Игрок Против... (Грани Апокалипсиса)

ПРОЛОГ

БУМ... БУМ... БУМ...

Глухие, ритмичные удары шли из-за преграды, но всё равно отдавались эхом прямо в моей голове. Казалось, вибрировал не только корпус капсулы, но и кости черепа. Эти давящие на разум звуки пробивались сквозь толщу композитной крышки капсулы виртуальной реальности — моего последнего убежища, моей «прелести» и как казалось мне ранее моего единственного билета хоть к какому-то будущему.

БУМ... БУМ... БУМ...

Снаружи по ней молотили безумные твари. Они сгрудились вокруг моего последнего в этом мире убежища, как стая голодных собак вокруг мусорного бака. И их было много. Я их не видел ,но отчетливо слышал жалея что ко всему прочему не оглох ведь мои уши и кожа рассказыва́ли мне куда больше, чем любая картинка.

В звуках ударов была тупая, животная настойчивость. Хлёсткие влажные шлепки окровавленной плоти по композиту, скрежет голых костей о гладкий материал крышки, хруст чего-то мягкого, перемалываемого в кашу под их ногами. Звук был настолько омерзительным, что казался почти осязаемым — вибрация прокатывалась по телу, заставляла внутренние органы дрожать в такт ударам.

БУМ... БУМ... БУМ...

Паника накрыла меня, как волна ледяного океана, — не яркая, а тяжёлая, вязкая, острая и одновременно слепая. Я попытался закричать, но горло сдавил болезненный спазм. В лёгких не осталось воздуха — будто весь его вытряхнули и заменили освободившееся место песком.

Я попытался дёрнуть хоть какой-нибудь частью тела, чтобы доказать напуганному разуму, что это реальность, а не очередной ночной кошмар. Пальцами, рукой, ногой — чем угодно. Но паралич был абсолютным. Будто я был уже окончательно мертв, а капсула виртуальной реальности была моим гробом. Но это было не так. К сожалению. Я был жив и лишь моё сознание, как маленькая испуганная птица, билось о прутья клетки неподдающегося контролю тела.

БУМ... БУМ... БУМ...

«Капсула». — слово вспыхнуло в черноте моего разума, как сигнальная ракета. Моё сокровище, моя тайна, мой единственный шанс выжить — стала моей тюрьмой. Я сам закатался в эту консервную банку, сам отрезал себя от мира, а теперь оказался запечатан внутри, без доступа к управлению.

И самое мерзкое — она была мертва. Ведь я не удосужился подключить ее к энергосети. Правильно, какой в этом смысл, ведь до запуска проекта еще два месяца. Идиот, какой же я идиот.

Важно было другое: эти удары... это не виртуальная симуляция, не скриптованный ивент в игре. Они были снаружи. И они были реальны.

БУМ... БУМ... БУМ...

Утопающий в пучинах ужаса разум наполнился калейдоскопом несвязных образов. Вспышки воспоминаний, обрывки новостей, которые когда-то давно до меня пыталась донести Офелия. Всё это складывалось в чудовищную мозаику.

Вспышки необъяснимой агрессии. Слухи о новом штамме старого вируса, сначала где-то далеко, «у них», потом всё ближе «к нам». Странные ролики из соцсетей, где люди бросались друг на друга, кусались, рвали зубами плоть. Необычные действия финансовых гигантов, сворачивающих проекты и молча перегоняющих деньги в «тихий порт». Закрытие границ. Локдаун, который должен был быть временным. Потом — очередное ЧП в биолаборатории. И всё это я игнорировал, уходя глубже в свой подвал, прячась за задачами, схемами, железом.

Мои мысли на секунду стали настолько ясными, что даже затмили собой панику. Цепочка событий сложилась в одну простую, мерзкую но отчетливую фразу.

Апокалипсис случился.

Пока я отгородился от всего в своём углу, пока я возился с капсулой, отработками, батареями и запасами, мир снаружи умер и возродился в виде этого кошмара. Твари, бьющие по корпусу, были его новой плотью.

БУМ... БУМ... БУМ...

«Питание. Нужно внешнее питание, идиот!» — мысль вспыхнула ярко и болезненно. — «Аварийный порт где-то снаружи, на корпусе. Там, где они».

Отчаяние сменилась леденящей, почти спокойной решимостью. Я не умру здесь, в этой консервной банке, даже не увидев... даже не «увидев» собственного убийцу. Я должен попытаться. Должен выбраться. Должен...

От Автора:

Всем привет с вами Андрей Проходский.

Да-да не удивляйтесь, меня долго не было, каюсь, заработался. Вот первая и далеко не последняя выкладка. В этом же году обещаю выкладывать новинки как минимум регулярно.

А теперь к поздравлениям. Запихиваю его в пролог, который выйдет самым первым и не засветится на главной.

Желаю вам всего и много. Чтобы вы добились всего, чего бы ни задумали. А от себя я постараюсь, чтобы на этом пути вам не было скучно.

Тем, кто здесь впервые, вас тоже с Новым годом, с новым счастьем, и я надеюсь, что вы тут останетесь на долго.

Глава 2

Сознание вернулось ударом, я дернулся, будто кто-то вломил мне в грудь кувалдой. Я не просто проснулся — меня словно выбросило из темноты в бетонную стену реальности. Сначала была только тяжесть собственного тела, придавившая к матрасу. Я не "видел" ничего — привычная, знакомая тьма. Зато чувствовал всё остальное.

Простыня, мокрая от пота, липла к спине, как холодная тряпка. Воздух был спертым, густым, слегка пах сырым бетоном, пылью и остатками машинного масла. Сердце не просто билось, а колотилось, тяжёлыми глухими ударами отдавалось в висках, где пульсировал тупой, вязкий, больной перезвон.

Я несколько секунд просто лежал, вцепившись пальцами в край матраса, слушая своё собственное дыхание. Оно было рваным, судорожным, и каждый вздох давался с усилием, будто кто-то только что держал меня под водой.

Память подкинула последние кадры сна. Это был уже привычный до боли образ того рокового дня. Последнее подбадривающее подмигивание отца, последняя улыбка матери, последний луч солнца, ослепивший меня сквозь лобовое стекло. Я скрипнул зубами, будто пытаясь сжать ими сам кошмар, и в этот момент в голову вонзился новый звук.

Настойчивый, режущий слух рингтон разрубил остатки сна, как бензопила. Безумный кавер на «Токийского гуля» от японской певицы Ado, который я когда-то по дурости поставил на контакт единственного человека, кто мне вообще мог позвонить.

— Выключи звук... — хрипло выдавил я.

Система голосового управления умным домом послушно щёлкнула где-то в тишине, и резкая мелодия оборвалась на полуслове, оставив после себя звенящую пустоту подземелья.

— Активировать громкую связь, — добавил я, заставляя голос звучать ровно.

— Алло, Стасян! — голос Артёма ворвался в подвал, как прожектор в склеп. — Привет! С праздником тебя, братик родной от мамы другой!

От его бодрости захотелось зажмуриться ещё сильнее, хотя физически зажмуриваться мне уже было абсолютно незачем. Я провёл рукой сверху вниз по лицу, счищая крупные капли пота со лба, чувствуя под пальцами жёсткую щетину на щеках и подбородке.

— С каким ещё праздником? — спросил я, и искреннее удивление наконец окончательно вытолкнуло остатки сна из головы. Разум щёлкнул, включился.

— Ну, Хэллоуин, ты что, забыл, что ли? — и эта фраза Артёма звучала почти оскорблённо. Если бы я знал его чуть хуже, то точно бы поверил в его очередную клоунаду.

— Ты же знаешь, что я эту хрень не праздную, — отрезал я, и раздражение потихоньку вытесняло липкий страх кошмара. — Лишняя трата времени и сил, которая мне вообще не упала.

— Вот ты душнила, Стасян, как всегда, — фыркнул он. Я представил его рожу: самодовольную, усмехающуюся. — Ладно, потом поспорим, у меня времени мало. Слушай внимательно. У вас там экстренная ситуация.

После его слов я напрягся. Когда Артем говорил таким тоном, значило лишь одно. Он в этот момент абсолютно серьезен.

— Конкретнее, — потребовал я, и голос сам стал кратким, командным.

— Наводи порядок в своём склепике, прячь свою «прелесть». К вам едет ревизор. Внеплановая проверка студентов перед новогодними сборами. — Он сделал короткую паузу, будто давая мне время понять сказанное. — Будут у тебя к десяти. Прячь запрещенку, иначе проблем не оберёшься. Я как только узнал от отца, сразу со свадьбы сестры сорвался, чтобы предупредить. Так что держу кулаки, братик. А еще хочу тебе похвастаться, я все-таки смог достать такую же как у тебя капс... — на середине его фразы связь оборвалась, оставив в воздухе только короткое шипение динамика и моё собственное тяжёлое дыхание.

— Черт, местные вояки опять глушилку включили, походу — от досады я чуть не сплюнул на пол своего жилища. — Как же надоели эти траблы со связью в регионе. — попенял я на судьбу, не вставая с кровати, начиная привычный за годы набор упражнений, размышляя о том, что там сказал Артем, пока связь не накрылась медным тазом.

И тут в голове что-то щёлкнуло, подобно затвору. Мысли рванули вперёд, пересекаясь, сталкиваясь, превращаясь в нестройный поток: «ревизор», «проверка», «капсула», «подвал», «документы», «квоты», «вылетишь». Всё это завертелось в тугой вихрь.

— Так, который час? — выдохнул я в темноту, вцепившись руками в простыню.

— Девять часов сорок минут, — безразличный, синтезированный голос умных часов прозвучал как приговор.

Я на секунду завис. Потом до меня дошло.

— Чёрт, чёрт!.. — воздух выскочил из лёгких вместе со словом. — Двадцать минут... Я не успеваю!

Тело среагировало раньше мыслей. Я рывком поднялся с кровати, сбросил с себя мокрое, тяжёлое одеяло. Оно шлёпнулось на пол и тут же потерялось в темноте, но мне было не до него. Я привычным, отработанным годами движением опустил босые ноги на холодный, почти ледяной плиточный пол.

Холод ударил в ступни, пробежался мурашками по коже. Я поёжился, окончательно просыпаясь, потянулся пальцами ног, нащупывая знакомую пару тапочек — но тут же вспомнил про время и просто оттолкнулся руками от матраса, резко вставая. Нет времени для привычных утренних ритуалов.

Я не видел комнату, но каждый сантиметр этого пространства был прописан в теле отдельной строкой кода. Первый шаг — чуть вперёд, пальцы правой руки тянутся к краю старого, потрёпанного канцелярского стола. Я провёл по нему ладонью, как по нити Ариадны, считывая знакомые шероховатости древесины, глубокие царапины от давно умершей техники. Ещё шаг — пальцы скользнули по отполированному временем участку, где лак стёрся до матовой основы.

Ещё шаг. Ладонь нащупала рваное отверстие от пули в столешнице — немое напоминание о прошлой жизни этого места, когда этот стол был не частью моего подвального интерьера, а безмолвным свидетелем страшных событий. Пулевое отверстие — это хороший маркер для того, кто, даже изучив свое временное пристанище наизусть, все равно продолжает передвигаться на ощупь. Отсюда — два шага до раковины.

Стол закончился, и я сделал аккуратный шаг вперёд, прислушиваясь к звуку капель. Капель — тонких, едва слышных, но знакомых. Смеситель в моей здешней раковине пропускал воду, и эта капель не прекращалась ни на секунду, создавая постоянный поток серого шума здесь, в подземелье.

И вот пальцы наткнулись на прохладный пластик чехла с зубной щёткой на краю раковины. Я машинально подцепил его, почувствовал привычный вес — и тут же отложил в сторону. Не сейчас.

Вместо этого я резко повернул налево, сделал два коротких, выверенных шага. Кожа ладони встретилась с шершавой, холодной поверхностью стены. Пальцы пошли вверх-вниз, пока не нашли едва заметный выступ — начало узкого многоярусного стеллажа, набитого коробками, инструментами и всяким железным хламом, который я любил больше многих людей.

Движение по пыльной полке — и вот она. Холодная, ребристая поверхность маски. Магнитное крепление щёлкнуло пальцами, когда я стянул её с зарядного устройства. Металл отдался легким звоном звукового сигнала.

Я не видел собственное лицо уже давно, но мог прикинуть его контуры по ощущениям пальцев. Маска, наоборот, казалась знакомой, почти родной. Я поднёс её к голове, к тому месту где когда то были глаза, поймал нужный угол, и она словно сама легла на своё законное место. Магниты мягко, но неумолимо схватились за металлические площадки, вживлённые в кости черепа вокруг пустых глазниц.

Раздался новый, более громкий щелчок. Я инстинктивно вжал голову в плечи, весь сжался, ожидая...

Через долю секунды в мозг воткнули раскалённый стальной прут. Боль прошила череп, хлестнула по каждому позвонку, пробежалась током по нервам. На миг я выгнулся дугой, пальцы судорожно сжались.

Три секунды. Я считал их каждый раз. Одна. Вдохнуть не получается. Две. Зубы скрипят. Три. И вот наконец, пытка закончилась.

Я выдохнул, медленно, выталкивая воздух из груди, и позволил миру сложиться заново. Не как раньше — без красок, без привычных линий, но хоть как-то.

Сначала был хаос. Серый, шевелящийся снег помех залил всё поле зрения. По нему плясали зелёные и фиолетовые полосы, искривлённые, ломанные линии. Картинка дёргалась, дрожала, но я научился вычленять из неё полезное. Смутные, полупрозрачные контуры комнаты, пятна, силуэты, блики — мозг, дрессированный годами, цеплялся за каждую крошку информации и собирал из них карту мира.

Имплант, вкрученный в зону мозга, которая когда-то отвечала за зрение, наконец «схватил» сигнал. В глубине черепа щёлкнуло — и визуальный шум стал ровнее, понятнее. Я смог выдохнуть уже без шипения.

Первое, что прорисовалось более-менее узнаваемым пятном, — моя «прелесть»: массивная капсула виртуальной реальности. В сером снежном тумане она выглядела как чёрный, тяжёлый, неровный силуэт напротив кровати. Я заранее завалил её тряпьём и старыми коробками, чтобы скрыть форму от чужих глаз. Сейчас это импровизированное маскировочное одеяло рисовалось беспорядочными углами и пятнами.

Сокровище, которое я скрывал от всего мира. Источник моих надежд на будущее и мои же главные страхи в настоящем, ведь эта вещь была не самой законной в нашей стране.

Я машинально отметил её положение, обвёл взглядом контуры комнаты — и сорвался с места. Времени просто не было.

Я рванул к двери, ведущей из моего «спальника» в операторскую. Помехи плясали, но я уже научился доверять не только им, но и памяти тела. Я проскочил через проём, не задев коробки, мимо молчащих, слепых мониторов, которые торчали вдоль стен, словно обиженные идолы.

Я выскочил в широкий коридор, который почти сразу проваливался в кромешную тьму. Маска показывала его как длинное серое горло, уходящее куда-то вперёд, с чёрными провалами по бокам — это были заколоченные досками проходы. Здесь когда-то были боксы и подсобки, теперь — только щели, сквозняки и эхо шагов.

Добежав до выхода, я упёрся руками в решётчатую дверь тамбура. Холодный металл приятно обжёг ладони, немного отрезвив. Я никогда по-настоящему её не закрывал — использовал как удобную вешалку для верхней одежды.

Сдернув с неё грубый, тёмно-синий, пахнущий пылью и машинным маслом, но все же чистый рабочий комбинезон, в который я буквально запрыгнул. В этот момент он был не просто старой тряпкой, а почти скафандром — моим официальным «костюмом студента-практиканта», моим пропуском наверх. Торопливо застегнув молнию, дёрнул за край, чувствуя, как ткань стягивает грудь.

Я бросился туда, где хранилась обувь. И это была моя ошибка, фатальная ошибка.

— А-а-а, чёрт!.. — крик с губ сорвался сам собой.

Нога с размаху врезалась в тяжёлый металлический предмет. Глухой удар, звон, и через мгновение взрывная, острая боль пронзила мизинец, расплескалась по стопе и дальше вверх по ноге. Я стиснул зубы так, что еще чуть-чуть и они начнут крошиться.

Причиной моей боли оказался домкрат — та самая тупая железка, которую вчера притащил Петрович со словами: «Сынок. Если время будет, "посмотри" что с ним. А то скрепит странно, страшно под машину лезть». И естественно положил его возле входа, чтобы я его сразу нашел. А я ведь и нашел, да так, что чуть ногу не сломал.

— Да чтоб тебя, железяка поганая... — процедил я, отшвыривая домкрат ногой в сторону. Он с глухим грохотом врезался во что-то и затих.

Палец горел, пульсировал болью, но времени, чтобы посочувствовать себе, не было. Я почти на ощупь нашёл грубые, прочные ботинки, сунул в них ноги, даже не утруждаясь завязать шнурки. Толкнул массивную, скрипящую дверь подвала, с усилием отодвинул её в сторону — ржавые петли жалобно взвыли.

Я выскочил на бетонную лестницу, ведущую наверх. Каждый шаг отдавался глухим стуком. Ещё одна дверь — уже деревянная, с облупившейся краской и знакомой, шершавой ручкой. Я толкнул её плечом и оказался в офисной части склада.

Здесь пахло по-другому. Старой бумагой, пластиком, картоном, смешанными запахами тонера и дешёвого растворимого кофе. Маска показывала кучу прямоугольников — стеллажи, столы, шкафы, — но я давно не полагался только на неё. По левую руку — узкий коридор, по правую — боковая дверь, ведущая прямо на улицу. К счастью, она была не заперта. Я всегда убеждал Петровича оставлять её открытой «на случай эвакуации».

«Хоть какая-то удача», — промелькнула мысль.

Я выскочил на улицу. Холодный осенний утренний воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие после густой, влажной атмосферы подвала. Я на секунду замер, давая себе возможность почувствовать пространство.

Маска выдала мне набор серых пятен — здания, забор, пустота над головой. Где-то слева блеснул прямоугольник — крыша машины или окна. Я рванул в сторону КПП, ориентируясь и по памяти, и по грубому рисунку из помех.

И едва не влетел во что-то плотное и увесистое.

— Куда бежишь, сынок? Убегаешь аль кого догоняешь? — хриплый, прокуренный голос местного охранника Петровича прозвучал спокойно и даже лениво.

Я почувствовал его ладонь на своём плече — тёплую, мозолистую, тяжёлую. Он чуть развернул меня, как неторопливый буксир разворачивает торопливую лодку.

— Проверка, дядь Петь! — выдохнул я. — Приезжает. Я проспал.

— Проверка, говоришь... — протянул он, чуть сильнее сжав плечо, чтобы я перестал дёргаться. — Да вон же она, твоя проверка, на въезде.

Он кивнул куда-то вперёд, и маска подхватила направление. Я сфокусировался. Вдалеке, у ворот, действительно стояли два вытянутых тёмных прямоугольника, явно микроавтобусы. Вокруг них шевелилось несколько десятков смазанных, неясных силуэтов. Люди выходили из машин, ходили вокруг, собирались кучками. Картинка дрожала, но шум от них, который я смог расслышать, был вполне отчетливым ориентиром.

— Два чёрных автобуса, целая толпа народу, студенты, начальство... — перечислял лениво Петрович. — Ходят, суетятся, шумят, порядок тут нарушают. Пиджаки, млин.

Последнее слово он выдохнул с таким презрением, что мне даже стало немного легче. Пиджаки — это его персональный враг, извечный. Он сплюнул в сторону.

— Ладно, дерзай, сынок, — буркнул он. — Выкручивайся с этой своей проверкой, а я пойду кофейку выпью.

Он отпустил моё плечо и неспешной, слегка шаркающей походкой направился обратно к своей сторожке. Я остался стоять, всматриваясь в мерцающую, искажённую картинку, которая с грехом пополам рисовалась маской.

Да, два тёмных, вытянутых пятна микроавтобусов. И множество фигур, сливающихся в беспокойное, движущееся облако. Голоса, смех, возгласы — всё это смешивалось в один большой шум, от которого хотелось снова спрятаться под землю.

Я сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь унять дрожь в руках и выровнять бешеный ритм сердца. На выдохе заставил себя идти не рывком, а более-менее спокойно — настолько спокойно, насколько вообще способен идти человек, который вот-вот может лишиться всего.

Я двинулся к основной группе студентов, ориентируясь по гомону. Маска превращала каждого в полупрозрачную серую фигуру, без лиц, без деталей, как персонажей старой игры на минимальных настройках. Я слушал больше, чем «смотрел».

— Эй, смотрите, мы тут время тратим, а он уже в костюме! — донёсся до меня басовитый голос парня где-то впереди.

— Сегодня же Хэллоуин, да? — вкрадчиво протянул тонкий девичий голос.

Кто-то хихикнул. Моя маска тихо шуршала помехами, подбрасывая мне размытые силуэты. Люди были как пятна на тепловизоре, только вместо температуры я улавливал их по голосу, манере, тембру.

Я на секунду вспомнил первый день, когда меня сюда привезли. Тогда, вылезая из подвала в этом комбинезоне и маске, я напугал Петровича до икоты. Он посмотрел на меня, ухмыльнулся и сказал:

«Ну ты и вырядился, парень. Прямо как тот выживальщик из старой игры, про убежище 101».

Я тогда не сразу въехал, о чём он, но позже, прочитав про Fallout, оценил шутку. Мой подвал в самом деле был для меня Убежищем. А комбинезон... был частью моего костюма выжившего.

— И шрамы у него, блин, пиздецки страшные, — шепнул кто-то в десяти метрах справа. Но я слышал это будто рядом с ухом.

Я сделал вид, что не слышу. Повернул голову туда, где, по моим прикидкам, находилась самая многочисленная группа — условные «ботаны». С ними у меня хотя бы были постоянные рабочие отношения.

Я рывком преодолел последние метры и буквально влился в гущу этой студенческой толпы. Даже слепой может спрятаться, если вокруг достаточно людей.

— Здорово, Волошин, — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос Алексея Соколова.

Я узнал его сразу: сухой, собранный, с той самой военной выправкой в интонации, которая всегда казалась немного чужой на столь худощавом студенческом теле.

— Соколов, — кивнул я в его сторону. — Как проект?

Я протянул руку, и он без промедления пожал её. Моя ладонь встретилась с костлявыми пальцами. Затем последовало ещё несколько рукопожатий — с теми, кого я знал плохо, и с теми, кого не знал почти никак, но которые знали меня «как того парня, что помог им с оптимизацией».

— Дорабатываем последние баги, — ответил Алексей. — Спасибо за совет по коду, выручил.

Он говорил сдержанно, но без неприязни. Я слышал вокруг знакомый шум: это были такие же серьёзные молодые люди. Большинство из них — дети военных, поступившие по специальной квоте. Остальные — стипендиаты, которые выгрызли себе место здесь десятками олимпиад, тоннами зубрёжки и сожжением нервных систем.

Когда-то в своих школах каждый из них был местной легендой, гением. Здесь они быстро поняли, что гениев вокруг много, и пришлось спускаться с небес на бетон университетских коридоров.

— Слушай, Стас, — рядом послышался голос другого «ботана», более живой и чуть суетливый. Судя по шелесту бумаги, он держал в руках стопку документов или распечаток. — А по поводу сервоприводов манипулятора... я хотел уточнить...

Он не договорил. Звук цокающей о бетон трости вырезал его фразу, как нож масло.

— Ребята, ко мне, — спокойный, но властный голос пожилого преподавателя, куратора их проекта, прорезал гомон. — Надо обсудить последние правки перед демонстрацией.

Трость с металлическим наконечником звякнула ещё раз — вместо резиновой набойки он зачем-то прикрутил железную, будто действительно ждал гололёда осенью. Странный человек.

— Удачи, — коротко кивнул мне Соколов.

И «ботаны» потянулись за наставником. Организованно, без суеты, как небольшой взвод. Я остался стоять немного в стороне, и вдруг осознал, что снова привлекаю к себе слишком много внимания.

Высокий парень в тёмном технологичном комбинезоне и страшной маске посреди толпы студентов — отличный ориентир для любого проверяющего. А я меньше всего хотел привлекать к себе внимание комиссии. Формально я был здесь законно: Артём, его батя и пара подписей сделали своё дело. Но фактически... Я был лишним. Первокурсник, затесавшийся в компанию старших ради доступа к корпусу и официальному статусу.

«Если они полезут в подвал, всё», — холодно подумал я. — «Найдут капсулу, зададут вопросы, дальше уже не вывернешься».

Пока я думал, где спрятаться, произошло что-то неожиданное. Несколько девушек отделились от самой шумной группы и плавным, отрепетированным движением окружили меня, мягко, но настойчиво оттеснив с линии прямой видимости преподавателей и чиновников.

Они говорили, смеялись, жестикулировали, создавая вокруг меня живой заслон.

— Привет, Стасик, — тихий, мелодичный голос прозвучал у самого плеча.

Я повернул голову на звук. Сквозь снег помех проступил маленький, тонкий силуэт. Девушка казалась чужеродной среди угловатых фигур будущих инженеров — как будто её занесло сюда с рекламного плаката.

— Мне Алина сказала, что ты тут совсем один застрял, — продолжила она.

Она говорила тихо, почти шёпотом, будто боялась спугнуть. И вот именно в этом шёпоте я услышал то, что ненавидел больше всего — жалость.

— Здравствуй, Ульяна, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, даже чуть холодно. — Спасибо за беспокойство, но я не нуждаюсь ни в чьей заботе.

— Нет?! — она сбилась, и я почти физически почувствовал, как она краснеет от смущения. — Я просто... ну... как ты тут один? Не скучно?

— Работаю, — отрезал я.

Одно слово. Этого было достаточно, чтобы дать понять, что этот разговор для меня закрыт. Внутри своих мыслей же я уже переключился с неё на источник этого импровизированного прикрытия.

Алина Громова. Лидер «женской» группы. Дочь топ-менеджера одной из крупных Омских медицинских корпораций. Она стояла метрах в пяти, спиной ко мне, но я узнавал её по осанке, по жестам. Ровная, уверенная линия плеч. Чёткие, отрезающие движения руками, когда она что-то объясняла. Ей даже смотреть в мою сторону не нужно было, чтобы управлять ситуацией.

Мозг легко подкинул нужный файл воспоминаний.

Два месяца назад. Университетская библиотека, пустой вечер, запах пыли и бумаги. Я сидел за столом в дальнем углу, разбираясь в технической документации по оборудованию автономных систем жизнеобеспечения. Слышал только шелест страниц под камерой считывателя и лёгкий шум вентиляции, который дополнял искусственный голос, переводящий буквы и схемы в голос, льющийся прямо мне в уши.

Её шаги я услышал ещё до того, как она подошла — уверенные, выверенные, в явно дорогой обуви. Она остановилась напротив.

— Волошин, — тогда она назвала мою фамилию без тени сомнения. — Один наш общий знакомый посоветовал тебя как человека, который может разрешить трудную ситуацию.

Голос у неё был твёрдый, отточенный, как у человека, привыкшего командовать. Но на последнем слове он все-таки дрогнул — не заметно для прочих, но не для меня.

— Мне нужна твоя помощь в щепетильной проблеме. Технического характера, — сказала она. — У меня... проблемы с конфиденциальностью. Личные фото утекли из облака.

Суть проблемы оказалась такова, что утекли не просто селфи с подружками, а фото и видео с одного приватного сервиса, которые способны похоронить не только репутацию «приличной девушки», но и посрамить имидж её семейки. Для таких людей утечка — не просто неприятность, это почти катастрофа.

В тот момент я хотел отказаться. Чисто на автомате. Меньше знаешь — крепче спишь, дольше живешь и ешь еду зубами, а не хлебаешь жидкую кашку. Но привычка думать перед тем, как открыть рот, сработала. Я заставил себя промолчать секунду, обдумать весь расклад. Эта девушка относилась к той категории людей, с которыми лучше дружить. Или хотя бы не становиться врагом. Тем более что один общий знакомый у нас всё-таки имелся — это Артём.

Я согласился. Пришлось брать на себя долги, подключать пару знакомых, которые жили в менее белой зоне интернета. Техническую часть я сделал сам: вычистил аккаунты, пролез в резервные копии, подтёр все хвосты. Остальное сделали люди, которым заплатили за более грубую «зачистку». Тот, кто украл фото, потом очень жалел, что вообще родился. Но недолго.

С тех пор у меня появилась репутация. Не только как у «того слепого технаря», но и как у человека, который может вытащить из дерьма, если ты девушка из хорошей семьи и очень не хочешь, чтобы грязное бельё оказалось на всеобщее обозрение. И Алина стала чем-то вроде моего тихого покровителя. Не друга — нет. Но человека, который может сказать другим: «Не трогайте его. Он со мной».

Тоненький ручеёк денег и мелких услуг, потёкший ко мне после этой истории, стал одним из кирпичиков в фундамент моего будущего плана. Того самого плана, в котором капсула виртуальной реальности стала лишь первым шагом.

Шум вокруг не утихал. Где-то слева оживилась группа парней — по голосам сразу можно было понять: «мажорики». Сынки крупных бизнесменов, чиновников, офицеров. Те, кому по жизни многое доставалось по умолчанию.

— Смотри-ка, слепой-то в нашем цветнике пристроился, — с усмешкой в голосе сказал один.

— Может, подойти, спросить, как ему там? — подхватил другой. — А то, небось, неуютно стоять в окружении такой красоты и даже не иметь возможности ею насладиться.

Они говорили негромко, но для меня их шёпот звучал как через усилитель. Я привык ловить полутона в голосах. Под показной бравадой и ленивой иронией скрывалось одно и то же — любопытство, приправленное каплей пренебрежения.

Я мысленно усмехнулся. Артём однажды пытался втащить меня в их тусовку. «Своих надо иметь в любой стае», — говорил он тогда. После двух посиделок я понял, что это не моя стая. Слишком много шума, слишком мало смысла.

Их лидер, Роман Золотников, относился ко мне с лёгкой, почти дружелюбной снисходительностью. Всё-таки я был другом Артёма, а это пока ещё что-то значило в их среде.

Ульяна рядом продолжала что-то тихо щебетать, пытаясь наладить разговор. Я слышал отдельные слова, но смысл отбрасывал. Сейчас весь мой мозг был занят другим: оценкой расстояний, углов, количества людей между мной и теми, кто мог заинтересоваться моей скромной персоной. Любой из этих пиджаков мог задать лишний вопрос, спуститься вниз, увидеть то, что видеть не должен.

Я стоял в центре всего этого человеческого муравейника — «ботаны» с их проектами, «мажорики» с показной бравадой, девушки Громовой со своими невидимыми интригами. У каждого здесь были свои цели, свои игры.

И я. Слепой технарь в маске, зажатый между чужими мирами, но не принадлежащий ни к одному. В подвале у меня была капсула и чёткий план.

От автора:

Всех с Новым Годом))))

Приветствую вас, друзья, с вами Андрей Проходский. Благодарю вас за то, что заинтересовались нашим творчеством и миром Цитаделума! Я начинающий автор, а потому искренне прошу каждого из вас оказать вполне посильную поддержку в виде лайка книге. Ваш отклик невероятно мотивирует и помогает мне делать всё лучше и лучше. Если вам интересен мир целиком, то милости просим в основную серию книг https://author.today/work/408989

Глава 3

Гомон толпы стих, уступая место слащавому и слегка гнусавому голосу, хотя самому говорящему наверняка казалось, что он говорит властно. От этого гундежа я мысленно поморщился, стараясь не выдать своего отношения к говорящему гримасой своей калечной физиономии. Мышцы лица привычно дёрнулись, но я удержал их. Вокруг шуршали куртки, перетаптывались ноги, кто-то тихо покашливал, прикрываясь ладонью. Маска на моём лице шипела помехами, превращая толпу в серую, рябящую кашу силуэтов, но голос она скрыть не могла.

Я узнал эти интонации, даже не видя говорящего. Профессор Суриков, Олег Жанибекович. Преподаватель, которого я мысленно окрестил «Сурикатом». И нет, не из-за фамилии, а за его привычку вытягиваться в струнку и подобострастно заглядывать в рот начальству. Такой себе академический сурикат на задних лапках, вечно выглядывающий, откуда дует ветер.

Сквозь шумящий серый снег моей маски я вытащил из помех его силуэт — невысокий, суетливый, с характерной выправкой подхалима. Мне не нужно было видеть его лицо, чтобы знать, как он сейчас сияет, поймав на себе внимание столичных гостей. Между нами существовала взаимная, глубокая неприязнь. Настолько глубокая, что я чувствовал её почти физически — тяжёлым, липким комком где-то под рёбрами. И сейчас я отчётливо ощущал, как Сурикат наслаждается моментом, оказавшись в центре внимания.

— Уважаемые гости из столицы, дорогие коллеги, студенты! — начал он, и в его голосе звенела подобострастная, липкая нотка. — Позвольте мне, Олегу Жанибековичу Сурикову, кратко ознакомить вас с целью нашего сегодняшнего визита в этот передовой логистический хаб, обслуживающий крупнейший маркетплейс страны в этом регионе!

Я сдержанно выдохнул, ловя приступ кринжа от этой манеры общения и её нелепости. Маска тут же отметила изменение дыхания — лёгкий скачок частоты, микродвижение грудной клетки. Я усилием воли выровнял вдох, возвращая себя в ровное, рабочее состояние.

— Мы собрались здесь, — продолжил Сурикат вещать с новой силой, явно расцветая под лучами всеобщего внимания, — для внеплановой проверки хода реализации уникального образовательного проекта! Наши лучшие умы, студенты старших курсов, под чутким руководством опытнейших преподавателей, трудятся над созданием прорывных алгоритмов для автономного управления вот этими циклопическими складскими комплексами!

Он широким жестом развернулся от чего раздался тек бесящий меня звон огромной связки ключей на его поясе которую этот баран таскал не снимая чутли не круглые сутки. Сурикат обвел пространство за своей спиной, хотя сами склады о которых он так слащаво вещал находились совсем в другой стороне. Маска вытащила на секунду контур его руки — размазанная дуга, уходящая куда-то в сторону пустого асфальта. Но этого дятла это, разумеется, нисколько не смущало.

— Каждой группе выделен испытательный полигон в виде отдельного склада с неполной, тестовой загрузкой, — продолжил он, — где они должны не просто написать дипломную работу, а совершить настоящий инженерный подвиг! Разработать и внедрить новые программные и аппаратные решения: усовершенствовать системы навигации мобильных роботов, оптимизировать логистические маршруты, предложить новые протоколы взаимодействия искусственного интеллекта и техники! Наши великомудрые студенты, — он почтительно кивнул в сторону толпы, — усердно готовились, и я уверен, их проекты будут готовы к финальной защите в декабре! А сегодняшняя проверка — это просто небольшая тестовая экскурсия, чтобы наши глубоко уважаемые гости из столицы могли удостовериться, что всё у нас идёт по плану!

Этот сладострастный поток дерьма, которым Сурикат привычно поливал уши начальству, наконец-то иссяк, и по толпе пробежал сдержанный, вежливый ропот одобрения. Кто-то вежливо захлопал, кто-то негромко «угукнул». Сурикат явно сиял от всеобщего внимания, как начищенный до блеска самовар.

«Великомудрые. Бля. Какая банальность», — устало подумал я. — «И он не мог лизать жопы начальникам пооригинальней? Всё по одной и той же схеме, по одной и той же методичке». — я сдержал зевок, чтобы не привлечь излишнее внимание открытой во весь тактический размах пастью. Челюсть уже начала предательски тянуться вниз, но я вовремя прикусил внутреннюю сторону щеки.

«Но всем вроде и так норм», — подвёл итог я, слушая нестройный гул аплодисментов и одобрительное ворчание чиновников и преподавателей.

Комиссия тронулась в сторону первого склада, и вся разношёрстная масса — чиновники, преподаватели, студенты — медленно поплыла следом, словно одна огромная, разномастная гусеница. Под ногами хрустели редкие камешки и старый гравий, кто-то цеплял подошвой металлический бордюр. Воздух наполнился непривычным для этого места гомоном голосов и шагов. Обычно здесь царила почти монастырская тишина, нарушаемая лишь Петровичем, его собакой и редкими моими командами для роботов-кранов, когда приходил очередной состав с особо важным грузом. Я привык к размеренному ритму гулких шагов по бетону, к металлическому звону цепей и ржавому кашлю дизеля, а не к этому университетскому шухеру.

Я плёлся в хвосте процессии, почти не слушая этот поток пустословия. Толпа впереди для моей маски была сплошной серой массой, но я прекрасно ощущал её размер и настроение по звуку. Мягкий шорох курток, цоканье каблуков, редкие смешки, приглушённые возгласы — всё это накладывалось на общий фон, как бесполезный, шумовой фильтр поверх привычной тишины.

Мне, даже слепому, не нужны были ни зрение, ни особый слух, чтобы понять простую вещь: это была пустая трата времени. Проверка ради проверки. Чиновникам из Москвы было плевать на алгоритмы — они просто отрабатывали свою роль, «длани государства», спустившаяся с небес бюрократии. Преподавателей выдернули из тёплых кабинетов прямиком под пронизывающий октябрьский ветер, и они явно внутренне роптали, сколько бы сладких слов ни лилось с их уст. Студенты, мечтавшие уже о Хэллоуине, бутылке и веселье, скучали и злились на сорванные планы.

Все они играли в одну большую игру, натягивая маски ответственности, компетентности и заинтересованности. Ирония этого не ускользнула от меня: единственным, у кого на лице была настоящая маска, был слепой я — и, возможно, именно поэтому видел всё яснее зрячих. Я не видел лживых улыбок, но слышал фальшь в голосах, не видел скучных взглядов, но чувствовал нервное раздражение в воздухе, как статическое электричество возле трансформаторной будки.

Всё как раз в духе сегодняшней даты — хэллоуинский карнавал лицемерия, только маски у них были не из резины, а из должностных инструкций и карьерных амбиций.

Несмотря на внутреннее разделение, студенты двигались одной сплочённой группой, под неусыпным контролем преподавателей и чиновников. Они медленно перетекали из одного склада в другой, и я шёл с ними, оставаясь на периферии, плетясь позади. Так было удобнее: в хвосте можно было держаться чуть в стороне, не ловить на себе лишних взглядов, а маска и так фиксировала все значимые объекты.

Склады были циклопическими. Только подойдя к ним вплотную, можно было до конца осознать масштаб. Четыре гигантских ангара-близнеца, выстроенных квадратом, вздымались на высоту девятиэтажного дома. Каждый из этих железобетонных монстров представлял собой почти идеальный прямоугольный параллелепипед со стороной около ста метров. Они были спроектированы с запасом прочности, достойным военных укреплений — своеобразное наследие Старой войны, память о том, что эту землю когда-то отвоёвывали с боем и строили уже с оглядкой на артиллерию, авиацию и всё остальное железо.

Территория, на которой они стояли, когда-то была старым советским заводом, который сначала довели до состояния руин, а потом окончательно сравняли с землёй. Победители построили на его костях новую экономическую зону, но память о прошлом диктовала свои условия: эти склады должны были выстоять, если всё повторится. Фундамент уходил так глубоко, что, казалось, при желании комплекс мог выдержать прямое попадание и при этом продолжить функционировать.

Крыши всех четырёх складов были усеяны современными солнечными панелями, словно тёмно-синий, почти чёрный ковёр из стекла и кремния. Энергии, вырабатываемой ими, не хватало на полноценную работу всего комплекса и тяжёлое железо всё равно жрало из сети, но на питание системы охраны, связи и пожаротушения хватало с лихвой. В случае чего склады могли существовать автономно, как бункер, ещё долго после того, как город утонет в темноте.

Внутри царила атмосфера индустриального собора. Я всегда думал об этих пространствах именно так. Мощные колонны из стали и бетона поддерживали невероятных размеров объём, заставленный стеллажами из толстого, с ладонь толщиной, чёрного металла. Воздух был густой, маска показывала сдвинутый в серый спектр высокий свод, но гораздо важнее был звук: ровный гул вентиляторов, редкое клацанье реле, базовый басовый подвыв трансформаторов где-то в глубине.

Стеллажи стояли на толстых подвижных опорах, которые по команде могли смыкаться и размыкаться, освобождая проходы, создавая лабиринты из товаров, которых ждут клиенты по всей стране. Когда массивы металла начинали движение, пол под ногами едва ощутимо вибрировал, как корабельная палуба при манёвре. Это была музыка, понятная мне и без глаз.

Между этими колоннами из стали и бетона скользила, словно жало, вертикальная стрела автоматического робота-крана. Её движения были выверенной до математического идеала поэзией, которую, казалось, «видел» только я в этом ровном гуле приводов, в ритме разгона и торможения, в коротких, характерных щелчках тормозных колодок. Кран получал координаты и с нечеловеческой точностью снимал с многометровой высоты нужную паллету, доставляя её в разгрузочную зону.

Там уже другие роботы, юркие, на колёсиках, похожие силуэтами на гигантских металлических страусов, разбирали паллеты на отдельные единицы товара. Их шаги по бетонному полу звучали как быстрый металлический перестук — «так-так-так», — и я мог с закрытыми глазами сказать, сколько их в зоне, в какую сторону они идут и с какой скоростью.

Всё это обилие роботов насыщалось с железнодорожной ветки, которая, словно артерия, входила прямо на территорию складского комплекса. Эшелон останавливался вдоль складов, и автоматические краны начинали свой танец, снимая контейнеры. Я любил этот момент: тяжёлое дыхание локомотива, свист тормозов, скрип сцепок, а затем — ритмичный лязг захватов, вытаскивающих коробки из чрева вагонов.

Именно этим гигантским организмом и должны были управлять студенческие проекты. Суть была в создании алгоритма движения и контроля для мобильных стеллажей и кранов-штабелёров, который бы превзошёл по эффективности корпоративные аналоги. В идеале всем этим должен был управлять один-единственный оператор в жёсткой связке с искусственным интеллектом. Такой, как я, по идее. Только не здесь и не при этих раскладах.

Вся эта феерия технологий была заточена под масштабирование. Сейчас складов было четыре. Потом их будет восемь. Через год-два-три их может стать двадцать. И так дальше, пока землю не завалим складами и сортировочными центрами, как когда-то заваливали заводами и шахтами.

Комиссия подошла к первому испытательному полигону, где отрабатывала проект группа Громовой. Маска подсветила её силуэт чуть ярче — знакомый контур, отложенный в памяти. Сама Алина, уверенная и собранная, вышла вперёд с планшетом в руках. По характерному щелчку корпуса и едва заметному шуршанию одежды я безошибочно узнал её — чеканный, выверенный, как на тренировках по публичным выступлениям.

— Уважаемые члены комиссии, — её голос звучал чётко и убедительно, с правильно расставленными акцентами и паузами, — мы представляем проект «Бионический оптимизатор складской логистики». В его основе лежит передовая нейросетевая архитектура, имитирующая принципы работы человеческого мозга.

Я мысленно отметил, насколько уверенно она держится — дочь топ-менеджера явно не зря посещала курсы ораторского мастерства и корпоративные тренинги. Голос у неё был поставлен лучше, чем у половины преподов.

— Наша система способна самообучаться на основе входящих данных, прогнозировать пиковые нагрузки и перераспределять ресурсы в реальном времени, — Алина демонстрировала красивые графики на планшете. Я, конечно, не видел самих графиков, но по тому, как она поводила пальцем по экрану, как чинно «ахнули» две тётки из деканата и как одобрительно промычал один из чиновников, я легко дорисовал себе картинку. — Мы добились двадцати семи процентов увеличения теоретической пропускной способности по сравнению со стандартными алгоритмами.

«Теоретической», — мысленно подчеркнул я. — «На идеальном железе, с нулевой задержкой и без учёта износа». Проект был красивой математической абстракцией, изящной как поэма и такой же бесполезной в реальных условиях. Я прекрасно представлял, что можно было бы с ним сделать: прикрутить диагностику, заставить систему чувствовать износ по вибрации, построить контур экстренного реагирования на сбои, добавить нормальные аварийные сценарии. Но всё это требовало грубой, практической возни в железе, от которой эти теоретики бегали, как от санной тряпки.

Комиссия двинулась дальше, к следующей группе. Маска улавливала общий рисунок движения — плотный сгусток людей смещался вдоль стеллажей, как пузырь воздуха в трубе.

Роман Золотников, лидер «мажориков», даже не утрудил себя подготовкой нормальной презентации. Это было слышно с первых же слов.

— У нас всё просто и эффективно, — он широко улыбнулся, судя по характерному растягиванию гласных и самодовольной ноте в голосе, указывая на работающих роботов. — Взяли комплекс лучших готовых решений с мирового рынка и интегрировали их в единую отлаженную систему. Никакого прожектерства и экспериментаторства — только проверенные технологии от самых технологичных компаний мира.

Я наблюдал, как их алгоритм грубо, но эффективно гонял паллеты. Для маски это были прямоугольники, прыгающие туда-сюда слишком резкими рывками, но для моего внутреннего слуха — это было будто серпом по яй... Силовой подход, никаких тонкостей.

«Сломается через месяц, — констатировал я. — Подшипники разлетятся, раму поведёт, потом полезут аварийные отключения. Но до защиты точно доживёт». Если бы я дорабатывал этот проект, первым делом прикрутил бы систему плавного пуска для двигателей и датчики вибрации, чтобы вовремя ловить разрушающие резонансы. Но зачем? Всё и так работало — здесь и сейчас. А дальше их судьба уже не волновала.

Наконец, очередь дошла до группы Алексея Соколова. «Ботаники» заметно нервничали — слышно было, как кто-то неловко переступил с ноги на ногу, как дрогнул и чуть сорвался голос у одного из ребят за его спиной.

— Мы создали модульную систему управления, — начал Алексей, переключая слайды на своём скромном, судя по тихому щелчку пластика и характерному звуку вентилятора, недорогом ноутбуке. — Каждый блок отвечает за отдельную функцию: навигация, диагностика, планирование маршрутов. Это повышает надёжность и упрощает отладку.

Я кивнул про себя. Самый честный подход. Они пытались собрать что-то простое и стабильное, но им катастрофически не хватало ресурсов и наглости довести идею до конца. Их система была сырой, лишённой того лоска, который демонстрировали предыдущие группы.

«Им бы добавить агрессивную оптимизацию кода, внедрить нормальную систему приоритетов для срочных заказов, переписать ядро под адекватную работу с памятью, — мысленно составлял я список. — И ещё бы человека, который не побоится пнуть начальство, когда железо скажет, что документация врёт».

— Спасибо, очень интересные проекты, — формально произнёс один из чиновников, явно не вникая в суть. По тому, как он произнёс слово «интересные», я почти видел, как он смотрит на часы.

Я отвернулся. Три разных подхода, три разных мира. Элегантная, но бесполезная теория; грубая, но рабочая сборка; честная, но недоработанная попытка. Каждый проект обладал своим потенциалом, но ни один не раскрывал его полностью. И наблюдая за этим, я с новой силой констатировал простую, как угол дома, истину: мир делился на тех, у кого были ресурсы, но не было понимания сути, и тех, у кого было понимание, но не было ресурсов.

Я с лёгкой грустью повёл головой в сторону работающих механизмов. Люди с их амбициями, связями и ограничениями были неидеальны. Но машины… Только машины могли быть совершенными. И в этом был их главный недостаток и преимущество одновременно. Железо честнее, но оно мертво.

Именно в этот момент моё внимание, скользящее по толпе, наткнулось на так ненавистный силуэт. Маска подняла чувствительность, добавив ещё помех, но я всё равно узнавал его по манере стоять — чуть в стороне, не в самом центре, но так, чтобы его силуэт неизбежно попадал в поле зрения ключевых фигур. Сурикат стоял отдельно от остальных преподавателей и чиновников, и его холодный, колючий взгляд был явно направлен прямо на меня. Я кожей чувствовал, как он ждёт удобного момента.

Инспекция продолжалась своим чередом. Час, может, чуть больше, группа перетекала из одного студенческого склада в другой. Чиновники кивали, преподаватели что-то увлечённо объясняли, студенты по очереди изображали уверенность. Я держался в тени, надеясь, что меня не вытащат на свет. И надежды мои почти оправдались.

От автора:

Приветствую вас, друзья, с вами Андрей Проходский. Благодарю вас за то, что заинтересовались нашим творчеством и миром Цитаделума! Я начинающий автор, а потому искренне прошу каждого из вас оказать вполне посильную поддержку в виде лайка книге. Ваш отклик невероятно мотивирует и помогает мне делать всё лучше и лучше. Если вам интересен мир целиком, то милости просим в основную серию книг https://author.today/work/408989

Глава 4

Комиссия уже заканчивала осмотр, и по толпе пробежало облегчённое оживление — скоро можно будет разбежаться по своим уютным норам. Чьи-то шаги стали быстрее, кто-то нервно хихикнул. Один из чиновников с большим брюхом хмуро посмотрел на часы — по характерному щелчку ремешка и короткому вздоху я почти видел жест. — Ну что ж, быстренько так, но успели. Очень хорошо, — устало произнёс он. — Правда, вникнуть в такой объём информации сразу достаточно тяжело. Но всё-таки… одиннадцать сорок. Осталось ещё минут двадцать из запланированных. Ну что, можем возвращаться? В воздухе повисла почти осязаемая надежда на скорое окончание этого цирка. Шорох одежды стал чуть живее, как у людей, которые уже мысленно в коридоре, а не здесь. Но именно в этот момент Сурикат, уловив паузу, подал голос. Его голос прозвучал громко и слащаво, прорезая общий гул, как вилой по стеклу. — Слушайте, уважаемые гости! — сказал он, и в его голосе я отчётливо услышал ядовитые нотки. — Мы тут всё про наших старшекурсников да про старшекурсников, а ведь у нас есть ещё один студент, на редкость одарённый. Станислав Волошин. Пока ещё первокурсник, но уже наша опора и надежда! Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Каждый раз, когда он начинал так «хвалить», дело пахло жареным. Маска отметила учащённый пульс, выдала на внутренний интерфейс уведомление, которое я тут же мысленно отключил. — Парень с огромным, я бы сказал, космическим потенциалом, — продолжал Сурикат, и его взгляд, полный немой злобы, упёрся в мой силуэт. Я даже не видел глаз, но чувствовал, как он будто бы просверливает маску на моем лице. — Он с детства грезил о большой цели — о государственной программе колонизации Венеры. Мечтал, представляете? Романтик! Подавал документы, стремился… Жаль, конечно, но здоровье, как вы понимаете, не позволило. Да и конкурс был огромный. Но такой талант, такая целеустремлённость… Не пропадать же ей! Вот он и нашёл себя здесь, среди этих складов! Внутри у меня всё сжалось в тугой, болезненный комок. Этот лицемерный ублюдок. Он не просто вставил упоминание о программе — он вонзил его, как отравленный клинок, и с наслаждением провернул. Он прекрасно знал, что именно его «рекомендация», полная яда и намёков на мою «нестабильность», стала тем решающим формальным поводом, по которому мне отказали. Не моя слепота, не цифры по здоровью, а его аккуратно сформулированная характеристика, похоронившая мою мечту о переводе в академию при совместном Российско-Китайском космическом агентстве. Воспоминание накрыло волной холодной горечи и жгучей ярости. Та самая мечта, что жила во мне с детства, — не просто полететь, а строить, колонизировать, стать одним из тех, кто протянет мост к другой планете. Я читал всё, до чего мог дотянуться, по инженерным системам замкнутого цикла, по робототехнике для внеземного строительства, по термодинамике в токсичной атмосфере. Пока другие залипали в сериалы, я залипал в научные доклады. И всё это разбилось о его подлую улыбку и несколько строчек в официальном бланке. «Грезил о большой цели…» — мысленно передразнил я его, сжимая кулаки так, что затрещали суставы. Да, я грезил. А ты, мразь, отнял у меня официальный путь. Государственный проект запустился без меня. Но я дал себе слово тогда же: если с вами не полечу, то тогда полечу сам. И моя "прелесть", как назвал утром Артем капсулу, мне в этом поможет, а точнее корпоративный отбор в состав колонистов-пилигримов для очередной экспедиции на Марс. Мой путь будет в десятки раз сложнее, без государственной подпитки и ресурсов. Но я его пройду. Обязательно. И сейчас, слушая его елейный, отравленный сарказмом голос, я чувствовал не только злость, но и ледяную, обжигающую решимость. Он думал, что сломал меня, отправив в это забвение склада. Но он ошибался. Он просто подарил мне в десять раз более сложный, но мой собственный маршрут. Маска зафиксировала, как несколько голов повернулись в мою сторону. Кто-то перешёптывался. Кто-то, наоборот, делал вид, что ничего особенного не происходит. Я почувствовал, как сжался воздух вокруг — это был тот самый момент, когда тебя вытаскивают на сцену, а ты вообще не хотел участвовать в спектакле. — У меня на объекте всё в порядке, — тихо, но твёрдо сказал я. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, как струна. — Работает в штатном режиме. Алгоритмы там корпоративные, не студенческие. Я в них не лезу, я просто слежу за работой оборудования. — Ну, раз уж мы приехали… — с деланной доброжелательностью вступил чиновник, игнорируя мои слова и хватаясь за удобный информационный повод, — покажите, посмотрим. Данный студент, как вы говорили, гордость вашего университета, так сказать. Отступать было некуда. Я стиснул зубы так, что они скрипнули, кивнул и повёл их к своему объекту. Ноги вдруг стали тяжёлыми, как будто к ботинкам привязали гири. Если бы не маска с её стабилизацией и подсказками по траектории, я, возможно, даже споткнулся бы. Мы вышли из гулкого нутра склада в более тихий коридор, а затем — в офисную часть моего блока. Помещение было современным, стерильным, с блестящим полом и пустыми столами — доказательство того, что люди здесь были абсолютно не нужны. Компьютеры стояли в ровных рядах, отключённые, с чёрными, слепыми мониторами; офисные стулья были придвинуты к столешницам, как аккуратный мавзолей цивильной работы. Я чувствовал лёгкий запах пластика и дешёвого кофе от кофемашины в углу, которую бессовестно эксплуатировал Петрович, следы химии, давно выветрившейся, но всё ещё цепляющейся за воздух. И вот они подошли к тому месту, откуда я выбегал еще пару часов назад. Маска вырвала из темноты знакомый прямоугольник. Рядом с аккуратным офисным пространством зиял проход, ведущий в подземелье. Широкая лестница, облицованная потрёпанной советской плиткой, вела вниз. Массивная дверь, покрытая слоями крошащейся краски, с квадратным окошком, выглядела как артефакт из другого времени — не отсюда, не из этого глянцевого офиса. — Это что такое? — брезгливо спросил Сурикат, вдыхая сырой воздух, тянущий снизу. — Подвал, — коротко ответил я. — Это часть помещений старого завода. При строительстве некоторые подземные цеха и помещения засыпали, некоторые обрушили. А вот этот и ещё пара оставили. Планировали под зоны отдыха для работников, но не понадобилось. Сделали серверную и выделили мне рабочее место. Группа медленной гусеницей начала спускаться вниз. С каждым шагом их темп становился осторожнее — каблуки скользили по плитке, кто-то цеплялся рукой за перила. С каждой ступенью вниз воздух становился холоднее и гуще. В нос ударила тяжёлая пыль, сырой металл и тот самый, ни с чем не спутать, запах старого подвала — смесь сырости, краски и ржавчины. Где-то в глубине капала вода, отдаваясь глухим эхом. Здесь явно был незаконченный ремонт: плитка где-то отходила и хрустела под ногами, провода тянулись по стенам в неаккуратной гофре, кое-где из бетонных швов торчала голая арматура. Этот подвал знал и худшие времена, чем визит комиссии. — И не стыдно? — язвительно протянул Сурикат, проводя пальцем по выступу и потом практически тыкая им мне в лицо. По звуку я отчётливо представил, как он демонстративно смотрит на сероватый налёт. — Не прибрано, пыль, всё разваливается. И ты что, не видишь, что это ненормально? Я медленно повернулся на звук его голоса. Пауза повисла на полувздохе. В коридоре стало так тихо, что я слышал, как кто-то из студентов нервно сглотнул. Потом я молча приподнял маску, открывая то место, где когда-то были глаза. Сурикат вздрогнул и отшатнулся — я услышал, как его каблук соскользнул по плитке, как ткань пиджака зашуршала о чужой рукав. Но злоба в нём была сильнее страха. Я опустил маску обратно, защёлкнув крепление. — Я не отвечаю за ремонт, — спокойно сказал я. — Я не отвечаю за порядок. Я здесь временный гость. Как сквоттер, заселившийся в заброшенное здание. Кто-то позади фыркнул, кто-то тихо хмыкнул. Чиновник кашлянул, как бы привлекая всеобщее внимание и возвращая себе контроль над ситуацией. Мы продолжили путь по коридору и почти дошли до двери в мои жилые комнаты. Маска вытащила знакомый прямоугольник дверного проема. Я невольно сделал шаг вперёд, перекрывая узкий проход своим телом. Сердце стукнуло раз, другой. Там, за дверью, было моё убежище. И не только моё. — Что, проход закрываешь? — мгновенно уловив моё состояние, ехидно заметил Сурикат. — Что ты там прячешь? Я открыл рот, чтобы что-то сказать — отшутиться, соврать, развернуть их обратно, — но в этот момент, точно в полдень, у меня в телефоне сработало оповещение. — Двенадцать часов. Начало смены. «Капитану Волошину явиться на капитанский мостик для несения службы», — голосом Офелии холодно и чётко произнесло устройство у меня в кармане. Я установил это оповещение, чтобы не просрать момент, когда нужно перехватить управление над работой склада. И как только электронный голос замолчал, что-то произошло. Слишком уж вовремя. Что-то в мире вокруг щёлкнуло и поехало. Сначала на пол упала одна из девушек. Не просто упала с коротким невнятным выдохом, а буквально прям рухнула, как марионетка, у которой обрезали нити. Звук её тела, ударившегося о плитку, с сухим глухим стуком отдался у меня в груди. За ней, будто по цепной реакции, ещё двое студентов из группы Орлова. Кто-то вскрикнул, кто-то матюкнулся. А потом началось самое страшное. Упавшие люди забились в судорогах. Слышно было, как по полу заскребли каблуки, как ударились о стену локти. Кто-то заорал: — Что с ними?! Держите её! В коридоре поднялась паника, голоса посыпались один за другим. Судя по звукам, из их ртов пошла пена: влажное бульканье, сип, отчаянные, захлёбывающиеся вдохи. Кто-то, кажется, Алексей Соколов, прокричал, захлёбываясь ужасом: — Что у них с кожей?! Вены… они почернели! Это был его голос — я узнавал эту слегка гнусавую ноту, которой он всегда произносил технические термины. Теперь там был только чистый, рафинированный ужас. Потом коридор заполнили крики. Не просто крики, а нечеловеческие, хриплые визги, разорвавшие воздух. Все силуэты вокруг застыли в явном ужасе на секунду или две, как стая зверей, почуявшая хищника. А потом те, кто упали, резкими, ломаными движениями подскочили сначала на четвереньки, а потом рывком в вертикальное положение. Дальше всё понеслось кувырком. Один из этих упавших и поднявшихся, бывший студент, впился зубами в шею ближайшему чиновнику. Я услышал влажный хруст плоти, сдавленный, рвущийся крик, и характерный, ни с чем не спутать, брызг крови — густой, тяжёлой, попавшей на бетонную стену и одежду стоящих рядом. Кто-то завизжал тонко, будто по-детски. Кто-то громко заорал: «Назад! Назад!» — а потом голос исчез в булькании. Началась бойня. Они не просто кусали — они рвали человеческую плоть. Слышно было, как кожа рвётся, как ломаются кости, как челюсти захлопываются с силой, не свойственной обычному человеку. Они были быстрыми, сильными и не… нормальными. Маска пыталась прорисовать их силуэты, но помехи усилились до такой степени, что большинство фигур превратилось в рваные, дёргающиеся пятна. Один из новых, обожравшихся зверей, судя по голосу — Ромка Золотников, проревел что-то невнятное и захрипел, а потом издал странный, пробирающий до костей, булькающий звук — смесь смеха и рычания. Этот звук врезался в мозг сильнее любого визуального кадра. Я застыл у своей двери, прижавшись к стене спиной. Вся эта вакханалия развернулась всего в нескольких шагах впереди. Маска заливалась помехами, но отдельные фрагменты реальности всё же прорезались сквозь серый снег: вспышка рубашки, пятно крови, резкий рывок чьей-то руки. Моя маска, забитая помехами, всё же выдернула из серого шума один странный силуэт. Одна из девушек из группы Громовой не билась в конвульсиях — просто лежала, раскинув руки, как тряпичная кукла, вывалянная на грязном полу. Сама Алина, сипло кряхтя, отбивалась от одного из обезумевших мажоров своим ноутбуком и одновременно пыталась стащить подругу из-под его ног. У неё банально не хватало сил. Внезапно их обогнал Соколов. Лидер «ботаников» рванулся вперёд, врезался плечом в мажора, оттолкнул его с неожиданной для худощавого ботана силой и вместе с Алиной подхватил девушку. «Ни хрена себе», — мелькнула в голове единственная связная мысль. Они отступали спиной к выходу, таща Ульяну — имя всплыло в голове само собой — волоком по плитке. На мгновение Алина вскинула голову, и её взгляд — куда-то в мою сторону, сквозь серый снег интерфейса — встретился с моим. Соколов тоже повернул голову. Никаких криков, никаких «помоги». Только молчаливое «мы не можем», читаемое даже через помехи и расстояние. Между нами бушевала стая уже не людей. Любая попытка пробиться ко мне была бы самоубийством — и они это понимали. И я понимал. Последнее, что я «увидел», — как Соколов, не выпуская Ульяну, плечом толкнул тяжёлую дверь, ведущую из подвала. Щель света резко прорезала коридор, выхватив на секунду клочок кровавого месива, и тут же исчезла, захлопнувшись с гулким, финальным ударом. Звук был таким громким и чётким, что на мгновение перекрыл все вопли и рыки. Этот звук — словно удар грома в аду — врезался в моё сознание, выдернув меня из ступора. Дверь захлопнулась. Меня бросили. Я один. В этом подземном кошмаре. Мой мир, и так ограниченный, сузился до размеров этого кровавого коридора. Я не видел ясно, но слышал всё с гиперреалистичной чёткостью: каждый отчаянный вопль, обрывающийся булькающим хрипом; каждый влажный звук рвущейся плоти; оглушительный хруст ломаемой кости; и тот самый, пробирающий до костей, булькающий смех, доносящийся откуда-то из самого эпицентра бойни. Моя маска заливалась сплошным серым снегом, превращая и без того ужасную реальность в гротескный, адский калейдоскоп. Но теперь я понимал — помощи ждать неоткуда. И в этот момент они все-таки заметили меня. Толпа перестала просто рвать всё, что шевелится. Часть силуэтов синхронно дёрнулась в мою сторону. Один из них — крупнее, тяжелее, с характерной, чуть косолапой походкой — вырвался вперёд. По смеху, прорвавшемуся сквозь нечленораздельное рычание. Золотников. Вены на лице, наверное, уже были чёрными, суставы — вывернутыми, но маска показывала его как чёрное, рваное пятно, летящее ко мне. «Бежать!» — запоздало взвыла мысль. — «Надо было делать это раньше, а не стоять, как вкопанный, у своей грёбаной двери!» Я рванулся в комнату, захлопнул дверь в последний момент и нащупал щеколду. Дверь была старая, деревянная, с гнилой уже сердцевиной. Она долго не протянет. Первый удар пришёлся в полотнище — древесина с хрустом начала проламываться, щепки полетели на пол. От удара дверь дрогнула, и по маске прошла лёгкая вибрация. Во вторую секунду в образовавшуюся трещину просунулась окровавленная рука, бешено загребая воздух в тщетных попытках поймать меня. Пальцы скребли по дереву, оставляя влажные, липкие полосы. Затем — второй удар, третий. Дверь трещала и прогибалась, щеколда скрипела, как старый сустав. Я в панике огляделся. Из этой комнаты не было выхода. Это был тупик. Мой тупик. Ни запасного люка, ни вентиляционной шахты, в которую можно было бы полезть, ни даже приличного шкафа, за который можно было бы спрятаться. Всё, что у меня было, — пара старых стеллажей, кровать, стол, несколько коробок и один предмет, на котором сейчас истерично сфокусировался мой мозг. Из оружия — старая алюминиевая бейсбольная бита возле кровати, подаренная тем самым сторожем Петровичем. Я на секунду представил, как выхожу с этой битой против всей толпы. Представил, как один-два удара по черепу превращают его в мягкую массу, как мои руки скользят в крови, как очередной рывок валит меня на пол. Не вариант. Мой взгляд — или то, что его заменяло — упал на единственную возможность и немыслимый шанс на спасение. На капсулу. Ту самую капсулу виртуальной реальности, которую я так старательно прятал от чужих глаз. Она стояла в углу, заваленная старыми коробками и тряпьём, но под всем этим хламом оставалась тяжёлым, цельнометаллическим гробом. Толстый корпус, герметичный люк, надёжные замки. Не бункер, но хотя бы банка из толстого металла между мной и этим внешним адом. Мои мысли смешались, рациональность отключилась, остались чистые, голые инстинкты выживания. Я бросился к ней, сдёргивая хлам, коробки и тряпки, которые с глухим стуком и шорохом падали на пол. В голове было только одно: спрятаться внутрь, закрыться, переждать. О том, что будет дальше, мозг отказывался думать. Ещё один удар по двери выбил петлю из гнезда. Доски жалобно заскрипели. Я поднял крышку капсулы, та нехотя подалась. Внутри пахло пластиком, металлом и чем-то ещё — смесью изоленты, смазки и слабого, еле уловимого озона. Я вслепую втиснулся внутрь, подтянул ноги, захлопнул крышку над собой и обеими руками дожал её до щелчка. Механизм щёлкнул, герметизируя меня в тесном коконе холодного пластика и металла. В темноте корпуса гул снаружи стал глуше, но никуда не делся. Первые удары по капсуле отозвались глухим металлическим звоном, прокатившимся по всему телу через тонкий подклад и ремни. Второй. Третий. Капсула дрогнула, как лодка, в которую кто-то бьёт веслом. И только теперь до меня по-настоящему дошло. Мысль ударила, как обухом по затылку. Я в ловушке.

От автора:

Приветствую вас, друзья, с вами Андрей Проходский. Благодарю вас за то, что заинтересовались нашим творчеством и миром Цитаделума! Я начинающий автор, а потому искренне прошу каждого из вас оказать вполне посильную поддержку в виде лайка книге. Ваш отклик невероятно мотивирует и помогает мне делать всё лучше и лучше. Если вам интересен мир целиком, то милости просим в основную серию книг https://author.today/work/408989

Глава 5

Снаружи творился настоящий ад. Весь тот кошмар, который я успел «увидеть» сквозь помехи маски, прежде чем захлопнуть эту проклятую крышку, отпечатался в моем надломленном разуме. И теперь этот самый ад упирался в тонкие стенки моего стального гроба, давил на них, как море на корпус тонущей подлодки. Глухие, методичные удары по корпусу — сухой, костяной стук, будто по моему гробу забивают гвозди. Между ударами — пронзительный скрежет. Когти. Они скребут металл, царапают его, и этот звук лезет в мозг раскалённой иглой, дрожью проходит по зубам, по позвоночнику, по каждой позвонковой трещине, о которых я раньше и не догадывался.

Хриплые, булькающие рыки просачиваются сквозь толщу изоляции, как будто через слой воды и бетона. Они приглушены, но от этого только страшнее — как будто я сижу на дне бассейна, а над водой кто-то орёт и бьётся. Я слышу их. Слышу их, всех тех, кто когда-то были людьми. Бывших студентов, с которыми ещё недавно стоял в толпе на внеплановой комиссии, чувствуя их нервное постукивание ногой и слушая их тупые шутки. Преподавателей, которые ворчали на мою потрёпанную маску и делали вид, что им не всё равно. Теперь они, с тупой, звериной настойчивостью, долбят по моему последнему пристанищу. Ищут щель, слабое место, чтобы вскрыть эту скорлупу и добраться до содержимого. До меня.

Очередной удар, сильнее прежних, проходит по корпусу и по мне нескончаемой вибрацией — как похоронный колокол. Он бьёт в набат прямо здесь, отпевая меня, заживо погребённого в железной банке посреди сходящего с ума мира.

— Тихо, тихо, Стасян, — хриплю себе под нос, цепляясь за собственный голос как за единственную спокойную ноту в этом хаосе. Я чувствую, как вибрация от ударов отдаётся в груди и в гортани, деформируя слова. — Дыши. Просто дыши. Они снаружи, а ты внутри. Пока ты внутри — ты жив.

Звучит логично. Почти успокаивающе. Но чёрт возьми, как тут дышать, когда каждый удар по корпусу отзывается в костях, а скрежет снаружи, кажется, соскребает последние остатки разума со внутренней стороны моего черепа? Воздух внутри капсулы тяжёлый, тёплый, стоячий, пахнет пластиком, моим собственным потом и стерильным металлом. Я стараюсь втянуть его ровно, но он рвётся в лёгкие рывками.

И тьма. Не та, привычная слепота, с которой я научился жить годами. Та была пустотой, простым отсутствием картинки: так есть ли у предмета цвет, если ты его никогда не видел? Вопрос философский, но для меня — чистая математика: ноль, пусто, ничего. Эта же была другая. Живая, липкая, давящая, как галлюцинации сломанного мозга. Она будто лежит поверх моего сознания толстым слоем, как грязь. Давит, дробит его, превращая мысли в рваный, бессмысленный вихрь.

Маска — мой высокотехнологичный визор, мои костыли, мои единственные «глаза» — тоже сходит с ума. В этой стальной коробке она работает на своём аккумуляторе, как упрямый таракан, переживший ядерную зиму, и при этом глючит, как старый ноутбук на последнем проценте заряда. Вместо чёткого, структурированного оцифрованного мира — бешеный поток визуального шума, который она продолжает загонять мне в зрительные центры, потому что так прописано в её дебильных алгоритмах. Белые вспышки, артефакты, пляшущие линии — ад, сведённый к помехам. Эдакий «цифровой дождь», только не стильный, как в кино, а тошнотворный, как телевизор без антенны. Мой главный инструмент выживания предательски работает против меня, подливая масла в пламя паники.

Когти снаружи скрежещут по металлу, а у меня внутри в этот скрежет вплетаются белые вспышки, ломая остатки мироощущения. В какой-то момент мне даже кажется, что удары по капсуле синхронизируются с помехами в маске. Бред, конечно. Но мозг в таком состоянии ловит любую закономерность, даже если её нет вообще.

Я стискиваю зубы так, что челюсти хрустят, и в этот момент глухой удар в борт слишком уж знакомо откликается внутри. Этот костяной стук снаружи слишком напоминает тот самый, давний.

Мозг, отчаянно ища хоть какую-то опору, цепляется за болезненное, яркое воспоминание.

***

Мы только вырвались из утренней пробки. Дорога наконец развернулась, воздух в салоне стал чуть свободнее. Смех отца — тёплый, хрипловатый, пахнущий кофе и сигаретами. Мать, повернувшаяся ко мне через сиденье, улыбается так, что по голосу слышно: глаза прищурены. В руках у неё какая-то жутковатая статуэтка — подарок мне от отца, из очередной его вылазки в какую-то дыру мира.

Я тянусь руками вперёд, чтобы потрогать, но не успеваю. Солнце бьёт в лобовое так, будто кто-то открыл люк в небе и вылил туда ведро белого света.

И… потом удар.

Короткий, резкий, подобно вспышке взрыва. Металл визжит, как зверь, стекло лопается, воздух превращается в молот, бьющий по всему сразу. Меня швыряет ремнём в сторону, и тут же — тьма. Не как потом, не как сейчас, а первая, абсолютная, всепоглощающая. Никаких пятен, никаких силуэтов. Просто всё выключили.

Следующий «слайд» — я уже в больнице. Во рту сухость, глаза горят под повязками, голова раскалывается на аккуратные сегменты. Но первым делом я слышу не голос врача, не жужжание аппаратов. Я слышу глухой, разрывающий душу плач. Маленькая девочка. Плачет так, будто у неё внутри всё разрывают когтями волки.

Самое странное — сквозь собственную боль, зелёные искры, бьющие в мозг, и тупой животный страх, я дико хочу встать с койки и просто подойти к ней. Обнять. Сказать, что всё будет хорошо. Хотя понятия не имею, будет ли.

Позже я узнаю: в тот день она, как и я, потеряла мать.

Я лежу и слушаю. Долго. Ничего другого и не могу делать: тело не слушается, веки — крепко зажаты повязками. Слушаю, как её успокаивает старший брат — голос молодой, но уже уставший, ломкий на концах фраз. Он шепчет ей что-то, гладит по голове, судя по размеренному шороху по волосам и её всхлипам, которые из полного истерического рева постепенно превращаются в тихую, выжженную внутрь всхлипывающую пустоту.

Потом раздаётся другой голос — громкий, разгневанный. Явный голос их отца. Он ругается с кем-то из врачей, его речь полна отчаяния и злости за свою жену, за этот гибельный день, за всех, кто «недосмотрел», «не заметил», «не помог». Он не стесняется выражений, даже в больнице, даже при детях. А кто бы стеснялся, когда у тебя только что вырвали кусок твоей жизни?

Кто-то из медперсонала, пытаясь его утихомирить, называет его по имени. Имя цепляется за мой слух, как крюк. Запоминающееся, старое, чужое моему поколению. Добромир. Я тогда ещё подумал — как из какой-то древней сказки, не отсюда. И почему-то запомнил. А меня в тот день утешить было некому. Я лишь лежал в темноте и слушал чужую боль, как фоновый шум, который со временем стал почти родным.

***

Пронзительная мысль выдёргивает меня из прошлого и швыряет обратно в этот железный гроб, где скребутся и рычат бывшие люди.

«Я не хочу умирать. Не здесь. Не сейчас и не так, сожранный этими уродами в этой чёртовой консервной банке».

Мысль не просто звучит — она бьёт в голову так же, как тогда ударил огонь. В висках пульсирует, в груди что-то сжимается, ребра будто стянуты ремнём.

Пальцы сами собой судорожно вцепляются в края анатомического ложа, скользят по гладкому пластику, не находя за что уцепиться. Дыхание сбивается, грудная клетка ходит часто, неглубоко, сердце колотится где-то в горле, вышибая последний воздух. Паника. Чёрная, бездонная, уже раскрывает пасть, чтобы проглотить остатки разума. Звуки снаружи смешиваются со звоном крови в ушах, шумом помех в маске, и всё это превращается в один непрекращающийся вой.

— Стоп, — с тихим шипением выдавливаю из стиснутых губ я, заставляя себя говорить громче, чтобы хоть чуть-чуть перекричать кошмар снаружи. Голос в ответ срывается на хрип, но это хотя бы звук, мой голос. — Так, Стасян. Тихо. Тихо теперь.

Я собираю волю в кулак, буквально физически, сжимаю руку так, что ногти впиваются в ладонь, и с размаху бью себя раскрытой ладонью по лицу.

Пальцы со звонким стуком ударяют по поверхности маски. Шлёпок оглушает на секунду — не болью, а тем грубым ощущением реальности, которое пробивается сквозь цифровой хаос и металлический гул. Я чувствую вибрацию не только собственной кожей, а где-то глубже, в самых глубинах черепа. Это возвращает меня сюда и в сейчас.

— Так, Стасян, — снова говорю я, и голос уже звучит чуть твёрже, хоть и хрипит от напряжения. — Чёрт... Ты инженер, бл***. Думай. Думай по-инженерному. Анализируй проблему. Шаг за шагом.

Слова сами ложатся в ту схему, которой я пользовался сотни раз, ковыряясь в схемах, коде и железе. Я заставляю себя выровнять дыхание: вдох, счёт до четырёх, выдох, счёт до четырёх. Грудная клетка поначалу сопротивляется, но потом подстраивается под ритм. Мозг, годами привыкший решать сложные, многоуровневые задачи, начинает нащупывать знакомые пути, методично отсекая лишние, губительные эмоции. Не до них сейчас.

«Проблема номер один», — начинаю мысленно, цепляясь за привычную структуру. — «Капсула не подключена к электричеству. Система жизнеобеспечения не работает. Нет вентиляции. Нет подачи воздуха».

Я прислушиваюсь, насколько позволяет гвалт снаружи. Кроме ударов и скрежета, тишина. Ни гула вентиляторов, ни тихого свиста фильтров, ни щелчков реле. Ничего, будто я лежу внутри выключенного холодильника.

«В этом герметичном объёме воздуха хватит ненадолго. Если ничего не изменится, я задохнусь через несколько часов. И только из-за моей паники я уже сократил это время. Дышал слишком быстро, слишком глубоко. Молодец, блять». — я скриплю зубами, но факт есть факт.

«Проблема номер два», — продолжаю, мысленно выводя пункты как на виртуальной доске.

— Я в ловушке. — эти слова уже произношу вслух, потому что звук моих рассуждений создаёт хоть какую-то структуру в этом аду. Слова становятся чем-то вроде каркаса, на который можно опереть шаткое сознание. Мой голос перебивает монотонный, пугающий ритм ударов снаружи.

— Значит, выход один, — шепчу я, увеличивая громкость до вполне внятной. — Нужно включить питание. А для этого… нужно подумать. Думай, Стас. Что можно использовать?

Мысли лихорадочно перебирают варианты. Одна идея бредовее другой: кричать, стучать, молиться на то, что кто-то живой услышит. Всё это — мусор. Но среди мусора иногда попадается деталь.

Я пытаюсь абстрагироваться от ударов, от рыков, от царапания. Прислушиваюсь к тишине внутри капсулы. Там — только моё дыхание, глухое эхо пульса в ушах и едва слышное, но знакомое гудение — маска всё ещё жива, даже в этом железном шкафу.

«У меня есть маска», — фиксирую я мысленно. — «Есть мозг, который пока ещё не вскипел. И есть…»

Мой внутренний взгляд, продираясь сквозь помехи сбойной маски, цепляется за плотный, чёткий образ — мой рабочий стол буквально в паре метров от капсулы.

«Рядом, в зарядном стенде… он. «Пёс», — мысль вспыхивает почти физической болью.

Мой проект. Моя отчётная, а в будущем и дипломная работа, то, ради чего я ночами ковырял прошивку маски, ломал её заводские ограничения и защиты, рискуя превратить её в бесполезный кусок пластика и метала. Модифицированный мною робот-платформа с манипулятором. Его вычислительный модуль — двоюродный брат того, что стоит в моей маске, только с расширенной архитектурой и дополнительными модулями. Мы с ним связаны по локальному закрытому каналу. Маленькая, короткая, но упрямая радиосвязь, которая пробивается в пределах комнаты, даже если вокруг — сплошное железо.

Именно через этого электронного ублюдка я могу видеть мир, глазами «Пса». Я сам писал код маршрутизации, сам настраивал оптику. Выжимал из камеры всё, что можно, заставляя её показывать детальнее, чем видит среднестатистический зрячий студент. Для меня эта чёткость была дороже всего, потому что это были мои вторые глаза.

«Не теряй ни секунды», — приказываю я себе.

Я концентрируюсь. Мысленная команда — и маска, на секунду стабилизировавшись, откликается. В висках простреливает серия болезненных импульсов — знакомое ощущение установки нейронной связи. Помехи плывут, накладываются, как несколько слоёв кривого видео, а потом вдруг… картинка проясняется.

Я вижу. Не глазами, а той частью мозга, которая когда-то занималась зрением, а теперь вынуждена переваривать то, что ей подсовывает железо.

Мир — чёрно-белый, но невероятно чёткий, лишённый привычных шумов маски. Контрастный, вылизанный алгоритмами постобработки. Я вижу комнату с точки зрения «Пса», неподвижно стоящего в своём зарядном стенде: стол с разбросанными деталями, стеллаж с ящиками, знакомые пятна старой краски на полу.

И то, что я вижу возле капсулы, — удручает.

Вокруг моего стального гроба, словно стая голодных гиен, толпится с десяток тварей, что раньше были людьми. Их тела дёрганые, движения нервные, они толкают друг друга, наваливаются на капсулу плечами, бьются лбами о металл. В искажённых лицах, покрытых чёрной паутиной вздувшихся вен и пятнами некроза, я всё равно узнаю черты недавних собеседников. Вот этот — тип, который шутил про мою маску. Вот эта — девчонка, которая хихикала на тупые шутки парней. Теперь их челюсти сведены в судороге, губы порваны, глаза — пустые стёклышки без света.

Они дубасят по корпусу кулаками, ладонями, иногда головой. Скребут его обломками костей, словно бессмысленно пытаясь выкопать меня изнутри.

Мой цифровой взгляд скользит по стене, задерживается на знакомой полке с инструментами, уходит к полу — и я вижу её. Надежду.

Сбоку от капсулы, из технологического порта, свисает толстый силовой кабель, заканчивающийся мощной вилкой. Он выглядит так, будто его выдернули в спешке из щитка, оставив висеть. Питание. Жизнь. Моё кислородное будущее и, возможно, единственный шанс дожить до чего-то похожего на спасение. Этот кабель нужно воткнуть в распределительный щит рядом с «Псом».

«"Пёс" манипулятором до него дотянется и подключит сам, — проговариваю я мысленно, сразу же прикидывая траекторию. — Но твари помешают. Разорвут его на детальки за секунды».

Мысль обжигает не хуже удара током.

План, который выстраивается дальше, на первый взгляд мог показаться безумным. Любое движение робота сразу привлечёт внимание. Зомби, как бы тупы они ни были, реагируют на движение и звук. Хрупкий корпус «Пса» не выдержит даже одного их удара. Этот робот рассчитывался на падение с верстака и пинки ногой недовольного студента, а не на атаку толпы бывших людей.

«Нужен отвлекающий манёвр», — коротко формулирую я, и сама формулировка уже чуть охлаждает голову.

И тут вспоминаю. Телефон.

Я выронил его по дороге, когда в панике бежал сюда, цепляясь за всё подряд и спотыкаясь на ровном месте. Трубка должна валяться где-то в соседней комнате, той самой, где началась бойня. В памяти всплывает звук удара пластика о плитку и короткий, жалобный писк падающего устройства.

Механически шарю по карманам комбинезона — пусто. Конечно. Вряд ли телефон телепортировался ко мне в капсулу.

Но я же не просто так, будучи слепым, носил с собой смартфон. Это был не аксессуар для соцсетей. Я давно настроил в нём функцию, которую в шутку называл сигналом «Я здесь». По голосовой команде или через интерфейс маски телефон начинал орать громким, навязчивым, пронзительным сигналом, от которого хотелось или найти его, или выкинуть из окна. В моём случае — найти. Или заставить кого-то ещё найти его.

Сейчас это — мой единственный шанс. Рискованный, но всё же шанс. Поднять такой шум, чтобы даже этим тварям стало любопытно.

Я мысленно переключаюсь между интерфейсами, как делал это сотни раз на лабораторных стендах. Подготовить «Пса» к рывку: разблокировать манипулятор, поднять ограничение по мощности на сервоприводы, чтобы не тормозили. Отправить короткую команду на готовность. На панели перед «глазами» робота загораются виртуальные индикаторы: питание есть, связь есть, манипулятор в исходном положении.

Сам я, затаив дыхание, сосредотачиваюсь на поиске телефона. В интерфейсе маски вызываю знакомое меню: поиск устройств. «Найди своих, тупая железяка», — думаю я, но вслух говорю уже ровно: активация функции поиска, включение сигнала.

Маска отзывается короткой вибрацией где-то под черепом. Список устройств всплывает в моём внутреннем поле зрения: умный дом, «Пёс», мой старый ноут… и, слава всем богам инженерии, телефон. Есть контакт.

Остаётся только дать команду.

«Три…» — я мысленно прорисовываю маршрут для робота: от зарядного стенда к кабелю, потом обратно. Короткий рывок, минимум лишних движений. Любой зигзаг — это лишние секунды, а у меня их нет.

«Два…» — снова смотрю глазами «Пса» на зомби, всё ещё яростно колотящих мою капсулу. Они стоят к роботу спиной, прижатые к корпусу, сосредоточенные на моей железной коробке как на единственной миссии. Идеальный момент.

«Один… Поехали», — шепчу я и отдаю команду на активацию сигнала.

Из соседней комнаты, приглушённо стеной и коридором, начинает раздаваться пронзительный электронный звук. Не просто писк, а настоящий, оглушительный, невыносимый рёв. Монотонный и настойчивый, как самая бесящая из будильников, только в десять раз громче. Он режет слух, пробирает до костного мозга. Я и сам бы с удовольствием пошёл его выключить, если бы мог.

Эффект почти мгновенный, как удар хлыста.

Зомби дёргают головами, один за другим разворачиваясь в сторону нового звука. Их примитивное, лишённое логики безумие мгновенно переключается на более громкий, более близкий раздражитель. Капсула, которая секунду назад была центром их вселенной, на мгновение перестаёт существовать.

С рёвом, воплями и булькающими криками они, будто стая, рвутся из комнаты в коридор, туда, где орёт телефон. Кто-то из них в запале буквально отталкивает другого плечом, один спотыкается, падает, но его тут же перешагивают, как препятствие. Через пару секунд возле капсулы остаётся только пара отстающих, но и они, мотнув головами, бегут на звук, оставляя мой стальной гроб почти в одиночестве.

— Сейчас! — прямо в голос, не сдерживаясь, выкрикиваю я. От напряжения мой крик тут же срывается на хрип, но внутри он все равно звучит будто победоносный клич.

И тут же «Пёс» срывается с места. Его сервоприводы завывают, преодолевая инерцию покоя, в динамиках на секунду пробивается характерное «ууу» работы моторов. В чёрно-белом зрении картинка сдвигается, пол под ногами робота начинает плавно плыть.

Манипулятор, как металлическая клешня, резко выдвигается вперёд, хватает тяжёлую вилку, тащит за собой тугой, непослушный кабель. Жгут кабеля сперва немного заедает, цепляясь за край корпуса капсулы, и у меня внутри всё обрывается, но «Пёс» тянет, тянет, упираясь приводами, пока тот не срывается с препятствия.

Секунда. Другая. Каждая подобна вечности. В голове крутятся картинки, как зомби, не насытившись телефоном, возвращаются назад и ловят моего железного помощника. Как выдёргивают из него камеры, ломают манипулятор, а заодно и кабель, и всё заканчивается совсем быстро.

— Быстрее, блять, — шиплю я сквозь стиснутые зубы и в микрофон, и мысленно, впиваясь ногтями в обивку ложа до скрипа.

Робот, не останавливаясь ни на миллисекунду, добирается до щитка. Я вижу его панель, знакомые автоматические выключатели, болты, даже маленькую царапину, которую я сам оставил пару недель назад, промахнувшись отвёрткой. Манипулятор поднимает вилку к гнезду. Одно неточное движение — и он начнёт ковыряться, теряя секунды.

Но нет. Ещё одно выверенное, почти ювелирное движение — и вилка входит в гнездо с глухим, плотным щелчком, который я слышу через аудиоканал. Этот звук — как маленький выстрел из стартового пистолета.

«Пёс» тут же, без паузы, рвётся назад к техническому стенду. Его собственный кабель питания тянется по полу тонкой, по сравнению с кабелем капсулы, змейкой, но, к счастью, ни за что не цепляется. Робот загоняет себя на место, подстраивается в направляющие, встаёт в исходную позицию и замирает, будто вообще не двигался.

«Получилось,» — отзывается в голове. — «Чёрт, получилось».

От автора:

Приветствую вас, друзья, с вами Андрей Проходский. Благодарю вас за то, что заинтересовались нашим творчеством и миром Цитаделума! Я начинающий автор, а потому искренне прошу каждого из вас оказать вполне посильную поддержку в виде лайка книге. Ваш отклик невероятно мотивирует и помогает мне делать всё лучше и лучше. Если вам интересен мир целиком, то милости просим в основную серию книг https://author.today/work/408989

Глава 6

«Получилось,» — эхом в голове разносится мой мысленный вопль. — «Чёрт, получилось».

По телу накатывает волна облегчения такой силы, что мышцы на секунду размягчаются, и я почти сползаю с ложа, хотя физически это невозможно. Пальцы всё ещё вцеплены в края, но хватка становится менее судорожной.

И в этот момент я чувствую это всем телом. Не слышу, а именно что чувствую.

Глухой, нарастающий гул, исходящий словно из самого металла вокруг. Капсула просыпается. Я не вижу свет, но знаю, как это выглядит: загорелась подсветка, окрашивающая мой маленький мирок в приглушённый синий цвет, пряча швы и болты в мягком сиянии. Я ощущаю лёгкую вибрацию в спине — включаются насосы, блоки, модули.

Но главное это воздух.

С едва слышным шипением, которое я всё равно улавливаю, как самую прекрасную музыку, оживает система вентиляции. В лицо дует тонкая, прохладная струя. Первый глоток свежего, отфильтрованного, правильного воздуха врывается в лёгкие, как первая затяжка после долгой никотиновой ломки. Он без запаха, почти стерилен, но на фоне затхлой, внешней вони кажется ароматом свободы.

Спазм, сжимавший грудную клетку, отпускает, ребра как будто распрямляются.

— Я не задохнусь, — шепчу я, и мой голос срывается на нечто среднее между смехом и рыданием. — Чёрт возьми, я не задохнусь. По крайней мере, не сейчас.

Смерть немного отодвинули. Не отменили, но отодвинули. Уже жирный плюс.

Следующий логический шаг это подключить себя к системе жизнеобеспечения капсулы. Сделать так, чтобы эта железная матка смогла держать меня живым сколько нужно, а не пока пузырёк воздуха в ней не закончится. Я вспоминаю мануалы, которые дотошно штудировал до установки, как священные тексты: какие порты, какие трубки, какие режимы.

В тесном пространстве нащупываю набор трубок и накладок — знакомый по картинкам и тренировочным макетам. Пальцы дрожат, но мышечная память всё ещё работает лучше, надломленный разум.

Первым делом — катетер. Не самая приятная процедура даже при нормальных условиях, а уж вслепую, в трясущейся капсуле, под аккомпанемент приглушённых рыков снаружи — отдельный вид извращения. Но лучше так, чем задыхаться в собственных отходах.

Я, выругавшись про себя, протягиваю тонкую трубку под комбинезон, нащупываю, куда именно её нужно фиксировать, чувствую под пальцами влажное тепло кожи, которое ещё недавно казалось мне чем-то отдалённым. Закрепляю, проверяю, как ложится шланг, чтобы ничего не передавило и не вырвалось при движении.

— Так, мочевыводящий — готов, — бормочу я, просто фиксируя для себя этапы. Говорить вслух становится привычкой, как проговаривать вслух шаги при сборке сложного механизма.

Дальше идет наклейка на поясницу, побольше, с медикогелем и встроенными микроиглами. Я нащупываю её, отлепляю защитный слой, прижимаю к коже чуть выше копчика. Она липнет к телу, и через секунду я чувствую лёгкое, покалывающее жжение, когда микроиглы входят в кожу. Этот блок должен временно заблокировать перистальтику кишечника, чтобы я не обосрался от страха в самый неподходящий момент. Приятного мало, кринжа много, но жить всё же хочется и жить не в говне.

— Кишечник — под контролем, — констатирую я, морщась.

Последнее — на правую руку. Нащупываю мягкую, гелевую накладку, похожую на странную медузу. Прижимаю её к внутренней стороне запястья, примерно туда, где для нормальных людей просматривается вена. Капсула сама доводит дело до конца: внутри накладки щёлкает микромеханизм, и из геля выступает тончайшая игла бабочка. Резкая, точечная боль — и она впивается точно в вену.

Через пару секунд по руке расползается лёгкий холодок, будто внутрь запускают миниатюрный ледяной поток. Питательные растворы пошли по назначению, беря на себя роль еды, которой у меня с собой не было и быть не могло.

— Всё, — выдыхаю я. — Я в системе.

Но расслабляться рано. Там, где только что была паника, теперь поднимается другая, более липкая и вязкая мысль.

«Воздух есть, отходы под контролем, питание понемногу капает… а снаружи всё так же творится пиздец. Я в железной коробке, под нами, возможно, ползёт конец света, и никто об этом, блять, не знает».

Нужно связаться. С кем-то. Да с кем угодно, у кого есть полномочия и ресурсы.

«Нужно связаться с внешним миром. Запросить помощь. Эта херня не может твориться только здесь. Это не просто «ой, у нас на складе зомби». Если уж всё так пошло, это цепная реакция. Нужно достучаться до хоть каких-то служб. Хоть до кого-то, кто не занят тем, чтобы меня съесть».

Телефон потерян, но у меня есть маска, есть «Пёс», есть сама капсула. В такую дорогую импортную игрушку точно бы заложили аварийные протоколы связи даже без подключения к интернету. Иначе какой смысл в железной банке, которая умеет только держать тебя в отключке? Главное что бы глушили местных вояк не ошарашили.

Остаётся один шаг. До конца активировать капсулу, поднять всё, что в ней живо: блоки связи, диагностические модули, то, что может увидеть мир снаружи чуть дальше, чем чувствуют мои уши.

Я вспоминаю день установки, как сейчас. Курьер, который приехал с портативным компьютером и фирменной улыбкой человека, который продаёт тебе шанс не умереть слишком быстро. Шум в комнате, стерильный пакет, игла, которая вошла в палец, забор крови. Моя ДНК стала ключом. Машина тогда выдала мне уникальный код — длинную, сложную комбинацию цифр и слов, которую я сначала хотел записать в виде аудио, а потом, из вредности, вызубрил. Без него капсула оставалась бы красивой, но бесполезной мебелью.

— Система «Галеон», — чётко произношу я, подстраивая голос под те интонации, которые прописаны в мануале. — Запуск полного протокола активации.

Голосовой интерфейс отзывается тут же. Спокойный, нейтральный, ровный, как у скучающего диктора:

— Для полной активации требуется ввод персонального кода доступа. Пожалуйста, продиктуйте код.

Я начинаю произносить его буква за буквой, символ за символом, медленно и тщательно, как пароль от собственной жизни.

— Альфа… Дельта… Семь… Ноль… Пять… — и дальше всё это длинное, но родное перечисление.

Каждое слово даётся с усилием, но я не сбиваюсь. На кону слишком много, чтобы путать «зета» с «кси».

— Принято, — голос системы подтверждает. — Подтверждаю активацию. Станислав Волошин.

Я выдыхаю чуть свободнее.

— Так, — бормочу я, с облегчением. — Теперь я хотя бы не задохнусь и не умру с голоду в ожидании спасателей…

Не успеваю я договорить фразу, как система продолжает:

— Код подтверждён. Идентификация пройдена. Начинаю экстренную активацию и развертывание виртуального полигона.

Голос, ещё секунду назад спокойный, вдруг меняется. Появляется надрыв, поспешность, как будто кто-то перехватил управление и торопится.

— Система «Галеон». Активация системы жизнеобеспечения… Запуск расширенного протокола… Ошибка. Ошибка. Операторы в опасности. Запрос статуса администратору… Ответ не получен. Ожидание… Ожидание… Ожидание… Решение принято самостоятельно. Активация по протоколу чрезвычайной ситуации. Код семьсотпятнадцать-ТМ.

По спине пробегают ледяные мурашки. Слова «операторы в опасности» звучат так, будто речь не только обо мне.

— Что происходит? — выдавливаю я, и голос получается глухим, как будто его тоже пропустили через фильтр.

— Ошибка, — безлико отвечает система. — Не все библиотеки данных доступны. Раскрытие полноценного игрового процесса в полном режиме невозможно. Поиск решений… Поиск решений… Запрос в Центральную библиотеку… Отказ. Нет ответа от административного ядра. Нет ответа. Нет ответа.

«Центральная библиотека молчит, — мрачно думаю я. — Значит, пиздец не только в моём здании».

— Нет, — мысленно ору я. — Стоп. Мне сейчас не до игр! Мне нужна связь! «Галеон», отмена! Отмена активации!

Я повторяю это вслух, пытаясь перекричать собственный страх:

— Отмена! «Галеон», отмена! Мне не нужна игра, мне нужна связь, тупая железяка!

Но система меня не слышит. Или делает вид, что не слышит. Её логика в своём кризисе идёт по заранее прописанным тропинкам, игнорируя визг живого мяса внутри её оболочки.

— Подключение к открытым и недостаточно защищённым библиотекам, — продолжает она. — Решение принято. Запуск протокола экстренной активации виртуальной среды.

— Нет! — в этот раз крик вырывается из меня автоматически. — Нет! Отмена! Система, отмена!

Я колочу кулаками по внутренним стенкам капсулы, как ребёнок по дверце лифта, застрявшего между этажами. Кожа на костяшках сразу же отзывается тупой болью, но это не производит никакого эффекта, кроме лишнего шума.

В ответ звучит только леденящий душу, механический приговор:

— Экстренная ситуация. Экстренная ситуация. Экстренная ситуация. Прекращение активации невозможно.

Я замираю с открытым ртом, в беззвучном крике, потому что понимаю: дальше меня просто не спрашивают.

И в этот момент — снова тьма. Но теперь иная.

Псевдозрение маски, гул вентиляторов, даже тактильные ощущения тела — всё исчезает в один миг, как будто кто-то выдёргивает вилку из розетки реальности. Я не теряю сознание, увы. Я всё помню. Просто всё вокруг становится другим.

Я оказываюсь в Ничто. В абсолютной пустоте, лишённой верха, низа, тепла, холода, запахов, звуков. Никаких стен, никакой капсулы, никаких когтей снаружи. Только моё сознание, одинокое и беззащитное, парит в тёмном, беззвёздном небытии, как одна единственная точка данных в чёрной дыре.

В то же мгновение прямо передо мной беззвучно материализуется обычное зеркало. Огромное, в полный рост. С рамой или без — я не сразу понимаю, потому что в этом образе попросту не за что зацепиться. Оно просто есть.

Я инстинктивно тянусь к нему руками — и вдруг понимаю, что могу двигаться. Мои руки упираются не в стекло, а во что-то мягкое, упругое, но неподатливое. Как в плотный туман, который фиксирован на месте. Пальцы не ощущают привычных материалов, но чувствуют сопротивление.

Пытаюсь ощупать пространство вокруг. Шаг в сторону, другой. Кажется, я нахожусь в небольшой, тесной кабине, где стены вместо металла сотканы из мягкого, тёмного и непроницаемого тумана. Он поглощает звук, движения, мысли.

Я дёргаюсь, как пойманная рыба в сети. Начинаю кричать, зову администрацию, службу поддержки, кого угодно. Стучу кулаками по невидимым стенам, которые почему-то не отзываются ни вибрацией, ни эхом. Мой голос глохнет буквально в полуметре от меня.

Как вдруг мои бесполезные истерические метания прерывает новый, безликий голос.

— Вставай, гордый колонизатор. Пришло время создания твоего нынешнего облика. Ты хочешь внести какие-то изменения, либо оставить базовый облик?

Звук идёт отовсюду сразу, из самой пустоты. Ни тембра, ни пола, чистый синтез.

— Я… нет… не надо! — выдыхаю я стараясь успокоится. — Базовый облик. Базовый! Только побыстрее! Введи меня в игру, мне нужно связаться с администрацией!

Я сам слышу, как в моём голосе смешиваются паника и раздражение. Меня собираются пропустить через стандартный игровой редактор персонажа, пока за стенами реальности кто-то жрёт людей.

— Активация на сто процентов базового облика недоступна, — ровно отвечает голос. — В целях безопасности вашего пребывания в виртуальной реальности требуется внести изменения в ваш базовый облик.

— Да какой, нахрен, облик?! — срываюсь я. — Просто впусти меня в игру! Наплевать на внешность!

Паника возвращается, но теперь уже подмешивается злость: меня пытаются засунуть в стандартный игровой процесс, пока снаружи мир идёт по пизде.

— Понял вас, колонист, — сообщает голос. — Внесение минимальных внешних изменений. Подтвердите внесение минимальных изменений.

— Подтверждаю! — рявкаю я. — Подтверждаю, сцука! Выпусти меня отсюда, тупорылая бля*** железяка!

Вокруг что-то меняется. Мягкий туман начинает стремительно редеть и уплотняться одновременно. Зеркало передо мной растворяется, как картинка на экране при смене сцены. Из рассеивающейся тьмы вокруг проступают очертания интерьера.

Я осознаю, что всё это время находился в тесной, узкой кабине. Вот она: стенки проявляются, показывая панели с экранами, мерцающими индикаторами, пиктограммами, которые я уже не успеваю толком рассмотреть. Похоже на кокпит какого-то летательного аппарата.

— Создание персонажа завершено, — спокойно сообщает голос. — Проводится экстренное десантирование. Три… два… один…

— Нет! — успеваю выкрикнуть я.

Но мой крик тонет в колоссальных перегрузках, которые обрушиваются на тело. Меня буквально вытягивает, вжимая в кресло, которого я до этого не ощущал. Это не просто давление — это ощущение, будто меня, вперемешку с капсулой и всем содержимым, протаскивают с нечеловеческой скоростью сквозь плотную, вязкую среду. Как будто сама реальность сопротивляется нашему вторжению, как гель, в который пытаются ткнуть палец.

Я падаю. Падаю с невообразимой скоростью в неизвестность. Мои «глаза» будто готовы лопнуть от перенапряжения, хотя физически это невозможно — тело той капсулы осталось там, в реальности. Давление в голове нарастает, становится невыносимым, будто череп пытаются раздуть изнутри велосипедным насосом.

Думать невозможно. Есть только дикий, немой крик. Сознание ползёт по границе отключки, но не сваливается в неё — система, видимо, не разрешает.

И вдруг — оглушительный взрыв. Жёсткий, хлёсткий удар снизу, от которого всё внутри сдвигается. Я слышу и чувствую, как трещат какие-то виртуальные соединения, как корпус капсулы-десантирования где-то там хрустит, ударяясь обо что-то плотное.

Голос системы возвращается, но теперь в нём слышны помехи, будто его пропускают через старое радио:

— Базовая посадка невозможна. Капсула десантная сбилась с курса. Невозможно. Выберите новую зону посадки.

Передо мной вспыхивает список. Голоса нет, только бегущие строки:

— Доступны 10 зон для посадки… Отмена… Отмена… восемь зон… семь зон… пять…

Я вдруг очень отчётливо понимаю: всё идёт не так. Всё идёт оху***тительно, бл***, не так, как должно было идти по красивому рекламному буклету. Система повреждена, связи с «административным ядром» нет, алгоритмы спотыкаются.

Я принимаю спонтанное решение, как принимают его люди, у которых отняли все нормальные опции выбора.

— Зона высадки номер два! — кричу я первую пришедшую в голову цифру. — Зона высадки номер два!

Голос отвечает почти сразу, даже не притормаживая:

— Принято. Экстренная посадка в зону номер два. Ожидайте приземления через… пять… четыре… три… два…

УДАР.

Он приходит снизу, с такой силой, что мои зубы смыкаются с характерным щелчком, и я почти физически ощущаю, как бы они могли сколоться, если бы не были тут симуляцией. Всё тело пронзает острая, насквозь проходящая боль, как будто меня об стену размазали. Если бы мой позвоночник сейчас рассыпался на отдельные позвонки и осыпался в трусы, я бы, честно, не удивился.

Капсула, судя по ощущениям, проламывает какие-то препятствия, чиркая по ним, как камень по железу. Грохот, скрежет, очередной удар, нас заваливает сначала на один бок, потом на другой. Мир крутится, как центрифуга, пока наконец всё не замирает в неестественной, наклонной позиции.

Я лежу на боку, вдавленный в стенку. Похоже, мы всё-таки приземлились. Аварийно, криво, но живы. Или около того.

С характерным шипением дверь распахивается, и в кабину вваливается воздух. Тяжёлый, спёртый, пропитанный пылью разрушений и чем-то ещё — горьким, жжёным, неприятным. Запах, который мгновенно вызывает кашель.

Я делаю первый вдох — и тут же захлёбываюсь в кашле. Лёгкие, привыкшие уже к отфильтрованному воздуху капсулы, сопротивляются этой гадости, как будто внутрь залили песок. Я кашляю, хриплю, пытаясь вытолкнуть из себя вонючую взвесь.

Как только дверь открывается полностью, я не удерживаюсь и буквально вываливаюсь наружу, цепляясь руками за край, но всё равно соскальзываю. Ударяюсь руками и плечом о что-то твёрдое и острое.

Ноги подламываются и падаю на спину, распластавшись. Пыль клубится вокруг, лезет в рот, нос, горло. Я кашляю, пока в поле зрения не начинают плясать цветные круги.

И мои глаза… . Они распахиваются.

Я вижу.

Надо мной — небо. Мутное, затянутое дымом, грязно-желтое, с редкими просветами, где пробиваются тусклые лучи бледно синего света. Вокруг — очертания разрушенных зданий, торчащие арматурой, как костями из ободранного тела. Груды мусора, искорёженные конструкции, клочья вырванных коммуникаций.

Мне нужно пару секунд, чтобы принять главный факт.

Я…

Могу…

Видеть.

От автора:

Приветствую вас, друзья, с вами Андрей Проходский. Благодарю вас за то, что заинтересовались нашим творчеством и миром Цитаделума! Я начинающий автор, а потому искренне прошу каждого из вас оказать вполне посильную поддержку в виде лайка книге. Ваш отклик невероятно мотивирует и помогает мне делать всё лучше и лучше. Если вам интересен мир целиком, то милости просим в основную серию книг https://author.today/work/408989

Глава 7

Я так и застыл, распластавшись на бетонном полу, подобно медузе. Ведь я вижу, и как только я это осознал, меня накрыл шок. Он накрыл меня, как удар волны. Чувство было такое, как когда тебя сбивает с ног потоком воды, и она так и стремится утянуть тебя в пучину, и ты даже вдохнуть нормально не можешь. Сердце бухало так, будто пыталось пробить рёбра, лёгкие жадно хватали воздух, а в горло лезла сухая пыль, которая витала вокруг — и я теперь мог её видеть. Видеть, бл***.

Я лежал на спине, вообще не обращая внимания на обломки бетона, впившиеся в лопатки и поясницу сквозь ткань. Острые края, мелкий мусор, холодная шероховатая плоскость подо мной — всё это ощущалось телом, как раньше, но теперь к этому добавился новый, чужой слой: картинка. Мой настоящий, собственный взгляд был прикован к небу.

Оно было не таким, как в моих воспоминаниях. В детстве я помнил его голубым, бездонным, звенящим. Здесь же оно было грязно-жёлтым, затянутым какой-то неестественной плёнкой, словно мутное стекло, за которым кто-то крутит лампу. Сквозь эту плёнку пробивалось тусклое, больное солнце, окрашивая всё вокруг в серо-жёлтые, выцветшие тона.

Но я видел. Я различал, как клубятся облака, где заканчивается один оттенок жёлтого и начинается другой, более грязный. Я видел переходы от тьмы к свету, видел сам свет, а не только ощущал его кожей. И слёзы — настоящие, солёные, которые я не чувствовал годами, — поползли по моим щекам, смешиваясь с пылью, потом и грязью. Пахло бетоном, старым железом и чем-то прожжённым, но я уже не мог оторваться от этого уродливо-прекрасного и потустороннего неба.

Я вдруг понял, что тихо смеюсь. Сначала хрипло, осторожно, будто боясь смахнуть картинку. Потом сильнее и истеричнее. Потому что это было самое прекрасное зрелище в моей жизни — это больное, загаженное, чужое небо.

— Оху***… — прошептал я, не узнавая свой голос.

Сделав первую попытку подняться, я почувствовал, как тело дрожит — от пережитого и от этого нового, оглушающего ощущения «видеть». В голове всё плыло, но мир, наоборот, становился резче. Я с трудом оторвался от неба и перевёл взгляд на себя.

На мне был идеально белый комбинезон — без карманов, без нашивок, гладкий, стерильный, как упаковка медицинского инструмента. Одна-единственная молния шла от шеи вниз по груди. Никаких перчаток. Никакой обуви. Только тонкая ткань, что-то вроде чулок, облепляющая ноги. Через неё я чувствовал пятками каждый скол на бетоне: холод, маленькие камешки, крупинки песка, которые впивались в кожу.

Я осторожно сел, потом поднялся на ноги. Они чуть подогнулись, мышцы начали предательски дрожать. Я сделал шаг. Полоска бледного света от пролома играла на белой ткани, и меня передёрнуло — слишком ярко, слишком чисто на фоне этого мертвенного жёлтого мира. Второй шаг дался легче. Я шёл к огромному пролому в стене, который оставила после себя моя падающая тюрьма, моя десантная капсула.

Я оглянулся, чтобы увидеть её.

Она лежала на боку, вмурованная в груду обломков бетона и торчащей, скрученной арматуры. Форма корпуса была угловатой, словно вытянутый ромб, капля, вытесанная из бронированных пластин. Ярко-красный цвет металла, обугленный и исцарапанный при падении, почти физически резал глаза на фоне выцветших серо-жёлтых тонов вокруг. Подняв голову, я увидел, как высоко она врезалась при посадке: несколько перекрытий над нами были пробиты, бетон повис клочьями, арматура торчала наружу, будто сломанные кости открытого перелома. Сам пролом зияющий в потолке и спускался, захватывая и часть стены, открывая вид на то самое мутное небо и на просторы вокруг.

Я заставил себя оторваться от картины разрушений и осмотреться.

Я оказался на огромном, просторном этаже, похожем на ангар или машинный зал. Если бы я всё ещё был слепым, определял бы его размер по эху шагов и глубине тишины. Сейчас же я видел ряды массивных технологических шкафов, серых и пыльных, испещрённых вентиляционными щелями и мёртвыми индикаторами. От них тянулись толстые жгуты кабелей, как связки чёрных жил, расходясь и переплетаясь на полу в сложную паутину. Никаких окон. Единственный источник света — тот самый пролом в стене и потолке, к которому я медленно приближался.

В воздухе стоял тихий, вязкий гул спящей аппаратуры, как далёкое жужжание трансформатора. Пахло озоном, старой пылью и ещё чем-то металлическим, прогорклым, как ржавый инструмент, который слишком долго лежал в сыром подвале.

Я, пошатываясь, подошёл к самому краю пролома, ухватившись для равновесия за торчащий стальной прут. Пальцы скользнули по холодному, шероховатому металлу, кожа ощутила заусенцы, а глаза — тёмные пятна, похожие на ржавчину, но это точно была не она. Я глубоко вдохнул, выглянул наружу… и меня одновременно захлестнули восторг и леденящий душу ужас.

Это был город, огромный мегаполис.

Вернее, то, что от него осталось. Бескрайнее море руин тянулось до самого горизонта. Но это были не просто груды камня и обломков. Это был лес небоскрёбов — колоссальных, титанических сооружений, и каждое было уникальным, будто бы новые и неизведанные виды механических деревьев.

Одни вздымались вверх острыми пиками, как застывшие горы. Другие изгибались причудливыми дугами, словно кто-то пытался согнуть башню в кольцо. Третьи напоминали гигантские кристаллы с переломленными гранями, усеянными платформами, наружными переходами, антеннами и непонятными выступами. Их стены были испещрены артериями труб, внешними лифтами, балконами, кронштейнами под неизвестное оборудование. Я видел неподвижные краны, ржавые фермы, подвесные конструкции, смысл которых мой мозг отказывался понимать.

И стояли эти башни не плотной стеной, как обычные городские кварталы, а на огромном расстоянии друг от друга, разделённые пустотой километров, а то и десятков километров до ближайшего соседа. Между ними зияли провалы, в которых, как в морской низине, клубилось ещё больше тумана.

Четкость, с которой я видел все эти детали, накрыла меня новой волной шока. Пусть я уже и забыл, что такое это "видеть", но мог поклясться, что нормальные люди не могут видеть на километры с такой четкостью. Но был ли я нормальным сейчас, и был ли мир вокруг меня нормальным? Ответ один — нет. С силой зажмурившись, чтобы очистить голову от вала мыслей. Ведь сейчас точно не до этого.

Распахнув глаза и потряся головой так, чтобы не потерять равновесие, я продолжил осмотр этого такого чуждого мира. Опустив голову вниз, я увидел, что там шевелился настоящий жёлтый ад.

Под небоскребами, далеко внизу, кипел густой, ядовито-жёлтый туман, похожий на жидкий дым или суп из химии. Он поднимался высоко над поверхностью земли, скрывая всё, что было ниже какого-то условного определенного уровня. Это было очень странное зрелище, будто существовала какая-то явная граница, которую туман боялся переходить. Лишь кое-где, словно острова из забытого мира, из этой ядовитой пелены торчали крыши более низких зданий. Я не мог разглядеть их детали — только расплывчатые, невнятные очертания, но у меня внутри всё сжалось.

«Слава богу, я не приземлился туда. Там мне точно была бы жопа», — мрачно подумал я, и от одной этой мысли сердце затрепетало с новой силой. Само мое виртуальное естество будто говорило: попадешь в туман — умрешь.

Сквозь плотную, вязкую пелену, которую тусклое солнце подсвечивало изнутри мертвенным сиянием, я кое-как различал кривые улицы, заваленные обломками, провалы в земле, каркасы каких-то огромных летательных аппаратов, ржавеющих прямо на площадях. Хотелось прищуриться, приблизить картинку еще сильнее, но никакого волшебного зума не было — только мои новые, живые глаза, которые отчаянно пытались выжать максимум из того, что могли.

И самое страшное — абсолютная, давящая пустота.

Ни малейшего движения. Ни дымка от костра. Ни вспышки фар, ни силуэтов людей. Ничего. Лишь мёртвый город, застывший в своём последнем выдохе. Тишина была настолько густой, что в какой-то момент мне показалось, что я оглох. Чтобы проверить, что ещё существует звук, что мир не выключили окончательно, я невольно сказал вслух:

— Ничего себе… — это был максимум, который я смог выдавить.

Эта привычка — говорить с собой — осталась у меня с детства, с тех пор, как я ослеп. Когда вокруг только темнота и звуки, твой голос — единственное подтверждение, что ты вообще есть. Тогда это помогало не чувствовать себя в полной пустоте. И сейчас, даже обретя зрение, я бессознательно цеплялся за это.

«Игра. Это игра. А в играх есть система. А в системах можно запросить помощь, задать вопрос. Чат, администрация…» — лихорадочно мелькнуло у меня в голове.

Я попытался вызвать интерфейс: меню, статус, хоть что-нибудь. Моргнул несколько раз, попробовал сосредоточиться, «дернуть» глазами, как иногда требовали нейроинтерфейсы в фантастических романах, которыми я заслушивался вечерами. Ничего. Никаких привычных окошек, всплывающих подсказок, индикаторов. Только ветер, выдувающий пыль из пролома, да тихий треск осыпающегося где-то в глубине здания металла.

И тут на меня обрушилась другая волна. Та, против которой я уже знал — защиты нет.

Воспоминания о том, что было до.

О том, как в моем подвале, где так неудачно для меня завершилась комиссия, люди один за другим падали в конвульсиях. Как кто-то из преподавателей захрипел, пальцы у него выгнулись, а по коже, под воротником, поползла чёрная паутина вздувшихся вен. Как их лица менялись — из живых, раздражённых или скучающих — в пустые, стеклянные, нелюдские. Как они поднимались уже не людьми, дёрганными, будто на нитках, и тянулись к тем, кто ещё стоял.

Я вспомнил свое реальное тело, слепое, беспомощное тело, запертое в капсуле. Глухие удары снаружи по полимерному кожуху, тяжёлые, методичные, как по крышке гроба забивают гвозди. Скребущий звук когтей по пластику. Нечеловеческие, булькающие рыки. Чьё-то дыхание совсем рядом, горячее, прерывистое, которое я слышал сквозь стенку. В голове вспыхнуло: если капсулу всё-таки вскроют — я даже не увижу, кто меня рвёт на части.

Ужас того часа, проведённого в герметичном гробу, в полной темноте, с осознанием неминуемой, очень конкретной, очень физической смерти — накрыл меня поверх этого жёлтого неба и мёртвых башен. Контраст с тем, что окружало меня сейчас, был… неправдоподобным. Там — запах крови, пота, страха и дерьма. Тут — только пыль, озон, холодный бетон и… зрение. Тот самый подарок, о котором я молился годами. Подарок, который мне внезапно выдали в самом сердце кошмара.

Колени подкосились сами собой. Я рухнул на бетон.

Меня скрутило. Сначала я опять засмеялся — тонко, как сломанная пружина. Смех сорвался в рыдания, в рваное, сдавленное всхлипывание, а затем превратился в громкий, животный крик. Он вырывался из самой глубины, будто изнутри раздирая мои потроха, кто-то или что-то лезло через горло прямо наружу. Я кричал и бил кулаками по пыльному полу, по мелким камням и мусору, пока кожа на костяшках не лопнула и я не почувствовал липкую, настоящую кровь.

Я выл. Выплёскивал весь накопившийся ужас, всю боль, всё отчаяние — за ослепление, за бесконечную темноту, за тот час в капсуле, за этот еба***й город. Мир вокруг расплывался — не от того, что зрение вновь ломалось, а от слёз, которые, не успевая стекать, оставались на веках подобно водяным линзам, что отказывались поддаваться такому факту как гравитация.

Когда голос окончательно сел и превратился в хрип, я сполз на бок. Некоторое время я просто лежал, уткнувшись щекой в холодный бетон, чувствуя его шершавость кожей и рассматривая каждую пылинку взглядом, как последний довод того, что всё это действительно, а не глючный сон.

Тишина снова подкралась и легла сверху. Но теперь она казалась не «пустой», а наполненной звоном после собственного крика. И вот в этой звенящей пустоте я услышал нечто чуждое.

Низкое, ровное гудение. Не ветер. Не треск. Не шум бурлящей крови в ушах. Нет, звук был другим. Искусственным.

Я приоткрыл глаза шире, поднял голову. Мой мозг, ещё не привыкший к зрению, несколько мгновений просто пассивно фиксировал картинку, а потом, наконец, сложил пазл.

Напротив меня, метрах в десяти, в воздухе висел чёрный, матовый шар. Размером примерно с крупную собаку. Это явно был дрон.

Корпус — гладкий, без опознавательных знаков, словно кто-то по принципу «ничего лишнего» зашлифовал все эмблемы и маркировку. Снизу торчали короткие стойки шасси. По бокам и спереди я видел несколько объективов — камеры, сенсорные блоки, или то, что я за них принял. Один из объективов, с крошечной красной точкой, был направлен прямо на меня.

Дрон слегка изменил тональность гудения, завис более жёстко, как будто упёрся невидимыми лапами в воздух. Я кожей почувствовал этот взгляд — точнее, осознал, что меня сканируют, хотя никаких лучей не видел. Затем аппарат плавно развернулся, его «взгляд» скользнул по разрушениям, созданным падением капсулы, задержался на её корпусе. Я заметил, как по его бокам кратко вспыхнули тонкие линии — будто от включения скрытых сканеров.

Инстинкт самосохранения, который минуту назад был забит лишь истерикой, снова поднял голову.

— Привет… — хрипло выдавил я, с трудом поднимаясь на ноги. Горло саднило, в груди ещё отдавался отголосок крика. — Кто ты? Что ты?

Дрон тут же повернулся ко мне.

Из корпуса донёсся чистый, синтезированный голос. Без эмоций, без акцента, но совершенно понятный, как голос оператора техподдержки, только без попыток казаться дружелюбным.

— Приветствую тебя, колонист. Как же долго я тебя искал. Ты приземлился в нестандартном месте. Здесь опасно. Мне нужно тебя просканировать для идентификации и скорейшей эвакуации.

На секунду у меня внутри что-то дрогнуло. Облегчение? Надежда? Я почти выдохнул, плечи сами по себе чуть опустились. Хоть кто-то. Хоть что-то, что подтверждает: мир структурирован, есть правила, есть старый знакомый «NPC, который объяснит все».

И в этот момент на корпусе дрона бесшумно открылась узкая панель, и оттуда выдвинулся короткий толстый стержень. Он медленно, линейным движением, повернулся, и дрон навёл его прямо на меня.

Моё тело среагировало раньше сознания. На каком-то чистом инстинкте я рванул в сторону от этого «стержня», так как когда-то рвал в сторону от резких звуков, когда еще был слеп и без своей маски и мир казался таким страшным и опасным. Ноги запутались в мусоре, и я завалился за ближайшую груду бетонных плит.

В ту же секунду, с резким «вжикающим» звуком, пол в том месте, где я только что стоял, вспухнул фонтаном осколков. Бетон разлетелся подобно песку, по воздуху прошёлся удар — не пуля, не лазер, а какой-то импульс, достаточно мощный, чтобы выдрать кусок пола и рассеять его пылью.

Надежда, родившаяся на эту жалкую секунду, вновь разбилась вдребезги. На её месте остались старая знакомая паника и новая, острая ярость.

— Ах ты, сука… — сорвалось с губ, и я, не дожидаясь второго «сканирования», бросился бежать. — Просканировать, бл***… Решил меня просканировать?! Да я тебя самого сейчас просканируют. Онанист чертов. — от накрывшей меня паники в голове пронесся калейдоскоп из тупых мыслей.

Адреналин ударил в голову, будто кто-то включил старый добрый режим «выживание любой ценой, но бесплатно». Меня снова пытались убить.

— Колонист, не убегайте. Мне нужно тебя просканировать, — всё тем же ровным голосом произнёс дрон, но гудение за моей спиной стало выше, нервнее.

Я сорвался в бег, низко пригнувшись, сбивчиво дыша. Пыль взлетала из-под босых ног, куски мусора били в ступни, причиняя острую боль, но сейчас это не имело значения. Я рванул к ближайшему укрытию — к одному из огромных шкафов, стоящих на ржавых опорах у стены, похожему на бункер на ножках. За спиной что-то снова резануло воздух, и где-то рядом со мной кусок стены взорвался, осыпав меня дождём штукатурки и пыли.

Нырнув за шкаф, прижался спиной к холодному металлу, пытаясь хотя бы на секунду выровнять дыхание. Сердце колотилось не в груди, а будто бы где-то в самом горле. Каждый вдох отдавался сухим кашлем. Я слышал гудение дрона, оно приближалось, менялось — из равномерного становилось писклявым, с тонкими подвываниями, как у старого жёсткого диска, который лихорадочно гоняет головку по секторам.

Мысли в голове пронеслись с той самой скоростью, которая приходит, когда времени, по факту, почти нет.

«Я не могу бесконечно бегать. Этаж огромный, но не бескрайний. У него, скорее всего, не один этот ебу*** "сканер". Сейчас он зайдёт сбоку, даст по коридору, и всё. Без перезапуска, без респауна».

Я попытался замедлить дыхание. Прижал ладонь к металлу шкафа — он был холодным. Пальцы нащупали ржавчину, швы, болты. Преодолевая панику, я пытался найти выход из жопы, в которую я неожиданно для себя угодил. Слышно было, как дрон медленно описывает дугу где-то впереди, его гул смещался, скользил по помещению, пытаясь вычислить меня. Очередной импульс просвистел где-то в стороне, разнёс в щепки выступ стены. Я был уверен, еще чуть-чуть и он меня найдет. И тогда мне и придет конец. И почему-то я уверен, что на этот раз окончательный.

Мои мышцы пульсировали от напряжения, а в голове мысли неслись настоящим галопом. Я мысленно прокручивал, как можно вылезти из той жопы, в которую неожиданно для самого себя угодил. Но ни одной стоящей идеи не было. Я слишком мало знал о том, в каком месте оказался, кто мой враг и что могу нынешний я. Но что-что, а сдаваться без борьбы точно не буду. Если решения нет прямо сейчас, нужно ждать и слушать.

И вдруг гудение изменилось. Я осторожно высунулся на миллиметр, насколько позволял сковывающий тело страх. Дрон отвлёкся. Он повернулся к груде битого бетона неподалёку, где лежала часть вырванного пола. Я видел, как его объективы сместились, как он по-новому «оценивает» зону поражения.

Он развернулся ко мне боком. Это задняя полусфера и часть нижних двигателей оказались открытыми. Это был шанс. И я его не упущу.

От автора:

Приветствую вас, друзья, с вами Андрей Проходский. Благодарю вас за то, что заинтересовались нашим творчеством и миром Цитаделума! Я начинающий автор, а потому искренне прошу каждого из вас оказать вполне посильную поддержку в виде лайка книге. Ваш отклик невероятно мотивирует и помогает мне делать всё лучше и лучше. Если вам интересен мир целиком, то милости просим в основную серию книг https://author.today/work/408989

Глава 8

Прячась от дрона-убийцы за этим шкафом, я усиленно думал, что мне предпринять.

Шкаф был огромным, явно тяжёлым, стоял на нескольких массивных, уже ржавых опорах. Если бы я был слепым, я бы ощупал их руками и по вибрации догадался, выдержит ли конструкция. Сейчас же мне хватило одного взгляда. В голове щёлкнуло. И это был тот самый щелчок, когда инженерное мышление просыпается не по учебнику, а по наитию и решение само всплывает в голову, принося чуть ли не ощутимое наслаждение. Найдя путь, я тут же, не теряя ни секунды, начал действовать.

«Я слишком низко. Момента точно не хватит. Надо подняться выше, так мое усилие выйдет максимально эффективным», — промелькнула череда мыслей, образуя в голове окончательный план.

Не было времени на нормальные расчёты, на мысленные чертежи и схемы. Было только действие.

Я упёрся спиной в стену, насколько позволяла высота, а ступнями — в корпус шкафа, повыше его центра тяжести. Сначала всё получилось криво — ноги соскользнули, пятка больно ударилась о металлический угол. Я стиснул зубы, переставил ступни, нашёл нужную точку опоры. Затем, собрав всё, что у меня оставалось, я рванулся спиной и ногами, всем корпусом образуя эдакое подобие домкрата.

Сначала ничего не происходило. Мышцы загорелись огнём, в ушах зашумело, где-то в пояснице хрустнуло с острой болью. Но я не останавливал своего усилия, продолжая свои казалось бы тщетные попытки сдвинуть эту "гору" с места. Я рычал, сжимая зубы, чувствуя, как дрожит каждое сухожилие.

И вдруг подо мной что-то дёрнулось. Ржавые опоры шкафа скрипнули так, что меня продрало. Этот звук я бы узнал даже в полной темноте — металл под нагрузкой начал сдавать.

Я навалился ещё сильнее.

Раздался рвущий скрежет — сдавшийся металл оторвался от пола. Шкаф медленно начал заваливаться вперёд. Я едва успел убрать ноги и отбросить тело в сторону, когда здоровенная железная махина с глухим, мощным гулом рухнула на пол.

Дрон попытался отлететь. Я видел, как его двигатели рванули, как корпус дёрнулся в сторону, но не успел. Угол шкафа пришёлся ему примерно в верхнюю часть корпуса, придавил к полу. Послышался неприятный хруст ломаемого пластика, скрип смятых внутренних деталей. Шар дёрнулся, искры брызнули на пол и погасли.

Дрон ещё пытался подняться. Его двигатели захлёбывались, пытались раскрутиться, он подскакивал на месте, как раненое насекомое, которого придавили стаканом. Гул стал прерывистым, болезненным.

И вот тут во мне что-то сорвалось.

Вся ярость за страх, за тот час в реальной капсуле, за то, что «помощник» сразу же попытался меня убить, — всё вспыхнуло разом. Я увидел рядом с собой обломок металлической трубы, схватил его, даже не чувствуя веса, и бросился к поверженному, но ещё живому шару.

Я не думал о том, что это машина. Не вспоминал, что по игровому сценарию из промо игры он должен был быть «союзником-подручным». В этот момент передо мной было просто ещё одно существо, которое хотело меня превратить в мясо.

Я обрушивал трубу на корпус дрона снова и снова. Металл звенел, отдаваясь в ладонях, как от ударов кувалдой по рельсу. Искры сыпались из-под трубы. Там, где корпус был тоньше, появлялись вмятины, трещины. Я бил, пока хриплое, прерывистое гудение не превратилось в тонкий, умирающий писк и, наконец, не оборвалось.

Я остановился, тяжело дыша, с окровавленными руками — кожа на пальцах и костяшках была разбита не только об бетон, но и об шершавый металл трубы. Сердце всё ещё лупило, пальцы подрагивали, готовые сжаться и вложить ещё пару ударов. В голове стучала одна простая мысль: «Я жив. Я всё ещё жив».

И в этот момент перед моими глазами, прямо в воздухе, всплыла светящаяся строка. Полупрозрачная, сине-стальная, словно её выжгли в воздухе тонким лазером. Она висела передо мной, не загораживая обзор, но от неё было невозможно отвести взгляд.

Системное сообщение: угроза нейтрализована.

Скаут-дрон модели «Спа-а-рти» уничтожен.

Опыт: +20.

Новый квест: «Восстановление опоры».

Цель: отремонтировать посадочную десантную капсулу.

Требуется:

— энерговычислительные ядра: 15 штук;

— цельные полимеры: 10 штук;

Следом всплыло ещё одно окно:

Обнаружена добыча. Собрать? [Да] / [Нет]

Я едва перевёл дух, но рука сама по себе дёрнулась в нервном жесте. Мысленным наитием, которое приобрело форму простого «хочу», принятым системой за «Да».

Останки дрона дрогнули, а потом начали… рассыпаться. Корпус словно растворялся изнутри, превращаясь в мелкую серебристую пыль, которую тут же подхватил сквозняк и потащил в сторону пролома. Я стоял и просто смотрел, как то, что секунду назад пыталось меня убить, распадается в ничто.

Но ушло не все. Часть пыли, более густая, тяжёлая, зависла в воздухе, начала сгущаться и окутывать то, что осталось лежать на полу. Под этой взвесью пыли я увидел многогранный тёмно-синий кристалл, светящийся изнутри холодным светом. И тут это пыльное облачко маленьким ураганом обрушилось на кристалл, окутывая его плотной коркой. Металлическая масса затвердела вокруг него, образовав идеальный гладкий шарик размером с перепелиное яйцо. Поверхность его была испещрена тонкими, незнакомыми рунами, напоминающими сразу и микросхемную разводку, и какие-то мистические письмена.

Изнутри, сквозь металл, всё ещё пробивалось то самое тусклое, холодное сияние кристалла.

Получен предмет: Энерговычислительное ядро (малая).

Осталось собрать: 14.(Квест: Ремонт Капсулы)

Я наклонился и поднял этот шарик. Он был неожиданно тяжёлым, гладким и очень холодным — словно его только что достали из жидкого азота. Эта нереально ровная, чуждая поверхность, лежащая в моей ладони, вдруг стала, почему-то, последней каплей.

Холодная, чёрная волна ужаса поднялась изнутри, намного сильнее той, что была, когда дрон в меня стрельнул. Я замер, сжимая этот шарик, и уставился на светящиеся слова перед глазами. «Опыт», «квест», «лут».

«Администрация. Надо связаться с администрацией. Или с кем угодно. А если я тут сдохну? Что будет с телом? Это же не просто "выйти из игры". Я чувствую — бетон, трение, боль. Я сбежал от зомби в реальности, чтобы здесь получить ваншот от какого-то дрона? Заряд прошил бы голову — и что? Чёрный экран? Или тишина и запах крови уже в капсуле?» — мысли прыгали, цепляясь друг за друга, как рваные кадры.

Я судорожно огляделся и бросился назад к десантной капсуле. Если где-то и должен быть нормальный интерфейс и хоть какая-то связь с «внешним миром», то именно там.

Люк был все еще открыт, он ждал меня в лежащей на боку капсуле. Я втиснулся внутрь, пригибаясь, скользнул по знакомому уже пластмассовому полу. Внутри всё было как в тот момент, когда я выбирал место посадки, только теперь интерфейс казался реальным больше, чем реальность снаружи.

Там, где ранее висели сообщения о выборе зоны посадки, я увидел более плотный, насыщенный блок меню. Я почти физически ощущал, что здесь, внутри капсулы, система «толще», чем снаружи. Как будто это не просто кресло, а узел связи.

Я нашёл раздел «Коммуникация» и ткнул туда, даже не разбирая подпункты.

Системное сообщение: запрос к Административному ядру…

ОШИБКА: нет соединения.

Ваш запрос № 74 839 021 помещён в очередь.

Я сжал зубы.

— Так, администрация мимо… — прохрипел я. — Что ещё у нас есть?..

В меню я нащупал пункт «Глобальный чат» и ткнул туда.

Системное сообщение: попытка подключения к глобальному чату…

ОШИБКА: доступ к глобальному чату возможен только после выполнения квеста «Первый контакт».

ОШИБКА: мир загружен не полностью.

ОШИБКА: квест «Первый контакт» провален.

Причина: уничтожение вами колониального скаута.

Репутация с Колониальной Администрацией понижена.

Я уставился на слово «уничтожение» и медленно выдохнул.

— То есть… — мой голос был сиплым и прерывистым от спазма, сдавившего горло. — Робот, который хотел меня распылить, все таки был тем самым «первым контактом»… И теперь это на мне… Отлично. Просто зае***сь. Просто охуенно.

Новая волна отчаяния накрыла, но уже без истерики. Скорее будто тяжелый, вязкий ком, который опускается в желудок и там свинцом ложится неподъемным грузом.

Я начал истрёпанными пальцами листать меню дальше. Везде либо ограничения, либо требования — уровень такой-то, выполнение такого-то квеста, связь с такой-то станцией. И вдруг взгляд зацепился за тусклую, неактивную иконку в одном из нижних разделов: «Аукцион».

Я ткнул в неё.

Системное сообщение: доступ к аукциону закрыт.

Требуется уровень: 15.

В груди что-то едва заметно шевельнулось. Аукцион — значит, есть экономика. Если есть аукцион — там есть другие игроки. Другие люди. НПС, хрен с ними, главное хоть какой-то канал связи со внешним миром. Не может эта херня с обезумевшими людьми твориться со всем миром.

Если я до сюда доберусь, я смогу хотя бы попробовать послать сигнал. Выложить какой-нибудь мусорный предмет с гравировкой «помогите» или с координатами реальной капсулы. Написать в описании лота. Хоть как-то обозначить, что я здесь не как игрок, а как живой человек, запертый в железной коробке в мире, который тоже сходит с ума.

Правда, для начала надо дожить до этого пятнадцатого уровня. И ещё надо надеяться, что вообще есть кому этот сигнал прочитать.

Я медленно сполз с сиденья на пол капсулы и сел, упершись спиной в холодный металл. Сжал в ладони маленький, тяжёлый шарик, который система назвала энерговычислительным ядром. Она словно притягивала к себе мысли. Я попытался отвлечься и вспомнил, с чего всё началось. Тогда это называли чудом, хотя правильнее было бы сказать — дорогой рекламной авантюрой. Транснациональная корпорация из индустрии развлечений вывалила на мир умопомрачительный анонс: первая в истории полноценная игра виртуальной реальности. Не шлем, не перчатки, не «углублённый VR-режим», а именно полноценная капсула, которая отключает тебя от тела и грузит в другой мир. Старт игры уже в январе.

Мир тогда словно взбесился. Учёные ломали копья в спорах, возможно ли вообще такое реализовать на текущем уровне технологий, сколько там нужно мощности, нейроинтерфейсов и прочей херни. Одни кричали, что это технический прорыв, другие — что это красивая сказка и грандиозная махинация для манипуляций фондовым рынком. На компанию полетели обвинения в мошенничестве, подставных отчётах, попытке надуть инвесторов и обмануть весь мир.

Всё это резко захлопнулось, когда корпорация тихо пригласила избранную группу учёных и специалистов посмотреть на проект вживую. Без камер, без прессы, под NDA толщиной с броню крейсера. Их запустили внутрь, дали пощупать оборудование, посмотреть телеметрию. И через пару недель мир услышал вердикт: да, это реальность. Проект не просто существует — он уже работает, и до официального запуска осталось совсем немного.

Тогда по всем каналам крутили тот самый промо-ролик, который я слушал до дыр. Глянцевые капсулы, сияющие города на экране, счастливые идиоты, которые вылезают из капсулы и визжат от восторга. А потом началась лотерея. «Каждый участник может выиграть персональную капсулу для дома». Я тогда, честно, просто ткнул галочку в анкетке ради смеха. Слепому инженеру — капсула VR, звучало как особо извращённый розыгрыш. Я успел позабыть про эту дурацкую лотерею. Да и сам мир как-то старательно не вспоминал про это технологическое чудо. Будто кто-то старательно пытался заставить весь мир забыть обо всем, будто никаких капсул вовсе и не было. Я с чистой душой уехал на практику и благополучно заперся в своем подвале под офисной частью гигантского склада. Но потом ко мне действительно приехал грузовик с логотипом корпорации, и двое уставших монтажников вытащили на подъездную площадку тот самый глянцевый саркофаг, который теперь был моим единственным шансом на выживание в том реальном мире.

И теперь я здесь, в этой самой игре виртуальной реальности, а мое настоящее тело сонной тушкой лежит в консервной банке в реальном мире в окружении толпы голодных едоков. Которые ждут не дождутся приглашения к долгожданному обеду. А я же всеми силами стараюсь собрать в аккуратную кучку разбегающиеся воспоминания о том ролике про этот виртуальный мир. Ведь информация, даже самая, казалось бы, ничтожная крошка, могла стоить моего выживания в двух мирах.

— Так, Стасик, выдохни и вспомни этот бл***ий ролик и что, черт возьми, там было. — проговорил я сам себе. И от звука собственного голоса даже стало как-то легче на душе. И принялся вспоминать все, могу параллельно читая пусть и скудную информацию о моей миссии на этой планете из баз десантной капсулы.

«На планете жила мирная колония людей, отделившаяся от остального человечества, чтобы строить своё идеальное общество. Они занимались наукой, выращивали что-то там в куполах, строили города. Никакой милитаризации, всё мягкое и прогрессивное. На них напали неизвестные, крайне опасные пришельцы — биологические твари, мутированные, по уровню — что-то вроде зергов, только без космического пафоса. Люди героически сопротивлялись, построили немного боевых роботов, задействовали бытовых роботов, но в итоге проиграли. Остатки населения сели на корабли и свалили с планеты, оставив роботов воевать дальше».

По лору мы, новые колонисты, должны были вернуться, находить старые базы, находить этих роботов, и те, в идеале, должны были нам помогать отбивать планету у тварей. И я помнил, как в ролике звучал голос: «Ваш первый контакт с системой обороны станет ключом к выживанию!».

Я скривился. Увидев явное подтверждение того, что постоянный трындеж системы о том, что мир загрузился аварийно, и то, что она в своей электронной панике нахватала каких-то левых электронных библиотек, чтобы подобно матросу на тонущей посудине залатывать дыры в корпусе и хоть как-то выполнить задачу, поставленную её корпоративными создателями. И она явно справилась, но не без недочётов, которые я уверен, предстоит мне лично прочувствовать своей шкурой. В предвкушении новых проблем я продолжил чтение игрового лора, который был в капсуле в виде подробностей по колонизационной миссии.

Система начала выдавать данные дальше, но уже… странные. Часть строк совпадала с тем, что я помнил из еще реального мира и рекламы, а часть была вписана другим шрифтом. Более плавным, с чуть дрожащими линиями, словно их писала чужая рука на уже готовом тексте. Когда я пытался читать эти фрагменты, глаза как будто соскальзывали, приходилось усилием воли возвращать фокус.

Из этих новых строк вылезала другая картина.

Изначально это не была человеческая планета. У неё были свои хозяева — гуманоидная раса, внешне похожая на людей, но с другой анатомией, другой культурой, другим всем. Для них эта планета была домом, а люди вообще не фигурировали.

История нападения, активации роботов и их восстания, бегство населения и возвращение их потомков через столетия для того, чтобы отбить свой дом обратно — всё это совпадало. Но после двадцатой неудачной попытки вернуть планету своими силами правительство этой расы решило, что больше не хочет тратить на это своих граждан. Потери были слишком чудовищными.

И тогда кто-то наверху предложил использовать более низкоразвитую расу — людей. Тех самых, которых они нашли на маленькой, периферийной планетке, которую называли «Гиперборея».

Людей привезли сюда не как колонистов, а как рабов, цель которых — это быть расходным материалом, который будет заселять планету и расчищать её, пока хозяева не посчитают планету достаточно освоенной и не вернутся на неё уже как полноценные властители на землях своих предков. Цель была проста: выпустить «приматов» порциями вниз, дать им минимальную поддержку, чтобы они подготавливали своим хозяевам плацдарм.

Для людей построили отдельную космическую базу в зоне пробитой орбитальной обороны. Там было место для работы слуг статусом повыше с какими-то другими задачами, о которых в данных не было ничего конкретного. Что же касается самих местных властителей, сами для себя они построили огромную крепость на орбите одного из местных солнц, голубого и холодного.

Я поймал себя на том, что читаю уже не текст, а просто строфу за строфой повторяю:

«А что, если не люди здесь хозяева. Не люди сделали эту игру. Не люди писали правила». — с силой помотав головой, я попытался выкинуть из головы всякий бред, который лезет в голову после пережитого мной стресса за последние часов двадцать.

Никаких инопланетян в реальности нет, а просто сбойнувшая система при своем запуске намешала и на***вертила мешанину из разных проектов корпорации и всё.

Но факт есть факт. Это уже не было просто «другим лором». Это выбивало последнюю опору. Если даже в этом мире так перекручен сюжет, что без бутылки не разобраться, то значит, что от происходящего вокруг можно ждать вообще чего угодно: хоть фей, хоть драконов, хоть вторжения космодесанта хаоса.

Я посмотрел в сторону пролома. Там всё так же светило местное желтое солнце. А вот я и дочитал до того самого тумана в низу: по приказу сбойнувшей системы автономной планетарной обороны, у которой окончательно потекла ее электронная крыша, в городах выпустили газ, убивающий всё живое. Для машин же газ был абсолютно безвреден. Для людей и вообще биологических организмов — смертелен. И плевать ей было, что её задача — это защита своих создателей от инопланетной угрозы. Или она просто считала всех живых инопланетными захватчиками.

Этот газ поднимался высоко, заполняя улицы, нижние, средние этажи зданий, пока не достигал уровня, где его плотность уже не держалась. Верхние этажи небоскрёбов, насколько можно было судить, оставались относительно чистыми. Именно поэтому я сейчас жив.

«Я нахожусь в самом грёбаном центре этого бл***ского города, — сказал я сам себе вслух. — Подо мной — туман, который меня убьёт. Внизу — ни зелени, ни "нубских" мутировавших кустиков, ни безопасных руин пригорода. Только бетон, сталь и газ.»

Я провёл ладонью по полу капсулы, сгрёб пальцами пыль. Она скрипнула под ногтями. Здесь, наверху, не было ни травинки. Ни одного знакомого для старых «выживачей» элемента. Только хаотичный, враждебный вертикальный мир.

От автора:

Приветствую вас, друзья, с вами Андрей Проходский. Благодарю вас за то, что заинтересовались нашим творчеством и миром Цитаделума! Я начинающий автор, а потому искренне прошу каждого из вас оказать вполне посильную поддержку в виде лайка книге. Ваш отклик невероятно мотивирует и помогает мне делать всё лучше и лучше. Если вам интересен мир целиком, то милости просим в основную серию книг https://author.today/work/408989

Глава 9

Выбросив из головы лишние мысли по поводу изменения лора игры. Ведь это точно не то, от чего будет зависеть мое выживание в двух мирах. По крайней мере я сам пытался себя в этом убедить.

Я вернулся к интерфейсу выбора пути развития. Система не пускала дальше без того, чтобы я определился, кем хочу быть.

Она предоставляла мне на выбор два основных пути.

Первым был путь «Пилигрима». Классический боевик-одиночка, заточенный под рейды, приключения, вылазки в подземелья и командную игру. Все ресурсы вкладываются в себя, в оружие, в броню. Максимум мобильности, минимум стабильности.

Второй путь это «Поселенец». Строитель. Тот, кто делает базы, цепочки производства, инфраструктуру. Слабее в личном бою, но сильнее, когда дело доходит до контроля территории, ресурсов и техники.

«Путь "Пилигрима"...» — мысленно проговорил я. — «Без команды я стану просто обедом для следующего дрона. В нормальной игре это респаун и минус шмот. Здесь у меня одно тело. Один гроб-капсула в реале. И я даже не знаю, как тут работает смерть».

Я представил, как выхожу в рейд по этим пустым катакомбам из мертвой техники в одиночку и без какой-либо поддержки, без возможности вызвать помощь, без работающего чата. На улицах города ядовитый туман, который убьет меня при первом же вдохе, сверху летающие роботы — это только то, что уже успел увидеть, а это только первый день в этом виртуальном мире, где-то ещё рыщут те самые твари, против которых вообще затевалась эта гребаная реколонизация.

«"Поселенец"... Один, на вершине небоскрёба, в еб***утой вертикальной пустыне. Голые руки, один белый комбинезон и мёртвые шкафы вокруг. База на крыше небоскрёба» — это шиза, конечно. Но другого плацдарма у меня на выбор нет. Это единственная крыша над головой, как бы тавтологично это не звучало. Тут были стены и хоть какое-то прикрытие от местной фауны. Положение, хоть и ху***ое, но понятное. Это единственное, что хоть как-то похоже на точку опоры».

А ещё где-то там, за пятнадцатым уровнем, маячил аукцион. Потенциальный канал связи. Потенциальный лучик надежды на то, что я смогу связаться хоть с кем-то, не рискуя вылезать под мутные очи тварей, столпившихся вокруг моего последнего там убежища, моей капсулы виртуальной реальности.

Я глубоко вдохнул, почувствовал, как местный воздух дерет пересохшее горло. Выдохнул медленно, почти с тихим стоном. Поднял руку и ткнул в иконку «Поселенец».

Мир не перевернулся. Никаких фанфар, никакого героического голосового сообщения. Просто в углу вспыхнула незаметная строка:

Выбран путь: Поселенец. Изменения вступят в силу после завершения текущего квеста.

Я закрыл глаза на секунду, прислушиваясь к собственному дыханию, к гулу далёких, спящих машин где-то за стенами. К тому, как в ладони холодит маленький тяжёлый шарик. И впервые с момента, как очнулся с открытыми глазами, попытался не просто выжить следующий миг, а представить, что будет дальше.

Поселение. База. Техника. Газ внизу. Роботы наверху. Где-то там — другие люди, если повезёт.

И капсула в реале, в которой лежит слепой, настоящий я, окружённый теми, кто уже перестал быть людьми.

— Ладно, — прошептал я. — Стасян, дружок, будешь строить дом на вершине ада.

С силой выдохнув, будто пытаясь выдавить весь воздух из легких, чтобы там не осталось его ни капли, и тут же сделал резкий и глубокий вдох. Эта техника, показанная мне годы назад старым алкашом, как и прежде освежила голову.

С чистыми мыслями продолжал изучать интерфейс с редким для себя, почти болезненным вниманием. В моём положении я не имел права на небрежность и уж точно не мог, как обычные новички в обычных играх, скипать системные сообщения ради быстрейшего прыжка в виртуальные приключения. Я тут не для каких-то там игрушек. У меня всего одна цель — хоть чуть-чуть поднять свои шансы на выживание в мире реальном, и так стремящиеся к нулю.

И пока я тут «прохлаждаюсь», моя тушка маринуется в капсуле виртуальной реальности, а вокруг неё слюной захлёбывается толпа тварей, голодных до мяса с моей тощей жопы. Думать об этом раз за разом было неприятно, мягко говоря, но полезно: каждый раз, когда я ловил себя на желании пролистать длинную простыню текста, я мысленно представлял, как по корпусу капсулы в реальности кто-то скребётся когтями, примеряясь, с какой стороны удобнее добраться до начинки. После этого мотивация читать каждую строчку возрастала сама собой.

Так что я, до боли напрягая новоприобретенные и до конца еще не привычные глаза и раскрученные до предела мозги, всматривался в строчки системных сообщений в поисках малейших крох информации.

Текст вспыхивал и гас, менялся, перетекал один в другой, но всё это время я цеплялся за каждое слово, как слепой за знакомый рельеф стены. В моём случае это, впрочем, было не метафорой, а почти что профессиональной привычкой.

Вот я и дошёл до самого интересного для моего технарского мозга раздела: древа технологий. Всё, что мне доступно на базовом уровне, — это лишь жалкие поделки. Примитивные инструменты для примитивного поселенца, которого кидают в дикое место и предлагают выживать подручными средствами в джунглях.

Системные таблички выстраивались передо мной аккуратными столбцами, каждая — с кратким описанием. Я по привычке читал вслух шёпотом — так информация лучше застревала в голове.

• Ловушка «Шипастая яма»: эффективна против биологических противников малого класса. Малоэффективна против крупных, бронированных и технологических противников. Простая ловушка для охоты и обороны своего первого лагеря.

• Примитивный лук: базовое оружие поселенца на дикой планете, лишённого своей экипировки. Представляет собой древко из упругого материала и тетиву из неэластичного материала. Мощность зависит от выбранных материалов. Эффективен против биологических противников малого класса. Малоэффективен против крупных, бронированных и технологических противников. Может стать основой для ловушек дистанционного действия.

И всё в таком духе. Ловушки, примитивное оружие и инструменты. Никаких турелей, никаких заводов смерти, никаких промышленных построек, которые позволили бы создать что-то действительно существенное и убойное. Всё это больше походило на стартовый набор бедного студента на выживание в лесу, чем на инструментарий человека, который собирается бодаться с боевыми роботами в развалинах чужого мира.

Я продолжал медленно вчитываться в каждую строчку, методично проходясь по доступной мне технологической карте. Строки складывались в цепочки, цепочки — в ветки, и постепенно вырисовывалась общая картина. И только сейчас, с запоздалым, леденящим душу прозрением, до меня дошла простая истина.

Тот факт, что я смог забить того дрона обычной металлической трубой, был не проявлением скилла и не героическим подвигом, а чистейшей, слепой, как я, удачей. Дурацким, обидным везением. Если бы кто-то со стороны отсматривал реплей этого боя, наверняка бы поставил паузу в момент, когда железяка рухнула на пол, и написал в чате что-нибудь вроде: «минус бот, плюс удача».

Вспомнив данные сканера о том летающем металлическом мячике размером с небольшую собаку, я понял, что дрон был всего лишь примитивным скаутом, глазами системы, а не полноценной боевой единицей. Лёгкая игрушка-разведчик, а не танк. Будь на его месте даже самая лёгкая боевая машина, моя импровизированная дубинка отскакивала бы от её корпуса с унизительным, беспомощным лязгом, не оставляя ни вмятины, ни шанса.

Знакомое чувство отчаяния, уродливое и цепкое, снова полезло наверх, пытаясь забить собой всё моё сознание. Оно уже поднималось не первый раз за последние... неизвестно сколько часов. Там, снаружи, в реальном мире, у меня тоже был шанс помереть где-нибудь в тёмном подъезде — и я привык загонять эту мысль вглубь, как гвоздь молотком. Но здесь, в новом мире, у этого отчаяния были металлические щупальца, броня и система наведения.

На секунду мне захотелось просто откинуться в кресле капсулы, закрыть глаза и сказать: «Ладно, всё, хватит, отпускайте меня уже, я пас». Но в этот раз что-то внутри щёлкнуло.

— Тихо, бля... — сказал я вслух, негромко, но твёрдо.

Собственный голос прозвучал чужим. Слишком ровным, почти бесстрастным. И именно это странным образом меня успокоило. Я услышал не дрожащего инвалида, сидящего в капсуле, а человека, который привык давать себе команды и выполнять их. Практически командирский тон — только адресат один, я сам.

Я почувствовал, как по телу разливается не тепло, а холодное, металлическое спокойствие. Как будто кто-то перекрыл вентиль с эмоциями и открыл другой — с чем-то более плотным, тяжёлым, похожим на смазку в механизме. Я поймал себя на том, что сжимаю кулаки, и в моих глазах, которые так недавно были полны сырого, липкого страха, теперь стояла лишь холодная... нет, даже не злость. Скорее, стальная, обезличенная уверенность технаря, который увидел сломанную схему и уже перебирает в голове варианты ремонта.

«Я решу это. Я что-нибудь... я обязательно что-нибудь придумаю. В конце концов, я — инженер. Чёрт возьми, я — инженер!» — мысленно прокричал я, цепляясь за эту мысль как за последнюю опору. Иногда единственное, что удерживает от падения, — это чужая фраза или собственная мантра. У меня мантра была простой: если это механизм, его можно понять. Если можно понять — можно сломать или починить. А всё вокруг меня было сплошным механизмом.

Мой взгляд упал на главный экран капсулы, где мигал запрос на подтверждение выбора начального пути развития. Статус Поселенца с фокусом на развитии базы уже был присвоен, но теперь системе требовалась конкретика. Я углубился в изучение трёх предлагаемых ветвей, ощущая знакомое возбуждение от вида хорошо структурированного дерева опций — как когда-то, в старой жизни, открывал аудиоверсию каталога необходимого мне для моих будущих планов оборудования.

Перед моим мысленным взором чётко вырисовывались три основные ветки, три грани одного целого, обещавшие принципиально разные стартовые условия и философии выживания.

Первая ветка: Военная база.

Системное описание всплыло сразу:

Военная база. Делает ставку на оборону и подавление противника. На старте открываются чертежи усиленных турелей с улучшенной точностью и уроном, расширенный радиус их размещения вокруг капсулы, возможность подключения большего количества оборонительных систем к единой сети управления. Дальнейшее развитие ветки открывает доступ к боевым роботам-помощникам. Бонус к опыту: за каждого врага, которого валят автоматические системы защиты или боевые дроны, вы получаете увеличенный опыт.

«Солидно. Надёжно. Привычно». — в моей голове тут же нарисовалась картинка: укреплённый периметр, турели, поливающие всё вокруг свинцом и плазмой, я в центре, как паук в паутине, нажимающий правильные кнопки. Мозг, натренированный старым добрым военным кино и играми, радостно поднял лапки вверх: «Вот это бери! Вот это — сила!»

Но следом, как холодный душ, подкатило «но». Турели нужно из чего-то делать. Их обоймы нужно чем-то заполнять. Роботов надо ремонтировать и апгрейдить. Всё это требовало ресурсов — металла, энергии, комплектующих, расходников. А у меня сейчас не было ничего. Кроме этих самых руин, в которых я лежал, как подбитый пилот в искорёженной кабине. Военный путь выгоден только когда вокруг много живых врагов, которые системы обороны сначала переработают во врагов, как водится, мертвых, а потом уже и во что-нибудь полезное. Война — это дорого. И это оправданно, если будущие трофеи покроют все расходы, что явно не мой случай.

Я переключил фокус на вторую ветку.

Промышленная база. Фокусируется на производстве и ремесле. На старте предоставляет доступ к базовым сборочным линиям и чертежам простого оборудования. Стандартный 3D-принтер в капсуле получает апгрейд.

— «Да-да, оказывается у меня еще и 3D-принтер уже в десантной капсуле есть. Определенно хорошая новость» — промелькнула в голове радостная мысль. И продолжил чтение системки в поисках большей информации.

Рабочий отсек этого самого принтера, в случае выбора пути промышленника, увеличиваются в размерах, что позволяет печатать более крупные и сложные детали. Открывается более вариативное производство — от запчастей до сложных инструментов. Бонус к опыту привязан к крафту: чем больше и сложнее вы производите, тем больше опыта получаете.

Это уже больше походило на музыку для моих ушей. Сборочные линии, принтер, чертежи, возможность строить своё — всё, что я любил. Целый маленький завод под контролем одного человека. Я уже почти чувствовал запах нагретого пластика и металла, слышал привычный гул работающей техники.

Но и здесь упёрся в ту же стену. Мощно, перспективно — и снова упирается в отсутствие сырья. Чтобы вообще что-либо производить, нужно было для начала хоть что-то добыть. А вытряхивать из пустого кармана даже я пока не научился.

Я переключился на третью ветку, уже заранее готовясь увидеть что-то скучное и рутинное.

Ресурсодобывающая база. Путь Добытчика. Фокусируется на извлечении пользы из всего, что попадается под руку. Даёт бонусы к добыче и, что было ключевым, на старте открывает усовершенствованный «Переработчик». Этот модуль позволяет дробить и перерабатывать в примитивные ресурсы не только руду, но и любые техногенные обломки. Бонус к опыту: чем больше ресурсов вы добываете и перерабатываете, тем больше опыта получаете.

Я на секунду замер. Эти строки зацепились за что-то внутри, вламываясь в мою голову куда жёстче, чем пафосные описания военных турелей. Я медленно перевёл взгляд на внутреннюю камеру, которая транслировала изображение наружу: вокруг моей капсулы всё так же лежал заваленный металлоломом этаж, продуваемый сквозняками, с обломками чуждой техники, кабелями и ржавыми конструкциями. Целый этаж, до горизонта, состоящий из хлама.

Мысли о военной базе, о могучих турелях, которые отбрасывали бы роботов шквальным огнём, были соблазнительны. Но это был путь для того, у кого уже есть тыл и стабильное производство. У меня же не было ничего. Кроме этих самых руин. Целого этажа, заваленного металлоломом, который по определению должен был состоять из ценных материалов.

И тут меня осенило. Мысль была до безобразия простой, настолько очевидной, что мне стало физически стыдно за собственную непроходимую тупость.

— А что, чёрт побери, мне мешает всю эту брошенную технику... просто разобрать? — пробормотал я, и мои пальцы сами по себе пошевелились, будто уже держали инструмент. — Если я стану Добытчиком, я буду получать опыт за переработку. И сам процесс разборки тоже даёт опыт... пусть даже крохи. Это же двойная выгода.

Эта мысль, первая за долгое время действительно конструктивная, пробилась сквозь вязкую тьму этого технологического ада. Не спасительная соломинка, за которую хватается тонущий, а скорее прочный канат, закреплённый где-то там, наверху. Канат, за который можно ухватиться двумя руками и начать выбираться.

«Выбор очевиден», — холодно констатировал я сам себе. — «Военный путь сейчас — тупик из-за отсутствия ресурсов. Промышленный — упрёшься лбом в кризис перепроизводства. А возможность превращать этот техногенный мусор в полезные ресурсы и прокачиваться на самой разборке — единственный шанс. Мне нужен пятнадцатый уровень. И этот хлам станет моим билетом туда».

— К тому же в системных сообщениях доходчиво говорилось, что это не выбор пути, а только лишь выбор стартовых условий и начальных приоритетов в развитии. Все три пути в будущем сходились и переплетались в один, единственный, уникальный для каждого игрока. — проговорив эту мысль вслух, чтобы успокоить свой мандраж и выкинуть последние сомнения и мысли, я подтвердил выбор.

Путь Добытчика. Иконка активировалась, подсвечиваясь приятным, насыщенным цветом, и в списке доступных модулей моей десантной капсулы тут же засветился новый — «Переработчик», расположенный рядом с уже имевшимся «Анализатором». Внутри интерфейса что-то коротко мигнуло, список чертежей слегка раздулся, добавив пару незнакомых строк.

От автора:

Приветствую вас, друзья, с вами Андрей Проходский. Благодарю вас за то, что заинтересовались нашим творчеством и миром Цитаделума! Не забывайте ставит лайки это очень важно для развития Мира и моей книге это тоже поможет. Если вам интересен мир целиком, то милости просим в основную серию книг https://author.today/work/408989

Глава 10

После принятия окончательного решения меня отпустило какое-то непонятное внутреннее напряжение. Будто с груди убрали один из давящих на нее булыжников. Мир будто стал чуточку светлее, и во мне начал просыпаться тот самый интерес к новому, к тем будущим открытиям, что ждут меня впереди. Ведь любопытство — это вечный двигатель инженера изучать и подчинять свой мир, и тот факт, что этот мир был совсем не наш, а очень даже виртуальный, ничего не менял, лишь добавляя пикантности процессу познания нового и неизвестного.

Продолжив изучать системные окна, я вызвал интерфейс персонажа. Перед моими глазами возникло голографическое изображение моего тела — абстрактная фигурка с подсвеченными контурами. Всё было в норме, кроме рук: они светились лёгким желтоватым оттенком, указывая на незначительные повреждения, вероятно, полученные во время битвы с тем шарообразным дроном.

«Хорошо, что в мире реальном нет такой фишки со статусом», — пронеслась в голове неприятная мысль. — «Ведь быть инвалидом и ещё на постоянке видеть иконку неснимаемого дебаффа было бы ну прям неприятно», — поморщился я, не прекращая разбираться, что тут и как в плане функционала.

Мои характеристики были ожидаемо нищенскими:

Сила — 1

Ловкость — 1

Выносливость — 1

Интеллект — 1

Внизу, отдельно, болталось одно жалкое нераспределённое очко. Интерфейс как будто издевался этими единичками во всех графах.

Недолго думая, я вкинул эту единичку в Выносливость, подняв себе запас жизни. Выжить — вот единственный приоритет, всё остальное потом. Сначала нужно обеспечить, чтобы у тебя вообще было это самое «потом».

Далее шли навыки. Благодаря выбору класса у меня сразу был открыт навык «Инженерия» 1-го уровня и «Добыча ресурсов» 1-го уровня. «Инженерия» позволяла за счёт разборки этого хлама повышать понимание техники этого мира, открывая новые способы работы с ней. «Добыча» давала возможность, всматриваясь в объекты, с низким шансом определять возможные ресурсы. Поначалу это касалось в основном руды и сырья, но я надеялся, что с прокачкой это распространится и на техногенный хлам вокруг.

Эти навыки хорошо дополняли друг друга, но ветка строительства торчала серой и недоступной, как заглушенная дверь. Рядом с ней висел квест:

«Восстановите десантную капсулу». Выполни — и сможешь строить дополнительные модули, расширять базу, превращать капсулу из спасательной шлюпки в полноценный командный центр.

Пока что это была далёкая перспектива, что-то вроде картинки с рекламного плаката: красиво, но не про тебя сегодняшнего.

— Что ж, посмотрим, что у нас уже есть в хозяйстве, — пробормотал я, переключаясь на управление и отщёлкивая аварийные замки.

Капсула, лежащая на боку, с тяжёлым вздохом гидравлики и шипением выпустила меня наружу. Панель двери подалась, сдвинулась, и я буквально вывалился на холодный, грязный пол, судорожно хватая воздух, будто только что всплыл с глубины. Воздух здесь был сухим, пыльным, с привкусом старого металла и озона. Я невольно поморщился, но одновременно в этом запахе было что-то знакомое — как в старых мастерских, где проводишь ночи напролёт, ковыряясь в железе.

Прямо перед собой я увидел два новых модуля. Переработчик представлял собой массивный, приземистый агрегат с широким загрузочным лотком и парой мощных дробильных валов внутри, от которых даже на вид чувствовалась тяжёлая, механическая сила. Казалось, стоит только включить — и он с тем же рвением перемелет в труху и обломки техники, и моего невезучего соседа по капсуле, если бы он у меня был.

Анализатор, расположенный чуть поодаль, был размером с большую микроволновку внутри усиленной бронекапсулы: гладкий корпус, небольшой герметичный люк, ряд индикаторов, готовых вспыхнуть любым цветом радуги. Панель индикации в данный момент лениво светилась парой дежурных огоньков, явно намекая, что устройство спит и не горит желанием работать без толковой команды.

Внутри капсулы, в одном из отсеков, я нашёл стандартный мультитул колониста. Брусковый, многофункциональный инструмент с отвёртками, щупами, кусачками и даже маленьким резаком. Взяв его в руку, я почувствовал знакомый вес инструмента и увидел всплывающую подсказку:

«Мультитул. Ускоряет сборку, разборку и базовый ремонт. Незначительно увеличивает шанс сохранить ценные компоненты при разборе».

— О, отличная штука, — не удержался я от комментария. — Уже лучше, чем голые руки.

Ладонь автоматически сжалась, проверяя баланс. В реальном мире я десятки раз держал похожие вещи, и мозг радостно отозвался на знакомое ощущение: «Моё. Понятное. Рабочее». С мультитулом в руках я уже чувствовал себя не жертвой обстоятельств, а человеком, у которого есть хотя бы минимальный рычаг воздействия на этот мир.

Там же, в отсеке, лежал и тот самый энергетический вычислительный модуль, добытый из дрона-разведчика. Небольшой, но плотный, он мерцал внутренним светом, словно в глубине его блоков медленно перетекала вязкая энергия. От одного вида этой штуки у меня руки чесались — хотелось расколоть корпус, заглянуть внутрь, понять, как она устроена.

Из чистого любопытства я попытался засунуть модуль в Анализатор. Люк мягко закрылся, внутренняя подсветка вспыхнула, но уже через секунду раздался резкий звуковой сигнал, и на дисплее загорелось крупное оповещение:

«ОШИБКА СКАНИРОВАНИЯ. УРОВЕНЬ ТЕХНОЛОГИИ ПРЕВЫШАЕТ ДОСТУПНЫЙ УРОВЕНЬ АНАЛИЗАТОРА. РЕКОМЕНДУЕТСЯ ПЕРЕРАБОТКА ИЛИ ХРАНЕНИЕ ДО ПОЛУЧЕНИЯ СООТВЕТСТВУЮЩИХ АПГРЕЙДОВ».

— Ладно, не судьба, — пожал я плечами и бережно отложил сверкающий шарик в ящик для хранения внутри капсулы. — Придумаем, для чего тебя применить потом. Не в первый раз, когда железо умнее меня.

С этим вопросом я решил не торопиться. Если система честно говорит, что штуковина слишком крутая для текущего уровня, значит, в будущем она мне пригодится сильнее, чем сейчас.

Заглянув в интерфейс капсулы, я разобрался и с системой жизнеобеспечения. Оказалось, что для пополнения энергии и «питания» тела мне достаточно просто лежать в капсуле — она подпитывала моё тело на каком-то базовом уровне, заботясь о том, чтобы я не превратился в мумию.

— Хорошо, — проговорил я, окончательно вылезая из капсулы и выпрямляясь во весь рост. — С техникой разобрался. Задачи на первое время себе определил. Пора действовать.

Я медленно, уже хозяйским, оценивающим взглядом, обвёл гигантский, продуваемый сквозняками зал с проломленным потолком. Сам же потолок терялся где-то слишком высоко, и мои шаги гулко тонули под этим сводом, возвращаясь приглушённым эхом. Перила и пульты управления, которые я сейчас всё-таки рассмотрел, ведь раньше было не до этого, были заметно выше, чем привычно: местные хозяева были какими-то гигантами и явно не рассчитывали, что здесь окажется кто-то всего лишь под два метра ростом и попробует работать среди их оборудования.

Весь этаж был завален хламом: остовами непонятных аппаратов, напоминавших ржавые скелеты доисторических механических животных; распределительными щитами с мёртвыми, потрескавшимися циферблатами; бесформенными грудами искорёженного металла; и, конечно же, гирляндами оборванных кабелей, свисавших с потолка подобно лианам техногенных джунглей. В эти «лианы» местами вплетались не то датчики, не то камеры, пустыми линзами глядящие в никуда.

Я остановился, вдохнул запах пыли и старого железа поглубже, почувствовал, как он царапает горло, и тихо прошептал:

— Ты был слепцом. Смотрел, но не видел. Это не ловушка, а джунгли... технологические джунгли, будто специально созданные под такого, как ты.

Слова прозвучали странно, но в них была своя правда. До этого момента я воспринимал этот этаж как декорацию к смертельному квесту. Теперь увидел в нём ресурс. Не мусор, не отработанный металл, а гигантский, бесплатный, бесценный учебник по выживанию. Лабораторию и полигон одновременно. Мастерскую, полную таинственных инструментов. Сокровищницу, где каждая ржавая деталь могла стать ключом к спасению.

С новым ощущением — и мультитулом в руке — я подошёл к тому самому модульному шкафу, которым совсем недавно уработал дрона. Теперь, когда адреналин боя давно ушёл, я смог рассмотреть его внимательно. Это была огромная, сложная машина с вырванной боковой панелью, обнажавшей её внутренности. Я честно не имел ни малейшего понятия, как эта хрень работала и для чего служила. Но навык «Инженерия» уже трудился где-то на подсознательном уровне, помогая видеть закономерности.

Я видел её модульность, стыковочные узлы, болты, заклёпки, стандартизированные разъёмы. Это была сложнейшая, трёхмерная головоломка. А я... я всю жизнь жил такими головоломками. Это была моя стихия, мой родной язык. В реальном мире я читал мир пальцами. Здесь — должен был научиться читать его глазами и интерфейсом. Но принципы-то оставались теми же.

Корпус шкафа был покрыт толстым, бархатистым слоем пыли, которую даже удар об пол не смог полностью стрясти с этого образца чуждой машинерии. Под этим пыльным саваном угадывались строгие, функциональные линии, подчинённые чёткой, пусть и незнакомой, инженерной логике. Мои пальцы сами потянулись к холодной, шероховатой поверхности.

Я водил ладонью по металлу, ища знакомые точки приложения силы, слабые места, скрытые защёлки. Мультитул в моей руке казался продолжением тела, будто ещё одна фаланга пальцев.

— Ну, приступим, — пробормотал я, поддевая инструментом первый прикипевший болт.

Это был медленный, почти медитативный процесс — познание через разрушение: через скрежет металла под пальцами и упругое сопротивление прикипевших креплений. Оттянуть проржавевшую, прикипевшую деталь и почувствовать, как металл с глухим скрежетом поддаётся твоей воле. Поддеть инструментом заклинившийся болт и ощутить, как тот, нехотя, но всё-таки срывается с места. Сдвинуть упрямую, не желающую поддаваться защитную пластину. Аккуратно, чтобы не повредить хрупкие компоненты внутри, снять алюминиевую панель, открыв взору настоящий клубок разноцветных проводов — синие, красные, жёлтые, словно артерии и вены механизма. Отсоединить разъёмы, которые с тихим щелчком поддавались моим усилиям.

Мой мир сузился до границ этого одного механизма. Не было всепоглощающего страха перед будущим, не было гнетущей паники от осознания одиночества. Осталась только задача. Чистая, ясная, конкретная. Разобрать. Понять. Получить ресурсы. Где-то на периферии сознания мелькали системные подсказки, то и дело вспыхивавшие возле отдельных блоков, подсказывая возможные варианты применения, но я почти не отвлекался на текст — сейчас важнее было почувствовать механику процесса.

Время растянулось, превратившись в цепочку однообразных, но странно успокаивающих действий. Щелчок — снял крепление. Скрежет — оторвал прикипевшую пластину. Тихий звон — очередной болт покатился по полу. Иногда я ловил себя на том, что считаю про себя секунды между усилиями, как когда-то считал шаги по коридору.

Спустя почти полтора часа, показавшихся мне вечностью и одновременно мгновением, от некогда гордого образца местной машинерии остался лишь голый, уродливый, израненный каркас. Рядом, на специально расчищенном участке пола, лежала аккуратная, почти ритуальная стопка добытых трофеев: несколько компактных, но на вид мощных электромоторчиков; набор шестерёнок разного диаметра, от крошечных до размером с ладонь, сделанных из странного, цветного металла; несколько печатных плат, покрытых загадочными микросхемами, мерцавшими тусклым золотом; пара линз из оптически чистого, не поцарапанного временем стекла; аккуратный моток провода в изоляции и, наконец, приличная горка болтов, гаек и шайб — настоящая россыпь инопланетного крепежа.

Я стоял над всем этим, чуть покачиваясь от усталости, и чувствовал приятную, знакомую пустоту в голове. Не тупую, от перегрузки, а ту, когда ты выложился по максимуму на одном конкретном деле и на время перестал думать обо всём остальном. Это было странно успокаивающе. Даже здесь, среди руин чужой цивилизации.

И в тот самый момент, когда мои пальцы с помощью мультитула отсоединили последний, центральный процессорный блок, сняв его с массивных креплений, пространство передо мной дрогнуло. Возникло едва заметное свечение, и материализовалось Оно. То самое системное сообщение, которого я подсознательно ждал всё это время.

Системное сообщение: Оборудование разобрано +2 единицы опыта.

Навык «Инженерия» повышен до 2 уровня.

Я замер, не веря своим глазам. Потом медленно прочитал строчки ещё раз. И ещё. Мозг, похоже, решил проверить, не глючит ли интерфейс.

— Получилось... — выдохнул я, и по моему лицу расплылась широкая, почти безумная улыбка.

Чертовски мало... Смехотворно, унизительно. Чтобы добраться до пятнадцатого уровня такими темпами, мне придётся разобрать до основания, наверное, половину этого грёбаного небоскрёба, если не больше. Я мысленно прикинул примерную линейку необходимого опыта, вспомнив стандарты прокачки: с каждым уровнем требовалось всё больше, и эти два очка на первом уровне выглядели каплей в море.

Но это был путь. Альтернативный, обходной. Мучительно медленный, требующий титанического, рутинного труда. Мой путь. Я никогда не выигрывал за счёт удачи, зато не раз вывозил только упёртостью и методичностью. И если игра решила подкинуть мне именно такой вариант развития событий — что ж, я был готов.

— Начало положено, — увереннее сказал я вслух, сжимая мультитул. — Вы думали, я не справлюсь? Ошиблись. Я не только справлюсь, я заберусь на самую вершину этого мира. И в реальном мире выживу. Посмотрим тогда, кто кого.

Однако это было ещё не всё. Мой взгляд, будто притянутый магнитом, упал на ту самую груду трофеев. Я взял в руки центральный блок и несколько наиболее целых плат. Всё, что выглядело как сложная электроника или уникальные компоненты, я аккуратно отнёс к Анализатору. Всё остальное — бесформенные обломки, куски корпуса, явный лом — без сожаления отправил в жерло Переработчика.

Тот с глухим урчанием начал дробить металл, превращая его в аккуратные слитки примитивного сплава и катушки с базовой проводкой — первые настоящие ресурсы в моём инвентаре. На интерфейсе слегка дрогнула полоска опыта «Пути Добытчика», сдвинувшись вперёд. Ещё один маленький шаг, ещё одна галочка в пользу того, что идея была не такой уж идиотской.

Центральный блок был неожиданно тяжёлым, размером с толстый том энциклопедии. Его поверхность была усеяна странными, похожими на кварц кристаллами, которые даже сейчас мерцали тусклым, едва уловимым внутренним светом. Я на секунду задумался, не оставить ли его целиком «на потом», но любопытство оказалось сильнее.

Сердце забилось с новой, бешеной частотой. Я, не выпуская блока из рук, подошёл к капсуле. С некоторым усилием отщёлкнул защитную крышку Анализатора и вставил тяжёлый блок в предлагаемое гнездо. Люк закрылся с мягким щелчком, внутренняя подсветка вспыхнула ярче.

И тут же раздалось низкое, деловитое, энергичное жужжание. По корпусу капсулы, от носа к хвосту, пробежала быстрая, голубоватая волна света, словно система проводила самодиагностику.

Перед моими глазами, прямо на сетчатке, замерцали и поплыли строчки данных, цифры, схемы, графики. Я на секунду ощутил себя студентом, которого внезапно затянуло в любимую лекцию.

Системное сообщение: Сканирование технологического образца...

Опознан: контроллер вентиляционных фильтрационных систем. Уровень технологии: 2. Состояние: неисправен. Уровень износа: 87%.

Анализ компонентов... Анализ архитектуры...

Опыт: +10 очков опыта.

Открыта продвинутая ветка исследования: «Системы автономного строительства».

— Да! — короткий, энергичный выкрик сам собой вырвался сквозь сжатые от напряжения губы.

Вот это уже было не просто капля в море. Это был настоящий прорыв. Десять очков! И самое главное — не просто опыт, а направление. Ключ. Подсказка. Система словно говорила: «Хочешь мощные штуки? Ищи их обломки. Разбирай. Анализируй. Не надейся на стандартный набор для бедных».

Я вдруг очень чётко увидел разницу. Стандартное, предусмотренное для всех игроков древо прокачки было чем-то вроде заводской инструкции: аккуратные пункты, понятные шаги, предсказуемый результат. Но моё положение перечёркивало эту инструкцию. Я не был обычным игроком. Меня выбросили не в безопасную стартовую локацию с мутировавшими кустами и хищными курицами, а в мёртвый техногенный муравейник, полный обломков куда более высокого техуровня.

Система давала мне чётко понять: если я хочу технологии, заточенные под войну с роботами и выживание в этом мире, нельзя полагаться на стандартные шаблоны. Нужно искать их детали, их технологии. Анализировать. Открывать для себя всё заново, как первопроходцу. Никаких готовых рецептов, только то, что сам выцарапаешь из ржавого железа и сломанных плат.

Я отшатнулся от капсулы, чувствуя, как во мне снова загорается то самое холодное, металлическое спокойствие. Мой взгляд с новой силой, с новым, жадным интересом пробежал по заваленному технохламом этажу. Каждый кусок ржавого железа, каждый обрывок кабеля, каждый мёртвый, молчаливый прибор — это были кирпичики, детали, ресурсы. Из этого хаоса я должен был построить свою крепость, выковать своё оружие. Своё спасение — и здесь, и там, за пределами игры.

— Что ж, — тихо, но очень отчётливо сказал я самому себе, сжимая в руке уже привычный мультитул. Его холодная, уверенная тяжесть была теперь не символом отчаяния, а молотком творца. — План прост. Сначала я до основания, до пылинки, разберу весь этот этаж. Каждый прибор, каждый распределительный щит, каждый агрегат. Потом спущусь на следующий. И на следующий. Буду рыть, как крот, неумолимый и целеустремлённый. Буду учиться на ходу. А там... там уже посмотрим.

Игра решила поменять правила? Что ж, я всегда считал себя неплохим игроком. Особенно в тех случаях, когда игра неожиданно начинала вестись на моём поле. А это поле, это бесконечное царство металла, логики и шестерёнок, отныне будет моим.

— Посмотрим, кто в итоге кого переиграет и кто кого уничтожит, — прошептал я в сторону безликих башен за окном. В моём голосе не было бравады, только тихая, непоколебимая уверенность. Путь выбран. Начало положено.

Глава 11

Тишину технического этажа нарушал лишь ритмичный скрежет металла и тихое потрескивание вовсю работающего анализатора в моей капсуле. Я стоял на колене перед очередным узлом радарной станции, лицо было испачкано загустевшим от времени машинным маслом и пылью. Пальцы, уже привыкшие к тонкой работе, ловко орудовали мультитулом из стартового снаряжения, выкручивая крепёжные болты.

Щёлк. В моём визуальном интерфейсе вспыхнуло системное сообщение:

Системное сообщение: Оборудование разобрано. +0,5 единицы опыта

Результат не радовал. С досадой я отбросил отработанный сервопривод, тот с глухим стуком отлетел в сторону и затерялся среди прочего железного хлама. Ещё пару часов назад за такой же блок я получал целую единицу опыта. Эффективность методичного разбора однотипного оборудования стремительно падала, как кривая доходности в плохом инвестиционном портфеле.

Сначала меня радовали горы полезных деталей, аккуратные стопки ресурсов — пластика, металла, керамики, которые я получал, скармливая мусор переработчику. Всё казалось логичным: разбираю старое — строю новое, растёт опыт, растут шансы выжить. Но теперь я видел истину куда трезвее.

«Уперся в потолок», — констатировал я мысленно, разгибая спину и глядя на заваленный обломками этаж. — «Просераю время на одно и то же. Деталей наработал горы, а толку от всего этого ноль. Примитивные ловушки, которые я часами делал из попадавшихся мне при разборке деталей, давали значительно больше опыта, но не буду же я застраивать всё пространство кустарными ловушками. Не рост, а имитация работы. Сухо***очка».

Я медленно поднялся в вертикальное положение, одновременно разминая спину, от чего мои плечи болезненно хрустнули. По суставам разлилась тупая, глухая боль, которая накопилась за последние часы от бесконечного выкручивания болтов и перетаскивания железяк. За это время я успел не только разобрать полэтажа, но и заняться одной сомнительной затеей. Я таскал наверх тяжёлые обломки бетона, собирая из них над одним из узких проходов подвесную плиту. Тогда мне казалось, что я делаю глупость и мучаю себя просто так, но всё-таки хотелось применить все идеи в надежде, что что-то из этого колхоза всё-таки сработает и в идеале в нужный момент.

Мой взгляд скользнул по окружающему пространству. И здесь меня ждало маленькое утешение. Благодаря часам, проведённым с анализатором, интерфейс теперь мягко подсвечивал знакомые элементы. Вместо безымянных металлических коробов я видел:

«Радиолокационный модуль нижнего сектора»

«Контроллер давления магистрали 5B (статус: исправен)»

«Резервный аккумуляторный блок (требует диагностики)»

Прозрачные подписи всплывали над объектами, будто кто-то ходил передо мной с невидимым маркером и кропотливо подписывал всё, что может быть мне интересно. Эти новые знания успокаивали и давали иллюзию контроля в этом хаосе. Мир переставал быть покрытым сплошной, вязкой тьмой войны и обретал более стабильную и надежную структуру.

Но вместе с этим структурированным знанием приходило и неприятное чувство — я начинал видеть, насколько ограничен мой текущий путь. Одна и та же операция, одни и те же блоки, одни и те же цифры в отчёте опыта.

И вот на фоне этого трудового дня я заметил нечто. Слабый, едва уловимый отсвет среди груды бетонных обломков в дальнем углу. Что-то светилось, мерцая ровным синим светом, пробиваясь сквозь щели в завале.

Память тут же отозвалась картинкой из моего первого дня здесь. Тогда я, ещё ничего не понимая, едва унёс ноги от шарообразного дрона. Он не стал меня преследовать, хотя мог. Вместо этого его сенсоры яростно сканировали как раз эту самую кучу обломков. А я, испуганный и растерянный, ретировался в страхе, спрятавшись за тяжёлым, ныне уже разобранным на запчасти шкафом.

«Идиот», — мысленно выругал я себя, чувствуя прилив стыда. — «Сколько времени прошло? Столько дней? Если бы не это свечение, я бы так и не вспомнил».

Я с силой провёл рукой по лицу, размазывая по коже пот и пыль. Гнетущие мысли о падающем опыте отошли на второй план, словно кто-то выключил надоедливый фоновый шум.

— Ладно, — пробормотал я вслух. Голос прозвучал хрипло и глухо, но в нём появилась цель. — Сначала проверю это. Всё равно сейчас от однообразной работы голова пухнет.

Я принялся аккуратно разбирать завал. Откидывал в сторону куски арматуры, которые могли порезать руки, аккуратно складывал обломки пилонов так, чтобы они потом не обрушились мне на голову. Несколько раз система вяло предлагала «скормить мусор переработчику», но я отмахивался — сейчас было важнее добраться до источника света.

Попалась интересная железяка — массивная, но на удивление удобная по форме, с утолщением на одном конце и естественным захватом для руки на другом.

— О, из этого можно сделать отличную дубину, — заметил я вслух, автоматически оценивая баланс и длину. — Пригодится.

Я отложил находку в сторону, запоминая, где именно она лежит. Мозг на секунду отвлёкся, нарисовал картинку, как этот лом с характерной шишкой на конце входит в тонкий корпус очередного дрона. Картинка оказалась настолько приятной, что уголок губ дёрнулся. Но потом я заставил себя вернуться к делу — свет в завале не ждал.

Я углублялся всё дальше и дальше, пока завал не стал напоминать выдранный из бетонной стены кусок кишок. Осколки, торчащая арматура, бетонная крошка, пыль. Наконец, разобрав завал почти до основания, я увидел его.

От увиденного я буквально на миг забыл, как дышать. Передо мной лежал настоящий человекоподобный робот. Он был за три метра ростом, но при этом неестественно тонким, словно тень, вытянутая в рост человека, и ещё сверху добавили. Никаких видимых массивных гидравлических приводов на конечностях, никаких тяжёлых цилиндров, к которым я привык в реальном мире. Непонятно, как вообще двигался этот ужас.

Головы не было — на её месте зиял рваный, оплавленный разлом, словно кто-то выжег её направленным зарядом. Вместо левой руки — лишь торчащий обрубок, из которого свисали оборванные, почерневшие провода. Отсутствовала и правая нога, а левая была сильно повреждена, изогнута под неестественным углом. Вся конструкция выглядела так, будто её пытались сломать сразу во всех плоскостях.

Грудная клетка робота, покрытая толстой, многослойной бронёй с вмятинами и прожогами, резко контрастировала с невероятно тонкой, почти как у насекомого, поясницей — буквально один технологический «позвоночник», гибкая, но при этом хрупкая штанга, которая, казалось, могла переломиться от сильного ветра. На пластинах корпуса местами проступали чужие метки, давно вытертые, но всё ещё различимые под копотью — полосы, фрагменты пиктограмм.

Я замер, впечатлённый и ошарашенный. Дрон, что я уничтожил до этого, после нейтрализации рассыпался в технологический пепел, оставив после себя лишь энерго-вычислительное ядро. Система не оставляла мне железного трупа, только лут. А этот… этот не испарился, не исчез. Он просто лежал здесь, немой свидетель давно отгремевших боёв, словно забытый бог из иной войны.

— Интересно… — прошептал я. — Он явно другой. И дроны-разведчики к нему тянутся. Раз тянутся, значит, он для них важен, а это в свою очередь значит, что этот дохляк может стать отличной приманкой. Если перестроить вокруг него поле ловушек…

Мысль прервалась. Из пролома в стене, ведущего наружу, за пределы небоскрёба, донёсся резкий, пронзительный звук — словно стекло царапают по металлу. Леденящий душу, знакомый до боли.

Кожа на затылке неприятно стянулась. Этот звук я уже слышал. Так пели в воздухе энергетические разряды дронов-разведчиков.

Сердце пропустило удар, а затем забилось с бешеной частотой, отдаваясь в висках тяжёлым молотом. Воздух мгновенно стал густым и липким. Я выругался сквозь зубы и бросился к своей импровизированной крепости, которую я собирал на протяжении суток из остовов оборудования и обломков местного бетона. Я, сжимая в потной ладони рукоять той самой железки, которую совсем недавно мысленно окрестил дубиной, принялся вслушиваться во все звуки, что могли уловить мои уши.

Из голубоватой мглы ночи, просачивающейся через пролом, выплыли четыре шарообразных силуэта. Гладкие, отполированные, размером с крупную собаку, они парили в воздухе без видимых двигателей, словно крепились невидимыми нитями к потолку. Четверо дронов-шаров. Не стайка случайного патруля, а будто собранная охотничья команда.

— Спокойно, Стас, — пробормотал я, чувствуя, как побелели от напряжения пальцы. — Всё просчитано. Ловушки должны сработать, — шептал я себе как мантру, пытаясь успокоить трясущиеся коленки.

Первый дрон, не снижая скорости, врезался в растяжку из тонких, но прочных кабелей, которые я натянул на маршруте, что посчитал оптимальным для дронов, и, видимо, не ошибся и всё просчитал правильно. С грохотом, от которого задрожал пол и посыпалась пыль с потолка, сверху рухнула массивная балка, сорвавшись с удерживающих её фиксаторов. Она ударила по шарообразному корпусу всей массой, намертво придавив его к бетону.

Второй дрон, парящий следом, попытался изменить траекторию, но опоздал — угодил в проволочную сеть. Ловушка резко дёрнула его в сторону, и он с размаху врезался в стену, на мгновение затихнув, словно от удара потерял связь с реальностью.

— Сработало, — позволил я себе короткий, напряжённый выдох, чувствуя, как лёгкие обожгло сухим воздухом.

Триумф длился мгновение. Третий дрон, не проигнорировав судьбу сородичей, завис над придавленным балкой первым. Из его корпуса выстрелил тонкий энергетический луч, принявшийся методично прожигать металл в самом тонком месте балки. Пахнуло озоном и раскалённым железом.

Четвёртый же дрон, описав плавную дугу, беззвучно понёсся прямо на меня. Его сенсорная щель светилась зловещим алым светом, как раскалённый разрез.

«Один на один… справлюсь», — пронеслось у меня в голове. Логика была проста: если увлечь его за собой, у оставшихся ловушек будет больше времени.

Я рванул с места, заманивая так и преследовавшего меня последнего дрона вглубь этажа. Позади раздалось визгливое шипение его разрядов, первые вспышки энергии полоснули по стенам, оставляя чёрные подпалины.

Началась безумная гонка смерти. Я нырял под консоли, перепрыгивал через трубы, чувствовал, как воздух за спиной вспучивается от проходящих рядом зарядов. Я уже изучил эту территорию вдоль и поперёк, пока обустраивал свои оборонительные рубежи. Знал каждый выступ, каждую трубу, каждый укромный уголок. И заранее приметил старую сервисную лестницу — ржавую, хлипкую, ведущую казалось бы в "никуда", на небольшую площадку, где когда-то стояло какое-то оборудование.

Сейчас пришло время превратить её из бесполезного пережитка в оружие.

Я завёл дрона в узкий технический коридор — тупик между двумя массивными цистернами. Гул эха здесь усиливал каждый мой шаг, каждый удар сердца. Робот, не способный быстро развернуться в таком тесном пространстве, на секунду замедлил ход, его сенсоры лихорадочно сканировали окружение.

Со всех сил я рванул к лестнице. Дрон, не отставая, ринулся за мной. На бегу плечом задел выступающую трубу, от чего я едва не растянулся на полу, вытянув вперёд руки. В последний момент пальцы вцепились в холодный поручень, ладони скользнули по ржавчине. Лестница подо мной жалобно скрипнула, словно возмущаясь, что её используют таким варварским образом.

Я вскарабкался до середины пролёта. От напряжения и попытки просчитать всё на ходу я почти не чувствовал своих рук. Кровь стучала в висках так громко, что заглушала звук приближающегося дрона.

«Хватит», — пронеслось в голове.

Я изо всех сил упёрся ногами в поручень лестницы, отрывая её трухлявые крепления от стены. Мир на миг замер. Лестница, не выдержав направленного усилия, с оглушительным лязгом оторвалась от верхних креплений и рухнула вниз, всей своей массой накрыв дрона. Металл встретился с металлом с таким звуком, будто в соседнем мире упал поезд.

Дрон забился под грузом металлической конструкции. Громко пища, он попытался подняться, скрежеща и освещая полумрак этажа искрами из своих двигателей. Я слетел вниз, быстро перебирая руками по идущему по стене силовому кабелю и не давая дрону опомниться, схватил обломок от покорёженной лестницы.

Подскочил и, не сбавляя напора, принялся выламывать остатки панелей на корпусе дрона, добираясь до внутренностей. Удар, ещё один — арматуру трясло от отдачи, кисти сводило судорогой. Я работал коротко и зло, целясь в стыки и щели, пока под металлом не хрустнуло и дрон не затих, превратившись в вмятину на полу и россыпь пыли.

Системное сообщение: Угроза нейтрализована. +15 очков опыта.

Задыхаясь, с огнём в лёгких, я бросился обратно, к своему рубежу обороны. Каждое дыхание давалось тяжело, грудную клетку будто стянули металлическим обручем.

Картина оказалась удручающей. Третий дрон уже успел освободить второго: пройдясь лучом резака по креплению, оставляя от ловушки обрывки тросов с не до конца остывшими краями. Теперь они вдвоём принялись за первого, всё ещё бьющегося в сетях растяжки. Балка просела под их точечной прожигательной работой, искры сыпались на пол. Ещё чуть-чуть — и они освободят его и уже втроём примутся за меня.

— Нет! Чёрт! — закричал я.

Я не думал. Инстинкт самосохранения вцепился в рычаги управления телом и выкинул аналитику за борт. Взгляд сам упал на мой последний, отчаянный козырь — ту самую плиту из обломков бетона и арматуры, которую я с нечеловеческим трудом таскал наверх и подвешивал к потолку над этим участком. Тогда казалось, что я просто издеваюсь над собой. Сейчас эта конструкция была моим единственным шансом. «Гильотина-2».

Быстрый рывок. Несколько шагов, от которых подкашивались ноги. В руке — отрезок арматуры. Один короткий, злой удар по металлическому стопору освобождает толстый, натянутый трос.

С оглушительным, всесокрушающим грохотом, от которого, казалось, содрогнулось всё здание, многотонная глыба обрушилась вниз. Воздух, вырванный этим падением, ударил в лицо горячей волной пыли.

Второй дрон просто исчез под ударом, рассыпавшись в облако искр и технологического пепла. Обломки бетона разлетелись в стороны. Первый дрон, всё ещё зажатый в своей ловушке, содрогнулся от ударной волны.

Я, не теряя темпа, с низким рёвом бросился на третьего, занося дубину. Он попытался уйти в сторону, вспыхнул разрядом. Ослепительная энергетическая вспышка прошла в сантиметрах от виска, опалив мне кожу. Воздух возле головы обжёг до хруста; запах горелой плоти и подплавленного комбинезона ударил в нос.

— А-а-а-а! — заорал я, не столько от боли, сколько от ярости, страха и адреналина, смешанных в один плотный ком.

Я ударил, по касательной, но достаточно сильно, чтобы снести кусок корпуса. Пластина отлетела, обнажив под ней мерцающие узлы. Ещё удар — прицельный, по раскрытому участку. Дрон дёрнулся, попытался отступить, но лимит пространства и мои удары не оставляли ему шансов. Я бил, пока онемевшие руки не начали ныть от боли, пока суставы пальцев не заскрипели в ответ. В конце концов шарообразный корпус лопнул и рассыпался.

Системное сообщение: Угроза нейтрализована. +15 очков опыта.

Последний дрон отчаянно дёргался, пытаясь подняться. Балка придавливала его корпус, но не до конца; сервоприводы визжали, пытаясь высвободиться из примитивной ловушки.

Он стал лёгкой добычей. Я, тяжело дыша, подошёл и с холодной, методичной жестокостью добил его — короткими, точными ударами по сенсорному блоку и точкам крепления. После всего хаоса это почти походило на рутинную операцию по разборке утиля на запчасти.

Системное сообщение: Угроза нейтрализована. +15 очков опыта.

Внезапно наступила тишина. Глухая, оглушительная, как будто кто-то выключил звук во всём мире. Лишь где-то вдали потрескивали остывающие металлоконструкции.

Я стоял, опираясь на искривлённый от обилия ударов обломок лестницы, а моя грудь вздымалась, прокачивая кубометры спёртого воздуха. Вся одежда была мокрой от пота и липкой от технических жидкостей дронов. Мышцы горели огнём, пальцы дрожали, будто их пропустили через слабый ток. Я едва держался на ногах. Четверо. Четверо дронов едва не убили меня. Ещё чуть-чуть — и мою оборону бы прорвали, и всё это железное хозяйство превратилось бы в мою могилу.

Я медленно, словно лунатик, подошёл к местам, где только что бушевал бой. Над каждой из четырёх небольших кучек технологического пепла всплыло одно и то же системное окно:

Системное сообщение: Обнаружена добыча. Забрать?

— Да… — прохрипел я, заставляя дрожащую руку нажать виртуальную кнопку. — Забрать всё.

Пепел исчез, будто его и не было, а на полу остались лежать четыре идеально круглых шарика, каждый размером с перепелиное яйцо. Они были покрыты мелкими светящимися рунами и мерцали ровным, холодным светом, от которого по коже бежали мурашки. Энерго-вычислительные ядра. Кровь и мозг этой мёртвой цивилизации.

Системное сообщение: Энерго-вычислительное ядро x4

«Теперь у меня их… пять», — мысленно подвёл я итог, с трудом нагибаясь за драгоценными «камнями» и с силой сжимая камни в потной руке. — «А нужно… пятнадцать. Для починки капсулы».

Цифры в голове сложились в неприятную картинку: даже не половина. И каждый такой бой — риск словить не только опыт, но и смерть.

Я посмотрел на пролом в стене, за которым клубился ядовитый туман. Густой, вязкий, с редкими вспышками далёких разрядов. Уровень опасности не просто рос — он взлетел до небес. Дроны больше не были досадной помехой. Они работали как звено: освобождали друг друга, ломали ловушки, действовали скоординированно и методично.

Мой способ качаться только на разборке окружающего меня оборудования окончательно умер в моих глазах. Здесь я уже не развивался, а просто-напросто выживал, а это точно вариант не для меня. Оставаться наверху было равносильно медленному самоубийству.

Я вернулся к останкам человекоподобного робота. Теперь, после боя, он казался ещё более чужим и неуместным среди местных шарообразных машин.

— Надо бы его изучить получше, — проговорил я вслух тихим голосом, садясь на корточки перед грубой металлической тушкой. Голос всё ещё слегка дрожал, но внутри появлялась холодная собранность. — Все остальные рассыпались, а этот — нет. Почему?

Я вглядывался в его тонкий, почти хрупкий «позвоночник», в толстую грудную клетку, в следы древних повреждений. Пальцы сами потянулись к металлу, ощупали края прожогов, трещин, болтов. Где-то здесь была разница в принципе конструкции, которую я пока не понимал.

— Он другой. Устаревший. Прошёл через ад и выжил, — бормотал я, словно диктовал самому себе технический отчёт. — И он явно привлекает внимание дронов-разведчиков. Они на него точно ведутся. Это могла быть хорошая приманка, если бы я сегодня успел её применить и мне бы не пришлось кайтить четвертого на себе.

Я провёл рукой по холодному металлу. Под пальцами чувствовались едва заметные вибрации — то ли от глубинных механизмов здания, то ли от игры моего воображения. Я предпочёл считать, что это первое.

— Но моя текущая оборона… её едва хватило. Чуть больше — и меня бы порвали. Нужно переделывать. Строить новую оборону именно вокруг него. Сделать его центром всех ловушек.

Твёрдость, отлитая из страха и усталости, появилась где-то глубоко внутри. Я поднялся, разогнул ноющие колени и повернулся, посмотрев вглубь этажа — туда, где в тени завалов скрывался проход вниз. Лестничный пролёт, уходящий в непроглядную, вязкую тьму, словно в шахту старого рудника. Этот спуск вниз я нашёл, когда разбирал местную машинерию. Я не решился пройти дальше без подготовки, но теперь выхода другого не было. Нужно было кардинально увеличить свои шансы на выживание.

Решение созрело мгновенно, став единственно возможным.

— Экспедиция, — тихо, но с железной уверенностью произнёс я, сжимая в кулаке холодные ядра, будто они могли дать дополнительную решимость. — Рискнуть или сгнить здесь. Выбора… у меня нет.

От автора:

Приветствую вас, друзья, с вами Андрей Проходский. Благодарю вас за то, что заинтересовались нашим творчеством и миром Цитаделума! Не забывайте ставит лайки это очень важно для развития Мира и моей книге это тоже поможет. Если вам интересен мир целиком, то милости просим в основную серию книг https://author.today/work/408989

Глава 12

Решение по поводу разведывательной экспедиции на нижние этажи было принято. Мой тренированный на решение задач мозг уже принялся за обработку новой проблемы. Я вновь прокручивал в голове расчёты, возвращаясь к своему углу. Решение было принято: дальше разбирать однотипное оборудование смысла не было. Опыт капал по капле, а риск сдохнуть не за грош от новой волны дронов рос лавинообразно. Реальные, работающие технологии и новые типы оборудования были внизу, я в этом уверен. Там же, скорее всего, и дополнительные ядра. Но прежде чем лезть в эту тьму, нужно было решить одну базовую проблему.

Сначала нужен был свет. Без света в этой тьме я был просто слепым щенком, обречённым на гибель. Иронично: в реальном мире я уже был этим слепым щенком. Здесь система подарила мне зрение — и лишать себя его, спускаясь вслепую во тьму, казалось особенно глупым.

Я направился в свой угол, который с гордостью и некоторым удивлением самому себе называл «складом» или «загашником». Несколько прочных корпусов от разобранного оборудования я кое-как переделал в подобие шкафов и полок. Теперь они были до верху завалены модулями, проводами, платами и прочими запчастями, которые я посчитал интересными или потенциально полезными и не стал скармливать ненасытному переработчику. Это был настоящий творческий хаос, одним словом — кайф.

В моём университете другие студенты и знакомые со смесью ужаса и восхищения описывали мастерские наших наставников — как неразбериху, как пир во время чумы для инженера. «Там можно утонуть в деталях», — говорили они. Я, будучи слепым, не мог этого понять, не мог прочувствовать. Для меня тогда был важен строгий, почти педантичный порядок. Всякая вещь лежит на своей полке, иначе я просто ничего не найду. Иначе мир поглотит меня.

Сейчас, обретя в этом виртуальном пространстве зрение, я наконец-то почувствовал это странное, почти интимное удовольствие от того, что полки ломятся от твоего добра. От того, что это всё — твоё, и ты в любой момент можешь порыться в этом богатстве и найти что-то нужное. Я был лишён этого в реальном мире, а здесь… здесь у меня был свой собственный, хоть и виртуальный, загашник. И это было чертовски приятно.

— Что у нас есть? — проговорил я вслух, подходя к самодельному верстаку, сколоченному из пары панелей и опор. Голос звучал всё ещё хрипло, но уже увереннее. — Провода, коннекторы, модули…

Я взял в руки длинную, почти метровую палку модуля аварийного освещения, снятого с потолка ранее. Пластик корпуса был чуть треснувшим, но оптика внутри казалась целой.

— Громоздкая штука, — проворчал я, перекатывая её в руках, примеряясь, — но светить должна. Ладно, соберём-ка нам фонарь.

В качестве источника энергии я решил использовать вспомогательные аккумуляторы, которых набрал из разобранного оборудования. Они были разного формата и состояния, но несколько я уже проверял — держали заряд.

Первую попытку я сделал наспех, по старой привычке: плюсовой к плюсовому, минус к минусу, без промежуточных прослоек. В голове всё ещё звучал отголосок боя, и терпения на аккуратный монтаж не хватило.

Раздался оглушительный хлопок. Аккумулятор взорвался, осыпав меня снопом искр, едким дымом и кусками оплавленного пластика. Воздух наполнился запахом горелой изоляции. Я инстинктивно прикрыл лицо рукой, защищая глаза, отскакивая назад, ударился бедром о край одного из шкафов.

— Мля! — выругался я, отплёвываясь и отмахиваясь от дыма. — Так… Эту штуку, выходит, можно использовать, чтобы что-нибудь подорвать. В идеале — подальше от себя и поближе к какому-то злому м***аку. Примечательно, так и запишем.

Я опустил взгляд на свой белый, обтягивающий комбинезон. Опалённая грязь и сажа летели на него хлопьями, но стоило мне провести рукой, как вся копоть бесследно исчезла, не оставив и намёка на загрязнение. Система не позволяла мне по-настоящему испачкаться — максимум временный визуальный эффект.

— Хоть какое-то удобство, — проворчал я с долей сарказма. — Выгляжу как участник плохого научно-фантастического шоу, но хотя бы не пачкаюсь. Мелочь, а приятно.

Вторая попытка была уже осторожнее, с учётом опыта о прошлой ошибке. Я нашёл в своих запасах аккумуляторный блок с целым корпусом и встроенной системой защиты — интерфейс подсветил его как:

«Аккумуляторный блок АВ-98»

— Ты мне и нужен, красавец, — пробормотал я.

Я подключил энергоядро к модулю освещения не напрямую, а через буфер. Сначала аккуратно закрепил ядро в импровизированном гнезде из изоляции и крепёжных пластин, затем вывел к нему контакты. Уже к аккумулятору, через его встроенную защитную схему, с помощью зажимов подсоединил одно из энерговычислительных ядер. Пришла пора освоить местный крафт.

И всё сработало, как я и хотел. Ядро мягко вспыхнуло изнутри, руны на его поверхности засветились чуть ярче. Его внешняя оболочка рассыпалась облачком металлической пыли, которая принялась вплавлять освободившийся от эдакой шелухи кристалл в корпус контроллера аккумулятора. Оставшиеся частички распределились по прочим частям моего будущего фонаря, сделав его каким-то... законченным, что ли. Я мог поклясться, что, держа его в руках, я чувствовал, как энергия плавно, без скачков перетекла в аккумулятор. В подтверждение этого индикатор на блоке загорелся ровным зелёным светом, а полоска заряда поползла вверх.

Я, затаив дыхание, нажал на кнопку включения. В ответ на это фонарь сперва слабо мигнул, будто сомневаясь, а затем загорелся ровным, яростно-белым, почти осязаемым светом. Луч вырвался из корпуса и полоснул по стене, выбелив краску до ослепительной чистоты.

— Блин, это перебор, — пробормотал я, щурясь и отворачиваясь. Перед глазами поплыли цветные пятна. — Слишком ярко. Это же прямо световое оружие, чтобы врагов слепить. Хорошая мысль, кстати…

Я порылся в своих ящиках, в этом благословенном хаосе, и нашёл небольшую крутилку с валкодером для контроля мощности, снятую с какого-то пульта управления освещением.

— Вот ты где, регулятор счастья и добра, — буркнул я, встраивая его в цепь между аккумулятором и модулем. И у меня всё получилось. Контакты, будто не успевшие застыть на своих местах, приняли дополнение, будто оно там всегда и должно было быть. Достигнутый результат меня сильно обрадовал. Система не только позволяла создавать и творить, но также дозволяла дополнять и модифицировать свои творения.

Выкрутил на минимум — и луч превратился в плотное, но терпимое пятно света. Получился обычный, но очень мощный фонарик, от которого всё равно хотелось щуриться.

— Так, — с удовлетворением констатировал я. — На минимуме — рабочий режим. На максимуме — тот самый ослепляющий луч. Идеально.

С оружием же было сложнее. Огнестрела здесь не было и не предвиделось. Пока что лучшим вариантом оставалось заточенное на обломке бетона подобие копья. Магнум опус современной оружейной мысли, по крайней мере на этом этаже. Я обновил режущую кромку, сняв лишние заусенцы, и проверил баланс.

Из прочных проводов я сделал перевязь, прицепил к ней собранный световой модуль так, чтобы он висел на груди, чуть ниже уровня плеча. Перенёс вес блока ближе к корпусу — чтобы не болтался. Мне были нужны свободные руки для боя и лазания, а значит фонарь должен был работать сам, без постоянной поддержки.

— Ну что, — тихо сказал я самому себе, примеряясь к новой оснастке. — Версия два ноль. Смотрим, как ты покажешь себя в поле.

И я двинулся вниз. Спуск был нервным, каждый шаг отдавался эхом в гробовой тишине, отражаясь от бетонных стен и множась десятком призраков. Луч фонаря, выставленного на минимальную яркость, выхватывал из мрака облупившуюся краску, непонятные надписи на стенах, следы давнего хаоса и борьбы — царапины, вмятины, оплавленные пятна.

Я считал этажи. С моего верхнего я спустился на один, потом ещё на один. На каждой площадке коротко останавливался, прислушивался, проверял, не дышит ли где-то в темноте агрессивная техника. Я принял решение, что не буду тратить время на прочёсывание каждого этажа, а направлюсь вниз, оставив тщательный поиск на обратную дорогу. Система анализа, прокачанная разборкой оборудования, продолжала работать: взгляд цеплялся за знакомые элементы, а интерфейс послушно подсвечивал их с техническими характеристиками.

Я видел не просто сервоприводы, а:

«Сервопривод MG-45 (пригоден для систем автоматизации, крутящий момент: 12 Н·м, состояние: удовлетворительное)»

Не просто световые датчики, а:

«Датчик движения ИК-спектра (дальность: 15 м, угол обзора: 110°)»

Каждая подпись добавляла понимания и уверенности в будущем. Мир не был абстрактной темнотой — это был большой технический объект, который можно распилить на блоки, разобрать, починить и перестроить.

Именно в одной из мастерских я нашёл на стене потрескавшуюся, полустёртую схему здания. Пластик растрескался, часть линий исчезла, но в общих чертах она ещё читалась. Я подошёл ближе, провёл пальцами по контуру, и интерфейс услужливо подсветил нужные фрагменты.

Мой палец скользнул по этажам, и я замер, ощущая лёгкий укол страха, почти физического.

— Пятьдесят первый этаж… — тихо прошептал я. От одной цифры закружилась голова, будто я стоял на краю этого небоскрёба и смотрел вниз.

Схема показывала, что здание уходило вниз ещё на десятки уровней. Вверх я не смотрел — там меня ничего не ждало.

В этом же помещении я разжился каской. Не технологическим шлемом с интерфейсами и фильтрами, а простым строительным головным убором из жёсткого полимера. Нашёл её под опрокинутым стулом, таким же большим, как и вся аборигенная мебель.

Я повертел эту каску в руках, постучал по краю костяшками пальцев — звук был глухой, уверенный.

— Ладно, — вздохнул я, водружая каску на голову. — Иллюзия защиты тоже иногда нужна. И плевать, что большая, в этом деле главное, что не маленькая.

Севшая неудобно, каска всё же давала хоть какое-то ощущение, что сверху не так страшно словить кусок бетона или случайный осколок. А иногда иллюзии важны не меньше реальной брони.

Наконец я дошёл до раздвижных дверей, напоминающих лифтовые. Створки были закрыты, но не герметично — по диагонали шла щель, словно их пытались открыть вручную. Рядом с дверью горел тусклый дисплей с зловещей надписью:

«Система управления лифтом обнулена. Заблокирована. Активируйте систему лифта на данном уровне».

— Значит, лифты здесь не независимы, — с досадой пробормотал я. — Чтобы спуститься, нужно на каждом этапе активировать точку. Гениальная система безопасности, чёрт бы её побрал.

Я нашёл взглядом большую зелёную кнопку «АКТИВАЦИЯ» под дисплеем. На секунду задумался — в таких играх нажатие больших зелёных кнопок редко заканчивалось чем-то плохим, но... — и всё же нажал.

Раздался щелчок, дисплей моргнул, и надпись сменилась на:

«Лифт активирован. Статус: ожидание».

Где-то в глубине шахты зажужжали моторы. Вибрация едва ощутимо прошла по полу под ногами. Я перестроил хват на копьё, сжимая древко сильнее. Края ладоней, натёртые предыдущим боем, болезненно отреагировали.

Двери с мягким шипением начали разъезжаться в стороны.

И тут же из темноты, словно жало, вылетел длинный, многосоставной механический манипулятор. Я успел увидеть только блеск металла и вращающееся сверло на конце. Инстинкты сработали быстрее сознания — я рванул в сторону, но запнулся о порог и грузно упал на спину, ударившись плечами о холодный металл.

Двери открылись полностью, и из кабины выползло… оно.

Я увидел шарообразное тело диаметром около метра, с выступающими сенсорными модулями и множеством длинных, паукообразных механических лап. Эти лапы, заканчивающиеся захватами и упорами, пробежались по полу, цепляясь за рельеф. Манипулятор, тот самый, что едва не пронзил меня, складывался и разгибался, как стальная змея.

Мозг, залитый адреналином, всё равно пытался работать, как старый бортовой компьютер, выдавая сжатый анализ:

Манипулятор — гидравлика, шипит. Длинный, ударно-проникающего типа, сверло на конце. Шаровое шасси — низкий центр тяжести, его не опрокинешь простым ударом. Оптический блок — мультиспектральный кластер, несколько линз в одном гнезде. Очень чувствительная компоновка.

Манипулятор снова потянулся ко мне, острое сверло на его конце вращалось с противным воем. Я упирался пятками в пол, пытаясь отползти, чувствуя, как по спине растекается холодный пот. Фонарь на моей перевязи светил роботу прямо в сенсорный кластер. Это позволяло хорошо разглядеть его механическую морду с обилием различных датчиков.

Чисто инстинктивно я судорожно зашарил пальцами по корпусу фонаря, нащупывая тумблер. Наконец пальцы нашли нужную крутилку, и я выкрутил мощность на максимум.

Это и спасло мне жизнь. Робот на секунду замер. Его оптические сенсоры были перегружены ярчайшим по плотности лучом света. Линзы вспыхнули отражениями, корпус дёрнулся. Раздалось короткое, синтетическое шипение — раздражённый, металлический вздох протеста искусственного интеллекта твари.

Этой доли секунды хватило мне, чтобы откатиться в сторону, вскочить на ноги и помчаться прочь от шахты. Дикая доза адреналина залила мозг, заставив забыть об усталости, о боли в мышцах, о недавнем бою с дронами. Мир сузился до маршрута: от лифта — к ближайшему завалу, затем в коридор между цистернами.

Я летел, петляя между трубами и остовами оборудования, цепляясь за выступы, скользя по пыли. Сзади раздавался оглушительный лязг лап по металлу и мерзкое синтетическое шипение преследователя. Манипулятор пару раз ударил в воздух позади, сверло прошумело рядом, обдав лицо потоком горячего воздуха.

Я нырнул в узкую щель между двумя огромными цистернами и затаился, выключив свет. Тьма сомкнулась мгновенно и почти физически. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно на весь этаж. Я зажал рот рукой, стараясь сделать дыхание тише, прижимаясь спиной к холодному металлу.

Робот пронёсся мимо, его красные глаза-сенсоры яростно сканировали пространство, прорезая темноту узкими лучами. Один из лучей прошёл так близко от моего укрытия, что по коже пробежали мурашки, но сенсоры не зацепили меня. Не обнаружив цель, машина на секунду остановилась, повернула корпус, потом с методичным, пугающим безразличием развернулась и поползла обратно, к своей лифтовой шахте.

Только когда звуки его движений окончательно растворились в глубине здания, я позволил себе медленно выдохнуть.

Я ещё несколько минут сидел, не двигаясь, втиснутый в щель между цистернами, пока дрожь в руках не стала хотя бы управляемой. Пальцы постепенно перестали скользить по рукояти копья, пот перестал течь в глаза. Я включил свет на минимум, стараясь не направлять луч в сторону шахты, и осторожно выбрался из своего укрытия.

Крадучись, как тень, я снова подобрался к лифтовой шахте, держась на почтительном расстоянии от дверей. Каждый шаг давался через усилие — тело просило лечь и отключиться, но мозг понимал: пока я не разберусь с этим охранником, отдыхать здесь безопасно не будет.

Двери всё ещё были открыты. Заглянув внутрь издалека, я рассмотрел шахту получше. Это была не простая лифтовая шахта, а полая вертикальная труба без каких бы то ни было намёков на кабину. Вместо этого на её стенах шли вертикальные рельсы-пазы, металлические направляющие и специальные крепления через равные промежутки. Интерфейс подсветил их как элементы подъёмной системы.

У робота, которого я только что выпустил на свою голову из кабины, были особые лапы и зацепы, явно предназначенные для самостоятельного перемещения по этим направляющим вверх и вниз. Он был не просто «лифтом с ногами» — он был частью инфраструктуры этого колодца. Местным пауком-хозяином.

И тут моё сознание вспыхнуло, как от удара током.

— Если эта тварь полезет наверх по этой шахте… — тихо, но чётко проговорил я, чувствуя, как холодок пополз по спине, — она сможет открыть створки и получит доступ прямо к моему убежищу. К этажу с капсулой.

Леденящая ясность этого осознания заставила меня похолодеть сильнее любого ядовитого тумана снаружи. Картинка в голове возникла слишком легко: створки наверху разъезжаются, шарообразное тело выползает в мой относительно безопасный мир наверху, и все мои ловушки, выстроенные под мелких дронов-разведчиков, оказываются против него жалкими поделками.

— Единственное, что мне останется, — либо драться до конца, либо забиться в десантную капсулу, — произнёс я вполголоса. — Запереться в капсулах сразу в двух мирах.

Эта мысль показалась особенно мерзкой. В реале — капсула, которую я не контролирую. Здесь — капсула, которую я пытаюсь починить. Двойной гроб, изнутри и снаружи.

В открытом бою у меня шансов не было. Моё копьё и дубина против такой машины — зубочистка против промышленного пресса. Никакая каска не спасёт, если он дотянется манипулятором. Значит, оставался только один вариант. Убить эту тварь и как можно скорее.

Нужна была идея. Ловушка. Хитрая, одноразовая, без права на ошибку. Инженерное решение, которое сработает с первого захода и превратит саму шахту в его могилу.

Мой пропитанный адреналином мозг уже работал на пределе, фиксируя детали окружения, обстановки, все возможности: высоту шахты, расположение направляющих, точки крепления, ограничения по времени. В голове начал формироваться план — жёсткий, изящный и безжалостный, как хороший чертёж, в котором нет ни одной лишней линии.

— Что же, дружок, — мысленно обратился я к твари, глядя в тёмный провал шахты, где внизу едва заметно мерцали сервисные огни. — Похоже, у нас с тобой назначена встреча. И я сделаю всё, чтобы ты её не пережил.

Я развернулся и двинулся обратно, к своему этажу, к загашнику, к человекоподобному роботу-приманке, домой, одним словом. Теперь у меня был чёткий вектор: вниз — за технологиями и ядрами, и вверх — против любого, кто решит по этой шахте ко мне подняться.

От автора:

Приветствую вас, друзья, с вами Андрей Проходский. Благодарю вас за то, что заинтересовались нашим творчеством и миром Цитаделума! Не забывайте ставит лайки это очень важно для развития Мира и моей книге это тоже поможет. Если вам интересен мир целиком, то милости просим в основную серию книг https://author.today/work/408989