Игра в умножение. Ставка

Глава 1

Сорок этажей вниз.

Я точно знаю, потому что считал люки, пока меня сюда несли. Сорок люков мусоропровода, сорок этажей «Улья-9», а на дне шахты прессы. Они работают круглосуточно. Слышно, как они жуют…

Вж-ж-ж. Хрусь. Вж-ж-ж.

Я вишу вниз головой. Меня держат за лодыжки. Левую держит Бруно, правую Шпала, и от этого расклада зависит, сколько мне осталось жить. Почему? Сейчас объясню.

Дело в том, что Бруно потеет.

У Бруно ладони мокрые всегда, даже когда он считает деньги, а сейчас он держит семьдесят четыре килограмма живого веса на вытянутых руках, третью минуту, и ещё жрал чесночную лапшу перед сменой. Я это знаю, потому что чеснок долетает до меня даже в шахте, где пахнет так, что глаза слезятся.

Пальцы у него съезжают… По миллиметру. Я чувствую это через носок.

Шпала держит крепко, он сухой и длинный, как столб. Но Шпала узкий в плечах, и если Бруно отпустит, весь мой вес уйдёт на одну его руку, а одна рука Шпалы это сорок секунд. Максимум минута.

Итого, если по-честному… у меня было около двух минут.

Пульс сто сорок. Я посчитал по жилке на шее, она билась прямо в ухо.

Странно… Мне не страшно.

Я вообще не помню, когда мне было страшно. Наверное, это особенность? Да, пусть будет особенность. Есть люди, которые не чувствуют вкуса кинзы, а я не чувствую вот этого. Но тело почему-то в курсе. Тело потеет, тело трясёт, тело хочет блевать, и я его не осуждаю. Оно висит вниз головой над прессами.

— Ты, сука, понимаешь, где ты?! – орал сверху Сэл.

Сальваторе. Хозяин «Ставки». Толстый, весь в золоте, с перстнями на каждом пальце, кроме большого, потому что на большой перстень не налез. Он потел ещё сильнее Бруно.

— Понимаю, - сказал я, - Сороковой этаж. Шахта мусоропровода. Прессы «Гидромаш», старая модель, их давно пора менять.

— Он издевается, - сказал Шпала.

— Нет. Просто старая модель.

— ЗАТКНИСЬ!

Сэл перегнулся через край люка. Золотая цепь свесилась вниз и закачалась у меня перед лицом, как маятник у гипнотизёра.

— Девять тысяч, Кейн! – выплюнул он, - Девять. Тысяч. Кредитов! Ты поставил тысячу двести на Жестянку! На ЖЕСТЯНКУ, сука! На дрона, которого собрали из пылесоса и холодильника! Коэффициент семь с половиной! И Жестянка выиграла! Ты мне скажи, Кейн, ты меня за дебила держишь?!

Вопрос был сложный. Я честно задумался…

— Не за дебила, - ответил я.

— Не за дебила?

— Ну… не совсем.

Бруно хрюкнул. Пальцы на моей лодыжке съехали ещё на миллиметр.

«Это была ошибка», - отметил я, - «Не шути с людьми, которые держат тебя над шахтой. Записать»

Дело не в шутке, конечно. Я не шутил. Люди почему-то смеются, когда я говорю правду. Сестра говорит, что это потому, что у меня лицо такое… Ровное. Как у человека, который сейчас скажет что-то ужасное и не заметит этого.

— Сэл, - начал я, - Ты можешь меня уронить. Это твоё право, наверное… Но тогда ты так и не узнаешь, почему Мясорубка проиграла.

— Ты подкрутил бой!

— Я ничего не подкручивал. Я посмотрел на батарею.

— Чего?

— Батарею Мясорубки. Она в лизинге.

Наверху замолчали.

Так. Надо объяснять, да? Объяснять быстро, потому что Бруно уже почти не держит.

— Перед боем дроны взвешивают, - сказал я, - Я стоял у весов. На батарее Мясорубки индикатор моргал жёлтым. Два коротких, один длинный. Это значит, у владельца просрочка по лизингу батареи, и через какое-то время её переведут в режим экономии. Я знаю этот сигнал. Очень… хорошо знаю. Режим экономии включается по расписанию компании. У «ЭнергоЛиза» это десять десять, ровно. Бой начался в десять ноль четыре. Значит, на шестой минуте Мясорубка теряла сорок процентов мощности.

Я перевёл дыхание. Кровь стучала в глазах.

— Жестянка медленная, но живучая. Ей надо было продержаться пять минут. Она продержалась. Дальше всё было просто.

Тишина. Только прессы внизу.

Вж-ж-ж. Хрусь.

— То есть…, - медленно сказал Сэл, - Ты хочешь сказать, что Жестянка выиграла, потому что у Гвоздя, у хозяина Мясорубки, кредит не оплачен?

— Да.

— За батарейку?!

— Да.

— …

Знаете, что я понял в этот момент? Знаете? Сэл двадцать лет держит подпольную букмекерскую в подвале под прачечной, и за двадцать лет ему ни разу не пришло в голову посмотреть, кто из бойцов должен банку. А ведь в Низу должны все. Ставки надо принимать не на дронов, а на кредитную историю их владельцев. Это была бы самая честная букмекерская в городе…

Но говорить это вслух я не стал.

— Поднимайте, - буркнул Сэл.

Меня рванули вверх. Шпала успел, Бруно нет, его рука соскользнула ровно в тот момент, когда моя голова поравнялась с краем люка, и я ударился бровью о металл.

Хрясь.

Тёплое потекло в глаз. Я лежал на грязном полу, смотрел в потолок и считал лампы. Три. Одна не горит…

Я был жив. Тело тряслось так, что зубы стучали.

«Интересно», - подумал я, - «Мне по-прежнему не страшно. А трясёт так, будто страшно. Кто из нас врёт?»

— Значит так, - Сэл присел рядом на корточки, кряхтя, перстни звякнули, - Деньги я забираю.

— Это мой выигрыш.

— Это моральный ущерб. Ты меня, сука, напугал. Я думал, у меня крот. Я двух своих людей уже допрашивал. Одному палец отрезал, а он, оказывается, не виноват. Мне теперь ему компенсацию платить, а?! Понимаешь?

— Нет. Ты отрезал палец невиновному, а платить должен я?

— Именно, - кивнул Сэл, - Ты понял.

Логики в этом не было. Совсем… Ни грамма. Но у Сэла было трое людей с битами, а у меня рассечённая бровь и ноль друзей в этом здании.

— Ладно, - сказал я.

— Ладно? – Сэл даже удивился.

— Девять тысяч я не отобью. Тысячу двести, которые я поставил, верни. Это мои деньги, не выигрыш.

— Пха-ха-ха! – Сэл заржал, и его подбородки заржали вместе с ним, - Слышали?! Он торгуется! Висел над шахтой и торгуется!

— Я посчитал, что…

— Бруно, - вздохнул Сэл, вставая, - Объясни ему, сколько он тут насчитал.

Бруно объяснил.

Он взял мою левую руку, положил ладонью на пол и наступил ботинком на два последних пальца. Безымянный и мизинец. Хрустнуло громко, как ветка.

Я не закричал. Я заметил, что не закричал, и заметил, что Бруно это не понравилось. Он ждал крика. Люди почему-то всегда ждут крика, им без него неудобно… Странные.

— Ты псих, что ли? – спросил он.

— Нет, - ответил я, глядя на свою руку, - Я считаю.

— Чё ты считаешь, бля?

— Сколько стоит гипс.

Бруно плюнул мне на худи и ушёл.

Через пять минут меня выкинули на улицу через чёрный ход. На комме три сорок, в руке два сломанных пальца, в глазу кровь. Минус тысяча двести кредитов.

Тысяча двести, которые я копил четыре месяца на платёж за сердце сестры…

Что-ж.

Это было хуёво.

************

Низ ночью выглядит так же, как днём, только реклама ярче.

Над улицей висит смог. Местные называют его «каша». Каша бывает жидкая, когда дует с моря, и густая, когда не дует. Сегодня не дуло. Неоновые вывески тонули в ней по пояс: «ЗАЙМ ЗА 5 МИНУТ», «ЗАЙМ БЕЗ ПРОВЕРОК», «ЗАЙМ ДАЖЕ ЕСЛИ ВЫ УМЕРЛИ (ДЛЯ НАСЛЕДНИКОВ)». Последняя честная, я её уважаю. А вы бы не уважали?

Маска на лице пискнула.

«Ресурс фильтра: 12 минут. Продлите тариф «Дыши+ Базовый» или перейдите на «Комфорт» со скидкой 30% для первого месяца!»

Я не стал продлевать. Двенадцати минут хватит до дома, если идти быстро и не дышать глубоко. Глубоко дышать в Низу вообще вредно, даже в маске.

Шёл я быстро. Левую руку прижал к груди, правой придерживал бровь. Кровь текла уже не так сильно, но затекала за ворот. Люди на меня не смотрели. В Низу на окровавленного парня в два часа ночи смотрят только те, кто прикидывает, не снять ли с него ботинки.

Ботинки у меня на два размера больше. Купил в шестнадцать, на вырост. Вырос ли я? Нет. Снимать их невыгодно, и, кажется, это видно издалека.

Думать о деньгах я начал на полпути.

Так. Платёж за сердце четыре тысячи двести в месяц. Просрочка три месяца, двенадцать тысяч шестьсот. Сэкономленные тысяча двести ушли Сэлу. Работы у Сэла больше нет. Считать коэффициенты для человека, который меня только что держал над прессами, можно. Но он меня больше не позовёт. Стипендии нет, Академия выгнала меня в шестнадцать. Денег на комме три сорок…

Итого у меня есть три сорок и минус двенадцать тысяч шестьсот.

Если сложить, получается…

Получается плохо.

«Улей-14» вырос из каши, как гнилой зуб. Шестьдесят этажей, по два окна на квартиру, и почти все горят. В «Ульях» никто не спит по ночам, днём слишком шумно.

Я зашёл в холл. Лифт стоял открытый, мигал зелёным. Над кнопками табличка: «Разовый подъём 2 кр. Подписка от 49 кр/мес. Лестница бесплатно!» Восклицательный знак кто-то обвёл маркером и пририсовал ему член. Искусство Низа…

Я посмотрел на лестницу.

Сорок семь этажей. Бесплатно. Если идти быстро, минут двенадцать, как раз фильтр кончится. На лестнице грабят, но у меня брать нечего, и это я знаю, и они это поймут через секунду, как увидят моё лицо.

Два кредита это, на минуточку, что? Пачка соевой лапши. Или половина фильтра для маски. Или три дня проезда на автобусе.

Я зашёл в лифт и приложил комм.

«Списано: 2 кр. Остаток: 1,40 кр. Хорошего подъёма!»

Почему?

Ну… Экономия времени? Это рационально. Двенадцать минут подъёма против сорока секунд лифта. Плюс два сломанных пальца, плюс кровь, плюс риск грабежа, который я сам только что посчитал нулевым… ладно, почти нулевым. Ладно, расчёт не сходится, но я всегда так делаю, а то, что я всегда так делаю, наверное, тоже какая-то закономерность.

Потом. Сегодня у меня один кредит сорок…

Лифт гудел и полз вверх. Я смотрел на своё отражение в мутной стенке. Высокий худой парень в серой худи. Стрижка неровная, сам стригусь. Глаза светло-серые, сестра говорит, как у дохлой рыбы, и это не комплимент. Нос сломан дважды и смотрит влево. Поперёк левой брови старый шрам, а теперь по нему новая рана, прямо сверху.

Рана легла ровно по старому шраму.

Сорок седьмой.

*********

Дверь открылась раньше, чем я достал ключ.

На пороге стояла Лиззи.

Десять лет, рост сто тридцать два, вес двадцать шесть. Рыжеватые волосы в два хвоста, один выше другого, она их заплетает сама и уверяет, что так задумано. Моя старая худи вместо платья, рукава закатаны четыре раза. И жёлтые резиновые сапоги. В три часа ночи. В квартире.

Потому что если брат не пришёл к полуночи, надо быть готовой пойти искать. А в сапогах по Низу ходить удобнее. Логично? Логично. Я её этому не учил, она сама.

На груди под худи светился круглый синий огонёк. Мигал раз в секунду. Её сердце.

Синий. Хорошо.

— Говард, - сказала она.

Не «Гови». Говард. Полностью… Значит, плохо.

— Привет.

— Ты где был?

— На работе.

— Ты весь в крови.

— Это не моя.

Она посмотрела на мою бровь. Потом на руку, которую я прижимал к груди. Потом мне в глаза.

— Говард. Это правило номер один.

Правило номер один: «Мне не врать».

У Лиззи есть тетрадь. Обычная, в клетку, с котом на обложке, кот уже стёрся, осталась одна улыбка. На обложке её почерком: «КАК БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ. Для Говарда». Внутри правила. Сорок три штуки на сегодня, она пишет новое каждый раз, когда я, по её мнению, делаю что-то не так. Пишет с шести лет. Первые правила с ошибками, «чилавеком» и «ни врать», и я их помню наизусть. Я вообще всё помню наизусть, это не сложно.

Сложно понять, зачем эти правила нужны… Но я выполняю. Она ведь старается.

— Меня держали над шахтой мусоропровода, - сказал я, - Потом сломали два пальца. Деньги на сердце забрали. Все.

Лиззи помолчала…

— Ладно, - она кивнула очень по-взрослому, - Спасибо, что не соврал. Заходи. Я чай сделаю.

— Тебе спать надо.

— А тебе надо в больницу. Мы оба делаем не то, что надо. Заходи.

Наша квартира это кухня-коридор, на кухне мой диван, и комната Лиззи, которая раньше была кладовкой. Стены в её комнате изрисованы до потолка: деревья, солнце, море, небо. Всё то, чего в Низу нет. Синее небо у неё всегда очень синее. Она его видела только на картинках.

Я сел на диван. Лиззи зажгла плитку, налила воду из бутылки (из крана у нас льётся по счётчику, и счётчик злее Сэла), достала две кружки. Свою, с жирафом, и мою, без ничего.

— Покажи руку.

— Не надо.

— Говард.

Показал. Два пальца торчали в сторону под неправильным углом, распухли и посинели.

— Фу-у-у, - сказала Лиззи.

— Да.

— Больно?

Я подумал…

— Больно, - сказал я честно, - Но это просто сигнал. Нервные окончания сообщают, что ткани повреждены. Это информация.

— Правило номер четыре, - вздохнула она.

— Это не про то. Номер четыре про то, что если человек плачет, не надо говорить, сколько процентов воды он теряет.

— Это то же самое, - упрямо сказала Лиззи, - Когда больно, надо говорить «больно» и всё. Без «информации».

— Больно, - повторил я.

— Вот. Умница.

Она поставила передо мной кружку и села рядом. Прижалась плечом. От неё пахло мылом и немного лекарствами, которые она пьёт по утрам. Огонёк на груди мигал синим. Раз в секунду. Шестьдесят ударов в минуту, ровно, как часы, потому что сердце у неё не своё и не умеет ни ускоряться от радости, ни замирать от страха. Только по программе…

Лиззи родилась с дырявым сердцем. Своё у неё вынули, когда ей было три месяца. С тех пор у неё сердце от «Кардиа-Лиз». В лизинге. Четыре двести в месяц.

— Говард, - тихо сказала она.

— М?

— А что мы будем делать?

Я пил чай и считал.

Вариантов было много. Все плохие… Продать почку? Почки у меня свои, но на рынке почек в Низу перебор, за мою дадут тысячи три, а риск, что потом придётся брать почку в лизинг, около двадцати процентов. Кредит? Не дадут. Работа? Хорошая работа есть в Середине, а в Середину меня не возьмут ни с моей рожей, ни с моим «делом» из Академии.

Можно было пойти к Сэлу и… нет. Сэл закрыт.

— Я что-нибудь придумаю, - сказал я.

— Это правило номер один?

Я посмотрел на неё… Она смотрела на меня снизу вверх своими большими карими глазами. Очень серьёзно. Без капли страха.

Нет. Не так… Страх там был. Я просто не умею его видеть, я его вычисляю. По тому, как она держит кружку двумя руками. По тому, что не болтает ногами, хотя всегда болтает. По сапогам, которые она так и не сняла.

— Нет, - сказал я, - Это не враньё. Это план. Его просто ещё нет.

— А-а-а, - протянула она, - Ну, тогда ладно.

Через десять минут она уснула у меня на плече. Прямо в сапогах.

Я сидел и не шевелился. Пальцы горели. Бровь пульсировала. Кружка остывала в здоровой руке.

Если бы меня спросили, что я чувствую в этот момент, я бы сказал, что ничего. Я бы не соврал. Но отнести её в комнату я не мог ещё долго. Не хотел шевелиться. Вот так. Без причины.

Наверное… неудобно было вставать.

*************

Комм завибрировал в три двадцать.

Я как раз уложил Лиззи на её кровать, стянул с неё сапоги и накрыл одеялом с дырой в углу. Номер был скрыт. В три двадцать ночи хорошие новости не звонят. Хорошие новости вообще не звонят…

— Да.

— Мистер Кейн? Доброй ночи. Простите за поздний звонок.

Голос мужской, спокойный, вежливый. Такой голос бывает у людей, которые никогда не повышают его, потому что им незачем.

— Кто это?

— Оуэн Бакстер, отдел взыскания корпорации «Фактор». Мы с вами раньше не общались, но я веду дело вашей семьи уже… дайте-ка посмотрю… третий год. Очень приятно наконец услышать вас лично.

«Фактор».

Ну конечно…

Дело в том, что мой отец любил азартные игры. Очень любил. Сильнее, чем маму, сильнее, чем нас. Когда он умер, долгов было на триста с лишним тысяч. А по Закону о семейной ответственности долги в Капитале переходят «по крови». Отец умер, долги остались. Нам. Мне было одиннадцать, Лиззи два.

Банки, которым он был должен, давно продали эти долги «Фактору». «Фактор» скупает чужие долги дёшево и взыскивает дорого. Их слоган висит на каждом третьем столбе: «Мы купим ваши проблемы».

Они купили наши. Теперь мы их проблема.

— Вы звоните в три часа ночи, - сказал я.

— Статистически это самое эффективное время для разговора о долгах, мистер Кейн. Человек ночью честнее. Вы же умный человек, вы понимаете.

Понимаю…

— Чего вы хотите?

— Помочь, - сказал Бакстер, и я почти поверил, что он так думает, - Давайте я обрисую ситуацию. Основной долг вашей семьи перед «Фактором» составляет триста семьдесят одну тысячу четыреста кредитов. Это вы знаете. Платежи по нему вы вносите минимальные, но регулярно. Спасибо вам за это, серьёзно. А вот сегодня вечером компания «Кардиа-Лиз», наш партнёр, уведомила нас о просрочке по договору медицинского лизинга на имя Элизабет Кейн. Три месяца. Двенадцать тысяч шестьсот.

Я молчал…

— Вы знаете, что это значит, мистер Кейн?

— Знаю.

— Я всё равно скажу, это моя обязанность. Через четырнадцать дней договор переводит изделие в режим экономии. Мощность шестьдесят процентов. Ребёнку будет тяжело ходить, будет не хватать воздуха, губы посинеют. Это неприятно, но не смертельно. А через сорок четыре дня, при отсутствии платежа, наступит отзыв изделия.

— Отзыв.

— Да.

Отзыв… Слово такое мягкое. Как будто книгу в библиотеку вернули, да?

Отзыв сердца означает, что сердце останавливается. Удалённо. Кнопкой. Это законно, если договор подписан. А договор подписан, моей мамой, десять лет назад.

— Мистер Кейн, - продолжил Бакстер, - Я не угрожаю. Я сообщаю график. Это не я, это договор. Мы же цивилизованные люди.

— Вы звоните сообщить мне график в три часа ночи.

— Я звоню, потому что у нас есть решение. Одно решение, которое закрывает и лизинг, и основной долг. Разом. Целиком. Я пришлю вам материалы, ознакомьтесь, когда будет удобно. Не торопитесь, у вас есть четырнадцать дней. Доброй ночи, мистер Кейн. Передавайте привет сестре.

Гудки.

Я стоял посреди кухни с выключенным коммом.

Передавайте… привет… сестре.

Он сказал это так же вежливо, как всё остальное. Без нажима. Просто так, к слову. И я понял, что всё правильно посчитал про него с первой фразы: этот человек не повышает голос, потому что ему незачем.

Руки опять тряслись. Обе, даже сломанная.

Интересно… С чего бы?

*******

Стук в дверь был короткий. Три удара, костяшками.

Так стучит только один человек на этаже…

Я открыл. На пороге стояла соседка напротив.

Нора Вэнс. Невысокая, сто шестьдесят, сухая и жилистая, как будто её собрали из проволоки. Чёрные волосы в узле, левый висок выбрит, на нём татуировка: штрихкод. Левый глаз у неё не свой. Жёлто-рыжий, как у кошки, и если присмотреться, видно кольцо диафрагмы, которое сужается на свет. Правый глаз свой, серо-зелёный.

Лётная куртка на три размера больше. Перчатки без пальцев. В руке ящик с инструментами.

— Стены картонные, Кейн, - сказала она, - Я слышала, как ты ввалился. А потом как ты разговаривал с кем-то, кто звонит в три часа. Так звонит только Фактор и мой бывший. Мой бывший сидит. Сиди, не дёргайся.

— Я стою.

— Ну так сядь и не дёргайся.

Она вошла, не спрашивая, поставила ящик на стол, сдвинула мою кружку. От неё пахло канифолью и мятной жвачкой. Нора всегда пахнет канифолью, она ей, кажется, вместо духов.

Мы с Норой соседи полтора года. За полтора года мы сказали друг другу, может быть, слов двести. Сто из них про то, что лифт опять сломан. Она чинит людям импланты. Ну как чинит?.. Она их отвязывает. Нелегально снимает блокировку, которую ставит компания при просрочке. Её в доме все знают и все молчат, потому что у половины дома что-нибудь отвязано её руками.

Я ей не нравлюсь. Это видно… Почему? Не знаю, но предполагаю, что дело в лице.

— Свет, - скомандовала она.

Я включил лампу. Она развернула меня к ней, повертела мою голову, как дыню на рынке.

— Ну охренеть теперь. Кто тебя так?

— Край люка.

— Край люка тебе и пальцы сломал?

— Нет, пальцы Бруно. Из «Ставки».

— Из «Ставки»? – она хмыкнула, - Ты что у Сэла забыл, Кейн? Ты же умный. Все говорят, ты умный.

— Я считал ему коэффициенты.

— И?

— И посчитал слишком хорошо.

Нора посмотрела на меня своим кошачьим глазом. Кольцо сузилось.

— Шить буду без наркоза, - сказала она, доставая иглу, - Наркоз в лизинге. А я свою подписку на наркоз отменила в прошлом месяце, мне на него плевать.

— Шей.

Она шила. Быстро и грубо. Игла входила в кожу, нитка тянулась, кожа стягивалась. Я смотрел на лампу. Лампа была грязная, на ней сидела дохлая моль. Давно, судя по всему…

Нора на секунду остановилась.

— У тебя рука трясётся, - сказала она.

— Это рефлекс.

— Это не рефлекс. Это ты боишься.

— Я не боюсь.

— Ага. А потеешь ты, потому что жарко. В октябре.

Я промолчал… А что ей ответить? Это был первый раз, когда кто-то сказал мне про тряску, и я не смог объяснить. Мне нечего было объяснять. Я просто не знал.

Нора закончила шов, отрезала нитку зубами. Потом взялась за пальцы. Посмотрела, потрогала, не нежно.

— Кость на мизинце со смещением, - сказала она, - Безымянный – трещина. Ща будет неприятно. Готов?

— Да.

Она дёрнула.

— Ох…, - сказал я.

Это было громче, чем я рассчитывал. Нора подняла бровь.

— О. Звук. Ты живой, Кейн. Поздравляю.

Она примотала пальцы к двум обломкам пластиковой линейки и замотала изолентой. Синей. В квартире у неё, видимо, кончились нормальные бинты. Или изолента ей просто больше нравится? Похоже на то.

Пока она возилась, я её рассматривал. На пальцах куча мелких порезов и ожогов, свежих и старых. Маленький шрам на подбородке. Когда она задумалась, как лучше ляжет изолента, она прикусила костяшку большого пальца. Секунды на три. Потом отпустила и продолжила.

— Спасибо, - сказал я, когда она закончила.

Правило номер девять: «Если тебе помогли, надо сказать спасибо и улыбнуться».

Я улыбнулся.

У меня четыре отрепетированные улыбки. Первая вежливая, для продавцов. Вторая для учителей Лиззи. Третья тёплая, для близких. Четвёртую я ещё ни разу не использовал, она для особых случаев, и я пока не понял, для каких. Я учил их у зеркала, по видео, по инструкции. Технически они безупречны. Мышцы работают в правильном порядке.

Третья… Тёплая.

Нора отшатнулась. Прямо всем телом. Даже ящик с инструментами задела, он брякнул.

— Ты сейчас… мне улыбнулся? – спросила она.

— Да.

— Не делай так больше. Никогда.

— Почему?

— Потому что, Кейн, - она застегнула ящик и встала, - Так улыбаются в документалках про маньяков. За секунду до того, как показывают подвал.

Я перестал улыбаться…

Нора постояла на пороге. Она смотрела то ли на меня, то ли на дверь в комнату Лиззи, за которой мигал синий огонёк.

— Сколько? – спросила она.

— Двенадцать шестьсот просрочки. Четырнадцать дней до режима экономии.

— А всего?

— Триста восемьдесят четыре.

Нора присвистнула. Тихо, чтобы не разбудить.

— Я могу посмотреть её прошивку, - сказала она, - Не обещаю. «Кардиа» это не глаз и не рука. Сердце отвязывать… это если что-то пойдёт не так, его не перезапустишь. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Это крайний вариант.

— Понимаю.

— Ну и хорошо, что понимаешь, - Нора отвернулась, - Спокойной ночи, Робот.

Робот?.. Новое. Раньше она меня никак не называла.

Дверь закрылась.

********

Я лёг на диван. Свет выключать не стал. Под потолком на кухне тоже висела дохлая моль, видимо, они тут у нас все умирают на лампах. Комм лежал на груди. Я лежал и ждал…

Он пискнул в четыре ноль две.

Сообщение. От Бакстера. Как и обещал. Материалы.

Я открыл.

Сверху логотип «Фактора», большой чёрный крестик, знак умножения. Под ним картинка: счастливая семья, мама, папа, двое детей, на фоне зелёного парка, которого не существует в природе. И буквы.

«Программа «Погашение слепком». Освободитесь от долгов за один визит! Ваш слепок отработает долг за вас, пока вы живёте полной жизнью!»

Слепок.

Я знаю, что такое слепок. В Капитале это знает каждый. Тебя кладут в капсулу, снимают копию сознания. Копия уходит работать на «Фактор» в цифре. А ты уходишь домой без долгов.

Ну, почти всегда уходишь. В четырёх процентах случаев после процедуры начинается «тишина». Человек становится тихим. Перестаёт есть, перестаёт говорить, потом перестаёт вставать. Через год умирает. Четыре процента это мало, верно? Это один из двадцати пяти…

Я пролистал вниз. Внизу, под условиями, мелким шрифтом, было одно личное сообщение. Оно было написано отдельно, не шаблоном. Как будто Бакстер сел и напечатал его сам, своими пальцами, в четыре часа утра.

«Подумайте о программе, мистер Кейн. Ваша мама, кстати, тоже о ней подумала».

Глава 2

Утро я провёл продуктивно. Я перебрал все способы заработать двенадцать тысяч шестьсот кредитов за тринадцать дней.

Их оказалось восемь.

Почку можно продать за три тысячи, но тогда через пару лет придётся брать почку в лизинг, а это ещё одна подписка, и замкнутый круг. Кровь сдают за сорок кредитов, раз в два месяца, и в Низу за пунктом приёма очередь с пяти утра. Работа в порту на разгрузке платит восемьдесят в день, если тебя возьмут, а со сломанными пальцами не возьмут. Можно было пойти в курьеры, но курьерам в Низу теперь выдают самокат в лизинг, а у меня нет денег на первый взнос за самокат, чтобы заработать на взнос за сердце. Это просто херня какая-то, а не экономика.

Пятый вариант был ограбить кого-нибудь. Я посчитал. Минус. Если меня посадят… Нет, не «если». Меня посадят, вероятность девяносто процентов, с моей-то рожей. И тогда Лиззи заберут в приют, а в приюте за сердце никто платить не будет.

Шестой вариант был «Фактор». Он висел у меня в комме с четырёх утра. Я его не открывал. Я его и так помню наизусть, вместе с припиской.

Седьмой вариант был работа в Середине.

Я надел худи почище, ту, где прожжён только один манжет, и пошёл пешком на биржу занятости «Старт+». Сорок минут. Проезд на автобусе стоит один сорок, ровно столько, сколько у меня есть. Бывают же совпадения. Тратить последнее на автобус глупо, поэтому я шёл и дышал кашей. Маска на шее давно пустая.

Биржа «Старт+» это стеклянный куб на границе Середины, внутри которого сидят двадцать голографических девушек в одинаковых пиджаках и проводят собеседования. Девушек нет. Это одна программа, просто нарисованная двадцать раз. Я сел за стол номер семь.

— Добрый день! – голограмма улыбнулась мне точно так, как я улыбаюсь продавцам, улыбкой номер один, и я отметил это как плюс, - Я Аврора, ваш карьерный помощник! Посмотрите, пожалуйста, в камеру для сканирования.

Я посмотрел.

— Спасибо! – Аврора моргнула, - Анализ эмоционального профиля… Анализ… Ой.

— Ой?

— Ваш профиль не распознан. Пожалуйста, выразите эмоцию «радость» для повторной калибровки.

Я выразил улыбку номер три.

Аврора замерла на полторы секунды.

— Спасибо за обращение в «Старт+»! – сказала она бодро, - По результатам анализа ваш индекс риска для работодателя составил восемьдесят семь процентов! Мы рекомендуем вам курс «Улыбаемся правильно» всего за двести девяносто девять кредитов в месяц! Хорошего дня!

Стол номер семь погас.

Я сидел и смотрел на погасший стол…

Восемьдесят семь процентов. Охренеть. Интересно, а у Бруно сколько? А у Сэла? Сэл держит подпольную букмекерскую и режет пальцы невиновным, но улыбается он, наверное, правильно. Как в рекламе.

Восьмой вариант был Дэнни.

Если честно, его надо было ставить первым. Но первым я его не ставил по одной причине. Дэнни это единственный человек в Капитале, который считает меня другом, а у друга одалживаться невыгодно. Друг потом обижается. Я это знаю из сериалов.

Но других вариантов не осталось…

********

У меня есть таблица.

Я веду её с четырнадцати лет, в голове, конечно, не на бумаге. В таблице все люди, с которыми я регулярно общаюсь, и у каждого коэффициент полезности. Это удобно. Это помогает понимать, кому сколько времени уделять.

Дэнни Окафор, «полезный контакт номер один». Коэффициент ноль целых восемьдесят четыре сотых. Это очень высокий коэффициент. У Лиззи коэффициента нет, она вне таблицы, она как константа в уравнении.

Квартира Окафоров находилась на тридцать втором этаже «Улья-3», на самой границе Середины и Низа. Из одного их окна видно Середину, из другого Низ. Аделе, мама Дэнни, говорит, что это «чтобы дети помнили, откуда мы и куда идём». Дэнни говорит, что это чтобы в одной комнате было вечно солнце, а в другой вечно воняло.

Лиззи я взял с собой. Во-первых, оставлять её одну я не люблю. Во-вторых, Аделе её кормит.

Дверь открыли раньше, чем я позвонил. Это у меня такая судьба, видимо…

— ГОВ!

Это Дэнни.

Сто шестьдесят пять сантиметров, круглый, как мяч, чёрная кожа, на голове короткие косички, торчат в разные стороны. Очки с трещиной на левом стекле. Он эти очки не меняет «на удачу». Удачи там, судя по трещине, хватило ровно на один раз… Куртка вся в нашивках, на каждой ник того, кто ему задонатил на стриме больше пятидесяти крон. Нашивок одиннадцать. Он их считает каждый день.

— Бро! Гов! Какого… что у тебя с лицом?! – он схватил меня за плечи, - Ты дрался? Ты? Ты же не дерёшься, ты же их потом… это… считаешь! А это что? Изолента?! Синяя?!

— Здравствуй, Дэнни…

— Здравствуй, Дэнни, - передразнил он моим голосом, без выражения, - Чат бы умер. Чат бы тебя обожал. Заходите, заходите! Лиззи, босс, привет!

— Привет, - важно кивнула Лиззи и прошла мимо него, как королева, в жёлтых сапогах.

Квартира Окафоров была маленькая, шумная и пахла едой. Это главное, что я про неё знаю. Здесь всегда пахнет едой. Даже когда еды нет, здесь пахнет едой, которая была вчера, и это, наверное, тоже статистически важно.

На диване сидели три младшие сестры Дэнни. Ифе, Ада и Нне, восемь, шесть и четыре. Сидели в ряд и смотрели мультик про космос. Когда я вошёл, они синхронно повернули головы.

Я помнил правило номер шестнадцать: «С детьми надо здороваться первым и улыбаться».

Я поздоровался. И улыбнулся. Номер три.

Нне, младшая, молча слезла с дивана и ушла за штору.

Ада подумала и ушла за ней.

Ифе, старшая, осталась, но взяла в руки подушку. Как щит.

— Говард, - тихо сказала Лиззи, дёрнув меня за рукав.

— Что? Я же по правилу…

— Ты их пугаешь.

— Я им улыбнулся.

— Вот этим и пугаешь.

Из кухни донёсся грохот, и в комнату вошла Аделе.

Аделе Окафор большая. Не толстая, именно большая, вся целиком, как будто её сделали в масштабе, на одну целую и три десятых больше обычных людей. Яркое платье с жёлтыми цветами, на голове платок, в руке половник. Левый глаз у неё серебряный, с тонкой синей полоской по краю радужки. Это имплант «ОптиЛиз». Она потеряла глаз на заводе четыре года назад.

— А-а-а-а! – закричала Аделе, увидев нас, - Мальчик пришёл! Олорун ми, мальчик! Посмотрите на него! Худой, как вешалка! Кожа, кости и изолента! Кто тебя бил?!

— Край люка, - сказал я.

— Край люка?! – она повернулась к Дэнни, - Данийел! Ты слышишь? Его бьют люками! А ты сидишь в своём компьютере и смотришь на зелёных монстров!

— Мам, это не монстры, это орки…

— Не мамкай мне! Иди достань табуретку!

Через пять минут я сидел за столом. Передо мной стояла тарелка с горой жёлто-оранжевого риса и кусками соевой курицы. Аделе называет это джоллоф и уверяет, что в настоящем джоллофе курица настоящая, но в Низу настоящая курица стоит как моя почка, так что мы все делаем вид.

Лиззи сидела рядом, перед ней стояла миска с пуфиками. Это шарики из теста, жаренные в масле и обсыпанные сахаром. На самом деле они называются пуф-пуф, но Лиззи в пять лет назвала их пуфиками, и Аделе с тех пор называет их только так. Даже в магазине.

— Ешь, - сказала Аделе.

— Спасибо, - сказал я.

Правило номер девять, кстати, «спасибо и улыбнуться», но после сестёр Дэнни я решил улыбку пропустить.

Я поел. Рис был острый. Очень острый. Глаза заслезились, нос потёк, и я отметил, что это чисто физиологическая реакция на капсаицин.

— Нравится? – Аделе нависла надо мной.

— Здесь примерно девятьсот килокалорий, - сказал я, - Это сорок пять процентов дневной нормы взрослого мужчины. Белка не хватает, но соевая курица частично…

Аделе стукнула меня половником по голове.

Не больно. Почти.

— Мальчик, - сказала она очень серьёзно, - Я тебя спросила «нравится». Я тебя не спрашивала, сколько там этих… калорий. Нравится или нет?

Я задумался…

Это был сложный вопрос. Я не уверен, что мне вообще что-то «нравится» в том смысле, в каком это слово используют люди. Я ем то, что питательно и доступно. Но рис Аделе я ел каждый раз, когда приходил, и ни разу не оставил ни зёрнышка. И каждый раз считал калории. И каждый раз получал половником.

Значит, если отбросить всё лишнее, можно сказать, что…

— Нравится, - сказал я.

— Вот! – Аделе просияла и тут же навалила мне ещё риса, - Видишь, Данийел? Нормальный мальчик! Только худой.

Дэнни закатил глаза. Лиззи жевала пуфик и улыбалась с полным ртом. Ифе вылезла из-за подушки и смотрела на меня уже с интересом, а не с ужасом.

— А что у вас случилось-то? – спросила Аделе, садясь напротив, - Мальчик просто так не приходит. Мальчик приходит, когда что-то случилось.

Я рассказал. Коротко. Шахта, пальцы, Бакстер, сердце.

Аделе слушала молча. Когда я сказал «режим экономии через тринадцать дней», она вздохнула и потёрла левый глаз. Серебряный.

— Ну а если не заплатите, то что? – спросила Ифе, восьмилетняя, с дивана.

— Отзыв, - сказала Лиззи спокойно и откусила пуфик.

Дэнни… дёрнулся.

Вот прямо всем телом. Ложка у него звякнула о тарелку. Он посмотрел на маму. На её серебряный глаз. Потом в тарелку.

— Кушай, Данийел, - тихо сказала Аделе.

— Ага…, - сказал Дэнни.

Я это отметил. Хм. Интересно. Я не знал, что у Окафоров тоже проблемы с лизингом глаза. Я думал, глаз давно выплачен. Надо будет посчитать.

Но не сейчас.

************

Комната Дэнни это бывшая кладовка, как у Лиззи. Только у Лиззи на стенах небо, а у Дэнни на стенах мониторы, провода и плакат с орком, который держит топор и показывает язык.

— Это я, - гордо сказал Дэнни, тыкнув в плакат.

— Ты не зелёный.

— В игре зелёный! Гов, ну ты чего. Это Громозад. Я Громозад. Орк-варвар сорокового уровня, два метра двадцать, топор «Мамин»!

— Почему «Мамин»?

— Потому что мама купила мне первую корону, бро, - Дэнни поправил очки, - Ну и ещё потому что, если кто-то в игре обижает слабых, Громозад приходит и бьёт его маминым топором. Это метафора. Чат угарает.

Он сел в кресло, которое под ним жалобно пискнуло, и развернулся ко мне.

— Значит так. Ойкумена.

Ойкумену знают все. Даже я. Даже Сэл, который ничего кроме денег не знает. Это игра с полным погружением от «Фактор Интерактив». Ты надеваешь на голову корону, ложишься, закрываешь глаза и оказываешься в фэнтезийном мире. Там эльфы, гномы, орки, драконы и гоблины, которые платят налоги. Чем-то похоже на сон, только сон, в котором можно зарабатывать.

Это главное. Можно зарабатывать.

— Курс, - сказал Дэнни, - Десять крон к одному кредиту. Вывод через «Фактор Пэй», комиссия пятнадцать процентов. Знаешь, сколько народу в Низу так живёт?

— Сколько?

— Ну… много! Половина нашего этажа. Тётя Мари фармит болотных жаб на продажу. Дядя Кофи шьёт в игре сапоги и продаёт игрокам. Я стримлю. Стримы, кстати, монетизируются отдельно…

— Сколько ты зарабатываешь?

Дэнни замялся.

— Ну-у-у… в хороший месяц… тысячу. Капец, да?

— Крон?

— Кредитов! Бро! Кредитов! Я ж Громозад!

Я посчитал. Тысяча кредитов за хороший месяц у человека, который играет три года, имеет сороковой уровень, топор и одиннадцать нашивок. А у меня тринадцать дней и ноль уровней.

— Сколько зарабатывает новичок? – спросил я.

— За первую неделю… кредитов сорок, - сказал Дэнни, - Ну, если повезёт. Если не тупить. Ты не тупишь, так что, может, шестьдесят.

Шестьдесят кредитов за неделю.

Двенадцать тысяч шестьсот за тринадцать дней.

Даже если играть все тринадцать дней без сна, выйдет сто двадцать. Разница в сто пять раз…

— Не вариант, - сказал я и встал.

— Подожди! – Дэнни схватил меня за худи, - Подожди, бро! Я же не договорил! Тут же есть одна штука!

Он развернул экран. На экране висел баннер. Золотые буквы на фоне то ли горы, то ли дракона, то ли горы в виде дракона.

«ОЙКУМЕНА ЖДЁТ ГЕРОЕВ! Найди скрытый класс и получи 50 000 кредитов от «Фактор Интерактив»!»

Я сел обратно.

Пятьдесят тысяч кредитов.

Это двенадцать шестьсот просрочки. И ещё тридцать семь с лишним тысяч сверху. Это девять месяцев платежей за сердце вперёд. Это… Чёрт.

— Сколько скрытых классов найдено? – спросил я.

— Ни одного, - честно сказал Дэнни.

— За сколько лет?

— Акция идёт три года.

— Сколько игроков?

— Миллионов сорок, кажется…

— То есть вероятность, что я найду скрытый класс, это один к сорока миллионам минус те, кто пытался…

— Нет, нет, нет! – Дэнни замахал руками, - Ты не понимаешь! Это не так работает! Класс же нельзя выбрать, Гов! Его выбирает корона! При первом входе!

— Как?

— Ну… на форумах пишут, она смотрит тебе в душу.

— Дэнни.

— Ну правда! Ну, блин, типа! – он закопался в сеть, тыкая пальцами, - Вот! Вот, смотри! «Класс назначается по результатам калибровки эмоционального профиля игрока». Корона смотрит, какой ты человек! Злой ты, добрый, смелый, трус… И даёт класс под тебя. Я вот, например… ну… у меня варвар.

— Ты трус.

— Я осторожный! И это… у варвара есть берсерк. Он включается, когда ты злишься. А я злюсь только когда маму обижают! Так что, - он поправил очки, - Корона меня прекрасно поняла. Варвар, который почти не включается. Идеально.

Калибровка эмоционального профиля.

Я посмотрел на баннер. На золотые буквы.

Аврора с биржи сегодня утром тоже пыталась калибровать мой эмоциональный профиль. И сказала «ой».

Я задумался… Вот смотрите. Если класс выдают по профилю, значит, у классов есть распределение. Как у роста людей, как у веса, как у чего угодно. Большинство людей оказываются в середине, они получают обычных воинов, магов, лучников. Те, кто сильно злой или сильно добрый, оказываются на краях, они получают что-нибудь редкое. Скрытые классы где-то совсем на краю. Туда никто не попадает, потому что люди редко бывают на краях.

А у меня профиль… Аврора не смогла его распознать.

Я не на краю распределения. Я, похоже… вообще не в нём.

— Ставлю, - сказал я.

— Чего? – не понял Дэнни.

— Я ставлю на это.

— Бро, это… ну, это игра. Это не ставка.

— Всё ставка, - сказал я, - Мне нужна корона.

*******

Корона у Дэнни была.

Не его основная, конечно. Основная у него «Венец-5», в лизинге за четыреста двадцать в месяц, и Дэнни её любит больше, чем, кажется, любит маму. Маму он любит больше. Корону гладит чаще.

А вот в шкафу, в коробке из-под обуви, лежала старая «Венец-3».

— Раритет! – Дэнни вынул её двумя руками, как реликвию, - До-подписочная модель! Тогда их ещё продавали насовсем, прикинь! Без лизинга! Это моя первая. Мамина.

Корона выглядела как обруч из серого пластика с мягкими накладками на виски. Левая дужка держалась на клее и на честном слове. Сбоку была наклейка с орком, который показывал язык. Опять этот орк…

— Она работает? – спросил я.

— Работает! Ну… почти всегда. Иногда подвисает при входе, тогда надо по ней постучать. Вот тут. Два раза. Не сильно. Как по маминой спине, когда она кашляет.

— Сколько?

— Чего сколько?

— Сколько она стоит?

Дэнни посмотрел на меня как на идиота.

— Бро. Это подарок.

— Подарков не бывает, - сказал я, - Бывают отложенные обязательства.

— Ты сейчас… серьёзно?

— Абсолютно. «Венец-3» вышел семь лет назад, стоил девятьсот кредитов. Срок службы по паспорту пять лет. Значит, по амортизации она стоит ноль. Но рыночная стоимость рабочей до-подписочной модели на Барахолке… я видел, тридцать пять, сорок. Учитывая дужку на клею, тридцать семь.

— Гов…

— У меня сейчас один кредит сорок. Я отдаю тебе один сорок сейчас, тридцать пять шестьдесят с первых денег в игре. Плюс два процента за отсрочку. Это честно.

Дэнни снял очки, протёр их краем футболки, надел обратно.

— Чат, - сказал он в пустоту, - Вы это видели? Мне пытаются заплатить за подарок. С процентами. Я в ужасе.

— Чат выключен.

— Чат у меня в сердце всегда включён, бро!

— Дэнни…

— Нет!

— Тридцать семь.

— НЕТ!

— Тридцать пять, без процентов.

— Ты торгуешься в обратную сторону?! – Дэнни схватился за голову, - Ты хочешь, чтобы я с тебя ДОРОЖЕ взял?! Гов, это не так работает! Ты должен хотеть ДЕШЕВЛЕ!

— Я хочу честно.

— ЧЕСТНО ЭТО БЕСПЛАТНО!

Дверь в кладовку распахнулась.

На пороге стояла Аделе с полотенцем в руке. Полотенце было мокрое.

— Что вы орёте? – спросила она, - У меня Нне спит.

— Мам! – Дэнни ткнул в меня пальцем, - Он хочет купить у меня старую корону! Со мной торгуется! Говорит, подарков не бывает!

Аделе посмотрела на меня. Посмотрела на корону. Посмотрела на Дэнни.

Хлесь.

Мокрое полотенце попало мне по затылку.

Хлесь.

Второй хлесь достался Дэнни.

— За что меня-то?! – взвыл Дэнни.

— Чтобы не орал, - сказала Аделе. Потом повернулась ко мне, - А ты, мальчик. Бери, когда дают. Будешь богатым, отдашь. Будешь бедным, не отдашь. Понял?

— Это нерационально.

Аделе подняла полотенце.

— Понял, - сказал я.

— Вот и умница.

Она ушла. Мы с Дэнни остались в кладовке с мокрыми головами.

— Слушай, - сказал Дэнни через минуту, тихо, - Гов… а ты правда не можешь просто взять?

Я подумал. Честно подумал.

Я не люблю долги. Мой отец умер, и после него остались триста семьдесят тысяч долга. Долг это то, что живёт дольше человека. Я не хочу, чтобы меня кто-то пережил на тридцать семь кредитов.

Но объяснять это Дэнни я не стал. Он бы расстроился… Это я уже вычислил.

— Могу, - сказал я, - Спасибо, Дэнни.

— Во-о-от, - Дэнни расплылся, - Так бы сразу! Всё, бро, вечером заходи в игру, я тебя встречу! Ты в каком стартовом городе вылезешь? Хотя без разницы, тебя закинет в рандомный, но я найду! Громозад найдёт! Ты, главное, никуда не лезь, слышишь? Особенно к гоблинам! Гоблины в начале это ад!

— Почему?

— Налоги, бро, - мрачно сказал Дэнни, - Они берут налоги.

Я не понял, что в этом страшного.

Тогда…

**********

Мы вернулись домой в девять вечера. Лиззи несла пакет с пуфиками, Аделе нагрузила ей «на неделю», а это значит на два дня. Я нёс корону в коробке из-под обуви.

По лестнице. Сорок семь этажей.

Денег на лифт не было. Один сорок, а подъём стоит два. Я посчитал, сколько это ступенек. Девятьсот сорок. Лиззи на тридцатом этаже села на ступеньку, у неё посинели губы, и я понёс её на спине. Пуфики она держала крепко.

Это было тяжело… Не физически, у неё двадцать шесть килограммов, это немного. Тяжело как-то иначе. Мне всю дорогу хотелось вернуться вниз и… не знаю. Как будто на лестнице что-то не так. Что-то не так с лестницами вообще.

Я списал это на усталость.

Дома Лиззи ушла к себе. Я сел на диван, достал корону из коробки и стал смотреть инструкцию.

Через минуту Лиззи вернулась. В руках она несла банку.

Банка из-под кофе. Старая, жестяная, с крышкой. Кофе в ней не было уже лет пять. Я знаю эту банку. Она стоит у Лиззи под кроватью, и она думает, что я про неё не знаю.

Она поставила банку на стол передо мной.

— Это что? – спросил я.

— На сердце, - сказала Лиззи.

Она открыла крышку. Внутри была мелочь. Монетки, мятые бумажки старого образца, которые ещё принимают в автоматах, жетон от автобуса, который ничего не стоит, и одна пуговица.

— Я копила, - сказала Лиззи, - С прошлого года. Мне тётя Аделе давала на пуфики, а я не тратила. И ещё я нашла. И ещё Нора дала, когда я ей паяльник держала.

Я пересчитал.

Сорок один кредит тридцать.

Пуговица не в счёт. Жетон не в счёт.

Сорок один тридцать. Это ноль целых тридцать три сотых процента от двенадцати тысяч шестисот. Это даже не капля. Это…

Это вообще ничего.

— Спасибо, - сказал я.

Лиззи вдруг посмотрела на меня очень странно. Широко раскрыла глаза.

— Что? – спросил я.

— Ничего, - сказала она и улыбнулась, - Ничего-ничего.

И ушла к себе. Почти вприпрыжку, хотя ей нельзя прыгать.

Я так и не понял, что было не так. Я сказал «спасибо». Правило номер девять, всё по инструкции… Только улыбнуться забыл. И правило вспомнить тоже забыл. Просто сказал.

Странно…

Я закрыл банку и поставил её на полку, туда, где она будет видна с дивана.

Потом надел корону.

Левая дужка скрипнула. Мягкие накладки легли на виски. Я лёг на диван, закрыл глаза.

Ничего.

Я постучал по короне. Два раза. Не сильно. Как по маминой спине, когда она кашляет.

Хотя я не помню, как кашляла мама. Я вообще мало помню маму.

Щёлк.

Темнота стала белой. Белый туман. Без звука, без запаха, верха и низа нет. Я висел в нём. Это было похоже на шахту, только без прессов.

А потом в тумане раздался голос. Женский, ласковый, как у Авроры с биржи, только живее.

«Добро пожаловать в Ойкумену, путник! Перед первым шагом мы должны узнать вас поближе. Начинается калибровка эмоционального профиля. Пожалуйста, расслабьтесь и думайте о том, что вы любите»

О том, что я люблю.

Я подумал о Лиззи. Не потому что люблю, а потому что больше думать было не о чем.

«Калибровка…»

Тишина.

«Калибровка… калибровка…»

Туман дрогнул. Где-то далеко что-то щёлкнуло, как сустав.

«Ошибка эмоционального профиля. Значение: 0»

Глава 3

«Ошибка эмоционального профиля. Значение: 0»

«Повторная калибровка…»

«Пожалуйста, вспомните самый счастливый момент вашей жизни»

Я честно попытался…

Самый счастливый момент… Это когда? Когда Лиззи в первый раз после операции открыла глаза? Мне было девять, я этого почти не помню. Когда меня взяли в Академию на стипендию? Я тогда подумал, что это выгодно. Когда я в четырнадцать выиграл городскую олимпиаду по математике? Приз был двести кредитов. Я их потратил на фильтры.

Я перебирал моменты, как карточки… И ни на одной не было написано «счастье». На всех было написано «выгодно», «полезно», «нормально».

«Калибровка…»

«Ошибка эмоционального профиля. Значение: 0»

«Пожалуйста, вспомните момент, когда вам было очень страшно»

Это проще. Это я хотя бы могу вычислить по косвенным признакам. Вчера, шахта, пульс сто сорок.

«Калибровка…»

«Ошибка. Значение: 0»

«Пожалуйста, вспомните момент, когда вы очень злились»

Я не злюсь… Вроде бы.

«Значение: 0»

Голос замолчал. Туман вокруг меня перестал быть молочным и стал… серым?

А потом машина начала перебирать…

«Подбор класса. Воин»

«Несоответствие»

«Маг»

«Несоответствие»

«Лучник. Несоответствие. Вор. Несоответствие. Жрец. Несоответствие. Бард»

Пауза. Длинная.

«Категорическое несоответствие»

Ну, тут она права.

«Крестьянин»

Серьёзно?!

«Несоответствие. Нищий. Несоответствие. Курица»

Чего?! Курица?!

«Ошибка: класс «Курица» является служебным. Несоответствие»

Подождите. Она перебирает уже не классы. Она перебирает всё подряд, что есть у неё в базе.

Я висел в сером тумане и думал о том, что чем дольше она ищет, тем выше вероятность, что не найдёт ничего. А если не найдёт ничего, меня, скорее всего, выкинет обратно. С ошибкой. И я останусь там, где был. Тринадцать дней. Один сорок в кармане.

Тело в реальности… я его не чувствовал, но я знал, что оно там. На диване. И наверняка опять потеет…

«Делитель эмоционального профиля равен нулю»

«Ошибка: деление на ноль»

Туман погас.

Совсем. Стало черно. Не темно, как ночью, а именно черно, как будто меня выключили. Секунда. Две. Три.

Я начал считать. Раз. Два. Три… Я всегда считаю, когда не знаю, что делать.

На одиннадцатой секунде в темноте зажглась одна строка. Белая. Без голоса. Просто текст.

«Найден скрытый класс: Множитель»

…

Что?

Я перечитал. Ещё раз. Ещё.

«Множитель».

Скрытый класс.

Пятьдесят. Тысяч. Кредитов!

Знаете, что я сделал? Ничего. Я просто висел в черноте и смотрел на строчку. Где-то там, на диване в «Улье-14», моё тело, наверное, дёрнулось. Я этого не знаю. Я знаю только, что в голове у меня вдруг стало очень тихо, а потом очень быстро посыпались цифры.

Двенадцать шестьсот просрочки. Тридцать семь четыреста сверху. Девять месяцев платежей вперёд. Лиззи с синими губами на тридцатом этаже не будет. Режима экономии не будет. Отзыва не будет.

И мне не надо будет думать о слепке…

Строка мигнула и сменилась.

«Поздравляем! Вы первым в Ойкумене обнаружили скрытый класс и становитесь участником акции «Ойкумена ждёт героев»! Ваша заявка на бонус 50 000 кр передана в службу поддержки «Фактор Интерактив». Срок рассмотрения: до 30 рабочих дней»

Тридцать рабочих дней.

Я посчитал. Уже второй час ночи, значит, сегодня среда. Тридцать рабочих дней это шесть недель. Сорок два календарных дня. Сорок два дня от сегодня это… двадцать седьмое ноября.

Режим экономии двадцать девятого октября. Отзыв двадцать восьмого ноября.

Двадцать седьмое ноября. За один день до отзыва…

За один, мать его, день.

Если не откажут. Если рассмотрят «до», а не «ровно». Если «Фактор Интерактив», дочка «Фактора», захочет отдать пятьдесят тысяч человеку, долг которого «Фактор» держит у себя в папке у Бакстера.

Я висел в черноте и в первый раз за много лет сказал вслух то, что думал.

— Суки. Сраные суки.

«Пожалуйста, соблюдайте правила общения в Ойкумене»

— Я ещё даже не в Ойкумене.

«Пожалуйста, соблюдайте правила общения»

Ладно. Ладно…

Ладно!

*******

Дальше пошло быстрее.

«Создание персонажа»

Передо мной из темноты выплыл человек. Голый. Высокий, худой, сутулый. Неровная стрижка, светлые серые глаза, нос, свёрнутый влево.

Я.

«Ваш аватар создан на основе скана тела. Желаете изменить внешность?»

Я покрутил его. Он крутился медленно, как курица на гриле в забегаловке у Барахолки. Лицо моё. Рост мой. Руки мои, длинные пальцы, и даже ногти сгрызены. А вот…

Шрама на брови… нет.

Нос прямой… нет, нос кривой, нос оставили. А шрам убрали. И ожоги на левом предплечье тоже убрали. Три круглых пятна, которые у меня с девяти лет. Их нет. Кожа ровная, чистая.

Это раздражало…

Я не знаю, почему. Шрамы на виду мне не нужны, я ношу длинные рукава. Но система почему-то решила, что нос это я, а ожоги не я. На каком основании? Где логика?

— Верни шрамы, - сказал я.

«Изменения внешности, вызывающие негативные ассоциации, недоступны»

— Это не ассоциации. Это точность.

«Желаете изменить внешность?»

— Нет.

Время на кастомизацию: ноль. Польза: ноль. Пусть будет так.

«Введите имя персонажа»

Кейн.

«Имя «Кейн» доступно. Подтвердить?»

Да.

«Ваши характеристики»

И передо мной развернулась табличка.

«Кейн. Уровень 1. Класс: Множитель (скрытый)»

«Сила: 6»

«Ловкость: 8»

«Выносливость: 7»

«Интеллект: 18 (аномалия: превышен предел характеристики для 1 уровня, 15)»

«Восприятие: 12»

«Харизма: 1 (ошибка эмоционального профиля)»

Харизма один?!

Один. Из… сколько там, ста? Ниже не бывает.

Рядом с цифрой висел маленький значок замка. Я ткнул в него.

«Характеристика заблокирована. Причина: ошибка эмоционального профиля. Распределение очков в «Харизму» невозможно»

То есть я её даже поднять не смогу. Хорошо. Логично. Аврора с биржи «Старт+» сказала бы то же самое.

«Описание класса «Множитель»: ошибка. Описание: ошибка»

— Описания нет. Пф… Охуенно.

«Навыки класса»

«Дубль (1 уровень). Создайте копию. Подробности: [данные повреждены]»

Копию.

Копию чего? Себя? Предмета? Документа? Заявки на пятьдесят тысяч? Хоть бы…

Я попробовал. Ну, в смысле, подумал «Дубль», как пишут на форумах, мысленной командой.

«Недостаточно условий для активации навыка»

— Каких условий?

«[данные повреждены]»

Тц. Ну конечно.

«Стартовое снаряжение: посох-счёты, рубаха новичка, штаны новичка. Стартовый капитал новичка: 5 медяков… ошибка. 0 медяков»

— Чего?!

«Расчёт стартового капитала производится от эмоционального профиля. Значение: 0»

Пять медяков дают всем. А мне ноль. Ноль умножить на что угодно будет ноль.

«Добро пожаловать в Ойкумену, Кейн! Удачи!»

********

Сначала был запах.

Тина. Гнилая вода, водоросли, тухлые яйца. И жареное… Что-то жарилось на масле совсем рядом, и это что-то пахло рыбой, грибами и немного… кровью? Как будто кровяную колбасу пожарили в болотной воде.

Потом сырость. Сапог у меня не было, только тряпичные обмотки. В них сразу затекло. Холодно. Ноги чувствовали каждую каплю.

И тело.

Тело было лёгкое. Пальцы на левой руке… целые. Не болят. Я пошевелил безымянным и мизинцем, они послушно согнулись. Шины нет, изоленты нет. Бровь не болит. Я потрогал. Ровная кожа. Ни шва, ни шрама.

Ну конечно… Нельзя «негативные ассоциации».

Я стоял на деревянном помосте перед огромной каменной жабой.

Жаба была метров восемь высотой, сидела на задних лапах, раскрыв пасть, и из этой пасти я, судя по всему, только что вышел. Над жабой висела табличка: «Храм Возрождения. Гниловрат».

Гниловрат. Город на болоте.

Город стоял на болоте. Дома на сваях, кривые, серые, мокрые. Между домами мостки, а под мостками чёрная вода, по которой плавали кувшинки и что-то похожее на дохлую рыбу. Небо было серо-зелёное, низкое. Солнца не видно.

Ну, по крайней мере, смог ниже, чем в Низу. Тут хоть дышать можно.

Из пасти жабы вылезали люди. Новички. Один за другим. Такие же, как я, в серых рубахах, в обмотках, с деревянными палками разной формы. Кто-то сразу садился на помост и трогал лицо, кто-то кричал «УО-О-О, РЕАЛЬНО КАК НАСТОЯЩЕЕ!», кто-то блевал в болото. Блевали, кстати, тоже как по-настоящему. Фу, бля…

Я осмотрел свой посох. Это была палка в мой рост, толстая, из тёмного дерева. А сверху, вместо набалдашника, к ней была приделана рамка со спицами, и на спицах деревянные костяшки. Десять рядов по десять.

Счёты.

Мне выдали в качестве оружия счёты?!

Ну… логично.

Я перебросил костяшку. Щёлк. Удобно… Тяжёлые. Если ударить по голове, наверное, будет больно. Это хорошо, потому что других вариантов ударить у меня всё равно нет.

Дэнни видно не было. Я поискал в интерфейсе, как ему написать, но для этого нужен «друг», а чтобы добавить друга, нужно знать его ник, а ник Дэнни «Громозад», но система на поиск выдала шесть тысяч Громозадов. Разных.

Ладно. Найдёт сам… Он обещал.

Я спустился с помоста и пошёл к мосту. Мост вёл через протоку на большую площадь, а на площади был рынок. Оттуда и пахло жареным. Рыбы, грибов и… я присмотрелся… пиявок. Огромных жареных пиявок на палочках. Продавал их кто-то маленький, зелёный и ушастый.

А на мосту стоял шлагбаум.

Шлагбаум из жерди, выкрашенной в чёрно-жёлтую полоску. Возле шлагбаума табуретка. На табуретке сидел гоблин.

Метр десять росту. Кожа серо-зелёная, как болото, уши длинные, как у летучей мыши, одно надорвано. Нос крючком. Зубы мелкие и острые, и их много. Одет в чёрный мундир с медными пуговицами, мундир ему велик. На голове фуражка. На фуражке кокарда в виде монетки.

В руке у гоблина был жезл. А на поясе висел крюк. Настоящий, железный, как для мяса.

— Стоять, - сказал гоблин, когда я подошёл, - Въездной сбор.

Он шепелявил. Слегка, сквозь зубы. «Въездной сбор» у него вышел как «въездной жбор».

— Сколько?

— Четыре медяка, - он показал четыре пальца с когтями, - Для новоприбывших льготы нет. Указ Ордена Золотого Счёта, параграф двенадцать.

— У меня ноль медяков.

Гоблин посмотрел на меня. Потом на мои обмотки. Потом на счёты.

— Брешешь!

— Нет. Система посчитала мой стартовый капитал от эмоционального профиля, а он у меня ноль. Ноль умножить на любое число…

— Брешешь, - повторил гоблин увереннее, - Всем дают пять. Пять дают, четыре берём, одна остаётся на пиявку. Это традиция. Ты чего, традицию нарушаешь?

— Я её не нарушаю. Мне нечем платить.

Гоблин моргнул… Глаза у него были жёлтые, с вертикальным зрачком.

— Крюк, - он ткнул себя когтем в грудь, - Сборщик податей Гниловрата. Двадцать лет на мосту. Ты знаешь, сколько я таких видел, как ты? Умных? Тыщу. И все платили. Плати или иди обратно в жабу, понял?! Умник, блядь…

Сзади на мост уже набились новички. Кто-то ворчал. Кто-то кинул гоблину четыре медяка и прошёл. Крюк ловил монетки, не глядя, одной лапой, и складывал в мешочек. Ловко. Видно, что двадцать лет.

Я осмотрелся. Возле шлагбаума на столбе висела доска. На доске прибиты листы. Сверху крупно: «УЛОЖЕНИЕ О СБОРАХ ГНИЛОВРАТА». И мелко, очень мелко, десять страниц текста.

Я подошёл и начал читать.

— Ты чё там делаешь?! – напрягся Крюк.

— Читаю.

— Жачем?!

— Чтобы знать.

Это была хорошая бюрократия. Настоящая. С параграфами, с подпунктами, со ссылками на другие уложения. Я читал быстро. Читаю я быстро всегда, а тут Интеллект восемнадцать, и строчки шли сами, будто кто-то подталкивал.

Параграф двенадцать. «Въездной сбор взимается со всех лиц, въезжающих в город Гниловрат через мосты, ворота и пристани, в размере четырёх медных монет».

Въезжающих…

Я посмотрел на жабу у себя за спиной. На помост. На воду. Храм Возрождения стоял на отдельном островке, и от островка до площади был только один путь. Этот мост.

А потом я нашёл параграф два. «Город Гниловрат включает в себя площадь, слободы, причалы, а также острова в пределах городского вала, в том числе Остров Жабы».

Остров Жабы входит в город!

— Крюк, - сказал я.

— Чё?

— Остров Жабы это город, по параграфу два. Я появился в Храме Возрождения. То есть внутри города. Я никуда не въезжал. Я перехожу из одной части города в другую. Въездной сбор с меня брать нельзя.

Крюк открыл рот. Закрыл.

— Это… это не так работает, - сказал он.

— Это написано на твоём столбе.

— Это… я… двадцать лет, сука…, - гоблин начал багроветь, ну, насколько может багроветь болотная кожа, она стала цвета сливы, - Двадцать лет все платят!

— Двадцать лет все платят неправильно, - согласился я, - Тебе надо вернуть им деньги. Или хотя бы мне не брать.

Новички за моей спиной притихли. Кто-то хихикнул. Кто-то сказал: «Э, а он прав, вообще-то». Кто-то сказал: «Мне верни, слышь, я платил».

Крюк посмотрел на них. На меня. На столб. И я увидел, как у него в голове что-то сложилось. Не логика. Совсем не логика. Что-то другое. Гоблин понял, что его сейчас лишат двадцати лет работы, и что виноват в этом вот этот длинный, в обмотках, со счётами.

С эмоциями у меня плохо. Но этот расчёт я понял сразу.

Хуёво…

— Ребята, - тихо сказал Крюк, не отводя от меня глаз. И сунул два когтя в рот.

Свист был пронзительный. С болота, из-под мостков, с крыш, из-за бочек на рынке полезли гоблины. Пять. Восемь. Двенадцать. В таких же мундирах, только без фуражек. С дубинками, с ножами, с сетью.

«Внимание! Вы находитесь в зоне конфликта!»

Двенадцать гоблинов. У меня первый уровень, Сила шесть и счёты. Новички сзади как-то очень быстро рассосались. Кто-то сиганул обратно в жабу.

Шансы…

Шансы я посчитать не успел…

«Сеанс завершён. Корона «Венец-3»: достигнут лимит непрерывной сессии (2 часа) для устройств данной модели. Пожалуйста, сделайте перерыв!»

Белое.

*************

Я открыл глаза.

Потолок. Кухня. Дохлая моль на лампе. Утро, судя по серому свету из окна. Корона после лимита просто гаснет, а я так и проспал в ней до утра. Тело затекло. Пальцы снова болели, изолента на месте.

Пахло… чаем?

Я повернул голову.

За нашим кухонным столом, в метре от моего дивана, сидел мужчина в сером костюме. Идеальном сером костюме, отглаженном, без единой складки. Короткие седые волосы ёжиком. Очки в тонкой оправе. Нижняя челюсть у него была металлическая, точнее, металлическая была пластина на подбородке, гладкая, отполированная, и в ней отражалась наша лампа.

Он пил чай из кружки с жирафом.

Напротив него, очень прямо, на краю табуретки, сидела Лиззи. В жёлтых сапогах. Руки на коленях.

— Доброе утро, мистер Кейн, - сказал мужчина, - Вы так крепко спали. Я не стал будить. Элизабет любезно угостила меня чаем.

Голос я узнал сразу.

Бакстер…

Я сел. Корона съехала с головы. Медленно снял её, положил на диван.

Пульс… я не считал. Не до того было. Но в горле пересохло, и ладони стали мокрыми, и я это отметил краем головы, как отмечают, что пошёл дождь.

Он сидел в метре от меня. Пока я лежал. С закрытыми глазами. Сколько? Час? Два? Он сидел рядом с моей сестрой и пил чай, и я ничего не мог сделать, потому что спал в короне и ничего не слышал.

— Как вы вошли? – спросил я.

— Элизабет открыла. Я сказал через дверь, что по поводу сердца, и показал удостоверение в глазок. Она решила, что я из «Кардиа-Лиз», по поводу сердца. Не волнуйтесь, я ей ничего плохого не сказал. Мы говорили о рисовании. У неё талант.

Лиззи смотрела на меня. Молча. Огонёк под худи мигал синим. Раз в секунду.

Сердце у неё по программе. Оно не умеет биться быстрее, даже если очень страшно. Поэтому по сердцу никогда не поймёшь. Надо смотреть на руки. Руки у неё лежали на коленях и не двигались. Совсем. Даже пальцы.

Это значило, что ей очень страшно.

— Лиззи, иди в комнату, - сказал я.

— Нет, - сказала Лиззи.

— Элизабет может остаться, - мягко сказал Бакстер, - Это касается и её. Это, в первую очередь, касается её.

Он поставил кружку. Аккуратно. Ручкой ко мне.

— Мистер Кейн, вчера в двадцать три сорок «Фактор» выкупил у «Кардиа-Лиз» права требования по договору медицинского лизинга на имя Элизабет Кейн. Переуступка. Это обычная практика. Теперь весь ваш долг, и основной, и по сердцу, находится в одних руках. В наших. Это удобно. Вам больше не нужно общаться с двумя компаниями.

Удобно.

— То есть сердце теперь ваше.

— Изделие было и остаётся собственностью лизингодателя, - Бакстер пожал плечами, - Просто лизингодатель сменился. График тот же. Режим экономии двадцать девятого. Отзыв двадцать восьмого ноября.

— Зачем вы пришли?

— Поговорить. Лично. Мне кажется, вы человек, с которым надо говорить лично. По вашему делу видно. Высокий интеллект, исключение из Академии за…, - он сверился с чем-то у себя в очках, - …перелом четырёх пальцев однокурснику. По одному. Говорят, вы их считали вслух.

— Он толкнул Лиззи с лестницы.

— Я не осуждаю, - Бакстер поднял ладонь, - Я понимаю. У меня самого дочь. Ей одиннадцать. Ради дочери я бы сломал не четыре пальца, а все двадцать. С ногами. Мы с вами похожи, мистер Кейн. Мы оба считаем.

Я ничего не ответил. Он был прав. Это было неприятно.

Нет. Не неприятно. Это было… неудобно. Как ботинок не того размера.

— Вы прочитали материалы? – спросил он.

— Да.

— «Погашение слепком». Один визит. Ваш слепок отрабатывает долг, вы живёте. Весь долг, мистер Кейн. Триста восемьдесят четыре тысячи. Отец, сердце, всё. Элизабет получает изделие в собственность. Насовсем. Никаких платежей до конца жизни.

Насовсем…

Лиззи на табуретке шевельнулась. Совсем чуть-чуть. Первый раз за весь разговор.

— Четыре процента, - сказал я.

— Простите?

— «Тишина». Четыре процента доноров. Перестают есть, говорить, вставать. Через год умирают.

— Статистика устарела, - Бакстер даже не моргнул, - Сейчас три и восемь десятых. Процедура совершенствуется. И, мистер Кейн, давайте честно. Четыре процента против ста процентов при отзыве. Вы же умеете считать.

Умею.

Я умею считать. Девяносто шесть процентов, что я выйду из капсулы нормальным. Сто процентов, что сердце Лиззи остановится двадцать восьмого ноября, если я ничего не сделаю. С точки зрения математики выбор очевиден. Даже думать нечего.

Только… Чёрт.

— Мама попала в четыре процента, - сказал я.

Это вышло ровно. Как сводка погоды. Я даже не понял, зачем это сказал. Это была не информация, которую он не знал. Он знал. Он сам написал мне в четыре утра: «Ваша мама тоже о ней подумала».

Бакстер помолчал.

— Да, - сказал он. И впервые за весь разговор голос у него стал чуть-чуть другим. Чуть тише, - Я знаю. Это было десять лет назад. Тогда было шесть процентов. Мне жаль.

Ему не было жаль. Или было. Я не умею это различать. Но пластина у него на подбородке перестала блестеть, потому что он опустил голову.

Потом поднял.

— Подумайте, - он встал, застегнул пиджак, положил на стол визитку. Белую, с чёрным крестиком, - До пятницы. Если согласитесь до пятницы, мы заморозим режим экономии на время оформления. Это жест доброй воли. После пятницы… будет просто график.

Он кивнул Лиззи.

— Спасибо за чай, Элизабет. Рисуй. У тебя правда хорошо получается.

И ушёл…

Дверь закрылась тихо. Он даже дверью не хлопнул.

Я сидел на диване.

Лиззи сидела на табуретке.

Мы оба смотрели на кружку с жирафом, которая стояла на столе ручкой ко мне.

— Гови, - сказала Лиззи.

Тихо. Шёпотом. Гови.

— Да?

— Я не боялась, - сказала она, - Я просто проверяла, боишься ли ты.

— И?

Она посмотрела на меня своими карими глазами. Долго.

— Ты не боишься, - сказала она, - Значит, и я не боюсь. Вообще-то.

И слезла с табуретки, подошла и уткнулась лбом мне в плечо.

Руки у неё дрожали. Наконец-то. Наконец-то дрожали, а не лежали на коленях.

Я положил ей ладонь на затылок. Здоровую. Правую.

Так мы посидели. Минуту, может, две. Я смотрел на визитку Бакстера. Белая. Чёрный крестик. Знак умножения.

Пятьдесят тысяч от «Фактор Интерактив» через сорок два дня, если не откажут.

Триста восемьдесят четыре тысячи от «Фактора» через один визит, если не попаду в четыре процента. Или в три и восемь десятых.

Два варианта. И в обоих посередине стоит «Фактор».

— Мне надо обратно, - сказал я.

— Куда? – Лиззи подняла голову.

— В игру.

— Ты нашёл там деньги?

Я подумал, как это объяснить.

— Я нашёл там ставку, - сказал я.

— Это хорошо или плохо?

— Это лучше, чем ничего.

Лиззи посмотрела на меня. Потом на визитку. Потом взяла визитку двумя пальцами, как дохлую моль, и выкинула в мусорное ведро.

— Иди, - сказала она, - Я тебе пуфики разогрею.

*************

Корона подвисла при входе. Я постучал по ней два раза. Щёлк.

Белый туман, жаба, болото, запах жареных пиявок. Я снова стоял на помосте у Храма Возрождения, в обмотках, со счётами в руках. Вход в игру всегда через жабу, где бы ты ни вышел.

Первое, что я сделал, это посмотрел на мост.

Шлагбаум был опущен. Табуретка пустая. Крюка не было. Гоблинов не было. На мосту было тихо, только кувшинки качались.

Это было плохо…

Ну, логически. Если гоблин, который двадцать лет сидит на мосту и собирает налоги, вдруг не сидит на мосту и не собирает налоги, значит, у него появилось занятие поважнее. А занятие поважнее у него появилось вчера. Из-за меня.

Перед глазами вспыхнуло окно. Красное, с печатью в виде монетки.

«Внимание! Вы внесены в реестр должников Гниловрата!»

«Основание: уклонение от уплаты въездного сбора (4 медные монеты), неуважение к должностному лицу при исполнении»

«За вашу голову назначена награда: 4 медные монеты»

Четыре медяка?! Тц.

Ровно столько, сколько я не заплатил…

Где-то под мостками, в чёрной воде, что-то плеснуло.

Глава 4

Плеснуло ещё раз. Ближе…

Я посмотрел вниз, под помост. Чёрная вода, кувшинки, ряска. И два жёлтых глаза с вертикальными зрачками. Прямо под досками. Смотрят на меня снизу вверх.

Потом рядом с ними зажглись ещё два. И ещё.

Гоблины умеют сидеть под водой. Это я узнал в тот момент, когда первый из них вылетел из болота, как пробка, и вцепился мне в обмотку на ноге.

Я ударил его счётами. Не думая. Просто махнул, как палкой, сверху вниз.

Тук.

Звук был деревянный, глухой. Гоблин отлетел обратно в воду. Костяшки на спицах звякнули. Я машинально посмотрел: семь вылетело вправо. Неудобно. Потом пересчитывать.

Почему я об этом думаю?!

Неважно. Бежать!

Я побежал. По мосткам, вдоль Острова Жабы, туда, где мостки уходили в камыш. Мост на площадь был открыт, шлагбаум поднят, но туда я не пошёл. Пустой мост, когда тебя ищут, видно с обоих концов.

Сзади шлёпали босые лапы. Много лап. Гоблины не кричали, и это было хуже, чем если бы кричали.

Ловкость восемь. Выносливость семь. У гоблинов, судя по тому, как быстро сокращалось расстояние, ловкость была примерно вдвое больше. Значит, через двадцать метров они меня догонят. Через пятнадцать. Через…

Камыш кончился. Впереди была вода. Просто вода, без мостков.

Тупик… Сука.

«Нерационально», - отметил я, - «Надо было смотреть карту»

Я развернулся.

Их было шестеро. Мокрые, зелёные, в мундирах, с которых текло. Ножи. Дубинки. У одного сеть.

А сзади, не торопясь, по мосткам шёл Крюк. Фуражку он где-то потерял, и без неё было видно, что голова у него лысая и вся в шишках. В одной руке жезл. В другой железный крюк. Настоящий, мясницкий. На крюке висела тина.

— Въездной жбор, - сказал он, - Четыре медяка. Последний раж прошу.

— У меня их нет.

— Тогда я вожьму головой, - пожал плечами Крюк, - Голова как раж штоит четыре медяка. Я ужнавал.

Он махнул крюком.

Я видел, как он летит… Медленно, по дуге, справа налево, на уровне рёбер. Видел и понимал, что не успею. Мозг посчитал траекторию за долю секунды. А тело с Ловкостью восемь двинулось на две десятых позже, чем надо.

Крюк вошёл мне под рёбра справа.

********

Больно.

Я не знаю, как описать… Нет, знаю. Я всегда знаю, как описать, просто сейчас слова шли не в том порядке.

Железо вошло в мышцы, между рёбрами, и там провернулось. Я почувствовал, как оно цепляет что-то внутри, как тянет, как рвётся. Кровь пошла сразу, горячая, она текла по боку в обмотки. Во рту стало солёно.

Перед глазами вспыхнуло окно.

«Внимание! Фильтр боли: 30% (стандарт: 10%). Причина: ошибка эмоционального профиля. Обратитесь в службу поддержки»

Тридцать процентов?!

У всех десять, а у меня тридцать. Потому что ноль.

Я не кричал. Я заметил это, как заметил тогда, у Сэла. Гоблины ждали крика, это было видно, они даже ножи опустили. А я стоял, насаженный на крюк, и молчал, и смотрел на Крюка, и Крюк смотрел на меня.

— Ты чего не орёшь? – спросил он.

— Не хочу, - сказал я. Изо рта потекло.

— Штранный ты…

Он дёрнул крюк на себя.

Темно.

**********

Пасть жабы.

Я вывалился из неё на помост на четвереньках. Бок не болел. Совсем. Кожа целая, рубаха целая, ни крови, ни дыры. Только где-то внутри, глубоко, ещё звенело.

«Вы погибли. Потеря опыта: 10% (0 ед.). Наложен эффект «Слабость» (все характеристики -20%, 60 минут)»

Ноль единиц опыта. Десять процентов от нуля…

Я встал. Ноги дрожали. Это была «Слабость» или это было что-то другое? Я не знал.

Перед глазами снова вспыхнуло окно. Красное.

«Награда за вашу голову выплачена: 4 медные монеты (получатель: Крюк, сборщик податей). Новая награда за вашу голову: 4 медные монеты. Основание: долг не погашен»

То есть…

То есть, бля…

То есть они могут убивать меня бесконечно. Каждый раз получать по четыре медяка. А долг останется. Потому что убийство меня не платит мой долг. Оно платит Крюку за то, что он меня убил.

Я стоял на помосте. Ровно так работает «Фактор».

Сзади, из-под помоста, плеснуло.

********

Второй раз я продержался дольше. Сорок минут.

Я не пошёл в камыш. Я пошёл на рынок, через мост, пока гоблины ныряли за мной под помостом. На рынке было людно. Игроки, НПС, торговцы, телеги. Много народу. В толпе можно спрятаться.

Я сел за прилавок с сушёными грибами, рядом с бочкой, накрылся мешковиной и стал думать.

Вариантов было три. Достать четыре медяка, заплатить и закрыть долг. Выйти из игры и больше в неё не входить. Или найти Дэнни, у которого сороковой уровень и топор.

Первый вариант был лучший. Четыре медяка это ерунда. Это, если перевести по курсу, четыре сотых кредита. Мне надо было просто найти, где их заработать. Квест, работа, что угодно…

— Шкушай, - сказал кто-то над моей головой.

Я поднял мешковину. Надо мной стоял гоблин. Не стражник, обычный, в фартуке. Хозяин прилавка. Он протягивал мне сушёный гриб.

— Спасибо, - сказал я, - У меня нет денег.

— Я жнаю, - ласково кивнул гоблин, - Ты Кейн. Жа тебя четыре медяка дают.

И заорал на весь рынок:

— ОН ТУТ! ОН ТУТ, ПОД МЕШКОМ! ЧЕТЫРЕ МЕДЯКА МОИ!

Ну…

Логично.

Я бы на его месте поступил так же.

Меня поймали сетью на выходе с рынка. Сеть была мокрая, тяжёлая и пахла тухлой рыбой. Её натянули с двух сторон, я запутался в ней, как муха, упал на мостки. Гоблины прыгали вокруг и били ножами через сеть, куда попадут. В плечо. В бедро. В бок. Тридцать процентов. Каждый удар как настоящий нож, только чуть тупее.

Крюк подошёл последним. Присел на корточки.

— Ражик, - шепеляво сказал он, тыкая меня пальцем через сеть, - Двашик. Три. Четыре. Пять. Вышел жборщик погулять. Жа должками, жа долгами, жа твоими потрохами…

Он считал.

Он просто тыкал меня и считал, по слогу на тычок. Детская считалка. Дурацкая. Гоблины вокруг хихикали.

Я лежал в сети и вдруг понял, что не могу дышать. Не из-за сети. Сеть лежала на спине, не на горле. А дышать не мог. Грудь сжало. Что-то в груди сжало, как в кулаке.

Я… не люблю, когда считают.

Я не знал этого про себя. Двадцать лет почти, и не знал. Я сам всё время считаю, считать это моё, это единственное, что у меня есть. Но когда над тобой кто-то стоит и считает вслух, медленно, раз, два…

— Вышел жборщик…

Удар.

Темно.

*************

«Вы погибли. Потеря опыта: 10% (0 ед.). Эффект «Слабость» обновлён (все характеристики -40%, 60 минут)»

Минус сорок?..

Я лежал на помосте у жабы. Сил встать не было. Буквально, по цифрам. Сила шесть, минус сорок процентов, три целых шесть десятых. Мне было тяжело поднять руку.

Сколько у меня времени до конца сессии? Я проверил. Час десять. Потом корона выкинет. Потом надо будет ждать. А потом снова входить, и снова жаба, и снова Крюк.

Это бесконечно…

Не заплатил, и у тебя отбирают остальное. И так по кругу. Пока не кончишься.

Я встал. Взял счёты.

На этот раз я не стал прятаться. Я пошёл обратно в камыш. Туда, где тупик. Где вода. Если меня всё равно убьют, пусть хотя бы там, где их меньше, где они не смогут зайти все сразу. Где их можно встретить по одному.

Это был не план. Я считал их и считал свои удары.

Они пришли через пять минут.

*******

Первого я встретил на мостках. Ударил счётами в колено. Он упал в воду. Второго в висок, тоже упал. Третий успел ударить меня ножом в предплечье. Левое. Я перехватил его руку правой, потянул на себя и толкнул в камыш.

Три. Без потерь… почти. Тц. Рука горит.

Четвёртый и пятый пошли вместе. Я отступал. Мостки кончились. Под ногами была трясина, мягкая, холодная, засасывающая. Я провалился по колено. По бедро.

Шестой зашёл сзади. Ударил дубинкой под коленку. Я упал.

Вперёд, лицом. В болото…

Вода была чёрная и холодная, и она сразу залилась в нос, в рот, в уши. Я попытался встать. Руки уходили в ил, как в тесто. Опоры не было. Совсем.

А потом на затылок мне наступили.

Сапог. Тяжёлый, кованый. Я знаю, чей.

— Чуть-чуть подержим, - сказал над водой Крюк. Голос шёл глухо, как через стену, - Пушть подышит.

И надавил.

Лицо ушло в ил. Глаза, нос, рот. Ил был везде. Я не мог вдохнуть. Я пытался вывернуться, оттолкнуться, ударить, но руки были в трясине по локоть, а ноги не доставали дна.

Десять секунд…

Пятнадцать.

Это не первая смерть. Я уже два раза умирал сегодня. Я знаю, что потом будет жаба, и «Слабость», и минус ноль опыта, и снова Крюк. Это не по-настоящему. Это игра. Это просто сигналы, которые корона подаёт в мозг. Информация.

Двадцать…

Грудь разрывало. Лёгкие горели, как будто в них налили кипяток. В висках бухало. Тело дёргалось само, без меня, как рыба на мостках, как курица без головы. Оно не верило, что это игра. Ему было плевать.

Двадцать пять.

И там, в реальности, на диване в «Улье-14», моё тело, наверное, тоже дёргалось. Я этого не чувствовал. Но я вдруг очень ясно, как цифру, понял: сердце там сейчас бьётся так, как не билось никогда. Не сто сорок. Больше.

Тридцать.

И что-то треснуло.

Не в теле. Не в груди. Где-то… глубже? За грудью? Как будто внутри меня всегда стояла стена, а я никогда её не замечал, потому что она была всегда, как воздух. И вот в этой стене треснул кирпич.

Один кирпич…

И оттуда, из щели, хлынуло.

Я не знаю, что. Холодное. Липкое. Огромное. Оно было как та вода, только внутри. Оно заполнило всё, за секунду. Оно визжало.

Оно было… мной.

«Условие выполнено»

«Навык Дубль активирован»

********

— А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Крик был совсем рядом.

Сапог с моего затылка исчез. Я рванулся вверх, выдрал лицо из ила, вдохнул воздух вместе с водой, закашлялся. Кха-кха… Кха! Кашлял, кашлял, блевал болотом и снова дышал.

Воздух. Воздух!

— А-А-А-А! Я ТОНУ! Я ТОНУ, СУКА, БЛЯ-Я-ЯДЬ! МЫ ТОНЕМ! ОН НАС ДЕРЖИТ! МАМОЧКИ!

Я поднял голову.

Рядом со мной, по колено в трясине, стоял человек.

Высокий. Худой. Неровная стрижка. Светлые серые глаза. Нос, свёрнутый влево. Серая рубаха новичка, мокрые обмотки.

Я.

Только сутулый. Сильно сутулый, как будто хотел стать меньше. Глаза бегали. По гоблинам, по воде, по камышу, по мне, снова по гоблинам, ни на чём не задерживаясь. Он стоял, обхватив себя руками, и орал.

— НЕ-Е-ЕТ! НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ, ПИДОРЫ ЗЕЛЁНЫЕ! Я НЕ ХОЧУ ОБРАТНО В ВОДУ! ПОЖАЛУЙСТА!

Гоблины застыли.

Все шестеро. И Крюк. Крюк стоял с поднятой ногой, под которой больше не было моей головы, и смотрел то на меня, то на него. На меня. На него.

— Э, - сказал один из гоблинов, - Их два.

— Я вижу, что их два, - прошипел Крюк.

— А награда жа голову… жа одну голову? Или жа каждую? Они ж одинаковые. Это ж один Кейн? Или два Кейна?

— Жаткнишь!

— ЖАТКНИШЬ, Я ШКАЗАЛ!

Так…

Я не знаю, что происходит. Я не знаю, кто это. Я не знаю, откуда он взялся, и почему он выглядит как я, и почему он орёт, как резаный, когда никто его даже не трогает.

Но я знаю, что гоблины сейчас смотрят на него.

Не на меня.

И мозг заработал. Сразу. Холодно. Как всегда.

— Беги, - сказал я ему.

— Ч-что?

— Беги туда, - я показал на мостки, на рынок, туда, где было больше всего гоблинов, - Быстро. Громко.

— Т-туда?! Т-там же они!

— Да.

Он посмотрел на меня. Глаза перестали бегать. Секунду, может, полторы, они смотрели прямо на меня. Мои глаза. Только в них был страх. В моих его не было никогда.

А потом он понял.

— Ты… ты меня… с-сука…

— Беги!

И он побежал.

Он бежал и визжал. Тонко, по-заячьи, размахивая руками, спотыкаясь, разбрызгивая болото во все стороны. И гоблины, как собаки, на которых кинули мячик, сорвались за ним. Все. Пятеро.

Остался Крюк.

Крюк повернулся ко мне. Медленно.

Он остался, потому что он умнее. Он двадцать лет сидит на мосту. Он понимает, где настоящий.

Только он стоял на краю трясины, на мокрой кочке, одной ногой. Второй ногой он только что держал меня. И она ещё не встала на опору.

Две десятых секунды.

Я ударил счётами снизу вверх. В висок. Со всей силы, которая у меня осталась, со всей «Слабостью», со всем, что было.

Тук.

Крюк качнулся. Глаза у него стали удивлённые.

Тук.

Второй раз. Туда же.

Он упал на кочку. Не в воду, на кочку. Лежал и смотрел в серо-зелёное небо. Крюк выпал у него из лапы и ушёл в болото.

Я встал над ним. Поднял счёты.

Он смотрел на меня. Он не просил. Гоблины, наверное, не просят. Или этот не просил.

Тук.

«Вы убили: Крюк, сборщик податей Гниловрата (НПС, уровень 9)»

«Получено опыта: 340»

«Уровень повышен: 2… 3… 4»

«Внимание! Убийство должностного лица без лицензии. Репутация с Гниловратом: Враждебная»

Я стоял по колено в болоте. С меня текла вода и ил. Рука горела там, где её порезали. Счёты в руках были тяжёлые, как никогда, и на нижних костяшках что-то темнело.

Я убил…

Ну… не человека. НПС. Набор кода, который шепелявит и собирает налоги. Его уже, наверное, возродили где-нибудь в казарме, и он уже снова идёт на мост. Это игра. Это ничего не значит.

Я посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

Это было… нормально? Это было правильно? Я не знаю. Я просто отметил, что они не дрожат. Хотя у Сэла дрожали. И после звонка Бакстера дрожали. А сейчас нет.

На кочке рядом с Крюком лежал мешочек. Его мешочек, с медяками, которые он двадцать лет собирал. Я поднял.

«Мешочек сборщика: 0 медяков. Опечатан казной Ордена Золотого Счёта. Изъятие имущества казны запрещено»

Ну конечно…

Ноль. Как всегда, мать его, ноль.

**********

Он вернулся почти через час.

Весь в тине, в порезах, мокрый, с одним оторванным рукавом. Он выполз из камыша на четвереньках, сел на мостки и обхватил колени руками. Его трясло. Крупно, всем телом, так, что зубы стучали на всё болото.

Я сидел на другом краю мостков. Между нами было метра три.

«Активных копий: 1/1»

«Дубль-1. Уровень: 1. Эмоциональный фрагмент: страх. Перенесены связанные воспоминания»

Связанные воспоминания?

Я проверил. Ну, как можно проверить собственную память? Я стал вспоминать. Шахта, вчера, сорок этажей, Бруно, Сэл. Помню. Всё помню, до секунды, до лампы, которая не горела. Бакстер на кухне, кружка с жирафом. Помню. Академия, пальцы однокурсника, раз, два, три, четыре. Помню.

Всё на месте… Вроде бы.

Значит, ничего не перенеслось. Или система опять сбоит. Как с описанием класса.

— Ты, - сказал он.

Голос был мой. Только выше. И дрожал.

— Ты м-меня кинул им. Ты меня КИНУЛ им! Как… как кусок мяса! Как… как ПРИМАНКУ!

— Да.

— «Да»?! Ты охуел?! – он даже перестал трястись на секунду, - «ДА»?! Это всё, что ты можешь сказать?!

— Это было рационально. Шесть противников. Мне нужно было, чтобы пятеро ушли. Ты ушёл и увёл их. Ты выжил. Я выжил. Мы получили четвёртый уровень.

— Они меня РЕЗАЛИ! Ты знаешь, как это?! Ты знаешь, как это было СТРАШНО?! Они бежали за мной, и смеялись, и… и… и я думал, всё, они меня сейчас… я…

Он замолчал и сунул палец в рот. Начал грызть ноготь. Быстро, мелко, как мышь. Потом второй. Потом третий.

Я смотрел на это.

Мерзкая привычка. Я так не делаю.

— Кто ты? – спросил я.

Он поднял глаза. Те же, мои. Только бегающие.

— А ты к-кто? – спросил он.

— Я Говард.

— Я т-тоже Говард, - сказал он и тут же замотал головой, - Нет. Нет-нет-нет. Не хочу быть Говардом. Говард м-меня кинул гоблинам. Не хочу.

— Тогда ты Дубль-1.

— Я не Дубль, - он посмотрел на меня почти обиженно, - Что за… Дубль-1. Как т-таблетка. Как… как пункт в таблице. Я что, пункт?

— Да. По системе ты пункт.

— Пошёл ты.

Хм. Это было неожиданно. Я поднял бровь. Он испугался своего же «пошёл ты» и спрятал лицо в колени.

Потом пробормотал оттуда:

— Шкет.

— Что?

— Шкет. Меня зовут Шкет. Потому что я… м-маленький. Внутри. Я маленький внутри, понимаешь? Ты большой, а я маленький. Ты вон какой. Т-тебе ничего не страшно. А мне всё страшно. Вот это страшно, - он показал на болото, - И это, - на небо, - И ты. Ты особенно.

— Я?

— Ты самый страшный, - честно сказал Шкет, - Т-ты меня кинул и даже не моргнул.

Я подумал… Он был прав. Я не моргнул.

— Я помню шахту, - вдруг сказал Шкет, - Вчера. Как мы висели. Ты помнишь?

— Помню.

— Нет, - он помотал головой, - Ты помнишь не так. Ты помнишь прессы. И лампы. И пальцы Бруно. А я помню, как было СТРАШНО. Я помню, как я хотел заорать и не мог, потому что ты не давал. Ты не давал мне орать, Говард. Ты никогда мне не даёшь.

Он сказал это не со злостью. Тихо. Как констатацию. Как я обычно говорю.

Мне стало… не знаю. Неудобно. Опять неудобно. Как ботинок не того размера.

«Сеанс завершится через 5 минут. Пожалуйста, подготовьтесь к выходу»

Шкет вскинул голову.

— Ч-что это?! Ты уходишь?!

— Лимит короны. Два часа.

— А я?! – он вскочил, - А я куда?!

Я посмотрел в интерфейс. Нашёл там его. Дубль-1, ныне Шкет. Статус: «активен». Строчки «убрать», «удалить», «выйти вместе» не было. Был только серый, неактивный навык «Корень», с подписью «доступен с 5 уровня».

— Не знаю, - сказал я честно, - Кажется, ты остаёшься.

— Т-тут?! – он огляделся. Болото. Камыш. Где-то там гоблины. Где-то там воскресший Крюк, который теперь очень, очень на нас зол, - Один?!

— Да.

— Не уходи! Говард! Не оставляй меня тут! Пожалуйста!

— Я вернусь.

— А если не вернёшься?! А если ты меня тут бросишь?! Как… как гоблинам?! Ты же можешь! Ты всё можешь, ты ничего не боишься!

«Сеанс завершится через 10 секунд»

— Вероятность низкая, - сказал я.

— ВЕРОЯТНОСТЬ?! ТЫ МНЕ ГОВОРИШЬ ПРО ВЕРОЯТ…

Белое.

*******

Пахло… пуфиками.

Я лежал на диване. Корона на лбу. Рубашка мокрая насквозь. Не от болота, от пота. Подушка тоже мокрая. Во рту был привкус… не знаю. Как будто я правда наглотался ила.

Сердце колотилось. Я посчитал… Сто двенадцать. Лёжа. Без причины.

— Ты стонал, - сказала Лиззи.

Она сидела на табуретке у стола и смотрела на меня. Перед ней стояла тарелка с пуфиками, разогретыми, и две кружки.

— Я?

— Ты. Стонал и дёргался. Я хотела снять корону, но Дэнни говорил, что её нельзя снимать, пока ты там, а то мозг… ну, что-то с мозгом. Я не стала.

— Правильно сделала.

— Что там было?

Я сел. Голова кружилась.

Что там было. Я умер два раза и один раз почти. Меня проткнули крюком, меня изрезали в сети, меня чуть не утопили в болоте. Я убил гоблина, который двадцать лет собирал налоги. И я сделал копию себя, которая орёт, грызёт ногти и называет себя Шкетом. И бросил её одну на болоте.

— Я получил четвёртый уровень, - сказал я.

— Это хорошо?

— Это… ну… прогресс.

Лиззи кивнула и пододвинула мне тарелку.

Я ел пуфики. Они были сладкие, мягкие, с хрустящей коркой. Лиззи смотрела, как я ем. Болтала ногами. Хорошо. Значит, сейчас ей не страшно.

— Говард, - сказала она.

— М?

— А ты помнишь, что в пятницу?

Я перестал жевать…

В пятницу. Пятница, восемнадцатое октября. Что в пятницу?

Я подумал. В пятницу истекает срок Бакстера. «Если согласитесь до пятницы, мы заморозим режим экономии». Это я помню. Это я помню точно, дословно, с интонацией.

Что ещё?..

Я перебирал. Пятница. Восемнадцатое. Октябрь. Я знаю все даты. Я знаю дату смерти отца, дату смерти мамы, дату, когда Лиззи поставили сердце, дату моего исключения, дату рождения Дэнни, Аделе, всех трёх его сестёр, хотя они мне никогда не говорили, я просто услышал один раз. Я знаю, когда истекает подписка на маску, когда платёж по основному долгу, когда в Низу меняют фильтры на станции.

Восемнадцатое октября…

Срок Бакстера там стоял. А больше ничего. Пусто. Не «я не знаю». А пусто. Как будто на этом месте в таблице просто стёрли клетку.

— В пятницу у Бакстера срок, - сказал я.

Лиззи перестала болтать ногами.

Медленно. Я видел, как она останавливается. Сначала одна нога, потом вторая.

Она смотрела на меня. Долго. Её большие карие глаза становились всё больше. Не от слёз. Я не знаю, от чего. Я не умею.

Потом она положила свой пуфик на тарелку. Аккуратно, как Бакстер ставил кружку.

— Говард, - сказала она очень тихо, - Ты никогда не забываешь числа.

— Я не забыл. Восемнадцатое, пятница, срок Бакстера…

— Говард.

Она слезла с табуретки. Подошла. Взяла моё лицо в свои маленькие ладони, холодные, как всегда, у неё всегда мёрзнут руки, и повернула к себе.

— Что с тобой сделали?

Глава 5

Правило номер один. Мне не врать.

Я подумал, как сказать правду так, чтобы она поместилась в почти десятилетнюю голову. Не придумал. Сказал как есть.

— Я сделал в игре копию себя. Она, кажется, что-то с собой унесла.

Лиззи не отпустила моё лицо. Ладони у неё были холодные, и я чувствовал, как под ними у меня дёргается щека. Сама. Я ей этого не разрешал…

— Копию? – переспросила она, - Как в мультике? Второго Говарда?

— Да.

— И какой он?

Я подумал…

— Орёт. Грызёт ногти. Боится всего, включая меня.

Лиззи посмотрела на мои руки. Потом опять мне в лицо. Как-то странно посмотрела… Я не понял, как.

— Ногти, - повторила она.

— Мерзкая привычка.

— Ага…, - медленно сказала Лиззи, - Мерзкая.

Она отпустила меня, вернулась к столу и села на табуретку. Взяла свой пуфик. Откусила. Жевала долго, глядя в стену.

— Скажи, что в пятницу, - попросил я.

— Нет.

— Лиззи.

— Нет, - она помотала головой, и хвосты, один выше другого, хлестнули её по щекам, - Если я скажу, это будет не по-настоящему. Это будет, как будто я тебе продиктовала. Ты должен сам.

— Это нерационально. Информация есть у тебя, а нужна мне. Самый короткий путь…

— Говард, - сказала она голосом учительницы, - Сам.

Всё…

Я знаю этот голос. Против него у меня нет аргументов.

Лиззи доела пуфик, вымыла кружку с жирафом и поставила её на сушилку. Ручкой ко мне. Как Бакстер. Может, случайно… Потом ушла за свою занавеску.

Вечером она со мной не разговаривала. Нет, разговаривала, конечно. «Передай соль». «Выключи свет». Но не разговаривала…

*************

Ночью я считал.

Это то, что я умею. Когда я не понимаю, что происходит, я раскладываю это на числа, и числа мне отвечают. Они всегда отвечают. Они не умеют молчать, как Лиззи.

Я лёг на диван, закрыл глаза и пошёл по годам. Назад.

Восемнадцатое октября девяностого. Прошлый год. Пусто.

Восемнадцатое октября восемьдесят девятого. Пусто.

Восемьдесят восьмого. Пусто.

Я проверил соседние клетки. Семнадцатое октября девяностого: разгружал фуры на складе «ГрузЛиза», четырнадцать часов, за последний час не заплатили, потому что я ушёл на шесть минут раньше. Помню. Девятнадцатое: Лиззи сдавала кровь на ферритин, я платил за анализ из денег на фильтр для маски. Помню.

А между ними… ничего.

Не «я не помню». Это бывает у людей, я знаю, я читал. У людей память как решето, всё течёт. У меня не так. У меня таблица. Я могу годами не открывать какую-то клетку, но она там есть.

А тут её нет. Таблица целая, а клетки нет. Как будто кто-то вырезал её ножом и аккуратно сдвинул соседние, чтобы шва не было видно.

Я дошёл до восемьдесят первого. Пусто…

Восемнадцатое октября восьмидесятого. Мне восемь. Отец пришёл в четыре утра и… помню. Всё помню. Лучше бы не помнил, но помню.

Значит, началось в восемьдесят первом.

Десять пустых клеток. По одной в год. Каждый год одно и то же число.

Я открыл глаза. Потолок. Пятно от протечки. Ни на что не похожее, просто пятно.

Что бывает каждый год в один и тот же день?

Годовщина? Праздник? Срок платежа? Плановая проверка счётчика…

Лиззи сердце поставили в мае. У меня день рождения в марте. Мама умерла не в октябре. Отец тоже.

Лиззи девять. Почти десять.

Десять клеток…

Мысль была где-то совсем рядом. Я её почти видел, как видишь краем глаза таракана на стене. Поворачиваешь голову, а там пусто. Тц.

В пять утра я вспомнил строчку из интерфейса. «Перенесены связанные воспоминания».

Система не сбоила…

Она просто сделала то, что написала.

Я встал в шесть. Проверил Лиззи через щёлку в занавеске. Индикатор синий, мигает. Шестьдесят восемь в минуту. Хорошо.

Потом сел на диван, надел корону и закрыл глаза.

*******

Жаба выплюнула меня на помост.

Я сразу присел. Гниловрат: «Враждебная». Награда за голову: четыре медяка. Крюк, по моим расчётам, уже воскрес, и вряд ли за ночь подобрел.

Утро в игре было такое же серо-зелёное, как вечер. Пахло тиной и жареными пиявками. Я минуту смотрел в воду под помостом. Глаз там не было. Пока.

Потом открыл интерфейс.

«Активных копий: 1/1»

«Дубль-1. Имя изменено: Шкет (изменено копией). Местоположение: Гниловрат, Лягушачий рынок»

Изменено копией.

Он сам себя переименовал. В системе. Без моего разрешения?..

Хм.

Я накинул на голову мешковину, которую вчера так и не вернул гоблину с грибами, и пошёл на рынок. Не по мосту. По сваям, под мостом, где можно было идти, держась за балки. Медленно. Зато без шлагбаума.

Рынок был тот же: прилавки на сваях, телеги, игроки, гоблины, жабы в фартуках. Пиявки на палочках. Одна старая жаба продавала «болотный чай» из бочки и каждому покупателю говорила «ква» с такой интонацией, что было ясно: ругательство.

А на самом краю, между прилавком с пиявками и бочкой с чаем, стоял новый прилавок.

Вчера его не было. Я точно знаю… я здесь вчера умирал.

Прилавок был собран из двух ящиков и двери. Двери от чего-то… С ручкой. Над ним на палке висела доска, а на доске углём, ровным почерком, моим почерком, было написано:

«ВСЁ ОТ СТРАХА. Амулеты, обереги, заговоры. Недорого. Без гарантий»

За прилавком сидел… я.

Сутулый, завёрнутый в чьё-то клетчатое одеяло. Оторванный рукав он повязал на голову, как бандану. Перед ним лежали фигурки из камыша. Человечки, лягушки, какие-то кривые звёзды. Рядом стояла глиняная банка с монетами.

А перед прилавком стоял гоблин. Обычный, в фартуке. Тот самый. С грибами.

— …от сборщиков, - говорил Шкет, - Вешаешь на шею. И сборщик думает, что ты уже заплатил.

— Почему?

— П-потому что у тебя вид будет такой… - Шкет подумал, - Заплативший. Затравленный. Сборщики затравленных не трогают, с них уже всё взяли.

Гоблин посмотрел на камышового человечка. Потом на Шкета. Потом снова на человечка.

— Школько?

— Два медяка.

— А жа полтора?

— Два. Это ж от сборщика. Он тебя за медяк повесит, а ты на мне экономишь?

Гоблин вздохнул, отсчитал два медяка и повесил человечка на шею. Ушёл. Я заметил, что он сразу ссутулился. Сам. Чтобы выглядеть затравленным.

Я стоял за бочкой с чаем.

Я не знаю, сколько стоял. Это непривычно, обычно я знаю. Я считал вдохи, а потом понял, что перестал. Где-то на двенадцатом. Просто перестал, а когда перестал, не заметил.

Такого со мной не бывает…

Шкет поднял голову и увидел меня.

— А-а-а!

И нырнул под прилавок. Целиком. Дверь закачалась.

— Это я, - сказал я.

— Я в-вижу, что это ты, бля! Поэтому и а-а-а!

Я подошёл к прилавку. Посмотрел вниз. Он сидел там, обхватив колени, и смотрел на меня снизу вверх. Как вчера гоблины из воды.

— Ты вернулся, - сказал он.

— Я сказал, что вернусь.

— Я думал, ты врёшь.

— Я не вру. Правило номер один.

— Это правило Лиззи, - сказал Шкет из-под прилавка, - Она его написала, потому что ты…, - он замолчал. Посмотрел на меня как-то странно. Как Лиззи вчера, - Неважно. Ты чего пришёл?

— Как? – спросил я и показал на доску, на фигурки, на банку.

Шкет вылез. Медленно, по частям, сначала голова, потом плечи, потом весь. Сел обратно на свой ящик и закутался в одеяло.

— Я н-не мог спать, - сказал он, - Тут спать вообще можно? Я не знаю… Я сидел в камыше. Всю ночь. Там что-то плескалось. Я думал, это гоблины, а потом думал, что это хуже, чем гоблины. А руки трясутся. Им надо что-то делать, понимаешь? Рукам. Ну я и начал плести. Из камыша. Чтобы руки заняты были.

— И?

— А утром мимо шёл гоблин. Посмотрел и спросил: «Это оберег?» И я… я испугался сказать «нет». Сказал «да». А он заплатил.

Он поглядел на банку. С уважением. Как на чужую.

— И я понял. Гоблины боятся сборщиков. Сборщики боятся Ордена. Новички боятся жабы. Торговцы боятся, что не продадут. Жаба… не знаю, чего боится жаба, но тоже чего-то. А я… я знаю страх. Я в нём специалист. Я по лицу вижу, кто чего боится. Сразу. Ты так не умеешь.

— Не умею, - согласился я.

Он сказал это не хвастаясь. Как цену на доске.

Монеты в банке я пересчитал не трогая. По звуку, когда он её подвинул, и по высоте. Двадцать три медяка.

Двадцать три медяка за одну ночь…

У меня за всю игру ноль. И награда за голову.

— Дай мне четыре медяка, - сказал я.

— Нет.

— Я закрою награду, и меня перестанут убивать. Это выгодно нам обоим. Если меня убивают, я…

— Ты кинул меня гоблинам, сука, - сказал Шкет. Тихо. И сунул палец в рот, - Гоблинам, Говард.

— Я верну.

Шкет подумал. Погрыз ноготь. Подумал ещё.

— Под п-проценты, - сказал он.

— Чего?..

— Какие?

— Двадцать в день.

Я посчитал. Четыре медяка под двадцать процентов в день, со сложным начислением. Через неделю четырнадцать. Через месяц девятьсот сорок девять. Через два месяца я должен своей копии двести двадцать пять тысяч медяков, и это больше, чем вся казна Гниловрата, если судить по пустому мешочку Крюка.

— Это грабёж, - сказал я.

— Это Фактор, - сказал Шкет и шмыгнул носом, - Я у тебя научился. Ты ж всё время про них думаешь.

Ну…

Он прав… Я думаю.

— Тогда нет, - сказал я.

— Тогда нет, - согласился Шкет. И, кажется, обрадовался.

Я помолчал.

— Что было восемнадцатого октября?

Шкет замер.

Вот прямо замер, с пальцем во рту… Только глаза дёрнулись в сторону. Влево. Потом вниз.

— Н-не скажу.

— Почему?

— П-потому что я не хочу это вспоминать, - сказал он быстро, - Там страшно. Ты это мне оставил, вот пусть у меня и будет. Тебе-то что? Ты не помнишь, тебе и не страшно. Хорошо же. Удобно.

— Лиззи на меня не разговаривает.

— Не «на меня», а «со мной», - машинально поправил Шкет.

Мы посмотрели друг на друга.

Это я его научил. Точнее, это я так делаю. Поправляю. Лиззи всегда злится.

— Есть дед, - сказал Шкет вдруг, - Ночью приходил. Купил оберег от трезвости.

— От трезвости.

— Ну он попросил от трезвости! Я сплёл! Что я, спорить буду?! – Шкет оглянулся по сторонам и зашептал, - Он сказал, если тот, с моим лицом, вернётся, пусть идёт в «Кривую Кружку». Он, говорит, всё знает. И что ты дурак.

— Я не дурак. У меня Интеллект восемнадцать…

— Я ему так и сказал, - кивнул Шкет, - Он сказал, это и видно.

**********

Через рынок мы шли вдвоём.

То есть я шёл, а Шкет прятался у меня за спиной. Сзади. Это сложно, когда вы одного роста. Он сутулился, пригибался, хватал меня за рубаху и наступал на пятки. Два раза.

— Ты можешь идти рядом, - сказал я.

— Не могу. Рядом страшно.

— А за мной?

— За тобой тоже страшно. Но меньше. Ты большой.

— Мы одинаковые.

— Т-ты не понимаешь, - прошептал он мне в лопатку, - Ох, мамочки…

Гоблины на нас смотрели. Двое стражников у колодца, в мундирах, с дубинками. Один толкнул другого. Показал на меня. Я приготовился бежать.

А потом второй стражник сказал:

— Привет, Шкет.

— П-привет, - пискнул Шкет у меня из-за спины.

— Твой оберег работает, - стражник постучал по камышовой звезде у себя на груди, - Шержант на меня шегодня даже не орал.

— Это н-не оберег. Это ты просто…

Я наступил ему на ногу.

— …рад, что помогло, - закончил Шкет.

Стражник посмотрел на меня. Подозрительно. Потом опять на Шкета.

— А это кто?

— Это мой… брат. Старший. Он… - Шкет замялся, - Он больной. Немножко. На голову. Не обращай внимания.

Стражник кивнул с пониманием. И пошёл дальше.

Мне никто ничего не сделал. Хотя награда за голову висела над моим ником красным. Я проверил.

У Шкета, получается, своя репутация. Не моя. Его здесь знают с одной ночи, и знают как того, кто продаёт обереги. А меня как того, кто убил Крюка.

Одно и то же лицо…

Два разных человека.

Я отметил это.

*******

«Кривая Кружка» стояла на сваях в конце причала, и стояла криво. Сразу видно, откуда название. Я прикинул угол. Градусов одиннадцать. Над дверью висела вывеска: деревянная кружка с трещиной, через трещину из неё что-то капало. Нарисованное. Но всё равно капало.

Внутри было темно и дымно. Низкий потолок в пятнах копоти, длинная стойка, десяток столов. За одним спал гоблин, лицом в миске. В углу лягушка размером с ребёнка играла на лютне и пела. Плохо. Специально плохо, по-моему.

За стойкой никого не было.

— Т-тут, - сказал Шкет, - Он тут обычно.

Пахло брагой. Табаком. Сырым деревом.

И ещё чем-то…

Я остановился.

Я знаю этот запах. Так пахнут прессы «Гидромаш» на дне шахты, когда их раз в год смазывают. Так пахнет лифт в «Улье-14», так пахнут фуры на складе. Отработанное машинное масло, графит, горячий металл.

В мире, где нет ни одного мотора?..

— Явился.

Голос был из-под стойки. Скрипучий, как дверь в «Улье», которую никто не смазывает. Потом из-за стойки поднялась голова. Потом плечи. Потом весь он: кто-то встал на ящик.

Гном.

Маленький, мне по грудь, но широкий, как бочка, на которой стоял. Борода рыжая с сединой, до пояса, и в неё была вплетена медная проволока. Кольцами. В кожаном фартуке поверх рубахи, весь в пятнах. Трубка в зубах, в трубке тлело что-то зелёное, и дым от неё пах мхом.

Правого глаза у него не было. Вместо глаза стояла линза. Стеклянная, круглая, в медной оправе, с делениями по краю, как у прицела. Линза повернулась ко мне.

И зажужжала…

Тонко. Как комар.

— Три дня тебя жду, - сказал гном, - Три дня, сопляк. У меня тут что, приют для ожидающих?

— Вы меня не ждали. Вы меня не знаете.

Гном вылез на стойку. Встал на ней во весь рост, и теперь его лицо было на уровне моего. Протянул руку.

И отвесил мне подзатыльник.

Звонко. С оттягом. Так, что у меня клацнули зубы.

— Ай! – сказал Шкет. Хотя били меня.

«Пф. Больно, сука»

— За что? – спросил я.

— Для профилактики. Садись, Калькулятор.

— Я не говорил вам, как…

— А мне и не надо, - гном пыхнул трубкой мне в лицо, - Ты как зашёл, сразу бутылки у меня на полке пересчитал. Я видел. У тебя губы шевелились.

Я посмотрел на полку. Я действительно пересчитал…

— Сорок семь, - сказал я.

— Сорок восемь. Одна под стойкой, - гном спрыгнул на свою бочку, - Хоггарт меня звать. Садись, говорю. И огрызок свой посади, а то он у тебя за спиной трясётся, как хвост у овцы.

*********

Он налил две кружки. Мне и Шкету. Себе не налил, у него своя стояла, большая, глиняная, с отбитой ручкой.

Шкет понюхал свою и отодвинул.

— Я н-не пью.

— Пей, - сказал Хоггарт, - От тебя страхом за версту несёт. Мне посетителей распугаешь.

Шкет посмотрел на спящего гоблина, на лягушку с лютней и решил, что спорить себе дороже. Отпил. Закашлялся.

— Ну, - Хоггарт поставил локти на стойку, - Рассказывай, Калькулятор. Чё натворил?

Я рассказал. Коротко. Калибровка, деление на ноль, Множитель, Дубль, «недостаточно условий». Крюк. Болото. Сапог на затылке. «Условие выполнено».

Хоггарт слушал и не перебивал. Линза жужжала. Всё время, пока я говорил, она жужжала, то громче, то тише, как будто подкручивала резкость.

— Деление на ноль, - повторил он, когда я закончил, - Ох ты ж ёбаный… Едрёный ты стек.

— Что такое «стек»?

— Не твоё дело. Спрашивай, чё хотел.

Я спросил.

— Он живой?

Я показал на Шкета. Шкет перестал пить.

— Живее тебя, - сказал Хоггарт, - Ты, Калькулятор, всё в себе запер. Всё, что люди чувствуют. Сидит у тебя там за стенкой, как в погребе. А Дубль эту стенку ковыряет. Одно чувство вынимает, самое громкое, какое в ту секунду орало. Тебя топили, вот страх и вылез. Со всей памятью, где этот страх был. Он её с собой забрал, как мелочь в кармане.

— Если он умрёт?

— Насовсем, - пожал плечами Хоггарт, - Он не пришлый, как вы. Его жаба не выплюнет. Помер, и всё. И всё, что в нём было, тоже. Был у тебя страх, нету страха.

Шкет поставил кружку…

— Н-насовсем? – спросил он очень тихо.

— Насовсем, огрызок.

Шкет посмотрел на меня. Я посмотрел на Шкета. У него задрожал подбородок. Мой подбородок. Я никогда не видел, как он дрожит…

— А вернуть? – спросил я.

— Корень. С пятого уровня. Втянешь его обратно, всё вернётся разом, - Хоггарт хмыкнул в бороду, - И, сопляк, поверь старому хрычу, тебе не понравится. Это как если бы тебе все счета за десять лет пришли в одном конверте. В один день.

Я кивнул. Я понимал. Мне такие конверты приходят каждый месяц, только поменьше.

Потом я подумал…

Копия живёт, пока я офлайн. Действует сама. У Шкета за ночь двадцать три медяка. У меня ноль. Значит, копия это… работник. Который не спит. Не просит еды в реальности, не платит за аренду, за маску, за воду. Если у меня будет две копии, это два источника дохода. Если пять, пять. Круглосуточно. Пока я сплю, они работают, а я…

— Если копий будет больше…, - начал я.

Хоггарт наклонился над моей кружкой и плюнул в неё.

Смачно. С чувством. Густо…

Лягушка в углу перестала играть.

— Пей, - сказал Хоггарт.

Я посмотрел в кружку. Потом на него.

— Я не заказывал.

— Два медяка с тебя.

— Я не заказывал.

— Мы тут все кому-то должны, Калькулятор. Привыкай, - он выпрямился и ткнул в меня мундштуком трубки, - Ты щас на что смотрел? На огрызка своего. Как на ящик с медяками. Я по морде видел, ты уже прикидывал, сколько их надо, чтобы хватило.

— Это рационально.

— Это ты, - сказал Хоггарт, - Они все ты. Кусками. Ты не человека делишь, ты рану делишь. Каждую на свой кусок. Ничё, дели дальше. Посмотрим, сколько от тебя останется.

Он сел на свою бочку. Отхлебнул из своей кружки.

Я молчал… Мне нечего было ответить. Непривычно.

— Восемнадцатое октября, - сказал я наконец, - Его забрал он. Я хочу знать, что там.

Хоггарт посмотрел на Шкета. Линза зажужжала.

— Ну? – сказал он.

Шкет долго молчал. Грыз ноготь. Потом другой.

— Т-тебе было девять, - сказал он наконец. Не мне. Кружке, - Больница. Пятый корпус, на Сто восьмой. Там коридор. Плитка на полу белая, двенадцать на двенадцать, сто сорок четыре штуки. Ты считал её. Туда и обратно. Сто сорок четыре. Потому что за дверью кричала мама. А потом перестала. А потом вышел врач и сказал «девочка». И сказал «синяя». И сказал «шансы тридцать процентов».

Лягушка в углу совсем замолчала…

— А т-ты стоял и считал плитку, - сказал Шкет, - Чтобы не заорать. Ты считал, а я… а я орал. Внутри. Вот тут, - он постучал себя по груди, - И каждый год потом. В этот день. Ты ей покупал что-нибудь, торт там, сапоги эти жёлтые… а я каждый раз думал: а вдруг это последний. А вдруг она до следующего не доживёт. Каждый год, Говард. Десять раз.

Он вытер нос рукавом. Тем, который остался.

— Восемнадцатое октября, - сказал Шкет, - У Лиззи день рождения.

Я сидел.

Пятница. Восемнадцатое…

Завтра.

У Лиззи день рождения завтра. И у меня ничего нет. Ни подарка, ни торта, ни денег, только один кредит сорок. В тот же день, в шесть вечера, кончается срок Бакстера. А Лиззи вчера смотрела на меня, на свою табуретку, на пуфик и ждала, что я вспомню. А я вспомнил срок Бакстера.

Я ей сказал: «В пятницу у Бакстера срок».

Я посмотрел на свои руки. Они лежали на стойке ровно. Не дрожали.

А у Шкета тряслись так, что кружка звенела о стойку.

Значит, правильно. Значит, это ушло к нему. Вот оно и трясётся теперь там, а не здесь.

— Спасибо, - сказал я ему.

Шкет поднял на меня глаза. Удивлённые.

— Ты чего?

— Правило номер девять. Если тебе помогли, надо сказать спасибо и улыбнуться.

И я улыбнулся. Номер три.

Шкет вздрогнул и отъехал от меня на табуретке.

— Н-не делай так, бля. Пожалуйста. Никогда.

— Вот, - удовлетворённо сказал Хоггарт, - Огрызок, а соображает.

И тут сверху на нас упал орк.

***********

Сначала треснул потолок.

Потом с потолка посыпалась труха, мох и две летучих мыши. Потом доски разошлись, и в дыру провалилось что-то большое, зелёное и очень громкое. Пролетело мимо люстры из тележного колеса. Упало на стол между мной и спящим гоблином.

Стол сложился пополам.

Гоблин проснулся, посмотрел вверх, сказал «Жа што?» и снова уснул.

Орк сел. Два метра двадцать, я сразу вспомнил цифру. Зелёный. Клыки. Татуировки по всему телу. Рядом с ним в пол воткнулся топор размером со Шкета.

Орк посмотрел направо.

Прямо на Шкета.

Шкет посмотрел на орка.

— А-А-А-А-А-А! – заорал Шкет.

— А-А-А-А-А-А! – заорал орк.

Они орали друг на друга. Лицом к лицу. Шкет от страха. Орк боится громких звуков. Это есть в его профиле, я это знаю. Лягушка в углу подумала и тоже заорала. Просто чтобы участвовать.

Хоггарт молча поднял с пола пустой бочонок.

Бум.

Бочонок попал орку в голову. Орк замолчал. Хоггарт взял второй бочонок.

Бум.

Шкет замолчал.

Лягушка замолчала сама. Ей бочонка не досталось, но она всё поняла.

Тишина… С потолка падала труха.

Орк потёр голову. Поднял глаза. Увидел меня.

— …Гов?

— Привет, Дэнни.

— Бро?.. - сказал Громозад. Громко. Голос был другой, из живота, низкий, как будто в бочке. Но интонации Дэнни. Я бы их узнал даже под водой, - БРО! Я тебя третий день ищу! Ты знаешь, сколько тут Кейнов?! Девятьсот! ДЕВЯТЬСОТ, Гов! Я до каждого… ну, до половины… Я по крышам шёл, у меня с гоблинами репутация плохая, я одному в прошлом сезоне… неважно! Чат! Чат, я его нашёл!

Он ткнул пальцем куда-то вверх и влево. Там, наверное, был чат. Мне его видно не было.

Потом орк посмотрел опять на Шкета. На меня. На Шкета.

— …Почему вас два?

Шкет сидел на полу, держался за голову и смотрел на орка снизу вверх. Глаза мокрые. Губа дрожит.

— Т-ты меня съешь? – спросил он.

— Чё?! Нет! Капец… Бро, ты чё, я тебя не… - Дэнни повернулся ко мне, - Гов, это крипово. Это ты, но он на меня смотрит, как… как Нне, когда я ей сказку про подвал рассказал. Он что, непись? Ну, этот, как его…

— Это моя копия. Класс.

— КЛАСС?! – Дэнни вскочил, и голова его ушла в дыру в потолке. Он её вынул обратно, - Скрытый?! Бро! Ты нашёл скрытый?! Чат! ЧАТ! Он нашёл скры…

— Выключи стрим.

— Чё?

— Выключи, - сказал я, - Сейчас. Никто не должен знать про класс.

Хоггарт за стойкой перестал протирать кружку. Линза повернулась ко мне. Зажужжала.

Дэнни смотрел на меня. Две секунды. Три. У него на лице было очень много всего, и я не мог это прочитать, но я знал, что значит, когда у человека шевелятся губы, а звука нет. Он прощался с чатом.

— Минус триста сорок зрителей, - сказал он наконец, - Ради тебя, бро. Ты понимаешь? Ради тебя.

Он махнул рукой в воздухе. Что-то погасло.

— Спасибо, - сказал я.

— Не улыбайся только, - быстро добавил он, - Я видел, ты щас начнёшь.

Я не начинал… Но, наверное, собирался.

— Крыша, - сказал Хоггарт, - Сорок крон.

— Чего?! – Дэнни повернулся к нему, - Дед, она сама! Она гнилая была!

— Она была гнилая и целая. А теперь гнилая и с дырой, мать твою. Сорок крон, зелёный.

*************

Мне нужна была команда.

Это было ясно ещё на болоте. Один я в этой игре умираю. Трижды за сессию. Я посчитал: при таком темпе через неделю «Слабость» не будет спадать вообще.

А мне нужно двенадцать тысяч шестьсот кредитов до двадцать девятого. Это сто двадцать шесть тысяч крон, и это только просрочка, только чтобы сердце не перешло в экономию. Одному мне их не собрать.

Я достал счёты.

— Что он делает? – шёпотом спросил Дэнни у Шкета.

— Щ-щас будет считать, - так же шёпотом ответил Шкет, - Лучше не мешай. Он когда считает, он…

— Громозад, - сказал я и отщёлкнул костяшку, - Сороковой уровень. Танк. Топор. Знает игру три года. Коэффициент полезности ноль восемь.

— Почему ноль восемь?! – возмутился Дэнни.

— Минус ноль два. Орёт.

— А ТЫ БЫ НЕ ОРАЛ?! НА МЕНЯ ТОЖЕ ОРАЛИ!

— Вот, - сказал я и показал на него.

Дэнни открыл рот. Закрыл. Сел на сломанный стол, и тот окончательно развалился.

— Шкет, - я щёлкнул другой костяшкой. Шкет напрягся, - Первый уровень. Ловкость одиннадцать, выше моей. Бегает быстро. Умеет громко кричать. Притягивает противника. Своя репутация в городе. Коэффициент ноль шесть.

— А з-зачем ловкость… Ты сказал «притягивает противника»? – Шкет вскочил, - Это ж ПРИМАНКА! Ты опять! ОПЯТЬ!

— Это функция.

— Это ПРИМАНКА, Говард!

Я отщёлкнул третью костяшку.

— Хоггарт. Информация. Знает больше, чем говорит. Коэффициент ноль шесть. Минус ноль три, пьёт.

— Ноль три, получается, - сказал Шкет злорадно, - Меньше, чем у меня.

— Ты, сопляк, с чего взял, что я с тобой? – Хоггарт даже трубку вынул изо рта, - Я, по-твоему, в команде?

— Вы ждали меня три дня, - сказал я, - Вы так сказали.

Линза зажужжала. Долго. Хоггарт смотрел на меня, и я в первый раз заметил, что живой глаз, левый, у него не мутный, как у пьяниц. Совершенно трезвый. Голубой.

— Я так всем говорю, - сказал он.

— Хорошо, - сказал я. И отщёлкнул последнюю костяшку, - Я. Единица.

— Почему у тебя единица?! – заорал Дэнни.

— Потому что я считаю.

Тишина…

Дэнни посмотрел на Шкета. Шкет посмотрел на Дэнни. Кажется, они впервые друг друга поняли.

— Гов, - сказал Дэнни, - Ты киборг.

— Он всегда так, - сказал Шкет, - Он и в больнице так. И Лиззи он так…

Он замолчал. Посмотрел на меня… Опустил глаза.

— Ладно, - сказал Хоггарт и почесал бороду, - Командир хренов. Работу хочешь?

— Да.

Он залез под стойку. Долго там шарил, гремел, ругался. Вылез с листом бумаги. Серым, жирным, в пятнах, с печатью Ордена внизу. Печать была в виде монеты.

— Лягушачьи норы, - сказал он, - Под болотом, на север от Жабы. Там Королева Пиявок завелась. Жирная, сука, как сборщик после обеда. Пиявки её город сосут, уже трёх стражников выпили. Орден за голову Королевы платит восемь тысяч крон.

Я посчитал. Восемь тысяч крон это восемьсот кредитов. Минус пятнадцать процентов «Фактор Пэй» на вывод. Шестьсот восемьдесят.

Шестьсот восемьдесят из двенадцати тысяч шестисот…

— Пять целых четыре десятых процента, - сказал я, - Мало.

— Начало, - сказал Хоггарт, - А ты чё хотел? Сразу всё? Так не бывает. Даже у Фактора так не бывает, они тоже по копеечке. Это ж только кажется, что у них разом.

Я посмотрел на него.

Он посмотрел на меня… Линзой.

— Ну, «Фактор Пэй», - сказал он, - Банк ваш, через который вы, пришлые, денежку к себе гоняете. Я тут сорок лет кружки мою, думаешь, не слышал?

Сорок лет.

Ойкумене шестнадцать лет. Я это знаю точно, «Фактор Интерактив» запустил её в семьдесят пятом.

Я ничего не сказал. Хм… Я отметил.

— Мы берём, - сказал я.

— Мы?! – одновременно сказали Шкет и Дэнни.

— Мы, - сказал я.

*********

«Сеанс завершится через 10 минут»

Я встал. Дэнни уже ушёл, сказал, что ему надо «маме помочь с сёстрами, Нне опять заперлась в шкафу». Шкет сидел у стойки и пил вторую кружку. Ему, кажется, понравилось. Или ему просто нравилось, что у него в руках есть что-то тёплое.

— Завтра, - сказал я ему, - Я приду вечером.

— Завтра у Лиззи день рождения, - сказал Шкет, не поворачиваясь, - Ты помнишь?

— Теперь да.

— Купи ей что-нибудь. Не торт. Торт ты каждый год покупаешь, она его из вежливости ест. Она звёзды хочет. Она в прошлом году сказала, что хочет посмотреть на настоящие звёзды. Ты не помнишь, потому что это было восемнадцатого.

Я не помнил…

— Хорошо, - сказал я.

— И не улыбайся ей третьей, - сказал Шкет, - Она её боится.

— Лиззи? Она не боится…

— Боится, - сказал Шкет, - Я по лицу вижу.

Я пошёл к двери. Под ногами скрипели доски. Над головой в дыре в потолке висело серо-зелёное небо.

Я взялся за ручку, и тут за спиной Хоггарт что-то сказал. Тихо. Себе в бороду. Не мне.

Восприятие двенадцать. Я услышал.

— Ну надо же, - сказал Хоггарт, - Таки нашёл дурака.

Я обернулся.

Он стоял за стойкой и протирал кружку. Смотрел мне в спину. Линза жужжала тонко, долго, на одной ноте.

И не перестала, пока я не закрыл дверь.

Глава 6

План был готов к трём часам ночи…

Я его не записывал. Записывать планы опасно, Лиззи читает всё, что лежит на столе, включая уведомления о просрочке. Я держал его в голове. Сорок одна позиция. С временем, с бюджетом и с запасными вариантами на случай, если что-то пойдёт не так.

Бюджет? Десять сорок.

Один сорок у меня был. Девять я заработал в четверг. После игры пошёл на склад «ГрузЛиза», к тем же фурам, и бригадир Пако посмотрел на мои пальцы в изоленте и сказал, что однорукий грузчик это полгрузчика. Значит, и деньги половина. Я спорить не стал. Он прав… Шесть часов, девять кредитов. Ящики я носил на правом плече, левой рукой только придерживал, и к концу смены левая рука придерживать перестала. Ладно…

Десять сорок.

Соевый крем, большая банка, две десять. Смесь для оладий, один восемьдесят. Из неё я сделал бы торт, если бы на пачке стояло «для торта». Такой нет, есть только для оладий. Свечи у нас были. Аварийные, технические, белые и толстые, из набора на случай отключения света. Их выдают бесплатно раз в год, вместе с брошюрой «Что делать, если вы задыхаетесь». Восемь штук. А нужно было десять…

Я посчитал. Хм… Две свечи можно разрезать пополам. Будет десять. Неровных, но десять.

Подарок…

Шкет сказал: «Она звёзды хочет».

Планетарий есть в Середине. Сорок пять кредитов билет, детский тридцать. Плюс дорога. Плюс маски с фильтром на весь день. Я посчитал три раза, и три раза получилось, что нет. Тц.

Тогда я сел за стол, взял стопку писем от «Фактора» и перевернул их чистой стороной вверх.

**********

В шесть сорок я встал. По плану.

Включил плитку. Замесил смесь для оладий, вылил на сковородку. Получилось не очень похоже на торт. Получилось похоже на… одну большую оладью. Я сделал ещё три таких же и положил их друг на друга, промазав кремом. Четыре слоя. Это уже было похоже на что-то?.. Немного кривое, потому что сковородка у нас с вмятиной, но похоже.

Сверху я выложил кремом цифру.

Десять.

Ноль получился хорошо. А единица… Она немного завалилась вправо, потому что у меня дрожала рука, и я её поправил ножом, и она завалилась влево. Я поправил ещё раз. Теперь она стояла почти прямо, если смотреть с табуретки Лиззи. Я проверил, сел на табуретку. Да. С табуретки прямо.

Потом свечи. Десять штук. Восемь целых, четыре половинки… нет. Шесть целых и четыре половинки. Пересчитал… Шесть целых, четыре половинки, всего десять. Две целые я распилил.

Половинки были ниже, и торт стал похож на график. Сначала высоко, потом провал.

Ну… это тоже правда. Год был такой.

Без двух минут семь я поставил торт на стол, свечи зажигать не стал, рано. Встал у занавески.

В семь ноль-ноль я её отодвинул.

Лиззи не спала. Она лежала, укрытая до носа, и смотрела на меня. Глаза открыты, ясные. Индикатор под одеялом синий. Она, кажется, давно уже не спала. Может, вообще.

— С днём рождения, Лиззи, - сказал я.

Пауза…

Она не шевелилась. Смотрела. Долго… Три секунды. Пять. Я не знал, что делать дальше. В плане следующим пунктом было «Лиззи встаёт», а Лиззи не вставала.

— Ты вспомнил сам? – спросила она из-под одеяла.

Правило номер один.

Я мог сказать «да». Технически я вспомнил, Шкет это я, значит, вспомнил я. Это был бы почти не обман. Почти…

— Нет, - сказал я, - Мне сказали.

Лиззи выползла из-под одеяла до подбородка.

— Кто?

— Я. Тот, второй. Копия. Он забрал это с собой, а вчера отдал. Рассказал.

Она подумала. Я видел, как она думает, у неё морщится нос.

— А он… какой? Тот, второй? Ты говорил, он орёт.

— Орёт. Плачет. Продаёт гоблинам обереги. Сказал, что ты хочешь звёзды. И что ты боишься, когда я улыбаюсь третьей улыбкой.

Лиззи замерла…

А потом откинула одеяло, выскочила, босиком, в моей огромной кофте до колен, и врезалась в меня головой. В живот. Обхватила руками и сжала так, что у меня что-то хрустнуло в спине.

— Значит, всё-таки ты, - сказала она мне в живот, - Значит, это всё-таки ты вспомнил.

— Это не совсем…

— Говард! Это считается!

Я не стал спорить. Потом положил руку ей на голову. Волосы она ещё не заплела, хвостов пока не было.

Она пахла сном. И немножко… лекарством.

А потом она посмотрела на стол.

— Это что?..

— Торт.

— Это оладьи!

— Это четыре оладьи. С кремом. По определению это торт.

Лиззи подошла к столу. Посмотрела на цифру. Обошла стол. Посмотрела с другой стороны. Единица отсюда завалилась.

— А почему свечки разные?!

— Восьми не хватало до десяти. Я распилил две.

— А почему не купил ещё две?

— Бюджет. Остальное отложено на фильтр для маски.

Лиззи посмотрела на меня. Потом на торт. Потом опять на меня. И засмеялась. Громко, звонко, держась за стол, до икоты.

Я не понял, что смешного. Э? Я перепроверил всё в уме, все сорок одну позицию. Ошибок не было.

— Ты, - сказала Лиззи, вытирая глаза, - Ты это планировал! Да?! Ночью! Пунктами!

— Сорока одним.

Она засмеялась снова. И я не понимал почему, но точно знал, что это хорошо. У неё индикатор мигал быстро. Синим. Быстро, но синим.

Мне этого… хватило.

**********

Подарок я отдал после торта.

Она ела свой кусок, с той стороны, где был ноль, и болтала ногами. Я положил перед ней стопку листов. Двенадцать штук. Скреплённых изолентой, потому что степлера у нас нет.

— Это что? – спросила она, не переставая жевать.

— Небо.

Лиззи перестала жевать…

— Над нами, - сказал я, - Восемнадцатое октября две тысячи девяносто первого. Двадцать три ноль-ноль. Широта Нова-Капитала. Если бы не было смога.

Она перевернула первый лист.

Я рисовал всю ночь. А что ещё было делать? Звёздные карты я помню из Академии, там была астрономия на первом курсе, учебник Ферни, третье издание. Я его прочитал за ночь, а через год меня выгнали, но учебник остался в голове. Положение звёзд считается. Это просто. Склонение, прямое восхождение, местное звёздное время. Звезда это точка с координатами.

Двенадцать листов, по сектору неба на каждый. Каждая звезда точкой. Яркие звёзды точкой побольше. Созвездия я соединил линиями и подписал. Орион. Телец. Плеяды. Кассиопея. Большая Медведица у самого горизонта, почти за краем.

На обороте каждого листа было напечатано «УВЕДОМЛЕНИЕ О ПРОСРОЧКЕ». С логотипом «Фактора». Крестиком.

Лиззи листала медленно. Водила пальцем от точки к точке. Шевелила губами, читала названия.

— Это… правда?! Они там правда есть?!

— Да. Прямо сейчас. Днём их тоже не видно, но они там. Над смогом. Они не делись никуда, их просто не видно.

— А это кто? – она ткнула в Ориона.

— Охотник. Пояс из трёх звёзд. Меч. Плечи. Красная звезда тут, Бетельгейзе. Она старая. Скоро взорвётся.

— Когда?

— Через сто тысяч лет. Плюс-минус.

— Ой…, - сказала Лиззи с облегчением, - Тогда ладно!

Она долистала до конца. Потом начала сначала. Потом встала, сняла с гвоздя над своей кроватью календарь с котятами, тот, где все месяцы уже прошли, и повесила вместо него Ориона.

Отошла. Посмотрела…

— Говард, - сказала она серьёзно, - Это самый лучший подарок! Самый-самый! Правда!

Правило номер девять. Если тебе помогли, надо сказать спасибо и улыбнуться. Тут мне не помогали, тут я помог. Но это, наверное, по той же статье.

Я начал улыбаться. Номер три.

И… остановился.

«Она её боится», - сказал Шкет.

Я не стал. Просто кивнул.

Лиззи посмотрела на меня. На моё лицо, которое ничего не сделало. И почему-то стала ещё довольнее.

Потом она открыла свою тетрадь, ту, с котом, долистала до конца, послюнявила карандаш и написала что-то. Долго писала, высунув язык. Закрыла.

— Правило номер сорок четыре, - объявила она.

— Какое?

— Потом прочитаешь, - и показала мне язык.

**********

Днём пришло видео от Дэнни.

Три сестры Окафор, в ряд, по росту, Ифе, Ада и Нне, пели «С днём рождения» на три разных мотива. Нне сбилась и заплакала. Аделе за кадром ругалась на Дэнни на языке, которого я не знаю, но всё было понятно. Потом в кадр влез сам Дэнни, сказал «Лиззи, ты легенда, чат передаёт привет!», и видео кончилось.

Лиззи посмотрела его одиннадцать раз.

Я посчитал. Не нарочно… Просто считал.

А в половине шестого постучали.

Три удара. Пауза. Два.

Так стучит только один человек на этаже.

— Открыто, - сказал я.

Нора вошла спиной вперёд, потому что в руках у неё была коробка, а ногой она придерживала дверь. Коробка большая, картонная, вся в изоленте. Чёрной. Наша была синяя.

— Где именинница?! – гаркнула она вместо «здравствуй».

Лиззи выскочила из-за занавески.

— Я!

— Ну охренеть ты выросла, - Нора поставила коробку на пол и посмотрела на Лиззи с ног до головы, - Сколько тебе, двадцать?

— Десять!

— Врёшь! Двадцать минимум. Ладно. Держи!

Она отодрала изоленту. Внутри был… я не сразу понял, что. Э-э… Цилиндр. Металлический, кривой, из старой банки от краски, с дырками по всей поверхности. Сверху линза. Большая, выпуклая, в мятой оправе. Сбоку торчали провода, разъём от комма и колёсико.

— Это что? – спросила Лиззи.

— Это, - Нора взяла цилиндр и поставила на стол, рядом с остатками торта, - Линза от дохлого дрона. Мой старый комм, у которого разбит экран, но мозги живые. Лампа на шесть ватт. И банка от краски «Колор-Лиз», которую я спёрла со стройки. Вырубай свет, Робот!

Я выключил.

Нора щёлкнула колёсиком.

И на потолке появились… звёзды.

Не точки. Звёзды. Они светились. Белые, голубоватые, жёлтые. Мелкие и крупные. Сотни. Тысячи. По всему потолку, по стенам, по занавеске, по пятну от протечки. Цилиндр медленно вращался, и звёзды ползли вместе с ним.

— Звёзды, которых тут сто лет не видно, - сказала Нора в темноте. Тихо, - С днём рождения, мелкая.

Лиззи завизжала.

Тонко, долго, на одной ноте, как чайник. Потом легла прямо на пол, на спину, раскинув руки, и смотрела вверх. Потом вскочила, побежала к Норе и обняла её за ноги. Потом опять легла. Потом опять вскочила.

Я стоял у выключателя…

Я смотрел на Лиззи, которая лежала на полу и тыкала пальцем в потолок. На Нору, которая стояла у стола в своей огромной лётной куртке и кусала костяшку большого пальца, глядя на Лиззи, а не на звёзды.

И пытался посчитать.

Что я сейчас чувствую?

Это должно быть что-то. В такие моменты у людей что-то бывает. Я знаю, я видел, как это выглядит со стороны. Как Аделе смотрит на Нне. Как Дэнни смотрит в камеру. У них что-то меняется в лице, около глаз, и голос садится.

Я проверил лицо. Ничего не менялось.

Проверил голос. Сказал про себя «Лиззи». Голос как голос.

Пульс семьдесят два…

Ну… может, что-то есть. Где-то. За стеной. Но досчитать я не смог. Цифры не сходились, а какой должна быть сумма, я не знал.

— Говард! Говард, смотри! Это ж твой! Твой охотник!

Я посмотрел. На потолке, над плитой, горел Орион. Три звезды в поясе, плечи, меч. Красная Бетельгейзе.

— Он зеркальный, - сказал я.

— Чего? – спросила Нора.

— Орион. Он у вас зеркальный. Бетельгейзе должна быть слева, а у вас справа. Линза переворачивает изображение. Вы не учли.

Тишина…

В темноте было видно, как жёлто-рыжий глаз Норы медленно повернулся ко мне. Диафрагма сузилась. Щёлк.

— Робот, - сказала она ласково, - Ты дебил?

— Нет. Я просто…

— Пусть будет зеркальный! – закричала Лиззи с пола, - Мне нравится зеркальный! Это наш! Он только наш, он больше ни у кого не такой!

Нора подумала…

— Слышал? – сказала она мне, - Наш. Эксклюзив. Авторская работа, хрен где купишь!

И тут у меня на запястье завибрировал комм.

Я посмотрел. Проекция светилась в темноте.

«Фактор. Входящий вызов»

18:00.

Ровно. Секунда в секунду… Как и обещал.

Я посмотрел на экран. Потом на Лиззи. Она лежала на полу, раскинув руки, и по ней ползли звёзды. По лицу, по кофте, по жёлтым сапогам, которые она надела специально, потому что праздник. Зеркальный Орион висел у неё прямо над головой.

Комм вибрировал.

Если согласиться, режим экономии заморозят. Если нет, через одиннадцать дней сердце начнёт экономить. Это я знаю. Я помню это точно.

Комм вибрировал…

Я снял браслет и положил на стол. Экраном вниз. Он ещё раз дёрнулся и замолчал.

«Пропущенный вызов: Фактор, 18:00»

Нора видела. Ничего не сказала. Только перестала кусать палец.

**********

Лиззи уснула в девять. На полу. Под звёздами. Я перенёс её на кровать вместе с проектором, она не отдавала, держала обеими руками. Так и уснула, в обнимку с банкой от краски.

— Пошли покурим! – сказала Нора.

— Я не курю.

— Я тоже. Пошли.

Балкон у Норы был не балкон. Это был выступ бетонной плиты, полтора метра на метр, с ржавой решёткой вместо перил. Раньше, наверное, тут стоял кондиционер. Теперь стояла табуретка и пустая банка из-под мятной жвачки, полная окурков. Чужих. Она сказала, что от прошлых жильцов. Я не стал считать, сколько из них свежих.

Сорок седьмой этаж. Внизу Низ, огни, реклама займов на всех стенах. «ДЕНЬГИ ЗА ЧАС». «ПЕРВЫЙ МЕСЯЦ БЕСПЛАТНО». «ЗАЙМ ДАЖЕ ЕСЛИ ВЫ УМЕРЛИ». Над нами смог. Рыжий от неона, плотный, как вата. Где-то за ним звёзды, все двенадцать листов.

Нора села на табуретку. Я встал у решётки.

Мы молчали… Минуты четыре. Нора жевала жвачку. Я считал огни рекламы на противоположном «Улье». Сто двенадцать. Из них сорок одна про займы.

— Спасибо, - сказал я, - За проектор.

— Пф. Нормально, - она пожала плечами, - Мне комм всё равно был не нужен. Он разбитый.

— Он был рабочий. Экран можно поменять за двенадцать кредитов. Вы могли его продать за тридцать.

Нора посмотрела на меня.

— Ты всегда так?!

— Как?

— Считаешь, сколько стоит, когда тебе дарят?

Я подумал.

— Да.

— Охренеть, - сказала Нора. Без злости… Просто сказала.

Ветер дунул снизу, тёплый, вонючий, с запахом жареного соевого мяса. У неё из узла выбилась прядь. Она её не убрала.

Я посмотрел на неё сбоку. На шрам на подбородке. Маленький, белый, полукругом.

— Откуда шрам? – спросил я.

Она потрогала подбородок. Машинально.

— Велосипед. В шестнадцать лет. С горки, через руль, в бордюр. Ничего интересного, - она помолчала, - А у тебя?

— Что?

— Не прикидывайся! Я тебе бровь шила. Рукав задрался. Три круглых, на левой руке. Это не велосипед.

Я посмотрел на свою руку. Рукав был опущен. Как всегда.

— Отец, - сказал я, - Он тушил об меня сигареты. Три раза. Мне было девять.

Первый раз за то, что я пересчитал его выигрыш вслух при соседе и сказал, что он проиграл больше, чем выиграл. Второй раз за то, что не плакал после первого. Третий раз я не помню, за что. Наверное, просто так. Ожог второй степени заживает от трёх до шести недель, если не обрабатывать. Я не обрабатывал. Шесть недель.

Нора молчала…

Я ждал, что она скажет «Мне жаль». Так говорят. Бакстер так сказал. Все так говорят, и после этого надо отвечать «Ничего», а потом все стоят и не знают, что дальше.

Она не сказала.

Она просто сидела, жевала жвачку и смотрела на рекламу займов.

Это было… хорошо. Нет. Не «хорошо», это неточно. Это было удобно. Как ботинок нужного размера. У меня таких нет.

— Он ещё считал, - сказал я. Зачем? Не знаю.

— Что считал?

— Перед тем как ударить. Всегда. «Раз». Потом «Два». А на «три» бил. Чтобы ты знал. Чтобы ты успел испугаться. Ему это нравилось больше, чем сам удар, по-моему.

Нора перестала жевать…

— Он умер, когда мне было одиннадцать, - продолжал я. Ровно, - Упал с лестницы. Пьяный. В нашем старом «Улье», на двадцать третьем. Лифт был отключён за неуплату, он пошёл пешком. Ночью.

Я помню, что лифт был отключён. Помню, что это было в ноябре. Помню, что ночью. Помню номер этажа.

Я попытался вспомнить дальше.

Лестница. Лампа. Лампа на площадке мигала, у неё был сломан стартер. Я стоял… где-то. Где я стоял? Я стоял, и сверху, с площадки, отец сказал:

«Раз».

Пауза…

«Два…»

Белое.

Не темнота. Белое. Как в игре, когда выкидывает по лимиту. Просто белое, плоское, без краёв, и за ним ничего нет. Я ткнулся в него, как в стену, и отлетел.

— …Кейн. Кейн! Эй! КЕЙН!

Я стоял у решётки. Держался за неё обеими руками, хотя левой нельзя: там пальцы. Пальцы горели. Изолента съехала.

Сердце было… я посчитал. Сто тридцать восемь?! Стоя. Без нагрузки.

Тошнило. Сильно… Я сглотнул. Ещё раз. Кх…

Рубашка на спине была мокрая.

— Пульс сто тридцать восемь, - сказал я, - Тошнота. Потоотделение. Тремор в левой руке. Не знаю, от чего. Данных недостаточно.

Нора встала с табуретки. Подошла. Взяла мою левую руку и отцепила от решётки, по одному пальцу. Аккуратно. Поправила изоленту.

Потом посмотрела на меня снизу вверх. Живым глазом и тем, который в лизинге.

— Ты не робот, Кейн, - сказала она, - Робот бы так не потел.

Она стояла очень близко. Я чувствовал канифоль и мяту. Она держала мою руку и не отпускала.

И я подумал…

Правило номер двадцать два. «Если девочка грустит, её надо обнять». Лиззи написала его, когда ей было семь. Имела в виду себя. Но там было написано «девочка», без имени. Нора девочка. Нора, судя по лицу, сейчас… я не знаю, грустит или нет. Но у неё дрожал подбородок. Чуть-чуть. Там, где шрам.

Значит, подходит?.. Подходит.

Я её обнял.

Обеими руками. Правильно, по инструкции: не слишком сильно, чтобы не сделать больно, не слишком слабо, чтобы не выглядело, как будто тебе противно. Подбородок над её головой, потому что она на двадцать шесть сантиметров ниже.

Нора застыла… Вся. Как гоблины, когда появился Шкет.

Я держал. И считал. Лиззи говорит, обнимать надо «три секунды, не меньше, а то не считается».

Раз.

Два.

Три.

Я отпустил. Ровно на трёх.

— Три секунды, - сказал я, - Правило двадцать два.

Нора стояла и смотрела на меня.

Лицо у неё поменялось три раза… Ни одно я не узнал. Потом она закрыла глаза. Оба. Постояла так.

— Ты меня сейчас обнял, - сказала она, не открывая глаз, - По инструкции.

— Да. Правило…

— Двадцать два. Я слышала.

Она открыла глаза. Отступила на шаг. Вынула изо рта жвачку, посмотрела на неё и прилепила на решётку.

— Знаешь что, Робот, - сказала она, - Иди спать.

— Я сделал что-то не так?

— Ты всё сделал так! – сказала Нора, - Вот в этом, блядь, и проблема!

Она ушла внутрь. Дверь не закрыла.

Я постоял на балконе ещё минуту. Посчитал. Огней сто двенадцать. Займов сорок одна.

Потом пошёл к себе.

**********

Лиззи спала, обнимая проектор. Он ещё работал, батарея села не до конца, и над её кроватью медленно плыл зеркальный Орион.

Я поправил ей одеяло. На столе лежала тетрадь. Открытая. Не специально, наверное. Или специально.

Последняя страница. Её почерк, крупный, с наклоном. Синим карандашом.

«Правило №44. Если забыл, а потом вспомнил, это считается»

Я прочитал три раза…

Потом надел корону.

Я обещал Шкету. Вечером. Сейчас было без двадцати час. Технически это уже не вечер… Но я обещал.

**********

Шкет сидел в своей лавке.

Не торговал. Ночь, рынок пустой, только жаба с чаем дремала над своей бочкой. Шкет сидел на ящике, завернувшись в одеяло, и плакал.

Тихо… Без всхлипов. Просто слёзы текли, а он сидел и смотрел на камышовые фигурки на прилавке.

— Что случилось? – спросил я.

Он вздрогнул. Посмотрел на меня. Вытер лицо углом одеяла.

— Н-ничего!

— Ты плачешь.

— Я не знаю почему, - сказал Шкет, - Честно. Не знаю. Ничего не случилось. Торговал. Восемь медяков сегодня. Дед мне ещё кружку налил. Хорошо всё. А потом я задремал, тут, на ящике… и проснулся, и вот.

Он показал на своё лицо. Мокрое.

— Тебе что-то приснилось?

Шкет помолчал. Погрыз ноготь.

— Лестница, - сказал он, - Мне снилась лестница. Длинная. Тёмная. И лампа мигает. Я стою внизу и смотрю вверх, а там… я не видел, что там. Я проснулся раньше.

Я ничего не сказал…

Я знаю эту лампу. У неё был сломан стартер.

Пульс… я не мог посчитать пульс. В игре корона его не передаёт, тут у меня сердце нарисованное. Но там, в реальности, на диване, оно, наверное, опять начало.

— Г-говард, - сказал Шкет. Он смотрел на меня снизу вверх, мокрыми глазами. Моими.

— Что?

— А почему ты всегда платишь за лифт?

Глава 7

В субботу «Фактор» не позвонил.

В воскресенье тоже…

Я проверял комм каждые сорок минут. Это неправильная частота, я знаю. Если бы они хотели что-то сделать, они бы сделали, и комм тут ничем не поможет. Но я проверял. Зачем? Не знаю. Пустой экран. Ни звонков, ни сообщений, ни рекламы слепка.

Тишина от «Фактора» хуже звонка. Звонок хоть что-то говорит.

Лиззи ничего не замечала. Она лежала под зеркальным Орионом и учила созвездия по моим листам. К вечеру воскресенья знала двадцать три. Индикатор синий. Шестьдесят девять в минуту.

Хорошо…

Значит, работаем.

**********

Вход в Лягушачьи норы был под северной лапой Жабы.

Дыра в иле. Круглая, метра полтора, и из неё дуло. Тёплым… Сладковатым. Так пахнет в больнице, в той части, куда не пускают родственников.

— Я туда не полезу, - сказал Шкет.

— Полезешь.

— Не полезу. Там темно. Там пиявки. Там, т-там…, - он посмотрел на дыру и сглотнул, - Там пахнет, как в пятом корпусе.

Он тоже это заметил?..

Ну конечно. У него ж мой нос.

— Бро, а может, правда, ну его? – Громозад стоял у дыры, огромный, зелёный, с топором «Мамин» на плече, и выглядел так, будто его сейчас вырвет, - Я пиявок, это… не очень. Я как-то в стриме одну увидел, в болоте, маленькую, и чат неделю ржал, как я визжал.

— Ты визжал?

— Я не визжал! Я… вскрикнул. Громко. Протяжно. Неважно!

Хоггарт с нами не пошёл. Сказал, что он старый, что у него стойка, и что «в норах сыро, а у меня борода ржавеет, там проволока». Но дал мешок.

Мешок был с солью. Килограммов пять… Соль? Против босса?

— Пиявки соль не любят, - сказал он, - Сыпанёшь, и они отваливаются. Поняли, сопляки? Соль. Не мечом, не топором, не орать на них. Сыпать.

— А Королеву?..

— Королеву, - Хоггарт пожевал трубку, - Королеву пятью кило не посолишь. Её надо из воды выманить. На сухое. Там посолить можно. А в воде она вас выпьет, как я кружку.

Я посмотрел на Шкета.

Шкет посмотрел на меня… И попятился.

— Нет, - сказал он.

— Я ещё ничего не сказал.

— Ты посмотрел! Я знаю этот взгляд! Это мой взгляд! То есть твой! Ты так на Сэла смотрел, когда считал батарейку!

Я отвернулся. Хм… Полез в дыру первым.

**********

Норы мы проходили три дня. Восемь сессий.

Корона пускала на два часа, потом выкидывала, потом час перерыва, потом опять. В перерывах я ел, проверял Лиззи и спал по сорок минут. Шкет и Громозад, по словам Шкета, в перерывах сидели у входа и играли в камешки. Громозад проигрывал. Шкет боялся выигрывать, поэтому подыгрывал, и всё равно выигрывал, потому что Громозад играл совсем плохо.

Внутри было темно. Шкет нёс факел. Факел трясся вместе с ним, и тени по стенам прыгали, как пьяные.

Стены были мягкие. Из ила, корней и чего-то ещё, что пульсировало, если положить ладонь. Я положил один раз. Больше не клал. Фу.

С потолка капало. Тёплым…

И пиявки.

Первая упала на Громозада на сороковой минуте. Сверху, с потолка. Размером с собаку. Не маленькую, а нормальную, с овчарку. Чёрная, блестящая, упругая, как кусок шины. Она шлёпнулась ему на плечо и сразу присосалась. Я услышал звук. Чавкающий. Как будто кто-то пьёт через трубочку остатки из стакана.

— А-А-А-А! – заорал Громозад, - ОНА НА МНЕ! ОНА НА МНЕ, БРО! СНИМИ! СНИМИ-И-И-И!

— Стой спокойно.

— Я НЕ МОГУ СТОЯТЬ СПОКОЙНО, У МЕНЯ НА ПЛЕЧЕ СОБАКА ИЗ СОПЛЕЙ, КАПЕЦ, БЛИН!

Я зачерпнул соль. Кинул.

Пиявка дёрнулась. Сжалась. Отвалилась и упала на пол, извиваясь, как кишка. Громозад отпрыгнул от неё к стене. Стена была мягкая. Он отпрыгнул от стены. Наступил на пиявку. Заорал снова. Уо-о-о-о!

— Минус шестьдесят хэ-пэ! – заорал он, глядя куда-то в интерфейс, - ШЕСТЬДЕСЯТ! За три секунды! Бро, это рейд-босс, а не пиявка!

— Это обычная пиявка. Уровень семь. Написано над ней.

— Да мне плевать, что там написано!

Шкет стоял у дальней стены с факелом и не орал. Совсем. Это было странно. Я посмотрел на него.

Он стоял белый… Губы сжаты. Факел трясся, но он стоял.

— Ты в порядке?

— Н-нет, - сказал Шкет шёпотом, - Я не в порядке. Но если я заору, их будет больше. Они на звук идут. Я слышу. Они там, - он показал факелом в темноту, - Шевелятся. Как только Гром орёт, они шевелятся.

Я прислушался.

Восприятие двенадцать.

Там шевелилось…

Много.

**********

Первая моя пиявка была на втором часу.

Она прыгнула из лужи. Снизу. Я не успел. Ловкость восемь, я уже говорил. Тело опоздало на те же две десятых, что и тогда, на болоте.

Она присосалась к бедру.

Сука…

Тридцать процентов. Фильтр боли.

Это не как укус. Укус это раз, и всё. А тут сначала прокол, сразу, во многих местах, мелкий, как будто к ноге прижали щётку из иголок. А потом тянет. Изнутри. Как будто из тебя вытягивают нитку, длинную, бесконечную, и она идёт прямо из позвоночника.

И холод… По ноге вверх. От бедра к животу.

«ХП: 140/180… 131/180… 122/180…»

Цифры бежали вниз. Я смотрел на них. Я смотрел на цифры.

Соль. Рука в мешок, горсть, на пиявку.

Отвалилась… Тц.

На бедре остался круг. Багровый, с тремя рядами точек. Из точек текло. Медленно. Не сворачивалось. Они там, наверное, что-то впрыскивают.

— Гов, - сказал Громозад. Тихо. Я впервые слышал, чтобы он говорил тихо, - Ты даже не пикнул.

— Нет.

— Тебе не больно?

— Больно. Тридцать процентов.

— А почему ты тогда…

Он не договорил. Посмотрел на Шкета. Шкет стоял у стены и тихо плакал. Без звука, как вчера в лавке. Держал факел и плакал.

Громозад посмотрел на меня. На Шкета. Опять на меня.

И, кажется, что-то понял… Но ничего не сказал.

**********

На третьей сессии я получил пятый уровень.

«Уровень повышен: 5»

«Открыт навык: Корень»

Я сразу открыл описание. «Вернуть копию в себя. Память и эмоциональный фрагмент возвращаются носителю. Стоимость: 40 маны. Без согласия копии: 120 маны, вероятность срыва высокая»

У меня было пятьдесят две маны. Мало? Мало.

Я посмотрел на Шкета.

Мы стояли в широкой пещере, где своды уходили вверх, в темноту, и оттуда, сверху, всё время капало. Под ногами была вода по щиколотку. А в воде шевелилось. Шкет стоял по центру с факелом и трясся так, что огонь гас и опять разгорался.

Я посчитал…

Если его убьют здесь, он умрёт насовсем. И всё, что в нём, тоже. Восемнадцатое октября, десять раз. Шахта. Больница. Лестница. Всё, где мне было страшно. Это моя память. Моя собственность, если по-честному.

А если он будет внутри меня, его не убьют. Я втяну его на время боя. Потом выпущу обратно Дублем. Это рационально. Это безопасно для него. Это… правильно?

— Шкет, - сказал я, - Иди сюда.

— З-зачем?

— Корень. Я тебя заберу. Временно. Там ты будешь в безопасности.

Шкет посмотрел на меня.

И отступил… В воду. По колено.

— Нет.

— Это безопасно. Внутри тебя никто не тронет.

— НЕТ! – закричал он. Громко. Эхо пошло по пещере, и сверху сразу что-то шлёпнулось в воду, и ещё, - Нет, нет, нет! Я не хочу обратно! Там темно! Там стенка! Там ты сидишь и не даёшь орать! Я там всю жизнь сидел, Говард! Всю! Я не хочу обратно в погреб!

— Ты умрёшь здесь.

— Значит, умру здесь! Но не там!

Вода вокруг него начала шевелиться.

— Гов, - сказал Громозад, - Бро. Они идут.

Я нажал…

«Корень. Цель: Дубль-1 «Шкет». Согласие копии: отсутствует. Стоимость: 120 маны. Недостаточно маны. Использовать здоровье?»

Да.

Что-то дёрнуло меня изнутри. За грудину. Как крюк Крюка, только наоборот. Я увидел, как от меня к Шкету тянется нитка. Тонкая, серая. Она дошла до него. Коснулась.

Шкет закричал так, как не кричал на болоте.

И нитка… порвалась.

«Корень: срыв»

Меня отбросило. Спиной в воду. В голове ударило, будто изнутри по черепу врезали молотком. Один раз, но так, что зазвенели зубы. Во рту стало солёно. Металлически. Кха…

А потом пиявки дошли до нас.

**********

Я помню этот бой кусками.

Громозад машет топором. «Мамин» с хрустом входит во что-то чёрное, и это что-то лопается, и всё вокруг в тёмной жиже. Громозад орёт. Не от страха. Просто орёт. Так легче.

Я сыплю соль. Горсть. Ещё горсть. Мешок становится лёгким.

Шкет. Где Шкет?!

Шкет у стены. Факел погас. Он стоит в темноте, и на нём две пиявки, на ноге и на руке, а он их не сбрасывает. Стоит и смотрит на меня.

Я иду к нему. Соль. Отвалились.

— Не трогай меня, - говорит он. Очень тихо, - Пожалуйста. Только не Корнем. Пожалуйста.

— Не буду.

— Правило номер один?

— Правило номер один.

Он кивает.

Сзади что-то прыгает. Я разворачиваюсь, бью счётами. Мимо. Ещё раз. Попал.

Сессия кончается через четыре минуты. Мы выходим к развилке, где сухо, и я ставлю там отметку. Здесь продолжим.

«Сеанс завершится через 10 секунд»

Белое.

**********

Я открыл глаза. Диван. Потолок. Пятно.

Подбородок был мокрый…

Я потрогал. Посмотрел на пальцы. Красное.

Из носа текла кровь. Не капала… текла. По губам, по подбородку, на шею, на воротник. Подушка под головой была красная наполовину.

— Говард?!

Лиззи стояла у плиты. С ложкой. Смотрела на меня.

Ложка упала.

— Говард, у тебя кровь! У тебя кровь из носа, много! Ты… Говард!

— Всё нормально.

— Это НЕ нормально! – она подбежала. Схватила полотенце со стола. Прижала мне к носу, двумя руками, изо всех сил, так, что я не мог дышать, - Это давление? Это от короны? Дэнни говорил, от короны бывает! Говард, сними её! Сними её, пожалуйста!

Я снял корону.

Правило номер один.

— Это не давление, - сказал я в полотенце, - Я пытался забрать копию обратно. Без её согласия. Не получилось. Сорвалось.

Лиззи держала полотенце. Руки у неё дрожали…

— Без согласия? – переспросила она.

— Да.

— Он не хотел?

— Нет.

Она молчала… Долго. Держала полотенце. Кровь промокала через него ей на пальцы.

— Говард, - сказала она наконец, - Если человек не хочет, нельзя. Это правило.

Я ничего не ответил.

Ночью она записала его в тетрадь. Сорок пятое. Я видел, как она писала, высунув язык, при свете проектора. Утром я прочитал.

«Правило №45. Если человек не хочет, нельзя. Даже если ты умный»

**********

Логово было в самом низу.

Пещера, круглая, как чаша. Посередине озеро. Чёрное, неподвижное, гладкое, как стекло. Вокруг озера узкий берег из ила, метра три, а на берегу кости. Пиявки кости не переваривают. Поэтому кости были целые. Чистые, белые, сухие. И доспехи. Гнутые медные пуговицы. Три гоблинских кокарды в виде монетки.

Три стражника. Хоггарт говорил…

Мы стояли у входа. Мешок с солью у меня в руках, в нём оставалось килограмма полтора.

У меня уже был восьмой уровень. У Громозада было сорок, у Шкета по-прежнему один. Уровень копии, кажется, фиксируется при создании: у Шкета до сих пор один.

— Где она?.. – прошептал Громозад.

Я показал на озеро.

Гладкая чёрная вода. Ни ряби, ни движения.

Только посередине, если смотреть долго, можно было заметить, что вода чуть-чуть выше. Совсем чуть-чуть. Горбом. Как если бы под ней лежало что-то большое и дышало. Медленно… Раз в полминуты.

«Королева Пиявок. Уровень 18»

Восемнадцать?!

Я посчитал. Громозад её не вытянет в воде. Хоггарт сказал: «в воде она вас выпьет». Соль в воде растворится. Значит, её надо выманить на берег. На сухое. На этот вот ил с костями. А там посолить.

Как её выманить?.. Чем?

Она пьёт. Она идёт на кровь. На звук. На движение. На страх, наверное, тоже, если у пиявок есть что-то вроде восприятия страха. А у этой, восемнадцатого уровня, наверное, есть.

Самый громкий из нас. Самый испуганный. Самый быстрый.

Я повернулся.

Шкет уже знал…

Он стоял у стены, обхватив себя руками, и смотрел на меня. Не плакал. Просто смотрел.

— Опять, - сказал он. Не спросил.

— Ты подойдёшь к воде. Покричишь. Когда она поднимется, побежишь к нам. Ловкость одиннадцать. Ты успеешь. Мы её посолим.

— А если не успею?

— Вероятность…

— НЕ НАДО МНЕ ВЕРОЯТНОСТЬ!

Эхо. Вода в озере дрогнула.

Громозад шагнул вперёд. Встал между мной и Шкетом.

— Бро?.. - сказал он. Голос у него был странный. Низкий даже для орка, - Бро, ты чё. Ты чё делаешь?

— Он лучший вариант. Он самый быстрый.

— Он же ТЫ, бро! – заорал Громозад, - Он же ТЫ! Ты себя на корм отдаёшь! Второй раз! Ты понимаешь вообще?!

Я подумал…

Он прав. Шкет это я. Мои глаза, мой нос, моя память. Он носит то, что я в себе запер. Он моя собственность.

— Именно поэтому, - сказал я, - Мне его не жалко.

Тишина…

Громозад смотрел на меня. Его зелёное, огромное, клыкастое лицо было… я не знаю, каким. Никогда такого не видел. Ни у Дэнни, ни у кого.

Шкет у стены засмеялся.

Тихо… Нехорошо. Как будто плакал.

— Слышал? – сказал он Громозаду, - Ему меня не жалко. Потому что я он. Логично. Он всегда логичный.

Он выпрямился. Отлепился от стены.

И пошёл к воде…

— Шкет! – крикнул Громозад.

— Отстань, Гром, - сказал Шкет, не оборачиваясь, - Он прав. Я быстрый. Я громкий. Я страшный. То есть мне страшно. Ну да.

**********

Он подходит к самому краю.

Вода чёрная. Он стоит над ней и трясётся. Я вижу, как у него трясутся колени, как трясутся руки, как трясётся факел. Он заново его зажёг, и огонь отражается в воде, прыгает.

— Эй! – говорит Шкет воде, - Эй, ты! К-королева!

Вода молчит…

— Я… я пришёл сдаваться! – кричит Шкет. Голос срывается на визг, - В плен! Я сдаюсь в плен! У меня есть обереги! Хочешь оберег?! От соли! У меня есть от соли! Вру, нету! Но я сплету! Я быстро плету!

Горб посреди озера поднимается.

Медленно… Вода стекает с него, как с камня. Сначала верхушка. Чёрная, блестящая. Потом бока. Потом…

Она размером с телегу. Нет, больше. С две телеги. Полупрозрачная, как студень, и внутри неё видно, что она ела. Шлем. Сапог. Медная пуговица. Что-то длинное, похожее на алебарду. Всё медленно плавает внутри, как в банке с мутной водой.

На том конце, который смотрит на Шкета, открывается рот. Круглый. Три ряда зубов. Кольцами, одно в другом. Они вращаются.

— М-мамочки, - говорит Шкет.

— Беги, - говорю я.

Он не бежит?!

Он стоит.

Не может. Я вижу. Ноги не идут. Страх его заморозил, тот самый страх, который он и есть. Он стоит перед этой студенистой горой и не может сдвинуться.

Королева бросается.

Быстро. Невозможно быстро для такой туши. Рот накрывает Шкета сверху, целиком, плечи, голову, и чавкает.

— ШКЕТ! – орёт Громозад.

Шкет кричит. Изнутри. Глухо.

«Дубль-1 «Шкет». ХП: 90/90… 71/90… 52/90…»

Она тащит его в воду. Назад. Медленно, всей тушей.

Нельзя в воду. В воде соль не работает.

Я считаю…

Она на берегу. Наполовину. Хвост в воде, голова на суше. Если она уйдёт в воду, Шкет умрёт. Если я подбегу сейчас, соли не хватит на всю тушу, она уйдёт в воду, и умрём оба. Нужно, чтобы она вылезла больше. Ещё метр. Ещё секунды три. Она пьёт и тянет назад, но она жадная, она хочет и нас, она уже повернула ко мне второй конец…

— Ещё три секунды, - говорю я, - Раз.

— Г-говард! – кричит Шкет изнутри. ХП 38, - Говард, помоги!

— Два…

И Шкет начинает визжать.

Не так, как раньше. По-другому. Тонко, высоко, сорванно, как будто его режут. И в этом визге слова:

— НЕ СЧИТАЙ! НЕ СЧИТАЙ, ГОВАРД! НЕ СЧИТАЙ!

Я не понимаю?..

Я считаю, потому что так точнее. Потому что мне нужно поймать момент. Почему он…

— Тр…

— НЕ-Е-ЕТ!

И тут Громозад ломается.

Я вижу это. Что-то в нём щёлкает. Он перехватывает «Мамин» двумя руками, и глаза у него становятся красными. Красные. Светятся, как угли.

«Громозад: состояние «Берсерк»»

Он не ждёт моего счёта. Он бежит.

— ОТПУСТИ ЕГО, СУКА! ОТПУСТИ, БЛЯДЬ! ОН МОЙ ДРУГ! – и топор входит Королеве в бок по самую рукоять.

Королева вздрагивает. Вся. Студень идёт волной. Изо рта, из-под зубов, вываливается Шкет, белый, мокрый, в слизи, и катится по илу.

Я бегу.

Не думаю… Бегу. Мешок в руках.

Соль. На голову. На бок, туда, где топор. Горсть. Горсть. Мешок пустой, я выворачиваю его наизнанку, вытряхиваю всё.

Королева визжит. Звук такой, что у меня закладывает уши. Она сжимается, дёргается, бьётся тушей об ил. Громозад выдёргивает топор и рубит снова. И снова. Он орёт, он рыдает, он рубит.

А потом я вижу цифры.

Перед глазами вспыхивает.

«Уровень повышен: 9… 10»

Подожди… Я ещё не…

«Открыт пассивный навык: Множитель»

«Каждая активная копия в радиусе 10 метров: +10% ко всем характеристикам отряда»

Шкет лежит в двух метрах от меня. На иле. Живой.

И цифры у Громозада над головой прыгают. Сила. Ловкость. Урон. Всё вверх, разом, на десятую часть.

Топор входит в Королеву в последний раз.

Студень лопается.

**********

«Вы убили: Королева Пиявок (уровень 18)»

«Получено опыта: 2 140»

«Задание «Лягушачьи норы» выполнено»

Я стоял по колено в жиже и смотрел на окно.

Не на Королеву. Не на Шкета. На окно.

«Множитель (пассивный). Активных копий: 1. Бонус отряду: +10%»

«Лимит копий: 2/2 (до 20 уровня)»

Две?..

Теперь их может быть две.

Я посчитал. Одна копия плюс десять процентов. Две копии плюс двадцать. Если бы рядом был ещё один, Громозад бил бы сильнее ещё на десять процентов. Королева умерла бы быстрее. Шкета выпили бы меньше.

А если три? А если пять, после тридцать пятого? Пятьдесят процентов. Если семь…

Это стратегия.

Класс построен так, чтобы копий было много.

— Гов.

Я обернулся.

Громозад сидел на иле. Глаза уже не красные, обычные, оркские, жёлтые. Мокрые. Он держал Шкета. Как ребёнка, на коленях, обеими руками. Шкет был серый. Совсем серый. Дышал мелко-мелко.

«Дубль-1 «Шкет». ХП: 3/90»

Три…

— Он жив, - сказал Громозад. Ровно. Без восклицательных знаков. Я никогда не слышал, чтобы Дэнни говорил без восклицательных знаков, - Три хэ-пэ. Три, бро.

— Я вижу.

— Ты считал.

— Чтобы поймать момент.

Громозад смотрел на меня. Долго.

— Ты считал вслух, - сказал он, - А он орал «не считай». Почему он так орал, Гов?

Я не знал…

Я правда не знал. Я перебрал всё, что знаю, все варианты. Шкет боится темноты, воды, гоблинов, меня. Почему счёт?

Счёт это просто числа. Раз. Два. Три. Что в них страшного?

Что-то шевельнулось. Далеко. За стеной. Я ткнулся туда и опять отлетел.

— Не знаю, - сказал я.

Громозад кивнул. Встал. Поднял Шкета на руки и понёс к выходу. Сам. Мимо меня. Не оглядываясь.

Шкет у него на руках приоткрыл один глаз. Посмотрел на меня через плечо орка.

И закрыл…

**********

Хоггарт встретил нас за стойкой.

Посмотрел на Громозада со Шкетом на руках. На меня. На пустой мешок.

— Ну?.. - сказал он.

— Королева мертва, - сказал я.

— Вижу. Огрызок?

— Три хэ-пэ.

Хоггарт хмыкнул. Вытащил из-под стойки бутылку, мутную, с пробкой из тряпки, и кивнул Громозаду на лавку у стены. Громозад положил туда Шкета. Хоггарт подошёл, вынул пробку зубами, приподнял Шкету голову и влил ему в рот. Шкет закашлялся. Порозовел. Немного.

— Жить будет, - сказал Хоггарт, - Дурак, мать его, конечно. Такой же, как оригинал.

Потом повернулся ко мне.

Я сдал квест. Он поставил печать на жирную бумагу. Печать в виде монеты. «Награда: 8 000 крон»

Громозад от доли отказался. Сказал «бро, тебе на сердце» и ушёл. Не прощаясь. Не сказав «бро» в конце. Просто ушёл…

Я перевёл кроны в кредиты. «Фактор Пэй». Окно с крестиком. Комиссия пятнадцать процентов.

«Вывод средств: 680,00 кр. Зачисление в течение 24 часов»

Шестьсот восемьдесят…

Первые настоящие деньги из игры. Это пять с небольшим процентов от нужного. Это больше, чем я заработал за месяц на складе.

— Ну что, Калькулятор, - сказал Хоггарт и пыхнул трубкой. Линза жужжала, - Посчитал?

— Посчитал.

— Королеву Пиявок, - сказал он, - Кто-то же её в эти норы пустил. Она сама не заводится. Пиявки, Калькулятор, они тоже кому-то должны. Всегда.

Я посмотрел на него.

Он посмотрел на меня. Линзой.

И отвернулся протирать кружку.

**********

Я вышел из игры в понедельник в половине девятого вечера.

Корона. Белое. Диван.

Пахло… ничем? Не пуфиками. Плитка была холодная.

Лиззи лежала на диване. Рядом со мной, у меня в ногах, свернувшись. В моей кофте. В жёлтых сапогах.

Она не спала. Я видел, что глаза открыты.

— Лиззи?

Она повернула голову.

Губы у неё были… синие.

Не бледные. Синие. Как у мамы в последнюю зиму. Как у Лиззи на тридцатом этаже на лестнице, только сильнее, по-настоящему, вся нижняя губа.

Я сдёрнул с неё кофту.

Индикатор у неё на груди мигал.

Жёлтым…

Медленно. Медленнее, чем надо. Я посчитал… пятьдесят два. Пятьдесят два в минуту, а было шестьдесят девять.

«Режим экономии» включился.

Сегодня двадцать первое. А в договоре двадцать девятое.

На восемь, сука, дней раньше.

— Говард, - сказала Лиззи. Тихо, ей не хватало воздуха на громко, - Мне холодно. Мне так холодно. Я встать не могу. Я хотела тебе сделать пуфики, а встать не могу…

Я сидел и смотрел на жёлтый огонёк.

Руки у меня не двигались. Я им говорил двигаться, а они не двигались.

Нора за стенкой. Я даже не подумал к ней постучать.

На столе завибрировал комм.

Я не помню, как его взял… Помню экран.

«Фактор. Текстовое сообщение»

«Мистер Кейн, договор позволяет нам менять график при высоком риске неплатежа. Вы и есть высокий риск. С уважением, О. Бакстер»

Глава 8

Я постучал к Норе в девять ноль две.

Три удара. Пауза. Два. Её стук. Я его скопировал, потому что другого способа сказать «это я» не придумал.

Дверь открылась через четыре секунды… Нора была в майке, с паяльником в руке, и лицо у неё было такое, будто она собиралась сказать что-то про пятницу. Про балкон. Про правило двадцать два.

Потом она посмотрела на моё лицо…

И ничего не сказала. Положила паяльник прямо на пол, на коврик, жалом вниз, и пошла ко мне. Мимо меня. В мою квартиру.

Лиззи лежала на диване, укрытая всем, что у нас было. Одеяло, кофта, моя куртка, коврик из прихожей. Из-под этой горы торчало лицо. Синие губы. Жёлтый огонёк мигал сквозь одеяло.

Нора присела рядом. Сняла перчатку. Положила два пальца Лиззи на шею. Потом достала из кармана куртки что-то маленькое, чёрное, с проводком, и приложила к порту на груди. Прибор пискнул. Пи-ип.

Нора смотрела на экранчик. Долго… Кусала костяшку.

— Режим экономии, - сказала она, - Пятьдесят один удар. Сатурация восемьдесят восемь. Они ей урезали поток на треть, суки. На треть… Ребёнку, блядь.

— По договору двадцать девятого, - сказал я, - А сегодня двадцать первое. Бакстер написал, что у них есть право при высоком риске…

— Я знаю, что у них есть право, - Нора не повернулась, - У них на всё есть право. Ты мне скажи другое. Я тебе во вторник говорила: крайний вариант. Это он? Да?

Я посмотрел на Лиззи. Она спала. Или не спала, а просто лежала с закрытыми глазами, потому что так меньше тратится.

— Да, - сказал я.

Нора кивнула… Встала.

— Три часа, - сказала она, - Мне нужен инструмент, который я разобрала на проектор, и ещё кое-что, чего у меня нет, но будет. Три часа. Потом я сюда вернусь, и ты будешь держать её за руку, а я буду делать то, за что меня, если поймают, посадят лет на двенадцать. Понял?!

— Понял. Что мне делать сейчас?

— Ничего.

— Ничего?.. Я могу помочь. Я быстро учусь. Я могу держать…

— Робот, - Нора наконец посмотрела на меня, - Ты мне сейчас тут не нужен. Ты мне тут мешаешь. Ты стоишь над душой и считаешь, сколько у неё ударов, я по губам вижу. Это мешает.

— Я не…

— Пятьдесят один, пятьдесят один, пятьдесят. Ты это сейчас говоришь. Беззвучно.

Я замолчал… Она была права.

— Иди… в свою игру, - сказала Нора и махнула рукой, - Убей там кого-нибудь. Посчитай чего-нибудь. Через три часа вылезай. Я за ней посмотрю.

Она ушла к себе. Дверь не закрыла. Я слышал, как она там гремит ящиками. Ругается. Что-то роняет.

Я сел на край дивана. Лиззи открыла глаза.

— Иди, - сказала она. Шёпотом, - Нора права. Ты считаешь. Мне от этого холоднее.

Я надел корону. Со второго раза. Первый раз руки промахнулись мимо лба.

**********

Злиться я не умею. Это я знаю точно, это проверено. В Академии у нас был курс психологии, и там был тест, сто сорок вопросов. По шкале гнева у меня вышел ноль. Преподавательница сказала, что такого не бывает, и попросила пройти ещё раз. Ещё раз вышел ноль. Она перестала со мной здороваться.

Поэтому я не злился. Нет?..

Я просто шёл по Гниловрату очень ровно. Очень прямо. Шаг семьдесят четыре сантиметра, ни больше ни меньше. И если на пути попадалась бочка, я её не обходил. Я её отодвигал. Ногой… Три раза.

Ночью Гниловрат был другой. Фонари из светляков в банках, жёлтые, тусклые. Над болотом туман. Где-то квакало. На мостках сидели гоблины, курили что-то зелёное и смотрели на меня. Награда за голову висела над ником. Но никто не дёрнулся…

Наверное, по лицу было видно, что сегодня не надо.

Шкет сидел в своей лавке. Живой. Серый ещё, но уже не совсем. Завёрнутый в одеяло до ушей, с кружкой Хоггартова пойла в руках. Пил мелкими глотками и морщился.

Рядом с лавкой, на ящике, сидел Громозад.

Он меня увидел. Посмотрел… Отвернулся.

Ну…

Это понятно. Я бы тоже отвернулся.

— У Лиззи включили экономию, - сказал я. Не им. Вообще.

Шкет поднял голову. Громозад тоже.

— Чего?.. – Громозад привстал, - Как включили? Ты ж говорил, двадцать девятого!

— Восемь дней раньше. Договор позволяет. Нора сейчас собирает инструмент.

Шкет поставил кружку. Руки у него ходили ходуном.

— Сколько ударов? – спросил он.

— Пятьдесят один.

Шкет закрыл лицо руками…

Громозад сел обратно на ящик. Посмотрел на меня. Долго. Потом подвинулся.

На ящике стало место.

Я сел…

Мы сидели втроём. Минуту… Две. Никто ничего не говорил. Где-то квакало. Хоггарт в «Кривой Кружке» на том конце причала пел что-то про медную бороду, фальшиво и громко.

— Бро, - сказал Громозад наконец, - Если чё надо…

— Я знаю.

— Не, ты не знаешь. Ты дослушай. Если чё надо, я… ну… я там. Всё. Это всё, что я хотел сказать.

— Спасибо, - сказал я. И не улыбнулся. Так, на всякий случай.

И тут на площади заржал конь.

**********

Площадь Ордена была через мост от рынка. Круглая, мощёная, единственное в Гниловрате место, где под ногами был камень, а не доски. Посередине фонтан, в фонтане каменная жаба плевалась водой. Вокруг дома на сваях, лавки, и большое здание с колоннами и золотой монетой на фронтоне. Казначейство Ордена Золотого Счёта.

А посреди площади стоял конь.

Огромный. Серый в яблоках. Тяжеловоз с копытами размером с тарелку, с гривой, заплетённой в косички, и с выражением полного безразличия ко всему. Он стоял у фонтана и пил из каменной жабы. Жаба плевалась ему прямо в рот. Его это устраивало.

На коне никого не было. Хм…

А рядом с конём стояла она.

Золото… Это первое, что я увидел. Доспех, чешуйчатый, золочёный, весь, с ног до шеи. Он звенел при каждом движении, мелко, как мешок с монетами. Под ним, судя по тому, как она стояла, было тяжело. Плечи чуть вперёд. Но спина прямая.

Высокая. Сто семьдесят пять, наверное. Широкоплечая. Коса пшеничная, толстая, до пояса. Веснушки по всему лицу, даже на веках. Серо-зелёные глаза.

В руке алебарда. Длинная, с широким лезвием, и на лезвии выгравировано одно слово.

«ПЕНЯ»

Она смотрела на меня. Прямо на меня. Через всю площадь.

Потом подняла алебарду и указала на меня.

— Говард Кейн! – сказала она. Голос звонкий, на всю площадь, как будто она привыкла, что её слушают, - Именем Ордена Золотого Счёта! Вы арестованы!

Шкет у меня за спиной пискнул.

Громозад у меня за спиной сказал:

— О-о-о…

Протяжно… С восторгом.

Я стоял и думал о другом…

Она назвала меня «Говард Кейн». Мой ник просто «Кейн». Полное имя я в игре не вводил нигде.

Откуда?.. Кто ей сказал?

Она подошла. Звеня. Встала передо мной. Она была ниже меня на одиннадцать сантиметров, но доспех и алебарда делали её больше.

— Сэр Ирис из Пустого Брода, рыцарь-взыскатель Ордена Золотого Счёта, - сказала она и коротко кивнула, - Вам предъявляются обвинения.

Она вытащила из-за пояса свиток. Развернула. Свиток был длинный и развернулся до самой земли.

— Первое! Неуплата въездного сбора в размере четырёх медяков! Второе! Убийство должностного лица, сборщика податей Крюка, при исполнении, без лицензии на убийство должностных лиц! Третье!

Она подняла на меня глаза. Серо-зелёные. Строгие.

— Неустойка за неуважение к рыцарю!

— Я ещё ничего не сделал, - сказал я.

— Вы на меня смотрите!

— Я на вас смотрю, потому что вы со мной разговариваете.

— Вы смотрите на меня так, - сэр Ирис нахмурилась, - Будто пересчитываете. Неустойку я начислила только что.

Громозад сзади издал звук. Тихий. Как будто кто-то сел на резиновую игрушку.

Она взмахнула рукой. С её ладони сорвалась золотая цепь. Тонкая, светящаяся, звенящая. Обвилась вокруг моих запястий. Защёлкнулась.

«На вас наложен эффект: Арест (рыцарь Ирис, уровень 43)»

Сорок три?!

У меня десять.

Ну… сопротивление нерационально. Тц.

**********

— Опись имущества! – объявила сэр Ирис.

Она торжественно подняла руку. Над моей головой развернулось окно. Видимое всем. Она читала с него вслух, громко, как глашатай на казни.

— Посох боевой, тип «счёты», одна штука! Состояние: побитое! На нижних костяшках следы…, - она прищурилась, - Крови сборщика Крюка! Улика! Отметить!

— Это не улика, это…

— Отметить! Рубаха новичка, одна штука! Штаны новичка, одна штука! Обмотки, две штуки, мокрые! Пиявки, - она сморщила нос, - Три штуки. Мёртвые. Гнилые. Зачем вы носите с собой гнилых пиявок, Говард Кейн?

— Трофеи. С Королевы Пиявок. Их можно продать алхимику, по полмедяка за штуку.

— Полтора медяка гнилыми пиявками, - записала сэр Ирис, - Деньги! Медяков ноль. Ноль медяков! – она подняла брови, - У вас нет ни одного медяка?

— Нет.

— Совсем?!

— Совсем.

Сэр Ирис помолчала… Посмотрела на окно. На меня. На окно.

— Дважды неуплата, - сказала она тихо, с чувством.

Потом откашлялась.

— Сопровождающие лица! Орк, - она ткнула алебардой в Громозада, - Один! Крупный!

— Здрасьте, - сказал Громозад и почему-то поклонился.

— Копия обвиняемого, - алебарда переехала на Шкета, - Одна! Испуганная!

— З-здрасьте, - пискнул Шкет и спрятался за Громозада.

— И…

Сэр Ирис замолчала… Посмотрела мне за плечо.

Я обернулся.

За мной, на краю площади, стоял Хоггарт. В фартуке, с трубкой, с кружкой в руке. Видимо, пришёл на шум. Покачивался.

— Один гном, - сказала сэр Ирис неуверенно, - Временно.

— Чё это временно?! – возмутился Хоггарт.

— Вы на ногах нетвёрдо стоите, господин трактирщик. Не уверена, что вы долго простоите рядом с обвиняемым.

Хоггарт открыл рот. Подумал… Закрыл.

— Справедливо, - сказал он и отхлебнул.

А в это время конь отошёл от фонтана. Подошёл к лавке Шкета, которая стояла на краю рынка, через мост, метрах в тридцати. Как он туда дошёл так быстро, я не заметил. Сунул морду под навес. Взял с прилавка ломоть хлеба, который Шкет оставил себе на ужин.

И съел…

Медленно. С достоинством… Глядя на Шкета.

— Э-это мой хлеб! – сказал Шкет. Очень тихо. Чтобы конь не обиделся.

— Кит! – строго сказала сэр Ирис, - Кит, нельзя! Это имущество копии обвиняемого! Оно подлежит описи!

Конь посмотрел на неё. Дожевал. Взял второй ломоть. Хрум.

— Его зовут Кит?.. – спросил я.

— Его зовут Кит, - сэр Ирис вздохнула, - Он не боевой. Он… просто Кит. Он был у меня всегда. Сколько я себя помню.

Она сказала «сколько я себя помню» и замолчала. Посмотрела на коня. Конь жевал.

— Неважно, - сказала она и выпрямилась, - Обвиняемый! Вам есть что сказать в своё оправдание?

— Да, - сказал я, - Можно посмотреть Устав?

**********

Устав Ордена Золотого Счёта был у неё в седельной сумке. Толстый, в кожаном переплёте, с золотым обрезом, с монетой на обложке. Четыреста двенадцать страниц.

— Вы имеете право ознакомиться, - сказала сэр Ирис, протягивая его мне. Двумя руками, торжественно, как ребёнка, - Статья девять. Обвиняемый вправе ознакомиться с законом, по которому его судят. Но я вас предупреждаю, Говард Кейн. Это займёт время. Я сама его читала полгода.

— Сколько у меня времени?..

— Сколько вам нужно, - она пожала плечами, звякнув доспехом, - Статья девять не ограничивает срок.

Цепь на запястьях мешала, но не сильно. Листать было можно.

Я начал читать.

Десять минут…

Интеллект восемнадцать. Я читаю быстро всегда, а тут страницы шли сами, будто кто-то их перелистывал вместе со мной. Четыреста двенадцать страниц. Сорок одна страница в минуту. Это много даже для меня. Но Устав был написан хорошо. Логично. С перекрёстными ссылками, с примечаниями, с исключениями из исключений.

Кто-то писал его очень тщательно.

Сэр Ирис стояла рядом. Ждала. Сначала стояла прямо, руки на алебарде. Потом начала переминаться. Потом подошла ближе и заглянула через плечо, на какой я странице. Потом посмотрела на меня. Потом опять на страницу.

Потом прикусила костяшку большого пальца. И так и стояла.

На десятой минуте я закрыл Устав.

— Готово, - сказал я.

— Что готово?!

— Я прочитал.

Сэр Ирис вытащила палец изо рта.

— Весь?!

— Весь.

— Это невозможно!

— Статья сто четырнадцатая, пункт три, примечание второе, - сказал я, - «Рыцарь, сомневающийся в знании обвиняемым Устава, вправе задать ему три вопроса». Задавайте.

Сэр Ирис смотрела на меня. Очень долго. Веснушки у неё на щеках, кажется, стали ярче.

Громозад сзади шёпотом сказал Шкету:

— Бро. Бро, он щас её уделает. Законом. Он гоблина законом уделал, Хоггарт рассказывал. Я этого так ждал.

— Т-тихо ты, - шепнул Шкет, - Она с алебардой.

— Статья двадцать один, - сказала сэр Ирис.

— «О правах сборщика на взыскание вне поста». Сборщик податей вправе взыскивать подать только на своём посту. Вне поста сборщик действует как частное лицо и полномочиями Ордена не обладает.

Сэр Ирис моргнула…

— Статья сорок.

— «О двойном взыскании». Долг, взысканный дважды, считается погашенным, а излишне взысканное подлежит возврату должнику из казны Ордена в течение суток с момента его требования.

Она моргнула ещё раз…

— Статья семьдесят семь.

— «О неуважении к рыцарю». Неуважение выражается словом, жестом или взглядом. Взгляд должен выражать неуважение явно, то есть так, чтобы его признал любой свидетель.

Хоггарт отхлебнул. Громко. Хлюп.

Сэр Ирис медленно опустила алебарду. Остриё звякнуло о камень.

— Ну, - сказала она. Голос у неё был странный. Не злой. Скорее, как у Лиззи, когда я за минуту решаю задачу, над которой она сидела два часа, - Ну хорошо. Вы знаете Устав. Но это не снимает обвинений.

— Снимает, - сказал я, - Пункт первый. Въездной сбор. Уложение о сборах Гниловрата, параграф два: Остров Жабы входит в черту города. Я появился в Храме Возрождения, внутри города. Я никуда не въезжал. Это я уже объяснял сборщику Крюку.

— Он мне не докладывал.

— Он был занят. Пункт второй. Убийство сборщика. Крюк напал на меня не на посту. В камыше, у северных мостков. Это шестьсот метров от моста. По статье двадцать один вне поста он частное лицо. Он держал меня лицом в болоте, я защищался. Убийство частного лица при самообороне Уставом не наказывается, статья шестьдесят два.

Сэр Ирис открыла рот…

— И пункт третий, - сказал я, - Крюк получил награду за мою голову два раза. Четыре медяка и четыре медяка. Восемь. А долг был четыре. По статье сорок долг, взысканный дважды, погашен, а излишек подлежит возврату. Казна Ордена должна мне четыре медяка. В течение суток. Сутки истекают через…, - я посмотрел на время, - Через два часа сорок минут, если считать от второй выплаты.

Где-то квакнула лягушка. Кит перестал жевать.

— Казна, - сказала сэр Ирис медленно, - Должна. Вам.

— Да.

— Четыре… медяка?

— Да.

Она стояла. Смотрела на меня. Веснушки у неё стали совсем яркие, а глаза… Я не знаю, что было в глазах. Я такого не видел.

А потом сэр Ирис расхохоталась.

Громко. Звонко. Запрокинув голову, так что коса хлестнула по доспеху. Доспех звенел вместе с ней.

— Дважды неуплата! – выдохнула она, вытирая глаза латной перчаткой, - Дважды неуплата, Говард Кейн! Вы! Вы прочитали Устав за десять минут и выставили казне счёт! Казне! Я восемь лет взыскиваю, и мне никто, никто ни разу…

Она взмахнула рукой. Цепь на моих запястьях рассыпалась золотыми искрами.

«Эффект «Арест» снят»

«Обвинения сняты. Основание: Устав Ордена Золотого Счёта, ст. 21, 40, 62, 77»

«Награда за вашу голову отменена»

«Репутация с Гниловратом: Враждебная → Настороженная»

Сэр Ирис полезла в кошель на поясе. Отсчитала. Протянула мне на ладони. Четыре медных монеты.

— Казна Ордена возвращает излишне взысканное, - сказала она официально. Потом, тише: - Это из моих. Казначейство ночью закрыто, а статья сорок говорит «в течение суток». Я не хочу, чтобы Орден нарушал Устав.

«Получено: 4 медные монеты»

Четыре медяка…

Первые мои деньги в этой игре. Не кроны за квест, которые ещё идут на счёт. Медяки. В кармане.

Я посмотрел на них…

— Спасибо, - сказал я. Правило номер девять.

И не улыбнулся. Так, на всякий случай.

**********

За моей спиной происходило что-то странное.

Я обернулся.

Э?..

Громозад стоял, прижав обе руки к груди, и смотрел на сэра Ирис. Рот открыт. Клыки наружу. Глаза мокрые.

— Бро, - сказал он мне шёпотом, не отрывая от неё взгляда, - Бро. Ты видишь?

— Что?

— Её! Ты её видишь?!

— Вижу. Уровень сорок три. Рыцарь-взыскатель. Алебарда. Конь.

— Бро, - простонал Громозад, - Она идеальная. Она ж идеальная. Блин, чат выключен! Почему чат выключен?! Это ж лучший момент сезона!

Шкет выглядывал у него из-за локтя. Смотрел на сэра Ирис огромными глазами. Бледный. Трясся.

— Она к-красивая, - прошептал Шкет, - Она такая красивая, что мне страшно. Говард, мне страшно, что она такая красивая. Это нормально?

— Не знаю.

— А тебе? Тебе она как?

Я подумал… Честно подумал. Посмотрел на неё. Она отбирала у Кита третий ломоть Шкетова хлеба.

Я проверил. Пульс. Дыхание. Руки. Всё ровно.

— Ноль процентов, - сказал я.

— Чё?!

— Ноль процентов. Ничего.

Шкет смотрел с жалостью, Громозад с ужасом.

— Гов, - сказал он, - Ты киборг.

Сэр Ирис сходила за Китом и вернулась, ведя его под уздцы. Кит дожёвывал.

Она остановилась передо мной. Посмотрела мне в лицо. Внимательно. Сверху вниз и снизу вверх, будто опись проводила.

— Знаете, Говард Кейн, - сказала она, - У вас глаза как у пустой казны.

— Это неуважение?..

— Нет, - она подумала, - Это констатация. Статья семьдесят семь не применима. Пустая казна ничего не выражает.

Она подумала ещё… Прикусила костяшку.

Вблизи было видно, что на подбородке у неё шрам. Маленький, белый, полукругом.

— Откуда у вас шрам? – спросил я.

Сэр Ирис потрогала подбородок. Машинально.

— Не знаю?.. - сказала она. И нахмурилась, - Он был всегда. Я… не помню, откуда. Странно, да? Я многого не помню из детства. Я из Пустого Брода, это на юге, за Серыми топями. Там тихо. Никто не мешает. Никто вообще не живёт, если честно. Но я оттуда.

— Если там никто не живёт, как вы оттуда?

— Не знаю, - сказала она просто, - Я об этом не думаю. Я думаю об Уставе. Так проще.

Она села на Кита. Тяжело, с лязгом, конь даже не шелохнулся. Подобрала поводья. Развернула его к казначейству.

А потом обернулась через плечо. Посмотрела на меня. И сказала тихо, так, что слышал, наверное, только я:

— Я тоже кому-то должна, Говард Кейн. Только не помню кому.

И поехала…

Кит шёл медленно. Доспех звенел в такт копытам.

Я стоял посреди площади Ордена с четырьмя медяками в руке и смотрел ей вслед. Сзади вздыхал Громозад. Шкет грыз ноготь. Хоггарт отхлебнул из кружки, посмотрел на меня, потом ей вслед, и линза у него жужжала. Долго.

Через два часа одиннадцать минут мне нужно было выходить. Держать Лиззи за руку.

Я сжал медяки.

Четыре…

Глава 9

Ноль часов три минуты.

Я снял корону. Лиззи лежала там же, где я её оставил, под горой из одеяла, кофты, куртки и коврика. Глаза закрыты. Жёлтый огонёк мигал сквозь одеяло. Медленно.

Я посчитал. Сорок девять.

Было пятьдесят один. Три часа назад было пятьдесят один, а теперь сорок девять… Минус два удара за три часа. Если так дальше, то к утру…

Не считай. Хотя бы это не считай.

Норы не было.

Её дверь напротив стояла открытая, оттуда шёл свет и запах канифоли. Я заглянул. Пусто. На полу паяльник, всё ещё жалом вниз, на коврике. Коврик прожжён насквозь. Записка на столе, на обороте рекламы займа, корявым почерком: «Ушла за присосками на 12-й. Не трогай ничего. Особенно её. Н.»

Особенно её.

Я вернулся. Сел на пол у дивана. Взял Лиззи за руку.

Она открыла глаза.

— Ты вернулся…, - сказала она. Тихо. Каждое слово стоило ей денег, я это видел.

— Да.

— А Нора ушла. Сказала, за присосками. Что такое присоски?

— Это для насоса. Если он не запустится.

Лиззи подумала.

— А он может не запуститься?

Правило номер один…

— Может. Вероятность низкая.

— Насколько низкая? Гови! Насколько?

Я не знал. Нора про это не говорила, а без данных я не отвечаю.

— Не знаю, - сказал я, - Нора знает.

— Это хорошо?

— Это… да. Это хорошо. Это очень хорошо!

Слишком громко. Лиззи поморщилась.

Лиззи кивнула. Закрыла глаза. Открыла.

— Гови. Расскажи что-нибудь. Про игру. А то я усну, а мне страшно спать. Вдруг он сам… ну…

Она не договорила. Я понял.

Я рассказал ей про сэра Ирис. Про алебарду с надписью «ПЕНЯ». Про коня Кита, который съел у Шкета два ломтя хлеба и потянулся за третьим. Про опись имущества. Про «три гнилых пиявки» и «один гном, временно».

Лиззи слушала. Сначала молча. Потом, на гноме, у неё дёрнулся уголок рта.

— Временно?! – переспросила она.

— Временно. Она сказала, он на ногах нетвёрдо стоит. Не уверена, что надолго.

— Хы-ы…, - сказала Лиззи. Тихо, на выдохе. Смеяться у неё сил не было, но это был смех. Я знаю, какой у неё смех. Это был он, только маленький.

Я рассказал про Устав. Про казну, которая осталась мне должна. Про «дважды неуплата».

— Дважды неуплата, - повторила Лиззи шёпотом, - Я так буду говорить. Вместо плохих слов.

— Хорошо.

— Дважды неуплата, Гови. Мне холодно, дважды неуплата.

— Знаю.

Она сжала мне пальцы. Слабо. Опять закрыла глаза.

В ноль тридцать одну дверь распахнулась. Нора вошла с сумкой. Большая, брезентовая, армейская, вся в пятнах. Из неё торчали провода. Сумку она поставила на пол, сама села рядом с диваном, спиной к стене, и посмотрела на индикатор.

— Сорок девять, - сказала Нора, - Я знаю. Не говори.

— Я не говорил.

— Ты подумал так громко, что я услышала! Всё, молчи.

Она встала. Колени хрустнули. Посмотрела на меня. Под живым глазом было темно, синяком. Под тем, который в лизинге, нет. Он никогда не устаёт, она мне потом сказала. Это единственное, что в нём хорошего.

— Короче, Робот, - сказала она, - Слушай меня! Один раз объясняю. Потом не переспрашивать, потом не до того.

— Слушаю.

— У неё в груди насос. «Кардиа-Лиз», модель «Ритм-4», старая, им лет пятнадцать. В насосе мозги. Маленькие, тупые. Мозги раз в сутки, в шесть утра, звонят домой, в «Фактор», и спрашивают: как мне работать? А «Фактор» им отвечает: экономь. Или: работай. Или: стой. Понял?!

— Понял.

— Я не могу их перепрошить насовсем. Там ключи, которых у меня нет. Я могу поставить костыль, - она достала из сумки плату, маленькую, с ноготь, зелёную, с припаянной ножкой, - Вот этот. Он сядет между мозгами и антенной. Когда «Фактор» скажет «экономь», костыль ответит мозгам «работай». А «Фактору» ответит «экономлю, всё хорошо, спасибо, сэр». Он будет им врать. Каждый день. Пока его не найдут.

— А когда найдут?

— Тогда будем думать, - Нора посмотрела на меня в упор, - Сейчас главное другое. Чтобы костыль встал, мозги надо перезапустить. А пока они перезапускаются…

Она замолчала. Укусила костяшку.

— Насос стоит, - сказал я.

— Насос стоит. Девять секунд. Столько у «Ритма» идёт загрузка, я проверяла на трёх таких. Девять секунд сердце не качает.

Девять секунд.

Я посчитал. Мозг без кровотока теряет сознание через восемь-десять секунд. Необратимые повреждения начинаются через четыре-шесть минут. Девять секунд это не смерть. Девять секунд это обморок. Если запустится.

— А если не запустится? – спросил я.

— Тогда у меня есть вот это, - Нора достала из сумки коробку. Чёрную, с двумя проводами и двумя круглыми присосками, - Ручной пуск. Это как дефибриллятор, только для насоса. Если на девятой секунде нет индикатора, я его бью. А если и тогда…

Она не договорила.

Я ждал.

**********

Лиззи открыла глаза, когда Нора сняла с неё одеяло.

— Холодно…, - сказала она.

— Знаю, мелкая. Потерпи! Пять минут, и будет тепло. Обещаю.

— Правда?

— Не, вру, - сказала Нора, - Десять минут.

Лиззи улыбнулась. Губы у неё были синие, и улыбка от этого вышла нарисованная. Синим фломастером.

Нора задрала ей кофту до горла. Порт был под левой ключицей. Круглый, металлический, размером с крышку от бутылки. Вокруг кожа была тонкая и белая. Посередине мигал жёлтый огонёк.

Нора надела налобный фонарик. Взяла отвёртку. Маленькую, часовую.

— Говард, - сказала она. Не «Робот». Не «Кейн». Говард, - Держи её за руку. И говори с ней. О чём угодно. Она не должна смотреть, что я делаю.

Я сел на пол у дивана. Взял Лиззи за руку. Рука была холодная. Пальцы тонкие, лёгкие. Как у птицы, наверное. Я никогда не держал в руках птицу.

— Гови, - сказала Лиззи.

— Да.

— Мне страшно.

Я не знал, что на это отвечают. В тетради такого правила не было. Сорок пять правил, а такого нет.

— Это нормально, - сказал я. Наугад…

— А тебе?

Я проверил. Руки у меня были ледяные, почти как у неё. Пульс сто восемнадцать. Во рту сухо. Спина мокрая.

— Не знаю, - сказал я, - Тело говорит, что да.

Лиззи посмотрела на меня. Долго. Потом сжала мою руку. Слабо. Сил у неё почти не было.

— Тогда держи крепче, - сказала она, - Тогда нам обоим будет не так.

Я сжал.

Щёлк.

Нора сняла крышку с порта. Внутри было… я старался не смотреть. Но я посмотрел. Провода. Тонкие, разноцветные. Плата. И что-то живое, розовое, что двигалось.

— Не смотри, - сказала Нора, не поворачиваясь.

— Это ты мне или ей?

— Обоим, блядь! Отвернулись оба!

Она работала быстро. Паяльник, походный, из сумки, шипел. Пахло канифолью, горелой изоляцией и мятой, потому что Нора жевала жвачку так, что у неё ходили желваки. Свет фонарика прыгал по потолку. По зеркальному Ориону, который ещё висел на стене, по пятну от протечки.

— Говори с ней, Говард.

Я стал говорить.

Я не знал о чём, поэтому говорил про звёзды. Про Бетельгейзе, которая взорвётся через сто тысяч лет. Про Плеяды. Их семь, но обычно видно шесть, и никто точно не знает, куда делась седьмая. Про то, что свет от некоторых звёзд идёт к нам так долго, что звёзд уже нет, а свет всё идёт.

— Как это? – прошептала Лиззи, - Звезды нет, а свет есть?

— Да. Свет вышел раньше. Он не знает, что её больше нет. Он просто идёт.

Лиззи подумала.

— Это грустно.

— Готово! – сказала Нора. Слишком громко. Сама вздрогнула.

Она выпрямилась. На лбу у неё блестел пот. Вокруг глаза, живого, были красные прожилки.

— Костыль стоит. Сейчас перезапуск. Девять секунд. Готовы?

Нет.

— Да, - сказал я.

Лиззи посмотрела на меня.

— Гови, - сказала она, - Посчитай. Вслух. Пожалуйста.

Я замер.

Шкет в пещере. «Не считай! Не считай, Говард!» Он визжал, как резаный.

— Ты… уверена?

— Да. Ты когда считаешь, у тебя голос ровный. Всё под контролем, сразу слышно. Раньше от этого холоднее было. А сейчас спокойнее.

Нора смотрела на меня. Ждала.

— Хорошо, - сказал я.

Нора нажала что-то на плате.

Жёлтый огонёк погас.

— Раз, - сказал я.

**********

Рука у Лиззи дрогнула. Сжалась. Сильно, неожиданно сильно, до боли в моих сломанных пальцах. А потом…

— Два.

…потом начала разжиматься.

— Три.

Глаза у неё были открыты. Смотрели на меня. Потом мимо меня. Потом в никуда. Сквозь стену за мной.

— Четыре.

Губы стали серые.

Не синие. Серые. Как бумага.

— Пять.

Рука легла в мою ладонь. Совсем. Тяжело. Как вещь.

Я продолжал считать. Голос был ровный. Я его слышал со стороны: ровный, спокойный, чёткий. Всё под контролем, сразу слышно…

Контроля не было никакого.

— Шесть.

У меня тряслись руки. Обе. Я держал её руку, и моя рука тряслась, и её рука тряслась вместе с моей, потому что своей силы у неё больше не было.

— Семь.

Нора стояла над ней с чёрной коробкой. Присоски в руках. Не дышала. Я видел, что она не дышит.

— Восемь.

Порт. Тёмный. Пустой.

— Девять.

Ничего.

Ну! Ну давай…

Порт тёмный.

Нора уже наклонялась. Присоски, те самые, с двенадцатого, шли вниз. Я видел, как у неё дрожат пальцы. Я видел каждую…

Синий.

Огонёк вспыхнул синим. Мигнул. Ещё раз. Ещё.

Быстро. Ровно.

Лиззи вдохнула. Громко, со всхлипом, так, как вдыхают люди, которые вынырнули из воды. Я знаю этот звук. Я так вдыхал в болоте.

Нора замерла с присосками над её грудью. Потом медленно-медленно убрала их. Положила коробку на пол.

И села рядом со мной. Просто села, как упала.

Мы сидели на полу и смотрели на синий огонёк.

— Вот же…, - сказала Нора. И больше ничего не сказала.

Раз… два… три… Я считал. Не вслух. Не мог не считать.

Семьдесят восемь в минуту.

Семьдесят восемь…

**********

Через двадцать минут у Лиззи порозовели губы.

Через сорок она сказала «тепло» и уснула. Сама, с открытым ртом, сопя. Нора укрыла её одним одеялом, а остальное, кофту, куртку и коврик, сгребла в угол.

Мы сидели на кухне. Нора на табуретке Лиззи, я на полу у занавески, чтобы видеть синий огонёк через щёлку.

Руки у меня тряслись. Я их положил на колени ладонями вниз и прижал. Не помогло. Тогда я сел на них.

Нора смотрела.

— Не прячь! – сказала она.

— Я не прячу. Я проверяю, есть ли разница.

— И как?

— Нет разницы.

Нора хмыкнула. Достала из кармана жвачку, сунула в рот. Потом вторую. Потом, подумав, третью.

— Сколько у нас времени? – спросил я.

— До чего?

— До того, как они найдут костыль.

Нора жевала. Долго.

— Не знаю, - сказала она наконец, - Неделя? Две? Месяц, если повезёт. Костыль врёт им каждый день, это нормально. Но перезапуск они видят. Мозги при перезапуске пишут в журнал «перезагрузка без сервисного кода». Если у них там сидит кто-то, кто читает журналы, а не только цифры платежей… увидят. Если нет, будем жить.

— Бакстер читает журналы, - сказал я.

— Откуда знаешь?

— Он из тех, кто читает всё. Я тоже такой.

Нора посмотрела на меня. Пожевала.

— Ну охренеть теперь, - сказала она. Без злости. Устало.

Мы помолчали.

Где-то наверху, этажом выше, кто-то ругался. Женский голос, мужской. Потом хлопнула дверь. Потом заплакал ребёнок. Потом перестал.

— У меня есть деньги, - сказал я, - Шестьсот восемьдесят кредитов. Вывел из игры, зачислят к вечеру. Я могу…

— Не можешь.

— Это за работу. За риск. Двенадцать лет, ты сама сказала. Шестьсот восемьдесят за двенадцать лет это пятьдесят семь кредитов в год, это ничего, это даже не…

— Робот!

— Робот, - повторила Нора, - Засунь их себе. В банку. К Лиззи. В ту, из-под кофе.

— Откуда ты знаешь про банку?

— Она мне показывала. В пятницу. Сорок один тридцать. Говорит, на сердце копит.

Я не знал, что Лиззи ей показывала. Я не знал, что Лиззи вообще кому-то показывает банку.

— Это нерационально, - сказал я, - Ты рисковала. Я плачу. Это честно.

— Это не честно, - Нора встала с табуретки, - Это бухгалтерия. Я не для бухгалтерии это делала.

— А для чего?

Она стояла у двери. С сумкой на плече. В огромной куртке. Посмотрела на занавеску, за которой спала Лиззи.

Не ответила.

Потом, уже взявшись за ручку, вдруг обернулась.

— Как там твоя игра? – спросила она. Совсем другим голосом. Про погоду так спрашивают.

— Нормально. Десятый уровень. Квест сделал. С рыцарем познакомился. Её зовут Ирис.

— Рыцарем?

— Рыцарем-взыскателем. Она меня арестовала, потом отпустила. Она хорошая. Она смешная. Она в восторге от устава про сборы.

Зачем я сказал «хорошая»? Это оценка. Я обычно не даю оценок.

Нора кивнула. Медленно. Смотрела куда-то мимо меня.

— Слушай, Робот, - сказала она, - А ты знаешь, кто там неписями работает?

— Э? В смысле? Это программы. Скрипты. Нейросеть.

Нора посмотрела на меня. Долго. Живым глазом и тем, другим. Тот, другой, сузился. Щёлк.

— Ну и не знай, - сказала она.

И ушла.

Дверь на этот раз закрыла. Тихо.

Я сидел на краю дивана и смотрел на синий огонёк в щёлке.

Семьдесят шесть в минуту.

Я не знал, что значит её вопрос. Я перебрал варианты. Неписями работают программы, это знают все. Это написано в пользовательском соглашении «Фактор Интерактив», пункт четырнадцать, «неигровые персонажи управляются системой искусственного интеллекта». Я его читал. Сорок две страницы.

А Нора спросила так, что ответ, получается, другой…

Я отметил.

Потом пересел на пол, к Лиззи, взял её за руку и стал считать её пульс.

**********

В пять пятьдесят пять Нора постучала. Три удара, пауза, два.

Я открыл. Она стояла в той же куртке. Не спала, по лицу видно. В руках две кружки. Из её квартиры, мои были грязные, она знала.

— Шесть утра, - сказала она, - Сердце звонит домой. Хочу посмотреть.

— Я тоже.

Мы сели на пол у дивана. С двух сторон. Лиззи спала между нами, на спине, раскинув руки, с открытым ртом. Сопела. Индикатор синий.

Пять пятьдесят восемь.

Нора держала кружку обеими руками. Не пила.

Пять пятьдесят девять.

Я смотрел на огонёк. Нора смотрела на огонёк. Мы оба не дышали, я это заметил и начал дышать специально. Вдох. Выдох.

Шесть ноль-ноль.

Огонёк мигнул. Дважды. Быстро, коротко.

Жёлтым!

У меня всё внутри… я не знаю, что. Меня качнуло. Нора дёрнулась вперёд, кружка плеснула ей на колени…

Синий.

Опять синий. Ровный. Частый.

— Это он, - выдохнула Нора, - Это костыль. Принял команду, ответил. Жёлтый это он им сказал «экономлю». А сам… синий.

Она поставила кружку. Руки у неё тоже тряслись, я увидел. Она увидела, что я увидел.

— Не смотри, Робот.

— Я не смотрю.

— Смотришь. Ты всегда смотришь.

Лиззи открыла глаза. Посмотрела на потолок. На меня. На Нору. Потом подняла руку к лицу и потрогала себе губы. Посмотрела на пальцы.

— Мне тепло, - сказала она удивлённо, - Гови. Мне тепло. Мне со вчера было холодно, а сейчас тепло.

Потом села. Сама. Без помощи. Спустила ноги с дивана, покачнулась. Встала со второго раза.

И пошла к плите.

— Ты куда?! – спросил я.

— Пуфики делать, - сказала Лиззи, не оборачиваясь, - Я ж тебе обещала. В понедельник. Дважды неуплата, я так и не сделала.

Нора посмотрела на меня. Я посмотрел на Нору.

Нора засмеялась. Тихо, в кулак, сгибаясь пополам. Смеялась и вытирала глаз. Живой.

Я не смеялся. Я не умею.

Но руки, я заметил, перестали трястись. В шесть ноль три. Я посмотрел на время, чтобы запомнить.

*************

Мия спала в обнимку с плюшевым зайцем. Шесть сорок утра, будильник у неё на семь.

Оуэн Бакстер стоял в дверях её комнаты и считал.

Вдох. Пауза. Выдох. Пауза. Шипение. Вдох.

Лёгкие у Мии были «Пневмо-Лиз Детские», третье поколение, с подогревом, с фильтром класса «А», с ночным режимом. Они шипели тихо, почти неслышно, на выдохе. Почти. Если стоять в дверях, слышно.

Он стоял в дверях каждую ночь. И каждое утро, до будильника.

Шестнадцать вдохов в минуту. Норма для одиннадцатилетних от восемнадцати до двадцати двух. «Пневмо-Лиз» держал шестнадцать, потому что так экономнее, а на восемнадцать стоил на сорок процентов дороже. Бакстер платил за шестнадцать. Сотрудникам «Фактора» давали скидку тридцать процентов, и даже со скидкой лёгкие дочери стоили ему половину зарплаты.

Восемнадцать он пока не тянул. Пока.

Он прикрыл дверь. Не до конца, оставил щель. Пошёл на кухню.

Кухня была чистая. Белая. На столе стоял планшет, рядом чашка с остывшим чаем. Бакстер сел. Снял очки, хотя они были без диоптрий и мешать не могли. Потёр переносицу. Надел обратно.

На экране светился журнал.

«Кардиа-Лиз», «Ритм-4», номер устройства КЛ-4-0081-2210. Владелец договора: Кейн, Анна (умерла). Правопреемник: Кейн, Говард. Пациент: Кейн, Элизабет, 10 лет.

Режим: экономия. Статус: подтверждён. Ответ устройства: «Экономлю».

Всё правильно.

Всё было бы правильно, если бы Бакстер читал только статусы.

Но Бакстер читал журналы.

«00:58:12. Перезагрузка ядра. Сервисный код: отсутствует».

Девять секунд тишины. Потом снова «экономлю».

Он смотрел на эту строчку долго. Ему не надо было смотреть долго, он понял всё сразу. Он просто смотрел.

Девять секунд. Ребёнок десяти лет. Без сердца. Девять секунд.

Кто-то держал её за руку, наверное. Наверное, считал.

Бакстер поймал себя на том, что считает. Раз. Два. Три. Шипение лёгких в соседней комнате на выдохе.

Он перестал.

Потом открыл форму отчёта. Заполнил поля. Аккуратно, без ошибок, как всегда. Он хорошо делал свою работу. Это было единственное, что он умел делать хорошо, и единственное, что держало Мию на шестнадцати вдохах.

Если он не сдаст отчёт, его сдаст алгоритм. Через неделю. С пометкой «агент не отреагировал». И тогда без работы не будет скидки, а без скидки не будет лёгких. Их отзовут. Как отзывают всё.

Он дописал последнюю строчку. Перечитал. Отправил.

Потом пошёл и снова встал в дверях детской.

Вдох. Пауза. Выдох. Шипение.

Шестнадцать.

На экране планшета, на пустой кухне, висело отправленное сообщение.

«Объект КЛ-4-0081-2210. Прошивку вскрыли. Работа квалифицированная, костыль на антенне. Ищем отвязчика на 47 этаже «Улья-14». Прошу санкцию на изъятие устройства. О. Бакстер»

Глава 10

Пуфики сгорели.

Не все. Из одиннадцати сгорели семь. Четыре были просто тёмные, а сгорели семь, насовсем, до угля. Лиззи стояла у плиты на табуретке, в моей кофте до колен, и смотрела на сковородку.

— Это потому что плита дурацкая, - сказала она.

— Плита нормальная. Ты поставила на максимум.

— Я поставила на максимум, потому что хотела быстрее! Ты же голодный!

— Я не голодный.

— Ты всегда голодный, Говард. Ты просто не знаешь.

Я не стал спорить. Сел за стол. Лиззи поставила передо мной тарелку. Четыре тёмных пуфика и сверху, для красоты, один чёрный.

— Чёрный не ешь, - сказала она, - Он для композиции.

— Хорошо.

Я съел четыре тёмных. Они были сладкие и горькие одновременно, внутри сырые. Я ел и смотрел на неё.

Лиззи ходила. Сама. От плиты к раковине, от раковины к столу, от стола к окну. Без остановок. Губы розовые. На груди под кофтой мигал синий огонёк, ровно. Я посчитал. Семьдесят восемь.

Она ходила и болтала. Про Нору, которая ночью была «вся в поту, как после физры». Про то, что у неё в груди теперь «костыль», и что это смешное слово, потому что костыль бывает для ноги, а у неё для сердца. Про то, что надо сказать тёте Аделе, что пуфики можно делать на сковородке, а не только покупать.

Я слушал.

Когда ей было три недели, мама дала мне её подержать. Первый раз. Мы сидели на этой же кухне, только стол стоял по-другому. Мама сказала: «Садись. Руки вот так. Головку держи». И положила её мне на руки. Она весила две восемьсот. Я помню, потому что спросил, а мама сказала. Она была красная, сморщенная и пахла молоком и чем-то кислым. Она открыла глаза и посмотрела на меня. Мама стояла рядом и что-то напевала. Без слов.

Мне было девять. Я сидел и не двигался двадцать минут. Боялся уронить. Руки затекли. Я не сказал.

Я не знаю, почему я это сейчас вспомнил. Наверное, потому что она ходит.

— Говард, ты меня слушаешь?

— Да. Пуфики на сковородке.

— Это было давно, я уже про другое! – Лиззи остановилась у стола и уперлась в него руками. Посмотрела на меня. Строго, как учительница, - Говард. Посмотри на меня.

Я посмотрел.

— Я знаю, что ты меня спас, - сказала она.

— Это Нора. Она всё сделала. Я только считал.

Лиззи помолчала. Посмотрела на меня как-то странно. Будто хотела сказать ещё что-то, большое, и передумала.

— Я не про это, - сказала она, - Ну… и про это тоже.

— А про что?

— Ешь, - сказала Лиззи, - Пуфики стынут.

И пошла снова к плите.

Я доел. Чёрный, для композиции, тоже съел, пока она не видела. Он хрустел.

Про что «не про это», я так и не понял. Я перебрал варианты. Вариантов было мало. В понедельник я принёс ей сапоги из мусорки на тридцатом. В прошлом месяце дотащил её на спине с девятисот сорока ступенек. Может, про сапоги.

Наверное, про сапоги.

**********

Нора пришла в восемь тридцать. Без стука.

У неё был ключ. Я не давал ей ключ. Я посмотрел на ключ, на неё, она посмотрела на меня.

— Сделала вчера, пока ты в игре сидел, - сказала она, - На всякий случай. Чё вылупился, блядь? Мало ли.

Она подошла к Лиззи. Отогнула кофту. Посмотрела на огонёк, потом достала прибор, приложила к порту. Прибор пискнул.

— Семьдесят восемь, сатурация девяносто шесть, - сказала Нора, - Мелкая, ты когда-нибудь видела у себя девяносто шесть?

— Нет, - сказала Лиззи.

— Вот и я нет. Иди умойся, у тебя мука на носу.

Лиззи ушла за занавеску. Нора села на табуретку. Посмотрела на сковородку. Взяла чёрный пуфик, который остался там, повертела.

— Это что?

— Пуфик. Для композиции.

Нора откусила. Подумала. Доела.

— Нормально, - сказала она.

Под живым глазом у неё было уже не синее, а серое. Она спала часа два. Может, три.

— В шесть он позвонил, - сказал я, - Всё прошло. Ты видела.

— Видела.

— И что теперь?

— Теперь ждём. Я тебе говорила. Неделя, две, месяц. Если они сунутся в журнал…

— Он сунется.

— Ну значит, сунется. Тогда посмотрим.

Она жевала. Жвачку, как всегда, одну.

— Если они придут за сердцем, - сказал я, - Мне нужны деньги. Много и быстро. Шестьсот восемьдесят это пять с лишним процентов от просрочки. Королевы Пиявок каждый день не бывает. Я посчитал, что есть ещё. Можно продать порт. У меня под ухом стандартный, нейроразъём, на него есть покупатели. Можно почку, три тысячи на рынке, если без лизинга…

— Робот, ты дебил?

— Это быстрее, чем игра.

— Робот, - Нора наклонилась ко мне. Посмотрела в упор. Тот, второй глаз сузился, - Ничего не продавай. Слышишь? Ничего.

— Почему?

Она не ответила. Взяла со стола мою кружку, допила из неё холодный чай. Поставила обратно. Укусила костяшку большого пальца, отпустила.

— Я тоже кое-что продала, когда мне было семнадцать, - сказала она. Негромко, в стол.

— Что?

— Не важно.

— Помогло?

Нора посмотрела в окно. За окном был серый смог, а в смоге стена соседнего «Улья». Сорок семь этажей вниз, тринадцать вверх.

— Нет, - сказала она, - Не помогло.

Встала. Пошла к двери.

— Ключ оставь, - сказал я ей в спину.

Она остановилась.

— Чё?

— Ключ. Оставь себе. Мало ли.

Нора постояла. Не обернулась. Потом кивнула, один раз, и вышла.

Я сидел и думал, что она продала в семнадцать. Варианты были. Почку, судя по тому, как она таскает сумку, не продала. Хотя это не доказательство. Порт у неё свой, под волосами, рабочий. Глаз в лизинге, он не продан, он взят.

Вариантов было много, а данных ноль.

Я отметил.

**********

В Гниловрате шёл дождь.

Здесь он шёл всегда, но сегодня мелкий, тёплый, и пахло от него не тиной, а чем-то вроде супа. Я вошёл в два часа дня. Возродился у жабы, как обычно. Шкет ждал меня на ступеньках храма с дырявым зонтом из лопуха.

— Ты где был?! – зашипел он, - Ты сутки не заходил! Я думал, ты всё! Я думал, она… что она…

— Она жива, - сказал я, - Сердце работает. Семьдесят восемь.

Шкет сел на ступеньку. Прямо в лужу. Лопух упал.

— Семьдесят восемь, - повторил он.

— Да.

— Я ночью не спал. Я в лавке сидел и всё ждал. Я не знаю, чего ждал. Что ты придёшь и скажешь.

— Я пришёл и сказал.

Шкет поднял на меня глаза. Мои глаза. Мокрые.

— Ты хоть понимаешь, что я не мог выйти и посмотреть? Что я тут сидел, а она там, и я ничего не мог? Ничего!

Я понимал. Это было логично. Он копия, у него нет тела в реальности. Он не мог ничего.

Я не знал, что на это сказать. Поэтому сказал правду.

— Я тоже ничего не мог. Я только считал.

Шкет долго смотрел на меня. Потом подобрал лопух, встал и пошёл открывать лавку.

Громозад был в «Кривой Кружке». Сидел у стойки, огромный, зелёный, и пил что-то из ведра. Увидел меня и вскочил так, что табуретка улетела в стену.

— Гов! Бро! Как она?!

— Семьдесят восемь.

— Это… это хорошо? Это много?

— Это норма.

— НОРМА! – заорал Громозад на весь кабак. Хоггарт за стойкой поморщился, линза на его глазу зажужжала, - Хоггарт, слыхал?! У мелкой норма!

— Слыхал, - сказал Хоггарт, - Ведро мне верни. Это для мытья полов.

Громозад посмотрел в ведро. Потом на Хоггарта.

— А чё ты мне его налил тогда?

— Ты попросил побольше.

Громозад понюхал ведро. Подумал. Допил.

— Мама говорит, всё что не убивает, это витамины, - сказал он и поставил ведро на стойку.

**********

Гоблинская слобода стоит за Лягушачьим рынком, на сваях, над стоячей водой. Домики из тростника, мостки из досок. На мостках сушится бельё, рыбьи хвосты и что-то, похожее на носки, только с пальцами. Гоблины здесь платят подать Ордену, медяк с головы в месяц, полмедяка с ребёнка. Я это знал из Устава, статья сто два.

За слободой пруд. Мелкий, грязный, в ряске. В пруду пиявки. Не такие, как в норах, маленькие, с палец. Гоблинята ловят их сачками и продают алхимику, полмедяка за штуку.

Сегодня гоблинята пиявок не ловили.

Сегодня у пруда стояли люди в серых куртках. Человек пятнадцать. У всех на спине одинаковый знак, буква «С» в круге. Над головами одинаковые надписи. «Синдикат». Уровни от четырнадцатого до восемнадцатого.

Они ловили пиявок. Молча. Сетью. Сеть шла по пруду, вытаскивала всё подряд, ряску, пиявок, лягушек, и один серый вытряхивал добычу в бочку. Потом сеть снова уходила в воду.

Механически. Как на конвейере.

— Фармеры, - сказал Громозад. Тихо, для него очень тихо, - Это бригада, бро. Я про них стрим делал. Синдикат нанимает людей с Низа, платит им по четыре кредита за смену, а они фармят. По восемь часов. Без перерыва, на вторых коронах, они в лизинге у Синдиката.

— По четыре кредита за восемь часов, - сказал я.

— Ага.

— Это полкредита в час.

— Ага.

Я посмотрел на серых. Лица у них были пустые. Один, тощий, лет двадцать на вид, зевнул и не закрыл рот, так и стоял. Где-то в «Улье», на чьём-то диване, лежало его тело. Может, через стену от меня.

Гоблинята стояли на мостках и смотрели. Их было штук двенадцать. Мелкие, зелёные, ушастые, в рваных рубашках. С сачками. Один, постарше, с перевязанным ухом, держал сачок, как копьё.

— Это наш пруд! – крикнул он, - Мы тут всю жизнь ловим!

Над серыми стоял ещё один. Большой. Лысый, в кожаном фартуке, с молотом на плече. Над ним висело «Кирпич. Синдикат. Бригадир. Уровень 34».

— Пруд арендован, - сказал Кирпич. Скучно. Как будто сто раз говорил, - Синдикат взял аренду у гоблинского старосты. Вчера. Староста продал за мешок соли. Претензии к старосте.

— Он пьяный был!

— Претензии к старосте.

Гоблинёнок с ухом шагнул вперёд. Кирпич даже не повернул головы. Один из серых, рядом, взмахнул сетью, и гоблинёнка смело с мостков в воду.

Остальные гоблинята завизжали.

Громозад дёрнулся. Я положил ему руку на локоть.

— Подожди.

— Гов, они детей…

— Гоблины это НПС, - сказал я, - Скрипты. И Кирпич тридцать четвёртый, а нас трое. Один первого уровня.

Громозад посмотрел на меня. Не как обычно. Как в норах, когда я выбрал Шкета приманкой.

— Чё, опять посчитал?

— Посчитал.

— Ну и как?

— Плохо.

Гоблинёнок с ухом вынырнул, отплёвываясь ряской, вцепился в сваю. Шкет за моей спиной тихо ныл. Я считал. Пятнадцать серых, четырнадцатый-восемнадцатый уровень, в среднем шестнадцатый, плюс бригадир. Я десятый. Громозад сильный, но не настолько. Против пятнадцати, если повезёт, мы продержимся минуту.

Потом нас убьют, и я возрожусь со Слабостью, и потеряю шестьдесят минут, а за голову мне снова повесят награду. Минус по всем пунктам.

Рационально было уйти.

Я стоял.

**********

Цок. Цок. Цок.

По мосткам от рынка шёл конь. Серый в яблоках, тяжёлый, с косичками в гриве. Мостки под ним прогибались и стонали. На коне сидела сэр Ирис, в золотой чешуе, с алебардой поперёк седла. Перед ней на луке седла висела толстая книга в кожаной обложке, с замочком.

Она подъехала к пруду, остановила Кита и открыла книгу.

— Подушная подать с гоблинской слободы Гниловрата, за октябрь, - объявила она на весь пруд, - Медяк с головы, полмедяка с детской. Гоблинята! Построиться!

Гоблинята замерли на мостках. Мокрый с ухом висел на свае.

— Мы не можем заплатить, сэр Ирис, - сказал кто-то из мелких, - Мы пиявок не наловили. Нам не дают.

Ирис подняла глаза от книги. Посмотрела на серых. На Кирпича. На бочку. Потом на меня. Узнала. Кивнула мне, как коллеге, и снова повернулась к Кирпичу.

— Кто не даёт?

— Синдикат, - сказал Кирпич, - Пруд арендован. Всё по закону.

— По какому закону?

— По договору со старостой.

Ирис закрыла книгу. Положила на луку седла. Пальцами в латной перчатке погладила обложку.

— Устав Ордена Золотого Счёта, статья тридцать три, - сказала она, - «Если подданный не может уплатить подать по вине третьего лица, взыскание переходит на третье лицо в полном объёме и с пеней». В слободе сорок две гоблинские головы, из них двадцать шесть детских. Итого двадцать девять медяков. Пеня за неуважение к сбору. Синдикат, вы должны Ордену три кроны, и я пришла их взыскать.

Тишина.

Я стоял и смотрел на неё.

Она сама. Без меня. Нашла статью, посчитала, приложила. Двадцать девять медяков с пеней это три кроны, я проверил в голове, сходится, если пеня один медяк, по статье семьдесят семь.

Громозад наклонился ко мне.

— Бро, - прошептал он, - Она его щас законом…

— Да.

— Я этого так ждал. Второй раз уже жду.

Кирпич смотрел на Ирис сверху вниз. Она сидела на коне, он стоял внизу, и всё равно смотрел на неё сверху вниз. Он так умел.

— Слышь, рыцарь, - сказал он, - Ты НПС. Ты скрипт. Ты будешь мне тут статьи читать? Синдикат с Орденом договорился. Наверху. Ты не в курсе, тебе не сказали.

Ирис на секунду замерла. Совсем на секунду. Посмотрела куда-то вверх, будто прислушивалась.

— Мне не сказали, - согласилась она, - Значит, договора нет. Арест.

Золотая цепь вылетела из её руки и захлестнула Кирпичу молот.

**********

Дальше было быстро.

Кирпич рванул молот, цепь натянулась, и Ирис не удержалась в седле. Упала с Кита на мостки, но встала сразу, с алебардой. Серые бросили сеть. Все пятнадцать, одновременно, будто им скомандовали. Наверное, и скомандовали, по чату.

Ирис била хорошо. Алебарда с надписью «ПЕНЯ» входила в серые куртки, как в картон, и над серыми выскакивали цифры. Она сорок третья, они шестнадцатые. Одного на один она бы их всех положила.

Но их было пятнадцать. И у них был лекарь. Тощий, тот, который зевал. Он стоял сзади и лечил всех подряд, зелёным светом, с тем же пустым лицом.

Её прижали к краю мостков. Кит встал на дыбы и кого-то лягнул, тот улетел в пруд.

Громозад посмотрел на меня.

— Гов.

— Минута, - сказал я, - Если мы влезем, она продержится на минуту дольше.

— Ну и нормально!

— Это не меняет результат.

— Бро, - Громозад вдруг перестал орать, - Иногда результат это не главное. Мама так говорит, когда я в контрольной ноль получаю.

И пошёл. С топором. В пятнадцать серых.

Я остался стоять. Шкет рядом трясся и держался за мою рубаху.

И тут что-то врезалось мне в ногу.

Я посмотрел вниз.

Гоблинёнок. Самый маленький. Девочка, наверное, в рубашке до пят, с бусинами в ушах. Её задело сетью, у неё была ссадина на лбу, и она плакала. Тихо, без звука. Она вцепилась в мою штанину обеими руками и уткнулась в колено.

Над ней было написано «Кап. Гоблинёнок. Уровень 1».

Я не знаю, зачем я её поднял.

Это было нерационально. Руки нужны для счётов. Но я наклонился и поднял её. Она была лёгкая, тёплая и мокрая. Пахла тиной. Она обхватила меня за шею и прижалась.

И мне стало…

Я не знаю, как это назвать. Под рёбрами, слева, стало тепло. Не жарко. Тепло. Оно поднялось к горлу и встало там.

Это мешало.

Это мешало считать. Цифры поплыли. Я смотрел на бой и не видел расклада. Пятнадцать серых, Ирис, Громозад, лекарь… я не мог их сложить. Я держал Кап, а за ней, в гуще серых, Ирис отбивалась одна, и у меня в голове была только Кап. И Ирис. Сколько она весит. Как держать головку.

Почему головку? У гоблинов шея нормальная.

Это надо было убрать.

Я знал, как.

«Дубль», - сказал я в голове.

**********

Мана ушла. Вся, что была. Голова дёрнулась, как будто из неё выдернули провод.

Тепло под рёбрами… ушло.

Сразу. Целиком. Как будто кран закрыли. Стало ровно. Чисто. Пятнадцать серых, сорок третья Ирис, лекарь сзади, Громозад в середине. Цифры встали на место.

А рядом со мной стоял я.

Он стоял прямо. Не так, как я. У меня плечи вперёд, я всегда так стою, Лиззи ругается. У него спина была прямая, плечи развёрнуты, голова немного набок. И он улыбался.

По-настоящему. Я это сразу увидел, потому что я так не умею. Улыбка у него начиналась в глазах, а потом спускалась ко рту.

«Создана копия: ???. Чувство: Нежность. Уровень 5».

Он посмотрел на Кап у меня на руках. Протянул руки.

— Можно? – спросил он. Моим голосом, только мягче.

Я отдал. Не думая. Мне она была уже не нужна.

Он взял её правильно. Под спинку, одной рукой, другой под коленки. Прижал к себе. Кап перестала плакать и посмотрела на него снизу вверх. Он ей улыбнулся. И что-то промурлыкал. Без слов, тихо, на два тона.

Я эту мелодию не знал.

— Ты кто? – пискнул Шкет у меня за спиной.

— Я? – копия повернулась к нему, - Я не знаю. А ты кто?

— Я Шкет. Я страх.

— Ой, - сказал он, - Бедный. Иди сюда.

Переложил Кап на локоть и обнял Шкета свободной рукой. Шкет окаменел.

«Множитель: копий в радиусе 10 метров: 2. Бонус отряду +20%».

Двадцать процентов. Я посмотрел на бой. Громозад в отряде, ему двадцать процентов. Ирис не в отряде. Ирис нужна в отряде.

Я открыл меню. «Пригласить в отряд: сэр Ирис».

Над Ирис, в самой гуще, выскочило окно. Она увидела его краем глаза, отбила удар, прочитала.

— Это нарушение! – крикнула она, - Рыцарь не вступает в отряды частных лиц!

— Статья шестьдесят два, - крикнул я, - Самооборона! Частное лицо вправе принять помощь любого лица!

Ирис отбила ещё удар. Задумалась. В бою. На полсекунды.

— Справедливо! – крикнула она и нажала.

«Сэр Ирис присоединилась к отряду».

Цифры над ней подпрыгнули. Двадцать процентов ко всем характеристикам сорок третьего уровня. Это много.

Дальше было ещё быстрее.

Ирис прошла сквозь серых насквозь, до самой бочки. Громозад заорал и пошёл за ней, по проходу, который она прорубила. Лекарь увидел их, перестал лечить, бросил посох и прыгнул в пруд. Сам. Сдаться у них, наверное, в договоре не было, а утонуть можно.

Кирпич держался дольше всех. Минуту. Потом алебарда «ПЕНЯ» вошла ему под фартук, и над ним выскочила цифра, большая, красная.

Он упал на одно колено.

— Варгу скажу, - прохрипел он. Посмотрел на меня. Почему-то на меня, не на Ирис, - Кейн. Варг тебя запомнит.

И исчез. Респаун, где-то у своей жабы.

Серые, которые остались, начали выходить из игры. Один за другим. Без слова. Растворялись в воздухе. Смена закончилась.

**********

У пруда было тихо. Гоблинята вытаскивали из воды мокрого с ухом. Кит пил из пруда вместе с ряской. Громозад сидел на бочке Синдиката и тяжело дышал.

Ирис подошла ко мне. Снова открыла книгу.

— Говард Кейн, - сказала она, - Благодарю за содействие. Внесу в протокол. Для протокола мне нужен состав отряда.

— Громозад. Шкет. Я.

— И?

Она смотрела на копию. Копия качала на руках Кап и мурлыкала.

— И копия, - сказал я.

— Имя у копии есть?

Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня. Ждал.

Имя. Шкет назвался сам. Мне всё равно, как его будут звать. Главное, чтобы удобно. Сегодня двадцать второе октября, вторник.

— Вторник, - сказал я, - Сегодня вторник.

Копия просияла. Вся. Целиком.

— Вторник! – сказал он, - Мне нравится! Вторник это когда понедельник уже прошёл! А до выходных ещё можно что-нибудь успеть!

Громозад на бочке заржал. Шкет посмотрел на Вторника, как на опасного сумасшедшего.

— Вторник, - записала Ирис в книгу, - Копия вторая. Какая?

— Нежная, - сказал я. Сам не знаю, зачем. Можно было сказать «вторая».

Ирис подняла голову. Посмотрела на Вторника.

И Вторник посмотрел на неё.

Я видел, как это случилось. Я смотрел прямо на него, и я видел. Он перестал мурлыкать. Рот приоткрылся. Он смотрел на Ирис, и у него лицо стало, как у Лиззи, когда она первый раз увидела проектор Норы.

— Здравствуйте, - сказал Вторник. Тихо.

— Здравствуйте, - сказала Ирис. Нахмурилась, - Копия Вторник, у вас ко мне вопрос?

— Нет. Да. У вас веснушки даже на веках.

Ирис моргнула. Потом ещё раз. Я увидел, о чём он. Веснушки на веках.

— Это не относится к делу, - сказала она.

— Можно я их посчитаю? – спросил Вторник. И сразу, не дожидаясь, - Нет. Не буду. Я просто посмотрю. Можно?

Громозад упал с бочки.

Ирис стояла и смотрела на Вторника. Потом подняла руку, поднесла ко рту и укусила костяшку большого пальца. Сквозь латную перчатку. Перчатка звякнула.

— Это не по уставу, - сказала она. Неуверенно.

Развернулась. Забралась на Кита, со второго раза. Кит неохотно оторвался от пруда.

— Три кроны с Синдиката я внесла в недоимку, - сказала она уже с седла, - Взыскивать буду лично. Говард Кейн. Копия Вторник.

И уехала по мосткам. Цок, цок, цок.

Вторник смотрел ей вслед, пока она не скрылась за рынком. Потом ещё немного. Кап у него на руках заснула.

— Бро, - сказал Громозад, поднимаясь с земли, - Бро, ты понимаешь, что произошло? Твоя копия УЛЫБАЕТСЯ. Твоя копия только что подкатила к рыцарю! Ты за всю жизнь ни к кому не подкатил!

— Это неправда.

— К кому?

Я подумал.

— Неважно.

— Ни к кому! – заорал Громозад, - Чат! Чат, вы это видели?! Блин, чат выключен…

Вторник подошёл к гоблинятам и отдал Кап. Отдал аккуратно, той, что постарше, проверил, как она её держит. Поправил ей руку.

— Головку, - сказал он, - Вот так. Ага. Молодец.

Потом вернулся ко мне.

Встал рядом. Прямой, с этой улыбкой. От него пахло тиной, как от Кап, и ещё чем-то тёплым, хлебом, кажется.

— Говард, - сказал он, - А ты когда-нибудь держал маленького? Вот так. Совсем маленького, на руках?

Я подумал. Перебрал.

— Нет, - сказал я, - Ни разу.

— Ни разу?

— Лиззи маленькой была в больнице. Потом мама болела. Нет. Никогда не держал. Это логично, мне было девять, девятилетним не дают.

Вторник посмотрел на меня. Долго. Улыбка у него стала другая. Не меньше. Грустнее.

— Жалко, - сказал он, - Это очень хорошо. Держать.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю, - сказал Вторник, - Знаю, и всё.

Я не стал спорить. Это было нерационально. Он копия, у него моя память, а у меня такой памяти нет. Значит, и у него нет. Он просто так говорит.

Я открыл меню, чтобы посмотреть его характеристики.

Сверху, поверх меню, красным, выскочило новое окно.

«Гильдия «Синдикат» назначила награду за голову игрока Кейн.

Сумма: 5 000 крон.

Условие: убийство. Неограниченно.

Подпись: Варг».

Глава 11

Дэнни пришёл в среду в десять утра, с коробкой.

Коробка была розовая. На ней были наклеены единороги, сердечки, три радуги и надпись фломастером: «НЕ ТРОГАТЬ!!! ННЕ!!!»

— Это от Нне, - сказал Дэнни с порога, запыхавшись. Сорок семь этажей, лифт он не оплачивает из принципа, - Она с неё выросла. Ей двенадцать, детский режим кончился, ей теперь взрослую подавай. Мама сказала отдать. Нне сказала, только через её труп. Мама сказала, это можно устроить. В общем, вот.

Он поставил коробку на стол и сел на табуретку. Табуретка скрипнула.

Внутри лежала корона. Маленькая, белая, с мягкими ушками, как у кошки. На левом ушке была наклейка с феей. На правом наклейка была содрана, остался только клей и кусок крыла.

— Детская «Венец-Кидс», - сказал Дэнни, - Режим до двенадцати лет. Урон по ней не проходит, умереть нельзя, в некоторые зоны не пускает. Час в день, потом выкидывает. Сама выкидывает, бро, не уговоришь, Нне пробовала.

Лиззи сидела на диване и смотрела на корону. Не трогала. Даже руки за спину убрала. На всякий случай.

Я смотрел на Лиззи.

— Нет, - сказал я.

— Говард!

— Нагрузка на сердце. Сердце на костыле. Мы не знаем, как «Ритм-4» реагирует на полное погружение. Данных нет.

— Есть данные, - сказала Нора.

Она стояла в дверях. Ключом своим открыла. Я ей сам вчера сказал оставить ключ, так что спорить было не с чем.

— Бакстер молчит со вчерашнего утра, - сказала Нора вместо «здрасьте», - Не нравится мне это.

Она прошла, села на подлокотник дивана рядом с Лиззи. Достала комм.

— Я вчера ночью спросила у Мбеки, - сказала она, - Это врач. В подвале на третьем. Без лицензии, зато с руками. Слушай.

Нажала. Из комма сказал хриплый мужской голос, сонный, с акцентом.

«Нора, третий час ночи… Ладно. Лёжа в короне сердце работает как во сне. Даже легче, мозг думает, что бегает, а тело лежит. Насосу без разницы. Если ребёнок не будет там пугаться до смерти, хуже не будет. Лучше даже. Всё, я сплю».

Нора выключила.

— Вот, - сказала она, - Данные.

Я посчитал. В короне тело лежит. Лёжа нагрузка на насос минимальная. Эмоции в игре будут, но эмоции у неё и тут есть, она плачет над мультиками. Детский режим, урона нет, умереть нельзя. Час в день.

Риск низкий. Польза…

Я не знал, как посчитать пользу.

— Гови, - сказала Лиззи. Тихо. Не «Говард», - Там можно бегать?

— Можно.

— Сколько угодно?

— Час в день.

— Час! – Лиззи вскочила с дивана и встала, держась за подлокотник, - Целый час! Говард, я ни разу в жизни не бегала! Ни разу! Даже десять секунд! Мне врач запретил ещё когда я в садик не ходила!

Я знал. Я был с ней у врача тогда. Мне было тринадцать.

— Хорошо, - сказал я.

Лиззи завизжала. Дэнни захлопал. Нора закатила глаза, живой и тот, который в лизинге. Тот, кажется, закатился с жужжанием.

— Но с условием, - сказал я, - Нора смотрит пульс. Всё время. Если больше ста десяти, выходишь.

— Как я выйду, если я там?

— Нора тебя вынет. Руками.

— Это нечестно!

— Это правило.

— Какое правило? Номер какой?

Я подумал.

— Номер сорок шесть, - сказал я.

Лиззи открыла рот. Закрыла. Посмотрела на меня с уважением. Потом пошла за тетрадью. Быстро. Это у неё уже получалось.

**********

Я ждал её у жабы. Четырнадцать пятнадцать, как договорились: Нора хотела сначала посмотреть, как сердце держит после обеда.

Новички в Гниловрате появляются на ступеньках храма. Каменная жаба, зелёная от тины, смотрит на них сверху, и они вылезают у неё из-под брюха, как головастики. Мокрые, растерянные. Я сам так вылез, неделю назад.

Шкет сидел рядом со мной на ступеньке, в капюшоне. Капюшон он сшил себе из мешка ночью, потому что за мою голову теперь давали пять тысяч крон. Голова у нас с ним одна и та же.

— Они ищут человека, - сказал он, - А я не человек. Я копия. Но мне всё равно страшно. Вдруг они не разбираются.

— Не разбираются, - сказал я.

— Спасибо, - сказал Шкет. И натянул капюшон ниже.

Вторник сидел на ступеньку ниже. Без капюшона. С цветком за ухом, жёлтым, болотным, сорвал где-то утром. Он смотрел на лягушек в канаве и улыбался им.

Громозад стоял рядом, огромный, и снимал всё на внутриигровой кристалл. Для стрима. Чат у него был включён. Над его головой бежали строчки, мелкие, зелёные.

— Чат, - сказал он, - Сейчас в Ойкумену первый раз входит самый крутой человек, которого я знаю. Не Гов. Его сестра. Ей десять. Она знает двадцать три созвездия. Я знаю одно, и то это ковш.

«ковш это не созвездие», - написал кто-то в чате.

— Да блин, - сказал Громозад.

Жаба булькнула.

Из-под брюха вылетело что-то маленькое и розовое и сразу врезалось мне в лоб.

— Ой! Ой-ой-ой! Простите! Я не умею тормозить! Я вообще ничего не умею!

Оно отлетело, повисло в воздухе перед моим лицом и замерло, часто-часто махая крыльями. Крылья были прозрачные, с синими прожилками, как у стрекозы. Само оно было размером с мою ладонь. Девочка. С рыжими косичками, в синей курточке с медными пуговицами и в фуражке, которая была ей велика и съезжала на нос. Через плечо у неё висела сумка. Кожаная, почтальонская, с латунной бляхой.

Сумка была больше неё. Раза в два.

Над девочкой висело: «Лиз-Лиз. Фея-почтальон. Уровень 1. Детский режим».

— Гови, - сказала фея, - Это ты?

— Я.

— Ты тут такой большой!

— Я тут такой же, как дома. Это ты маленькая.

Фея посмотрела на свои руки. На ноги. Ноги в маленьких сапожках. Она ими поболтала в воздухе.

— Почему Лиз-Лиз? – спросил Громозад.

— Лиз было занято, - сказала фея. Обиженно, - И Лизи занято, и Элизабет. Я написала два раза. А оно взяло.

Чат над Громозадом побежал быстрее.

«ОНА МИЛАЯ»

«фея почтальон лол такой класс есть??»

«скрытый класс?? 0_0»

— Почему почтальон? – спросил я.

— Корона спросила, что я больше всего хочу, - сказала Лиззи, - Я сказала, хочу, чтобы все всё друг другу говорили. Вовремя. Она подумала и дала почтальона. А крылья я сама попросила. Она сначала не хотела, но я сказала «дважды неуплата», и она дала.

Шкет за моей спиной хихикнул. Нервно.

Лиззи повернулась к нему. Подлетела. Заглянула под капюшон.

— Это ты Шкет, - сказала она.

— Я, - сказал Шкет. И попятился.

— Ты мерзкий, - сказала Лиззи. Серьёзно. Без злости. Как будто констатировала погоду.

— Знаю, - сказал Шкет.

— Но ты мне нравишься. Ты на Гови похож, когда он меня по врачам водил. Он тогда тоже всего боялся. Только не показывал.

Шкет открыл рот. Посмотрел на меня. Я не помнил, чтобы я чего-то боялся у врачей. Я пожал плечами.

— А ты кто? – Лиззи подлетела к Вторнику.

— Вторник, - сказал Вторник и улыбнулся ей.

Лиззи замерла в воздухе. Даже крыльями махать почти перестала, просела на ладонь вниз и спохватилась.

— Ты улыбаешься, - сказала она.

— Ага.

— Гови так не умеет.

— Я знаю, - сказал Вторник, - Это ничего. Я за него.

Лиззи посмотрела на меня. Потом на него. Потом опять на меня. У неё стало такое лицо… я не знаю. Сложное лицо. Для десяти лет слишком сложное.

Потом она пожала плечами и сказала:

— Ладно. А бегать тут где?

**********

Бегать она начала у жабы.

Сначала осторожно. Слетела на ступеньку, встала на сапожки. Сделала шаг. Ещё шаг. Посмотрела вниз, на ноги. Как будто проверяла, её ли это ноги.

Потом сделала шаг быстрее.

Потом ещё.

Потом побежала.

Она бежала по ступенькам храма вниз, к мосткам, по мосткам к рынку, крыльями не махала, сложила их, чтобы бежать ногами. Фуражка слетела, она её не подобрала. Косички прыгали. Сумка била её по спине.

Она бежала и визжала. Без слов. Просто визжала, как чайник, на одной ноте.

Я пошёл за ней.

Я считал. По привычке. Шаги, сколько в секунду, дыхание… потом вспомнил, что пульс у неё не тут. Пульс у неё дома, на диване, и на него смотрит Нора.

Я перестал считать.

Лиззи добежала до конца мостков, развернулась и побежала обратно. Мимо меня. Мимо Громозада. Громозад стоял с кристаллом и не снимал. Кристалл смотрел в землю. Громозад вытирал глаза огромным зелёным кулаком.

— Это не слёзы, - сказал он, не глядя на меня, - Это болото. Тут сыро.

— Я ничего не сказал.

— Ты подумал.

Лиззи бежала третий круг. Мимо лягушачьего рынка. Мимо лавки Шкета. Торговки-лягушки оборачивались ей вслед. Гоблин с тележкой отскочил в сторону, и фея пронеслась мимо него, визжа.

Четвёртый круг. Пятый.

В чате над Громозадом мелькнуло: «Н.: 104. норм. пусть бежит». Нора смотрела стрим. С дивана. Одним глазом на стрим, другим на прибор.

На шестом она остановилась возле меня. Согнулась пополам. Упёрлась ручками в коленки. Задышала.

— Гови, - сказала она, задыхаясь, - Гови. У меня в боку колет.

— Это нормально. У всех колет, когда бегают.

— У всех?

— У всех.

Лиззи выпрямилась. Лицо красное, мокрое. Глаза огромные.

— У меня колет, как у всех, - сказала она.

И засмеялась.

Не «хы», как ночью с костылём. Громко. На весь рынок. Так, что лягушки заквакали.

Я стоял и смотрел, как она смеётся. Ничего не чувствовал. Совсем ничего. Ровно.

Вторник рядом со мной тихо плакал. Я заметил краем глаза. Потом отвернулся, чтобы не мешать.

**********

Заглянуть в сумку не получилось никому, кроме Лиззи.

Это началось в «Кривой Кружке», куда мы пришли, потому что Лиззи захотела посмотреть на «гнома, который временно». Хоггарт оказался на месте. Посмотрел на фею поверх стойки, линза зажужжала.

— Ох ты ж…, - сказал Хоггарт, - Почта. Сто лет почты не было в Гниловрате.

— Шестнадцать, - сказал я.

— Чего?

— Ойкумене шестнадцать лет.

Хоггарт посмотрел на меня долго. Сплюнул в кружку. Вытер.

— Ну шестнадцать, - согласился он, - А чё в сумке?

— Не знаю, - сказала Лиззи, - Пусто, наверное. Я ещё не смотрела.

Она открыла клапан. Заглянула. Засунула туда руку по плечо.

— Пусто, - сказала она, - Только темно и тепло. И пахнет бумагой.

— Дай гляну, - Громозад протянул руку.

Клапан не поднялся.

Громозад потянул сильнее. Клапан не поднялся. Громозад упёрся ногой в стойку и потянул двумя руками, орк два метра двадцать, у которого Сила выше, чем у меня Интеллект.

Клапан не поднялся. Лиззи висела в воздухе, сумка висела у неё на плече, и Громозад её никуда не сдвинул. Ни сумку, ни Лиззи.

— Чат, вы это видите?! – заорал он, - Я её не могу сдвинуть! Она весит как чайная ложка, а я её не могу сдвинуть!

Хоггарт попробовал ножом. Нож отскочил и воткнулся в стену.

Шкет попробовал вежливо. Попросил. Сумка не ответила.

Вторник погладил сумку и сказал ей что-то ласковое. Сумка не ответила и ему.

Я посмотрел свойства. «Почтовая сумка феи. Открывается владельцем. Описание недоступно».

Описание недоступно. У меня такое было только на классе Множитель.

— Это потому что почта, - объяснила Лиззи, - Письма чужим читать нельзя. Это все знают.

— Справедливо, - сказал Хоггарт.

**********

Пока мы сидели в «Кружке», пришёл Пупырь.

Это гоблинёнок с перевязанным ухом, вчерашний. Он вошёл, мокрый по пояс, и встал у двери. За ним вошли ещё трое. Взрослые гоблины, в фартуках, мрачные.

— Ты Кейн, - сказал Пупырь. Не спросил.

Шкет залез под стол.

— Я.

— Синдикат нас выгнал, - сказал Пупырь, - Совсем. С утра. Пришли сорок человек. Пруд забрали, мостки сломали. Бабку Ряску побили, она старая, ей сто лет. Староста Жмых опять пьяный. Он сказал, ничего не сделать.

— Ирис…

— Ирис уехала в Казначейство, взыскивать с Синдиката три кроны. А в Казначействе ей сказали, что Синдикат тут ни при чём. Что у Синдиката бумага. Ирис там ругается со всеми уже два часа.

Один из взрослых гоблинов, с серьгой в носу, шагнул вперёд.

— Мы слышали, - сказал он хрипло, - Ты Крюка законом сделал. И Ирис законом сделал. Сделай Синдикат.

Я посмотрел на них. Четыре гоблина. Мокрые, злые. Им нечего было мне заплатить. Я это видел, у них на поясе не было кошелей.

Это был невыгодный квест.

Я подумал о другом.

— Гоблины в городе работают? – спросил я.

Взрослые переглянулись.

— Все работают, - сказал тот, с серьгой, - А кто ещё? Мы на рынке таскаем. Мы в храме жабу чистим. Мы у алхимика пиявок сортируем. Мы у Хоггарта посуду моем. Мы в Казначействе полы трём. У Синдиката на складе мы бочки грузим, по полмедяка за бочку.

— Сколько вас в слободе?

— Сорок два. С детьми.

— Взрослых сколько?

— Шестнадцать.

Шестнадцать. Мне нужно было семь.

Я открыл «Уложение о сборах Гниловрата». Оно у меня осталось в инвентаре после Крюка, я его тогда прочитал, но не до конца, только то, что было нужно. Теперь мне было нужно другое.

Параграф тридцать один.

«Подданные Гниловрата числом не менее семи вправе учредить цех для защиты общего ремесла. Цех вправе прекратить работы, письменно известив о том каждого нанимателя не позднее, чем за час. Принуждение членов цеха к работе во время прекращения работ карается пеней в пользу цеха».

Я прочитал вслух.

Гоблины молчали.

— Это чё? – спросил наконец тот, с серьгой.

— Это забастовка, - сказал я, - Вы перестаёте работать. Все. Везде. Город встаёт. И Синдикат встаёт, потому что бочки ему грузите вы.

— А он нас не побьёт?

— Побьёт, - сказал я, - Но за это пеня. В вашу пользу. По Уложению. А Ирис взыскивает пени. Она это любит.

Гоблин с серьгой медленно улыбнулся. Зубы у него были жёлтые, острые и очень довольные.

**********

Учредительное собрание гоблинского цеха прошло в «Кривой Кружке» в четырнадцать сорок.

Хоггарт был против. Потом подумал и сказал, что, если гоблины забастуют, мыть посуду будет некому, и пусть уж лучше бастуют у него на глазах, чем где попало. И вынес лавку.

Пришли все шестнадцать взрослых. И двадцать шесть детей, которых не звали. И бабка Ряска, с перевязанной головой. Ей правда было сто лет, это было видно. Она села в углу и сказала, что будет голосовать за всех, кто против Синдиката, а за остальных будет плевать.

Я вёл протокол. Шкет держал чернильницу. Руки у него тряслись, и чернила капали на пол.

— Первый вопрос, - сказал я, - Название цеха.

— «Гоблины против Синдиката»! – крикнул Пупырь.

— Нельзя. По Уложению цех называется по ремеслу.

Гоблины задумались. Ремесло у них было одно. Всё.

— «Цех всякой работы», - предложила бабка Ряска.

— Принято, - сказал я, - Кто за?

Гоблины подняли руки. Гоблинята подняли руки. Громозад поднял руку. Вторник поднял руку. Хоггарт за стойкой поднял руку, не отрываясь от кружки.

— Голосуют только члены цеха, - сказал я.

Громозад опустил руку. Вторник не опустил.

— Я хочу быть в цеху, - сказал он, - Я тоже могу мыть посуду.

— Ты копия.

— Я нежная копия. Я очень хорошо мою посуду. Я это знаю.

Я не знал, откуда он это знает. Я посуду мою плохо, Лиззи перемывает.

— Второй вопрос. Председатель.

Выбрали Пупыря. Он был против, ему было десять гоблинских лет, и он сказал, что не знает, что делает председатель. Я сказал, что председатель подписывает. Он сказал, что не умеет писать. Бабка Ряска сказала, что тогда он будет ставить крестик, а крестик она его сама научит, она умеет. Пупыря выбрали единогласно, кроме самого Пупыря.

— Третий вопрос, - сказал я, - Уведомления. По Уложению каждый наниматель должен получить письменное уведомление. Каждый лично. Не позднее, чем за час.

— А сколько нанимателей? – спросил Громозад.

Я посчитал по списку, который мне продиктовали.

— Двенадцать. Рынок, храм, алхимик, «Кружка», Казначейство, склад Синдиката, лодочник, ещё пять лавок. Двенадцать писем по всему городу. За час.

Тишина.

Гоблины переглянулись. Почты в Гниловрате не было шестнадцать лет.

А потом все медленно повернулись к стойке. На стойке сидела маленькая фея-почтальон, болтала ногами в сапожках и ела Хоггартов сухарь. Сухарь был больше её головы.

Лиззи перестала жевать.

— Это мне? – спросила она.

Я кивнул.

Фея медленно положила сухарь. Поправила фуражку. Встала на стойке во весь рост. Пятнадцать сантиметров.

— Давай письма, - сказала она. Тем голосом, которым говорит «Говард, посмотри на меня».

**********

Двенадцать писем я написал за девять минут. Одинаковых. «Цех всякой работы Гниловрата уведомляет о прекращении всех работ с шестнадцати тридцати сего дня согласно параграфу 31 Уложения о сборах. Председатель цеха: Х». Крестик за Пупыря ставила бабка Ряска, его рукой.

Над Лиззи выскочило окно. Я видел, потому что она повернула его ко мне показать, с гордостью.

«Задание: доставить 12 писем. Награда: опыт, репутация».

Первое задание в её жизни. В любой жизни.

Письма она складывала в сумку по одному, и сумка их глотала. Без звука. Двенадцать писем, а сумка не стала толще.

Потом она вылетела в окно, и мы её минут двадцать не видели.

Я знаю, что было дальше, только по рассказам. В половине пятого гоблины по всему городу положили то, что держали в руках.

Алхимик Сыч получил письмо, прочитал, сказал «ну и пусть» и к пяти часам обнаружил, что у него сто сорок кило пиявок, не разобранных по размеру. Он сидел над ними и плакал, говорят, до вечера.

В храме Жабы гоблины-уборщики положили швабры. Жаба перестала чиститься. Через полчаса из-под неё начали вылезать возродившиеся игроки, все в зелёной слизи по уши. Один, судя по ругани, двадцатого уровня, вылез, поскользнулся, упал обратно под жабу, возродился ещё раз, уже весь.

Хоггарт получил письмо лично в руки, прочитал, кивнул и сам пошёл мыть посуду. Вымыл три кружки. Вернулся за стойку. Сказал, что остальное подождёт до конца забастовки, и что он в общем-то с гоблинами согласен.

Казначейство получило письмо и закрылось. Мыть полы стало некому, а без полов, как сказал казначей, деньги не считаются.

Склад Синдиката получил письмо последним.

Лиззи потом рассказывала, что прилетела, а там стоит дядька. Огромный, лысый, в фартуке. С молотом. Кирпич. Взял письмо, прочитал. Посмотрел на неё.

— Ты чья? – спросил он.

— Я почта, - сказала Лиззи.

— А Кейн где? Знаешь Кейна?

— Знаю.

— Где он?

— Не скажу.

Кирпич замахнулся на неё молотом. Просто так, пугнуть. Молот прошёл сквозь фею, как сквозь воздух. «Детский режим. Урон невозможен».

Лиззи посмотрела на молот. Потом на Кирпича.

— Дважды неуплата, - сказала она ему. Строго. И улетела.

Ровно в шестнадцать тридцать на складе Синдиката встали грузчики. Сорок бочек пиявок, добытых утром в гоблинском пруду, остались стоять на причале. Носить их было некому. Серые бригадиры носить не умели, у них в договоре этого не было.

Бочки стояли на солнце. Пиявки в них начали тухнуть. Запах пошёл на весь Гниловрат.

**********

Лиззи вернулась в пятнадцать двенадцать.

Она влетела в окно «Кружки», сделала круг под потолком и упала на стойку. Плашмя, раскинув руки и крылья.

— Двенадцать, - сказала она в потолок, - Я доставила двенадцать. Гови. У меня второй уровень.

— Я вижу.

— А у тебя сколько?

— Десятый.

— Это ничего, - сказала Лиззи, - Ты догонишь.

Над ней мигнуло: «До конца сеанса: 3 минуты».

Лиззи села. Посмотрела на надпись. Лицо у неё стало как дома, когда я говорю, что пора спать.

— Уже?

— Час, - сказал я, - Ты сама согласилась.

— Я помню. Я просто… Ну ладно.

Вторник сидел рядом на лавке, со своим жёлтым цветком за ухом. Он смотрел на неё и, сам этого, кажется, не замечая, напевал. Тихо. Без слов. Мелодию на два тона, вверх-вниз, вверх-вниз, а потом на третий тон, ниже.

Ту же, что вчера, над гоблинской девочкой.

Лиззи замерла.

Повернулась к нему. Медленно.

— Что это? – спросила она.

Вторник замолчал. Удивился.

— Не знаю. Просто… поётся.

— Это мамина, - сказала Лиззи. Шёпотом, - Это мамина песня.

Я не понял.

— У тебя нет маминой песни, - сказал я, - Ты маму не помнишь. Тебе был год.

— У меня на комме запись, - сказала Лиззи. Не мне. Вторнику, - Одна. Там мама поёт. Без слов. Вот это. Вверх-вниз, вверх-вниз, и потом ниже. Мне Гови скинул, когда мне было пять. Я её каждый день слушаю. Каждый, Говард! Откуда он знает?

Она повернулась ко мне.

— Гови, ты же скинул. Ты же знаешь эту песню. Скажи ему.

Я перебрал память. Запись. Мамин голос. Комм Лиззи. День рождения, пять лет.

Ничего не было.

Не так, как бывает, когда забыл. Когда забыл, там остаётся место. Как от выдернутого зуба, языком нащупать можно. А тут места не было. Ровно. Гладко.

— Я не помню такой записи, - сказал я.

Лиззи смотрела на меня. Долго.

Потом над ней мигнуло «1 минута».

— Ты дурак, Гови, - сказала она. Тихо. Без злости. Как будто ставила диагноз, - Ты сам её записал. Мама пела, а ты записал. Ты мне сто раз рассказывал.

И исчезла. Сеанс кончился. На стойке остался недоеденный сухарь.

Вторник смотрел на место, где она сидела. Губы у него шевелились. Он снова напевал, беззвучно. Вверх-вниз.

Я смотрел на него.

Я ничего не помнил. Совсем ничего. Это было логично. Если я не помню, значит, этого не было.

Наверное, Лиззи что-то путает. Ей десять.

Я отметил. И закрыл.

**********

Вечером Гниловрат вонял.

Тухлые пиявки Синдиката на причале. Слизь из-под жабы. Немытые кружки. Неразобранные пиявки у алхимика. Всё вместе. Над городом стоял запах, у которого был, кажется, свой уровень.

Гоблины сидели у слободы на сломанных мостках. Не работали. Пели что-то своё, гоблинское, нестройно, с хлопками. Гоблинята кидали камешки в пруд, в котором не было больше ни одной сети Синдиката. Сети Синдиката к вечеру куда-то делись. Гоблинята делали вид, что не знают куда.

Громозад сидел рядом со мной на ступеньках храма. Слизь из-под жабы до нас не доставала, мы сели повыше.

— Бро, - сказал он, - У меня сорок тысяч зрителей было на фее. Сорок тысяч. У меня никогда больше двух тысяч не было. Мне мама звонила, её подруги позвонили, сказали, что видели. Мама плакала.

— Почему?

— От гордости, - Громозад подумал, - Или от запаха. Она не уточнила.

Шкет сидел рядом в своём капюшоне.

— А Синдикат, - сказал он, - Он же не будет просто сидеть. Правда? Он же что-то сделает. Он же большой.

— Сделает, - сказал я.

— Что?

Синдикат крупнейшая гильдия. Сорок бочек тухнут. Склад стоит. Бригады стоят, а бригадам платят по часам. Каждый час забастовки стоит им денег. Значит, они захотят её кончить. Быстро.

Быстро кончить забастовку можно только одним способом.

Над площадью Ордена, через весь Гниловрат, от жабы до слободы, прогремел голос. Низкий, спокойный, усиленный.

— Гниловрат.

Все замолчали. Гоблины перестали петь. Лягушки на рынке перестали квакать.

На крыше Казначейства, рядом с золотой монетой на фронтоне, стоял человек. Далеко, но я видел. Чёрный плащ. Короткая светлая борода. На плече у него сидела ворона.

Над ним висело: «Варг. Синдикат. Глава гильдии. Уровень 71».

Семьдесят один.

Я посчитал. У Ирис сорок три. У меня десять.

— Гниловрат, - сказал Варг ещё раз. Спокойно. Даже лениво, - Вы подняли гоблинов против меня. Вы испортили мне сорок бочек. Вы прислали мне почту.

Он помолчал.

— На рассвете Синдикат войдёт в Гниловрат. Весь. Кто встанет за гоблинов, ляжет вместе с гоблинами. Кто встанет в сторону, будет жить, как жил. Решайте до утра.

Ворона на его плече каркнула.

— Отдельно, - сказал Варг, - Для игрока Кейн.

Он смотрел через весь город. На ступеньки жабы. На меня. Я не знаю, как он меня нашёл. Я сидел в тени, среди сотни других. Но он смотрел на меня.

— На рассвете, Кейн, - сказал Варг, - Я тебя посчитаю.