Игра в бога

Глава 1

Снег в городе Неизвестное шёл несколько дней подряд.

Город стоял в сибирской части России, зима была в разгаре, и его улицы, крыши и заборы укрыло толстым слоем снега. Снегопад не прекращался ни днём, ни ночью. Неизвестное — небольшой город, почти на грани вымирания. Жителей оставалось немного, и на улицах было так тихо, что шаги звучали громче голосов. Люди здесь говорили редко — не потому, что не о чем, а потому, что город разучил их говорить громко. И всё же дома были старые и красивые, построенные ещё в советские времена, на закате правления Сталина. Архитектура могла бы соперничать с музеями: лепнина на фасадах, высокие окна, колонны, чугунные балконы. Город выглядел как музей, в котором уже никто не живёт, — красивый, выставленный напоказ самому себе, никому не нужный в своей красоте. Смотреть на него было больно: такое не должно умирать в одиночестве. Я с грустью смотрел на город, из которого скоро уеду. Появилось Неизвестное благодаря добыче угля. Из-за угля сюда приехали люди, из-за угля построили дома, шахты и Дом культуры. Город держался на шахтах — уголь кормил его, грел, давал ему смысл. Но со временем уголь закончился. Шахты закрыли и заколотили. Тогда город начал стремительно вымирать. Люди уезжали — сначала по одному, потом целыми семьями, и каждый отъезд был похож на выдох, после которого город выдыхал всё меньше. Дома пустели, окна глядели на улицу мёртвым тёмным взглядом, снег заметал следы тех, кто ушёл.

Я шёл к автовокзалу медленно. Ноги тонули в сугробах, каждый шаг давался с трудом: то ли мешал снег, то ли не хотелось уходить. В голове теснились невесёлые мысли. Я родился в этом городе. Здесь прошло моё детство, здесь остались все, кого я знал. И теперь я ухожу — возможно, навсегда, и мысль эта не отпускала, шла за мной по пятам, как иней по стене. Но где-то глубоко я понимал: держать меня здесь нечему. Шахты закрыты. Люди разъехались. Дома стоят пустые. Городу нечего мне предложить — ни работы, ни будущего, ни даже надежды. Осталась только привязанность, но на ней далеко не уедешь. Я шёл и повторял себе одно и то же, как заклинание: то, что мертво, бесполезно пытаться оживить. Мёртвое не воскресает. Не стоит цепляться за то, чего больше нет, — это словно обнимать снеговика, ожидая тепла. Наконец я дошёл до остановки.

Она была пустой. Скамейку занесло снегом, расписание подёрнулось изморозью, вокруг — ни души. Я встал, поставил сумку у ног и прикрыл глаза. Город за спиной молчал. Автобус ещё не пришёл. Я ждал. И впервые за долгое время не знал, чего ждал сильнее — автобуса или того, что кто-то окликнет меня и скажет: останься. Автобус всё не шёл, и я позволил себе утонуть в воспоминаниях. Перед глазами мелькали счастливые мгновения детства — одно за другим, как кадры старой плёнки, потрескивающей от тишины. Я видел себя мальчишкой: бегал с друзьями по этим самым улицам, по колено в снегу, кричал что-то заливистое, и эхо возвращалось ко мне с чужой стороны, потому что город тогда ещё был полон голосов. Видел себя с отцом. Мы ходили то на рыбалку, то на охоту: удочки, перевязанные бечёвкой, тяжёлые сапоги, пар изо рта в утреннем холоде, и отец — большой, надёжный, молчаливый, — который шёл впереди и протаптывал мне дорогу в снегу. Я вспоминал запах костра на берегу, тишину льда, жёсткую руку отца на плече, означавшую: я рядом. Видел кухню, полную пара. Как помогал маме готовить: мешал тесто, чистил картошку, стоял на табуретке у плиты, чтобы достать до стола, и мама смеялась и говорила, что из меня выйдет хороший хозяин. Это были простые, тёплые, ничем не примечательные для других минуты — а для меня тогда весь мир помещался в запах пирогов и мамин голос. А ещё деревня. Летние каникулы у бабушки и дедушки — другое небо, другая трава, другое солнце. И старый мотоцикл «Урал», тяжёлый, гремящий, с коляской, на которой облупилась краска. Дедушка заводил его с ноги, ругался на карбюратор, а я, мальчишка, уже сидел за рулём и ждал. И с самого утра до самого вечера — гонял. Дорога в пыли, ветер в лицо, грохот двигателя, который заглушал весь мир, деревня, оставшаяся где-то позади, поле впереди — и я, свободный, счастливый, живой. Я стоял на пустой остановке и улыбался — неожиданно для себя. Потом улыбка погасла. Всё это было. Было — и прошло. Друзья разъехались, отца больше нет, матери тоже, бабушка с дедушкой умерли, а «Урал» ржавеет где-то в сарае, которого, наверное, уже тоже нет. Я сжал лямку сумки. Снег падал, укрывая старые следы. И впервые я понял, почему уезжать так тяжело: я покидал не просто город. Я покидал единственное место, где был ребёнком, — а значит, и место, где когда-то был по-настоящему счастлив. Вдруг в воздухе зазвучал звонкий колокол. Звук был чистый, резкий, не похожий ни на что в этом городе, — будто кто-то ударил в колокольчик прямо над моей головой. Я вздрогнул, оборвал мысли на полуслове и повернулся к источнику звука. Шаг назад — и я чуть не упал на землю. За мной, прямо в воздухе, висел какой-то летающий прозрачный экран.

Он был похож на оконное стекло, вынутое из рамы и застывшее в пустоте: висел в воздухе, не подпираемый ничем, чуть покачиваясь, будто дышал. Сквозь него просвечивал снегопад, но сам экран гудел еле слышно, как натянутая струна. Я вскрикнул от неожиданности — коротко, хрипло, не своим голосом — и отпрянул назад, подальше от аномалии. Снег хрустнул под ногами, сумка ударила по бедру. Я пятился, не сводя с экрана глаз, пока спина не упёрлась в стену автовокзала. Дальше отступать было некуда. Я не знал, что это. Я знал только одно: таких вещей здесь быть не должно. Я простоял полминуты, прижавшись к мёрзлой стене, и только потом смог побороть страх. Сердце всё ещё колотилось, но я заставил себя дышать ровно и медленно выпрямился, отклеиваясь от стены. Кое-как подошёл к аномалии. Экран висел на том же месте, в снегопаде, чуть покачиваясь. И в центре его была большая фиолетовая кнопка, а на ней русским текстом написано: «нажми на меня». Я замер. Прочитал ещё раз. Мысли заметались: а вдруг это чей-то розыгрыш? Может, местные шутники что-то соорудили — голограмма какая-нибудь, проектор, всё что угодно, город хоть и вымирающий, но техника-то у людей была. А может, я действительно наткнулся на настоящую аномалию. Первой моей мыслью было: «Я это трогать не буду». Я отступил. Пройдя несколько шагов в сторону от панели… Я замер. Экран двинулся за мной. Я обернулся — и увидел, что экран стал ближе ко мне, перекрывая мне путь. Я шагнул влево — он сместился влево. Шагнул вправо — он качнулся вправо, как привязанный. Голограмма эта, или что она там, будто прилипла ко мне. Я стоял посреди заснеженной улицы, и фиолетовая кнопка смотрела на меня своим немигающим свечением, будто ждала решения. И я вдруг понял: выбора у меня, похоже, нет. Я оглядел пустующую улицу в надежде найти хоть кого-то — соседа, прохожего, хоть живую душу, с кем можно поделиться этим безумием. Но не было никого. Снег, сугробы, заколоченные окна. Тишина. Мой взгляд вдруг остановился на крыше соседнего здания. И там, возле самой кромки, в воздухе застыли голуби. Они не махали крыльями. Они просто висели — замерли в полёте, будто нарисованные, будто время для них остановилось. Один был на взлёте, с расправленными крыльями, другой чуть ниже, третий — у самого карниза. Ни одно перо не шевелилось. Я не мог поверить. Но когда я перевёл взгляд с птиц на улицу, я понял: голуби — не единственные. Мир застыл во времени. Всё вокруг остановилось. Заметнее всего были снежинки. Они висели в воздухе тысячами мелких белых точек, замерших на полпути между небом и землёй, будто их рассыпали из гигантского сита и забыли. Ни одна не падала. Я поднял руку и провёл ею сквозь зависшую снежную пыль — снежинки послушно расступились, а потом снова замерли за моей ладонью. Я смотрел на застывший мир — город, птиц, снег — и не мог вымолвить ни слова. Только шептал про себя: время остановилось. Остановилось! И посреди этого замершего мира, застывшего среди своих сугробов, я стоял — единственный, кто ещё двигался. А рядом со мной мягко светилась фиолетовая кнопка, а над крышей замерли голуби, будто ждали, что я решусь и наконец её нажму. Я стоял перед ней, наверное, целую вечность — в застывшем мире, среди замерших снежинок, разглядывая фиолетовую кнопку. Рука дрожала. Я сжимал её в кулак, разжимал, дышал, как перед прыжком в прорубь, и всё не мог заставить себя сделать это. А кнопка светилась ровно и спокойно, будто никуда не торопилась. Будто знала, что я всё равно нажму. Наконец-то я решился. И я нажал. Ткнул в злополучную кнопку указательным пальцем — резко, коротко, почти в ужасе от собственной смелости, будто отдёргивая руку от огня. Палец встретил мягкое, чуть тёплое сопротивление, как если бы кнопка была не стеклом и не светом, а чем-то живым. И в тот же миг замерший мир вокруг меня качнулся. Дальше я уже ничего не успел подумать — только почувствовал, как воздух вокруг стал тяжёлым, как перед грозой, и как всё, что стояло неподвижно, вдруг заискрилось. Мир вздрогнул — и меня объяли фиолетовые молнии. Они вырвались из экрана, из самой кнопки, из-под пальца — и оплели меня со всех сторон, как корни, как щупальца, как объятия. Я не успел ни закричать, ни отшатнуться: молнии обвили руки, плечи, грудь, светились сквозь одежду, жгли холодом и теплом одновременно, будто проверяли меня насквозь, до самых костей. Я зажмурился, готовый ко всему — к боли, к смерти, к тому, что меня сейчас разорвёт на части. Но боли не было. Секунда — и молнии погасли. Я открыл глаза. Стоял на том же месте, живой, целый, ни царапины. Только мир вокруг по-прежнему стоял: снежинки висели, голуби замерли над крышей. А экран изменился. Кнопка пропала. Вместо неё в центре прозрачной панели висело сообщение тем же ровным светящимся шрифтом: «Поздравляю, человек. Ты был избран, чтобы стать участником в игре в бога». Я стоял и перечитывал эти слова. Раз. Два. Три. Игра в бога. Участник. Избран. Смех — нет, не смех, какой-то хриплый выдох — вырвался из меня сам собой. Я, человек, который до сегодняшнего дня не мог решить, уезжать ему из вымирающего города или остаться, — избран? Я, у которого за душой только старая сумка и билет в никуда, — участник игры в бога? Я смотрел на светящееся сообщение, и где-то глубоко, под страхом и недоверием, шевельнулось что-то странное — любопытство. А может, и надежда. Потому что если это не розыгрыш и не бред, если это правда… то, возможно, житель мёртвого города Неизвестное получил шанс, которого не было ни у кого. Экран вздрогнул — лёгкая рябь прошла по его поверхности — и сообщение сменилось. **— «Человек, желаешь ли ты участвовать?»** А под ним, как два приговора, висели две кнопки: «Да» и «Нет». Фиолетовый свет мягко пульсировал, переливаясь от одной к другой, будто экран терпеливо ждал. Неизвестно, сколько я так стоял. Раз за разом перечитывал текст, раз за разом обегал взглядом кнопки, будто надеялся, что между ними появится третья: «может быть», «подумаю», «я ещё не готов». Но третьей не было. Только «Да» и «Нет». Весь мир, застывший вокруг, всё моё прошлое, вся моя жизнь — свелись к этим двум словам. Мир стоял мёртвый, красивый и замерший, как музей, в котором давно никто не живёт. **«Да»** — и, возможно, я выиграю. Или сойду с ума. Или исчезну. **«Нет»** — и я развернусь, сяду в автобус, который никогда уже, наверное, не придёт обратно, и поеду жить куда-нибудь туда, где меня никто не ждёт. Обычная жизнь. Обычная смерть. Как у всех. Как у моего города. Рука дрожала и тянулась то к одной кнопке, то к другой. Я стоял, перечитывая текст, — и не мог решить. Я проглотил ком в горле — громко, судорожно, как перед прыжком. Где-то внутри, в самой глубине, что-то щёлкнуло: то ли решимость, то ли отчаяние, то ли злость на себя за то, что я собираюсь сделать. Я поднял дрожащую руку к экрану. Пальцы зависли над светящейся надписью. **«Да»** Одно короткое слово. Три буквы. А в них, я это чувствовал, — вся моя дальнейшая жизнь, какой бы она ни была. Я набрался решимости, сжал зубы и… нажал. Палец коснулся фиолетового свечения — снова это мягкое, тёплое, почти живое сопротивление. И в тот же миг всё вокруг меня рухнуло. Замерший мир — снежинки, голуби, крыши, сугробы — схлопнулся, как бумажный лист, сложился внутрь себя и исчез. Я остался один. Не было ни снега, ни города, ни мороза — только тишина и лёгкое фиолетовое свечение со всех сторон, будто я стоял внутри гигантского экрана. И голос. Спокойный, ровный, без возраста и пола — он звучал не снаружи, а, казалось, прямо в моей голове. **— Решение принято. Добро пожаловать в игру, человек.** Теперь слушай правила. Голос продолжил говорить. Ровно, спокойно, будто читал сводку погоды, а не приговор. **— Твой путь в этом мире подошёл к концу. Через пару минут ты умрёшь.** — Голос сделал паузу, короткую, но я успел почувствовать, как внутри всё оборвалось и полетело вниз. — **Но не сгинешь, как остальные.** Я хотел что-то сказать — спросить, закричать, — но язык не слушался. Голос продолжал. **— Твой дух воплотится в мире, который находится за гранью этой реальности. Мир, где законы физики, хоть и поначалу похожи, в корне отличаются.** — Слова ложились одно на другое, как снег на подоконник, и от каждого веяло холодом и безразличием. — **Мир, где граница между духовным миром и физическим столь тонка, что её практически нет.** Я стоял в фиолетовой пустоте и слышал собственное сердце — громко, неровно, последний разгон перед концом. Умру. Через пару минут. Я нажал «да» — и подписал себе смертный приговор, а как награду получил… что? Другой мир? Другую жизнь? Или ту же смерть, только в другой обёртке? Мир вернулся. Я снова стоял на той же улице — те же дома, те же сугробы, тот же снегопад. Только теперь снег падал по-настоящему: кружился, ложился, налипал на плечи. Время снова текло. А экран исчез — там, где он висел, остался только пустой воздух и падающий снег. Я был жив. Пока жив. Но взгляд мой выдавал всё — в нём был страх. Страх будущей смерти. Я знал её расписание: пара минут. Меньше, чем длится разговор по телефону. И где-то здесь, в этом спокойном, заснеженном, тихом городе, меня уже ждала она. Я стал осторожно оглядываться — по сторонам, вперёд, назад, на крыши, под ноги. Я искал. Причину смерти я искал, понимаете? Смерть не приходит без причины: машина, обрыв, кирпич, нож. Что-то должно было случиться. Я вглядывался в каждый угол дома, в каждую тень, в каждую сосульку над головой. Но всё было тихо. Пустая улица. Ровный снег. Ни звука, кроме моего дыхания и падающих хлопьев. Тишина давила, наваливалась, сжимала грудь так, что я с трудом вдыхал. Я не выдержал этой давящей тишины — я побежал. Куда глаза глядят, лишь бы подальше, лишь бы не стоять на месте под прицелом невидимой смерти. И не пробежав даже ста метров, я поскользнулся. Ледяная корка на тротуаре — невидимая под снегом, предательски гладкая. Нога ушла в сторону, тело потеряло равновесие, и я с грохотом упал. Голова ударилась об бордюр. Короткий сухой звук, вспышка перед глазами, и всё. Так смерть настигла меня. Не машина. Не нож. Не кирпич. А простой сибирский тротуар и ледяная корка под снегом — в городе, где я родился, за несколько минут до того, как уехал навсегда. Смешно.