внутренний раздрай, продолжил издеваться.

— Да что ты говоришь, — он демонстративно ухмыльнулся, оглядывая меня с головы до ног с нескрываемым презрением. — Может, тебе повезло один раз, но это не значит, что повезет снова. Не ты победил, а княжич тебе проиграл! Знаешь, о чем он думал, умирая? О тебе! О том, зачем спас твою никчемную жизнь!

— Княжич спас мне жизнь, — мой голос прозвучал холоднее, чем я ожидал. — А ты проплыл мимо!

Мелькнувшее на лице парня выражение растерянности подтвердило — теперь в десятку попал я. Ухмылка сползла с лица тверича, сменившись гримасой злости.

— Зато ты отлично его отблагодарил! — он понизил голос до шипящего шепота. — Даже я на такое не способен!

Он не договорил. В этот момент что-то щелкнуло в моей голове, словно перегорел последний предохранитель, сдерживающий гнев. Мир сузился до одной точки — горла парня, в которое я вцепился мертвой хваткой. Мы покатились по гранитным плитам пирса. Камень царапал спину, но боли я не чувствовал — только бешеную, слепую ярость.

Я сжимал его шею, стремясь выдавить жизнь, как пасту из тюбика. Возможно, именно так и произошло бы, если бы парень не был рунным. Он бил меня коленями в бока, царапал руки, пытаясь разомкнуть мою хватку, но ярость придала мне нечеловеческих сил.

Тверич оказался не так прост — как и все княжичи, парень прошел ту же школу воинской подготовки, что и я. Извернувшись, словно угорь, он выскользнул из моей хватки и нанес удар в челюсть. Голова мотнулась в сторону, но странное дело — боли я даже не почувствовал. Будто мой болевой порог внезапно поднялся до небес.

Я резко сократил дистанцию, схватил парня за шею и ударил лбом в лицо. Он взревел от ярости и отскочил назад. Из рассеченной брови хлынула кровь, но он попытался достать меня ногой, целясь в колено.

Тело отреагировало быстрее разума. Я перехватил его удар и резко выкрутил ногу. Парень вскрикнул от боли и упал на спину. Не давая ему времени опомниться, я навалился сверху, прижимая к земле всем весом и снова сомкнул руки на его шее.

— Еще слово, и клянусь Единым, я сломаю тебе шею, — прошипел я, глядя ему в лицо.

— Попробуй, — прохрипел он, несмотря на сдавленное горло. — Только потом не плачь, когда я…

Договорить он не успел. Мой кулак обрушился на его скулу, затем еще раз, и еще. Я бил, не чувствуя усталости, выплескивая всю боль и отчаяние от случившегося на арене. При каждом ударе Руна на запястье вспыхивала золотом. Казалось, она питалась моим гневом, моей яростью, разгораясь все ярче.

Я бы забил его до смерти, не сомневаюсь. Но сильные руки схватили меня за плечи и подняли в воздух, будто я ничего не весил. Оторвали от тверича так легко, словно я был нашкодившим щенком, а не крепким восемнадцатилетним парнем.

— Достаточно! — рявкнул наставник, удерживая меня в воздухе железной хваткой. — Угомонитесь!

Я дернулся, пытаясь вырваться, но это было все равно что бороться с каменной статуей. Наставник только сильнее стиснул мои плечи, заставив замереть. Я физически ощущал разницу между нашими рунными рангами. У меня не было ни малейшего шанса.

— Уймись! — процедил он. — Или я брошу тебя в костер!

Что-то в его голосе заставило меня поверить — он не шутит, а смерть в огне не входила в мои планы. Гнев отступал, и на его место приходило осознание произошедшего. Я чуть не убил парня голыми руками. Еще одного. Не на арене, не для обретения Руны — просто от злости.

— Не успели стать рунными, и сразу полезли в драку? — наставник наконец поставил меня на землю и окинул взглядом собравшихся вокруг нас парней и девчонок из нашей команды. — Запомните все! — он повысил голос. — Убивать друг друга можно только на арене! Или по приказу наставников! Здесь и сейчас я должен бросить этих горячих парней в огонь! Но… — он сделал паузу, и на его лице мелькнула странная улыбка, — мне нравится такой настрой! Злость помогает выжить. Обида — хороший мотиватор. Ненависть может придать сил, когда их уже не осталось.

Наставник опустил меня на землю рядом с тверичем, который поднимался на ноги, утирая кровь с разбитого лица.

— Вы двое! — он указал на нас пальцем. — Будете грести на одной скамье! Ясно?!

Он хочет, чтобы мы с этим ублюдком сидели рядом? Пять часов? И вместе гребли?! Судя по лицу моего соперника, он был возмущен не меньше, чем я. Но протестовать было бессмысленно и даже опасно. Вопрос Гдовского не предполагал отрицательного ответа.

— Спрашиваю еще раз, — в голосе наставника прозвучала недвусмысленная угроза, а в висках заломило от давления Силы. — Вам ясно?!

— Да, наставник, — процедил я сквозь зубы, глядя мимо него.

Тверич только кивнул, сплевывая кровь на гранитные плиты. В его взгляде читалось то же, что чувствовал я — смесь бессильной ярости и смирения.

— Отлично, — Гдовский, наконец, отпустил мои плечи. — А теперь бегом на ладью! Оба! И если услышу, что вы снова сцепились — лично скормлю вас Тварям! Живьем! А это, поверьте моему опыту, куда неприятнее, чем костер!

Я шел к ладье и корил себя за очередной сбой самоконтроля. Чтобы выжить на Играх, придется научиться многому, но прежде всего — контролировать себя. Ненавидеть врага молча. Улыбаться тем, кого презираешь. И убивать, терпеливо выбирая удобный момент. В Играх Ариев побеждает не сильнейший, а хитрейший.

Глава 11 - Второй погребальный костер

Наша ладья скользила по водной глади Ладожского озера, словно перышко. Но эта легкость была обманчива. Ее обеспечивали восемьдесят парней и девчонок, попарно сидящих на веслах. Справа и слева над судном летели дроны с видеокамерами и фиксировали все происходящее на палубе.

Мы гребли уже два часа. Барабанный бой задавал быстрый ритм, скрипели уключины, а весла хлестко били о воду, вместо того, чтобы погружаться плавно и размеренно. Мышцы рук одеревенели, спина затекла, а воде конца и края не было видно. Мы окончательно выдохлись, и я с сожалением провожал взглядом медленно обгоняющие нас ладьи.

Капитан, высокий темноволосый парень из Суздали, выбрал неправильный темп гребли. Он был самоубийственным. Даже для Рунных. Безруни, каковыми мы были всего пару часов назад, уже сдохли бы от перенапряжения, а мы растранжирили силы. Растранжирили слишком быстро.

У каждого из нас на левом запястье мерцала первая Руна, и мы стали сильнее и выносливее, но через час половина гребцов сложит весла. Мы снизим скорость еще больше, опоздаем с прибытием, и нас уничтожат.

Капитан ходил между скамьями и наблюдал за тем, все ли гребут в полную силу. Парень был огромен и мускулист и напоминал надсмотрщика за рабами из исторического фильма. Только плетки-семихвостки в руках не хватало.

Капитаном Мстислава Суздальского назначил Наставник, и мне показалось, что это был неслучайный выбор. Он просто ткнул пальцем в самого высокого и широкоплечего, а мы не стали возражать, потому что находились в шоке после после первого убийства и обретения Руны.

Едкий пот заливал глаза, но я не мог оторвать взгляд от огня погребального костра, пылающего позади. Мне казалось, что вонь горящей плоти чувствуется даже здесь, на расстоянии десятка километров от пирса. Об Алексе я старался не думать. О тех, кого предстоит убить в будущем — тоже.

— Этот мамкин ладьевод нас загонит, — тихо сказал тверич, не глядя мне в лицо.

Наставник, как и обещал, усадил нас с ним на одну скамью за общее весло. Парень сидел у борта, но греб, не филоня. За полчаса он не посмотрел мне в глаза ни разу. Лишь молчал и сосредоточенно пялился на бескрайнюю водную гладь.

— Есть конкретные предложения? — спросил я.

— Нужно что-то делать, я не хочу сдохнуть из-за этого олуха!

Злость на парня уже прошла. На пирсе он действовал правильно, когда напал на меня у погребального костра. Я убил своего спасителя и заслуживал такой реакции, но осмелился на нее лишь один тверич. И он был достоин уважения за это.

— Я не умею управлять ладьей, — признался я и пожал плечами.

Плавать на музейных раритетах с одноклассниками мне даже в голову не приходило, потому что к Играм я не готовился. Привилегия Первого Наследника Рода меня расслабила, и сейчас я пожинал плоды своей лени.

— Я умею, — заверил меня парень и уверенно посмотрел мне в глаза.

— Зовут-то тебя как?

— Святослав Тверской, — ответил он. — Зови меня Свят.

Я посмотрел в темно-зеленые глаза. Они были непохожи на глаза моего брата.

— Олег Псковский, — представился я, убрал правую руку с рукояти весла и протянул для приветствия.

Свят пожал ее после короткой паузы, и опустил глаза в пол.

— Я погорячился там, на пристани…

— Об этом потом поговорим, сейчас не время, — прервал его я. — Ты уверен, что справишься с ладьей лучше этого увальня?

— Уверен! — Тверской кивнул. — Я же на Волге вырос!

— Тогда мы заменим его на тебя, — я кивнул в сторону прошедшего мимо нас капитана.

Глаза Свята округлились от удивления, он даже руки с весла убрал.

— Это же бунт! Ты хочешь, чтобы наставник выбросил за борт твою башку сразу по прибытию? — спросил он и показал глазами на сопровождающие нас дроны. — Отдельно от тела?

— Если мы опоздаем, то сдохнем все, без исключения!

— Я не верю, что они уничтожат ладью с ариями, нас восемьдесят человек, мы слишком ценный ресурс…

Я повернул голову и наградил парня насмешливым взглядом.

— Откуда только вы беретесь на мою голову, идеалисты удовы!

— Ты предлагаешь гарантированное самоубийство! — гнул свое Свят.

— Хорошо, давай и дальше сидеть на лавке ровно и молча грести! — я пожал плечами и перевел взгляд на удаляющийся за кормой огонь.

— Каков план? — спросил Свят после недолгого молчания.

— Бунт, как ты и сказал, — я усмехнулся. — Завалим этого кабана и возьмем управление на себя.

— Ты предлагаешь убить Суздальского? — глаза Свята сузились, а в голосе прозвучали враждебные нотки.

— Убить? — я покачал головой. — Нет, убивать парня я не собираюсь. За это наставник точно скормит нас Тварям — в назидание другим. Просто вырубим и затолкаем в трюм.

— А если нас не поддержит команда?

— Поддержит, — я указал взглядом на обогнавшую нас ладью. — Позади нас осталась лишь одна.

— Как будем действовать! — спросил Тверской и вскинул густые черные брови.

— Я беру на себя нашего капитана, а ты в драку не лезь. Тебе еще этой удовой ладьей рулить!

— Ладно!

— Арии! — громко крикнул я, бросил весло и встал со скамьи. — Нам нужен другой капитан, этот ведет наш корабль прямиком в погребальный костер!

Тверской встал рядом со мной, уключина с гулким стуком ударила о борт, и барабанщик сбился с ритма. Сидящие впереди гребцы обернулись и удивленно воззрились на меня. Капитан громко выругался и направился в нашу сторону.

— Стой, где стоишь! — приказал я парню.

Мой голос перекрыл барабанный бой, который после небольшой паузы снова обрел размеренный ритм.

Капитан замер на полпути к нам, явно озадаченный такой наглостью. По его лицу пробежала тень неуверенности, но он быстро овладел собой.

— Это мятеж? — спросил он, и его рука привычно потянулась к рукояти меча на поясе, но встретила пустоту. — Ты что, смерти ищешь?

— К смерти ведешь нас ты, — спокойно возразил я, и мой голос разнесся над ладьей. — Посмотри вокруг! Мы отстаем! Твоя спринтерская тактика — дерьмо! Мы из-за тебя сдохнем, а я еще пожить хочу!

Я думал, что Суздальский тут же бросится в драку, но он почему-то медлил. Почти все арии опустили весла на воду и внимательно следили за нашей стычкой.

— Гребите! — заорал капитан, гневно сверкая глазами. — Мы опаздываем!

— У тебя ошибочная тактика, — поддержал меня Свят, делая шаг вперед. — Мы плывем слишком быстро и окончательно выдохнемся максимум через час. Я вырос на Волге и работал на ладьях с десяти лет. Мы опоздаем, если будем подчиняться тебе. Вы хотите сгореть в погребальном костре?!

Тверской обвел всех ариев вопросительным взглядом.

Капитан замешкался, не зная, что ответить. Это была его ошибка. Раздались первые голоса поддержки, переросшие в возмущение действиями капитана.

— Заткнитесь и гребите, — крикнул он, и это была вторая ошибка. — Или вас убьют на берегу как бунтовщиков!

— До него еще доплыть нужно! — крикнул Тверской. — Вовремя!

— Я предлагаю заменить капитана, — громко произнес я, дождавшись, когда арии выговорятся.

— Заменить меня? — переспросил Суздальский, ухмыльнувшись. — На тебя, что ли?

— На того, кто доставит нас на тот берег вовремя, — ответил я. — Нас обошли все ладьи, кроме одной. Если ты заметил, конечно!

Капитан сделал стремительный шаг вперед и замахнулся. Я отклонился, его кулак просвистел мимо моего уха, и я нанес ответный удар в челюсть. Мстислав отшатнулся, но на ногах устоял. Его глаза расширились от удивления, затем сузились от гнева, и он с ревом рванулся вперед.

Суздальский атаковал расчетливо и экономно, словно берег силы. Я же наносил удары, куда придется, лишь бы вырубить здоровяка как можно быстрее, и вновь сесть на весла.

Руны на наших запястьях горели золотом, и я упивался обретенной силой. Любой мой удар мог бы свалить быка, но мой противник тоже был рунным. Он не только защищался от моих атак, но и делал ответные выпады.

— Ты — покойник, — прохрипел капитан, отчаянно защищаясь. Его левая бровь была рассечена, лицо покрылось кровью, а глаз начал заплывать. — Меня назначил наставник…

Парня заткнул мой хук в челюсть. Удар, блок, еще удар. Я двигался так быстро, что неподвижно сидящие гребцы вокруг превратились в расплывчатые силуэты. Некоторые повскакивали с мест, наблюдая за схваткой. Барабанщик давно перестал отбивать ритм, и наша ладья практически остановилась.

Суздальский был сильнее и тяжелее меня, но уступал в технике. В какой-то момент я увидел просвет в его защите. Мощный апперкот в челюсть положил конец нашей драке — глаза парня остекленели. Я довершил дело, пробив в солнечное сплетение.

Капитан захрипел, сгибаясь пополам, и рухнул на колени.

— С этого момента наш капитан — Святослав Тверской! — заявил я, вытирая кровь с лица и обводя взглядом столпившихся вокруг ариев. — Кто-нибудь хочет возразить?

Никто не произнес ни слова. Все лишь молча переглядывались. Мы со Святославом затеяли смертельно опасную игру. За мятеж нас могли убить сразу по прибытию на берег. Судя по нерешительным взглядам ариев, они это понимали и не желали вмешиваться в происходящее, сохраняя нейтралитет.

— В трюм его, — коротко приказал я, бросив взгляд на двоих сидящих рядом парней.

Они схватили бесчувственного суздальца, бросили его в небольшой трюм под палубой и захлопнули тяжелый люк.

— Меня зовут Святослав Тверской, — представился Свят. — Я вырос на Волге, и множество раз водил ладьи. Если хотите выжить, выполняйте мои приказы беспрекословно!

Я ожидал возражений и угрожающе сжал кулаки, но их не последовало. Все видели, как сильно мы отстали от других ладей и понимали, что нас ждет, если мы не изменим тактику.

— Барабанщик, — Свят кивнул парню на носу ладьи, — замедли ритм. В два раза. Гребцы — нужны глубокие и сильные удары весел, а не быстрое скольжение по поверхности воды. И амплитуду движения корпусов увеличьте! С мозолями разберемся на берегу!

Барабанщик кивнул и начал отбивать новый ритм — размеренный и неторопливый. Свят удовлетворенно кивнул, и парни с девчонками начали рассаживаться по скамьям. Мы тоже заняли свои места и взялись за весла.

Еще три часа пролетели незаметно. Мы плыли в полном молчании, всем было не до разговоров. Ладони горели, а плечи ныли так, словно кто-то воткнул в них раскаленные прутья. Но в отличие от первых часов наши мучения обрели смысл. Мы постепенно догоняли других участников гонки.

Свят сидел рядом, и его лицо с разбитой скулой лоснилось от пота. Он не выкрикивал команды и не бегал между рядами гребцов. Он просто работал веслом наравне со всеми, и это действовало гораздо лучше, чем крики и угрожающие взгляды прежнего капитана.

— Смотри, — Тверской кивнул в сторону горизонта, где уже проступала тонкая полоска земли. — Видишь другие ладьи?

Я вгляделся, щурясь от предзакатного солнца, бившего прямо в глаза. Впереди, рассекая синюю озерную гладь, двигалось одиннадцать ладей. Все они держались одного курса, но расстояние между первыми и последними было довольно значительным.

— Вижу. Но они еще очень далеко…

— Мы все еще опаздываем! — Свят выругался, и его Руна вспыхнула, словно отзываясь на эмоции.

— Жаль, что у нас нет часов, — с досадой произнес я.

— А теперь работаем в полную силу! — крикнул Тверской, и его голос, неожиданно громкий, пронесся над ладьей. — Барабанщик, задай новый ритм! Ускорься на четверть!

Я собрался было возразить — мы и так гребли на пределе, но в глазах Свята читались решимость, уверенность и знание.

Барабан задавал новый темп. Руны на запястьях каждого из гребцов разгорелись ярче, как будто отвечая на внутренний зов, требовавший от нас больше, чем мы могли дать. И весла ударили об воду. Мы гребли как каторжники, как рабы в кандалах, как люди, наконец, осознавшие, что от этого зависит их жизнь. Через полчаса мы сократили отставание, но так и не нагнали последнюю из идущих перед нами ладей.

— Оглянись, — сказал я Тверскому, качнув головой, — видишь воинов на берегу?

Свят оглянулся и прищурился. Берег был уже достаточно близко, чтобы различить темные фигуры, выстроившиеся вдоль кромки воды.

— Гвардейцы? — недоверчиво спросил он, всматриваясь вдаль.

— Именно, — я оскалился в мрачной усмешке. — И вряд ли они собираются встречать нас с распростертыми объятиями.

— Что это значит? — спросил парень, сидящий справа от нас.

— Это значит, — громко ответил я, — что опоздавших ждет смерть!

— Отлучусь на минуту! — сказал Тверской, вскочил со скамьи и бросился на нос ладьи.

Какое-то время он сосредоточенно смотрел вперед, а затем отдал приказ:

— Левый борт! Усилить гребки! Правый — суши весла! Рулевой, держи курс точно на мыс справа!

— Ты уверен? — с сомнением спросил я, когда он сел рядом со мной, и ладья встала на новый курс. — Мы же идем к берегу не по прямой, увеличивая дистанцию!

— Рос на Волге, я же говорил, — коротко бросил он. — Там или учишься читать воду, или тонешь. Третьего не дано.

Мы продолжили грести в бешеном темпе. Мышцы горели, словно в них влили расплавленный металл, но я не сдавался. Стиснув зубы до скрипа, я вкладывал в каждый гребок всю оставшуюся силу. И, судя по яростным стонам остальных, все арии делали то же самое.

Берег приближался. Теперь я мог отчетливо разглядеть фигуры лучников слева по борту, стоявших через равные промежутки вдоль линии прибоя. Рядом с каждым стояли ведра, в которых горел огонь.

— Последний рывок! — прокричал Свят, и его голос сорвался на хрип. — Осталась всего пара километров!

Я почувствовал, как что-то изменилось в движении ладьи. Она ускорилась сама по себе, будто подхваченная невидимой силой.

— Потоки! — тихо шепнул мне Свят. — Мы поймали прибрежные потоки! Но говорить об этом нельзя — все сразу расслабятся!

Ладья действительно неслась вперед быстрее, чем раньше, хотя мы продолжали грести с прежней силой. Берег приближался с каждым ударом весел о воду.

Несколько кораблей уже достигли цели. Их команды выпрыгивали в воду и общими усилиями вытаскивали суда на песок. Я чувствовал, что от финального сигнала рога нас отделяли считанные минуты.

— Приготовьтесь прыгать! — скомандовал Свят, когда до берега оставалось не больше пятидесяти метров. — По моему сигналу — в воду и тянем ладью!

Я греб, стиснув зубы от напряжения и не обращал внимания на кровь, сочащуюся из стертых ладоней. Разрезая волны, наша ладья с каждой секундой приближалась к берегу. Когда мы достигли мелководья, Тверской вскочил на ноги.

— Сейчас! — его крик перекрыл грохот барабана. — Все в воду! Тяните ладью!

Не раздумывая, я бросил весло и перемахнул через борт. Холодная вода Ладоги ударила по разгоряченному телу, на мгновение выбив воздух из легких. Но я тут же пришел в себя, уперся ногами в песчаное дно и ухватился за деревянный борт.

Вокруг меня в воду прыгали другие. Девчонки и парни, измученные, но не сломленные, хватались за борта судна и тянули его к берегу.

— Толкайте! — закричал я, стоя по пояс в воде и упираясь плечом в борт. — Мы должны успеть!

Я не видел лиц товарищей — только спины, напряженные в едином усилии. Мы толкали тяжеленную ладью, превозмогая боль в мышцах, борясь с каждой волной, упрямо тянущей судно обратно в озеро.

Наконец, корабль коснулся земли. Его нос вспахал влажный песок на берегу, а затем ладья со скрипом остановилась и замерла среди одиннадцати других. Их команды уже лежали на земле, приходя в себя после испытания.

Оглушающий рев рога, сигнализирующий об окончании испытания, раздался через несколько минут после того, как я вышел из воды. Его звук был границей между жизнью и смертью. И мы оказались по правильную ее сторону.

Рунные воины, стоящие шеренгой на берегу, будто по команде, натянули тетивы. Огненные стрелы сорвались с луков, рассекая воздух и устремляясь к ладье, которая не успела достичь берега.

— Единый… — выдохнула рядом со мной светловолосая девушка, имени которой я не знал. На ее лице застыл ужас.

Стрелы летели одна за другой, с глухим стуком вонзаясь в дерево. Ребята пытались спастись вплавь, но лучники безжалостно отстреливали каждого, кто осмеливался прыгнуть в воду. До нас доносились отчаянные крики раненых и сгорающих заживо ровесников.

Арии смотрели, как умирают парни и девчонки, и в глазах каждого читалось одно и то же — осознание, что на их месте могли оказаться мы.

— Неужели обязательно их убивать? — прошептала девушка за моей спиной.

— Это Игры Ариев, — ответил наставник Гдовский из-за наших спин. — Здесь не просто выбирают сильнейших. Здесь стирают сомнения и жалость. Учат вас видеть смерть и не отводить взгляд.

— Бессмысленная жестокость, — процедил сквозь зубы Тверской и кивнул на горящие корабли. — Вы могли…

— Могли что? — перебил его наставник. — Позволить слабым выжить? Дать второй шанс тем, кто показал свою несостоятельность? — Он покачал головой. — Вы до сих пор не понимаете. Империя требует лучших. Только лучших!

На воде разворачивалась настоящая трагедия. Ладья полыхала как погребальный костер, а воздух полнился истошными воплями раненых, пригвожденных стрелами к палубе. Некоторым все же удалось приблизиться к берегу, и теперь их утыканные стрелами мертвые тела плавали в кроваво-красных разводах.

— Нет смысла тратить силы на слабых, — продолжил Наставник, словно читая лекцию. — Если арии не могут выполнить простейшую задачу — доплыть из пункта А в пункт Б за отведенное им время — то что толку от таких воинов?

— Но мы едва успели, — возразил я, не в силах отвести взгляд от горящей ладьи. — Еще минута — и стреляли бы по нам!

— Но не стреляют же, — усмехнулся Наставник. — Потому что вы справились. Пусть впритык, пусть в последнюю секунду, но успели. И это главное. В реальном бою не существует понятия «почти победил». Есть только победа и смерть.

Его слова звучали жестоко, но я не мог не признать его правоты. В мире, где из Прорывов лезли Твари, где каждый день мог стать последним для какого-нибудь небольшого городка, слабости не было места.

— Хватит глазеть! — наставник хлопнул в ладоши. — Стройся! Спиной к воде! До вашего нового дома недалеко — всего десять километров! Добежим за час! Тех, кто успеет, ждут ужин и ночлег! А тех, кто не успеет — Твари!

Глава 12 - Крепость

— К забегу готовы?! — спросил Гдовский и сделал вид, что не заметил нашего коллективного стона. — Маршрут проходит не по асфальту, а по пересеченной местности, поэтому времени у нас так много — целый час! Бежать будете колонной — строго за мной! С другими командами в контакт не вступать и драк не затевать! Вопросы есть?

— Что будет с опоздавшими? — язвительно поинтересовался Свят. — Их сожгут живьем или сначала милостиво пристрелят?

— Правила общения с военно-преподавательским составом мы вам еще не озвучивали, поэтому будем считать, что ты дерзишь мне по глупости, — ответил Гдовский с обманчиво добродушной улыбкой на лице. — Рунное поле закроет крепость, и каждый, кто останется снаружи, получит возможность взять свою вторую или третью Руну, сразившись с Тварями!

В тоне наставника прозвучало мягкое предупреждение, которое любой разумный человек воспринял бы как прямую угрозу. Он умолк и оглядел наш небольшой отряд, наслаждаясь произведенным эффектом.

На меня угроза впечатления не произвела. После того, как я убил парня, спасшего мне жизнь, возможность столкнуться с Тварями казалась почти заманчивой. Может, они освободят меня от чувства вины, которое начало укореняться в глубине сознания.

— Построиться в колонну по двое! — скомандовал наставник и провел рукой в воздухе, отметив воображаемую линию на песке. — Дистанция два метра. Бег начинаем по моей команде после сигнала Рога!

Через пару минут до нас донесся глубокий, раскатистый рев, от которого Руна на моем запястье засветилась ярче, а кровь быстрее побежала по венам.

— Бего-о-о-м марш! — гаркнул Гдовский так громко, что, казалось, проснулись даже мертвецы в ладье, все еще объятой пламенем.

Мы бежали сквозь хвойный лес, хрустя сухими иголками и едва помещаясь на узкой тропе. Нам приходилось держаться в затылок друг другу, следя за тем, чтобы не отстать и не врезаться в бегущего впереди.

Тяжелее всего дались первые два километра. Ноги после долгих часов гребли заплетались, мышцы сводило судорогой, а грубое рубище натирало кожу в самых неожиданных местах. Ощущение было такое, словно я бежал по колено в вязком иле — каждый шаг требовал невероятных усилий.

Мысли путались. Перед глазами вставали картины последних дней: окровавленные тела убитых родных, кривая усмешка Псковского и мертвое лицо Алекса, задохнувшегося в моих руках. Все это смешивалось в какой-то безумный калейдоскоп, и только пульсация Руны на запястье связывала меня с реальностью.

Во главе колонны бежал Наставник, задавая темп, невозможный для безруней, совершивших перед забегом многокилометровый заплыв и переход на ладьях, но оказавшийся вполне под силу новообращенным рунным. Наши тела уже начали меняться. Первая Руна сделала на сильнее, но не могла сотворить чуда — мы оставались людьми.

Я смотрел на широкую спину Гдовского, появляющуюся в поле зрения на поворотах, и думал: сколько ариев он убил за свою жизнь? Тридцать? Пятьдесят? Сто? И скольких предстоит убить мне, если я доживу до его лет?

Гдовский бежал, не оборачиваясь, и не подгоняя отстающих. Он предоставил нам возможность самим выбирать между жизнью и смертью. Видимо, это тоже было частью испытания — проверкой нашей человечности. Или, наоборот, ее отсутствия.

Километр за километром мы продвигались вперед. Лес стал гуще, затем поредел, и мы поднялись на возвышенность. С нее открылся вид на Крепость. Настоящую, средневековую, словно сошедшую со страниц древних летописей.

Каменные стены высотой метров пятнадцать, бойницы, донжоны и башни, ров вокруг стен, заполненный водой, деревянный мост, который можно было поднять в случае опасности. Все как в исторических фильмах, только в реальности.

— Полкилометра до финиша! — крикнул Наставник, обернувшись, и неожиданно ускорился, словно предыдущие десять километров были для него лишь разминкой. — Не забывайте о Тварях!

Напоминание подействовало. Мы собрали последние силы и рванули вперед.

Я ощущал, как воздух раздирает легкие, а ноги наливаются свинцом. Каждый шаг давался с невероятным усилием. Мышцы горели огнем, а в голове стучала только одна мысль: не останавливаться.

Двести метров. Сто пятьдесят. Каждый шаг — преодоление себя. Я почувствовал, что Тверской начал отставать, и, не задумываясь, схватил его за руку.

— Вместе! — прохрипел я. — Мы добежим вместе!

Последние сто метров слились в одно размытое пятно боли и отчаянной решимости. Я не помнил, их преодолел — просто в какой-то момент осознал, что мы со Святом пересекли невысокую деревянную изгородь и рухнули на мягкую траву.

Вокруг нас так же падали другие — кто на колени, кто просто ложился на спину, глотая воздух широко открытым ртом. Кто-то бессильно рыдал, кто-то смеялся в истерике. Мы были на пределе — физически и морально.

Через несколько минут проревел Рог, на вершине башни вспыхнуло неоновое зарево, и пространство вокруг Крепости накрыло похожее на мыльный пузырь поле. На его мерцающей поверхности светилась рунная вязь. Она пульсировала ровно и ритмично, словно отбивая удары невидимого сердца, питающего защитный барьер.

— Все добежали вовремя! — усмехнулся Наставник, глядя на усталых, распластавшихся на траве ариев. — Добро пожаловать домой, надеюсь, вам понравилась легкая пробежка?

— Это… Было… Великолепно… — тихо сказал в ответ Свят и белозубо улыбнулся, глядя в вечернее небо.

Оно уже приобрело темно-серый оттенок, но сумерки в это время года и в северных широтах долгие. До полной темноты оставалось еще несколько часов.

— Кадеты, построиться! — рявкнул наставник, и нас накрыло волной Рунной Силы.

Мы кое-как поднялись на ноги, и я окинул взглядом наш новый дом.

Сложенная из грубо обтесанных серых камней Крепость, была огромна и имела форму правильного двенадцатиугольника — архитектор явно был одержим нумерологией и символизмом. В ее центре возвышалась каменная башня, на вершине которой висел колокол.

Пространство вокруг Крепости было разделено на сектора, отделенные друг от друга низкими деревянными изгородями. В каждом стояли, сидели и лежали такие же, как мы, арии — счастливчики, которым повезло не умереть в первый же день Игр.

Гдовский выглядел свежим и отдохнувшим, словно не пробежал только что десять километров по лесу. Его седеющие волосы слегка растрепались от ветра, но дыхание было ровным, а осанка — идеально прямой.

— Запомните, Кадеты, — начал Наставник, сложив руки за спиной и вышагивая перед нашим неровным строем. — С этого момента все вы — собственность Империи. А я — ее представитель, и ваши жизни в моих руках. Вы будете делать то, что я скажу, когда я скажу, и как я скажу. Вопросы?

Мы молчали. После всего пережитого за день никому не хотелось нарываться на неприятности. И хотя по сути он озвучил то, что мы и так знали с детства, осознавать, что твоя жизнь целиком и полностью зависит от незнакомого Рунника было неприятно. Родители создавали для нас хотя бы иллюзию свободы. Здесь не было даже ее.

— Отлично, — наставник остановился и обвел нас насмешливым взглядом. — Теперь о правилах на ближайшие три месяца. Драки, немотивированные убийства и причинение увечий запрещены. За нарушение — смерть. Простая и незатейливая — я отправлю нарушителей на корм Тварям!

Он улыбнулся, словно рассказал анекдот, но никто даже не усмехнулся. А я поймал себя на мысли, что за несколько часов, проведенных среди ариев, видел больше смертей, чем во всех просмотренных кинофильмах. И то, как буднично Наставник говорил о них, было, пожалуй, самым страшным.

— Юноши будут жить отдельно от девушек, дабы не смущать прекрасных дам ежеутренним приливом аристократической крови к причинным местам, — продолжил Наставник и впервые за день искренне рассмеялся собственной шутке. — Но это не значит, что вы не будете вместе учиться, тренироваться, есть и убивать друг друга на аренах.

Арены — значит, снова убийства. Не ради выживания или тренировок. Ради обретения Рун. В моей голове не укладывалось, как можно хладнокровно убивать тех, с кем вместе ел, спал в одной палатке и тренировался.

Впрочем, Игры были созданы не для того, чтобы мы сохраняли человечность. Наоборот — чтобы мы ее утратили. Так было проще превратить нас в идеальное оружие против Тварей. Существ без страха и сострадания. Таких же чудовищ, как и арии, с которыми мне предстоит сражаться в будущем.

— Заниматься сексом запрещено, — Наставник сделал драматическую паузу и подмигнул. — От этого, знаете ли, дети рождаются. Пойманные в страстных объятиях отправятся на корм Тварям. Ручная работа, — он сделал несколько недвусмысленных движений кулаком, и несколько парней нервно хихикнули, — разрешена, но только поодиночке. Мозоли на пальцах — дело хорошее, мальчикам будет сподручнее держать меч, а девочкам — натягивать тетиву.

В Империи не принято говорить о сексе открыто, особенно в приличном обществе. Но, видимо, мы к этому обществу больше не принадлежали. Мы были кадетами, будущими рунными воинами. Или мертвецами — тут уж как повезет.

Наставник остановился напротив высокого голубоглазого парня, который стоял, опустив голову. Он был одним из немногих, кто за весь день не проронил ни слова. Тихий, спокойный, уверенный в себе. Таких я всегда опасался больше всего — никогда не знаешь, что творится в их головах.

— Как твое имя, кадет?

— Юрий Ростовский, — отчеканил парень.

— Юрий, что случится, если застану тебя за упомянутым приятным занятием с лучшим дружком? — вкрадчиво поинтересовался Наставник.

— Отправите на корм Тварям! — отчеканил Юрий, густо покраснев.

— Молодец, умница, понимаешь с полуслова — делайте как Юрий, — усмехнулся Наставник, и вновь зашагал вдоль строя.

У него была особая манера говорить — словно он вел непринужденную беседу в гостиной, а не инструктировал ариев в военном лагере. Это создавало странный диссонанс между формой и содержанием, между веселой интонацией и жестокостью слов.

— Мат не приветствуется. Если вы, подобно безруням, злоупотребляли злословием, рекомендую забыть о нем раз и навсегда. Алкоголь под запретом. Полным. Даже если где-то его раздобудете. Что я с вами сделаю, если застану пьяными? Отвечайте!

— Отправите на корм Тварям, — нестройным хором произнесли мы, и наставник улыбнуться, словно шутка изрядно его повеселила.

— В течение первых трех месяцев вам предстоит пройти еще через три Отбора, — продолжил Наставник после паузы, внимательно следя за нашей реакцией. — Три сражения. Не до первой крови, а до смерти. Девчонок против парней постараюсь не ставить, — голос наставника неожиданно дрогнул. — Но это не правило Игр, а моя личная позиция…

Я удивленно взглянул на него. Даже в этом закаленном Играми убийце человечность еще не умерла. Одно дело — заставить драться равных, другое — наблюдать, как парень, превосходящий девушку в физической силе, медленно ее убивает.

Хотя, как показал сегодняшний день, сила рун делала всех примерно равными в боевом плане. Многие девушки, обретя руну, могли дать фору любому парню. При условии, что его рунный ранг не выше.

Но все же в обществе, где я вырос, ударить женщину считалось недопустимым. Теперь же нам предстоит сражаться с ними — хладнокровно, без сожаления, как с тренировочными манекенами. От этой мысли меня передернуло.

— А если девушек и парней будет не поровну? — спросил кто-то.

— Счастливчик сразится со мной, — Наставник хищно оскалился. — И в зависимости от того, как он или она будет биться, я решу — достоин ли этот кадет остаться в живых.

Я сглотнул. Сражаться с наставником-десятирунником — это почти гарантированная смерть, хотя он и не пообещал, что убьет соперника. Некоторые смогут впечатлить наставника настолько, чтобы он счел их достойными жизни. Но для большинства такой поединок будет означать конец пути.

— Как вы, должно быть, заметили — помимо вашей ладьи, вовремя до берега добрались еще одиннадцать, — наставник посмотрел на меня и Святослава. — Команды даже переформатировать не пришлось, их двенадцать — по числу секторов. Чужие сектора закрыты для посещения. Если на территории вашего окажется кадет из другой команды, вы имеете полное право его убить, но я не рекомендую этого делать. Причину вы поймете, когда я расскажу о втором этапе Игр. С ребятами из других команд вы сможете общаться в Крепости и за внешними пределами ограждения.

Нас разделили на двенадцать команд, по числу апостолов, которые когда-то основали двенадцать Апостольных родов. И как апостолы когда-то, мы объединены общей целью. Что не помешает нам в дальнейшем сражаться и, возможно, убивать друг друга. Как и Апостолам в свое время.

— Вам будут начисляться очки, — продолжил Наставник. — Как в личном, так и в командном зачете. За умение договариваться — баллы. За способность работать в команде — баллы. За убийства без цели и смысла — штрафы вплоть до лишения жизни. За убийства с целью и смыслом — награды. — Гдовский усмехнулся. — Все подробности вы узнаете уже скоро. Помимо сражений и базовой физической подготовки вам предстоит обучение владению Силой Рун. Цель первого этапа Игр — прокачать не только ваше тело, но и разум. Лишь те, кто сможет развить оба этих аспекта, получат шанс выжить во время второго этапа.

Наставник обвел нас тяжелым взглядом. В его глазах читалось что-то, что я не мог разгадать. Не совсем сочувствие, но и не полное безразличие. Может быть, это была профессиональная заинтересованность скульптора, который видит перед собой куски сырого мрамора и пытается представить, какие статуи из них получатся. Хотя скорее — какой процент пойдет в отходы.

— Итак, мальчики и девочки, вы должны сосредоточиться на учебе. На учебе и выживании, — Гдовский на мгновение замолчал и посмотрел на нас со странной смесью сочувствия и любопытства. — Статистика Игр неумолима — через три месяца, к концу Первого этапа в живых из вас останется лишь десятая часть. А по окончании второго… Из двадцати четырех тысяч человек с Игр вернется лишь пятьсот или шестьсот самых сильных.

По нашим рядам прошел ропот. До сегодняшнего дня все, как и я, были уверены, что возвращается каждый десятый или около того. На самом деле выживает лишь один из пятидесяти. Можно сразу заказывать гроб, подумал я, и тут же одернул себя.

Я должен выжить. Обязан. Выжить и отомстить.

Я сжал руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя следы-полумесяцы. Руна на запястье откликнулась на мою решимость — засветилась ярче, пульсируя в такт сердцебиению.

— Многие из вас думают, что вам не повезло, а первые наследники — счастливчики, коих свет не видывал, — продолжил Наставник и криво улыбнулся. — Эти рассуждения верны для тех, кто умрет на Играх, а для тех, кто выживет… — Он сделал паузу. — Из двенадцати нынешних глав апостольных родов через Игры Ариев прошли одиннадцать. Статистику по средним и мелким Родам я озвучивать не буду, но поверьте, она отличается не особо. Задумайтесь об этом. О том, что сталось с первыми наследниками, не прошедшими Игры и оставшимися в безопасности дома.

Одиннадцать из двенадцати — уму непостижимо! Я не интересовался подобной статистикой и никогда не следил за политическими раскладами в Империи. Наш Род был слишком мал, чтобы заниматься политикой. Да и в Играх я участвовать не собирался…

Слова наставника откладывались в глубине сознания. Может быть, в этом и был смысл Игр? Первые наследники, которые оставались дома, были обречены стать рунными посредственностями, в то время как те, кто рисковал своей жизнью на Играх, получали шанс на настоящее могущество.

— Первый этап — не самая опасная часть Игр, — продолжил свою речь Гдовский. — Вы будете находиться под присмотром наставников, отношения между вами будут жестко регламентированы, даже сражаться будете по расписанию. Через три месяца стартует второй этап. В каждой Крепости оставшиеся в живых будут объединены в одну команду. Наставники, рунники и обслуживающий персонал покинет Полигон, и выжившие арии будут предоставлены самим себе. Целью каждой объединенной команды станет завоевание всех Крепостей. На это у них будет полгода.

Мы переглянулись. Судя по лицам ариев вокруг меня, они тоже не слишком хорошо понимали, что будет происходить во второй части Игр. Но в целом сценарий был понятен — захват территорий силами объединенных команд и война с другими Крепостями. В таком случае нам не стоило конфликтовать с ариями из других команд, потому что в будущем нам придется сражаться с ними плечом к плечу.

— Вопросы? — резко спросил Наставник, прерывая поток роящихся в голове мыслей.

— Кому-нибудь в Истории Игр удалось завоевать все Крепости? — спросил я.

— Это закрытая информация, — ответил Наставник. — Главное — не победа, главное — участие!

— Почему нас не сгруппировали по Апостольским Родам, а перемешали? — спросил Свят.

Я навострил уши. Это был хороший вопрос. Действительно, было бы логичнее держать представителей одного Рода вместе.

— А ты как думаешь? — Наставник хитро прищурился.

— Чтобы мы учились ладить с другими Родами?

— Ладить? — наставник расхохотался, запрокинув голову. — Чтобы вы привыкли не убивать друг друга в реальной жизни почем зря!

Его слова были как удар под дых. Нас перемешали, чтобы мы не формировали Родовые армии на Играх и, вернувшись в реальный мир, не затевали войн между Апостольными Родами.

Роды исторически враждовали между собой. Псковские с Галицкими. Новгородские с Переяславскими. Полоцкие с Рязанскими. Все это тянулось веками — древние обиды, кровная месть и территориальные споры. Император пытался сдерживать эти конфликты, но даже ему не всегда это удавалось.

И вот теперь нас, юных наследников Родов, собрали вместе, чтобы мы узнали друг друга не как вечных врагов, а как возможных союзников. И убивали не абстрактных кровников, а тех, с кем делим хлеб и кров. Парней и девчонок, которых знаем лично. Гениально в своей жестокости.

— И не надейтесь, что вам удастся избежать убийств, — голос наставника резко похолодел. — Да, в лесу вы сможете охотиться на Тварей. Вы даже возьмете одну или две Руны в безжалостных схватках с ними, если не погибнете, но это займет очень много времени. Гораздо больше, чем отведено на Игры. Так что не тешьте себя иллюзиями — для полноценного набора рун вам понадобится человеческая кровь. Аристократическая кровь.

Я скрипнул зубами. Этот мир не оставлял выбора. В нем либо убиваешь, либо умираешь. И чтобы отомстить Псковскому, мне нужно стать таким же, как он. Месть меняет человека, делая его похожим на объект его ненависти.

— На сегодня все, — заключил наставник. — Ваш ждет ужин и сон. Вопросы?

— А где мы будем спать? — спросил кто-то.

— Сегодня — на мягкой травушке-муравушке! — Гдовский усмехнулся. — Несколько тюков в центре сектора — это палатки, их установкой вы займетесь завтра, а еда ждет вас как раз за ними. И напоминаю еще раз — никаких драк!

Наставник пристально посмотрел на нас со Святом и разве что пальцем не погрозил.

— Спокойной ночи, мальчики и девочки! — сказал он и быстрым шагом направился к Крепости.

Еда оказалась простой, но сытной. Мясо, сыр, овощи и хлеб — никаких изысков, но после всего пережитого это казалось пиром на весь мир. Мы ели молча, сидя на земле, слишком уставшие даже для разговоров. Запивали квасом и даже привычное «Скол!» не кричали.

Спать мы завалились рядом с тюками, наверное, потому, что они дарили хотя бы какую-то иллюзию защиты.

— Не помешаю? — спросил Тверской, устраиваясь рядом со мной. — Надо же кому-то прикрывать твою задницу!

— Только не вздумай к ней прикасаться! — вяло отшутился я.

— Придурок! — Тверской покачал головой и закатил глаза к потемневшему небу. — Обернись!

Я обернулся и сразу встретился взглядом с бывшим капитаном нашей ладьи. В свете полной луны выражение лица Суздальского казалось зловещим. Парень улыбнулся, подмигнул мне и провел большим пальцем по горлу.

Глава 13 - Расплата за мятеж

Первый день в лагере начался до зевоты скучно — мы подписали договор о молчании. Все, что уже произошло на Играх и произойдет еще, останется в нашей и только в нашей памяти. Гарантией этому стала Сила Рун.

После плотного завтрака занимались хозяйственной возней. Ставили палатки, расчищали территорию, таскали воду и решали прочие задачи, которые никак не вязались со всем тем, что произошло вчера.

Сначала мы пытались подражать галантности предков и помогать прекрасным дамам, но Гдовский живо поставил всех на место. «Не на балу, девки пашут наравне со всеми» — заявил он, окинув девчонок оценивающим взглядом.

Мы возвели две жилые палатки, одну общую — которая будет служить столовой и местом для сборов, душевую под открытым небом и очистили от зарослей отхожее место у границы леса. Тренировочная площадка, пять стандартных арен и место для погребальных костров были построены нашими предшественниками.

Вечером, когда лагерь обрел законченный вид, Наставник со скепсисом окинул взглядом творение наших рук и кивнул.

— Сойдет, — нехотя признал он. — Не вздумайте гадить в защитный ров, если не хотите стать кормом для Тварей! У вас есть пятнадцать минут, чтобы отдохнуть и справить нужду, затем жду всех на построении.

— Пойдем отольем, — сказал Свят, кивнув головой в сторону леса.

Мы зашагали к ограде, и я в очередной раз за день поразился легкости, которая наполнила тело после обретения первой Руны. В движениях появилась хищная пластика, глаза видели острее, а кожа стала более упругой. Мы как будто подтаяли — так бабушки говорят про внуков, которые за лето похудели и окрепли.

— Давай отойдем чуть дальше за деревья, — предложил я. — Неловко перед девчонками.

— Ага, особенно после заплыва, — ухмыльнулся Свят, но последовал за мной.

Мы вышли за ограждение и на небольшой лесной поляне обнаружили старый колодец. Он был заброшен в незапамятные времена — каменная кладка поросла мхом, деревянный навес высох и потрескался, а обрывок ржавой цепи валялся в траве.

Вокруг колодца лежали черепа. Белые, выцветшие то ли от времени, то ли от солнца, они выглядели как декорации, нарочно выставленные на всеобщее обозрение для устрашения.

— Черепа Тварей! — произнес Тверской с отвращением. — Значит, предупреждения Гдовского о них — не пустые страшилки.…

Я оглядел останки монстров. Таких я еще не видел. Ни в школьном, ни в домашнем музее.

Один череп напоминал волчий — только размером вдвое больше обычного и с гипертрофированными челюстями. Другой был узкий и вытянутый, словно у крокодила, но с рядами огромных, торчащих из пасти клыков и острыми наростами. Третий выглядел почти человеческим, но с жуткими отличиями — двойным рядом акульих зубов и странными отверстиями на лбу вместо носа.

Я расстегнул штаны и начал справлять нужду. Мой взгляд упал на крупный полутораметровый череп, лежащий прямо у ног. Массивные челюсти, длинные клыки размером с мой палец — даже останки этой Твари внушали страх. Кость была идеально чистой, выбеленной стихиями до состояния фарфора.

Сам не знаю зачем — или из детского желания поглумиться над мертвой Тварью, или просто из глупого озорства — я слегка сместился влево и направил струю прямо в пустую глазницу.

Это была ошибка — мальчишество в чистом виде.

Иссиня-черная змея толщиной с мою руку вылетела из пустой глазницы словно туго взведенная пружина. Будто кто-то активировал хитроумную ловушку. Ее пасть, усеянная острыми, как иглы, зубами, метнулась к моей промежности.

Руна на запястье вспыхнула золотом, наполняя меня дикой, необузданной силой. Свечение разлилось по руке выше, к локтю, плечу, затапливая каждую мышцу, каждый нерв зарядом энергии.

Время словно замедлилось. Я видел каждую деталь с неправдоподобной четкостью — капли яда, на клыках твари, блеск ее черных, выпуклых глаз, каждую острую чешуйку на уродливой морде. Сам не понимая как, я отклонился с линии атаки. Движение получилось молниеносным, нечеловечески быстрым, словно тело двигалось само, без участия разума.

Я схватил змею за хвост, развернулся и со всей дури ударил Тварь головой о край колодца. Режущий барабанные перепонки визг заглушил противный хруст — звук ломающегося хитина и черепных костей. Тварь билась и извивалась в моих руках, но я не ослабил хватку. С размаха приложил ее головой о землю и припечатал ногой.

Из разбитого черепа потекла кровь — красная, такая же как у нас, но вязкая словно мазут. Змея несколько раз дернулась в предсмертных конвульсиях, а затем затихла.

Свят стоял рядом, застыв в нелепой позе с открытым ртом и расстегнутыми штанами. В широко распахнутых зеленых глазах читалось искреннее изумление. Его собственная Руна тоже светилась, но гораздо слабее моей.

— Срань Единого! — наконец, вымолвил он. — А если бы она уд тебе откусила?

— Только о нем и думал, — с нервным смешком ответил я и почувствовал движение воздуха за спиной.

Гдовский возник рядом с нами неслышно, будто материализовался из пустоты. Наставник окинул оценивающим взглядом наши спущенные штаны, мертвую Тварь, которую я все еще держал за хвост, и улыбнулся.

— Членами, значит, завалили! — громко возвестил он с нескрываемым весельем. — Вот оно, новое поколение воинов! Апофеоз эволюции! С такими рунниками наши девушки могут спать спокойно и с удовольствием! Поздравляю с первой Тварью, но руку жать не буду — уж извини!

Гдовский многозначительно посмотрел на мою расстегнутую ширинку.

Я отбросил мертвую змею и поспешно застегнулся, чувствуя, как горят щеки. Шутка Наставника смеха не вызвала — я запоздало осознал, что оказался на волосок от нелепой гибели.

— Руна активировалась мгновенно? — спросил он уже серьезно, присев на корточки и разглядывая мертвую Тварь. — Ты отреагировал автоматически и даже не сразу понял, что происходит?

Я кивнул, запоздало осознав, что так оно и было.

— Это хорошо! — Гдовский выпрямился. — Поверь мне — первую схватку с Тварью ты запомнишь на всю жизнь, как первый секс! А сейчас возвращаемся в лагерь!

— Как ты это сделал? — тихо спросил у меня Свят внутри ограды, на очередном построении.

Он все еще не мог прийти в себя от увиденного и постоянно таращился на меня, как на инопланетную диковинку.

— Я не знаю, тело среагировало само… — честно признался я.

Гдовский толкал очередную речь, но я его не слушал, рассматривая Руну на запястье. Яркое золотое свечение погасло, остались лишь тонкие линии, слабо пульсирующие в такт сердцебиению.

Я вновь и вновь прокручивал в мыслях короткую схватку с первой в моей жизни Тварью и пытался разобраться в собственных ощущениях. Руна не просто пробудилась в момент опасности и напитала тело Силой, она перехватила контроль над разумом.

Я сражался с Тварью на автомате, как хорошо настроенный механизм, и мое тело вэтот момент мне не подчинялось. Или подчинялось, но скорость реакций была такова, что я не успевал осознавать, что делаю?

Свят пихнул меня локтем и вернул в реальный мир.

— Сегодня произошла первая схватка с Тварью! — торжественно произнес Гдовский и указал рукой на нас со Святом. — Вот наши герои — кадеты Псковский и Тверской, прошу любить и жаловать!

Аплодисментов и криков поддержки не последовало, все смотрели на нас в полном недоумении и не понимали: всерьез говорит наставник или это очередная несмешная шутка.

— Тварь напала в нескольких десятках метров от ограды, и парни чудом остались живы — князь Псковский убил монстра голыми руками! — наставник медленно обвел взглядом наш неровный строй. — Не забывайте, кто здесь царь и бог: я не позволял вам покидать охраняемую зону! На первый раз обойдемся малой кровью: наши герои отежурят ночь вне очереди. Но если несанкционированные отлучки продолжатся…

— Вы скормите героев Тварям! — выкрикнул кто-то, и по рядам прокатился легкий смех — первый искренний за весь день.

— Благодарю за понимание, — сказал наставник и улыбнулся. — Через полчаса собираемся в общей палатке для получения оружия. А потом у нас будет братчина - или вечер знакомств, если использовать язык вашего поколения. Как и полагается по обычаям предков, вы будете пить пиво, — Гдовский выдержал драматическую паузу, — но пиво безалкогольное!

Послышались недовольные возгласы, которые быстро смолкли.

— И примите душ, — Гдовский осмотрел нас с нескрываемой брезгливостью. — От вас разит хуже, чем от Тварей! Одежду бросьте в корзины, для вас приготовили новую. Кстати, хочу предостеречь наших юношей! Крепость обслуживают безруни — в основном молодые девушки. Если кто-то из вас поведет себя по отношению к ним неподобающе... — наставник сделал паузу. — Отрежу яйца и заставлю сожрать перед строем! На способность сражаться с Тварями это не повлияет никак!

Кадеты окружили нас со Святом сразу после ухода наставника и потребовали подробностей. Я рассказал им все без утайки. Почти без утайки. Умолчал только о потере контроля над телом. Когда Свят показал размеры змеи, разведя руки в стороны, интерес сразу схлынул — убитая мной Тварь явно не дотягивала до статуса смертельно опасного монстра.

Женскую половину душа от мужской отделала полотняная перегородка. Вдоль нее тянулась металлическая труба, из отводков которой лилась вода. Бойлера в лагерь не завезли, но ее температура оказалась вполне комфортной — мыщцы от судорог не сводило.

Я стоял под холодными струями, которые смывали напряжение прошедших дней и наслаждался. Руна уже не светилась, но я все еще размышлял о случившемся возле колодца. Моя реакция на атаку Твари оказалась не просто быстрой — она была феноменальной. И это меня тревожило.

— Жаль, душ раздельный! — громко заявил Юрий Ростовкий. — А как все хорошо начиналось в первое утро, на берегу Ладожского озера! Я бы с удовольствием полюбовался, как княжна Вележская смывает грязь со своих прелестей!

Раздались негромкие смешки, и я в очередной раз поразился гибкости человеческой психики. Вчера мы видели, как заживо сгорают наши товарищи, сегодня узнали, что Твари могут выскочить из-под любого куста, но уже смеемся над шутками.

— Юра, сначала свою прелесть отрасти! — раздался насмешливый голос Ирины Вележской из-за перегородки. — Хотя бы до размера задушенного змея Псковского!

— Одноглазого! — добавил еще один голос, и из-за перегородки раздался дружный девичий смех.

Мы тоже рассмеялись, уже над самим Ростовским, лицо которого стало пунцовым до самых корней волос.

— Ростовский, ты болван, — беззлобно сказал ему я.

— Язык придержи! — огрызнулся княжич, но развивать конфликт не стал.

— В шутки нужно уметь, — громко сказал Свят. — А не то найдешь себе первого противника на арене — без яиц, но с мечом в руке гораздо длиннее, чем змей Псковского!

На этот раз взрывы смеха раздались в обеих половинах душевой, и Ростовский смолчал — лишь одарил Свята долгим неприязненным взглядом.

Я не смеялся, размышляя о том, как быстро возвращается иллюзия нормальности. Или мы сами создаем эту иллюзию. Шутим, ворчим, смущаемся, как будто мы не на Играх, где большинству суждено умереть, а в обычном студенческом лагере.

За всем этим скрывалось нечто иное. Мы постоянно оценивали друг друга. Кто из нас сильнее, кто быстрее, чьи Руны ярче светятся, кто и как реагирует на словесные выпады. Уже образовывались группки, формировались неформальные союзы, определялись изгои, середнячки и лидеры. Я планировал оказаться в числе последних.

После душа я облачился в новую форму — добротную, сшитую из качественной ткани. Не современную и высокотехнологичную, которую используют все имперские Рунники, а полный аналог той, которую носили наши предки. Темно-синее рубище из плотного хлопка, кожаный пояс и кожаные же сандалии. Дань традиции во всей ее красе.

Переодевшись, мы отправились на тренировочную площадку. В ее центре столяли несколько высоких корзин, из которых торчали рукояти мечей.

Наставник вышел на плац, заложив руки за спину.

— Вам предстоит выбрать меч, который будет сопровождать вас на Играх, — объявил он. — Но сначала я хочу задать вопрос. Все ли присутствующие владеют мечным боем?

Я поднял руку, как и все остальные кадеты. Мы все были из знатных Родов, и базовые навыки владения оружием входили в наше образование. Свят тоже поднял руку, но как-то неуверенно.

— Отлично! — Гдовский кивнул.

Наставник встал перед нами, между корзин с мечами. Его осанка сделалась еще прямее, голос — торжественнее.

— Арий должен уметь сражаться любым подручным средством, — начал он, и эхо разнесло его слова по площадке. — От дубины до гранатомета. Но! — он поднял палец. — У каждого воина должен появиться личный меч. Тот, с которым вам комфортно. Тот, который станет продолжением вашего тела. Тот, который вы будете ощущать частью себя.

Гдовский сделал паузу, и мы услышали обрывки фраз других наставников, доносящиеся из соседних секторов - все кадеты в Крепости получали оружие так же, как и мы.

— У вас есть три минуты, чтобы выбрать меч, — объявил Гдовский. — Выбирайте с умом, меч должен подходить вам по весу, размеру и хвату. Наставник обвел нас напряженным взглядом.

— Приготовились! На старт! Марш!

Все рванули к корзинам одновременно, как стая голодных волков. Началась настоящая свалка. Парни и девчонки толкались, пытаясь выхватить из груды приглянувшиеся мечи. Руны вспыхивали, стремясь дать своим носителям преимущество.

Я не полез в самую гущу, а решил подождать в стороне. Особой разницы в том, какой мне достанется меч, не было. Судя по их высоте, все они были простыми одноручниками. Трех минут в любом случае не хватит, чтобы в такой суматохе перебрать несколько мечей, оценить удобство рукояти, развесовку и форму клинка.

Я огляделся. В других секторах происходило то же самое. Группы ариев окружали корзины с оружием, выхватывая понравившиеся мечи. Одни уже разбрелись по периметру площадок, пробуя их в деле. Другие все еще боролись за последние единицы.

Внезапно раздался пронзительный женский крик. Он был резким, острым, полным боли. И моментально оборвался. Такой звук не спутаешь ни с чем — так кричит смертельно раненый человек.

Я посмотрел на плац. На земле лежала стройная девушка с каштановыми волосами. Вокруг ее головы растекалось темное пятно, неестественно красное на фоне серых камней. Все арии замерли, опустив только что добытое оружие.

— Кто вам позволил убивать друг друга?! — взревел Гдовский, бросаясь к телу. — Кто?!

Он опустился на колени рядом с девушкой, приложил пальцы к ее шее, затем медленно поднялся. Лицо наставника казалось бесстрастным, но я заметил, как едва заметно дрогнули уголки его губ. Не от горя или гнева, а от досады.

— Кто? — тихо, почти ласково спросил он. — Кто из вас ее убил?

И вдруг на нас обрушился вал Рунной Силы, источаемой Наставником. Я почувствовал, как сводит челюсти от напряжения, как тяжелеет голова. Пришлось опуститься на колени, обхватив голову руками. Виски пронзила острая боль, будто в них вонзили раскаленные спицы, а по позвоночнику заструился жидкий огонь.

Это была не просто боль — это было давление магии Рун, мощи, перед которой невозможно устоять. Парни и девчонки хватались за головы, роняли мечи, и они с глухим звоном падали на камни.

Рунная сила Наставника была колоссальной — он мог убить всех нас одним усилием воли.

— Я! — прохрипел чей-то голос, и давление мгновенно исчезло, будто выключили рубильник. — Я убил ее!

Вперед вышел Мстислав Суздальский — тот самый здоровяк, которого мы со Святом свергли на ладье. Он сжимал короткий обоюдоострый меч, лезвие которого было испачкано кровью. В его глазах мешались страх и вызов, рот скривился в гримасе, больше похожей на оскал, чем на улыбку.

— Оружия не хватило, — спокойно произнес он, горделиво выпрямляясь. — Я делал то, что должен был. Она сама полезла…

— Она сама полезла?! — переспросил Гдовский. — И ты ее случайно убил? Хочешь сказать, что девчонка напала на такого здоровяка, как ты?

— Я… просто защищался, — промямлил Суздальский уже не так уверенно.

Я знал, что он лжет. Это было понятно по бегающим глазам, по голосу, по дрожащим кончикам пальцев. Во мне поднялась волна иррациональной ярости. Я вспомнил его высокомерие на ладье, его бестолковые приказы, едва не погубившие нас всех. А теперь он убил девушку — хладнокровно, расчетливо, чтобы заполучить оружие.

Я понимал, что многие из нас погибнут на Играх. Но погибнуть от клыков Тварей или от сложностей испытаний — это одно. А умереть от руки товарища, который решил заполучить твое оружие — совсем другое. В этом было что-то неправильное, мерзкое даже по извращенным стандартам Игр.

— Мечей в корзинах меньше, чем вас — так было задумано, — задумчиво произнес Гдовский, теребя пальцами подбородок. — Но правила мной были озвучены предельно ясно: никаких убийств товарищей по команде без моего приказа! Я обещал скормить нарушителей Тварям, но мы поступим иначе…

Взгляд Наставника остановился на мне.

— Слишком складно все получается, — произнес Наставник с явной издевкой в голосе. На его губах играла довольная улыбка. — Кадеты Псковский и Суздальский, подойдите ко мне!

Я вздрогнул, услышав свою новую, все еще непривычную фамилию. Сердце глухо стукнуло о ребра. Зачем я ему?

— Все складывается просто идеально, — повторил Наставник, когда я нерешительно приблизился. — На самом деле кандидатов на корм Тварям у нас двое: бунтовщик и душегуб. Мятеж и убийство — проступки вполне сопоставимые по тяжести. Но потеря сразу трех ариев во второй день игр может стать для вашей команды фатальной.

Наставник выпрямил спину, воздел правую руку и указал на ближайшую из малых арен — круглую черную площадку, окруженную белыми камнями с начертанными на них рунными символами.

— Я назначаю суд Поединком! Победитель будет оправдан, а прах проигравшего отправят его родителям. Такова воля Империи!

Я похолодел от страха. У меня не было оружия. Никакого.

— Ты будешь биться без меча? — с деланным удивлением спросил Гдовский. — Арий без оружия — не жилец на Играх… Кто-нибудь желает безвозвратно одарить кадета Псковского личным клинком? Предупреждаю: он может вам понадобиться уже завтра утром!

На площадке воцарилась гнетущая тишина.

— Желающих нет, что ж, тогда я объявляю По…

— Я дарю княжичу Олегу Псковскому свой меч! — перебил наставника Свят, выйдя из строя.

— Ты не сможешь получить его обратно, — терпеливо пояснил Гдовский. — Останешься без оружия, а это верная смерть!

— Я не отказываюсь от своих слов, — заявил Тверской и бросил мне меч.

Я поймал его в воздухе. Рукоять удобно легла в руку, словно была создана специально для меня. Я сделал несколько пробных взмахов, проверяя баланс. Клинок оказался легче, чем выглядел, и потрясающе маневренным.

Острое лезвие отливало синевой, а гарду украшала рунная вязь. Казалось, оружие откликается на мою Руну — слабое свечение клинка усилилось, когда я крепче сжал рукоять.

— Княжич Псковский и княжич Суздальский — займите места в кругу! — Гдовский еще раз указал рукой на ближайшую к нам арену.

Руна на моем запястье вспыхнула, реагируя на выброс адреналина. Я посмотрел на Суздальского — его Руна тоже светилась золотом. Мы одновременно направились к черному кругу, сжимая рукояти мечей и не сводя глаз друг с друга.