Обложка Игра Престолов: Система Профессий

Игра Престолов: Система Профессий

TacetIrae

0% прочитано
Стандартный
TacetIrae

Игра Престолов: Система Профессий

Глава 67: Удачная попытка(бонусная глава)

Разгребать завалы разных отчетов, что не попали ко мне на стол во время моего пребывания в новом городе после более чем трех лет отсутствия — занятие, способное вогнать в тоску даже самого терпеливого человека, но, сидя в своем старом соларе в Янтарной Гавани, я листал толстые отчеты Дариана с неподдельным чувством удовольствия.

Когда три с лишним года назад я переносил свое внимание на материк, к Перешейку и будущему Каменному Узлу, Скагос уже отнюдь не был той дикой каменной дырой, какой достался мне в начале. Уже к тому моменту я построил полноценный портовый город. Здесь дымили первые мануфактуры, работали верфи и рудники. Но то, во что остров превратился сейчас, после нескольких лет мирного, постепенного развития и под внимательным взглядом Дариана, заставляло уважительно кивнуть головой. Остров не просто рос — он обрастал основательностью, с запасом прочности на десятилетия, а может, и все столетия вперед.

Теперь к населению прибавились и великаны, что, правда, прибыли не в полном составе и без знаменитых мамонтов.

Прирученный табун из полусотни мамонтов пришлось оставить на материке. Загонять мохнатых громадин с двухметровыми бивнями на деревянные палубы коггов и каракк было чистым безумием — пара испугавшихся в качку зверей запросто проломила бы днище любого судна и пустила эскадру ко дну. Поэтому я принял простое решение: мамонты под присмотром шестерых оставленных при них великанов и полусотни моих людей отправились по берегу прямиком на мыс Сторролда, в Суровый Дом.

Туда уже подошли наши первые грузовые суда с лесом, инструментом, каменщиками и охраной. Восстанавливать поселение в диком краю — труд адовый, а пять десятков таких животин, способных за раз волочь связку бревен или многотонную каменную глыбу, ускорят постройку стен и причалов втрое. Перевезти часть мамонтов на Скагос мы всегда успеем позже, когда мои корабелы соберут под них широкие плоскодонные баржи.

Сам же Скагос за время моего отсутствия превратился в неприступную морскую крепость.

По моему изначальному плану строительные бригады взялись за россыпь мелких скалистых островков и шхер, окружавших наш главный остров со стороны Студеного моря и залива Тюленей. Раньше на этих островах гнездились только бакланы да грелись на солнце тюлени. Теперь же на каждом мало-мальски крупном островке на расстоянии дневного перехода от берега выросли небольшие каменные форты с защищенными бухтами для сторожевых галер и высокими дозорными башнями. На вершинах башен дежурили смены наблюдателей с подзорными трубами нашего производства и стояли сигнальные жаровни, заправленные смесью смолы и масла. Появись на горизонте любой вражеский корабль — и через четверть часа по цепочке огней об этом уже будут знать в Янтарной Гавани. Подойти к Скагосу незамеченным стало практически невозможно, только если вдруг на меня не нападут подводные жители.

Внутри самого острова развитие тоже шагнуло вперед.

Главным хитом продаж, приносящим в казну баснословные деньги при минимальном весе груза, стали наши новые лечебные отвары и мази. Семена и корни диковинных трав, которые мы годами выносили из охотничьих угодий, наконец-то удалось приживить в обычной земле. Низинные долины в центре Скагоса, согретые подземными источниками и укрытые от морских ветров, а также сотни длинных стеклянных теплиц подошли для этого идеально.

Плантации разрослись на десятки акров. Сваренные по придуманным рецептам Олрика и прочих алхимиков настойки, способные за три дня поставить на ноги человека с гноящейся раной или сбить горячку, разлетались с прилавков быстрее, чем мы успевали разливать их по глиняным горшочкам. Их закупали не только северные лорды — через дельцов Матиаса за этими неприметными бутылочками из глины теперь гонялись богачи по всему Вестеросу и магистры Вольных Городов Эссоса, отваливая за каждую партию полновесное золото.

Не отставали от травников и ремесленники. Добыча серебра в горных штольнях и сбор янтаря в северных частях острова велись у нас давно, но первые годы мы гнали на материк в основном малые партии. Однако за прошедшие годы десятки моих камнерезов и серебряных дел мастеров сумели поднять уровни своих профессий до четвертого, а кое-кто и до пятого уровня.

И количество перешло в качество. Долгая выделка сменилась тончайшей ювелирной работой, поставленной на поток. Оправленные в скагосское серебро куски прозрачного и медового янтаря, сложная филигрань со звериным орнаментом и характерная геометрия стали настоящим фирменным знаком наших мастерских. Теперь кубок, перстень или женскую фибулу работы мастеров Янтарной Гавани любой мало-мальски грамотный купец от Белой Гавани до Пентоса узнавал с первого взгляда, даже не глядя на клеймо снежного барса с обратной стороны, а цена на них выросла вчетверо против стоимости чистого металла.

Отложив в сторону финансовые отчеты, я взял последний свиток — перепись населения и отчет по училищам — и подошел к открытому окну кабинета.

Внизу, на залитых неярким солнцем каменных улочках Янтарной Гавани, кипела жизнь. И больше всего глаз радовало огромное количество детворы, носившейся по дворам и набережным.

Население острова росло как на дрожжах. Сытая жизнь, теплые каменные дома, отсутствие междоусобной резни и нормальная медицина сделали свое дело.

Но куда интереснее было другое явление. Дети, рождавшиеся от союза мужчин и женщин, состоявших со мной в пакте и развивших хотя бы пару профессий, заметно отличались от обычных крестьянских ребятишек с материка. Конечно, до моих собственных спиногрызов им было далеко, но принцип работал примерно тот же самый: укрепленные Системой тела родителей передавали потомству улучшенную генетическую базу. Такие малыши редко болели, росли ширококостными, крепкими, раньше начинали ходить и говорить, а главное — обладали удивительно цепкой памятью и быстрой соображалкой.

Оставлять такую поросль бегать беспризорными по портам было бы преступной халатностью, поэтому еще два года назад на Скагосе открылось первое подобие настоящей общеобразовательной школы для всех особенных детей.

Обучение там пока ограничивалось тремя классами, без всяких трактатов и генеалогий южных домов, которыми пичкали лордов мейстеры. Учили только тому, что реально требовалось в жизни и работе.

Первый час — чтение и письмо. Поскольку овечьи шкуры и пергамент всё еще стоили недешево, чтобы переводить их на детские каракули, проблема решалась дешево и сердито: каждому ученику выдавалась гладко оструганная деревянная дощечка, кусок прессованного древесного угля и тряпка. Написал строчку, показал учителю, стер тряпкой — и пиши заново. Второй час — арифметика: умение быстро складывать и вычитать в уме, считать меры веса, площади и деньги. А после обеда на широком дворе при школе начинались обязательные для всех — и мальчишек, и девчонок — уроки физической подготовки и основ ближнего боя.

Никакого смертоубийства там, разумеется, не устраивали. Отставные ветераны из первой волны моих бойцов, получившие ранения на войне и переведенные на спокойную службу, гоняли мелкоту по полосе препятствий, ставили им правильный шаг, равновесие и давали базовое ознакомление с деревянными макетами мечей, копий и кинжалов. Расчет был прост: даже если парень после трех классов пойдет в кузнецы, рыбаки или ювелиры, крепкие руки и умение держать удар ему не помешают. А если решит пойти в армию — Хальвару не придется тратить полгода на то, чтобы объяснять рекруту, с какого конца браться за древко копья.

В целом, глядя на улицы города, не заметить общий подъем было невозможно. Люди на острове были довольны своей жизнью так, как никогда прежде. И дело было не только в полных мисках мяса и звонких монетах в кошельках. Ведь деньги теперь полноценно вошли здесь в оборот.

Большинство населения Скагоса прошло через клятву и заключило со мной пакт. Они не видели перед глазами окошек и цифр, но прекрасно чувствовали, как работает дар. Человек годами строгал доски, ковал гвозди или варил мыло — и вдруг, в один прекрасный день, при переходе профессии на новую ступень его накрывало внезапной волной озарения в своем деле, руки сами собой начинали двигаться точнее, а в теле прибавлялось то сил, то выносливости.

Это вызывало привыкание почище любого вина. Люди подсаживались на иглу самосовершенствования. Каждому хотелось дотянуться до следующей ступеньки, почувствовать этот сладкий рывок вперед, стать лучшим в своем деле и получить за это не только почет, но и вполне осязаемое улучшение тела. А глядя на них, в эту общую гонку невольно втягивались даже те немногие переселенцы, кто не имел таких преимуществ, — просто чтобы не выглядеть ленивыми калеками на фоне соседей. Энтузиазм бил через край, превращая остров в один огромный, гудящий улей.

Убрав прочитанные свитки в ящик стола, я потер ладони. Дела в тылу шли как по маслу, а значит, можно было наконец-то вплотную заняться тем, ради чего я и тащился на самый край мира, — новой магией и закрытыми проектами в подземельях на острове, откуда ходу никому без моего ведома не было.

Следующие пять дней я практически безвылазно провел в своей подземной мастерской, расположенной в толще скалы под главным донжоном. Сюда же на быстроходной шхуне из Каменного Узла еще три дня назад по моему вызову прибыл Квиберн вместе со своими записями и инструментами — разворачивать серьезные опыты я предпочитал здесь, на острове, куда не имел доступа ни один случайный соглядатай с материка.

Но прежде чем приступить к совместной работе с мейстером над живой плотью, мне нужно было разобраться со своим собственным приобретением из-под Твердыни Ночи — профессией Рунописца.

Знания, вложенные Системой в мою голову после контакта с древними плитами у Черных Врат, поначалу напоминали огромный ворох разрозненных чертежей на полузабытом языке. Мне потребовалось трое суток методичных проб, ошибок и десятка три испорченных железных болванок и каменных брусков, чтобы нащупать прикладную механику этого дела.

Как выяснилось довольно быстро, древние руны Первых Людей не имели ничего общего с боевыми заклинаниями из сказок или игр. Нарисовать символ углем или краской на щите было делом абсолютно бесполезным — он оставался просто рисунком. Чтобы руна заработала, ее требовалось вырезать, выбить или выгравировать в структуре материала — будь то сталь, камень, кость или вековое дерево, — причем делать это нужно было, непрерывно направляя в резец тонкую струйку собственной магической силы и закрепляя контур каплей крови в финальной точке.

Никакого «супероружия», способного одним взмахом разрубать скалы или метать огненные шары, руны, доступные мне на первом уровне, из обычной железки не делали. Всё работало куда приземленнее, но для военного и строительного дела — бесценно.

Базовых направлений, доступных мне сейчас, обнаружилось три.

Первое — уплотнение структуры, или попросту прочность. Правильно нанесенная цепочка знаков связывала металл или камень изнутри так, что клинок переставал тупиться при ударе о чужую броню, держал заточку дольше обычного и не ломался даже при запредельных нагрузках на изгиб.

Второе — устойчивость к внешним средам. Комбинация из четырех переплетенных символов, врезанная в основание полотна или в каменный блок, делала материал практически невосприимчивым к ржавчине, сырости, лютому морозу (от которого обычная сталь за Стеной становилась хрупкой) или сильному нагреву.

А вот третье свойство оказалось самым интересным и открылось мне лишь тогда, когда я попробовал соединить навыки Рунописца со знаниями Ритуалиста.

Если одиночные руны работали только на сам предмет, в который были вбиты, то крупные, замкнутые рунные массивы, высеченные на широких каменных плитах и связанные в единую геометрическую сеть, могли воздействовать на живых существ, находящихся внутри контура! Такой массив работал как медленный, но постоянный накопитель и излучатель энергии. Человек, спящий или тренирующийся на площадке, размеченной подобными знаками, восстанавливал силы быстрее, он меньше уставал, а раны или болезни при лечении затягивались быстрее. Высечь такие массивы под полами наших главных казарм, лазаретов и моих собственных тренировочных залов — и отдача в масштабах армии будет колоссальной.

На пятый день, отложив в сторону тренировочные болванки, я решил собрать всё изученное в одном изделии.

На верстаке передо мной лежал охотничий кинжал с широким обоюдоострым лезвием, откованный мной лично вчера вечером.

Зажав клинок в тисках, я взял в правую руку тонкий гравировальный штихель из закаленного сплава, сосредоточился и ощутил, как от затылка к кончикам пальцев побежал привычный прохладный ручеек. Острие резца коснулось матовой стали у самой гарды.

Работа требовала ювелирной точности и полного слияния ремесла с ритуалом. Под давлением моей руки твердая сталь поддавалась штихелю с тихим, певучим звоном, оставляя позади тонкую серебристую стружку. Я вел линию за линией вдоль дола клинка, не прерывая дыхания и вливая в каждую грань частицу своей магии. Угловатые знаки прочности переплетались с рунами сохранения тепла и защиты от коррозии, складываясь в строгий, хищный узор, который в тусклом свете масляных ламп едва заметно отливал темным багрянцем.

Пот катился по вискам, спина затекла от двух часов неподвижного напряжения, но я не останавливался, пока последний штрих не замкнул цепь у самого перекрестья рукояти.

Отложив резец, я большим пальцем левой руки провел по острию кинжала, пуская каплю крови, и размазал ее по выгравированному рисунку.

Сталь под пальцами коротко, ощутимо завибрировала, словно внутри клинка забился собственный пульс. Кровь не стекла на верстак — она со слабым шипением впиталась прямо в прорезанные канавки, окрасив их в цвет старой меди, после чего свечение погасло.

Я вынул кинжал из тисков, взвесил его на ладони и с размаху, со всей своей силы вогнал острие на два дюйма в стоявший в углу мастерской чугунный блок наковальни.

Раздался оглушительный звон. Выдернув клинок обратно, я поднес его к свету лампы: на режущей кромке и острие не осталось ни единой зазубрины, ни малейшей царапины, а сам металл в руке ощущался теплым. Почти валирийский клинок был готов.

И в этот же миг перед глазами вспыхнули строчки системного оповещения:

[Профессия повышена: Рунописец (2/8)]

+1 свободная характеристика

Отлично. Второй уровень рунописца пришелся как нельзя более кстати — потому что в соседнем зале Квиберн уже закончил подготовку к нашему главному эксперименту.

Оставив мастерскую позади, я поднялся по винтовой лестнице в соседний нижний зал, где Квиберн уже ждал меня.

Зал был погружен в полумрак. Свет падал лишь от нескольких толстых восковых свечей, расставленных по углам на каменных выступах. В центре помещения, на массивном алтарном столе из черного базальта, лежало тело крупного мужчины — одного из приговоренных к смерти убийц, которых стража отобрала в темницах по моему приказу. На нем не было следов пыток, но лицо застыло в маске тупого ужаса: яд или усыпляющий отвар Квиберна сработали быстро, остановив сердце без лишней боли.

Рядом со столом возвышался еще один низкий верстак, уставленный глиняными чашами, алхимическими ретортами, банками с темными бальзамами и широким блюдом, на котором лежало сердце крупного пещерного медведя. Сердце всё еще казалось свежим — Квиберн обработал его каким-то консервирующим составом на основе соли и спирта, замедлив тление плоти.

Мейстер стоял у стола, аккуратно раскладывая по порядку тонкие хирургические скальпели, костяные иглы и сосуды с алхимическими растворами. Заслышав мои шаги, он обернулся и низко поклонился.

— Всё готово, милорд, — вполголоса произнес Квиберн, и в его глазах вспыхнул тот самый нездоровый, фанатичный блеск ученого, готового переступить любую черту ради ответа на свой вопрос. — Тело сохранено в идеальном состоянии, кровоток искусственно поддержан алхимическими солями, а ритуальный круг готов. Мы можем начинать, когда вы будете готовы.

Я подошел к столу и молча кивнул, бросив взгляд на безжизненное лицо преступника.

Мы собирались сделать то, чего не умели ни мейстеры Староместа, ни жрецы Семи Королевств — возможно, только колдуны Р’глора, и то не с тем результатом, которого мы ждали. Не просто воскресить безмозглого человека, поднимающегося по воле хозяина, а нечто принципиально иное — полуживое, полумертвое существо, в котором человеческое тело и мышление сохранялись бы полностью, но напрочь лишались чувства боли, усталости и естественных пределов прочности. По сути, идеального боевого голема из живой плоти.

— Приступай к вскрытию, — бросил я, закатывая рукава кафтана.

Квиберн действовал с выверенной за годы практики точностью. Его нож скользил по коже бесшумно и быстро. Вскрыв грудную клетку, он обнажил застывшее, пустое сердце. Затем, взяв приготовленное медвежье сердце, он аккуратно, слой за слоем, стал сращивать сосуды и ткани, используя специальные нити, пропитанные алхимической настойкой.

В этот момент в дело вступил я.

Я положил правую руку прямо на обнаженную грудь мертвеца, закрыл глаза и использовал навыки Мага Крови в сочетании со знаниями Лекаря. Моя кровь запульсировала, отзываясь на призыв. Я не позволил умирающей плоти разрушаться: силой воли и магией я заставил чужие сосуды принять чужеродное сердце как свое собственное, прокачав через него смесь алхимических бальзамов, толченого змеиного яда для паралича нервных окончаний и капель моей собственной крови, сращивающих эту противоестественную связь вместе.

Процесс занял около часа. В душном зале стоял тяжелый, удушливый запах паленой шерсти, бальзамирующих трав и железа. Мы не произносили ни слова — лишь тихий шепот Квиберна, читающего формулы алхимических составов, нарушал тишину каземата.

Наконец Квиберн отпрянул от стола, тяжело выдохнув и вытирая вспотевший лоб тыльной стороной ладони. Его руки слегка подрагивали.

— Готово, милорд… — прошептал он, вглядываясь в бледное лицо мертвеца.

Мы замерли, ожидая результата.

Несколько секунд ничего не происходило. Тело на базальтовом столе по-прежнему казалось мертвым. Но затем в груди глухо, тяжело и медленно стукнуло сердце.

Тук… Тук…

Грудная клетка судорожно приподнялась, делая первый глубокий, хриплый вдох. Веки со щелчком распахнулись, открывая тусклые, выцветшие глаза.

Существо медленно, с неприятным суставным хрустом приподнялось на столе, уставившись в стену перед собой.

Я скрестил руки на груди и внимательно посмотрел на творение наших рук.

В это мгновение я получил подарок за такой труд.

[Профессия повышена: Лекарь: 4/8->5/8]

+1 свободная характеристика

[Профессия повышена: Маг Крови: 3/8 - > 4/8]

+1 свободная характеристика

[Профессия повышена: Алхимик: 3/5 - > 4/5]

+1 свободная характеристика

— Ну что ж, — произнес я отстраненным тоном. — Посмотрим, чего стоит наш первый испытуемый на практике. Выводи его на площадку для испытаний.

Следующие три часа в закрытом внутреннем дворе прошли как в кошмарном сне для любого нормального человека — но только не для меня и Квиберна, который с безумным блеском в глазах делал пометки на своем пергаменте.

Мы проверяли лимиты прочности нашего творения.

Сначала я просто гонял его по двору, заставляя бегать кругами, бить кулаками по каменным стенам и таскать тяжелые мешки с песком. Эксперимент затянулся на три часа непрерывной работы на износ. Если бы на его месте был живой человек, он бы уже через полчаса свалился замертво от судорог, истощения и кислоты в мышцах. Этот же ублюдок продолжал двигаться с той же монотонностью. Сам я к тому моменту уже чувствовал вполне отчетливую физическую усталость в руках и ногах, ведь делал ровно то же самое, что и сама тварь, — тогда как наше творение продолжало стоять без видимых признаков усталости.

— Потрясающе… — бормотал Квиберн, шелестя страницами. — Полное отсутствие одышки и боли, порог утомления отодвинут очень далеко…

— Рано радуешься, — прервал его я. — Посмотрим, как он держит удар. Выносливость — это хорошо, но если его можно разобрать на куски обычным топором, грош цена такому солдату.

Я взял со стола тяжелый тренировочный меч из незакаленной стали и вышел на середину площадки.

— Нападай, — отдал я приказ существу.

Тот сорвался с места быстрее, чем я ожидал, и неуклюже, но с силой попытался обрушить на меня кулак. Я легко ушел в сторону, полоснув его мечом поперек спины.

Лезвие со страшным звуком распороло кожу и мышцы до самых костей. Из раны не хлынула кровь — лишь брызнула темная, густая жижа с резким запахом. Тварь даже не пошатнулась, никак не отреагировав на глубокий порез, и продолжила молотить воздух своими ручищами.

Я нанес еще несколько ударов: проткнул ему плечо, снес кусок мышцы с бедра. А он продолжал сражаться со спокойным выражением лица.

Тогда я решил проверить его предел.

Я сделал ложный выпад, заставив его выбросить руку вперед, резко сократил дистанцию и вложил всю силу в круговой рубящий удар наотмашь. Стальной меч со свистом рассек воздух и угодил аккурат по локтю правой руки существа. Под скрежет разрубаемых сухожилий и костей рука голема вместе с кистью отлетела в сторону и упала на камень.

Из культи не брызнула кровь — сосуды тут же затянулись плотной белесой коркой. И самое главное: лишившись правой руки, он даже не замедлил шаг, продолжая переть на меня с оставшейся культей и пытаясь укусить зубами.

— Впечатляет, — констатировал я, отпрыгивая назад и пропуская его мимо. — Боли нет, потери конечности он не замечает.

— Попробуем удар в жизненно важные органы? — предложил Квиберн, заглядывая через мое плечо с пергаментом в руках.

— Давай.

Я больше не стал уворачиваться. Когда голем снова неуклюже бросился на меня, я сделал шаг навстречу, пропуская его удар мимо корпуса, и со всей дури вогнал длинный стальной клинок прямо под ребра, целясь в пересаженное медвежье сердце.

Острие пробило грудную клетку насквозь, выйдя у него со спины.

Тварь резко захлебнулась хрипом, ее глаза на миг закатились, суставы мгновенно потеряли жесткость, и туша рухнула на каменные плиты двора, поднимая клубы пыли.

Мы подошли ближе. Квиберн опустился на колени над телом, быстро ощупывая раны, заглядывая в мертвые глаза и делая последние пометки на пергаменте.

— Ну что скажешь, мейстер? — спросил я, вытирая меч о ветошь.

Квиберн выпрямился, и на его лице сияла самая широкая улыбка из всех, что я у него видел:

— Полный успех, милорд! Мы доказали главное: эти создания смертны, но убить их обычным способом — очень тяжело. Они будут сражаться, пока в них теплится искра, даже без рук и с дырой в брюхе. Однако разрушение центральной нервной системы — в частности, черепной коробки или шейного отдела позвоночника, — а также уничтожение пересаженного сердца мгновенно прекращают любые процессы. Они не неуязвимы, но они могут иметь свое применение для войны, где обычные солдаты дрогнут от собственных ран.

Я кивнул, глядя на неподвижное тело.

Один такой голем на поле боя стоит десятка закованных в железо ветеранов. А если сделать хотя бы сотню подобных бойцов, снабдив их тяжелыми молотами и прочной броней на важные узлы тел, вместе с нечувствительностью к боли? Никакая конница не выстоит перед стеной из таких мясных големов.

Пока мы проводили тесты, в углу двора произошло еще одно событие, напоминавшее о том, что не все обитатели нашего острова так же просты и понятны, как такие вот создания.

Молодой десятник, назначенный на эту седмицу надзирать за великанами, сидел на опрокинутой скамейке и отчаянно пытался договориться с одним из наших новых постояльцев — огромным трехметровым великаном по имени Гром, которого мы привезли из-за Стены.

Диалог, судя по всему, зашел в тупик уже давно.

Десятник — парень крепкий, но никогда в жизни не видевший живых гигантов, — уже охрип, пытаясь объяснить мохнатому детине его задачу. Он жестикулировал руками, чертил палкой на земле квадраты и срывался на крик, пытаясь втолковать великану, куда именно нужно перетащить вон ту огромную гранитную глыбу для расширения фундамента новой кузни.

Гром же сидел на корточках рядом с кучей бревен, лениво ковырял в зубах обломком сосновой ветки и смотрел на солдата круглыми, ничего не понимающими глазами. На любые указания он отвечал лишь глубоким, утробным мычанием и ленивым покачиванием огромной башки, словно перед ним распинался не человек, а назойливая лесная муха.

Бедный десятник уже был готов бросить палку и начать биться головой о камень от безысходности. Я подошел к ним как раз в тот момент, когда солдат в отчаянии выронил меч на землю и схватился руками за голову.

— В чем дело, солдат? — спокойно поинтересовался я, останавливаясь в шаге от них.

Десятник подскочил, вытянувшись по стойке смирно, и едва не плача выпалил:

— Милорд! Да я с ним уже два часа бьюсь! Он меня вообще не понимает! Я ему понятным… то есть общим языком объясняю: возьми камень, перенеси туда! А он смотрит на меня как баран на новые ворота! У них что, мозгов совсем нет или они издеваются надо мной?!

Я с легкой усмешкой посмотрел на великана. Гром важно перевел на меня свой туповатый взгляд, узнал «Огромного Вождя», широко улыбнулся во весь рот, обнажив желтоватые зубы, и радостно прогудел что-то вроде приветствия, едва не сбив парня.

— Ты пытаешься разговаривать с ним как с человеком, солдат, — похлопал я беднягу по плечу. — Оставь свои сложные слова для людей. Для великанов существуют ровно три команды: «подними», «неси» и «положи».

Я повернулся к мохнатому гиганту, подошел вплотную, легко хлопнул его по колену и, используя самый простейший язык Первых Людей, немного подученный за время знакомства с великанами, рявкнул, тыча пальцем сперва в глыбу, а затем в нужную точку у стены:

— Гром! Большой камень! Взять! Туда! Идти! Мясо будет!

Гром мгновенно ожил. Его тусклые глазки загорелись восторгом. Он утробно загрохотал в знак понимания, легко, словно пушинку, подхватил сорок пудов гранита обеими ручищами и широким, пружинистым шагом потрусил в указанном направлении, оставив бледного десятника стоять с открытым ртом.

— Видишь? — подмигнул я солдату. — Главное — правильный подход. Свободен.

Оставив гарнизон разбираться с хозяйственными делами, я поднялся в свой кабинет.

День клонился к вечеру. На столе меня ждала свежая стопка донесений от Леонида и Матиаса, но едва я опустился в кресло, как в окно солара бесшумно влетел скальный орел, что был фирменным послом для Леонида. Сделав круг под потолком, он приземлился на край дубового стола, звякнул клювом и встряхнул перьями.

К его лапке был привязан небольшой тугой сверток из мягкой кожи.

Я отвязал узел, развернул кожу и извлек наружу тонкий деревянный цилиндр, внутри которого пряталось короткое послание на клочке серой бумаги. Почерк был аккуратным и мелким — фирменный почерк нашего главы по шпионским делам.

Быстро пробежав глазами по строчкам, я медленно откинулся на спинку кресла, а на моих губах заиграла холодная, хищная усмешка.

Что ж, кажется, наш первый магический эксперимент с пересылкой обратного проклятия дал свои результаты быстрее, чем я рассчитывал.

В письме сообщалось, что три дня назад в богатом портовом городе Мир, на восточном берегу Узкого моря, в один и тот же час в собственных спальнях скоропостижно и с одинаковыми симптомами удушья и остановки сердца отдали Богу душу двое влиятельных магистров, владевших крупнейшими стеклодувными производствами. Лекари только и делали, что развели руками, не найдя на телах ни следов насилия, ни признаков ядов, списав всё на внезапную остановку сердца у обоих одновременно.

Я бросил записку в камин, наблюдая, как языки пламени пожирают бумагу до последней крошки. Пусть теперь тамошние господа сидят по своим дворцам и гадают, какая именно напасть выкосила их коллег. А мы тем временем продолжим делать свое дело.

Больше глав на Бусти. Следующая бонусная глава через 50❤.

Глава 68:Старомест

Задний двор старой водяной мельницы у реки Рыдающей утопал в грязи. Дождь закончился еще утром, но солнце так и не смогло пробить плотную пелену низких туч, отчего сырость висела в воздухе, пропитывая гнилую солому, почерневшие от времени бревна сарая и рваную рубаху, болтавшуюся на худощавом мальчишке мешком.

Рамси было шесть лет. Он жил из милости в углу старой мельничной пристройки после того, как его мать сдохла от зимней горячки два года назад, и никто во всей деревне — включая его самого — не знал, чье именно семя дало ему жизнь. Да мальчишке и самому было плевать на какого-то там отца, которого он в глаза не видел. Куда интереснее было то, что лежало сейчас перед ним в луже возле дровяного навеса.

Тощая рыжая псина мельника, еще полчаса назад звонко облаивавшая проезжие телеги, теперь не могла даже поднять башки.

Заманить ее за угол сарая куском заплесневелого сала, как с удовольствием подумал Рамси, оказалось проще простого. Тупая тварь сама сунула морду в петлю из пеньковой веревки, а дальше хватило двух хороших ударов тяжелым дубовым поленом по передним лапам и еще одного — поперек задних.

Кости под рыжей шерстью хрустнули точно так же, как сухие еловые ветки, которые Рамси ломал на растопку для очага.

Теперь собака лежала на боку в черной жиже, неестественно вывернув перебитые конечности, и мелко-мелко дрожала всем телом. Ее бока судорожно вздымались, из полуоткрытой пасти на грязь капала розовая от крови слюна, но вместо громкого воя из горла вырывалось лишь тихое, прерывистое сипение.

Ему этого было мало. Сидеть на корточках в грязи и просто смотреть на то, как она дышит, быстро наскучило.

Рамси перехватил поудобнее суковатую ореховую палку, которой обычно гонял крыс в амбаре, и с коротким замахом опустил ее прямо на раздробленный сустав задней лапы.

Псина резко дернулась, попыталась уползти на брюхе, загребая челюстью грязь, и наконец-то выдала то, чего он ждал, — тонкий, захлебывающийся, полный боли скулеж.

В груди у мальчишки сразу стало тепло и приятно. Губы сами собой растянулись в широкую улыбку.

— Ну же, чего замолчала? — прошептал он, наклоняясь ниже и заглядывая в мутные собачьи глаза. Палка снова со свистом опустилась на хребет, заставляя животное тонко взвизгнуть. — Давай еще. Продолжай скулить, дрянь такая… Громче!

Тяжелый, чавкающий топот сапог за углом амбара Рамси услышал слишком поздно — настолько увлекся тем, как вздрагивают мышцы под окровавленной шкурой.

Из-за угла сарая, неся на плече мешок с отрубями, вывернул сам мельник — здоровенный, пузатый мужик с красной от вечного пьянства рожей и руками толщиной с бедра мальца. Увидев приемыша с палкой над распластанной в грязи собакой, он замер на полушаге. Мешок с глухим стуком свалился с его плеча прямо в лужу.

Секунду мельник тупо таращился на переломанные лапы своей ищейки, а затем его заплывшие глазки переместились на лицо мальчишки.

— Ах ты ж выродок… — прохрипел он, багровея до самых корней сальных волос. — Ты что сотворил с моей собакой, ублюдок малолетний?! Уродец больной!

Рамси даже не успел вскочить и отбежать. Для своей туши мельник двигался на удивление быстро: в два широких шага он преодолел расстояние между ними, и носок его тяжелого сапога со всей дури врезался мальчишке прямо под ребра.

Воздух с коротким свистом вышибло из легких Рамси. Его подбросило и швырнуло спиной прямо в кучу колотых дров у стены сарая. Поленья больно впились в лопатки, палка вылетела из пальцев, а перед глазами поплыли черные пятна.

Но на этом хозяин мельницы останавливаться и не думал. Нависнув над ним огромной горой, он ухватил оборвыша пятерней за ворот рубахи, легко вздернул над землей и наотмашь, со всего размаху ударил тяжелой мозолистой ладонью по лицу.

В ушах у Рамси зазвенело, во рту тут же стало солоно от собственной крови — разбитая губа лопнула о зубы. Следом прилетел удар кулаком по уху, потом еще один пинок по бедру, когда мужик швырнул его на землю и принялся молотить ногами куда придется, осыпая отборной бранью:

— Кормил тебя, тварь неблагодарную! Хлеб свой давал, от стужи пустил под крышу, а ты мне скотину калечишь, паскуда глазастая?! Глаза бы мои не видели твои грязные патлы! Сдохни в канаве, как твоя шлюха-мать!

Мальчишка не кричал и не просил пощады — только свернулся клубком, закрывая голову руками и глухо мыча от каждого удара тяжелых сапог по ребрам и спине, пока мельник волок его за шкирку через весь двор к покосившимся воротам.

Рывком распахнув калитку, хозяин с размаху пнул его под зад так, что Рамси пролетел несколько локтей и со всего маху пропахал лицом каменистую дорожную колею за забором.

— Чтобы духу твоего близ мельницы не было, щенок бешеный! — заорал мельник, стоя в проеме ворот и тяжело поводя широкими плечами. — Еще раз увижу у своего двора — камень на шею и в омут спущу! Проваливай отсюда к седьмому пеклу!

Рамси медленно, с трудом перевернулся на бок и приподнялся на дрожащих локтях. Все его тело горело огнем, левый глаз стремительно заплывал, а из разбитого носа и рассеченной губы прямо на грязную рубаху капала густая красная кровь.

Он посмотрел на стоящего в воротах мужика своим единственным открытым, бледным, как лед, глазом, сплюнул кровавую слюну на камни и тихо, но отчетливо произнес:

— Я убью тебя за это. Слышишь, жирная свинья? Я вырасту, вернусь сюда ночью и живьем сдеру с тебя кожу.

Мельник от такой наглости аж поперхнулся воздухом, а затем схватил с земли увесистый булыжник и с проклятием швырнул его в сторону избитого мальца. Камень со свистом пролетел в ладони от виска Рамси и выбил искру из придорожного валуна.

— Пошел вон, ублюдок, пока я тебе башку не проломил! — рявкнул мужик и с грохотом захлопнул ворота, заложив их изнутри тяжелым деревянным засовом.

Рамси еще с минуту лежал на холодной земле, переводя сбитое дыхание, а потом, морщась от резкой боли в ушибленном боку, кое-как поднялся на ноги. Пошатываясь и прижимая ладонь к ноющим ребрам, он побрел прочь от мельницы по размытой тропе в сторону дальних деревень — может, там удастся стащить чего съестного с возов или прибиться к какому обозу.

Кровь всё еще текла по подбородку, капая за воротник, но слез в его глазах не было ни капли. Была только холодная, вязкая и ясная злоба, которая грела изнутри получше любого очага.

— Всех… — хрипло прошептал Рамси себе под нос, вытирая разбитый рот грязным рукавом. — Я отомщу всем, кто меня обидел. Каждому. Обязательно.

За сотни лиг к северо-западу от старой мельницы, в одной из деревень на покрытом вековыми соснами и продуваемом солеными ветрами Медвежьем острове, стоял прохладный день.

В крупном рыбацком поселении около хорошей бухты, где под защитой высоких скал качались на волнах смоленые лодки местных жителей, посреди ряда приземистых бревенчатых изб выделялся один новый, ладно срубленный дом. Над его широким крыльцом висела простая деревянная вывеска с вырезанным на ней знаком чаши и ступки, а из окон, забранных настоящим стеклом, лился ровный теплый свет.

В простонародье такие избы, выросшие за последний год по всему Северу, окрестили коротко и просто — «дома здоровья».

Внутри пахло вовсе не так, как в жилищах деревенских знахарок, где обычно стоял тяжелый дух прелой травы, куриного помета и прогорклого сала. Здесь было чисто до безобразия. Выскобленные до желтизны сосновые полы, побеленные известью стены, четыре узкие, но крепкие деревянные койки, застеленные свежим полотном, и большой очаг в углу, на чугунной плите которого в медном котле тихонько кипела вода. На длинных полках вдоль стены ровными рядами стояли десятки пузатых глиняных баночек и туго запечатанных воском горшочков, а в воздухе витал резкий, чистый аромат перегонного спирта и хвойной смолы.

Хозяйка избы — тридцатилетняя женщина по имени Марта, вдова лесоруба из-под Белой Гавани, прошедшая трехмесячное обучение в Каменном Узле под началом старика Олрика, — как раз перебирала у стола пучки сушеной коры, когда входная дверь с грохотом распахнулась от сильного толчка снаружи.

На пороге, тяжело дыша и едва не падая от усталости, стоял широкоплечий бородатый рыбак в просоленной кожаной куртке, а за его спиной, заливаясь слезами и кутаясь в серый платок, жалась его жена. На руках мужчина держал закутанного в овчину мальчишку лет пяти.

— Хозяйка! Целительница, ради всех богов, помоги! — голос огромного мужика, привыкшего не бояться ни морской волны, ни медведя в лесу, сейчас мелко дрожал. — Сын помирает! Третий день горит как в печи, со вчерашнего вечера ни воды глотнуть не может, ни глаз не открывает! Местная бабка пошептала над ним, да только хуже стало — совсем синеть начал! Спаси мальчонку, век за тебя молиться будем!

— Помогите, матушка, он у нас один остался, двух старших зима забрала… — запричитала женщина, падая на колени прямо у порога.

Марта даже бровью не повела, услышав крики, ведь не они были первыми, не они будут и последними. Еще во время обучения Олрик выбил из своих учеников привычку кудахтать и терять голову, когда счет идет на минуты.

— Отставить слезы, вставай с пола! — строго скомандовала лекарка, одним движением сбрасывая с рук сухую кору и подходя к умывальнику. — Заносите ребенка внутрь, быстро! Мужик, снимай с него эту мокрую овчину и укладывай вон на ту крайнюю койку у окна. И сами у порога топчитесь, нечего грязь к постели тащить!

Рыбак послушно, с неожиданной для его комплекции осторожностью положил сына на чистую простыню и отступил на два шага, теребя в огромных ручищах вязаную шапку.

Марта ополоснула руки спиртом из кувшина, подошла к койке и быстро, профессиональными движениями осмотрела маленького пациента. Мальчишка был плох: лицо землисто-серое, сухие губы потрескались в кровь, дыхание частое, со свистящим бульканьем в груди, а лоб такой горячий, что от него, казалось, шел пар. На сгибе левого локтя под грязной тряпицей уже начала припухать краснотой скверная, глубокая царапина.

«Горячка, да еще и возможное заражение крови начинается, — подумала Марта, приложив ухо к груди ребенка. — Принесли бы завтра к утру — уже бы только обмывать осталось».

Не теряя времени, она шагнула к полкам, сняла оттуда два небольших глиняных горшочка, аккуратно запечатанных сургучом, и плоскую баночку с густой, резко пахнущей мазью. На боку каждого горшочка под слоем глазури четко выделялось рельефное клеймо — оскаленная голова снежного барса.

Вернувшись к столу, Марта ножом сковырнула сургуч, отмерила в оловянную кружку три ложки густого темно-бурого настоя из первого сосуда, разбавила теплой кипяченой водой и принялась быстро промывать спиртом воспаленную ранку на руке мальчика, прежде чем наложить поверх нее мазь под чистую повязку.

Родители у двери с затаенным дыханием и суеверным страхом следили за каждым ее движением, не сводя глаз с диковинных баночек со звериным гербом и прозрачной жидкости, от которой на всю избу пахло похлеще, чем в таверне.

— Матушка… — робко, вполголоса произнес рыбак, переглянувшись с побледневшей женой. — А что это за зелье такое в горшочках с животиной непонятной? Мы таких трав у нас в лесах отродясь не видывали… Уж не волшба ли какая? Не черное ли колдовство?

Марта ловко приподняла голову бесчувственного мальчишки и в несколько приемов, придерживая челюсть, влила ему в рот горький лечебный настой, проследив, чтобы он сглотнул. Только после этого она выпрямилась и повернулась к родителям, уперев руки в бока.

— Была бы у вас в башке хоть капля ума вместо бабьих сказок, не заставляли бы ребенка так долго ждать помощи, — беззлобно, но веско отрезала она. — Нет здесь никакой магии и никакого колдовства. Это средства, сваренные по науке из редких целебных трав, которые выращивают в землях дома Слейтгард. Лорд Эйрик Слейтгард производит лучшие лекарственные отвары и мази во всем Вестеросе, каких даже у южных королей в столице нет. Сейчас жар начнет спадать, к утру дадим вторую ложку — и через три дня ваш парень сам кашу просить будет.

Однако слова о «лучших лекарствах во всем Вестеросе» и само имя лорда произвели на бедных рыбаков совсем не то действие, какого можно было ожидать.

Лицо женщины вытянулось и побелело еще сильнее, чем у ее больного сына, а сам рыбак тяжело попятился к двери, низко опустив плечи. В его глазах отразилось привычное для простолюдина отчаяние.

— Лучшие в королевстве… от самого лорда… — глухо пробормотал он, сжимая в кулаке пустую шапку. — Простите нас, хозяйка, зря мы вас потревожили со своей бедой. Не знали мы, что тут господские снадобья дают. Мы люди простые, с моря только трескою да сельдью кормимся, у нас за душой ни серебра, ни тем паче золота отродясь не водилось. Не сможем мы позволить себе такой роскоши и расплатиться с вами вовек… Не надо больше тратить на нашего мальчонку эти дорогие лекарства, не вгоняйте нас в кабалу. Мы его сейчас заберем домой, к печке положим… авось милостью Старых Богов сам как-нибудь управится с хворью…

Женщина у порога беззвучно заплакала, закрыв рот углом платка, и уже сделала шаг к кровати, чтобы забрать умирающего сына обратно, лишь бы не оставить семью в неоплатном долгу.

Марта посмотрела на них, и ее лицо заметно смягчилось. Она видела такую сцену уже не в первый и не в десятый раз — веками мейстеры лечили только в замках лордов, а заезжие лекари и аптекари из городов драли с крестьян за любой корешок три шкуры, забирая последнюю корову со двора.

— А ну стоять на месте, оба! — прикрикнула она, загораживая собой койку, где дыхание мальчишки уже начало понемногу выравниваться. — Кто вам сказал про серебро и золото? И думать забудьте трогать ребенка до послезавтрашнего утра!

Она подошла к растерянному рыбаку и спокойно продолжила:

— Дом здоровья поставлен здесь по воле и на деньги самого лорда Эйрика Слейтгарда, с дозволения ваших лордов Мормонтов. И по строгому велению лорда Слейтгарда цена за лечение и лекарства в этих стенах для любого простого человека Севера — одна и та же. Всего один медный грош.

Рыбак замер с открытым ртом, решив, что ослышался:

— Один… медный грош? За господское лекарство и три дня ухода?! Но как же так…

— А вот так, — усмехнулась Марта, возвращаясь к столу и закрывая горшочки крышками. — Лорд Эйрик говорит, что сила Севера — в его людях, а мертвые рыбаки и пахари лордам ни к чему. Есть у тебя в кармане медяк — клади вон в ту кружку у двери. Нет медяка — занесешь завтра связку вяленой рыбы на кухню. А теперь садитесь вон на лавку у стены и сидите тихо, не мешайте вашему парню спать.

Несколько секунд в избе стояла тишина, а затем здоровенный бородатый рыбак вдруг тяжело бухнулся на колени прямо посреди чистого пола рядом со своей женой. Дрожащими пальцами он вытащил из-за пазухи позеленевшую медную монетку, бережно положил ее на край стола и, прижав ладони к груди, хрипло проговорил, глядя куда-то в потолок:

— Да хранят Старые Боги лорда Эйрика Слейтгарда и весь его род… Дай боги здоровья его жене и детям на сто лет вперед за то, что не забыл про простой люд…

Марта только покачала головой, поправляя одеяло на груди засыпающего мальчика. Олрик был прав: один такой спасенный ребенок за медный грош привязывал людей к дому Слейтгард крепче, чем любая клятва.

Но то, что вызывало слезы благодарности в бревенчатых избах Медвежьего острова и в деревнях Севера, на другом конце континента рождало совсем иные чувства.

Старомест утопал в мягком, золотисто-багряном свете заката. Теплый ветер с залива лениво гонял легкую рябь по водам речки Медовой, вдоль берегов которой возвышались мраморные дворцы, древние гильдии и сфинксы с человеческими лицами у главных врат Цитадели.

Высоко над городом, в закрытом зале под самым куполом, куда не допускались ни школяры, ни послушники, ни даже простые мейстеры, шло чрезвычайное собрание.

За огромным круглым столом из черного мрамора восседали архимейстеры — высшая элита ученого ордена, люди в тяжелых, ниспадающих до пола мантиях, чьи шеи оттягивали массивные цепи из десятков звеньев всех известных миру металлов, а лица скрывали ритуальные маски из золота, серебра, железа, свинца и меди.

В зале не было привычного спокойствия. Воздух буквально звенел от раздражения и тревоги.

— Мы не можем более закрывать глаза на то, что происходит за Перешейком! — архимейстер Вейлин, хранитель астрономии, чье лицо наполовину закрывала маска из бронзы, с силой опустил ладонь на стопку пергаментов перед собой. — На протяжении тысяч лет Цитадель по крупицам собирала знания мира, очищая человеческий разум от диких суеверий, колдовских сказок и опасного наследия древности! Мы положили века на то, чтобы магия и связанные с ней безумия остались лишь в пыльных легендах о Валирии и Веке Героев, уступив место порядку, науке и слову мейстера при каждом лорде!

Он обвел присутствующих горящим взглядом сквозь прорези маски и продолжил:

— А что мы видим сейчас?! На Севере, который всегда был самым отсталым и суровым краем Семи Королевств, прямо на наших глазах пробуждаются новые очаги того самого мракобесия, которое мы так долго хоронили! До нас доходят слухи один безумнее другого: прирученные чудовища в армиях, странные ритуалы, снадобья неведомого состава, а главное — этот выскочка со Скагоса открыто строит собственные училища и лечебные дома для грязной черни! Он учит сыновей рыбаков и пахарей грамоте, счету и врачеванию в обход Цитадели!

Сидевший во главе стола старейший из собравшихся — сенешаль нынешнего года архимейстер Эброс в серебряной маске — медленно поднял руку, призывая к тишине.

— Слухи купеческих караванов часто бывают преувеличены, брат Вейлин, — глухо произнес сенешаль. — У нас в каждом замке Вестероса сидят наши глаза и уши, связанные клятвой. Архимейстер Бенедикт, вы ведаете воронами и перепиской с северными землями. Что докладывают посланные нами мейстеры из домов Севера? Насколько глубоко проникла эта зараза?

Грузный старик в маске из красной меди тяжело вздохнул, перебирая разложенные перед ним короткие свитки, и в его голосе прозвучала откровенная горечь:

— Положение с нашими людьми на Севере неприятное, сенешаль. Из тех шестерых младших мейстеров и соглядатаев, которых мы тайно направили за Ров Кейлин в последние полгода под видом странствующих лекарей и писцов, назад не вернулся ни один. Ни единого письма, ни единой весточки. Они словно сгинули в землях за Перешейком. А те, кто официально служит при замках великих лордов, перестали быть нашей опорой.

— То есть как — перестали?! — возмущенно подался вперед архимейстер в железной маске. — Они носят цепь Цитадели! Они обязаны присылать ежемесячные отчеты о делах своих лордов!

— Обязаны, но не присылают, — ответил Бенедикт, поднимая первый лист. — Начнем с источника всех наших бед — дома Слейтгард. Квиберн — я думаю, его уже допустимо назвать бывшим членом нашего ордена — теперь официально служит советником и учителем у лорда Эйрика. На все наши требования и запросы он прекратил писать практически полностью. Единственное письмо, пришедшее от него за последний год, содержало лишь вежливую насмешку и совет не совать нос в дела Скагоса.

По залу прокатился негодующий шепот.

— Далее — Винтерфелл и дом Старк, — Бенедикт отложил первый лист и взял второй. — После того как наш верный мейстер Валис скончался вскоре после восстания, мы допустили огромную ошибку, позволив отправиться туда архимейстеру Марвину по прозвищу Маг. Мы надеялись, что его крутой нрав позволит держать молодого Брандона Старка в узде, но вышло ровно наоборот! Марвин, который всегда питал нездоровую тягу к оккультным тайнам и валирийской магии, похоже, нашел в лице северных лордов родственные души. От него в Старомест не пришло вообще ни одной строчки! Он полностью игнорирует наши письма!

— Предатель! — прошипел кто-то с дальнего края стола. — Лишить его кольца и жезла заочно!

— А что Дредфорт и второй брат Старков, лорд Эддард Редстарк? — нахмурился сенешаль Эброс. — При нем ведь служит мейстер Лювин, человек разумный, осторожный и преданный науке.

— Мейстер Лювин пишет, — кивнул Бенедикт, показывая совсем тонкий клочок пергамента. — Но пишет крайне мало, сухо и скупо. Только погода, урожай ячменя да рождение детей у мелких знаменосцев. Ни слова о численности войск, ни слова о секретах стекла, стали, лекарств или школ, хотя его собственный лорд уже взял ко двору казначея из Каменного Узла! Лювин либо запуган до полусмерти, либо его письма просматривают люди Старков перед отправкой. Остальные лорды — Дастины, Амберы, Мормонты — один за другим отказываются от услуг наших целителей, заменяя их учениками какого-то безродного знахаря Олрика!

Архимейстер Бенедикт опустил руки на стол и подвел тяжелый итог:

— Вывод здесь может быть только один, братья. Север стремительно и бесповоротно отдаляется от контроля Цитадели. Они не просто прячут от нас свои секреты и возрождают опасные практики — они создают собственную систему передачи знаний, обучают чернь и вытесняют наших людей. Если мы позволим этому продолжаться еще пять-десять лет, Цитадель навсегда потеряет свое влияние на всем Севере, а следом этот дурной пример перекинется на Долину и Речные Земли!

В круглой зале под куполом повисла тяжелая тишина. Архимейстеры переглядывались сквозь узкие прорези своих масок, осознавая, что речь идет уже не о доходах или престиже, а о самом фундаменте их власти над Семью Королевствами.

— Как нам остановить это безумие? — негромко спросил сенешаль Эброс, обводя взглядом стол. — Как вернуть Север в лоно истинной науки и увести его прочь от магии и самостоятельности в делах просвещения и знаний?

— Вырезать корень болезни! — резко подал голос худощавый архимейстер в свинцовой маске, ведавший ядами и редкими субстанциями. Его пальцы судорожно сжали край мантии. — Всё это началось с одного-единственного человека — Эйрика Слейтгарда! Пока он жив, пока его золото и его извращенные идеи питают Брандона Старка и других лордов, мы ничего не добьемся уговорами. Это опухоль на теле королевства! Нужно устранить самого Слейтгарда — тихо, наверняка, так, чтобы его неестественное творение развалилось от дележа наследства между его детьми и прочими лордами!

За столом сразу несколько человек подались назад, замахав руками, а архимейстер Вейлин возмущенно покачал головой:

— Опомнитесь! Попытка купцов из Мирра отравить его «Ночной тенью» месяц назад провалилась самым загадочным образом, а двое их главных магистров сами испустили дух в своих спальнях! Мы — ученые мужи Цитадели, хранители разума и света, а не шайка наемных убийц или Безликих из Браавоса! Мы работаем головой, направляя ход истории мудрым советом, и не мараем собственные руки кровью лордов! Если вскроется, что Цитадель подослала убийцу к другу короля Роберта, то Брандон Старк вместе с королем снесет Старомест до основания, и никто нас не защитит!

Ропот одобрения прокатился по залу — марать руки прямым заказом убийства, особенно после пугающих вестей из Мирра, никто из осторожных стариков не желал.

— Тогда что нам остается делать, если ни перо, ни яд тут не помогут?! — раздраженно бросил человек в свинцовой маске. — Сидеть сложа руки и смотреть?!

Сенешаль Эброс долго молчал, глядя на отблески заходящего солнца. Затем он медленно поднял голову, и за маской послышалась усмешка.

— Зачем же сидеть сложа руки? Вы сами только что верно заметили: мы работаем головой. А когда мудрому человеку нужно расчистить заросшее бурьяном поле, он не рвет колючки собственными руками — он пускает огонь или загоняет туда стадо диких вепрей.

В зале мгновенно стало тихо. Все взгляды скрестились на сенешале.

— Нам стоит поговорить с нашим защитником — лордом Лейтоном Хайтауэром, — негромко заговорил Эброс. — Насколько мне известно из донесений наших мейстеров с побережья и Пайка, на Железных Островах сейчас зреет волнение. Бейлон Грейджой строит невиданный флот, собирает капитанов и жаждет крови, добычи и возвращения к «Старому Пути». Эта разрушительная сила всё равно вот-вот сорвется с цепи. Сейчас Грейджой колеблется, куда направить свой первый удар — на богатые берега Ланнистеров и Простора или на север.

Глаза архимейстеров за прорезями масок начали наполняться пониманием.

— Лорд Хайтауэр обладает богатством и связями среди торговцев и прочих лиц, — продолжил сенешаль, сцепляя пальцы в замок. — Если мы убедим лорда Лейтона негласно, через другие руки поддержать начинание Грейджоя лесом, смолой и золотом… и если наши мейстеры на Железных Островах осторожно нашепчут Бейлону, насколько сказочно богатым, сытым и при этом растянутым стал нынешний Север, чьи главные силы сосредоточены далеко на востоке и у Перешейка…

Эброс обвел собравшихся спокойным взглядом:

— Железнорожденные обрушатся на северные берега всей своей силой. Они сожгут их порты, разорят прибрежные деревни, перережут чернь в их «домах здоровья» и заставят Старков со Слейтгардом бросить всё свое золото и все силы на тяжелую, кровопролитную войну. А когда Север будет обескровлен и разорен пожарами, им станет не до школ и опасных экспериментов — они сами приползут к Цитадели и Простору за помощью, лекарями и зерном. Мы остановим это чрезмерное развитие Севера чужими руками и вернем его под свое влияние, оставшись совершенно чистыми в глазах короля и прочих лордов.

Несколько секунд в зале стояла глубокая тишина, пока каждый из архимейстеров взвешивал предложенный план. В нем не было риска для самого ордена: даже если Бейлон Грейджой в итоге проиграет, ущерб, который его головорезы нанесут владениям северян, отбросит их назад на многие годы.

— Мудрое решение, досточтимый сенешаль, — первым склонил голову в бронзовой маске архимейстер Вейлин. — Я лично подготовлю все сведения о слабостях Севера для беседы с лордом Лейтоном.

— Поддерживаю, — глухо отозвался Бенедикт, и следом за ним один за другим согласно закивали все остальные хранители знаний.

Собрание под куполом Башни было закрыто. Серые крысы Староместа сделали свой ход, даже не подозревая о том, какую именно бурю они собираются накликать на собственные головы.

Бонусная глава 1750 ❤. Больше на бусти

Глава 69: Большие боевые угодья

Лесная лощина в двух днях пути к северо-западу от Винтерфелла гудела с самого рассвета, хотя до Королевского тракта от нее не долетало ни звука.

Место для сбора мы выбирали подальше от деревень, постоялых дворов и купеческих разъездов. Понятное дело, утаить передвижение восемнадцати тысяч вооруженных людей невозможно — слухи так или иначе поползут по Северу через обозников, лесорубов и охотников. Но одно дело — пустые разговоры в тавернах о том, что великие дома устроили большие смотры в лесной глуши, и совсем другое — собраться в полном облачении и со всей нашей боевой удалью, словно на войну. Плодить лишние кривотолки раньше времени ни мне, ни Старкам было не с руки.

Я стоял на пологом каменистом взгорке, опираясь ладонью о луку седла, и неспешно оглядывал выстроившиеся внизу полки.

Восемнадцать тысяч человек. Семь тысяч привел с собой Брандон под серыми стягами Винтерфелла. Еще четыре тысячи выставил Нед — его копейщики и стрелки в темных простеганных куртках и новых кольчугах стояли чуть левее под красно-серыми знаменами дома Редстарк. Оставшиеся семь тысяч были моими собственными ветеранами. Забрать всех своих солдат в этот поход я не мог при всем желании: Каменный Узел, Ров Кейлин, Скагос, Новый Дар и строящийся за Стеной Суровый Дом требовали постоянных гарнизонов, чтобы хранить покой моих земель и берегов.

Еще лет пять назад Север просто надорвался бы, попытайся он собрать, одеть в железо и прокормить такую ораву. Сейчас же в строй не затесалось ни одного оборванца с вилами. Обилие золота, которое непрерывным потоком шло на Север от торговли стеклом, солью, пушниной, янтарем и целебными мазями, преобразило армию до неузнаваемости. Ровные ряды граненых пик и алебард, вороненые нагрудники, тяжелые осадные арбалеты за спинами стрелковых сотен, сотни груженых фургонов с солониной, сухарями и перевязочным полотном — это была настоящая регулярная армия, а не феодальное сборище крестьян.

Чуть в стороне от пеших солдат, у самой кромки сосняка, мерно переминалась моя тяжелая кавалерия на закованных в стальные листы носорогах, большерогих лосях и пещерных тиграх. Обычных лошадей Винтерфелла и Дредфорта благоразумно отвели от них на добрых триста шагов по ветру, чтобы кони не дурели от звериного духа.

Еще правее расположился отдельный отряд Кайра. За последние годы мой первый варг вырос в полноценного командира особого крыла: под его началом стояли тридцать обученных варгов. Никаких седел и всадников на их подопечных не было — люди шли пешими позади строя, направляя зверей исключительно своей волей. Дюжина матерых пещерных и белых медведей ростом выше всадника, стая огромных волков и полтора десятка двадцатифутовых доисторических крокодилов лежали на вытоптанной траве в полной тишине, лениво прикрыв пасти и дожидаясь приказа.

А прямо у подножия моего холма, в паре шагов от знамени со снежным барсом, неподвижно стояли двое крупных латников в глухих черных шлемах и массивных горжетах, намертво закрывающих шею.

Это были первые плоды доработанного нами с Квиберном процесса. В отличие от того первого полуразумного образца на Скагосе, над этой парой мы работали тоньше, выверив пропорции. Оба бойца — бывалый наемник Бронн по кличке Резаный и угрюмый кузнецкий сын Торвальд — не превратились в безвольных кукол. Они полностью сохранили свое сознание, память, речь и хватку, но навсегда лишились боли и усталости, став в разы полезнее в бою — особенно тогда, когда мне понадобится именно такой актив для смертельной вылазки.

— Ремень на левом наплечнике подтяни на одно деление, Торвальд, — негромко, с легкой хрипотцой произнес один из них, поворачивая закованную в сталь голову к напарнику. — Кольчугу при замахе закусывать будет.

— Благодарю, — так же ровно отозвался второй, без суеты поправляя пряжку толстыми пальцами в латной рукавице. Обычный разговор двух солдат перед делом — если не знать, что пульс у обоих стучит раз в десять секунд, а пробитое легкое для них не страшнее пробитой печени.

Я спешился, бросил поводья оруженосцу и шагнул под полог широкого командирского шатра.

Внутри вокруг походного стола с чистыми листами пергамента уже собрались все свои: Брандон и Нед, Хальвар, Элин, Леонид, Кайр и Астрид Старк.

Причем атмосфера в шатре стояла такая, что хоть топор вешай. Брандон, раскрасневшийся и хмурый, стоял над столом и вполголоса, чтобы не слышали часовые снаружи, пытался вразумить собственную жену, которая невозмутимо проверяла заточку своего огромного топора о кожаный ремень.

— Астрид, у тебя совесть вообще есть или ты ее на Скагосе забыла?! — глухо рычал Хранитель Севера. — Рикарду еще четырех нет, младший едва ходить начал! Мало мне того, что мы оба с Недом идем невесть куда, так еще и хозяйка Винтерфелла прется в первые ряды!

Астрид смерила мужа долгим, тяжелым взглядом поверх тусклого лезвия и с грохотом положила топор около стола.

— Иди-ка ты к Неведомому со своими причитаниями, Брандон Старк, — прямо и без затей ответила она. — С детьми сидят три кормилицы, Марвин и сотня твоей гвардии, ничего с ними за пару дней не станется. А я за три года от крика, каш и поклонов в замке уже озверела так, что скоро на прислугу кидаться начну. Я сюда отдыхать приехала, ясно тебе? Еще слово скажешь — поставлю своих старых скагосских копейщиков отдельно от твоих и в шатер вечером на пушечный выстрел не пущу.

Хальвар за моей спиной глухо кашлянул в кулак, пряча ухмылку в густой бороде, а Элин с самым невинным видом принялась пересчитывать оперение на связке стрел. Нед лишь сочувственно похлопал старшего брата по наплечнику — мол, смирись, тут медицина бессильна.

Брандон тяжело выдохнул, махнул рукой и повернулся ко мне:

— Ладно, черт с вами со всеми. Эйрик, люди построены, обозы собраны. Говори, к чему готовиться.

Разговоры за столом мгновенно стихли. Все взгляды уперлись в меня.

— Готовиться нужно к худшему, — сухо сказал я, опершись кулаками о край стола. — В прошлых местах, где мы с вами уже бывали, хватало всякого: и каменных тварей, и непонятных дикарей. Но то место, куда мы пойдем сейчас, на порядок выше и опаснее всего, что мы видели раньше. Никто не знает, что именно ждет нас на той стороне: штурм крепости, полевое сражение или засада в горах.

Я обвел глазами каждого из командиров:

— Поэтому правило на первые часы одно: никакой самодеятельности. Сразу после переноса смыкаем пешие полки в плотный оборонительный квадрат вокруг обозов. Леонид высылает быстрые конные дозоры во все стороны на полмили, Кайр поднимает птиц в небо. Если встретим местных и они не кинутся сразу на наши копья — первыми бойню не начинать. Если кинутся — бьем наверняка, строй не разрывать ни на шаг. Всё ясно?

Командиры коротко кивнули, уже собираясь расходиться по своим участкам, но я поднял ладонь, останавливая их:

— Погодите минуту. Прежде чем пойдем в неизвестность, раздам вам подарки, над которыми сидел на Скагосе последние недели перед отплытием.

Я шагнул к задней стенке шатра, где на козлах стояли два длинных дубовых ящика, занесенных сюда моими гвардейцами еще на рассвете, и откинул тяжелые крышки. Внутри на промасленном сукне тускло блеснул металл.

Первыми я достал два меча в строгих кожаных ножнах без единого лишнего украшения и протянул их рукоятями вперед Брандону и Неду.

Братья переглянулись и синхронно вытянули клинки на ладонь из ножен. Сталь имела плотный, матово-серый оттенок, а вдоль обоих долов от самой крестовины бежала глубоко врезанная в металл цепочка угловатых рун, отливавших в полумраке шатра старой медью — следом моей крови, закрепившей плетение.

— Моей личной ковки и новой работы, — коротко пояснил я, не вдаваясь в лишние подробности. — Настоящая магическая сталь по заветам валирийской, но сделанная по моему разумению и навыкам, поэтому немного уступает древним клинкам Валирии. По весу она чуть тяжелее, но заточку держит почти так же, не боится ни лютой стужи, ни ржавчины.

Брандон полностью обнажил меч, с тихим свистом крутанул его кистью, проверяя баланс, и уважительно присвистнул, а Нед бережно провел пальцем у гарды, ощущая странное тепло металла:

— Ценный подарок, Эйрик. Такому клинку цены нет. Благодарю.

Не задерживаясь, я вынул из ящика большой двуручный топор на длинном ясеневом древке, окованном стальными полосами, и передал его Астрид. Широкое, хищно выгнутое полумесяцем лезвие секиры тоже несло на своих щеках густую вязь знаков.

Глаза жены Хранителя Севера мгновенно загорелись знакомой мне боевой искрой. Легко перехватив древко обеими руками, Астрид сделала короткий пробный замах, от которого глухо ухнул воздух, и одарила помрачневшего мужа довольной ухмылкой:

— Ну вот, совсем другой разговор! Спасибо тебе, Эйрик, уважил ты старую подругу.

Следующим к ящику шагнул Хальвар. Для своего главного берсерка я припас тяжелый боевой молот: массивное граненое навершие с гравировкой рун на ударном бойке и острым бронебойным клювом с обратной стороны. Бородач принял оружие в свои широкие лапищи, взвесил его, словно любимую игрушку, и глухо хохотнул в усы:

— Добротная кувалда. Главное — что боек от моей дури не расколется, а уж кости под любой броней хрустеть будут исправно.

Со дна второго сундука я поднял длинный, плавно изогнутый лук из угольно-черной драконьей кости и протянул его Элин. Драконья кость сама по себе ценилась дороже золота за невероятную упругость и дальность боя, но я дополнительно покрыл внутреннюю сторону плеч мелкими рунами устойчивости к износу и влаге. Элин приняла лук почти с благоговением, провела тонкими пальцами по гладкой черной кости с медными прожилками знаков и молча, тепло кивнула мне — лишних слов между нами не требовалось.

Леониду лег в руки выверенный под его хват тяжелый пехотный инструмент — боевое копье с широким листовидным наконечником и массивным граненым подтоком, где рунная цепь связывала не только само стальное жало, но и скрепляющие древко обручи. Бывший спартанец коротким, отточенным движением перебросил копье в руке, оценивая центр тяжести, и глухо ударил подтоком о землю в знак благодарности.

Последними с сукна ушли два парных обоюдоострых кинжала — точные братья-близнецы того самого клинка, что висел у меня на поясе. Я отдал их Кайру.

— Тебе в бою длинное железо только мешает за зверьем следить, — сказал я варгу, когда он пристегивал ножны по бокам пояса. — А с этой парой вблизи не пропадешь — любую кольчугу прошьют. Ну а теперь — по местам. Пора проверить обновки в деле.

Командиры, заметно приободрившиеся от такого подспорья, один за другим вышли из шатра к своим полкам.

Через десять минут восемнадцатитысячная армия в долине застыла в напряженном молчании. Стих даже стук копыт; лишь ветер лениво шевелил полотнища знамен да пахло нагретой хвоей и конским потом. Я поднялся в седло перед центром построения, медленно выдохнул и мысленно коснулся новых боевых угодий.

Никакого грома или вспышек.

Просто на половине вдоха запах сосновой смолы оборвался, сменившись сухим, колючим привкусом каменной пыли и старой ржавчины, а зеленый лес вокруг исчез, будто был всего лишь наваждением.

Под подковами моего огромного скакуна сухо звякнул твердый щебень.

Мы стояли посреди угрюмой, безжизненной каменистой пустыни. До самого края горизонта во все стороны тянулись неровные гряды темно-красных скал, заваленные осыпями бурого камня и изрезанные сухими промоинами. Ни единого дерева, ни клочка травы, ни даже чахлого мха в расщелинах — один только голый красный камень, словно выжженный за тысячи лет под нещадным солнцем.

Над пустыней висели густые, неподвижные сумерки. Низкое небо на западе тлело тусклой темно-багровой полосой, будто светило только что село за далекий хребет, но света этого хватало лишь на то, чтобы различать очертания валунов шагах в трехстах. Было прохладно и удивительно тихо — ни криков птиц, ни стрекота сверчков.

По рядам наших воинов и молодых ратников прошла короткая судорога: сотни людей суеверно зашептали молитвы, озираясь по сторонам, а лошади в упряжках тревожно захрапели, прижимая уши.

— Держать строй! Пики к бою! — тут же прокатились над полем голоса Хальвара, Брандона и сотников, возвращая солдат в чувство. Тысячи щитов с глухим стуком сомкнулись в сплошную стену.

Кайр рядом со мной уже прикрыл веки, отпуская в сумеречное небо трех зорких птичек и пару скальных орлов, а пять конных десятков Леонида сорвались с места и рысью ушли к ближайшим каменным грядам прощупать территорию.

Первые четверть часа ничего не происходило. Я внимательно всматривался в нависающие справа скалы и заметил на одном из плоских выступов странную деталь: остатки древней, наполовину осыпавшейся каменной кладки. То ли старый дорожный столб, то ли сторожевой пост — значит, разумная жизнь в этих краях точно имелась, и строили здесь по-людски, с известковым раствором и тесаным блоком.

— Милорд, — тихо позвал Кайр, открывая глаза; взгляд у него был озадаченный. — На юге, за двумя кряжами, где-то в семи километрах от нас, виднеется какая-то большая каменная крепость, высеченная прямо в горе, на башнях горят огни. А вот ближе к нам, с востока по сухому руслу, кто-то идет прямо на наши посты. Быстро идут, человек полтораста или двести. Бегом, без факелов и без строя.

В ту же минуту со стороны восточной ложбины донесся резкий звук рога наших разведчиков. Конники Леонида показались из-за поворота русла и на полном галопе понеслись обратно под прикрытие пехоты, то и дело оборачиваясь в седлах. Один из всадников низко припадал к конской шее, зажимая ладонью разодранное плечо.

— Поджали их крепко, — нахмурился подъехавший ко мне Брандон, опуская стальное забрало шлема. — Эйрик, глянь на скалы за их спинами!

Из глубокой тени каменного ущелья следом за нашими всадниками выплеснулась серая стая.

Первое впечатление было обманчивым: издали в сумерках казалось, что бежит толпа оборванных дикарей или разбойников в остатках проржавевших кольчуг и грязного тряпья. Но когда между ними и первой шеренгой осталась сотня шагов и наши воины зажгли по линии жаровни с промасленной паклей, неровный рыжий свет выхватил бегущих во всей красе — и даже бывалые ветераны в первом ряду невольно сморщили носы.

Кожа у этих существ была мертвенно-белой, цвета вываренной кости, туго натянутой поверх сухих, жилистых мышц и острых скул. Но еще жутче выглядели их лица: человеческие черты исказило звериной жутью — верхние губы вздернуты в постоянном оскале, ноздри хищно раздуты, из пастей торчат длинные, явно нечеловеческие клыки, а глубоко посаженные глаза налиты мутной темно-красной пеленой. Пальцы их рук заканчивались толстыми, загнутыми черными когтями, которыми они на бегу цеплялись за острые выступы скал, перемахивая через валуны с пугающей прытью.

— Элин, три сотни арбалетов — залп по готовности! Хальвар, прими их на копья вторым полком, конницу пока не трогать! — отрывисто скомандовал я, спешиваясь и выходя к резерву первой линии вместе с Брандоном, Недом и двумя своими «латниками Квиберна». Леонид со своими конниками уже нырнул в оставленный для них коридор меж щитами; раненого разведчика тут же стащили с седла лекарские подручные.

— Бей! — хлестко крикнула Элин.

Триста тяжелых арбалетов ударили почти слитно. Туча кованых болтов с шестидесяти шагов насквозь прошила переднюю толпу тварей.

Десятка два нападавших кувыркнулись на камни с пробитыми черепами и переломанными шеями, оставшись лежать без движения. Но остальные даже не сбавили хода! Я своими глазами видел, как высокий бледный урод в рваном стеганом дублете поймал сразу три болта — два в грудь и один в живот, — на бегу споткнулся, издал сухой, клокочущий вой и как ни в чем не бывало рванул дальше прямо на пики, даже не пытаясь зажать раны, из которых почти не текла кровь!

Через пару вздохов вся стая с глухим звериным рычанием врубилась в стену щитов.

Грохот поднялся такой, будто на железо обрушился камнепад. Твари не фехтовали, не берегли свои жизни и не искали слабых мест в строю — они лезли напролом, ведомые одной лишь слепой яростью. Насаживаясь грудью на граненые наконечники копий, они перебирали руками по ясеневым древкам, пытаясь дотянуться до лиц пехотинцев! Их твердые черные когти с противным, режущим уши визгом скребли по вороненым стальным нагрудникам и умбонам щитов, оставляя на каленом железе глубокие светлые царапины.

На правом краю шесть тварей разом навалились на двух копейщиков, повалили их под ноги и попытались вгрызться клыками в стык между шлемом и горжетом, защищавшим горло.

Мы с Хальваром и моими латниками шагнули в эту свалку тел.

Мой меч из метеоритной стали со свистом пошел по короткой дуге сверху вниз — темное лезвие легко разрубило ключицу и грудину первой твари до самого пояса, а левой рукой я выхватил свой новый рунный кинжал и коротким ударом вогнал его под подбородок второй, пробивая череп снизу вверх.

Удивительно: по чистой физической силе эти выродки не превосходили крепкого, хорошо подготовленного солдата — когда третий бледный ублюдок прыгнул на меня сбоку, пытаясь повалить за плечи, я просто встретил его плечом в грудь, отшвырнув назад на три шага, как мешок с отрубями, после чего Брандон широким махом срубил ему башку на лету. Вот только умирать от обычных колотых ран в брюхо или бок они отказывались напрочь. Нед пронзил одному из нападавших печень по самую крестовину, провернул сталь и выдернул — и тварь погибла практически сразу. Но вот прочие солдаты что только ни делали: и кололи, и рубили, однако пока голова была на плечах или сердце оставалось целым, тварям было плевать на раны. Понятно… значит, магическая сталь имеет особый эффект против этой нечисти.

— Рубите им шеи и бейте прямо в сердце, остальное не берет! — крикнул я вдоль линии, отсекая кисть очередному скалящемуся мертвяку.

Две сотни бездумных тварей без брони и оружия против тысячи тяжелых пехотинцев продержались не больше четверти часа. Зажатые с боков алебардщиками, они полегли все до единого.

Когда последний хрип утих, над полем повисла тяжелая тишина. Мы потеряли четверых убитыми в первой шеренге, и еще одиннадцать человек получили рваные раны от когтей и зубов на руках и плечах, где твари умудрились прокусить толстую кожу под стальными накладками.

Я присел на корточки возле одного из обезглавленных тел, перевернул его за ворот истлевшей куртки и нахмурился.

Это точно были не вихты Короля Ночи — те представляли собой полусгнившие окоченевшие трупы, вспыхивающие от одной искры огня. У этого же под бледной кожей были вполне целые, хоть и сухие мышцы, в груди имелось собственное густое варево вместо крови, а главное — на левой стороне его шеи под челюстью отчетливо виднелись два старых, давно почерневших рубца от крупных клыков. Точно такие же парные следы укусов обнаружились и на двух соседних трупах.

Неприятная догадка только успела шевельнуться у меня в голове, когда со стороны наших санитарных повозок в двадцати шагах позади раздался встревоженный окрик одного из лекарей:

— Лорд Эйрик! Подите сюда скорее, тут с десятником Леонида беда творится!

Я быстро подошел к телеге, следом подтянулись Нед и Астрид. На расстеленном плаще лежал тот самый конный разведчик, которого твари зацепили в ущелье на отходе. Пять минут назад у него была просто прокушена и разодрана мякоть над ключицей — рана неприятная, но для здорового мужика пустяковая. Сейчас же крепкого тридцатилетнего парня колотило так, будто его бросили голым в прорубь: лицо стремительно теряло краски, покрываясь липким серым потом, вены вокруг укуса вздулись черной сеткой и поползли к горлу, а сам он глухо стонал сквозь стиснутые зубы, выгибаясь дугой, и никакие настойки от заражения не сбивали симптомов.

— Что за яд такой у них на зубах? — тихо проговорил Нед, мрачно глядя на бьющегося в лихорадке воина. — За пару минут мужика скрутило.

Я не успел ответить — воздух над пустошью дрогнул от гулкого, тяжелого перестука сотен подкованных копыт с южного направления.

Из-за широкого каменного кряжа, откуда Кайр ранее приметил далекие башни крепости, выходила крупная конная колонна. Около пяти сотен тяжелых всадников двигались рысью в образцовом, сомкнутом строю. Даже в густых сумерках их доспехи странно выделялись на фоне бурых скал — не привычная нам темная сталь, а светлый, матово отсвечивающий металл, явно крытый слоем серебра. На длинных темно-серых плащах и каплевидных щитах чернел чеканный знак: рассеченный прямым клинком полумесяц. В руках передней шеренги тускло поблескивали длинные копья, а у седел висели тяжелые шестоперы, фальшионы и закрытые железные фонари с окошками.

Увидев перед собой целое море наших копий и знамен, чужая конница не ударила с ходу и не обратилась в бегство. По короткому сигналу рога пять сотен всадников синхронно, без малейшей толкотни перестроились в развернутую двухрядную линию в полутора сотнях шагов от наших пик и осадили коней.

Несколько минут мы просто разглядывали друг друга через заваленную обезглавленными бледными трупами полосу щебня. Затем от центра чужого строя отделились шестеро латников. Тот, что ехал впереди на крупном вороном коне, поднял забрало тяжелого шлема, открывая худое лицо сорокалетнего воина с короткой седеющей щетиной и цепкими, осунувшимися светло-серыми глазами.

Подъехав на сорок шагов к первой линии, всадник натянул поводья, медленно скользнул взглядом по валяющимся на камнях клыкастым головам, затем перевел глаза на носорогов вдалеке и на нас с Брандоном, вышедших на пять шагов за цепь щитов.

— Именем Сумеречного Престола и последнего обета! — голос у него оказался гулким, и говорил он на старом, чуть жестковатом на слух, но полностью понятном нам наречии. — Я капитан Корвин, страж Внешнего Рубежа! Откуда в Мертвых Землях взялась человеческая рать под чужими стягами?! Назовите себя!

— Лорд Эйрик Слейтгард, а со мной лорды Брандон Старк и Эддард Редстарк! — громко ответил я, держа левую руку спокойно на поясе в стороне от рукояти меча. — Как наши дороги привели нас в ваши земли — разговор долгий! Но воевать мы с вашими людьми не хотим, а эту бледную свору, что кинулась на наших дозорных, только что уложили здесь до последнего!

Капитан Корвин пристально посмотрел на мой окровавленный клинок, на сосредоточенные лица наших воинов, а затем его взгляд вдруг зацепился за край нашего строя, откуда донесся глухой, надрывный стон мечущегося на плаще разведчика Леонида.

Лицо чужого капитана мгновенно окаменело, а рука сама собой легла на рукоять посеребренного полуторника.

— У вас есть укушенные? — резко, совсем другим тоном бросил Корвин. — Сколько человек задели зубами эти твари?!

— Четверо пали насмерть, еще десяток оцарапаны когтями, а одного нашего всадника прихватили клыками за плечо, — прямо ответил Брандон, нахмурившись от чужой резкости. — Его уже перевязали наши лекари, но парня бьет горячка. У вас есть противоядие от их слюны, капитан?

В серых глазах Корвина мелькнула тяжелая, знакомая любому старому солдату жалость пополам с решимостью.

— От этой хвори в мире есть только одно лекарство, лорд Старк, — глухо произнес он. — Посеребренная сталь в сердце или плаха, пока солнце окончательно не погасло за хребтом. Те, кого лишь оцарапали когтями, выживут, если промыть раны огнем или крепким вином. Но тот, в чью плоть вошли их клыки и пустили дурную кровь, к полуночи уже не будет ни вашим воином, ни человеком. Он сдохнет в судорогах, а через четверть часа встанет с такими же красными зенками и вцепится в горло вашему лекарю. Посмотрите ему под верхнюю губу и на вены у шеи, если не верите моему слову!

Я обернулся и коротким жестом подозвал Леонида, стоявшего у повозки. Лицо моего главы разведки было мрачнее тучи: он только что сам заглянул в рот теряющему рассудок десятнику, который уже пытался зубами перегрызть кожаные ремни, удерживаемые тремя санитарами, и коротко, едва заметно кивнул мне — капитан не врал ни на грош. Десны у парня почернели и кровоточили, а зрачки уже наливались мутной краснотой.

— Дайте ему макового молока, чтобы уснул без мучений, и прекратите это быстро, — тихо, но твердо велел я, чувствуя, как желваки сводит от злости. Терять своего бойца таким паршивым образом было мерзко, но рисковать жизнями десятков людей вокруг — еще глупее. — А тела всех пятерых сожжем.

Корвин, наблюдавший за тем, как я без истерик и пустых споров отдал тяжелый приказ, заметно расслабил плечи и медленно убрал ладонь с меча. Это стало для него лучшей проверкой.

— У вас твердая рука, лорд Слейтгард, — негромко сказал капитан, подъезжая еще на десять шагов ближе. — В Багровой Пустоши мягкосердечные не доживают до второго утра. Оставаться на открытом плато на ночь вашей рати нельзя, как бы много вас ни было: эти две сотни гончих были лишь слепой падалью, шарящей по оврагам. В часе хода на юг стоит Сумеречный Замок — последняя твердыня нашего Ордена. Верховный командор Одрик должен увидеть вас и узнать, какая сила привела живое войско в проклятые земли. Если прикажете своим людям следовать за моим отрядом — укроетесь под нашими стенами до темноты.

Мы переглянулись с Брандоном и Недом. Выяснять расклад сил в незнакомом мире вслепую, сидя посреди голой каменной земли без источника воды, было бы глупо, а серебряные всадники явно воевали с местной нечистью не первый год.

— Веди, капитан Корвин, — кивнул я. — Поговорим с вашим командиром.

Сумеречный Замок не был построен на горе — он буквально вырастал из темно-красного утеса, нависая над единственным глубоким колодцем и пересохшим речным каньоном. Огромные, сложенные из циклопических глыб бастионы, по моим оценкам рассчитанные минимум на тридцатитысячное войско, сейчас казались полупустыми: часть нижних ярусов была наглухо заложена камнем и залита чем-то, вдоль зубцов чернели жаровни и тяжелые камнеметы, а каждые ворота перегораживали тройные опускные решетки с посеребренными наконечниками.

Мои и старковские полки встали укрепленным лагерем на широкой террасе под прикрытием стрелков, а мы с Брандоном, Недом, Астрид, Хальваром, Элин и Леонидом поднялись в верхнюю цитадель под конвоем сотни своих людей.

Верховный командор крепости Одрик ждал нас в гулком сводчатом зале, где вместо гобеленов на каменных стенах висели ряды иззубренных щитов и потрескавшиеся карты земель вокруг.

Самому Одрику на вид шло к шестидесяти, но старость лишь высушила его кожу — несмотря на преклонный возраст, выглядел он здоровым и сильным воином. Наголо обритый череп пересекали три старых белых рубца, левый глаз был закрыт простой кожаной повязкой, а поверх стертой на груди посеребренной кирасы лежала тяжелая цепь. Когда мы вошли, он не сидел в кресле, а стоял у длинного стола рядом со своими рыцарями, оценивающе оглядывая нашу компанию.

— Шесть тысяч латников и стрелков — вот всё, чем располагает сегодня Орден Сумеречного Замка, лорды с неизвестного нам Севера, — без долгих предисловий заговорил Одрик низким голосом, когда Корвин закончил свой короткий доклад о стычке в русле, а слуги поставили на стол кувшины с холодной водой. — Триста лет назад наши предки пришли сюда выжечь скверну, но застряли в вечной войне на истощение. Вы говорите, что в ваших землях никогда не слышали слова, которым мы зовем нашего врага?

— В наших краях есть разные твари, — ответил Брандон, скрестив руки на груди. — Но этих клыкастых выродков, от чьего укуса живой мужик сгорает и превращается в подобных им, у нас отродясь не видывали. Кто они такие?

— Вампиры, — произнес Одрик, и пока Нед, Хальвар и Астрид пробовали незнакомое чужое слово на вкус, у меня внутри всё встало на свои места. Значит, закинули нас в классический, жестокий мир порченой крови. — Вернее, те две сотни оборванцев, которых вы порубили, — это лишь низшие вампиры, обращенная падаль. Пушечное мясо Ордена Багровой Чаши — древнего братства вампиров, которые правят восточными пределами Пустоши из своих чертогов.

— Чем высшие отличаются от этой мелочи? — спросил я, подходя ближе к карте на столе. — И сколько их вообще?

Одрик посмотрел на меня единственным здоровым глазом — было видно, что правильные вопросы он ценил.

— Высших кровопийц немного — несколько десятков древних и полторы-две сотни их младших рыцарей, — ответил старый вояка. — Но каждый высший вампир в открытом бою стоит полусотни обычных мечников. Они втрое сильнее крепкого человека и движутся с такой немыслимой быстротой, что простой рыцарь умирает прежде, чем успевает поднять щит. Но самое паскудное — их живучесть: пробитое легкое, распоротое брюхо или перерубленные сухожилия затягиваются на них прямо на ходу, стоит твари глотнуть человеческой крови. А некоторые из старейших вдобавок владеют магией крови, вытягивая силы из живых и обращая целые отряды пленников в низшую свору.

— Хорошие новости хоть какие-то есть? — хмыкнул Хальвар, почесав бороду. — А то пока звучит так, будто проще камнями сверху завалить такую хреновину, чем драться в честном бою.

— Есть, — кивнул Одрик. — Во-первых, даже высшего берет серебро, заговоренная сталь и верный удар: без головы или с разорванным в клочья сердцем не встанет ни один из них. А во-вторых, вся их тысячная свора низших тварей держится исключительно на прямой хозяйской воле вампира, что их породил или ведет в бой. Сами по себе низшие тупы и безумны от вечной жажды. Стоит вам срубить голову их вожаку прямо посреди сражения — и строй схлопнется: все подвластные ему твари тут же сходят с ума и начинают рвать на куски всех подряд вокруг себя, включая соседние отряды своих же собратьев. Именно так мы три века и держались — выбивая пастухов.

Я переглянулся с Элин и Леонидом, мысленно делая засечку: лучникам с посеребренными болтами и тяжелым ударным группам придется работать строго по командирам врага.

— Только вот в последние две седмицы вокруг наших рубежей творится неладное, — нахмурившись, добавил капитан Корвин от края стола. — Разъезды Багровой Чаши словно сквозь землю провалились, оставив в предгорьях лишь мелкие дикие стаи вроде той, что напала на вас. Зато на западе обнаглела другая нечисть этих земель — перевертыши.

При этом слове Астрид заинтересованно подалась вперед, вспомнив наших собственных варгов:

— Перевертыши? Люди, которые вселяются в шкуры волков и медведей?

Командор Одрик глухо, лающе рассмеялся:

— Если бы так, госпожа! Здешние перевертыши — не люди с даром вселения, а мерзкое, проклятое отродье пустошей, одинаково ненавистное и нам, и вампирам. Днем они выглядят как сутулые, шелудивые дикари, но с приходом сумерек их кости и мясо выворачиваются наизнанку, превращая их наполовину в животных. Ничего статного или красивого вы в них не сыщете — одна сплошная мерзость, клыки да бешеная сила.

Как бы ставя точку в его рассказе, в дверях зала показался запыленный мужик в сопровождении двух людей с арбалетами. Четко отдав честь командиру, он положил перед Одриком дощечку с угольной пометкой:

— Верховный командор! Наши пешие разведчики только что вернулись от Расколотой Впадины в десяти километрах к западу. Мы нашли, куда стянулись все стаи западных каньонов! В пещерах и на дне впадины сбился огромный оседлый анклав перевертышей — по дыму и лежбищам не меньше трех с половиной или четырех тысяч тварей! И ни одного дозора кровососов на восемь километров вокруг!

В зале повисла напряженная пауза. Одрик медленно склонился над картой, прикидывая расстояния пальцами правой руки, а затем поднял взгляд на меня, Брандона и Неда.

— Четыре тысячи перевертышей прямо у нас под боком, — проговорил командор. — Теперь понятно, почему они так осмелели у наших западных рубежей. Лорды Слейтгард, Старк и Редстарк, я человек простой: ваши мечи свалились нам как дождь на голову в этой вечной сухоте. Буду откровенен: если мы хотим сокрушить главных хозяев Пустоши — вампиров на востоке, — оставлять за спиной Сумеречного Замка четырехтысячную стаю перевертышей нельзя. Как только мы уведем войска на восток, они нападут на наши обозы и возьмут замок в осаду.

Старик выпрямился, опираясь кулаком о карту:

— У меня шесть тысяч закаленных братьев, у вас — тысячи свежих бойцов и невиданные звери. Помогите Ордену сегодня выжечь это поганое гнездо в Расколотой Впадине! Прикроем тыл, посмотрим друг на друга в общем строю, а потом со спокойной душой ударим всеми силами по Багровой Чаше и покончим с заразой! Что скажете? Окажете нам свою помощь?

Предложение звучало логично, нам в любом случае придется с ними сражаться, да и бить врагов по частям, начиная с более слабого и близкого анклава, чтобы обезопасить крепость и обкатать взаимодействие наших сил с местными рыцарями, — основа любой кампании. Брандон с Недом одобрительно кивнули, а Хальвар уже нетерпеливо повел плечами.

— Разумно, командор, — согласился я, хотя привычная осторожность велела не расслабляться ни на грош. — Даем людям время на отдых. Ваши кузни смогут покрыть наши наконечники для копий и стрел серебром?

— Конечно.

— Тогда ждем перевооружения и выступаем к этой вашей впадине.

Расколотая Впадина встретила нашу объединенную армию тошнотворным смрадом задолго до того, как передовые сотни спустились по широкому каменному пандусу на ее заваленное обломками скал дно.

Пахло мокрой шерстью, тухлым мясом и испражнениями. Впадина представляла собой гигантский продолговатый разлом шириной почти в километр, стиснутый между обрывами, чьи подножия были сплошь изрыты глубокими темными пещерами и лазами.

Одрик не преувеличивал: более уродливых и отталкивающих созданий, чем вышедшие навстречу нашим силам перевертыши, я не видел за обе свои жизни.

Ни о какой звериной грации тут не шло и речи. Под сумеречным небом перед нами клубилась, выла и рычала отвратная помесь человека с гиеной, кабаном и волком. Искореженные, сутулые торсы с выпирающими позвонками были покрыты струпьями и редкими пучками шерсти. Лица вытянулись в уродливые, асимметричные морды с незакрывающимися челюстями, усеянными кривыми желтыми клыками; у одних одна рука оставалась почти человеческой, сжимая грубую каменную палицу или ржавый тесак, а вторая раздалась в гипертрофированную узловатую лапу с плоскими когтями; ноги выгнулись назад в суставах, позволяя им нестись по острым камням длинными скачками.

— Лучники — залп навесом! Кавалерия и первая линия — ломай их с ходу! — скомандовал я, пуская носорога в бег за спиной шагающих клином полков.

Бой вспыхнул сразу по всему фронту, заполняя всё пространство рычанием зверей и криками людей.

Тучи стрел накрыли передовую массу полузверей, валя их сотнями на красную каменистую почву, но остальные с визгом и лаем бросились на стальные ежи нашего построения из копий и посеребренных мечей Ордена. Дорвавшиеся до драки носороги и животина Кайра врубились в самую гущу стаи на правом фланге, круша ребра и подбрасывая уродливые туши рогами вверх, а на левом фланге тяжелая конница Одрика и дружина Брандона с Астрид теснили врага к отвесным стенам пещер, не давая убежать под землю.

Легкой прогулкой эта зачистка не стала: загнанные в тупик перевертыши оказались живучими как черти. Даже с отрубленной лапой или с копьем, торчащим насквозь между ребер, издыхающая тварь умудрялась подползти на брюхе под нижний край щита и клыками вырвать кусок мяса из бедра неосторожного ратника, а из верхних расщелин на головы наших штурмовых сил сыпались увесистые булыжники и костяные дротики.

Целый час над Расколотой Впадиной стоял непрерывный грохот железа, рев зверей и предсмертный визг, пока последние силы врага не были зажаты у глухих тупиков и изрублены в капусту.

Тяжело дышащие, забрызганные вонючей сукровицей по самые глаза солдаты опускали натруженные руки на рукояти топоров, вытаскивали раненых товарищей на носилки и добивали дергающиеся в пыли тела. По первым беглым подсчетам штурм обошелся нашему войску примерно в пять сотен человек убитыми и вышедшими из строя — цена немалая, но для полного истребления четырехтысячного логова вполне терпимая.

Вот только чем дольше я ехал шагом вдоль заваленного трупами пещерного края вместе с Кайром и командором Одриком, тем сильнее внутри меня росло холодное, сосущее чувство неправильности происходящего.

Сначала я обратил внимание на оружие и размеры убитых: почти сплошь мелкие, тощие особи, полуслепые старики со стертыми клыками, молодые недоросли да кормящие самки, забившиеся в дальние углы. Ни одного крупного, закованного хотя бы в трофейную броню зверя, способного держать четырехтысячную стаю в кулаке, среди груд мяса не попадалось.

Затем от устья центральной глубокой пещеры к нам быстро вышел Леонид со связкой горящих факелов и двумя своими следопытами — лицо у моего главного разведчика было собранным, но мрачным. Одновременно с другой стороны с посеревшим лицом подошел командор Одрик, держа в правой руке обрывок толстой железной цепи со свежим сколом на звене.

— Лорд Эйрик, командор, — негромко и быстро заговорил Леонид, кивая назад, в черноту пещеры. — Внутри не жилое логово. В дальних гротах лежат три сотни растерзанных туш огромных самцов — всех выпили досуха дня три назад, ни капли крови в телах не осталось. А нижние лазы из гротов завалены камнем — со свежими следами рукотворного обрушения.

Единственный глаз старого Одрика расширился от запоздалой догадки; он резко крутанулся на каблуках к нависающим над нами со всех сторон ступенчатым обрывам впадины:

— Это не реальная стая… Проклятье, это дохлый сброд, который согнали сюда как приманку для нас! Вампиры не уходили на восток — они сами вырезали это логово, обратили лучших зверей, а этих оставили на убой! К оружию! Выводите полки наверх, немед…

Договорить старик не успел.

Земля под подошвами глухо, утробно содрогнулась — не сверху, где кружили ничего не заметившие орлы, а прямо снизу и по бокам, в толще окружающих впадину красных скал!

Десятки замаскированных каменных плит и засыпанных щебнем подземных туннелей на средних ярусах обрывов и позади нас, прямо поперек единственного пологого выхода из Расколотой Впадины, с оглушительным грохотом рухнули внутрь или разлетелись от ударов таранов!

И из разверзшихся подземных черных пещер со всех сторон — отсекая нас от пути назад и беря всё дно каменного разлома в мертвое кольцо — наружу хлынула закованная в темный металл волна тварей.

— Свет, спаси нас… — побелевшими губами выдохнул подъехавший капитан Корвин; его конь нервно заплясал на месте, храпя и пятясь от потянувшего со склонов ледяного дыхания. — Боги милосердные, они двинулись по нижним тоннелям под Пустошью, чтобы пройти мимо наших дозорных и ваших птиц!

Я видел, как дрогнули лица стоявших рядом сотников Ордена, а вместе с ними и молодых северных солдат. Одно дело — самим идти штурмовать дикарей при четырехкратном перевесе, и совсем другое — после часовой резни оказаться на дне каменного котла, когда по всем сторонам и позади тебя вырастает армия нежити!

Причем это была уже не та шваль из оврага. В неровном свете наших жаровен было отчетливо видно, кто стоит на уступах: стройные ряды тысяч низших вампиров, затянутых в клепаную кожу и зазубренные панцири, с длинными глефами и тесаками, а в передовых клиньях — не меньше двух тысяч чудовищных, раздавшихся в плечах до размеров медведя обращенных перевертышей с мертвенно-белыми шкурами, стальными намордниками-шипами и горящими глазами! Над их рядами на скальных полках возвышались два десятка фигур в тяжелых бордовых латах и костяных масках — высшие вампиры.

По нашим задним сотням, стоявшим ближе к перекрытому выходу из впадины, побежала вязкая волна паники: люди сбивались с шага, испуганно задирали головы к скалам, кто-то начал беспорядочно пятиться к центру, сминая строй обозных повозок. Еще минута такого замешательства — и удар сверху превратит нас в неуправляемое стадо.

— Стоять на местах, сучьи дети! — мой голос громом прокатился от одной скальной стены разлома до другой, намертво пригвоздив попятившихся пехотинцев к щебню. Я прыгнул в седло в самом центре долины, подняв над головой темный клинок. — Ни шагу назад без приказа! У нас за спиной глухая стена утеса — значит, оттуда никто не ударит нам в тыл! Нас больше, чем этих тварей — каждого ублюдка здесь ждет по два ваших клинка!

Видя, как командиры начинают приводить строй в порядок, сбрасывая оцепенение, я за десять секунд нарезал сектора обороны, не оставляя людям времени думать, а заставляя действовать:

— Нед и половина Ордена Одрика — держите левый фланг в четыре линии щитов! Брандон, Астрид — правый фланг до скального выступа, все пики и алебарды во вторую линию за щитами! Хальвар — центр за мной, повозки опрокинуть на ребро между полками как волнорезы для тварей! Элин — все четыре тысячи стрелков в ядро построения, бить залпами с горящей смолой, лучшим бить серебром строго по крупным тварям и командирам! Кайр, животные и тяжелая кавалерия — за мной! Перестраиваемся живо!

Рев десятков северных рогов и труб Ордена разорвал давящую атмосферу.

Лавина обученной армии пришла в движение буквально за пару минут до столкновения: с грохотом валились набок тяжелые телеги, образуя деревянные засеки на стыках боевых построений; лязгали доспехами тысячи перестраивающихся людей; рыцари Корвина и Одрика вливались узкими клиньями между сотнями наших сил, вставая с посеребренными полуторниками сразу за первым рядом ростовых щитов, чтобы рубить головы тем, кто повиснет на древках.

Наверху, на центральном карнизе ущелья, фигура в высоких багровых латах медленно подняла изогнутый двуручный меч — и по знаку этого клинка тысячи тварей без единого крика, под один лишь слитный клекот, волной обрушились со склонов вниз, на наш строй.

На несколько ударов сердца я отпустил сознание вверх, глянув на закипающее побоище глазами парящего высоко под тучами орла.

Сверху Расколотая Впадина выглядела так, словно само чрево земли треснуло, разделившись на две части. Прижавшись тылом к отвесному утесу на востоке, наше войско выгнулось стальной подковой шириной почти в километр, внутри которой пылали сотни костров, освещая плотные квадраты солдат и темные спины носорогов. А с запада, севера и юга эту подкову захлестывало сходящееся черное цунами. Оно текло по осыпям и каменным ступеням пугающе быстро, обтекая валуны и не замечая преград.

Вот из центра нашей подковы с густым гулом взметнулось к небу первое огромное облако из тысяч стрел и болтов, половина из которых несла на себе горящую промасленную паклю. Огненный ливень по крутой дуге накрыл середину бегущего склона — сотни тварей вспыхнули живыми факелами, кувыркаясь под ноги задним, еще один сухой залп спустя десять секунд выкосил целую плешь в переднем ряду обращенных чудовищ… и черная волна на полном ходу врезалась в стену наших щитов по всей длине полукруга!

Я вернулся в свое тело ровно в тот миг, когда от удара тысяч тел о железо и дерево по всей долине пронесся звук, похожий на обвал горного хребта.

Первые полчаса слились в сплошную какофонию, где различить что-то отдельное было невозможно.

В отличие от стаи, которую мы истребили час назад, эта армия управлялась расчетливой рукой. Обращенные укусом перевертыши — двухметровые бугры мышц и слипшейся шерсти, закованные в грубые железные нагрудники, — не лезли поодиночке на пики. Собравшись в таранные группы по полсотни голов, они с разбегу прыгали сверху прямо на сомкнутые щиты первого и второго ряда! Дерево трещало и разлеталось в щепки под их тяжестью, древка копий ломались с сухим треском, руки пехотинцев выворачивало в суставах, а следом в продавленные бреши тут же ныряли юркие, клыкастые вампиры с кривыми тесаками и когтями, стремясь добраться до шей и лиц наших воинов.

На левом фланге, у горловины выхода, где держал оборону Нед Редстарк бок о бок с людьми капитана Корвина, завязалась такая тесная, кровавая рубка, что людям некогда было даже замахнуться длинным мечом — работали короткими топорами, кинжалами и кромками щитов в упор, дыша друг другу в лицо.

Я видел, как огромный зверюга с обломанным копьем в груди сшиб с ног знаменосца Редстарков и уже занес когтистую лапищу над оглушенным парнем, но сам Нед шагнул вперед, принял скользящий удар на свой щит так, что треснула стальная оковка и он осел на одно колено, а снизу вверх с коротким выдохом всадил свой новый меч прямо в раскрытую пасть твари через всю черепную коробку! Стоявший плечом к плечу с ним Корвин тут же шестопером размозжил висок другому кровососу, пытавшемуся вцепиться Неду в загривок, и оба с хриплым рыком вытолкнули груду тел наружу, смыкая прореху.

Но давление росло с каждой минутой: сверху по пандусу катились всё новые и новые твари, а уставшие еще в первом бою люди начинали пятиться под весом плоти, оставляя на красном щебне десятки растерзанных тел.

— Кайр, давай своих на левый край, иначе их продавят! — крикнул я, указывая мечом на прогнувшийся участок у опрокинутых повозок.

Тридцать варгов из центра синхронно застыли с побелевшими глазами, и земля задрожала от тяжелого бега наших зверей.

Без единого окрика погонщиков, с человеческой слаженностью во фланг наседавшему на наш строй врагу врезались гигантские пещерные медведи и полтора десятка огромных крокодилов.

Трехметровый бурый медведь в стальном налобнике с ходу встал на дыбы и одним боковым ударом лапы попросту снес голову вместе с половиной плеча оборотню, а второго подмял под брюхо и перекусил ему хребет поперек дрянной кирасы. А понизу скользнули наши крокодилы! Чешуйчатые шкуры рептилий оказались не по зубам ни когтям, ни ржавым тесакам кровососов: крокодилы намертво хватали врагов длинными зубастыми челюстями за ноги и поясницы, утаскивали на камни и коротким вращением вокруг оси отрывали им конечности, разбрасывая черные ошметки на десять шагов вокруг и давая пехоте драгоценные минуты перевести дух и выровнять строй.

На правом же фланге, где скальные уступы подходили ближе всего к нашим рядам, кипел свой боевой котел. Брандон и Астрид вместе с двумя тысячами алебардщиков отбивали волну за волной тварей, прыгающих прямо с валунов.

В какой-то миг две дюжины мелких, юрких тварей во главе с рослым вампиром в темном доспехе сумели перемахнуть через засеку из телег и клином врезались в строй. Астрид, с рассеченной бровью и в залитом чужой бурой жижей вороненом нагруднике, ничуть не уступала лучшим бойцам: уйдя коротким нырком под размашистый удар тесака вампира, она с разворота подсекла ему подколенное сухожилие левой ноги, а когда тварь с шипением рухнула на колено, подоспевший Брандон с двух рук обрушил свой тяжелый клинок точно на основание вампирской шеи, отсекая башку прежде, чем ублюдок успел зализать рану. Десятка полтора низших за спиной убитого командира тут же взвыли и в бешенстве сцепились друг с другом прямо перед стеной наших сил, которые хладнокровно перекололи весь этот копошащийся сброд за минуту.

Тем временем в самом центре, на главном направлении удара, я спешился и вместе с Хальваром, сотней своей гвардии и двумя трансформированными бойцами Квиберна лично держал проход между двумя глыбами, куда волна за волной бились густые толпы врага.

Минуты складывались в четверти часа, четверти часа тянулись в бесконечный, вязкий час непрерывной работы сталью. Воздух в теснине нагрелся от тысяч разгоряченных тел и чадящих факелов так, что пот заливал глаза под шлемами, смешиваясь с пылью и брызгами холодной сукровицы; подошвы кованых сапог скользили по склизкому месиву, громоздившемуся перед нашей линией уже по колено высотой.

Хальвар справа от меня работал своим огромным молотом, тяжело, с присвистом выдыхая при каждом широком замахе, от которого в стороны летели раздробленные черепа, а слева от меня стояли плечом к плечу Бронн и Торвальд в своих глухих черных латах.

За полтора часа мясорубки мы с Хальваром уже трижды отводили живых гвардейцев на пять минут за второй ряд — попить воды, сменить зазубренные щиты и дать передышку сведенным судорогой плечам. Оба же творения Квиберна не сделали назад ни единого шага с самого начала боя.

Торвальду полчаса назад обращенный перевертыш ударом проломил левую латную перчатку вместе с двумя пальцами и распорол когтями бедро сквозь броню, а из правого наплечника Бронна до сих пор торчал обломок застрявшего в мясе дротика. Живой человек с такими ранами уже давно лежал бы в обозе у лекарей и вопил. Эти же двое двигались всё с той же размеренной точностью, ни на миг не теряя боевой прыти.

— Слева трое под щиты лезут, Торвальд, прижми нижнего, — ровно, даже не запыхавшись, бросил из-под глухого забрала Бронн, коротким толчком сломанного пальца сбрасывая с молота налипшие кишки и одним вертикальным ударом проламывая темя прыгнувшему сверху кровососу.

— Вижу, — так же буднично отозвался Торвальд, наступая раненой ногой прямо на хребет ползущей твари и добивая ее точно меж лопаток в сердце. Глядя на них краем глаза, пока сам рубил наседающую спереди троицу, я понимал: сотня таких бойцов в узком проходе остановит кого угодно, пока у них банально не сточится в руках сталь.

Но на исходе второго часа битвы враг бросил на стол свои козыри, понимая, что простым мясом нас не сломить.

На стыке центра и левого фланга, где держали позицию люди Ордена во главе с верховным командором Одриком, воздух вдруг потемнел от густого, удушливого багрового марева. Из-за рядов тварей выдвинулась сотня закованных с головы до пят в темную броню кровных рыцарей, а посреди них шел высокий, худой как скелет высший вампир в мантии из содранной человеческой кожи, держа в левой руке чашу с кипящей кровью, а правой вычерчивая в воздухе багровые линии.

Удар оказался страшным: у двух десятков рыцарей Ордена в первой шеренге кровь буквально хлынула из глаз, ушей и ноздрей прямо под шлемами, валя закаленных воинов замертво без единого прикосновения клинка, а тела только что убитых кровососов вокруг чародея с хрустом сращивали разрубленные шеи, поднимаясь обратно в строй. Брешь в порядках Ордена расползалась на глазах — еще пара минут такой битвы, и весь левый фланг рухнет.

— Хальвар — пять десятков носорогов туда, бей по этим тварям сбоку! — рявкнул я, прорубаясь через завал из тел в сторону прорыва, но старый Одрик оказался к эпицентру куда ближе и принял решение раньше, чем успела добежать подмога.

Одноглазый командор прекрасно видел, что стрелы Элин отскакивают от незримого кровавого полога вокруг чародея, а в пешей свалке его уставшие рыцари гибнут под невероятно быстрыми клинками охраны некроманта по трое за каждый шаг.

— За Орден и Свет! Ко мне, гвардия! — клич Одрика перекрыл лязг железа.

Собрав в плотный кулак три десятка седых воинов с двуручными посеребренными мечами, старик сам пошел острием тарана прямо сквозь строй кровных рыцарей, не прикрываясь щитом и принимая удары на собственную грудь и плечи, лишь бы проломить последние десять шагов до колдуна.

Когда моя кавалерия на полном ходу боковым ударом смяла левый фланг вампирской охраны, втаптывая темных латников в камень, Одрик с тремя последними уцелевшими рыцарями уже ворвался в ближний круг некроманта.

Высший вампир оскалил длинные клыки и, бросив пустую чашу, выхватил узкий, длинный, как жало, черный меч. Он двинулся неуловимой тенью: два смертоносных росчерка — и двое последних рыцарей Одрика рухнули с перерезанным горлом, а третий удар некроманта со страшной силой пробил посеребренную кирасу самого командора чуть правее грудины, выйдя окровавленным острием на ладонь из его спины.

Уверенный, что старик издал последний вздох, некромант шагнул к нему вплотную, хватая Одрика когтистой лапой за затылок, и попался на удочку умирающего командующего.

Одрик не вздрогнул, когда сталь провернулась в его пробитом легком. Выплюнув сгусток алой крови прямо в мертвецки-белое лицо колдуна, он бросил левую руку поверх запястья вампира, а сам всем своим телом шагнул вперед по лезвию чужого меча, намертво прижимая растерявшегося на долю секунды врага спиной к обломку скалы и лишая его пространства для маневра. И в то же мгновение правая рука Одрика коротким, выверенным движением снизу вверх вогнала широкий посеребренный клинок под ребра вампира — прямо в сердце, до самой крестовины.

Отчаянный, режущий уши визг некроманта разнесся по полю брани: серебро внутри его груди зашипело. Когти чародея еще раз судорожно полоснули по шее уже мертвого, застывшего Одрика, после чего оба — и вампир, и командор Сумеречного Замка — замертво рухнули на землю.

И сразу же на левом фланге полыхнуло: около тысячи тварей, находившихся под рукой убитого некроманта, дико взвыли и принялись рвать когтями шеренги собственных союзников, ослабляя хватку на строю поредевших сил Корвина и Неда.

Но праздновать было рано. Прямо через груды мертвых тел к центру нашего построения уже шла очередная сила Ордена Багровой Чаши.

Пять сотен элитных тварей и десяток кровопийц врезались в строй моих гвардейцев, сковывая Хальвара и обоих бойцов Квиберна, а прямо поверх их голов, оттолкнувшись ногой от плеча бегущего оборотня и перемахнув четыре сажени одним прыжком, на расчищенный пятачок передо мной приземлился сам командир вампирской армии. Как я это понял? Уж больно броня у него хорошая была.

Вблизи он внушал страх, но я заткнул взвывшие инстинкты. Высокий, широкоплечий, закованный в чешуйчатый панцирь темно-багрового металла, подогнанный по телу как вторая кожа. Шлема он не носил: длинные, черные как смоль волосы были стянуты на затылке в хвост, открывая хищное лицо цвета серого мрамора и два красных, словно кровь, глаза. В правой руке он легко держал тяжелый полуторный меч из темной стали.

Трое гвардейцев из личной охраны бросились ему наперерез с копьями раньше, чем я успел их остановить.

Я даже при своем восприятии увидел лишь размытый багровый росчерк его клинка.

Раз — древко первого копья разлетелось пополам вместе с кистью бойца; два — острие темного меча пробило забрало второго насквозь; три — обратным движением локтя и клинка тварь снесла голову третьему и уже стояла в пяти шагах передо мной, даже не запыхавшись.

— Назад все! Не лезть мне под руку, держите строй и не подпускайте других тварей! — рявкнул я своим парням, которые уже разворачивались, чтобы завалить упыря мясом, но лишь полегли бы под его клинком зазря, дав ему дармовую кровь для исцеления.

Вампир слегка склонил голову набок, разглядывая меня алым взглядом, и его тонкие губы чуть дрогнули, обнажая кончики белых клыков:

— Пахнешь странно… густой силой, какой не было у здешних людей даже на заре времен. Когда я съем твое сердце, твои люди станут моей лучшей паствой.

Черт возьми, он разговаривает со мной… раньше такого не случалось.

— Много таких говорливых в земле гниет, — сохраняя спокойствие, ответил я, перехватывая меч в правую руку, а в левую беря обратным хватом свой кинжал.

В ту же секунду я до отказа задействовал свои умения Мага Крови и почувствовал, как по собственным жилам потекла горячая, словно лава, кровь.

Волна ударила от груди в виски и кончики пальцев; пульс разогнался до бешеного темпа, когда я просто перестал различать отдельные удары сердца, зрачки расширились, внимание сузилось до одного противника, так что ревущий хаос битвы вокруг меня резко ушел на задний план и растянулся в вязкое, медленное действо. Падающие с факела капли горящей смолы зависли в воздухе янтарными бусинами; я отчетливо различал каждую засечку на темном лезвии стоящего напротив кровопийцы.

И в этот самый миг вампир сорвался с места.

Даже в моем ускоренном восприятии он не шел — он бежал смазанной тенью, оказываясь быстрее меня на добрые полшага в каждом движении.

Его первый рубящий удар шел наискось в левую сторону моей шеи с такой скоростью, что уйти я физически не успевал. Выручил вбитый годами до рефлексов опыт. Я вскинул клинок под острым углом, ловя его лезвие в скользящий отвод у самого наплечника.

Звон столкновения наших мечей ударил по ушам, сноп искр ослепил левый глаз, и не успел наш металл разомкнуться, как вампир поворотом бедра уже перетек мне за правый бок, нанося два режущих удара подряд — под колено и поперек груди!

Я дернул корпус вполоборота, отбивая нижний выпад кинжалом в паре дюймов от связки, но другой удар достал меня вскользь по кирасе и правому предплечью. Сталь нагрудника с визгом выдержала, получив глубокую борозду, а вот кожаный ремень наруча лопнул, и острое как бритва лезвие упыря рассекло мне кожу и мышцу чуть ниже локтя, брызнув горячей алой кровью.

Я коротким шагом вперед вложил всю массу и силу в ответный удар мечом от плеча.

Вампир не стал уклоняться — возможно, привыкнув за века считать любого человека слабой животиной, он сам подставил под мой клинок свой полуторник жестким верхним блоком, рассчитывая с ходу контратаковать… и его алые глаза расширились в момент столкновения наших лезвий.

От силы моего удара его собственный меч вдавило прямо в его наплечник, кости под бледной кожей глухо хрустнули, а самого владыку оторвало от земли и проволокло каблуками по камням на три шага назад.

Он мгновенно разорвал дистанцию прыжком в сторону, стряхивая онемевшую правую кисть и глядя на меня уже совсем по-другому. Слизнув с плоской стороны своего клинка капли моей крови, он за долю секунды затянул треснувшую у него на скуле от отдачи собственной гарды ссадину и вновь рванулся в атаку.

Следующие две минуты превратились для меня в самое тяжелое испытание на прочность за долгие годы.

Мир то сжимался в тягучую смолу, когда на меня сыпался град из пяти-шести уколов в секунду со всех углов разом, то взрывался на коротких разрывах дистанции. Вампир кружил вокруг меня вихрем, пользуясь своим преимуществом — запредельной скоростью. Он не принимал мои махи на клинок, ускользая от острия меча буквально на толщину волоса, и раз за разом жалил по стыкам брони: пробил наколенник левой ноги, пустив кровь по голени, оставил глубокий порез поперек скулы от виска до губы, дважды достал под мышку сквозь кольчужную сетку.

Дыхание жгло каленым железом, разогнанное магией сердце стучало в горле так, что темнело в глазах, а моя броня уже покраснела от собственной крови. Еще пара минут такой односторонней битвы — и даже моей выносливости придет конец от кровопотери.

Чтобы убить тварь, которая быстрее тебя, нельзя гоняться за ее тенью — нужно заставить ее саму войти туда, где скорость перестанет работать в ее пользу, и купить этот миг можно только ценою собственной плоти.

Когда вампир, почуяв по замедленному шагу мою усталость, рванулся слева, обходя мой широкий, запоздалый взмах мечом и вкладывая силы в разгон, стремясь нанести колющий удар мне в левое бедро, — я не стал дергаться или уходить с линии атаки.

Вместо этого я сделал короткий шаг вперед и чуть довернул корпус, сознательно принимая острие его лезвия мимо сердца и легкого — сквозь прорезь лат в мышцы своего левого бока!

Холодная сталь с хрустом распорола кольчугу и мясо, выйдя кончиком у поясницы и пронзив бок обжигающей болью, — но в ту же секунду, пока меч вампира завяз во мне, а сам он по инерции зашел на расстояние вытянутой руки, я выпустил рукоять своего клинка, схватил правой рукой его сжимающие эфес кисти поверх его же пальцев и стиснул со всей дури.

Треск ломаемых костей и сминаемого железа его перчаток прозвучал приятнее любой музыки.

Вампир захрипел, дернувшись назад, чем разворотил мою рану еще шире. Он попытался свободной левой рукой с когтями вырвать мне кадык — но голова в шлеме метнулась вниз, перехватывая его удар подбородком о горжет, а когда он потянул свой язык к моей крови, чтобы залечить раздробленную кисть и вырваться, я ударил магией по собственной крови в ране, вскипятив и свернув ее плотными сгустками прямо на лезвии.

Тварь поперхнулась черной сукровицей, на одно драгоценное мгновение зависнув в моем мертвом захвате.

И время рванулось вперед со скоростью гоночного болида.

Дернув скованного за раздробленную руку вампира на себя, я ударом колена проломил ему пах и тазовую кость, повалил хрипящую, бьющуюся тварь спиной на груду трупов, навалившись сверху всем весом тела, и левой рукой с зажатым в ней кинжалом вбил широкое, гудящее от силы лезвие прямо по центру его груди.

Сталь с вырезанными мной рунами прошла сквозь броню и грудную клетку с глухим скрежетом, доставая до сердца, — один удар, второй с проворотом рукояти, третий под ключицу, а затем, перехватив кинжал двумя окровавленными руками, я коротким пилящим рывком поперек позвонков напрочь отсек бледную башку от тела.

Выдернув из распоротого бока чужой меч и зажав хлещущую рану ладонью, я тяжело поднялся на ноги, высоко вскинул за черные патлы отрубленную голову кровопийцы в свет факелов и хрипло заорал изо всех сил:

— Глядите, чертовы твари!

Ожидаемый эффект не заставил себя ждать.

Вся армия Ордена Багровой Чаши, давившая наши фланги и центр, словно наткнулась на стену. Смерть владыки оборвала нити подчинения.

Несколько тысяч низших вампиров и сотни уцелевших обращенных перевертышей издали оглушительный визг — и через мгновение в стане врага началась кровавая баня!

Потерявшие всякий контроль твари забыли про наши ряды. Обращенные оборотни с пеной у пастей набросились на стоявших рядом вампиров, отрывая им головы и грызя хребты; те сотнями кидались друг на друга и кучей малой валили на землю немногочисленных уцелевших офицеров в багровых латах, раздирая собственных недавних господ когтями в мелкие куски. Все поле боя перед нашим строем за считанные секунды превратилось в свалку, где нежить с упоением истребляла сама себя.

— Стрелки — бейте по скоплениям без перебоя! Конница, все полки — вперед, смыкайте клещи и дорезайте всё, что шевелится! — скомандовал я, подхватывая с земли свой меч, и по всему строю северян и рыцарей Ордена прокатилось яростное, торжествующее «Ура-а-а!».

Оставшийся час превратился в методичное добивание обезумевшей орды. Наши сомкнутые ряды и тяжелая кавалерия двигались от одной стороны утеса к другой, втаптывая остатки тварей в землю. Уцелевшие разумные вампиры пытались было убежать, но под градом стрел и копьями мстящих за своего командора всадников не ушел ни один.

Когда последний хрип затих, в Расколотой Впадине вдруг стало очень тихо.

[Профессия повышена: Мастер ближнего боя 6/10-> 7/10]

+1 свободная характеристика

[Профессия повышена: Рыцарь 6/10-> 7/10]

+1 свободная характеристика

[Профессия повышена: Маг крови 4/8-> 5/8]

+1 свободная характеристика

[Профессия повышена: Стратег 4/6->5/6]

+1 свободная характеристика

Я сидел на опрокинутой повозке, морщась, пока лекарь промывал спиртом и туго зашивал глубокую колотую дыру в боку и порезы на руках. Рядом перевязывали рассеченное плечо Хальвару, чуть поодаль сидели в обнимку вымотанные до предела, черные от копоти и чужой крови Брандон и Астрид, а Нед вместе с Леонидом и капитаном Корвином сводили списки живых и мертвых.

Победа была нашей, но далась она тяжело.

Когда мы пошли в эту чертову низину, под нашим общим началом стояло около двадцати четырех тысяч бойцов — восемнадцать тысяч наших ребят и шесть тысяч братьев Ордена. Сейчас, когда солнце осветило заваленную горами трупов долину, в строю и среди способных выжить раненых насчитывалось около шестнадцати тысяч.

Около восьми тысяч солдат навсегда остались лежать в этих скверных местах. Почти треть всей армии.

Капитан Корвин, ставший после гибели Одрика старшим среди трех с небольшим тысяч уцелевших рыцарей и стрелков Ордена, медленно подошел ко мне, опираясь на зазубренный полуторник, и остановился в трех шагах. За ним молча встали его перевязанные командиры.

— Мы разбили врага вдребезги, лорд Эйрик, — уставшим голосом произнес Корвин, обводя взглядом поле битвы. — Владыка мертв, а клятвы наших предков исполнены. Только возвращаться моим людям теперь особо не к чему: в Мертвых Землях нет ни пашен, ни смысла караулить пустыню.

Я поднялся с телеги, морщась от тянущих швов на боку, и посмотрел в усталые глаза капитана:

— Смысл для людей вашего ремесла у меня найдется, капитан Корвин. В краях, куда мы вернемся, есть и плодородные пашни, и замки, и золото, но через десяток лет на живых двинется тьма куда многочисленнее этой — миллионы мертвецов, ведомых древним злом. Присягнете мне и пойдете со мной в мои владения — получите наделы, собственные крепости, полное довольствие для каждого брата и возможность передать вашу науку боя с нечистью моим солдатам. Что скажешь?

Корвин посмотрел на своих офицеров, а затем тяжело опустился на одно колено передо мной, склонив посеребренный клинок острием вниз. Следом с глухим перезвоном лат опустились на колени и остальные рыцари Сумеречного Замка.

— Веди нас, лорд Слейтгард, — произнес Корвин. — Клинки Сумеречного Ордена отныне твои до последнего вздоха!

Едва я принял их присягу, как воздух перед моими глазами привычно подернулся легкой рябью, высвечивая четкие строки уведомления:

[Боевые угодья зачищены!]

[Награда за первую полную зачистку боевых угодий]

[Получен навык: Праведный воин]

Эффект: Ваши воины не могут быть обращены против вас как живые мертвецы, а также более эффективно сражаются против нечистой силы.

[Получен предмет: Полный валирийский доспех]

Я медленно перевел дыхание, пробегая глазами по короткому описанию навыка, и тяжесть от потери тысяч хороших парней в груди слегка отступила.

Полный комплект брони из валирийской стали закрывал вопрос моей личной защиты против любого клинка — будь то кровосос или сам Король Ночи. А навык «Праведный воин» одним росчерком лишал ледяных тварей из Земель Вечной Зимы их главного преимущества: отныне ни один солдат, принесший мне клятву и павший в бою, никогда не поднимется мертвецом, чтобы обратить оружие против своих товарищей, а каждый удар моих полков по нежити будет бить больнее прежнего.

— Собирайте оружие, грузите раненых и павших на повозки, — негромко бросил я подошедшим Брандону и Неду. — Пора забирать наших людей и возвращаться домой.

Больше глав на Бусти. Ещё чуть чуть до доп главы!

Глава 70: Ход Простора (Бонусная глава)

Возвращение из Багровой Пустоши в тихий лес к северо-западу от Винтерфелла прошло без фанфар и победных кличей.

Шестнадцать тысяч уцелевших бойцов вышли из данжа под серым северным небом — оглушенные от многочасового грохота стали, с головы до пят пропитанные чужой кровью, с зазубренным оружием и сотнями носилок, на которых лежали тяжелораненые. Еще три дня ушло на то, чтобы развернуть полевые лазареты в лесу, предать огню тела павших, ссыпать чистый пепел в именные глиняные урны для передачи семьям и привести солдат хотя бы в относительный порядок перед тем, как идти по домам. Погибших было жаль: многие потеряли своих друзей, другие вскоре узнают о гибели мужей и отцов, но такова была цена за силу и армию, способную в будущем сокрушить любого врага — даже того, что пойдет на весь мир волной. Конечно, семьи, потерявшие своих мужчин, получат денежное пособие, а дети, если таковые имеются, будут обучаться за счет лордов — такое решение мы приняли со Старками, особенно сейчас, когда золото становилось дешевле, чем хороший солдат или фермер. Ничего о причинах смерти раскрываться, конечно, не будет, но гибель во время службы — далеко не редкий случай, да и вопросов зачастую не вызывает, такое уж средневековое общество.

В последний вечер перед роспуском войска мы вчетвером — я, Брандон, Нед и Хальвар — сидели у догорающего костра возле моего шатра, подводя итоги похода. Конечно, он не был первым и не станет последним, ведь зачастую такие вылазки приносили больше пользы, чем вреда; тем не менее сегодня мы прошли через испытание, которое показало: для извлечения прибыли нужно готовиться лучше. Да и, говоря откровенно, мне становится просто страшно от мыслей о том, что именно может ожидать меня в Огромных боевых угодьях. Насколько силен будет враг? Насколько многочисленен? Но ответов на эти вопросы мне, увы, получить не суждено, пока я сам туда не сунусь, а это случится только в будущем.

— Пять тысяч двести парней, — произнес Нед, глядя в угли и медленно вращая в здоровой руке оловянную кружку с подогретым вином. — Почти каждый третий из тех, кого мы привели в это место. Я сегодня полдня обходил силы Дредфорта. У нас за всю войну на Юге столько вдов разом не прибавлялось…

— Война задаром только в песнях у бардов бывает, Нед, — мрачно отозвался Брандон, потирая затянувшийся под повязкой шрам на плече. — Золотом семьи погибших мы с Эйриком обеспечим, сирот в училища пристроим, ни один мальчишка или девчонка по миру не пойдет. Цена паршивая, кто ж спорит. Мне и самому эти бледные хари полночи мерещились.

— Зато ты бы посмотрел на те двенадцать с лишним тысяч, что вышли обратно на своих двоих, маленький волчонок, — подал голос Хальвар, откладывая точильный брусок, которым неспешно правил мелкую выбоину на грани своего молота. — Я таких глаз у солдат даже после Каменной Септы и на Трезубце не видал. Будем откровенны, большая часть — зеленые рекруты, что три дня назад перед боем порты от страха пачкали. А сегодня глянь: спокойно жрут кашу рядом с телегами мертвецов и даже бровью не ведут. Такова цена за закалку войска — неминуемая смерть многих в обмен на опыт выживших.

Я молча кивнул, соглашаясь со своим генералом.

Поход обошелся нам большой кровью, но тех, кто вернулся — или, лучше сказать, то, что вышло из этой мясорубки, — уже нельзя было мерить старыми мерками. Люди, которые несколько часов кряду стояли по колено в кишках против орды кровососов и полузверей, не знающих боли, перешагнули через самый главный рубеж. После тварей, способных прыгать через два ряда пик и сращивать распоротое брюхо на ходу, любая обычная война этого мира — будь то латная рыцарская конница, мощные фаланги или крики морских налетчиков — покажется этим тысячам ветеранов почти привычной, понятной работой. Такой костяк больше не дрогнет ни перед одним знаменем. Осталось закрепить этот результат и прогнать всех через средние боевые угодья, позволяя им набраться чуточку больше опыта. К сожалению, у меня нет возможности постоянно быть около Старков и тренировать их солдат.

— Остается вопрос с нашими новыми друзьями, — Брандон кивнул в сторону дальнего края стоянки, где отдельным лагерем расположились три тысячи сто уцелевших бойцов Ордена Сумеречного Замка во главе с капитаном Корвином. — Куда ты эту ораву денешь, Эйрик? Если три тысячи рослых латников в невиданной броне и со странным говором пройдут по Королевскому тракту до Перешейка или осядут под Винтерфеллом, через луну в каждом кабаке до самого Староместа только о них и будут трепать языками.

— На тракте им делать нечего, — ответил я. — Я уже договорился с Корвином и отправил весточку нужным людям. Завтра на рассвете Леонид проведет их лесными тропами мимо деревень к устью реки, где их заберут мои когги и сразу переправят на Скагос. Там на острове лишних глаз нет — отдохнут с дороги, подлатают снаряжение. А через пару лун я переброшу их всех дальше на восток, в Эссос.

Нед удивленно поднял голову от костра:

— В Эссос? Я думал, ты посадишь их гарнизонами в Новом Даре у Стены.

— Что они там забыли? Сидеть и ждать одичалых? С этой задачей и сотня моих ребят справится, — пояснил я. — А в Вольных Городах вечно кто-то с кем-то дерется. Корвин сколотит там на базе Ордена новый крупный наемный отряд. Будут брать жирные контракты, зарабатывать звонкое золото в нашу общую кубышку, обкатывать на мелких войнах молодых офицеров и обрастать свежим мясом из местных вояк. Ни один шпион из Королевской Гавани или Цитадели не свяжет очередную вольную роту за Узким морем с Севером. А когда придет срок — один приказ, и в порты Белой Гавани или Скагоса высадится готовая, закаленная в боях армия, за которую заплатили господа.

Брандон коротко хохотнул, качнув головой:

— Чтоб я так жил — заставить торгашей из Вольных Городов оплачивать содержание армии Севера. Спорить не буду, звучит складно. Главное, чтобы не полегли они там.

Спустя две недели неспешного марша вдоль Королевского тракта перед нашей колонной наконец показались знакомые бастионы Каменного Узла.

Возвращался я домой в этот раз с солидным и весьма шумным прицепом. Еще в Винтерфелле мы с Брандоном, Астрид и заехавшим туда за семьей Недом порешили, что нашим старшим детям пора начинать расти бок о бок не только на редких праздниках, но и в деле — чтобы следующее поколение Старков, Редстарков и Слейтгардов с малых лет держалось одной стаей. Поэтому вместе с моей гвардией в просторной утепленной карете на рессорах — одном из недавних изобретений моих умельцев и моей болевшей пятой точки — в Каменный Узел прикатили юный наследник Дредфорта, четырехлетний Робб Редстарк, и двойня Брандона и Астрид, трех с половиной лет от роду: мальчишка Рикард и его сестра Сигрид.

Правда, вторую половину пути вся эта троица проделала уже не в карете, а верхом на холке большерогого лося под присмотром двух поседевших за дорогу десятников охраны, потому что удержать детей Брандона и Астрид внутри закрытой кибитки дольше часа было задачей посложнее штурма средней крепостицы.

Когда тяжелые лапы моего носорога застучали по каменным плитам подъемного моста цитадели, на широком крыльце около моего дома нас уже ждали.

Эшара стояла на верхней ступени, кутаясь в темно-синий плащ, подбитый серебристой лисой. У ее ног нетерпеливо переминались с ноги на ногу заметно вытянувшиеся за последние луны Магнус и Лира, а двухлетний Рагнар крепко держался пухлой ручонкой за подол материнского платья, серьезно и насупленно разглядывая въезжающих во двор всадников.

Я легко спрыгнул с седла, еще издали заметив, как побледнела на мгновение Эшара, разглядев свежий розовый шрам на моей скуле, оставшийся на память от клинка высшего вампира, — но стоило ей убедиться, что двигаюсь я легко и не хромаю, как напряжение ушло, сменившись теплой, живой улыбкой.

Пока гвардейцы снимали с лося притихших от вида огромного каменного замка маленьких гостей, я поднялся по ступеням, сгреб жену в охапку прямо вместе с завопившим от восторга Рагнаром и крепко поцеловал ее в губы.

— Живой, — тихо выдохнула Эшара мне в воротник, ладонью осторожно коснувшись рассеченной щеки. — Опять полез в первых рядах, да? Говорила же тебе: будь осторожнее.

— Да… там просто парень шустрый попался, но у него дела сейчас куда хуже моих, — отшутился я, трепля за ухом прижавшегося к моему боку Магнуса, и кивнул своим близнецам на спустившуюся с крыльца троицу гостей. — Ну, хозяева, принимайте пополнение. Это Робб, сын дяди Неда, а эти двое — Рикард и Сигрид, от дяди Брандона и тетки Астрид. Погостят у нас несколько лун.

Долго уговаривать моих спиногрызов не пришлось. Сработала хватка старших и самых важных, по их мнению, в замке людей.

Рыжеватый, серьезный не по годам Робб еще пытался чинно поклониться, как его учила леди Кейтилин, а белобрысая Сигрид, с точностью копируя повадки матери, уже прищурилась на деревянный меч за поясом моего старшего сына, но Магнус с Лирой не дали гостям даже рта раскрыть. Переглянувшись без единого слова, мои близнецы деловито подхватили всю троицу буквально в охапку за рукава одежды.

— Кланяться на пирах у мамки будешь, идем скорее на задний двор! — безапелляционно объявила Лира, таща за собой мгновенно оживившихся Сигрид и Рикарда. — Нам вчера из псарни трех щенков принесли, и кузнец Бринн маленькие щиты сковал!

— Только чур чурбаны мечами рубить по очереди, я первый показываю! — добавил Магнус, по-хозяйски закидывая руку на плечо немного опешившему Роббу, и через полминуты вся пятерка с топотом и гамом умчалась за угол донжона в сопровождении двух нянек и пары улыбающихся стражников.

Я проводил детскую ораву взглядом, качнув головой: судя по всему, к вечеру они либо разберут тренировочный двор на бревнышки, либо станут не разлей вода на всю оставшуюся жизнь. Скорее всего, и то и другое сразу.

Повернувшись обратно к Эшаре, я передал сонного Рагнара подошедшей кормилице, обнял жену за талию, чтобы повести в тепло замка, — и вдруг замер. Моя ладонь, привыкшая чувствовать малейшие изменения в теле и крови близкого человека, уловила под тканью ее шерстяного платья знакомое, едва заметное, но совершенно отчетливое биение второго сердца.

Я медленно поднял взгляд на ее глаза. Эшара хитро, чуть смущенно улыбнулась уголками губ и накрыла мою тяжелую руку своей узкой ладонью.

— Хотела сказать вечером за ужином, когда смоешь с себя дорожную пыль, но от тебя разве что-то утаишь, — негромко произнесла она. — Мейстер Квиберн подтвердил три дня назад, перед своим возвращением со Скагоса. Вторая луна пошла. Так что через семь лун в стае будет еще на одного больше.

На несколько секунд все мысли о потерях, мертвецах за Стеной и большой политике выветрились у меня из головы. Я молча притянул ее к себе, уткнувшись лбом в ее темные, пахнущие ароматным маслом волосы, и почувствовал, как внутри разливается тепло. Пятый ребенок. Ради этого и стоило ворочать камни, лить сталь и ломать хребты любым тварям по обе стороны мира.

Уже позже, сидя в горячей деревянной бадье в нашей опочивальне, пока слуги унесли в чистку мою старую броню, а Эшара устроилась в кресле напротив с чашкой травяного отвара, я вернулся к насущным делам.

— Как тут город жил без меня? — спросил я, смывая мыльную пену с затянувшегося розовым рубцом левого бока. — На границе со стороны Близнецов тихо? Речники или королевские крикуны вниманием не баловали?

— Тише некуда, — пожала плечами Эшара. — Караваны со стеклом и солью уходят на юг, на стройках в новом посаде уже крыши кроют на двух новых кварталах. Разве что Матиас в последнем недельном отчете ворчал, что купцы с Простора и из Староместа немного подняли отпускную цену на пшеницу и ячмень в Белой Гавани и на наших пристанях. На пару медных грошей с каждого мешка.

Я лениво откинул мокрые волосы со лба и махнул рукой:

— Пара медяков с мешка — это обычная жадность перекупщиков. Набьют карманы и через пару лун сами сбавят, когда зерно на складах преть начнет. Пусть Матиас платит как платили, не стоит из-за гроша шум поднимать.

Тогда это действительно показалось мне мелкой рыночной рябью, не стоящей даже лишней строчки в приказе. У меня на ближайшие недели была куда более важная и тяжелая работа на стенах Каменного Узла.

Со следующего же утра я снял дорогой кафтан, надел простую кожаную куртку мастерового поверх плотной рубахи, повесил на пояс сумку с калеными зубилами и поднялся на внешнее кольцо городских укреплений.

Каменный Узел запирал собой выход с Перешейка на Север, как и древняя крепость Ров Кейлин, но после всего случившегося полагаться на одну лишь толщину гранитной кладки мне больше не хотелось. Я задумал опоясать главные стены и особенно все четверо ворот города единой цепью рун прочности и невосприимчивости к огню.

Вот только на практике сразу выяснилась одна серьезная загвоздка: масштабировать профессию Рунописца обычным обучением оказалось почти невозможно.

Из двух с лишним тысяч моих каменщиков, каменотесов и граверов, связанных со мной пактом как на Скагосе, так и здесь, перешагнуть грань простого ремесла и открыть в себе полноценную профессию Рунописца сумели всего трое человек. Трое на все мое население — четверо, если считать меня самого. Остальные могли сколько угодно точно срисовывать угловатые символы по моим шаблонам, бить молотком до кровавых мозолей, но без тончайшего внутреннего чутья к току энергии их руны оставались мертвыми украшениями на граните.

Да и эта троица моих первых учеников — старый угрюмый каменотес Тормунд со Скагоса и двое молодых парней из бывших сирот Зимнего городка, Хью и Рорик, — была еще совсем зеленой. На своем первом уровне профессии они выдыхались до серой бледности и дрожи в коленях уже после двух высеченных малых связок за полдня.

— Не гони удар молотком, Рорик, — поправлял я тяжело дышащего паренька на деревянных лесах под сводом Южных ворот на пятый день работы, перехватывая его за запястье. — Ты пытаешься пробить гранит силой руки, как обычную канаву под скобу, и у тебя плетение обрывается на половине угла. Веди острие ровно, пусть сам камень поддается под нажимом. Три глубоких вдоха, уложил знак, проверил стык с предыдущим — и только потом переходи дальше. Запорешь узел в камне — нам всю арку заново переделывать придется.

— Понял, милорд… сейчас переведу дух и доведу грань, — упрямо сжал губы парень, вытирая рукавом испачканный каменной крошкой лоб.

Работа шла медленно, монотонно и выматывала получше хорошего сражения.

Мои трое подручных ползали по лесам, выбивая длинные базовые соединительные дорожки между блоками кладки, а я брал на себя все ключевые узлы: замковые камни сводов, многотонные гранитные косяки проемов, пазы опускных решеток и сами тяжелые, обшитые коваными стальными листами дубовые створки ворот.

С утра и до самых сумерек под низким свинцовым небом вдоль стен разносился сухой звон каленых резцов о камень и металл. Пальцы к вечеру гудели, на смену одному сточенному в хлам резцу кузнецы тут же подавали снизу связку новых, а в конце каждого завершенного сектора я сам проходил вдоль стены с коротким ножом, закрепляя замкнутый контур скупыми каплями собственной крови. Камень под ладонью каждый раз отзывался глухим, низким гулом, словно вся многотонная толща бастиона проседала на долю волоса, намертво спаиваясь в единый монолит без швов и трещин — хоть таковые и оставались видны глазу, на деле хрен ты сдвинешь хоть один блок.

На то, чтобы полностью замкнуть плетение вокруг стены Каменного Узла и всех четырех ворот, у нас четверых ушло ровно три недели каторжного труда без единого выходного дня.

Когда в последний вечер я спрыгнул с нижних лесов у Южных ворот на мостовую и приложил ладонь к темной стальной обшивке правой створки, внутри металла и соседних гранитных блоков ровно тек еле ощутимый ток магии. Я посмотрел на возвышающуюся надо мной башню с удовлетворением. Пусть теперь на Юге строят хоть сотню осадных башен и тащат вековые дубы: эти ворота не проломит ни один таран, камни бастионов не раскрошит требушет, а даже если какому-нибудь придурку придет в голову облить створки целыми бочками дикого огня — зеленое пламя просто выгорит на поверхности, не сумев ни обуглить древесину под обшивкой, ни расплавить укрепленные рунами стальные листы.

И только смыв с себя каменную пыль и вернувшись к документам, я обнаружил, что пока я возился со стенами, та самая «мелкая наценка» на южное зерно выросла в куда более ощутимую проблему.

Цена на зерно с Простора не упала и даже не остановилась. Все эти три недели она ползла вверх — каждые семь дней прибавляя еще по три-четыре медяка на мешке, так что к сегодняшнему дню пшеница и ячмень из Хайгардена и Староместа обходились северным людям уже почти в пять раз дороже прежнего.

А вот в такие совпадения я не верил. Рынок дергается, когда где-то тонет караван или сгорает амбар; лесенкой вверх без остановки расценки ведут только тогда, когда кто-то наверху крутит их собственной рукой.

Хватило пяти дней разведки, пары писем орлиной почтой от Леонида и опроса наших агентов, вернувшихся из Чаячьего города, Девичьего Пруда и Белой Гавани, чтобы заключение легло ко мне на стол. Никакого неурожая, гнили или засухи на землях Простора не было и в помине — напротив, Простор в это долгое лето снимал один из самых богатых урожаев за десятилетие, и амбары у тамошних лордов и леди буквально трещали от зерна. Более того: для Королевской Гавани, Западных Земель и даже для купцов из Пентоса зерно отпускали по старой цене — нет, даже немного дешевле. Но стоило в порт зайти судну под флагом Мандерли, Слейтгарда или вольному торговцу с известным подрядом на Север, как цена на зерно словно по волшебству вырастала.

Простор целенаправленно и без особого стеснения проверял нас на прочность продовольственной блокадой.

Вечером того же дня мы с Эшарой сидели вдвоем у камина в моем соларе. За толстыми стеклами окон гудел проливной дождь, на низком столике между нами лежали доклады Матиаса, а поленья в очаге сухо стреляли искрами.

— Почти в пять раз за неполную луну, и, судя по письму из Белой Гавани, лорд Виман Мандерли уже рвет и мечет, потому что мелкие прибрежные лорды ворчат на его перекупщиков, — Эшара отложила исписанный столбцами цифр лист и вопросительно посмотрела на меня. — Только я одного не пойму, Эйрик. Зачем они вообще затеяли эту возню именно сейчас, когда Роберт сидит на троне, а в королевстве тишина? И главное — есть ли нам выгода и дальше покупать у Простора их вшивую пшеницу по грабительской цене? У нас одних только запасов солонины, рыбы, бобов и зерна в хранилищах Скагоса и здесь хватит на три зимы вперед, а новые пашни за Перешейком и теплицы уже кормят наши города без всякого Юга. Перекроем закупки насовсем — пусть их хваленые амбары гниют от крыс и тепла!

Я сделал небольшой глоток подогретого пряного вина из кубка и отрицательно покачал головой:

— Нет, родная. Закупки мы не остановим — наоборот, велю Матиасу завтра же купить еще две крупные партии по новой цене и прилюдно поворчать на пристанях, как тяжело стало кормить столько ртов на Севере.

Эшара удивленно сдвинула тонкие темные брови:

— Дарить золото Тиреллам ни за что? Зачем?

— За иллюзию, — спокойно объяснил я, ставя кубок на подлокотник кресла. — Подумай сама: тысячу лет подряд весь Юг от Цитадели до Дорна свято верит в одну простую истину — сколько бы мечей ни выставили прочие лорды и короли, стоит перекрыть подвоз южного зерна, как все сами приползут просить мира. Сейчас кто-то на Юге явно встревожился тем, как быстро мы богатеем, и решил дернуть за поводок, чтобы проверить, больно нам или нет.

Я чуть подался вперед, глядя на блики огня в ее глазах:

— Нам сейчас совершенно не с руки показывать им, что этот поводок давно пропал. Куда выгоднее сохранить в их глазах видимость нашей уязвимости, чем гордо хлопнуть дверью и продемонстрировать, что слабых мест у Севера больше нет. Пока враг уверен, что держит тебя за глотку, он спокоен, самодоволен и недооценивает тебя — а значит, в нужный час ударит ровно туда, где у нас давно подстелена соломка. А вот если не оставить для чужих глаз ни одной понятной слабости, умный противник пугается и начинает рыть носом землю в поисках настоящей бреши. И хорошо, если не найдет… но ведь рано или поздно обязательно найдет, да еще и такую, о которой ты сам знать не будешь до последнего момента. Так что пусть Простор думает, что мы морщимся, считаем медяки, но покорно жуем их подорожавший хлеб.

Эшара задумчиво посмотрела на меня и медленно кивнула, оценив ход мысли, — кухню интриг Дорна и Королевской Гавани она знала с детства и тонкую игру понимала с полуслова.

Договорить мы не успели: в дубовую дверь солара негромко, учтиво постучали три раза.

— Войди, — отозвался я.

Дверь отворилась, и в комнату мягким шагом вошел Квиберн, тихо звякнув звеньями своей тяжелой цепи, которую уже носил в качестве украшения, а не побрякушки статуса. Выглядел он бодрым и весьма заинтригованным, держа на ладони плотный сверток из дорогого пергамента, скрепленный крупной восковой печатью.

— Прошу простить за позднее вторжение, милорд, миледи, — склонил голову Квиберн. — Четверть часа назад к Южным воротам прибыл конный гонец. Пакет доставлен не вороном, а из рук в руки, специально для лорда Эйрика Слейтгарда. Печать дома Тирелл из Хайгардена.

— Вспомнишь лучик — вот и солнышко, — усмехнулся я, протягивая руку. — Давай сюда, мейстер. Бумагу проверил?

— Разумеется, милорд, — тонко улыбнулся Квиберн, передавая свиток. — Ни порошков, ни едких масел на воске нет — только весьма недурные духи с запахом розы. Если не буду более нужен сегодня, позвольте откланяться — мы с лекарями разбираем новые вытяжки из мха.

Когда за Квиберном закрылась дверь, я поддел большим пальцем толстый восковой оттиск с розой Тиреллов, развернул хрустнувший пергамент и пробежал глазами ровные, изящные строки, выведенные женской рукой. Чем дальше я читал, тем шире становилась моя невольная ухмылка.

— Что там, Эйрик? — спросила Эшара, подавшись ближе через ручку кресла. — Неужто сам Мейс Тирелл решил потребовать у тебя скидку на стекло?

— Куда там Мейсу, тот без помощи со стороны и собственную ложку мимо рта пронесет, — хмыкнул я и передал ей письмо. — Пишет его матушка собственной персоной. Леди Оленна Тирелл. На, полюбуйся слогом.

Эшара взяла лист, поднесла его ближе к свече и принялась читать, то пробегая строки глазами, то зачитывая отдельные фразы вслух.

Письмо было настоящим шедевром ядовитого политеса. Старая Королева Шипов начинала с того, как несказанно отрадно ее старческому сердцу видеть, что дикие края Севера наконец-то обзавелись приличными окнами и глиняными горшочками с мазью от хвори, хоть ее «бестолковый увалень-сын» и считает всё, что севернее Перешейка, отсталым краем. Следом она сетовала, какие нынче пошли тяжелые времена на дорогах и в портах: и овес для обозных лошадей дорожает, и пшеница растет в цене не по дням, а по часам, и кто знает, сколько она будет стоить через пару-тройку лун, если ветра с моря вдруг подуют не в ту сторону.

Дальше между изящных фраз пряталась совсем уже неприкрытая угроза: старуха прозрачно намекала, что молодые деревья, которые слишком бурно тянутся вверх на скудной каменистой почве, первыми ломаются под тяжестью снегопада, если добрые садовники вовремя не поделятся с ними подпорками и зерном, ибо голодный народ куда страшнее любого меча и самых высоких крепостей. А в самом конце письма леди Оленна как о деле решенном сообщала, что морской ветерок полезен для ее старых костей, ее корабль уже огибает Персты по пути в Белую Гавань, и раз уж мужчинам в их роду вечно не хватает ума для серьезных бесед, им с лордом Слейтгардом подобает встретиться с глазу на глаз — здесь, в его прославленном Каменном Узле, куда она рассчитывает прибыть ко двору гостьей до конца этой луны.

Дочитав до размашистой подписи внизу страницы, Эшара опустила пергамент на колени. Ее глаза нехорошо сузились.

— Вот же старая расчетливая сучка, — проговорила дорнийка. — Сначала сама душит северные порты ценами на хлеб, потом шлет намеки на голодные бунты, да еще и без приглашения едет к нам в дом смотреть своими глазами, насколько сильно нас прижало!

Я спокойно забрал у нее письмо, аккуратно свернул его обратно в трубку и отрицательно покачал головой:

— Зря ты на нее злишься, Эшара. Тут обижаться не на что — наоборот, поучиться стоит. Именно так и должен действовать настоящий игрок. Половина лордов в Семи Королевствах умеет думать только железным набалдашником меча да орать о чести на турнирах, вообще не понимая, где куется настоящая победа, — в отличие от этой старухи. Мечом на поле боя ты убьешь десяток человек, ну две-три сотни, если в тебе сидит дурь вроде моей. А одним вовремя просчитанным умным ходом — вроде цен на хлеб, долговой петли или правильного письма — можно без единой капли собственной крови поставить на колени целое королевство и похоронить империю.

Эшара посмотрела на меня чуть спокойнее, хотя уголки ее губ всё еще кривились от неприязни к незваной гостье:

— И что ты намерен с ней делать? Велишь развернуть ее карету еще на границе владений Мандерли?

— Еще чего не хватало, — рассмеялся я, бросая в камин сосновое полено. — Ничего страшного не случилось. Хочет поговорить начистоту и прощупать меня лично — отлично, избавила меня от необходимости самому трястись по южным дорогам. Встретим леди Оленну со всем радушием, тем более когда такая важная птица сама напрашивается к нам в гости. Приготовь для ее свиты теплые покои в гостевом крыле и вели поварам не жалеть свежей зелени и фруктов из наших теплиц к столу — пусть старая роза с порога задумается, так ли уж сильно мы тут пухнем с голоду без ее ячменя.

Раз уж Оленна решила сама пожаловать к нам, то дело не просто в угрозе или любопытстве — нет, здесь кроется что-то другое. Явно прослеживается заблаговременный ход в большой игре, а возня с зерном — лишь предлог для этого визита, на котором и будет озвучена настоящая причина.

За сотни километров к востоку от Перешейка, по ту сторону Узкого моря, сырой морской туман густым молочным саваном укрывал горбатые мосты, темные каналы и серые каменные набережные Браавоса. С моря доносился протяжный рев прибоя, бьющегося о гранитные берега у входа в лагуну, но сюда, в лишенный окон подземный зал Совета под главным хранилищем Железного Банка, не проникали ни сырость, ни крики уличных торговцев.

В просторной палате из черного тесаного базальта горели три десятка масляных ламп на китовом жире, не дающих привычной копоти. За длинным столом сидели двенадцать человек в скромных темных шерстяных и бархатных одеждах без золотого шитья или самоцветов — старшие ключники и распорядители Железного Банка, люди, чьи подписи на расписках весили в известном мире больше, чем короны иных монархов.

Однако сегодня на бесстрастных лицах банкиров не было привычной невозмутимости. Перед каждым лежали свежие донесения и сводки с цифрами, которые резали глаз хуже тупого ножа.

— Переговоры у Лоратского тракта окончательно сорваны, — сухо произнес сидевший у середины стола седобородый Тихо Несторис, откладывая свинцовую палочку для подсчетов. — Наш посланник вернулся сегодня утром на быстрой галере. Живой, но пешком и с вырезанными языками у обоих переводчиков. Кхал Харго велел передать Морскому Владыке и Банку, что если через луну к подножию прибрежных холмов не выкатят обоз с дарами по его требованиям, его шестьдесят тысяч всадников спалят до голой земли каждое поместье, каждую лесопилку, оливковую рощу и мастерскую на всем Побережье Браавоса от гор до границ Норвоса и Пентоса, а из черепов наших торговцев сложат пирамиду на виду у самой лагуны.

По залу пробежал тихий, сдержанный ропот раздражения.

— Наглый, опьяневший от силы дикарь! — процедил сквозь зубы тучный ключник Бенеро Фрего, чей род владел третью лесных мастерских на материке. — Два года назад этот выскочка был никем, простым всадником в чужом кхаласаре, а стоило ему подмять под себя три соседних кхаласара в степи и разграбить окраины Норвоса, как он возомнил себя вторым кхалом Менго! Два столетия мы решали дела с конными владыками разумными дарами — сотней хороших клинков, связкой серебряных колокольчиков для их кос да парой сотен мешков разного товара! Чего он требует теперь в пересчете на твердую монету?

— Если перевести затребованный им вес чистого золота, серебра, кованой стали и драгоценной утвари на западную меру — около двух миллионов полновесных золотых драконов Вестероса, — ответил главный казначей с дальнего конца стола.

В зале воцарилась тишина. Два миллиона золотых не разорили бы бездонные карманы Железного Банка, но сама мысль о том, чтобы отвалить такую гору золота полуголому степному грабителю просто за то, чтобы он убрался вон, была для браавосцев немыслимым оскорблением устоев их власти.

— Платить такую дань немыслимо, — отрезал председательствующий в совете сухопарый старик Орбело Престан, постучав массивным железным ключом о столешницу. — Стоит нам один раз прогнуться и выдать Харго два миллиона, как уже через год под нашими холмами соберутся все кхаласары от одного края Дотракийского моря до другого, только требуя уже вдвое больше. Но и отсидеться в лагуне, надеясь на наш флот, мы не можем. Да, их кони не умеют плавать по морю, самому городу Харго ничего не сделает. Но затяжная сухопутная блокада отрежет все наши наземные пути на Пентос, Норвос и юг, оставит верфи Арсенала без строевого леса с материка на долгие луны, а главное — нанесет непоправимый удар по репутации Браавоса и Железного Банка! Должники по всему миру начнут шептаться, что Банк бессилен защитить даже собственное золото! Что ответили капитаны наемников на наши запросы?

Заведующий военными подрядами развел руками, глядя в список:

— Увы, досточтимые хранители, наемный рынок Эссоса сейчас пуст как никогда. «Золотые Мечи» ответили вежливым, но твердым отказом: во-первых, у них еще на полгода действует оплаченный контракт с Мирром и Тирошем в Спорных Землях, а «Золотые Мечи» никогда не нарушают контрактов; во-вторых, их капитан прямо дал понять, что даже десять тысяч его пехотинцев со слонами не пойдут в открытые степи против десятков тысяч конных воинов без опоры на крепостные стены. Остальные и вовсе не годятся для дела такого масштаба: «Кошачий Отряд» и «Младшие Сыновья» насчитывают от силы по две-три тысячи клинков и сейчас увязли на юге под Волантисом — орда Харго просто растопчет их за несколько минут. «Длинные Копья» и «Вороны-Буревестники» — мелкие шайки по пять-восемь сотен, годные лишь гонять разбойников. А закупать Безупречных в Астапоре запрещает Первая Заповедь нашего города о неприкосновенности свободы от рабства.

— А Черно-Белый Дом? — подался вперед один из младших ключников, понизив голос. — Разве не проще один раз заплатить Безликим их цену за дар для самого кхала Харго, чем собирать целую армию? Нет кхала — нет и его притязаний!

Несколько старших банкиров одновременно поморщились, а Тихо Несторис посмотрел на коллегу как на несмышленого юнца:

— Вы плохо знаете обычаи степных дикарей, брат Зорахо. Отправить Безликого к Харго сейчас — значит собственными руками устроить кровавую бойню без конца и края. Для дотракийцев смерть от яда, болезни или ножа невидимого убийцы во сне — это грязная, нечестная, проклятая смерть, недостойная воина. Если кхал погибнет не в открытом бою от руки сильнейшего, кхаласар никуда не уйдет! По их закону его кровные всадники будут обязаны смыть позор такой смерти реками крови тех, на чьей земле пал их господин, прежде чем уйти за ним в Ночные Земли. А амбициозные коо (младшие вожди) разругаются между собой над остывшим трупом и расколют огромную орду на полдюжины бешеных кхаласаров прямо у нас под боком! И каждый новоявленный кхал, доказывая всадникам свою силу, примется жечь и вырезать всё живое от нашей земли до самых Бархатных холмов, причем договариваться станет вообще не с кем! Дотракийцы понимают и уважают только один довод — поражение в прямом бою, когда их косы летят в пыль вместе с головами, как было четыре века назад под стенами Квохора.

Снова повисло тяжелое молчание. Собственное городское ополчение и стража Браавоса отлично дрались на палубах галер и узких мостах, но выводить пятнадцать тысяч горожан с пиками в широкие предгорья против лавины степной конницы означало послать их на верный убой.

— Если в самом Эссосе не осталось молота, способного разбить эту беду, — негромко, с легкой задумчивостью произнес молчавший до сих пор ключник Моредо Нарис, ведавший в Банке счетами Семи Королевств и морской торговли, — то почему мы ищем мечи только на нашем берегу Узкого моря?

Все одиннадцать пар глаз мгновенно повернулись к нему.

— О ком вы говорите, брат Моредо? — прищурился старый Престан. — Король Роберт Баратеон занят пирами, а Тайвин Ланнистер не поведет свое войско за море ни за какое золото, ведь у него его и так в достатке.

— Я говорю не о Железном Троне и не об Утесе Кастерли, — Моредо Нарис раскрыл перед собой кожаную папку со сводками западного континента. — Я говорю о Севере. О лорде Эйрике Слейтгарде, правителе Скагоса и Каменного Узла.

По столу прокатился сдержанный гул любопытства — имя человека, который за считанные годы подмял под себя стекольную, янтарную и пушную торговлю и при этом не занял у Железного Банка или других лордов ни единого гроша, здесь знали прекрасно. Особенно учитывая тот факт, что его товары очень активно продавались и здесь, пользуясь высоким спросом.

— Вы все читали донесения наших соглядатаев со времен недавнего восстания в Вестеросе, — продолжил Нарис голосом счетовода, привыкшего говорить фактами. — О боевой удали воинов Слейтгарда ходят десятки слухов от Чаячьего города до Королевской Гавани, и две трети из них подтверждены нашими собственными людьми. У него отменная тяжелая пехота, обученная держать строй не хуже древних гискарских легионов, и тысячи метких арбалетчиков и лучников. Но главное — его звериная кавалерия, о которой до сих пор яростно спорят в портовых кабаках обоих материков. Закованные в броню чудовищные носороги, медведи и прочее зверье, при одном запахе и реве которых любая необученная лошадь теряет рассудок и сбрасывает седока. А что такое вся мощь кхала Харго без его степных коней? Толпа головорезов с кривыми серпами, которые, будем откровенны, ни черта не сделают рыцарю в латной броне.

В глазах председателя Орбело Престана мелькнул острый огонек:

— Вы полагаете, северный феодал согласится перевезти свое войско через Узкое море ради чужой войны, брат Моредо? Он и без того весьма богат. Зачем ему наши проблемы? Лорды Запада крайне… как бы это сказать… щепетильны в вопросах собственного высокомерия.

— Золота много не бывает ни для одного правителя, который строит города и флот такими темпами, как Слейтгард, — улыбнулся Нарис. — У него собственный большой флот на восточном берегу Севера — до нашей лагуны его кораблям при попутном ветре чуть больше двух недель хода. Предложим ему, например, треть от того золота, которого требуют с нас эти степные конолюбы, — шестьсот пятьдесят, от силы семьсот тысяч золотых драконов чистым металлом и торговыми привилегиями в наших доках — за то, чтобы он высадился под прикрытием нашего флота на побережье и отбил у Харго всякую охоту смотреть в сторону Браавоса.

Нарис обвел взглядом притихших ключников, подводя итог:

— Выгода для Банка очевидна при любом исходе. Мы сбережем в хранилищах больше миллиона трехсот тысяч золотых, сохраним леса и караванные пути и покажем всему Эссосу, что тем, кто смеет угрожать Браавосу, мы платим не данью, а сталью. А заодно своими глазами посмотрим в настоящем деле, чего действительно стоят хваленые полки и звери нового северного лорда, не рискуя жизнями собственных граждан.

Несколько долгих минут в подземной палате было слышно лишь тихое потрескивание фитилей в лампах. Старые ростовщики и хозяева жизни взвешивали риск и цену на своих незримых весах — и чаша Севера неумолимо перетягивала.

— Семьсот пятьдесят тысяч драконов — предел: половина по прибытии его кораблей в город, вторая — когда голова Харго или его отрезанная коса ляжет на этот стол, — произнес Орбело Престан, оглядывая собравшихся. — Кто против?

Ни одна рука не поднялась над камнем стола.

— Решено: раз других предложений у нас нет, то попробуем использовать северного лорда, — председатель коротко стукнул железным ключом. — Брат Моредо, подготовьте бумаги сегодня же. С утренним отливом наш посланник выйдет на самом быстром баркасе на запад, к берегам Вестероса. Посмотрим, каков на деле этот Слейтгард со Скагоса, когда пахнет золотом и кровью.

Больше глав на Бусти ❤. След бонус на 1800

Глава 71: Брачный договор

Кортеж леди Оленны Тирелл добрался до Каменного Узла за четыре дня до исхода луны, растянувшись по тракту со стороны Белой Гавани зелено-золотой гусеницей.

Старуха явно не привыкла отказывать себе в удобствах даже в дороге. Впереди и позади шагали две сотни отборных рыцарей Хайгардена в начищенных кирасах и плащах цвета травы, следом катились фургоны с сундуками, походной кухней и служанками, а в самом центре скрипел колесами огромный дом на колесах из резного дуба с позолоченными розами на дверцах, который тащила упряжка из двенадцати коренастых коней.

Я встречал гостью во внутреннем дворе цитадели — без лишней помпы, в простом темном дублете с серебряным шитьем на вороте, но вдоль стен и у створок ворот ненавязчиво выстроил две сотни своих ребят, недавно вернувшихся из Багровой Пустоши. Парни стояли в вороненой стали молча, неподвижно и смотрели на разряженных южных рыцарей тяжелым, равнодушным взглядом, от которого не то что лошади принимались нервно переступать копытами, но и сами всадники то и дело опасливо косились в их сторону.

Дверца отворилась, и передо мной предстали двое рыжеволосых детин семи футов ростом — или, на наш лад, двух с лишним метров — в одинаковых панцирях. Судя по донесениям Леонида, это были неразлучные близнецы Эррик и Аррик, которых старуха лениво звала Левым и Правым. Они споро приставили широкую лесенку и бережно подхватили под локти крохотную старушку в закрытом чепце из тонкого белого полотна и теплом зеленом бархате, подбитом мехом.

На вид мать правителя Простора казалась совсем дряхлой: сморщенное, как печеное яблоко, личико, узкие плечи и хрупкие ручонки. Вот только глаза под бровями двигались быстро и цепко, как у голодной лисицы. За полминуты, что она шла к крыльцу, Оленна успела обшарить взглядом и подогнанные гранитные плиты мостовой под ногами, и толстые прозрачные стекла в высоких окнах донжона, и рунную вязь на косяках ворот, и ровные ряды четырехэтажных каменных домов за внутренней стеной, откуда тянуло свежим печеным хлебом и дымом кузниц.

Обменявшись во дворе короткими дежурными поклонами, во время которых я представил гостье Эшару, а Оленна тут же не преминула уколоть дорнийскую родню моей жены парой ехидных замечаний, мы поднялись в малый светлый зал на втором этаже.

По моему распоряжению длинный стол у широкого окна с видом на центральную площадь города уставили так, чтобы любые мысли об «умирающем с голоду Севере» отпадали с порога. Если раньше я и хотел сохранять видимость уязвимости, то сейчас уже было поздно, да и не спрячешь никуда тысячи сытых рож, что гуляют на улицах города. Оставалось сделать обратное и показать не слабость, а силу. На серебряных блюдах нашей чеканки лежали пучки свежей зелени, хрустящие огурцы, красные ягоды и сладкие корнеплоды прямиком из теплиц, дымился белый пшеничный каравай рядом с запеченной олениной, а в кувшинах прозрачного стекла стояло старое арборское золотое и мой собственный виски.

— Всех вон, включая этих двух моих остолопов у двери, — без какого-либо такта скомандовала Оленна, едва опустившись в глубокое кресло с мягкими подушками. — Насмотрелась я на их постные рожи за дорогу так, что кусок в горло не полезет. Вы ведь не собираетесь душить беззащитную старуху посреди белого дня, лорд Слейтгард?

— Только если вы сами не начнете кидаться стаканами, леди Оленна, — учтиво улыбнулся я, кивком отпуская слуг и стражу; Эшара еще во дворе сослалась на дела с детьми, предоставив мне разбираться с гостьей один на один.

Когда тяжелая дверь плотно затворилась, в зале остались только мы вдвоем.

Несколько по-настоящему мучительных для моего любопытства секунд Королева Шипов молча рассматривала стол, потом перевела взгляд за прозрачное стекло — сквозь которое можно было видеть, как по каменной улице сновали добротно одетые горожане, катились груженые повозки и маршировала широкоплечая молодежь из городского гарнизона.

Старуха взяла двумя пальцами свежую веточку мяты с блюда, понюхала ее, криво усмехнулась и перевела взгляд на меня.

— Тряслась три недели по морю да по вашим трактам, отбила себе все старые кости и едва не простудила поясницу от этих проклятых ветров, — заговорила она неожиданно сильным, скрипучим голосом. — А приехала — и вижу совсем не то, что ожидала здесь увидеть, лорд Эйрик. Совсем не то.

Я неспешно плеснул ей золотистого вина, себе налил виски, подвинул кубок к ее руке и с легким прищуром откинулся на спинку своего кресла:

— А что вы ожидали увидеть, леди Оленна? Толпы голодных оборванцев под покосившимися хижинами, умоляющих о корке хлеба?

Оленна пропустила мои слова мимо ушей, словно я ничего и не говорил вовсе. Вместо ответа она взяла кубок, пригубила вино и веско произнесла:

— Что ж, тем более мое решение приехать сюда лично было единственно верным. Слушать доклады купцов — всё равно что пытаться угадать вкус пирога по рассказам немого конюха. Моему дражайшему сыну Мейсу хоть кол на голове теши: для него Север как был пустошью с медведями да дикарями в овчинах во времена Эйгона Завоевателя, так и остался. Мужчины в целом создания удивительно слепые, милорд. Вы любите мериться длиной мечей, высотой замковых башен и звучанием титулов, пока земля под сапогами давно сменила хозяина.

— Вы строги к лорду Хайгардена, — ответил я ровным тоном. — За его спиной стоят десятки тысяч мечей Простора и самые злачные пашни континента. С таким наследством многие предпочли бы не портить себе воздух лишними заботами.

— Миллионы ртов, которым нужен толковый пастух, а не напыщенный мужик, — фыркнула старуха, махнув сухонькой ладонью. — Я ведь бывала в Королевской Гавани три луны назад. Полюбовалась на новый двор нашего венценосного оленя. Роберт пьет и охотится, тратит деньги так, будто завтра наступит конец света, Джон Аррен надрывается над пустой казной, а Тайвин Ланнистер тихо рассаживает своих родственников у каждого прохода и у каждой кормушки. Пройдет пяток-десяток лет — и эта бочка обязательно рванет снова. А когда она рванет, я не желаю, чтобы мои внуки расплачивались за глупость моего сына.

Она поставила кубок на стол, подалась чуть вперед, опираясь обеими руками на подлокотники кресла, и без всякого стеснения спросила:

— Скажите прямо, лорд Слейтгард: вы не хотели бы заключить брачный союз между вашим домом и домом Тирелл?

Бровь у меня едва заметно качнулась вверх. Вот она, значит, какая настоящая причина была у этой поездки. Никаких ультиматумов и торговых войн — лиса приехала покупать меня через сына.

— Брачный союз с верховным домом Простора? — я изобразил на лице вежливое недоумение. — С чего вдруг такая честь обычному лорду Севера, леди Оленна? У меня в роду ни тысячелетней истории, ни валирийской крови, да и гербу моему на материке без году неделя.

Оленна издала короткий смешок и стукнула кубком по столу:

— Обычному?! Оставьте эти сказки для слепых септонов, милорд, и не обманывайте мои глаза! Я стара, а не тупа! Хоть вслух вам об этом ни при одном дворе никто не скажет из спеси, но на деле истинным Хранителем Севера стал именно никому не известный до восстания лорд с острова. Человек, который за какой-то десяток лет из ничего сотворил то, чего не удавалось всему Северу за тысячи лет! У Старков древнее имя и честные морды, но золото, корабли, невиданное оружие, ремесла и хватка здесь — ваши. Брандон Старк шагу не ступит поперек вашего слова, а Хостер Талли почему-то смотрит вам в рот. Так что если уж дому Тирелл и выбирать себе сторону, то выбирать надо сторону победителя, а не ту прогнившую, которую мы ошибочно выбрали в прошлый раз!

Я встретил ее испытующий взгляд и просто спокойно улыбнулся, оставив без ответа все ее громкие заявления о власти на Севере. Поддакивать таким словам значило давать лишний козырь чужим ушам, а спорить и прибедняться перед женщиной ее ума было и вовсе смешно.

— Вы прямолинейны, леди Оленна, мне это по душе, — произнес я, отрезая ножом ломтик сыра. — Допустим, интерес взаимный. Каковы ваши условия?

Старуха одобрительно кивнула — то, что я не пустился ни в чванство, ни в пустые отговорки, ей явно понравилось.

— Условия простые и честные, без словоблудия, — деловито начала она. — Моей единственной внучке Маргери сейчас пятый год — девочка растет смышленая, здоровая, хороша собой, и воспитываю ее я сама, а не ее блаженный папенька, так что дурой она не вырастет. Вашему старшему сыну и наследнику Магнусу, насколько мне известно, столько же. Мы подписываем сегодня предварительный документ о помолвке, а когда оба войдут в возраст — сыграем свадьбу. Со своей стороны Простор поддержит вас и ваш дом в ваших начинаниях при дворе и в королевстве, а главное — со следующей же луны Хайгарден обязуется продавать Северу зерно и прочее продовольствие напрямую почти по себестоимости, без накруток и торгашей.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием дров в камине.

Я мысленно прогнал расклад в уме.

Угроза со стороны Иных даст нам от силы десять-тринадцать лет мирного неба над головой. Все эти годы Северу нужно взрывными темпами плодить население, кормить десятки тысяч рабочих на стройках и рудниках и забивать подземные зернохранилища под завязку на случай многолетней Долгой Ночи. Получить гарантированный поток дешевого хлеба из главной житницы континента почти по себестоимости — это экономия сотен тысяч золотых и высвобождение тысяч моих собственных рук.

С политической стороны выгода выходила еще жирнее. Магнус получал в невесты будущую первую красавицу Юга из богатейшего великого дома, выбивая этот козырь из рук Ланнистеров и Баратеонов. Конечно, старая карга связывала нас не из большой любви, а чтобы застраховать Хайгарден и привязать растущую силу Севера к своей внучке, но до брачного возраста детей в запасе было еще минимум семь-десять лет — почти вечность, за которую мы станем в разы сильнее.

— Что с верой и местом жительства невесты? — уточнил я практическую деталь. — Мой наследник останется здесь, на Севере; септу ради южной невесты я посреди цитадели городить не стану, но держать личного септона в покоях запрещать не буду.

— Маргери будет жить там, где живет ее муж, а богам молиться можно хоть в чулане — они всё одно глухи к нашим просьбам, — легко отмахнулась Оленна. — Значит, по рукам, лорд Слейтгард?

— По рукам, леди Оленна. К вечеру мейстер Квиберн подготовит оба экземпляра брачного договора.

Мы синхронно подняли кубки и отпили по глотку спиртного, скрепляя сделку. Только опустив стакан на стол, я с добродушным видом посмотрел на будущую родственницу и поинтересовался:

— И всё-таки, раз уж мы теперь почти родня… скажите ради моего любопытства: какой смысл был задирать для северных земель цену на пшеницу, если вы уже тогда плыли сюда сватать внучку и отдавать хлеб за гроши? Решили проверить, не дрогнут ли у меня коленки перед разговором?

Лицо бабки мгновенно приняло выражение такой святой невинности, что хоть сейчас пиши икону Матери. Ее брови удивленно поползли вверх.

— Завышение цен? — переспросила она, моргая ясными глазами. — Какое еще завышение цен, милорд? Клянусь памятью покойного мужа, впервые об этом слышу! Я старая женщина, уже третью седмицу болтаюсь по дорогам вдали от Хайгардена — почем мне знать, что там вытворяют портовые крысы или ваши толстопузые менялы? Приеду домой — непременно велю высечь пару приказчиков для порядка.

Я смотрел в эти честные-пречестные глаза и едва сдерживал ухмылку. Врет и глазом не ведет — или, по крайней мере, в жизни не признается, что ее прощупывание почвы провалилось. Порода, ничего не скажешь.

— Должно быть, и впрямь перекупщики шалят, — с совершенно серьезным лицом кивнул я, принимая правила игры.

— Вне всяких сомнений, — чинно подтвердила Оленна и, оглядев еще раз светлый зал и вид за окном, добавила: — Скажу вам одно напоследок, лорд Эйрик: за свои годы я повидала немало замков и немало спесивых владык от Стены до Дорна, и удивить меня крайне трудно. Но ваши земли и вы сами сумели меня удивить. Постарайтесь не сломать себе шею раньше времени — мне бы очень не хотелось искать для Маргери другого жениха среди прочих болванов.

Через одну луну после отъезда Королевы Шипов на Юг год сменился новым — наступил двести восемьдесят восьмой год от Завоевания Эйгона.

Слово свое старуха держала: едва ее корабль успел бросить якорь, как искусственная удавка исчезла словно по мановению волшебной палочки, и в наши гавани пошли первые пузатые суда из Простора с зерном по смешной, чисто заготовительной цене. Лорд Виман Мандерли в своем письме чуть ли не пел от счастья, гадая, каким таким чудом мне удалось уломать прижимистых южан.

А в середине первой луны нового года в порт вошла узкая, быстроходная браавосская галера с темно-лиловыми парусами, и уже через пару дней, ближе к вечеру, стража провела в мой рабочий кабинет нежданного гостя из-за Узкого моря.

Посланника звали Тихо Несторис. Никаких вычурных плащей до пола, золотых цепей в палец толщиной или кружев: передо мной стоял сухощавый, гладко выбритый мужчина лет тридцати-сорока в строгом темно-сером суконном камзоле отличного кроя, с простым железным перстнем на указательном пальце и взглядом человека, привыкшего, что перед ним заискивают даже короли.

Как только за дверью стихли шаги, Несторис без долгих приветствий положил на стол верительную грамоту Совета ключников Железного Банка Браавоса и за полчетверти часа сухо и четко изложил суть дела. Шестидесятитысячный кхаласар наглого кхала Харго стоял на подступах к сухопутным владениям Браавоса, угрожая похерить им все активы и наземную торговлю. Дальше следовали слова о нежелании города платить дань дикарям и предложение Железного Банка мне — переправить северное войско со знаменитой конницей за море и разгромить орду Харго в открытом поле.

Выслушав его до конца, я не вскочил от восторга и не принялся кланяться за высокое доверие. Наоборот — я вальяжно откинулся в кресле, закинул ногу на ногу, сцепил пальцы на животе и посмотрел на представителя главного банка мира откровенно насмешливым взглядом:

— Занятная история, синьор Несторис. Значит, когда мы с вами торгуем янтарем и мазями, ваши портовые мытари считают каждую медную полушку и морщат носы от «северных варваров». А как под вашими усадьбами запахло конским навозом и жареным, так великий Железный Банк вдруг вспомнил дорогу в Вестерос? И во сколько же ваши скупые хозяева оценили мою помощь?

На невозмутимом лице браавосца не дрогнул ни один мускул, хотя моя наглость явно резанула его непривычный к такому обращению слух.

— Железный Банк всегда платит достойную цену надежным партнерам, лорд Слейтгард, — произнес посланник. — За разгром кхаласара Харго и устранение угрозы Совет готов выплатить вам триста тысяч золотых драконов Вестероса. Сумма, на которую можно купить десять замков.

Я громко расхохотался прямо ему в лицо и подался вперед, упершись локтями в стол:

— Триста тысяч? Вы там у себя морской водой уши промываете или совсем счет деньгам потеряли? Триста тысяч я поднимаю за год на одних поставках стекла и лекарств, сидя дома в тепле у камина рядом с беременной женой! Вы просите меня сорвать с мест армию, погнать десятки кораблей через море на другой материк и лично рубиться с шестьюдесятью тысячами конных головорезов, от которых ваши хваленые наемники с перепугу открестились обеими руками!

Глаза браавосца на долю мгновения сузились — осведомленность северного лорда об отказе наемников стала для него неприятным открытием. Я же рубанул ладонью воздух:

— Миллион золотых драконов чистым весом! Мое личное время и кровь моих людей стоят очень дорого. Меньше чем за миллион я даже приказ конюхам седлать носорогов не отдам — воюйте со своим кхалом сами хоть долговыми расписками!

— Миллион — сумма совершенно немыслимая, милорд, — возразил он, мгновенно включаясь в торг. — За такие деньги Браавос мог бы нанять три флота и купить половину кхалов Дотракийского моря друг против друга. Четыреста тысяч золотых за всё про всё — это щедрое предложение.

— Покупайте кхалов, раз можете, попутного ветра в спину, — хмыкнул я, делая вид, что тянусь за колокольчиком позвать стражу и закончить этот фарс. — Только пока вы будете полгода искать сговорчивых дикарей в степи, Харго спалит все ваши рощи до пней, а ваши должники в Вольных Городах со смеху надорвутся, глядя, как Железный Банк сидит взаперти в собственной луже. У вас нет свободных наемных сил в Эссосе, Безупречных вам не позволяет купить закон. Раз вы приехали ко мне, то я — ваш единственный рабочий вариант, Несторис, и мы оба это прекрасно знаем.

Следующие два часа в кабинете стоял такой жаркий торг, что к концу беседы у браавосца взмокли виски, но ни один из нас не желал отдавать лишнюю тысячу без боя.

Когда я понял, что выше определенной планки чистого золота мне одному посол физически не прыгнет, я пустил в ход заготовку: заявил, что свои собственные силы в полном объеме с границ снимать не стану, но могу привлечь под свое начало проверенный, тяжеловооруженный трехтысячный отряд вольных латников капитана Корвина, которые, к их счастью, как раз сидят в поисках большого контракта, — разумеется, за отдельную плату им. А сверху выкрутил руки посланнику по каждому пункту накладных расходов.

К полуночи, когда чернила на листах пергамента высохли, итоговый расклад лег на стол.

Мне лично Железный Банк выплачивал четыреста пятьдесят тысяч золотых драконов. Еще двести тысяч драконов отдельным подрядом уходило наемнической компании Корвина, которую я «посоветовал» нанять в пару к моим силам — то есть, по факту, перекладывалось в другой карман всё той же моей казны. Сверх того Браавос полностью брал на себя оплату морской переправы людей и зверей туда и обратно, что вытягивало из Банка еще около двадцати пяти тысяч золотых, а также полное обеспечение армии продовольствием, фуражом, укрепленным лагерем для проживания и ремонтом на весь срок кампании — еще примерно на двадцать пять тысяч драконов. Итого война обходилась банкирам в семьсот тысяч золотых.

И отдельным параграфом под печатью Морского Владыки и Банка я продавил условие, которое для меня значило едва ли не больше мешков с золотом: невмешательство самого Браавоса и Железного Банка в любые мои будущие начинания и территориальные дела на просторах Эссоса, покуда они напрямую не задевают собственных земель и владений Браавоса.

Едва Тихо Несторис прижал тяжелую железную печать к сургучу рядом с моим снежным барсом и мы обменялись подписанными свитками, воздух перед моим взором тихо дрогнул знакомым уведомлением:

[Профессия повышена: Торговец (5/5)]

+1 свободная характеристика

Достойная прибавка за вечер работы языком.

Я убрал свой экземпляр договора в окованный сталью ларец, плеснул в два бокала крепкого северного спирта на травах и, подав один выдохнувшему посланнику, с ленивой полуулыбкой спросил:

— Бумаги подписаны, печати стоят, менять что-то поздно, Тихо. Скажите уж по совести, раз сделка закрыта: на сколько я продешевил от вашей крайней цифры?

Браавосец принял бокал, посмотрел на меня почти уважительным взглядом и спокойно ответил:

— На пятьдесят тысяч золотых драконов, лорд Слейтгард. Верхний предел Совета составлял семьсот пятьдесят тысяч.

— Тц, — невольно цокнул я языком, качнув головой. Пятьдесят тысяч золотых на дороге не валяются — маленький городок отстроить можно было.

Впрочем, досада улетучилась уже через пару секунд, стоило мне отпить глоток жгучей настойки. Черт бы с ними, с этими пятьюдесятью тысячами, — грех жаловаться, когда вытряс шестьсот пятьдесят тысяч чистыми деньгами и еще полсотни припасами да кораблями.

По большому счету, я бы ввязался в эту авантюру даже за вдвое меньшую цену, потому что выход в Эссос давно стоял у меня в планах, а работа подвернулась как раз вовремя — когда у меня вдруг появились свободные силы, которые требовалось пристроить на востоке. Да и сидеть безвылазно на одном клочке суши в Вестеросе, когда за Узким морем лежит гигантский, сказочно богатый континент и ресурсы целого региона — от редких руд и леса до пряностей и ремесленных секретов Вольных Городов — утекают мимо моих пальцев в чужие карманы, было непорядком. Мне требовалось свое собственное укрепленное местечко на том берегу, неподконтрольное ни Роберту Баратеону, ни каким бы то ни было королям или магистрам.

Но дело было далеко не только в жадности до новых земель и торговых путей.

Из головы не выходили слова Трехглазого Ворона. Миллионная орда мертвецов через десять с лишним лет ударит не только по нам через ледяную пустошь Севера — она одновременно навалится из Серой Пустоши на Пять Твердынь и восток Эссоса. Если тамошние государства и города рухнут или я буду слеп к тому, что творится на другом конце фронта, победа на Стене может оказаться пирровой. Мне были необходимы свои глаза, свои порты и плацдарм на восточном материке.

Добавим к этому еще три выгоды: во-первых, под бумажкой официального найма Железным Банком я легально выводил в свет трехтысячный орден Корвина под видом самостоятельной наемной компании, давая им стартовый капитал, громкое имя победителей дотракийцев и какую-никакую легенду для шпионов. Во-вторых, разгром шестидесятитысячной орды Харго сулил не только прокачку моих собственных военных профессий на понятном и откровенно слабеньком враге, не носящем доспехов, но и освобождение десятков тысяч угнанных дотракийцами в рабство кузнецов, оружейников, пастухов и крестьян со всего Эссоса. За спасение от ошейника они с радостью — на что я искренне надеюсь, ведь дотракийцы выжигают деревни дотла, оставляя после себя лишь разруху, — принесут мне клятву и войдут под пакт. Ну а бумага о невмешательстве Браавоса развязывала мне руки, и я мог спокойно действовать. Браавос был сильнейшим Вольным Городом, а другие не представляли серьезной угрозы моей армии. Да, у них были Безупречные, но все их преимущество строилось исключительно на дисциплине. Сами по себе эти бравые воины представляли собой жалкое зрелище: пухловатые и слабые телом мужики, которым отрезали яйца и заставили поверить, что боли нет. Такое войско никогда не победит грубую силу, в которой есть хоть капля выучки и толковый командир.

Сборы в большой поход заняли чуть меньше трех недель и потребовали перекроить всю расстановку сил на Севере.

Вести против шестидесяти тысяч степных всадников пару тысяч человек было бы глупым пижонством, а с другой стороны, после тяжелых потерь в Багровой Пустоши лишних свободных полков у меня попросту не имелось. В итоге общая численность моих сил на эту кампанию составила около десяти тысяч бойцов — семь тысяч моих собственных солдат и три тысячи ветеранов Корвина.

Чтобы собрать в единый кулак эти семь тысяч мечей, пик, лучников и арбалетчиков, мне пришлось выгрести почти всех опытных воинов из Каменного Узла, Рва Кейлин и береговых крепостей. Оголять южные ворота Севера я, разумеется, не собирался — после короткой переписки орлиной почтой с Винтерфеллом защиту моих гарнизонов и стен временно взяли на себя Брандон с Недом, приславшие на смену четыре тысячи своих людей под началом надежных северных сотников. В Каменном Узле под присмотром Леонида, пары сотен гвардейцев и несокрушимых стен оставалась Эшара с нашими детьми и племянниками Старков — прощание с женой, у которой живот уже заметно округлился на четвертой луне, вышло долгим.

Главной же ударной силой, которой предстояло переломить хребет степной ораве кхала Харго, я решил сделать своих боевых носорогов в тяжелой броне.

Все две недели перед погрузкой лучшие оружейники Каменного Узла и Янтарной Гавани не вылезали из кузниц, подгоняя под каждого многотонного гиганта усиленные доспехи. Поверх толстенных от природы шкур ложились кованые стальные нагрудники с гранями в палец толщиной, прикрывающие шею, грудь и пах зверей от шальных стрел; на лоб крепились массивные стальные налобники с дополнительными боковыми лезвиями-отвалами у основания рога.

Я хорошо представлял себе, как воюют дотракийцы: легкая, не знающая брони конница, берущая бешеным натиском, тучами стрел с конских спин и визгом кривых аракхов, рассчитанных на рубку пехоты, что от силы носила только кожаные доспехи. Против сомкнутого строя моих парней и четырех тысяч тяжелых стрелков им уже пришлось бы кисло. Но когда в лоб или во фланг их полуголой орды на полном разгоне врубится клин закованных в сталь шеститонных носорогов, пещерных медведей и большерогих лосей — животных, при одной звериной дури и запахе которых степные лошади впадут в неуправляемое безумие, — вся хваленая лавина коноебов просто разлетится в кровавые щепки.

В море мы выходили раздельно, соблюдая конспирацию с самого первого дня.

Корвин со своими тремя тысячами латников, сменивших старые знамена Сумеречного Замка на простые серые стяги новой вольной роты «Пепельные Клинки», погрузился на присланные мной за браавосское золото пузатые транспортные корабли и ушел на юго-восток на четыре дня раньше меня. Моя же эскадра — восемь десятков моих собственных галеонов и коггов, в чьих трюмах в просторных усиленных стойлах покачивалось зверье, — отчалила из гаваней материка следом.

Переход через Узкое море прошел гладко, под сильным попутным ветром, раздувавшим паруса.

На шестнадцатое утро впереди сквозь клочья редкого тумана выросла зубчатая цепь серых скалистых островков, поросших низкорослыми кривыми соснами и запиравших вход в лагуну Браавоса. А прямо над главным проливом между двумя утесами во весь рост возвышалось одно из чудес здешнего мира — Титан Браавоса.

Что ж, вот мы и встретились с тобой вновь, бронзовый великан. Моя прошлая поездка в Браавос была крайне неприятной — надеюсь, в этот раз она пройдет намного лучше. Когда мой галеон под знаменем со снежным барсом подошел к проходу, внутри бронзовой груди статуи взревели меха сигнальных труб — низкий, оглушительный рев прокатился над волнами на десятки верст, приветствуя входящий военный флот так, что у молодых солдат на палубе заложило уши, а в трюмах недовольно затрубили потревоженные звери.

Проскользнув прямо между ступней исполина мимо бойниц Арсенала, где на стапелях виднелись ребра строящихся боевых галер, наша армада вошла в спокойные воды широкой гавани у берега лагуны.

На каменных молах военного порта было тесно от народа. Помимо портовых рабочих, грузчиков и сотни стражников Морского Владыки в доспехах, на набережной стояла представительная делегация Железного Банка во главе со знакомым мне Тихо Несторисом, а чуть поодаль на ступенях складов и балконах портовых контор маячили десятки слишком уж приметных «зевак» в плащах всех цветов радуги — уши и глаза всех на свете, от домов Пентоса, Мирра и Волантиса до наверняка самого Вариса из Королевской Гавани.

Чуть левее причала, куда швартовался мой флагман, ровными коробками уже стояли три тысячи воинов в тусклых посеребренных панцирях под серым знаменем с пепельным мечом — люди Корвина прибыли на пару дней раньше и как раз заканчивали приемку телег с провиантом.

Дождавшись, пока матросы перебросят широкие окованные сходни, я сошел на берег в сопровождении Хальвара, Элин, Кайра и двух молчаливых громил в глухих черных латах — Бронна и Торвальда.

После коротких, подчеркнуто деловых приветствий с Тихо Несторисом, подтвердившим, что первая половина золота в двести двадцать пять тысяч драконов уже перегружается под охраной в трюм моего флагмана, а еще сто тысяч выданы авансом роте наемников, банкир жестом пригласил подойти стоявшего в двадцати шагах командира серых латников.

Корвин подошел неспешным шагом, остановился в трех шагах и смерил меня с Хальваром оценивающим взглядом. Шрам у виска, седая щетина и тяжелая ладонь на гарде меча.

— Лорд Эйрик Слейтгард, позвольте представить вам капитана Корвина, командира вольной роты «Пепельные Клинки», нанятой Банком по вашей рекомендации в подмогу вашему войску, — произнес банкир под десятками жадных взглядов с балконов. — Капитан Корвин — лорд Слейтгард, ваш будущий командующий.

Я чуть прищурился, не торопясь протягивать руку, и окинул бесстрастным взглядом выстроенные по линейке сотни его пехотинцев и конников:

— Значит, это о ваших людях мне пели в портах, капитан. Строй вроде держат ровно, железо хорошее. Драться в поле против конных лучников вашим парням доводилось, или только тюки торгашей сторожили?

Корвин усмехнулся одними уголками губ, ничуть не тушуясь:

— Моим людям доводилось рубить тварей куда страшнее полуголых дикарей на кобылах, милорд. Свое золото от Банка мы отработаем до последнего медяка, лишь бы ваши северяне не побежали раньше времени. И учтите во время боя: мои сотники слушают общие боевые приказы, но внутри лагеря суд и расправа у нас только наши собственные.

— Побежит хоть один из твоих или моих людей — я ему лично ноги укорочу по самые плечи без всякого суда, капитан, — ответил я и только после этого протянул ему руку в кожаной перчатке. — Сработаемся, если голова на плечах есть. Через час совет в моем шатре.

Корвин так же коротко и крепко сжал мое запястье, кивнул и, развернувшись на каблуках, зашагал обратно к своим офицерам, даже не оглянувшись. Стоявшие неподалеку соглядатаи тут же зашептались, торопливо передавая что-то своим подручным.

А минуту спустя вся набережная мгновенно забыла и про меня, и про наемников, и про банкиров.

Из широких открытых аппарелей наших грузовых судов на каменные плиты причала по деревянным настилам с глухим, мерным грохотом начали выходить закованные в стальную броню боевые носороги.

Шепот на пирсе сменился тишиной, а следом — криками пятящихся грузчиков и бешеным ржанием обозных мулов и коней. Огромные серые твари в темных кованых панцирях со стальными шипами у рогов тяжело ступали по камню, отфыркиваясь в сырой морской воздух, а следом за ними под надзором варгов с кораблей сходили облаченные в доспехи трех- и четырехметровые пещерные медведи. Даже ключник Банка невольно отступил на шаг назад, побледнев лицом, когда мимо него в пяти локтях прошла окованная металлом туша моего скакуна.

Я легко забрался в седло на спине зверя, посмотрел поверх макушек людей и тронул поводья.

Пора было показать этим степным любителям коней, как нужно громить огромную орду всадников.

Бонус на 1800❤.

Больше на Бусти

Глава 72: Против Конолюбов

Кайр сидел, скрестив ноги, на плоском известняковом валуне в тени рощицы кривых олив, а вокруг него полукругом расположились еще двенадцать варгов из его отряда. Чуть ниже по склону пять десятков конных следопытов молча держали поводья оседланных лошадей и зорко смотрели по сторонам, оберегая тела разведчиков.

Глаза всех тринадцати варгов были затянуты белесой пленкой.

Сознание Кайра сейчас парило в сотнях метров над бурыми, выжженными солнцем предгорьями к юго-востоку от Браавоса. Воздушные потоки между побережьем и раскаленной равниной на территориях Норвоса были плотными и упругими — нашему орлу даже не требовалось махать крыльями, чтобы описывать плавные круги под редкими проплывающими мимо облаками.

За последние годы работа нашей звериной разведки шагнула далеко вперед и в качестве, и в количестве. Если раньше варги рыскали по лесам или парили в вышине поодиночке, то теперь они работали в небе единой сетью: пока трое вели крупных орлов под самыми облаками, охватывая взором десятки верст от Бархатных холмов до верховьев реки Нойны, остальные пускали быстрых соколов и ястребов у самой земли, заглядывая в каждый овраг, к каждому ручью и перелеску.

Укрыться от такой разведки было нереально. Тем более не могла спрятаться шестидесятитысячная орда.

Сперва орлиное зрение зацепилось за грязно-бурую тучу пыли, застилавшую половину восточного горизонта. Она поднималась от земли сплошной стеной и медленно ползла на северо-запад, вдоль старого тракта. А спустя четверть часа полета навстречу этой туче внизу во всей своей неприглядности развернулся сам кхаласар кхала Харго.

С высоты орда напоминала гигантскую саранчу, оставляющую позади себя голую, выбитую до камня плешь.

Земля внизу кишела конскими спинами на километры в ширину и глубину. Никаких стройных колонн, никаких знамен или звуков боевых горнов. Только огромные табуны всадников с обнаженными торсами и длинными промасленными косами. После себя эта лавина оставляла лишь сотни догорающих усадеб, от которых в небо тянулись жирные черные хвосты дыма.

Кайр слегка накренил правое крыло орла, заходя ниже над серединой растянувшейся волны людей, и зоркий птичий глаз выхватил главное.

В самом центре этой массы, вокруг огромного бунчука из конских хвостов, двигался костяк самых рослых, откормленных воинов на лучших степных жеребцах — кровные всадники Харго. За ними на добрую милю тянулись заводные кобылы — каждый степняк вел с собой по две-три сменные лошади. А еще дальше, в тылу арьергарда, под непрерывные щелчки длинных кожаных хлыстов брела серая человеческая масса.

Рабы. Тысячи и тысячи изможденных людей — мужчин, женщин, подростков, связанных за шеи длинными веревками и сыромятными ремнями по полсотни человек в связке. Они тащили на себе узлы с награбленным добром, толкали застрявшие в колеях телеги и падали прямо под копыта коней, чьи всадники даже не притормаживали, пуская скакунов прямо по телам упавших. Навскидку в этом хвосте за кхаласаром плелось никак не меньше пятидесяти тысяч невольников, собранных Харго со всех разоренных городков и селений от Красной пустоши до Норвоса.

Проводив взглядом тысячи дотракийцев, уже втягивавшихся в долину меж известняковых кряжей в двух переходах от их стоянки, Кайр увел орла обратно на запад и рывком вернулся в собственное тело.

Резко выдохнув сухой воздух, он проморгался и повернулся к сидевшему рядом десятнику:

— Отзывай птиц, я знаю, откуда идут дотракийцы. Движутся по тракту вдоль предгорий, не сворачивая. Поторопимся — лорд Эйрик ждет доклада.

Когда отряд Кайра влетел в наш полевой лагерь на границах браавосских владений, я как раз стоял с Хальваром, Элин и Корвином у раскладного стола под навесом, изучая подробные карты побережья, выданные нам квартирмейстерами Морского Владыки.

Выслушав доклад варга о численности орды, количестве рабов в обозе и вероятном маршруте Харго, я склонился над пергаментом, прикидывая рельеф.

Дотракийцы шли быстро — так, как и должны были идти люди, опьяненные двумя годами безнаказанных грабежей: катком по самой богатой дороге в сторону прибрежных владений магистров и владык. Через три дня пути их силы неминуемо упрутся в урочище под названием Волчье Горло — просторную, пологую долину шириной чуть меньше двух верст, зажатую слева крутыми каменистыми осыпями Бархатных холмов, а справа — трясиной, заросшей камышом.

Выходить со своими десятью тысячами человек в открытую, ровную степь я не собирался. Даже с броней и носорогами в чистом поле шестикратный перевес в коннице позволял врагу обойти нас по дуге и ударить по тылам, спалить обозы и неделями изматывать пехоту с дальней дистанции, не принимая ближнего боя. Чтобы перемолоть степную орду меньшими силами, ее требовалось загнать в горловину, лишить простора для охвата флангов и заставить саму броситься грудью на подготовленную для нечестной игры доску.

— Место идеальное, — оценил карту капитан Корвин, проведя рукой по узкому перешейку долины с пологим холмом посередине. — Скалы слева не дадут коннице забраться наверх крупными силами, трясина справа прикроет другой бок. Но есть один вопрос, милорд: а если этот Харго при виде укрепленной позиции на холме просто развернет коней и уйдет грабить, например, к Пентосу?

— Не уйдет, — ответил я, выпрямляясь над столом. — Ты судишь его меркой разумного полководца, Корвин, а перед нами степной вожак, у которого в косе звенит три десятка чужих колокольчиков, а за спиной дышат в затылок полтора десятка амбициозных младших вождей. Для дотракийца пехота — это пешее стадо, которое топчут копытами. Если перед десятками тысяч его всадников встанут всего десять тысяч пеших «железных черепах» и перегородят дорогу к добыче, свернуть в сторону на глазах у всей орды для Харго будет означать признать себя трусом. А чтобы у него даже тени сомнения не возникло, завтра Кайр с тремя сотнями легких всадников перехватит его головной разъезд, вырежет всех до одного, срежет им косы и вывалит их горкой прямо у входа в долину. После такого плевка в лицо Харго погонит на нас всё свое войско с пеной у рта.

Хальвар одобрительно крякнул, ударив кулаком в ладонь:

— Вот это по-нашему! Раззадорить тупицу, а самим встретить его с кувалдой за углом. Сколько у нас времени на подготовку?

— Двое с половиной суток, — ответил я, сворачивая карту. — Поднимайте все полки, лопаты и кирки с телег раздать каждому второму. Придется попотеть до кровавых мозолей, зато в бою сбережем много наших жизней.

Следующие два дня в Волчьем Горле мы не выпускали из рук инструмента, сменяясь каждые четыре часа даже ночью при свете фонарей. Я лично размечал каждый сектор, выстраивая оборону не просто стеной, а многоуровневым капканом, где одно препятствие гнало противника прямо на следующее.

Первым делом в полукилометре перед главным холмом, где располагались наши силы — там, где долина сужалась, — работяги вырыли четыре длинных, широких рва в шахматном порядке. Причем копали их нарочито грубо и напоказ: всю вынутую желтую глину сваливали высокими кучами прямо перед канавами, чтобы любой зрячий увидел их еще за версту.

Расчет строился именно на заметности этой детали. Дотракийцы — дикари, но не слепые самоубийцы, и в лошадях и конном бою толк знают с пеленок: никто в здравом уме не погонит скакуна ломать ноги в открытую яму. Разгоняясь в раже, их конные тысячи сами собой собьются в плотные ручьи, обтекая заметные канавы аккурат по подготовленным коридорам.

А вот в этих коридорах мы два дня тихо и аккуратно снимали пласты сухого дерна, густо засеивали землю десятками бочек железного «чеснока», откованного кузнецами Каменного Узла еще перед отплытием, и бережно присыпали сверху сухой травой и песком. Четырехзубая рогулька размером с мужской кулак была оружием подлым и безотказным: как ее ни кинь на землю, три острых шипа упирались в грунт, а четвертый торчал строго вверх. Для неподкованного копыта степной лошади на полном скаку наступить на такое изделие означало падение кубарем и переломанные ноги — и коню, и всаднику.

Вторым уровнем защиты, уже в верхней части холма, разместились стрелковые гнезда для четырех тысяч лучников и тяжелых арбалетчиков. Здесь мы вкопали в склон наклонные щиты из дубовых плах в три пальца толщиной и насыпали перед ними земляные валики из плетеных корзин с камнем. Вражеским лучникам, стреляющим на скаку снизу вверх, предстояло тратить боезапас почти впустую: выпущенные ими стрелы могли лишь бессильно втыкаться в толстое дерево. Зато мои арбалетчики и лучники с высоты получали расчищенное как на ладони поле обстрела на три сотни шагов с убойной пробивной мощью.

Следующий сюрприз поджидал тех, кто сумеет прорваться сквозь поля «чеснока» и ливень болтов.

Вдоль переднего ската возвышенности мы выстроили плотную линию тяжелой пехоты с массивными ростовыми щитами. А буквально в двух шагах позади их пяток выкопали скрытую глубокую траншею — в полный человеческий рост глубиной и в три шага шириной, убирая всю лишнюю землю в тыл, чтобы спереди не виднелось ни единого бугорка.

Для всадника, летящего снизу вверх по склону, за сплошной стеной железных ростовых щитов этой ямы не существовало. В передней и нижней стенках траншеи были вырублены удобные уступы и ниши, куда человек в латах мог быстро спрыгнуть и укрыться от конских туш. А сразу за задним краем рва в утрамбованный грунт под углом в сорок пять градусов мы намертво вкопали и связали поперечными брусьями сплошной частокол из длинных, окованных сталью пик, за которыми стояла вторая шеренга копейщиков.

Схема должна была сработать так: первая шеренга со щитами стоит перед рвом до последнего, выманивая конницу на разгон, когда табун уже физически не способен затормозить или свернуть с пути. В нескольких десятках шагов до сшибки по сигналу рога щитоносцы делают два шага назад и проваливаются по ступеням на дно траншеи. Перед разогнавшимися лошадьми внезапно разверзается пропасть: те кони, что попытаются с ходу перемахнуть через ров в прыжке, всем своим весом влетают грудью прямо на вкопанный стальной лес пик; те же, что струсят или споткнутся на краю, летят кувырком вниз, на дно канавы, прямо на копья и топоры поджидающей их в нишах пехоты.

И наконец, за каменистым отрогом на левом фланге, в глубокой лощине с подветренной стороны — чтобы морской бриз уносил звериный дух в сторону, а не к врагу, — укрылась наша главная ударная сила. Полторы тысячи всадников тяжелой кавалерии Корвина, чьи боевые кони за недели общих стоянок уже полностью привыкли к виду и запаху чудовищ, выстроились плотными клиньями вокруг шеститонных бронированных носорогов и пещерных медведей.

На рассвете третьего дня земля в Волчьем Горле начала мелко, противно дрожать под подошвами сапог. Пыль взметнулась над входом в долину до самых небес, и из-за изгиба тракта под пронзительный, сливающийся в единый звериный вой визг десятков тысяч глоток выкатилась орда кхала Харго.

Я сидел в седле на спине своего зверя за каменным гребнем фланговой засады, глядя сквозь глаза орла на разворачивающееся в долине море всадников, и чувствовал только холодную ясность. Ни суеты, ни волнения. Любая битва становилась чем-то обыденным, не вызывающим ни лишнего адреналина, ни страха.

Харго не стал тратить время на перестроение. Увидев сваленные горкой головы своих дозорных с отрезанными косами, а на невысоком холме в километре позади — неподвижную темную полоску наших щитов, самоуверенный кхал решил просто раздавить горстку чужаков единым наскоком.

Над центром орды взметнулись бунчуки, заулюлюкали тысячи голосов, и первая волна — не меньше двадцати тысяч всадников — с оглушительным гиканьем, размахивая над головами кривыми аракхами, сорвалась в галоп.

— Начали, — тихо бросил я стоявшему рядом Кайру.

Первые полкилометра конная лавина неслась на нас сплошным потоком. Увидев впереди свежие желтые насыпи рвов, передние тысячи дотракийцев легко разделились на пять широких рукавов, на полной скорости врываясь в оставленные между канавами чистые проходы.

И в следующую секунду передний край всех потоков словно налетел на невидимую преграду.

Даже за полкилометра сквозь грохот копыт до меня донесся пронзительный визг сотен покалеченных лошадей. Разогнавшиеся степные скакуны со всего маху били ногами в скрытые в траве поля «чеснока»; длинные шипы насквозь входили в копыта и путовые суставы зверей. Кони первой сотни летели через голову, ломая шеи себе и седокам; шедшие впритирку за ними тысячи физически не могли остановить разгон и на полном скаку врезались в барахтающуюся кучу тел, громоздя живой завал.

Ровно в этот миг с вершины холма прозвучал рог Элин.

Из-за деревянных щитов в небо поднялась первая черная туча из четырех тысяч арбалетных болтов и стрел — и по крутой дуге рухнула прямо в сбившуюся человеческо-конскую свалку.

[Случайный солдат]

Торбен, двадцатидвухлетний сын плотника из-под Близнецов, а ныне пехотинец третьего полка дома Слейтгард, крепче перехватил рукоять своего ростового щита и чуть шире расставил ноги на кромке травяного склона.

Снизу, сквозь пыль, мимо завалов на железных колючках к подножию их холма всё равно прорвалось множество дикарей. Огибая края рвов и прыгая через тела павших, тысячи полуголых всадников со звенящими в косах колокольчиками неслись вверх по склону прямо на щиты его сотни, на скаку пуская стрелы и вопя во всю глотку.

Год назад у Торбена от такого зрелища непременно затряслись бы колени. Но после той ночи в красных скалах Багровой Пустоши, когда на его щит прыгали бледные кровососы и огромные перевертыши, не умирающие даже с копьем в брюхе, нынешняя орущая полуголая орава вызывала у парня лишь сосредоточенную злость.

[Картинка]

Стрелы дотракийцев градом застучали по толстым доскам щитов и стальным шлемам, бессильно отскакивая от надежной защиты.

Двести шагов. Сто. Шестьдесят. Торбен уже различал глаза переднего бородатого степняка, занесшего для удара свой серповидный клинок, и хлопья пены на морде его коня. Земля под ногами гудела.

За спиной коротко протрубил рог сотника:

— В ров! Живо!

Вышколенная шеренга сработала быстро: резкий полуоборот, два шага назад на заранее вырубленные ступени, прыжок на дно глубокой траншеи — и Торбен вместе с товарищами мгновенно прижался спиной к передней стенке ямы, прикрывшись сверху щитом и выставив короткое копье.

Над его головой в ту же секунду померк свет.

Разогнавшаяся в гору конница с ходу вылетела на внезапно открывшийся обрыв траншеи. Передние десятки коней, подталкиваемые сзади напирающей толпой, отчаянно прыгнули вперед, пытаясь перемахнуть яму, — и со страшным хрустом впечатались грудью прямо в торчащие с того края наклонные пики. Жеребец того самого бородача с распоротым брюхом рухнул обратно в канаву, увлекая за собой оглушенного всадника и еще троих следом.

[Картинка]

Торбен увернулся от бьющего в судороге конского копыта, коротко выдохнул и со всей силы вогнал копье прямо под ребра пытавшемуся подняться со дна рва степняку. Справа его сосед топором раскроил голову второму дикарю, вылетевшему из седла прямо им под ноги, а сверху, со второго края рва, длинные алебарды задних шеренг уже методично добивали повисших на частоколе всадников, сбрасывая тела вниз.

«Вот вам и пешее стадо, — подумал Торбен, выдергивая сталь и принимая на щит падающее сверху сломанное древко. — Лезьте, полуголые дебилы, места в яме на всех хватит, а уж сталью я вас, как радушный хозяин, угощу».

[Хальвар]

На гребне центрального участка, прямо за частоколом вкопанных пик, Хальвар стоял с тяжелым рунным молотом в руках и следил за тем, как держится линия обороны.

Первая волна прорвавшихся к холму дотракийцев сломала себе шею о ров за считанные минуты: весь край траншеи превратился в сплошную запруду из наколотых на пики лошадей и придавленных ими всадников.

Однако степняки лезли вперед с завидным упорством — сзади на склон накатывали всё новые и новые волны, подгоняемые криками вождей. На четвертой или пятой сотне гора мертвых туш заполнила ров почти доверху, перекрыв часть вкопанных пик, и сотни обезумевших дикарей, спешившись на ходу и прыгая прямо по крупам павших коней, с диким ревом ворвались на вал.

[Картинка]

Кривые аракхи засвистели в воздухе, обрушиваясь на шлемы и щиты наших копейщиков. Против бездоспешных врагов и слабо вооруженной пехоты Эссоса эти клинки были грозным оружием, но здесь тонкие лезвия дотракийцев со звоном скользили по толстой стали, высекая искры и не пробивая наших лат.

— Бронн, Торвальд — за мной! Сбросить их обратно в яму! — рявкнул Хальвар и во главе резервной полусотни гвардейцев сам врубился в свалку.

Его молот описал широкую дугу. Тяжелый боек угодил прямо в подставленные для блока аракхи — сталь кочевников лопнула с сухим звоном, а сам удар проломил первому грудную клетку и отшвырнул его тело на второго, сшибая обоих обратно в ров.

Бок о бок с Хальваром шли трансформированные латники Квиберна. Крупный дотракийский воин прыгнул на Бронна сверху с конской туши, зацепив концом аракха край его забрала и полоснув по стальному горжету, — Бронн даже не качнулся: левой рукой в перчатке он ухватил полуголого дикаря за длинную косу, рывком притянул к себе и коротким ударом молота пробил ему голову, отбрасывая труп под ноги наседающим врагам. За три минуты рукопашной прорыв был смят, а копейщики тут же выставили вперед свежий ряд длинных пик.

Двумя сотнями шагов выше по склону, за линией деревянных укреплений, не умолкал звон тысяч тетив, играя свою собственную мелодию.

[Элин]

Элин стояла на невысоком помосте позади центральной позиции арбалетчиков, спокойно раздавая приказы на стрельбу по разным секторам. Пока первая тысяча арбалетов опускалась за деревянные щиты на перезарядку, вторая уже вскидывала оружие к плечу и по сигналу укладывала очередную тучу болтов точно в скопления конницы, сбившиеся в плотную пробку перед полями «чеснока».

— Миледи! Справа в трехстах шагах! — окрик дозорного заставил Элин повернуться к южному краю битвы.

Четыре сотни дотракийских всадников на легких кобылах умудрились нащупать узкую твердую тропу вдоль камышей в обход рва. Теряя по пути десятки провалившихся в трясину конников, три с лишним сотни прорвавшихся степняков с победным воем вылетели на склон и понеслись в обход прямо во фланг стрелковым рядам, рассчитывая ударить в спину пехоте и вырезать лучников.

Элин сохраняла спокойствие.

— Отряд — за мной на правый край! Остальным не отвлекаться, продолжайте бить по центру! — скомандовала она, на бегу снимая с плеча свой лук из драконьей кости.

Двести лучших, самых быстрых лучников за десять секунд выстроились вдоль укрепления в две шеренги.

До летящего во весь опор отряда оставалось двести шагов. Впереди всех, пригнувшись к гриве, несся широкоплечий воин с луком в руке, уже накладывая стрелу на тетиву.

Элин плавно натянула тетиву к щеке. Черные плечи упруго согнулись, и стрела сорвалась с пальцев с коротким, резким свистом.

С двухсот шагов стальной наконечник вошел вожаку точно в грудь, пробил его насквозь и вонзился в шею скакавшего позади всадника, сшибая с седел сразу двоих.

— Прицельно, по готовности — пли! — скомандовала Элин, уже выпуская вторую стрелу следом.

Это был быстрый, хладнокровный расстрел почти в упор. Двести стрелков выпускали стрелу за стрелой, выбивая цели одну за другой: в грудь, в горло, в головы скачущих лошадей. Триста всадников таяли на глазах с каждым десятком пройденных метров — двести, сто, сорок, десять… Последний конь с хрипящим, утыканным тремя стрелами седоком рухнул на колени и пропахал мордой землю в десяти шагах от деревянных щитов. До стрелков не добрался ни один.

[Картинка]

[Кайр]

А за каменным отрогом на противоположном краю долины Кайр сидел в седле с побелевшими глазами, удерживая связь с закованными в броню хищниками.

[Картинка]

Сверху, глазами парящего над полем сокола, он видел, что наступил момент: большая часть всадников Харго уже втянулась в горловину долины между рвами и холмом, сбившись в огромную, потерявшую разгон толпу, которая безуспешно пыталась продавить линию Хальвара, в то время как двадцать тысяч с самим кхалом напирали сзади, лишая своих же места для отхода.

Прозвучал знакомый низкий гул рога — сигнал Эйрика.

Кайр мысленно отпустил поводок — и в его голове вспыхнула ярость четырехметрового пещерного медведя, бегущего в первом ряду. Мир сузился до запаха разгоряченных лошадей, лязга пластин на собственных плечах и рывка вперед рядом с бронированными носорогами и плотным строем всадников Корвина.

[Всадник кхаласара]

Джакхо, всадник из кхаласара, в чьей косе звенели семь колокольчиков за убитых врагов, сквозь зубы ругался на своем языке, изо всех сил натягивая поводья взмыленного жеребца.

Сегодняшний бой пошел не так с самой первой минуты, будто сам Великий Жеребец отвернулся от них.

Вместо привычного бегства трусливых горожан, которых оставалось лишь рубить с седла в спину да ловить веревками, они угодили в настоящую западню. Половина сотни Джакхо осталась валяться с переломанными ногами еще там, на траве между канавами, где из земли торчали железные шипы. А здесь, перед холмом, творилось и вовсе безумие: спереди горой лежали наколотые на пики кони, сверху безостановочно сыпался град стрел и болтов, а сзади ревели тысячи напиравших соплеменников, которых вожди гнали прямо им в спины.

Развернуться было негде — колени всадников терлись друг о друга в страшной давке, кони кусались и храпели от запаха крови.

И вдруг сквозь вопли раненых из-за скалистого выступа сбоку от их сил донесся звук, от которого у Джакхо сердце пропустило удар, — тяжелый рев и мерный гул земли, словно с гор сходил обвал.

Джакхо резко повернул голову влево — и рука с зажатым аракхом онемела.

Из-за края скал прямо во фланг и тыл сгрудившегося кхаласара широкой стеной выходила закованная в броню тяжелая конница чужаков, а впереди и среди их рядов неслись невиданные чудовища. Огромные серые звери величиной с походный шатер, закованные в стальные плиты, с длинными рогами и лезвиями на мордах, а рядом с ними — гигантские, выше всадника в седле, бронированные медведи!

Ветер донес от несущихся тварей густой незнакомый запах.

Верный жеребец Джакхо, никогда прежде не боявшийся ни лязга стали, ни огня, в один миг обезумел. Закатив глаза и тонко заржав, конь перестал слушаться поводьев, взвился на дыбы посреди тесной толпы и со всего размаху опрокинулся назад на соседних всадников.

Вылетевший из седла Джакхо больно ударился плечом о землю, вскочил на четвереньки, ища выпавший аракх, и оперся левой ладонью прямо на брошенную здесь железную рогульку, насквозь пробившую ему руку.

Он вскрикнул, поднял глаза — и весь свет перед ним заслонила надвигающаяся на полном ходу окованная сталью грудь огромного рогатого зверя, разбрасывающего обезумевших коней и людей по сторонам, словно охапки сухой травы.

Короткий хруст — и колокольчики в косе Джакхо затихли навсегда.

[Картинка]

[Капитан Корвин]

Капитан Корвин шел во главе своего передового отряда «Пепельных Клинков» в двадцати шагах правее носорогов, низко пригнувшись к шее коня и выставив вперед длинное копье.

То, что творилось перед ними, даже битвой назвать было трудно — это было избиение потерявшей всякий строй и управление толпы.

Решение Эйрика расставить закованных в броню носорогов и медведей прямо внутри порядков тяжелой конницы сработало безупречно. Пока приученные за недели соседства к звериному запаху кони рыцарей Корвина держали сомкнутый строй стремя к стремени, десятки тысяч дотракийских лошадей перед ними при виде и запахе ревущих хищников охватила слепая паника.

Тысячи степных скакунов разом выходили из-под контроля: сбрасывали всадников на землю под копыта друг другу, шарахались назад и вбок, сбивая с ног и калеча собственные задние ряды. Носороги на полном ходу буквально прорубали в этой толпе широкие просеки, а сразу в эти коридоры без потери скорости входили конные клинья Корвина.

Удар копья — один полуголый степняк слетает с коня с пробитой грудью; древко ломается, и из ножен с шелестом выходит широкий полуторный меч. Корвин рубил направо и налево расчетливо и экономно — сверху вниз по открытым плечам, шеям и головам метавшихся в давке дикарей, чьи короткие аракхи попросту не доставали сквозь строй закованных в сталь латников. Рядом с правым краем его сотни огромный бурый медведь в стальном нагруднике одним ударом лапы сломал шею дотракийскому коню и подмял под себя еще троих всадников, расчищая путь следующей сотне.

Кхаласар не сражался — зажатый между ощетинившимся строем Хальвара на холме, трясиной справа и тяжелой конницей со зверями слева, он трещал по швам.

[Картинка]

[Эйрик]

Я мчался верхом на своем носороге на самом острие удара, проламывая гущу вражеского строя напрямую к бунчуку из конских хвостов, возвышавшемуся на пригорке в трехстах метрах к востоку.

Мой зверь шел сквозь конную толпу как ледокол сквозь свежий лед. Редкие стрелы, выпущенные не потерявшими голову лучниками Харго, со звоном отскакивали от моего изящного валирийского доспеха, не оставляя даже царапин. Тем временем мой носорог с каждым толчком мощной шеи поддевал рогом и стальными отвалами сразу по две лошади вместе с седоками и разбрасывал их по сторонам, а я с его спины длинным мечом сносил головы тем немногим смельчакам, что пытались подобраться к зверю с боков.

Стоит отдать должное кхалу Харго — трусом он не был.

Видя, как его орда на глазах превращается в обезумевшее, топчущее само себя стадо, огромный, заросший густой черной бородой дотракиец не повернул коня назад. Наоборот: стоя в стременах на крупном вороном жеребце, кое-как удерживаемом уздой, Харго с хриплым ревом собрал вокруг себя около тысячи стойких воинов и своих кровных всадников и сам повел их в атаку прямо на меня.

— За мной! Руби их! — крикнул я, посылая носорога навстречу летящей на нас волне всадников, а по обе стороны от меня сомкнулись еще десяток носорогов, два пещерных тигра и сотня конных латников.

Столкновение вышло таким, что треск ломающихся костей перекрыл крики бойни вокруг.

Большая часть коней Харго в последние двадцать метров просто отказалась идти в лоб на ревущих гигантов, резко шарахнувшись в стороны под удары копий моих всадников, но две сотни самых отчаянных во главе с самим кхалом сумели на полном скаку прорваться к нам.

Двое кровных всадников Харго умудрились на ходу перепрыгнуть со своих рухнувших лошадей прямо на круп соседнего носорога и на край моего седла, метя аракхами мне в лицо и шею.

Даже не прибегая к магии крови, на чистом превосходстве своих физических сил и навыков, я левой рукой в стальной перчатке перехватил летящее лезвие первого прямо за обух, вырвал клинок у него из пальцев и локтем сбросил дикаря под ноги зверя, а правым взмахом меча наискось разрубил второго от плеча до пояса.

И тут прямо передо мной, в просвете между телами, оказался сам кхал Харго.

Его конь храпел и пятился перед окровавленным рогом моего зверя, но сам степняк с перекошенным лицом пошел на сближение и обрушил на меня быстрый удар тяжелого аракха, метя точно под шлем.

Я не стал уклоняться. Приподнявшись в стременах, я встретил его клинок прямым рубящим ударом своего метеоритного меча сверху вниз, вложив в руки всю силу тела.

То, что в песнях дотракийцев сносило головы одним махом, против моего меча и силы не продержалось и мгновения: аракх кхала со звоном разлетелся надвое, а мое лезвие, даже не замедлившись, вошло в левую ключицу Харго и вышло у него из правого бока, разрубив владыку степей на две части прямо в седле.

Конь Харго с визгом шарахнулся прочь, сбрасывая разрубленное тело на землю. Я же на ходу наклонился вниз, ухватил за увешанную десятками серебряных и золотых колокольчиков косу верхнюю половину туловища кхала, одним ударом отсек голову с косой от плеч и высоко поднял ее на острие меча над полем боя, одновременно подавая рогом сигнал Хальвару бросить вперед всю пехоту.

Бунчук Харго с треском рухнул в пыль под ногами моих людей.

Весть о том, что кхал убит в открытом бою, а его голова поднята на мече чужеземного вождя, разнеслась по рядам зажатой в долине орды мгновенно. Остатки боевого духа дотракийцев испарились. Те двадцать тысяч, что еще толпились у входа в долину на востоке, первыми развернули коней и бросились в бегство обратно вглубь Дотракийского моря, топча собственных спешенных соплеменников, а оставшиеся внутри Волчьего Горла тысячи окончательно превратились в мечущееся стадо, которое моя пехота, стрелки и конница добивали и гнали еще четыре часа до самого заката.

И прямо посреди гула рогов перед моими глазами вспыхнули строки системных уведомлений:

[Профессия повышена: Стратег (5/6 -> 6/6)]

+1 свободная характеристика

[Профессия повышена: Генерал (5/6 -> 6/6)]

+1 свободная характеристика

[Профессия повышена: Дипломат (5/6 -> 6/6)]

+1 свободная характеристика

Происходит слияние профессий: Стратег + Генерал + Дипломат = Полководец

[Получена профессия: Полководец (1/3)]

+1 свободная характеристика

[Описание: Искусство войны представляет собой умение полководца видеть стратегическую карту местности, оценивать общее положение сил и запасы как врага, так и своего войска, договариваться и говорить на языке стали и крови. Вы показали себя достойным этого звания.]

[Получен навык: Нерушимая воля полководца]

[Описание: Неважно, какие обстоятельства складываются перед вашими воинами — никто не сделает лишнего шага без вашего слова, никто не побежит с поля боя. Вы — их мать, вы — их отец, вы — их Полководец, и как скажете вы, так и будет на самом деле. Ни шагу назад независимо от обстоятельств.]

Охренеть… Навык такого уровня и новая профессия были приятным бонусом, особенно учитывая то, что участвовал я в войне не своей, а чужой. Но полученные здесь награды вкупе с тем, что я вынес из прошлого данжа, сослужат мне верную службу в будущих битвах.

Когда солнце начало клониться к горизонту, а люди Кайра доложили, что разрозненные остатки кхаласара — мелкие кучки всадников без вождей, обозов и сменных лошадей — без оглядки бегут далеко на восток, над Волчьим Горлом воцарилась тишина.

На земле от первых рвов до подножия холма и камышей остались лежать десятки тысяч убитых и затоптанных своими же лошадьми дотракийцев. Кхаласара Харго больше не существовало, и совершенно неважно, что около половины орды трусливо сбежало в степь.

Мои же потери на фоне этой битвы выглядели чудесно, хотя никаких чудес здесь не было — только правильный расчет, крепкая броня, развитые тела солдат и тщательная подготовка места сражения. За весь день из десяти тысяч бойцов мы потеряли убитыми всего сто шестьдесят четыре человека да еще около двух тысяч четырехсот ранеными — в основном с ушибами и переломами от упавших конских туш и редкими шальными стрелами, попавшими в сочленения доспехов. С нашим уровнем медицины и лекарями почти все эти раненые встанут в строй уже через неделю, в крайнем случае — через месяц.

Наутро следующего дня наша армия без боя заняла брошенную в нескольких километрах восточнее стоянку кхаласара — сотни груженных награбленным добром повозок, табуны из тридцати с лишним тысяч степных лошадей и главное богатство, ради которого я шел сюда не меньше, чем за золотом Железного Банка.

Около пятидесяти тысяч измученных рабов, с которых мои солдаты сбивали ошейники и срезали веревки.

Люди плакали, падали на колени, обнимали уцелевших родных. Но терять здесь время мы не могли, поэтому я сразу выступил перед толпой через переводчиков с простым предложением. Те, у кого в окрестностях уцелели дома и семьи и кто хочет вернуться, — вольны уходить хоть сейчас с запасом зерна на дорогу из захваченных дотракийских обозов. Всем же остальным, чьи деревни и городки выжегли дотла и кому возвращаться некуда, кроме новой кабалы, я предложил защиту, землю, инструмент и пропитание под моим началом для постройки нового города.

Из пятидесяти тысяч человек ушло чуть больше десяти тысяч. Около сорока тысяч душ — крестьяне, пастухи, каменщики, ткачи, плотники и сотни угодивших в плен кузнецов и оружейников — без колебаний выбрали пойти за мной.

Заключать пакт со всеми сорока тысячами посреди степи не было времени — на это ушли бы месяцы. Поэтому за четыре дня стоянки под присмотром Кайра и сотников Корвина мы отобрали из всей массы только самых ценных людей: около двух с половиной тысяч кузнецов, оружейников, лекарей, строителей и крепких мужиков. С ними я заключил пакт, сразу создав надежный костяк будущих поселенцев, а остальные тридцать семь с лишним тысяч принесли обычную присягу до тех времен, когда у меня дойдут до них руки.

На шестой день наши пути разделились.

Оставив три тысячи бойцов «Пепельных Клинков» охранять сорокатысячную колонну людей, скот и захваченные табуны лошадей на марше к югу, я вместе с самим капитаном Корвином и семью тысячами своих солдат вернулся в Браавос.

Вид засоленной головы кхала Харго и его длинной косы, брошенной на стол перед Тихо Несторисом и ключниками, снял все вопросы о выплате второй половины суммы. Известие о том, что северный лорд уничтожил шестидесятитысячную орду, произвело в Браавосе сильное впечатление: шпионы в порту провожали мои полки притихшими взглядами.

Железный Банк рассчитался до последней монеты без задержек: двести двадцать пять тысяч золотых драконов легли в трюмы моих кораблей, а еще сто тысяч золотом принял капитан Корвин. На часть этих денег прямо в портах Браавоса Корвин за три дня закупил речные баржи, тысячи лопат, топоров, пил и тонны зерна.

В ветреное утро у причалов лагуны мои восемьдесят кораблей подняли паруса, унося Хальвара, Элин, зверей, золото и семь тысяч ветеранов обратно на Север — пора было сменять гарнизоны Брандона и Неда.

А мы с капитаном Корвином, попрощавшись со всеми, сначала устроили себе небольшой отдых, после чего отправились на юго-восток — догонять три тысячи латников и почти сорок тысяч новых поселенцев.

Их путь лежал к слиянию рек Нойны и Ройны — туда, где среди плодородных равнин стояли руины древнего заброшенного города Ни Сар. Города на широкой судоходной реке, которая вела прямиком на юг, в Летнее море.

Бонус 1800❤. больше глав на Бусти

Спасибо за чтение

Вернуться к книге