Игрок на понижение

Глава 1. Перенос

Москва, ночь на четырнадцатое февраля две тысячи двадцать шестого года.

Терминал показывал минус четыре процента по основной позиции, и Артём знал, что это ещё не дно.

Он сидел в офисе на семнадцатом этаже башни на Пресне, один, при свете двух мониторов. За окном медленно валил снег — крупный, ленивый, февральский. Где-то внизу, на Краснопресненской набережной, мигали аварийки. Артём не смотрел.

Он смотрел в график.

Биткоин шёл вниз четвёртый день подряд. Его модель — та самая, на которую он потратил полтора года, та, что должна была ловить разворот за восемь часов до него — молчала. Точнее, она кричала «вверх» на каждом таймфрейме, начиная со вчерашнего вечера. Он усреднил позицию в полночь. Он усреднил её снова в три. Сейчас было четыре сорок, и фонд потерял двенадцать процентов от месячного капитала.

Инвесторы узнают утром.

Артём налил себе ещё виски — четвёртый стакан, дешёвый шотландский односолодовый из дьюти-фри, единственное, что осталось от командировки в Дубай. Он не пил с прошлого года. Он бросал четыре раза. На пятый бросил бросать.

В тридцать четыре жизнь начинает делиться надвое: то, что ты ещё можешь починить, и то, что починить уже нельзя. Жена ушла в позапрошлом году, забрав дочку и привычку улыбаться. Модель сломалась полгода назад, но он не хотел в это верить и докручивал её, докручивал, как пьяница докручивает теорию о том, что водка в нём — это просто метаболизм. Тело отекло. Спина болела с утра. По вечерам он смотрел на двадцатипятилетних в мессенджерах, которые делали иксы на мемкоинах, и понимал — он больше не понимает.

Он перестал чувствовать рынок.

А рынок не прощает.

Артём допил, закрыл глаза. На веках всё ещё горели свечи — зелёные и красные, зелёные и красные. Голова была горячая и одновременно пустая, как зал после концерта.

«Если бы вернуться, — подумал он лениво, без надрыва, как думают о чём-то совсем невозможном, — если бы один раз. Назад. В нормальное время. Когда я ещё чувствовал».

Он положил голову на стол, рядом с клавиатурой.

Снег за окном уже не было видно. Только белое марево.

Артём уснул.

Он проснулся от звонка.

Звонок был чужой. Не такой, как у его телефона. Какая-то старая, дребезжащая мелодия — что-то полифоническое, из нулевых. Он не сразу узнал её. Потом узнал. «Нокия». Стандартный рингтон старой «Нокии».

Артём открыл глаза.

Потолок был не его. Низкий, белёный, с пятном от старой протечки в углу. Дешёвый плафон. Он лежал на узкой кровати, под тонким одеялом, в комнате, которой никогда не видел. За окном — серый рассвет, и в этом рассвете виднелся кирпичный фасад напротив, в трёх метрах, не больше. Окна без стеклопакетов.

Тело было не его.

Это он понял до того, как успел подумать.

Тело было лёгкое. Длинное. Сухое. Не болела спина. Не болела голова, хотя в висках стучало — но это был другой стук, молодой, упругий. Артём поднял руку и посмотрел.

Рука была не его. Худая, длиннопалая, без волос. На запястье — часы. Дешёвые, цифровые, японские. Шесть сорок восемь.

Телефон продолжал звонить.

Артём, не вставая, шарил по тумбочке. Пальцы наткнулись на пластиковый прямоугольник — небольшой, гладкий, со скруглёнными углами. Он поднёс к лицу. Старая «Нокия», серебристый корпус, маленький экран. На экране — имя. Латиницей.

Tariq calling…

«Тарик звонит», — прочитал Артём про себя.

Он смотрел на экран секунд пять.

Потом нажал кнопку приёма.

— Алло? — сказал он, и голос был не его. Чужой, ниже, чем у него, с лёгкой хрипотцой после сна.

И — это поразило его больше всего — следующая фраза вышла из него сама собой. По-английски. Не московский школьный английский, в котором он застревал на каждой третьей фразе. Чистый, лондонский, без акцента. Артём слышал свой собственный голос будто со стороны и не управлял им — слова шли откуда-то из тела, из чужой памяти, помимо его воли.

— Да? — повторил он, уже понимая, что говорит на чужом языке свободно.

— Друг, ты живой? — Голос в трубке был быстрый, с акцентом — южноазиатским, что ли. Тоже по-английски. И Артём понимал каждое слово, будто это был родной язык. — Ты вчера вырубился прямо в баре, я тебя в такси запихнул. Сегодня по графику в семь сорок пять у Рейчел созвон, не забудь. Если опять опоздаешь, она тебя сожрёт, я серьёзно.

— Да, — сказал Артём. — Да, спасибо.

— Алекс, ты точно нормально?

Алекс.

— Нормально, — сказал он. — Сейчас встану.

— Окей. И, слушай, по поводу той девушки вчера — ты молодец, что ушёл. Серьёзно. Хватит уже о ней думать. До скорого.

В трубке щёлкнуло.

Артём опустил телефон.

Он лежал ещё минуту, может, две. Просто лежал. Слушал, как стучит сердце — молодое, ровное, чужое. Потом медленно сел.

Комната была восемь квадратов, не больше. Узкая кровать, шкаф из дешёвой сборной мебели, стол у окна, на столе — ноутбук, открытый, тёмный экран. На полу — рубашка, скомканная, и галстук. Чёрные брюки на спинке стула. Костюм — повешенный криво, на плечиках на дверной ручке.

На столе, у ноутбука, лежал пластиковый бейдж на синем шнурке.

Артём встал — и тело встало быстрее, чем он ожидал, без скрипа, без того утреннего «ох», к которому он привык. Он сделал два шага, взял бейдж в руки.

На бейдже было фото — но не его. Молодой парень. Серьёзный, с тёмно-русыми волосами, голубыми глазами, тонким лицом. Подбородок твёрдый. Скулы. Худой, но не дохлый.

Под фото — имя и должность. Латиницей. Артём прочитал, и чужая память сама перевела каждую строчку:

Alexander A. NorthAnalyst, Structured Credit ProductsHalberd Brothers International

«Александр А. Норт. Аналитик отдела структурированного кредита. Хальберд Бразерс Интернэшнл.»

В углу — голограмма с гербом банка. Скрещённые алебарды и полумесяц.

Артём смотрел на бейдж секунд десять.

«Хальберд Бразерс.»

Он знал это имя. Из учебников. Из документалок. Из десятка книг, которые он читал в двадцать лет, в двадцать пять, в тридцать — каждый раз заново, потому что эта история его не отпускала. Хальберд Бразерс — один из крупнейших инвестбанков Уолл-стрит. Основан в тысяча восемьсот шестьдесят девятом году. Подал на банкротство пятнадцатого сентября две тысячи восьмого, через сорок минут после того, как один из его собратьев-гигантов сделал то же самое. Сорок тысяч сотрудников потеряли работу за одну ночь. Долгов — на семьсот миллиардов долларов.

Один из символов Великого финансового кризиса.

Артём очень медленно отложил бейдж.

Подошёл к окну.

За окном была не Москва. Тонкая полоса грязного неба между двумя кирпичными стенами. Узкий двор, мокрая мостовая, чёрный таксомотор припаркован у бордюра. Над таксомотором — фонарь, старый, чугунный, ещё горит. Где-то вдалеке прогудел поезд.

На стене напротив, большими белыми буквами по красному кирпичу — реклама. Латиницей. Артём прочитал и понял мгновенно — это была предвыборная агитация.

Vote Boris Johnson. London Deserves Better.

«Голосуйте за Бориса Джонсона. Лондон заслуживает лучшего.»

Артём знал. Джонсон стал мэром Лондона в две тысячи восьмом. Кампания шла в начале две тысячи седьмого.

Он подошёл к ноутбуку, тронул сенсорную панель.

Экран зажёгся. Старая операционная система, серо-синий рабочий стол с обоями банка. В правом нижнем углу часы. И дата.

«Семь ноль две. Воскресенье, четырнадцатое января две тысячи седьмого.»

Артём смотрел на эти цифры долго. Очень долго. Пока они не начали расплываться.

Четырнадцатое января две тысячи седьмого. Воскресенье.

До того, как крупнейший европейский банк объявит первые убытки по американским ипотекам низкого качества, — три недели. До того, как один из самых агрессивных ипотечных кредиторов Калифорнии объявит дефолт, — два месяца. До того, как два хедж-фонда с Уолл-стрит, набитые ипотечными бумагами, обвалятся, — шесть месяцев. До того, как французский банк-гигант заморозит свои фонды и кризис официально начнётся, — семь месяцев и две недели. До того, как Хальберд Бразерс, банк, в котором он сейчас работает, прекратит существование, — двадцать месяцев.

Двадцать месяцев.

Артём опустился на стул.

Тело — тело Алекса — дышало быстро, мелко. Где-то на краю сознания вибрировала паника, но Артём смотрел сквозь неё, как сквозь грязное стекло. Тридцать четыре года жизни научили одной вещи: паника — это шум. Сигнал — там, под ней.

Сигнал был ясный.

Он смотрел на даты, и они выстраивались — одна за другой, как ячейки в таблице, которую он сто раз прокручивал в голове во время бессонницы. Февраль две тысячи седьмого — первые убытки. Март — дефолт калифорнийского кредитора. Июль — крах двух хедж-фондов. Август — заморозка французских фондов. Сентябрь — первая за полтора века паника вкладчиков у британского ипотечного банка. Январь две тысячи восьмого — трейдер-мошенник во французском банке, минус пять миллиардов евро за одну позицию. Март — крах нью-йоркского инвестбанка за одни выходные. Сентябрь — падение сразу двух гигантов в один день. Сентябрь — спасение крупнейшего страховщика мира за восемьдесят пять миллиардов. Сентябрь — крах Хальберд Бразерс.

А потом — октябрь две тысячи восьмого. Короткое сжатие по акциям немецкого автопроизводителя. День, когда эта компания на четыре часа стала самой дорогой в мире. Когда несколько хедж-фондов потеряли тридцать миллиардов за сутки. И когда несколько других — заработали столько же.

Артём знал каждую дату. Каждую цену. Каждую сделку.

Он был в самой середине самой большой финансовой катастрофы века.

И у него было послезнание стоимостью в миллиарды.

Артём медленно выдохнул.

Внутри, под рёбрами, что-то распрямилось — что-то, что не распрямлялось у него последние пять лет. Он не сразу понял, что это.

Это был голод.

Тот самый голод, с которым он пришёл в свой первый инвестдом в двадцать четыре. Голод, который он потерял где-то между разводом и пятой переделкой алгоритма. Голод выигрывать.

Он встал, подошёл к шкафу, открыл. Внутри висели три рубашки, два костюма — один чёрный, один тёмно-серый. Дешёвые. На полке — стопка футболок. На нижней полке — туфли, две пары, обе чёрные.

Артём усмехнулся. Впервые за — он не помнил сколько.

— Окей, Алекс, — сказал он вслух, и чужой голос отозвался в маленькой комнате. — Сегодня воскресенье. У нас есть один день, чтобы понять, в кого мы попали.

Он начал осматривать комнату — методично, как сцену преступления. Ящики. Бумаги. Документы. Через час он знал об Алексе Норте больше, чем сам Алекс Норт.

Двадцать четыре года. Полу-русский, полу-британец — мать Анна, эмигрантка из Ленинграда, восемьдесят восьмой год, жива, живёт в Брайтоне. Отец Эндрю Норт, инженер авиастроительной компании, умер в две тысячи четвёртом от инфаркта. Лондонская школа экономики, бакалавр экономики, диплом с отличием, выпуск июнь две тысячи шестого. Стажёрская программа Хальберд Бразерс, лондонский офис, отдел инструментов с фиксированной доходностью, конкретно — структурированный кредит. Зарплата сорок пять тысяч фунтов, бонус будет в марте. Аренда — тысяча двести фунтов в месяц за студию в Уайтчепеле. На банковском счёте — три тысячи восемьсот сорок фунтов. На дополнительном брокерском счёте — четыре тысячи двести. Девушка — Эмма, рассталась полгода назад, ушла к какому-то парню из банка-конкурента.

В нижнем ящике стола — фотография. Мать с маленьким Алексом, на фоне брайтонского пирса. Женщина в платке, лицо строгое, русское. Мальчик улыбается.

Артём смотрел на фотографию долго.

Потом положил обратно.

— Привет, мам, — сказал он по-русски. — Похоже, у тебя теперь два сына.

Слова прозвучали странно в этой комнате, и Артём впервые подумал — а как у него вообще с русским, у этого тела? Он попробовал ещё несколько фраз. Русский шёл. Чуть с акцентом, чуть медленнее, чем английский, но шёл. Мать, видимо, говорила с ним дома.

Хорошо.

Он встал, подошёл к зеркалу на двери шкафа.

В зеркале стоял молодой мужчина. Высокий, метр восемьдесят пять, может, шесть. Худощавый, но плечи нормальные. Тёмно-русые волосы, прямые, чуть длинноваты, падают на лоб. Лицо — острое, скулы, прямой нос, чуть впалые щёки. Глаза светло-голубые, серьёзные. Подбородок твёрдый, без щетины — Алекс брился вчера, видимо.

Симпатичный.

Очень симпатичный, если честно. Не модельный, но из тех лиц, на которые женщины смотрят дольше, чем надо.

Артём улыбнулся. Тело улыбнулось вместе с ним — и улыбка вышла не его, не московская, не уставшая. Молодая.

— Здравствуй, Алекс, — сказал он зеркалу. — Меня зовут Артём. Я поживу у тебя какое-то время. Не возражаешь?

Алекс в зеркале не возражал.

Артём отвернулся от зеркала, подошёл к ноутбуку, сел.

Открыл браузер — старый, медленный, как всё в этом году. Загрузил поисковик.

В поисковой строке набрал по-английски — пальцы Алекса сделали это сами: «ипотека низкого качества, риски».

Первые результаты — пара академических статей, отчёт центрального банка США, никакой паники в новостях. Мир ещё ничего не знал.

Артём откинулся на спинку стула.

— Окей, — сказал он. — Поехали.

Он переключился на внутренний портал банка. Логин, пароль — пароль он попытался угадать сначала через очевидные комбинации с именем, не подошло, потом через «Лондон» и год — подошло. Загрузилось внутреннее приложение Хальберд Бразерс. Корпоративная почта. Тридцать четыре непрочитанных письма. Расписание на неделю.

Понедельник, девять утра — еженедельная планёрка отдела, четвёртая переговорка. Ведёт Рейчел Гольдберг.

Понедельник, четырнадцать ноль ноль — разбор презентации с Д. Кассидакисом. Структура сделки «Абакус-2007».

Артём знал, что такое «Абакус-2007».

Это была одна из самых знаменитых синтетических сделок той эпохи — обеспеченная долговая обязательство, которую крупный инвестбанк создал для одного хедж-фонда специально для того, чтобы тот мог поставить против неё. Сделка, на которой фонд заработал миллиард, а банк потом получил рекордный штраф от регулятора за обман инвесторов.

В реальной истории Хальберд Бразерс тоже делал такие сделки. Целая команда работала над синтетическими структурами для шорт-инвесторов.

И вот, видимо, Алекс должен был зайти в эту команду.

Артём долго смотрел на эту строчку в расписании.

Потом медленно, очень медленно, улыбнулся.

— Привет, Димитрис, — сказал он тихо. — Завтра мы с тобой познакомимся. И я думаю, мы сработаемся.

Он закрыл ноутбук, встал, подошёл к окну.

В Лондоне был воскресный январский день. Серый, мокрый, тихий. По мостовой ехал чёрный кэб. Над крышами противоположных домов поднимался пар из вентиляции какого-то ресторана. Где-то совсем близко звонили в колокол — церковь, наверное.

Артём смотрел на этот город и впервые за многое количество лет чувствовал — он точно знает, что делать.

У него было двадцать месяцев.

Двадцать месяцев до того, как банк, в котором он только что устроился, перестанет существовать. До того, как мир изменится. До того, как несколько правильно расставленных ставок превратят его в одного из тех, чьи имена будут шептать в курилках Кэнэри-Уорф ещё десять лет.

— Эмма, говоришь, ушла, — сказал он чужому отражению в оконном стекле. — Ну и слава богу. Нам сейчас не до Эммы.

Он отвернулся от окна, открыл шкаф, вытащил тёмно-серый костюм. Положил на кровать. Сверху — лучшую из трёх рубашек. Подумал, отложил галстук. Завтра решит, какой.

Сегодня надо было сделать одну важную вещь.

Артём снова сел за ноутбук, открыл сайт банка, где у Алекса был брокерский счёт, ввёл логин — записку с паролями он нашёл в верхнем ящике, Алекс был аккуратный мальчик. Зашёл в брокерский счёт.

Четыре тысячи двести фунтов.

Не густо. Но это первый камень.

Он открыл список доступных инструментов. Производные на американские акции — есть. Контракты на разницу — есть.

Артём набрал в поисковой строке тикер. Три буквы.

Появилась карточка — «Нью Сенчури Файнэншл». Крупнейший американский ипотечный кредитор сегмента низкого качества. Сейчас торгуется на уровне тридцати долларов за акцию. Капитализация — около двух миллиардов.

Через два месяца — банкротство. Цена обвалится до нуля.

Артём посмотрел на иконку «продать» долго.

Потом улыбнулся.

— Алекс, — сказал он чужому отражению, — мы с тобой сейчас сделаем первые деньги.

Он нажал кнопку «продать».

Курсор замер на поле «количество».

За окном где-то снова прогудел поезд.

А в маленькой студии в Уайтчепеле, в воскресное январское утро две тысячи седьмого года, человек, которого мир знал как Алекса Норта, начал писать новую историю.

И эта история должна была быть громкой.

Глава 2. Понедельник, девять утра

Понедельник, пятнадцатое января две тысячи седьмого года. Шесть тридцать.

Артём проснулся за пятнадцать минут до того, как зазвонил будильник на телефоне. Тело Алекса знало этот ритуал лучше, чем он сам — мышечная память подняла его с кровати, прежде чем сознание успело подобрать оправдание.

В Уайтчепеле было ещё темно. Из окна сочился синеватый утренний свет — городской, мутный, ни на что не похожий. Артём встал, постоял минуту у окна, глядя на пустую улицу. Какой-то мужик в оранжевой жилетке вытаскивал чёрные мешки на тротуар. Где-то наверху, на третьем этаже соседнего дома, в кухонном окне горел жёлтый свет, и за занавеской двигался силуэт.

«Лондон, две тысячи седьмой, — сказал себе Артём. — Бытовое. Привыкай.»

Он принял душ — вода была горячей долго, минуты три, потом резко остыла, потом снова потеплела. Старая система. Он отметил это в голове, как трейдер отмечает уровень поддержки. Каждая деталь сейчас была информацией. Цена кофе. Расписание подземки. Размер чаевых. Манера здороваться. Если он хочет быть Алексом Нортом — он должен стать Алексом Нортом до уровня рефлексов.

Костюм он надел тёмно-серый, рубашку белую, без галстука. Понедельник, девять утра, отдел инструментов с фиксированной доходностью — галстук необязателен, если ты не идёшь на встречу с клиентом. Это он помнил из всех мемуаров, которые когда-либо читал. И вообще — лучше выглядеть как тот, кто знает правила и умышленно их немного нарушает, чем как тот, кто рабски им следует.

В кухонном уголке он нашёл банку растворимого кофе и грязную кружку. Артём усмехнулся — у Алекса с собой утренних ритуалов не было. Бедный мальчик жил, как все британские стажёры: ел в офисе, спал в офисе, мылся дома только потому, что в офисе не было душа.

Он включил чайник, вытащил из ноутбука кабель, сунул его в портфель — старый, потёртый, явно ещё отцовский. Туда же отправились блокнот в чёрной кожаной обложке, дешёвая ручка, и два телефона. Первый — служебный смартфон с маленькой физической клавиатурой и трекболом посередине, выданный банком. Второй — личная «Нокия».

Артём подержал в руках служебный. Маленький, чёрный, технологический фетиш эпохи. Через пять лет такие умрут — конкуренты из Калифорнии выпустят свой смартфон уже через полгода, в июне две тысячи седьмого, и начнут хоронить весь этот мир. Но сейчас, в январе, такой смартфон — это статус. Если он у тебя в кармане, значит, ты в игре.

Он положил его обратно в портфель.

В семь двадцать он вышел из дома.

Станция метро «Уайтчепел», Восточный Лондон. Утренний понедельник.

Артём спустился в подземку и встал в очередь к турникету. Перед ним — толпа, разношёрстная, утренняя: банковские мальчики и девочки в костюмах с одной стороны, бангладешские торговцы со своими тележками — с другой, азиатские студенты с рюкзаками — где-то посередине. Уайтчепел в две тысячи седьмом ещё не был хипстерским районом. Это был дешёвый, грязный, многонациональный край Восточного Лондона, куда селились те, у кого нет денег на Сити, Кенсингтон или Айлингтон.

Стажёр инвестбанка — это, по сути, бедняк. Сорок пять тысяч фунтов в год до налогов, минус двадцать пять процентов налога, минус тысяча двести аренды в месяц, минус коммуналка, минус транспорт, минус еда — на руки выходит чуть больше двух тысяч в месяц. На эти деньги в Лондоне ты живёшь в Уайтчепеле и ездишь в офис на электричке.

Зато впереди — бонус. Двадцать-сорок тысяч фунтов раз в год. Вот ради бонуса всё и делается.

Артём приложил проездную карту к турникету, прошёл, спустился по эскалатору на платформу. Зелёная линия, направление на запад, до станции «Тауэр-Хилл». Дальше пересадка на лёгкое метро Доклендса, до «Кэнэри-Уорф».

В вагоне было душно и тесно. Артём встал у двери, придерживаясь поручня одной рукой, и впервые за утро дал себе посмотреть.

Лондонское метро две тысячи седьмого пахло иначе, чем московское. Не лучше и не хуже — иначе. Машинным маслом, какой-то старой пылью, дешёвым парфюмом, потом, мокрой шерстью пальто. На сиденьях лежали свежие выпуски бесплатных утренних газет. С обложки одной из них смотрел молодой Кэмерон — лидер консерваторов, ещё не премьер. Заголовок: «Кэмерон: Британии нужен новый курс».

Через год Кэмерон будет требовать от Брауна досрочных выборов из-за финансового кризиса. Через три — станет премьером. Артём знал. Он знал всё.

Знание давило, как избыток капитала. Двадцать миллиардов оперативной памяти в голове двадцатичетырёхлетнего стажёра. Двадцать миллиардов, которыми ему предстояло научиться пользоваться, не спалившись.

— Простите, — сказала за спиной женщина с австралийским акцентом. — Не могли бы вы немного подвинуться?

— Прошу прощения, — сказал Артём и сдвинулся.

Английский шёл сам. Это до сих пор поражало его — каждое слово, каждое лондонское «sorry» с восходящей интонацией, каждое мускульное движение челюсти было встроено в это тело, в эту память. Артём не учил английский — Артём уже знал английский.

Через двадцать минут поезд лёгкого метро, автоматизированный, без машиниста, выехал из туннеля и поплыл над крышами Доклендса. Артём прижался к стеклу.

Кэнэри-Уорф поднимался впереди.

Башни. Чёрно-серые, стеклянные, ещё подсвеченные изнутри — рабочий день не начался, но уборщики и аналитики первой смены уже там. Главная башня — та, с пирамидой на крыше, символ Доклендса. Слева от неё — высотка одного из британских банков-гигантов, справа — американского. Дальше, в глубине комплекса — башня «Барклайс». И где-то рядом — будущая башня одного из крупнейших инвестдомов Уолл-стрит, который через двадцать месяцев перестанет существовать в один день вместе с Хальберд Бразерс. Сам Хальберд сидел в более скромном здании — Бэнк-стрит, сорок пять, шестнадцать этажей, на южном краю комплекса.

Это был его новый офис.

Поезд притормозил. Двери открылись на станции «Кэнэри-Уорф», и в вагон влилась волна холодного январского воздуха.

Артём вышел.

Подземный торговый центр Кэнэри-Уорф соединял все башни между собой системой переходов. Здесь, под землёй, между кофейнями и закусочными, в восемь утра уже шёл поток банкиров. Тысячи. Десятки тысяч.

Артём купил кофе — американо, два фунта двадцать. Расплатился банковской картой Алекса — белой, дебетовой. Принялся за круассан.

Это был его первый завтрак в Лондоне две тысячи седьмого. Он жевал круассан и смотрел на людей.

Все молодые. Двадцать пять, тридцать, тридцать пять. Костюмы, костюмы, костюмы. Том Форд, Хуго Босс, Хакетт, Пол Смит — он узнавал лейблы навскидку, как трейдер узнаёт тикеры. Женщины в строгих платьях ниже колена, на каблуках, с сумками «Малбери» и «Лоншан». У многих — служебный смартфон в руке. У некоторых — наушники-проводки, белые, от плеера. Смартфонов с большим экраном — ни у кого. Конечно, нет. До запуска того самого айфона — пять месяцев.

Из колонок торгового центра играло что-то медленное, тёплое — Артём прислушался. «Сноу Патрол», песня про машины, которые гоняются друг за другом. Хит две тысячи шестого. Каждый второй банковский ребёнок здесь знает все слова.

Артём допил кофе и пошёл к лифтам Хальберд Бразерс.

Сорок пять, Бэнк-стрит. Лобби.

Стеклянное, высокое, с белыми мраморными полами. У стойки рецепции — двое охранников и три девушки в фирменных костюмах, синих с серебряным гербом — скрещенные алебарды и полумесяц. Над их головами — большая светодиодная панель с биржевыми котировками. Британский индекс показывал шесть тысяч двести двадцать пять — на двадцать пунктов вниз с открытия. Доллар к евро — один и тридцать. Нефть «Брент» — пятьдесят четыре сорок за баррель.

Артём бросил взгляд на цены и зафиксировал в голове.

«Брент» сейчас на пятидесяти четырёх. К июлю две тысячи восьмого он будет на ста сорока шести. Это рост в два целых семь десятых раза за полтора года. А потом, за пять месяцев — обратно до сорока. Самый дикий нефтяной цикл со времён шоков семидесятых.

На этом одном Артём мог бы заработать сотни миллионов. Если бы у него было сейчас сто миллионов для входа.

Будут.

Он приложил бейдж к турникету, проскользнул, прошёл к лифтам.

Шестой этаж — торговый зал отдела инструментов с фиксированной доходностью.

Лифт мягко дёрнулся, пошёл вверх.

В лифте, кроме Артёма, было трое. Мужчина лет сорока, в полосатом костюме, с папкой в руке, читающий деловую газету. Молодая женщина в чёрном пальто, с коротко стриженными светлыми волосами, без макияжа, — на вид аналитик, не старше двадцати восьми. И парень примерно лет Алекса, чуть пониже его ростом, в идеально сидящем тёмно-синем костюме, с золотым перстнем на мизинце.

Парень посмотрел на Алекса.

— Доброе утро, Норт, — сказал он тихо, с лёгкой улыбкой. — Как тебе пятница?

Артём посмотрел на него.

И в голове Алекса — медленно, как картинка, всплывающая на медленном модеме — проступило имя.

Чарльз Вортингтон-Брайс. Аналитик с того же курса, что и Алекс. Итонец. Брат жены крестника Пембертона-Хейса — какой-то такой клубок аристократических связей, которые на этом острове означали больше, чем все университетские дипломы вместе взятые. Чарли был у Пембертона на крючке с первого дня, и весь отдел это знал. Кроме самого Алекса, который до сих пор пытался дружить со всеми.

«Дружить со всеми. Боже мой.»

Артём слегка улыбнулся.

— Пятница была насыщенной, — сказал он. Спокойно, нейтрально, чуть холоднее, чем обычно говорил Алекс. — А у тебя?

— О, я работал, — сказал Чарли, и улыбка чуть-чуть, на миллиметр, сдвинулась. — Сделал для Пембертона проект по немецкому Ландесбанку. Помнишь, тот, что ты не успел?

«Тот, что я не успел.»

Артём вспомнил. Точнее, вспомнила память Алекса — конец прошлой недели, пятничный аврал, проект по структурированию сделки для какого-то немецкого банка, который Алекс не успел доделать, потому что в четверг напился с Тариком и проспал утро. Пембертон тогда снял проект с Алекса и передал Чарли. Чарли триумфально сдал его в субботу.

Это была подножка. Маленькая, едва заметная, но рассчитанная.

Старый Алекс растерянно улыбнулся бы и пробормотал «Поздравляю, парень». Старый Алекс потом весь день думал бы, как унижен.

Артём посмотрел Чарли в глаза.

— Хорошо, что ты подхватил, — сказал он. — Я уверен, что Пембертон оценит. Особенно ту часть, где ты использовал старые рейтинговые модели «Мудис», а не новые. Должно быть очень убедительно.

Лицо Чарли застыло на полсекунды.

Это была пуля наугад. Артём не знал, использовал ли Чарли старые модели или новые. Он не знал даже, использовал ли он вообще модели. Но: в начале две тысячи седьмого «Мудис» как раз ввела новую методологию для структурированных продуктов, и аналитики ленились её внедрять. Половина команды использовала старую. Это будет одной из причин краха — все модели рейтинговых агентств работали на исторических данных рынка, в котором цены недвижимости только росли.

Артём бросил намёк, и намёк зацепил.

— О чём ты, — сказал Чарли. — Я… да, я использовал стандартный шаблон.

— Стандартный, — повторил Артём. — Понятно.

Лифт мягко звякнул. Шестой этаж.

— Хорошего дня, Чарли, — сказал Артём, выходя.

Двери закрылись. Артём услышал, как Чарли что-то ещё пробормотал — слишком поздно, слишком тихо.

«Один-ноль», — подумал Артём.

Он шёл по коридору шестого этажа в сторону торгового зала, и впервые с момента переноса чувствовал — он не просто выживает. Он играет.

Это было хорошее чувство.

Торговый зал шестого этажа.

Артём остановился в дверях.

Это был длинный, открытый зал примерно сорок на двадцать метров, с потолком в три с половиной. Никаких перегородок — только ряды длинных столов, и за столами — терминалы. Каждое рабочее место — четыре, пять, иногда шесть экранов: два с системой «Блумберг», два с системой «Рейтерс», один с почтой, один со специализированным софтом. Между столами — узкие проходы. На стенах — плазмы, на которых шли три деловых телеканала и большая электронная панель с курсами валют и фьючерсами.

Зал просыпался.

Уже половина мест была занята. Десксы продаж — кричали в гарнитуры на испанском, итальянском, немецком. Десксы трейдеров — щурились на экраны, попивали кофе. Где-то в углу — два технаря возились с настройкой нового монитора. Кто-то ругался в трубку: «Я же тебе сказал, чёртов Бунд на ста двадцати, а не на ста девятнадцати!» Воздух был наэлектризованный, как перед грозой, хотя никакой грозы не было — это был просто понедельник, девять утра, рабочее утро самого большого казино в мире.

Артём вдохнул глубже.

Он скучал по этому. Двенадцать лет он скучал по этому, не отдавая себе отчёта. Даже его одинокий офис на Пресне с двумя мониторами в три часа ночи был жалкой имитацией этого: настоящего торгового зала с двумя сотнями людей, у каждого из которых стоит на кону карьера, годовой бонус, репутация. Когда деньги — это голос. Когда воздух пахнет адреналином и кофе.

— Ты опаздываешь, — сказал женский голос за спиной.

Артём обернулся.

Перед ним стояла Рейчел Гольдберг.

Тридцать один год, метр шестьдесят пять, плотного телосложения. Тёмные волосы коротко острижены, забраны в маленький хвост. Очки в чёрной оправе. Чёрный жакет, чёрная юбка-карандаш до колена, белая блузка. В руках — стакан кофе на вынос (большой, латте на соевом молоке — у них тут это знают по списку) и служебный смартфон. Лицо у неё было умное, плотное, без улыбки. Она смотрела на Артёма так, как старший волк смотрит на щенка, который пришёл к воде раньше очереди.

— Доброе утро, Рейчел, — сказал он спокойно. — Прошу прощения. Метро.

— Метро у нас у всех, — сказала она. — Совещание через шесть минут, четвёртая переговорка. У тебя есть пять минут, чтобы выложить материалы по «Абакусу». Ты их подготовил?

«Абакус-2007. Презентация Кассидакиса в четырнадцать ноль ноль. Старый Алекс должен был приготовить материалы.»

Артём улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Подготовил.

Это была ложь. Он не подготовил ничего. У него было пять минут.

Но в этот момент в голове Артёма щёлкнуло.

Он знал эту сделку. Он читал про неё в трёх разных книгах. Он знал, кто инвесторы, какие транши, какая структура, какие проблемы. Он знал больше, чем любая презентация, которую Алекс мог бы составить за пятницу.

— Хорошо, — сказала Рейчел, и в её голосе впервые проскользнула еле уловимая нотка удивления. — Тогда жду в четвёртой переговорке.

Она повернулась и пошла к стеклянной перегородке в дальнем конце зала.

Артём проводил её взглядом.

«Слишком быстро, — подумал он. — Я ответил слишком уверенно. Старый Алекс мямлил бы. Она это заметила.»

Но было поздно. Игра уже шла.

Он подошёл к своему рабочему месту — третий ряд, второе кресло от прохода. На столе — два экрана «Блумберга», один «Рейтерс», один компьютер с офисными программами. На стуле — пиджак Алекса, оставленный с пятницы. На столе — пустая кружка с засохшими остатками кофе, упаковка цветных конфет, и стопка распечаток с надписью «Абакус-2007 — проект структуры».

Артём сел.

Подвинул к себе распечатки. Быстро пролистал — восемь страниц, схемы, цифры, расчёты. Алекс что-то начал, но не закончил. На третьей странице карандашом было написано: «проверить транши с Д. К. — синтетическая часть непонятна??»

Артём улыбнулся.

«Синтетическая часть. Конечно. Один из крупнейших инвестбанков Уолл-стрит делает эту сделку для большого хедж-фонда — а тот ставит против ипотечного рынка. Поэтому синтетическая. Поэтому Алекс не понимает, зачем такая структура — потому что в учебниках про это не пишут. А я знаю.»

Он открыл рабочую почту. Тридцать четыре непрочитанных. Игнорировать. Открыл табличный редактор — пустой шаблон презентации лежал на сетевом диске. Артём открыл, добавил несколько страниц, набросал текст. Не идеально — но достаточно, чтобы было видно: парень не просто скопировал то, что было, а добавил две страницы про логику распределения риска в синтетических сделках и про последствия для контрагентов.

Это было то, чего Алекс знать не мог. Это было то, что Кассидакис должен был очень захотеть услышать.

Артём напечатал три копии — для Рейчел, для себя, и одну запасную. Сложил в папку. Встал.

Восемь пятьдесят четыре.

Шесть минут до совещания.

Он шёл по коридору к четвёртой переговорке, и где-то на середине пути его догнал голос:

— Друг! Алекс!

Артём обернулся.

К нему быстрым шагом, лавируя между столов, шёл Тарик Хуссейн.

Двадцать семь лет, среднего роста, худощавый, в идеальном тёмно-синем костюме без галстука. Тёмная кожа, аккуратная бородка, прямые волосы, очень умные глаза в дорогих очках. В руке — стакан кофе и распечатка.

— Ты как? — Тарик подбежал, остановился в полуметре. — Я вчера переживал, ты так быстро ушёл из паба. Та девушка — это ты молодец, что свалил, она была не твоего уровня, серьёзно…

— Тарик, — сказал Артём, — ты был прав. Спасибо.

Тарик моргнул.

— Я… ну, да. То есть, я знал, что я прав. — Он немного растерялся от тона. — Ты как, нормально?

— Я в порядке. — Артём посмотрел на него и улыбнулся — настоящей, тёплой улыбкой, в первый раз за утро. Потому что Тарик был хороший человек. Это было видно по глазам. И в этом банке, где скоро всё начнёт рушиться, хорошие люди нужны были позарез. — Я в порядке, правда. Просто… я кое-что понял за выходные. О работе. О себе. Расскажу позже.

— Окей, — медленно сказал Тарик. — Ты сегодня какой-то другой.

— Я знаю.

— В хорошем смысле другой.

— Спасибо.

Они дошли до четвёртой переговорки. У стеклянной двери Артём остановился, посмотрел на Тарика.

— Тарик, — сказал он. — Один вопрос. Ты что-нибудь знаешь про американский рынок ипотек низкого качества?

— Сабпрайм? — Тарик пожал плечами. — Ну, знаю. Растёт. Эмиссии бьют рекорды каждый квартал. А что?

— А ты не задумывался, что будет, если он начнёт падать?

Тарик посмотрел на Артёма как на сумасшедшего.

— Алекс, цены на жильё в Штатах растут двадцать лет подряд. С чего им падать?

Артём улыбнулся.

— Да, — сказал он. — С чего бы.

Он открыл стеклянную дверь и шагнул в конференц-зал.

Внутри уже сидели семеро. Рейчел — во главе стола. Чарли Вортингтон-Брайс — справа от неё, с самодовольной улыбкой. Двое аналитиков, которых Артём не знал по именам — мужчина-китаец и женщина-немка. Один ассоциат — крупный, рыжий, ирландец, по имени, кажется, Коннор. И —

В дальнем углу, у стены, прислонившись к столу с кофейником, скрестив руки, стоял мужчина лет сорока. Тёмные волосы с проседью на висках. Смуглая кожа, греческие черты лица — острый нос, тяжёлые веки, тёмные глаза с тенью усталости. Рубашка светло-голубая, без галстука. Закатанные рукава. На запястье — стальной «Ролекс».

Он не смотрел в свой блокнот.

Он смотрел на Артёма.

И когда Артём встретился с ним взглядом, мужчина у стены чуть наклонил голову, как охотник, который вдруг услышал шорох с неожиданной стороны.

— Все собрались, — сказала Рейчел, не глядя на Артёма. — Садись, Норт.

Артём сел.

— Прежде чем мы начнём планёрку, — продолжила Рейчел, — хочу представить кое-кого. Не все из вас работали с Димитрисом раньше, поэтому коротко: Димитрис Кассидакис, управляющий директор, переведён из нью-йоркского офиса, теперь возглавляет наш отдел структурированного кредита. Сегодня утром Димитрис будет с нами — он хочет послушать, чем мы тут занимаемся. После планёрки у него — встреча с Алексом по «Абакусу».

Кассидакис кивнул залу — не Рейчел, а всему залу одновременно. Жест был дружелюбный, но в нём считывалось: «Я тут главный, привыкайте.»

— Здравствуйте, — сказал он. У него был американский акцент, чуть смягчённый — нью-йоркский, без манерности. — Не обращайте на меня внимания. Делайте вид, что меня здесь нет.

Все слегка засмеялись, как принято смеяться над шутками управляющих директоров.

Рейчел открыла повестку.

Артём положил папку с распечатками перед собой и медленно открыл её.

Кассидакис смотрел на него.

И Артём знал — он теперь смотрел только на него.

«Ну, привет, Димитрис, — подумал Артём. — В реальной истории через двадцать месяцев твой банк взорвётся, а ты потеряешь карьеру, дом в пригороде и жену. Но это в той истории. В этой ты познакомился со мной. А значит — всё будет иначе.»

Артём посмотрел на Рейчел и кивнул.

— Готов, — сказал он.

Совещание началось.

Глава 3. ABACUS

Совещание шло сорок минут.

Артём сидел справа от Чарли, через одно место, и наблюдал. Это была главная задача первого часа — наблюдать, запоминать имена, фиксировать иерархию, не лезть. Память Алекса подсказывала какие-то фрагменты, но память Алекса была ненадёжная — она знала фамилии, но не знала весов. Кто решает. Кто слушает. Кто молчит, потому что тупой, а кто молчит, потому что умный.

Рейчел вела планёрку быстро, без сантиментов. Каждый из аналитиков отчитывался по своему сектору: китаец Винсент Лю — по азиатским ипотечным бумагам, немка Анна-Лена Шольц — по европейским коммерческим, ирландец Коннор О'Брайен — по обзору первичного рынка за неделю. Чарли отчитался по немецкому Ландесбанку — том самом проекте, который перехватил у Алекса. Доложил он гладко, отполированно, с очевидным желанием, чтобы Кассидакис это заметил.

Кассидакис не заметил. Точнее — он сделал вид, что не заметил. Стоял у стены, всё так же со скрещёнными руками, кивал в нужных местах, иногда что-то записывал в блокнот, обычно не записывал. Артём смотрел на него краем глаза и собирал в голове досье.

Возраст — сорок один. Опыт — пятнадцать-семнадцать лет в индустрии. По костюму — не аристократ, в отличие от Пембертона. Скорее из среднего класса, выкарабкавшийся через хорошую американскую бизнес-школу. Часы — стальной Ролекс «Сабмаринер», не золотой, значит, не любит понтов. Носит рубашку без галстука в понедельник утром — значит, на иерархию ему наплевать, и он знает, что и так все понимают, кто он. На безымянном пальце — обручальное кольцо, простое, платиновое. Жена есть. Не разведён. Пока.

В реальной истории, через двадцать один месяц, после краха Хальберда, Кассидакис разведётся, потеряет дом в пригороде Нью-Йорка, переживёт три года депрессии, а потом, году в две тысячи двенадцатом, откроет небольшой бутиковый фонд, который через пять лет станет одним из заметных в индустрии. Артём прочитал об этом в одной из книг, которую он купил в Москве уже в две тысячи двадцать первом — мемуары Кассидакиса, плохо проданные и плохо написанные. Артём дочитал их до конца, потому что чувствовал — за усталым, разочарованным голосом старика стояло что-то ценное. Чутьё. Опыт. Шрамы.

Так вот — этот Кассидакис, который сейчас стоит у стены и пьёт чёрный кофе из бумажного стаканчика, ещё не знает, что у него впереди.

А Артём знает.

И это знание было его самым ценным активом — потому что Кассидакис в две тысячи восьмом году будет тем, кто откроет двери в большие деньги. Не сразу. Не в первой версии истории. Но в этой — должен.

— Алекс, — позвала Рейчел.

Артём вернулся в зал.

— Да.

— Расскажи коротко по «Абакусу». Что у нас по структуре, где мы стоим. На сколько минут?

— На две, — сказал Артём.

— Жду две.

Он встал.

В таких случаях, он знал, лучше встать — не из-за этикета, а из-за психологии. Сидящий человек докладывает. Стоящий — представляет. Маленькая разница, но она работает.

— Хорошо, — сказал Артём. — «Абакус» — это синтетическая обеспеченная долговая обязательство, которую мы готовим для североамериканского клиента-инвестора, через консорциум с одним из крупнейших игроков Уолл-стрит. Объём — два миллиарда долларов, привязка к корзине из девяноста референсных активов: преимущественно американские ипотечные бумаги категории сабпрайм две тысячи пятого-шестого годов выпуска, рейтинг от тройного «B» до одинарного «A». Структурно — четыре транша: суперстарший, старший, мезонин и подчинённый. Распределение — стандартное для синтетики такого размера.

Он сделал паузу. Глянул на лица.

Все слушали. Чарли — со скучающей улыбкой, мол, я это всё уже знаю. Винсент Лю — внимательно, делая пометки. Тарик — слегка нахмурившись. Рейчел — глядя в распечатку. Кассидакис — глядя на Артёма.

Артём продолжил.

— Что мы уточняем сегодня с Димитрисом, — он повернулся слегка к Кассидакису, — это два момента. Первый: структура контрагентов по синтетической части — кто покупает защиту, как именно распределяется кредитный риск, и как это влияет на потенциальные конфликты интересов. Второй: рейтинговая методология. Я хочу обсудить, какие модели рейтинговых агентств мы применяем — старые или новые. Это критично, потому что в декабре две тысячи шестого «Мудис» обновила методологию для структурированных продуктов, и применение старой методологии может через шесть-двенадцать месяцев привести к переоценке рейтингов и пересмотру.

В зале стало тихо.

Артём почувствовал спиной — Чарли напрягся.

Рейчел подняла глаза от распечатки.

— Переоценке? — переспросила она. — На основании чего?

— На основании того, что старая методология недостаточно учитывает корреляцию дефолтов внутри корзины при сценарии падающего рынка жилья, — сказал Артём. — Если жильё перестанет расти, корреляция между активами вырастет. Старая модель этого не видит. Новая — учитывает частично. Этого недостаточно, но это первый шаг.

— Жильё в Штатах не падало двадцать лет, — сказал Чарли.

Артём посмотрел на него.

— И поэтому ему пора, — сказал он спокойно.

Тарик едва заметно открыл рот.

Рейчел медленно положила распечатку на стол.

— Спасибо, Алекс, — сказала она. — Это интересный угол. Обсудим с Димитрисом.

Артём сел.

Совещание продолжилось ещё пять минут, но никто уже не слушал. Зал был занят тем, что переваривал — поодиночке, без слов — то, что только что сказал стажёр.

Когда Рейчел закрыла повестку и все начали вставать, Кассидакис впервые отошёл от стены.

Он шёл медленно, как будто без цели. Остановился у Артёма.

— Алекс, — сказал он тихо. — Перенесём встречу. Сейчас. Сорок минут. Седьмая переговорка. Окей?

— Окей, — сказал Артём.

— Возьми бумаги.

Кассидакис пошёл к двери.

Чарли провожал его взглядом — и в этом взгляде впервые промелькнула не насмешка. Что-то другое. Жёстче. Тревожнее.

Артём встретился с ним глазами и улыбнулся.

— Удачи с Ландесбанком, — сказал он.

И вышел.

Седьмая переговорка. Десятый этаж — этаж управляющих директоров.

Артём поднимался на лифте один. В голове было пусто и одновременно очень чисто. Он знал, что сейчас войдёт в комнату, где будет один из тех людей, которые в реальной истории заработают на крахе очень много денег — но не самые большие. Кассидакис в реальной истории не был среди тех, кто понял, что надвигается. Он был хорошим структурщиком, делал свою работу, и был раздавлен крахом так же, как тысячи других.

В этой истории всё должно быть иначе.

Артём вошёл в седьмую.

Кабинет был маленький, стеклянный, переговорка на четверых. Кассидакис уже сидел — снял пиджак, повесил на спинку соседнего кресла. Перед ним стоял свежий стакан кофе. На столе — открытый ноутбук, блокнот, ручка.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы. — Закрой дверь.

Артём закрыл. Сел напротив.

Кассидакис допечатал что-то на ноутбуке, потом закрыл его. Посмотрел на Артёма.

Молчание длилось секунд пять.

— Сколько тебе лет, Норт? — спросил Кассидакис.

— Двадцать четыре, — сказал Артём.

— Двадцать четыре.

— Да.

— Когда ты закончил университет?

— В июне.

— Семь месяцев назад.

— Да.

— И ты сегодня утром сказал моей команде, что цены на американское жильё «пора, чтобы упасть».

Артём смотрел на него прямо.

— Да.

— Почему?

Артём молчал три секунды. Это был самый важный момент за всё утро. Если он сейчас перегнёт — он спалится. Кассидакис не дурак. Если двадцатичетырёхлетний стажёр сейчас начнёт лить тонну аргументов, как будто он сорокалетний макроэкономист, это будет неестественно. Подозрительно.

Но если он сейчас сдрейфит и скажет «ну, я просто читал…» — это будет конец возможности. Кассидакис запомнит его как мальчика, который болтает не подумавши.

Артём выбрал третий путь.

— Хотите длинный ответ или короткий? — спросил он.

Кассидакис впервые улыбнулся — едва заметно, одним углом рта.

— Короткий.

— Средний доход американской семьи за пять лет вырос на четырнадцать процентов. Цена среднего дома — на семьдесят. Соотношение цены к доходу сейчас выше, чем в любой период с пятидесятых годов. Двадцать процентов новых ипотечных кредитов в две тысячи шестом году были выданы с нулевым первоначальным взносом и плавающей ставкой, которая в две тысячи седьмом-восьмом начнёт перепрограммироваться вверх. Когда люди не смогут платить, они начнут продавать. Когда они начнут продавать, цены пойдут вниз. Когда цены пойдут вниз, корреляция дефолтов в любой корзине сабпрайм-бумаг вырастет с условных пяти-семи процентов до двадцати-тридцати. Все наши модели рейтингования это пропустят, потому что калиброваны на исторических данных растущего рынка. Когда рынок сделает первый разворот, рейтинги придётся переоценивать одной волной. Это вызовет вынужденные продажи. Вынужденные продажи вызовут вторую волну переоценок. Дальше — посмотрим. Это короткий ответ.

Кассидакис не моргал.

Артём молчал.

— А длинный? — спросил Кассидакис.

— Длинный — это часа на полтора, — сказал Артём. — Я готов, если у вас есть время.

Кассидакис медленно сел поглубже в кресло. Сложил руки на животе.

— Это твои собственные расчёты? — спросил он.

— Часть моих. Часть — то, что я прочитал в зимние выходные. — Артём слегка пожал плечами. — Я в декабре закончил один материал по сабпрайму для своей дипломной работы — он не вошёл в финальную версию, потому что мой научный руководитель сказал, что это «слишком спекулятивно». Я его не выбросил. И в эти выходные я к нему вернулся.

Это была идеальная ложь. Идеальная по двум причинам: первое — она была проверяема через диплом Алекса, но в дипломе, как Артём уже выяснил утром, действительно была глава, которая в финале не вошла; о её содержании никто не знал, потому что только Алекс и его руководитель её видели. И второе — это объясняло, откуда у двадцатичетырёхлетнего парня такой системный взгляд.

Кассидакис кивнул.

— Распечатай мне эту главу, — сказал он. — Я хочу прочесть.

«Чёрт.»

— Я её перерабатываю прямо сейчас, — сказал Артём. — К концу недели будет в нормальном виде. Покажу.

— К концу недели, — повторил Кассидакис.

— Да.

— Хорошо. — Он посмотрел на свои часы. — Ладно. У нас сейчас должна быть встреча по «Абакусу». Давай по «Абакусу».

Артём открыл папку. Кассидакис открыл ноутбук.

И следующие тридцать пять минут они говорили о синтетической сделке так, как Артём не говорил ни с одним человеком за всю свою московскую жизнь — потому что не было такого человека в Москве, который думал бы про эти инструменты на уровне Кассидакиса. И потому что Алекс — Алекс пятницы — никогда бы не выдержал такого темпа.

Артём не просто выдерживал. Он вёл.

Он объяснил Кассидакису, почему транширование, которое предложила команда, технически правильное, но коммерчески сомнительное: суперстарший транш слишком большой относительно подчинённого, что снижает доходность для шорт-инвестора и делает сделку менее привлекательной. Артём предложил пересмотреть распределение в пользу более широкого мезонина — это давало шорт-инвестору больше плеча, а банку — больше комиссии. Кассидакис слушал, кивал, иногда задавал короткие вопросы, и в конце сказал:

— Перепиши структуру. Сегодня к шести. Я хочу увидеть три варианта.

— Окей.

Кассидакис закрыл ноутбук.

Артём собрал бумаги.

И тут Кассидакис спросил:

— Норт. Один вопрос.

— Да.

— У тебя есть личный брокерский счёт?

Артём замер на половину секунды.

«Откуда он знает?»

«Никак не знает. Это стандартный вопрос. Он спрашивает потому, что комплаенс.»

— Есть, — сказал Артём. — В одном из британских банков. Я задекларировал его в комплаенс в первый день, как положено.

— На нём что-то торгуется?

— Сейчас — да.

— Что?

Артём смотрел Кассидакису в глаза.

— Шортовая позиция через производный инструмент на «Нью Сенчури Файнэншл». Открыта вчера, в воскресенье вечером. Двадцать пять контрактов по тридцать долларов за акцию.

Кассидакис не шевельнулся.

— Сколько ты вложил?

— Около двух с половиной тысяч фунтов маржи. Плечо — пять.

— То есть твоя экспозиция — двенадцать с половиной тысяч фунтов на падение акции, которая сейчас стоит тридцать долларов.

— Да.

— Ты понимаешь, что если она вырастет на двадцать процентов, ты теряешь весь маржинальный депозит, плюс долг брокеру.

— Понимаю.

— И ты держишь эту позицию, основываясь на тех же расчётах, которые ты только что мне изложил.

— Да.

Кассидакис посмотрел в окно. За окном был серый лондонский январь, и где-то внизу, в тридцать пять метрах под ними, по Бэнк-стрит ехало чёрное такси.

— «Нью Сенчури Файнэншл», — сказал Кассидакис тихо, как будто сам себе. — Я её знаю. Самый агрессивный сабпрайм-кредитор в Калифорнии. У них резервы под потери — три с половиной процента портфеля. По нашим внутренним моделям должно быть восемь.

Артём ничего не сказал.

Кассидакис повернулся к нему.

— Если у тебя есть аналитика, на основании которой ты открыл эту позицию, — сказал он, — я хочу её увидеть. Не дипломную главу. Реальную. Сколько у них просроченных кредитов по последнему отчёту, какая динамика, какие триггеры. К пятнице. Хорошо?

— Хорошо.

— И, Алекс.

— Да.

— Закрой эту позицию.

Артём моргнул.

— Что?

— Закрой её, — повторил Кассидакис. Голос у него был спокойный, ровный. — Сегодня. До конца дня.

— Почему?

— Потому что если ты прав — а я думаю, что ты прав, — то твоя позиция должна быть больше. В пять раз больше. В двадцать раз больше. Контракты на собственном счёте через розничного брокера — это не инструмент для серьёзной ставки. Это игрушка. Закрой её, забери что есть, и приходи ко мне в пятницу с реальным анализом. Если он будет такой же чёткий, как сегодня утром, мы поговорим о том, как ставить по-взрослому.

Артём смотрел на него и понимал, что в реальной истории Кассидакис не сказал бы этого ни одному стажёру за всю свою карьеру. Это было — как минимум — нарушение десяти политик комплаенса. Это был жест.

Это было приглашение.

«В клуб.»

— Понял, — сказал Артём. — Закрою сегодня.

— И ещё.

— Да.

— Никому. Ни Рейчел, ни Тарику, ни этому твоему ушастому Чарли. Никому. Если ты заговоришь о падении жилья на этаже — а ты заговоришь, я вижу, — говори в общих терминах. Никаких конкретных компаний. Никаких таймингов. Это понятно?

— Понятно.

— Хорошо. — Кассидакис встал. — Иди работай. До шести.

Артём собрал папку, встал.

У двери остановился, обернулся.

— Димитрис, — сказал он. — Один вопрос.

— Да.

— Зачем вы мне это говорите?

Кассидакис смотрел на него долго. Секунд пять.

— Потому что, — сказал он наконец, — за двадцать лет в этой индустрии я видел много молодых ребят, которые умные. И я видел много молодых ребят, у которых есть нюх. Умные — они везде. Нюх — раз в семь лет. У тебя — нюх. А мне в две тысячи седьмом нельзя упустить ни одного человека с нюхом, потому что мне кажется, что следующие два года будут… интересные. Если ты понимаешь, о чём я.

Артём улыбнулся.

— Понимаю.

— Иди.

Артём вышел.

В коридоре он остановился. Постоял секунд десять, переваривая.

Потом достал служебный смартфон, открыл почту. Среди тридцати четырёх непрочитанных нашёл одно новое — оно пришло, пока он был в кабинете. От Кассидакиса. Две строки на английском.

Перевод был простой: Норт, рад, что ты в команде. Поговорим в пятницу.

Артём перечитал письмо два раза.

Потом улыбнулся.

Сунул смартфон во внутренний карман, и пошёл к лифту.

Шестой этаж. Торговый зал. Двенадцать сорок восемь.

Артём сел за свой стол.

Открыл ноутбук, зашёл в личный кабинет банка, перешёл к брокерскому счёту.

Позиция «Нью Сенчури». Шорт через производный инструмент, двадцать пять контрактов. Открыта вчера по тридцати ноль три. Сейчас — двадцать девять и шестьдесят семь. За двенадцать часов рынка в неё уже капнуло триста пятьдесят фунтов прибыли. Не много. Но это была первая прибыль Алекса Норта на коротких позициях.

Артём смотрел на цифры и думал.

Кассидакис был прав. Контракты на разницу через розничного брокера — это игрушка. Если у тебя на руках информация о крупнейшем финансовом кризисе ближайших ста лет, ты не делаешь ставку на двенадцать тысяч фунтов экспозиции. Это всё равно что выйти на ринг с Тайсоном и взять с собой только зубочистку.

Но Кассидакис ошибался в одном.

Он думал, что Артём закроет позицию, потому что хочет «приходить с реальным анализом» и работать «по-взрослому». То есть — через банк. С банковским капиталом. Под банковской лицензией.

Артём не собирался работать через банк.

Артём собирался работать с банком — и на себе одновременно.

Сегодня — да, он закроет контракты. Не потому, что Кассидакис сказал. А потому, что Кассидакис прав: на ритейл-инструментах много не сделаешь, плюс это засвечено перед банком. С завтрашнего дня нужно другое.

Артём открыл новую вкладку. Зашёл на сайт «Саксо Банка» — датского онлайн-брокера, который в две тысячи седьмом был одним из лучших ритейл-провайдеров доступа к опционам и фьючерсам через интернет. У них была лицензия в Великобритании. У них была более широкая линейка инструментов, чем у его текущего банка. И главное — счёт у «Саксо» не нужно было декларировать в комплаенс Хальберда, потому что комплаенс требовал декларацию только тех брокерских счетов, которые относились к акциям, индексам и долям в фондах.

А Артём собирался торговать опционами и кредитно-дефолтными свопами.

Это была серая зона.

Это была прекрасная серая зона.

Артём начал заполнять анкету.

Имя. Адрес. Номер банковского счёта для пополнения. Источник средств — «зарплата». Уровень опыта в торговле — «средний». Важно поставить именно средний; если выберешь «высокий», брокер сделает дополнительную проверку.

На вопросе про работу в финансовой организации, требующей раскрытия торговой деятельности, — Артём нажал «нет».

Это было ложью.

Это была чёткая, осознанная ложь, которая, если всплывёт, будет стоить ему рабочего места и, возможно, регуляторного запрета на работу в индустрии в Великобритании пожизненно.

Артём не моргнул.

Он нажал «продолжить».

И ровно в этот момент за его спиной кто-то сказал:

— Норт. Можно тебя на минуту?

Артём закрыл вкладку движением, которое отрабатывал двенадцать лет — быстро, без паники, естественно, как будто переключался между двумя рабочими файлами.

Обернулся.

Перед ним стоял мужчина, которого Артём ни разу за это утро не видел.

Высокий, метр девяносто. Худой. Седые волосы зачесаны назад. Костюм — с лондонской Сэвил-Роу, идеально сшит, тёмно-серый в едва заметную полоску. Шёлковый галстук, бордовый. Платочек в нагрудном кармане. Часы — тонкий золотой «Патек Филипп», дорогой, без понтов. Лицо — узкое, длинное, с тонкими губами, глубоко посаженными светло-серыми глазами. Возраст — около пятидесяти пяти.

Лицо Алекса в памяти выдало имя само, мгновенно, со страхом.

Сэр Оливер Пембертон-Хейс.

Глава лондонского офиса Хальберд Бразерс.

Тот самый, на которого работал Чарли.

Артём встал.

— Доброе утро, сэр Оливер, — сказал он.

— Доброе. — Голос у Пембертона был мягкий, почти бархатный, с безупречным аристократическим произношением — Итон, Оксфорд, по полной программе. — Я слышал, ты сегодня утром на планёрке Рейчел произвёл некоторое впечатление.

Артём молчал.

— И я слышал, — продолжил Пембертон, — что Димитрис только что забрал тебя на полтора часа в седьмую переговорку.

— Да, — сказал Артём.

Пембертон слегка улыбнулся.

— Хорошо. Это очень хорошо. — Он сделал маленькую паузу. — Я подумал, что нам с тобой стоит коротко познакомиться. Раз уж ты теперь — как бы это сказать — на радаре. У меня в три часа свободно пятнадцать минут. Зайди наверх, в мой кабинет. Двенадцатый этаж.

— Конечно.

— Чудно.

Пембертон повернулся, чтобы уйти. Но не ушёл сразу — задержался на полсекунды.

— И ещё, Алекс, — сказал он, не оборачиваясь. — Я всегда говорю молодым ребятам одну вещь. На этом этаже все умные. Все. До единого. То, что отличает успешных от неуспешных, — это не ум. Это лояльность. Лояльность к команде. Лояльность к банку. Лояльность к людям, которые тебя сюда привели.

Он медленно повернул голову — буквально на четверть оборота, чтобы посмотреть на Артёма боковым зрением.

— Подумай об этом до трёх часов.

И ушёл.

Артём остался стоять у своего стола.

В голове было очень тихо.

«Это не приглашение,» — подумал он.

«Это вызов.»

Он медленно сел.

Посмотрел на часы. Двенадцать пятьдесят четыре.

Через два часа и шесть минут он войдёт в кабинет на двенадцатом этаже, где сидит человек, который через двадцать месяцев потеряет всё, но пока — пока он король этого этажа. И этот король только что — мягко, элегантно, через изящную метафору про лояльность — поставил перед стажёром ультиматум.

«Чьим ты будешь, мальчик. Моим или Кассидакисовым.»

Артём смотрел на пустой экран своего терминала и впервые за всё утро думал — может быть, он чуть-чуть слишком разогнался.

А потом подумал: нет.

Не слишком.

Просто игра началась раньше, чем он рассчитывал.

Он открыл новую вкладку браузера и начал искать всю открытую информацию о Пембертоне-Хейсе и о Хальберд Бразерс.

Через две минуты он уже знал всё, что было в открытых источниках.

Через пятнадцать — у него был набросок плана.

В четырнадцать пятьдесят пять Артём встал из-за стола, надел пиджак, взял папку и пошёл к лифту.

Он не собирался выбирать между Кассидакисом и Пембертоном.

Он собирался выбрать третий вариант.

Глава 4. Двенадцатый этаж

В четырнадцать пятьдесят пять Артём вышел из лифта на двенадцатом этаже.

Здесь было тише.

Это было первое, что он отметил — тишина. На шестом этаже, где жили торговцы, продажники и аналитики, воздух всегда вибрировал: телефоны, голоса, споры, кто-то ругается на бундовый фьючерс, кто-то по громкой связи орёт в Гонконг, факсы, принтеры, кофемашина. Двенадцатый этаж был другой планетой. Толстые ковры. Тёмное дерево. Скрытое освещение. Где-то очень тихо журчал воздухоочиститель.

Это был этаж управляющих директоров — тех немногих, кто на лондонском балансе банка стоил больше, чем стоят целые отделы. Кабинеты у них были не как у всех — не стеклянные клетушки в торговом зале, а настоящие комнаты с дверями, креслами и видом на Темзу.

У ресепшн сидела женщина лет сорока пяти. Безупречно ухоженная, в строгом сером костюме, с короткой стрижкой. На столе перед ней — телефонный аппарат, плоский монитор, открытый ежедневник в коже и одна белая орхидея в фарфоровом горшке. Ни единой бумажки лишней. Это была не секретарша. Это был привратник.

— Чем могу помочь? — спросила она. Голос ровный, без интонации.

— Алекс Норт, — сказал Артём. — К сэру Оливеру. Назначено на три.

Она посмотрела в ежедневник. На полсекунды дольше, чем нужно. Артём понял — она запоминала его лицо.

— Присядьте, пожалуйста. Сэр Оливер сейчас на звонке.

Артём сел в кожаное кресло у окна.

Из окна был виден Кэнэри-Уорф снаружи — комплекс башен, башен, башен, и над ними тяжёлое, низкое январское небо. Под крышей соседнего здания мигала красная сигнальная лампа. Внизу, где-то в трёх десятках метров под ним, по площади шёл человек с большим жёлтым зонтом, хотя дождя не было.

Артём специально дышал ровно.

«Не нервничай. Он этого ждёт. Старый Алекс пришёл бы сюда мокрым от пота. Ты — нет.»

Память Алекса подбрасывала картинки. Сэр Оливер на гала-ужине для стажёров в сентябре, в смокинге, с бокалом шампанского, читает короткую речь о «лучших традициях нашего банка». Сэр Оливер на квартальном собрании, в декабре, рассказывает о результатах европейского офиса — стоит в центре зала, руки в карманах, говорит без бумаг. Сэр Оливер однажды в столовой — кивнул Алексу и прошёл мимо, и Алекс был счастлив целую неделю, что он ему кивнул.

«Боже мой, — подумал Артём. — Алекс, мальчик. Ты так дёшево продавал своё восхищение.»

Через шесть минут на столе у привратницы тихо звякнуло.

— Сэр Оливер примет вас, — сказала она. — Прямо по коридору, третья дверь слева.

Артём встал, поправил пиджак, пошёл.

Кабинет Пембертона был угловой. Две стены — стекло, с видом на Темзу с одной стороны и на сити-комплекс с другой. Третья стена — тёмное дерево, на ней — три картины. Артём отметил: одна — морской пейзаж, английская школа, девятнадцатый век; вторая — портрет молодой женщины, тоже старая; третья — современная абстракция, серо-золотая, с тонкой подписью внизу. На полках за столом — книги в кожаных переплётах вперемешку со стеклянными кубиками-наградами и фотографиями в серебряных рамках.

Сам стол был большой, тёмный, почти пустой. На нём — закрытый ноутбук, телефонный аппарат, ежедневник, ручка «Монблан», маленькая мраморная пресс-папье в виде головы лошади.

Пембертон-Хейс сидел за столом и читал какой-то документ. Не поднял глаз.

— Заходи, Алекс. Закрой дверь. Садись.

Артём закрыл дверь. Сел в одно из двух кресел перед столом. Кресла были низковатые — намеренно. Старый трюк: гость садится ниже хозяина. Артём отметил, не подал виду.

Пембертон ещё минуту читал. Потом отложил документ в сторону. Снял очки в тонкой золотой оправе. Положил их на стол. Посмотрел на Артёма.

— Итак, — сказал он. — Алекс Норт. Лондонская школа экономики, диплом с отличием, выпуск две тысячи шестого. Граф-программа Хальберда, отдел структурированного кредита. На полугодовом ревью — твёрдая четвёрка по пятибалльной, две заметки от Рейчел: «надёжный, но не блестящий» и «избегает ответственности». Так?

— Так, — сказал Артём.

— Чему мы обязаны сегодняшним утром?

Артём посмотрел Пембертону в глаза.

«Не пытайся его очаровать. Он этого видел тысячу раз. Не пытайся быть умным. Он умнее. Будь тем, кого он не ожидает увидеть.»

— Я провёл выходные за хорошей книгой, сэр Оливер.

Пембертон поднял одну бровь.

— Хорошей книгой.

— Да.

— И что это была за книга, позволь полюбопытствовать?

— Старая. Семидесятых годов. Чарльз Киндлбергер, «Мании, паники и крахи».

Пембертон слегка склонил голову набок. Это было лицо человека, который услышал что-то любопытное и решал, поверить или нет.

— Киндлбергер, — повторил он. — Молодой человек, я не читал Киндлбергера со второго курса Оксфорда. Это серьёзный текст. И ты хочешь, чтобы я поверил, что один из моих стажёров провёл два выходных дня за чтением академической экономической истории?

— Не хочу, — сказал Артём. — Просто отвечаю на вопрос.

Пембертон посмотрел на него долго.

Артём не моргнул.

«Он сейчас решает, кто я. Идиот, который пытается произвести впечатление цитированием Киндлбергера. Или — что-то другое.»

Пембертон откинулся в кресле.

— Хорошо, — сказал он. — Предположим, ты действительно читал Киндлбергера. Что ты из него вынес?

— Что финансовые мании имеют структуру, — сказал Артём. — Что они повторяются. Что в их основе лежит, как Киндлбергер пишет цитатой из Минского, «гипотеза финансовой нестабильности» — то есть, что стабильность сама по себе дестабилизирует систему. Когда долго ничего не падает, люди начинают верить, что не может упасть. Они увеличивают плечо. Они снижают качество кредита. Они принимают убыточные риски за бесплатные. И это не баг, это фича — это закон рынков, потому что человеческая природа.

Пембертон молчал.

Артём продолжил.

— И ещё я вынес одну важную вещь, сэр Оливер. Что у каждой такой мании есть стадии. Их пять. Перемещение, бум, эйфория, фиксация прибыли, паника. И что переход между третьей и четвёртой стадией — самый тонкий момент. Потому что снаружи он не виден. Снаружи всё ещё эйфория. Внутри уже что-то начало сыпаться, но цифры это покажут только через шесть-двенадцать месяцев.

— И ты думаешь, мы сейчас в этом переходе, — сказал Пембертон. Не как вопрос, а как утверждение.

— Не уверен, — сказал Артём. — Но я думаю, что нам стоит относиться к этой возможности серьёзно. Потому что цена ошибки несимметричная. Если я неправ — мы потеряем чуть-чуть. Если я прав, а мы ничего не сделали — мы потеряем всё.

В кабинете было очень тихо.

Пембертон долго смотрел на Артёма. Где-то далеко, за стеной, очень тихо проиграла нота — где-то прошёл лифт с мелодичным сигналом. Артём отметил, не подал виду.

— Ты сегодня утром на планёрке Рейчел сказал что-то аналогичное, — сказал Пембертон.

— Да.

— И с Димитрисом ты говорил о том же?

— Да.

— Что именно ты ему сказал?

«Вот оно. Главный вопрос.»

Артём подумал две секунды.

«Если я сейчас скажу ему всё, что говорил Кассидакису, — я буду стучать на Кассидакиса. И Пембертон это запомнит как акт лояльности. И впредь будет считать, что я его. Кассидакис, в свою очередь, узнает — потому что в таких банках всё узнаётся за сутки — и я буду для него мёртв.»

«Если я сейчас скажу ему ничего — Пембертон сочтёт меня нелояльным и закроет мне двери.»

«Третий вариант. Третий вариант, Артём. Думай.»

Артём посмотрел на пресс-папье в виде лошадиной головы.

— Сэр Оливер, — сказал он медленно. — Прежде чем я отвечу, могу я задать вам один вопрос?

— Можешь.

— Если я стажёр и мой управляющий директор только что попросил меня обсудить с ним детали внутренней сделки в формате один на один, и при этом дал понять, что разговор конфиденциальный, — что в этом банке правильно сделать, если глава лондонского офиса попросит меня пересказать содержание этого разговора?

Пембертон не сразу ответил.

Когда ответил, в голосе у него была другая нота. Не теплее. Острее.

— Любопытный вопрос, Алекс.

— Я искренне не знаю ответа, сэр.

— Не знаешь.

— Не знаю. Потому что любой ответ — неправильный. Если я расскажу — я буду нелоялен Димитрису. Если не расскажу — я буду нелоялен вам. Я молодой и не понимаю, как это решается в реальных условиях. Мне нужно ваше указание.

Пембертон смотрел на него очень внимательно.

И вдруг — Артём увидел это — едва заметно улыбнулся. Уголком рта. Один миллиметр.

— Алекс, — сказал он. — Это очень аккуратный ответ.

— Спасибо, сэр.

— Я не имел в виду это как комплимент.

— Я знаю.

Пембертон выдержал паузу. Потом медленно покачал головой — как покачал бы человек, который проиграл небольшую сумму в карты и не сильно расстроен.

— Хорошо, — сказал он. — Я уважаю твою аккуратность. Не рассказывай. Мне не нужны детали твоего разговора с Димитрисом. Я и так знаю достаточно.

Артём слегка кивнул.

— Спасибо, сэр.

— Но, — Пембертон поднял указательный палец, — это не значит, что я не задам тебе других вопросов.

— Конечно.

Пембертон встал. Подошёл к окну. Постоял минуту, глядя на Темзу. Потом повернулся.

— Алекс. Скажи мне одну вещь. Что ты думаешь о Димитрисе Кассидакисе?

Артём не сразу ответил.

«Опасный вопрос. Если хвалить — я в его команде. Если ругать — я снова стучу.»

— Я слишком мало его знаю, сэр, — сказал он.

— Этого недостаточно.

— Тогда — первое впечатление. — Артём чуть пожал плечами. — Опытный. Умный. Без галстука. Из тех людей, которые сами выбирают, кому уделить внимание, а не ждут, что их представят. Производит впечатление, что у него своё мнение про многое и он не очень готов его менять. Это всё, что я могу сказать после двух часов знакомства, сэр.

Пембертон чуть склонил голову.

— Не очень готов менять мнение, — повторил он. — Интересное наблюдение.

Артём промолчал.

— А что ты думаешь обо мне? — спросил Пембертон вдруг.

Артём посмотрел на него.

«Вот теперь интересно.»

— Сэр, я знаю вас десять минут.

— И тем не менее. Первое впечатление. Ты же только что мне такое выдал про Димитриса.

Артём подумал секунду.

«Не льсти. Не атакуй. Скажи правду.»

— Вы, сэр, — сказал Артём, — управляете людьми, которые на двадцать-двадцать пять лет младше вас, в индустрии, где старшинство ничего не значит, а только результат. Это значит, что вы хорошо понимаете людей. Это значит, что вы каждого, кто сюда заходит, измеряете по нескольким параметрам одновременно — ум, амбиция, страх, лояльность. И решаете в первые пять минут, кто этот человек для вас. Союзник, инструмент, угроза или незначимая величина. После этого разговор уже не идёт по неотрепетированному сценарию. Он идёт по тому сценарию, который вы выбрали.

В кабинете снова стало очень тихо.

Пембертон смотрел на Артёма ещё пять секунд. Десять. Потом тихо засмеялся — короткий, сухой смех, как треск ветки.

— Боже мой, — сказал он. — Где же ты прятался все эти полгода, Алекс Норт.

— Я не прятался, сэр. Я не был готов.

— А теперь ты готов.

— Теперь я начал быть готов.

Пембертон вернулся за стол. Сел. Сложил руки в замок перед собой.

И в этот момент Артём понял, что разговор переходит на новую фазу. Все предыдущие десять минут были тестом. Тестом он прошёл — частично. Сейчас Пембертон решал, что с этим делать.

— Алекс. — Голос у Пембертона стал ниже, тише, доверительнее. — Я скажу тебе одну вещь, и эту вещь ты повторять никому не должен. Договорились?

— Договорились.

— Этот банк, как и большинство банков на этой улице, в последние пять лет очень сильно изменился. Мы стали больше зарабатывать на структурированных продуктах, чем на любой другой деятельности. Мы продали клиентам — крупным, серьёзным клиентам, чьи имена ты знаешь — продукты на сотни миллиардов долларов. Эти продукты держатся на одном предположении: что рынок ипотеки в Штатах не упадёт глубже, чем на исторический максимум падения. Это предположение — наш фундамент. Если оно ошибочно — мы в очень большой беде. Не только мы. Все.

Артём смотрел на него молча.

— Так вот, — сказал Пембертон. — Если это предположение ошибочно — было бы крайне полезно знать об этом раньше других. Не для того, чтобы что-то делать публично. А для того, чтобы внутри банка кое-кто из старших партнёров мог принимать более… информированные решения. О собственных позициях. О собственных бонусах. О собственном тайминге.

«Вот оно.»

Артём почувствовал, как у него что-то очень холодное опустилось в живот.

«Он мне предлагает работать на него. Лично. В обход банка. Готовить ему персональный анализ, который он использует, чтобы вывести свои деньги до краха.»

«Это не лояльность к Хальберду. Это лояльность к нему лично — против Хальберда.»

«И это, чёрт возьми, гениально с его стороны. Потому что если кризис придёт — он, в отличие от Кассидакиса, не разорится. Он выйдет богаче.»

— Сэр, — сказал Артём очень спокойно, — я правильно понимаю предложение?

— Не вполне. — Пембертон улыбнулся, и улыбка была почти тёплой. — Я ничего тебе не предлагаю формально. Я просто говорю: если у тебя есть мысли о рынке, и эти мысли тебе кажутся точными, — я бы лично был тебе благодарен, если бы ты иногда заходил ко мне обсудить их. Не как стажёр к управляющему директору. Как… молодой человек к старшему наставнику. Я не забуду. Я не из тех, кто забывает.

Артём смотрел на Пембертона и думал.

«Ловушка. Это ловушка. Если я соглашусь — я в его кармане. Он будет использовать мои данные, а потом, когда крах случится, спишет меня вместе с Хальбердом. Меня — стажёра, без капитала, без связей, без выхода. А он — с поместьем в Сассексе и пенсией в десять миллионов.»

«Но если я откажусь — он сделает мою жизнь здесь невозможной за две недели.»

«Третий вариант. Третий, чёрт побери, вариант.»

Артём наклонился чуть вперёд.

— Сэр Оливер, — сказал он. — Можно встречное предложение?

Пембертон чуть-чуть, едва заметно поднял брови.

— Слушаю.

— Я не лучшая фигура для этого. Двадцать четыре года, стажёр, ни связей, ни опыта, ни авторитета. Любая моя записка, которая попадёт к вам, будет — простите за прямоту — не выглядеть весомо. Если завтра вы покажете мою аналитику кому-то из равных вам, вам зададут вопрос: «а кто это написал?» — и вы будете вынуждены сказать «двадцатичетырёхлетний стажёр». Это не лучшая позиция для вас, сэр.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю, чтобы вы дали мне возможность сначала построить себе авторитет. Внутри банка. Через работу. Через результаты. Чтобы через шесть месяцев, когда я приду к вам с серьёзным материалом, — это был бы материал не стажёра, а человека, чья подпись что-то значит. И тогда — я буду полезен вам по-настоящему. Не потому что вы меня используете, а потому что мы — союзники.

Артём сделал паузу.

— Вы сегодня вложите в меня — я отплачу вам пятикратно. Через год. Не сейчас.

Пембертон смотрел на него очень долго.

— Ты хочешь, — сказал он медленно, — чтобы я тебя продвинул.

— Я хочу, чтобы вы дали мне шанс себя проявить. Дальше я сам.

— Что конкретно ты просишь?

«Сейчас. Не упусти.»

— Две вещи, — сказал Артём. — Первое: я хочу через два месяца поехать на нью-йоркскую конференцию по структурированным продуктам. Не в составе. Самостоятельно. Чтобы у меня была возможность сделать там короткую презентацию на двадцать минут. Если меня туда пошлёт сам сэр Оливер — это уже репутационный шаг.

— А второе?

— Я хочу через шесть месяцев — в июле, на промежуточном ревью — рассматриваться на повышение до второго года. С пропуском обычной полугодовой ступени. Если я не оправдаю — вы меня публично снимете и я буду благодарен. Но дайте мне шанс.

Пембертон молчал.

Артём чувствовал, как у него под рубашкой течёт пот по позвоночнику. Но лицо у него было спокойное, ровное, чуть слегка дружелюбное.

«Ну. Скажи. Скажи что-нибудь.»

Пембертон медленно кивнул один раз.

— Алекс. — Голос у него был задумчивый. — Это очень… интересный разговор. Я не помню, когда у меня в этом кабинете был такой за последний год. Возможно, дольше.

— Спасибо, сэр.

— Я не сказал, что я согласен.

— Я знаю.

— Но я подумаю.

— Этого достаточно.

Пембертон надел очки. Открыл ежедневник. Что-то в нём отметил тонкой золотой ручкой. Потом закрыл.

— Иди работай, Алекс.

Артём встал.

— Спасибо, что нашли время, сэр.

— И ещё, Алекс.

— Да.

Пембертон посмотрел на него поверх очков.

— Тот вопрос про лояльность. Который я тебе задавал утром. Я к нему ещё вернусь. Не сегодня. Но вернусь. Имей в виду.

— Имею в виду.

— Хорошего дня.

— И вам, сэр.

Артём вышел.

В коридоре у лифта он остановился.

Постоял минуту, глядя в стенку напротив, где висела чёрно-белая фотография — Хальберд Бразерс, основатель, тысяча восемьсот шестьдесят девятый год, серьёзный бородатый еврей в твидовом костюме, смотрит куда-то поверх объектива. Артём посмотрел на это лицо.

— Через двадцать месяцев твой банк перестанет существовать, дружище, — сказал он ему тихо по-русски. — Я не виноват.

Лифт пришёл. Артём вошёл.

Когда двери закрывались, он позволил себе впервые за весь разговор медленно, очень медленно выдохнуть.

Колени слегка дрожали.

«Я только что играл в покер с человеком, который играет в этот покер тридцать лет, — подумал он. — Я не выиграл. Но я не проиграл. И это, в принципе, — хороший результат.»

Лифт пошёл вниз.

И тогда Артём понял ещё одну вещь.

Он не выбрал между Пембертоном и Кассидакисом. Он сделал так, что оба считают его своим. Кассидакис думает, что Алекс — его новый протеже, парень с нюхом, которого нужно растить. Пембертон думает, что Алекс — амбициозный молодой человек, который заинтересован в карьере и готов работать в обход системы, если правильно мотивировать.

Оба правы. И оба ошибаются.

Потому что Артём работает только на одного человека. И этот человек — Артём.

Лифт мягко звякнул. Шестой этаж.

Артём вышел в торговый зал и пошёл к своему столу.

Через два часа он должен был сдать Кассидакису три варианта структуры по «Абакусу». Через три — закрыть розничную позицию по «Нью Сенчури». Через четыре, после рабочего дня, — открыть счёт у второго брокера на ложных данных. Этим вечером.

А завтра — завтра нужно начать думать про то, как познакомиться с японской аналитичкой Юки Танакой из соседнего отдела. Потому что Юки — единственный человек в этом банке, которому Артём через три месяца сможет полностью доверить свой настоящий план.

Артём улыбнулся.

И когда Чарли Вортингтон-Брайс, проходя мимо его стола, попытался ехидно спросить «Ну как, друг, прошло?» — Артём поднял голову, посмотрел на него спокойно и ответил:

— Прошло хорошо, Чарли. Сэр Оливер передавал тебе привет.

Чарли застыл.

Артём отвернулся к экрану и начал работать.

Время было — пятнадцать восемнадцать.

Длинный понедельник, две тысячи седьмой год, Лондон.

Игра шла.

Глава 5. «Слон и Замок»

В семь сорок две вечера Артём отправил Кассидакису три варианта структуры по «Абакусу».

Письмо ушло. Артём смотрел на экран ещё секунд тридцать — на статус «отправлено», на скачущий в углу служебного смартфона индикатор связи, на отражение торгового зала в тёмном окне за экранами. В отражении было видно: зал почти пуст. Половина мест уже свободна. Те, кто остался, — это аналитики первого года, такие же как Алекс, которым в первые шесть месяцев положено сидеть до восьми вне зависимости от того, есть работа или нет. Это часть программы. Так тебя ломают на правильную форму.

Артём встал, потянулся. Спина у тела Алекса хрустнула в двух местах — приятно, по-молодому. У Артёма-московского такого хруста уже давно не было. У Артёма-московского была физкультурница раз в неделю и поясничный пояс в ящике стола.

Он подумал об этом полсекунды.

Потом не стал думать.

Чарли уже ушёл — около половины седьмого, демонстративно, через весь зал, в пальто и с зонтом, как человек, у которого вечером важная встреча. Куда он пошёл, Артёма не интересовало. На столе у Чарли остался открытый блокнот с какими-то расчётами. Артём, проходя мимо, бросил взгляд — формулы оценки CDO-транша, классические, по старой методологии. Чарли всё ещё считал по-старому.

«Хорошо, — подумал Артём. — Считай, считай.»

Рейчел тоже ушла — около семи, не попрощавшись. Тарик сидел на своём месте через два ряда. Он работал над каким-то отчётом, и по тому, как он горбился над клавиатурой, Артём понимал: у Тарика тяжёлый дедлайн на завтра.

Артём подошёл к его столу.

— Тарик.

— М?

— Сколько ещё?

Тарик посмотрел на экран, потом на часы.

— Минут сорок. Час.

— Я подожду.

Тарик поднял голову.

— Зачем?

— Хочу с тобой выпить пива.

Тарик моргнул.

— Алекс. Сейчас понедельник.

— Я знаю.

— Мы не пьём в понедельник.

— Сегодня пьём.

Тарик смотрел на него ещё секунду, потом улыбнулся — медленно, как человек, который наконец видит то, что подозревал.

— Что-то случилось хорошее.

— Что-то случилось интересное, — поправил Артём. — Я расскажу. Заканчивай.

— Ладно. Сорок минут.

Артём вернулся за свой стол.

Сорок минут ему нужно было, чтобы сделать одну вещь.

Он открыл вкладку в браузере, которую утром закрыл из-за Пембертона. Анкета у второго брокера всё ещё была заполнена наполовину. Артём перечитал её.

«Источник средств — зарплата.»

«Работаете ли в финансовой организации, требующей раскрытия торговой деятельности? — нет.»

«Уровень опыта — средний.»

Он подумал ещё раз.

В реальной истории, в Москве две тысячи двадцать шестого, Артём Северцев имел лицензии трёх юрисдикций, через ОФЗ и опционы прогнал миллиарды рублей и знал каждую серую зону каждого брокера наизусть. В этом теле — он Алекс Норт, мальчик из Уайтчепела, выпускник, который полгода назад впервые открыл бумажную копию ежегодного отчёта компании.

Регулятор Великобритании в две тысячи седьмом — это ещё старая структура, до реформы две тысячи тринадцатого. Слабая. Не очень любит копать. Но если копнёт — копнёт глубоко, потому что у них есть полномочия запросить выписки у любого брокера на острове плюс по соглашению с европейскими регуляторами.

Если в две тысячи восьмом году, когда всё рухнет, кто-то начнёт копать, кто на этом заработал — Артём попадёт в первый эшелон проверок. Потому что слишком молодой, слишком быстрый, слишком точный.

Значит, ставить надо так, чтобы:

— А) бóльшая часть прибыли шла не через второй счёт у «Саксо», а через что-то другое;

— Б) этот «Саксо» использовался как промежуточное звено — туда заходят небольшие деньги, оттуда они выводятся в более изолированную структуру;

— В) изолированной структурой к концу года должна стать офшорная компания с реальным операционным наполнением, чтобы это не выглядело как личное обогащение.

Это была сложная конструкция, и Артём не мог построить её за один вечер. Но первый шаг — открытие «Саксо» — был необходим. Это был его рабочий шкаф для инструментов, через который он будет торговать, пока строится настоящая структура.

Артём закончил анкету. Подтвердил. Получил уведомление: «Ваша заявка обрабатывается. Решение в течение трёх рабочих дней.»

Закрыл вкладку. Очистил историю. Закрыл браузер.

Потом открыл его снова — уже на рабочих сайтах — и провёл следующие пятнадцать минут, делая то, что должен был бы делать стажёр в восемь вечера в понедельник: читать аналитику.

В восемь сорок Тарик закрыл свой ноутбук.

— Готов.

Артём встал, надел пальто.

Они вышли вместе.

«Слон и Замок» — паб в трёх минутах ходьбы от Хальберд Бразерс, на тихой улочке у выхода из подземного торгового центра. Не один из тех гламурных банковских мест, где аналитики из Голдмана пьют по пятницам коктейли за двадцать фунтов. Старый, тёмный, обшитый деревом, с кривым полом и зелёными лампами под потолком. Внутри пахло пивом, жареной картошкой и чем-то ещё — может, печным дымом из старого камина в углу, который, насколько Артём мог судить, давно не топили.

В половине девятого паб был наполовину пуст. У барной стойки сидели двое старичков с пинтами тёмного эля. У окна — компания из четырёх человек в костюмах, явно с какого-то банковского этажа, громко смеялись. В дальнем углу, под тусклой лампой, в одиночестве сидела девушка с открытой книгой и стаканом красного вина. Артём отметил её краем глаза. Молодая. Чёрные волосы прямые, до плеч, очки. Костюм — деловой, тёмный, явно банковский. Не из Хальберда — Артём её там не видел. Из «Барклайса», может быть. Или «Сити».

Тарик подошёл к стойке.

— Две пинты «Лондон Прайд», — сказал он бармену. — И две порции картошки с соусом.

— Я плачу, — сказал Артём.

— Ты не платишь, — сказал Тарик. — В понедельник плачу я. Потому что в понедельник я ещё богатый.

Артём засмеялся. Тело Алекса засмеялось вместе с ним — легко, по-молодому, с настоящей весёлостью. Артём не смеялся так уже несколько лет.

Они взяли пинты, сели за столик у стены, под старой картой Лондона, нарисованной от руки в тысяча девятьсот пятом году.

Тарик отпил, поставил кружку, посмотрел на Артёма.

— Ну. Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Что ты сегодня сделал. Алекс, я тебя три месяца знаю. Сегодня ты был — другой человек.

Артём отпил пива. Пиво было тёплое, английское, с лёгкой горчинкой — не водянистое, как русский светлый лагер, а плотное, с характером. Хорошее пиво.

«Не говори ему ничего конкретного, — подумал Артём. — Тарик умный. Если он узнает слишком много — он почувствует, что что-то не так. Лучше пусть думает, что у меня просто прорезалась амбиция.»

— Я провёл выходные, — сказал Артём, — и понял одну простую вещь, Тарик. Я полгода вёл себя как мальчик. Не работал — а отрабатывал. Не думал — а кивал. Не пытался быть полезным — а пытался не быть в обузу. И мне это надоело за один вечер. Я просто решил: с этого понедельника я буду играть в эту игру всерьёз.

— Ладно, — сказал Тарик. — И как, всерьёз — это что?

— Всерьёз — это значит, что я не буду ждать, пока меня заметят. Я заставлю меня заметить.

— Ты сегодня их заставил.

— Я знаю.

— Кассидакис тебя забрал на полтора часа.

— Знаю.

— Пембертон тебя вызвал к себе на двенадцатый.

— Знаю.

Тарик посмотрел на Артёма очень внимательно.

— Алекс, — сказал он. — Я понимаю, что у тебя был какой-то прорыв. Это бывает. Я сам, помню, в Оксфорде на третьем курсе вдруг ночью понял, что хочу в инвестбанк, а не в академию, и это меня поменяло за один месяц. Но. Сегодня твой первый день, когда ты — новый. Сегодня всё прошло хорошо. Но в этом банке так не бывает, друг. В этом банке если ты слишком быстро взлетаешь — тебя начинают сбивать. И сбивают всерьёз.

— Я знаю.

— Я хочу, чтобы ты знал. Не «знал» в смысле «слышал». «Знал» в смысле «понимаю каждым нервом».

Артём посмотрел на Тарика.

«Это хороший человек, — подумал он. — В банке нет хороших людей, но Тарик — почти исключение. Может быть, потому что он гей и пакистанец и всю жизнь играл двойную игру с самим собой, ему всё это менее в радость, чем другим. Он не любит этот мир. Он работает здесь, потому что надо. И поэтому он видит этот мир чище, чем те, кто его любит.»

— Тарик, — сказал Артём. — Я знаю одну вещь, которую большинство из нас не хочет знать. И эта вещь следующая. Что-то очень большое идёт. На рынок. Через год-полтора. Я не могу тебе объяснить откуда я это знаю — потому что я сам не до конца понимаю. Но это идёт. И когда оно придёт — банки начнут падать. Один за другим. Большие банки. Те, у которых на лобби — мраморные полы и герб над стойкой.

Тарик смотрел на него молча.

— Когда это случится, — продолжил Артём, — большинство людей на нашем этаже потеряет работу за один день. Останется одна стенка серверов и портреты основателей. Я говорю это тебе, потому что ты мой друг. И потому что я хочу, чтобы у тебя был запасной план. Не сейчас. Через месяц. Через два. Подумай, где ты хочешь быть, когда это произойдёт. И начинай подготавливать там почву. Тихо.

Тарик долго молчал.

Потом сказал:

— Алекс. То, что ты сейчас сказал, — это паранойя или это уверенность?

— Это анализ.

— Анализ чего?

Артём отпил пива.

— Анализ ипотечного рынка в Штатах за последние пять лет. Анализ структуры кредитного качества выдаваемых ссуд. Анализ моделей рейтингов. Анализ корреляции активов в наших корзинах. И ещё несколько вещей. Я могу показать тебе цифры, если хочешь. Но не сегодня. Сегодня я хочу выпить.

— Покажешь?

— Покажу.

Тарик кивнул. Медленно. Потом отпил пива.

— Хорошо, — сказал он. — Я подумаю.

— Подумай.

В этот момент в паб вошла ещё одна группа банкиров — четверо парней лет тридцати, шумные, явно уже не первая пинта вечера. Один из них, проходя мимо, бросил беглый взгляд на девушку в углу с книгой. Что-то сказал друзьям. Те засмеялись.

Артём заметил.

Девушка не подняла глаз от книги.

— Тарик, — сказал Артём негромко. — Знаешь, кто это?

Тарик посмотрел.

— Не знаю. Какая-то аналитичка. Видел её здесь пару раз. Кажется, она из «Сити», но не уверен.

— Японка?

— Да.

— Молодая?

— Двадцать два, двадцать три. Не больше.

Артём смотрел на девушку.

«Юки Танака,» — подумал он.

Не наверняка. Но очень похоже.

В реальной истории Юки Танака — двадцати трёх лет, выпускница Кембриджа по математике, аналитик в Хальберде, отдел количественного анализа, гениальная и социофобная — была одним из тех людей, которые в две тысячи восьмом году заработают на крахе деньги, имя и репутацию. Она не уйдёт из Хальберда сама. Её уволят вместе со всеми в сентябре. Но к тому моменту у неё уже будет готовый математический фреймворк для оценки контрагентского риска, который через три месяца после краха купит крупный американский хедж-фонд. За очень большие деньги.

В реальной истории Юки и Алекс не знали друг друга.

«В этой истории — узнают,» — подумал Артём.

— Тарик, — сказал он. — Подожди здесь.

Артём встал. Допил пиво стоя — большим глотком, до дна. Поставил кружку.

— Алекс, ты сейчас что собрался делать?

— Поздороваться.

— Это аналитичка из другого банка. Ты её не знаешь.

— Поздоровавшись — буду знать.

Тарик покачал головой.

— Ты сегодня правда другой человек.

— Я знаю.

Артём подошёл к её столику.

Девушка читала, склонив голову. Книга была толстая, в мягкой обложке, на английском. Артём бросил взгляд на корешок и удивился. Это был не финансовый учебник. Это был сборник эссе математика-философа двадцатого века — Артём смутно помнил автора по своим студенческим годам.

«Странный выбор для аналитика в восемь вечера в паб.»

— Прошу прощения, — сказал Артём.

Девушка подняла глаза.

Лицо у неё было — серьёзное. Очень серьёзное. Не красивое в традиционном смысле — слишком острые скулы, слишком прямой взгляд, слишком тонкие губы. Но глаза. Глаза у неё были очень умные и очень настороженные. Тёмно-карие, почти чёрные, и в них считывалось одновременно: «Я не хочу разговаривать», «Я готова к тому, что мне будут навязываться», «Я устала», и где-то очень глубоко — «Если ты скажешь что-то умное, я отвлекусь».

Артём ставил на четвёртое.

— Я только что увидел, — сказал он, — что вы читаете Витгенштейна в пабе в понедельник вечером, и решил, что не смогу спокойно жить, если не подойду и не спрошу, почему.

Девушка не сразу ответила.

Потом сказала, ровным голосом, без улыбки:

— А вы Витгенштейна читали?

— Читал. Не до конца понял, но читал. «Логико-философский трактат» — на третьем курсе университета. «Философские исследования» — позже. У меня от них осталось ощущение, что философия — это в основном вопрос о том, какие слова мы используем, и что большинство наших проблем — это проблемы языка, а не мира.

Это была честная фраза. Артём действительно так думал. Витгенштейна он читал в Москве, на втором курсе физтеха, и тогда же впервые задумался, что значит «значение слова». Это потом помогало ему в работе с финансовыми моделями: половина споров на рынке — споры о терминах, а не о реальности.

Девушка чуть наклонила голову набок.

— Это, — сказала она, — лучшее краткое описание Витгенштейна, которое я слышала от человека, который, по его собственному признанию, не до конца его понял.

— Спасибо.

— Я не уверена, что это комплимент.

— Я знаю, — сказал Артём. — Можно сесть?

Она секунду колебалась. Потом коротко кивнула.

Артём сел напротив.

— Алекс Норт, — сказал он. — Из Хальберд Бразерс. Стажёр, отдел структурированного кредита. Шестой этаж.

— Я знаю, кто такой Хальберд, — сказала она. — Юки Танака. Тот же Хальберд, четырнадцатый этаж, количественные стратегии.

«Знал.»

Артём улыбнулся очень спокойно.

— Тогда мы коллеги.

— Технически, — сказала Юки. — Хотя у меня ощущение, что наши отделы не пересекаются.

— Вообще не пересекаются.

— Тогда тем более странно, что вы подошли.

— Я подошёл из-за книги.

— Только?

Артём посмотрел на неё.

«Не врать. Этой девушке не врать. Она поймает.»

— Не только. Я подошёл, потому что хочу через месяц поработать с вами над одной задачей. Не сегодня. Сегодня я не готов её сформулировать. Но через месяц я к вам приду. А пока — мне показалось правильным познакомиться заранее.

Юки молчала. Долго.

Потом сказала:

— Какой задачей.

— Корреляция дефолтов в портфелях ипотечных активов при сценариях падения цен на жильё. Конкретно — методология, которая бы корректно оценивала вероятность того, что разные транши одной обеспеченной долговой обязательству начинают коррелировать между собой при стрессовом сценарии, при том что в нормальном сценарии они слабо коррелированны.

Юки моргнула.

— Это, — сказала она, — очень специфический вопрос.

— Я знаю.

— У вас на шестом этаже это нужно?

— На шестом — нет. У меня лично — да.

— Вы лично, — повторила она, медленно.

— Да.

Юки посмотрела на него очень внимательно.

И тут Артём увидел, как у неё что-то в глазах щёлкнуло — не интерес, не любопытство, что-то более конкретное. Узнавание.

— Алекс, — сказала она. — Вы случайно не тот стажёр, который сегодня утром в одиннадцать часов на планёрке Гольдберг сказал, что цены на американскую недвижимость должны упасть?

Артём замер.

— Откуда вы знаете?

— Мне рассказал коллега из вашего отдела. У нас общий куратор. Он зашёл ко мне в час дня и рассказал, что вы сегодня на планёрке выдали — и я цитирую — «такую чушь, что Кассидакис её услышал и потащил Норта наверх». Он смеялся.

«Чарли. Чёрт. Конечно, Чарли.»

Артём подумал секунду.

— Юки, — сказал он. — Я хочу вас попросить об одной вещи.

— О какой?

— Завтра вечером, в среду в обед, в четверг утром — в любое время, когда у вас будет час, — я хочу вам показать одну электронную таблицу. С цифрами. Я не буду ничего просить. Я просто хочу, чтобы вы посмотрели и сказали, выглядит ли это для вас как чушь.

— А если выглядит как чушь?

— Тогда я скажу спасибо, выпью с вами кофе и больше никогда не буду вас беспокоить.

— А если не как чушь?

Артём посмотрел на неё.

— Тогда я приду через месяц с задачей.

Юки долго молчала.

Потом, очень медленно, закрыла книгу. Положила палец между страницами.

— Среда, — сказала она. — В обеденный перерыв. В двенадцать сорок. В «Прет» возле «Тауэр-Хилла». Не в Кэнэри-Уорф — не хочу, чтобы кто-то из ваших или наших нас видел.

— Понял.

— Принесите таблицу.

— Принесу.

— И, Алекс.

— Да.

— Если это окажется реклама криптомонеты, недвижимости в Болгарии или сетевого маркетинга, — я больше никогда с вами не заговорю.

Артём засмеялся. Тело Алекса засмеялось вместе с ним — искренне, легко.

— Юки. Это будет таблица. И только таблица. Обещаю.

— До среды.

— До среды.

Артём встал, кивнул, пошёл обратно к Тарику.

Тарик смотрел на него с лёгким недоумением.

— Алекс. Это что сейчас было.

— Знакомство.

— За четыре минуты.

— За четыре минуты.

— С девушкой, которая, судя по её лицу, обычно за столик не приглашает.

— С ней — да.

Тарик покачал головой.

— Я не знаю, что с тобой произошло за выходные, друг. Но я начинаю думать, что я был не самым внимательным наблюдателем твоей жизни за прошлые три месяца.

— Возможно.

Артём допил вторую пинту. Тарик заказал третью. Они просидели в «Слоне и Замке» ещё час, говорили про футбол, про матч «Арсенала» с «Манчестер Юнайтед» в выходные, про девушку Тарика — точнее, про парня Тарика, о котором Тарик впервые обмолвился очень осторожно, как будто проверял, как Артём отреагирует. Артём отреагировал спокойно, тепло, без удивления — и Тарик это запомнил.

В одиннадцать тридцать они вышли из паба и попрощались на станции «Кэнэри-Уорф».

— Алекс, — сказал Тарик. — Я подумаю о том, что ты мне сказал.

— Подумай.

— И ещё одно.

— Да.

— Если ты прав — и через год большой банк правда упадёт — я не хочу быть аналитиком этого банка. Я хочу быть где-то ещё.

— Я понял.

— Помоги мне понять, где.

Артём посмотрел на Тарика.

— Помогу. Дай мне время.

Они пожали руки. Тарик пошёл к своей линии, Артём — к своей.

В двенадцать тридцать ночи Артём вошёл в свою студию в Уайтчепеле.

Снял пальто, повесил на крючок. Достал ноутбук, поставил на стол, включил.

Пока ноутбук грузился, он подошёл к окну. Уайтчепел в полночь — другой район. Не такой страшный, как боятся приезжие, не такой опасный, как пишут в путеводителях. Просто тихий, мокрый, с одиноким фонарём и одинокой машиной, припаркованной поперёк улицы.

Артём думал.

«За один день. Кассидакис, Пембертон, Юки. И Тарик начинает понимать. И Чарли уже боится. Это слишком быстро. Слишком быстро. Но обратной дороги нет.»

Ноутбук пискнул.

Артём сел, открыл почту. Помимо рабочей, у Алекса был личный ящик на одном из бесплатных сервисов. Артём открыл его.

В почте было одно новое письмо. От «Саксо Банка».

«Уважаемый г-н Норт, ваш счёт открыт. Номер счёта во вложении. Для активации торговли пополните счёт с любого банковского счёта, оформленного на ваше имя. Минимальный депозит — десять тысяч фунтов.»

Артём посмотрел на письмо.

«Десять тысяч.»

У него на брокерском счёте в основном банке после закрытия позиции по «Нью Сенчури» было четыре тысячи восемьсот фунтов. Прибыли за день — почти четыреста. На основном банковском счёте — три тысячи восемьсот сорок. Итого жидких — около восьми тысяч пятисот.

Не хватало полторы.

Артём подумал минуту.

Потом открыл новую вкладку. Зашёл на сайт «Эйч-эс-би-си», в личный кабинет. Открыл раздел «Кредитные продукты». Кликнул «Получить кредит наличными».

Анкета. Имя, адрес, занятость. «Аналитик, Хальберд Бразерс, годовой доход сорок пять тысяч фунтов плюс ожидаемый бонус.» Цель кредита — «личные расходы». Сумма — две тысячи фунтов. Срок — двенадцать месяцев.

Через тридцать секунд экран мигнул.

«Заявка одобрена. Средства поступят на ваш счёт в течение одного рабочего дня.»

Артём долго смотрел на этот экран.

«Я только что взял в кредит две тысячи фунтов, чтобы открыть незадекларированный брокерский счёт, на котором собираюсь торговать инструментами, запрещёнными моим работодателем, основываясь на инсайдерской информации, которую я получил из будущего, в котором меня не существует.»

«В пятнадцать восемьдесят-каком-то году в Англии за гораздо меньшее людей вешали в Тайберне.»

«Хорошо, что мы живём в эпоху прогресса.»

Артём подтвердил кредит. Закрыл ноутбук.

Сидел в темноте ещё минуты три, ничего не делая. Слушал, как за окном где-то очень далеко проехала «скорая помощь» с сиреной — английская сирена, не московская, другой звук, две тональности вместо трёх.

Потом встал, разделся, лёг.

И уснул сразу — впервые за два года уснул без снотворного.

А в это время — в двадцать минут второго ночи по Лондону, в шесть двадцать утра по Гонконгу — на одном из терминалов огромного торгового зала «Эйч-эс-би-си» в Гонконге, где аналитик уже пришёл на работу, тихо мигнуло уведомление. Внутренняя система рисков отметила небольшое несоответствие: на счёт сотрудника другого инвестбанка (помеченного в системе как «требуется декларация»), оформлен запрос на кредит наличными в две тысячи фунтов. Сумма небольшая. Цель — «личные расходы». Назначение — не указано. Аналитик в Гонконге пометил уведомление как «низкий приоритет, рутина», отправил в общую папку для еженедельного отчёта и забыл о нём.

Этот отчёт, по внутренней процедуре, должен был быть прочитан сотрудником лондонского комплаенса в течение пяти рабочих дней.

Сотрудника лондонского комплаенса звали Найджел Чен.

Найджел Чен был добросовестный человек.

И у него была хорошая память на имена.

Глава 6. Вторник

Вторник начался с того, что в восемь пятнадцать утра, когда Артём только сел за стол и открывал первый «Блумберг», к нему подошла Рейчел и положила перед ним распечатку.

— Доброе утро, — сказала она. — Кассидакис принял твой второй вариант структуры. С правками. Вот правки. К полудню переделай и пришли финальную версию. И ещё — он хочет, чтобы ты сегодня в три был на звонке с американским офисом. Они будут обсуждать «Абакус» с инвестором. Ты будешь слушать. Молчать. Если тебя спросят — отвечать коротко. Понял?

Артём взял распечатку.

— Понял.

— Хорошо.

Рейчел не ушла сразу. Она стояла над его столом ещё секунду, как будто решая, говорить или нет.

— Норт.

— Да.

— Вчера на планёрке. Про корреляцию дефолтов. — Она помолчала. — Где ты это взял?

Артём посмотрел на неё снизу вверх.

«Осторожно. Рейчел — не Кассидакис. Кассидакис эмоциональный, азартный, у него нюх и он любит нюх в других. Рейчел — методичная. Она не верит в нюх. Она верит в источники. Если я скажу что-то расплывчатое про "интуицию" — она запомнит меня как трепло.»

— Из дипломной работы, — сказал Артём. — Я писал главу про моделирование корреляций в структурированных продуктах. Она не вошла в финал, научный руководитель посчитал её слишком спекулятивной. Я её доработал на выходных.

Рейчел смотрела на него.

— Покажешь?

— Покажу. Дайте мне до конца недели — приведу в порядок.

— До конца недели, — повторила Рейчел. Точно как Кассидакис вчера. Артём отметил это про себя — они оба говорили этой фразой. Может быть, заразились друг от друга за годы работы. Может быть, это просто язык банка.

— Хорошо, — сказала Рейчел. — До конца недели.

Она повернулась, чтобы уйти, но Артём сказал ей в спину:

— Рейчел.

Она обернулась.

— Спасибо, что прикрыли меня вчера, — сказал Артём. — На планёрке. Когда я сказал про падение жилья и все замолчали. Вы могли меня осадить — это было бы естественно, я стажёр, я ляпнул. Но вы сказали «интересный угол». Это дало мне пространство. Я это запомнил.

Рейчел молчала секунду.

— Я не прикрывала тебя, — сказала она наконец. — Я отметила, что угол интересный, потому что он интересный. Это не одолжение. Это профессиональная оценка.

— Понял. Тогда — спасибо за профессиональную оценку.

Что-то в лице Рейчел едва заметно дрогнуло. Не улыбка. Но что-то близкое к ней — на четверть секунды.

— Переделай структуру к полудню, Норт, — сказала она и ушла.

Артём смотрел ей вслед.

«Замужем. За консультантом из крупной стратегической фирмы. Чикаго, бизнес-школа Уортон, тридцать один год. Жёсткая, методичная, без иллюзий. Работает по двенадцать часов и идёт домой к мужу, которого, судя по тому, как она вчера в семь ушла, не попрощавшись, и судя по тому, что на её столе нет ни одной семейной фотографии — а у всех на этаже есть, кроме неё и Кассидакиса, — она не очень любит.»

«Стоп.»

Артём остановил эту линию мысли.

«Не сейчас. Это потом. Сейчас — структура к полудню.»

Он открыл правки Кассидакиса и начал работать.

Правки были хорошие.

Это было первое, что отметил Артём, читая их. Кассидакис не просто черкал — он думал. Он принял базовую идею Артёма (расширить мезонин в пользу шорт-инвестора), но добавил два технических уточнения, которые Артём вчера упустил: первое — про требования к обеспечению со стороны контрагента, второе — про то, как структурировать комиссию банка, чтобы она не зависела от того, как сделка отыграется.

Второй пункт был особенно умный. И особенно циничный.

«Он структурирует комиссию так, чтобы банк заработал вне зависимости от того, выиграет инвестор или проиграет, — подумал Артём. — То есть Хальберд берёт деньги за создание сделки, а не за её результат. Если ипотечный рынок рухнет — банк уже получил своё. Если не рухнет — банк всё равно получил своё.»

«Кассидакис не дурак. Он закладывает защиту банка. Он просто не понимает — пока — что защита банка от одной сделки не спасёт банк от обвала всего портфеля. Он мыслит на уровне сделки. Не на уровне системы.»

«А я мыслю на уровне системы. И в этом вся разница между нами.»

Артём внёс правки. Добавил от себя одну вещь, которую Кассидакис не просил, — короткий абзац в примечаниях о том, что при определённом сценарии (падение цен на жильё более десяти процентов в течение двенадцати месяцев) корреляция активов в корзине может вырасти настолько, что суперстарший транш, считающийся практически безрисковым, начнёт нести реальные потери.

Это был технически корректный, осторожный, профессиональный абзац.

И это был сигнал. Кассидакису. «Я вижу дальше, чем сделка. Я вижу систему.»

Артём перечитал абзац два раза. Потом удалил из него самую резкую формулировку — заменил «начнёт нести реальные потери» на «может теоретически подвергнуться переоценке при экстремальном сценарии».

«Не пугай раньше времени. Намекай. Пугать будем потом, когда это будет стоить денег.»

В одиннадцать сорок Артём отправил финальную версию.

Через четыре минуты пришёл ответ от Кассидакиса. Одна строка:

«Хорошо. Абзац в примечаниях — оставь. Поговорим в пятницу. Д.К.»

Артём улыбнулся.

«Заметил. Конечно, заметил.»

В двенадцать сорок Артём вышел из офиса.

Он сказал в команде, что идёт обедать. Это было правдой только наполовину — обедать он шёл, но не в Кэнэри-Уорф. Он спустился в подземку, проехал две станции до «Тауэр-Хилла», поднялся наверх. У выхода была кофейня «Прет», та самая, которую назвала Юки.

Артём пришёл на семь минут раньше. Купил кофе и сэндвич, сел за столик у окна, достал служебный смартфон, сделал вид, что читает почту.

В кармане у него лежала флешка.

На флешке была таблица.

Артём собрал её утром, до работы, встав в шесть и проработав час. Это была не вся его модель — Артём не собирался показывать Юки всё. Это был аккуратно отобранный срез: исторические данные по выдаче ипотечных кредитов в Штатах за пять лет, динамика доли кредитов с плавающей ставкой, график расписания перепрограммирования ставок на две тысячи семь-восемь, данные по росту цен на жильё против роста доходов, и — главное — простая, но убедительная модель того, что произойдёт с корреляцией дефолтов, если цены на жильё начнут падать.

Всё это были реальные, публично доступные данные на январь две тысячи седьмого года. Артём ничего не выдумал. Он просто собрал то, что было разбросано по отчётам, и выстроил в одну картину.

В этом и был фокус. Артёму не нужно было «знать будущее», чтобы убедить Юки. Ему нужно было показать, что будущее читается из настоящего — если правильно смотреть. Данные уже кричали. Просто никто не хотел слушать.

В двенадцать сорок одна Юки вошла.

Она была в том же тёмном костюме, что и вчера. Без пальто — значит, шла из соседнего офиса, недалеко. В руках — стакан зелёного чая навынос. Она нашла Артёма взглядом сразу, без колебаний, подошла, села напротив.

— У вас семь минут форы, — сказала она вместо приветствия. — Вы пришли раньше.

— Я всегда прихожу раньше.

— Это нервозность или дисциплина?

— Дисциплина.

— Хм. — Юки отпила чай. — Где таблица.

Артём достал флешку, положил на стол.

Юки посмотрела на флешку. Не взяла.

— У меня нет с собой ноутбука, — сказала она.

— Я знаю. — Артём достал ноутбук Алекса из портфеля, открыл, вставил флешку. — Поэтому я принёс свой.

Он развернул ноутбук к ней.

Юки посмотрела на экран.

И следующие — Артём засёк по часам — четырнадцать минут она не сказала ни слова.

Она читала. Прокручивала. Возвращалась назад. Снова прокручивала. Один раз достала из сумки маленький блокнот и что-то записала. Один раз остановилась на графике расписания перепрограммирования ставок и смотрела на него почти минуту, не двигаясь. Артём молчал. Он знал, что в такие моменты молчание — это единственно правильная тактика. Не объяснять. Не торопить. Дать человеку самому дойти.

На четырнадцатой минуте Юки откинулась на спинку стула.

Сняла очки. Потёрла переносицу. Снова надела очки.

— Алекс, — сказала она.

— Да.

— Это собрано из открытых данных?

— Полностью. Каждая цифра проверяема. Источники — в последнем листе.

— Я видела источники.

— И?

Юки помолчала.

— Источники настоящие, — сказала она. — Данные настоящие. Модель корреляции — упрощённая, но в правильном направлении. И вывод… — она остановилась.

— Какой вывод?

— Вывод в том, — сказала Юки медленно, — что весь рынок структурированных ипотечных продуктов построен на предположении о низкой корреляции между активами. И что это предположение верно ровно до того момента, пока цены на жильё растут. А как только они начнут падать — корреляция взлетит, и все модели, на которых строятся рейтинги триплэй-эй траншей, окажутся неверными одновременно. По всему рынку. Это вывод.

— Да, — сказал Артём. — Это вывод.

Юки посмотрела на него.

— Вы понимаете, что если это правда, — сказала она, — то это не «риск одной сделки». Это системный риск. Это значит, что весь рынок на триллионы долларов держится на ошибке в одном предположении.

— Понимаю.

— И вы это посчитали за выходные.

— Я это начал считать ещё в университете. За выходные — доработал.

Юки молчала долго.

— Алекс, — сказала она наконец. — Зачем вы мне это показали?

Артём закрыл ноутбук.

— Потому что мне нужен человек, — сказал он, — который умеет строить математические модели лучше меня. У меня есть идеи и есть нюх. Но я не математик вашего уровня. Я экономист, который умеет считать. А вы — настоящий математик. Если эту модель довести до уровня, на котором она будет давать торгуемые сигналы — а не просто красивую картину, — мне нужны вы.

— Торгуемые сигналы, — повторила Юки. — Для кого?

— Пока — ни для кого. Я просто хочу понять, прав я или нет. Если прав — потом решим, что с этим делать.

Юки смотрела на него очень внимательно.

— Вы что-то недоговариваете, — сказала она.

«Поймала.»

— Да, — сказал Артём спокойно. — Недоговариваю.

— Что именно?

— Я не готов сказать. Пока. — Артём наклонился чуть вперёд. — Юки. Я скажу вам честно одну вещь, и эта честность — лучшее, что я могу вам сейчас предложить. У меня есть план. Большой. И в этом плане для вас есть очень хорошее место — лучше, чем то, что у вас есть сейчас на четырнадцатом этаже, где вас, я уверен, недооценивают, потому что вы женщина, японка, и не играете в их игры. Но я не могу рассказать вам план целиком сегодня. Потому что план зависит от вещей, которые ещё не произошли. Я могу попросить вас об одном: понаблюдайте за мной. Месяц. Два. И посмотрите, ошибаюсь я в своих прогнозах или нет. Если к весне вы увидите, что то, что я говорю, сбывается, — тогда мы поговорим всерьёз. Идёт?

Юки долго молчала.

Потом сказала:

— Вы странный, Алекс Норт.

— Мне говорили.

— Большинство мужчин в этом бизнесе, когда подходят ко мне, хотят одного из двух. Либо переспать. Либо чтобы я за них сделала их работу и не сказала об этом начальству.

— А я?

— А вы предлагаете мне понаблюдать за вами два месяца и решить, гений вы или сумасшедший. — Юки чуть склонила голову. — Это, по крайней мере, оригинально.

— Это значит «да»?

— Это значит, что я возьму копию этой таблицы — без листа с источниками, источники я уже запомнила, — и проверю вашу модель корреляции своими методами. И если она развалится — я вам напишу одно слово: «развалилась». А если устоит — я напишу одно слово: «когда».

— «Когда»?

— Когда мы поговорим всерьёз.

Артём улыбнулся.

— Договорились.

Он скопировал таблицу — без листа источников, как она просила — на её флешку, которую Юки достала из сумки. Маленькую, чёрную, без надписей.

— Аккуратная флешка, — отметил Артём.

— Я аккуратный человек, — сказала Юки, убирая её. — В отличие от вас. Вы ходите по краю. Я вижу. Я не знаю, по какому именно краю, но вижу, что по краю. Будьте осторожны, Алекс. В этом банке людей, которые ходят по краю, очень любят сталкивать.

Она встала.

— До свидания.

— До свидания, Юки.

Она пошла к выходу. У двери обернулась.

— Алекс.

— Да.

— Модель не развалится, — сказала она. — Я уже вижу. Я просто хочу проверить из принципа. Но она не развалится.

И вышла.

Артём остался сидеть за столиком.

«Есть, — подумал он. — Юки в игре. Не полностью. Но первый шаг сделан.»

Он посмотрел на часы. Час восемь. Нужно было возвращаться — в три был звонок с американцами.

Артём допил остывший кофе и пошёл к подземке.

Звонок с американским офисом был в три, в большой переговорке на десятом этаже, по защищённой линии.

С лондонской стороны было пятеро: Кассидакис, Рейчел, Артём, Чарли и Коннор-ирландец. С американской — голоса в динамике, лиц не видно. Артём по голосам определил троих: старший — медленный, властный, явно управляющий директор; средний — быстрый, нервный, продажник; и женский — короткий, точный, юрист.

Обсуждали финальную структуру «Абакуса». Инвестор — крупный американский хедж-фонд, имя которого по защищённой линии не называли, только кодом — «Контрагент Альфа». «Контрагент Альфа» хотел поставить против ипотечного рынка через эту синтетическую сделку, и Хальберд с американской стороной структурировали её под него.

Артём сидел, слушал, молчал.

И постепенно понимал одну очень неприятную вещь.

«Контрагент Альфа» был умный. Очень умный. Он хотел шортить ипотечный рынок — то есть он понимал то же самое, что понимал Артём. Что рынок рухнет. И он строил эту сделку, чтобы заработать на крахе.

А Хальберд — Хальберд продавал ему эту возможность. И одновременно продавал длинную сторону сделки другим клиентам — европейским банкам, пенсионным фондам, страховым компаниям, — которые покупали старшие транши, считая их безопасными.

То есть Хальберд знал — или должен был знать, — что одна сторона сделки строится умным игроком, который ставит на крах. И всё равно продавал другую сторону клиентам как «безопасную инвестицию».

«Это и есть то, за что потом будут штрафы и суды, — подумал Артём. — Это и есть тот момент, когда индустрия перешла черту. Не когда они ошиблись. А когда они знали — и продавали всё равно.»

Артём смотрел на Кассидакиса.

Кассидакис вёл звонок спокойно, профессионально, без тени сомнения. Он не видел проблемы. Для него это была просто сделка. Хорошо структурированная, прибыльная сделка. Банк зарабатывает комиссию с обеих сторон. Все довольны.

«Он правда не видит, — понял Артём. — Он умный, опытный, и он правда не видит, что они продают яд под видом лекарства. Потому что все вокруг делают то же самое. Потому что так устроен рынок. Потому что если не продаст Хальберд — продаст конкурент, и комиссия уйдёт ему.»

И в этот момент американский голос — старший, властный — сказал:

— У нас есть вопрос к вашей стороне. В примечаниях к структуре есть абзац про переоценку суперстаршего транша при экстремальном сценарии падения цен на жильё. Кто это добавил и зачем? Это пугает контрагента на длинной стороне. Уберите.

В переговорке стало тихо.

Кассидакис посмотрел на Артёма.

Рейчел посмотрела на Артёма.

Чарли посмотрел на Артёма — и в глазах у Чарли было плохо скрытое удовольствие.

«Вот оно, — подумал Артём. — Момент. Сейчас Кассидакис должен решить — защитить меня или сдать. Если он скажет "это добавил младший аналитик, мы уберём" — я никто. Если он скажет "это добавил я" — он меня прикроет.»

Кассидакис молчал две секунды.

Потом наклонился к микрофону.

— Это добавил я, — сказал Кассидакис.

Артём не пошевелился. Но внутри что-то сжалось и отпустило.

— Это стандартная оговорка о рисках, — продолжил Кассидакис ровным голосом. — Юридически она защищает нас от претензий контрагента на длинной стороне, если сценарий реализуется. Если мы её уберём, а сценарий реализуется — нас засудят за то, что мы скрыли известный риск. Я её оставляю. Если контрагент на длинной стороне пугается стандартной оговорки о рисках — возможно, ему не стоит входить в эту сделку.

Тишина в динамике.

Потом американский голос — другой, юрист, женский — сказал:

— Он прав. Оговорку оставляем. Это защищает нас.

Старший голос помолчал, потом буркнул:

— Ладно. Оставляйте. Дальше.

Звонок пошёл дальше.

Артём сидел, смотрел в стол, и думал.

«Он меня прикрыл. Но не ради меня. Ради юридической логики — оговорка действительно защищает банк. Он бы оставил её, даже если бы её написал Чарли. Это не лояльность ко мне. Это профессионализм.»

«Но всё равно. Он сказал "это добавил я". Он мог сказать "это добавил аналитик". Он взял на себя. Это что-то значит.»

Артём поднял глаза и встретился взглядом с Кассидакисом.

Кассидакис не улыбнулся. Но едва заметно кивнул. Один раз.

«Запомни это, — говорил кивок. — Я тебя прикрыл. Это записывается на твой счёт. Когда-нибудь я попрошу вернуть.»

Артём кивнул в ответ.

И в этот момент Чарли, сидевший напротив, медленно отвёл взгляд и что-то записал в свой блокнот.

Звонок закончился в четыре.

Команда расходилась из переговорки. Артём задержался, собирая бумаги. Кассидакис прошёл мимо, остановился на секунду.

— Норт.

— Да.

— Оговорка была хорошая. — Кассидакис говорил тихо, чтобы остальные не слышали. — Юридически выверенная и при этом честная. Большинство аналитиков написали бы либо беззубо, либо истерично. Ты написал точно. Это редко.

— Спасибо.

— Но. — Кассидакис посмотрел на него. — В следующий раз, когда захочешь вставить такой абзац, — покажи мне до того, как он уйдёт в Нью-Йорк. Не после. Я тебя прикрыл сейчас, потому что ты был прав. Но я не люблю прикрывать то, чего не видел заранее. Понял?

— Понял.

— Хорошо.

Кассидакис пошёл дальше.

Артём остался один в переговорке.

«Первая трещина, — подумал он. — Маленькая. Но первая. Он мне сказал: не действуй за моей спиной. А я именно это и сделал — вставил абзац, не показав ему. Я был прав, и поэтому обошлось. Но если в следующий раз я буду прав, но не покажу ему заранее — он мне этого не простит дважды.»

«Кассидакис хочет контролировать. Это его природа. Он готов меня растить — но как своего человека, под собой. А я не собираюсь быть под кем-то.»

«Это будет проблема. Не сегодня. Через несколько месяцев. Но будет.»

Артём собрал бумаги и вышел.

В пять тридцать, когда Артём вернулся за свой стол, на служебном смартфоне мигнуло новое сообщение.

Не почта. Внутренний мессенджер банка.

Отправитель: Н. Чен, Комплаенс.

Артём почувствовал, как у него на секунду остановилось дыхание.

Он открыл сообщение.

«Уважаемый г-н Норт. В рамках плановой проверки деклараций сотрудников прошу вас подойти в отдел комплаенса (девятый этаж, кабинет 9–14) в удобное для вас время на этой неделе для краткого уточнения по вашей декларации личных счетов. Это рутинная процедура, не требует подготовки. Спасибо. — Найджел Чен, старший специалист по комплаенсу.»

Артём перечитал сообщение три раза.

«Рутинная процедура.»

«Нет такой вещи, как рутинная процедура.»

Он смотрел на экран и быстро прокручивал в голове.

«Что он мог заметить. Декларацию по основному счёту в "Эйч-эс-би-си" я подал честно в первый день. Там всё чисто. Позицию по "Нью Сенчури" я закрыл вчера, как обещал Кассидакису. Закрытая позиция — не нарушение, торговать на личном счёте можно, если задекларировал, а я задекларировал.»

«Счёт у "Саксо" я не декларировал. Но он открыт только вчера вечером. И ещё не пополнен — деньги придут, когда поступит кредит. О "Саксо" комплаенс знать не может. Никак.»

«Тогда что?»

И вдруг Артём понял.

«Кредит.»

«Я взял кредит в "Эйч-эс-би-си" вчера ночью. Две тысячи фунтов. На "личные расходы". А "Эйч-эс-би-си" — это тот же банк, где у меня основной счёт, задекларированный в комплаенсе Хальберда. Между крупными банками есть системы обмена информацией о клиентах из финансовой индустрии. Запрос на кредит сотрудника другого банка мог попасть в какой-нибудь рутинный отчёт. И этот отчёт прочитал Чен.»

«Сам по себе кредит — не нарушение. Брать кредиты не запрещено. Но Чен — комплаенс. Его работа — задавать вопрос: зачем стажёр с зарплатой в сорок пять тысяч, у которого на счету восемь тысяч и нет долгов, вдруг берёт кредит наличными на "личные расходы"? Это маленькая аномалия. И комплаенс существует, чтобы дёргать за маленькие аномалии.»

Артём медленно выдохнул.

«Спокойно. Он ничего не знает про "Саксо". Он видит только кредит. И кредит легко объяснить.»

Артём начал думать, как объяснить кредит.

«Самый простой ответ — самый честный по форме. "Я взял кредит на ремонт квартиры матери в Брайтоне" или "на покрытие расходов до бонуса". Простое, человеческое, проверяемое с трудом, не вызывающее подозрений.»

Но что-то его беспокоило.

«Чен написал "в удобное для вас время на этой неделе". Это не срочно. Если бы он что-то реально подозревал — он бы вызвал срочно. "На этой неделе" значит — он просто проверяет галочку. Рутина.»

«Или — он специально пишет "не срочно", чтобы я расслабился.»

Артём сидел и смотрел на сообщение.

«Я не знаю этого Найджела Чена. Я не знаю, дурак он или умный. Добросовестный исполнитель или хищник. И это — самое опасное. Потому что я привык знать своих противников из будущего. Кассидакис, Пембертон, Чарли — я знаю, чем всё кончится с каждым из них в реальной истории. Но Найджел Чен — это случайная фигура. Мелкий клерк комплаенса, которого нет ни в одной книге, ни в одной хронике. О нём история молчит. А значит — я о нём ничего не знаю.»

«А то, чего я не знаю, — самое опасное.»

Артём закрыл сообщение.

Посмотрел в тёмное окно за экранами, где отражался почти пустой вечерний торговый зал.

И впервые с момента переноса подумал отчётливую, холодную мысль:

«Моё главное преимущество — это знание будущего. Но знание будущего работает только для тех событий и людей, которые были достаточно крупными, чтобы попасть в хроники. Большая история — банки, кризисы, даты — я знаю. А маленькая история — какой-нибудь добросовестный клерк на девятом этаже, который случайно заметил мой кредит, — мне неизвестна. И именно маленькая история может меня убить. Не Пембертон с его поместьем. Не Кассидакис с его контролем. А Найджел Чен, старший специалист по комплаенсу, кабинет девять-четырнадцать, о котором не написано ни в одной книге мира.»

Артём медленно закрыл ноутбук.

«Завтра, — подумал он. — Завтра я пойду к Найджелу Чену. И я очень внимательно посмотрю, кто он такой.»

Он надел пальто и вышел в лондонский вечер.

За окном начинался дождь.