Играющие с миром

Пролог

Элай жил один и не сказать чтобы тяготился этим. Точнее, тяготился, но привычно, как погодой: ну да, серо, ну да, могло бы быть и солнце, а что поделаешь. Была пара друзей, с которыми иногда виделись. Девушки не было уже давно. Зато была музыка, и её было много, и она была главным явлением в его жизни.

Работал он из дома, что-то по железу и по звуку, а по вечерам, для себя, сочинял музыку. Сидел в наушниках перед здоровенным экраном и гонял через ИИ промпт за промптом, тембр за тембром, и на основе напетых и набубненных отрывков генерировал музыку. Искал сам не знал что. Звук, которого ещё не было, говорил он друзьям, и друзья кивали, ничего не понимая. Да и как тут объяснишь. Большинство людей, как давно приметил Элай, слушают музыку как фон — чтоб под неё ехать, мыть посуду, не свихнуться в метро. А он слышал в голосе флейты биение сердца и дыхание, в струне — твердость пальцев и напряжение ладони, в ударах барабанов силу рук и азарт ударника — чувствовал за всем этим человека, причем чувствовал лучше, чем если бы этот человек стоял прямо перед ним. Иногда он слушал и электронную музыку — пэды, биты, эффекты. От этого никуда не денешься, такого сейчас навалом, но от электронной музыки Элаю делалось холодно и одиноко — непонятно было, зачем вообще так делать, в ней же ничего нет. Будто набрал друга, а трубку снял автоответчик. Бестолковая вещь.

Может, оттого с ним всё и случилось. С такими, как он, и случается.

Странности начались в среду. Он сидел над особенно удачной композицией — нащупалось что-то такое, от чего по шее бежали мурашки, а на глаза наворачивались слезы, — и вдруг почувствовал запах. Хвоя и тёплый камень, как в горах в полдень. Где он, городской житель, мог такое запомнить — бог весть: в горах он был два раза, и оба в детстве. Чуял он это секунды три, а потом все прошло, как не было. Элай понюхал воздух еще, понюхал на всякий случай подмышку, открыл окна. Ничего. Списал на кофе и недосып. Было поздно, и, несмотря на большое желание переслушать то, что вышло, еще раз двадцать, пошел спать.

Назавтра вышло интереснее. Сквозь музыку проступили звуки, которые шли сверху, как будто потолка не было. Но откуда было взяться шелесту листвы и курканью птицы — какой-то такой, лесной, что в городе не водится? Элай поставил на паузу.

— Куррк!

И снова тишина, только гул холодильника. Включил плей, и через полминуты, когда музыка опять полностью завладела его вниманием — снова, на самом краешке слуха услышал шелест деревьев. Вот тут ему стало по-настоящему не по себе. Он выключил музыку и пошел прогуляться и перекусить шаурмой. На улице стояла поздняя мокрая осень, листьев на деревьях уже давно не было.

Дальше пошло вразнобой. То из ниоткуда глаза слепил луч красноватого заходящего солнца. То по щеке проходило тёплое дуновение, хотя он закрывал все окна, чтобы не слышать звуков стройки в детском садике под окном — это мешало слушать музыку.

А потом случилось с часами.

Заметил он это не сразу — на часы смотрел редко, время сейчас живёт в телефоне. Но на кухне висели старые ходики, которые остались ещё от бабушки, и однажды он глянул на них мельком, прикидывая, не пора ли спать, и увидел, что они показывают что-то не то, отстают минут на сорок. Подвёл стрелки, решил, что накрываются ходики, но дело-то житейское, старые уже. Вот только был ещё электронный будильник у кровати, и духовка, и микроволновка, и наручные, которые он не носил, а они тикали себе в ящике, — и когда он, уже с нехорошим холодком под рёбрами, обошёл и сверил их все с телефоном, оказалось, что отстают все. И самое странное — отстают одинаково. Будто не часы испортились, а само время в квартире.

Элай сел за комп с открытой генерилкой музыки и довольно долго очень внимательно ни о чём не думал.

Потом всё же начал — был он человеком неглупым и по работе привычным выискивать зависимости и выстраивать в голове систему происходящего. Странности приходили, когда он включал свои мелодии. Не какие попало — а те самые, мурашечные, с особым складом и переплетением инструментов, которые он научился нащупывать, и которых больше ни у кого нигде не слышал. Включал — и комната оживала чудесами. Чаще всего, когда он слушал что-то новое, первые разы. А если ставил обычную музыку, пусть и красивую, — ничего, обыкновенная холостяцкая берлога с бабкиными ходиками на стене.

Следом обнаружилась и вторая зависимость, и она была чуднее первой. Зависело не только от мелодии. Зависело от него самого. Если гонял он ту же музыку усталый, фоном, думая на автомате про ипотеку — все как обычно. А когда проваливался в неё с головой, до того, что перехватывало дыхание и щипало в носу и глазах — вот тогда оно и случалось. Выходило, что не музыка вытворяет всё это с миром. Музыка была дверью. А вытворял... он сам?

От этой мысли было разом жутко и до неловкого лестно.

Он, конечно же, полез проверять — кто бы не полез. Садился, ставил то самое, нарочно разгонял себя, как разгоняют качели. И мир отзывался всё охотнее: рябь держалась дольше, запах гуще, а однажды в самой сердцевине ряби шевелилось что-то зелёное и живое — не блик, не отражение, а будто прореха, и за той прорехой был не его восьмой этаж, а что-то совсем, совсем другое. Элай в тот раз сорвал наушники так, что чуть не оторвал заодно и ухо, и три дня не подходил к компьютеру вовсе.

Потом подошёл. Конечно, подошёл.

В порядок комната, кстати, пришла не сразу.

* * *

Чего Элай не знал — так это того, что неладное заметил не он один.

В одном ведомстве, которое занималось серьёзными вещами, примерно в те же недели завелась своя чертовщина — мелкая, необъяснимая и оттого вдвойне досадная. Сперва на ровном месте у группы, что вела в том районе свою тихую работу, пропадала связь с базой ровно там и ровно тогда, когда проваливаться ей было никак нельзя. Причем, если отойти двумя десятками шагов в сторону, связь появлялась.

Потом добавилось еще. Лазерный звукосниматель, нацеленный на окно, по стечению обстоятельств находившееся рядом с окном Элая, периодически фиксировал звуки, которых там быть не могло. Точнее, могло быть так, что это запись, но сильно вряд ли: не соответствовало профилю того, за кем приглядывали.

Дом прочесали в поисках странностей тихо и въедливо. Оборудования никакого не нашли. Вообще ничего не нашли, что хоть как-то увязало бы аномальное пятно с глушением сигнала. Зато, сводя одно к одному — откуда глохло, откуда нет, короче, великая и беспощадная триангуляция — и все стрелочки сошлись на одной квартире на восьмом этаже. На совершенно неинтересной квартире неинтересного жильца, который и по бумагам ничем не выделялся, разве что работал на дому и всегда по впн, ну так и время какое.

В дверь Элаю позвонили в воскресенье, в девять утра. Он как раз сидел и решал нелёгкий вопрос: сходить ли по-тихому с ума в одиночку или всё же кому-нибудь во всём признаться. Но решать не пришлось — на пороге стояли двое, и тот, что повыше, раскрыл перед ним красную книжечку и произнёс ровным, ничего не обещающим голосом:

– Элайджа Джюс? Доброе утро. Не желаете ли поговорить о музыке?

И Элай понял, что с этой секунды всё происходящее перестало быть только его личным делом.

Глава 1

Это был удивительный день, с ним говорили деревья. И Линь-хуа брёл по весеннему лесу, и это была дорога домой. С ним говорили травы, и цветы улыбались у него за спиной, а когда ему хотелось петь, они пели вместе с ним. А когда петь надоедало (голос у него был слабоват, потому надоедало быстро), он брал поющий посох и играл на ходу что в голову придёт — обычно на половинке сяо.

– Цо ни ма! – тонко играя интонациями, произнёс И Линь, споткнувшись об один сосновый корень и ударившись коленкой о другой. Но тут же вспомнил, что японцы бы сказали: никогда нельзя в одиночестве делать того, чего не стал бы делать на людях. А так ругаться на людях он бы не стал. Впрочем, японцам легко — они вечно на виду, где там у них одиночество сыщешь, на их-то островках. Вот и выпендриваются.

Шлеп!

По левому рукаву на руку ему скатилась птичья какашка.

Должно быть, птица Феникс, почтительно подумалось ему. Надо ведь было подумать что-нибудь этакое, милое, чтобы прикрыть раздражение. Даже не прикрыть, а «не почувствовать». Вот он взял да и почувствовал почтение, и нисколечко не попортил себе настроения.

А всё же стоило задуматься, с чего это мир принялся выказывать ему такое внимание — то корень под ногу, то птички с дарами. Повнимательнее к действительности надо быть, понял он. Что-то тут интересное собирается случиться.

Справа деревья расступились, в редкий лесок вгрызался большой, поросший травой, как скала мхом, овраг правильной формы — а в самой середине его стоял небольшой храм, сложенный из белых каменных блоков.

И Линь остановился в раздумье. Таких храмов он прежде не видывал. Он не походил на обитель созерцательного спокойствия и спокойного созерцания, какими были встречавшиеся ему на пути монастыри. Вокруг, кроме колодца, больше ничего не было — только сосны над склонами оврага шумели ветвями.

Любопытно. Пойдём-ка посмотрим, что это за чудо такое.

Подойдя ближе, он разобрал надписи, вырубленные в камне у дверей. Три иероглифа над входом: Сяо Линь Сы — Монастырь Маленького Леса. Не такой уж сяо этот линь, между прочим: он по нему уже несколько дней бредёт. Хрустя рыжими ветками, он подступил к красивым деревянным дверям и постучал тяжёлым бронзовым кольцом посредине.

Только лёгкое лесное эхо ему ответило.

Смотри, мне ведь интересно, погрозил он миру пальчиком.

Отворил дверь и вошёл.

Его нога пересекла тонкий, незаметный лучик — и мир ответил. Под сводами храма раздался говорящий что-то на непонятном языке женский голос. То, что это женщина, Линь понял. А вот где она прячется, и отчего её голос так заполняет пространство — нет. Эхо тут было ни при чём: по стенам развешены красивые ткани, звук в них вязнет, а не множится. И голос был какой-то неживой. Линь за свою жизнь переслушал тьму голосов и звуков, и в каждом — в скрипе двери, в писке комара, в чужой брани — всегда слышалось что-то живое. А в этом нет.

Что за зверь такой, растерянно подумал И Линь. Ну его, пойду-ка я отсюда быстрым шагом.

– Цветок? – вдруг произнесли у него за спиной.

– Шенме? – вежливо переспросил И Линь, незаметно вздрогнув. Такого говора он ещё не слышал. И ударения не туда, и с интонациями чёрт-те что, а главное — смысла никакого: какой ещё цветок? (Huā yǒu — цветок по-китайски.)

– Аймаскин хуа ю? – это был высокий человек в непривычной светлой одежде, с тоже растерянным взглядом голубых глаз.

– Простите, я не понимаю, что вы говорите. – Явно не основной диалект. Да что там диалект — не язык ханьцев вовсе. И… Дао святый, да у него глаза голубые! У всех нормальных ханьцев, да и у ненормальных тоже, глаза чёрные либо карие, а тут… до чего же странно в них смотреть.

И куда это я попал, одновременно подумали оба — один тоскливо и обречённо, а другой с любопытством. Он решил воспользоваться неуверенностью голубоглазого создания и взять дело в свои руки: глядишь, чего-нибудь поймёт.

– Давайте-ка выпьем чаю, – приветливо предложил он. – Пойдёмте наружу. Не в храме же его пить, да еще таком чудном и под этот непонятный голос.

Голубоглазый почувствовал уверенность в чётких спокойных словах И Линя и пошёл следом. Снаружи Линь достал из заплечного мешка две фарфоровые чашки, гайвань и металлический чайник для воды, жестом пригласил присесть и сказал:

– Передохните немного, а я пока соберу хворост.

Прошло время, которого не хватило бы и на то, чтобы истлела ароматическая палочка, да и солнце почти не сдвинулось... короче, минут пятнадцать — и вот он уже сидел напротив голубоглазого и неспешно очищал собранные ветки. Тот, видно, покорился своей неведомой пока И Линю судьбе и наблюдал за его руками с лёгким интересом, перемешанным со стадией принятия.

– Вайдую нитту пиил'ем? – произнёс он с любопытством. И сопроводил вопрос делом: взял одну из ветвей и очистил её от коры — уж до чего вопросительно, не понять невозможно.

– А, это целая история, – начал И Линь. – Один мой друг говорит: очищенные ветки дают хороший огонь, а кора всё портит, чадит. Так легче приготовить хороший чай. – Он поднёс неочищенную ветку к носу, понюхал, поморщился. Потом взял очищенную, понюхал тоже и состроил физиономию блаженства, а после ткнул пальцем в глиняный сосуд с чаем. Человек пожал плечами — видно, ничего не понял. Ну и ладно. Может, потом поймёт.

– Юй просто волшебник во всём, что касается приготовления чая. Особенно хорошо он разбирается в воде, а ведь хорошая вода составляет восемь десятых правильно приготовленного чая. Прошлым Праздником Весны он обнаружил, что очищенные ветки дают хороший огонь, и как давай всех агитировать. Да только, как его ни уважают, верят в это почему-то немногие, хотя все знают, что дерево рождает огонь, и ясно как день, что качество дерева влияет на качество огня. Может, просто чистить ленятся. Я с мастером Юем целиком согласен, оттого и чищу, – закончил он, дочищая последнюю ветку.

Тем временем голубоглазый воткнул поглубже в мягкую землю две дровины, положил на них недлинную толстую жердину, а очищенные ветки сложил в аккуратную кучку. И Линь сходил к колодцу у храма, набрал воды. Оставалось развести огонь. Он достал кремень, немного тонкой бумаги и принялся высекать искру. Человек поглядел-поглядел, как тот терпеливо лупит кремнём, а потом вытащил из кармана маленький чёрный брусок со скруглёнными краями. Поднёс руку с бруском к дровам — раздался сухой щелчок, и из бруска в ветки ткнулся коротенький язычок огня, как от свечного фитиля. Через несколько секунд костерок уже занимался, а И Линь смотрел на голубоглазого с огромным удивлением и любопытством.

– Надо же, до чего доизобретались… позволите взглянуть? – он указал на загадочный брусок, пытаясь сохранить невозмутимый вид.

Тот вложил гладкий брусок ему в ладонь и пристроил его большой палец на маленький выступ, торчащий из ровной однородности предмета. Линь почувствовал, как выступ подаётся, надавил посильнее, и вот в его руке тоже расцвел огонек свечи. Он почувствовал, будто овладел каким-то волшебством. Задумчиво глядя на пламя, он не заметил, что выступ, который он всё ещё держал нажатым, разогрелся и стал больно жечься. Он живо отпустил его и, вспомнив, что за этим чудом позабыл про костёр, с уважением вернул огневой брусок хозяину.

Подвесив чайник на перекладину, он стал изучать голубоглазого, довольного, что смог удивить Линя. Сидел он в напряжённой позе, хотя сам, скорее всего, того не сознавал. Цельности в позе не было, и чувства его читались легко — прямо по тому, как он сидел. Надо было помочь ему расслабиться, выпустить напряжение из тела и ума, а покуда чай не готов, достичь этого можно было одним способом, который пришёл Линю в голову даже не ради успокоения всяких мятущихся душ, а просто захотелось порадовать слух звуком флейты.

Он потянулся, взял посох и на сей раз выбрал половинку ди.

Звонкий зудяще-жужжащий звук полился по лесу. Веселье и радость синички, песня весеннего ручейка слышалась в мелодии, которую выводил Линь на своей флейте, а то вдруг звук напоминал пролетающего мимо шмеля, и готовящаяся вода вбирала в себя эти колебания, и огонь откликался на нее, потрескивая в нужное время деревом веток, и чайник начал потихоньку подпевать мелодии, шелестя пузырьками воды. Когда он первый раз едва слышно щелкнул, И Линь вылил немного воды в гайвань, а когда вода в чайнике подумала, что пора бы забурлить во всю силу, остудил ее тем, что вылил из гайвани воду обратно в чайник. Это были такие естественные, тысячи раз выполненные действия, что голубоглазый даже не обратил внимания, что это такое происходит. Он заметно расслабился и, с легкой улыбкой откинувшись на ствол дерева, глядел на вершины сосен, на то, как их раскачивает ветерок, наслаждаясь мягкой свежестью леса и природы.

– Великолепное состояние, чтобы попить чаю, не правда ли, – заметил И Линь. – Меня зовут И Линь-хуа, – представился он, ткнув в себя пальцем, – можно просто Линь. А вас?

– Э Лай-чжа Чжус, – ответил голубоглазый, сообразив, что они дошли до имён. – Элай.

* * *

Они подумали и решили пить зелёный чай «Тыквенные семечки из Лю Ань» — точнее, они подумали, а решил И Линь. Хотя выбор был невелик: пуэр или зелёный. Пуэр Линю больше нравилось пить по утрам, а сейчас уже перевалило за полдень, время самое что ни на есть зелёное. Осенью было бы улунское, а нынче поздняя весна, душа свежей зелени просит. Жасминовый же у него кончился пару недель назад. Было ещё немного драгоценного жёлтого чая, но его Линь нёс домой, берёг и сам пока не пил: хотел удивить знакомых, угостив этим редким лакомством.

Он в очередной раз перелил чай из гайвани в чашки и продолжил рассказывать Лаю о своём странствии, из которого как раз возвращался.

– Музыка — великая вещь. С детства я любил звук флейты, а несколько лет назад выучился на них играть. Да и сейчас учусь у мастера Е Мэй-яна, когда бываю в столице. Он же вдохновил меня делать их самому, и мне это крепко полюбилось — мне их вечно не хватает. Флейты все разные. Нет двух одинаковых стеблей бамбука, оттого каждая звучит особенно, по-своему. И каждая может изменить твое состояние, создать присущее только ей настроение. А настроение да состояние влияют на то, какой получается мелодия.

Он снова сыграл на поющем посохе — на сяо — медленную спокойную мелодию, лучащуюся шероховатостью и терпкостью «Тыквенных семечек». Заметив, как Лай смотрит на посох, протянул его через костерок, предлагая насладиться созерцанием великолепного глянцево-гладкого бамбука почти двух метров длиной, перехваченного во многих местах сваренной в чае толстой шелковой нитью. Торец посоха был закован в узорчатый медный цилиндр, на краю которого сидело кольцо неизвестного металла с зеленоватым отливом, тоже в травлёных узорах, так что посоху были нипочём удары о камни. Навершием служил колпачок из чёрной кожи, украшенный зеркально-чёрными камнями, что вбирали в себя свет и сверкали редкими звёздными искрами. Вся поверхность посоха была сплошь испещрена выжженными в бамбуке иероглифами, живого места не сыскать. А кое-где, словно бы вразброс, чернели игровые отверстия флейт диаметром с четверть цуня. Это был первый из девяти задуманных И Линем поющих посохов — с первыми девятью главами великой книги его народа «О Потоке и Силе». Ради этого он ходил к славному мудрецу и мастеру каллиграфии И Шао в такую даль от дома — в округ Лань Я Линь-И — просить написать ему текст книги, чтобы скопировать знаки и перенести их на посох. Впечатлённый затеей, тот подарил И Линю целых пол-ляна жёлтого чая «Серебряные иглы с гор Бессмертных», о чём Линь с тихой радостью и поведал Э Лаю, хоть тот ничего и не понял.

Попив чаю, И Линь сполоснул посуду и стал прикидывать, как ему быть дальше с этим Э Лай-чжа Чжу-сы. Любопытно ведь разобраться, кто он — этот странный, не лезущий ни в какие рамки человек, откуда взялся и чем думает заняться. Однако и путь надо было продолжать.

Всякий здравомыслящий хань не покажет своего интереса к делу — иначе делаешься уязвим и управляем. Поэтому Линь поднялся, сложил посуду в мешок, закинул его за плечо, взял посох и выжидательно глянул на Лая. Тот понял, что его зовут разделить радости и тяготы общей дороги. Он задумчиво посмотрел на храм, потом вынул из кармана штанов ещё один непонятный предмет, что-то с ним сделал — предмет ответил забавным пиликаньем — и кивнул Линю.

– Саталай меп, – гордо сообщил Элайджа удовлетворённым тоном, в котором слышалось что-то вроде «это вам не в тапки гадить!». — Работает, представляешь?

Линь пожал плечами, развернулся и пошёл прочь от храма. Элайджа двинулся следом. Про храм Линь не забыл — тот его тоже занимал страсть как сильно, — но рассудил, что чужак ему эту историю ещё прояснит, уж больно красноречиво тот оглянулся на каменные своды напоследок. Так оглядываются не на чудо и не на святыню, а на что-то своё, оставленное, к чему прирос. Так что храм подождёт, никуда он не денется. Домой-то хочется поскорей.

* * *

Элай не очень хорошо умел ходить по лесу. Если на то пошло, он просто не очень хорошо умел ходить. Дальше окраин собственной деревни ему, судя по всему, бывать не доводилось. Впрочем, темп он держал недурно и за пару дней приноровился к мерному, неторопливому, но безостановочному движению. Хотя вначале совершал много лишних движений и то и дело поправлял что-то тяжёлое и угловатое, что висело у него на поясе под светлой одеждой. Но в руки не брал и, кажется, рад был бы и вовсе про это забыть.

Дни пошли простые, и оттого хорошие. Поутру Линь будил природу флейтой, заваривал чай, и Элай, спросонья морщась, тянул из чашки, понемногу переставая морщиться. Полдня шли. Линь рассказывал — про деревья, про огонь и землю, про металл и звонкую воду в горном ручье. Элай половины не понимал, но слушал, и Линь видел, что слушает он не из вежливости, — что-то в нём тянулось к этому, как тянется к солнцу, нежась в лучах, травинка.

Иногда Элай вдруг замолкал и глядел в одну точку — туда, где никакого леса не было, а было что-то его, далёкое. Тоску он старался засунуть поглубже в себя, чтоб, значит, незаметно было, да куда там. Но Линь не лез, захочет — расскажет. А пока пусть идёт да слушает ручьи.

А сам он наслаждался многоголосьем леса — до чего же славно идти и слушать птиц, скрип стволов, вечернее пение цикад, переговоры зверья, которое не боялось людей. И Линь в свою очередь не боялся диких животных, зная, что мир вряд ли подложит ему такую свинью как злой кабан, или голодные волки, или лисица, которая ночью съест его припасы. У него была чистая совесть и спокойное осознание того, что ему эти страсти ни к чему, и это была лучшая защита от диких зверей. Да и от всего прочего тоже.

Вот в попутчике он уверен не был. Тревога его нет-нет, да и аукалась наружу. Вот только неприятностям, откликнувшимся на эту тревогу, предстояло сначала встретиться с поющим боевым посохом ди-сяо с тяжелым металлическим наконечником, который с размаха становился еще тяжелее.

Откликнулись они через несколько дней пути. Лес к тому времени кончился, и они шли полем к деревеньке, что виднелась на дальнем краю, — пополнить припасы. У самой деревни росла бамбуковая роща, через которую пришлось пройти. Роща была ухоженная: старые стебли срезаны под корень и унесены, молодые подвязаны, земля прибрана от сушняка, — видно, кто-то ходил за ней и считал её своей. Линь срезал там очень красивый бамбук длиной в рост Элая для второго посоха и отдал пока ему в качестве оружия.

Не успели они выйти из рощи, как их окликнули трое молодых парней.

– Закурить не найдётся, добрые путники? – спросил плотный колобок, что стоял посередине. Двое других захохотали: уж больно им пришлась по вкусу насмешка, поданная вежливым голосом.

Линь тоже оценил мастерство колобка и ответил одобрительным вопросом:

– А что курите-то, молодёжь? Кудин, что ли?

– Кудин? – переглянулись они. Тот, что стоял слева, при этом чуть усмехнулся: ишь ты. И смотрел теперь только на Линя — цепко, без балагурства, как смотрят, когда и вправду любопытно.

– Кудин Шуй Сю, «Вода с Чистых гор, приводящая в порядок». Неужто не слыхали о такой траве?

– Нет, путник, не слыхали. А что, у тебя есть? Тут бы и забили косячок! – сразу оживились они.

– Эх, – сокрушённо вздохнул Линь, – такого чая не знать. Какая там трава — от Кудина башню сносит покрепче. Только надо уметь это заметить.

– Чай, значит. – Средний хмыкнул, и насмешка с его лица сошла. Не от обиды — оттого, что он наконец сообразил: травы тут нет и не было, а есть проезжий умник, который вот уже которую минуту катает их, как ему вздумается, да ещё и в своё удовольствие. – Языкастый ты. – Сказано было почти с уважением. – Но мы сюда не лясы точить вышли. Так что давай по-простому: мешок на землю, и палку красивую тоже клади. Тогда и разойдёмся без обид.

Лай стоял позади Линя, так что нападавшим пришлось сперва встретить его посох. Бамбук метнулся навстречу и упёрся твёрдым кованым концом в грудь среднего, толкнув так, что тот сел на землю. В тот же миг правая нога Линя высоким полукружьем отвела рубящий сплеча удар того, что справа, и подтолкнула его в спину — отчего он провалился мимо, запнулся на ходу и едва не упал, да свежесрезанная тяжёлая бамбучина Лая так заехала ему в чувствительное место, что он согнулся пополам и улёгся. Линю пришлось отступить на шаг из-под удара третьего, левого, и возвратным движением посоха поймать его руку в захват, помогая плавным затягивающим движением правой руки. Он перегнул руку разбойника в локте через посох, причиняя порядочную боль, и по-отечески сказал:

– Курить вредно, а чай пить полезно.

– До того, или после того? – буркнул парень, смекнув, что брыкаться себе дороже.

– Вместо того. Иначе цзин теряешь. А теперь брысь. И если увижу вас в деревне — расскажу там родителям про вас занимательную историю. Поняли? Парой синяков тогда не отделаетесь. Пойдём, Лай-чжа, заглянем в деревеньку, авось чего перекусить сыщется.

Они ушли, не оборачиваясь, и не видели, как последний из хулиганистых парней — тот самый, левый, — поднял с земли небольшой предмет, видать, выпавший у Лая: чёрный, тяжёлый, металлический. Он задумчиво повертел его, разглядывая, провёл пальцем по гладкому холодному боку и сунул в карман, решив товарищам находку не показывать.

Глава 2

– Джюс — сволочь! Какого чёрта он наделал! А вы? Тоже мне, охрана. Теперь лезть хрен пойми куда и вытаскивать этого раздолбая, а туда ещё никто не готовился толком.

Хорошо хоть его записи остались, да удалось найти других слышащих. И спутник на ту сторону запустили, и базу приготовили, — думала д'Ани Преффё.

Руководитель проекта и лучший в стране спец по размыканию и наложению временных циклов, она прекрасно понимала, что зря валит на охрану: не в ней дело. Дело было в Джюсе. И в музыке.

Началось это месяца два назад и, как всё крупное, по-дурацки. Элайджа баловался на досуге генерацией музыки и однажды доигрался. Нашел не звук — а особый род музыки, от которой реальность вокруг него шла вразнос, что в конце концов привело к нему людей серьёзных, а уж через них — и в проект.

Дальше пошло то, что д'Ани умела так же хорошо, как Элайджа — искать закономерности, развязывать узлы и превращать «чёрт-те что» в управляемую величину. Месяц-другой бешеной, без сна, совместной работы — и они научились не пугать реальность рябью да сквозняком, а пробивать сквозь неё узкий, на считаные минуты, канал в другое время.

Только была закавыка, и крупная: зависело это не от одних звуков, но и от того, кто их слышит. От слуха, от восприятия, от того, что у человека в этот миг на душе. Ставили опыты так и эдак: давали ту же мелодию другим, при Джюсе и без него, — тишина, ничего, хоть бы воздух дрогнул. А при Джюсе — дрожал. У парня была тонкая, до болезненности, душевная организация, и музыка была страстью всей жизни. Видно, в том и был недостающий ключ: не звук сам по себе, а живая, чуткая душа, которая его слышит. Оттого он и был главным — техником, оператором, настройщиком в одном лице — и работал с музыкой всегда один, чтоб никто под руку не дышал и ничего не сбил. Д'Ани с ним обсуждала идеи и гипотезы,а так же исподволь устраивала ему тестовые эмоциональные встряски, чтобы посмотреть, как это отразится в экспериментах.

А пару дней назад ведомство направило к ней пару человек с предложением проверить их на чувствительность к музыке.

* * *

В лаборатории всё гудело. Ровно, на одной ноте, без передышки. д'Ани знала тут каждый ящик наперечёт — чем дышит, как греется, почему подвывает: стойки расчётного кластера, два промышленных кондиционера, что держали железо в холоде, и в центре, за тройным стеклом изолированного бокса — она сама, установка, ради которой всё это и городилось, состоящая из сотен высококачественных динамиков, сидящих на стенах как соты.

Со звуком тут обходились как с оголённым проводом. Правило знали все: в боксе — только в шумоподавляющих наушниках в режиме полной звукоизоляции, чтоб ничья перепонка не поймала рабочую мелодию ненароком. Глушилки гасили всё подчистую. За установкой следили по приборам, а не ушами. Даже сам Джюс — единственный, кому слышать дозволялось, да и то отмеренными кусочками, — сидел в тех же наушниках и снимал их строго по протоколу.

А в тот раз его подвела простая батарейка.

* * *

д'Ани в третий раз гоняла запись и в третий раз ничего не чувствовала, кроме холодка под ложечкой, — хотя смотреть было на что: записано было всё, до миллисекунды. Бокс просматривался с четырёх камер. Кроме них, за обстановкой следила целая куча датчиков — температура, влажность, давление, состав воздуха, микрофоны, электромагнитный фон, вибрация, датчики присутствия, даже счётчик частиц, который поставили на всякий случай и который до сих пор молчал в тряпочку. Любой чих в этом боксе оставлял след сразу на дюжине каналов.

На записи Джюс сидел к камере вполоборота, в наушниках, и шевелил губами — мурлыкал что-то под нос, как всегда притопывая ногами. Руки на консоли. Обычный рабочий вечер.

Дальше начиналось то самое.

Джюс, не поднимая головы, привычным движением нажал плей, чтобы проверить сшивку кусочков композиции.

Сперва дрогнули приборы. Термопара показала, что у консоли ни с того ни с сего потеплело — на три градуса, на пять. Газоанализатор выдал отклонение, которому в стерильном боксе взяться было решительно неоткуда. Анемометр — анемометр, в герметичной комнате! — отметил движение воздуха: слабый ровный ток, словно где-то приотворили дверь в тёплый сад. А на картинке воздух вокруг Джюса пошёл той самой рябью, поплыл, как смотришь сквозь воду или сквозь зной, и в этой ряби — д'Ани всякий раз стопорила кадр и всякий раз сомневалась — мелькало что-то зелёное. Не в боксе. За боксом, которого не было.

И между двумя кадрами — двадцать пять сотых секунды, она замеряла — его не стало. Не упал, не растворился даже. Просто в одном кадре он есть, в другом нет, а воздух на его месте ещё миг подрагивает и успокаивается. Кресло крутанулось вхолостую. Наушники остались на полу.

– Вот, д'Ани. Нашёл. – Её помощник всё это время молча перебирал логи и наконец откопал, что искал. Развернул к ней экран с записью электрооптической визуализации. – Тут у всего видно свое электрическое поле. Смотрите на его наушники, — он нажал плей, — вот! Видите? За девятнадцать секунд до того кадра электрическая активность пропала. Батарейки сели.

д'Ани смотрела на темную проекцию наушников. Как он мог не заметить, не услышать? По привычке, ни о чём не думая, нажал плей, и рабочая мелодия впервые за всё время вошла в него не отмеренным кусочком, не через глушилку — а целиком, живьём, как есть.

Может, он просто хотел ее, наконец, нормально послушать.

И мир под ним расплылся и взял его себе.

Чего не записала ни одна камера и ни один датчик — так это того, что было в ту секунду с самим Джюсом. А было вот что. Он услышал свою мелодию, услышал по-настоящему, впервые услышал достаточно, и она оказалась куда красивее, чем он думал, и куда больше его самого. Запахло хвоей и нагретым камнем, и он ещё успел вспомнить — до чего знакомо. Потянуло тёплым ветром, какого в боксе не водилось отродясь. Пол под креслом пропал. Джюс хотел встать — но вставать было уже не на что и не с чего. И он подумал тогда — не помогите, не мама, а «блин, зарядить забыл!». А потом пахнущая смолой весна потянула и сомкнулась над ним без следа.

* * *

Она отвернулась от экранов к окну. За окном лежала дождливая Москва — серая, ровная, застёгнутая на все пуговицы, с той особой деловитостью, в которой давно уж нет азарта и злости, одна привычка. Серый телефон на углу стола без единой надписи, по которому звонил один-единственный человек, коротко, неприятно дёрнулся. д'Ани выдохнула и сняла трубку.

– Аркадий Петрович.

– д'Ани. – Голос у него был тихий и ровный, без единой краски, и от этой ровности всегда делалось холоднее, чем от любого ора. – Я не стану спрашивать, как такое вышло. Уверен, вы сами зададите этот вопрос, кому следует и со всей строгостью. Меня занимает другое. Когда он будет здесь.

– Аркадий Петрович, туда ещё ни один человек не…

– Ответственность, д'Ани. – Пауза, короткая и аккуратная. – Объект уникален. Утечки не будет. Человека — вернуть. Тихо и быстро. Сроки помните. Наверху о деле знают.

И всё. Гудки. Он никогда не прощался.

д'Ани с минуту смотрела на трубку. Вернуть. Тихо и быстро. Прелестно. Осталась пустяковина: сообразить, как достать живого человека из непонятно когда. Она представила Джюса — там, сейчас. Ходок из него был никакой, дрался он, кажется, только в компьютерных играх, а из всего снаряжения при нём — зажигалка, спецтелефон с альфа-версией софта с привязкой к тем спутникам и табельный пистолет. Пистолет, к слову, был отдельной песней. По уму, такому давать оружие — что корове седло, но Джюс был у них один-единственный, незаменимый, другого слухача пока не нашли, кроме этих двоих, которых еще не проверили. Сперва его хотели попросту посадить на объекте, пусть живёт под охраной, под боком, целее будет. Но Джюс взбрыкнул. А спорить с единственным специалистом себе дороже, вот и придумали половинчатое решение: раз уж не запереть, пусть хоть ходит вооружённым. Вручили ствол, погоняли на стрельбище несколько раз, и ладно.

И вот этот набор — зажигалка, телефон и пистолет — выпал куда-то, судя по всему, в Древний Китай. Могло выйти что угодно: от анекдота до международного, через полторы тысячи лет, скандала. д'Ани почти улыбнулась.

Послать за ним команду? Кого? Инженеров, тех, что соберут канал на той стороне? Их-то она и пошлёт, никуда не денешься. Но сперва нужен был не инженер. Нужен был кто-то, кто понимает то место и то время и знает, как туда сунуться, не наломав дров. Историк? Китаевед?

Помощник — тихий молодой человек — принёс ей чай в кружке с надписью Босс и положил рядом визитку.

– Вам советуют поговорить вот с ним. По деликатным вопросам, э-э, культурного свойства.

– Мне нужен синолог. Или спецназ. Это кто?

– Конфликтолог. – он почему-то понизил голос, словно речь шла о чём-то не вполне приличном или, наоборот, слишком важном. – Говорят, он решает то, что не решается. Обитает в каком-то клубе. Странный, но с него все в... его все очень уважают.

На картонке было только имя — Глоривайн Таунс, телефон и маленький рисунок: две пиалки, над которыми пар сплетается в слова East or West — Home is Best.

д'Ани повертела визитку. Конфликтолог, ну надо же. Ей бы человека, что знает, как выдернуть болвана из прошлого, где никто из них еще не был. Она зачем-то набрала имя в поиске — и поиск, обыкновенно знающий про всех всё, выдал какую-то труху: ни лица, ни биографии, ни единой внятной строчки. Будто человека и нет, а визитка есть. Странно, подумала д'Ани. В её мире так не бывало. В её мире у всех про всех было всё.

В коридоре всё лилась гладкая музыка ни о чём. д'Ани постояла секунду, прислушалась — и опять ничего не вспомнила, ни ноты, как ни старайся. Когда это, мелькнуло у неё, музыку стало не из чего вспоминать? И тут же забыла и эту мысль — некогда, всё некогда.

Сунула визитку в карман. Конфликтолог так конфликтолог.

Глава 3

Деревня называлась Малые Буераки. Большие, надо думать, остались где-то за горами, а эти расположились на склонах широкого дола: десятка три дворов под серой соломой, огороды, куры, свиньи, овцы на склонах и неизбежные собаки, облаявшие их для порядка.

Заметили их сразу. Точнее, заметили Лая — его всегда замечали первым. Бабка с вязанкой встала как вкопанная. Двое мальчишек забыли про хворостину, которой гоняли свинью. Мужик в соломенной панамке китайского пошиба у плетня медленно опустил миску, не донеся до рта. Такой рост и голубые глаза были в здешних краях редкостью того же порядка, что снег в середине лета, и народ глядел на чужака со смесью опаски и любопытства: это ж почти ярмарочное чудо, бесплатно, да ещё и само пришло.

– Улыбайся, – вполголоса посоветовал Линь. – И резких движений не делай. Люди они хорошие, просто ты для них вроде говорящего барсука.

Резких движений Лай делать и не думал — он еле переставлял ноги. Последний переход дался ему худо: подошвы кроссовок почти отвалились, и к полудню он захромал на обе ноги сразу, но очень старался не подать виду, отчего подавал его особенно ясно.

Значит, сперва к травнице, рассудил Линь. Чай и ночлег подождут.

Дорогу им указали охотно и с готовностью: проходя мимо — проходите мимо, вон туда, на самый край, там старая Гуань живёт со внучкой, они и полечат, ступайте уже своим путём. Линь поблагодарил и повёл Лая лечить его немаленькие топалки.

* * *

Дом стоял на отшибе, у самой кромки леса, и был таким же, как и прочие, но над дверью висели пучки сухих трав, и пахло от дома так, что у Линя сладко защемило в носу: полынь, мята, что-то горькое, что-то медовое и ещё десяток запахов, которые он различал, и сотня тех, которых не различал. На пороге сидела девушка и перебирала в плоской корзине коренья.

– Как вас называть, добрые путники? – спросила девушка.

– И Линь-хуа. Я делаю флейты.

– Э Лай-чжа Чжу-Сы. Я... – Лай немножко забылся, глядя на девушку. Он перепутал вдох с выдохом, тихонько закашлялся и не смог придумать подходящее занятие для себя.

– А я Ань. Я изучаю искусство трав и растений. Пожалуйста, пойдемте, подкрепитесь и отдохните с дороги, а потом я угощу вас чаем.

В помещение вёл широкий проход, разделенный толстой бамбуковой подпоркой. Над правой половиной было написано «вход», а над левой «выход». Девушка вошла через правую половину, Линь вошел через выход, а Лай, глядя на девушку, перепутал вход с выходом и ударился о бамбук посередине.

Они расположились вокруг котелка на треноге, которая стояла в проделанном в досках пола отверстии на погасшем костре, и Ань подала им миски с рисовыми кулебяками и палочки для еды. Лай без колебаний воткнул обе палочки в кулебяку, вдохнул аромат и откусил небольшой кусок. Линь заинтересованно посмотрел, как тот обращается с палочками, и решил повторить трюк, однако его кулебяка проткнулась насквозь и съехала по палочкам до половины, потом развалилась на две части, и в миску высыпался рис, распространяя свой пряный от специй запах. Линь удовлетворенно поблагодарил судьбу, ведь так есть было удобнее и привычнее. Ань рассмеялась, и непонятно было, что её развеселило – уверенное обращение Лая с палочками таким необычным способом, или неудача Линя, или то, как удобно она обратилась для него противоположностью. Себе она взяла немного ароматного риса, светло-зеленого от шафрана.

– Что ни делается, все к лучшему, не так ли? – улыбнулась она Линю.

– Всё будет только так, как будет, да так тому и быть, – ответил И Линь, вспомнив своего наставника из Синь Цзяна по имени Хэй Дэ-вань. Когда все поели, он продолжил. – Говорят, ты травница. Спутнику моему худо с ногами, к долгой дороге непривычен. Найдётся ли снадобье, чтобы облегчить его страдания?

– Конечно, найдётся. – Она оглядела Лая ещё раз, теперь по-деловому, как глядят на хворь, а не на чудо. – Садись сюда, чужестранец. Ох, да на тебе лица нет. И на ногах, поди, тоже. Чуни долой! — махнула она повелительной рукой.

Лай, понятное дело, не разобрал ни слова, но выразительный жест понял отменно и перебрался на деревянную лавку, сняв просящие каши кроссовки.

Ань сходила в другую комнату, принесла таз тёплой воды и снова ушла, чтобы вернуться с отваром, от которого шёл зеленоватый пар, а запах был лишь чуть приятнее, чем от ног Лая. Присев на корточки, девушка без церемоний взялась за его сбитые в кровь и пузыри стопы. Лай зашипел и дёрнулся.

– Терпи, – сказала Ань тоном, не оставлявшим выбора.

Руки у неё были быстрые и уверенные и не делали лишнего. Линь с удовольствием наблюдал: так же он сам управлялся с чайником и хворостом, без суеты, без зазора между мыслью и движением. Сначала девушка обмыла ранки водой, потом отваром, и смазала сухим бальзамом, зачерпнув ароматную массу из половинки прихваченного с полки жёлудя. Затем наложила размятые листья и принялась бинтовать чистой холстиной. Лай следил за её руками, потом поднял глаза к её лицу, но, спохватившись, опять уставился на руки.

— Травы тебя слушаются, это видно с порога, — Линь повёл рукой в сторону развешанных пучков. — А к чаю ты ключик подбирала?

— Нет, чай я знаю понаслышке. Слыхала, что дело это бездонное: иной всю жизнь ему учится, а до дна так и не достаёт. Бабушка Гуань велела мне покуда браться за травы и коренья — за всё, что зеленеет да тянется к солнцу. Чайный куст, говорит, всему зелёному народу голова, нет травы совершеннее его, только сперва узнай в лицо всю его родню, а уж после прикипай к одному. Одну былинку, говорит, не понять, покуда не знаешь, среди какой родни она поднялась и частью какого луга стоит. Траву поймёшь, лишь когда поймёшь весь луг.

– Госпожа Гуань говорит мудро. Однако путей познания мира существует бесконечное множество. Можно поступать и наоборот.

Тут из соседней комнаты вышла маленькая милая старушка с лицом, исчерченным морщинами. Ничего особенного в ней не было, но Линю сделалось не по себе — будто в тихой комнате, где ты один, спиной чувствуешь, что нет, не один.

Старушка глянула на голубоглазого. Долго, спокойно, безо всякого деревенского любопытства — наоборот, как глядят на старого знакомого, который запоздал, но всё-таки явился. А потом сказала.

По-английски.

Чисто, без запинки:

– Ну наконец-то. Долго же вы добирались.

Лай уже пару недель не слышал ни одного понятного слова и почти смирился, что не услышит уже никогда. Его будто окатило тёплым потоком.

– Вы говорите… – залепетал он. – Ох, что это за место? Вы знаете, что происходит? Как вы…

Старушка прошаркала к завалинке, оперлась на клюку и ласково посмотрела на него.

– Сядь. Дыши. Вопросы подождут, никуда они от тебя не денутся, ещё надоесть успеют. – Она склонила голову набок, разглядывая его блёклые от усталости голубые глаза.

Линь и Ань стояли и слушали, как два их человека перебрасываются непонятным говором, и переглянулись с одинаковым выражением, ни аза не понимая.

– Бабушка, – сказала Ань с лёгким укором, – ты бы не пугала гостей. И не на своём этом… колдовском.

– А я не пугаю, – откликнулась старушка благодушно. – Я привечаю. Зовут меня Гуань, – повернулась она к Линю и чуть наклонила голову. – Добро пожаловать, мастер чая. Да и музыки, как я погляжу, – добавила она, задев взглядом посох. – Уж кто-кто, а вы тут ко двору. Оставайтесь ночевать. Утро вечера, знаете ли, мудренее, а нынешний вечер — особенно.

* * *

После еды сделалось хорошо и сонно. Ноги, наконец, нашли отдых, в очаге уютно постреливал огонь. Лай, перебинтованный, разомлевший, сидел у стены и клевал носом. Ань возилась с травами, развешивая на просушку новые пучки. Гуань сидела в тени угла, из которого поблёскивали её глаза, и мелькали деревянные спицы — она что-то вязала, и Линь сомневался, что это носки.

А у него рука опять тянулась к посоху. Он выбрал половинку сяо и заиграл негромко про то, как славно сидеть у огня, про дорогу, что осталась за спиной, про усталые, но довольные ноги.

И тут Ань запела.

Тихонько, вполголоса, не отрываясь от своих пучков — подхватила его мелодию и повела поверх неё словами. Песня была простая и светлая, но из тех, что трогают внутри. Голос у Ань оказался чистый и живой, и Линь, заслушавшись, повёл флейту тише, уступая ему дорогу, оплетая голос звуком, как оплетают шёлковой нитью бамбук, не держа, а только поддерживая.

Хорошо плелось. По-настоящему хорошо.

Лай, который, казалось, вот-вот уснёт, вдруг открыл глаза. Не насторожённо — а так, будто его позвали по имени. Он выпрямился, подался вперёд, и лицо у него сделалось такое, какого Линь у него ещё не видел: разом и беззащитное, и жадное, как у человека, что после долгой жажды припал наконец к воде. Музыка явно делала с ним что-то особенное — куда большее, чем с прочими. Он не запел и за инструмент не взялся. Он просто слушал, всем существом, всей душой.

Линь играл для радости, без сосредоточения, и ни о чём мир не просил — в том состоянии, которое дарит сяо, ничего и не просится: тихо, светло, уютно, и желания, если они и есть, лежат на самом донышке и головы не поднимают, потому что и так хорошо. Вот разве что было одно маленькое — чтоб у его спутника зажили сбитые ноги, жалко ведь, да и завтра хотелось бы снова отправиться в путь. Но Линь, как всякий мастер, держал это при себе и в мир не пускал: мало ли чего захочется, не дело — лезть в великое по пустякам. Он и не лез. Он просто играл.

Но рядом сидел Лай.

Под повязками на его ногах стихла боль. Пузыри разгладились молодой кожей, саднящие натертости и тёмный кровоподтёк на пальце посветлели и растаяли. Никто этого не видел. Ань пела, прикрыв глаза, и развешивала мяту наощупь. Гуань сидела тенью в углу. Лай слушал музыку, а не свои ноги. А Линь играл, пальцы сами вели мелодию, и он плыл в ней, и не сразу его кольнуло запоздалое ощущение, что происходит что-то незапланированное.

Происходящее Линь чувствовал так: его незначительное желание — не столько желание даже, сколько предпрочтение — излучалось ровным потоком, и мир принимал его и сбывал — охотно, без труда, как у великих бодхисаттв. Будто кто-то подставил руки и подбросил в небо. Будто между ним и миром убрали пусть и прозрачную, но стенку, которую обычно приходится обходить даже для малости.

Это было ново. И самую малость слишком.

А потом всё кончилось. Лай открыл глаза. Должно быть, что-то в музыке или в душе его перелилось через край — он вынырнул и обнаружил, что на него смотрят. Ань — тёмными глазами, в которых было уже не просто «ишь, чужак», а что-то теплее и любопытнее. Старушка из угла — спокойно и бездонно. Только Линь, не переставая играть, был внутри себя. И Лай стушевался. Ничего особенного — просто человек, на которого вдруг уставились в упор; человек, который и так уже весь день был тут говорящим барсуком и ярмарочным чудом, отвёл взгляд и заёрзал. То, что было настежь распахнуто в нём, прикрылось. И движение потока прекратилось.

Линь это ощутил и закончил фразу, а внутри стоял и хлопал глазами. Только что мир шёл навстречу, как дитя на зов, — и вот опять застегнулся на все пуговицы.

Ногам Лая, правда, успело перепасть. Не до конца, на полпути все остановилось. Назавтра, разбинтовав их, Ань озадаченно нахмурится: ранкам полагалось мокнуть ещё дня два, а они сухие и почти затянуты, идти можно хоть сейчас. Но кое-где останется слишком чувствительная тонкая розовая кожа. Будто кто-то начал и не закончил.

Линь смотрел на смущённого голубоглазого и думал.

А думал вот что. Хотение у него было пустяковое, своё, привычное — а сбылось будто чужими руками: легко, охотно, как сроду не бывало. И оборвалось не тогда, когда Линь перестал хотеть (он и не переставал), а тогда, когда у этого вот переменилось лицо. Покуда мальчишка был с музыкой — а стало быть, и с Линем — заодно, одним дыханием, мир шёл навстречу. Стоило выпасть, застесняться, закрыться — мир тут же и упёрся.

Выходит, дело не в самом мальчишке как в играющем. Играть-то он не играл — сидел да слушал. Дело в том, что рядом с ним, когда он слушает в лад, всё делается легче. А не в лад — глуше глухого.

Любопытная зверушка, подумал Линь без тени насмешки — с одним лишь глубоким, разгорающимся интересом. Очень, очень любопытная. Этакую от себя отпускать — последнее дело.

Домой по-прежнему хотелось. Но, пожалуй, теперь уже чуточку погодя.

В углу шевельнулась Гуань. Отложила вязание — Линь так и не разглядел, что она там вяжет, да и было ли что вязать, — и поднялась, кряхтя совершенно по-старушечьи. И на один удар сердца, пока она шла между огнём и стеной, Линю почудилось, что тень её на стене длиннее и старше самой старушки и тянется куда-то очень далеко — не вбок, а будто вглубь, туда, где нынешний год ничем не разнится с тем, что был тысячу лет назад. Почудилось — и пропало. Просто старая женщина шла спать.

– Спокойной ночи, гости, – сказала она от двери в горницу. – Отдыхайте.

И ничего за её словами не стояло, кроме обыкновенной стариковской доброты. Или стояло, да не про нашу честь.

* * *

Огонь догорал. Ань домётывала последние пучки, нет-нет да и поглядывая на Лая — то ли как травница на занятную хворь, то ли как просто на занятного. Лай ловил эти взгляды и отводил свои, и оба делали вид, что ничего такого, и обоим выходило неважно.

– Завтра ему полегчает, – сказала Ань Линю, кивнув на Лаевы ноги. – Не пойму с чего, а полегчает. – Помолчала, затягивая узелок. – А вы куда путь держите?

– Домой. На восход, через горы.

– Через горы — это мимо рощи. Бамбук там добрый, на флейты в самый раз. – Ань кивнула в темноту за окном, где смутно горбатилась бамбуковая стена. – За рощей брат мой приглядывает, Кай. Срезайте сколько надо, он не жадный. Только его сейчас, поди, и нет — ходит где-то по своим делам.

Сказано это было ровно — без тепла и без холода, как про соседа или про погоду.

– Мы с ним и видимся-то редко, – прибавила она, пожав плечом. – Ему своё интересно, мне своё. Говорить особо не о чем. Разные.

И, видно, сочла, что про брата этим сказано довольно, — снова склонилась над травами.

На том и порешили: переночевать, а утром — в путь. Мимо рощи, к горам, к дому.

Линь улёгся у остывающего очага, слушая, как посапывает сморённый Лай и шуршит сухими стеблями Ань, и думал, до чего же чуден выдался день. Деревья говорили. Птицы дарили. Старушка вон оказалась с тенью до самого неба. А голубоглазый барсук, сам того не ведая, отворяет в мире какие-то двери — и тут же, застеснявшись, захлопывает.

Что ж. Поглядим, что там, за дверями.

А за ними — но об этом уже в другой раз — лежала роща. И ждал в ней не один только добрый бамбук.