Игра римлянина

Пролог или с Рима с ипотекой

Меня зовут... впрочем, к черту, какая сейчас разница, как меня звали в моей самой первой жизни? И да, моя дорогая, преданная шизофрения, ты расслышала абсолютно правильно — именно в *первой*. Садись поудобнее, укутывайся в ментальное одеяло и слушай внимательно, потому что у меня в голове накопился такой дикий, тяжелый, звенящий багаж реинкарнаций, что обычный среднестатистический человек от одной десятой этих воспоминаний давно бы пустил слюну, начал биться в припадке и уехал на ПМЖ в палату с мягкими стенами. Но я ничего, держусь. Даже иронизирую.

В той самой, изначальной, далекой жизни, хронологически принадлежащей к двадцать первому веку нашей эры, я был самым обычным казахом. Родился в бескрайних степях Казахстана, честно и без особого энтузиазма оттарабанил в средней школе до девятого класса, сдавая бесконечные тесты, а потом здраво рассудил, что протирать штаны дальше смысла нет, и двинул в колледж. И не в какое-то там занюханное местное ПТУ, где потолок карьерного роста — это крутить ржавые гайки в промасленном полуподвале или варить трубы электросваркой, а в престижный Славецкий колледж. Да так там, в Восточной Европе, удачно зацепился за цивилизацию, что остался навсегда. К двадцати пяти годам я прошел через все круги бюрократического ада, сдал кучу языковых экзаменов и стал гордым гражданином Славнии. Позже, поднакопив деньжат и обросши нужными деловыми связями, я перебрался в Братиславу, где благополучно, со вкусом крутился в сфере мелкого и среднего бизнеса, наживая капитал до 2050 года.

Затем мир начал стремительно меняться, технологии летели вперед, и мы с семьей — любимой женой, подрастающей дочерью и сыном — приняли волевое решение переехать в Прагу. Там, на исходе бурного, цифрового и слегка безумного двадцать первого века, а именно в 2079 году, я и испустил дух. Смерть была хорошей, если вообще можно так выразиться о финале. Я умирал спокойно, без мучительных болей, на чистых шелковых простынях, в окружении любящих, состоявшихся близких: сыну на тот момент было двадцать три года, дочери — двадцать один, а плачущая старуха-жена нежно держала меня за холодеющую руку, провожая в последний путь. Мои глаза закрылись под тихий писк медицинских мониторов, и лавры моей размеренной, успешной европейской жизни осыпались в сырую чешскую могилу.

А вот потом наступила пустота. Очень долгая, липкая, густая и невыносимо нудная.

Ты, наверное, думаешь, начитавшись дешевой эзотерической литературы или наслушавшись проповедей, что сразу после того, как твое сердце сделает последний удар, тебя ждет привычная глазу темнота? Или, может, пресловутый тоннель с ярким, манящим светом в конце? Или библейские адские черти с огромными чугунными вилами и бурлящими котлами, полными жидкой серы? Не-е-ет, мой дорогой вымышленный собеседник, это была именно ПУСТОТА. Абсолютное, стерильное ментальное ничто — ни белого цвета, ни черного, ни звуков, ни дуновения ветра, ни малейших запахов. Полная, абсолютная сенсорная депривация, способная за секунды свести с ума любую молодую душу. Но моя душа была старой и упрямой.

Я не знаю, сколько вечностей я там пробыл, потеряв всякое ощущение времени, но в какой-то момент среди этого бескрайнего ничто я увидел огоньки. Знаешь, как в старой мобильной игре Subway Surfers, в которую мы залипали на смартфонах в автобусах, золотые монетки стройными рядками висят прямо в воздухе над железнодорожными рельсами? Вот точно такие же парящие, мерцающие, полупрозрачные сгустки чистой энергии. И я, как изголодавшаяся, дорвавшаяся до бесплатных конфет малолетка, чисто на животных, первобытных инстинктах самосохранения начал эти огоньки собирать и жрать. Жрал взахлеб, хватал ртом, впитывал порами, заглатывал один за другим без разбора. Сожрал так много чужих душ, оборванных ментальных оболочек и остаточных воспоминаний, что буквально раздулся от чужого опыта, отяжелел и уснул глубоким, неподъемным, свинцовым сонным забытьем.

И приснился мне сон. Сон, похожий на безумный, бесконечный исторический документальный фильм с идеальным эффектом погружения, который я теперь, бодрствуя, помню во всех деталях, от корки до корки. Это были мои промежуточные, «съеденные» вместе с огоньками жизни. Истории существ, чью память я ассимилировал в той великой пустоте.

В одной из этих жизней я, как выяснилось, входил в самый ближний, привилегированный круг доверенных лиц самого Александра Македонского. Бывал с ним в палатках, пил из одних кубков. И со всей ответственностью очевидца могу заметить: великий завоеватель Ойкумены в обычном быту был на редкость доверчивым, харизматичным, открытым и по-своему добрым человеком. Он обладал удивительным, редким для тиранов качеством — четко разделял государственную работу и дом. Настоящий рубаха-парень, верный друг и веселый собутыльник, пока не наденет свой начищенный до зеркального блеска доспех и не оседлает Буцефала.

Но все пошло прахом, когда он окончательно зациклился на безумных, мистических советах своей матери Олимпиады. Ну и сука же была, прости господи, чистая, беспринципная змея и ведьма, зацикленная на культах и заговорах! Из-за ее нашептываний Сашку окончательно понесло на восток, через горы и пустыни, подальше от здравого смысла, логистики и снабжения. Боже мой, но как же он был хорош и величественен в пылу боя, с каким царственным неистовством он вел за собой в атаку элитную конницу гетайров, врубаясь в плотные ряды персов!

И по самой злой и циничной иронии судьбы, именно я, искренне желая спасти разрастающуюся империю от его прогрессирующего безумия и уберечь армию от бессмысленной гибели в индийских джунглях, подлил в его золотой кубок то самое роковое «лечебное зелье». Правда, лекарский рецепт, выданный мне полусумасшедшим египетским жрецом, был, мягко говоря, специфическим. Состояло это варево из сушеных галлюциногенных мухоморов, свежего лошадиного навоза, пяти литров концентрированной, отстоявшейся человеческой крови для «крепости царского духа» и еще какого-то болотного дерьма, которое, по заверениям магов, должно было раз и навсегда излечить царя от его паранойи, мании величия и постоянных ночных кошмаров. Не излечило. Александр знатно загнулся в Вавилоне от жуткой лихорадки, рвоты и токсического шока. Колоссальная империя тут же с треском распалась на куски, растащенная жадными диадохами, а моя душа, вздохнув, отправилась дальше вращаться по безжалостному колесу сансары.

Затем, спустя несколько циклов, я очнулся в теле упрямого, жесткого, до неприличия пробивного американца из приличной семьи и умудрился прожить жизнь самого **Теодора Рузвельта. Из той бурной, пропахшей порохом, углем и газетной краской эпохи я вынес главное, железобетонное правило, которое направляло всю мою дальнейшую деятельность: «Говори мягко, улыбайся широко, но всегда держи в руках большую, увесистую дубинку — и ты далеко пойдешь» Я был чертовски хорошим, заботливым отцом для своих детей, но на посту президента Соединенных Штатов развернулся на полную катушку, перекраивая политическую карту под нужды государства.

Помню, как мне до скрежета зубов, до нервного тика надоели зажравшиеся финансовые монополии — все эти железнодорожные, стальные, сахарные и нефтяные короли вроде Рокфеллера, Моргана и Вандербильта, которые искренне полагали, что за свои чемоданы с долларами купили всю Америку вместе с потрохами, Сенатом и Белым домом. Что я сделал? Я не стал с ними договариваться. Я просто врубил на полную юридическую мощность полузабытый, пылившийся на полках антитрестовский закон Шермана и начал методично, с садистским удовольствием колошматить этих олигархов тяжелыми судебными исками. Я беспощадно дробил гигантские, казавшиеся нерушимыми тресты на десятки мелких, конкурирующих между собой компаний. Прогрессивный налог, жесткие трудовые проверки, бесконечные суды, разгромные статьи в прессе — простой рабочий народ визжал от восторга, швыряя в воздух шляпы: «Тедди — наш парень! Защитник бедных! Разрушитель трестов!».

А параллельно с этой внутренней чисткой я крутил внешнюю политику так нагло и уверенно, что европейские монархи икали за своими обеденными столами. Понадобился мне, значит, Панамский канал для быстрой переброски американского военного флота из Атлантического океана в Тихий. А правительство Колумбии, которому тогда принадлежал этот перешеек, уперлось рогом, задрало ценник и не захотело отдавать землю на моих условиях. Думаешь, я пошел на компромисс? Не смеши. Я просто тайно, через подставных резидентов профинансировал и вооружил местных панамских сепаратистов, устроив карманную, молниеносную революцию. А затем оперативно отправил к берегам Колумбии пару тяжелых военных крейсеров США для «поддержания порядка, стабильности и защиты священных принципов демократии». И вуаля! Панама мгновенно провозгласила свою независимость, отделилась от Колумбии и в знак огромной благодарности за бесценок, на моих условиях отдала Соединенным Штатам зону канала в вечное пользование. Чистый, красивый, эталонный геополитический шантаж под соусом защиты свободного мира. Умер я в 1919 году, уставший, изломанный болезнями, лишившийся сына на войне, но чертовски довольный масштабом своих свершений.

А вот следующая моя остановка — великий и ужасный Древний Рим О, эту священную землю я топтал целых две жизни, и они, по капризу судьбы, получились абсолютно полярными, словно черное и белое.

Сначала я очнулся в дряхлом, слабом, разваливающемся теле сенатора в жутком, катастрофическом 420 году нашей эры. Западная Римская Империя трещала по всем швам, агонизировала и буквально разваливалась на куски под ударами судьбы. Дикие вестготы под предводительством Алариха уже разграбили Вечный город, разбив золотые статуи, а вокруг царили тотальный хаос, повальный голод, катастрофическая девальвация монеты, мародерство и повальное предательство. Государственные институты полностью сгнили, законы превратились в пустой звук. Меня в итоге тупо, обыденно зарезали пьяные, пахнущие прокисшим пивом варвары ради одного-единственного золотого перстня с печаткой, прямо на холодном мраморном пороге моей собственной загородной виллы. Мерзкая, глупая, трусливая смерть в луже собственной мочи и теплой крови под хохот немытых дикарей.

Зато вторая римская жизнь, случившаяся по какому-то временному парадоксу в эпоху поздней Республики, на самом пике ее могущества и внутренней грызни — это был мой абсолютный, монументальный, исторический триумф. Юпитер Всеблагой свидетель, я отыгрался за все прошлые унижения и смерти с лихвой!

Я проснулся младенцем где-то в середине первого века до нашей эры. Только года в три, когда детские связки наконец натянулись, а язык перестал заплетаться и начал нормально ворочаться, я сообразил по разговорам многочисленных греческих нянек и слуг, что меня зовут Амелий, я принадлежу к древнейшему, знатному патрицианскому дому Юлиев, а мой родной дядя — чертов Гай Юлий Цезарь! Когда чуть позже до моего подрастающего, адаптирующегося мозга дошло, что мой родной, вечно болезненный, бледный и невзрачный старший брат — это Гай Октавий, будущий Октавиан Август, первый император Рима, я знатно офигел, едва не подавившись оливкой. Но быстро взял себя в руки и понял: со знаниями прагматичного экономиста двадцать первого века, опытом американского президента и хваткой Рузвельта я просто обязан стать главным серым кардиналом этой великой эпохи.

Я начал учиться как проклятый, поражая видавших виды греческих философов и риторов своей недетской, пугающей логикой. Вы, например, знали, что еще при своем втором царе, Нуме Помпилии, римляне временно покинули город, колесили по миру, выведывали самые эффективные чужие тактики, законы, ремесла и на их основе создали свое величие? Вот и я подсел на математику, письменность, ораторское искусство, тактику и инженерное дело. Учился у лучших. А попутно выведал и зафиксировал секрет идеального римского бетона (пуццолановая земля из вулкана Поццуоли плюс известь) и судорожно адаптировал современные финансовые инструменты под античные реалии.

В четырнадцать лет я провернул свою первую масштабную пиар-акцию, заложив фундамент народной любви. Взял деньги, которые расчетливо, как истинный еврей или старый римский скупердяй, копил с трехлетнего возраста (подарки богатой патрицианской родни, карманные динарии, монеты с праздников), нанял артель безработных рабов и плебеев и начал за свой счет ремонтировать разбитые дороги вокруг Рима. Попутно я вырубал мешающие вековые деревья вдоль обочин, а древесину бесплатно, широким жестом, отдавал городскому плебсу на дрова в зимний период. Народец ликовал. Парни из легионов меня обожали: я лично привозил на марсовое поле бочки отличного кампанского вина и качественную, не тухлую еду за свой счет после их тяжелых учений. Позже, устроившись официальным помощником в Сенат (сенатором я тогда еще не был по возрасту, ценз не проходил), я треть своей официальной зарплаты и скрытых взяток пускал исключительно на дорожное строительство. Коллеги считали меня блаженным чудаком, но народ на улицах Субуры уважительно шептался: «Амелий — истинный Юлий, он тратит свое золото на благо Квиритов, а не на шлюх и золото».

Когда Помпей Великий стал консулом, дышать в Риме стало полегче, но в воздухе уже отчетливо запахло порохом... точнее, Гражданской войной. Я дураком не был, идеализмом не страдал. Быстро собрал манатки, перевел все ликвидное золото в слитки, упаковал верных, преданных рабов, архивы, чертежи и купил роскошный, но уединенный особняк подальше от столицы, в глухой провинциальной глуши Неаполитанского залива. Сел на вилле и стал ждать, пока титаны грызут друг другу глотки.

Как только мой гениальный дядя Цезарь перешел Рубикон и окончательно помножил на ноль Помпея, я тут же явился к нему в Рим. Я не просил должностей или триумфов. Я просто преподнес диктатору в качестве «скромного племянничьего подарка на ведение неотложных государственных дел» безумную, астрономическую сумму в триста тысяч чистокровных серебряных динариев. Цезарь, вечно погрязший в долгах перед кредиторами, такой жест оценил по достоинству, поцеловал меня в обе щеки и дал мне полный, неприкосновенный карт-бланш на любые финансовые махинации в Италии.

И вот тут я развернулся на полную. Я открыл первый в истории человечества полноценный частный инвестиционный банк с элементами Уолл-стрит. Я ввел в обиход консервативных римлян понятия, от которых у старых сенаторов шевелились волосы на тогах:

Долгосрочная ипотека. Я выдавал ссуды под покупку элитной земли и вилл. Если патриций проигрывал деньги в кости или разорялся на взятках при выборах в магистраты — его роскошное родовое имение по закону переходило в собственность моего банка. Так я прибрал к рукам половину лучших виноградников Италии.

Кредиты под залог будущего урожая. Я опутал долгами провинции — Сицилию, Ближнюю Испанию, Нарбонскую Галлию. Местные наместники брали у меня золото, чтобы расплатиться с легионами, а взамен отдавали права на сбор налогов (прокурацию). Мои люди вытряхивали из провинциалов все до последнего сестерция.

Акции и ценные бумаги. Я дробил доли своих строительных, судоходных и ремесленных компаний и продавал эти папирусы на Римском форуме. Всадники и богатые вольноотпущенники скупали их пачками, обеспечивая меня бесконечным притоком ликвидности.

Когда Цезаря предсказуемо зарезали в мартовские иды сорок четвертого года, ко мне в панике прибежал бледный, худой, никому еще не известный девятнадцатилетний Октавиан. Я для вида дико удивился, разыграл перед ним глубокую, искреннюю скорбь по великому дяде, тут же открыл подвалы и выдал брату шестьсот тысяч динариев наличными из сейфов банка, а также полностью взял на себя финансирование его предвыборной кампании, подкуп ветеранов Цезаря и вербовку личной армии.

Пока Марк Антоний, Лепид и Октавиан крушили республиканцев и грызлись между собой за власть, создавая Вторый триумвират, мой банк цинично кредитовал обе стороны конфликта. Деньги не пахнут, как скажет чуть позже Веспасиан. Но Октавиану, как родственнику и главному бизнес-проекту, я сливал точную стратегическую информацию о перемещениях вражеских капиталов и давал огромные скидки на процентные ставки, забирая в залог государственные рудники.

Когда мой невзрачный брат Октавиан окончательно победил Антония при Акциуме и провозгласил себя Августом, я выиграл даже больше, чем вся его армия. Для Рима официально открылся завоеванный Египет — колоссальная, богатейшая житница древнего мира. Используя огромные долги местных египетских царьков, эллинистических магнатов и жрецов культа Исиды перед моим банком, я за бесценок, через подставных лиц скупил колоссальные, плодороднейшие массивы земли вдоль дельты Нила — кажется, тысяч шесть гектаров первоклассной пашни.

А дальше я просто поимел экономику Средиземноморья во всех смыслах этого слова. Я устроил великий зерновой демпинг. Действовал как заправский трейдер XXI века: придерживал египетский хлеб на своих огромных складах в Остии, искусственно дожидался легкого дефицита и паники на рынках Рима, когда цена взлетала до небес. А потом, в один день, выбрасывал на рынок миллионы модиев отборного зерна по бросовой, смехотворной цене.

Что происходило? Мелкие и средние италийские землевладельцы, которые не могли конкурировать с такими ценами, мгновенно банкротились. Свои участки они продавали мне за бесценок, чтобы закрыть долги по ипотеке (в моем же банке!), а сами со своими семьями шли ко мне же работать на латифундии за гроши или уезжали в Рим, пополняя ряды моих личных *клиентов*. Эти люди зависели от моих ежедневных подачек и на заседаниях центуриатных комисий голосовали строго так, как было нужно дому Юлиев. Я выпускал дутые ценные бумаги своей транспортной флотилии, раздувая финансовый мыльный пузырь прямо на трибунах форума, собирал сливки и вовремя скидывал акции дуракам прямо перед сезоном осенних штормов, списывая убытки на «волю богов».

Когда Октавиан Август умер и к власти пришел угрюмый, подозрительный Тиберий, начавший судорожно затягивать пояса, урезать расходы на зрелища и выплачивать гигантские долги своего предшественника, я совершил свой главный и самый красивый политический жест в жизни. Я публично, созвав весь Сенат, выкатил на форум телегу, груженную долговыми расписками государства на миллионы сестерциев, и собственноручно сжег их на жертвенном огне. При этом я пафосно, со слезой на глазах заявил, что эти деньги ушли на величие Империи, память моего брата, и я не возьму с казны ни единой монеты. Сенат рыдал от умиления. Тиберий от облегчения чуть не разрыдался в свою тогу, а мой банк взамен получил пожизненный статус официального и неприкосновенного государственного партнера, которого не имела права касаться ни одна налоговая проверка преторов.

Я умер в почтенном, невероятном для той эпохи возрасте восьмидесяти девяти лет. Сытый, уважаемый, сказочно богатый, так и не заведший капризных жен, но расчетливо усыновивший и обучивший умного, циничного преемника из всаднического сословия. Мое старое сердце просто тихо остановилось во сне на роскошной вилле в Баях, под шум прибоя Тирренского моря.

И вот, когда я все это подробно, со вкусом, в мельчайших деталях рассказываю тебе, старина шизофрения (а ты, кстати, отличный слушатель, сидишь тихо, не перебиваешь, санитарам не сдаешь, таблетками меня не травишь), мне кажется, что колесо сансары снова сделало свой безумный, непредсказуемый оборот. Как там Лунтик в моем далеком, счастливом казахстанском детстве говорил, падая с луны прямо в экран старого пузатого телевизора? «Я родился!»

Только вместо приветливой фиолетовой поляны, зеленых сочных лопухов, поющих пчел и чистого лесного пруда вокруг раздался громогласный, грубый, оглушительный мужской голос. Голос, напрочь лишенный благородного римского изящества, пахнущий застарелым хмельным элем, конским потом, чесноком и подвальной сыростью:

— Поздравляем вас, лорд Талли! У вас родился крепкий, на редкость здоровый мальчик! Настоящий форелевый боец, клянусь Семибожием! Глядите, как кулачки жмет!

Добро пожаловать в Вестерос, Амелий Юлий. Пора научить этих феодальных дикарей настоящему римскому порядку, прямым дорогам, жесткой дисциплине и высоким банковским процентам. На дворе стоял тихий 250 год от Завоевания Эйгона, и этот мир еще даже не подозревал, какой ураган реформ к нему приближается.

Глава 2

Здесь было странно.

И я сейчас говорю не о той «странности», к которой привыкаешь, вращаясь в высших политических кругах античности. Я имею в виду хроники, где черным по белому написано, что местные благородные братья с сестрами без малейшего зазрения совести трахают друг друга ради «сохранения чистоты крови», а племянницы выходят замуж за престарелых родных дядьев, чтобы не делить фамильный кусок земли. К подобным семейным причудам Юлиев, греческой разнузданности времён Птолемеев и заскокам окружения безумного Сашки Македонского я как раз привык за свои прошлые реинкарнации. Там это величали «высшей государственной необходимостью», «династическим браком» и «божественным происхождением».

Странность, сука, крылась в абсолютно бытовом, фундаментальном и пугающем убожестве.

Ебаный рот, КАМЕННЫЙ потолок! Вы вообще можете себе это представить в здравом уме? КА-МЕН-НЫЙ! Без единого, сука, намека на внутреннюю отделку, известковую штукатурку, изящную лепнину или хотя бы банальную, копеечную побелку. Просто нависающие над моей несчастной колыбелью серые, грубо обтесанные гранитные глыбы, намертво скрепленные каким-то сомнительным раствором из местной грязи, песка и, подозреваю, коровьего навоза.

Я почти восемьдесят лет в своей прошлой, лучшей римской жизни не видел над головой голых каменных плит в жилых покоях. А поверьте мне, на своем веку я повидал и Иерусалим, и Вавилон, и Афины, не говоря уже о Риме, Александрии и Капуе. Каменные потолки в спальнях без внутренней обшивки деревянными панелями или кессонами — это же верх инженерной безграмотности и опасности! Мало того, что эта многотонная дура может рухнуть тебе на голову при малейшем подземном толчке или банальной усадке фундамента, так её ещё и продувает насквозь из всех щелей. Архитекторы хреновы.

А когда пойдут затяжные осенние дожди? Здесь же влажность будет такая, что стены покроются склизким мхом, а суставы к тридцати годам выплюнешь от ревматизма! Ебаный рот, я родился у гребаных варваров... Самых настоящих, неотесанных, дремучих дикарей, которые даже нормальный арочный свод, распределяющий нагрузку, рассчитать не в состоянии. Понастроили коробок из булыжников и гордятся своими родовыми гнездами. Плебеи.

— Э-эй, блят, женщина! Слышишь ты, корова мохноногая! Не смей меня трогать своими немытыми, пахнущими кислым элем и козьим жиром ручищами! Я Амелий из рода Юлиев! Да я весь Рим раком ставил, я Октавиана с Цезарем вокруг пальца обводил, банками заправлял, Египет оптом скупил, какого ху...

А, ладно. На самом деле грудное молоко у неё теплое, жирное и вполне себе вкусное. Ну, или я просто в этой новой жизни еще ничего крепче не пил, а инстинкты младенческого, вечно голодного тела берут свое, заставляя затыкать гордость куда подальше. Э-э-э, слышь, баба, а ну вернулась! Куда сиську понесла?! Я еще не закончил свой патрицианский обед! Ну и пошла ты, шмара ебаная, туда и дорога... Усну я, пожалуй, от этого экзистенциального ужаса.

Так вот, за семь месяцев унылого, монотонного и депрессивного пребывания в этом чудном новом мире я кое-что разузнал. Информация поступала ко мне через щели в моей деревянной клетке, которую эти дикари гордо именуют люлькой. Я определенно родился в семье какого-то местного магната или патриция высокого ранга — слуг вокруг крутится немерено, все суетятся, кланяются, но ходят при этом в каких-то убогих шерстяных обносках с грубой вышивкой. Но технологии тут — обнять и рыдать горькими слезами. Чистый четвертый век до нашей эры по моим меркам, эпоха до подчинения латинян.

Длинные мечи они куют, конечно, знатные, сталь крепкая, углеродистая, тут спорить не буду, металлургия у них развита неплохо. Но используют они это оружие, сука, донельзя неэффективно! Машут этими тяжелыми железными рельсами размашисто, от плеча, сверху вниз, тратя кучу энергии и открывая все тело для встречного колющего удара. Старый добрый римский гладиус в сто раз лучше для плотного, монолитного строя! Один короткий шаг вперед под прикрытием щита-скутума, резкий укол в живот или подмышку — и противник истекает кровью в придорожной грязи, пока его соратники спотыкаются о труп. А эти... Танцоры хреновы. Устроили из войны индивидуальный балет. Тьфу.

Все эти долгие месяцы я не скучал, моя любимая, верная шизофреничка. Развлекался тем, что анализировал обстановку и строил масштабные мысленные схемы, как я буду эту дыру реформировать, когда подрасту.

Вокруг царит лютая, первобытная антисанитария. Куча детских инфекций, от которых младенцы в соседних деревнях дохнут как мухи, а вместо нормальных врачей с чистыми медицинскими инструментами, прижигалками и греческими медицинскими трактатами Галена тут дежурят какие-то угрюмые местные ученые в серых бесформенных рясах. То ли «хмейстеры», то ли «шмейстеры», я пока не разобрал через этот младенческий шум и звон в ушах. Из их нудных разговоров у моей колыбели я понял, что мой род тут зовется как-то на «Х» — Ханди или вроде того. А моя новая мать — из рода Рома. Я поначалу грешным делом подумал на великий Рим (Roma), аж сердце екнуло — неужели осколок империи, неужели судьба сжалилась? Но нет, прислушался повнимательнее сквозь детский плач — просто созвучные варварские названия, Рованы они какие-то, лорды Золотой Рощи. Дикари с дубовыми листьями на гербах.

Пока меня таскали на ручках из угла в угол (уж извините, в семь месяцев я ходить, держать баланс и уверенно размахивать руками еще не научился), я дико, невыносимо унывал. Скука смертная: кругом лишь серые камни, сквозняки, факелы, от которых удушливая копоть оседает на моих нежных легких, да сиська мамки по расписанию. Месяцами одно и то же. Ни тебе гладиаторских боев, ни свежих политических сводок из Сената, ни обсуждения курса денария, ни нормальной, цивилизованной бани с горячим паром, массажем и рабами-скребщиками.

Спустя год

Что я могу сказать теперь, когда мне официально пошел второй год от роду? Да нихуя я не могу сказать!

Вместо великих, отточенных, математически выверенных речей на римском форуме, от которых богатые патриции бледнели, а многотысячный плебс падал на колени от восторга, я пока только «агакаю», «бекаю», пускаю пузыри из слюней на ковер из жесткой овечьей шкуры и периодически обсираюсь. Здешний язык — ебаный в рот, какой сложный, топорный, грубый и абсолютно нелогичный! В нем нет изящества и строгости латыни, нет гибкости и поэтичности греческого, сплошное гортанное лаянье, хрипы и шипение.

У меня даже ассоциативные связи в мозгу к вечеру нарушаются: сам с собой-то в мыслях я разговариваю на чистой, классической латыни эпохи расцвета Республики, цитирую Цицерона и мысленно подсчитываю проценты по кредитам, а изо рта вылетает какое-то невнятное детское мычание: «Ма-а... ба... угу...». Тьфу, позорище. Сподвижник Александра Великого, финансовый гений Империи и тридцать шестой президент США сидит в мокрых пеленках и пытается выговорить слово «дай кашу».

Зато я наконец окончательно протрезвел от этого липкого, вязкого младенческого тумана и выяснил две важнейшие вещи, которые в корне меняют дело.

Во-первых, мой новый род. называется Тарли (а не Ханди, послышалось же мне с похмелья длиною в вечность, когда я только-только очнулся в этой тушке). Во-вторых, мы находимся в самом настоящем, дремучем, каноничном Средневековье. Самом мерзком и немытом его проявлении.

Фу, ужас! Варвары! Они реально моются в одной огромной, грубо сбитой деревянной лохани всей семьей, по старшинству, не меняя воду после предыдущего человека! Да еще и делают это исключительно ночью, при тусклых сальных свечах, как будто совершают постыдное преступление или колдовской обряд! Ну не дикари ли? Никакой культуры тела, никакой элементарной гигиены. Водопровода в замке нет, акведуков на горизонте не наблюдается, вся дождевая вода стекает по ржавым желобам прямо во внутренний двор, превращая землю в непролазную кашу из чернозема, глины и конского навоза. И по этой жиже они ходят в своих кожаных сапогах, а потом прутся прямо в обеденный зал! Варвары, дикие лесные варвары.

Еще я узнал, что тушку моего нового воплощения зовут Дастин Тарли. Что ж, звучит неплохо, вполне по-римски, почти как Децим или Домициан. Сам наш родовой замок, который местные с благовением и придыханием зовут Роговым Холмом, с великим Римом, конечно, и близко не стоял. Обычная, унылая каменная коробка на холме, окруженная бесконечным, глухим лесом, где бродят волки и разбойники.

Но если сравнивать с Иерусалимом времен моих иудейских кампаний или какими-нибудь грязными, зловонными пригородными трущобами Субуры, где жил самый нищий, оборванный и туберкулезный римский плебс — то ладно, жить можно. Крыша над головой есть, мясо на вертеле крутится, стрелы в караулке точатся — и то хлеб.

Правда, за восемьдесят лет сытой, вальяжной и роскошной жизни Олигарха в прошлой реинкарнации я напрочь отвык от такого количества неухоженных, прыщавых, щербатых и откровенно вонючих рож. Местные слуги смердят протухшим чесноком, нестиранной мокрой шерстью и застарелым, едким потом так, что у меня глаза слезятся, когда они наклоняются над люлькой. Я их всех тут за диких германцев или галлов времен завоеваний Цезаря держу.

Клянусь Юпитером Капитолийским, как только я стану правителем, войду в осознанный возраст или стану полноценным местным патрицием — запрещу вообще не мыться! Введу обязательные общественные термы с подогревом полов (гипокаустом) под угрозой огромного штрафа, порки или депортации на Стену к еще более диким северным варварам.

Особенно меня бесят их элитные войска, которых тут с гордостью зовут «рыцарями», а их командиров — «лордами». Ходят все такие важные, закованные в тонны тяжелого, звенящего железа, кони под ними породистые, дорогие, а изо рта у этих воителей прет так, будто там крыса сдохла неделю назад и успела разложиться. Понятия о чистке зубов у них отсутствуют как факт. И все тут вокруг «лордятся», спины свои немытые гнут: *«Милорд, млорд, как прикажете, млорд... Свежей дичи, млорд?»* Фу-у, бе, меня аж наизнанку выворачивает от этого рабского, лакейского лебезения.

В Риме даже самые могущественные императоры кокетничали с Сенатом, носили обычные тоги и скромно называли себя «первыми среди равных» — принцепсами, делая вид, что республика жива. А тут — чистый, неприкрытый, тупой деспотизм во всей своей убогой, феодальной красе. Земля принадлежит лорду, люди принадлежат лорду, даже птицы в небе, сука, принадлежат лорду. Общество застряло в развитии, и я здесь, чтобы дать ему мощный пинок вперед.

В общем, пока это все скудные, обрывочные крохи информации, которые мне удалось выведать, притворяясь тупым, тихим годовалым ребенком в своей колыбели.

Где то в главных покоях леди и милорда тарли

За толстыми дубовыми дверями выл яростный ночной ветер, с хрипом пробиваясь сквозь узкие, незастекленные бойницы замка. Оконных стекол варвары, конечно же, еще не изобрели — закрывают проемы деревянными ставнями да бычьими пузырями. Тьфу, каменный век.

Лорд Освин Тарли, крупный, широкоплечий мужчина с суровым, обветренным лицом и мозолистыми руками прирожденного воина, задумчиво поправил тяжелое, пахнущее псиной медвежье одеяло и повернулся к жене. В темноте просторной спальни тускло, угасающе догорали угли в огромном камине, отбрасывая длинные, жутковатые тени на бревенчатые стены.

— Слушай, дорогая... — негромко, глухим басом сорвал тишину лорд Освин. — Мне все-таки кажется, что наш младший сын Дастин какой-то странный. Слишком странный для Тарли. Он вечно либо спит, либо лежит молча часами, уставившись в одну точку на потолке. А когда не спит и к нему подходишь — у него такое выражение лица, будто он нами всеми глубоко, смертельно недоволен. Смотрит на меня из колыбели своими маленькими глазищами, насупится, брови сожмет, губу презрительно подожмет... Будто я у него кучу золотых драконов под проценты занял, срок прошел, а я отдавать не хочу и бегаю от него по всему Простору. Не нравится мне этот взгляд, клянусь Семибожием. Наш старший в его возрасте уже вовсю орал, погремушки требовал, погреба замка своим криком сотрясал, как истинный воин. А этот молчит и смотрит. Словно судит меня.

Мать Дастина, леди Тарли, устало и раздраженно вздохнула, поудобнее устраивая голову на перьевой подушке, и перевернулась на другой бок, прижимаясь спиной к теплому мужу:

— Да что ты такое говоришь, Освин? Прекрати придумывать глупости и страшилки на ночь глядя, у тебя вечно после эля бурная фантазия разыгрывается. Все с мальчиком нормально, мейстер его каждую неделю осматривает — узлы чистые, сердце стучит ровно, сложен правильно, здоров как бык. Ребенок просто тихий, спокойный родился, много спит, сил набирается, растет. И все младенцы кривят лицо, когда просыпаются — у него просто газики в животе бродят или он в туалет хочет, вот и хмурится. Напридумываешь тоже — «недоволен он нами». Ишь, лорд выискался, годовалый. Спи давай, тебе завтра на охоту на вепря засветло вставать, псарей будить.

— Ну ладно... может, ты и права, женщина, — неохотно проворчал лорд Освин, натягивая тяжелое одеяло до самого подбородка и закрывая глаза. — Но взгляд у него все равно тяжелый, неестественный для младенца. Как у главного королевского мытаря из Староместа, который приехал проверять амбары после неурожая. Аж мороз по коже.

— Спи уже, милорд, — сонно и протяжно пробормотала леди Тарли, затихая.

А в своей деревянной колыбели в соседней темной комнате маленький Дастин Тарли в этот самый момент мысленно, с тетрадным хрустом ставил жирную, беспощадную галочку напротив важнейшего пункта своего ментального блокнота: «План по полному экономическому захвату, централизации и переустройству этой отсталой, вонючей варварской провинции»

Провинции Простор, как он скоро узнает из скучных уроков географии... И поверьте, этот сытый, ленивый Простор еще знатно вздрогнет и умоется слезами, когда воочию узнает, что такое настоящая римская налоговая система, принудительные общественные работы, монопольный демпинг цен на зерно и железный, негнущийся закон Империи. Варвары думали, что они короли жизни, но Рим уже пришел за их налогами.

Глава 3 или ебанные дикари

Здравствуй, моя дорогая, верная шизофрения! У меня для тебя просто монументальные, потрясающие новости космического масштаба. Налей себе воображаемого фалернского вина, устройся поудобнее на ментальном шезлонге и слушай: мне исполнилось три года, и я, сука, наконец-то полноценно научился говорить!

Точнее, мой речевой аппарат наконец-то перестал напоминать сломанный водопроводный кран и начал выдавать четкие, членораздельные, полновесные фразы. Какое же это блаженство — выражать свои мысли не посредством презрительного пускания пузырей из слюней, а нормальным, членораздельным человеческим языком. И, что самое главное, используя этот новообретенный инструмент, я наконец-то смог провести первый, обстоятельный, стратегический разговор с моими нынешними родителями. Ну, как разговор... Я сидел на высоком деревянном стуле, размазывал кашу по дубовой столешнице и внимательно слушал их семейную грызню, изредка вставляя свои веские три копейки, которые они принимали за забавный детский лепет.

Итак, подведем промежуточные итоги моей разведки. Паспортные данные этой тушки: меня зовут Дастин Освинович Тарли. Род наш, как нетрудно догадаться, Тарли, а обитаем мы в каком-то регионе под названием Простор.

Что такое Простор? Слушая папеньку с маменькой, я составил первичную политическую карту этой дикой местности. Короче, главными шишками, первыми парнями на селе здесь официально числятся какие-то Тиреллы Мы — Тарли — гордо считаем себя вторыми по силе, авторитету и количеству острых железяк на душу населения. Ну а после нас там плетется еще какая-то мелкая варварская шушера, чьи имена я даже запоминать не стал — слишком много чести для провинциалов.

Но самое смешное — это отношение моих новых родителей к вышестоящему начальству. Отец за ужином, изрядно приложившись к кубку с кислым элем, вовсю брызгал слюной и доказывал матери, что эти Тиреллы — «жалкие выскочки», «паршивые стюарды» и «главные подлизы Таргариенов».

Кто такие эти загадочные Таргариены и Тиреллы, я, сопоставив факты, уже примерно понял. Тиреллы — это, судя по всему, типичные бывшие рабы-вольноотпущенники или мелкие секретари, которые удачно подлизали кому надо в нужный исторический момент и пересели из каморки управляющего в консульское кресло. Классическая история, в Риме таких персонажей при Клавдии и Нероне пруд пруди было.

А Таргариены... О, ну эти, походу, самые главные, верховные вожди всего этого континентального конгломерата варварских племен. Местные императоры на минималках. Сидят где-то на своей столичном холме, носят короны и считают себя полубогами. Ничего, с ними мы разберемся позже, финансовые инструменты и долговая петля ломали империи и помощнее.

Но что меня добивает сильнее всего в моем новом семействе, так это их геральдика. Моя дорогая шиза, ну камон! Наше родовое знамя — это же просто апофеоз тупости и отсутствия фантазии! На куске зеленой тряпки изображен... лучник. Шагающий, сука, лучник в убогом кожаном доспехе. Ну что это за позорище?! Где имперский размах? Где величие? Почему не орел, несущий молнии Юпитера? Ну или хотя бы, если уж брать местную фауну, не свирепый волк, не величественный лев, ну или на худой конец преданный, зубастый пес? Нет, блят, лучник! Обычный, среднестатистический призывник из крестьян, которому выдали палку с тетивой.

А девиз? «Первые в бою». Серьезно? Более банальную, скучную и серую чушь для военной касты придумать было просто невозможно. Хотя, надо отдать справедливость, у Тиреллов девиз еще хуже, просто курам на смех: «Вырастая — крепнем». Это что, слоган для гильдии садовников-агрономов или реклама удобрений для капусты? Дикари, чистокровные, неотесанные дикари, абсолютно обделенные чувством прекрасного.

И ладно бы только геральдика, но, сука, как же мне не нравятся местные боги! Фи, варвары! Еще скажите мне, что они не приносят нормальные, сочные, кровавые жертвоприношения богам перед битвами и не устраивают в их честь грандиозные, масштабные, весёлые оргии! Ну что за унылая, постная дичь?

В Риме все было красиво: зарезали быка, погадали на дымящейся печени, закатили пир на всю Муниципию с кучей гетер и вина — боги довольны, граждане счастливы, легионы готовы рвать врагов. А тут? Придумали какой-то «Семибожик». Что это вообще за тип? Пиздец, это сон еще более шизофренического долбоеба, чем я сам! Семь лиц у одного бога! Кузнец, Мать, Дева, Старица... Ну что за пиздец, у него там что, диссоциативное расстройство идентичности в терминальной стадии? Какая теологическая бездарность.

И вот, значит, сижу я сегодня в замке, никого не трогаю, тихонько медитирую в углу и думаю о том, в какой именно момент своего космического путешествия я свернул не туда и почему вместо роскошного виллы в Баях очнулся в этой сырости. Как вдруг — полный пиздец. Залетает мамка, лицо благочестивое, глаза горят, что-то там восторженно бормочет на своем гортанном диалекте. Схватила меня в охапку, потащила через весь замок и привела в местное капище — мрачный зал, посреди которого висит огромная металлическая семиконечная звезда.

Она поставила меня на колени и начала что-то монотонно, нудно шептать, воздев руки к потолку. А я, естественно, ни хера из этой религиозной белиберды не понял. Мне вся эта комедия быстро надоела. Я поднялся на свои неокрепшие тринадцатимесячные ноги, уверенно прошелся прямо к алтарю, дотянулся до этой уродливой железной звезды и с размаху хряснул её об каменный пол. Ну не понравилась она мне! Чисто эстетически — уродливая геометрия, никакой симметрии, никакого греческого изящества. С грохотом эта дура полетела на мрамор.

У матери чуть инфаркт на месте не случился. Она побледнела, подбежала, схватила меня за плечи и в ужасе запричитала:

— Дастин! Нельзя! Нельзя кидать священные знаки Семибожья! Это грех, кузнец покарает!

Я посмотрел на её перекошенное от страха лицо и мысленно вздохнул: «Боже мой, женщина, пойди нахуй... Я Юлий, я сжигал долги целых государств, а ты мне тут про кару от какого-то небесного слесаря рассказываешь»

Но делать нечего, пришлось делать вид, что я просто глупый ребенок. Буквально через пару часов я уже сидел в своей комнате, спрятавшись за тяжелым суконным занавесом, и снова тихо делился с тобой этим богословским кошмаром...

— Дастин! Ты где-то здесь? Дастин!

Ух ты, блят! Пора прятаться, сворачиваем лавочку, шиза, съебываем в глубокое ментальное подполье!

— О, вот ты где! Ну и ну, здорово ты запрятался, Дастин! Теперь моя очередь считать!

Из-за занавеса с торжествующим, звонким и донельзя глупым смехом вывалился мой «дорогой» старший брат. Как ты уже поняла, моя драгоценная шизофрения, этот малолетний вождь краснокожих — мой единокровный братец, и мы тут, извольте видеть, играем в прятки. Великий банкир Средиземноморья, ворочавший миллионами сестерциев, теперь ползает на карачках по пыльному полу варварского замка.

— Хорошо, — вздохнул я, стараясь, чтобы мой детский голос звучал как можно более беззаботно. — Тогда я считаю, а ты прячься. Давай, беги.

Эх, жизнь — боль. И я сейчас говорю это не как какой-нибудь прыщавый, гормонально неустойчивый подросток из двадцать первого века, у которого прыщ на лбу вскочил перед дискотекой. Нет, тут все гораздо глубже и трагичнее. В самом деле, жизнь — сука и полная безнадега, посмотри на этот контраст! Ты сначала рождаешься знаменитым, блестящим римским патрицием из древнейшего рода Юлиев, являешься родным братом самого консула и будущего императора Октавиана Августа, ворочаешь колоссальными бюджетами, держишь за яйца половину Сената... И вот — бах! Колесо сансары делает оборот, и ты внезапно трехлетний ребенок, который даже свои элементарные права отстоять не может, потому что здешнее общество считает тебя несмышленым дитем!

В Риме-то, между прочим, в плане семейного права все было гораздо логичнее и жестче. Настругал детей — и ты за счет статуса *pater familias* имеешь абсолютную, священную власть над их заказами, жизнями и имуществом, делай че хочешь, совершеннолетний, сам себе закон. А тут? Тьфу. Сиди и жди, пока у тебя борода вырастет, чтобы эти мясники в доспехах начали воспринимать твои слова всерьез.

— Поймал! — резко крикнул я.

И я схватил своего «брата» ручкой, резко дернув за край его туники, когда он неосторожно попытался прошмыгнуть мимо моего убежища.

Эх, как же скучно... Здешний мир не просто отсталый, он смертельно, невыносимо, монументально скучен! Никаких тебе утонченных патрициев с их тонкими политическими интригами, никакой циничной, красивой гражданской войнушки за власть над цивилизованным миром. Ни-че-го. Чистое, первобытное болото. Даже проявить себя на войне нормальным, цивилизованным способом тут вряд ли получится в ближайшее время. Да и, честно говоря, на кой черт мне эта война сдалась? Я ж там сдохну в первых же рядах под каким-нибудь шальным топором немытого северянина.

Местная война — штука вообще нехитрая, тупая и прямолинейная: врагов убивай и грабь, вот и все, весь их стратегический гений. Никаких тебе глубоких обходов, каннских маневров, сложных инженерных осадных машин, построения черепахой, четкой логистики и снабжения. И что мне делать в этом так называемом родовом замке Тарли среди этих повернутых на своей семиликой звезде фанатиков? Эх, так скуууучно... Нам определенно нужно придумать, как провернуть здесь парочку финансовых махинаций, иначе я просто сойду со ума от этой тоски.

Глава 4

Эх, Рим... Какое величественное, монументальное, почти сакральное слово! Вечный город, основанный на крови, братоубийстве и чистом, незамутненном упрямстве. Сколько же великих, циничных и потрясающих вещей произошло на этих семи холмах!

Как сейчас помню свою самую первую, по-детски наглую финансовую махинацию. Схема была проста как римские водяные часы. Я брал серебряные сестерции у доверчивого, жадного плебса под обещания «невероятных процентов от торговли с Сирией», якобы инвестировал их в свой собственный банк, крутил-вертел капиталы, покрывая старые долги новыми поступлениями, а потом — бах! И банк «чудесным», совершенно легальным юридическим образом банкротился из-за «внезапного нападения пиратов Секста Помпея». Все концы в воду, вкладчики сосут пальцы и плачут у алтарей, а я с чистой прибылью строю новую роскошную виллу в Баях.

К сожалению, здесь, в этом отсталом, дремучем Вестеросе, подобный красивый финт провернуть пока не удастся — меня свои же феодальные родственники пришибут из чистого чувства справедливости, даже до суда не доводя. В Риме-то у меня была железобетонная, монолитная крыша — аж целый Гай Юлий Цезарь, а позже и сам великий Октавиан Август! Попробуй тронь племянника диктатора — тебя быстрее легионеры на арену к львам спишут.

А к чему я вообще все это вспоминаю, моя дорогая, верная шиза? Да потому что мне сейчас стукнуло целых пять лет, и я вынужден сидеть в сыром, пропахшем плесенью и старым пергаментом классе на унылом уроке какого-то старого недоучки. Этого деда прислали к нам из самого Староместа, из их хваленой Цитадели, и он гордо именует себя «мейстером». Нацепил на шею цепь из каких-то сомнительных металлов и думает, что поймал бога за бороду.

Этот старик в серой рясе ежедневно пытается промывать нам с братом мозги, навязывая местную варварскую мораль, но попутно все же выдает крупицы полезной геополитической информации. Так, например, благодаря его нудному, заунывному бубнежу я узнал, что эти «великие и ужасные» Таргариены на самом деле — вообще ни разу не старый и не великий род! Подумать только, их правлению со времен Завоевания всего каких-то двести Capability-лет! Двести пятьдесят, если быть точным. Для меня, как для римлянина, чье государство стояло веками, двести пятьдесят лет — это вообще ни о чем, пшик, время существования пары крупных сенаторских династий среднего пошиба.

Как утверждал этот седобородый мейстер, у Таргариенов на момент высадки были драконы. И ладно бы там была колоссальная армия этих тварей, так нет же — всего три дракончика! Три ящерицы, пусть и огромных. Не будь у них этого авиационного преимущества, местные лорды сожрали бы их с потрохами, закопали в землю и даже не поморщились. И Дорн это блестяще доказал, нагнув и самого Эйгона, и его сестриц Висенью с Рейнис, причем последняя благополучно сдохла в дорнийских песках вместе со своим летающим ящером, пойманная на обычный скорпион.

А Тиреллы, наши непосредственные начальники, стали главными в Просторе только потому, что вовремя сообразили, куда ветер дует, открыли ворота своего замка Хайгарден и преклонили колени перед завоевателями. Чистые, беспринципные лакеи, бывшие стюарды при королях. Зато после прихода Таргариенов количество вырезанных под корень древних родов начало расти в геометрической кнопке, ну, то есть в экспоненте: сначала Гарднеры на Огненном поле, потом Харрен Черный вместе со всеми своими друзьями и огромным замком Харренхол, ну и, конечно же, Талли, удачно прыгнувшие на освободившиеся места...

Гражданская война, к слову, отгремела в этих краях совсем недавно — в двухсотом году от Завоевания, когда некий Деймон Таргариен, решивший, что он самый умный, поднял восстание Черного Дракона против законного короля Дейрона Второго, которого тут зовут «Добрым». Бойня тогда вышла знатная, пол-Вестероса друг друга перерезало на Краснотравном поле, а сейчас вот старик заставил нас слушать лекцию про северных Старков.

— ...Старки — самый древний и благородный род Вестероса, — заунывно вещал мейстер, водя сухим, трясущимся пальцем по пыльной карте. — Их истории более восьми тысяч лет, а берут они свое начало от самого Брандона Строителя, который воздвиг колоссальную Стену на дальнем севере...

Я не выдержал, цинично усмехнулся, откинулся на спинку стула и перебил старика:

— Слышь, дед, а как один-единственный человек, пусть даже с кучей рабов и великанов, может чисто физически построить стометровую... то есть двухсотметровую стену изо льда и камня от моря до моря? Это же полный бред с точки зрения элементарной логистики, сопротивления материалов и снабжения. Где они брали столько провианта на такую ораву посреди вечной мерзлоты?

Мейстер испуганно моргнул, явно не ожидая от пятилетнего пацана таких вопросов, поправил свою тяжелую цепь и строго произнес:

— Ну... молодой человек, это древний миф. Возможно, Стена строилась веками, и это был вовсе не он один, но Старки твердо ведут свое начало от него. Негоже сомневаться в хрониках Цитадели, юный Дастин.

Пфф, поговори мне тут еще, старик! Поучи меня истории. Да я в прошлых жизнях лично со всеми главными строителями Рима разговаривал, акведуки проектировал и дороги мостил. Экспертно тебе заявляю: силами обычных людей такое построить невозможно, тем более в такие сроки. Хотя... хрен его знает, в этом безумном мире летающие огнедышащие ящерицы существуют, так что, может, этот Брандон был ебучим колдуном или просто принес местным богам по-настоящему хорошую, жирную человеческую жертву.

После уроков мы с моим старшим братом Сэмвеллом вышли во внутренний двор замка, подальше от душной библиотеки. Брат, утирая пот со лба, повернулся ко мне и с чисто детской, пугающей наивностью спросил:

— Дастин, а если завтра начнется война, мы ведь с тобой обязательно пойдем на нее, правда? Будем защищать Простор, как папа говорит?

Я остановился, посмотрел на него как на полного умалишенного и вздохнул:

— Нет, конечно, дуралей! Во-первых, мы еще слишком малы, у нас силёнок не хватит даже тренировочный доспех поднять. А во-вторых, в первую же секунду реального плотного боя нас там просто убьют. В куски изрубят.

Брат удивленно захлопал глазами, шмыгнув носом:

— Но разве Тарли не всегда шли в бой первыми? Наш девиз же... Папа говорит, что мы обязаны быть в авангарде.

— Вот именно, брат, поэтому они чаще всего первыми и умирали! — жестко отрезал я, хлопнув его по плечу. — Именно из-за этой тупой, бахвальной традиции наши предки и не стали главными в Просторе. Наши предки были слишком малы умом, слишком прямолинейны, чтобы взять Простор силой и хитростью, когда была возможность, а потом стало уже слишком поздно. Запомни: умные люди сидят в тылу и считают деньги, пока дураки машут железками.

— Хорошо... — тихо буркнул брат, соглашаясь с моими доводами.

И да, надо признать, этот мой новый старший брат мне искренне нравился. Он был куда приятнее, честнее и надежнее, чем мой прошлый братец Октавиан Август. Тот-то был слишком умен, пронзителен и коварен, от одного его взгляда хотелось проверить, на месте ли твой кошелек и голова. Я уверен, Октавиан в Риме определенно знал во всех деталях об моих теневых финансовых махинациях и банковских фокусах с ипотекой патрициев, но из-за сложной политической ситуации, огромных долгов перед моим банком и нашей родственной связи просто не стал меня судить. Ему это было выгодно.

Мы как раз направлялись по длинному, темному коридору в главный обеденный зал на ужин, как вдруг из-за приоткрытых дубовых дверей донесся яростный, гремящий бас нашего отца, лорда Освина:

— ...проклятые недоноски Тиреллы! Они сдали Простор этим драконьим Таргариенам без единого удара меча! Они целуют подол королевского платья, а теперь смеют указывать мне, сколько зерна я должен отправлять в Королевскую Гавань! Садовники хреновы, подлизы!

А дальше расслышать уже не удалось — испуганный слуга поспешно захлопнул тяжелые двери перед нашими носами. Я брезгливо поморщился, развернулся на пятках и предпочел уйти к себе. Ну их нахрен с их кухонной геополитикой и вечными обидами. Лучше у себя в комнате спокойно покушаю, приказав слугам принести поднос, без этого вечного варварского крика за столом.

Эх, вот в мои времена в Риме все решалось красиво: массовые репрессии, проскрипционные списки, распятия вдоль Аппиевой дороги для острастки плебса и пышные, сочные жертвоприношения ради победы и переманивания чужих богов на свою сторону! И все это — чисто на железной человеческой воле и непобедимости монолитных римских легионов. Ну, и еще частично нам помогали галлюциногенные растения, которые мы возили из Египта — они легионерам перед боем такой нормальный, ядреный трип давали, что те вообще боли не чувствовали, страха не знали и перли напролом, как черти. А тут — сидят, элем давятся и власть ругают. Тьфу.

Спустя три месяца

Эх, день добрый! Солнце встает над Роговым Холмом, встречай меня, новый мир!

Я решительно сбросил с себя ночные обноски и переоделся в новую, чистую одежду, которую еще вчера строго-настрого приказал служанкам отстирать, выбить от пыли и высушить на солнце. Терпеть не могу эту их средневековую засаленность. Затем я направился в нашу так называемую ванную комнату. Лично разжег костер под огромной лоханью, прогрел воду до идеальной, комфортной, теплой температуры, тщательно, с жестким мылом помылся, смывая с себя этот вестеросский дух, и вышел наружу бодрым и посвежевшим.

В коридоре я тут же перехватил своего заспанного, лохматого старшего брата. Всучил ему в руки чистую смену белья, кусок ароматного мыла и буквально силой заставил идти мыться:

— А ну пошел в воду, живо! Хватит ходить вонючим варваром, от тебя за версту конями и гарнизонной кашей прет. Пора прививать семье чистоплотность.

Брат уныло вздохнул, но спорить со мной не решился — мой авторитет, несмотря на пятилетний возраст, рос как на дрожжах. После того как мы цивилизованно покушали в тишине, наступило время для самого важного — утренней тренировки.

Фи, местный большой двуручный меч — это же просто редкое, убогое уродство! И как только эти качки любят такие махины? Я с искренним скепсисом посмотрел на брата: он весело, но крайне неуклюже махал тяжеленной железной дубиной, которую здесь по какому-то недоразумению называют «мечом».

Я лишь вздохнул, взял нормальный, плотный ростовой щит и короткий деревянный клинок, имитирующий мой любимый римский гладиус, и начал тренироваться, играя с братом и попутно гоняя его как сидорову козу по разработанной мной спартанско-римской программе.

Наша ежедневная тренировка теперь выглядела строго по моему регламенту, без поблажек:

Бег на длинную дистанцию: 10 километров по пересеченной местности вокруг замкового двора (я лично шел рядом и считал круги, подгоняя брата хворостиной).

Силовая гимнастика легионеров: 12 четких, глубоких отжиманий от земли.

Приседания:10 правильных повторений для укрепления ног.

Укрепление кора (пресс):10 подъемов туловища на жесткой траве.

*Спринтерский рывок: взрывной бег на 500 метров, имитирующий атаку.

Боевой марш: легкий бег в полном, тяжелом тренировочном обмундировании еще на 500 метров для выносливости.

Координация: прыжки, перекаты, уклонения и так далее по списку.

Брат под конец занятия уже буквально выплевывал легкие на траву, тяжело дыша и проклиная мою дотошность, но я был непреклонен. Если мы хотим выжить среди этих лесных дикарей, не сдохнуть в первой же стычке и построить здесь свою мощную финансовую империю, наши тела должны быть такими же крепкими, монолитными и надежными, как старый добрый римский бетон. И плевать, что нам всего по пять лет — Рим тоже не один день строился!

Глава 5

Замковая библиотека Рогового Холма в этот вечер была погружена в густую, удушливую тишину, прерываемую лишь редким потрескиванием сальных свечей да заунывным завыванием ветра в бойницах. Мейстер благополучно свалил к себе, наглотавшись макового молока от своей вечной мигрени, и мы с братом остались одни посреди этих бесконечных, пахнущих мышами и вековой пылью стеллажей. Рэндил сидел за массивным дубовым столом, сжав кулаки так, словно пытался раздавить воздух. В его детских пальцах был зажат тяжелый тренировочный кинжал из затупленного железа — подарок отца, лорда Освина, который тот вручил брату перед ужином с традиционным напутствием: «Расти мужчиной, Рэндил, дом Тарли должен проливать кровь в авангарде, а ты сегодня на тренировке опять держал щит как баба».

Рэндил разглядывал этот кусок железа с бешеной, бессильной злостью. По его лицу ползли капли пота вперемешку с упрямыми слезами, которые он яростно пытался скрыть, кусая губы до крови. Ему было шесть лет. Его с пеленок учили быть железным, но отцовские завышенные ожидания и вечные понукания ломали пацана изнутри.

Я молча подошел к нему со спины, брезгливо вытащил кинжал из его пальцев и с глухим стуком швырнул оружие в дальний угол комнаты, прямо в кучу старого тряпья. Рэндил вздрогнул, резко обернулся и посмотрел на меня своими злыми, покрасневшими глазами.

— Вытри сопли, Рэндил, — спокойно, без злобы произнес я, запрыгивая прямо на край стола и бесцеремонно усаживаясь поверх генеалогического древа Таргариенов. — Посмотри на меня. Внимательно посмотри.

Брат утер лицо рукавом туники и насупился, ожидая от меня, пятилетнего шкета, очередной подначки. Но во мне не было издевки. Во мне сейчас говорил старый, циничный римский патриций, который повидал на своем веку столько трупов и столько золота, сколько всей этой варварской провинции под названием Вестероса и не снилось.

— Наш отец — идиот, Рэндил, — твердо и отчетливо произнес я, глядя ему прямо в душу. — Наш мейстер — идиот. И все те великие рыцари, о которых тебе поют менестрели в парадном зале, — тоже стадо беспросветных, сертифицированных дегенератов.

Брат испуганно округлил глаза и завертел головой, проверяя, не слышит ли нас кто-нибудь за тяжелыми дубовыми дверями библиотеки.

— Дастин, ты с ума сошел? — прошептал он сорванным голосом. — Отец — великий воин! Он истинный Тарли, его все боятся! Он говорит, что война — это единственное достойное дело для мужчины, что мы рождены для битвы, что наш долг — умереть со сталью в руках, если того потребует Простор!

— Именно поэтому он идиот, — перебил я его, криво усмехнувшись и скрестив руки на груди. — Послушай меня, брат. Послушай и запомни этот урок на всю оставшуюся жизнь, потому что в этих книгах Цитадели тебе такого никогда не напишут. Война — это прекрасная, великолепная, восхитительная вещь. Но только при одном-единственном, незыблемом условии: когда ты сам в ней не участвуешь ради чужих амбиций, а стоишь в сторонке, крутишь пальцем у виска и продаешь этим дегенератам палки, которыми они вышибают друг другу мозги.

Рэндил замер, переваривая мои слова. Его детский, ориентированный на строгую дисциплину ум явно вошел в глубокое пике от такого кощунства. В его картине мира, которую в него ежедневно вбивали ремнем и криками, война была единственным способом заслужить любовь и уважение отца.

— Не понимаешь? — я вздохнул, спрыгнул со стола и начал неторопливо мерить шагами пространство между книжными полками, заложив руки за спину, как заправский сенатор перед плебейским собранием. — Хорошо, давай разберем это на пальцах, чтобы даже твой зацикленный на уставах мозг все усвоил. Вот представь себе: завтра наш дражайший король Эйгон Пятый окончательно теряет берега со своими реформами, и против него восстает какой-нибудь крупный лорд. Скажем, Ланнистеры или Грейджои. Наш отец, лорд Освин, радостно трубит в рог, собирает три тысячи наших просторских крестьян, натягивает на себя свои лучшие латы, берет в руки Губитель Сердец и с криками За Простор! скачет в первых рядах авангарда. Так?

Рэндил послушно кивнул, его глаза заблестели. Эта картина казалась ему правильной.

— Отлично. А теперь смотри, что происходит дальше с точки зрения реальной жизни, а не баллад, — я остановился перед братом и опёрся ладонями о стол, нависая над ним. — Они приходят на поле боя. Грязь, дождь, вонь от немытых тел и конского навоза. Навстречу им выходят такие же обалдевшие от ужаса вражеские латники. Начинается резня. Нашего отца, если ему не повезет, сбивают конем в грязь, и какой-нибудь безродный наемник засаживает ему ржавый кинжал прямо в щель забрала, просто чтобы забрать его красивый доспех и наш фамильный валерийский меч. А наши крестьяне, которых мы кормили и взращивали, ложатся рядами под арбалетными болтами. Что получает дом Тарли в итоге? Гору трупов, разоренные поля, которые некому обрабатывать, и кучу калек, которые будут побираться у ворот нашего замка до конца своих дней. В чем слава, Рэндил? В том, что твое имя упомянут в песне, которую через три года все забудут?

— Но... но ведь кто-то должен победить? — тихо, сдерживая внутренний рык, выдавил из себя брат. — Победитель же получает все! Земли, золото, власть! Наш род станет выше, если мы докажем свою силу!

Я громко, раскатисто рассмеялся, и этот смех эхом разнесся по сводам пустой библиотеки.

— О, святая наивность! Победитель получает лишь право платить по моим счетам, Рэндил! Запомни: в войне нет победителей среди тех, кто держит в руках мечи. Давай я покажу тебе истинного победителя любой войны. Смотри.

Я подошел к стене, сорвал со скобы чистый кусок пергамента, схватил со стола уголек и быстро нарисовал две жирные точки на расстоянии друг от друга.

— Вот это — точка А, это наш Простор, — я ткнул угольком в левую точку. — А вот это — точка Б, это бунтующие лорды. Они ненавидят друг друга, они хотят пролить кровь. Чтобы армия точки А дошла до точки Б и устроила там резню, ей нужно пройти через три реки, два горных перевала и кучу болот. Вопрос на миллион серебряных оленей, брат: что нужно солдатам, чтобы просто дойти до места своей почетной гибели?

Рэндил нахмурился, его суровые надбровные дуги сошлись на переносице. Он уже сейчас пытался мыслить как тактик.

— Ну... кони. Мечи. Щиты. Хорошие доспехи.

— Кони дохнут от бескормицы, мечи тупятся о чужие черепа, щиты ломаются в первой же стычке, — отрезал я, рисуя между точками длинную извилистую линию. — Им нужна еда, Рэндил. Им нужны тысячи пар прочных кожаных сапог, потому что по здешней грязи их варварские лапти развалятся через неделю марша. Им нужны повозки, телеги, подковы для лошадей, канаты, палатки, зерно для скота, бинты для раненых и вино, чтобы заливать свои страхи перед боем. И самое главное — им нужно железо. Тонны, сотни тонн железа для наконечников стрел и болтов. Война — это соревнование амбаров и кузниц, а не мускулов!

Я повернулся к брату, моя улыбка стала шире и циничнее.

— А теперь представь, что где-то посередине, в тихом и уютном месте, сидит умный человек. Давай назовем его... Дастин. Этот человек не носит тяжелые латы, от которых спина ломится уже к тридцати годам. Он не собирается лично лезть в авангард и ловить головой камни из катапульт. Но у этого человека есть свои кузни, свои ткацкие мануфактуры, свои амбарища, забитые зерном, и свои обувные мастерские. И когда Простор кричит: Нам нужно оружие, чтобы покарать мятежников!, этот человек вежливо кланяется и говорит: Конечно, милорды, вот вам пять тысяч отменных арбалетов и сто телег с сухарями. С вас тысяча золотых драконов.

Рэндил завороженно слушал, его детская злость уступила место искреннему, глубокому удивлению. Его мозг, заточенный под железную логику и порядок, ухватил суть.

— А потом, — продолжил я, понизив голос до заговорщического шепота, — этот же самый человек тайно отправляет своего доверенного слугу к мятежникам. И тот слуга говорит: О, великие лорды! Король идет на вас войной, у него огромная армия! Но у моего господина совершенно случайно завалялась партия из десяти тысяч стальных наконечников для копий и отличная сушеная рыба, которая не сгниет в походе. Мы готовы продать ее вам, ведь мы так сочувствуем вашей справедливой борьбе. С вас полторы тысячи золотых драконов. Что происходит в этот момент, брат?

— Ты... ты снабжаешь и врагов тоже? — Рэндил даже кулаки разжал от такой невиданной дерзости. — Но ведь это же измена! Если король узнает, он снимет голову!

— Король будет слишком занят, пытаясь собрать свои кишки на поле боя, Рэндил, — жестко парировал я, хлопнув ладонью по столу. — Какая измена? Какое предательство? Это называется свободный рынок и диверсификация рисков! Какая мне разница, чей флаг будет развеваться над сожженной дотла деревней? Для меня оба этих флага пахнут одинаково — они пахнут чистым, звенящим золотом, которое оседает в моих сундуках.

Я подошел к брату вплотную, положил руки ему на плечи и заставил смотреть мне прямо в глаза.

— Пойми ты своим упрямым умом: пока они убивают друг друга, они тратят свои ресурсы. Их казна пустеет. Их земли разоряются. А мои кузни работают в три смены, мои рабочие получают зарплату, моя экономика растет, а мое золото приумножается с каждым выпущенным арбалетным болтом. И когда эта война наконец закончится обе стороны приползут ко мне. Обе! Раненые, истощенные, нищие.

Я отпустил его плечи и победно вскинул руки вверх, обводя взглядом мрачную библиотеку.

— Победитель придет и скажет: Дастин, я выиграл войну, но у меня нет денег, чтобы восстановить замки и накормить выживших крестьян, одолжи золота! И я скажу: Конечно, ваше величество, под небольшой процент и под залог ваших железных рудников. Проигравший придет и скажет: Дастин, меня ограбили, помоги выжить, с меня требуют выкуп за моих сыновей! И я скажу: Разумеется, милорд, вот вам золото, но теперь ваши портовые пошлины принадлежат моему банку. В итоге, Рэндил... Кто истинный хозяин положения? Лорд, который потерял половину войска и сидит на груде обломков со своей доблестью, или я, который теперь фактически владеет всеми их землями через долги?

Рэндил сидел неподвижно, его маленькое личико отражало колоссальную внутреннюю работу. Он впервые в жизни смотрел на мир не через призму отцовских криков об авангарде, а через призму чистого, стратегического расчета. Как прирожденный тактик, он мгновенно оценил безупречность этой схемы. Тут не было слабых мест.

— Значит... — тихо произнес он, сглотнув слюну, и его взгляд стал пугающе холодным. — Настоящая сила не в том, чтобы нанести удар первым. Настоящая сила в том, чтобы контролировать тех, кто эти удары наносит?

— Именно, мой дорогой брат! Именно! — я ласково похлопал его по плечу. — Война — это величайший бизнес на земле, если ты умеешь правильно держать дистанцию и управлять потоками снабжения. Тот, кто продает оружие и ресурсы, никогда не проигрывает. Ты производишь товар, спрос на который во время войны становится абсолютным. Людям может быть наплевать на искусство или законы мейстеров, когда вокруг свистят стрелы. Но им никогда не будет наплевать на то, чем они могут защитить свою шкуру или убить соседа. И они отдадут за это любые деньги.

Я вернулся к углу комнаты, поднял брошенный тренировочный кинжал, повертел его в руках и брезгливо поморщился.

— Вот этот кусок дерьма, который отец дал тебе, — это вчерашний день. Наш кузнец Бен тратит на него кучу времени. А теперь представь, что мы модернизируем наши кузни, как я уже начал делать. Мы начнем выпускать стандартизированные, легкие, граненые стилеты. Маленькие, острые, как игла. Их производство обходится в пять раз дешевле, железа нужно всего ничего. Но мы пустим слух среди наемников по всему Вестеросу, что этот стилет пробивает сочленения любых лат. И мы будем продавать эту дешевку с наценкой в пятьсот процентов! Понимаешь, какие это деньги? Мы сможем нанять целые армии, если нам это понадобится, просто кликнув пальцами!

Рэндил медленно кивнул, в его глазах наконец-то вместо страха перед отцовским гневом появился зловещий, расчетливый огонек. Тот самый огонек, который спустя годы сделает его самым грозным стратегом Простора. Но теперь этот стратег будет служить не королям, а нашему общему семейному капиталу.

— Но Дастин... — брат поднялся со стула, его фигура, несмотря на малый возраст, уже казалась удивительно монолитной. — Отец все равно завтра погонит меня на плац. Будет орать, заставлять держать этот дурацкий тяжелый щит, пока руки не отвалятся... Что мне делать с этим?

Я подошел к нему и заглянул прямо в его суровые глаза.

— Тренироваться, Рэндил. И тренироваться так, чтобы превзойти всех этих замковых олухов. Бегать эти десять километров ты будешь первым, отжиматься будешь лучше всех, и щит твой не дрогнет ни разу. Но делать ты это будешь не ради одобрения отца. И не ради его глупых сказок про доблесть авангарда.

Брат удивленно вскинул брови.

— А ради чего?

— Ради дисциплины и власти, — твердо сказал я. — Чтобы твое тело было идеальным инструментом, готовым к любым испытаниям. Мне нужен сильный, несгибаемый брат, который сможет железной рукой управлять нашими будущими базами снабжения и частными охранными отрядами. Нам нужна идеальная дисциплина, Рэндил. Римская дисциплина. Пока отец думает, что воспитывает из тебя верного рыцаря для короля, мы тайно строим внутри тебя фундамент для нашей будущей империи. Кивай ему, соглашайся, терпи его крики. Это наша маскировка. Пусть они видят в нас просто прилежных сыновей. Но внутри себя ты должен всегда помнить: твое истинное оружие — не слепая ярость, а холодный, циничный расчет и контроль над ресурсами.

Рэндил глубоко вздохнул, его плечи наконец-то расправились, а на губах появилась жесткая, уверенная улыбка. Он посмотрел на пергамент с извилистой линией войны, потом на валяющийся в углу кинжал, и наконец — на меня.

— Я понял тебя, Дастин, — произнес будущий величайший полководец Вестероса, и в его голосе прорезались первые металлы. — Мы дадим отцу его идеального солдата. Но принадлежать этот солдат будет нашему банку.

— Именно, брат, именно, — я довольно улыбнулся. — Ты усвоил самый важный урок. А теперь — марш спать. Завтра на рассвете мы снова выйдем на плац, и ты покажешь этим варварам, что такое настоящая, железная римская выносливость. Нам нужно ковать наш капитал, пока этот континент спит и видит свои глупые рыцарские сны. Пошли, шиза, первый топ-менеджер нашей корпорации успешно завербован и перепрошит!

Глава 6

Я шел по длинному, бесконечному замковому коридору Рогового Холма, и мои ладони, к величайшему моему возмущению, предательски потели. Пол под моими ногами был выложен из грубого, плохо обтесанного серого камня. Никакого тебе римского строительного гения, никакого бетона, никаких мозаик с изображениями великих побед или хотя бы упитанных вакханок. Обычная, унылая феодальная крепость, где из каждой щели дует сквозняк, а пахнет попеременно то застоялым элем из главного зала, то конским навозом из конюшен во дворе.

Я нервничал. Я, бывший римский банкир, человек, который в прошлой жизни крутил миллионными капиталами, устраивал искусственные кризисы на зерновом рынке империи и лично пил неразбавленное вино с Октавианом Августом, натурально мандражировал перед деревянной дверью. Вы там у себя в моей голове ахуели? Да я и сам, честно говоря, ахуел от своей собственной реакции. Но у меня было вполне логичное оправдание. В моей первой, настоящей жизни у меня, кроме моей законной, строгой и прагматичной римской супруги, больше никого и не было. Я был человеком дела, юридических контрактов и монетарной политики, мне некогда было растрачивать драгоценный ресурс на мимолетные интрижки. И вот теперь я, умудренный вековым опытом циник, запертый в теле шестилетнего пацана, иду знакомиться со своей будущей женой. С неотёсанной маленькой девочкой-варваркой из дома Тиреллов. Позор на мои сенаторские седины.

Чтобы хоть как-то унять этот глупый, чисто физиологический мандраж и вернуть мыслям былую легионерскую твердость, я заложил руки за спину и начал мысленно, в такт своим шагам, напевать старую, жесткую походную песню времен германских кампаний. Она всегда помогала мне сосредоточиться перед важными сделками или визитами к диктатору.

покинул рим воинственный Тиберий за Рейном ждут могучие поля патриотизм проклятие империй кричать в сенате злые голоса па-три-отизм проклятие империй кричать в сенате злые голоса Тиберий кесар где ты только не был солдатский хлеб проедень был не зря. Не покорилось риму только небо твои легионеры говорят Не покорилось риму только небо твои легионеры говорят

Эх, Тиберий... Суровый, мрачный, абсолютно не понятый толпой кесарь. Он ненавидел пустую болтовню сенаторов, презирал дешевый патриотизм, который злые голоса на форуме продавали плебсу за бесплатный хлеб, и предпочитал проводить годы в палатке среди солдат за Рейном, укрепляя границы и считая каждый денарий в казне. Настоящий прагматик. Он прекрасно понимал, что небу наплевать на наши легионы, но вот на земле всё решает железная дисциплина и правильное снабжение. И вот я, наследник этих мыслей, вынужден сейчас тратить время на брачную дипломатию местных дикарей.

Фух. Ладно. Я остановился перед тяжелой дубовой дверью малой гостиной, расправил плечи, нацепил на лицо маску невинного капризного ребенка и решительно толкнул

В комнате, залитой мягким светом от узкого окна, пахло лавандой и дорогим эссосским мылом. У окна, на небольшом резном стуле, сидела маленькая, аккуратно причесанная девчушка. На ней было пышное платье из зеленого бархата, расшитое золотыми нитями в виде роз Простора. При моем появлении она послушно поднялась и сделала аккуратный, явно заученный до автоматизма глубокий реверанс.

— Здравствуй, меня зовут Алиса Тирелл, — тихо произнесла она, глядя на меня со смесью детского любопытства и легкого страха.

Я мысленно выдохнул. Ну, по крайней мере, она не пускает слюни, у нее чистая кожа и она умеет разговаривать без этого ужасного северного или железнорожденного акцента. Я вежливо поклонился, как подобает сыну великого дома, хотя внутри меня все еще кривился римский патриций.

— Здравствуй. А меня зовут Дастин Тарли. Ну... и как же ты хочешь провести наше время? — прямо спросил я, проходя вглубь комнаты и бесцеремонно усаживаясь в кресло напротив.

Алиса смущенно переступила с ноги на ногу, разглядывая мыски своих маленьких шелковых туфелек. Было видно, что строгие няньки из Хайгардена вбили в ее голову кучу правил поведения, но не научили, что делать с парнями, которые берут инициативу в свои руки.

— Ну... я думала, мы можем поиграть, побегать в саду или ты расскажешь мне что-нибудь. Мне хочется узнать тебя получше. Мне дома говорили, что ты очень умный, но странный.

— Беготня в саду — это нерациональная трата невосполнимого временного ресурса, Алиса, — ровным, сухим голосом ответил я, пододвигая к себе небольшой столик. — Давай лучше сыграем в шахматы.

Девочка удивленно вскинула аккуратные тонкие бровки и наклонила голову набок:

— Шахматы? А что это такое? Я никогда не слышала о такой игре в Хайгардене. Мейстер учил меня только песням, танцам и геральдике.

— О, это великолепная, монументальная игра, которую я недавно... скажем так, разработал вместе со своим старшим братом Рэндилом, — без зазрения совести соврал я. Не рассказывать же шестилетней девчонке про древние цивилизации из моих прошлых жизней, она все равно решит, что я проклят старыми богами. — Смотри сюда.

Я вытащил из кожаного мешочка фигурки, которые по моему специальному заказу вырезал из кости один из замковых мастеров. Они были грубоваты, но вполне узнаваемы.

— Вот это поле — это твоя территория, твое королевство, твоя операционная зона. Тебе дается полноценная, строго структурированная армия. Вот эти маленькие фигурки — это пехота, плебеи, пушечное мясо, задача которых держать фронт и дохнуть ради тактического преимущества. Вот это — кавалерия, твои рыцари, способные совершать глубокие фланговые обходы. А вот это — твоя цитадель, твоя главная фигура, король. Твоя задача — полностью подавить, окружить и уничтожить мою армию. Представь реальную ситуацию на войне: все твои солдаты мертвы, линии снабжения перерезаны, тебя зажали в угол в твоем собственном замке. Что делать в такой ситуации?

Алиса завороженно смотрела на расставляемые мной фигурки. На ее лице отразился искренний, неподдельный ужас напополам с азартом.

— Я... я не знаю, Дастин. Сдаться на милость победителя? Или плакать и молить Семерых о спасении?

— Вот именно! Обычные люди в Вестеросе так и делают, потому что они идиоты, — я цинично усмехнулся и пододвинул доску к ней ближе. — А шахматы как раз учат решать этот сложнейший геополитический и тактический вопрос задолго до того, как твои реальные люди превратятся в кровавый фарш на поле боя. Садись, бери белые фигуры. По закону этой игры, белые всегда атакуют первыми. Продемонстрируй мне свой авангард, покажи, на что способны Тиреллы, когда у них в руках реальная сила, а не просто красивые лозунги.

И мы начали играть. То, что планировалось как короткая вежливая встреча ради галочки для родителей, внезапно переросло в полноценное пятичасовое интеллектуальное сражение. К моему глубочайшему удивлению, Алиса оказалась далеко не глупой куклой. Да, сначала она путалась в ходах, теряла фигуры из-за глупых эмоциональных решений и искренне расстраивалась, когда мой костяной конь забирал ее ладью. Но у нее был живой, цепкий, невероятно пластичный ум. Она впитывала мои объяснения, как сухая земля Простора впитывает весенний дождь.

Попутно мы общались. Я расспрашивал ее о Хайгардене, о структуре доходов их дома, о том, сколько зерна они продают в Королевскую Гавань и как устроена их налоговая система. Конечно, шестилетний ребенок не мог знать точных цифр, но по ее рассказам о пирах, количестве слуг и жалобах ее отца Лютора на купцов из Староместа, я выстраивал в своей голове четкую, ясную экономическую карту региона. Простор был неприлично богат, но эта свинья сидела на золотых желудях и совершенно не умела их правильно перерабатывать.

К четвертому часу игры Алиса уже вполне уверенно выстроила глухую оборону и даже умудрилась провести красивую контратаку, поставив под удар моего ферзя. Я посмотрел на нее с искренним, уважительным удивлением. Если эту девочку правильно воспитать, избавить ее от цитадельского маразма и привить ей базовые принципы римского права и макроэкономики, из нее может получиться просто идеальный топ-менеджер для моих будущих финансовых структур.

Когда за ней наконец пришли испуганные слуги, сообразив, что аудиенция затянулась, Алиса с явным неохотой поднялась со стула.

— Пока, Дастин, — тихо произнесла она, протягивая мне руку для прощания. На ее щеках горел румянец, а в глазах стоял восторг. — Мне очень понравилось. Ты совсем не такой злой и страшный, как говорят в Просторе про мужчин из дома Тарли. Ты другой.

— Пока, Алиса, — сдержанно кивнул я, слегка коснувшись губами ее ладошки по местному этикету. — Изучай дебюты и развивай логику. В следующий раз, когда приедешь, пощады не будет. Я разнесу твою королевскую гвардию в первые десять ходов.

Она весело рассмеялась и скрылась за дверью в сопровождении своей строгой няни.

Как только дверь за ней закрылась, я облегченно потер лицо руками и устало откинулся на спинку кресла. Брачные оковы в шесть лет — это, конечно, мощный, амбициозный ход со стороны нашего дорогого папеньки лорда Освина, но прямо сейчас у меня в голове крутились куда более масштабные, глобальные проекты. Женитьба — это дело будущего, а капитал нужно ковать здесь и сейчас.

Я вернулся в свою комнату, запер дверь на засов и достал из-под кровати спрятанные листы пергамента, сплошь исписанные чертежами. Моя главная цель на ближайший год — создание первого в истории этого отсталого континента автоматического книгопечатного пресса. Йоханнес Гутенберг сделал это в пятнадцатом веке моего старого мира и буквально перевернул историю, сокрушив монополию церкви на знания. Я сделаю это здесь, в Вестеросе, и сокрушу монополию Цитадели.

Чертеж был уже практически готов. Главная проблема здешней науки в том, что мейстеры переписывают все книги вручную. Один фолиант пишется месяцами, стоит безумных денег, доступен только великим лордам и хранится как величайшая реликвия. Это же просто бред! Дикая, первобытная неэффективность!

Мой станок будет использовать принцип подвижных литер. Никакого дерева — деревянные буквы быстро разбухают от чернил, деформируются и приходят в негодность. Мы будем использовать металл. Я уже договорился с нашим кузнецом Беном, мы проведем серию экспериментов и отольем литеры из специального сплава свинца, олова и сурьмы. Этот сплав идеально держит форму, не изнашивается и дает четкий, ровный оттиск.

Рычажный пресс я сделаю по типу старых римских прессов для отжима оливкового масла — простая, надежная как швейцарские часы деревянная конструкция с массивным винтом. Самая большая сложность — это чернила. Местные чернила на водной основе для печати не годятся, они будут просто расплываться по бумаге или пергаменту уродливыми кляксами. Нужна густая, масляная основа на базе олифы и сажи.

Ты только представь этот колоссальный, неприличный профит, моя дорогая шиза! Пока мейстеры Цитадели пыхтят над одной копией истории Вестероса, мой станок за неделю выдаст сотню экземпляров. А потом я начну масштабную экспансию на восток. Я буду продавать эти книги в Эссос! Волантис, Браавос, Мир, Лис — тамошние богатые магистры, купцы и триархи помешаны на коллекционировании редких знаний, историй и валирийских манускриптов. Я буду штамповать копии редких книг Цитадели, переводить их на валирийский и продавать за баснословные деньги в Эссос, где себестоимость производства одного тома будет стоить мне пару медных грошей на оплату труда местных крестьян, крутящих ворот пресса. Это же чистая, стопроцентная, абсолютная монополия на информацию и просвещение! Кто владеет печатным станком — тот владеет умами.

Но ладно, это дела хоть и недалекого, но будущего. А прямо сейчас мне нужно разобраться с этой дурацкой, навязанной мне помолвкой. Я свернул чертежи, спрятал их обратно в тайник и решительным шагом направился в солярий отца. Пора прояснить позиции.

Я подошел к массивным дверям отцовского кабинета, из-за которых, как обычно, несло дорогим вином, жареным мясом и псарней.

— Тук-тук. Отец, можно зайти? — громко крикнул я, постучав кулаком по дубовой панели.

— Да, Дастин, заходи, — донесся изнутри тяжелый, раздраженный бас лорда Освина Тарли.

Я зашел, плотно прикрыл за собой дверь и остановился прямо посреди комнаты, скрестив руки на груди и глядя на отца снизу вверх со всем своим накопленным патрицианским презрением. Лорд Освин сидел за столом, заваленным картами охотничьих угодий и какими-то скомканными отчетами управляющего. Он выглядел как типичный феодальный вояка: огромный, массивный, с красным лицом, заросшим густой бородой, и тяжелыми надбровными дугами.

— Отец, я не хочу жениться на этой девочке, — прямо, без лишних предисловий заявил я.

Освин оторвался от карт, медленно поднял на меня свой тяжелый, давящий взгляд, в котором смешались удивление и зарождающийся гнев. Он явно не привык, чтобы его шестилетний сын разговаривал с ним в таком тоне.

— И чем же тебе не понравилась девчонка из Хайгардена, Дастин? — глухо спросил он, опираясь локтями о стол. — Мейстер доложил мне, что вы просидели в комнате пять часов. Она из высшей знати, у нее прекрасные манеры, за ней дадут огромное приданое. Что тебе еще нужно, щенок?

— Ну... не чувствую я к ней ничего, вот и все, — ответил я, пожав плечами. Конечно, истинную причину про то, что я не собираюсь связывать себя долговыми и брачными обязательствами до создания собственного капитала, я ему озвучивать не стал. — Это глупо и преждевременно. Мне всего шесть лет, ей столько же. Зачем вешать на меня эти оковы прямо сейчас?

Освин нахмурился, его лицо стремительно начало наливаться багровой, яростной кровью. Он резко поднялся со своего стула, став похожим на огромного, разъяренного медведя, и с силой хлопнул ладонью по столу. Чернильница подпрыгнула, залив несколько пергаментов.

— Нет! Все-таки я откажу твоему дурацкому отказу, Дастин! — взревел он так, что задрожали стекла в узких окнах. — Твое мнение в этом замке никого не интересует! Ты — мой сын, ты — кровь дома Тарли, и ты будешь делать то, что я тебе скажу!

— Но отец! Это нерационально!..

— Замолчи, сопляк, и слушай, что тебе говорит глава дома! — перебил он меня, брызжа слюной от ярости. — Дастин, твой брак с Алисой Тирелл — это не просто твоя прихоть или забава! Это единственная, величайшая возможность раз и навсегда зарыть топор войны между Хайгарденом и Роговым Холмом! Мы слишком долго грызлись с ними за влияние в Просторе, они всегда смотрели на нас как на опасных соперников. Этот брак свяжет нас кровными узами. Ну и, кроме того... включай свои хваленые мозги, если они у тебя вообще есть! Сейчас на дворе двести пятьдесят шестой год. У Лютора Тирелла наследники... скажем так, не отличаются особым здоровьем или умом. Если с нынешними наследниками Хайгардена что-то случится, твои будущие дети от этой девочки возможно станут законными, полноправными владыками всего Простора! Ты понимаешь, какую колоссальную геополитическую карту я сейчас разыгрываю ради твоего же будущего, щенок?!

А я... я просто посмотрел на него, развернулся на пятках и молча ушел, с грохотом захлопнув за собой тяжелую дверь. Смысл спорить с этим глухим, твердолобым существом?

Ничего ты, однако, ахуел, боров ебанный! Сейчас я все бросил, разбежался и побежал жениться ради твоих амбиций и тупых феодальных раскладов! Эээ, нет, дорогуша, я не хочу. Во-первых, я совершенно не собираюсь обрекать эту ни в чем не повинную, умную девочку на несчастный брак со мной. Будем циничными прагматиками: из меня с моим римским бэкграундом, финансовым эгоизмом, полным отсутствием эмпатии и планами по глобальному экономическому доминированию выйдет просто катастрофически хреновый, холодный муж и еще более паршивый отец. Мне нужно строить трансконтинентальную корпорацию, создавать банковскую сеть, переплюнуть по богатству Ланнистеров и Браавос вместе взятых, а не сидеть в Роговом Холме и плодить наследников ради того, чтобы папенька мог похвастаться перед соседями.

Ничего, блять... Прокукарекай мне тут еще свои приказы, лучник ты хренов, глава великого дома, гора пиздаболов и сучий потрох. Думаешь, самый умный здесь? Посмотрим, как ты заговоришь, когда все твои рыцари и гвардейцы будут получать зарплату из моего личного банка, а твой хваленый Губитель Сердец будет лежать у меня в сейфе в качестве залога за просроченный кредит на закупку

И вот с такими, крайне невеселыми, агрессивными и кровожадными мыслями я стремительно шагал по переходам замка, буквально пиная попадающиеся под ноги мелкие камешки. Мой внутренний легионер требовал немедленных репрессий или хотя бы проскрипционных списков для улучшения настроения.

Свернув в галерею, ведущую к малой гостиной матери, я резко затормозил. Передо мной открылась очень странная, абсолютно нетипичная для здешнего сурового патриархального гадюшника картина. Моя мать сидела в кресле, а напротив нее расположилась молодая, но уже невероятно статная и аристократичная женщина. Они общались абсолютно на равных. Без тени этого дурацкого феодального раболепия, без натянутых улыбок или вежливой дистанции. Они шептались, как две заговорщицы, обсуждающие план переворота.

Это само по себе было дико для Рогового Холма, где отец считал женщину просто функцией для деторождения и ведения хозяйства. Но еще более странным было то, что лицо этой гостьи показалось мне смутно, до боли знакомым по тем крохам слухов, что долетали из Вышесада и Королевской Гаванью через мейстера. На дворе стоял двести сорок шестой... точнее, двести пятьдесят шестой год, а значит, этой женщине сейчас было около двадцати восьми лет. Она была в самом расцвете сил. Красивая, с тонкими, хищными чертами лица, безупречной осанкой и невероятно цепким, колючим, пугающе умным взглядом, который моментально, как радар, зафиксировал мое появление в дверях.

Мать увидела меня, ее строгое лицо мгновенно смягчилось, и она мягко поманила меня рукой, нарушая их секретный диалог:

— О, Дастин, подойди к нам, пожалуйста, познакомься с нашей важной гостьей. Это леди Оленна Тирелл, урожденная Редвин. Она приехала вместе с маленькой Алисой.

Та самая Оленна. Будущая Королева Шипов. Сейчас она была молода, но этот ее знаменитый, ядовитый и проницательный взгляд уже вовсю резал пространство вокруг, как хорошая валирийская сталь. Она смерила меня взглядом с ног до головы, поджала губы, и на ее красивом лице появилась едва заметная, ироничная и крайне опасная ухмылка. Так смотрят опытные ростовщики на форуме на молодого, наивного должника.

— Привет, мальчик, — произнесла она приятным, но сухим голосом, в котором отчетливо слышался металл. — Твой сын очень похож на своего упрямого отца, Лианна. Такой же насупленный, тяжелый взгляд, будто ему все кругом должны как минимум один золотой дракон, а он пришел его забирать с топором в руках.

И я... я просто посмотрел на нее своим самым холодным, безразличным взглядом, развернулся на пятках и молча ушел. Да-да, мне просто дико, категорически не понравилась эта душная атмосфера политического сватовства, этот оценивающий, сканирующий взгляд Королевы Шипов, которая явно уже просчитывала, как использовать меня в своих будущих интригах Хайгардена. Я тупо развернулся и скрылся за поворотом коридора, полностью проигнорировав все местные правила приличия, этикет и материнские призывы вернуть мою мелкую тушку обратно. Хватит с меня на сегодня Тиреллов, интриг и брачных союзов. Нам, римлянам, не гоже подчиняться планам этих южных роз.

И да, раз уж мы заговорили о семье, давайте официально зафиксируем данные, моя дорогая шиза, чтобы больше ничего не путать в этой безумной хронологии. Моя мать — Лианна Тарли, она же миледи Тарли, леди Рогового Холма. Женщина строгая, молчаливая, выросшая в суровых традициях порубежных лордов, но, в отличие от нашего твердолобого папеньки-борова, обладающая хоть какими-то зачатками серого вещества и долгосрочного планирования. Раз уж сама Оленна Редвин-Тирелл приезжает к ней тайно пошептаться за чашкой вина, значит, у моей матушки есть свои скрытые козыри в этом королевстве.

Ну короче, познакомились — и ладно. А я пошел в кузницу к железному Бену. У меня там плавка свинца, чертежи подвижных литер и создание первой в истории печатной мануфактуры. В гробу я видал их династические браки и феодальные амбиции. Мое золото и мои станки сделают меня свободным, даже если против этого будет весь Вестерос во главе со всеми его лордами, королями и шипами. Марш Тиберия продолжается, и легионы моего капитала уже выходят на тропу войны.

Глава 7

Время летит с пугающей скоростью, особенно когда ты заперт в теле малолетнего ребенка и вынужден наблюдать за заторможенным развитием этого средневекового общества. Мне исполнилось десять лет. Первый серьезный юбилей в этом мире, первая круглая дата, которую я встретил не как изнеженный барчук, а как человек, закладывающий фундамент под будущую финансово-промышленную империю.

За прошедшие годы я окончательно укрепился в одной простой мысли: если я хочу стать по-настоящему богатым, влиятельным и независимым от капризов местных королей и моего поехавшего на рыцарстве папеньки, мне нужно действовать прямо сейчас, используя Роговой Холм как личную лабораторию. Сидеть и ждать совершеннолетия, пока эти благородные дегенераты пируют и проматывают состояния, было бы верхом управленческой глупости. Настоящий патриций великой древней Гискарской империи никогда не упускал шанса подчинить себе хаос и извлечь выгоду из любой мелочи.

А вокруг меня, куда ни плюнь, обитали самые настоящие, неотесанные варвары. Они молились своим Семи богам, верили в рыцарскую доблесть и совершенно не понимали базовых принципов логистики, санитарии и государственного управления. Каждый день, наблюдая за их бытом, я мысленно кривился от отвращения. Как это, чтобы я, умудренный опытом банкир и сенатор Гискара, упустил возможность лишний раз опустить этих андальских дикарей хотя бы в своем сознании? Невиданно подобное. Приходилось брать управление в свои руки, начиная с самых низов.

Все началось с банального осеннего дождя, который превратил внутренний двор Рогового Холма в сплошное, бурлящее месиво. Тяжелые телеги со снабжением намертво увязали в грязи, лошади ломали ноги, а слуги разносили эту жижу по всему замку. Происходило полнейшее разжижение почвы и деградация транспортных путей. Смотреть на этот первобытный кошмар у меня больше не было сил.

Я пришел к управляющему замком и, включив режим капризного, но пугающе убедительного малолетнего лорда, заставил его выделить мне десяток крестьян. Мой приказ был прост и категоричен: вымостить центральную часть двора и основные дороги к амбарам плоскими, тщательно подогнанными каменными плитами. Варвары сначала долго чесали репы, не понимая, зачем тратить камень на дорогу, по которой ходят обычные свиньи и батраки. Но когда первый же ливень показал, что по моей каменной дорожке можно спокойно пройти в сухой обуви, а телеги с зерном пролетают за секунды, авторитет десятилетнего Дастина среди замкового персонала резко пополз вверх.

Но это было лишь началом моей грандиозной программы по оптимизации ресурсов. Следующей проблемой, которая оскорбляла мой гискарский эстетический вкус, был запах. Замок буквально утопал в отходах. Все дерьмо, помои и навоз из конюшен просто выбрасывались за стену, где они гнили, создавая жуткую антисанитарию и угрозу эпидемий. Для местных это было нормой, но для меня это была бесхозяйственность чистой воды. Навоз и органические отходы — это же ценнейший, бесплатный источник азота, фосфора и калия! Это чистое золото для сельского хозяйства, которое эти дураки просто топтали ногами.

Я отдал жесткий приказ: выкопать на нижней улице за пределами основных стен огромную, глубокую траншею. Слуги шептались, что младший сын лорда Тарли окончательно сошел с ума и строит братскую могилу, но мне было плевать на их рабский лепет. Прямо рядом с этой ямой я повелел разбить мою личную, экспериментальную грядку.

Каждый день всё дерьмо, все отходы человеческой жизнедеятельности и навоз из конюшен под моим личным контролем свозились туда, закапывались, перемешивались с соломой и ферментировались. Я создал идеальный полигон для компостирования. На этой супер-питательной, удобренной почве я приказал высадить редкие лечебные травы, которые заставил закупщиков массово скупать у заезжих торговцев и травников из Староместа — маковое семя, подорожник, дикую мяту, корень лопуха и редкие эссосские корешки.

Причина и следствие здесь были прозрачны как стекло: во-первых, я очистил замок от вони и снизил риск подхватить какую-нибудь заразу. Во-вторых, моя грядка на таком мощном удобрении выдала колоссальный урожай целебных растений уже через полгода. Мейстер замка, когда увидел размеры выращенных мной листьев и корней, чуть не выронил свою цепь от удивления. Теперь у дома Тарли был собственный, независимый возобновляемый источник медицинского сырья.

Параллельно я начал нарабатывать железную репутацию среди простых гвардейцев и челяди. Я прекрасно понимал, что лояльность покупается не страхом, а правильным распределением благ. Пользуясь своим статусом, я проконтролировал, чтобы рядовые гвардейцы на стенах получали не гнилую солонину, а свежий, плотный пшеничный хлеб, горячий наваристый суп с мясом и неразбавленное, качественное вино из наших погребов. Солдат должен быть сытым, довольным и видеть во мне своего благодетеля. Для них я стал понимающим, справедливым молодым господином, ради которого они в будущем пойдут в огонь и воду. Стратегический расчет в

Чем больше я думал о создании своей печатной мануфактуры и последующем открытии первого полноценного коммерческого банка, тем отчетливее упирался в глухую стену нехватки кадров. Без грамотных, образованных людей далеко не уплывешь. В Вестеросе монополию на знания удерживала Цитадель со своими мейстерами. Но мейстеры — это шпионы Староместа, подконтрольные Хайтауэрам. Сажать их за свои бухгалтерские книги и чертежи станков было бы чистейшим самоубийством.

Высшая знать была поголовно неграмотной, умея в лучшем случае коряво расписаться под приказом о казни. Мне нужны были свои, преданные лично мне управленцы, бухгалтеры, клерки и логисты. А где их взять? Правильно — вырастить самому из самого нищего, зависимого и благодарного слоя населения.

Я пришел к матери и отцу и буквально продавил решение: начать обучение грамоте, письму и счету детей замковой прислуги, конюхов и мелких ремесленников. Отец, услышав это, вытаращил глаза и взревел, что я трачу время на челядь, которая должна уметь только махать вилами.

Отец, посмотри на это с точки зрения банальной выгоды, — спокойно парировал я, глядя в его багровое лицо. — Если сын твоего конюха будет уметь читать и считать, он сможет вести точный учет подков, зерна и сена. Он не украдет у тебя ни одного медного гроша, потому что будет знать, что я лично проверю его амбарную книгу. Мы перестанем терять деньги на тупости наших управляющих. Мы вырастим идеальных слуг, которые будут молиться на дом Тарли за то, что их вытащили из грязи.

Мать, Лианна, неожиданно поддержала меня, углядев в этом выгоду для контроля над замковым хозяйством. В итоге я получил карт-бланш. Раз в три дня я лично собирал этих оборванных детей в старом крыле библиотеки и вбивал в их головы основы математики и лаконичного гискарского письма. Родители этих детей готовы были целовать песок, по которому я ходил. Для них я стал божеством. А для меня это был будущий административный аппарат моего банка. Скоро они подрастут, и у меня будет целая армия верных, грамотных исполнителей, не связанных обязательствами с Цитаделью.

На фоне этого мои мысли постоянно возвращались к проекту автоматического книгопечатного станка. Я по часам восстанавливал в памяти его устройство, связывая воедино экономические цепочки. Чтобы станок заработал, мне нужны были не только свинцовые литеры, которые кузнец Бен уже научился отличать без брака, но и тонны дешевой бумаги. Пергамент из коровьей кожи стоил слишком дорого. Значит, следующим шагом будет создание мануфактуры по переработке старого тряпья, древесных опилок и конопли в дешевую бумагу. Одно цеплялось за другое: грамотные дети прислуги станут первыми наборщиками текста, моя плантация трав даст деньги на закупку сырья, а печатный пресс выдаст тысячи книг для продажи в Эссос. Деньги должны делать деньги, и эта цепочка уже начинала медленно вращаться в моих руках.

Однажды теплым полднем мы с моим одиннадцатилетним братом Рэндилом стояли на замковой стене и наблюдали за тренировкой нашей тяжелой кавалерии. Лорд Освин лично гонял рыцарей по плацу. Это было красивое, но абсолютно бестолковое с точки зрения настоящей военной науки зрелище. Лошади в тяжелых попонах, закованные в латы всадники с длинными копьями наперевес с грохотом неслись по прямой, сшибая деревянные манекены. Рыцари орали, бахвалились своей личной доблестью и силой удара.

Варвары, — тихо пробормотал я, кривя губы. — Абсолютно неорганизованные, заносчивые дикари. Они думают, что война — это турнир, где побеждает тот, у кого ярче перья на шлеме.

Рэндил, который уже сейчас отличался суровым, тактическим складом ума, внимательно посмотрел на меня:

Дастин, ты зря так говоришь. Этот конный таран сносит любую пехоту. Если этот железный клин врежется в строй обычных ополченцев, от них останется только мокрое место. Конница — король поля боя. Это факт.

Я повернулся к брату, опёрся спиной о каменный зубец стены и криво усвехнулся:

Конница — король только до тех пор, пока пехотой командуют такие же тупые лорды, как наши соседи. Рэндил, включи логику. Сложи два плюс два. Ты помнишь, что я рассказывал тебе о великих легионах древней Гискарской империи?

Брат нахмурился, вспоминая наши вечерние лекции в библиотеке:

Ты говорил, что гискарцы побеждали за счет идеальной дисциплины и построения в когорты и манипулы. Они отказались от старой греческой фаланги, потому что она была слишком жесткой, неповоротливой и уязвимой на холмах и пересеченной местности. Когортная система давала гибкость и маневренность. Легион мог дробиться, менять направление фронта и подстраиваться под рельеф.

Именно! — я поднял указательный палец вверх. — Главным оружием легиона была именно его структурная гибкость и инженерная мысль. Но давай признаем очевидное: если классический легион с его короткими мечами-гладиусами встанет на пути вот этой тяжелой кавалерии Простора, рыцари просто растопчут его за счет массы и длины своих копий. Гладиус хорош в ближнем бою, но всадник проткнет легионера до того, как тот успеет замахнуться. Значит, нам нужно модернизировать эту систему. Нам нужно скрестить гибкость гискарской когорты с абсолютной защитой от конных ударов.

Рэндил заинтересовался, его глаза хищно блеснули. Он подошел ближе, полностью отвернувшись от плаца, где продолжали бестолково скакать рыцари.

И как ты собираешься остановить этот таран? — спросил он, понизив голос.

Я достал из кармана уголек и прямо на плоском камне крепостной стены быстро набросал схему.

Смотри. Чтобы нагнуть средневековую тяжелую кавалерию, нам не нужна ответная конная лавина. Нам нужна социальная и военная инженерия. Рыцарь — это просто снаряд, таран. Чтобы его остановить, нам нужна не физическая сила, а правильная дистанция, плотность строя и инженерная подготовка поля боя. Мы создадим новую структуру. Давай назовем ее модернизированной когортой. Она будет базироваться на трех фундаментальных принципах.

Я провел первую жирную линию на камне:

Принцип первый. Увеличение дистанции. Мы убираем короткие мечи из первых рядов. Первые четыре или пять рядов нашей когорты будут вооружены огромными, пяти-шестиметровыми пиками — сариссами, как у древних македонцев. Когда конница понесется на нас, эти ряды опустят свои пики, создав сплошной, непроходимый лес стальных наконечников. Ни один конь, даже самый обученный и защищенный латами, физически не сможет прыгнуть на этот частокол, он просто насадит себя на вертел под собственной массой. А короткие мечи и топоры мы оставим задним рядам и как вторичное оружие — для тех ситуаций, когда строй перемешается в ближнем бою.

Рэндил понимающе кивнул, его палец проследил линию:

Хорошо, конь остановится. Но конница попытается обойти строй с флангов или ударить с тыла, пока пехота стоит на месте. Длинные пики делают отряд неповоротливым.

И тут вступает в силу принцип второй, — я нарисовал на камне плотный, глубокий квадрат. — Вместо классических длинных линий легиона мы переходим к глубоким квадратам — каре или швейцарским баталиям. Наш отряд должен уметь за секунды выстраиваться в ощетинившийся во все стороны пиками замок. Если кавалерия обходит нас с фланга, боковые ряды просто опускают свои пики наружу. Глубокое построение делает этот квадрат практически неуязвимым для лобового и флангового удара. Это мобильная крепость посреди чистого поля.

Рэндил затаил дыхание, его тактический мозг на бешеной скорости переваривал информацию, выстраивая мысленную модель боя.

Это гениально, Дастин... Но если рыцари поймут, что лобовая атака бесполезна, они могут просто расстрелять этот квадрат из луков или арбалетов со стороны. Плотный строй — отличная мишень.

Именно поэтому у нас есть принцип третий, самый главный, — я победно улыбнулся и постучал угольком по камню. — Интеграция инженерных войск. Легионер Гискара — это не просто бездумный боец, это в первую очередь высококлассный строитель и военный инженер. В отличие от средневекового рыцаря, который полагается исключительно на свою спесь и личную доблесть, наша когорта побеждает за счет изменения ландшафта. Каждый наш солдат будет нести с собой на спине два деревянных, заостренных колышка и мешочек с чесноками — железными шипами. За тридцать секунд до столкновения, пока кавалерия только разгоняется, первые ряды намертво вбивают колья в землю под углом в сторону врага, а задние — засыпают пространство перед строем железными шипами.

Я посмотрел на брата, и моя улыбка стала максимально циничной:

Представь эту картину, Рэндил. Рыцари несутся на нас, уверенные в своей непобедимости. Их кони на полной скорости налетают на разбросанный в траве чеснок, порят себе копыта, падают, ломают шеи, всадники в тяжелых латах летят кубарем в грязь, где превращаются в неповоротливых черепах. Те, кто выжил, с разгона натыкаются на вкопанные деревянные колья и наш пятиметровый лес пик. Их броня, их масса и мощь их лошадей становятся их же главным проклятием и могильником. Они сами себя уничтожат, а нам останется только пройтись и добитьstileттами тех, кто еще шевелится.

Рэндил стоял молча несколько минут. Он смотрел на мои рисунки на камне, потом перевод взгляд на плац, где лорд Освин продолжал орать на рыцарей, и в его глазах зажегся тот самый пугающий, холодный и расчетливый огонь великого полководца, который я так тщательно в нем взращивал. Он увидел крах старого мира. Он понял, что эта тактика способна перевернуть всю расстановку сил в Вестеросе.

Дастин... — тихо, с придыханием произнес брат, и его кулаки сжались. — Это не просто тактика. Это бойня для лордов. Если мы тайно обучим хотя бы одну такую когорту из наших сытых и преданных ополченцев, мы сможем диктовать свои условия любому дому в Просторе.

Именно, мой дорогой брат, — я ласково похлопал его по плечу, стирая уголек с камня рукавом туники. — Мы дадим этому миру новую военную доктрину. Но принадлежать эта армия будет не королю и не Хайгардену. Она будет защищать наши мануфактуры, наши печатные станки и наши банковские хранилища. Пусть варвары продолжают свои глупые рыцарские игры. Мы подождем. Время работает на нас, а наши когорты уже начинают обретать форму в наших планах. Пошли в кузницу, Рэндил, нам нужно просчитать вес наконечника для новой пики. Наш капитал должен быть зубастым.

Интерлюдия рэндил тарли

Интерлюдия рэндил тарли

Рэндил Тарли сидел на грубой деревянной скамье в самом дальнем, темном углу замковой оружейной. В помещении пахло старым ламповым маслом, прогорклым свиным жиром, которым смазывали доспехи, и холодной, въевшейся в камни сыростью Рогового Холма. За узким решетчатым окном догорал багровый осенний закат, отбрасывая длинные, уродливые тени от развешанных по стенам кольчуг и тренировочных щитов. На коленях Рэндила лежал тяжелый обоюдоострый меч без ножен. Его ладони, покрытые жесткими, пожелтевшими мозолями от бесконечных тренировок, мелко и предательски подрагивали. Но эта дрожь не была следствием физической усталости или многочасового бега по пересеченной местности. Каменные стены оружейной давили на него, а в одиннадцатилетней голове, слой за слоем, наконец–то выстраивалась единая, страшная и до ужаса отвратительная картина.

Раньше, когда Рэндил был младше, весь мир казался ему простым и линейным. Отец, лорд Освин Тарли, занимал в этой картине мира место понятного, осязаемого и предсказуемого зла. Лорд Освин был соткан из ярости, тяжелого перегара, грохота лат и слепой, фанатичной веры в то, что мужчины их дома обязаны первыми проливать кровь в авангарде любого сражения. Когда отец багровел от злости, когда жилы на его бычьей шее раздувались до размеров корабельных канатов, а тяжелый кулак обрушивался на дубовый стол, это было страшно. Но это был человеческий, животный страх перед сильным, яростным вожаком стаи. Ты понимал, почему он орет. Ты знал, что если затянуть ремни на попонах отцовских коней быстрее или выстоять лишний час на плацу под проливным дождем, буря утихнет. Отец действовал на эмоциях – он гневался, наказывал, но потом остывал, мог шумно хлопнуть по плечу, налить эля и назвать сыном.

Дастин эмоций не имел. Младший брат, которому только недавно исполнилось десять лет, пугал Рэндила до ледяного пота гораздо сильнее, чем весь гнев лорда Освина вместе взятый. Дастин никогда не кричал. За все годы Рэндил ни разу не видел, чтобы его брат повысил голос, сорвался на плач или проявил хотя бы тень обычного мальчишеского упрямства. И теперь, сидя в полумраке оружейной, Рэндил медленно перебирал в памяти эпизоды последних четырех лет. Осколки воспоминаний, которые раньше казались ему просто проявлением строгости, странного гения или суровой гискарской дисциплины, теперь намертво сцеплялись друг с другом, являя истинное лицо его младшего брата.

Рэндил отчетливо вспомнил позапрошлую зиму. Тот год выдался особенно суровым для Простора – замковые стены Рогового Холма покрылись толстой коркой льда, а крестьянские дети из нижнего поселения толпились у ворот в надежде получить хотя бы обрезки заветренной солонины. Именно тогда Дастин начал свою программу социальной инженерии, как он сам это называл. Младший брат отбирал детей прислуги, конюхов и прачек, организуя для них школу грамотности и первые тактические марши. Среди этих ребят был Хоб – пухлый, неуклюжий сын местного мельника, мальчишка одиннадцати лет, который отличался добродушным нравом, но был катастрофически туп в точных науках.

Дастин лично вел уроки счета в холодном южном крыле библиотеки. Рэндил часто присутствовал там, наблюдая за процессом. Хоб никак не мог запомнить гискарские цифры, путал порядок вычислений в амбарных книгах и постоянно сбивался с шага, когда на плацу Дастин заставлял детей держать ровную линию манипулярного построения. Мальчик постоянно смотрел под ноги, спотыкался о плоские камни и нарушал синхронность шага всей шеренги.

Обычный лорд, даже самый жестокий, просто выпорол бы Хоба кожаным ремнем или выгнал бы обратно на мельницу таскать мешки с мукой. Но Дастин не стал прибегать к физическому насилию. Он поступил намного страшнее. Однажды вечером, после очередной проваленной тренировки, когда все рекруты собрались в теплой столовой у камина, Дастин подошел к главному повару. На глазах у всех Дастин ровным, безразличным голосом приказал урезать ежедневный рацион Хоба до одной единственной миски пустой, жидкой похлебки из подгнившей репы. При этом Хоб обязан был сидеть за общим столом вместе со всеми и смотреть, как его товарищи, показавшие лучшие результаты в счете и маршировке, уплетают жирный мясной суп, горячий пшеничный хлеб и пьют разбавленное сладкое вино.

Рэндил помнил, как Хоб плакал. Мальчик сидел, сжимая в руках деревянную ложку, его круглые щеки тряслись, а из глаз текли слезы, капая в его пустую водянистую жижу. Вокруг него сидели голодные сыновья прачек, которые под суровыми взглядами гвардейцев Дастина не смели протянуть товарищу даже корку хлеба.

– Зачем ты это делаешь, Дастин? – спросил тогда Рэндил своего брата, когда они возвращались по темной галерее в свои покои. В груди Рэндила тогда впервые зашевелилось смутное, неприятное чувство. – Он же просто ребенок. Он не понимает эти твои сложные таблицы. Позволь мне взять его на плац завтра пораньше, я сам научу его держать этот чертов шаг.

Дастин даже не замедлил ход. Его маленькие сапожки мерно стучали по каменным плитам, а руки были аккуратно заложены за спину. Он ответил так, словно читал лекцию о закупке фуража.

– Твои эмоции нерациональны, Рэндил. Давай разберем эту ситуацию через призму базовой макроэкономики. Обучение и снабжение – это прямая затрата дефицитного человеческого и материального ресурса нашего дома. Каждая порция мяса, каждый кусок хлеба, который съедают эти дети, должны приносить строго просчитанную отдачу в будущем. Если биологический организм не способен усваивать информацию, путает цифры и систематически нарушает целостность строя на плацу, он становится дефектом. А дефекты внутри замкнутой системы должны либо исправляться через экстремальное внешнее давление, либо утилизироваться. Хоб потребляет калории, которые я могу инвестировать в более эффективных особей, способных в будущем стать клерками моего банка или командирами когорт. Оставлять ему прежний рацион – это преступление против капитала и прямые убытки. Если голод не заставит его мозг работать быстрее, значит, этот ресурс изначально бракованный.

Через две недели такой диеты Хоб превратился в бледную, ходячую тень. Его пухлые щеки опали, под глазами залегли глубокие черные круги, а кожа приобрела землистый оттенок. На тренировках он едва держал деревянный тренировочный щит, его колени подкашивались от слабости. Дастин продолжал наблюдать за ним с абсолютным, ледяным спокойствием, делая пометки угольком в своей записной книжке. В конце концов, разум мальчика не выдержал этого методичного, холодного садизма. В одну из самых морозных январских ночей Хоб просто сбежал из замка. Он не выдержал позора, голода и этого пустого, сканирующего взгляда младшего господина.

Его нашли только через два дня. Мальчик замерз насмерть в густом лесу, в трех милях от Рогового Холма, прижавшись спиной к стволу старого дуба. Когда охотники привезли его заиндевевшее тело во двор замка, мать Хоба кричала так, что ее голосу вторили псы на псарне. Лорд Освин даже не вышел из солярия – подумаешь, сдох какой–то крестьянский щенок. Рэндил стоял во дворе, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Дастин вышел. Он подошел к замерзшему трупу Хоба, на котором еще сохранилась старая, выцветшая туника, выданная из замковых запасов. Десятилетний мальчик присел на корточки, потрогал бледную, ледяную щеку покойного, а затем повернулся к гвардейцам.

– Снимите с него тунику и сапоги, их можно очистить и выдать новому рекруту, – ровно произнес Дастин. – А само тело отвезите к моим экспериментальным грядкам на нижней улице. Закопайте его поглубже, в самый центр траншеи с конским навозом. Органические ткани человеческого организма богаты фосфором и азотом. К весне земля пропитается, и наши лекарственные травы дадут отличный прирост. Ресурс должен приносить пользу даже после прекращения его жизнедеятельности.

Рэндил тогда промолчал. Он заставил себя поверить, что Дастин просто мыслит как истинный, суровый правитель, для которого благо всего дома выше жизни одного глупого мальчишки. Но этот морозный день навсегда отпечатался в его памяти как первый тяжелый осколок мозаики.

Второй крупный фрагмент картины встал на свое место прошлым летом. На дворе стояла удушливая, влажная жара, Простор изнывал от засухи, а по нижним деревням и конюшням Рогового Холма поползла липкая, гнилая горячка. Люди горели заживо, их рвало черной желчью, а мейстер замка только разводил руками, утверждая, что Семерым угодна эта кара.

Среди заболевших оказалось семеро парней из личного инженерного отряда Дастина – тех самых грамотных ребят, которых он лично учил чертить схемы и рассчитывать прочность деревянных конструкций для будущего печатного станка. Это были лучшие ученики, в которых Дастин уже вложил немало времени и сил.

Рэндил думал, что брат прикажет перевести их в замок, выделит лучшие лекарства из Староместа и заставит слуг ухаживать за ними день и ночь. Но то, что сделал Дастин, заставило Рэндила содрогнуться от ужаса. По приказу младшего брата гвардейцы вытащили всех семерых стонущих, горящих в бреду парней из их постелей и заперли в старом, заброшенном зерновом амбаре на самом краю внешней крепостной стены. Окна амбара были наглухо заколочены досками, а у дверей выставлен вооруженный пост. Дастин категорически запретил разводить внутри огонь, приносить туда теплая одеяла или передавать больным отвары мейстера.

– Дастин, ты с ума сошел! – кричал Рэндил, ворвавшись в комнату брата, где тот спокойно изучал чертежи рычажного пресса. – Они же заживо гниют в этом деревянном мешке! Там жара как в преисподней, им нужен свежий воздух, чистая вода и забота! Они же твои лучшие ученики! Ты сам говорил, что они лицо нашей новой мануфактуры!

Дастин медленно отложил перья, аккуратно промокнул чернила сухим песком и поднял на старшего брата свой пустой, абсолютно зеркальный взгляд. В его глазах не было ни капли злости на то, что Рэндил ворвался без стука. Там было лишь бесконечное, брезгливое утомление от человеческой глупости.

– Рэндил, сядь и прекрати это бессмысленное сотрясение воздуха, – сухо произнес Дастин, указывая маленьким пальцем на стул напротив. – Твои призывы к милосердию – это признак ментальной отсталости, свойственной местным варварам. Давай включим сухую, холодную бухгалтерию. Мой статистический анализ исторических хроник древней Гискарской империи показывает, что при данной форме болотной горячки смертность среди необученного населения составляет ровно семьдесят процентов. Расход дров на обогрев, затраты на дорогие припарки мейстера и отвлечение здоровых слуг для ухода за особями с неопределенным исходом экономически нецелесообразны.

Дастин постучал пальцем по листу пергамента, где были выстроены ровные столбцы цифр.

– Если их внутренний биологический потенциал и иммунная система крепки, их организмы справятся с вирусом самостоятельно без всяких внешних вливаний. Те, кто выживет, приобретут пожизненный иммунитет и станут еще более ценным, закаленным элементом моей структуры. Если же их тела слабы – их смерть наступит на три–четыре дня раньше, что сэкономит нашему амбару ровно тридцать фунтов чистого зерна и избавит нас от риска распространения заразы на остальную когорту. Я изолировал их, чтобы минимизировать риски для основного капитала. Это чистая математика снабжения, Рэндил. Настоящий патриций никогда не тратит ресурсы на заведомо убыточные проекты.

– Но они же живые люди, Дастин! Они верили тебе, они работали на тебя! – Рэндил сжал кулаки так, что ногти вонзились в кожу.

– Они – человеческий ресурс, – жестко и четко отрезал десятилетний мальчик. – И ценность этого ресурса определяется исключительно его функциональностью. Если деталь швейного станка или плуга треснула, ты ведь не оплакиваешь ее, верно? Ты заменяешь ее новой. Завтра я начну отбор следующих семерых мальчишек из деревни мельника. Земля Вестероса плодит этих варваров в избытке, у нас нет дефицита в необработанном сырье.

Из семерых запертых парней выжило только двое. Кожа этих несчастных плотно обтянула кости, их глаза провалились внутрь черепов, а на телах остались страшные темные пятна от перенесенного недуга. Остальных пятерых гвардейцы Дастина молча, без отпевания и без ведома септона, вытащили баграми из амбара и зарыли в ту самую глубокую навозную траншею на нижней улице. Дастин лично проконтролировал, чтобы земля над ними была плотно утрамбована.

Выжившие мальчишки вернулись к работе через месяц. Они превратились в безмолвные, запуганные до немоты тени. Они больше никогда не переговаривались между собой, не смеялись и не играли в кости по вечерам. Стоило Дастину войти в комнату, как эти парни вытягивались по струнке, их пальцы с невероятной, механической скоростью начинали перебирать литеры или чертить линии. Они осознали главный закон своего маленького господина: твоя жизнь длится ровно до тех пор, пока твой коэффициент полезного действия превышает затраты на твое содержание.

И вот сегодня, на глазах у Рэндила, этот страшный механизм Дастина Тарли провернулся снова, окончательно уничтожив в душе старшего брата последние иллюзии.

На нижнем, скрытом от глаз лорда Освина плацу проходила тренировка анти–рыцарского каре. Полгода назад Дастин вместе с Рэндилом разработал новую тактическую систему, взяв за основу гибкость когорт древней гискарской империи и скрестив ее с плотностью швейцарских баталии. По задумке Дастина, пехота из сытых, обученных крестьян должна была стать идеальным противовесом для лобового удара тяжелой рыцарской кавалерии Простора.

Для симуляции этого удара Дастин приказал инженерам соорудить на плацу страшную конструкцию. Между двух массивных дубовых столбов на толстых железных цепях было подвешено огромное, вековое бревно, обитое старыми кожаными доспехами и утяжеленное свинцовыми пластинами. Этот многотонный маятник раскачивали шестеро здоровых конюхов с помощью системы веревок и воротов. На полной скорости летящее бревно имитировало массу, инерцию и сокрушительную скорость боевого коня рыцаря, несущегося на строй пехоты со стальным копьем наперевес.

Рэндил стоял во главе каре из тридцати мальчишек. Все они были вооружены теми самыми пятиметровыми ясеневыми пиками – сариссами.

– Строиться в квадрат! – зычно командовал Рэндил, стараясь перекричать свист холодного осеннего ветра. – Первый ряд – пики к бою! Упереть тупые концы в пазы каменных плит! Держать щиты жестко! Если строй разорвется – бревно переломает вам кости!

Мальчишки слаженно, как единый организм, рванули вперед. Обувь с глухим стуком ударялась о плоские камни, которыми Дастин приказал вымостить двор, чтобы избежать разжижения почвы во время дождей. Длинные шесты опустились наружу, создавая ощетинившийся, непроходимый стальной частокол.

Конюхи на вышке отпустили канаты. Огромное бревно со страшным, гулким свистом полетело по дуге прямо на левый фланг каре. Скорость была бешеной, воздух вокруг снаряда буквально вибрировал.

В левом углу строя стоял новый рекрут – девятилетний Дик, худой, веснушчатый сын одной из замковых прачек. Парень тренировался всего пару месяцев, но показывал неплохие результаты в беге и письме. Однако сейчас, когда на него на огромной скорости неслась эта деревянная, многотонная глыба, Дика заклинило. Его первобытный, человеческий страх перед летящей смертью оказался сильнее всей вбитой дисциплины. Глаза Дика расширились от ужаса, ладони мгновенно вспотели, и тяжелая, неповоротливая пика выскользнула из его пальцев. Шест с грохотом упал на камни, покатившись под ноги соседним бойцам.

Дик закричал, зажмурился и упал на колени, закрывая голову руками.

– Держи строй! – заорал Рэндил, но было уже поздно.

Бревно на полной скорости врезалось в опустевший сектор фланга. Раздался страшный, сухой треск ломающегося дерева. Соседние пики разлетелись в щепки, двое мальчишек отлетели в сторону, сбитые скользящим ударом. Один из них упал, держась за сломанное предплечье и истошно крича от боли. Вся монолитная структура квадрата за секунду превратилась в хаотичную, паникующую толпу. Конный таран условного врага полностью уничтожил бы их всех прямо здесь.

Рэндил чертыхнулся, тяжело дыша, и сделал шаг в сторону плачущего Дика. Как старший брат и командир, он собирался по–отцовски поднять пацана за шиворот, влепить ему пару тяжелых затрещин, чтобы выбить дурь, и заставить силой поднять запасной шест. Это было привычно, это было по–вестеросски.

Но Дастин, который до этого молча сидел на каменном уступе стены и что–то быстро помечал своим угольком в леджере, поднял руку. Одно это короткое, спокойное движение заставило Рэндила замереть на месте.

– Не нужно, Рэндил. Отойди от него, – тихо и отчетливо произнес десятилетний мальчик.

От этого голоса, в котором не было ни капли человеческого раздражения или злости, у Рэндила внутри все сжалось. Дастин неторопливо сошел с уступа и направился к Дику. На его гладком, бледном детском лице царила абсолютная, леденящая душу пустота. Так смотрит мастер–геометр на чертеж, в котором обнаружилась уродливая, лишняя линия, портящая всю симметрию здания.

Дастин остановился над стоящим на коленях Диком, аккуратно заложив руки за спину. Мальчик прачки, размазывая грязь, слезы и пот по лицу, поднял полные ужаса глаза на своего маленького господина.

– Милорд Дастин... умоляю вас... простите... – заикаясь и захлебываясь соплями, запричитал Дик, пытаясь поймать край туники брата. – Оно так страшно летело... Руки сами отпустили... Я исправлюсь, клянусь Семерыми! Я буду стоять до конца в следующий раз! Не выгоняйте меня, у моей мамы больше нет денег, этот мясной паек – единственное, что мы едим...

Дастин сделал небольшой шаг назад, аккуратно избегая прикосновения грязных пальцев Дика к своей чистой одежде. Он даже не посмотрел на плачущего ребенка. Его взгляд был прикован к столбцам цифр в кожаной книжке.

– Твои оправдания не имеют под собой никакой экономической или тактической базы, Дик, – ровным, монотонным голосом произнес Дастин. – Давай подведем сухой баланс твоего пребывания в нашей структуре. За последние шестьдесят дней ты потребил ровно сорок фунтов высококалорийного мясного пайка и пшеничного хлеба из моих личных резервов. На твое обучение грамоте было потрачено два листа качественного пергамента и порция чернил. Я инвестировал в тебя время, рассчитывая получить на выходе надежный, стрессоустойчивый элемент левого фланга нашей модернизированной когорты.

Дастин перевернул страницу леджера, и кончик его уголька замер напротив имени мальчика.

– И каков итог этой инвестиции? При первой же минимальной боевой симуляции твой коэффициент психологической устойчивости упал до нуля. Ты поддался иррациональному страху. Ты бросил оружие. Ты полностью разрушил целостность строя. Из–за твоей ментальной неполноценности один эффективный боец получил закрытый перелом предплечья, что снизит его продуктивность на плацу минимум на три недели. Твоя амортизация принесла дому Тарли чистые убытки. А продолжать вкладывать ресурсы в заведомо дефектный, бракованный элемент – это преступление против капитала.

– Милорд... пожалуйста... я не понимаю эти слова... – Дик уткнулся лбом в холодные камни мостовой, его тело сотрясалось от рыданий.

– Тебе и не нужно их понимать, – бесстрастно ответил Дастин и повернулся к Рэндилу. – Брат, вычеркни Дика из списков когорты. С этой секунды он полностью лишается мясного и хлебного довольствия. Его обучение грамоте и счету прекращается, так как его мозг продемонстрировал неспособность конвертировать знания в практическую эффективность.

Дастин перевел взгляд на двух рослых гвардейцев, которые стояли у входа на плац.

– Заприте этого человеческого ресурса в подземном карцере под восточной башней на трое суток. Без света и без еды. Только вода, чтобы поддерживать базовые биологические функции. Необеспеченные калории приводят к тактической беспечности варваров. Пусть посидит в темноте и подумает над своей неэффективностью. Через трое суток передайте его нашему управляющему нижними землями. Пусть этот мальчик занимается очисткой замковых выгребных ям и переноской навоза на мои лекарственные грядки. Хоть какая–то польза в виде органического удобрения от него должна быть. Его место в строю займет Диксон, сын конюха, у него показатели плотности рук при удержании веса выше на пятнадцать процентов.

Дик закричал еще страшнее, понимая, что его только что заживо похоронили, лишив единственного шанса вырваться из нищеты нижнего поселения. Гвардейцы подошли молча. Они подхватили обмякшего, кричащего пацана под мышки и поволокли по каменным плитам в сторону подземелий. Они делали это без единого слова, потому что сами до судорог боялись этого десятилетнего мальчика, который платил им серебром, но смотрел на них как на детали огромного железного пресса

Рэндил Тарли стоял посреди плаца, сжимая рукоять своего меча до судороги в пальцах. Вокруг него испуганно шептались остальные мальчишки, боясь даже вздохнуть лишний раз под этим тяжелым, свинцовым небом Рогового Холма.

Дастин как ни в чем не бывало вернулся к своему каменному уступу, уселся, положил леджер на колени и принялся аккуратно выводить чертеж новой детали для печатного станка – подвижной литеры со специальным стопором, чтобы чернила не заливали края бумаги. Он полностью, абсолютно вычеркнул наказанного Дика из своего сознания, словно того никогда и не существовало. Мальчик прачки просто перестал быть цифрой в его расчетах, превратившись в бесплатную рабочую силу для переноски навоза.

И именно в этот момент, в полумраке замковой оружейной, где Рэндил сидел теперь, вся мозаика наконец–то сложилась.

Старший брат почувствовал, как к его сердцу подбирается ледяной, первобытный и самый страшный ужас в его жизни. Он вспомнил все их долгие, вечерние разговоры в библиотеке. Вспомнил, как Дастин ласково похлопывал его по плечу, как называл его своим будущим генералом, величайшим полководцем, который сокрушит кавалерию Простора и подчинит себе весь континент с помощью новой тактики. Рэндил тогда гордился этим, его одиннадцатилетнее эго ликовало, он чувствовал себя особенным, избранным, любимым старшим братом гениального мальчика.

Но теперь Рэндил увидел истину сквозь эту красивую, дорогую обертку.

Дастин не любил его. Дастин вообще не знал, что такое любовь, привязанность или братские узы. Все эти годы младший брат просто занимался тем, что сам называл ментальным грумингом и психологической перепрошивкой. Дастин методично, шаг за шагом, ломал и перестраивал характер Рэндила под свои нужды. Он выжигал в его голове любые другие альтернативы, любые проявления обычной человеческой слабости или милосердия. Дастин не растил брата – он выковывал из Рэндила идеальный, дорогой, штучный инструмент. Генерального директора своей будущей ЧВК, живое оружие, которое должно будет защищать его печатные мануфактуры, его банки и его золото от посягательств других лордов.

Рэндил посмотрел на свои дрожащие ладони в полумраке оружейной. Леденящая душу мысль вонзилась в его мозг, словно стрела из арбалета.

Что будет, если завтра на реальном поле боя он, Рэндил, совершит тактическую ошибку? Что будет, если его когорта не выдержит флангового удара Ланнистеров, или если он просто проявит обычную, человеческую жалость к разбитому врагу? Что будет, если его тело даст сбой, и он заболеет этой чертовой гнилой горячкой?

Дастин не станет кричать на него. Дастин не станет наказывать его плетьми, как сделал бы отец. Младший брат просто посмотрит на него своим этим пустым, зеркальным, рыбьим взглядом. Откроет свой кожаный леджер, посчитает сумму упущенной выгоды, взвесит затраты на его содержание и без единого вздоха спишет старшего брата в графу невозвратных потерь. Он найдет другого исполнителя, перепрошьет мозги другому мальчику и отправит Рэндила чистить выгребные ямы или удобрять грядки с мятой, потому что неэффективный инструмент не имеет права потреблять калории дома Тарли.

Тяжелая дубовая дверь оружейной со скрипом приоткрылась. В проеме показался маленький силуэт Дастина. Младший брат держал в руках масляную лампу, свет от которой выхватил его бледное, спокойное лицо. На губах Дастина играла мягкая, теплая мальчишеская улыбка. Но его глаза – два холодных, мертвых омута – оставались неподвижными.

– А, вот ты где, Рэндил, – негромко произнес Дастин, проходя внутрь и ставя лампу на верстак. – Наш управляющий доложил, что ты сидишь здесь уже два часа после тренировки. Это нерациональная трата времени, брат. Твой организм нуждается в отдыхе и восстановлении мышечных волокон для поддержания высокой продуктивности на плацу. Пойдем в столовую, повар как раз приготовил отличный горячий суп с говядиной. Твой паёк увеличен на десять процентов в связи с повышенной нагрузкой.

Рэндил медленно поднялся со скамьи. Его сердце бешено колотилось в груди, готовое выпрыгнуть через ребра от этого липкого, сковывающего страха. Он посмотрел на улыбающегося десятилетнего мальчика и отчетливо понял, что он заперт в этой клетке навсегда. Шестеренка внутри гигантского, безжалостного механизма Дастина Тарли обязана была вращаться идеально, без единого сбоя.

– Да, Дастин... конечно, – тихо, стараясь сдержать дрожь в голосу, ответил будущий величайший военачальник Вестероса. – Я просто проверял балансировку клинков. Нам действительно нужно выспаться. Завтра на плацу мы должны довести плотность левого фланга каре до абсолютного автоматизма, чтобы ни один Дик больше не смог сломать нашу линию.

– Отличный настрой, брат, – ласково кивнул Дастин, поворачиваясь к выходу. – Твоя ментальная эволюция продвигается строго по моему графику. Пошли есть. Капитал нашего дома должен быть зубастым и безупречным.

Рэндил шел следом за младшим братом по темному, холодному коридору Рогового Холма, бережно неся в руках свой тяжелый тренировочный меч. Он больше никогда не позволит себе совершить ни одной ошибки. Он будет бегать эти проклятые мили по грязи, будет держать щит до хруста в суставах и зубрить гискарские тактические схемы. Но теперь он будет делать это не ради славы дома Тарли и не ради рыцарской чести отца. Он будет делать это из–за самого жуткого, глубинного и позорного ужаса в своей жизни – страха оказаться неэффективным элементом в леджере своего десятилетнего брата. Машина Дастина Тарли работала без сбоев, и Рэндил добровольно становился ее самой надежной, самой прочной и самой запуганной деталью.

Глава 9 аки ююка

Дождь над Роговым Холмом шел третьи сутки, превращая крутые склоны холмов в скользкое месиво из красной глины и гнилой дубовой листвы. В солярии младшего сына лорда Тарли пахло гарью от плохо просушенного торфа, кислым элем и сургучом. Высокие узкие окна из мутного, зеленоватого мирийского стекла едва пропускали тусклый свет угасающего осеннего дня. За ними, в серой пелене, угадывались очертания Хронометра Семи Добродетелей — гигантской башни, которую Дастин Тарли заставил каменщиков возводить на вершине утеса. Для всего Простора это было безумной прихотью малолетнего дурака, решившего мерить время по звездам. Для Дастина — идеальной офшорной зоной, маскирующей закупки железа и селитры.

Десятилетний Дастин сидел за столом, вырезанным из цельного куска мореного ясеня. Его пальцы, тонкие и бледные, методично перебирали свитки из овечьей кожи. Внешне он казался образцом благородного отпрыска великого дома — строгая темно-синяя туника, фамильная фибула в виде скачущего охотника, безупречно прямая осанка. Но внутри его черепной коробки беззвучно работал холодный, очищенный от эмоций суперкомпьютер.

В эту секунду его мысленный процессор зафиксировал критический сбой в поведении одиннадцатилетнего Рэндила.

Старший брат вошел в солярий минуту назад, чтобы сдать отчет о заготовке дубовых брусьев для часового механизма. Обычно Рэндил двигался с предсказуемой, почти автоматической четкостью: шаг тридцать дюймов, подбородок параллельно полу, взгляд зафиксирован на переносице собеседника — паттерн идеального исполнителя, который Дастин вбивал в него последние четыре года.

Сейчас визуальная телеметрия выдавала системную ошибку.

Юнит Рэндил демонстрирует аномальные показатели, — Дастин не поднял головы от пергамента, но его периферийное зрение фиксировало малейшие колебания воздуха. — Частота дыхательных циклов — двадцать четыре в минуту. Норма в состоянии покоя — восемнадцать. Экспрессия лицевых мускулов указывает на сильный подкожный зажим в области нижней челюсти. Микромоторика: правая кисть лежит на перевязи тренировочного меча, пальцы совершают судорожные сжимающие движения с частотой полтора герца. Кожа вокруг носогубного треугольника бледнее обычного на три тона. Локальное потоотделение у линии лба, несмотря на то, что температура в помещении не превышает четырнадцати градусов по Цельсию.

Рэндил не смотрел на младшего брата. Его зрачки хаотично перемещались по комнате, цепляясь то за тяжелые засовы дубовой двери, то за бронзовую чернильницу в форме черепа, словно парень подсознательно просчитывал траекторию эвакуации или точку нанесения удара.

— Свитки, — Рэндил протянул связку пергаментов. Его голос прозвучал на полтона ниже обычного регистра, в нем отчетливо слышался хриплый, надтреснутый обертон. — Мастер-каменщик просит еще две телеги извести. Дожди размывают кладку третьего яруса.

Дастин медленно протянул руку и взял свитки. Его пальцы на мгновение коснулись ладони брата.

Кожная проводимость повышена. Ладонь влажная, холодная. Реакция беги или беги в активной фазе, — Дастин отложил свиток в сторону, даже не взглянув на цифры. — Источник стресса находится внутри этого помещения. Источником стресса являюсь я.

— Ты путаешь цифры, Рэндил, — тихо произнес Дастин. Голос мальчика был лишен интонаций, ровный и плоский, как поверхность замороженного пруда. — На третьей странице леджера объем закупки свинцовых грузил указан с погрешностью в пятнадцать процентов. На утреннем разводе гарнизона ты забыл проверить плотность строя левого фланга второй когорты. Твои ментальные функции деградируют. В твоем биологическом корпусе скрытый воспалительный процесс? Или система столкнулась с внешним фактором давления, о котором я не имею записи?

Рэндил резко отступил на полшага. Его сапоги из грубой буйволиной кожи со скрипом проехались по каменным плитам, посыпаным сухим песком. Жила на его шее надулась, став похожей на извивающегося червя.

— Все... всё в порядке, Дастин, — Рэндил попытался выдавить из себя привычную суровую улыбку отца, лорда Освина, но получился лишь жалкий, испуганный оскал. — Просто сырость. Продуло на стене, когда проверял посты. Ноги ломит. Я... я пойду. Надо распорядиться насчет тентов для извести, пока ливень не превратил её в кашу.

He повернулся слишком быстро. Слишком порывисто для дворянина, обученного носить тяжелую сталь. Его рука легла на железное кольцо двери, и пальцы сжались на нем так, что побелели суставы.

— Ты лжешь, — бесстрастно констатировал Дастин.

Старший брат замер. Его спина, обтянутая кожаной курткой с нашитыми стальными бляхами, напряглась, превратившись в монолит. В тишине солярия было слышно только, как снаружи ветер швыряет пригоршни тяжелых дождевых капель в мирийское стекло.

Внутри ментального пространства Дастина в эту секунду открылось тактическое окно верхнего уровня. Его земной разум, отравленный абсолютным рациоцентризмом и лишенный человеческой эмпатии, мгновенно проигнорировал банальные варианты вроде подростковой усталости или страха перед отцовским гневом. Дастин мыслил категориями макроструктур и заговоров. Для него этот мир был прямой проекцией Древнего Рима эпохи упадка Республики — территории, где кровное родство являлось лишь наиболее удобным способом подобраться к чужой глотке.

Он лжет в состоянии терминального страха, — Дастин зафиксировал неподвижную спину брата. — Почему юнит, которого я методично перепрошивал четыре года, выдает такую реакцию? Ответ лежит в плоскости борьбы за суверенный капитал. Вспомним римские традиции. Ромул и Рем. Основание величайшей империи началось с ликвидации брата, потому что верховная власть неделима по своей природе. Каракалла и Гета. Каракалла зарезал Гету на руках у их матери Юлии Домны, чтобы устранить двоевластие и оптимизировать административные расходы империи. Закон султана Мехмеда в Османской империи — узаконенное братоубийство ради минимизации рисков гражданской войны. Это не жестокость. Это холодный аудит безопасности.

Липкая, леденящая волна паранойи — главного системного бага сверхрационального ума — медленно затопила сознание Дастина. Он не верил в случайные флуктуации. Если Рэндил ведет себя как заговорщик, значит, заговор уже запущен.

Моя программа обучения Рэндила дала обратный эффект, — Дастин начал лихорадочно пересчитывать тактические модели в уме. — Я учил его стратегии легионов Старого Гиса, квадратам Золотой Империи И-Ти, я выжигал из его мозга вестеросскую чушь о рыцарской чести. К какому выводу должен был прийти прагматичный ум одиннадцатилетнего первенца, если он усвоил мои уроки? Он понял, что его десятилетний младший брат — это опасная аномалия. Существо, которое концентрирует в своих руках реальные финансы Рогового Холма, строит тайную сеть мастерских и манипулирует лордом-отцом.

Дастин почувствовал, как в висках начинает стучать тупая, навязчивая боль — верный признак когнитивной перегрузки.

Рэндил — первородный наследник. По феодальному праву Вестероса всё это — замок, земли, люди, фамильный валирийский меч Губитель Сердец — принадлежит ему. Но он видит, что я превращаю его в исполнительный инструмент. Мог ли его биологический инстинкт доминирования взбунтоваться? Безусловно. Мог ли кто-то извне подсказать ему эту мысль?

Мысли Дастина мгновенно перекинулись на Хайгарден. Официальное уведомление от Оленны Тирелл о введении сорокапроцентной пошлины на металлы пришло всего три часа назад. Это было открытое объявление экономической войны.

Старая гиена из Хайгардена не могла не заметить, что в Роговом Холме происходят странные вещи: закупки меди, селитры, странные маневры крестьянских парней на плацу. Оленна не станет воевать с моим отцом в лоб — лорд Освин слишком опасен в поле. Она действует через внутреннюю коррозию системы. Что, если её шпионы вышли на Рэндила во время его последней поездки в Старомест? Что, если ему пообещали поддержку Хайгардена, брак с Маргери Тирелл и подтверждение его прав как единоличного лорда в обмен на... мою утилизацию?

В римской истории заговоры внутри правящей династии всегда созревали там, где один из элементов чувствовал себя ущемленным. Рэндил идеален для роли вестеросского Каракаллы. Он физически сильнее Дастина. Он проводит часы на плацу, его мышечный каркас развит превосходно. Ему достаточно одного точного удара кинжалом во время вечерней проверки постов, или нескольких капель слез Лисса в вечерний бульон Дастина, чтобы восстановить справедливость и вернуть себе статус легитимного лидера.

Он смотрит на засовы. Он боится, что я прочитаю его мысли. Он держит руку на эфесе. Это подсознательная готовность к физической агрессии. Вся его поза — это поза человека, который пришел убивать или знает, что убийство неизбежно, — паранойя Дастина разрасталась со скоростью цепной реакции, выстраивая безупречные, логически выверенные, но абсолютно безумные конструкции. — Если этот заговор реален, то моя система находится в одном шаге от полного уничтожения. Весь мой капитал, мои станки, мои тайные склады в Дорнийской Марке — всё это превратится в пыль, если этот биологический юнит перережет мне горло во сне.

— Дастин? — Рэндил все еще стоял спиной, его рука на дверном кольце мелко дрожала. — Я могу идти?

Дастин молчал тридцать секунд. За эти тридцать секунд в его голове прокрутилось шестнадцать сценариев превентивного убийства старшего брата.

Сценарий 1: Физическая ликвидация на месте, — Дастин мысленно открыл скрытую страницу своего внутреннего леджера. — Кинжал в стол под пергаментом. Расстояние — три фута. Мои физические показатели уступают его показателям на сорок процентов. Шанс успешного поражения сонной артерии при первой атаке — менее двадцати пяти процентов. В случае неудачи — физическое подавление с его стороны. Неприемлемо.

Сценарий 2: Скрытое отравление через кухонный тракт. Дастин начал лихорадочно подсчитывать издержки и риски.

Он мысленно разделил пергамент на две жесткие колонки, запуская глубокий аудит по методу Cost-Benefit Analysis (анализ затрат и выгод).

```

========================================================================

МАТРИЦА ОЦЕНКИ АКТИВА РЭНДИЛ

========================================================================

1. SUNK COSTS (Безвозвратные издержки дома Тарли, 250-260 З.Э.):

------------------------------------------------------------------------

- Высококалорийное мясное и пшеничное довольствие: ...... 380 зол. драк.

- Медицинское обслуживание (мази, отвары мейстера): ... 120 зол. драк.

- Индивидуальное боевое снаряжение (три комплекта лат): 100 зол. драк.

- Инвестиции личного времени Дастина (600 человеко-ч): . Бесценно

------------------------------------------------------------------------

ИТОГОВАЯ БАЛАНСОВАЯ СТОИМОСТЬ АКТИВА: .................. ~600 зол. драк.

========================================================================

2. РИСКИ И ИЗДЕРЖКИ СЦЕНАРИЯ ЛИКВИДАЦИИ (Убийство брата):

------------------------------------------------------------------------

- Стоимость утилизации тела (навозная траншея): ........ 0 зол. драк.

- Потеря феодальной легитимности (Критический риск): ... Высокий

(Лорд Освин Тарли — юнит с высоким уровнем неконтролируемой агрессии. В случае подозрительной гибели первенца запустит. расследование. Вероятность раскрытия при текущем уровне контрразведки — 45%).

- Реакция системы: Казнь Дастина или ссылка на Стену. .. 100% крах проекта

- Стоимость замещения: Поиск, покупка и обучение нового

командующего с благородной кровью займет ............ 5–6 лет.

========================================================================

Дастин смотрел на эти невидимые цифры, и его паранойя натыкалась на холодную стену математической реальности.

Утилизировать Рэндила прямо сейчас — это чистый экономический и стратегический убыток, — пришел к выводу Дастин. — Я потратил шестьсот золотых драконов и четыре года жизни на то, чтобы выковать из этого куска мяса идеального генерала. Если я убью его из-за подозрений, я останусь без защиты перед лицом Тайвина Ланнистера или Оленны Тирелл. Мой отец сделает наследником Дикона, который сейчас является абсолютным ментальным нулем, неспособным держать шаг. Но и оставлять потенциального заговорщика за своей спиной я не имею права. Если деталь механизма вибрирует, её нельзя сразу выбрасывать, если нет замены. Но её необходимо демонтировать, зажать в тиски и провести деструктивный тест, чтобы выявить скрытую трещину.

Дастин глубоко вдохнул холодный воздух солярия. Его решение было принято. Это была тактика римских прокураторов: изоляция, депривация, извлечение чистых данных.

— Сокрытие информации внутри командной вертикали — это критический риск, Рэндил, — негромко произнес Дастин.

Он подошел к стене и резко дернул за шелковый шнур колокольчика. Через тридцать секунд тяжелая дверь солярия расмахнулась, и в комнату вошли двое рослых гвардейцев в глухих стальных шлемах и черных кожаных колетах поверх кольчуг. Это были наемники из Дорнийской Марки, чья лояльность была полностью перекуплена Дастином за счет тайных выплат серебром. Они не подчинялись лорду Освину. Они подчинялись цифрам в расчетных листах Дастина.

Рэндил резко повернулся, его лицо стало мертвенно-бледным, глаза расширились от ужаса. Его рука рванулась, пытаясь обнажить тренировочный клинок, но пальцы соскользнули с влажной рукояти.

— Взять его, — скомандовал десятилетний мальчик, указывая на старшего брата. — Снимите с него пояс, кинжал, куртку и сапоги. Препроводить в подземный карцер под восточной башней. Тот самый, где три месяца назад содержался юнит Дик.

— Что?! — закричал Рэндил. Его голос сорвался на истошный, дикий фальцет, когда тяжелые бронированные перчатки гвардейцев намертво сомкнулись на его предплечьях. — Дастин, ты сошел с ума?! Я твой старший брат! Я наследник Рогового Холма! Отец узнает — он тебе голову отрубит! Отпустите меня, псы! Мама! Отец!

— Лорд Освин сейчас находится в состоянии сильного алкогольного опьянения в охотничьем домике на нижней опушке леса, анализируя новые налоги Хайгардена. Он будет недоступен для входящих запросов минимум двенадцать часов, — бесстрастно ответил Дастин, глядя, как гвардейцы легко, словно барана, скручивают одиннадцатилетнего парня. — Режим содержания в карцере: абсолютная темнота, полное ограничение сенсорных раздражителей. Запретить любые вербальные контакты. Допускается выдача только чистой воды в объеме одного литра в сутки для поддержания базовых биологических функций. На третьи сутки я приду сам. Мне нужны чистые, неискаженные данные о твоем заговоре. Уведите ресурс.

Дверь солярия закрылась с тяжелым, глухим стуком, унося истошные крики Рэндила. Дастин сел обратно в свое глубокое кресло, открыл личную записную книжку из свиной кожи и вывел бисерным почерком на новой странице:

Юнит Рэндил. Запуск принудительной калибровки через сенсорную депривацию в условиях подземного карцера. Цель: извлечение информации о возможном заговоре Хайгардена или внутренней девиации актива. Срок завершения теста: 72 часа.

Подземный карцер восточной башни строился еще в эпоху Первых Людей. Это был глубокий каменный мешок, вырубленный прямо в монолитной скале, на которой стоял Роговой Холк. Здесь не было окон, сюда не проникал ни один луч солнца, ни один звук из внешнего мира. Дастин усовершенствовал это помещение: по его приказу все щели между камнями были наглухо засыпаны толченым стеклом и залиты известью, чтобы ликвидировать риски проникновения грызунов. Внутри царила абсолютная, осязаемая, леденящая темнота и мертвая тишина, нарушаемая лишь редким, мерным падением капель грунтовой воды где-то за стеной.

Три дня Дастин Тарли провел в состоянии контролируемой паранойи. Он лично проверял посты, пересчитывал запасы зерна и наблюдал за замком, ожидая, что арест Рэндила спровоцирует активность скрытых ячеек заговорщиков. Но замок молчал. Крестьяне таскали камни на стройку башни, лорд Освин пил эль и ругал Тиреллов, слуги мыли полы. Никаких признаков заговора Хайгардена не проявлялось. Это могло означать две вещи: либо контрразведка Дастина работала безупречно, либо... природа сбоя Рэндила была иной.

На исходе seventy-two часа Дастин взял масляную лампу, леджер и спустился в подземелье.

Гвардеец у дверей карцера молча поклонился и со скрежетом отодвинул тяжелый железный засов. Дубовая дверь, обитая стальными полосами, медленно приоткрылась.

Яркий, желтый свет лампы ворвался в каменный мешок, безжалостно разрезая трехдневную темноту. Дастин вошел внутрь. Его чистые шерстяные сапожки ступали по сырому полу беззвучно.

Рэндил Тарли сидел в самом дальнем углу камеры, прямо на грязной, полусгнившей соломе. На нем не было куртки — только серая, грязная нижняя рубаха, покрытая пятнами пота и известковой пыли. Его одиннадцатилетнее тело мелко, непрерывно дрожало от холода и истощения. Лицо страшно осунулось, щеки ввалились, под глазами залегли глубокие, почти черные круги, а губы потрескались до крови.

Когда свет лампы ударил по его отвыкшим от солнца зрачкам, Рэндил издал тонкий, испуганный крик, похожий на писк раненого зверька, и судорожно закрыл лицо грязными, исцарапанными ладонями.

Дастин поставил лампу на деревянный табурет, аккуратно расправил полы своей безупречно чистой синей туники и присел на корточки в трех шагах от брата. Его лицо в колеблющемся свете фитиля оставалось неподвижным, как у мраморного бюста римского императора.

— Время изоляции — ровно семьдесят два часа, — произнес Дастин. Его монотонный голос прозвучал под каменными сводами как приговор мейстера. — Биологические показатели твоего организма находятся на нижней границе нормы. Мышечная масса снизилась на три процента из-за дефицита калорий, но когнитивные функции должны быть очищены от поверхностного шума. Теперь, Рэндил, когда у тебя было время подумать в темноте, давай вернемся к нашему вопросу. Расскажи мне о заговоре. С кем из Хайгардена ты выходил на связь? Каковы условия контракта Оленны Тирелл? Когда планировалась моя ликвидация? Мне нужны имена, даты и каналы связи.

Рэндил медленно, с трудом опустил дрожащие ладони. Его глаза — мутные, налитые кровью, полные дикого, накопленного за трое суток одиночества безумия — сфокусировались на лице младшего брата. Он смотрел на Дастина так, словно перед ним сидел не десятилетний мальчик, а восставший из могилы мертвец.

И в эту секунду старший наследник Рогового Холма окончательно сломался. Из его искусанных губ вырвался хриплый, лающий звук — дикая смесь безумного смеха и рыданий. Он судорожно заскреб ногтями по каменному полу, пытаясь еще сильнее вжаться в стену, уйти сквозь скалу, лишь бы оказаться как можно дальше от этого ровного, сканирующего взгляда.

— Заговор?! — закричал Рэндил. Его сорванный голос перешел на истошный, дребезжащий детский фальцет, эхо от которого заметалось по карцеру. — Хайгарден?! Маргери Тирелл?! Семерых ради, Дастин... ты... ты действительно сумасшедший! Там ничего нет! Нет никакого заговора, слышишь ты, чудовище?! Нет!

— Ложь не оптимизирует твое положение, Рэндил, — Дастин приставил кончик уголька к пергаментом. — Мой анализ твоего поведения три дня назад зафиксировал все признаки скрываемой вины по римскому типу.

— Да плевать мне на твой Рим! Плевать на твои дурацкие счетные книги! — Рэндил затрясся всем телом, из его глаз хлынули слезы, размывая грязь на щеках. Он протянул дрожащую, исцарапанную руку, тыча пальцем прямо в грудь Дастина. — Ты сидишь там... ты смотришь на меня... а я три дня сидел в этой проклятой, черной дыре и вспоминал... вспоминал всё! Каждое твое слово за эти четыре года! Каждую твою улыбку, которую ты выдавливал перед зеркалом в библиотеке! Я понял, почему мне было страшно, Дастин! Я понял, почему мои руки тряслись, когда я принес тебе этот проклятый отчет!

Рэндил подался вперед, его лицо, испачканное соломой и слезами, оказалось в нескольких дюймах от лица Дастина. От старшего брата пахло сыростью, немытым телом и кристальным, первобытным ужасом.

> — Мне страшно, потому что я понял, что внутри тебя ничего нет! — просипел Рэндил, захлебываясь соплями. — Там нет брата! Там нет человека! Ты никого из нас не любишь, Дастин! Ни отца, ни маму, ни меня, ни маленького Дикона!

> Ты ко всем нам... ко всему этому чертову миру... ты относишься как к вещам! Как к паршивым инструментам в твоей мастерской! Дик оступился на плацу, испугался летящего бревна — ты вычеркнул его из своих списков и выкинул чистить навозные ямы, как сломанную лопату! Хоб не смог запомнить твои таблицы — ты морил его голодом, пока он не сбежал и не замерз в лесу, а потом приказал закопать его под грядками ради какого-то проклятого азота! Ты на нашего отца смотришь как на старого, тупого быка, которого держат в замке только ради мяса и боевых рогов!

> А я? Я, дурак, думал, что ты любишь меня! Гордился, когда ты называл меня своим будущим генералом! Бегал эти мили по грязи до кровавой рвоты, держал этот щит, пока суставы не начинали трещать! Я думал, мы вместе поднимем наш дом! Но в темноте до меня наконец-то дошло. Ты не брата во мне растишь. Ты выковываешь из меня породистого, послушного пса! Меч, у которого нет своей воли, который будет убивать любого по твоему приказу, чтобы защищать твои вонючие мануфактуры и твои сундуки с золотом! Для тебя я просто... просто дорогая, ценная вещь в твоей эксель-таблице! Самый полезный инструмент!

> И я испугался, Дастин! Мои руки затряслись, потому что я отчетливо понял: если завтра твой великий инструмент совершит хотя бы одну тактическую ошибку... если я пропущу удар на поле боя или просто заболею этой гнилой горячкой... ты не станешь плакать. Ты даже не накричишь на меня, как отец! Ты просто откроешь свою кожаную книгу, посчитаешь убытки, вычеркнешь мое имя и спишешь меня в утиль! Отправишь меня чистить говно вслед за Диком или удобрять твои мятные грядки! Я боюсь тебя, Дастин! Боюсь твоего мертвого, рыбьего взгляда больше, чем отца, больше, чем Иных из сказок старой няни! Я не заговорщик... я просто... я просто жить хочу! Не хочу быть твоей вещью!

Рэндил упал грудью на колени, его одиннадцатилетнее тело содрогалось в таких глубоких, мучительных рыданиях, что казалось, его ребра сейчас сломаются. Его пальцы судорожно скребли сырую солому, выковыривая землю из щелей между плитами.

He выдал всё. Вся его внутренняя структура была вывернута наизнанку. Никакого заговора Хайгардена не существовало. Был лишь экзистенциальный ужас живого человека перед безжалостной, холодной машиной рациоцентризма Дастин Тарли сидел неподвижно. Кончик его уголька так и не коснулся пергамента.

Внутри его груди не шевельнулось ни одно человеческое чувство. Не было ни стыда за содеянное, ни жалости к сломанному, плачущему брату, ни раскаяния. Его ментальный процессор работал в штатном режиме, но полученные данные заставили его внутренние шестеренки заскрежетать от неожиданного, тектонического сдвига.

Моя паранойя относительно римского заговора была ложной предпосылкой, — зафиксировал Дастин, анализируя трясущегося Рэндила. — Но результат этого деструктивного теста принес информацию стратегической важности. Я совершил фундаментальную ошибку в проектировании человеческого фактора.

Дастин медленно поднялся с корточек, взял масляную лампу и повернулся к гвардейцу.

— Верните юниту куртку и сапоги. Перевести его в его личные покои на третьем этаже. Выдать двойную порцию горячего мясного бульона, свежего белого хлеба и разбавленного арборского вина. Ближайшие сорок восемь часов — режим полного физического восстановления. На плацу и стройке не появляться. Изоляцию прекратить.

Дастин вышел из карцера. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за его спиной, отсекая приглушенные рыдания Рэндила.

Мальчик шел по темным, сырым коридорам подземелий, и свет его лампы выхватывал из мрака неровные замковые камни. В его голове в эту минуту происходила тотальная пересборка всей административной и тактической политики его будущей империи.

Я совершил классическую ошибку технократа, — думал Дастин, поднимаясь по винтовой лестнице восточной башни. — Я считал, что идеальное управление человеческим ресурсом — это обеспечение его оптимальными калориями, защитой от внешней среды и обучением передовым технологиям. Я думал, что если я плачу гвардейцам серебром, а рекрутам даю мясо, они будут работать как швейцарские баталии или римские легионы. Но я не учел ключевой баг человеческой прошивки: углеродные формы жизни в Вестеросе обладают высоким уровнем когнитивного шума. Им недостаточно быть просто сытыми деталями механизма. Если инструмент осознает, что он — всего лишь вещь, его эго начинает разрушаться от когнитивного диссонанса. Возникает панический страх неэффективности, который полностью блокирует продуктивность.

Дастин остановился на верхней площадке лестницы, глядя на догорающий фитиль лампы.

Этот парадокс опасен. Если мой самый премиальный, самый подготовленный актив — Рэндил, имеющий элитное аппаратное обеспечение в виде дворянской крови, статуса и сытой жизни — сломался от осознания своей утилитарности... то что произойдет с базовыми когортами? Что будет с сыновьями прачек и конюхов, которых я тренирую на плацу? Сейчас они подчиняются мне из-за страха. Но управление через страх имеет жесткий, непреодолимый потолок эффективности. В момент экстремальной нагрузки — когда Тайвин Ланнистер бросит на них тяжелую кавалерию Запада, или когда Оленна Тирелл начнет душить их семьи блокадой — этот скрытый страх превратит мой идеальный стальной квадрат в паникующую, неуправляемую биомассу. Чистая логика и сухой расчет не работают на полях сражений Вестероса. Этим дикарям нужна иллюзия. Им нужен красивый, яркий интерфейс, который полностью скроет от них жесткий диск моей бухгалтерии.

Дастин вернулся в солярий, сел за стол и открыл леджер свиной кожи. С этой минуты прежняя политика прямой сухой утилизации дефектов объявлялась неэффективной и ликвидировалась. Наступала эпоха Идеологического оверлея.

На Земле крупные транснациональные корпорации никогда не говорили своим сотрудникам: Вы — просто возобновляемый ресурс для выжимания прибавочной стоимости, и когда ваш КПД упадет, мы вышвырнем вас на помойку. Нет. Корпорации тратили миллиарды на создание брендов, миссий, корпоративных ценностей, тимбилдингов и гимнов. Они внушали клеркам иллюзию: Мы — одна большая семья. Мы меняем мир к лучшему. Твой труд священен. И люди добровольно сгорали на работе за красивые значки и похвалу руководства.

Вестерос — это общество, глубоко укорененное в религиозном мистицизме и феодальных мифах, — Дастин быстро набрасывал пункты новой реформы управления персоналом. — Следовательно, мой корпоративный культ должен принять местную, адаптированную форму. Я должен упаковать свою экономическую экспансию в обертку священного служения.Он вывел на пергаменте три главных направления модернизации системы:

Мальчики на плацу больше не будут называться инженерными рекрутами или юнитами фланга. Отныне они — Братство Щита и Часов.

Дастин разработает для них строгий, мистический устав, замешанный на культе Воина и Кузнеца из веры в Семерых. Каждому бойцу при вступлении в строй будет выдаваться тяжелый железный медальон с изображением шестеренки и меча.

Они должны искренне верить, что их изнурительный труд на стройке механической башни и их бесконечные тренировки с пятиметровыми пиками — это не каприз младшего Тарли, а великое, тайное служение по защите Семи Королевств от грядущей Тьмы. Человек охотнее и эффективнее умирает за священную миссию и статус избранного, чем за пайку жирного супа.

Его зеркальный, пустой взгляд и монотонный голос были административной ошибкой, повышающей износ активов. Отныне Дастин начнет умышленно симулировать человеческие эмоции.

Он заведет отдельный реестр, куда внесет имена матерей, братьев и сестер всех своих рекрутов. Раз в неделю он будет совершать обход казарм, мягко — той самой натренированной перед зеркалом улыбкой — улыбаться бойцам, хлопать их по плечу и интересоваться здоровьем их родственников.

В случае травмы или гибели юнита Дастин больше не будет публично сдавать его тело на удобрения. Он введет систему милости дома Тарли: раненый боец получит статус почетного ветерана Ордена и пожизненное довольствие в виде двух мешков зерна в год. Для бюджета Дастина это были ничтожные копейки, но для остальных рекрутов это станет абсолютным доказательством того, что их маленький господин любит и ценит каждого из них. Лояльность когорт поднимется до максимальных значений.

Старшего брата нельзя было оставлять в состоянии сломанной, запуганной вещи. Его необходимо было вернуть в строй, вернув ему иллюзию братской любви и его собственной незаменимости. Но этот ремонт требовал тонкой, хирургической работы.

Дастин закрыл книгу, спрятал её в тайник под половицей и задул лишние свечи. В солярии остался гореть лишь один фитиль. Мальчик взял в руки небольшой кубок с разбавленным яблочным вином и направился по темным галереям замка к покоям старшего брата.

Ему предстояло сыграть самую сложную психологическую роль в своей жизни — роль испуганного, раскаявшегося десятилетнего мальчика, который просто слишком сильно начитался старых хроник и до смерти испугался за безопасность своего любимого старшего брата перед лицом заговоров Хайгардена.

Инструмент должен был поверить, что мастер любит его всем сердцем. Только тогда этот инструмент снова станет острым, монолитным и абсолютно смертоносным для врагов. Симуляция Вестероса требовала мягких, бархатных перчаток, скрывающих стальные шестеренки, и Дастин Тарли только что их надел.

Глава 10

Лист закаленной стали толщиной в два миллиметра неприятно холодил грудь. В мыслях Дастин называл эту конструкцию элементарной римской лорикой, адаптированной под скрытое ношение. Но местным кузнецам было сказано, что это секретный гискарский панцирь для защиты высшего командования. Высокий, глухой воротник из плотной черной шерсти полностью скрывал шейный стальной ворот. Защита заставляла мальчика держать безупречно прямую осанку, но Дастину было плевать на удобство. Его паранойя, обострившаяся до предела, требовала абсолютной изоляции уязвимого биологического тела.

На левом бедре Дастина теперь постоянно покоился укороченный меч. Про себя он четко идентифицировал его как римский гладиус, идеальный для колющих ударов в тесных замковых коридорах. Для отца и гвардейцев этот клинок ковался под видом редкого парадного оружия из Старого Гиса. Точно такой же стальной корсет и точно такой же гладиус Дастин заставил надеть Рэндила. Старший брат, все еще бледный и дерганый после карцера, беспрекословно подчинился. К каждому из братьев Дастин приставил по двое молчаливых гвардейцев. Четыре бронированные тени теперь сопровождали их повсюду, подчиняясь только личным приказам младшего сына.

Внутренняя аналитика Дастина перешла в режим тотального подозрения. Окружающий мир Вестероса виделся ему скопищем непредсказуемых угроз. В его голове уже были готовы планы превентивного устранения ключевых фигур. Отец, лорд Освин, в случае попытки вернуть силовой контроль над казной, должен был погибнуть на охоте от сердечного приступа, спровоцированного вытяжкой из трав. Мейстер Родриг, если бы сунул нос в закупки селитры, случайно сорвался бы с подпиленной ступени восточной башни. Весь кухонный персонал Дастин планировал в течение месяца заменить на глухонемых рабов из Эссоса, чтобы полностью исключить риск отравления пищи агентами Хайгардена.

Чтобы технологии не утекли к конкурентам, Дастин применил схему, которую в своей первой жизни знал как американский метод корпоративного рассредоточения производства. Но для кастеляна и мастеров это преподносилось как древняя валирийская система защиты секретов от шпионов.

Ни один человек в Роговом Холме не владел полной информацией. Кузнецы в южной мастерской точили шестеренки, думая, что делают декоративные игрушки для И-Ти. Крестьяне в овраге измельчали древесный уголь, будучи уверенными, что варят состав для дубления кож. В подвалах замка наемники смешивали селитру, зная только свою пропорцию. Чертежи часового механизма и будущих станков Дастин разделил на пять несвязанных частей. Без его личного разума эти куски данных были лишь кучей мусора.

Проектируя структуру будущего банка и логистических когорт, Дастин мысленно опирался на швейцарскую банковскую секретность и македонскую тактику построения фаланг. Однако в леджерах и приказах все это именовалось Уложениями Золотой Империи И-Ти и Кодексами Старого Гиса. Мейстер Родриг, изучая эти записи, лишь восхищался тем, какие глубокие исторические трактаты Востока его маленький воспитанник откопал в старых сундуках. Дымовая завеса работала безупречно.

Площадь экспериментальных грядок в низине у реки была расширена в четыре раза. Дастин лично контролировал создание новых траншей, куда тоннами сваливали навоз, торф и костную муку. Местным он объяснил, что испытывает редкую восточную агрокультуру из И-Ти, способную переносить заморозки. В своей же голове он четко понимал: ему нужен колоссальный объем глюкозы для обеспечения будущей армии и создания независимого финансового потока.

Сидя под охраной своих молчаливых солдат, Дастин мысленно восстанавливал простой и эффективный земной технологический процесс производства белых кристаллов. Сахар в Вестеросе стоил безумных денег, и его собственное производство превращало Роговой Холм в независимую экономическую державу.

Процесс в его памяти раскладывался на примитивные шаги. Сначала собранную сахарную свеклу тщательно моют в проточной воде от глины. Затем корнеплоды режут в мелкую, тонкую стружку специальными ножами. Эту стружку загружают в чаны и вымачивают в горячей воде, чтобы полностью вытянуть из нее весь сахар. Полученный темный сироп затем очищают известковым молоком, чтобы осадить все растительные примеси и грязь. Фильтрованный, прозрачный раствор упаривают в медных котлах при контролируемом нагреве до тех пор, пока из густого утфеля не начинают выпадать привычные белые кристаллы.

Для отца этот проект был лишь забавой с невкусным корнеплодом, но Дастин уже подсчитывал в уме будущую сверхприбыль по лекалам американских промышленных синдикатов, маскируя цифры под отчетность купцов Кварта.

Когда расчеты были закончены, Дастин замер, глядя на пламя свечи. На секунду паранойя отступила, уступив место глубокому внутреннему аудиту своей сути. Он прокрутил в голове цепочку своих перерождений.

В первой жизни на Земле он был обычным парнем, способным на жалость, страх, привязанность и глупые эмоциональные поступки. Но каждая последующая смерть и новое рождение в агрессивных мирах постепенно срезали с него человечность. В мире, похожем на суровые полисы Греции, он научился ценить только жесткую целесообразность. В мире, напоминавшем древний тоталитарный И-Ти, он привык видеть в живых людях лишь возобновляемый ресурс.

К моменту рождения в теле Дастина Тарли его личность окончательно трансформировалась. Из человеческого существа он превратился в холодную, эффективную операционную систему, запертую в детском биологическом корпусе. У него не осталось настоящих чувств, кроме инстинкта выживания и стремления к абсолютному контролю. Но его разум помнил, как должны выглядеть человеческие эмоции со стороны. И если для стабильности его маленькой империи требовалось симулировать любовь и раскаяние, он был готов выдать шедевр актерской игры.

Дверь в покои Рэндила приоткрылась. Старший брат сидел у камина, нервно кутаясь в медвежий мех. Его личные гвардейцы стояли у стен как каменные изваяния. При виде Дастина Рэндил напрягся, в его глазах мелькнул застарелый ужас карцера.

Дастин сделал знак страже остаться у порога. Он пошел вперед, намеренно изменив осанку. Его плечи опустились, гордый взгляд исчез, сменившись выражением крайней детской беспомощности. Каждая мимическая мышца его лица включилась в ювелирную работу по воссозданию картины глубокого раскаяния.

Дастин остановился перед креслом брата, поднял на него глаза, и из них покатились крупные, чистые слезы. Это была безупречная биологическая реакция, вызванная секундным мысленным воспоминанием о физической боли из земного прошлого.

— Рэндил... — голос Дастина дрогнул, в нем появилась живая, жалобная хрипота. — Пожалуйста, выслушай меня. Не прогоняй. Мне так жаль, брат. Я совершил ужасную ошибку.

Старший брат насупился, но промолчал. Дастин сделал шаг вперед и опустился на колени прямо перед ним, симулируя сдерживаемые рыдания. Его маленькие ладони судорожно вцепились в край медвежьего меха.

— Я сходил со ума все эти дни, Рэндил. Когда из Хайгардена пришло тайное известие от Оленны Тирелл... когда я узнал, что они хотят навязать нашему дому помолвку с их двухлетней дочерью Маргери, чтобы полностью подчинить себе армию Тарли... я просто сломался от страха. Мне казалось, что шпионы гадюк Хайгардена уже в замке, что они хотят отравить нас или стравить между собой.

Дастин поднял заплаканное лицо, глядя на брата с отчаянной мольбой. В его глазах сейчас была только чистая, детская уязвимость. Его внутренний процессор в эту же секунду бесстрастно фиксировал пульсацию вены на шее Рэндила, отмечая падение уровня агрессии субъекта.

— Я запер тебя в карцере не потому, что считаю тебя вещью, — шептал Дастин, шмыгая носом. — Я до смерти испугался, что они добрались до тебя, что они купили тебя этой помолвкой с дочерью верховного лорда. Это было безумие, я знаю. Я вел себя как чудовище. Но отец постоянно пьет, Дикон слишком мал, а я... я просто испугался остаться один против всего Простора. Ты мой старший брат. Мой защитник. Если ты возненавидишь меня, я не справлюсь с этими интригами. Прости меня. Мне нужен мой брат, а не солдат.

Рэндил смотрел на плачущего мальчика. Страшный образ холодного чудовища, мучивший его три дня в темноте подземелья, мгновенно рассыпался. Перед ним был просто гениальный, но глубоко испуганный младший брат, который запутался в интригах взрослых лордов и пришел искать у него защиты.

Благородная, простая вестеросская прошивка Рэндила сработала именно так, как просчитал Дастин. Старший брат почувствовал себя сильным защитником. Он неловко протянул руку и положил её на голову Дастина, взъерошив волосы.

— Ну полно тебе, Дастин, — Рэндил тяжело вздохнул, и его лицо наконец расслабилось. — Поднимись с колен. Тарли не должны ползать. Я прощаю тебя. Эти проклятые Тиреллы действительно способны свести с ума своими скрытыми союзами. Но мы сталь, а не цветы. Больше никаких карцеров. Если увидишь угрозу — просто приди и скажи мне. Мы разобьем любого врага вместе.

— Вместе, — тихо повторил Дастин, выдав слабую, бесконечно благодарную улыбку.

Он позволил брату обнять себя, уткнувшись лицом в его плечо. Скрытые стальные пластины под их одеждой глухо звякнули от этого толчка.

В мысленном пространстве Дастина Тарли загорелся зеленый индикатор. Калибровка ключевого военного актива была завершена. Лояльность Рэндила восстановлена до максимума. Иллюзия родственной связи надежно интегрирована в сознание субъекта, а угроза внутреннего бунта полностью ликвидирована. Внешний интерфейс эмпатии отработал на сто процентов.

Глава 11 ностальгия

Тяжелые капли дождя монотонно били в мутное стекло солярия, и этот бесконечный ритм медленно растворял границы настоящего времени, утягивая сознание Дастина в глубокие, темные слои его собственной памяти. Он сидел в глубоком кресле, подтянув к себе острые колени, и грел озябшие пальцы о толстую глиняную кружку. В ней не было кислого эля или тяжелого вина, которое так любил глушить его отец, лорд Освин. Дастин презирал алкоголь, затуманивающий рассудок, как презирал и курение ядовитых трав, столь популярное у наемников из Эссоса. В его кружке дымился крепкий, обжигающе горячий черный чай, щедро разбавленный густым коровьим молоком. Он сделал маленький глоток, чувствуя, как терпкая, бархатистая жидкость прокатывается по горлу, оставляя долгое, согревающее послевкусие. Затем он отправил в рот маленький, твердый как камень шарик высушенного соленого сыра, который местные крестьяне делали из кислого молока, чтобы тот хранился годами. Дастин медленно рассасывал этот соленый комок, позволяя соли разъедать язык, и эта резкая, примитивная стимуляция рецепторов внезапно стала триггером, ключом, провернувшимся в ржавой скважине его ментального архива.

Соль. Вкус соли на губах. Запах прогретого мрамора, водорослей и горячей человеческой кожи. Стены Рогового Холма дрогнули и истончились, уступая место совершенно иной архитектуре, иному небу, иному солнцу. Дастин закрыл глаза, и его внутренний взор мгновенно затопила слепящая, яростная белизна римского полудня. Рим. Не тот условный, схематичный конструкт, которым он прикрывался перед мейстером Родригом, называя его империей Гиса, а настоящий, живой, пульсирующий Рим из его давно ушедшей жизни. Он помнил, как ступали его ноги в легких кожаных калигах по раскаленным плитам Форума, помнил запах чеснока, дешевого вина и немытых тел плебеев, смешивающийся с густым ароматом благовоний, плывущим от храма Юпитера. В той жизни он не был заперт в теле десятилетнего мальчика на краю сырого, немытого континента. В той жизни он был частью величайшей машины, которую когда-либо создавало человечество, машины, чей холодный, имперский порядок был близок к абсолюту. Он часто вспоминал Октавиана Августа, этого гениального архитектора власти, сумевшего из кровавого хаоса умирающей Республики вылепить монолитную, вечную Империю. Дастин всегда равнялся на него, анализируя его холодную безжалостность и математический расчет в каждом политическом убийстве.

Но сейчас память унесла его дальше, за пределы политических интриг, в тенистые перистили его юности, где вода тихо журчала в мраморном имплювии. Он вспомнил своего учителя. Это был старик с сухим, как пергамент, лицом и глазами, в которых плескалась древняя, печальная мудрость народа, чье время безвозвратно ушло. Он был этруском. Одним из последних носителей той культуры, которую Рим проглотил, переварил и присвоил себе. И этот старый этруск долгими, знойными вечерами, когда воздух дрожал от стрекотания цикад, вбивал в голову молодого римского патриция вещи, которые казались окружающим дикостью. Римляне смотрели на женщин как на имущество, как на инкубаторы для законных наследников, запертые в женской половине дома, лишенные права голоса и права на свою судьбу. Но этруск учил иному. Он рассказывал о временах, когда женщины его народа возлежали на пиршественных ложах рядом со своими мужьями, когда они владели имуществом, читали пророчества по полету птиц и были равными партнерами в великой игре жизни. Учитель говорил своим тихим, шелестящим голосом, что разум не имеет пола, что делить человеческий ресурс исключительно по биологическим признакам — это непростительное расточительство для любой цивилизации. Женщина с холодным умом и железной волей стоит десятка тупых легионеров с крепкими мускулами.

В Вестеросе дела обстояли еще хуже, чем в Риме. Здесь женщин продавали как породистых кобыл на ярмарке тщеславия, заключая союзы через брачные постели. Оленна Тирелл была редкой аномалией, подтверждающей правило. Дастин, впитавший уроки старого этруска, смотрел на это с холодным презрением технократа. Пол — это лишь конфигурация биологической оболочки, случайный набор хромосом. В своей грядущей империи он не допустит этой утечки ресурсов. Он будет искать острые умы и холодные сердца везде, не глядя на то, носит ли этот ум юбку или латы. Этруск привил ему эту абсолютную, безжалостную парадигму равенства полезности, где каждый элемент системы оценивается только по его КПД.

Но Рим был не только философией и холодным расчетом. О, боги, Рим был еще и абсолютным, всепоглощающим праздником плоти, апофеозом физического существования. Дастин отпил еще чая с молоком, и его губы тронула слабая, почти призрачная улыбка, совершенно неуместная на лице десятилетнего ребенка. Он вспомнил ночи. Сотни, тысячи ночей, сливающихся в единый, непрерывный калейдоскоп разврата, от которого у местных лордов вроде его отца просто лопнули бы глаза и мозги. Вестеросцы с их жалкими борделями и тайными похотниками в соломе казались ему детьми, играющими в песочнице. Рим умел возводить порок в ранг высшего искусства, делая его грандиозным, монументальным, подавляющим.

В его памяти вспыхивали картины оргий, проводимых на виллах за городом, где свет тысяч масляных ламп отражался в глади бассейнов, наполненных теплой водой с лепестками роз. Он помнил запах растертой мирры, тяжелого фалернского вина, пота и человеческих выделений. Сотни обнаженных тел, сплетающихся в невообразимые геометрические фигуры, скользящие по мрамору, покрытому шелковыми коврами. Это был хаос, но хаос управляемый, ритуальный. Дастин помнил, как он сам, молодой, полный первобытной энергии, погружался в это море плоти. Не было ни имен, ни статусов, ни запретов. Рабыни из Сирии с кожей цвета жженого сахара, белокурые варварки из германских лесов, скучающие римские матроны, юноши с гибкими телами танцоров — все сливалось в единый, дышащий, стонущий организм. Он пил вино с их животов, он тонул в этом абсолютном сенсорном перегрузе, позволяя животным инстинктам полностью отключить его вечно работающий, ледяной интеллект.

Для него это не было просто похотью. Это был механизм сброса напряжения. Когда ты весь день управляешь судьбами людей, подписываешь смертные приговоры, плетешь интриги в Сенате и балансируешь на краю бритвы, твоему разуму требуется предохранительный клапан, чтобы не взорваться от перегрева. Оргии были таким клапаном. Тысячи раз он входил в эти комнаты, где воздух был густым от стонов и сладкого дыма, и терял себя в бесконечном трении тел. Он познал все возможные формы физического наслаждения, все изгибы человеческой анатомии, все степени боли и экстаза. В той жизни он выпил чашу плотских утех до самого дна, не оставив ни одной капли. И сейчас, запертый в этом неразвитом, пресном теле ребенка, не способном ни на что, кроме наблюдения, он чувствовал фантомный голод. Ему не хватало этой дикой, первобытной свободы, этого грандиозного римского размаха, где человек мог на одну ночь стать зверем, чтобы на следующее утро снова надеть тогу и вершить судьбы мира.

Но сильнее всего в Риме его держала не политика и не оргии. Сильнее всего была вера. Дастин открыл глаза и посмотрел в серый полумрак солярия. Мейстер Родриг думал, что младший Тарли прилежно молится Семерым, отец полагал, что его сын чтит Воина. Какая же это была жалкая, смехотворная ложь. Семеро были для него не более чем выдумкой, плоской сказкой для неграмотных крестьян. Как можно молиться кузнецу, который никогда не брал в руки молот, или матери, которая никого не рожала? Эта вера была стерильной, лишенной крови и силы. Но боги Рима... о, боги Рима были реальны. Не потому, что они сидели на Олимпе и метали молнии, а потому, что они были абсолютными персонификациями непреложных законов вселенной.

Глубоко в своем сознании, за ментальными стенами, которые не пробил бы ни один телепат, Дастин воздвиг свой собственный, невидимый Пантеон. Каждый день, отдавая приказы, высчитывая прибыль от своих тайных производств или планируя превентивные убийства, он совершал мысленные жертвоприношения. Он помнил, как это было на самом деле. Запах паленой шерсти и свежей, горячей крови белого быка, хрипящего на алтаре Юпитера Оптимуса Максимуса. Звук флейт, заглушающий крики жертвенных животных. Вся эта мощь, вся эта первобытная жестокость древней религии до сих пор жила в его синапсах.

Когда он стоял на плацу, глядя, как его мальчишки из Братства Щита и Часов маршируют под холодным дождем, стирая ноги в кровь, он не молился Воину. Он мысленно возносил хвалу Марсу. Тому самому кровожадному, железному Марсу Ультору, Мстителю, богу легионов и беспощадной резни. Дастин чувствовал, как Марс улыбается ему, видя, как выковывается новая дисциплина. Когда он сидел над чертежами часовых механизмов и схемами диффузионных аппаратов для добычи сахара, он шептал молитвы Минерве. Богине холодного разума, стратегии и ремесла. Он просил у нее ясности ума и твердости руки, чтобы его станки работали без сбоев. А когда он думал об архитектуре власти, о том, как он подминает под себя волю Рэндила и выстраивает тайную империю внутри Простора, он склонял мысленные колени перед Юпитером, богом порядка и абсолютной власти, тем самым богом, который направлял руку Августа.

Он веровал в них истово, глубоко, пугающе. Эта тайная, языческая религиозность была тем фундаментом, который не позволял его личности окончательно распасться на холодные алгоритмы. Внешне он был десятилетним Дастином Тарли, гениальным ребенком, играющим в сложные игры. Но внутри, в самой глубине его души, он оставался римским патрицием в белоснежной тоге, стоящим перед мраморным алтарем. Его руки были по локоть в крови жертвенных животных, его губы пахли вином с последней оргии, а в его глазах горело холодное, непреклонное пламя Империи, которая никогда не умрет, потому что он, Дастин, перенес ее семена сквозь пространство и время, чтобы посадить их в эту проклятую, сырую землю Вестероса. Он доел последний кусок соленого сыра, допил остывший чай с молоком и снова уставился на капли дождя, скользящие по стеклу, готовясь к новому дню, полному лжи, расчетов и невидимого служения своим древним, забытым всеми богам.