Игрок Против 2... (Грани Реальности)

Глава 1

Звуки выстрелов разносились непрерывной канонадой по территории автомобильного завода, который ещё недавно со стороны казался совсем безжизненным.

Это были не одиночные выстрелы, которыми оставшиеся в живых иногда заканчивали свои вынужденные вылазки, а настоящий бой не на жизнь, а на смерть с короткими очередями, прерывистыми одиночными выстрелами, сухими щелчками арбалетных тетив и гулким рёвом чего-то тяжёлого, разрывающего воздух своим металлическим гулом.

Капитан второго ранга Нестеров стоял на бетонной галерее над воротами — там, где когда-то висела табличка с иероглифами названия материнской компании, чьи колымаги местные автоматические линии с немногочисленным рабочим составом и собирали, разнося гул работающих механизмов по округе, а теперь был тоже механический, но менее созидательный рокот пулеметов, что всеми силами пытались остановить негодяев, хотевших сожрать единственный на километры вокруг островок жизни.

Жизнь боролась со смертью.

Снизу, вдоль въездного кармана, метались тени. На крыше караульного павильона лежал парень в ментовской куртке и бил короткими очередями из старого «Калаша», будто отбивал слышный только ему ритм. Рядом с ним был другой силуэт, этот уже не внушал своим видом такой уверенности, совсем мальчишка, курсантик, в каске, что так и норовила слететь с его головы, он судорожно перезаряжал магазин, пальцы дрожали так, что патроны шли мимо приемника и высыпались обратно в цинк, откуда и были достаны потными ручонками.

— Не звени, мать твою… — процедил кто-то, но голос утонул в общем грохоте.

По правую сторону ворот стояла группа в тяжёлой броне — ОМОН. Эти не суетились: работали коротко, экономно, как на полигоне. Из оружия у них в основном пистолеты-пулеметы да пара «Ксюх», которые они сняли у погибших ППС-ников, и строгая дисциплина внутри своего маленького круга. Старшим у этих дуболомов был Медведь, и этот прапорщик держал свою линию так, будто ворота были их самым последним рубежом человечества на земле.

Левее сгрудилась охрана завода, с ними часть гражданских с разномастным оружием. В отличие от омоновцев тут унификацией и не пахло. Кто в старых чёрных куртках, кто в рабочих жилетах, кто вообще в гражданском, но с нарукавной повязкой, чтобы хоть как-то различать своих. У них было разное всё: оружие, привычки и подготовка. У одного нарезной охотничий карабин, у другого — старая двустволка-вертикалка, у третьего — странная самоделка, похожая на обрезанную мосинку. Кто-то стрелял метко, а кто-то — в белый свет, как в копейку.

И в этой какофонии Нестеров слышал не просто шум боя. Он слышал, как умирает то, что все эти полторы недели было залогом их выживания, их конспирация.

— Держать темп! — крикнул он вниз, не срываясь на истерику, но и не шепча. — По голове! По ногам! Не палите очередями в корпус!

И его слушали, но не подчинялись в полном смысле этого слова — скорее, просто приняли к сведению и не стали спорить. Ведь он был самым старшим по званию в этом «Гуляйполе» — капитаном второго ранга. Однако подчинялись ему… по настроению. Каждый отряд здесь жил по своим правилам. Немногие выжившие офицеры и курсанты из местного училища, которое он инспектировал в тот злополучный день, «когда всё началось», были лично подчинены ему, а вот у тех же омоновцев была своя иерархия и свои порядки, и они явно подчинялись его приказам чисто из выдрессированной за годы службы привычки. Охрана просто не знала, как действовать без указаний начальства, и охраняла объект, чтобы выжить. У охотников и других гражданских людей была заложена в воспитании привычка подчиняться в экстренных ситуациях человеку в форме. А еще были трое наемников, которые в этот момент вели огонь из верхних окон. Они имели свои собственные правила и уставы, и, несмотря на свою малочисленность, вызывали у Нестерова больше опасений, чем целая группа Медведя.

Наёмники с совами на шевронах, расположились прямо над ним — на площадке, где раньше была заводская кран-балка. Трое одинаково собранных силуэтов: бронежилеты, шлемы, нормальные подсумки, перчатки без пальцев. Всё это дополняли профессиональные и выверенные движения. Вкупе же создавалось стойкое ощущение, что только этой троицы достаточно, чтобы захватить какую-нибудь маленькую страну, но всё это омрачалось совершенно неподходящим набором оружия. Пистолеты, один автомат явно не из армейских складов, а росгвардейский, и одна мосинка с оптикой, будто это не профессиональные и дорогие бойцы, а партизаны из прерий Сенегала.

Нестеров оборвал свои измышления, так как уже приближались новые постояльцы его личного дурдома, приближались, таща за собой целую орду тварей.

Через пыль, дым и мельтешащие силуэты прорывалось нечто огромное, гусеничное. Броня в каноничной песчаной расцветке, башня повернута прямо на него могучим, но бесполезным стволом. Нестеров знал абсолютно точно: в танке снарядов нет.

Танк. И это был не просто танк, а самый настоящий американский «Абрамс М1», что на толстенных буксировочных трассах тянул три самых обычных городских троллейбуса, сцепленных в автопоезд, подобный нелепой в своем безумии змее.

— …Почему же вы, суки, не сдохли по дороге… — выдохнул Нестеров не вслух, а себе под нос, потому что на громкие эмоции у него не было права. Да и не в его интересах было, чтобы его кто-то услышал.

Танк ревел, как живой зверь. Гусеницы жрали асфальт и крошили щебень. Троллейбусы прыгали на неровностях, скребли днищем, звенели стеклом.

Снаружи прямо за автопоездом в серой пелене двигалась настоящая орда. Не просто толпа, а настоящая чёрная масса тварей в размере не меньше полутора тысяч голов. Нестеров уже давно научился оценивать такие вещи, как уровень угрозы от этой совсем новой мировой напасти. И эта самая напасть, казалось бы, бесконечной рекой текла за автопоездом, не в силах его догнать, но и не отставая, цеплялась за него, падала, вставала, снова бросаясь в погоню. Отдельные твари прыгали на троллейбусы, били руками по стеклу, оставляли на металле мокрые следы крови.

— Ворота! Шире! — гаркнул Медведь внизу. — Надо как следует встретить моего братишку и стряхнуть с его хвоста безбилетников.

— Не прекращать огонь! — командным голосом отрезал Нестеров. — Открывайте по команде, как договаривались! Внутренний створ — готовность! Открыли, впустили, закрыли, на всё про всё пять секунд!

Они держали здесь два рубежа — наружные ворота и внутренний «карман», чтобы, если что, не пустить тварей во внутренние помещения на своих плечах. Но никто не рассчитывал на такое сопровождение «каравана».

Нестеров, наблюдая за подготовкой комитета по встрече, смирялся с мыслью, что их тихое прибывание тут подошло к концу.

И вот танк подкатил к внешним воротам, и в этот момент твари позади будто поняли: вот он, вход. Вот она, добыча. Снаружи взвыли, завизжали и истерически захохотали. Несколько десятков тел понеслись вперёд, не разбирая дороги, спотыкаясь о своих же.

В ответ огонь защитников прохода усилился многократно.

С крыши караулки вспыхнули языки пламени — это добровольцы из числа охранников вытащили самодельные огнемёты. Это был так называемый план B, на который сам Нестеров возлагал большие надежды. Но к сожалению это было не киношное супероружие, что испепеляет сотни врагов за одно применение, нет, просто-напросто куцый брандспойт, что плюется грязно-рыжей струей пламени, которая облизывала асфальт перед воротами и заставляла передние ряды тварей отпрянуть, податься назад, завалиться друг на друга, образуя кучу-малу.

Смрад ударил сразу: горелая ткань и горелая плоть. Сладковатый запах горелого человеческого мяса вызывал у всех, включая и самого Нестерова, рвотные позывы, и кто-то так и не выдержал и опустошил содержимое желудка прямо на белоснежный пол.

— Пламя! Горите, твари, горите! — крикнул кто-то радостно, как ребёнок, которому дали игрушку, о которой он всю жизнь мечтал, и плевать ему было на всякие там трудности с ароматами, что заполнили всё вокруг. Этот некто просто кайфовал от самого процесса сжигания.

— Не заигрывайся Смирнов! — сорвался на товарища другой. — Они щас обойдут!

Нестеров видел главное: автопоезд входил слишком медленно.

Танк, завывая турбиной двигателя, медленно продвигался вперёд, но троллейбусы, что тянулись за ним, упорно цеплялись за края ворот, повреждённый асфальт и мусор. Первый троллейбус с трудом преодолел препятствие. Второй застрял на мгновение, и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы у всех пронеслись перед глазами все события их жизни. Так, чисто на всякий случай, чтобы два раза не показывать.

— Давай! Давай, давай, давай! — орал кто-то из курсантов, будто его голос мог подтолкнуть эти тонны и тонны металла.

Нестеров спрыгнул с галереи на нижнюю площадку, ударился ботинком о бетон и пробежал к воротам. Он не должен был бегать — не с его погонами, не с его возрастом и не с его здоровьем. Но сейчас всеобщее положение было одно: либо они загонят эту железную змею внутрь, либо орда прорвется вслед за ней.

— Отцепляй хлам! — крикнул охранник, увидев, как третий троллейбус идёт на перекос.

— Нельзя! Там люди! — крикнул в ответ голос, еле-еле преодолевая гул танкового двигателя.

И Нестеров увидел: внутри троллейбуса, за грязными окнами, действительно шевелились силуэты. Гражданские — кто сидит на полу, кто держит ребёнка, кто закрывает рот ладонью, чтобы не закричать.

— Внутренний створ! — рявкнул Нестеров. — Открыть! Загоняйте танк туда! И сразу закрывать наружный, как только хвост пройдёт!

— Наружные, не успеем! — крикнул Медведь, не оглядываясь. Крича это он стрелял, и его люди стреляли, и несмотря на слова самого Медведя, ни он сам, ни его подчиненные не сдвинулись с занятой позиции, продолжая палить в наступающих сквозь пламя тварей, и Нестерову было понятно: еще чуть-чуть, и начнется рукопашка.

— Успеем, — сказал Нестеров. И сам не понял, кому он это говорит: им или себе.

Танк рывком дёрнул дальше — гусеницы завизжали, как будто металл скребёт металл. Второй троллейбус протащило, он наконец прошёл в карман. Третий ударился о створку с глухим звоном, стекло где-то лопнуло. Внутри кто-то дёрнулся, прижавшись лицом к стеклу, отчего Нестеров смог разглядеть сквозь явно специально замазанные чем попало окна лицо перепуганного мужичка.

Первые твари уже достигли ворот. Те, что были впереди, обгоревшие и дымящиеся, продолжали двигаться. Они не испытывали боли и страха. Их единственным стремлением было идти вперёд.

— Слева обходят! — крикнул Нестеров в тангенту, обращаясь к кому-то на крыше. — Левых снимите! Они к створке идут!

С крыши ударили охотничьим карабином. Один выстрел — один упавший. Затем второй. Затем третий. Молча, точно, без паники.

И тут — какофонию боя перекрыло бахающими ударами.

Это были не взрывы гранат. Просто кто-то слишком нервный дал длинную очередь, автомат ушёл вверх, пули застучали по металлу ворот и по бетонным плитам, выбивая искры. Звук был такой, что у Нестерова сжалось внутри: из-за понимания, что следующий выстрел может прилететь ему в спину.

— Кто стреляет, как придурошный?! — сорвался он на крик, но ответа не было.

Танк наконец втянул третий троллейбус. В кармане стало тесно от железа. Гусеницы остановились. Рёв мотора оборвался на секунду и тут же снова заурчал — водитель держал обороты, боялся, что заглохнет.

— Закрывай! — заорал Медведь. — Закрывай нахрен!

Наружные ворота пришли в движение. Медленно, тяжело, с тем самым скрежетом, который на этом заводе раньше считался смертным грехом и явным поводом лишить ответственного премии. Но сейчас было не до нормативов по эксплуатации вверенного корпоративного оборудования.

Твари рвались в проём, едва створки начали смыкаться. Несколько тел сумели протиснуться в узкую щель — руки, головы, плечи. Они рвались внутрь, не осознавая и не чувствуя, как металлические края режут их плоть, а кости ломаются под натиском смыкающихся створок.

— Отходим! — выкрикнул курсант, отпрянув в испуге.

Один обожженный прорвался, упал на бетон, поднялся и бросился в сторону скопления людей за троллейбусом.

Нестеров увидел это чётко, как в застывшем на пленке кадре. Увидел, как тварь вытянула руки, как рот открылся в беззвучном визге.

Один из наёмников, что к тому моменту уже спустились, чтобы помочь в удержании ворот, без видимой тревоги уверенно шагнул вперёд, хладнокровно произвёл выстрел в лицо, а затем, не медля, завершил дело вторым выстрелом в затылок рухнувшей к его ногам твари. Его действия были точными и экономными.

— Да закройте уже эти чертовы ворота! — снова крикнул Нестеров.

И вот наконец-то стальные створки сошлись. То, что торчало в щели, раздавило. Металл скрипнул, как будто сам завод застонал от мерзости происходящего. По нижней кромке потекла тёмная жижа.

На мгновение, едва уловимое, воцарилась тишина. Лишь в ушах отдавались отзвуки выстрелов. Где-то вдали, за стеной, раздавался глухой рокот — орда атаковала железо ворот и бетон стен.

Нестеров стоял, тяжело дыша, и смотрел на автопоезд во внутреннем кармане ангара, как на занозу в ране этого большого промышленного монстра.

Танк. Три троллейбуса с пассажирами. За воротами — орда монстров.

— Поздравляю, — сказал кто-то хрипло, с нервным смехом. — Мы теперь в безопасности.

Нестеров медленно повернул голову туда, где открывалась внутренняя створка, ведущая уже на территорию завода. Там где у них была вторая и последняя линия обороны.

— В безопасности мы были до сегодняшнего дня, — сказал он. — А с сегодняшнего мы официально в осаде и полностью...

Но он так и не произнёс вслух «окружены». Потому что такие слова в их положении могут стоить слишком уж дорого.

Когда автопоезд полностью оказался во внутренней части завода, створки внутреннего рубежа закрыли. Здесь скрежет был меньше, ведь эти ворота никто еще не корежил.

Нестеров обернулся к людям.

Они стояли разными кучками. «Моряки» сгрудились вокруг своих — в глазах злость и усталость. ОМОН держался плотным блоком, уже считал магазины и раненых. Охрана завода оглядывалась на стены — как хозяева, к которым незваные гости привели во двор стаю волков. «Охотники» молча проверяли оружие. Наёмники переглядывались — коротко, сухо, как люди, которые уже прикидывают, что будут делать дальше, с пользой для себя, конечно же.

И где-то между ними, в шуме дыхания и вонючей гари, Нестеров чувствовал не победу.

Он чувствовал начало осады.

Дверь первого троллейбуса распахнулась. Оттуда посыпались люди — кто-то тут же бухался на колени, кто-то держал плачущего ребёнка, кто-то просто стоял и смотрел, как будто не верил, что стены вокруг настоящие.

Потом открылся второй. Третий.

Из танка вылез водитель — в грязной форме, лицо серое, глаза красные. Он спрыгнул на бетон, пошатнулся. За ним — ещё двое, тоже военные. Не парадные. Не герои из плаката. Уставшие, вонючие, со следами чужой крови на руках.

И вот наконец — из первого троллейбуса вышел человек.

И он понял, кто это, еще до того, как увидел его лицо. Да это и было не сложно, достаточно лишь того, как Медведь на секунду перестал быть прапорщиком на посту и стал… старшим братом, который увидел младшего живым.

Нестеров заранее знал, кого они должны были встречать, еще по рассказам самого Медведя, что к ним рвется его младшой и он будет не с пустыми руками. Правда, он точно умолчал про орду, что его братец притащит на хвосте.

— …Серёга, — выдохнул Медведь почти беззвучно, и сразу же проглотил новое слово, будто оно было тем, что надломит его в этот момент.

Человек шагнул к нему, остановился на полпути и на секунду задержал взгляд на Нестерове — ровный, усталый и оценивающий.

— Прорвались, — сказал Нестеров только.

Тот кивнул. Улыбаться не смог — губы будто не помнили, как это делается.

— Прорвались, — ответил он. И голос его был хриплый, сорванный, но при этом он выражал огромную силу и решимость, что клокотала в этом человеке.

Нестеров хотел спросить тысячу вещей. Где вы были? Как? Зачем так? Почему так громко? Почему вы притащили на хвосте тварей?

Но он спросил другое — то, что было важнее, чем чувства.

— Сколько потеряли?

— Много, — отвечал тот отдельными фразами, будто бы этим он заколачивал гвозди. — Дорога длинная. Мы… ехали слишком медленно. Наткнулись на орду. Мы думали, оторвёмся. Не оторвались.

— Ты это всё… сам Шатун? — глухо спросил «Медведь», уже не про орду — про танк, про троллейбусы, про людей, которых вытряхивали из салонов и тащили вглубь здания на распределение и на кормежку.

Сергей он же Шатун мотнул головой на танк.

— Американца добыли на отстойнике. Там техники — море, но море увы мёртвое. Этот завёлся, так как не подбитый был, а просто что-то полетело, вот его и прошляпили. Снарядов нет совсем. Но прет этот бронесарай как танк. — Сказав эту нехитрую шутку, он вымученно хихикнул, но тут посмурнел и сухо глянул на троллейбусы. — Иначе гражданских не довезти было.

Нестеров посмотрел на танк. Сам факт его присутствия менял расклад — психологически, организационно, даже просто как броня на гусеницах он мог сыграть в каких-нибудь раскладах.

Но был ещё один расклад на этот раз внутренний. Тот, который все понимали, но вслух не говорили.

— Снарядов точно не достать? — спросил Нестеров.

— Никак, — ответил Шатун сразу.

Нестеров едва заметно сжал челюсть. Это было плохо. Но не это было главным.

— Моряки? — спросил он, и голос его стал твёрже.

— Есть, — ответил Шатун. И тут впервые в его речи появилась та самая нота, ради которой они вообще допустили эту колонну к воротам. — Рыбаки. Десяток с сухогрузов серии «Мариуполь», что должны стоять в порту. Я их собирал целенаправленно. Кто мог ходить — кто мог управлять. Мы без них в порту просто встанем и будем смотреть на воду, как идиоты.

Вот это было важно.

Потому что порт был рядом, а в нем корабли. Любые — рыбацкие, буксиры, старые баркасы — всё, что сможет выйти в Азовское море и уйти. А там за морем и серым горизонтом, был полуостров, который можно оборонять.

Медведь молча положил ладонь брату на плечо. И Нестеров увидел то, что ему не понравилось больше всего.

Теперь у Медведя не только его двадцатка омоновцев, облачённых в броню и вооружённых короткостволом.

Теперь у него появится человек, способный организовать операции, вести людей и принимать ключевые решения. Человек, к мнению которого будут прислушиваться. И, по своим убеждениям и привычкам, он не станет подчиняться капитану второго ранга.

Он встанет рядом со своим братом Медведем. Или, наоборот, это Медведь со всеми своими людьми пойдет под своего младшего брата, а он уже не выглядит таким дуболомом и берцем, как его старшой.

Нестеров снова услышал удар — глухой, тяжёлый. Потом ещё. Орда снаружи не ушла. Она упёрлась в ворота и теперь проверяла их на прочность, как вода проверяет плотину.

— Теперь слушайте, — сказал он так, чтобы услышали все. — Раньше мы сидели тихо как мыши под веником, потому что так выживали. И этот этап нашей жизни закончился. — Он коротко ткнул пальцем в сторону ворот. — Там насколько сотен тварей. Они никуда не денутся от туда.

В его словах не было паники. Только констатация факта.

— Сейчас: раненых — в медпункт. Гражданских — внутрь, на карантин, без истерик. Оружие — чистка и проверка. Боекомплект пересчитать. Посты — удвоить. Свет — минимальный. Шум — минимальный.

Он посмотрел на Медведя. Тот кивнул — без улыбки, но рядом с ним уже стоял брат и вот его кивок уже был другим: не «согласен», а «принял к сведению».

На своих «моряков» — те смотрели на него, ожидая дальнейших приказов. На наёмников… Наёмники просто устранились, оценивая изменившийся расклад. И в их глазах Нестеров увидел немой вопрос: кто завтра тут будет отдавать приказы?

— А дальше, — продолжил Нестеров, — мы будем решать, как выбраться отсюда к порту. Потому что сидеть в осаде — значит умереть. Вопрос только — быстро или медленно.

Он замолчал.

Снаружи снова ударили в ворота — и металл отозвался гулом, который пробежался по всему заводу, как будто по огромному пустотелому барабану.

Нестеров слушал этот гул и думал не о том, как отбились сегодня.

Он думал о том, что теперь у них появился шанс. Шанс выжить и выбраться отсюда.

Глава 2

Робопёс, хотя и визуально выглядит небольшим, но весит, как мне кажется, целую тонну. Сейчас он навалился на мои плечи так, что я чувствую, будто он может сломать меня пополам.

И в данном случае никак не получится обвинить в криворукости учёных и инженеров из какой-нибудь Калифорнии. Ведь причина всех моих трудностей сейчас в том, что я сам собрал его из доступных компонентов, не следуя красивым чертежам, а руководствуясь лишь тем, чтобы он выполнял свои функции и был для меня, слепого инженера, надёжным псом-поводырем.

Он упирался лапами в бетонный край вентиляционной шахты, скребся когтями-накладками, дёргал корпусом в попытках карабкаться, протискиваясь в бетонную шахту, словно живой пес, — и от этого мне становилось ещё тяжелее его удерживать. — Давай… давай же… скотина ты железная, — шептал я сквозь зубы, обливаясь потом от очередного усилия, хотя толку от слов, конечно же, было ноль.

Возиться с этой махиной под потолком было до ужаса неудобно. Табуретка шаталась из-за одной короткой ножки, и пусть я предусмотрительно подложил под неё кусок резины, но это всё равно было не то и не сильно помогало. Стоишь на табуретке, проталкиваешь механического пса в бетонное горло старого воздуховода, а в голове бьётся мысль: если сейчас сорвусь, то грохнусь так, что услышат даже новые «соседи».

А соседи у меня были те еще.

Далеко за стенами моего подвала, за толщей бетона и железа грохотало так, будто кто-то устроил праздник в честь умирающего в агонии мира. Канонада была неравномерна, а будто бы шла волнами: короткие очереди, пауза и тут же снова пальба. Иногда — глухой удар, такой низкий, что его не слышишь, а чувствуешь животом.

Это шумели обитатели автомобильного завода, что находился совсем недалеко через дорогу от моего складского комплекса. И ладно бы просто шумели, так они еще и гостей привели целую орду. А вооружённые люди и тысячи чудовищ — это не то сочетание, которое должно соседствовать с моим таким тихим и уютным домом. Однако оно всё же существует. А всё почему? Да потому что сейчас мир не обращает внимания на гражданские права своих добропорядочных обитателей.

Я приложил последние усилия в рывке, и тело пса скрылось в шахте. Лапы, сложенные в «компактном» режиме, цеплялись за бетон, их движения были медленными и неуклюжими, но твёрдыми. Место в узкой шахте было до смешного мало, но минимально достаточно для того, чтобы железные ноги пса можно было согнуть, распрямить, упереть и переставить. — Отлично… — выдохнул я, когда плечи наконец отпустило от судороги.

В моем псевдо-зрении зажглась навигационная сетка. Камера, встроенная в «голову» пса, передала изображение: серый бетон, пыльная поверхность, тонкая паутина чужих паучьих дворцов в углах. Воздуховод был широким, и я знал о нём давно. Я обнаружил его ещё до того, как мир окончательно рухнул. Тогда он выглядел просто как заброшенный технический проход. Теперь же он стал моей единственной нормальной возможностью выбраться наверх.

Провод «поводка» тянулся за псом по шахте, словно змея. Это был пятнадцатиметровый «удлинитель», собранный из всего, что нашлось у меня в подвале. Я дважды проверил его: контакты, изоляцию и нагрузку. Я решил лишний раз перестраховаться, ведь в моей ситуации второй попытки уже не будет, и лишь удостоверившись, я смог окончательно решиться на этот план. Меня успокаивало одно. Псу не нужно столько энергии, как какому-нибудь станку. Ему достаточно питать камеры, связи и сервоприводы.

Сейчас я видел глазами робота, который медленно движется вперёд. Он выглядит немного забавно, но при этом является самым ценным, что у меня есть.

Я контролировал движения робопса на расстоянии. Воздуховод напоминал кишечник мёртвого кита: он тянулся, извивался, вёл туда, где уже давно не было помещений, что он когда-то питал свежим воздухом. Пёс осторожно ступал лапами по бетону, словно осознавал, что каждый лишний звук может стать роковым.

Снаружи снова запела волна выстрелов. И будто подпевая ей, в ответ раздался хор рыков, воплей и многоголосого хохота тварей. Я поймал себя на том, что подстраиваю дыхание под чужую канонаду, как будто это метроном.

«Вот так. Пока они там борются», — у меня есть свобода действий. — «Хотя, если бы эти уроды не привели орду, я бы мог так не торопиться. Так что, господа нехорошие, если будете там умирать, то сделайте это после того, как я всё тут закончу».

В поле зрения пса возник вертикальный участок подъёма. Там виднелась решётка и тусклое пятно света. Пёс крепко упёрся двумя лапами, поднял корпус, распрямился на третью и четвёртую. Лапы — вот что было самым великолепным изобретением природы и тем, что я без зазрения совести у этой природы бессовестно позаимствовал для своего четвероногого товарища. Колёса здесь бы точно не справились. А лапы просто шагнули в пустоту и будто волшебным образом находили опору. — Ну давай… — прошептал я.

Робот встал, выбравшись из узкой шахты. Рядом лежала пластиковая решетка, что еще секунду назад прикрывала этот проход, но, на мое счастье, она была приклеена герметиком, а не закреплена как-то понадежнее. Пес повел головой по моей команде, камера дрогнула, и изображение сменилось, демонстрируя мне тесную каморку уборщицы. Полки, коробки, ведро, швабра да тряпки. Эта обстановка казалась настолько «безмятежной», что хотелось улыбнуться от этой пасторали, если, конечно, не вспоминать, что в мире больше нет ничего нормального.

Кладовка выходила в офисную зону. Дверь — обычная, с внутренней щеколдой. — Открой дверь, малыш, — сказал я, дублируя свою команду на том языке, на котором эта железяка меня поймет.

Рука-манипулятор, расположенная на спине пса, плавно повернула задвижку. Я старался действовать бесшумно, но даже так этот момент был самым рискованным. Двери могут выдать тебя одним звуком.

Я дождался очередного залпа с автозавода. «Сейчас», — отдал я сам себе команду.

Щеколда щёлкнула — и утонула в далёкой канонаде, как камешек в горной реке.

Я замер, прислушиваясь через микрофоны пса к окружению. Секунду. Две. Тишина, а если быть точным, то никаких лишних звуков, что свидетельствовали бы, что меня раскрыли.

Ничего. Только дальний гул и собственное сердце, которое стучало так, будто оно хочет вырваться из груди наружу и веселенько поскакать по бетонному полу навстречу приключениям.

Пёс проскользнул в коридор офисной зоны. Камера зафиксировала серые стены и беспорядочно разбросанную мебель. Пыль покрывала пол ровным слоем, свидетельствуя о том, что здесь давно никто не передвигался. Это приносило лишь незначительное утешение.

С левой стороны находился лестничный марш, ведущий вниз, ко входу в мой подвал. Я повел туда пса не потому, что намеревался туда спуститься, а потому что разум подсказывал: необходимо проверить, нет ли опасности рядом с моим убежищем, прежде чем продолжать работу по захвату склада.

И я проверил. Камера повернулась — и я увидел их.

Восемь фигур у двери в подвал. Не дергающихся, не шатающихся и не бродящих туда-сюда. Они стояли в тени так, будто прятались. И самое мерзкое — они не ушли на звук канонады. Не побрели туда, где стреляют и где, по их логике, много еды.

Они ждали. Ждали именно здесь. Ждали, когда откроется дверь.

Я ощутил озноб, что пробежал по спине, хотя в подвале царила комфортная температура, поддерживаемая работающими батареями и аппаратурой, которая питалась солнечной энергией через панели на крыше склада.

«Засада», — отчетливо пронеслось у меня в голове, и от этой мысли во мне разгорелся нет, не страх, а жгучая злость, что заставляла трястись кончики пальцев на руках. — «Ну ничего, сволочи, и до вас дядя Стас доберется, дайте только дверки наружу прикрыть, и тогда мы с вами поиграем в увлекательную игру с гордым слоганом: это не меня с вами заперли, это вас заперли со мной».

В памяти всплыло то, что я чуть не забыл: существо, что смотрело на меня сквозь камеру наружного наблюдения с осмысленным выражением. В его поведении читалось не только желание насытиться, но и вопрос "почему". Это было существо, наделённое подобием разума, насколько это вообще возможно для того, кто создан из голода и ярости. — Я тебя вижу, — прошептал я.

Не им, а ему. Тому, который мог поставить этих восьмерых собак у двери.

«Но сейчас мне не до вас, ребятки. Склад — это задача первоочередная». И как только эта мысль окончательно сформировалась в моей голове, мне тут же стало легче, и разум будто холодной водой окатили, от чего я едва ли не на физическом уровне собрался.

Ведь склад — это мой основной источник для дальнейшего выживания, моя защита и средство борьбы. Если я сейчас спущусь в подвал, я окажусь в невыгодном положении. Сначала мне нужно обезопасить дом.

«Сначала дом», — пронеслось в голове набатом.

Я развернул пса. Перед глазами возникла офисная дверь, которая всегда была распахнута, потому что раньше я здесь трудился и мне не было нужды держать её закрытой. Как странно теперь звучит это слово «раньше». Это тогда, когда жизнь была жизнью, а не бесконечной борьбой за выживание.

Пёс направился к массивной стальной двери, разделяющей офисную зону от складской. Раньше её называли бы "противопожарной" и "противодымной". Теперь же она превратилась в простую границу.

Я снова поймал момент под залп. — Закрывай, — сказал я вслух, будто бы пес мог меня слышать.

Дверь мягко пошла, тяжело, как будто нехотя. Пёс упёрся лапами, толкнул корпусом. Щеколда внутри — ещё один опасный “клик”.

И опять — выстрелы там, далеко, поглотили все звуки.

«Спасибо, соседушки», — подумал я и тут же произнес вслух... — Мне теперь даже меньше хочется вас убить. Прямо шаг за шагом растёте в моих глазах.

Складская зона встретила холодом и пустотой. Огромное помещение. Высокие стеллажи, которые в мирное время ездили, смыкались и размыкались, экономя пространство. Роботы, краны, паллеты, маршруты. Всё это было создано, чтобы работать без людей. И именно поэтому сейчас оно не работало: как только что-то пошло не так — системы ушли в защиту.

Сервер показывал это сухими строками: узлы в отказе, сегменты заблокированы, подтверждение вручную, код, отпечаток.

Дистанционно — не войдёшь. Через маску — не войдёшь. Даже через пса — не войдёшь, если речь о перезапуске по биометрии.

Но мне и не надо было сейчас «перезапускать мозг склада». Мне надо было закрыть сам склад. Чтобы никто не мог сюда зайти и помешать тогда, когда я начну тут хозяйничать на полную катушку.

Ворота наружу были массивными и прочными, способными выдержать вес грузовых автомобилей, если им по какой-то причине захочется с ними пободаться. Также имелись служебные входы, по которым передвигались внутренние роботы с контейнерами. Существовали и двери, которые в спокойные времена «никогда не закрывались». В мирное время многие вещи были «никогда».

Пёс шёл вдоль стены к щитку ручного управления воротами. Маленькая дверца, на которой когда-то красовалась наклейка “Только для обслуживающего персонала”. По ТБ — на аварийный случай она не запиралась. Потому что если пожар — у тебя нет времени искать ключи.

Сейчас был пожар другого рода.

Манипулятор открыл щиток. Внутри — тумблеры, кнопки, индикаторы. Половина мёртвая. Половина светится тускло. — Давай… — сказал я.

Пёс нажал первую кнопку — привод загудел. Звук был неприятный. Склад будто проснулся и сразу застонал: «Зачем ты меня трогаешь, негодяй ты такой, я же на заслуженной пенсии».

Где-то далеко — снова канонада. Хорошо. Пусть гудит на фоне. Пусть мой шум растворяется в чужом.

Первые сервисные ворота пошли вниз.

И почти сразу я увидел, как снаружи в просвете мелькнули тени.

Твари пришли в движение, реагируя на близкий шум. Не те восемь, что у подвала, — эти были «дежурными», и они точно никуда от меня не денутся, в этом я был абсолютно уверен. А те, что кружили вокруг склада, шныряли, принюхивались и бились о стены, как только слышали что-то необычное.

Привод ворот как раз по счастливой случайности, не иначе, попадал под их определение этого самого интересного.

Они побежали. — Быстрее… — выдохнул я.

Пёс нажал следующий тумблер — и тут он не пошёл. Просто не пошёл.

Кнопка заела. Может быть, это защита от случайного нажатия. Или же просто старый механизм, который не привык к частым прикосновениям после долгого периода бездействия.

И в этот момент я понял, что сейчас будет тот самый выбор, который я не люблю.

Потому что провод питания, мой “поводок”, уже натянулся. Ворота двигались неумолимо. И если я сейчас продолжу тянуть пса вперёд, провод может попасть под створку. Закусит — и всё. Либо коротнет, либо оторвёт разъём.

А автономки у него — двадцать с лишним минут. Мало, очень мало.

И всё же выбора не было. — Отцепляйся. Переход на автономку, — сказал я.

На интерфейсе маски вспыхнул сухой таймер. 20:00 И сразу пошёл вниз. 19:59… 19:58…

Пёс уже отцепил провод. Движение было быстрым, отработанным — я сделал разъём так, чтобы он уходил одним рывком, без долгих манипуляций.

И тут же — снова к кнопке. — Дави, — сказал я сквозь зубы.

Манипулятор упёрся. Раз. Два. Тумблер хрустнул и наконец пошёл.

Привод второго блока ворот ожил. Но ворота закрывались.

Первый проход — отрезан. Второй — почти. Пёс на таймере. Я смотрю на цифры. 17:42… 17:41…

«Две минуты сюда, три туда — и всё. И я останусь без глаз», — в голове похолодело и будто забился метроном, что отсчитывал секунды.

Пёс рванул к следующему щитку. Там была ещё одна пара ворот — шире, тяжелее. Грузовой доступ. Тот самый рот, через который в склад заходят большие вещи. И через который, если я не закрою его, ко мне на огонек задет очень большая вещь, и мне ну точно не понравится.

Очередная кнопка и очередной же привод. Гул.

Тени снаружи несутся прямо на меня, и они всё ближе. На мое благо все, кто мог, пошли на вечеринку моих соседей, а те, кто не смог преодолеть высокий забор, были от меня достаточно далеко.

Ворота за спиной пса пошли вниз. Щель сокращалась.

Я смотрел на неё, как на последний шанс мира снова стать немного контролируемым.

Створки сошлись. Склад… стал коробкой.

Глухой, тяжёлой, но моей.

На секунду — на одну — стало тише. Канонада с автозавода всё ещё гремела, но теперь она была просто фоном. Мой новый большой дом снова был отделён бетонной кожей от всего внешнего мира.

Таймер продолжал тикать. 14:03… 14:02…

Я развернул пса обратно к офисной зоне. — Возвращаемся, — сказал я. — Быстро и тихо.

Он осторожно двинулся вперёд, и каждый его шаг отзывался в моей душе звенящим напряжением.

По пути обратно камера снова поймала лестницу к подвалу. Тени все еще стояли неподвижно. Все восемь. Всё ещё ждали. Не ушли на звук закрытия ворот. Не сорвались на все никак не прекращающуюся канонаду.

Ждали меня.

Я сжал зубы от злости. — Потом, — сказал я. Не им, а себе самому. — Сначала дом и уже потом все остальное.

Пёс вернулся в кладовку. Обратно в воздуховод — по той же бетонной кишке. Медленно, неуклюже, лапы пожаты к корпусу, но все равно медленно перебирают, проталкивая героя сегодняшнего дня домой. Таймер утекал подобно воде. 11:20… 11:19…

Когда камера снова показала бетонный потолок моего подвала, я впервые за эту операцию почувствовал что-то похожее на облегчение.

А снаружи всё по-прежнему, в очередной раз забарабанила далёкая очередь, но теперь это уже не так важно. Склад перекрыт... — Вот теперь, — сказал я тихо. — Теперь будем разговаривать по-взрослому.

От автора:

Привет всем. Второй день полёт нормальный, но снова заканчиваю в ночи (в 02:42), через шесть часов на работу. В будущем, надеюсь, удастся сделать запас по главам и выспаться. Завтра всё по плану, плюс рассчитаюсь с долгом по интерлюдии. Всем приятного чтения и хорошего настроения. Я спать, всем добра.

Глава 3

Вход в подвал окутывала густая и непроницаемая тьма. Если бы не непрекращающиеся редкие выстрелы, это место выглядело бы спокойным и безопасным. Здесь так и хотелось укрыться, ожидая, когда закончится весь этот кошмар. Но это спокойствие было лишь иллюзией, ведь известно, что самые жуткие чудовища прячутся в самых мрачных уголках, и этот подвал не был исключением. Зло уже обосновалось здесь. И оно ждало свою добычу, что никак не хотела выходить из своего маленького домика. Восемь фигур, восемь тварей, которые не двигались и даже не шатались, как их буйные сородичи. Они стояли неподвижно, словно им кто-то более могущественный велел остановиться именно здесь. Казалось, они ждали, когда дверь откроется. И вот этот счастливый момент наконец настал. Из-за двери донёсся металлический скрежет задвижки, скользящей по стальным упорам. Стальная дверь подвала со скрипом приоткрылась. Из образовавшейся чёрной щели потянуло другим, более свежим воздухом. Сначала ничего не было видно, но затем, будто бы наконец решившись на что-то, в проёме возник силуэт. Неловкие движения тела. Нервные потрясывания создавали стойкое ощущение, что силуэт вот-вот упадёт. Если бы на это всё смотрел человек, он бы подумал, что этот некто идёт вслепую, а его движения чем-то скованы, руки будто чужие. Его конечности были обмотаны светлыми листами бумаги, которые напоминали самодельную броню. Всё это скреплял прозрачный скотч с жёлтыми надписями. Отблески от редких, случайных лучей света сверху ловили полоски скотча, но затем они снова исчезали в темноте. Под слоями этой жалкой на вид защиты виднелся тёмно-синий комбинезон. Силуэт сделал шаг. И это то единственное, что этот некто успел сделать. Восемь тварей сорвались разом — без крика, без предупреждения, будто взведенные пружины. Их было не слышно до последней секунды, и в этом была самая мерзкая часть того, что было предуготовано для немногих выживших людей в этом мире. Твари тоже учатся. Тёмно-синий комбинезон затрепетал, его грубо дёрнули в разные стороны, впились когтями, зубами и руками. В коридоре громко разорвалась ткань… и тут же раздался глухой, сухой удар металла. Это дверь в подвал со стуком закрылась. Этот звук был похож на удар молотка судьи, что уже вынес свой приговор, того самого, что обжалованию не подлежал. Твари были абсолютно беспощадны к своей жертве, они рвали, тянули конечности в разные стороны, и в темноте мелькали только короткие обрывки: руки, голова, куски ткани… А потом вдруг — странная пустота. Не было сладкой податливости живого тела, не было сопротивления мышц и плоти. А лишь… пустой каркас. Они словно осознали, что что-то идет не так, отчего замерли, сгрудившись вокруг непонятной жертвы, что только что так удачно попала в их когтистые лапы. И именно в эту секунду внутри тёмно-синего комбинезона что-то отчётливо щёлкнуло. Грохот взрыва сотряс спуск в подвал. В темноте рвануло так, что воздух в коридоре на мгновение стал твёрдым, будто бетон. Короткая ослепительная вспышка моргнула так, будто кто-то щёлкнул сваркой прямо перед глазами. Грохот ударил по стенам и тут же вернулся обратно, умноженный, сдавленный бетонными кишками спуска. По полу, по стенам, по тварям прошёл рубящий дождь — самодельная картечь вырывала мясо, ломала суставы, отрывала пальцы. Кто-то из тварей упал сразу. Кто-то, обожженный, ослепший, дёрнулся и завизжал — не по-человечески, а как животное, которому больно и страшно, но оно всё равно еще представляет опасность. Но был один важный момент: пламени не было. Ничего так и не загорелось. Только запах пороха, железа и липкая, отвратительная вонь крови и вырванных картечью внутренностей.

Все случилось именно так, как я и хотел. Я создал куклу не для красоты и не для правдоподобия. Не думаю, что в башках этих тварей есть хоть что-то, кроме инстинктов, так что минимальной достоверности для них было более чем достаточно. Моя цель заключалась в том, чтобы она прошла через проём и спровоцировала их на нападение. Одежда работника склада, что я так удачно нашел в тех коробках. Она была чем-то похожа на мой комбинезон, но все-таки по уровню качества просто небо и земля в явную пользу моего. Внутри куклы я поместил несколько небольших газовых баллонов, плюс немножко химии из моих запасов. И в финале я дополнил это блюдо главным ингредиентом — самодельной картечью. «Картечь по вкусу...» — от собственной шутки я в голос гыгыкнул. И как же я мог забыть, всё это я зафиналил десертом в виде самодельной «светошумовухи», созданной мной из того, что мир предоставил слепому инженеру. Алюминиевая фольга, свернутая так, чтобы при активации дать мощный тройной эффект: свет, звук и удар по нервам. Я не хотел пожара. Не хотел сделать из выхода из подвала костёр, который увидят все вокруг, начиная от тварей, что все еще трутся на территории складского комплекса, и заканчивая моими новыми соседями. «Еще не познакомились даже, а я уже сгорел заживо у них на глазах», — подумал, заканчивая последние приготовления уже к собственному выходу на сцену. — «Конфуз был бы, однако». Я выходил медленно не ради эффектности или взыгравшей во мне театральности, а потому что резкие движения могли стоить жизни даже в такой ситуации, как сейчас. За дверью меня ждали минимум восемь недобитков. На лице была полумаска — мое единственное средство визуального взаимодействия с внешним миром. Я сам был одет в прочный синий комбинезон, который стал моим доспехом, чьё предназначение — защищать меня при выходе из моего убежища на поверхность. Поверх голеней и до самых колен была защита из скрученных журналов, перемотанных тем же самым скотчем. На глянце проглядывающих обложек можно было разглядеть жирные буквы «Brazers». Из-за технических ограничений маски весь смех данной ситуации мог пройти мимо меня, ведь я не могу читать текст на самих журналах. Но благо содержание их мне было известно и без этого. Данные журнальчики были подарком от моего друга Артёма, он перед самым моим отъездом на практику сюда и своим отбытием на тёплые острова презентовал мне целую стопку печатной порнушки со словами, мол, это поможет мне не окочуриться в моём подвальном одиночестве. Эх, знал бы он, насколько в итоге оказался прав и в словах, и со своим подарком, посмеялся бы вместе со мной. Что же касается оружия сокрушателя вселенной, меня то бишь. В руках у меня покоится копьё. Древко из черенка, которое я много раз проверял на занозы, и толстый рабочий нож из местных запасов, надёжно прикрученный проволокой по методу одного уважаемого мной адвоката, чтобы не подвести в самый важный момент. Это был не кухонный ножик. Это инструмент, созданный для резки что металла, что плоти с одинаковой эффективностью. И рядом со мной перешагивал с лапы на лапу он. Робопёс, который будто даже, кажется, в нетерпении тихо жужжал сервоприводами, как будто он не мой, студенческий проект, собранный кривыми руками, а живой и верный пёс. Он вышел первым, как и полагается псу-поводырю. Я дал команду — и он пошёл к первой переломанной тушке. Кто-то из тварей ещё шевелился. Не все умерли от взрыва и картечи, на что я и не рассчитывал. Пёс подошёл к первой твари, наклонил голову, будто принюхивался, от чего изображение с камеры дрогнуло. Я видел через маску, как грудь недобитка ещё пытается вздыматься, перегоняя драгоценный воздух, а когтистые пальцы скребут окровавленный бетон. Я заколол всех, кто еще подавал признаки псевдожизни, и теперь стоял над последним и слушал его последние хрипы, пока лезвие моего копья протыкает его череп в районе виска. Навалившись на древко, проталкивая его до упора, я буквально физически почувствовал, как его тело содрогнулось в последней предсмертной конвульсии и то, как исчезает последняя угроза внутри этого здания. По крайней мере, та, о которой я знал достоверно. Я выдохнул, словно всё это время задерживал дыхание, опасаясь, что оно окажется слишком шумным. — Всё, — сказал я. — Теперь это мое здание. И я зашагал по своим новым владениям в этом мире, пока наконец не ступил в сам склад. Тот встретил меня не привычным шумом, который всплывал в памяти будто из прошлой жизни, а оглушительной тишиной огромного пространства. Тишиной промышленного ангара, который обычно наполняли звуки сервоприводов, гул моторов и щелчки манипуляторов, а сейчас же он казался абсолютно мёртвым в этой тишине. Но это ненадолго, и об этом я уже сегодня позабочусь. Высокие колонны все так же подпирали крышу, уходя куда-то вверх, в полумрак. Стеллажи — монументальные, высотой как девятиэтажки, если мерить привычными для обычных людей мерками. Они стояли рядами, будто стальные улицы мёртвого города. Между ними тянулись проходы, образуя эдакие улицы и дороги. Где-то внутри этих проходов замерли роботы: какие-то из них были в виде низких платформ, что когда-то сновали тут и там по территории всего склада, а какие-то напоминали противоестественный плод любви страуса и подъемного крана, обе ноги которого заканчивались колесами. Пусть это было и до безумия странное механическое создание, чье предназначение, казалось, было лишь сниматься в хоррор-фильмах, но оно великолепно справлялось со своими задачами, для которых и было создано: таскать коробки и паллеты без участия людей. А над всей этой армией роботов-маломерок возвышались роботы-краны. Те самые, что буквально летают по всему складу, перескакивая с одной направляющей на другую, и двигают контейнеры так легко, будто это просто-напросто детские кубики. Богатство. И оно принадлежало теперь только мне одному. — Так было, так есть и так будет всегда... — пропел я шепотом строчку из какой-то песни, но я все никак не мог поднять голос, будто боялся, что его эхо волнами разнесется по всему складу и я увижу, как на меня несутся орды зомби. «Стасик, не бойся, ты не увидишь тут никаких орд зомби», — нарочито сюсюкающимся голосом произнес я мысленно. — «Ты же слепой и ничего не видишь, так что не переживай и будь спокоен». Я подошёл к самому крайнему стеллажу. На нём был отдельный терминал активации, к которому я и направлялся. И это было первое, что я хотел оживить, потому что кран — это не просто какая-то промышленная железка. Это руки склада. Я приложил свою ладонь к сенсорной панели. Сканер отозвался лёгкой вибрацией — будто подтверждал: да, ты тот самый кожаный, который когда-то тут ходил и изображал рабочие процессы, пока высшая раса технической жизни работает. Я принялся на ощупь и по памяти вводить свой персональный код, который мне выделила корпорация, когда я только поступил на эту должность. Панели на стеллажах слабо загорелись. Линии подсветки указали маршруты, но я их не тронул. Не дал команды двигаться по старому алгоритму. Сейчас неподходящий момент, ведь я не знал, сколько энергии у меня осталось. Да, на крыше установлены солнечные панели, и они всё ещё функционируют. Однако их мощности недостаточно для полноценной работы складского оборудования. Я пока не знал, есть ли питание от основной сети. Если нет, то любой лишний рывок стеллажей может разрядить резервные аккумуляторы. Вслед за стеллажами я оживил поочередно все краны, также отдав им команду не двигаться. Все эти действия я проделал чисто механически и абсолютно спокойно, будто делал рутинную рабочую смену. Только теперь не из-за того, что нахожусь под наблюдением глаза камеры менеджера с его планом по KPI, а под голодным взглядом целого мира, который хочет меня сожрать. Дальше по плану была система контроля роботов. Я подошёл к узлу, приложил руку, вбил код — и почувствовал, как внутри склада что-то меняется. Будто он перестаёт быть безжизненной грудой оборудования и бетона и становится по-настоящему живым и… моим. Освещение тоже ожило, я это четко видел по статусам, что предоставлял мне сервер через маску: линии, секции, аварийные цепи. Я мог нажать — и склад залился бы светом. Но я осмотрительно не стал этого делать. Причиной тому было то, что стены склада больше чем наполовину состояли из окон. Больших, длинных, они начинались на высоте примерно четырёх метров от пола склада. Сделанные для дневного света, потому что когда-то этот склад строили под людей, а людям нужен свет во время работы, и, как пишут корпоративные психологи, свет должен быть в идеале солнечный, ведь он такой полезный для здоровья и такой бесплатный для компании. Если бы проект строился изначально под машины, под одинокого оператора и железные руки роботов — окон бы не было вообще. Был бы монолит железобетона по периметру. Был бы короб, как у здания огромных заводов серверов. А тут… тут у меня была красивая стеклянная дыра в обороне. Много дыр, если быть до конца точным, и что с этим делать, мне предстояло решить позже. — Чудесно, — пробормотал я. — Просто чудесно. Я был уверен, что ворота твари ломать не будут. Не потому что не смогут — потому что это долго, больно и тупо ради одного меня. А вот окна… Окна — это другое. Даже если те начинались на высоте четырёх метров, твари найдут способ. Особенно если ими командует он. Тот, кого я уже мысленно называл «разумным». И если таких станет больше — тем более. — Нужно перекрывать эту порнографию, — сказал я вслух и мысленно заносил очередную проблему в книжечку заданий на ближайшее время. — Буду думать, думать об этом позже. Слона надо кушать по кусочкам. Я снова оглядел этот объём, в очередной раз ловя волну эйфории от мысли, что теперь это всё только моё и ничьё больше. И ведь это только один склад из четырех, и пусть остальные загружены только на двадцать-тридцать процентов от этого. Но даже «полупустой склад» в нашем мире — это всё равно царское изобилие. — Потом. Всё потом, — сказал сам я себе, гася излишнее возбуждение от мыслей об открывающихся перспективах. — Сейчас нужно освоить и защитить от чужих рук этот, а за остальные приняться позже. И только когда склад перестал быть просто бетонометрами со вкусной начинкой, я вернулся к той проблеме, что меня по-настоящему зацепила ещё в подвале. Почему всё оборудование ушло в отказ. Я думал, это всё из-за тварей, типа система «что-то поняла», где-то «что-то почувствовала», у неё от осознания «что-то полетело» в её кремниевых мозгах. Но всё оказалось не так просто, как я себе напридумывал, и от этого я даже расстроился, ведь в новом мире хочется верить, что у всех проблем есть только одна всеобщая и очевидная причина, и это твари, что теперь бродят тут и там. Но причины сбоя оказались… человеческими. После пробуждения склада я получил доступ к полному перечню логов, и теперь они открылись передо мной сухо и без эмоций, как будто бухгалтерия конца света. 31 октября. 13:15. Обнаружен несанкционированный доступ к системе управления складом. Временной интервал — около пятнадцати минут. Пятнадцать минут. Кто-то ломанул систему склада в самый первый час хаоса апокалипсиса и успел похозяйничать так, будто делал это не в первый раз. — Кому… — выдохнул я. — Кому надо ломать склад в начале конца света?.. И самое тупое: даже взломав, он не мог вытащить отсюда что-то наружу «внешней системой». Склад был отдельным организмом. Ты мог двигать внутри, переставлять, играться механизмами. Мог попытаться устроить диверсию. И это всё равно не могло продлиться долго, тут всё продумано и на такой случай. Система в какой-то момент распознала, что её обманывают, и ушла в отказ. Именно поэтому я потом смотрел на сломанные узлы и злился из-за «фатальной ошибки», думая, что это случайность. Я пролистал дальше. И увидел самое интересное. Шестиметровый железнодорожный контейнер. Обычная коробка из гофрированного металла, которую в нормальном мире таскают кранами, грузят на платформы, перевозят куда надо. Он стоял… а потом, по логам, оказался на вершине одного из дальних стеллажей. Я поднял голову. И тот стеллаж вдалеке, на который я сейчас смотрел, действительно был странной аномалией в моём «зрении». Именно на нём и нашлась пропажа, а если быть точным, она торчала, нависая над проходом своим краем. Контейнер стоял криво на вершине стеллажа, чем нарушал идеальную геометрию всего вокруг. И, что важнее, он всё ещё был закреплён в хватке крана. То есть система успела его поднять, дотащить, поставить… и в самый последний момент умерла. Оставив контейнер висеть, как занозу, что торчит из пальца. — Отлично, — тихо сказал я. — Просто отлично. Я подошёл ближе. Кран стоял, как замёрзший на лютом морозе зверь. Но его аккумуляторы были полны, и этого хватит на еще один рейс его поклажи до земли. Мог ли я забить на это? Конечно же, мог. Мог списать на всё же случившийся сбой в системе или на безумного хакера экстра-класса, а другой не смог бы взломать мой склад, не будучи прямо тут. Ну и вот, этот хакер экстра-класса перед своей страшной и неминуемой смертью исполнил свое последнее в этой жизни желание, а именно взломать склад маркетплейса на окраине Нового Мариуполя. Развлекая себя этими размышлениями, я все же дал команду на спуск. Контейнер дрогнул, приходя в движение, бороздя своим боком стойку стеллажа со звуком, будто металл скрипнул так тонко и пронзительно, подобно женскому писку, отчего у меня внутри на секунду сжалось всё. Конечно, это был просто скрип железа. Просто криво поставленный контейнер, который снимают, отчего он цепляет всё подряд. Просто металл, который трётся о металл. Но мозг — зараза — всё равно попытался услышать в этом что-то живое. Контейнер поехал вниз. Медленно. Тяжело. Двери у него были не заперты намертво — они мотылялись, дрожали от вибрации, и в какой-то момент, когда он уже почти коснулся пола, створки сами собой прикрылись, будто контейнер устал орать на весь склад и решил наконец заткнуться. Он встал на бетон окончательно. Я подошёл к нему, сохраняя осторожность, стукнул пяткой копья по двери — проверяя, пусто ли внутри, и если нет, то отзовется ли то, что там затаилось. Ничего. И это было хуже, чем если бы оттуда полезли руки. Потому что тишина в конце света — это нифига не признак безопасности. Я стоял, слушая каждую крупицу звука, и понимал: если бы внутри были твари, они бы уже проявили себя. Хоть как-то. Хоть тушкой, хоть чучелом. А здесь — пусто. Слишком пусто. И либо там было действительно пусто, либо внутри был кто-то умнее обычной твари, разумнее. Пальцы сжались на древке копья. Маска рисовала мне края, контуры входа в контейнер. Но этого было мало. Я потянул дверь, и она поддалась. И от того, что мне открылось внутри, я замер, не в силах пошевелиться. И вдруг я услышал... — Сссс... Стас, ты жив?

Глава 4

— Ссс… Стас, ты жив?

Неверящий женский голос шёл изнутри контейнера — тихий, сиплый, будто бы та, кто говорила, сама боялась спугнуть своим громким криком реальность, что только что показало ей маленькое чудо.

От услышанного я замер, не в силах пошевелиться, так и не доведя створку до конца. Пальцы судорожно вцепились в ребристый металл, вторая рука крепче сжала древко копья. Робопёс у моей ноги тоже замер недвижимой статуей самому себе, сервоприводы его затихли, будто пёс каким-то своим электронным чутьём понял, что сейчас не время жужжать у хозяина под ухом, сейчас время слушать, а то вдруг какой ворог нападёт, пока этот кожаный соизволит прийти в себя и наконец что-то сделает или, на худой конец, скажет, перестав молчать, как придурок.

Я не видел говорившего... говорившую. В моей маске мир был, как всегда, собран из обрывков, куцых контуров и ломаных линий. Контейнер в этой обработке казался огромным чудовищем с распахнутой тёмной пастью, и лишь когда я, взяв себя в руки, всё же осмелился туда заглянуть, я получил ответ, ответ, который не ожидал получить даже в самых идиотских сценариях будущего.

— Кто там? — выдавил я из перехваченного спазмом горла. Мой вопрос, заданный каким-то придурочным от недоумения голосом, был до безумия глупым, ведь я и сам уже всё понял по одной этой характерной манере произносить моё имя… по интонации… по тому, как голос пытался не дрожать от переполнявшей говорившую эмоций.

Тишина на секунду затопила всё вокруг, и от этого мне впервые стало не по себе в собственном доме. И вот наконец я услышал ответ:

— Стас… это я… Ульяна.

И вот тут у меня внутри что-то щёлкнуло, будто теперь я сам превратился в ту самую куклу, которую совсем недавно скормил тварям. Только в отличие от неё щелчок в груди был не реле самопального детонатора, а чем-то другим, тем, что я не чувствовал с тех самых пор, когда наш мир не сошёл с ума окончательно. Там глубоко, в том месте, где хранятся воспоминания о родителях, образы той самой и единственной, и там, где покоятся мои надежды и мечты. Именно там вдруг шевельнулось что-то тёплое и... живое.

«Ульяна». — От произнесённого мысленно имени я будто пришёл в себя и чуть ли не физически ощутил, как ноги вновь уверенно опираются на бетонный пол, плечи расправляются, а руки сжимаются на древке копья, нет, не угрожающе, а уверенней и основательней.

Ульяна — миниатюрная светлая девочка. Я помнил её образ не глазами. Хм, я вообще мало кого помнил глазами, потому что, ну, сюрприз-сюрприз: глаз у меня нет, причём давно и капитально. Но есть память на голоса, запахи и интонации. На то, как человек держит паузу, как он делает вдох перед тем, как сказать что-то важное, или тушевается после того, как сказал какую-то глупость.

Комиссия, неровной кляксой растёкшаяся по парковке у складов. Стерильные голоса залётных чиновников из Москвы, бубнение преподавательского состава, и всё это под аккомпанемент заискивающего голоса Суриката: «Пусть этому чудаку на букву М земля будет... бассейном». И, конечно же, голос самой Ульяны — чуть тёплый, чуть осторожный. Она тогда подошла ко мне и завязала неловкий разговор.

«Тебе… не одиноко тут...?»

В ответ я лишь отмахнулся, услышав в этих её словах не нарочитую заботу, а отчётливые нотки жалости. То самое, что для меня всегда было хуже, чем презрение. Презрение было бы честнее по отношению ко мне, ведь с этим чувством не гладят по голове, пока ты идёшь на дно в пучину своих страхов.

И тут же будто бы новый слайд воспоминаний вспыхивает в голове.

Мой собственный подвал, охваченный бойней. Крики, кровь, хаос и то, как люди, которые ещё минуту назад украдкой шутили, смеялись и обсуждали, как они весело вечером куда-нибудь завалятся отмечать Хэллоуин, а теперь они бьются в конвульсиях на полу, впиваются в глотки старым товарищам, разбегаются в разные стороны с безумными криками и мольбами о помощи. И среди этого безумия была она. Её короткий вскрик от полученного удара в голову, её падение. И как двое — главботан Алексей Соколов и главпринцесса Алина Громова — вытаскивают её из этого ада наружу, на прощанье хлопком закрывая за собой дверь моего подвала, и я тогда… я тогда, если честно, не думал о них, у меня были свои злые и очень голодные проблемы.

А потом я даже и не думал о них, ибо был полностью уверен, что либо они сбежали и где-то выжили, либо они сдохли, и мне, как бы цинично это ни звучало, было на это всё равно. Потому что если я начну переживать за каждого, я кончусь быстрее, чем батарея у моего робопса.

Но вот, вопреки всему, стоит она. Живая и невредимая. В моём складе. В железнодорожном контейнере, который кто-то поднял на девятый этаж стеллажей.

— Ульяна… — выдохнул я и сам не понял, чего в этом слове было больше: облегчения или подозрения.

Створка слегка сдвинулась с места — это Ульяна изнутри аккуратно подтолкнула её, опасаясь, что металл заскрипит и привлечёт чужое внимание. Из образовавшейся щели появилась рука, тонкая и дрожащая. За ней последовали плечо и весь силуэт. Я не увидел перед собой её лица, а лишь его очертания, кое-как прорисованное моей маской. Однако я услышал её дыхание и почувствовал, как сердце колотится у неё где-то под шеей, словно у животного, загнанного в угол.

Она выскользнула наружу — и тут же, не сдержавшись, сделала то, что делают люди, когда у них срывает крышу от переполняющих их эмоций.

Она бросилась ко мне.

Я успел только чуть отвести копьё в сторону, потому что, простите, в моих руках всё ещё была палка с ножом, и если бы я был хоть на процент более «боеспособен» или менее ошарашен, я бы реально мог её насадить. Не в том смысле, в котором это звучит в дешёвых шуточках, а в самом буквальном — и для неё это была бы настолько идиотская смерть, что меня на том свете даже в ад не приняли бы со словами: «Идите обратно, мы тут таких не обслуживаем».

Она влетела мне в грудь, обняла, вцепилась пальцами в ткань комбинезона, будто проверяла: настоящий ли я. Живой и не сон ли.

— Ты жив… — выдохнула она куда-то мне в шею. — Ты… ты жив, господи… я думала… я думала…

От этой феерии чужих эмоций я застыл, будто соляной столб. Потому что мозг, зараза, ещё не успел догнать, что это не ловушка. Что это не очередная «разумная» тварь, которая решила сыграть со мной в спектакль. Потому что мозг уже привык: если ты расслабляешься — тебе обязательно прилетает.

А потом я почувствовал её слёзы. Не увидел, разумеется, а именно что почувствовал. Они текли горячим, нескончаемым потоком, она явно пыталась всеми силами их сдержать, но все её попытки были тщетны, и в этом было что-то такое чуждое для нынешнего меня… человеческое, что ли. И даже мне стало стыдно за собственную холодность.

— Ульяна… — повторил я, и голос у меня был недоуменно хриплый. — Тихо, тихо. Ты… Ты что творишь? Всё же вроде хорошо.

— Я… я… — она всхлипнула. — Стас, как… как ты тут? Как ты выжил? Мы… мы думали, что ты… что ты остался там… в подвале…

— Я остался там, — сказал я сухо. — Но потом мне надоело, я решил перестать хикковать и вышел погулять, а ты что тут делаешь? — попытался шуткой разредить атмосферу я.

Она хихикнула — истерично, нервно — и тут же снова всхлипнула.

— Нам было так страшно… — прошептала она. — Мы… я… я…

Я поднял ладонь и аккуратно, неловко положил ей на плечо. Не чтобы успокоить её — у меня с этим вообще как-то плохо. Просто дать понять, что всё уже хорошо.

— Стоп, — сказал я. — Дыши. Тихо. Где остальные?

Она коротко вздрогнула, отстранилась от меня на полшага, будто бы вспомнила, что вокруг не уютная комната, а склад в мире победившего апокалипсиса.

— Остальные… — она оглянулась на всё так же стоящий на полу склада контейнер. — Я… Я спала… Они наверху… Они… Они, наверное, где-то там.

— Наверху где? — спросил я, уже сам понимая, что она хочет мне сказать, отчего взгляд сам начал подниматься на ту самую полку стеллажа, на котором изначально и стоял контейнер, что я спустил вниз.

И увидел.

На вершине стеллажа, где без страховки и каски находиться небезопасно, стояли два человека. Они смотрели вниз, словно в бездну. В их позах читались страх, неверие и та странная мысль, которая посещает в подобных ситуациях: «Если это сон, то пусть он не заканчивается».

Это точно были Соколов и Громова.

Они тоже меня явно узнали. Да и сложно даже с такой высоты, а на секундочку, девятый этаж, не разглядеть мой комбинезон и отблеск металла маски, ну я, по крайней мере, так думаю, да вообще чёрт их знает, как вообще узнают людей эти зрячие. Но в одном я был точно уверен: за зомби меня точно принять не должны, ведь, насколько мне известно, зомби пока не научились собирать робопсов и не ходят с журналами «Brazzers» на ногах в качестве эрзац-поножей.

— Эй! — рявкнул я и тут же сам себя мысленно ударил по губам. — Блин… Тише надо быть.

Но было поздно. Эхо пошло по складу, мягко, далеко, как по эдакому собору. Я замер, слушая: не ответит ли мне на это эхо другие голоса — чужие, смеющиеся и очень голодные.

Ничего, только затихающее эхо моего собственного крика в дебрях стеллажей-высоток, а снаружи, за стенами склада, всё ещё глухо бухала канонада с автозавода, но внутри склада было тихо. Тихо настолько, что слышно было, как у Ульяны стучат чечёткой зубы.

Силуэты наверху шевельнулись.

— Стас, это и правда ты? — донёсся сверху до моих ушей голос Соколова, а это был именно он. Запоминающийся у него всё-таки голос, такой бывает у людей, которые привыкли говорить спокойно даже тогда, когда у них под ногами горит пол. Чувствуется военная выправка, и не нарочитая, а впитанная в саму суть человека.

— Он самый, — уже без страха крикнул я. — Спускайтесь к нам, только не навернитесь с этой верхотуры, а то если умудритесь сорваться — я вас ловить не буду. У меня руки заняты.

— Там… там лестница, — дрогнул женский голос Громовой. — Мы… мы сейчас…

— Да я же пошутил, вы если по вертикальной лестнице поползёте, вы либо руки сотрёте, либо и вправду навернётесь, — крикнул я, останавливая их порыв совершить эдакий атлетический подвиг. — Я сейчас раскошелюсь и за вами карету отправлю.

— Спасибо, Стас, — с отчётливой благодарностью в голосе крикнула вниз Алина.

Сказал я и повернулся к Ульяне, тут же отдавая команду крану поднять контейнер на прежнее место, чтобы позже спустить его, только в этот раз уже с двумя пассажирами.

— Вы всё это время там сидели? — спросил я.

Она сглотнула.

— Да, наверное, — голос у неё стал тише. — Когда я очнулась, мы уже были там, наверху, то есть.

Пять дней значит.

То есть весь этот ад, пока я куролесил в игре, собирал свою систему, чинил собаку, делал картечь и закрывал ворота, эти трое… были у меня над головой. В моём складе. В моей же «коробке», которую я только что превратил в крепость. Ну ладно, не превратил ещё, но фундамент точно заложил.

Сверху послышался знакомый скрежет металла. Это возвращалась «карета» с пассажирами. Я на секунду напрягся, но не двинулся с места. Робопёс так же стоял рядом, как верный охранник.

И вот уже из контейнера, испуганно оглядываясь, выходят двое.

Юноша был худощавым и высоким, с плечами, словно привыкшими сутулиться над книгами и схемами. Девушка была чуть ниже его, с собранными волосами, в куртке, которая явно была ей не по размеру.

Они замерли в двух шагах от меня. Достаточно близко, чтобы нанести удар в случае чего, но слишком далеко, чтобы дотянуться и обнять. Да они вроде и не выражали такого желания, как и не проявляли явной агрессии.

Парень первым сделал шаг.

— Стас… — сказал он и на секунду замолчал, будто подбирал слово. — Ты… реально живой.

— Реально, — сказал я. — Так и ты вроде живой и даже не кашляешь.

Он усмехнулся — коротко, сухо.

— Как обычно, холодный и колючий, — сказал он с явно слышимой усмешкой. — Видимо, что-то не изменит даже смерть мира. Но, веришь, нет, я рад видеть твою кислую рожу, Стас.

С момента нашей прошлой встречи Соколов сильно изменился: заматерел, стал жёстче, даже то, как он стоял, было другим, и то, как он держал Громову за руку.

«Вот и не фига себе», — пронеслось у меня в голове с такой силой, что я чуть не ляпнул этого вслух. Наш тихоня-ботаник и королевна стоят рядом чуть ли не в обнимочку. — «Ну всё, теперь после такого точно будет конец света... Так, стоп, так уже же. Хотя это многое объясняет».

Ульяна же молчала и старалась быть ближе ко мне. Складывалось ощущение, что девочка много чего натерпелась за эти дни, да и надумала много и всякого разного нехорошего, и теперь тянется туда, где ей кажется безопасней.

То есть ко мне.

И это было… неудобно. Потому что я не подписывался на социальную жизнь после конца света. Я больше ориентирован на личное выживание.

«А вывезу ли в одиночку?» — впервые за долгие годы подумал я на эту тему. Раньше справлялся, но сейчас... Задач слишком много, а дальше их будет ещё больше, могу надорваться и сдохнуть ни за грош. — «Это надо обдумать, но позже».

— Так, — сказал я нарочито строгим голосом. — Давайте сразу разберёмся. Что вы делаете в моём контейнере?

— В твоём? — автоматически вырвалось у Соколова, и в этом «твоём» прозвучало столько всего, что я даже хмыкнул.

— В моём, — подтвердил я. — Я тут живу. И если кто-то хочет спорить — пусть спорит с копьём.

Нет, я не угрожал, а лишь констатировал факт и давал понять, кто тут хозяин положения и кто тут командует кли... Так, стоп, не то.

После моих слов они явно напряглись и начали переглядываться.

— Мы… — начал Соколов. — Мы выбрались из подвала в тот день. Ульяна тогда…

— Меня кто-то ударил по голове, — тихо сказала Ульяна. — Я… ничего не помню. Только шум. И потом… потом темнота.

— Мы её вытащили, — продолжил Соколов. — Закрыли дверь. Снаружи… уже было плохо. Кто-то на улице тоже… орали обращённые. Твари смеялись… — он сглотнул. — Мы бежали. Бежали куда глаза… ну… куда могли.

Он запнулся, будто вспомнил, что я слепой, и решил не уточнять про глаза.

— Мы увидели контейнер, — сказала Алина. — Он был открыт. Мы залезли внутрь. Закрылись как смогли.

— И сидели там? — спросил я.

— Сначала да, — ответила она. — Мы думали… переждём. Что это… временно. Что сейчас приедут… военные… полиция… кто угодно. А потом… — она выдохнула, и я услышал в этом выдохе горечь разочарования. — Потом мы поняли, что никто не приедет.

Снаружи снова ударила далёкая очередь — где-то там, за стенами, люди на заводе всё ещё дрались за свою жизнь. Я поймал себя на том, что этот звук стал для меня фоном, как шум вентилятора.

— Твари нашли нас, — сказал Соколов. — Не сразу, но нашли. Ульяна пришла в себя… Закричала. И всё стало сильно сложнее.

Ульяна опустила голову. Её дыхание сбилось.

— Они начали биться в дверь, — продолжил он. — Мы… не могли выйти. Не могли ничего. Мы думали, что всё кончено.

— И тогда ты решил взломать мой склад, — сказал я спокойно, поняв наконец-то, кто этот самый ломастер, из-за которого тут вся техника накрылась.

После моих слов все трое замолчали.

— Что? — тихо сказала Ульяна.

— Я видел логи, — сказал я. — Точнее… я их прочитал с помощью маски. 31 октября. 13:15. Несанкционированный доступ. Время подключения — пятнадцать минут. И потом контейнер оказался на верхнем стеллаже. Это сделал кто-то. И этот кто-то был внутри склада. Потому что снаружи ты в систему не залезешь никак, если ты, конечно, не бог или не полный псих с полным зданием специфического оборудования.

Соколов молчал.

Алина тоже.

Ульяна переводила взгляд с меня на них и обратно, и я будто бы мог слышать, как у неё внутри растёт тревога.

— Алексей… — сказала она.

Он выдохнул.

— Да, Стас, — сказал он так, будто бросался в воду. — Это был я.

Глава 5

— Да, Стас… Это был я.

Слова Соколова упали, как гайка в тишине ночного цеха, и пусть она маленькая, но звук от этого такой, что в голове начинает звенеть.

Я не двигался, не повысил голос, даже не сжал копьё сильнее — хотя пальцы сами пытались. Я просто стоял и слушал, как где-то за стенами склада очередная волна выстрелов с автозавода снова поднимается, бьёт по воздуху и уходит обратно, оставляя после себя тягучее эхо.

И вот на этом фоне, на фоне чужой войны, внутри моего склада вдруг оказалось, что самая опасная вещь — не твари, не голод и не тьма.

Самая опасная вещь — человек, который сказал: «это был я».

Ульяна стояла ближе ко мне, чем остальные. Я чувствовал это всем телом — по её дыханию, по тому, как она подсознательно тянется ко мне, будто я здесь не слепой инженер с ножом, примотанным к палке, а настоящий бронетранспортёр. Алина же держалась рядом с Соколовым, но не так, как держатся «просто знакомые». Там было что-то новое: плечом к плечу, ладонь к ладони. Не любовь-морковь из кино, а взаимовыгодный союз с целью выживания. Я знал, что Алина умненькая девочка, и лишний раз получил тому подтверждение.

Я перевёл лицо в сторону Соколова — чисто механически, как будто у меня всё ещё были глаза, как будто я мог посмотреть так, чтобы человек сам захотел всё рассказать.

— Повтори, — сказал я тихо.

— Я… — он сглотнул. — Это я залез в систему. Я поднял контейнер. Я…

— Не надо мне «я-я-я», — перебил я ровно. — Мне надо как.

Тишина снова попыталась разрастись, но я не дал ей этой вольности. Потому что если упустить вожжи ситуации и дать возможность растечься киселём, то в неё будет очень удобно прятать ложь.

— Склад — не домашний роутер, Лешенька, — продолжил я. — Это корпоративная система. Сегменты, узлы, отсечки, журналирование. Даже мне, оператору, не всё доступно «просто так». А у тебя — пятнадцать минут… и контейнер на девятый этаж, в дальний угол, да ещё так, что система потом ушла в отказ.

Я сделал паузу — короткую, как щелчок реле.

— Ты не мог так быстро взломать местную «хозяйку». Либо ты врёшь, либо у тебя была отмычка. И такие вещи случайно не могут закатиться в карман, а это значит, что отмычка была у тебя заранее.

Соколов замер. Я услышал, как у него изменилось дыхание: стало мельче и чаще. Человек может говорить «я спокоен» сколько угодно, но его лёгкие всё равно предают его быстрее, чем любые внешние признаки.

Алина быстро втянула в грудь воздуха, словно хотела вмешаться в набирающую накал беседу, но не смогла, захлебнувшись на вдохе. Ульяна же, в свою очередь, вообще перестала шевелиться, приняв позицию маленького зверька напротив хищника.

Я ощутил, как во мне поднимается ярость — не жалкая истерика, не желание перейти на крик, а холодная злость хозяина владений, что только что поймал на своей делянке залетного паразита.

— Я… — он сглотнул снова, но теперь уже по-настоящему, как человек, который готовится нырнуть в ледяную воду. — Я тогда тебя не знал. Я… честно. Я думал только о… о нас. О семье.

— О семье, — повторил я и почувствовал, как где-то внутри поднимается другое чувство — не злость, а усталость.

Потому что слово «семья» — это универсальный пароль. Им оправдывают и подлость, и подвиг. В зависимости от того, кому рассказываешь.

И тут, как назло, в памяти всплыл Артём. Его голос. Его идиотские шутки. Его дурацкая доброта. Его стопка журналов, которые теперь у меня на ногах вместо поножей, потому что у жизни отличное чувство юмора.

Артём бы не подставил меня, а вот для Соколова я левый, мимо проходивший, и передо мной у него долгов нет. Пусть пока я нихрена и не понимаю, на кой черт ему понадобилось «ломать» склады, но одно точно известно: если бы что-то случилось в мою смену, крайним мог с легкостью стать я, а за мной в придачу еще и Артём, что меня сюда устроил, а вот это уже подло и неприятно.

— Ладно, — сказал я, беря себя в руки. — Рассказывай по порядку. И без соплей.

Соколов выдохнул, будто снимал с плеч тяжелый груз, что, несмотря на смерть всего мира, продолжал его тяготить.

— До апокалипсиса… — начал он. — Ко мне подошли. Не здесь. Не на практике, а еще в Москве. Через… людей. Предложили деньги.

Я даже не удивился. Мир до конца света был таким же, как после, просто пах по-другому.

— За что? — спросил я.

Он замолчал на секунду, потом ответил быстро, как будто боялся передумать:

— За диверсию. На складе. План был… на постновогодние праздники. Когда всё «расслаблено», когда дежурные сонные, когда логов много и всё тонет в шуме. Мне дали доступ. Не полный, но… достаточный, чтобы…

— Сделать так, чтобы весь проект новых складов лёг весь и целиком, а крайним в итоге стал бы я, — закончил я за него.

Он вздрогнул.

— Я… я не думал о тебе. Я тогда тебя… не знал.

— Ага, — сказал я. — То есть в обычный день ты бы сделал диверсию, деньги бы взял, а виноват был бы студент-оператор. Красота, ничего не скажешь.

И вот тут я, честно, не выдержал — и коротко усмехнулся. Сухо. Зло. Даже смешно. Грустно не было, а даже смешно, как всё просто. Ведь я первой же догадкой догадался о сути.

— Ирония в том, что апокалипсис случился раньше, — сказал я. — И твою диверсию заменил… конец мира. Вот я везучий.

Алина тихо выдохнула — то ли от облегчения, то ли от стыда, она явно уже знала детали. Ульяна не сказала ни слова, но я почувствовал, как она напряглась всем телом: ей было неприятно, что Соколов оказался «не таким», каким ей хотелось его представлять.

Соколов кивнул — и в этом кивке было всё: и «да», и «я виноват», и «но я не выбирал».

— У отца проблемы, — сказал он глухо. — Он ветеран. Раненый. Денег… — он запнулся. — Денег на лечение всегда не хватает. А мне предложили сумму, от которой у меня… у меня мозг выключился. Я не герой, Стас. Я просто… испугался за своих.

— Добро пожаловать в клуб, — сказал я. — Тут все боятся. Просто у всех разные методы борьбы со своими демонами.

Я сделал шаг ближе — не угрожая, а давя присутствием. Пёс у ноги повернул голову; камера дрогнула. Железяка тоже слушала.

— Теперь про «как взломал», — напомнил я.

Соколов кивнул, собрался.

— У меня была закладка. Скрипт. Пакет. — Он говорил уже как технарь, потому что технарь прячется за терминами, когда ему стыдно. — Мне дали… ну… набор доступов. Разовый. В ограниченный сегмент. Чтобы я мог изнутри, через сервисные панели, дёрнуть кран и… сделать определённые вещи. — Он замолчал и тут же, будто пытаясь перескочить на менее токсичную тему, заговорил более ровным голосом. — Когда нас зажали в контейнере, я сразу активировал закладку, подключился, запустил пакет. Он дал мне окно. Пятнадцать минут. Этого хватило, чтобы дать крану команду: поднять контейнер и увезти подальше.

— Подальше, — повторил я.

— На самый дальний стеллаж, — быстро сказала Алина. — Чтобы… чтобы они не полезли туда.

Я молча кивнул. Потому что, как бы меня ни бесил его метод, факт оставался фактом: он сделал одну правильную вещь.

И одной этой правильной вещью создал мне проблемы, чтобы решить которые мне пришлось рвать жопу с костылями.

— И система распознала вмешательство, — сказал Соколов. — Ушла в отказ. Я не хотел ломать всё полностью. Честно. Я хотел… — он вздохнул. — Я хотел просто спасти нас.

— Спас, — сказал я. — А потом оставил мне геморрой.

— Да, — признал он. — Прости.

Слово «прости» прозвучало странно. Как будто оно принадлежало старому миру. Там, где извинение что-то значит. А здесь… здесь извинение — это просто звук.

Я позволил себе короткую паузу. Потом сказал:

— Дальше.

И вот тут они начали рассказывать то, что людям легче всего рассказывать в конце света — быт. Потому что быт — это хоть какая-то иллюзия нормальности.

— В контейнере были коробки воды, — сказал Соколов. — Дорогой бутилированной минералки. Мы сначала думали, что это какие-то посылки.

— Я помню эти марки, — сказала Алина. — Такие… «для фитнеса»… с красивой этикеткой.

— И вы были рады дорогой воде, — хмыкнул я.

Соколов коротко усмехнулся.

— Мы были рады любой воде.

— Мы нашли на стеллажах место, — продолжила Алина. — Там… как бы карман. Не прямо на краю, а в глубине. Мы перетащили туда вещи из посылок.

— Из чужих посылок, — уточнил я.

— Да, — тихо сказала Ульяна и тут же, будто оправдываясь, добавила: — Мы не знали, что делать. Мы… мы хотели жить.

— В конце света уголовный кодекс не работает, — сказал я. — Так что можете выдохнуть.

И я услышал, как её действительно чуть-чуть отпустило напряжение.

Алина оживилась — ей было проще говорить о вещах, чем о страхе:

— Мы нашли фонари-налобники и пачки батареек. Нашли пауэрбанки, но они… — она смутилась, — они все были мёртвые.

— Нашли туристические наборы, — сказал Соколов. — Газовые горелки, но мы ими почти не пользовались. Слишком страшно. Свет, запах, риск.

— Мы ели… — Ульяна запнулась. — Сухие штуки. Батончики, консервы и детское питание… — Она явно покраснела от своего признания, хотя я этого не видел, но услышал по голосу. — Мы ели детское питание, потому что оно «тихое». Не надо открывать банку ножом, не надо стучать ложкой.

— Умно, — признал я.

— Мы нашли пледы… из посылок, — добавила Алина, и в её голосе мелькнуло что-то вроде вины. — Мы сделали… типа гнездо.

— И туалет, — сказал Соколов и кашлянул. — Мы… ну…

— Пакеты, — быстро сказала Алина, спасая его от неловкости. — Пакеты и… наполнитель для кошачьего туалета. Мы нашли мешок. Это… — она выдохнула, — это спасло нас от вони.

Я коротко кивнул. Война войной, а биология всё равно берёт своё.

— Спали по очереди, — продолжил Соколов. — Один всегда слушал. Второй дремал. Третий… пытался не думать.

— Они ходили внизу, — прошептала Ульяна. — Мы слышали, как они… как будто царапают бетон. И иногда… — она сглотнула, — иногда смеялись.

Вот тут у меня внутри опять шевельнулась злость — уже старая, знакомая. Не на них, а на весь этот гребаный мир.

Потому что смех в темноте — это то, к чему нельзя привыкнуть нормальному человеку. Но я, чёрт возьми, уже начал привыкать. Может, это потому, что я ненормальный... Да нет, наверное.

— Вы пытались выбраться наружу? — спросил я, выбрасывая из головы левые мысли.

— Нет, — сказала Алина сразу. — Мы боялись. И ждали… когда нас заберут.

— Кто? — спросил я.

Я знал, к чему это приведёт, но мне нужно было, чтобы они сказали сами.

Соколов кивнул:

— В самом начале связь ненадолго появилась, мы пытались дозвониться до близких.

Ульяна сразу замолчала. Её дыхание стало глухим.

— Ульяна не дозвонилась, — сказал Соколов тихо.

— Я… — выдохнула она. — Я пыталась… но… нет…

Я не стал давить. В такие темы нельзя давить — можно только аккуратно касаться, иначе человек ломается, а ломаться сейчас роскошь.

— А вы? — спросил я.

— Я дозвонился, — сказал Соколов. — Мама, отец. Они живы. Они в посёлке «Ветеранском». Там все военные. Я… Я уверен, что они держатся.

Он говорил слишком ровно.

Я заметил это мгновенно. Потому что люди не говорят ровно, если не уверены. Люди либо истерят, либо молчат, либо врут так, что голос дрожит.

А у него — ровно. Уверенно.

— Ты слишком спокоен, — сказал я прямо.

И вот тут они все трое будто одновременно напряглись. Как будто я ткнул пальцем в спрятанную тему.

Алина открыла рот — и тут же закрыла, словно укусила себя за язык.

Соколов быстро сказал:

— Потому что у Алины был особенный телефон.

— Какой телефон? — спросил я.

— Спутниковый, — сказала Алина и выдохнула. — Папа подарил. У нас… так принято: «Если едешь — телефон должен быть с тобой». Папа работает в корпорации. В Оренбурге. Он… — Она замялась. — Он важный начальник.

«Важный», — повторил мой мозг. Значит, связи, ресурсы и власть.

— Я дозвонилась в самом начале, — продолжила она. — Папа сказал: у них плохо, но они в бункере. И есть люди… частная компания. У них вертолёты, самолёты… Они вывозят родственников… за деньги.

— За деньги, — повторил я и не удержался. — Ну да. В конце света деньги — самое нужное. Особенно когда тебя могут сожрать.

Алина либо не поняла сарказма, либо сделала вид, что не поняла.

— У них своя система, — упрямо сказала она. — Папа сказал: прилетят. Примерно через пять дней. Может раньше. Может позже.

— И это телефон сейчас где? — спросил я.

Она достала аппарат и протянула мне.

Даже без глаз я понял: вещь серьёзная. Не игрушечный «смартфончик».

А внутри меня тут же вспыхнула надежда — Артём. Свадьба его сестры была на острове.

— Дай, — сказал я.

Я взял аппарат осторожно, как берут что-то очень хрупкое и не менее ценное.

Нажал кнопку.

Ничего.

Ещё раз.

Ничего.

Я удержал кнопку подольше по тупой привычке всех инженеров: «А вдруг сработает, если сильнее надавить».

Тишина.

— Заряд? — спросил я.

— Был, — сказала Алина тихо. — Мы экономили. Включали только когда надо. А потом… он просто умер. Пишет «нет сигнала». Но… — и вот тут в её голосе впервые прорезалась истерика, — такого не может быть! Это же спутниковый! Он должен ловить везде!

— Должен, — согласился я.

Я нажал ещё раз, но снова ноль реакции.

Злость поднялась глухо — не на Алину, а на сам факт.

Потому что если «спутник не ловит» — значит, умерло что-то очень большое. И это «большое» может быть хуже любых тварей. Потому что твари — рядом, и их можно хоть по голове стукнуть, а это самое «большое» — где-то там, и его не починить.

Я вернул аппарат.

— Он реально мёртвый, — сказал я. — Либо сеть легла, либо глушат. Либо… — я не договорил. Потому что «либо спутники падают» даже у меня вызывает желание лежать и плакать.

Алина прижала телефон к груди, будто от этого он оживёт.

— Папа сказал, что прилетят, — повторила она упрямо.

— Папа может сказать что угодно, — ответил я устало. — Это не значит, что получится.

Соколов вмешался:

— Но шанс есть.

— Шанс есть, — согласился я. — Вопрос — это куда вас увезут, что там будет и как эти спасатели встретят меня?

Они замолчали.

— Ты… с нами, — сказала Ульяна тихо, будто это очевидно.

Я коротко усмехнулся.

— Я не чемодан, — сказал я. — Я здесь живу. У меня здесь… дом.

Они снова замолчали. Каждый думал своё: Алина — про надежду, Соколов — про план, Ульяна — про чувство, которое она явно не умеет держать в себе.

И в этот момент снаружи снова ударила очередь. Потом ещё. И где-то далеко бахнуло так, будто кто-то чем-то тяжёлым ударил по металлу.

— Это что?.. — испуганно спросила Ульяна. — Они… они снова здесь?

— Не здесь, — сказал я. — Это соседи.

— Какие соседи? — нахмурилась Алина.

— Автозавод, — сказал я. — Через дорогу. Там люди, и они сейчас… воюют.

Соколов замер.

— Люди? Живые?

— Ага, — сказал я. — Живые. И шумные, как свадьба в деревне.

— Откуда ты знаешь? — быстро спросила Алина.

— Камеры, — ответил я. — У меня есть доступ. Я видел, как к ним прорвался автопоезд.

И вот тут они втроём подались вперёд одновременно, будто я перекинул им верёвку над пропастью.

— Какой автопоезд? — спросил Соколов.

— Американский танк, — сказал я и сам усмехнулся, потому что вслух это звучит как бред. — «Абрамс». Тянет три троллейбуса. За ним — орда в полторы тысячи зомбо-рыл, это так, плюс-минус. Они закрыли ворота и сейчас сидят в осаде.

— «Абрамс»?.. — выдохнула Алина. — Это… это же…

— Это не похоже на российских военных, — закончил я за неё. — Вот именно.

Соколов мгновенно начал думать, и я мог поклясться, что слышал, как у него в голове щёлкают шестерёнки.

— Если там люди… значит можно… — сказал он, и голос у него стал живее, чем за весь разговор.

— Можно что? — спросил я.

— Можно выйти, — сказал он. — Можно к ним.

Я фыркнул.

— Можно, — сказал я. — Только у вас нет оружия.

Они переглянулись.

И тут Соколов произнёс фразу, от которой я одновременно захотел рассмеяться и насторожиться.

— Иронично то, что оружие у нас как бы есть, но...

Я замер в шоке от услышанного.

— Что?

От автора:

Всем привет. Это опять я. Следующая глава будет уже платной, это минус, но зато это завершающая интерлюдия начала пути Хаяси в виртуальном мире, и это уже плюс. На часах 5 утра, через еще 4 мне на работу, так что я почапал спать.

Всем приятного чтения и не болейте. Баюшки)))