Игра в умножение. Дубль

Глава 21

Прошла неделя.

Ничего не случилось.

Я это записывал. Каждый вечер, в тетрадь, на последнюю страницу, под расчётами. «8.11. Ничего». «9.11. Ничего». «10.11. Ничего». Шесть строк. Шесть «ничего». Если долго смотреть на эту страницу, она становится похожа на отчёт о том, что я ничего не сделал.

Спал я по три часа. Иногда по четыре, если засыпал сидя. Остальное время сидел на полу в комнате Лиззи и считал удары по индикатору. Семьдесят два. Семьдесят. Семьдесят четыре, это когда ей что-то снилось. Синий. Синий. Синий.

Ни одного красного.

Нора в пятницу сняла журнал прошивки. Пришла с ноутбуком, с проводом и с таким лицом, будто собирается кого-то убить, а кого, пока не решила. Лиззи спала. Нора подключилась к порту через переходник, тихо, двумя пальцами, как подключают провод к бомбе.

— Вот, - сказала она через двадцать минут. И развернула экран ко мне.

«07.11.2091. 02:41:03. Сервисное подключение. Источник: внутренний. Длительность: 00:00:04. Статус: завершено».

Четыре секунды.

— Внутренний это что? – спросил я.

— Это значит, с их сервера, - сказала Нора, - С самого Фактора. Не со стороны. Изнутри.

— И что он сделал за четыре секунды?

— Не знаю, - сказала Нора. Она это сказала так, будто ей за это должны были дать по морде, - Тут не пишут, что делали. Тут пишут, что заходили. Зашёл. Посмотрел. Вышел. Красным помигал, чтоб ты заметил.

— Я заметил.

— Да я поняла, что ты заметил, Робот!

Потом она поставила «сторожа». Это маленькая плата размером с ноготь, она клеится к антенне изнутри порта, через тот же переходник. Если на антенну приходит что-то, кроме обычной синхронизации, «сторож» пищит. Писк приходит на мой комм и на её. Детали стоили шестьдесят кредитов. Я хотел заплатить, Нора сказала, что если я ещё раз полезу с деньгами, она поставит «сторожа» мне. Куда, не уточнила.

За неделю «сторож» не пискнул ни разу.

Это было хуже, чем если бы он пищал…

Почему? Потому что когда что-то происходит, это можно посчитать. Сколько, когда, откуда. А когда ничего не происходит, считать нечего. Вероятность того, что Ноль просто ушёл и забыл, я оценивал в два процента. Остальные девяносто восемь я не мог разложить ни на что. Он мог прийти завтра, мог через месяц. Мог прямо сейчас.

«Привет, братишка. Теперь она и моя тоже»

Я не стирал сообщение. Перечитывал. Отправителя там так и не появилось.

***********

— Ещё раз, - сказала Лиззи.

Четверг, четырнадцатое ноября, семь утра. Кухня. На столе колода карт. Старая, из бабкиного шкафа, пятьдесят одна карта и одна вырезанная из коробки от хлопьев. Дама червей потерялась ещё при бабке Эдне. Лиззи нарисовала новую на картоне, фломастером. Дама получилась с усами. Лиззи сказала, что это не усы, а тень. Я не стал спорить.

— Двойки, тройки, четвёрки, пятёрки, шестёрки, - сказал я, - Плюс один. Семёрки, восьмёрки, девятки ноль. Десятки, картинки, тузы минус один. Я сдаю, ты считаешь. Вслух не надо. В конце скажешь число.

— Это я помню, - сказала Лиззи, - Я не помню, зачем.

— Если число большое, в колоде осталось много крупных карт. Тогда надо ставить больше.

— А если маленькое?

— Ставить меньше. Или уходить.

Лиззи подумала. Хвосты у неё сегодня были почти ровные, разница сантиметр. Она в последнее время стала заплетаться тщательнее. Потому что школа.

С понедельника Лиззи снова ходит в школу. Школа номер двести восемь, на тридцать первом этаже нашего же «Улья», двенадцать классов на два коридора. Последний раз она туда ходила в сентябре. Потом стала синеть на лестнице, и я её забрал. Теперь индикатор синий, губы розовые, лифт работает, а на тридцать первом её встречает учительница, которая в первый день при мне сказала «ой, Лиззи, ты так выросла». Лиззи не выросла. Я мерил. Сто тридцать два, как в октябре.

Но Лиззи было приятно. Это я понял по тому, что она в понедельник весь вечер рассказывала, кто как вырос, кто нет, и что у Коди из шестого класса теперь лизинговые зубы, и он ими щёлкает на переменах.

Я сдал. Медленно, по одной.

Лиззи смотрела на карты, шевелила губами. Потом перестала шевелить. Я заметил, что она трогает углы. Каждую карту, которую я сдаю ей, она берёт за угол, а потом кладёт.

— Минус четыре, - сказала Лиззи в конце.

— Плюс два.

— Минус четыре!

— Плюс два. Ты пропустила четыре маленьких, а двойку червей посчитала за даму.

— Они одной масти.

— У дамы усы.

— Это не усы. Это тень.

— Ладно, - Лиззи положила колоду, - Ещё раз.

Я сдал ещё раз. На этот раз она сказала «плюс три», и было плюс три. Потом «минус один», и было минус один. Потом я понял, что она говорит число раньше, чем я сдаю последнюю карту.

Я взял колоду. Посмотрел на углы.

На девятнадцати картах в углу была крошечная царапина. Ногтем. На всех десятках, всех картинках и тузах. Маленькая, если не знать, не увидишь.

Я посмотрел на Лиззи.

Лиззи посмотрела на меня. Честно-честно.

— Это не жульничество, - сказала она быстро, - Вообще-то. Ты в Фортуне считал, тебя выгнали. Значит, считать это тоже жульничество. Значит, мы оба жулики. Значит, всё честно.

Я подумал.

Логика была кривая… Но не на сто процентов. Процентов на шестьдесят.

— В Фортуне колоду меняли каждые шесть раздач, - сказал я, - Ты бы не успела поцарапать.

— Я бы успела, - сказала Лиззи, - Я быстрая. Ты просто не видел, какая я быстрая. Я теперь по лестнице на тридцать первый могу. Пешком. Вчера проверила.

Я замолчал.

— Ты спускалась пешком? С сорок седьмого на тридцать первый?

— Ага. Это шестнадцать этажей. Я считала. Вот видишь, я тоже считаю.

— Ты спускалась. А потом?

— А потом на лифте, Говард, я что, дура? – Лиззи закатила глаза, - Подниматься тяжело.

Индикатор у неё на груди светился синим. Я его видел через вырез кофты. Моей старой кофты, которую она носит вместо платья, потому что в ней тепло. Синий. Ровный. Семьдесят шесть, наверное, она же волновалась, что я раскрыл царапины.

Шестнадцать этажей вниз. Сама. Месяц назад на втором этаже лестницы у неё синели губы.

Я посчитал. Шестнадцать этажей вниз, это нагрузка меньше, чем вверх, но не ноль. Сердце выдержало. Индикатор синий. Я не знал, что сказать. Я сказал:

— Молодец.

Лиззи моргнула. Потом прищурилась.

— Ты это по правилу сказал?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— Ла-адно, - протянула Лиззи. Подозрительно. Потом достала тетрадь из рюкзака. Рюкзак был новый, Аделе подарила, с жирафом, как кружка. Лиззи открыла тетрадь на чистой странице и написала, закрывая рукой. Развернула.

«Правило №49. Когда тебя обыграли, говорят «ещё раз», а не «у тебя царапины на тузах»»

— Это неправильное правило, - сказал я, - Царапины же были.

— Правила не бывают неправильными, - Лиззи постучала пальцем по странице, - Они бывают непонятыми.

Она сунула тетрадь в рюкзак, чмокнула меня куда-то в ухо и ушла на лифт. Я слышал, как она в коридоре здоровается с Норой. Нора что-то буркнула, Лиззи засмеялась.

Я сидел и смотрел на колоду.

Потом взял ногтем и сделал царапину на даме с усами. Чтобы было честно. Лиззи её пропустила.

************

В игру я вошёл в одиннадцать.

«Кривая Кружка» была пустая. Утро, гоблины на работе, игроки ещё не проснулись. За стойкой Хоггарт протирал кружку. Тряпкой, которая была грязнее кружки, так что смысл процедуры от меня ускользал.

Линза у него светилась криво. Половина зелёным, половина никак. Трещина шла наискось, через все деления.

— Калькулятор, - сказал Хоггарт, не поднимая головы, - Опять пришёл спрашивать.

— Да.

— А я опять скажу «не знаю». Ты опять сядешь вон туда и будешь пялиться. Потом я налью. Ты не выпьешь. Экономь мне время, сопляк. Садись сразу и не пялься.

Я сел. Он налил. Я не выпил.

— Гудит, - сказал Хоггарт.

Я поднял голову.

— Чего ты на меня так смотришь? Гудит, говорю, - Хоггарт поставил кружку, ткнул пальцем в линзу, - Эта штука на трубу воет, ты помнишь. На шлюз в Фортуне. Когда по трубе идут деньги, она воет. Вчера ночью шли деньги. Я сидел в Фортуне на ступеньках, курил. Она завыла, как всегда. А под воем… ну…

Он задумался. Пожевал ус.

— Под воем будто кто-то насвистывает, - сказал Хоггарт, - Тихо так. Внизу. В трубе. Я раньше такого не слышал. А я эту трубу седьмой год слушаю.

— Это он?

— Я тебе почём знаю, кто это? Я гном. Я в кабаке стою.

Он отвернулся к бочкам. Постоял. Потом сказал, не поворачиваясь:

— Он, Калькулятор. Кому ещё там свистеть.

Из угла донеслось пение.

Вторник сидел за дальним столом, у окна на болото. Бок у него зажил, рука двигалась. Лезвие Модератора оставило на нём белый шрам от плеча до локтя, и шрам не проходил, но Вторника это, кажется, не волновало. Жёлтый болотный цветок был на месте, за ухом. Перед Вторником лежал лист бумаги, весь исписанный, перечёркнутый и снова исписанный. Он грыз перо и напевал. Без слов.

Мелодию я не узнавал. Я знал, что должен её узнавать, Лиззи говорила. Не узнавал.

— Пишет, - сказал Хоггарт с отвращением, - Третий день. Стихи. Своей рыцарше. Я уже два раза ему говорил, что гномы за такое топят в браге. Не слушает.

— Это не мешает, - сказал я.

— Мне мешает! У меня от его рифм несварение.

Вторник поднял голову. Увидел меня. Улыбнулся. Той улыбкой, которую я не умею.

— Говард! Слушай. «Твоя коса как сноп пшеницы, и я как мышь в твоём амбаре»…

— Мыши в амбаре едят пшеницу, - сказал я, - Ирис это может не понравиться.

Вторник замолчал. Посмотрел на лист. Зачеркнул строчку.

— Ты прав, - сказал он грустно, - Мышь это плохо. Она же нелегально ест. Без сбора.

Хоггарт застонал и ушёл в подсобку.

Над стойкой висел плакат с открытия Ойкумены. «Играй. Умножай. Богатей». Две тысячи семьдесят пятый. Кто-то из гоблинов пририсовал на плакате Громозада. Похоже. Особенно топор.

Сам Громозад был в другом конце мира. Я видел его значок в списке друзей, «в эфире». Дэнни стримил с утра до ночи всю неделю. После финала у него было сто двадцать тысяч подписчиков, теперь сто тридцать одна. «Бро, ты понимаешь?! Сто тридцать одна! Это ж на одиннадцать тысяч больше, чем на финале!» Я это и так посчитал. Он всё равно сказал.

Я сидел в «Кружке» ещё час. Ничего не произошло.

Седьмое «ничего». Я записал бы, но тетрадь была в реальности.

**************

Дэнни позвонил в час двадцать.

— Бро…, - сказал он. Без «привет», без «чат, смотрите, кто звонит». Просто «бро», и всё. Таким голосом Дэнни говорил один раз, когда его маме пришло письмо из «ОптиЛиза», - Бро… ты слышал про Сэла?

— Нет.

— Мне в чат пишут. Из «Девятого Улья». Говорят, Сэл… Короче, у него глаза. Отозвали. И у этих, у его, у двух. Руки. Бро, это ж те, которые тебя тогда над шахтой…

— Я знаю, кто это.

— Гов, - сказал Дэнни. Тихо, - Это не ты?

— Нет.

Он помолчал.

— Ладно, - сказал он, - Я так и знал. Я так чату и сказал. Ну… я пошёл. Ты это… ты аккуратно.

Он отключился.

Я надел маску и пошёл в «Девятый Улей».

Двадцать минут пешком по Низу. Мимо Барахолки, мимо стены с рекламой займов «Быстро! Без справок! Без вопросов!», мимо автомата с водой, который я помню с десяти лет и который всё это время выдаёт воду по цене, которая выросла в четыре раза, а вода та же. В Низу всё быстро. Если что-то случилось утром, к обеду об этом знают на всех лестницах. Я слышал «Сэл» дважды, пока шёл. Один раз «ослеп», другой раз «доигрался».

Прачечная под «Ставкой» работала. Машины гудели. Женщина в бигуди сидела на скамейке и смотрела, как крутится её бельё. Дверь в подвал была за машинами, железная, с глазком. Глазок был закрыт изнутри.

Я постучал.

Открыл незнакомый парень. Тощий, с шеей как у гуся, с битой. Новый. Посмотрел на меня.

— Закрыто.

— Я к Сэлу. Кейн.

Парень изменился в лице. Я не понял, в какую сторону. Отступил в темноту.

— Сэл! – крикнул он, - Тут этот! Кейн!

Из темноты ничего не ответили. Потом голос Сэла сказал:

— Пусти.

В «Ставке» не горел свет. Почти. Одна лампа над клеткой, где по вечерам дерутся дроны, и всё. Столы пустые. Табло со ставками выключено. Пахло потом и пивом, как всегда, и ещё чем-то, кислым, новым. Я не сразу понял, чем. Потом понял. Рвотой.

Сэл сидел за своим столом. Тем же, за которым я считал ему коэффициенты полтора года. Руки на столе, все пальцы в перстнях, кроме больших. Золотая цепь. Он был такой же толстый, и он потел. Это не изменилось.

Изменились глаза.

У Сэла были лизинговые глаза. «ОптиЛиз Голд», я знал, он хвастался. Лучший тариф в Низу, ночное зрение, увеличение в восемь раз, «вижу, как у тебя пульс на шее бьётся, Кейн, не ври мне». Обычно в них было видно кольцо диафрагмы и золотистый ободок.

Сейчас глаза были чёрные. Совсем. Как два куска стекла от бутылки. Он смотрел в мою сторону, но не на меня. Чуть левее.

— Пришёл…, - сказал Сэл, - Посмотреть пришёл.

Я промолчал. Слово было неточное, но поправлять его сейчас было бы неправильно. Это я понимал.

У стены на табуретке сидел Бруно. Руки у Бруно лежали на коленях. Не лежали. Висели. Предплечья у Бруно были лизинговые, «Хват-5», я тоже знал. Он попал под погрузчик в двадцать лет и с тех пор платил за руки. Именно этими руками он тогда держал меня за левую лодыжку над шахтой. Именно ими сломал мне пальцы.

Теперь его кисти лежали на коленях ладонями вверх, как две перчатки, которые кто-то положил сушиться. Пальцы чуть согнуты. Не двигались. Бруно смотрел на них.

Шпала стоял рядом. Длинный, сухой. Правая рука у него висела вдоль тела. Левой он держал Бруно за плечо.

— В одиннадцать ноль-ноль, - сказал Сэл, - Ровно. Я сидел вот тут, смотрел счёт. Цифры, Кейн. Я люблю смотреть цифры. И цифры пропали. Всё пропало. Сначала всё серое, потом всё чёрное. Секунды три. Я думал, свет вырубили. А потом Бруно заорал.

Бруно не заорал сейчас. Он смотрел на руки.

— Они не платили? – спросил я.

— Платили! – Сэл стукнул по столу. Перстни звякнули, - Все платили! Я платил! Я всегда плачу, Кейн, я двадцать лет плачу, у меня ни одной просрочки, ни одной, понял?! Я звонил в «ОптиЛиз». Знаешь, что они сказали?! Команда пришла с сервера, ошибки нет, обратитесь в поддержку! Я и обратился в поддержку! Знаешь, что в поддержке?! Там девочка-голограмма! Она мне сказала «ваше обращение очень важно для нас»! Я, сука, слепой, а ей важно!

Он закашлялся. Отдышался.

— А потом мне пришло, - сказал Сэл. Тише, - На комм. Мне его Тощий прочитал.

Он повернул голову к парню с битой. Тощий наклонился к его запястью, откашлялся и прочитал:

— «С процентами. От братишки».

Тишина. Только машины гудели наверху, в прачечной.

— У тебя есть брат, Кейн? – спросил Сэл.

— Нет.

— Нет у тебя брата! Я знаю, кто у тебя есть! Сестра у тебя есть, мелкая, с сердцем! А брата нет! Тогда это что?!

Он повернул ко мне свои чёрные глаза. Чуть мимо.

— Тощий, - сказал Сэл, - Подержи его.

Тощий подошёл сзади и взял меня за руки. Неумело, за локти, так держат, когда никогда не держали. Бита у него осталась в левой руке, и он не знал, куда её деть. Я мог освободиться за две секунды. Я не стал. Это было бы глупо. А ещё Тощий был не виноват.

— Сэл, - сказал я.

— Заткнись. Я буду говорить. Я думал, Кейн… Я тут сижу с одиннадцати и думаю, мне больше нечего делать, я ничего не вижу! Я думал: кто? Кому я что сделал? Я много кому сделал. Но все, кому я сделал, Кейн, они все тупые! Они бы не смогли! Это надо в сеть, это надо на сервер! Это надо быть умным! А кто у нас умный?! Кто у нас тут считал мне коэффициенты, пока я его не выгнал?!

— Я.

— Вот! – Сэл ткнул пальцем мимо меня, - Вот!

— Сэл, - сказал я, - Если бы это был я, я бы не пришёл.

Сэл открыл рот. Закрыл.

— Это раз, - сказал я, - Два. Если бы это был я, я бы не стал писать «братишка». Я так не говорю. Ты меня полтора года слушал. Я хоть раз сказал «братишка»?

Сэл молчал.

— И три, - сказал я, - Если бы это был я, я бы отозвал у тебя не глаза.

Это я сказал зря. Я понял это по тому, как Тощий отпустил мои локти. Сам. Сделал шаг назад. Бруно поднял голову от рук и посмотрел на меня.

Я не угрожал. Я констатировал. Глаза это неэффективно: у Сэла есть люди, которые будут ему читать. Рационально было бы отозвать счёт. Но объяснять это сейчас было ещё хуже, чем то, что я уже сказал.

— Тогда кто? – спросил Сэл. Голос у него стал другой. Маленький.

— Это моя копия, - сказал я.

Если Сэл будет думать, что это я, он придёт ко мне домой. Домой мне было не надо. Пусть лучше ищет копию, которую не найдёт.

— Чего?

— Копия. Из игры. Она вышла в сеть Фактора. Она злая. На тебя, на него, - я кивнул на Бруно, - За шахту. За пальцы.

Сэл долго молчал. Он потел. Чёрные глаза смотрели в стену.

— Ты, Кейн, больной, - сказал он наконец, - Я всегда знал. Ты больной на голову. Уходи.

Я пошёл к двери.

У двери я остановился. Посмотрел на Бруно.

Бруно смотрел на меня. Руки у него лежали на коленях. Пальцы чуть согнуты, ладони вверх.

Я посмотрел на свою левую руку. Безымянный и мизинец срослись неправильно, безымянный смотрит чуть в сторону. Сгибаются не до конца. Когда холодно, ноют. Нора говорила, надо было ломать заново и собирать, я сказал, что нет времени.

Я ждал, что что-то будет. Как на лестнице, пятого ноября, когда я сидел на ступеньке и не мог разжать кулаки. Что-нибудь. Злорадство? Это когда приятно, что врагу плохо. Я ждал его.

Ничего не было.

Пульс шестьдесят один. Руки разжаты. Мне было не приятно и не неприятно. Мне было никак. Как будто я смотрю на табло, где выключены все цифры.

— Кейн, - сказал Бруно. Хрипло. Первый раз за всё время, - Я ж грузчик. Я ж кроме рук…

Он не договорил.

— Я знаю, - сказал я.

И вышел.

На лестнице из подвала у меня было сообщение. Не от Ноля. От Дэнни. «Ну чё там?» Я не ответил.

По дороге домой я посчитал. Сэл, Бруно, Шпала. Трое. А Дэнни сказал, что у него в чате пишут про людей «из Девятого». Я открыл новости Низа. Местная лента, которую читают все и которой никто не верит. Сегодня была только одна тема.

«Массовые отзывы лизинга в Низу: пострадавшие утверждают, что платили вовремя».

Тридцать восемь человек. С одиннадцати ноль-ноль. Глаза, руки, одна печень. Один ребёнок, уши. В «ОптиЛизе», «ГрузЛизе» и «Гепато-Плюсе» отвечали одинаково. Ошибки нет, команда с сервера, обратитесь в поддержку.

Я прочитал список ульев. «Девятый Улей». «Шестой». «Одиннадцатый». «Четырнадцатый».

Четырнадцатый это мой.

Я пролистал. Трое из нашего дома. Двадцать второй этаж, тридцать девятый, пятьдесят первый. Я никого из них не знал. Я проверил имена дважды. Не знал.

Ни одной «Кардиа-Лиз».

Ни одного сердца.

*************

— Тридцать восемь, - сказала Нора, - Это по твоей ленте. А по нашим, по отвязчикам, пятьдесят два. У нас форум. Там с одиннадцати ад. Все спрашивают одно и то же: как он это сделал, если у всех платежи чистые.

Мастерская у Норы занимала всю квартиру, кроме кровати. Провода с потолка, провода по полу, на столе три паяльника, один включён. Пахло канифолью. Нора сидела на табуретке, курила в открытое окно и стряхивала пепел в банку из-под краски «Колор-Лиз».

— И как? – спросил я.

— Так же, как у Лиззи, - сказала Нора, - Через сервер. У каждой лизинговой железки есть антенна. Антенна раз в сколько-то часов синхронизируется с производителем. «Я жив, я работаю, хозяин платит». А производитель в ответ: «Молодец, работай». Или: «Хозяин не платит, экономь». Или: «Всё, отключайся». Это по-нормальному. Команды приходят с их сервера, и всё.

— А по-ненормальному?

— А по-ненормальному, Робот, кто-то сидит на их сервере и шлёт команды за них. И железка не знает, что это не они. Ей пофиг. Ей пришло с правильного адреса, она выполнила.

Нора затянулась. Выдохнула в окно.

— Это не баг, - сказала она, - Не взлом даже. Это просто кто-то, кто сидит внутри.

Я сел на ящик с платами. Ящик скрипнул.

— У Лиззи костыль, - сказал я, - Ты говорила, кнопка у неё не работает.

— Не работает, - кивнула Нора, - Костыль режет команды. Экономия, отзыв, всё это он выкидывает и врёт серверу, что сердце послушалось. Это я сделала, это я помню, я не дура.

— Тогда что было в два сорок одну?

Нора помолчала.

— Синхронизация, - сказала она, - Её костыль пропускает. Обязан пропускать. «Ритм-4» без синхронизации живёт сорок восемь часов. Потом думает, что его украли, и встаёт. Защита от кражи. В договоре это пункт сорок, там, где «программное обеспечение собственность разработчика», в подпункте. Я читала. Ты тоже читал.

— Я читал.

— Вот. Значит, раз в сорок восемь часов сердце Лиззи само идёт к ним на сервер. Говорит «я жив». И костыль это пропускает, иначе она умрёт. А он, - Нора дёрнула головой куда-то в сторону, в стену, в сеть, - Он сидел на сервере. И когда сердце пришло, он сказал ему «привет». Четыре секунды. И помигал красным. Через синхронизацию. Это можно. Индикатор это просто лампочка, ей тоже можно сказать «помигай».

— А сказать «встань»?

Нора не ответила сразу. Она взяла со стола отвёртку, покрутила, положила.

— Не знаю…, - сказала она, - Если бы мог, наверное, уже сказал бы. Или не наверное. Не знаю. Синхронизация короткая. Пакет маленький. Я неделю на «стороже» смотрю. Каждые сорок восемь часов сердце ходит на сервер, возвращается. Пакет обычный. Он туда не лезет. Он туда смотрит.

— Можно отрезать антенну?

— Можно, - сказала Нора, - Через сорок восемь часов у неё встанет сердце. Ещё вопросы?

Я молчал.

— Можно поставить своё железо, - сказала Нора, - Не «Кардиа-Лиз». Другое. Без антенны. Таких не делают, Робот. Во всём Капитале нет ни одного импланта без антенны. Это незаконно. Это я тоже проверяла. Четыре года назад. Для себя.

Она показала на свой левый глаз. Жёлто-рыжий, с кольцом. Кольцо сузилось и расширилось.

— Я свой отвязала, - сказала она, - Но антенна в нём есть. Я её только оглушила. Если он захочет, он и мой глаз выключит. И мне, вот честно, даже интересно, почему он ещё этого не сделал.

Она докурила. Бросила окурок в банку.

— А теперь ты мне скажешь, кто он, - сказала Нора, - Потому что я неделю не спрашиваю. Я видела, как у тебя носом шла кровь пятого числа. Я видела, как ты сидел на лестнице. Я слышала, что Окафор по стриму несёт про «злого Гова». И я не спрашивала. Теперь спрашиваю. Кто это, Говард?

Я рассказал.

Коротко. Копия. Третья. Создалась сама, на Колесе, когда Мадам считала вслух. Забрала одно чувство и всё, что к нему привязано. Ушла по шлюзу в сеть. Назвалась Ноль.

— Какое чувство? – спросила Нора.

— Ярость.

Нора посмотрела на меня. Долго.

— У тебя была ярость, - сказала она. Не вопрос.

— Была. Теперь у него.

— И что у него ещё?

— Я не знаю, - сказал я, - Там, где была ночь, когда умер отец, у меня теперь дыра. Рваная. Он сказал, что помнит, как пахла рубашка. И что было на «три». А я нет.

Нора укусила костяшку большого пальца. Сильно, я видел, как побелела кожа вокруг зубов. Потом опустила руку.

— Значит, у нас в сети Фактора сидит кусок тебя, - сказала она, - Злой кусок. Который помнит, как тебя бил отец. И который может выключить любого человека в этом городе, кто брал хоть что-нибудь в лизинг. То есть любого человека в этом городе.

— Да.

— И он пишет Лиззи «теперь она моя».

— Мне. Он написал мне.

— Ну охренеть теперь…, - сказала Нора. Без злости. Очень устало, - Иди спать, Робот. Я тут ещё посижу. Посмотрю форум.

Я пошёл.

У двери я спросил:

— Почему он твой глаз не выключил?

— Потому что я ему ничего не сделала, - сказала Нора, не оборачиваясь, - А Сэл тебе сделал. Он мстит за тебя, Говард. По-братски.

***********

Я не спал.

Лиззи пришла из школы в четыре, сделала уроки, съела гречку, рассказала, что у Коди лизинговые зубы перестали щёлкать в одиннадцать. Прямо на математике. Он открыл рот, а они не закрываются. Учительница вызвала медика, медик сказал, что это массовый сбой и что Коди надо идти домой с открытым ртом. Лиззи рассказывала это и смеялась. Я не смеялся. Я посчитал. Коди было двенадцать.

Тридцать девятый человек. В ленте его не было.

Лиззи легла в десять. Я сел на кухне на диван. Открыл тетрадь, последнюю страницу. Под «13.11. Ничего» написал «14.11». Подумал, что писать дальше. Сэл. Бруно. Шпала. Пятьдесят два по форуму Норы. Коди. Ни одного сердца.

Написал: «Начал».

Стена между кухней и комнатой Лиззи у нас тонкая. Это не стена, это панель, её когда-то поставила бабка Эдна, чтобы из кладовки сделать комнату. Через неё слышно всё. Как Лиззи ворочается. Как она шепчет сама себе правила, когда не может уснуть. Как пищит её комм, когда приходит реклама.

У Лиззи детский комм. Бесплатный, базовый, с рекламой каждые пять минут. Она его не выключает, потому что я сказал не выключать, на случай, если индикатор замигает. Комм вызывает меня сам, если пульс выше ста десяти.

В двадцать три сорок у Лиззи в комнате заиграла мелодия. Не реклама. Звонок. Мелодия у звонка была стандартная, дурацкая, с колокольчиками.

Я посмотрел на свой комм. Мне никто не звонил. Значит, не пульс.

Колокольчики играли.

Лиззи завозилась. Скрипнула кровать.

— Алло? – сказала Лиззи. Сонно. Шёпотом.

Тишина. Секунды две.

А потом через стенку я услышал голос.

Мой голос. Тот же, что я слышу, когда говорю сам. Только с хрипотцой. Как будто сорван криком.

— Мелкая, это я, - сказал мой голос, - Не говори брату.